Элизабет Уайт, Джоанна Слива

Фальшивая графиня: она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти

© Голыбина И.Д., пер. на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Elizabeth White, Joanna Sliwa

The Counterfeit Countess: The Jewish Woman Who Rescued Thousands of Poles During the Holocaust

Copyright © 2024 by Elizabeth B. White and Joanna Sliwa

Предварительные замечания

Названия мест, в которых Янина жила в Восточной Галиции (ныне Западная Украина), в двадцатом веке менялись, порой неоднократно. В период с 1939 по 1941 год современный Львов, например, назывался Лембергом. В книге указываются названия, которые знала и использовала Янина. Для мест, которые сейчас называются по-другому, текущее название приводится в скобках при первом упоминании.

Довоенная Польша была многонациональным государством. Большинство населения составляли этнические поляки, говорившие по-польски, в основном католики. Как и Янина, многие представители национальных меньшинств считали себя поляками и во время Второй мировой войны рисковали и жертвовали жизнями ради своей страны. В основном польские граждане идентифицировали себя и других по этнической принадлежности. В книге термин «поляки» обозначает представителей польской национальности.

Пролог

9 августа 1943 года Люблин, Польша

В который раз графиня Суходольская явилась к коменданту Майданека со своими абсурдными требованиями. Оберштурмбаннфюрер СС Герман Флорштедт служил во многих концентрационных лагерях в Германии, но Майданек не был на них похож. Расположенный в Люблине, на территории оккупированной немцами Польши, лагерь оказался примитивным и отвратительно организованным по сравнению с находившимися в Рейхе. Назначение комендантом было преподнесено Флорштедту как повышение, но в действительности его наказывали – за подозрение в коррупции в Бухенвальде. Прибыв в Майданек, он увидел громадную строительную площадку: никакого водопровода, немощеные дороги, зараженные колодцы и ямы вместо отхожих мест, испускавшие отвратительную вонь. Из труб лагерного крематория валил дым, и на землю осыпался пепел мужчин, женщин и детей, казненных в газовых камерах. Около 23 тысяч заключенных прозябали в невероятной грязи. Инфекционные заболевания распространились настолько, что заболевали и умирали даже солдаты СС.

С точки зрения Флорштедта, у Майданека был только один плюс: он играл роль сортировочного узла, куда поступали личные вещи сотен тысяч евреев, которых СС уничтожало в оккупированной центральной Польше. На складах в Люблине хранились горы одежды, обуви, мехов и кожи, ящики с деньгами, украшениями, часами, обручальными кольцами и золотыми зубами. Флорштедт должен был надзирать за тем, чтобы их сортировка проводилась эффективно и Рейх мог воспользоваться награбленным добром. Но никто же не заметит, если комендант и его приближенные возьмут немного себе – как компенсацию за преданную службу и безжалостное уничтожение расовых врагов Германии?

Минусов было куда больше, включая необходимость отбиваться от польских благотворительных организаций, которые рвались поставлять продукты и лекарства полякам, заключенным в Майданеке. Польский Главный опекунский совет (ГОС) и польский Красный Крест были куда настойчивей подобных организаций в Рейхе. Они сумели добиться разрешения на еженедельную доставку хлеба и других продуктов на лагерные кухни, привозить заключенным дополнительные пайки и поставлять лекарства в лагерные медпункты. И все равно графиня Янина Суходольская из ГОС постоянно требовала большего: разрешить более частые доставки более широкого ассортимента продуктов и лекарств. Она даже предлагала привозить заключенным готовый суп. В любом другом лагере такое было немыслимо. Но в ответ на решительное «нет» графиня не успокаивалась, а обращалась в вышестоящую инстанцию и каким-то образом убеждала военное начальство в том, что исполнить ее просьбу – в интересах Германии.

Что еще хуже, во время своих визитов в Майданек графиня шпионила за тамошними условиями содержания. Попытки ей помешать оставались втуне. Польскую аристократку, миниатюрную женщину с аккуратно уложенными темными волосами, не смущали грубые окрики и угрозы немецких солдат. Не так давно она донесла в Министерство здравоохранения об эпидемии тифа среди заключенных, вынудив Флорштедта организовать для них подобие лечения.

Теперь она досаждала ему насчет нескольких тысяч содержавшихся в лагере польских крестьян. Эсэсовцы пригнали их в Майданек, отобрав у поляков фермы, чтобы передать германским поселенцам. Поскольку всех трудоспособных сразу же переправили на принудительные работы в Рейх, в Майданеке остались в основном старики и дети. Спустя несколько недель в лагере они начали стремительно умирать от обезвоживания, голода и болезней – темпами, чрезмерными даже для Майданека. Графине удалось каким-то образом уговорить немецкие власти освободить 3600 польских крестьян, еще остававшихся в Майданеке, но с условием, что ее организация возьмет на себя всю бумажную работу и найдет место, где их расселить. Графиня с коллегами справились за каких-то пару дней.

Она прибыла в лагерь рано утром, чтобы встретить гражданских. У ворот ее уведомили – без дальнейших объяснений, – что половина из них «не подлежит» освобождению. Оставшихся гражданских собрали в третьем из пяти подразделений Майданека, расположенном в километре от ворот, где ждала графиня. Для многих это расстояние оказалось непосильным: графиня с нарастающей тревогой наблюдала за тем, как заключенные, цепляясь друг за друга, падали и беспомощно лежали в пыли. Вот как она оказалась в кабинете Флорштедта и теперь настаивала, чтобы он позволил грузовикам и каретам скорой помощи въехать в лагерь за освобожденными. Позволить польскому гражданскому транспорту въехать в концентрационный лагерь было нарушением всех правил безопасности. Но Флорштедт знал, что сопротивляться не имеет смысла – графиня добьется своего через голову коменданта.

Через два часа в Майданек прибыли грузовики, автобусы и кареты скорой помощи, собранные графиней по всему городу.

В августе 1943 года из Майданека было освобождено 2106 польских крестьян. Более четверти освобожденных оказались в двух главных госпиталях Люблина, и примерно двести человек скончались в ближайшие дни: половина из них – дети до двенадцати лет. Но 1900 человек выжило благодаря усилиям графини Суходольской и ее коллег.

На этом ее деятельность по помощи заключенным Майданека не закончилась. Графиня продолжала требовать от нацистских властей новых послаблений, и постепенно они согласились на увеличенные поставки продуктов, лекарств и предметов первой необходимости. Они даже позволили доставить в лагерь наряженные рождественские елки, чтобы заключенные могли отметить праздник. К февралю 1944 года Главный опекунский совет пять раз в неделю доставлял суп и хлеб четырем тысячам польских заключенных в Майданеке, помимо прочих поставок продуктов и лекарств. Очень часто графиня привозила суп в лагерь лично, под строгим надзором эсэсовских охранников.

Все это время никто не подозревал, что бесстрашная графиня, такая уверенная и аристократично-надменная, на самом деле не графиня и не Суходольская. В действительности ее звали Янина Спиннер-Мельберг, она была блестящим математиком, офицером подпольной польской Армии Крайовой – и еврейкой.

Введение

В декабре 1989 года историк Элизабет «Барри» Уайт неожиданно получила посылку от незнакомца. Там лежала копия рукописи без названия, отпечатанной на машинке. Отправитель, американский профессор истории Артур Функ из Университета Флориды, объяснял, что это мемуары Янины Мельберг, польской еврейки, пережившей Холокост в Люблине и пользовавшейся псевдонимом графини Янины Суходольской. В мемуарах рассказывалось о том, как она убедила эсэсовские власти разрешить доставку продуктов тысячам заключенных в концентрационном лагере Майданек и как использовала эти доставки для передачи записок и оружия заключенным бойцам Сопротивления.

Функ добавлял, что после войны Янина Мельберг эмигрировала в США. Она умерла в 1969 году в Чикаго, где работала профессором математики в Технологическом институте Иллинойса. После смерти Янины ее муж, философ Генри Мельберг, безуспешно пытался опубликовать ее мемуары. Незадолго до собственной кончины в 1979 году он передал мемуары Функу в надежде, что историк сможет найти издателя. Функ попытался, но у него ничего не вышло. Издательства мемуарами не заинтересовались. Тогда он решил отослать их Барри, которая не так давно выступила с докладом о Майданеке на съезде Американской исторической ассоциации. Функ надеялся, что ей удастся обнародовать воспоминания Янины Мельберг.

Барри знала, что во время Второй мировой войны в Люблине, оккупированном немцами, действительно жила графиня Янина Суходольская. Послевоенные исследования по Майданеку подтверждали, что она, как сотрудница Главного опекунского совета, лично осуществляла регулярные доставки продовольствия заключенным и, как член подпольной Армии Крайовой, участвовала в поддержке лагерного Сопротивления, обеспечивая циркуляцию корреспонденции. Многие бывшие заключенные Майданека помнили графиню, храбрую и добрую «женщину с грустной улыбкой», которая привозила им пищу, новости с фронта, украшенные рождественские елки, пасхальные яйца и облатки для причастия. Заключенным запомнилось, что она никогда не отступала, если эсэсовцы выкрикивали ругательства и угрозы ей в лицо; они поражались тому, как ей удавалось добиваться послаблений для них от нацистских властей, и приписывали эти успехи ее знанию немецкого менталитета. Бывшие узники испытывали к ней признательность не только за доставку еды, но также за надежду, которую она им дарила. Однако ни в одном из исследований и воспоминаний не говорилось, что графиня использовала псевдоним или тем более была еврейкой.

Хорошо представляя себе, каким адом на земле являлся Майданек, Барри читала рукопись с нарастающим изумлением – и скептицизмом. В Люблине находился штаб самой массовой акции по уничтожению евреев, «Операции Рейнхард». В рамках операции как минимум 63 тысячи евреев были казнены в газовых камерах Майданека или в расстрельных рвах[1]. Тысячи поляков также попали в заключение и были убиты. И при этом в мемуарах рассказывалось о том, как миниатюрная женщина-еврейка вела переговоры с нацистской верхушкой в Люблине, часто встречалась с эсэсовским начальством в Майданеке, общалась с охраной лагеря и регулярно бывала на его территории. Она оказывала постоянное и регулярное давление на немецкие власти с целью добиться для своей организации разрешения на еще более широкий и разнообразный спектр помощи узникам Майданека. Судя по ее воспоминаниям, она никогда не принимала «нет» в качестве окончательного ответа, а «да» считала за повод просить больше. Что еще более невероятно, она использовала гуманитарную помощь как прикрытие для передачи участникам лагерного Сопротивления корреспонденции, оружия и средств для побега. Помимо своей деятельности в Майданеке, она также спасала поляков, схваченных для отправки на принудительные работы в Германию, и детей, отнятых у семей. Гестапо угрожало ей, вело за ней слежку и посылало шпионов; она неоднократно чудом избегала ареста, пыток и смерти.

История, рассказанная в мемуарах, показалась Барри слишком фантастической, чтобы быть правдой. С другой стороны, автор явно обладала детальными знаниями о Майданеке, его персонале и заключенных – знаниями, которыми не мог обладать тот, кто не был связан с лагерем лично. Получалось, что если мемуары правдивы, то они содержат исторически важные сведения, которые необходимо предать огласке. Но если они правдивы, почему же Янина Мельберг не заявила о себе сразу после войны? Она написала мемуары только в 1960-х, давно уехав из Польши и прожив значительное время в США. Если же мемуары лживы, зачем Янине и Генри Мельберг понадобилось идти на столько ухищрений ради подделки? Барри решила, что не может давать мемуарам ход, не убедившись, что Янина Мельберг действительно была графиней Суходольской.

Однако в те времена Барри не нашла способа удостовериться в их подлинности. В 1989 году интернет находился в зачаточном состоянии; изучение жизни Янины Мельберг требовало длительного сидения над пыльными папками и просмотра микрофильмов в архивах. Барри недавно родила ребенка и работала в Департаменте юстиции США над расследованиями и обвинениями нацистских преступников. У нее не было ни времени, ни возможности проводить исследования в Польше, к тому же она не знала польского языка. Поскольку Функ планировал передать копии мемуаров в несколько архивов, включая Мемориальный музей Холокоста, Барри понадеялась, что какой-нибудь более квалифицированный ученый займется их верификацией и опубликует эту историю.

Прошли годы, потом десятилетия, но мемуары так и не были опубликованы. Функ скончался в 2007 году. Мысль о том, что она может быть единственным историком, знающим о мемуарах, не давала Барри покоя. Что, если там рассказана правда? Разве на ней не лежит ответственность убедиться в этом и обнародовать их?

В 2017 году, став штатным историком Мемориального музея Холокоста, Барри вернулась к проверке воспоминаний Мельберг и обнаружила упоминание о ней в книге, написанной в 1975 году бывшим членом польского Сопротивления. Говоря о вкладе в Сопротивление в Майданеке «Янины Суходольской-Мельберг», он упоминал о том, что ее мемуары пока не нашли своего издателя[2].

Хотя это открытие убедило Барри, что Янина Мельберг могла быть графиней Суходольской, она пришла к выводу, что перед публикацией требуется собрать больше доказательств. Решив привлечь к работе историка, обладающего необходимой квалификацией для обработки и выпуска мемуаров Янины Мельберг, она отправила рукопись Джоанне Сливе, специалисту по Холокосту в Польше. Прочитав мемуары, Иоанна предложила в сотрудничестве с Барри изучить биографию Янины Мельберг и рассказать миру ее историю.

Благодаря исследованиям в архивах, интервью, фотографиям и контактам в девяти странах на трех континентах мы смогли не только проверить подробности мемуаров, но также узнать гораздо больше о героической деятельности Янины Мельберг в качестве графини Суходольской. Эпизод из пролога книги, к примеру, в мемуарах не упоминается, но он основан на документах военного периода польского Главного опекунского совета. Эсэсовский начальник, которого ей удалось уговорить освободить гражданских из Майданека, был предводителем «Операции Рейнхард», человеком, на руках которого была кровь полутора миллионов евреев. Помимо благотворительной деятельности в Майданеке, она обеспечила пищу, убежище и медицинскую помощь тысячам польских гражданских лиц, лишившихся жилья или изгнанных из их деревень. Она устраивала походные кухни и госпитали, пункты отдыха, приюты для детей, оставшихся без семьи, и вела переговоры по освобождению тысяч поляков из пересыльных и трудовых лагерей – не только Майданека.

Мы также обнаружили, что за свою жизнь Янина Мельберг неоднократно меняла имя и род занятий – становясь с каждым разом моложе. Как Пепи Спиннер 1905 года рождения она в двадцать два года окончила аспирантуру престижного Университета Яна Казимежа во Львове, Польша, со степенью по логике и философии. Как Йозефа Мельберг работала преподавателем математики и лектором во Львове с 1935 по 1941 год, после чего они с Генри бежали в Люблин и выправили поддельные документы. Как графиня Янина Суходольская стала секретарем, а впоследствии заместителем руководителя люблинского отделения Главного опекунского совета. Одновременно как «Стефания» служила в антикоммунистической польской Армии Крайовой, крупнейшем вооруженном отряде Сопротивления на территории оккупированной немцами Польши. Когда в 1944 году советские войска изгнали немцев из Люблина и установили коммунистическое правление, она стала доктором Яниной Суходольской, социальным работником, 1909 года рождения. В послевоенной Польше она была заместителем начальника социальной службы – оказывала помощь нуждающимся в стране, разоренной войной. В 1950 году сбежала в Западный Берлин и эмигрировала в Канаду под именем Джозефины Янины Спиннер-Беднарской-Мельберг. Наконец, в 1961 году она стала гражданкой США, доктором Джозефиной Яниной Спиннер-Мельберг, 1915 года рождения.

Хотя «Янина» не было ее именем до 1941-го, она оставила его в окончательном варианте, с которым прожила до самой смерти, и его же использовала в мемуарах. В предисловии к мемуарам, написанном ее мужем Генри уже после ее смерти, он называет ее Яниной Спиннер-Мельберг. По этим причинам мы решили в книге называть ее Яниной.

Когда мы взялись за проверку мемуаров Янины, то думали в случае успеха опубликовать их вместе с сопроводительным текстом, который будет объяснять исторические отсылки и контекст описываемых событий. Такой подход сохранит «голос» Янины и ее взгляд на события, одновременно позволяя читателям лучше понимать рассказываемую историю. Мемуары начинаются в начале Второй мировой войны и заканчиваются в 1944 году, со входом советских войск в Люблин. Рассказ не строго хронологический – скорее это серия зарисовок, освещающих различные аспекты ее жизни и опыта. Он основывается на предпосылке, что читатель знаком с упоминаемыми людьми, местами и событиями. Сами по себе мемуары не могут сообщить современному читателю всю степень важности истории Янины. Например, сегодня очень немногие за пределами Польши знают о существовании концентрационного лагеря Майданек. Однако в 1944 году он стал известен на весь мир после того, как Красная армия освободила его и представила первые наглядные доказательства истребления нацистами евреев в газовых камерах. Лагерь демонстрировался в документальном фильме, который показывали на суде против нацистских военных преступников в Нюрнберге. Еще до того, как название «Аушвиц» стало синонимом Холокоста, Майданек был международным символом преступлений нацистского режима.

Узнав о жизни Янины и ее подвигах гораздо больше, чем рассказывается в мемуарах, мы решили вместо этого написать ее биографию. Основываясь в первую очередь на мемуарах, мы излагаем историю с ее точки зрения, включая ее мысли и наблюдения. Диалоги в книге либо напрямую заимствованы из мемуаров, либо почерпнуты из бесед, которые описываются там. В эпилоге мы говорим о том, как переработали мемуары Янины, о ее мотивах для их написания и о том, что они раскрывают в ее характере и опыте. Мы заканчиваем собственными словами Янины из последних абзацев мемуаров.

Эта книга пересказывает биографию Янины в контексте событий, которые повлияли на ее действия, и интегрирует ее опыт в широкий контекст террора, которому немцы подвергли Польшу и ее население – не только евреев, но и этнических поляков, – во время Второй мировой войны. Оккупированная немцами Польша стала «нулевым уровнем» для нацистской политики «окончательного решения еврейского вопроса» и местом, где большинство еврейских жертв нацизма погибло в гетто, лагерях и расстрельных ямах. Янина стала графиней Суходольской для того, чтобы избежать этой судьбы. Даже в качестве якобы «арийской» польки, она постоянно находилась под угрозой преследования на национальной почве и последующего убийства. В нацистской идеологии евреи были самым опасным врагом немцев из всех «недочеловеков», но этнические поляки на нацистской расистской шкале находились немногим выше. Немецкие оккупанты устроили в стране грандиозную бойню, которая менее чем за шесть лет унесла жизни трех миллионов польских евреев и около двух миллионов поляков-неевреев. Немцы также захватили более двух миллионов поляков, отправив их в Рейх на принудительные работы, оторвав от семей, и похитили десятки тысяч польских детей, чтобы превратить их в немцев. Польский юрист еврейского происхождения Рафаэль Лемкин в 1944 году впервые использовал термин «геноцид» для описания попытки немцев уничтожить и евреев, и неевреев в Польше.

История Янины иллюстрирует то, как поляки сопротивлялись немецкой оккупации и помогали друг другу выжить. Ее саму спас друг семьи, нееврей, граф Анджей Скжинский, который перевез Янину и Генри в Люблин и обеспечил их документами на имя графа и графини Суходольских. Евреи, жившие с поддельными документами в Польше во времена Холокоста, старались как можно меньше показываться на публике и практически не выходили из дома из страха, что их узнает кто-нибудь из старых знакомых, что в их речи промелькнет акцент, или эсэсовец заставит показать бумаги, которые не выдержат проверки. Но Янина не могла сидеть в бездействии, пока ее соотечественники страдают и умирают вокруг. При поддержке Скжинского она вступила в польскую Армию Крайову, вооруженный отряд Сопротивления. Из всех стран, оккупированных нацистской Германией, в Польше сопротивление было самым многочисленным, и женщины играли в нем важнейшую роль. Янина стала не только курьером и шпионкой, но также помогла организовать целую сеть, состоящую преимущественно из женщин и девушек, которые доставляли сообщения и передачи заключенным участникам Сопротивления.

Несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны исследователи и общественность практически не проявляли интереса к деятельности еврейских женщин в период Холокоста и вообще к борьбе женщин против нацистской Германии в рамках Сопротивления или разведывательной работы. Функ сообщил Барри, что в своих попытках опубликовать мемуары Янины он отправлял их знаменитому историку Холокоста в США. Тот, хоть и нашел мемуары интересными, счел, что опыт одной женщины, пережившей Холокост, не заслуживает специальной публикации. В те времена исследования Холокоста только зарождались, и историки были сосредоточены в основном на действиях и мотивах нацистских преступников. С тех пор фокус исследований расширился, и реакция еврейских женщин на нацистский геноцид стала важной областью изучения. В XXI веке вспыхнул всеобщий интерес к историям женщин, боровшихся с нацистским режимом и помогавших спасать его жертв. Рассказывая историю Янины, мы упоминаем подвиги других польских женщин, рисковавших своими жизнями, деятельность которых пересекалась с той, что вела героиня.

Также через графа Скжинского Янина получила должность в польском Главном опекунском совете, известном также по аббревиатуре ГОС. Немцы не позволяли ГОС оказывать поддержку всем гражданам Польши – только этническим полякам. В Люблине и окрестностях ГОС поддерживал сотни тысяч поляков, согнанных с их земель, лишившихся собственности и средств к существованию и выживавших на голодных пайках, либо согнанных в концлагеря и тюрьмы. Совет обеспечивал их крышей над головой, пищей, лекарствами и одеждой в основном благодаря жителям Люблина, которые и сами терпели лишения и голодали в результате политики, проводимой Германией. Их вклад позволял Янине кормить тысячи заключенных в Майданеке, доставляя тонны хлеба и сотни литров супа в лагерь на практически ежедневной основе. Ни в одном другом лагере подобной программы не существовало.

Вторая мировая война и Холокост породили множество вдохновляющих историй о бесстрашных и бескорыстных героях, сражавшихся с нацизмом и спасавших его жертв. Самые известные из этих историй происходили в Польше. Немецкому промышленнику Оскару Шиндлеру посвящены книга Томаса Кенилла и фильм Стивена Спилберга, повествующие о том, как он, рискуя собственной жизнью, потратил все состояние на спасение 1200 еврейских рабочих своих предприятий. Про семью смотрителя зоопарка, Яна и Антонину Забрински, спрятавших около трехсот евреев и польских бойцов Сопротивления на территории зоопарка, написана книга Дианы Акерман и снят фильм Ники Каро «Жена смотрителя зоопарка». Еще больше книг и фильмов посвящается польке Ирене Сендлер, социальному работнику, которая выносила еврейских детей из варшавского гетто и передавала в семьи и религиозные учреждения[3]. Книги и фильмы повествуют о невероятном мужестве и подвигах таких участников Сопротивления, как братья Бельские из воспоминаний Нехамы Тек и фильма Эдварда Цвика «Вызов», а из недавнего – о «девочках из гетто» в «Свете грядущих дней» Джуди Баталион.

История Янины уникальна. Она была еврейкой и спасала неевреев в эпицентре самой масштабной операции Холокоста по массовым убийствам. Она была свидетельницей начала «Операции Рейнхард» – кровавой депортации в лагерь смерти Белжец 30 тысяч люблинских евреев – и стала одной из первых поляков, увидевших ее апокалиптический конец с массовым расстрелом в Майданеке и двух других лагерях 42 тысяч заключенных. Пять раз в неделю она являлась в Майданек, где убивали и пытали ее соплеменников, зная, что и ее тоже ждут пытки и смерть, если эсэсовцы узнают о ее тайной деятельности или настоящей личности. Раз за разом она вступала с убийцами в переговоры, чтобы иметь возможность помогать их жертвам, и выходила победительницей: основываясь на военных архивах, можно утверждать, что она договорилась об освобождении из концлагерей минимум 9707 поляков – 4431 из Майданека. Еще большему количеству узников она спасла жизнь своими поставками продовольствия и лекарств. Невозможно сказать точно, сколько людей обязано жизнью усилиям Янины, но это наверняка пятизначное число.

Мемуары Янины – это сочетание рассказов о ее жизни в период Второй мировой войны и рассуждений о человеческой природе, которая стремится найти смысл в переживаемом опыте. Янина стала очевидицей проявлений всего самого плохого и самого хорошего в человеке. Она видела, как люди, участвовавшие в жесточайших преступлениях, совершали акты невероятной доброты и даже самопожертвования, и как люди, постоянно рисковавшие жизнью ради спасения других, оказывались эгоистами. Она понимала, что некоторые ее сограждане – включая даже тех, кто работал с ней плечом к плечу, принимал от нее помощь, зажигал свечи и молился за ее безопасность, – отказали бы ей в принадлежности к польскому народу, узнав о еврейском происхождении. Однако одним из главных личностных качеств Янины, которое красной нитью проходит через все ее повествование, является глубокое сочувствие людским слабостям, благодаря которому реалистичный взгляд на человеческую природу не мешал ей стремиться к спасению каждой жизни, которую она могла сохранить.

Янина была удивительно умной, прозорливой и изобретательной. Ее специальностью в математике являлась вероятность, и это явно помогло ей в момент, когда собственное выживание и успех зависели от оценки рисков, на которые она шла ежедневно. Однако в первую очередь ее действия основывались на не расчетах, а на простом математическом принципе: ценность одной жизни меньше, чем ценность нескольких, и ее жизнь, если она выживет, но не спасет других, не будет ценной вовсе.

Янина никогда не следовала стереотипам и не позволяла им ограничивать себя: занималась математикой, где главенствовали мужчины; была патриотом страны, которая дискриминировала ее и по половому, и по национальному признаку; будучи еврейкой, рисковала жизнью, чтобы спасать неевреев от нацистов во время Холокоста; и, не разделяя коммунистических ценностей, работала в коммунистическом правительстве, чтобы оказывать помощь соотечественникам в нужде. Она заботилась обо всех людях, вне зависимости от их мизогинии, расизма или идеологии, и ценила собственную жизнь за то, что может в ней помогать другим. Ее история заслуживает того, чтобы быть рассказанной. Мир нуждается в ней.

Глава 1

Ранее

Когда, приближаясь к концу жизни, доктор Джозефина Янина Мельберг решила записать воспоминания и размышления, заслуживавшие, по ее мнению, остаться потомкам, она не упомянула о своих первых тридцати пяти годах. Не рассказала она и о том, как после Второй мировой войны на государственной службе обеспечивала помощь согражданам, обездоленным и осиротевшим, а также ни словом не упомянула о последующих годах в США, где стала профессором математики. Воспоминания и уроки, которые подтолкнули и даже заставили ее написать мемуары, касаются исключительно периода, когда Вторая мировая война разрушила ее комфортную жизнь польской интеллектуалки еврейского происхождения и поставила на грань гибели от рук нацистских оккупантов, вторгшихся в Польшу. Тогда Янина сделала судьбоносный выбор: она проведет оставшиеся дни не в страхе и ложной надежде на бессмысленное выживание, а в дерзкой борьбе ради спасения других, прежде чем встретить осмысленную смерть. Это произошло, когда она превратилась в графиню Янину Суходольскую – женщину, чье имя осталось неизвестным для большинства спасенных ею, и женщину, которая до конца своих дней будет вспоминать тех, кого спасти не смогла.

Она родилась 1 мая 1905 года в обеспеченной еврейской семье и получила имя Пепи Спиннер[4]. Ее отец, Пинкас, был богатым землевладельцем, и в детстве девочку окружала элегантная роскошь[5]. Спиннеры прекрасно встроились в местное общество и не испытывали на себе открытого антисемитизма. Социально они входили в круги польской аристократии, владевшей соседними поместьями; их дети стали первыми товарищами Янины. Как и их богатые друзья, Янина со старшими сестрами, Хаей и Блюмой, получали домашнее образование – няни и репетиторы учили их манерам и давали знания, которые требовались девочкам в аристократических польских семьях.

Родной город Янины, Журавно, находился в Восточной Галиции – регионе, переходившем от одного государства к другому всю последнюю тысячу лет. Сегодня это часть Украины, но несколько столетий Галиция входила в состав Польши. В конце XVIII века Австрия, Пруссия и Россия разделили на части некогда мощную и влиятельную Речь Посполитую. Галиция досталась Австрии[6].

Все три державы пытались заставить польское население ассимилироваться. Поляки, однако, не собирались отказываться от своей национальной идентичности, культуры и чаяний, хотя их восстания жестоко подавляли. В 1867 году Австрия в попытке сохранить свою многонациональную империю превратилась в конституционную монархию, Австро-Венгрию, и предоставила некоторую автономность другим этническим группам. Восточная Галиция со столицей во Львове стала центром польского национализма и культуры.

Янина свободно говорила на немецком – языке Австрии, изучала английский и русский и могла говорить на украинском с крестьянами, работавшими на отцовских полях. Скорее всего, она знала также идиш. Однако в основном она говорила на польском и французском со своими польскими друзьями из аристократической среды, впитывая их национальные чувства и поклонение польской культуре. Такая многонациональная среда дала ей базовые навыки, на которые она будет опираться, став взрослой, когда ее выживание и свобода будут зависеть от способности к притворству.

Когда Янине было девять, началась Первая мировая война, положившая конец ее счастливому детству и принесшая потери и трагедии. Восточная Галиция стала основным полем битвы между Российской империей и Центральными державами: Австро-Венгрией и Германией. В первые месяцы войны в 1914 году российские войска прошли через Восточную Галицию и конфисковали все имения, принадлежавшие евреям. В 1915 году Центральные державы изгнали русских, но те, отступая, угнали с собой тысячи землевладельцев и преуспевающих предпринимателей[7]. Среди них оказался отец Янины. В 1918 году семье сообщили, что он погиб.

Война возродила надежды и решимость поляков отвоевать свой суверенитет, особенно после вмешательства Соединенных Штатов. Программа президента Вудро Вильсона «Четырнадцать пунктов» включала создание независимого польского государства, куда должны были войти земли, где поляки составляли этническое большинство. Однако в Восточной Галиции большинство составляли украинцы. Когда осенью 1918 года Центральные державы готовились сдаваться, Восточная Галиция снова стала полем боя. Поляки и украинцы сражались друг с другом и одновременно с большевистской Красной армией. В пылу ультранационалистской и идеологической лихорадки солдаты с обеих сторон истребляли евреев. Более ста тысяч евреев погибло в конфликтах, последовавших за Первой мировой войной. По мнению некоторых историков, это число доходит до трехсот тысяч, и те погромы могли считаться предвестниками грядущего Холокоста[8].

Когда в 1921 году бойня наконец прекратилась, восточная граница Польши охватила значительные территории с украинским, белорусским и литовским большинством, включая Восточную Галицию. Янина с матерью, Таубой, поселилась во Львове и стала одной из лучших учениц в частной подготовительной школе для девочек, продемонстрировав острый и пытливый ум и выдающиеся способности к математике. Она была амбициозна и мечтала о карьере, где сможет проявить свою интеллектуальную одаренность.

Со временем Янина поступила в Львовский университет имени Яна Казимежа, где училась у двух ведущих европейских математиков: Стефана Банаха и Гуго Штейнгауза. Банах был пионером в области функционального анализа, но Янину больше интересовали работы Штейнгауза по теории вероятности и математическому мышлению. Она окончила университет со степенью по точным наукам, что позволяло ей стать учителем математики. Однако девушка метила выше – поступить в аспирантуру, защитить диссертацию и преподавать в университете. Женщины в математике в те времена не приветствовались нигде в мире, включая Польшу. Только пять женщин получили ученую степень по математике в Польше до начала Второй мировой войны, и только одна из них – во Львове. Штейнгауз особенно критически относился к женщинам на высоких уровнях своей науки[9].

Но Янина не позволила мизогинии помешать ей в достижении цели. Университет Яна Казимежа славился как место зарождения известного интеллектуального движения под названием «львовско-варшавская школа». Возглавляемый харизматичным философом Казимиром Твардовским, это был кружок преимущественно философов и математиков, которые рассматривали философию как отрасль, необходимую для понимания и развития любой науки, включая математику, которая связана с философией через логику. Твардовский брал к себе в аспиранты и женщин, и евреев; диссертации у него можно было писать и по другим наукам, не только по философии. Учась в аспирантуре под его руководством, Янина могла продолжать свои исследования в математике, одновременно участвуя в восхитительных и захватывающих дискуссиях на философских семинарах. Она подала заявку, и Твардовский принял ее[10].

Янина получила степень доктора философии в феврале 1928 года[11]. В своей диссертации под названием «Математическое мышление и традиционная логика» она демонстрировала, что принципов традиционной логики самих по себе недостаточно для математического мышления, которое должно основываться и на других источниках, особенно воображении и интуиции. В темные дни, которые ждали ее впереди, Янина будет применять логику, воображение и интуицию в отношении человеческого характера, для того чтобы противостоять врагам своей страны и спасать жизни ее граждан.

Янина получила возможность завоевать признание за свои работы, когда в мае 1928 года Польское философское общество во Львове пригласило ее выступить с лекцией. К сожалению, внезапная болезнь помешала ей, вынудив отменить выступление. К осени Янина достаточно поправилась, чтобы поехать в Париж, где ее ждал год обучения в Сорбонне. Затем она вернулась во Львов, где устроилась на работу преподавателем математики.

После возвращения она снова встретилась с другим студентом Твардовского, Генри (тогда Генриком) Мельбергом[12]. Будучи всего на семь месяцев старше Янины, он получил диплом по французской филологии в 1924-м и докторскую степень по философии в 1926 году в Университете Яна Казимежа, а затем провел два года, обучаясь в Австрии, Германии и Сорбонне. Вернувшись во Львов в 1928-м, он смог устроиться только учителем французского в частную подготовительную школу, находившуюся в Люблине. Оплата там была мизерной, а сам город показался ему унылым болотом по сравнению со Львовом[13]. С помощью Твардовского он получил должность преподавателя языков в городе Станиславове (ныне Ивано-Франковск, Украина)[14].

Когда Генри опять встретился с Яниной, то обнаружил, что серьезная двадцатилетняя девушка, с которой он познакомился в последний год аспирантуры, превратилась в очаровательную, элегантную и стильную женщину в самом расцвете. Теперь она представлялась Юзефой, по своему первому имени, которое казалось более польским и не таким детским, как Пепи. Генри счел ее очень хорошенькой: она была миниатюрная и стройная, с сине-зелеными глазами и роскошными темными волосами, обрамлявшими симпатичное личико. Он наслаждался сочетанием ее женственности с острым умом. Генри был напористым и любил играть ведущую роль в интеллектуальных дискуссиях, что иногда вызывало недовольство его коллег-мужчин. Янина же запросто могла перебить его или отстоять свою точку зрения, причем делала это с таким обезоруживающим юмором, что Генри не обижался, когда они расходились во мнениях, и порой даже принимал ее сторону. Как и он, Янина была просвещена во многих сферах, а не только в своей собственной, и они вели долгие оживленные беседы. Генри, очарованный, решил, что нашел себе интеллектуальную ровню. Янина оценила мужчину, способного прийти к такому заключению.

В 1933 году Янину постигла серьезная беда, заставившая ее страдать духом и телом. Точная ее природа неизвестна, хотя возможно, это было связано со смертью матери в том же году. Генри поддерживал Янину в ее тяжелый период, и их взаимная любовь росла. Они поженились 6 августа в родном городе Генри, Копычинцах, и поселились в Станиславове. Генри надеялся, что в новой обстановке и с его заботой Янина быстрее поправится. К лету 1934 года Янина восстановилась настолько, что смогла подать статью по преподаванию математики в сборник, который редактировал Твардовский, но ее физическое здоровье оставалось слабым. В мае 1935-го с помощью Твардовского Генри сумел устроить Янину на лечение в госпиталь во Львове. После двухнедельной госпитализации ее здоровье и силы начали восстанавливаться[15].

Летом 1935 года у Янины и Генри появился еще один повод радоваться: Генри получил преподавательскую должность во Львове, и они могли вернуться в свой любимый город. Благодарить за это снова надо было Твардовского. Профессор поддерживал его изыскания по философии науки; он постарался, чтобы и другие во львовско-варшавской школе узнали о них. В 1934 году президент Польского философского общества во Львове – бывший студент Твардовского и знаменитый ученый Роман Ингарден – пригласил Генри выступить на заседании общества с лекцией о своих теориях[16]. На следующий год он опубликовал (на французском) свое первое эссе по каузальной природе времени. Даже те, кто ставил его теорию под вопрос, признавали блеск аргументации Генри. Львовский кружок львовско-варшавской школы хотел, чтобы Генри вошел в его ряды, и ему помогли найти работу в городе. Янина тоже получила должность – преподавателя математики в старшей школе для девочек[17].

После переезда во Львов Янина с Генри сделали студийные фотографии. Янина на снимке выглядит бледной и худой – возможно, это последствия долгой болезни, – но демонстрирует тонкое чувство индивидуального стиля. Она не носила волосы короткими волнами, которые тогда были в моде, и никогда не стригла свои длинные густые кудри, спадавшие ниже пояса, когда она распускала их. В тот день она собрала волосы в тяжелый узел сбоку головы. Генри на снимке выглядит как серьезный ученый, с задумчивыми голубыми глазами и редеющими светлыми волосами, зачесанными со лба назад[18].

Мельберги обосновались во Львове с комфортом. Помимо их преподавательских зарплат, Янина получала ежегодный доход от отцовского имения, а Генри, в качестве основного партнера, – от отцовской винокурни в Копычинцах[19]. Они сняли четырехкомнатную квартиру в богатом квартале близ университета и обставили ее в соответствии с изысканным вкусом Янины.

Однако атмосфера в городе сильно изменилась со времен их студенчества. Надежды и идеалы, которые поляки разделяли, когда боролись за суверенитет, померкли и раздробились, столкнувшись с проблемами самоуправления. Интеграция трех регионов, в которых больше столетия действовали другие юридические, социальные, политические и экономические системы и которые затем семь лет страдали от войны, оказалась трудной, противоречивой и очень медленной. В конце 1920-х, когда ситуация начала немного выправляться, грянула Великая депрессия.

Еще более тревожной была политическая поляризация, из-за которой страной становилось все тяжелее управлять. Независимая Польша начала свое существование как парламентская демократия, гарантировавшая права этнических меньшинств, составлявших более 30 % ее населения. Однако насчет того, кого считать «истинными» поляками, имелись значительные разногласия. Правое крыло – национальные демократы – считало, что этнические поляки должны пользоваться преимуществами, которые могут быть доступны членам других христианских этнических групп только при условии ассимиляции, а польских евреев вообще следует изгнать из страны. Этой позиции противостоял герой польского освободительного движения Йозеф Пилсудский, социалист, придерживавшийся мнения, что все жители польского государства должны считаться полноценными гражданами. Устав от нестабильности польской многопартийной системы, Пилсудский в 1926 году свергнул правительство, заменив его своим авторитарным режимом[20].

Экономические тяготы Великой депрессии усилили этнические распри и народные волнения. Организация украинских националистов (ОУН) начала кампанию террора против польских «оккупантов», в то время как национал-демократы и их фашистские ячейки устраивали бойкоты еврейским бизнесам и даже провоцировали погромы. В основном это происходило в Восточной Галиции. В родном городе Янины, Журавно, в ходе погрома в апреле 1937 года были разрушены еврейские лавки и дома, а горожан-евреев сильно избили[21]. С начала января 1938 года еврейских студентов в Университете Яна Казимежа вынуждали сидеть на задних скамьях в аудиториях, называя те «скамьями гетто»; многих избивали, а некоторых даже убивали[22].

Польский режим ответил на растущее недовольство еще большим авторитаризмом, особенно после смерти Пилсудского в 1935 году. Он также начал сближаться с последователями национал-социалистов, используя их риторику. Был отменен закон о меньшинствах, наложено коллективное наказание на украинцев за атаки ОУН, а трем миллионам польских евреев предложили эмигрировать из страны[23]. Вместе с памятью об этнических притеснениях в период после Первой мировой войны официальные репрессии в адрес меньшинств в Польше разожгли этническую ненависть, которой готовы были воспользоваться враги государства.

Самыми опасными из этих потенциальных врагов Польши были два ее крупнейших соседа: Германия на западе и Советский Союз на востоке. Обе страны стремились вернуть себе территории, отданные Польше после Первой мировой войны. Несмотря на попытки Польши двигаться по нейтральному пути между этими двумя государствами, отношения с соседями оставались напряженными, особенно после того, как Адольф Гитлер и его нацистская партия пришли к власти в Германии в 1933 году.

В марте 1938-го Гитлер начал кампанию территориальной экспансии, аннексировав Австрию. Далее он стер с карты мира Чехословакию, присоединив чешские земли к Рейху, а из Словакии сделав самоуправляемое государство-сателлит. К апрелю 1939 года никто не сомневался, что Гитлер избрал Польшу в качестве следующей жертвы нацистской Германии. Однако Британия и Франция пообещали прийти Польше на помощь в случае нападения Германии и летом 1939 года заключили союз с СССР, направленный на сдерживание германской агрессии. Польское руководство считало, что даже Гитлер не настолько безумен, чтобы рисковать войной на два фронта с главными противниками Германии в Европе со времен Первой мировой войны.

И тут 24 августа мир потрясла невероятная новость: нацистская Германия и Советский Союз, заклятые идеологические враги, подписали пакт о ненападении, согласившись не нападать друг на друга в следующие десять лет. Через два дня немецкие войска уже выдвинулись к польской границе[24].

И все равно в 1939 году у Янины и Генри были причины наслаждаться своим положением и с оптимизмом смотреть в будущее. Интеллектуальные круги Львова приняли их с распростертыми объятиями. Оба были признанными членами львовско-варшавской школы, которая стала одной из ведущих европейских философских школ. Янину приняли в Польское математическое общество, и она публиковала статьи в «Журнале символической логики»[25]. Генри готовился к постдиссертационной сертификации, дававшей право преподавать в университете. Его опубликованные работы привлекали внимание и пользовались уважением как польских, так и зарубежных философов. Он регулярно читал лекции в Философском обществе и Университете Яна Казимежа, а также выступал по радио с беседами о философии Твардовского. Однажды Янина присоединилась к нему в эфире на дискуссии по вопросу «Относительна ли правда?»[26].

У Генри и Янины сложился кружок друзей, евреев и неевреев, восхищавшихся блестящей супружеской парой и наслаждавшихся их теплотой и щедростью. Янина, ласковая и заботливая, легко заводила дружеские отношения с людьми разного происхождения и достатка.

Ничто в жизни не готовило Янину и Генри к тому, что их ожидало.

Глава 2

Начало конца

На рассвете 1 сентября 1939 года жители Львова услышали над головами гул немецких военных самолетов, а потом грохот разрывов бомб, падавших на их прекрасный город. Потрясенные, не веря своим ушам, Янина и Генри, как и многие другие в городе, не последовали официальным инструкциям спрятаться в подвале своего дома, поскольку были уверены, что польская воздушная оборона быстро положит конец бомбардировкам.

Однако два дня спустя немецкие самолеты продолжали сбрасывать бомбы, здания во Львове продолжали падать, и нарастающая паника погнала жителей в подвалы. Тем не менее они утешались радостными новостями: Франция и Британия объявили Германии войну. Конечно, думали поляки, немцев вот-вот заставят отвести войска и признать поражение.

Затем, спустя неделю, с запада начали появляться беженцы – сначала тонкий ручеек, а потом целая река, которая наводнила все городские улицы, насколько хватало глаз. Поезда уже не ходили, а автомобили были только у богачей, поэтому беженцы прибывали преимущественно пешком, на велосипедах или на телегах, с запряженными в них лошадьми и коровами. Они дрожали в ужасе и панике от германского блицкрига, когда их согнали с места, а по пути бомбили и обстреливали с воздуха. С беженцами пришли и слухи о том, что польские войска отступают, а правительство бежало из страны.

Янина и Генри прятались в душном подвале своего дома вместе с другими его жителями. Долгие дни и ночи они мучились от невыносимой скуки, перемежаемой моментами страха, когда все прислушивались к свисту бомб и визгу артиллерийских снарядов и задерживали дыхание, когда здание содрогалось от взрывов, гремевших совсем рядом. И все равно люди цеплялись за уверения польского руководства в том, что польская армия превосходит германский вермахт и отступление польских войск – это стратегический маневр[27].

Семнадцатого сентября, когда немецкие войска подошли ко Львову, поступила новость о вторжении в Польшу советской армии. На мгновение жители города поверили в то, что Советский Союз нарушил пакт о ненападении с нацистской Германией и пришел Польше на помощь. Но в действительности советские войска пришли забрать свое в сделке с нацистами: у пакта имелось секретное приложение, оговаривавшее раздел Польши между СССР и Германией.

Янина с Генри спустились в бомбоубежище в подвале как гордые граждане Польши, а когда 22 сентября бомбардировки и обстрелы наконец прекратились, вышли оттуда подданными СССР. По секретному соглашению с немцами Советы оккупировали и аннексировали польские провинции к востоку от реки Буг, включая Восточную Галицию. Оставшиеся территории Польши переходили к нацистской Германии, которая аннексировала польские западные и северные провинции в Третий рейх, а оставшуюся часть – примерно четверть довоенной Польши – превращала в Генерал-губернаторство, то есть, по сути, в колонию, управляемую германской администрацией в пользу метрополии. Спустя всего два десятилетия после торжественного провозглашения независимости польский народ снова остался без государства и в оккупации у врага, стремившегося уничтожить саму его идентичность.

Вслед за Красной армией по Восточной Галиции прокатилась новая волна зверств. Оккупанты безнаказанно грабили и насиловали; подталкиваемые Советами к тому, чтобы взяться «за вилы и лопаты» и истребить «польский фашизм», украинцы охотно следовали призывам, расхищая поместья и лавки и нападая на их владельцев, многие из которых были убиты. Большинство жертв являлось этническими поляками, далее следовали евреи. Уверовав в то, что земли, которые они захватят, отойдут им, украинские крестьяне хлебом-солью встречали Красную армию. Советы громко кричали насчет рая для рабочих без этнического, религиозного или социального неравенства, но хорошо понимали, как манипулировать этническими разногласиями[28].

Во Львове Янина и Генри столкнулись с перспективой остаться бездомными. Красная армия конфисковывала дома и квартиры у польских и еврейских резидентов либо вынуждала семьи переселяться в одну комнату, а остальные отдавать солдатам, которым хозяева должны были во всем подчиняться[29]. Вскоре после того, как город был оккупирован, двое красноармейских офицеров постучались в двери Янины и Генри, чтобы решить, как распорядиться их четырехкомнатной квартирой. Генри в тот момент не было дома.

Поздоровавшись с офицерами на русском, Янина любезно показала им жилье, надеясь, что сможет убедить их позволить им с Генри остаться в одной из комнат. Офицеры с открытыми ртами уставились на стеллажи с книгами от пола до потолка.

– Зачем вам столько книг? – спросил один из них Янину.

– Мы с мужем – профессора, они нам нужны для работы, – ответила она.

Другой офицер, глянув на книгу на рабочем столе, заметил, что фамилия автора совпадает с табличкой на двери в квартиру.

– Вы с автором родственники? – спросил он.

– Это мой муж.

– Так ваш муж не только профессор, но еще и писатель и вы оба преподаете?

Янина подтвердила его выводы. К ее изумлению, двое офицеров развернулись и ушли.

Оказалось, что при советском режиме преподаватели пользовались особым статусом и каждому позволялось иметь по две комнаты[30]. Поэтому Янина и Генри смогли остаться вдвоем в своей квартире. А вот жильцам этажом ниже пришлось принять у себя четверых офицеров с семьями.

Но чтобы сохранить квартиру, Мельбергам надо было подтвердить свой статус преподавателей. Советы строго наблюдали за персоналом и программами в учебных заведениях, чтобы обеспечить идеологическую чистоту образования. Украинский, русский и идиш сменили польский и иврит в начальных и средних школах. В Львовском университете, переименованном в Университет Ивана Франко, в честь украинского писателя XIX века, языком обучения стал украинский, и многих польских и еврейских профессоров уволили. На философском факультете теперь полагалось преподавать марксистский материализм, а не неортодоксальные воззрения львовско-варшавской школы[31].

Как дочь землевладельца, Янина считалась классовым врагом, а деятельность Мельбергов в львовско-варшавской школе могла лишить их права на преподавание. Официально регистрируясь у новых властей, Янина указала, что ее отец был простым счетоводом в польском поместье. Они с Генри представились школьными учителями: она – математики, а он – иностранных языков. Их предметы не считались идеологически подозрительными, и, поскольку Янина могла преподавать на украинском, а французский, которому учил Генри, считался необязательным, им дали разрешение продолжать работу.

Двадцать второго октября Янине и Генри пришлось проголосовать за то, что и так решили за них: что Восточная Галиция должна объединиться с Украинской Советской Социалистической Республикой. Каждый житель Восточной Галиции обязан был отдать свой голос. Тех, кто не являлся на участок для голосования, разыскивали и доставляли туда либо приносили урны для бюллетеней прямо домой. Подходя к урне, Янина, как и остальные голосующие, должна была показать, как заполнила бюллетень.

Результаты голосования были предсказуемыми: 90,83 % проголосовали за присоединение Галиции к Украине[32].

Голод и нужда охватили Львов. Советы конфисковали большинство частных предприятий и закрыли банки, оставив на счетах лишь крохотные суммы. Но даже эти деньги были бесполезны, поскольку рубль заменил польскую валюту. Единственным легальным путем получения дохода была зарплата, но в городе царила безработица из-за переселений, связанных с конфискациями. Еды тоже не хватало, и к началу необыкновенно суровой зимы 1939/40-го угля для отопления было не достать. Даже черный рынок не выручал, а цены взлетели так, что зарплата не позволяла ничего купить. Поиски еды стали бесконечным и неутешительным процессом. В государственных магазинах ассортимент был таким скудным, что в витрине просто вывешивали объявление о том, что можно сегодня купить. Люди часами стояли в очередях, зачастую по ночам, в слабой надежде, что, когда очередь дойдет до них, на прилавке останется хоть что-нибудь.

Мельберги поселили у себя коллегу Генри, и двое мужчин вместе отправлялись на поиски пропитания. Закутавшись в свою самую теплую одежду, они выходили из дому затемно, прихватив с собой авоськи. Однажды ранним утром они увидели открытый магазин, в витрине которого стояли банки с жидким концентратом эрзац-чая. В восторге от перспективы поразить Янину этим редким деликатесом, мужчины купили две банки. Остаток охоты оказался не менее успешным, так как им удалось раздобыть полфунта конины, простояв в очереди всего шесть часов.

Вернувшись домой, они с заговорщицкими улыбками предложили Янине согреться ароматным горячим чаем. В ответ на ее изумленный взгляд мужчины, торжествуя, развязали рюкзаки и обнаружили, что стеклянные банки с концентратом промерзли и раскололись, пока они стояли в очереди за мясом. Чтобы утешить добытчиков, Янина предложила вместо чая растворить в кипятке по щепотке лимонной кислоты. В суровые времена изобретательность и воображение были необходимы, чтобы справляться с обстоятельствами.

Постоянное недоедание народа играло на руку советским властям. Будучи преподавателем, Янина лично наблюдала, как Советы использовали еду, чтобы внушать школьникам и студентам марксистскую идеологию и превращать их в активных сторонников Коммунистической партии. Ежедневно в школе дети получали горячий обед и вступали в коммунистические молодежные группы, собрания которых проводились в красивых конфискованных домах, где подавали обильное угощение. На фоне тягот, которые им приходилось испытывать дома, детей не приходилось уговаривать присутствовать на собраниях. Многочисленные союзы, комитеты и профессиональные организации также устраивали собрания, после которых с импровизированных прилавков можно было купить хлеб и колбасу. Янина пришла к выводу, что голодный желудок – лучший проводник для любой политики.

Однако Советы куда больше полагались на кнут, чем на пряник, в распространении и насаждении марксистского тоталитаризма. Тысячи агентов советской тайной полиции, известной как НКВД, были присланы в Восточную Галицию для выявления и наказания подозреваемых врагов государства. В феврале 1940 года они провели первую из четырех массовых депортаций граждан, считавшихся угрозой для советского правления на основании их профессиональной, классовой или этнической принадлежности. В числе жертв оказались польские землевладельцы, государственные служащие, полицейские, богатые украинские крестьяне, евреи-предприниматели, а также польские и еврейские беженцы с оккупированных Германией польских территорий, отказавшиеся принять советское гражданство. Их сажали в товарные вагоны и несколько дней, а то и недель без пищи и воды везли в трудовые лагеря в сибирскую тундру или казахские степи. По подсчетам польского военного правительства в изгнании, 1,25 млн польских граждан были депортированы Советами в период с февраля 1940-го по июнь 1941 года, 400 тысяч из них – из Восточной Галиции[33].

Несмотря на тяжкий принудительный труд, у депортированных хотя бы был шанс выжить. В апреле 1940-го НКВД расстрелял 21 892 польских офицеров, полицейских и представителей интеллигенции в лесу Катынь на западе России и в четырех других местах[34].

Уверенные в том, что шпионы и предатели повсюду замышляют свержение советского строя, сотрудники и информаторы НКВД неутомимо преследовали подозреваемых. Во Львове тысячи людей прошли через четыре тюрьмы НКВД, где их пытали, требуя выдать сообщников. Большим везением считалось быть приговоренным к ссылке на восемь лет в лагеря; единственной альтернативой являлась пуля в затылок[35].

Как и многие жители Львова, Янина и Генри жили в постоянном страхе быть схваченными по ложному обвинению, полученному под пытками от кого-нибудь из их знакомых. Они прислушивались к каждому шороху за дверью, боясь, что их час вот-вот настанет.

Тем не менее и под германским, и под советским правлением польские патриоты – такие как Янина и Генри – хранили веру в то, что подчиненное положение их народа лишь временное. В конце концов, уже не первый раз Польшу стирали с карты мира. Поляки черпали силы в словах своего национального гимна:

Еще не потеряна Польша, Пока мы живы.

Янина и Генри были уверены, что их страна возродится. Это еще не конец.

Глава 3

Террор во Львове

Скриками ужаса молодые женщины бежали по улицам Львова. Их ловили, срывали с них одежду и избивали. Мужчин волокли по мостовой и били камнями. Сотни людей гибли в кровавой лихорадке. Это были евреи, и их убивали собственные соседи. Было 30 июня 1941 года; немецкие войска только что взяли город.

За восемь дней до момента объявления Германией войны Советскому Союзу украинские националисты готовились излить свой гнев на советских притеснителей. Обнаружив в тюрьме НКВД во Львове полторы тысячи трупов, они пришли в еще большую ярость. Но, поскольку добраться до советского руководства было невозможно, украинские полицаи избрали евреев в качестве козлов отпущения, хотя многие из убитых заключенных тоже были евреями. Бойня продолжалась два дня, пока 2 июля немецкие военные власти не вмешались и не восстановили порядок. К тому времени более тысячи (по некоторым подсчетам, до четырех тысяч) евреев было убито[36].

Затем в город прибыло подразделение одной из эсэсовских айнзацгрупп. Это были знаменитые эскадроны смерти из германской полиции безопасности и СД, обеспечивавшей безопасность за линией фронта во время военных операций. Полиция безопасности, состоявшая из гестапо и криминальной полиции, являлась государственным органом, в то время как СД (Sicherheitsdienst) была разведывательной службой СС (Schutzstaffel), вооруженным отрядом безопасности нацистской партии, но они объединились под общим командованием в начале Второй мировой войны. Одной из задач айнзацгрупп на захваченных советских территориях была ликвидация «юдо-большевизма» (так нацисты называли коммунизм) путем массовых казней коммунистов, интеллигенции и, прежде всего, евреев[37].

Янина и Генри не увидели первых украинских погромов, поскольку квартал близ университета, где они жили, был преимущественно нееврейским. Однако спустя двое суток после прибытия в город айнзацкоманды ее представители ворвались в квартиры двух десятков ведущих университетских профессоров, преимущественно поляков. Немцы арестовывали не только преподавателей, но и членов их семей, и даже прислугу. К концу следующего дня практически все были мертвы – расстреляны в массовых могилах на холмах над городом[38]. Среди жертв были трое математиков, которых Янина знала и искренне уважала.

Убийства евреев тоже продолжались, хотя под руководством СС украинские полицаи проводили их более упорядоченно и организованно. Со 2 по 5 июля полицаи сгоняли всех еврейских мужчин на стадион, где их избивали и пытали. Далее евреев строем провели до леса на окраине города, где, при помощи украинцев, эсэсовцы их расстреляли. Айнзацкоманда не вела точных подсчетов числа жертв, но предположительно их было от 2500 до 3000 человек[39].

Вермахт – германские вооруженные силы – установил во Львове военное правление, переименовав его в Лемберг. На все значимые посты комендант города назначил этнических украинцев. Хотя по нацистской идеологии все славяне, включая украинцев, считались людьми низшего сорта, немцы не хуже Советов умели играть на этнических противоречиях. Вермахт организовал вооруженные отряды ОУН, которые прошли по Восточной Галиции вместе с немецкими войсками. При поддержке немцев украинские националисты призывали своих соотечественников захватывать города и деревни и мстить своим врагам, особенно евреям и полякам. Но, несмотря на ожидания ОУН, нацистское правительство в Германии не собиралось давать украинцам независимость. После того как ОУН попыталась провозгласить украинскую государственность во Львове, ее лидеры немедленно оказались в концентрационном лагере Заксенхаузен[40].

Один из первых указов военной администрации гласил, что все евреи в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет должны носить нарукавную повязку со звездой Давида. Для СС и украинских полицаев это упрощало задачу поиска жертв[41]. Янина с грустью смотрела, как ее друзья, состоявшие в смешанных браках, метались между двух огней. Некоторые разводились, чтобы супруг-нееврей мог забрать себе детей в надежде спасти их. Некоторые матери-нееврейки шли на то, чтобы их дети были объявлены незаконнорожденными, поскольку лучше было считаться бастардом, чем иметь отца-еврея. Были у Янины и друзья, которые всю жизнь исповедовали христианство, но по немецким меркам все равно считались евреями. Они могли скрыть свое происхождение от немцев, но не от украинцев. Профессор польской литературы, которого Янина и Генри знали как убежденного католика – его родители перешли в христианство и крестили его при рождении, – после требования носить нарукавную повязку покончил с собой, перерезав вены.

Супруги Мельберг надели повязки и в полной мере испытали на себе гнет нацистских преследований. Новая администрация запрещала евреям владеть радиоприемниками. Когда Янина пошла на приемный пункт, чтобы отдать свой, то обнаружила там длинную очередь других евреев, стоявших на безжалостной июльской жаре. Спустя несколько часов двое вооруженных украинских полицаев провели мимо очереди группу юношей. Внезапно Янина услышала рядом отчаянный женский крик:

– Это мой сын! Они уводят моего сына!

Женщина, стоявшая за ней с радиоприемником в руках, бросила его и побежала за группой. Один из полицаев грубо ее оттолкнул, но она продолжала бежать, моля отпустить ее сына. Тогда другой украинский полицай схватил ее и бил головой о бордюр тротуара, пока она не умерла. Тогда он еще несколько раз пнул мертвое тело и вернулся к своей группе. Янина ничего не могла поделать; она так и стояла в очереди, медленно двигавшейся мимо окровавленного трупа. Подобные сцены в городе уже стали привычными.

Двадцать пятого июля украинские полицаи учинили во Львове новый двухдневный погром. Они являлись к богатым евреям, выволакивали их на улицы, избивали, а потом уводили на расстрел[42]. На этот раз они пришли и в квартал, где жили Генри и Янина. Янина поняла, что опасность близко, когда, выглянув в окно на шум с улицы, увидела украинцев, тащивших по проезжей части еврея – хозяина соседнего дома. Тот упал на колени перед одним из полицаев, в котором Янина узнала дворника из их квартала. Хозяин дома умолял дворника пощадить его, а тот рявкнул:

– Нет! При большевиках ты заявил, что я тебя обокрал. Теперь моя очередь над тобой поглумиться. Я и пальцем не пошевелю, чтобы выручить такую крысу, как ты!

Янина была потрясена. Зачастую, когда дворник подметал улицу, она останавливалась поговорить с ним и обязательно спрашивала, как поживают его дети, которыми он очень гордился. Когда однажды она узнала, что один из детей серьезно болен, то договорилась о лечении для него. Она не могла представить, как любящий отец и дружелюбный сосед, которого они знали, вдруг превратился в злобного и бессердечного полицая, обрекавшего другое человеческое существо на жестокую смерть.

На следующий день к дому Янины и Генри подъехал грузовик, и из него снова вылезли полицаи. Янина увидела, как они заходят в подъезд, и, думая, что они будут искать мужчин-евреев, настояла на том, чтобы Генри спрятался. Сама она решила притвориться гостьей семьи. Когда в двери постучали, Янина открыла – и увидела среди прочих того самого дворника. С трудом подавляя страх, она сказала, что гостит у Мельбергов, а тех сейчас нет дома. Тогда дворник заговорил:

– Это правда. Я видел, как они недавно уходили.

Группа двинулась дальше.

Янина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь осмыслить то, что произошло у нее на глазах. Мужчина, ответственный за смерть как минимум одного еврея, только что спас жизни двух других – с немалым риском для самого себя. Два эти поступка казались несовместимыми, однако их совершил один и тот же человек. В следующие три года она станет свидетельницей многих человеческих проявлений, логически несовместимых друг с другом, и этот опыт повлияет на то, как Янина будет оценивать риски, на которые пойдет, чтобы спасать жизни других.

К концу погромов 27 июля украинские полицаи убили во Львове больше тысячи человек. Комендант города наложил на еврейское население штраф в два миллиона рублей – в наказание за «провокации» в адрес украинцев[43].

Все стало еще хуже 1 августа, когда Восточная Галиция была включена в состав Генерал-губернаторства, части оккупированной нацистами Польши, которую Германия не аннексировала в 1939-м. Там управляло нацистское гражданское руководство, беззастенчиво эксплуатировавшее ресурсы и население и в процессе наживавшееся на них. Там оказались многие из наиболее коррумпированных и жестоких ветеранов нацистского правления, отчего Восточная Галиция получила прозвище «Скандалиция» (Skandalizien). Первый губернатор настолько много позволял себе даже по нацистским стандартам, что его отозвали, судили и казнили в 1942 году[44].

Новая гражданская администрация изгнала евреев с рабочих мест, из школ и из публичных пространств. Все евреи в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет подлежали принудительным работам. Представители власти инспектировали жилища евреев, описывали мебель, конфисковывали все, что казалось им ценным, и выселяли хозяев[45]. На жителей города сыпался бесконечный поток приказов и постановлений, и Янина никогда не знала, остается ли то, что было законным вчера, таким же законным сегодня.

Новая администрация Львова немедленно наложила дополнительные штрафы на еврейское сообщество. У Янины и Генри не было денег, чтобы внести свою часть, и поэтому, как тысячи других евреев в городе, Янина пошла на площадь Святой Марии в центре Старого города, чтобы продать свои последние ценности: кольцо и сувенирную перьевую ручку с колпачком из 22-каратного золота. Площадь была одной из красивейших в городе, но сейчас выглядела местом из ночных кошмаров. На страшной жаре там толкались люди – отчаявшиеся мужчины и женщины, пытавшиеся продать свою скудную собственность, – и между ними расхаживали немецкие солдаты, офицеры и эсэсовцы с плотоядными ухмылками. Некоторые как будто специализировались на особом виде товаров: так, Янина увидела человека, все пальцы которого были унизаны обручальными кольцами, и еще одного, у которого были задраны рукава, а на запястьях красовались браслеты.

Янина узнала в толпе приятельницу, жену профессора, пытавшуюся продать какие-то украшения, и встала рядом с ней. К ним подошел немец, заинтересовавшийся товарами Янины, и спросил их цену, а потом предложил половину названной суммы. Гражданские столпились вокруг, наблюдая за торгом. Один из них обратился к Янине на немецком:

– Не продавайте ему. Одна ручка строит втрое дороже.

Немец презрительно хмыкнул и отошел. И тут эсэсовец просто выхватил ручку у Янины и замешался в толпе. Гражданский, советовавший ей не продавать, бросил Янине под ноги несколько злотых и быстро последовал за эсэсовцем. Так, узнала Янина, велись дела на площади Святой Марии.

Голод стал постоянным спутником Янины и Генри. Пайки, которые им полагались, составляли всего 8 % от калорийности взрослого рациона, а покупать можно было лишь немногие разрешенные товары – если те имелись в продаже, – на единственном рынке, с 12 до 16 часов. Но и там евреи подвергались риску нападения немцев или украинцев, которые могли ограбить их или забрать на принудительные работы, откуда многие не возвращались.

К тяготам повседневной жизни добавился еще и тиф, эпидемия которого разразилась в сентябре, после возвращения украинских солдат из немецких лагерей для военнопленных. Голодающие евреи жили в перенаселенных кварталах, что способствовало распространению инфекции. Это добавило немцам желания поскорее «решить еврейский вопрос» в Галиции. В регионе жило больше полумиллиона евреев, и больше ста тысяч из них во Львове. Нацистские власти решили полностью изолировать евреев от остального населения, заперев их в гетто. Не всех, конечно, – сначала надо было провести «выбраковку»[46].

В начале октября Янина стала замечать грузовики, полные евреев, отправлявшиеся на Пяскову гору (Песочную гору) в окрестностях города. По ночам оттуда доносились пулеметные очереди. Однажды она наткнулась на подругу из школы, польку, и сразу обратила внимание на ее изможденный вид. Женщина объяснила, что сбежала из своего дома на Пясковой горе, потому что он находился в паре сотен метров от места казней. Она до сих пор не могла спать, потому что крики и стрельба, которые она там слышала, преследовали ее по ночам.

Облавы на евреев происходили все чаще – под предлогом сбора на принудительные работы. Иногда это оказывалось правдой, но пулеметные очереди с холмов продолжали раздаваться, и домой возвращались не все. Для Янины, как и для других евреев во Львове, каждый день превращался в оценку рисков: можно ли сходить на рынок, навестить знакомых или лучше остаться дома, хотя и оттуда их с Генри могут забрать и обречь на непосильный труд или смерть. Во Львове для евреев больше не было безопасного места.

Люди пробовали разные стратегии, чтобы избежать облав. Однажды Янина пошла навещать молодую пару, которую знала по университету, и была удивлена, когда ей открыла двери седоволосая женщина. Присмотревшись внимательнее, она узнала в ней свою подругу. Та покрасила волосы, потому что ей надо было ходить на рынок и стоять в очередях, и она боялась, что ее, как молодую и трудоспособную, угонят на работы. Некоторое время уловка работала, но однажды она вышла из дома и не вернулась. В тот день эсэсовцы отлавливали пожилых женщин – и, очевидно, не для принудительных работ.

Как и все евреи, которых еще не схватили, Янина пристально следила за грузовиками, на которых разъезжали эсэсовцы и их украинские приспешники. Однажды, выглянув из окна своей квартиры рано утром, она увидела, как такой грузовик подъехал к зданию напротив и оттуда вылезли украинские полицаи, крича, что забирают всех жителей дома на работы. Там в одном из подъездов жил молодой еврейский юрист, инвалид, с молодой женой. Украинцы сочли его непригодным для работы, но забрали его жену. Мужчина уверил себя, что она вернется, – ведь если бы евреев увозили на расстрел, то забрали бы его. В пять часов вчера Янина выглянула опять – мужчина так и стоял у входа в здание, ожидая возвращения жены. В восемь тоже, тяжело опираясь на трость. Утром он по-прежнему был там, но уже не ждал, а горько плакал, привалившись к дверному косяку. Никто не мог заставить его уйти с улицы, поэтому соседи вызвали его родителей, которые пришли и увели сына.

А потом, однажды ночью, в три часа, страх постучался в двери Янины и Генри. Они бросились спешно одеваться; стук становился все громче. Дрожа от страха, Янина открыла. Украинские полицаи протиснулись мимо нее в квартиру и схватили Генри.

– Мы его уводим на работу, – объявили они.

Янина стала уговаривать их на украинском:

– Он учитель, он не годится для физического труда.

Однако они утащили Генри с собой, полураздетого. Янина последовала за ними, исполненная отчаяния и готовая разделить участь мужа. Но когда она попыталась войти в полицейский участок, полицай ее оттолкнул.

– Куда торопишься, – бросил он, – не понимаешь разве, что с ним будет?

Это подтвердило ее худшие опасения, и Янина преисполнилась отчаянной решимости. Она посмотрела полицаю в глаза и осталась стоять на месте. Разъяренный, он крикнул:

– А ну выйти отсюда! – и ударил ее в лицо прикладом винтовки.

Немецкий офицер, входивший в здание, увидел это. Он подхватил Янину и посоветовал ей уйти, но она отказывалась подчиняться. Кажется, это произвело на него впечатление. Пообещав разузнать, что будет с Генри, если она покинет участок, он, наконец, убедил ее отойти на другую сторону улицы. Спустя полчаса офицер вернулся.

– Я договорился, чтобы его ссадили с грузовика, и отправил его в военную пекарню, печь хлеб. Теперь можете идти домой.

Но у Янины, оглушенной ударом в голову, не было сил уйти; к тому же она не поверила словам офицера. Вскоре она увидела, как отъезжает грузовик с другими еврейскими мужчинами, направлявшийся на Пяскову гору. И тут Генри появился в дверях участка в сопровождении двух немецких солдат. Они развернулись и пошли в другую сторону, к пекарне вермахта. Другой солдат подошел и сказал ей, что Генри вернется в шесть часов вечера.

Она все равно так и стояла перед участком. В шесть часов Янина разрыдалась от облегчения, увидев Генри, идущего к ней. Самое удивительное – он нес целый батон белого хлеба, которого они не ели уже много месяцев. Вернувшись в квартиру, Янина обработала мужу ожоги на груди и руках, которые он получил, работая без рубашки в пекарне – его поставили вытаскивать из печи хлеб. Тем не менее, поедая доставшийся им батон, они едва не плакали от благодарности. Эта ирония не ускользнула от Янины, которая заметила:

– Если кто-то тебя годами избивает, а потом вдруг прекращает и подает стакан воды, то сразу кажется чуть ли не богом милосердия, да ведь?

Глава 4

Превращение

Два маленьких чемодана с самыми необходимыми вещами стояли в дверях, готовые к тому, чтобы Янина и Генри отправились с ними в поездку. Было 7 декабря 1941 года, и супруги Мельберг понимали, что им необходимо покинуть Львов. Около 120 000 оставшихся в городе евреев получили 8 ноября приказ переехать в гетто до 15 декабря. Рассказы о том, что там творится, наводили ужас, и даже не из-за страшной перенаселенности и болезней. Чтобы оказаться в гетто, евреям надо было пройти через двое ворот под железнодорожными мостами. Пока они шли там, неся те скудные пожитки, которые им разрешено было взять с собой, немецкие и украинские полицейские обыскивали их, грабили и избивали. Мужчин и женщин, которые выглядели совсем слабыми и больными, хватали и бросали в тюрьму. Тюрьма была переполнена, ближайшие улицы перекрыты, и по ним день и ночь сновали грузовики, отправлявшиеся за город, – они выезжали полными, а возвращались пустыми. С холмов доносился звук непрестанной пулеметной очереди[47].

Даже если они переживут переход в гетто, Янина и Генри знали, что их там ждет. До евреев Галиции доходили новости, что евреи тысячами погибают от голода и болезней в других гетто, учрежденных ранее на оккупированных польских территориях. В одной Варшаве умирало от 4000 до 5500 человек в месяц[48]. Янина и Генри не обладали ни привычкой к физическому труду, ни связями, которые могли обеспечить им рабочую карточку, а с ней и более питательный рацион, а может, даже половину комнаты, чтобы в ней жить, а еще важнее – защиту от массовых расстрелов. Ведь нелогично было бы ожидать, что немцы перестанут убивать евреев, когда сгонят их всех в гетто, где для поиска жертв не придется прикладывать усилий. Янина и Генри следовали обыкновенной логике: пойти в гетто – означает пойти на смерть.

Они решили присоединиться к семье Генри в Копычинцах, где гетто еще не было, и отец Генри отправил за ними телегу с лошадью. Когда та прибыла, они открыли двери и в изумлении замерли: на пороге стоял неожиданный гость. Это был граф Анджей Скжинский, старый друг семьи Янины. Он сел на первый гражданский поезд, которому позволили пересечь Галицию, чтобы найти Янину и предложить им с мужем поехать с ним в Люблин. Скжинский обещал, что обеспечит им поддельные паспорта, жилье и работу.

Янина и Генри взвесили все за и против и решили, что предложение графа сулит больше шансов на долговременную перспективу. Но только если они смогут добраться до Люблина. Галицийским евреям не дозволялось выезжать за пределы области без официального разрешения, которого Янина и Генри получить не могли. Это означало, что им придется путешествовать без нарукавной повязки со звездой Давида и без бумаг, в которых указано, что они евреи, – и то и другое было серьезным нарушением, грозившим арестом и смертью, если их поймают. Однако граф Скжинский был уверен, что в его компании они безопасно доберутся до Люблина.

Утром 8 декабря Янина и Генри смотрели в окно и молча прощались со своим любимым городом, пока поезд выезжал с вокзала Львова. Янина помнила, что это день католического праздника – Святого Непорочного Зачатия – и представляла себе былые шествия, торжества и фейерверки. Люблин находится примерно в двухстах километрах к северо-западу от Львова, но когда строились железные дороги, Львов относился к Австро-Венгрии, а Люблин – к Российской империи. Поэтому дорога была кружная, и требовалось сделать несколько пересадок. Поезда ходили без расписания, гражданских лиц безжалостно ссаживали с транспортов вермахта, подвозивших солдат и припасы на Восточный фронт. Путешествие могло продлиться несколько дней.

В вагоне было темно и холодно. Янина и ее спутники час за часом тряслись на жестких деревянных скамьях. Время от времени поезд останавливался, и немецкий офицер заходил туда с фонариком для проверки. Каждый раз Янина замечала юношу, который прятался в густой тени в углу, скрывая свое бледное лицо от немца. Она догадывалась, что он тоже еврей.

За двадцать четыре часа они проехали немногим больше восьмидесяти километров – до Пшемысля, где должны были сделать пересадку. Узнав о том, что ждать поезда надо около десяти часов, Скжински и Генри отправились поискать пропитание, а Янина осталась в холодном темном здании вокзала с двумя чемоданами. Спустя некоторое время она заметила фонарик, подпрыгивавший в темноте, – он направлялся к ней. Ее охватила паника. Немецкая полиция досматривала всех пассажиров и проверяла документы.

Янина стояла в углу, и бежать ей было некуда. Как она объяснит отсутствие бумаг? Парализованная страхом и отчаянием, она ничего не могла придумать. Похоже, ее везению настал конец. Она порадовалась, что Генри и графа не поймают, и сразу огорчилась, подумав, какое горе их ждет. Когда двое полицейских наставили на нее фонарик, она решила с достоинством встретить судьбу.

– Что у вас в чемоданах? – спросил один из них.

Не отвечая, она наклонилась и стала расстегивать замки, но руки у нее дрожали от холода и волнения, а также от ожидания того, что у нее сейчас попросят документы. Другой полицейский посветил фонариком ей в лицо и сказал:

– Не похожа на контрабандистку. Ну ее, идем дальше.

И они перешли к следующему пассажиру. Янина медленно выпрямилась и смотрела им вслед, пока Генри и граф не вернулись.

После еще одних суток пути они прибыли в Дембицу – по-прежнему в двухстах километрах от пункта их назначения, – где надо было ждать еще один поезд. Они отчаянно устали, но германские бомбы разрушили большую часть города в 1939 году, и там не было ни одной гостиницы. Граф Скжинский нашел железнодорожного рабочего, который отвел их в дом с голыми койками. Все, кроме одной, были заняты польскими беженцами. Мужчины настояли, чтобы Янина заняла свободную койку, а сами расстелили на полу пальто графа и легли там.

Они проснулись от оглушительных криков «Raus, Alle!». В темноте Янина услышала стоны людей и детский плач. Их всех выгнали на улицу, где выяснилось, что это не арест – просто пьяный немецкий солдат ищет удобное место, чтобы проспаться, и не хочет делить помещение с «польскими свиньями». Янине со спутниками ничего не оставалось, кроме как вернуться на железнодорожную станцию.

Через три дня и три ночи они прибыли в Люблин. Надеясь побыстрее выбраться с вокзала, мужчины пошли за багажом, а Янина отправилась искать такси. Ей удалось нанять телегу, и она принялась с возрастающим беспокойством ждать и высматривать Генри и графа в толпе. Крестьянин на телеге жаловался на простой. Наконец около часа спустя она увидела графа Скжинского. Он был один.

– Мы с вами едем домой, – сказал он, взяв Янину за руку. – Генри задержала немецкая полиция, он приедет позднее.

Янина вырвала руку и бегом бросилась в здание вокзала. Там она увидела Генри – на него кричал немецкий офицер, утверждавший, что вывоз любого багажа из Галиции строго запрещен. Генри стоял бледный, как мел. В любой момент немец мог потребовать у него документы. Янина кинулась в бой.

– Что вам надо от моего мужа? – спросила она на немецком, закрывая собой Генри и разъяренно глядя на немца.

Изумленный ее решимостью и бесстрашием, офицер сбавил тон:

– Он нарушил строгие правила насчет багажа.

– Он не мог этого сделать, – парировала Янина, – потому что, когда мы выезжали из Львова, таких правил не было.

Офицер сделал шаг назад и раздраженно сказал:

– Все равно надо заплатить штраф.

Янина понимала, что если они согласятся заплатить штраф, то придется показать документы, чтобы его зарегистрировать.

– Мы не будем ничего платить, – отрезала она, – потому что нет таких правил, и если вы сейчас позвоните во Львов, вам это подтвердят.

Взбешенный офицер рявкнул, чтобы они убирались, добавив: «И больше мне не попадайтесь!»

Стараясь не показывать облегчения, Янина и Генри вышли из здания вокзала с двумя своими чемоданами. «Никогда еще приказ, выкрикнутый грубым голосом, не звучал так сладко», – думала Янина.

Десятилетия спустя она будет размышлять над уроком, который извлекла из той встречи и который вспоминала всякий раз, когда спасала чужие жизни в последующие годы:

Что делать со своим страхом и дрожью при встрече с разъяренным врагом? Спрятать его глубоко в своем сердце и не позволять ему вырваться на поверхность, чтобы не дрогнул ни один мускул на лице, в руках или ногах; надо внутренне собраться и внешне показать свою уверенность – притвориться. Нельзя поощрять их, нельзя, чтобы они почуяли кровь. Собранность и холодность в их глазах символизируют власть, а перед лицом власти они, скорее всего, отступят.

Тремя днями раньше Пепи Мельберг выехала из Львова в Люблин. Но вместо нее туда прибыла графиня Янина Суходольская.

Глава 5

Уродливая утопия

После выматывающего трехдневного путешествия Янина и Генри мечтали поесть, выспаться и отогреть свои промерзшие кости. Лошадь отвезла их на улицу Нарутовица, 22, где граф Скжинский подыскал для них жилье. Это было элегантное неоклассическое здание с магазинами на первом этаже и четырьмя этажами жилых апартаментов, украшенных коваными балкончиками[49]. Пройдя между двумя закопченными кариатидами, поддерживавшими арку на входе, они позвонили в звонок на массивных резных дверях. Открыл консьерж, сопроводивший их во внутренний дворик, откуда можно было подняться в квартиры. Следуя за ним по неосвещенной лестнице, Янина обратила внимание, что внутри дома ничуть не теплей, чем на улице.

Консьерж проводил их до лестничной клетки, где ждала пожилая дама; она приветствовала путешественников на французском. Хозяйки квартиры нет дома, объяснила дама, но она покажет Мельбергам комнату, где им предстоит жить. Она отвела их в огромный зал, похожий на бальный, с высокими потолками и пятью французскими окнами, открывавшимися на балкончики. Янина подумала, что это идеальное помещение для концертов камерной музыки, которую будут слушать элегантно одетые леди и джентльмены, сидя на раззолоченной мебели. Сейчас зал был скупо обставлен, и от стены до стены там тянулись веревки с выстиранным бельем. Пока Генри ставил чемоданы в угол, предназначавшийся им, Янина потрогала белье на одной из веревок, и поняла, что оно промерзло насквозь. Как она и опасалась, в комнате стоял ледяной холод.

И тут появилась хозяйка – извинившись на французском, что не смогла встретить их лично.

– Видите ли, я никогда не пропускаю вечерню, – объяснила она.

Это была графиня Владислава Штрус, семидесяти трех лет, миниатюрная, худенькая, на удивление подвижная, с добрым открытым лицом. Помимо дома в Люблине, ее семье некогда принадлежали большие поместья в Берестечке и Грубешове, но немцы конфисковали их. Дама, приветствовавшая Янину и Генри, была сестрой графини Владиславы, мадам Марией Чернецкой, семидесяти лет. Ее изгнали из большого поместья мужа, после того как немцы арестовали его. Она до сих пор ничего не знала о его судьбе и цеплялась за надежду, что ему удастся выжить в концентрационном лагере, который немцы устроили для польских заключенных в Освенциме на аннексированной территории Польши. Немцы называли лагерь Аушвицем.

Графиня Владислава делила одну из комнат в здании с сестрой, а остальные сдавала арендаторам. Когда граф Скжинский сказал ей, что ищет жилье для родственников своей жены, она с радостью предложила ему часть своей парадной залы. Сестры были очарованы «приятной молодой парой» и рассыпались в приветствиях. Увидев, как напугало Янину промороженное белье, графиня Владислава заверила ее, что насчет температуры в помещении беспокоиться не нужно.

– Как только я узнала, что вы приедете, велела переставить сюда железную печку, и сейчас принесу вам чудесного угля, так что вскоре мы прекрасно согреемся!

Закутавшись в потертое зимнее пальто, графиня вышла из комнаты. Вид крошечной печурки в дальнем углу обескуражил Янину. Еще сильней ее сердце упало, когда графиня вернулась с «чудесным углем» – пятью маленькими угольками в миске. Определенно леди понятия не имела о том, сколько угля потребуется, чтобы отапливать такое помещение. Янина подумала, что эта сцена достойна французской комедии, вот только все происходило в суровой реальности. Графиня принялась разжигать печку и вся перепачкалась в угольной пыли. «Что сказал бы ее дворецкий в Берестечке, увидь он ее сейчас?» – подумала Янина.

На этой же печке сестры готовили еду. Готовкой занималась графиня – обычно она варила похлебку, загущенную ложкой муки. Она помешивала ее на крошечном огоньке с не меньшей заботой, чем ее прислуга в Берестечке, готовившая жаркое и супы на большой кухонной плите, отчего Янина и Генри не могли не улыбаться. Если Янина предлагала разжечь огонь посильнее, графиня отчитывала ее.

– Янка, дорогая, – говорила она, используя уменьшительное от «Янина», – как же ты не знаешь, что лучшую еду готовят на очень, очень медленном огне?

По воскресеньям графиня пекла блинчики из муки и воды, смазывая сковороду кусочком сала, и подавала их с капелькой джема. Однако за несколько недель до ее дня рождения сестры перестали готовить блинчики, чтобы сэкономить муку и устроить праздник для своих друзей. Когда знаменательный день наступил, они накрыли в центре зала обеденный стол на двадцать четыре персоны, застелив его прекрасной вышитой скатертью и уставив дорогим фарфором и цветами. Из сэкономленной муки графиня испекла кексы. Поданные на изысканной посуде, с цветами перед каждым прибором и эрзац-чаем в тонких фарфоровых чашках, они создали у гостей по-настоящему праздничное настроение. Графиня сидела во главе стола, как хозяйка поместья, которой была еще совсем недавно. Ее гости, включая Янину и Генри, надели свои выходные наряды и вели оживленные беседы на французском. Это напомнило Янине счастливые эпизоды из ее детства.

Помимо небольшой арендной платы, которую получала графиня, сестры жили на заработки мадам Марии, подрабатывавшей прислугой у Рыльских, представителей низшей аристократии. Она ходила на работу в грязных поношенных тапочках, а свои лучшие туфли приберегала для церкви. Она исполняла разные поручения, мыла полы и таскала уголь в корзинах, но за весь день не получала никакой еды, потому что, по мнению мадам Рыльской, еда стала чересчур дорогой. Когда Янина выразила свое возмущение по этому поводу, мадам Мария только фыркнула:

– Разве это тяготы, дитя мое! Тяготы испытывает мой муж в Аушвице – если он вообще еще жив. То, что мы переживаем на свободе, тяготами не назовешь, и не гневи милосердного Господа!

Какова бы ни была температура в их комнате, Янина и Генри всегда ощущали тепло, исходившее от обеих сестер. Со временем они смогли отблагодарить их за него своей заботой и поддержкой.

Янина и Генри теперь жили на территории Польши, разоренной и расколотой за два года немецкого расистского правления. Для Гитлера захват страны в 1939-м был лишь шагом на пути к исполнению миссии, которую, как он считал, поручило ему провидение: завоевать Lebensraum для немецкого Volk. Это огромное «жизненное пространство» должно было простираться от Германии до восточных границ Европейского континента, а заселить его следовало людьми «арийской крови» со всей Европы. Они будут производить продовольствие, товары и потомство, необходимые, чтобы победить в долгой войне за расовое превосходство. Тот факт, что на будущем Lebensraum жили десятки миллионов славян и миллионы евреев, не представлял для них морального или практического препятствия, поскольку Гитлер считал и тех и других «недочеловеками». Небольшое количество славян следовало сохранить для выполнения тяжелой работы вместо их немецких хозяев, а остальным, вместе с евреями, предстояло тем или иным путем исчезнуть[50].

Оккупированная немцами Польша стала испытательным полигоном для мер реализации нацистской расистской утопии. В сентябре 1939-го Гитлер приказал сделать западные провинции Польши, аннексированные Рейхом, полностью немецкими, депортировав евреев и поляков на восток и заменив их этническими германцами, перевезенными с территорий, оккупированных Советским Союзом. Всех поляков следовало свезти в небольшую область к востоку от аннексированных земель, за исключением одного уголка на советской границе. Эта область должна была стать «резервацией», куда перевезут евреев с территории Рейха и оккупированной Польши. По западной границе резервации будет построена непреодолимая огромная стена, чтобы евреи не могли вернуться. Конечно, эти меры тоже временные, потому что постепенно вся оккупированная немцами Польша станет полностью германской[51].

Гитлер поручил реализацию этого плана Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС и начальнику немецкой полиции[52]. В его распоряжении были все ресурсы, необходимые для установления нацистского расистского «нового порядка» на территории оккупированной Польши. Его «расовые эксперты» должны были проводить генетический отбор тех, кто мог присоединиться к германскому обществу, в то время как остальных «кровь» обрекала на рабство, этнические чистки и массовые убийства. Его концентрационные лагеря должны были избавить общество от любых элементов, считавшихся потенциальной угрозой германскому правлению, и его полиция вместе с военным формированием, Waffen-SS (войска СС), разыскивала, ловила и убивала всех, кто был опасен, болен или по другим причинам не заслуживал жить.

Чтобы помешать полякам оказывать ощутимое сопротивление германскому правлению, Гитлер приказал ликвидировать их правящие и образованные классы. После вторжения в Польшу Гиммлер отправил туда свои особые войска, айнзацгруппы, которые должны были устранить 61 000 представителей польской интеллигенции по спискам, составленным СД до войны. Эти подразделения последовательно казнили тысячи гражданских лиц – в первую очередь польских политиков, интеллектуалов, аристократов и даже священников, учителей, врачей и юристов. К концу 1939 года было расстреляно около 40 000 поляков и 7000 польских евреев; десятки тысяч польских гражданских лиц оказались в концентрационных лагерях на территории Рейха[53]. К концу войны немцы ликвидируют четверть польской интеллигенции, включая 15 % школьных учителей и 18 % католических священников. В профессиях, где евреи составляли большинство, цифры будут еще выше: Польша лишится 45 % врачей и стоматологов и 56 % юристов[54].

Гиммлер сразу же приступил к реализации программы этнических чисток, чтобы избавить Рейх от поляков и евреев, численность которых оценивалась приблизительно в 6–8 млн человек. 30 октября 1939 года он приказал ликвидировать первый миллион на территории Генерал-губернаторства в следующие четыре месяца. По плану Гиммлера, после того как поляки будут переселены на территорию Генерал-губернаторства, его эксперты начнут проводить проверки и отбирать «расово полноценных», которые поедут в Рейх для ассимиляции. Будут проводиться ежегодные оценки польских детей в возрасте от шести до десяти лет, и избранные также отправятся на ассимиляцию. Когда вся действующая верхушка польского общества будет устранена, оставшиеся «низшие» поляки утратят свою национальную и этническую идентичность и станут просто дешевой и низкоквалифицированной рабочей силой[55]. Гиммлер предлагал детям из этой прослойки давать образование не выше четвертого класса, поскольку польским детям достаточно «уметь считать максимум до пятисот, писать свое имя и… что бог велит им подчиняться германцам… я думаю, что чтение им не требуется»[56].

Что касается евреев, эксперты Гиммлера готовили предложения по способам избавиться от них – например, выслать за пределы Европы. Французская колония Мадагаскар была лидирующим кандидатом, но рассматривались и другие варианты, в частности Сибирь за Полярным кругом. В таких удаленных, неразвитых, негостеприимных краях четыре миллиона человек под пристальным надзором эсэсовцев вряд ли прожили бы долго[57].

Несмотря на большие ожидания от Генерал-губернаторства, Гиммлер не полностью контролировал его. На должность генерал-губернатора Гитлер назначил Ганса Франка, своего личного юриста и преданного нациста с 1923 года. В обязанности Франка входило управление польскими территориями в том же ключе, в котором Германия ранее управляла своими африканскими колониями: отбирая или эксплуатируя все ценное, включая принудительный труд коренного населения, и устраняя всех недовольных. Он подчинялся напрямую Гитлеру и исполнял волю фюрера[58].

В конце осени 1939 года грузовые поезда начали прибывать на вокзалы Генерал-губернаторства, доставляя тысячи мужчин, женщин и детей, принудительно депортированных с аннексированных территорий. Их без предупреждения выдергивали из собственных домов по ночам и принуждали оставлять всю собственность этническим немцам, которые захватывали их дома, фермы и бизнесы. С 1 по 17 декабря 1939 года СС и полиция переправили 87 838 поляков и евреев в Генерал-губернаторство, не уведомив предварительно его правительство. Франк яростно протестовал, поскольку воцарившийся хаос мешал ему эксплуатировать подчиненные территории в пользу Германии. В марте Гиммлеру пришлось приостановить депортации и согласиться с тем, что все дальнейшие операции он будет согласовывать с Франком и его приближенными[59]. И это был только начальный этап борьбы между рейхсфюрером и генерал-губернатором, которая будет продолжаться пять лет.

Однако идеологически они были близки: особенно в том, что касалось острой ненависти к полякам и евреям. Франк мечтал о том, что однажды его вотчина станет Judenfrei – свободной от евреев – и будет заселена немцами, а польское меньшинство станет прислуживать им. Главный юрист нацистской партии, он отменил польское законодательство, но не заменил его германским, поскольку даже те немногие ограничения властных полномочий, которые были прописаны там, его не устраивали. У его негерманских подданых не осталось никаких законных мер для борьбы со злоупотреблениями с немецкой стороны, поскольку ничто не считалось злоупотреблением[60].

Франку напрямую подчинялись губернаторы округов – Варшавского, Краковского, Радомского, Люблинского и, с 1941 года, Галицийского. Округи делились на Kreise, или графства. На руководящие должности Франк назначал мелких государственных служащих, бизнесменов и функционеров нацистской партии, стремившихся к быстрому обогащению, которое было недоступным для них в Рейхе из-за личностных качеств, былых прегрешений или криминальной деятельности. Все они правили на подчиненных им территориях как вздумается, при единственном условии – реализовывать мечту Гитлера о расистском новом порядке. Квалификация и опыт не были необходимыми требованиями для государственных постов в Генерал-губернаторстве – хватало, по словам Франка, готовности проявить себя «как воины, полностью преданные делу ликвидации поляков»[61].

Без ограничивающих рамок закона в администрации Генерал-губернаторства процветали воровство и коррупция. Как выразился немецкий городской голова Люблина: «Мы решили вести себя на официальных постах в точности наоборот против того, как вели себя дома, – как полные ублюдки». Чиновники конфисковывали поместья, фабрики и бизнесы – особенно принадлежавшие евреям – и передавали их своим родственникам, друзьям или немцам, предлагавшим крупную взятку. Эти «доверенные лица» затем яростно расхищали собственность, доставшуюся им. Поскольку частью официальной политики являлось полное уничтожение польской культуры, по приказанию властей разворовывались дворцы, церкви и музеи, уничтожались национальные монументы и мемориалы, закрывались библиотеки и сжигались книжные фонды. В Кракове, столице Генерал-губернаторства, Франк расположился в королевском замке Вавель и конфисковал еще несколько дворцов для своего личного пользования, украсив самой дорогой добычей, которую смог награбить. Подчиненные следовали его примеру: немецкие чиновники обогащались, отбирая все, на что положили глаз, или требуя взятку за то, чтобы собственность осталась при хозяевах. Взятки стали маслом в механизме управления. За щедрую сумму можно было добиться чего угодно; без нее – практически ничего[62].

Граф Скжинский, член польского Сопротивления, помог Янине и Генри обзавестись документами, позволявшими им выдавать себя за поляков. Генри стал графом Петром Суходольским, а Янина – графиней Яниной-Станиславой Беднарской-Суходольской[63]. Чтобы получить эти документы, им пришлось сначала выправить свидетельства о рождении, основываясь на записях в церкви, где их предположительно крестили, а также выписку о браке из регистрационной книги. После этого они могли зарегистрироваться как жители Люблина и получить Kennkarte, удостоверение личности, которое должны были постоянно иметь при себе все жители Генерал-губернаторства. Однако немцы прекрасно понимали, что множество таких удостоверений поддельные или выданы на основании подделок, поэтому регулярно меняли правила, требуя дополнительных штампов или переходя на новый формат, так что все Kennkarten подлежали замене. При таких заменах документы Янины и Генри подвергались новой проверке, а поскольку гестапо не дремало, риск разоблачения со временем возрастал[64].

Став по документам поляками, Янина и Генри всего лишь сменили один вид преследований на другой, чуть менее опасный. В Генерал-губернаторстве, как и в Рейхе, действовала строгая система апартеида, распространявшаяся не только на евреев, но также и на поляков. Любое сближение между немцами и поляками было строго запрещено. Полякам не разрешалось посещать парки, сады, музеи, общественные плавательные бассейны и некоторые кварталы, а также пользоваться лучшими магазинами, ресторанами, кафе, большинством театров и кинотеатров. Они могли делать покупки только в отведенные им часы и занимать лишь определенные места в задней части автобусов или вагонов поезда. Университетское и старшее школьное образование было им недоступно. Немцы конфисковали столько школьных зданий и расстреляли или отправили в лагеря столько учителей, что польским детям редко везло даже посещать начальную школу – притом что уроки там шли всего несколько часов в неделю, классы не отапливались, и в них сидело семьдесят и более учеников[65].

Продовольственная политика была одним из излюбленных орудий Германии в преследованиях расовых врагов. Экономика Генерал-губернаторства была преимущественно аграрной, но большинство производимой продукции отправлялось в Рейх. Осенью 1941-го поляки получали по карточкам рацион, составлявший от 20 до 30 % калорийности, необходимой взрослому для выживания[66]. Польским евреям не полагалось даже этого – они должны были существовать на крошечном количестве пищи, которое разрешалось закупать их общине. В январе 1941 года количество муки, разрешенное люблинскому Judenrat (Еврейскому совету, назначенному исполнять требования немцев и обеспечивать еврейское население Люблина), составляло менее полкилограмма на человека – на целый месяц[67]. Рацион поляков состоял практически полностью из углеводов – картофеля, бобов и хлеба. Целью нацистской политики было ослабить и обезглавить польское население, чтобы оно не могло сопротивляться германскому правлению или долгосрочным планам нацистов изгнать большинство поляков и всех евреев с их родных земель[68].

Помимо голодных пайков, власти Генерал-губернаторства наложили трудовую повинность на поляков в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет и на евреев от двенадцати и старше. Как и еврея, поляка могли в любое время задержать и отправить на строительную площадку или в трудовой лагерь. В отличие от евреев, их зачастую отсылали на работы в Рейх – эта судьба уже постигла более полумиллиона поляков, когда Янина прибыла в Люблин. Поначалу поляки сами вызывались ехать, веря обещаниям немцев, что условия там будут лучше и они смогут содержать свои семьи дома. Однако довольно быстро поляки узнали правду: в Германии им давали самую низкооплачиваемую работу, которую нельзя было сменить, и у них не было никаких мер воздействия на работодателей, которые избивали и грабили их. Еще до того, как немецким евреям приказали носить желтые звезды, польские работники в Рейхе носили специальные повязки, демонстрирующие их национальную принадлежность. Если работодатель жаловался, что его работник-поляк ленится или нарушает порядок, гестапо отправляло его в «трудовой исправительный лагерь», а то и в концентрационный[69].

Благодаря графу Скжинскому Генри получил должность в Шполеме, самом крупном сельскохозяйственном кооперативе в Люблинском округе. Он работал специалистом по заготовке яиц, и эта должность позволила ему не попасть в поле зрения немцев на протяжении войны.

С учетом долгого рабочего дня Генри задача поиска продуктов ложилась на Янину. Немногочисленные магазины, обслуживавшие поляков в Люблине, не могли обеспечить даже тот скудный рацион, который им полагался, а поскольку людям требовалось как-то выживать, то оставалось только покупать на черном рынке. Поиск нелегальных продавцов с необходимыми товарами, а потом торг и покупка – за наличные или по бартеру – были сложным и рискованным процессом. Война продолжалась, дефицит усиливался, и люди тратили все больше времени на поиски еды и самых необходимых товаров. В то время в Польше был популярен анекдот:

Два друга, которые давно не виделись, встречаются на улице.

– Чем занимаешься?

– Работаю в городской ратуше.

– А твоя жена, она как?

– Работает в писчебумажном магазине.

– А ваша дочь?

– Работает на заводе.

– Как же вы выживаете?

– Слава богу, наш сын безработный[70].

Впервые прогулявшись по улицам Люблина, Янина сочла его довольно симпатичным, несмотря на жалобы Генри, который когда-то жил там. Однако, куда бы она ни направлялась, красоту везде успели подпортить немецкие оккупанты. Площадь Литевского, где стояли дворцы местной аристократии и собор Святых Петра и Павла, была переименована в Адольф-Гитлер-плат. В центре ее красовалась огромная карта, на которой показывалось продвижение нацистских войск по Европе, а громкоговоритель, который поляки прозвали «ревуном», сыпал новостями о победах Германии и плевался антисемитской пропагандой. В витринах элегантных магазинов и кафе на широком бульваре Краковское предместье висели таблички, запрещавшие вход полякам. Стены были заклеены плакатами, на которых евреи изображались грязными и вшивыми и где их обвиняли во всех смертных грехах, от торговли отравленным спиртным до распространения тифа. Но самый большой ужас наводили на Янину истощенные и болезненные личики польских детей, которых она встречала возле перенаселенных многоквартирных домов, где их семьи были вынуждены жить после того, как у них отнимали их собственные.

Проходя под готическими Краковскими воротами, Янина вступала на каменные улочки Старого города. Деревянные дома с оштукатуренным первым этажом были украшены росписями, еще сохранявшими свое очарование. Однажды, направляясь к Гродзким воротам, она увидела, что улица перегорожена и полиция обыскивает всех входящих. Знак предупреждал об опасности тифа. За воротами начиналось еврейское гетто[71].

Часть Люблина между Гроздскими воротами и Замком – дворцом, возвышавшимся над городом, – исторически считалась еврейским кварталом, сформировавшимся около XV века. Люблинские евреи в количестве около 42 000 человек к 1939 году расселились далеко за его пределы. Весной 1941-го губернатор Люблинского округа Эрнст Цернер приказал всем евреям Люблина переселиться в гетто – небольшую часть еврейского квартала. В октябре 1941 года генерал-губернатор Франк издал указ о том, что евреев, пойманных за пределами гетто, будут арестовывать и расстреливать, как и поляков, которые осмелятся им помогать. Вход в люблинское гетто был запрещен всем неевреям, за исключением представителей власти; соответствующий указ вышел 9 декабря 1941 года, накануне прибытия Янины и Генри в город.

К началу 1942 года более 35 000 евреев жили в гетто, застроенном синагогами, школами, складами и старинными жилыми домиками. За редким исключением, там не было электричества и водопровода. Ни для кого не являлось секретом, что в гетто бушуют голод и тиф; по словам одного из эсэсовских чиновников, люди там «мерли как мухи»[72]. Слушая об ужасах гетто, Янина не могла не вспомнить своих друзей и коллег, которые сейчас страдали в таких же условиях во Львове.

Она понимала, что германская политика в Польше направлена на стравливание между собой различных этнических групп. Немцы публиковали антисемитскую пропаганду на польском языке, чтобы разжечь у поляков предрассудки против евреев. В Люблине проживало значительное количество украинцев, и, как в Галиции, немцы оказывали им предпочтение перед поляками и евреями. Украинцы получали более щедрые пайки, могли учить детей в университете, имели право посещать заведения, запретные для поляков, и даже превращать некоторые католические соборы в греко-католические или православные. Поляки с германскими корнями могли зарегистрироваться как Volksdeutsche, этнические немцы. Получив необходимое одобрение, они могли претендовать на такие же пайки и привилегии, что и коренные немцы в Рейхе. Некоторые этнические немцы с радостью пользовались этой возможностью вступить в ряды соотечественников – «высшей расы» – и поддержать новую родину, в том числе путем разграбления собственности и убийства евреев. Однако множество поляков с германскими корнями по-прежнему считали себя гражданами Польши и сопротивлялись искушению получать привилегии, предназначенные для немцев, хотя это и делало их предположительными врагами[73].

Не всех поляков немцы одинаково притесняли, как вскоре стало ясно Янине. Общественный строй перевернулся с ног на голову, и считалось удачей, если профессорам удавалось устраиваться на работу официантами, а аристократкам – прислугой. Однако некоторые поляки жили гораздо лучше, а многие даже упрочили свое финансовое положение – по крайней мере на некоторое время – благодаря черному рынку. Как и многие другие жители города, Янина выезжала в поисках продуктов в окрестности Люблина к зажиточным фермерам, которые прятали часть своей продукции от германских реквизиций и торговали ею. Янину поражало качество и разнообразие предметов роскоши, которые попадались ей в простых крестьянских домах, куда она приезжала за покупками. В одном она увидела концертное фортепиано, на котором некому было играть; у других стояли радиоприемники, не работавшие ввиду отсутствия электричества. Однажды какой-то фермер с гордостью продемонстрировал гостье пять радиоприемников и пять швейных машинок, которые хранил для дочерей как приданое. Некоторые крестьянки, с которыми ей приходилось иметь дело, использовали косметику и источали ароматы дорогих духов. В основном все это попадало к ним от евреев, которые были вынуждены обменивать свое самое ценное имущество на продукты, чтобы не голодать.

Работодательница мадам Марии – мадам Рыльска – являла собой пример немногих людей в городе, наживавшихся на нацистских притеснениях. Под ее красотой и обаянием, как выяснилось, таился редкий талант делать деньги. Официально мадам Рыльска владела модной кондитерской и кафе, а также магазином, торговавшим детскими колясками. Однако основным источником ее доходов была контрабанда, которой охотно занимался и сын мадам, Олек. Они специализировались на обуви, карточки на которую получали только немцы и Volksdeutsche, а евреи – основные клиенты Рыльских – выменивали на бриллианты и золото.

Янина понимала, что торговля на черном рынке и взяточничество стали главными стратегиями выживания в оккупированной немцами Польше и что они зависят от умения превращать чужую нужду в собственный доход. Верность былым ценностям стала роскошью, которую мало кто мог себе позволить, поскольку при нацистах ценой за нее стала человеческая жизнь. Примером тому был один из жильцов графини Владиславы, юноша наполовину германского происхождения, который отказался регистрироваться как Volksdeutsche. Янина восхищалась тем, как он дрожал в своем тонком пальто и ел вареную картошку в мундире вместе с другими постояльцами. Но потом он женился, у него родился ребенок, который сразу заболел, и юноша променял польскую национальность на пищу и лекарства, чтобы спасти малыша.

Янина решила, что не ей судить других за выбор, который они делают перед лицом опасности. Разве они с Генри не бросили свои семьи и друзей, уцепившись за возможность избежать смерти от рук нацистов? Это осознание будет преследовать их обоих до конца жизни.

Глава 6

Уничтожение

Из всех провинившихся нацистов, которым дали второй шанс в Польше, не было большего фанатика и большего преступника, чем Одило Глобочник. Австриец, он служил гауляйтером Вены после аншлюса Австрии в 1938-м. Назначение было наградой за службу подпольному нацистскому движению в Австрии, в ходе которой он получил несколько тюремных сроков за предательство и репутацию террориста и наемного убийцы. Но спустя всего восемь месяцев на венском посту он был разжалован за некомпетентность и едва не попал под арест за неумеренное взяточничество и грабежи – преимущественно у евреев.

К счастью для Глобочника, у него был в Берлине высокопоставленный друг – Генрих Гиммлер. Педантичный рейхсфюрер СС, наставлявший Глобочника в азах расистской теории, считал своего ученика человеком действия, который не остановится ни перед чем, устанавливая в Европе нацистское правление. Гиммлер решил использовать это его свойство, и Польша показалась ему отличным плацдармом. В ноябре 1939-го Гиммлер назначил Глобочника начальником полиции и СС в округе Люблин, поручив ему командование эсэсовскими войсками и полицейскими подразделениями, размещенными там. Назначение сделало Глобочника недосягаемым для следователей, разоблачивших его преступления в Вене. Оно также обеспечивало Гиммлеру его вечную преданность[74].

Как начальник полиции и СС в одном из округов Генерал-губернаторства, Глобочник отвечал за полное и неукоснительное подчинение негерманского населения его германским хозяевам. Он занимался арестами и казнями польской интеллигенции и с непропорциональной агрессией отвечал на любые признаки сопротивления[75].

Помимо этих обязанностей, Глобочник исполнял особые поручения своего наставника и защитника. В планах Гиммлера по достижению расистской утопии Люблин играл две важные функции. Во-первых, он должен был превратиться в резервацию, где будут заключены все евреи с территорий под немецким контролем, цыгане и прочие «нежелательные элементы». Одновременно Гиммлер полагал, что округ Люблин обладает большим человеческим потенциалом благодаря потомкам немцев, мигрировавших в регион за последние несколько веков. Если их выявить и германизировать, они станут авангардом германизации всего Генерал-губернаторства после победы Германии в войне. Создание резервации и германизация Генерал-губернаторства были для Глобочника приоритетными целями[76].

Для резервации Глобочник выбрал заболоченный регион возле реки Буг, где планировал использовать 2,5 млн евреев и цыган для рытья гигантского противотанкового рва вдоль восточной границы Генерал-губернаторства. Генерал-губернатор Франк яростно сопротивлялся плану устройства резервации. Генерал-губернаторство и так было переполнено сотнями тысяч поляков и евреев, изгнанных с аннексированных территорий. Глобочник предложил простое решение проблемы: если польское и еврейское сообщества в Генерал-губернаторстве не могут позаботиться о них, пускай голодают. Франк его предложение не одобрил и в марте 1940 года убедил Гитлера отказаться от создания резервации.

Глобочник прибыл в Люблин до переезда туда гражданской администрации и сразу же заявил свои права на всех евреев в округе – на их труд и собственность. Чтобы подавить любое сопротивление, он создал вспомогательную полицию, так называемую Selbstschutz (самооборону), состоявшую из поляков немецкого происхождения, которую превратил в свою личную армию. Он использовал ее для разграбления еврейских домов и бизнесов, облав на евреев на улицах, охраны и пыток тех, кого угоняли на принудительные работы. Он также устроил лагеря, где его приспешники заставляли евреев трудиться на разнообразных военных и гражданских объектах в Люблинском округе. К осени 1940-го от 50 000 до 70 000 евреев принудительно работали в семидесяти шести лагерях. Люди тысячами умирали там от тяжелых условий и побоев, либо их казнила лагерная охрана[77].

Евреи были не единственными жертвами Selbstschutz. Глобочник использовал свою армию для репрессий против польских общин и облав на поляков, которых тоже принуждал к работе. Его наемники безнаказанно грабили, насиловали и убивали. Возмущенные его произволом, гражданские власти осенью 1940 года добились распоряжения сверху о том, чтобы Глобочник распустил свою самооборону и ликвидировал все трудовые лагеря, кроме одного.

Оставшийся лагерь Глобочника на Липовой улице Янина обнаружила вскоре после переезда в Люблин. Среди тамошних заключенных было 2500 польских евреев, военнопленных[78]. Иногда они попадались ей на улице – под надзором эсэсовцев пленные строем шли на работы. Ее сердце наполнялось гордостью при виде молодых евреев в польской военной форме, маршировавших нога в ногу и высоко державших головы. Но одновременно у нее на душе тяжелым грузом лежало сознание того, что некоторые поляки считают унижением видеть на еврее национальную военную форму.

Когда план создания резервации отменился, Глобочник направил все усилия на другой проект, который называл «Поисками германской крови». В октябре 1940 года Гиммлер приехал в Люблин, и Глобочник выступил с предложением германизировать как сам город, так и богатый сельскохозяйственный регион Замосць на юго-востоке Люблинского округа. Город станет центром германской культуры и промышленности. В регионе Замосць СС избавится от всех негерманских крестьян и устроит идиллические деревни, где разместятся поселенцы «с германской кровью». Ведя строго упорядоченную жизнь под присмотром СС, эти счастливчики будут производить пищу и потомство, которые понадобятся Германии для будущих войн. До времени план пришлось оставить на бумаге, но Гиммлер приказал Глобочнику быть готовым, когда наступит момент воплотить его в жизнь[79].

Когда весной 1941 года Германия готовилась напасть на Советский Союз, казалось, что момент уже настал. Немецкие генералы были уверены, что вермахт расправится с Красной армией за несколько недель. После неизбежного падения Советского Союза Гитлер наконец сможет реализовать свое видение германского Lebensraum в Восточной Европе. После совещания с Гитлером в марте Франк, торжествуя, объявил своим подчиненным: «Там, где сейчас живут двенадцать миллионов поляков, очень скоро будут жить от четырех до пяти миллионов германцев. Генерал-губернаторство должно стать таким же германским, как долина Рейна»[80].

По указанию Гитлера руководство вермахта спланировало кампанию в Советском Союзе как Vernichtungskrieg, «войну на уничтожение», которую следовало безжалостно повести с «юдо-большевистскими» врагами, не считаясь ни с какими правилами. Военные и гражданские власти разрабатывали оккупационные политики для территорий, которые будут захвачены, с целью довести «десятки миллионов» гражданских до голодной смерти в первый же год. Гиммлер занялся долгосрочным планированием внедрения нового расового порядка в германском Lebensraum. Его Generalplan Ost («Остплан») включал в себя уничтожение от 30 до 45 миллионов коренных жителей путем голода и изгнание остальных за Урал. Жертвы должны были составить до 85 % поляков, 75 % белорусов и 64 % украинцев. СС возглавит и будет контролировать десять миллионов германских поселенцев, которые придут им на смену[81].

Спустя всего четыре недели советской кампании победа над СССР, казалось, была у Германии в руках. Торопясь реализовать свой план, Гиммлер встретился с Глобочником в Люблине 20 июля 1941 года и дал ему несколько важных указаний. Первое касалось начала германизации Генерал-губернаторства путем изгнания негерманцев из региона Замосць и расселения там германских колонистов. Второе состояло в создании эсэсовских и полицейских баз, которые будут отвечать за усмирение и колонизацию территорий дальше на восток.

Помимо этого, Гиммлер поручил Глобочнику превратить город Люблин в военно-промышленный центр, который будет поставлять человеческие ресурсы, боеприпасы и продовольствие эсэсовскому «доминиону» на «Германском Востоке». В городе разместится гарнизон из 60 000 солдат СС и полицейских, а также важнейшие военные предприятия. Чтобы освободить для них место, Глобочник планировал изгнать польское население Люблина.

Для преображения города требовалась значительная рабочая сила, но пока длилась война, поляки были нужны в Рейхе. Гиммлер предложил два других источника рабочих. Одним, по крайней мере на текущий момент, являлись евреи. К великому удовлетворению Глобочника, Гиммлер разрешил ему не только расширить трудовой лагерь на Липовой улице, но и построить еще один, на бывшем аэродроме за городом. Другим источником рабочей силы предстояло стать советским военнопленным. Гиммлер приказал соорудить два громадных концентрационных лагеря для пленных красноармейцев – один в Люблине, а другой в Биркенау, возле Аушвица. К марту 1942 года планируемая вместимость люблинского концентрационного лагеря выросла с 50 000 до 250 000 человек[82].

Стремясь вплотную приступить к германизации подчиненных ему территорий, Глобочник столкнулся с серьезной логистической проблемой: что делать с негерманцами, живущими на землях, предназначенных для германских колонистов. Как обычно, решение он нашел самое немудреное. Если убить два миллиона евреев, проживающих на территории Генерал-губернаторства, поляков с германизированных земель можно переселить в еврейские гетто. Тамошние условия облегчат задачу по устранению поляков, когда для этого придет срок[83].

Но оставался вопрос, как убивать евреев. Нацисты и СС давно размышляли над ним; энтузиазм по отправке евреев на другие континенты с началом войны иссяк, и 31 июля 1941 года заместитель Гитлера Герман Геринг официально поручил Рейнхарду Гейдриху, главе тайной полиции и СД, разработать план «решения еврейского вопроса» в Европе. Гейдрих был давно к этому готов. Его айнзацгруппы немедленно начали истреблять целые еврейские общины на захваченных территориях Советского Союза. Однако у такого подхода были для Генерал-губернаторства и очевидные минусы. Расстрелы двух миллионов мужчин, женщин и детей в регионе размером с Бельгию неизбежно привлекут международное внимание, могут спровоцировать сопротивление и отвлекут человеческие и прочие ресурсы, необходимые для ведения войны. Поэтому Глобочник, человек действия, придумал дешевый, эффективный и не бросающийся в глаза способ уничтожать евреев.

С начала войны нацистская Германия разрабатывала новую технологию массового убийства для своей программы «эвтаназии» германцев с психической или физической инвалидностью. Недееспособных пациентов отправляли в шесть специальных «санаториев», где душили монооксидом углерода в специальных газовых камерах, похожих на душевые. Там было уничтожено более 70 000 человек, прежде чем Гитлер, в ответ на недовольство немцев, запретил программу в августе 1941-го (хотя пациентов с инвалидностью продолжали на постоянной основе убивать в санаториях и приютах практически до самого поражения Германии). На следующий месяц Глобочник вызвал к себе в Люблин технический персонал, занимавшийся разработкой газовых камер для эвтаназии, чтобы те дали ему рекомендации – как душить евреев с территории Генерал-губернаторства монооксидом углерода[84].

13 октября 1941 года Глобочник встретился с Гиммлером и представил ему план по уничтожению евреев в Генерал-губернаторстве. В изолированных деревнях с проходящими близко железнодорожными линиями он собирался построить специальные комбинаты, куда эсэсовцы будут на грузовых поездах свозить евреев и в течение нескольких часов убивать их всех монооксидом углерода в герметичных камерах. Строительство таких комбинатов обойдется недорого, потому что специальные материалы потребуются только для газовых камер; остальные постройки будут представлять собой дощатые склады для имущества жертв и бараки для немногочисленной рабочей силы, которая потребуется для казней. Монооксид углерода будет подаваться в камеры по трубам от моторов танка или большого грузовика. Высокие деревянные заборы вокруг комбинатов скроют происходящее внутри от глаз посторонних – если кто-нибудь вообще осмелится приближаться к ним.

Для непосредственного устранения евреев Глобочник планировал использовать свою новую личную армию, членов которой нанимал в советских лагерях военнопленных. «Травники», как их окрестили по названию тренировочной базы, славились своей жестокостью[85].

Другие эсэсовские начальники придумывали осенью 1941 года свои технологии эвтаназии. Технические специалисты Гейдриха создали газовые фургоны – транспортные средства, в которых монооксид углерода подавался от выхлопной трубы в кузов, и пассажиры умирали по дороге к месту захоронения. В Аушвице эсэсовцы успешно испытали на советских военнопленных другой легкодоступный яд: синильную кислоту. Это вещество уже продавалось как «Циклон-В» и использовалось в концентрационных лагерях при обработке от вшей[86].

К моменту переезда Янины в Люблин в середине декабря 1941 года в Белжеце, близ восточной границы округа, уже строился первый лагерь смерти Глобочника. Тогда же политика нацистской Германии в отношении евреев совершила поворот, в результате которого смертоносная операция Глобочника охватила территории за пределами Генерал-губернаторства. Объявив 11 декабря войну США, Гитлер выступил перед верхушкой своей партии и сказал, что настало время исполнить обещание, данное им в январе 1939-го. В речи, транслировавшейся по всему миру, он «предрек», что если «еврейские финансовые воротилы по всему миру» еще раз заварят мировую войну, «результатом будет не большевизация земного шара и с ней победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе!». Это была открытая угроза Британии, Франции и США, которых фюрер предупреждал не вмешиваться в завоевание Германией Восточной Европы. Теперь, когда война стала поистине мировой, он был готов исполнить свое пророчество[87].

Рейнхард Гейдрих получил «добро» на реализацию своего «окончательного плана». 30 января 1942 года он собрал нацистскую верхушку на вилле на озере Ванзее в окрестностях Берлина, чтобы изложить им их задачи в «окончательном решении еврейского вопроса»: убийстве всех евреев в Европе. Чтобы избежать неприятных последствий, эсэсовцы и полиция должны будут живыми вывозить жертв за пределы Восточной Европы на оккупированные польские и советские территории, где их будут убивать газом или пулями[88].

С марта по конец июля 1942 года Глобочник построил три лагеря смерти – Белжец, Собибор и Треблинку, – где ежедневно казнили десятки тысяч евреев со всей Европы. В июне Глобочник назвал свою программу Aktion Reinhard, в честь Рейнхарда Гейдриха, который только что скончался от ран, полученных в результате покушения. За двадцать месяцев операции более 1,5 млн евреев и неизвестное количество цыган было казнено в трех лагерях смерти, и еще 200 000 евреев было расстреляно. «Операция Рейнхард» стала самой массовой во всей истории Холокоста – Аушвиц с 960 000 еврейских жертв за три года шел вторым[89].

Целью «Операции Рейнхард» было не просто устранение евреев, но и их использование в любых возможных смыслах, вплоть до волос и золотых зубов. Глобочник на время оставлял часть жертв «Операции Рейнхард» в живых, чтобы они работали на эсэсовских предприятиях в окрестностях Люблина. Эти предприятия были основаны на деньги, отнятые у евреев, и на них использовались еврейские инструменты, материалы и станки. Германия пускала в дело всю отобранную у евреев собственность. Предприятия обслуживали гигантский лагерь для военнопленных, который строился силами еврейских узников. Его официальное название было Kriegsgefangenlager (лагерь военнопленных) Люблин, но из-за расположения в пригороде Майдан-Татарский местные окрестили лагерь Майданеком.

Первое представление о том, каков новый план нацистов насчет люблинских евреев, Янина получила от мадам Марии, которая приносила с работы разнообразные сплетни. Кафе ее работодателей, Рыльских, находилось близ мастерских на Липовой улице, и там работал еврей-портной, обслуживавший Рыльских в довоенные времена. Сейчас он заглядывал к ним по вечерам, возвращаясь с работы в гетто, чтобы чинить или перешивать им одежду. Он принимал в оплату продукты, которые относил домой, дочери, но отказывался от денег, объясняя, что надеется – в случае крайней необходимости – на другую оплату. Потом, в феврале 1942 года, он прибежал к ним в большой тревоге. Немцы начали разделять гетто на две части колючей проволокой и объявили, что всем евреям следует получить новые удостоверения. Евреи, у которых была работа, важная для нацистов, получали не такие удостоверения, как остальные, включая его дочь. Ходили слухи, что его и других «привилегированных» работников вскоре переселят в меньшую часть гетто[90]. Портной был уверен, что евреев, оставшихся в большей части гетто, подвергнут каким-то новым испытаниям, и он боялся, что его дочь их не переживет. Он умолял Рыльских спасти ее.

Приближался март, разделение гетто заканчивалось, и визиты портного становились все более частыми, а мольбы – настойчивыми. Он даже принес денег, чтобы заплатить Рыльским за спасение дочери. Но никакие деньги не могли компенсировать рисков, на которые он просил их пойти. Немцы уже начали казнить поляков, включая и членов семьи, за попытки спрятать у себя евреев.

Ко всеобщему изумлению, двадцатидвухлетний Олек Рыльски решил спасти дочь портного, которой никогда не видел, и для этого вступить с ней в фиктивный брак. Он подкупил польскую семью, жившую поблизости от гетто, и те приняли девушку у себя, когда она однажды вечером сбежала. На следующий день он перевез ее в квартиру в другой части города и раздобыл для нее удостоверение личности польки того же возраста и с похожей внешностью. На следующее утро, одевшись во все самое лучшее, он в сопровождении святого отца, итальянского священника, согласившегося провести церемонию, явился за своей «невестой», наряженной в шелк и кружево. Торжественной процессией они прошли до городской ратуши и зарегистрировали брак. После этого девушка переехала в другое место, куда Олек перевез ее, и пережила войну, выдавая себя за польку.

Эта история поразила Янину. Она встречалась с Олеком Рыльским и считала его завзятым контрабандистом, равнодушным к страданиям людей, из которых он извлекал выгоду. По сути, он был одним из тех поляков, от которых Янина и Генри старались держаться подальше, чтобы их не заподозрили в еврействе. Однако он рискнул собственной жизнью и жизнями членов семьи, чтобы спасти еврейскую девушку, с которой даже не был знаком. Это был еще один пример способности человека действовать против своекорыстных интересов, наперекор устоявшейся репутации и предыдущим поступкам. Янина в очередной раз пришла к выводу, что человеческая натура полна противоречий, идущих вразрез с обычной логикой.

Портной еще раз заходил к Рыльским – счастливый и рассыпающийся в благодарностях за спасение дочери. Больше они никогда его не видели.

Вечером 16 марта 1942 года германская полиция и люди из Травников окружили люблинское гетто, а потом ворвались внутрь. Горожане, жившие поблизости, слышали приказы на немецком, крики и плач, а потом автоматные очереди. Они видели трупы евреев, валявшиеся на улицах гетто в лужах крови. Поляки, чьи дома стояли возле песчаного карьера в пригороде, стали свидетелями расстрела детей из приюта в гетто. Ночью люди, жившие вдоль дороги от гетто до городской бойни, видели сотни еврейских мужчин, женщин и детей, которые, сгорбившись, брели вперед с небольшими чемоданчиками, вмещавшими минимум, разрешенный им к выносу. За бойней проходила железнодорожная колея, и оттуда тоже доносилась стрельба. Подполье сообщало, что евреев, включая тела расстрелянных, грузили в товарные вагоны, которые порой по нескольку дней стояли на путях, прежде чем отбыть на восток.

День за днем, но особенно по ночам, крики, плач, выстрелы и шарканье ног эхом разносились по Люблину. К 14 апреля около 28 000 жителей люблинского гетто были убиты. Больше тысячи расстреляли, остальных отравили газом в лагере смерти Белжец. Оставшихся 7000 евреев переселили в новое гетто на Майдане-Татарском. Там отобрали три тысячи и отправили в Майданек – всех расстреляли. 20 апреля 1942 года, на день рождения Гитлера, ликвидация люблинского гетто была завершена[91].

Люблинское гетто оказалось первой жертвой «Операции Рейнхард». Второй предстояло стать гетто во Львове.

Судьбу депортированных евреев шепотом обсуждал весь Люблин. Немцы говорили, что их отправляют на работы «на восток», но люди видели, что большинство депортируемых слишком молоды или слишком стары для работы, а трудоспособных, наоборот, оставляют в городе. Железнодорожные рабочие утверждали, что евреев отвозят в небольшой эсэсовский лагерь возле деревушки Белжец. Поляки, жившие поблизости, описывали то, что видели издалека: тысячи евреев ежедневно входили на территорию, где стояло всего три небольших деревянных барака; ни один еврей обратно не выходил; продуктов в лагерь не доставляли, но от станции, рядом с которой располагались склады, регулярно отправлялись полные вагоны личных вещей; от лагеря распространялся сильный запах. К середине апреля весь Люблинский округ знал, что в лагере Белжец убивают евреев. Насчет того, как это происходит, мнения разделялись: это мог быть электрический ток, газ или удушение вакуумным насосом[92].

Ужасающее осознание того, что немцы избавляются от евреев, заставляло поляков спрашивать себя: «Не будем ли мы следующими?» Причины на это имелись: решив, что победа в войне близка, нацисты в 1942 году удвоили усилия по эксплуатации польского населения. Они урезали полякам пайки, подняли сельскохозяйственные сборы и систематически грабили польские фермы и бизнесы, чтобы немецкие солдаты на фронте ни в чем не испытывали нужды. Грабительские рейды были в порядке вещей: немцы врывались в деревни, на хутора и на рынки, хватали людей, выволакивали их из церквей, из поездов и автобусов. Их могли направить на принудительные работы или на стройку – например дороги, – угнать в Рейх или в один из сотен трудовых лагерей в Генерал-губернаторстве, могли сделать заложниками и расстрелять в ответ на следующий реальный или выдуманный акт неповиновения[93]. Люди боялись засыпать в своих постелях и бежали из дома при малейшем намеке на рейд. Как записал один поляк в своем дневнике в марте 1942 года, поляки жили «с постоянным ощущением смерти, насилия и несправедливости. Население подвергалось террору… Количество жертв неуклонно росло»[94].

Между страхом и ужасом существовала и Янина. Звуки ликвидации люблинского гетто продолжали отдаваться у нее в ушах, терзая ее мыслями о близких, оставшихся в гетто во Львове, которых должна была постигнуть такая же кошмарная участь. Каждую минуту она ощущала, что и их с Генри тоже могут убить. Если Генри поймают во время рейда, физический осмотр сразу изобличит его как еврея, поскольку он обрезан, и их обоих казнят. По Люблину ходили страшные слухи о методах и техниках, которые использует гестапо в своей тюрьме. Янина беспокоилась, что подозрение падет на графа Скжинского, а то и на графиню Владиславу, если откроется, что они с Генри евреи. Постоянное напряжение не давало ей спать, и даже дышать было тяжко.

Однажды ночью она очнулась от чуткого сна, заметив на потолке пята света. Янина сразу поняла: фары машины! Она подбежала к окну и осторожно выглянула из-за края занавески. Немецкие солдаты заходили в дома по всей улице. Она увидела, как они стучатся в соседнее здание, потом врываются внутрь и начинают вытаскивать на улицу мужчин, которых затем заталкивают в грузовик. В панике Янина бросилась в комнату хозяйки и разбудила двоих сестер.

– Тетя Владзя, скорее, они идут за Генри! Дайте мне ключи от подвала, чтобы он мог спрятаться, – взмолилась Янина.

– Я не стану этого делать, дитя! – воскликнула Владислава. – Ты слишком расстроена и не можешь ясно мыслить. Если они заберут его отсюда, то отправят на работы или в лагерь. Но если его найдут прячущимся в подвале, то наверняка расстреляют на месте. К тому же, – добавила она уже мягче, – они за ним не придут. У нас есть особая молитва для таких случаев. Просто иди в свою комнату и жди.

В отчаянии вернувшись к себе, Янина увидела, что Генри уже одет. Она еще раз выглянула в окно. Грузовик стоял напротив их дома. Она смотрела, как немцы, размахивая прикладами винтовок, усаживают мужчин туда. Дверца кабины захлопнулась, и грузовик отъехал, увозя немцев с собой.

Янина вернулась в комнату сестер и увидела их обеих на коленях – сестры горячо молились. Лицо графини Владиславы блестело от слез и казалось странно умиротворенным. Янина сказала им, что немцы уехали, и через пару минут сестры встали.

– Разве я не говорила тебе, что Господь услышит нашу молитву? – спросила Владзя. – Она особенная!

Янина не собиралась спорить с сестрами. Она понимала, что только вера помогает им выживать в эти суровые времена. Но Янина знала, что будут еще рейды, и ни удача, ни божественное вмешательство не спасет Генри, если за ним придут. И сколько бы она ни подсчитывала риски, результат всегда был один. Рано или поздно их с Генри ждет общая судьба: уничтожение.

Глава 7

«Лучше умереть солдатом»

Смирившись с тем, что войны ей не пережить, Янина поняла, что ее страх начал отступать. Проблема, которую ей предстояло решить, заключалась не в том, как выжить, а в том, чему посвятить остаток жизни. Ответ казался очевидным. Она посвятит себя противодействию нацистским планам по уничтожению Польши и ее народа. В этой борьбе у нее было важное преимущество: фальшивая личность польской графини. Европейское классовое сознание, даже среди нацистов, автоматически наделяло аристократию некоторым иммунитетом, которым она теперь могла воспользоваться – играя роль той, кому привилегии достались по праву рождения.

Янина обратилась к графу Скжинскому и убедила его стать ее поручителем для вступления в польскую Армию Крайову. Свою подлинную личность она решила не раскрывать. Армия Крайова (АК) была вооруженными силами Польского подпольного государства (Polskie Państwo Podziemne, или ППП), движения Сопротивления, действовавшего на оккупированных территориях Польши и подчинявшегося польскому правительству в изгнании, находившемуся в Лондоне. Признанное союзниками, правительство в изгнании представляло собой не слишком сплоченное объединение довоенных польских политических партий – от правых национальных демократов с их антисемитизмом до польской социалистической партии. Члены АК и ППП на территории Польши точно так же разнились в отношении к евреям, как и партии, составлявшие правительство в изгнании. Польские евреи служили в АК, но тех, кто не скрывал своего еврейства, были единицы, и многие командиры АК на местах отказывали евреям во вступлении в их ряды. Скжинский и Янина были вынуждены признать, что у нее больше шансов добиться доверия лидеров АК под личиной польской аристократки-христианки, а не польской еврейки[95].

При поручительстве Скжинского Янина прошла процедуру проверки и вступила в ряды АК. В подготовительной ячейке, состоявшей из нескольких новобранцев, которые не знали имен друг друга и пользовались псевдонимами, она обучилась шифрованию, выявлению слежки и избавлению от нее, а также узнала, как вести себя и что говорить в случае ареста. В день вступления в действующую АК Янина принесла присягу. Держа в руках распятие, она поклялась:

Перед лицом Всемогущего Господа и Святой Девы Марии, Королевы Польши, я беру в руки это Святое Распятие, символ страданий и искупления, и клянусь в верности Польше, Республике Польша, и обещаю хранить ее честь и бороться за ее освобождение, не жалея своих сил, до самой смерти[96].

Приняв присягу и присоединившись к Сопротивлению, Янина почувствовала себя свободной. «Больше никакого пассивного выживания, беспомощности и страха, – думала она. – Лучше работать, рисковать, подвергаться опасности – лучше умереть солдатом, чем жертвой!»

Главной задачей АК и ППП было подготовить национальное восстание против оккупантов. Оно должно было произойти, когда Германия окажется на грани поражения. В этот момент АК атакует немецкие войска, остающиеся в стране, изгонит их, а потом объявит и будет защищать суверенность Польши в довоенных границах[97]. Сбор разведданных был важнейшим аспектом подготовки восстания, и АК во многом полагалась на женщин, которые шпионили в ее пользу и собирали информацию о планах и операциях немцев. Женщины привлекали меньше внимания противника, чем мужчины, их реже арестовывали при рейдах, им было проще перемещаться по городу, наблюдать за действиями немецких военных и подслушивать разговоры. Польские женщины, которые знали немецкий, устраивались на секретарские посты в Генерал-губернаторстве и докладывали о содержании документов, с которыми имели дело, а также предоставляли образцы официальных бланков, которые АК использовала для изготовления поддельных ордеров или удостоверений[98].

В Люблинском отделении АК Янина числилась под кодовым именем «Стефания». Поначалу она служила курьером: передавала информацию, приказы и деньги от одной ячейки другой. Такую работу практически всегда доверяли женщинам, и не только в АК, но и в большинстве подпольных отрядов Сопротивления. Как правило, Янина перемещалась по городу по ночам. В темной одежде и туфлях на резиновой подошве она проскальзывала между зданиями и держалась в тени переулков. Время от времени останавливалась и прислушивалась к эху выстрелов, разносившемуся по городу, чтобы определить, расстреливают полицаи какого-нибудь нарушителя комендантского часа, проводят рейд или, напившись допьяна, стреляют в воздух, провозглашая свое превосходство над «польскими свиньями».

Периодически, когда Янина не могла выполнить доставку немедленно, она доверяла пакет графине Владиславе. «Тетя Владзя» брала его без вопросов, с глазами, лучащимися гордостью, и не говорила Янине, куда его спрячет, чтобы, если пакет найдут, на Янину не пало подозрение. Она также предупредила Янину ничего не передавать ей в присутствии сестры и не доверяться мадам Марии. Предупреждение было излишним, поскольку Янина и сама знала, что мадам Мария, общительная и разговорчивая, любит поболтать о том, что видела или слышала, не задумываясь о возможных последствиях.

Еще одной стороной деятельности АК было распространение новостей и пропаганды среди поляков путем подпольных публикаций и радиопередач. За это отвечал граф Скжинский, и Янина присоединилась к нему. Они должны были слушать иностранные радиостанции, особенно ВВС, записывать содержание передач и переводить его на польский. Как и евреям в Генерал-губернаторстве, полякам запрещалось владеть радиоприемниками, а членам других этнических групп полагалось получать специальное разрешение, чтобы слушать радио[99]. Янина и Скжинский слушали приемник в доме госпожи Санти, матери итальянского священника, проводившего фиктивную церемонию бракосочетания Олека Рыльского и дочери еврейского портного. Как гражданка Италии, госпожа Санти имела право владеть радиоприемником, но Янина и Скжинский не использовали его для своей подпольной деятельности. Вместо этого они слушали приемник майора вермахта, квартировавшего в доме госпожи Санти, которого обычно не было дома по вечерам. Пока они сидели у приемника, госпожа Санти включала свой погромче, а ее дочь следила, не идет ли кто. Предупреждение дочери давало Янине и Скжинскому достаточно времени, чтобы выскочить из комнаты майора. Любой, кто входил в дом, обнаружил бы их с госпожой Санти в гостиной, слушающих немецкую передачу. Комната майора служила также местом встречи ячейки АК, в которую входили Янина и Скжинский.

В мае 1942 года граф Скжинский занял пост начальника Главного опекунского совета (Rada Główna Opiekuńcza) в Люблинском округе. Известный по аббревиатуре ГОС, он занимался социальными вопросами и помощью этническим полякам, являясь единственной польской гражданской организацией, которой было разрешено действовать в Генерал-губернаторстве. Работа Скжинского была невероятно тяжелой, но и невероятно ценной для польского народа. И она же со временем обернулась для него бесчестьем и наговорами.

ГОС существовал на территории оккупированной немцами Польши в Первую мировую войну, и его основатель, граф Адам Роникер, предложил возобновить его деятельность после создания Генерал-губернаторства. Поскольку власти Генерал-губернаторства не интересовались благосостоянием «чужого» народа, которым управляли, они с удовольствием воспользовались возможностью сложить с себя обязанности по обеспечению жертв германской политики самым необходимым для поддержания жизни. Однако ни одной польской организации не разрешалось помогать всем бывшим гражданам Польши. ГОС мог заботиться только об этнических поляках, а для польских евреев и украинцев были созданы отдельные организации. Для финансирования своей деятельности ГОС получал небольшую долю специального социального налога, которым облагались все поляки, и мог получать пожертвования, в том числе от польской диаспоры за рубежом – в первую очередь в США. Пожертвования практически прекратились после того, как Германия в декабре 1941 года объявила Соединенным Штатам войну. С этого момента ГОС полагался в основном на денежную и материальную помощь от обедневшего населения Генерал-губернаторства[100].

За деятельностью ГОС пристально следил Департамент народонаселения и социальной поддержки Генерал-губернаторства (Bevőlkerungswesen und Fürsorge), БюФ. Хотя он и являлся частью гражданской администрации, БюФ был учрежден и управлялся ведущими расовыми специалистами СС. Его основной задачей было воплощение представлений Гиммлера о новом расистском порядке в Генерал-губернаторстве. Отдел, непосредственно надзиравший за ГОС, также занимался «еврейскими вопросами»[101].

Базировавшийся в Кракове, ГОС организовал Польский комитет поддержки в каждом Kreis или графстве пяти округов Генерал-губернаторства. В округе Люблин Польский комитет поддержки состоял из двух подкомитетов – окружного и города Люблин, которые оперировали совместно, подчинялись одному совету директоров и делили помещение и часть персонала. Большинство сотрудников были волонтерами и работали бесплатно. Работа Скжинского заключалась в надзоре и в координации деятельности комитетов и отделений в округе Люблин, отчетах перед штаб-квартирой ГОС и взаимодействии от их лица с окружными властями. Официально он являлся советником губернатора – имеется в виду губернатора округа Люблин.

Непосредственным начальником Скжинского в ГОС был его предшественник на посту советника, князь Генрик Воронецкий, переехавший в Краков и ставший заместителем начальника центрального офиса ГОС. Воронецкий хотел расширить деятельность ГОС в округе Люблин и превратить организацию в эффективное средство борьбы за интересы польского народа. Перед переездом он добился отставки начальника Польского комитета поддержки Люблина, поскольку тот, по мнению Воронецкого, посвящал слишком мало энергии комитету и слишком много своему частному бизнесу. В этом Скжинский радикально от него отличался[102].

Особых полномочий к должности советника не прилагалось. Скжинский пользовался офисом Польского комитета поддержки в Люблине и услугами его персонала. Ему нужен был помощник для надзора за расходами ГОС, передачи отчетов немецким властям и управления разнообразными инициативами, которые он внедрял. Этому человеку следовало разбираться в математике, хорошо знать немецкий и обладать достаточным тактом и выдержкой, чтобы взаимодействовать как с начальством в ГОС, так и с клиентами. Скжинский знал одну кандидатуру, отвечавшую этим требованиям, да к тому же с графским титулом, который многие аристократы, занимавшие высокие посты в ГОС, считали большим плюсом. Прежде чем занять должность, графиня Суходольская должна была получить одобрение БуФ округа Люблин, а для этого, в свою очередь, требовалось предъявить доказательства арийского происхождения на два поколения назад. Каким-то образом Янине это удалось. Ее назначили секретарем советника: кем-то вроде личного помощника и одновременно офис-менеджера[103].

Новые обязанности позволяли Янине в полном объеме оценить притеснения, испытываемые польским населением округа Люблин. Поляки терпели острую нужду. ГОС обеспечивал поддержку сотням тысяч человек в округе, преимущественно детям. Совет устраивал суповые кухни, временные убежища и приюты; оказывал помощь семьям польских военнопленных и тех, кого угнали на работы в Рейх; поставлял пищу, одежду и медикаменты полякам, согнанным с аннексированных территорий. Задачи, стоявшие перед Яниной на ее должности, казались невыполнимыми, зато работа была неоспоримо значимой. Она взялась за нее со всей энергией и воодушевлением.

У ГОС не было официальных связей ни с Армией Крайовой, ни с Подпольным государством, и многие сотрудники ГОС сопротивлялись любому сотрудничеству с Сопротивлением, обоснованно опасаясь, что их арестуют, а ГОС расформируют, стоит немцам прознать, что они помогают подпольщикам. Тем не менее Скжинский и Янина были далеко не единственными членами АК, получившими должности в ГОС. АК активно внедряла своих членов в комитеты поддержки и могла сыграть значительную роль в получении Скжинским и Яниной их назначений. Обладание удостоверением ГОС было крайне полезно для членов АК: по нему они получали паек, их нельзя было угнать на принудительные работы, и – самое главное – они могли перемещаться по графствам и округам, исполняя должностные обязанности. Янине, например, разрешалось пользоваться велосипедом. Под прикрытием официальной деятельности члены АК, работавшие в ГОС, перевозили пакеты, шпионили и распространяли подпольную прессу[104].

Янина сыграла значительную роль в проникновении в ГОС членов АК. В ее обязанности входило подготавливать и подавать удостоверения сотрудников ГОС немцам на одобрение, и она, пользуясь должностными полномочиями, изготавливала удостоверения для членов подполья. Одна была одной из немногих членов АК, кто знал настоящие личности товарищей, работавших в ГОС.

Должность Янины в ГОС означала пристальный надзор со стороны немцев. Полиция безопасности относилась к ГОС с подозрительностью, сознавая, что возможность переезжать с места на место служит его сотрудникам прикрытием для шпионажа и саботажей. Враждебность углублялась с каждым призывом ГОС к немецким гражданским властям помешать притеснениям со стороны СС и полиции и добиться освобождения заложников и поляков, угнанных на принудительные работы. Гестапо регулярно обыскивало офисы и сотрудников ГОС в округе Люблин. Одиннадцать служащих ГОС были арестованы в течение года после вступления Янины в должность. За весь период германской оккупации 385 сотрудников ГОС будут казнены за участие в Сопротивлении – по меньшей мере сорок из них в округе Люблин[105].

Благодаря помощи ГОС и его вмешательству в произвол немецких властей Совет облегчил страдания миллионов поляков и спас огромное количество людей, которым грозила смерть от голода и болезней или казнь. Тем не менее некоторые поляки считали сотрудников ГОС коллаборационистами. Власти Генерал-губернаторства подстрекали эти настроения, утверждая, что существование ГОС доказывает: они работают на благо поляков и от их имени. Начальству ГОС было приказано посещать мероприятия, устраиваемые немцами, и доносить указы германских чиновников до польского населения. Хотя польское правительство в изгнании дало польским социальным организациям разрешение сотрудничать с немецкими оккупантами в деятельности, служившей на благо полякам, некоторые члены подполья были убеждены, что работники ГОС – особенно его президент граф Роникер – слишком далеко заходят в сотрудничестве с немцами. Однако, когда Роникер в ноябре 1943 года отказался участвовать в праздновании четвертой годовщины создания Генерал-губернаторства, его арестовали, а ГОС грозили распустить. Начальству ГОС приходилось ходить по тонкой грани между службой Польше и сотрудничеством с ее врагами[106].

Одной из инициатив, которые Скжинский стремился как можно скорее воплотить в жизнь, заняв пост советника ГОС в Люблине, была помощь заключенным лагеря, строившегося в Майданеке. Хотя официально он считался лагерем военнопленных, в действительности это был концлагерь – часть системы лагерей, куда эсэсовцы свозили политических и расовых врагов из всех стран, находившихся под контролем Германии, после чего убивали – голодом и непосильным трудом. Осенью 1941 года по распоряжению Гиммлера тысячи советских военнопленных были доставлены на строительство лагерей Майданек и Биркенау – последний являлся частью концентрационного лагеря Аушвиц. Пленные прибыли в лагеря в «катастрофическом состоянии» – по оценке СС – и оказались непригодны к работам[107]. К концу 1941 года в плену у вермахта было 3,3 млн красноармейцев, которых содержали под открытым небом, практически без пищи и медицинской помощи, да еще и расстреливали десятками тысяч. К февралю 1942-го 2,2 млн заключенных были мертвы. Почти 95 % советских военнопленных, доставленных в Майданек в октябре 1941-го, были мертвы три месяца спустя[108].

В начале 1942 года в число узников Майданека входили польские крестьяне, арестованные за невыполнение нормы продовольственного налога, польские гражданские лица, взятые в заложники, местные евреи, согнанные на принудительные работы, и заключенные разных национальностей, переведенные из концентрационных лагерей в Рейхе. Поскольку лагерь возводился на территории без инфраструктуры, СС пришлось нанимать местных жителей с навыками строительства. Эти рабочие, по вечерам возвращаясь в город, делились жуткими историями о том, что видели в лагере: о побоях и расстрелах, о рвах, которые приходилось расширять, чтобы вместить постоянно растущее количество трупов[109].

Когда план Гиммлера по эксплуатации сотен тысяч советских военнопленных не удался, он придумал для Майданека и Биркенау новую задачу: они должны были сыграть решающую роль в «окончательном решении». В Майданеке Гиммлер собирался содержать евреев, казнь которых в газовых камерах в рамках «Операции Рейнхард» временно откладывалась, чтобы использовать их для работ на предприятиях СС, а Биркенау должен был выполнять функции как трудового лагеря, так и лагеря смерти.

Впервые о новой роли Майданека жители Люблина узнали в апреле 1942 года, когда на люблинский вокзал начали прибывать длинные составы грузовых вагонов из Словакии. Крики и стоны, доносившиеся оттуда – мольбы о глотке воды или свежего воздуха, – подтверждали, что внутри живые люди. Затем из вагонов выходили мужчины, женщины и дети с нашитыми на одежде желтыми звездами, указывавшими на их еврейское происхождение. Под охраной эсэсовцев и их служебных собак, подгоняемые выкриками и яростным лаем, заключенные шли в Майданек[110].

К середине лета 1942 года в Майданеке было более десяти тысяч евреев и около пятиста поляков. Жители Люблина ежедневно видели узников лагеря, которых вели на работы в городе. Они представляли собой страшное зрелище: грязные, похожие на скелеты, в полосатых робах и деревянных сабо. Возвращаясь назад по вечерам, они тащили трупы товарищей, умерших или убитых на рабочем месте[111].

Осенью 1942 года в Люблин продолжали прибывать составы с еврейскими мужчинами, женщинами и детьми. Все они скрывались за оградой Майданека, а на следующий день город затягивал отвратительно пахнущий дым, поднимавшийся из труб лагерного крематория и ям для сжигания тел, вырытых рядом с ним. Ни для кого больше не было секретом, что в Майданеке происходят массовые убийства евреев[112].

Скжинский и Янина полагали, что могут получить разрешение кормить заключенных Майданека, поскольку ГОС поставлял пищу полякам в тюрьмах по всему Генерал-губернаторству. Графиня Каролина Ланскоронская практически в одиночку организовала программу помощи узникам. Дочь высокопоставленного придворного императорского двора Австро-Венгрии, она провела детство между семейным дворцом в Вене и другим, в Восточной Галиции. Великолепная коллекция произведений искусства, собранная ее отцом, вдохновила графиню на получение ученой степени по истории искусства в Университете Яна Казимежа во Львове. Когда Советы оккупировали город, она вступила в польское Сопротивление, но затем была вынуждена бежать в Генерал-губернаторство, чтобы спастись от преследований НКВД. Работая медсестрой в Красном Кресте в Кракове, она узнала, что в тюрьмах на территории Генерал-губернаторства поляки умирают голодной смертью. Разгневанная, она отправилась к графу Роникеру и настояла, чтобы ГОС обеспечивал тюрьмы продуктами, а она официально отвечала за это. Графиня соответствовала всем требованиям для такой работы: 1) она была женщиной и потому привлекала меньше внимания немцев; 2) у нее не было мужа или детей, чьим жизням немцы могли бы угрожать; 3) она безупречно владела немецким языком. Графиня была из тех, кому невозможно сказать «нет». Роникер принял ее предложение[113].

Графиня Ланскоронская выяснила, что для предоставления помощи польским заключенным надо получать разрешение у начальства каждой тюрьмы по отдельности. Поэтому она на поездах, автобусах, телегах, санях и пешком стала объезжать тюрьмы, обсуждая поставки продовольствия. Гражданские власти в целом шли на сотрудничество, но полиция безопасности относилась к самой графине и к ее предложению с подозрением. Собственно, подозрение было оправданным, поскольку графиня регулярно сообщала своему начальству в АК информацию, которую собирала о заключенных и об условиях их содержания.

Графиня оказалась успешной переговорщицей. К осени 1941 года значительное количество тюрем получали поставки продуктов или готовой еды от местных комитетов поддержки ГОС. Графиня также добилась позволения еврейским социальным организациям доставлять пищу евреям-заключенным. Кроме того, используя свои связи в АК, она мобилизовала местное население для тайной доставки еды и одежды в тюрьмы. Ланскоронская создала прецедент по оказанию открытой и подпольной помощи заключенным через каналы ГОС, и Янине предстояло продолжить ее деятельность в Люблине.

После того как Галиция стала округом Генерал-губернаторства в 1941 году, графиня Ланскоронская вернулась туда, чтобы начать проект по доставке продовольствия в окружные тюрьмы и заняться руководством деятельностью ГОС в Станиславове. Там она навлекла на себя гнев начальника гестапо Ганса Крюгера. Графиня умела производить впечатление на людей: высокая, уверенная в себе, решительная и непоколебимая в исповедуемых ценностях, она не боялась высказываться прямо. Крюгер считал ее предательницей; хотя ее мать была прусского происхождения, она являлась настоящей польской патриоткой. Больше всего Крюгера разозлили ее постоянные требования выяснить местонахождение 250 представителей польской интеллигенции из Станиславова, которые были арестованы по его личному распоряжению. Чтобы заткнуть графине рот, Крюгер отдал приказ арестовать ее. А прежде чем расстрелять графиню, рассказал ей о своей роли в казнях не только интеллигенции Станиславова, но и университетских профессоров во Львове.

Однако казнить Ланскоронску ему не удалось. Через родственников она была связана с королевской семьей Италии, союзницы нацистской Германии, и те обратились к Гиммлеру с просьбой помиловать ее. Гиммлер распорядился перевести графиню во Львов и расследовать ее дело. В львовской тюрьме графиня дала письменные показания, во всех подробностях передав рассказ Крюгера о массовых убийствах польской интеллигенции. Это поставило Гиммлера перед дилеммой: казнить графиню было политически невыгодно, а отпустить – невозможно. Поэтому он послал ее в Равенсбрюк, женский концентрационный лагерь в пятидесяти милях к северу от Берлина, рассчитывая, что тамошние условия быстро ее прикончат. И снова графиня Ланскоронская разрушила планы врага: она прошла через Равенсбрюк – где читала заключенным лекции по истории искусства – и пережила рейхсфюрера СС на пятьдесят семь лет.

В Люблинском округе ГОС получил разрешение поставлять продовольствие заключенным нескольких тюрем, самой крупной из которых был Люблинский замок. В начале 1942 года Люблинский комитет поддержки добивался также разрешения на доставку продовольствия узникам Майданека, но получил отказ от коменданта лагеря. Скжинский решил, что вынудит нацистов дать согласие[114].

Его первая попытка провалилась. Карл Отто Кох был одним из комендантов «старой школы»: он служил в лагерной системе практически с самого ее зарождения. В 1937 году он стал первым комендантом Бухенвальда, на тот момент самого крупного концентрационного лагеря в Германии. Вместе с женой Ильзой – заключенные прозвали ее «Бухенвальдской ведьмой» – они вели столь экстравагантно-роскошную жизнь, что местное руководство СС и полиции арестовало их за коррупцию и излишества. Гиммлер освободил Коха и отправил вместе с частью его персонала в Майданек, предоставив шанс обелить себя[115]. Кох считал всех заключенных лагеря опасным вражеским элементом и смотрел на страдания «недочеловеков» – поляков и евреев – со злорадным довольством. Ни одной польской гражданской организации не позволялось доставлять еду в какой бы то ни было лагерь под его контролем.

ГОС попытался организовать подпольную доставку еды заключенным через гражданских рабочих, имевших доступ в Майданек. Однако это оказалось слишком дорого и рискованно, потому что рабочих, которых ловили на контрабанде, избивали и тоже сажали в лагерь. К моменту, когда Янина вступила в ГОС, эти попытки были прекращены.

Янина узнала об одной подпольной сети, которая успешно доставляла небольшое количество пищи и лекарств в арестантский лазарет в Майданеке. Ее основала бесстрашная тридцатипятилетняя Сатурнина Мальм, до войны являвшаяся социальным работником-волонтером. В январе 1942 года Мальм решила помочь подруге вступить в переписку с ее мужем, врачом, попавшим в лагерь. Мальм целыми днями бродила в окрестностях Майданека, иногда подбираясь так близко, что охранники грозили ее застрелить. Наконец она заметила, что персонал лагеря относит грязное белье в небольшой домик в деревне поблизости. Прачка согласилась помочь Мальм, и вдвоем они подкупили охранника-эсэсовца, чтобы тот передал записку врачу, вылечившему его от венерического заболевания. Мальм удалось установить регулярную связь с членами польского подполья, заключенными в лагере, которые работали в лазарете. Для доставки лекарств и перевязочных материалов она уговорила люблинского врача выступить в качестве «казначея» их сети. Он собирал пожертвования других люблинских докторов, на которые закупалась часть медикаментов, а остальное предоставляли аптекари, которых Мальм тоже привлекла в сеть[116].

Через сеть, организованную Мальм, заключенные информировали подполье насчет условий содержания в лагере. Врач-заключенный, доктор Ян Новак, сообщал, что подход Коха к сдерживанию эпидемии тифа выразился в расстреле двух тысяч зараженных узников. В июле 1942-го распространились слухи, что восьмидесяти советским военнопленным однажды ночью удалось сбежать, и тогда Кох распорядился расстрелять сорок оставшихся[117].

Новость о бесчинствах Коха дошла до Берлина. Комендант заявил, что расстрел военнопленных был реакцией на большой бунт, к которому его охранники-новобранцы не были подготовлены. Гиммлер не поверил в оправдания Коха. Во время следующего визита в Люблин он уволил Коха, обвинив в преступной халатности.

Янина не могла не думать про Майданек и страдания тамошних заключенных, большинство которых – она знала – были евреями. Все, что она знала о лагере – благодаря собственным наблюдениям и отчетам подпольщиков, – внушало ей ужас. Найти способ помогать не только полякам, но вообще всем жертвам, заключенным там, стало для нее делом чести. Они со Скжинским надеялись, что сумеют убедить нового коменданта принять их предложение по доставке продовольствия. Но после недолгого правления бывшего коменданта Равенсбрюка Макса Когеля командование Майданеком перешло к протеже Коха, Герману Флорштедту, ранее служившему заместителем коменданта в Бухенвальде. В СС поговаривали, что Флорштедт был также любовником Ильзы Кох. Когда Скжинский и Янина попытались встретиться с ним и обсудить поставки продуктов в Майданек, Флорштедт ответил таким же резким отказом, как и его наставник[118].

Однако Янина не сдавалась и не собиралась принимать «нет» за окончательный ответ. Они со Скжинским были решительно настроены продолжать давление до тех пор, пока не услышат «да».

Глава 8

Замерзший груз

В предрассветные часы 27 ноября 1942 года жителей деревни Скербешов в округе Замосць по очереди будил оглушительный стук в дверь. Эсэсовцы и полицаи врывались в их дома.

– Вас переселяют, – заявляли они. – Берите только то, что сможете унести, и немедленно выходите строиться перед костелом. SCHNELL!

Менее чем через два часа поляков из Скербешова в открытых грузовиках увезли в морозную тьму – прочь от деревни, где их семьи жили поколениями. Очень немногие из них снова увидят родные края[119].

В этот же день вывезли жителей еще нескольких деревень, потом еще и еще. Янина узнала о перемещении, как только новость о нем дошла до подполья в Замосце. Вскоре после этого она начала получать панические послания от Комитета поддержки из Замосця, члены которого тоже попадали в облавы при рейдах. Они со Скжинским безуспешно пытались выяснить, какие деревни выселяют, куда увозят людей и что планируют с ними делать, чтобы ГОС мог вмешаться и помочь им. У Янины имелось и дополнительное задание от АК: выяснить, какие деревни будут выселять следующими, чтобы предупредить жителей и дать им возможность сбежать.

Янина использовала свои официальные и подпольные контакты в окружной и местной гражданской администрациях, но никто не мог дать ей внятного ответа. Соперничество между Франком и Гиммлером распространялось и на их подчиненных в Генерал-губернаторстве, где СС и полиция действовали как самостоятельная власть. Начальник СС и полиции Глобочник презирал губернатора округа Люблин Эрнста Цернера и любой ценой готов был отстаивать затеянный им проект. По приказу Глобочника гражданские власти были полностью отстранены от операции по перемещению.

Через несколько недель после ее начала полякам в регионе Замосце стало ясно, что вскоре немцы начнут избавляться от них. Месяцем раньше последние гетто в стране были ликвидированы в ходе жестоких и кровавых операций. Сознавая, что их отправляют на верную смерть, многие евреи пытались скрываться или бежать. Поэтому после облав в гетто начиналась охота на евреев, которых хватали и убивали, зачастую у всех на глазах. Этим занимались не только немцы и люди из Травников, но также польские полицаи, пожарные и обычные граждане. Некоторые поляки приходили в ужас при виде того, как соотечественники убивают своих еврейских соседей, и даже пробовали их спасать. Все понимали, что поляков ждет такая же судьба[120]. Командующий АК предупреждал свое начальство в Лондоне, что в момент, когда все гетто будут ликвидированы, «немцы начнут таким же образом избавляться от поляков»[121]. Когда началось переселение из Замосця, многие поляки решили, что этот момент настал.

Связь между ликвидацией гетто и началом перемещения действительно имелась. В июле 1942 года, когда нацистские лидеры были уверены в скорой победе над Советским Союзом, Гитлер посетил Глобочника в Люблине и приказал ускорить процесс достижения расистской утопии. Он распорядился, чтобы к концу года все евреи в Генерал-губернаторстве были уничтожены – за исключением крошечного меньшинства, которое будет принудительно работать под надзором СС в закрытых трудо-вых лагерях в Майданеке или Аушвице. Только гетто опустеют, Глобочнику следует начать германизацию города Люблина и района Замосце путем изгнания оттуда польского населения и его замещения этническими немцами[122].

Глобочник был на седьмом небе от радости. «Теперь все наши тайные желания будут исполнены!» – восклицал он в разговоре с сослуживцем из СС. В начале октября 1942 года он взялся за германизацию Люблина, изгоняя поляков как из города, так и из близлежащих деревень. Многие перемещенные обращались за помощью в Комитет поддержки, но еще до начала перемещения у Комитета не хватало ресурсов на всех нуждающихся. Что еще хуже, многие его работники сами стали жертвами перемещения, включая двоих, оказавшихся в новом женском лагере в Майданеке.

Затем, 11 ноября, немцы выгнали Скжинского, Янину и люблинский Комитет поддержки из их общего офиса, расположенного в районе, который немцы выделили в городе для поляков. Вместо него ГОС достался старый дом на улице Любяртовская, на самой границе бывшего гетто, ранее принадлежавший еврейской семье, но там требовался серьезный ремонт. Янина и Скжинский отчаянно пытались найти убежище и продовольствие для люблинских перемещенных, когда узнали о выселениях в Замосце[123].

Глобочник собирался изгнать более 33 000 поляков из района Замосць и расселить этнических немцев на их землях перед началом весеннего посевного сезона. Его солдаты временно поместили поляков в бывший лагерь советских военнопленных в городе Замосць (переименованном в Гиммлерштадт), где расовые специалисты проводили отборы. Немногочисленные дети и взрослые, у которых обнаружились немецкие корни, отправлялись на ассимиляцию в Германию, а оставшиеся дети в возрасте от полугода до четырнадцати лет и взрослые, слишком старые или нетрудоспособные, должны были разместиться в освободившихся гетто. Глобочник планировал отправить 20–25 % оставшейся молодежи и взрослых в Аушвиц, а остальных – на принудительные работы в Рейх или на восток[124].

План Глобочника с самого начала пошел наперекосяк. Прознав про перемещение, поляки стали сбегать в близлежащие леса. Приезжая в деревню, предназначенную для перемещения, солдаты Глобочника зачастую не обнаруживали там ни единого жителя. Комиссия СС по перемещению обратилась к начальству Комитета помощи ГОС в Замосце с требованием распространить среди поляков в регионе прокламацию. Пускай соблюдают спокойствие и остаются в своих деревнях, переместят лишь некоторые семьи, и ничего плохого с ними не случится. Однако – предупреждала прокламация – немцы сурово накажут всех, кто сбежит. СС угрожали также и ГОС за любые попытки помогать беглецам.

Прокламация не возымела никакого эффекта. К началу декабря 1942 года, по оценкам ГОС, тысячи поляков скрывались в лесах, и около пяти тысяч из них были схвачены и посажены в лагерь Замосць. Ходили слухи об отборах в этом лагере и о разделении членов семьей. Янина и Скжинский предполагали, что трудоспособных взрослых отправят на принудительные работы, но насчет судьбы остальных они терялись в догадках.

Ответ стал ясен в середине декабря 1942-го. ГОС получил сообщение, что сотни семей, перемещенных из Замосця, отправляют в свободные гетто в округах Варшава и Радом. Местные комитеты поддержки срочно запрашивали ресурсы и консультации у ГОС в Кракове, поскольку дома в этих гетто были полностью разграблены и разорены, так что жить в них не представлялось возможным.

До конца месяца составы из Замосця доставили более двух тысяч перемещенных только в одно графство. И это были не семьи: одну половину составляли дети без сопровождения, а другую – старики и инвалиды.

Войска Глобочника хватали не всех поляков в деревнях, которые должны были освободить, а только тех, кто владел землей. Оставшиеся превращались, по сути, в рабов – им запрещалось покидать свои деревни, и они должны были работать на германских поселенцев, занимавших опустевшие дома и фермы. Немецкие хозяева пороли работников кнутами, отбирали у них продовольственные запасы, снимали одежду с тела и обувь с ног.

К концу декабря 1942 года солдаты Глобочника изгнали около десяти тысяч поляков – менее трети от заданной планки[125]. Вдвое больше сбежали и теперь прятались в лесах, страдая от голода и холода при минусовых температурах и глубоком снеге. Скжинский с Яниной пытались придумать, как оказывать им помощь. Протесты графа германские власти игнорировали, а его требования разрешить доставку еды в лагерь Замосць оставляли без ответа. Местные комитеты поддержки больше не действовали, поскольку те их члены, которые не были схвачены, находились в бегах. Все, что Янина могла сделать, это подготовить припасы и персонал, чтобы ГОС смог отправить их сразу, как получит разрешение властей на оказание помощи полякам в Замосце.

Постепенно поляки в Замосце набирались решимости не только сбегать от нацистов с их планами перемещения, но и давать отпор. Семьи, укрывавшиеся в лесах, уводили с собой скот и забирали остатки продовольствия, а все остальное уничтожали – порой даже сжигали собственные дома. В лесах крестьяне формировали вооруженные отряды, в том числе ассоциированные с Армией Крайовой, которые нападали на деревни, где находились немецкие переселенцы. В отместку СС и полицаи сжигали деревни, откуда не перемещали жителей, и казнили их польское население.

В Люблине и Кракове ГОС постоянно выступал с протестами против перемещений на территории Генерал-губернаторства. Потрясенные ростом количества и жестокостью нападений вооруженных отрядов Сопротивления, гражданские власти проникались большим сочувствием к просьбам ГОС и настаивали на том, чтобы перемещение прекратилось. Глобочник игнорировал их. Для него ответом на сопротивление могло быть только новое насилие.

Состояние перемещенных лиц, прибывавших в Варшаву и Радом, свидетельствовало об ужасающих условиях в транзитном лагере Замосць. Выгоняя поляков из их домов, немцы практически не давали им времени собраться – зачастую не больше десяти минут, – так что многие не успевали даже одеть детей в теплые вещи и обуться. В лагере детей и взрослых, признанных негодными для поставленных немцами задач, отрывали от семей и держали на отдельной территории за колючей проволокой. В неотапливаемых деревянных бараках с земляными полами, босые и едва одетые дети оказывались на попечении взрослых, которые не могли позаботиться сами о себе. Холод, недоедание, антисанитария и болезни быстро оказывали свое разрушительное воздействие. В начале января дети десятками умирали ежедневно[126].

Условия в лагере Замосць для молодежи и взрослых, отобранных для работы, были немногим лучше. Когда сотни перемещенных из Замосця прибыли в Аушвиц в середине декабря 1942-го, эсэсовское начальство пожаловалось, что они слишком истощены и слабы, чтобы работать. По стандартной лагерной практике СС полагалось «ликвидировать» нетрудоспособных, чтобы не расходовать на них драгоценные ресурсы. Эта жалоба заставила эсэсовцев, отвечавших за перемещение, задуматься, не лучше ли будет сразу отправлять польских детей в Аушвиц на смерть, чем запирать их в гетто. Так они гарантировали бы, что дети не выживут и не передадут свою «нежелательную кровь»[127].

Еще хуже, чем лишения в лагере Замосць, были муки, которые старики и дети испытывали при перевозке в освободившиеся гетто. Точно так же, как при депортации евреев, немцы запирали переселенцев из Замосця в грузовые вагоны без пищи и воды. Вагоны для скота, набитые узниками, зачастую подолгу простаивали на путях, пропуская приоритетные военные составы, и потому поездка до пункта назначения могла занимать несколько дней. Когда поезд прибывал, местный комитет ГОС организовывал его встречу силами населения. Поляки помогали переселенцам вылезать из вагонов, давали им горячую еду, оказывали медицинскую помощь, совсем больных и потерявших сознание доставляли в больницы, а трупы тех, кто умер по дороге, – в морг. Многие трупы оставались безвестными и неопознанными – особенно детские. Так получилось, например, с шестимесячной девочкой в розовой кофточке и шапочке в полоску, умершей в поезде на Седлице, примерно в двухстах километрах от Замосця[128].

Выжившие перемещенные полностью зависели от комитетов поддержки ГОС, старавшихся обеспечить их жильем и средствами к существованию. ГОС помогал некоторым добраться до родственников, находил семьи, которые брали к себе детей, и договаривался об убежище для остальных. Сотрудники комитета поддержки тратили огромное количество времени на то, чтобы зарегистрировать перемещенных у местных властей, предоставить им медицинскую помощь и карточки на питание. Большую часть продовольствия, одежды и необходимых вещей комитеты поддержки получали от польского населения, и без того страдавшего от постоянного дефицита.

Тем временем трудоспособную молодежь и взрослых отправляли в Рейх на работы, и они полностью теряли связь с семьями. В офис Янины приходили взволнованные письма от перемещенных, пытавшихся узнать о судьбе детей и родителей. Янина всей душой хотела помочь им, но не могла[129].

Наконец 9 февраля 1943 года ГОС получил разрешение на оказание помощи полякам в лагере Замосць[130]. Янина сразу же направила в лагерь продовольствие и персонал, подготовленные заранее. В числе сотрудников ГОС было десять женщин, членов Сопротивления, обладавших навыками работы в яслях и детских садах. Янина собрала их и обеспечила удостоверениями ГОС, чтобы они могли беспрепятственно проходить в лагерь. Их задачей было провести регистрацию находившихся там сотен детей и убедить родителей передать их под опеку ГОС. Сотрудницы обещали, что ГОС отправит детей к родственникам или найдет для них убежище.

Янина уже договорилась об устройстве детского дома в пригороде Люблина, где собиралась разместить детей, спасенных из лагеря Замосць. Многие матери, сознавая, какой опасности дети подвергаются в лагере, сразу же давали согласие на опеку ГОС, но некоторые отказывались, отчаянно желая верить в заверения немцев, что им позволят оставить детей при себе. Сотрудницы Янины спрашивали, что делать с такими сопротивляющимися матерями.

Очень вовремя Янина получила отчет от контакта в подполье в Варшаве насчет транспорта из Замосця, который нашли заброшенным на тупиковой железнодорожной ветке. Когда двери вагонов открыли, внутри нашли замерзшие трупы пятисот детей. Немцы быстро закрыли вагоны заново и отправили страшный груз в лагерь смерти Собибор, чтобы кремировать там в ямах[131].

В ужасе Янина без колебаний ответила своим сотрудницам в Замосце, чтобы те игнорировали отказы матерей. Любыми средствами, заявила она, «забирайте детей».

Глава 9

Польский вопрос

В морозное утро 26 февраля 1943 года Янина ехала с князем Воронецким и графом Скжинским на важную встречу. Настрой у них был осторожно-оптимистичным; машина везла их по дороге, ведущей в Замосць. Примерно в километре от города Янина увидела слева от дороги, за колючей проволокой, гигантские бараки трудового лагеря, построенного Глобочником для евреев, который обычно называли «Старым аэродромом», по месту нахождения. Еще через километр она увидела справа колючую проволоку, обозначавшую границу Майданека. За ней, в отдалении, шли заграждения с караульными башнями, окружавшие лагерь, который простирался до самого горизонта. Мрачные бараки чернели на фоне грязного снега, а трубы крематория выплевывали дым, расстилавшийся над дорогой. От его запаха Янину мутило.

Машина въехала в ворота, охраняемые эсэсовцами. Янина со спутниками показали свои бумаги и сообщили о цели приезда: у них назначена встреча с комендантом. Они прибыли, чтобы изложить свой план по кормлению заключенных Майданека. На этот раз, – Янина знала, – Флорштедт не откажет.

Перелом в ходе войны заставил немецкие власти пересмотреть отношение к помощи заключенным Майданека. В начале осени 1942 года нацистская Германия находилась на пике своего могущества, но с тех пор силы Британии и США высадились в Северной Африке, Красная армия одержала победу под Сталинградом, а союзнические войска бомбили немецкие города. Германия нуждалась в большом количестве рабочей силы – чтобы заменить мужчин, которые отправились поддерживать разваливающиеся фронты, – и в наращивании продовольственного импорта для предотвращения дефицита и падения духа в тылу. Нацистские лидеры рассчитывали получить и то и другое в Генерал-губернаторстве.

Это заставило генерал-губернатора Франка в декабре 1942-го поднять вопрос о пересмотре германской политики по отношению к полякам. Как он мудро заметил, обращаясь к подчиненным, «нельзя одновременно уничтожать поляков и рассчитывать на польскую рабочую силу». Генерал-губернаторство выполнит требования, предъявляемые Германией, заверял он, но для начала следует ответить на фундаментальный вопрос: «Следует… нам морить поляков голодом или кормить их?»[132]

Генрих Гиммлер задавался тем же вопросом в отношении 110 000 заключенных в его концентрационных лагерях. Германии нужны были работники, а у него имелась рабочая сила. Он мечтал превратить свои лагеря в крупные промышленные центры, где заключенные будут работать на военном производстве, тем самым компенсируя расходы СС на их содержание. Главным затруднением здесь являлась сама концепция концентрационного лагеря, предназначенного для уничтожения узников, а не превращения их в трудоспособных рабочих. Он мог бы предложить германской промышленности куда больше работников, если бы 80 000 заключенных не умерли во второй половине 1942 года, около 90 % – от голода, переутомления, болезней и травм. И это только зарегистрированных – не считая евреев, которых казнили сразу по прибытии в Аушвиц и Майданек. Если Гиммлер собирался извлечь максимум выгоды из своих концентрационных лагерей, то ему требовался не только приток новых заключенных, но также способ сохранять их живыми и трудоспособными – и желательно без дополнительных расходов со стороны СС[133].

Поэтому в конце октября 1942 года Гиммлер постановил, что семьям и частным лицам разрешается ежемесячно отправлять посылки с едой и одеждой узникам концентрационных лагерей. За этим вскоре последовали директивы комендантам и врачам лагерей снизить уровень смертности среди заключенных. Вместо того чтобы убивать их непосильным трудом, лагеря теперь должны были поддерживать в них жизнь, чтобы узники послужили экономическим интересам СС[134].

Однако перемена политики не помогла Янине и Скжинскому сразу получить разрешение кормить узников Майданека. Хотя Майданек являлся частью системы концентрационных лагерей, официально он все еще считался лагерем военнопленных. Более того, в первую очередь он предназначался для евреев, составлявших 90 % заключенных в конце 1942 года. Глобочник создал его как один из «своих» лагерей для «Операции Рейнхард» и требовал, чтобы коменданты подчинялись исключительно его приказам. Хотя в 1942 году в Майданек были помещены тысячи польских заложников и крестьян – в наказание за сопротивление немецкому правлению, – они считались временными заключенными, которых предполагалось выпустить через несколько недель, если, конечно, те до этого доживут[135]. Поскольку Майданек не являлся концентрационным лагерем для польских политзаключенных, Флорштедт отвергал притязания ГОС, пытавшегося помочь узникам лагеря.

Однако в феврале 1942 года состав заключенных Майданека стал более разнообразным. В погоне за бесплатной рабочей силой Гиммлер приказал свезти всех трудоспособных заключенных-поляков с территории Генерал-губернаторства в свои концентрационные лагеря, в первую очередь в Майданек и Аушвиц. Он также распорядился о проведении массовых облав на трудоспособных неработающих поляков и всех подозреваемых в участии в Сопротивлении, чтобы отправить их в Майданек, Аушвиц и лагеря на территории Рейха. В Майданек и Аушвиц отсылали также всех мужчин, женщин и детей, захваченных при антипартизанских операциях на территории Советского Союза. Гиммлер даже распорядился устроить отдельный лагерь для советских детей на женской половине Майданека. За исключением некоторых, отобранных для германизации, эти дети должны были остаток жизни работать в лагерных мастерских[136].

Следуя директивам Гиммлера, в начале 1942 года полиция безопасности отправила в Майданек несколько тысяч поляков, собранных по тюрьмам в Генерал-губернаторстве или схваченных в ходе рейдов. К началу февраля среди лагерных заключенных поляков было больше, чем евреев. 16 февраля 1943 года Майданеку был присвоен статус концентрационного лагеря, поскольку в нем теперь содержались преимущественно польские политзаключенные. Официально он назывался концентрационный лагерь войск СС «Люблин»[137].

Одновременно ГОС пытался воспользоваться возросшим интересом Франка к сохранению жизней польских узников – по крайней мере до конца войны. При поддержке гражданской администрации 9 февраля 1943 года ГОС получил наконец карт-бланш от полиции безопасности и СД в Генерал-губернаторстве на доставку продовольствия, одежды и предметов первой необходимости польским заключенным во всех тюрьмах. Поскольку политзаключенные в Майданеке находились под юрисдикцией гестапо, относившегося к полиции безопасности, Скжинский и Янина считали, что теперь у ГОС появились основания требовать разрешения на предоставление питания этим заключенным. И надо было поторопиться, потому что поляки умирали за несколько недель содержания в лагере. Ходили даже слухи, что польских заключенных, утративших трудоспособность, отправляют в газовые камеры вместе с евреями[138].

Чтобы получить разрешение кормить узников Майданека, Скжинскому и Янине пришлось погрузиться в бюрократические лабиринты администрации Генерал-губернаторства. Обычно Скжинский брал Янину с собой на все встречи с представителями власти, чтобы она делала записи, предоставляла информацию в поддержку его запросам и передавала инструкции, полученные на встречах, в комитеты поддержки. Ее присутствие давало и психологические преимущества. Немецкие чиновники обычно демонстрировали пренебрежение к посетителям-полякам, отказывая им в простой любезности вроде вставания для приветствия или приглашения садиться. Однако классовое сознание было так глубоко укоренено даже у эсэсовских офицеров, что они инстинктивно поднимались, когда к ним входила аристократка, говорившая на немецком. А дальше чиновник оказывался перед дилеммой. Сидеть, пока дама стоит, ему было неловко, и оставалось либо стоять всю встречу – возможно, отвернувшись, чтобы выказать свое презрение, – либо предложить даме сесть, но тогда и сопровождающий ее джентльмен мог садиться тоже. После того как это происходило, встречи традиционно развивались по одному и тому же сценарию: Скжинский сообщал о причине визита, чиновник пускался в рассуждения о ленивых, нецивилизованных поляках и их неспособности оценить справедливость и величие германского правления, и, наконец, они переходили к делу.

Когда Скжинский и Янина вернулись к вопросу поставок в Майданек, то первым делом посетили департамент БюФ округа Люблин – государственную организацию, разрешение которой требовалось для каждой инициативы ГОС. В 1942 году Люблинский БюФ воспротивился даже тому, чтобы позволить ГОС принимать пожертвования от общественности. Однако теперь, когда Франк проводил примирительную политику по отношению к полякам, БюФ обязан был прислушаться к доводам Скжинского. Когда Скжинский и Янина представили свое предложение по организации помощи заключенным Майданека совместно с польским Красным Крестом, БюФ дал согласие[139].

Следующей Скжинский и Янина посетили штаб-квартиру гестапо в Люблине. Она располагалась в угловом здании с лепным фасадом и часами над входом, которое стало символом террора для жителей города. Всем было известно, что «под часами», в темных и душных подвалах, избитые, окровавленные заключенные дожидаются следующего сеанса пыток от рук гестаповских палачей. Визит Янины и Скжинского оказался коротким, потому что их сразу же прогнали, заявив: если ГОС собирается кормить заключенных Майданека, надо получить разрешение начальника полиции безопасности и СД по Люблинскому округу, гауптштурмфюрера Гельмута Мюллера. На эту встречу Скжинский привел с собой тяжелую артиллерию: князя Воронецкого, заместителя начальника ГОС из Кракова.

Стратегия Скжинского сработала: Воронецкий добился у Мюллера разрешения для ГОС и польского Красного Креста поставлять продовольствие, лекарства и предметы первой необходимости польским заключенным под юрисдикцией полиции безопасности в Майданеке. Когда Флорштедт получил от Мюллера прямые указания, у него не осталось другого выбора, кроме как пойти на уступки делегации ГОС.

В любом случае теперь, когда Флорштедту срочно требовалось снизить уровень смертности, предложение ГОС было ему выгодно. Он согласился, чтобы ГОС и люблинское отделение Красного Креста раз в месяц доставляли польским заключенным передачи от родственников с продовольствием и всем необходимым. Вес передачи не должен был превышать двух килограммов, ее следовало адресовать конкретному заключенному, родственники могли заплатить комитету поддержки ГОС в Люблине или польскому Красному Кресту за подготовку передачи от их имени. Кроме того, он разрешил люблинскому комитету поддержки еженедельно доставлять в Майданек по килограмму хлеба на каждого польского заключенного, а также бобы, картофель и овощи, которые будут добавляться в суп для заключенных. Комитет поддержки мог привозить одеяла и солому для набивки матрасов, и обе организации – ГОС и Красный Крест – могли поставлять лекарства по требованию лагерного врача. Воронецкий добился еще одной уступки, почти такой же важной для польских заключенных и их семей, как доставка продовольствия и передач: права польским заключенным отправлять из лагеря по одному письму или две открытки за месяц.

По дороге из Майданека Янина поделилась со спутниками радостью по поводу отвоеванных полномочий и нетерпением скорей приступить к работе. Хотя продукты и передачи предстояло поставлять люблинскому комитету поддержки и польскому Красному Кресту, ответственность за помощь Майданеку в целом ложилась на офис Скжинского, и тот немедленно поручил Янине браться за проработку деталей. Как только они вернулись в офис, она разослала уведомления всем комитетам поддержки ГОС насчет сбора передач для заключенных Майданека и опубликовала призывы вносить пожертвования. Она собиралась просить о пожертвованиях у люблинских предприятий и организаций, а также обратиться за помощью к своим контактам в подполье. Теперь, когда она была близка к осуществлению своей цели, Янина не могла позволить недостатку ресурсов помешать ей.

Как она и ожидала, коллеги в люблинском комитете поддержки и в польском Красном Кресте взялись за дело в ту же минуту, как получили разрешение на доставку помощи в Майданек. Красный Крест отвечал за передачи от родственников заключенных, включая те, за подготовку которых родные платили комитету поддержки. К середине марта 1943 года две организации совместно доставляли в среднем 1700 передач в Майданек в неделю.

Кроме того, люблинский комитет поддержки должен был доставать одеяла и солому для постелей узников, искать продукты для поставок в лагерь и печь более шести тонн хлеба для лагеря еженедельно – по килограмму на каждого из шести тысяч польских заключенных, которых, по утверждению властей Майданека, содержали там. За поиски продуктов и выпечку хлеба отвечала Антонина Лопатинская, глава продовольственного отдела люблинского комитета поддержки. Хотя она не говорила по-немецки, у этой женщины был особый дар добиваться прибавки к строго ограниченному количеству продовольствия у немецких властей, которым она с суровым видом читала лекцию по международному праву – той его части, где говорилось об обращении с населением на оккупированных территориях[140].

Для Янины разрешение кормить узников Майданека было одним из немногих лучиков надежды посреди бесконечных страданий, которые, несмотря на свои неустанные усилия, они с коллегами из ГОС мало чем могли облегчить. Если бы только им разрешили доставлять больше передач – тогда вместе с хлебом и ингредиентами для супа от люблинского комитета поддержки стало бы возможно значительно повысить шансы на выживание для польских заключенных. Кроме того, Янина знала, что во всех отделениях Майданека содержатся не только поляки, но и заключенные других национальностей и этнических групп, включая евреев. Поскольку кухни в каждом отделении готовили еду на всех заключенных в одних и тех же котлах, продукты, которые поставлял на эти кухни ГОС, доставались всем узникам лагеря. Хотя ГОС запрещалось оказывать поддержку заключенным неполякам, Янина рассчитывала доставлять достаточное количество продовольствия, чтобы не допустить голода среди прочих заключенных, не только поляков.

Однако очень быстро ГОС столкнулся с проблемами. На офис Янины и польский Красный Крест посыпались запросы от людей, в отчаянии пытавшихся выяснить, не являются ли их родные пленниками Майданека. Некоторые получали уведомления, что человек, которого они разыскивают, содержится в Майданеке, но ничего более; до некоторых доходили слухи, что их родственник оказался там. Однако Флорштедт и Мюллер отказывались предоставить списки польских заключенных в Майданеке или хотя бы идентифицировать тех, кто там умер.

Более того, быстро выяснилось, что из нескольких тысяч передач, отправляемых подтвержденным узникам Майданека, практически ни одна не доходила до адресата нетронутой. К каждой передаче прилагалась заранее подписанная открытка, которую адресат должен был вернуть в доказательство получения. Однако семьи заключенных жаловались Янине, что не получают открытки либо что подписи на них поддельные. Она узнала, что СС в лагере вскрывают передачи и отбирают часть содержимого, прежде чем передать их капо – невооруженной охране из числа заключенных, – которые тоже берут часть себе. Когда передача доходила до узника, там зачастую не оказывалось ничего, кроме заплесневелого хлеба.

Проблемы возникли также с начальником люблинского комитета поддержки Тадеушем Дабровским и главой люблинского отделения польского Красного Креста Людвиком Кристиансом. Поскольку комитет поддержки не располагал собственным транспортом, он перепоручал Красному Кресту доставку не только передач, но и продуктов в Майданек. В первые три недели марта 1943-го комитет поддержки отправил в Майданек через Красный Крест около двадцати тонн хлеба в три поставки. Однако поставок продуктов для суповой кухни осуществлено не было. Они оценивались в значительную сумму, а цены на продовольствие стремительно росли. Дабровский решил, что лучше будет отложить доставку продуктов для супа, пока комитет поддержки не накопит один или два месячных объема, чтобы отправить их сразу. Кристианс также беспокоился о доставке продуктов в Майданек: их ведь будут есть все заключенные лагеря, а не только поляки. Собственно, Янина так и задумывала. До войны Кристианс состоял в радикальном крыле антисемитски настроенных национал-демократов. Он был убежден в том, что миссия польского Красного Креста – помогать этническим полякам, и только им.

Скжинский обратился к Воронецкому, чтобы тот решил вопрос. В конце марта князь по отдельности провел встречи с Кристиансом и Дабровским, выслушал их и опроверг аргументы обоих. Вне зависимости от того, кто будет есть продукты, предоставленные комитетом поддержки, внушал он, доставка продовольствия польским заключенным – «наш великий и неотъемлемый долг». Нельзя терять время, потому что немцы могут в любой момент отозвать разрешение на доставку продуктов в Майданек. Чтобы никто не сомневался насчет его инструкций, князь изложил их на бумаге: «Возобновить поставки немедленно».

Казалось, миссия Янины накормить всех заключенных в Майданеке может, наконец, быть исполнена.

Глава 10

Майданек

Если Герман Флорштедт и питал какие-то надежды на то, что командование Майданеком может продвинуть его карьеру, первый день в лагере в ноябре 1942 года лишил коменданта этих иллюзий. Слухи о разгуле коррупции в Бухенвальде, где он служил под начальством Коха, бросили тень на его репутацию, поэтому назначение в Майданек было не признаком доверия, а последним шансом оправдаться. Ему дали четкие поручения: разгрести хаос, оставленный Кохом, установить порядок и дисциплину и превратить Майданек в промышленный центр, где заключенные будут трудиться на благо СС. Первый осмотр лагеря ясно дал ему понять, что шансы на успех крайне слабы.

Флорштедт ранее служил в Бухенвальде и в Заксенхаузене, но Майданек мало походил на два эти концентрационных лагеря в сердце «Старого Рейха»[141]. Он был, по сути, примитивным форпостом германского правления на враждебной территории. По прибытии в лагерь Флорштедт увидел огромную неорганизованную строительную площадку на открытом участке, размерами вчетверо превосходящем Бухенвальд[142]. Там не было мощеных дорог и тротуаров, а осенние дожди превратили песчаную почву в грязь такой глубины, что в ней напрочь увязали даже сапоги эсэсовцев. Изначально у СС был план устроить лагерь на 150 000 человек с работающими предприятиями, но – как многие другие амбициозные планы Гиммлера, – его пришлось изменить в связи с переломом в ходе войны. До победы Германии, когда транспорта и строительных материалов появится в избытке, Майданек должен был оставаться лагерем на 25 000 заключенных с промзоной на шестьдесят четыре мастерских и склада. Теоретически в ноябре 1942-го там уже было достаточно бараков, чтобы вместить такое количество узников, вот только в них отсутствовали окна, двери и обстановка. В промзоне было построено всего шесть зданий, а бараки для охраны и лагерной администрации находились в процессе строительства[143].

То, что уже было построено, выглядело шатким и ненадежным. «Лагерь строгого надзора», как в СС называли ту зону, где содержались заключенные, – занимал более семидесяти пяти акров и состоял из пяти прямоугольных участков, называвшихся «полями», и двух узких полос под названием «внутренние поля», окруженных заборами из колючей проволоки с караульными башнями. В отличие от крепких лагерных бараков в Бухенвальде, где имелись отдельные помещения под столовые и спальни, а также туалеты, бараки в Майданеке представляли собой неутепленные дощатые сараи без внутренних перегородок и водопровода. Часть бараков была построена по принципу конюшни – с амбарными дверями и земляным полом, – куда свет проникал только через узкие щели под крышей. Рубероид, покрывавший крыши бараков, быстро начал коробиться и рваться под яростными ветрами.

Рядом с бараками находились отхожие места – цементированные колодцы в земле, поверх которых бросали доски, где заключенные должны были присаживаться, чтобы облегчиться у всех на виду. Они не могли помыться, потому что в бараках не было водопровода и сантехники, а эсэсовцы крайне редко позволяли узникам приносить в бараки ведра с водой из колодцев. Мало того, санитарные врачи предупреждали, что вода в трех лагерных колодцах заражена кишечной палочкой и аммиаком. За границами лагеря строгого надзора имелись бараки с душевыми и камерами дезинфекции, но через них прогоняли только новоприбывших.

Из-за дефицита продовольствия в Генерал-губернаторстве бухенвальдский рацион выглядел роскошным на фоне скудной диеты в Майданеке. Голодающие заключенные пили зараженную воду, не имели возможности вымыться, страдали от вшей и блох – и все это создавало идеальные условия для распространения дизентерии, чесотки, туберкулеза и тифа, которыми заражались и от которых умирали даже охранники. Три барака на Поле 1, служившие «госпиталем», были постоянно переполнены больными заключенными, практически не получавшими лечения – разве что короткий отдых от непосильного труда. Если заключенный не мог вернуться к работе, его оставляли умирать или убивали. На момент прибытия в Майданек Флорштедта там содержалось более восьми тысяч заключенных, но за предыдущие восемь месяцев было зарегистрировано в три раза больше. Только в ноябре 1942-го в лагере умерло 2999 человек. Дым постоянно поднимался из труб крематория, расположенного между Полями 1 и 2. Две масляных печи, способные сжигать самое большее сто трупов за двенадцать часов, не выдерживали такой нагрузки. Вонь от открытых уборных, тысяч немытых тел и горящих трупов была такой сильной, что Флорштедт постановил для себя как можно реже бывать в лагере строгого надзора. Если он там появлялся, то только в машине и с зажженной сигарой в зубах.

Подлинное количество жертв Майданека значительно превышало официальную статистику. С марта по сентябрь 1942 года роль Майданека в «Операции Рейнхард» заключалась в том, чтобы путем непосильного труда сводить в могилу евреев, временно избавленных от газовых камер в лагерях смерти. Однако к октябрю 1942 года в Майданеке уже работали две собственные газовые камеры, и он тоже превратился в небольшой лагерь смерти. Еврейские мужчины, женщины и дети сотнями поступали туда из последних гетто и трудовых лагерей, которые зачищали солдаты Глобочника в округе Люблин, включая Майдан-Татарский и Замосць. Их число увеличилось, когда в ноябре прекратили действовать газовые камеры в Белжеце. Новоприбывшие евреи, признанные нетрудоспособными, а также все дети и старики сразу попадали в газовые камеры, а если их количество превосходило вместимость камер, евреев расстреливали в лесу близ деревни Крепец и там же сжигали трупы. Годовой отчет по «Операции Рейнхард» включал в себя жертв четырех лагерей: Белжец, Собибор, Треблинка и Майданек. Из 1 274 166 человек жертвами Майданека стали 24 733[144].

Флорштедт обнаружил, что держать происходившее в Майданеке в тайне невозможно. Вокруг лагеря не было стены – только забор из колючей проволоки. Здания на склоне холма в пригороде Люблина смотрели на лагерь, а дома в соседней деревне стояли совсем близко от Поля 5. По южной стороне лагеря ограды не было вовсе, а рядом находилась деревня Десята, которую СС не снесли, чтобы присоединить к Майданеку. Днем жителей деревни отделял от заключенных, работавших на лагерных огородах, только кордон из караульных. По ночам деревенские заходили на территорию лагеря, чтобы набрать воды в единственном в округе колодце.

Флорштедт не располагал даже обученными охранниками из эсэсовской «Мертвой головы» для установления безопасности и дисциплины. Некоторые его офицеры были опытными сотрудниками концлагерей, но в основном ему достались либо пожилые резервисты, либо – их было большинство – этнические немцы из Хорватии, Венгрии или Румынии, призванные в войска СС. В Майданек отправляли тех, кого считали не готовым к фронту, – их надо было немного «подхлестнуть» службой в лагере. В основном новобранцы были полуграмотные и говорили на диалектах, которые Флорштедт понимал с трудом[145]. Но даже таких СС поставляло ему недостаточно, поэтому в лагере служил еще и батальон литовских полицаев, практически не говоривших по-немецки. Правда, они разделяли ненависть немцев к полякам и евреям и славились среди заключенных своей жестокостью. Кроме того, чтобы ускорить процесс массовых казней в Майданеке, Глобочник предоставил Флорштедту своих людей из Травников, участвовавших в «Операции Рейнхард». Эти хмурые охранники, преимущественно украинцы, игнорировали правила и постановления, нарушали комендантский час, уходя в Люблин, где напивались и пользовались услугами проституток, а потом терпели порку кнутом – обычное их наказание[146]. Флорштедт понимал, что охрану Майданека раздирают внутренние противоречия и недовольство.

В начале 1943 года положение дополнительно осложнилось с прибытием тысяч польских политзаключенных. Среди них было много опытных участников Сопротивления, и их соратники за пределами лагеря, включая Янину, немедленно стали пытаться наладить с ними контакт и каналы помощи. Некоторые члены Сопротивления в Люблине устроились на работу строителями в лагерь, чтобы поддерживать связь с коллегами, проносить им еду и медикаменты, а также снабжать информацией. Женщины из двух подпольных ячеек по ночам прятали на лагерном огороде посылки, а потом забирали записки, которые заключенные оставляли там. Одна ячейка, базировавшаяся в Десяте, также предоставляла жилье членам семей узников и подкупала караульных, чтобы те смотрели в другую сторону, когда к заключенным, работающим на огороде, подойдут родные[147]. Сколько Флорштедт ни грозил охранникам наказаниями за взятки от заключенных или гражданских лиц, всегда находились те, кто не мог устоять перед искушением получить прибавку к скудной зарплате или унылому рациону в виде небольшой суммы денег или куска грудинки[148].

Хотя Флорштедт дал ГОС разрешение доставлять заключенным передачи и продовольствие, он подозревал, что доставки будут использоваться для поддержки и расширения сопротивления в лагере. Это действительно входило в задачи Янины. Когда до нее дошла информация о присутствии в Майданеке членов Сопротивления, она постаралась, чтобы они обязательно получали передачи от «членов семьи». Через АК она сотрудничала со многими женскими ячейками, собиравшими посылки для заключенных, – в том числе с сетью Сатурнины Мальм, обеспечивавшей лагерный лазарет едой и медикаментами. Другую группу возглавляла булочница Антонина Григова, женщина скромных средств, известная на весь Люблин своей щедростью и сердобольностью. Вместе с двумя дочерями она управляла пекарней, которая днем выпекала хлеб для суповых кухонь, организованных люблинским комитетом поддержки. По ночам они пекли еще хлеб – для передач, предназначенных узникам Майданека и Замека – тюрьмы в Люблинском замке.

С передачей хлеба вскоре возникла проблема: он плесневел еще до того, как заключенные получали его. Причина, как выяснила Янина, заключалась в попытке повысить его калорийность. Люблинский комитет поддержки посылал в лагерь куски хлеба, заранее смазанные жиром. Янина посоветовалась с Лопатинской и Григовой, чтобы придумать выход. Отправлять жир отдельно не имело смысла, потому что его сразу же украли бы. После нескольких проб Григова придумала рецепт булочек с дополнительным количеством маргарина, которые плесневели не так быстро. Поскольку жировые пайки были строго ограничены, Лопатинской пришлось пустить в ход всю свою магию, чтобы получить от немецких властей дополнительный паек для пекарни.

Когда в апреле 1943 года наконец началась доставка продуктов для лагерного супа, Янина смогла ездить в Майданек, чтобы получать запросы на продукты и товары, которых ожидали от ГОС. Обычно она отправлялась туда на повозке Красного Креста, кучер которой, Людвик Юрек, тоже был членом Армии Крайовы. В Майданеке ее не пускали дальше администрации, расположенной на главной дороге в удалении от лагеря строгого надзора. Однако Янина поклялась себе, что непременно получит доступ внутрь лагеря, где сможет лично пообщаться с заключенными. А до того она старалась при каждом посещении заговаривать с эсэсовскими охранниками на воротах и с сотрудниками администрации. Для тех, с кем она общалась, любезное внимание аристократки, говорившей на идеальном немецком, было желанным отдыхом от утомительной рутины.

При одном из посещений Майданека в начале мая 1943 года Янина увидела нечто, наполнившее ее ужасом: гигантский столб густого черного дыма, поднимавшийся к западу от лагеря строгого надзора. Она знала, что последних обитателей Варшавского гетто, несмотря на их героическое сопротивление, тысячами перевозят в Майданек. Запах паленых волос и горящей плоти, исходивший от дыма, не оставлял сомнений в его происхождении.

Родственники польских заключенных в Майданеке умоляли ГОС помочь в освобождении их любимых. В мае, путем переговоров с полицией безопасности, Скжинский добился освобождения нескольких десятков поляков, схваченных в ходе уличных облав или удерживаемых в качестве заложников. По освобождении их привозили в офис комитета поддержки или ГОС в Люблине, чтобы накормить и оказать медицинскую помощь, а также предоставить одежду и деньги для возвращения домой.

Янина обязательно расспрашивала освобожденных узников о том, что они видели и что пережили в Майданеке. Ответы превосходили ее самые мрачные фантазии. Ей говорили, что рацион заключенных состоит из горькой бурды, которую называют кофе, супа из гнилых овощей и ботвы, одной восьмой буханки хлеба в день с крошечным кусочком мармелада или конской колбасы дважды в неделю. Поскольку тарелок у них не было, узники ели суп, сидя прямо на земле, из немытых мисок, которые переходили от одного к другому, а мармелад им накладывали прямо в ладони. Они рассказывали, как заключенные, сходя с ума от голода, дрались за кусок заплесневелого хлеба, словно дикие звери. Рассказывали о телах, покрытых вшами, язвами от чесотки, грязью и испражнениями от хронической дизентерии; о том, как они месяцами не мылись и не меняли одежду. А еще они описывали тяжелые артиллерийские повозки с колесами высотой до середины груди, на которых в крематорий вывозили горы трупов, а тянули повозки по двенадцать изголодавшихся узников, под окрики и щелчки кнутов капо и эсэсовцев.

Янина узнала и про евреев, недавно прибывших в Майданек. Мужчины, женщины и дети порой по несколько дней, сидя и стоя на голой земле, без воды и пищи дожидались в «палисаднике» – так заключенные называли небольшой огороженный участок возле душевой. Пройдя, наконец, краткий осмотр, некоторые отправлялись в душевые и камеры дезинфекции, в то время как остальных – преимущественно это были дети и взрослые старше сорока – заставляли раздеваться догола и гнали в газовые камеры. Обычно газовые камеры работали по ночам, и гул тракторных моторов заглушал крики жертв. Но теперь, когда евреи прибывали постоянно, эсэсовцы начали убивать их даже днем. Каждую ночь в лагере строгого надзора раздавались рыдания – евреи оплакивали утрату своих детей, родителей, жен и мужей.

Заключенные, выпущенные из женского отделения на Поле 5, сообщили Янине, что две тысячи белорусских женщин и детей, схваченных при антипартизанских рейдах, с марта находятся в лагере. Старших детей держат отдельно от матерей в бараках за колючей проволокой. После их прибытия там началась эпидемия тифа, бушующая до сих пор[149]. Заключенные были потрясены вмешательством польского врача, доктора Стефании Перцановской, которой удалось убедить эсэсовцев выделить один барак для лазарета; теперь она оказывала в нем медицинскую помощь заключенным. Поскольку медиков среди узников-женщин было немного, Перцановская начала программу обучения для волонтеров. Однако у нее был лишь стетоскоп да пара термометров – ни лекарств, ни средств дезинфекции, ни перевязочных материалов. Янина узнала, что в женском отделении столько больных, что их невозможно изолировать для карантина[150]. От бывших узников мужского отделения Янина услышала, что тиф распространился и на другие части лагеря.

У Янины появилась идея. До сих пор ей никак не удавалось встретиться с главным врачом Майданека, хотя Флорштедт разрешил ГОС консультироваться с ним по вопросам поставки медикаментов польским заключенным. Теперь она решила воспользоваться эпидемией тифа как предлогом, чтобы привлечь внимание доктора. В середине мая она добилась встречи с немцем, возглавлявшим департамент здравоохранения Люблинского округа. Обращение к нему было рискованным шагом, но Янина решила, что он может дать согласие – если не из простого человеческого сочувствия, то ради собственных интересов.

Как обычно, ее заставили ждать и приняли гораздо позже назначенного времени. Когда она вошла к суперинтенданту, тот стоял, глядя в окно, и не повернулся к ней. Янина решила воспользоваться своим обычным приемом.

– В Майданеке эпидемия тифа, – заявила она. – Наш комитет просит разрешения на поставки вакцины.

Доктор отреагировал предсказуемо: начал сыпать оскорблениями в адрес бесполезных польских общественных организаций, которые досаждают немцам, помогают предателям и покрывают преступников. Она подождала, пока он выдохнется.

– Я пришла к вам, потому что вы врач, хотя сейчас мне кажется, что с тем же успехом можно было пойти в СС. Но я обратилась к вам, потому что вы вроде как должны были давать клятву облегчать страдания. Я была уверена, что врач захочет помочь.

Он развернулся от окна и уставился на миниатюрную женщину, только что ответившую ему со скрытым вызовом. Потом суперинтендант предложил ей сесть.

– Я подумаю об этом, – сказал он совсем другим тоном, – но как вы завезете вакцину туда?

– Мы можем передать ее вам, – ответила Янина, – а вы передадите администрации Майданека.

Он начал мерять кабинет шагами. Янина тем временем рассказывала ему, что знала: про тифозных пациентов в лазаретах и бараках, лежавших на общих нарах с еще не заразившимися заключенными.

Суперинтендант ее перебил:

– Я поеду в лагерь и сам посмотрю, что можно сделать. Но, – пригрозил он, – если начнете распространять свои страшные истории, вам не поздоровится!

Он подошел к телефону и позвонил главному врачу округа, который был не в курсе сложившейся ситуации. Потом дозвонился до главы департамента БюФ, но тот все отрицал. Тем не менее суперинтендант договорился о совместной поездке в лагерный госпиталь на следующий день и пригласил Янину сопровождать его. Естественно, Янина ухватилась за это предложение, позволявшее проникнуть на территорию лагеря строгого надзора.

К моменту инспекции ее успели уведомить, что бараки лазарета отмывают и проветривают, а заключенных перемещают. Янина встретилась со свитой суперинтенданта возле здания администрации и увидела справа несколько строений, сверху закрытых огромным деревянным навесом. Основываясь на схемах лагеря, набросанных участниками Сопротивления, она поняла, что где-то под навесом находятся газовые камеры.

Обогнув деревянную будку охраны, они прошли в ворота и двинулись между двух оград из колючей проволоки. Янину поразили клумбы, засаженные пестрыми цветами. По обеим сторонам от дороги длинные ряды деревянных бараков тянулись на сотни метров вдаль. Янина мало что смогла разглядеть на территории лагеря строгого надзора, кроме высокой трубы, поднимавшейся в небо справа от нее. Невозможно было не заметить запах и дым, поднимавшийся из нее, а также с участка в сотне метров оттуда, но никто ничего не сказал.

Бараки, отведенные под лазарет, выглядели примитивными, но не были переполнены; им показали пациентов, которых лечили заключенные, на свободе работавшие врачами. Эсэсовцы признавали, что случаи тифа в лагере встречаются, но распространение болезни удается держать под контролем. Врачи-заключенные, выглядевшие перепуганными и пристыженными, хранили молчание. Однако в ходе инспекции один из них проболтался, что, хотя в карантинных бараках двести коек, днем раньше тиф был диагностирован у четырехсот человек.

Суперинтендант признал, что в Майданеке снова эпидемия тифа, которая может распространиться на Люблин и немецких солдат. Он пообещал Янине переговорить с комендантом и попросил зайти к нему на следующий день. Она явилась точно в назначенное время и – после мучительного ожидания – услышала желанные новости: во второй половине дня у нее назначена встреча с доктором Бланке в Майданеке.

Гауптштурмфюрер СС доктор Макс Бланке с самого прибытия в Майданек из концентрационного лагеря Нацвейлер в апреле 1943 года был постоянно занят. Большую часть времени он проводил, осматривая заключенных и решая, кто из них нетрудоспособен и навряд ли поправится. Тех, кого он отбирал, помещали в Gammelblock, барак за колючей проволокой, где узников держали без пищи и воды; они лежали в собственных испражнениях на земляном полу, пока не умирали сами или их не уводили на казнь. Из-за тифа в женском отделении он придумал метод осмотра заключенных без необходимости приближаться к ним: он заставлял проводить людей мимо него с обнаженными ногами и приговаривал к смерти тех, у кого были язвы и болячки. Помимо этого, с тех пор как в конце апреля из Варшавы начали прибывать поезда с евреями, он днем и ночью работал в «палисаднике», отбирая жертв для газовых камер. И хотя Бланке тысячами отправлял людей на смерть, зарегистрированное количество заключенных Майданека выросло с одиннадцати тысяч на момент его прибытия до почти двадцати пяти тысяч в середине мая, и больше двух третьих из них были евреями. У Бланке не было ни времени, ни желания встречаться с дамочкой из какого-то польского благотворительного комитета, но проигнорировать приказ суперинтенданта он не мог.

Когда Янина прибыла в Майданек, двое эсэсовцев сопроводили ее до белого двухэтажного дома, расположенного на полпути к лагерю строгого надзора, и оставили там ждать под охраной. Наконец показался относительно молодой привлекательный мужчина, который пригласил ее в свой кабинет.

– Зачем вам понадобилось встречаться со мной? – нетерпеливо спросил Бланке.

«Как будто он сам не знает», – подумала Янина, но терпеливо объяснила назначение ГОС, договоренность с Флорштедтом о поставке лекарств в лагерь и приказ суперинтенданта посовещаться с лагерным главным врачом. Бланке старательно изображал, что впервые об этом слышит. Но когда Янина упомянула эпидемию тифа, он взорвался.

– Никакой эпидемии в лагере нет! – заорал Бланке. – А что насчет ваших прочих тревог, меня нисколько не интересует положение поляков!

Ярость Бланке встревожила Янину: она уже подумала, что сейчас он прикажет арестовать ее. Заставив себя успокоиться, она сказала:

– Я пришла, чтобы предложить от лица моей организации доставку сыворотки против тифа для всех заключенных Майданека. Мы уже доставляем продуктовые посылки заключенным – с разрешения командования гестапо.

Последние слова Янина намеренно подчеркнула.

– Мы также заботимся о заключенных после освобождения, и потому слышали, что в Майданеке встречаются случаи тифа. Вот мы и решили, что вам захочется сделать прививки.

– У вашего комитета что, нет других дел, кроме как помогать этим канальям? – вопросил Бланке. – Что с вами такое, дамочки-благотворительницы? Вы разве не понимаете, что, если бы нам требовалась сыворотка, я, главный врач лагеря, затребовал бы ее? В любом случае все тифозные больные находятся на карантине, и остальные с ними не контактируют.

Янина опустила глаза и помолчала. Бланке своими оскорблениями не собьет ее с толку! Если он откажется принять сыворотку, она снова обратится к суперинтенданту.

Видимо, он подумал о том же самом. После паузы Бланке сказал уже мягче:

– Конечно, если у вашего комитета имеется сыворотка, ничего плохого не будет, если мы дадим ее заключенным – ну, вы понимаете, превентивно, в качестве профилактики.

– Отличная идея, – ответила она.

– Даже в условиях строгого карантина, – продолжал Бланке, – вши могут перебегать из барака в барак, так что лучше просто привить всех и покончить с этим.

Бланке дал Янине разрешение доставить в Майданек четыре тысячи ампул сыворотки. Она понимала, что этого недостаточно даже для всех поляков в лагере, но решила, что с чего-то надо начинать. Янина убедила Бланке встретиться с доктором из люблинского комитета поддержки, Тадеушем Кжишковским, чтобы обсудить прочие медицинские потребности заключенных. В результате был составлен список медикаментов, которые комитет поддержки и польский Красный Крест принялись собирать.

Однако на каждом шагу на пути к спасению заключенных Майданека перед ними вставали серьезные препятствия. К концу мая польский Красный Крест получил информацию, что только пятая часть всех передач, которые он доставляет в лагерь, попадает к адресатам. Лагерная администрация настаивала, что в Майданеке только три тысячи заключенных-поляков – куда меньше настоящего их числа. Соответственно, количество хлеба и других продуктов, которое люблинский комитет поддержки имел право поставлять, мало влияло на рацион поляков, не говоря о тысячах других заключенных. Власти лагеря чинили препоны даже этим доставкам. Флорштедт отменил данное в феврале разрешение польским заключенным переписываться с семьями. Корреспонденция подлежала цензуре, а у него не было желания отрывать свой персонал от более насущных задач.

Чтобы преодолеть несговорчивость властей Майданека, Скжинский обратился к начальнику полиции безопасности Мюллеру, который приказал Флорштедту встретиться с графом. Однако, когда тот 25 мая прибыл на встречу, его принял не комендант, а начальник администрации Генрих Ворстер. Ворстер объяснил, что у коменданта есть дела поважнее. Тем не менее он заверил Скжинского, что ГОС может продолжать поставки хлеба и продовольствия, а также привозить определенные медикаменты, особенно вакцины. Доставка продуктов должна была осуществляться по субботам до полудня. Кроме того, ГОС мог дважды в месяц привозить солому для матрасов; также Ворстер требовал немедленно доставить как можно больше одеял. Он пообещал даже, что польским заключенным будет разрешено отправить открытку одному родственнику и получить одно письмо в ответ. Однако когда Скжинский попробовал надавить на него насчет информирования семей о родных, погибших в Майданеке, Вортстер отказался. Он также настаивал на том, что ГОС может поставлять продукты только трем тысячам заключенных.

После переговоров Скжинского с Мюллером и Ворстером польских заключенных поставили на работы в лагерном почтовом отделении, и адресаты стали чаще получать свои посылки. Лагерные власти также распространили среди поляков почтовые открытки со строгими инструкциями по их заполнению. Даже такая ограниченная возможность связаться с семьей повышала шансы узников на выживание, поскольку семьи могли писать им и отправлять передачи. Для заключенных эмоциональная поддержка через корреспонденцию была не менее ценной, чем физическая – через передачи[151].

По сути, Бланке принял противотифозную сыворотку от ГОС только для виду, поскольку вакцинация 20 % заключенных Майданека никак не могла остановить распространение инфекции. Эсэсовское начальство лагеря больше беспокоилось о том, как скрыть эпидемию, а не как остановить ее. В начале 1943 года Инспекция концентрационных лагерей посадила весь лагерь на двухмесячный карантин, в течение которого даже охране не разрешалось покидать территорию – ситуация, чреватая взрывом. Никто не хотел, чтобы подобное повторилось. Вскоре после визита суперинтенданта Флорштедт получил уведомление о том, что из Берлина прибывает комиссия с целью проверки сведений о новой эпидемии тифа в Майданеке. Он ясно дал понять своим подчиненным, что комиссия не должна найти никаких следов заболевания в лагерных лазаретах.

Когда доктор Перцановская получила приказ не отчитываться о случаях тифа, в двух бараках женского отделения на Поле 5 было изолировано несколько сот заключенных. Она понятия не имела, что с ними делать. Тогда Эрих Мусфельдт, начальник крематория, явился к ней с визитом. Его работа заключалась не только в сжигании трупов узников, но и в расстрелах тех, кого не успевали казнить в газовой камере. Во время своих пьяных загулов он иногда врывался в женский лазарет, стрелял из пистолета во все стороны и обвинял Перцановскую в саботаже – она, мол, укрывает злоумышленников. В тот день, сопровождаемый санитаром, он наблюдал за тем, как она лечит пациентов. Увидев еврейку с характерной сыпью, он спросил Перцановскую, не тиф ли это. Когда та кивнула, они с санитаром отвели женщину в кладовую и захлопнули за собой дверь. Через несколько минут Мусфельдт вышел и велел Перцановской заглянуть внутрь. Пациентка лежала мертвая. Тогда Мусфельдт крикнул врачу в лицо:

– Больше никакого тифа в женском лазарете! Это ясно?

Перцановская с подчиненными всю ночь переписывали карты пациентов из двух карантинных бараков, придумывая для них самые разные диагнозы. Несколько дней спустя доктор Бланке провел комиссию из Берлина по женскому отделению. Доктор Перцановская оглашала фиктивные диагнозы, но инспекторы даже не давали себе труда взглянуть на пациентов, у которых налицо были все признаки болезни. В конце начальник комиссии обратился к ней:

– Тифа в лагере нет?

– Никакого тифа, – ответила она[152].

Памятуя о том, что рассказывали освобожденные узники, Янина постоянно думала, как помочь заключенным Майданека не только выжить, но и захотеть жить. «Мы должны делать больше», – снова и снова говорила она товарищам и самой себе, повторяя эти слова даже ночью во сне. Она придумала план с доставкой в лагерь готового супа, но ее коллеги по люблинскому комитету поддержки и польскому Красному Кресту отвергали эту идею. Немцы никогда такого не допустят, настаивали они, а если и дадут согласие, логистические трудности, связанные с приготовлением и доставкой супа для тысяч заключенных, окажутся непреодолимыми.

Благодаря росту количества посылок, проходивших сквозь эсэсовские барьеры в Майданеке, подпольной сети Янины все чаще удавалось передавать заключенным короткие записки, которые они прятали в булочки или в банки с джемом. Янина хотела, чтобы товарищи в лагере знали: они не забыты, люди на свободе идут на большой риск, чтобы помогать им, и поэтому они не должны терять надежду. Многие из них были полностью отрезаны от мира с момента прибытия в Майданек и подвергались жестоким пыткам от рук гестаповцев. Многие, – она это знала, – ломались; в лагере их ждало презрение и преследования со стороны других заключенных. Янина хотела обратиться и к ним тоже: дать понять, что товарищи на воле считают их мучениками, а не предателями, заслуживающими почета, а не позора. Она вкладывала в их передачи записки с благодарностью или сообщала новости о поражениях немцев или о партизанских атаках через других членов Сопротивления, работавших строителями в лагере.

Запах и вид дыма над Майданеком Янина воспринимала как упрек себе за то, что она не смогла помочь тем, кого обратили в пепел. А это значило, что надо придумать еще больше способов выручать тех, кто еще жив. Пока они страдают, ей не будет покоя.

Глава 11

Список Янины

6 июля 1943 года заключенные Майданека, работавшие на палящем зное возле главной дороги, увидели гигантское облако пыли, приближавшееся к лагерю со стороны Замосця. Оно не походило на пыльные бури, которые пролетали по лагерю в период летней засухи, покрывая все и всех тонким слоем песка. Облако поднималось над дорогой, простираясь до самого горизонта. Вскоре заключенные увидели и его причину: сотни измученных, потных, грязных крестьян, тащивших мешки с поклажей. В основном это были женщины, дети и старики[153].

В лагерь двигались жертвы последней операции Глобочника по усмирению и германизации южной и юго-восточной части Люблинского округа. Она сочетала антипартизанскую кампанию под кодовым названием «Вервольф» (сочетание Wehr от «вермахт» и Werwolf – оборотень) с возобновлением программы переселения, приостановленной в марте на посевную. В конце июня немецкие военные подразделения вместе с СС и полицейскими оцепили несколько деревень в Замосце и двух прилегающих графствах и начали арестовывать всех польских мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти пяти лет, расстреливая любого, кто оказывал сопротивление. При поддержке с воздуха немцы методично прочесывали поля в поисках беглецов. Несколько дней спустя силы Глобочника вернулись за семьями арестованных. В отместку за партизанские атаки и сопротивление немцы стерли несколько деревень с лица земли бомбовыми ударами, а их жителей, включая детей, расстреляли или сожгли заживо.

Глобочник распределил захваченных гражданских по трем транзитным лагерям в регионе. Проведя допросы всех мужчин насчет связей с подпольем, комиссия СС по перемещению собиралась устроить обычную сортировку, отделив полезных от бесполезных. Последних, по плану Глобочника, предстояло поместить в бывший лагерь военнопленных, где они выполняли бы легкую работу – сколько проживут[154].

Хотя Глобочник оцепил соответствующий район и перерезал все каналы связи, до Скжинского и Янины быстро дошла новость о нападениях и о заполнении транзитных лагерей. Скжинский немедленно собрался ехать туда, чтобы обследовать условия содержания и скоординировать действия комитетов поддержки, но СС и полиция отказались принять его пропуск, выданный гражданскими властями. Первого июля Скжинский убедил начальника полиции безопасности Мюллера выдать ему полицейское разрешение на поездку по пострадавшему району. Там он и провел большую часть месяца, регулярно отчитываясь перед гражданской администрацией округа и ГОС в Кракове насчет зверств немцев и катастрофических последствий операций по переселению[155].

Янина скептически относилась к заверениям немцев, ответственных за переселение, насчет того, что на этот раз польских детей не будут отделять от родителей. Крик о помощи, с которым обратилась к ней пожилая женщина из Замосця, подтвердил ее опасения. Четверых внуков этой женщины держали в транзитном лагере, их отца немцы расстреляли, а местонахождение матери было неизвестно.

Янина решила выяснить все, что сможет, про детей в транзитных лагерях, и постараться проследить, куда их будут вывозить, чтобы когда-нибудь эти дети смогли воссоединиться с семьями. Она снова призвала своих сотрудниц, имевших опыт работы в детских учреждениях, и отправила их на железнодорожные станции близ транзитных лагерей, где ГОС было разрешено раздавать еду и предметы первой необходимости переселенцам, которых сажали в поезда для депортации. Сотрудницы Янины, преимущественно члены Сопротивления, регулярно отчитывались о количестве детей на этих транспортах и дате отправки и старались узнавать у железнодорожных рабочих и начальства станций, куда поезда отправляются. В первую очередь женщины обращали внимание на детей без сопровождения; иногда им даже удавалось уводить нескольких со станции с собой[156].

К началу июля транзитные лагеря настолько переполнились, что комиссия СС по перемещению решила направить часть поляков, согнанных с их земель, в Майданек. За два дня около шести тысяч поляков прибыло в лагерь, и многих вынудили пешком пройти 75 километров от Замосця. Охранники, сопровождавшие строй, расстреливали тех, кто падал, – в назидание остальным. К концу июля комиссия направила в Майданек около 9000 польских перемещенных лиц[157].

Лагерь, и так переполненный сверх нормы, оказался совершенно не готов к такому наплыву заключенных. В бараки, предназначенные для 250 заключенных, селили по полторы тысячи и более человек; люди спали вповалку на нарах, зажатые между телами соседей, и на полу. Все, включая детей, должны были оставаться на улице в течение дня под палящим солнцем и выстаивать долгие часы перекличек на рассвете и на закате. Они пользовались открытыми выгребными ямами, не могли помыться и постирать одежду или детские пеленки. Лишения стали еще невыносимее, когда Флорштедт перекрыл подачу воды на территорию лагеря строгого надзора и приказал казнить любого, кто будет использовать воду для питья или стирки. Хотя Майданек наконец-то подключили к системе канализации Люблина, в результате летней засухи воды городу не хватало. Единственной жидкостью, которую узники получали в течение дня, был утренний «кофе» и отвратительный суп, который они передавали по кругу в немытых мисках, полный песка, скрипевшего на зубах. При этом заключенным приходилось таскать в ведрах воду, чтобы поливать цветы на клумбах, и это еще усиливало их мучения.

Условия в Майданеке были особенно тяжелыми для детей. Голод и обезвоживание быстро истощали их. Они болели корью и свинкой, а также тифом, который немедленно распространился среди перемещенных. А еще они ежедневно наблюдали сцены жестоких избиений и груды обнаженных трупов, сваленные на телеги. При движении руки и ноги мертвецов подпрыгивали, как у жутких марионеток, пока их везли по ухабистой дороге в крематорий. С каждым днем детей умирало все больше и больше[158].

Пока Скжинский инспектировал условия в регионе, подвергшемся «Операции Вервольф», Янина осуществляла все взаимодействие с немецкими властями по Майданеку. Администрация лагеря не рассматривала перемещенных лиц из Замосця как заключенных лагеря и потому не включила их в состав тех поляков, которым ГОС мог предоставлять питание. Янина смогла договориться о небольшом наращивании объема поставок, но оно мало сказалось на рационе питания узников. Радость, которую она испытала, получив разрешение доставить 250 литров молока для детей, испарилась, когда стало известно, что большую его часть расхитили эсэсовцы и капо. Единственным ее реальным достижением стало соглашение о переводе 153 тяжело больных польских детей из Майданека в люблинский детский госпиталь. Крайняя степень их истощения потрясла Янину и заставила еще отчаяннее искать пути спасения тех, кто оставался в лагере[159].

3 июля Янина узнала, что железнодорожные составы выгружают целые семьи изголодавшихся перемещенных лиц в транзитный лагерь близ железнодорожной станции между домами 6 и 31 по улице Крохмальна. Сразу по прибытии их отправляли на противопаразитарную обработку в барак за пределами лагеря. Поляки, жившие поблизости, устроили там импровизированную суповую кухню и подкупили охранников, чтобы те позволили им накормить изгнанников. Увидев в этом возможность спасти больше детей, Янина с несколькими коллегами из АК присоединились к инициативе. Пока одни раздавали еду толпам перемещенных, дожидавшихся обработки, другие предлагали забрать детей – многих им действительно удалось увести. Однако, как только с Крохмальной начали отбывать в Рейх поезда, увозившие семьи в полном составе, родители стали отказываться отдавать детей. Янина решила, что риски перевешивают потенциальные преимущества, и свернула свою акцию.

Она сделала суповую кухню возле станции одной из операций ГОС, и ее призыв к местному населению жертвовать продукты в пользу перемещенных принес богатые плоды. Поскольку раздавать еду на территории лагеря она не имела права, Янина поставила телеги за воротами и там распределяла пожертвования. Столпотворение, которое возникло в результате, заставило коменданта лагеря на Крохмальной, этнического немца Ждислава Мусельского, пойти на уступки. Он выдал Янине три пропуска для сотрудников люблинского комитета поддержки, чтобы те могли раздавать заранее приготовленный суп и продуктовые пайки, которые перемещенные возьмут с собой в поезда до Рейха, а также привозить молоко и булочки для лагерного лазарета. Польский Красный Крест также предоставлял хлеб, консервы и молоко. Янина часто использовала один из трех пропусков сама, чтобы, раздавая продовольствие перемещенным, расспрашивать их. Всю полезную информацию она затем передавала подпольщикам[160].

Тем временем предводители ГОС, вооруженные отчетами Скжинского, в Кракове обратились к немецким властям с петицией о прекращении операции по перемещению и освобождении ее жертв. Когда президент ГОС граф Роникер пришел на встречу к Франку 23 июля, то был поражен оказанным ему любезным приемом. Генерал-губернатор заверил его, что и сам был против операций по перемещению и усмирению, и обещал помочь с их остановкой. Более того, Франк выделил ГОС значительное финансирование и объявил, что в Генерал-губернаторстве вскоре будет учреждена новая политика по улучшению положения поляков. Это выразится, среди прочего, в увеличении пайков для поляков, показавших себя лояльными и трудолюбивыми подданными. Тем временем, торжественно объявил Франк, «ни один работающий не будет больше голодать». Вскоре выяснилось, что благодаря «Операции Вервольф» динамика власти в Генерал-губернаторстве сместилась в направлении, которое давало ГОС больше возможностей спасать польских жертв нацистских преследований[161].

Ранее в том же году предложение Франка насчет смягчения политики в отношении поляков не нашло поддержки Гиммлера или Гитлера. До начала «Операции Вервольф» Франк обращался к Гитлеру с просьбой отложить германизацию Генерал-губернаторства до конца войны и прекратить истребление женщин, детей и стариков в ходе акций возмездия. Он жаловался, что эта тактика приводит только к хаосу на вверенных ему территориях и угрожает сбору урожая, а также склоняет поляков на сторону большевиков. Чтобы умаслить Франка, Гиммлер пообещал: как только «Операция Вервольф» достигнет своей цели, он переведет Глобочника из Генерал-губернаторства. Гитлер поддержал Гиммлера, который позволил Глобочнику развернуть его кампанию. Через несколько дней после ее начала худшие опасения Франка начали сбываться.

Однако на момент встречи с графом Роникером Франк обзавелся влиятельным союзником в деле противостояния неограниченной власти СС и полиции в Генерал-губернаторстве: новым губернатором округа Люблин. Тесные отношения Глобочника с Гиммлером позволяли ему игнорировать большинство указов и декретов предыдущего губернатора Цернера. Однако губернатор Рихард Вендлер был зятем Гиммлера, и рейхсфюрер СС ценил его куда больше Глобочника. Вендлер был в ярости от последствий операции Глобочника, о чем Скжинский упоминал в своих письмах. Партизаны с каждым днем набирали силу и нападали на деревни, заселенные этническими немцами, – так часто, что переселенцы бросали свои новые фермы и отказывались возвращаться. Поскольку польские крестьяне были либо схвачены солдатами Глобочника, либо скрывались от них, некому было обрабатывать поля, и перспективы на урожай становились все более туманными. Даже генерал СС, отвечавший за борьбу с партизанами, считал, что тактика Глобочника провалилась. В письме к «Дорогому Генриху» от 27 июля Вендлер информировал Гиммлера, что Глобочник потерпел «грандиозное фиаско» в Люблинском округе. Губернатор призывал своего шурина «как можно скорее найти Глобочнику новое назначение и убрать его отсюда»[162].

Гиммлер согласился прислать нового начальника СС и полиции на замену Глобочнику в середине августа. 31 июля Глобочник получил приказ передать Вендлеру контроль над теми заключенными транзитных лагерей, которые не подозревались в участии в Сопротивлении. Окружной Департамент занятости отвечал за тех, кого отбирали для работ, а ГОС – за остальных, к работам не пригодных[163].

Глобочник не сразу покинул Люблин – отчасти потому, что у него еще оставались задачи, связанные с «Операцией Рейнхард». Были и вопросы насчет его нового поста. Гиммлер хотел повысить Глобочника до начальника полиции и СС округа, но количество должностей сократилось из-за отступления немцев на Восточном фронте. После того как Италия в сентябре 1943-го сдалась союзническим войскам, а Германия оккупировала северную половину страны, открылась новая должность в родном городе Глобочника, Триесте. Там он со своим обычным рвением взялся за притеснения гражданского населения и истребление евреев[164].

Устранение Глобочника немедленно сказалось на работе Янины. Второго августа она сопровождала Скжинского на встрече с Вендлером касательно списка требований, поданных графом двумя днями ранее. Губернатор удовлетворил практически все и заверил, что в округе больше не будет рейдов по перемещению и акций возмездия за партизанские атаки. Хотя у Вендлера не было полномочий на закрытие транзитных лагерей, он выговорил для ГОС разрешение оказать помощь тем заключенным, которые были больны, а также сиротам и несовершеннолетним без сопровождения. Освобожденным изгнанникам запрещалось возвращаться в свои деревни, но ГОС мог расселить их в любом другом месте в регионе. Начальник СС и полиции должен был разрешить персоналу ГОС вход в пять транзитных лагерей, включая тот, что находился в Майданеке, и приказать их комендантам предоставить информацию обо всех польских перемещенных лицах, находящихся там. Кроме того, губернатор пообещал, что администрация лагерей будет сотрудничать с ГОС и выдавать пропуска его сотрудникам, чтобы те исполняли свои обязанности. Под конец губернатор заявил, что, кроме людей, арестованных в ходе акций усмирения для отправки в Рейх, больше никого не будут принудительно депортировать из его округа. Он предложил Скжинскому обращаться напрямую к нему в случае возникновения серьезных препятствий и держать его в курсе деятельности ГОС на подчиненных ему территориях[165].

Пораженные внезапным разворотом в политике перемещения, Скжинский и Янина вышли из кабинета Вендлера с решительным настроем, торопясь воспользоваться его сговорчивостью, пока что-нибудь снова не переменилось. Первым делом они отправились к начальнику полиции безопасности Мюллеру, который устроил для них в тот же день встречу с начальником штаба Глобочника, – для получения доступа в транзитные лагеря. Янина понимала всю важность этих переговоров. Несмотря на обещания и заверения Вендлера, судьба изгнанников была в руках полиции и СС. Если они со Скжинским заручатся поддержкой начальника штаба, то возможность оказать помощь перемещенным лицам будет гарантирована. Чего Янина не знала, так это того, что станет свидетельницей массового истребления своего народа.

Штурмбаннфюрер СС Герман Хофл был, как и его начальник, австрийцем и до аншлюса тоже успел побывать в тюрьме за нелегальную нацистскую деятельность. Попав в штаб Глобочника в 1940 году, он стал главным советником по делам евреев (Judenreferent), а в 1942-м командующим «Операции Рейнхард». Он отвечал за логистику по переправке жертв из их домов или гетто в лагеря смерти и трудовые лагеря. Хофл организовывал транзитные гетто, где евреев из Польши собирали и отбирали для работы или казни. Он же руководил операциями по очистке гетто силами полицаев из Травников. Не ограничиваясь руководством из своего кабинета в Люблине, он надзирал за многими акциями лично. Повышение до главы штаба Хофл получил за истребление более 1,5 млн евреев всего за семнадцать месяцев. Перед встречей с Скжинским и Яниной Хофл готовился очистить гетто Белостока от его 30 000 обитателей[166].

Встреча прошла успешно. Хофл пообещал, что ГОС получит списки лиц, находившихся в транзитных лагерях, которых можно освободить под опеку польских комитетов поддержки. Он также предложил Скжинскому лично обращаться к нему по вопросам взаимодействия с полицией. В протоколе их встречи не указано, встал ли Хофл, чтобы приветствовать графиню Суходольскую[167].

На следующий день, как только Скжинский отправился в очередную поездку в район Замосць, от Хофла пришло приглашение, на которое ответила Янина, придя в назначенное время на следующее утро. Она объяснила отсутствие начальника и предложила Хофлу встретиться на следующий день с графом Станиславом Лосом, отвечавшим за размещение изгнанников после их освобождения. Однако Хофл хотел действовать немедленно и понимал, что Янина, как и он сам, является подлинной движущей силой своей организации. Поскольку Глобочник согласился с требованием Вендлера по передаче контроля над изгнанниками гражданским властям, СС и полиция теперь стремились как можно скорее закрыть транзитные лагеря. Хофл проинформировал Янину, что ГОС придется взять под свою опеку всех женщин и детей, а также мужчин, непригодных для работ, которые еще находились в лагерях. Он советовал ей немедленно связаться с комендантами транзитных лагерей, чтобы определить число заключенных, подлежащих освобождению[168].

Янина бросилась обратно в свой офис и отправила сотрудникам ГОС в Замосце приказ связаться с комендантами трех транзитных лагерей, находящихся там. Сама она поехала в Майданек. Янина была уверена, что Мусельски предоставит данные по лагерю на улице Крохмальна, но подозревала, что с Флорштедтом возникнут сложности. Поскольку у Янины было разрешение от Хофла, Флорштедту пришлось ее принять. Она объяснила коменданту, что должна узнать количество женщин, детей и нетрудоспособных мужчин из числа перемещенных лиц, содержащихся в Майданеке и подлежащих освобождению, и сообщила ему об обещании Вендлера позволить ГОС отправлять в лагерь своих сотрудников для оказания помощи. Флорштедт отмахнулся от ее притязаний. Перемещенные лица в Майданеке не включались в лагерные реестры, поскольку находились под юрисдикцией комиссии СС по переселению. Если Янина хочет освободить их, то пускай узнает их имена где-нибудь еще и предоставит Флорштедту списки с официальным приказом по каждому, кого надо выпустить под опеку ГОС. Что же касается обещаний губернатора, Майданек, может, и служит временно транзитным лагерем для перемещенных, но это все равно концентрационный лагерь, и работников ГОС он пустит на его территорию только в одном качестве – как заключенных[169].

Янина была рассержена, но не обескуражена. Флорштедт мог ставить ей палки в колеса, но не мог помешать освобождению перемещенных лиц из Майданека, и она была намерена приблизить этот момент, насколько возможно. Надо было только получить их имена в комиссии по переселению, и она знала, что, при поддержке Хофла, справится.

На следующее утро, 5 августа, в БюФ состоялось совещание, на котором присутствовали Хофл, Янина, а также Лос и Дабровский из люблинского комитета поддержки. Они все согласились с планом разместить людей из транзитных лагерей в графствах Люблин и Пулавы. Янина просила как можно скорее освободить изгнанников из Майданека, а в подкрепление предоставила данные о росте смертности среди них. Хофл заверил ее, что комиссия по переселению выдаст ей нужные списки и разрешения.

После окончания совещания, но до того, как Янина уехала из БюФ, к ней подошел представитель комиссии. К ее вящему изумлению, он категорически отказал в предоставлении информации по перемещенным, подлежащим освобождению из Майданека. Бросив пренебрежительный взгляд на начальника БюФ, он заявил, что, какие бы заверения ГОС ни получил от гражданских властей, последнее слово в деле освобождения – за ним. Никто не выйдет из Майданека до тех пор, пока комиссия не закончит отбор детей, поскольку у некоторых из них может быть немецкая кровь, а это значит, что их следует отправить в Рейх.

Янина едва не рассмеялась, глядя на этого надутого сержанта СС, возомнившего, что он способен помешать ее миссии. Она проинформировала его, что приказ об освобождении отдал начальник полиции и СС Глобочник (Янина подчеркнула его фамилию и звание), а начальник его штаба только что заверил ее в полном сотрудничестве комиссии по переселению. Начальник БюФ предложил проводить представителя комиссии к Хофлу, чтобы тот сам объяснил, почему отказывает.

Тон члена комиссии изменился. Он сказал Янине, что в Майданеке находится 3600 польских перемещенных лиц, подлежащих освобождению, но у него нет персонала для подготовки необходимых документов – и не появится в обозримом будущем. Янина немедленно уверила его в том, что ГОС с радостью возьмет на себя бумажную работу. Они сошлись на том, что ГОС сейчас же получит списки, и заключенных будут освобождать партиями, начиная с 9 августа.

Янина хотела также добиться разрешения на устройство пункта помощи в Люблине, где освобожденные могли бы получать пищу и проходить вакцинацию против инфекционных заболеваний, прежде чем отправляться на новое место жительства. В этом представитель комиссии ей поначалу отказывал, настаивая, чтобы освобожденные немедленно отправлялись по новым местам назначения – жители Люблина не должны видеть, в каком они состоянии, и вступать с ними в контакты. Однако в конце концов Янине удалось переубедить его, когда он явился к ней с официальным визитом уже в более покладистом настроении. Он одобрил создание пункта помощи и согласился на то, чтобы Янина доставила в Майданек нескольких врачей из Красного Креста для отбора заключенных, подлежащих срочной госпитализации. Представитель комиссии уверил Янину, что одного грузовика для этого будет достаточно.

ГОС мобилизовал усилия по подготовке перемещенных лиц из Майданека. Люблинский комитет поддержки устроил пункт помощи на улице Бетонова возле железнодорожного вокзала, где сотрудники польского Красного Креста кормили по несколько сот человек в день, выдавали им пайки на предстоящую поездку и проводили вакцинацию. Комитеты поддержки также набирали волонтеров-сопровождающих, которые отвозили бы изгнанников туда, где они смогут поселиться, покупали для них билеты и получали необходимые пропуска. Местные отделения комитетов подготавливали дома, пищу и одежду для новоприбывших, регистрировали их в администрации, помогали получить работу и продовольственные карточки. Частные лица, организации и предприятия предлагали помощь и жертвовали деньги, продукты, одежду, пеленки и лекарства. Янина с легкостью смогла привлечь городских машинисток в комитет для подготовки бумаг на 3600 человек, подлежавших освобождению.

9 августа 1943 года Янина и врач из польского Красного Креста прибыли к посту охраны Майданека у ворот на Черную дорогу, ведущую к лагерю строгого надзора. На этом месте должна была осуществляться передача восьмисот перемещенных лиц из списка, который она подала в лагерь накануне. Но когда эсэсовец из комиссии передал ей список обратно возле поста охраны, сердце Янины упало: половина имен была вычеркнута. Единственной причиной, которую назвал член комиссии, было «освобождению не подлежат».

Янина ждала, глядя в точку, где Черная дорога поворачивала направо и скрывалась за углом между Полем 1 и душевыми, – там же находились и газовые камеры. Янине сообщили, что люди, которых ей предстояло забрать в тот день, придут пешком с Поля 3. Августовское солнце ярко светило, и в воздухе висела пыль, от которой у Янины щипало в глазах. Наконец освобожденные начали появляться на дороге: истощенные серые фигуры, медленно тащившиеся по направлению к ней. Некоторые шли, некоторые ковыляли, многие с трудом несли детей или поддерживали больных и старых родственников. Все больше и больше из них падали или просто сдавались и лежали на покрытых пылью камнях недавно вымощенной дороги. Приглядевшись к камням внимательнее, можно было увидеть на них буквы на иврите. Раньше это были надгробия на люблинском еврейском кладбище.

Когда люди, подходя к посту охраны, видели эсэсовца из комиссии, то пугались и не хотели слушать Янину, стоявшую рядом с ним. Они не верили, что их действительно освобождают. Потом один из них сообщил Янине про родственников, которые должны были их сопровождать, но оказались слишком слабы, чтобы пешком дойти до ворот от Поля 3, или упали неподалеку оттуда.

Момент, которого Янина и весь Люблин ждали с такой надеждой, оборачивался катастрофой. Янина понимала, что многие заключенные, которые смогли дойти до лагерных ворот, не преодолеют еще двух километров пешком до пункта помощи на улице Бетонова. Единственной кареты скорой помощи, предоставленной Красным Крестом, не хватит, чтобы увезти всех нуждающихся в госпитализации. И что делать с теми, у кого не хватило сил добраться до поста охраны? Одно она знала точно: этих людей нельзя оставлять в лагере, ни на один день. Она обратилась к представителю комиссии с просьбой впустить транспорт на территорию лагеря строгого надзора, чтобы вывезти отпущенных с Поля 3. Он ответил, что такое разрешение может дать только комендант Майданека.

Янина бросилась в здание администрации и прошла прямиком к кабинету Флорштедта, требуя встречи с ним. Когда тот появился, Янина деловито сообщила ему, что должна воспользоваться его телефоном: она вызовет транспорт, который вывезет тех отпущенных, которые не могут ходить, с Поля 3 на пункт помощи. Ей также потребуются пропуска для нее самой, врача из Красного Креста и водителей, чтобы проехать к Полю 3 и забрать освобожденных. Рассерженный дерзостью графини Флорштедт уже собирался приказать ей выметаться из своего кабинета, но потом понял, что, если откажет ей, она, скорее всего, обратится к Хофлу. Комендант рассчитывал на повышение по рекомендации Глобочника и не хотел навлечь на себя гнев начальника его штаба[170]. Флорштедт приказал своим подчиненным дать Янине позвонить и выдать ей пропуска на шестерых человек.

Янина позвонила в Красный Крест, добровольческую пожарную часть, сельскохозяйственный кооператив Сполем, на мыльную фабрику Кучарского, в компанию Сочаски и графу Сморжевскому, владевшему большим поместьем. Спустя два часа телеги, кареты скорой помощи и грузовики начали собираться у ворот Поля 3. Янина и врач Красного Креста въехали на территорию, где царил невероятный хаос. Основываясь на беглом осмотре, проведенном врачом, Янина говорила водителям и кучерам, куда везти людей – в пункт помощи или в госпиталь. Она старалась целиком сосредоточиться на стоявшей перед ней задаче, не отвлекаясь на страшное зрелище, звуки и запахи. Ее окружали измученные, больные, изголодавшиеся люди, умиравшие практически на глазах. Только вечером, вернувшись домой, Янина позволила тем картинам снова встать перед ней, понимая, что они будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Особенно дети – скелетики, обтянутые кожей, которые смотрели на нее запавшими глазами, слишком слабые, даже чтобы плакать.

В тот день под опеку Янины было передано 399 человек. Чтобы в дальнейшем освобождение происходило более гладко, она убедила офицера из комиссии по переселению не присутствовать, пообещав предоставлять ему полные отчеты. В каждый из последующих четырех дней передача опеки начиналась с того, что Янина получала список освобожденных, в котором были вычеркнуты сотни имен[171]. Польский транспорт подъезжал к Полю 3, чтобы забрать тех, кто не мог идти самостоятельно. Как только передача заканчивалась, Янина возвращала список и составляла отчет.

Всего Янина получила под свою опеку 2106 человек из 3600, подлежавших освобождению. Врач Красного Креста отправил 394 на срочную госпитализацию в люблинские больницы. В пункте помощи персонал Красного Креста вакцинировал освобожденных в надежде защитить их от тифа и предупредить распространение инфекции, однако мало что удавалось сделать со вшами, которые ползали по их одежде и волосам. Некоторые освобожденные, торопясь вернуться к семьям, скрывали свои симптомы. Спустя несколько дней после выхода из лагеря еще 140 попали в люблинские больницы из ближайших деревень. Из 534 перемещенных, освобожденных из Майданека, которые лечились в Люблине, 183 скончались, в основном от тифа, включая 101 ребенка в возрасте до двенадцати лет. Неизвестное число перемещенных умерло на новых местах жительства – вместе с соседями, заразившимися тифом.

Тот факт, что благодаря ее усилиям из Майданека освободилось две тысячи человек, преимущественно женщин и детей, мало утешал Янину. Что произошло с остальными, имена которых были вычеркнуты из списка? Янина снова обратилась к Хофлу, который потребовал отчета у комиссии по переселению. Ему ответили, что произошла обычная ошибка учета. Комиссия предоставила сводку, где говорилось, что остальные 8566 перемещенных, направленных в Майданек, были отобраны для принудительных работ, не считая 186, умерших в лагере. Янина немедленно заметила, что в сводке не хватает 54 человек. Она подозревала, что они умерли после того, как комиссия предоставила ей списки подлежащих освобождению[172].

Занимаясь освобождением людей из Майданека, Янина одновременно осаждала люблинский Департамент занятости насчет перемещенных лиц из транзитного лагеря на Крохмальной улице, находившегося под контролем Департамента. Тысячи перемещенных продолжали прибывать туда, поскольку транзитные лагеря в Замосце закрылись. Янина уведомила Департамент об обещании Вендлера не отправлять больше перемещенных в Рейх против их воли. Она настаивала, что Департамент занятости по этой причине обязан предоставить ГОС список всех польских перемещенных, находившихся в лагере, и предоставить сотрудникам люблинского комитета поддержки беспрепятственный доступ к ним для оказания помощи по поиску жилья и работы. Когда Департамент отказался исполнять эти требования, Янина обратилась в канцелярию губернатора и начальника полиции и СС. Вскоре из лагеря на Крохмальной освободили триста заболевших под опеку люблинского комитета поддержки и выдали десять пропусков для его сотрудников, чтобы те могли побеседовать с теми, кто оставался в лагере.

Хотя Департамент больше не мог отправлять переселенцев в Рейх против их воли, он продолжал использовать трудоспособных для принудительных работ на территории Генерал-губернаторства, где они подвергались насилию и побоям. Только действующая рабочая карточка могла защитить поляка от такой судьбы, и Янина постаралась раздобыть как можно больше этих карточек для трудоспособных заключенных лагеря на Крохмальной. Вместе с коллегами она опрашивала их насчет профессий и предыдущего опыта, а потом составляла списки, которые комитет рассылал в крупные учреждения и предприятия – например, в Сполем, в Департамент лесозаготовок, Департамент образования и различные палаты: сельского хозяйства, ремесел и медицины. Оттуда в лагерь приезжали представители и нанимали заключенных к себе на работу.

Во второй половине августа в лагере на Крохмальной было столько заключенных, что у люблинского комитета поддержки уходило по шесть часов в день, чтобы раздать им всем пищу. Как правило, туда поступали люди, отобранные для работ, но из-за эпидемий, стремительно вспыхивавших в условиях большой скученности, сотни людей теряли трудоспособность. К концу месяца Янина получила разрешение на передачу под опеку ГОС 1022 поляков с Крохмальной. Сотни были направлены в переполненные люблинские госпитали. В инфекционном отделении на одну койку клали двоих взрослых или троих детей[173].

В целом Янине удалось добиться освобождения под опеку ГОС 3128 перемещенных, захваченных немцами в ходе операции по переселению летом 1943 года. Это число составляло менее 10 % от 36 389 человек, угнанных немцами, по данным отчетов комиссии по переселению. Комиссия отправила 29 214 человек на принудительные работы, преимущественно в Рейх. Всего с ноября 1942-го по август 1943 года немцы схватили или угнали 100 000 поляков из трехсот деревень в районе Замосця и заместили их 14 000 переселенцев с германской кровью[174].

Даже убедившись, что на транспортах из транзитных лагерей дети уезжают вместе с родственниками, Янина продолжала собирать информацию о детях, высылаемых из округа. Она получала копии списков от женщины, работавшей в Департаменте занятости. Янина также направляла женщин из отделений ГОС на пограничные пункты, чтобы следить за транспортами и фиксировать, какие покидают Генерал-губернаторство и куда направляются. Ее страхи насчет детей подтвердились, когда она начала получать отчаянные письма от родителей, сообщавших, что детей отняли у них, стоило поезду пересечь границу Рейха. После войны Янина предоставит польским следователям список детей в возрасте от двух до четырнадцати лет, схваченных во время операции по перемещению и отправленных в Рейх на двадцати девяти транспортах в период с 7 июля по 25 августа 1943 года. Янина знала, что многие из них попали в специальные лагеря, где похищенных детей муштровали, превращая в маленьких немцев, и били, если те плакали по своим семьям или заговаривали на родном языке. Общее число детей в списке составляло 4454 человека[175].

Глава 12

Спасение

В конце августа 1943 года на люблинском центральном кладбище ряд за рядом появлялись свежие могилы, где лежали тела изгнанников из Замосця, слишком поздно освобожденных из Майданека или с Крохмальной. Детей умерло столько, что в городе не хватало для них гробов, и трупы хоронили в мешках[176].

Судьба перемещенных, освобожденных из Майданека, оказала серьезное воздействие на жителей Люблина, укрепив в них решимость бороться с немецкими оккупантами. В результате расширилась и сеть АК, с которой сотрудничала Янина. Теперь этой сетью командовала Ирена Антошевская из Центральной подпольной опеки (Centralna Opieka Podziemia на польском), известной как ОПУС – организации внутри АК, которая помогала заключенным участникам Сопротивления и организовывала свои ячейки в тюрьмах и лагерях. Будучи хозяйкой ресторана, Антошевская обслуживала немцев в зале, пока в подсобных помещениях ее коллеги из АК собирали посылки для лагерей. Она получала продукты для этих посылок, собирая пожертвования у владельцев поместий и продовольствие, которое АК похищала с немецких складов. Янина выдала ей удостоверение официального поставщика ГОС, чтобы она могла объяснить немецким инспекторам, почему ввозит большое количество продуктов из деревни в город[177].

В ОПУС входила и ячейка Сатурнины Мальм, собиравшей передачи для узников Майданека по ночам в своем доме с помощью семьи и коллег. Посылки им приходилось отправлять по почте, потому что Людвик Кристианс, глава люблинского отделения польского Красного Креста, запретил своей организации принимать их для доставки. Он боялся, что власти Майданека запретят Красному Кресту доставлять что-либо, если обнаружат, что часть посылок поступает от людей, не являющихся родственниками заключенных[178]. Чтобы избежать подозрений, члены ячейки Мальм носили посылки на почту по очереди, использовали разные отделения и передавали их тем служащим, которым можно было доверять. Мальм также регулярно обменивалась записками с узниками Майданека через коллег из АК, работавших в лагере электриками. Они использовали небольшую избушку возле трудового лагеря на старом аэродроме в качестве передаточного пункта.

Мальм невероятно рисковала, но в конце августа 1943 года пошла на риск еще больше. Относя корреспонденцию на передаточный пункт, она разминулась с большой группой еврейских женщин, сопровождаемых эсэсовской охраной, – группу гнали вдоль железнодорожных путей от старого аэродрома в сторону Майданека. Это была часть из одиннадцати тысяч евреев, отправленных в Майданек в августе и сентябре из гетто в Белостоке. Мальм отошла от дороги, чтобы избежать столкновения с СС, но внезапно кто-то дернул ее за руку. Обернувшись, она увидела перепуганную четырнадцатилетнюю девочку с умоляющими глазами, которой каким-то образом удалось незамеченной оторваться от группы. Мгновенно приняв решение, Мальм прижала ее к себе, скрыв от глаз охраны. Муж Мальм Миколай помог провести девочку к ним в дом, где супруги спрятали ее на чердаке. Сознавая огромную опасность, которой жена их подвергла, Миколай Мальм только и сказал: «Что же это будет…»

Девочку звали Сара Рот – она единственная выжила в своей семье. Сара могла бы сойти за польку, но она плохо говорила на польском и акцент сразу выдал бы ее, заговори она. Мальм дала ей книги на польском, чтобы девочка читала их, сидя днем на чердаке. По ночам она выводила ее на улицу, чтобы та подышала свежим воздухом, и учила польскому произношению. Сара все схватывала на лету и очень скоро свободно говорила и писала на польском. С помощью директора приюта Мальм удалось раздобыть Саре документы умершей польской девочки. Сара пережила войну под именем Ядвиги Наремски[179].

Янине казалось, что ее работа в ГОС больше похожа на вычерпывание воды из тонущей лодки. У люблинского комитета поддержки не хватало ресурсов, чтобы обеспечить всех перемещенных, освобожденных из Майданека и с Крохмальной, которых они расселили в графстве Люблин. На Крохмальну продолжали поступать тысячи поляков, захваченных при антипартизанских операциях, а Департамент занятости теперь настаивал на немедленном освобождении всех, признанных негодными для работы, под опеку комитета, который должен был находить для них место жительства. Пункт помощи на улице Бетонова был настолько переполнен, что людям приходилось стоять по ночам. Скжинский и Янина уже год пытались получить разрешение на устройство в Люблине приюта, но не могли добиться ответа от городских властей. Люблинские госпитали были забиты и выписывали подопечных комитета до того, как те успевали полностью поправиться. Единственным местом, где комитет мог их разместить, была школа. В здании не имелось коек, и пациенты спали на полу. С приближением учебного года городская администрация потребовала, чтобы комитет освободил здание[180].

Усилия Янины по помощи заключенным Майданека тоже пропадали втуне. Хотя польские узники стали получать больше посылок, им не разрешалось переписываться с семьями – только возвращать открытки в подтверждение получения. Власти лагеря сократили доставки хлеба и продуктов для супа от ГОС. Тем временем СС и полиция усиливали рейды в графстве Люблин, хватая поляков на улицах и ссаживая их с общественного транспорта, чтобы отправить в Майданек. Возобновилась и практика захвата заложников. Полиция порядка – отделение немецкой полиции – устроила специальный лагерь для заложников на Поле 4 Майданека, и в начале сентября там содержалось около тысячи человек. Преимущественно это были поляки, схваченные в рамках акции по коллективному наказанию деревень, не поставивших предписанное количество продуктов или содействовавших партизанам. По правилам в заложники могли брать мужчин в возрасте от семнадцати до сорока лет, только одного на семью, и освобождать спустя четыре недели. В действительности заложниками зачастую оказывались целые семьи, а срок заключения в Майданеке растягивался вплоть до четырех месяцев. И хотя заложников к работе не принуждали, болезни и голод быстро оказывали свое действие, и большинство заложников умирало до освобождения или вскоре после него[181].

И все равно Янина надеялась, что новая расстановка сил в Люблинском округе поможет ей, и старалась пользоваться ситуацией, пока она длится. В отличие от Глобочника, новый начальник СС и полиции Якоб Спорренберг был склонен сотрудничать с гражданскими властями и подчинялся декретам губернатора Вендлера. С учетом роли губернатора в освобождении перемещенных из Замосця, Янина рассчитывала на его поддержку, добиваясь других освобождений или требуя у гражданских властей обратить внимание на неотложные нужды люблинского комитета поддержки. Скжинский проводил большую часть времени в восточных и южных графствах округа Люблин, поэтому Янина руководила работой в самом городе, включая взаимодействие с немецкими властями[182]. Однако статус не позволял ей обращаться к губернатору напрямую, и она позвонила князю Воронецкому в Краков.

Воронецкий связался с Вендлером, а тот приказал главе своей администрации, Эрнсту Шлютеру, изучить потребности ГОС и решить, какую оказать поддержку. Когда Воронецкий и Янина встретились с Шлютером 2 сентября, князь доверил ведение переговоров ей. Впечатленный рассказом графини о положении польских гражданских лиц в Майданеке, Шлютер немедленно связался с лагерной администрацией, чтобы обсудить вопрос об освобождении заложников, задержанных против всяких правил, а также людей, схваченных при облавах, которых не подозревали ни в какой незаконной деятельности. В тот же день из Майданека выпустили триста человек. Затем, к великой радости Янины, Шлютер попросил ее вернуться на следующей неделе для обсуждения ситуации с перемещенными, которых расселили по графству Люблин. По выходе с совещания Воронецкий поздравил Янину с успехом. Теперь у нее имелся прямой контакт в администрации губернатора, и она намеревалась сполна воспользоваться им.

В начале встречи с Шлютером 8 сентября Янина проинформировала его, что, несмотря на указания, данные начальству Майданека, еще больше тысячи поляков по-прежнему удерживаются там в заложниках. Ее заявление оказало ожидаемый эффект – Шлютер сразу же позвонил в Майданек. На этот раз результат был достигнут: в тот же день из лагеря выпустили 1400 поляков и еще четыреста на следующий. По просьбе Янины Шлютер также приказал властям Майданека вернуть освобожденным их вещи, а вещи умерших передать люблинскому комитету поддержки.

Далее Янина изложила факты и цифры относительно потребностей перемещенных – сотен тех, кто умер, и сотен, еще наводнявших люблинские больницы. Она проинформировала Шлютера, что Департамент занятости перепоручает поляков с Крохмальной, признанных негодными для работы, люблинскому комитету поддержки, не заботясь о предоставлении им жилья или продовольствия. В свете этой ситуации она просила его помощи: надо как-то убедить гражданские власти выделить комитету помещение и мебель, чтобы устроить приют и госпиталь для выздоравливающих. Как всегда при взаимодействии с немцами, Янина излагала свои предложения в такой форме, чтобы они соответствовали их интересам: профилактические медицинские меры, а не гуманитарная помощь полякам, например, – и подчеркивала, что их исполнение послужит на пользу Германии.

Шлютер счел доводы графини Суходольской убедительными и разумными. Он пообещал, что прикажет Департаменту застройки изыскать помещение для приюта и обдумает возможность создания госпиталя для выздоравливающих. Затем он сделал еще один телефонный звонок, на этот раз начальнику Департамента занятости, которому приказал прийти с графиней к соглашению, которое обеспечит должную помощь полякам с Крохмальной, признанным негодными к работам.

Под конец Янина подняла вопрос о трудностях, связанных с получением разрешений и пропусков, необходимых персоналу комитета поддержки для исполнения своих обязанностей. Шлютер предложил Янине составить список сотрудников, нуждающихся в таких пропусках, и пообещал, что лично распорядится выдать их. Янина позаботилась о том, чтобы в списке оказалось как можно больше участников Сопротивления.

Сразу после этой встречи с Яниной связался начальник Департамента занятости, и через два дня они пришли к соглашению относительно поляков с Крохмальной, признанных негодными к работам. Они останутся в лагере, пока люблинский комитет поддержки не найдет где их разместить, и все это время у сотрудников комитета будет беспрепятственный доступ на территорию лагеря, чтобы они могли отвозить своих подопечных на лечение или на встречи с чиновниками. До освобождения их будут кормить в лагере при содействии комитета. Усвоив урок с освобождением из Майданека, Янина сразу договорилась о транспортировке освобожденных с Крохмальной[183].

Был удовлетворен и ее запрос на предоставление помещения под приют. 15 сентября окружная администрация выделила люблинскому комитету поддержки часть здания, которую можно было использовать для содержания освобожденных, выписанных из больниц, но еще слишком слабых, чтобы отправляться по новым домам. Польский Красный Крест предоставил персонал и согласился управлять приютом под наблюдением медиков из комитета[184].

Пока происходило размещение освобожденных изгнанников из Замосця, перед Скжинским и Яниной встала новая неотложная задача. В Люблин начали приезжать польские беженцы из Волыни – многонационального региона на бывшей территории Польши, который находился к востоку от округа Люблин за пределами Генерал-губернаторства. Этот регион стал полем тяжелых сражений. В ответ на усиление атак со стороны поляков, украинцев и партизан, поддерживаемых Советами, немцы начали операции по усмирению – со своей обычной жестокостью. Одновременно с ними украинские националисты, вдохновленные переломом хода войны на Восточном фронте, взялись за собственные этнические чистки против поляков, чтобы заявить о своих притязаниях на регион после окончания войны. Подразделения Украинской повстанческой армии (УПА) разрушали польские деревни и тысячами казнили их жителей, чтобы изгнать поляков из региона. Польские партизаны в отместку им нападали на украинские деревни[185].

Полиция безопасности хватала беженцев и помещала их в транзитные лагеря вместе с поляками, схваченными в ходе операций усмирения. После завершения обычного отбора трудоспособных для работ в Рейхе вставал вопрос, что делать с теми, кто на работы не годился. Полиция безопасности постановила, что они должны возвращаться в Волынь, но ГОС выступил против, заявив, что это равносильно казни. Тогда полиция безопасности предложила отправлять их в концентрационные лагеря. После спешного вмешательства ГОС администрация Генерал-губернаторства в Кракове наконец решила этот вопрос. Никто из волынских беженцев не будет отправлен в Рейх против воли, и только те, кто подозревается в участии в Сопротивлении, останутся под юрисдикцией полиции безопасности. Об остальных должен будет позаботиться ГОС, на который ложится ответственность за устройство беженцев на территории Генерал-губернаторства[186].

Вскоре Янина узнала, что немцы, вопреки своим заверениям, продолжают отправлять поляков из Волыни в Рейх против их воли. В Волыни немцы убеждали польское население, находящееся в отчаянном положении и лишившееся жилья, записываться на транспорты, которые в целости и сохранности доставят их в Генерал-губернаторство, под опеку ГОС. Вместо этого здоровых молодых мужчин и женщин, записавшихся на транспорты, регистрировали как добровольцев, вызвавшихся работать в Рейхе. Кроме того, немцы продолжали устраивать облавы на рабочую силу в Волыни, и в результате на транспортах прибывало множество людей, не дававших согласия на перевозку в Генерал-губернаторство[187]. Решительно настроенная не позволить им стать подневольными рабочими в Германии, Янина взялась за операцию спасения.

С учетом расширения сферы ответственности ГОС в округе Люблин, организации требовалось больше персонала. Благодаря Янине большинство новичков были членами подполья. Она сделала так, чтобы их направили на доставку еды и медикаментов для беженцев на пограничные пункты, которые транспорты пересекали, въезжая в округ Люблин из Волыни. Когда Янина получала официальное уведомление о прибытии транспорта, то отдавала распоряжение местному комитету поддержки устроить на станции точку раздачи. Работники станции раздавали беженцам еду и одежду – тем зачастую приходилось уезжать без багажа. Комитет также открывал полевые кухни, чтобы кормить беженцев и охрану во время долгих остановок. Обеспечивая их работу, персонал Янины из подполья одновременно опрашивал беженцев, чтобы понять, не увозят ли их против воли. То же самое делали сотрудники комитетов поддержки во временных транзитных лагерях. Вся информация поступала к Янине.

Иногда Янина пользовалась своими официальными контактами для спасения волынских беженцев, схваченных для работ, иногда прибегала к подпольным мерам. Ее сотрудники из Сопротивления использовали разные стратегии для помощи индивидуальным беженцам в спасении с транспорта или из транзитного лагеря. Они подкупали охрану, тайно вывозили людей на телегах, доставлявших бидоны с супом, или давали им рабочую одежду, чтобы те смешались с рабочими, уходившими из лагеря. Куда более дерзкой и опасной была стратегия для спасения групп подневольных беженцев. Железнодорожные рабочие из подполья цепляли пустой вагон в конец транспорта и направляли пассажиров, которых надо было спасти, туда. Потом, на следующей станции, вагон отцепляли. Поезд уезжал, а вагон оставался на путях, и люди из подполья помогали пассажирам бежать – обычно те присоединялись к подразделениям АК в регионе[188].

Очень скоро Янина из-за своей операции по спасению волынских беженцев оказалась в большой опасности. В результате ее официальных вмешательств немцы поняли, что она получает точную информацию касательно поляков из Волыни, отобранных для транспортировки на принудительные работы в Рейх. От них не укрылось и то, что многие из этих людей пропадают по пути. Янина получила письмо с угрозами от губернатора Вендлера. Чиновники уведомили его, что комитеты поддержки с одобрения Янины нарушают упорядоченный ход эвакуации людей с восточных территорий и убеждают добровольцев не ехать в Германию, а бежать с транспортов. Он объявлял ее лично ответственной за каждый акт саботажа и бегство. Губернатор приказывал немедленно разослать копию этого письма всем комитетам поддержки в округе Люблин вместе с ее собственной директивой ограничить помощь беженцам из Волыни только раздачей одежды и продовольствия. Любая другая деятельность, – грозило письмо, – будет расцениваться как саботаж и караться арестом.

Угрозы Вендлера напугали Янину. Продолжение операции спасения ставило под удар не только ее и ее сотрудников, но потенциально и всю программу ГОС по помощи беженцам. Однако бросить все и позволить похищать поляков в Рейх Янина тоже не могла. Она решила подчиниться приказам Вендлера, но только для видимости. Она разослала копии письма в комитеты поддержки вместе с директивой воздерживаться от любой другой деятельности, кроме раздачи еды и одежды. Отправка копий письма и директивы была отмечена у нее в журнале корреспонденции. Однако Янина сделала кое-какое исключение. Она не отправила письмо и директиву в комитет поддержки города Люблина, потому что знала – его трусливое руководство последует этим инструкциям. Тем не менее Янина приняла решение, что только участники подполья будут заниматься нелегальной деятельностью, чтобы не подвергать опасности обычных сотрудников. Побеги продолжались; беглецы, снабженные поддельными удостоверениями, пропадали.

В основном транспорты из Волыни прибывали в транзитный лагерь на улице Крохмальна. Люблинский комитет поддержки отвечал там за регистрацию беженцев и предоставлял врачей, проверявших их состояние здоровья. Начальник группы, работавшей на Крохмальной, Йозефа Ольбрихт, была партнером Янины в операции спасения беженцев из Волыни. Ольбрихт проинструктировала членов АК, работавших в лагере под ее началом, чтобы они предложили здоровым заключенным изображать симптомы болезни перед врачами, нанятыми комитетом поддержки. Соответственно, большому числу молодых мужчин и женщин в лагере были поставлены диагнозы, несовместимые с принудительным трудом[189].

Чиновники из БюФ затаили злобу на Янину за то, что она через их голову проводила инициативы ГОС в администрации Вендлера. Ее деятельность по помощи волынским беженцам лишь усилила их злобу и недоверие. В первую очередь это касалось начальницы канцелярии БюФ в Люблине. Ирмгард Виллнов ненавидела поляков вообще и графиню Суходольскую в частности, считая, что та вмешивается в вопросы, находящиеся в юрисдикции БюФ. Однажды вечером в октябре 1943 года Виллнов обыскала офис Янины и люблинского комитета поддержки на улице Любартовская. Словно по наитию, она прямиком прошла к столу Ольбрихт, где нашла список волынских беженцев, опрошенных во временных транзитных лагерях. Она конфисковала список и журнал корреспонденции комитета по городу Люблин.

На следующее утро начальник окружного БюФ приказал Янине, Кристиансу и Станиславу Калиновскому, советнику комитета, явиться к нему в кабинет точно в полдень. Увидев там Виллнов, Янина поняла, что попала в большие неприятности, поскольку ей было известно про вторжение Виллнов в офис комитета – ей сообщил вахтер здания, тоже член АК, Йозеф Вендруха.

– Почему вы саботируете приказы германских властей и почему не распространили наше письмо по всем комитетам поддержки в округе? – резко спросила Янину Виллнов.

– Но я разослала письмо! – запротестовала Янина. – Можете проверить в журнале – там все зафиксировано.

Тогда Виллнов, уверенная, что у нее на руках все козыри, с торжествующим видом достала журнал люблинского городского комитета в качестве доказательства того, что Янина не рассылала письма. Следующим она предъявила список, взятый со стола Ольбрихт, и продемонстрировала в нем имена людей, въехавших в округ Люблин из Волыни, но не зарегистрированных на Крохмальной. Она обвиняла Янину в том, что та позволила незарегистрированным беженцам сбежать, и настаивала, что ей помогали люблинский комитет поддержки и польский Красный Крест.

Начальник БюФ округа, Фрицше, начал кричать на них троих, что это измена и их всех передадут гестапо. Дальше он вспомнил о жертвах среди немцев и заявил, что «такие, как вы, виновны в бомбардировках немецких городов!».

Двое мужчин перепугались еще сильнее, чем Янина. Она ничего не рассказывала им об операции спасения волынских беженцев, хотя Кристианс и работал в подполье. Они оба набросились на нее, требуя признаться, действительно ли существовала «Операция Волынь», и если да, то взять на себя единоличную ответственность. «Мои коллеги перед врагом добиваются от меня признания!» – с горечью подумала Янина. Однако внешне ей удалось сохранить спокойствие, пока в голове она отчаянно пыталась найти решение.

– Да, – ровным голосом ответила Янина, – я руковожу операцией по содействию волынским беженцам, но я делаю это в полном соответствии с немецкими директивами. Список, который фрау Виллнов нашла в нашем офисе, составлялся в сентябре, до того как люблинскому комитету поддержки вменили в обязанность регистрировать беженцев, и некоторые из тех, кто в нем упомянут, отбыли до проведения регистрации. Кроме того, не всех беженцев, получающих помощь ГОС на границе, привозят на Крохмальну. Естественно, люблинский комитет поддержки не может зарегистрировать тех, кого больше нет в лагере, и уж тем более тех, кого никогда там не было.

Затем, слегка оскорбленным тоном, Янина повторила, что имеются все доказательства отправки немецкого письма в комитеты поддержки округа[190].

– Но почему не в люблинский городской комитет? – спросили ее коллеги.

– Фрау Виллнов настаивала на том, что, раз она надзирает за городским комитетом, я не должна распоряжаться там. Поэтому я предположила, что она отправит письмо и директиву в городской комитет сама. Я в точности исполнила полученный приказ и разослала письмо губернатора по комитетам графств вместе с моей инструкцией, требующей подчинения распоряжениям губернатора. Если мне и следовало отправить его также в городской комитет, то меня можно обвинить разве что в халатности – но в той же мере, что и фрау Виллнов.

Фрицше, уже схвативший телефонную трубку, чтобы звонить в гестапо, опустил ее обратно. Он приказал всем, кроме Янины, выйти из кабинета, потому что у него для нее есть инструкции, не касающиеся остальных. Как только все вышли, он продолжил, уже мягче:

– Ну что же, все мы иногда что-нибудь забываем. Почему бы вам не отправить письмо и директиву, как только вы вернетесь к себе в офис?

– Я непременно это сделаю, – ответила Янина, – но пусть фрау Виллнов отправит их первая, чтобы мое письмо пришло уже после ее письма.

Далее Янина с напускным энтузиазмом выразила свое восхищение усилиями немцев по спасению поляков в Волыни, которым грозили одновременно большевики и украинские бандиты. Она сожалела, что иногда поляки неправильно понимают добрые намерения Германии.

Выйдя из кабинета Фрицше, Янина обнаружила двух своих коллег, дожидавшихся ее, бледных и дрожащих. Оба юристы, они поздравили Янину – она, мол, защищала себя «лучше любого адвоката».

– А что мне было делать, – сухо ответила Янина, – когда двое моих советников, включая президента адвокатской ассоциации, готовы были сдать меня врагу!

Она подумала о многих других случаях во время войны, когда женщины сохраняли присутствие духа, а мужчины теряли головы.

В тот вечер Вендруха приехал к Янине домой. Он попросил ее выйти во двор за зданием, и она обнаружила там группу юношей, сбежавших с транспорта из Цумани в Волыни. Всего на том транспорте было около 450 человек, объяснили юноши, преимущественно молодые и крепкие одинокие мужчины и женщины. Им сказали, что их доставят в Генерал-губернаторство под опеку ГОС, но когда они прибыли в Люблин, то узнали, что их отправляют в Германию.

Янина была полна решимости помочь им, но, с учетом письма Вендлера и критической ситуации этим утром, решила провести дело по официальным каналам. Понимая, что шансы на успех будут выше, если с поезда никто не пропадет, она попросила юношей вернуться туда.

– Я даю вам слово польки, – заверила она их, – что вас всех освободят.

Юноши поверили ей и вернулись в поезд.

Проведя бессонную ночь в тревоге о том, сможет ли она сдержать свое слово, Янина отправилась на встречу с чиновником Департамента занятости, отвечавшим за лагерь на Крохмальной. Несмотря на значок нацистской партии, который он всегда с гордостью носил на лацкане, герр Гейсслер зачастую проявлял к Янине снисходительность. Войдя к нему, Янина сразу же поинтересовалась, почему целый транспорт беженцев, не соглашавшихся на работы в Германии, должен вот-вот отбыть в Рейх. Забыв свою обычную сдержанность, она возмутилась на повышенных тонах:

– Этим людям сказали, что они поступят под опеку нашего комитета. Я разговаривала с ними на станции и пообещала им свою защиту. Если вы их не освободите, я поеду в Краков и обращусь к вашему начальству. В конце концов, постановление о запрете на принудительные работы для волынских беженцев издал сам генерал-губернатор!

Она рассчитывала, что Гейсслер вряд ли в курсе одной технической детали: она не имела права вмешиваться в судьбу людей с этого поезда, потому что они прибыли не с территории Генерал-губернаторства. Янина уже давно не удивлялась тому, как мало большинство немецких чиновников знало про законы и уложения, которые они должны были проводить в жизнь, – вероятно, потому, что у них не было никакого опыта административной работы. Гейсслер, к примеру, был аптекарем в Германии, прежде чем стать высокопоставленным чиновником в Польше.

Рассерженный тоном Янины, Гейсслер приказал ей возвращаться к себе в контору. Часом позже ей позвонила ее ассистентка, Янина Войцикова, работавшая на Крохмальной. Она сообщила, что все грузовые вагоны освобождены и все пассажиры транспорта из Цумани находятся в лагере. Затем позвонил Гейсслер и приказал Янине оставаться на работе и ждать визита от официальных лиц, которые объяснят ей ситуацию. Насторожившись при упоминании об «официальных лицах» и их «объяснениях», Янина решила, что лучше будет иметь рядом надежного человека и вызывала Войцикову назад в офис. Часы шли, рабочий день закончился, но тут Гейсслер снова позвонил и велел Янине никуда не уезжать. Вендруха решил остаться на посту, чтобы видеть, кто придет к Янине.

Войцикова в тревоге меряла шагами комнату; с течением времени становилось все менее вероятно, что посетители придут к Янине, просто чтобы дать объяснения. Она ходила от окна к двери и обратно и вдруг, выглянув на улицу, ахнула:

– Машина с двумя гестаповцами, прямо у нашего подъезда. Они выходят… Боже, вам обязательно надо было в это лезть?

– Мне очень жаль, – тихо ответила Янина, – но да, обязательно, ведь те люди вернулись в поезд, потому что я обещала их освободить.

Они ждали, пока в коридоре загремят шаги. Но никто не входил. Вендруха проскользнул к входным дверям, а потом вернулся с новостью: гестаповцы прошли в соседний дом, а у них просто оставили машину!

Наступила ночь, но они продолжали ждать. Свет в здании был потушен, и горела только лампа в кабинете Янины. Войцикова сидела в темной комнате рядом, приоткрыв дверь, чтобы увидеть, кто придет, и услышать, о чем пойдет разговор. Наконец, две машины остановились перед зданием, и появилось трое мужчин – один из них Гейсслер. Войдя в кабинет Янины, они нашли ее за написанием отчета.

– Работаете допоздна? – поинтересовался Гейсслер.

– Разве вы не просили вас подождать? – ответила она, пожав плечами. – Не было смысла терять время, у меня куча работы.

Янина знала, что нельзя показывать свой страх перед немецкими чиновниками.

– Сейчас вы поедете с нами в лагерь, – распорядился Гейсслер.

– Хорошо, – ответила Янина. Уходя, она бросила осторожный взгляд в сторону соседней комнаты.

Гейсслер усадил Янину с собой в машину, двое других мужчин поехали во второй. Они прибыли на Крохмальну, где ждал комендант Мусельски. Гейсслер сообщил ему о заявлении Янины, что люди из Цумани не соглашались на работы в Рейхе, что Мусельски отрицал. Похоже, людей запугали, заставив признать, что они вызвались добровольцами. Янина спросила, можно ли ей с ними поговорить. Поскольку Мусельски знал польский, Гейсслер согласился.

По громкоговорителю объявили, что всем беженцам из Цумани следует собраться во дворе – к ним приехали из ГОС. Когда те собрались, Янина обратилась к ним:

– Я знаю, что вас увезли силой, и я обещаю вам от имени ГОС, что с вами ничего не случится, если вы скажете правду. Вы соглашались ехать на работы в Германию или нет?

Беженцы ответили на ее вопрос молчанием. Янина спросила снова, и после еще одной паузы несколько человек вышли вперед и испуганно признались:

– Нам говорили, что в Генерал-губернаторстве нас передадут ГОС. Поэтому мы и подписались.

Янина повернулась к Гейсслеру:

– Ну вот, теперь вы видите, как все было.

Проводив Янину в лагерную контору, Гейсслер заявил, что все семьи передаст под опеку ГОС, но из молодежи – только нетрудоспособных.

Янина упрямо возразила:

– Если вы не передадите мне их всех, я обращусь в Краков. Всех до единого.

Он сдался – но только при условии, что она увезет их немедленно. Янина подозревала, что Гейсслер думает, будто это невозможно, но дала свое согласие, уверенная, что Петр Косиба, распоряжавшийся транспортом в Сполеме, выделит ей грузовики, как когда-то для освобожденных из Майданека.

Уезжая из лагеря, чтобы договориться о перевозке, Янина наткнулась на Войцикову, утиравшую слезы. Та последовала за Яниной и теперь разрыдалась от облегчения, увидев, что две машины поехали на Крохмальну, а не в гестапо.

Сполем обещал пригнать грузовики к часу ночи. Янина обратилась к волынским беженцам и сказала им быть готовыми покинуть лагерь.

– Я же говорила – мы держим свои обещания!

Они плакали от облегчения, а она вздрагивала при мысли о том, как близка была к тому, чтобы нарушить слово. ГОС удалось разместить всю группу в деревне в четырнадцати милях от Люблина.

Несмотря на успех в освобождении пассажиров транспорта, Янина была недовольна собой. Она понимала, что из-за волнения и усталости интуиция подвела ее и она неправильно повела разговор с Гейсслером. Ее тон и поведение спровоцировали эскалацию ситуации в конфликт, который легко мог закончиться ее арестом. Хорошо, что она научилась не позволять страху парализовать себя, но ведь еще ей говорили, что хороший разведчик всегда отслеживает движения врага, учитывает его аргументы и угрозы и на их основании продумывает свои действия. Никогда нельзя делать прогнозы на будущее, основываясь на прошлых успехах, потому что не бывает идентичных ситуаций, и каждая акция сопровождается собственным набором рисков. Ей надо рассчитывать эти риски как можно точнее, чтобы оценить шансы на успех, а потом оценивать – перевешивает он цену провала или нет. Особенно сейчас, когда она близка к осуществлению своей главной миссии: кормить всех узников Майданека.

Глава 13

Суп со вкусом надежды

В середине 1943 года Германн Флорштедт был уверен, что справился с поставленными перед ним задачами. За десять месяцев с момента, когда его назначили комендантом Майданека, он завершил практически все запланированное строительство. В лагере появились новые цеха и склады, где трудились заключенные, производя для СС мебель и форму, а также чиня сотни тысяч пар обуви, приобретенной в ходе «Операции Рейнхард». За лагерем строгого надзора появился новый крематорий с пятью печами. Бараки заключенных наконец-то подключили к канализационной системе города, и там постепенно появлялись туалеты и водопровод. Глобочник выдал ему блестящую рекомендацию, где заверял, что Флорштедт проявил себя как «ценнейший сотрудник», и расписывал его успехи в деле улучшения «невыносимых условий» в Майданеке[191].

Наивысшим триумфом для Флорштедта стало участие в совещании верхушки СС в Берлине 7 сентября: там он узнал, что все созданные Глобочником трудовые лагеря для евреев превращаются в отделения Майданека. Под командование Флорштедта переходит минимум одиннадцать лагерей в Генерал-губернаторстве с более чем 50 000 заключенных, преимущественно евреев. Одновременно он получал повышение до штандартенфюрера СС[192].

Однако повышения не вышло. Одним из «невыносимых условий», которое Флорштедту следовало улучшить, был высокий уровень смертности среди зарегистрированных заключенных Майданека – в это число не входили евреи, которых отправляли в лагерь на казнь. Отчет СС, представленный Гиммлеру в конце сентября, показывал, что в августе из всех немецких концлагерей только в Майданеке смертность повысилась, составив 7,67 % среди мужчин и 4,41 % среди женщин. Мужчины-заключенные умирали в Майданеке в десять раз чаще, чем в Дахау. Аушвиц по уровню смертности шел вторым: 3,61 % зарегистрированных женщин-заключенных[193].

Еще более тревожным сигналом для Флорштедта стало возобновление расследования СС в отношении Коха, его начальника в Бухенвальде и первого коменданта Майданека. Эсэсовские следователи вскрыли коррупцию в обоих лагерях. Перед их визитом в Майданек в середине 1943 года Флорштедт приказал казнить всех узников, работавших в Effektenkammer – складах, где сортировались вещи прибывавших в лагерь евреев и других заключенных. Однако приспешники Флорштедта проглядели одного работника склада, который лежал в лазарете и выжил, а потом дал показания. Следователи узнали, что Кох и сотрудники его штаба регулярно присваивали ювелирные изделия, деньги и предметы роскоши из Effektenkammer, и эта практика продолжилась при Флорштедте. Весной 1943-го, когда в Майданек тысячами доставляли евреев, Флорштед с подчиненными регулярно после отборов устраивали раскопки в «палисаднике». Они переворачивали землю лопатами и находили там украшения, драгоценные камни и золото, которые евреи, ожидавшие отбора, прятали от СС. Отбирать собственность у евреев преступлением не считалось, а вот присваивать ее – да[194].

Кох с женой были арестованы 24 августа 1943 года. Месяц спустя Флорштедта отозвали в Германию для допроса, а потом официально арестовали 20 октября. Коха судили, приговорили к смерти и казнили 15 апреля 1945 года. В марте 1945-го Флорштедт еще находился в тюрьме, однако его дальнейшая судьба остается тайной[195].

В отсутствие Флорштедта процедуры доставки посылок и продовольствия узникам Майданека изменились. Эсэсовцы в лагере наконец согласились, что будет эффективнее не доставлять их в администрацию, а разрешить Юреку, возчику из Красного Креста, подвозить груз непосредственно к почте, расположенной возле лагеря строгого надзора, а хлеб и продукты для супа – на продуктовые склады, находившиеся напротив входа на Поле 1. Не ставя Кристианса в известность, Юрек доставлял также передачи, подготовленные ОПУС – организацией помощи заключенным в АК, – вместе с посылками от Красного Креста и люблинского комитета поддержки. Рост количества посылок из всех трех источников потребовал изменения графика доставок на двухкратный, по вторникам и пятницам, помимо доставки хлеба и продуктов для супа от ГОС по субботам. Доставляя грузы, Юрек имел возможность переброситься несколькими словами с заключенными, работавшими на почте и на складах. Он регулярно передавал узникам записки, так что его даже прозвали «почтальоном»[196].

Когда Янина сопровождала Юрека на доставках по субботам, ее не пропускали дальше ворот лагеря строгого надзора, где она отдавала накладные и получала расписку. Дожидаясь возвращения Юрека, она пыталась заговаривать с эсэсовцами из охраны, чтобы посмотреть, кто из них окажется дружелюбным или, по крайней мере, готовым принимать «подарки». Некоторые не хотели иметь с ней дела, но двое охранников, этнические немцы из Польши, Альфред Баерк и Альферд Хоффманн, оказались относительно сговорчивыми. У нее также установились неплохие отношения с другим этническим немцем из Польши, работавшим в администрации лагеря, сержантом СС по имени Вильгельм Карл Петрак[197].

Теперь Янина могла воочию видеть насилие и страдания в Майданеке, о которых слышала от освобожденных узников. Со своего места возле будки охраны она наблюдала, как заключенные строем выходят на работы и возвращаются в Майданек. Они брели в сопровождении вооруженных эсэсовцев с собаками, под крики и удары капо. Евреи были, как правило, в полосатых лагерных робах, а большинство неевреев – в сильно поношенной одежде с чужого плеча с буквами «KL» (Konzentrationslager), написанными красной краской на спине. Глядя на этих истощенных, измученных людей, Янина не могла понять, каким образом им удается выполнять тяжелую физическую работу по одиннадцать и больше часов в день, шесть дней в неделю.

Однажды она наблюдала, как отряд рабочих возвращался в лагерь. Людям надо было стоять навытяжку, ожидая, пока их пропустят в ворота, но один пожилой мужчина пошатнулся и начал оседать на землю. Внезапно из будки охраны выскочил эсэсовец; на глазах у Янины он пнул заключенного сапогом и ударил в лицо прикладом винтовки с такой силой, что во все стороны брызнула кровь. Явно наслаждаясь потрясенным выражением на лице Янины, он рявкнул в ее сторону:

– Они понятия не имеют о дисциплине! Вот почему им не протянуть тут больше месяца!

Потом он вернулся в будку и отпил глоток из бутылки.

Охранник рассчитывал напугать Янину, но за четыре года войны она повидала столько жестокости, что потрясти ее было не так-то просто. Этот эпизод только укрепил ее решимость спасти столько людей, сколько будет возможно.

Узнав об отъезде Флорштедта, Янина увидела потенциальную возможность преодолеть обструкцию его чиновников в отношении помощи ГОС узникам Майданека. Она убедила Петрака помочь ей обсудить вопрос о переписке заключенных, и тот связал ее с исполняющим обязанности коменданта Мартином Мельцером, который командовал в Майданеке эсэсовским батальоном «Мертвая голова». Маневр Янины удался: Мельцер разрешил ей регулярно доставлять в лагерь открытки для раздачи заключенным.

Янина лично привезла в Майданек шесть тысяч открыток, радуясь тому, что поляки-заключенные смогут связаться со своими семьями. Но тут ей впервые пришлось познакомиться с командующим лагеря строгого надзора, лейтенантом СС Антоном Фуманном. Его имя нагоняло страх как на заключенных, так и на охранников, поскольку это был злобный пьянчуга, находивший садистское удовольствие в том, чтобы избивать заключенных плеткой или прикладом и натравливать на них своего пса по кличке Борис. Девизом Фуманна было: если заключенный продержался в Майданеке дольше трех месяцев, он вор и вредитель, которого надо ликвидировать. Флорштедт дал ему карт-бланш на управление лагерем строгого надзора, и Фуманн не считал нужным что-то менять по указке временного коменданта, никогда не командовавшего концентрационным лагерем. Когда Янина попыталась доставить открытки, Фуманн отказался принять их[198].

Вероятно, он считал, что вопрос закрыт, но ему предстояло узнать, что ни один вопрос с графиней Суходольской не может считаться решенным, пока он не решен так, как ей нужно. Она обратилась к Мельцеру, и в конце концов Фуманн был вынужден принять открытки. Однако принять их было одно дело, а раздать – совсем другое. Вскоре ОПУС получил записку, где сообщалось, что заключенным по-прежнему не разрешают писать родным.

Еще одна записка, переданная из лагеря в конце сентября 1943 года, сообщала, что в лагере снова вспыхнул тиф, а также распространяется туберкулез. Хотя гораздо больше посылок доходило до узников, их содержимое расхищали эсэсовцы и капо. Голод способствовал распространению эпидемий, и смертность в лазаретах выросла вполовину[199].

Новости были сокрушительные. Янине показалось, что она вообще ничего не добилась за семь месяцев, пока проводила программу помощи в Майданеке. Она решила, что вопрос пора эскалировать: она обратится к властям округа Люблин и введет их в курс нарушения начальством Майданека договоренности насчет переписки заключенных и доставки посылок, продовольствия и лекарств. На этот раз она планировала добиться даже большего, чем было обговорено ранее. Она не отказалась от своих планов доставки супа узникам лагеря. Эпидемии в Майданеке, по ее мнению, давали основание настаивать на доставке супа хотя бы больным, утверждая, что это в интересах немцев. Она проконсультировалась с Лопатинской, главой продовольственного отдела комитета поддержки, которая придумала, как готовить нужное количество супа на комитетских кухнях в добавок к той еде, которой они кормили нуждающихся. А вот придумать, как этот суп доставлять, предстояло Янине[200].

Янина еще раз обратилась к медицинскому суперинтенданту. На этот раз он не оспаривал факта эпидемии в Майданеке и считал разумным ее предложение насчет доставки в лагерь вакцины и особого питания для заболевших. По его указанию она поехала переговорить с Бланке.

Встреча с главным врачом Майданека прошла как обычно: Бланке повозмущался, что Янина мешает ему работать, напомнил, что Майданек – концентрационный лагерь, а не санаторий, но в конце концов принял предложение о доставке противотифозной сыворотки. Однако для этого требовалось разрешение коменданта, и Бланке сильно сомневался, что Янина сможет его получить. К ее великому удивлению, он позволил ей поговорить с врачом из числа заключенных, доктором Новаком, насчет потребностей лагерных лазаретов в медикаментах и перевязочных материалах.

Новость о том, что Янина будет разговаривать с заключенным по имени доктор Новак, возбудила волнение среди ее коллег из ОПУС, поскольку Мальм больше года переписывалась с доктором Яном Новаком, участником Сопротивления, заключенным в Майданеке. Ян Новак – распространенное польское имя, и потому в Майданеке мог быть и другой доктор Новак. В надежде выяснить, является ли доктор, с которым она будет говорить, корреспондентом Мальм, Янина разорвала пополам купюру в два злотых и по подпольным каналам передала ему одну половину.

В день встречи с доктором Новаком Янина получила от лагерного начальства строгие инструкции: никаких физических контактов с заключенными. Беседа должна ограничиться только целью ее визита. Ее провели через пост охраны на Поле 5, куда недавно переехал мужской лазарет. Она сразу заметила невероятно худого, но оживленного еврейского мальчика лет десяти – двенадцати, стоявшего возле ворот. Судя по зеленой повязке на рукаве, это был один из «бегунов» – обычно еврейских мальчишек, которых использовали в качестве курьеров в мужской части лагеря. Они должны были стоять при любой погоде между заданиями, на узкой полоске между ограждениями из колючей проволоки возле ворот. После того как Янина показала охраннику свой пропуск, тот приказал мальчишке позвать доктора Новака.

Дожидаясь его появления, Янина любезно побеседовала с охранником. Наконец мальчик вернулся вместе с заключенным, который назвал свою фамилию – Новак, – и номер. Янина кивнула ему с ласковой улыбкой, а потом, задрав бровь, поглядела на мальчика.

– Изио, – шепнул он (на польском это могло быть уменьшительное от Исаака, Израэля или Исидора).

Снова повернувшись к Новаку, Янина почувствовала легкое прикосновение сзади; потом Изио убежал обратно на свой пост. Пока они с доктором разговаривали, она словно невзначай сунула руку в карман пальто и нащупала половинку купюры в два злотых.

Янина привлекла на свою сторону не только медицинского суперинтенданта, но также обратилась к новому начальнику полиции безопасности Карлу Путцу. Она проинформировала его, что власти Майданека не исполняют директив его предшественника, Мюллера, который дал ГОС разрешение кормить польских заключенных, а также позволил узникам писать родным[201]. Довольно скоро после подачи обращения Янина получила вызов от временного коменданта Майданека, назначившего ей встречу в администрации лагеря 15 октября.

Янина предполагала, что Мельцер получил указания от Путца, но не знала, какие именно. Ее многочисленные вмешательства в дела Майданека ясно давали понять, что она каким-то образом получает информацию, которую немцы считали секретной. Каждый раз, приезжая в Майданек, Янина сознавала, что СС может не выпустить ее из-за подозрений, что она связана с Сопротивлением или, того хуже, что она не та, за кого себя выдает. Поэтому, прежде чем выехать в Майданек 15 октября, она, как обычно, отдала ключи Войциковой вместе с инструкциями, что делать, если она не вернется. Кроме того, она обычно возила с собой в Майданек служащего ГОС, который поставил бы организацию в известность, если бы ее не выпустили. В тот день она взяла с собой переводчика, в действительности являвшегося священником из Познани, который осел в Люблине после освобождения из Дахау. Понимая, что отец Юлиуш Виневски там повидал, Янина предложила ему подождать в такси за воротами Майданека.

Начало встречи прошло в относительно доброжелательном тоне. Мельцер предложил Янине сесть и изложить свои пожелания. Начав с вопроса, на который вполне можно было ожидать положительный ответ, она проинформировала Мельцера, что его распоряжение позволить заключенным отправлять семье открытки не исполняется. Мельцер вызвал Фуманна и эсэсовца, командовавшего почтой, для разбирательства. Не стесняясь в выражениях, он приказал им немедленно распространить открытки, доставленные Яниной, заключенным-полякам, а также объявить им, что они могут писать родным два раза в месяц. Также он распорядился, чтобы Янина через три недели привезла в лагерь новую поставку открыток.

Янина перешла к следующему вопросу: посылки, которые доставляет Красный Крест, приходят к адресатам полупустыми. Начальник почты заявил, что это не его вина. Почта исполняет свои обязанности: отправляет посылки в отделения, где содержатся адресаты. Этот ответ не удовлетворил Мельцера, который приказал начальнику почты следить, чтобы адресаты получали посылки нетронутыми. Наконец, Янина перешла к предложению о доставке готового супа пациентам лагерных лазаретов, преподнеся это так, будто разрешение уже получено. Тон Мельцера мгновенно изменился.

– Это концентрационный лагерь, – начал он внушать Янине, – и притом единственный, где заключенные получают питание извне. Дать им дополнительные привилегии будет несправедливо по отношению к заключенным других лагерей, а справедливость, порядок и дисциплина – это основные принципы всех действий СС. Заключенные лагеря представляют элемент, враждебный немецким властям, – это мятежники и бандиты, которых любой суд приговорил бы к смерти! Тем не менее тут их просто держат под надзором, что, как вы понимаете, лучше любой тюрьмы. А если кого-то признают невиновным, то сразу отпускают. Вы же это знаете, не так ли?

– Нет, – ответила Янина, – я не знакома с лагерными процедурами. Я знаю только, что заключенные здесь несвободны, а поскольку концентрационный лагерь находится в Генерал-губернаторстве, моя организация обязана заботиться о его польских узниках, как и о заключенных в тюрьмах. Я просто предлагаю обеспечивать больных дополнительным питанием, что вряд ли можно считать привилегией, и уж точно это в интересах начальства лагеря. В конце концов, даже медицинский суперинтендант округа поддержал мое предложение.

Мельцер велел ей подождать в приемной. После долгого ожидания она увидела Бланке, входившего в кабинет коменданта. Последовало новое ожидание, в течение которого Янина постепенно теряла надежду на какой-либо успех. Охранник даже сказал, что комендант мог забыть про нее. Наконец, Янину вызвали обратно.

Первый вопрос Мельцера возродил надежды Янины:

– Как вы предлагаете доставлять суп?

– Люблинский комитет поддержки может готовить его на своих двадцати четырех кухнях и доставлять на грузовиках, – ответила она. – Если грузовики будут отвозить суп напрямую в лагерный лазарет, обычный распорядок лагеря не нарушится.

Мельцер протянул Янине документ, который она должна была прочитать и подписать. Это было официальное соглашение, подтверждавшее, что ГОС может доставлять суп 830 заболевшим польским заключенным дважды в неделю вместе с другими продуктами, рекомендованными врачом комитета поддержки. В соглашении указывалось, что Янина несет единоличную ответственность за доставки, при которых должна присутствовать лично или отправлять доверенное лицо. Она будет предоставлять накладную на каждую доставку и передавать копии охранникам на воротах, в администрацию коменданта и Бланке – либо его сотрудникам.

Янина вздохнула, пытаясь не показать своей радости.

– Когда следует привозить суп?

Бланке ответил:

– По вторникам и четвергам, начиная со следующей недели.

– Можно мне проконсультироваться с врачом лазарета насчет того, какой суп привозить и какие еще продукты и лекарства нужны пациентам?

Бланке кивнул.

После того как Янина подписала соглашение, Мельцер расспросил ее о ее происхождении, месте жительства, деятельности, о ее муже и его работе в Сполеме, а также о родственниках. Затем он отпустил ее, предупредив:

– Войти сюда легко, а вот выйти может оказаться затруднительно.

Испытывая громадное облегчение, Янина вернулась к такси; шофер с отцом Виневским уже не чаяли ее увидеть. После стольких часов ожидания они решили, что Янину арестовали. Тем не менее они не уезжали, и священник читал молитву Розария. Шофер такси хорошо знал Янину и всегда подвозил ее, если видел, что она идет по делам, а у него не было пассажира. Он не брал с нее денег, говоря:

– Я старик, мне уже ничего не нужно. Но когда я буду стоять перед апостолом Петром, то скажу, что помогал вам делать доброе дело, и ему это понравится.

Сейчас таксист поклялся, что завтра же пойдет к исповеди и возблагодарит Господа за спасение графини.

Коллеги Янины не могли поверить в ее новости. Она сообщила их также Воронецкому, который обещал перевести ей деньги из Кракова. Им предстояло доставлять 1250 литров супа в неделю, плюс особый хлеб и другие продукты, одобренные Бланке. Лопатинская нашла достаточно добровольцев среди персонала своих кухонь, чтобы варить суп по ночам, но им требовались дополнительные канистры или бидоны для транспортировки. Янина подумала о бидонах для молока, вмещавших по двадцать пять литров, и обратилась в поместья поблизости от города, надеясь собрать пятьдесят штук. Все они прибыли на следующий день. Поскольку Юрек по вторникам доставлял в Майданек посылки, Янине надо было найти другой транспорт для супа. Как обычно, Косиба из Сполема охотно согласился предоставлять ей грузовики с водителями.

На следующий день, в субботу, Янина поехала с Юреком в Майданек с еженедельной доставкой хлеба и продовольствия от люблинского комитета поддержки. В здании администрации Петрак выдал ей пропуск на встречу с доктором Новаком, велев сначала обратиться к Бланке. День был морозный, и по Майданеку гулял ледяной ветер. Как представительница ГОС, Янина могла надеть шубу, но предпочитала дрожать в тонком пальто, лишь бы не щеголять в мехах перед мерзнущими заключенными Майданека. Вместе с Юреком и охранником-эсэсовцем она подъехала к Полю 5, где увидела Изио на пороге поста охраны. Прежде чем убежать за доктором Новаком, он шепнул ей:

– Сегодняшний охранник неплохой человек. Он даже пускает меня к себе в будку погреться и дает чай, но сперва всегда проверяет, не видит ли кто.

Охранник, тиролец, впустил Янину в будку и оказался неожиданно разговорчивым. Потом к воротам пришел доктор Новак, и они обменялись безмолвным приветствием, пока он ровным голосом называл свою фамилию и номер. Янина записала в блокнот, какие продукты и лекарства нужны в лазарете, и тут внезапно тиролец прошипел:

– Фуманн идет!

Они с Новаком не успели обернуться, как Фуманн в ярости набросился на них.

– Я вас всех пересажаю! – заорал он на охранника и ударил доктора Новака по голове дубинкой.

– И вас в том числе! – крикнул он в лицо Янине. – Вы что думаете, тут санаторий? Вы ничего не будете сюда возить, и я добьюсь этого у администрации!

Он развернулся и бросился из будки на улицу. Доктор Новак, весь окровавленный, тоже ушел. Изио стоял белый как мел; охранник прошептал:

– Что за животное!

Когда Янина вернулась к Юреку, он перекрестился и поблагодарил Деву Марию за то, что защитила графиню и на этот раз.

19 октября в одиннадцать утра Янина выехала с улицы Любартовская на грузовике Сполема, загруженном бидонами с супом и корзинами с хлебом; коллеги улыбались и махали ей из окон[202]. Они прибыли в Майданек точно к назначенному времени. Охранник на воротах лагеря строгого надзора ничего не знал о предстоящей доставке, поэтому им пришлось ждать, пока курьер бегал в администрацию лагеря. Спустя почти час в будку охраны вошел человек из медицинской службы Майданека в сопровождении женщины в полосатой арестантской робе. Женщина объявила свою фамилию: Перцановская.

Янина почувствовала, как слезы выступают у нее на глазах. Это была доктор Стефания Перцановская! Янина столько слышала от освобожденных женщин-заключенных про то, как Перцановская заботилась о них, как она в одиночку устроила лазарет в женском лагере и из последних сил ухаживала там за больными. Теперь Янина встретилась с ней – настоящей героиней. Однако внешний вид Перцановской сильно ее встревожил. И дело было даже не в болезненной худобе доктора, а в том, что она выглядела полностью безжизненной и апатичной. Тем не менее, когда Янина тепло ей улыбнулась и назвала свое имя, в глазах доктора как будто зажегся огонек.

Накануне Бланке предупредил Перцановскую, что в женский лазарет доставят продукты питания. Он предупредил, чтобы она не вступала в разговоры с теми, кто их привезет, ограничившись только вопросами, непосредственно касающимися доставки. В то утро, желая произвести хорошее впечатление на тех, кто приедет с продуктами, Перцановская надела свою наименее грязную робу и повязала на голову платок. Она даже пыталась улыбаться, но уже не помнила, как это делается. Прошел почти год с тех пор, как ее арестовали за участие в Сопротивлении. После пятнадцати жестоких допросов гестапо отказалось от мысли разговорить ее, и в январе 1943-го Перцановскую бросили в Майданек. С тех пор ежедневные лишения и бесконечное насилие почти полностью уничтожили ее и лишили присутствия духа. Она пыталась держаться уверенно, ухаживая за смертельно больными и умирающими женщинами, которым мало чем могла помочь, но в действительности ничего не чувствовала, замкнувшись в твердой холодной скорлупе равнодушия.

Подходя к будке охраны, Перцановская увидела грузовики, заставленные бидонами и корзинами, и ее потрясло понимание того, что им привезли. Потом она вошла и увидела стройную красивую брюнетку с толстыми темными косами, заколотыми вокруг головы, словно корона. «Суходольская из ГОС», – услышала Перцановская. Голос этой женщины, ее улыбка, выражение озабоченности на ее лице и теплота тона проникли сквозь скорлупу и снова заставили Перцановскую чувствовать.

Доктор, пораженная, смотрела на женщину, пока та зачитывала список доставленных продуктов и объясняла, что такие же поставки будут прибывать дважды в неделю; туда также можно включить дополнительные продукты и лекарства, с одобрения главного врача лагеря. Перцановска не спускала глаз с этой пришелицы из другого мира – мира за колючей проволокой, – который казался ей недостижимым. На какие риски ей пришлось пойти, чтобы доставить эти сокровища заключенным? Перцановска повернулась к сотруднику медицинской службы и спросила:

– Могу я выразить мадам благодарность от лица заключенных?

Охранник-эсэсовец, заскучавший, пока Янина зачитывала список, уже занялся другими делами. Медик кивком показал женщинам, чтобы они вышли на улицу. Там Перцановска, едва сдерживая слезы, с трудом нашла слова, чтобы поблагодарить Янину.

– Вы не представляете, что для меня значит говорить с вами – свободной женщиной. Все в Поле 5 будут вам благодарны, когда узнают, что вы сделали, и будут завидовать мне, что я разговаривала с вами!

Янина посмотрела на человека из медицинской службы:

– Вы позволите мне пожать заключенной руку? – Она показала ему свои ладони. – Вы видите, у меня в руках ничего нет, я ничего ей не передам, просто пожму руку.

Медик оглянулся, убедился, что охранник не смотрит, и коротко бросил:

– Жмите руку, если вам так надо, только быстро!

Янина со слезами на глазах, вся дрожа, схватила руку Перцановской, сжала ее и произнесла:

– Передайте остальным, что это рукопожатие для них всех, от нас, кто еще на свободе!

Внезапно охранник выскочил из будки и закричал Янине, чтобы она немедленно заканчивала и убиралась. Перцановская изумленно смотрела, как Янина, даже не вздрогнув, спокойно объясняла ему на отличном немецком, что ей позволено обсуждать с доктором потребности лазарета, узнавать количество пациентов, нуждающихся в дополнительном питании, а также записывать необходимую информацию. Более того, поскольку в кузове грузовика бидоны с разными видами супа и разный хлеб, она должна показать доктору, где что находится. Когда Янина с Перцановской забрались в кузов и Янина начала показывать, где какой суп и хлеб, она потихоньку, на польском, спросила Перцановскую, не хочет ли та кому-нибудь что-нибудь передать. Перцановская, чувствуя на себе взгляд охранника, чуть заметно кивнула. Тогда Янина, с блокнотом в руках, сказала представителю медицинской службы, что должна записать данные сотрудников, принявших доставку. Медик назвал свою фамилию, а Перцановская прошептала ей адрес в Люблине и короткое сообщение, которое надо было туда передать.

Затем несколько эсэсовцев сели в грузовики и проехали на территорию лагеря строгого надзора. Дежурный сообщил Янине, что бидоны она сможет забрать у ворот завтра в час дня. Янина посмотрела, как Перцановская медленно идет обратно по дороге в ад. Эта картина еще несколько дней стояла у нее перед глазами.

Но на самом деле Перцановская улыбалась. «Снаружи есть храбрые люди, которые идут на риск ради узников Майданека», – думала она. Внезапно ей стало ясно, что вызывает у нее улыбку: надежда.

Когда Янина вернулась со следующей доставкой, она встретилась с Перцановской и заключенным по фамилии Баржельский из Поля 5, чей номер – 15 – указывал на то, что он старожил лагеря. Их сопровождали охранник-эсэсовец и женщина в форме Aufseherin, женской охраны концентрационных лагерей. Женщина любезно улыбнулась Янине и извинилась за перчатки – безупречно белые, – которые были слишком тугими, чтобы снять их для рукопожатия. После того как Янина отчиталась о содержимом доставки, женщина воскликнула:

– Суп наверняка очень вкусный, ведь польки – отличные поварихи. Я рада, что наши пациенты будут хорошо питаться. Даже наш персонал не получает такого питательного супа!

Прежде чем Янина успела ответить на замечание охранницы, которая точно не выглядела изголодавшейся, Перцановская поднесла палец к губам, советуя ей молчать. Янина ничего не сказала.

Женщиной была Элсе Эрих, комендант женского концентрационного лагеря Майданек, известная своими солдафонскими манерами и методичностью, с которой она ежедневно избивала заключенных до крови плеткой, всегда торчавшей у нее из-за голенища сапога. Во время перекличек в женском лагере она высматривала заключенных, которые выглядели непригодными для работы, и отправляла их в газовые камеры. Она также участвовала в отборах прибывавших в лагерь еврейских семей, отрывала детей от матерей и отправляла их в грузовики, которые отвозили жертв на казнь. Однажды, когда Перцановская попросила молока для белорусских малышей, находящихся в лагере, Эрих залепила ей пощечину и закричала:

– Здесь не санаторий, а лагерь смерти![203]

В тот день, завершив доставку, Янина отправилась в администрацию отдавать накладные. Когда она снимала пальто, из ее кармана выпала записка. С колотящимся сердцем Янина быстро схватила ее и спрятала. Что, если Aufseherin подложила записку, чтобы скомпрометировать Янину? Вернувшись к себе в офис, она узнала, что записка была от Баржельского: «Для больных туберкулезом нужны овомальтин и препараты кальция. Не можем попросить лагерных докторов, потому что тяжело больных немедленно отправляют в крематорий. Пожалуйста, привезите со следующей доставкой – очень срочно!» Она понятия не имела, как Баржельскому удалось сунуть записку ей в карман на глазах у СС.

Янина переговорила с коллегами из ОПУС насчет того, как доставить медикаменты Баржельскому. Они предложили сделать в нескольких молочных бидонах второе дно. На следующий день жестянщик, присланный АК, выполнил их заказ. Теперь Янине оставалось придумать, как дать Баржельскому знать, где искать контрабанду. Даже если он сам будет принимать доставку, она не осмелится сказать ему, потому что по вторникам дежурит Хоффманн, который знает польский язык.

Во вторник Янина совершила свой первый контрабандный рейд в Майданек. Хоффманн действительно дежурил; он позвал ее в свою будку.

– Этот ваш комитет, похоже, сильно беспокоится о заключенных, – сказал он. – Польский Красный Крест присылает сюда просто какого-то парня, а ГОС – лично вас.

Янину впечатлило то, что он понимает разницу между ГОС и польским Красным Крестом; большинство людей приписывали всю деятельность по помощи заключенным последнему.

Слегка смущенный, Хоффманн продолжал.

– В прачечной работает одна женщина, сильно больная. Ей, бедняжке, очень нужно молоко. Я мог бы его купить, но нас не выпускают отсюда. Может, вы раздобудете для нее немного?

Просьба Хоффманна могла быть ловушкой, и Янина это понимала, но интуиция подсказывала ей обратное. Взвесив все за и против, она решила, что шанс заручиться его поддержкой стоит того, особенно с учетом контрабанды, которую она привезла в тот день. Она сочувственно кивнула эсэсовцу и ответила:

– Если для вас это важно, то конечно, я привезу для нее немного молока. У одного моего коллеги раньше было поместье; он до сих пор получает оттуда молоко без талонов.

Потом пришли Перцановская и Баржельский. Пока Хоффманн отвернулся, Янина указала на один из грузовиков и обратилась к Перцановской:

– Там бидоны из вашего отделения, и должна сказать, что женщины моют их куда лучше, чем мужчины – вы все донышки отмываете дочиста.

– Что касается вас, – она повернулась к Баржельскому, – пожалуйста, постарайтесь не оставлять суп внутри, и получше отмывайте донышки.

Заключенный с покаянным видом ответил:

– С учетом того, что комитет делает для нас, обещаю лично проследить, чтобы все отмыли до блеска.

В душе Янина порадовалась, что Баржельский понял смысл ее замечания; в то же время ее пугало, что и Хоффманн тоже мог догадаться. Купит ли обещание молока его молчание? Всю ночь ей слышались за дверью приближающиеся шаги, она ждала, когда к ним с мужем постучат и отвезут в тюрьму в Замек. Но она пережила эту ночь и на следующий день помчалась в лагерь забрать бидоны и проверить, нашли ли заключенные лекарства. Контрабанды под фальшивыми донышками не оказалось, а в одном бидоне лежала записка: «Все в порядке. Господь да благословит ваш комитет. Пожалуйста, продолжайте! Мы знаем, что графиня может все. Мы тоже кое-что можем».

Эсэсовцы привыкли к ее приездам, Хоффманн вскоре должен был стать ее должником, и у Янины появился способ доставлять записки и контрабанду на территорию лагеря. Она решила, что пришло время сделать следующий шаг: проникнуть за ворота и получить доступ в отделения для заключенных. Она позвонила Петраку в администрацию и затребовала пропуск.

– У вас есть разрешение привозить еду, – ответил он, – и больше вам ничего не нужно. Все зависит от охранника, но если возникнут какие-то трудности, мы все решим. Я слышал, что заключенные чувствуют себя лучше и ваш комитет отлично работает.

Янина удивилась: неужели Петрак имеет в виду, что ее разрешение на доставку продовольствия позволяет ей доставлять груз куда угодно?

Она решила это проверить.

В следующую доставку, с овомальтином, кальцием и маленькими упаковками масла, спрятанными в фальшивых донышках бидонов, Янина обратилась к Хоффманну, который снова дежурил.

– Не проще ли будет, – с невинным видом спросила она, – если мы просто заедем в ворота и развезем бидоны по лазаретам? Конечно, после того, как вы все проверите.

Потом она передала ему молоко для его подружки в прачечной.

Хоффманн поблагодарил ее, но сказал, что нужен пропуск от администрации, чтобы пройти на территорию.

– Может быть, вы позвоните сержанту Петраку? – спросила Янина. Упоминание Петрака произвело впечатление на Хоффмана, и он позвонил в администрацию. Петрак, удовлетворенный тем, что Хоффманн не стал возражать, выдал Янине пропуск на территорию лагеря строгого надзора.

Янина сходила за ним и вернулась к Хоффманну, который бегло осмотрел грузовики, назначил эсэсовца, чтобы тот поехал с Яниной, и дал команду проезжать. Так Янина оказалась за воротами вместе с грузовиками и своей контрабандой. Она шла на огромный риск, но его перевешивали те возможности, которые она приобретала, для помощи узникам Майданека.

На Поле 1 ни охранник у ворот, ни Aufseherin не обратили внимания на изменение процедуры доставки. Перцановская поглядела на Янину с изумлением и восторгом. У них с Яниной сложился собственный язык для тайного общения, основанный на жестах, выражениях лиц, шепоте на польском – в перерывах между официальным обменом репликами на немецком. После того как содержимое кузовов разгрузили, Янина объяснила Перцановской и Ausfeherin, что бидоны на следующий день должны стоять у ворот.

– И, – добавила она, обращаясь к Перцановской, – не забудьте оттереть донышки.

Глядя Янине в глаза, Перцановская кивнула с едва заметной улыбкой. Янина была уверена, что доктор ее поняла.

Следующую остановку они сделали на Поле 3, где находился изолятор для тифозных больных. Поскольку отделение было на карантине, Янине не удалось пообщаться с заключенными. Дальше она проследовала на Поле 5, где доставка прошла гладко. Зоркий Изио широко улыбнулся Янине со своего места у колючей проволоки. Она ответила ему улыбкой, вспомнив об одном своем плане, касавшемся его. Тиролец снова дежурил в будке и рад был возможности поболтать с графиней. Он даже указал ей, где и как ей надо стоять, чтобы охранник с вышки не мог наблюдать, как она общается с заключенными.

На следующую доставку Янина пригласила с собой ассистентку – молоденькую и симпатичную Ханку Хусковскую. Как Янина и предполагала, эсэсовцы и мужчины-капо изо всех сил старались привлечь ее внимание, одновременно отвлекаясь от Янины[204]. Ей даже удалось бросить несколько ободряющих слов Изио. Она знала, что в этот вечер он получит драгоценный подарок. Янина выяснила, что его мать работает в женском лазарете, и смогла получить у нее записку для Изио, которая сейчас лежала под вторым дном в одном из бидонов с супом.

Возвращаясь в город, Янина чувствовала себя почти счастливой. Столько всего изменилось за каких-то несколько недель! Заключенные теперь писали своим семьям, и количество посылок продолжало расти. Они попадали в руки адресатов нетронутыми, потому что был создан комитет заключенных, разносивший посылки по отделениям, где содержались поляки. Противотифозная сыворотка была доставлена, прививки сделаны. В записках, поступавших из лагеря, говорилось, что условия улучшились[205].

Конечно, этого было недостаточно, но теперь Янина была уверена, что сможет сделать больше. Поскольку эсэсовцы не проверяли реальные объемы доставок, она собиралась постепенно наращивать их. Она будет доставлять и другие вещи, всячески поддерживая заключенных. В тайниках на дне бидонов она передавала записки, где говорилось об отступлении немцев на Восточном фронте и продвижении британских и американских войск в Италии. Вместе с прибавкой к пайкам и медикаментами новости о том, что немцы проигрывают войну, а народ Люблина готов идти на риск ради заключенных, должны были вдохнуть в них силы и подарить надежду, необходимую для выживания. И не только заключенным-полякам. Она обязательно найдет способ передавать в лагерь достаточно еды, чтобы кормить всех узников, включая Изио, его мать и тысячи других евреев в Майданеке. Ее решимость добиться этой цели никогда не ослабевала, но сейчас у нее имелись причины надеяться на успех.

Это было во вторник, 2 ноября 1943 года.

Глава 14

Жатва смерти

Когда Янина вернулась к себе в офис, то обнаружила там отца Санти, который ждал ее с тревожными новостями. Эсэсовцы заставляли вольнонаемных в трудовом лагере для евреев-военнопленных на Липовой улице переодеваться из формы в гражданскую одежду, от чего многие отказывались. Поскольку требования немцев противоречили международным законам, Янина доложила об этом своему командующему в АК, полковнику польской армии под кодовым именем «Лодзя».

Ночью Янина слышала эпизодические автоматные очереди, но раздавались они вроде бы не чаще, чем обычно. Однако на следующее утро она получила грозное сообщение: всех заключенных лагеря (две тысячи человек) на Липовой улице вывели под охраной СС в направлении железнодорожной станции и Майданека. Многих расстреляли по дороге. Янина обратилась к своим контактам на станции: заключенных туда не приводили, и транспортов не ожидалось. Скорее всего, заключенных отвели в трудовой лагерь на старом аэродроме либо чуть дальше, в Майданек. Полковник Лодзя дал Янине задание узнать точно.

У себя в кабинете Янина обнаружила Ханку, свою ассистентку. Лицо у той было заплаканное; ее семья жила неподалеку от Майданека, и на рассвете они слышали пулеметный огонь, доносившийся из лагеря[206].

Янина решила поехать вместе с шофером, забиравшим бидоны из-под супа из Майданека в тот день. Проезжая мимо старого аэродрома, она присмотрелась, что там делается: обычно по лагерю ходили заключенные, но в тот день за оградой было пусто. Когда они подъехали к Майданеку, оказалось, что дорога перекрыта; вооруженные охранники приказали им возвращаться в город.

Янина попросила водителя съехать на обочину возле старого аэродрома. Под ледяным дождем она подошла к домику возле дороги и спросила женщину, которая открыла ей дверь, не видела ли та в лагере чего-то необычного. Женщина рассказала Янине, что на рассвете ее разбудил какой-то шум с дороги. Выглянув в окно, она увидела, как тысячи фигур бредут вперед в полутьме, подгоняемые криками немцев и лаем овчарок. Они шли в направлении Майданека.

Янина поняла, что заключенных с Липовой улицы и со старого аэродрома перевели в Майданек. Она знала, что лагерь и так переполнен, и не представляла, каким образом в нем поместится еще несколько тысяч узников. Сообщение Ханки о пулеметном огне в то утро наводило на страшную мысль: эсэсовцы расстреливали часть заключенных, чтобы освободить место для других.

Вернувшись к себе в кабинет, Янина позвонила адъютанту Мельцера в Майданек. Он коротко сообщил ей, что в лагере теперь новый комендант и он слишком занят, чтобы уделить ей внимание. Янина объяснила, что, поскольку люблинский комитет поддержки не сумел утром увезти бидоны, ей надо получить подтверждение, что доставку на следующий день все равно можно осуществить по графику. Нет, в четверг в лагерь они тоже не въедут, – ответил адъютант. Потом добавил, ухмыльнувшись:

– Завтра у заключенных и так будет много еды.

Янина еще раз позвонила в Майданек и попросила переключить ее на службу, выдававшую пропуска. Как она и предполагала, трубку взял Петрак, хотя он почему-то не представился.

– Когда у ГОС будет возможность осуществить следующую доставку? – спросила она.

Петрак посоветовал перезвонить завтра и уточнить, можно ли перенести доставку на пятницу.

У Янины был приказ от ее командующего выяснить, что происходит, и она намеревалась выполнить его. В четверг она поехала к Ханке и одолжила у ее родных лошадь с повозкой, сказав, что у нее есть дело в Замосце. Поскольку основные дороги к Майданеку со всех сторон были перекрыты, они двинулись по проселку через поля и подъехали к лагерным огородам. Наблюдая за лагерем, они увидели черный дым, поднимающийся поблизости от нового крематория. Однако дым шел не из его высокой трубы.

По Люблину уже разлетелись панические слухи. Всю среду со стороны Майданека доносилась стрельба. Люди, жившие на холме над лагерем, рассказывали, что видели с крыш своих домов сотни вооруженных эсэсовцев и клубы оружейного дыма, а еще группы голых людей, которых гнали от Поля 5 в направлении огня. Два дня гражданским рабочим был закрыт доступ в лагерь. Вспоминая о черном дыме, который она видела за территорией лагеря, и о замечании адъютанта, что у заключенных будет «и так много еды», Янина склонна была согласиться со всеобщими опасениями, что эсэсовцы ликвидируют заключенных Майданека. Однако, когда она позвонила насчет переноса доставки супа на пятницу, Петрак сообщил, что грузовикам позволят проехать.

Янина уведомила об этом полковника Лодзю. Он сказал, что это может быть ловушка, но они сошлись на том, что стоит рискнуть, чтобы убедиться, что в Майданеке еще остались живые заключенные. Однако никакой контрабанды в этот раз.

В пятницу Ханка настояла на том, чтобы сопровождать Янину в Майданек. Прежде чем увидеть лагерь, они заметили столбы густого черного дыма, поднимавшегося над ним. В сопровождающие им назначили дружелюбного тирольца; он забрался в кабину грузовика с мрачным видом и, против обыкновения, молчал всю дорогу до лагеря строгого надзора.

Перцановская ждала возле Поля 1. Лицо у нее было белее мела, а в покрасневших глазах застыл ужас.

– Удивительно, что вас впустили, – прошептала доктор. – У нас тут настоящий ад. И вчера, и позавчера. Если они хотят перебить и нас, вслед за евреями, пусть сделают это быстро!

Янина постаралась подавить тошнотворный ужас, поднимавшийся у нее внутри.

Перцановская явно в шоке, заключила она, и, возможно, ее слова не означают того, о чем подумала Янина. Она попыталась показать Перцановской, что находится в грузовике, надеясь приободрить ее, но доктор не проявила никакого интереса.

– Нам конец, всем нам, – сказала она, словно в трансе.

– Вам нужны какие-то лекарства для ваших пациентов? – спросила ее Янина.

– Нам больше ничего не нужно. И не понадобится. – После паузы доктор посмотрела на Янину. – Я рада, что вы смогли приехать сегодня. Что мы смогли повидаться.

Потом она развернулась и пошла прочь.

На Поле 3 Янину обычно дожидались и евреи, и польские заключенные, которые разгружали корзины и бидоны, но в тот день там были только поляки, как и на Поле 5. Узники, разгружавшие продовольствие, выглядели подавленными. Даже эсэсовцы и капо в лагере казались хмурыми, несмотря на присутствие Ханки. Изио не было на его обычном посту.

– Где все остальные? – спросила Янина Баржельского.

– Их нет, – ответил он.

– А Изио?

– Никого нет. – Потом он добавил: – Дни и ночи – сплошной кошмар.

Когда продукты разгрузили, Баржельский обратился к ней в официальном тоне:

– Я хочу с вами попрощаться, и да защитит Господь всех нас.

Потом он отошел.

Ханка наклонилась к уху Янины и прошептала:

– Я больше не могу! Такое ощущение, что они знают что-то страшное, что случится с ними всеми.

Пока они ехали обратно к посту охраны, тиролец внезапно тихонько сказал:

– Все евреи мертвы. – Он сделал паузу, а потом добавил: – Что они делают? Разве они не знают, каковы все люди?

Прежде чем вылезти из грузовика возле поста, он оглянулся на Янину и сказал:

– Сохрани вас Господь, мадам!

Унылые, Янина с Ханкой поехали обратно на Любартовскую, храня молчание. В кузове гремели пустые бидоны от прошлой доставки, и Янина попросила проверить их. В днище одного бидона они нашли длинное письмо. Там говорилось, что за тридцать шесть часов были уничтожены все евреи – заключенные Майданека, а также лагерей на Липовой улице и на старом аэродроме. Авторы письма были уверены, что, поскольку Германия проигрывает войну, СС планирует истребить всех узников, чтобы не осталось свидетелей их зверств. Авторы письма выражали сомнение, что еще когда-нибудь увидятся с Яниной, и говорили, что записывают все произошедшее, просто чтобы не сойти с ума. Если она получит письмо, предупреждали они, пусть больше никогда не показывается в лагере[207].

Бойня началась на рассвете 3 ноября, сообщали авторы письма. Они слышали стрельбу, потом начала играть музыка из громкоговорителей, размещенных на машинах, которые раскатывали по лагерю. В перерывах между вальсами, маршами и танго до них доносился грохот выстрелов и крики. На утренней перекличке всем евреям велели отойти в сторону, а потом погнали их на Поле 5. Эсэсовец сказал авторам, что с евреями «пора кончать», и описал, что будет происходить. Евреев заставляли раздеваться догола в бараках, а затем группами по десять гнали к прорехе в колючей проволоке через строй эсэсовцев, к стометровому рву, пролегавшему за крематорием. За некоторое время до массовых казней триста евреев были выгнаны на работы – копать этот ров, якобы для защиты при воздушных налетах. Теперь каждую группу из десяти евреев, включая женщин и детей, сталкивали в ров и приказывали ложиться на землю или на окровавленные дергающиеся тела тех, кто попал туда раньше. Затем взвод полиции и СС, выделенный для операции, расстреливал их из пистолетов-пулеметов. Говорили, что некоторые охранники тоже участвовали в расстрелах, но никто не проявлял такого рвения, как Фуманн. Весь день бойни он охотился по территории лагеря за евреями, которые пытались прятаться, и оттаскивал их ко рву на казнь.

Бойня в Майданеке 3 ноября 1943 года, в ходе которой было убито около восемнадцати тысяч евреев, была одним из эпизодов кровавого финала «Операции Рейнхард». В 1943 году возросло сопротивление польских евреев нацистам, и поляки больше не сомневались, какую судьбу уготовила им Германия. У СС ушел месяц на то, чтобы подавить возникший весной бунт в Варшавском гетто, при этом было убито более ста немцев. Второго августа заключенные в лагере смерти Треблинка тоже устроили мятеж, и сотне человек удалось сбежать. Евреи яростно сопротивлялись нацистам в гетто Белостока и Вильно (Вильнюса). Последней каплей для Гиммлера стало 14 октября, когда более трехсот евреев вырвались из лагеря смерти Собибор, убив одиннадцать эсэсовцев и двоих охранников из Травников[208]. «Операция Рейнхард» практически справилась с задачей «переселить» евреев из Генерал-губернаторства в коллективные могилы, и те, кого временно оставили в живых, чтобы использовать в качестве бесплатной рабочей силы, представляли теперь неоправданный риск. Поэтому Гиммлер отдал приказ о ликвидации лагерей, основанных в рамках операции, вместе с заключенными.

Начальник полиции и СС Спорренберг получил его приказ. Он собрал от двух до трех тысяч человек, и те казнили по меньшей мере 42 000 евреев 3 и 4 ноября 1943 года. Это была самая массовая расстрельная акция за весь Холокост. Спорренберг дал ей кодовое название Aktion Erntefest – операция «Праздник урожая».

Глава 15

Рождество в Майданеке

Во вторник, 9 ноября 1943 года, Янина вернулась в Майданек – туда, где всего неделю назад питала такие надежды относительно еврейского мальчика, пепел которого поднимался сегодня вверх вместе с черным дымом, окутавшим Люблин. Она заставляла себя не думать об этом. Сейчас не время для страха и тревоги. Она больше не Пепи Спиннер-Мельберг, чей прах тоже мог смешаться с прахом ее родных и друзей в Белжеце или оказаться в мешке с удобрением, который продавали из Майданека местным фермерам. Теперь она – графиня Янина Суходольская, и у нее есть миссия. И она более чем когда-либо полна решимости ее исполнить.

Оказавшись на территории лагеря, Янина заметила, что пятничная паника у заключенных развеялась. Некоторые члены АК из числа узников заменили евреев, работавших в лагерной канцелярии. Из документов, к которым у них был доступ, они сделали вывод, что ликвидация евреев не была прелюдией к закрытию Майданека и убийству оставшихся заключенных. Говорили даже, что новый комендант собирается улучшить условия их содержания. Действительно, бить заключенных стали немного меньше, а от лежачих больных больше не требовали, чтобы они выстаивали переклички на рассвете и по вечерам[209].

Такое легкомыслие узников встревожило Янину. Не боясь больше, что и их ждет бойня, они чуть ли не с одобрением вспоминали казни таких же заключенных и не обращали внимания на дым и вонь от тысяч разлагающихся трупов, тянувшиеся по лагерю. На то, чтобы избавиться от всех тел, требовались недели, и каждый раз, когда Янина, подъезжая к Майданеку, видела дым, графине внутри нее приходилось брать верх над Пепи, которой хотелось зарыдать от горя.

У нее была миссия, и слухи про нового коменданта внушили ей идею, как расширить поставки для заключенных Майданека и ее доступ на территорию. Она попросила о встрече с комендантом, и Петрак с легкостью это устроил.

Когда штурмбаннфюрер СС Мартин Вайс впервые узнал о назначении комендантом Майданека, ему сказали, что он будет командовать целой системой лагерей, предоставляющих рабочую силу для растущего промышленного комплекса СС в Генерал-губернаторстве. Он прибыл в Люблин как раз вовремя, чтобы стать свидетелем коллапса этого промышленного комплекса, когда 3 ноября большая часть рабочих была убита. Вайс получил назначение в Майданек благодаря своему опыту и достижениям. «Закаленный боец» нацистской партии, он служил в системе концентрационных лагерей с самого ее зарождения в 1933 году и в 1940-м занял пост коменданта Нейенгамме. В 1942-м стал комендантом первого концентрационного лагеря СС – Дахау – и в том же году сумел снизить ежемесячную смертность среди заключенных до минимальной из всех лагерей, 0,23 %. Хотя он и лишился более 85 % рабочей силы в ходе «Праздника урожая», от него все равно ожидали, что он сохранит производительность лагеря за счет оставшихся узников[210].

Янина нашла Вайса если не дружелюбным, то, по крайней мере, заинтересованным в ее предложениях. Она начала с того, что описала ему функции ГОС в Генерал-губернаторстве и особенно его обязанность заботиться о польских заключенных. В рамках выполнения этой обязанности ее организация доставляла суп и хлеб в лазареты Майданека для заболевших узников, а также хлеб и продовольствие остальным. На текущий момент, сообщила Янина, доставки больным проводятся не в те дни, что доставки остальным, и ее организации приходится забирать пустые бидоны в промежутках между доставками. Она объяснила, что было бы гораздо эффективнее и дешевле для ее организации, если бы им разрешили печь и доставлять хлеб всем заключенным в те же дни, когда доставляется суп. Собственно говоря, уверенно заявила она, у ее организации достаточно мощностей, чтобы готовить суп трижды в неделю, и она готова доставлять его, если удастся уладить вопрос с расписанием.

Вайс невозмутимо выслушал программу Янины по поставкам продовольствия в Майданек, считая, очевидно, что именно так и делаются дела в Генерал-губернаторстве. Однако потом выдвинул свои аргументы. Майданек – концентрационный лагерь, высокоорганизованное и строго управляемое учреждение повышенной безопасности. Его цель – изолировать опасных преступников и врагов, а не удовлетворять запросы разных благотворительных организаций. Настоящее расписание доставок продиктовано необходимостью как можно меньше влиять на четкий лагерный график. Пациенты лазаретов получают еду не в то же самое время, что и остальные заключенные. Более того, если доставлять хлеб в те же дни, что и суп, тогда заключенным придется отвлекаться от работ, на которые они назначены, чтобы перетаскивать продукты на склады.

Янина понимала обеспокоенность Вайса. Идя ему навстречу, она предлагала разрешить люблинскому комитету поддержки доставлять хлеб прямо в отделения, как и суп; тогда ни охранникам, ни заключенным не придется отвлекаться от своей работы. Она говорила это так, будто для гражданской организации совершенно нормально иметь доступ на территорию лагеря. Пускай только Вайс согласится.

Вайс принял предложение Янины. Люблинский комитет поддержки может доставлять суп и продовольствие пациентам лазаретов трижды в неделю и осуществлять еженедельную доставку хлеба другим заключенным непосредственно в их отделения, в дни доставки супа[211]. Возвращаясь к себе в офис, Янина пребывала в радостном возбуждении. Корзины с хлебом и плотные двойные мешки для булочек давали куда больше возможности провозить контрабанду в дополнение к двойному дну в суповых бидонах. Имея доступ в отделения для заключенных, она могла не только наладить коммуникацию между ними и внешним миром, но также между заключенными разных отделений и, таким образом, усилить сопротивление в лагере. Основываясь на наблюдениях, сделанных в ходе их встречи с Вайсом, она считала, что сможет добиться от него еще больших послаблений. Комендант Вайс пока не понимает, думала Янина, что когда протягивает ей палец, то рискует потерять всю руку.

Теперь, когда Янине было позволено расширить поставки продовольствия в Майданек, надо было найти, откуда брать деньги и продукты. Она обратилась к общественности за пожертвованиями и связалась со множеством организаций, союзов, предприятий, поместий и сельскохозяйственных кооперативов. Уже в который раз жители Люблина впечатлили ее своей щедростью. Монашки из монастыря Святой Урсулы поставляли сотни литров супа-пюре в неделю для больных туберкулезом и других пациентов, нуждающихся в особом питании. Женщины-аристократки добровольно вызывались чистить овощи и оттирать гигантские котлы, которые Лопатинская раздобыла для комитетских кухонь. Косиба из Сполема согласился предоставлять еще два грузовика в каждый из дней доставки. Телеги и грузовики ежедневно подъезжали к складам комитета, привозя продовольствие. Янина подписывала накладные, не спрашивая о его происхождении и законности пожертвований.

На складах Сполема хранились продукты для люблинских немцев, а также для поляков, получавших их по карточкам. Янина регулярно созванивалась с управляющим складов, который иногда жаловался ей на трудности своей работы, в том числе пропажи и недостачи. Если он упоминал, что с какого-то склада неизвестно куда пропали три тонны сахара, Янина давала указание люблинскому комитету поддержки отправить туда грузовик, чтобы забрать «пропавший» сахар.

Никто из эсэсовцев в лагере не высказал возражений, когда Янина начала развозить хлеб по отделениям для заключенных в Майданеке, хотя она и доставляла его в каждый из дней, когда привозила суп для лазаретов. Охрана не обращала внимания на объемы поставок, в которые Янина регулярно включала дополнительные продукты, например яблоки и лук. Она постоянно наращивала количество супа и булочек, чтобы хватало всем полякам в отделениях с лазаретами. Поскольку она могла теперь общаться с врачами в Полях 1 и 5 по три раза в неделю, она исполняла больше запросов на медикаменты, которые привозила либо открыто, с разрешения Бланке, либо подпольно, в фальшивом дне суповых бидонов или в пакетах с булочками, вместе с припрятанными под ними сотнями индивидуальных порций масла.

Помимо медикаментов врач из числа заключенных попросил у Янины рентгеновский аппарат на замену сломанному, а также устройство пневмоторакса для лечения пациентов с туберкулезом. Рентгеновские аппараты стоили дорого, и в Польше их не делали, но Янина поручила врачу ГОС отыскать один для лагеря. Спустя несколько дней доктор отчитался, что нашел консультацию в Люблине, готовую отдать свой аппарат. Поскольку провезти его в Майданек тайно было невозможно, Янина решила получить одобрение Бланке. Однако она не упомянула об устройстве для пневмоторакса, поскольку лагерные врачи боялись привлекать внимание Бланке к увеличению числа туберкулезных больных, чтобы он не изолировал их в отдельном бараке, оставив умирать без лечения. Бланке согласился на доставку рентгеновского аппарата.

Янина не ставила начальство польского Красного Креста в известность о деталях программы ГОС по кормлению заключенных в Майданеке, хотя Юрек и помогал ей с доставками супа. Когда Кристианс узнал о новых доставках, он затребовал встречи со Скжинским и председателем люблинского комитета поддержки Дабровским для обсуждения ситуации. Поскольку Кристианс поддерживал как открытые, так и подпольные контакты с врачами-заключенными в Майданеке, он получал те же запросы на лекарства, что и Янина, и потому обоснованно беспокоился о нескоординированности их действий. Он также выразил свои обычные сомнения насчет того, что ГОС использует ресурсы, предназначенные для поляков, чтобы кормить заключенных других национальностей в Майданеке[212].

На встрече 16 ноября Скжинский попытался успокоить Кристианса, не внося при этом никаких изменений в программу ГОС по помощи узникам Майданека. Граф признавал ответственность польского Красного Креста за помощь лагерю лекарствами и медицинским оборудованием и утверждал, что ГОС всячески его в этом поддерживает. Например, ГОС добился разрешения на доставку в лагерь нового рентгеновского аппарата и даже раздобыл его, так что Красному Кресту остается только отвезти аппарат в Майданек. Люблинский комитет поддержки и дальше будет предоставлять продовольствие для еженедельных доставок в Майданек от Красного Креста, но продолжит и собственные доставки супа, хлеба и других продуктов, а также медикаментов. Поскольку в каждом лагерном отделении еду строго распределяют комитеты польских заключенных, Кристиансу не стоит волноваться, что ее получат посторонние. Скжинский пообещал, что его организация впредь будет консультироваться с польским Красным Крестом, прежде чем обращаться к немецким властям с какими-либо предложениями по помощи узникам Майданека, и будет уведомлять его о результатах таких обращений[213].

Чтобы не превращать в конфликт вопрос предоставления медицинской помощи в Майданеке, польский Красный Крест и ГОС попросили у Вейса разрешения проводить регулярные встречи лагерных медиков с представителями обеих организаций относительно поставок в лазареты. Вайс не только согласился, но даже позволил проводить эти встречи в офисе польского Красного Креста в Люблине. Перед каждой встречей Красный Крест привозил родственников лагерных врачей в город, чтобы они могли повидаться. Эсэсовцам-охранникам, сопровождавшим их, предлагалось обильное угощение и развлечения[214].

На территории лагеря строгого надзора Янину всегда сопровождал охранник, но теперь, когда ее посещения стали привычными, она могла свободнее перемещаться по отделениям. Однажды, наблюдая, как разгружают доставку на Поле 5, она увидела мальчишек-заключенных, болтавших между собой на польском. Один из них, явно наслаждаясь, рассказывал другому историю; Янина придвинулась поближе, чтобы послушать.

– Ну и он в тот день пошел с бригадой дробить камни на дороге. Бригада вся из евреев. Медленные, ужас! Так он взял у двух самых медленных кувалды, заставил их лечь и начал бить кувалдами по головам – как они по камням! Чуть не прикончил обоих, но эсэсовец его остановил, а то кому потом убирать трупы? Ты бы видел, – закончил он, – как они потом работали – любо-дорого!

Янина изумленно уставилась на мальчишку, решив поначалу, что он просто психопат. Потом вспомнила о том, на что полякам приходилось идти, чтобы выжить в лагере. Лагерь ожесточал людей и лишал их сочувствия. Для того чтобы протянуть пару недель, требовалась невероятная удача, хитрость и отчаянный эгоизм. Теперь она смотрела на мальчугана с жалостью. Какой ребенок не ожесточился бы при таких обстоятельствах?

То же самое касалось и большинства охранников, подумала Янина, ведь в основном это этнические немцы, не вызывавшиеся служить в лагере. Тем не менее в условиях постоянного диктата, насилия и угроз наказания со стороны вышестоящих они входили в роль жестоких надзирателей. И все же эти люди не были чужды человечности, что доказывал пример Хоффманна или охранника-тирольца. Даже некоторые эсэсовцы, издевавшиеся над заключенными, порой приходили к Янине на помощь, отворачиваясь, когда она передавала кому-то из узников пакет, или предупреждая о приближении Фуманна. Человеческое отношение пробуждало добрые чувства даже у тех, кто обычно был суров. Осознание этого помогало ей продолжать свою миссию в Майданеке и оценивать риски, на которые она шла.

Благодаря второму дну в суповых бидонах и корзинам с хлебом члены лагерного подполья вели регулярную переписку со своими товарищами на воле. Заключенные составляли списки тех, кто не был членом Сопротивления, но не получал посылок. Янина передавала эти списки в ОПУС, подразделение АК, и тот отсылал посылки и этим людям тоже[215].

Янина следила за тем, чтобы только члены АК, работающие в люблинском комитете поддержки, участвовали в проносе переписки и контрабанды в Майданек. Ее ассистентка Ханка не была членом АК, поскольку поклялась своей матери не вступать ни в какие отряды Сопротивления после того, как ее отца забрали в качестве заложника и расстреляли. Ханка быстро сообразила, что доставки в Майданек используются для контрабанды, и упросила Янину позволить ей участвовать в операции. Ханка показала себя такой ценной сотрудницей, что Янина согласилась, и Ханка заменяла ее в те дни, когда Янина не могла сама сопровождать доставки.

В ноябре 1943 года люблинский комитет поддержки отправил в Майданек 20 тонн хлеба, 15 700 литров супа и другое продовольствие. Количество казалось огромным, но Янина понимала, что на всех его все равно недостаточно. Особенно остро она осознала это в один снежный день, когда доставляла в лагерь суп. Телеги всегда сильно трясло на камнях Черной дороги, но в тот раз ее телегу занесло, и она перевернулась. Янина упала в снег, но быстро вскочила на ноги. Бок у нее болел, но кости вроде бы были целы. И тут она с ужасом увидела, что контрабанда, которую она везла в небольшом мешке, рассыпалась на снегу. Заключенные, работавшие поблизости, бросились к перевернутой телеге, и, когда первый приблизился к ней, Янина показала ему на контрабанду, глазами моля о помощи. Он быстро собрал рассыпавшиеся предметы, пока охранник-эсэсовец освобождал лошадей, запутавшихся в упряжи. Перевернув телегу обратно и поставив на место пустые бидоны, заключенные набросились на пролитый суп, руками хватая овощи и заталкивая в рот пропитавшийся супом снег. Когда Янина проезжала это место на обратном пути, она увидела, что снег совершенно чист – ни следа супа. Ее тронуло то, как заключенные сначала помогли ей, прежде чем накинуться на суп, но одновременно это происшествие показало, что объемов помощи недостаточно.

Поэтому она пошла к Вайсу, чтобы откусить у него еще один палец – и вернулась с большей частью руки. Комендант согласился, чтобы польские заключенные получали неограниченное количество посылок, и разрешил, чтобы родные отправляли им теплую одежду. Он увеличил количество писем, которое каждый заключенный мог отправлять в месяц, до трех. Он даже согласился отвечать на запросы относительно конкретных заключенных, поступающие от семей или ГОС, если те предоставят точные данные. И все равно Янина требовала большего: привозить суп всем польским заключенным в Майданеке, а не только пациентам лазаретов. Вайс ответил, что это не в его полномочиях. Ей надо получить одобрение у начальника полиции безопасности и СД по округу Люблин. Что Янина и сделала. Соответственно, с декабря 1943 года люблинский комитет поддержки начал поставлять польским заключенным Майданека суп, булочки, компот и другие пищевые продукты три раза в неделю[216].

Незадолго до Рождества Янина наконец получила устройство для пневмоторакса, которое запрашивал лагерный врач. Теперь надо было придумать, как доставить его, потому что устройство было слишком большим, чтобы спрятать его в хлебную корзину или бидон с супом. Его надо было как-то устроить в грузовике, чтобы эсэсовцы при осмотре не обратили на него внимания. Коллеги из АК построили деревянный ящик, который точно помещался под водительским сиденьем грузовика, используемого для доставок. Однако оставалась проблема – как выгрузить его на Поле 5, чтобы эсэсовцы ничего не заметили. В их с Яниной тайной переписке Баржельский и доктор Новак предложили план.

Теперь, когда люблинский комитет поддержки предоставлял питание всем польским заключенным, приходилось отправлять в лагерь строгого надзора по два грузовика. В день перед доставкой устройства пневмоторакса Янина проинформировала лагерные власти, что одна из кухонь комитета нуждается в ремонте, поэтому на следующий день она отправит на Поле 5 только один грузовик. На этом грузовике приехала сама Янина. Скрывая свою нервозность, она принялась, как обычно, болтать с дежурным офицером, пока эсэсовцы осматривали груз. Ее пропустили, и она поехала на Поле 5, где дожидались Баржельский и Новак. Притворно удивившись, что приехал только один грузовик, Баржельский объявил, что нет смысла отвлекать заключенных от работы, чтобы разгрузить его, когда можно подъехать прямо к кухне. Это была часть плана, поскольку водитель грузовика знал, что заедет на территорию, и его обучили вытаскивать ящик из-под сиденья. Но внезапно Баржельский попросил водителя вылезти из кабины, чтобы он отогнал грузовик сам. Он прыгнул за руль и поехал.

Янина бросила взгляд на вышку охраны и затаила дыхание. Охранник схватился за автомат и смотрел, как Баржельский отъезжает на грузовике. Решив, что Баржельский не осмелился бы на такое без приказа, охранник не стал стрелять.

Янина поежилась. Сможет ли Баржельский вытащить ящик из-под сиденья? Не повредит ли устройство и не перепутает ли детали так, что доктор Новак не сможет их собрать, следуя зашифрованным инструкциям, которые ему передали? Что, если Баржельского поймают? Она уже сомневалась в правильности своего решения: стоила ли помощь больным туберкулезом того, чтобы подвергнуть опасности всю операцию в Майданеке? Правильно ли она оценила риски?

Баржельский вернулся с грузовиком. Янина поехала к себе в офис на Любартовскую улицу, где водитель вытащил ящик и передал ей. Внутри лежала посылка с открыткой, подписанной: «С благодарностью и поздравлениями с Рождеством от заключенных Поля 5». Открыв посылку, Янина ахнула. Там лежала прекрасная рождественская картина, составленная из кусочков картона, спичек, хлебных крошек, полосок цветной бумаги из посылок и комков ваты из госпиталя. На картине были ясли, младенец Христос с Девой Марией, крошечная рождественская елка, а там, где обычно изображают волхвов, – трое заключенных из ваты, в полосатых лагерных робах. Сзади были встроены даже крошечные лампочки, чтобы освещать всю сцену. Янину потрясли изобретательность, усердие и любовь, вложенные в этот фантастический подарок, сделанный в строжайшей секретности в концентрационном лагере. Несмотря на все лишения, его создатели чувствовали необходимость и нашли в себе силы подарить что-то людям, заботившимся о них. Янина хранила подарок долгие годы среди своих самых ценных сувениров как свидетельство мощи человеческого духа и творческого начала, превозмогающих даже самые мучительные внешние условия.

Еще до получения подарка Янина думала сделать что-нибудь особенное для узников Майданека на Рождество. Она посоветовалась с коллегами в комитете поддержки, предложив отправить в бидонах с супом какие-нибудь деликатесы.

– Как насчет рождественских елок? – спросил один из них. – Вы ведь наверняка собираетесь и их провезти, да?

Янина обдумала его предложение.

– Я спрошу коменданта, – ответила она.

Вайс уже привык к визитам Янины. Она не могла сказать, рассматривает он ее как помеху, с которой вынужден мириться, или как союзника, ведь она помогает ему поддерживать в заключенных жизнь. Как обычно, он бесстрастно выслушал ее речь. Канун Рождества приходился на пятницу, и в этот день комитет доставок не выполнял. Янина предложила дополнительную доставку с заранее приготовленным угощением, которым заключенные смогут отметить Рождество на следующий день. Вайс согласился. Тогда она подняла вопрос с елками.

– Рождественские елки, – задумчиво сказал Вайс. Янине показалось, что в его голосе промелькнуло удивление – если не смешок.

– Да. У нас есть один щедрый жертвователь, который согласен прислать по елке на каждый арестантский барак.

– Но никаких свечей! Вообще никакого огня, – предупредил Вайс.

– Конечно, – ответила Янина.

Согласие было получено.

Когда ГОС в следующий раз доставлял в лагерь суп, Перцановская заметила, что графиня Суходольская выглядит искренне обрадованной. Она всегда приветствовала доктора теплой улыбкой, но сегодня в этой улыбке не было обычной грусти. В обрывках беседы, которую они вели между традиционными официальными репликами, графиня сказала:

– Я была у коменданта. Он позволил мне приехать к вам в канун Рождества. Я приеду в полдень[217].

Янина была уверена, что жители Люблина соберут праздничное угощение, которое она планировала привезти в Майданек, но их щедрость ее ошеломила. Все кондитерские и булочные привезли сладости, фермеры – свои продукты, канцелярские магазины – украшения для елок, а кооператив Сполем – свежие яйца и джем. Нашлись добровольцы для готовки ветчины, бекона и колбас; женщины пекли печенье, ромовые бабы, маковые торты и штрудели. Вместе сотрудники и волонтеры люблинского комитета поддержки и польского Красного Креста трудились день и ночь, чтобы разложить деликатесы по посылкам на 5500 заключенных. Вместо обычного супа в рождественскую доставку узникам привезли борщ с мясными пирогами, похлебку из сушеных грибов, яичную лапшу с маком и сахаром. Дети из комитетских приютов сделали украшения, которые висели на больших елках в бараках; елочки поменьше приехали вместе с продуктами, чтобы заключенные украсили их сами. Но самое главное, в лагерь привезли облатки – тонкие вафли, которые по католической традиции родственники переламывают друг с другом на Рождество, и священники, заключенные в лагере, собирались раздать их на тайных ночных церемониях[218].

В полдень кануна Рождества доктор Перцановская стояла у поста охраны на Поле 1, и ей казалось, что она видит сон. Одна за другой в лагерь въезжали телеги, груженные бочками и корзинами и заваленные доверху рождественскими елками. Она глубоко вдыхала еловый аромат. «Это запах свободы», – думала она, и слезы катились у нее по щекам. Потом появилась княгиня Суходольская, тоже тронутая до глубины души. Она упросила охранника позволить ей переломить облатку с Перцановской. Пока они делились облаткой, глядя в заплаканные лица друг друга, Перцановская чувствовала, что этот ритуал является залогом неразрывной связи между узниками и их соотечественниками на свободе. Никогда больше она не будет думать, что брошена в лагере, потому что знает – снаружи есть люди, хранящие ее в своих сердцах.

Янина получила также разрешение пожать руки заключенным, разгружавшим телеги. Каждого она поздравила от лица ГОС и люблинского комитета поддержки. Ханка, сопровождавшая Янину в Майданек, переломила облатку с одним из заключенных. Последовали новые слезы, а потом и смех, когда женщины, разгружавшие телеги, стали обниматься с пушистыми ароматными елками.

Внезапно Янина услышала, как несколько заключенных ахнули, а охранник призвал всех к порядку. Возле поста охраны остановилась машина, и из нее вылез Вайс. Янина знала, что комендант очень редко заезжает на территорию лагеря строгого надзора, и лишь на несколько минут. В свои предыдущие доставки она ни разу не видела его там. Но теперь он подошел к разгруженным бидонам и приказал заключенному открыть один. Там была лапша. Радость Янины испарилась, а сердце провалилось в пятки. Помимо посылок и елок, она не получала разрешения на доставку других продуктов, кроме супа и хлеба. Надо было срочно придумать какое-то объяснение.

– Что это такое? – спросил Вайс, указывая на лапшу.

– Пришлось изменить меню. Суп, который мы обычно привозим, на следующий день портится, а на Рождество нам приехать не разрешили. Поэтому мы заменили его на лапшу.

– Другие заключенные получат то же самое? – продолжал расспрашивать Вайс.

– Да, герр комендант, за исключением пациентов лазарета, – солгала Янина.

Бланке не интересовался рационом пациентов лазарета, но она надеялась, что упоминание его имени придаст ее словам большую достоверность. Очевидно, ее уловка сработала, потому что Вайс тут же утратил интерес к бидонам и вернулся в свою машину, которая увезла его обратно в лагерную администрацию.

В каждом посещенном ею отделении Янина упрашивала охрану позволить ей и Ханке переломить облатку с кем-нибудь из заключенных и пожать руки тем, кто разгрузит бидоны. Многие заключенные, включая мужчин, плакали; даже тиролец из СС смахивал слезы с глаз. Один из пожилых эсэсовских охранников пробормотал себе под нос:

– Бог мой, у нас в Германии такого никогда бы не случилось[219].

В тот день Янина поехала из Майданека в транзитный лагерь на Крохмальной, куда отвезла такой же борщ и лапшу, а также теплые вещи. Там она участвовала в праздновании вместе с медицинским суперинтендантом округа и чиновником из Департамента занятости. Янина раздала заключенным облатки, со многими переломила их, и те от всего сердца ее поблагодарили. Потом они вместе пели рождественские гимны.

Янина получила разрешение на дополнительную доставку продуктов и посылок в Майданек в канун Нового года, хотя эта доставка получилась уже не такой обильной, как на Рождество. Через несколько дней после праздников она получила письмо от комитета польских заключенных лагеря, в котором описывалось, как Рождество отмечали в бараках: люди наряжали елки, ужинали вместе, переламывали облатки, пели гимны и даже разыгрывали сценки. Праздничный комитет из Поля 1 рассказывал о празднике в стихах. Янина была рада узнать, что многие польские заключенные поделились угощением из своих передач с представителями других национальностей, особенно в женском лагере и в лагерных лазаретах.

То Рождество в Майданеке стало незабываемым воспоминанием для польских заключенных, переживших лагерь и войну. Даже десятилетия спустя оно оставалось для многих из них самым драгоценным опытом в жизни. Бесчувствие к ближнему и сосредоточенность на себе, необходимые для того, чтобы выжить, на время отступили, когда они собрались, чтобы вместе отметить праздник, спеть гимны и вознести молитвы. Глядя на большие рождественские елки в каждом бараке, украшенные самодельными гирляндами, заключенные ощущали глубокую духовную связь со своей родной польской культурой и традициями, а также с соотечественниками, подарившими им этот символ надежды и любви. В ту ночь звуки польских песен раздавались по всем отделениям Майданека. Они пели «Боже, спаси Польшу».

Глава 16

Кошки-мышки

В морозный день в начале января 1944 года жуткая процессия медленно прошла по улицам Люблина от грузового терминала железной дороги до Майданека. Сотни живых скелетов в рваных полосатых робах брели через снег, гремя деревянными сабо, с трудом держась на ногах под безжалостным ветром. Каждые несколько метров кто-то падал замертво, и процессия оставила за собой двухкилометровый след из трупов. Тремя месяцами ранее это были молодые здоровые мужчины из разных стран, оккупированных Германией. Их угнали на принудительные работы в туннели лагеря Дора, относившегося к Бухенвальду, где немцы собирались производить новую разновидность стратегических ракет. Травмы, голод и болезни сделали этих людей непригодными для работ, после чего эсэсовское начальство распорядилось погрузить их в неотапливаемые товарные вагоны и отправить в долгий путь до Майданека без пищи и воды. На грузовой станции узников, неспособных идти, и трупы тех, кто умер в дороге, кучами свалили в грузовики, которые доставили их в лагерь.

Это был один из транспортов, доставивших восемь тысяч больных и инвалидов в Майданек в первые три месяца 1944 года. Поскольку СС свернуло производство в Люблине после операции «Праздник урожая», Майданек больше не являлся поставщиком рабочей силы. В декабре 1943 года он был переименован в «лагерь для выздоравливающих», хотя на самом деле туда из других лагерей отправляли на верную смерть заключенных, признанных негодными к работам. Среди болезней, которыми те страдали, были туберкулез в финальной стадии, кишечные инфекции, отказ почек, переломы костей и слепота в результате условий их принудительного труда. Мужчины с транспорта из Доры, преимущественно французы, оказались в бараках на Поле 5, где их бросили без лечения, с самым скудным лагерным пайком. Спустя три недели тех, кто был еще жив, перевели в зараженные вшами и блохами бараки мужского лазарета. Через три месяца из 250 молодых французов, прибывших на транспорте, в живых осталось восемь[220].

Вскоре после прибытия транспорта из Доры Янина получила шифровку от Генрика Щезневского, члена АК, заключенного в Поле 3. В его отделение поступило полторы тысячи человек с транспортов с больными: те страдали от дизентерии, и одна треть из них уже умерла. Он просил Янину как можно скорее доставить им лекарства.

Янина немедленно отправила сотрудников люблинского комитета поддержки на поиски лекарств от дизентерии, и на следующее утро у них была тысяча доз. Однако, поскольку в Поле 3 больше не было лазарета, она не могла получить разрешение произвести доставку туда. Решительно настроенная привезти лекарства вместе с доставкой супа ближе к вечеру, она позвонила Петраку и сказала, что из-за нехватки грузовиков ей придется доставить суп в два захода. Он согласился выдать ей два пропуска в лагерь строгого надзора на этот день. Коллеги Янины на складе комитета быстро снарядили два грузовика, спрятав лекарства в двойном дне суповых бидонов, и она повезла их в Поле 3. Щезневский организовал раздачу препарата[221].

Несколько дней спустя Щезневский сообщил, что пятьсот пациентов еще живы и идут на поправку. Янина не знала, радоваться или огорчаться. Она стремилась доставить еще лекарства заключенным в Поля 3 и 4, но контрабанда была сопряжена со слишком большими рисками из-за количества медикаментов и их особенностей. Поэтому она отправилась к Бланке.

Главный врач Майданека у себя в кабинете паковал вещи. Его переводили в новый концентрационный лагерь Плашов в Кракове. В ходе их частых встреч в предыдущие месяцы грубость Бланке по отношению к Янине сменилась на ворчливое уважение. Однако, когда она заговорила о доставке медикаментов в Поля 3 и 4, он оборвал ее:

– Вы уже достаточно сделали. Я сказал бы, более чем. И должны радоваться, что вы еще на свободе.

«Что ему известно?» – подумала Янина, и старый знакомый – страх – закрался ей в сердце. Отправляясь к Бланке, она понимала, что ее объяснение того, откуда ей известно про больных заключенных в Полях 3 и 4, не выдерживает критики. Что, если она совершила фатальную ошибку, выступив с этим предложением?

– Я врач, а не полицай, – продолжал Бланке. – Лучше остановитесь и перестаньте настаивать. Я ничего не расскажу коменданту про вашу просьбу, но мое личное мнение – вам пора запретить доступ в лагерь.

Он многозначительно глянул на нее и закончил:

– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Вы сделали более чем достаточно.

Страх Янины отступил. Она была чуть ли не растрогана. Перед ней стоял офицер СС, отправивший тысячи еврейских и польских заключенных на смерть. Однако, хотя Бланке явно знал, что она ведет в Майданеке подпольную деятельность, он спас ей жизнь, не заявив на нее коменданту. Даже жестокий преступник может порой проявить человечность.

К 1944 году гигантскую карту на Адольф-Гитлер-плат в Люблине сняли, да и громкоговоритель замолчал. Вместо празднования своих последних военных побед немцы теперь расклеивали по городу списки тех, кого приговорили к смерти за сопротивление германским властям или расстреляли как заложников в отместку за действия партизан. Генерал-губернатор Франк снова сменил политику в отношении своих «иностранных» подданных. Разъяренный непрекращающимися партизанскими атаками, он вновь разрешил акции возмездия, а в октябре 1943 года приказал казнить любого поляка, кто не подчинится приказу немца или каким-либо образом помешает «усилиям Германии по восстановлению» Генерал-губернаторства. Как обычно, политика Франка возымела обратный против ожидаемого эффект. Если немец может убить любого поляка просто за то, что тот живет не в том месте или не может подчиниться невыполнимому распоряжению, то что поляки теряют, сопротивляясь немцам? Один подпольщик подсчитал свои шансы выжить: в стране тридцать миллионов поляков, и три тысячи арестуют ежедневно. Значит, вероятность, что его арестуют в какой-либо конкретный день – 1 к 10 000. Так что и волноваться не о чем[222].

Тысячи поляков сделали подобные подсчеты и начали массово присоединяться к вооруженным отрядам, действовавшим на территории Генерал-губернаторства. Атаки происходили ежедневно по всем округам, и, соответственно, росло количество казней и акций возмездия. В январе 1944 года Янина получила сообщение от узников Майданека о том, что возле крематория копают новые рвы, а на крыши развешивают громкоговорители. Эсэсовцы отзывали оттуда рабочих, когда подъезжали автобусы, но нескольким из них удалось спрятаться на Поле 5, откуда они увидели, как заключенных, с руками, связанными проволокой за спиной, выгоняют из автобусов группами по два – пять человек. Эсэсовцы заставляли мужчин, женщин и детей бежать по снегу ко рву, спрыгивать туда, а потом расстреливали из автоматических винтовок. Большинство жертв было из тюрьмы в Замеке, другие были схвачены при акциях возмездия. Автобусы продолжали прибывать, привозя в день по несколько сот заключенных. Одновременно в лагерь заложников в Поле 4 привозили новые партии людей. Когда заложник слышал на перекличке свое имя, то сначала радовался, думая, что его отпускают, но возле будки охраны ему командовали поворачивать не направо, на волю, а налево, к крематорию[223].

В 1943 году обычным наказанием для гражданского лица, пытавшегося пронести контрабанду в Майданек, было заключение в лагере на несколько недель, которых многие не переживали[224]. Теперь контрабанда каралась смертной казнью. Однако Янина не собиралась упускать возможность, связанную с расширенными доставками в Майданек. Каждую неделю она привозила туда 21 тонну хлеба, 5400 литров супа и 6600 булочек, а также другие продукты, в три доставки. Количество бидонов, корзин и мешков было таким большим, что эсэсовские охранники не хотели тратить время на их тщательный досмотр. Янина подсчитала вероятность того, что охрана обнаружит второе дно в бидоне или передачу, спрятанную в какой-то конкретной корзине, и решила, что они относительно невелики и оправдывают риски, на которые она идет.

Заключенные, участвовавшие в организованных АК ячейках в Майданеке, назначали как минимум одного своего члена в комитет, получавший доставки из ГОС. Каждый раз, приезжая в лагерь, Янина могла пообщаться с товарищами из АК в разных отделениях. В Поле 5 ее контактом был доктор Генрик Величанский. До войны его звали Исаак Гальперин. Ни он, ни Янина не знали подлинной национальности друг друга[225].

Между приездами Янины и доставками ею корреспонденции ячейки АК в Майданеке контактировали между собой и устроили общелагерное командование, базировавшееся в Поле 4. Оно отправляло еженедельные отчеты об условиях в лагере и о планах СС. Доктор Ромуальд Штаба сообщил про планы СС на производство ракет V‐1, о которых узнал от заключенных, прибывших на транспорте из Доры. Янина также докладывала в АК про то, что узнавала из разговоров с охранниками и сотрудниками администрации Майданека[226].

Гестаповцы в Майданеке знали, что в лагере имеется организованное сопротивление, и пытались выявить его участников. Пытками и угрозами они вынудили некоторых поляков стать шпионами и внедрили их в лагерные отделения. Янина получала предупреждения от заключенных и своего командования в АК, советовавших ей быть начеку. Она сознавала риск, на который идет, и в лагерь всегда въезжала с опаской. Почему вдруг заключенный, работающий на складе, так рвется помочь ей? Сильнее всего она подозревала свой контакт из АК в Поле 4, Новаковского. Организовать сопротивление там было сложнее всего, потому что поляки в отделении были в меньшинстве и арестовали их за криминальные, а не политические правонарушения. Однажды, учтя полученное предупреждение, Янина не включила в доставку никакой контрабанды. В Поле 4 эсэсовский офицер дождался доставки и начал проверять каждый бидон, мешок и корзину. Ничего не обнаружив, он бросил недовольный взгляд на Новаковского. Или, может, Янине показалось? Она ни в чем не была уверена[227].

Однажды Ханка призналась ей в своем страхе, что ее тетка может выдать Янину. Та женщина была уверена, что деятельность графини Суходольской в Майданеке – лишь прикрытие для подпольной работы, и обвиняла племянницу в нарушении слова, данного матери, не вступать в Сопротивление. Ханка горячо спорила с ней, отрицая, что графиня участвует в какой-либо подпольной деятельности. Девушка говорила тетке, что гордится доверием графини и запросто рискнула бы за нее жизнью, потому что графиня для Польши куда ценнее. Тетка была болтливой и любила хвастаться тем, что знает разные секреты. Ханка волновалась, что она может навлечь подозрения на Янину. Янина сочла необходимым передать предупреждение Ханки полковнику Лодзе. Вскоре после этого тетка получила письмо, где ее предупреждали: если ее болтливость приведет к чьему-нибудь аресту, ее будут судить секретным трибуналом Сопротивления.

Однажды утром, когда Янина работала у себя в офисе, явился посетитель, желавший побеседовать с графом Скжинским. Янина сообщила посетителю, представившемуся помещиком, что граф будет позднее. Тот сказал, что подождет. Однако он не присел, а стал расхаживать по комнате. Янина заметила, что он бросает косые взгляды на отчеты и удостоверения ГОС, лежавшие у нее на столе. Потом он спросил у нее про карту и график на стене, где она отслеживала деятельность ГОС по всему округу. Но, пока она объясняла, что это такое, мужчина смотрел не на карту, а на нее. Янина начала беспокоиться.

Войцикова, ее ассистентка, вошла в кабинет.

– Что мне делать с собакой нашего гостя? Она шумит на улице.

Собака. Только немцы ходили повсюду с собаками. Однако посетитель объяснил, что привел собаку с собой в город, чтобы показать ветеринару. День клонился к вечеру, и он попросил разрешения позвонить. Янина записала номер, который он просил вызвать, и сразу узнала его.

Глядя посетителю в глаза, она сказала:

– Это номер главного управления полиции безопасности.

Тогда мужчина заявил, что он – офицер СД и собирается провести инспекцию здания.

Прежде чем они вышли из кабинета Янины, офицер предложил Янине захватить ее пальто, поскольку в здании холодно, а у нее кашель. Увидев, как Янина выходит, набросив пальто на плечи, Войцикова решила, что графиню Суходольскую арестовали. Вендруха, вахтер здания, предупредил Войцикову, когда она пришла в тот день на работу, что «какой-то гестаповец прошел к графине в кабинет». Янина спокойно объяснила, что офицер СД собирается осмотреть их контору, и попросила госпожу Ольбрихт, руководившую программой помощи на Крохмальной, показать ему склад. Не найдя ничего интересного, мужчина вошел в кабинет секретаря люблинского комитета поддержки, отца Бенке, молодого священника, носившего светскую одежду, поскольку священнослужителям запрещалось работать в ГОС[228]. Офицер спросил у Бенке его фамилию, дату рождения, адрес и должность, а потом поинтересовался:

– Вы служили в армии?

Вопрос поставил Бенке в тупик, потому что признайся он, что не служил, его сразу спросили бы почему.

– Нет, – нервозно ответил Бенке.

– Почему нет?

– Я был слишком молод, – запинаясь, сказал он, но офицер быстро подсчитал, что Бенке в 1939 году уже подлежал призыву.

Янина бросилась на помощь молодому человеку.

– Он не прошел медкомиссию. Категория «С», или даже «О». Он не хочет говорить об этом в присутствии девушек из офиса.

Офицер с подозрением глянул на Янину.

– Откуда вы знаете такие подробности?

Священник попытался выручить Янину, воскликнув:

– О, графиня все знает, включая армейскую классификацию!

Однако офицер настаивал, глядя на Янину:

– Вы как-то взаимодействуете с армией? Может, ваш муж служит?

– Нет, – ответила Янина. Потом, во внезапном порыве вдохновения, печально добавила:

– Он тоже не прошел медкомиссию.

Офицер СД допросил еще нескольких служащих и наконец ушел. Янина заключила, что основной целью его визита было припугнуть ее и ее сотрудников. Не было никаких сомнений, что они все под подозрением у немецких властей. Командующий Янины в АК приказал ей обзавестись запасными документами на случай, если придется срочно бежать. Подколов волосы так, чтобы они выглядели стрижеными, она сделала новую фотографию и приклеила ее на удостоверение с именем Ядвиги Вояровсан.

Несмотря на визит офицера СД, Янина продолжала рисковать, исполняя свои обязанности в Майданеке. По просьбе Перцановской она начала проносить в лагерь книги, разделяя их на части, которые затем прятала в корзинах с хлебом. Она привозила произведения знаменитых польских авторов, а также медицинские справочники для Перцановской. Чтобы держать узников в курсе событий на фронте, она следила за тем, чтобы они получали дайджест радиосводок, который составляло подполье, так называемый Информационный бюллетень. Иногда командование из АК поручало ей вступить в контакт с конкретным заключенным какого-либо отделения. Она шептала его имя представителю АК в отделении, и тот делал так, чтобы указанный человек присутствовал при следующей доставке. Кивком головы товарищ Янины показывал ей на нужного заключенного, которому Янина передавала записку или маленький сверток. Изредка Янина устраивала даже визиты членов семей к заключенным, привозя их с собой на доставку и выдавая за сотрудников ГОС[229].

Поскольку транспорты с больными продолжали прибывать, еженедельная смертность в Майданеке взлетела до сотен человек. Лазарет в Поле 5 был переполнен – там лежало 3600 пациентов, тысяча из них – поляки. Тысячи поляков находились среди больных узников с транспортов в Полях 3 и 4. Янина привозила им суп, в который на кухне добавляли больше жиров и питательных веществ, чем разрешали немцы. По просьбе Перцановской она привезла квашеную капусту в Поле 1 для больных пациентов из Равенсбрюка, страдавших цингой[230]. В Поле 3 благодаря контакту Янины из АК – Станиславу Зеленту, – руководившему комитетом по распределению пищи в отделении, польские заключенные отдавали свой суп неполякам с транспортов с больными. Зелент также получал передачи для некоторых неполяков в отделении. Однако в Полях 4 и 5 это было невозможно, потому что большинство поляков там сами были на грани смерти и отчаянно нуждались в любой пище, какую могли получить[231]. Стоя как-то раз с Ханкой возле Поля 5 во время доставки, Янина увидела телегу с впряженными в нее узниками, двигавшуюся в сторону крематория. Она испытала шок, осознав, что на телеге свалены трупы. Поверх них сидел живой скелет, ребра и ключицы которого отчетливо виднелись под восковой желтой кожей. Темные горящие глаза, глубоко запавшие в глазницы, смотрели с ужасом и отчаянием. Янина едва не вскрикнула, но Ханка схватила ее руку и крепко сжала. Нельзя было показывать СС, что они все видят и понимают.

Этот случай укрепил решимость Янины найти способ делать больше для заключенных. Она обратилась к Вайсу с просьбой разрешить поставки супа пять раз в неделю.

– Количество будет то же самое, – солгала она, – просто нам очень сложно готовить и доставлять столько супа единомоментно.

Получив одобрение полиции безопасности, Вайс разрешил дополнительные доставки.

С февраля 1944 года Янина и/или Ханка доставляли пищу в Майданек каждый день со вторника по субботу. Официально еженедельный объем поставок составлял 7250 литров супа, 9000 булочек, 4000 килограммов капусты плюс хлеб, молоко, сливочное масло, компот, какао и копченое мясо, что добавляло 935 ккал к ежедневному рациону польских узников. Янина делала так, чтобы каждый поляк ежедневно получал 1200 ккал благодаря более питательному составу еды. С учетом доставок от ГОС и получаемых посылок поляки в лагере питались лучше и выглядели здоровей и сильнее других заключенных[232].

Программа поставок продовольствия в Майданек была для ГОС в округе Люблин не самым главным аспектом деятельности. В феврале 1944 года под опекой ГОС находилось 120 842 взрослых и 51 721 ребенок в округе. По приблизительным оценкам, еще 100 000 человек нуждались в помощи. Люблинский комитет поддержки доставлял продовольствие трем тысячам заключенных в тюрьме Замек, а также беженцам, которые содержались в транзитном лагере на улице Крохмальна. Люди прибывали туда не только из Волыни, но и из соседних с Люблином округов, где разгорались межнациональные конфликты. Также в лагере оказывались те, кто был схвачен во время операций по усмирению и облав на рабочую силу. В транзитном лагере находилось столько больных и травмированных, что Янине удалось убедить Департамент занятости устроить там госпиталь и даже завезти туда кровати, одеяла и соломенные матрасы. Она также добилась освобождения 787 волынских беженцев в период с 1 февраля по середину марта, которым ГОС обеспечил жилье и материальную поддержку. В тот же период 832 жертвы операций усмирения смогли вернуться с Крохмальной по своим домам благодаря усилиям Скжинского и Янины[233].

Янина и люблинский комитет поддержки могли осуществлять пятиразовые доставки продовольствия в Майданек отчасти благодаря тому, что польское правительство в изгнании поддерживало программу значительным финансированием. Кристианс из зависти начал жаловаться правительству в изгнании, что ГОС растрачивает фонды на кормление не только поляков, но и заключенных других национальностей в Майданеке. Он настаивал, чтобы программу передали польскому Красному Кресту, потому что тот не будет расходовать деньги понапрасну.

Правительство в изгнании отправило своего представителя обсудить с Яниной жалобы Кристианса. Издерганная, она сразу признала, что ее цель – накормить всех в лагере, невзирая на национальность. Она считала, что нужда и страдания – достаточное основание для помощи. Янина была готова на любые усилия ради заключенных, но не собиралась участвовать в подковерных играх. Если польский Красный Крест считает, что лучше справится с продовольственной программой в Майданеке, она не будет возражать, но и принимать в ней участие не станет. Правительство в изгнании предоставило решать вопрос с программой командованию АК в лагере. Те опросили заключенных и отправили ответ в шифровке: узники хотят, чтобы их продолжал кормить ГОС.

Из штаб-квартиры ГОС Янине прислали благодарственное письмо за ее неустанные усилия по оказанию помощи узникам Майданека, но в целом ситуация ее разочаровала. Она тесно сотрудничала с польским Красным Крестом в оказании как легальной, так и нелегальной помощи Майданеку, и Кристианс сам шел на большой риск в этой деятельности. Он отправлял в Сопротивление данные по Майданеку и даже собирал подпольные фото лагеря. Однако он был готов рискнуть сложившимися отношениями с ГОС для того, чтобы присвоить себе лавры за помощь Майданеку.

Янину смущала также вражда между людьми, которым она стремилась помочь. Польские политзаключенные в Майданеке в 1944 году представляли практически все организации Сопротивления, действовавшие в Польше, и собирали в лагере соответствующие ячейки. Организации отправляли своим членам продовольственные посылки, и большинство из них делало также вклад в доставки ГОС. Однако враждебность между организациями разделяли и их участники в лагере. Доказательством тому были остатки прокисшего супа в бидонах, которые возвращались из Майданека, – заключенные не могли договориться, как его распределять[234].

В конце февраля у Янины все чаще стало возникать ощущение, что за ней следят. После визита офицера СД Войцикова стала сопровождать Янину с работы и на работу. Однажды, когда они утром отправлялись в офис, Янина заметила молодого мужчину, которого уже несколько раз видела возле своего дома, – он шел за ними в некотором отдалении. Она свернула в магазин и сделала вид, что ищет какой-то товар. Когда они с Войциковой вышли, Янина увидела мужчину на другой стороне улицы. Пройдя через Краковские ворота, она заметила, что теперь он идет ближе к ним. Войцикова остановилась прочитать плакат на стене, перечислявший имена жертв последней массовой казни, – все это были люди из их с Яниной района.

– Какой ужас! – воскликнула Войцикова.

– Ничего не поделаешь, – ответила Янина. – Если они виноваты, то что с ними делать, кроме как расстрелять?

Войцикова, ошеломленная, уставилась на нее. Когда они добрались до работы, Янина объяснила причину своего замечания.

– О! – ахнула Войцикова. – Я и раньше видела того человека возле вашего дома, но подумала, что он там живет.

Янина перестала встречаться с друзьями, опасаясь, что гестапо заподозрит их в пособничестве, если ее арестуют. Привратник ее дома сказал ей, что какой-то мужчина расспрашивал, когда она приходит и уходит. Она стала носить с собой запасное удостоверение личности, полученное от АК, спрятав его на теле.

Однажды утром в начале марта Янина, сворачивая в арку за зданием люблинского комитета поддержки, услышала за спиной шаги. Во дворе загружали хлеб в грузовики, предоставленные Сполемом. Водители сняли шапки, приветствуя ее, как обычно, но один из них едва заметно указал ей мизинцем в сторону. Поднимаясь по скрипучим ступеням к себе в кабинет, она снова услышала шаги и поняла – сейчас что-то произойдет.

Янина бросилась в кабинет, громко зовя Ольбрихт и Ханку. Она отдала Ольбрихт поддельное удостоверение и попросила предупредить Генри не возвращаться домой, если ее арестуют. Когда она закончила, к ним ворвался Вендруха.

– Какой-то подозрительный человек только что вошел, поднялся на задний балкон и наблюдает за черным ходом.

Дальше все развивалось быстро. Вендруха и Ольбрихт затолкали Янину в помещение склада, и Вендруха убежал. Спустя несколько минут он вернулся и отвел ее в следующую комнату, где хранился хлеб. Он велел ей забраться в мешок, а потом набросал сверху буханки хлеба. Внезапно Янина взлетела на воздух – Вендруха и еще двое шоферов забросили ее в кузов грузовика. Завелся мотор, и Вендруха скомандовал:

– Езжай на народную кухню за супом.

Какое-то время грузовик ехал, потом резко остановился. Янина услышала скрежет; позднее ей рассказали, что водитель менял номерные знаки. Потом грузовик поехал снова; Янина неловко тряслась среди мешков с хлебом в кузове. Когда машина наконец остановилась и ее выпустили, она оказалась дома у шофера. Тот помчался на грузовике назад, а Янине велел прилечь и выпить горячего чаю. Менее часа спустя водитель вернулся на такси и сказал ей, что арестовывать ее не собирались, и она может возвращаться в офис.

Ханка и Ольбрихт встретили Янину со слезами радости и облегчения и рассказали ей, что произошло за время ее «похищения». Сразу после того как Вендруха и Ольбрихт спрятали ее в кладовой, в офис вошли мужчина и женщина, желавшие поговорить с начальником ГОС. Вендруха направил их к Станиславу Сикоре, управляющему люблинским комитетом поддержки. Женщина спросила Сикору, можно ли провезти ее в Майданек на одном из грузовиков с доставкой, и объяснила, что у нее там сестра и, по слухам, ту должны скоро перевести в другой лагерь. Если ГОС не может помочь ей увидеться с сестрой, то, может, они хотя бы передадут несчастной фотографии ее бедных деток? Сопровождавший ее мужчина добавил, что готов заплатить за это, и предложил Сикоре крупную сумму.

Сикора всегда строго придерживался правил и не знал о контрабандной деятельности Янины в Майданеке, поэтому просьба супругов и попытка подкупа привели его в бешенство.

– Вы с ума сошли? Просите меня подорвать всю нашу работу ради услуги вам? – воскликнул он и прогнал их.

Потом пара прошла в кабинет Янины, но там была только Ханка. Женщина снова начала упрашивать, но Ханка, хоть и вежливей, чем Сикора, объяснила ей, что это невозможно.

– Если бы только графиня Суходольская была здесь, она наверняка бы нам помогла. У нее сердце настоящей польки! – плакала посетительница.

Однако Ханка попросила их уйти и не мешать работать. Мужчина ушел, но женщина осталась: она целовала Ханке руки, рыдая и умоляя ее пронести письмо и фотографии в лагерь. Когда Ханка вскочила и собралась выйти из кабинета, женщина спросила:

– Вы не могли бы хотя бы сказать мне, когда вернется графиня? Она была на работе этим утром?

Ханка холодно ответила, что только что пришла и не знает, где графиня. В конце концов женщина покинула офис.

Ханка сразу все поняла. Она была уверена, что пару отправили гестаповцы, чтобы заманить Янину в ловушку, заставив сделать что-то, за что ее смогут арестовать, когда она приедет в Майданек. Очевидно, гестапо требовались доказательства в подтверждение их подозрений, чтобы произвести столь громкий арест.

Несмотря на опасность, Янина решила все-таки осуществить доставку в Майданек в этот день. Не появись она, это выглядело бы подозрительно. Она распорядилась, чтобы всю контрабанду убрали из грузовиков, и дала подробные инструкции сотрудникам на случай, если ее арестуют. Она также уничтожила поддельное удостоверение личности. Янина понимала, что ее исчезновение может поставить под удар других людей.

Янина с Ханкой, усевшись в грузовик, поехали в Майданек. У ворот лагеря строгого надзора они разминулись с элегантным автомобилем. Ханка дернула Янину за рукав, указав глазами на автомобиль: там сидела красиво одетая пара. Янина поглядела на Ханку и та, кивнув, произнесла одними губами: «Те самые люди».

К тому времени Янина практически по-приятельски обращалась со всеми эсэсовцами, дежурившими на посту охраны, и теперь спросила дежурного, что это за пара сейчас отъезжала.

– Эти? – ответил он. – Да просто какие-то люди, приезжали на встречу к Фуманну.

Янина продолжила болтать с ним и узнала, что час назад эсэсовцы усилили охрану на воротах. Она поняла, что, если бы пара добилась от нее согласия на их просьбу, грузовики с доставкой тщательно бы обыскали, а ее бы арестовали, обнаружив нелегальный груз.

Янина избежала ловушки, зато Вендруха попал в нее. Несколько дней спустя Янина, придя в офис, обнаружила его жену, дожидающуюся у дверей. Несчастная женщина рыдала: «они» забрали Вендруху. Двое постучали к ним в двери в полночь, а когда она открыла, наставили на нее пистолеты и затолкали внутрь. Они приказали Вендрухе одеться, а сами обыскали дом: перевернули содержимое шкафов, заглянули за картины на стенах, разбудили детей и перерыли их постели. Потом усадили Вендруху в машину и уехали.

Новость потрясла Янину до глубины души. Вендруха, один из ее ближайших товарищей по АК, сейчас наверняка подвергался пыткам в гестапо. Она сразу же отправила официальный запрос немецким властям насчет сотрудника ГОС, арестованного полицией безопасности ночью накануне.

На следующий день ответа на запрос так и не поступило, но поляк-надзиратель из тюрьмы в Замеке внезапно передал ей зашифрованную записку от Вендрухи. «Я ничего не знаю. Они меня били, спрашивали про какую-то женщину. Но я про нее ничего не знаю. Я только хочу, чтобы вы позаботились о трех моих детях. Я уверен, что графиня присмотрит за ними. Я считаю, надо выбирать, кто полезней для страны. Я солдат, и моя участь умереть в бою. Прощайте все. Нет времени перечислять поименно. Прошу, не забудьте сирот».

Риск, на который он шел, привел надзирателя в такую тревогу, что он едва не упал в обморок, когда добрался до Янины. К счастью, у нее было под рукой целительное средство, потому что люди часто приходили в офис ГОС в подобном состоянии.

Несколько дней спустя Янина получила еще одно шифрованное сообщение от Вендрухи. Мучители обвиняли его в том, что он намеренно отвел ту пару в другой кабинет, чтобы потянуть время и дать Янине сбежать.

В конце концов пришел ответ на официальный запрос Янины. Вендруха был мертв. Причина смерти: сердечный приступ. Янина задействовала все свои ресурсы, чтобы получить тело Вендрухи для погребения. Они принимали его вместе с отцом Санти – все пальцы на обеих руках Вендрухи были переломаны.

Скорбь и чувство вины легли на сердце Янины тяжелым грузом. Если бы она не возила родственников некоторых заключенных в лагерь на свидания, гестапо не расставило бы на нее ловушку. Возможно, Янина поддалась бы на мольбы женщины – и что тогда? Она позволяла чувствам брать верх над логикой, и вот к чему это привело. Все, что Янина могла теперь сделать, – это дать работу жене Вендрухи и обеспечить финансовую помощь троим его детям, продолжавшуюся еще несколько лет после войны[235].

Глава 17

Заговор

За три недели до Пасхи 1944 года Янина встретилась с комендантом Майданека для обсуждения празднования среди заключенных. Как обычно, она привезла с собой служащего ГОС, на этот раз другого священника в светской одежде, отца Михальского. Когда они прибыли в лагерную администрацию, помощник коменданта сказал, что Вайс едет; он позволил им подождать в своем кабинете с открытой дверью, напротив стола помощника. Пока Янина делала вид, что медленно снимает пальто и шарф, она бросила взгляд на документ, лежавший у Вайса на столе. Заголовок гласил: «Ответ: эвакуация лагеря».

«Вот, значит, как», – подумала она. Красная армия быстро продвигалась вперед по Восточной Галиции, и по городу ходили слухи, что СС вот-вот покинет Майданек. Теперь же пришел официальный приказ. По крайней мере, судя по тому немногому, что ей удалось прочитать, заключенных планировалось перевезти в другие лагеря, а не расстрелять.

Вайс явился и утвердил предложение Янины насчет доставки праздничного угощения заключенным Майданека за день до Пасхи[236].

– Только яйца и сладости, – заверила она его, что, по сравнению с доставкой рождественских елок, казалось практически будничным делом. К этому моменту Вайс уже решил, что не имеет смысла тратить время на споры с графиней, потому что она будет возвращаться снова и снова либо обратится к начальнику полиции безопасности. Она умела преподносить свои предложения так, что казалось нелогичным от них отказываться.

Как только встреча закончилась, Янина помчалась обратно в свой офис и отправила сообщение об эвакуации в подполье и командованию АК в Майданеке. Новость об эвакуации разрушила надежды заключенных Майданека на то, что вскоре их освободят наступающие советские войска. Однако некоторые сочли перевозку неплохим шансом на побег. Ячейки АК из разных отделений лагеря направили в окружное командование требование устроить вооруженное нападение и освободить как минимум один из поездов, прежде чем он пересечет границу между Генерал-губернаторством и Рейхом.

Окружное командование АК в принципе согласилось с требованием заключенных и обратилось за распоряжениями к верховному командованию. Одновременно Янине в сотрудничестве с заключенными, работавшими в лагерной конторе, было приказано собрать точную информацию насчет времени отправки и маршрутов поездов, кто из заключенных на каком из них поедет, а также о количестве охраны, ее вооружении и диспозиции[237]. Янина не была уверена, что действительно возможно напасть на поезд, перевозящий более тысячи заключенных – многие из которых больны или травмированы, – и освободить их так, чтобы большинство не погибло. Но она не собиралась оспаривать приказ командования, несмотря на огромный личный риск. Она понимала, как отчаянно ее товарищи в лагере мечтают о свободе. Если ценой достижения этой цели для них будет ее жизнь, она охотно отдаст ее.

Как только новости об эвакуации Майданека были обнародованы, Янина встретилась с Вайсом для обсуждения будущего программы ГОС в Майданеке. Раз заключенных отсылают, сказала она, ей нужно знать, сколько поляков останется, и, соответственно, скорректировать объемы поставок. Она также просила разрешения раздать продуктовые пайки отбывающим заключенным. Вайс ответил, что за день или два до отправления каждого поезда Янина будет получать информацию о количестве поляков, уезжающих на нем. На каждого из них люблинский комитет поддержки может предоставить по килограмму хлеба, полкилограмма булочек и по двести граммов грудинки, сахара и меда[238].

План начинал обретать форму. Члены АК, работавшие в лагерной канцелярии, должны были раздобыть списки эвакуируемых и – путем подкупа или «бюрократических ошибок» – сделать так, чтобы на одном поезде уехала основная масса их товарищей. Этот транспорт и надо будет освободить. Когда Янина получит данные по его отправлению от администрации Майданека, она уведомит свою коллегу Марию, отвечавшую за секретный радиопередатчик, хранившийся на суповой кухне люблинского комитета поддержки на городском железнодорожном вокзале. Мария должна будет выяснить время отправления и маршрут поезда у своих контактов на станции. Далее полковник Лодзя развернет вооруженный отряд возле железнодорожных путей и подгонит грузовики, которые увезут заключенных с места атаки. Некоторые узники – члены Сопротивления, находящиеся в поезде, – заранее будут знать план нападения; с началом атаки они тоже станут действовать и мобилизуют остальных узников. Янине надо доставить им в лагерь оружие, которое они смогут спрятать на теле, а также точные инструкции и нарисованные вручную карты с указанием, где их будет ждать транспорт после бегства с поезда[239].

В этом плане было огромное количество переменных, много всего могло пойти не так, их могли раскрыть немцы – особенно с учетом того, что Янина уже была на подозрении у полиции безопасности. Но в этот раз она старалась не оценивать риски, а просто сосредоточиться на поставленной задаче. Однако тяжелая работа и вечная бдительность измотали ее. К этому времени она весила всего 39 килограммов.

Казалось, все надежды на освобождение поезда разлетелись в прах, когда ночью 28 марта Майданек полностью изолировали из-за побега девятерых заключенных. Работая на лагерном огороде, они смогли снять решетку канализационного колодца и проползли несколько сот метров через человеческие испражнения к свободе. Изоляция должна была продолжаться до полной эвакуации лагеря, а тем временем ни одному гражданскому рабочему не разрешалось входить на территорию, ни одному охраннику – выходить с нее, а заключенным – покидать свои отделения. Ячейки АК не могли взаимодействовать ни с внешним миром, ни даже между собой[240].

Не готовая отказаться от плана по освобождению своих товарищей, Янина решила пойти ва-банк. На следующий день она прибыла в Майданек с обычной доставкой нескольких тысяч литров супа и нескольких тонн хлеба.

Когда дежурный офицер запретил ей въезд, она отказалась уезжать и настояла, чтобы тот связался с Вайсом. Не может быть и речи, заявила Янина, чтобы во времена такой острой нехватки продовольствия комендант позволил огромному количеству пищи пропасть. Дежурный позвонил в администрацию, и Янина получила пропуск на территорию лагеря строгого надзора[241].

Благодаря доставкам связь с командованием АК в Майданеке была восстановлена, и Янина получила от них сообщение в пустом суповом бидоне. Там говорилось, что стало известно об отправлении поездов. Два уйдут 2 апреля – один в Берген-Бельзен, второй в Нацвейлер, в последнем будет несколько членов Сопротивления. Еще два поезда, оба в концентрационный лагерь Гросс-Розен в Восточной Германии, отправятся предположительно 4 и 5 апреля, и на них уедет большинство заключенных поляков мужского пола. Члены АК, работавшие в лагерной канцелярии, постарались сделать так, чтобы большинство членов АК, направленных в Гросс-Розен, оказались на втором поезде. Командование АК настаивало на его освобождении[242].

Янина немедленно передала эту информацию Марии и «Эльжбете», главе «Сахары» – разведывательной операции по Майданеку. Окружному командованию АК требовалось как можно скорее узнать маршрут поезда, чтобы спланировать нападение, а Эльжбета тем временем должна была предоставить Янине оружие для заключенных, которым предстояло бежать с поезда, чтобы Янина успела провезти его в лагерь. Она волновалась, что доставки ГОС в Майданек могут вот-вот запретить.

Когда Янина приехала в лагерь с продуктами в пятницу 31 марта, ее уведомили, что 730 польских заключенных покидают лагерь на поезде в воскресенье 2 апреля. Дополнительные пайки от ГОС отбывающим следовало доставить в субботу. Янина обрадовалась: это подтверждало как информацию командования АК об отправке, так и то, что ей разрешат выполнить еще одну доставку. Однако, подъезжая к Полю 3, она увидела, что Фуманн ее ждет. Это всегда было плохим знаком. Янина напряглась, гадая, что будет дальше.

– Проезжайте мимо! – приказал он. – Это отделение для отбывающих. Им ваша еда не понадобится.

– Но поезд будет только через два дня, – возразила Янина.

– А вы откуда знаете? – спросил он. В его глазах промелькнул торжествующий огонек, и он двинулся навстречу Янине, чтобы ее схватить. Наконец-то у него появилось доказательство, что графиня Суходольская – шпионка.

– Администрация лагеря уведомила меня этим утром. Завтра я должна привезти дополнительные пайки всем убывающим заключенным, – вежливо ответила Янина.

Фуманн остановился и нахмурился:

– Вы ничего не провезете в это отделение.

– Но комендант Вайс дал специальное разрешение на доставку пайков убывающим заключенным. Если не верите мне, спросите его.

Вайс подтвердил все Фуманну, отчего у того появилось еще больше причин ненавидеть графиню[243].

Мария сообщила, что поезда в Гросс-Розен поедут сначала на юг от Люблина, через леса, а потом повернут на запад. Через Эльжбету Янина получила посылку с лезвиями и фляжками спиртного с подмешанным снотворным. Они предназначались для заключенных, которые возглавят побег с поезда в Гросс-Розен. Охранники Майданека славились своим пьянством, поэтому заключенные предполагали, что с легкостью смогут их подпоить. Когда начнется атака снаружи, они нападут на охранников с лезвиями. Узнав от Фуманна, что заключенных, предназначенных для перевозки, собирают в Поле 3, Янина спрятала контрабанду в двойном дне суповых бидонов, которые ей предстояло доставить в субботу 1 апреля.

В этот день она, осуществляя доставку, как обычно, сделала первую остановку в Поле 1. Она всегда с нетерпением ждала возможности обменяться парой слов с Перцановской, но и врач, и остальные заключенные, принимавшие доставку, были до странности подавлены, а многие даже плакали. В отделении происходила настоящая трагедия. Перед одним из бараков Янина увидела большую группу белорусских детей, которых охраняли надзирательницы из СС. Дети были принаряжены, мальчики – в кепках, а девочки – с лентами в волосах. Из барака до Янины доносились женские крики и плач: матери звали своих детей, напоминали им их имена и фамилии, а также названия родных деревень. Потом к бараку подъехали грузовики. Надзирательницы начали сажать истерически рыдающих детей в кузова; матери рыдали и стучали кулаками в стены барака, и все это сливалось в оглушительный шум. Янина так глубоко сочувствовала этим женщинам, что сама едва не плакала. Позднее до нее дошла информация, что детей отправляли в Лодзь для германизации, и после войны она свидетельствовала об их похищении[244].

В Поле 3 Янина прибыла с обычной доставкой и грузовиком с пайками для заключенных, отбывающих на следующий день[245]. Она с трепетом смотрела, как с грузовика снимали бидоны с контрабандой и затаскивали их в кухонный барак. Заключенный, разгружавший бидоны, улыбнулся Янине и кивнул головой. Возвращая ему приветствие, Янина услышала щелчок хлыста – заключенный скривился и бросился бежать. Пораженная, Янина развернулась и увидела Фуманна на лошади, с хлыстом в руках. Он подскакал к Янине и склонился над ней.

– Очень жаль, что вы тут не заключенная, – рявкнул Фуманн, – но очень скоро вы окажетесь в концлагере и ничем не будете отличаться от них! Может, заключенные и капо вас и пожалеют, но, если это будет мой лагерь, я вас повешу на первом же столбе!

Он наклонился еще сильней, едва не касаясь носом лица Янины, и уставился ей в глаза с такой злобой, что она оцепенела от страха. Однако внешне она этого не показала и храбро встретилась с ним взглядом, приказав себе не дрожать. Казалось, время остановилось. Потом Фуманн хмыкнул, выпрямился и поскакал прочь.

Ханка заплакала. Она была уверена, что Фуманн застрелит Янину, если она ответит ему. Ханка торопила Янину скорей уезжать из лагеря, но та внезапно застыла на месте, словно примерзнув к земле. Ханка подумала, что у графини шок, но на самом деле ее обуял ужас. Она увидела, что Фуманн подъезжает к грузовику, из которого Зелент в этот момент разгружал контрабанду. Внезапно Фуманн развернул лошадь и вернулся к ней.

– Что в вашем чертовом грузовике? – крикнул он.

Янина немедленно пришла в себя. Бесстрастно посмотрев в лицо Фуманну, она ответила:

– Разве вы не видите? Суп и хлеб, плюс молоко для больных, как обычно.

– Вы врете! – крикнул он. – Что еще?

Янина выпрямилась во все свои 154 сантиметра роста и ответила Фуманну, снова наклонившемуся к ней:

– Больше ничего. Если не верите мне, ищите.

Она понимала, что ее тон может вызвать у эсэсовца новый взрыв гнева, но надеялась таким образом отвлечь его от грузовика. Возмущенно фыркнув, он дернул за поводья и отъехал. Грузовик уже возвращался, избавленный от контрабанды. Янина продолжила развоз, как обычно, держась с присущим ей спокойствием, но заключенные, видевшие ее стычку с Фуманном, выдохнули с облегчением, а некоторые даже перекрестились, благодаря Господа за спасение графини.

Вернувшись в офис, Янина нашла в пустом суповом бидоне еще одно сообщение об отправке поездов. Второй поезд в Гросс-Розен, отбывающий 5 апреля, должен был увезти восемьсот поляков, включая нескольких командующих из АК и многих ее членов. В каждом грузовом вагоне предстояло ехать группе участников Сопротивления, и один из них должен был заранее знать план побега[246]. Янина переправила эту информацию Эльжбете и Лодзе. 3 апреля было получено окончательное «добро» на операцию. Одновременно прибыла шифровка с картой, где было указано место в лесу близ Красника – там будет ждать вооруженный отряд, который нападет на железнодорожный состав. Янина получила приказ проследить за отправкой узников из Майданека, а потом лично поехать на станцию и послать сообщение об отправке поезда и количестве охраны. Связной доставит сообщение полковнику Лодзе, который направит вооруженный отряд на назначенное место. Мария по рации передаст точное время отправки состава.

В тот же день из Майданека Янину уведомили, что 4 апреля она может доставить передачи и дополнительные пайки для польских заключенных, убывающих в Гросс-Розен с составами четвертого и пятого числа. Когда она приехала с доставкой – включая карты и инструкции касательно побега, – ей в сопровождающие назначили тирольца. Он выглядел еще более жизнерадостным, чем обычно, и в его дыхании явственно чувствовался алкоголь.

– Сегодня мы с вами попрощаемся, мадам, – сказал он в сентиментальном тоне. – Я уезжаю на поезде, а оттуда отправлюсь домой на побывку.

После этого охранник добавил с усмешкой:

– Скорее всего, на службу я вернуться не успею, потому что война закончится.

Он протянул Янине пачку сигарет, надеясь, что она сможет передать ее Зеленту, который всегда принимал доставки ГОС в Поле 3 и, можно сказать, подружился с охранником. Янина пожелала ему всего наилучшего – вполне искренне. Она чувствовала сострадание и даже восхищение этим эсэсовцем, который осмеливался проявлять доброту там, где она каралась как предательство.

В Поле 3 уже собиралась охрана, отправляющаяся с поездом. Они тоже были пьяны. Расслабленная атмосфера удивила Янину; объяснялось это тем, что Фуманна не было в лагере. Янина приехала на телеге с пайками для отбывающих заключенных и на ней же перемещалась между отделениями. Эсэсовцы разрешили заключенным самим брать пайки с телеги и разговаривать с Яниной. Узники жали ей руку и благодарили за усилия ГОС и польский Красный Крест, помогшие им выжить. Янина, практически не таясь, переговорила со своими контактами в АК, которые уезжали со вторым поездом и знали о намерении освободить их. В их числе был и доктор Новак. Янина подтвердила, что операция одобрена, и потихоньку показала, где в телеге найти карты и инструкции. Ее товарищи были в хорошем расположении духа, поскольку рассчитывали скоро оказаться на свободе. Их надежда укрепила решимость Янины[247].

Встретившись с Зелентом, Янина передала ему подарок от тирольца, а также письмо от жены. Хотя она перестала принимать личные передачи от родственников заключенных, для Зелента Янина сделала исключение, поскольку искренне восхищалась его мужеством и изобретательностью в руководстве лагерным сопротивлением. Она знала, что он был в списках на второй поезд в Гросс-Розен, но Зелент сообщил ей, что попросил вычеркнуть его оттуда. Он останется в Майданеке, где еще будет небольшое количество заключенных. Янина сомневалась в правильности такого решения, но у Зелента было трое детей, и младший родился уже после его ареста.

– Что бы вы сделали на моем месте? – спросил он.

Янине пришлось признать, что у него было право остаться. Подполье нуждалось в контакте в Майданеке, пока лагерь работает, и Зелент был очевидным кандидатом[248].

Доктор Ришард Хануш подошел к Янине и незаметно передал ей свою Библию. Блестящий врач, он спас жизни множеству заключенных с помощью особой процедуры, которую придумал для лечения тифа. Однако он находился в Майданеке с 1942 года, а до того – в Заксенхаузене, и годы концлагерей серьезно сказались на его психике[249]. В слезах, он попросил Янину найти способ передать ему эту Библию в Гросс-Розен, поскольку был абсолютно уверен, что не выживет без нее. Видя отчаяние доктора, Янина взяла Библию и заверила его, что он ее получит. Вот только пока она понятия не имела, как это сделать.

В тот день в Майданеке Янина узнала, что лагерная почта перестала доставлять посылки в отделения после того, как несколько ее работников сбежали с первого поезда. После этого начальником почты назначили Петрака – перевели из администрации за критические замечания после бойни евреев 3 ноября. Янина быстро заключила с ним сделку: она может использовать свою телегу, чтобы отвезти посылки от почты до Поля 3, где содержимое посылок, предназначенных для уже отбывших заключенных, будет распределено между теми, кто остался. Она сразу же взялась за дело[250].

В тот же вечер к ней поступила шифровка от узников Майданека – на этот раз с тревожными новостями. Заключенные в плотницких мастерских делают деревянные рамы с решетками по ширине и высоте товарных вагонов. СС планирует использовать их в поездах до Гросс-Розена, чтобы дополнительно укрепить борта товарных вагонов, в которых будут оставлены только просветы между раздвижных дверей. В дверях будет стоять по четверо эсэсовцев с автоматами и гранатами. Ходили слухи, что несколько десятков заключенных сбежали с поезда до Нацвейлера, – этим, видимо, и объяснялись дополнительные меры безопасности со стороны нацистов[251].

Решетки значительно осложнят побег, поняла Янина. С другой стороны, вооруженный отряд теперь знал, где будут находиться эсэсовцы, и мог стрелять по центру вагонов, чтобы не попасть в заключенных. Хотя Янина была рада за узников, сбежавших с поезда в Нацвейлер, момент они выбрали не самый удачный. Она гадала, использовали ли беглецы лезвия и спиртное, которое она пронесла в Поле 3 накануне отправления состава. Напряжение росло, заставляя ее нервничать. «Прошу, пусть состав отправится завтра, – думала Янина, – прежде чем что-нибудь пойдет не так».

Однако на следующее утро Мария уведомила ее, что второй состав в Гросс-Розен сегодня не уезжает. Янина предположила, что СС еще переделывает грузовые вагоны. Она также получила сообщение от полковника Лодзи, подтверждавшее сведения ее последней сводки и еще раз одобрявшее план. В Майданеке Янина узнала, что поезд отправится завтра и его будут сопровождать сорок пять охранников. Она сообщила полковнику Лодзе, что по пятнадцать эсэсовцев с двумя пулеметами будут размещены в первом, среднем и хвостовом вагонах[252].

Еще одна бессонная ночь – и наконец наступил четверг, 6 апреля, холодный и дождливый. Судя по железнодорожному расписанию, состав должен был отправиться после обеда. Когда Янина с Ханкой прибыли в Майданек, заключенные в Поле 3 уже строились, чтобы маршем выдвигаться на станцию. Увидев двух женщин, члены комитета, распределявшего доставки ГОС, позвали их. Янина и Ханка подошли к воротам и через проволоку пожали им руки. Внезапно раздался гудок, блестящий автомобиль резко затормозил у них за спиной, и оттуда вылезли Фуманн и Вайс.

– Что вы здесь делаете? – в ярости заорал Фуманн на Янину. – Я вас расстреляю за это! – Он потянулся за пистолетом.

Вайс придержал Фуманна за руку.

– У вас есть разрешение? – спросил он Янину.

– Да, – ответила она и достала из кармана бумагу. – Я официально принимаю отчет от членов польского комитета, которым было поручено распределять продовольствие, предоставляемое моей организацией, – объяснила Янина так, будто ситуация была совершенно нормальной.

– Но теперь заканчивайте и уезжайте, – распорядился Вайс. – Даже с разрешением вы не имеете права находиться в этом отделении[253].

Янина с Ханкой перебрались в Поле 1, откуда должны были выехать на железнодорожную станцию, как только заключенные выйдут с Поля 3. Эсэсовцы уже промаршировали в Поле 3 в своих начищенных черных сапогах и шлемах, вооруженные, с черепом и костями на воротничках. У Янины при виде них кровь застыла в жилах, потому что при охранниках были овчарки – настоящие бешеные псы, заливавшиеся лаем[254]. Почему она не подумала о собаках и не привезла снотворного для них? Ханка начала всхлипывать, но Янина одернула ее, велев держать себя в руках.

Заключенные начали выходить с Поля 3, колонной по четверо, сопровождаемые эсэсовцами. В первом ряду Янина увидела доктора Новака; рядом с ним, держась за его плечо, шел знаменитый педиатр, доктор Мечислав Михалович. Семидесятилетний Михалович, совсем слабый и худой, потерял в грязи один свой деревянный башмак. Охранник крикнул ему шевелиться, и тот пошел дальше без него.

Пора было выезжать на железнодорожную станцию. Но когда Янина с Ханкой добрались до дороги, им перегородили путь родные заключенных, собравшиеся возле лагеря в надежде увидеть своих близких. Лошади, тянувшие телегу, не могли пробиться сквозь толпу. Янина соскочила с телеги и стала объяснять, что они из ГОС и должны добраться до станции раньше узников. Постепенно толпа расступилась, и они поехали на станцию. Связной из АК уже ждал и сразу отправился с сообщением от Янины к полковнику Лодзе.

Свою роль в операции Янина выполнила. «Это действительно происходит!» – думала она. Стоя на станции, Янина разразилась слезами, давая выход напряжению последних дней.

– У них получится, – сказала она Ханке.

Янина знала, что некоторые из беглецов погибнут, но многие – наверное, даже большинство – вскоре окажутся на свободе.

– У них получится, – повторяла она снова и снова.

На следующий день была Страстная пятница. Новостей о нападении на состав не поступило, и Янина решила, что ее товарищи сочли слишком опасным отправлять сообщение. В доставку в тот день она не включила никакой контрабанды, потому что контакт из АК в Поле 1 предупредил ее, что в бригаде, разгружавшей доставки, мог завестись шпион.

У ворот в Поле 1 Янина увидела доктора Перцановскую а с ней – симпатичную молодую женщину с большими голубыми глазами, ровными белыми зубами и щеками, которые казались неестественно-розовыми в обстановке концентрационного лагеря. Доктор торопливо представила ее.

– Это наша Вишка, – сказала она, используя уменьшительную форму имени. – Все в отделении знают ее. Она такая хохотушка, кого угодно развеселит.

Янина немедленно поняла по тону Перцановской, что Вишка и есть вероятная шпионка. Молодая женщина подошла к Янине с очаровательной улыбкой на румяных губах и невинным блеском в глазах.

– Мы все скоро будем свободны, графиня. Говорят, русские уже на бывшей польской территории. Немцы в администрации пакуют вещи. Вы не слышали последние новости?

Янина спокойно посмотрела на нее и ответила:

– Меня такие вещи не интересуют, я забочусь только о питании заключенных, и я рада, что у меня есть на это разрешение. Надеюсь, я смогу привезти побольше еды на праздник. – После паузы Янина добавила: – Думаю, сейчас заключенным жаловаться не на что. Хорошо, если все так и останется. С той провизией, которую предоставляет ГОС, ни один поляк в лагере не голодает. Достаточно посмотреть на вас, чтобы убедиться в этом!

Вишка попыталась еще раз, заметив шепотом:

– Если бы только здесь не было Фуманна!

– Фуманна? – повторила Янина. – Я с ним дел не имею, только с комендантом.

Вишка сдалась и пожелала Янине счастливой Пасхи. Янина порадовалась, что заключенные заметили ее приближение и не позволили шпионке увидеть контрабанду, доставленную в двойном дне бидонов.

На следующий день сообщений об операции так и не поступило, нацисты тоже не заявляли о нападении на поезд. Тревога и сомнения одолевали Янину. В Майданеке ей удалось переговорить с Зелентом. Когда она услышала от него новость, то едва не разрыдалась: охранники с состава только что вернулись, живые и здоровые. Не было никакой попытки освободить заключенных.

После всего планирования, работы, рисков и жертв ничего не произошло. Что же могло случиться? Этот вопрос не давал Янине покоя. Проведя еще несколько дней в неведении, она решила отыскать Эльжбету. Все, что Янина о ней знала, – это то, что Эльжбета работает в школе. Она отправилась в магазин, где работала их связная. Когда Янина пришла, в магазине была другая покупательница.

– Я ищу скатерть, голубую, с кружевами, – сказала Янина девушке за прилавком. Это был их пароль. Продавщица пообещала показать Янине то, что она хочет, когда закончит с другой покупательницей. Однако та никак не могла определиться с выбором. Наконец продавщица сказала:

– Только что вспомнила, мадам, – я продала голубую скатерть с кружевами вчера. Но вот вам адрес магазина моей знакомой. У нее тоже такая есть.

Девушка протянула Янине адрес школы, где преподавала Эльжбета.

Янина нашла Эльжбету и узнала, что ее настоящее имя – Ванда Щупенко. Та выглядела такой же разочарованной, как и Янина.

– Это ужасно! – сказала она Янине. – Мы не нашли полковника Лодзя там, где он должен был нас ждать. А когда в конце концов нашли, он был в стельку пьян.

Они просили полковника дать приказ вооруженному отряду выдвигаться на место атаки, но тот отмахнулся от них и заказал еще водки. А потом признался, что так и не получил одобрения на проведение операции. Без ответа от высшего командования и без дополнительных сил окружное командование АК сочло план слишком рискованным[255].

Янину охватили ярость и горечь. Перевозка на поездах была уникальной возможностью для того, чтобы освободить ее товарищей, но АК не стала даже пытаться. Янина выплеснула свой гнев на полковника Лодзю. Почему он уверил ее, что план одобрен, заставив рисковать жизнью и, что еще хуже, пробуждать в заключенных ложные надежды? Она представляла себе, как узники, доверившиеся ей, сев в поезд, нашептывали товарищам, что вскоре их освободят, как они ждали атаки, которая так и не произошла, и как их надежда постепенно оборачивалась разочарованием. Янина была абсолютно раздавлена этими мыслями.

Несколько дней спустя полковник Лодзя появился в офисе Янины.

– Вы представлены к высшей военной награде, – объявил он.

Янина холодно посмотрела на него. Хотя она была только лейтенантом, а он офицером старше по рангу, Янина ответила:

– Из ваших рук я ее не приму. Какой бы высокой она ни была.

Обратившись к Янине ее кодовым именем, полковник покаянно прошептал:

– Мне очень жаль, Стефания. Вы правы, и у вас есть право все это мне говорить. Мне нет оправдания.

Глава 18

Конец приближается

8 апреля 1944 года была Великая суббота, день перед Пасхой, когда поляки традиционно относят корзины с угощением на освящение в костел. Комендант Вайс сдержал свое обещание и разрешил доставить пасхальную еду польским заключенным Майданека, но лагерная администрация уведомила Янину, что, поскольку лагерь эвакуируют, это будет последняя доставка ГОС продовольствия на территорию для заключенных. Янина постаралась сделать так, чтобы узники надолго запомнили ее[256].

Когда она обратилась к жителям Люблина с просьбой о пожертвовании, те ответили с уже ставшей привычной щедростью. Компании, не участвовавшие в сборе продовольствия на Рождество, теперь хотели компенсировать это: ветчина, колбасы, мед, конфеты, шоколадки и пряники наполняли склады люблинского комитета поддержки. Янина смогла даже уговорить немецкие власти выделить 2,3 тонны сахара, 1,3 тонны пшеничной муки, а также джем и конфеты для пасхального обеда в Майданеке. Каждый из 2300 польских заключенных, остававшихся в Майданеке, получил передачу, где помимо мясных закусок, печенья и сладостей, содержался кулич и два пасхальных яйца. Она запасла также цветы и пасхальных ягнят. Дети в комитетских приютах раскрасили яйца и ягнят, а священник благословил угощение. Горячий обед в тот день включал борщ с фасолью, ячменную кашу с грудинкой и колбасу.

Приехав с доставкой в Майданек, Янина и Ханка получили разрешение стукнуться яйцами с кем-нибудь из заключенных в каждом отделении – по польской традиции. Это дало Янине и Перцановской возможность попрощаться, поскольку шансов увидеться еще раз у них практически не было. Врач выбрала остаться со своими пациентами, а их через несколько дней отправляли в Аушвиц. Перцановская с Яниной успели подружиться, и врач восхищалась мужеством и неутомимостью Янины в ее помощи заключенным.

Янина относилась к Перцановской так же и в качестве последней услуги дорогой подруге привезла с собой на доставку мать Алинки, молоденькой медсестры, которую Перцановская взяла под свое крыло. Мать с дочерью предупредили, чтобы они не заговаривали друг с другом и никак не выдали себя. Когда Алинка подошла разгрузить продукты из телеги, где сидела ее мать, их взгляды встретились, и обе молча заплакали. Передавая мешки и корзины мокрыми от слез руками, Алина еле слышно шептала «мамочка, мамочка, мамочка», а Перцановская громко пересчитывала их.

Во время доставок в отделения в тот день многие заключенные просили Янину поблагодарить ГОС и польский Красный Крест от их имени. Они говорили, что только благодаря усилиям обеих организаций у них есть силы и здоровье пережить то, что им предстоит. Однако их благодарности только угнетали Янину. Сколько заключенных, о которых она заботилась, действительно выживут в другом лагере, ведь АК не освободит их по пути, и от наступающей Красной армии они окажутся далеко? Конечно, далеко не все. Все ее усилия и риск, казалось, были напрасными.

Такое же чувство охватило ее позднее в тот же день, когда она, приехав на железнодорожную станцию, наблюдала за отправкой 2700 узников в Аушвиц. Когда поезд ушел, многие друзья и родственники уехавших заключенных, пришедшие взглянуть на своих любимых, столпились вокруг Янины, благословляя ее за все, что она сделала, чтобы их спасти. Она с трудом вырвалась и побежала к себе в офис. Там Янина весь вечер размышляла о том, как и дальше помогать заключенным Майданека. Она собрала всю информацию, какую смогла, насчет поездов и своих товарищей из АК, отправленных на них. Она направила имена тех, кого увезли в Аушвиц, в Краков графине Ласковской – та отвечала за помощь заключенным от подполья.

Янина надеялась посылать пайки заключенным, переведенным в другие лагеря. Но СС уведомило ее, что ГОС не может кормить поляков, находящихся в лагерях за пределами Генерал-губернаторства. В этих лагерях заключенные могут получать посылки только от членов семьи. Как обычно, отказ для Янины означал лишь то, что надо придумать другой способ добиться своей цели. Поэтому она обратилась за помощью к женщинам, которые теперь выдавали себя за жен, матерей и сестер бывших узников Майданека и отправляли им посылки, подготовленные люблинским комитетом поддержки. Когда посылки начали поступать, другие поляки-заключенные стали просить о такой же помощи, и волонтеры Янины получили информацию о сотнях других узников, которые надеялись обзавестись «родственниками» и получать от них посылки с продуктами[257].

Чтобы помочь женщинам-заключенным, покидавшим Майданек, Янина планировала спрятать деньги в дополнительных пайках, которые заключенные получали на продуктовом складе, выходя с территории лагеря. Финансирование предоставило правительство в изгнании. Его представитель, который привез деньги, с изумлением наблюдал за тем, как Янина и Ханка прячут их в маленькие упаковки сливочного масла.

– Когда я вез вам деньги, то постоянно боялся, что меня обыщут и арестуют, – сказал он, – а вы тут вдвоем упаковываете деньги для концлагеря, как будто бинты сворачиваете для госпиталя. Риск, что в лагере вас поймают, в десятки раз больше, чем у курьера, едущего на поезде из Варшавы в Люблин! Вы что, не понимаете, как сильно рискуете, или просто полагаетесь на судьбу?

Янину его вопрос удивил. Он что, правда не знает, чем они занимались в Майданеке весь прошлый год?

– На самом деле, – ответила она наконец, – это не неведение и не фатализм, а просто убежденность в том, что мы поступаем правильно и должны продолжать. Наша уверенность происходит из сознания того, как сильно эти деньги помогут заключенным. Мы не раз это наблюдали, даже в лагере: на них можно подкупить охранника или капо, а можно обменять их на еду.

Однако в конце концов женщины-заключенные денег не получили. Янина узнала, что капо, отвечавший за пайки на складе, был одним из тех, кому она не доверяла из-за постоянных предложений помощи и сотрудничества. Она знала о нем только то, что он не был членом подполья, и никто из ее товарищей не мог поручиться за него. Риск предательства был велик, и Янина решила убрать деньги из доставки.

Майданек был не единственным лагерем в Люблине, получившим пасхальное угощение благодаря усилиям Янины. В пасхальное воскресенье она устроила праздничный обед в транзитном лагере на Крохмальной. Это было большое событие, продолжавшееся пять часов; на нем присутствовали начальник окружного Департамента занятости, медицинский суперинтендант округа, а также комендант лагеря с заместителем. Янина поздравила всех присутствующих, после чего представитель жителей лагеря поблагодарил Янину и ГОС за их помощь и опеку. Все ели яйца, привезенные люблинским комитетом поддержки, а также борщ и лапшу с маком. После обеда Янина, Войцикова и еще три сотрудника ГОС раздали жителям лагеря пайки и одежду. Хотя в целом настроение было праздничным, многие плакали, вспоминая прошлые Пасхи дома и своих близких, которых больше не увидят. Некоторые из них просили представителей ГОС подписать открытки их семьям[258].

Завершение масштабной программы кормления заключенных Майданека угрожало оставить многих сотрудников ГОС без работы, но Скжинский сумел раздобыть финансирование, чтобы сохранить рабочие места. А вскоре работа появилась снова: в начале мая 1300 новых беженцев из Волыни оказались в лагере на Крохмальной и под опекой ГОС. За ними последовали еще несколько сотен: из Волыни и из прилегающего округа. Эти люди бежали от наступающих советских войск и от этнических конфликтов. Места на Крохмальной для всех не хватало, и составы, прибывающие на вокзал Люблина, регулярно отправляли в другие округа. Янина получила разрешение открыть пункт помощи на вокзале, и там сотрудники люблинского комитета поддержки раздавали горячую пищу и пайки, а также оказывали медицинскую помощь транзитным беженцам. Тяжело больных и травмированных они определяли в городские больницы, а их семьи временно размещали в Люблине[259].

Воспоминания о заплаканном лице доктора Хануша, умолявшего ее переправить ему Библию, преследовали Янину. Она не представляла, как передать Библию в Гросс-Розен, и не могла отправить ее посылкой, потому что Библию конфисковали бы эсэсовцы. Может, попробовать передать Библию Ханушу по официальным каналам? От Зелента Янина узнала, что у Хануша сложились хорошие отношения с доктором Генрихом Риндфляйшем, сменившим Бланке на посту главного врача Майданека. Перцановская считала Риндфляйша лучшим из эсэсовских докторов, еще способным проявлять человечность. Янина решила попытать удачу и во время посещения Майданека зашла к Риндфляйшу в кабинет[260].

Она изложила ему суть дела, объяснив, что обращается к нему не как к офицеру СС, а как к врачу.

– Вы же не откажете больному человеку в безобидном лекарстве, которое ему очень нужно, даже если с научной точки зрения оно и не окажет действия?

Доктор вскочил на ноги, не дав Янине закончить:

– Я капитан СС!

– И врач, – тут же добавила Янина.

– Как вы можете ожидать от меня, что я передам книгу, когда знаете, что это против правил?

– А как же насчет клятвы Гиппократа? – возразила Янина. – Разве вы не клялись помогать больным всеми доступными способами? А Хануш – больной человек, смертельно больной, и вы единственный врач, способный ему помочь!

Она уже думала, не заходит ли слишком далеко.

Риндфляйш прошелся туда-сюда по кабинету, а потом попросил посмотреть Библию.

– В ней есть отметки?

Янина протянула ему томик, и Риндфляйш внимательно его осмотрел.

– Ладно, – вздохнул он наконец, – я передам ему, если окажусь там, куда его послали. Но, – добавил он жестко, – если кто-нибудь об этом узнает, будьте уверены – офицер СС сможет вас отыскать, мадам!

Он быстро вышел из комнаты, и Янина тоже поспешила уйти, прежде чем кто-нибудь увидит ее и спросит, что она там делала[261].

19 апреля женский лагерь официально закрылся с отбытием его последних заключенных в Равенсбрюк. В Майданеке осталось только 180 мужчин-заключенных, из них 90 поляков, все в Поле 1. Кроме того, в Поле 2 содержались полторы тысячи раненых советских солдат, для которых в целях пропаганды был создан госпиталь для выздоравливающих. Поля 3, 4 и 5 стояли пустые[262]. Фуманн и Вайс уехали в начале мая[263].

Почта в Майданеке тоже закрылась, и посылки больше не поступали. Однако Янина получила разрешение еженедельно отправлять передачи всем оставшимся польским заключенным. Петрак забирал их в офисе ГОС на Любартовской улице. На самом деле это происходило гораздо чаще, чем раз в неделю, потому что Петрак приезжал по первому звонку Янины, и заключенные получали передачи почти ежедневно[264].

В середине мая этому внезапно был положен конец, когда Артур Либехеншель сменил Вайса на посту коменданта Майданека. Всего год назад Либехеншель состоял в Инспекции концентрационных лагерей, надзиравшей за всей лагерной системой СС. Затем он бросил жену, ожидавшую их четвертого ребенка, и ушел к секретарше бюро Инспекции, которая была моложе его на пятнадцать лет. Что еще хуже, годом раньше секретаршу арестовывали по подозрению в связи с евреем. Гиммлер был скандализован. Либехеншеля назначили на другой пост и в ноябре 1943 года перевели в Аушвиц, где он служил комендантом главного лагеря с полномочиями наблюдателя над лагерем смерти Биркенау. Его любовница вскоре присоединилась к нему и быстро забеременела. Когда Либехеншель отказался повиноваться приказу разойтись с ней и в апреле 1944-го изъявил желание жениться, его наказали назначением в Майданек[265].

Либехеншель сильно разгневался, узнав, что польские благотворительные организации регулярно поставляли еду и медикаменты узникам Майданека. Он распорядился отменить все их программы, включая и доставку передач. Он даже угрожал арестовать любого из ГОС или польского Красного Креста, кто попытается проникнуть в лагерь.

И снова Петрак пришел на помощь Янине. Не подчиняясь приказу Либехеншеля, он регулярно по вечерам заезжал на Любартовскую улицу и забирал передачи, которые потом лично доставлял заключенным. Янина, однако, понимала, что долго так продолжаться не может. Петрак забирал всего по несколько передач за раз, и в случае его разоблачения ГОС лишился бы последнего шанса договориться о помощи заключенным Майданека. После нескольких неудачных попыток Янине наконец удалось назначить встречу с Либехеншелем.

На встречу ее сопровождал отец Михальский. Когда они вошли в кабинет коменданта, тот стоял к ним спиной и смотрел в окно. Он не развернулся и не заговорил, когда Янина поздоровалась с ним. Казалось, даже его спина выражает враждебность. Держась так, словно ситуация полностью нормальная, Янина начала излагать цель своего визита. Внезапно комендант взорвался.

– Что, по-вашему, вы тут делаете? – закричал он, по-прежнему глядя в окно. – Вы решили, что тут санаторий для бандитов и врагов нашей страны? Поэтому вы являетесь сюда, словно в общественную приемную? Кормить этих разбойников, словно они – самые ценные люди на земле! Вот оно, ваше польское нахальство! Вы разве не в курсе, что здесь концентрационный лагерь? Или думаете, мы содержим мужской клуб? Мы еще разберемся с вами и с вашим комитетом! Со всеми вами, включая ваших драгоценных подопечных! Те, кого вы так старательно кормите, – да они выглядят лучше наших солдат! Они здоровые и крепкие, целыми днями бездельничают и едят, как короли!

Янина давно привыкла к подобным вспышкам от немецких офицеров. После того как Либехеншель закончил свою тираду, она подошла к другому окну в кабинете, встала к коменданту спиной и продолжала:

– Мы – организация, которой германские власти поручили опеку над нуждающимися польскими гражданами, и все, что мы делали в Майданеке, делалось с согласия лагерной администрации.

– Больше не будет делаться! – рявкнул Либехеншель.

Янина не собиралась отступать.

– Возможно, если потребности в супе больше нет, мы будем просто отправлять передачи, – разумно предложила она.

– Эти пшеки! – фыркнул комендант, вложив все свое презрение и ненависть в уничижительное словечко. – Гони вас в дверь, вы полезете в окно!

Разгневанный холодной настойчивостью Янины, он заорал:

– Да я ничего не слышу, что вы там бормочете! Вы разговариваете с окном!

Янина развернулась:

– Я тоже плохо вас слышу, герр комендант, поэтому, наверное, мы никак и не можем договориться.

На этих словах Либехеншель впервые обернулся, чтобы посмотреть на нее, и мгновение спустя жестом показал ей садиться. Отец Михальский тоже сел – без приглашения. Янина продолжила объяснять коменданту, что помощь ГОС только на руку лагерному начальству.

– Вы сами говорили, – напомнила она, – что в лагере еще нужны люди, чтобы поддерживать порядок. Вы же понимаете, что сытые работники куда полезнее голодных. Если вы считаете доставку супа излишней, я не буду настаивать на ней. Вместо супа я могу привозить пайки.

Он сдался и ворчливо сказал:

– Ладно, пускай будут пайки, но без излишеств. Только то, что получают заключенные в других лагерях, и ничего больше.

Янина встала, выпрямилась во весь рост и ответила с достоинством:

– Тогда мне надо будет запросить в других лагерях, что там получают, хотя могу уверить вас, что у меня многолетний опыт по кормлению заключенных.

Она была рада, что сумела так многого добиться.

– Могу я получить список заключенных, кому мы будем отправлять пайки?

Она и так знала, кто эти люди, но список давал ей законные основания для этих знаний.

Доставка продовольственных пайков польским заключенным Майданека возобновилась. По собственной инициативе Петрак даже позволил ГОС доставлять их на лагерную почту. Среди заключенных, уносивших их в Поле 1, был товарищ Янины по АК Чеслав Кулеша, и Янина вновь смогла осуществлять связь с узниками лагеря.

Однако затем в Майданеке оказалось еще несколько сот поляков, не включенных в официальные списки. Вермахт устроил трудовой лагерь в Поле 5, где содержались рабочие, строившие укрепления вокруг Люблина. В основном это были крестьяне из ближайших деревень, схваченные при облавах и не успевшие даже предупредить свои семьи. Как только Янина о них узнала, она сразу обратилась к немецкому генералу, отвечавшему за строительство укреплений, с просьбой разрешить кормить заключенных. Генерал настаивал, что их и так хорошо кормят; в доказательство он предложил Янине самой переговорить с ними на рабочих местах, но только если разговор пойдет на немецком. Янина отказалась, потому что крестьяне не поняли бы ее, да еще бы решили, что она сотрудничает с немцами. Генерал сдался и позволил Янине разговаривать с ними на польском – но только о питании и условиях работы. Эти люди подтвердили, что получают достаточно пищи, но некоторые из них были очевидно слишком старыми или больными для тяжелого физического труда. У многих были в кровь стерты ноги, потому что их обувь сносилась до дыр. И все отчаянно стремились связаться со своими семьями. Янина записала адреса мужчин, с которыми говорила, чтобы сообщить их родным, что они в Майданеке[266].

Янина снова обратилась к немецкому командованию, на этот раз к майору, распоряжавшемуся в Поле 5. Она предложила, чтобы ГОС обеспечил заключенных одеждой и обувью, открытками, чтобы они могли написать родным, и врачами, которые оценят их пригодность к работе. По последнему пункту она недавно добилась соглашения в лагере на Крохмальной, но для майора это оказалось слишком, и он отказал во всех трех просьбах. После того как Янина отправила письма родственникам заключенных, они осаждали офис ГОС, умоляя добиться освобождения их близких. Местные власти тоже обращались к ней, жалуясь на то, что вермахт практически не оставил людей для сельскохозяйственных работ, и осенью стране грозит голод.

Нисколько не смущенная отказом майора, Янина сумела добиться еще одной встречи с генералом. Она получила его согласие на поставку обуви и открыток заключенным в Поле 5, а также разрешения для них получать посылки из дома. ГОС должен был отвечать за доставку и раздачу посылок, а также за то, чтобы забирать и отправлять открытки. Генерал даже распорядился о назначении военного врача для оценки состояния заключенных в лагере при условии, что медикаменты и перевязочные материалы предоставил ГОС.

Согласие генерала лишь подтолкнуло Янину просить больше. Она выдвинула следующее предложение: вместо того, чтобы держать один и тот же контингент рабочих в лагере, вермахт мог бы позволить местным властям устроить ротацию. Пусть рабочие несколько дней строят укрепления, а потом возвращаются к себе на поля, пока другой контингент сменяет их. От этого генерал отказался наотрез, вероятно решив, что вопрос закрыт. Конечно, Янина не собиралась оставлять это так.

С позволением генерала на раздачу обуви, открыток и передач она снова получила доступ в Майданек, правда, только в Поле 5 и по другой дороге, не проходящей мимо остальных отделений. Когда врач вермахта впервые прибыл в Поле 5, Янина уже была там с несколькими ассистентами: раздавала открытки и записывала адреса заключенных и их жалобы на здоровье. Она направила больных и травмированных к немецкому врачу, и тот мгновенно очутился в толпе людей, обращавшихся к нему на языке, которого он не понимал. Тогда Янина представилась ему и предложила назначить переводчика. Он с благодарностью принял ее предложение, и Янина решила, что врач – неплохой человек. С этого момента он перемещался по Майданеку только в сопровождении сотрудника ГОС.

К июню в Поле 5 было как минимум полторы тысячи заключенных, в том числе женщин и детей. Конечно, там быстро распространялись инфекционные заболевания, и было решено открыть для узников лазарет. Вермахт не мог предоставить ни дополнительных врачей, ни медсестер. Врач, сбивающийся с ног, согласился на предложение Янины: ГОС обеспечит медсестер, а также еще одного врача ему в помощники. У ГОС не возникло проблем с тем, чтобы найти медсестер, готовых посменно работать в Майданеке.

Эти нововведения давали новые возможности спасать заключенных. Врач ГОС делал обход до приезда немецкого врача и одновременно давал пациентам инструкции, какие симптомы описывать. Врач вермахта относился к польскому врачу как к коллеге и соглашался с поставленными им диагнозами. Когда Янина сказала, что нет смысла вермахту кормить заключенных, негодных к работе, врач согласился и подписал документы, подтверждающие нетрудоспособность части заключенных. С этими бумагами Янина сумела убедить лагерные власти отпустить их под опеку ГОС.

За две недели Янина договорилась об освобождении четырехсот человек, включая всех несовершеннолетних. Затем майор посетил лагерь и обнаружил, что там не хватает более четверти заключенных.

– Это саботаж! – обвиняющим тоном сказал он Янине.

– Мы ничего не могли поделать, – ответила она. – Ваш собственный врач подтвердил, что для работ эти люди не годились.

Затем она повторила предложение местных властей предоставлять рабочих для строительства фортификаций посменно, на несколько дней в неделю, вместо заключенных трудового лагеря. В конце концов майор согласился на это, но позволил отпустить только тех, кого врач вермахта признал нетрудоспособными.

В тот вечер Янина была в Поле 5, раздавала посылки и открытки заключенным, возвращавшимся с работ, когда услышала, как немецкий офицер через переводчика объявил:

– Все заключенные, желающие остаться в лагере и продолжать работы, должны подойти и зарегистрироваться. Остальных мы депортируем.

Янина знала, что это блеф – командование рассчитывало, что так заключенные перестанут притворяться больными, потому что побоятся депортации. Она стояла возле строя заключенных и начала протискиваться сквозь них, шепча сквозь зубы не попадаться в ловушку. Она слышала, как ее сообщение разносится дальше по рядам. Потом она подождала результатов: никто не вышел и не зарегистрировался.

– Ну хорошо, – объявил офицер, – завтра ваши имена перепишут для депортации.

Выдуманный приказ отозвали спустя два дня.

Для заключенных, остававшихся в Поле 5, графиня Суходольская была защитницей и утешительницей. Они узнали ее имя и в день именин собрались, чтобы поздравить ее. Еще заключенные собрали небольшую сумму из своих крошечных зарплат и отдали ей, прося, чтобы она купила на эти деньги продовольствие для нуждающихся за пределами лагеря. Стремление этих людей, находящихся в неволе, на принудительных работах, помочь другим тронуло Янину настолько, что она заплакала. Многие заключенные протягивали ей записки с благодарностями. Одну из них, нацарапанную корявым почерком, Янина хранила много десятилетий:

Пусть каждая улыбка, которую вы вызвали на лице ребенка, и каждая слеза, которую вы стерли со щеки матери или жены, зачтется вам пред лицом Всемогущего. Пусть все ваши желания – женщины, являющей пример настоящей польки, – сбудутся. Спаси и сохрани вас Господь. Во веки веков, Аминь.

Войцех Соболь

В середине июня Янина получила сообщение от Кулеши, ее товарища по АК из Поля 1. В отделение поместили несколько сот женщин и детей, в бараки за колючей проволокой. Это были крестьяне, схваченные во время операций по усмирению. Часть их мужчин тоже оказалась в лагере, но отдельно от семей; их уже неоднократно допрашивало гестапо. Эсэсовцы в Майданеке отказывались их кормить, потому что они не считались заключенными лагеря, и среди крестьян начался голод. Кулеша и другие поляки делились с ними содержимым передач, которые получали от ГОС, но он умолял Янину найти способ как-то помочь узникам, схваченным при усмирении[267].

Либехеншель отказался встретиться с Яниной, заявив, что за крестьян он не отвечает. После обращений в разные инстанции Янина сделала вывод, что придется идти в гестапо – иными словами, «под часы», в страшный гестаповский штаб в Люблине.

В день встречи, которую ей там назначили, Янина взяла с собой Войцикову, но оставила ее сидеть на лавочке снаружи. От окошка приема Янину проводили с вооруженной охраной через тяжелые металлические двери в кабинет, где ее ждал гестаповский офицер. Он спросил, что ей нужно.

– Кормить заключенных, содержащихся в Майданеке, – начала она, но офицер тут же ее перебил:

– Майданек не в нашей юрисдикции. Вы напрасно теряете время.

– Но сам комендант Майданека направил меня к вам, потому что эти люди – в юрисдикции гестапо, – солгала она.

– Вы прекрасно знаете, – ответил он, – что мы держим своих заключенных в Замеке. Только если они признаны виновными, их отправляют в Майданек.

С нарастающим гневом гестаповец добавил:

– И у вас столько бандитов, что на них не хватает ваших собственных тюрем, так что нам приходится устраивать для них лагеря. Немецкие солдаты гибнут в боях, немецкие гражданские – под бомбардировками, а мы содержим ваших преступников в лагерях и кормим их!

Как обычно, Янина терпеливо дождалась конца его тирады. Стараясь держаться уверенно и авторитетно, она продолжила:

– В Майданеке есть заключенные, в том числе женщины и дети, находящиеся под юрисдикцией гестапо. Я представляю польскую организацию, которой полицией безопасности поручено заботиться о заключенных в Генерал-губернаторстве. Соответственно, я требую разрешения на поставки продовольствия этим заключенным.

Офицер позвонил по интеркому, но не смог найти того, кто объяснил бы ему, что происходит в Майданеке. Потом пришел другой чиновник, и они вдвоем стали допрашивать Янину насчет ее происхождения и рода деятельности. Она спокойно отвечала на все вопросы. Наконец из обрывков разговоров, которые ей удалось подслушать, Янина сделала вывод, что ей надо обратиться к офицеру гестапо по фамилии Рольфинг, которого сейчас нет в здании. Поэтому она ушла и обнаружила Войцикову в симпатичном маленьком скверике, который немцы разбили напротив здания. «Как это похоже на них, – подумала она, – сажать цветы у ворот в ад».

В следующий ее визит «под часы» Янина оставила на скамейке отца Михальского. Ее предположение, что лейтенант СС Рольфинг – тот самый офицер, с которым ей следует переговорить, оправдалось. Он отвечал за распределение людей, схваченных при операциях усмирения, которых не расстреляли за поддержку партизан. Его интересовали только трудоспособные, поскольку Рольфингу было поручено как можно больше людей отправить в Рейх. До этого назначения Герман Рольфинг отвечал за создание лагеря в лесах близ Кельма, в сорока пяти милях к востоку от Люблина, который служил одновременно местом казни и крематорием. Еврейских заключенных, которых он лично отбирал во время бойни «Праздника урожая» в Майданеке, там заставляли рыть коллективные могилы и сжигать трупы, а также еще теплые тела жертв, которых только что расстреляли или отравили газом по дороге в лагерь. Рольфинг уничтожил доказательства десятков тысяч убийств немцами советских и итальянских военнопленных, а также евреев и поляков[268].

Когда Янина озвучила Рольфингу свое предложение, он отреагировал в типичной для нацистов манере:

– Что? Вы собираетесь кормить этих бандитов? Да вас саму надо арестовать за такое! Как вы смеете!

– Мы все эти годы заботились о заключенных, – спокойно объяснила Янина. – И потом, они не все бандиты. Я видела там вот таких малышей, – добавила она, рукой показывая рост ребенка.

– Откуда вообще вы о них знаете? – взревел Рольфинг. – Кто ваш шпион в лагере?

– Я часто посещала Поле 5 и в отдалении заметила детей. Меня это удивило, потому что вряд ли они могут быть виновны в каких-то преступлениях.

В этот момент воздух прорезал душераздирающий крик, перешедший в хрип. Янина поняла, что на этом же этаже проходит допрос, но заподозрила, что крик могли сымитировать, чтобы напугать ее. Однако в следующий момент вошел злорадно ухмыляющийся немецкий офицер, игравший пистолетом.

– Уложил его поспать, – сказал он, подмигивая.

Рольфинг рассказал офицеру про запрос Янины насчет детей в Майданеке. Тот улыбнулся и сказал, что сходит проверить. Минуту спустя он вернулся и подтвердил слова Янины. Рольфинг сделал удивленное лицо и заявил, что впервые об этом слышит. Он пообещал связаться с комендантом Майданека, чтобы тот разрешил оказывать помощь детям. Янина не поверила в его неосведомленность, но в целом была удовлетворена. Если она получит разрешение кормить детей, то найдет способ накормить и взрослых.

Все вышло еще проще: после звонка Рольфинга Либехеншель позволил ГОС доставлять передачи всем жертвам операций усмирения, содержавшимся в Поле 1. Как и прошлым летом, с гражданскими заключенными из Замека, попавшими в Майданек, Янина убедила полицию безопасности освободить часть женщин и детей под опеку ГОС на том основании, что они не виновны ни в каких преступлениях и не годятся для работ[269].

Тем временем благодаря деятельности Янины в лагере на Крохмальной польских заключенных регулярно отпускали оттуда – либо потому, что врачи ГОС отправляли их на госпитализацию или признавали негодными для работ, либо потому, что они были членами семьи больных, либо потому, что люблинские компании нанимали их к себе. ГОС добился освобождения 95 % польских заключенных. Правда, он ничем не мог помочь украинским и белорусским беженцам, которых увозили в Рейх на принудительные работы. Также тяжело было добиться освобождения молодых трудоспособных людей, у которых отсутствовали рабочие карточки и которых схватили для отправки в Рейх. Янина старалась выявлять среди них участников АК и освобождать их. Этническая немка – ее контакт в Департаменте занятости – предоставляла поддельные рабочие карточки и предупреждала о грядущих облавах[270].

В середине июля Янина получила от Рольфинга уведомление о том, что ей нужно приехать за группой крестьян из Поля 1, арестованных при акции усмирения, – их выпускают под опеку ГОС. Однако по дороге в Майданек она заметила отца Михальского, который бежал по улице и изо всех сил махал ей руками, требуя остановить машину. Он только что побывал в лагере на Крохмальной. Оказывается, Рольфинг приехал туда и пришел в ярость, обнаружив, что может отправить в Рейх лишь крошечное количество поляков. Он кричал, что «проклятые бандиты» прикидываются больными, чтобы их освободили, и они вернулись в свои партизанские отряды.

– Он выкрикивал и угрозы вам, – предупредил отец Михальский Янину. – Он во всем винит вас. Кричал, что арестует вас и что явится за вами, как только покончит с бандитами.

Священник в слезах молил Янину не ездить в Майданек, опасаясь, что Рольфинг распорядится схватить ее там. Янина была напугана, но не видела другой альтернативы. Она не могла оставить этих людей в лагере, и только у нее было разрешение их забрать.

Когда Янина прибыла в Майданек, заключенные, подлежавшие освобождению, уже ждали ее у поста охраны. Она спросила охранника, должен ли кто-то официально передать их ей, но тот знал только, что они больше не имеют к лагерю отношения и она должна их забрать. Поэтому Янина усадила их в грузовик и увезла.

Зная, что гестапо производит аресты по ночам, Янина перестала ночевать дома, хотя по-прежнему ходила на работу днем. Однако никто не явился ее арестовывать. Советские войска снова перешли в наступление, и у немцев были совсем другие заботы.

Глава 19

Кровь на ступеньках

18 июля 1944 года на улицах Люблина скопились огромные пробки. Военные грузовики и танки ехали в одну сторону, чтобы занять позиции против надвигающейся Красной армии. В другую сторону двигались немецкие гражданские на машинах и телегах, заваленных добром, награбленным в Польше. Немцы наводнили городской вокзал и, отчаянно толкаясь, пытались сесть на последние поезда, отбывающие в Рейх. Немецкая оккупация Люблина подходила к концу.

Янина больше не жила в доме 22 по улице Нарутовица, поскольку немцы конфисковали здание, дав жителям сорок восемь часов, чтобы его освободить. Благодаря своей должности в ГОС она получила квартиру в немецком квартале, прямо на Гитлер-плац. Янина договорилась, чтобы ее «тетушки» – графиня Владислава и мадам Мария – тоже получили там жилье. Когда Янина вышла из дому тем утром и увидела столпотворение на улицах, то решила узнать, что происходит, в немецкой администрации, использовав дело, которое у нее было к БюФ, в качестве предлога.

Во дворе здания администрации округа Янина нашла секретаршу БюФ – фрау Стифлер, – которая вытаскивала из папок кипы бумаг и сжигала их. Янина спросила, где ее начальник.

– Его сегодня не будет, приходите завтра, – рявкнула Стифлер. Она всегда обращалась с Яниной с ледяным презрением. Но потом она развернулась, и Янина увидела, что ее лицо искажено тревогой, губы дрожат, а в глазах стоят слезы.

– В чем дело, фрау Стифлер? – сочувственно спросила Янина.

– Вы разве не знаете, что большевики подходят? – бросила Стифлер в ответ. – Завтра мы все уедем. Начальство уже уехало, но у меня здесь еще дела, которые надо закончить перед отправлением.

Потом, всхлипывая, она предупредила Янину насчет ужасов, которые творят советские солдаты, и посоветовала получить разрешение на выезд, которое мог дать ей чиновник в офисе.

Оставив фрау Стифлер во дворе, Янина прошла в здание, казавшееся до странности пустым. Чиновника на месте не оказалось. Янина стала стучать в разные двери и заглядывать в кабинеты, когда никто не отвечал. Повсюду из столов были выдвинуты ящики, на полах валялся мусор и листы бумаги, но ни одного немецкого сотрудника Янина не нашла. Казалось, они все сбежали, оставив фрау Стифлер уничтожать улики.

Янина поспешила к себе в офис. Ее рабочая нагрузка в начале июня увеличилась, поскольку ГОС получил приказ взять на себя всю деятельность по поддержке заключенных, которую ранее осуществлял польский Красный Крест. Немцы решили, что только организация под их прямым контролем может иметь доступ в их тюрьмы, а не та, которая подчиняется международной штаб-квартире. Скжинский просил отложить передачу дел. Он говорил, что люблинский ГОС не может позволить себе закупать все медикаменты и оборудование, которое поставлял польский Красный Крест, а также платить дополнительным сотрудникам, которые понадобятся, чтобы приобретать и распределять их. Немцы ему отказали. Тем не менее Кристианс обвинял Скжинского в том, что считал узурпацией его полномочий[271].

В результате Янина теперь отвечала за поставки всех передач, лекарств и медицинского оборудования польским заключенным в Замек – неоготический замок девятнадцатого века, превращенный в тюрьму. Хотя он предназначался для семисот заключенных, их было там от двух до трех тысяч, и содержались они в ужасающих условиях, голодали и болели. За последние два месяца туда поступили сотни новых узников, преимущественно польских партизан, либо поляков, арестованных за участие в Сопротивлении.

Однако общее количество заключенных не менялось, потому что отправлялись они из тюрьмы так же быстро – на автобусах и фургонах, которые увозили их в Майданек. И не в сам лагерь, а прямо в крематорий. По крайней мере, один из фургонов был передвижной газовой камерой, душившей пассажиров по дороге. Остальных заключенных расстреливали в крематории или в близлежащем рву[272].

С 19 по 21 июля транспорт постоянно курсировал между Замеком и крематорием Майданека, пяти печей которого не хватало, чтобы избавляться от трупов. В секретную полицию поступил приказ: никто из заключенных не должен попасть в руки врага. Всех, кого нельзя эвакуировать, следует «ликвидировать», а тела уничтожить – либо сжечь, либо взорвать тюрьмы, где они содержались. В первую очередь казни подлежали все еврейские портные, сапожники и столяры, сидевшие в Замеке. Их оставили в живых в ходе операции «Праздник урожая», чтобы они изготавливали одежду и мебель для полиции безопасности.

Утром 22 июля жители Люблина услышали артиллерийскую канонаду, становившуюся все ближе. Многие из них попрятались в подвалах и бомбоубежищах, готовясь к сражению, которое вот-вот должно было захлестнуть город. Янина, однако, пошла к себе в офис, поскольку у нее было там жизненно важное дело. В тот день к представительству правительства в изгнании в Варшаве отправлялся курьер – вероятно, последний, кому удалось бы выбраться из Люблина. Янина хотела, чтобы он увез с собой списки, подготовленные ею, с именами, адресами и личными номерами всех заключенных концентрационного лагеря, кому Янина со своим комитетом волонтеров отправляли посылки.

Вскоре после полудня курьер отбыл со списками. Янина позволила себе на мгновение расслабиться, наслаждаясь мыслью о том, что немцы вот-вот уйдут – если не сегодня, то в ближайшие дни. А они с Генри по-прежнему живы. Против всяких шансов.

Внезапно вошел Дабровский и рассказал Янине, что только что произошло в его кабинете: туда ворвался мужчина в форме вермахта, утверждавший, что сидел в тюрьме в Замеке и что утром там произошла настоящая бойня. Дабровский говорил, что не поверил мужчине, решив, что это агент-провокатор. Однако Янина уже выскочила за дверь и помчалась вниз по лестнице. Она свернула за угол на улицу Ковальская. Перед ней стояли полуразрушенные здания, на мостовых валялся мусор и обломки – все, что осталось от четырехсотлетнего еврейского квартала. Над этой картиной разорения возвышался Замек.

Родственники заключенных столпились у наружной стены. Хотя входные ворота были распахнуты, они боялись заходить. Увидев Янину, бегущую к ним, они стали кричать:

– Немцы заложили внутри мины!

Янина все равно вбежала в ворота, и крики толпы стали громче и настойчивее.

– Не заходите, не заходите туда, графиня! Вы там погибнете! Внутри все мертвы. Они этого и хотят, чтобы вы погибли там.

Некоторые вставали на колени и молились.

Янина слышала их, но не могла остановиться. Она пробежала через ворота к огромной арке, ведущей во внутренний двор замка. Двери снова были открыты, и польский надзиратель стоял внутри, держа кольцо с ключами. Он показал ей налево:

– Вон туда, графиня, в тюремном лазарете могут быть раненые.

Янина бросилась вперед, но увидела лишь пустые койки. Рядом откуда-то возникла ее младшая помощница – оказывается, она следовала за Яниной всю дорогу. Янина была удивлена, потому что всегда считала эту девушку очень робкой. Заметив шевеление в углу камеры, они перевернули матрас и нашли женщину, лежащую под ним, – все еще живую, но слишком израненную, чтобы передвигаться самостоятельно. Потрясенная, Янина узнала ее: это была учительница из государственной школы в городе. Янина с помощницей вытащили женщину за ворота. Потом Янина отправила помощницу в ГОС за подмогой и принялась искать работающий телефон. Она нашла его и позвонила в польский Красный Крест, чтобы оттуда прислали кареты скорой помощи.

Ждать их Янина не стала и бегом вернулась в замок, заметив облачко дыма, поднимавшееся от правого крыла. Во внутреннем дворе она повернула налево, зная, что там содержали политических заключенных. Она пробежала мимо нескольких трупов, лежавших в лужах крови, ко входу в тюремное отделение. И застыла как вкопанная. Вокруг нее растекалась лужа крови, питаемая ручейками, текущими по ступенькам. Казалось, кровью пахнет сам воздух.

Теперь она точно знала, куда ей идти. Ступив прямо в лужу, Янина начала подниматься по лестнице, крепко держась за перила, чтобы не поскользнуться. Наверху она последовала за кровью – направо, к камере с распахнутыми дверями. Внутри лежали груды мертвых тел, не меньше сотни, и у большинства черепа были раздроблены пулями. Янина услышала стоны и крики и поняла, что раненых бросили туда вперемешку с мертвыми. К ней присоединились другие, и вместе они начали вытаскивать выживших. Янина последовала за кровью, теперь доходившей до щиколоток, в конец коридора. В большой камере трупы были свалены горой не меньше двух метров в высоту. Их было около ста пятидесяти. Между трупами валялись перевернутые швейные машины. Янина заметила, что на большинстве тел нарукавные повязки, которые должны были носить евреи. Получалось, что это еврейские портные, которые так долго избегали судьбы, постигшей их родных, чтобы погибнуть в самый последний момент.

Из этой кучи тоже начали извлекать выживших. «Сколько тех, кто попал сюда еще живым, были раздавлены грузом мертвых тел? – думала Янина. – И у кого из тех, кого мы вытащим, действительно есть шанс выжить? Кого нам спасать первыми?» Замок содрогался от разрывов снарядов, бьющих поблизости. Янина решила, что нельзя терять время: сюда немедленно надо доставить врача, который сможет оценить состояние раненых. Она снова побежала к телефону, звонить врачу люблинского комитета поддержки, но не смогла дозвониться. Кто еще из врачей, если она его и найдет, согласится рискнуть и приехать в этот ад?

Янина бросилась на ближайшие улицы. Мимо спешила пара – на мужчине был значок военного медика. Янина остановила его и попросила пойти с ней. Супруги в ужасе уставились на нее. Янина не понимала, как страшно она выглядит: вся забрызганная кровью, в обуви, оставляющей на земле кровавые следы.

– Не ходи, дорогой, – умоляла жена, – тебя там убьют. Какой смысл был пережить оккупацию, чтобы погибнуть теперь?

Янина устремила на мужчину настойчивый взгляд. Он знал, что пойти в замок – его долг как врача и как поляка и что другие узнают о происшедшем и осудят его за пренебрежение этим долгом. Он пошел с Яниной.

В замке люди уже раскладывали тела жертв во дворе; родственники искали среди них своих. Янина увидела мать, державшую раненую голову сына; та тихо плакала, вытирая кровь с его бледного лица. Рядом старик стоял над трупом юноши, крича:

– Спасите моего внука! Спасите моего внука!

Но никто не приходил ему на помощь, потому что все пытались помочь своим раненым, а внук старика очевидно был мертв.

Оглянувшись на входные ворота, Янина увидела, что облачко дыма, которое она заметила раньше, разрослось в настоящую тучу, и почувствовала запах гари. «Нельзя, чтобы тюрьма сгорела и все доказательства совершенных здесь преступлений были уничтожены!» – подумала она. Янина помчалась к телефону и позвонила в пожарную часть. Пришлось потрудиться, чтобы уговорить дежурного отправить в Замек команду, но Янине это удалось, и пожар был потушен.

Однако сражение уже подошло к окраинам Люблина, и искать выживших стало слишком опасно. Около пятнадцати человек на носилках доставили в здание ГОС на улице Любартовская, чтобы позднее перенести в госпиталь. Те, кто нашел тела своих близких, увезли их на тележках. Остальные жертвы – около трехсот – оставались в замке, пока в городе шли бои. Заняться ими удалось лишь три дня спустя.

Глава 20

Конец

Когда 22 июля 1944 года Янина пришла домой, остальные жильцы прятались в подвале, вместе с подразделением вермахта под командованием сержанта. Он приказал всем оставить квартиры незапертыми, чтобы его солдаты могли использовать их в качестве наблюдательных пунктов. Жильцам разрешалось входить туда только для того, чтобы приготовить еду. Янина с соседями слушали взрывы бомб и снарядов, и настроение у них повышалось. Очень скоро, спустя почти пять лет террора, немецкие оккупанты уйдут из города.

На рассвете следующего дня на улицы Люблина въехали танки. Солдаты, прятавшиеся в здании, где жила Янина, выбегали наружу, стреляли из противотанкового оружия и возвращались; с их лиц капал пот, а глаза были огромными от страха. Возле подъезда припарковался грузовик, появился сержант и приказал всем жильцам перейти в другую часть подвала. Среди жильцов распространялись слухи: кто-то говорил, что немцы бросили гранаты в подвал соседнего дома, где прятались люди. Другой сосед утверждал, что немцы выталкивают женщин, детей и стариков на улицы, перегораживая ими путь советским танкам. Третий шептал, что немцы хватают мужчин и увозят их на принудительные работы. Люди паниковали; вокруг раздавались споры и крики. Исключение составляли графиня Владислава с сестрой, которые спокойно стояли на коленях на сыром полу и шептали свои «особые» молитвы, словно на утренней мессе.

Первые два слуха Янина опровергла, однако новость о том, что мужчин угоняют на работы, казалась вполне вероятной. На тот момент ее семья состояла из Генри, восемнадцатилетнего сына Скжинского Риса и подростка из Волыни, которого Янина спасла с Крохмальной. Она не собиралась лишиться их в последний момент. Для Генри это означало бы разоблачение в качестве еврея и неминуемую смерть.

Вчетвером они поднялись к себе в квартиру готовить завтрак. Генри предложил, чтобы все трое мужчин спрятались в гардеробной комнате без окон, примыкавшей к спальне, которую Янина могла бы задвинуть шкафом. Янина отвергла это предложение, потому что их отсутствие непременно заметили бы, и немцы, найдя мужчин, сразу бы их расстреляли. Надо было придумать способ убедить немцев не входить к ним в квартиру. И снова способность Янины думать, как немцы, подсказала ей план. Оставив мужчин в квартире, она спустилась в подвал и сообщила сержанту, что у Риса Скжинского высокая температура и симптомы тифа. Сержант сразу приказал ей возвращаться в квартиру и оставаться там вместе с тремя мужчинами, чтобы не распространять инфекцию. Он также дал ей полбутылки бренди для пациента.

Они уложили Риса на матрас у входа в квартиру, а двое других мужчин остались в гардеробной с открытыми дверями, чтобы их не обвинили в том, что они из окон подают сигналы советским войскам. Тем временем Янина стала «лечить» Риса, выдав ему термометр и объяснив, как сделать так, чтобы тот показал высокую температуру. Она также рассказала ему, на какие симптомы надо жаловаться.

В ту ночь жена привратника здания постучала к ним в двери. Она сказала, что в подвале спрятались несколько беглецов из Майданека и им нужна мужская одежда. Янина не доверяла этой женщине. Она заявила о своем немецком происхождении в самом начале оккупации и свысока смотрела на Янину, когда та только появилась в доме, но в последние дни превратилась в горячую патриотку Польши. Поэтому Янина отправила ее восвояси, предупредив, что в квартире небезопасно и возможно инфекционное заболевание.

Наутро следующего дня в двери снова постучали. Янина открыла их нараспашку, считая, что так будет безопаснее. Кровь застыла у нее в жилах. У дверей стоял подчиненный доктора Бланке из Майданека. Увидев его в форме СС и шлеме, вооруженного, Янина сначала запаниковала. Но потом вспомнила, что на аресты эсэсовцы всегда приходят по двое. Возможно, он вообще ее не узнал, потому что она была с распущенными волосами, а он раньше видел ее только с косами, заколотыми короной и покрытыми косынкой. Но что, если он пришел проверить сообщение о тифе? Смогут ли они его обмануть? Он был хорошо знаком с этим заболеванием после службы в Майданеке. Неужели они остались выжившими до сих пор, чтобы быть схваченными в последние минуты перед освобождением?

– Так вот, мадам, где вы живете! – начал он. – Я понятия не имел, к кому иду. И уж, конечно, не рассчитывал увидеться с вами снова сейчас, во время отступления. Но оно лишь временное. Подмога уже идет. Тогда мы избавимся от этих животных, и они снова будут есть картофельные очистки. Вы бы видели, как они дерутся! Как дикие звери! Они движутся на нас на танке, мы стреляем по нему, а они продолжают драться, даже когда горят там, внутри, до самой смерти. Но я пришел не за этим. У вас кто-то болен?

Это вступление, почти что в дружеском тоне, дало Янине время собраться с мыслями. Обернувшись к Рису, она спросила озабоченно:

– Какая у тебя температура, дорогой? Я еще не забрала у тебя градусник.

Рис сунул термометр под мышку еще до того, как Янина открыла дверь, и сейчас достал его. Он сказал, что температура высокая. Эсэсовец старался держаться подальше от больного, но задал несколько вопросов насчет симптомов. На некоторые ответила Янина, на остальные – сам Рис. Выслушав их, посетитель встревожился еще сильнее и отступил назад. Он выразил удивление случаем тифа в этой части города, где вода не заражена, но с диагнозом согласился. Выйдя на лестничную площадку, он подписал табличку и прикрепил ее к двери квартиры, велев Янине сидеть с остальными внутри. На табличке было написано: «Вход воспрещен. Подозрение на тиф».

Немного погодя в дверь опять постучали; Янина, открыв, обнаружила на пороге несколько флаконов с лекарством. Ее план сработал.

Позднее в тот же день из подвала поднялся сосед сказать им, что немцы уходят, а еще немного позже они услышали, как от здания отъехал грузовик. Однако немецкие солдаты подожгли соседнее здание, и Янина с соседями пережили несколько тревожных минут, ожидая, что с их домом произойдет то же самое. Наконец, ночью к ним пришли советские солдаты и объявили, что они свободны. За исключением узников Майданека, прибежавших прошлой ночью. Солдаты решили, что они кажутся подозрительными, и отправили их в Замек.

Ранним утром 25 июля 1944 года жители Люблина выбрались из подвалов и бомбоубежищ и увидели свой город в руинах. Квартал за кварталом в небо поднимались полуразрушенные стены без окон и крыш; некоторые здания еще горели. Кучи обломков, воронки от бомб, сгоревшие грузовики и танки перегораживали улицы. Повсюду были разбросаны части тел людей и животных, разорванных в клочья взрывами. Они гнили на июльской жаре, распространяя невыносимый запах и грозя эпидемиями[273].

Советские войска взяли Майданек тремя днями ранее; там оставалось 480 заключенных – в основном раненые советские военнопленные в Поле 2 и жертвы операций по усмирению в Поле 1. Эсэсовцы бросили лагерь всего за несколько часов до прихода русских, угнав с собой тысячу заключенных пешим маршем за сто километров и затем посадив их на поезд в Аушвиц. По пути охранники сотнями расстреливали тех, кто не выдерживал быстрого темпа[274].

В Майданеке эсэсовцы уничтожили большую часть лагерной документации, но остались другие улики их преступлений, в том числе газовые камеры. Хотя они подожгли крематорий, его здание сохранилось, как и печи, а также горы обуглившихся человеческих останков. Трупы жертв из Замека тоже лежали в ближайших рвах. Кучи человеческого праха и сотни тысяч пар обуви свидетельствовали о происходивших там массовых убийствах. Майданек был первым крупным немецким концентрационным лагерем, освобожденным советскими войсками, и первым, где сохранились доказательства того, что немцы использовали ядовитый газ для массовых казней в стационарных камерах. Русские привезли в лагерь иностранных журналистов, а также распространили кинохронику о том, что Красная армия нашла там[275]. Однако на Западе эти фильмы и материалы восприняли со скептицизмом. «Нью-Йорк геральд трибьюн» советовала не доверять «страшилкам из Люблина»: «Даже с учетом того, что нам известно о зверствах нацистов, данная информация кажется немыслимой»[276].

Жители Люблина быстро поняли, что их освобождение от немецких оккупантов не означает, что они и правда свободны. Как только немцы ушли, люблинский штаб Сопротивления начал формировать администрацию, которая подчинялась польскому правительству в изгнании в Лондоне. Однако 25 июля Советы передали власть над Люблином Польскому комитету национального освобождения (Polski Komitet Wyzwolenia Narodowego), или ПКНО. Польские коммунисты сформировали его в Москве по указке Сталина, который собирался с его помощью управлять польскими территориями, освобожденными советскими войсками.

На следующий день войска 1-й армии Войска Польского промаршировали по улицам Люблина. Эта армия под командованием польского офицера Зигмунта Берлинга была создана Советами и подчинялась Красной армии, к которой принадлежало большинство ее командиров. Хотя АК сражалась вместе с Красной армией при освобождении Люблина, советский военный комендант города дал АК выбор: присоединиться к 1-й армии Войска Польского или сложить оружие и самораспуститься. АК категорически отказалась от первого, а большинство ее подразделений – от второго. НКВД был готов к такому ответу. Через несколько дней после ухода немцев камеры в Замеке и бараки Майданека начали наполняться солдатами АК и участниками польского подполья[277].

Как только в Люблине прекратились бои, Янина вернулась в офис ГОС. Там к ней пришел нежданный визитер – заместитель министра труда, социальной работы и здравоохранения ПКНО доктор Йержи Моржицки.

– Я здесь, чтобы выразить благодарность и восхищение нашего правительства вашей героической деятельностью и мужеством, проявленным во время оккупации. Я приглашаю вас участвовать в праздновании освобождения и церемонии памяти жертв Замека, где вы расскажете всем о своей борьбе.

Однако Янина не хотела придавать легитимности новым правителям Люблина своим участием, особенно после того как узнала, что многие ее товарищи оказались в Замеке и подвергаются допросам. Она была так расстроена этой новостью, что утратила обычную дипломатичность. Стараясь не выдать своего разочарования, она посмотрела через плечо гостя и ответила:

– Я не могу, мсье министр, принять ваше приглашение. Я боролась, молилась и страдала ради дня освобождения – как и большинство тех людей, которых сейчас держат в Замеке.

1 августа 1944 года АК устроила восстание в Варшаве, считая, что большая масса советских войск подошла к Висле с другой стороны от города и примет участие в боях. Это оказалось фатальным просчетом. Советских подразделений там было недостаточно, и, хотя они могли оказать поддержку польским солдатам и гражданскому населению, храбро сражавшемуся с немцами в городе, Сталин не хотел помогать АК одержать крупную победу и привести к власти в Варшаве польское правительство в изгнании.

Восстание застало немцев врасплох. Народ Варшавы поднялся на помощь АК, и ее силы захватили значительную часть города. Новость о восстании настолько разъярила Гитлера, что он приказал не только безжалостно подавить его, но и стереть город с лица земли, покарав всех жителей смертью. Немцы начали беспрестанно бомбить и обстреливать Варшаву; туда было отправлено мощное подкрепление. Не делая разницы между солдатами АК, носившими нарукавные повязки, и гражданским населением, эсэсовцы врывались в дома, вытаскивали оттуда жителей и расстреливали. Только 5 августа СС расстреляли около 40 000 человек. АК значительно уступала СС по численности и вооружению. К моменту, когда союзники в сентябре попытались сбросить с самолетов боеприпасы для ее бойцов, было уже слишком поздно.

После шестидесяти трех дней героической борьбы АК сдалась 2 октября 1944 года. В городе погибло от 150 000 до 200 000 поляков, 85 % из них – гражданское население. Оставшихся 280 000 поляков немцы угнали в лагерь Прушкув, откуда 100 000 было отправлено в Рейх на принудительные работы и еще тысячи – в концентрационные лагеря. Затем немцы беспощадно разграбили город и сожгли его дотла. Когда Красная армия наконец вошла в Варшаву в январе 1945-го, более 80 % города лежало в руинах[278].

Нацистская Германия подписала безоговорочную капитуляцию 8–9 мая 1945 года. Пока союзники праздновали победу, многим полякам, включая Янину, хотелось скорбеть. Все долгие годы террора, лишений, отчаянного сопротивления и мучительных смертей они хранили надежду увидеть свою страну снова суверенной. А теперь оказалось, что они сменили одного оккупанта на другого. Советский Союз уготовил Польше судьбу своего покорного сателлита, подчиняющегося такому же насильственному режиму. А над самой Яниной нависла еще большая опасность.

Глава 21

Бегство

В августе 1944 года Янине и Генри предстояло принять важное решение. Теперь, когда немцы ушли, теоретически было безопасно вернуться к своим подлинным личностям. Искушение поступить так было сильным. Польские евреи, пережившие оккупацию, съезжались в Люблин; вскоре к ним стали присоединяться те, кто выжил в Советском Союзе. Янина и Генри хотели объединиться с людьми, пережившими такие же лишения и горе. Среди них могли оказаться те, кто знал членов семьи или друзей Янины или Генри, или хотя бы люди, обладавшие какой-либо информацией о них.

Янина, однако, понимала, что опасность грозит ей по-прежнему. Ее могли арестовать и даже казнить, узнай НКВД про ее службу в АК. Как сотрудница ГОС, она автоматически становилась подозреваемой в глазах новых оккупантов. Советы считали ГОС коллаборационистской организацией, поскольку ее возглавляли преимущественно польские аристократы, подчинявшиеся приказам немцев. НКВД также подозревал ГОС в тесных связях с польским правительством в изгнании и АК. Когда агенты НКВД арестовали в начале августа 1944-го двоих сотрудников ГОС, обнаружив их связь с АК, притеснения в отношении ГОС усилились[279].

Людвик Кристианс поддерживал новые власти Люблина в их негативном отношении к ГОС. В отличие от Янины, он одобрял легитимизацию навязанного Советами режима, чем заслужил его благосклонность. Люблинское коммунистическое правительство, сознавая свою непопулярность у большинства поляков, с радостью воспользовалось возможностью укрепить свою репутацию благодаря Кристиансу – через сотрудничество с уважаемой международной организацией. Кристианса даже назначили членом Чрезвычайной комиссии по расследованию преступлений нацистов в Майданеке, учрежденной Советами для сбора и опубликования доказательств массовых убийств, совершенных немцами. И хотя Скжинский был более чем рад вернуть польскому Красному Кресту обязанности, которые немцы принудительно возложили на ГОС, Кристианс обвинял ГОС в целом и Скжинского в частности в том, что они упросили своих немецких хозяев передать им контроль над делами Красного Креста.

Возмущенный обвинениями Кристианса, Скжинский потребовал слушания в суде чести. Однако такового в Польше более не существовало, и ему некуда было обратиться для восстановления своей репутации. Положение Скжинского стало шатким, и его заменили на посту советника ГОС. Как только появилась возможность, он уехал из Люблина. В 1946 году Кристианс опубликует книгу о программе помощи узникам Майданека, в которой припишет все заслуги польскому Красному Кресту и даже не упомянет об ГОС или его сотрудниках[280].

Однако летом 1944 года Янина все еще пользовалась уважением среди жителей Люблина благодаря своей работе в Майданеке и на Крохмальной, и это обеспечивало ей некоторую защиту от подозрений и притеснений со стороны коммунистических властей. Если бы сейчас она открыла, что на самом деле не является графиней, да еще призналась бы, что она еврейка, это могло навредить ее репутации, по крайней мере у поляков. Даже после ухода немцев для евреев в Люблине все еще было небезопасно, потому что многие из них, кто скрывался во время войны, вернувшись, подвергались атакам со стороны польских партизан и бывших соседей[281]. Открой Янина свою подлинную личность, это наверняка вызвало бы вопросы о том, как она обзавелась подложными документами и получила должность в ГОС, а в результате и ее, и Скжинского могли разоблачить как членов АК.

Несмотря на недоверие к ГОС, новый режим не мог обойтись без его жизненно важной деятельности, ведь польское население по-прежнему сильно нуждалось в помощи. Однако многие сотрудники комитетов поддержки увольнялись со своих должностей. Янину попросили остаться и дали официальный титул заместителя директора люблинского комитета. Сохранив свою ложную идентичность, она могла и дальше помогать соотечественникам – не только этническим полякам, но и польским евреям. Имели место и практические соображения: у них с Генри сохранялся доход и жилье. Должность также позволяла ей обеспечить работой жену Вендрухи и дочь Скжинского[282].

Поэтому Янина и Генри решили сохранить свои поддельные личности, по крайней мере на время. Вместе с графиней Владиславой и мадам Марией они получили разрешение переехать обратно в дом графини на улице Нарутовица[283]. Когда новая администрация заменила ГОС Центральным комитетом гражданского благосостояния (Centralny Komitet Opieki Społecznej), или СКОС, в конце 1944 года, Янина получила назначение в его управляющий совет[284].

В 1945 году Советы перевели польскую администрацию из Люблина в Варшаву. У Янины не было выбора, кроме как попрощаться со своими «тетушками» и уехать. Как доктор Янина Суходольская, социальный работник, она стала начальницей Организационного и инспекционного отдела СКОС. Разъезжая по всей стране, она своими глазами видела боль и страдания польского народа. Шесть миллионов поляков погибли за время войны – 18 % довоенного населения Польши. Половину из них составляли евреи. Полтора миллиона польских детей остались сиротами. Бездомность и голод царили повсюду, неизбежно сопровождаемые эпидемиями и преступностью[285].

Как ГОС, СКОС являлся благотворительной организацией, действовавшей через комитеты и отделения на государственном, окружном и местном уровнях. Он стал преемником ГОС в той части Польши, которая в войну являлась Генерал-губернаторством, но в других регионах организационную работу пришлось начинать с нуля. Янина быстро создала 2690 комитетов и отделений по всей стране. В первую очередь ее деятельность касалась детей и подростков, включая 169 000 сирот в возрасте до трех лет. Для сотен тысяч подростков она учредила образовательную программу, так как во время немецкой оккупации у них отсутствовала возможность учиться[286].

Большая часть финансирования СКОС поступала из-за границы, от международных организаций, включая Администрацию помощи и восстановления ООН, а также многочисленных благотворительных фондов и союзов польской диаспоры. Благодаря знанию иностранных языков Янина отвечала в СКОС за переговоры с зарубежными спонсорами, а в 1946 году стала заместителем директора. Должность давала ей возможность выезжать на международные конференции на Запад, включая Женеву в 1946-м и Париж в сентябре 1947-го[287].

Генри не нравилось жить в Варшаве под именем Петра Суходольского. Он стремился возобновить свою работу по философии физики и продолжить академическую карьеру, что мог сделать только как Генри Мельберг. Другие члены львовско-варшавской школы, выжившие в войне, также надеялись продолжать свою деятельность на территории послевоенной Польши. Генри удалось получить преподавательскую должность под своим настоящим именем в недавно созданном Университете Лодзи, ректор которого был когда-то студентом Твардовского[288]. Из-за новой работы Генри и Янине пришлось некоторое время жить раздельно и скрывать свой брак[289].

В Лодзи Генри сумел через Центральный еврейский комитет Польши разыскать своих братьев, Исидора и Юлиуша. Они сообщили Генри, что их родителей казнили в газовых камерах в Белжеце; две их замужних сестры также были убиты. Исидор пережил войну, выдавая себя за Ежи Маркевича, и до сих пор использовал это имя. Юлиуш выжил в Советском Союзе и планировал эмигрировать в Палестину[290].

За исключением выживших евреев, послевоенная Польша была практически моноэтническим государством. Советский Союз аннексировал многонациональные восточные регионы, а коммунистический режим вытеснил этнических немцев за западные границы. Враждебность к польским евреям стала еще сильнее, чем до войны; соотечественники неевреи относились к ним как к нежелательным чужакам. Хотя в теории евреи обладали такими же правами, как и польские граждане, они подвергались откровенной дискриминации и притеснениям. Часто происходили жестокие нападения, особенно на евреев, которые возвращались домой и обнаруживали, что их жилье и предприятия оккупированы поляками, отнюдь не стремившимися возвращать собственность законным владельцам. В первый послевоенный год в Польше было убито, по разным оценкам, от пятисот до полутора тысяч евреев. Местные власти закрывали глаза на насилие, а то и сами участвовали в нем. Временное правительство опасалось оттолкнуть от себя польское население, взявшись подавлять антисемитские настроения и нападки. Как и брат Генри, Исидор, многие евреи, выжившие благодаря «арийским» бумагам, предпочитали сохранять фальшивую личность, чтобы не стать жертвами антисемитизма[291].

Страхи польских евреев оправдались 4 июля 1946 года: в городе Кельце толпа местных жителей вместе с польскими солдатами и полицией набросилась на выживших при Холокосте, которых расселили в здании еврейской общины. Этих людей раздели и забили камнями. Погром унес жизни сорока двух евреев, около восьмидесяти получили тяжелые ранения[292]. После погрома за несколько месяцев 70 000 польских евреев бежали из страны, предпочитая жить в лагерях для перемещенных лиц или нелегально пробираться в Палестину, чем постоянно бояться насилия и гибели в Польше[293].

Генри думал присоединиться к ним. В июле 1946 года он добился важной карьерной цели, получив сертификат, позволявший ему занимать должность профессора философии. Если бы он смог попасть в США, то получил бы заслуженное уважение и почет за свои работы. Он считал, что они с Яниной никогда не смогут жить в Польше вместе под своими подлинными именами и без постоянного страха.

Генри и Янине удалось связаться с дядей Генри, Йозефом Мельбергом, и двоюродным братом Янины Зигмундом Пайнсом, которые жили в Нью-Йорке. Пайнс был внуком деда Янины, Берла Спиннера, который эмигрировал в США до Первой мировой войны с женой и шестью детьми[294]. Поскольку оба родственника были готовы финансировать переезд Мельбергов в США, Генри подал заявление на визу на себя и «жену» в американское консульство в Варшаве в августе 1946 года. Однако для оформления документов Янина должна была предъявить паспорт, подтверждающий, что она является женой Генри, а в этом случае она автоматически открыла бы польским властям, что лгала насчет своей подлинной личности[295].

Генри зарегистрировался в Центральном еврейском комитете Польши и записал свою жену как Пепи Мельбер, урожденную Спиннер, преподавательницу. Он также указал, что они пережили войну, пользуясь поддельными документами. Как зарегистрированный выживший при Холокосте, он подал документы в службу эмиграции американской организации «Джойнт», которая помогала евреям, желающим покинуть Польшу. Он надеялся, что «Джойнт» сможет оформить им бумаги на выезд и выдаст разрешение на имя Пепи Мельберг, не открывая ее подлинную личность польским властям[296].

В 1947 году Генри получил назначение профессором философии в Университет Вроцлава, что было значительным продвижением в его карьере. Однако вскоре после того, как осенью он начал преподавать там, его предупредили: коммунистические власти заслали шпионов на его семинар, и те отчитываются обо всем, что он говорит[297]. Генри не мог позволить себе легкомысленно отнестись к этому предупреждению. Коммунистический режим в Польше перешел к репрессиям, и сотни тысяч поляков, заподозренных в диссидентстве или высказывавших неортодоксальные идеи, подвергались арестам и длительному тюремному заключению.

И снова угроза, нависшая над Генри, заставила Янину действовать. Ей надо было вывезти Генри из страны, даже если бы самой пришлось остаться в Польше. Ей пришла в голову идея: если она сможет официально поехать в командировку в США, то завяжет там ценные контакты, которые помогут Генри уехать. В результате участия в международной конференции по защите детей в Париже в сентябре 1947-го она получила приглашение представлять Польшу в Совете зарубежных социальных институтов. Правила в государстве помешали Янине принять это предложение, но ее растущий авторитет как эксперта по защите детства сослужил свою службу. У нее была в Нью-Йорке подруга, зоолог Мария-Анна Рудзинская, муж которой, Александр Витольд Рудзинский являлся советником польского представительства в ООН. С ее помощью Янина получила в ООН стипендию на изучение организаций по защите детей в США. СКОС одобрил ей командировку при условии, что Янина по возвращении проработает на прежнем месте еще два года. Она дала согласие[298].

В декабре 1947 года Янина приехала в Вашингтон, округ Колумбия, на образовательную программу в Комитете детства в Федеральном агентстве безопасности. Затем она совершила тур по восточным штатам и Среднему Западу. Янина посещала детские дома и приюты, клубы для молодежи и подростков, изучала программы внешкольного и дополнительного образования и принципы работы местных организаций по защите детей. Она также встретилась с основателями СКОС и рассказала, как используются их пожертвования[299].

В местных газетах неоднократно писали о визите представительницы ООН доктора Суходольской. В интервью в Райли, Северная Каролина, Янина со своей обычно дипломатичностью высоко оценила все, что увидела и услышала. Интервьюер выражал свое восхищение этой «интеллигентной и обаятельной представительницей польского народа», которую описывал как «миниатюрную, темноволосую и темноглазую женщину с толстыми косами, обернутыми вокруг головы». Хотя и разочарованный отказом Янины обсуждать политические вопросы, журналист делал вывод, что доктор Суходольская – человек, который «ставит благополучие всех польских детей над политикой» и работает только «для детей, сирот в Польше, при любом правительстве и принимая любую помощь, какую может получить». Янина волновалась, что из-за этой статьи у нее могут быть неприятности с польскими властями, потому что она не похвалила нынешний польский режим.

За свое полугодовое пребывание в США она приложила немало усилий для того, чтобы вызволить Генри из Польши. Она связалась с философами в американских университетах, надеясь заинтересовать их работами Генри и добиться для него стажировки или должности. Впечатленные ее презентацией, двое философов из Университета Чикаго – Рудольф Карнэп и Чарльз У. Моррис – согласились написать другим ученым от имени Генри. Янина не сообщала им, что приходится Генри женой, выдавая себя за его знакомую[300].

Янина воспользовалась отсутствием в США цензуры и написала подробное письмо своей подруге Марии-Анне Рудзинской в Нью-Йорк насчет своей обеспокоенности и попыток вывезти Генри из Польши. С помощью Рудзинской и ее мужа Янина смогла раздобыть денег для своей сестры Хаи, ныне Клары, которая прозябала в нищете в Аргентине. Другая сестра Янины, Блюма, жила в Уругвае под именем Антонины Альтманн.

В своих письмах к Рудзинской Янина делилась впечатлениями об американцах. В целом она восхищалась их дружелюбием и готовностью помочь, но считала их наивными. Она также стала свидетельницей тревожных проявлений антисемитизма в США, особенно на встречах с членами польской эмигрантской общины. Высказывания одного польского американца были столь резкими, что напомнили Янине военные времена.

Помимо переписки с американскими философами насчет Генри, Янина проконсультировалась с его дядей Йозефом и своим кузеном Зигмундом Пайнсом насчет того, как побыстрее вывезти Генри за границу. Они предлагали ему выехать в Швецию, куда Янина тоже могла бы отправится по завершении своей стажировки. Она осталась бы с ним, вместо того чтобы вернуться в Польшу, и вдвоем они спокойно дождались бы возможности эмигрировать в США.

Находясь в Нью-Йорке весной 1948-го, Янина посетила Национальный совет еврейских женщин и переговорила с Эвелин Абельсон из отдела рожденных за границей. Встреча оказалась судьбоносной. Янина объяснила ситуацию Генри и даже призналась в том, что является его женой, но живет под другим именем из-за своей работы. Она просила Абельсон помочь вывезти Генри в Швецию. Абельсон посочувствовала ей, но объяснила, что получить шведскую визу для Генри, пока Янина в США, не получится.

Янина вернулась в Польшу в конце мая 1948 года, так и не добившись того, чтобы Генри выехал. Стресс и страхи тяжело сказались на ней. Как она говорила Рудзинской в США, у нее не было ни одной спокойной минуты за семь лет с того момента, как немцы оккупировали Львов. По пути домой она заболела и прибыла в Варшаву в таком ослабленном состоянии, что ей потребовалось санаторное лечение на курорте Цеплице в юго-западной Польше. Там она встретилась со знакомыми: графом Скжинским и его семьей.

Тем временем Абельсон в Нью-Йорке не забыла о «запутанной и деликатной» ситуации с загадочной полькой, которая доверилась ей. Она отправила заявление Генри и документы, собранные Яниной, в Американский комитет по делам эмиграции ученых, писателей и художников. В июле 1948 года комитет устроил так, чтобы Генри получил предложение преподавать в Канаде от Фонда Леди Дэвис, названного в честь его основательницы, канадского филантропа еврейского происхождения Леди Дэвис. Фонд гарантировал ему зарплату на год и компенсацию дорожных расходов для Генри и его жены.

Однако для того, чтобы принять предложение, Генри сначала требовалось получить выездную визу и разрешение от польского Министерства образования на годовой отпуск. После нескольких напряженных месяцев он наконец отплыл в Нью-Йорк на польском океанском лайнере «Баторий». Зигмунд Пайнс воспользовался своими связями и сделал так, чтобы Генри смог задержаться на несколько дней в Нью-Йорке; за это время он сумел встретиться с Абельсон. Потом Генри уехал в Торонто. После прибытия туда в марте 1949 года он получил должность на кафедре прикладной математики в Университете Торонто.

Наконец-то Генри был в безопасности и ожидал, что Янина вскоре к нему присоединится. Ее назначили в исполнительный комитет Международного союза защиты детей (предшественника современной организации «Спасите детей») в августе 1948 года, и она подала заявление на выездную визу, чтобы посетить съезд союза в Брюсселе в конце марта. Если бы она не получила визу вовремя, то уж наверняка смогла бы посетить ежегодную ассамблею в мае. Оказавшись в Брюсселе, она планировала сбежать. Абельсон предупредила представительство «Джойнт» в Бельгии ожидать ее, а Генри направила в Канадский еврейский конгресс за помощью в переброске Янины из Брюсселя в Канаду. Благодаря контактам в Госдепартаменте США дядя Генри Йозеф Мельберг добился того, чтобы американские консульства проинформировали, что Янина, хотя и занимает в Польше государственную должность, не является членом коммунистической партии. Эту информацию следовало передать также в канадское консульство в Брюсселе, чтобы у Янины приняли заявление на канадскую визу. Все было готово для того, чтобы Янина присоединилась к Генри в Канаде, как только она доберется до Брюсселя[301].

Однако она так туда и не попала. В конце февраля 1949 года польское правительство распустило СКОС, и Янина лишилась работы. Ее запрос на посещение мартовского съезда и майской ассамблеи в Брюсселе был отвергнут. Янина оказалась в ловушке в Польше[302].

Весна закончилась, началось лето, и Генри пришел в полное отчаяние. Предполагалось, что в октябре он вернется в Польшу. Хотя его заверили, что Канада даст ему постоянный вид на жительство, он не хотел подавать документы, пока Янина находится в Польше. Помимо обращения к Абельсон и Национальному совету еврейских женщин, Генри задействовал и другие ведомства. Объединенный союз новых американцев, Объединенная еврейская ассоциация, Объединенные агентства помощи евреям в Канаде, Канадский еврейский конгресс и Общество помощи евреям-эмигрантам в Канаде – все принимали участие в вызволении Янины. Генри предложил, чтобы Янина эмигрировала в Израиль при содействии Центрального еврейского комитета в Польше, где была зарегистрирована как Пепи Мельберг. Янина понимала, что тогда она наверняка привлечет внимание Министерства общественной безопасности к своей двойной личности, особенно с учетом того, что она получила должность в Министерстве труда и социальной защиты в августе 1949 года[303]. Все организации, занимавшиеся делом Мельбергов, говорили, что ничем не могут помочь, пока Янина в Польше. Ей надо было самой придумать, как выбраться оттуда.

Генри продлил свой годовой отпуск до конца марта 1950 года, получив разрешение польского Министерства образования. С приближением марта он запросил еще одно продление. В министерстве неохотно согласились, предупредив Генри, что он должен быть на своем посту во Вроцлаве к 1 ноября 1950 года. Если бы Янина к тому времени не приехала, он вернулся бы в Польшу, несмотря на опасность.

Янина не могла этого допустить. Летом 1950 года она сообщила Генри, что нашла способ выбраться из Польши через Восточную Германию, а оттуда бежать в британский сектор Берлина. Канадская военная миссия в Берлине была предупреждена, и Янину уже ждало там заявление на визу. 16 августа 1950 года она вошла в офис миссии. Ей потребовалось девять дней, чтобы добраться туда после пересечения польской границы[304]. Как ей это удалось, так и осталось загадкой.

За две недели Янина получила разрешение эмигрировать в Канаду. Чуть больше времени потребовалось, чтобы подготовить нужные для переезда бумаги и средства. Как политическая беженка, она обратилась в Международную организацию помощи беженцам, но узнала, что пропустила срок обязательной регистрации, истекший 1 сентября 1949 года. В конце концов Соединенная Верховная комиссия в Берлине выдала ей необходимые бумаги, а Генри поддержало Общество помощи евреям-эмигрантам в Канаде.

6 октября 1950 года Янина наконец приехала в Торонто. Генри написал в Университет Вроцлава, что «с радостью сообщает» о своем уходе с преподавательского поста.

Генри и Янина снова были вместе и были свободны.

Глава 22

Новое начало

Выбравшись из Польши, Янина создала себе новую личность для жизни в Канаде. Взяв свои предыдущие имена за основу, она стала доктором Джозефиной-Яниной Беднарски-Спиннер-Мельберг, математиком. «Джозефина» – это английский вариант Юзефы, имени, которое она давно предпочитала Пепи. «Янину Беднарски» она добавила, чтобы просматривалась связь между ее польскими бумагами на имя Янины Беднарской-Суходольской с заявлением Генри на визу, где она указывалась как его жена. Однако Янину она сохранила не только из бюрократических соображений. Таким образом она признавала, что «Янина» – имя женщины, которой она фактически стала за прошедшие девять лет, ее улучшенной версии, от которой она не могла и не хотела полностью избавляться. Хотя друзья, которых она приобрела в новой жизни, знали ее как Джозефину, Генри продолжал называть ее Жанин, то есть Яниной на французском – ее любимом языке[305].

Стремление Янины продолжать предыдущую карьеру объясняет смену даты рождения с 1905-го на 1915-й год: будучи женщиной, она имела мало шансов получить преподавательскую должность в высшем образовании, а будучи сорокапятилетней женщиной, и подавно. В своем резюме Янина не указала тему диссертации, справедливо предположив, что будущие работодатели решат, что она доктор математики, а не философии.

Через Генри Янина завязала контакты с математиками из Университета Торонто, благодаря чему получила годовое назначение на должность помощника-исследователя в университетском вычислительном центре. Она вступила в канадские математические организации и часто получала приглашения выступить с лекцией[306].

Генри с профессиональной точки зрения добился большего успеха. Должность в Университете Торонто давала ему доступ к философским кругам США, где его работы вызвали интерес. Сидни Хук из Нью-Йоркского университета пригласил его присоединиться к американской делегации на Конференции по наукам и свободам 1952 года в Гамбурге. Речь Генри принимали так хорошо, что он стал одним из четырех участников конференции, приглашенных выступить на немецком радио. Однако, в отличие от остальных, Генри не мог заставить себя говорить по-немецки из-за воспоминаний о том, что он пережил при Холокосте. Вместо этого он говорил по-английски[307].

Вокруг Янины и Генри в Торонто быстро сформировался кружок единомышленников благодаря поддержке старых друзей из Львова, Йозефа и Гизелы Клингхофер. Йозеф работал в Канадском еврейском конгрессе и помогал Генри перевезти Янину в Канаду. Генри и Янина вступили в образовательный комитет Конгресса и участвовали в светских мероприятиях еврейского сообщества Торонто. Они также вошли в тесный круг ученых-эмигрантов. Люди восхищались умом Генри и находили открытость и жизнерадостность Янины очаровательными. Для Янины и Генри возможность открыто общаться с друзьями и жить как женатая пара после стольких лет мытарств и страха была огромным облегчением. В 1956 году они стали гражданами Канады[308].

Однако профессиональные амбиции по-прежнему призывали их в США. В 1955 году Генри стал приглашенным профессором Принстонского университета. В 1956-м Университет Чикаго предложил ему прежнюю должность Рудольфа Карнэпа на кафедре философии. 18 сентября Генри и Янина эмигрировали в США, переехав на своей машине мост Амбассадор в Детройте. В 1961 году они получили американское гражданство[309].

В Чикаго Генри основал дискуссионную группу местных ученых, которая встречалась в их с Яниной квартире. Она была создана по образу и подобию философской школы, известной как Венский кружок. В 1958 году Генри опубликовал свою первую крупную работу, написанную на английском, «Пределы науки», в которой развивал теории, представленные им в Гамбурге. Однако его карьера приостановилась, когда у него развилась болезнь – возможно, в результате серьезной автомобильной катастрофы, в которой они с Яниной получили серьезные травмы. У Генри начались приступы афазии, во время которых он оживленно говорил, не сознавая того, что произносит разрозненные звуки. Хотя его ум был по-прежнему острым, большинство ученых из его дискуссионной группы перестали приходить. Студенты на курсе логики покидали аудиторию, пока Генри писал на доске и восторженно что-то бормотал[310].

Янина же достигла бо́льших успехов в карьере, чем могла ожидать в Польше или Канаде. В 1957 году Университет Чикаго нанял ее старшим преподавателем математики в свой Институт системных исследований – наследник Манхэттенского проекта военных времен, разработавшего атомную бомбу. Нанятая благодаря мастерству в решении нелинейных уравнений, функциональном анализе и русском языке, она работала над секретными военными проектами. Более молодые сотрудники и аспиранты относились к Янине как к уважаемой коллеге и «любимой матери-наседке»[311].

Сочетание исключительного интеллекта с теплотой и дружелюбием позволили Янине завязать множество контактов не только в сфере математики, но также в инженерии. Помимо участия в математических и инженерных обществах, Янина была секретарем чикагского отделения Американского института аэронавтики и астронавтики. Хорошо подкованная в философии физики благодаря Генри, она опубликовала статью в журнале «Современные вопросы философии науки» под названием «Возможен ли унитарный подход к основам теории вероятности?».

В 1960 году Янина поступила на кафедру математики Иллинойского технологического института в качестве ассистирующего профессора. Она была популярным преподавателем, ученым и коллегой, преподавала теорию вероятности и охотно участвовала в теоретических дискуссиях в журналах и переписке. В 1962 году вышла ее «Классификация математических концептов» – как ответ на теорию знаменитого математика и коллеги Янины по кафедре Карла Менгера. За несколько лет она поднялась до должности полного профессора ИТИ. Двое студентов-мужчин получили докторскую степень под научным руководством Янины, в то время как у Генри был всего один аспирант[312].

Как математик, в США Янина привыкла быть единственной женщиной в аудитории. Она была первой женщиной, принятой на кафедру математики ИТИ, и единственной за все время работы там. На конференции, организованной доктором Эдвардом Теллером, «отцом водородной бомбы», она обнаружила, что является единственной женщиной среди приглашенных. Чувствуя себя неловко, на церемонии открытия она держалась в стороне. Когда один из участников спросил ее почему, она ответила, что волнуется, поскольку должна произнести речь, а она еще не выработала у себя американский акцент. Коллега рассмеялся и сказал:

– Вы разве не знаете, что многие американские ученые часами практикуются, чтобы приобрести иностранный акцент?

Его шутка помогла Янине расслабиться, и ее выступление на конференции прошло успешно. Вскоре после этого она стала одной из немногих женщин, приглашенных на конференцию в честь основания Общества инженерных наук, междисциплинарной организации, целью которой было сближение инженерии, математики и физики[313].

В ИТИ Янина старалась поддерживать студенток-девушек, посещавших ее лекции. Когда на факультете наконец появилась женщина-аспирантка, Янина взяла ее под свое крыло. Она не была студенткой Янины, но Янина согласилась принять участие в ее защите. Когда один из профессоров комиссии начал допрашивать аспирантку насчет того, что считал слабым местом в ее работе, Янина пришла к ней на помощь:

– Почему вы задаете ей эти вопросы? Она знает, она все знает!

Профессор покорно кивнул и прекратил допрос. С годами Янина не утратила своей находчивости[314].

В 1960-х Янина и Генри достигли финансовой стабильности и относительного комфорта. Они жили в просторной квартире, смотрящей на большой парк на берегу озера Мичиган. Однако былые страдания и лишения продолжали омрачать их жизнь. Генри особенно горевал по всему, что он утратил, – не только по членам семьи и друзьям, но и по потерянному времени. Как многого он смог бы достичь, если бы германская агрессия не прервала его работу и карьеру на взлете, в 1939-м? Он жаловался, что его возраст нельзя считать хронологически, с даты рождения, потому что следует вычесть годы войны[315].

Янина и Генри были убеждены, что заслуживают репараций, которые Западная Германия согласилась выплатить выжившим при Холокосте. Однако под требования программы выплат они не подходили: они жили в той части Польши, которая была оккупирована Советским Союзом в 1939 году, и никогда не были в гетто, трудовом или концентрационном лагере. Такие ограничения казались им несправедливыми, и потому они подали заявление с другой историей: что они были в Кракове в начале войны и сбежали из тамошнего гетто в 1943-м, а затем заплатили фермеру, чтобы он спрятал их, и там, в ужасающих условиях, дожили до конца войны. Клингхоферы и Рудзинские подтвердили эти сведения. Спустя десятилетие бюрократических проволочек Западная Германия наконец выделила Янине пенсию – через два года после ее смерти[316].

Друзья Янины и Генри мало что знали об их прошлом. Иногда Генри говорил, что во время войны жил под чужим именем и занимался разведением кур, так что стал экспертом по составу почв и удобрений. Он также заявлял иногда, что Янина – настоящий герой Сопротивления и что она его спасла, из чего некоторые их друзья сделали вывод, что Янина не еврейка[317].

Янина не рассказывала о своем прошлом. Как она могла бы описать пережитое, не столкнувшись заново с кошмарами, которые преследовали ее по ночам? Она старалась сосредоточиться на своей новой жизни в качестве американки. И все равно боль утрат никогда не покидала ее. Она тосковала по городу, который они с Генри так любили и который больше никогда не увидят; скорбела по близким, которых потеряла, и по людям, чьи страдания старалась облегчить; скучала по отважным друзьям, которые рисковали своими жизнями за нее и в то же время не знали ее по-настоящему; а еще оплакивала страну, которой посвятила свое служение и в которой теперь не было для нее места.

Здоровье Янины никогда не было особенно крепким, а сильнейший стресс, которому она подвергалась, когда жила под именем графини Суходольской, только усугубил ситуацию. Она страдала от гипертонии, частых мигреней и хронического гастрита. К концу 1960-х ее сердце стало слабеть. Инфаркт, перенесенный весной 1969-го, убедил Янину, что ее дни сочтены, поэтому она послала за своей сестрой Антониной, которая, овдовев, продолжала жить в Уругвае. Янина хотела, чтобы кто-нибудь позаботился о Генри, когда она умрет. Антонина прибыла 21 мая. Пять дней спустя, 26 мая, Янина скончалась[318].

Как спланировала Янина, Генри подал заявление на получение золовкой вида на жительство. В заявлении он объяснял, что нуждается в помощнице в своей «гигантской» квартире и уверен, что Антонина будет «приятной компанией». Когда Генри узнал, что степень их родства не позволяет выдать Антонине вид на жительство, он женился на ней 8 августа 1969 года, менее трех месяцев спустя после смерти Янины. Вне всякого сомнения, она бы это одобрила[319].

После того как Генри вышел на пенсию из Университета Чикаго, его бывший коллега, Чарльз Моррис, нашел ему должность консультанта в Университете Флориды в Гейнсвилле[320]. Антонина умерла там в октябре 1973-го. Менее двух лет спустя Генри, здоровье которого тоже пошатнулось, женился на своей сиделке, Сьюзи Блэкмен-Кларк. Для обоих это был брак из соображений удобства, но в то же время и дружеский союз. Генри было приятно общество детей и внука Сьюзи, и несколько раз она даже уговорила его сходить с ней в церковь[321].

Свои последние годы Генри провел в Гейнсвилле, работая над крупным проектом. По настоянию двух ведущих американских ученых в сфере философии физики, Роберта С. Коэна и Адольфа Грюнбаума, он собрал и подготовил для публикации на английском труд своей жизни по квантовой физике и природе времени. Генри не дожил до выхода своего двухтомника под названием «Время, каузальность и квантовая теория: исследования философии науки», но умер, зная, что она вот-вот будет напечатана. После смерти Генри 10 декабря 1979 года Грюнбаум и Коэн добавили по вводному эссе к первому тому, где воздавали должное блестящему уму Генри и его «невероятной эрудиции», а также выражали сожаление, что преследования и болезнь помешали его работе получить своевременное признание. В своем предисловии Коэн писал: «Творческая личность, ставшая жертвой тяжелых времен, Генри Мельберг проявил выдающуюся научную дисциплину, преодолев политические перипетии и сопутствовавшие им личные трагедии. Эта книга – памятник выдающемуся философу науки»[322].

Однако оставался проект, который Генри так и не завершил: публикация мемуаров Янины. Вскоре после ее смерти Генри отправил английский перевод мемуаров доктору Артуру Лейтону Функу, на тот момент начальнику кафедры истории Университета Флориды. Он просил историка помочь ему отшлифовать английский текст и подготовить его для публикации, а также написать введение[323]. Функ был специалистом по американской истории и не занимался Холокостом или историей Польши во время войны. После смерти Генри Функ вполне мог затерять мемуары в своем архиве. Тем не менее оказалось, что Генри сделал правильный выбор. Благодаря усилиям Функа история Янины не последовала за Генри в могилу.

Эпилог

«История Янины»

В последние восемь лет своей жизни Янина решила раскрыть, по крайней мере на бумаге, тайну, которую хранила больше двух десятилетий: что она была графиней Яниной Суходольской, которая, будучи участницей польского Сопротивления и сотрудницей ГОС, оказывала спасительную помощь польским жертвам нацистских преследований во Вторую мировую войну[324]. Получившиеся в результате мемуары легли в основу данной биографии.

Для мемуаров рассказ Янины на удивление сдержан. О личности автора из него можно узнать только, что в начале войны люди называли ее Янина (в действительности это неправда), что она преподавала математику и была замужем за Генри Мельбергом, преподавателем философии. Она даже не дала своему тексту названия. В каталоге Музея Холокоста США ее мемуары числятся просто как «История Янины».

«Янина» в истории – это не автор, а его альтер эго, графиня Янина Суходольская. Первым двадцати семи месяцам войны в ней посвящено всего четырнадцать страниц из ста пятидесяти пяти; остаток повествует о жизни Янины как «графини». Генри добавил информацию о ее жизни до и после Второй мировой в предисловии, которое написал после ее смерти и включил в рукопись, когда отправлял ее Функу. Это трогательный и проникновенный текст, заслуживающий того, чтобы привести его здесь целиком:

Это история Янины Спиннер-Мельберг, родившейся в провинции Галиция, Польша, 1 мая 1915 года. Младшая дочь богатого еврейского помещика, она росла счастливой и одаренной девушкой со способностями к математике, живя в комфортной среде, где польский антисемитизм практически не ощущался. Она играла с соседскими детьми из польской знати, занималась у тех же учителей, что и они, ее дом был благоустроен, а атмосфера в нем была аристократической и благочинной.

В восемнадцать лет Янина вышла замуж за серьезного молодого еврейского ученого, студента романской филологии, а позднее философии, со скромными амбициями «познать все», и они благополучно зажили во Львове, отдавая свое время интеллектуальной деятельности. До тех пор пока мир не охватила волна насилия, заставив их отказаться от привычных занятий и превратив молодую преподавательницу математики в подпольщицу, социального работника неожиданного свойства и героиню Майданека. Ей было двадцать четыре в 1939-м, когда все началось, ростом она была немногим выше 150 сантиметров, очень хорошенькая и женственная, и до этого ни разу в своей обеспеченной и благополучной жизни не проявляла того мужества, которое понадобилось ей в последующие годы. Мужества не прямолинейного, а тонкого и продуманного, а также душевных сил, которые потребовались ей для исполнения ее первоочередной цели – спасения максимального количества жизней, по сравнению с которыми свою собственную она ценила куда ниже, основываясь на простом принципе: одна жизнь стоит меньше многих. Об этом она постоянно помнила в последующие годы, при нацистах и при Советах, сознавая, что рискует смертью и мучениями еще хуже, предшествующими ей, однако шла на этот риск ради других людей, потому что без него не видела в своей жизни смысла. Личная безопасность была для нее лишь условием для оказания помощи тем, кто этой безопасности лишился; ради самой себя, ради своего комфорта и выживания, какими бы эфемерными они ни были, она не стала бы прикладывать усилий. Она не выжила бы, просто выживая, заботясь только о себе и ни о ком другом. Оно бы того не стоило. Она могла погибнуть и много раз думала, что это сейчас случится, но не впустую. Не жить без пользы и не умереть бесцельно.

Эта хрупкая еврейская девушка выдавала себя за польскую графиню в Люблине во время Второй мировой войны и за свои труды заслужила любовь множества простых людей. Сколько крестных знамений было совершено за нее, сколько зажжено свечей, сколько человек рисковали жизнями, чтобы ее спасти! Она знала это, и ей это было приятно, но ее главной и неотложной целью было: «как мы можем спасти их» и «сколько еще мы можем спасти» и «этого по-прежнему недостаточно – мы должны сделать больше!».

Героиня Майданека продолжала бороться, чтобы помогать людям, и после освобождения от нацистов. И снова подвергалась угрозе со стороны «освободителей», которые, с предположительно обратными целями, использовали те же самые средства. До тех пор пока не сбежала. В среднем возрасте она жила в Чикаго, преподавала математику в Иллинойском технологическом институте, а ее муж преподавал философию в Университете Чикаго. Они жили скромно и наслаждались своей работой, но судьба уготовила им несколько автомобильных аварий и проблемы со здоровьем. Пока, наконец, ослабленная и подкошенная, вне всякого сомнения, годами лишений и борьбы, Янина не скончалась от сердечной недостаточности 26 мая 1969 года.

Она сочла необходимым рассказать свою историю, и она была по-настоящему редкой свидетельницей. Вот ее рассказ.

Это предисловие дает ценную информацию о происхождении Янины и ее мотивах, а также много говорит о любви и уважении Генри к жене. Однако с точки зрения фактологии у него есть два принципиальных недостатка: в нем неверно указано ее имя, а дата рождения и возраст при последующих событиях сдвинуты на десять лет назад. Вот почему Барри начала проверку личности Янины как графини Суходольской, взяв за основу данные о том, что она родилась как Янина Спиннер 1 мая 1915 года. Документы, поданные Яниной и Генри в эмиграционный офис и полученные благодаря принятию Закона о свободе информации, а также различные списки выдающихся женщин Америки[325] подтвердили эту информацию, а также факт получения Яниной докторской степени в Университете Яна Казимира (Казимежа) во Львове в 1938 году.

Барри обнаружила, что ее предположения были неверны, благодаря помощи трех философов из Польши. Доктор Ян Хертрих-Воленски и доктор Степан Иванык, эксперты по львовско-варшавской школе, предоставили ей каждый свою фотографию студентов Твардовского в 1925–1926 годах. Генри Мельберг присутствует на обеих, как и женщина, которую один называет Пепи Спиннер, а второй – Джозефиной Мельберг. Барри пришла к выводу, базируясь на том, как ее называли обладатели фотографий, что эта женщина действительно Янина, но ее возраст на снимках точно не десять или одиннадцать лет, как было бы, родись она действительно в 1915-м. Иванык также сообщил Барри, что Пепи Спиннер получила диплом по философии в феврале 1928-го как одна из студенток Твардовского во Львове. Янина была бы настоящим вундеркиндом, получи она его в двенадцать лет.

Доктор Анна Смывинска-Пол разгадала наконец тайну личности Янины, получив сведения из ученого совета, где указывалось, что она защитила диплом в 1927 году как Пепи Спиннер, родившаяся 1 мая 1905 года в Журавно. Это доказывало, что Генри и Янина солгали насчет ее происхождения канадским и американским эмиграционным властям, и Генри продолжал придерживаться этой лжи после ее смерти. Барри задумалась о том, не ставит ли это под сомнение достоверность мемуаров Янины. С другой стороны, она признавала, что женщины при эмиграции часто скрывали или меняли свой возраст – бабушка Барри сделала то же самое.

В 2018 году Иоанна присоединилась к исследованиям с целью разгадки тайны личности Янины Суходольской. И очень скоро нашла убедительное доказательство того, что Янина Мельберг являлась Яниной Суходольской. Оно обнаружилось в архивах еврейской организации, помогавшей Генри эмигрировать в Канаду. Обычно такие архивы закрыты для исследователей, но Иоанна получила доступ к ним, убедив хранителей архива в важности публикации истории Янины. В архивах хранится переписка Эвелин Абельсон, которая вела дело Генри в Национальном совете еврейских женщин. В переписке Абельсон старательно избегает упоминания имени жены Генри, отмечая только, что та живет в Польше под псевдонимом. Но в одном из внутренних документов она проговаривается, что жену Генри зовут Янина «Суколдоски». В страстном письме, которое он написал Абельсон из Канады, упрашивая помочь его жене выбраться из Польши, Генри также открывает, что она живет там как госпожа Суходольская.

Доказав, что Янина Мельберг была графиней Суходольской, мы взялись за проверку деталей ее мемуаров и подробностей биографии до и после Второй мировой войны. Эта книга – плод более чем четырехлетнего изучения архивов и библиотек в Аргентине, Польше, Украине, Германии, Канаде и США; генеалогических баз данных и устных рассказов; работы с учеными и генеалогами из разных стран и еврейскими организациями в Аргентине, Канаде и Уругвае; а также взятия многочисленных устных и письменных интервью. Значительная часть исследований проводилась в период пандемии COVID‐19, когда архивы и библиотеки были закрыты, а путешествовать с исследовательскими целями не представлялось возможным. К счастью, исследовательские центры в этот период удвоили усилия по цифровизации своих ресурсов и обеспечению доступа к ним онлайн. Мы также пользовались источниками, предоставленными нам коллегам, и букинистическими веб-сайтами, где можно приобрести книги, которые уже давно не продаются. Когда архивы в Польше и Украине начали заново открываться, мы привлекли к своим исследованиям многочисленных архивистов. Наконец весной 2022 года мы смогли совершить поездку, которую запланировали двумя годами ранее, чтобы лично поработать в архивах, а также посетить места, упомянутые в ее мемуарах. К сожалению, российская спецоперация в Украине помешала нам побывать в городе, где Янина и Генри жили до 1941 года.

Исследования открыли для нас несколько неожиданных источников информации, но также и завели в несколько тупиков. Временами казалось, что сама Янина из могилы продолжает хранить свои секреты. Единственная сохранившаяся в Журавно регистрационная книга относилась к 1877–1885 годам, поэтому мы не смогли обнаружить записей о рождении Янины или ее братьев и сестер. Мы также не нашли записей о ее родителях и поэтому не знаем точно, сколько братьев и сестер у нее было. Папка с подписью «Янина Суходольска» в документах ГОС из Люблинского городского архива оказалась пустой. Хотя она работала в послевоенном польском правительстве и выезжала в официальные командировки, Институт национальной памяти (ИНП) не смог найти паспортных данных ни на Янину Суходольскую, ни на другие ее имена. Также нам не удалось отыскать и записей о ней в бумагах секретной службы при советском режиме, хотя та наверняка проверяла ее при поступлении на государственную должность и следила за ее контактами и поездками за рубеж. У Янины и ее сестер не было детей, и мы безуспешно пытались отыскать ее родственников. Уже проверяя верстку этой книги, мы наконец нашли племянницу Генри, которая знала обоих Мельбергов в конце 1960-х.

Однако несколько ценных источников обнаружилось в самых неожиданных местах. Нью-Йоркская публичная библиотека оцифровала письма, которые Мария-Анна Рудзинская получала от Янины во время ее поездки по США под именем Янины Суходольской. Фотографии Янины из этой же поездки, опубликованные в «Стар трибьюн» в Миннеаполисе, «Ньюс энд обсервер» в Райли и «Саут-Бенд трибьюн» предоставляют визуальное доказательство того, что Янина Мельберг была Яниной Суходольской. В заявлении, которое Янина направила на компенсацию от Западной Германии, мы нашли информацию о ее родителях и детстве. Когда мы уже вчерне написали последние главы книги, наш контакт в Канаде получил данные о том, как Янина бежала на Запад в Берлине. Когда вся рукопись была готова, генеалог из Еврейского исторического института в Варшаве предоставил нам сведения о семьях Спиннер и Мельберг.

Но, что еще важнее, военные записки и послевоенные воспоминания узников Майданека, коллег Янины и людей, которым она помогала, подтверждали самые невероятные подробности мемуаров и открывали новые ее подвиги, о которых она даже не упомянула. Богатство и разнообразие найденных нами источников поставили нас перед проблемой, как синтезировать их в хронологический нарратив о жизни Янины в качестве графини Суходольской. Ее мемуары позволяли рассказать всю историю с ее точки зрения, но они тоже не были хронологическими и потому не очень помогали восстановить время и последовательность описываемых событий. Как часто бывает с воспоминаниями, написанными годы – а в данном случае десятилетия – спустя, мемуары Янины содержат ошибки относительно имен и дат и многочисленные нарушения хронологии. Например, доктор Бланке оказывается доктором Блашке, а дата «Кровавой среды», операции «Праздник урожая» в Майданеке, указана как среда, 17 ноября, а не среда, 3 ноября 1943 года. Точно так же воспоминания узников Майданека и людей, взаимодействовавших с Яниной, либо не касаются точных дат, либо дают о них взаимно противоречащие сведения. Сопоставив мемуары Янины с другими воспоминаниями, данными военных архивов и послевоенными исследованиями Майданека и Люблина, мы смогли выстроить события, описанные в книге, в правильном порядке. Затем мы составили нарратив, связывающий их между собой. В некоторых случаях для этого потребовались обоснованные предположения. Следуя примеру Янины, мы делали свои выводы, базируясь на логическом анализе источников, а также на умеренном применении воображения и интуиции.

Двумя вопросами, вставшими перед нами в самом начале проекта, были: почему Янина написала свои мемуары и для кого она написала их? То, что она ждала до 1960-х, неудивительно. Именно тогда многие, кто пережил травмы и трагедии Второй мировой войны, впервые нашли в себе силы и желание свидетельствовать о том, что им пришлось вынести. 1960-е запомнились также периодом подъема внимания мировой общественности к Холокосту благодаря ставшему международной сенсацией суду над Адольфом Эйхманом в Израиле в 1961-м. В отличие от Нюрнбергского процесса над руководством Германии в 1946 году, процесс Эйхмана был сосредоточен на попытке нацистской Германии истребить всех евреев в Европе, и прокуроры привлекли множество выживших евреев в качестве свидетелей. Судебные заседания транслировались по телевидению, а в США сводки оттуда показывали в вечерних новостях. Показания и откровения свидетелей на суде потрясли неевреев в Европе и Северной Америке, а других выживших евреев подтолкнули к тому, чтобы прервать затянувшееся молчание и рассказать об ужасах, которые они претерпели. В результате поднялась большая волна публикаций и фильмов о Холокосте. Собственно, в 1960-х слово «Холокост» стало общепринятым термином для обозначений геноцида евреев нацистской Германией.

В Польше нарастающее стремление выживших при Холокосте писать и говорить о своем опыте привело к «войне воспоминаний». Нарратив, возникший из рассказов выживших польских евреев, подтверждал, что некоторые поляки спасали евреев, в то время как остальные смотрели равнодушно, поддерживали и даже участвовали в преследованиях и убийствах их еврейских соседей немецкими оккупантами Польши. Военные и послевоенные рассказы поляков полностью совпадают с этим спектром описаний. Однако некоторые поляки настаивали, что воспоминания выживших об антисемитском коллаборационизме принижают национальную честь. Некоторые утверждали, что нарратив евреев относительно их страданий при Холокосте оттесняет на второй план страдания поляков как жертв расистской политики нацистской Германии[326].

Польское коммунистическое правительство признавало лишения польских евреев при немецкой оккупации, и в память о них в начале 1960-х было построено несколько больших мемориалов. Официальный нарратив преимущественно игнорировал коллаборационизм поляков в притеснениях евреев и тяготел к уравниванию страданий евреев и поляков. Он был сосредоточен на героизме тех поляков, которые боролись с оккупантами и спасали евреев, и противопоставлял сопротивление поляков предполагаемой пассивности польских евреев в ответ на их виктимизацию.

«Война воспоминаний» в Польше усилилась в 1967 году с началом Шестидневной войны. Польша вслед за Советским Союзом поддержала арабских противников Израиля. Польское правительство начало антисемитскую кампанию, выставляя польских евреев как сионистов и пособников Запада, пытающихся подорвать международную репутацию Польши. В 1968 году правительство обвинило «сионистов» за демонстрации польских студентов, возмущенных цензурой и репрессиями. Дискриминация и притеснения коснулись тридцати тысяч граждан Польши, открыто живших как евреи. Кроме того, специальная правительственная комиссия разоблачила польских евреев на государственных постах, которые пережили Холокост, выдавая себя за арийцев, и не вернулись к своей исходной идентичности. Их выгоняли с работы и вынуждали эмигрировать. Сменился и официальный нарратив относительно Холокоста: теперь считалось, что весь польский народ героически боролся за спасение польских евреев, за что евреи отплатили неблагодарностью и предательством[327].

Безусловно, Янина была в курсе противоборства нарративов касательно Холокоста и Второй мировой войны в Польше. У всех польских евреев, переживших Холокост, включая Янину, открытый и всепроникающий антисемитизм в Польше в 1960-х пробуждал глубоко укоренившийся страх, что евреи там могут снова подвергнуться геноциду. По утверждению Функа, Янина написала свои мемуары на польском, а Генри перевел их на английский после ее смерти. Однако нарратив мемуаров свидетельствует, что она обращалась к польской аудитории. Это объясняет, почему в мемуарах содержится так мало отсылок к страданиям евреев и присутствует только два неявных указания на антисемитизм со стороны поляков. Со своим упором на польские страдания и героизм, мемуары Янины прекрасно вписываются в официальный польский нарратив 1960-х. Однако они противятся исключению евреев из нарратива о героизме. Янина была польской патриоткой, рисковавшей жизнью ради сопротивления немецким оккупантам, и она была еврейкой. Как еврейка, она уважала польскую культуру и традиции, даже помогала узникам Майданека отпраздновать Рождество и Пасху. Она была признательна графу Скжинскому, поляку-нееврею, который спас ее, и, как еврейка, помогала полякам и спасала их.

Мемуары Янины также возвращают ГОС на его законное место в нарративе о Сопротивлении и самопожертвовании поляков во Вторую мировую войну. Людвик Кристианс полностью вычеркнул ГОС из своего рассказа 1946 года о программе помощи в Майданеке. Его версию заимствовали коммунистические власти того периода, стремившиеся дискредитировать ГОС как организацию, сотрудничавшую с нацистами и подчинявшуюся «фашистскому» правительству в изгнании. Многие заключенные Майданека, получавшие помощь ГОС, не знали, кем она предоставлена. В своих послевоенных заявлениях насчет доставок продовольствия, спасших им жизни, они либо предполагали, что вся еда поступала от польского Красного Креста, либо предпочитали не противоречить официальному нарративу, что польский Красный Крест был единственной организацией, помогавшей им. Мемуары Янины исправляют ошибку, показывая, что ГОС, а не польский Красный Крест руководил программой помощи в Майданеке и предоставлял львиную долю продовольствия, которое привозили туда.

Мемуары Янины также воздают должное отдельным сотрудникам ГОС и участникам Армии Крайовой и подполья, которые работали вместе с ней, сопротивляясь немцам и спасая их жертв. Имена многих из них в противном случае оказались бы забытыми. Янина рассказывает про героизм князя Скжинского, о чей службе родине во Вторую мировую войну не знали даже потомки, и увековечивает подвиг Йозефа Вендрухи. Она много пишет о своих коллегах-женщинах из ГОС, поддерживавших официальную и подпольную деятельность Янины. Очевидно, что у Янины с этими женщинами сложились теплые отношения, и они были готовы отдать свои жизни за Польшу и друг за друга. Необходимость утаивать от них свою подлинную личность заставляла Янину вести себя с ними сдержанно, что усиливало ее ощущение одиночества.

Мемуары свидетельствуют о мужестве, храбрости и изобретательности Янины, но не лишены они и горечи, и грусти. Если Янина писала для польской аудитории, это объясняет, почему она практически не упоминает об эмоциях, которые испытывала как еврейка, наблюдая за страданиями и уничтожением своего народа с относительно безопасной «арийской» стороны. Трудно представить, как Янина, еврейка, осмеливалась раз за разом появляться в Майданеке и общаться с эсэсовскими офицерами, особенно после операции «Праздник урожая». Видимо, ответ таится в том, что она полностью подавила свою истинную личность, превратившись в графиню Суходольскую.

Еще одна тайна в мемуарах Янины заключается в том, почему она не упоминает о своем, пожалуй, главном достижении на службе родной стране: освобождении из Майданека 2106 детей, женщин и стариков в августе 1943 года. Об этом неоднократно упоминается в документах ГОС военного времени, включая отчеты Янины; она сама отчитывалась об освобождении перед польскими властями в 1946-м. То, что она пропускает данный эпизод в своих мемуарах, может указывать на ее отношение к нему: не как к успешной операции спасения, а как к провалу. Ей больше запомнилось не то, скольких людей она спасла, а то, сколько их погибло в Майданеке, прежде чем она добилась освобождения, и сколько умерло, потому что освобождение пришло слишком поздно. Для написания мемуаров Янине потребовалось восстановить в памяти картины ужаса, террора, лишений и тревоги, и среди них были такие, которые даже спустя десятилетия оказались для нее невыносимы. В этом смысле мемуары можно расценивать как ее последний подвиг.

Янина была исключительно умной и храброй женщиной, но это не объясняет, почему и как она совершила столько отважных поступков. Отчасти ответ заключается в патриотизме, который призывал ее к действию, патриотизме, основанном на общности этнической принадлежности, веры или языка. Другая часть ответа в ее способности к сочувствию и сопереживанию. Это они заставляли ее постоянно искать способы доставлять больше продовольствия и медикаментов заключенным Майданека. Сочувствие и сопереживание также помогали ей добиваться расположения и даже помощи нацистских чиновников и персонала лагерей. Сопереживание помогло ей понять, что узникам, чтобы выжить в этом немыслимом аду, нужна не только пища, но и надежда; сочувствие помогало ей давать эту надежду даже тем, кто сломался и стал предателем.

Янина сама не была ни бесстрашной, ни безгрешной, отчего ее история кажется еще более вдохновляющей. До войны она не проявляла тенденции к героизму и, если бы позволил ход истории, продолжила бы вести благополучную жизнь обеспеченной интеллектуалки. Вместо этого она оказалась во власти людей, которые не придавали значения человеческим жизням, включая ее собственную. В ответ она решила, что будет измерять ценность своей жизни количеством других, которые сможет спасти. Она исполняла эту миссию, прилагая весь свой ум, воображение и интуицию, а также редкое упорство – просто отказываясь соглашаться, когда другие говорили ей, будто что-то сделать невозможно. Пока были жизни, нуждавшиеся в спасении, она знала, что должен быть и способ их спасти.

В своем предисловии к ее мемуарам Генри объяснял, что Янина написала их в качестве свидетельских показаний. Она стала свидетельницей не только исторических событий, но и человеческих судеб в условиях тяжелейших испытаний на территории оккупированной Польши. Она рассказывала о разных реакциях, которые наблюдала, и анализировала, что они сообщают насчет человеческой натуры. Хотя мемуары повествуют о героической борьбе поляков и сопротивлении немецким оккупантам, они также не скрывают и эпизодов предательства и эгоистического поведения, мешавших этим усилиям. Они описывают, как жестокие преследования нацистов будили в их противниках и жертвах не только мужество и патриотическое самопожертвование, но также алчность и жестокое равнодушие. Она трогательно рассказывает о том, перед каким мучительным выбором оккупанты зачастую ставили своих жертв, как, например, в следующем отрывке:

Что делать матери перед лицом невероятного выбора, поставленного перед ней? Была одна женщина, которая вместе с дочерью пряталась в шкафу в своей квартире во время облавы. Они нашли ее дочь, но не ее. Девочка плакала и кричала, чтобы мама ее спасла. Но та молчала – и потому выжила. Я знаю эту историю от самой матери, которая, рыдая, говорила, что предпочла бы умереть, вместо того чтобы продолжать жить с этими воспоминаниями.

Другая мать пряталась с сыном в подвале… Ее сын вышел наружу в неподходящее время; его схватили и расстреляли на месте. Мать слышала это, но хранила молчание…

Молоденькой еврейке предложили выбрать, кого казнят на следующий день: ее мать или ее мужа. Отцу предложили сохранить жизнь при условии, что он будет стоять и смотреть, как повесят его сына, и при этом улыбаться. Если улыбка пропадет с его лица, его тоже повесят. Он стоял и улыбался…

Кто осудит этих людей за стремление выжить? Сейчас, годы спустя, я стараюсь не судить, а просто рассказывать, потому что мы, выжившие представители рода человеческого, должны знать, на что бываем способны, каким бы мрачным и невыносимым это знание ни было. Но знать – не то же самое, что вытерпеть, и я не уверена, что это знание само по себе дает нам право судить. Никто не может предсказать, как сам отреагирует на немыслимое требование. Потому что, хотя физические и психологические пытки сломали очень многих, некоторые отвечали на них с подлинным духовным величием. Я знаю таких людей и слышала о многих, кто помогал другим страдальцам ценой собственной жизни, брал на себя чужие «преступления», сознательно предпочитал смерть жизни в унижении. Доброе начало в человеке неистребимо, и об этом тоже необходимо напоминать.

Мемуары Янины призывают к терпимости. «Мрачное и невыносимое» знание человеческих качеств, полученное ею в годы войны, лишь укрепило ее веру в фундаментальную ценность и достоинство каждой человеческой жизни. В мемуарах говорится о многих украинцах, поляках и немцах, которые сохранили в себе доброе начало – сострадание, мужество и готовность к самопожертвованию, – и тех, кто проявил начало злое – бесчестное, коварное и даже убийственное. Она признавала, что оба этих начала сосуществуют в человеческой природе, и ее мемуары показывают, что невозможно предсказать, какое возобладает в конкретной ситуации, основываясь на идеологии, национальности, гражданстве или вероисповедании.

Мемуары Янины призывают также к милосердию. Она понимала, что в условиях невыносимых страданий и насилия люди могут поступать в несвойственной им манере, как никогда не поступили бы в мирное время. Она не оправдывала их за тот вред, который причинял другим их выбор. Она считала, что каждый должен отвечать за свои поступки, но также верила, что людей не определяют их самые достойные или недостойные действия. Такое убеждение дает почву одновременно для цинизма и для надежды: даже герои не без греха, и даже злодей может показать себя героем.

В своей благотворительной и подпольной работе Янина не задавалась вопросом, достойны ли люди, которым она помогает, спасения. Это были человеческие существа, и они страдали, поэтому она считала своим долгом помогать им, проявлять милосердие, дарить надежду.

История Янины – это призыв к терпимости, милосердию и надежде.

Кода

Янина завершила свои мемуары двухстраничной главой под названием «Возвращение в Майданек». Там описывается поездка, которую она совершила вместе со шведской делегацией вскоре после освобождения лагеря. Мы цитируем здесь конец этой главы, чтобы Янина сама сказала последнее слово в своей истории.

Я шла вместе с делегацией. Я говорила, рассказывала и показывала, объективно и негромко. И я понимала, как они смотрели на меня, задаваясь вопросом, как я видела все это и выжила. Физически я была еще слаба. Наверное, легко было представить, как участие в тех событиях за несколько лет могло меня полностью раздавить. Я задала себе тот же вопрос, который читался в их глазах: как я справлялась, что заставляло меня продолжать? Вполне естественно было бы сдаться, перестать ездить в Майданек, скатиться в нервный срыв. Но тогда у меня не осталось бы причины жить. Когда столько людей так отчаянно нуждались, я должна была жить, чтобы помогать им в нужде. Я была лишь одним членом в громадной страдающей человеческой семье. Если бы я думала только об опасности, грозящей мне или тем, кого я любила, я ничего бы не стоила. Но если мое выживание означало пользу для других, мне надо было найти силы, чтобы продолжать жить. Это внушало мне чувство, что я чего-то достигла, даже гордость. И их никто не мог у меня отнять. Я достигла не всего, на что надеялась, но я старалась, и мои усилия имели значение, а значит, имела значение и моя жизнь, вот почему я продолжала стараться.

Потом я подумала о тех, кто сломался, физически и морально, кто предал других в надежде спастись самому. От их лица я могу сказать одно: ни у кого нет права судить. Никто не был на их месте – на их ужасном месте, зачастую залитом кровью. Сколько бы мы ни рисковали своей головой, мы делали это по собственной воле. А они были связаны по рукам и ногам, и человеческое достоинство выколачивали из них. Они не вызывались на роль мучеников. Большинство их них, вне всякого сомнения, просто хотело жить свою спокойную, незаметную жизнь, без подвигов и славы. Их превратили в мучеников насильно, а это куда тяжелей, чем сознательно рисковать головой ради идеалов.

Нам остается только помнить о них. И вслед за нашими предками, молиться: «Исгадал, вискадаш», – в Каддише за мертвых; и, как настоящая графиня Суходольская: «Кирие Элейсон, Кристе Элейсон».

Мы будем помнить…

Благодарности

В процессе проверки мемуаров Янины и прояснения подробностей ее биографии мы опирались на поддержку, советы и помощь многих людей в разных странах. То, что мемуары Янины сохранились и были опубликованы, произошло в первую очередь благодаря Генри Мельбергу, который доверил свой перевод на английский рассказа Янины Артуру Лейтону Функу из Университета Флориды. Функ приложил немало усилий к тому, чтобы история Янины стала известна. Он не только передал перевод Генри Мельберга Барри, но также создал отдельную версию мемуаров, подчистив перевод и добавив к тексту аннотации. С позволения Бобби Кертис и Йери Хью, дочерей третьей жены Генри, Сьюзи Блэкмен Кларк, Функ передал эту аннотированную и отредактированную версию мемуаров в Мемориальный музей Холокоста США (ММХ) вместе с фотографиями Янины и Генри Мельберг.

В ранних исследованиях по Янине Барри помогала Катаржина Петрак-Крет из Музея Холокоста. Бывший студент Генри из Университета Вашингтона, Артур Файн, поделился своими воспоминаниями о Мельбергах. Файн также связал Барри с Яном Хертрих-Воленски (Университет Ягеллона в Кракове), который в свою очередь связал ее со Степаном Иваныком (Университет Варшавы) и Анной Смывинской-Поль (Университет Ягеллона). Все трое поделились своими знаниями о львовско-варшавской школе, предоставили ссылки на ценные источники и помогли Барри установить подлинное имя Янины и ее дату рождения.

В 2018 году, когда Дебора Дворк была старшим профессором в Мэнделловском центре передовых исследований Холокоста при ММХ, Барри (тогда историк Мэнделловского центра) обратилась к ней за советом по поводу верификации мемуаров Янины. Дворк рекомендовала ей свою бывшую аспирантку, Джоанну Слива, в качестве консультанта, и с этого началось наше сотрудничество. Мы обе бесконечно благодарны Дворк за это знакомство.

В ходе работы над проектом нам помогала Алина Скибинская (Польский центр исследований Холокоста и ММХ), которая отыскала и скопировала для нас многие данные из польских архивов и предоставила ценные контакты. Мы также многим обязаны Гуннару Бергу (Исследовательский институт идиша, ИИИ), который помог Джоанне найти и получить архивные данные, подтверждающие, что Янина действительно являлась графией Суходольской.

Когда мы планировали исследовательскую поездку в Польшу и Украину весной 2020-го, разразилась эпидемия COVID‐19. В следующие два года мы опирались исключительно на поддержку многочисленных архивистов, ученых, общественных деятелей, экспертов и коллег в Северной Америке, Южной Америке и Европе. Всем им мы благодарны за интерес к нашей работе и солидарность с нами, несмотря на сложные условия, в которых мы все оказались. Мы не написали бы свою книгу в это непростое время без их помощи.

Мы благодарны многим нашим коллегам в ММХ. Во время пандемии, когда музей, его библиотека и архивы были закрыты, персонал библиотеки помогал Барри получить доступ к необходимым книгам и ресурсам. Сьюзи Гольдштейн Снайдер обеспечила нас многими документами, относящимися к «Истории Янины», и помогла связаться с Йери Хью, падчерицей Генри. Наталья Лазар прояснила детали украинской истории. Яцек Новаковский познакомил Барри с историей графини Каролины Ланскоронской. Дайан Зальцман и Элизабет (Бетси) Энтони устроили дистанционную презентацию нашего проекта для музейной группы выживших при Холокосте в Центре Мэнделлов. Их поддержка и энтузиазм вдохнули в нас новые силы.

В США мы также благодарим Джеффри Симблера из Еврейского архива, давшего ценные генеалогические сведения. Сара Коутс (Университет Флориды), Дженифер Петреску (Конгрегация Бнай Израэль, Гейнсвилл) и Карл Шрамм (Еврейское кладбище Монтефиоре) покопались в своих архивах. Адара Гольдберг (Центр исследований Холокоста Университета Кин) предоставила нам важные контакты и познакомила с канадскими архивами. Мы признательны Марджори Сенешаль (Колледж Смит) и Юджину Оллгоуэру (Государственный Университет Колорадо) за то, что поделились с нами воспоминаниями о Янине из своих студенческих времен в ТИИ. Сенешаль также предоставила нам сканы писем Янины из Нью-Йоркской публичной библиотеки, поделилась найденной ею информацией относительно работы Янины как математика и помогла раздобыть данные насчет женщин-математиков в довоенной Польше. Джошуа Пайнс предоставил сведения относительно кузена Янины Зигмунда Пайнса, который поддерживал Мельбергов в их усилиях по эмиграции из Польши. Мы благодарны падчерице Генри Йери Хью за то, что она поддержала наш проект и поделилась воспоминаниями о Генри. Приглашение от организаторов симпозиума «Героини Холокоста» в Центре Холокоста при Вагнеровском Колледже позволило нам поделиться историей Янины с коллегами-учеными из разных стран.

В Канаде в работе с архивами и историческими источниками нам помогали: Патти Олд Джонсон (Университет Нью-Брунсвика); Джослин Бурк (Канадский музей эмиграции на Причале 21); Пола Дрейпер; Сара Фогг, Андреа Шолис и Эстер Андор (Музей Холокоста Монреаля); Тис Клюмперхаэур (Университет Торонто); Карсон Филипс (Юнайтед Джуиш Аппил, Торонто) и Дженси Розен (Канадские еврейские архивы). Донна Бернардо Сериз (Юнайтед Джуиш Аппил, Еврейские архивы Онтарио) предоставила документы, касающиеся побега Янины из Польши. Ирвин Клингхофер поделился воспоминаниями и фотографиями Мельбергов. Эрнан Теслер-Мабе (Университет Оттавы) связал нас с людьми в Южной Америке.

В Аргентине мы признательны Элиане Хамре (Музей Холокоста, Буэнос-Айрес), которая отыскала информацию насчет сестры Янины, Клары. Эммануэль Кахан (Национальный научный и технический исследовательский совет и Национальный Университет Ла-Плата) получил сведения из Архива иностранных дел Аргентины. Малена Чински связала нас с Дайаной Ванг (Поколения Шоа в Аргентине), по предложению которой мы обратились в Ассоциацию взаимопомощи израильтян в Аргентине (АВИА). Волонтеры объединения Реюнир-Амия Клара, Эльда и Томас разыскали для нас информацию по Кларе.

В Уругвае Рита Винокур (Центр памяти Холокоста в Уругвае) немедленно дала согласие помочь нам в поисках информации о сестре Янины Антонине. Яна Берис Йерозолимски (Еврейская семинария) разместила объявление в местной еврейской газете с просьбой помочь собрать сведения об Антонине.

В Израиле Айден Бирман, внук брата Генри Исидора, связал нас с его теткой Эвой Тене. Та написала нам из Англии и поделилась своими воспоминаниями о том, как жила с Мельбергами в Чикаго с 1965 по 1968 год.

В Германии в работе с архивами нам помогали Вольфганг Гримм и Мартин Калиб (административный округ Дюссельдорф) и Йенс Хоппе (Конференция по еврейским материальным притязаниям против Германии).

В Польше мы благодарны множеству архивистов, ученых, исследователей и музейных сотрудников. Тереза Климович (Театр у Гродских ворот) занималась исследованиями в Государственном архиве Люблина, результаты которых впоследствии предоставила нам. Иоанна Фабианчук (Еврейский Центр в Кракове) обратилась к Изабеле Олейник, которая скопировала для нас документы в Университете Лодзи. Рената Грегорска и Барбара Кржижановская (Университет Варшавы); Анна Яскевич (Государственный архив Пшемысля); Петр Йозефинак (Университет Адама Мицкевича в Познани); Каролина Анна Колодезник (Католические архивы Метрополитен в Люблине); Грегор Пжибыш и Магдалена Ваторска (Университет Вроцлава); Анна Радон (Университет Ягеллона), Агнешка Режка (Еврейский Исторический институт); и Агнешка Жомек (Университет Лодзи) провели архивные исследования в своих учреждениях. Михаль Бояновский (Еврейский Фонд Хидуз во Вроцлаве) связал нас с Агнешкой Михалик, которая в свою очередь предоставила нам доступ к источникам касательно жизни Янины до войны. Данута Кисельская и Кшиштоф Кисельский (Ягеллонский университет в Кракове) представили ценнейшие сведения относительно круга математиков во Львове и указали на важные цифровые источники. Томаш Дитль (Польская Академия наук) поделился воспоминаниями об Анджее Скжинском. Сильвия Мазурек-Мефель связала нас с Эльжбетой Ромицовской-Мазурек, внучкой Скжинского, которая, в свою очередь, поделилась информацией и фотографиями Скжинского. Анна Озинска-Зборовска и Войцех Ростворовский (родственники четвертой жены Скжинского, Софии Мышельской-Скжинской) сразу ответили на наше обращение, прислав послевоенные фотографии Скжинского. Юстина Янишевска (Польско-американская комиссия Фулбрайта); Магдалена Козловска и Лукаш Кржижановский (Университет Варшавы); а также Казимеж Реджинский (Универстет Яна Длугоша) связали нас с исследователями. Адам Копцовский (Университет Марии Кюри-Склодовской) разъяснил детали относительно жизни евреев в Люблине после войны. Ноам Сильверберг (Отдел генеалогии Еврейского Исторического института) немедленно отозвался на наш запрос, предоставив данные по Янине, Генри и их семьям, которые не были известны нам и другим экспертам, с которыми мы консультировались.

Персонал Государственного музея в Майданеке заслуживает отдельного упоминания за их неоценимую помощь. Марта Грудзинска предоставила нам несколько важнейших источников информации, а также сведения насчет доктора Перцановской и женского лазарета в Майданеке. Помимо советов по ведению исследований Лукаш Мышала провел куда больше часов, чем было запланировано, проводя нас с экскурсиями по Майданеку и Люблину и делясь своими энциклопедическими знаниями об обоих этих местах во время Второй мировой войны. Войцех Ленарчик поделился своими знаниями относительно истории лагеря и помог с архивными исследованиями. Дариуш Либьенка предоставил экспертное историческое руководство.

Также в Люблине мы благодарим Лукаша Кжисяка (Национальный музей в Люблине) за экскурсию по музею «Под часами», за подарок с книгами и за советы по работе с архивом.

К сожалению, спецоперация России в Украине в феврале 2022 года не позволила нам съездить во Львов. Мы признательны Владимиру Жилинскому (Львовский университет им. Ивана Франко) и Славу Царынюку («Львов-Экотур») за их готовность провести исследование в львовских архивах. Мы с нетерпением ждем возможности лично посетить места, связанные с жизнью Янины.

Мы бесконечно благодарны нашему литературному агенту Жоэль Дельбурго. Жоэль сразу поняла, насколько значительна история, которую мы хотим рассказать, и неутомимо отстаивала нас и нашу работу. Мы также признательны Дебби Цензипер за ее советы о том, как рассказать историю Янины широкому кругу читателей.

В издательстве «Саймон и Шустер» нам повезло сотрудничать с Бобом Бендером, нашим редактором, и с Джоанной Ли, заместителем редактора. Оба разделяли наши восторги относительно публикации истории Янины для широкой аудитории. Боб помог нам создать нарратив для читающей публики, в том числе умерив нашу многословность как историков, чтобы подчеркнуть наиболее важные подробности, необходимые для пересказа истории. Мы благодарны нашему выпускающему редактору Фреду Чейзу за удивительное внимание к деталям.

Обе мы выражаем благодарность тем в наших кругах, кто поддерживал нас в процессе работы над книгой. Джоанна благодарит своего наставника в «Клеймс Конференс», Уэсли Фишера, за его поддержку. Подруги Джоанны – Дара Брэмсон, Рейчел Ротштейн и Магда Вробель – понимали, что она зачастую бывала вынуждена отказываться от их предложений, и продолжали поддерживать ее. Лукас Слива обеспечивал свои вкуснейшие обеды и фирменный кофе, чтобы поддерживать сестру в долгие часы работы. Джоанна благодарит своих родителей за то, что взращивали в ней интерес к истории и иностранным языкам, что позволило ей провести это исследование. Муж Джоанны, Карол Мачински, восторженный сподвижник, создавал атмосферу, позволявшую ей продолжать работу над проектом.

Барри признательна своей наставнице, Патриции Хеберер-Райс, начальнице исторического отдела ММХ, а также Лайзе Лефф и Роберту Эрейнрейху из Мэнделловского центра ММХ за их понимание и поддержку, когда Барри сокращала рабочую нагрузку, а затем взяла отпуск, чтобы закончить книгу. Она благодарит своего брата, Форреста «Хэпа» Уайта, за предложенное название «Фальшивая графиня». В ходе длительного и порой тяжелого процесса работы над книгой ее поддерживали дети, Лидия и Фрэнк Блэкмор, их супруги Джексон Кимбрелл и Джулия Лисовски, а также братья и сестры. Ее подруги Лесли Бергер, Труди Кларк и Кристин Стоун следили за тем, чтобы она время от времени выходила подышать свежим воздухом и пообщалась с людьми. Майк Майерсон предоставлял юридические консультации – помимо своей дружбы. Наконец, Барри благодарит свою мать – Эдит Рейнольдс Уайт – художницу, поэта, библиотекаря и общественную деятельницу, шифровальщицу времен Второй мировой войны и борца за гражданские права. Она первой показала Барри, чего может добиться умная и решительная женщина, отказывающаяся принимать «нет» за окончательный ответ.

Примечания

Главным источником для этой книги послужил выполненный Генри Мельбергом неопубликованный и не имеющий названия перевод с польского языка мемуаров его жены, Янины Мельберг, посвященных ее жизни во время Второй мировой войны, с предисловием Генри Мельберга. Мы работали с копией рукописи перевода, которую Артур Функ передал Элизабет «Барри» Уайт в 1989 году. Информация, почерпнутая из рукописи, в примечаниях не цитируется. Функ также создал отредактированную и аннотированную версию мемуаров, доступную в Мемориальном музее Холокоста США (ММХ): номер экспоната 20003.333 «История Янины».

Библиография

АРХИВЫ

Аргентина

Ассоциация еврейской взаимопомощи, Буэнос-Айрес (AMIA)

Архив Министерства иностранных дел, Буэнос-Айрес

Еврейская ассоциация Коронель-Суарес, Коронель-Суарес

Канада

Канадские еврейские архивы, Монреаль (CJA)

Эмигранты, беженцы и граждане Канады (IRCC)

Библиотека и архивы Канады, Оттава (LAC)

Еврейские архивы Онтарио, Торонто (OJA)

Монреальский музей Холокоста, Монреаль

Библиотеки и архивы Университета Нью-Брунсвика, Нью-Брунсвик

Архивы Университета Торонто, Торонто

Германия

Архивы Арольсен

Государственный финансовый департамент, компенсационные выплаты, Саарбург (BEG)

Польша

Архивы Университета Ягеллона, медицинский факультет, Краков

Архив Еврейского исторического института Эмануила Рингеблюма, Варшава (AZIH)

Архив новых записей, Варшава (AAN)

Архив Государственного музея в Майданеке, Люблин (APMM)

Архивы Университета Адама Мицкевича, Познань (AUAM)

Архивы Университета Лодзи, Лодзь (AUL)

Архивы Университета Вроцлава, Вроцлав (AUW)

Архивы еврейских ветеранов и репрессированных во Вторую мировую войну, Варшава

Институт национальной памяти, Варшава (IPN)

KARTA Центр, Варшава

Архив архиепископства Люблина, Люблин

Главный архив старых записей, Варшава (AGAD)

Государственный архив Люблина (APL)

Государственный архив Пшемысля (APP)

Украина

Государственный архив Львовской области, Львов, Украина (DALO)

Соединенные Штаты

Архивы американской ассоциации «Джойнт», Нью-Йорк (JDC)

Кладбище Монтефиоре, Нью-Йорк

Мемориальные часовни Маунт-Синай, Восточный Брунсвик, Нью-Джерси

Администрация национальных архивов и записей, Колледж-Парк (NARA)

Публичная библиотека Нью-Йорка (NYPL)

Мемориальный музей Холокоста США, Вашингтон, округ Колумбия (USHMM)

Университетские архивы и особые собрания, Технологический институт Иллинойса, Чикаго (IIT)

Архивы Университета Флориды, Гейнсвилл

Институт еврейских исследований, Нью-Йорк (YIVO)

ПРОЧИЕ РЕСУРСЫ

Наследие, https://www.ancestry.com/

Аушвиц, мемориал и музей, http://www.auschwitz.org/

Центр городской истории, https://www.lvivcenter.org/

Centropa, https://www.centropa.org/

Хроники террора, https://www.zapisyterroru.pl/

Цифровой архив библиотек, https://archiwum.polaczonebiblioteki.uw.edu.pl/

Федерация цифровых библиотек, https://fbc.pionier.net.pl/

Генеалогический указатель, www.genealogyindexer.org/

Geni, https://www.geni.com/

Gesher Galicia, https://www.geshergalicia.org/

Центральная цифровая библиотека Польши, https://www.wbc.poznan.pl/dlibra

Театр Гродских ворот, https://teatrnn.pl/

Библиотека юридического факультета Гарварда, Нюрнбергский процесс, http://nuremberg.law.harvard.edu/

JewishGen, https://www.jewishgen.org/databases/

Указатель актов гражданского состояния по евреям, https://jri-poland.org/

«Josephine Janina Bednarski Spinner Mehlberg», https://prabook.com/web/josephine _janina_bednarski_spinner.mehlberg/ 1103449

Библиотека: Украинский цифровой архив прессы, https://libraria.ua/en/

Музей еврейского наследия, https://mjhnyc.org/

Преднамеренное убийство 25 польских профессоров, https://www.lwow.com.pl/Lwow_profs.html

Архив национал-социализма, https://www.ns-archiv.de/

Ohistorie, https://ohistorie.eu/o-nas/

Polona, https://polona.pl/

Цифровой архив Roman Ingarden, http://ingarden.archive.uj.edu.pl/en/home/

Стэнфордская энциклопедия философии, https://plato.stanford.edu/

Государственный музей в Майданеке, https://www.majdanek.eu/

Мемориальный музей Холокоста, США, https://encyclopedia.ushmm.org/

Виртуальный штетль, https://sztetl.org.pl/

Всемирная организация задравоохранения, https://www.who.int/

ГАЗЕТЫ

Chwila (Львов)

Daily Herald (Чикаго)

The Indianapolis Star

The Newport Daily Express (Вермонт)

News & Observer (Райли)

The New York Times

South Bend Tribune (Индиана)

ИНТЕРВЬЮ (УСТНЫЕ И ПИСЬМЕННЫЕ)

Доктор Юджин Олгоуэр, по электронной почте с авторами, 18 июля 2022 года.

Доктор Артур Файн, интервью с Элизабет Уайт, по телефону, 1 марта 2018 года.

Йери Хью, интервью с Элизабет Уайт, по телефону, 15 сентября 2022 года.

Доктор Ирвин Клингхофер, по электронной почте с Иоанной Слива, 13 августа 2021 года.

Джошуа Пайнс, интервью с авторами в онлайн, 18 августа 2021 года.

Эва Тене, интервью с авторами в онлайн, 20 июня 2023 года.

Интервью Элизабет Уайт в ФРГ с бывшими охранниками Майданека Андреасом Э., 12 января 1988 года, Мюнхен; Михаэлем Ф., 13 января 1988 года, Штутгарт; Антоном К., 18 января 1988 года, Ханау.

Примечания

1

Цифра основана на самых современных и проверенных данных о еврейских жертвах в Майданеке: Сhmielewski, «Żydzi w KL Lublin», in Więźniowie KL Lublin 1941–1944, ed. Kranz and Lenarczyk, 264–265.

2

Krzyżanowski and Soroka, «The Polish Underground Resistance in the Lublin Area», 145–156.

3

На русском языке см.: Маццео Т. Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто. М.: Эксмо, 2023. (Прим. ред.)

4

Большая часть информации в этой главе о жизни Янины до Второй мировой войны, ее характере и отношениях с мужем, Генри Мельбергом, взята из следующих источников: предисловие Генри к мемуарам Янины; фотографии, включенные в «Историю Янины», ММХ; заявления на реституции и пенсию, поданные в правительство Западной Германии Мельбергами, «Henry Mehlberg», VA 278344, and «Janina Mehlberg», VA 278345, State Finance Office, Compensation Payments / Landesamt für Finanzen, Amt für Wiedergutmachung – Saarburg (BEG); интервью с доктором Артуром Файном, проведенное Элизабет Уайт; интервью с доктором Марджори Сенешаль и Эвой Тене, проведенные авторами.

5

«Pepi Mehlberg» CKŻP, Wydział ewidencji i statystyki 1945–1950, 303/V/425 /M 4762⁄174027, Archive of the Jewish Historical Institute (AŻIH). В конце XIX века только 5 % сельскохозяйственных земель в Восточной Галиции принадлежало евреям. Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 1941–1944, 126.

6

При австрийском правлении Галиция была разделена на западную и восточную часть. Восточная Галиция прилегала к пограничным территориям, ныне относящимся к Западной Украине. Украинцы ныне называют ее «Галичина».

7

Snyder, Black Earth, 23; Veidlinger, In the Midst of Civilized Europe, 37–39.

8

Böhler, «Post-war Military Action and Violence (East Central Europe)», 1914–1918 Online: International Encyclopedia of the First World War, https://encyclopedia.1914–1918-online.net/article/post-war_military_action_and_violence_east_central_europe, доступ от 27 сентября 2021 года; Budnitsky, «Jews, Pogroms, and the White Movement», 1–23; Veidlinger, In the Midst of Civilized Europe, 1–5, 288–303.

9

За эту информацию мы благодарим доктора Дануту Кисельску, Институт истории науки, Польская академия наук.

10

Об истории львовско-варшавской школы см.: Woleński, Logic and Philosophy in the Lvov-Warsaw School; Tradition of the Lvov-Warsaw School: Ideas and Continuations, ed. Brożek, Chybińska, Jadacki, and Woleński. О роли женщины в движении см.: Pakszys, «Kobiety w filozofii polskiej. Dwa pokolenia Szkoły Lwowsko-Warszawskiej».

11

«Z Uniwersytetu Jana Kazimierza we Lwowie», Chwila, 9 марта 1928 года, p. 13, доступ от 6 января 2021 года, https://libraria.ua/en/numbers/6/26480/? PageNumber=12&ArticleId=983777&Search=pepi%20spinner.

12

Генри родился 7 октября 1904 года в Копычинцах у Нахима Мельберга и Сары Хане, урожденной Яменфельд. Информация о его семье предоставлена Księgi metrykalne gmin wyznania mojżeszowego z terenów tzw. zabużańskich, 1789–1943, sygn. 2268, 2419, 2858, 3460, Основной архив старых записей (AGAD).

13

Информация об академической карьере Генри взята из следующих источников: «Mehlberg Henryk», 1956–1951, Ministerstwo Edukacji Narodowej Departament Kadr, sygn. 3586, Архив новых записей (AAN); «Mehlberg Henryk», Архивы Университета Лодзи (AUŁ); «Mehlberg Henryk», Tom I: AUW.6/2.180, p. 101, Архивы университета Вроцлава (AUW); and «Henryk Mehlberg», 387b‐14, Архивы Университета Адама Мицкевича (AUAM).

14

Archiwum Kazimierza Twardowskiego, Korespondencja Naukowa, Tom 23. Ły— Meh, pp. 96–144, Цифровой библиотечный архив.

15

Там же.

16

«Письмо от Казимежа Твардовского», 26 февраля 1934 года, цифровой архив Roman Ingarden; «Odczyty», Chwila, 9 января 1935 года, p. 10.

17

«Spis prac D-ra Henryka Mehlberga», 3586, p. 9, AAN; «Письмо к Казимежу Твардовскому», 29 июля 1935 года, и «Письмо к Казимежу Твардовскому», 11 июля 1937 года, цифровой архив Roman Ingarden.

18

Archiwum Kazimierza Twardowskiego, «Księga Pamiątkowa», цифровой библиотечный архив, 20 октября 1936 года.

19

«Henry Mehlberg», VA 278344, BEG. The 1930 Poland Industry, Business, and Finance Directory; The 1930 Poland Industry Directory, vol. 4: Food; The 1930 Poland and Danzig Business Directory (Trade, Industry, Handicraft, and Agriculture); а также The 1932 ⁄ 1933 Poland Telephone Directory (за исключением Варшавы), Genealogy Indexer, https:// genealogyindexer.org/, доступ от 10 августа 2022 года.

20

Kochanski, The Eagle Unbowed, 7, 22–25; Gross, Polish Society Under German Occupation, 9–28.

21

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 27.

22

Rędziński, «Studenci żydowscy we Lwowie w latach 1918–1939».

23

Bartov, Anatomy of a Genocide; Heller, On the Edge of Destruction; Kochanski, The Eagle Unbowed, 26–32.

24

Evans, The Third Reich in Power, 678–99; Weinberg, A World at Arms, 31–35.

25

В сентябре 1939 года Янина, тогда известная как Юзефа Мельберг, опубликовала обзор под названием Sur la Nation de Collectif по Яну Херцбергу в The Journal of Symbolic Logic.

26

Объявления о выступлениях Генри можно найти в еврейской газете Chwila. Одно из них сообщало о его участии в радиопередаче: «Słuchajmy dziś Radia», Chwila, 3 ноября 1937 года, p. 12.

27

Помимо мемуаров Янины, отношение поляков и их переживания при нападении немцев описываются по: Klukowski, Tagebuch aus den Jahren der Okkupation 1939–1944; Shatyn, A Private War, 113–119; Иоланта Яворска, интервью с Яниной Винер, Centropa, https://www.centropa.org/biography/janina – wiener, доступ от 3 ноября 2021 года.

28

Kochanski, The Eagle Unbowed, 121; Snyder, Black Earth, 120, 127; Burleigh, Moral Combat, 152–55; Mazower, Hitler’s Empire, 98; Beorn, The Holocaust in Eastern Europe, 76–77.

29

Amar, The Paradox of Ukrainian Lviv, 44, 50.

30

Устная история Янины Винер; устная история Йозефа Клингхофера, интервью 4059, USHMM, USC Shoah Foundation Visual History Archive; Lanckorońska, Those Who Trespass Against Us, 1–22; Gross, Revolution from Abroad, 126–143.

31

Kochanski, The Eagle Unbowed, 125–126.

32

Ibid., 123; Gross, Revolution from Abroad, 106.

33

Gross, Revolution from Abroad, 193–197; Snyder, Black Earth, 57; 120–132; Asher, «The Soviet Union, the Holocaust, and Auschwitz», 898.

34

Snyder, Black Earth, 122.

35

Ibid., 120–123; Beorn, The Holocaust in Eastern Europe, 87; Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 55.

36

Himka, «The Lviv Pogrom of 1941», 209–243; Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 54–62.

37

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 53–54; Arad, Krakowski, and Spector, eds., The Einsatzgruppen Reports, i – ix; Krausnick and Wilhelm, Die Truppe des Weltanschauungskrieges, 3–37, 150–172.

38

Zygmunt Albert, перевод из Kaźń Profesorów Lwowskich, https://www.lwow.home.pl/lwow_profs.html, доступ от 1 ноября 2021 года.

39

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 68–69; Amar, The Paradox of Ukrainian Lviv, 120–137.

40

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 55–58; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 103–104; Berkhoff and Carynnyk, «The Organization of Ukrainian Nationalists and Its Attitude toward Germans and Jews», 150.

41

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 45–52.

42

Ibid., 64–66.

43

Ibid., 64–66; 123–125.

44

Ibid., 75–77; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 106, 153.

45

Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 114–15; Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 123–135.

46

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 119–141.

47

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 1941–1944, 158–160; документ #23: дневниковые записи Тадеуша Томашевского в Polen, ed. Friedrich; Redner, A Jewish Policeman in Lwów; Golczewski, «Polen», in Dimension des Voelkermords, ed. Benz, 445–446.

48

Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 87–90.

49

Akta Miasta Lublina, zespół 22, 2145 ⁄ 22, Государственный архив в Люблине (APL).

50

Kershaw, Hitler, 146–155; Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 63, 625n224.

51

Aly, Final Solution, 34; Friedländer, The Years of Extermination, 11–12.

52

Koehl, RKFDV, 56.

53

Mallmann, Böhler, and Matthäus, Einsatzgruppen in Polen, 62–63; Mędykowski, Macht Arbeit Frei?, 7–8.

54

Gross, Polish Society Under German Occupation, 73–75; Burleigh, Moral Combat, 142.

55

Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 96–98.

56

Записка от Генриха Гиммлера: «Some Thoughts on the Treatment of Aliens in the East», 15 мая 1940 года, в Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 171–172.

57

Longerich, Politik der Vernichtung, 273–78; 289–92; Hayes, Why?, 73–113.

58

Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 38; Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 261–64; Burleigh, Moral Combat, 135–136.

59

Aly, Final Solution, 34–35; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 405–413, таблица 15; Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 56–59.

60

Gross, Polish Society Under German Occupation, 62–63.

61

Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 276–282, цитата на 281; Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 90; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 43–44, 49–52.

62

Gross, Polish Society Under German Occupation, 148–59; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 67–75, цитата на 50.

63

Akta Miasta Lublina, zespół 22, 2145⁄22, APL.

64

Shatyn, A Private War, 156–157; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 279.

65

Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 290, 290f; Burleigh, Moral Combat, 142; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 347–348; Mazower, Hitler’s Empire, 127.

66

Пайки в разных округах Генерал-губернаторства варьировались. Осенью 1941 года калорийность базового дневного рациона для поляков в Варшаве составляла 418 ккал, в то время как в Радоме некоторые рабочие получали вплоть до 613 ккал. Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 283–284, 285: таблица 10. По данным ВОЗ, минимальная калорийность дневного рациона для взрослого человека составляет 2100 ккал: World Health Organization, «Food and Nutrition Needs in Emergencies», 1, https://www.who.int/i/item/food-and-nutri tion-needs-in-emergencies.

67

Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 160–163.

68

Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 272.

69

Ibid., 149–53; Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 80; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 220–224, 245: таблица 7; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 171.

70

Gross, Polish Society Under German Occupation, 110.

71

Информация по Люблинскому гетто приводится по фотографиям, заявлениям и статьям с сайта театра Гродские ворота, в частности, по статье Якуба Хмелевски, «The Ghetto in Podzamcze-boundaries and area», trans. Monika Metlerska-Colerick, https://teatrnn.pl/lexicon/articles/the-ghetto-in-podzamcze-boundaries-and-area/, доступ от 30 января 2022 года; Martin Dean, «Lublin», The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, ed. Martin Dean, 675–678; Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 90–95; Silber-klang, Gates of Tears, 157–219.

72

Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 79.

73

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 454–478; Gross, Polish Society Under German Occupation, 186–189; Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 145–146; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 69, 104.

74

Poprzeczny, Odilo Globocnik, 27–34; 61–78; Bartrop and Grimm, Perpetrating the Holocaust, 102–104.

75

Black, «Rehearsal for ‘Reinhard’?», 220; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 188–189.

76

White, «Majdanek», 3; Pohl, «Die Stellung des Distrikts Lublin in der ‘Endlösung der Judenfrage’», in «Aktion Reinhardt», ed. Musial, 91.

77

Информация в данной главе, по люблинским Selbstschutz, первым лагерям принудительного труда, созданным Глобочником для евреев, и планы резерваций приводятся по: Black, «Rehearsal for ‘Reinhard’?», 211–222; Mędykowski, Macht Arbeit Frei?, 138–177; Silber-klang, Gates of Tears, 114–128; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 77–80; Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 49–51, 79–85; Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 110–122; and Gruner, Jewish Forced Labor Under the Nazis, 244–46. Музиал утверждает, что цифра от 50 000 до 70 000 человек, которую поддерживают Пол и Грюнер, завышена: Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 167.

78

Dziadosz and Marszałek, «Więzienia i obozy w dystrykcie lubelskim w latach 1939–1944», 59.

79

Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 201–203, цитата на 203; Pohl, «Die Stellung des Distrikts Lublin in der ‘Endlösung der Judenfrage’», 91.

80

Цитируется у White, «Majdanek», 4.

81

Aly, Final Solution, 185–86; Evans, The Third Reich at War, 172–175; Gerlach, The Extermination of the European Jews, 67–68.

82

White, «Majdanek», 3–5; Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 202.

83

Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Gener- algouvernement, 201–204.

84

О программе «эвтаназии» и ее связи с «окончательным решением» см.: Friedlander, The Origins of Nazi Genocide.

85

Pohl, «Massentötungen durch Giftgas im Rahmen der ‘Aktion Reinhardt’», in Neue Studien zu Nationalsozilististischen Massentötungen durch Giftgas, ed. Morsch and Perz, 191–192; White, «Majdanek», 9; Black, «Die Trawniki-Männer und die ‘Aktion Reinhard’», in «Aktion Reinhard», Musial, ed., 309–352.

86

Longerich, Politik der Vernichtung, 441–444; Czech, Auschwitz Chronicle, 1939–1945, 84–87; Pohl, «Massentötungen durch Giftgas im Rahmen der ‘Aktion Reinhardt’», 191.

87

Longerich, Politik der Vernichtung, 466–467.

88

Friedländer, The Years of Extermination, 272–281; Roseman, The Wannsee Conference and the Final Solution, passim.

89

Краткую историю «Операции Рейнхард» и количество ее жертв см. в: «Operation Reinhard (Einsatz Reinhard)», Encyclopedia of the Holocaust, United States Holocaust Memorial Museum, https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/opera tion-reinhard-einsatz-reinhard, доступ от 21 января 2022 года. Количество евреев, погибших в Аушвице см.: в «Auschwitz», Encyclopedia of the Holocaust, https://encylopedia.ushmm.org/content/en/article/auschwitz, доступ от 21 января 2022 года.

90

Об изменениях в гетто в преддверии его ликвидации см.: Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 110–111; Dean, «Lublin», The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, ed. Martin Dean, 676; Chmielewski, «The Ghetto in Podzamcze – boundaries and area», https://teatrnn.pl/lexicon/articles/the-ghetto-in-podzamcze-boundaries-and-area, доступ от 22 января 2022 года.

91

Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 113–117; Dean, «Lublin», 676; записи на английском от 9 июля 2003 года, устное интервью Яцека Оссовского, RG –50.488.0177, USHMM. Вебсайт театра Гродские ворота в Люблине, где представлены фото и детальные описания его истории и уничтожения люблинских евреев: https://teatrnn.pl/zydzi/en/holocaust‐19391944, доступ от 22 января 2022 года.

92

Klukowski, Tagebuch aus den Jahren der Okkupation 1939–1944, 337; «The camp in Bełżec», приложение от апреля 1942 года с рапортом от люблинской Армии Крайовой, документ 66 в Polen, ed. Friedrich, 260–262.

93

Anna Wylegała, «Entangled Bystanders», in Trauma, Experience and Narrative in Europe after World War II, ed. Kivimäki and Leese, 132; Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 189–190; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 34.

94

Klukowski, Tagebuch aus den Jahren der Okkupation 1939–1944, 332.

95

Zimmerman, The Polish Underground and the Jews, 1939–1945, 149–158; Golczewski, «Die Heimatarmee und die Juden», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari, with Kochanowski, 643–645, 664–665.

96

Zimmerman, The Polish Underground and the Jews, 1939–1945, 57; Lanckorońska, Those Who Trespass Against Us, 20.

97

Komorowski, «Facetten des polnischen militärischen Widerstandes und seine Aktualität», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari, with Kochanowski, 683.

98

Peploński, «Die Aufklärung der Heimatarmee», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari, with Kochanowski, 180–181; Biskupska, Survivors, 150–156. О роли женщин в АК см.: Höger, «Frauen als Kombattanten», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari, with Kochanowski, 387–410.

99

Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 318–319.

100

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 173–200; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 134.

101

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 120–121; Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement, 96–98.

102

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 117–121, 156–161.

103

Серия записок польским комитетам поддержки в округе Люблин от Янины Суходольской, секретаря советника ГОС по округу Люблин, июнь 1942, RGOLublin, sygn. 8, pp. 104–112, APL; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 156.

104

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 168–169; «Należności za podróże służbowe rowerami», 20 июня 1942 года, APL RGO-Lublin, sygn. 8, p. 109; Majer, «Non-Germans» Under the Third Reich, 318–319.

105

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 150, 168–169.

106

Ibid., 117; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 143–145; Kochanski, The Eagle Unbowed, 275; Majewski, «Konzept und Organization des ‘zivilen Kampfes’», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari, with Kochanowski, 305.

107

Wachsmann, KL, 286.

108

Ibid., 261, 283; Streit, «Soviet Prisoners of War in the Hands of the Wehrmacht», in War of Extermination, ed. Heer and Naumann, 81, 86. Британские радиоперехваты ежедневных отчетов из Майданека показывают, что 112 советских военнопленных оставалось в лагере на 16 января 1942 года; к 19 февраля 1942-го их число сократилось до 58: Kuwałek, Kranz, and Ciwek-Siupa, «Odszyfrowane radiotelegramy (…)», 210–232.

109

Свидетельские показания Станислава Гольяна, 29 ок- тября 1947 года, GK 196⁄153.cz.1, pp. 73–78, Institute of National Remembrance (IPN), Chronicles of Terror, https://www.za pisyterroru.pl/dlibra/publication/3683/edition/3664/content?navq=aHR0cDo vL3d3dy56YXBpc3l0ZXJyb3J1LnBsL2RsaWJyYS9sYXRlc3Q_YWN0aW9uPV NpbXBsZVNlYXJjaEFjdGlvbiZ0eXBlPS02JnA9MA&navref=NG9tOzRucCAyd WI7MnRzIDJlbDsyZTI, доступ от 25 августа 2023 года.

110

Kranz, The Extermination of Jews at Majdanek Concentration Camp, 20–21; Vrba and Bestic, Escape from Auschwitz, 53–69. Описания страданий и смертей евреев в поездах для депортации см. также у: Klukowski, Tagebuch aus den Jahren der Okkupation 1939–1944, 337; «31.8.1942. ‘Judenumsiedlung’ in Rawa-Ruska», National-Socialism Archive, Dokumente zum Nationalsozialismus, https://www.ns-archiv.de/verfolgung/polen/rawaruska/umsiedlung.php, доступ от 28 марта 2020 года.

111

Vrba and Bestic, Escape from Auschwitz, 77; Ambach and Köhler, eds., Lublin-Majdanek, 72.

112

Marszałek, Majdanek, 143; Kranz, The Extermination of Jews at Majdanek Concentration Camp, 23; Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 168–70; Smorczewski, Bridging the Gap, 126–127.

113

Информация из этой главы о графине Ланскоронской приводится по: Lanckorońska, Those Who Trespass Against Us, xvi – xxii, 53–144.

114

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 241–246.

115

Orth, Die Konzentrationslager-SS, 189; Wachsmann, KL, 117–118, 198.

116

Malm, «Przed i za drutami», in Braterska Pomoc, ed. Machuła and Wiśniewska, 84–109; State Museum at Majdanek, «Saturnina Malm – A ‘Quiet Heroine’», 17 августа 2018 года, https://www.majdanek.eu/en/pow/saturnina_malm_-_a__quiet_heroine/50, доступ от 9 апреля 2022 года.

117

Malm, «Przed i za drutami», 84–109; Ambach and Köhler, Lublin-Majdanek, 171–179; Wachsmann, KL, 385; Kuwałek, Kranz, and Ciwek-Siupa, «Odszyfrowane radiotelegramy (…)», 210–232.

118

Wachsmann, KL, 385–87; Marszałek, Majdanek, 40; Pauer-Studer and Velleman, Konrad Morgen, 51.

119

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 422–425; Kozaczyńska, «When There Were No More Tears Left to Cry», in Crime Without Punishment, ed. Kostkiewicz, 101–107. В дополнение к другим источникам, цитируемым в данной главе, большое количество информации по операции переселения из Замосця зимой 1942/43 года и реакции ГОС взято из архивов ГОС, sygn. 46, pp. 1–6, 10–15, 19, 21, 41–42, AAN, и доступно в RG15.550, 2_125_0_1.2_46. pp. 10–34, USHMM.

120

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 422–25; Laura Crago, «Szczebrzeszyn», Encyclopedia of Camps and Ghettos, ed. Dean, 713–715; Adam Kopciowski and Laura Crago, «Zamość», Encyclopedia of Camps and Ghettos, ed. Dean, 735–738; статьи с 21 октября по 26 ноября 1942 года, Klukowski, Tagebuch aus den Jahren der Okkupation 1939–1944, 376–387.

121

Kochanski, The Eagle Unbowed, 269.

122

Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 122–129.

123

Цитата, ibid., 123; Kranz, «Das Konzentrationslager Majdanek 1941–1944», in Bildungsarbeit und historisches Lernen in der Gedenkstätte Majdanek, ed. Kranz, 281–283; Minutes of October 30, 1942, Polish Care Committee meeting, RG –15.550, 2_125_0_2.1468⁄382, USHMM; «Tätigkeitsbericht des Polnischen Hilfskomitees für Stadt und Land Lublin für November 1942», 18 декабря 1942 года, Distrikt Lublin, sygn. 238, pp. 1–5, APL.

124

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 422–425; Document 123, Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 238–239.

125

Document 123, Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 238–239.

126

Kozaczyńska, «When There Were No More Tears Left to Cry», 101–104; Jaczyńska, Sonderlaboratorium SS, 187–197.

127

Document 123, Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 238–239.

128

Kozaczyńska, «When There Were No More Tears Left to Cry», 105–107.

129

«Protokół przesłuchania świadka: Janina Suchodolska», 2 декабря 1946 года, IPN108⁄272, GK 281⁄272; SO Rd 272, Архив государственного музея в Майданеке (APMM).

130

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 253–259.

131

Wnuk, Dzieci polskie oskarżaja, 189–190, цитируются слова Янины Суходольской.

132

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 218–219.

133

Wachsmann, KL, 627, 409–424.

134

Ibid., 421–427; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 235–236.

135

Kuwałek, Kranz, and Ciwek-Siupa, «Odszyfrowane radiotelegramy (…)», 210–232; Kranz, «Konzentrationslager Lublin», 37; Grudzińska, «Polacy na Majdanku», in Więźniowie KL Lublin 1941–1944, ed. Kranz and Lenarczyk, 272–282.

136

Wachsmann, KL, 419; Document 126, Europa unterm Hakenkreuz, ed. Heckert and Röhr, 244; статьи от 11 января и 25 января 1943 года, в: Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku, 116, 122.

137

Wachsmann, KL, 421–424; Grudzińska «Polacy na Majdanku», 284–287; White, «Majdanek», 7.

138

17 февраля 1943 года, сопроводительное письмо, и 11 февраля 1943 года, служебная записка от Türk, Abteilung BuF, Hauptabteilung Innere Verwaltung, Generalgouvernment, Lublin District Office, sygn. 209, pp. 138–139, APL; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 235–242. В дополнение к мемуарам Янины, информация в этой главе, если не указано иначе, приводится по: «Sprawozdania Pol. K. O. Lublin z akcji dożywiania więźniów, 1943–1944», RGO sygn. 1487, AAN, in Fot. 19, APMM; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 246–247.

139

Ежемесячные отчеты по деятельности польского комитета поддержки в городе и округе Люблин, от августа и октября 1942 года, sygn. 209, pp. 12, 38, APL; Madajczyk, Die Okkupations- politik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 111–113.

140

Krzymowska, Lubelska Chorągiew Harcerek w latach 1939–44. Pomoc dla więźniów Majdanka, VII/0–72, 193–194, APMM.

141

Личное дело Германа Флорштедта, запись на микрофильме, A 3343, SSO044B, National Archives and Records Administration (NARA).

142

Wachsmann, KL, 99; информация предоставлена Лукашем Мышалой, Государственный музей в Майданеке, май 2022 года.

143

Описания и информация о Майданеке в этой главе взяты из широкого спектра источников, а также из наблюдений авторов в Майданеке, консультаций с Лукашем Мышалой в Государственном музее в Майданеке в мае 2022 года и просмотре исторических фото в музейном архиве. Среди основных источников, исследований и рассказов бывших заключенных и персонала СС, на которые опирается глава: Lenarczyk, ed., Majdanek w Dokumentach, в особенности документы 1.12, 1.20, 1.25, и 4.1 до 4.5; Kuwałek, Kranz, and CiwekSiupa, «Odszyfrowane radiotelegramy (…)», 210–232; выступления на судебном процессе против Лотара Хофманна с соучастниками, Staatsanwaltschaft beim Landgericht Wiesbaden, 8 Ks 1⁄70; Kranz, The Extermination of Jews at Majdanek Concentration Camp; Kranz and Lenarczyk, eds., Więźniowie KL Lublin 1941–1944; Marszałek, Majdanek; Marszałek, «Budowa Obozu Koncentracyjnego na Majdanku w latach 1942–1944», 21–90; Murawska, «System strzeżenia i sposoby izolacji więźniów w obozie koncentracyjnym na Majdanku», 76–132; Kwiatkowski, 485 Days at Majdanek; показания бывшего главы канцелярии Майданека Ханса Берштейна, RG‐06 Расследования военных преступлений, 025 Центральные архивы ФСБ (бывш. КГБ) РФ, 19 K‐99809 006.025*19, USHMM; показания бывших заключенных Майданека, в первую очередь Юлиана Грегоровича, 148–151, и доктора Яна Новака, 171–179, в Lublin-Majdanek, ed. Ambach and Köhler; Jerzy Korcz, «15 Months in Majdanek», RG‐15.271M, Zbiór pamiętników, relacji i ankiet byłych więźniów (Sygn. VII), roll 1⁄5–167, USHMM; отрывок письма Диониса Ленарда #88, Polen, ed. Friedrich, 309–322; Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają.

144

Witte and Tyas, «A New Document on the Deportation and Murder of Jews During ‘Einsatz Reinhardt’ 1942», 470.

145

Интервью, взятые Элизабет Уайт в ФРГ у бывших охранников Майданека Андреаса Э., 12 января 1988 года, Мюнхен; Михаэля Ф., 13 января 1988 года, Штутгарт; Антона К. 18 января 1988 года, Ханау.

146

Black, «Foot Soldiers of the Final Solution», 22, 34.

147

Помимо мемуаров, информация о помощи узникам Майданека от ГОС, польского Красного Креста и подполья взята из широкого спектра источников и личных рассказов, включая: Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 239; Malm, «Przed i za drutami», in Braterska Pomoc, ed. Machuła and Wiśniewska, 84–109; Brzosko-Mędryk, Niebo bez ptaków, 440–456; Mańkowski, ed., Hitlerowskie więzienie na Zamku w Lublinie 1939–1944; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek; рассказы Антонины Лопатинской и Анны Кжимовской, «Lubelska Chorągiew Harcerek w latach 1939–44, Pomoc dla więźniów Majdanka», VII/0–72, APMM; Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają; рассказ Софии Орской, sygn. 129, APMM; рассказ Адама Панасевича, VII/M‐234, APMM; рассказ Ромуальда Штабы, XXII‐9, APMM.

148

Документ 8.3, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk.

149

Grudzińska, «The Fate of Children at the Majdanek Concentration Camp», in The Young Victims of the Nazi Regime, ed. Gigliotti and Tempian, 171–200.

150

Grudzińska, «The Women’s Medical Ward in Frauen- konzentrationslager Lublin (Majdanek), презентация на конференции: Medical Review Auschwitz: Medicine Behind the Barbed Wire, 12–21 сентября 2021 года, https://www.mp.pl/auschwitz/conference/edition2021/session1/show.html?id=280502, доступ от 24 мая 2022 года.

151

Скжинский, записка от 1 июня 1943 года; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 173.

152

Stefania Perzanowska, «The Women’s Camp Hospital at Majdanek», trans. M. Kapera, Medical Review – Auschwitz (7 января 2020 года), https://www.mp.pl/auschwitz/journal/english/223573, majdanek-womens-camp-hospital#1, доступ от 3 июня 2022 года.

153

Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 214.

154

Документ 2.19, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk; Kranz, «‘Generalplan Ost’ und ‘Endlösung’ im Distrikt Lublin», 253–54; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 198–202.

155

Jaczyńska, Sonderlaboratorium SS, 136; Отчет Скжинского от 1 июля 1943 года о его встрече с Мюллером, 2_125_0_2.1_469/78, USHMM.

156

Заявление Янины Суходольской от 2 декабря 1946 года, VII‐135–104, APMM; Markiewicz, Nie dali ziemi skąd ich ród, 222.

157

Документы 2.19, 15.10, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk; Grudzińska, «The Fate of Children at the Majdanek Concentration Camp», in The Young Victims of the Nazi Regime, ed. Gigliotti and Tempian; Gajderowicz and Skrzyniarz, «Children of the Zamość Region in the Majdanek Camp (in Selected Archive Files and Personal Accounts)», in Crime Without Punishment, ed. Kostkiewicz, 115–30; «Transit Camp at ul. Krochmalna 6 and 31», доступ от 26 мая 2022 года.

158

Kiriszczenko, «Mother’s Death», Majdanek Concentration Camp, ed. Rajca and Wiśniewska, 65–57; Urszula Tochman-Welc account in Majdanek, ed. Grudzińska, 131–136; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 215–218; Document 4.6, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk; Wnuk, Dzieci polskie oskarżają, 116–121.

159

Записи за июль 1943 года в Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», in Majdanek 1941–1944, ed. Mencel, 238; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 215–218.

160

Запись от 18 сентября 1943 года, ответ: действия по помощи в лагерях на Крохмальной, 6 и 31, RGO 50, AAN, in Fot. 5, pp. 49–50, APMM; Markiewicz, Nie dali ziemi skąd ich ród, 222–225; Woroniak, «Ocalić od zapomnienia», 36–39.

161

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 119–121, 135; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 115 (цитата), 201–203.

162

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 111–117, 120–121; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 202; письмо Вендлера в личном деле Одило Глобочника, Берлинский центральный архив, также доступно на микрофильме Publication A3343, Series SSO, NARA.

163

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 122; документ 15.9, Majdanek w Dokumentach.

164

Poprzeczny, Odilo Globocnik, 342–351.

165

Отчет Скжинского от 3 августа 1943 года о его встрече 2 августа с Вендлером и Хофлом, RGO-Lublin, sygn. 19, pp. 6–9, APL.

166

Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 115, 118, 146, 183–184.

167

Отчет Скжинского от 3 августа 1943 года.

168

Отчет Скжинского за август 1943 года, sygn. 685, pp. 64–66, AAN; отчет Скжинского от 20 августа 1943 года, отчет в ГОС Кракова по освобожденным из транзитных лагерей, RGO 29 «Korespondencja z Doradcą Okręgu Lubelskiego» cz. 3, 1943, pp. 119–120, APL.

169

Если не указано другое, рассказ о действиях Янины с целью добиться освобождения перемещенных лиц из Майданека основан на докладной записке Суходольской от 7 сентября 1943 года по вопросу освобождения заключенных из Майданека, RGO-Lublin, sygn. 19, pp. 12–13, APL; отчет Скжинского от 20 августа 1943 года; показания Янины Суходольской от 2 декабря 1946 года, VII‐135–104, APMM; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 252–253; Wnuk, Dzieci polskie oskarżaja, 118; наблюдения авторов в Майданеке.

170

Глобочник, 10 сентября 1943 года, рекомендательное письмо из личного дела Флорштедта, A 3343, SSO‐044B, NARA.

171

Записи от 9, 10, 11, 12, 13 августа 1943 года, в Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku.

172

Документ 15.10, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk.

173

Записка от 18 сентября 1943 года, о действиях по освобождению из лагерей на Крохмальной 6 и 13, RGO 50, AAN, in Fot. 5, pp. 49–50, APMM; отчет Скжинского за август 1943 года; записка Суходольской от 8 сентября 1943 года.

174

Документ 2.19, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk; Kranz, «‘Generalplan Ost’ und ‘Endlösung’ im Distrikt Lublin», 253–254.

175

Показания Янины Суходольской; Wnuk, Dzieci polskie oskarżaja, 189, 200–201.

176

Wnuk, Dzieci polskie oskarżają, 116–121.

177

Mańkowski, ed. Hitlerowskie więzienie na Zamku w Lublinie 1939–1944, 293; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», in Majdanek 1941–1944, ed. Mencel, 242–44; данные за июль 1943 года, у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku; Kiełboń and Leszczyńska, Kobiety Lubelszczyzny represjonowane w latach 1944–1956, 33–35.

178

Adam Panasiewicz, VII/M‐234, pp. 7–10, APMM.

179

Цитата в музее Майданека, «Saturnina Malm – A ‘Quiet Heroine’»; Malm, «Przed i za drutami», in Braterska Pomoc, ed. Machuła and Wisńiewska, 109–111.

180

Докладная записка Суходольской от 11 сентября 1943 года о встрече 8 сентября с начальником администрации губернатора, RGO-Lublin, sygn. 19, pp. 10–11, APL.

181

Документ 2.1, Majdanek w Dokumentach, ed. Lenarczyk; отчет Скжинского за период с сентября по ноябрь 1943, RG 15.550, 685⁄72–80, USHMM; Grudzińska, Polacy na Majdanku, 276–278; Kranz, «Konzentrationslager Lublin», 54; данные за август 1943 года у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku; Madej, «Erste Opfer», in Unser Schicksal, ed. Kranz, 17–27; Marszałek, Majdanek, 61.

182

Отчет Скжинского за период с сентября по ноябрь 1943 года, RG 15.550, 685⁄7280, USHMM; письмо Скжинского к Вендлеру от 12 августа 1943 года, RGO-Lublin, sygn. 19, pp. 4–5, APL.

183

Записка Суходольской от 11 сентября 1943 года.

184

Протокол заседания люблинского комитета поддержки от 29 сентября 1943 года и ежемесячный отчет за сентябрь 1943 года, RG 15.550, 469⁄117–1120, USHMM.

185

Rudling, «Historical Representation of the Wartime Accounts of the Activities of the OUN-UPA (Организации украинских националистов – Украинской повстанческой армии)», 163–189; Snyder, The Reconstruction of Nations, 154–177.

186

Общественный отчет No. 38 (9 октября 1943 года), польское правительство в изгнании, RG‐15.046M, 3⁄372–75, USHMM; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 260–267.

187

Показания Янины Суходольской от 2 декабря 1946 года, VII‐135–104, APMM.

188

Markiewicz, Nie dali ziemi skąd ich ród, 223–225.

189

Woroniak, «Ocalić od zapomnienia», 36–39; Szlachetka, «Zapomniany obóz przy ul. Krochmalnej».

190

Записка Суходольской от 30 октября 1943 года по встрече 29 октября в окружном офисе БюФ, RGO-Lublin, sygn. 46, pp. 41–43, APL.

191

Записка Глобочника от 10 сентября 1943 года в личном деле Германа Флорштедта, NARA; Marszałek, «Budowa obozu koncentracyjnego na Majdanku w latach 1942–1944», 39–53; Wiśniewska, «Praca więźniów Majdanka», in Majdanek, ed. Mencel, 177–182.

192

Выступление Освальда Поля от 7 сентября 1943 года, Nuremberg Document NO599, Trials of War Criminals before the Nuernberg Military Tribunals under Control Council Law no. 10 (здесь и далее: Green Series), 5: 377–379; личное дело Флорштедта; White, «Majdanek», 13.

193

Доклад Поля Гиммлеру от 30 сентября 1943 года, Nuremberg Document 1469-PS, Green Series, 5: 379–382; Wachsmann, KL, 426. Показатели смертности касались только зарегистрированных заключенных и не включали евреев, отправленных в Аушвиц или Майданек для немедленной казни.

194

Weingartner, «Law and Justice in the Nazi SS», 289; Kranz, «Konzentrationslager Lublin», 49; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 202–203.

195

Долгое время считалось, что Флорштедт был казнен вместе с Кохом, но не было обнаружено документов, подтверждающих это, и существуют указания на то, что он мог пережить войну и жить под вымышленным именем. Kranz, «Konzentrationslager Lublin» 57n; Wachsmann, KL, 387; Pauer-Studer, Velleman, and Cohn-Sherbok, Konrad Morgen, 47–53.

196

Janina Siwińska, VII/M‐234, APMM; Adam Panasiewicz, VII/M‐234, APMM; Marszałek, Majdanek, 156–161; Perzanowska, «Pomoc lubelskich organizacji społecznych więźniom Majdanka», 1–13; Zakrzewski, A my żyjemy dalej, 105.

197

Показания относительно Баерке, Мирослава Оди и Галины Венской в «Хрониках террора», https://www.zapisyterroru.pl/dlibra/publication/3495/edition /3476/content?navq, доступ от 9 июня 2022 года; показания Вильгельма Карла Петрака, 1383⁄1–8, APMM; 27 июня 1969 года, показания Альфреда Хоффмана, Kserok. 1846, APMM.

198

Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracaja, 28, 148; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 114–115; Józef Korcz, VII/M‐1, APMM; «15 miesięcy na Majdanku— wspomnienia», 69; Marszałek, Majdanek, 44–45.

199

XII‐12, k. 19, k. 25, APMM.

200

Помимо мемуаров, рассказ о получении разрешения на доставку супа основан на: отчет Суходольской от 15 октября 1943 года о встрече с комендантом Майданека, RGO sygn. 1487, in Fot. 19, pp. 178–199 and sygn. 108, in Fot. 8, k. 32, AAN, APMM; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 247–248; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», in Majdanek 1941–1944, ed. Mencel, 239–240.

201

Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 185.

202

Помимо мемуаров, рассказ о доставках супа основан на: Hanna Kuskowska [sic: Huskowska] later Młynarska, VII/M‐234, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 249–255; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 239–240. Первая встреча Янины с Перцановской и их последующее сотрудничество описаны и Яниной в мемуарах, и Перцановской во многих источниках, включая: Gdy myśli do Majdanka wracają, 99–102; «Pomoc lubelskich organizacji społecznych więźniom Majdanka», 6–11.

203

Mailänder, Female SS Guards and Workaday Violence, 163–164, 241–244; Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 233, 238, 260; Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają, 29–30.

204

Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 341–342.

205

Sahara 57/C13. XI.43, APMM; XII‐10, k.177–178, APMM.

206

Hanna Huskowska, VII/M‐234, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 341–342.

207

Помимо рассказа Янины о письме от заключенных Майданека, информация об операции «Праздник урожая» в этой главе основана на: Kranz, Extermination of Jews at Majdanek, 63–69; Pohl, Von der «Judenpolitik» zum Judenmord, 170–174; Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 266–280.

208

Доклад начальника полиции и СС Варшавы Юргена Стропа от 16 мая 1943 года по ликвидации Варшавского гетто, Nuremberg Document PS‐1061, Harvard Law School Library Nuremberg Trials Project, http://nuremberg.law.harvard.edu /documents/4432-report-to-ss- officials?q=stroop+report#p.8, доступ от 17 июня 2022 года; Arad, Bełżec, Sobibor, Treblinka, 286–298, 322–341; «Sobibor Uprising», USHMM Holocaust Encyclopedia, https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/sobi bor-uprising, посещено 17 июня 2022 года.

209

XII‐10, k. 277–278, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 267–268, 276; Jerzy Korcz, «15 Months in Majdanek», VII/M‐1, 116–17, APMM; Kranz, «Konzentrationslager Lublin», 94.

210

Личное дело Мартина Готфрида Вайса, NARA; Orth, Das Konzentrationslager-SS, 233–240; Schwindt, Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek, 271, n 386.

211

Отчет ГОС Люблина за период с 1 сентября по 30 ноября 1943 года, RG 15.550\125 Rada Główna Opiekuńcza 2_125_2.4 sygn. 685, 72–80, USHMM; XII‐10, k. 271–272, APMM.

212

Christians, Piekło XX wieku, 187–230; Romuald Sztaba, XXII‐9, APMM.

213

Marszałek, Majdanek, 156–161; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 248–249; протокол собрания от 16 ноября 1943 года, RGOLublin, syg. 19, p. 1, APL; записка Суходольской от 26 октября 1943 года, RGO 30 «Korespondencja z Doradcą Okręgu Lubelskiego» cz. 4, 1943, p. 390, APL; XII‐10, k. 529, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 281–282.

214

Christians, Piekło XX wieku, 263–266; XII‐10, k. 415–416, APMM; Saturnina Malm, VII/M‐260, 18–20, APMM.

215

Maria Gancarz, XXII‐1, APMM; Ossowska, Przeżyłam, 302; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 281–282.

216

Записка Скжинского от 15 декабря 1943 года, «Pełnomocnik RGO, Doradca na Okręg Lubelski. Okólniki i pisma», 1940–1941, 1944, RGO 24, p. 45, APL; отчет ГОС за период с 1 декабря 1943 года по 31 января 1944 года, 1944, RG 15.550\125, 2_125_2.4 sygn. 685, pp. 82–87, USHMM.

217

Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają, 126–27; Brzosko-Mędryk, Niebo bez ptaków, 545; Rebecca Voisich, «Majdanek: Revisitng Resistance», Museum of Jewish Heritage, 23 июля 2020 года, доступ от 12 августа 2022 года, https://mjhnyc.org/blog/maj danek-revisiting-resistance/.

218

Информация в этой главе о Рождестве в Майданеке и на Крохмальной, а также о кануне Нового года в Майданеке основана, помимо мемуаров, на: записке от 2 февраля 1944 года о праздновании Рождества и Нового года в Майданеке, RGO 31, cz. 1, p. 101, APL; Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają, 126–127; Brzosko-Mędryk, Niebo bez ptaków, 492–495; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 290–293, 312; Ossowska, Przeżyłam, 304; Stanisławski, Pole śmierci, 220.

219

«Mensch – bei uns in Deutschland kommt das nie in Frage», цитируется у Stanisławski, Pole śmierci, 220.

220

Rogerie, «Transporty chorych», in Majdanek, ed. Grudzińska, 210–214; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 297–298; Leszczyńska, «Transporty i stany liczbowe obozu», in Majdanek, ed. Mencel, 9–128; Kranz, «Das Konzentrationslager Majdanek 1941–1944», 290; Kranz, «Konzentrationslager Lublin», 64–65.

221

XII‐10, k. 495–496, APMM.

222

Madajczyk, Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945, 190–192; Gross, Polish Society Under German Occupation, 163f, 207–209; Winstone, The Dark Heart of Hitler’s Europe, 203.

223

Marszałek, Majdanek, 134–135; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 299–301, 310–311.

224

Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 114–115.

225

Marszałek, «Konspiracja w obozie», Majdanek, ed. Mencel, 360; Voisich, «Majdanek: Revisiting Resistance».

226

Marszałek, Majdanek, 165–167; Wanda Szupenko, XXI‐162–65, APMM.

227

XII‐10, k. 529, APMM.

228

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 152.

229

Perzanowska, «Pomoc lubelskich organizacji społecznych więźniom Majdanka», 9–13; Maria Gancarz, XX‐1, APMM; Brzosko-Mędryk, Niebo bez ptaków, 450–456. Среди польских авторов, книги которых Янина проносила в Майданек, также Сенкевич, Словацкий, Мицкевич, Прус и Жеромский.

230

XII‐10, k. 521, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 300; Perzanowska, Gdy myśli do Majdanka wracają, главы 24–25.

231

XII‐10, k. 495–496, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 297–298; Rogerie, «Transporty chorych», 210–214.

232

Отчет ГОС за период с 1 февраля по 14 марта 1944 года, RG 15.550, 685⁄91–97, USHMM; XII‐10, k. 521, APMM; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 239–240.

233

Отчет ГОС за период с 1 февраля по 14 марта 1944 года; отчет по лагерю на Крохмальной с 1 февраля по 17 марта 1944 года, RGO 31 cz. 1, 304, APL; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 240–245.

234

Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 244–245; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 141–142.

235

Список персонала от 15 ноября 1944 года, RGO 142, APL.

236

Отчет ГОС Люблина за период с 15 марта по 1 мая 1944 года, RGO 32 «Korespondencja ogólna Doradcy» 1944, pp. 267–271, APL.

237

Marszałek, Majdanek, 168–169.

238

Отчет ГОС Люблина за период с 15 марта по 1 мая; записка Скжинского от 5 мая 1944 года по помощи заключенным Майданека, RGO 50, AAN, in Fot. 5, APMM; записка от «Стефании» (Янины Суходольской) от 4 апреля 1944 года, XII‐10, k. 663–664, APMM.

239

Ванда Жупенко («Эльжбета»), XXI‐162–65, APMM; Marszałek, Majdanek, 165, 168–169.

240

Marszałek, Majdanek, 175; записи от 28 и 29 марта 1944 у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku.

241

Отчет ГОС Люблина за период с 15 марта по 1 мая 1944 года; запись от 30 марта 1944 года у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku.

242

Запись от 31 марта 1944 года у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanku; Mencel, «Konzentrationslager Lublin. General Characteristics», in Majdanek, ed. Mencel, 515.

243

Записка от Скжинского от 5 мая 1944 года по поводу помощи заключенным, покидающим Майданек; Hanna Huskowska, VII/M‐234, APMM.

244

Заявление Янины Суходольской от 2 декабря 1946 года, VII‐135–104, APMM; Marszałek, Majdanek, 181–183.

245

Запись от 2 апереля 1944 года у Leszczyńska, Kronika obozu na Majdanka.

246

Записка от «Стефании» (Янины Суходольской) от 4 апреля 1944 года, XII‐10, k. 663–664, APMM.

247

Ibid.; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 363–368.

248

Недатированный отрывок записки, вероятно, от «Стефании» (Янины Суходольской), XII10, k. 584, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 363–368.

249

Gajowniczek, «Choroby i epidemie. Rewir», in Majdanek 1941–1944, ed. Mencel, 226; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 278.

250

Записка Скжинского от 5 мая 1944 года по поводу помощи заключенным, покидающим Майданек; 26 февраля 196? года; Допрос Вильгельма Карла Петрака в Западной Германии по делу против Бендена, XIX 1383 ⁄ 1–8, APMM; Adam Panasiewicz, «Poststelle», in Braterska Pomoc, ed. Machuła and Wiśniewska, 112–127.

251

Документ 18.6, Majdanek w dokumentach, ed. Lenarczyk; Marszałek, Majdanek, 176; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 361.

252

Записка от 5 апреля 1944 года от «Стефании» (Янины Суходольской), XII‐10, k. 663–664, APMM.

253

Записка от Скжинского от 5 мая 1944 года по поводу помощи заключенным, покидающим Майданек; Hanna Huskowska, VII/M‐234, APMM.

254

Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 363–368.

255

Marszałek, Majdanek, 168–169.

256

Помимо мемуаров, описание Пасхи в Майданеке в 1944 году основывается на следующих источниках: записка Скжинского от 5 мая 1944 года о поставках пасхального угощения в Майданек, RGO 32, p. 320, APL; отчет ГОС Люблина за период с 15 марта по 1 мая 1944 года, RGO 32, pp. 267–271, APL; Perzanowska, «Pomoc lubelskich organizacji społecznych więźniom Majdanka», 11–12; Jadwiga Lipska-Węgrzecka, XII‐49, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 369; Marszałek, Majdanek, 181–183.

257

Записка о помощи заключенным, покидающим Майданек.

258

Недатированная записка Скжинского, RGO 32, p. 273, APL.

259

Протокол №. 40 Люблинского комитета поддержки от 27 апреля 1944 года, документы ГОС, Wydział II Organizacyjno-Inspekcyjny Dział Organizacyjny II.0.4, p. 296, APMM; записка Скжинского от 13 мая 1944 года по беженцам из Ковеля на Крохмальной, RGO 32, 274; недатированный отчет об эвакуации, RGO 31, pp. 99–100, AAN.

260

Perzanowska, «O niektórych hitlerowskich lekarzach w Majdanku», 6–7; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 278.

261

Несколько месяцев спустя Риндфляйш был переведен в Гросс-Розен. Доктор Хануш пережил войну.

262

Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», 240; Marszałek, Majdanek, 183.

263

Фуманн был переведен в Нойенгамме. После войны британцы судили его и казнили за преступления, совершенные там. Вайса судили и казнили американцы за преступления в Дахау. Marszałek, Majdanek, 45, 189; Kranz, «Das Konzentrationslager Majdanek 1941–1944», 29.

264

Записка о предоставлении помощи заключенным, покидающим Майданек, RGO 50, AAN, in Fot. 5, APMM; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 399.

265

Orth, Die Konzentrationslager-SS, 242–246; Kranz, «Das Konzentrationslager Majdanek 1941–1944», 291. После войны польский Верховный государственный трибунал приговорил Либехеншеля к смерти за его преступления в Аушвице и Майданеке, и он был казнен. Marszałek, Majdanek, 45, 188.

266

Помимо мемуаров информация о принудительном трудовом лагере вермахта на Поле 5 основывается на следующих источниках: отчет люблинского комитета поддержки за июнь 1944 года, RGO Documents Wydział II Organizacyjno-Inspekcyjny Dział Organizacyjny II.0.4, p. 325, APMM; Протокол 42 люблинского комитета поддержки от 30 июня 1944 года, RGO documents, Wydział II Organizacyjno-Inspekcyjny Dział Organizacyjny II.0.4, p. 334, APMM; отчет Скжинского от 13 июля 1944 года, RGO 108, AAN, in Fot. 8, APMM; Grudzińska «Polacy na Majdanku», 298; Marszałek, Majdanek, 183; Kranz, «Das Konzentrationslager Majdanek 1941–1944», 291; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 412.

267

Заявление Янины Суходольской от 2 декабря 1946 года, VII‐135–104, APMM; Wiśniewska, «Pomoc więźniom Majdanka», in Majdanek 1941–1944, ed. Mencel, 240; Wnuk, Dzieci polskie oskarżają, 116–121; Kwiatkowski, 485 Days in Majdanek, 416–419.

268

Angrick, «Aktion 1005», 822–840.

269

Свидетельства об освобождении, выданные женщинам и детям в Майданеке, за подписью Суходольской, 14 июля 1944 года, VI, 18⁄1–8, APMM.

270

Недатированный отчет об эвакуации, RGO 31, pp. 99–100, AAN.

271

Перевод на польский, письмо от 5 июня 1944 года от Шрейтера, БюФ, к Скжинскому, RGOLublin 7, pp. 64–65, APL; отчет люблинского комитета поддержки за июнь 1944 года, RGO Documents, p. 327, APMM; отчет Скжинского от 13 июля, RGO 108, AAN, in Fot. 8, APMM; Mańkowski, Hitlerowskie więzienie na Zamku w Lublinie, 1939–1944, 287; Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 274–289.

272

Помимо мемуаров, этот абзац и следующая информация в главе основываются на следующих источниках: Mańkowski, Hitlerowskie więzienie na Zamku w Lublinie, 1939–1944, 355–356; Barbara Oratowska, Łukasz Krzysiak, and Marcin Michniowski, eds., «75 rocznica likwidacji niemieckiego więzienia na Zamku lubelskim / 75th Anniversary of the Liquidation of the German Prison in the Lublin Castle» (Lublin: The Lublin State Museum, 2019); Протокол 206 Петр Малежа, 25 января 1946 года, протоколы мунициальной комиссии по расследованию преступлений нацистов в Люблине, APMM; Marian Wiess, XXI‐162–76, APMM; Zofia Orska, sygn. 169, APMM.

273

Устные рассказы Януша Анджея Винарского, 19 апреля 2004 года, и Лукаша Кьека, «Walki o Lublin w lipcu 1944 roku», Grodzka Gate – NN Theatre, https://teatrnn.pl/leksykon/artykuly/walki-o-lublin-w-lipcu‐1944-roku, доступ от 12 августа 2022 года.

274

Marszałek, Majdanek, 184–185.

275

См., например, фильм 1944 года Das Blut der Opfer Schreit zum Himmel! (Кровь жертв взывает к небесам!), RG Number: RG‐60.0028 | Film ID: 5, USHMM.

276

Kochanski, The Eagle Unbowed, 396.

277

Ibid., 377–396; Reynolds, «‘Lublin’ Versus ‘London’», 622–624; Harald Moldenhauer, «Der Sowjetische NKVD und die Heimatarmee im ‘Lubliner Polen’ 1944–1945», in Die polnische Heimatarmee, ed. Chiari with Kochanowski, 275–299.

278

Kochanski, The Eagle Unbowed, 400–425.

279

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 274–289.

280

Ibid.; Finder and Prusin, Justice Behind the Iron Curtain, 32; Christians, Piekło XX wieku.

281

Kopciowski, «Zajścia antyżydowskie na Lubelszczyźnie w pierwszych latach po drugiej wojnie światowej», 178–179.

282

Kłapeć, Rada Główna Opiekuńcza w dystrykcie lubelskim w latach 1940–1944, 274–289; переписка Суходольской, RGO 7, pp. 1–5, APL; список персонала от 15 ноября 1944 года, RGO 142, APL.

283

Akta Miasta Lublina, zespół 22, 2145⁄22, State Archive in Lublin (APL).

284

Записка к Петру Суходольскому, 14 января 1946 года, «Henryk Mehlberg», p. 5, AUŁ; записка к Янине Суходольской, 24 октября 1945 года, личное дело «Янины Суходольской», CKOS43, AAN; протокол первого собрания CKOS, 13 декабря 1944 года, sygn. 243, AAN; постановление о создании CKOS, 3 марта 1947 года, sygn. 242, AAN.

285

Gross, Polish Society Under German Occupation, 85; Международная конференция социальной работы «Технический бюллетень здравоохранения и соцзащиты» (август 1948 года); Kornbluth, The August Trials, 5; личное дело «Янины Суходольской», CKOS43, AAN.

286

Постановление о создании CKOS, 3 марта 1947 года, sygn. 242, AAN; «Примечание», 3 марта 1947 года, CKOS242, pp. 46–47, AAN; Margarette Smethurst, «Polish Social Worker Observes Home Demonstration Activities», News & Observer (Raleigh, NC) 17 января 1948 года, 5.

287

Личное дело «Янины Суходольской», CKOS43, AAN; протокол 22 заседания совета CKOS, 8 июля 1946 года и протокол 39 собрания CKOS meeting, 29 сентября 1947 года, sygn. 243, AAN; «Tells How UNRRA Aided Polish Child Agencies», Daily Herald (Chicago, IL), 13 февраля 1948 года, 14.

288

Информация об академической карьере Генри здесь и далее в этой главе взята из следующих источников: «Henryk Mehlberg», AUŁ; «Mehlberg Henryk», sygn. 3856, AAN; «Henryk Mehlberg», 387b‐14, AUAM; «Mehlberg Henryk», Tom I: AUW.6/2.180, AUW.

289

В своем обращении к польским властям от 2 декабря 1946 года Янина указывает, что она не замужем, дочь Войцеха и Францишки Суходольских, 1909 года рождения. VII‐135–104, APMM.

290

Заявление в Общество помощи еврейским эмигрантам в Канаде, поданное Генри 21 августа 1950 года, «Pepi Mehlberg», Еврейские архивы Онтарио; «Personal file of Mehlberg, Isidor, born in the year 1906 and of further persons», Reference Code 1718000_038.080, Архивы Арольсен. Юлиуш был дантистом, а Исидор – терапевтом. Исидор с женой Хеленой (урожденной Швермер) воспитывали двоих дочерей, Эву и Аниту. Юлиус был женат на Толе (Антонине), урожденной Манделькорн. Информация о родственниках Генри приводится по послевоенным регистрационным карточкам польских евреев, Сollection 303/V/425/C KŻP, Wydział ewidencji i statystyki 1945–1950, AŻIH.

291

Kornbluth, The August Trials, 82–88; Gross, Fear, 39–72.

292

Gross, Fear, 78–90.

293

Оценка историка Дариуша Столы цитируется по Węgrzyn, Wyjeżdżamy! Wyjeżdżamy?!, 58–59.

294

Кроме Пинхаса (отца Янины), Береля и Царны (урожденной Фалик) у Спиннеров было шестеро детей: Йонас, Арон, Песси, Лена (Леа), Малка и Паулина. Мы признательны Ноаму Сильвербергу (отдел генеалогии Еврейского исторического института в Варшаве) за предоставление этой информации.

295

Сведения об усилиях, предпринятых Яниной и Генри с целью эмигрировать, приводятся по: «Henryk Mehlberg», USNA RG 246 File J‐5613, YIVO Институт еврейских исследований (YIVO); «Pepi Mehlberg», Еврейские архивы Онтарио; «Henry Mehlberg», Архивы JDC.

296

«Henry Mehlberg», Архивы JDC; «Pepi Mehlberg», CKŻP, Wydział ewidencji i statystyki 1945–1950, 303/V/425/M 4762⁄174027, AŻIH; Варшавский офис1945–1948, Архивы JDС.

297

Интервью с доктором Артуром Файном, проведенное Элизабет Уайт 1 марта 2018 года.

298

Протокол 39 собрания CKOS, 29 сентября 1947 года, sygn. 243, AAN; служебная записка, 24 октября 1947 года, sygn. 242, AAN. Философ и юрист, Рудзинский не вернулся к своей настоящей фамилии, Штейнберг, после войны. «Aleksander Witold Rudzinski», https://www.geni.com/people/Aleksander-Rudzinski/6000000023840977953, доступ от 3 августа 2022 года; Eric Pace, «Dr. Aleksander W. Rudzinski, 89, Polish Diplomat Who Defected», New York Times, 8 апреля 1989 года, 1:10.

299

Информация о деятельности Янины в США во время пребывания там под именем Янины Суходольской и об эмиграции Генри в Канаду приводится по: письма Янины к Анне Рудинской, The Aleksander and Anna Rudzinski Collection, 1919–1995, General Research Division, New York Public Library (NYPL) (мы благодарим доктора Марджори Сенешаль за то, что поделилась с нами информацией об этом источнике); «Henryk Mehlberg», YIVO; Smethurst, «Polish Social Worker», News & Observer; «Tells How UNRRA Aided Polish Child Agencies», Daily Herald; «UN Guest Visits Aid Home», South Bend Tribune (South Bend, IN), 28 февраля 1948 года, 21; «Welfare Program Studied by Pole», Indianapolis Star (Indianapolis, IN), 23 февраля 1948 года, 32; «Praises New Hampshire’s Welfare Department», Newport Daily Express (Newport, VT), 18 марта 1948 года, 9.

300

Среди других ученых, к которым обращалась Янина, Эрнест Нагель, Карл Густав Хемпель и Альфред Тарски. Хемпель и Тарски, получившие образование в Европе до войны, – товарищи Генри, были частью Венского кружка философов. Тарски, философ и математик, был связан с львовско-варшавской школой.

301

«Henryk Mehlberg», YIVO.

302

Личное дело «Янины Суходольской», CKOS43, AAN; протокол CKOS от 2 марта 1949 года, CKOS287, AAN; Brenk, «Działalność Powiatowego Komitetu Opieki Społecznej w Koninie w latach 1945–1949», 120.

303

Письмо Янины к Анне Рудзинской, 24 июля [1949 года], NYPL; 4 октября 1949 года, письмо в JDC от Янины Суходольской, начальнику департамента [Naczelnik Wydziału], Ministerstwo Pracy i Opieki Społecznej, Архивы JDC, документ 2460216.

304

Информация в этой главе о бегстве Янины из Польши и эмиграции в Канаду приводится по: «Pepi Mehlberg», Еврейские архивы Онтарио.

305

Личное дело Янины Джозефины Мельберг в департаменте эмиграции США A10 678 524, U. S. Citizenship and Immigration Services (USCIS); «Josephine Janina Bednarski Spinner Mehlberg», https://prabook.com/web/josephine_janina_bednarski_spinner.mehlberg /1103449, доступ от 2 августа 2022 года; интервью с доктором Файном.

306

Личные дела персонала: Мельберг, Архив Университета Торонто.

307

Robert S. Cohen, «Editorial Note», Mehlberg, Time, Causality, and the Quantum Theory, xv – xvii.

308

Переписка между Джоанной Слива и доктором Ирвином Клингхофером, 13 августа 2021 года; дело об эмиграции Джозефины Янины Мельберг A10 678 524.

309

Дело об эмиграции Джозефины-Янины Мельберг A10 678 524; дело об эмиграции Генри Мельберга, A10 678 676, USCIS.

310

Adolf Grünbaum, «Preface», Mehlberg, Time, Causality, and the Quantum Theory, xiii – xiv; интервью с доктором Файном; интервью с доктором Марджори Сенешаль, проведеное авторами, 18 августа 2020 года.

311

Большую часть информации о работе Янины в качестве математика в США, включая заметки и слайды, предоставила доктор Марджори Сенешаль, 21 февраля 2023 года, онлайн-лекция HOM SIGMAA «Josephine Mehlberg (1905–1969)».

312

Ibid.; дело об эмиграции Джозефины-Янины Мельберг А10 678 524; «Josephine Janina Bednarski Spinner Mehlberg», prabook.com; интервью с доктором Файном.

313

Выступление Янины на Дэвисовской конференции в Университете Калифорнии, «Laplace Transforms in Solving Differential Equations with Complex Coefficients». «Janina Mehlberg» VA 278345, BEG; «Josephine Janina Bednarski Spinner Mehlberg», https:// prabook.com/web/josephine_janina_bednarski_spinner.mehlberg/1103449, доступ от 2 августа 2022 года.

314

Интервью с доктором Файном; Senechal, «Josephine Mehlberg (1905–1969)».

315

«Janina Mehlberg», VA 278345, BEG; «Henryk Mehlberg», YIVO.

316

«Janina Mehlberg», VA 278345; «Henry Mehlberg», VA 278344, BEG.

317

Cohen, «Editorial Note»; интервью с доктором Файном и доктором Сенешаль.

318

Дело об эмиграции Джозефины-Янины Мельберг A10 678 524; «Janina Mehlberg», VA 278345, BEG; дело об эмиграции Антонины Мельберг A18371852, RG 566, Records of the U. S. Immigration and Naturalization Service, NARA (Kansas City, MO).

319

Дело об эмиграции Антонины Мельберг A18371852.

320

Grünbaum, «Preface».

321

Запись в Актах гражданского состояния о смерти Антонины Мельберг; запись в Актах гражданского состояния о женитьбе Генри на Сьюзи Кларк (записана как Эдна Бенефильд) 16 августа 1975 года; телефонное интервью Элизабет Уайт с Йери Хью, дочерью Сьюзи Кларк, 15 сентября 2022 года.

322

Grünbaum, «Preface»; Cohen, «Editorial Note», цитата на xvii; Mehlberg, Time, Causality, and the Quantum Theory.

323

Arthur L. Funk, «Editor’s Foreword», «Janina’s Story».

324

В своей датировке мемуаров мы основываемся на двух отсылках из них: 1) Янина не знала, что Антон Фуманн был осужден и казнен после Второй мировой войны за преступления, совершенные в Нойенгамме, и предполагала, что он живет в Аргентине. Слухи о том, что некоторые нацистские преступники после войны бежали в Аргентину, возникли после похищения Адольфа Эйхмана из Аргентины израильскими агентами в 1960 году и последующего суда над ним в 1961-м. 2) Опираясь на стоимость грудинки как валюты на черном рынке, Янина писала, что никто не волновался об уровне холестерина. Впервые информация о влиянии холестерина на сердечно-сосудистые заболевания была распространена Американской кардиологической ассоциацией в 1961 году. David Kritchevsky, «History of Recommendations to the Public about Dietary Fat», The Journal of Nutrition 128, no. 2 (февраль 1998 года): 449S‐452S.

325

См., например, Who’s Who of American Women, 5th ed. (1968–1969).

326

Plocker, The Expulsion of Jews from Communist Poland, passim.

327

Ibid.; Podbielska, «‘The Righteous’ and March ’68», 363–387.

Content

Элизабет Уайт, Джоанна Слива
Фальшивая графиня: она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти

Предварительные замечания

Пролог

Введение

Глава 1 Ранее

Глава 2 Начало конца

Глава 3 Террор во Львове

Глава 4 Превращение

Глава 5 Уродливая утопия

Глава 6 Уничтожение

Глава 7 «Лучше умереть солдатом»

Глава 8 Замерзший груз

Глава 9 Польский вопрос

Глава 10 Майданек

Глава 11 Список Янины

Глава 12 Спасение

Глава 13 Суп со вкусом надежды

Глава 14 Жатва смерти

Глава 15 Рождество в Майданеке

Глава 16 Кошки-мышки

Глава 17 Заговор

Глава 18 Конец приближается

Глава 19 Кровь на ступеньках

Глава 20 Конец

Глава 21 Бегство

Глава 22 Новое начало

Эпилог «История Янины»

Кода

Благодарности

Примечания

Библиография

Примечания