Роберт Джеймс Шиллер

Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события

Robert J. Shiller

NARRATIVE ECONOMICS

How Stories Go Viral & Drive Major Economic Events

© 2019 by Robert J. Shiller

Preface to the paperback copyright © 2020 by Robert Shiller

© Калугин Е., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие к изданию 2020 года

С момента выхода книги в твердой обложке[1] мы стали свидетелями внезапной вспышки новой болезни, вызванной неизвестным до этого коронавирусом и получившей название COVID-19. И сегодня, когда я пишу эти строки, эпидемия распространилась уже по всему миру. Опыт нынешней пандемии делает идею эпидемий нарративов, о которых пойдет речь в этой книге, еще более наглядной. При всей трагичности COVID-19 являет собой пример необъяснимой силы эпидемий. Как болезней, так и нарративов. Трудно до конца понять, что такого особенного в геноме данного коронавируса, сделавшего его настолько заразным. То же самое можно сказать и о природе главных драйверов масштабных экономических событий. Но признание самого наличия в них вирусных явлений и соответствующий научный подход к их изучению могут помочь лучше их понять.

Мы знаем, что колебания и перепады в экономике в значительной степени вызваны завихрениями многочисленных эпидемий нарративов. В определенные моменты некоторые из этих эпидемий усиливаются и достигают своего пика, а некоторые затухают. И становится все более очевидным, что экономические прогнозисты должны исследовать эту реальность. Сегодняшние читатели уже отдают себе отчет в значимости повествования, в том, что люди все рассматривают через призму историй, через истории узнают об устройстве мира и на их основании принимают те или иные действия. Очевидно, что с точки зрения собственной идентичности, поиска ответов на вопросы «Кто я есть?» и «Что я делаю?» все они считают наиболее важными собственные жизненные истории. Но для вдохновения или понимания собственного места в мире изучают истории чужие.

Главный вывод этой книги: вирусные популярные нарративы, способные убедительно мотивировать людей принимать те или иные экономические решения, необходимо серьезно исследовать, а их временной жизненный цикл – отслеживать. И здесь экономисты вполне могли бы использовать наработки эпидемиологов. Когда в декабре 2019 года был выявлен первый случай заболевания COVID-19, эксперты в области общественного здравоохранения уже знали, как с помощью методов полимеразной цепной реакции с обратной транскрипцией определить, что это новый вариант семейства РНК-вирусов, как его можно выявлять с помощью соответствующей тест-системы. Они представляли себе модели заражения, у них были и оценочные показатели параметров этих моделей, благодаря которым можно было отследить возможные изменения в распространении заражения, разработать методы рациональной борьбы с эпидемией. Все это позволяло надеяться на успешный результат.

Однако если взглянуть на применяемые учеными-медиками модели заражения, то окажется, что их можно расширить, описав распространение экономических нарративов, и повысить эффективность экономической политики, направленной на преодоление нестабильности.

По всей вероятности, подобные методы неизвестны экономистам, практически ни одна из научных дисциплин не занимается изучением данного вопроса. В университете вы можете прослушать курс по истории экономической мысли, однако курсов, охватывающих тот же период после Второй мировой войны, становится все меньше и меньше[2]. Даже курс истории экономической мысли, какую бы ценность она ни представляла, затрагивает лишь вершину айсберга экономических теорий и не исследует то, о чем думали миллионы простых граждан. История изучает трактаты об оптимальном вмешательстве государства на уровне рынков, а вовсе не то, как обычные люди изо дня в день принимают экономические решения, пребывая то в состоянии воодушевления, то в нерешительности.

Несколько десятилетий назад, в 1936 году, Джон Мейнард Кейнс в поразительной Главе 12 «Состояние долгосрочного ожидания» своего труда «Общая теория занятости, процента и денег»[3] написал, что движущей силой экономики является нечто, называемое «духом жизнерадостности» (animal spirits), – «спонтанно возникающая решимость действовать, а не сидеть сложа руки». Но никто и никогда не занимался исследованием того, как именно этот «дух жизнерадостности» менялся с течением времени. Вместо этого теория Кейнса способствовала главным образом изучению количественных ожиданий.

При опросах респондентов исследователи просят оценить уровень инфляции, который они ожидают в течение следующего года, назвать ожидаемый уровень экономического роста в стране, и на основе полученных результатов рассчитывают индексы потребительского доверия. К 1970-м годам экономисты уже полностью определились с областью исследования ожиданий. Но похоже, что результаты этих исследований не отражают масштабы влияния меняющихся нарративов и не показывают, как и почему изменяются эти нарративы.

После публикации работы Кейнса в 1936 году выражение «дух жизнерадостности» не получило широкого распространения. Ни в одной из миллионов статей, имеющихся в базе ProQuest News & Newspapers, вплоть до 1958 года его имя не было связано с этим выражением. Затем снова последовал перерыв, и лишь в 1980-х годах, в самом начале развития такого научного направления, как поведенческая экономика, фамилия Кейнса стала ежегодно, хотя и не часто, упоминаться в публикациях. Экономисты предпочитали продолжать думать о людях как об аналитиках, подобных им самим, для которых важнее всего были цифры.

Экономист Барбара Бергманн в 1981 году писала:

«В течение почти 30 лет толкователи Кейнса много говорили о важности ожиданий. Однако математические модели, разработанные для прогнозирования, были далеки от того, чтобы четко описать формирование этих ожиданий или их влияние на поведение человека. На то были две веские причины. Во-первых, ни у кого не было четкого представления о том, как моделировать формирование ожиданий – сам Кейнс подчеркивал их непостоянство. Во-вторых, – и возможно, это самое главное – существовало твердое убеждение, что основная способность экономистов заключается в том, чтобы объяснять взаимодействие технологий, предпочтений и ресурсов на рынке. Переключение же внимания на ожидания, некие призрачные настроения было равносильно отказу от дорого доставшихся знаний и опыта анализа фундаментальных показателей»[4].

Но настроения, о которых говорила Барбара Бергманн, в принципе можно проследить уже в силу того, что их выражают открыто. Изучение вербального обмена информацией между людьми позволяет увидеть мутации в их нарративах и проследить за меняющейся виральностью. Тем более сегодня появилась возможность поиска по цифровым текстам, которая позволяет собирать реальную информацию о популярных нарративах.

В моем интервью для подкаста EconTalk о «Нарративной экономике» ведущий Расс Робертс сделал акцент на примере из данной книги (Глава 11 «Бережливость против демонстративного потребления») относительно нарратива Дональда Трампа, успешного инвестора, миллиардера, образчика экстравагантной жизни[5]. Я утверждал, что нарратив Трампа получил настолько широкую популярность, что возможно, повлиял на то, что люди стали вести себя более расточительно и меньше беспокоиться о том, что их будут критиковать за подобный «выпендреж». Робертс скептически отнесся к такому выводу. Он утверждал, что совокупный эффект нарратива Трампа мог быть прямо противоположным, и заявил, что будут «…те, кто захочет жить в хижинах, в лачугах и просто под навесами с соломенной крышей – потому что очень не любят президента Трампа. Они пойдут другим путем».

Возможно, он и прав. В этой книге я попытался обосновать свой главный аргумент: нарративы оказывают причинное влияние на экономическое поведение. Я опирался на отчеты о проведенных экспериментах в контролируемых условиях вне реальной экономики. Они показали, что нарративы действительно влияют на принятие решений. Но эти исследования не показывают направление влияния ни одного из рассматриваемых экономических нарративов. Даже публичные выступления президента, находившегося постоянно в центре внимания, могли оказать на разных людей разное воздействие. С другой стороны, существует огромное количество работ по социологии, посвященных вопросам ролей и сценариев поведения, в которых говорится о том, что все мы стараемся подражать успешным людям вне зависимости от того, нравятся они нам или нет[6]. И все равно при оценке влияния образа жизни Трампа на потребительские расходы американцев присутствует некий элемент суждения. Но количество суждений здесь не важнее, чем, например, при оценке направления влияния процентных ставок на сбережительное поведение, что многие экономисты обычно считают вполне допустимым.

Эта книга не претендует на статус истины в последней инстанции в вопросе о нарративной экономике. Это лишь попытка определить предмет обсуждения, установить правдоподобность вирусных экономических нарративов и добавить экономике «гуманитарности». Гуманитарные науки отличаются от общепринятой социологии тем, что рассматривают людей и их творения, включая произведения искусства, а также общественные явления с точки зрения цели, задач и наивысшего смысла их деятельности.

Как показывает опыт, для наилучшего понимания тех или иных экономических событий нам не обойтись без оценочных суждений об окружающих людях. Для более качественной оценки нам потребуются экономические знания и тщательная организация сбора необходимых данных. Добиться нужного сочетания средств здесь очень трудно. Большинство экономических спадов не столь ощутимы: уровень ВВП может снижаться всего на несколько процентных пунктов по сравнению с долгосрочной тенденцией. Во время типичной рецессии будет трудно установить причину небольших колебаний в расходах населения. Это проще делать, когда происходят такие масштабные события, как пандемия COVID-19, но они случаются не так часто. Потребуется время и значительные усилия, чтобы стать ближе к распутыванию загадки различных экономических нарративов, возникающих во время больших потрясений[7].

В этой книге я утверждаю, что экономическую науку необходимо расширить за счет идей из других дисциплин. Первыми в этом списке стоят гуманитарные науки, такие как история и литература. Гуманитарии прекрасно понимают, что человеческий разум представляет собой нечто гораздо более сложное и непостижимое, чем любая машина, запрограммированная на вычисление оптимальных ожидаемых экономических величин. У такого более гуманитарного подхода к экономическим исследованиям есть еще и привлекательный побочный результат: исследуемые нарративы, сами по себе часто очень вдохновляющие, и создают благодатную почву для изучения механизмов их влияния на экономические события.

Предисловие: что такое нарративная экономика

Более полувека назад, когда мне было 19 лет и я учился в Мичиганском университете, мне в руки попала книжка Фредерика Льюиса Аллена Only Yesterday: An Informal History of the 1920s («Только вчера: Неофициальная история 1920-х годов») о преддверии биржевого краха 1929 года и начале Великой депрессии 1930-х годов. Это был бестселлер 1931 года. В книге не только описывалась атмосфера и масштабный спекулятивный бум «ревущих двадцатых», она пролила свет на причины Великой депрессии, ставшей крупнейшим кризисом в истории мировой экономики. Меня тогда поразило, как стремительно распространившиеся нарративы отразились на общем духе того времени. Аллен привел в качестве примера рассказ одного очевидца о том, что происходило в 1929 году, перед тем как фондовый рынок США достиг своего пика:

«За обеденным столом все делились невероятными рассказами об огромном состоянии, внезапно обрушившемся на голову человека: молодой банкир вложил весь свой небольшой капитал в Niles-Bement-Pond и теперь был обеспечен до конца жизни; вдова на полученные от удачного вложения в Kennecott деньги смогла купить большой загородный дом. Тысячи других тоже заработали на спекуляциях, не имея ни малейшего представления о том, что представляет собой та или иная компания. Например, те, кто покупал акции Seaboard Air Line, считали, что инвестируют в авиационные бумаги. [Seaboard Air Line – железнодорожная компания, получившая название в XIX веке, когда airline означало просто кратчайший путь между двумя точками. ]» (1)

Эти нарративы кажутся фантастическими, но они повторялись так часто, что их трудно было игнорировать. Так просто разбогатеть было невозможно, и наиболее разумные представители поколения 1920-х годов, должно быть, понимали это. Однако противоположный нарратив, который бы демонстрировал безрассудство схем быстрого обогащения, видимо, не получил такого же широкого распространения.

После прочтения книги Аллена у меня создалось впечатление, что траектория поведения фондового рынка и экономики, а также начало Великой депрессии должны быть связаны с историями, заблуждениями и более широкими нарративами того периода. Но экономисты никогда не воспринимали книгу Аллена всерьез, не принимали во внимание идею влияния именно «заразных» нарративов в своих математических моделях развития экономики. В основе же нарративной экономики лежит именно «заразность» тех или иных историй.

Говоря современным языком, истории невероятно успешных инвесторов, которые не были экспертами в области финансов, – «вирусные». Подобно эпидемии, они передаются от человека к человеку – при личных беседах, на вечеринках и тому подобных мероприятиях, по телефону, с помощью радио, газет и книг. ProQuest News & Newspapers (proquest.com), онлайн-сервис, позволяющий осуществлять поиск по газетным статьям и рекламным объявлениям, показывает, что выражение go viral («получить широкое распространение» или «стать вирусным») в различных вариациях впервые стало активно встречаться на страницах газет только в 2009 году и, как правило, относилось к историям, связанным с Интернетом. Родственное словосочетание «вирусный маркетинг» появилось чуть раньше, в 1991 году, в качестве названия небольшой компании в Нагпуре (Индия). Сегодня, как показывают результаты поискового запроса в ProQuest, выражение going viral стало очень популярным. Google Ngrams (books.google.com/ngrams), ресурс позволяющий пользователям искать слова и фразы в книгах, показывает для данного выражения аналогичную траекторию. С 2009 года стало популярным еще одно выражение – trending now («стать сегодняшним трендом»). Графики обоих выражений характеризуют период роста кривой инфицированных, когда эпидемия набирает обороты. В «выздоравливающем» обществе не слишком много уделяется внимания процессу забывания – последующему периоду снижения кривой инфицированных, хотя для экономических нарративов это, вероятно, будет столь же важной причиной изменений в экономическом поведении.

Когда Аллен писал свою книгу, он, безусловно, думал об историях, которые становятся вирусными, хотя и не использовал этот термин. Он писал об «акценте на меняющемся состоянии общественного сознания и на порой незначительных событиях, которыми это сознание было занято» (2), но не облек свои размышления о заразительности нарративов в какую-нибудь законченную форму.

Нам необходимо сделать так, чтобы экономическая теория начала учитывать заразительность нарративов. В противном случае мы останемся слепы к совершенно реальному, осязаемому и очень важному механизму экономических изменений, важнейшему элементу экономического прогнозирования. Если мы не поймем, как распространяются популярные нарративы, то не сможем в полной мере понять и все изменения в экономике и экономическом поведении. Существует огромное количество медицинских работ, посвященных прогнозированию эпидемий, которые наглядно демонстрируют, что понимание их природы и связи с факторами заражения способно значительно повысить качество прогнозирования в сравнении с использованием исключительно статистических методов.

Что означает выражение «нарративная экономика»

Выражение «нарративная экономика» использовалось и прежде, хотя и редко. В «Словаре политической экономии» Инглиса Палгрейва (1894 г.) есть краткое упоминание о нарративной экономике (3), но этот термин Палгрейв, по-видимому, относил к методу исследования, представляющему собой собственное изложение исторических событий. Я же занимаюсь не представлением некоего своего нового нарратива, а изучением трактовок крупных экономических событий другими людьми – популярных нарративов, получивших широкое распространение в обществе. Используя термин «нарративная экономика», я имею в виду: (1) заражение идеями в форме историй при личном общении и (2) усилия людей по созданию новых заразительных историй или повышению степени их «прилипчивости». Прежде всего, я хочу изучить, как «заражение» нарративами влияет на экономические события.

Слово «нарратив» часто используют как синоним слова «история». В моем случае данный термин отражает особое современное определение, которое дает Оксфордский словарь английского языка: «Повествование или представление, используемое для объяснения или подтверждения мнения об обществе, периоде истории и т. п.». Я бы расширил это определение, добавив, что это истории, не ограничивающиеся простым хронологическим описанием событий, связанных с человеческим фактором. Эти истории могут быть песней, анекдотом, теорией, объяснением или планом, обладающими эмоциональной резонансной составляющей, которыми легко поделиться с другими.

Мы можем думать о глобальной истории как о последовательности уникальных крупных событий, в ходе которых та или иная определенная небольшаая история получает широкое распространение, часто (но не всегда) благодаря знаменитой или популярной персоне, а то и вымышленному персонажу, которые привлекают общее внимание и чья связь с данным нарративом только подогревает человеческий интерес.

Например, нарративы второй половины ХХ века описывали свободные рынки как «эффективные», из чего следовало, что любые действия государственных структур не способны сделать их лучше. Эти нарративы, в свою очередь, вызвали общественную реакцию, направленную против регулирования экономики. Безусловно, критиковать систему регулирования того времени было за что, но эта критика, как правило, не получала широкого распространения. Вирусным нарративам необходима известная персона и соответствующая история. В одном из таких нарративов поучаствовал киноактер Рональд Рейган, известный всем как остроумный и очаровательный ведущий очень популярного американского телешоу General Electric Theater («Театр General Electric»). Он вел программу с 1953 по 1962 год. А потом занялся политикой и направил все свои усилия на поддержку свободного рынка. В 1980 году Рейган был избран президентом Соединенных Штатов. В 1984 году при переизбрании на второй срок он победил во всех штатах, кроме своего родного. Рейган использовал собственную известность для того, чтобы начать глобальную революцию по созданию максимально свободного рынка. Ее последствия – как положительные, так и отрицательные – оказывают влияние по сей день.

Чем сильнее человек ощущает личную связь с персонажем, звездой или собственно самой историей, тем сильнее будет «заражение». Например, нарратив, что Дональд Трамп – крутой, гениальный делец и человек, который сам сделал себя миллиардером, является центральным звеном экономического нарратива, который привел к его избранию президентом США в 2016 году, хотя тогда в это мало кто верил. Знаменитости порой сами придумывают собственные нарративы, как это было в случае с Трампом. Но зачастую имя знаменитости просто связывают со старым, более слабым нарративом, повышая тем самым его заразительность. Как в истории с человеком, который «сделал себя сам», многократно пересказанной и всякий раз с разной знаменитостью в главной роли.

Нарративная экономика показывает, как популярные истории со временем видоизменяются, оказывая влияние на экономические результаты, вызывая не только рецессии и депрессии, но и другие значительные экономические явления. Идея о том, что цены на жилье могут только расти, связана с историями о богатых риелторах-спекулянтах, которые показывают по телевидению. Идея о том, что золото – самый надежный вариант инвестиций, – с историями о войне и депрессии. Эти нарративы обладают заразительностью даже в случае со слабой привязкой к какой-либо знаменитости.

В конечном счете нарративы являются основными векторами быстрых изменений в культуре и экономическом поведении (4). Иногда нарративы накладываются на какие-нибудь кратковременные повальные увлечения. И тогда знающие свое дело маркетологи и промоутеры начинают их развивать, извлекая из этого собственную выгоду.

Наряду с массовыми, существуют и профессиональные нарративы, распространяемые в различных сообществах интеллектуалов, которые несут в себе сложные идеи, влияющие на социальное поведение уже в более широком смысле.

Согласно одному из таких профессиональных нарративов – теории случайных блужданий[8] – котировки на фондовом рынке учитывают всю информацию, и рассчитывать на то, что вы сможете обыграть рынок, бессмысленно. В этом нарративе есть доля истины, как и в большинстве профессиональных нарративов, хотя сегодня вы можете найти работы, доказывающие, что в этой теории есть и определенные недостатки.

Иногда профессиональные нарративы становятся массовыми, но общественность при этом часто их искажает. Например, согласно одному такому искаженному нарративу стратегия «покупать и держать» – лучшее инвестиционное решение для местного фондового рынка. Этот нарратив противоречит профессиональным канонам, несмотря на популярность идеи о том, что он результат научных исследований. Подобно интерпретации случайных блужданий, некоторые искаженные нарративы оказывают экономическое влияние на целые поколения.

Как и при любой другой исторической реконструкции, мы не можем вернуться в прошлое и записать на диктофон то, что говорили создатели и распространители того или иного нарратива. Поэтому нам приходится полагаться на косвенные источники информации. А вот траекторию современных нарративов мы вполне можем уловить благодаря социальным сетям и таким инструментам, как Google Ngrams.

Более точные прогнозы крупных событий в будущем

Большинство современных экономистов склонны считать, что массовые нарративы – «не их сфера». Если вы проявите упорство и достанете их своими расспросами, они могут предложить вам проконсультироваться на других университетских факультетах, например журналистики или социологии. Но ученым в этих областях зачастую бывает трудно ступить на территорию экономической теории. Таким образом, между изучением нарративов и их влиянием на экономические события остается разрыв.

Никто из экономистов не смог заранее дать более или менее правдоподобный прогноз глобального влияния Великой депрессии 1930-х годов, и лишь немногие предсказали пик жилищного бума в США в 2005 году, как, собственно, и «Великую рецессию» и «мировой финансовый кризис» 2007–2009 годов. Ряд экономистов в конце 1920-х годов утверждали, что в 1930-х годах уровень экономического процветания достигнет новых высот, в то время как другие доказывали прямо противоположное – грядет высокий уровень безработицы вследствие замены человека машинами. Но, кажется, не было ни одного публичного экономического прогноза относительно случившегося – десятилетия очень высокого уровня безработицы, а затем возвращения к нормальной жизни.

С давних пор экономисты, занимающиеся исследованием данных, преуспели в создании абстрактных теоретических моделей и анализе краткосрочной экономической информации. Они могут точно спрогнозировать макроэкономические изменения на пару кварталов вперед, но сделанные ими же за последние полвека годовые прогнозы в общем и целом особой ценности не представляют. При оценке вероятности отрицательного ежеквартального роста ВВП США через год их прогнозы никоим образом не были связаны с фактическими последующими отрицательными темпами роста (5). Согласно исследованию Fathom Consulting, начиная с 1988 года Международный валютный фонд в своем отчете World Economic Outlook («Перспективы мировой экономики») предрек 469 рецессий в 194 странах (определяется как снижение ВВП страны в течение года). И только в 17 случаях он спрогнозировал спад в экономике в предшествовавшем году. 47 раз они предсказывали рецессии, которые так и не произошли (6).

Можно подумать, что такое предсказание очень сильно смахивает на прогноз погоды, точность которого ограничена разве что несколькими днями. Но люди при принятии экономических решений, как правило, думают на годы вперед. Они планируют, в какую школу отдать детей, а затем в какой вуз им лучше поступать или как взять ипотечный кредит с рассрочкой на 30 лет. Поэтому вполне естественно предположить, что нам иногда стоит знать, чего следует ожидать в ближайшие годы – экономического подъема или спада.

Возможно, экономические прогнозисты делают все, что в их силах. Но те или иные экономические события без видимых на то причин происходят вновь и вновь, и складывается впечатление, что пришло время подумать, как можно было бы кардинально улучшить качество экономической теории.

Редко можно встретить экономиста, который профессионально интерпретирует прошлое или прогнозирует будущее. Все продолжают цитировать какого-нибудь бизнесмена или журналиста. Но чтобы понять ситуацию в экономике в комплексе, нам необходимо принять во внимание множество противоречивых популярных нарративов и идей, имеющих отношение к экономическим решениям вне зависимости от того, верны или ошибочны эти идеи.

Критические высказывания в адрес традиционных подходов к макроэкономическим исследованиям появились не сегодня. Еще в 1947 году в известной статье Measurement without Theory («Измерения без теории») экономист Тьяллинг Купманс раскритиковал тогдашний стандартный подход, предусматривавший рассмотрение исключительно статистических свойств данных временных рядов, таких как ВНП или процентные ставки, при поиске опережающих индикаторов для составления прогнозов. Он задался вопросом, а есть ли теории, в основе которых лежат реальные наблюдения за базовым поведением человека:

«Доказательная база этих экономических теорий отличается от наблюдений, полученных во временных рядах: знания мотивов привычек потребителей и целей коммерческих предприятий, ориентированных на получение прибыли, основанного на собственных наблюдениях и результатах опросов или выводах из наблюдаемых действий отдельных лиц, – короче говоря, более или менее систематизированного знания поведения человека и его мотивов» (7).

Одним словом, по мнению Купманса, традиционные экономические подходы не учитывают роль общественных убеждений в больших экономических событиях, другими словами – нарративов. Если экономисты будут учитывать в своих объяснениях экономических событий еще и массовые нарративы, то при прогнозировании будущего они будут острее ощущать подобные факторы влияния. И таким образом, благодаря им политики, принимающие стратегические государственные решения, получат более совершенные инструменты для прогнозирования и реагирования. Мои рассуждения в этой книге сводятся к тому, что экономисты могут вывести свою науку на новый уровень, развивая, внедряя в нее такую составляющую, как нарративная экономика. Следующие главы закладывают основу для ее объединения с наукой ради создания более жизнеспособной теории экономики.

Моральный императив предвосхищения экономических событий

В конечном счете цель прогнозирования состоит в том, чтобы уже сегодня вмешаться в процесс, для того чтобы, чтобы изменить его будущие результаты на благо общества. В своем обращении к Американской экономической ассоциации в 1969 году ее президент Кеннет Ю. Боулдинг (еще один преподаватель, повлиявший на меня во время учебы в Мичиганском университете) заявил, что теорию экономики следует отнести к «моральным» наукам, поскольку она связана с человеческой мыслью и идеалами. Его возмущала доктрина, которую можно было бы назвать «непорочным представлением о кривой безразличия», подразумевавшей, что вкусовые предпочтения уже заданы и мы не можем исследовать процесс их формирования: «Эта доктрина рассчитана скорее “на птиц”, чьи вкусы в значительной степени заданы генетически, и поэтому их можно рассматривать как константу динамики птичьих сообществ» (8).

Теория экономики, по словам Боулдинга, «создает мир, который она исследует» (9). Как правило, мы хотим не предсказывать, а предупреждать события. Нам никогда не придет в голову заниматься простым прогнозированием катастрофы; мы безусловно хотим предпринять действия, которые бы ее предотвратили.

Сообщения в газетах о действиях центрального банка, таких как регулярное повышение или понижение процентной ставки, как бы являются отражением предположения, что величина и время этих действий имеют бо́льшую важность, чем слова и истории, которые их сопровождают. Ирвинг Кристол в своей работе 1977 года так выразил мнение типичного экономиста, игнорирующего опросы общественного мнения, призванные измерить уровень деловой уверенности:

«Все это в высшей степени глупо. Деловая уверенность, представляемая как готовность инвестировать в новые заводы и оборудование, – это явление не психологического, а экономического порядка. Важно то, что делают г-н Картер и г-н Бернс, а не то, что они говорят. Джон Мейнард Кейнс, возможно, верил – и некоторые из его учеников, очевидно, до сих пор верят, – что на склонность к инвестированию влияет высокий или низкий уровень “духа жизнерадостности” в деловой среде. Но экономисты-кейнсианцы всегда были плохого мнения об умственных способностях бизнесменов, которых они считают капризными детьми, нуждающимися в отеческой опеке… Именно перспективность выгодных инвестиций влияет на уровень деловой уверенности. Это и ничего больше – не то, что говорит президент, не то, что говорят представители исполнительной власти или кто-либо еще» (10).

Кристол не выделяет какие-то экономические факторы, действующие независимо от историй и вызывающие экономические кризисы. Вместе с тем он намекает на политизацию экономики, утверждая, что экономисты принижают умственные способности бизнесменов, когда стараются описать их поведение как недостаточное стремление к оптимизации бизнес-результатов. Многие экономисты поняли, что выгодно льстить бизнесменам, чья поддержка активно влияет на их карьерный рост. Описание экономики, где все определяют исключительно абстрактные экономические факторы, предполагает, что экономика работает в моральном вакууме, а какая-либо критика ее руководителей отсутствует.

Джон Мейнард Кейнс: нарративный экономист

Несмотря на игнорирование Кристолом опросов общественного мнения, некоторые из наиболее известных экономических прогнозов в мировой истории в значительной степени основаны на наблюдениях за нарративами и опасениях по поводу их последствий. В своей книге Economic Consequences of the Peace («Экономические последствия мира»), вышедшей в 1919 году, экономист из Кембриджа Джон Мейнард Кейнс предсказал, что наложенные на Германию непосильные репарации Версальского договора, положившего конец Первой мировой войне, очень сильно ее озлобят. Кейнс был не единственным, кто пришел к такому выводу по окончании войны. Например, пацифистка Джейн Аддамс возглавила кампанию сострадания к побежденным немцам (11). Но Кейнс связал свой аргумент с доказательствами экономической реальности. Германия действительно была не в состоянии выплатить репарации, и он был прав относительно опасности принуждения Германии. Кейнс предсказал, что немцы, скорее всего, негативно воспримут репарации и связанный с ними пункт в договоре, утверждавший, что Германия виновна в военных преступлениях. Проницательность Кейнса служит примером нарративной экономики, поскольку он фокусирует свое внимание на том, как люди интерпретируют историю с Версальским договором с учетом их экономических условий. Это был еще и прогноз будущей войны, сделанный на фоне «дешевой мелодрамы» о внешней политике 1919 года:

«Если мы стремимся разорить, довести до обнищания Центральную Европу, то, смею утверждать, расплата не заставит себя ждать. И тогда ничто на свете не сможет надолго оттянуть приход сил реакции и отчаянные конвульсии революции, в сравнении с которыми ужасы последней войны покажутся чепухой и которая, вне зависимости от того, кто выйдет из нее победителем, уничтожит цивилизацию и весь прогресс, достигнутый нашим поколением» (12).

Кейнс был прав: на фоне затянувшегося гнева 20 лет спустя началась Вторая мировая война, унесшая 62 миллиона жизней. Его предостережение было основано на теории экономики и связано с чувством экономической меры. Но Кейнс говорил не о чистой теории экономики, как мы ее понимаем сегодня. Его слова «расплата» и «отчаянные конвульсии революции» предполагают нарративы, основанные на моральных устоях, и, таким образом, раскрывают более глубокий смысл наших действий.

От «Иррационального оптимизма» к «Нарративной экономике»

Данная книга – краеугольный камень моих размышлений на протяжении большей части жизни. В ее основе лежат результаты многолетней работы – моей и моих коллег, в первую очередь, Джорджа Акерлофа (13), кульминацией которой стали мое выступление «Нарративная экономика» перед членами Американской экономической ассоциации в 2017 году и Маршалловские лекции, которые я прочитал в Кембриджском университете в 2018 году. В этой книге я попытался обобщить высказанные тогда идеи, связать их с эпидемиологией (наукой, занимающейся изучением распространения болезней) и озвучить точку зрения о том, что мысли-вирусы ответственны за многие из изменений, которые мы наблюдаем в экономике. «История» нашего времени и нашей личной жизни постоянно меняется, а вместе с ней меняется и наше поведение.

Рассуждения о нарративной экономике, представленные в этой книге, согласуются с последними достижениями в области информационных технологий и социальных медиа, потому что это именно те каналы, по которым истории, оказывающие огромное влияние на экономическое поведение, распространяются по миру и становятся вирусными за миллисекунды. Вместе с тем в этой книге рассматриваются и длительные временные периоды, когда информация распространялась намного медленнее, а для ее передачи использовались исключительно телефон, телеграф и газеты, доставлявшиеся читателям грузовиками и поездами.

Книга состоит из четырех частей. В Части I представлены базовые концепции, в основе которых лежат результаты исследований в совершенно разных областях – от медицины до истории, и приводятся два примера нарративов, знакомых многим читателям: о биткоине, повальное «заболевание» которым началось в 2009 году, и о кривой Лаффера[9], получившей широкое распространение в основном в 1970-х и 1980-х годах. В Части II представлен список предложений, которые помогут направить наши размышления об экономических нарративах в правильное русло и избежать ошибок. Например, многие люди не осознают, что многолетние нарративы могут мутировать и, пережив процесс обновления, некогда убедительные в прошлом истории вновь обретают силу. В Части III рассматриваются девять многолетних нарративов, которые доказали свою способность влиять на важные экономические решения, скажем, о доверии окружающих, умеренности или негарантированной занятости. Часть IV – это взгляд в будущее, в ней я делюсь размышлениями о том, куда могут завести нас сегодняшние нарративы и какие исследования в будущем могли бы улучшить их понимание. После Части IV следует Приложение, в котором представлен анализ нарративов в привязке к медицинской теории распространения эпидемических заболеваний.

Благодарности

Мое выступление «Нарративная экономика» перед членами Американской экономической ассоциации (АЭА) в 2017 году было опубликовано в апрельском номере журнала ассоциации American Economic Review. Многие отрывки из этого выступления, зачастую с некоторыми изменениями, вошли в данную работу.

На эту книгу сильно повлияли две предыдущие, которые я написал в соавторстве с Джорджем Акерлофом: «Spiritus Animalis, или Как человеческая психология управляет экономикой и почему это важно для мирового капитализма» (2009 г.) и «Охота на простака. Экономика манипуляций и обмана» (2015 г.). Сильное влияние оказала также книга Джорджа Акерлофа, написанная в соавторстве с Рэйчел Крэнтон, «Экономика идентичности. Как наши идеалы и социальные нормы определяют, кем мы работаем, сколько зарабатываем и насколько несчастны» (2011 г.). Во всех этих книгах подчеркивается, какую важную роль играют нарративы. Совместная работа с Джорджем очень расширила мое мировоззрение.

Исследования, лежащие в основе этой книги, проводились на протяжении десятилетий. Я признателен за многолетнюю поддержку Национальному научному фонду США, Фонду экономических исследований Коулза при Йельском университете, Фонду Смита Ричардсона, Фонду Whitebox, Йельской школе менеджмента и Йельскому университету за исследовательские стипендии Джеймса Тобина.

Благодарю участников семинаров, на которых я представлял более ранние версии своего будущего доклада перед АЭА, в частности Маршалловских лекций в Кембриджском университете и семинаров в Банке Англии, в Тулузской школе экономики, Тулузском институте перспективных исследований и на экономическом факультете Йельского университета. Особая благодарность Брюсу Акерману, Сантошу Анаголу, Бобу Беттендорфу, Бруно Биэ, Лоуренсу Блэку, Жану-Франсуа Боннефону, Майклу Бордо, Стэнли Коэну, Дональду Коксу, Роберту Диманду, Уильяму Гетцманну, Эмили Гордону, Дэвиду Хиршлейферу, Фаруку Дживраджу, Дасолу Киму, Рэйчел Крэнтон, Арунасу Кроткусу, Наоми Ламоро, Терри Лебсу, Рамзи Макмаллену, Питеру Руссо, Полу Сибрайту, Джону Шиллеру, Томасу Зиферту и Шеридану Титману.

Питер Догерти, который в 2017 году ушел с поста директора издания Princeton University Press, но по сей день остается его редактором, на протяжении двадцати лет помогал мне развиваться. Он направлял меня на моем писательском пути, и это неоценимый вклад. И сейчас, покинув пост руководителя Princeton University Press, он уже в качестве редактора по-прежнему помогает мне.

Спасибо за помощь в исследованиях Логану Бендеру, Эндрю Броду, Лори Кэмерон Крейгхед, Джейдену Грэму, Хань Цзиньшань, Льюису Хо, Якубу Мадею, Амели Рюппель, Николасу Верле, Сяо Лихуа и Майклу Зангер-Тишлеру. Я также в большом долгу перед другими студентами Йельского университета за их комментарии и предложения: Бренданом Костелло, Франческо Филиппуччи, Келли Гудман, Патриком Гринфилдом, Кришной Рамешу, Прити Шринивасаном и Гаренсом Старачи.

Мой неутомимый помощник в Йельском университете Бонни Блейк прочла и отредактировала рукопись. Также следует выразить большую признательность моему очень основательному и внимательному к деталям редактору Стивену Риголоси.

Некоторые идеи этой книги – результат написания более 200 газетных колонок. По количеству слов это эквивалентно двум таким книгам. С 2003 года я регулярно пишу колонки для Project Syndicate; они публикуются в газетах по всему миру, в основном за пределами США. Это помогло мне расширить собственное мировоззрение и избежать чрезмерной ориентированности на США. С 2007 года я являюсь обозревателем раздела Sunday Business в New York Times. Выражаю искреннюю благодарность моим редакторам в этих изданиях – Анджею Рапачинскому (Project Syndicate) и Джеффу Соммеру (New York Times), которые уделяют мне много внимания.

Наконец, я благодарю Вирджинию Шиллер, мою жену, с которой мы вместе уже 43 года, за ее постоянную поддержку и вдохновение.

Часть 1

Истоки нарративной экономики

Глава 1

Нарративы биткоина

В книге рассматриваются основы новой теории экономических изменений. Помимо стандартного набора факторов, управляющих экономикой, она учитывает некоторые новые элементы, такие как воздействие популярных историй, распространяющихся подобно вирусам через сарафанное радио, СМИ и соцсети. Зачастую популярные в общественных массах идеи в значительной степени влияют на принимаемые людьми решения о том, как и куда инвестировать средства, сколько тратить или какие делать сбережения, стоит ли поступать в колледж или лучше устроиться на определенную работу.

Нарративная экономика как учение о получивших широкое распространение в обществе суждениях, влияющих на экономическое поведение, может помочь точнее прогнозировать экономические изменения и подготовиться к ним. Кроме того, эти знания могут пригодиться для трансформации экономических институтов и разработки экономической политики.

Чтобы лучше понять, о чем пойдет речь далее, рассмотрим один из популярных нарративов, о котором много говорят в последнее время. Биткоин, первый среди тысяч криптовалют, выпускаемых в частном порядке, спровоцировал активное обсуждение на всех уровнях, породил в людях энтузиазм и стал катализатором предпринимательской активности. Если принять во внимание, что биткоин рассматривают по большей части в контексте его рыночной стоимости, а не фактической возможности применения в торговле, дискуссии вокруг этой самой примечательной криптовалюты в истории, становятся материалом для изучения в рамках нарративной экономики (мы подробнее рассмотрим это в Главе 3).

Экономический нарратив представляет собой «вирусную» историю, которая вполне способна повлиять на принимаемые людьми экономические решения: нанять ли нового работника или подождать более подходящего момента, пойти на большой риск или быть более осмотрительным в бизнесе, начать свой бизнес-проект или же вложить средства в волатильный спекулятивный актив.

Экономические нарративы, как правило, не слишком очевидны, поэтому для того, чтобы их обнаружить, мы должны оценивать их потенциальную способность влиять на экономическое поведение. История биткоина – пример успешного воплощения в жизнь экономического нарратива, поскольку она стала поистине вирусной и привела к значительным экономическим изменениям в большей части мира. Эта история не только придала энтузиазма предпринимателям, но и, по крайней мере на некоторое время, укрепила индекс доверия в деловых кругах.

Биткоин и спекулятивные пузыри

Нарратив биткоина включает в себя истории о вдохновленных молодых космополитах, противопоставляемых равнодушным чиновникам, истории о богатстве, неравенстве, передовых информационных технологиях, рассказываемые на особом непонятном жаргоне. Эпидемия биткоина в ходе своего развития не раз становилась сюрпризом для большинства людей.

Люди были удивлены, когда впервые услышали о биткоине. Но и в дальнейшем на фоне растущего не по дням, а по часам интереса к новой криптовалюте поводов для удивления не становилось меньше. На определенном этапе общий объем биткоинов в стоимостном выражении превысил 300 млрд долл. США. Однако даже апологеты биткоина охотно соглашаются с тем, что последний обладает ценностью лишь в том случае, если люди признают за ним эту ценность.

Как же так получилось, что общий объем биткоинов всего за несколько лет вырос с 0 до 300 миллиардов долларов?

История биткоина берет начало в 2008 году, когда на адреса электронной почты пользователей согласно определенному списку рассылки пришел документ за подписью Сатоши Накамото под названием «Биткоин: децентрализованная электронная денежная система». В 2009 году на базе идей, изложенных в той статье, была создана первая криптовалюта, получившая название Bitcoin (биткоин). Криптовалюты представляют собой элементы публичных реестров, управляемых при помощи компьютеров, и могут использоваться в качестве денежных единиц до тех пор, пока люди признают их платежным средством и используют при совершении покупок и продаж. В основе идеи криптовалют лежит впечатляющая математическая теория. Но она никоим образом не объясняет, почему люди признали криптовалюты столь ценными и почему поверили в то, что и другие люди признают за ними эту ценность.

Противники криптовалют часто называют приписываемую биткоину ценность не более чем эффектом спекулятивного пузыря. По словам легендарного инвестора Уоррена Баффетта, «это азартная игра» (1). Критики находят во всей этой истории сходство с тюльпановой лихорадкой 1630-х годов в Нидерландах, когда из-за манипуляций спекулянтов цены на луковицы тюльпанов взлетели так высоко, что одна луковица по стоимости могла равняться целому дому. Таким образом, биткоин стал столь ценен сегодня благодаря шумихе, которая возникла вокруг него. Для того чтобы биткоин получил столь ошеломляющую популярность, сам этот феномен должен был в определенной степени заинтересовать людей, и они начали бы искать нестандартные способы приобретения этой валюты.

С точки зрения сторонников биткоина, форменным оскорблением являются разговоры о том, что история его возникновения это история создания спекулятивного пузыря. Сторонники этой криптовалюты часто отмечают, что поддержка идеи биткоина со стороны широких масс не отличается от поддержки ими множества других вещей и концепций. К примеру, на протяжении тысячелетий в обществе чрезвычайно высоко ценится золото, однако если бы люди начали использовать в качестве платежного средства какой-либо иной материал, ценность золота в глазах общественности значительно уменьшилась бы. Золото ценно для людей в первую очередь потому, что они осознают, что оно ценно для других. Кроме того, в своей книге Famous First Bubbles («Первые широко известные пузыри»), выпущенной в 2000 году, Питер Гарбер отмечает, что пузыри могут существовать на протяжении продолжительного периода времени. Даже по прошествии многих лет, прошедших со времен тюльпановой лихорадки XVII века, редкие и наиболее красивые сорта тюльпанов ценятся очень высоко, пусть и не до такой крайности, как прежде. В некотором смысле тюльпановая лихорадка продолжается по сей день, правда, в значительно менее выраженной форме. С биткоином может выйти схожая история. Однако стоимость биткоина весьма нестабильна. Как пишет в своей статье Wall Street Journal, был момент, когда при отсутствии каких-либо очевидных причин стоимость биткоина в долларах США выросла на 40 % всего за 40 часов (2). Подобная волатильность служит подтверждением «эпидемического» влияния экономических нарративов, что может приводить к непредсказуемым скачкам цен.

В этой книге я не стану пытаться разъяснить технологию работы биткоина, отмечу лишь, что его появлению предшествовали десятилетия исследовательской работы. Немногие люди, которые торгуют биткоинами, понимают, как работает эта технология. Когда я встречаю приверженцев биткоина, я часто прошу их объяснить лежащие в основе этой технологии концепции и теории, вроде дерева Меркла или алгоритма цифровых подписей на основе эллиптических кривых, или описать биткоин как баланс операций по загрузке и выстраиванию очередности с ограниченной пропускной способностью (3). Как правило, ответом мне служит непонимающий взгляд собеседника. Таким образом, глубокое понимание теоретических обоснований как минимум не самое важное в функционировании нарративов. Достаточно обладать базовыми знаниями в области разработок, предложенных высококвалифицированными математиками и информатиками.

Нарративная экономика зачастую позволяет выявить поразительные взаимосвязи. Так, если обратить взор в глубины истории, мы можем отследить истоки эмоций, подобных тем, что сегодня стоят за эпидемией биткоина, в зарождавшейся в XIX веке анархистской идеологии.

Биткоин и анархизм

Согласно данным Google Ngrams, по запросу «анархист» или «анархизм», анархистское движение, которое выступало против государственного управления в любой форме, зародилось в 1880 году и постепенно разрасталось. Однако сам этот термин появился на несколько десятилетий раньше в работах Пьера-Жозефа Прудона и ряда других философов.

В 1840 году Прудон так описывал анархизм: «Если вами управляют, это означает, что за вами следят, вас проверяют, шпионят за вами, направляют вас, руководят вами при помощи законов, нумеруют, регулируют, регистрируют, зомбируют вас, проповедуют вам, вас контролируют, проверяют, оценивают, осуждают, вами командуют существа, у которых нет ни права, ни соответствующей мудрости, ни добродетели, необходимых для этого» (4).

Слова Прудона, очевидно, были адресованы людям, разочаровавшимся в действиях властей, либо обвиняющим их в препятствовании самореализации граждан. Масштабов эпидемии анархизм достиг лишь примерно 40 лет спустя. Однако и по сей день эта идеология жива и сохраняет свои позиции. Так, на веб-сайте Bitcoin.org опубликована цитата анархиста Стерлина Луджана, датированная 2016 годом: «Биткоин служит катализатором распространения анархистских воззрений мирным путем и отражает стремление людей к свободе. Создание этой технологии стало ответной реакцией на коррумпированность органов власти и финансовых институтов. Однако создана она была не только с целью усовершенствования функционирования финансовой системы. В действительности предполагалось, что биткоин будет служить чем-то вроде валютного оружия, станет криптовалютой, которая поможет подорвать позиции власти» (5).

Большинство сторонников биткоина, вероятно, не выражают свой энтузиазм в форме столь резких высказываний, и все же эта цитата отражает суть этой идеи. У некоторых людей, обеспокоенных собственным местом и ролью в обществе, сильный эмоциональный отклик вызывает концепция как криптовалют, так и блокчейнов, представляющих собой системы учета криптовалют, работоспособность которых поддерживается демократическим путем и анонимно большим количеством пользователей. Блокчейны, как предполагает концепция, не подлежат какому-либо государственному регулированию. История биткоина в данном случае особенно показательна, поскольку служит своего рода противовесом антианархистской пропаганде прошлого, изображавшей анархистов безумцами, бросающими бомбы, чье видение развития общества может привести лишь к хаосу и разгулу жестокости.

Биткоин представляет собой поистине «вирусный» контрнарратив, поскольку является примером впечатляющего изобретения, которое в будущем будет способствовать развитию свободного анархистского сообщества.

Термин «хакерская этика» – еще один символ подобного анархизма. В 1991 году, еще до глобального распространения сети Интернет, социолог Эндрю Росс писал, что хакерская этика – термин, впервые сформулированный в 1950-е годы студентами Массачусетского технологического института, занимавшимися разработкой системы, допускающей предоставление доступа большому количеству пользователей, – в своих принципах равного доступа людей к информации и поддержки децентрализованных технологий является либертарианской и криптоанархистской (6).

В книге The Hacker Ethic and the Spirit of the Information Age («Хакерская этика и дух информационной эры»), вышедшей в 2001 году, Пекка Химанен писал об этике «страстных программистов» (7). Многих из нас удивляет, что в эпоху интернета люди выражают желание и готовность работать, используя новые технологии, причем осуществлять свою деятельность они готовы в новых условиях, не полагаясь на государство, стандартные способы получения прибыли и помощь юристов. К примеру, электронные энциклопедии, в частности Wikipedia, вовлекают большое количество анонимных пользователей в совместную работу по созданию потрясающего хранилища информации. Другая история успеха принадлежит операционной системе Linux, которая является ПО с открытым кодом и распространяется бесплатно.

Однако среди иных примеров «вирусных» экономических нарративов биткоин стоит особняком. Концепция биткоина предполагает быстрое распространение этой технологии в массах. Кроме того, она легко вбирает в себя анархистские настроения. Именно поэтому, разумеется, многие из нас слышали о биткоине. Отчасти это история о спекуляции, отчасти – о чуде. Обычные люди, не являющиеся специалистами в этой сфере, могут принять участие в реализации концепции, почувствовать себя вовлеченными в этот процесс и даже формировать свою идентичность вокруг биткоина. Особенно привлекают людей истории о несметных богатствах, которые часто ассоциируются с этим нарративом.

Биткоин как нарратив, отражающий интересы людей

Биткоин является мотивирующим нарративом, привлекающим космополитов по всему миру, а также тех, кто стремится присоединиться к этой социальной группе, и тех, кто интересуется новейшими технологиями. Как в случае с прочими экономическими нарративами, в истории биткоина имеется свой выдающийся персонаж – Сатоши Накамото, личность которого представляет интерес для широких масс. Нет человека, который мог бы утверждать, что когда-либо лично видел Сатоши Накамото, и этот факт лишь добавляет романтики таинственной истории создания биткоина. Один из первых соразработчиков биткоина рассказывал, что с Сатоши они общались только по электронной почте и никогда не встречались лично (8). На сайте Bitcoin.org указано лишь, что «Сатоши покинул проект в конце 2010 года, не раскрыв каких-либо значимых деталей своей жизни».

Люди любят тайны, любят разгадывать загадки: в литературе даже существует особый жанр, который весьма популярен. История биткоина делала новые таинственные повороты много раз, особенно в те моменты, когда отважные детективы выявляли человека, который мог бы быть Накамото. Благодаря интригующим историям-загадкам, получавшим широкую огласку, интерес к биткоину взлетел до небес, чего, не будь этой таинственности, вероятно, не случилось бы.

Биткоин и страх неравенства

История биткоина, пронизанная духом анархизма и скрывающая тайну Сатоши Накамото, связана также со стремлением людей к экономической самостоятельности. В XXI веке экономическое неравенство в развитых странах резко возросло, многие люди почувствовали себя беспомощными и ощутили потребность в большем контроле над финансовой стороной собственной жизни. Впервые цена биткоина взлетела в 2011 году в период протестов «Захвати Уолл-стрит», которые прошли под лозунгом «Нас 99 %». Протесты были организованы активистами общественной организации Adbusters, которые хотели, чтобы их идеи подхватили и другие. Поскольку согласно принципам биткоина монеты анонимны и не подлежат государственному контролю, управлению и надзору, его концепция предполагает стремление человека к расширению собственных возможностей.

Другая идея, лежащая в основе рассматриваемого нарратива, способствовавшая взлету популярности биткоина и других криптовалют, состоит в том, что компьютеры получают все больший контроль над жизнью человека. В XXI веке появились виртуальные помощники вроде Alexa от Amazon, Siri от Apple и Tmall Genie от Alibaba, которые распознают речь и сгенерированным человеческим голосом дают логичные и грамотные ответы на вопросы. Кроме того, в связи с появлением беспилотных легковых автомобилей, грузовиков, поездов и кораблей в ближайшем будущем, вероятно, без работы останется огромное количество водителей грузовиков и иных транспортных средств, зарабатывающих таким образом на жизнь.

Со времен промышленной революции людей пугала мысль о механизированных орудиях труда, сегодня же подобные страхи отражает нарратив о том, что «наши жизни захватывают технологии».

За этим луддитским нарративом (к рассмотрению которого мы подойдем в Главе 13) стоит навязчивый страх перед машинами, способными заменить живых работников. Не то чтобы человек боялся однажды, придя на работу, узнать, что компания покупает новый компьютер, который впредь будет выполнять его функции. Происходящие изменения не столь стремительны, но они неотвратимы и масштабны. Дело скорее в том, что по мере того, как компьютеры начинают решать все большее количество задач, вы можете обнаружить, что работодатель все меньше заинтересован в вашем присутствии на рабочем месте. Он отказывается повышать оплату вашего труда, не стимулирует вас оставаться в компании и не нанимает новых сотрудников. В конечном счете он просто забывает о вас. Страх оказаться ненужным затрагивает само существование человека.

У человека сегодня нет выбора. Компьютеры могут освоить новые задачи и выполнять их на много порядков быстрее. Казалось бы, призывы к правительству с просьбами о финансировании образования людей с целью ослабления негативных последствий от потери ими работы вполне оправданы. Однако в долгосрочной перспективе люди едва ли смогут выйти из этого противостояния победителями.

Миллионы студентов по всему миру задаются вопросом: действительно ли получаемое ими образование поможет найти путь к успеху? Результатом этого – пусть и косвенным – становится растущая популярность генерируемых при помощи новейших технологических разработок криптовалют вроде биткоина, которые дают хотя бы призрачную надежду на то, что человек сможет выйти победителем в битве с компьютерами.

Биткоин и будущее

Об алгоритме цифровой подписи, лежащем в основе технологии биткоина и позволяющем идентифицировать его владельца, благодаря чему украсть биткоин крайне сложно, заговорили еще в начале 1990-х годов. Однако масштаб этих обсуждений несравним с масштабом «эпидемии» самого биткоина. В базе данных ProQuest News & Newspapers есть лишь одна статья, в которой встречается словосочетание «алгоритм цифровой подписи на основе эллиптических кривых». Фраза «алгоритм цифровой подписи» встречается лишь в пяти статьях из этой базы. В 1977 году был создан исходный криптографический алгоритм – алгоритм цифровой подписи Ривеста-Шамира-Адельмана, – положивший начало революции биткоина. В архиве ProQuest находим 26 статей, в которых упоминается алгоритм цифровой подписи Ривеста-Шамира-Адельмана. По количеству упоминаний эти понятия не идут ни в какое сравнение со словом «биткоин», которое встречается более чем в 15 тысячах статей.

Это различие, судя по всему, объясняется повышенным интересом людей к идее биткоина. Словосочетание «алгоритм цифровой подписи» напоминает некий термин, который студент должен попытаться запомнить к экзамену: что-то о технологиях, сложное и скучное. А про биткоин можно рассказать много разного. В частности, это истории о том, как инвесторы, торгующие биткоинами, разбогатели исключительно благодаря тому, что шагали в ногу с прогрессом. Биткоин – это история о «будущем». Это броское название легко запомнить, а разговор на эту тему с энтузиазмом поддержат на любом мероприятии. Словом, биткоин – это настоящая находка.

Зачастую люди покупают биткоины потому, что стремятся стать частью чего-то впечатляющего, сверхсовременного, и готовы учиться на собственном опыте. Эта мотивация особенно сильна благодаря широкому обсуждению идеи о том, что недалек тот час, когда компьютеры смогут выполнять работу за многих из нас. Но работу за всех людей компьютеры выполнять не смогут. Кто-то должен их контролировать, и поэтому сегодня распространяется нарратив о том, что люди, занятые в сфере новейших технологий, останутся в выигрыше. Однако лишь немногие могут чувствовать себя защищенными, даже осознавая, что окажутся на стороне победителей. Образование в области компьютерных технологий на сегодняшний день не является залогом карьерного успеха. Может сложиться так, что вам придется выполнять скучную работу рядового программиста или же вы вообще не сумеете найти никакой работы.

Желание людей попасть в наиболее доходную часть бизнеса в сфере новейших технологий, где царствует биткоин, весьма популярно благодаря многочисленным историям об инвесторах, которым удалось добиться успеха собственными силами. Биткоин-энтузиасты, вероятно, полагают, что, экспериментируя с этой криптовалютой, они сумеют сблизиться с людьми, которые станут победителями в условиях нового мироустройства, узнают, как добиться успеха и впоследствии удерживать свои позиции. Присоединиться к этой новой реальности очень просто: нужно лишь купить немного биткоинов.

Более того, чтобы покупать биткоины, не нужно понимать, как работает эта система. Сегодня биткоин и иные криптовалюты можно купить в вендинговых аппаратах в магазинах у дома. Этот лозунг – «стань частью будущего» – в совокупности с регулярными новостными сообщениями о грандиозных скачках стоимости биткоина повышает ценность криптовалют в глазах людей. Вследствие этого происходят скачки стоимости биткоина в национальных валютах, и эти ценовые изменения оказываются настолько значительными, что привлекают всеобщее внимание.

Биткоин как символ причастности к мировой экономике

Нам с вами довелось жить в особый для истории человечества переходный период, когда немалая часть наиболее успешных людей во всем мире считает себя частью масштабной космополитической культуры. Все чаще национальные государства оказываются неподходящей площадкой для реализации наших целей. У биткоина нет национальной принадлежности, благодаря чему эта криптовалюта по сути является демократической и международной. Паннациональный нарратив криптовалюты предполагает, что ни одно правительство мира не может контролировать или ограничивать ее функционирование. Традиционные же бумажные денежные знаки, на которых, как правило, изображены известные государственные деятели, наоборот, служат выразителями устаревшей идеи государственности, а это для неудачников. Бумажные деньги – это что-то вроде национального флага: они тоже являются символом одной нации. Биткоин-кошелек же делает своего владельца гражданином мира и позволяет ощущать себя психологически свободным от привычного для нас чувства принадлежности к определенной группе.

Так как же мы можем объяснить популярность биткоина? В конечном счете люди интересуются биткоином именно потому, что им заинтересовались другие. Люди хотят узнавать все больше о биткоине, поскольку, по их мнению, это интересно и другим людям.

Поразительная на первый взгляд популярность биткоина в действительности вполне оправдана, если рассматривать базовые принципы нарративов, выявленные исследователями, которые размышляли об особенностях мыслительного процесса человека, ходе исторического развития и аналитических моделях обратной связи. Об этих выдающихся мыслителях и их идеях мы будем говорить в следующей главе. При этом большинство этих людей не были экономистами и не имели соответствующего профессионального образования.

Глава 2

В поисках совпадений

Размышляя о нарративной экономике, мне пришлось углубиться в изучение совпадений. Само это понятие – совпадения, – введенное в употребление в 1840 году философом науки Уильямом Уэвеллом, а затем в 1994 году подхваченное биологом Э. О. Уилсоном, означает единство знаний различных дисциплин, в первую очередь естественнонаучных и гуманитарных. Различные подходы к получению знаний весьма полезны для понимания реальной ситуации в экономике и социального влияния на нее, а также внезапных и неожиданных изменений в этой сфере. Необходимость различных подходов становится очевидной, когда есть понимание, что участниками экономической жизни являются живые, мыслящие люди, которые объясняют свои действия влиянием историй и связанных с ними эмоций и идей. Таким образом, нарративная экономика требует внедрения концепций, применяемых в исследовательской деятельности большинства университетских кафедр.

Научные дисциплины, к несчастью, становятся все более узкоспециализированными. Исследователь не может обладать всем объемом существующих научных знаний. Поэтому возникает идея о том, что ему следует специализироваться, ограничив область своих изысканий таким образом, чтобы иметь все основания утверждать, что по конкретно обозначенному вопросу он обладает всем объемом знаний. Такова реальность, в которой вынуждены работать университетские исследователи. Однако такое стремление зачастую приводит к сверхспециализации.

Когда экономисты стремятся понять суть наиболее значимых для истории экономических событий, они редко сосредоточивают внимание на нарративах, сопровождавших ход этих событий. На рис. 2.1 можно видеть, сколь велико отставание экономики от прочих научных дисциплин в оценке важности нарративов.

В то время как другие научные дисциплины начинают придавать нарративам все большую значимость, сфера экономики и финансов все еще плетется в хвосте, за исключением эмпирической экономики, где в отдельных случаях ученые применяют более широкий подход к исследованию (1).

Рис. 2.1. Количество статей, в которых использовано слово «нарратив», в процентном отношении к общему количеству статей по научным дисциплинам. В последние годы во всех сферах научных исследований наблюдается рост интереса к нарративам, однако экономика и финансы находятся в сравнении с прочими в числе отстающих.

Источник: расчет выполнен автором на основе данных, представленных в базе JSTOR.

Большинство экономистов также не проявляют какого-либо интереса к огромным базам публикаций, с которыми они могли бы работать в ходе изучения нарративов. Если же они и используют тексты публикаций, то, как правило, делают это поверхностно, как бы между прочим и лишь для того, чтобы сослаться на некую точку зрения, которую считают общепринятой и которую намерены раскритиковать в своих исследованиях. К тому же они редко отражают в своих работах популярность нарративов, нечасто сообщают о том, какие из историй представляют интерес для общественности. Отнюдь не всегда рассматривается влияние популярности нарративов на экономическое поведение людей. Да и само понятие «нарратив» обычно фигурирует лишь в публикациях неформатных или в популярных экономических журналах. Однако с учетом того, что зарождающаяся теория экономических нарративов обещает помочь точнее прогнозировать значимые экономические события, экономисты могут и должны уделять больше внимания изучению нарративов, применяя наработки исследователей в других научных областях, которые мы рассмотрим в данной главе. Эта глава является своего рода тренажером по поиску совпадений. Здесь мы рассмотрим, каким образом мыслители в различных научных областях использовали нарративы для получения новых знаний и в рамках своей сферы деятельности, и на пересечении нескольких научных дисциплин. Тем самым они создавали необходимую базу, на основе которой экономисты имеют возможность выстраивать более креативный подход к изучению нарративов.

Эпидемиология и нарративы

Медицинские институты на протяжении уже почти столетия внедряют методы математического моделирования для отображения масштабов распространения эпидемий болезней. Сегодня эта методика достаточно хорошо проработана и имеет все шансы на активное использование, в том числе в экономике. В рамках эпидемиологии была разработана не одна, а целый ряд моделей, рассчитанных на использование в различных условиях. Для тех, кто пожелает изучить эти математические модели подробнее, в конце книги имеется Приложение, в котором представлен анализ самих этих моделей и их потенциального применения в отношении экономических нарративов.

История и нарративы

Историки во все времена осознавали значимость нарративов. Однако, как отмечал историк Рамзи Макмаллен в своей книге Feelings in History: Ancient and Modern («Чувства в истории: древние и современные»), увидевшей свет в 2003 году, для глубокого понимания исторических событий необходимо разобраться, что было в головах тех, кто творил историю, то есть какие нарративы были наиболее значимыми для этих личностей.

Он не делает акцент на концепции нарративов как таковой. В беседе со мной он подчеркивал, что более верно говорить об этом понятии как о «стимуле, провоцирующем эмоциональную реакцию, однако соответствующего термина для обозначения этого понятия нет». По мнению Макмаллена, если мы хотим понять, чем вызваны поступки людей, следует изучить «условия и образы, которые на них влияют». К примеру, Рамзи Макмаллен утверждал, что невозможно понять, почему в США разразилась Гражданская война, если не погрузиться в изучение живых историй, подобных опубликованной в 1837 году редактором газеты города Алтон (штат Иллинойс) Е. П. Лавджоем, выступавшим за отмену рабства, новости о расстреле разъяренной толпы. У жителей Севера, выступавших за отмену рабовладельческого строя, эта памятная история вызвала настоящую ярость, которая копилась на протяжении долгих лет. И теперь эта ярость выплеснулась наружу. Если не принимать во внимание силу эмоционального воздействия соответствующих нарративов, дискуссии в рамках академического сообщества о том, в какой степени Гражданская война в США была спровоцирована именно стремлением искоренить рабство, не могут считаться завершенными.

Ныне покойный специалист в области экономической истории, Нобелевский лауреат Дуглас Норт в своей книге Understanding the Process of Economic Change («Понимание процесса экономических изменений») вторит убеждениям Макмуллена, утверждая, что для развития экономических институтов особое значение имеет целенаправленность сознания людей, которая проявляется в форме возникающих в обществе нарративов.

Аналитические методы в сфере социологии, антропологии, маркетинга, психоанализа и религиоведения

За последние полвека в различных общественных науках сформировалось большое количество течений, сторонники которых подчеркивают важность исследования популярных в обществе нарративов. К ним в числе прочих относятся такие направления научной мысли, как нарративная психология (2), повествовательная социология (3), анализ нарративов в психоанализе (4), изучение нарративов в религиоведении (5), нарративная криминология (6), фольклористика (7), сарафанный маркетинг (8). Основная идея, объединяющая все эти течения, состоит в том, что большинство людей, если спросить их о целях или жизненной философии, практически ничего сказать не готовы. Но они охотно рассказывают личные истории, по которым можно судить об их истинных ценностях (9). Например, когда мы берем интервью у заключенных в тюрьме, мы обнаруживаем, что собеседники дают внятные ответы в тех случаях, когда их просят рассказать истории о сокамерниках. Причем говорят они не об их аморальности, а скорее о некой искаженной форме морали.

Другой пример: антрополог Уильям М. О’Барр и экономист Джон М. Конли побеседовали с директорами по инвестициям различных компаний об их бизнесе и обнаружили распространенную тенденцию. Она заключалась в том, что владельцы компаний охотно рассказывали истории о создании своего бизнеса и о его ценностях (10). Все эти истории в целом похожи и напоминают миф о сотворении мира, подобный тому, который, как заметил антрополог, рассказывали в древних племенах о происхождении человека. Центром истории является конкретный мужчина (реже женщина), благодаря исключительной дальновидности или смелости которого было основано племя – в нашем случае фирма. Нарратив в данном случае приобретает форму легенды об отце-основателе, значимость которой подтверждают многочисленные истории о текущих делах фирмы.

Литературоведение и нарративы

Размышляя о нарративах в экономике, экономисты часто сталкиваются с незнакомой многим из них сферой научных знаний – литературоведением. Некоторые теоретики литературы, вдохновленные отчасти идеями психоанализа вроде теории архетипов Карла Юнга (11) и теории фантазий Мелани Кляйн (12), обнаружили, что ряд базовых структур повествования постоянно повторяется, хотя имена действующих лиц и обстоятельства меняются. В связи с этим можно предположить, что человеческий мозг обладает некими «встроенными» рецепторами, реагирующими на определенные истории. Джон Кавелти в своей работе 1976 года классифицировал так называемые «формульные истории», присвоив выделенным им категориям названия вроде «жесткая детективная история» или «готический роман». Владимир Пропп в своей публикации 1984 года выделил 31 «функцию» народных сказок, абстрактно озаглавив эти категории «нарушением запрета», «злодейством и нуждой» и т. д. По мнению Роналда Б. Тобиаса, изложенному в его работе 1999 года, существует 20 основных сюжетов художественного произведения: «поиск, приключение, охота, спасение, побег, месть, загадка, соперничество, никчемный слабак, искушение, превращения, трансформация, созревание, любовь, запретная любовь, жертвенность, открытие, несчастный случай, вознесение и низвержение». Кристофер Букер в своей вышедшей в 2004 году книге выделяет семь базовых сюжетов: «победа над монстром, из грязи в князи, квест, путешествие и возвращение, комедия, трагедия и возрождение».

Теоретик литературы Мэри Клэгс в своей публикации 2006 года утверждает, что с точки зрения структуралистского подхода в литературоведении попытки классифицировать все основные сюжеты ведут к «чрезмерному упрощению и обезличиванию» (13). Отвергая классификации основных литературных сюжетов, предложенные другими исследователями, она утверждает, что «по мнению структуралистов, именно мышление человека формирует механизмы, объединяющие отдельные элементы и правила в четко организованные системы» (14). В публикации 1992 года Питер Брукс пишет, что нарратология должна «изучать механизмы воздействия нарративов на нас как на читателей, создавая модели понимания, а также выявлять причины того, почему мы нуждаемся в таких моделях» (15). Правильно классифицированные нарративы, как отмечает Брукс, «оживляют процессы создания смыслов» и усиливают «стремление к пониманию истинных значений» (16). Таким образом, изучение нарративов естественным путем приводит нас к психоанализу.

Исследователь русской литературы Гэри Соул Морсон и экономист Мортон Шапиро в 2017 году выпустили совместную работу Cents and Sensibility («Центы и чувствительность»), в которой утверждают, что правильное восприятие великих романов, которое приводит нас к наиболее полному пониманию опыта человечества, может оказаться полезным при моделировании экономической жизни.

Нейробиология, нейролингвистика и нарративы

Нарратив представляет собой последовательность слов, поэтому необходимо также учитывать и лингвистические принципы. У слов есть как очевидные прямые значения, так и различные коннотации. Кроме того, их могут использовать как метафору. Современная нейролингвистика исследует принципы функционирования и структуру участков мозга, которые отвечают за восприятие смысла нарративов (17).

«Заразительные» нарративы часто существуют в форме метафор. Иначе говоря, они выражают некую идею, механизм или цель, напрямую не упомянутые в истории. Мышление человека выстраивается вокруг метафор. К примеру, мы с легкостью включаем в свою речь военные метафоры. Мы говорим, что аргументация была «разгромной» или у нее были «слабые позиции». Человеческий мозг отмечает связь этих слов с военной тематикой, хотя и не всегда осознанно. Такие связи обогащают нашу речь, предлагая другие варианты выражения мысли.

В разговорах о «крахе» фондового рынка в памяти большинства людей всплывает история обвала фондового рынка США в 1929 году и его последствия. В 2003 году лингвист Джордж Лакофф и философ Марк Джонсон высказали идею о том, что метафоры не только делают письменную и устную речь ярче: они также задают направление нашему мышлению и влияют на выводы, которые мы делаем. Нейробиолог Ошин Вартанян в своей публикации 2012 года отмечал, что аналогии и метафоры «стабильно активизируют» соответствующие участки мозга, что можно наблюдать на снимках МРТ. Таким образом, мозг человека, судя по всему, запрограммирован реагировать на истории, которые заставляют нас мыслить аналогиями.

Совпадения как повод для проведения совместных исследований

В этой главе были кратко представлены удивительные по своему разнообразию подходы к пониманию ситуации с распространением нарративов. А это означает, что совместные исследования экономистов и специалистов из других областей имеют все шансы коренным образом изменить экономическую науку. Наиболее важны идеи и инсайты эпидемиологов, сумевших создать модели, благодаря которым удается успешно прогнозировать ход распространения эпидемий различных заболеваний и находить эффективные способы борьбы с ними. В следующей главе мы разберемся, каким образом экономисты могут внедрить в свои исследования модели из эпидемиологии с целью повышения качества и точности собственных прогнозов. Сближение теории экономики и эпидемиологии станет первым в этой книге примером подобного слияния.

Глава 3

Заражение, созвездия и слияния

Прежде чем приступить к изучению механизмов превращения нарративов в «вирусные» идеи, полезно разобраться, каким образом происходит заражение бактериями и вирусами. Эпидемиология располагает ценными знаниями, которые могут, в частности, помочь объяснить, каким образом получил столь широкое распространение биткоин (а также многие другие экономические нарративы).

Рассмотрим для начала болезни, вызванные реальными вирусами. Для примера возьмем масштабную эпидемию Эбола, разразившуюся в 2013–2015 годах на востоке Африки: в Гвинее, Либерии и Сьерра-Леоне. Эбола – вирусное заболевание, от которого не существует вакцины, нет единой методики лечения, а большинство заразившихся людей умирают. Вирус Эбола передается от человека к человеку через биологические жидкости. Контагиозность вируса можно снизить за счет госпитализации заболевших и введения карантина, а также соответствующего обращения с трупами умерших и соблюдения гигиенических норм при их погребении.

На рис. 3.1 изображен пример эпидемической кривой, отражающей распространение вируса Эбола среди населения страны (в данном случае Либерии). Обратите внимание, что графическое отображение количества новых зарегистрированных случаев болезни имеет форму горба. Сначала эпидемия растет, а затем идет на спад. Период роста – этап, на котором темпы распространения вируса, то есть прироста инфицированных, превышают число выздоровевших и умерших. В период роста эпидемического процесса число вновь заразившихся вирусом возрастает быстрее, чем число выздоровевших или умерших. Когда эпидемия идет на спад ситуация меняется на противоположную: количество заболевших сокращается вследствие того, что все больше случаев болезни завершается выздоровлением либо смертью. В результате число заражений также стабильно идет на спад и эпидемия подходит к концу.

Рис. 3.1. Пример эпидемической кривой, отражающей количество новых зарегистрированных случаев заболевания вирусом Эбола по неделям в округе Лофа в Либерии за период с 8 июня по 1 ноября 2014 года.

Далее мы приведем многочисленные примеры экономических нарративов, популярность которых в цифровых базах данных также отображалась в виде кривой, по форме напоминающей горб. Источник: Центры по контролю и профилактике заболеваний США.

Некоторое время спустя после начала эпидемии количество заражений вирусом Эбола постепенно пошло на спад. В значительной степени этому способствовали героические усилия членов организации «Врачи без границ» (Médecins Sans Frontières), 100 с лишним других некоммерческих организаций и частных лиц, которые, рискуя жизнями, боролись с распространением заболевания. По оценкам Всемирной организации здравоохранения, риск подхватить вирус среди работников здравоохранения был в 21–22 раза выше, чем в иных группах населения. По данным за 2015 год, было зарегистрировано 815 подтвержденных и вероятных случаев заболевания среди медиков. Для большей части из них это закончилось смертельным исходом (1).

Заражение, выздоровление и спад заболеваемости

Ограничение контактов с больными людьми с целью снижения уровня заболеваемости едва ли можно назвать новаторским подходом к борьбе с болезнью. История карантинов восходит еще к 1377 году, когда в Венеции из-за вспышки чумы был введен 30-дневный запрет на допуск в город всех, кто прибывал морем, а позднее – 40-дневный запрет для приезжавших по суше (само слово «карантин» происходит от латинского quarantine – «сорок дней»). Мир видел также попытки намеренно спровоцировать рост заболеваемости в ходе ведения военных действий, как это произошло при осаде Каффы в 1346 году, когда осаждавшая сторона при помощи катапульт забрасывала трупы умерших от чумы в укрепленный город (2).

Другой механизм снижения уровня заболеваемости заключается в сокращении числа людей, восприимчивых к инфекции. С течением времени количество таких людей сокращается за счет того, что либо у переболевших вырабатывается иммунитет к инфекции, либо они умирают. Этот механизм, смоделированный в Приложении к данной книге, действует даже в том случае, когда медицинские работники не принимают участия в борьбе с болезнью, как это бывало в ходе эпидемий в прошлые века. В конечном счете эпидемии сходили на нет прежде, чем инфекция охватывала абсолютно всех людей.

На этапе, когда общее число выздоровевших и умерших начинает превосходить число заболевших, болезнь исчезает не мгновенно. Уровень заражения не опускается до нулевой отметки. Общее число заболевших идет на спад постепенно и в определенный момент достигает нуля. На этом эпидемия заканчивается.

Сейчас мы говорим об усредненных показателях количества заражений и выздоровлений. Однако и количество заражений, и количество выздоровевших может значительно отличаться в зависимости от вида переносчика болезни. Лишь относительно небольшой процент суперраспространителей инфекций может заразить большое количество людей. Одним из таких суперраспространителей была, в частности, первый бессимптомный носитель брюшного тифа в США Мэри Маллон, известная как «Тифозная Мэри», которая около столетия назад на протяжении нескольких лет заразила тифом как минимум 122 человек (3). Говоря же о нарративах, нужно отметить, что большинство из нас, скорее всего, не проявляют большого интереса к вирусным концепциям на протяжении достаточно долгого времени. Поэтому эпидемии в данном случае едва ли могли бы возникнуть, если бы не было суперраспространителей. Благодаря этой небольшой части общества средний показатель заражения может оказаться значительно выше, чем был бы в их отсутствие. Сегодня суперраспространители нарративов, возможно, руководствуются маркетинговыми стратегиями, применяя ускоренную аналитику данных, наподобие недавно внедренных разработок корпораций NVIDIA или Advanced Micro Devices, чего большинство из нас попросту не замечают. Поэтому наше восприятие заразности нарратива, основанное лишь на оценке собственного интереса к нему, не всегда оказывается корректным.

Как нарастание эпидемических процессов в конкретном месте и в конкретное время, так и их спад после достижения пика заболеваемости кажутся, как правило, чем-то непостижимым. На динамику заражений и выздоровлений влияют многочисленные факторы, однако зафиксировать эффект некоторых из них бывает порой непросто. К примеру, в качестве главной причины роста числа выздоровлений часто называют изменение погодных условий, и этот факт охотно фиксируют. Кроме того, спаду заболеваемости может способствовать ограничение контактов между людьми, но подтвердить документально этот фактор уже сложнее. Указанные факторы могут действовать в комплексе. К тому же изменения могут быть не всегда масштабными и очевидными.

Эта же модель применима и к эпидемиям экономических нарративов.

Заражение в этом случае происходит в результате взаимодействия людей, будь то живой диалог, телефонный разговор или общение в социальной сети. Заражаются друг от друга информагентства и создатели ток-шоу, поскольку они отслеживают контент друг друга. Повторюсь, истинные причины эпидемии не всегда очевидны. К счастью, распространение экономических нарративов не приводит к реальным человеческим смертям, однако принципы функционирования эпидемий нарративов и медицинских заболеваний в целом одни и те же.

Под переменным параметром «суммарное количество выздоровевших и умерших», применяемым в медицине, в нашей экономической модели будет подразумеваться количество «выздоровевших» – потерявших интерес к нарративу или забывших о нем. Распространение экономических нарративов происходит по той же схеме, что и распространение болезни: сначала растет число зараженных, которые их распространяют, а затем об этих нарративах забывают и перестают активно обсуждать (4).

Рис. 3.2. Процент статей, в которых использовано слово «биметаллизм» или «биткоин», по годам в новостных ресурсах и газетах за период с 1850 по 2019 год. Показательно, что процесс протекания двух спровоцированных этими валютными инновациями эпидемий, разгоревшихся с разницей в сто лет, соответствует эпидемической кривой, изображенной на рис. 3.1.

Источник: подсчеты, выполненные автором данной книги, на основе данных ресурса ProQuest News & Newspapers.

Как в случае с эпидемиями болезней, так и при эпидемиях нарративов действует один и тот же принцип: для того чтобы вспыхнула эпидемия, количество заражений должно превышать количество выздоровлений. Например, когда в одном городе сотни людей заразились вирусом Эбола, а в другом заражений практически не было зарегистрировано, один этот неприметный фактор мог бы объяснить, почему заболеваемость вирусом Эбола во втором городе оказалась ниже, чем в первом, где на начальном этапе эпидемии число новых случаев заболевания превысило число выздоровлений. Во втором городе эпидемии не было, поскольку количество заболевших не превысило количество выздоровевших.

В случае эпидемии нарративов ситуация схожая: могут существовать два разных нарратива, но ряд незначительных на первый взгляд деталей делает один нарратив гораздо популярнее другого. Благодаря этим незначительным деталям провоцирует эпидемию именно первый нарратив. Рассмотрим с этой точки зрения нарратив биткоина.

Заражение нарративом биткоина

На рис. 3.2 отражена частота упоминания в новостных материалах слов «биметаллизм» и «биткоин». Таблица отражает не столько ценность этих активов, сколько масштаб интереса общественности к данным концепциям. Обе концепции – биметаллизм и биткоин – представляют собой радикальные идеи трансформации денежного стандарта, которые, как утверждалось, должны принести невероятные выгоды экономике. За каждым из этих слов стоит не только набор теоретических концепций, но и искренний интерес общественности. Суть этих двух понятий во многом схожа, а специфика роста их популярности соответствует стандартной эпидемической кривой, изображенной на рис. 3.1. Мы еще не стали свидетелями окончания истории биткоина – лишь время покажет, к чему она приведет. Но мы уже наблюдали, как завершила свое существование концепция биметаллизма.

В Главе 12 мы подробнее рассмотрим эпидемию биметаллизма, а также эпидемии других нарративов. Пока же ограничимся пониманием того, что биметаллизм и биткоин апеллируют к теории денег. В обоих случаях огромное количество людей начали воспринимать конкретную инновацию как нечто невероятное, ультрамодное и сверхсовременное. В обоих случаях динамику заражения отражала дугообразная эпидемическая кривая. Кривые на рис. 3.2 более остроконечные, поскольку построены на основании данных за период, включающий не только этапы заражения, общей протяженностью более века. Нарративы биметаллизма и биткоина набирали обороты на протяжении годов, а не недель, как в случае с вирусом Эбола. Однако все три эпидемии соответствуют одной теории развития эпидемического процесса. Если говорить о биметаллизме, то в 1930-е годы во время Великой депрессии наблюдалась небольшая вторичная эпидемия этого нарратива, но она не получила сколько-нибудь значительного масштаба и протекала как вторичная эпидемия болезни.

Итак, нарративные эпидемии действительно напоминают эпидемии заболеваний. И не просто напоминают: обе эпидемии могут развиваться параллельно. В 2018 году в период вспышки Эболы ученые-медики из Конго выявили взаимосвязь между ростом числа заражений вирусом и распространением в обществе новых нарративов. Более 80 % опрошенных подтвердили, что слышали различные дезинформирующие высказывания наподобие «вируса Эбола не существует», «вирус Эбола изобрели для того, чтобы на нем заработать» и «вирус Эбола изобрели для того, чтобы дестабилизировать ситуацию в регионе». Более 25 % респондентов отметили, что верят этим утверждениям. Популярность этих нарративов препятствовала проведению профилактических мероприятий, в связи с чем заболеваемость продолжала расти (5). Таким образом, две эпидемии «подпитывали» друг друга.

Для лучшего понимания процессов распространения экономических нарративов в Приложении будут рассмотрены применяемые в эпидемиологии теории и модели, в том числе модель SIR, разработанная в 1927 году Кермаком и Маккендриком. Эти модели делят население на несколько групп: восприимчивых к болезни (S), инфицированных и распространяющих болезнь (I), а также выздоровевших и умерших (R). Все подобные модели учитывают динамику заражений и выздоровлений. Рис. 3.1 и рис. 3.2 можно рассматривать как источник данных о числе инфицированных. Даже в условиях невмешательства медицины в эпидемический процесс эти модели по большей части прогнозируют ход развития эпидемии по схеме, которой соответствует горбообразное графическое изображение, подобное представленному на рис. А.1 в Приложении. Постепенно эпидемия пойдет на спад, поскольку процент непереболевшего населения сократится, а число выздоровевших станет больше, чем инфицированных.

Из Приложения вы также узнаете, что период, за который число заражений достигает максимального значения, и продолжительность эпидемии могут значительно различаться в зависимости от параметров применяемой модели. Эпидемия, вызванная вирусом Эбола, продолжалась несколько месяцев и была ограничена конкретным регионом. Однако нужно понимать, что эпидемии не всегда развиваются по такой схеме. Иными словами, эпидемия вируса Эбола могла бы затянуться на несколько лет, если бы на начальном ее этапе число заражений было ниже, и продолжалась бы до тех пор, пока количество выздоровевших не превысило количество инфицированных.

К примеру, синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД), вызванный вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ). Эпидемиологи квалифицировали его как вирус невысокой степени контагиозности и рекомендовали специалистам в области здравоохранения заниматься лечением пациентов с ВИЧ, не опасаясь заразиться этим вирусом (6), поскольку СПИД передается лишь при определенных условиях. Эпидемия СПИДа прогрессировала медленно, десятилетиями, даже медленнее, чем эпидемия биметаллизма и эпидемия биткоина. И, несмотря на невысокий процент инфицированных, она может нарастать и дальше, поскольку процент выздоровлений при этой инфекции низок, а человек, инфицированный ВИЧ, может заражать других людей на протяжении многих лет.

Вирусное распространение экономических моделей

В 2011 году Жан-Батист Мишель вместе с соавторами опубликовали в журнале Science статью, в которой привели свидетельства того, что со временем частота упоминаний имен известных личностей в книгах, как правило, имеет горбообразную кривую – сначала возрастая, а затем убывая. Причем эти процессы растягиваются на десятилетия, а не на месяцы или годы. Свои заключения Эрец Эйден и Жан-Батист Мишель более подробно изложили в книге Uncharted: Big Data as a Lenson Human Culture («Неизведанная территория: как “большие данные” помогают раскрывать тайны прошлого и предсказывать будущее нашей культуры»), вышедшей в 2013 году.

Точно такие же графические изображения применимы и к экономическим теориям. В Главе 5 мы рассмотрим историю взлета популярности одного из таких нарративов – кривой Лаффера – простой модели, отображающей зависимость между налоговыми ставками и налоговыми поступлениями. Однако отметим прежде, что подобные принципы применимы даже в рамках серьезных экономических теорий, которыми занимаются, в первую очередь, экономисты-профессионалы. На рис. 3.3 отражены результаты запросов в Google Ngrams по четырем экономическим теориям: модели экономического равновесия (модели IS-LM[10], разработанной сэром Джоном Хиксом в 1937 году), модели мультипликатора-акселератора[11] (Пол А. Самуэльсон, 1939 г.) (7), модели пересекающихся поколений[12] (Самуэльсон, 1958 г.) и модели реального делового цикла (Финн Е. Кидланд и Эдвард С. Прескотт, 1982 г.). Все они имеют горбообразную кривую как при эпидемии заболевания (8). Содержание указанных теорий для нас в данный момент значения не имеет. Ни одна из них не была признана абсолютно верной либо ошибочной. При этом каждая из них может представлять определенный интерес, и популярность этих теорий росла подобно эпидемии.

Эпидемический характер трех из них стал очевиден лишь спустя более десяти лет после появления: такого рода феномен мы отмечали у эпидемий болезней, некоторое время на начальном этапе протекающие незаметно. Может наблюдаться устойчивый рост числа новых случаев заболевания в процентном выражении, однако до тех пор, пока заболеваемость не достигнет определенного уровня, проблема не привлечет к себе внимания широкой общественности. На практике длительный временной зазор между обнародованием экономической теории и моментом, когда ее популярность достигает масштабов эпидемии, представляет собой период, на протяжении которого модель, воспринимавшаяся изначально как оригинальная идея, создающая почву для размышлений, получает статус неоспоримо верной и общепризнанно выдающейся концепции. На протяжении этого периода созревания другие исследователи в рамках данной научной дисциплины дают высокую оценку модели, а различные мероприятия внутри академического сообщества вроде докладов на семинарах и крупных конференциях обеспечивают толчок «вирусному» распространению новой концепции (9). В конечном счете такие модели попадают в учебные пособия. Проходит еще некоторое время, модель начинают обсуждать достаточно активно, и СМИ принимают решение упомянуть о ней в своих публикациях. После чего люди, чья профессиональная деятельность напрямую не связана с экономической сферой, но уровень их эрудированности, как они сами полагают, достаточно высок, также начинают интересоваться данной темой. Однако на этом этапе эпидемии модель в некоторой степени утрачивает свою заразность – некоторые люди могут решить, что хотя она и достаточно успешна, но утратила свою новизну и оригинальность. А другие в конце концов просто забывают о ней.

Процесс заражения этими теориями обычно начинался не с фразы человека, сидящего с ручкой над листом бумаги: «Давай-ка я объясню тебе, как устроена модель IS-LM». В большинстве случаев общение людей, вероятно, было значительно более доступным для понимания. Специалист по экономической истории Уоррен Янг полагает, что популярность диаграммы IS-LM отчасти может объясняться ее сходством с кривой спроса и предложения – одним из наиболее известных графиков в теории экономики (10).

Кроме того, модель IS-LM стала формальным выражением теории Джона Мейнарда Кейнса. Последний был выдающимся автором, а как мы уже отмечали ранее, многие нарративы ассоциируются с именами знаменитостей. Кейнс сам по себе был ярким и заметным персонажем: он водил дружбу со многими известными личностями, в том числе с художниками и интеллектуалами из Блумсберийского кружка (в их числе была Вирджиния Вульф, творчество которой также пережило свою эпидемию популярности, достигшую пика лишь к концу ХХ века, много лет спустя после смерти писательницы в 1941 году). Кейнс имел репутацию гомо- или бисексуала, и в толерантном Блумсберийском кружке знали о его связях с мужчинами, что создавало повод для пикантных сплетен, которые в то время передавались лишь при личном общении. Нетрадиционная сексуальная ориентация во времена Кейнса могла стать серьезной помехой карьере, однако эта байка, возможно, возникла в контексте существовавших тогда стереотипов. Некоторое время спустя Кейнс женился на красивой балерине Лидии Лопуховой, которую после ухода из балета ждала ее собственная эпидемия популярности, что, вероятно, объяснялось тем, что в сознании людей она ассоциировалась с именем Кейнса. Кроме того, как было отмечено ранее, Кейнса прославила его опубликованная в 1919 году сенсационная работа Economic Consequences of the Peace («Экономические последствия мира»), в которой он предсказал Вторую мировую войну.

Разработавший же саму модель экономического равновесия (модель IS-LM) Джон Хикс, напротив, был отнюдь не столь яркой личностью. Но благодаря слухам и разговорам, окружавшим личность Кейнса, модель IS-LM, получила название «неокейнсианской» и стала столь популярной (11).

На рис. 3.3 показаны циклы развития четырех экономических моделей. Все эти траектории развития напоминают не только стандартный ход распространения эпидемии болезни, но и жизненный цикл любого другого нарратива. Элементы основополагающих идей экономических нарративов могут сохраниться, лишь адаптировавшись и встроившись в структуру более поздних популярных нарративов. Однако в ходе этих процессов они теряют свою актуальность и уникальность и не могут оказывать столь сильного влияния на ход мыслей и действия людей.

Основная идея данной книги состоит в том, что экономические колебания происходят в значительной степени благодаря упрощенным версиям экономических нарративов, получающим популярность среди широкой общественности, легко и быстро передающимся в процессе личного общения. Эти идеи придают новую окраску мыслям и действиям людей. Как в случае с эпидемией болезни, нарративами заражается не каждый. Если человек пропустил эпидемию какого-либо нарратива, он, вероятно, будет утверждать, что такого важного популярного нарратива вовсе не было.

В ходе эпидемий исторического масштаба на принятие большинством людей решений к совершению действий, которые отразятся на экономических процессах, будут влиять в первую очередь популярные нарративы.

Интерес к любым популярным теориям со стороны широкой общественности, как и к экономическим теориям, перечисленным на рис. 3.3, нарастает подобно эпидемии. Но продолжается это лишь до определенного момента. Если теории не обновляются, интерес к ним постепенно идет на спад.

Рис. 3.3. Частота упоминаний четырех экономических теорий за период с 1940 по 2008 год.

В таблице рассмотрены четыре важнейших экономических модели: модель IS-LM (Хикс, 1937 г.), модель мультипликатора-акселератора (Самуэльсон, 1937 г.), модель пересекающихся поколений (Самуэльсон, 1958 г.) и модель реального делового цикла (Кидланд и Прескотт, 1982 г.). Интерес ко всем этим моделям отражает горбообразная кривая. Источник: Google Ngrams, данные без усреднения.

Следует отметить, что в своей книге The General Theory of Employment, Interest, and Money («Общая теория занятости, процента и денег», 1936 г.) Кейнс писал об идее идеального автоматического заражения, хотя и не называл этот процесс таким образом. В соответствии с теорией Кейнса экономический подъем происходит тогда, когда вследствие неких исходных стимулирующих мер вроде государственных расходов, опережающих поступления в бюджет, возрастают доходы некоторых групп людей. Затем эти люди тратят значительную часть своего дополнительного дохода, вследствие чего другие люди, которые продают им что-то либо работают в компаниях, которые продают им товар, также получают дополнительный доход. В свою очередь, эти люди также тратят большую часть своего дополнительного дохода, тем самым повышая уровень дохода других людей. И такой цикл расходования средств повторяется снова и снова. Кейнсианскую теорию можно немного изменить, усилив динамику инвестиционных процессов, что и сделал в 1937 году Пол Самуэльсон в своей модели мультипликатора-акселератора. В результате такого стимулирования экономики меняется и национальный доход. Ход развития этих изменений напоминает ход развития эпидемий, который отражают эпидемические кривые, рассмотренные нами ранее. Модель Кейнса – Самуэльсона мы можем рассматривать как своего рода модель эпидемии, в которой доход выступает в качестве инфекционного элемента. Однако не следует рассматривать экономические процессы исключительно через призму осуществляющихся автоматически циклов расходования денежных средств: следует задуматься о многочисленных циклах распространения экономических нарративов, а также лежащих в их основе и провоцируемых ими идеях и чувствах.

Созвездия и слияния нарративов

Бывает так, что эпидемии двух и более заболеваний протекают одновременно, оказывая взаимное влияние друг на друга. То же самое может случиться и в ходе эпидемий популярных нарративов, объединенных общей тематикой. Так, например, происходит в ходе анализа политических споров, что позволяет создать полное представление о ситуации – это было бы невозможно сделать, если принимать во внимание лишь один из нарративов.

Иначе говоря, масштабные экономические нарративы часто представляют собой «созвездие» большого количества менее значимых нарративов. Каждый такой небольшой нарратив несет в себе часть общей картины, но для того, чтобы детально разобраться в вопросе, необходимо увидеть все созвездие целиком.

Следует пояснить, какие аналогии мы проводим, именуя эти группы созвездиями. Созвездие Лебедя в астрономии, например, представляет собой случайным образом расположенную группу звезд. Однако особенности человеческого мышления таковы, что люди видят в группах звезд конкретные образы, в нашем случае – лебедя. Иногда люди используют созвездия в определенных целях. Скажем, христиане переименовали созвездие Лебедя в Северный Крест, как бы поместив на небе свой религиозный символ. Для жителей южного полушария они нашли аналогичное созвездие и назвали его Южный Крест. У представителей же иных общественных групп и культур имеются свои нарративы, в основе которых лежит иная мотивация.

Нарративы образуют созвездия отчасти потому, что при наличии комплекса актуальных нарративов подобная концепция выглядит более надежной и убедительной. То есть новые нарративы в контексте уже существующих кажутся более весомыми и актуальными. Для того чтобы создать почву для утверждения нового нарратива, рассказчику не нужно отбрасывать все прочие. В основе нарратива могут лежать некие факты, которые ни рассказчик, ни слушатель не могут проверить. Некоторые нарративы становятся популярными, поскольку отражают, как всем кажется, проверенные факты. С определенной уверенностью можно утверждать, что большинство людей охотно демонстрируют свои знания о каком-либо предмете и пытаются скрыть неосведомленность о миллионах иных фактов. Поэтому нарративы, которые отражают точку зрения, противоречащую превалирующей в обществе в текущий момент, могут не получить большой популярности и не спровоцируют возникновения эпидемии.

Некоторые созвездия нарративов в момент достижения ими максимальной популярности охватывают лишь небольшую часть населения. Однако, если эти люди примут решение о значительном сокращении своих расходов, влияние данного нарратива будет весьма ощутимым. К примеру, охват нарративом составил лишь 20 % населения страны, но эти люди решают отложить покупку автомобилей или ремонт домов, и последствия принятых ими решений о сокращении своих расходов могут быть настолько значительными, что вся страна окажется на пороге рецессии.

Помимо созвездий нарративов существуют также их слияния, которые могут направлять ход развития событий в экономической сфере. Под слияниями я подразумеваю группы нарративов, не имеющие очевидной взаимосвязи друг с другом, но оказывающие схожее влияние на экономические процессы в конкретный момент времени. Следствием такого воздействия на экономику могут стать экономические события чрезвычайно большого масштаба. В своей работе 2000 года «Иррациональный оптимизм» (Irrational Exuberance) я привел с десяток ускоряющих факторов, или нарративов, которые возникли в начале нулевых годов нынешнего века и спровоцировали невероятный подъем фондового рынка США, за которым вскоре последовал грандиозный обвал. Если вкратце, этот список был таким: интернет, триумф капитализма, истории успеха бизнесменов, доминирование республиканцев, уход на пенсию бэби-бумеров, популярность деловых СМИ, оптимистичные прогнозы аналитиков, новые пенсионные программы, паевые инвестиционные фонды, снижение инфляции, рост объема товарооборота и интерес к спекуляциям.

Если мы хотим понять, почему произошло какое-то неожиданно масштабное экономическое событие, необходимо составить список всех, пусть на первый взгляд и не связанных друг с другом, нарративов, ставших популярными примерно в один период времени и схожим образом повлиявших на экономику.

В то же время необходимо понимать, что причины крупных событий в экономике обычно невозможно объяснить лишь популярностью одного конкретного созвездия нарративов. С большой долей вероятности выявить причины масштабных экономических событий таким образом не представляется возможным. Вместо этого в поисках причин таких событий следует перечислить экономические нарративы, которые нельзя назвать обычными историями или заразными нарративами.

В Части III данной книги мы подробно рассмотрим самые яркие звезды в созвездиях нарративов, настолько влиятельные, что они даже могут в значительной степени поспособствовать изменению экономических стимулов. Однако же пока невозможно установить прямую взаимосвязь между этими созвездиями и серьезными экономическими изменениями. Хотя, получив какое-то представление о созвездиях и слияниях, мы делаем первые шаги к пониманию сути этих событий.

Мы также можем лишь отчасти понять, благодаря действию каких сил некоторые нарративы выходят на уровень «эпидемии». В способности нарративов становиться «вирусными» есть загадка, которую мы попробуем разгадать в следующей главе.

Глава 4

Почему некоторые нарративы становятся вирусными?

Непросто выявить и точно сформулировать истинные причины «вирусной» популярности отдельных нарративов и почему большинство из них не удостаиваются подобного внимания. Разгадка кроется в особенностях поведения человека, которое меняется в зависимости от экономических условий. Вне рамок простых и предсказуемых закономерностей сеть человеческих умов иногда действует подобно генератору случайных чисел, выбирая, какие нарративы станут вирусными. Очевидная случайность результатов связана со случайностью мутации историй с приданием им более заразительной формы, а также с определенными аспектами нашей личной жизни и объектами внимания, способными привести к внезапному росту общественного внимания к конкретным нарративам. Годы спустя мы обычно ломаем голову над причинами успеха наиболее популярных нарративов и оцениваем влияние, оказанное ими на экономическую систему.

Стихийность воздействия нарративов на мышление людей и их действия

В начале ХХ века представители многих научных дисциплин начали рассматривать нарративы – истории, которые, как считали прежде, служили лишь для развлечения, – в качестве ведущего элемента, направляющего мысли и мотивацию человека.

Например, в 1938 году философ-экзистенциалист Жан-Поль Сартр писал: «Человек постоянно рассказывает истории, он живет окруженный этими историями и историями других людей, все, что происходит вокруг него, он рассматривает через призму этих историй, и свою жизнь он пытается прожить так, словно рассказывает историю» (1). Истории, которые человек рассказывает о себе и о других, неизбежно прямо или косвенно отражают сферу его интересов.

Ночью, когда мы спим, нарративы являются нам в форме сновидений. Нам не снятся уравнения или геометрические фигуры, не подразумевающие некоего личного восприятия. По мнению нейробиологов, сны, в которых присутствуют персонажи, определенная атмосфера и хронология событий, основаны на действии инстинкта рассказчика. В действительности во время сна мозг функционирует таким образом, будто из-за повреждения передней лимбической системы нарушены ее связи с подкорковыми структурами, из-за чего спонтанно возникают выдуманные образы (2).

В попытках понять природу общественных движений социологи начали рассматривать процесс «вирусного» распространения нарративов в качестве основного двигателя социальных перемен. Например, социолог Франческа Поллетта, изучавшая движение «сидячих протестов» 1960-х годов, в которых принимали участие белые американцы, выступавшие против дискриминации темнокожих, писала, что студенты, когда их спрашивали об этих демонстрациях, называли их незапланированными, спонтанными, «похожими на лихорадку» и «все чаще вспыхивающими абсолютно стихийно» (3). В качестве лозунга тогда часто выступал конкретный популярный нарратив, выражающий требование о предоставлении темнокожим права посещать закусочные категории «только для белых». Молодые белые активисты таким образом выражали свой праведный гнев в связи с ограничением прав темнокожего населения. Форма выражения протеста, получившая название «сидячая забастовка», в конечном счете стала символом нового общественного движения.

Начало истории сидячих забастовок положил протест четырех студентов Агротехнического колледжа Гринсборо. История разворачивалась вокруг вежливых молодых чернокожих ребят, которые 1 февраля 1960 года проигнорировали требование покинуть закусочную, в которой не обслуживали темнокожих. Молодые люди спокойно сидели и ждали, пока их обслужат, до самого закрытия заведения. На следующий день они вернулись уже в более расширенном составе. Благодаря сарафанному радио и вниманию со стороны СМИ история стала «вирусной»: в течение нескольких недель сидячие протесты охватили большую часть Соединенных Штатов.

По словам Поллетты, повышенный интерес к этой истории не был в полном смысле слова случайным. Активисты пытались популяризировать историю, но не стремились взять под контроль само общественное движение, расширение которого в значительной степени происходило лавинообразно. Придуманное в 1960 году выражение «сидячая забастовка» породило настоящую эпидемию, развитию которой соответствовала дугообразная кривая, подобная кривой эпидемии болезни (см. рис. А.1). Согласно Google Ngrams, выражение «сидячая забастовка» (sit-in) набирало популярность еще на протяжении десяти лет – вплоть до 1970 года. Движение дало жизнь новому выражению «забастовка учителей и студентов» (teach-in), популярность которого нарастала по схожей траектории. Правда, оно не достигло масштабов сидячей забастовки и быстрее пошло на спад.

Несколькими поколениями ранее другая история заставила белых сочувствовать тяжелому положению чернокожего населения США. Она появилась благодаря опубликованному в 1852 году роману Гарриета Бичера-Стоу «Хижина дяди Тома». Эта книга стала самым успешным романом XIX века: было продано более миллиона экземпляров, хотя население страны в то время было значительно меньше нынешнего, к тому же не каждый мог позволить себе купить дорогую книгу. В романе рассказана история старого раба – дядюшки Тома, который любит детей и рассказывает истории маленькой невинной девочке – дочери своего рабовладельца Еве. Ева умирает от внезапной болезни, но прежде просит отрезать пряди ее волос и раздать рабам в надежде встретиться с ними на небесах. Тома разлучают с женой, детьми и продают жестокому рабовладельцу Саймону Легри, который нещадно избивает его за отказ бить другого раба.

В книге есть несколько примечательных эпизодов, в числе которых побег невольницы Элизы с ее четырехлетним сыном. Она решилась на это, узнав, что хозяин собирается продать ее мальчика. Убегая от гончих рабовладельца, Элиза перебирается по тонкому льду реки Огайо, крепко прижимая к себе сына. В 1852 году был написан популярный хит Eliza’s Flight (изданный в виде нот), в северных штатах США появились многочисленные постановки под названием «Шоу Тома», в которых, как правило, присутствовал и эпизод побега Элизы. Все это, вероятно, привлекло к произведению внимание гораздо большего числа людей, чем напечатанная книга. Ставшие нарративами образы дядюшки Тома, Саймона Легри и Элизы, несомненно, повлияли на решимость северных штатов захватить южные после их выхода из союза. В 1861 году началась Гражданская война, ставшая грандиозным по своей значимости событием для населения и экономики страны.

Об универсальности нарратива

Антропологи, изучающие поведение людей, характерное для различных культур в поисках универсальности нарративов, обнаружили группу поведенческих норм, присущих любому человеческому обществу и каждому отдельному человеку. Они назвали их «универсалиями».

Антрополог Дональд Э. Браун выявил важную для читателей этой книги универсалию о том, что люди «используют нарративы для того, чтобы объяснять произошедшее и рассказывать истории» (4). По сути, нарративы представляют собой уникальный феномен, не присущий ни одному другому виду, кроме человека.

Более того, некоторые исследователи предположили, что способность рассказывать истории отличает человека от животных, и даже предложили называть наш вид Homo narrans (Фишер, 1984 г.), Homo narrator (Гоулд, 1994 г.) или Homo narrativus (Ферранд и Вейл, 2001 г.) – «человек, рассказывающий историю». Может быть, такое наименование было бы более верным, чем Homo sapiens (т. е. «человек разумный»)?! Нам лестно считать себя представителями Homo sapiens, но, возможно, это название не совсем точно отражает суть.

В античной Греции философ Платон высоко оценил значимость нарративов. Свои философские воззрения он выражал в форме вымышленных диалогов с участием знаменитого Сократа. Именно благодаря мощному воздействию нарративов его работы популярны по сей день. В диалоге «Государство», написанном около 380 года до н. э., персонаж Платона утверждает, что правительство должно ввести цензуру на популярные истории. Беседуя с Адеймантом, Сократ говорит: «Я не утверждаю, что эти ужасные истории не несут вообще никакой пользы, однако существует опасность, что они сделают наших стражей слишком возбудимыми и чувствительными» (5). В трактате «Об ораторе» (55 г. до н. э.), который, по сути, посвящен нарративам, римский сенатор Цицерон пишет: «Природа создает и формирует людей остроумными подражателями и рассказчиками; их взгляд, голос и иные средства выражения мысли помогают им донести свои идеи» (6).

У других видов есть своя культура, но ее не передают нарративы. Как же другие живые существа получают базовые навыки выживания вроде знания о том, каких хищников следует остерегаться? В ходе экспериментов было доказано, что страх перед змеями заложен у обезьян генетически, как и страх птиц перед ястребами. Более того, эксперименты показывают, что обезьяны и птицы приобретают этот страх, наблюдая за тем, как нападают на их сородичей. Они также приобретают этот страх, причем страх устойчивый, становясь свидетелями обстоятельств, которые пугают других представителей их группы даже в том случае, когда такие нападения не происходят (7). Однако такой механизм передачи культурной информации несовершенен, а способность рассказывать истории, используя для этого язык, присуща только людям. Сила человеческих нарративов, вызывающих чувство страха, состоит в том, что соответствующая информация может быть получена в отсутствие контакта с провоцирующими страх факторами. Если нарратив обладает достаточно большой силой воздействия и способен спровоцировать яркий эмоциональный отклик, он может вызвать сильную инстинктивную реакцию по типу «бей или беги».

Универсальными также являются нормы вежливости при ведении диалога, что способствует передаче нарративов от человека к человеку. Базовые правила вежливого общения подразумевают взгляд в глаза собеседнику, приветствие в начале диалога и прощание по его завершении. Соблюдение этих норм делает общение приятным для второй стороны. Как показывают экспериментальные исследования, эти нормы настолько укоренились в сознании людей, что мы проявляем определенную вежливость, даже когда общаемся посредством компьютера (8). Если понаблюдать за любым человеческим сообществом, мы увидим людей, сидящих перед телевизором или вокруг костра и разговаривающих друг с другом – а чаще набирающих сообщения и размещающих посты в социальных сетях – с целью увидеть реакцию других людей и получить обратную связь, подтверждающую либо опровергающую их собственные мысли. Складывается впечатление, что человеческий мозг стремится объяснить происходящие события, создавая соответствующие нарративы в ходе социального взаимодействия.

Некоторые исследователи также высказывали идею о том, что наш вид следует называть Homo musicus, то есть «человек музыкальный», поскольку представители всех человеческих культур сочиняют музыку, тогда как для других видов живых существ это не характерно (9). Лингвист Рэй Джекендофф проводил много параллелей между особенностями умственной деятельности при обработке мозгом человека нарративов и музыкальных произведений (10). В своей книге Music, Language, and the Brain («Музыка, язык и мозг») Анирудх Патель приходит к выводу, что в музыке присутствует «тенденция к созданию нарративов» (11). Существует, разумеется, инструментальная музыка, однако когда она становится успешной и востребованной, то, как правило, приобретает форму программного музыкального произведения либо симфонической поэмы, сами названия которых и отдельные музыкальные нюансы стимулируют воображение слушателей. По мнению музыковеда Энтони Ньюкомба, классическая симфония представляет собой «положенный на музыку роман», в котором, пусть в общих чертах и на уровне эмоционального восприятия, просматривается конкретная история (12).

Теории заговора в нарративах

Часто базой для популярных нарративов служит концепция «мы против них» – тенденция делить все на черное и белое, выявляя пороки и глупость конкретных персонажей истории. Шутки зачастую возникают вокруг персонажей – представителей какой-либо другой группы. В крайнем случае события могут рассматриваться в качестве доказательств воображаемого заговора. По мнению историка Ричарда Хофштадтера, который отмечал немало примеров беспочвенных теорий заговора в истории США, нарративы демонстрируют «почти трогательную заботу о фактах» (13), несмотря на то что факты эти часто практически абсурдны. Разумеется, стремление людей быть в курсе заговоров объяснимо, ведь история знает множество примеров реальных заговоров. Однако человек, судя по всему, имеет врожденный интерес к различным заговорам и, стремясь обезопасить себя от происков посторонних сил, выстраивает доверительные отношения с друзьями, с кругом которых он себя идентифицирует.

Эта склонность, по-видимому, связана с человеческими принципами взаимности и мести предполагаемым врагам – двумя тенденциями, которые, как было установлено, имеют отношение к экономическому поведению с точки зрения готовности уступить при ведении переговоров или стремлению наказать за нечестное поведение, даже если это повлечет за собой экономические потери (14).

История и нарратив

Слова «нарратив» и «история» часто используют в качестве синонимов. Однако, согласно определению онлайн-словаря Merriam-Webster, нарратив – это «способ представления или понимания ситуации либо ряда событий, который отражает и продвигает конкретную точку зрения либо систему ценностей» (15). Таким образом, нарратив представляет собой историю или ряд историй особого вида, в которых делается акцент на важных элементах и подчеркивается их значимость для слушателя. Обычно нарративы предполагают перечисление нескольких реальных либо вымышленных событий, хотя зачастую эти события упоминаются лишь для того, чтобы осветить основную идею и сделать эту концепцию «вирусной».

Склонность создавать простые нарративы даже вокруг масштабных цепочек событий присутствует и у людей поистине аналитического склада ума. Известный во всем мире гроссмейстер Гарри Каспаров так рассказывал о своем опыте: «Самая большая проблема состоит в том, что даже сами игроки могут наступать на одни и те же грабли, рассматривая шахматную партию как некую историю, последовательный рассказ, в котором присутствуют начало, середина и конец, а также несколько поворотов сюжета по ходу повествования. А в конце истории, разумеется, присутствует мораль» (16).

Историк Хайден Уайт подчеркивает различие между историческим нарративом и исторической хроникой, которая представляет собой лишь перечень событий: «Стремление людей толковать исторические истории как завершившиеся события я предлагаю интерпретировать как потребность в получении ими некоего морального смысла, причем цепь реальных событий расценивается с точки зрения важности каждого из них в рамках разворачивающейся моральной драмы» (17).

Создавая свои теории, экономисты как бы надеются на то, что какой-то великодушный диктатор разработает и реализует некий особый план, благодаря которому удастся достигнуть максимального общественного благополучия. Но человека, который сумел бы разработать подобный план, в природе не существует. Зато есть люди, которые могут быть эгоистами, альтруистами или теми и другими одновременно. И на их поведение могут оказывать влияние различные истории.

О сценариях и чемоданах на колесах

По мнению психологов Роджера К. Шанка и Роберта П. Абельсона, говоря о нарративах, следует понимать, что это не более чем поведенческие сценарии (18). Эти сценарии также называют социальными нормами, и они в некоторой степени влияют на наши решения, в том числе в экономической сфере. Например, «правило благоразумного человека» в финансовой сфере является социальной нормой, которая оказывает влияние на экономику. Фидуциары и эксперты не имеют права действовать по собственному усмотрению. Они, напротив, должны поступать как «благоразумные люди», что, по сути, означает следование какому-то конкретному сценарию (19).

Когда люди оказываются в непонятной ситуации и не знают, как им следует поступить, они вспоминают о нарративах и примеряют на себя роли, о которых слышали прежде. Они будто бы играют в пьесе, которую видели ранее. О рациональности подобного поведения можно поспорить. С одной стороны, можно понять стремление скопировать поведение очевидно успешного человека, даже если логика этого поведения не ясна. Те, чье поведение копируют, могли иметь свои неведомые или неочевидные причины для того, чтобы поступить так, как поступили, а последовавший за этим успех говорит о том, что они как минимум выбрали правильную линию поведения. Однако традиционные экономические теории не учитывают подобную аргументацию. Они рассматривают следование чужим поведенческим стратегиям как спонтанный, а не продуманный выбор в пользу принципа «если сомневаешься – подражай». Такая спонтанность не укладывается в рамки предположения экономистов о том, что индивид стремится повысить собственную эффективность, используя любую доступную информацию. Наоборот, следование сценариям других людей зачастую выглядит несколько глупо.

Люди зачастую проходят мимо идей, если те не являются частью сценария или не представлены достаточно наглядно. В вышедшей в 2003 году книге The New Financial Order («Новый финансовый порядок») я уже писал, что некоторые из достойных разработок в области финансов практически нигде не внедряются. Я задался вопросом, почему так происходит, и в качестве примера упомянул историю создания чемодана на колесах. Такие чемоданы стали популярными в 1990-е годы после того, как пилот авиакомпании Northwest Airlines Роберт Плат создал чемодан Rollaboard, у которого появились не только колеса, но и выдвижная ручка. При этом более ранний вариант чемодана на колесах Бернарда Сэдоу, созданный им в 1972 году, широким спросом не пользовался.

Путешественнику приходилось тянуть чемодан Сэдоу за кожаный ремень. В целом же модель была удобной, хотя и не без недостатков – чемодан иногда заваливался на бок. Тем не менее это изобретение стало большим шагом на пути модернизации чемодана без колес. Сэдоу столкнулся с большими трудностями, когда попытался представить свой чемодан на рынке – его разработка никого не заинтересовала. Но почему так вышло? Ведь идея была хорошей, и сегодня почти у каждого путешественника есть чемодан Rollaboard или подобный ему, уже более современной модели. Выбирая чемодан, большинство людей даже не допускают мысли о том, чтобы купить модель без колес.

Спустя несколько лет после выхода «Нового финансового порядка» мне на электронную почту пришло письмо от бывшего патентного эксперта. Он сообщил, что в 1887 году был получен патент на сундук на колесах. По сути, идея этих изобретений одна и та же (20). Но я не нашел в газетах той эпохи упоминаний о подобном новшестве. Позже мне попалась статья, написанная Джоном Алланом Мэйем в 1951 году, в которой он описывал, как начиная с 1932 года пытался создать и начать продавать чемоданы на колесах. Мэй писал: «Они лишь смеялись. Зато я был настроен весьма серьезно. Однако все они лишь смеялись, вся эта толпа. Какой бы группе людей я ни рассказывал о возможном использовании колес, они, зевая, начинали забавляться: “А почему бы не использовать колеса по полной, почему бы не приделать людям колеса?” По моим подсчетам, я рассказал об идее чемодана на колесах в 125 группах, о ней от меня узнали примерно 1500 человек. Моя жена устала слушать об этом уже в 1937 году. Единственным человеком, который воспринимал мои слова всерьез, был изобретатель, который некоторое время жил через пару домов от меня. Беда в том, что и его никто не воспринимал всерьез» (21).

Я никогда не понимал, почему идея чемоданов на колесах не стала заразной. Могу предположить, что изобретение Плата оказалось настолько впечатляющим, что никто не задумался о том, что колеса на чемодане выглядят нелепо. Газетная реклама 1991 года прочно связала образ чемоданов Rollaboard с авиацией, а в 1990-е годы это выглядело куда эффектнее, чем сейчас: «Это чемодан, созданный пилотом и подходящий для перевозки багажа при полетах за рубеж большинством авиакомпаний. Благодаря встроенным колесам и выдвижной ручке такой чемодан удобно везти по зданию аэропорта, поднимать на борт самолета и перемещать по проходу» (22).

«Эпидемия» разгорелась после того, как члены авиаэкипажей начали пользоваться чемоданами Rollaboard, а пассажиры увидели, как эффектно выглядят эти люди, идущие по аэропорту и без усилий катящие за собой чемоданы.

К 1993 году при создании рекламы чемоданов Rollaboard это внимание общественности пришлось очень кстати: реклама гласила, что эти чемоданы – «лучший выбор авиаэкипажей по всему миру». Возможно, для того чтобы стоящая идея, возникшая более ста лет назад, внезапно привлекла всеобщее внимание, не хватало именно этого.

Экспериментальные свидетельства виральности контента

Результаты экспериментальных исследований показывают, что выводы об успешности собственной творческой деятельности люди делают на основании реакций других людей, оценивающих ее итоги. В ходе одного из исследований (23) социолог Мэтью Дж. Салганик и его коллеги создали «искусственный музыкальный веб-сайт». На нем была представлена подборка песен, которые посетители могли прослушать, оценить и при желании скачать. Все песни в подборке были неизвестных групп, и никто из участников эксперимента ранее их не слышал.

Этот импровизированный сайт был создан по образцу реальной интернет-площадки, посетители которой никак друг с другом не контактируют и могут лишь видеть рейтинг популярности конкретных музыкальных композиций. Рейтинг был единственным доступным для них «маячком». Участников случайным образом разделили на группы, которым были предложены разные условия: индивидуальные и общие. Участники эксперимента, которым предложили индивидуальные условия, должны были выбирать понравившиеся песни самостоятельно, при этом выбор других людей был им неизвестен. Те же, кто участвовали в эксперименте на общих условиях, были разделены на восемь подгрупп, им были доступны данные о числе скачиваний музыкальных композиций другими участниками в рамках своей подгруппы. Условия проведения эксперимента предполагали, что на экране компьютера песни всегда отображаются в порядке уменьшения их популярности, которая определялась на основании количества скачиваний. Первый потенциальный покупатель в такой группе не видел информации о выборе других участников, второй видел выбор, который сделал первый, третий – выбор первых двоих и т. д.

Исследователи выяснили, что в каждой из восьми подгрупп сформировался свой рейтинг хитов, лишь частично совпадающий с рейтингами других подгрупп. Успех определенных музыкальных композиций в каждой из восьми подгрупп оказался значительно выше, чем в группе, участники которой делали свой выбор, не располагая информацией о выборе других людей. Из этого следует логичный вывод: спонтанный первоначально сделанный кем-то выбор с течением времени поддержали многие другие люди. В реальной жизни этот эффект, вероятно, даже более очевиден, поскольку владельцы реальных площадок стремятся максимально увеличивать поток клиентов. Результаты исследования можно рассматривать в качестве экспериментального подтверждения идеи о том, что начало масштабным эпидемиям могут положить случайные, казалось бы, незначительные события.

Мы должны понимать, что история, в том числе история экономическая, это не логически упорядоченная последовательность событий, представленная посредством соответствующих нарративов, призванных выявить истинный смысл этих событий или способствовать достижению общественного консенсуса. Важнейшие события происходят в результате, казалось бы, несущественной мутации нарративов, которые становятся чуть более заразными, чем прочие, чуть медленнее стираются из памяти общественности или выражают настолько передовые идеи, благодаря которым получают преимущество.

Как мы узнаем из следующей главы, в которой рассмотрим созвездия нарративов, связанные с известной (или печально известной) кривой Лаффера, случайные события могут отсылать нас к более масштабным и всепроникающим созвездиям нарративов.

Глава 5

Кривая Лаффера и кубик Рубика становятся вирусными

Одной из самых сложных задач в исследовании нарративов является прогнозирование таких важных показателей, как скорость распространения заражения и последующего восстановления. Несмотря на все прилагаемые усилия эпидемиологов и других ученых, мы не можем полностью отследить психические и социальные процессы, вызывающие заражение. Поэтому нам трудно понять, как они сходят на нет (1).

Рассмотрим пример из поп-культуры: всем известно, что предсказать успех кинофильмов до их выхода практически невозможно (2). Джек Валенти, экс-президент Американской ассоциации кинокомпаний, считает:

«Даже обладая опытом и творческим чутьем самых компетентных представителей нашей сферы, никто, абсолютно никто не сможет сказать вам, какова будет судьба фильма на рынке… Пока в темном зале кинотеатра на экране не появятся кадры фильма, которые не оставят равнодушными присутствующих там зрителей, вы не сможете сказать, что этот фильм удался» (3).

Сценарист Уильям Голдман в самом начале своей книги высказал аналогичную мысль:

«Никто ничего не знает. Ни один человек во всей киноиндустрии не сможет сказать, что точно выстрелит. В каждом случае это лишь предположение, и если повезет, то обоснованное» (4).

На практике многие фильмы и песни от создателей «одного хита» (5) свидетельствуют о том, как сложно получить широкое распространение. Человек, некогда создавший хит, часто не может повторить свой успех вновь. Кроме того, хиты прошлых лет больше никогда не станут настоящими хитами, по крайней мере не претерпев значительных изменений.

В экономике есть свои одноразовые хиты, включая печально известную кривую Лаффера. Изучение того, как этот экономический нарратив получил столь широкое распространение, позволяет лучше понять, к каким последствиям приводят экономические нарративы в реальной жизни.

Кривая лаффера и печально известная салфетка

Кривая Лаффера – это известная диаграмма, которую экономист Артур Лаффер нарисовал во время обеда в 1974 году для иллюстрации целесообразности снижения правительством налоговых ставок без сокращения объема госрасходов. Эта идея могла понравиться многим избирателям, если бы такое обоснование признали убедительным. Данный нарратив можно легко найти в сети по запросу «кривая Лаффера» (см. рис. 5.1). Существуют две эпидемические кривые (не путать с самой кривой Лаффера): первая демонстрировала рост вплоть до начала 1980-х годов, а вторая – после 2000 года, в связи с появлением уже другого нарратива, оправдывавшего дефицит государственного бюджета и связанного со словами «современная денежная теория».

Кривая Лаффера выглядит как простая диаграмма из учебника по введению в теорию экономики, но с одним важным отличием – она известна даже простым обывателям. Кривая, имеющая перевернутую U-образную форму, показывает взаимосвязь поступлений от государственного подоходного налога и ставки, по которой доход облагается налогом, учитывая, что более высокие налоговые ставки заставляют людей меньше работать, тем самым уменьшая объем национального дохода. Концепция изначально звучит как что-то, что большинство людей сочло бы скучным и занудным. Но каким-то образом именно кривая Лаффера стала очень популярной (рис. 5.1).

Кривая Лаффера, описанная в нарративах, отраженных на рисунке, во многом обязана своим распространением тому факту, что она использовалась для оправдания значительного снижения налогов для людей с более высокими доходами. «Заражение» кривой Лаффера связано с фундаментальными политическими изменениями после избрания в 1980 году Рональда Рейгана на пост президента США, а годом ранее – в 1979 году – Маргарет Тэтчер премьер-министром Великобритании. Они были консерваторами и по ходу своих избирательных кампаний обещали снизить налоги. Вместе с тем нарратив о кривой Лаффера, возможно, не сыграл подобной роли при избрании примерно в то же время во Франции президентом социалиста Франсуа Миттерана. Хотя анализ оцифрованных французских газет и показывает, что la courbe de Laffer (кривая Лаффера) стала популярной и во Франции, но все же в меньшей степени, чем в Соединенных Штатах и Великобритании.

Рис. 5.1. Частота упоминаний кривой Лаффера

Экономический нарратив Артура Лаффера в виде диаграммы на салфетке о влиянии налогов на экономику достиг пика «эпидемии» примерно в 1980 году и пережил вторичную эпидемию после 2000 года.

Источники: расчеты автора с использованием данных ProQuest News & Newspapers с 1950 по 2019 год, «Книги» (Google Ngrams) с 1950 по 2008 год, без выравнивания.

У нарратива о кривой Лаффера удивительная концовка, которая удивляет, но, как правило, не вызывает смех. Нарратив выглядит следующим образом: какова взаимосвязь между налоговой ставкой, по которой облагается доход, и суммой налоговых поступлений, собираемых правительством? Что ж, совершенно ясно, что если налоговая ставка равна нулю, то и налоговые поступления будут равны нулю. С другой стороны, если ставка налога составляет 100 %, то таким образом государство конфискует весь доход. При 100 %-й налоговой ставке никто работать не будет, и вновь мы получаем нулевые поступления от налогов. При налоговых ставках от 0 % до 100 % будет собираться некая сумма налоговых поступлений. Когда вы соединяете точки, то у вас получается кривая Лаффера. А вот и кульминация: поскольку кривая имеет форму перевернутой буквы U, всегда будут две налоговые ставки, при которых собирается заданный объем налоговых поступлений. Этот вывод является неожиданным, поскольку почти никто не говорит о двух налоговых ставках для получения государством необходимого дохода. Очевидно, что для наполнения бюджета правительству эффективнее использовать более низкую, а не более высокую из двух ставок.

Идею о том, что высокие налоги могут снизить стимул к зарабатыванию денег и созданию рабочих мест, вряд ли можно было назвать новой. Адам Смит говорил об этом еще в XVII веке (6). Эндрю Меллон, министр финансов США с 1921 по 1932 год, был известен своей экономикой «просачивания благ сверху вниз» и вместе с президентом Кэлвином Кулиджем (1923–1929) успешно боролся за снижение подоходного налога, который после окончания Первой мировой войны какое-то время продолжал оставаться высоким. Но со временем имя Меллона померкло (за пределами Университета Карнеги – Меллона), и нарратив утратил свою актуальность.

История кривой Лаффера не получила широкого распространения в 1974 году, когда Лаффер впервые заявил о ней. Своей заразительностью она обязана описанному в 1978 году Джудом Ванниски в книге The Way the World Works («Как устроен мир») случаю. Автор красочно описал историю о том, как в 1974 году Лаффер, он и два высокопоставленных представителя Белого дома – Дик Чейни (7) и Дональд Рамсфельд – обедали в ресторане Two Continents (8) и Лаффер нарисовал свою кривую на салфетке.

Спустя годы, уже после смерти Ванниски, его жена нашла среди бумаг покойного мужа салфетку с кривой Лаффера. Теперь она хранится в Национальном музее американской истории (9). Вот что пишет об этой салфетке на сайте музея его куратор Питер Либхольд:

«Каждый куратор музея постоянно находится в поиске такого невероятного культового объекта, удивительного артефакта, который не только сам по себе интересен, но и связан с одной из великих страниц американской истории. К сожалению, подобные артефакты – большая редкость, а некоторые из самых интересных историй оказываются вымышленными. Однако иногда вам удается отыскать самородок. Мне посчастливилось сделать невозможное и получить в руки невероятную историю, связанную с американским бизнесом, политическими переменами, революцией в экономике и общественным влиянием. Это было действительно круто!» (10)

Беда в том, что сам Лаффер в свое время отрекся от истории с салфеткой. Он написал:

«Моя единственная претензия к версии истории Ванниски касается того факта, что в том ресторане использовались тканевые салфетки, а моя мать с детства приучила меня не портить красивые вещи. Ну, это моя история, и я не собираюсь от нее отступать» (11).

Лаффер был честен в своих воспоминаниях, но его честность не могла повлиять на историю, которая была слишком хороша, чтобы от нее можно было отказаться.

Вирусные иллюстрации

Почему история с салфеткой получила такое широкое распространение? Хорошо написанная байка способствовала этому лишь отчасти. После того как история Ванниски получила широкую огласку, Лаффер заявил, что с трудом помнит описанное событие, произошедшее четырьмя годами ранее (12). Но Ванниски был журналистом, и у него было все, что необходимо для написания добротной истории. Главная идея, как представил ее Ванниски, действительно эффектна.

Может показаться абсурдным вывод о том, что такой элемент истории, как график на салфетке, способствовал столь широкому ее распространению. Но есть достаточно научных доказательств того, что необычные визуальные стимулы хорошо запоминаются и могут помочь сделать нарратив «культовым». Дело не в том, что все помнят о салфетке в этой истории. Скорее всего, такая маленькая деталь, как график, нарисованный на салфетке, могла привести в самом начале распространения нарратива к превышению скорости заражения над скоростью забывания.

Кривая Лаффера является воплощением достаточно понятной для широких масс идеи экономической эффективности. Ванниски предположил, не обладая при этом никакой соответствующей информацией, что мы находимся на неэффективной стороне кривой Лаффера. Рисунок кривой Лаффера показывал, что снижение налогов приведет к невиданному росту национального дохода. Для большинства людей, склонных к количественному анализу, не знакомых с экономикой, такое объяснение неэффективности было просто шокирующей концепцией, достаточно заразной, чтобы стать вирусной. Даже несмотря на то, что экономисты возражали против того, что Соединенные Штаты в действительности находятся на неэффективной нисходящей стороне кривой Лаффера (13). Однако возможны ситуации, когда кривая Лаффера предлагает важные политические ориентиры, особенно в отношении налогов на прибыль корпораций. Небольшая страна, предлагающая ставку налога на прибыль корпораций ниже, чем в других странах, может таким образом подтолкнуть компании к переносу своих штаб-квартир к себе и тем самым увеличить объем поступлений от данного налога (14). Но объективный анализ не годился для создания эффектной истории, которая могла бы сдержать эпидемию кривой Лаффера и соотнесения ее с налогами на доходы физических лиц. Чтобы рассказать историю действительно хорошо, необходима была сцена в модном ресторане с участием влиятельных людей из Вашингтона и салфеткой.

В конце концов, история с салфеткой с кривой Лаффера, возможно, стала вирусной из-за ощущения безотлагательности необходимых действий и озарения, переданного этой историей. Идея была настолько поразительной, настолько важной, что профессор экономики сделал в модном ресторане нечто неуместное, чтобы правительственные чиновники прочувствовали всю ее гениальность.

В конечном счете сильные визуальные образы истории помогли ей превратиться из рядовой экономической байки в то, что запомнилось людям надолго. Визуальная составляющая истории с салфеткой, вероятно, снизила скорость, с которой люди забывают нарратив, и это дало возможность эпидемии распространиться на большую часть населения. Это урок для тех, кто хочет, чтобы их истории стали вирусными: чтобы аудитория запомнила историю, ей нужно предложить яркие визуальные образы. В Древнем Риме сенатор Цицерон выступал за использование подобной стратегии, цитируя слова поэта Симонида:

«Симонид, или какой-то иной создатель этого искусства, мудро отметил, что наиболее прочно оседают в наших головах те вещи, которые сообщаются нам и запечатлеваются нами с помощью органов чувств; из них наиболее острым является зрение; и, соответственно, то, что мы услышали или осмыслили, легче всего сохраняется в наших головах, если наш внутренний глаз также отображает это в нашем воображении» (15).

И правда, журналы по психологии и маркетингу давно пишут о том, что при определенных обстоятельствах необычные мысленные образы действительно помогают запоминанию (16). Например, Гарри Лорейн, специалист по тренировке памяти, уже давно выступает за то, чтобы люди, желающие улучшить свою память, учились создавать необычные, очень наглядные мысленные образы. К примеру, вот его предложение для людей, которые теряют свои ключи:

«Когда вы бросаете ключи в цветочный горшок, сформируйте мысленный образ двух важных объектов – ключей и места, куда вы их кладете. Изобразите их смешными или нереальными. Пример: “представьте” гигантский ключ, растущий в цветочном горшке» (17).

Как доказали нейробиологи, в формировании долговременной памяти участвуют многие области мозга, в том числе обработки зрительных образов (18).

Кубик Рубика, корпоративные рейдеры и другие параллельные эпидемии

Примерно в то же время, что и кривая Лаффера, на свет появилось еще одно повальное увлечение. Кубик Рубика, изобретенный Эрнё Рубиком в 1974 году, представляет собой головоломку в виде набора разноцветных маленьких кубиков, вместе составляющих большой куб. Согласно нарративу, Рубик был венгерским скульптором и архитектором и его головоломка очаровала мировое научное и математическое сообщество, поскольку, как считалось, она представляет собой пример интересных математических принципов. Журнал Scientific American в 1981 году сделал кубик темой мартовского номера с заглавной статьей, написанной научным писателем Дугласом Р. Хофштадтером. Автор вышедшего в 1980 году бестселлера Gödel, Escher, Bach («Гедель, Эшер, Бах»), Хофштадтер обладал даром объединять науку с искусством и гуманитарными знаниями. Его статья представила кубик Рубика как воплощение глубоких научных принципов. Он писал о нем и связи с квантовой механикой, правилами объединения субатомных частиц, называемых кварками. Сегодня мало кто вспоминает об этих подробностях, но все помнят, что кубик Рубика – вещь весьма впечатляющая. Упоминаний в ProQuest News & Newspapers о кубике Рубика было больше, чем о кривой Лаффера. Правда, в Google Ngrams дело обстояло наоборот. Но оба из упоминаний демонстрируют одинаковые горбообразные траектории во времени.

Примерно в то же время возникли другие нарративы в созвездии с кривой Лаффера. Термины «выкуп с использованием заемных средств» и «корпоративные рейдеры», возникшие в 1980-х годах, также получили широкое распространение и зачастую использовались в восторженных историях о компаниях, правильно воспользовавшихся реальными возможностями и получивших благодаря этому большие прибыли. Одним из маркеров таких историй является выражение «максимизация акционерной стоимости», которое, согласно ProQuest News & Newspapers и Google Ngrams, вошло в наш оборот в 1970-х годах и его использование неуклонно росло вплоть до начала XXI века. Выражение «максимизация акционерной стоимости» хорошо описывает сомнительные методы корпоративного рейдерства, такие как обременение компании огромными долгами и игнорирование заключения (имплицитных) неявных контрактов с сотрудниками и заинтересованными сторонами. Слово «максимизация» ассоциируется с аналитикой, научным подходом, вычислениями, а «акционер» напоминает слушателю, что есть люди, на деньги которых была создана компания и о существовании которых порой забывают. «Стоимость» звучит лучше, более идеалистично, чем «богатство» или «прибыль». Использование трех этих слов вместе – изобретение 1980-х годов для историй о корпоративных рейдерах и их успехах. Термин «максимизация акционерной стоимости» является заразительным оправданием агрессии и погони за богатством, и нарративы, использующие этот термин, безусловно, экономически значимы.

Кривая Лаффера, экономика предложения и созвездия нарративов

После эпидемии кривой Лаффера Администрация президента Рейгана (1981–1989) снизила верхний порог федерального подоходного налога с 70 % до 28 %. Она снизила и самую высокую ставку налога на прибыль корпораций в США с 46 % до 34 %, а также и максимальную ставку налога на прирост капитала в США – с 28 % до 20 % (правда, еще во время правления Рейгана в 1987 году она вновь вернулась к 28 %). Даже если эпидемия кривой Лаффера оказала незначительное влияние на эти изменения, она должна была оказать огромное влияние на объем производства и цены.

Именно поэтому кривую Лаффера хорошо помнят по сей день. Но это была лишь часть созвездия нарративов, известного теперь как «экономика предложения», согласно которой правительство может стимулировать экономический рост за счет ослабления регулирования и снижения налогов. Термин «экономика предложения» получил широкое распространение примерно в то же время, что и кривая Лаффера.

Последняя способствовала влиянию многих нарративов, связанных с предложением, потому что была особенно сильным нарративом. У него были хорошие визуальные образы в виде нацарапанного графика на салфетке, за ним стояли авторитеты, как за кубиком Рубика стоял журнал Scientific American, и он предполагал, что политики, выступающие за рост налоговых ставок, – просто дураки.

Одним из нарративов из созвездия экономики предложения была получившая широкое распространение история о последствиях управления Швецией социалистическим правительством во главе с Улофом Пальме. Оно показало свою крайнюю некомпетентность, по случайности увеличив эффективную ставку подоходного налога (для получающих высокие доходы) настолько, что она перевалила за 100 %. В итоге люди, чем больше они работали, тем меньше получали после уплаты налогов. Эта история облетела весь мир. В 1976 году Boston Globe писала:

«Типичный шведский дантист работает менее 30 часов в неделю, потому что любой дополнительный заработок фактически уменьшает его зарплату. Кинорежиссер Ингмар Бергман, вероятно, самый известный и уважаемый гражданин страны, покинул Швецию в прошлом году после того, как налоговые инспекторы нагрянули к нему во время репетиции и конфисковали бухгалтерские документы из-за неправильного представления о его корпоративных и личных налогах» (19).

История о налоговых ставках выше 100 % в Швеции получила новое прочтение в 1976 году, когда Астрид Линдгрен, известная шведская детская писательница, опубликовала на эту тему забавную сказку для взрослых Pomperipossa in the World of Money («Помперипосса в мире денег»). «Эффект Помперипоссы», возможно, поспособствовал падению правительства Пальме в том же году.

Нарративы о людях, вынужденных платить налоги с дохода по эффективной ставке более 100 %, в последующие годы получили широкое распространение даже в Соединенных Штатах, сформировав целое созвездие нарративов (20). И эти истории подпитывали друг друга.

Нарративы касались некомпетентности правительства, а не аргументов в пользу снижения налоговых ставок, которые в целом уже были значительно ниже 100 %. Но они поддерживали общее впечатление о том, что налоговые ставки слишком высоки. Можно найти доказательства существования этого созвездия нарративов, если задать в поиске по оцифрованным газетам запрос «категория налогоплательщиков с самой высокой ставкой подоходного налога». В 1950-х годах, несмотря на то что в США для граждан с самым высоким доходом ставка подоходного налога была очень высока – от 84 % до 92 %, в ProQuest News & Newspapers по данному запросу найдется лишь 33 статьи. В течение 1980-х годов, несмотря на то что самая высокая ставка подоходного налога постепенно снижалась с 70 % до 28 % (21), в базе ProQuest обнаруживается уже 520 статей на данную тему. Начиная с 1980-х годов эпидемия историй о тех, кто вынужден платить подоходный налог по самой высокой ставке, продолжала набирать обороты.

Внимание к группам с самыми высокими налоговыми ставками, естественно, вызвало интерес и к группам с самыми низкими ставками, а также к фактически отрицательным налоговым ставкам для самых бедных слоев населения, к которым теперь относились менее сочувственно. В Соединенных Штатах термин «неработающая мать, получающая пособие на малолетних детей» относится к незамужней женщине с детьми, которых поневоле содержат налогоплательщики-мужчины. Использование этого термина резко возросло с нуля в 1960 году до пиковых значений в начале 1970-х годов, после того как президент Линдон Джонсон объявил о своем плане создания «Великого общества», в котором не будет бедных.

Резкой критике подверглись и налоги на имущество. В 1970-х годах средства массовой информации начали замечать изменение общественного мнения (отчетливо проявлявшееся на протяжении как минимум еще лет десяти после этого) относительно референдума, проведенного в Калифорнии по поводу принятия «Предложения № 13». Его одобрение привело к внесению в 1978 году поправки в Конституцию Калифорнии, установившей жесткие ограничения на повышение налога на имущество. Соединенные Штаты охватил «бунт налогоплательщиков», как его называли в газетах того времени:

«Бунт налогоплательщиков, начавшийся в Калифорнии, распространяется не хуже, чем популярность хлопьев Grape Nuts. Чиновники штата Калифорния и местные власти съежились от страха и, возможно, от чувства вины… В половине штатов США уже появились подражатели идеи Предложения № 13» (22).

Истории, которые распространялись во время эпидемии, охватившей Соединенные Штаты в 1978 году, касались налоговых ставок, настолько высоких, что некоторые домовладельцы больше не могли позволить себе жить в своих домах и были вынуждены их продать. Соответствующие истории были направлены против неэффективности властей и коррупции при расходовании налоговых поступлений. Эти идеи и лежащий в их основе нарратив о «налоговом бунте» в Соединенных Штатах стали очень заразительными. Однако бунт налогоплательщиков сошел на нет достаточно быстро – буквально за пару лет.

На этом фоне происходили либерализация рынка и снижение уровня вмешательства государства, активно развернувшиеся во второй половине ХХ века в англо-саксонских странах. Этому способствовали и такие истории, как роман Айн Рэнд 1943 года The Fountainhead («Источник»). В 1940-х годах его читательская аудитория была сравнительно небольшой. Но популярность романа постепенно росла, вплоть до конца ХХ века. Роман же Рэнд 1957 года Atlas Shrugged («Атлант расправил плечи») сразу стал очень популярным. В нем рассказывается о крупной национальной забастовке энергичных людей, выступивших против большинства, бандитов, поддерживавших государственное регулирование (включая налоги) для извлечения благ в своих корыстных интересах. В отличие от истории с бунтом налогоплательщиков, имевшей лишь краткосрочный заразительный эффект, влияние Рэнд и ее романов продолжало расти и после ее смерти в 1982 году. Создается впечатление, что романы были, несмотря на медленное развитие, более масштабной эпидемией. Чуть раньше, где-то в конце 1950-х годов, появилось выражение «стимулировать экономику». Рост его активного использования пришелся на 1978–1980 годы. Оно подразумевало, что снижение налогов для людей с высокими доходами может служить неким стимулятором, освобождая, вероятно, лучших представителей общества для активного участия в его жизни.

Знаменитости, шутки и политика

Хотя эпидемия кривой Лаффера, возможно, и сыграла роль в избрании Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, свое влияние, безусловно, оказали и другие его нарративы. Например, следующая шутка Рейгана:

«Точка зрения правительства на экономику может быть выражена в нескольких простых фразах: если что-то работает, облагай это налогом, если оно продолжает работать – регулируй, а если остановилось – субсидируй» (23).

Рейган использовал эти слова в своей речи в 1986 году. Но основная идея берет начало как минимум с 1967 года и звучит несколько иначе. Именно тогда Уолтер Трохан, репортер Chicago Tribune, написал, что:

«Федеральное правительство действует почти как в той шутке: “Если что-то работает, облагай это налогом, если не можешь этого сделать – контролируй, если не можешь контролировать – дай миллион долларов”» (24).

Таким образом, шутка была известна еще в 1967 году. Но, для того чтобы она стала по-настоящему заразной, нужна была знаменитость. Например, Рональд Рейган, который и сделал это.

Обратите внимание на несколько большую выразительность трех элементов шутки в версии Рейгана в сравнении с Троханом. Каждая строка в версии президента США имеет одинаковую базовую структуру утверждения «если – тогда», где зависимое предложение начинается с «если», а независимое представляет собой простое утверждение из пары слов, призывающих к определенному действию в виде глаголов.

Риторическая форма не только добавила шутке благородства, но и стимулировала активное ее распространение. Вероятно, потому, что она предполагала, что о том, как обременительны налоги, говорят все и что жалуется на это не только говорящий.

Одним словом, вполне возможно, что такие нарративы, как кривая Лаффера и другие истории из экономики предложения, вызвали столь мощный общественный призыв к снижению налогов.

Можно также с уверенностью сказать, что созвездие нарративов о снижении налогов и контроля со стороны государства стимулировало развитие такого социального движения, как предпринимательство. В 1987 году New York Times рассказала об одном из нарративов Рейгана в его поддержку. Сегодня его часто вспоминают из-за его остроумия:

«Вы знаете, у меня недавно появилось хобби, – заметил президент в своем выступлении по экономическим вопросам в начале этого месяца. – Я коллекционирую истории, про которые могу сказать, что их рассказывают друг другу в Советском Союзе, и которые представляют собой не только пример их чувства юмора, но и отношения к своей системе».

Затем мистер Рейган рассказал свою самую любимую на тот момент историю о русском, который хочет купить машину и для которого главное – время доставки. Мужчина приходит в специальное государственное учреждение, кладет на стол деньги, а ему говорят, что он сможет забрать свой автомобиль ровно через 10 лет. «Утром или днем?» – спрашивает покупатель. «Так это же через десять лет. Какая разница?» – отвечает клерк. «Ну, – говорит покупатель, – утром сантехник приедет» (25).

Кубик Рубика был просто игрушкой, а не составляющей какого-либо экономического нарратива. Но беззаботные шутки Рейгана превратились в экономически мощные предпринимательские нарративы. И эти новые нарративы восхваляли предпринимательский дух и готовность к риску, что привело к глубоким изменениям в правовой структуре развитых стран мира.

Примеры кривой Лаффера и кубика Рубика – лишь два из огромного множества нарративов. Нам нужно понять их организующую силу. Место хранения всех этих нарративов – человеческий мозг с его колоссальным объемом памяти. В следующей главе мы попробуем взглянуть на структуру этого репозитория с точки зрения нейробиологии.

Глава 6

Различные доказательства виральности[13] экономических нарративов

Дополнительные доказательства влияния заражения нарративами на экономику можно найти в том, как выстраиваются истории у человека в голове, в восприятии мозгом пугающих историй, в богатом опыте средств массовой информации, в подкреплении передачи информации между людьми, в эмоциональном воздействии эффектных обложек книг, логотипов и конкурсов красоты.

Желание рассказывать истории

В 1958 году нейрохирург Уайлдер Пенфилд во время операций на головном мозге, проводимых по медицинским показаниям и исключительно под местным наркозом (поскольку у мозга отсутствуют болевые рецепторы), имплантировал в него специальные электроды. И обнаружил, что электрическая стимуляция определенных узконаправленных участков мозга заставляет его слышать последовательность звуков в хронологическом порядке:

«При наложении электрода в зоне серого вещества на разрезе височной доли в точке 23 пациент заметил: “Я слышал какую-то музыку”. Через пятнадцать минут электрод снова приложили к тому же месту без его ведома. “Я снова слышу музыку, – сказал он. – Это похоже на радио”. Затем снова и снова кончик электрода прикладывался к этой точке. Каждый раз пациент слышал, как оркестр играет то же самое музыкальное произведение.

По-видимому, оно начиналось с одного и того же места и развивалось от основной темы. Увидев коробку электростимулятора, пациент подумал, что это граммофон, который время от времени включали» (1).

Стимуляция другой части мозга привела к рассказу истории, опять же в хронологической последовательности:

«Молодая женщина (Н. К.) после стимуляции ее левой височной доли спереди в точке 19 (рис. 5) рассказывала: “Мне приснился сон, у меня под мышкой была книга. Я разговаривала с мужчиной. Этот человек пытался убедить меня не беспокоиться о книге”. В точке 20, расположенной в одном сантиметре от предыдущей, стимуляция заставила ее сказать: “Со мной разговаривает мама”. При стимуляции той же точки через 15 минут пациентка громко засмеялась и продолжала смеяться, пока не убрали электрод. После этого ее попросили объяснить, что произошло. “Ну, – сказала она, – это довольно длинная история, но я расскажу вам…”» (2).

Работа Пенфилда оказала большое влияние на развитие целого ряда дисциплин. Для нас интересны результаты его исследований, показывающие, в какой степени структура человеческого мозга воплощает в себе некоторые черты, которые, как мы считаем, присущи исключительно человеку: склонность сочинять музыку и рассказывать истории как последовательность определенных событий, вызывающих эмоции.

Современная нейробиология пытается определить детерминанты человеческого желания рассказывать истории. Например, команда Эмили Б. Фальк из Нейробиологической лаборатории Анненбергской школы университета Пенсильвании использовала функциональную магнитно-резонансную томографию для изучения мозга людей, принимающих решения о том, стоит ли им делиться информацией о своем здоровье. Команда пришла к выводу, что люди, как правило, делятся контентом, который усиливает мысли, связанные с личными данными. То есть информацией, которая «задействует нейронную активность в областях, связанных с такими процессами (самопрезентация или ментальный концепт), особенно в медиальной префронтальной коре», и «включает в себя знания или прогнозы о психических состояниях других» (3). Другими словами, эти люди охотнее делятся информацией о своем здоровье в виде историй о себе и других.

Нейроэкономист Пол Дж. Зак экспериментальным путем показал, что нарративы с «драматической сюжетной линией» повышают уровень гормонов окситоцина и кортизола в крови слушателя по сравнению с более «плоскими» нарративами (4).

В свою очередь, эти гормоны, как уже доказано, влияют на поведение. Окситоцин, который иногда называют «гормоном любви», играет важную роль в налаживании отношений. Есть также подтверждение, что кортизол, иногда называемый «гормоном стресса», способствует поддержанию нормального уровня сахара в крови, формированию памяти и снижению воспалительных процессов.

Неврологические реакции на истории, вызывающие страх

В средствах массовой информации и обществе уже давно представляют финансовые кризисы как панику, вызванную чередой внезапных экономических крахов, последовавших за периодом чрезмерной самоуспокоенности по поводу экономических рисков. Использование заряженных слов, таких как «паника», вызывающих в воображении образы бегущей толпы, пытающейся избежать внезапной физической опасности, и «самоуспокоенность», которая предполагает своего рода переход в состояние ступора от собственной самоуверенности, может показаться журналистским хайпом. Однако в большинстве своем люди ведут себя совершенно рационально во время подобных финансовых потрясений, в условиях которых им приходится жить месяцами и даже годами, и склонны вести себя так, словно они сами во всем разбираются. Даже во время финансовой «паники» многие люди ведут себя как обычно, выглядят расслабленными, шутят и смеются.

Но действительно ли в этом случае слова «паника» и «самоуспокоенность» так далеки от истины? Оба слова описывают психические состояния, для поддержания которых необходимо задействовать неврологические структуры. Чтобы определить, есть ли какая-либо общая неврология между финансовой и другими проявлениями паники, между финансовой и другими проявлениями самоуспокоенности, следует подробнее изучить эти структуры.

Рассмотрим пример, актуальный на момент написания данной книги: закономерность увеличения рискованности банковских операций по мере приближения десятой годовщины мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. В 2017 году Федеральная корпорация по страхованию депозитов опубликовала отчет, в котором выразила обеспокоенность тем, что банки США в гонке за доходностью берут на себя чрезмерные риски, продлевая срок возврата своих инвестиций. В течение почти десяти лет после финансового кризиса процентные ставки держались на очень низком уровне, хотя и были достаточно высокими, когда речь шла о длительных сроках погашения. Такой путь достижения более высокой доходности был сопряжен с большими рисками для банков, потому что если бы процентные ставки внезапно возросли, то им, возможно, пришлось бы для удержания вкладчиков платить больше, чем они зарабатывают на инвестициях с длительным сроком погашения. А это может обернуться для банков серьезными проблемами. В конечном итоге банки решили пойти на риск. Но на чем основывались их ожидания относительно будущих процентных ставок?

Истории неизвестно, чтобы кто-то из специалистов мог точно предсказывать изменение процентных ставок на годы вперед. Никто не может сказать банкиру, как долго будет продолжаться период низких процентных ставок, или гарантировать, что они будут такими всегда. Все, что есть у банкиров, – это уже меркнущие воспоминания о других периодах истории, когда процентные ставки резко начинали расти, заставляя вкладчиков бежать в банки и забирать деньги. Подобные истории кажутся менее актуальными, когда процентные ставки в течение десяти лет остаются на низком уровне. И никто не может сказать, насколько это так на самом деле.

Возможно, лучше всего рассматривать поведение банкиров в такие моменты с точки зрения примитивных неврологических паттернов с позиции миллионов лет дарвиновской эволюции. Тот факт, что у собак и грызунов сегодня есть структуры мозга, управляющие страхом, свидетельствует об их общем мезозойском происхождении. Страх – нормальная эмоция для всех млекопитающих и высших животных, в которой участвуют определенные структуры мозга. Угасание страха – это процесс, который должен происходить с течением времени после того, как опасность миновала.

Ученые впервые столкнулись с действием этих мозговых структур опосредованно.

В 1927 году русский физиолог Иван Павлов поделился с научным миром своими исследованиями. Если собаке неоднократно давали дозу кислоты на язык по щелчку метронома, через какое-то время звук метронома без кислоты вызывал такие же непроизвольные реакции, как если бы собаке давали кислоту. На следующем этапе эксперимента Павлов несколько раз включал метроном, но не давал кислоту, и реакция отвращения у собак постепенно стала угасать. Позднее были обнаружены структуры мозга, участвующие в таких реакциях. У крыс нейроны латеральной миндалины (миндалевидной области мозга) играют главную роль как на стадии овладения страхом, так и в фазе его угасания, они усиливают срабатывание в первом случае и уменьшают во втором. Не все нейроны снижают свою активность, сохраняя остаточный страх. Нейробиологи пришли к выводу:

«В целом существует множество свидетельств того, что в основе способности подавлять страх лежит особая совокупность нейронных связей, использующая взаимосвязи между миндалевидным телом, вентромедиальной префронтальной корой и гиппокампом, и что в процессе эволюции она не исчезла» (5).

У крыс почти такая же совокупность нейронных связей, и им присуще непроизвольное срабатывание страха, как у людей. У последних толщина вентромедиальной префронтальной коры зависит от того, насколько им удается погасить страх (6). Некоторые из неврологических расстройств у человека, такие как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), представляют собой неспособность перейти в фазу угасания, и их исследование может помочь понять основные структуры управления страхом (7). Можно с уверенностью сказать, что эволюционный процесс оптимизации нейронных связей в отношении возникновения страха и его угасания у людей еще не завершен, потому что нашей цивилизации всего несколько тысячелетий.

Психическое состояние сродни ПТСР может время от времени поражать население целых стран. В 1951 году в своей книге The Captive Mind («Плененный разум») польский поэт Чеслав Милош, описывая свои впечатления от неофициальных нарративов, которые существовали в конце сталинского режима и о которых можно было говорить лишь шепотом, отметил, что для него огромное значение имела созданная атмосфера страха – страха исчезнуть в подвалах тайной полиции, быть сосланным вместе с семьей в Сибирь и там умереть от голода или замерзнуть:

«Страх хорошо известен как одна из консолидирующих сил в обществе. В либерально-капиталистической экономике страх безденежья, страх потерять работу, страх скатиться на одну ступеньку вниз по социальной лестнице – все это подталкивало человека к приложению еще больших усилий. Но в государстве с абсолютной верховной властью царит неприкрытый ужас. В капиталистическом городе с населением в 100 тысяч человек, скажем, тысяч десять жителей может преследовать страх потери работы. Подобный страх возник у них как результат какой-то личной ситуации, трагической из-за проявленного их окружением равнодушия и черствости. Но если все 100 тысяч человек живут в ежедневном страхе, они излучают коллективную ауру, которая нависает над городом, как тяжелая туча» (8).

Логично предположить, как это и делает Милош, что страх потерять работу слабее страха отправиться в Сибирь и что страх на любом уровне зависит от одной и той же системы межнейронных связей. Далее, в трудных ситуациях, не найдя логичного ответа или выхода – например, при принятии решения о том, стоит ли делать рискованные инвестиции, – человеческий разум может делегировать решение какой-то системе межнейронных связей, схожей с крысиной. В таких случаях воспоминания о собственном горьком прошлом опыте, как и воспоминания о чужом опыте, передаваемые в виде нарративов, могут определять характер предпринимаемых действий и в конкретные моменты приводить к неудачным экономическим решениям.

Снижение страха может говорить о постепенном его угасании, но этот процесс можно развернуть в обратную сторону, если нарратив получит новое драматическое развитие или мутирует. Недавние нарративы о наличии ядерного оружия у государств-изгоев кажутся достаточно активными, чтобы вернуть страх перед ядерной катастрофой. Но, как мы видим, они не достигают своей цели. Точно так же как трудно или даже невозможно предсказать, какой фильм станет кассовым, трудно предсказать, какой нарратив в конечном итоге окажет влияние на экономику.

Тысячелетняя история «вирусных» нарративов

С незапамятных времен люди придумывали нарративы. Активному «заражению» ими способствовало общение на базарах, ярмарках, на религиозных праздниках и просто случайные встречи. В Древнем Риме, например, люди, которые хотели узнать новости, регулярно совершали визиты к своему патрону или ходили на Форум, где слушали ораторов и глашатаев, носивших специальные тоги, чтобы их все узнавали. Глашатай рассказывал собравшимся новости и истории, зачитывал объявления. Молва (rumor) – древнее слово, обозначающее заразный нарратив.

Ученый-энциклопедист Дэвид Юм (1711–1776) писал в 1742 году: «Когда какие-либо причины порождают определенную склонность или страсть в определенное время и среди определенных людей, несмотря на то что большое количество индивидуумов смогут избежать заражения и пойти на поводу у собственных страстей… массы, несомненно, будут охвачены общими эмоциями, которыми и будут руководствоваться во всех своих действиях» (9).

Юм описал возникновение микробной теории болезней еще до того, как появились такие понятия, как бактерии и вирусы. Многие из его современников понимали, что и болезни, и идеи распространяются посредством межличностных контактов.

В 1765 году во время экономической депрессии в американских колониях Великобритании после франко-индейской войны (Семилетней войны) (10) в письме издателю New-London Gazette (Коннектикут) Александр Уиндмилл (по-видимому, псевдоним) сообщал об эпидемии нарратива, основанного на фразе «Денег нет»:

«Я считаю само собой разумеющимся, что всем вашим читателям известна печальная фраза, повторенная бесчисленное количество раз, “денег нет”, и среди них вряд ли найдутся такие, кто бы сам частенько не присоединялся бы к этому “эпидемическому” недовольству. В разговоре с людьми, занимающими различное социальное положение, я уже в течение нескольких месяцев замечаю, что натыкаюсь на один и тот же канал, и избитые темы разговора возникают в одном и том же порядке, с поразительным единообразием. Благожелательные расспросы о здоровье и остроумные наблюдения за погодой, по похвальному обычаю наших предков, с незапамятных времен всегда идут в авангарде. После обсуждения этих любопытных и важных пунктов происходит чудесное открытие, о котором говорилось выше, что денег нет. Это незамедлительно повторяется каждой стороной, и каждый раз с признаками удивления. Можно было бы подумать, увидев удивление на их лицах и услышав эмоциональные высказывания, что ни один из них словно и не слышал о той или иной напасти до этой минуты, хотя, быть может, не прошло и двух часов с тех пор, как одни и те же люди беседовали на ту же тему и делали одни и те же замечания по данному поводу» (11).

Далее Уиндмилл приводит цифры (возможно, несколько завышенные), что в настоящее время англоязычные жители американских колоний повторяют фразу «нет денег» по 50 миллионов раз в день. Он счел вполне обоснованным предположить, основываясь на своих наблюдениях, что миллион человек произносили это каждые 20 минут в течение большей части светлого времени суток, а некоторые даже повторяли ее во сне.

В своей книге 1841 года Memoirs of Extraordinary Popular Delusions («Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы») Чарльз Маккей обращает внимание на заразность «распространенных заблуждений». В 1895 году Гюстав Лебон в книге Psychologie des foules («Психология масс») заявил: «В толпе идеи, чувства, эмоции, верования – все получает такую же могущественную силу заразы, какой обладают лишь некоторые микробы» (12).

Родственные термины – «коллективное сознание» (Дюркгейм, 1897 г.), «коллективная память» (Хальбвакс, 1925 г.) и «мемы» (Докинз, 1976 г.).

Суперобложки книг и логотипы компаний

Те, кто пытается создавать вирусные нарративы, экспериментируют, наблюдают за их успехами и неудачами и пытаются определить закономерности, которые могут предложить дальнейшие возможности для их творчества. Но разница между вирусным и невирусным нарративом может зависеть от какого-нибудь аспекта, не связанного с нашим энтузиазмом в отношении нарратива. От чего-то, что трудно проследить: от способности связать нарратив с другими темами в разговорах, от возможностей отсылок к другим нарративам.

Скорость заражения часто носит естественный характер и зависит от события, вызвавшего эпидемию. Но иногда это бывает результатом работы маркетологов. Их действия могут быть почти незаметными для нас, потому что это происходит настолько часто, что мы к этому просто привыкаем и нам трудно представить, сколько сил было затрачено маркетологами на разработку той или иной кампании.

Возьмем, к примеру, современную суперобложку, которую издатели надевают на свои книги. Это, как правило, реклама: привлекательные шрифты, фото авторов, красочные картинки. Суперобложка, заменившая простую бумагу, основная функция которой состояла в сохранении товарного вида книги, явилась одним из результатов революции в сфере рекламы и маркетинга 1920-х годов.

Отметим, что суперобложка – целиком детище издателей. Она позволила значительно увеличить степень заразности книги, несмотря на свой порой вульгарный вид. Возможно, это трудно понять, но в первое время общество принимало такие обложки в штыки. В 1921 году поэтесса Доротея Лоуренс Манн, комментируя новшество, отметила, что оно побудило многих читателей «с негодованием заявить, что они не только не читают, не смотрят и не поддаются влиянию столь откровенной рекламы, как суперобложка; они сразу же избавляются от нее и никогда не приступают к чтению книги, пока эта обложка не будет благополучно утилизирована и забыта» (13).

Несмотря на сопротивление покупателей, суперобложку ждал успех, потому что она привела к увеличению уровня заразности книги. Большинство людей никогда бы не увидели восторженных отзывов, размещенных на суперобложке. Вскоре книжные магазины научились выставлять последние новинки в суперобложках в витринах для привлечения внимания прохожих. Такая обложка была блестящей маркетинговой находкой именно потому, что читатели сами принимали окончательное решение: они могли снять и выбросить ее, а могли оставить и положить книгу на кофейный столик, тем самым позволив ей заражать гостей владельца книги. Как только стало известно, что даже уважаемые авторы позволяют своим издателям использовать глянцевые суперобложки для своих книг, это стало обычным явлением. На самом деле у издателей, которые хотят выжить в высококонкурентном бизнесе, где другие используют суперобложки, нет другого выбора, поскольку последняя является частью того, что мы с Джорджем Акерлофом назвали «фишинговым равновесием». На конкурентном рынке, где продавцы манипулируют покупателями, а рентабельность из-за конкуренции не выходит за пределы нормы, ни одна компания не может отказаться от участия в подобных манипуляциях. Если бы они попытались это сделать, то, вполне возможно, их ожидало бы банкротство. Таким образом, устанавливается фишинговое равновесие с определенным приемлемым уровнем мошенничества в нарративе (14). Возможно, это не так уж и плохо. В случае с книгами искусство разработки суперобложки порой дает значительный эффект.

Еще один пример стимулирования заразности средствами маркетинга – «новости»: сбор новой информации, которая, как надеются издатели, привлечет внимание людей в отдельно взятый день. «Простаки», как мы называем их с Джорджем Акерлофом, которые не думают о прилагаемых маркетинговых усилиях, склонны полагать, что новости, которые попадаются нам на глаза, это результат неких внешних событий. На самом же деле средства массовой информации отбирают новости с учетом того, что их собственное финансовое благополучие напрямую зависит от вирусного воздействия распространяемых ими историй. Один из недавних примеров: в Соединенных Штатах в 2017 году во время полного солнечного затмения по стране колесили толпы людей в поисках лучшего места для наблюдения этого явления. Популярные СМИ без устали поддерживали эту историю, потому что, без сомнения, признавали ее заразительность. Некоторые репортажи даже носили мистико-патриотический характер, в них рассказывалось, что Бог будто бы даровал Соединенным Штатам это чрезвычайно редкое событие. Американские СМИ часто использовали фразу «один раз в жизни», но при этом не упомянули, что следующее полное солнечное затмение произойдет в США всего через семь лет, в 2024 году. В этой истории на самом деле не было ничего такого, что заслуживало такого потока новостей; солнечные затмения люди наблюдали, исследовали и анализировали на протяжении веков.

Мы также видим искусственную заразность в логотипах компаний на одежде и обуви, особенно спортивной и рабочей. Слово «логотип», означающее символ, представляющий компанию или линейку продуктов, вошло в обиход лишь в 1930-х годах. Примером может служить линия Lacoste с логотипом в виде зеленого крокодила на спортивной, повседневной одежде и других продуктах. Жан Рене Лакост, основатель компании, в 1920-х и начале 1930-х годов был звездой большого тенниса. И у него было прозвище «крокодил». Известность основателя сыграла важную роль в «заразности» линии одежды, запущенной в 1933 году, уже на начальном этапе. Сегодня практически никто и не помнит Лакоста как звезду большого тенниса. Но память о нем жива в логотипе.

Те, кто не задумывается о фундаментальных принципах маркетинга, могут подумать, что люди носят одежду с логотипом, потому что хотят ассоциировать себя с престижным дизайнером. Но, возможно, маркетинг логотипов работает как раз потому, что способствует увеличению массовой заразности. Покупатели могут, не задумываясь, тянуться к продукту с логотипом, потому что он известен, проверен, а также потому, что многие другие носят одежду с этим логотипом.

Создание нарративов средствами массовой информации, рекламистами и маркетологами также может помочь снизить уровень забывания. Нарративы могут быть связаны с символами или ритуалами, которые напоминают людям о его основных элементах. Символы могут быть включены в архитектуру зданий, фирменные бланки, электронные сообщения и миллионы других элементов. А сам нарратив – в обычные ритуалы, такие как традиционные парады в дни национальных праздников. Эксперты пока не до конца понимают роль ритуалов и символов в содействии сохранению памяти о чем-либо, но понимают, что они, как правило, ассоциируются с успехом.

Все приведенные примеры иллюстрируют фундаментальную ошибку, которую часто допускают люди: простаки думают, что популярность истории или бренда является свидетельством их качества и большой значимости, хотя на самом деле это далеко не так. С другой стороны, в последние годы появляется все больше данных, свидетельствующих о том, что многие потребители ненавидят логотипы и агрессивный маркетинг (15). Заразность нарратива часто является результатом определенных случайностей, таких как частота встреч (многие видят логотипы на рубашках) и естественные отсылки к другим заразным нарративам (например, теннисной славе Лакоста).

Конкурсы красоты: как теория сознания подпитывает экономические нарративы

Психологи отмечают, что человеческий вид уникален с точки зрения развитости своей теории сознания, то есть сильной склонности к моделированию в своем сознании того, как выглядят их действия в сознании других. Мы думаем о том, что думают другие. Мы наблюдаем за их действиями, выражением их лиц, интонациями голоса, а затем связываем увиденное с их убеждениями и намерениями.

Заражение конкретными нарративами может быть связано с представлениями рассказчиков о том, что подумают другие люди. Людям нравится слушать истории, которые они могут потом сами пересказать другим. Поэтому рассказчики любят именно такие истории.

В 1936 году Кейнс ввел в экономическую науку то, что мы сейчас называем теорией сознания, используя метафору «конкурс красоты» (16) для объяснения спекулятивных рынков – например, фондового. Кейнс считал, что люди, решающие, куда инвестировать деньги, исходят из собственных наблюдений за тем, что думают другие инвесторы или что они собираются делать со своими инвестициями. В случае с инвестициями на фондовом рынке инвесторы смотрят на то, что люди, с которыми они случайно столкнулись, говорят, какие при этом испытывают эмоции, на поведение котировок акций, в общем, на все, что может дать определенную подсказку о том, что делают или скоро будут делать другие инвесторы. Обычно они не обращают внимания на какие-то реальные факты, связанные с уровнем технического развития или стилем управления фирмы.

Кейнс сказал, что как-то ему на глаза попалась газета, редакция которой объявила конкурс и представила сотни фотографий красивых женских лиц. При этом женщины не были специально отобранными участницами этого необычного конкурса красоты; это были реальные читательницы газеты. Участников конкурса попросили отправить в газету список из шести самых красивых, по их мнению, лиц. И человек, чей список в итоге наиболее точно совпадет с самыми популярными лицами, выиграет главный приз (17).

Кейнс указал, что оптимальная победная стратегия должна состоять не в том, чтобы выбрать шесть самых красивых лиц исходя из собственных предпочтений. Имеет смысл выбрать шесть лиц, которые, по вашему мнению, сочтут самыми красивыми другие люди. Но и эта стратегия не оптимальна, если мы перенесем модель сознания на следующий этап цепочки. Тогда вам следует выбирать лица, которые, по вашему мнению, посчитают самыми красивыми другие участники, которые также будут исходить из выбора, в основе которого будет лежать принцип «что думают другие». Таким образом, в рациональном мире можно было бы предположить, что инвесторы постараются определить правильный подход к спекулятивным инвестициям на основании попытки оценить, что думают другие инвесторы о том, что думают другие инвесторы. Однако они не обязательно последуют этой стратегии, даже если все инвесторы поведут себя рационально и будут знать, что так себя поведут все инвесторы (18). Кроме того, мы должны учитывать, что есть инвесторы все же в меньшей степени рациональные и что другие инвесторы ожидают иррациональных решений со стороны других инвесторов.

В нашей книге Animal Spirits, вышедшей в 2009 году, которая во многих отношениях была продолжением и развитием идей Кейнса, мы с Джорджем Акерлофом использовали метафору «конкурс красоты» при построении теории эмоциональной основы колебаний экономической конъюнктуры в целом. Сравнение с конкурсом красоты применимо и к заражению нарративами. Когда мы решаем поделиться историей с другими, мы основываем свой выбор на своем восприятии того, как люди отреагируют на эту историю. Мы, возможно, скорее примем решение рассказать историю, неважно, связана ли она с идеями, рожденными во время роста деловой активности, или же с экономической безысходностью, если посчитаем, что другим она понравится настолько, что они захотят распространить ее дальше. Даже если мы распространяем экономический нарратив только ради развлечения, вероятнее всего, мы спроектируем распространение истории исходя из нашей модели чужого восприятия.

Истории, которые становятся вирусными, по сути, носят случайный характер, как случайны мутации в эволюционной биологии. Традиционная теория эволюции предполагает, что выживающие и распространяющиеся мутации – это немногие из большого количества тех, что сами по себе предпочтительны для выживания. Но есть еще одна ветвь теории Дарвина – теория полового отбора, и она предполагает, что успешные мутации могут быть столь же случайны, как и исходная мутация. Подобная случайность может повлиять и на виральность экономических нарративов.

В своей книге The Evolution of Beauty («Эволюция красоты»), увидевшей свет в 2017 году, орнитолог Ричард О. Прам утверждает, что половой отбор вызывает колебания в животном мире, напоминающие спекулятивные пузыри в экономике. Возможно, самым известным примером полового отбора в биологии является самец павлина, у которого настолько тяжелые перья на хвосте, что они препятствуют его действиям. Но эти перья очень нравятся самкам, что облегчает обладателям более красивых хвостовых перьев спаривание и воспроизводство. Таким образом, женский сексуальный выбор может создать эволюционное преимущество для какой-то бесполезной характеристики в процессе, называемом «фишеровским убеганием» в честь теоретика Р. А. Фишера (19). Этот механизм даже не требует наличия двух разных полов, поскольку существуют свидетельства подобных процессов полового отбора и у гермафродитных видов, у которых каждая особь имеет как мужские, так и женские половые органы (20). Как в эволюционной биологии, так и в нарративной экономике какое-либо украшение или демонстрация чего-то («брачный танец самцов») могут стать популярными просто случайно.

Иррациональные импульсы влияют на экономические нарративы

Психолог Джером Брунер, открывший важность нарративов для понимания человеческой культуры, писал о том, что мы не должны предполагать, что действия человека обусловлены сугубо объективными фактами:

«Я не верю, что кто-либо когда-либо смотрит на факты непредвзято. С точки зрения психолога все абсолютно не так, и это нам хорошо известно из наших исследований восприятия, памяти и мышления. Наш реальный мир больше похож на хорошо сколоченную мебель, чем на девственный лес, в который мы случайно забрели» (21).

То есть нарративы – это конструкции, способные произвести впечатление на человеческий разум и представляющие собой смесь фактов, эмоций, тем, интересных общественности, других внешних деталей.

Психиатры и психологи признают, что психические заболевания зачастую являются крайней формой нормального поведения или небольшим отклонением от нормальных умственных способностей человека. Таким образом, мы можем узнать о сложностях нормального процесса обработки нарративов человеческим мозгом, изучая диснарративии или аномальные нарративные явления. Нейробиологи Кей Янг и Джеффри Сейвер в 2001 году составили список некоторых таких форм. Это: ограниченные возможности пересказа (способность рассказывать только истории, узнанные до черепно-мозговой травмы); недостаточные возможности пересказа (неуверенный пересказ импульсивных историй); денаррация (неспособность создать историю во временных рамках, порождающих действие); конфабуляция (сочинение историй, мало или совсем не имеющих отношения к реальности). Каждая форма диснарративии связана с повреждением определенной части головного мозга.

Шизофрения – серьезное психическое заболевание, которое может проявляться в виде расстройства способности нормального повествования, поскольку оно зачастую сопровождается слышанием воображаемых голосов, продуцирующих фантастический сумбурный нарратив (22). Слышание голосов как один из симптомов шизофрении связано с дефицитом объема в определенных областях мозга (23). Нарративные нарушения, обнаруживаемые при расстройствах аутистического спектра, также связаны с аномалиями головного мозга (24).

Фрейминг, эвристика репрезентативности и эвристика аффекта

Нарративная психология связана с психологической концепцией фрейминга (25). Если мы сможем создать забавную историю, которую будут пересказывать, она в итоге может сформировать точку зрения, точку отсчета, которая будет влиять на принимаемые решения. Фрейминг связан с эвристикой репрезентативности Даниэля Канемана и Амоса Тверски (1973 г.), согласно которой люди формируют свои ожидания, опираясь на некую идеализированную историю или модель, и оценивают свои ожидания, с учетом известности идеализированной истории, а не предполагаемой вероятности. Например, мы можем судить об опасности назревающего экономического кризиса не исходя из какой-то логики, а по его сходству с хранящейся в памяти историей предыдущего кризиса.

Джордж Катона, один из основателей поведенческой экономики, автор книги Psychological Economics («Психологическая экономика»), вышедшей в 1975 году, обнаружил следующее странное явление. Когда он интервьюировал обычных граждан и спрашивал об их ожиданиях в отношении ключевых экономических показателей, у него возникало ощущение, что у тех нет четких ожиданий, они просто придумывали цифры, чтобы ему угодить. Но я бы сказал, что эти люди думали о нарративах с участием людей и цен. Например, если их спросить в интервью об ожиданиях относительно инфляции, они могут не ответить на вопрос прямо, а рассказать историю, полную драматизма и с явно выраженной моралью о деятельности политиков или профсоюзов, которая в итоге может быть связана с темой инфляции.

Психологи также отмечают эвристику аффекта, когда люди, испытывающие сильные эмоции, такие как страх, склонны распространять эти чувства на не связанные с ними события (26). Иногда люди отмечают сильные эмоции или страхи по поводу возможностей, которые, как им подсказывает логика, далеки от реальности. Что предполагает наличие у мозга человека несколько систем оценки риска. Согласно гипотезе «восприятия риска с позиции чувств», некая примитивная система головного мозга, в большей степени связанная с явными эмоциями, обладает собственной эвристикой для оценки риска (27).

В совместной работе с Уильямом Гетцманном и Дасолом Кимом мы с Джорджем Акерлофом проанализировали данные анкетного опроса инвесторов и американцев с высоким уровнем доходов начиная с 1989 года. И обнаружили, что люди завышают оценку риска краха фондового рынка, при этом на эти оценки влияют новостные материалы, особенно на первых полосах газет, которые они читают. Одним из интригующих открытий стало то, что на оценку вероятности краха фондового рынка может повлиять даже такое природное явление, как землетрясение. Ответы респондентов демонстрировали большую вероятность краха фондового рынка, если землетрясение произойдет в радиусе 30 миль от места их проживания в течение 30 дней, запуская тем самым эвристику аффекта. Логично было бы предположить, что локальные землетрясения запускают локальные нарративы с негативной эмоциональной окраской.

Аналогичные данные указывают на то, что, казалось бы, не относящиеся к делу события с сильным нарративным потенциалом могут повлиять на экономику или политику: чемпионат мира по футболу может негативно повлиять на экономическую уверенность (28), а нападения акул на местных пляжах могут повлиять на результаты местных выборов (29). И даже фоновая музыка в рекламе может оказать сильное воздействие на потребителей (30) – винотеки привлекают больше покупателей, приобретающих более дорогие вина, если у них фоном звучит классическая музыка, а не последние хиты из ТОП-40 (31).

Эвристика аффекта также работает в отношении активности интернет-троллей (людей, оставляющих неприличные или нецензурные комментарии в Интернете) (32). Троллинг может быть очень заразным: случайно выбранная из общей массы экспериментальная группа подверглась троллингу в различных непристойных видах. После этого члены группы с гораздо большей охотой оставляли подобные же комментарии.

В перспективе

Соблазнительные доказательства влияния нарративов, представленные нейробиологами, как и соответствующие наблюдения, предлагают несколько совершенно разных объяснений серьезности крупных экономических событий. В Части II этой книги мы рассмотрим некоторые организационные принципы нарративной экономики. Ключевым вопросом является выявление направления причинно-следственной связи рассредоточенных и нечетко определенных созвездий нарративов и фактической экономической деятельности, о чем мы поговорим дальше. В последующей главе мы рассмотрим основные принципы нарративной экономики. В Части III вы найдете перечень из девяти важных неизменных созвездий нарративов – по одному-два на каждую главу.

Часть II

Основы нарративной экономики

Глава 7

Причинно-следственные связи и созвездия нарративов

Цель данной книги, побуждающей людей распознавать и активно использовать экономические нарративы, помогающие выявлять важные события, состоит в усовершенствовании способности предвидеть значимые явления экономической жизни вроде депрессий, рецессий, продолжительных стагнаций и справляться с их последствиями. Для того чтобы достаточно точно предвидеть эти события, нам необходимо разобраться в том, каковы их истинные причины. Основная сложность в данном случае состоит в том, чтобы правильно определить причину и следствие.

Современные экономисты, как правило, весьма внимательны при выявлении причинно-следственных связей, однако созданию новых нарративов они чаще всего не придают особого значения. Я же утверждаю, что в данном случае причинно-следственные связи действительно присутствуют, причем действуют они в обоих направлениях: новые «вирусные» нарративы провоцируют экономические события, а экономические события приводят к изменению нарративов.

Разумеется, практически ни один фактор, кроме, пожалуй, пятен на Солнце, не является в полной мере внешней силой по отношению к экономике (подробнее о пятнах на Солнце – далее в этой главе). Однако новые нарративы мы можем рассматривать в качестве катализаторов внедрения инноваций, поскольку каждый нарратив зарождается в мозгу конкретного человека (или становится итогом совместной умственной деятельности нескольких человек).

Экономический историк Джоэл Мокир в своей работе 2016 года называет таких людей «культурными предпринимателями» и, излагая свою концепцию, ссылается на философа и энциклопедиста Давида Юма, который в 1742 году писал:

«То, что зависит лишь от нескольких человек, происходит в значительной степени по воле случая или же имеет тайные и никому не известные причины; то, что исходит от большого числа людей, может зачастую объясняться вполне определенными и конкретными причинами» (1).

Для формулирования базовых постулатов теории нарративной экономики принципиально важное значение имеет понимание влияния этих «нескольких человек» на процесс создания новых «вирусных» нарративов.

В некоторых случаях влиянием этих «нескольких человек» пронизан весь процесс создания нарративов. Хотя нарративы мы, как правило, связываем с именем какой-либо известной персоны, те «несколько человек», которые нарратив создали, обычно отнюдь не знамениты, и в большинстве случаев мы даже не узнаем, кто они такие. Спустя время мы можем найти знаменитость, с именем которой связан тот или иной нарратив, однако настоящих авторов скорее всего найти не удастся.

С целью получения более полного представления о глубинной структуре экономических нарративов в этой главе мы рассмотрим факторы, воздействие которых делает такие нарративы «вирусными» – в первую очередь это истории и разного рода байки.

Направление причинно-следственной связи

Непросто определить, куда именно направлена причинно-следственная связь при взаимодействии нарратива и экономики. Был ли, к примеру, рост котировок акций и прибылей предприятий спровоцирован ознаменовавшими 1920-е годы прошлого века историями успеха спекулянтов и сумасшедшим интересом к фондовому рынку? Или же причиной этого энтузиазма был рост прибылей? Стал ли возникший после 2009 года столь же масштабный интерес к биткоину причиной роста цен на него? Или же рост стоимости биткоина стал вполне ожидаемой ответной реакцией на текущую новостную повестку и прогресс в области математической теории криптографии?

Основная сложность при определении направления причинно-следственной связи в рамках крупных экономических событий состоит в том, что экономисты обычно не имеют возможности проводить контролируемые эксперименты, в точности воссоздающие соответствующие экономические условия. Сотрудники лабораторий же, напротив, проводят случайные испытания, в ходе которых выдают, предположим, исследуемый препарат тестовой группе, а плацебо – контрольной группе. Затем, используя методы статистического анализа, определяют, действительно ли исследуемый препарат приводит к выздоровлению. В большинстве случаев лучшим решением становится наблюдение за текущими событиями, которое можно считать экспериментом в естественных условиях.

В 1912 году в обращении к членам Американской экономической ассоциации ее президент Генри У. Фарнам говорил о невозможности проведения контролируемых экспериментов в области экономики. Однако отмечал, что изучение экономической истории может помочь экономистам понять особенности построения причинно-следственных взаимосвязей, поскольку внезапные кризисные явления происходили на протяжении всей нашей истории. Если быть точным, Фарнам сказал: «На самом деле экономистам очень повезло, ведь они могут наблюдать за ходом экспериментов, не прикладывая усилий к их организации» (2).

В изданной в 1963 году книге Monetary History of the United States («Денежно-кредитная история Соединенных Штатов Америки») Милтон Фридман и Анна Дж. Шварц с целью выявления причинно-следственной взаимосвязи между денежной политикой и ситуацией в экономике страны в целом привели три примера экспериментов, которые они назвали «квазиконтролируемыми». Это: открытие крупных месторождений золота в период с 1897 по 1914 год, вследствие чего произошел значительный прирост совокупной денежной массы; временные отрезки, включающие периоды Первой и Второй мировых войн; периоды непосредственно после их завершения. Вопрос о том, являются ли эти события следствием случайных внешних воздействий (то есть воздействий, вызванных не экономическими причинами), остается дискуссионным. Однако начиная с 1963 года много и активно обсуждали, какова причинно-следственная связь между ними и изменением экономических показателей. Основной вывод, который был сделан, состоит в том, что выявить причинно-следственные связи вполне реально даже в условиях, когда проведение контролируемых экспериментов не представляется возможным. Мы можем также считать внешними факторами новые нарративы, которые помогают выявлять дополнительные квазиэксперименты. По большому счету открытие месторождений золота и войны, о которых писали Фридман и Шварц были внешними событиями, поскольку стали возможны благодаря появлению таких популярных нарративов, как «золотая лихорадка» или ложные новости об иностранных заговорах.

Нам следует критически воспринимать предположения большого количества (хотя и не всех) экономистов, которые убеждены, что экономические события всегда влияют на нарративы и ни в коем случае не наоборот. В научных кругах имела место оживленная дискуссия о влиянии самореализующихся пророчеств на экономические события. Социолог Роберт К. Мертон в 1948 году сформулировал термин «самореализующееся пророчество», намереваясь применять его в рамках теории экономических колебаний. Этот термин часто используют, говоря о пророчествах, воплотившихся в жизнь вследствие абсолютно не связанных с ними событий.

В качестве примера в данном случае лучше всего подойдут солнечные пятна (это пятна на поверхности Солнца, которые появляются и со временем исчезают – при помощи телескопа мы можем их увидеть).

Экономист Уильям Стэнли Джевонс в 1878 году предположил, что колебания мировой экономики, возможно, происходят в связи с «периодическими изменениями мощности солнечного излучения, о чем говорят появляющиеся на Солнце пятна» (3). Если в отдельные годы количество исходящего от Солнца тепла оказывалось больше, чем в прочие, урожайность зерновых и иные экономические показатели возрастали, что могло повлечь за собой серьезные колебания в экономической сфере. К 1878 году астрономы уже располагали знаниями о солнечной активности за много веков, в частности данными о количестве солнечных пятен в разные периоды времени. Исследователю показалось, что он заметил взаимосвязь между появлением пятен на Солнце и происходящими в тот же период экономическими событиями. Причиной же возникновения такой взаимосвязи должно было быть Солнце, поскольку не существует сколько-нибудь вразумительной теории, согласно которой причинно-следственная связь могла бы быть обратной, то есть объясняющей возникновение пятен на Солнце экономическими событиями, происходящими на Земле. Его теория звучала правдоподобно, однако экономические исследования, проводившиеся позднее, ее не подтвердили. К тому же колебания солнечного излучения слишком малы и не могут оказывать такого воздействия, о котором он говорил. Солнечные пятна едва ли могут повлиять на экономические события, но, как объяснили в 1983 году экономисты Дэвид Касс и Карл Шелл, они могут оказать некое влияние, если люди верят в то, что это возможно.

Экономист Роджер Е. А. Фармер был одним из главных сторонников и пропагандистов теории самореализующихся пророчеств в макроэкономике (4). К заключениям Фармера и других его коллег я бы добавил идею о том, что эти самореализующиеся пророчества не возникают из ниоткуда. Обычно они, судя по всему, рождаются вследствие миллионов мутаций нарративов, а некоторые из них оказываются в достаточной степени «заразными» для того, чтобы спровоцировать масштабную эпидемию. Как мы уже знаем, этот процесс можно отслеживать и моделировать.

Случайные события, дни рождения и годовщины: как нарратив становится экономическим нарративом?

Нарративы зачастую вселяют в души большинства людей смутный страх и беспокойство, однако эти страхи практически никак не сказываются на их поступках. Нарратив становится экономическим нарративом в тех случаях, когда с ним связана история, герои которой совершают конкретные действия и описывают то, что они делают, к примеру, инвестируют средства и получают прибыль на определенных финансовых рынках. Таким образом, экономические нарративы подразумевают наличие конкретных сценариев, представляющих собой алгоритмы действий, которые человек может взять на вооружение лишь потому, что узнал о них от других людей, которые следовали этим сценариям.

Если, пытаясь понять суть экономических событий, мы будем учитывать только данные об изменениях совокупных экономических показателей, таких как ВВП, уровень заработной платы, процентные и налоговые ставки, есть риск упустить из виду мотивы, лежащие в основе этих изменений. Это все равно, что пытаться понять причины духовного пробуждения, оценивая стоимость печати религиозных трактатов.

Однако экономисты часто попадают в эту ловушку, и причина очевидна: мы располагаем обширными данными о размере ВВП, заработной платы, процентных и налоговых ставок, а информация о нарративах если и имеется, то весьма неоднозначная. Ситуацию, в которой оказываются экономисты, историк Джерри З. Мюллер назвал «тиранией показателей». Мюллер не был противником сбора количественных показателей для оценки важнейших экономических явлений, но отмечал, что большинство людей слишком остро реагируют на такие показатели и не замечают того, что переоценивают важность этих изменчивых данных, практическая ценность которых в действительности весьма ограничена (5).

Люди, которые в ходе принятия экономических решений руководствуются актуальными нарративами, обычно не объясняют причины своих решений. Если спросить их об этих причинах, то им, вероятно, будет нечего сказать, либо они начнут повторять слова экономистов. Как, к примеру, человек может объяснить причины своих сомнений по поводу расходования средств в кризисный период? Сомнение предполагает отказ от совершения действия, и среди множества прочих мыслей и идей у человека может просто отсутствовать внятная идея о совершении конкретного действия.

Истории, которые становятся «вирусными», представляют собой не просто логичный отклик на события в экономической сфере, а создаются весьма изобретательно и новаторски. К примеру, процесс масштабной коррекции на фондовом рынке продолжается отнюдь не один день, и на протяжении этого времени у людей есть возможность почитать порой весьма креативные и сенсационные публикации различных новостных агентств, цель которых состоит в привлечении внимания общественности к данной теме. На протяжении того же периода времени участники фондового рынка ведут многочисленные дискуссии, в ходе которых переосмысливают последние новости не только ради обмена информацией, но и чтобы просто скоротать время.

Эти процессы развиваются в целом спонтанно, подобно мутациям микроорганизмов вроде бактерий и вирусов. Например, какая-то знаменитость может небрежно бросить некую запоминающуюся фразу. Именно так случилось 15 октября 1929 года, за две недели до биржевого краха, когда известный профессор Йельского университета Ирвинг Фишер, выступая перед членами Ассоциации торговых агентов Нью-Йорка, сказал, что биржевые курсы американского фондового рынка вышли на «стабильно высокое плато». Не прошло и пары дней, как газетчики подхватили новую запоминающуюся фразу (6). Эта поразительно не ко времени сказанная и ироничная по своей сути фраза положила начало эпидемии и, вероятно, повлияла на продолжительность рыночного краха, а многие помнят о ней по сей день. По большому счету эти три слова известны сегодня большему числу людей, чем название какой-либо книги Фишера, на написание которой он потратил годы. Эти слова принадлежат к той же категории, что и фразы «иррациональное изобилие» и «кривая Лаффера». Все они пришли в экономику извне и оказали влияние на текущие события, поэтому их можно рассматривать в качестве экзогенных факторов.

Кроме того, новую жизнь экономическим нарративам могут давать годовщины значимых событий прошлого. Даже если нарратив прошлого – такой как «крах фондового рынка 1987 года», к примеру, – утратил свою «заразность», где-то в темных закоулках памяти, особенно у тех, кто постарше, он, возможно, все еще жив. К тому же этот нарратив может вновь привлечь к себе внимание масс, если его немного откорректировать (или даже переименовать) и упомянуть в публикации, нацеленной на широкую аудиторию. Например, новостные СМИ любят напоминать общественности о крахе 1987 года в круглые даты этого события. И они, очевидно, продолжат напоминать о нем до тех пор, пока на рынке не произойдет еще более серьезный однодневный спад. Ведь если это случится, крах 1987 года уже нельзя будет назвать «рекордным» и интерес к нему угаснет.

К 2013 году ажиотаж, связанный с нарративом о биткоине, пошел на спад. История утратила новизну, и стоимость биткоина, которая в своей максимальной точке в 2013 году превышала 1000 долларов США, снизилась до 200 долларов. Однако благодаря быстрому распространению новых разработок – а может быть, мутаций – интерес к этой концепции не пропал. Примечательно, что среди этих разработок было первичное предложение монет (ICO), благодаря которому новые криптовалюты могли следовать своему собственному пути развития. Криптовалюты позиционировались, по сути, как акции корпораций. ICO дало толчок возникновению новых нарративов, каждый из которых был связан с конкретной монетой, отождествляемой с определенным направлением бизнеса.

Люди вновь стали с уважением относиться к старому «виду спорта» – покупке акций, интерес к которому несколько угас, поскольку перешел в разряд дурацких затей. Появились новые темы для дискуссий. Только в 2017 году было запущено более 900 первичных предложений монет для краудфандинговых бизнес-стартапов, которые хотели собрать средства для новых предприятий. Почти половина из них провалилась в течение года, однако новые ICO продолжали возникать (7).

Разумеется, экономисты знают о существовании нарративов, связанных с событиями, однако в своей деятельности они обычно исходят из убеждения, что нарративы по своей сути не более чем глупые измышления, которые следуют за осознанием смысла актуальных новостей о глубинных экономических факторах и процессах.

Согласно их предположениям, за действием этих глубинных экономических факторов стоят исключительно научные достижения в производственной сфере, открытие новых источников природных ресурсов или неожиданное истощение имеющихся, демографические изменения или экономические исследования, которые предоставляют новую информацию о том, каким образом государственные деятели могут оптимизировать существующие правила и нормы. Однако придерживаясь подобной точки зрения, можно упустить аспекты, которые, вероятно, являются основным двигателем экономических изменений.

Как мы узнали в Части I данной книги, экономические нарративы, окружающие соответствующие события, действуют весьма предсказуемо: они обладают «вирусной» популярностью, они предлагают определенные сценарии, которым человек должен следовать, они повторяют популярные идеи и процветают благодаря интересу людей. Так нарративы оказывают существенное влияние на общество и ход экономической деятельности.

Контролируемые эксперименты, проводимые вне рамок экономической науки, выявляют направление причинно-следственных связей

В некоторых случаях можно определить направление причинно-следственных связей, погрузившись в изучение экономической истории. Однако следует признать, что эксперименты, проводимые в контролируемых условиях, в областях, выходящих за пределы экономической науки, демонстрируют влияние нарративов на поведение людей.

Дженнифер Эдстон Эскала отмечала, что в области маркетинга принцип соотнесения с самим собой срабатывает в том случае, когда человек проводит параллель между рекламируемым продуктом и собственным опытом. Но действие этого принципа не всегда способно изменить покупательское поведение. В ходе проведенных контролируемых исследований Эскала сопоставила воздействие аналитического соотнесения с самим собой (объясняющее, почему именно тебе нужен данный продукт) и нарративного соотнесения и переноса (которые подразумевают наличие истории, которая заставит человека посмотреть на ситуацию глазами другого человека, используя местоимение «ты» вместо «я»). В результате Эскала пришла к выводу, что нарративный перенос гораздо эффективнее, особенно в тех случаях, когда аналитическая аргументация ценности продукта достаточно слабая (8).

Марсель Мэтчилл и его соавторы из журналистских кругов в поиске фактов, подтверждающих предположение о том, что зрители телевизионных новостей запоминают очень немногое из того, что слышат, показывали участникам контрольной группы свежий репортаж из телевизионной новостной программы на тему опасности загрязнения воздуха. Группе был также представлен репортаж на ту же тему в формате истории, один из героев которой, пекарь, имеющий проблемы со здоровьем, спровоцированные загрязнением воздуха, вступал в неравную борьбу со своим оппонентом, который получал прибыль от деятельности, вызывающей загрязнение окружающей среды. Как оказалось, вторая презентация запомнилась участникам лучше (9).

В образовательной сфере Скотт У. Маккуигган с соавторами выявили преимущества построения учебного процесса с учетом воздействия нарративов, способствующих повышению мотивации. Каждый из восьмиклассников, вошедших в экспериментальную группу, играл в компьютерную игру за юного Аликса, отец которого, согласно вымышленной истории, возглавлял команду ученых. Неизвестная тяжелая болезнь поразила некоторых из них, в том числе отца Аликса, и мальчик намерен выяснить ее причину. Игра включала в себя диалоги с другими героями. В ходе игры ученик узнает о микробиологии, бактериях, вирусах, грибках и паразитах. По итогам исследования у учеников был отмечен больший прогресс в сравнении с контрольной группой, что выразилось в «большей самостоятельности, вовлеченности в учебный процесс, заинтересованности и ощущении контроля» (10).

В области здравоохранения Майкл Д. Слэйтер с соавторами занимался изучением способов убедить людей есть больше фруктов и овощей. В ходе экспериментов они пришли к выводу, что презентации, назидательно пропагандирующие пользу этих продуктов, неубедительны. Реакция же аудитории на истории, содержащие нарративы, была гораздо активнее, люди отождествляли себя с героями этих историй. Полученные результаты подчеркивают, что для медицины очень важно тщательно продумывать методы представления информации и отбирать людей, которые наилучшим образом донесут эту информацию до аудитории (11).

В благотворительной сфере Кейт Вебер и его коллеги в 2006 году предложили участникам исследования прочесть статьи о донорстве органов прежде, чем предложить им подписать карту донора органов. Информация была представлена к прочтению в разных вариантах (нарративном и статистическом). Результаты исследования показали, что нарративная информация произвела больший эффект, нежели статистические данные.

В области юриспруденции Брэд Е. Белл и Элизабет Ф. Лофтус в 1985 году провели контролируемый эксперимент, в ходе которого участникам предложили стать членами коллегии присяжных. Целью исследования было определение реакции присяжных на яркие и рядовые судебные разбирательства. Например, в ходе яркого судебного разбирательства прозвучала не относящаяся к сути дела фраза о том, что обвиняемый в момент совершения преступления случайно «опрокинул миску с соусом гуакамоле на белый ворсистый ковер». Этот неуместный, но яркий мысленный образ помог в ходе эксперимента добиться от присяжных обвинительного приговора.

Итак, экономике есть чему поучиться у других общественных наук, в частности у психологии (в первую очередь социальной психологии), социологии, антропологии (особенно культурной и исторической антропологии) и истории (прежде всего культурной и интеллектуальной истории, или histoire des mentalités). Поскольку проводить контролируемые эксперименты в масштабах экономики в целом экономисты пока не могут, основная задача состоит в точном определении конструкций, из которых состоят нарративы, и понимании принципов их функционирования. Истории являются одной из этих конструкций.

Как истории стимулируют деятельность человека

Эмоция является важной составляющей структуры нарратива, как экономического, так и любого другого, и ярче всего она проявляет себя в историях. Исторический роман и историческое кино стоят несколько поодаль от истории как таковой, но они лучше всего помогают нам с эмоциональным восприятием истории и оценкой некоторых нарративов, направлявших ход истории. Автор исторического романа и режиссер исторического фильма, которые выстраивают диалоги, основываясь на собственном воображении и интуиции, больше напоминают изобретателей, чем исследователей.

В 2013 году в обращении к членам Американской исторической ассоциации историк Уильям Кронон сравнил научное историческое исследование с историческим романом:

«Историки предпочитают не затрагивать те аспекты прошлого, о которых молчат имеющиеся у них документы. Однако некоторые из таких аспектов, как то: мысли в потоке сознания и неформальные разговоры, – являются настолько непреложной частью нашей жизни, что становится непросто понять, какое изображение прошлого является более искаженным: история, которая об этих аспектах ничего не знает, или другая, выдуманная история, которая в отсутствие авторитетных свидетельств со всей возможной ответственностью пытается их воссоздать» (12).

Таким образом, возникает вопрос о первичной метафоре, которую мы используем, чтобы понять суть кризиса в экономике. В популярных СМИ чаще всего метафорически сравнивают экономику с «больным или здоровым человеком». В определенные периоды времени экономику называют здоровой, в другие – больной, будто бы ей нужен врач, который выпишет необходимые лекарства (финансовую или кредитно-денежную политику). С отсылкой все к той же метафоре о больной либо здоровой экономике популярные СМИ часто упоминают некий термометр под названием «доверие», который измеряет индексы доверия или индексы фондовой биржи.

Размышления о значимости историй, представляющих интерес для общественности, заставили меня вспомнить работу психолога Роберта Стернберга. В книге Love Is a Story («Любовь как история»), вышедшей в свет в 1998 году, он описывает здоровые, наполненные любовью отношения между двумя людьми, которые стали возможными благодаря нарративу об их отношениях.

Прогресс в экономике, как и в любовных отношениях, не односторонен. Напротив, история в экономике имеет измерения, выходящие за рамки общественного представления о состоянии ее «здоровья». У этих историй имеются и моральные аспекты: преданность в противовес прагматичности, доверие – недоверию, стремление обогнать всех прочих – готовности терпеливо ждать.

Кроме того, такие истории включают в себя эмоциональный аспект, понимание защищенности и незащищенности, личные и общественные ориентиры. Множество историй, привлекающих внимание людей, независимо от времени включают в себя все эти аспекты.

Воспоминания-вспышки

Наши воспоминания, по структуре напоминающие истории, зачастую выстраиваются вокруг неких ярких случайных образов. Некоторые особенно популярные нарративы вызывают у людей настолько сильный эмоциональный отклик, что они помнят о них даже годы спустя. Возможно, нарратив затронул их лишь на секунду и как бы мимоходом в череде многочисленных разговоров, которые быстро забылись. Но почему это краткое столкновение с нарративом влияет на экономическое поведение человека много позже? Если попросить людей описать то, во что они верят, или движущие ими мотивы, они иногда вспоминают о резком изменении психического состояния, полагая, что оно было вызвано вполне определенной причиной. В своем крайнем проявлении формирование долгосрочной памяти происходит настолько стремительно, что этот процесс можно рассматривать как создание воспоминания-вспышки (13). Воспоминания-вспышки похожи на недоэкспонированное кино, снятое в темноте, лишь отдельные кадры которого на мгновение осветила лампа камеры. Изображение, освещенное фотовспышкой, может рассказать целую историю, имеющую свою причину, обстановку и атмосферу. Обычно мы помним, в какой момент времени произошло событие, и в целом представляем его контекст, но не можем не учитывать и предметные воспоминания-вспышки.

Психологи изучили, каким образом наш мозг выбирает, какое воспоминание сделать фотографическим, и этот процесс схож с выбором фотографии, которую мы хотим поместить в семейный альбом. Оказывается, воспоминания-вспышки привязаны не только к эмоциональным реакциям, связанным с произошедшим событием, они также подвергаются воздействию некоторых социальных и психологических факторов.

Воспоминания, отражающие общность и единство людей либо сформировавшиеся вследствие опыта, пережитого совместно с другими, с большей вероятностью могут запечатлеться в памяти навсегда (14). Таким образом, больше шансов превратиться в воспоминание-вспышку имеет такое воспоминание, которое способно повлиять на формирование новых «вирусных» нарративов.

К примеру, о нарративах, описывающих первые выстрелы Гражданской войны в США близ форта Самтер в 1861 году, люди сохраняли живые воспоминания даже десятилетия спустя. Через 35 лет после упомянутых событий бывший первый сержант США в мельчайших деталях описывал, что он делал, когда ему сообщили, что он впервые в жизни должен вести своих людей на задание, которое может привести к их гибели:

«Я служил первым сержантом роты из 100 новобранцев, хорошо обученных пехотинцев, на Губернаторском острове в Нью-Йоркской бухте. Подходили к концу праздничные каникулы, которые в довоенное время в армии продолжались около десяти дней: это было, как и всегда, очень душевное время. В субботу 5 января, когда я занимался уборкой казарм в связи с запланированной на воскресное утро традиционной поверкой и предполагал, что день пройдет спокойно, а вечером я отправлюсь на праздничное торжество, меня вызвали в кабинет адъютанта, где главный сержант сообщил, что я со своей ротой должен выступить пешим порядком в 2 часа пополудни. Не было смысла задавать вопросы по этому поводу» (15).

Нападение японцев на американскую базу в Перл-Харбор в декабре 1941 года, вслед за которым последовало вступление США во Вторую мировую войну, также описывают очень яркие нарративы, объясняющие готовность людей воевать. Прошло 40 лет, а люди еще помнили, где они впервые услышали новость о нападении на Перл-Харбор.

Мой одноклассник Джон Холмс до сих пор помнит, где именно он в тот момент был и что делал: «В те времена газеты продавали на перекрестках. Я продавал газету Examiner на пересечении Пико и Проссер. Я продавал газету, в которой сообщалось о бомбардировке Перл-Харбора. Но я не осознавал, что именно это означает и как сильно это событие впоследствии изменит мою жизнь, ведь я был слишком молод».

Джо Арнольд тоже был на работе – на автозаправке на углу Глендон-авеню и Линдбрук-драйв в Вествуде. «Там была высокая башня. День был туманный, и я забрался на нее, чтобы что-нибудь увидеть. Даже не знаю, что я ожидал увидеть…»

Воспоминания Барбары Райан Данхам схожи с воспоминаниями других американцев о том дне: «Мы завтракали, – рассказывала она, – мы только вернулись из церкви и включили радио… Поначалу никто не мог поверить в услышанное» (16).

Воспоминания-вспышки являются одним из проявлений склонности людей проникаться, казалось бы, незначительными деталями историй и даже коротких рассказов, освещающих лишь отдельные эпизоды. В приведенных выше примерах люди рассказывали о том, что происходило непосредственно до и после того, как они услышали новость. Их воспоминания представляют собой последовательность абсолютно ничем не примечательных событий. Однако если попросить их описать такие же незначительные события другого дня, произошедшие несколько десятилетий назад, они едва ли вспомнят хоть что-нибудь, особенно если этот день не был отмечен каким-либо известным или трагическим событием.

Ярким примером воспоминания-вспышки являются события из современной американской истории, произошедшие 11 сентября 2001 года, когда в результате террористического акта было разрушено здание Международного торгового центра в Нью-Йорке и серьезно повреждено здание Пентагона. Многие американцы и сегодня могут вспомнить, чем были заняты в тот момент, когда услышали новость о теракте. Их воспоминания не утратили яркости, а это говорит о том, что теракт повлиял на их экономические решения.

Согласно данным Национального бюро экономических исследований, к тому моменту после достижения в 2000 году мировой фондовой биржей максимальных показателей американская экономика с марта 2001 года вошла в рецессию, за чем последовал финансовый кризис и ослабление экономики в целом. После событий 11 сентября 2001 года, в ходе которых террористы разрушили национальные символы страны, многие опасались, что рецессия затянется – из-за опасений новых подобных терактов люди предпочтут оставаться дома (17). Атака террористов, случившаяся спустя год после того, как в 2000 году лопнул пузырь на американском фондовом рынке и проявились многочисленные признаки рецессии, стала «идеальным штормом», который был способен «уничтожить экономику» (18).

Однако в действительности теракт привел к прямо противоположному результату. К ноябрю 2001 года рецессия сошла на нет, и экономика США практически сразу отыграла потери, вследствие чего эта рецессия оказалась одной из наименее продолжительных в истории США. Чем можно объяснить столь быстрое восстановление страны? После терактов распространились нарративы, в которых для поддержания веры людей национальные лидеры обращались к народу с призывом к определенным символичным действиям. Спустя две недели после террористического нападения президент США Джордж У. Буш выступил с обращением к работникам авиационной сферы и нации в целом:

«Сегодня мы должны противостоять терроризму, вернувшись к работе. Продолжившие выполнять свои обязанности на своих рабочих местах на предприятиях этой важной отрасли таким образом заявляют о том, что терроризм не пройдет, что эти негодяи не смогут терроризировать Америку, наших работников, наших граждан. (Аплодисменты.) Нанося этот удар, они намеревались создать атмосферу страха. И важнейшая цель нашей национальной борьбы состоит в возвращении доверия людей к авиаиндустрии. А это значит, что мы должны сказать пассажирам: “Поднимайтесь на борт”. Развивайте свой бизнес по всей стране. Летайте и наслаждайтесь прекрасными достопримечательностями Америки. Слетайте в Диснейленд, во Флориду. Путешествуйте с семьями и наслаждайтесь жизнью именно так, как вы сами хотите» (19).

Президент Буш также расточал похвалы американцам: «Мы – непоколебимая нация, мы – сильная нация. Мы – нация, опирающаяся на удивительные ценности.»

Как хороший спортивный тренер, он поддерживал командный дух как работников авиационной сферы, так и народа в целом. Озвученный им нарратив призывал быть сильными, смелыми, готовыми действовать. Этот нарратив был призван укрепить идею о том, что за нами наблюдают другие люди и мы должны подавать им пример мужества. Однако большинство экономистов во время экономического подъема не признавали, что теракты в сентябре 2001 года стали своего рода вспышкой, которая способствовала распространению «заразных» созвездий нарративов и, возможно, оказала глубокое влияние на бизнес и экономику США (20).

Засилье фейковых новостей

Стремясь оживить повествование, рассказчики часто обращаются к вымышленным и фейковым новостям, провоцируя активное обсуждение. История нарративов показывает, что «фейковые новости» отнюдь не являются чем-то новым. По большому счету люди всегда любили забавные истории и охотно рассказывали друг другу байки наподобие городских легенд, которые, как они сами подозревали, правдой не являются. Собственно говоря, люди часто рассказывают друг другу пикантные истории, не отдавая себе отчет в том, является ли то, о чем они говорят, вымыслом или нет.

Фейки часто производят на людей сильное впечатление, поскольку осуществляющиеся в головном мозге процессы мониторинга реальности несовершенны. По мнению психологов и нейробиологов, анализ достоверности источников информации является достаточно сложным процессом для мозга человека, который при оценке источника информации отталкивается от собственных воспоминаний (21). Так, спустя некоторое время мозг может забыть о том, что он уже однажды квалифицировал историю как недостоверную.

Кроме того, способность давать оценку источникам информации у людей различается, а повреждения височных диэнцефальных структур и лобной доли головного мозга могут в значительной мере исказить проявления этого навыка (22).

Возьмем, к примеру, фейковые рестлинговые бои, в ходе которых борцы нарушают, казалось бы, все мыслимые правила и только чудом не убивают друг друга. Зрители же, кажется, получают удовольствие, наблюдая за состязаниями, в которых сторонний наблюдатель с первого взгляда обнаружит имитацию борьбы, и пытаются делать вид, что происходящее реально. Кейфейб – слово, именующее этот странный феномен, начало мелькать в печати с 1970-х годов. Фейковые бои проходят совсем не так, как бои по правилам между учениками школ или колледжей. Такие бои подразумевают наличие многочисленных весьма эксцентричных поворотов сюжета. Один из борцов может излучать жестокость и/или наглость своим экстравагантным полуобнаженным видом, тогда как другой выглядит вполне прилично, привлекательно и достойно. Плохой парень действует неуклюже, прячется за канатами и на виду у зрителей совершает запрещенные удары, когда рефери на секунду отвлекается. Он издевается над противником, если тот оказывается на полу, и забирается повыше на канаты, делая вид, что намерен прыгнуть противнику на живот.

Зачастую позерство настолько очевидно, что наблюдатель наверняка заметит как минимум некоторые уловки борцов. В течение боя зрители даже иногда кричат: «Это фейк!» – когда зрелище не соответствует их ожиданиям. Тем не менее подобные бои проводятся и интерес к ним настолько высок, словно они не являются фейком. Зрителям, кажется, хочется верить в то, что бои настоящие, по крайней мере, их отдельные эпизоды, и они могут делать вид, что верят в это, чтобы возбудить собственное воображение. Однако, как отмечал теоретик литературы Рональд Барт, зрители таких боев редко ставят на результат поединка, как это принято в иных видах спорта: «Это не имело бы никакого смысла… Благодаря всем этим перегибам борьба сохраняет свою оригинальность, вследствие чего представляет собой скорее зрелище, а не вид спорта» (23).

Иначе говоря, на определенном этапе люди наслаждаются верой в конкретную историю и не задумываются о том, насколько она правдива.

Фейковые бои имеют давнюю историю во многих странах, о чем можно судить по наиболее популярным и обсуждаемым идеям. По поисковому запросу fakew restling на ресурсе ProQuest News & Newspapers находится датированная 1890 годом фраза репортера, который отмечает, что «за последнее время было проведено много подставных боев» (24). Даже в Древнем Риме в минуты, предшествовавшие началу настоящих сражений гладиаторов, которые порой завершались смертью кого-либо из участников, проводились подставные бои, которые называли prolusio. Их цель состояла в разжигании интереса публики к событиям, которые должны произойти после. Prolusio, вероятно, напоминали современные фейковые бои, и наблюдать за этим зрелищем, возможно, было даже интереснее, поскольку в них участвовали опытные актеры, умеющие искусно манипулировать аудиторией. Некоторые из них были настоящими знаменитостями.

Многое изменилось к лучшему с тех пор, как древние римляне выпускали в Колизее львов, которые терзали и убивали преступников, беглых рабов и христиан. Мы создали новостные средства массовой информации, чья репутация построена на честности. В XXI веке появились веб-сайты для проверки фактов, в том числе такие ресурсы, как AP Fact Check (apnews.com), factcheck.org, politifact.com, snopes.com, USAfacts.org и wikitribune.com. Все эти сайты создали себе репутацию, разоблачая фейковые новости, а не освещая все стороны спорного вопроса и не принимая определенную точку зрения, что прежде было свойственно традиционным средствам массовой информации. К сожалению, большинство людей не читают того, что пишут на этих сайтах. Кроме того, доверие к ним в недавнем прошлом было подорвано фейковыми новостями, созданными с целью разрушения репутации этих ресурсов, вследствие чего некоторые представители широкой общественности вовсе потеряли надежду когда-либо узнать истину.

К какому же заключению мы пришли? Учитывая тот факт, что фейковые новости существуют уже на протяжении веков и тысячелетий, они, вероятно, стали неотъемлемой частью жизни людей. Фейковые события, истории и герои встречаются повсеместно. Фейки созданы очень изобретательно, и мы не можем утверждать, что происходящие события были вызваны исключительно воздействием фундаментальных экономических сил. Однако верно и обратное утверждение: фейки, представленные в форме фейковых нарративов, способны влиять на результаты экономической деятельности.

Свидетельства влияния созвездий нарративов на ход событий

Изучая архивные данные на предмет нарративов, мы можем упустить целые созвездия нарративов, стоящих за конкретным аспектом культурных перемен, поскольку нам могут быть доступны лишь те из них, что лежат на поверхности. На нашей наблюдательной позиции, отдаленной от рассматриваемых событий на десятилетия, мы словно стоим на земле облачной ночью и пытаемся различить созвездия на небе. Разумеется, мы не увидим всех звезд. Кроме того, обычно нарративы появляются и спустя несколько лет забываются, а экономические колебания происходят зачастую неожиданно, как это бывает в случае финансовой паники, охватывающей рынок в течение нескольких дней. Между тем семена этой паники могли быть посеяны за много месяцев или даже лет до ее начала.

Наконец, масса людей, чьи потребительские и инвестиционные решения вызывают экономические колебания, не располагает всем необходимым объемом информации. Большинство из них недостаточно внимательно просматривают и читают новости, а фактическая информация, которую они получают, редко бывает представлена в достаточно внятной форме. И все же их решения влияют на состояние экономики в целом.

Таким образом, процессом принятия решений управляют нарративы, зачастую при участии знаменитостей и других авторитетных лиц.

Когда мы осознаем, что новые популярные истории в рамках созвездий нарративов могут оказывать влияние на текущие экономические события, мы можем говорить о существенном прогрессе, достигнутом в понимании этих процессов. Однако детально разобраться в том, каким образом нарративы влияют на экономическую систему, – задача непростая. Прежде нам следует немного отступить назад и рассмотреть ряд базовых принципов, часть которых была уже упомянута в этой книге, чтобы определить верное направление хода нашей мысли и перейти к изучению следующей главы.

Глава 8

Семь утверждений нарративной экономики

Мы уже увидели, что популярные нарративы, ставшие вирусными, имеют экономические последствия. В конечном счете мы хотим, чтобы экономисты смоделировали эту взаимосвязь, чтобы иметь возможность предвосхищать экономические события. Сначала рассмотрим ряд основных утверждений об экономических нарративах, которые можно использовать для понимания исторически важных нарративов, и выясним, как создаются новые.

Но прежде давайте остановимся на некоторых ключевых особенностях экономических нарративов.

Как показывает нарратив о биткоине, экономический нарратив напоминает людям о фактах, о которых те, возможно, забыли, и предлагает объяснение того, как все работает в экономике. Кроме того, он влияет на то, что люди думают об оправдывающих обстоятельствах или целях тех или иных действий в экономике.

Нарратив может подразумевать нечто из разряда того, как устроен мир – в нарративе о биткоине представление о том, что в условиях всеобщей компьютеризации мы вступаем в новую эпоху космополитизма, свободную от вечных проблем некомпетентности и коррупции местных правительств, – и как мы можем использовать эту информацию для собственной пользы. Или нарратив может указывать на то, что конкретное экономическое мероприятие представляет собой полезный опыт, который принесет определенные выгоды в будущем. Участвуя в нарративе, мы можем сказать, что являемся частью истории. Например, купив биткоин, мы становимся частью мировой капиталистической элиты.

Утверждение 1: эпидемии могут быть взрывными и медленными, большими и малыми

Эпидемии экономических нарративов бывают разных масштабов и временных рамок. Для эпидемии нарратива не существует стандартного сценария процесса протекания, и быстрый рост взрывной эпидемии не означает ее долгосрочного влияния. В Приложении к этой книге мы рассмотрим модели, используемые в эпидемиологии, которые показывают, что для моделей, подразумевающих взрывные большие, взрывные малые, медленные большие и медленные малые эпидемии можно выбирать свои параметры заражения и восстановления.

Поскольку нарратив может появляться и исчезать, он может жить дольше, чем любой ряд данных, на которые опираются экономисты для измерения воздействия нарратива. Поэтому мы не должны спешить с суждениями о том или ином влиянии нарратива. Например, если мы предположим, что вирусный экономический нарратив ведет себя как мем, который становится вирусным в Facebook или Twitter в течение нескольких дней, то упустим возможность того, что продолжительный по времени бум является результатом эпидемии, продолжавшейся гораздо дольше.

Другой пример: если мы не принимаем во внимание, что некоторые эпидемии протекают быстро, а некоторые медленно, то, вероятно, при оценке важности той или иной работы будем в большей степени полагаться на наличие статуса бестселлера.

Списки бестселлеров, как правило, отражают объем продаж за короткий промежуток времени. Список самых продаваемых книг по версии New York Times, например, включает в себя книги, наиболее продаваемые на текущей неделе. (В предыдущих главах мы рассказали, почему средства массовой информации делают акцент на коротком временном интервале: им постоянно требуются новые истории.) Короткие временные рамки объясняют, почему Библия и Коран никогда не попадали в списки бестселлеров.

Если мы посмотрим на списки бестселлеров New York Times за прошедшие десятилетия, то вряд ли найдем в них известные нам названия. Большинство их представляли собой внезапные краткосрочные эпидемии.

Уровень заразности нарратива также сильно варьируется от эпидемии к эпидемии. Одним из примеров нарративной эпидемии с очень высокой степенью заразности может быть чрезвычайное положение в стране, например в начале войны. Люди чувствуют, что история настолько важна, что у них есть право прерывать любой другой разговор новостями или заговаривать с людьми, с которыми они обычно не общаются.

Примером успешного нарратива с очень низким уровнем заразности может быть патриотическая история, иллюстрирующая национальное величие страны, история, которая уместна лишь в подходящее время дома, в классе или на мероприятиях, спонсируемых общественными организациями. Такой нарратив может (медленно) перерасти в огромную эпидемию, если уровень забывания будет достаточно низким.

Нарративы также различаются по скорости восстановления или скорости забывания. Нарративы с высокими показателями восстановления часто изолированы и не являются частью какого-либо созвездия. Нарративы с низким уровнем восстановления включают в себя нарративы с постоянными напоминаниями. Например, когда мы видим на улицах бездомных и попрошаек, мы вспоминаем нарративы о массовой безработице во время экономического кризиса. Более долгосрочные нарративы с большей вероятностью окажут влияние на мировоззрение или осмысленность жизни.

Как показывает математическая модель, представленная в Приложении, высокая скорость заражения и низкая скорость восстановления означают, что почти все население в конечном итоге услышит этот нарратив, иногда очень быстро. Но тот же нарратив может добираться до большей части населения довольно медленно при условии низкой скорости заражения, но еще более низкой скорости восстановления. Вот наглядный тому пример.

Я провел анкетирование в Соединенных Штатах сразу после краха фондового рынка 19 октября 1987 года, ставшего самым большим однодневным падением в истории страны. Я опросил случайную выборку американцев с высоким уровнем дохода о том, когда они впервые услышали о крахе. 97 % опрошенных респондентов заявили, что узнали об этом в сам день падения (1). Причем большинство респондентов узнали об этом падении не из утренних газет или вечерних телевизионных новостей, а при личном общении.

Утверждение 2: важные экономические нарративы могут составлять очень небольшой процент популярных тем для разговора

В попытке оценить важность эпидемий экономических нарративов мы не должны опираться в наших выводах на предположение, что наиболее экономически важные нарративы – это те, о которых постоянно говорят. Очень серьезные эпидемии могут вызывать очень мало разговоров. Изучая экономические нарративы, мы не должны отвлекаться на светские беседы, которые бесполезны для объяснения экономических изменений.

В 1932 году, почти на пике Великой депрессии, на очередных президентских выборах в США Франклин Рузвельт бросил вызов действующему президенту Герберту Гуверу.

Лауреат Пулитцеровской премии журналист Артур Крок в своей статье в New York Times попытался резюмировать то, что простые люди говорили об экономической ситуации того времени. Он слушал их, «по возможности не подталкивая»:

«Поездом, автомобилем, самолетом и пешком я отмахал 10 тысяч миль. Я разговаривал, наблюдал и выслушал несколько сотен людей в поездах, ресторанах, на улицах, в барах, холлах отелей, клубах и их собственных домах» (2).

За месяц он посетил 20 городов США, дословно записывая случайные разговоры, как собственные, так и подслушанные, которые, казалось, наглядно показывали, о чем говорят люди. Его немного удивило, что почти все разговоры были банальны: «Я мало что услышал о книгах или пьесах. В моем присутствии барабанщик не рассказал ни одного нового анекдота. Я не услышал ни слова о личном отношении к какому-либо кандидату в президенты».

Статья Крока служит предупреждением о том, что не следует удовлетворяться нарративами, которые заразительны лишь в определенных местах и о которых говорят только в определенное время. Экономические теории не являются предметом бытовых разговоров, хотя в СМИ часто обсуждают те или иные экономические идеи, и люди, казалось бы, должны думать о них.

Крок обнаружил, что люди постоянно хотели говорить о последствиях и ужасах Великой депрессии. Например, он записал слова, услышанные им в 1932 году от таксиста в Кливленде:

«Вы приехали с Восточного побережья? Как там дела? Если хочешь знать, как здесь дела, понаблюдай за мусорными баками за ночными ресторанами около 3 часов утра. Посмотри на парней, которые ищут там себе пропитание. Далеко не все они бездельники… На Восточном побережье думают, что Рузвельт может исправить ситуацию? Во всяком случае, хуже уже быть не может. До прихода Гувера я хорошо зарабатывал. Не в такси. Я занимался взрывными работами, но меня уволили, так как бизнес пришел в упадок. Это хороший город, но сейчас он какой-то безжизненный. Как вы думаете, когда все вернется?»

Эта цитата предлагает заразный нарратив о хороших людях, доведенных до отчаяния Великой депрессией, которые вынуждены питаться из мусорных баков. Эта идея вызывает мысленный образ и эмоции отвращения. Таксист тоже задается вопросом, на который нет однозначного ответа: когда вернется экономическое благополучие? Он хочет знать, застряла ли страна в длительной рецессии, потому что от ответа на этот вопрос зависят его экономические решения (например, сколько он может тратить). Нарратив об отчаянии людей, добывающих пропитание из мусорных баков, может указывать и на долгий путь восстановления, что приводит к тому, что таксист задает насущный вопрос: «Как вы думаете, когда все вернется?» Водитель хотел получить информацию о будущем от, по-видимому, что-то знающего Крока, но, вероятно, не ожидал услышать конкретной даты. Скорее всего, он надеялся, что Крок поделится с ним каким-нибудь нарративом с подсказками относительно будущего (3).

Оценивая влияние экономических нарративов на экономическое поведение людей, полезно напомнить, что в разговорах редко затрагиваются важные экономические решения, например, сколько откладывать на пенсию. 5 % от дохода? 10 %? Или больше? Постарайтесь вспомнить какой-нибудь разговор на эту тему, и, скорее всего, вы не отыщите в своей памяти ни одного подобного. Все же люди должны принимать решение о том, сколько стоит откладывать. И при этом должны на что-то опираться. Может быть, на это решение повлияют нарративы о жизненных трудностях во время Великой депрессии, вроде тех, где рассказывается о людях, вынужденных искать пропитание в мусорных баках в 3 часа ночи. Возможно также, что это будут впечатления встревоженных экспертов – которых никто особо не знал, – предполагавших, что могут быть причины опасаться продолжительного экономического спада с серьезными последствиями. Сами по себе отдельные расплывчатые нарративы могут не обладать ярко выраженным характером в отличие от целого созвездия таких нарративов.

Утверждение 3: созвездия нарративов имеют большее влияние, чем какой-то отдельный нарратив

Нарративы, входящие в одно созвездие, могут иметь различное происхождение, но наше воображение, исходя из некой общей идеи, объединяет их, и это усиливает их взаимную заразность. Созвездия нарративов также называют базовым нарративом, ключевым нарративом, метанарративом, но я предпочитаю не использовать эти формулировки. Потому что все они предполагают неоправданно большую организованность или более высокий интеллектуальный уровень, когда при заражении простой историей нарративы получают распространение среди широкой общественности.

Иногда нарративы в рамках созвездия лишены привязки к конкретных именам, названиям или местам. Тогда они принимают форму «говорят, что…» без указания, кто именно. Используя подобную форму, рассказчик нарратива сообщает, что существует созвездие нарративов с участием, судя по всему, авторитетных людей или рассказанных ими историй.

Как мы видели, криптовалюты поддерживаются именно таким созвездием связанных нарративов, состоящим из нескольких главных звезд и тысяч или даже миллионов звезд поменьше. По состоянию на 2018 год почти 2 тысячи различных криптовалют конкурировали на рынке с биткоином. Каждая из них – это история о предпринимательстве, об энергичных разработчиках, страстно желающих реализовать свои идеи. Но самое большое созвездие историй о криптовалютах все же связано с биткоином. В одном из нарративов популярная певица Лили Аллен в 2009 году отклонила предложение о выступлении, поскольку в качестве оплаты ей предлагали биткоины. У этого нарратива незабываемая концовка: сегодня Аллен кусает локти, потому что, если бы она приняла предложение и сохранила свои биткоины, к 2017 году она стала бы миллиардером (4). Истории, подобные этой, помогают поддерживать распространение нарративов о биткоинах и рост цен на них, вызывая у людей чувство сожаления, что они сами не додумались до подобных инвестиций. Как и во многих других случаях, в центре этой истории знаменитость, которая запускает или поддерживает нарратив.

Трудно определить четкие границы созвездий нарративов. Зачастую мы можем найти только поверхностные примеры некоторых их историй. Большинство нарративов никогда не записываются и теряются навсегда. Более того, нарративы остаются в тени, и о них редко говорят при принятии решений. Например, если вы обсуждаете с супругом вопрос, купить ли вам новую машину в этом году или дождаться более стабильных времен, вряд ли вы начнете рассказывать ему одну из историй, которые вызывают у вас ощущение уверенности или, наоборот, неуверенности. Таким образом, это затрудняет поиск связи между нарративами и действием.

Последнее звено между вербальным нарративом и экономическим действием может в конечном счете быть невербальным.

Утверждение 4: экономический эффект от нарративов может со временем меняться

Влияние экономического нарратива на поведение зависит от его текущей мутации и других связанных с ним нарративов. Когда мы полагаемся на цифровые данные о словах или выражениях, являющихся сигналами для нарративов, мы не должны поддаваться искушению допустить, что все нарративы с подобными сигналами в течение всего времени имеют одно и то же значение. Мы должны читать нарративы с точки зрения их значения для того или иного действия, как минимум в контексте, в котором они были произнесены. В будущем определенные инновационные решения в области обработки информации могли бы сделать все это менее зависимым от человеческого суждения.

Давайте еще раз посмотрим на крах фондового рынка 19 октября 1987 года, крупнейшее в истории однодневное падение в процентном выражении. Эта тема до сих пор регулярно поднимается, часто в дни годовщин этого события. Можно предположить, что воспоминания об этом крахе делают фондовые рынки уязвимыми перед очередным кризисом, потому что этот страх может заставить людей бурно реагировать на очевидное начало падения цен на акции. Но нарратив о крахе 1987 года не обязательно будет иметь подобный эффект, если люди считают, что нынешняя ситуация не похожа на ту. В 1987 году бурно обсуждалось активное использование новой компьютеризированной стратегии торговли – портфельного страхования. Наряду с другими факторами именно нарративы о портфельном страховании привели к характерной для того времени предрасположенности к продаже активов (5).

Другие тревожные события на фондовом рынке были связаны с нарративами, не имевшими ничего общего с портфельным страхованием. После объявления Австро-Венгрией войны Сербии 28 июля 1914 года, что стало началом Первой мировой войны, курсы акций начали стремительно падать. В ответ на возникшую панику Нью-Йоркская фондовая биржа и все основные европейские фондовые биржи закрылись. Несмотря на то что Соединенные Штаты не участвовали в войне, Нью-Йоркская фондовая биржа открылась только 12 декабря. В своей книге об этом закрытии When Washington Shut Down Wall Street («Когда Вашингтон закрыл Уолл-стрит»), вышедшей в 2014 году Уильям Силбер подробно описывает ряд историй и слухов, способствовавших резкой реакции рынка. Примечательно, что, пока была возможность, паникующие европейские инвесторы изо всех сил пытались вывести свои капиталы из Соединенных Штатов. Во время этой «европейской золотой лихорадки» огромное количество золота покинуло Соединенные Штаты и отправилось в Европу, несмотря на растущую опасность для трансатлантического судоходства. Было много разговоров о панике 1907 года как о доказательстве нестабильности рынков США наряду с опасениями возможности новой паники. Кроме того, ходили необоснованные слухи о том, что убийство эрцгерцога Франца Фердинанда было частью заговора с участием русских, которые копили золото и готовились к большой войне.

Напротив, начало Второй мировой войны в 1939 году не привело к закрытию фондового рынка США. После того как 3 сентября 1939 года Великобритания объявила войну Германии, за один торговый день индекс Standard & Poor’s Composite вырос на 9,6 %. Газеты выразили общее удивление такой положительной реакции рынка и по большей части не смогли объяснить, почему рынок не повторил 1914 год. По-видимому, совершенно другая реакция была как-то связана с нарративом, что Первая мировая война в конечном итоге позволила хорошо заработать некоторым инвесторам, которые не вывели свои капиталы с фондового рынка, на поставках вооружения, боеприпасов и продовольствия в Европу (6).

Человеческие истории, связанные с Первой и Второй мировыми войнами, могут быть очень похожи, но есть огромная разница в нарративах, описывающих успешных инвесторов в начале каждой из них.

Следует обратить внимание на названия, которые люди дают своими нарративам.

Кажущиеся незначительными изменения в названии нарратива могут иметь большое значение, особенно если новое название связано с другим созвездием нарративов. В лингвистике синонимы никогда не имеют абсолютно одинакового значения. В нейролингвистике синонимы имеют разные связи в нейросети. Некоторые из этих связей могут иметь большое значение с точки зрения экономических идей, которые они поддерживают.

Утверждение 5: одной лишь правды недостаточно, чтобы остановить распространение ложных нарративов

Иногда возникновение экономических нарративов, внезапно получивших широкую известность, не имеет под собой каких-либо видимых причин. Один из таких нарративов возник после мирового финансового кризиса 2007–2009 годов, когда практически нулевые процентные ставки посчитали предвестником «потерянного десятилетия», какими они были для Японии в 1990-е годы. Японская история о «потерянных десятилетиях» – это лишь один пример, одно наблюдение, следовательно, не имеющее статистической значимости. Но оно было достаточно заразным, чтобы возродить нарративы о Великой депрессии и вызвать серьезные опасения стать свидетелями «долгосрочной стагнации».

Действительно, подобные нарративы и страхи могут иметь серьезные последствия для экономики и нашей жизни. Например, политолог Стивен Ван Эвера в 1984 году в одной из своих работ заявил, что причиной начала Первой мировой войны, как минимум отчасти, было вирусное распространение ложного нарратива, который он назвал «культом наступления». Это была теория о том, что страна, которая первой атакует, как правило, имеет преимущество. В поддержку этой идеи приводился целый ряд исторических нарративов, а в качестве иллюстраций использовались упрощенные психологические, математические и популярные аргументы. В конечном итоге, утверждает Ван Эвера, эта теория нарушила стабильность: все хотели напасть первыми. Германия считала, что у нее есть «окно возможностей» для победоносной «превентивной войны» против России. Но нарратив был ошибочным. Он имел экономические последствия – масштабную гонку вооружений – и привел к войне, которая губительно сказалась как на нападающей, так и она бороняющейся сторонах. В 1911 году Норман Энджелл в своей книге назвал этот нарратив «Великой иллюзией» (The Great Illusion). Для многих идеи Энджелла были весьма убедительными (позже он за свою работу получил Нобелевскую премию мира), но они не получили быстрого распространения и не помогли предотвратить грядущую войну.

Иллюзия победила даже после того, как была доказана безусловная несостоятельность этой теории, потому что доказательства распространялись медленнее самой иллюзии.

По аналогии мы видим, что процессы в экономике не всегда опираются на актуальную информацию. Порой все основывается на определенных нарративах, которые в какой-то момент становятся вирусными.

В то время как общие знания неуклонно охватывают все сферы жизни, мы не всегда можем наблюдать устойчивый прогресс в знаниях, которые часто оказывают значительное влияние на экономическое поведение. Примером могут служить нарративы, которые окружают и задают границы биткоина. Есть блестящие специалисты в области информатики, которые очарованы криптовалютами, но не способны сказать, насколько в конечном итоге верны эти захватывающие идеи, вызывающие в обществе такой энтузиазм.

К счастью, в вопросах, где факты просто очевидны, не привязаны к человеческим интересам или качеству истории, современное общество в целом не сбивается с пути или, по крайней мере, готово исправляться в случае ошибки. Например, большинство людей могут правильно назвать магистрали в своем районе и правильно воспримут поправку, если им укажут на ошибку. Многие обычно доверяют врачам, когда те рассказывают им правду о том, в чем люди сами не разбираются. Но не все. В исследовании, проведенном в 2003 году, Всемирная организация здравоохранения пришла к выводу: «Недобросовестное соблюдение предписаний по лечению хронических заболеваний является важнейшей мировой проблемой» (7). По данным ВОЗ, лишь около 50 % пациентов в развитых странах постоянно следуют указаниям врача при лечении хронических заболеваний, а в развивающихся странах эта цифра еще меньше. Вероятно, все обстоит еще хуже, когда речь идет о следовании рекомендациям более противоречивых экспертов-экономистов или специалистов в области финансового планирования. Но где заканчиваются советы и начинаются спекуляции? И как мы можем отличить обоснованную спекуляцию от бессмыслицы или вымысла? Это скользкий путь. В конечном счете скорость заражения у истории не зависит от того, насколько она правдива. Заразительная история – это история, которая быстро привлекает внимание и производит впечатление на человека, независимо от того, правдива она или нет.

В исследовании, опубликованном в журнале Science в 2018 году, Соруш Восуги и его коллеги использовали данные социальных сетей, чтобы сравнить скорость распространения истинных и ложных историй (8). Исследователи выбрали истории из числа тех, что прошли проверку на шести специализированных сайтах: snopes.com, politifact.com, factcheck.org, truthorfiction.com, hoax-slayer.com и urbanlegends.about.com. Эти сайты показали уровень согласия с тем, правдива или ложна та или иная история, на уровне 95–98 %. Они также изучили 126 тысяч слухов, распространяемых 3 миллионами человек, и обнаружили, что в Twitter ретвитят ложные истории в шесть раз чаще, чем правдивые. В своей интерпретации результатов исследователи не акцентировали внимание на том, что это открытие касается исключительно Twitter. Результат может быть характерен для времени исследования, когда недоверие к традиционным источникам СМИ было выше, чем обычно. Авторы скорее интерпретировали свои результаты как подтверждение того, что люди «более склонны делиться новой информацией». Другими словами, заражение отражает стремление возбудить интерес и удивить других. Мы можем добавить к этому заключению еще одну характерную особенность: новая история, исправляющая ложную, может быть не такой заразной, как ложная история. А это означает, что последняя может еще долго оказывать серьезное влияние на экономику даже после ее опровержения.

Утверждение 6: заразность экономических нарративов зависит от возможностей повторения

Заразность зависит от частоты возможностей вставить нарратив в ходе разговора. Как правило, невежливо или даже грубо менять тему разговора, если только это не оправдано какими-то исключительными обстоятельствами. Возможности заражения могут повысить новые идеи и концепции. Например, скорость распространения нарративов о фондовом рынке, вероятно, увеличилась, когда в 1920-х и 1930-х годах общественность начала обращать внимание на фондовые индексы. То же самое произошло с эпидемией нарративов о рынке жилья после 1970-х годов, когда агенты по недвижимости и покупатели начали признавать жилищные индексы. В обоих случаях журналисты новостных СМИ в качестве доказательств при написании очередной «захватывающей» истории часто обращались к этим индексам.

Рассмотрим еще один пример, знакомый, наверное, каждому из нас, – песню Happy Birthday to You. Возможно, это не столь важный экономический нарратив. Кто-то может сказать, что это даже и не нарратив, потому что песня не рассказывает историю. Но почти у каждого есть история, связанная с этой песней, которая представляет собой последовательность событий, повторяющихся с определенными вариациями в дни рождения. По давней традиции, которая уходит корнями в далекое прошлое, люди собираются, чтобы отпраздновать день рождения любимого человека. После того как кто-то объявляет, что церемония вот-вот начнется, вносят праздничный торт с зажженными маленькими свечами, по одной на каждый год жизни человека (если он или она уже сильно в возрасте, будут комментарии или шутки по поводу количества свечей). Именинник загадывает желание и пытается разом задуть все свечи, чтобы желание сбылось. Конечно, в то, что такие желания сбываются, почти никто не верит, но все каждый раз повторяют ритуал из уважения к давней традиции. Иногда к тексту песни добавляются дополнительные слова, например: And many more to you. Церемония заканчивается аплодисментами.

Happy Birthday to You – хороший пример заразительного нарратива, потому что его знают во всех уголках мира, возможно, это самая известная песня всех времен. Нарратив заразителен отчасти из-за постоянного повторения празднования дней рождения, а не потому, что это чья-то любимая песня. Ею не восторгаются за красоту или изящество. Все получилось как-то само собой. Не было ни правительственного указа, требующего исполнения данной песни, ни маркетинговой кампании, обещающей пожизненную популярность тем, кто ее поет, или тем, кому ее поют.

Цифры показывают, что рост популярности песни на английском языке в 1920-х и 1930-х годах был сродни эпидемии, а снижение темпов пришлось на время Второй мировой войны, когда люди думали о более важных вещах. Но по окончании войны последовал новый взлет.

Warner Chappell Music долгое время заявляли о своих авторских правах на песню, зарегистрированных еще в 1935 году. И на основании этого собирали миллионы долларов в год в виде роялти. Это право они потеряли только в 2016 году, когда было доказано, что Happy Birthday to You поразительно похожа на опубликованную (в виде нот) в 1893 году песню Good Morning to All («Всем – доброго утра») (9).

Good Morning to All ничего собой не представляет, хотя и очень сильно напоминает Happy Birthday to You – с точно такой же мелодией и очень похожими словами:

Доброе утро тебе,

Доброе утро тебе,

Доброе утро, дорогие дети,

Доброе утро всем.

Версия «С днем рождения» настолько похожа, что вполне могла возникнуть случайно в какой-нибудь группе в детском саду, когда воспитательница как-то хотела отметить день рождения одного из ребят.

А затем мутация этого невразумительного исходного произведения стала вирусной:

С Днем рождения тебя,

С Днем рождения тебя,

С Днем рождения, дорогой/-ая [имя],

С Днем рождения тебя.

Давайте подумаем, почему, казалось бы, незначительная мутация оказалась намного лучше оригинала. Небольшое изменение в тексте послужило тому, чтобы сделать Happy Birthday to You частью нарождающегося ритуала и символом заботы, празднования дня рождения, популярность которого начала расти во всем мире в 1890-е годы. Ассоциация с другими заразительными нарративами усилила заразность песни, и, поскольку ритуал повторяется из года в год, он закрепился в памяти и снизил скорость восстановления, которая в конечном итоге гасит большинство эпидемий. Кроме того, небольшое изменение слов позволяет исполнителям вставлять имя именинника (или именинницы), тем самым персонализируя песню и проявляя больший интерес к людям.

Также подумайте, а почему авторы Good Morning to All не понимали, что могли бы стать миллионерами, если бы сами изменили слова на Happy Birthday to You и зарегистрировали авторские права? Подсознательно может показаться, что они должны были понять, что ритуал празднования дня рождения, скорее всего, сохранится и станет популярным. Они должны были знать, что песня, связанная с ритуалом празднования дня рождения, – очень короткая, легко запоминающаяся и часто исполняемая – должна стать хитом. И они должны были понять, что авторское право на песню может позволить им получить миллионы от ее коммерческого использования.

Легче сказать, чем сделать, ведь то, что очевидно сейчас, тогда выглядело не столь очевидным. Существует огромное множество других возможных переделок песни. Есть песня из 16 слов Good Morning to All. Предположим, мы решили изменить половину слов, сохранив общее количество. Таким образом, имеется 16!/8!(= 518 918 400) способов замены слов. Предположим, в английском языке есть 100 достаточно простых слов, чтобы заменить восемь из шестнадцати слов. Это означает, что возможно 100^8 = 10 квадриллионов, умноженное на 518 918 400 вариантов песни. Было бы невозможно проанализировать все эти варианты и понять, какой должна быть песня, чтобы заработать на ней состояние. Таким образом, переделка Good Morning to All в Happy Birthday to You была просто случайной. Но это произошло. Сначала песенку не оценили, но потом потихоньку началось новое заражение, без упоминания автора изменения, имя которого безнадежно забыто. И уже затем все вылилось в создание огромного созвездия нарративов с участием песни, используемых среди прочего в фильмах, телешоу и соцсетях.

Утверждение 7: для достижения успеха в нарративах используется привязка к общим популярным темам, вопросам идентичности и патриотизма

Как правило, для большей заразительности в основе экономических нарративов лежат истории, представляющие интерес для широкой аудитории. Когда определенная личность, которую мы можем представить в своем воображении, ассоциируется с нарративом, наш мозг включает в историю наши модели этих людей, их голосов, и это то, что снижает скорость забывания. Но самих по себе историй может быть недостаточно, чтобы сделать нарратив заразительным. Иногда успешный экономический нарратив – это результат работы творческих умов, которые чувствуют, что именно может получить широкое распространение, а что нет, и которые хорошо увязывают вместе отдельные составляющие, чтобы создать единый заразительный нарратив. Те, кто стремится создавать вирусные нарративы, должны тщательно подходить к отбору знаменитостей, потому что нарративы работают лучше тогда, когда целевая аудитория сама признает эту знаменитость и идентифицирует себя с ней.

Например, существует история Джорджа Вашингтона и вишневого дерева, популярная уже более 200 лет. Впервые она была напечатана вскоре после смерти Вашингтона в 1799 году в бестселлере Мэйсона Лока Уимса The Life of George Washington with Curious Anecdotes, Equally Honourable to Himself and Exemplary to His Young Countrymen («Жизнь Джорджа Вашингтона с забавными историями, равным образом воздающими должное ему самому и поучительными для его молодых сограждан»). Судя по названию книги, ясно, что Уимс был заинтересован в том, чтобы запустить нарративы о Вашингтоне, которые можно было бы пересказывать другим. Уимс заявил, что слышал историю о вишневом дереве от «одной пожилой дамы, которая была дальней родственницей будущего президента и в детстве большую часть своего времени проводила с его семьей» (10):

«Когда Джорджу, – рассказала она, – было около шести лет, он научился обращаться с топориком, который, как и большинство маленьких мальчиков, он безмерно любил, и постоянно пытался срубить все, что попадалось ему на пути. Однажды в саду, где он часто развлекался, кромсая палочки для подвязывания гороха своей матери, он, к несчастью, задел лезвием своего топорика о ствол красивой молодой английской вишни и так ужасно поранил его, что не верилось, что дерево смогло бы это пережить… “Джордж, – сказал отец, – ты не знаешь, кто загубил в саду то красивое маленькое вишневое деревце?” Вопрос оглушил Джорджа, и на мгновение он даже замер, но быстро оправился и, повернув к отцу свое милое юное личико, озаренное невыразимой прелестью всепобеждающей правды, храбро воскликнул: “Я не могу солгать, папа; ты же знаешь, я не умею лгать. Я задел его своим топориком”» (11).

Сегодня в Соединенных Штатах это один из известных примеров поучительной истории. Поисковые запросы I can’t tell alie («Я не могу солгать») и Washington («Вашингтон») выдают в Google 188 тысяч результатов. История с Вашингтоном все больше и больше узурпирует положение по основному запросу. Что сделало ее столь заразительной? Должно быть, то, что речь в ней идет о первом президенте США, и то, что она патриотична. В таком контексте это отличный нарратив, и замена в нем почти ничего не изменит. Истории с участием легендарных деятелей США являются частью созвездия экономических нарративов о честности. Традиция говорить правду не считается прерогативой исключительно американцев, но, возможно, в США она более сильно выраженная, чем в некоторых других странах. Это, вероятно, способствовало развитию американской экономики, создавая фундамент для доверия при выстраивании деловых отношений и ограничивая распространение взяточничества и коррупции.

Зачастую основной элемент экономического нарратива, вызывающий широкий общественный интерес, встраивается в целый ряд историй, которые практически одновременно становятся вирусными. В разных версиях нарратива используют имена разных известных людей, лучше всего подходящих для конкретной целевой аудитории. В памяти людей уже есть нарративы о знаменитостях, которые могут усилить заражение новыми нарративами с их участием (12). Созвездия нарративов, построенных вокруг известных людей, сами себя усиливают. В отдельных случаях знаменитости обретают статус сверхлюдей, а связанные с ними идеи начинают казаться естественными и очевидными. В Соединенных Штатах изображение Джорджа Вашингтона есть на каждой однодолларовой купюре и на каждой монете в 25 центов.

Порой и обычные люди могут обронить меткую или очень глубокомысленную фразу. Но она становится заразной лишь только после смены автора этой цитаты на имя какого-то знаменитого человека. Например, с середины ХХ века социалистический лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребностям» приписывали Карлу Марксу. На самом деле эти слова принадлежат философу-социалисту Луи Блану, который выдвинул эту идею еще в 1851 году, когда Маркс был практически неизвестен. К тому же в некоторой вариации ее можно найти еще в Библии (13). До 1900 года Луи Блан был намного известнее, чем Маркс, но сегодня о нем почти забыли. В итоге в середине ХХ века кто-то запустил новую эпидемию, приписав эту цитату новой знаменитости – то есть Марксу.

Веб-сайт Wikiquotes отслеживает происхождение известных цитат, и, как правило, оказывается, что известный человек цитировал кого-то другого, если он или она вообще говорили это. Но это неважно: несмотря на существование Wikiquotes, история истинного источника цитаты никогда не станет вирусной, если не обладает достаточной заразительностью. И заражение является наиважнейшим условием. Без повторения нарративов при личном общении они постепенно забудутся. Нарративы с участием знаменитостей могут внезапно потерять свою заразительность, если какое-то событие дискредитирует знаменитость, независимо от того, насколько правильны и хороши были идеи нарратива.

Как мы уже видели, в выборе знаменитостей присутствуют и патриотические аспекты, поскольку люди отдают предпочтение представителям своей страны или этнической группы. Подобные предпочтения позволяют объяснить, почему эпидемическое распространение нарративов часто не замечают или не признают. Для того чтобы это произошло, как правило, необходимо признать его иностранное происхождение. Вряд ли кто-либо заинтересован в том, чтобы представить идею как пришедшую из-за границы, за исключением каких-то особых обстоятельств. Таким образом, у нас возникает иллюзия, что идеи спонтанно родились в голове нашего соотечественника. В итоге мы не видим реальную глобальную эпидемию конкретной идеи. Помимо знаменитостей, есть еще вопросы партийной, региональной или религиозной принадлежности.

Патриотизм – это не просто размахивание флагом в подтверждение своей лояльности. Это также ощущение, что только в нашей стране происходит что-то важное, хорошее или плохое. Например, на CBS News в США есть регулярная утренняя рубрика Your World in 90 Seconds («Ваш мир за 90 секунд»), цель которой – кратко рассказать аудитории обо всем, что ей нужно знать о сегодняшних новостях. Но название некорректное, потому что оно не охватывает происходящее в мире в целом: практически все материалы представляют собой внутриамериканские новости (за исключением пикантных новостей о британской королевской семье и Владимире Путине).

Возможно, с этим названием согласятся многие американцы, которые думают, что Соединенные Штаты – это и есть весь мир, несмотря на то что в стране проживает всего 5 % населения планеты.

* * *

Мы рассмотрели семь ключевых утверждений об экономических нарративах:

1. Эпидемии могут быть взрывными и медленными, большими и малыми. Временные рамки и масштабы эпидемий могут сильно различаться.

2. Важные экономические нарративы могут составлять очень небольшой процент популярных тем для разговора. Нарративы можно редко услышать, но они по-прежнему важны с экономической точки зрения.

3. Созвездия нарративов имеют большее влияние, чем какой-то отдельный нарратив. Созвездия имеют существенное значение.

4. Экономический эффект от нарративов может со временем меняться.

5. Одной лишь правды недостаточно, чтобы остановить распространение ложных нарративов. Правда имеет значение, только если ее очевидность буквально бросается всем в глаза.

6. Заразность экономических нарративов зависит от возможностей повторения. Большую роль играет закрепление.

7. Для достижения успеха в нарративах используется привязка к общим популярным темам, вопросам идентичности и патриотизма.

В Части III на основании этих семи утверждений мы рассмотрим ряд исторически важных экономических нарративов, чтобы определить, что можно узнать из экономических нарративов и каковы их последствия для реальной жизни.

Часть III

Многолетние экономические нарративы

Глава 9

Рецидивы и мутации

В предыдущих Главах мы изучали, каким образом популярные истории становятся «вирусными», перерастают в эпидемии и оказывают влияние на события экономики и политики. Наше внимание было сосредоточено на элементах нарративной экономики. Обсуждение иллюстрировалось примерами из жизни, в том числе инсайтами Фредерика Льюиса Аллена о Великой депрессии, анализом нарративов, связанных со Второй мировой войной, нарративами Джона Мэйнарда Кейнса, биткоина, а также кривой Лаффера.

В этой части книги мы рассмотрим девять наиболее значимых созвездий нарративов. Эти многолетние нарративы не исчезают насовсем, они мутируют и внезапно появляются в новой форме. Эти нарративы касаются наиболее актуальных вопросов, которые на текущий момент витают в воздухе: о том, что машины заменят людей и спровоцируют безработицу, что возвращение к применению золотого стандарта обеспечит большую стабильность кредитно-денежной системы, что рынок недвижимости и фондовый рынок особенно ценны, а также о том, что профсоюзы и деловые объединения являются причиной многих бед. Эти непрестанно трансформирующиеся и обновляющиеся нарративы направляют экономическое поведение людей, изменяя общепринятое понимание экономических процессов и восприятие экономических реалий. Они генерируют новые идеи о том, что является значимым, важным и этичным, а также предлагают людям новые сценарии поведения и действий.

Главы этой Части книги демонстрируют, каким образом эти всеобъемлющие и постоянно обновляющиеся многолетние нарративы оказывают влияние на современное общество, объясняя, как часто многочисленные вызовы, которые мы связываем с действием конкретных факторов, в действительности являются следствием влияния историй, уходящих корнями в иные поколения и даже века и вновь возникающих в виде новых идей. Рассмотрение этих примеров бросает вызов нашему пониманию экономических процессов, начиная с масштабных явлений, таких как депрессии и войны, фондовый рынок и рынок недвижимости, и заканчивая темами рабочих мест и технологий.

Как мы уже видели, эпидемии таких болезней, как грипп, корь и свинка, могут вспыхивать повторно вследствие мутации, которая вновь делает вирус заразным. Повторные эпидемии болезней, как правило, начинаются в тех случаях, когда приобретенная иммунная защита не может противостоять мутировавшему вирусу. К примеру, вследствие малейших изменений его генетической структуры или условий окружающей среды, с определенной регулярностью вспыхивают эпидемии гриппа. В результате эпидемии гриппа 1918 года, который еще называют «испанкой», умерло людей больше, чем погибло в Первую мировую войну. Зеркальным отражением кривой распространения эпидемии «испанки» в экономике является графическое изображение хода событий Великой депрессии 1930-х годов. С той лишь разницей, что переносчиками «болезни» под названием «Великая депрессия» были не вирусы, а нарративы. В обоих случаях скорость распространения болезни была крайне высока, что стало весьма неожиданным. Итак, прежде чем перейти к подробному рассмотрению многолетних экономических нарративов, нам следует разобраться в том, как эти два основных механизма – рецидив и мутация – определяют и формируют экономические нарративы.

Как мутируют экономические нарративы

Мутируя, вирус гриппа может спровоцировать новую вспышку заболевания, для которой будут характерны примерно те же проявления, что и для более ранних. Экономические нарративы мутируют схожим образом. Однако нам следует очень четко определить критерии сходства и различия. Если нарратив вновь получает популярность, предположим, в другой стране или спустя несколько десятилетий, ему, как правило, присущи несколько иные черты, нежели исходной его версии. Нарратив может представлять другая знаменитость, могут применяться иные визуальные изображения и яркие фразы. Например, в Главе 12 речь пойдет о нарративах золотого стандарта и биметаллизма, которые во многом схожи с нарративом биткоина, с тем лишь отличием, что вместо Уильяма Дженнингса Брайана последний связан с именем Сатоши Накамото. Точно так же, как немногие сегодня помнят о том, кто такой Брайан, так и некоторое время спустя немногие, вероятно, вспомнят о том, кем был Накамото. Тот, кто создаст в будущем новый успешный экономический нарратив, должен будет придумать для него идеальную «вирусную» историю, связав ее с именем какой-нибудь знаменитости. Такое изменение может стать необходимым для того, чтобы история стала достаточно «заразной».

Нарратив также может мутировать в том случае, если в результате некоего события обнаружатся изменения в ассоциациях, связанных с ним. К примеру, некое общественное мероприятие может выявить недостаточную политкорректность конкретного нарратива. Разумеется, не каждый человек решится повторять истории, которые отныне будут связаны с событием, возмутившим массы (1).

Мутации нарратива или изменения условий среды, в которой этот нарратив существует, могут превратить его в нарратив экономический, оказывающий непосредственное влияние на экономические решения людей. Мутация также может сделать нарратив более «заразным», изменив при этом историю, лежащую в его основе. Таким образом, экономический нарратив в его исходном виде перестает существовать. Впоследствии такие нарративы могут стать выразителями иной морали. К примеру, далее в этой книге мы будем говорить о том, что нарратив о трудосберегающих машинах и механизмах, позволяющих сократить количество работников (об этом пойдет речь в Главе 13), вызывал у людей чувство страха в период Великой депрессии 1930-х годов. Однако, мутировав, в период бума интернет-компаний 1990-х годов этот же нарратив позволил людям ощутить масштаб новых возможностей (об этом – в Главе 14). Такие ситуации представляют определенные сложности для тех, кто занимается изучение нарративов, поскольку последние могут активно применяться в общении людей на протяжении периода гораздо более продолжительного, нежели тот отрезок истории, на котором они имели конкретную экономическую трактовку.

Нарратив может иметь привязку к экономическим событиям даже в том случае, когда момент его появления не совпадает с самим событием. Когда вспыхивает «эпидемия», нарратив может вызывать лишь неясный страх, сродни беспокойству о том, что из-за новых технологий кто-то может лишиться работы, но спустя годы другие нарративы или новости могут заставить людей поверить в то, что замена работников машинами неизбежна. И это в конечном счете может повлиять на их экономическое поведение.

Как рецидивируют экономические нарративы

Мутации, благодаря которым нарративы вновь получают популярность, могут происходить случайным образом. Однако в большинстве случаев к процессу их создания причастны люди креативные: как профессионалы в области маркетинга, политики, так и мошенники, а то и просто рядовые энтузиасты в соцмедиа. Люди творческие знают, что устаревшие нарративы доказали свою способность привлекать всеобщее внимание много лет назад, просто они утратили свою «заразность». Знаменитость, с именем которой ассоциировали нарратив в момент его появления, могла с течением времени утратить популярность или авторитет. Нарратив мог спровоцировать «эпидемию» совместно с другим нарративом, ныне забытым. Поэтому создатели нарративов должны попытаться привязать его к какой-либо «эпидемии», происходящей в данный момент.

Рецидивирующие экономические нарративы имеют, как правило, международный охват, в том числе потому, что представители новостных СМИ давно осознали важность обзоров зарубежных новостей, поскольку то, что вызвало повышенный интерес граждан одной страны, с большой долей вероятности может иметь аналогичный эффект и в другой. Однако, как и при эпидемиях инфекционных заболеваний, на конкретном отрезке времени проявления нарративных эпидемий в некоторых странах могут быть более ярко выраженными, нежели в других. Кроме того, эпидемии нарративов протекают по схожему сценарию в странах, граничащих друг с другом, либо объединенных одним языком, на котором говорят их граждане.

В этой книге я привожу в основном примеры из истории США, поскольку именно в этой стране я прожил всю свою жизнь, лучше интуитивно понимаю происходящее здесь и больше о ней знаю. К тому же в США наилучшим образом задокументирована история циклов деловой активности. Национальное бюро экономических исследований (NBER) ведет хронологию периодов роста и спада деловой активности начиная с 1854 года.

Некоторые критики могут утверждать, что институциональные изменения в экономике США были настолько глубокими и революционными, что едва ли какие-либо аналитические данные из отдаленных исторических периодов могут быть сегодня для нас полезны. Однако же события 50-, 100- и 150-летней давности и реакции людей на них поразительно схожи с теми, что мы можем наблюдать сегодня.

В популярных сейчас нарративах мы слышим отзвуки тех исторических эпох. Помните историю о торговце, который предлагал сыграть в орлянку со словами: «Если выпадет орел, я выигрываю, если решка – ты проигрываешь», и о доверчивом человеке, который делал ставку? Эта маленькая «жемчужина» в ряду нарративов была в ходу с 1847 года (а возможно, и ранее). В ту эпоху этот нарратив иногда связывали с историями о партии вигов, двенадцатом президенте США Закари Тейлоре и выдающемся пропагандисте идеи свободной торговли XIX века Ричарде Кобдене, о которых мы едва ли вспомним сегодня. В середине XIX века люди не рассказывали точь-в-точь такие же истории, какие рассказываем мы сегодня, и интерпретировали они их несколько иначе. Однако сама тематика этих историй поразительно схожа с историями современными.

Масштабные экономические события и важные знания о нарративах

По данным Национального бюро экономических исследований, события, перечисленные ниже, являются важнейшими в экономической истории США. В следующих главах мы вернемся к их рассмотрению.

• Экономический спад 1857–1859 годов, после которого в 1860–1861 годах южные штаты вышли из состава США и началась Гражданская война (1861–1865). Эта война стала самой смертоносной в американской истории, число жертв превысило число жертв во всех остальных войнах, в которых принимали участие США, вместе взятых (2).

• Экономический спад 1873–1879 годов, по итогам которого была издана самая популярная работа в области экономики за всю историю США – книга Генри Джорджа Progress and Poverty («Прогресс и бедность», 1879 г.), в которой автор утверждал, что причиной усугубления неравенства является отсутствие какого-либо контроля над системой рыночной экономики.

• Экономический спад 1890-х годов, в котором, по данным NBER, выделяют два отдельных спада – 1893–1894 годов и 1895–1897 годов. Этот продолжительный экономический спад, когда уровень безработицы превышал 8 %, продолжался с 1893 по 1899 год. Он совпал с агрессивной фазой американской истории, когда США развязали испано-американскую войну и войну на Филиппинах.

• Череда коротких экономических спадов – всего их было три – с 1907 по 1914 год. Все началось с Банковской паники 1907 года, конец которой положили смелые решения Дж. П. Моргана и других банкиров. Вследствие этих событий и с целью предотвращения подобных банковских кризисов в будущем была создана Федеральная резервная система. Вслед за этими экономическими спадами в 1914 году началась Первая мировая война.

• Короткий, но очень ощутимый экономический спад произошел в 1920–1921 годах. В этот период в США отмечалась сильнейшая дефляция, какой ранее не случалось.

• Великая депрессия, последовавшая за крахом фондового рынка в 1929 году и переросшая позднее в кризис мирового масштаба. В США этот экономический спад продолжался с 1930 по 1941 год, и на протяжении всего этого периода уровень безработицы не опускался ниже 8 %. Свое название Великая депрессия получила после публикации в 1934 году одноименной книги Лайонеля Роббинса. Выделяют два этапа Великой депрессии: спад 1929–1933 годов и спад 1937–1938 годов. Следом за всемирным экономическим кризисом вспыхнула Вторая мировая война.

• Глубокая рецессия 1973–1975 годов, которую часто связывают с военными действиями на Ближнем Востоке и нефтяным эмбарго. Экономист Отто Экштайн в своей изданной в 1978 году книге назвал этот период «Великой рецессией», проведя параллель между этими событиями и Великой депрессией.

• Период рецессии 1980–1982 годов, включающий в себя, по данным NBER два спада: короткий спад 1980 года и случившийся вскоре спад 1981–1982 годов. Его связывают с войной на Ближнем Востоке. Тогда эту рецессию также называли «великой» по аналогии с Великой депрессией (3).

• Рецессию 2007–2009 годов также назвали «Великой рецессией», опять же, проводя параллель между ней и Великой депрессией. Название получило поистине вирусную популярность, которая не ослабевает по сей день.

Эти рецессии и депрессии сами по себе являются нарративами, которые дают толчок развитию последующих событий. Хотя, говоря об экономических спадах, акцент, как правило, делают на последнем таком событии, а также упоминают о рекордном за всю историю экономическом спаде. В Соединенных Штатах и в большинстве стран мира таким рекордным спадом считается, разумеется, Великая депрессия.

Специалисты по экономической истории, пытаясь выявить причины рецессий и депрессий, обычно приводят перечень событий, происходивших на том же временном отрезке, что и экономический спад: банкротства банков, забастовки, конкретные решения правительства, открытия месторождений золота, неурожаи, события на фондовом рынке и т. д. Такие сведения могут быть полезны, однако наша задача сейчас состоит в изучении депрессий и рецессий с точки зрения наиболее популярных нарративов и их созвездий. Представить убедительные доказательства наличия причинно-следственной связи в данном случае мы не можем, поскольку рассматриваемые события слишком сложны и с ними связаны многочисленные нарративы. Тем не менее совокупное влияние нарративов на ход этих серьезных экономических событий едва ли можно считать лишь косвенным фактором.

В первую очередь мы попытаемся систематизировать и классифицировать некоторые ведущие экономические нарративы, а также их мутации, благодаря которым спустя время они вновь обрели популярность. Следующие главы этой части данной книги посвящены девяти многолетним экономическим нарративам, а также некоторым их мутациям и рецидивам. В наиболее современных проявлениях эти нарративы знакомы большинству читателей, однако те формы, в которых они были представлены прежде, мало кому известны:

1. Паника против доверия.

2. Бережливость против демонстративного потребления.

3. Золотой стандарт против биметаллизма.

4. Трудосберегающие машины и механизмы, приводящие к массовому сокращению рабочих мест.

5. Практически повсеместная замена людей средствами автоматизации и искусственным интеллектом.

6. Бурный рост и спады на рынке недвижимости.

7. Пузыри на фондовом рынке.

8. Бойкоты, спекулянты и нечестный бизнес.

9. Зарплатно-ценовая спираль и вред профсоюзов.

Дальше в книге будут представлены два противопоставляемых друг другу созвездия нарративов (например, бережливость в противовес демонстративному потреблению). Нарративы из этих пар подразумевают противоположные экономические действия и моральные суждения. В некоторых случаях одно созвездие нарративов может работать на подавление другого, а в других – на его усиление за счет противопоставления двух концепций.

Обращаю ваше внимание на то, что эти главы будут сгруппированы по тематике, а не по хронологии, поскольку конкретная тема может быть актуальна в разные исторические периоды, а не только в тот момент, когда она возникла впервые. Наша главная цель заключается в поиске среди этих нарративов общих тем. Это поможет нам в будущем распознавать и в целом предвидеть последствия воздействия экономических нарративов.

Глава 10

Паника против доверия

С начала XIX века на события в экономической сфере оказывала влияние масштабная категория нарративов, объединенных темой доверия: в их числе нарративы о доверии людей банковской системе, бизнесу, друг другу и экономике в целом.

В числе первых нарративов, объединенных темой доверия, были нарративы, связанные с событиями, именуемыми банковской паникой. То есть с тем, могут ли люди быть уверенными в том, что банки выполнят свои обещания. Речь в данном случае идет не только о честности банкиров и регуляторов банковской системы, но и о доверии к другим клиентам банка и уверенности, что они не станут одномоментно выводить все свои денежные средства. Один из экспертов «Мозгового треста» при президенте Франклине Рузвельте Рэймонд Моули изложил эту идею в форме простого нарратива:

«Депрессия в значительной степени связана с массовым изъятием вкладов из банков. Это кризис доверия. Люди в панике забирают свои деньги. Есть одна история, которую я люблю по этому поводу рассказывать. Когда я был мальчишкой, в моем родном городе один ирландец, работавший на карьере, пришел в банк и сказал: “Если мои деньги здесь, я их забирать не буду, но если их здесь нет, то я хочу их забрать”» (1).

Этот и другие нарративы о доверии помогают нам понять суть важнейших событий современной истории.

Для истории промышленно развитых экономик характерны несколько категорий нарративов о доверии. К первой относятся нарративы о финансовой панике, которые находят свое выражение в историях о банковских кризисах, имеющих психологическое обоснование. Вторая категория имеет дело с нарративами о деловом доверии, которые объясняют снижение экономической активности не столько финансовыми кризисами, сколько некоторым общим пессимистичным настроем и нежеланием расширять бизнес и нанимать работников. Третья категория – нарративы о потребительском доверии, которые объясняют снижение уровня продаж страхом отдельных потребителей и внезапным сокращением ими расходов, что может привести к рецессии. Рис. 10.1 отражает последовательность возникновения таких нарративов начиная с 1800 года. Все эти медленно распространяющиеся нарративы продемонстрировали пути развития длиной не в одну человеческую жизнь. Сначала возникала паника на финансовых рынках, следом появлялись нарративы о кризисе делового, а затем и потребительского доверия.

По мере распространения нарративов о возможных рисках потерь для бизнеса и снижении доверия потребителей уровень самоцензуры в отношении этой информации возрастает, что может вызвать панику. И в некоторых случаях действительно ее вызывает. Поскольку люди осознают, что и другие прибегают к самоцензуре, в поисках «правды» они все чаще пытаются найти «скрытый смысл» и «двойное дно» в публичных заявлениях.

Интерес общественности к идее, что события на финансовых рынках могут иметь психологическую подоплеку, возник в начале XIX века, возрос после паники 1857 года в преддверии Гражданской войны в США и продолжал расти на протяжении десятилетий.

По данным Google Ngrams, фраза «финансовая паника» достигает пика своей популярности к 1910 году, то есть спустя три года после знаменитой Банковской паники 1907 года. Эпидемия нарратива о финансовой панике стала частью растущего вместе с ним созвездия нарративов. Отдельные кризисные явления усиливались и ослабевали в рамках этого созвездия. В распространении чрезвычайно сильного нарратива о Банковской панике 1907 года был задействован выдающийся американский банкир того времени Дж. П. Морган, в связи с чем нарратив не терял своей популярности на протяжении нескольких десятилетий. На рис. 10.1 этот временной отрезок обозначен как период максимального внимания общественности к нарративу о финансовых паниках.

На рис. 10.2 отдельно указаны крупнейшие финансовые паники, случившиеся в США. К примеру, о панике 1857 года почти забыли спустя несколько лет. Позднее, во времена других финансовых паник, это событие упоминалось как часть соответствующего созвездия нарративов. Во время финансовой паники 1857 года в новостных сообщениях речь шла об объективных событиях вроде банкротства компаний, массового изъятия банковских вкладов и приостановки выплат, но помимо этого допускались упоминания о распространенных слухах и эмоциональных оценках. Одна из газет в 1857 году о панике того года писала так:

«Брокеры и все прочие крайне взволнованы, все распространяют чудовищные сведения… Общественность крайне обеспокоена, что не позволяет людям хладнокровно взглянуть на происходящее или выяснить позицию наиболее авторитетных представителей деловых кругов» (2).

Рис. 10.1. Частота использования в печати словосочетаний «финансовая паника», «деловое доверие» и «потребительское доверие» в период с 1800 по 2008 год.

На рисунке показаны три «рецидива» нарратива о доверии применительно к различным секторам: финансовому, деловому и потребительскому. Источник: GoogleNgrams, без сглаживания.

Нам следует поразмышлять о нарративах, получивших в XIX веке самое широкое распространение, и о мировоззрении людей того времени, чтобы понять, почему люди и авторы газетных публикаций использовали слово «паника», а не «депрессия» (в современном его понимании) и почему они никогда не говорили о потребительском доверии. В нарративах тогда видели в основном истории о богатых надменных людях, у которых были счета в банках. И потрясения, ставшие следствием финансовой паники и связанного с ней «застоя в торговле», возможно, были ими заслужены. В XVIII и XIX веках большинство людей вообще не имели никаких сбережений, за исключением, может быть, нескольких монет, спрятанных под матрасом или в трещине в стене. Выражаясь экономическим языком, кейнсианская предельная склонность к потреблению в отношении дополнительного дохода была близка к 100 %. Это значит, что большинство людей, кроме тех, кто имел высокий доход, тратили все средства, что получали. Таким образом, оценивать уровень потребительского доверия простых людей при создании нарративов в прошлые столетия не было никакого смысла.

Для большинства людей тех времен не существовало таких понятий, как выход на пенсию или отправка ребенка в колледж, поэтому и копить на эти цели у них не было стимула (3). Если в старости они оказывались прикованными к постели болезнью, предполагалось, что заботиться о них будут члены семьи, местная церковь или благотворительные общества. Средняя продолжительность жизни была невелика, и медицинская помощь стоила дорого. Люди склонны были рассматривать бедность как следствие морального разложения, пьянства и дипсомании (ныне именуемых алкоголизмом) и не считали, что одной из причин их нелегкого экономического положения может являться недостаточная устойчивость экономической системы. Таким образом, мысли о том, что потребительское доверие нужно каким-то образом укреплять, по большому счету даже не возникало. Люди считали, что власть должна прививать народу моральные добродетели, а не укреплять доверие потребителей. Идея о том, что бедных нужно научить копить деньги, постепенно созревала на протяжении XIX века вследствие пропагандистской деятельности сберегательных банков. Однако до понимания того, что причиной депрессии могут стать обычные люди, прислушивающиеся к пропагандистским призывам и пытающиеся сэкономить слишком много, в то время было еще очень далеко.

Несколько лет спустя после того, как нарратив о финансовой панике достиг пика популярности, после Банковской паники 1907 года, в США был принят Закон Олдрича – Вриланда (1908 г.). В соответствии с ним были созданы национальные валютные ассоциации, предшественники Центрального банка, а позднее, согласно принятому в 1913 году Закону о федеральном резерве, был основан Центральный банк США, задачей которого стало обеспечение «защиты от деловой паники» (4).

Очень значимым в те времена был нарратив, который представлял собой историю знаменитого Дж. П. Моргана. Его многие считали одним из богатейших людей Америки. В отсутствие в США в период Банковской паники 1907 года организации, выполняющей функции Центрального банка, он использовал собственные денежные средства и убедил других банкиров сделать свои вклады в спасение банковской системы. Эта история о спасении США от серьезной депрессии имела поистине мощное влияние на общественность, и известность Моргана от этого лишь возросла. Позднее он построил здание центрального офиса своего банка на Уолл-стрит, 23. Строительство было закончено в 1913 году, здание стоит там и по сей день. Правда, сам Морган умер раньше окончания строительства и перебраться туда не успел. Напротив этого здания располагалось здание Нью-Йоркской фондовой биржи (построенное в 1903 году), а через дорогу – Зал Федерации, который был построен в 1842 году на месте располагавшегося здесь дома, в котором заседал Конгресс Конфедерации. В 1789 году на его ступенях первый президент США Джордж Вашингтон приносил присягу при вступлении в должность. Морган решил сделать здание своего офиса поразительно маленьким и скромным, что вполне отвечало его образу защитника общественных интересов. Таким образом, Морган стал частью нарратива, ярким и достойным примером героя Америки. Восстанавливавшееся после Банковской паники 1907 года доверие было в значительной степени основано на доверии к одному человеку. После создания им в 1907 году синдиката банкиров Федеральная резервная система подвергалась трансформациям, но каждый возглавляющий эту систему человек становится частью нарратива и олицетворяет собой Дж. П. Моргана.

Рис. 10.2. Частота использования нарративов о финансовой панике в рамках скоплений нарративов о панике на протяжении времени, по данным за период с 1800 по 2000 год. Каждая крупная финансовая паника происходила в конкретный год, но частоту упоминаний о них на протяжении времени отражает графическая структура. Она подобна графической структуре, изображенной на рис. 10.1, которая отражает частоту упоминания фразы «финансовая паника». Источник: Google Ngrams (сглаживание = 5).

После 1930 года нарратив мутировал и начал распространяться в несколько ином направлении.

Недостаток делового, а позднее и потребительского доверия связывали скорее с ощущением безысходности, нежели с внезапно возникшим страхом. К тому времени слово «депрессия» приобрело иное значение: его понимали также как психологическое состояние меланхолии или уныния. Таким образом, широко использовавшийся для описания экономического спада термин «депрессия» выражал уже новый экономический нарратив того времени, имевший связь с психологией.

В период депрессии 1930-х годов создатель опросов, ныне проводимых Институтом Гэллапа, первопроходец в сфере изучения общественного мнения Джордж Гэллап стал первым социологом, применившим научную методику проведения опросов изучения делового и потребительского доверия (5). Позднее, в 1950-х годах, психолог Джордж Катона из Мичиганского университета занялся разработкой «Индекса настроения потребителей». Центр изучения общественного мнения при Мичиганском университете до сих пор публикует этот созданный Катоной в 1952 году индекс. Спустя некоторое время, в 1966 году, членами организации Conference Board был разработан «Индекс потребительского доверия». Принцип оценки обоих индексов основан на анализе ответов потребителей на вопросы о том, каково, на их взгляд, состояние экономики на текущий момент и как оно может измениться в краткосрочной перспективе. Ни один из вопросов, используемых для построения этих индексов, не затрагивает тему банковской паники или внезапного бегства инвесторов. Это говорит о том, что представления о бизнесе изменились. Однако эти изменения нельзя считать окончательными, и нарративы о финансовой панике имеют шанс возродиться и сегодня. Это, например, мы могли наблюдать в 2007 году в ситуации с британским банком Northern Rock – первой банковской паникой в этой стране с 1866 года.

Психология массового поведения становится вирусным явлением

Нарративы о финансовой панике имеют весомую психологическую составляющую. И особую значимость в данном случае представляет психология толпы. Опубликованная в 1841 году книга Чальза Маккея Memoirs of Extraordinary Popular Delusions («Наиболее распространенные заблуждения») впервые привлекла внимание общественности к концепции психологии толпы. После выхода в 1895 году книги Гюстава Ле Бона The Crowd («Толпа»), ставшей бестселлером, это понятие получило широкую популярность. Примерно тогда же психология толпы стала объектом повышенного внимания масс. И в дальнейшем интерес к этой концепции нарастал подобно эпидемии, пока популярность ее не достигла пика в 1930-е годы. Рост числа упоминаний о «психологии толпы», судя по всему, происходил параллельно с бурным ростом фондового рынка на протяжении 1920-х годов.

Рис. 10.3. Частота упоминания в печатных изданиях понятий «внушаемость», «самовнушение» и «психология толпы» в период с 1800 по 2008 год.

На этом рисунке показаны три повторения эпидемии нарративов о доверии в несколько различном обрамлении и контексте. Источник: Google Ngrams, без сглаживания.

Тесно связано с концепцией психологии толпы понятие внушаемости, суть которого заключается в том, что человек бессознательно подражает действиям других людей и реагирует на их поведение. Это слово, впервые прозвучавшее в конце XIX века, по-видимому, играет ключевую роль в созвездиях нарративов и популярных подходах к пониманию психологии толпы. Внушаемость и связанное с ней самовнушение (что означает практику внушения самому себе) развивались в целом в соответствии со стандартной эпидемической кривой, достигли пика популярности в 1920-е годы и с того момента в основном переживали спад (рис. 10.3). Эти концепции, вероятно, сыграли определенную роль в экономическом подъеме 1920-х и депрессии 1930-х годов.

Идея о том, что человеческий разум поддается внушению, диаметрально противоположна концепции экономической личности, которая стремится наилучшим образом оптимизировать все процессы и действует, словно бы руководствуясь тщательными расчетами.

Внушаемость подразумевает, что зачастую мы действуем вслепую или будто бы во сне. К 1920 году концепция внушаемости была широко известна, а значит, люди той эпохи, вероятно, чувствовали, что другие люди легко поддаются влиянию абстрактных или завуалированных примеров. И поэтому с высокой долей вероятности будут выстраивать линию своего экономического поведения с учетом крайне нестабильной ситуации в мире. Нарратив заставил бы людей ожидать от других стадного поведения и, возможно, подтолкнул бы их к выбору аналогичной поведенческой реакции. Если вы полагаете, что люди в массе своей представляют собой впечатлительное стадо, вы, вероятно, попытаетесь предугадать действия этого стада и постараетесь обставить их.

Концепции психологии толпы и внушаемости мы можем использовать при изучении сути экономических спадов наподобие Великой депрессии 1930-х годов. При этом нам следует рассматривать не только возможности непосредственного применения этих концепций, но также изучить, каким образом, по мнению людей того времени, эти концепции объясняют причины депрессий. Все-таки эти концепции принадлежат в большей степени им, а не нам.

Психология внушения и движение сторонников самовнушения

В 1898 году, когда эпидемия нарратива о внушении лишь начиналась, вышла книга The Psychology of Suggestion («Психология внушения»), написанная Борисом Сидисом, коллегой психолога Уильяма Джеймса. Речь в ней шла об экспериментах, проведенных в психологической лаборатории Гарварда. Сидис так объясняет смысл понятия «внушаемость»:

«Я держу в руках газету, начинаю ее сворачивать и вскоре замечаю, что мой друг, сидящий напротив меня, свернул свою газету так же, как и я. В этом случае мы можем говорить о внушении.

Мой друг А. несколько рассеян, он сидит у стола и размышляет о сложной математической задаче, которую ему никак не удается решить. Погрузившись в поиск решения этой нерешаемой задачи, он слеп и глух ко всему, что происходит вокруг него. Он смотрит на стол, но, кажется, не видит предметов, которые стоят на столе. Я ставлю на стол два стакана с водой и через короткие промежутки времени совершаю движения рукой в направлении стаканов, но он, кажется, этих движений не замечает. Тогда я решительно протягиваю руку, беру один из стаканов и начинаю пить. Мой друг следует моему примеру: словно во сне, он протягивает руку, берет стакан и начинает пить маленькими глотками и окончательно приходит в себя, лишь когда стакан уже наполовину пуст» (6).

Термин «самовнушение» появился несколько позже, чем «внушение», однако он дал основания полагать, что человек может не только внушать что-либо самому себе, но и оказывать влияние на экономику. Эпидемия самовнушения привлекла внимание широкой общественности в 1921 году. Французский психолог Эмиль Куэ, который в 1922 году отправился в турне по США в поддержку своей книги, был самым влиятельным представителем движения сторонников самовнушения.

Ключевая идея, которая привлекала миллионы людей, заключалась в том, что большинство из нас не достигают успеха, потому что не верят, что способны его достичь. Для того чтобы добиться успеха, человек должен регулярно говорить себе, что он этого успеха добьется. Куэ рекомендовал людям чаще повторять ключевое утверждение: «С каждым днем во всех отношениях мне становится лучше и лучше».

Наполеон Хилл, в чьей пестрой карьере были и мотивирующие выступления, обогатил нарратив о самовнушении своими публикациями: книгой 1925 года The Law of Success in 16 Lessons («Закон успеха в 16 уроках») и бестселлером 1937 года Think and Grow Rich («Думай и богатей»). Он утверждал, что силу подсознания человека необходимо направить на формирование позитивного настроя, способствующего накоплению богатства.

Нарратив о самовнушении стал следствием мутации нарратива о гипнозе, который получил популярность несколькими десятилетиями ранее. Тот нарратив описывал путешествующих гипнотизеров, которые вводили людей в состояние транса. В нем люди демонстрировали поразительную внушаемость. В опубликованной в 1920 году книге Success Fundamentals («Основы успеха») Орисон Суэт Марден пишет:

«Одна из причин, по которой человечество не может реализовать свой потенциал и использовать все имеющиеся возможности, одна из причин, почему мы повсюду видим людей, обладающих выдающимися талантами, но выполняющих работу, подходящую лишь для посредственностей, заключается в том, что люди недостаточно высокого мнения о себе. Мы не осознаем свою божественную природу, не осознаем, что являемся частью великого принципа причинной обусловленности Вселенной. Мы не осознаем, какой силой обладаем, и, не осознавая ее, не можем ею воспользоваться. Сандов не смог бы подняться со стула, если бы гипнотизер убедил его в том, что он не может этого сделать. Прежде чем он встанет, он должен поверить в то, что он может встать, ибо утверждение “тот не может, кто думает, что не может” так же верно, как и “тот может, кто думает, что может” (Евгений Сандов, 1867–1925, был атлетом-бодибилдером, его способности поражали и восхищали зрителей)» (7).

Движение сторонников концепции самовнушения начало затухать после 1924 года, однако оно, оказывается, имело побочные эффекты. В частности, при создании весьма успешного пронацистского фильма 1935 года «Триумф воли» Лени Рифеншталь, судя по всему, частично заимствовала идеи концепции самовнушения. В основе призывов Гитлера лежало, помимо прочего, стремление вдохновить немецкую нацию на выход из депрессии, в которую она погрузилась после окончания Первой мировой войны, отчаявшись и утратив веру в достойное будущее. В то время многие полагали, что депрессия была вызвана потерей уверенности людей в себе и своем будущем и что Германии необходим был лидер, способный вернуть доверие нации. В фильме Рифеншталь Гитлер изображен произносящим речь перед восхищенной толпой. Он говорит: «Мы хотим, чтобы это государство просуществовало тысячу лет. Мы счастливы знать, что будущее зависит только от нас!» Гитлер говорит слова «мы хотим» так, словно после этого Германия чудесным образом вновь станет ведущей мировой державой.

За всем этим интересом к незримой силе доверия в сфере человеческих отношений стояла аналогия с незримой силой влияния атмосферного давления на погодные изменения и стремление прогнозировать и то и другое.

Прогнозирование погоды и прогнозирование уровня доверия в экономике

Научные прогнозы погоды стали выдающимся открытием середины XIX века. Научная мысль сделала большой шаг вперед вскоре после появления двух важных изобретений 1840-х годов: телеграфа, благодаря которому стала возможна передача данных о погодных условиях в отдаленных населенных пунктах, и практичного барографа, который представлял в виде графика данные об изменении атмосферного давления. Новые прогнозы погоды, которые вызвали тогда (и вызывают по сей день) большой интерес в научной среде, произвели на людей сильное впечатление. Была, например, одна популярная история о Крымской войне, согласно которой в ноябре 1854 года ученые обнаружили, что два атмосферных вихря на самом деле являются одним вихрем. Им удалось определить траекторию его движения и подготовить соответствующий прогноз, что спасло от гибели британские и французские корабли (8).

Возможность прогнозировать погодные изменения подпитывала воображение людей, и они размышляли о том, чего еще сможет достичь современная наука. К 1890-м годам газеты регулярно публиковали прогнозы погоды на каждый день.

Регулярность повторения обеспечивает нарративам из области метеорологии высокий эпидемический потенциал. Эти нарративы также наталкивают на мысль о наличии некоего сходства между прогнозированием погоды и прогнозированием экономических событий: меняющееся общественное доверие подобно ветру или атмосферному давлению – оно также весьма нестабильно. И действительно, люди ведь так и говорят: оживление, пессимизм или иные перемены «витают в воздухе».

Идея о том, что если метеорологи могут прогнозировать изменения направления ветров, то и экономисты должны уметь прогнозировать экономические спады, выглядит в глазах людей вполне обоснованной.

В зависимости от того, насколько общественность доверяет прогнозам экономистов о периодах подъемов и спадов, в экономических прогнозах может проявляться такой элемент, как самореализующиеся пророчества. Люди слышат заявления экономистов о том, что рецессия неизбежна, и поэтому решают отложить действия, которые могли бы стимулировать экономический рост. И наоборот, поскольку ученые/экономисты отмечают, что все предыдущие рецессии заканчивались, люди будут ожидать, что текущий экономический спад подойдет к концу. Аналогичным образом, предположим, синоптики повсеместно отмечают, что по их данным в конкретном регионе существует угроза сильных штормов и что такие погодные условия, как правило, сохраняются на протяжении шести месяцев. Основываясь на этом, люди могут на ближайшие шесть месяцев отказаться от самых разных видов деятельности, и уровень экономической активности на полгода значительно сократится. Также, если была спрогнозирована рецессия, люди, вероятно, заметят, что другие сокращают объем расходов, и воспримут эти действия как свидетельство утраты доверия.

Идея о том, что экономические колебания имеют тенденцию повторяться, соответствует давней научной традиции, которая занимает видное место в современной культуре. К примеру, астроном Эдмунд Галлей в 1682 году обнаружил, что кометы появляются с интервалом в 75,3 года. Он предположил, что одна и та же комета будет возвращаться снова и снова, и предсказал, что ее вновь будет видно с Земли в 1758 году. Галлей оказался прав, и по сей день комета Галлея возвращается с периодичностью в 75,3 года, хотя со временем она настолько потускнела, что при последнем своем появлении в 1985–1986 годах была почти невидима. История кометы Галлея и сегодня не меркнет в памяти людей, оставаясь по-прежнему ярким повествованием. Вокруг этой истории формируется теперь целое созвездие нарративов наподобие истории о том, что Марк Твен, родившийся в год кометы Галлея, предсказал свою смерть 75 лет спустя, в год ее возвращения.

По данным ресурса ProQuest News & Newspapers, первое упоминание термина «цикл деловой активности» относится к периоду депрессии 1858 года, и тогда это понятие использовали с привязкой к погодным условиям:

«Некоторые люди, полагающие, что разбираются в метеорологии, утверждают, что сезоны года образуют декады, которые соответствуют продолжительности неких циклов деловой активности. Удивительным образом паники, происходящие с такой же периодичностью, совпадают с наступлением мягких зим. Совпадение это, провидение или просто факт, пусть решают другие» (9).

Идея, что колебания деловой активности представляют собой события, повторяющиеся с периодичностью в декаду или иной устойчивый временной промежуток, сейчас не слишком популярна среди экономистов. Однако нарратив о рецессиях и снижении доверия, которые происходят с определенной периодичностью и могут быть предсказаны, надежно укоренился в головах людей.

Ставшее возможным прогнозирование погоды также навело на мысль о необходимости документирования статистических данных, представляющих собой опережающие индикаторы будущих экономических колебаний. В 1938 году, спустя десятилетие после краха фондового рынка 1929 года, предшествовавшего Великой депрессии, Уэсли С. Митчелл и Артур Ф. Бернс впервые применили данные об опережающих индикаторах при прогнозировании экономических событий, которые заставляют людей проявлять большую осторожность при принятии экономических решений после ослабления фондового рынка, следствием чего, вероятно, и становится предсказанная рецессия (10). Обзоры опережающих индикаторов сегодня включают данные министерства торговли об изменении условий ведения бизнеса (теперь объединенных с обзорами текущего состояния бизнеса), «Сводный индекс опережающих индикаторов Conference Board» и «Сводный индекс опережающих индикаторов ОЭСР». Данные, полученные по запросу «опережающие индикаторы» в базе данных ProQuest или Ngrams, говорят о том, что начиная с 1930-х годов эта концепция медленно набирала популярность и не утратила ее по сей день.

Доверие как барометр для экономики

Мы можем измерить атмосферное давление, а значит, должны, по идее, быть способными определить и уровень доверия. Однако в отличие от атмосферного давления уровень доверия может меняться в результате воздействия различных факторов. В таком случае истинные патриоты должны исполнить свой моральный долг – сделать все для укрепления доверия. И Кэлвин Кулидж, занимавший пост президента США с 1923 по 1929 год, взял на себя непростую задачу укрепить веру общества в экономику и фондовый рынок.

Заверения Кулиджа были весьма противоречивыми, иногда их называли «бычьими советами Кулиджа – Меллона». В статье 1928 года, опубликованной в журнале Atlantic, Ральф Роби выявил следующую закономерность: практически каждый раз, когда ощутимо снижался фондовый рынок или общественность выражала неодобрение в связи с высоким уровнем заимствований спекулянтов для покупки акций, президент Кэлвин Кулидж либо министр финансов Эндрю Меллон делали оптимистичные заявления насчет ситуации на рынке и отрицали факт чрезмерной спекуляции (11). Роби выразил сомнение в том, что для такого оптимизма у Кулиджа и Меллона имелись какие-либо рациональные основания. В связи с чем он интерпретировал их действия как попытку поддержать веру общественности в фондовый рынок.

Возможно, подобные «бычьи» рекомендации были попыткой Кулиджа и Меллона успокоить авторитетных представителей общества, которых пугали любые признаки утраты доверия инвесторов. В статье, опубликованной в Wall Street Journal в 1928 году, ее автор писал:

«Глава одной из наших крупнейших промышленных корпораций не так давно обсуждал с друзьями текущую ситуацию на рынке. “Мой прогноз по ситуации с нашими акциями в случае резкого падения котировок вполне оптимистичен, – отмечал он, – и я бы даже приобрел часть акций. Спекуляциями я не занимаюсь, поэтому акции, разумеется, были бы приобретены на мое имя. Сложность заключается в поиске способов продать их. У меня самого есть все, что мне хотелось бы сохранить на будущее. Однако, если я продам какие-либо акции, сотрудники вскоре об этом узнают. А поскольку большинство из них являются акционерами компании, мои действия могут не просто встревожить их, но и послужат сигналом к тому, что им пора избавляться от своих инвестиционных активов. Поэтому я оставляю в покое активы, которые, как мне известно, могут принести хороший доход в краткосрочной перспективе”» (12).

В октябре 1929 года рынок обвалился. Восемью месяцами ранее, в феврале 1929 года, Совет управляющих Федеральной резервной системы предупредил, что ФРС не будет финансировать банки, которые предоставляют кредиты по растущему курсу. Было также сделано уточнение о том, что эти меры «не наделяют Совет правом выносить решения по делам, связанным со спекуляцией». Однако инвесторы читали между строк, и реакция их была резкой и незамедлительной (13). В Washington Post писали о «напряженной битве между Федеральной резервной системой и Уолл-стрит», причем на Уолл-стрит в основном придерживались мнения о том, что ФРС должна заниматься своими делами, а не вмешиваться в чужие (14). 9 августа 1929 года, всего за два с половиной месяца до краха, Федеральный резервный банк Нью-Йорка повысил переучетную ставку (ставку, по которой он предоставлял кредиты банкам). Никогда прежде в истории страны не было государственного органа, миссия которого предполагала бы осуществление деятельности, направленной на обеспечение стабилизации ситуации на фондовом рынке. Нарратив о «битве» между Уолл-стрит и Федеральной резервной системой, вероятно, добавил популярности историям, которые в последующие месяцы привлекли внимание общественности к событиям, связанным с крахом фондового рынка 1929 года. Вследствие этого у многих сложилось впечатление, что знающие люди чувствуют, когда спекуляции на бирже заходят слишком далеко.

После краха фондового рынка разочарование людей в прогнозах госчиновников, представителей бизнеса и журналистов лишь усиливалось. В 1930 году один обозреватель говорил: «К сожалению, складывается впечатление, что те, кто пишет о бизнесе, склонны предавать огласке лишь оптимистичные заявления и избегают обсуждения любых вопросов, которые оптимизма не вызывают» (15).

В 1931 году журналист финансового блока New York Times Александр Дана Нойес отмечал: «Деловые люди, произнося свои пророчества на грядущий год, будут стремиться подчеркивать наиболее обнадеживающие факты, избегая упоминаний о неприятных отклонениях» (16).

В то же время никто не хотел быть обвиненным в том, что устроил панику, крича «Пожар!» в переполненном театре, чем усугубил страхи общественности и, возможно, способствовал паническому бегству инвесторов с рынка. Исходный нарратив о человеке, кричащем «Пожар!» в переполненном театре, появился в 1884 году, почти за полвека до краха фондового рынка. Как сообщалось в New York Times:

«Во вторник вечером зрительный зал театра Маунт-Моррис в Гарлеме был переполнен. Показывали спектакль “Поверженный бурей”. Играли сцену пожара, и вдруг по зданию разнесся возглас “Пожар!” Он был повторен трижды. Лица многих зрителей заметно побледнели, однако представление продолжилось, что несколько их успокоило, и паники удалось избежать… Луи Айслер указал на юношу по имени Фрэнсис Маккаррон, проживающего в доме № 2446 по Четвертой авеню, как на зачинщика беспорядков, и патрульный и полицейский Эдмистон взяли его под стражу… Судья Уэлд на месяц отправил его в тюрьму на острове Райкерс» (17).

Нарратив о «пожаре в переполненном театре» общественность подхватила не сразу. Спустя время нарратив был упомянут в письменном мнении судьи (а впоследствии – Верховного судьи) Оливера Уэнделла Холмса-младшего в 1919 году. Так сформировалась ассоциативная связь между нарративом и публичной персоной. Нарратив начал понемногу набирать популярность в 1930-е годы, а в дальнейшем стал по-настоящему вирусным.

На протяжении 1930-х годов постепенно укоренилась идея о том, что Великая депрессия стала итогом эпидемии «необдуманных заявлений» лидеров общественного мнения, которые, казалось, подзабыли о том, какое психологическое воздействие могут иметь подобные высказывания (18). Хотя известные люди, казалось бы, очень хорошо должны были отдавать себе в этом отчет. В итоге возник новый нарратив: поскольку лидеры мнений чересчур опасались того, что их слова могут напугать людей, общественность заподозрила их в склонности к транслированию ложного оптимизма. Иначе говоря, Джон К. Паблик полагал, что лидеры общественного мнения стремились излучать оптимизм, а слушателям самим следовало приводить высказываемые ими самоуверенные идеи в соответствие с реальной картиной. Несложно заметить, что в подобной обстановке ожидания людей могут стать весьма нестабильными.

В соответствии с более ранним нарративом о панике, многие люди также трактовали события периода Великой депрессии как массовое бегство или панику. Наблюдая за тем, как другие пытаются убежать от депрессии, люди испытывали чувство страха, которое заставляло их делать то же самое. Это чувство страха всерьез овладело сознанием огромного количества людей. Профессор экономики Йельского университета Ирвинг Фишер в 1930 году писал: «Основная опасность заключалась не в тех условиях, в которых мы оказались. Страх, панический страх, который мог передаться от фондового рынка бизнесу, был гораздо опаснее. “Единственный мой страх – это страх бояться”, – вот слова смелого человека» (19).

Помощник мэра Бостона Джеймса Керли Томас Маллен в 1931 году выступил с подобным заявлением: «Я думаю, что страх как таковой – это единственное, чего нам нужно бояться» (20).

Позднее, в 1933 году, самом тяжелом за период Великой депрессии, президент Франклин Рузвельт в своей инаугурационной речи сказал: «Прежде всего, позвольте мне заявить о том, в чем я твердо убежден: единственное, чего мы должны бояться, это самого страха – безымянного, беспричинного, неоправданного ужаса, который сводит на нет все наши усилия, и мы продолжаем отступать, а не двигаться вперед» (21).

Томас Маллен не был знаменитостью в отличие от президента Рузвельта. Поэтому эта идея приобрела вирусную популярность именно после того, как была сформулирована Рузвельтом, и благодаря неоднократным повторениям она зазвучала убедительно. Эта формулировка идеи о страхе перед страхом как таковым на сегодняшний день, вероятно, является самой известной цитатой Рузвельта (22), и, по данным ресурса ProQuest News & Newspapers, в первом десятилетии XXI века о ней вспоминали даже чаще, чем в 1930-е годы.

Вирусные нарративы непросто контролировать, и последствия их распространения могут быть непредсказуемыми. Если утверждать, что все люди боязливы, и подчеркнуто при этом заявлять, что они должны проявлять смелость, в обществе может созреть некая патриотическая решимость побороть страхи. В то же время подобные призывы могут заронить в умы людей сомнение в том, что другие решатся отбросить свои страхи. Таким образом, заявляя о том, что проблема в том, что люди боятся, можно лишь усугубить ситуацию.

В числе иных нарративов 1930-х годов были истории о том, как человек в старости попадает в ночлежку, настолько переполненную, что ночью ему приходится раздвигать раскладушку, чтобы поспать, а утром убирать ее, чтобы освободить место для других занятий (23). Были также нарративы о том, как заболевший человек не может найти деньги, чтобы заплатить врачу за лечение (24). Даже если эти истории и были в определенной степени преувеличением, желание людей тратить деньги на что-либо, помимо насущных потребностей, значительно ослабевало. В итоге люди пренебрегали обычными визитами к стоматологу, а потом вынуждены были обращаться к врачу с более серьезными проблемами по этой части.

Рузвельт приводил также ряд моральных обоснований необходимости тратить деньги. Спустя несколько дней после своей инаугурации он предпринял необычный шаг, обратившись к нации по радио в момент массового панического изъятия банковских вкладов, из-за чего было решено временно закрыть все банки в стране. В своей «Беседе у камина» он объяснил суть банковского кризиса и попросил людей прекратить предъявлять банкам требования о выдаче денежных средств. Он обратился к нации так, как военачальник обращается к своим войскам перед битвой, требуя от них мужества и самоотверженности. Рузвельт говорил: «Вы, граждане страны, должны верить. Вы не должны поддаваться панике из-за слухов или догадок. Давайте объединимся, чтобы вместе побороть страх» (25). Общество выполнило просьбу Рузвельта. Когда банки открылись вновь, денежные потоки потекли в банки, а не из них.

Это созвездие нарративов и по сей день оказывает на нас влияние. Хотя охват самого нарратива был ограничен, а его потенциал не был использован в полную силу для предотвращения рецессии, в нашем сознании он все же сохраняется и может вновь заявить о себе, если ситуация изменится. Просмотр цен на момент закрытия биржи в конце каждого рабочего дня вошел у нас в привычку, и часто мы рассматриваем эти данные как показатель уровня общественного доверия. Мы следим за изменениями различных ежемесячных индексов доверия не потому, что экономисты призывают нас это делать, а потому, что все еще подвержены влиянию старых нарративов и предполагаем, что утрата общественного доверия может стать столь же внезапным событием, как крик «Пожар!» в переполненном театре.

Нарративы о массовой безработице

Можно поискать списки причин Великой депрессии, которые были составлены в тот период. Эти официально признанные либо обсуждавшиеся причины, как правило, соответствуют событиям, которые в совокупности и спровоцировали экономический спад. К примеру, основатель современных Прогнозов Киплингера Уиллард Монро Киплингер в 1930 году, когда Великая депрессия только началась, предложил следующий перечень:

«Если вкратце, то причины безработицы можно сформулировать следующим образом:

1. Создание механизмов, позволяющих меньшему количеству людей делать работу, для выполнения которой прежде требовалось большее количество работников, – это технологический аспект.

2. Перенаселенность промышленных центров в связи с тем, что люди стремились или были вынуждены покидать фермы и переселяться в города.

3. Привлечение женщин к выполнению работы, которую прежде выполняли мужчины.

4. Иммиграция, которая на сегодняшний день в меньшей степени влияет на рост безработицы, нежели прежде.

5. Стагнация в бизнесе, которая представляет собой весьма многогранный процесс, который является как причиной, так и следствием безработицы.

Это красивые теории, каждая из них вполне обоснована. В частности та, что касается трудосберегающих машин и механизмов. Следует, однако, подчеркнуть, что ни одна из этих причин в отдельности и даже все пять вместе взятые не дают конкретного ответа на поставленный вопрос, поскольку все они имеют последствия, которые компетентные специалисты до этого никогда не изучали и не исследовали» (26).

В рамках популярных ныне нарративов о Великой депрессии современному человеку придет на ум лишь одна из перечисленных Киплингером причин: стагнация в бизнесе, которую сегодня большинство связывает с утратой доверия. Киплингер опубликовал свой список в 1930 году, и по мере развития событий Великой депрессии все больше людей приходили к мысли о том, что события эти стали именно следствием утраты доверия.

В списке Киплингера перечислены факты, а не нарративы. Но мы можем предположить, что каждой из перечисленных пяти причин соответствовал популярный в 1930 году нарратив, а значит, между этими причинами и иными скоплениями нарративов, которые достаточно сложно изучить, существует взаимосвязь. Следует отметить, что некоторые или даже многие из этих нарративов обладали потенциалом, необходимым для их продолжительного существования. То есть подразумевалось, что Великая депрессия могла продолжаться сколь угодно долго.

Шли 1930-е годы, и набор нарративов о Великой депрессии пополнился историями о катастрофическом природном бедствии, получившем название «Пыльный котел». Это была серия пыльных бурь, которые разразились в центральных регионах США с 1934 по 1940 год. Обрушившись на Оклахому, Канзас, Колорадо и Техас, бури смели неправильно обработанный и иссушенный засухой верхний плодородный слой почвы, разрушили фермы. Роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева» 1939 года, повествующий о бедах семьи мигрантов, работающих на ферме, укрепил связь между Великой депрессией и Пыльным котлом. Роман «Гроздья гнева» стал бестселлером, в 1940 году по нему был снят фильм с Генри Фонда в главной роли. Книга получила Пулитцеровскую премию, Национальную книжную премию, ее автор – Нобелевскую премию по литературе, и с тех пор является обязательной для прочтения американскими старшеклассниками и студентами колледжей. Эта история стала частью созвездия нарративов, которое определило ход Великой депрессии.

На фотографиях Доротеи Ланж, сделанных в период Великой депрессии, представлены врезающиеся в память образы обнищавших людей, ставших жертвами пыльных бурь. Помимо запоминающейся портретной фотосъемки, фотокамера Ланж запечатлела унылых мрачных мужчин, стоящих в очереди за бесплатной едой, человека, продающего на городской улице аккуратно сложенные на небольшом деревянном ящике яблоки по пять центов, людей, выстраивающихся в очередь перед банками, сцены из жизни Гувервиля (трущоб) – картины, напоминающие современным людям о Великой депрессии.

1930-е годы стали поворотным моментом для экономических измерений. Прежде отсутствовали убедительные статистические данные, позволявшие оценить уровень безработицы. Перепись населения Соединенных Штатов, конечно, предоставляла данные о количестве работающих и неработающих, но к неработающим причислялись пожилые люди, больные, получающие образование, матери-домохозяйки и люди, находящиеся в отпусках. К 1930-м годам целью статистических исследований стала оценка уровня безработицы, при которой во внимание принимали число людей трудоспособного возраста, а не численность населения страны в целом. Ежемесячные сообщения об уровне безработицы, появившиеся по окончании Великой депрессии, могут заставить задуматься о том, что, возможно, есть риск повторения подобных событий. Согласно Google Ngrams, начиная с того момента отмечается резкий рост частоты упоминания термина «уровень безработицы», хотя значительный рост его популярности начал наблюдаться лишь после 1960 года.

Может показаться странным, что термин «уровень безработицы» не получил большой популярности в 1930-е годы. Объясняется это, вероятно, тем, что люди в большинстве своем не имели представления о том, какие количественные данные отражает это параметр. Тогда еще не проводилось четкого разграничения между вынужденной безработицей, ленью и крайней нищетой. Современные нарративы, напротив, сосредоточены на ситуациях, связанных с вынужденной безработицей, то есть отсутствием работы у тех, кто искренне пытается ее найти.

Формирование иного нарратива о великой депрессии

Нарратив о Великой депрессии в современном виде, вероятно, должен упоминать лишь немногие из причин указанных событий, перечисленных в тот период Киплингером и другими специалистами. Сегодня, определяя причины Великой депрессии, люди склонны говорить о страхе и утрате доверия, связанных с коллапсом банковской системы. Банкротства банков (а также теневых финансовых структур) стали ключевым нарративом в период «Великой рецессии» 2007–2009 годов. Киплингер же в своем списке 1930-го года о банкротствах банков, большинство из которых случились уже позднее, даже не упомянул.

Некоторые современные теории, которые пытаются объяснить столь внушительную протяженность и глубину экономического спада в период Великой депрессии, не опираясь непосредственно на эти нарративы, кажутся вполне убедительными. Гарольд Л. Коул и Ли Е. Оганиан в своей работе 2004 года пишут о том, что принятый в 1933 году Закон о восстановлении национальной промышленности, в соответствии с которым были установлены «кодексы честной конкуренции», направленные на преодоление Великой депрессии, в действительности лишь продлил ее. (Принятие указанного закона стало ответом на распространение другого нарратива о недостаточной покупательной способности, речь о котором пойдет в Главе 13 этой книги.) Принятый закон упростил процесс создания предприятиями картелей и стал препятствием для работодателей, желавших урезать заработную плату работникам. Хотя уже в 1935 году Верховный суд признал этот закон неконституционным, Коул и Оганиан утверждают, что администрации Рузвельта удалось обеспечить применение этих кодексов на практике. Кроме того, за первоначальным скачком показателя уровня безработицы последовал длительный период, на протяжении которого число безработных оставалось высоким, поскольку люди, сохранившие работу, сформировали «сообщество посвященных», а те, кто работы лишился, превратились в «маргиналов». Как утверждали Ассар Линдбек и Деннис Дж. Сноуэр (27), когда возрастает спрос, «посвященные» имеют склонность объединяться и требовать повышения своей заработной платы, а не возвращения на работу «маргиналов».

Другие теории также имеют свои сильные стороны. Экономические историки Барри Эйхенгрин и Питер Темин утверждали, что продолжительность и разрушительность Великой депрессии были связаны с бездумным следованием золотому стандарту, несмотря на изменения на рынках труда, вследствие которых установилась более твердая заработная плата. Они показали, что страны, отказавшиеся от золотого стандарта раньше, восстанавливались быстрее (28).

Милтон Фридман и Анна Дж. Шварц в книге «Денежно-кредитная история Соединенных Штатов» вину за Великую депрессию возложили на Федеральную резервную систему, которая осуществляла контроль над денежным обращением. Эйхенгрин и Темин утверждали, что сокращение денежной массы в стране было вызвано изменившейся экономической ситуацией, а не деятельностью ФРС. Отчасти сокращение денежной массы было спровоцировано банкротством банков, которое, в свою очередь, стало следствием тех же влияний, которые спровоцировали Великую депрессию. Фридман и Шварц утверждали, по сути, что ФРС справилась бы со своей задачей лучше, если бы компенсировала это сокращение. А Темин отмечал, что Фридман и Шварц не указывали на сколько-нибудь существенную взаимосвязь между банкротством банков и показателями экономической активности.

Все эти экономисты рассказывают нам лишь часть истории о тяжелой поре Великой депрессии. Комик Граучо Маркс о Великой депрессии высказался гораздо увлекательнее и популярнее. В конце 1920-х годов Граучо было 30 с небольшим лет, он играл в популярных водевилях и зарабатывал неплохие деньги. Он вспоминал: «Вскоре мое внимание и внимание всей страны привлек к себе бизнес гораздо более привлекательный, чем шоу-бизнес. Эта штука называлась фондовый рынок. Я впервые попробовал себя в этом деле в 1926 году. И оказался весьма дальновидным трейдером, что стало для меня приятным сюрпризом. По крайней мере, мне так показалось, ведь все, что я покупал, поднималось в цене… В мюзикле Cocoanuts я получал около двух тысяч в неделю, но в сравнении с тем, что я теоретически мог заработать на Уолл-стрит, это были деньги на карманные расходы. Представьте, я получал удовольствие от участия в шоу, но зарплата меня практически не интересовала. Повсюду я получал советы, касающиеся фондового рынка. Сегодня сложно в это поверить, но в те дни такое было в порядке вещей» (29).

Далее Граучо перечисляет советы, на которые он и его братья самонадеянно сделали ставку: совет, полученный от лифтера, от человека, проживавшего на Уолл-стрит, от театрального продюсера, от человека, которого он встретил на поле для гольфа. Граучо оценивает весь этот опыт как массовое «помешательство» и всеми силами пытается понять смысл своего участия нем. Идеи о том, что «Ревущие двадцатые» и Великая депрессия были временем безумия, стали легендарными благодаря таким рассказчикам, как Граучо Маркс, имевшим гораздо большее общественное влияние, чем экономисты.

В действительности наблюдался постоянный рост интереса к этой истории. Судя по графику на рис. 10.4, понятие «Великая депрессия» в 2009 году привлекало к себе гораздо больше внимания, чем непосредственно в ходе тех событий. При этом, правда, мы должны понимать, что в момент, когда разразилась Великая депрессия, люди ее так не называли. Тогда говорили о том, что наступили «тяжелые времена». В числе нарративов времен Великой депрессии были такие непривычные для людей понятия, как «очередь за бесплатным питанием», частота использования которого быстро возрастала с 1929 по 1934 год, а затем практически непрерывно сокращалась. Рост интереса к периоду Великой депрессии в 2009 году демонстрируют также результаты поиска в Google Trends, хотя рис. 10.4 представляет более наглядное подтверждение этого факта.

Рис. 10.4. Частота использования понятия «Великая депрессия» в книгах (1900–2008) и новостных материалах (1900–2019)

Нарратив о Великой депрессии спровоцировал продолжительную «эпидемию», которая длилась еще много десятилетий после самой депрессии.

Источник: Google Ngrams, без сглаживания, а также расчеты автора, выполненные на основании данных ресурса ProQuest News & Newspapers.

И наконец, каким образом нарративы о Великой депрессии влияют на наше восприятие экономических спадов сегодня? Рассмотрим в контексте нарративов хронологию событий мирового финансового кризиса 2007–2009 годов, в которой истории о банкротстве банков XIX века практически синонимичны нашему современному пониманию финансовых кризисов. После завершения Великой депрессии считалось, что банкротства банков остались в прошлом. Однако в 2007 году обанкротился банк Northern Rock. Это был первый с 1866 года случай банкротства банка в Великобритании – и старые нарративы о паникующих вкладчиках, толпах раздраженных людей у дверей закрытых банков вновь вернулись в нашу жизнь. Это событие спровоцировало панику международного масштаба, и год спустя обанкротился банк Washington Mutual (Wa Mu), а через несколько дней о банкротстве заявил и Reserve Primary Fund. Следствием этих событий стало предоставление правительством США беспрецедентных гарантий инвестиционным фондам сроком на один год. Очевидно, правительства США и Великобритании понимали, что не могут допустить усиления общественного беспокойства, которое неизбежно возникнет на фоне распространения информации о банкротстве банков.

В разгар рецессии 2007–2009 годов нарратив о Великой депрессии, вероятно, перемешался с нарративами о банкротствах банков. В результате сформировалось следующее распространенное видение ситуации: «Мы миновали время, наполненное эйфорией, спекуляциями и отсутствием морали, подобное “Ревущим двадцатым”. Фондовый рынок и банковская система сейчас рушатся, как это было в 1929 году, и вся экономика может снова рухнуть, как это было в 1930-х годах. Все мы можем лишиться работы и выстроимся у обанкротившихся банков в надежде получить свои деньги».

Иначе говоря, нарративы о Великой депрессии и ее причинах (о завершении периодов эйфории и потере доверия) не теряют своей актуальности. Период Великой депрессии был травмирующим событием, о котором люди часто вспоминают, прислушиваясь к другим нарративам, касающимся возможных вариантов развития событий. Гораздо реже, чем о скоплении нарративов о доверии и страхе, вспоминают о другом созвездии нарративов, которые присутствовали в сознании людей, живших во времена Великой депрессии: нарративах о скромности, сострадании и простой жизни. Сегодня влияние этих нарративов значительно ослабло, и на момент написания данной книги их заменили нарративы о стремлении к успеху, оправдывающие демонстративное потребление. Речь о нем пойдет в следующей главе.

Глава 11

Бережливость против демонстративного потребления

Скромность и стремление вести умеренный образ жизни уходят своими корнями в глубокую древность. В Древней Греции, Риме, Китае, Японии и других странах запрещалось проявлять чрезмерное тщеславие.

Истории о беззастенчивом, отвратительном выставлении напоказ богатства – одни из самых давних вечных нарративов во многих странах и религиях. В противоположность нарративам о скромности существуют и нарративы о демонстративном потреблении: чтобы преуспеть в жизни, нужно всем демонстрировать свои достижения – показатель успешности и власти.

Эти два нарратива находятся в постоянной конфронтации. В какой-то период в определенной степени начинают преобладать идеи умеренности, а в какой-то – демонстративное потребление. Оба являются важными экономическими нарративами, потому что влияют на то, сколько люди тратят или экономят, и следовательно, воздействуют на общее состояние экономики. Эти нарративы могут иметь глубокие экономические последствия, которые экономисты и политики не всегда способны предвидеть.

Скромность и сострадание во времена Великой депрессии

В 1930-х годах во время Великой депрессии нарративы о скромности были особенно сильны на фоне масштабной вынужденной безработицы. Они также были реакцией на неумеренность 1920-х годов, что мы можем увидеть по быстрому распространению в обиходе выражения «быть не хуже соседей» («равняться на Джонсонов»), обычно используемого для принижения людей, считающих, что для поддержания «марки» они должны покупать все, что приобретают их успешные соседи и знакомые. Наиболее активно использование этого выражения росло в 1930-е годы. Трудно найти какие-то примеры умеренности, вызванные кризисом в годы, предшествовавшие Великой депрессии (1). В то же время тенденция «новой умеренности» сохранялась на протяжении всей Второй мировой войны и в 1950-е годы и только затем пошла на спад.

Источником идеи новой умеренности, совпавшей с периодами Великой депрессии и Второй мировой войны, стал мощный нарратив о том, что люди страдают не по своей вине, что они потеряли работу из-за Великой депрессии, а некоторые позднее погибли на войне.

Возможно, ваши соседи Джонсоны жили очень хорошо, но соседи Смиты переживали ужасно тяжелые времена, как и многие другие семьи. В разговорах с друзьями и соседями главное место занимали примеры из созвездия нарративов о человеческих трагедиях – истории семей, оказавшихся на улице после того, как глава семьи потерял работу не по своей вине и не смог продолжать платить ипотеку. В таких условиях разумной реакцией даже для людей, у которых еще была работа, было отложить покупку новой машины, отказаться от пышных вечеринок и приобретения дорогих модных новинок. Подобная добровольная экономность позволяет объяснить резкое сокращение потребления в начале Великой депрессии и снижение объема приобретения товаров во время Второй мировой войны.

Нарративы эпохи Великой депрессии из первых уст

Разговоры того времени отражали доминирующий нарратив. Вот письмо времен Великой депрессии в колонку Boston Globe «Домашнее хозяйство – где женщины помогают женщинам – конфиденциальный чат». Это что-то вроде нынешних Twitter, Weibo или Reddit. Женщины в ней делились советами под псевдонимами. Нижеследующее письмо пришло в газету в марте 1930 года, через шесть месяцев после краха фондового рынка:

«Дорогой Микадо! В одном из своих последних писем с просьбой о финансовой помощи вы написали, что потеряли сбережения из-за недавнего финансового кризиса, поэтому свое письмо я адресую именно вам, так как у нас наверняка есть что-то общее. Только в моем случае мы не только потеряли то, что у нас было, но и оказались по уши в долгах.

Однако моя проблема состоит в том, что мы можем вернуть эти деньги примерно за 10 лет, если будем продолжать жить практически так, как живем сейчас, то есть в нашем нынешнем доме, только в условиях жесткой экономии. Конечно, мы могли бы переехать в дом подешевле, покупать только самое необходимое и благодаря этому быстрее избавиться от долгов. Но я бы хотела, чтобы вы, Ланчеолата, и другие сестры, которые напишут мне, поделились своим мнением, насколько это мудрое решение…

Я боюсь что-то менять, потому что это может оказать на нас негативное влияние в моральном плане. Это приведет к снижению нашего уровня жизни, и я боюсь даже подумать о необходимости приспосабливаться к новым условиям и о влиянии такого шага на наши настроения, состояние морального духа и взгляды на жизнь. Это может выглядеть как проявление трусости, но, если человек не прошел через такое, ему трудно осознать переживаемое напряжение и беспокойство, трудно сохранять спокойствие… Крайолд» (2).

Если у кого-то были такие соседи, как Крайолд, которые отчаянно цеплялись за «прежнюю жизнь», показуха с чрезмерным потреблением выглядела бы как абсолютная неспособность к сопереживанию. Примечательно, что автор интроспективно обращается к «нашему духу», что напоминает идею Кейнса о том, что депрессию вызывает упадок animal spirits. Решение автора письма о невозможности продажи дома облечено в определенные психологические рамки: женщина должна поддерживать дух своей семьи.

Влияние на состояние духа было важной темой всех разговоров того времени – от рядовых американцев до руководителей страны, от глав семей до президента Соединенных Штатов Герберта Гувера, который сам был полон оптимизма и поощрял оптимистичный настрой в других.

Весьма вероятно, что семья Крайолд, как и многие другие семьи, оказавшиеся в похожей (или еще худшей) ситуации, отложили бы покупку новой машины. На самом деле дети в семье вряд ли поняли бы, что семья испытывает финансовые затруднения, если бы их родители отложили покупку атомобиля. Однако они заметили бы это, если бы пришлось отказаться от поездок куда-то в отпуск и походов в кино.

Действительно, после 1929 года опасения по поводу морального состояния семьи стали новой эпидемией, которая, достигнув пика в 1931 году, оставалась на высоком уровне до конца Великой депрессии. (Во время кризиса 1920–1921 годов также наблюдался всплеск историй о моральном состоянии семьи.) Рост числа разводов объяснялся деморализацией, особенно позором отца, который не смог найти работу (3). Люди рассматривали это как новую долговременную проблему, которая может стать еще острее в будущем. Представительница одного из женских сообществ в 1936 году утверждала:

«Семья – это ячейка, на которой построена вся наша система американского образа жизни… И деморализация или потеря кредитоспособности будут иметь катастрофические последствия для наших потомков» (4).

Этот нарратив оправдывал отказ от ненужных расходов при сохранении соблюдения определенных норм, но при этом способствовал развитию экономического кризиса. Это также стало причиной для семей, которые не затронула Великая депрессия, избегать демонстративного потребления из сострадания к другим семьям.

Газеты предлагали различные способы поддержания морального состояния в семье, не требовавшие больших затрат:

«Часто, если силы на исходе, помогает простая перестановка мебели – поменять местами массивные предметы интерьера (стараясь сохранить идеальный баланс вещей в комнате), а также перевесить картины и фотографии. Немало женщин благодаря своей изобретательности в этом деле нашли замену путешествиям, не покидая своего жилища. Их мироощущение, так сказать, обновилось» (5).

Личные истории людей о Великой депрессии также являются источником ярких инсайтов. В своей книге Only Yesterday («Еще вчера»), выпущенной в 1931 году, Фредерик Льюис Аллен писал о более скромном поведении и более глубокой религиозности, о «разительных переменах в национальном характере и образе жизни американцев… В любом уголке страны вы не пройдете и пары шагов, не наткнувшись на подобные перемены» (6). Рита Вейман, писатель и сценарист, также отмечала произошедшие перемены. В Washington Post в 1932 году она сравнила Великую депрессию с 1920-ми годами:

«В те годы обесценивания денег, когда мы все время ходили по краю пропасти, мы потеряли способность к адекватной оценке происходящего. Мы тратили баснословные суммы на вещи и удовольствия, несоизмеримые с их ценностью. Мы быстро пришли к выводу, что, если они стоили больших денег, значит, они качественные… Возьмем домашние развлечения. Многие из нас почти забыли, как весело собираться с друзьями дома за одним столом. Многие из нас страдали от “переваривания ресторанной пищи”» (7).

Великая депрессия стала временем размышлений о том, что важно в жизни помимо денег. В 1931 году в Великобритании журналистка и писательница Уинифред Холтби задавалась вопросом:

«Другими словами, не можем ли мы использовать этот период, чтобы избавиться немного от снобизма и всякой чуши, жить своей жизнью, исходить из наших собственных предпочтений, а не навязываемых нашим окружением? В мире столько возможностей, а мы должны ограничивать себя пределами маленького изящного мирка, где все придерживаются одних и тех же кем-то установленных стандартов, носят одни и те же вещи, едят одни и те же блюда и производят на людей одни и те же унылые однообразные “впечатления”?.. Как тут не вспомнить мудрые слова старой песни Мари Ллойд “Мало из того, что ты страстно желаешь, пойдет тебе на пользу!” “Немало из того, чего ты страстно желаешь, твои соседи будут считать, что ты обязательно должен этого желать. Разве посмеем мы стать бедными?”» (8).

В 1932 году, в самый разгар Великой депрессии, другая писательница, Кэтрин Хакетт, так объяснила свой взгляд на новые принципы поведения во время Великой депрессии:

«Ранее в эпоху бума я могла купить банку соли для ванн или лишнюю пару вечерних туфель, не ощущая никакого угрызения совести. Я могла охотно размышлять о наемных работниках в шелковых рубашках, добиравшихся до работы на своих “фордах” – одной из любимых тем СМИ. Теперь все иначе – те, кто продолжал устраивать большие вечеринки и наряжаться, считались бесчувственными по отношению к страданиям других людей» (9).

Несмотря на такие нарративы, кажется, что в ряде вопросов «тяжелые времена» Великой депрессии принесли и желаемые, по сравнению с 1920-ми годами, улучшения. Энн О’Хара Маккормик, лауреат Пулитцеровской премии, журналист New York Times, писала в 1932 году:

«Бывают моменты, когда самоуспокоенность, грубый эгоизм и жажду дешевых эффектов соотечественников уже невозможно вынести. Но этот случай не из их числа. На дне рынка мы гораздо лучше, чем на его вершине» (10).

Кроме того, отмечалось, что во время Великой депрессии, несмотря на высокий уровень безработицы, в стране не наблюдался рост преступности (11). Возможно, это было связано с ростом «добрососедских» и «терпеливых» настроений, смягчивших чувство личной несостоятельности из-за отсутствия работы, которое в противном случае могло толкнуть человека на преступление.

Хотя улицы, возможно, и стали более дружелюбными, на каждом углу можно было встретить следы человеческих страданий. В начале 1930-х годов царила «настоящая эпидемия всех видов уличного попрошайничества» (12). В 1932 году Washington Post писала: «Попрошайки стали особенно активны во время экономического кризиса. Они видят, что люди, которые не верят в целесообразность пожертвований профессиональным нищим, в настоящее время стали особенно отзывчивыми» (13).

Эпидемия продавцов яблок, начавшаяся в Нью-Йорке осенью 1930 года, распространилась по всей стране (14). Продавцы фактически признавали себя попрошайками и часто вешали себе на грудь табличку с надписью «Я – безработный» или «Съешь яблоко. Помоги мне не умереть от голода» (15). По сути, они попрошайничали, но продажа яблок делала их более достойными уважения и контактными. Газеты пестрели историями о преступлениях, совершенных нищими, не получившими милостыни, и их присутствие, несомненно, тоже препятствовало демонстративному потреблению (16).

Помимо нарративов о явных нищих, были другие – о скрытых безработных. 9 августа 1931 года юрист Бенджамин Рот записал в своем личном дневнике:

«Большинство квалифицированных специалистов в течение последних двух лет жили на деньги, взятые в долг по страховым полисам и т. п. Единственная работа, которая приходит сейчас, – это дела с нереально сложными взысканиями на условиях выплаты гонорара адвокату при достижении успеха. Все откапывают старые претензии и пытаются превратить их в деньги. Страсти накалены, люди никому не верят и очень подозрительны. Ничего не остается, кроме как усерднее работать за меньшие деньги и сокращать свои расходы до минимума» (17).

Но главным коренным изменением было формирование атмосферы взаимопонимания, возникающей как результат пережитой общей трагедии. Эта атмосфера объясняла готовность людей работать за условный гонорар или покупать яблоки на улице, даже если у них не было настроения их съесть. Вместе с тем, отказываясь от любого проявления демонстративного потребления, они непреднамеренно усугубляли кризис.

Уличное попрошайничество не ограничилось пределами Соединенных Штатов. В Германии, где уровень безработицы был еще выше, чем в США, число попрошаек и безработных молодых людей, вовлеченных в преступную деятельность, резко возросло как раз перед приходом к власти Адольфа Гитлера. Высокий уровень преступности и безработицы позволяет в том числе объяснить привлекательность Гитлера среди большого числа избирателей (18). После своего избрания в 1933 году Гитлер решил эту проблему, попросту отправив попрошаек и бездомных в концентрационные лагеря (19).

Нарратив о скромности нашел положительный отклик в значительной части мира.

Кинокритик Грейс Кингсли отметила в 1932 году, что в кино стало меньше роскоши:

«Из-за экономического кризиса и его влияния на публику продюсеры приглушают демонстрацию роскоши в своих картинах. Если раньше дом главной героини по своим размерам очень сильно походил на здание публичной библиотеки, то теперь комнаты в ее жилище имеют меньшие габариты, а демонстрация богатства не так бросается в глаза… И вот уже элегантный Рихард Бартелмесс и экстравагантная Марлен Дитрих играют героев незамысловатых семейных историй» (20).

Эти фильмы предлагали варианты сценариев жизни. Люди могли обнаружить, что, никогда сознательно не решая снизить свое потребление, начинали-таки в результате подсознательного воздействия потреблять меньше.

Священнослужители в своих проповедях также выступали против демонстрации богатства, что подтверждает одна из газетных статей 1932 года:

«Во время кризиса публичная расточительность является оскорблением, заявил вчера пастор, преподобный доктор Майнот Саймонс в своей рождественской проповеди в Унитарианской церкви Всех Душ».

Далее в статье цитируется его проповедь:

«Я надеюсь, что любой, кто испытает соблазн потратиться на дорогостоящие увеселения, осознает, что это было бы дурным тоном… Подобные поступки всегда вызывают глубокое негодование, и этой зимой подобное нельзя допустить» (21).

Обратите внимание, что аргументация здесь в основном сводится к моральному аспекту и не апеллирует к личным интересам.

Как отмечала Энн О’Хара Маккормик в своих статьях, отношение людей друг к другу изменилось. Они стали беспокоиться о том, как их воспринимают другие. Газета Washington Post отмечает, что выводы, которые можно сделать об общественном положении и человеческом достоинстве других людей, наблюдая за их скромным поведением, кардинальным образом изменились:

«Тогда мода, как это часто бывает, сделала резкий разворот, и нищета стала шиком! Фразу “я не могу себе этого позволить” бросали нагло и даже хвастливо, потому что это означало, что человек потерял кучу денег на акциях и тому подобном. Конечно, независимо от того, были ли они у них вообще или потеряли ли они что-то» (22).

Во времена Великой депрессии люди испытывали (и до сих пор порой испытывают) странное удовольствие, рассказывая истории о лишениях и потерях во время кризиса как личные, так и связанные с родственниками и друзьями. Нарратив имеет нравственный аспект. Поскольку люди не были виноваты в собственной бедности, они ее не стыдились, а в сочувствии тем, кто пострадал, было некое благородство.

Кроме того, «грех» наслаждения богатством в условиях царящей нищеты был тем более аморальным поступком, если твои безработные соседи едва сводят концы с концами.

Новая массовая мода на скромность

В 1930-х годах культура «шика бедности» стала причиной возникновения новых повальных увлечений. Среди них – велосипеды. Многие в городах начали ездить на них на работу или за покупками. Универмаги даже установили у входа специальные стойки для велосипедов посетителей (23).

«Велосипедная лихорадка» отчасти возникла из-за желания отложить покупку новой машины. Те, кто уже владел автомобилем, решили таким образом продлить ему жизнь. Те же, у кого еще не было машины, решили и дальше пользоваться общественным транспортом или ездить на велосипеде. Почему люди отложили покупку автомобиля? Одной из главных причин было отсутствие работы. Другой – опасение ее потерять.

В звуковом фильме 1931 года «Шестицилиндровая любовь» («Six Cylinder Love»), снятом по пьесе времен кризиса 1920–1921 годов, были показаны сложности принятия главой семьи решения о покупке дорогой машины. С приобретением ее жена и дочь становятся транжирками, а семья притягивает к себе друзей-нахлебников, которые считают, что они богаты, потому что у них есть дорогая машина. Сам сюжет фильма стал частью созвездия нарративов о последствиях расточительства. Увидев своего безработного соседа и услышав рассказы об отчаянии и борьбе, многие понимали, что в этом году не следует покупать новую машину. В 1932 году в одной из статей в Wall Street Journal говорилось следующее о мотиве отказаться от демонстративного потребления и отложить покупку автомобиля:

«Одно серьезное, но достаточно трудно различимое препятствие состоит в том, что сегодня те, кто обладает покупательной способностью и способен разумно ее использовать на благо производителей, отказываются от ее реализации. Это широко распространившийся страх прослыть демонстративным транжирой… Это не просто догадка, утверждающая, что подобное поведение тормозит предпринимаемые усилия по оживлению торговли. Автомобильная промышленность, например, доказала реальность и масштабность предположения, собрав неопровержимые доказательства того, что значительное число людей с деньгами и реально нуждающихся в новой машине отказывают себе в покупке из-за страха подвергнуться критике со стороны соседей. Новый вид сопротивления потребителя входит в число “психологических” последствий экономического кризиса. Это навязчивое сомнение в том, что владение новым автомобилем может показаться другим неприличной демонстрацией богатства» (24).

Газета Wall Street Journal также обращает внимание на важную тему. «Индекс заметности категорий потребления, созданный Ори Хеффецем, – это попытка измерить, насколько другие люди замечают те или иные потребительские расходы. В этом индексе автомобили занимают второе место из 31 наиболее заметной категории потребления, уступая лишь сигаретам (25). Если вы больше не хотите выглядеть состоятельным гражданином, возможно, вам лучше всего отказаться от покупки новой машины».

Вскоре стало понятно, какой будет цепная реакция: люди отложили покупку автомобиля или других крупных потребительских товаров. Это привело к сокращению рабочих мест в автомобильной промышленности и производстве потребительских товаров. Что, в свою очередь, только отсрочило момент покупки и привело ко второму витку сокращений. Так продолжалось в течение нескольких лет. Цифры говорят сами за себя: с 1929 по 1932 год продажи новых автомобилей Ford Motor Company, активно механизировавшей свое массовое производство, упали на 86 %.

Почему цепная реакция была такой жесткой и почему все было именно так? Чтобы ответить на эти вопросы, мы должны более внимательно изучить лежащие в их основе нарративы. В семьях возникли проблемы с внезапным увеличением свободного времени. В 1932 году одна женщина анонимно писала в Confidential Chat:

«Дорогие сестры, я хотела бы обсудить в этой замечательной колонке свою проблему.

Я замужем уже шесть лет, у нас двое детей. Мы поженились, когда были совсем молодыми, и, к сожалению, у моего мужа не было особой профессии. Я тоже работала, но, когда родился наш первый ребенок, мне пришлось уволиться. Я заставила его пойти учиться, оплачивала его учебу, а также все расходы, связанные с ребенком и нашим проживанием, пока он не работал. У него была стабильная работа, пока год назад, как и многих других, его не уволили. С тех пор он перебивается случайными заработками. Прошлым летом я не могла работать, так как моему второму ребенку было всего несколько месяцев. Эту зиму мы провели у родственников, и я время от времени помогала им по хозяйству. Но мы не можем свести концы с концами, и меня это очень волнует.

Больше всего меня беспокоит отношение к этому моего мужа. Его, кажется, ничуть не смущает такая жизнь. Я бы не хотела, чтобы моих детей попрекали пособием, что они живут за счет государства. Я живу сейчас с ощущением, что мы просто живем подаянием, и так не может продолжаться вечно.

Является ли подобное отношение моего мужа следствием моей ошибки, ведь я сама сразу стала после замужества работать, или это его вина, что он так неохотно берет на себя ответственность? Не думайте, что мой муж – плохой человек, во многих отношениях он – славный малый. Но у него, кажется, совершенно отсутствует способность зарабатывать деньги. Когда мне удается заработать несколько долларов, он не видит ничего плохого в том, чтобы я потратила их на оплату наших счетов. Мне очень стыдно. Я не могу примириться с тем, что мужчина берет деньги у женщины, даже если она его жена.

Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы привести его в чувство? Я не могу обсуждать эту ситуацию с родными или знакомыми. Мне обещали скоро хорошую работу. Если я получу ее, я думаю, что просто буду содержать на эти деньги детей. А он пусть обходится своими силами. Как вы считаете, принесет ли это пользу?

Пожалуйста, примите меня в свою компанию и поделитесь советом.

Люси Эмблер» (26).

Одной из «сестер» пришлось напомнить Люси, что в проблемах ее мужа виноват не он сам:

«Дорогая Люси Эмблер! Твое письмо о безответственном муже не могло оставить меня равнодушной. Я замужем за человеком, который во многих отношениях похож на твоего мужа, и я думаю, что нам есть, за что быть им благодарными. Ты говоришь, что он хороший человек и славный малый. Но стоит ли винить его, если он, как и миллионы других, остался без средств к существованию? Если до случившегося год назад у него была стабильная работа и он заботился о своей семье, имеет ли кто-нибудь право смотреть на вас свысока, если вы сегодня живете в нужде? Не кажется ли тебе, что в действительности ты недовольна нынешними экономическими условиями, а не своим мужем?.. Катарина» (27).

Мы можем представить себе, как выглядят разговоры между мужем и женой о крупных расходах, если они вообще говорят на эту тему. О чувствах обиды, предательстве и беспомощности будет трудно говорить не только Люси Эмблер и ее мужу, но и многим другим парам, которые опасаются, что могут оказаться в такой же ситуации. Легко себе представить, что разговоры о дорогих покупках могли оказаться просто запретной темой, как и сами покупки.

В условиях, когда подобные истории слышны на каждом углу, а безработица принимает все более долгосрочный характер, на любого работодателя, предлагающего работу временно уволенному работнику, будут смотреть как на своего рода героя. Но существует и встречная тенденция, когда работодатель опасается нанять обладателей «слабых способностей к зарабатыванию денег» и т. п. Как сказал в 1936 году руководитель Совета по оказанию чрезвычайной помощи Пенсильвании:

«Другим важным фактором в связи с ситуацией с безработицей, на которую в основном и ориентированы программы поддержки, является тот факт, что многие мужчины и женщины, которых в докризисные дни просто “морально поддерживали” их работодатели из сентиментальности или по каким-то другим причинам, никогда не вернутся на прежнюю работу» (28).

Работодатели должны найти баланс между моральным состоянием и производительностью труда. Как выяснил Трумэн Бьюли в результате своего интервьюирования работодателей во время рецессии 1990-х годов:

«Менеджеры были обеспокоены моральным состоянием в основном из-за его влияния на общую производительность. По их словам, в условиях упаднических настроений рабочие отвлекают друг друга жалобами на жизнь, а высокий моральный дух заставляет работников с большей готовностью брать на себя дополнительные функции, оставаться допоздна, чтобы завершить работу, подбадривать товарищей и помогать друг другу, вносить предложения по улучшению, а также хорошо отзываться о компании за ее пределами» (29).

Можно с уверенностью сказать, что в трудные времена работодатели особенно обеспокоены моральным состоянием работников. Зачастую они стараются поднять моральный дух своих сотрудников, давая им возможность почувствовать себя успешными, реализуя политику недифференцированной оплаты труда, выплачивая равную заработную плату как высокоэффективным сотрудникам, так и менее эффективным (30). Кроме того, работодатели часто продолжают нанимать слабых сотрудников по сентиментальным причинам.

Но есть и темная сторона этой истории. В наихудшие дни Великой депрессии у работодателей появился благовидный предлог избавиться от более слабых сотрудников, не создавая при этом предпосылок для появления историй о своей бесчеловечности. После улучшения ситуации они вряд ли вернут слабых сотрудников. И это может обернуться для временно уволенных длительной безработицей.

Скромная мода: синие джинсы и пазлы

Синяя джинсовая ткань, считавшаяся ранее пригодной только для рабочей одежды, с наступлением Великой депрессии стала постепенно входить в моду, хотя и до этого некоторые знаменитости уже пытались сделать ее атрибутом моды. Например, Джеймс Д. Уильямс, губернатор штата Индиана в 1877–1880 годах, получил прозвище «Билл в синих джинсах» из-за того, что постоянно ходил только в них – даже на официальные мероприятия. По словам одного журналиста, для Уильямса грубая синяя ткань была «символом равенства и демократии» (31). Но только в 1930-х годах этот материал приобрел настоящую популярность. В 1934 году компания Levi Strauss создала первые синие джинсы для женщин, назвав их Lady Levi’s (32). Затем, в 1936 году, Levi Strauss впервые разместила свой логотип на заднем кармане синих джинсов. В 1930-х годах журнал Vogue впервые поместил на обложку модель в синих джинсах, а женщины начали намеренно портить новые джинсы, чтобы они выглядели поношенными, делая «то там, то сям специальные разрезы» (33).

На протяжении уже нескольких десятилетий мы можем наблюдать разного рода ассоциативную связь синих джинсов с различными культурами. В 1920-х и 1930-х годах – с шиком бедности, ковбойскими историями и ранчо. Начиная с 1940-х годов синие джинсы стали ассоциироваться с совершенно разными культурами, сначала с «клепальщицей Рози» во время Второй мировой войны, затем со старшими классами, юношеским бунтом и эмансипацией женщин (34). Мода на синие джинсы по-настоящему развернулась в 1950-х годах (35) и вышла на новый уровень благодаря популярному фильму 1955 года «Бунтарь без причины» и красавцу-звезде Джеймсу Дину, который погиб в возрасте двадцати четырех лет, за месяц до выхода фильма на экраны, когда несся очертя голову на своей спортивной машине. Его смерть стала идеальной, хотя и страшной, рекламой для фильма. Некоторые фанаты фильма доходили до крайности: например, Дуглас Гудолл, водитель почтового грузовика в Лондоне, не только носил синие джинсы, но и к 1958 году посмотрел фильм 400 раз и на законных основаниях сменил свои имя и фамилию на Джеймс Дин (36). К тому времени синие джинсы уже потеряли связь с симпатией к бедности и, возможно, утратили статус экономического нарратива. Тем не менее повсеместное распространение синих джинсов (благодаря их дешевизне, практичности, долговечности и модным решениям) позволяет и по сей день не утихать эпидемии.

С шиком бедности также было связано увлечение пазлами. Чтобы занять себя тихим домашним вечером, некоторые люди стали по пути с работы домой вместе с вечерней газетой покупать в киосках дешевые картонные пазлы (альтернативный вариант более дорогим традиционным деревянным). И вдруг пазлы стали продавать повсюду, а люди – задаваться вопросом: «Что за психологическая странность скрывается в человеческом мозгу, просыпающаяся при шуме высыпающихся из картонной коробки разрозненных кусочков какого-то материала?» (37)

Велосипеды, синие джинсы и картонные пазлы могут быть не чем иным, как логичной, рациональной реакцией на плохие экономические условия во времена Великой депрессии. Они были недорогими.

Но энтузиазм по поводу этих продуктов, повальное увлечение ими предполагают, что эти нарративы позволяют объяснить, почему люди перестали покупать дорогие потребительские товары во время Великой депрессии, а в целом затяжной характер и серьезность последствий кризиса. Возможно, в 1920-х годах люди никогда бы не поехали на работу на велосипеде не потому, что они были богатыми, а потому, что это просто выглядело бы странным. Только после того, как кто-то услышал нарратив, описывающий других, которые ездили на работу на велосипеде или по вечерам дома собирали пазлы, человек чувствовал себя комфортно, делая то же самое. И в этом случае он мог делать это на протяжении многих лет, снижая активность на рынке более дорогих видов транспорта и развлечений. Тем самым фактически замедляя выход экономики из кризиса. Точно также, если постройка красивого нового дома считается дурным тоном и вызывает сильное негодование у окружающих, то это довольно веская причина, чтобы его не строить. И это объясняет, почему во время Великой депрессии жилищное строительство практически сошло на нет.

Мы видим здесь, что экономическая динамика – изменение спроса на товары и услуги во времени – зависит от едва уловимых изменений в нарративах. Во время Великой депрессии люди начали выходить за рамки шика бедности, возможно, из-за изменения нарративов о том, что подразумевает очевидная бедность людей. Как писала Washington Post в 1932 году:

«Это был уже другой поворот. Теперь уже не модно изображать бедность. Если кто-то потерял деньги на неразумных спекуляциях или вложениях в акции, у него было достаточно времени, чтобы оправиться от мирового потрясения. И если он до сих пор заявляет о своей бедности – ну, значит, возможно, у него ничего и не было!» (38)

Какие мы можем сделать выводы? Небольшое восстановление экономики, начавшееся в нижней точке Великой депрессии в 1933 году, произошло, по крайней мере, отчасти из-за роста потребительских расходов, потому что бедность перестала быть шиком! Все эти нарративы подразумевают, что причины и следствия Великой депрессии выходят за рамки простого объяснения экономистов о множественных циклах расходов и влиянии процентных ставок на рациональное инвестиционное поведение.

Снижение количества нарративов об умеренности и сострадании после Великой депрессии позволяет объяснить многие экономические тенденции. Отход от умеренности, вероятно, связан с ростом неравенства в доле национального дохода, которая приходится на 1 % самых богатых людей. Это подтверждает Томас Пикетти в своей книге Capital in the Twenty-First Century («Капитал в XXI веке»), вышедшей в 2014 году (39). Это также, вероятно, связано с долгосрочным снижением чувства лояльности менеджеров к своим сотрудникам, о чем говорил в 2006 году Луи Учитель в книге The Disposable American («Одноразовый американец») (40). Дональд Трамп в своей книге 2007 года Think Big and Kick Ass in Business and Life («Думай масштабно и надери задницу в бизнесе и жизни»), написанной в соавторстве с Биллом Занкером, также поддерживает нарратив, снижающий важность умеренности и сострадания (41).

Нарратив о скромности повторился в Японии после 1990 года, но уже с другими историями и персоналиями. Стремительный взлет японской экономики в 1980-х годах сменили «потерянные десятилетия» 1990-х годов и далее – истории, подобные американским историям о скромности и сострадании. В 1993 году газета Washington Post так резюмировала эти нарративы:

«У некогда расточительных японских потребителей появился новый образец: Рёкан, монах-отшельник XVIII века, отказавшийся от мирских благ ради целомудренной жизни. Рёкан недавно появился в одной телевизионной драме, показанной в прайм-тайм, и в главной статье очередного номера журнала. Книга о нем и других подвижниках «The Philosophy of Honest Poverty» («Философия честной бедности») с сентября разошлась тиражом 350 тысяч экземпляров. В наши дни японские потребители, кажется, пытаются подражать добродетельному Рёкану. Потребители протрезвели и затянули свои кошельки спустя полвека чрезмерных трат, подпитывавшихся активной экономикой и растущими финансовыми рынками» (42).

Рёкан (1738–1831) упоминается в большом количестве историй за свою доброту и щедрость к бедным. Он позволял комарам кусать себя из сочувствия к насекомым, однажды предложил свою одежду вору, который обнаружил, что ему нечего красть (43). Большинство японцев не зашло так далеко, но эта новая добродетель сохраняла свою популярность в стране на протяжении всех потерянных десятилетий.

«Американская мечта» и аналогичные нарративы вытесняют нарратив о скромности

Джеймс Траслоу Адамс, придумавший выражение «американская мечта», впервые использовал его в своем бестселлере “The Epic of America” («Эпос об Америке») в 1931 году. До той поры этот термин практически не встречался, за исключением, как показывает ProQuest News & Newspapers, упоминаний о пружинном матрасе, обещавшем хороший сон, который в 1929–1930 годах был известен на рынке под названием «американская мечта». Как видно на рис. 11.1, «американская мечта» Адамса стала вирусной, намного опередив аналогичные термины прошлых столетий, такие как «американский характер», «американские принципы» и «американское кредо». «Американская мечта» – медленная эпидемия, которая продолжается по сей день, спустя почти столетие после того, как это словосочетание ввели в употребление.

Умерший в 1949 году, Адамс застал лишь самое начало эпидемии. Сам он определил «американскую мечту» следующим образом:

«“Американская мечта” – это мечта о стране, в которой жизнь каждого человека должна быть лучше, богаче и полнее, где возможности каждого соответствуют его способностям или достижениям… Это не просто мечта об автомобилях и высокой заработной плате, это мечта об общественном порядке, при котором каждый мужчина и каждая женщина смогут достичь максимальных высот, на которые они способны от природы, и получить признание со стороны окружающих за то, что они делают, независимо от удачного стечения обстоятельств рождения или положения» (44).

Кто-то может сказать, что точка зрения Адамса – это довольно банальное описание мечты для любой страны, а не пламенный манифест, который получит широкое распространение. Она похожа на «китайскую мечту», которую продвигает китайский премьер Си Цзиньпин, «французскую мечту» бывшего президента Франции Франсуа Олланда, канадскую «национальную мечту». Но, должно быть, в этой идее было что-то привлекательное и оригинальное, что позволило ей медленно и последовательно заражать людей.

Выражение «американская мечта» звучит как заявление об американских ценностях. Соединенные Штаты – гордая страна, где нет наследственной аристократии, не допускаются никакие титулы или королевские прерогативы. В американской Декларации независимости записано, что «все люди созданы равными». Это страна, в которой позволено свободно заниматься предпринимательством при минимальном вмешательстве государства. Тем не менее это также страна, где до 1863 года было разрешено рабство, которое задолго до того, как Адамс сформулировал свою «американскую мечту», считалось мерзостью, позором, несовместимым с провозглашенной нацией приверженностью равенству. А к чернокожим американцам не относились как к равным даже спустя долгое время после отмены рабства. Но соединив в себе слова «американская» и «мечта», фраза смогла наметить тенденцию к лучшему общественному порядку, «в котором любой мужчина и любая женщина могут максимально реализовать свой потенциал, который в них заложен природой». Вот что такое мечта – ощущение идеального будущего, затаенная, самая сокровенная мечта, которая отчасти исполняется уже сегодня и может полностью осуществиться в будущем. Заявляя о том, что американская мечта – это «не просто мечта об автомобилях и высокой зарплате», Адамс, похоже, говорит, что американская мечта отчасти является мечтой и об этих материальных ценностях. Конечно, люди хотят обеспечить свою семью, иметь достаточный уровень благосостояния, но они также хотят, чтобы у всех был шанс достичь одних и тех же целей в будущем.

Рис. 11.1. Частота использования словосочетания «американская мечта» в книгах в 1800–2008 годах и новостях в 1800–2016 годах.

Эпидемия только началась при жизни автора термина Джеймса Траслоу Адамса.

Источники: Google Ngrams, без сглаживания, расчеты автора на основе данных ProQuest News & Newspapers.

В самом начале обсуждения американской мечты в 1930-х годах, до того как сам этот термин стал вирусным, дискуссии носили в основном интеллектуальный характер. Например, в пьесе 1933 года «Американская мечта» Джордж О’Нил исследует вопрос, действительно ли американское общество воплощает эту мечту в жизнь. Позднее, в 1960 году, в другой интеллектуальной пьесе, тоже под названием «Американская мечта», Эдвард Олби предлагает уже более критичный взгляд на консюмеризм. Выражение «Американская мечта» начинает постепенно возникать в откровенных обсуждениях ряда интеллектуалов, критически относившихся к популярным представлениям об экономическом успехе США. Одни использовали это выражение с иронией, другие считали, что оно все же отражает реальные аспекты американского характера.

Например, лидер движения за гражданские права Мартин Лютер Кинг-младший использовал эту фразу в своей легендарной речи «У меня есть мечта», которую произнес во время Марша за гражданские права в Вашингтоне перед большой толпой, растянувшейся от Монумента Вашингтона до Мемориала Линкольна. 28 августа 1963 года он заявил, что ждет тот день, когда «нация поднимется и воплотит в жизнь истинный смысл своих принципов. И эти истины не требуют доказательств, потому что все люди созданы равными».

В 1983 году Конгресс объявил день рождения Кинга национальным праздником США. Ставя положительную резолюцию на закон, принятый Конгрессом, Рональд Рейган сослался именно на речь «У меня есть мечта». Позднее в том же году вдова Кинга – Коретта Скотт Кинг – заявила: «Помогите нам воплотить мечту Мартина – американскую мечту – в реальность» (45). Мы видим, как кажущиеся незначительными и непредсказуемыми моменты истории – выход книги Адамса и речь Кинга – могут постепенно превратиться в основу для мощного нарратива, который продолжает развиваться вследствие своей заразности спустя десятилетия.

Участие знаменитостей в нарративах, столь часто обсуждаемое на страницах данной книги, касается и нарратива об американской мечте. Мартин Лютер Кинг – младший – фигура вдохновляющая. Его убили, потому что он боролся за американскую мечту, что привело к созданию более сильного нарратива. И в итоге он вытеснил Джеймса Траслоу Адамса в американском коллективном сознании, придав нарративу об американской мечте большую человечность, необходимую для достижения массового заражения. На самом деле Адамс не был настолько знаменит, чтобы его имя связали с этим нарративом. Джеймс Траслоу Адамс упоминается менее чем в одной десятой процента сообщений ProQuest News & Newspapers об американской мечте с момента выступления Кинга «У меня есть мечта». Тогда как последний – в 3 %.

В конечном счете общепринятый нарратив об Американской мечте включает в себя желание добиться всеобщего процветания, оформленное таким образом, что оно не кажется рекламным или эгоистичным.

Это переворачивает с ног на голову идею Торстейна Веблена о демонстративном потреблении, предпринимаемом исключительно в качестве доказательства своего превосходства. А между тем тему американской мечты стали активно использовать в презентациях потребительских товаров, добавляя потенциальным покупателям уверенности в правильности своих покупок, таких как новый дом или вторая машина. И как показывает ProQuest News & Newspapers, в более чем половине случаев использования выражения «американская мечта» это не статьи, а рекламные объявления.

Мутирующая американская мечта: свой дом

В 1930-х и 1940-х годах большая часть рекламы с использованием выражения «американская мечта» касалась интеллектуальных продуктов: книг, пьес, проповедей. Но с течением времени и по мере усиления эпидемии она сменила направление. «Американской мечтой» стало приобретение собственного жилья. В основе ее лежало ощущение, что владение квартирой или домом это некое проявление патриотизма и приверженности ценностям определенного общества. Хотя в последние десятилетия это выражение уже реже используется в рекламных объявлениях, все продолжают исходить из того, что «американская мечта» оправдывает огромные расходы на покупку и содержание собственного жилья. Более двух третей результатов выдачи ProQuest News & Newspapers по запросу «американская мечта» начиная с 1931 года включают слово «дом» (house или home).

Американская мечта использовалась и для оправдания действий правительства, способствовавших надуванию мыльного пузыря на рынке недвижимости, который в конечном итоге лопнул во время мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. В 2003 году, на пике пузыря, Fannie Mae, финансируемый государством гигант ипотечного кредитования, использовала в своей рекламе следующий слоган: «Пока жива американская мечта, работаем и мы». В том же году Конгресс США принял, а президент Джордж Буш подписал закон об оказании помощи в выплате авансовых платежей для реализации «американской мечты», направленный на субсидирование первоначальных взносов при покупке жилья. С 1973 года 265 законопроектов и резолюций, внесенных в Конгресс США, содержали слова «американская мечта».

Президент Джордж Буш активно использовал слоган «Общество собственников» во время своей кампании по переизбранию в 2004 году. Это было вариацией на тему американской мечты: Буш делал акцент на обществе, которое уважает право собственности и в котором люди «способны брать на себя ответственность», то есть сами отвечать за себя. В 2002 году он заявил: «Здесь, в Америке, если у вас есть собственное жилье, вы – пример воплощения американской мечты». Он говорил о симпатии, которую вызывают собственники жилья: «Они просто заслуживают того, чтобы пожать им руку, выслушать их истории и увидеть, какую гордость они испытывают, показывая вам свою кухню и лестницу» (46).

Контролируемые эксперименты показали, что маркетинг потребительских товаров можно усилить, вызвав патриотические чувства (47). Связывая термин «американская мечта» с порядочностью и патриотизмом, эта эпидемия нарратива, возможно, привела к росту уровня домовладения в Соединенных Штатах, а также стимулировала бизнес в целом.

Но результаты были как положительные, так и отрицательные. С одной стороны, нарратив об американской мечте оправдывает желание людей покупать дорогие автомобили, вычурные дома и прочие предметы роскоши и услуги. Нарратив, вероятно, подстегнул рост сектора недвижимости как непосредственно за счет увеличения потребительского спроса, так и косвенно, за счет получаемой государственной поддержки или ожидаемой в будущем, если на рынке что-то пойдет не так.

С другой стороны, американская мечта, воплощенная в стремлении стать владельцем недвижимости, сыграла важную роль в жилищном буме в США накануне мирового финансового кризиса 2007–2009 годов и, таким образом, только его усугубила.

Сегодня нарратив об американской мечте оправдывает демонстративное потребление и наличие пафосного дома, что резко контрастирует с нарративом о скромности, который был популярен во время Великой депрессии. Нарратив об американской мечте оправдывает чувство гордости за свои достижения, создает ощущение незыблемости моральных устоев. Нарратив о золотом стандарте, о котором мы поговорим в следующей главе, затрагивает аналогичный морально-нравственный вопрос.

Глава 12

Золотой стандарт против биметаллизма

Нарративы о золотом стандарте, сформировавшиеся более сотни лет назад, занимают одну из наиболее заметных позиций в ряду многолетних экономических нарративов и в некоторой степени сохраняют свою актуальность по сей день. Например, президент Дональд Трамп не раз высказывал мнение о необходимости возвращения Соединенных Штатов к применению золотого стандарта. В интервью в 2017 году он сказал:

«Наше государство всегда было очень, очень сильным, поскольку основано оно было на золотом стандарте… Вернуться к применению золотого стандарта – задача очень непростая, но вы только представьте, к какому замечательному результату это могло бы привести. У нас появился бы стандарт, на основе которого мы бы могли выстраивать нашу финансовую систему» (1).

Проще говоря, возвращение к золотому стандарту подразумевает, что стоимость национальной валюты будет приравнена к фиксированному и неизменному количеству золота, а правительство гарантирует возможность обмена валюты на золото и золота на валюту по требованию. Валюта и золото, таким образом, станут полностью взаимозаменяемыми. Все страны мира единогласно отказались от применения золотого стандарта в 1971 году. С тех пор во всех странах используются фиатные деньги, то есть ничем не подкрепленные денежные единицы.

Центральные банки всех стран (исключением является лишь Центральный банк Канады) (2) до сих пор имеют золотые резервы. Однако золото больше не обеспечивает национальные валюты. По данным Всемирного совета по золоту, центральные банки и министерства финансов всех стран мира в общей сложности располагают золотым запасом в объеме 33 тысяч метрических тонн на сумму 1,4 триллиона долларов США (3). Но если золото более не обеспечивает валюту, зачем центральным банкам собственные золотые резервы? Американский конгрессмен Рон Пол спросил председателя Федеральной резервной системы Бена Бернанке, почему ФРС хранит свои резервы в золоте, а не в алмазах. Бернанке ответил прямо: «Это просто традиция, многолетняя традиция» (4). Бернанке, очевидно, ссылаясь на соответствующую идею и нарративы, хотел сказать о том, что в ответ на попытки Центрального банка избавиться от своего золотого запаса общественность может начать проявлять беспокойство. Ведь некоторые люди и сегодня полагают, что США все еще придерживаются золотого стандарта, или же, по крайне мере, не имеют четкого понимания о том, что это не так.

В этой главе мы увидим, что нарративы о золоте и деньгах обладают особой эмоциональной окраской, схожей с эмоциональным колоритом современных нарративов о криптовалютах.

Есть нечто мистическое в золоте, деньгах и инновационных концепциях, мистика присутствует и в претенциозных теориях, их касающихся. И объяснить, в чем состоит эта таинственность, трудно.

История золота и золотого стандарта не так проста. На протяжении истории применению золотого стандарта сопутствовала и продолжительная дефляция, и прочие экономические проблемы. Кроме того, нарративы о золотом стандарте отражали несколько противоречивое и саркастичное отношение к этой идее, что в значительной степени характерно для нарративов о криптовалютах последних лет. Рассмотрим в первую очередь эту давнюю традицию, выразившуюся в ажиотаже вокруг золота, и оценим, в какой степени она сохраняется сегодня, а также как, мутировав со временем, проявляет себя в ситуации с криптовалютами.

Преступление 1873 года и эмоциональное разделение

Соединенные Штаты фактически перешли к применению золотого стандарта, привязав американский доллар исключительно к золоту, после подписания в 1873 году президентом Улиссом С. Грантом Монетного акта. (Закон о золотом стандарте 1900 года дополнительно разъяснял особенности применения этого стандарта.) До 1873 года в США действовал биметаллический стандарт (хотя тогда его так не называли), а Монетный акт 1834 года определил соотношение цены серебра к золоту в пропорции 16:1. Решения 1873 года были шагом на пути стандартизации валют в соответствии с золотым стандартом (5). На протяжении двух десятилетий, последовавших за принятием Монетного акта 1873 года, практически постоянно наблюдалась дефляция (то есть снижение потребительских цен). Некоторые наблюдатели называли Монетный акт 1873 года «преступлением», поскольку последовавшая за его принятием дефляция привела к обнищанию должников, в первую очередь фермеров, которые брали ссуды на покупку своих ферм, а вследствие снижения цен, по которым они могли продавать свой урожай, реальная стоимость их задолженности только росла. Кроме того, люди, совершившие крупные приобретения, были потрясены, осознав, что покупка обошлась бы им дешевле, если бы они немного повременили. В разговорах людей того времени, особенно среди фермеров, сквозило праведное возмущение происходящим и отмечалась широкая общественная поддержка идеи о возвращении к биметаллизму.

Идея о принятии биметаллического стандарта, которую в конце XIX века обсуждали на международном уровне и которая получила широкую популярность в США, предполагала возвращение к применению для поддержки валюты двух металлов. Это фактически позволило бы людям, имеющим задолженность в долларах, выбирать, в каком металле долг возвращать. В соответствии с принятым в США золотым стандартом контракт, предполагающий оплату в один доллар, позволял приобрести 1/20,67 унции золота. В соответствии же с биметаллическим стандартом, принимающим соотношение цены двух металлов как 16 к 1, такой контракт трактовался бы как соглашение о приобретении аналогичного количества золота либо в 16 раз большего количества унций серебра. Сторонников биметаллизма стали называть «сильверитами» (The Silverites – движение за свободную чеканку серебряных монет), словно бы они были политической партией, хотя в США они в основном были сторонниками Демократической партии. Сильверитам не удалось реализовать переход США к применению биметаллического стандарта, но к 1890-м годам эта идея внезапно стала популярной.

К тому времени соотношение фактической рыночной стоимости двух металлов достигло уровня примерно 30:1. Таким образом, переход к биметаллизму позволил бы должникам сократить объем своей задолженности примерно вдвое, если бы они выбрали способ погашения долга серебром, а не золотом. Следствием стал бы дефолт как минимум по половине всей задолженности, номинированной в долларах США. Поэтому сторонники золотого стандарта полагали, что являются выразителями идеи правды и справедливости.

Как показано на рис. 12.1, термин «золотой стандарт» не слишком часто мелькал в англоязычных книгах, газетах и журналах. Исключением стали лишь два десятилетия: 1890-е и 1930-е годы. (Отмечается также тенденция к росту частоты употребления этого термина после 2000 года, однако в то время понятие «золотой стандарт» использовалось в значении «нечто лучшее».) Два упомянутых выше десятилетия – 1890-е и 1930-е годы – были временем самых тяжелых в истории США экономических спадов, о чем можно судить по уровню безработицы, отмечавшемуся в эти периоды. Поскольку в периоды этих депрессий очень много говорили о золотом стандарте, нам следует разобраться, существует ли связь между получающими распространение нарративами о золотом стандарте и вероятностью серьезного экономического спада.

Как в 1890-е, так и в 1930-е годы в обществе говорили о разрушении золотого стандарта, в результате чего стала доступна выплата долгов меньшим количеством золота. Также выражали опасения по поводу того, что отказ от золотого стандарта станет символом завершения чего-то привычного и общепризнанно справедливого. Люди, по-видимому, склонны испытывать уважение к идеям, которые, по их мнению, выражают мудрость прошлого и отражают истинные или важные для них ценности.

Термин «девальвация», который обозначает снижение стоимости валюты, вошел в английский язык в 1914 году и начал набирать популярность в 1930-е годы. В период первой тяжелой депрессии 1890-х годов такого слова не было. Однако то десятилетие было отмечено новым ростом популярности нарративов о серебре. Оппоненты сильверитов в 1890-е годы полагали, что биметаллизм был бесчестной попыткой избежать национального позора из-за дефолта.

В апреле 1895 года Atlanta Constitution писала об идее возвращения к биметаллическому стандарту при соотношении стоимости металлов 16:1, и эта идея начала быстро набирать популярность:

Рис. 12.1. Частота употребления термина «золотой стандарт» в книгах (1850–2008) и газетах (1850–2019).

Термин пережил две эпидемии популярности, пришедшиеся на два отдельных десятилетия. В обоих случаях это были периоды глубоких экономических спадов.

Источники: Google Ngrams, без сглаживания, а также расчеты автора на основе данных ProQuest News & Newspapers.

«Член палаты представителей Хэпберн вернулся в город после нескольких месяцев, проведенных им после роспуска Конгресса в поездках по Айове. Он говорит, что объездил весь свой округ и целый ряд других городов в пределах штата и заметил, что все помешались на теме серебра. Это единственная тема, которую люди готовы обсуждать. В почтовом отделении или на перекрестке, на железнодорожной станции или в бакалейной лавке или же в момент управления автомобилем – где бы ни встретились два человека, ни о чем другом они не говорят, и обе стороны, кажется, почти единодушны во мнении, что правительству США следует немедленно высказаться в поддержку неограниченной чеканки серебряных монет вне зависимости от политики европейских стран» (6).

Вера в биметаллизм имела весомый географический и социально-классовый аспект. Интеллектуалы с Восточного побережья отдавали предпочтение золотому стандарту, тогда как жители Западного побережья, многие из которых были фермерами, выступали за биметаллизм. Сторонники золотого стандарта, как правило, были завсегдатаями концертов симфонической музыки, тогда как сильвериты предпочитали наблюдать за боксерскими поединками. По некоторым оценкам, сильвериты были склонны к демонстрации гипермаскулинности и воинственности. В 1897 году автор New York Times задавался вопросом: «Есть ли в характере сторонников серебра нечто такое, что заставляет их проявлять свою природную дикость и восхищаться варварскими принципами и грубыми обычаями людей прошлого?»(7)

Дебаты начали становиться все более эмоциональными. Один из обозревателей пытался убедить жителей Востока не высмеивать сильверитов с Запада:

«Некоторые жители Востока либо неверно понимают характер и силу движения сторонников серебра на Западе, либо намерено лгут себе по этому поводу. Такие эпитеты, как “психи с Запада”, “негодяи из прерий”, “ленивые хитрецы”, “грабители рудников”, “бездельники”, “сторонники аннулирования долгов” и “анархисты”, вызывают лишь раздражение и гнев» (8).

Тот же автор статьи выразил удивление в связи с такими значительными различиями во взглядах людей, ведь большинство жителей Западной части страны мигрировали туда с Востока. Далее он описывал целый набор эмоционально заряженных идей, в частности о недовольстве деятельностью экспертов в области кредитно-денежной политики, которое, по-видимому, разделяли западные сильвериты, полагавшие, что любое изменение денежного стандарта США потребует обсуждения этого деликатного вопроса на международном уровне. Однако он недооценил потенциал локальных эпидемий популярных идей.

Биметаллизм получил распространение не только в Соединенных Штатах. На Международной конференции 1894 года по вопросам биметаллизма в Лондоне отмечалось, что продолжительная медленно нарастающая дефляция, которую спровоцировало применение золотого стандарта, вызвала спад в сельскохозяйственном производстве во многих странах мира (9). В отчете по итогам конференции было указано, что Соединенные Штаты пострадали больше других стран и ни в одной другой крупной стране идея о введении биметаллического стандарта не получила столь масштабной общественной поддержки.

Высокомерие интеллектуалов с Востока страны, разумеется, не осталось незамеченным и вызвало бурю возмущения в самый разгар споров о биметаллизме. Мы можем проследить, как на почве этого возмущения получили популярность и другие нарративы. Книга Coin’s Financial School («Финансовая школа Койна»), написанная юристом Уильямом Хоупом Харви, была опубликована в 1894 году, в самый разгар депрессии 1890-х годов. Эта работа стала весомым аргументом в пользу биметаллизма. Возникает вопрос, каким образом книга, посвященная таким сложным и узкоспециальным вопросам, могла стать бестселлером в США. Доподлинно известно, что было продано не менее миллиона экземпляров этой книги, хотя численность населения США в тот период составляла лишь не многим более 20 % от численности населения страны на текущий момент. Книга написана весьма увлекательно, в форме вымышленных диалогов и с большим количеством картинок. Речь в ней идет о юноше (вероятно, подростке, если судить по картинкам) по имени Койн – «маленьком финансисте», который читает лекции о преимуществах биметаллизма аудитории, состоящей из спорящих с ним людей, в том числе репортеров.

Они сообщают о его первой лекции в газетах, и наглость юноши настолько возмущает представителей правящих кругов, профессоров и банкиров, что многие из них решают посетить его вторую лекцию. Реально существовавший человек, «глава школы политической экономики Чикагского университета профессор Лафлин», которому в книге приписываются вымышленные реплики, пытается загнать юного Койна в тупик, задавая ему вопросы о фактах, касающихся золотого стандарта. Но выясняется, что Койн разбирается в этих вопросах даже лучше, чем сам профессор Лафлин (10). В книге Харви мы видим один из ключевых элементов, который поспособствовал распространению нарратива о биметаллизме: это увлекательная история об умном молодом человеке, который одерживает верх над высокомерными интеллектуалами и профессионалами.

Биметаллизм и биткоин

Шумиха вокруг биметаллизма в XIX веке во многом схожа с ажиотажем, возникшим в последние годы в связи с появлением биткоина. Некоторые из моих студентов в Йельском университете, кажется, очень увлечены идеей биткоина, а другие выглядят весьма заинтригованными, когда я поднимаю эту тему.

Возможно, привлекательность биткоина отчасти объясняется тем, что для того, чтобы понять его суть, необходимо обладать определенными способностями и приложить определенные усилия. Вокруг биткоина, как и вокруг традиционных денег, царит аура таинственности. Мало кто понимает, каким образом бумажные деньги приобретают свою ценность и впоследствии сохраняют ее.

Как отмечалось в главе 1, с биткоином связана некая таинственная, почти детективная, история, возникновению которой способствовал популярный нарратив о создателе биткоина Сатоши Накамото, биткоин-активы которого, возможно, могли бы сделать его мультимиллионером. Однако никто так и не сумел его найти и подтвердить, что этот человек существует. Действительно, нарратив о биткоине связан с секретными кодами, подобными тем, что до сих пор звучат в нарративах о Второй мировой войне. Идея о том, что сообразительные молодые люди способны разобраться в том, как работает биткоин, а старые дураки никогда этого не поймут, импонирует многим.

И не случайно 100 лет назад Уильям Хоуп Харви изобразил Койна в образе молодого человека (в книге Coin’s Financial School («Финансовая школа Койна»). В 1890-е годы денежный стандарт являлся для людей такой же загадкой, как и биткоин для нас сегодня. Молодежь 1890-х годов задавалась вопросом: «Что именно представляют собой наши деньги и почему они обладают ценностью?» Они могли бы также спросить: «Как же это возможно, что мы придерживаемся золотого стандарта, но я почти никогда не вижу золотых монет, а только лишь бумажные купюры, медные пенни и серебряные десятицентовики? Что произойдет, если я пойду в банк и потребую свое золото?» Большинство людей в 1890-е годы даже не пытались этого сделать, а если бы и попытались, им, скорее всего, было бы отказано, потому что банки выполняли свои обязательства перед вкладчиками, выдавая им бумажные доллары. Таким образом, даже в 1890-е годы золотой стандарт оставался некой дразнящей тайной.

Сильвериты и «золотые жуки»

Во многих отношениях сильвериты 1890-х годов стали своего рода предшественниками сторонников Дональда Дж. Трампа на президентских выборах 2016 года в США. Это выражалось как в сходстве их симпатий, так и в презрении, которое испытывали к ним многие интеллектуалы. Репортер Washington Post, посетивший Сиэтл в июле 1896 года, писал: «Все население города охвачено духом ярого американизма. Они верят в нацию с большой буквы “Н” и полагают, что Америка достаточно сильна и может, если это будет необходимо, подчинить себе весь мир и, разумеется, ввести в действие любой закон без согласия на то правительств других стран. Они проницательны, гостеприимны и честны».

Сэмюэл С. Кокс, побывав там, дал меткую характеристику жителям Запада, назвав их «сливками молодых предпринимателей с Востока».

Тысячи из них регулярно читают газеты, выпускающиеся на Востоке, где они жили прежде. И впервые из этих газет узнают о том, что они «идиоты» и «анархисты». В то время как у редактора The New York Sun Дана уже заканчивается запас прилагательных для оскорбления жителей западной части страны в целом, его приемный сын спокойно и усердно зарабатывает на жизнь за счет фермы, на которой, выращивает пшеницу и разводит скот, а расположена она в нескольких милях к западу от Оксдейла, сын же его является популистом и сторонником серебра (11).

Убежденность сильверитов в том, что биметаллизм представляет собой единственно возможный путь к процветанию, была очень сильна, и они даже полагали, что депрессия 1890-х годов продолжалась бы бесконечно, если бы сохранился золотой стандарт. Это предположение было ошибочным, поскольку золотой стандарт применяли десятилетиями, и депрессия не была постоянной. Однако идея стала ведущей у сильверитов: она стала открывшейся для них новой истиной, которую высокомерные восточные интеллектуалы отвергли. Во время президентской избирательной кампании 1896 года Уильям Маккинли заявлял о том, что устойчивая валюта – это путь к всеобщему процветанию:

«Изучите историю великих финансовых спадов и паник 1817, 1825, 1837, 1841, 1857, 1873, 1893 и 1896 годов и убедитесь, что это именно так. Если на выборах в ноябре мы будем наблюдать триумф устойчивой валюты и протекционизма, то, по моему мнению, в дальнейшем будет восстановлено доверие, что пойдет на пользу всем видам бизнеса. И затем ваш бизнес вместе с другими получит новое развитие, извлекая выгоду из всеобщего процветания» (12).

Имелось в виду, что сильвериты, в основном являвшиеся сельскими жителями и необразованными фермерами, плохо знают историю. Однако идея о том, что депрессия будет длиться вечно, тем не менее распространилась в их среде и работала против процветания, поскольку отнюдь не способствовала росту расходов и инвестиций.

Между тем тех, кто горячо поддерживал сохранение золотого стандарта, стали называть «золотыми жуками». Редко упоминавшийся еще в 1874 году, этот термин набирал популярность подобно эпидемии и к 1896 году, в самый разгар Великой депрессии 1890-х годов, достиг пика своей популярности.

После того как на президентских выборах 1896 года Маккинли одержал победу над Уильямом Дженнингсом Брайаном, появилась расхожая шутка: сильверит спрашивал «золотого жука»: «А вы заметили процветание?», на что его собеседник неизменно отвечал: «Процветание?» Ответом ему было: «Да-да, всеобщее» – что было отсылкой к заявлениям Маккинли в период предвыборной кампании. Шутка утратила свое обаяние к 1897 году – примерно через год после выборов. Она звучала уже не столь эффектно, поскольку экономика начала демонстрировать признаки восстановления (13).

Нарративы, запустившие процесс «набегов» на банки 1893 года

Депрессия 1893–1899 годов в США разгорелась весьма неожиданно весной 1893 года вслед за чередой массовых изъятий банковских вкладов. Вкладчики кинулись забирать свои деньги из банков, чем лишь ускорили банкротство финансовых организаций, перспектива которого их так пугала. Но чем же были спровоцированы «набеги» на банки?

Одним из триггеров стали появившиеся 17 апреля 1893 года слухи о том, что отделения Казначейства США больше не будут платить при выкупе казначейских облигаций золотом, а лишь серебром – и на сумму примерно в два раза меньшую, чем стоимость самих облигаций.

Для появления таких слухов не было никаких оснований, кроме новостей о снижении объема резервов Казначейства. Тот факт, что резервы Казначейства упали ниже 100 млн долларов США, газетчики превратили в сенсационную новость лишь потому, что это было круглое число. Однако удар был нанесен по коммерческим банкам, а не по Казначейству. Александр Дана Нойес, позднее получивший должность финансового редактора в New York Times, в 1898 году так прокомментировал текущие события:

«Паника по своей сути не имеет внятных причин, и поэтому, хотя в 1893 году опасения у людей возникли в связи с вероятным обесцениванием законных платежных средств (бумажных денег, выпускаемых федеральным правительством), первым решением испуганных вкладчиков было изъятие этих законных платежных средств из своих банков» (14).

Нойес полагал, что вкладчики выводили денежные средства с вкладов в коммерческих банках потому, что бумажные деньги были «единственной формой платежных средств, которую они привыкли использовать», а также потому, что популярные нарративы о периодах финансовой нестабильности, случавшихся в прошлом, рассказывали о людях, снимавших деньги со счетов в местных банках. Иными словами, они действовали по сценарию, о котором не единожды слышали прежде или видели в действии. Они привыкли обращаться в коммерческие банки, а не в отделения Казначейства, где могли бы потребовать обменять банкноты на золото (15). Таким образом, первопричиной паники, случившейся весной 1893 года, по-видимому, стала широкая популярность историй о банкротствах банков. Однако эти истории не помогают понять, почему депрессия была столь продолжительной и длилась с 1893 по 1899 год.

Изучая отчеты о применении золотого стандарта в 1890-е годы, мы можем отметить почти фанатичную приверженность этой идее значительной части населения США, преимущественно выходцев с Востока и американцев с образованием. В основе этой поддержки лежала идея о том, что при заключении контрактов применялся именно золотой стандарт. А поэтому манипулирование им могло быть рассмотрено как нарушение контракта.

Золото обладает ценностью не только в бизнес-среде, но и – хотя экономисты обычно этого не учитывают – в духовной сфере жизни людей.

Обручальные кольца изготавливают из золота. В Библии короля Якова[14] слово «золото» встречается 419 раз. На изображениях святых присутствует золотой нимб, сияющий над их головами. В христианской традиции эти святые часто были нижайшими, презираемыми представителями общества, но нимб раскрывал их истинную ценность. В своем стихотворении 1860 года «Тебе, кем бы ты ни был», адресованном читателям, Уолт Уитмен хотел показать, насколько каждый читатель для него ценен:

«Я же пишу мириады голов, и все до одной в золотых ореолах, / От руки моей льется сиянье, от мужских и от женских голов вечно исходит оно».

Нарратив, поддерживающий золотой стандарт, содержал большой набор символов. В период споров по поводу Монетного акта 1873 года, который изымал из обращения серебро и, по сути, ставил США на путь внедрения золотого стандарта, сенатор США от штата Невада Джон П. Джонс заявил (как это записано в отчете Конгресса):

«Золото – это воплощение коммерции. Это самый мощный двигатель цивилизации. Именно золото способствовало избавлению нации от варварства. Оно в значительно большей степени помогало организовывать общество, развивать промышленность и получать выгоды от промышленного производства, стимулировать прогресс и развитие науки и искусства, чем порох, пар или электричество» (16).

В ходе тех же дискуссий 1873 года сенатор Уильям Моррис Стюарт, также из Невады – штата, где добывают золото и серебро, сказал:

«Вы можете выдвигать любые предположения, какие вам заблагорассудится, но на самом деле мне все равно, как долго вы будете дискутировать и как много решений примете, ведь все они не имеют значения, если в конце концов вы придете к пониманию истины. Вы должны прийти к тому же выводу, что и другие люди, и признать, что золото является универсальным стандартом ценности» (17).

Эти заявления, которые преследовали политические цели, представляли собой чрезмерно упрощенное понимание истории. В действительности на протяжении большей части истории человечества золотого стандарта не существовало.

Стандартная модель, представленная золотой монетой, которая признавалась законным платежным средством, а также разменными монетами из недрагоценных металлов и бумажными деньгами, ценность которых основывалась на безоговорочной готовности правительства обменивать их на законное платежное средство, впервые появилась в XVIII веке в Соединенном Королевстве. В США такая стандартная модель в полной мере была внедрена лишь к 1879 году (18). Сами разговоры о золотом стандарте начались в 1873 году, и эта история впоследствии получила поистине эпидемическую популярность.

Золотой крест

В нарративах противников золотого стандарта подчеркивалась несправедливость неравенства. В своей книге 1895 года The American Plutocracy («Американская плутократия») Милфорд Райарсон Ховард писал об Америке, разделенной на два класса – плутократов и «тружеников нации»: «Величайшая битва всех времен – это битва, которая идет сейчас между представителями двух этих классов» (19). Он полагал, что некая приписываемая золотому стандарту моральная ценность не более чем утка, которую сговорившиеся авторитетные лидеры озвучивают повсеместно, чтобы оправдать банальное ограбление трудящихся: «Это современный вид грабежа, который осуществляется при поддержке закона и признается обществом и плутократическими церквями достойным делом»(20).

В некоторых кругах эта точка зрения получила особую популярность, в результате чего возникла целая плеяда историй о высокомерных и жадных коммерсантах, которые обманывали ни в чем не повинных людей и умело ими манипулировали. Однако эта история была не единственной. В противовес ей существовала история о глупых народных массах, вовлеченных в опасное «популистское» движение, которое в то время было связано с Демократической партией, хотя и шло вразрез с ее традиционными ценностями. Генри Л. Дэвис из California Optical Company в 1896 году сказал:

«Этот сброд составляет значительный процент избирателей, и есть риск, что власть перейдет в их руки. Мы можем лишь надеяться на то, что сумеем развить их умственные способности и таким образом изменить их точку зрения. Добейся они успеха – и доверие будет разрушено, беспорядки продолжатся, а бизнес будет страдать и дальше» (21).

Возникло целое созвездие нарративов, подкрепляющих идею о том, что сильвериты глупы и экономическая катастрофа неминуема. Чарльз Меррилл из Holbrook, Merrill and Stetson – компании, занимавшейся розничной торговлей кухонными и сантехническими принадлежностями – в 1896 году отметил:

«Я тщательно изучил этот вопрос, поскольку он в равной степени интересует всех граждан – как торговцев, так и рабочих. Я полагаю, что, если Брайана изберут и программа демократов будет реализована, последствия для страны будут самыми катастрофическими. Бизнес и сейчас не в лучшем состоянии, но в случае успеха демократов он будет абсолютно уничтожен, и люди всех социальных категорий в равной степени ощутят на себе последствия этого. Если принципы демократов найдут свое отражение в законах, то мне, вероятно, придется уйти из бизнеса… Ведь это даже хуже, чем Гражданская война. В ходе последней нам удалось сохранить репутацию, но, если программа Демократической партии будет реализована, мы не сможем этого сделать» (22).

Демократы тем не менее понимали силу золота и использовали ее в своих нарративах. Речь Уильяма Дженнингса Брайана на национальном съезде Демократической партии в июле 1896 года, в которой прозвучало словосочетание «золотой крест», считается одной из самых вдохновляющих речей американских политиков всех времен. В его обращении тема золотого стандарта переплеталась с вопросами христианской морали. Даже сегодня миллионы людей помнят заключительные фразы этой речи:

«Учитывая интересы коммерсантов, рабочих и широких масс трудящихся, на их требования о принятии золотого стандарта мы должны ответить: “Вы не можете возложить на голову трудящихся этот терновый венец. Вы не можете распять человечество на золотом кресте”» (23).

Произнося последние слова, Брайан развел руки в стороны, словно бы сам был на кресте перед лицом ликующей толпы. Реакция последовала незамедлительно, причем не только со стороны участников съезда, но и в масштабе всей страны, перерастая порой в истерику, будто бы близилась революция и рабочий класс должен был наконец одержать верх.

Почему заключительные фразы речи Брайана оказали столь сильное влияние на людей? Вероятно, рабочий класс провел параллель между своим тяжелым финансовым положением и страданиями Иисуса, жестоко казненного могущественными римлянами, а ведь это один из нарративов, которые помогали популяризировать христианскую церковь на протяжении веков. Хотя Брайан и произнес эти слова, принадлежат они не ему. Как позже писали многие газеты, в январе 1896 года член Палаты представителей Сэмюэл У. Макколл в своем выступлении, которое было перепечатано в отчете Конгресса, произнес практически те же слова о терновом венце и золотом кресте. Брайан присутствовал на выступлении Макколла и оценил реакцию аудитории на эти реплики. Он делал именно то, что всегда делают выдающиеся демагоги: наблюдал за слушателями, экспериментировал и искал то, что может получить отклик аудитории (24). Газета New York Times так прокомментировала эти события:

«Сколько же драгоценных камней, источающих чистейшее безмятежное сияние, может храниться в огромных архивах записей Конгресса! Однако до тех пор, пока этот камень не добыт или, скорее, пока жила не разработана простыми терпеливыми тружениками, а потом заверенный печатью результат этого труда не продемонстрирован людям, драгоценности остаются невостребованными» (25).

Эта «официальная печать», которой Брайан, будучи известной личностью, заверил размышления Макколла, была тем элементом, которого не хватало истории для того, чтобы стать вирусной. Слова Макколла не могли стать популярной историей до тех пор, пока их не произнес на публичном мероприятии кандидат в президенты.

Вследствие столкновения этих противоречащих друг другу нарративов люди испытали чрезвычайную неуверенность по поводу ценности денег и перспектив развития деловой активности в ближайшем будущем.

Луи Слосс из Alaska Commercial Company был одним из многих бизнесменов, которые в 1896 году заявляли о своем нежелании подписывать контракты или выделять ресурсы в связи с высоким риском обесценивания денежной массы и расторжения контрактов:

«Бизнес очень вялый, почти умер. Рынок капитала нерешительный, доверие людей подорвано. Никто не хочет инвестировать ни в одно предприятие, каким бы заманчивым ни было предложение, до тех пор, пока не исчезнет страх, связанный с неустойчивостью валюты. Мне известен пример, который демонстрирует, насколько губительны для бизнеса эти волнения и нестабильность, а также неопределенность нашей финансовой основы. Один из моих родственников и сотрудников фирмы намеревался построить два великолепных дома стоимостью не менее 50 тысяч долларов. Планы были составлены, заявки поданы, и все остальное было готово – не были лишь подписаны контракты. Предполагаемый застройщик отказывался их подписывать и начинать строительство, прежде чем завершатся выборы и появится определенность в отношении финансовой системы страны. Без сомнения, таких примеров множество, и все это тормозит коммерческую деятельность» (26).

Среди экономистов и прочих интеллектуалов было широко распространено мнение о том, что при переходе к биметаллическому стандарту уровень цен может вырасти вдвое, поскольку рыночная стоимость золота вычислялась в пропорции 30:1. Согласно положениям классической экономики и закона Грешема («Плохие деньги вытесняют из обращения хорошие»), серебро должно было вытеснить золото, и в США фактически установился бы серебряный стандарт (27). Но вернемся к истории о домах, о которой писал Слосс: фактически, при биметаллическом стандарте каждый дом стоимостью 50 тысяч долларов США продавался бы за 100 тысяч долларов. При такой предполагаемой цене продажи покупатель пожелает подписать контракт на 50 тысяч долларов, тогда как застройщик захочет получить 100 тысяч долларов. Но эти ожидания были весьма туманными, поскольку политика биметаллизма была неопределенной и не имела прецедентов. Очевидно, покупателю и застройщику было бы очень непросто достичь компромисса.

Статья, опубликованная в 1893 году в Chicago Daily Tribune, демонстрирует, насколько драматичными могли бы быть последствия применения биметаллического стандарта:

«Если продолжать оплачивать покупки серебром или без ограничения чеканить монеты при соотношении стоимости металлов 16:1 или 20:1, золото будет, по сути, обесценено и выйдет из употребления в стране, а экономика перейдет на серебро. Для каждого наемного работника это означало бы потерю почти половины покупательной способности его заработной платы, а для каждого банковского вкладчика – потерю почти половины стоимости его вклада. Неограниченная чеканка серебряных денег в нашей стране стала бы самым масштабным обманом и грабежом, когда-либо совершенным в отношении ее граждан» (28).

Как же в таком случае Уильям Дженнингс Брайан мог так близко подобраться к президентскому креслу, намереваясь совершить этот «обман и грабеж»? Популярность Брайана выросла под влиянием нескольких нарративов о биметаллизме, которые стали вирусными, поскольку заставили по крайней мере некоторых избирателей поверить в законность биметаллизма, а точнее в законность биметаллического стандарта, при котором стоимость металлов исчисляется в отношении 16:1 или 20:1.

Мы должны понимать, что среднестатистический американец не имел глубокого или хотя бы общего понимания о том, как устроена финансовая система. В 1890-е годы большинство жителей США были абсолютно сбиты с толку биметаллическим и монометаллическим (золотым) стандартами. Путаница возникла из-за того, что в обращении находились как золотые, так и серебряные монеты, которые свободно принимались как эквивалентные по стоимости, хотя стоимость золота, содержащегося в золотой монете, на рынке металлов примерно в два раза превышала рыночную стоимость серебряного доллара. В обращении имелись также бумажные доллары, серебряные сертификаты, на которых было написано «Один серебряный доллар» и «Выплачивается предъявителю по требованию». Разве это не серебряный стандарт? В действительности же, если человек приносил 100 серебряных долларов или серебряные сертификаты на 100 долларов в отделение Казначейства США, их должны были обменять на 100 золотых долларов. Это требование должно было быть выполнено, поскольку отказ означал бы препятствование свободной конвертируемости золотых и серебряных долларов. Однако многие люди не понимали одного важного момента, который заключался в том, что Казначейство США не стало бы обменивать золотые доллары на металлическое серебро. Ведь если бы это было возможно, в Казначейство США поступало бы огромное количество серебра, которое люди хотели обменять на золото. Любой человек мог бы проделывать эту операцию неоднократно: покупать металлическое серебро на рынке, менять его на золото в отделении Казначейства и затем на это золото вновь покупать серебро на рынке металлов. Повторяя этот процесс каждый день, можно было бы сколотить огромное состояние. Но выпуск серебряных американских долларов был ограничен правительством США.

Практически никто не обращал внимания на то, какую валюту он получает или тратит. На самом деле большинство людей не знали даже, каким образом конвертировать свои наличные деньги в золото, если бы им этого захотелось.

Почему же в таком случае нарративы о неустойчивости валюты стали настолько популярными? Почему призыв к принятию биметаллического стандарта в последнее десятилетие XIX века стал звучать столь активно? Одна из причин очевидна: была выдвинута идея о том, что сумма задолженности заемщиков сократится вдвое, если они смогут оплачивать ее серебром по ставке 16:1. Эта идея, должно быть, казалась людям в какой-то мере спасительной, и любая история о возможности таких перемен привлекала их внимание. Не будем также забывать о том, что нарратив о биметаллизме часто звучал в контексте истории о «Преступлении 1873 года», в результате которого Конгресс своим актом отменил биметаллический стандарт.

Итак, биметаллизм предполагал внесение небольших и вполне логичных изменений в обеспечение бумажной валюты, непонятных для большинства людей, неосведомленных в данном вопросе. Точно так же сегодня лишь немногие способны понять принципы криптографии, лежащие в основе биткоина. Таким образом, биметаллизм был передовой концепцией, или, как говорили в 1890-е годы, «превосходной идеей». Кроме того, биметаллизм мог бы несколько компенсировать ощущение несправедливости, которое часто порождает общественные возмущения. Эти факторы вместе взятые сделали идею биметаллизма чрезвычайно популярной.

Дорога из желтого кирпича

Примером особой заразности нарративов о серебре и золоте стала своего рода социальная эпидемия, возникшая вокруг детской книги малоизвестного в то время автора Лаймена Фрэнка Баума. Книга The Wonderful Wizard of Oz («Удивительный волшебник из страны Оз») вышла в мае 1900 года, в начале второго тура президентской избирательной кампании Маккинли и Брайана, когда вопрос о биметаллизме вновь стал актуальным. Это рассказ о маленькой девочке по имени Дороти, которая вместе со своим песиком Тото переносится в таинственную страну Оз. Эта история – своего рода одиссея, в ходе которой Дороти в волшебных серебряных туфельках, преследуемая ведьмой, идет по дороге из желтого кирпича, чтобы встретиться с волшебником из страны Оз. Ее сопровождают Тото и три новообретенных друга: Страшила, Железный Дровосек и Трусливый Лев. В конце концов выясняется, что волшебник страны Оз всего лишь слабый маленький человек и просто обманщик.

Некоторые люди, читая книгу, отмечали в ней ряд иносказаний: дорога из желтого кирпича – это золотой стандарт, серебряные туфельки – это движение сторонников свободной чеканки серебряных монет, волшебник из страны Оз – президент Маккинли, а Трусливый Лев – Уильям Дженнингс Брайан. Oz, кроме того, – это аббревиатура к слову “ounce” («унция»), которая обычно используется в качестве единицы измерения массы золота или серебра.

Хотя книга не получила одобрения критиков, она стала бестселлером и была чрезвычайно популярна. В 1902 году на сцене была представлена «музыкальная феерия» по ее сюжету. Популярность книги стремительно возросла после выхода в прокат в 1939 году фильма «Волшебник страны Оз» с Джуди Гарленд в главной роли. (В киноверсии серебряные туфельки заменили на рубиновые, чтобы в полной мере использовать возможности относительно недавно появившегося цветного кинематографа.) Интерес к произведению возродился в 1972 году с выходом анимационного фильма «Возвращение в страну Оз», который озвучивала дочь Гарленд Лайза Миннелли. По ставшему бестселлером в 1995 году роману Грегори Магуайера Wicked: The Life and Times of the Wicked Witch of the West («Злая: Жизнь и приключения злой Западной колдуньи из страны Оз») на Бродвее был поставлен мюзикл Wicked: The Untold Story of the Witches of Oz («Злая: Нерассказанная история ведьм страны Оз»), который постоянно идет на Бродвее с 2003 года. К 2018 году этот мюзикл стал одним из шести бродвейских мюзиклов, которые показывали на протяжении максимально долгого периода времени (29). Есть также и другие примеры, среди которых фильм 2013 года «Оз: Великий и ужасный» и телевизионный сериал, над созданием которого с 2019 года работает компания Legendary Entertainment. Успех созвездий нарративов о волшебнике страны Оз, возможно, является лишь едва различимым отблеском нарративов о золоте и серебре, которые получили популярность более столетия назад.

Конец эпохи золотого стандарта

Предложение Брайана о снижении стоимости американского доллара в драгоценных металлах в 1890-е годы вызвало чрезвычайно эмоциональную реакцию. Это было связано с широкой популярностью нарративов о золотом стандарте, которые экономические историки Барри Эйхенгрин и Питер Темин формулировали как «ментальность золотого стандарта» и «риторику морали и справедливости» (30).

К 1930-м годам под влиянием Джона Мейнарда Кейнса и из-за ощущения, что безработица достигла катастрофических масштабов, нарративы изменились. В статье Марка Салливана в газете Hartford Courant, опубликованной в ноябре 1933 года, когда происходила девальвация доллара, при которой стоимость унции золота возросла с 20,67 до 35 долларов, а свободный обмен валюты был приостановлен, говорилось о том, чем новые нарративы о золотом стандарте, возникшие в 1930-е годы, отличаются от тех, что были популярны ранее. Разница отчасти заключалась в новой лексике. Салливан цитирует Талейрана, главного дипломата Наполеона, утверждая, что «искусство управления государством состоит в изобретении новых названий для институтов, которые под прежними наименованиями стали обществу ненавистны» (31). Люди, выступавшие в поддержку девальвации, судя по всему, это понимали. К 1930-м годам новое слово «девальвация» в значительной степени вытеснило имеющие негативную коннотацию слова «обесценивание» и «инфляция». Понятие «девальвация» описывает конструктивные действия просвещенных правительств, тогда как «обесценивание» и «инфляция» подразумевают моральный упадок.

В других странах свободный обмен валюты на золотые монеты был приостановлен раньше, чем в США. По совету выдающихся экономистов вроде Кейнса Соединенное Королевство отказалось от золотого стандарта в 1931 году. Финальная точка в истории золотого стандарта была поставлена в 1971 году Соединенными Штатами Америки под руководством президента Ричарда Никсона. Страна перешла на плавающий курс доллара. Общественность приняла факт отмены золотого стандарта, и масштаб экономических потрясений был в целом невелик.

Нарратив о золотом стандарте сегодня, разумеется, уже не является столь значимым.

Президент Трамп, выступая в поддержку данной концепции, попытался прощупать почву, однако реакция общественности была в основном нейтральной.

Тем не менее интерес к нарративам о деньгах сохраняется, что подтверждает пример биткоина. Вероятно, в будущем мы будем свидетелями новых мутаций нарративов о деньгах, которые привлекут внимание части общества и окажут влияние на экономические события.

В предыдущих трех главах, посвященных многолетним нарративам, мы рассмотрели, каким образом они могут определять нашу готовность доверять другим людям, становиться участниками демонстративного потребления, а также формировать наше отношение к финансовым учреждениям. В двух следующих главах мы рассмотрим вернувшиеся нарративы о прогрессе в развитии радикально новых технологий, которые могли обесценить человеческий труд и заставили людей задуматься о коренном пересмотре стандартов жизни и работы.

Глава 13

Трудосберегающие машины и механизмы, приводящие к массовому сокращению рабочих мест

Обеспокоенность тем, что новые машины, приводимые в действие водой, ветром, лошадьми, паром или более эффективно использующие человеческую силу, могут заменить рабочих и вызвать массовую безработицу, имеет очень давнюю историю. Эти вечные нарративы вновь возникают и в XXI веке и способны создать серьезные проблемы, подрывая, как прежде, доверие к прогрессивным новациям.

В этой главе мы рассмотрим ряд «технологических» нарративов, в которых часто встречаются такие термины, как «трудосберегающие машины и механизмы», «технологическая безработица», которые превращались в целые эпидемии (рис. 13.1). Речь идет в том числе о протестах луддитов в 1811 году, свинговских бунтах в 1830 году, страхе наступления кризиса в 1873–1879 годах, экономическом кризисе 1893–1897 годов и затянувшейся Великой депрессии 1930–1941 годов.

Со времен античности и до свинговских бунтов

Разговоры о том, что автоматические машины заменят физическую силу человека, восходят еще к временам античности. В VIII веке до н. э. Гомер в «Илиаде» описывал «беспилотное транспортное средство» – треножник Гефеста, который передвигался сам по себе. Гомер называл его «самодвижущимся» (1). Аристотель примерно в 350 году до н. э. заявил о возможности того, что машины заменят людей:

«Ибо если бы каждое орудие могло бы выполнять присущую ему работу самостоятельно, по отданному ему приказу или даже этот приказ опережая, и было бы похожим на статуи Дедала или треножник Гефеста, о которых поэт говорит, что они “сами собой входили в собрания богов”, если бы ткацкие челноки сами бы производили ткани, тогда и зодчие не нуждались бы в рабочих, а владельцам не нужны были бы рабы».

Рис. 13.1. Частота использования в книгах терминов «трудосберегающие машины и механизмы» и «технологическая безработица» в 1800–2008 годах.

Нарративы о потере работы из-за машин имеют долгую историю, а их мутации приводят к новым эпидемиям. Источник: Google Ngram, без сглаживания.

Говорят, что статуи Дедала могли ходить или бегать – как современные роботы. Герон Александрийский в I в. до н. э. написал трактат «Об автоматах», в котором описал, как сделать «программируемый» треножник Гефеста, а также торговый автомат с монетоприемником и другие удивительные устройства. Водяные мельницы начали перемалывать зерно в муку еще в I в. до н. э.

Таким образом, идея замены рабочих машинами существовала задолго до начала нашей эры, наряду со страхом безработицы.

Просматривая газеты XVIII века, мы находим свидетельства большого интереса к тому, как технический прогресс меняет экономику, но без особой тревоги по поводу влияния технологий на рынок труда. Термин «промышленная революция» вообще отсутствует в результатах поиска по газетам XVII века – историки ввели этот термин позднее. Но к XIX веку опасения по поводу безработицы из-за использования технических новшеств вышли на первый план. Этот нарратив был особенно заразителен во время экономических кризисов, когда многие люди оказывались без работы.

Определяющим событием стал протест 1811 года в Великобритании, когда группа людей объявила мифического человека по имени Нед Лудд своим духовным лидером. Произошедшая мутация старого нарратива, сделавшая его столь опасным в 1811 году, объяснялась появлением нового вида ткацкого станка, лишившего работы многих ткачей. Слово «луддит» продолжало регулярно появляться в газетах и в последующие годы и по сегодняшний день остается синонимом человека, сопротивляющегося техническому прогрессу.

В 1830 году реакцией на сокращение рабочих мест на фермах из-за широкого распространения новой механической молотилки в Британии стали свинговские бунты. Духовным лидером бунтовщиков снова стал воображаемый человек, капитан Свинг, и снова бунтовщики уничтожали машины. Конечно, нельзя было не заметить сокращение занятости в сельском хозяйстве из-за растущей механизации.

Подобные изменения пугали жителей передовых стран, переживавших наиболее активную механизацию. Жить и работать на земле было давней традицией, а теперь рабочим приходилось заниматься чем-то абсолютно новым, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

При этом новые рабочие места, как правило, требовали от людей переезда в многолюдные города. Описывая свои страхи, они не употребляли слова «технологическая безработица», «компьютеры» или «искусственный интеллект». У них были свои термины для этого явления, в том числе «трудосберегающие приспособления», «трудосберегающие устройства», «трудосберегающие изобретения», «трудосберегающие машины и механизмы» и «трудосберегающие процессы».

Нарративы кризисных 1870-х годов

Во время кризиса 1873–1879 годов в Соединенных Штатах и Европе особенно сильно ощущались настроения, что трудосберегающие изобретения как минимум отчасти виноваты в высокой безработице. В итоге эти опасения заняли центральное место в общественном сознании, что, вероятно, усугубило и ситуацию в экономике. В Соединенных Штатах данный кризис обычно связывают с финансовыми спекуляциями, которые привели к банковской панике 1873 года. Но причину, почему кризис стал глобальным, может объяснить вызывающий страх нарратив о потере работы в долгосрочной перспективе и низких шансах трудоустройства из-за трудосберегающих изобретений. Несомненно, экономический упадок 1870-х годов сопровождался активным переходом фермеров на использование трудосберегающих машин и механизмов, а также увеличением числа рабочих, уничтожавших машины, и враждебно настроенных наемных сельхозработников (3). Источником враждебности была массовая озабоченность разнорабочих своим будущим.

В разгар экономического кризиса знаменитая Всемирная выставка 1876 года в Филадельфии, посвященная столетию независимости США, выглядела скорее витриной активной механизации труда, чем воспоминанием об американской революции. На ней, правда, были представлены некоторые личные вещи Джорджа Вашингтона – и на этом ее историческая составляющая заканчивалась. В основном же на ней были образцы достижений современной промышленности из двадцати стран мира. Путеводитель описывает один из самых ярких экспонатов гигантского зала машин:

«В центре здания расположен паровой двигатель Corliss мощностью 1400 лошадиных сил, способный приводить в движение систему валов, необходимых для работы всех экспонируемых машин. Этот двигатель имеет 40-дюймовый цилиндр с ходом 120 дюймов и сконструирован специально для этих целей. Его будут запускать по мере необходимости, и ожидается, что двигатель на выставке возьмет на себя часть работы по приведению в движение валов. Основные валы находятся на высоте 18 футов над землей и проходят почти по всей длине здания, а промежуточные идут в определенных местах от проходов до магистралей» (4).

Выставка также дала повод для беспокойства по поводу сохранения рабочих мест в сельском хозяйстве:

«Среди самых масштабных и интересных экспонатов будут сельскохозяйственные машины, которые активно используются в том числе на фермах и плантациях при обработке почвы, сборе урожая или предпродажной подготовке товаров, различные продукты пищевой промышленности, а также усовершенствованные приспособления для разведения рыбы» (5).

Впечатляющие технологические экспонаты Всемирной выставки вызвали опасения по поводу сохранения рабочих мест и ужасных последствий безработицы для человечества. В 1876 году газета The Philadelphia Inquirer писала:

«Отсутствие работы вызывает уныние, чувство безнадежности и отчаяние. Богадельни, благотворительные учреждения, тюрьмы и исправительные колонии переполнены. Мужчины унижены. Распадаются семьи. А следом идут нищета, преступления и самоубийства. А также новые жертвы для виселицы… Сегодня один человек делает то, что было бы очень трудным делом сто, пятьдесят лет назад. Используя паровую энергию, произведенную из семи тонн угля, можно всего за 10 часов сделать 33 000 миль хлопчатобумажной нити, а без паровых машин для этого понадобился бы ручной труд 70 000 женщин! Но потребление не поспевает за машинным производством. Рынки перенасыщены» (6).

Растущие опасения привели к тому, что в 1879 году сенатор от штата Массачусетс Джордж Фрисби Хоар учредил комитет «для выяснения уровня внедрения трудосберегающих процессов при производстве и распределении товаров для замены ручного труда» (7).

Однако к 1879 году уже сложился контрнарратив: трудосберегающие процессы увеличат, а не сократят количество рабочих мест.

В одной из редакционных статей Daily American попыталась развеять опасения по поводу замены ручного труда машинами:

«Цель трудосберегающих процессов – возвысить рабочий класс, и если в ходе этих изменений возникают некоторые трудности, так любой шаг на пути прогресса человечества без этого не обходится» (8).

Аргументы, приводимые в редакционной статье, очень схожи с сегодняшними, направленными на то, чтобы успокоить людей и развеять их опасения по поводу потери работы. Но, как видно из общей картины обсуждения использования машин для механизации труда во время депрессии 1870-х годов, подобные аргументы были не слишком убедительными.

В бестселлере 1879 года Progress and Poverty («Прогресс и бедность») Генри Джордж рассматривает взаимосвязи этих вопросов. Он утверждал, что значительные достижения технического прогресса в те годы были причиной роста числа людей, живущих в нищете. Он писал:

«Если бы трудосберегающие изобретения продолжались до тех пор, пока не было бы достигнуто состояние совершенства, и необходимость труда в производстве благ полностью бы отпала, то все, что земля может дать, можно было бы получать без труда и предельный уровень использования сельхозугодий был бы равен нулю. Заработная плата и проценты потеряли бы свою ценность, и важна была бы только рента. Для землевладельцев, у которых бы появилась возможность без труда получать все блага от природы, не было бы никакой пользы ни в труде, ни в капитале, и не было бы никакой возможности, чтобы принудить их поделиться какой-то долей произведенных благ. И каким бы малочисленным не было население, если кто-либо [sic], помимо землевладельцев, продолжал бы существовать, то по прихоти или по милости помещиков они содержались бы либо для развлечения землевладельцев, либо как неимущие жили исключительно за счет их щедрости» (9).

В это время возникло и выражение «нажми на кнопку» для обозначения приведения в действие механического устройства путем замыкания электрической цепи. Например, в 1879 году в новостях рассказывалось о французском изобретении, которое позволяло всаднику, нажав на кнопку, ударить лошадь электрическим током: речь шла о системе, позволявшей обуздать вышедшую из-под контроля лошадь (10).

Трудосберегающие изобретения и кризис 1890-х годов

Подобные изобретения лишь усугубляли опасения людей потерять работу. В редакционной статье 1894 года газета Los Angeles Times назвала причиной глубокого кризиса 1890-х годов именно трудосберегающие изобретения:

«Нет сомнения в том, что активное использование трудосберегающих машин и механизмов и связанное с этим расширение производства в немалой степени способствовали нынешнему кризису в бизнесе… Следует признать, что за последние несколько лет рост числа трудосберегающих изобретений и активное внедрение машин привели к тому, что общество едва успевало за изменениями» (11).

Далее в статье были перечислены недавние примеры трудосберегающих инноваций:

«В производстве головных уборов применение машин позволило увеличить производительность труда почти в девять раз. Очевидно, что мы не можем носить в девять раз больше шляп, чем раньше. Повышение эффективности производственных процессов привело к сокращению на 80 % объема ручного труда при производстве муки, но мы не сможем есть ее еще больше» (12).

В том же году газета San Francisco Chronicle опубликовала редакционную статью о трудосберегающих машинах и механизмах. Она называлась «Большая проблема»:

«Богатые стали еще богаче, а бедные – еще беднее. Состояние одних активно увеличивается, тогда как лачуги рабочих, которые еле сводят концы с концами, все больше ветшают… И чтобы еще больше подчеркнуть серьезность подобных размышлений, следует сказать, что данную проблему следует решить как можно быстрее, иначе мы станет свидетелями катаклизма, который уничтожит современный мир» (13).

В 1895 году в США в многоэтажках на кухнях начали устанавливать новую систему кухонных лифтов. У них было множество кнопок – по одной на каждый этаж здания. При нажатии на номер этажа лифт автоматически поднимался на нужный этаж и затем возвращался обратно, если нажимали соответствующую кнопку.

В 1897 году в письме редактору Chicago Daily Tribune, озаглавленном «Магазины – просто трудосберегающие машины», автор поделился собственными наблюдениями, расширяющими растущий список трудосберегающих инноваций. Он акцентирует внимание на тенденции развития универмагов: строительстве гигантских магазинов, в которых под одной крышей продавалось все, что только можно себе представить. Начало этой тенденции было положено еще в 1838 году универмагом Bon Marché в Париже. К 1890-м годам универмаги стали набирающей обороты глобальной эпидемией, которая продолжала шириться, идеализироваться и рекламироваться в последующие десятилетия.

Автор письма отмечает, что дальнейшее распространение формата универмагов может «положить конец необходимости в таком количестве людей, занятых в дистрибуции товаров, когда для выполнения этой работы хватит и трети» (14).

В 1887 году компания Marshall Field & Co, основанная в 1881 году, возвела в центре Чикаго семиэтажный универмаг. Шесть лет спустя был построен еще более гламурный девятиэтажный магазин, чтобы справиться с ожидаемым наплывом большого количества покупателей из числа посетителей Всемирной (Колумбовой) выставки 1883 года. В 1897 году в Чикаго была введена в эксплуатацию надземная городская железная дорога, получившая название The Loop («Петля»), которая облегчила путь в магазины Marshall Field большему количеству людей и сделала более наглядным инновационное решение в сфере эффективной розничной торговли. Что, возможно, и побудило автора написать это письмо.

Особенно поразительным во время экономического кризиса 1893–1899 годов был всплеск общественного гнева по поводу трестов – объединений компаний, которые определяли общую ценовую политику в своей отрасли. В выступлении в Нью-Йорке в 1899 году Джон Чейз, мэр города Хаверхилл (штат Массачусетс) и бывший профсоюзный деятель, заявил: «На мой взгляд, трест – это своего рода трудосберегающая машина». Очевидно, он имел в виду, что современный трест активно внедряет подобные машины в своем безжалостном стремлении сэкономить на человеческом труде» (15).

Машины, роботы и будущая технологическая безработица

Идея о мире без использования человеческого труда стала более яркой благодаря английскому писателю Э. М. Форстеру, прославившемуся романами A Room with a View («Комната с видом»), A Passage to India («Путешествие в Индию») и Howards End («Говардс-Энд»). В научно-фантастической антиутопии Форстера The Machine Stops («Машина останавливается»), вышедшей в свет в 1909 году, описывается будущее, в котором все делают машины:

«Потом она включила свет и при виде своей комнаты, залитой мягким сиянием, усеянной электрическими кнопками, снова оживилась. Кнопками и выключателями были утыканы все стены: кнопки для получения еды, одежды, для включения музыки. Если нажать вот на эту, из-под пола поднимется мраморная ванна, наполненная до краев горячей ароматизованной водой. Для холодной ванны – другая кнопка. И, разумеется, множество кнопок для общения с друзьями. В этой комнате, совершенно пустой, можно было получить все что угодно» (16)[15].

История Форстера заканчивается тем, что машина неожиданно выходит из строя, неся смерть и разрушения в мир, который стал слишком зависим от нее.

Чуть более десяти лет спустя, во время экономического кризиса 1920–1921 годов, нарратив о трудосберегающих машинах вновь мутировал – так родилась идея роботов. В чешской пьесе 1921 года R.U.R. («Россумские универсальные роботы») Карела Чапека впервые используется слово «робот» (от чешского слова «рабочий»), которое заменило более ранние термины «трудосберегающее изобретение» и «автомат». Впервые пьеса была переведена на английский язык и поставлена в Нью-Йорке в октябре 1922 года и получила хорошие отзывы, однако не снискала всеобщего мирового признания. И лишь в 1948 году появилась первая ее экранизация, которая и положила начало эпидемии нарратива.

Пьеса и ее идеи в итоге получили настолько широкое распространение, что слово «робот» вошло в большинство языков мира. В ней рассказывается история ученого Россума, который изобрел робота, и бизнесмена Домина, который начинает производство роботов. В итоге он сталкивается с восстанием машин, которые развили в себе способность мыслить. Идея механического человека, способного ходить, разговаривать и даже драться, может показаться более заразительной, чем истории о кнопочных устройствах. Но первоначально история Чапека смогла охватить воображение лишь небольшой группы людей, поэтому эпидемия роботов развивалась постепенно. Возможно, и скорость «выздоровления» была также низкой из-за постоянных напоминаний о технологических инновациях. В 1920-х годах лишь немногие газеты упоминали в своих статьях роботов, но от десятилетия к десятилетию использование этого термина только росло. Возможно, чтобы стать более заразной, идее о роботах была необходима поддержка творческого сообщества.

До 1930 года: появление все более ярких нарративов о том, как машины заменят людей

Описание автоматизированного будущего становились все более и более выразительным, но истории по-прежнему оно казалось чем-то очень далекими от реальности. Слово «робот» не использовалось в газетах и книгах до 1930-х годов, хотя были и некоторые яркие исключения, например, светофор, описанный в Los Angeles Times в июле 1929 года. Он заменил полицейских, регулировавших движение на перекрестке в городе Медфорд (штат Массачусетс):

«Робот, который представляет собой обычную вышку управления дорожным движением с красными, желтыми и зелеными огнями, управляется автоматически самими автомобилями, когда те проезжают по чувствительным пластинам, установленным на дорожном покрытии. Машине не стоит стоять и ждать, когда не будет встречного движения. Если автомобиль подъехал к перекрестку и путь свободен, то пластина, вмонтированная в мостовую, отдаст приказ включить зеленый свет. Если автомобиль ожидает пересечения перекрестка, а встречное движение достаточно интенсивное, то всякий раз при возникновении просвета в потоке автоматически включается свет, разрешающий проезд для ожидающего автомобиля, а после пересечения им перекрестка приоритет незамедлительно возвращается направлению с интенсивным движением. Робот управляет множеством машин, причем в первую очередь разгружаются, хотя бы частично, улицы с наибольшим объемом трафика, создавая плавный равномерный поток движения на всех направлениях на этом сложном участке» (17).

Читая этот абзац сегодня, почти столетие спустя, мы можем задаться вопросом, почему мы до сих пор время от времени стоим на перекрестке в ожидании, когда красный свет сменится на зеленый, когда никакого движения нет? Возможно, с тем конкретным роботом были проблемы, и для этой задачи до сих пор не найдено недорогое и практичное решение? Так или иначе, история 1929 года оставила свой след.

Примерно десятилетием ранее в английском языке появилось новое выражение, описывающее влияние трудосберегающих изобретений, – «технологическая безработица». Впервые оно появилось в 1917 году, но его подъем пришелся на 1928 год. В Google Ngram количество упоминаний технологической безработицы в 1930-х годах резко увеличилось, и его эпидемиологическая кривая стала очень похожа на эпидемиологическую кривую лихорадки Эбола (рис. 3.1). Пик технологической безработицы пришелся на 1933 год – худший год Великой депрессии. Параллельно набирала обороты эпидемия «эпохи силы», но в настоящее время данный термин практически не используется. В его основе лежало осознание того, что действия, которые когда-то выполнялись с использованием физического труда, теперь делают мощные машины. Во время кризиса 1870-х годов около половины всего занятого населения США работало в агросекторе, а трудосберегающими машинами того времени, как правило, была сельхозтехника с использованием лошадиной тягловой силы. К 1880 году на сельское хозяйство приходилась уже лишь пятая часть занятых в США, а нарративы касались в первую очередь новых машин, работающих на топливе и электричестве. Это уже угрожало сокращением рабочих мест в аграрном секторе. Люди начали вынужденно покидать фермы. (Сегодня в агросекторе занято менее 2 % работающих в США.)

Технологическая безработица, таким образом, стала новой постоянной причиной для беспокойства.

Любопытно, что эпидемия нарратива о технологической безработице началась в 1928 году, во время экономического подъема, задолго до Великой депрессии. Тем не менее уже в 1928 году люди были очень озабочены возможным ростом числа безработных. Ответственность за это возлагалась исключительно на технологическую безработицу и в публичных выступлениях никак не связывалась с какой-либо слабой стороной экономики США. Филипп Сноуден, бывший и будущий канцлер казначейства Соединенного Королевства, писал в New York Times в 1928 году, что США, тогдашний лидер в разработке трудосберегающих устройств, столкнулись с уникальной проблемой технологической безработицы:

«Но если другие страны вынуждены будут следовать за Америкой по пути специализации и замещения ручного труда, то и проблема безработицы в этих странах будет принимать очертания существующей проблемы с занятостью в Америке.

Это и есть та огромная проблема, с которой должна столкнуться каждая промышленно развитая страна. А именно: как избежать трудностей, которые научно-технический прогресс начинает причинять массе наемных работников. Иными словами, задача состоит в том, чтобы освободить человека от рабства у “железного человека”» (18).

В 1920-х годах было много разговоров об «экспертах по эффективности», в чьих «исследованиях временных затрат и движений» рабочие рассматривались наподобие машин. Задача экспертов состояла в том, чтобы исключить любые ненужные движения и действия, тем самым сэкономив время производственных операций и затраты на рабочую силу.

Как и другие нарративы, сложившиеся в конце 1920-х годов и получившие распространение в годы Великой депрессии, понятие «эффективность» оказалось связанным с технологической безработицей.

Как начиналась эпидемия страха перед технологической безработицей? В марте 1928 года сенатор США Роберт Вагнер заявил, что, по его мнению, безработица в стране оказалась намного выше, чем предполагалось. Он попросил Министерство труда провести соответствующий анализ. В том же месяце министерство провело исследование и получило первые официальные данные об уровне безработицы. Их обнародовало правительство США. Исследование показало, что на тот момент в Соединенных Штатах было 1 874 030 безработных и 23 348 602 работающих по найму. Следовательно, уровень безработицы составлял 7,4 % (19). Столь высокий уровень безработицы пришелся на время экономического подъема, и это заставило людей задаться вопросом, что же могло вызвать его в условиях всеобщего благополучия.

Месяц спустя, в апреле 1928 года, в Baltimore Sun была опубликована статья, посвященная основным положениям теории Самнера Х. Слихтера, который в 1940–1950-х годах считался известным специалистом в области экономики труда. В статье говорилось, что Слихтер выделил несколько причин безработицы, но при этом указал, что «наиболее серьезной в настоящее время является технологическая безработица». А именно, «причина в том, что мы сокращаем количество рабочих мест, используя различные трудосберегающие средства, быстрее, чем создаем новые» (20). Подобные слова, наряду с новой официальной отчетностью об уровне безработицы, запустили процесс распространения идеи о том, что наступила новая эра технологической безработицы, возродили страхи новых луддитов.

Случившийся ранее кризис в агросекторе, связанный со страхами перед трудосберегающими машинами и механизмами, породил представления о модели последующего промышленного кризиса.

Стюарт Чейз, который позже ввел в обиход термин «новый курс», вынеся его в название книги в 1932 году (New Deal), в мае 1929 года опубликовал книгу Men and Machines («Люди и машины»). Ее выпуск пришелся на период активного роста котировок акций. За пять месяцев, прошедших после публикации книги, реальный, с поправкой на инфляцию, объем фондового рынка США, измеряемый индексом S&P Composite, вырос на 20 %, а следом, уже в октябре 1929 года, последовал печально известный крах. Но опасения по поводу роста безработицы были очевидны уже в период бума. По словам Чейза, «мы приближались к критической точке активного роста безработицы» (21):

«В данном процессе машины сокращают объем необходимого человеческого труда: один работник заменяет десятерых. Определенное количество людей необходимо для создания и обслуживания новой машины, при этом другие навсегда потеряют свои рабочие места… При достижении предела расширения количества покупаемых силовых машин, в условиях прогрессирующей невиданными темпами механизации, результатом может быть только безработица. Другими словами, чем лучше мы будем производить, тем хуже мы будем жить. Даже при отсутствии ускоряющего фактора нужда в условиях естественной безработицы не ослабеет. Это экономика сумасшедшего дома» (22).

После прочтения книги создавалось впечатление, что катастрофа неизбежна: «Ускорение роста безработицы… если еще не началось, то может начаться в любой момент» (23). Что важно: нарратив о вышедшей из-под контроля безработице начал распространяться прежде, чем появились какие-либо признаки краха фондового рынка 1929 года.

В преддверии резкого падения фондового рынка США, за неделю до его краха, 21–26 октября в Нью-Йорке проходила национальная торговая выставка. На ней особое место отводилось прогрессу в области механизации офисных рабочих мест. Вот как об этом писали после того, как в ноябре выставка переехала в Чикаго:

«Вчера экспонаты национальной выставки показали, что бизнес-офис будущего будет фабрикой, где машины заменят человеческий труд, а робот – механический человек – станет главным офисным работником…

Здесь были и устройства для печатания адресов, факсимильной подписи, выставления счетов, калькуляторы, компенсаторы, брошюровщики, монетоприемники, принтеры, копировальные аппараты, устройства для заклейки и открывания конвертов, скоросшиватели, этикетировочные машины, почтовые счетчики, машины для расчета заработной платы, табуляторы, перезаписывающие устройства и прочие чудеса техники…

Пишущая машинка печатала буквы на сорока разных языках. На выставке была представлена портативная вычислительная машина, которая умещалась в сумке коммивояжера» (24).

1930-е годы: господство новой формы луддизма

Вскоре после краха фондового рынка 1929 года, уже в 1930 году, кризис часто начали связывать с перепроизводством товаров, ставшим возможным благодаря новым технологиям:

«После того как в последние месяцы 1929 года была достигнута наивысшая точка подъема, тяжелые времена были просто неизбежны, потому что у людей не было денег для покупки излишков товаров, которые они произвели» (25).

Как отмечалось выше, сильного страха перед роботами не было на протяжении большей части 1920-х годов. Большой волны страха пришлось ждать до 1930-х годов. Историк Эми Сью Бикс предлагает свою теорию, объясняющую, почему в 1920-е годы не было такого страха: инновации, которые получили широкое признание в 1920-е годы, явно не вели к сокращению рабочих мест. Если бы людей в 1920-е годы попросили описать новую технологию, они, возможно, в первую очередь вспомнили бы о машине Ford Model T, продажи которой к началу десятилетия выросли до 1,5 млн автомобилей в год. Радиостанции, впервые появившиеся примерно в 1920 году, стали новым увлекательным каналом получения информации и развлечений, но они явно не заменили существующие рабочие места. Электрификация охватывала все большее количество домов, появлялись новые устройства, для работы которых требовалось электричество. Профсоюзы в 1920-е годы пытались бить тревогу и заявляли, что машины отбирают у людей рабочие места, – на протяжении всех 1920-х годов они говорили об этом все громче и громче. Но общественность не особо реагировала на это. Тревоги профсоюзов не были заразительными, потому что люди не слышали на каждом углу истории об изобретениях, которые кого-то оставили без работы.

К 1930-м годам, отмечает Бикс, новости о новых интересных потребительских товарах заменили рассказы об инновациях, которые привели к сокращению рабочих мест. Переход на автоматические телефонные станции оставил не у дел телефонисток на коммутаторах. Гигантские непрерывные широкополосные (листовые) станы заменили сталелитейщиков. Новая погрузочная техника – угольщиков. Производители хлопьев для завтрака купили машины, которые автоматически их фасовали. Телеграфы стали автоматизированными. Армии линотипов, появившиеся во многих городах страны, позволяли одному наборщику дистанционно на центральном пункте набирать тексты для печати газет. Новые машины копали рвы. На самолетах появился автопилот. Бетономешалки заливали новые дороги. Трактора и зерноуборочные комбайны совершили новую аграрную революцию. В кинотеатрах звуковые фильмы пришли на смену оркестрам, игравшим во время киносеансов. И конечно же, в 1930-х годах в Соединенных Штатах наблюдалась массовая безработица, уровень которой в 1933-м достигал уже порядка 25 %.

Трудно сказать, что появилось раньше – курица или яйцо. Были ли все эти истории об инновациях, угрожающих рабочим местам, вызваны исключительным темпом развития этих инноваций? Или же истории отражали изменение уровня интереса средств массовой информации к таким инновациям из-за общественного беспокойства по поводу технологической безработицы? Вероятный ответ: в определенной степени и то и другое.

Недопотребление, перепроизводство и теория покупательной способности заработной платы

В отличие от нарратива о технологической безработице, нарратив о трудосберегающих машинах был тесно связан с теорией недостаточного потребления или перепроизводства: идеей о том, что люди, возможно, не способны потребить всю продукцию, произведенную машинами, и как неизбежный результат – хроническая безработица. Истоки этой теории восходят к меркантилистам 1600-х годов, но широкое использование термины «недопотребление» и «перепроизводство», согласно данным ProQuest и Google Ngram, получили примерно во время экономического кризиса 1870-х годов. Генри Джордж описал теорию перепроизводства в своей книге «Прогресс и бедность», вышедшей в 1879 году, во время кризиса 1870-х годов, придя к выводу, что это «абсурд» (26).

Теория перепроизводства или недостаточного потребления набрала обороты лишь в 1920-х годах. В течение нескольких дней после краха фондового рынка 28–29 октября 1929 года на нее активно ссылались при интерпретации случившегося (27).

Реального пика популярности эти нарративы достигли в 1930-е годы. Согласно данным ProQuest News & Newspapers, нарративы о недостаточном потреблении в 1930-е годы упоминались в пять раз чаще, чем в любое другое десятилетие. К настоящему времени нарратив практически исчез из широкого обсуждения, и теперь эта тема в основном фигурирует в статьях по истории экономической мысли. Но имеет смысл рассмотреть, почему она так прочно удерживалась в общественном сознании во время Великой депрессии, почему эпидемия данного нарратива могла повториться, а также соответствующие мутации или внешние изменения, которые усилили его заразность.

Сегодня «недостаточное потребление» звучит просто как узкоспециализированное выражение, но во время Великой депрессии оно обладало значительным эмоциональным зарядом, поскольку символизировало глубокую несправедливость и коллективное безумие. В те времена это была в первую очередь популярная массовая, а совсем не академическая теория.

Несмотря на очевидную реальность того, что дефляция требует сокращения заработной платы, популярной в 1930-х годах стала противоположная теория «покупательной способности заработной платы». Согласно этой теории, «чрезмерная конкуренция» привела к снижению зарплат до столь несправедливо низкого уровня, что рабочие не могли позволить себе потребление производимой ими продукции. То есть с Великой депрессией можно было бы справиться, заставив работодателей повысить сотрудникам заработную плату. Экономист Гюстав Кассель в 1935 году назвал эти идеи «шарлатанскими учениями», которые «в последнее время заняли видное место в популярных дискуссиях, посвященных социальной экономике, а также в политической агитации» (28).

Но общественность не отвергла подобные шарлатанские учения. Во время президентской кампании 1932 года Франклин Рузвельт противостоял действующему президенту Герберту Гуверу, которому не удалось восстановить экономику с помощью инструментов дефицитного бюджетного финансирования. Рузвельт выступил с речью, в которой сформулировал уже ставшую популярной теорию недостаточного потребления. Его мастерский ход заключался в том, чтобы придать нарративу форму истории, навеянной известной детской книгой Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес». В этой книге умная и любознательная маленькая девочка по имени Алиса встречала множество странных существ, которые несли вздор и противоречили сами себе. В своей версии этой истории Рузвельт заменил оппонента Гувера на Бармаглота, говорящего чепуху:

«Озадаченная, несколько скептически настроенная Алиса задала лидеру республиканцев несколько простых вопросов.

– Разве печать и продажа большего количества акций и облигаций, строительство новых заводов и повышение эффективности производства не приведут к выпуску большего количества товаров, чем мы сможем купить?

– Нет, – закричал Бармаглот, – чем больше мы произведем, тем больше мы сможем купить.

– Что, если мы создадим излишки?

– О, мы можем продать их иностранным потребителям.

– Как иностранцы смогут их купить?

– Ну, мы одолжим им денег.

– И конечно, эти иностранцы отплатят нам тем, что пришлют нам свои товары?

– О, совсем нет, как говорит Шалтай-Болтай, мы сидим на высокой стене Закона о тарифах Хоули – Смута.

– Как иностранцы будут расплачиваться по этим кредитам?

– Все просто. Вы когда-нибудь слышали об отсрочке по платежам и финансовым обязательствам?» (29)

Рузвельт использовал эту историю, чтобы указать на безрассудство политики республиканцев с ее попытками стимулирования экономики. Но его кампания не предлагала никакого решения проблемы. Вместо этого в своей речи а-ля «Алиса в Стране чудес» он предложил идею защиты инвесторов. Он также пообещал не делать чрезмерно оптимистичных заявлений, как это делал президент Гувер, и отметил, что не будет поощрять новые спекулятивные игры на фондовом рынке. Избранный в 1932 году, Рузвельт уже в следующем году подписал Закон о восстановлении национальной промышленности, создав Национальную администрацию восстановления, которая попыталась внедрить систему выплаты справедливой заработной платы. Мы обсудим результат этого эксперимента в Главе 17.

На первый взгляд, недостаточное потребление объясняет высокий уровень безработицы в годы Великой депрессии, но ученые-экономисты так и не восприняли серьезно эту теорию, не получившую убедительного обоснования.

Часто эту теорию представляли как дополнение к технологической безработице: недостаточное потребление внезапно стало проблемой в 1930-х годах из-за обретенной способности страны производить больше, чем ей необходимо. Но в других отчетах о недостаточном потреблении технологический прогресс не упоминается. Например, в 1934 году Честер С. Дэвис, глава Управления регулирования сельского хозяйства, описал, как его агентство «перераспределяло покупательную способность в массы», чтобы помочь людям тратить больше и тем самым решить вопрос недопотребления. Он объяснил, почему, по его мнению, так резко возросла степень важности технологической безработицы:

«Зачем нашему народу вдруг понадобилось это дополнение к рыночному механизму спустя 158 лет? Если хотите найти ответ на этот вопрос, посмотрите на историю развития страны с позиции постепенного объединения бизнеса в крупные корпорации, фермеров – в сбытовые кооперативы, работников – в ассоциации, ведущие от их лица переговоры о заключении коллективного договора. Все это сузило границы свободного рынка и расширило власть отдельных лиц, контролирующих эти объединения» (30). Другими словами, Дэвис видел усугубление проблемы технологической безработицы в концентрации бизнеса.

Массовая безработица вызвала серьезные социальные проблемы. Например, в Соединенных Штатах это породило насильственную депортацию (тогда называвшуюся репатриацией) миллиона рабочих мексиканского происхождения. Цель – освободить рабочие места для «настоящих» американцев (31). Популярный нарратив поддерживал депортацию, а широкая общественность почти не высказывалась против. Газеты публиковали фотографии счастливых американцев мексиканского происхождения, машущих на прощание из вагонов поездов, увозивших их обратно на родину на помощь своим соотечественникам.

Автоматические телефонные станции также сыграли важную роль в нарративах о безработице и недостаточном потреблении. Со старым телефонным аппаратом, у которого не было номеронабирателя, звонившему нужно было снять трубку, соединиться с телефонисткой и услышать ее ответ: «Пожалуйста, номер». Затем звонивший должен был сказать оператору, с кем его нужно соединить. Телефон с дисковым номеронабирателем, не требующий общения с оператором, был изобретен задолго до Великой депрессии: первый патент на такой телефон датируется 1892 годом. Переход от телефона без номеронабирателя к телефону с возможностью набрать номер самостоятельно занял много лет. Однако во время Великой депрессии в нарративе усилился фокус на потере работы телефонистками, и переход на автоматические телефонные станции был затруднен в силу моральных причин – угрызений совести: человек становился соучастником уничтожения рабочих мест. Например, в Сенате США в Вашингтоне старые телефоны на телефоны с номеронабирателем заменили в 1930 году, в первый год Великой депрессии. Спустя три недели после их установки сенатор Картер Гласс принял решение убрать новые аппараты и вернуть старые. Он выразил истинное негодование по поводу установки новых телефонов, отметив, что это лишало работы телефонисток:

«Прошу всех вернуться к обсуждению резолюции Сената за номером 74, предписывающей убрать в Сенате эти гнусные телефонные аппараты с номеронабирателем. Я против того, чтобы безвозмездно становиться служащим телефонной компании» (32).

Его резолюция была принята, и телефоны с номеронабирателем были заменены на старые. Трудно представить, что подобная резолюция была бы принята, если бы в стране не было такого высокого уровня безработицы. Эта история внесла свой вклад в широкое распространение одного из экономических нарративов, который способствовал нагнетанию атмосферы страха, связанного с сокращением совокупного спроса во время Великой депрессии.

Потеря рабочих мест из-за роботов (другими словами, из-за автоматизации) стала основным объяснением Великой депрессии и, следовательно, предполагаемой ее главной причиной. Вот как эту идею объяснял автор статьи в Los Angeles Times в 1931 году:

«Всякий раз, когда на смену человеку приходит машина, мы теряем потребителя, ибо человек лишается средств, чтобы заплатить за то, что он потребляет. Чем больше роботов, тем меньше спрос на то, что они производят, поскольку люди не могут потреблять то, за что они не могут заплатить. Это неизбежно. Никакие принятые политические решения не могут облегчить эти чисто человеческие страдания» (33).

Даже если мужчина еще не потерял работу, он будет потреблять меньше из-за вероятности или возможности потерять работу. Кандидат в президенты США, проигравший Герберту Гуверу в 1928 году, Эл Смит писал в Boston Globe в 1931 году:

«Теперь мы знаем, что большая часть безработицы может быть напрямую связана с растущим использованием машин, призванных заменить человеческий труд… Психология человека проста и понятна. Человек, который не уверен в том, что он не потеряет работу, не будет тратить свои деньги. Он скорее будет копить, и трудно его в этом упрекнуть» (34).

Альберт Эйнштейн, самый известный в мире физик, поверив в этот нарратив, заявил в 1933 году, на самом дне Великой депрессии, что она была результатом научно-технического прогресса:

«По моему убеждению, нет никаких сомнений в том, что тяжелый кризис в экономике большей частью восходит к внутренним экономическим причинам: усовершенствование производственного оборудования посредством внедрения технических изобретений и оптимизация процессов уменьшили потребность в человеческом труде, тем самым вызвав устранение части труда из экономического кругооборота. Это привело к постепенному снижению покупательной способности потребителей» (35).

К тому времени люди уже начали называть трудосберегающие изобретения роботами, даже если там не было и намека на «механических людей». В одной из статей в Los Angeles Times в начале 1931 года, примерно через год после начала Великой депрессии, говорилось, что роботы «только в Соединенных Штатах могли заменить ручной труд 80 миллионов рабочих, в то время как численность всех работающих мужчин составляла всего 40 миллионов человек» (36).

Новое слово: технократия

К 1932 году падение фондового рынка США достигло дна: менее чем за три года он потерял более 80 % своей стоимости. И здесь мы должны спросить себя: почему люди оценили рынок так низко? В значительной степени ответ лежит в нарративе, ставшем вирусным: современная промышленность теперь может производить больше товаров, чем люди когда-либо захотят купить, что ведет к неизбежному и постоянному созданию излишков.

Новый нарратив стал ассоциироваться с двумя новыми словами, которые исключили обычных людей из экономической картины: «технократия» – общество, которым управляют технари, и «технократ» – один из этих ныне могущественных технических специалистов.

Эти слова появились не в 1930-х годах, их уже использовали и в 1920-х годах для обозначения теории о том, что правительством должны управлять ученые, которые могут обеспечить мир во всем мире. Во время предыдущего экономического кризиса 1920–1921 годов. Торстейн Веблен написал книгу The Engineers and the Price System («Инженеры и ценовая система»), в которой описал мир, управляемый «Советом технических специалистов». Но эти слова приобрели новое значение после всплеска и нескольких лет высокого уровня безработицы в начале 1930-х годов. На базе Колумбийского университета сформировалась группа ученых с претензиями на революционность взглядов, которая назвала себя «Технократией». Во главе ее стоял инженер Говард Скотт, а в состав группы вошли ученые со всех концов Соединенных Штатов. К 1933 году Скотт был не менее известен, чем кинозвезды того времени.

Технократическое движение создало свой собственный язык и предложило новый вид денег – электродоллары. Как объяснялось в книге 1933 года The ABC of Technocracy («Азбука технократии»), написанной под редакцией Говарда Скотта и опубликованной под псевдонимом Фрэнк Аркрайт, электродоллар представлял собой некую единицу энергии. Выбор псевдонима Аркрайт, по-видимому, был вдохновлен жизнью Ричарда Аркрайта, изобретателя прядильной машины с водяным приводом, которая привела к сокращению рабочих мест и, как следствие, – к выступлениям против этих машин в 1779 году. Книга Аркрайта и ее идеи стали вирусными, особенно идея о том, что современная наука вскоре изменит экономику, даже отказавшись от денег в том виде, в каком мы их знаем. Эта история имеет много общего с историей биткоина, вплоть до использования псевдонимов – Фрэнк Аркрайт и Сатоши Накамото.

Согласно «Азбуке технократии», мощность экономики США составляет миллиард лошадиных сил. В книге указывалось, что одна лошадиная сила равна труду десяти человек и что для управления машиной, заменяющей десять рабочих, требуется труд всего одного человека, равный двум восьмичасовым рабочим дням в неделю. Таким образом, книга утверждала идею о том, что растущая безработица во время Великой депрессии положила начало возникновению состояния постоянной тревоги.

Выводы, сделанные в одном из отчетов об исследованиях того времени, были действительно тревожными:

«Ситуация, с которой мы сталкиваемся сегодня, – это абсолютно беспрецедентный случай в истории человечества, потому что менее 100 лет назад человеческое тело было самым эффективным механизмом по преобразованию энергии на Земле. Появление технологий делает все открытия, основанные на человеческом труде, неактуальными, поскольку скорость преобразования энергии современной машины во много тысяч раз выше, чем у человека. Вплоть до 1890 года движение социального тела с точки зрения производства энергии можно было сравнить с движением повозки, запряженной быками. Для сравнения: с 1890 года оно достигло скорости самолета и продолжает постоянно ускоряться» (37).

Мысль о том, что мир теперь будет принадлежать техническим специалистам, проектирующим машины и управляющим ими, естественно, пугала тех, кто не считал себя способным стать ученым, – а таковых большинство. Это, должно быть, подвигло их меньше тратить, инвестировать и нанимать, что в итоге усугубило ситуацию и затянуло Великую депрессию.

В 1933 году газета New York Times в одной из своих статей выразила некоторое удивление относительно силы влияния фантазии технократов:

«Сенсационность аргументации технократов вызвала почти истерическое массовое движение. Многие из тех, кто читали предсказание Скотта о том, что через два года будет 20 000 000 безработных, если что-то не будет сделано в соответствии с изложенными им направлениями, какими бы расплывчатыми они ни были, видели в этом неминуемый крах нашей промышленной и экономической системы. Из-за страха, порожденного технократией, даже приостанавливались бизнес-контракты» (38).

Где-то в 1930-х годах нарратив о технологической безработице, по-видимому, пропитал все население страны. Впоследствии при ссылках на него уже не было необходимости использовать выражение «технологическая безработица», потому что все и без этого понимали, о чем идет речь. Например, статья в New York Times 1936 года, в которой осуждаются трагические последствия отсутствия работы для душевного состояния человека и семейных отношений, не содержит ссылок на какую-либо теорию безработицы, кроме использования в описании безработных, которых «списывали в более молодом возрасте, чем новоизобретенные машины» (39).

Нарратив и Вторая мировая война

Хотя после 1935 года нарратив о технологической безработице исчез из информационного пространства (по данным Google Ngram), он не исчез полностью и продолжал оказывать определенное влияние в преддверии Второй мировой войны, пока не стали заразными новые созвездия нарративов о войне.

Многие историки объясняют победу нацистов во главе с Адольфом Гитлером на выборах 1933 года, худшего года периода Великой депрессии, массовой безработицей в Германии. Но сегодня редко кто вспоминает о том, что представитель нацистской партии пообещал в том году запретить в Германии использовать машины вместо людей (40).

Фильм Чарли Чаплина «Новые времена» 1936 года характеризует собой нарратив, настолько сильный, что и по сей день остается частью коллективной памяти.

В фильме была забавная сцена (41), когда компания внедряет новую технологию, позволяющую рационализировать обеденный перерыв рабочих, – роботизированные руки кормят работника обедом. В какой-то момент машина дает сбой и разгоняется до такой степени, что воцаряется полнейший хаос. Не случайно эта история стала заразительной именно в то время, когда большое внимание уделялось трудосберегающим машинам.

Поиск упоминаний о роботах в новостях во время Второй мировой войны, выдает нам несколько примеров. В начале войны ученый Йельского университета Кларк Халл работал над созданием армий солдат-роботов (42). Но его сообщения о ходе этой работы выглядели нереалистичными и труднореализуемыми в ближайшем будущем. «Управляемые бомбы» и «беспилотные самолеты», использовавшиеся нацистами позднее во время войны, оказались неэффективными (43). Зато в новостях было огромное количество нарративов о великом героизме солдат из плоти и крови.

Чтобы вновь стать вирусным, нарративу о трудосберегающих машинах понадобился новый поворот, случившийся уже после Второй мировой войны, – поворот, который, казалось бы, позволил заново оценить человеческий интеллект и в конечном счете человеческий мозг. Новой темой нарратива стали «электронные мозги», то есть компьютеры. Выражение «электронный мозг» имеет красивую эпидемическую кривую с пиком примерно в 1960 году, что указывает на созвездие нарративов о машинах, которые мы и рассмотрим в следующей главе.

Глава 14

Практически повсеместная замена людей средствами автоматизации и искусственным интеллектом

Вторая мировая война не похоронила нарратив о технологической безработице как о проблеме неопределенного будущего. На самом деле он неоднократно мутировал с новым уровнем вирулентности зачастую связывался с такими терминами, как «автоматизация» или «искусственный интеллект» (как показано на рис. 14.1). После окончания Второй мировой войны было как минимум четыре нарратива об искусственном интеллекте, пик которых пришелся соответственно на 1960-е, 1980-е, 1990-е и 2010-е годы. На момент написания этой книги нарратив 2010-х годов об искусственном интеллекте, похоже, готов получить еще большее распространение.

Каждый раз нарратив предполагал, что мир именно сейчас стоит на пороге пугающего решающего момента наступления эры господства машин.

Универсальные роботы Россума (описанные в предыдущей главе) могли говорить и поэтому представляли собой некую форму искусственного интеллекта. Правда, никто не рассказывал, как можно было этого достичь. Роботы были похожи на говорящих зверей из детских сказок. Но идея автоматизации и использования искусственного интеллекта неоднократно превращалась в новую эпидемию, по мере того как эти идеи обретали новые конкретные формы.

Страх перед автоматизацией, возможно, был связан со страхом неминуемого экономического кризиса. В конце 1945 года в ходе опроса общественного мнения Fortune, проведенного Элмо Ропером, гражданам США задавали следующий вопрос:

«Ожидаете ли вы, что лет через десять после окончания войны мы, вероятно, столкнемся с глобальным экономическим кризисом? Или вы считаете, что, скорее всего, мы сможем его избежать?»

Рис. 14.1. Процент статей, содержащих слова «автоматизация» и «искусственный интеллект» в новостях и газетных публикациях в 1900–2019 годах.

Нарративы об автоматизации и искусственном интеллекте возникали в истории неоднократно и каждый раз с определенными вариациями. Источник: расчеты автора с использованием данных ProQuest News & Newspapers.

Результаты:

Процент

Будет кризис. . . . . . . . . . . . . . .48,9

Возможно, удастся избежать его. . . . . .40,9

Не знаю. . . . . . . . . . . . . . . . . 10,2 (1)

Примерно половина населения США «ожидала» наступления кризиса после Второй мировой войны. Скорее всего, их ответы были отражением еще достаточно сильных воспоминаний о Великой депрессии и послевоенных нарративов, которые мы уже обсуждали, а не какого-либо четкого прогноза.

К счастью, эти ожидания не оправдались – кризис не повторился. Да, был фаталистический страх возвращения Великой депрессии, но острые нарративы прошлых кризисов, в том числе экономического кризиса после Первой мировой войны, потускнели. Нарратив о спекуляции просто не получил нового импульса. Кроме того, идея о том, что цены должны упасть до уровня 1913 года, больше не казалась такой уж реалистичной. Окончание Второй мировой войны также на какое-то время отвлекло внимание и от темы технологической безработицы. Вместо этого созвездие экономических нарративов, возникших после окончания Второй мировой войны, призывало тратить деньги: война ведь закончилась. (Мы обсудим спекуляции и ожидания более низких цен подробнее в главе 17.)

Среди таких нарративов были многочисленные истории о роскошном отпуске американцев сразу после войны, замещавшие нарративы о бережливости времен Великой депрессии. «Самый большой всплеск путешествий в истории Америки» был в самом разгаре, и 1946 год, первый год после окончания войны, был назван «Годом каникул победителей» (2). Еще за пару лет до победы курорты в Западном полушарии начали продвигать необычные путешествия как способ потратить часть денег, заработанных на правительственных военных облигациях, именно на путешествия.

Когда американцы действительно отправились в отпуска в 1946 году, отдыхающие должным образом запечатлели все ими увиденное на новенькие камеры Ready Mounts (35-миллиметровые цветные слайды) и сложили отснятые слайды в новые кейсы, дополнившие их прошлогодние рождественские подарки, – слайд-проекторы (3). Кроме того, для создания развернутых историй о своих путешествиях они использовали домашние кинокамеры (которые получили широкое распространение только спустя несколько лет после Первой мировой войны). Затем эти слайды и фильмы о каникулах, а также о новорожденных (например, обо мне, родившемся в 1946 году) показывали друзьям и родственникам у себя дома, источая счастье и испытывая патриотические чувства, рассказывая о своем расточительстве.

Люди также начали ощущать, что их возникший оптимизм подкрепляется собственным принятием оптимизма окружающих.

Бэби-бум, впервые отмеченный в 1946 году, являл собой прямо противоположный финал Первой мировой войны, за которой последовал не всплеск рождаемости, а масштабная эпидемия смертоносного гриппа.

Новые оптимистичные истории после 1948 года стали самосбывающимся пророчеством (термин, введенный в обиход в 1948 году Робертом К. Мертоном). В газетной статье 1950 года утверждалось:

«При таком оптимистичном единодушии, сложившемся в конце этого года, само прогнозирование может способствовать повышению активности» (4).

Но вопрос, на который мы должны найти ответ, звучит следующим образом: почему многие в 1945 году, в конце Второй мировой войны, не ожидали послевоенного кризиса и почему периодические рецессии 1950-х и 1960-х прервали этот коллективный оптимизм? Ответ должен лежать в значительной степени в нарративе о Великой депрессии, который все еще имел хотя и неустойчивое, но влияние в послевоенный период, – в нарративе о технологической безработице, правда, уже в видоизмененной форме.

Нарратив о рецессии из-за автоматизации

Тот самый «час Х» для экономического нарратива о трудосберегающих машинах, появившегося в 1929 году, пробил в конце второй половины ХХ века, но уже в видоизмененной форме.

Термин «сингулярность» стал использоваться после того, как Эйнштейн опубликовал свою общую теорию относительности в 1915 году. Это слово обозначает ситуацию, в которой некоторые условия в уравнениях становятся бесконечными. Оно использовалось для описания астрономического явления, которое назвали «черной дырой»: «сингулярность пространства-времени». Но позже термин «сингулярность» стали использовать для определения момента, когда машины наконец станут умнее людей.

Подобные мутации в экономическом нарративе сместили акцент с замены физического труда электрическими машинами на замену мозговой деятельности искусственным интеллектом. Базовый нарратив о технологической безработице остался прежним, только примеры ее стали масштабнее. Во-первых, гигантские локомотивы и электросиловое оборудование экономили на использовании человеческой физической силы. После мутации центральной темой нарратива стали компьютеры, заменяющие мыслительную деятельность человека. Подобная мутация актуализировала нарратив.

Термин «автоматизация» отличается от «трудосбережения» тем, что автоматизация предполагает, что больше никто не участвует в производственном процессе, за исключением, возможно, технического специалиста, нажимающего кнопки в диспетчерской, чтобы запустить процесс.

Затем начиная с 1950-х годов, автоматизация описывалась не просто как использование машин, а скорее как применение «машин, управляющих машинами» (5). Это выглядело так, как будто тот или иной процесс происходил сам по себе, без чьего-либо участия.

Примерно в 1955 году внезапно разразилась эпидемия «автоматизации». Общественность сильно обеспокоила возможность сокращения рабочих мест из-за замены людей машинами. Примечательно, что в то же время электронная обработка данных начала заменять целые бизнес-операции. Новый нарратив предполагал более массовую замену человеческого участия в производстве, чем в нарративе о технологической безработице 1920-х и 1930-х годов. В 1956 году произошло первое «выступление против автоматизации… вспыхнувшее из-за страха перед эпохой кнопок» (6). Ходили истории о грядущем невообразимом скачке в области автоматизации. Вот что писали в 1956 году:

«Недавно посетители одного производственного предприятия в восточной части страны с изумлением обнаружили для себя действующий завод нового типа. Они увидели, как огромные листы стали загружались в конвейерную систему. Затем сталь перемещалась по конвейеру протяженностью 27 миль и после обработки с использованием 2613 машин и различных инструментов превращалась в новенькие холодильники – упакованные и готовые к отправке. Что поразило посетителей, так это то, что ни машин, ни стали не касались человеческие руки, а конвейер ежеминутно выдавал по два сверкающих белизной холодильника. Они были свидетелями автоматизации процессов в действии» (7).

Автоматизация также рассматривалась как предвестник неизбежной смерти профсоюзов, отстаивавших права работников: организовать профсоюз с участием машин просто невозможно (8).

Опросы рабочих показывают внезапное изменение мнений где-то во времена двойной рецессии 1957–1958 и 1960–1961 годов. Аналитик общественного мнения Сэмюэл Любелл, известный своими успехами в предсказании результатов выборов, писал во время замедления экономики в 1959 году, между двумя рецессиями:

«Весной 1958 года, когда я проводил опрос о том, как общественность относится к рецессии, лишь немногие говорили об автоматизации как о причине безработицы. В настоящее время каждый третий или четвертый работник во время интервью, скорее всего, исходя из личного опыта, расскажет о случаях замены рабочих машинами. Часто эти истории заканчиваются печальной фразой: “Некоторые из них уже никогда не вернутся на свои рабочие места”. Некоторые еще говорят: “Это только начало”. Такой же мрачный прогноз о том, что “через два года мою работу будет выполнять машина”, были озвучены лифтером на Стейтен-Айленд, бухгалтером в Кливленде, стрелочником в Янгстауне и железнодорожным служащим в Детройте» (9).

Причиной двойной рецессии, самой серьезной со времен Великой депрессии, могло стать сокращение расходов, вызванное опасениями общества относительно будущего на фоне страха перед автоматизацией. Впоследствии рецессию 1957–1958 годов назвали «рецессией из-за автоматизации» (10).

Действие фильма 1957 года «Кабинетный гарнитур» (The Desk Set) с легендарными актерами Кэтрин Хепберн и Спенсером Трейси в главных ролях происходит в компании, собирающейся приобрести суперкомпьютер IBM под названием «Эмерак». Хепберн играет роль Банни Уотсон, суперэрудированного консультанта компании, Трейси – Ричарда Самнера, компьютерного инженера, который работает над планами по разработке нового компьютера. По ходу фильма Ричард влюбляется в Банни и делает ей предложение, несмотря на то, что в результате его работы она лишится своего заработка. В фильме отмечается, что использование предыдущей версии компьютера для расчета заработной платы уже оставило многих сотрудников без работы. Напряжение в фильме нарастает, когда у «Эмерак» происходит сбой, и он рассылает уведомления об увольнении не только Банни, но и всем сотрудникам. Позднее эту ошибку все же исправят.

В фильме показано, как компьютер берет на себя часть функций справочной библиотеки компании, отвечая на вопросы, введенные с помощью пульта управления. Например, «Эмерак» спрашивают: «Каков общий вес Земли?» «Эмерак» отвечает: «С людьми или без?» (Я недавно задал OK Google тот же вопрос, и он прозаично ответил: 5,972 × 10^24 кг.) Затем Банни спрашивает «Эмерак»: «Должна ли Банни Уотсон выйти замуж за Ричарда Самнера?» «Эмерак» отвечает: «Нет», возможно, подразумевая, что у компьютера были романтические отношения с ее создателем. (Я задал OK Google тот же вопрос и в ответ получил ссылку на статью в журнале New Yorker 2011 года «Is iPad the New Emerac?» («Является ли iPad новым “Эмерак”?»)

Повсеместная озабоченность относительно угроз, которые несет с собой автоматизация, царила вплоть до 1960-х годов. В 1962 году Центр изучения демократических институтов выпустил отчет о кибернетизации (слово, которое начало набирать популярность как синоним автоматизации, но сошло на нет после 1960-х годов). В выводе отчета говорилось:

«Кибернетизация предвещает изменения в социальной системе, столь масштабные и отличные от тех, которым мы традиционно противостояли до этого, что это станет настоящим вызовом нашим нынешним представлениям о жизнеспособности нашего образа жизни. Для того чтобы у нашей демократической системы появился шанс выжить, нам понадобится гораздо более глубокое понимание последствий кибернетизации» (12).

В 1963 году профсоюзный лидер Джордж Мини связал требование перехода на 35-часовую рабочую неделю с последствиями автоматизации. В 1964 году президент США Линдон Джонсон во время президентских выборов подписал законопроект о создании Национальной комиссии по технологиям, автоматизации и экономическому прогрессу. Отчет об исследовании, проведенном этой комиссией (13), был отложен до 1966 года, когда паника почти сошла на нет.

Страх перед автоматизацией в 1957–1966 годах исчез довольно быстро и на долгие годы. В 1965 году в Wall Street Journal вышла статья Альфреда Л. Малабре – младшего под названием «Тревоги по поводу автоматизации оказываются ложными». В статье отмечалось, что люди в 1965 году как будто просто забыли об автоматизации. Малабре отмечает, что автоматизация даже не упоминалась на съезде одного из крупнейших профсоюзов – Объединенного профсоюза работников автомобильной промышленности. Автор статьи пришел к выводу, что «уровень пессимизма, пронизывавшего руководящие органы ведущих профсоюзов, учебные заведения, правительство и даже менеджмент, был, мягко говоря, невысоким» (14).

Истории «Звездных войн»

Страх перед автоматизацией вернулся в 1980-х годах. Мы видели, что нарративы зачастую возвращаются с определенными изменениями. Иногда в новых нарративах используются новые слова, хотя порой и старые. На рис. 14.1 показан стремительный взлет упоминания слова «автоматизация» в начале 1980-х годов. Использование слова «робот», придуманного в 1920-х годах, также демонстрирует резкий всплеск в начале 1980-х годов. Одно из возможных объяснений: широкому распространению историй о роботах способствовал феноменальный успех производителей домашних компьютеров Atari и Apple, что подтолкнуло людей к мысли об ускорении темпов научно-технического прогресса. В 1983 году компания под названием The Robot Store начала производство и продажу человекоподобных роботов. Эти роботы выглядели как люди, и президент компании строил планы, что в течение ближайших двух лет от 10 % до 20 % американских домохозяйств обзаведутся ими (15). Однако устройства оказались практически бесполезными, и производство их было прекращено.

В соответствии с наблюдаемым всплеском популярности слова «робот» в районе 1980 года, мы видим, что это совпало с выходом на экраны целого ряда очень успешных фильмов о роботах – пример того, как «эпидемия» может со временем измениться и принести с собой новые вирусные истории.

В трилогии «Звездные войны» Джорджа Лукаса, трех фильмах, вышедших в период с 1977 по 1983 год, были показаны самые известные (на сегодняшний день) роботы в мире: R2-D2 и C-3PO. С 1984 по 1987 год на телевидении выходил многосерийный мультфильм «Трансформеры», рассказывавший о приключениях гигантских роботов, обладавших способностью превращаться в машины и оружие. Выход сериалов сопровождался массовой продажей детских игрушек в виде киногероев. Среди других успешных фильмов о роботах того времени были также «Бегущий по лезвию» (1982 г.) и «Терминатор» (1984 г.).

Конечно, роботы появились в фильмах задолго до 1970-х годов и продолжают это делать и по сей день. На самом деле роботы в кино появились даже раньше, чем чешский драматург Карел Чапек придумал слово «робот», получившее широкое распространение в 1922 году. В частности, роботы (или автоматы) в фильмах назывались «манекенами» (как в фильме 1917 года The Dummy («Манекен») или «механическими людьми» в L’Uomo Meccanico («Механический человек») 1921 года. После 1922 года в кинематографе появилось еще больше роботов, особенно это заметно в описании будущего в фильме Фрица Ланга «Метрополис» 1927 года, который назвал робота «человеком-машиной».

Тем не менее большинство фильмов про роботов представляли собой абсолютно неправдоподобные ужастики для юношества, наподобие фильмов о космических пришельцах, пытающихся уничтожить Землю, которые вряд ли могли похвастаться серьезным влияниям на общественное мировоззрение (16). Эти в большинстве своем несерьезные фильмы, вероятно, не оказали существенного влияния на экономическую активность, за исключением случаев, когда они могли добавить эмоциональности страхам перед будущим, в котором все будет автоматизировано.

Еще один всплеск успешных фильмов про роботов предшествовал панике относительно растущей автоматизации в 1957–1964 годах. Среди роботов – героев фильмов – той эпохи были робо-век в картине «Робот-монстр» (1953 г.), Тобор (написание слово «робот» наоборот) в «Тоборе Великом» (1954 г.), Чани в «Дьяволице с Марса» (1954 г.), роботы с Венеры в фильме «Цель – Земля» (1954 г.), робот Робби в «Запретной планете» (1956 г.), Кронос в «Кроносе: разрушителе Вселенной» (1957 г.), Колосс из «Колосса Нью-Йорка» (1957 г.) и МОГУЭРА в «Мистерианахе» (1957 г.).

Вместе с рецессиями 1980 года и 1981–1982 годов, когда уровень безработицы стал исчисляться двухзначными числами, вернулся сильно мутировавший нарратив об автоматизации. Рост безработицы подталкивал к мысли о том, что автоматизация может вновь стать причиной сокращения рабочих мест, а значит, снижения совокупного спроса и еще более высокой безработицы.

В 1982 году Эндрю Поллак из New York Times вывел понятие «новая автоматизация», примером которой являлась бросающаяся в глаза активная автоматизация офисов.

«До сих пор автоматизация офиса касалась в основном секретарей, которых все еще не хватает, и прочих канцелярских служащих, выполнение функций которых можно ускорить, заменив пишущие машинки на электронные текстовые процессоры, а шкафы с картотеками на системы хранения информации с использованием ЭВМ. Новые системы автоматизации офисов также влияют и на систему управления, потому что они дают менеджерам возможность оперативного доступа к информации, находящейся на компьютерах компании, и возможность самостоятельно ее анализировать – то, что когда-то требовало наличия соответствующего среднего управленческого звена» (17).

И снова нарратив о том, что мы достигли особой точки, сделавшей весь прошлый опыт работы с трудосберегающими машинами и механизмами неактуальным, и что, возможно, только сейчас мы увидим растущую армию безработных, стал вирусным. «Я не могу понять, куда мы можем сбежать на этот раз», – говорит Поллак (18). Этот вирусный нарратив вполне мог быть реальной причиной того, что две рецессии 1980-х годов были столь разрушительны.

Как видно на рис. 14.1, в 1995 году был третий всплеск темы автоматизации. И снова нарративы заявляли о скором достижении особой точки, нивелирующей весь прошлый опыт с трудосберегающими машинами и механизмами. В 1995 году в самом начале интернет-бума существовал нарратив о наступлении эпохи компьютерных сетей:

«Большинство экономистов сходятся во мнении, что негативное влияние автоматизации временно, однако растущее меньшинство их коллег и многие технические специалисты считают, что у текущих технологических изменений есть два отличия от всего, что мир видел ранее.

Во-первых, если тракторы могут оставить без работы только сельхозработников, а автоматизация обрабатывающих станков – только рабочих на заводах, то умные устройства и компьютерные сети способны изменить практически любой вид профессиональной деятельности, где необходимы вычисления, коммуникации или простые логические выводы. Они могут заполнять и проверять заявки на ипотеку, переводить телефонные звонки на нужного человека и даже доить коров без участия человека с помощью доильных аппаратов с микропроцессорным управляющим устройством.

Ни одна технология никогда еще не была столь многогранной, столь безграничной, способной связывать не связанные между собой отрасли: банковские услуги, электроэнергетику, страхование и телекоммуникации.

Во-вторых, мощность устройств и сетей, управляемых с помощью микропроцессоров и соответствующего программного обеспечения, увеличивается невиданными доселе темпами: их производительность практически удваивается примерно каждые 18 месяцев. Среди прочего подобная тенденция приводит к беспрецедентному сокращению стоимости технологии с использованием микросхем, что позволяет расширить и ускорить их внедрение» (19).

Новый поворот в нарративе о страхе перед автоматизацией в 1995 году не сразу вызвал рецессию. Большинство людей не стали из-за этого сокращать свои расходы, и мировая экономика активно росла. Доминирующие нарративы 1990-х годов, казалось, были сосредоточены на исключительных возможностях для бизнеса, которые им принесет грядущее тысячелетие. Нарративы об автоматизации вновь возникли в 2000-х годах вместе с разрушительными последствиями бума доткомов, бума на рынке недвижимости и мировым финансовым кризисом 2007–2009 годов. Но нарративы об автоматизации до сих пор с нами, просто они звучат по-новому.

Бум доткомов, или Бум 2000 на фондовых рынках

Интернет, ставший общедоступным примерно в 1994 году, запустил нарратив об удивительной мощи компьютеров. На рубеже веков казалось, что эпоха интернета совпала с наступлением нового тысячелетия, о котором так много говорили в последние несколько лет перед этим. В конце 1990-х годов акции доткомов были главными бенефициарами. За время расширения объема рынка с 1974 по 2000 год котировки акций выросли более чем в двадцать раз (20). Это было самое большое увеличение объема фондового рынка за всю историю США, и об этом говорят все описания этого периода. (Сегодня эта история начинает забываться, поскольку на смену ей пришли нарративы, связанные с троекратным ростом после мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. На момент написания этой книги они имели большее распространение.)

В обсуждениях активного расширения фондового рынка в последней четверти ХХ века страх быть замененным машинами не фигурировал в качестве мотива для покупки акций доткомов. Почему? Люди склонны больше говорить о возможностях, предоставляемых инвестициями в изобретения эпохи информационных технологий, чем о своем личном чувстве неполноценности перед лицом научно-технического прогресса. Но похоже, что подобные чувства могли мотивировать людей стать частью феномена доткомов в качестве акционеров технологических компаний.

После мирового финансового кризиса 2007–2009 годов возрос страх перед сингулярностью

Согласно Google Trends, последняя волна роста опасений, связанных с автоматизацией или технологиями, началась в 2016 году и на момент написания данной книги сохраняет свою активность.

Чем можно объяснить текущий всплеск страха перед автоматизацией? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим запущенное в 2011 году компанией Apple приложение для iPhone – Siri, использующее технологии автоматического распознавания речи и понимания естественного языка (21). Для многих способность Siri говорить, понимать и предоставлять определенную информацию выглядела как появление долгожданной сингулярности, когда машины становятся такими же умными, как люди, или даже умнее их.

В том же году IBM представила миру свой говорящий компьютер Watson в качестве участника телевизионной викторины Jeopardy![16], и Watson победил рекордсменов, игравших против него. Следом за ними появились Alexa (Amazon Echo), OK Google (Google) и прочие вариации и модификации, такие как Tmall Genie (Alibaba), DingDong (LingLong) и Алиса (Яндекс). Это были удивительные изобретения: казалось, что время, о котором говорилось в «Звездных войнах», «Трансформерах» и «Джетсонах», наконец наступило.

Apple купила Siri у ее создателя – SRI (Stanford Research Institute) International, разработавшего ее при государственном финансировании Управлением перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США (DARPA) в 2003–2008 годах. Более ранние подобные проекты не получили широкого распространения. Но в 2011 году люди вдруг получили устройство, с которым можно было поговорить и которым можно было похвастаться перед другими. Siri и ее ближайшие конкуренты, казалось, решили уничтожить потребность в человеческом общении. Можно было представить, что мир предпочитает Siri в качестве собеседника, потому что Siri – гораздо более полный и надежный источник информации. Мысль о том, что люди в конечном счете заменимы, была пугающей, и легко было представить, как у человечества в итоге снизится коллективная самооценка.

Примерно в то же время большое внимание привлекли и другие изобретения, в частности беспилотные автомобили, которые, несмотря на определенные опасения, связанные с их безопасностью, по прогнозам, оставят без работы большое количество людей. Хотя очень немногие из нас видели собственными глазами беспилотный автомобиль, все мы знали, что их прототипы уже колесят по нашим дорогам. Эти автономные транспортные средства могут делать то, что мы считали непрограммируемым, например замедлять движение при обнаружении детей, перебегающих улицу. Выходит, что здравый человеческий смысл можно свести к списку сигналов для беспилотного автомобиля. А это, в свою очередь, означает, что его можно и вовсе заменить.

В последнее время активно говорят о машинном обучении, когда создаваемые компьютеры настроены на самообучение, а не на программирование с использованием человеческих интеллектуальных возможностей. Результаты выдачи интернет-поиска Google Trends для «машинного обучения» показывают сильную тенденцию к росту начиная с 2012 года, а поисковый индекс Google в период с 2004 по 2019 год увеличился более чем в четыре раза. Активному распространению нарратива способствовали и самые свежие примеры. Об очень успешной шахматной компьютерной программе AlphaZero говорят как о развивающейся исключительно за счет использования инструментов машинного обучения, то есть без какого-либо участия человека. В этом нарративе описывается программа, построенная на принципе tabula rasa, которая играет огромное количество шахматных партий сама с собой и учится на собственных ошибках (22). В некотором смысле нарратив о машинном обучении вызывает большее беспокойство, чем компьютеры с программами, созданными людьми.

Историк Юваль Ной Харари описывает этот нарратив как порождающий «все больший страх перед собственной ненужностью» и беспокойство о попадании в «новый класс бесполезных» (23). Если эти нарративы в итоге выльются в крупную эпидемию, то подобные экзистенциальные страхи, безусловно, смогут повлиять на экономическую уверенность людей и, как следствие, на экономику в целом.

О рабочих местах и Стиве Джобсе

История Стива Джобса – замечательный нарратив, связанный со страхом потери работы из-за механизации. Ей посвящено огромное количество книг, написанных во время мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. Особого внимания заслуживает книга Уолтера Айзексона «Стив Джобс»[17], вышедшая в 2011 году. Только за первую неделю было продано 379 тысяч экземпляров (24). На сайте Amazon у нее уже более 6500 отзывов, а средний рейтинг составляет 4,5 звезды из 5 возможных. Айзексон специализируется на написании биографий известных людей (включая Альберта Эйнштейна, Бенджамина Франклина и Илона Маска), но его книга о Джобсе была, безусловно, самой успешной. Почему эта книга стала вирусной? Отчасти этому способствовало время выхода: издатель мудро выпустил книгу на рынок всего через несколько недель после смерти Джобса, что позволило нарративу о его кончине, распространяемому СМИ, подогревать разговоры и о книге.

Интересно, что нарратив о Стиве Джобсе создает впечатление о нем как о реальном человеке, а не о роботе, который был просто незаменим в Apple Computer. Таким образом, собственная история Джобса нашла свой отклик и у людей, беспокоившихся о том, что в какой-то момент они могут просто «устареть». Он основал компанию, но, как гласит история, был вынужден уйти из нее, потому что некоторые скучные менеджеры не выносили его эксцентричного поведения. Когда у Apple начались проблемы, его позвали обратно, и он вдохнул новую жизнь в компанию, которая на сегодняшний день является одной из самых успешных в мире. Нарратив о Стиве Джобсе – это фантазия для людей, которые не совсем вписываются в традиционное общество, многих людей с раздутым эго, но скромными достижениями в жизни. В образе Джобса они вполне могут увидеть самих себя.

Экономические последствия нарративов о трудосберегающих «разумных» машинах

Мы проследили, как на протяжении двух столетий общественность уделяла большое внимание нарративам о машинах, которые заменят людей при выполнении определенных работ. Эти нарративы, безусловно, влияли и продолжают влиять на готовность людей тратить деньги на товары и услуги, инвестировать, заниматься предпринимательством и играть на бирже. Экономические трудности, возникающие в результате наступления временной рецессии или депрессии они ошибочно воспринимают как сокращение рабочих мест из-за активного использования машин. Это приводит к возникновению пессимистичной экономической реакции в виде самосбывающихся пророчеств.

Решение Генри Джорджа проблемы трудосберегающих машин – и главная идея его книги Progress and Poverty («Прогресс и бедность»), опубликованной во время депрессии 1870-х годов, – заключалось в том, чтобы ввести единый налог на землю и тем самым обложить им выгоду землевладельцев, использующих трудосберегающие изобретения. Идея Джорджа предполагала, что единственной целью использования новых машин была обработка земли, что могло бы иметь место при условии сугубо аграрной экономики. Это предложение аналогично широко обсуждавшемуся во время Великой депрессии «налогу на роботов», к которому вернулись в последние годы. Идея заключается в том, чтобы путем налогообложения компаний, использующих роботов, получить средства, которые бы помогли правительству справиться с ростом безработицы из-за замены людей машинами (25).

Джордж предложил тратить часть налоговых поступлений на социальные нужды (26). По сути, это идентично идее введения единого базового дохода, о котором так часто говорят сегодня:

«В этом случае все делились бы поровну – между слабыми и сильными, маленькими детьми и дряхлыми стариками, увечными, хромыми и слепыми и здоровыми» (27).

Были и другие варианты воплощения идеи о едином базовом доходе: у Джулиет Рис-Уильямс в книге Something to Look Forward To: a Suggestion for a New Social Contract («То, к чему стоит стремиться: предложение для нового общественного договора», 1943 г.) и Роберта Теобальда в книге Free Men and Free Markets («Свободные люди и свободный рынок», 1963 г.). В 1986 году ученые и сторонники этих идей создали Европейскую сеть базового дохода (BIEN), которая позже была переименована во Всемирную сеть базового дохода. Нарратив о том, что в будущем многие или даже большинство людей станут безработными, помог сохранить поддержку системы прогрессивного подоходного налога и налогового зачета за заработанный доход, хотя в наше время это не смогло обеспечить выплату единого базового дохода ни в одной стране мира.

Мутирующий нарратив о технологиях и безработице имеет тенденцию привлекать внимание общественности, когда новая история создает впечатление, что проблемы, порожденные технологической безработицей, достигли критической точки. В известной книге Чарльза Уайтинга Бейкера, увидевшей свет в 1932 году, Pathways Back to Prosperity («Назад к процветанию») была сделана попытка объяснить, в чем ошибалась общественность относительно трудосберегающих устройств и механизмов до начала 1930-х годов. Бейкер отмечал, что «широкое использование автоматизированных устройств и экономичных транспортных средств – это всего лишь уже свершившаяся данность». Он подчеркнул, что безработица – новая долгосрочная проблема, с которой нам придется жить всегда. Таким образом, Бейкер выступал за введение чего-то вроде единого базового дохода для всех:

«Мы должны признать тот факт, что есть один и только один путь, который позволит нам создать рынок для наших огромных товарных излишков… Необходимо увеличить покупательную способность 95 % американских семей, имеющих мизерные доходы, сразу и они сразу начнут покупать больше» (28).

В последние годы мы вновь наблюдаем активное нарастание беспокойства по этому поводу. Примечательно, что уже начиная с 2012 года Google Trends показывает огромный рост числа запросов по термину «единый базовый доход». Практически такой же рост демонстрирует и ProQuest News & Newspapers. Резко возрос интерес общественности к проблеме неравенства, при этом большое внимание уделяется увеличению доли доходов 1 % самых богатых людей или одной десятой самых богатых людей из этого 1 %. Книга Томаса Пикетти Capital in the Twenty-First Century («Капитал в XXI веке»), описывающая эту тенденцию, стала бестселлером и породила бурные дискуссии. Вирусным стал термин «цифровой разрыв», описывающий определенное неравенство, связанное с доступом к цифровым средствам коммуникаций.

Никто не может сегодня сказать, каким образом в будущем трудосберегающие «разумные» машины повлияют на то, как люди будут зарабатывать на жизнь. Но сами нарративы могут усилить подъемы и спады как в экономике, так и на уровне государственной политики.

На момент написания этой книги нарративы об искусственном интеллекте и машинном обучении, способных заменить человеческий разум и отказаться от посредничества квалифицированных специалистов, создают определенную неустойчивость в обществе и с точки зрения структуры его расходов, и с точки зрения модели предпринимательского поведения. Эти и другие экономические нарративы способны оказывать влияние на спекулятивные рынки, особенно рынки недвижимости и ценных бумаг, о которых мы поговорим в следующих двух главах.

Глава 15

Бурный рост и спады на рынке недвижимости

Нарративы о недвижимости, зачастую представленные историями о растущих в цене участках земли, их расположении и строящихся на них домах, занимают наиболее заметное место среди экономических нарративов. Ярким примером их влияния стали разговоры, спровоцировавшие Великую рецессию 2007–2009 годов, которая разрушила экономики многих стран мира. Старт ей дали истории, отражавшие завышенные представления людей о ценности жилья.

История развития нарративов о недвижимости достаточно длинная. С древних времен и до начала промышленной революции разговоры на тему недвижимости были сосредоточены в основном на обсуждении стоимости ферм. В наши дни внимание людей привлекли сначала истории о пустующих городских пространствах, пригодных для застройки, а затем и о самих домах в городских агломерациях. На деле эти изменения – лишь следствия мутаций многолетних нарративов о нехватке земель и их ценности.

Можно предположить, что нарративы о бумах и спадах в сфере недвижимости являются частью созвездий нарративов о панике и уверенности, которые мы рассматривали в Главе 10. Однако уверенность в сфере недвижимости сильно отличается от веры в надежность экономической системы, поскольку люди склонны видеть в них абсолютно разные аспекты (1). Недвижимость они считают личным активом, о ценности которого могут существовать различные мнения, тогда как экономика является продуктом воздействия множества сил. Между тем, как мы узнаем из этой главы, недвижимость является активом, ценность которого будет зависеть от того, к каким выводам придут люди, сравнивая себя со своими соседями и другим окружением.

Спекуляция и пузыри на рынке недвижимости

На протяжении большей части человеческой истории популярные нарративы пропагандировали спекуляции на земельном рынке (речь шла либо о сельхозугодьях, либо о пустующих участках земли в процветающих или развивающихся городах), но не в сфере жилой недвижимости. В США нарратив о земельных спекуляциях, отражающий глубокую заинтересованность общественности, возник в 1840-е годы:

«Его отец оставил ему прекрасную ферму без обременений, но спекуляция становилась все популярнее, люди делали состояния буквально в мгновение ока. И Д. решил, что “сумеет справиться с новым занятием так же хорошо, как и со старым”. Поэтому он продал ферму и приобрел дикие земли в прериях и угловые земельные участки в городах с картинки, и начал мечтать о богатствах, достойных “золотой Индии”. Однако эта деятельность оказалась для него непривычной, и внезапно все стало приходить в упадок. Разве кто-то мог подумать о том, что придется возделывать земли или довольствоваться сотней акров земли, когда тысячи акров буквально лежали на дороге и ждали своих обитателей или владельцев? Д. был не из тех, кто мог бы справиться с этим, и действовал он в меру своих возможностей. В конце концов земельный пузырь лопнул, все эти красивые города с картинок оказались всего лишь болотом, а фермы в прериях, как выяснилось, хотя и могли стать источником несметных богатств, ничего не стоили, если не потрудиться для того, чтобы они начали приносить доход» (2).

Здесь мы видим в действии нарратив о глупом спекулянте, который покупает землю на болоте, даже не увидев ее прежде воочию, – нарратив, который получил вторую жизнь в период земельного бума 1920-х годов во Флориде, только там была настоящая топь, а не болотистая почва.

Земельный бум 1920-х годов во Флориде

До второй половины ХХ века, судя по всему, мало кто рассматривал дома на одну семью в качестве спекулятивной инвестиции. По запросу «цены на жилье» (home price) в ProQuest News & Newspapers за предшествующий период видно, что это понятие практически не упоминалось в спекулятивном контексте. Собственно говоря, на протяжении прошлых веков фразу «home price» использовали в другом значении. Например, в словосочетании «домашняя (т. е. внутренняя) цена на пшеницу», что означало цену на пшеницу на внутреннем рынке страны в отличие от ее цены на внешних рынках. Фраза «home price» в ее современном значении появлялась, как правило, в историях о богачах, которые тратили много денег на покупку статусной недвижимости, не задумывались о том, что дом может подняться в цене. К примеру, автор статьи, опубликованной в 1889 году в газете St. Louis Post-Dispatch, с восхищением писал:

«Сенатор Сойер, на протяжении пяти лет проживавший в доме, в котором жил Джефферсон Дэвис, когда бывал в Вашингтоне, решил отказаться от аренды и построил великолепный особняк из коричневого камня в двух шагах от Дюпон-Серкл. Он стоит по меньшей мере 80 тысяч долларов США, и миллионы Сойера позволят поддерживать его в идеальном состоянии. Дома вокруг него столь же прекрасны» (3).

Стоимость дома, таким образом, рассматривается как нечто неизменное, и нет даже мысли о том, что сенатор, возможно, инвестировал в спекулятивный актив.

Результаты поиска в ProQuest News & Newspapers по запросу «цена за акр» демонстрируют совсем иную картину. Пика своей популярности фраза достигла к началу ХХ века, когда ее использовали в контексте историй о сельхозугодьях как спекулятивных инвестициях. В период земельного бума 1920-х годов во Флориде появилось много популярных фраз, однако словосочетание «цены на жилье» в газетных статьях тогда практически не фигурировало. На протяжении этого широко обсуждавшегося бума соответствующий нарратив делал акцент на том, что распространение автомобилей сделало Флориду более доступной для жителей севера страны, которые желали найти себе дом на зиму. Неудивительно, что красивые по слухам участки на юге, которые так быстро распродавались, на деле оказались просто пустыми участками, на которых гипотетически можно было построить дома. К 1926 году земельный бум во Флориде перерос в масштабный скандал, о котором газеты трубили по всей стране. Печатались истории о том, как агенты продают северянам, никогда в жизни не видевшим городской застройки рядом со своими уединенными домами, целину – неосвоенную землю, разделенную на участки размером с дом. Из-за всех этих историй продажи незастроенных участков получили дурную славу.

Во все времена стоимость земли составляла лишь малую часть от общей стоимости дома. По оценке, выполненной Моррисом А. Дэвисом и Джонатоном Хиткотом, в период 1976–2006 годов стоимость земли составляла в среднем 36 % от общей стоимости дома (4). Данные о том, какую долю от общей стоимости дома составляла земля в более давние периоды, нам сегодня недоступны, за исключением данных о начисленных налогах на имущество. Однако с учетом того, что тогда население США было преимущественно сельским, эта доля, вероятно, была еще меньше (5).

В отличие от нарратива о событиях во Флориде, центральной темой которого была земля, инвестиции в строительство домов исторически рассматривались как вложение средств в возведение сооружений, которые постепенно теряют в своей цене из-за воздействия погодных условий и эксплуатации, которые требуют регулярного ремонта, морально устаревают и в конечном счете разрушаются. Исходя из этого, мы можем понять, почему сама земля без каких-либо строений на ней казалась наиболее привлекательной инвестицией, по крайней мере, в период бума во Флориде.

Традиционно считалось, что затраты на строительство составляют большую часть от стоимости нового дома (6). И действительно, ранее бытовало мнение о том, что стоимость жилья в значительной степени определяют не затраты на его строительство. В исследовании Национального бюро экономических исследований 1956 года были отмечены некоторые краткосрочные колебания цен на жилье в США в период с 1890 по 1934 год, связанные с изменением затрат на строительство. Но вывод был сделан следующий:

«Что касается долгосрочных ценовых изменений, индекс стоимости строительства почти равен индексу цен с поправкой на амортизацию… Для целей долгосрочного анализа погрешность, связанная с использованием индекса затрат, приближенного к ценовому индексу, не может быть большой» (7).

Поскольку в своем анализе специалисты Национального бюро экономических исследований включали в индекс цен лишь расходы на оплату труда и материалы, но не стоимость земли, инвестиции в строительство домов они рассматривали лишь как вложения в создание конструкций, которые со временем обесцениваются, разрушаются и морально устаревают. При таком нарративе вероятность возникновения пузырей на рынке недвижимости была невелика.

Влияние новостей, цифр и нарративов

Газетчики в конце концов обнаружили, что читателям интересны истории о ценах на жилье в плотно заселенных крупных городах, где цену жилья в большей степени определяет цена на землю, поскольку она там стоит гораздо дороже. Вероятно, после того как эти истории получили широкую огласку, люди решили, что стоимость их недвижимости, расположенной в отдалении от центральных районов таких городов, также должна увеличиваться в соответствии с этой тенденцией.

Росту популярности упомянутых выше историй способствовало также появление ценовых индексов для оценки существующих объектов недвижимости. По данным ресурса ProQuest News & Newspapers, впервые о средней цене существующих объектов недвижимости речь зашла в статье, опубликованной в Associated Press в 1957 году. Ее автор ссылался на данные отчета подкомитета Сената США по жилищным вопросам, в котором был сделан вывод о том, что семьи с низким уровнем дохода оказались вытесненными с рынка недвижимости отчасти из-за того, что выросла цена на землю (8). В 1974 году в газетах начали публиковать данные о средней цене существующих объектов недвижимости – их предоставляла Национальная ассоциация риелторов. Индекс цен на жилье Кейса – Шиллера (сегодня именуемый также S&P CoreLogic), разработанный Карлом Кейсом и мной, начали публиковать в 1991 году.

Благодаря этим индексам сообщения об изменениях цен на недвижимость стали более конкретными.

До появления методов статистического анализа цен на жилье подготовка публикаций о спекуляциях на этом рынке представляла для СМИ определенную сложность. До 1930-х годов, когда внимание общественности привлекли ценовые индексы ценных бумаг, аналитики новостных изданий в своих публикациях могли приводить цифры, иллюстрирующие значительные колебания на фондовом рынке, обычно указывая однодневные изменения стоимости нескольких основных акций, котировки которых в дни значительных колебаний, как правило, изменялись схожим образом. Однако регулярно писать новостные статьи об изменениях цен на жилье несколько сложнее. Дом практически никогда не перепродается в течение одного дня. Продажа дома, как правило, осуществляется на протяжении более длительного временного отрезка и растягивается на годы, а иногда и на десятилетия. Поэтому даже изменения средней цены на жилье от месяца к месяцу не представляли большого интереса для авторов новостных статей, поскольку эти изменения могут быть весьма неустойчивыми, когда продаются дома разного типа. Данные о повторных продажах, которые мы с Карлом Кейсом начали публиковать в 1991 году, ознаменовали начало новой эпохи, в которой определить ежемесячные колебания совокупных цен на жилье можно было даже для сильно различающихся категорий домов. Вслед за появлением индексов на Чикагской товарной бирже сформировался рынок фьючерсных контрактов на дома для одной семьи, на котором можно было отслеживать ежедневные ценовые изменения. Однако после мирового финансового кризиса 2007–2009 годов активность на этом рынке практически сошла на нет.

В отношении спекулятивных пузырей на фондовых рынках и рынках недвижимости существует распространенное представление о том, что инвесторы, отмечая недавние положительные инвестиционные показатели, ожидают продолжения роста цен и из-за этого цены растут еще выше. Этот процесс повторяется снова и снова, образуя, образно выражаясь, нечто вроде порочного круга или петли обратной связи. Однако и нарративы тоже имеют свое значение.

Если прислушаться к нарративам, ставшим популярными в такие периоды, может показаться, что инвесторы проявляют гораздо меньшую расчетливость, чем обычно. Судя по всему, рост цен в такие периоды провоцируют не столько ожидания и расчеты, сколько получающие широкое распространение истории и дискуссии, привлекающие внимание к активу, находящемуся на этапе бурного роста. И экономический пузырь надувается еще сильнее.

Страсть к домам и социальное сравнение

Чрезвычайно важно слушать, о чем говорят люди в периоды быстрого роста цен, чтобы понять, какие мотивы ими движут. В книге House Lust: America’s Obsession with Our Homes («Страсть к домам: почему американцы одержимы своими домами»), вышедшей в 2007 году, Дэниел Макгинн рассматривает психологические факторы в действии. Книга была опубликована в начале мирового экономического кризиса 2007–2009 годов, непосредственно после завершения рекордного в истории США бума в сфере недвижимости, пришедшегося на 1997–2006 годы, в ходе которого был отмечен наиболее стремительный рост цен на жилье.

Макгинн назвал свою книгу «Страсть к домам», поскольку полагал, что эмоции, сопровождавшие разговоры людей в период быстрого роста на рынке накануне финансового кризиса и рецессии 2007–2009 годов, выражали страстное желание добиться определенного статуса и, возможно, власти, которая порой подталкивает людей к совершению разрушительных поступков. На протяжении этого восторженного периода американской истории люди буквально смаковали новости о непрерывно растущих ценах на жилье и тех, кто от этого выигрывал. При этом люди порой теряли способность здраво оценивать ситуацию.

Макгинн выделяет определенные стимулы и мотивы, о которых большинство экономистов не упоминают, и поясняет их суть. Он описывает эффект «дай пять», который подразумевает «волнение, которое человек испытывает, подбадривая победителя». Большинство испытывает радость, оценивая свои недавние успехи в инвестировании в недвижимость, и пока они справляются с этой задачей – никому не завидуют и радуются успехам своих друзей и соседей. Они счастливы разделить радость от их успехов и готовы «дать им пять», как бы изображая жест спортсменов, поздравляющих бывших соперников с успешным состязанием.

Макгинн также описывает эффект «наш дом – наш пенсионный план», суть которого заключается в том, что дом является активом, необходимым для достойной жизни, поскольку представляет собой одно из общепризнанных средств сохранения капитала. На протяжении недавнего рыночного бума нарратив, способствовавший росту цен на недвижимость, строился вокруг тезиса о том, что человек должен «дотянуться» до возможности или «добиться» возможности купить дом. «Купите самый большой дом, какой можете себе позволить, потому что когда он вырастет в цене, вы будете благодарить себя за то, что сделали это». Кроме того, Макгинн описывает эффект «легко заглянуть в чужое окно», который возник благодаря интернету и социальным сетям и позволяет любому желающему получить информацию о характеристиках и стоимости домов соседей или знаменитостей, не прилагая к этому больших усилий. Макгинн отмечал:

«Во многих районах, если судить об интересах нации по разговорам, которые люди ведут на задних дворах за барбекю, многие предпочтут поговорить о домах, а не о геополитической борьбе» (9).

Сегодня интернет усиливает воздействие нарративов, распространенных на современном рынке недвижимости. Людям – что вполне естественно – любопытно узнать, сколько зарабатывают другие. Но эту информацию сложно найти в интернете, а спрашивать об этом неприлично.

Однако Макгинн отмечает, что такие сервисы, как Zillow и Trulia, созданные в 2006 году, позволяют быстро (и к тому же бесплатно) узнать, сколько стоит чей-либо дом.

Социальный психолог Леон Фестингер описывал «процесс социального сравнения» (10) как присущий всем людям. Люди постоянно сравнивают себя с другими, находящимися на одном социальном уровне, и гораздо меньше задумываются о тех, чье положение на социальной лестнице либо намного выше их собственного, либо намного ниже. Они хотят иметь большие дома, чтобы выглядеть как представители сообщества успешных людей, которых они видят постоянно. Они увеличивают свои запросы, выбирая размер дома, поскольку слышали соответствующий нарратив и знают, что другие делают то же самое. Эффект «ты то, где ты живешь», обозначенный Макгинном, подтверждает силу нарратива о сравнении в сфере недвижимости. В начале 2000-х годов, когда бум жилищного строительства набирал обороты, не существовало иного показателя успешности.

История популяризации частного домовладения

Другая часть нарратива о недвижимости представлена историей о рекламных компаниях, популяризирующих домовладение как таковое, а не только как возможность получить в собственность объект недвижимости. В США все началось с кампании «Стань владельцем собственного дома», запущенной агентом по недвижимости Хиллом Фергюсоном в 1914 году при содействии Национальной ассоциации торговцев недвижимостью (ныне Национальная ассоциация риелторов). Кампания «Стань владельцем собственного дома», так же как и предшествовавшее ей движение Ссудно-сберегательной ассоциации, а ранее движение строительных сообществ в Соединенном Королевстве и Европе, была попыткой помочь людям научиться делать сбережения.

Кампания «Стань владельцем собственного дома» была ориентирована на изменение широко распространенного убеждения о том, что брать займы позорно или опасно, что люди должны копить деньги, для того чтобы оплатить покупку дома собственными средствами, а не влезать в долги. В рекламном объявлении 1919 года, размещенном во многих газетах, об этой кампании говорилось:

«Пусть мысль об ипотечном кредите вас не пугает. Некоторые люди считают, что брать кредит позорно. Но если кредиты достаточно хороши для крупнейших корпораций и правительства США, они не должны пугать и вас» (11).

Обратите внимание, что покупка дома тогда не рассматривалась с точки зрения более современной концепции «создания пенсионных накоплений». По данным ProQuest News & Newspapers, в рекламных объявлениях выход на пенсию практически не упоминался до 1920-х годов, а сама идея сформировалась лишь к 1940-м годам. В начале ХХ века люди не задумывались о пенсионных накоплениях, поскольку многие из них не рассчитывали, что проживут так долго и им придется провести много времени на пенсии. Сбережения делали в основном на случай болезни или иных неприятностей.

Кампания, организованная сберегательным банком, как и кампания «Стань владельцем собственного дома», имела определенный успех. Число людей, имеющих собственное жилье, возросло. Затем с подачи редактора женского журнала Delineator Мари Мелони была инициирована кампания «Лучшие дома в Америке».

Компании по продаже недвижимости продолжали исправно платить за рекламу, пропагандирующую частное домовладение, до конца ХХ века. На протяжении нескольких лет, предшествовавших мировому финансовому кризису, разразившемуся в 2007–2009 годах, Национальная ассоциация риелторов разместила множество рекламных объявлений с текстом наподобие: «Сейчас самое подходящее время для покупки или продажи дома». После завершения финансового кризиса ассоциация запустила новую кампанию под лозунгом «Иметь собственное жилье важно». В ходе всех этих кампаний акцент делался на том, что домовладельцы, как правило, являются успешными людьми и патриотами своей страны. Эти кампании не только помогли укрепить идеалы патриотизма, они формировали более четкое обоснование необходимости покупки дома, тем самым увеличивая силу воздействия нарратива.

Желание произвести впечатление на окружающих – неотъемлемая часть общественного устройства. Однако оно зачастую, сопряжено с определенными психологическими издержками. Специалисты по маркетингу часто вынуждены прилагать усилия для того, чтобы помочь клиентам освободиться от чувства, что они хотят «покрасоваться», приобретая участок земли или шикарный дом.

До Великой депрессии многочисленные рекламные объявления призывали приобретать в качестве инвестиций неосвоенные участки земли. Например, в крупной рекламной статье в газете 1900 года под заголовком «Роскошное место Оранджвуд» предлагалось приобрести участки площадью пять акров каждый неподалеку от Финикса в Аризоне, на которых можно было построить дом или высадить апельсиновую рощу. В статье были упомянуты последние аукционные цены на апельсины из этого региона, а также присутствовало описание самого этого места как весьма светского и роскошного (12). В ответ на жалобы, поступавшие из-за подобной рекламной кампании, в отдельных штатах с 1911 по 1933 год. был принят ряд «законов голубого неба» (законодательство о контроле над капвложениями), запрещавших продажу с применением «спекулятивных схем, в основе которых не лежит ничего, кроме нескольких футов “голубого неба”» (13).

Господин Понци и его схема

В 1926 году Чарльз Понци, который, как принято считать, в 1920 году изобрел схему Понци, был освобожден из тюремного заключения. (Схема Понци, именуемая также оборотной схемой[18], представляла собой мошеннический инвестиционный фонд, который расплачивался с инвесторами, присоединившимися к фонду раньше, деньгами других инвесторов, вступивших в него позже. Из-за этого у людей складывалось ложное впечатление о стабильности получаемой ими прибыли. Благодаря этому удавалось привлекать все больше новых жертв.) Вскоре Понци снова попал в тюрьму по обвинению в нарушении законодательства о контроле над капвложениями штата Флорида. В период земельного бума он начал продавать инвесторам небольшие участки земли во Флориде, не упоминая о том, что эти земли представляют собой болото и покрыты водой (14). Имя Понци и история о ни о чем не подозревавших инвесторах, покупавших земли на болоте, а также о его финансовой пирамиде получили широкую огласку, о них помнят по сей день. Хотя в сознании общественности имя Чарльза Понци уже не связано с нарративом о продаже заболоченных земель.

В ответ на подобные нарушения в Соединенных Штатах были приняты более строгие законы о разделе земель для продажи мелким инвесторам. Законы штатов приравнивали операции по продаже земли к операциям по продаже ценных бумаг даже в том случае, когда осуществлялась простая передача собственности. Кроме того, были существенно ужесточены нормы государственного регулирования операций по продаже земли (15). Вследствие скандалов и последовавшего за ними ужесточения законодательства люди решили, что предлагать инвесторам вкладывать средства в покупку неосвоенных земель с перспективой получения от этого выгоды в будущем безответственно и непорядочно, а авторитетные брокеры, прежде чем предлагать землю к продаже, должны убедиться в том, что она может обеспечить инвестору выгоду. Так реклама превратилась в предложение инвестирования средств в действующий бизнес и дома, в которых проживали сами собственники. В результате нарратив о недвижимости продолжал набирать популярность.

Поскольку люди, как и прежде, под покупкой дома понимали приобретение в собственность земельного участка, а не вновь возводимых и обесценивающихся со временем сооружений, потенциал для возникновения ценовых пузырей на рынке недвижимости сохранялся. В то же время инвестиции в недвижимость оставались самым доступным вариантом спекулятивных вложений. Большинство людей не находят времени для инвестирования в рискованные активы, но многие из них на определенном отрезке своей жизни владеют собственными домами. Поэтому для них, как правило, очевидно, что вложения в недвижимость также являются спекулятивными инвестициями.

Земля в городах и популярные истории

Смена нарративов не дает понимания, почему в одних городах отмечаются существенные колебания уровня цен на жилье, а другие города эта тенденция обходит стороной. Наблюдения говорят о том, что порой жилищный бум в том или ином городе возникает из-за простой ограниченности предложения. Например, в некоторых городах незастроенных участков, доступных для строительства домов, больше, чем в других, но однажды может наступить момент, когда в городе, где прежде было много свободной земли для строительства, практически не останется свободных участков.

Когда численность населения города растет, даже в том случае, если этот город не слишком привлекателен и не окружен нарративами, представляющими его в наиболее выгодном свете, найдутся люди, которые захотят туда переехать. К примеру, всегда есть потенциальные иммигранты из бедных или нестабильных регионов, стремящиеся закрепиться в развитых странах. Причем при выборе города для переезда они могут опираться на ряд случайных факторов, как то: близость к их родной стране, наличие в этом городе диаспоры, говорящей на родном для них языке. Если в городе достаточно свободных земельных участков, доступных для приобретения, будут возводиться новые дома – спрос иммигрантов на недвижимость может не оказать существенного влияния на уровень цен. Однако если свободной земли недостаточно, иммигрантам придется предложить за существующую недвижимость более высокую цену, чем предложат другие. В результате цены на жилье начнут расти. В таком случае жить в этом городе смогут лишь наиболее состоятельные покупатели. У людей, живущих в этом городе, но не заинтересованных в дальнейшем проживании именно в нем, появится стимул продать свои дома и на вырученные деньги купить жилье в другом месте по более доступным ценам. Ограниченность предложения на рынке приводит к росту цен, и в городе формируется более состоятельное сообщество (16).

Ограниченностью предложения объясняются также различия стоимости домов в разных городах и в разные временные отрезки. Для оценки площади доступных для застройки земель вокруг крупных городов США экономист Альберт Сайз использовал данные космического мониторинга. Он обнаружил, что в городах, которые окружены водоемами или расположены на территориях с крутым рельефом (меньше подходящим для строительства), цены на недвижимость, как правило, выше (17). Кроме того, люди, которые уже имеют собственные дома в городе, часто пытаются препятствовать строительству нового жилья, в первую очередь доступного. Ими движут определенные экономические интересы: ограничение предложения на рынке недвижимости приводит к общему росту цен на жилье. В разных городах последствия реализации таких инициатив могут различаться.

Однако помимо этих сугубо экономических объяснений, имеются факты, которые свидетельствуют о том, что провоцировать бумы на рынке жилищного строительства могут и меняющиеся нарративы.

В годы, предшествовавшие мировому финансовому кризису 2007–2009 годов, в некоторых странах, в частности в США, наблюдался рекордный рост цен на жилье. Согласно индексу цен на жилье S&P CoreLogic (Кейса – Шиллера), стоимость недвижимости в реальном выражении с поправкой на инфляцию в Соединенных Штатах за период с 1997 по 2005 год выросла на 75 %, тогда как индекс потребительских цен на аренду первичного жилья с поправкой на инфляцию потребительских цен вырос всего на 8 %. Стремительный рост цен можно было бы объяснить значительно возросшим неудовлетворенным спросом на недвижимость. Жилищный бум в США и других странах стал одним из важнейших факторов, оказавших значительное влияние на ход мирового финансового кризиса 2007–2009 годов: цены на жилье резко упали, а количество просрочек по ипотечным платежам увеличилось, ипотечные кредиторы столкнулись с серьезными финансовыми трудностями. Кризисные явления охватили весь финансовый сектор и весь мир. К 2012 году цены на недвижимость упали и лишь на 12 % превышали уровень цен 1997 года. Но затем вновь взлетели в ходе нового бума, начавшегося в 2019 году, хотя, судя по ряду признаков, этот бум идет на спад, и реальный уровень цен в некоторых городах США снижается. С 2012 по 2018 год реальные цены на жилье в США выросли на 35 %, тогда как реальная стоимость аренды лишь на 13 %.

Время флипперов-спекулянтов

Оценка процентных и налоговых ставок или уровня личного дохода, обычно считающихся главными виновниками событий вроде жилищного бума, приведшего к Великой рецессии 2007–2009 годов, не слишком помогает понять причины подобных событий. Вместо этого нам следует разобраться, каким образом произошел переход к более спекулятивным нарративам, когда люди стали воспринимать свои дома как спекулятивные инвестиции в землю, а кредиторы всячески приветствовали это.

Семена мирового финансового кризиса были посеяны за несколько десятилетий до его начала. Новое значение слова «флиппер» (спекулянт, совершающий краткосрочные сделки) начало набирать популярность в США в 1970–1980-е годы. В то время флиппером называли ловкого дельца, который приобретал спекулятивные активы, а затем перепродавал их менее чем через год и получал быструю прибыль. Термин получил популярность в период другого жилищного бума – бума, связанного с преобразованием зданий в кондоминиумы. В связи с высоким уровнем инфляции в то время, налоговые преимущества частного домовладения в сравнении с арендой значительно возросли, поскольку из общей суммы дохода можно было вычесть проценты по ипотеке (очень высокие из-за инфляции). Но арендную плату отменить было невозможно. Хотя высокие процентные ставки по ипотечным кредитам удерживали некоторых людей от приобретения недвижимости, для большинства ожидаемый рост ее стоимости из-за инфляции компенсировал высокие процентные ставки (18).

Чтобы удовлетворить спрос, застройщики начали выкупать многоквартирные дома, выселяя из них арендаторов отдельных квартир, и продавать жилье в этих домах, превратив их в кондоминиумы. Арендаторы, некоторые из которых проживали в своих квартирах на протяжении многих лет, выражали сильное недовольство. Чтобы успокоить их, застройщики предложили бывшим арендаторам на период преобразования домов в кондоминиумы заключить договоры на покупку квартир, в которых они жили прежде, по сниженной цене. Условия договора позволяли им перепродавать квартиры другим людям, заинтересованным в их покупке. Многие арендаторы решили «перекинуть» контракт спекулянтам, которые затем перепродали его снова. Деятельность флипперов привлекала к себе внимание общественности, и многие восхищались этими людьми, полагая, что эти предприниматели сумели увидеть подходящую возможность быстро заработать.

К 1990-м годам флипперами стали называть людей, которые покупали акции в ходе первичного публичного размещения (IPO) и в скором времени их перепродавали. О флипперах говорили, как правило, с восхищением, ссылаясь на то, что те понимали, что на дату размещения IPO стоимость активов обычно была заниженной. Когда же после проведения IPO стоимость акций резко возрастала, флипперы сразу фиксировали прибыль. Как писал в своей известной статье 1991 года Джей Риттер, вслед за резким ростом первоначальной стоимости IPO на протяжении нескольких лет происходит ее снижение, в связи с чем оптимальная стратегия предполагает покупку акций в момент их первичного размещения и последующей перепродажи.

Позднее, в начале 2000-х годов, в период стремительного роста цен на недвижимость флипперами стали называть людей, которые покупали дома, делали косметический или капитальный ремонт и сразу перепродавали. И снова об успехах этих дельцов говорили с восхищением. Большинство людей были не готовы активно заниматься перепродажей домов, однако, покупая первичное жилье, они, вероятно, рассматривали эти инвестиции как «долгосрочную перепродажу». Таким образом, они становились частью популярного нарратива.

Особняки и скромность

Нарративы о недвижимости не утратили своей популярности и после мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. В октябре 2012 года в газете Wall Street Journal был запущен новый раздел. Он получил название «Особняки» (19) и стал своего рода ответом Financial Times, в которой ранее появился раздел «На что потратить деньги». Раздел «Особняки» был посвящен только жилой недвижимости. Примечательно, что в том же 2012 году цены на недвижимость с США начали быстро расти впервые после окончания мирового финансового кризиса 2007–2009 годов. В том же году полиция наконец окончательно разогнала в Нью-Йорке активистов движения «Захвати Уолл-стрит». Участники движения делали особый акцент на лозунге, который гласил: «Нас 99 %», ссылаясь на то, что подавляющее большинство населения страны не может себе позволить излишней роскоши, и публично требовали, чтобы интересы этих людей тоже учитывали.

Раздел «Особняки», однако, казалось, декларировал, что интересы элиты, составляющей лишь 1 % населения, имели куда большее значение. В нем были представлены яркие фоторепортажи о роскошных домах и их надменных обитателях. Но помимо этого в нем писали о рисках общественного недовольства в связи с подобной показной роскошью и непомерной расточительностью. К примеру, в статье «Что делать, если ты – директор ИТ-компании: затаиться или жить на широкую ногу?», опубликованной в разделе «Особняки» в 2017 году, подробно рассматривалась проблема, с которой сталкиваются главы ИТ-компаний, решая, какого размера дом им следует покупать. Статья ясно давала понять, что выбор дома является частью процесса установления хрупкого баланса сил в ходе реализации карьерной стратегии. Поэтому «агенты по продаже недвижимости в области залива отмечают, что их клиенты неохотно покупают шикарные дома, опасаясь отпугнуть инвесторов, которые не доверяют отстраненным или сорящим деньгами бизнесменам» (20).

Нарратив о Дональде Трампе и городских инвесторах

В противовес нарративу о скромности возник нарратив о Дональде Трампе, который помог ему занять пост президента США в 2016 году. Нарратив о Трампе доказал, что многих людей вовсе не отпугивают те, кто «живет на широкую ногу». Напротив, в книгах, написанных в соавторстве с известными людьми, Трамп открыто заявлял о том, что ты только выиграешь от того, что дашь людям понять, насколько ты богат.

Здесь нарратив о жилищном буме соседствует с нарративом о демонстративном потреблении, о котором шла речь в главе 11 этой книги.

Нарратив, связанный с личностью Трампа, выдвигавший идею о том, что демонстрация богатства представляет собой восхитительную и весьма убедительную карьерную стратегию, и являвшийся прямой противоположностью идеализма сторонников движения «Захвати Уолл-стрит», вызвал интерес огромного количества людей.

Начиная с 2012 года популярность нарратива о Трампе способствовала росту цен на недвижимость в США.

Рис. 15.1. Пузырь на рынке жилищного строительства

Поисковые запросы в Google, 2004–2019 годы.

Количество поисковых запросов в интернете резко возросло незадолго до мирового финансового кризиса 2007–2009 годов; реакция средств массовой информации была несколько запоздалой. Источник: Google Trends.

В 2005 году в период жилищного бума, предшествовавшего финансовому кризису 2007–2009 годов, количество поисковых запросов в интернете по фразе «жилищный пузырь» / «пузырь на рынке жилищного строительства» (housing bubble) резко выросло. Кривая, изображенная на рис. 15.1, напоминает эпидемическую кривую, отражающую распространение вируса Эбола (см. рис. 3.1). Очевидно, что в то время происходили какие-то «вирусные» процессы. Некоторые пытались извлечь выгоду из этого бума не только перепродавая дома, но и всячески пропагандируя эти явления экономической жизни. Интерес к инвестированию в недвижимость охватил значительную часть населения страны. В 2005 году Трамп основал бизнес-школу Trump University и заявил: «Я научу инвестировать в недвижимость всех, в том числе и тебя». Трамп выбрал неподходящий момент: 18 июня 2005 года в журнале Economist была опубликована статья о том, что в перспективе пузырь на рынке жилищного строительства должен лопнуть (21). Сразу по завершении мирового финансового кризиса в 2010 году на фоне криков о мошенничестве и обмане компания Trump University прекратила свое существование.

Рынок жилищного строительства сегодня

С 2003 года, сначала в сотрудничестве с моим ныне покойным коллегой Карлом Кейсом, а сейчас – с Энн Кинселлой Томпсон, я провожу ежегодные опросы людей, недавно купивших жилье в четырех городах США. Эти исследования проводятся при содействии Йельской школы менеджмента. Один из наших вопросов звучит так: «Принимая решение о приобретении собственности, рассматривали ли Вы эту покупку как инвестиционное вложение? 1. Нет; 2. Отчасти; 3. Это было моим основным мотивом». К 2004 году количество респондентов, выбравших вариант «Это было моим основным мотивом» достигло отметки в 49 %. В 2010 году, сразу после окончания мирового финансового кризиса, этот показатель упал до 32 %, а к 2016 году вырос до 42 %.

В опроснике также есть вопрос о том, насколько популярной темой разговоров является рынок жилья. В частности, мы спрашиваем: «В течение последних нескольких месяцев в разговорах с друзьями и коллегами Вы обсуждали условия, сложившиеся на рынке жилья (выберите наиболее подходящий вариант): 1. Часто; 2. Иногда; 3. Редко; 4. Никогда». Количество ответивших «Часто» достигло максимального показателя в 43 % в 2005 году, когда бум 1997–2005 годов подходил к концу. К 2012 году количество респондентов, выбравших вариант ответа «Часто», упало до минимального показателя в 28 %. Это, вероятно, говорит о том, что популярность нарративов о рынке жилья пошла на спад, а снижение цен на недвижимость действительно можно рассматривать как сигнал о завершении этой «эпидемии».

Какие нарративы были популярны весной 2005 года? По запросу «пузырь на рынке жилищного строительства» за период с марта по май 2005 года, когда еще не были опубликованы заглавные статьи на эту тему в Economist и других изданиях, на онлайн-ресурсе ProQuest найдены 264 истории, в которых присутствует эта фраза. Одна из таких историй включала заявление Алана Гринспена о том, что он отмечал «небольшое закипание» и «нестабильную работу базовых принципов» на рынке жилья. Позднее провели параллель между этим заявлением и его же речью о фондовом рынке и «иррациональном оптимизме» («irrational exuberance»), произнесенной в декабре 1996 года. С 2005 по 2007 год было опубликовано 169 новостных статей, в которых упоминался как Гринспен, так и это его «закипание» (froth). Это была запоминающаяся и широко цитировавшаяся история, в которой фигурировал известный деятель в сфере экономики. История дополнила созвездие столь же ярких и цитируемых нарративов, в числе которых были и нарративы, способные изменить экономическое поведение и спровоцировать финансовые кризисы.

В следующей главе мы переключим свое внимание с рынка недвижимости на фондовый рынок и обнаружим еще один сильный нарратив, благодаря которому фондовый рынок занимает центральное место в экономике. Мы увидим, что между этими нарративами имеется некоторое сходство: оба они в контексте открывающихся для инвесторов грандиозных возможностей весьма «заразны», и оба переплетаются с историями о жадности и глупости инвесторов.

Глава 16

Пузыри на фондовом рынке

Нарративы о пузырях на фондовом рынке представлены историями об азарте и готовности идти на риск, а также о достаточно состоятельных людях, покупающих и продающих ценные бумаги. Как и нарративы о недвижимости, о которых шла речь в главе 15, нарративы о пузырях на фондовом рынке формируются под влиянием социального сравнения. Поскольку такие нарративы подпитывают некоторые психологические аспекты, а также потому, что курс акций определяется уровнем общественного доверия, существует взаимосвязь между этими нарративами и нарративами о доверии и панике, представленными в главе 10 (1). Однако фондовый рынок отличается от экономики в целом. И нарративы, которые способствуют возникновению пузырей на фондовом рынке и поддерживают их длительное существование, представляют собой отдельное созвездие нарративов, формирующихся особым путем и имеющих иные источники распространения.

Рождение нарратива

В массовом сознании быстро возникла ассоциация между словом «крах» и однодневным падением фондового рынка 28 октября 1929 года, а также чуть менее масштабным его падением на следующий день, 29 октября. Слово это стало неразрывно связано с событиями последовавшей за этим Великой депрессии. Слова «крах, крушение» наталкивают на мысли о неосторожных или пьяных водителях или водителях гоночных автомобилей, превышающих все существующие ограничения.

И нарративы о крахе, как правило, описывают периоды исключительно бурного развития, безумного оптимизма или даже безрассудного и аморального поведения, предшествующие катастрофе. Нарративы о человеческой глупости, приведшей к буму на фондовом рынке, вслед за которым последовало его грандиозное падение, чрезвычайно актуальны и сегодня.

Спекулятивный бум 1920-х годов, что вовсе не удивительно, связывали с последним технологическим изобретением того времени: информационными дисплеями компании Trans-Lux, которые называли тикерными проекторами. Впервые упомянутые в новостных сводках в 1925 году и появившиеся впоследствии в брокерских конторах, клубах и барах тикерные проекторы увидели свет в период бурного роста общественного интереса к фондовому рынку. Такой проектор демонстрировал результаты последних торгов на фондовой бирже на экране, размер которого позволял достаточно большой аудитории видеть эти цифры. Просмотр информации, отображаемой проектором, был подобен просмотру фильма или, как мы сказали бы сегодня, просмотру большого телевизора с плоским экраном. Тикеры собирали вокруг себя целые толпы, благодаря чему разговоры о фондовом рынке набирали популярность. Как сообщало в 1928 году Associated Press, тикерные проекторы стали причиной «дикого трейдинга»:

«Они подогревали спекулятивный азарт тысяч людей и привлекали множество все новых участников, ведь то волнение, которое испытывает человек, отмечая, что котировки его акций растут и ситуация стремительно меняется, сродни волнению болельщика на ипподроме, сделавшего ставку на лошадь и наблюдающего за тем, как эта лошадь стремительно несется по финишной прямой, опережая конкурентов» (2).

Устойчивость этого нарратива помогает понять, почему в последовавшие десятилетия и даже сегодня люди столь активно интересуются регулярно публикуемыми в СМИ котировками ценных бумаг, представленных на отечественном фондовом рынке. В обществе широко распространено мнение о том, что фондовый рынок является основным индикатором жизнеспособности экономики.

До 1929 года слово «крах», как правило, не использовали применительно к колебаниям фондового рынка, и новый контекст, в котором оно стало применяться, обозначил новое видение экономической системы, в которой экономический рост в значительной степени зависит от показателей фондового рынка. И поэтому курсы акций являются своего рода пророчествами или ориентирами. Фраза «бум и крах» (boom and crash) была популярна в XIX веке, правда, тогда она вызывала в основном ассоциации со стрельбой орудий, штормовыми волнами, бьющимися о берег, или даже с музыкой Рихарда Вагнера. После 1929 года слова «бум» и «крах» стали вирусными и обычно использовались при описании событий на фондовом рынке.

Крах: момент перехода от чрезмерной спекуляции к безысходности

Экономисты по сей день ломают головы над причинами краха фондового рынка, случившегося 28 октября 1929 года, в день, который не был отмечен какими-либо неожиданными и чрезвычайно важными новостями, кроме новости о самом крахе. Нет также четкого понимания причин экспоненциального роста курса акций на протяжении большей части десятилетия, предшествовавшего краху, хотя и говорят об этом реже. 1929 год был отмечен самым резким в истории скачком цен на фондовой бирже: с декабря 1920 по сентябрь 1929 года они выросли более чем в пять раз.

Доходность акций за 1920-е годы также резко возросла, однако причины столь негативной реакции фондового рынка на этот рост не ясны. Как правило, фондовый рынок несколько неуверенно реагирует на такие резкие изменения показателей доходности, которая в разные годы может значительно различаться и даже опускаться до нулевой отметки. Однако из-за одного неудачного года рынок, разумеется, не должен упасть до нуля. Он также, как правило, не демонстрирует резкого роста вследствие увеличения доходности по итогам одного впечатляющего года.

Не следует полагать, что крах 1929 года – это событие одного-двух дней, хотя нарратив часто представляет его именно таким образом. Падение рынка, произошедшее 28–29 октября 1929 года, привело к снижению показателя S&P Composite Index на 21 %, и это лишь часть общего снижения, которое происходило на протяжении последующих двух лет. Кроме того, на следующий же день 30 октября 1929 года произошел откат почти на половину величины падения. В целом сводный индекс S&P упал на 86 % менее чем за три года – с 7 сентября 1929 года, когда был отмечен максимальный показатель на момент закрытия, по 1 июня 1932 года, когда этот показатель был минимальным. Чаще же говорят об однодневном обвале рынка, случившемся в октябре 1929 года, хотя на самом деле следовало бы обратить внимание на неравномерное, но неуклонное падение рынка, происходившее день за днем и месяц за месяцем, невзирая на уверения бизнесменов и политиков, утверждавших, что экономика здорова.

Этот нарратив в силу внезапности и серьезности описываемой им проблематики оказал чрезвычайно сильное влияние на общественность, буквально приковав внимание людей к происходящей экономической катастрофе, чего прежде в Америке не происходило. Однодневное падение рынка в октябре 1929 года установило новый рекорд, и подобные события всегда становятся популярной темой в новостях. Кроме того, и сам период, когда происходили описываемые события, весьма способствовал тому, что реакция общественности последовала незамедлительно и оказалась столь продолжительной. В своей интеллектуальной истории 1930-х годов, Part of Our Time: Some Ruins and Monuments of the Thirties («Часть нашего времени: некоторые руины и памятники тридцатых годов»), опубликованной в 1955 году, Мюррей Кемптон писал:

«Непросто также реконструировать последовательность событий бури, которая пронеслась над Америкой в 1929-м и определила направление развития истории 1930-х годов… Образ американской мечты надломился и дал трещину, а слова критиков этой идеи никогда еще не звучали столь убедительно» (3).

Однако буря эта не была в полной мере неожиданной. В октябре 1928 года – в период президентской избирательной кампании и за год до краха 1929 года – редактор финансового раздела газеты New York Times Александр Дана Нойес писал:

«Один наблюдательный путешественник, недавно вернувшийся из поездки по Соединенным Штатам, отмечал, что разговоры в вагонах поездов и гостиных отелей, лишь слегка коснувшись президентской кампании, всегда перетекали в оживленное обсуждение фондового рынка. Другой человек свидетельствовал о том, что даже женщины в своих разговорах, которые ему довелось случайно услышать, раньше или позже начинали увлеченно обсуждать акции, которым они отдавали предпочтение. Похожая ситуация наблюдалась и в 1925 году, и в 1920 году и особенно в 1901 году… Однако в одном текущая ситуация разительно отличается от прочих. Прежде здравомыслящие финансисты, вероятно, полагавшие, что некая абсолютно новая экономическая сила нарушила существующий прецедент, предпочитали хранить молчание, не решаясь предсказать крах, к которому приведут спекуляции. В текущей же ситуации, напротив, сторонники консервативных взглядов прямо и решительно озвучили эту неутешительную истину. В заявлениях ряда финансистов [именно так] и на конференциях банкиров официально прозвучало предсказание о том, что конец эпохи спекулятивного безумства не за горами, а раздутый рынок на пороге обвала» (4).

Общественность, очевидно, располагала информацией, подтверждавшей наличие спекуляций на рынке, ведь люди читали об этом в новостных изданиях и обсуждали в вагонах поездов. Например, фактическая волатильность на фондовом рынке США за год до достижения своих пиковых значений в 1929 году была относительно низкой. Однако скрытая волатильность, отражающая уровень процентных ставок и сумму первоначальной маржи, которые устанавливали брокеры, предоставлявшие маржинальные кредиты на фондовом рынке, была чрезвычайно высока, что говорит о том, что высокая вероятность значительного падения фондового рынка беспокоила брокеров, предоставлявших маржинальные кредиты (5).

Рис. 16.1. Частота упоминания фразы «крах фондового рынка» в книгах в период с 1900 по 2008 год и в новостных изданиях в период с 1900 по 2019 год.

На графике отображены две чрезвычайно короткие эпидемии 1929 и 1987 годов в новостных изданиях, а также запоздавшая реакция авторов книг. Источники: Google Ngram, без сглаживания, а также расчеты автора на основании данных ресурса ProQuest News & Newspapers.

Итак, еще до того, как в 1929 году рынок достиг пиковых значений, были известны факты, свидетельствующие об опасности, правда информация была противоречивой и неубедительной. Высокий показатель соотношения стоимости акции и получаемого дохода может говорить о том, что риск падения фондового рынка достаточно высок, однако это не подготовленный профессионалами прогноз погоды, который предсказывает приближение опасного шторма за несколько часов и к которому прислушается большинство граждан. В 1929 году многие не прислушались к предупреждению о том, что показатель соотношения курса акции и получаемого дохода достиг достаточно высокой отметки. После краха фондового рынка многие из этих людей, должно быть, вспомнили об этом предупреждении и задумались, почему они не прислушались к нему раньше.

На рис. 16.1 видно, что в 1929 году нарратив о крахе фондового рынка набрал огромную силу, благодаря которой он существует и по сей день, хотя представлен в основном в книгах, а не в газетах. Первые достаточно слабые признаки эпидемии нарратива о крахе фондового рынка, которую даже сегодня преимущественно связывают с событиями 1929 года, судя по всему, начали проявляться в 1926 году, за несколько лет до самого краха 1929 года. Однако тогда их не восприняли всерьез. В газетных статьях нашли отражение две короткие эпидемии указанного нарратива, достигшие своего пика в течение года. Это говорит о том, что «заражение» было быстрым и масштабным. Первая эпидемия получила широкое распространение в 1929 году, когда однодневное падение промышленного индекса Dow Jones по данным за 28 октября 1929 года установило рекорд в 12,8 % и снижение показателя продолжилось на следующий день. Вторая эпидемия началась 19 октября 1987 года, когда индекс Dow Jones упал на 22,6 %, что почти вдвое превышает процент снижения этого индекса 28 октября 1929 года, хотя и уступает общему двухдневному падению 1929 года. С 1929 года ни одно снижение котировок фондового рынка, помимо того, что случилось в 1987 году, не было названо «крахом». Почему? Как мы отмечали ранее, газетчики сосредоточены на рекордах, вероятно, потому, что подобная информация интересна читателям, и однодневное падение фондового рынка 1987 года поставило единственный такой рекорд со времен краха 1929 года. Бытует мнение, что эпидемия интереса к фондовому рынку в 1929 году была чрезвычайно заразной. Нам известно, что накануне 19 октября 1987 года уровень «заражения» этой идеей также был весьма высоким. Истории, которые публиковали в СМИ и рассказывали инвесторы, напомнили о событиях 1929 года и усилили влияние нарратива о тех событиях (6).

Судя по всему, крах 1987 года является таким событием, которое вызывает очень яркие воспоминания, подобные вспышкам (см. главу 7), как, например, внезапная бомбардировка, автомобильная авария или объявление войны, и поэтому о нем нелегко забыть. Однако спустя десятилетия эта история уже не вписывается ни в одно существующее созвездие нарративов и поэтому больше не является «заразной».

Нарратив 1929 года о суициде

Крах 28–29 октября 1929 года стал событием, оставившим после себя воспоминания-вспышки. И вероятно, он оказал большее влияние на массы, чем кризис 1987 года. Воспоминания о событиях 1929 года несколько ярче отчасти потому, что с ними связаны истории о смерти, а именно о самоубийствах бизнесменов.

Правда, насчет того, что именно спровоцировало эти самоубийства, имеются определенные вопросы: были ли они вызваны самим крахом рынка, или же, стремясь получить более активный отклик читателей, авторы новостных статей просто решили объяснить такие поступки трудностями для бизнеса.

В своем бестселлере 1955 года The Great Crash, 1929 («Великий крах 1929 года») Джон Кеннет Гэлбрейт утверждал, что в действительности после краха общее количество суицидов существенно не увеличилось (7). Однако нарративов о таких самоубийствах после краха фондового рынка на самом деле было много. По данным ProQuest News & Newspapers, только в ноябре 1929 года на эту тему были опубликованы двадцать восемь статей. Психологический принцип, именуемый эвристикой аффекта, речь о котором шла в главе 6, предполагает, что под воздействием таких нарративов люди некоторое время будут настороженно относиться ко всему (8).

Нарратив о смерти после краха 1929 года набирал силу за счет многочисленных историй о людях, которые в результате тех событий были «уничтожены» в финансовом плане и не видели смысла жить дальше. Автор статьи, опубликованной в Louisville Courier-Journal спустя два месяца после краха, умолял читателей:

«Не стреляйте в себя!

С удивлением я читал о мужчинах, которые кончали жизнь самоубийством в 50 лет. Крах фондового рынка уничтожил их, но уничтожил лишь с точки зрения их финансовой состоятельности. Ведь у них были все те же мозги, благодаря которым они зарабатывали свои деньги, разве нет?» (9)

В 1970 году Стадс Теркел опубликовал работу Hard Times: An Oral History of the Great Depression («Трудные времена: Устная история Великой депрессии»), написанную на основе информации из бесед с людьми, достигшими пенсионного возраста к моменту проведения интервью. Эти интервью продемонстрировали, как видоизменился нарратив о событиях 1929 года в воспоминаниях людей через 40 лет. В их рассказах часто всплывали приукрашенные, зачастую преувеличенные истории о самоубийствах и событиях 1929 года. Одному из участников интервью, Артуру А. Робертсону, который на тот момент был председателем правления крупной компании, в 1929 году был 31 год. Робертсон рассказывал:

«29 октября 1929 года, да уж. Безумное время. Мне позвонили, должно быть, десятка полтора друзей в полном отчаянии. Не было никакого смысла одалживать им деньги, которые они отдали бы брокеру. Ведь завтра их положение будет еще хуже, чем вчера. Самоубийства – буквально повсюду – произвели на меня, безусловно, жуткое впечатление. Ведь я знал этих людей. Это было очень печально. В один день ты видишь цену в сто долларов, а на следующий день – уже 20 долларов, 15 долларов. Люди бродили по Уолл-стрит словно зомби» (10).

Художник и скульптор Кнуд Андерсон вспоминал:

«Испытав шок от осознания того факта, что потерял все, ради чего трудился, я нашел убежище в своем искусстве. Чтобы не терзать себя, понимая, насколько плачевна ситуация… когда пострадали люди… некоторые даже дошли до самоубийства… я ушел в искусство. Я чувствовал, что боль от экономических потерь пройдет. Это как солнечное затмение… Люди столкнулись с этим и покончили с собой… не осознавая, что все когда-нибудь пройдет» (11).

Джулия Вальтер, которая в 1929 году была женой бизнесмена, рассказывала:

«Когда рынок обвалился, банки отозвали финансирование, а маржинальные сделки по акциям потребовали закрыть. В условиях падающего рынка Фред не справился с ситуацией и все потерял. Он был разорен. Фред всегда говорил, смеясь: “Единственный миллион долларов, который я видел в своей жизни, – это тот миллион долларов, который я потерял”.

Время рыночной лихорадки казалось мне чем-то нереальным. А Великая депрессия была слишком реальной и от этого казалась неправдоподобной. Это было ужасное время, когда люди просто выбрасывались из окон» (12).

Судя по графику на рис. 16.1, эффект от эпидемии 1987 года был сильнее, чем от эпидемии 1929 года. Эпидемия 1987 года черпала свою силу из воспоминаний о событиях 1929 года. О суицидах говорили и в контексте краха 1987 года, однако эти истории, судя по всему, не остались в памяти людей надолго, поскольку не сформировали сильного нарратива. А кроме того, не было подкрепляющей его истории об угнетенном состоянии народных масс после событий 1987 года. Требование к минимальной марже в 50 %, действовавшее в 1987 году, но не в 1929 году, означает, что крах 1987 года «уничтожил» и «разорил» гораздо меньшее количество людей, чем крах 1929 года.

Нарративы о морали и 1929 годе

Как же нарратив о крахе 1929 года набрал такую силу? Возможно, свою роль сыграли идеи о морали. 1920-е годы были не только временем экономической избыточности, но также и разного рода махинаций, эгоизма и сексуальной свободы. Некоторые критики негативно относились к этим аспектам культуры, однако найти убедительные аргументы, подтверждающие их аморальность, люди не могли до тех пор, пока фондовый рынок не обвалился.

3 ноября 1929 года, в первое воскресенье после краха, на проповедях речь шла о случившейся катастрофе, в качестве причин которой называли моральные и духовные прегрешения. Проповеди помогли сформировать нарратив о Судном дне и «Ревущих двадцатых». По данным Google Ngram, термин «Ревущие двадцатые» (Roaring Twenties) редко использовался на протяжении 1920-х годов. Этот термин, который звучит несколько осуждающе, начали использовать повсеместно лишь в 1930-е годы, когда размышления о морали во времена Великой депрессии вылились в общенациональное отвращение к излишествам и паталогической самоуверенности. Блюстители морали сравнивали событие 28 октября 1929 года с ударом грома небесного.

Мюррей Кемптон описывал нарративы, возникшие в день краха 1929 года, ссылаясь на «миф» 1920-х и «миф» 1930-х годов:

«Миф 1920-х подразумевал поиск способа самовыражения индивида – в красоте ли, смехе или пренебрежении условностями – то есть в поведении, которое миф 1930-х оценивал как эгоистичное, глупое и эгоцентричное. В то время считалось неуместным говорить о том, что двадцатые годы неоднозначны, а ценности той эпохи неоднородны: некоторые из них хороши, некоторые плохи» (13).

Таким образом, крах фондового рынка считался чертой, которая разделила наполненные эгоизмом и самообманом 1920-е годы и интеллектуально и морально превосходящие их, хотя и депрессивные, 1930-е. Даже сегодня мы склонны воспринимать крах фондового рынка как Божью кару.

Знаменитости и нарратив о мальчике – чистильщике обуви

Одним из примеров привязки имени известной личности к нарративу о крахе 1929 года является история о мальчишке – чистильщике обуви. Согласно этому нарративу, известная личность вроде Джона Д. Рокфеллера, или Бернарда Баруха, или Джозефа Кеннеди (их имена известны и сегодня, за исключением Кеннеди, который знаменит по той причине, что был отцом Джона Ф. Кеннеди, впоследствии избранного на пост президента Соединенных Штатов) решала продать акции до достижения ими максимальных цен в 1929 году после того, как чистильщик обуви давал ему совет по поводу инвестирования на фондовом рынке. Джоди Чадли представила одну из версий этой истории на портале Business Insider:

«В 1929 году отец Джона Ф. Кеннеди Джозеф Кеннеди – старший внял одному из тех самых едва уловимых сигналов и не просто поднялся на вершину, но и получил огромную прибыль, спускаясь с нее. 1920-е годы для Джозефа Кеннеди – старшего, как и для большинства игроков на фондовом рынке, были очень хорошим временем. Да и могло ли быть иначе, когда все, что от тебя требовалось, – это приобрести все акции, какие можешь себе позволить, и наблюдать, как они растут в цене?

И вот после того, как он получил кучу денег от акций на ревущем бычьем рынке 1920-х годов, Джо Кеннеди решил как-то почистить ботинки. Сидя в кресле для чистки обуви Кеннеди-старший получил от мальчика – чистильщика обуви несколько весьма встревоживших его советов по поводу акций, которые он считал необходимым приобрести. Да-да, чистильщик обуви играл на бирже.

Этот неожиданный совет стал переломным в жизни Кеннеди-старшего, который поспешно вернулся в свой офис и принялся распродавать свой портфель акций. Он не просто ушел с рынка: он жестоко этот рынок обманул и благодаря этому в ходе последовавшего вскоре масштабного краха стал до неприличия богатым человеком. Там, наверху, никто не бьет в набат, но, если советы о фондовом рынке начинают давать даже чистильщики обуви, пора задуматься о выходе с рынка» (14).

В базе ProQuest News & Newspapers за 1920-е и 1930-е годы я не нашел информации, подтверждающей правдивость этой истории. Самое первое упоминание об истории, в которой чистильщик обуви дает советы об инвестировании богатому и влиятельному человеку, появилось в мемуарах Бернарда Баруха, опубликованных в 1957 году (15). Но даже в них это история не совсем об озарении, случившемся в тот момент, когда мальчишка – чистильщик обуви заговорил с ним.

В разных версиях этой истории советчиками выступают чистильщики обуви, парикмахеры или полицейские. К примеру, автор статьи, опубликованной в газете Minneapolis Morning Tribune в 1915 году, утверждал, что растущий рынок далек от краха, потому что:

«Мы не слышим историй о горничных и чистильщиках сапог, сколотивших состояние, играя в уличные лотереи. Эти небылицы, как правило, знаменуют приближение к точке максимально возможного роста рынка» (16).

Этот нарратив 1915 года, по-видимому, не обладает такой моральной силой, как нарратив о мальчике – чистильщике обуви, поскольку он не связан с каким-либо катастрофическим событием, подобным концу света, не столь эффективно подталкивает к конкретным выводам и не ассоциируется с именем знаменитости.

Актуальность нарратива о крахе фондового рынка сегодня

Хотя со времен краха 1929 года прошло много лет и веяния 1930-х для нас сегодня по большей части уже недоступны, до сих пор присутствует ощущение, что новый крах фондового рынка может вновь потрясти Соединенные Штаты. Эти растянутые во времени экономические нарративы являются долговечным наследием 1929 года, и они, вероятно, усиливают спады фондового рынка, которые следуют за периодами экономического бума, а также приводят к падению уровня доверия к самому рынку. Более того, если учитывать, что некоторые из нас склонны формировать свои суждения в контексте этого нарратива, можно ожидать подобной же реакции от многих других. На момент написания данной книги – к 2019 году – история о крахе фондового рынка не является «вирусной», однако она все также остается в общественном сознании и в случае мутации нарратива или изменения экономических условий может вновь обрести актуальность.

Как из нарративов о пузырях на рынке недвижимости, так и из нарративов о крахе фондового рынка политики могут извлечь важный урок: в периоды экономической нестабильности особую аналитическую ценность представляют те данные, которые можно получить, заглянув чуть дальше за новостные заголовки и статистические оценки.

Мы также должны учитывать, что некоторые истории, которые, мутировав, повторяются вновь и вновь, играют важную роль в нашей жизни. Истории и легенды прошлого становятся сценариями новых экономических бумов и спадов.

В двух следующих главах мы остановимся на нарративах, которые отличаются от тех, что мы рассмотрели ранее, тем, что они вызывают праведное возмущение и желание дать отпор. В обеих главах доминирующей эмоцией, изучением которой мы займемся, станет гнев: в главе 17 возмущение методами ведения бизнеса, в главе 18 – условиями труда. Эти возмущения приобретают такие масштабы, что могут спровоцировать значительные изменения экономического поведения.

Глава 17

Бойкоты, спекулянты и порочный бизнес

Уровень возмущения деятельностью бизнесменов меняется с течением времени. Люди могут решить, что бизнес – зло, когда цены на потребительские товары значительно возрастают. Нарративы объясняют рост цен агрессивным характером ведения бизнеса, и даже когда инфляция идет на спад, общественное возмущение может сохраняться, если люди считают, что цены все еще слишком высоки. Сокращение руководством предприятий заработной платы сотрудников также может разжечь недовольство людей. Этот гнев может привести к организованным бойкотам или отказу людей от совершения покупок до тех пор, пока цены не снизятся. В подобных ситуациях люди рассматривают свои решения о совершении покупок с точки зрения морали, а не как действия по удовлетворению собственных желаний и потребностей. Может также присутствовать взаимосвязь между нарративами о гневе и решениями людей об отсрочке приобретений до снижения цен, которые они принимают, руководствуясь собственной выгодой. Последствия влияния нарративов об общественном возмущении мы можем ясно увидеть на примере крупных экономических событий, в числе которых депрессия 1890 года, депрессия 1920–1921 годов, Великая депрессия и рецессия 1974–1975 годов. Отблески того возмущения мы видим и сегодня, и в будущем этот гнев вновь может набрать силу.

Нарратив о бойкоте

Слово «бойкот» (с небольшими вариациями в написании, связанными с языковыми особенностями) постепенно входило в большинство основных языков мира, начиная с 1880 года. Чарльз К. Бойкотт обрел славу в веках не потому, что изобрел методику бойкота, а потому, что стал его самой известной жертвой. Бойкотт работал управляющим у одного землевладельца в Ирландии. В связи с неурожаем 1880 года он предложил сократить размер арендной платы, взимавшейся с арендаторов земельных участков, на 10 %. Однако арендаторы потребовали снижения на 25 %. Он им отказал. Сообщество арендаторов земель в Ирландии обратилось к широкой общественности за поддержкой в противостоянии Бойкотту. В октябре 1880 года в беседе с редактором Times of London Бойкотт так описывал свои мучения:

«22 сентября ко мне домой явился судебный пристав в сопровождении 17 полицейских, которые окружили дом, чтобы сдержать следовавшую за ними ревущую толпу людей, кричавших и освистывавших членов моей семьи.

На следующий день, 23 сентября, на территории моей фермы собрались толпы людей, около сотни человек подошли к дому и, пригрозив мне применением неких мер, потребовали, чтобы я отпустил всех своих батраков, разнорабочих и конюхов, и запретили им впоследствии работать на моей земле… Владельцев магазинов уведомили о том, что поставки в мой дом следует прекратить… Я не могу найти работников для выполнения хоть какой-то работы, и в случае, если я не брошу все и не покину страну, Земельная лига добьется моего полного разорения» (1).

Это очень яркая история, но почему она приобрела вирусную популярность по всему миру? Во-первых, она была весьма неоднозначна. С одной стороны, все эти действия в отношении Бойкотта, как кажется, оскорбляли его человеческое достоинство, однако, с другой стороны, эта история касалась важных вопросов, связанных с ростом неравенства и концентрацией богатства и власти в руках отдельных лиц. Подобные меры предпринимались и ранее. Однако на этот раз возникла идея о том, что бойкот как форма обращения к широкой общественности в поисках моральной поддержки может быть весьма эффективным методом воздействия. И действительно, бойкот оказался передовой и очень успешной тактикой трудящихся, поскольку в него вовлекалось все сообщество, отдельные члены которого по результатам такого протеста напрямую не выигрывали. А это служило доказательством того, что людьми двигали соображения морали, а не корысть. Идея оказалась крайне «заразной» и распространилась повсеместно.

Бойкот впоследствии стал центральным элементом собственного экономического нарратива. Как и в случае с некоторыми другими нарративами, в центре его находится эмоциональная реакция, в данном случае возмущение деятельностью бизнесменов. Нарратив о бойкоте несет в себе ощущение некоего заговора, также вызванного гневом общественности. Как мы узнаем из этой главы, нарратив о бойкоте и иные составляющие этого созвездия нарративов вновь набирают популярность в периоды, когда возникает и получает широкое распространение не выраженное явно общественное недовольство. И они играют важную роль в экономике, поскольку влияют на желание людей тратить деньги и определяют их готовность идти на компромисс.

Нарратив о бойкоте набирает популярность

В своей работе 1916 года «Бойкот в американских профсоюзах» историк трудовых отношений Лео Вольман писал:

«Бойкот 1880 года начался внезапно, практически без предупреждения, и стал на последующие десять-пятнадцать лет самым эффективным оружием профсоюзного движения. Не было такой сложной задачи и такого независимого человека, которые не испытали бы на себе силу этого “оружия”» (2).

К середине депрессии 1890-х годов нарратив начал меняться, поскольку людям надоело наблюдать за непрекращающейся чередой бойкотов. Бойкоты утрачивают свою моральную ценность, когда начинают вызывать у людей подозрения или раздражение. Как отмечает Вольман:

«Усилия Американской федерации труда были направлены на формирование у членов организации более консервативного отношения к применению методики бойкотов. Подавляющее большинство законодательных актов, принятых Федерацией в период с 1893 по 1908 год были нацелены на ограничение применения этой формы борьбы. На съезде 1894 года исполнительный совет отметил “нецелесообразность одобрения слишком большого количества обращений такого характера. Слишком много усилий затрачивается впустую, что не способствует достижению наилучших результатов”. Впоследствии раз в несколько лет вводились новые правила, ограничивающие проведение бойкотов» (3).

Однако бойкоты не исчезли навсегда: они периодически возникали на протяжении всего современного этапа экономической истории. Всякий раз бойкот длится лишь до тех пор, пока стоящий за ним нарратив сохраняет силу. Когда этот нарратив ослабевает, бойкот также в конечном счете сходит на нет.

Истории о спекулянтах, давшие новую жизнь нарративу о бойкоте в период Первой мировой войны

С бойкотами был связан зарождавшийся нарратив о спекулянтах. На рис. 17.1 отражен эпидемический рост популярности нового слова «спекулянт», ассоциировавшегося с гневом, который вызывала у простых людей деятельность бизнесменов. Согласно данным Оксфордского словаря английского языка, этот термин начал применяться в 1912 году. Он чрезвычайно часто упоминался в период Первой мировой войны и непосредственно после ее завершения, а максимальной популярности достиг во время депрессии 1920–1921 годов. Слово “profiteer” («спекулянт») образовано по аналогии с более старым словом “privateer” («каперское судно»), которым именовался пиратский корабль, капитан которого пользовался поддержкой правительства и занимался охотой за вражескими иностранными судами. Столь яркая умозрительная аналогия способствовала росту популярности слова «спекулянт». Слово «сверхприбыль», а также, как было отмечено ранее, слово «бойкот» в то время были ассоциативно связаны с упомянутым выше нарративом.

В последний год Первой мировой войны – в 1918 году – в газете New York Tribune представили такой пример этих нарративов:

«В газете The Cleveland Plain Dealer была опубликована история, как двое мужчин в трамвае рассуждали о великой битве и один из них сказал: “Для моего завода война стала подарком судьбы”, на что второй, усмехнувшись, ответил: “Если она продлится еще пару лет, я буду купаться в деньгах”. После чего, как гласит история, встала женщина и ударила обоих мужчин зонтом, воскликнув при этом с горечью: “Если так вы относитесь к войне, то вот что значат для меня ваши слова!”» (4).

В сопровождении этого эффектного визуального образа разгневанной женщины, использующей зонтик в качестве оружия, нарратив стал чрезвычайно популярен. Этот и подобные ему нарративы сохранились после войны и еще на протяжении нескольких лет оказывали сильное влияние на отношение общественности к бизнесу.

Самая жесткая депрессия в истории США с момента появления современных методов статистической оценки, при которой были отмечены самый быстрый спад и восстановление, произошла в 1920–1921 годах. В то время люди называли эту депрессию послевоенной – post-war, также появился вариант слитного написания этого слова – postwar. Эти слова ассоциировались непосредственно с Первой мировой войной, которую тогда считали единственным поворотным моментом истории. Во время Первой мировой войны и после ее завершения стала очень популярной фраза, описывающая те события: «война, которая положит конец всем войнам». Несколько десятилетий спустя Вторая мировая война затмила Первую, и слово «послевоенный» начали использовать уже применительно к событиям, происходившим после окончания Второй мировой. В результате депрессия 1920–1921 годов утратила свое уникальное название. В своей одноименной книге, увидевшей свет в 2014 году, Джеймс Грант предложил называть ее «забытая депрессия».

Рис. 17.1. Частота использования слова «спекулянт» в книгах (1900–2008) и в новостных материалах (1900–2019)

Эпидемия популярности слова «спекулянт» была сильной и короткой, началась она во время Первой мировой войны, а своего пика достигла лишь в период депрессии 1920–1921 годов.

Источники: Google Ngram, без сглаживания, расчеты, выполненные автором на основании данных ресурса ProQuest News & Newspapers.

Во времена Великой депрессии 1930-х годов тем не менее большую значимость сохранял нарратив о депрессии 1920–1921 годов. Он отчасти сформировал сценарий развития новой депрессии. Наконец, каждое значимое событие со времен депрессии начала 1920-х годов и вплоть до завершения Великой депрессии 1930-х рассматривалось в контексте эмоционального разделения их на «довоенное» и «послевоенное». Например, выжившим участникам Первой мировой войны, которым тогда было по 20 лет, в 1933 году было уже за тридцать, и они все еще поддерживали дружеские отношения. Многие из них все еще залечивали боевые ранения. Обе депрессии также породили атмосферу общественного возмущения деятельностью бизнесменов, примером чего стала разгневанная женщина, бросившаяся на бизнесменов с зонтом.

Возвращение к «нормальности»

После окончания Первой мировой инфляция подскочила до 100 %. В результате к 1920 году сформировался нарратив о дефляции. История о резком падении цен на потребительские товары была чрезвычайно обсуждаемой, поскольку в сознании людей была связана с нарративом о спекулянтах. В период депрессии 1920–1921 годов авторы тысяч новостных статей отмечали, что цены на отдельные товары действительно снизились до уровня 1913–1914 годов. Авторы и редакторы печатных изданий знали, что читатели положительно отреагируют на такие истории, поскольку большинство людей полагали, что после завершения войны цены естественным образом должны вернуться к своему прежнему уровню. Это должно было стать для потребителей важным показателем «возвращения к нормальности» и могло впоследствии побудить их к покупке дома или автомобиля, однако лишь после того, как цены достигнут минимальных показателей.

Идея о том, что цены должны достигнуть довоенного уровня подкрепляли дискуссии в период президентской кампании 1920 года. Кандидат в президенты Уоррен Хардинг популяризировал слово «нормальность», которым он описывал ситуацию в мире до Первой мировой войны, и обещал восстановить жизнь такой, какой она была в тот период. Имеются свидетельства, что слово «нормальность» использовалось задолго до 1920 года – это не изобретение Хардинга. Однако до 1920 года его использовали настолько редко, что многие люди полагали, что придумал его именно Хардинг. Он использовал слово «нормальность» столь же часто, сколь часто обещавший вновь сделать Америку великой Дональд Дж. Трамп произносил слова «колоссально» и «огромный» в ходе своей предвыборной кампании 2016 года. В ходе как предвыборной кампании Хардинга, так и кампании Трампа слова делали нарратив более детальным, часто становились предметами шуток и, казалось, давали название самому нарративу. С точки зрения Хардинга, слово «нормальность» объединяло в себе истории о депрессии 1920-х и до сих пор ощущавшейся травме войны, создавая таким образом эмоционально наполненный нарратив о том времени.

В марте 1921 года в своей инаугурационной речи в качестве нового президента Соединенных Штатов Хардинг резюмировал то, о чем говорил на протяжении всей избирательной кампании:

«Деловой мир отражает потрясения, вызванные войной. Он является основой нашего материального существования. Экономический механизм сложен, части его взаимозависимы, он подвергся шокам и потрясениям, связанным с аномальным спросом, кредитной инфляцией и скачками цен. Нормальный баланс был нарушен, каналы сбыта перегружены, а в отношениях между работниками и работодателями царила напряженность. Перестраивая систему, мы должны проявить осторожность и мужество. Наш народ должен не только отдавать, но и получать. Цены должны отражать идущую на спад панику военного времени. Возможно, мы никогда уже не увидим прежних цен на товары, поскольку война неизбежно меняет размер заработных плат, и стоимость предметов первой необходимости продемонстрирует эту неразрывную взаимосвязь. Но мы должны стремиться к нормализации жизни для достижения стабильности» (5).

Покупать или не покупать

В атмосфере 1920-х годов, которая все еще была напряженной, отказ от покупки товаров, не являющихся предметами первой необходимости, до тех пор, пока их стоимость не упадет, казался большинству потребителей единственно верным решением, как с моральной, так и с практической точки зрения. Однако отказ от совершения покупок в текущий момент способствовал углублению экономического спада. В 1920 году обозреватель одной из газет писал:

«Покупатели знают о том, что война закончилась, и уже не готовы платить за товары столько же, сколько платили в годы войны. Товарооборот снижается, потому что люди просто не собираются покупать эти товары» (6).

Общественный гнев нарастал, а вместе с ним и масштаб протестов простых граждан, возмущенных деятельностью спекулирующих производителей и ретейлеров. Цель этих протестов состояла в том, чтобы привести в действие основной экономический принцип:

«Если люди решат покупать исключительно продукты питания и иные товары, без которых они действительно не могут обойтись, закон спроса и предложения сработает автоматически, и рыночные условия неизбежно станут более адекватными» (7).

Таким образом, бережливость стала новой добродетелью, поскольку люди ждали возвращения «нормальных» цен уровня 1913 года.

Почему именно 1913 года? Официальный индекс розничных цен – предшественник современного индекса потребительских цен (CPI) – впервые был опубликован в США Бюро трудовой статистики в 1919 году, незадолго до начала депрессии 1920–1921 годов. При расчете индекса использовались данные прошедших лет, начиная с 1913 года, который стал последним мирным годом перед внезапно начавшейся в 1914 году Первой мировой войной (8). Индекс показал очень резкий скачок цен по сравнению с уровнем 1913 года. Таким образом, именно 1913 год стал контрольной точкой для сравнения цен на товары, и потребители стремились откладывать покупки до тех пор, пока цены не вернутся к уровню того года. В январе 1920 года Уполномоченный по вопросам трудовой статистики Роял Микер заявил: «Цены 1913 года, которые впоследствии взлетели, стали считать идеальными» (9), отметив, однако, что идеал этот был ошибочным. При первом расчете индекса потребительских цен в 1913 году показатель составил 9,8. К 1920 году он возрос более чем вдвое и составил 20,9, а к середине 1921 года упал до 17,3. Для достижения отметки в 9,8 этот показатель должен был пережить еще более ощутимое снижение.

В случаях крайне высокой дефляции, как правило, несколько приукрашенные нарративы о ней могут вызвать очень сильный эмоциональный отклик общественности, что делает их «вирусными». И только при этом условии покупательское поведение сильно меняется: откладывая покупки до момента, когда цены вновь достигнут справедливого уровня, потребители надеются получить некое моральное удовлетворение и отомстить системе. Степень общественного возмущения зависит от существующего нарратива, из-за этого в разных странах и на протяжении длительных временных отрезков отсутствует какая-то прочная и последовательная взаимосвязь между дефляцией и депрессией (10). Экономический нарратив 1920-х годов сформировал эмоционально насыщенную атмосферу ожидания падения цен. Суть нарратива заключалась не только в утверждении о том, что откладывать совершение покупок разумно, но также в том, что это правильно с точки зрения морали и ответственности.

Спекуляция и нарративы о справедливой зарплате

В скачке цен в период с конца Первой мировой войны до 1920 года массово обвинили представителей бизнеса, которых стали называть новым модным словом «спекулянт». Кажется, ни одно из слов, которыми во время прежних войн называли людей, нажившихся на них (как то: «гарпия», «аферист», «эксплуататор», «черный торговец», «кровосос», «вампир», «жулик»), не имело общих коннотаций со словом «спекулянт», которым именуют человека, сколотившего состояние в военное время за счет тех, кто проливал свою кровь на полях сражений. Деятельность спекулянтов предполагала наличие крупной организационной структуры, возможно, корпорации, имеющей связи в правительстве. Едва ли эти люди являлись всего лишь мелкими приспособленцами, а поэтому для борьбы с ними необходимы были коллективные действия в виде серьезного бойкота. С точки зрения руководства США того времени, дополнительное преимущество бойкотов заключалось в том, что они не имели никакого отношения с коммунистическими настроениями.

На протяжении Первой мировой войны и после ее завершения слово «спекулянт» использовалось в многочисленных нарративах, а не только мелькало в деловых колонках газет. Церковные проповедники осуждали рост цен и выступали с критикой в адрес эгоистичных бизнесменов, которые вели себя недостойно и не проявляли уважения к человеческим страданиям (11). Другие нарративы описывали поверенных, которые находили данные об именах и адресах проживания людей, потерявших на войне кого-то из родственников. Они обманом убеждали членов семьи погибших солдат в том, что им нужен поверенный, чтобы затребовать полагающиеся государственные пособия, и предлагали подписать договор о выплате поверенному 20 % от любой полученной государственной выплаты (12). Характер этих нарративов дает понять, почему грабительская деятельность спекулянтов вызывала у людей чрезвычайно эмоциональную реакцию.

Нарративы о спекулянтах не исчезли и после окончания войны в 1918 году. В период послевоенной инфляции 1920–1921 годов получили широкое распространение нарративы о разгневанных чрезвычайно высокими ценами покупателях, ругающих молочника или заявляющих мяснику, что назло ему вообще перестанут есть мясо. Экономисты понимали, почему инфляция военного времени затянулась до 1920 года (обремененные долгами правительства из-за разрушенной войной экономики столкнулись с серьезными трудностями и не хотели повышать налоги или процентные ставки, поскольку это увеличило бы дефицит бюджета). Однако широкая общественность по большей части не понимала причин происходящего. В ее глазах жизнь людей в военное время и непосредственно после войны являла собой борьбу добра со злом. В 1920 году популярный автор Генри Хэзлитт писал:

«Теперь у нас на каждом углу некие лицемерные личности осуждают произвол и грабеж, совершаемые представителями этого грязного мира. Мясник с удивлением наблюдает за спекуляцией человека, продающего обувь, продавец обуви поражен наглостью перекупщика театральных билетов, перекупщик билетов потрясен самоуправством своего домовладельца, домовладелец воздевает руки к небу, услышав, сколько требует продавец угля, а продавец угля теряет сознание, увидев цены мясника» (13).

Мы могли бы спросить: неужели эти люди действительно заслуживали того, чтобы их называли спекулянтами? Похоже, единственное их преступление заключалось в том, что в период инфляции они устанавливали завышенные цены. В 1922 году Ирвинг Фишер посетил Германию, где инфляционный период после Первой мировой войны был еще более затянувшимся и инфляция переросла в гиперинфляцию. Он вспоминал о своем разговоре с «весьма интеллигентной» женщиной, управлявшей магазином одежды, которая, несмотря на стремительную инфляцию, предложила ему рубашку по поразительно низкой цене:

«Опасаясь, что ее сочтут спекулянткой, она заявила: “Еще одна такая рубашка обойдется мне ровно в такую же сумму, какую я беру с Вас”. Прежде чем я успел спросить, почему же в таком случае она продала мне ее по такой низкой цене, женщина продолжила: “Но я все равно получаю прибыль, поскольку купила ее за меньшую цену”» (14).

Затем Фишер активно доказывал, что в довоенном уровне цен и «долларе 1913 года» не было какого-либо моральной составляющей или уникальности. Жалобы немцев по поводу спекуляции были подобны жалобам жителей США, где за девятнадцать месяцев, прошедших с момента заключения перемирия по итогам Первой мировой войны до июня 1920 года, потребительские цены выросли на 28 %:

«Сиракьюс (штат Нью-Йорк), 2 июня – Корпорация Джона А. Робертса Utica, занимающаяся продажей одежды, была сегодня оштрафована федеральным судьей Харландом Б. Хоу на 55 000 долларов США в связи с обвинением в спекуляции по одиннадцати пунктам… Как пояснили в правительстве, причиной стали следующие продажи: платье, купленное за 16 долларов 75 центов, было продано за 35 долларов… шарф, купленный за 6 долларов 50 центов, был продан за 25 долларов» (15).

В связи с массовой инфляцией складывалось ложное впечатление об очень высоком уровне прибыли этого продавца одежды. Экономисты попытались разъяснить принципы действия некоторых работающих в этой ситуации механизмов:

«Однако высокие цены становятся причиной иной несправедливости: это сверхприбыль, которую получают бизнесмены всех мастей – производители, посредники, оптовые и розничные торговцы, – а в периоды быстрого роста цен они фактически вынуждены получать такую прибыль. На протяжении последних пяти лет бизнесмен мог разбогатеть, просто положив на полку свой товар, рыночная стоимость которого тем временем продолжала расти. Такова подлинная история “спекуляции”. Это не просто дурная привычка, которая внезапно возникла у представителей делового мира и которую можно искоренить, посадив людей в тюрьму. Это лишь симптом болезни, а не сама болезнь» (16).

Такое объяснение, вероятно, убедило немногих людей, не имевших ни малейшего представления об истинном влиянии инфляции на прибыль корпораций. Большинство людей, по-видимому, наоборот, были охвачены эпидемией спекуляции, вследствие которой у бизнесменов сформировалась «дурная привычка» взвинчивать цены.

Беспокойство, связанное со спекуляцией, начало ослабевать лишь после того, как потребительские цены начали падать, однако темпы спада беспокойства не вполне соответствовали скорости снижения цен, поскольку эпидемия гнева имела свою внутреннюю динамику.

Инфляция в США снизилась к июню 1920 года, и, хотя потребительские цены так и не вернулись к уровню 1913 года, снижение произошло достаточно быстро. До тех пор эта тема вызывала весьма эмоциональную реакцию. В одном из поступивших в редакцию газеты в 1920 году писем говорилось:

«Сверхприбыль являет собой именно то, на что указывает значение этого слова: это плод спекуляции, ростовщичества, и если что-либо в мире должно облагаться налогом, то это она. Собственно, за это нужно наказывать заключением в тюрьму или даже более сурово» (17).

В правительстве восприняли эти эмоции всерьез. В 1917 году во время Первой мировой войны в США был введен 60 %-й налог на сверхприбыль, если ее размер превышал уровень довоенных 1911–1913 годов. Налог на сверхприбыль был отменен лишь в октябре 1921 года, поскольку после окончания войны общественное недовольство деятельностью корпораций сохранялось еще достаточно долго. Этот налог повлиял на течение депрессии 1920–1921 годов, поскольку компании предпочли отложить получение прибыли до тех пор, пока он не будет отменен. Тем временем от совершения покупок людей удерживало не только возмущение деятельностью алчных спекулянтов, но и понимание того, что после падения цен у них появится возможность сделать более выгодное приобретение.

Возможно, о депрессии 1920–1921 годов следовало бы говорить как об экономическом спаде, ставшем следствием потребительского бойкота. В январе 1920 года американский сенатор Артур Каппер, убеждая потребителей «бойкотировать спекулянтов, отказавшись от совершения покупок по грабительским ценам», заявил: «Спекулянты опаснее красных» (18). Возможно, депрессия, как говорили в то время, действительно была «забастовкой покупателей», и слово «бойкот» очень точно передает суть такого понимания тех событий.

Другим важным аспектом периода депрессии 1920–1921 годов была обеспокоенность вопросом «справедливой заработной платы». Ненависть к так называемым спекулянтам иногда подогревалась рассказами о том, как некоторые компании урезали своим сотрудникам зарплату. Руководство этих компаний оправдывало свои решения тем, что не может платить большие зарплаты в условиях снижения рыночной стоимости конечного продукта. Любой здравомыслящий человек понимал, что в некоторых случаях сокращение заработной платы необходимо, однако объяснение необходимости такого сокращения, предложенное работодателем, не сформировало популярного нарратива. Активисты профсоюзных организаций не стремились объяснять рядовым членам профсоюзов, насколько затруднительно положение, в котором в данный момент находился их работодатель. Наоборот, они, казалось, полагали, что активный интерес общественности к истории о порочном руководстве будет в большей степени способствовать достижению их целей.

Словосочетание «справедливая заработная плата» набирало популярность примерно по той же схеме, что и слово «спекулянт».

Набирало постепенно, начиная с конца XIX века. Максимальное количество упоминаний о «справедливой заработной плате» в книгах отмечалось в период депрессии 1920–1921 годов. По данным ProQuest News & Newspapers, чаще всего это понятие упоминалось в период Великой депрессии 1930-х годов.

Представленная в 1990 году Джорджем А. Акерлофом и Джанет Л. Йеллен гипотеза о взаимосвязи между справедливой заработной платой и активностью работников подтверждает, что, если работники не уверены в том, что им платят достойную заработную плату, они склонны в отместку снижать производительность своего труда. Акерлоф и Йеллен представили свою теорию так, как будто она одинаково применима во все времена. Но, похоже, внимание к справедливой заработной плате может возрастать, когда меняются нарративы.

Нарративы, которые внезапно положили конец резкому экономическому спаду 1920–1921 годов

Судя по всему, обозначить какие-либо объективные причины резкого завершения депрессии 1920–1921 годов и ослабления беспокойства общественности по поводу спекуляции не представляется возможным. Предположительно, в тот период возникли новые популярные нарративы, которые уже не столь активно подталкивали людей к размышлениям о снижении цен и не провоцировали столь сильного возмущения по поводу дороговизны, хотя отследить эти нарративы сегодня достаточно сложно.

Летом и осенью 1920 года был собран хороший урожай, и хотя этот факт, вероятно, не является убедительным опережающим индикатором, многие восприняли его именно так: «В этом году мы собрали огромный урожай, а между объемом собранного урожая и наступлением хороших времен существует определенная взаимосвязь. Война не отменила законы природы» (19).

В конце 1920 года известный канадский банкир сэр Эдмонд Уокер предложил свою теорию, объясняющую, почему цены не опустятся до уровня 1913 года:

«Такая ситуация (когда потребительские цены значительно выше довоенных показателей) может сохраняться на протяжении жизни еще одного поколения, и она, вероятнее всего, не изменится до тех пор, пока под бременем задолженности военного периода налоги и арендные платежи не достигнут непомерно высокого уровня» (20).

К апрелю 1921 года пошли разговоры о том, что «спекуляции стало меньше, поскольку цены постепенно приближаются к довоенным показателям» (21). Сообщалось, что многие фермеры к 1921 году уже снизили цены на большую часть своей продукции до уровня 1913 года (22).

Таким образом, к тому времени, казалось, уже не было смысла откладывать покупки и ждать снижения цен. Кроме того, бизнес и богатство как таковое уже не выглядели в глазах общественности столь аморально, а поэтому не провоцировали людей к бойкоту. Люди стали проще относиться к расходам.

К 1921 году женщины, как говорили, чаще начали носить броские украшения (23). Дети вместо пакетов с обедом приносили в школу деньги и покупали обеды там.

К концу 1921 года у людей начало формироваться ощущение, что «все прошло»:

«Каждый чувствует себя комфортнее, находя в жизни больше удовольствия, чем когда-либо прежде. Взгляните хотя бы на дороги, забитые автомобилями. Все это означает, что люди тратят деньги» (24).

Быстрое восстановление экономики в 1921 году можно было бы объяснить скорее влиянием новых нарративов, нежели применением правительством мер по стимулированию экономической активности.

Сравнение депрессии 1920–1921 годов и Великой депрессии 1930-х

Исследователи трудовых отношений обнаружили, что в период депрессии 1920–1921 годов рабочий класс спокойнее воспринимал сокращение заработной платы, которое тогда объясняли снижением цен, чем во время случившейся позднее Великой депрессии 1930-х годов (25). В период первой профсоюзов было меньше, и влияние, оказываемое ими на массы, было не столь значительным. Поэтому и пропагандистская работа профсоюзов была не слишком эффективной. Таким образом, в 1920–1921 годах работодатели смогли добиться большего, утверждая, что вынуждены урезать заработные платы из-за дефляции. Они отмечали, что в связи со снижением цен, по которым теперь можно было продавать продукцию, доход предприятий, необходимый для выплаты заработной платы работникам, также уменьшился. В книге «Забытая депрессия» Джеймс Грант объясняет относительно быстрое завершение депрессии 1920–1921 годов как раз гибким подходом к изменению ставок заработных плат.

Нарративы 1930-х годов, напротив, объясняли сокращение зарплат работников исключительно жадностью и лживостью работодателей. Религиозных деятелей критиковали из-за того, что они начали высказываться на политические темы, осуждая деятельность бизнесменов:

«Некоторые священнослужители, которые полагают, что их предназначение в том, чтобы проповедовать экономику, а не религию, слишком много рассуждают о зарплатах и стремятся повлиять на общественные настроения. Они страстно пропагандируют введение минимальных ставок зарплаты и продолжительности рабочего дня, подкрепляя свои слова настолько масштабными и красивыми аргументами, касающимися заботы о людях, что те, кто выступает против проведения подобных мер, приводя не менее весомую аргументацию, оказываются причисленными к категории сторонников потогонной системы производства и противников прогресса человеческого общества» (26).

Подобные рассуждения, разумеется, мешали работодателям сокращать заработные платы, хотя они и пытались избежать увольнений и сохранить доброжелательное отношение общественности. Кроме того, как было отмечено в главе 13, принятый в июне 1933 года Закон о восстановлении промышленности запрещал сокращать заработную плату работников. И даже после того, как в мае 1935 года Верховный суд признал этот закон неконституционным, политический курс президента Франклина Рузвельта лишь создавал все больше препятствий для таких сокращений (27). Введение ограничений стало следствием влияния нарративов времен Великой депрессии, которые говорили о том, что сокращения зарплат абсолютно недопустимы. Даже если бы ограничения не вводились, работодателям было бы очень непросто сократить зарплату своим работникам, оправдывая это решение снижением цен.

Нарратив о «возвращении к нормальности» в период Великой депрессии 1930-х был уже не столь заметным, однако и опровергнуть его по прошествии времени не так-то просто. В период депрессии 1920–1921 годов полагали, что происходившие тогда события были переходным периодом на пути к возвращению к нормальной жизни после войны и эпидемии «испанки», что коренным образом отличало ее от Великой депрессии.

В период Великой депрессии проблему растущей безработицы и падения цен рассматривали сквозь призму других нарративов, которые в 1930-е годы получили поистине эпидемическую популярность. В их числе – нарративы о доверии (см. главу 10), бережливости (см. главу 11), безработице, возникшей в результате технического прогресса (см. главу 13), и крахе фондового рынка 1929 года (см. главу 16).

Бойкоты и спекулянты в период Великой депрессии 1930-х годов

О депрессии 1920–1921 годов начали вспоминать во время краха фондового рынка 28–29 октября 1929 года (28). Последний серьезный кризис занимает особое место в сознании людей, особенно если учитывать, что это был на тот момент величайший кризис в истории. Такие эпизоды, оставаясь в памяти людей, получают широкое распространение. Хотя в одном из нарративов начального периода Великой депрессии речь шла о том, что текущая ситуация является, по сути, повторением событий 1920–1921 годов, более масштабные нарративы того периода, должно быть, отличались от него в некоторых важных аспектах. Популярный нарратив 1920-х годов, в котором рассказывалось о страданиях людей во время Первой мировой войны, спустя десятилетие, к 1930-м годам, несколько утратил свою значимость. Однако наблюдавшаяся в те годы дефляция мало чем отличалась от предыдущей. Казалось, произошедшее в 1920–1921 годах снижение потребительских цен было самым стремительным в истории. Поскольку в 1929 году многие люди ожидали такого же падения цен, как в 1920–1921 годах, они предпочли отложить совершение покупок до момента, когда цены максимально опустятся.

Спустя примерно месяц после краха фондового рынка, случившегося 28–29 октября 1929 года, в новостях начали все чаще отмечать признаки снижения объема розничных продаж в США в период сезона ежегодного рождественского шопинга. Авторы писали о том, что объем традиционных покупок, которые люди совершают в рождественский период, соответствует обычным показателям, а вот спрос на предметы роскоши упал. При этом нужно понимать, что объем продаж сохранялся на нормальном уровне лишь благодаря снизившимся ценам, изменение которых было связано с «психологическими последствиями краха фондового рынка» (29).

Экономисты предполагали, что спад будет таким же краткосрочным, как и в 1920–1921 годах. Этим объясняется уверенность, с которой президент Гувер и другие известные личности в 1930 году заявляли, что депрессия, начавшаяся в 1929 году, скоро завершится. Однако люди в большинстве своем президенту Гуверу не поверили.

В 1932 году, когда экономический спад периода Великой депрессии приближался к своей максимальной отметке, не терял популярности нарратив о том, что цены в конечном счете упадут до уровня 1913 или 1914 годов. Это означало бы снижение ценовых показателей 1933 года, которые и так были минимальными, еще на 20 % (30). Популярность этого нарратива объясняет решение людей об отказе от покупки потребительских товаров. В 1932 году Кэтрин Хакетт писала:

«Я прочла достаточно много прогнозов экономистов и поняла, что мои собственные предположения о дальнейшей динамике рыночных цен ничуть не хуже тех, что предлагают другие люди. Домохозяйка играет на падающем товарном рынке подобно тому, как инвестор играет на падающем фондовом рынке: она сидит смирно и ждет, когда цены стабилизируются, прежде чем приобрести что-либо, помимо предметов первой необходимости. Но мне не нужно быть экономистом, чтобы понять, что, если все двадцать миллионов домохозяек примут такое решение, восстановление бизнеса затянется на неопределенный срок» (31).

Эта цитата иллюстрирует некоторые важные особенности потребительского поведения. Хакетт проводит параллель между поведением потребителей и поведением биржевых спекулянтов, которые не доверяют экспертам и направляют свою эмоциональную энергию на формирование собственных прогнозов изменения цен конкретных акций. Она также отмечает высокую «заразность» нарративов о таких спекуляциях. В данном случае женщины выступают в роли спекулянтов, рассказывающих истории о своих верных решениях и ошибках, приведших к совершению успешного либо, наоборот, неудачного приобретения в условиях непредсказуемых ценовых изменений. Даже если среднестатистический покупатель ожидает некоторой инфляции (предполагающей рост цен), результатом его поведения может стать значительное снижение потребительских расходов в том случае, если эмоционально заряженные нарративы о вероятном снижении цен получают широкое распространение.

Любопытно, что ни в период депрессий 1920-х, ни 1930-х годов при изучении моделей покупательского поведения экономисты не уделяли особого внимания рассказам женщин.

Учитывая особенности ролей мужчины и женщины в ту эпоху, когда первые чаще играли на бирже, а совершением реальных покупок занимались вторые, о своей покупательской стратегии, основанной на интуиции, вероятнее всего, чаще говорили именно женщины. Мужчины, писавшие историю, объясняли все происходившие события важными решениями, которые принимали мужчины, занимавшие посты президентов, банкиров и руководителей компаний.

Однако те критически важные решения, которые провоцировали депрессию (то есть отсрочку совершения покупок), принимали, по-видимому, преимущественно женщины. В 1932 году, в самый тяжелый период Великой депрессии, как рассказывали, госпожа Чарльз Э. Фостер, выступая перед женщинами, заявила:

«Один из наиболее эффективных видов оружия, которым располагают сегодня американские женщины, это их огромная покупательная способность. Нам говорят, что они тратят 85 % всех доходов жителей США. Могут ли они как-то иначе мотивировать общественность к совершению покупок, кроме как подавая им личный пример?!» (32)

Между тем как депрессия 1920–1921 годов, так и Великая депрессия 1930-х сопровождались многочисленными бойкотами: это были бойкоты немецких и японских товаров, а также товаров, имевших отношение к еврейскому народу. Немцы же стали бойкотировать западные товары. Каждый из этих бойкотов, вероятно, имел свои экономические последствия.

Кампания «Купи сейчас»

В первые дни Великой депрессии в противовес стремлению людей совершать покупки лишь по сниженным ценам, из-за чего они отказывались от текущих покупок, власти пытались сформировать некий новый моральный императив (33). В 1930 году Торговая палата США, располагавшаяся в Вашингтоне (округ Колумбия), запустила кампанию под лозунгом «Покупай сейчас ради процветания». «Комитет процветания» стремился привлечь к участию в этой кампании священнослужителей всех конфессий, чтобы они «проповедовали идею процветания со своих кафедр» и таким образом помогали «стимулировать производство, облегчая ситуацию с безработицей» (34).

Заняв пост президента в 1933 году, Франклин Рузвельт запустил свою кампанию под лозунгом «Покупай сейчас», в рамках которой истинными патриотами называли людей, ради укрепления экономики страны преодолевающих желание дожидаться снижения цен (35). В ходе кампании «Покупай в августе», проводившейся в августе 1933 года, говорили о том, что патриотически настроенные граждане будут стараться покупать розничную продукцию в августе, потому что это наименее результативный месяц для розничного бизнеса. Потребителям напомнили о том, что август это «время заготовки» фруктов и овощей, а значит, самое время их покупать. Кампания делала акцент на сезонном характере потребительских цен, подразумевая, что в течение года они будут расти и разумные потребители должны покупать именно сейчас (36). Очевидно, кампания «Покупай сейчас» была попыткой противостоять влиянию укоренившегося нарратива о том, что «цены упадут».

Поздние нарративы о бойкоте

После окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты вновь пережили период, подобный временам депрессии и бойкотов 1920–1921 годов. Однако на этот раз представители органов власти вспомнили нарративы 1920–1921 годов и учли их при планировании ответных мер. После окончания войны в 1945 году власти США еще некоторое время сохраняли систему ценового регулирования, действовавшую в военные годы, чтобы предотвратить инфляцию, подобную той, которая наблюдалась в 1919 году после окончания Первой мировой войны. С апреля по октябрь 1945 года в связи с демобилизацией военнослужащих произошел короткий, но весьма резкий экономический спад, при котором, по имеющимся данным, цены оставались стабильными. Однако когда правительство США отменило систему регулирования, цены начали стремительно расти, и к 1949 году они были приблизительно на 30 % выше, чем в 1945 году. Снова заговорили о потребительских бойкотах и покупательских забастовках, а в 1949 году произошел экономический спад, подобный депрессии 1920 года. В газетах опять начали писать о том, что покупатели ждут снижения цен и отказываются от совершения покупок, которые можно отложить.

Тяжелый экономический спад 1973–1975 годов объясняют преимущественно введенным эмбарго – аналогом бойкота в сфере торговли. Арабское нефтяное эмбарго было введено в октябре 1973 года в период арабо-израильского конфликта (войны Судного дня). Эмбарго подразумевало ограничение поставок нефти странами, входящими в Организацию стран – экспортеров нефти (ОПЕК), поддержавшими арабские государства, которые напали на Израиль и едва не потерпели поражение. США в этом конфликте оказали поддержку Израилю. Введение эмбарго было продиктовано принципами или эмоциями и продолжало действовать еще долгое время после окончания войны, которая завершилась очень быстро, и стало символом морального единства всех арабских государств, несмотря на то, что лишь одна из стран – членов ОПЕК (Ирак) непосредственно участвовала в войне.

Источником многих нарративов, связанных с рецессией 1973–1975 годов, был народный гнев. Не только нефтяной кризис, вызванный гневным протестом ОПЕК против поддержки Израиля Соединенными Штатами Америки, который чаще всего называют причиной рецессии, спровоцировал тот экономический спад. Стоимость нефти резко выросла в четыре раза и достигла запредельно высоких значений. Это возмутило потребителей, начались разговоры о трудностях, связанных с нормированием цен на горючее в США, в частности с применением четно-нечетного принципа распределения бензина. (Потребитель мог покупать бензин только по нечетным дням, если на номерном знаке его автомобиля последним было нечетное число, и только по четным, если последнее число на номерном знаке было четным.) Из-за роста цен на нефть выросли и цифры в счетах за электроэнергию. Возмущение этой несправедливостью стало одной из причин, подтолкнувших многих людей к отказу от использования электроэнергии в большей части своих домов, что стало своего рода протестом (37). В июле 1974 года, в период неконтролируемой инфляции 1970-х годов в США, когда многие полагали, что важнейшей национальной проблемой является именно она, обозреватель одной из газет писал: «Борьба с инфляцией подобна борьбе с лесным пожаром: она требует смелости, командной работы и готовности каждого пойти на жертвы» (38). В тот период годовая инфляция в США составляла 12 % – рекордно высокий показатель, выше инфляция поднималась лишь в периоды до и после мировых войн.

Метафора о тушении пожара имела определенный моральный подтекст и могла подтолкнуть людей к ограничению своих расходов. И действительно, в самом начале тяжелого периода рецессии 1973–1975 годов, в апреле 1973 года, был объявлен «мясной бойкот», в ходе которого потребители выступали против высоких цен на мясо. Как сообщалось, в результате этого бойкота двадцать тысяч работников мясной промышленности остались без работы (39). В августе был объявлен однодневный бойкот, который назвали «День без покупок»(40). На следующий год, в январе 1974 года, когда экономика находилась в состоянии глубокой рецессии, потребители вновь объявили мясной бойкот, включив в рамки этого протеста также бойкот производителей зерна (41). Протестные настроения сохранялись в сознании потребителей еще некоторое время, в связи с чем снизился объем продаж множества товаров и услуг, что привело к рецессии или как минимум создало условия для ее возникновения.

В период мирового финансового кризиса 2007–2009 годов сообщалось о тысячах бойкотов, в том числе ипотечных банков и поставщиков бензина, однако на этот раз бойкоты и спекуляции не получили того размаха, который наблюдался в ходе рассмотренных ранее экономических спадов. Тем не менее нарративы, способные подтолкнуть возмущенную общественность к бойкотам, вероятно, возникнут в будущем, также как они возникали в прошлом. От того, как общественное мнение и профсоюзы оценивают развивающийся бизнес – несет ли он добро или зло, в значительной степени зависит будущее экономики. И к рассмотрению этого вопроса мы обратимся в следующей главе этой книги.

Глава 18

Зарплатно-ценовая спираль и порочные профсоюзы

Нарративы о зарплатно-ценовой спирали охватили Соединенные Штаты и другие страны примерно в середине ХХ века. Они описывали рабочее движение во главе с сильными профсоюзами, выступающими с требованиями о повышении заработных плат работников. Бизнес, соглашаясь на удовлетворение этих требований, старается сделать это, не потеряв свою прибыль, и повышает цену конечного продукта. После чего рабочий класс начинает оправдывать свои новые требования о повышении зарплат новым ростом цен. Этот процесс повторяется вновь и вновь, приводя к неконтролируемой инфляции. Таким образом, вина за инфляцию ложится на рабочий класс и руководство предприятий, некоторые могут также выдвигать обвинения в адрес органов кредитно-денежного регулирования, которые допускают инфляционный рост цен. Этот нарратив связан с понятием «инфляции издержек», где под «издержками» подразумеваются затраты на рабочую силу и производственные ресурсы. В противовес этому нарративу выступает другая популярная концепция нарратива об «инфляционном спросе», согласно которой виновниками инфляции являются потребители, требующие большего количества продукции, чем производители готовы им предоставить.

Как показано на рис. 18.1, две эти эпидемии – эпидемии нарратива о зарплатно-ценовой спирали и нарратива об инфляции издержек – развивались практически параллельно друг другу. Максимальной силы обе эпидемии достигли на отрезке между 1950 и 1990 годами. Они стали отражением меняющихся моральных ценностей и свидетельствовали о серьезной обеспокоенности людей, связанной с осознанием высокой вероятности обмана, а также ощущением, что уровень коррумпированности общества чрезвычайно высок. Согласно этим нарративам, профсоюзы лукавили, заверяя людей в том, что представляют трудовое сообщество в целом, тогда как в действительности они отстаивали исключительно интересы «своих» людей (1). Тем временем политические деятели и центральные банки, исходя из собственных эгоистических соображений, предпринимали действия, способствующие дальнейшему раскручиванию инфляционной спирали, что приводило к обнищанию трудящихся, не находящихся под покровительством влиятельных профсоюзов. В США на протяжении длительного периода времени наблюдалась тенденция к снижению общественной поддержки профсоюзов: в соответствии с данными опросов Института Гэллапа, в 1936 году их поддерживали 72 % трудящихся, а в 2009 году – всего 48 % (2).

Рис. 18.1. Частота использования понятий «инфляция издержек» и «зарплатно-ценовая спираль» в книгах по данным за период с 1900 по 2008 год.

Две эти взаимосвязанные эпидемии способствовали внедрению коренных изменений в области трудовых отношений и преобразили систему государственного регулирования бизнеса. Источник: Google Ngram, без сглаживания.

Нарративы черпали силы в историях, вызывавших гневные отклики. К примеру, где-то в 1950 году получила широкое распространение возмутительная история о том, что некоторые профсоюзы пересматривают методику расчета размера заработной платы работников пассажирского транспорта, взяв за основу количество миль, а не отработанных часов. В газете New York Times в 1950 году эти события были описаны следующим образом:

«Одно из правил, которые предложили пересмотреть эти два профсоюзных объединения, касалось снижения базовой ставки, применяющейся при расчете заработной платы машинистов и кондукторов пассажирских поездов, до 100 миль или пяти рабочих часов вместо прежних 150 миль или семи с половиной рабочих часов. Представители железных дорог возразили, заявив, что норму одного рабочего дня следует увеличить до 200 миль… Благодаря внедрению последних технологических разработок, в том числе тепловозов, которые стали применяться все шире, скорость движения пассажирских поездов возросла, и многие работники, обслуживающие пассажирские железнодорожные перевозки, получают дневную оплату за два или три фактически отработанных часа. Если снизить базовую дневную норму до 100 миль, ставка оплаты труда персонала пассажирских поездов возрастет на 50 %» (3).

Таким образом, согласно этой истории, кондукторы, поработав всего два с половиной часа, могли бы просто сидеть в своих вагонах, как простые пассажиры, задолго до окончания своей смены. Столь возмутительное требование сделало этот нарратив чрезвычайно «заразным», а значит, и запоминающимся. Поэтому он сохраняется в памяти людей и по сей день.

В глазах общественности профсоюзы ничем не отличались от организованных преступных группировок. Например, Джимми Хоффа, несмотря на выдвинутые против него обвинения в коррупции, в 1957 году возглавил профсоюз водителей грузового транспорта и руководил им единолично, как настоящий диктатор. Расследование его преступной деятельности, которым непосредственно руководил Роберт Ф. Кеннеди, продолжалось много лет. Хоффа был обвинен во взяточничестве и мошенничестве и отбывал наказание в тюрьме с 1967 по 1971 год. В 1975 году его в последний раз видели на парковке, выходящим из ресторана Red Fox в городке Блумфилд, а потом он исчез. Поговаривали, что его убили члены конкурирующей преступной группировки. Ходили слухи о том, что его тело погребено в бетоне на стадионе «Джайентс» в Нью-Джерси, что оно перемолото и выброшено в болота Флориды или сожжено на жировом комбинате, принадлежащем мафии (4). Эти красочные теории, представлявшие яркие картинки бесславного конца, постигшего Хоффу, способствовали широкой популярности историй, связанных с именем этого человека, что лишь сильнее дискредитировало профсоюзные организации. Поиски его тела на мусорной свалке, посреди поля и в иных местах становились сюжетами новостных сообщений вплоть до 2013 года. Эта вирусная история стала частью целого созвездия нарративов, которые представляли профсоюзы в негативном свете, заставив многих людей увидеть в их деятельности источник истинного зла.

Влияние нарратива о зарплатно-ценовой спирали отражалось на показателях уровня инфляции по всему миру, который, как правило, был необычайно высоким в периоды, когда нарратив снова набирал силу.

К 1980 году – примерно в тот же момент, когда до своей пиковой отметки добралась изображенная на рис. 18.1 кривая инфляции издержек – достиг своего максимального значения глобальный индекс инфляции, измеряемый Всемирным банком. В периоды эпидемического роста популярности этих нарративов отмечались высокие долгосрочные процентные ставки, что также отражало инфляционные ожидания.

Динамика этой нарративной эпидемии мирового масштаба, вероятно, является лучшим объяснением причин тех эпохальных изменений, которые коснулись двух экономических переменных – инфляции и процентных ставок.

Конец эпидемии нарратива о зарплатно-ценовой спирали был отмечен изменениями кредитно-денежной политики, а также возникновением новых популярных концепций, таких как идея о создании независимости центральных банков (5) и внедрения системы таргетирования ими инфляции (6). Независимый центральный банк создавали для того, чтобы на него невозможно было оказывать политическое давление, в том числе организации трудящихся. Механизмы таргетирования инфляции разрабатывались с целью установления контроля над уровнем инфляции и придания этой деятельности более глубокого морального смысла, чтобы она не казалась лишь попыткой усмирить политические силы.

Моральный императив в данном случае был весьма сильным. На первый взгляд может показаться, что зарплатно-ценовая спираль формируется исключительно механически. Однако многие полагали, что причиной этого была алчность (безнравственность) как руководства предприятий, так и самих работников. В 1957 году в своем обращении к нации президент Дуайт Эйзенхауэр упомянул о зарплатно-ценовой спирали:

«В приоритете должны быть национальные интересы, а не временные преимущества, которые за счет всего народа могут обеспечить для себя отдельные общественные группы.

…При формировании своей ценовой политики бизнесу следует избегать излишнего завышения цен, особенно в такие времена, какие мы переживаем сейчас, когда спрос во многих областях часто приводит к дефициту поставок. Достойная прибыль необходима для привлечения новых инвестиций, которые создают рабочие места в условиях растущей экономики. Однако в интересах всей нации предпринимателям следует старательно избегать повышения цен. Допустимой такая мера может быть лишь при необходимости удовлетворения чрезвычайно важных или нестандартных потребностей всего народа… При проведении переговоров по поводу повышения заработной платы следует учитывать право общественности на получение доли выгод от применения усовершенствованных технологий» (7).

Хотя в 1957 году был отмечен весьма умеренный рост инфляции – в 1956 году этот показатель находился ниже нулевой отметки, а в 1957-м достиг максимума в 3,7 %, что значительно меньше показателя 1920 года, когда инфляция составила 23,6 %, – эмоциональную реакцию общественности провоцировали распространенные в тот период нарративы о морали. Автор редакторской колонки Los Angeles Times в 1957 году так проиллюстрировал эту реакцию:

«Что не так с нашей страной? Ползучая инфляция, подобно маленькой трещине на поверхности плотины или дамбы, угрожающе увеличивается под действием просачивающейся в нее воды. Трещина в нашей национальной экономике расширяется из-за жадности руководства крупных предприятий и их работников, поскольку они продолжают повышать цены и требовать увеличения заработной платы, обвиняя при этом друг друга. И ни одна из сторон не способна притормозить и осознать, что для экономики нашей страны наступает переломный момент, и, если нам не удастся стабилизировать ситуацию и сдержать рост цен, крах ее неизбежен. А ведь может быть слишком поздно» (8).

Благодаря морализаторскому характеру нарративов, прозвучавших из уст президентов, отмеченных в публикациях и комментариях журналистов, у Федеральной резервной системы США, центральных банков других стран появилось моральное право резко нажать на тормоза, рискуя отправить свои экономики в рецессию. Именно это они и сделали, постепенно ужесточая кредитно-денежную политику до тех пор, пока к октябрю 1957 года ставка рефинансирования не достигла максимального показателя. Ушедший незадолго до этого в отставку прежний президент Федерального резервного банка Нью-Йорка Аллан Спроул в 1957 году сетовал на то, какую сложную задачу должна теперь выполнять ФРС, являясь «экономическим полицейским для целого сообщества». Он отмечал, что ФРС обвиняют в превышении своих полномочий:

«Бывают такие периоды, когда Федеральная резервная система, поддерживая рост затрат и цен, вынуждена оправдывать, пусть и неохотно, глупость общества и жадность отдельных его представителей» (9).

Влияние инфляции на созвездия нарративов о несправедливости и безнравственности

В периоды высокой инфляции многие сходились во мнении, что это – важнейшая проблема национального масштаба. Начиная с 1935 года в ходе опросов, проводимых Институтом Гэллапа, респондентам в США неоднократно задавали вопрос: «Какая проблема, с которой столкнулась страна (или регион страны), сегодня является, на ваш взгляд, самой серьезной?» В эпоху максимально высокой инфляции в истории США – с 1973 по 1981 год – более 50 % респондентов на этот вопрос отвечали либо «инфляция», либо «высокая стоимость жизни». Такое понимание ситуации, судя по всему, было весьма распространенным во всех странах мира. Выражая схожую точку зрения, экономист Ирвинг С. Фридман в своей книге «Inflation: A World-Wide Disaster» («Инфляция: мировая катастрофа»), вышедшей в 1973 году, писал, что нарастающая инфляция посылает «панические сигналы по всему миру», и высказывал мнение о том, что текущий инфляционный кризис – не менее серьезная проблема, чем Великая депрессия 1930-х годов (10). Инфляция «разрушает структуру современного общества» и «активно мешает предотвращению распада международной валютной системы на враждебные друг другу составляющие» (11).

Общественный дискурс, казалось, пытался возложить вину за инфляцию на какой-либо сегмент общества, будь то работники или представители бизнеса. Известный обозреватель Сидней Дж. Харрис в 1975 году писал:

«Когда происходят подобные события, сложности, возникающие при попытке найти виновных, если таковые вообще имеются, расстраивают больше всего…

Либо кто-то лжет, либо экономический процесс в целом не имеет смысла.

Если работники получают “слишком много”, почему большинство семей едва сводят концы с концами? Если бакалейщики “спекулируют”, то почему же они мрачнеют, повышая цены?

Кто же возьмет на себя ответственность за происходящее? Никто не знает. Поэтому представители разных общественных групп возлагают вину за создание этой порочной спирали друг на друга и, указывая на растущие издержки собственной деятельности, оправдывают увеличение своих запросов.

Рынок, похоже, больше не способен регулировать уровень цен, поскольку цены растут, несмотря на снижающееся потребление.

Судя по всему, вместо классической формулы “свободного рынка” в силу вступает некий новый искаженный закон.

Я недостаточно хорошо разбираюсь в экономических вопросах, чтобы понять суть происходящего, собственно, как и большинство людей» (12).

В данном случае в числе источников зла, спровоцировавших инфляцию, были не только порочные предприниматели, но и порочные работники, что отличает этот кризис от кризиса 1920-х годов и тех событий, речь о которых шла в предыдущей главе.

В ходе проведенного мною в 1997 году исследования на предмет восприятия общественностью инфляционного кризиса в Соединенных Штатах, Германии и Бразилии, когда самый тяжелый его период уже завершился, но люди все еще оставались обеспокоенными проблемой инфляции, я опросил как представителей широкой общественности, так и – для сравнения – университетских экономистов. Исследование выявило различия в характере нарративов, снискавших популярность в разных странах и социальных группах, в частности среди экономистов и широкой общественности.

В отличие от Ирвинга Фридмана, чьи публикации были ориентированы на широкую публику, большинство экономистов не считали инфляцию чрезвычайно важной проблемой. Между тем у американских потребителей текущая ситуация вызывала возмущение, хотя конкретные причины инфляции определить они не могли. Когда людей просили назвать причину инфляции, чаще всего они отвечали: «Жадность». Вторым по популярности был такой вариант ответа: «Люди занимают или дают в долг слишком много». Говоря о том, что конкретно вызывает у них возмущение, американские респонденты давали в порядке убывания следующие ответы: «правительство», «производители», «владельцы магазинов», «бизнес в целом», «оптовики», «руководство предприятий», «Конгресс США», «жадные люди», «учреждения», «экономисты», «розничные торговцы», «дистрибьюторы», «посредники», «промышленные объединения», «президент США», «Демократическая партия», «олигархи», «персонал магазинов» (потому что работники требуют повышения заработной платы, что приводит к росту цен), «их работодатели» (потому что не повышают зарплату работникам) и «мы сами» (потому что не понимаем сути происходящего) (13).

Кроме того, в отличие от экономистов, люди в большинстве своем верили в то, что рост зарплаты всегда отстает от роста цен, и поэтому инфляция всегда негативно влияет на уровень жизни в долгосрочной перспективе. Иначе говоря, зарплатно-ценовая спираль представляла собой геометрическое изображение экономического положения человека, которое, до тех пор пока выполнялись агрессивные требования работников, ухудшалось, смещаясь вниз по спирали.

По некоторым параметрам рецессия 1957–1958 годов значительно отличалась от рецессий, происходивших ранее. Она уже не напоминала бойкот покупателей времен Великой депрессии. Снижения уровня продаж предметов роскоши не наблюдалось. Деятельность «спекулянтов» уже не вызывала у людей прежнего возмущения, и жизнь на широкую ногу больше не считалась чем-то постыдным. Разговоры паникеров о зарплатно-ценовой спирали не спровоцировали общественного недовольства жизнью богатых. По большому счету продажи упали лишь в сегменте товаров повседневного спроса, покупку которых можно было отложить (14).

В то же время люди чувствовали, что никакой реально проводимый правительством политический курс не в состоянии остановить процессы, провоцируемые зарплатно-ценовой спиралью. Предыдущие рецессии 1949, 1953 и 1957 годов способствовали снижению инфляции, но лишь на некоторое время. Старый нарратив о Великой депрессии подсказывал широкой общественности, что запускать масштабную рецессию, пытаясь установить контроль над инфляцией, слишком рискованно. В рамках популярной концепции о зарплатно-ценовой спирали сформировалась идея о том, что, принимая экономические решения, народ должен учитывать высокую вероятность усиления инфляционной динамики.

Гнев, вызванный инфляцией

Неконтролируемый инфляционный рост цен на потребительские товары происходил неоднократно на протяжении истории человечества, и каждый раз это явление вызывало гнев. Потеря покупательной способности – крайне неприятное событие. Но вот в чем вопрос: на кого общественность должна направить свой гнев? Нарративы об общественном недовольстве, вызванном инфляцией, отражают разные обстоятельства, которые были характерны для каждого инфляционного периода. Изучая эти нарративы, мы можем отследить, каковы были последствия инфляции и как они менялись на протяжении времени.

Экстремально высокая инфляция отмечается, как правило, в период войн. Когда оказавшиеся в затруднительном положении правительства не могут достаточно быстро осуществлять сбор налогов, необходимых для оплаты военных расходов, они от безысходности обращаются к печатному станку, чтобы получить больше денег. Однако соответствующие истории могут не найти отклика, ведь люди могут не знать о происходящем либо не понимать сути событий.

Иными словами, нарративы, рассказывающие о вине правительства, действия которого спровоцировали инфляцию, могут в военное время не привлечь к себе всеобщего внимания. Напротив, люди, вероятно, захотят возложить вину на кого-либо другого. Естественным образом основным действующим лицом таких нарративов становятся бизнесмены, которые спокойно сидят дома, когда другие воюют.

Из главы 17 мы узнали историю эпидемического роста популярности слова «спекулянт» в период Первой мировой войны и после ее завершения. Людей крайне возмущал тот факт, что некоторым бизнесменам удалось разбогатеть на войне. В итоге был введен налог на сверхприбыль (не только во время Первой, но и во время Второй мировой войны). Гнев, объектом которого становятся люди, разбогатевшие во время войны, формирует многолетний нарратив, существование которого не ограничивается ХХ веком. К примеру, в период Гражданской войны в США (1861–1865) гнев общественности также был обращен в адрес тех, кто наживался на войне, но не на деятельность бизнес-магнатов, которые с целью получения большей прибыли провоцировали инфляционный рост цен. Нарративы тогда были иными. Возьмем, к примеру, проповедь преподобного Джорджа Ричардса из Первой конгрегациональной церкви Личфилда, Коннектикут, произнесенную им 22 февраля 1863 года:

«Алчные спекулянты. Разве можно как-то иначе назвать людей, причастных или не причастных к властным структурам, которые, словно голодные волки, рыскали по полям наших битв, крали все, что им удавалось достать, грабили национальную казну, воровали даже из походных сундуков, у раненых в госпиталях, присваивая себе те крохи, которые были предназначены для умирающих, и едва не раздевали умерших!» (15).

В период гиперинфляции в Германии с 1917 по 1923 год показатели инфляционного роста цен достигали астрономических значений, и война тут была ни при чем. Цены в марках выросли приблизительно в триллион раз. Тем не менее вычислить злоумышленника, который провоцировал инфляционный рост, многие не могли. Американский экономист Ирвинг Фишер, посетивший Германию в тот период, отмечал, что немцы не высказывали обвинений в адрес правительства страны, которое печатало деньги в огромном количестве. Фишер писал:

«Немцы полагали, что растет как стоимость сырьевых товаров, так и американский золотой доллар. Они верили, что мы (США) каким-то образом присвоили золотой запас всех стран мира и требуем за него возмутительно высокую цену» (16).

На момент написания данной книги по некоторым признакам можно судить об усилении влияния профсоюзов в США и поддержки их со стороны общественности. А вот нарратив о зарплатно-ценовой спирали, похоже, в текущем периоде не привлечет к себе прежнего внимания. Складывается впечатление, что инфляция в США и других странах сегодня на удивление контролируемая. Однако если показатели инфляции поползут вверх, нарратив может мутировать. Люди, как правило, внимательно следят за изменением потребительских цен, поскольку регулярно совершают покупки. Нарратив о зарплатно-ценовой спирали или некая его новая вариация могут создать сильный импульс для субъектов экономической деятельности, которые будут пытаться победить в инфляционной игре. В этой борьбе благодаря появлению нового морально-нравственного компонента, восприятию инфляции как истинного зла, олицетворяемого конкретными знаменитостями или общественными группами, они могут обрести новый источник энтузиазма.

Многолетние нарративы: итоги

Представленный в части III перечень, включающий девять групп нарративов, дает представление о нарративных силах, которые приводили экономику к подъемам и спадам. Глядя на этот перечень, мы можем сделать общий вывод: нарративный ландшафт чрезвычайно сложен. Ни одна из простых методик исследования общественного мнения, наподобие Индекса потребительского доверия, не позволяет оценить влияние всех «сил» экономики. Если провести аналогию с биологией, то различные нарративы, возникающие в один и тот же период, имеют огромное количество клеточных «рецепторов» и «сигнальных молекул». В связи с особенностями современных коммуникаций вспышки новых «эпидемий» абсолютно разных видов весьма вероятны, и для составления экономических прогнозов необходимо внимательно изучать многочисленные нарративы. В будущем при прогнозировании необходимо будет уделять особое внимание новым доступным данным, о чем и пойдет речь в Части IV данной книги.

Часть IV

Развитие нарративной экономики

Глава 19

Нарративы будущего и исследования будущего

На примере эпидемиологии заболеваний мы увидели, что в будущем будет высока вероятность повторения давних эпидемий, поскольку источники инфекций, спровоцировавшие их, мутируют и в ответ на меняющиеся условия окружающей среды могут запустить новую волну заражений. Будут возникать новые формы вируса гриппа, а это значит, что будут и новые эпидемии гриппа. Подобным же образом многие из описанных в этой книге нарративов, ослабнув по прошествии времени, затем вновь наберут силу и спровоцируют новые эпидемии. Сроки в данном случае предсказать невозможно: в отличие от гипотетических деловых «циклов», эпидемии нарративов не происходят с определенной регулярностью.

Приведенные в этой книге исследования показывают, что в большинстве своем экономические нарративы, имевшие огромное влияние в прошлом, сегодня неактивны или даже забыты. Однако забыты они не навсегда. Человек, жаждущий найти некую яркую историю, может вновь обнаружить эти нарративы. Состав созвездий нарративов может меняться, для старых историй возникает новый контекст, который ускоряет их распространение. И в итоге их идеи – порой по прошествии продолжительного времени – вновь получают эпидемическую популярность.

В этой книге я как никогда часто приводил цитаты длиною в целый абзац. Я делал это для того, чтобы читатели получили представление о значении для истории нарративов, которые в свое время оказали большое влияние на массы и, возможно, могут вновь оказать подобное влияние, если будут выражены теми же словами. Здесь как с шутками и песнями: чтобы нарратив был эффективным, он должен быть правильно сформулирован и представлен.

Пытаясь прогнозировать ход экономических событий, предельно ясно осознаешь, что конкретной научной дисциплины, изучающей влияние нарративов в экономике, не существует. Однако существуют конкретные методики исследований, позволяющие сформировать понимание о характере этих влияний.

Нам не следует доверять «соблазнительному очарованию» поверхностных рассуждений об экономике, использующих научные аналогии для придания весомости теории, которая может не иметь достаточного научного обоснования (1). Даже в том случае, когда мы пытаемся использовать преимущественно гуманистический подход, мы должны помнить об истинно научном методе.

Принимая во внимание ряд положений анализа, представленного в этой книге, перейдем к рассмотрению будущего экономических нарративов и поговорим о том, как можно организовать исследовательскую работу, чтобы она помогала нам лучше понять суть рассматриваемого предмета, пусть это понимание неизбежно и будет неполным.

Изменившиеся формы и обстоятельства

Иногда оценка «экономической силы» определяется нарративами, в частности, о доверии других людей (речь об этом шла в главе 10), который в определенные периоды имеет большую силу, нежели другие менее оптимистичные нарративы. Все нарративы имеют свою собственную внутреннюю динамику, поэтому эта «сила» может быть несколько эфемерной. В период Великой рецессии 2007–2009 годов мы стали свидетелями резкого падения уровня доверия и возвращения нарратива о крахе фондового рынка 1929 года (глава 16). Нечто подобное может произойти снова в случае небольшой мутации нарративов и изменения обстоятельств.

Исходя из анализа, представленного в этой книге, складывается впечатление, что нарратив о том, что нужно стараться быть не хуже других (о котором говорилось в главе 11), сильнее всего проявил себя в Соединенных Штатах. Президент Дональд Дж. Трамп показал на личном примере, как можно жить на широкую ногу. Кроме того, люди, по-видимому, проявляют все меньше великодушия по отношению к голодающим семьям. Еще до периода правления Трампа в США отчетливо наметилась тенденция к сокращению объема благотворительных пожертвований на удовлетворение базовых потребностей бедняков. По данным исследования, проведенного Семейной школой филантропии Лилли при университете Индианы, в период с 2001 по 2014 год фактический объем благотворительных средств, направленных на удовлетворение базовых потребностей людей, с поправкой на инфляцию, сократился на 29 % (2). Нарративы о скромной жизни и сострадании утратили популярность, вследствие чего общество также демонстрирует меньшую готовность помогать развивающимся странам мира.

Нарративы об умных машинах (главы 13 и 14) до сих пор достаточно активно обсуждают, однако они пока, судя по всему, не оказывают значимого влияния на экономические события. На момент написания данной книги эти машины не кажутся людям чем-то пугающим. Но если появятся неблагоприятные новости о неравенстве доходов или безработице, этот нарратив, представленный в форме пугающей информации, может вновь дать о себе знать. Внезапный рост беспокойства, связанного с умными машинами, отмечался и ранее. Поисковый запрос по словам «машина» и «работа» на ресурсе ProQuest News & Newspapers показал, что количество статей, в которых присутствуют эти слова, увеличилось практически в три раза за период с начала второго полугодия 2007 по конец первого полугодия 2009 года. По данным Национального бюро экономических исследований, наилучшие экономические показатели в тот период были отмечены в декабре 2007 года, а затем началась Великая рецессия, завершившаяся в 2009 году.

Новые технологии изменят уровень заразности историй и скорость утраты ими популярности

На протяжении истории человечества ощутимо менялись информационные технологии. Вместе с ними менялись также и уровень заразности историй, и скорость угасания интереса людей к ним. Многочисленные новшества, такие как первые печатные книги в Китае, печатный станок, созданный Гутенбергом в XV веке, газеты, появившиеся в Европе в XVII веке, телеграф и телефон, изобретенные двумя столетиями позже, радио и телевидение, интернет и социальные сети, распространившиеся повсеместно, коренным образом изменили пути продвижения историй. Однако системных количественных исследований влияния этих изобретений на уровень заразности идей до сих пор никто не проводил.

Социальные сети и поисковые системы могут в перспективе изменить пути заражения. В прошлом идеи распространялись случайным образом, бессистемно. Социальные сетевые платформы позволяют сторонникам крайних взглядов находить друг друга, развивать и популяризировать свои нестандартные убеждения. Ресурсы для проверки фактической информации не способствуют снижению скорости заражения.

Интернет и социальные сети, напротив, позволяют осуществлять централизованный контроль над процессом распространения идей, который тем не менее не слишком очевиден. Разработчики социальных сетей и поисковых систем имеют реальные возможности для того, чтобы изменить природу заражения. Поэтому общество все активнее требует принятия соответствующих мер, которые позволили бы предотвратить злонамеренное использование интернет-ресурсов и распространение новостных фейков. Однако на уровень заражения могут влиять не только меняющиеся технологии коммуникации. Более того, отнюдь не всегда этот фактор является основным.

Определенное влияние оказывают также культурные факторы. В ходе исторического процесса отмечались изменения специфики употребления в личном общении тех или иных слов, что, вероятно, также определяло характер заражения идеями. Например, в 1800-е годы литературные произведения было принято читать вслух в салонах и в семейном кругу, а максимальной популярности эта традиция достигла к середине XIX века.

Как отмечала газета Washington Post в 1899 году, на рубеже веков интерес к салонным и семейным чтениям начал угасать:

«Как же скоро обычай читать вслух детям и членам семьи становится утраченным искусством. Как много детей прежде развлекали и обучали таким образом, и как мало сегодня тех, кто применяет те же методы. Сегодня дети, научившись читать, пополняют огромную армию людей, которые впитывают печатное слово бегло и беззвучно. Большинство родителей, без сомнения, слишком заняты и не в состоянии выделить время на обучение своих сыновей и дочерей, читая им вслух, а становясь старше, дети обнаруживают, что у них слишком много дел, чтобы просто сидеть и кого-то слушать. “Какая от этого польза, – сказали бы они, если бы их об этом спросили. – Каждому свое, тем более, читая сами, мы потратим гораздо меньше времени, чем в случае, если бы сидели и слушали, как читают нам”» (3).

Однако по мере снижения интереса к салонным и семейным чтениям в XX веке в жизнь общества ворвались журнальные и книжные клубы.

Другим культурным фактором, оказавшим влияние на распространение нарративов, стало международное движение по поиску наставников для молодежи.

Старт ему дала начавшая свою деятельность в 1904 году ассоциация «Старшие братья» (ныне именуемая «Старшие братья и сестры»), и примерно к 1980 году спровоцировавшее своего рода эпидемию. Регулярное общение с успешными и социально активными людьми помогает молодому человеку идентифицировать себя с рассказами наставника о жизни и историями, которые он рассказывает о других людях его круга (4). Группы наставничества особенно полезны для женщин и представителей национальных меньшинств, которые зачастую не ассоциируют себя с такими историями (5).

Набирают популярность два новых понятия: «маркетинг влияния» (с 2015 года) и «маркетинг в социальных сетях» (с 2009 года). Маркетинговые фирмы, в частности Shareablee и Hawke Media, предлагают услуги по продвижению идей через лидеров мнений, регулярно находят влиятельных людей, которым требуются услуги продвижения либо которые дают согласие на участие в рекламных кампаниях в социальных сетях. Такие сайты нацелены на популяризацию конкретных историй и идей.

Учитывая влияние, которое информационные технологии оказывают сегодня на ход распространения экономических нарративов, изменяющих мышление людей, можно предположить, что в дальнейшем масштаб этого влияния, вероятно, может значительно расшириться, а сами эти технологии заменят собой некоторые используемые людьми алгоритмы принятия решений.

В нашем распоряжении, к примеру, уже имеются роботы-советники, которые дают рекомендации по поводу того, какой объем средств следует тратить, а какой – откладывать, и о том, какую часть своих инвестиций следует вкладывать в фондовый рынок. Первый такой робот-ассистент был создан в 1996 году компанией Financial Engines, возглавляемой Уильямом Шарпом. С тех пор появилось множество автоматизированных советников, в числе которых Schwab Intelligent Portfolios, Betterment и Wealthfront. Автоматизировать процесс принятия экономических решений также пытаются путем создания иных механизмов, вроде привлекших к себе внимание общественности в 2007 году фондов с целевой датой, позволяющих осуществлять автоматическую ребалансировку портфеля долгосрочных вложений инвестора с учетом предполагаемой даты его выхода на пенсию. Существует множество других вариантов применения алгоритмической торговли. Тем не менее сегодня именно люди пишут программы и принимают важнейшие решения. Не исключено, что наступит день, когда люди предоставят умным машинам право принимать важнейшие в их жизни решения. В этом случае экономические процессы будут протекать совершенно по-другому. Однако, судя по всему, этот день наступит нескоро.

Влияние технологий моделирования на процесс коммуникации будет проще проследить, если найти более внятное научное объяснение распространению экономических нарративов. На примере существующих моделей мы уже поняли, что предсказать появление нарративов и их возможное влияние на жизнь людей непросто. Так, масштаб эпидемии может не меняться в том случае, когда показатели заражения и выздоровления находятся примерно на одном уровне. Скорее всего, в этом случае эпидемия просто быстрее закончится. Чтобы прийти к пониманию принципов функционирования этой технологии, нам следует внедрить в экономические исследования формальные модели, отражающие уровень заражения.

Будущее исследований в области нарративной экономики

Если мы намерены когда-нибудь постигнуть суть крупных экономических событий, которые часто становились для нас сюрпризом в прошлом, очень важно сформировать научные подходы к изучению нарративной составляющей тех событий. Пусть даже эта методика не будет чисто научной и будет допускать определенные человеческие суждения и оценки. В противном случае данную нишу займут предсказатели и пророки, вследствие чего подобная деятельность заслужит дурную славу.

При проведении экономических исследований до сих пор не уделяли особого внимания историям, касающимся экономической жизни, которые люди рассказывают друг другу и самим себе.

Исследователи не придают значения смыслам, выраженным в форме нарративов. Не уделяя достаточного внимания популярным нарративам, они, скорее всего, упускают из виду факторы, в значительной мере определившие динамику значимых изменений в экономической сфере.

Если проанализировать газетные статьи ХХ века на предмет объяснения причин рецессий в момент их начала, мы обнаружим, что речь в них шла преимущественно об опережающих индикаторах, а не о первопричинах происходивших событий. К примеру, экономисты часто говорят о политике Центрального банка, показателях индексов потребительской уверенности или объеме непроданного товара. Однако если спросить их о том, каковы причины изменения этих опережающих индикаторов, ответа, вероятнее всего, не последует. Обычно к таким изменениям приводят именно меняющиеся нарративы, и все же в профессиональной среде отсутствует консенсус в вопросе о том, влияние каких нарративов оказывалось на определенном временном отрезке самым сильным. Экономисты неохотно упоминают популярные нарративы, которые они слышали и которые, как им кажется, достаточно значимы и должны быть учтены при прогнозировании дальнейших событий, поскольку их единственным источником информации об этих нарративах являются слухи и разговоры друзей или соседей. У них, как правило, нет возможности доподлинно узнать, становились ли подобные нарративы популярными в периоды важных экономических событий прошлого. В итоге в своих исследованиях они вообще не упоминают о меняющихся нарративах, будто никаких изменений и не происходило.

На сегодняшний день у нас есть возможность узнать хоть что-то о популярных нарративах, посчитав количество конкретных слов и фраз в доступных нам оцифрованных текстах. Однако исследований, позволяющих оценить силу конкурирующих нарративов, объединяющихся в различные группы и провоцирующих таким образом крупные экономические события, проведено еще слишком мало. И здесь нам мог бы помочь искусственный интеллект. В первую очередь это касается работы с неструктурированными данными. Многолетние нарративы, речь о которых шла в главе 3, находятся на стадии развития, поэтому представить окончательные, исчерпывающие количественные оценки, касающиеся всех действительно значимых нарративов, не представляется возможным.

Сегодня ученые уже проводят исследования в области нарративной экономики, и в дальнейшем они, несомненно, продолжат эту работу. Но будет ли масштаб подобных исследований достаточно широк? Насколько эффективно в ходе серьезных исследований в области нарративной экономики будут использоваться большие и все увеличивающиеся объемы оцифрованных данных? Поможет ли нарративная экономика создать более совершенные и точные экономические модели, позволяющие прогнозировать ход экономических кризисов еще до их начала или до наступления момента, когда ситуация выйдет из-под контроля? Для того чтобы сделать шаг вперед, нам следует признать важность более качественного сбора данных. Кроме того, мы должны стремиться интегрировать полученную информацию в существующие экономические модели. Необходимо изучить вопросы, которые сегодня считаются второстепенными для экономики, теснее взаимодействовать с представителями других научных дисциплин. К примеру, мы можем внедрить концепции таких научных дисциплин, как математическая эпидемиология, чтобы связать между собой математическую экономику и гуманитарные науки. Мы должны расширить объем доступных данных и проанализировать многочисленные экономические нарративы в их совокупности. Создавая прогностические модели, мы должны учитывать сменяющие друг друга нарративные эпидемии.

Место нарративной экономики в экономической теории

Как мы знаем из главы 3, на нарративную экономику долгое время почти не обращали внимание. Вероятно, отчасти это объясняется тем, что взаимосвязь, которая существует между нарративами и экономическими результатами, сложна и с течением времени может меняться. К тому же, о влиянии нарративов в экономике регулярно говорят в журналистских кругах, и этим дискуссиям зачастую не хватает академичности. Доверие общественности к журналистским статьям на тему нарративов, вероятно, было подорвано вследствие того, что их агрессивные экономические прогнозы оказались ошибочными.

Кроме того, на протяжении долгого времени экономисты полагали, что люди являются последовательными оптимизаторами функции полезности, использующими всю доступную информацию и формирующими рациональные ожидания. Как уже было отмечено, эта теория не учитывает значимых аспектов.

К счастью, в результате революции, произошедшей в течение нескольких последних десятилетий в области поведенческой экономики, исследования в экономике и других социальных науках несколько сблизились. Экономисты больше не исходят из предположения о том, что люди всегда ведут себя рационально.

Одним из важных и получивших широкое распространение нововведений является создание экспертно-аналитических центров по экономическим вопросам, нацеленных на разработку политических инициатив, учитывающих концепции поведенческой экономики. По аналогии с командой бихевиористов (Behavioral Insights Team), созданной в 2010 году при правительстве Великобритании, эти экспертно-аналитические центры получили название «nudge units» («подталкивающие группы»). Основываясь на идеях, которые Ричард Талер и Касс Санстейн пропагандировали в своей книге Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness («Архитектура выбора: Как улучшить наши решения о здоровье, благосостоянии и счастье»), эти экспертные группы стремятся перестроить государственные институты таким образом, чтобы они «подталкивали» людей к отказу от иррационального поведения, не используя при этом методы давления. По данным Организации экономического сотрудничества и развития, на сегодняшний день в мире насчитывается порядка двухсот таких центров (6).

Я выступаю за формализацию некоторых интуитивных суждений, которые национальные лидеры уже используют, для того чтобы общественность признала и приняла меняющиеся экономические нарративы. Обозначая ложные и вводящие людей в заблуждение нарративы, политические лидеры, используя свой моральный авторитет, должны высказаться против этих суждений. В первую очередь они должны понять динамику распространения нарративов. Следующим их шагом должна стать разработка политического курса, учитывающего вероятность возникновения нарративных эпидемий. Политические деятели должны попытаться создать и распространить в массах контрнарративы, нацеленные на установление более рационального и социально ответственного экономического поведения. Пусть контрнарративы и действуют медленнее «заразных» разрушительных нарративов, в конечном счете они могут поспособствовать урегулированию ситуации.

Например, как было отмечено в главе 10, президент США Франклин Делано Рузвельт в своей инаугурационной речи (7), произнесенной 4 марта 1933 года, когда Великая депрессия была в самом разгаре, попросил людей отбросить страхи и тратить свои деньги.

В первой «Беседе у камина» 12 марта 1933 года он апеллировал к морали, призвав людей, как только откроются банки, снимать лишь столько денежных средств, сколько им необходимо. Он говорил о том, что может произойти, если неразумные люди с низким уровнем социальной ответственности примутся разрушать экономику страны. Мы можем предположить, что просьба президента Рузвельта нашла свой отклик, поскольку в основе ее лежали стандарты морали, а его беседы с нацией примерно совпадали с периодом подъема в экономике США. Однако мы не можем точно определить, насколько значимыми в действительности были нарративы того времени. Вероятно, сегодня мы знали бы больше, если бы в 1933 году экономисты осуществляли более качественный сбор и анализ данных о том, что обсуждали люди, и яснее бы представляли, каким образом нам следует создавать моральные нарративы в будущем.

Использование нарративов при прогнозировании экономических изменений связано с рядом сложностей, поскольку суждения людей о нарративах и разговоры, которые они ведут на эту тему, как правило, политизированы и подвержены влиянию эмоций.

Ученым было непросто избежать обвинений в том, что они принимают чью-либо сторону в политических, а иногда и религиозных спорах, исследуя популярные нарративы и сосредоточивая свое внимание на ключевых элементах, которые делают их «заразными». Поскольку многие профессиональные экономисты стремятся оставаться беспристрастными, они склонны полагаться в основном на количественные, а не на качественные данные. Однако сегодня благодаря современным информационным технологиям экономисты могут самостоятельно осуществлять сбор данных об экономических нарративах, основных элементах их значений, не сосредотачивая при этом внимание исключительно на словах. Кроме того, они могут моделировать ход передачи нарративов. Если в дальнейшем мы продолжим проводить строгие количественные исследования, нарративные эпидемии могут стать предметом изучения экономической науки.

Кто-то может усомниться в том, что об экономических нарративах можно рассуждать непредвзято. Однако если мы будем достаточно осторожны и деликатны, непредвзятое обсуждение эпидемий экономических нарративов станет возможным. Большинство людей имеют некоторое представление о том, как выражать свои мысли беспристрастно, и, когда того требует ситуация, применяют этот навык. Стремясь быть беспристрастными, мы все же не должны упускать из виду некоторые идеи и эмоции, которые могут провоцировать изменения в экономической сфере.

Уже сегодня исследователи-экономисты пребывают в поиске оптимальных методик количественного анализа, которые помогли бы оценить влияние нарративов в экономике. Поиск по текстам – это достаточно узкая, но весьма перспективная методика. По запросу по фразе «текстовый анализ» в базе данных рабочих документов Национального бюро экономических исследований можно найти менее сотни документов. Экономисты применяли текстовый анализ для того, чтобы зафиксировать изменения, касающиеся партийной принадлежности (Куземко и Вашингтон, 2015 г.), политической поляризации (Гентзков и соавт., 2016 г.), а также новостной повестки и спекулятивного изменения цен (Ролл, 1988 г.; Будук и соавт., 2013 г.). В этой области можно сделать еще многое. К примеру, экономисты могли бы расширить объем используемого в исследованиях исторического материала, обратившись к базам данных, в которых представлены личные дневниковые записи, проповеди, личные письма, а также к социальным сетям.

Сбор подробной информации об изменениях нарративов следует начать прямо сейчас

Экономистам необходимо интенсивнее собирать данные об изменении нарративов с течением времени, выйти за рамки пассивного коллекционирования чужих слов и приступить к проведению экспериментов, позволяющих выявить смысл этих высказываний и их цели. Объем доступных нам сегодня оцифрованных данных поражает воображение. И тем не менее даже этот огромный массив информации ничтожен в сравнении с бескрайней вселенной человеческого общения, которое происходит ежедневно и в большинстве случаев бывает не совсем верно проанализировано, описано и осознано.

Подобный сбор информации следует осуществлять на регулярной основе на протяжении десятилетий, для того чтобы в будущем у нас была возможность сопоставить данные о нарративах, оказавших наибольшее влияние на общество. Для реализации такого проекта стимулов было немного, поскольку в краткосрочной перспективе польза его не слишком очевидна. В большинстве случаев работа по сбору данных о нарративах была нацелена на решение какой-либо текущей задачи, будь то проведение маркетинговых исследований конкретных продуктов или подготовка прогнозов относительно исхода предстоящих выборов.

Важно также к такому последовательному долгосрочному сбору данных подойти творчески. Для того чтобы понять людей, их поведение и мышление, может потребоваться помощь психоаналитиков и философов.

Обеспечить соблюдение двух этих условий – непрерывности проведения исследовательской работы и творческого подхода к ней – будет непросто. Однако если мы хотим добиться ощутимого прогресса в области нарративной экономики, мы должны это сделать.

В первую очередь следует доработать существующие поисковые системы таким образом, чтобы они позволяли точнее отслеживать изменяющуюся с течением времени частоту упоминания нарративов. Мы не знаем, каким образом поисковые системы вычисляют общее количество упоминаний. По большому счету они созданы для того, чтобы помочь пользователям найти интересующие их статьи или информацию. Поэтому, когда исследователи пытаются подсчитать количество отсылок, обнаруживаются некоторые отклонения. Например, согласно рекомендациям по использованию поисковой системы Google, выполняя поиск по фразе, следует заключить эту фразу в кавычки, чтобы ограничить диапазон поиска конкретными словами в строго определенной последовательности. Однако в некоторых случаях по поисковому запросу по фразе, заключенной в кавычки, система выдает большее количество упоминаний, чем в случае, если фразу ввести без кавычек. По словам представителя компании Google, если задать фразу с кавычками, они заставят поисковую систему «копать глубже» в базе данных (9). Нам необходимо найти свидетельства, подтверждающие тот факт, что такое «глубокое копание» не влияет на точность подсчетов. Сервис Google Ngram создавался для подсчета количества упоминаний фраз и сопоставления результатов таких подсчетов по данным за разные периоды, но Ngram и другие подобные сервисы могли бы сделать гораздо больше для обеспечения точности сопоставляемых показателей.

Кроме того, нам следует осуществлять сбор данных об экономических нарративах на регулярной основе по крайней мере один раз в год, а лучше чаще. В дальнейшем подобные исследования должны проводиться в разных странах и на разных языках непрерывно на протяжении десятилетий. Такая работа по сбору данных могла бы включать в себя следующие аспекты:

1. Проводимые на регулярной основе фокусированные интервью, в ходе которых в ответ на наводящие вопросы респондентам предлагалось бы рассказывать подробные истории о своих экономических решениях. По условиям респондент должен был бы рассказать историю, представляющую интерес для исследователя или наводящую на размышления о причинах текущих событий. Здесь применяется метод исследования путем слушания, который продвигали Шарлин Каллахан и Кэтрин С. Эллиот (10), а также качественный анализ Майкла Пиоре (11). Некоторые исследователи использовали именно такой подход, в частности Алан Блиндер и его коллеги (12). Они опрашивали топ-менеджеров о том, как они принимают решения в области ценообразования. Другой исследователь, Трумэн Бьюли (13), опрашивал руководителей компаний о том, как они принимают решения о размере заработной платы сотрудников. Еще больше было исследователей, которые занимались изучением нарративов с целью понять, что движет людьми, принимающими решения в сфере налогово-бюджетной и денежно-кредитной политики (14).

Фокусированные интервью – это беседы с отдельными респондентами, в ходе которых их просят сосредоточиться на обсуждении того, как они понимают причины своего текущего поведения, а также рассказать связанные с этим истории. В качестве метода исследования фокусированные интервью начали использовать в 1920-е годы, но надежную базу для своего применения он получил лишь к 1946 году благодаря усилиям Роберта К. Мертона и Патрисии Л. Кендалл (15).

К сожалению, эти исследователи, как правило, проводили интервью лишь единожды и в дальнейшем не пытались сделать регулярным сбор информации, которая помогла бы проследить, как меняются ответы людей по мере развития исторического процесса. Если бы такие данные собирались, все эти истории в оцифрованном виде стали бы частью динамических рядов, отражающих изменения, и были бы доступны для текстового анализа в будущем. Впоследствии эти данные могли бы быть включены в крупнейшие экономические базы данных, в том числе в Панельное исследование динамики доходов Института социальных исследований Мичиганского университета, Исследование Федерального резервного управления по оценке уровня потребительских расходов, а также шведскую базу данных о рыночной и нерыночной деятельности домохозяйств (HUS) Гётеборгского университета. Проводимая непрерывно на протяжении продолжительного времени исследовательская работа позволила бы получить материал для межвременных сопоставлений, хотя перечень слов-стимулов с течением времени по мере появления новых понятий пришлось бы расширить. Вероятно, будут отмечаться некоторые пересечения с данными других исследований, к примеру, проводимых в рамках Международной программы социальных исследований (16). Новые инициативы могли бы получить гораздо больший масштаб, чем работа, проделанная на сегодняшний день Чикагским университетом в рамках Общего социального исследования (17) или Институтом социальных исследований Мичиганского университета (18), хотя ранее их данные были весьма полезны и обладали широким спектром применения.

2. Регулярные фокус-группы с участием представителей различных социально-экономических слоев общества с целью проведения живого обсуждения экономических нарративов. Фокус-группа – это фокусированное интервью, в котором принимает участие группа людей. Групповые интервью чрезвычайно важны для нарративной экономики, поскольку они воссоздают условия межличностного взаимодействия, в ходе которого происходит «заражение» нарративами, вследствие чего и происходит их распространение. Организация фокус-групп представляет собой весьма актуальную и популярную методику, которую часто применяют маркетологи, стремясь разобраться, как представители разных демографических групп отзываются о продуктах и политических кандидатах в рамках своего сообщества.

В состав фокус-группы исследователь, как правило, включает представителей какой-либо реально существующей в обществе группы людей, причем участники обычно примерно одного возраста, проживают в одном регионе и соответствуют иным критериям, определяющим единство социальной группы. Собирая вместе похожих людей, исследователь стремится устранить барьеры «политкорректности», которые могут препятствовать эффективному общению в рамках смешанных общественных групп. Руководитель фокус-группы провоцирует обсуждение слов-стимулов, связанных с предметом исследования, и записывает разговор. Для организации работы фокус-группы интервьюеру требуется умение давать оценку человеческим суждениям. Это не только наука, но и искусство: это умение подтолкнуть людей к размышлениям и обсуждению мотивов, которые движут ими при совершении определенных действий, и причин, по которым они придерживаются конкретной позиции.

Таким образом, фокус-группы позволяют в условиях экспериментальной среды проследить реальный процесс распространения идей. Несмотря на популярность метода фокус-групп, пытаясь выявить причины экономических изменений, исследователи, как правило, не берутся за изучение огромного объема данных, которое растянулось бы на десятилетия. В том случае, если исследование касается экономических нарративов, участников фокус-группы могут попросить дать свои комментарии в отношении таких слов и фраз, как «фондовый рынок», «банк», «безработный», «реальная причина экономить» или «действия правительства, которые в будущем могут повлиять на уровень вашего благосостояния, а также благосостояния ваших детей». Видеозаписи работы фокус-групп впоследствии могут быть оцифрованы, а в будущем, возможно, даже просмотрены и проанализированы с использованием системы распознавания лиц и алгоритмов оценки эмоциональных характеристик.

Фокус-группы сегодня признаны весьма эффективным инструментом, применяющимся для изучения популярных в обществе представлений о причинах событий и мотивов, объясняющих поступки людей. У фокус-групп есть и свои критики (19), поскольку зачастую такие исследования проводятся некорректно. Однако если все будет организовано так, как следует, эти исследования могут быть чрезвычайно полезными. Тем не менее экономисты весьма неохотно обращаются к этой методике. В экономической и финансовой сфере отсылки к результатам работы фокус-групп – весьма редкое явление. За целое десятилетие – с 2010 по 2019 год – лишь в 0,04 % научных статей по экономике и 0,02 % научных статей о финансах упоминался термин «фокус-группа», несмотря на то, что методы фокус-групп, разработкой которых занимались преимущественно специалисты сферы маркетинга, были в значительной степени усовершенствованы с точки зрения качества выборки, руководства ходом исследования и его экспериментальной составляющей (20).

Согласно одному из положений главы 8 данной книги, влияние нарративов в экономической сфере может меняться с течением времени. Причиной служат особенности конкретных нарративов, а также меняющиеся тенденции и веяния времени. Мы отметили ряд примеров очевидных несоответствий: так, когда разгорелась Первая мировая война, фондовый рынок США обвалился, в то время как с началом Второй мировой войны рынок, наоборот, взлетел. Теракты в период «большой красной паники» 1920-х годов в США совпали со спадом экономической активности, тогда как теракты 11 сентября 2001 года – с ростом расходов и выходом из рецессии. Своевременно и надлежащим образом организованные фокус-группы, которые сосредоточились бы на изучении предубеждений, эмоций и привязанностей людей того периода, могли бы дать нам более четкое представление о том, почему поведение людей было именно таким, а не иным.

3. Создание исторической базы данных о фокус-группах, организованных для других целей в прошлом. Начиная с 1947 года в рамках архива данных социологических исследований Роуперовского центра изучения общественного мнения (21), который сегодня принадлежит Корнеллскому университету, на основе данных опросов общественного мнения, включая опросы, проведенные Институтом Гэллапа, создается соответствующая база данных. В этом архиве в табличном виде представлены ответы на отдельные вопросы и ответы респондентов, вопросы, которые с течением времени меняются и являются частью меняющихся опросных листов, которые с учетом других вопросов, заданных в рамках того же самого исследования, отражают меняющийся контекст. Конкретные слова респондента и озвученные им новые идеи не учитываются. Этот архив полезен, но на основе представленных в нем данных сложно судить о том, какие элементы были «заразными» и каким образом менялось мышление людей. Необходима более масштабная база данных, в рамках которой специалисты всех стран мира, проводящие исследования методом фокус-групп, имели бы возможность поделиться результатами своих исследований, что способствовало бы лучшему пониманию принципов смены нарративов. Их бы приглашали поделиться результатами проведенных фокус-групп, которые имеют отношение к экономическим нарративам. Администраторы базы данных запрашивали бы согласие исследователей на публикацию неструктурированных данных, соблюдая при этом соответствующие обязательства по обеспечению конфиденциальности данных участников опросов. Затем администраторы нашли бы способ организации данных в максимально приближенные временные ряды, доступные для компьютерного поиска (а это непростая задача!). Это позволило бы исследователям выстраивать кривые эпидемий конкретных нарративов, что я и сделал в исследовании для данной книги на основе данных из газет и книг.

4. Информационные базы проповедей. Тысячи религиозных организаций, церквей, синагог, мечетей и им подобных располагают записями старых проповедей (дерашей, хутб и т. д.), однако эти базы данных, судя по всему, применяются преимущественно при подготовке к проповедям, а не для исторических исследований. Проповеди имеют большое значение, поскольку в поиске более глобальных смыслов человеческого существования затрагивают нравственные ценности. Изменение ценностей и суждений о том, что правильно, а что нет, безусловно, приводит к изменению экономических решений.

5. Исторические информационные базы оцифрованных личных писем и дневников, доступные для поиска в сети Интернет. Начало созданию таких баз данных уже положено, однако мы можем действовать более решительно, призывая людей предоставить дневники умерших родственников создателям этих баз. Складывается впечатление, что при сборе информации для создания существующих сегодня баз данных применялись отнюдь не случайным образом сгенерированные выборки участников из разных стран мира, озвучивающих свою личную позицию. Как правило, эти группы отбирали для проведения исследований, имеющих определенную цель, такую как изучение последствий конкретной войны или состояния конкретной социальной проблемы в отдельно взятой стране. Данные, представленные в этих базах, полезны, однако более качественная выборка позволила бы исследователям лучше разобраться в том, каким образом они могут обобщить полученные результаты.

Вероятно, ни один из перечисленных выше способов сбора данных не поможет исследователям в обозримом будущем получить желаемый объем научной информации. Усилия, приложенные к проведению таких исследований, окупятся в далеком будущем, а дать формальную оценку значимости такого ресурса очень непросто. Отдельные специалисты, понимая простую истину «Публикуй или погибнешь!», проводя академические исследования, едва ли станут заниматься сбором данных, которые позволят нам понять суть относительно редких – пусть и весьма серьезных – экономических спадов и финансовых кризисов, которые происходят почти каждое десятилетие, однако, вероятно, человек наблюдает их не более двух раз в своей жизни.

Многочисленные исследовательские организации уже собрали часть данных, о которых шла речь выше. Для того чтобы в дальнейшем они могли методично и последовательно выполнять эту работу, им необходимо дополнительное финансирование. С 1989 года я занимался сбором таких данных в малых масштабах, опрашивая как индивидуальных инвесторов, так и представителей инвестиционных компаний об их отношении к фондовому рынку. Параллельно подобные исследования проводятся в Японии и Китае. Кроме того, с 1993 года сначала Карл Кейс, а теперь Энн Кинселла Томпсон и я опрашиваем американцев, приобретающих жилье, о том, как они оценивают ситуацию на рынке жилой недвижимости. На начальном этапе исследования проводились при поддержке Национального научного фонда США, а позднее их финансирование взяли на себя фонд Whitebox и Школа менеджмента Йельского университета. Анкеты, использующиеся при проведении таких исследований, включают в себя вопросы открытого типа, после которых есть свободное место, где респондентам предлагается написать еще пару фраз на эту тему. Формулировка вопросов подталкивает респондентов к размышлениям о том, что их мотивирует, и полученные ответы, таким образом, можно анализировать сколько угодно долго. За время, пока занимаюсь этими исследовательскими проектами, я порой отмечал, что некоторые исследовательские организации ставят перед собой схожие цели, однако спустя какое-то время от них отказываются. Новые ресурсы вроде SurveyMonkey и Qualtrics способствуют распространению опросов, однако их создатели не придерживаются последовательной и долгосрочной исследовательской стратегии.

На момент написания этой книги идея о необходимости рутинного сбора ретроспективных данных, которые десятилетия спустя позволят всесторонне изучить динамику экономических нарративов, судя по всему, не получила широкой поддержки.

Отслеживание и количественная оценка нарративов

Подход, применяющийся сегодня при проведении исследований, нуждается в ряде корректировок, касающихся методов отслеживания и количественной оценки нарративов. При работе с наборами нарративов, зачастую противоречащих друг другу, выражающих эмоциональные реакции разной интенсивности, а иногда накладывающихся друг на друга, исследователи сталкиваются с многочисленными трудностями. Даже самая простая модель эпидемии показывает, что ни один нарратив не привлекает внимание всех без исключения. Более того, зачастую конкретный нарратив может распространяться случайным образом. Значения слов зависят от контекста и со временем могут меняться. Истинный смысл истории, благодаря которому она становится «вирусной», с течением времени также может измениться, и в долгосрочной перспективе отследить эти изменения непросто.

Одним из «вечных» вызовов является разграничение причинно-следственной связи и корреляции. Как отличить нарративы, связанные с экономическим поведением лишь потому, что они о нем повествуют, от нарративов, провоцирующих изменения экономического поведения? (22).

Исследователи-экономисты сталкиваются с теми же трудностями, что и теоретики литературы, которые пытались перечислить все основные сюжеты и определить, что делает те или иные истории столь популярными (см. главу 2). В ходу всегда множество популярных историй, и классифицировать их весьма непросто. Литературоведы сосредоточивают свое внимание на деталях, которые кажутся знакомыми и привычными просто потому, что с описанными в них событиями мы сталкиваемся в повседневной жизни. Ученым приходится, кроме того, учитывать изменение набора самих историй, которое происходит с течением времени.

К счастью, исследования в области семантики и семиотики не стоят на месте. Например, при выполнении машинного перевода компьютер способен выбрать значение слова с учетом контекста и соседних слов. Пользователь спрашивает: «Какая река Южной Африки самая длинная?» – и Siri дает прямой устный ответ: Самая длинная река Южной Африки – Оранжевая река». Такие системы поиска в последние годы хорошо себя зарекомендовали по всему миру.

Однако может потребоваться еще немало времени для того, чтобы такие системы смыслового поиска научились подобно человеческому мозгу понимать суть нарративов. В то же время исследователи могут, как и прежде, при изучении нарративов применять метод количественной оценки, задействовав для этого научных ассистентов, перед которыми ставится конкретная задача – читать нарративы и с учетом силы их эмоционального воздействия классифицировать и оценивать их. Последние достижения в области психологии, нейробиологии и искусственного интеллекта также помогут нам лучше понять структуру нарративной экономики. Такие ресурсы, как alexability.com (Alexandria), alpha-sense.com, prattle.co и quid.com, уже начинают предлагать услуги интеллектуального поиска по документам, находящимся в открытом доступе, и медиаресурсам, что могло бы помочь структурировать информацию о повторяющихся нарративах.

По мере усовершенствования методик исследовательской работы и накопления большего объема данных, полученных из социальных сетей, текстовый анализ будет становиться все более значимой составляющей экономических исследований. Вероятно, это позволит нам выйти за рамки моделей зависимости потребления от уровня дохода 1930-х годов и мультипликаторов Кейнса, которые по сей день сохраняют свою актуальность, и приблизиться к пониманию всех прочих факторов, определяющих ход экономических процессов. Кроме того, мы сможем лучше понять суть преднамеренных махинаций и лжи, с которыми сталкивались прежде, и разработать экономический курс, принимая во внимание существующие нарративы.

Мы должны стремиться к лучшему пониманию шаблонов человеческого мышления, которые люди применяют, рассуждая о силах, которые провоцируют рост экономики в отдельные периоды и застой – в другие, под влиянием которых экономика переживает времена творческого подъема и, наоборот, упадка, периоды сострадания и участия и периоды демонстративного потребления и саморекламы, периоды стремительного развития и периоды регресса. Я надеюсь, что эта книга подтверждает: приблизиться к пониманию человеческой реальности, стоящей за крупными экономическими событиями, не отказываясь от столь ценных для нас твердой научной базы и системного анализа, все-таки возможно.

Приложение

Применение эпидемических моделей в области экономических нарративов

Эпидемиология как раздел медицины получила наибольшее развитие в ХХ веке. Важнейшим достижением этой научной дисциплины стало создание теории математического моделирования эпидемий, пролившей свет на вопрос о влиянии эпидемий на ход экономических событий. Эту теорию мы можем применить также при создании моделей распространения экономических нарративов.

Теоретическое обоснование механизма распространения заболеваний

Теория математического моделирования эпидемий болезней была впервые предложена в 1927 году шотландскими биохимиком Уильямом Огилви Кермаком и врачом Андерсеном Греем Маккендриком. Она ознаменовала собой революцию в сфере медицины, создав реальную базу для понимания динамики распространения инфекционных заболеваний.

В соответствии с разработанной ими простейшей моделью, популяция делилась на три группы: восприимчивые, инфицированные и выздоровевшие. Поэтому данная модель получила название «модель SIR» или «камерная модель». S в данном случае – это процент представителей популяции, которые восприимчивы к инфекции, ранее с конкретной болезнью не сталкивались и потенциально могут ею заразиться; I – процент заразившихся представителей популяции, способных заразить других и активно распространяющих инфекцию; R – процент выздоровевших представителей популяции, которые уже переболели и приобрели иммунитет и больше не могут заразиться или распространять болезнь. Случаи болезни, завершившиеся смертью, исходная модель не учитывала. В сумме перечисленные выше процентные показатели составляли 100 % (то есть 100 % = S + I + R), а численность популяции считалась постоянной величиной.

Согласно теории математического моделирования эпидемий Кермака – Маккендрика в масштабах тщательно перемешанной популяции, численность которой считается постоянной, скорость прироста числа заражений в ходе эпидемии болезни равна разности произведения показателя интенсивности заражения с, доли восприимчивого населения S и инфицированного I и произведения показателя интенсивности выздоровления r и доли инфицированного населения I. Каждый раз, когда восприимчивый человек встречает инфицированного, может произойти заражение. Когда численность популяции велика, заражения практически неизбежны. Частота таких встреч на определенном временном отрезке зависит от количества в популяции пар «восприимчивый-инфицированный», которое можно рассчитать, умножив показатели S и I (1). Состоящая из трех уравнений модель SIR Кермака – Маккендрика выглядит следующим образом:

dS/dt = – cSI

dI/dt = cSI – rI

dR/dt = rI

Алгебраического решения эта модель не имеет, возможны лишь приближенные расчеты (2).

Подобные уравнения также встречаются в химии, где они называются кинетическими уравнениями или последовательными химическими реакциями (3).

В модели, которая применялась в этой книге, коэффициент заразности равен произведению постоянного показателя интенсивности заражений c и меняющейся с течением времени доли восприимчивых людей S. Показатель интенсивности выздоровления r неизменен. Если мы разделим обе части второго уравнения на показатель доли зараженных людей I, мы увидим, что второе уравнение представляет собой не что иное, как утверждение о том, что скорость увеличения доли зараженного населения равна разности между коэффициентом заразности cS и скорости выздоровления (или забывания) r. Такой вывод вполне логичен: для того чтобы эпидемия нарастала, люди должны заражаться быстрее, чем выздоравливают, и резонно предположить, что коэффициент заражения будет зависеть от того, какова доля населения, восприимчивого к инфекции.

Рис А.1. Теоретическая оценка путей распространения эпидемии согласно модели SIR Кермака – Маккендрика для показателей I0 = 0,0001 %, c = 0,5, r = 0,05.

Толстые линии отражают процент инфицированного и распространяющего инфекцию населения. Модель не предполагает медицинского вмешательства; эпидемия заканчивается сама по себе, даже если к тому моменту в популяции остаются восприимчивые к инфекции и не переболевшие. Источник: расчеты автора.

Первое и третье уравнения очень просты. Первое уравнение говорит о том, что число восприимчивых к инфекции сокращается с каждым новым случаем заражения, поскольку восприимчивые становятся инфицированными. Суть третьего уравнения состоит в том, что число выздоровевших увеличивается с каждым новым выздоровлением, поскольку выздоравливая (или, как в нашем случае, забывая нарратив) человек превращается из инфицированного в выздоровевшего. Далее мы увидим, что эта простейшая модель, дающая базовое представление о путях распространения эпидемий, может быть преобразована с учетом увеличения численности популяции и иных факторов, характерных для конкретного эпидемического процесса.

Пример, который иллюстрирует рис. А.1, вытекает из трех упомянутых выше уравнений, где воздействию инфекции изначально подвергается один человек из миллиона (I_0 = 0,0001 %), а показатели c = 0,5 и r = 0,05. В этом случае инфицированной в конечном счете будет практически вся популяция. В ходе эпидемии внимание общественности, как правило, приковано к изменению количества зараженных, которое на рисунке отражает колоколообразная кривая. Кроме того, людей интересует изменение таких показателей, как количество новых зарегистрированных случаев болезни и скорость перехода из группы восприимчивых в группу инфицированных, которые также отражает колоколообразная кривая в том случае, если показатель r ненамного ниже показателя c. Работая с нарративами, мы сравниваем графики, отражающие количество слов и публикаций, с кривой заражения, подобной той, что изображена на рисунке.

Модель SIR предполагает, что от эпидемии к эпидемии небольшое количество случаев заражения на начальном этапе возрастает в соответствии с той же изогнутой графической структурой, а затем идет на спад. Мутация возникшего давно и утратившего свою силу вируса может привести к появлению человека, зараженного новым штаммом. Затем последует некоторая задержка – а если показатель c невысок, она может быть достаточно продолжительной – и продлится она до тех пор, пока не заразится достаточно большое количество людей и болезнь не привлечет к себе внимание масс. Затем эпидемия достигнет своего пика. Прежде чем заразится все население, эпидемия пойдет на спад и завершится, причем показатели интенсивности заражения c и выздоровления r останутся неизменными.

Заразится не каждый. Некоторых людей болезнь не коснется, поскольку они не столкнутся с ее возбудителем. Постепенно окружающая среда будет становиться все более безопасной для таких людей, поскольку количество инфицированных будет сокращаться вследствие выздоровления и приобретения людьми иммунитета к болезни. Новых встреч с возбудителем болезни, провоцирующих новые случаи инфицирования, станет недостаточно для дальнейшего роста заболеваемости. В конце концов инфицированных почти не останется, и популяция будет практически полностью состоять из восприимчивых и выздоровевших. Эта модель применима и к нарративам: поскольку заражается не каждый, после завершения эпидемии экономического нарратива некоторые люди скажут, что даже не слышали о нем, и скептически отнесутся к рассказам о его влиянии на экономику, пусть даже этот нарратив действительно способен определять ход экономических событий.

Какие факторы в комплексе приводят к распространению серьезного заболевания, которое в результате охватывает широкие общественные массы (ту часть населения, которая инфицируется и выздоравливает)? Насколько широко распространится заболевание – определяет соотношение показателей с и r. Поскольку время стремится к бесконечности, доля людей, когда-либо перенесших конкретную болезнь, достигает предельного значения R∞ (называемого «масштабом эпидемии»), которое всегда строго меньше 1. Непосредственно из первого и третьего уравнений следует, что dS/dR = – (c/r)S. Принимая во внимание исходное условие относительно доли популяции, заразившейся на раннем этапе I_0, заключающееся в том, что S = (1 – I_0)e—(c/r)R, и поскольку I∞ = 0,1 = S∞ + R∞, мы получаем: c/r = R∞–1log(1 – I_0 / 1 – R∞) – и обнаруживаем взаимосвязь между окончательным числом людей, когда-либо перенесших это заболевание, и соотношением показателей с и r. Если бы мы могли выбирать, какими будут показатели c и r, мы могли бы сделать масштаб эпидемии R∞ любым, вплоть от отметки I_0 до 100 %. Если «масштаб распространения заразы» мы определим как R∞ > 1/2, тогда заражение стартует на отметке I_0 близкой к нулю, тогда как c/r > 1,386. Если мы умножим оба показателя c и r на положительную константу a, трем уравнениям, речь о которых шла ранее, будут удовлетворять функции S(at), I(at), R(at).

Высокий показатель c/r соответствует эпидемии большого масштаба R∞, вне зависимости от того, каковы показатели с и r, в то время как высокий показатель с, при котором соотношение с и r остается неизменным, приводит к более стремительному развитию эпидемии. Для того чтобы на начальном этапе эпидемии уровень заражения был очень низким, когда значение S близко к 1, показатель с/r должен быть больше 1. В зависимости от показателей с и r эпидемии могут нарастать стремительно либо, наоборот, медленно, хотя если изменить масштаб графиков таких эпидемий, выглядят они одинаково.

Изменив соотношение c и r, мы можем получить эпидемии, в ходе которых 95 % населения заражается за несколько дней, или те же 95 % населения, но за несколько десятилетий, или лишь 5 % населения за несколько дней, или же 5 % населения за несколько десятилетий. Однако в каждом случае мы получим дугообразный график заражения, который при изменении масштаба будет выглядеть примерно так же, как и жирная линия на рис. А.1.

Модификации модели SIR

Модель SIR Кермака – Маккендрика стала отправной точкой в истории математического моделирования эпидемий и на протяжении большей части столетия была объектом многочисленных публикаций. В числе различных модификаций базовой камерной модели существует версия, учитывающая вероятность постепенного ослабления иммунной защиты, вследствие чего выздоровевшие вновь постепенно превращаются в восприимчивых (модель SIRS) (4). Модель SIR также может быть преобразована с учетом вероятности встреч восприимчивых с инфицированными, вследствие чего возрастет численность четвертой категории – контактных E, которые заболеют позднее (модель SEIR). Кроме того, модель была модифицирована с учетом таких факторов, как неполный иммунитет, получаемый в результате лечения, рождение новых восприимчивых, появление суперраспространителей, обладающих свойством повышенной заразности, а также географических закономерностей распространения инфекции.

Эти модели, модифицированные в соответствии с особенностями изучаемого заболевания, были полезны при прогнозировании течения эпидемий. Например, модифицированная версия SEIR была создана в попытке объяснить ход географического распространения вируса гриппа с учетом предположения о том, что его латентные носители, не имеющие каких-либо симптомов болезни, могут перемещаться на большие расстояния. Рассмотрев в рамках этой модели данные о заболеваемости гриппом и данные о масштабах междугородних авиаперевозок, Р. Ф. Грэйс и ее соавторы обнаружили, что их модель помогает объяснить закономерности вспышек гриппа в отдельных городах, а также распространения его между городами (5).

Примером другой камерной модели является стохастическое обобщение, которое выражает модель SEIHFR, где S – восприимчивые, E – контактные, I – инфицированные, H – госпитализированные, F – умершие, но еще не похороненные, и R – выздоровевшие либо похороненные. Эта модель была использована при анализе данных об африканской эпидемии вируса Эбола (6), и она учитывает усилия, предпринятые обществом для предотвращения распространения вируса, в числе которых госпитализация заболевших и соблюдение необходимых мер защиты при погребении тел умерших.

Камерная модель SEIHFR включает в себя шесть классов, однако в будущем модели распространения экономических нарративов, вероятно, будут состоять из большего количества категорий. Например, в модели распространения нарративов о безработице, вызванной прогрессом в технологической сфере (см. главу 13), вероятно, к отдельным категориям могут быть отнесены безработные инфицированные, безработные неинфицированные, трудоустроенные инфицированные и трудоустроенные неинфицированные, а кроме того, дополнительно могут быть позаимствованы формулы из традиционных экономических моделей.

Создатели экономических моделей, стремясь встроить в них «заразные» экономические нарративы, могут черпать вдохновение из медицинской литературы о сопутствующих эпидемиях. С точки зрения медицины сопутствующие эпидемии возникают в том случае, когда вспышка одного заболевания совпадает с моментом прогрессирования другого. К примеру, ВИЧ и туберкулез признаны сопутствующими заболеваниями, ведь одновременно от обоих этих заболеваний страдает гораздо большее количество людей, чем можно было бы предположить, изучая две не связанные друг с другом эпидемические модели. Элиза Ф. Лонг с соавторами в 2008 году предложили свой вариант камерной модели на базе модели Кермака – Маккендрика, допускающей, что люди, страдающие от одной из этих болезней, с большой долей вероятности могут подхватить и распространять вторую (7). В форме подобных моделей могли бы быть представлены созвездия нарративов, в которых многочисленные нарративы поддерживают «заразность» друг друга. Такие модели могли бы также отражать взаимосвязь экономических нарративов, таких как нарратив о безработице, возникающей вследствие технологического прогресса, с определенным экономическим аспектом, таким как, к примеру, безработица в целом.

Структурные макроэкономические модели, как правило, включают в себя простые одномерные авторегрессионные интегрированные модели скользящего среднего (ARIMA) для выявления величины погрешности или задающих переменных, которых не охватывает экономическая теория. Первыми к моделям ARIMA в своей книге, опубликованной в 1970 году, обратились Джордж Е. П. Бокс и Гвилим Дженкинс. Хотя Бокс и Дженкинс отмечали их пользу для всех областей научной деятельности, активнее всего их впоследствии стали применять именно экономисты (8). Хорошо разработанная теория прогнозирования временных рядов, о которой можно говорить с точки зрения концепции моделей ARIMA, спровоцировала бум в среде экономистов и привела впоследствии к эпидемической популярности модели рациональных ожиданий. По данным Google Ngram, она достигла пика в 1990-е годы и широко применяется по сей день. Модели ARIMA могут выступать в качестве альтернативы камерным моделям, о которых идет речь в данном Приложении. Однако модели ARIMA формируются, по сути, случайным образом, и в отличие от камерных моделей им не хватает теоретической основы (9).

Методика ARIMA может быть усовершенствована за счет теоретических эпидемических моделей, подразумевающих комплексное применение методов моделирования, классификации, статистики и оптимизации, необходимых для прогнозирования траектории эпидемической кривой с учетом меняющихся с течением времени показателей заражения и выздоровления (10). Основываясь на имеющихся у нас знаниях о структуре эпидемического процесса, мы можем осуществлять выборочный поиск данных, не ограниченный данными об эпидемии как таковой. Таким образом, мы можем выйти за рамки бездумного поиска «опережающих показателей».

Не все данные об эпидемиях могут вписаться в шаблоны камерных моделей. Рассмотрим растянувшуюся во времени эпидемию полиомиелита в США: первые случаи болезни были отмечены в конце XIX века, а пик заболеваемости пришелся на 1952 год, когда заболевание совпало с, казалось бы, случайными эпидемиями, длившимися лишь одно лето. Улучшавшиеся постепенно санитарно-гигиенические условия должны были способствовать снижению уровня заболеваемости, но никак не его росту. Как ни парадоксально, с течением времени все чаще появлялась информация о случаях болезни, для которых был характерен паралич и иные последствия, хотя ранее она не была широко распространена и протекала в большинстве случаев в легкой форме. Связано это было с тем, что грудные дети с меньшей вероятностью могли получить от матерей антитела, которые могли бы обеспечить им иммунную защиту от тяжелых последствий болезни в случае заражения в будущем (11).

Когда мы пытаемся применить камерные модели к социальным эпидемиям и эпидемиям идей, могут потребоваться некоторые корректировки, что вполне ожидаемо. Существует предположение о том, что уровень заразности идеи со временем должен снижаться, поскольку шумиха вокруг нее постепенно утихает. Один из способов моделирования этого предположения был предложен Дэрилом Дж. Дэйли и Дэвидом Дж. Кендаллом, соответственно, в 1964 и 1965 годах. Они предложили изменить модель Кермака – Маккендрика таким образом, чтобы в ее рамках могла быть отражена идея о том, что инфицированные могут становиться незаразными после встречи с другим инфицированным либо выздоровевшим человеком, решив, что история известна уже многим людям. Поскольку история утрачивает новизну и не вызывает былого восторга, человек, недавно пополнивший ряды незаразных, предпочитает отказаться от дальнейшего распространения эпидемии.

В своей работе 1982 года Д. Дж. Бартоломью утверждал, что, применяя для оценки распространенности идей различные варианты модели Кермака – Маккендрика, мы должны понимать, что, если идея становится менее заразной, это не означает, что она забыта. На поведение людей может оказывать влияние некая старая идея, о которой особо не говорят, но до сих пор помнят, – так называемый «поведенческий остаток» (Бергер, 2013 г.).

Сегодня представлен большой массив экономической литературы о сетевых моделях, включая недавно вышедший The Oxford Handbook of the Economics of Networks («Оксфордский справочник по экономике сетей», Брамулле и соавт., 2016 г.). Авторы работы выделяют лишь несколько эпидемических моделей, учитывающих поведенческие реакции. В справочнике ни разу не встречается слово «нарратив». Некоторые из этих модифицированных версий модели SIR включают в себя сложные схемы поиска результата, а иногда целые циклы действий. В связи с возможностью доступа к социальным сетям по всему миру эпидемические модели, учитывающие географический аспект, становятся все сложнее (12).

Создатели некоторых моделей SIR отказываются от идеи использования случайной выборки параметров, делая выбор в пользу сетевой структуры (13). Готовность «заразиться» идеей может быть стратегическим решением, и часть «заразившейся» популяции может сделать такой выбор (Джексон и Ярив, 2005 г.). Другие модели описывают индивидов, перенимающих концепции после рациональной оценки информации, полученной при контакте с другими людьми, а не вследствие случайного «заражения» (14).

Несмотря на опасения по поводу того, что под влиянием современных средств массовой информации (и особенно интернета) описания социальных эпидемий, для которых обращаются к исходной модели SIR, становятся недостаточно точными, базовая модель Кермака – Маккендрика может применяться вне зависимости от того, какие ресурсы люди используют для общения друг с другом. В связи с этим, если модель SIR используется для поиска причин распространения идей или нарративов, может возникнуть необходимость в некоторой ее модификации, учитывающей не только фактор межличностного общения, но и влияние телевизионных и радиотрансляций (15). В рамках существующей модели может быть учтено и это изменение, касающееся усиления заразности нарративов вследствие того, что в социальных сетях информация о них автоматически направляется людям, которым она может быть интересна, вне зависимости от того, где они живут.

В 1955 году социологи Элиху Кац и Пауль Ф. Лазарсфельд представили убедительное доказательство «гипотезы двухступенчатого потока информации», согласно которой толчок к началу культурных изменений дают новостные СМИ, а завершается этот процесс благодаря «ретрансляционной функции» межличностного общения в рамках первичных групп, которое инициируют относительно немногочисленные члены таких групп, интересующиеся новостной повесткой (16). В ответ на это маркетологи начали продвигать стратегии, предлагающие использовать для распространения информации механизм сарафанного радио, а также телевизионные рекламные ролики, в которых актеры изображали людей, имитирующих ситуации прямого межличностного общения, с которыми мог бы себя идентифицировать обычный человек. Более того, в литературе по маркетингу отмечают, что с точки зрения убедительности прямое межличностное общение до сих пор превосходит прочие формы коммуникации (17). Рассматривая вопрос о влиянии интернета и социальных сетей на структуру модели SIR, Лайцзюнь Чжао с соавторами в своей работе, опубликованной в 2013 году, высказались за модификацию модели SIR, учитывающую факт наличия новостных СМИ, под влиянием которых возрастают показатели, аналогичные c и r.

Кристиан Баукаге приводит свидетельства того, что модификация камерной модели Кермака – Маккендрика SIRS позволяет достаточно точно описывать временные ряды для интернет-мемов из Google Insights (ныне именуемой Google Trends) (18). Он обратился к получившему в недавнем прошлом вирусную популярность в сети интернет-мему «ORLY?» («Да ладно?»), который представлял собой не что иное, как изображение милой совы, судя по всему, чем-то сильно удивленной. Баукаге обнаружил, что есть основания полагать, что мемы, поскольку они по своей сути бессмысленны, будут следовать свои путем, не зависящим от других идей, и модель SIRS в данном случае очень подходящая. Изучая различные интернет-мемы, он вновь и вновь получал практически одинаковые дугообразные кривые.

Иные причины полагать, что экономические нарративы способны провоцировать потрясения, подобные эпидемиям болезней

Несмотря на то что с появлением современных средств коммуникации личное общение людей стало играть менее значимую роль в процессе распространения идей, модель Кермака – Маккендрика, состоящая из трех уравнений, остается рабочим механизмом моделирования эпидемий популярности идей. Базовая модель может применяться вне зависимости от того, каким образом люди общаются друг с другом.

В 1985 году, стремясь выяснить, насколько рациональны действия людей, принимающих инвестиционные решения, я и мой коллега Джон Паунд проводили опрос, в котором участвовали как институциональные, так и индивидуальные инвесторы. Мы попросили всех респондентов вспомнить, какие инвестиции в фондовый рынок они сделали в недавнем прошлом. Также мы спросили, согласны ли они со следующим утверждением о той инвестиции:

«Заинтересованность данным вариантом инвестирования стала следствием проделанного мною либо кем-то другим последовательного обзора рынка акций (с использованием компьютеризированного либо иной аналогичной процедуры поиска) с целью отбора акций, обладающих определенными характеристиками» (19).

С данным утверждением согласились 67 % опрошенных институциональных инвесторов, и лишь 23 % индивидуальных инвесторов сочли его верным. В ходе другого исследования, посвященного акциям, быстро растущим в цене, для которых характерен высокий показатель отношения стоимости к доходу, мы задали инвесторам тот же самый вопрос. В этот раз с утверждением согласились 25 % институциональных и лишь 16 % индивидуальных инвесторов.

Почему же тогда внимание людей привлекают определенные акции? Ответ: это результат межличностного общения. В ходе первого исследования мы спросили респондентов о количестве людей, с которыми они говорили об акции. Для случайной выборки институциональных инвесторов этот показатель в среднем был равен 7. Среди активных индивидуальных инвесторов средний ответ был выше – 20. Из этого следует, что люди, как правило, действуют непоследовательно: они позволяют себе отвлекаться на случайные мнения и слухи. Вероятно, этот вывод, касающийся вопросов инвестирования, верен и для оценки иных экономических решений людей, поскольку является отражением базовых моделей принятия таких решений. Повод задуматься о том, что модифицированные версии модели SIR могут применяться для понимания причин инвестирования в конкретные активы, дают свидетельства того, что люди склонны вкладывать средства в акции компаний, расположенных в географической близости от места их проживания, а также тот факт, что эпидемии общественного интереса к отдельным акциям иногда развиваются очень быстро, но не охватывают значительной доли популяции (что может учитывать модель SIR, если показатели c и r в равной степени высоки или эпидемия ограничена небольшой территорией).

Такие модели могли бы быть полезны для понимания специфики географического распространения экономических нарративов, в том числе нарратива о биткоине, который, хотя и показал свою заразность во многих странах, имеет некоторые географические особенности распространения. По завершении своего визита в Кремниевую долину декан Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете Джеффри Гарретт так прокомментировал отношение людей к биткоину:

«Тогда как большинство людей на Уолл-стрит настроены, как и прежде, скептически и предпочитают занимать выжидательную позицию, в Кремниевой долине все погружены в эту историю. Буквально каждая встреча, в которой я принимал участие, – от крупнейших технологических компаний до небольших стратапов – была наполнена восторженными и творческими дискуссиями на тему криптовалюты» (20).

Эпидемии идей и информационные каскады

Модифицированные варианты модели SIR могут породить хаос. Математическая теория хаоса гласит, что многие модели, созданные на основе нелинейных дифференциальных уравнений, могут функционировать хаотично с точки зрения их математического смыла. Это означает, что система может выдавать случайные вариации значений, которые ни разу не повторятся, и даже являясь детерминированной, судя по всему, генерирует случайные числа. В действительности значения, которые выдают генераторы случайных чисел на компьютерах, не являются случайными: они сами возникают вследствие функционирования подобных детерминированных моделей, действующих хаотично. Вариации эпидемической модели SEIR также могут действовать хаотично, что стало очевидным в ходе изучения вопроса с точки зрения математической науки и путем проведения параллелей с фактическими данными о болезнях (21).

Теория хаоса связана с концепцией, именуемой «эффектом бабочки». Ее идея состоит в том, что мощный и, очевидно, непредсказуемый шторм может быть следствием события, произошедшего далеко и, казалось бы, не имеющего никакого отношения к шторму. Как, например, взмах крыльев бабочки на другом конце света задолго до него. Помочь пониманию действия «эффекта бабочки» может другой вариант модели SIR, в котором к базовой модели добавлены информационные каскады (22). Если люди решат, что информация, которую они получают, наблюдая за тем, как множество людей принимают то или иное конкретное решение, достоверна, то баланс может быть нарушен случайным образом. Это продемонстрировал эксперимент Салганика и его коллег, создавших искусственный музыкальный рынок, о котором речь шла в главе 4. Я вспоминаю случай с профессором Иво Уэлчем из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, одним из авторов теории информационных каскадов. Когда он подвозил меня в отель, он сказал, что, по его мнению, отель где-то рядом, но где именно, он не знает. Затем он заметил такси без пассажиров и сказал, что будет следовать за этой машиной, поскольку с большой долей вероятности она едет к отелю. Его предположение о том, что водитель такси владеет необходимой нам информацией, оказалось верным. Однако с тем же успехом мы могли приехать к другому отелю либо в любое другое место. Если бы многие люди повели себя так, как Иво, то первое такси теоретически могло бы положить начало эпидемии, и в итоге где-нибудь скопилось бы много таксомоторов.

Концепция информационных каскадов позволяет понять, почему формирование спекулятивных пузырей может быть вполне рациональным процессом, протекающим в соответствии с канонами экономической теории. На мой взгляд, интересна она потому, что дает представление о том, как абсолютно случайные причины могут дать начало формированию рыночных пузырей или экономических спадов, даже если люди поступают достаточно разумно. В 1985 году Джордж А. Акерлоф и Джанет Л. Йеллен ввели термин «почти рациональный» («near-rational»), и я хотел бы, чтобы этот термин получил более широкое распространение, чтобы он стал «вирусным» (23). Однако информационные каскады, вероятно, не являются столь серьезной проблемой. В действительности таксисты, судя по всему, не следуют за ведущим автомобилем, по крайней мере, когда вопрос касается перемещения между пунктами назначения в пределах города. Но, как и другие люди, таксисты могут следовать за толпой, запоминая более неоднозначные «факты», к примеру, названия лучших ресторанов города (24). Попросите водителя такси отвезти вас в лучший ресторан, и, скорее всего, в ответ вы услышите смех, а место, куда вас привезут, едва ли окажется действительно лучшим (25).

Поездки таксистов, так же как и изменения поведения потребителей, инвесторов и предпринимателей, иные экономические явления, невозможно верно истолковать, не обратившись к нарративной экономике. Развитие нарративной экономики – это значимый проект и тема для серьезных исследований в будущем.

Примечания

Предисловие: Что такое нарративная экономика

1. Allen, 1964 [1931], p. 261.

2. Allen, 1964 [1931], p. viii.

3. «Описательная экономика снова разделяется на формальное и нарративное ответвления; из которых первое анализирует и классифицирует концепции, необходимые для понимания науки в ее самых широких приложениях, а второе статистически и сравнительно исследует различные формы экономической жизни различных сообществ в разные эпохи» (статья «Методы экономики», Palgrave, 1894, p. 741).

4. Интерес к роли нарративов в стимулировании общественных движений был отмечен социологами в литературе нового общественного движения; см. Davis, 2002.

5. Фэйр и Шиллер (1989 г.) доказывают, что модели прогнозирования обладают некоторой способностью прогнозировать в краткосрочной перспективе. В свою очередь, Лахири и Ван (2013 г.) с помощью опроса профессиональных прогнозистов, проведенного Федеральным резервным банком Филадельфии, доказывают, что не существует «убедительных способов» для определения вероятности падения ВВП США на четверть в течение одного года. Вероятность падения ВВП, которую профессионалы в совокупности давали на этом горизонте прогноза, ничего не стоит.

6. Andrew Brigden, The Economist Who Cried Wolf? Fathom Consulting, February 1, 2019, https://www.fathom-consulting.com/the-economist-who-cried-wolf/#ftn2.

Среди других исследований, которые обнаружили отсутствие больших успехов у профессиональных прогнозов рецессий на более длительные периоды времени: Zarnowitz and Braun, 1992; Abreu, 2011; An et al., 2018.

7. Koopmans, 1947, p. 166.

8. Boulding, 1969, p. 2. В январе 2018 года на ежегодном собрании Американской экономической ассоциации в Филадельфии была проведена специальная памятная сессия «Кеннет Боулдинг и будущее направление развития общественных наук».

9. Boulding, 1969, p. 3.

10. Irving Kristol, The Myth of Business Confidence, Wall Street Journal, November 14, 1977, p. 22.

11. Аддамс возглавила Международную женскую конференцию в Цюрихе в 1919 году, на которой было сделано заявление, предсказывающее, что Версальский договор породит враждебность, которая в будущем станет причиной новых войн. В 1931 году Аддамс получила Нобелевскую премию мира.

12. Keynes, 1920 [1919], p. 268.

13. Моей первой публикацией была моя докторская диссертация, подготовленная в 1972 году в Массачусетском технологическом институте, которая называлась «Рациональные ожидания и структура процентных ставок». Диссертация была написана под руководством Франко Модильяни, под влиянием которого я попытался найти реалистичное обоснование экономических теорий. Работа имела определенные расхождения с привычным для экономистов представлением о том, что все люди – рациональные и последовательные максимизаторы. Вскоре после этого я написал Rational Expectations and the Dynamic Structure of Macroeconomic Models: A Critical Review (1978). Далее были Stock Prices and Social Dynamics (1984); Irrational Exuberance (первое издание, 2000); две книги в соавторстве с Джорджем Акерлофом: Animal Spirits: How Human Psychology Drives the Economy and Why It Matters for Global Capitalism (2009) и Phishing for Phools: The Economics of Manipulation and Deception (2015).

Глава 1. Нарративы биткоина

1. Цитата Юна Ли: «Уоррен Баффетт говорит, что биткоин – это “механизм для спекулятивной игры”, с которым связано “много примеров мошенничества”», CNBC, 4 мая 2019 г., https://www.cnbc.com/2019/05/04/warren-buffett-says-bitcoin-is-a-gambling-device-with-a-lot-of-frauds-connected-with-it.html.

2. Paul Vigna and Steven Russolillo, Bitcoin’s Wildest Rise Yet: 40 % in 40 Hours, Wall Street Journal, December 7, 2017, p. 1.

3. Дерево Меркла и алгоритм цифровой подписи являются важными элементами протокола биткоина, подписанном Сатоши Накамото в 2008 году. Баланс операций по загрузке и выстраиванию очередности описан в Huberman et al., 2017.

4. Proudhon, 1923 [1840], p. 293.

5. Sterlin Lujan, Bitcoin Was Built to Incite Peaceful Anarchy, https://news.bitcoin.com/bitcoin-built-incite-peaceful-anarchy/, January 9, 2016.

6. Ross, 1991, p. 116.

7. Himanen, 2001.

8. Zoë Bernard, Satoshi Nakamoto was weird, paranoid, and bossy, says early Bitcoin developer who exchanged hundreds of emails with the mysterious crypto creator, Business Insider, May 30, 2018, http://www.businessinsider.com/satoshi-nakamoto-was-weird-and-bossy-says-bitcoin-developer-2018-5.

Глава 2. В поисках совпадений

1. Например, призывы к более широкому подходу к экономическим исследованиям требовали изучения «социальной динамики» и «популярных моделей» (Shiller, 1984), «культуромики» (Michel et al., 2011) и «гуманомики» (McCloskey, 2016) или еще более глубокой «нарративности» (Morson and Schapiro, 2017), «вымышленных ожиданий» (Beckert and Bronk, 2018), «диагностических ожиданий» (Gennaioli and Shleifer, 2018), «легенд и традиционных убеждений» (Fine and O’Neill, 2010), «трудностей обработки информации» при реагировании на новости, которые превращают «изменения в ожиданиях» в «отдельный фактор, вызывающий экономические колебания» (Beaudry and Portier, 2014).

2. Sarbin, 1986.

3. Berger and Quinney, 2004.

4. Rashkin, 1997.

5. Ganzevoort et al., 2013.

6. Presser and Sandberg, 2015.

7. Bettelheim, 1975.

8. Kozinets et al., 2010.

9. O’Connor, 2000.

10. O’Barr and Conley, 1992.

11. Jung, 1919.

12. Klein, 1921.

13. Klages, 2006, p. 33.

14. Klages, 2006, p. 33.

15. Brooks, 1992, location 74.

16. Brooks, 1992, location 749.

17. О нейролингвистике см. Kemmerer, 2014.

Глава 3. Заражение, созвездия и слияния

1. Всемирная организация здравоохранения, 2015.

2. Wheelis, 2002.

3. Marineli et al., 2013.

4. См. также Nagel and Xu, 2018.

5. Vinck et al. 2019, особенно таб. 3.

6. Gerbert et al., 1988.

7. Историки экономической мысли (в том числе Dimand, 1988) указывают на то, что модель мультипликатора-акселератора возникла еще раньше, благодаря Кейнсу (1936), до этого ее приписывали ученику Кейнса – Кану (1931), до этого еще полудюжине других интерпретаторов мультипликатора, а до этого, еще до краха 1929 года, сам Кейнс описал ее в рукописных заметках при подготовке выступления (Kent, 2007). Менее претенциозный и более метафорический и наглядный термин «волновой эффект», относящийся к мультипликатору, начал распространяться примерно в 1970 году и к 2000 году обогнал «мультипликативный эффект».

8. Алле (1947 г.) предвосхитил модель пересекающихся поколений Самуэльсона, но версия Алле не привлекла особого внимания; Самуэльсон же нигде не упоминает об этом.

9. Это примеры «рационального ритуала», определение которому дал Майкл Сук-Ён Чхве в 2001 году, – ритуалов, предпринимаемых для того, чтобы люди знали, что другие люди узнают нарратив. Это делает возможным узнаваемое «общее знание».

10. Young, 1987.

11. Писатели иногда описывают свое ремесло как поиск историй или сцен, которые бы послужили «вспомогательным механизмом» для передачи больших идей. См. Лоуренса Райта, https://www.cjr.org/first_person/longform_podcast_lessons_on_journalism.php.

Глава 4. Почему некоторые нарративы становятся вирусными?

1. Sartre, 1938, location 952.

2. Pace-Schott, 2013.

3. Polletta, 2002, p. 31.

4. Brown, 1991, location 2852 of 2017 Kindle Edition.

5. Plato, The Republic, bk. 3, trans. Benjamin Jowett, https://www.gutenberg.org/files/1497/1497-h/1497-h.htm.

6. Cicero, 1860 [55 BCE], p. 145.

7. Mineka and Cook, 1988; Curio, 1988.

8. Reeves and Nass, 2003.

9. Brown, 1991; Kirnarskaya, 2009.

10. Jackendoff, 2009.

11. Patel, 2007, p. 324.

12. Newcomb, 1984, p. 234.

13. Hofstadter, 1964.

14. Fehr and Gächter, 2000.

15. https://www.merriam-webster.com/dictionary/narrative.

16. Kasparov, 2017, p. 138.

17. White, 1981, p. 20.

18. Schank and Abelson, 1977.

19. Shiller, 2002.

20. Спасибо Райану Ларсону. Патент #362 868 от 1887 года, G. I. AP Roberts, https://patents.google.com/patent/US362868A/en.

21. Come What May: A Wheel of an Idea, Christian Science Monitor, October 24, 1951, p. 13.

22. Рекламное объявление, Los Angeles Times, July 29, 1991, p. A4.

23. Salganik et al., 2016.

Глава 5. Кривая Лаффера и кубик Рубика становятся вирусными

1. Shiller, 1995.

2. Litman, 1983.

3. Выступление Джека Валенти «Кинофильмы и их влияние на общество в 2001 году» (25 апреля 1978 г.) – цитата из Litman, 1983, p. 159.

4. Goldman, 2012, location 695.

5. Список создателей «одного хита» см. Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/One-hit_wonder.

6. «[Налог] может стать препятствием для усердного труда людей и отбить у них охоту обращаться к определенным отраслям бизнеса, которые могли бы помочь материально обеспечить и занять большое количество человек». Smith, 1869, p. 416.

7. Вскоре в 1978 году Чейни стал главой администрации Белого дома, а затем министром обороны и вице-президентом Соединенных Штатов.

8. Рамсфелд к 1978 году уже был в статусе недавно ушедшего в отставку министра обороны.

9. http://americanhistory.si.edu/blog/great-napkins-laffer.

10. Peter Liebhold, O Say Can You See, http://americanhistory.si.edu/blog/great-napkins-laffer.

11. Arthur B. Laffer, The Laffer Curve: Past, Present and Future, January 6, 2004, https://www.wiwi.uni-wuerzburg.de/fileadmin/12010500/user_upload/skripte/ss09/FiwiI/LafferCurve.pdf.

12. Paul Blustein, New Economics: Supply-Side Theories Became Federal Policy with Unusual Speed, Wall Street Journal, October 8, 1981, p. 1.

13. Mirowski, 1982.

14. Brill and Hassett, 2007.

15. Cicero, 1860 [55 BCE], pp. 187–88.

16. McDaniel and Einstein, 1986.

17. Lorayne, 2007, p. 18.

18. Paller and Wagner, 2002.

19. Second Look in Sweden, Boston Globe, September 21, 1976, p. 26.

20. В 1989 году отмечались случаи, когда пожилого человека в Соединенных Штатах при увеличении дохода могло ожидать более чем 100 % увеличение налогов из-за комбинированного эффекта налога на пособия по социальному обеспечению и добавочного налога со страхования здоровья престарелых. James Kilpatrick, Elderly Run Faster, Fall Further Behind, St. Louis Post Dispatch, March 19, 1989, p. B3.

21. Центр налоговой политики США, https://www.taxpolicycenter.org/statistics/historical-individual-income-tax-parameters.

22. Patrick Owens, What’s behind the Tax Revolt? Newsday, June 2, 1978, p. 75.

23. https://www.gop.gov/9-ronald-reagan-quotes-about-taxes/.

24. Walter Trohan, Report from Washington, Chicago Tribune, February 20, 1967, p. 4.

25. Steven V. Roberts, Washington Talk; Reagan and the Russians: The Joke’s on Them, New York Times, August 21, 1987, p. A1.

Глава 6. Различные доказательства виральности экономических нарративов

1. Penfield, 1958, p. 57.

2. Penfield, 1958, p. 57.

3. Scholz et al., 2017, p. 2882.

4. Zak, 2015.

5. Maren and Quirk, 2004.

6. Milad et al., 2005.

7. Milad et al., 2014.

8. Miłosz, 1990 [1951], p. 239.

9. Hume, 1788 [1742], p. 103.

10. Описание этой депрессии на примере Пенсильвании у Берга (1946 г.).

11. Alexander Windmill, Letter to the Printer, New-London Gazette, перепечатка в Connecticut Courant, May 20, 1765, p. 1. См. также Colin McEnroe, A Page from History: We Were There, Hartford Courant, October 29, 1997, p. F8.

12. Le Bon, 1895.

13. Цитата из Boston Transcript в Art and Business in Book-Jackets, Literary Digest 70 (September 10, 1921): 26–27.

14. Akerlof and Shiller, 2015.

15. Holt, 2002; Klein, 2009.

16. Keynes, 1936.

17. Газеты проводили множество различных конкурсов красоты. В 1920 году нью-йоркская газета Evening World опубликовала серию фотографий красивых женщин. Некоторые из которых стали знаменитыми, причем не сразу, а в течение нескольких недель. Читателям предлагалось вырезать и отправить по почте купон со списком из пяти наиболее понравившихся. Читатель также мог предложить свою кандидатку и приложить ее фотографию, которая могла быть добавлена в список конкурсантов для последующей публикации. Список читательских симпатий постоянно обновлялся. Однако читатель не получил никакого приза, разве что в виде удовольствия от выбора победителей. Более того, газета попросила читателей выбрать именно пять фаворитов, а не шесть. Мне не удалось найти точно такой же конкурс красоты, который упоминал Кейнс в своих примерах. https://www.newspapers.com/image/78732551/?terms=Evening%2BWorld’s%2BBeauty%2BContest.

18. Allen et al., 2006.

19. R. A. Fisher, 1930.

20. Leonard, 2006.

21. Bruner, 1998, p. 18.

22. Gaser et al., 2004.

23. Saavedra et al., 2009.

24. Losh and Gordon, 2014; Pierce et al., 2001.

25. Kahneman and Tversky, 2000; Thaler, 2015, 2016.

26. Johnson and Tversky, 1983; Slovic et al., 2007.

27. Loewenstein et al., 2001.

28. Dohmen et al., 2006.

29. Achen and Bartels, 2017.

30. Boltz et al., 1991.

31. Areni and Kim, 1993.

32. Cheng et al., 2017.

Глава 7. Причинно-следственные связи и созвездия нарративов

1. Hume, 1788 [1742], эссе XIV, p. 101.

2. Farnam, 1912, p. 5.

3. Jevons, 1878, p. 36.

4. Merton, 1948; Azariadis, 1981; Cass and Shell, 1983; Farmer, 1999.

5. В 2018 году в своей книге The Tyranny of Metrics («Тирания показателей») Джерри Мюллер подробно рассказал, как чрезмерная зависимость от количественных показателей препятствует разумному принятию решений в колледжах, университетах, школах, медицине, полиции, вооруженных силах, бизнесе, финансовой сфере, благотворительности и при оказании иностранной помощи.

6. Stock Prices Move Up to Permanently High Plateau, Toronto Star, October 16, 1929, p. 14.

7. Kai Sedgwick, 46 % of Last Year’s ICOs Have Failed Already, February 23, 2018, Bitcoin.com, https://news.bitcoin.com/46-last-years-icos-failed-already/.

8. Escalas, 2007.

9. Machill et al., 2007.

10. McQuiggan et al., 2008, p. 538.

11. Slater et al., 2003.

12. Cronon, 2013, p. 12.

13. Психологи Роджер Браун и Джеймс Кулик (1977 г.) ввели в обиход термин «воспоминание-вспышка», использовав в качестве примера новость об убийстве президента США Джона Ф. Кеннеди в 1963 году. Они выдвинули гипотезу о том, что воспоминание-вспышка возникает при одновременном сильном удивлении и эмоциональном возбуждении.

14. Luminet and Curci, 2009.

15. The First Gun: Its Ominous Report Was Heard Around the World, Los Angeles Times, February 1, 1896, p. 11.

16. University High’s Class of ’42 Still Remembers Pearl Harbor, Los Angeles Times, December 7, 1981, p. F1.

17. Национальное бюро экономических исследований объявляет о рецессии в США спустя несколько месяцев после ее наступления. В данном случае о начавшейся в марте 2001 года рецессии было объявлено лишь в ноябре того же года. Но в целом экономисты считали, что в сентябре 2001 года экономика уже находилась в состоянии рецессии.

18. The Perfect Storm Tears Heart Out of the US Economy, Guardian, November 14, 2001, p. 26.

19. At O’Hare, President Says “Get on board!” September 27, 2001, https://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2001/09/20010927-1.html.

20. Грег Ип упомянул о возможности того, что «всплеск патриотизма» может стать фактором роста доверия. After Sept. 11 Attacks, a Rebound, of Sorts, Wall Street Journal, October 15, 2001, p. A1.

21. «Одна из главных претензий к мониторингу источника информации заключается в том, что люди обычно не извлекают напрямую абстрактный тег или метку, указывающую на источник в их памяти. Активированные записи в памяти скорее оцениваются и приписываются конкретным источникам через процессы принятия решений, выполняемые в процессе этого запоминания» (Джонсон и др., 1993).

22. Johnson et al., 1993.

23. Barthes, 2013 [1984], http://xroads.virginia.edu/~drbr/wrestlin.html.

24. Kilrain’s Rheumatism, Cincinnati Inquirer, February 22, 1890, p. 2.

25. «Но подобное [риторическое] высказывание не должно быть похоже на высказывание гладиаторов, размахивающих перед боем копьями, которыми они не пользуются в схватке». Цицерон, 1860 [55 до н. э. ], стр. 178–79.

Глава 8. Семь утверждений нарративной экономики

1. Shiller, 1989.

2. Arthur Krock, What America Is Talking About, New York Times, October 30, 1932, p. SM1.

3. Очевидно, что, как указывал еще в 1957 году Милтон Фридман, первоначальная кейнсианская идея о том, что только текущий доход определяет текущее потребление, неверна. Он показал, что потребительские расходы намного больше реагируют на текущий доход у людей тех профессий, где доходы из года в год меняются не сильно. Он предположил, что расходы определяются не текущим доходом человека, а постоянным доходом, ожидаемым средним долговременным будущим доходом. Во время Великой депрессии гипотеза постоянного дохода Фридмана также себя не оправдала. В этой модели люди реагируют исключительно на доход, скорректированный с учетом статистических характеристик. Кристина Ромер (1990 г.) обратила внимание на то, что после краха фондового рынка в 1929 году потребительский спрос сразу же упал, прежде чем доходы людей показали какие-либо признаки снижения. Она пришла к выводу, что снижение спроса должно было быть реакцией на состояние неопределенности в связи с кризисом. Спрос зависит как от ожиданий, так и от уровня неопределенности, а через это от множества нарративов, которые, как только доверие к экспертам теряется, являются единственным, что помогает людям в определении своего будущего. Тобин и Свон (1969 г.) продемонстрировали еще большую проблематичность использования гипотезы постоянного дохода.

4. https://www.thesun.co.uk/tech/5067093/lily-allen-bitcoin-billionaire-richer-than-madonna/.

5. Shiller, 1989.

6. Siegel, 2014 [1994], pp. 250–53. Газета New York Herald Tribune, выразив недоумение по поводу того, почему фондовый рынок США не рухнул после 3 сентября 1939 года, предложила возможное объяснение: «Кажется очевидным, что многие люди, которые не сбрасывали имеющиеся у них ценные бумаги или покупали ценные бумаги, руководствовались верой или надеждой в то, что фондовый рынок будет следовать общей схеме последней мировой войны, когда после восьми месяцев застоя в условиях отсутствия официальных торгов, он взлетел в 1915 году под влиянием военных заказов для Европы». War and the Markets, New York Herald Tribune, September 4, 1939, p. 18.

7. Всемирная организация здравоохранения, 2003, с. xiii.

8. Vosoughi et al., 2018.

9. Оригинальная песня была опубликована в Patty and Mildred J. Hill, Song Stories for the Kindergarten (1893), https://commons.wikimedia.org/wiki/File: GoodMorningToAll1893song.png.

10. Weems, 1837, p. 11.

11. Weems, 1837, pp. 13–14.

12. Wang et al., 2012.

13. Blanc, 1851, p. 91: “De chacun selon ses facultés, à chacun selon ses besoins”. Matthew 25:15, цитата: «Каждому по его силе».

Глава 9. Рецидивы и мутации

1. Kuran and Sunstein, 1999.

2. Однако большинство смертей во время Гражданской войны были вызваны болезнями, а не результатом военных действий. Если рассматривать Гражданскую войну как эпидемию болезни, то она не была самой большой в истории США. См. Nicholas Marshall, The Civil War Death Toll, Reconsidered, New York Times Opinionator, March 2014, https://opinionator.blogs.nytimes.com/2014/04/15/the-civil-war-death-toll-reconsidered/.

3. Термин «Великая рецессия» также использовался в отношении к умеренной рецессии 1990–1991 годов, связанной с очередной войной на Ближнем Востоке и вновь побуждающий к сравнению с Великой депрессией. Использовался кандидатом в президенты США Х. Россом Перо во время президентской кампании 1992 года. См. James Flanagan, What an Economy in Low Gear Means, Los Angeles Times, July 26, 1992.

Глава 10. Паника против доверия

1. Raymond Moley, цитата в Terkel, 1970, location 5151.

2. The Financial Crisis, New York Herald Tribune, September 26, 1857, p. 1.

3. Hannah, 1986.

4. How the New Banking System Is Expected to Operate as a Cure for Business Panics, Washington Post, December 29, 1913, p. 5.

5. George Gallup, The Gallup Poll: An Increasing Number of Voters Believe Business Will Improve within Six Months, Washington Post, February 4, 1938, p. X2.

6. Sidis, 1898, p. 6.

7. Marden, 1920, p. 175.

8. First Scientific Weather Forecasting, Chicago Daily Tribune, December 18, 1898, p. 29.

9. Diogenes, Correspondence of the Mercury, Charleston Mercury, February 15, 1858, p. 1.

10. В выдаче ProQuest News & Newspapers термин «опережающие индикаторы» упоминается один раз в 1880 году и дважды в 1920-х годах, но он так и не стал общепринятой концепцией вплоть до Великой депрессии 1930-х годов. Значение опережающих индикаторов Митчелла и Бернса (1938 г.) в истории экономической мысли раскрыл в своем труде Мур в 1983 году. Была также книга Бернса и Митчелла (1946 г.), в которой они более подробно описали применение опережающих индикаторов. Книга оказала очень большое влияние в данной области. Артур Бернс стал председателем Совета управляющих Федеральной резервной системы в 1970–1978 годах в период резкого роста инфляции, который ему поставили в вину. Это породило вокруг его модели прогнозирования еще больше разговоров и добавило им статус «знаменитости».

11. Lays Bull Market to Coolidge “Tips”, New York Times, August 24, 1928, со ссылкой на статью в Atlantic за тот же месяц.

12. The Wall Street Journal Straws: Difficult to Take Profits, Wall Street Journal, November 5, 1928, p. 2.

13. “Why Does U. S. Fuss at Us” Traders Ask: Public Eye Battle of Wall Street, Chicago Daily Tribune, February 18, 1929, p. 25.

14. New Threats Made to Cut Speculation, Washington Post, April 5, 1929, p. 1.

15. Lewis H. Haney, Looking 1930 in the Face, North American Review 229 (3), March 1930, p. 365.

16. New York Times, January 5, 1931.

17. New York Times, September 25, 1884, p. 4.

18. Reckless Talk in Congress, New York Times, May 18, 1932, p. 20.

19. Irving Fisher, 1930, p. 63.

20. Thomas Mullen, цитата в Money to Move as Fear Leaves, “Ad” Men Told, Christian Science Monitor, June 15, 1931.

21. Франклин Делано Рузвельт, первая инаугурационная речь, 4 марта 1933 г. http://www.gutenberg.org/files/104/104-h/104-h.htm.

22. По данным Goodreads.com, «Единственное, чего нам следует бояться, – это самого страха» – является самым цитируемым из 139 знаменитых высказываний Франклина Рузвельта. https://www.goodreads.com/author/quotes/219075.FranklinDRoosevelt.

23. Langlois and Durocher, 2011.

24. In the Wake of Unemployment, Hartford Courant, November 8, 1931, p. E5.

25. Рузвельт, первая из «Бесед у камина», 12 марта 1933 г. https://www.youtube.com/watch?v=r6nYKRLOFWg.

26. W. M. Kiplinger, Causes of Our Unemployment: An Economic Puzzle, New York Times, August 17, 1930, p. 111.

27. Lindbeck and Snower, 2001.

28. Eichengreen, 1996; Eichengreen and Temin, 2000.

29. Marx, 2017 [1959], chap. 15.

Глава 11. Бережливость против демонстративного потребления

1. Можно было бы предположить, что подобное ожидание умеренности в активном потреблении из сострадания к безработным есть в книге Генри Джорджа «Прогресс и бедность», опубликованной в конце депрессии 1870-х годов. Но этого в ней нет. Наоборот, автор скорее высказывает прямо противоположное мнение, поскольку, по его словам, если неравенство когда-нибудь уменьшится, то «с исчезновением нужды и страха перед нуждой исчезнет и восхищение богатством, и люди будут искать уважения и одобрения своих собратьев другими способами, помимо накопления и демонстрации богатства» (George, 1886 [1879], chap 4). Можно также ожидать некоторого признания умеренности во время затянувшейся депрессии 1890-х годов в известной книге Торстейна Веблена «Теория праздного класса» (1899 г.), в которой он ввел в оборот термин «демонстративное потребление». Но о возникновении новой умеренности в связи с той депрессией там не говорится. Более того, Банковская Паника 1893 года и последовавшая за ней депрессия даже не упоминаются в этой книге. У Веблена, кажется, тоже прямо противоположная точка зрения. Он пишет: «Необремененность сомнением, сочувствием, честностью и уважением к жизни других людей, можно сказать, в довольно широких пределах способствует преуспеванию индивида в условиях денежной культуры» (Veblen, 1899, chap. 9).

2. Financial Crash Left Them Deeply in Debt, Daily Boston Globe, March 10, 1930, p. 21.

3. Family Breakdowns Reported Increasing, New York Times, March 21, 1932, p. 2.

4. Women Make Plea for Family Relief, New York Times, May 17, 1936, p. N2.

5. Ruth Ellicott, Household – Season for Home Refurbishing Arrives: Coziness Is Requisite for Winter, Entire Family Morale May Be Boosted by a Changed Household Environment, Baltimore Sun, October 1, 1933, p. TM8.

6. Allen, 1964 [1931], p. 289.

7. Carol Bird, We’re getting “anchored” Again Says Rita Weiman, Washington Post, July 10, 1932, p. SM3.

8. Keeping Up Appearances: dare to be poor! Manchester Guardian, October 9, 1931, p. 6.

9. Catherine Hackett, Why We Women Won’t Buy, Forum and Century, December 1932, p. 343.

10. Anne O’Hare McCormick, The Average American Emerges, New York Times, January 3, 1932, p. SM1.

11. Crime Decrease Noted in Depression Years, New York Herald Tribune, February 23, 1934, p. 32. И Crime among Young Shows No Increase, Globe and Mail, November 22, 1937, p. 3.

12. Citizens Advised Not to Give Money to Street Beggars, Globe (Toronto), January 14, 1931, p. 14. Begging in City Increases Daily, Survey Reveals, New York Tribune, July 30, 1930, p. 4.

13. Panhandling, Washington Post, November 3, 1932, p. 6.

14. Bars Apple Sellers from Busy Streets, New York Times, April 16, 1931, p. 25.

15. Apple Sale by Jobless Starts Friday: Unemployed Will Vend Fruit on Hartford Streets as a Way of Providing for Their Families, Hartford Courant, November 27, 1930, p. 1. ProQuest Historical Newspapers: Hartford Courant.

16. Holdup in Car Panhandler’s Thanksgiving, Washington Post, April 28, 1932, p. 18. Drive Begun on Peddlers, Los Angeles Times, December 17, 1932, p. A10.

17. Roth, 2009, p. 12.

18. Stachura, 1986.

19. http://www.pbs.org/auschwitz/40-45/background/auschwitz.html.

20. Grace Kingsley, Display of Luxury Is Out, Los Angeles Times, March 31, 1932, p. A9.

21. Display of Wealth Viewed as Offense, New York Times, December 26, 1932, p. 21.

22. 1932’s Bargains Different from Those of 1931: To Claim Poverty No Longer Chic – Furs and Shoes Are Discussed, Washington Post, April 7, 1932, p. S6. Однако не все с таким энтузиазмом бросились следовать образцу «показательной бедности»: «Хотя нищета и стала неким шиком, это в большинстве своем негативное оправдание, и любителям удовольствий очень трудно от них отказаться». Baltimoreans Find Europe Alluring, Baltimore Sun, June 14, 1931, p. SA13.

23. Bicycle Riding Fad Strikes Washington, New York Times, July 31, 1933, p. 15.

24. Is a New Car a Sin? Wall Street Journal, February 18, 1932, p. 8.

25. Heffetz, 2011, p. 1106.

26. Confidential Chat: Husband Lacks All Sense of Responsibility, Boston Daily Globe, May 12, 1932, p. 18.

27. Confidential Chat: Don’t Blame the Men; They Can’t Help It, Boston Daily Globe, May 28, 1932, p. 18.

28. Relief to Stay, Says State Director, Pittsburgh Post-Gazette, January 30, 1936, p. 26.

29. Bewley, 1999, pp. 49–50.

30. Fang and Moscarini, 2005.

31. Blue Jeans and Calico, New York Tribune, April 13, 1920, p. 14.

32. Nerissa Pacio Itchon, SF’s First Fashion Icon: Levi’s 501s, San Francisco Chronicle, May 19, 2017, https://www.sfchronicle.com/style/article/SF-s-first-fashion-icon-Levi-s-501s-11153403.php. Lady Levi’s сначала позиционировались как одежда для девушек-ковбоев или для верховой езды, как в рекламе Levi Strauss «Старик дает совет гостю ранчо для отдыхающих», New York Herald Tribune, April 28, 1935, p. I13.

33. Judy Horton, Dude Dressing, Vogue, June 1, 1935 p. 121.

34. Sullivan, 2006.

35. https://www.liveabout.com/the-history-of-jeans-2040397.

36. Briton Changes Name; “Becomes James Dean”, Minneapolis Sunday Tribune Picture Magazine, January 5, 1958.

37. The Country Is Off on a Jig-Saw Jag, New York Times, February 12, 1933, p. 100.

38. 1932’s Bargains Different from Those of 1931: To Claim Poverty No Longer Chic – Furs and Shoes Are Discussed, Washington Post, April 7, 1932, p. S6.

39. Piketty, 2014. См. также http://piketty.pse.ens.fr/files/capital21c/en/Piketty2014FiguresTablesLinks.pdf. На этом сайте в таблице I.1 показана доля дохода, приходящаяся на топ 1/10 в доходах США в 1910–2010 годах, что наглядно доказывает резкий рост неравенства, начиная с 1970 года.

40. Uchitelle, 2006.

41. Trump and Zanker, 2007. Название книги позднее было изменено на Think Big: Make It Happen in Business and Life («Мысли по-крупному и не тормози!»).

42. Paul Blustein, In Japan, Consumption’s No Longer Conspicuous; Consumers’ Newly Frugal Mood May Prolong Nation’s Recession, Washington Post, February 28, 1993, p. H01.

43. Charles Fisher, Meditation in the Wild: Buddhism’s Origin in the Heart of Nature, Alresford, UK: John Hunt Publishing, 2013.

44. Adams, 1931, p. 404.

45. A Martin Luther King Center to Open in Phila, Philadelphia Inquirer, November 23, 1983, p. 4-B.

46. President Calls for Expanding Opportunities to Home Ownership, Remarks by the President on Homeownership. St. Paul AME Church, Atlanta, Georgia, June 17, 2002, https://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2002/06/20020617-2.html.

47. Pecotich and Ward, 2007.

Глава 12. Золотой стандарт против биметаллизма

1. Цитата Ralph Benko, President Trump: Replace the Dollar with Gold as the Global Currency to Make America Great Again, Forbes, February 25, 2017.

2. https://www.bankofcanada.ca/rates/related//international-reserves/.

3. Всемирный совет по золоту, https://www.gold.org/what-we-do/official-institutions/accounting-monetary-gold. В метрической тонне содержится 32 150 тройских унций, цена тройской унции золота на момент написания этой статьи составляла 1294 доллара США.

4. Daniel Indiviglio, Bernanke to Ron Paul: Gold Isn’t Money, Atlantic, July 13, 2011.

5. Flandreau, 1996.

6. Atlanta Constitution, April 19, 1895, p. 4.

7. The Treaty, New York Times, February 10, 1897, p. 6.

8. Silver in the West: Some Easterners Misjudge the Sentiment for It, Washington Post, July 28, 1896, p. 4.

9. Протокол Международной конференции по вопросам биметаллизма (Лондон, 1894 г.).

10. Нынешний Чикагский университет был создан в 1890 году. Одним из его первых профессоров был Дж. Лоуренс Лафлин, который еще до своего приезда в Чикаго написал книгу The History of Bimetallism («История биметаллизма», 1886 г.), в которой он резко выступал против биметаллизма. Впоследствии настоящий профессор Лафлин вызвал Харви на настоящие дебаты, где показал себя намного лучше, чем его вымышленный персонаж, и таким образом получил широкую известность как один из ведущих публичных интеллектуалов, оказавший влияние на Закон о золотом стандарте 1900 года и на создание ФРС. См. André-Aigret and Dimand, 2018.

11. Silver in the West: Some Easterners Misjudge the Sentiment for It, Washington Post, July 28, 1896, p. 4.

12. M’Kinley on Hard Times, New York Times, October 7, 1896, p. 3.

13. NO MORE: Do Silverites Ask about General Prosperity, Courier-Journal, September 11, 1897, p. 6.

14. Noyes, 1898, p. 190.

15. В Нью-Йорке на Уолл-стрит рядом с Нью-Йоркской фондовой биржей находилось отделение казначейства. Там и сегодня можно увидеть пояснительную табличку, но офис больше не выкупает доллары за золото. Сейчас в здании хранилища располагается музей.

16. The Pedigree of the Gold-Bug: The First Pair Imported from Nevada, Louisville Courier-Journal, July 28, 1896, p. 2.

17. The Pedigree of the Gold-Bug, p. 2.

18. Sargent and Velde, 2002.

19. Howard, 1895, p. 7.

20. Howard, 1895, p. 76.

21. Цитирование: Генри Л. Дэвис, California Optical Company, в San Francisco Businessmen Tell Why Times Are Hard and Name the Remedy, San Francisco Chronicle, August 21, 1896, p. 8.

22. Цитирование: Чарльз Меррилл в San Francisco Businessmen, San Francisco Chronicle.

23. «Официальный протокол национального съезда Демократической партии, прошедшего в Чикаго (штат Иллинойс) 7–11 июля 1896 года» (Logansport, IN: Wilson, Humphries & Co., 1896).

24. Where Bryan Got Them, Louisville Courier Journal, July 29, 1896, p. 4.

25. Fiat Oratory, New York Times, July 24, 1896, p. 4.

26. Цитирование: Луи Слосс в San Francisco Businessmen Tell Why Times Are Hard and Name the Remedy, San Francisco Chronicle, August 21, 1896, p. 8.

27. Закон был сформулирован шотландским экономистом Генри Даннингом Маклеодом в 1857 году, еще в самом начале споров о биметаллизме, и он великодушно приписал свой закон британскому финансисту Томасу Грешему (1519–1579). Закон очень прост: если соотношение биметаллического эталона противоречит соотношению, установленному на мировых рынках, люди, как правило, предпочтут платить менее ценной валютой, что вытеснит из обращения другой металл.

28. Voice of the People: A Correspondent’s Sensible Letter on the Money Question, Chicago Daily Tribune, August 26, 1893, p. 14.

29. Помимо загадки удивительного успеха этой истории, есть еще одна загадка. Книга Баума кажется притчей о золотом стандарте и движении сторонников свободной чеканки серебряных монет, но эта идея получила общее признание лишь в 1964 году, когда в своей статье Генри М. Литтлфилд указал на наличие в ней подобной аллегории. Странно, что большую часть столетия, прошедшего с момента выхода книги, никто не упоминал эту притчу в печати. Тем не менее Литтлфилд очень убедителен в доказательстве того, что Баум действительно имел в виду золотой стандарт и движение сторонников свободной чеканки серебряных монет. Тем более что Баум, как указывает Литтлфилд, сам был активным участником движения, посещал некоторые из его демонстраций и жил в сельской местности, где было немало сторонников идеи свободной чеканки серебряных монет. Кроме того, несмотря на поражение на президентских выборах 1896 года, Брайан во второй раз выставил свою кандидатуру в 1900 году, вновь выступив с идеей о свободной чеканке серебряных монет, и вновь его оппонентом был Маккинли. Поэтому в год выхода книги эти вопросы все еще находились в центре внимания общественности.

30. Eichengreen and Temin, 2000, pp. 206–7.

31. Mark Sullivan, Inflation’s Danger Begins When People Scramble to Get Rid of Their Dollars, Hartford Courant, November 26, 1933, p. D5.

Глава 13. Трудосберегающие машины и механизмы, приводящие к массовому сокращению рабочих мест

1. Современное слово «автоматический» восходит к VII веку до н. э., в «Илиаде» Гомера, песнь 18, строка 376: «Бога, покрытого потом, находит в трудах, пред мехами / Быстро вращавшегось: двадцать треножников вдруг он работал, / В утварь поставить к стене своего благолепного дома. / [375] Он под подножием их золотые колеса устроил, / Сами б собою они приближалися к сонму бессмертных, / Сами б собою и в дом возвращалися, взорам на диво» (Перевод. Н. Гнедича, Гомер, «Илиада», «Наука», 1990 г. – Прим. пер.). http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.01.0133%3Abook%3D18%3Acard%3D360.

2. Aristotle, Politics, перевод Benjamin Jowett, bk. 1, pt. 4.

3. Argersinger and Argersinger, 1984. Однако Уолтер Смит в своей книге о причинах депрессии 1870-х годов, вышедшей в 1879 году, не упоминает о трудосберегающих машинах и механизмах. Данный нарратив не на всех произвел впечатление.

4. «Путеводитель по Всемирной выставке 1876 года в Филадельфии», Philadelphia: Lippincott, 1876, https://archive.org/details/visitorsguidetoc00phil.

5. «Путеводитель по Всемирной выставке 1876 года в Филадельфии».

6. Charles M. DePuy, The Question of the Hour, Philadelphia Inquirer, February 3, 1876, p. 1.

7. Labor-Saving Machinery, Daily American, December 11, 1879, p. 2.

8. Labor-Saving Machinery.

9. George, 1886 [1879], pp. 227–28.

10. The General Omnibus Company of Paris, Times of India, June 4, 1879, p. 3.

11. Labor-Saving Machinery and Overproduction, Los Angeles Times, June 28, 1894, p. 4.

12. Labor-Saving Machinery and Overproduction.

13. The Great Problem, San Francisco Chronicle, April 22, 1894, p. 6.

14. Stores Are Merely Labor-Saving Machines, Chicago Daily Tribune, March 14, 1897, p. 26.

15. Trade Unionists’ Remedy, Boston Daily Globe, April 24, 1899, p. 5.

16. https://www.ele.uri.edu/faculty/vetter/Other-stuff/The-Machine-Stops.pdf.

17. Robot Cop Dictator: Rules Five-Way Intersection, Los Angeles Times, July 29, 1929, p. 1.

18. Phillip Snowden, M.P., Snowden Fears Trade War, New York Times, June 10, 1928, p. 133.

19. Unemployment Called Serious, Atlanta Constitution, March 27, 1928, p. 4.

20. Mayor Scored for Failure to Help Jobless, Baltimore Sun, April 16, 1928, p. 22.

21. Chase, 1929, p. 209

22. Chase, 1929, pp. 215–16.

23. Chase, 1929, p. 323. Чейз использует словосочетание «технологическая безработица» (p. 212), но очень редко.

24. Steno in the Future May Be a Robot, Show Indicates, Chicago Daily Tribune, November 12, 1929, p. 45.

25. Cause of the Crash, Washington Post, November 9, 1930, p. S1.

26. George, 1886 [1879], p. 259.

27. Topics of the Markets: Another Gloomy Day on the Stock Market, Globe and Mail, October 29, 1929, p. 8. Ford Would Raise Wages, Cut Prices Down to Actual Values, St. Louis Post-Dispatch, November 21, 1929, p. 2a.

28. Cassel, 1935, p. 66.

29. Text of Governor Roosevelt’s Address Opening His Campaign, New York Herald Tribune, August 21, 1932, p. 17.

30. Chester C. Davis, Underconsumption of Goods: A Challenge to the Nation, New York Times, December 9, 1934, p. XX5.

31. Balderrama and Rodríguez, 2006.

32. Senators Invoke Ancient Rights Declare War on Dial Phone, Baltimore Sun, May 23, 1930, p. 2.

33. Fred Hogue, Robots Menace World’s Wage-Earners, Los Angeles Times, February 1, 1931, p. 23.

34. Fear of Losing Job Makes Worker Curtail Spending, Boston Globe, November 1, 1931, p. A60.

35. Einstein Sees U. S. Troubles Internal, Boston Globe, January 24, 1933, p. 17.

36. Fred Hogue, Robots Menace World’s Wage-Earners, Los Angeles Times, February 1, 1931, p. 23.

37. Wayne Parrish, Ten-Year Survey Points to End of Price System, New York Herald Tribune, August 21, 1932, p. 1. К январю 1933 года «Технократия» распалась.

38. Technology Cult Is Now on the Wane, New York Times, January 29, 1933, p. N1.

39. Aubrey Williams, A Crisis for Our Youth, New York Times, January 19, 1936, p. SM4.

40. Nazis to Bar Replacing of Men with Machines, Hartford Courant, August 6, 1933, p. B5.

41. https://www.youtube.com/watch?v=n1apYo6-Ow.

42. Yale Scientist Proposes Building Robot Army, Nashville Tennessean, January 25, 1941, p. 1.

43. Robots Not War-Winners, Globe and Mail, July 7, 1944, p. 6.

Глава 14. Практически повсеместная замена людей средствами автоматизации и искусственным интеллектом

1. Elmo Roper, What People Are Thinking, New York Herald Tribune, December 28, 1945, p. 15A.

2. Ralph Reed, 1946 Sees First Traveling Vacations since the War, Daily Boston Globe, April 14, 1946, p. B9. Термин «каникулы победителей» использовался и раньше, с 1942 года, для обозначения экономичного «домашнего» отпуска с целью сэкономить деньги и ресурсы для войны.

3. Слайд-проекторы имеют долгую историю (https://www.ithaca.edu/hs/vrc/historyofprojectors/), но Ready-Mounts с удобными слайдами, смонтированными в фотолаборатории в картонные рамки, начали рекламировать лишь в 1946 году.

4. Harry T. Montgomery, Confidence Marks Business Outlook, Los Angeles Times, January 3, 1950, p. 35.

5. Alfred L Malabre, Jr., Automation Alarm Is Proving False, Wall Street Journal, December 23, 1965, p. 6.

6. Automation Strike Deadlock in UK, South China Morning Post, May 3, 1956, p. 17.

7. John Hoggatt, What Automation Means to You, Austin American, December 16, 1956, p. SM1.

8. Roscoe Born, Men & Machines: Industrial Unions Fear Automation Will Cut Membership and Power, Wall Street Journal, April 7, 1959, p. 1.

9. Samuel Lubell, Disturbing Paradox: Insecurity Blot on Recovery, Boston Globe, May 5, 1959, p. 19.

10. Automation Blamed for Recession, Washington Post, April 23, 1958, p. A2.

11. https://www.youtube.com/watch?v=244SeRiPM.

12. Michaels, 1962, pp. 13–14.

13. US Department of Health, Education and Welfare, National Commission on Technology, Automation, and Economic Progress, Technology and the American Economy (Washington, DC: US Government Printing Office, 1966).

14. Alfred L. Malabre, Jr., Automation Alarm Is Proving False, Wall Street Journal, December 23, 1965, p. 6.

15. Mark Potts, Personal Robots: The Future Is Now, Washington Post, December 12, 1983, p. WB33.

16. https://www.pastemagazine.com/articles/2015/11/the-100-greatest-movie-robots-of-all-time.html?p=5.

17. Andrew Pollack, A New Automation to Bring Vast Changes, New York Times, March 28, 1982, p. HT1.

18. Pollack, A New Automation.

19. G. Pascal Zachary, Worried Workers, Wall Street Journal, June 8, 1995, p. A1.

20. Стоимость акций оценивалась исходя из номинальной стоимости акций, входящих в индекс S&P 500 без поправки на инфляцию или выкуп акций.

21. Годом ранее, в 2010 году, Google Voice Action уже выполнял голосовые команды.

22. Silver et al., 2017. Есть и скептики, которые сомневаются, что программа AlphaZero работает так, как заявляют ее создатели: https://medium.com/@josecamachocollados/is-alphazero-really-a-scientific-breakthrough-in-ai-bf66ae1c84f2.

23. Harari, 2018.

24. http://www.cnn.com/2011/11/03/tech/innovation/steve-jobs-book-sales/.

25. Proposing to Tax Labor-Saving Machines, Sun, January 18, 1933, p. 8, и Mady Delvaux, Draft Report, European Parliament, May 2016, http://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc.do?pubRef=-//EP//NONSGML%2BCOMPARL%2BPE-582.443%2B01%2BDOC%2BPDF%2BV0//EN.

26. George, 1886 [1879], p. 395.

27. George, 1886 [1879], pp. 395–96.

28. Цитирование: An Engineer Turns Diagnostician, St Louis Post-Dispatch, June 5, 1932, p. 1.

Глава 15. Бурный рост и спады на рынке недвижимости

1. Например, корреляция между ежемесячным индексом потребительских настроений Мичиганского университета и индексом цен на жилье S&P CoreLogic Case – Shiller с поправкой на инфляцию за период с января 1978 по сентябрь 2018 года составляет всего 0,035.

2. Making Auger Holes with a Gimlet, Cultivator, September 1840, p. 146.

3. Where They Live, St. Louis Post-Dispatch, December 29, 1889, p. 18.

4. Davis and Heathcote, 2007.

5. «Традиционное» отношение стоимости земли к стоимости дома составляло 10 %. Paul F. Kneeland, This Land Boom Is a Land Boom with a Difference, Boston Globe, June 15, 1958, p. A31.

6. Например, во время бэби-бума после Второй мировой войны в одной статье в качестве причины роста цен на жилье назывался рост затрат на строительство. U. S. Construction Costs Grind Upward: Prices on New Homes Follow Suit: Experts Differ on Why Prices Should Zoom, Christian Science Monitor, August 18, 1950, p. 13.

7. Grebler et al., 1956, p. 358.

8. Housing Prices Nip Low Income Groups, Arizona Republic, January 25, 1957, p. 43.

9. McGinn, 2007, p. 6.

10. Festinger, 1954.

11. Own Your Own Home, Washington Post, May 19, 1919, p. 9.

12. Arizona Republican, January 1, 1900, p. 3.

13. Судья Верховного суда США Джозеф Маккенна, дело Hall v. Geiger-Jones Co., 242 U. S. 539 (1917).

14. Ponzi’s Florida Wizarding Pays Big – for Ponzi, Chicago Daily Tribune, January 16, 1926, p. 9.

15. Примечательно, что федеральное правительство США в настоящее время регулирует продажу земли между штатами, опираясь на Закон о предоставлении полной информации при купле-продаже земли лицами разных штатов 1968 года (ILSFDA). Этот закон явно препятствует тактике рекламы и продаж, которая вызывала бумы спроса на землю в прошлом. См. Loyd, 1975, and Pursley, 2017. Теперь ILSFDA подпадает под юрисдикцию Бюро финансовой защиты потребителей, созданного в рамках реализации Закона Додда – Франка от 2010 года, и оно активно преследует агентов по продаже земли, которые его не соблюдают.

16. См. модель у Gyourko et al., 2013.

17. Saiz, 2010.

18. «На самом деле с точки зрения среднестатистического домохозяйства (семейной пары), учитывая потребление предельной единицы жилищных услуг, с 1970 по 1979 год стоимость после уплаты налогов снизилась на 30 %. Это произошло в первую очередь вследствие снижения реальной стоимости капитала до налогообложения и обусловленного инфляцией значительного увеличения налоговой субсидии на жилье, занимаемое собственниками». См. Diamond, 1980, p. 295.

19. WSJ “Mansion” Section Makes Its Debut, Wall Street Journal, October 4, 2012, http://www.wsj.com/video/wsj-mansion-section-makes-its-debut/5BAD7D1C-77FA-4057-9E3A-19446C5F2F52.html.

20. Katherine Clarke, Tech CEOs: Lie Low or Live Large? Wall Street Journal, November 17, 2017, p. M1.

21. House Prices: After the Fall – cover story, Economist, June 18–24, 2005.

Глава 16. Пузыри на фондовом рынке

1. Например, корреляция между индексом потребительских настроений Мичиганского университета и циклически скорректированным соотношением цены к прибыли (CAPE) для фондового индекса Standard & Poor’s 500 с января 1978 по ноябрь 2018 года составляла 0,57. Корреляция между коэффициентом CAPE и реальными ценами на жилье за тот же период составляла 0,42.

2. Movie Ticker Blamed for Wild Trading in Stocks, Austin Statesman, May 24, 1928, p. 3.

3. Kempton, 1998 [1955], prelude, location 153.

4. Alexander Dana Noyes, Globe (Toronto), October 22, p. 8, 1928, цитирование Financial Markets, New York Times, October 22, 1928, p. 36.

5. Rappoport and White, 1994.

6. Robert Shiller, Lessons from the October 1987 Market Plunge, New York Times, October 22, 2017, p. BU3, https://www.nytimes.com/2017/10/19/business/stock-market-crash-1987.html.

7. Galbraith, 1955. Он противоречил другим, заявляя о «росте числа самоубийств, связанных с депрессией: по данным национального исследования в 1931 году на 100 тысяч человек приходилось 20,5 самоубийств, что было самым высоким показателем с 1915 года». (“Rise in Suicide Rate Laid to Depression: National Survey Shows 20.5 of 100,000 People Took Their Lives in 1931 – Highest Figure since 1915,” New York Times, June 23, 1939, p. 24.) Вебб с соавторами (2002 г.) в своей работе показывают умеренную положительную корреляцию между уровнем безработицы за последний год и числом самоубийств, особенно среди белых мужчин.

8. Johnson and Tversky, 1983.

9. When Youth and Beauty Go – What Then? Louisville Courier-Journal, January 19, 1930, p. 87.

10. Terkel, 1970, p. 67.

11. Terkel, 1970, p. 376.

12. Terkel 1970, p. 164.

13. Kempton, 1998 [1955], prelude, location 118.

14. Jody Chudley, JFK’s Father Used a Simple Trick to Spot Market Bubbles – and You Can Too, Business Insider, October 12, 2017, http://www.businessinsider.com/how-to-spot-stock-market-bubbles-2017-10.

15. Baruch, 1957.

16. Conservatives Begin to Realize Value of War Specialty Stocks, Minneapolis Morning

Tribune, July 26, 1915, p. 15.

Глава 17. Бойкоты, спекулянты и порочный бизнес

1. Charles C. Boycott, The State of Ireland, Times(London), October 18, 1880, p. 6.

2. Wolman, 1916, p. 24.

3. Wolman, 1916, p. 34.

4. Who Is a Profiteer, and What Shall Be Done with Him? New York Tribune, June 16, 1918, p. D3.

5. http://avalon.law.yale.edu/20thcentury/harding.asp.

6. General Drop in Prices Forecast: Bankers and Traders Expect a Material Reduction in Practically All Lines – Say Era of Extravagance Has Passed, Christian Science Monitor, September 25, 1920, p. 4.

7. Women Fight High Prices, Globe, September 4, 1920, p. 6.

8. US Bureau of Labor Statistics, Monthly Labor Review, September 2014, https://www.bls.gov/opub/mlr/2014/article/the-first-hundred-years-of-the-consumer-price-index.htm.

9. Sees High Prices for Several Years, Boston Daily Globe, January 5, 1920, p. 13.

10. Аткесон и Кехо (2004 г.) оспорили данные за сто лет, собранные в семнадцати странах, о пятилетних темпах инфляции и темпах экономического роста. Они считают, что между ними нет существенной связи, если исключить Великую депрессию 1929–1934 годов.

11. Attacks Profiteers in Immorality, Boston Daily Globe, May 5, 1919, p. 2.

12. Mortimer Fishel, Lawyers Who Feed on Soldiers’ Kin, New York Times, August 11, 1918, p. 41.

13. Henry Hazlitt, Profiteers as Public Benefactors, New York Times, March 21, 1920, p. 10.

14. Fisher, 1928, p. 7.

15. Federal Judge Whacks Profiteers Hard Blow, Los Angeles Times, June 3, 1920, p. 11.

16. Jacob H. Hollander, Ph.D., How Inflation Touches Every Man’s Pocketbook, New York Times, May 2, 1920, p. XX1.

17. Letters from the People: Excess Profits Tax, M. Hartley a Veteran of the Uncivil War, St. Louis Post-Dispatch, December 29, 1920, p. 28.

18. Profiteers Are Incubators for “Reds” – Capper, Chicago Daily Tribune, January 25, 1920, p. A9.

19. No Time for Pessimism, Baltimore Sun, December 17, 1920, p. 8.

20. Prices Will Never Reach 1914 Level, Globe and Mail, August 27, 1920, p. 7.

21. Trade Revival Coming, Hoover Tells Business, New York Tribune, April 29, 1921, p. 9.

22. Disjointed Prices, Nashville Tennessean, September 26, 1921, p. 4.

23. Summer Jewelry Is Conspicuous, St. Louis Post-Dispatch, July 23, 1921, p. 13.

24. Children Nowadays Are Spending Money as If It Grew on Bushes, Boston Daily Globe, October 23, 1921, p. E6.

25. Mitchell, 1985.

26. Samuel Crowther, Fixing Wages, Philadelphia Inquirer, June 8, 1936, p. 7.

27. Cole and Ohanian, 2004.

28. Favorable Conditions in Industry Cited, Detroit Free Press, October 29, 1929, p. 25.

29. Claude A. Jagger, Large Holiday Retail Sales Add Impetus to Business, Atlanta Constitution, December 23, 1929, p. 15.

30. If Deflation “Runs Its Course”, Christian Science Monitor, April 22, 1932, p. 16.

31. Catherine Hackett, Why We Women Won’t Buy, Forum and Century, December 1932.

32. Jersey Clubwomen Urged to Arouse Public Opinion in Favor of Spending, New York Herald Tribune, February 7, 1932, p. E11.

33. What Is a Bargain? Jewish Advocate, October 4, 1932, p. 3.

34. Buy-Now Campaign Started in Capital, Washington Post, October 25, 1930, p. 7.

35. The Buy Now Campaign, Hartford Courant, October 16, 1933, p. 8.

36. Arthur Brisbane, Buy in August Campaign Will Help City Merchants, Austin Statesman, August 2, 1933, p. 4.

37. Angry Americans Lead Charge on Big Energy Bills, Boston Globe, March 9, 1975, p. 2.

38. Richard L. Strout, Fighting Back at Inflation: Will Nixon Be Able to Put Out Flames? Christian Science Monitor, July 11, 1974, p. 1.

39. Lawrence Van Gelder, Some Prices Cut by Meat Boycott, New York Times, April 6, 1973, p. 1.

40. A Boycott Fizzle – Little There to Boycott, Atlanta Constitution, August 8, 1973, p. 26E.

41. High Meat Prices: Housewives to Mobilize Again, Los Angeles Times, January 20, 1974, sf_a1; Nationwide Meat, Grain Boycott Launched by Consumer Group, Los Angeles Times, January 24, 1974, p. A1.

Глава 18. Зарплатно-ценовая спираль и порочные профсоюзы

1. Lindbeck and Snower, 2001.

2. https://news.gallup.com/poll/12751/labor-unions.aspx. Зафиксированная Gallup общественная поддержка профсоюзов в Соединенных Штатах набирает силу с 2009 года, к 2018 году она достигла 62 % одобрения респондентов.

3. J. H. Carmical, Railroads Facing New Labor Crisis, New York Times, March 12, 1950, p. F1.

4. Joe Edwards, Transcripts Cite Hoffa Allies’ Plot against FBI, Boston Globe, July 25, 2009, p. A10.

5. Blinder, 2004.

6. Bernanke et al., 1998.

7. Eisenhower, State of the Union Address, January 10, 1957, https://www.eisenhower.archives.gov/all_about_ike/speeches/1957_state_of_the_union.pdf.

8. Virgil P. Pownall, Greed Blamed for Inflation, Los Angeles Times, August 26, 1957, p. B4.

9. Our Price Policeman, New York Times, June 18, 1957, p. 32.

10. Friedman, 1973, p. ix.

11. Friedman, 1973, p. xi.

12. Sydney J. Harris, Nothing about our Current Wage-Price Spiral Makes Sense, Arizona Republic, October 8, 1975, p. 7.

13. Shiller, 1997, p. 16.

14. Donald I. Rogers, Cause of Recession? No One Really Knows: It Came Like a Sudden Shower and Is the Oddest in History, New York Herald Tribune, March 31, 1958, p. 1.

15. Richards, 1863, p. 12.

16. Fisher, 1928, p. 7.

Глава 19. Нарративы будущего и исследования будущего

1. Hopkins et al., 2016.

2. Indiana University Lilly Family School of Philanthropy, GenerosityForLife.org, Charitable Profile, http://generosityforlife.org/generosity-data/data-tools/generosity-reports/.

3. Reading Aloud, Washington Post, October 25, 1899, p. 6.

4. Colley, 2003.

5. О женщинах см. Driscoll et al., 2009.

6. ОЭСР, Behavioral Insights, 2017, http://www.oecd.org/gov/regulatory-policy/behavioural-insights.htm. См. также Zeina Afif, “Nudge Units” – Where They Came From and What They Can Do, World Bank “Let’s Talk Development” blog, October 25, 2017, http://blogs.worldbank.org/developmenttalk/nudge-units-where-they-came-and-what-they-can-do.

7. https://millercenter.org/the-presidency/presidential-speeches/march-4-1933-first-inaugural-address.

8. https://millercenter.org/the-presidency/presidential-speeches/march-12-1933-fireside-chat-1-banking-crisis.

9. See https://www.sistrix.com/ask-sistrix/google-index-google-bot-crawler/why-does-a-google-search-with-the-parenthesis-operator-sometimes-deliver-more-results-than-the-same-search-without-it/.

10. Callahan and Elliott, 1996.

11. Piore, 2010.

12. Blinder, 1990; Blinder et al., 1998.

13. Bewley, 1999.

14. Дэвид и Кристина Ромер (1989 г.), используя то, что они назвали «нарративным подходом», проанализировали отчеты о мерах экономической политики и протоколы заседаний Комитета по операциям на открытом рынке Федеральной резервной системы США, чтобы определить реальное влияние денежно-кредитной политики. Валери Рэми (2011) и Альберто Алесина, Карло Фаверо и Франческо Джавацци (2019) использовали нарративные подходы для анализа последствий налогово-бюджетной политики. Целью всех этих исследований был поиск реальной внешней составляющей государственной политики, а не, как в этой книге, понимание того, о чем думают массы.

15. Merton and Kendall, 1946.

16. http://www.issp.org/menu-top/home/.

17. http://gss.norc.org/.

18. https://isr.umich.edu/. См. также книгу директора департамента опросов населения Института социальных исследований Мичиганского университета Ричарда Томаса Кертина (2019 г.).

19. https://medium.com/video-stories/the-focus-group-is-dead-24e1ec2dda82.

20. Например, Edmunds, 2000.

21. https://ropercenter.cornell.edu/.

22. Например, Чен с соавторами (2016) выводит «оценку распространения» заражения нарративом на основе цитат и цитат внутри цитат. Подобный подход связан с важностью степени заразности нарративов, что выходит за рамки простого подсчета количества упоминаний.

Приложение. Применение эпидемических моделей в области экономических нарративов

1. Миллер (2012 г.) выводит это уравнение из стохастической модели, основанной на процессах Пуассона и обобщающей варианты модели Кермака – Маккендрика.

2. Carvalho and Goncalves, 2016, https://arxiv.org/pdf/1609.09313.pdf.

3. Общие кинетические уравнения в химии очень напоминают систему из трех уравнений, показанную здесь, но с заменой SI в первых двух уравнениях на S: https://bio.libretexts.org/TextMaps/Map%3A_Biochemistry_Online_(Jakubowski)/06%3A_TRANSPORT_AND_KINETICS/B._Kinetics_of_Simple_and_Enzyme-Catalyzed_Reactions_/B_2._Multi-Step_Reactions.

Здесь S, I и R представляют собой три химических вещества, и данная модель, например, применима к ситуации радиоактивного распада трех элементов, где S, I и R представляют собой количество того или иного элемента, I относится к промежуточному элементу, а R последний элемент, который является стабильным. Имеются те же два параметра c и r, и графики S, I и R могут выглядеть аналогично приведенным здесь, с дугообразной структурой для I. Также есть как быстрые, так и замедленные реакции, зависящие от c и r. Но в этой модели последовательных химических реакций масштаб эпидемии всегда равен 100 %. Более похожие модели в химии включают реакции, требующие сочетания химических веществ в растворе: https://www.chemguide.co.uk/physical/basicrates/arrhenius.html.

4. Модель SIRS аналогична приведенной выше модели SIR, за исключением того, что в правую часть первого уравнения добавлен +sR, а в правую часть третьего уравнения – sR, где s > 0 – показатель восприимчивости. В этой модели путь заражения может в зависимости от параметров выглядеть так же, как на рис. А.1, но приближаться к ненулевой горизонтальной асимптоте по мере увеличения времени: инфекция фактически никогда не исчезает, и болезнь становится эндемической. Breda et al., 2012.

5. Grais et al., 2004.

6. Legrand et al., 2007.

7. Long et al., 2008.

8. База JSTOR содержит более 9 млн научных статей и книг по всем областям, 7 % из них касаются бизнеса или экономики, 25 % статей по запросам ARIMA, ARMA или «авторегрессивный» относятся именно к бизнесу и экономике.

9. Обоснованием для моделей скользящего среднего иногда используется теорема Волда (1954 г.), которая показывает, что любой ковариантно стационарный стохастический процесс может быть смоделирован как скользящее среднее членов, создающих «белый шум» плюс детерминированная составляющая. Но нет никаких оснований предполагать, что простые варианты моделей ARIMA являются настолько общими. Возможно, в некоторых случаях мы сможем повысить качество экономических прогнозов, если представим остаточные члены или движущие переменные как результат коэпидемий нарративов, о которых у нас есть какая-то информация.

10. Nsoesie et al., 2013.

11. Nathanson and Martin, 1979.

12. Bailey et al., 2016.

13. Lamberson, 2016.

14. Banerjee, 1992; Bikhchandani et al., 1992.

15. Goel et al., 2016.

16. Katz and Lazarsfeld, 1955, pp. 44–45.

17. Herr et al., 1991.

18. Bauckhage, 2011.

19. Shiller and Pound, 1989, p. 54. Слова в квадратных скобках были опущены в версии вопроса, адресованного индивидуальным инвесторам.

20. http://knowledge.wharton.upenn.edu/article/is-this-the-end-of-money/.

21. Рэнд и Уилсон (1991 г.), Цзэн и др. (2005 г.), Чжэн и др. (2015 г.) и Олсен и др. (1988 г.) утверждают, что хаотическая форма модели SEIR соответствует данным об эпидемиях кори, свинки и краснухи.

22. Основная идея информационного каскада была разработана Банерджи (1992 г.) и Бикчандани и др. (1992 г.), а затем ее развили Вивес (1996 г.) и Банерджи и Фуденберг (2004 г.).

23. Akerlof and Yellen, 1985.

24. Выбор ресторана ֫— известный пример в работе Банерджи (1992 г.).

25. Банерджи и Фуденберг (2004 г.) рассматривают вопрос с позиции теории игр, когда совершенно рациональные люди могут прийти к консенсусу относительно ложной информации.

Литература

Abreu, Ildeberta. 2011. “International Organizations’ vs. Private Analysts’ Forecasts: An Evaluation.” Bank of Portugal, https://www.bportugal.pt/sites/default/files/anexos/papers/ab201105 e.pdf.

Achen, Christopher H., and Larry M. Bartels. 2017. Democracy for Realists: Why Elections Do Not Produce Responsive Government. Princeton, NJ: Princeton University Press. Adams, James Truslow. 1931. The Epic of America. Boston: Little Brown & Co.

Aiden, Erez, and Jean-Baptiste Michel. 2013. Uncharted: Big Data as a Lens on Human Culture. New York: Riverhead Books, Penguin Group.

Akerlof, George A. 2007. “The Missing Motivation in Macroeconomics” (AEA Presidential Address). American Economic Review 97(1):3–36.

Akerlof, George A., and Rachel Kranton. 2011. Identity Economics: How Our Identities Shape Our Work, Wages, and Well-Being. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Akerlof, George A., and Robert J. Shiller. 2009. Animal Spirits: How Human Psychology Drives the Economy and Why It Matters for Global Capitalism. Princeton, NJ: Princeton University Press.

–—. 2015. Phishing for Phools: The Economics of Manipulation and Deception. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Akerlof, George A., and Janet L. Yellen. 1985. “A Near-Rational Model of the Business Cycle, with Wage and Price Inertia.” Quarterly Journal of Economics 100(1):823–88.

–—. 1990. “The Fair Wage-Effort Hypothesis and Unemployment.” Quarterly Journal of Economics 105(2):255–83.

Alexander, Kristin J., Peggy J. Miller, and Julie A. Hengst. 2001. “Young Children’s Emotional Attachments to Stories.” Social Development 10(3):374–98.

Allais, Maurice. 1947. Économie et intérêt. Paris: Librairie des publications officielles.

Allen, Franklin, Stephen Morris, and Hyung-Song Shin. 2006. “Beauty Contests and Iterated Expectations in Asset Markets.” Review of Financial Studies 19(3):719–52.

Allen, Frederick Lewis. 1964 [1931]. Only Yesterday: An Informal History of the Nineteen-Twenties. New York: Harper & Brothers.

Alesina, Alberto, Carlo Favero, and Francesco Giavazzi. 2019. Austerity: When It Works and When It Doesn’t. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Aly, Samuel. 2017. “The Gracchi and the Era of Grain Reform in Ancient Rome.” Tenor of Our Times 6(6):10–21, https://scholarworks.harding.edu/tenor/vol6/iss1/6.

American Psychiatric Association. 2013. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. 5th ed. Arlington, VA: American Psychiatric Association.

An, Zidong, Joгo Tovar Jalles, and Prakash Loungani. 2018.“How Well Do Economists Forecast Recessions?” Washington, DC: International Monetary Fund, March 5.

Anderson, Benedict. 1991. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso.

André-Aigret, Constance, and Robert Dimand. 2018. “Populism versus Economic Expertise: J. Laurence Laughlin Debates William (Coin) Harvey.” Forum for Social Economics 47(2):164–72.

Angell, Norman. 1911. The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power in Nations to Their Economic and Social Advantage. New York: G. P. Putnam’s Sons.

Areni, C. S., and D. Kim. 1993. “The Influence of Background Music on Shopping Behavior: Classical versus Top-Forty Music in a Wine Store.” Advances in Consumer Research 20:336–40.

Argersinger, Peter H., and Jo Ann E. Argersinger. 1984. “The Machine Breakers: Farmworkers and Social Change in the Rural Midwest of the 1870s.” Agricultural History 58(3):393–410.

Arkright, Frank. 1933. The A B C of Technocracy: Based on Authorized Material. New York: Harper & Brothers.

Ashenfelter, Orley. 2012. “Comparing Real Wage Rates: Presidential Address.” American Economic Review 102(2):617–42.

Atkeson, Andrew, and Patrick J. Kehoe. 2004. “Deflation and Depression: Is There an Empirical Link?” National Bureau of Economic Research Working Paper 10268.

Azariadis, Costas. 1981. “Self-Fulfilling Prophecies.” Journal of Economic Theory 25:380–96.

Bailey, Michael, Ruiqing Cao, Theresa Kuchler, and Johannes Stroebel. 2016. “Social Networks and Housing Markets.” Presented at NBER behavioral finance workshop.

Baker, Charles Whiting. 1932. Pathways Back to Prosperity: A Study of Defects in Our Social Machine and How to Mend Them. New York: Funk & Wagnalls Company.

Balderrama, Francisco E., and Raymond Rodrнguez. 2006. Decade of Betrayal: Mexican Repatriation in the 1930s. Albuquerque: University of New Mexico Press.

Banerjee, Abhijit. 1992. “A Simple Model of Herd Behavior.” Quarterly Journal of Economics 107(3):797–817.

Banerjee, Abhijit, and Drew Fudenberg. 2004. “Word-of-Mouth Learning.” Games and Economic Behavior 46(1):1–22.

Banks, Elizabeth L. 1898. “American Yellow Journalism.” Nineteenth Century, August, 328–40.

Bardhan, Nilanjana. 2001. “Transnational AIDS-HIV News Narratives: A Critical Exploration of Overarching Frames.” Mass Communication and Society 4(3):283–309.

Barthes, Roland. 2013 [1984]. Mythologies. New York: Hill and Wang.

Bartholomew, D. J. 1982. Stochastic Models for Social Processes. Chichester, UK: Wiley.

Baruch, Bernard. 1957. Baruch: My Own Story. New York: Henry Holt.

Bauckhage, Christian. 2011. “Insights into Internet Memes.” Proceedings of the Fifth AAAI Conference on Weblogs and Social Media, http://www.aaai.org/ocs/index.php/%20ICWSM/ICWSM11/paper/viewFile/2757/3304.

Beaudry, Paul, and Franck Portier. 2014. “News-Driven Business Cycles: Insights and Challenges.” Journal of Economic Literature 52(4):993–1074.

Beck, Andrew T., Andrew C. Butler, Gregory K. Brown, Katherine K. Dahlsgaard, Cory F. Newman, and Judith S. Beck. 2001. “Dysfunctional Beliefs Discriminate Personality Disorders.” Behavioral Research and Therapy 39(10):1213–25.

Beckert, Jens, and Richard Bronk. 2018. Uncertain Futures: Imaginaries, Narratives and Calculation in the Economy. Oxford: Oxford University Press.

Bell, Brad E., and Elizabeth F. Loftus. 1985. “Vivid Persuasion in the Courtroom.” Journal of Personality Assessment 49(6):659–64.

Bell, Brian, Anna Bindler, and Stephen Machin. 2017. “Crime Scars: Recessions and the Making of Career Criminals.” Review of Economics and Statistics 100(3):392–404.

Benabou, Roland. 2013. “Groupthink: Collective Delusions in Organizations and Markets.” Review of Economic Studies 80:429–62.

Bennett, W. Lance, and Amoshuan Toft. 2009. “Identity, Technology and Narratives: Transnational Activism and Social Networks.” In Andrew Chadwick, ed., Routledge Handbook of Internet Politics, 246–60. London: Routledge.

Berg, Harry D. 1946. “The Economic Consequences of the French and Indian War for the Philadelphia Merchants.” Pennsylvania History 13:185–92.

Berger, Jonah. 2013. Contagious: Why Things Catch On. New York: Simon and Schuster.

Berger, Ronald J., and Richard Quinney. 2004. Storytelling Sociology: Narrative as Social Inquiry. Boulder, CO: Lynne Rienner Publishers.

Bernanke, Ben S. 1983. “Non-Monetary Effects of the Financial Crisis in the Propagation of the Great Depression.” American Economic Review 73(3):257–76.

–—. 2015. The Courage to Act: A Memoir of a Crisis and Its Aftermath. New York: W. W. Norton.

Bernanke, Ben, Thomas Laubach, Frederic Mishkin, and Adam Posen. 1998. Inflation Targeting: Lessons from the International Experience. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Bernstein, Michael J., Steven G. Young, Christina M. Brown, Donald M. Sacco, and Heather M. Claypool. 2008. “Adaptive Responses to Social Exclusion: Social Rejection Improves Detection of Real and Fake Smiles.” Psychological Science 19(10):981–83.

Bettelheim, Bruno. 1975. The Uses of Enchantment: The Meaning and Importance of Fairy Tales. New York: Doubleday.

Bewley, Truman. 1999. Why Wages Don’t Fall in a Recession. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Bikhchandani, Sushil, David Hirshleifer, and Ivo Welch. 1992. “A Theory of Fads, Fashion, Custom, and Cultural Change as Informational Cascades.” Journal of Political Economy 100(5):992–1026.

Bix, Amy Sue. 2000. Inventing Ourselves Out of Jobs? America’s Debate over Technological Unemployment. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Blanc, Louis. 1851. Plus de Girondins. Paris: Charles Joubert.

Blei, David M., Andrew Y. Ng, and Michael I. Jordan. 2003. “Latent Dirichlet Allocation.” Journal of Machine Learning Research 3:993–1022.

Blinder, Alan. 1990. “Learning by Asking Those Who Are Doing.” Eastern Economic Journal 16:297–306.

–—. 2004. The Quiet Revolution: Central Banking Goes Modern. New Haven, CT: Yale University Press.

Blinder, Alan, Elie R. D. Canetti, David E. Lebow, and Jeremy B. Rudd. 1998. Asking About Prices: A New Approach to Understanding Price Stickiness. New York: Russell Sage Foundation.

Blyth, Mark. 2013. Austerity: The History of a Dangerous Idea. New York: Oxford University Press.

Bodkin, Maud. 1934. Archetypal Patterns of Poetry: Psychological Studies of Imagination. London: Oxford University Press.

Boltz, Marilyn, Matthew Schulkind, and Suzanne Kantra. 1991. “Effects of Background Music on the Remembering of Filmed Events.” Memory & Cognition 19(6):593–606.

Booker, Christopher. 2004. The Seven Basic Plots: Why We Tell Stories. New York: Bloomsbury.

Boudoukh, Jacob, Ronen Feldman, Shimon Kogan, and Matthew Richardson. 2013. “Which News Moves Stock Prices? A Textual Analysis.” National Bureau of Economic Research Working Paper 18725.

Boulding, Kenneth E. 1969. “Economics as a Moral Science.” American Economic Review 59(1):1–12.

Box, George E. P., and Gwilym Jenkins. 1970. Time Series Analysis: Forecasting and Control. San Francisco: Holden-Day.

Bramoullé, Yann, Andrea Galeotti, and Brian Rogers, eds. 2016. The Oxford Handbook of the Economics of Networks. Oxford: Oxford University Press.

Breda, D., O. Dieckmann, W. F. de Graaf, A. Pugliese, and R. Vermiglio. 2012. “On the Formulation of Epidemic Models (an Appraisal of Kermack and McKendrick).” Journal of Biological Dynamics 6(2):103–17.

Briggs, Robin. 1998. Witches and Neighbors: The Social and Cultural Context of European Witchcraft. New York: Penguin.

Brill, Alex, and Kevin A. Hassett. 2007. “Revenue-Maximizing Corporate Income Taxes: The Laffer Curve in OECD Countries.” Washington, DC: American Enterprise Institute.

Brooks, Peter. 1992. Reading for the Plot: Design and Intention in Narrative. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Brown, Donald E. 1991. Human Universals. Boston: McGraw-Hill.

Brown, Roger, and James Kulik. 1977. “Flashbulb Memories.” Cognition 5(1):73–99.

Bruner, Jerome. 1991. “The Narrative Construction of Reality.” Critical Inquiry 18(1):1–21.

–—. 1998. “What Is a Narrative Fact?” Annals of the American Academy of Political and Social Science 560:17–27.

Burns, Arthur, and Wesley C. Mitchell. 1946. Measuring Business Cycles. New York: National Bureau of Economic Research, https://www.nber.org/books/burn46-1.

Callahan, Charlene, and Catherine S. Elliott. 1996. “Listening: A Narrative Approach to Everyday Understandings and Behavior.” Journal of Economic Psychology 17:79–114.

Calomiris, Charles W., and Larry Schweikart. 1991. “The Panic of 1857: Origins, Transmission, and Containment.” Journal of Economic History 51(4):807–34.

Campbell, Joseph. 1949. The Hero with a Thousand Faces. New York: Pantheon Books.

Carey, Henry Charles. 1861. The French and American Tariffs Compared. Detroit, MI: J. Wareen.

Carvalho, Alexsandro M., and Sebastiбn Gonзalves. 2016. “An Algebraic Solution for the Kermack-McKendrick Model,” https://arxiv.org/pdf/1609.09313.pdf.

Cass, David, and Karl Shell. 1983. “Do Sunspots Matter?” Journal of Political Economy 91:193–227.

Cassel, Gustav. 1935. On Quantitative Thinking in Economics. Oxford: Clarendon Press.

Cawelti, John G. 1976. Adventure, Mystery, Romance: Formula Stories as Art and Popular Culture. Chicago: University of Chicago Press.

Chandani, Sushil, David Hirshleifer, and Ivo Welch. 1992. “A Theory of Fashions, Fads, Customs and Cultural Change as Informational Cascades.” Journal of Political Economy 100(5):992–1026.

Chase, Stuart. 1929. Men and Machines. New York: Macmillan.

Chen, Daniel Li, Adithya Parthasarathy, and Shivam Verma. 2016. “The Genealogy of Ideology: Predicting Agreement and Persuasive Memes in the U.S. Courts of Appeals.” Unpublished paper, Toulouse School of Economics.

Cheng, Justin, Michael Bernstein, Cristian Danescu-Niculescu- Mizil, and Jure Leskovec. 2017. “Anyone Can Become a Troll: Causes of Trolling Behavior in Online Discussions.” Unpublished paper, Stanford University, https://arxiv.org/abs/1702.01119.

Chetty, Raj. 2015. “Behavioral Economics and Public Policy: A Pragmatic Perspective.” American Economic Review 105(5):1–33.

Chwe, Michael Suk-Young. 2001. Rational Ritual: Culture, Coordination and Common Knowledge. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Cicero, Marcus Tullius. 1860 [55 BCE]. On Oratory and Orators. New York: Harper and Brothers.

Clark, John Bates. 1895. “The Gold Standard of Currency in the Light of Recent Theory.” Political Science Quarterly 10(3):383–97.

Clayton, Blake C. 2015. Market Madness: A Century of Oil Panics, Crises, and Crashes. New York: Oxford University Press.

Clayton, N. S., D. P. Griffiths, N. J. Emery, and A. Dickinson. 2001. “Elements of Episodic-Like Memory in Animals.” Philosophical Transactions of the Royal Society B 356(1413): 1483–91.

Cochrane, John. 1994. “Shocks.” Carnegie-Rochester Conference Series on Public Policy 41:295–364.

Cohen, Gillian, and Dorothy Faulkner. 1989. “Age Differences in Source Forgetting: Effects on Reality Monitoring and on Eyewitness Testimony.” Psychology and Aging 4(1):10–17, http://dx.doi.org/10.1037/0882-7974.4.1.10.

Cole, Harold L., and Lee E. Ohanian. 2004. “New Deal Policies and the Persistence of the Great Depression: A General Equilibrium Analysis.” Journal of Political Economy 112(4):779–816.

Colley, Helen. 2003. Mentoring for Social Inclusion: A Critical Approach to Nurturing Mentor Relationships. London: Routledge Falmer.

Collier, Paul, and Anke Hoeffler. 1998. “On Economic Causes of Civil War.” Oxford Economic Papers 50(4):563–73.

–—. 2002. “On the Incidence of Civil War in Africa.” Journal of Conflict Resolution 46(1):13–28.

Crane, Stephen. 1895. The Red Badge of Courage. New York: D. Appleton & Co.

Cronon, William. 2013. “Storytelling.” American Historical Review 118(1):1–19.

Curio, E. 1988. “Cultural Transmission of Enemy Recognition in Birds.” In Thomas R. Zentall and Bennett G. Galef Jr., eds., Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, 75. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

Curtin, Richard Thomas. 2019. Consumer Expectations: Micro Foundations and Macro Impact. Cambridge: Cambridge University Press.

Cutler, David, James M. Poterba, and Lawrence H. Summers. 1989. “What Moves Stock Prices?” Journal of Portfolio Management 15(3):4–12.

Daley, Daryl J., and David. G. Kendall. 1964. “Epidemics and Rumors.” Nature 204:1118.

–—. 1965. “Stochastic Rumors.” IMA Journal of Applied Mathematics 1(1):42–55.

Davis, Forrest. 1932. What Price Wall Street? New York: William Godwin.

Davis, Joseph E. 2002. Stories of Change: Narratives and Social Movements. Albany: State University of New York Press.

Davis, Morris A., and Jonathan Heathcote. 2007. “The Price and Quantity of Residential Land in the United States.” Journal of Monetary Economics 54(8):2595–620.

Davis, Shelby Cullom. 1940. America Faces the Forties. Philadelphia: Dorrance and Company.

Dawkins, Richard. 1976. The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press.

De Long, J. Bradford, Andrei Shleifer, Lawrence H. Summers, and Robert J. Waldmann. 1990. “Noise Trader Risk in Financial Markets.” Journal of Political Economy 98(4):703–38.

Desmond, Matthew. 2017. Evicted: Poverty and Profit in the American City. New York: Broadway Books.

Diamond, Douglas B., Jr. 1980. “Taxes, Inflation, Speculation and the Cost of Homeownership.” Real Estate Economics 8:281–97, https://doi.org/10.1111/1540-6229.00218.

Dickstein, Morris. 2009. Dancing in the Dark: A Cultural History of the Great Depression. New York: W. W. Norton.

Dimand, Robert W. 1988. The Origins of the Keynesian Revolution: The Development of Keynes’s Theory of Employment and Output. Stanford, CA: Stanford University Press.

Dohmen, Thomas J., Armin Falk, David Huffman, and Uwe Sunde. 2006. “Seemingly Irrelevant Events Affect Perceptions and Expectations—The FIFA World Cup 2006 as a Natural Experiment.” CEPR Discussion Paper No. 5851, https://ssrn.com/abstract951789.

Driscoll, Lisa G., Kelly A. Parkes, Gresilda A. Tilley-Lubbs, Jennifer M. Brill, and Vanessa R. Pitts. 2009. “Navigating the Lonely Sea: Peer Mentoring and Collaboration among Aspiring Women Scholars.” Mentoring and Tutoring: Partnership in Learning 17(1):5–25.

Duesenberry, James S. 1949. Income, Saving, and the Theory of Consumer Behavior. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Durkheim, Emile. 1897. Le Suicide. Saint-Germain: Ancienne Librairie Germer Bailliére et Cie. Dynan, Karen E., Jonathan Skinner, and Stephen P. Zeldes. 2004. “Do the Rich Save More?” Journal of Political Economy 112(2):397–444.

Eckstein, Otto. 1978. The Great Recession with a Postscript on Stagflation. New York: Elsevier Scientific.

Edmunds, Holly. 2000. The Focus Group Handbook. New York: McGraw-Hill.

Ehrlich, Paul. 1968. The Population Bomb. New York: Ballantine Books.

Eichengreen, Barry. 1996. Golden Fetters, The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939. New York: Oxford University Press.

Eichengreen, Barry, and Peter Temin. 2000. “The Gold Standard and the Great Depression.” Contemporary European History 9(2):183–207.

Eichholtz, Piet M. A. 1997. “A Long Run House Price Index: The Herengracht Index, 1628–1973.” Real Estate Economics 25(2):175–92.

Escalas, Jennifer Edson. 2007. “Self-Referencing and Persuasion: Narrative Transportation versus Analytical Elaboration.” Journal of Consumer Research 16:421–29.

Fair, Ray C. 1987. “Sources of Output and Price Variability in a Macroeconomic Model.” Yale University: Cowles Foundation Discussion Paper 815.

Fair, Ray C., and Robert J. Shiller. 1989. “The Informational Content of Ex Ante Forecasts.” Review of Economics and Statistics 71(2):325–31.

Falk, Armin, and Jean Tirole. 2016. “Narratives, Imperatives, and Moral Reasoning.” Unpublished paper, University of Bonn.

Falter, Jürgen W. 1986. “Unemployment and the Radicalisation of the German Electorate 1928–1933: An Aggregate Data Analysis with Special Emphasis on the Rise of National Socialism.” In Peter Stachura, ed., Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany, 187–208. London: Palgrave Macmillan.

Fama, Eugene F., and Kenneth R. French. 1993. “Common Risk Factors in the Returns on Stocks and Bonds.” Journal of Financial Economics 33(1):3–56.

Fang, Hanming, and Giuseppe Moscarini. 2005. “Morale Hazard.” Journal of Monetary Economics 52(4):749–77.

Farmer, Roger E. A. 1999. Macroeconomics of Self-Fulfilling Prophecies. Cambridge, MA: MIT Press.

Farnam, Henry W. 1912. “The Economic Utilization of History: Annual Address of the President.” American Economic Review 2(1):5–16.

Fearon, James, and David Laitin. 2003. “Ethnicity, Insurgency and Civil War.” American Political Science Review 97(1):75–90.

Fehr, Ernst, and Simon Gächter. 2000. “Fairness and Retaliation: The Economics of Reciprocity.” Journal of Economic Perspectives 14(3):159–81.

Ferrand, Nathalie, and Michéle Weil, eds. 2001. Homo narrativus: dix ans de recherche sur la topique romanesque. Montpellier: Université Paul-Valéry de Montpellier.

Festinger, Leon. 1954. “A Theory of Social Comparison Processes.” Human Relations 7:117–40.

Field, Alexander J. 2011. A Great Leap Forward: 1930s Depression and U.S. Economic Growth. New Haven, CT: Yale University Press.

Fine, Gary Alan, and Barry O’Neill. 2010. “Policy Legends and Folklists: Traditional Beliefs in the Public Sphere.” Journal of American Folklore 123(488):150–78.

Fischer, Conan J. 1986. “Unemployment and Left-Wing Radicalism in Weimar Germany.” In Peter Stachura, ed., Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany, 209–25. London: Palgrave Macmillan.

Fisher, Irving. 1928. The Money Illusion. New York: Adelphi.

–—. 1930. The Stock Market Crash—and After. New York: Macmillan.

–—. 1933. “The Debt-Deflation Theory of Great Depressions.” Econometrica 1(4):337–57.

Fisher, R. A. 1930. The Genetical Theory of Natural Selection. Oxford: The Clarendon Press.

Fisher, Walter R. 1984. “Narration as a Human Communication Paradigm: The Case of Public Moral Argument.” Communication Monographs 51(1):1–22.

Flandreau, Marc. 1996. “The French Crime of 1873: An Essay on the Emergence of the International Gold Standard 1870–1880.” Journal of Economic History 56(4):862–97.

Fogel, Robert W. 2000. The Fourth Great Awakening and the Future of Egalitarianism. Chicago: University of Chicago Press.

Foner, Eric. 1974. “The Causes of the American Civil War: Recent Interpretations and New Directions.” Civil War History 20(3):197–214.

Fougére, Denis, Francis Kramarz, and Julien Pouget. 2009. “Youth Unemployment and Crime in France.” Journal of the European Economic Association 7(5):909–38.

Francis, Peter. 1997. “The Beads That Did ‘Not’ Buy Manhattan Island.” New York History 78(4):411–28.

Freeman, Richard B. 1976. “A Cobweb Model of the Supply and Starting Salary of New Engineers.” Industrial and Labor Relations Review 29(2):236–48.

–—. 1999. “The Economics of Crime.” In Orley Ashenfelter and David Card, eds., Handbook of Labor Economics, chap. 52. New York: Elsevier Science.

Frey, Bruno, and Hannelore Weck. 1981. “Hat Arbeitlosigkeit den Aufstieg des Nationalsozialismus Bewirkt? / Did Unemployment Lead to the Rise of National Socialism?” Jahrbücher für Nationalцkonomie und Statistik 196(1):1–31.

Friedman, Benjamin M. 2005. The Moral Consequences of Economic Growth. New York: Knopf.

Friedman, Irving S. 1973. Inflation: A World-Wide Disaster. Boston: Houghton Mifflin.

Friedman, Milton. 1957. A Theory of the Consumption Function. A study by the National Bureau of Economic Research, New York. Princeton, NJ: Princeton University Press, http://www.nber.org/books/frie57-1.

Friedman, Milton, and Anna J. Schwartz. 1963. A Monetary History of the United States 1867–1960. Princeton, NJ: Princeton University Press.

–—. 1982. Monetary Trends in the United States and the United Kingdom: Their Relation to Income, Prices, and Interest Rates, 1867–1975. Chicago: University of Chicago Press.

Friedman, Monroe. 1996. “A Positive Approach to Organized Consumer Action: The ‘Buycott’ as an Alternative to the Boycott.” Journal of Consumer Policy 19(4):439–51.

Gabaix, Xavier. 2016. “A Behavioral New-Keynesian Model.” National Bureau of Economic Research Working Paper 22954.

Galbraith, John Kenneth. 1955. The Great Crash, 1929. Boston: Houghton-Mifflin.

Ganzevoort, R. Ruard, Maaike Hardt, and Michael Scherer-Rath. 2013. Religious Stories We Live By: Narrative Approaches in Theology and Religious Studies. Leiden: Brill Academic Publishers.

Garber, Peter. 2000. Famous First Bubbles. Cambridge, MA: MIT Press.

Garon, Sheldon. 2012. Beyond Our Means: Why America Spends While the World Saves. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gaser, Christian, Igor Nenadic, Hans-Peter Volz, Christian Bьchel, and Heinrich Sauer. 2004. “Neuroanatomy of ‘Hearing Voices’: A Frontotemporal Brain Structural Abnormality Associated with Auditory Hallucinations in Schizophrenia.” Cerebral Cortex 14(1):91–96.

Geanakoplos, John. 2010. “The Leverage Cycle.” In Daron Acemoglu et al., eds., NBER Macroeconomics Annual 2009, vol. 24. Chicago: University of Chicago Press.

Gennaioli, Nicola, and Andrei Shleifer. 2018. A Crisis of Beliefs: Investor Psychology and Financial Fragility. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gentzkow, Matthew, Jesse M. Shapiro, and Matt Taddy. 2016. “Measuring Polarization in High-Dimensional Data: Method and Application to Congressional Speech.” Unpublished paper, Stanford University.

George, Henry. 1886 [1879]. Progress and Poverty: An Inquiry into the Causes of Industrial Depressions and of Increase of Want with Increase of Wealth. The Remedy. New York: D. Appleton and Company.

Gerbert, Barbara, Bryan Maguire, Victor Badner, David Altman, and George Stone. 1988. “Why Fear Persists: Health Care Professionals and AIDS.” Journal of the American Medical Association 260(23):3481–83, doi: 10.1001/jama.1988.03410230099037.

Gervais, Matthew, and David Sloan Wilson. 2005. “The Evolution and Functions of Laughter and Humor: A Synthetic Approach.” Quarterly Review of Biology 80(4):395–430.

Gillers, Stephen. 1989. “Taking L.A. Law More Seriously.” Yale Law Journal 98(8): 1607–23.

Gino, Francesca, Michael I. Norton, and Roberto A. Weber. 2016. “Motivated Bayesians: Feeling Moral While Acting Egoistically.” Journal of Economic Perspectives 30(3):189–212.

Glaeser, Edward L. 2005. “The Political Economy of Hatred.” Quarterly Journal of Economics 120(1):45–86.

Goel, Sharad, Ashton Anderson, Jake Hofman, and Duncan J. Watts. 2016. “The Structural Virality of Online Diffusion.” Management Science 62(1):1–17.

Goetzmann, William N., Dasol Kim, and Robert J. Shiller. 2016. “Crash Beliefs from Investor Surveys.” National Bureau of Economic Research Working Paper 22143.

Goldberg, Stanley. 1970. “In Defense of Ether: The British Response to Einstein’s Special Theory of Relativity, 1905–1911.” Historical Studies in the Physical Sciences 2:89–125.

Goldin, Claudia. 2014. “A Pollution Theory of Discrimination: Male and Female Differences in Occupations and Earnings.” In Leah Platt Boustan, Carola Frydman, and Robert A. Margo, eds., Human Capital in History: The American Record, 313–48. Chicago: University of Chicago Press.

Goldman, William. 2012. Adventures in the Screen Trade. New York: Grand Central Publishing.

Gordon, Robert J. 1983. “A Century of Evidence on Wage and Price Stickiness in the United States, the United Kingdom, and Japan.” In James Tobin, ed., Macroeconomics, Prices and Quantities, 85–121. Washington, DC: Brookings.

–—. 2016. The Rise and Fall of American Growth. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gould, Eric D., Bruce A. Weinberg, and David B. Mustard. 2002. “Crime Rates and Local Labor Market Opportunities in the United States 1979–1997.” Review of Economics and Statistics 84(1):45–61.

Gould, Stephen Jay. 1994. “So Near and Yet So Far.” New York Review of Books, October 20.

Grais, R. F., J. H. Ellis, A. Kress, and G. E. Glass. 2004. “Modeling the Spread of Annual Influenza Epidemics in the U.S.: The Potential Role of Air Travel.” Health Care Management Science 7(2):137–34.

Grant, James. 2014. The Forgotten Depression: 1921; The Crash That Cured Itself. New York: Simon & Schuster.

Graves, Lloyd Milner. 1932. The Great Depression and Beyond. New York: Press of J. D McGuire.

Grebler, Leo, David M. Blank, and Louis Winnick. 1956. Capital Formation in Residential Real Estate: Trends and Prospects. A study by the National Bureau of Economic Research, New York. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Grönqvist, Hans. 2011. “Youth Unemployment and Crime: New Lessons Exploring Longitudinal Register Data,” https://www.sole-jole.org/12129.pdf.

Grossman, Sanford J., and Robert J. Shiller. 1981. “Determinants of the Variability of Stock Market Prices.” American Economic Review 71(2):221–27.

Gyourko, Joseph, Christopher Mayer, and Todd Sinai. 2013. “Superstar Cities.” American Economic Journal: Economic Policy 5(4):167–99.

Hacker, Jacob S., and Paul Pierson. 2016. American Amnesia: How the War on Government Led Us to Forget What Made America Prosper. New York: Simon and Schuster.

Halbwachs, Maurice. 1925. “Les cadres sociaux de la mйmoire.” In Les travaux de l’annйe Sociologique. Paris: Alcan.

Haldrup, Michael, and Jonas Larsen. 2003. “The Family Gaze.” Tourist Studies 3(1):23–46.

Hall, Todd W. 2007. “Psychoanalysis, Attachment, and Spirituality II: The Spiritual Stories We Live By.” Journal of Psychology and Theology 35(1):29–42.

Hamilton, James. 1983. “Oil and the Macroeconomy since World War II.” Journal of Political Economy 91(2):228–48.

Hane, Christopher, and John A. James. 2012. “Wage Rigidity in the Great Depression.” Unpublished working paper, State University of New York at Binghamton.

Hanke, Steven H., and Nicholas Krus. 2013. “World Hyperinflations.” In Randall Parker and Robert Whaples, eds., The Handbook of Major Events in Economic History, 367–77. London: Routledge.

Hannah, Leslie. 1986. Inventing Retirement. Cambridge: Cambridge University Press.

Hansen, Alvin H. 1938. Full Recovery or Stagnation? New York: W. W. Norton.

–—. 1939. “Economic Progress and Declining Population Growth” (1938 presidential address before the American Economic Association). American Economic Review 29(1):1–15.

–—. 1942. After the War—Full Employment. Natural Resources Planning Board. Washington, DC: US Government Printing Office.

Hansen, Lars Peter, and Thomas J. Sargent. 2005. Recursive Models of Dynamic Linear Economies. Princeton, NJ: Princeton University Press, http://home.uchicago.edu/~lhansen/mbook2.pdf.

Harari, Yuval Noah. 2018. “Why Technology Favors Tyranny.” Atlantic, October.

Harvey, William Hope. 1894. Coin’s Financial School. Chicago: Coin Publishing Company.

Hassler, John. 2001. “Uncertainty and the Timing of Automobile Purchases.” Scandinavian Journal of Economics 103(2):351–66.

Haugen, Steven E. 2009. “Measures of Labor Underutilization from the Current Population Survey.” US Department of Labor, https://www.bls.gov/ore/pdf/ec090020.pdf.

Heathcote, Jonathan, Gianluca Violante, and Fabrizio Perri. 2010. “Inequality in Times of Crisis: Lessons from the Past and a First Look at the Current Recession.” Vox EU, voxeu.org/article/economic-inequality-during-recessions.

Heffetz, Ori. 2011. “A Test of Conspicuous Consumption: Visibility and Income Elasticities.” Review of Economics and Statistics 93(4):1101–17.

Hegel, Georg Wilhelm Friedrich. 1841 [1807]. Phдnomenologie des Geistes. Edited by D. Johann Schulze. Berlin: Duncker und Humblot.

Henderson, Willie. 1982. “Metaphor in Economics.” Economics 18(4):147–53.

Hennig-Thurau, Thorsten, Mark B. Houston, and Torsten Heitjans. 2009. “Conceptualizing and Measuring the Monetary Value of Brand Extensions: The Case of Motion Pictures.” Journal of Marketing 73(6):167–83, http://dx.doi.org/10.1509/jmkg.73.6.167.

Herr, Paul M., Frank R. Kardes, and John Kim. 1991. “Effects of Word-of- Mouth and Product-Attribute Information in Persuasion: An Accessibility-Diagnosticity Perspective.” Journal of Consumer Research 17(4):454–62.

Herrera-Soler, Honesto, and Michael White. 2012. Metaphor and Mills: Figurative Language in Business and Economics. Berlin: De Gruyter.

Hicks, John. 1937. “Mr. Keynes and the ‘Classics’; A Suggested Interpretation.” Econometrica 5(2):147–59.

Higgs, Robert. 1997. “Regime Uncertainty: Why the Great Depression Lasted So Long and Why Prosperity Resumed after the War.” Independent Review 1(4):561–90, http://www.jstor.org/stable/pdf/24560785.pdf.

Hill, Napoleon. 1925. The Law of Success in 16 Lessons. New York: Tribeca Books.

–—. 1937. Think and Grow Rich. Meriden, CT: The Ralston Society.

Himanen, Pekka. 2001. The Hacker Ethic and the Spirit of the Information Age. New York: Random House.

Hofstadter, Douglas R. 1980. Gцdel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. New York: Vintage Books.

–—. 1981. “Metamagical Themas: The Magic Cube’s Cubies Are Twiddled by Cubists and Solved by Cubemeisters.” Scientific American 244(3):20–39.

Hofstadter, Richard. 1964. “The Paranoid Style in American Politics.” Atlantic, November.

–—. 1967. Cuba, the Philippines, and Manifest Destiny. New York: Vintage Books.

Hoganson, Kristin L. 2000. Fighting for American Manhood: How Gender Politics Provoked the Spanish-American War. New Haven, CT: Yale University Press.

Holt, Douglas B. 2002. “Why Do Brands Cause Trouble? A Dialectical Theory of Consumer Culture and Branding.” Journal of Consumer Research 29(1):70–90.

Hopkins, Emily J., Deena Skolnick Weisberg, and Jordan C. V. Taylor. 2016. “The Seductive Allure Is a Reductive Allure: People Prefer Scientific Explanations That Contain Logically Irrelevant Reductive Information.” Cognition 155:67–76, https://doi.org/10.1016/j.cognition.2016.06.011.

Howard, Milford Wriarson. 1895. The American Plutocracy. New York: Holland Publishing Co. Howell, David R., and Anna Okatenko. 2010. “By What Measure? A Comparison of French and US Labor Market Performance with New Measures of Employment Adequacy.” International Review of Applied Economics 24(3):333–57.

Huberman, Gur, Jacob D. Leshno, and Ciamac C. Moallemi. 2017. “Monopoly without a Monopolist: An Economic Analysis of the Bitcoin Payment System.” Unpublished paper, Columbia Business School, October 17.

Hume, David. 1788 [1742]. “On the Rise and Progress of the Arts and Sciences.” In Essays and Treatises on Several Subjects, vol. 1. London: T. D. Cadell.

Huston, James L. 1987. The Panic of 1857 and the Coming of the Civil War. Baton Rouge: Louisiana State University Press.

Ibn Khallikan, Ahmad Ibn Muhammad. 1868 [1274]. Biographical Dictionary. Translated from the Arabic by Baron William Mac Guckin De Slane. Paris: Édouard Blot, Oriental Translation Fund of Great Britain and Ireland.

Irwin, Douglas A. 2011. “Anticipating the Great Depression? Gustav Cassel’s Analysis of the Interwar Gold Standard.” Unpublished paper, Dartmouth College.

–—. 2012. Trade Policy Disaster. Cambridge MA: MIT Press.

Isenhour, Cindy. 2012. “On the Challenge of Signalling Ethics without the Stuff: Tales of Conspicuous Green Anti-Consumption.” In James B. Carrier and Peter Luetchford, eds., Ethical Consumption: Social Value and Economic Practice. New York: Berghahn Books.

Jackendoff, Ray. 2009. “Parallels and Nonparallels between Language and Music.” Music Perception: An Interdisciplinary Journal 26(3):195–204.

Jackson, Matthew O., and Leeat Yariv. 2005. “Diffusion in Social Networks.” Économie Publique 16(1):2–16.

Jacobs, Alan, 2016. “The Watchman: What Became of the Christian Intellectuals?” Harper’s Magazine, September, 54–60.

Jevons, William Stanley. 1878. “Commercial Crises and Sun-Spots.” Nature 19:33–37.

Johnson, Edgar H. 1910. “The Economics of Henry George’s ‘Progress and Poverty.’ ” Journal of Political Economy 18(9):714–35.

Johnson, Eric J., and Amos Tversky. 1983. “Affect, Generalization, and the Perception of Risk.” Journal of Personality and Social Psychology 45(1):20–31.

Johnson, Marcia K., and Mary Ann Foley. 1984. “Differentiating Fact from Fantasy: The Reliability of Children’s Memory.” Journal of Social Issues 40(2):33–50.

Johnson, Marcia K., Shahin Hashtroudi, and D. Stephen Lindsay. 1993. “Source Monitoring.” Psychological Bulletin 114(1):3–28.

Jones, Charles M., and Owen A. Lamont. 2002. “Short-Sale Constraints and Stock Returns.” Journal of Financial Economics 66(2–3):207–39.

Jung, Carl. 1919. “Instinct and the Unconscious III.” British Journal of Psychology 10(1):15–23.

Kahn, Richard F. 1931. “The Relation between Home Investment and Unemployment.” Economic Journal 41(162):173–98.

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. 1973. “On the Psychology of Prediction.” Psychological Review 80(4):237–51.

–—. 2000. Choices, Values and Frames. Cambridge: Cambridge University Press.

Kasparov, Garry. 2017. Deep Thinking: Where Machine Intelligence Ends and Human Creativity Begins. New York: PublicAffairs.

Katona, George. 1975. Psychological Economics. New York: Elsevier Scientific Publishing Co.

Katz, Elihu, and Paul F. Lazarsfeld. 1955. Personal Influence: The Part Played by People in the Flow of Mass Communication. New York: The Free Press of Glencoe.

Kemmerer, David. 2014. Cognitive Neuroscience of Language. Hove, East Sussex: Psychology Press.

Kemmerer, Edwin Walter. 1920. High Prices and Deflation. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Kempton, Murray. 1998 [1955]. Part of Our Time: Some Ruins and Monuments of the Thirties. New York: New York Review of Books Classics.

Kent, Richard J. 2007. “A 1929 Application of Multiplier Analysis by Keynes.” History of Political Economy 39(3):529–43.

Kermack, William Ogilvy, and Anderson Gray McKendrick. 1927. “A Contribution to the Mathematical Theory of Epidemics.” Proceedings of the Royal Society 115(772):701–21.

Keynes, John Maynard. 1920 [1919]. Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan.

–—. 1932. “Economic Possibilities for Our Grandchildren (1930).” In Essays in Persuasion, 358–373. New York: Harcourt Brace.

–—. 1936. The General Theory of Employment, Interest, and Money. London: Palgrave Macmillan.

Kirnarskaya, Dina. 2009. The Natural Musician: On Abilities, Giftedness, and Talent. Oxford: Oxford University Press.

Klages, Mary. 2006. Literary Theory: A Guide for the Perplexed. London: Bloomsbury Academic.

Klein, Melanie. 2002 [1921]. “The Development of a Child.” In Love, Guilt and Reparation: And Other Works 1921–1945. New York: Free Press, 2002.

Klein, Naomi. 2009. No Logo. Tenth Anniversary Edition. New York: Picador. Koopmans, Tjalling. 1947. “Measurement without Theory.” Review of Economics and Statistics 29(3):161–72.

Kozinets, Robert V., Kristine de Valck, Andrea Wojnicki, and Sarah J. S. Wilner. 2010. “Networked Narratives: Understanding Word-of-Mouth Marketing in Online Communities.” Journal of Marketing 74:71–89.

Kuran, Timur. 2012. The Great Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Kuran, Timur, and Cass Sunstein. 1999. “Availability Cascades and Risk Regulation.” Stanford Law Review 51(4):683–768.

Kuziemko, Ilyana, and Ebonya Washington. 2015. “Why Did the Democrats Lose the South? Bringing New Data to an Old Debate.” National Bureau of Economic Research Working Paper 21703.

Kydland, Finn E., and Edward C. Prescott. 1982. “Time to Build and Aggregate Fluctuations.” Econometrica 50(6):1345–70.

Laffer, Arthur. 2004. “The Laffer Curve, Past, Present and Future.” Executive Summary Backgrounder No. 1765. The Heritage Foundation.

Lahiri, Kajal, and J. George Wang. 2013. “Evaluating Probability Forecasts for GDP Declines Using Alternative Methodologies.” International Journal of Forecasting 29(1): 175–90.

Lakoff, George, and Mark Johnson. 2003. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press.

Lamberson, P. J. 2016. “Diffusion in Networks.” In Yann Bramoullé, Andrea Galeotti, and Brian Rogers, eds., The Oxford Handbook of the Economics of Networks. Oxford: Oxford University Press.

Lanchester, John. 2018. “Can Economists and Humanists Ever Be Friends?” [“Doesn’t Add Up” in print edition]. New Yorker, July 23, https://www.newyorker.com/magazine/2018/07/23/can-economists-and-humanists-ever-be-friends.

Langlois, Janet L., and Mary E. Durocher. 2011. “The Haunting Fear: Narrative Burdens in the Great Depression.” In Nobody’s Burden: Lessons from the Great Depression on the Struggle for Old-Age Security, 245–67. Lanham, MD: Lexington Books.

League of Nations, Economic and Finance Section. 1922. Brussels Financial Conference, 1920. The Recommendations and Their Application; A Review after Two Years.

Le Bon, Gustave. 1895. Psychologie des foules (The Crowd). Paris: Alcan.

Legrand, J., R. F. Grais, P. Y. Boelle, A. J. Valleron, and A. Flahault. 2007. “Understanding the Dynamics of Ebola Epidemics.” Epidemiology and Infection 135:610–21.

Leonard, Janet L. 2006. “Sexual Selection: Lessons from Hermaphrodite Mating Systems.” Integrative and Comparative Biology 46(4):349–67.

Leonard, Mark. 1997. BritainTM: Renewing Our Identity, https://www.demos.co.uk/files/britaintm.pdf?1240939425.

LeRoy, Stephen F., and Richard D. Porter. 1981. “Stock Price Volatility: Tests Based on Implied

Variance Bounds.” Econometrica 49:97–113.

Leskovec, Jure, Lars Backstrom, and Jon Kleinberg. 2009. “Meme-Tracking and the Dynamics of the News Cycle.” KDD ’09 Proceedings of the 15th ACM SIGKDD International Conference on Knowledge Discovery and Data Mining, 497–506.

Lin, Yuri, Jean-Baptiste Michel, Erez Lieberman Aiden, Jon Orwant, Will Brockman, and Slav Petrov. 2012. “Syntactic Annotations for the Google Books Ngram Corpus.” Proceedings of the 50th Annual Meeting of the Association for Computational Linguistics, July 8–14, 169–74. Jeju Island, Korea, http://aclweb.org/anthology/P12-3029.

Lindbeck, Assar, and Dennis J. Snower. 2001. “Insiders versus Outsiders.” Journal of Economic Perspectives 15(1):165–88.

Litman, Barry R. 1983. “Predicting Success of Theatrical Movies: An Empirical Study.” Journal of Popular Culture 16(4):159–75.

Littlefield, Henry M. 1964. “The Wizard of Oz: Parable on Populism.” American Quarterly 16: 47–58. Reprinted in The American Culture: Approaches to the Study of the United States, edited by Hennig Cohen. Boston: Houghton Mifflin, 1968.

Loewenstein, George F., Elke U. Weber, Christopher K. Hsee, and Ned Welch. 2001. “Risk as Feelings.” Psychological Bulletin 127(2): 267–86.

Long, Elisa F., Naveen K. Vaidya, and Margaret L. Brandeau. 2008. “Controlling Co-Epidemics: Analysis of HIV and Tuberculosis Infection Dynamics.” Operations Research 56(6):1366–81.

Loomes, Graham, and Robert Sugden. 1982. “Regret Theory: An Alternative Theory of Rational Choice under Uncertainty.” Economic Journal 92(368):805–24.

Lorayne, Harry. 2007. Ageless Memory: The Memory Expert’s Prescription for a Razor-Sharp Mind. New York: Black Dog and Leventhal Publishers.

Losh, Molly, and Peter C. Gordon. 2014. “Quantifying Narrative Ability in Autism Spectrum Disorder: A Computational Linguistic Analysis of Narrative Coherence.” Journal of Autism and Developmental Disorders 44 (12): 3016–25.

Lowen, Anice C., Samira Mubareka, John Steel, and Peter Palese. 2007. “Influenza Virus Transmission Is Dependent on Relative Humidity and Temperature.” PLOS Pathogens, https://doi.org/10.1371/journal.ppat.0030151.

Loyd, Jere L. 1975. “Consumer Affairs—State Securities Regulation of Interstate Land Sales.” Urban Law Annual 10:271–82, http://openscholarship.wustl.edu/law_ubranlaw/vol10/iss1/9.

Lucas, Robert E. 1978. “Asset Prices in an Exchange Economy.” Econometrica 46:1429–45.

Luminet, Olivier, and Antoinietta Curci. 2009. “The 9/11 Attacks inside and outside the US: Testing Four Models of Flashbulb Memory Formation across Groups and the Specific Effects of Social Identity.” Memory 17(7):742–59.

Machill, Marcel, Sebastian Kцhler, and Markus Waldhauser. 2007. “The Use of Narrative Structures in Television News.” European Journal of Communication 22(2):185–205.

Mackay, Charles. 1841. Memoirs of Extraordinary Popular Delusions. London: Richard Bentley.

Macmillan, R. H. 1956. Automation: Friend or Foe? Cambridge: Cambridge University Press.

MacMullen, Ramsay. 2003. Feelings in History: Ancient and Modern. Claremont, CA: Regina Books.

Malthus, Thomas Robert. 1798. An Essay on the Principle of Population. Anonymously published, 1798.

Marcus, George E., and Peter Dobkin Hall. 1992. Lives in Trust: The Fortunes of Dynastic Families in Late Twentieth Century America (Institutional Structures of Feeling). Boulder, CO: Westview Press.

Marden, Orison Swett. 1920. Success Fundamentals. New York: Thomas Y. Crowell.

Maren, Stephen, and Gregory J. Quirk. 2004. “Neuronal Signalling of Fear Memory.” Nature Reviews: Neuroscience 5(11):844–52.

Marineli, Filio, Gregory Tsoucalas, Marianna Karamanou, and George Androutsos. 2013. “Mary Mallon (1869–1938) and the History of Typhoid Fever.” Annals of Gastroenterology 26(2):132–34.

Marx, Groucho. 2017 [1959]. Groucho and Me. Muriwai Books.

McCabe, Brian J. 2016. No Place Like Home: Wealth, Community, and the Politics of Homeownership. New York: Oxford University Press.

McCaffery, Edward. 2000. “Cognitive Theory and Tax.” In Cass Sunstein, ed., Behavioral Law and Economics. Cambridge: Cambridge University Press.

McCloskey, Deirdre. 2016. “Adam Smith Did Humanomics: So Should We.” Eastern Economic Journal 42(4):503–13.

McCullough, David. 1993. Truman. New York: Simon & Schuster.

McDaniel, M. A., and G. O. Einstein. 1986. “Bizarre Imagery as an Effective Memory Aid: The Importance of Distinctiveness.” Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 12(1):54–65.

McGinn, Daniel. 2007. House Lust: America’s Obsession with Our Homes. New York: Currency Doubleday.

McHugh, Richard. 1991. “Productivity Effects of Strikes in Struck and Nonstruck Industries.” ILR Review 44(4):722–32.

McQuiggan, Scott W., Jonathan P. Rowe, Sunyoung Lee, and James C. Lester. 2008. “Story-Based Learning: The Impact of Narrative on Learning Experiences and Outcomes.” In Beverley P. Woolf, Esma Aпmeur, Roger Nkambou, and Susanne Lajoie, eds., Intelligent Tutoring Systems, 530–39. Berlin: Springer Verlag. Meadows, Donnella, et al. 1972. Limits to Growth: A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: Universe Books.

Merton, Robert K. 1948. “The Self-Fulfilling Prophecy.” Antioch Review 8(2):193–210.

Merton, Robert K., and Patricia L. Kendall. 1946. “The Focused Interview.” American Sociological Review 51(6): 541–57.

Michaels, Donald N. 1962. Cybernation: The Silent Conquest. Santa Barbara, CA: Center for the Study of Democratic Institutions, 1962, http://ucf.digital.flvc.org/islandora/object/ucf%3A5123.

Michel, Jean-Baptiste, Yuan Kui Shen, Aviva Presser Aiden, Adrian Veres, Matthew K. Gray, The Google Books Team, Joseph P. Pickett, Dale Hoiberg, Dan Clancy, Peter Norvig, Jon Orwant, Steven Pinker, Martin A. Nowak, and Erez Lieberman Aiden. 2011. “Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books.” Science 331(6014):176–82.

Miguel, Edward, Shanker Satyanath, and Ernest Sergenti. 2004. “Economic Shocks and Civil Conflict: An Instrumental Variables Approach.” Journal of Political Economy 112(4):725–53.

Milad, Mohammed R., Brian T. Quinn, Roger K. Pitman, Scott P. Orr, Bruce Fischl, Scott L. Rauch, and Marcus E. Raichle. 2005. “Thickness of Ventromedial Prefrontal Cortex in Humans Is Correlated with Extinction Memory.” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 102(30):10706–11.

Milad, Mohammed R., Blake L. Rosenbaum, and Naomi M. Simon. 2014. “Neuroscience of Fear Extinction: Implications for Assessment and Treatment of Fear-Based and Anxiety Related Disorders.” Behaviour Research and Therapy 62:17–23.

Miller, Joel C. 2012. “A Note on the Derivation of Epidemic Final Sizes.” Bulletin of Mathematical Biology 74(9):2125–41.

Miłosz, Czesław. 1990 [1951]. The Captive Mind. Translated from the Polish by Jane Zielonko. New York: Vintage International.

Mineka, Susan, and Michael Cook. 1988. “Social Learning and the Acquisition of Snake Fear in Monkeys.” In Thomas R. Zentall and Bennett G. Galef Jr., eds., Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, 51–74. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

Mirowski, Philip. 1982. “What’s Wrong with the Laffer Curve?” Journal of Economic Issues 16(3):1815–28.

Mitchell, Daniel J. B. 1985. “Wage Flexibility: Then and Now.” Industrial Relations 24(20):266–79.

Mitchell, Wesley C., and Arthur F. Burns. 1938. Statistical Indicators of Cyclical Revivals, Bulletin 69. New York: National Bureau of Economic Research, 1938, https://www.nber.org/chapters/c4251.pdf.

Reprinted in Geoffrey Moore, Business Cycle Indicators. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961.

Mokyr, Joel. 2013. “Culture, Institutions, and Modern Growth.” In Sebastian Galiani and Itai Sened, eds., Institutions, Property Rights, and Economic Growth: The Legacy of Douglass North. Cambridge: Cambridge University Press.

–—. 2016. Culture and Growth: The Origins of the Modern Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Moore, Geoffrey H. 1983. “The Forty-Second Anniversary of the Leading Indicators.” In Geoffrey Moore, ed., Business Cycles, Inflation and Forecasting. 2nd ed. Cambridge, MA: Published for the National Bureau of Economic Research by Ballinger Publishing Co., https://www.nber.org/chapters/c0710.pdf.

Morson, Gary Saul, and Morton Schapiro. 2017. Cents and Sensibility: What Economics Can Learn from the Humanities. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mullainathan, Sendhil, and Eldar Shafir. 2013. Scarcity: Why Having Too Little Means So Much. New York: Times Books.

Muller, Jerry Z. 2018. The Tyranny of Metrics. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Myrdal, Gunnar. 1974. “The Case against Romantic Ethnicity.” Center Magazine 7(4):26–30.

Nagel, Stefan, and Zhengyang Xu. 2018. “Asset Pricing with Fading Memory.” Unpublished paper, University of Michigan.

Nakamoto, Satoshi. 2008. “Bitcoin: A Peer-to- Peer Electronic Cash System,” https://Bitcoin.org/Bitcoin.pdf.

Narayanan, Arvind, Joseph Bonneau, Edward Felten, Andrew Miller, and Steven Goldfeder. 2016. Bitcoin and Cryptocurrency Technologies. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Nathan, Robert R. 1944. Mobilizing for Abundance. New York: McGraw-Hill.

Nathanson, N., and J. R. Martin. 1979. “The Epidemiology of Poliomyelitis: Enigmas Surrounding Its Appearance, Epidemicity, and Disappearance.” American Journal of Epidemiology 110(6):672–92.

Neftҫi, Salih N. 1984. “Are Economic Time Series Asymmetric over the Business Cycle?” Journal of Political Economy 92(2):307–28.

Newcomb, Anthony. 1984. “Once More ‘Between Absolute and Program Music’: Schumann’s Second Symphony.” 19th-Century Music 7(3):233–50.

Nørgård, Jørgen Stig, John Peet, and Kristín Vala Ragnarsdóttir. 2010. “The History of the Limits to Growth.” Solutions Journal 1(2):59–63.

North, Douglass. 2005. Understanding the Process of Economic Change. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Noyes, Alexander Dana. 1898. Thirty Years of American Finance. New York: G. P. Putnam’s Sons.

Nsoesie, Elaine O., Richard J. Beckman, Sara Shashaani, Kalyani S. Nagaraj, Madhav V. Marathe.

2013. “A Simulation Optimization Approach to Epidemic Forecasting.” PLoS ONE 8(6):e67164 doi:101371/journal.pone.0067164.

O’Barr, William M., and John M. Conley. 1992. Fortune and Folly: The Wealth and Power of Institutional Investing. Homewood, IL: Business-One Irwin.

O Broin, Turlach. 2016. “Mail-Order Demagogues: The NSDAP School for Speakers, 1928–34.” Journal of Contemporary History 51(4):715.

O’Connor, Patricia E. 2000. Speaking of Crime: Narratives of Prisoners. Lincoln: University of Nebraska Press.

Okun, Arthur. 1980. “The Invisible Handshake and the Inflationary Process.” Challenge 22(6):5–12.

Olsen, L. F., G. L. Truty, and W. M. Schaffer. 1988. “Oscillations and Chaos in Epidemics: A Nonlinear Dynamic Study of Six Childhood Diseases in Copenhagen, Denmark.” Theoretical Population Biology 33:344–70.

Olson, Mancur. 1971. The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Ong, Walter J. 1982. “Oral Remembering and Narrative.” In Deborah Tannen, ed., Analyzing Discourse: Text and Talk. Washington, DC: Georgetown University Press.

Pace-Schott, Edward F. 2013. “Dreaming as a Story-Telling Instinct.” Frontiers in Psychology 4:159.

Palgrave, R. H. Inglis. 1894. Dictionary of Political Economy. London: Stockton Press.

Paller, Ken A., and Anthony D. Wagner. 2002. “Observing the Transformation of Experience into Memory.” Trends in Cognitive Sciences. 6(2):93–102.

Palmer, Jay. 1987. “What Do You Think? A Nationwide Poll of Reaction to the Crash.” Barrons, November 9, 16ff.

Patel, Aniruddh D. 2007. Music, Language, and the Brain. New York: Oxford University Press.

Pavlov, Ivan P. 1927. Conditioned Reflexes: An Investigation of the Physiological Activity of the Cerebral Cortex. London: Oxford University Press.

Payne, Robert. 1968. Marx. New York: Simon and Schuster.

Pecotich, Anthony, and Steven Ward. 2007. “Global Branding, Country of Origin, and Expertise: An Experimental Evaluation.” International Marketing Review 24(3):271–96, https://doi.org/10.1108/02651330710755294.

Penfield, Wilder. 1958. “Some Mechanisms of Consciousness Discovered during Electrical Stimulation of the Brain.” Proceedings of the National Academy of Sciences 44(2):51–66.

Pierce, Karen, R. A. Müller, J. Ambrose, G. Allen, and E. Courchesne. 2001. “Face Processing Occurs Outside the Fusiform ‘Face Area’ in Autism: Evidence from Functional MRI.” Brain 124(10):2059–73.

Piketty, Thomas. 2014. Capital in the Twenty-First Century. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Piore, Michael. 2010. “Qualitative Research: Does It Fit in Economics?” European Management Review 3(1):17–23.

Polletta, Francesca. 2002. “Plotting Protest Mobilizing Stories in the 1960 Student Sit-Ins.” In Joseph E. Davis, ed., Stories of Change. Albany: State University of New York Press.

Poole, Debra A., and Lawrence T. White. 1991. “Effects of Question Repetition on the Eyewitness Testimony of Children and Adults.” Developmental Psychology 27(6):975–79.

Posner, Michael I. 2012. Cognitive Neuroscience of Attention. 2nd ed. New York: The Guilford Press.

Presidential Task Force on Market Mechanisms. 1988. Report (Brady Commission Report). US Department of Treasury, Washington DC, https://archive.org/details/reportofpresiden01unit.

Presser, Lois, and Sveinung Sandberg. 2015. Narrative Criminology: Understanding Stories of Crime. New York: New York University Press.

Propp, Vladimir. 1984. Theory and History of Folklore. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Proudhon, Pierre-Joseph. 1923 [1840]. The General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century. Translated by John Beverly Robinson. London: Freedom Press.

Prowaznik, Bruno E. 2006. Homo artifex: Von der Magie der Kunst. Infothek.

Prum, Richard O. 2010. “The Lande-Kirkpatrick Mechanism Is the Null Model of Evolution by Intersexual Selection: Implications for Meaning, Honesty, and Design in Intersexual Signals.” Evolution 64(11):3085–100.

–—. 2017. The Evolution of Beauty: How Darwin’s Forgotten Model of Mate Choice Shapes the Animal World—And Us. New York: Doubleday.

Pursley, Denise. 2017. “Understanding the Full Effects of the Interstate Land Sales Full Disclosure Act.” New England Real Estate Journal, http://nyrej.com/understanding-the-full-effects-of-the-interstate-land-sales-full-disclosure-act.

Ramey, Valerie A. 2011. “Can Government Purchases Stimulate the Economy?” Journal of Economic Literature 49(3):673–85.

Rand, Ayn. 1957. Atlas Shrugged. New York: Random House.

Rand, D. A., and H. B. Wilson. 1991. “Chaotic Stochasticity: A Ubiquitous Source of Unpredictability in Epidemics.” Proceedings of the Royal Society B, https://doi.org/10.1098/rspb.1991.0142.

Rappoport, Peter, and Eugene White. 1994. “Was the Crash of 1929 Expected?” American Economic Review 84(1):271–81.

Rashkin, Esther. 1997. Family Secrets and the Psychoanalysis of Narrative. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Redish, Angela. 2000. Bimetallism: An Economic and Historical Analysis. Cambridge: Cambridge University Press.

Reeves, Byron, and Clifford Nass. 2003. The Media Equation: How People Treat Computers, Television, and New Media Like Real People and Places. Cambridge: Cambridge University Press.

Rhys-Williams, Juliet. 1943. Something to Look Forward To. London: MacDonald. Richards, George. 1863. The Memory of Washington: A Sermon Preached in the First Congregational Church, Litchfield CT, February 22, 1863. Philadelphia: Henry B. Ashmead.

Ritter, Jay. 1991. “The Long-Run Performance of Initial Public Offerings.” Journal of Finance 46(1):3–27.

Robbins, Lionel. 1932. An Essay on the Nature and Significance of Economic Science. London: Macmillan.

–—. 1934. The Great Depression. New York: Macmillan.

Rockoff, Hugh. 1990. “The Wizard of Oz as a Monetary Allegory.” Journal of Political Economy 98(4):739–60.

Roden, Donald. 1980. “Baseball and the Quest for National Dignity in Meiji Japan.” American Historical Review 85(3):511–34.

Roll, Richard. 1988. “Orange Juice and Weather.” American Economic Review 74(5):861–80.

Romer, Christina. 1990. “The Great Crash and the Onset of the Great Depression.” Quarterly Journal of Economics 105(3):597–624.

Romer, Christina, and David Romer. 1989. “Does Monetary Policy Matter: A New Test in the Spirit of Friedman and Schwartz.” Edited by Olivier J. Blanchard and Stanley Fischer. NBER Macroeconomics Annual, 63–129.

–—. 1994. “What Ends Recessions?” National Bureau of Economic Research Working Paper 4765.

–—. 2004. “A New Measure of Monetary Shocks.” American Economic Review 94(4):1055–84.

Ross, Andrew. 1991. “Hacking Away at the Counterculture.” In Andrew Ross and Constance Penley, eds., Technoculture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1991. Roth, Benjamin. 2009. The Great Depression: A Diary. Edited by James Ledbetter and Daniel B. Roth. New York: Public Affairs.

Rubin, David C. 1997. Memory in Oral Traditions: The Cognitive Psychology of Epic, Ballads, and Counting-Out Rhymes. Oxford: Oxford University Press.

Rubinstein Mark, and Hayne Leland H. 1981. “Replicating Options with Positions in Stock and Cash.” Financial Analysts Journal 37(4):63–72.

Rudebusch, Glenn D., and John C. Williams. 2009. “Forecasting Recessions: The Puzzle of the Enduring Power of the Yield Curve.” Journal of Business and Economic Statistics 27(4):492–503.

Saavedra, Javier, Mercedes Cubero, and Paul Crawford. 2009. “Incomprehensibility in the Narratives of Individuals with a Diagnosis of Schizophrenia.” Qualitative Health Research 19(11):1548.

Saiz, Albert. 2010. “The Geographic Determinants of Housing Supply.” Quarterly Journal of Economics 125(3):1253–96.

Sala-i-Martin, Xavier. 2006. “The World Distribution of Income: Falling Poverty and. . Convergence, Period.” Quarterly Journal of Economics 121(2):351–97.

Salganik, Matthew J., Peter Sheridan Dodds, and Duncan J. Watts. 2016. “Experimental Study of Inequality and Unpredictability in an Artificial Cultural Market.” Science 311(5762):854–56, doi: 10.1126/science.1121066.

Samuelson, Paul A. 1939. “Interactions between the Multiplier Analysis and the Principle of Acceleration.” Review of Economics and Statistics 21(2):75–78.

–—. 1948a. Economics: An Introductory Analysis. New York: McGraw-Hill.

–—. 1948b. “International Trade and the Equalization of Factor Prices.” Economic Journal 58(230):163–84.

–—. 1958. “An Exact Consumption-Loan Model with or without the Social Contrivance of Money.” Journal of Political Economy 66(6):467–82.

Sarbin, Theodore R. 1986. Narrative Psychology: The Storied Nature of Human Conduct. Santa Barbara, CA: Praeger.

Sargent, Thomas J., and Franзois Velde. 2002. The Big Problem of Small Change. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Sartre, Jean-Paul. 1938. Nausea. Translated by Robert Baldick. Harmondsworth, UK: Penguin.

Sayles, John. 2011. A Moment in the Sun. San Francisco: McSweeney’s Publishers.

Schank, Roger C., and Robert P. Abelson. 1977. Scripts, Plans, Goals, and Understanding: An Inquiry into Human Knowledge. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

Scheidel, Walter. 2017. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Scheve, Kenneth, and David Stasavage. 2017. Taxing the Rich: A History of Fiscal Fairness in the United States and Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Scholz, Christin, Elisa C. Baek, Matthew Brook O’Donnell, Hyun Suk Kim, Joseph N. Cappella, and Emily B. Falk. 2017. “A Neural Model of Valuation and Information Virality.” Proceedings of the National Academy of Science of the United States of America 114(11):2881–86, doi: 10.1073/pnas.161259114, 2017, http://www.pnas.org/content/114/11/2881.abstract#aff-1.

Shapiro, Matthew D. 2016. “How Economic Shocks Affect Spending.” NBER Reporter 2016(2):11–13.

Shiller, Robert J. 1981. “Do Stock Prices Move Too Much to Be Justified by Subsequent Changes in Dividends?” American Economic Review 71(3):421–36.

–—. 1984. “Stock Prices and Social Dynamics.” Brookings Papers on Economic Activity 15(2):457–98.

–—. 1987. “Ultimate Sources of Aggregate Variability.” American Economic Review Papers and Proceedings 77(2):87–92.

–—. 1989. Market Volatility. Cambridge, MA: MIT Press.

–—. 1995. “Conversation, Information, and Herd Behavior.” American Economic Review 85:181–85.

–—. 1997. “Why Do People Dislike Inflation?” In Christina Romer and David Romer, eds., Reducing Inflation: Motivation and Strategy. Chicago: University of Chicago Press.

–—. 2000. Irrational Exuberance. Princeton, NJ: Princeton University Press.

–—. 2002. “Bubbles, Human Judgment, and Expert Opinion.” Financial Analysts Journal 58(3):18–26.

Shiller, Robert J., and John Pound. 1989. “Survey Evidence on the Diffusion of Interest and Information among Investors.” Journal of Economic Behavior and Organization 12: 47–66.

Shiller, Virginia M. 2017. The Attachment Bond: Affectional Ties across the Lifespan. New York: Lexington Books.

Shleifer, Andrei, and Robert W. Vishny. 1997. “The Limits of Arbitrage.” Journal of Finance 52(1):35–55.

Sidis, Boris. 1898. The Psychology of Suggestion: A Research into the Subconscious Nature of Man and Society. New York: Appleton & Co.

Siegel, Jeremy J. 2014 [1994]. Stocks for the Long Run. New York: Irwin.

Silber, William. 2014. When Washington Shut Down Wall Street: The Great Financial Crisis of 1914 and the Origins of America’s Monetary Supremacy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Silver, David, et al. 2017. “Mastering Chess and Shogi by Self-Play with a General Reinforcement Learning Algorithm.” Cornell University, arXiv:1712.01815 [cs.AI], https://arxiv.org/abs/1712.01815.

Skousen, Mark. 2001. The Making of Modern Economics. Armonk, NY: M. E. Sharpe.

Slater, Michael D., David B. Buller, Emily Waters, Margarita Archibeque, & Michelle LeBlanc. 2003. “A Test of Conversational and Testimonial Messages versus Didactic Presentations of Nutrition Information.” Journal of Nutrition Education Behavior 35:255–59.

Slovic, Paul, Melissa L. Finucane, Ellen Peters, and Donald G. MacGregor. 2007. “The Affect Heuristic.” European Journal of Operational Research 177(3):1333–52.

Smith, Adam. 1869 [1776]. An Inquiry into the Origin and Causes of the Wealth of Nations. Oxford: Clarendon Press. [London: W. Strahan].

Smith, Walter E. 1879. The Recent Depression of Trade: Its Nature, Its Causes, and the Remedies Which Have Been Suggested for It. London: Trübner & Co.

Smith, William, William Wayte, and G. E. Marindin. 1890. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities. London: John Murray.

Snyder, Timothy. 2010. Bloodlands: Europe between Hitler and Stalin. New York: Basic Books.

Stachura, Peter D. 1986. “The Social and Welfare Implications of Youth Unemployment in Weimar Germany 1929–1933.” In Peter Stachura, ed., Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany, 121–47. London: Palgrave Macmillan.

Stern, Barbara B., Craig J. Thompson, and Eric J. Arnould. 1998. “Narrative Analysis of a Marketing Relationship: The Consumer’s Perspective.” Psychology & Marketing 15(3):195–214.

Sternberg, Robert. 1998. Love Is a Story: A New Theory of Relationships. Oxford: Oxford University Press.

Stowe, Harriet Beecher. 1852. Uncle Tom’s Cabin; Or Life Among the Lowly. Boston: John P. Jewett and Company.

Sullivan, James. 2006. Jeans: A Cultural History of an American Icon. New York: Gotham Books.

Summers, Lawrence H. 1986. “Does the Stock Market Rationally Reflect Fundamental Values?” Journal of Finance 41(3):591–601.

Temin, Peter. 1975. “The Panic of 1857.” Intermountain Review 6:1–12.

–—. 1976. Did Monetary Forces Cause the Great Depression? New York: W. W. Norton.

–—. 1989. Lessons from the Great Depression. Cambridge, MA: MIT Press.

Terkel, Studs. 1970. Hard Times: An Oral History of the Great Depression. New York: Random House.

Thaler, Richard. 2015. Misbehaving: The Making of Behavioral Economics. New York: W. W. Norton.

–—. 2016. “Behavioral Economics: Past, Present, and Future” (AEA Presidential Address). American Economic Review 106(7):1577–1600.

Thaler, Richard, and Cass Sunstein. 2008. Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness. New Haven, CT: Yale University Press.

Theobald, Robert. 1963. Free Men and Free Markets. New York: C. N. Potter.

Thibault, Pascal, Manon Levesque, Pierre Gosselin, and Ursula Hess. 2012. “The Duchenne Marker Is Not a Universal Signal of Smile Authenticity—But It Can Be Learned!” Social Psychology 43(4):215–21.

Tobias, Ronald B. 1999. Twenty Master Plots and How to Build Them. London: Piatkus.

Tobin, James, and Craig Swan. 1969. “Money and Permanent Income: Some Empirical Tests.” American Economic Review 59(2):285–95.

Trump, Donald J., and Meredith McIver. 2004. How to Get Rich. New York: Random House.

Trump, Donald J., and Bill Zanker. 2007. Think Big and Kick Ass in Business and Life. New York: HarperBusiness.

Uchitelle, Louis. 2006. The Disposable American: Layoffs and Their Consequences. New York: Alfred A. Knopf, 2006.

US Bureau of Labor Statistics. 2014. Monthly Labor Review. April, https://www.bls.gov/opub/mlr/2014/article/the-first-hundred-years-of-the-consumer-price-index.htm.

US Centers for Disease Control and Prevention. 2014. “Morbidity and Mortality Weekly Report: Evidence for a Decrease in Transmission of Ebola Virus—Lofa County, Liberia.” November 14, https://www.cdc.gov/mmwr/preview/mmwrhtml/mm63e1114a1.htm.

US Department of Health, Education and Welfare. 1966. Report of the National Commission on Technology, Automation, and Economic Progress, Technology and the American Economy, vol. 1, https://files.eric.ed.gov/fulltext/ED023803.pdf.

US Department of Labor. 1948. Construction in the War Years 1942–45: Employment, Expenditures, and Building Volume. Washington, DC: US Government Printing Office, https://fraser.stlouisfed.org/title/4358.

US Securities and Exchange Commission, Trading and Exchange Division. 1947. A Report on Stock Trading on the New York Stock Exchange on September 3, 1946. Washington, DC: Securities and Exchange Commission.

Uscinski, Joseph E. 2018. Conspiracy Theories and the People Who Believe Them. Oxford: Oxford University Press.

Van Evera, Stephen. 1984. “The Cult of the Offensive and the Origins of the First World War.” International Security 9(1):58–107.

Vannucci, Manila, Claudia Pelagatti, Carlo Chiorri, and Giuliana Mazzoni. 2015. “Visual Object Imagery and Autobiographical Memory: Object Imagers Are Better at Remembering Their Personal Past.” Memory 24(4):455–70.

Vartanian, Oshin. 2012. “Dissociable Neural Systems for Analogy and Metaphor: Implications for the Neuroscience of Creativity.” British Journal of Psychiatry 103(3):302–16.

Veblen, Thorstein. 1899. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions. New York: Macmillan.

–—. 1921. The Engineers and the Price System. New York: B. W. Huebsch.

Vernon, J. R. 1991. “The 1920–21 Deflation: The Role of Aggregate Supply.” Economic Inquiry 29(3):572–80.

Vinck, Patrick, Phuong N. Pham, Kenedy K. Bindu, Juliet Bedford, and Eric J. Nilles. 2019. “Institutional Trust and Misinformation in the Response to the 2018–19 Ebola Outbreak in North Kivu, DR Congo: A Population-Based Survey.” Lancet Infectious Diseases March 27, https://www.thelancet.com/journals/laninf/article/PIIS1473-3099(19)30063-5/fulltext.

Vives, Xavier. 1996. “Social Learning and Rational Expectations.” European Economic Review 40:589–601.

Vosoughi, Soroush, Deb Roy, and Sinan Aral. 2018. “The Spread of True and False News Online.” Science 359(6380):1146–51, doi: 10.1126/science.aap9559.

Wang, Hongbin, Xun Liu, and Jin Fan. 2012. “Symbolic and Connectionist Models of Attention.” In Michael Posner, ed., Cognitive Neuroscience of Attention, 2nd ed., 47–56. New York: Guilford Press.

Wanniski, Jude. 1978a. “Taxes, Revenues and the ‘Laffer Curve.’ ” Public Interest 38:3–16, https://www.nationalaffairs.com/storage/app/uploads/public/58e/1a4/c54/58e1a4c549207669125935.pdf.

–—. 1978b. The Way the World Works: How Economies Fail and Succeed. New York: Basic Books.

Watson, William, and Jason Clemons. 2017. The History and Development of Canada’s Personal Income Tax. Fraser Institute, https://www.fraserinstitute.org/studies/history-and-development-of-canadas-personal-income-tax-zero-to-50-in-100-years.

Webb, L. Dean, Gene Glass, Arlene Metha, and Casey Cobb. 2002. “Economic Correlates of Suicide in the United States (1929–1992): A Time Series Analysis.” Archives of Suicide Research 6:93–101.

Weber, Keith, Matthew M. Martin, Members of COMM 401, and Michael Corrigan. 2006. “Creating Persuasive Messages Advocating Organ Donation.” Communication Quarterly 54:67–87.

Weber, Max. 1950 [1904]. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus). New York: Scribner’s.

Weems, Mason Locke. 1837. The Life of George Washington with Curious Anecdotes, Equally Honourable to Himself and Exemplary to His Young Countrymen. Philadelphia: Joseph Allen.

Wertsch, James V. 2008. “Collective Memory and Narrative Templates.” Social Research 75:133–56.

Wheelis, Mark. 2002. “Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa.” Emerging Infectious Disease Journal 8(9):971–75.

Wheen, Francis. 1999. Karl Marx: A Life. New York: W. W. Norton.

Whewell, William. 1840. The Philosophy of the Inductive Sciences, Founded upon Their History. London: John W. Parker.

White, Hayden. 1981. “The Value of Narrativity in the Representation of Reality.” In W.J.T. Mitchell, ed., On Narrative, 1–25. Chicago: University of Chicago Press.

Wilson, Edward O. 1998. Consilience: The Unity of Knowledge. New York: Alfred A. Knopf.

Wold, H. 1954. A Study in the Analysis of Stationary Time Series. 2nd ed. Uppsala: Almqvist and Wiksell Book Co.

Wolfe, Tom. 1975. The Painted Word. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Wolman, Leo. 1916. The Boycott in American Trade Unions. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

World Health Organization. 2003. Adherence to Long-Term Therapies: Evidence for Action. Geneva: WHO, http://www.who.int/chp/knowledge/publications/adherence_full_report.pdf.

–—. 2015. Health Worker Ebola Infections in Guinea, Liberia and Sierra Leone, Preliminary Report, http://www.who.int/csr/resources/publications/ebola/health-worker-infections/en/.

Wyatt, H. V. 2011. “The 1916 New York City Epidemic of Poliomyelitis: Where Did the Virus Come From?” Open Vaccine Journal 4:13–17.

Young, Kay, and Jeffrey Saver. 2001. The Neurology of Narrative. Madison: University of Wisconsin Press.

Young, Warren. 1987. Interpreting Mr. Keynes: The IS-LM Enigma. Boulder, CO: Westview Press.

Zak, Paul J. 2015. “Why Inspiring Stories Make Us React: The Neuroscience of Narrative.” Cerebrum, January—February, 2, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC4445577/.

Zarnowitz, Victor, and Philip Braun. 1992. “Twenty-Two Years of the NBER-ASA Quarterly Economic Outlook Surveys: Aspects and Comparisons of Forecasting Performance.” Cambridge MA: National Bureau of Economic Research Working Paper 3965.

Zeng, Guang Zhao, Lan Sun Chen, and Li Hua Sun. 2005. “Complexity of an SIR Epidemic Dynamics Model with Impulsive Vaccination Control.” Chaos, Solitons & Fractals 26(2):495–505.

Zhang, Sarah. 2015. “The Pitfalls of Using Google NGRAM to Study Language.” Wired, https://www.wired.com/2015/10/pitfalls-of-studying-language-with-google-ngram/.

Zhao, Laijun, Hongxin Cui, Xiaoyan Qiu, Xiaoli Wang, and Jiajia Wang. 2013. “SIR Rumor Spreading Model in the New Media Age.” Physica A: Statistical Mechanics and Its Applications 392(4):995–1013.

Zheng, Muhua, Chaoqing Wang, Jie Zhou, Ming Zhao, Shuguang Guan, Yong Zou, and Zonghua Liu. 2015. “Non-periodic Outbreaks of Recurrent Epidemics and Its Network Modelling.” Scientific Reports 5, Article number: 16010 (2015).

* * *

Примечания

1

Речь о зарубежном издании. – Прим. ред.

2

Mark Blaug, No History of Ideas, Please, We’re Economists, Journal of Economic Perspectives 15(1) (2001): 154–65.

3

Джон Мейнард Кейнс «Общая теория занятости, процента и денег». М.: «Эксмо», 2022. – Прим. ред.

4

Barbara Bergmann, The Economics of Expectation, New York Times, September 20, 1981, F3.

5

Роберт Шиллер, интервью Рассу Робертсу, подкаст EconTalk, 6 декабря 2019 г., https://www.econtalk.org/robert-shiller-on-narrative-economics/#audio-highlights.

6

См., например, Roger Schank and Robert Abelson, Scripts, Plans, Goals, and Understanding (Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1977), обсуждаемое в Главе 4.

7

См. Robert J. Shiller, Popular Economic Narratives Driving the Longest U.S. Expansion, 2009–19, Journal of Policy Modeling (2020).

8

Теория случайных блужданий – теория, в соответствии с которой изменения стоимости ценных бумаг колеблются случайным образом вокруг своей объективной цены. – Прим. ред.

9

Кривая Лаффера – графическое отображение зависимости между налоговыми поступлениями и налоговыми ставками. Концепция кривой подразумевает наличие оптимального уровня налогообложения, при котором налоговые поступления достигают максимума. – Прим. ред.

10

Модель IS-LM – неокейнсианская макроэкономическая модель, которая описывает общее макроэкономическое равновесие в закрытой экономике как результат одновременного равновесия на товарном (кривая IS) и денежном (кривая LM) рынках. – Прим. ред.

11

Модель мультипликатора-акселератора, или модель Самуэльсона – Хикса – динамическая экономическая модель (модель экономических циклов), связывающая экономические циклы с взаимодействием мультипликатора инвестиций (больший рост выпуска по сравнению с вызвавшим его ростом инвестиций) и акселератора (увеличение инвестиций, индуцированное ростом выпуска). – Прим. ред.

12

Модель пересекающихся (перекрывающихся) поколений (модель Даймонда, модель Самуэльсона – Даймонда) – модель экзогенного экономического роста в условиях совершенной конкуренции. – Прим. ред.

13

Виральность – характеристика контента, которая определяет, с какой вероятностью читатели захотят поделиться публикацией. – Прим. ред.

14

Библия короля Якова – перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I (отсюда название Royal Version – королевская версия) и выпущенный в 1611 году. До настоящего времени Библия короля Якова носила статус утвержденного, «авторизованного» королем перевода. – Прим. ред.

15

Перевод Е. Пригожиной. – Прим. пер.

16

Аналог популярной российской телевизионной программы «Своя игра». – Прим. пер.

17

Уолтер Айзексон. Стив Джобс. – М.: Астрель, 2022. – Прим. ред.

18

В современном российском понимании подобные схемы именуются пирамидами. – Прим. ред.

Content

Роберт Джеймс Шиллер
Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события

Предисловие к изданию 2020 года

Предисловие: что такое нарративная экономика

Что означает выражение «нарративная экономика»

Более точные прогнозы крупных событий в будущем

Моральный императив предвосхищения экономических событий

Джон Мейнард Кейнс: нарративный экономист

От «Иррационального оптимизма» к «Нарративной экономике»

Благодарности

Часть 1 Истоки нарративной экономики

Глава 1 Нарративы биткоина

Биткоин и спекулятивные пузыри

Биткоин и анархизм

Биткоин как нарратив, отражающий интересы людей

Биткоин и страх неравенства

Биткоин и будущее

Биткоин как символ причастности к мировой экономике

Глава 2 В поисках совпадений

Эпидемиология и нарративы

История и нарративы

Аналитические методы в сфере социологии, антропологии, маркетинга, психоанализа и религиоведения

Литературоведение и нарративы

Нейробиология, нейролингвистика и нарративы

Совпадения как повод для проведения совместных исследований

Глава 3 Заражение, созвездия и слияния

Заражение, выздоровление и спад заболеваемости

Заражение нарративом биткоина

Вирусное распространение экономических моделей

Созвездия и слияния нарративов

Глава 4 Почему некоторые нарративы становятся вирусными?

Стихийность воздействия нарративов на мышление людей и их действия

Об универсальности нарратива

Теории заговора в нарративах

История и нарратив

О сценариях и чемоданах на колесах

Экспериментальные свидетельства виральности контента

Глава 5 Кривая Лаффера и кубик Рубика становятся вирусными

Кривая лаффера и печально известная салфетка

Вирусные иллюстрации

Кубик Рубика, корпоративные рейдеры и другие параллельные эпидемии

Кривая Лаффера, экономика предложения и созвездия нарративов

Знаменитости, шутки и политика

Глава 6 Различные доказательства виральности экономических нарративов

Желание рассказывать истории

Неврологические реакции на истории, вызывающие страх

Тысячелетняя история «вирусных» нарративов

Суперобложки книг и логотипы компаний

Конкурсы красоты: как теория сознания подпитывает экономические нарративы

Иррациональные импульсы влияют на экономические нарративы

Фрейминг, эвристика репрезентативности и эвристика аффекта

В перспективе

Часть II Основы нарративной экономики

Глава 7 Причинно-следственные связи и созвездия нарративов

Направление причинно-следственной связи

Случайные события, дни рождения и годовщины: как нарратив становится экономическим нарративом?

Контролируемые эксперименты, проводимые вне рамок экономической науки, выявляют направление причинно-следственных связей

Как истории стимулируют деятельность человека

Воспоминания-вспышки

Засилье фейковых новостей

Свидетельства влияния созвездий нарративов на ход событий

Глава 8 Семь утверждений нарративной экономики

Утверждение 1: эпидемии могут быть взрывными и медленными, большими и малыми

Утверждение 2: важные экономические нарративы могут составлять очень небольшой процент популярных тем для разговора

Утверждение 3: созвездия нарративов имеют большее влияние, чем какой-то отдельный нарратив

Утверждение 4: экономический эффект от нарративов может со временем меняться

Утверждение 5: одной лишь правды недостаточно, чтобы остановить распространение ложных нарративов

Утверждение 6: заразность экономических нарративов зависит от возможностей повторения

Утверждение 7: для достижения успеха в нарративах используется привязка к общим популярным темам, вопросам идентичности и патриотизма

Часть III Многолетние экономические нарративы

Глава 9 Рецидивы и мутации

Как мутируют экономические нарративы

Как рецидивируют экономические нарративы

Масштабные экономические события и важные знания о нарративах

Глава 10 Паника против доверия

Психология массового поведения становится вирусным явлением

Психология внушения и движение сторонников самовнушения

Прогнозирование погоды и прогнозирование уровня доверия в экономике

Доверие как барометр для экономики

Нарративы о массовой безработице

Формирование иного нарратива о великой депрессии

Глава 11 Бережливость против демонстративного потребления

Скромность и сострадание во времена Великой депрессии

Нарративы эпохи Великой депрессии из первых уст

Новая массовая мода на скромность

Скромная мода: синие джинсы и пазлы

«Американская мечта» и аналогичные нарративы вытесняют нарратив о скромности

Мутирующая американская мечта: свой дом

Глава 12 Золотой стандарт против биметаллизма

Преступление 1873 года и эмоциональное разделение

Биметаллизм и биткоин

Сильвериты и «золотые жуки»

Нарративы, запустившие процесс «набегов» на банки 1893 года

Золотой крест

Дорога из желтого кирпича

Конец эпохи золотого стандарта

Глава 13 Трудосберегающие машины и механизмы, приводящие к массовому сокращению рабочих мест

Со времен античности и до свинговских бунтов

Нарративы кризисных 1870-х годов

Трудосберегающие изобретения и кризис 1890-х годов

Машины, роботы и будущая технологическая безработица

До 1930 года: появление все более ярких нарративов о том, как машины заменят людей

1930-е годы: господство новой формы луддизма

Недопотребление, перепроизводство и теория покупательной способности заработной платы

Новое слово: технократия

Нарратив и Вторая мировая война

Глава 14 Практически повсеместная замена людей средствами автоматизации и искусственным интеллектом

Нарратив о рецессии из-за автоматизации

Истории «Звездных войн»

Бум доткомов, или Бум 2000 на фондовых рынках

После мирового финансового кризиса 2007–2009 годов возрос страх перед сингулярностью

О рабочих местах и Стиве Джобсе

Экономические последствия нарративов о трудосберегающих «разумных» машинах

Глава 15 Бурный рост и спады на рынке недвижимости

Спекуляция и пузыри на рынке недвижимости

Земельный бум 1920-х годов во Флориде

Влияние новостей, цифр и нарративов

Страсть к домам и социальное сравнение

История популяризации частного домовладения

Господин Понци и его схема

Земля в городах и популярные истории

Время флипперов-спекулянтов

Особняки и скромность

Нарратив о Дональде Трампе и городских инвесторах

Рынок жилищного строительства сегодня

Глава 16 Пузыри на фондовом рынке

Рождение нарратива

Крах: момент перехода от чрезмерной спекуляции к безысходности

Нарратив 1929 года о суициде

Нарративы о морали и 1929 годе

Знаменитости и нарратив о мальчике – чистильщике обуви

Актуальность нарратива о крахе фондового рынка сегодня

Глава 17 Бойкоты, спекулянты и порочный бизнес

Нарратив о бойкоте

Нарратив о бойкоте набирает популярность

Истории о спекулянтах, давшие новую жизнь нарративу о бойкоте в период Первой мировой войны

Возвращение к «нормальности»

Покупать или не покупать

Спекуляция и нарративы о справедливой зарплате

Нарративы, которые внезапно положили конец резкому экономическому спаду 1920–1921 годов

Сравнение депрессии 1920–1921 годов и Великой депрессии 1930-х

Бойкоты и спекулянты в период Великой депрессии 1930-х годов

Кампания «Купи сейчас»

Поздние нарративы о бойкоте

Глава 18 Зарплатно-ценовая спираль и порочные профсоюзы

Влияние инфляции на созвездия нарративов о несправедливости и безнравственности

Гнев, вызванный инфляцией

Многолетние нарративы: итоги

Часть IV Развитие нарративной экономики

Глава 19 Нарративы будущего и исследования будущего

Изменившиеся формы и обстоятельства

Новые технологии изменят уровень заразности историй и скорость утраты ими популярности

Будущее исследований в области нарративной экономики

Место нарративной экономики в экономической теории

Сбор подробной информации об изменениях нарративов следует начать прямо сейчас

Отслеживание и количественная оценка нарративов

Приложение Применение эпидемических моделей в области экономических нарративов

Теоретическое обоснование механизма распространения заболеваний

Модификации модели SIR

Иные причины полагать, что экономические нарративы способны провоцировать потрясения, подобные эпидемиям болезней

Эпидемии идей и информационные каскады

Примечания

Литература

Примечания