Николай Иванович Калягин

Чтения о русской поэзии

© Н. И. Калягин, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Чтение 1

Начиная разговор о русской поэзии, уместно будет вспомнить слова Тютчева:

Кому ж они не близки, не присущи —

Жуковский, Пушкин, Карамзин!..

Представим на короткое время, что слова эти и к нам, собравшимся сегодня на очередном заседании Русского Философского Общества[1], относятся. И вот что тогда произойдет: Жуковский, Пушкин, сам Тютчев – это ведь не только имена, тексты, «культурные ценности» – это реально существующие духовные личности, и если они нам действительно присущи, значит, мы в них объединены, просто имеем с ними и друг с другом общую часть.

Умный человек, Фамусов заметил однажды, что «на всех московских есть особый отпечаток» – общий отпечаток, свойственный нам как русским, как людям одной культуры, образовался не без воздействия классической русской поэзии.

А о том, что есть поэзия и каков механизм ее воздействия на человека, на общество, – об этом имелись ясные представления лет двести назад, в пору младенчества наук. Баратынский писал, суммируя незрелые теории своего времени:

Болящий дух врачует песнопенье.

Гармонии таинственная власть

Тяжелое искупит заблужденье

И укротит бунтующую страсть.

Душа певца, согласно излитая,

Разрешена от всех своих скорбей;

И чистоту поэзия святая

И мир отдаст причастнице своей.

В наши дни эстетика как наука продвинулась вперед, продвинулась настолько, что сколько-нибудь серьезный, ответственный разговор о поэзии стал невозможен.

Представьте себе некую шахту, в которую люди спустились однажды за новым знанием – и разбрелись, потеряли друг друга. Но в остальном все идет по плану. Искомое новое знание добывается днем и ночью, шахта разрастается, во всех ее штольнях и ответвлениях трудятся замечательные специалисты – вот только докричаться один до другого давно уже не могут. Объединить их может только обвал и общая могила.

Человечество в целом знает сегодня очень много; каждый отдельный человек не знает уже почти ничего, владеет какой-нибудь узкой специальностью, а в остальном – живет старыми запасами, живет инерцией, накопленной благочестивыми предками, милыми невеждами. Запасы эти небесконечны, пополнения их не предвидится; в сознании современного человека начинают зиять зловещие бреши.

А раз уж всесторонний, подлинно научный разговор о поэзии стал невозможен, остается нам с вами несколько опроститься и «старыми словесы» потолковать о русской поэзии как о части целого, как о части русской православной культуры.

(Существенная оговорка: предметом нашего разговора будет являться только «книжная», профессиональная поэзия. Стихия устного народного творчества остается, как ни жаль, за рамками настоящих чтений.)

У пророка Исайи (в 3-й главе) мы находим перечень лиц, являющихся «посохом и тростью Иерусалима и Иуды», – собственно говоря, здесь перечисляются люди, без которых не может устоять Православное Царство.

Кто же входит в этот перечень?

«Храбрый вождь и воин, судья и пророк, и прозорливец, и старец, пятидесятник, и вельможа, и советник, и мудрый художник, и искусный в слове».

Итак, вопреки бытующему мнению о бесполезности искусства, о принадлежности его к «предметам роскоши» (мнения такого рода неоднократно высказывались гуманистами типа Ивана Карамазова), мы видим, что художник, поэт, ученый – необходимая принадлежность мирового порядка. Вот первый важный вывод[2], который мы должны сделать.

Второй вывод, не менее важный, состоит в том, что художнику и словеснику в иерархии должностей и званий идеального Царства принадлежат места со скромными порядковыми номерами 10 и 11. Звание поэта отделено от более важных званий судьи, пророка, народного вождя.

Представим на минуту, что декабристам удалось осуществить свой замысел – царская семья погублена, и вот уже народ, переколотив своих самозваных освободителей, приступает к избранию нового царя. И жребий вдруг указывает на Пушкина… В этом маловероятном случае Пушкину пришлось бы оставить литературу, поскольку ответственность царского звания на десять ступеней выше. А если бы тому же Пушкину на углу Конюшенного переулка и набережной реки Мойки явился Божий посланец – серафим ли, как то было у Исайи, или низшего чина ангел – и повелел ему явиться к Николаю I и, скажем, ввиду готовящегося польского восстания и надвинувшейся холеры призвать русский народ к покаянию, посту и молитве – то, разумеется, Пушкин, не медля ни минуты, отправился бы в Зимний дворец. Оттуда он мог попасть в сумасшедший дом, мог (в случае успеха своей миссии) уйти в монастырь – с литературой в любом случае было бы покончено.

В наши дни, во многом благодаря зловещим успехам так называемой «русской религиозной философии» (я имею в виду успех, которым пользуется, у молодого читателя религиозная публицистика Мережковского и Бердяева), распространились довольно странные представления о христианском вероучении; особенно не повезло притче о талантах, которую все пустились толковать вкривь и вкось. Поэтому стоит, может быть, напомнить простую истину: единственная цель христианской жизни – спасение души, личное спасение. Высота призвания увеличивает степень ответственности и затрудняет дело спасения. Церковному человеку абсолютно чуждо стремление прославиться, выдвинуться, «сделать себя»; он принимает свое звание как крест – любое, какое бы ни досталось, – и тащит его, знаете, тащит… Пушкин поэтом просто родился (как мог бы родиться горбуном, царским сыном – кем угодно), а жизнь прожил довольно обычную христианскую: труды, падения, семейные скорби, покаяние перед концом. Но сколько же прирожденных конюхов, лудильщиков, рыночных зазывал соблазнилось этой посмертной славой, прелестью стихов, обаянием имени – и «вошло в литературу»! Брюсов, скажем, не имел и тени поэтического таланта, но всю свою волю, всю энергию, которую Бог дал ему для устройства какой-нибудь образцовой фабрики, вложил в литературное «дело» и утвердил-таки свое имя в истории русской поэзии. Другие рвались к стихам от дел государственных, от высших придворных должностей (К. Р., граф А. К. Толстой). Но об этом весь разговор впереди.

А пока что нам понадобится еще одна отправная точка, третья по счету, для того чтобы начать наш разговор о русской поэзии. Поищем ее в Церковном Предании.

Киево-Печерский патерик, слово 25-е. «О Никите-затворнике, который потом был епископом Новгорода».

Не все, может быть, помнят эту примечательную историю, я ее вкратце перескажу. Никита, молодой инок Киево-Печерской обители, самовольно, вопреки совету духовного отца, ушел в затвор. Там он начал читать книги под руководством явившегося ему ангела и вскоре обнаружил выдающиеся дарования. Известность Никиты началась с того, что он послал человека к Изяславу Ярославичу, бывшему тогда великим князем, и велел передать ему следующее: «Днесь убиен бысть Глеб Святославич в Заволочии, скоро посли сына своего Святополка на стол Новуграду». То есть вы понимаете: где-то очень далеко, на Двине, убит племянник Изяслава – убит только что, сию минуту, – и Изяслав должен скорее послать сына на освободившийся новгородский престол, пока другие Святославичи (Гориславичи «Слова о полку Игореве») не опередили.

Когда сообщение Никиты подтвердилось (а оно подтвердилось), народ повалил к нему толпами. Никита говорил с приходящими о душеполезных предметах, толковал тексты Ветхого Завета, зная весь Ветхий Завет наизусть, немного прорицательствовал – словом, сделался чем-то вроде учителя народного.

Братия монастыря догадались о том, что Никита обольщен, по одной его особенности: он избегал книг Нового Завета и не любил даже, когда другие упоминали о них.

Братия собрались во главе с настоятелем (тогда это был великий Никон, преемник Феодосия), пришли к затвору, помолились за Никиту (причем ангел немедленно испарился) и вывели его на чистый воздух. И стали осторожно спрашивать: «Брат, а что там – в Ветхом Завете? Мирянам рассказываешь, так, может, и для нас что-нибудь выберешь оттуда душеполезное?» Никита только хлопает глазами. «Ветхий Завет? – говорит. – Этого я никогда не читал».

Выяснилось, что не только вся мудрость Никиты, приобретенная под руководством «ангела», стерлась в его памяти, но и что Никита за время своего обольщения вообще разучился читать и писать. Братии монастыря пришлось заново обучать его грамоте.

С этого часа Никита вернулся к монастырской дисциплине, оставил мечты о славе, о просвещении народных масс, ангелы ему больше не являлись, и Никита стал сначала исправным иноком, потом – епископом в Новгороде. Достиг святости. В ХVI веке канонизирован.

Вот такая не вполне обычная духовная биография.

Мы можем, ознакомившись с ней, снисходительно покачать головой и потолковать об «упадке средневекового миросозерцания», можем, напротив, умилиться и вспомнить слова Пушкина о Киево-Печерском патерике: «Прелесть простоты и вымысла»; мы ведь не обязаны знать о том, что в аскетике слово прелесть и означает духовное помрачение, прельщение монаха бесом, принявшим вид «ангела светла», – это нам не нужно, это нужно знать подвижникам, тем, кто ведет духовную брань, – но нам, начиная разговор о русской поэзии, полезно вспомнить о том, что Православная Церковь не признает «духовности по модулю» и свято хранит завет апостола и евангелиста Иоанна: «Не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть: яко мнози лжепророцы изыдоша в мир».

Если что-то нас воодушевило, растрогало, умилило, если мы чувствуем что-то такое волнующе-огромное, тревожаще-пронзительное и неизъяснимо прекрасное, не будем торопиться приписывать свое состояние дуновенью Божественной благодати. Возможно, мы переживаем самую скверную минуту жизни, как обнаружится потом, по ее последствиям. Черт – существо духовное. И Церковь призывает нас к духовной трезвости, учит не доверяться безоглядно своим ощущениям.

Итак, прежде чем попытаться взглянуть на русскую поэзию как на часть русской православной культуры, мы поискали в Писании и в Церковном Предании основания для такого взгляда, точки опоры, и вот что мы обнаружили (повторим вкратце):

– художник, литератор являются необходимой принадлежностью мирового порядка, без поэта и царство не устоит;

– поэт не пророк, не судья, не народный вождь; звание его ниже, полученное им поручение – скромнее;

– наконец, не все духовное хорошо, кстати сказать – и не все телесное плохо: Церковь освящает брак христианина, его дом, орудия труда, еду и питье. Задумаемся на секунду над такими привычными словосочетаниями, как «святая вода» (материальное) и «черная месса» (духовное).

Мы расстались со святителем Никитой, епископом Великого Новгорода, в самом начале XII века. 1108 год – время его кончины.

К этому году было уже написано «Сказание о Борисе и Глебе», а «Слово о законе и благодати», послания Феодосия Печерского («О неделе», «О вере латинской») успели сделаться стариной – бережно сохраняемой, изучаемой, чтимой. В 1108 году Владимиру Мономаху пятьдесят пять лет, только через пять лет станет он наконец великим князем и тогда уже составит свое «Поучение». А Нестор приступит к переработке Начального свода в «Повесть временных лет».

Уже вернулся из Святой земли игумен Даниил; не прошло и трех лет с того дня, когда он стоял в Великую субботу в Церкви Святого Воскресения в Иерусалиме, только что отвоеванной крестоносцами у агарян. Помните? Вот он стоит рядом с Балдуином I, королем крестоносцев (рядом – потому что король «есть муж благодетен и смирен велми» и «мне худому близь себе поити повеле»), великая церковь наполнена, и «вне церкве людие мнози зело», все в страхе и трепете ожидают сошествия Благодатного огня, и «глаголеть в собе всяк человек: “Еда моих дьля грехов не снидет свет святый?”» – И наш игумен смотрит на короля и вдруг видит, как «ручьи чудесно текут из очей его»…

В 1108 году мы обнаруживаем в Киевской Руси цветущую, разнообразную, мощную литературу.

Русская литература – одна из древнейших в Европе. Французская, английская, немецкая литературы младше нашей. Но есть и более древние литературы (болгарская, скажем), ценность которых определяется их древностью и ею же исчерпывается. У нас в России высокая литературная традиция, однажды возникнув, уже не прерывалась, не ослабевала даже, и эпоха Петра I остается до настоящего времени единственной нелитературной эпохой в русской истории («самой нелитературной эпохой», точнее сказать, – какие-то книги издавались и при Петре).

Страшное монгольское нашествие – и то было пережито литературой сравнительно благополучно. «Повесть о разорении Рязани Батыем», выдающаяся по своим художественным достоинствам, могла еще быть следствием инерции, последним вздохом гибнущей культуры, но уже «Слова» Серапиона Владимирского – это именно осмысление нового опыта, опыта катастрофического, и его выражение в прекрасной литературной форме.

«И в наша лета чего не видехом зла? многи беды и скорби, рати, голод, от поганых насилье. Но никако же пременимся от злых обычай наших; ныне же гнев Божий видящи и заповедаете: хто буде удавленика или утопленика погребл, не погубите людии сих, выгребите. О, безумье злое! О, маловерье! Полни есми зла исполнени, о том не каемся. Потоп бысть при Нои не про удавленаго, ни про утопленика, но за людския неправды…»

Не самый важный отрывок, может быть (из 5-го «Слова»), но мне хотелось, чтобы вы услышали интонацию – тут живая речь, необычайно яркая, – а ведь этим словам святителя, прозвучавшим когда-то с кафедры Успенского собора, в настоящее время более семисот лет.

И что же? Вся древнерусская литература – мощная, разнообразная, утонченная – была до ХVII века полностью нестихотворной.

Но сначала, наверное, необходимо поговорить о поэзии вообще – что это такое? В главном, конечно же, поэзия неопределима. Лучшее определение, которое я могу дать, и самое короткое: поэзия – то, что нельзя пересказать другими словами. В этом смысле «Слово о полку Игореве» – поэзия, и высочайшая. Но в этом смысле и многие страницы Гоголя, Достоевского – поэзия.

Поэзии не бывает без вдохновения, а вдохновение – это то, что вдыхается в человека извне, то, что приходит не спросясь и уходит, когда не ждешь.

Вспомним Грибоедова. План и лучшие сцены комедии явились ему во сне, и вся остальная жизнь Грибоедова, огромный ум, блестящее образование, честолюбие, побуждавшее к творчеству, мало что добавили к тому сну. Или Полонского, в двадцать лет шутя создававшего шедевры, потом же – только слабевшего… Сергея Тимофеевича Аксакова вдохновение посетило в старости, пришло вместе с болезнями, дряхлостью, угрозой слепоты.

Ахматову однажды спросили, не помогает ли ей писать стихи огромный опыт поэтической работы (ей было уже за пятьдесят), и Ахматова ответила довольно удачно: «Голый человек на голой земле. Каждый раз».

Древние греки хорошо понимали, что человеческими усилиями, человеческими заслугами поэзию не создашь, и объясняли вдохновение присутствием музы – богини! – или самого солнечного бога Аполлона, их непосредственным воздействием на поэта.

Но для практики, для безошибочного различения истинного поэта в толпе современных ему «певцов четырнадцатого класса», вот эти разговоры о вдохновении дают чрезвычайно мало. Если я стою над кособоким таким, доморощенным верлибром и говорю, растопырив руки: «Чую близость божества», – кто или что сможет меня переубедить? Ну, я так чувствую… Наука же ничего не знает о вдохновении, и, знакомясь с лучшими современными исследованиями, снова и снова обнаруживаешь досадный пробел: Л. Гинзбург, найдя индукцию у Пушкина, находит ее затем у Брюсова, структуралисты рассматривают рядом тексты Тютчева и Фофанова – и фиксируют наличие однородных элементов… В этом ахиллесова пята формального метода – он не может установить иерархию смыслов, иерархию ценностей.

Сцилла и Харибда. С одной стороны, нам угрожает восторженный дилетантизм, с другой – самодовольный педантизм, узость. Чтобы пробиться к поэзии сквозь эти теснины, тоже надо быть в своем роде поэтом.

Но мы отвлеклись. Речь у нас шла о нестихотворности древнерусской литературы. Упомянули мы и о том, что неизвестный автор «Слова о полку Игореве» – истинный поэт, гений… Как совместить эти два утверждения?

Вспомним упрек пушкинского Сальери Моцарту: «Как некий херувим, он несколько занес нам песен райских…» – а что дальше? Подражать чужому вдохновению – бесплодный путь, путь эпигона; но и сидеть, сложа руки, и ожидать, что твою голову вдруг озарит «священный дар, <…> бессмертный гений», тоже не очень рационально. В данном случае, Сальери напоминает нам о том, что поэзия – не только бог, но и человек, не только вдохновение, но и труд. То есть у поэзии есть сторона чисто человеческая, и версификация, ремесло стихотворца – это именно та синица, которую человек, всякий человек, способен удержать в руках. И получается, что без научного определения поэзии нам не обойтись, – мы его возьмем у Николая Федоровича Остолопова, чей «Словарь древней и новой поэзии» пользовался в свое время (в начале XIX века) некоторой известностью: «Поэзия – способность выражаться мерной речью, или стихами и созвучиями, или рифмами, в украшенных картинами, описаниями, а также другими вставочными местами сочинениях, коих обыкновенная речь не допускает».

Уже первый признак поэтической речи, указанный Остолоповым, – метр – это то, чему можно научить. И человек, научившийся выдерживать стихотворный размер, подбирать рифмы и проч., сможет писать русские стихи. (Будет ли это поэзия? Конечно, скорее всего, нет. Школа не создает поэтов из ничего; однако поэту, вот этому уроду, который, по слову И. Аксакова, «уже так и родится с неестественной наклонностью к рифмам, хореям и ямбам», полезно бывает в начале жизни пройти хорошую школу.)

Так вот, попытки обнаружить метрическую систему в «Слове о полку Игореве», в «Слове о погибели Русской земли», в других произведениях древнерусской литературы делались (и будут делаться), но наукой эти попытки пока не приняты. И остается принять к сведению, что до ХVII века в России отсутствует национальная поэтическая традиция, отсутствует стихотворная школа.

В чем же дело? Неужели в том, что, как выразился один современный американский профессор во вступлении к своему ученому труду, посвященному истории философии, религии и науки в нашем отечестве, «СССР до 1917 года был отсталой, слаборазвитой страной»?

Допустим на минуту (исключительно из уважения к молодой американской науке), что СССР в XI веке был отсталым государством, – объяснится ли из этого факта отсутствие там книжного стихотворства? Да никоим образом. Дело в том, что поэзия вообще «старше» прозы. При рождении словесного искусства требуется в первую очередь дистанцировать, как-то отделить юную словесность от обыденной речи – отсюда метр, насилие над языком. Проза – более поздняя и «сложная» форма словесности, поскольку внешне она более похожа на обыденную речь. На Руси книжное стихотворство возникает только в ХVII веке, а высокоорганизованная художественная проза является на шесть столетий раньше – является сразу, готовая, как Минерва из головы Юпитера. (Мы можем предполагать, что роль «разделителя» выполнил тут церковнославянский язык, на который эта проза опиралась, – язык хоть и близкий народному, но не сливающийся до конца с обыденной речью.)

Византия, от которой Древняя Русь восприняла свое просвещение, обладала развитой поэзией. Скажем больше: в X–XI, да и в XII веках Византия являлась единственной христианской страной, где существовала серьезная поэзия на народном языке. И византийских поэтов знали у нас и переводили – но переводили прозой.

Исследования зарубежных славистов (Р. Якобсон и др.) показали, что уже в XI в. техника церковно-славянской поэзии была не просто развитой – она была изощренной. Русский человек, посещая храм каждое воскресенье, зная назубок церковную службу, впитывал эту поэзию; и влияние ее, влияние литургической гимнографии обнаруживается в устном народном творчестве: в духовных стихах и в «стихах покаянных».

В самом устном народном творчестве издревле существовали жанры, организованные метрически (размер в них был неразрывно связан с напевом). И в том же «Слове о полку Игореве» исследователи обнаруживают следы влияния эпоса.

Невозможно усомниться в существовании на Руси говорного, бахарского стиха. Следы его влияния обнаруживаются в «Молении» Даниила Заточника.

Все предпосылки налицо – почему же нет книжного стихотворства?

Филологическая наука отвечает на этот вопрос уклончиво: «Да, загадка. А впрочем, стихов не было не только на Руси, но и в других государствах Восточной Европы, принявших просвещение от Византии, будь то государства славян, Румыния или Молдавия. В Чехии, например, стихов не было, пока она оставалась православной, а как только православная литургия в Чехии пала – стихи появились.

Вообще же, устное народное творчество, вот эта богатейшая праславянская языческая основа – она-то, очевидно, и удовлетворяла потребность в поэзии средневекового русского человека. Христианство в Древней Руси было вообще светлым, радостным; Церковь была достаточно мягкой, снисходительной – ну, она смотрела сквозь пальцы на то, что мирянин, когда приходил “потехи час”, обращался к своим сказителям, песенникам, скоморохам…»

Академик Лихачев так прямо и пишет: «До середины ХVII в. стихи встречались лишь спорадически, так как потребность в любовной лирике удовлетворялась фольклором».

Положим, все это так и было, – но как оно было, как именно?

Первая запись русской народной песни произведена, как известно, в 1619 году, поэтому разговоры об устном народном творчестве XI, скажем, века останутся навсегда беспредметными. Мы знаем, что Феодосий однажды прекратил музыкальный вечер, происходивший в палатах у Святослава Ярославича, простым вопросом: «Вот так ли будет на том свете?» – эпизод этот описан Нестором в «Житии Феодосия»; но нам негде взять программу того вечера и некого расспросить о том, что за «гусльныя и оръганьныя гласы и замарьныя пискы» звучали в палатах великого князя в 1067 году.

Однажды уже произошло чудо: раскрытие русской иконы, явление из-под слоя непроницаемой, черной олифы Дионисия, Андрея Рублева… Это открытие в корне изменило все существовавшие представления о древнерусском искусстве, о самом характере, о достоинстве древнерусского человека. Действительность далеко превзошла дерзкие мечтания горстки квасных патриотов, осмеливавшихся в XIX веке признавать за русской стариной некоторое культурное значение, некоторую самоценность.

Произойдет ли когда-нибудь такое же чудо с русской песней, былиной, народной сказкой? Удастся ли расчистить их от позднейших наслоений, восстановить утраченные звенья? «Блажен, кто верует. Тепло ему на свете». В свое время мы будем говорить о попытке Заболоцкого воссоздать русский героический эпос. Примечательно, что последний классик русской поэзии в последние годы жизни приблизился именно к этому рубежу.

Возвращаясь к формуле Лихачева (регулярного стихотворства не было, поскольку потребность в любовной лирике удовлетворялась на стороне), заметим, что в Древней Греции, которая стала колыбелью европейского искусства и науки, возникновение лирической поэзии не было связано с любовной потребностью. Предание гласит, что в VII веке до Р. Х. в Спарте начались гражданские раздоры, смута, тогда явился с Лесбоса кифаред Терпандр, призванный дельфийским оракулом, заиграл и запел – и понемногу в городе воцарились спокойствие и порядок. (Сохранился величественный зачин гимна к Зевсу, сложенный Терпандром и существующий на русском языке в переводе Вяч. Иванова: «Зевс, ты всех дел верх…» и т. д.)

В Древней Греции хоровая лирика обслуживала религиозные праздники, а без этих праздников, скреплявших аморфное население обручами надличностных идеалов, сплавлявших единицы в общность, полис просто не выжил бы в тогдашних условиях всеобщей войны и вражды. Потребность в поэзии была жизненной и коллективной.

Любовная лирика пришла позже и легла во многом на готовые формы. Сапфо и Алкей появляются только в третьем поколении греческих лириков, причем появляются на периферии и при жизни не могут соперничать в популярности с Серсихором.

Остается договорить то, что не захотел (или не осмелился) выговорить академик Лихачев: главную потребность древнерусского общества, потребность в общенациональном идеале, удовлетворяла Церковь, удовлетворяла православная литургия; некоторые второстепенные потребности – там, в любовной лирике или в сатирическом взгляде на семейную жизнь соседа – действительно удовлетворялись фольклором.

Для индивидуальной поэзии, таким образом, почти не оставалось места.

Впрочем, место могло бы и найтись. «Дурное дело – нехитрое», – гласит народная пословица; и если бы, например, Нил Сорский сбросил монашеское одеяние и употребил весь свой литературный талант, всю свою эрудицию на составление русских стихов, прославляющих пенную брагу и свободную любовь, если бы Иван III одобрил эти опыты и приблизил певца ко Двору, – национальная поэтическая школа была бы создана раньше. Но в этом случае Россия вряд ли пережила бы Смутное время.

Лучшие люди нации были на высоте своего призвания. Свой Рабле, свой Франсуа Вийон так и не появились в средневековой России.

Мимоходом задумаемся: а точно ли высока эта страсть – «для звуков жизни не щадить»? И что есть поэт в человеческом общежитии? Обособление, аномалия, ходячее исключение из правил. Инструмент, посредством которого добывается редкий и ценный минерал: поэзия. Перефразируя Паскаля, скажем: «Хороший стихотворец – плохой человек». Специальность поэта заключается в добыче и обработке звуков, и он, увлекаемый честолюбием, захваченный азартом литературной борьбы с ее жесткой внутренней логикой, способен приносить в жертву специальности и собственную внутреннюю крепость, и мир душевный своих близких, и многое другое, без чего человеку трудно обойтись, а христианину просто не положено обходиться. (Так, золото – благородный металл, но драга, которою этот металл добывается, ничего благородного в себе не содержит, загрязняет воды, уродует землю и отравляет воздух.)

В христианской средневековой Европе мы находим только одну страну, в которой национальная поэтическая школа могла появиться безболезненно, в результате органического роста, – конечно, это Италия, где памятники античной эпохи встречались на каждом шагу, Вергилий и Овидий входили в обязательную школьную программу, да и народный язык был близок латинскому. Но и в Италии рождение национальной поэзии шло рука об руку с процессами секуляризации, омирщения (так называемое Возрождение), а для России стать первым поэтом в национальной традиции значило просто оторваться от предыдущей традиции, ногами оттолкнуться от матери-Церкви.

Заслуга создания русского поэтического языка принадлежит, как известно, Ломоносову. Рассмотрим цепь поступков, которые пришлось ему ради этого совершить:

– Ломоносов тайно уходит из дома и, нарушая прямой запрет отца, едет учиться в Москву – разрыв с семьей;

– при поступлении в Славено-греко-латинскую академию Ломоносов объявляет себя сыном священника, т. е. порывает уже и с природным своим сословием;

– по окончании академии отказывается принять сан – разрыв с духовным сословием;

– уезжает в Германию, прерывая тем самим церковное общение; женится на протестантке.

Для любого нормального русского человека – ХV-го, скажем, века – это ряд катастроф, духовное самоубийство.

Но мы знаем и конец этой истории. Ломоносов возвращается на родину, восстанавливает отношения с семьей (усыновляет племянника), приобретает чины и звания на царской службе. А Церковь? Церковь считала и продолжает считать Ломоносова в числе своих верных чад: стихи его включались в двухлетнюю программу церковно-приходских школ, могила Ломоносова – в Александро-Невской лавре…

Поступки Ломоносова были следствием его личной инициативы, но сама она была лишь откликом на инициативу сверху. А эта последняя принадлежала Царю, помазаннику Божию.

В России ХVIII века процесс секуляризации, омирщения шел сверху, и само омирщение было, таким образом, освящено.

Но мы чуть-чуть забежали вперед.

В ХVII столетии в России вдруг появляется большое количество стихов: тут и рифмованная проза, и раешник, и силлабические вирши.

Настоящий наплыв стихов, наводнение – после многовековой засухи. Об одной из причин этого наплыва мы уже вскользь упомянули: к ХVII веку относятся первые записи фольклора, и для нас просто «проявляется» тот фон, на котором с XI века создавались прославленные памятники нашей письменности.

Вторая причина – политическая и культурная экспансия западного мира. Тридентский собор закончился в 1563 году, на следующий год орден иезуитов был приведен в Польшу, а еще через пять лет – в Литву. Не так уж беспричинна была мания преследования, развившаяся у Ивана Грозного во второй половине жизни. «А век тот был, когда венецианский яд, незримый как чума, прокрадывался всюду: в письмо, в причастие…»

После Люблинской унии (1569 г.) множество русских православных, издавна проживавших в Литве и Польше, оказалось под прессом новообразованного могучего католического государства, наэлектризованного энергиями контрреформации. Мы не будем здесь говорить о политическом давлении, которое оказывалось на православное население Западной Руси; для нас важно то, что уже в первые 10–12 лет после образования Речи Посполитой иезуиты сумели создать целую литературу – полемическую и агитационную – на русском языке. В этих краях, но выражению А. В. Карташева, «встал вопрос о спасении православия средствами своего просвещения – школы, науки, книжности».

Для противостояния сильному и безжалостному врагу необходимы мужество, жертвенность. Этого хватало. Оставалось позаботиться о главном: удостовериться в том, что правда не на стороне врага, ополчившегося против нас, что не с правдою мы враждуем.

Если иезуиты переводили, скажем, раннюю публицистику Георгия Схолария, византийского патриота, который (в надежде на военную помощь Запада против турок) выступал противником Марка Эфесского и защитником Флорентийской унии, – значит, следовало как можно скорее ввести в культурный обиход поздние, зрелые труды св. Георгия (Геннадия) Схолария, первого патриарха Константинополя после его падения, непримиримого противника латинян.

Центр православного просвещения создается в городе Остроге, сюда вызывает князь К. К. Острожский Ивана Федорова, здесь в 1581 году увидела свет знаменитая Острожская библия (первая печатная Библия православного мира) вместе с «Хронологией» Андрея Рымши.

В предисловии к читателю и в виршах на герб князей Острожских Герасим Смотрицкий использует неравносложный стих – в сущности, это народный стих, раешник, – но опирается при этом на церковно-славянский язык:

И убывает луна Ветхаго Завета,

Сияет бо солнце неприступнаго света,

В нем же ходя не поткнется,

Но паче спасется.

Автор «Хронологии», напротив, выдерживает равное число слогов в каждом стихе (принцип изосиллабизма), но при этом пишет на языке народном:

Жидове сухо прошли Чирвоное море,

Кормил их Бог на пущи, не было им горе.

Следуя спортивной логике современной науки, помешавшейся на отыскивании приоритетов (неважно, кто сделал лучше; само это «лучше» тем более неважно – важно знать, кто был первым у дверей патентного бюро), можно назвать белоруса Андрея Рымшу основоположником регулярного стихотворства на Руси. Впрочем, первые стихотворцы Московского государства придерживались скорее линии Герасима Смотрицкого (чей сын Мелетий и составил, кстати сказать, ту «Грамматику», которая стала «вратами учености» для юного Ломоносова), но они нащупывали эту линию самостоятельно – о каком-то заимствовании не может быть и речи. В жизни Московского царства второй половины ХVI в., довольно замкнутой и самодостаточной, хватало своих забот, своих проблем – в том числе и эстетических (выступление Ивана Висковатого). Три-четыре просветительских кружка, возникших в Остроге, Львове, Вильно, ничего не изменили во внутреннем равновесии России. Просто на западной границе православного мира завязались авангардные бои.

Смутное время, шайки поляков, литовцев, шведов, русских изменников, опустошавших страну, перенесли борьбу в самое сердце русского государства.

Физическое присутствие поляков, вынужденное близкое знакомство с чуждой культурой явилось, по всей видимости, последним толчком, вызвавшим к жизни ту поэзию, которая в науке носит обобщающее название: досиллабическая поэзия. Впрочем, доказано фактически (Панченко), что эта поэзия генетически связана с раешным стихом, с устным народным творчеством.

Так кто же они, первые русские стихотворцы?

Князь Иван Хворостинин, потомок старинного рода ярославских князей, сын опричника, кравчий при дворе первого Лжедмитрия, а при Михаиле Романове – воевода в Мценске и Переяславле-Рязанском.

Тимофей Акундинов, последний из 19-ти самозванцев Смутного времени, казненный в Москве в 1653 году.

Иван Наседка – один из составителей и распространителей патриотических грамот 1611 года, богослов, ключарь московского Успенского собора, сосланный при Никоне в северный монастырь и из ссылки не вернувшийся.

Разные люди, как видим. Кто-то сочувствует интервентам, кто-то мужественно противостоит им. Кто-то, пользуясь обстановкой сумятицы и неразберихи, ищет личных выгод. Идет борьба, в жизни и в литературе; все так или иначе вовлечены в эту борьбу.

Князь Хворостинин – западник, о чем красноречиво свидетельствует первая его «вирша», дошедшая до нас: «Московские люди сеют землю рожью, // А живут все ложью».

Русский западник – существо вообще двоящееся: что-то в нем есть от Чаадаева или даже от Петра Великого, что-то – обязательно от Смердякова. Князь Иван любил повторять, что «на Москве людей нет, все люд глупой», а люди все в Литве. Узнав стороной, что «молиться не для чего и воскресения мертвых не будет», князь Иван не утаил это важное открытие от своей дворни, а так как глупые люди туго воспринимали новое, математически выверенное учение, то князь Иван просто запретил им посещать церковь. Тут правительство, наконец, вмешалось (1622 г.) и отправило его в ссылку.

В ссылке в душе Хворостинина возобладало чаадаевское начало: он покаялся и, возвратившись через год в Москву, написал ряд полемических сочинений в защиту Православия – сочинений, изящных по форме и в то же время обильно нашпигованных книжной мудростью:

Ни Платон, ни Пифагор, ниже Аристотель —

Не обретается из них духовный сказатель…

………………………

Не наши пастыри церковнии сопостаты,

Иже прелазят, а не входят истинными враты.

Не таков бысть Господь, иже наш Спаситель,

И Андрей апостол, российский учитель.

Не таковы римские учители,

Но всему миру великие мучители.

………………………

Мы же возлюбим Христу угождати

И святое имя Его величати,

И сохраним твердо гонимую веру,

И отмещем мерзкую оферу.

………………………

Ибо Господь наш много за нас пострадал

И нам терпения Свой образ предал.

Таже святый Андрей крестную смерть приял,

В Патрех Ахайских за Христа пострадал,

Благих всемирный ловец,

Неложный пастырь Христовых овец.

Нельзя не заметить, что в сочинениях своих, как и в жизни, князь Иван Хворостинин парит высоко над глупым московским людом. Правда, последний как раз и сохранил в невыносимо трудных условиях Смутного времени «гонимую веру» – и именно ту, в которую через десять лет удалось затащить на аркане князя Ивана. Но простая справедливость требует признать, что среди современников Ивана Хворостинина никто так красноречиво не писал в защиту Православия, как это удавалось ему.

Иван Наседка, например, в версификации совсем не блещет.

В тот год, в который Хворостинину пришлось отправиться в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь, Иван Наседка попал в Данию и прожил там несколько месяцев. Царь Михаил Федорович решил посватать племянницу датского короля, и Наседка, ближайший сотрудник патриарха Филарета, вошел в состав русского посольства. Двухэтажный дворец датского короля поразил Ивана Наседку – точнее сказать, поразило его то обстоятельство, что дворцовая церковь здесь была устроена под пиршественным залом. В своем сочинении, довольно нескладном, которое называется «Изложение на люторы», Иван Наседка помешает описание этого возмутительного факта.

Мера в его стихах отсутствует, язык темен и неблагозвучен. Но если велеречивый князь Иван Хворостинин, как щитом, закрыт от нас своей ученостью и словесным мастерством, то в этом вот простодушно-доморощенном «изложении» то ли вопреки форме, то ли благодаря ей живые чувства автора и нравственная его физиономия запечатлелись и сохранились до наших дней:

Дива убо есть велика та палата видети,

Христианам же истинным зело ю достоит ненавидети.

………………………

Горе убо устроил двоекровную палату,

Долу же под нею двоеимянную ропату,

И по-люторски нарицают их две кирки,

По-русски же видим их: отворены люторем во ад две дырки;

Горе убо устроен в палате блуда и пианства стол,

Долу же под ним приношения пасения их на Божий престол.

Тимофей Акундинов в стихах своих жалуется довольно забавно:

Почто, Москва, зло все забываешь, —

т. е. принимая «злых» Романовых,

А мне, природному своему, повинности не воздаваешь?

Вообще же, этот изолгавшийся человек, пять раз на своем веку менявший веру, побывавший и католиком, и мусульманином, и протестантом, выдававший себя то за сына Василия Шуйского, то за его же внука, был незаурядным стихотворцем, о чем свидетельствует хотя бы такой отрывок:

Мой верне милый читательнику,

Не дивись настоящему враждебнику,

Что он в наследии нашем господствует —

Так ему мир, а не Бог дарствует,

Который злых возвышает,

А благих отнюдь уничижает.

Смотри же не начала, но конца,

Да будешь мудр до конца.

Хто сначала скачет,

Тот напоследок плачет.

………………………

Здоров же, любимичи, буди,

А своего государевича не забуди.

Крупнейшим писателем этой переходной эпохи должен быть признан князь Семен Шаховской.

Образованный человек, замечательный историк Смутного времени, Шаховской прожил бурную и очень тяжелую жизнь: труды, болезни, раны, опалы… Шесть раз его ссылали в разные отдаленные места, даже и к смерти приговорили однажды, но, к счастью, не казнили.

С одной стороны, такова была общая судьба русских людей того времени, с другой – таков уж человек был князь Семен Иванович: простодушный, непрактичный, на редкость неудачливый. Одним словом, бесталанный. Так, например, крупные неприятности принесла ему четвертая женитьба (что запрещено церковными канонами). Но Шаховской не был легкомысленным человеком – просто имел несчастье потерять трех жен, не пробыв и пяти лет в общей сложности на положении супруга. (Неправдоподобная ситуация, никем, кроме В. В. Розанова, не предусмотренная.)

Неудачник в плане житейском, Шаховской оставил яркий след в истории литературы: именно из его «Летописной книги» мы черпаем свои представления о главных деятелях Смутного времени, а словесный портрет Ксении Годуновой, созданный пером Шаховского, может украсить любую, самую строгую антологию русской прозы: это наша классика.

В стихах Шаховскому принадлежит послание к князю Пожарскому, замечательное по многим достоинствам. Подкупает свобода, с которой автор – за 150 лет до Державина – говорит о себе, о своих житейских обстоятельствах. И как говорит! Размеренно, сочно, картинно.

У этих стихов, выпрашивающих денежное вспомоществование, тяжелая поступь.

Автор успевает сказать решительно обо всем:

И о Божиих к нам великих щедротах, и о долгом терпении,

И о нашем к Нему жесткосердстве и всегдашнем неисправлении, —

и о добрых делах князя Пожарского, и о правильной заточке его меча – но поглядите, как неназойливо и сильно:

И хощем воспомянути твою к себе милость и рещи о своей скорби и

недостатце.

Не мощно бо великия ради нужды преминути сего вкратце.

И еще без лености хощу потружатися чернилом и пером

И убогою своею мыслию и недостаточным своим умом,

Поне же мысль моя разгорается во мне, аки пламень в пещи,

Нудит мя о всем твоем добродеянии доволне рещи,

Аше и без нас недостойных идет о тебе предобрая слава всюду,

Яко всегда имееши на враги меч свой остр обоюду.

Во время польской интервенции два князя служили рядом, рука об руку, и Шаховской вспоминает:

Что же рцем, и что возглаголем, но воспомянем вышереченное слово.

Было же врагов наших зияние на нас, аки рыкание львово…

Но Господь Бог совет их разорил

И гордость их до конца низложил.

Незаметно переходит к прежним благодеяниям Пожарского:

Прокормил еси нас с супружником нашим и с родшими от нас сироты,

И потом не вменил еси себе в тягость нашего же к тебе стужения,

И не видя от нас никоторого к себе рабского служения,

Пожаловал нас…

Но, к несчастью,

И что было ваше жалованье, государей моих, то все изошло, —

и Шаховской переходит к рассказу о современном своем положении:

Сам государь, веси, напрасно стражу и погибаю,

Помощника и заступника себе в таковой сущей беде не обретаю.

Рад бы был, иже бы жив вшел во общую матерь землю,

Понеже на всяк день смертное биение от спекуляторей приемлю.

Но не мощно ми сего сотворити, что самому себя смерти предати

И многогрешная душа своя и тело во ад низпослати.

И наконец, прямо и бесхитростно излагает свою просьбу:

Не хитро и не славно осудити и погубити мужа безответнаго.

А не имею милующаго ни ущедряющаго отнюд никого,

Мне же, яко всякому, злато и сребро милее бывает всего.

Это кульминация послания, она наступает на пятой странице. Далее следуют еще шесть – мы их опустим.

Что же сказать в заключение о поэзии досиллабической? Мы убедились, что просмотренные нами образцы не являются каким-то сгустком чистой поэзии – самоценности, самодостаточности в них не слишком много. Но в них чувствуется нерв народной жизни, время отражается в них – тяжелое время, так похожее на наше сегодняшнее, и человек переходной смутной эпохи выказывает, обнаруживает себя. Несмотря на варварскую, заимствованную у интервентов одежду, это поэзия. Хотя именно одежда делает ее поэзией формально. В общем, это переход, минута.

На Россию надвигается духовная ночь. Смутное время пережито, пережито с Божьей помощью, но проблема, вызвавшая крушение государства, интервенцию и Смуту, стоит по-прежнему остро. Впереди реформы, церковный раскол, «латинское пленение церкви», а в Женеве вот-вот уже родится женевец Лефорт.

Один североатлантический политик лет пять назад назвал Россию «темной страной» за то, что она не участвовала «в крестовых походах, Возрождении и Реформации». Отечественные либералы также любят говорить и писать о «культурной изоляции» Московской Руси ХVI века, часто цитируют Курбского, считавшего, что Иван IV «затворил царство Руское, аки во аде твердыни», всуе поминают земную печальную участь св. Максима Грека, охотно рассуждают про сон, в который погрузилась к концу века Церковь… Все это резонно, и только остается добавить, что русская история «грустна, но не сказать чтоб уникальна»: история Византии, история Иудейского царства выглядят ничуть не лучше через либеральные очки.

«Ни мануфактур образцовых, ни Реформации – один только обскурантизм». – «Разврат придворный! Лицемерие!» – «Исайю перепилили деревянной пилой, Максима Исповедника замучили…» – «Вот они, деспотии-то восточные!»

Верно, злой царь Манассия погубил пророка Исайю – но этому нечестивцу, знаете ли, было кого губить. А в рыночной демократии, увы, пророки, святые, отцы Церкви так же точно не предусмотрены, как и злые цари, коварные евнухи, «волчьи соборы»… Приходится выбирать. «Темная» Россия выбрала своим идеалом – святость.

И «третий Рим» – это не социальная утопия, которую нам, русским, не удалось осуществить на практике и над которой поэтому следует посмеяться, а затем обратиться к опыту государств с более уравновешенной социальной политикой. Третий Рим – повседневная наша реальность, прошлое, настоящее и будущее народа нашего, тот воздух, которым мы все нечувствительно дышим.

(Три Рима новозаветной истории осуществляют последовательно то служение, которое в ветхозаветные времена было поручено Израилю. Можно поэтому говорить о Москве и как о «Новом Иерусалиме». Тем более, что в современной секуляризованной лексике «Рим» – всего лишь символ мощного государства, мировой державы, каковой Россия до недавнего времени была и, Бог даст, будет снова. Но разве привлекательны для нас сами по себе земное могущество и земная слава? Разве не сказал однажды и навсегда святой благоверный великий князь Александр Невский, участник крестовых походов со стороны России: «Не в силе Бог, а в правде»?)

Два события, подготовленные веками предшествующей русской истории и тысячелетиями истории всемирной, произошли в ХVI веке. Грамота Вселенского патриарха утвердила царское достоинство московского великого князя, и автокефалия Русской Церкви была признана Церковью Вселенской.

А это значит – появилось третье православное царство (после Иудейского и Римской империи Константина Великого), появилось вновь государство, в котором некуда спешить, за пределами которого нечего искать, в котором достигнута возможная на земле полнота бытия. Россия всем своим громадным телом вступила в реальность Тысячелетнего царства.

Не надо думать, что в Православном царстве исчезают несправедливость, нищета, болезни – все это остается, но осмысляется по-другому и нередко принимается с благодарностью. Православное царство – это государство, в котором правильно славят Бога. Находясь на такой высоте, трудно интересоваться еще чем-либо всерьез.

Нельзя без грубой натяжки идеализировать историческое бытие России ХVI века. «Дух и буква истории совсем не тождественны, – замечает по этому поводу современный православный богослов. – Там, где преизобилует благодать, усиливается натиск греха на благодать». Так было в Иерусалиме, так было в Константинополе и Москве. Земная история трех Царств изобилует взлетами и падениями, она катастрофична, она почти неправдоподобна – короче говоря, она сращена с историей Священной.

Но к тому моменту, когда Россия выпала из исторического времени, на Западе оно закрутилось с удвоенной быстротой. Ренессансный человек, голодный, злой и настырный, быстро распространялся по лицу земли, опустошал колоссальные территории в Центральной Америке и в Черной Африке, богател, оттачивал свои познания в военном деле. Промышленная революция, главное детище секуляризации, уже маячила на горизонте.

Что же происходило в этих условиях с реальностью Тысячелетнего царства? Бога славили правильно; скорби: немотивированную жестокость Ивана IV, прекращение династии, голод при Годунове, приход Самозванца, междуцарствие – все это люди понимали как оперативное возмездие за свои же грехи и готовы были переносить. Но вот чего совершенно нельзя было вынести – это когда Баторий захватывает Полоцк и все приходские храмы, все монастыри передает иезуитам – в один день губит шестисотлетнее православие.

Флоровский пренебрежительно пишет о том, что церковный раскол у нас произошел вследствие отсутствия духовной перспективы («Пути русского богословия»); думается, это тот именно случай, когда молодой интеллигент, имея ясную перспективу для себя лично – преподавать патрологию в Парижском богословском институте, – «забывается от счастья» на долгое время и начинает смотреть свысока на духовную жизнь простецов – сапожников, угольщиков и прочих не-богословов.

Перспектив было несколько.

Одна из них – хранить Православие, но и обживаться в новом мире, вести диалог с инославными, чему-то у них поучиться, что-то, если удастся, и им передать… Путь магнатов Западной Руси, который в XX веке нашел продолжение в горьком опыте двухмиллионной «первой волны» русской эмиграции. На этом пути многие сумели сохранить верность Православию, но так и не обжились в мире, чуждом и прямо враждебном Православию. Другие обжились и Православия не сохранили. Синтез не удался, кажется, никому.

Дети наших магнатов, соблазнившись земной славой, принимали католичество (как принял его сын Константина Острожского), внуки – католиками рождались.

Второй путь – путь старообрядцев. Остаться с Христом; уйти в сруб, в землю зарыться, но не смешиваться с ополоумевшим миром, сохранить себя, сохранить образ Божий; а если все-таки придут цивилизаторы с ружьями и начнут извлекать из сруба «для экуменистических контактов» – что ж, дерево горит, можно его поджечь…

Какое согласие между Христом и Велиаром?

Третий путь, путь лучших людей реформы, путь Петра и Ломоносова, означал готовность принять вызов западного мира, перенять вражеские хитрости, чем-то поступиться, в чем-то замараться, но в конце концов стать сильнее Запада и показать ему на деле, чья вера лучше.

Именно на этом пути и возникло русское книжное стихотворство, русская поэзия – от Тредиаковского до Заболоцкого.

Но мы сейчас подошли вплотную к силлабической русской поэзии, а это не та тема, которой можно увлечь слушателей или хотя бы увлечься самому. Поэтому буду краток.

Готовность принять вызов западного мира ознаменовалась в царствование Алексея Михайловича приглашением большого числа украинских священников, которые должны были завести у нас школьную науку не хуже, чем в Польше. Эти люди, номинально православные, но получившие образование или на Западе у иезуитов, или в православных школах и коллегиях Западной Руси, устроенных также по иезуитскому образцу, отличались высокой самооценкой; русская культура была для них каким-то «иксом», неизвестной величиной, вычислять которую они ни в коем случае не собирались; просветительский зуд был в них весьма велик – они-то и принесли в Россию силлабическую поэзию.

В русских условиях силлабическая поэзия – это проза, нарубленная на строчки и снабженная по концам строчек побрякушечками рифм.

В Польше, откуда эта поэтическая система проникла к нам, она имела значение как первая национальная стихотворная система, притом же все слова в польском языке имеют ударение на предпоследнем слоге (кроме, конечно, односложных), и не так уж трудно добиться приемлемого звучания, добиться мерности – просто подбирая равносложные слова. В Польшу силлабическая система пришла из Франции, в языке которой все слова тоже имеют фиксированное (на последнем слоге) ударение.

Впрочем, ни в Польше, ни во Франции с этой системой не связаны какие-то выдающиеся поэтические достижения.

Стоит ли удивляться тому, что для украинских просветителей силлабическая поэзия стала символом света, альфой и омегой учености и что учебники грамматики и арифметики, философии и медицины, вообще вся учебная программа новой школы была ими переложена в силлабические вирши?

Суффиксально-флексивные сочетания, кочующие из одного слова в другое, признавались в ту пору полноценными рифмами, безусловно допускались и рифмы тавтологические – поэтому работа рифмоплета была чисто механической: знай отсчитывай слоги (можно на пальцах) да не ленись выуживать из океана слов любую пару, способную совокупиться на общем суффиксе: царствоваше – бяше, сказаше – бяше, бяше – искушаше, желаше – бяше, совершил есть – ублажен был есть, монах – иеромонах, бяше – скончаше, бяше – содержаше… А если силлабические стихи, в силу своей чуждости основным законам русского языка, воспринимались труднее, чем проза, труднее даже заучивались, – что ж, тем хуже для учащихся. «Корень учения горек…»

Мы с вами вспоминали уже «Грамматику» Мелетия Смотрицкого (1619 год); одна из статей этой книги носит название «О просодии стихотворной» – это серьезная попытка создать метрическую систему, пригодную для восточных славян. Но и Смотрицкому пришлось взять за образец латинский учебник, составленный иезуитом Альваром; к тому же теория стихосложения, созданная Смотрицким, оказалась головоломно-сложной, искусственной – до применения ее на практике дело так и не дошло. Многочисленные переводы польских руководств по версификации заполонили в царствование Алексея Михайловича книжный рынок, силлабическая теория победила практически без борьбы.

Знаменитейший поэт этой эпохи – Симеон Полоцкий. Белорус, выученик Киево-Могилянской академии. Ловкий царедворец, воспитатель детей Алексея Михайловича: царевича Алексея, впоследствии и царевича Федора.

Первый профессиональный писатель в России, творивший за гонорар. Драматург. Чистый западник, для которого «неученая» русская культура как бы и не существовала – настолько он презирал ее.

И вот в русской литературе – где бережно сохранялось, где существовало уже вторую сотню лет завещание Нила Сорского («Молю вас, повергните тело мое в пустыни сей, да изъедят е зверие и птица, понеже согрешило есть ко Богу и недостойно есть погребения». И дальше: «Мне потщание, елико по силе моей, что бых не сподоблен чести и славы века сего никоторые, яко же в житии сем, тако и по смерти»), – в этой литературе царствует отныне широколицый такой просветитель, который знает себе цену, имеет гигиеническую привычку исписывать «по полу тетради» в день, «зело мелко и уписисто», и за жемчужины поэзии и мудрости, типа:

Земли три части мокнут под водами,

четверта токмо суха под ногами,

всех есть ходящих и разум имущих,

и зверей сущих, —

или:

Хотяй чистоту свою сохранити,

должен есть с полом противным не жити.

Сожитие бо похоть возбуждает,

девства лишает, —

или еще:

Что либо по аеру пернато летает,

того стомах лакомо во пищу желает, —

за все это прилежно взимает гонорары, имеет своих лошадей, кареты, прислугу. «Трудящийся достоин пропитания…» Имеет, главное, высокую самооценку, превосходное самочувствие – плохой знак для человека духовной жизни.

Бог с ней, с силлабической поэзией. Конечно, со временем появились в ней и более зрелые мастера – Феофан Прокопович, в первую очередь. Стефан Яворский оставил яркий след в поэзии новолатинской («Элегия к библиотеке»), но писал и польские, и русские стихи – и в последних предстает весьма незаурядным, тонким стихотворцем:

Се вторый Ирод, исполнь смертна яда, —

Мазепа лютый убил мои чада.

Уподобися Россия Давиду,

Иже от сына терпяше обиду.

Но если в поэзии досиллабической главные жанры (дружеское послание, полемика по насущным и неотложным богословским вопросам) напрямую связаны с жизнью и сами стихи обслуживают жизнь, то силлабическая поэзия – это все-таки декорация, маскировочный чехол, фиговый листок, прикрывающий русскую неученость, «русский стыд». Это или поучение какому-то предполагаемому слабоумному читателю, или стихи на случай. Случаи-то бывают разные: смерть в царской семье, крестины, измена Мазепы, Полтавская виктория, прутская катастрофа – но все они одинаково хороши как повод. Повод взойти на кафедру и блеснуть ученостью, к месту упомянуть о Фаэтоне, о Трое, о Давиде и Авессаломе…

Школьная поэзия, искусственная.

Какое-то действительно «нашествие иноплеменных», какие-то марсиане из романа Уэллса, ничем не связанные с народной жизнью, историей, судьбой – просветители, одним словом. Именно с них начинается грустная история русского западничества, и уж как они хлопочут, как стараются, выражаясь современным языком, «быть на уровне мировой науки» – и как безнадежно промахиваются уже в выборе цели: держат равнение на западную схоластическую науку, пораженную Декартом насмерть. Бедные, бедные просветители… Теперь на ближайшие триста лет определился их удел: гнаться за вчерашним западным просвещением, все больше отчуждаясь от своего народа и ни на шаг не приближаясь к истинному, то есть завтрашнему, западному просвещению.

А тем временем в прозе расцветает бытовая повесть, творит протопоп Аввакум – в поэзии же все застилает этот ложный блеск, все заслоняют эти бумажные цветы. Приходится определять силлабическую поэзию как псевдоморфозу русской литературы.

Интересный факт: старообрядцы, отступившие под натиском просвещенства в скиты, в глухие леса, дали на исходе петровской эпохи высшие, может быть, образцы русской силлабики. В старообрядческом монастыре на реке Выге (это Олонецкая губерния) завелась при братьях Денисовых крупная книгописная мастерская, библиотека, свои школы – здесь был создан центр раскольничьего просвещения на русском Севере. А Андрей Денисов, из песни слова не выкинешь, тоже слушал в Киеве риторику и поэтику – может быть, и у самого Феофана Прокоповича. И вот в старообрядческой литературе, с ее темами конца света, наступления царства антихриста (тяжелые темы), появляются силлабические стихи.

Вот, например, изящное окончание «Рифм воспоминательных», посвященных памяти как раз старшего из братьев Денисовых, Андрея Денисова:

Тем же молим Ти ся, Боже,

Покой душу в райском ложе

Сего верного Ти раба,

Воина церковна храбра,

Течения си скончаша

И веру зело соблюдаша.

Прочее, Царю Превечный, —

Соблюди и в живот вечный.

Правды венцом венчавая,

Павлов глагол скончавая,

Милость показуя над ним

В безконечны веки. Аминь.

Очевидно, что к концу петровской эпохи силлабическая поэзия уже не выглядела тем, чем она была на самом деле: плодом латинского влияния на Русскую Церковь и русскую культуру, – а выглядела остатком доброй московской допетровской старины. Иначе бы старообрядцы ее не приняли.

Во всяком случае, силлабическая поэзия воцарилась всюду, ее приняли все слои русского общества.

А ее нежизненность, абсурдность и предопределили, наверное, ту легкость, с которой российское дворянство сразу же и попало в рабство к чуждому языку – французскому, к духу его и формам. От силлабических виршей немудрено было и на край света сбежать, не то что в Париж.

Поэт, произведениями которого открывается любая антология русской поэзии, – князь Антиох Кантемир.

Константин Сергеевич Аксаков, чьи мнения всегда заслуживают внимания и уважения, отозвался о Кантемире достаточно резко: «Кантемир был острый человек – и больше ничего», – то есть фактически отказал ему в звании поэта. Но мы понимаем, что Константин Аксаков не был знаком с князем Антиохом Дмитриевичем лично (более ста лет их разделяют), и его отзыв об остроте Кантемира – это признание остроты кантемировских сатир.

Как стихотворец Кантемир целиком принадлежит переходной эпохе. В чем же его отличие от Симеона Полоцкого? Та же силлабика, то же просвещенство. Разве что антиклерикализм прибавился.

Но когда Жуковский в ранней своей статье сравнивает Кантемира с Ювеналом – в этом почти не чувствуется натяжки. Это всерьез.

Кантемир прежде всего очень крупная человеческая личность. И хотя он проблуждал всю жизнь в дебрях силлабической теории, эти заросли не могли скрыть целиком его фигуру: на поверхности оставалась голова.

«За музыкою только дело», – учит П. Верлен в переводе Б. Пастернака. Музыки в стихах Кантемира никакой нет, читать их трудно, но зато разбирать, изучать – наслаждение. Ведь не в одной только музыке дело! «Удивляешься и радуешься: рассчитывал на знакомство только с автором, а познакомился с человеком» – к творчеству Кантемира вполне приложимы эти замечательные слова Паскаля. «Автор» ведь принадлежит «литературе»; стремится ли он отвоевать в ней местечко для себя, для своего авторства, враждует ли с нею – в обоих этих случаях он ни о чем, кроме литературы, думать не может. А Кантемир менее всего озабочен чужими словами, чужими ритмами, чужим вдохновением – у него свои мысли, своя боль.

Кантемир в стихах очень умен и при этом – открыт, простодушен, до странности иногда откровенен. Редкое, чарующее сочетание! «Мой чистосердечный Кантемир» – так называл его Батюшков.

Язык кантемировских сатир близок к живой разговорной речи. В этом отношении Кантемир как бы продолжает начатое Наседкой, Шаховским и полностью игнорирует опыт Симеона Полоцкого. (Кстати сказать, предок Антиоха Кантемира стал молдавским господарем, свергнув с трона своего предшественника – отца Петра Могилы. Вследствие чего Петр Могила очутился в Киеве и основал там академию, в которой Симеон Полоцкий выучился писать стихи. Такая вот неожиданная тема, молдавская, зазвучала в истории русской поэзии.)

Но говорить об участии Кантемира в так называемом «литературном процессе», о влиянии его стихов на развитие русской поэзии не приходится: он писал в стол, и первое издание его сатир увидело свет в то время, когда уже весь ученый и литературный мир России признал открытия, сделанные Тредиаковским и Ломоносовым.

И успеха (тем более большого успеха, коммерческого) сочинения Кантемира никогда не имели.

Однако слова, сказанные им о своих стихах: «Умным понравится голой правды сила», – нередко находили себе подтверждение в прошлом, да и в настоящем иногда оправдываются.

Запомните сравнение Жуковского; внимательно прочтите хотя бы одну Пятую сатиру – я уверен, что вас это заденет всерьез.

А пока послушайте небольшой отрывок из Первой сатиры, написанной Кантемиром на двадцатом году жизни, который особенно уместно прозвучит здесь, на заседании Русского Философского Общества:

Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя.

Бесстрашно того жилье, хоть и тяжко мнится,

Кто в тихом своем углу молчалив таится;

Коли что дала ти знать мудрость всеблагая,

Весели тайно себя, в себе рассуждая

Пользу наук…

Первые годы после смерти Петра I, вообще говоря, ужасны. Извержение вулкана закончилось, огонь потух, взгляд созерцает только следы разрушений. Пованивает гарью.

Литература в параличе. Русский язык, еще недавно столь мощный и гибкий у Аввакума, теперь представляет собой уродливое и жалкое зрелище: на треть это варваризмы, на треть – площадная и рыночная лексика, на треть – церковно-славянские слова, которые в подобной компании выглядят на редкость нелепо.

В это-то время в Париже обучавшийся там наукам юноша Тредиаковский возвращается мыслями к оставленной на время России, тоскует по ней, смущается духом, берет перо, чернильницу, начинает:

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Ибо все днесь мне ее доброты

Мыслить умом есть много охоты.

Как сказал в нашем веке поэт Ходасевич:

В тот день на холмы снеговые

Камена русская взошла

И дивный голос свой впервые

Далеким сестрам подала.

Ходасевич имел в виду снеговые холмы Фрейберга, на которые русская камена взошла в 1739 году, по случаю написания Ломоносовым оды на взятие Хотина, – мы можем утверждать, не рискуя грубо ошибиться, что первое ее явление было одиннадцатью годами раньше, что взошла она на парижские снеговые холмы и оттуда подала дивный голос латинским сестрам, сказав:

Виват Россия! виват драгая!

Виват надежда! виват благая!

……………………

О благородстве твоем высоком

Кто бы не ведал в свете широком?

……………………

Твои все люди суть православны

И храбростию повсюду славны;

Чада достойны таковой мати,

Везде готовы за тебя стати.

Чем ты, Россия, неизобильна!

Где ты, Россия, не была сильна?

……………………

Сто мне языков надобно б было

Прославить все то, что в тебе мило!

Среди любителей русской поэзии репутация Тредиаковского никогда не была высока, все знают «Стоит древесна к стене примкнута…», многие читали роман Лажечникова «Ледяной дом», в котором поэт наш изображен в самом непривлекательном виде. Крупицей подлинного поэтического таланта Тредиаковский обладал, но действительно это был человек незнатный, попавший в то жестокое время в высший круг и не всегда умевший сохранить в нем свое достоинство. Приема такого, знаете, жеста – у него вообще не было. Парвеню, разночинец. К тому же еще и педант законченный.

Письма Тредиаковского читать тяжело. То он упоен свыше меры успехом своей (то есть, конечно, тальмановской) «Езды в остров любви» и неизящно так пыжится, то унижается – и тоже сверх меры, тоже некартинно.

Впрочем, это все внешние какие-то особенности, внешние черты характера, которые могли бы огорчать жену Василия Кирилловича и до которых посторонним людям, в сущности, не должно быть дела. А личность Тредиаковского как теоретика литературы, как ученого – личность выдающаяся, достойная вечной памяти и уважения.

1735 год – год издания его трактата «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» – одна из ключевых дат в истории нашей литературы.

Тредиаковский почувствовал, что некоторые русские силлабические вирши не так плохи, как положено им быть, – и именно из-за того, что русские сочинители то и дело отступают невольно от польских правил, увлекаемые внутренней логикой родного языка.

И вот он совершает свой подвиг: провозглашает и обосновывает тонический принцип стихосложения, вводит понятие «стопы» (и предлагает мерить стих стопами, а не слогами), предлагает вполне удовлетворительные образцы новой поэзии.

В январе 1736 года Ломоносов на последние гроши покупает эту книгу и бережно, ревниво (по счастливому выражению А. Морозова) увозит ее с собой за границу.

Вот слова из трактата «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», достойные особенного внимания и сочувствия:

«Всю я силу взял сего нового стихотворения из самых внутренностей свойства, нашему стиху приличного; и буде желается знать, но мне надлежит объявить, то поэзия нашего простого народа к сему меня довела».

(Лишний раз подтверждается мысль К. Аксакова: «Источник внутренней силы и жизни и, наконец, мысль всей страны пребывают в простом народе». Мы можем что-то совершить на поприще личной деятельности, личного сознания только тогда, когда между нами и народом нашим есть «непрерывная живая связь и взаимное понимание»).

Но гением Тредиаковский не был. Предмет, на котором он споткнулся, это тот именно предмет, о который всегда претыкаются обыкновенные люди. Этот предмет – мода.

В моде был одиннадцатисложный стих, и, естественно, Василий Кириллович рассчитал свою систему под одиннадцатисложник. И вышло, что, делая ударение на последнем слоге перед цезурой (на седьмом), правильного чередования стоп можно добиться, только применяя хорей. И, стало быть, русское стихосложение должно быть обязательно двухстопным и почти исключительно хореическим.

Двигаясь в обратном направлении, получим: русское стихосложение должно быть хореическим для того, чтобы получался одиннадцатисложник. А для чего обязательно одиннадцатисложник? Такие вопросы человеку обыкновенному в голову не приходят.

По сути дела, Тредиаковский, как некий трудолюбивый крот, прорыл совершенно непроницаемую плотину – первым, от начала и до конца – и почил на лаврах, оставив вполне бессмысленную перегородку, которую богатырь Ломоносов вышиб шутя, одним ударом ноги.

И поэзия хлынула.

«Письмо о правилах российского стихотворства», написанное Ломоносовым в том же тридцать девятом году, что и ода на взятие Хотина, воспринимается сегодня как бескровная, полная, окончательная победа молодого гения над педантом.

Ломоносов беспощаден к польскому, киево-могилянскому наследству; силлабика осточертела ему еще в академии, и он, указав на нищету польской версификации, которая, в силу коренных особенностей языка, может опираться на женскую только рифму, спрашивает: а зачем нам-то «самовольно нищету терпеть и только одними женскими побрякивать, а мужских бодрость и силу, тригласных устремление и высоту оставить»?

В противовес хорею Ломоносов выдвигает ямб. И в увлечении приписывает этой стопе – самой по себе – благородство, высокость, величие; за хореем же навеки закрепляются нежность, сладость – хорей признается годным только для элегии.

В 1743 году происходит любопытное состязание поэтов: Ломоносов, Тредиаковский и Сумароков издают отдельной книжечкой свои переводы 143-го псалма, без подписей, – читателю предоставлялась возможность, не зная имени мастера, оценить само мастерство.

В предисловии Тредиаковский пишет, ставя последнюю точку в споре: «Никоторая из стоп сама собою не имеет как благородства, так и нежности, но что все сие зависит токмо от изображений, которые стихотворец употребляет в свое сочинение».

Трудолюбивый крот возвратился ко входу, пробитому счастливым соперником, отделал его, украсил, прибрал мусор – «сдал под ключ».

Значение Ломоносова огромно в истории нашей литературы. Его итоговая филологическая работа «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке», содержащая теорию трех стилей, и является ответом на давний, до сих пор многих мучащий вопрос: кто же все-таки создал русский литературный язык – Карамзин с Жуковским или Пушкин? Создал его, конечно же, Ломоносов. Мы помним, каково было состояние литературного языка в конце петровской эпохи, – именно Ломоносов расчистил эти конюшни. Остальные уже занимались благоустройством.

Но сегодня мы с вами говорим о поэзии.

В чем же тут исключительная заслуга Ломоносова?

Аксаков, опять Константин Аксаков, пишет: «Немного таких стихов, в которых каждое слово требует внимания и подает раздельно свой голос». Такое слово «не только извне, по смыслу своему становится в стих, но и как слово прекрасно в нем является».

Это именно то, что в эстетике классицизма называется изящным языком. Создание изящного языка, языка русской классической поэзии, и есть заслуга Ломоносова.

Вспомните библейскую его оду:

Кто море удержал брегами

И бездне положил предел,

И ей свирепыми волнами

Стремиться дале не велел, —

между этими стихами и ямбами «Онегина», «Полтавы», «Медного всадника» нет принципиальной разницы, они написаны на одном языке.

Константин Аксаков заканчивает: «Язык, становясь изящным, утверждает свои формы; они не распадаются, не уносятся потоком жизни, они повторяются».

Не Бог весть что с точки зрения вечности, но для Земли – довольно много. На эту тему Ахматова изящно рефлексировала:

Всего прочнее на земле – печаль

И долговечней – царственное слово.

Становясь изящным, язык делает долговечными состояния души, в которых находился во время работы писатель, этим языком владеющий. Мельчайшие оттенки мысли и чувства, иногда даже физические ощущения – все это может быть закреплено на бумаге в счастливую минуту. И через сотни лет тонко чувствующий читатель сможет входить в те же мысли и чувства, переживать те же ощущения.

Не следует только думать, что внутренний мир русских людей, живших до Ломоносова, был беднее нашего с вами внутреннего мира. В разные века нашей истории творческий гений нации проявлял себя по-разному. Древняя Русь не знала Пушкина и Тютчева, но ведь и мы, зная Дионисия, можем только восхищаться чистой, изысканной гармонией его живописи – повторить за Дионисием мы не можем.

Вообще, плох ли, хорош ли внутренний мир русского человека XIX века – это тема отдельная. Но он сохраняется, он закреплен особым образом в памятниках классической русской поэзии, язык которой создан Ломоносовым, и будет сохраняться еще долго.

А был ли поэтом сам Ломоносов?

Разумеется, нет. Ломоносов больше, чем поэт. Или, может быть, меньше – поэзия не была главным делом в его жизни. Великолепно презрение, с которым он говорит о Сумарокове – об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем рифмачестве, не думает!

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Сердце Ломоносова принадлежало и принадлежит России, не поэзии.

В заключение сегодняшнего чтения скажем о Сумарокове несколько слов.

Сегодня у всех Мандельштам на уме и на языке, так что, вспоминая Сумарокова, вспоминают:

…жалкий Сумароков пролепетал заученную роль, —

хотя абсолютно ничего жалкого в Сумарокове нет. Это был сильный боец в жизни и в литературе.

Человек хорошей фамилии, получивший хорошее образование, принятый как равный в лучшем обществе, «законодатель мод, специалист бесед», директор Императорского театра, да просто – счастливый человек, вовремя родившийся: год смерти Людовика ХIV стал годом его рождения, Сумароков и век Просвещения – ровесники.

На его глазах менялся мир. Вольтер выступил со своей проповедью, и его сочинения распространялись по Великой Русской равнине, не встречая препятствий в естественном ландшафте. В атмосфере интеллектуального брожения и суматохи самолюбивый, пылкий, раздражительный Сумароков сумел очень долго продержаться на первых ролях. «Он был Вольтеру друг, честь Росския страны», по слову Василия Майкова.

Ломоносов был великий человек, Тредиаковский – ученый человек и великий труженик. Сумароков, враждовавший с ними обоими, был человек блестящий – остроумный, ярко талантливый – и, бесспорно, первый писатель своего времени. Ученость Ломоносова и Тредиаковского поднимала их высоко над общим кругом поверхностно образованных дворян: человек общества мог при желании многому у них научиться, мог и презирать их за неотесанность, высмеивать их «надутость» и педантизм – он только не мог с ними запросто беседовать. А Сумароков сам был человек общества, и его творчество «следило за модой», чутко отзывалось на малейшие изменения понятий, настроений, вкусов, находило для них, а нередко и заново создавало эквиваленты в литературном языке. Именно этим объясняются известные слова Пушкина: «Сумароков лучше знал русский язык нежели Ломоносов».

В настоящее время о Сумарокове можно говорить все, что угодно («жалкий Сумароков пролепетал»), но задевать его при жизни было опасно. Живой Сумароков резался, как бритва.

Приведу характерный образчик сумароковской колкости. Академия наук (чьи интересы защищал в том деле Ломоносов) предъявила ему однажды денежный счет. Сумароков вынужден был вступить в переписку с Государственной Штатс-Конторой. И вот какой забавной выходкой по адресу Ломоносова заканчивается его официальное «доношение»:

«А что он не в полном разуме, в том я свидетельствуюсь сочиненною им Риторикою и Грамматикою».

Сумароков пережил свою славу. Любой церковный человек объяснит вам, что это добрый знак. Бог, значит, не отвернулся от Сумарокова, не оставил его упиваться мишурными успехами – до конца, но дал ему возможность очувствоваться, вернуться к себе, приготовиться к смерти. Не нам судить о том, как распорядился этим временем Александр Петрович.

На посторонний взгляд, он быстро опускался. Овдовев, женился вторым браком на своей крепостной. Умерла и эта вторая жена – осталась ее племянница. Сумароков женится на племяннице: «Нельзя, чтоб пропала пенсия». Дерзит самой Екатерине, и та по-женски так сердится, но в общем терпит – по старой дружбе. К месту и не к месту хвастается письмом Вольтера, в котором литературным трудам Сумарокова дается самая высокая оценка, – правда, Вольтер тут же и прибавляет, в свойственной ему манере, что по-русски не знает ни слова, – и умный Сумароков этой оговорки не замечает… Родная мать подает на него официальную жалобу императрице, императрица раздраженно ворчит: «Сумароков без ума есть и будет»; друг-приятель Демидов начинает оттягивать у него дом – последнее достояние, если не считать той пенсии, которую скоро получит вдова действительного статского советника Сумарокова, – а пока что действительный статский советник выходит из своего дома в домашнем платье и идет не спеша через площадь в трактир выпить водки… Продажу дома с аукциона Сумароков пережил только двумя днями.

Все это трогательно, пронзительно, натурально. Перед нами все тот же «писатель-боец, входивший в борьбу с жизнью на площади, на открытом поле» (слова Вяземского о Сумарокове), но боец состарившийся и жизнью наконец побежденный.

И пусть сегодня стихи Сумарокова не трогают нас и не пронзают, и мы готовы согласиться с Петром Александровичем Плетневым, который считал, что Сумароков был всего лишь «неутомимый говорун и пересказчик» в поэзии. Пусть так. Но заслуги Сумарокова перед русской словесностью помнить необходимо. Дворянин, сын петровского генерала стал профессиональным писателем – такое случилось впервые. И именно Сумароков приучил образованное общество уважать звание литератора.

«Я на войне не бывал и, может быть, и не буду, и столько же тружуся и в мирное время… Мои упражнения ни со придворными, ни со штатскими ни малейшего сходства не имеют, а труды мои ничьих не меньше, и некоторую пользу приносят… люди во вкус приводятся… Мне Россия за мои трагедии должна благодарить» – эти декларации Сумарокова взяты из его писем к Шувалову, Потемкину, Екатерине. И это не оппозиция. Именно таков дух времени, дух екатерининских указов. Царь и поэт действуют заодно, общество «во вкус приводится».

Совместными усилиями устанавливается чрезвычайно высокий общественный статус поэзии. Расцвет ее становится делом недалекого будущего.

1993

Чтение 2

Мы с вами остановились в прошлый раз на событии печальном, хотя и естественном – на смерти Александра Петровича Сумарокова, которая последовала в 1777 году. Это середина царствования Екатерины II. Время, ознаменованное стремительным ростом русского могущества и военной славы. Ростом авторитета России как мировой державы.

В известной «Французской энциклопедии» Д’Аламбера и Дидро есть статья, посвященная России (14-й том, вышедший из печати в 1765 году). Статья нисколько не устарела, русский читатель и сегодня почерпнет из нее много интересных, новых сведений о своей родине.

Так, впервые узнает он с том, что христианство ввела у нас в конце X века княгиня Ольга. «Женщины, – пишет Жокур, автор статьи, – более чувствительные к увещеваниям служителей религии, обращают затем и прочих людей». Впрочем, «русская церковь была столь малообразованна, что брат Петра Великого царь Федор был первым, кто ввел в ней церковное пение».

Слово «царь», кстати сказать, произошло от «цар» или «тхар» Казанского царства; когда русский государь Иоанн (правильнее – Иван Базилид) победил это царство, он взял его титул.

Излюбленным кушаньем русских (то есть до Петра Великого) были лишь огурцы и астраханские арбузы, которые летом они варили с водой, мукой и солью. Для царской женитьбы привозили ко двору из провинции самых красивых девушек. Были четыре примера подобных свадеб. С того времени русские женщины стали румяниться, подрисовывать брови или накладывать искусственные; таким образом, у этого народа варварство стало исчезать, и потому Петру не нужно было много трудиться над просвещением нации. В царствование Петра русский народ стал цивилизованным, торговым, любознательным в искусствах и науках, ценителем театра и новых изобретений. Совершивший эти перемены великий человек счастливо родился в благоприятное для этого время – и так далее и тому подобное.

Думается, что «острый галльский смысл» вполне обнаружил себя в той части статьи, которую мы успели просмотреть, – но интересно другое. Мы увидели, что в 1765 году вот этой проблемы, вечной проблемы «Россия и Запад», – ее как бы и не существует. Авангард прогрессивного человечества («сок умной молодежи», по более счастливому выражению Репетилова) – энциклопедисты весьма и весьма доброжелательно относятся к России. По их мнению, страна сумела сделать правильный выбор – сурьма, румяна и Великий Человек вывели ее на столбовую дорогу цивилизации, в то время как во Франции милой не все обстоит благополучно: имеется тиран, Людовик ХV, кое-где поднимает голову религиозный фанатизм. Сам Вольтер стал жертвой этого фанатизма и этой тирании – почти год целый просидел в Бастилии, в то время как из России ему шлют приглашения и подарки, теплые шубы шлют…

В 1765 году Россия чем-то милее французским просветителям, чем даже собственное отечество.

Что же произошло между 1765 годом и годом 1831, когда Пушкин спокойно и квалифицированно оценил отношение Запада к России одной строкой: «И ненавидите вы нас»? Вот ближайшие два-три чтения и должны нас подготовить к ответу на этот важный вопрос. Если же ответ не отыщется, тогда нам, пожалуй, не стоит и начинать разговора о Золотом веке русской поэзии. Тогда нам лучше возвратиться к старым, испытанным формулам: «звонкая и широкая песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и мучений», «декабристы разбудили Герцена», «лучше быть неудачником в демократии, чем мучеником в деспотии».

Но пока – пока мы видим, что оптимизм лучших людей реформы, вот это намерение, о котором мы говорили на прошлом чтении: позаимствовать у Запада его боевые хитрости и ими отстоять веру (от его же натиска), – пока это оправдывается. По крайней мере, в первой своей части.

А как обстоит дело со второй частью? Что вера? Каково положение Церкви? Попытаемся под этим углом взглянуть на реформу и проследить ее ход.

Петр I – личность, которую невозможно (да и не нужно) идеализировать. Упразднение патриаршества, чудовищный Духовный регламент, оскорбление религиозных чувств народа, растянувшееся на десятилетия, – всего этого уже не вычеркнешь из истории Церкви.

Дисциплина – под таким знаком проходила эпоха Петра, и Церковь как организация была подчинена дисциплине, была поставлена на службу государству, как все в государстве. Церковь как организация пострадала, безусловно; но Церковь не есть просто организация, до поры до времени существующая наряду с другими какими-то организациями. Церковь Христову погубить вообще нельзя: так, в рассматриваемую нами эпоху симпатия к протестантизму царя-рационалиста и латинская ориентация высших иерархов Церкви ослабили, обезвредили одна другую, и Церковь устояла. Но и Петр не Венадад, не Сеннахирим – не сильный враг, одним словом, которому вот только Бог не позволил разрушить Свою Церковь.

Вспомним столкновение Петра со святителем Митрофаном, епископом Воронежским, Царь пригласил епископа к себе, а тот отказался прийти, поскольку воронежский дом Петра I был украшен снаружи изображениями языческих богов. Царь приходит в ярость и угрожает епископу смертью. Епископ отвечает: «Лучше умереть, чем присутствием своим или боязливым молчанием одобрять язычество. Неприлично государю православному ставить болваны и тем соблазнять простые сердца народа», – и начинает приготовляться к смерти. Царь, заслышав благовест в неурочное время, посылает узнать, что случилось. Ему сообщают: «Епископ собирается напутствоваться ко смерти». Царь приказывает снять статуи.

Когда святитель с миром отходит ко Господу, царь спешит на его погребение, боится опоздать… Сам участвует в переносе тела в усыпальницу.

Сохранились слова, сказанные Петром при прощании: «Не осталось у меня такого святого старца, буди ему вечная память».

И. А. Ильин писал: «Есть мера страстных эксцессов царя, – не подрывающая доверия к нему», – и считал, что Петр I эту меру не перешел. Не превысил. В поступках Петра – страшных поступках, жутких, вызванных болезненной нетерпеливостью, неуравновешенностью, грубостью натуры, не было, однако, ничего бесчестного, лживого, подлого, своекорыстного (это все еще мысль Ильина), и народ, скорбя или негодуя, продолжал все-таки доверять такому Царю в главном.

Выжив при Петре, Церковь смогла отдохнуть в царствование его дочери.

Елизавета Петровна чтила память своего великого отца; в то же время она, по выражению Е. Поселянина (известного писателя и историка Церкви, расстрелянного у нас в Ленинграде в начале 30-х годов), была «предана Церкви, всем ее обрядам, как любая боярышня московской Руси». Поэтому при Елизавете все шло более или менее по-старому: заводила ли она Московский университет, посещала ли Василия Болящего (был такой юродивый на Арбате) – и в том и в другом случае она следовала традиции. «Не нами заведено, не нами и кончится».

На вершину могущества и славы Россия поднялась в царствование Екатерины II – Екатерины Великой. Права ее на этот титул не должны подвергаться сомнению, дар правительницы был у нее, безусловно, от Бога; самые ее недостатки шли на пользу делу управления.

Имея многие слабости, о которых незачем здесь распространяться, Екатерина могла понять и простить слабость подданного (чего не было у железного Петра) – она была человечна. За это ее любили и нередко делали для нее невозможное, «небывалое». Идеалист Петр не щадил для Отечества своей жизни, того же ждал от других – и снова и снова разочаровывался в людях. Ближайшие сотрудники обманывали его на каждом шагу, стоило только Петру на секунду отвернуться. Практичная Екатерина придерживалась принципа: «Живи – и жить давай другим», разочаровываться в своих сотрудниках ей никогда не приходилось. (Это они в ней иногда разочаровывались, но потом, после окончания своей миссии).

Екатерина настолько была умна, что и людей, обладавших высокими нравственными принципами (святой Тихон Задонский, Румянцев, Суворов, Дашкова, Державин и другие), умела привлечь на свою сторону и использовать их энергию на пользу своему «маленькому хозяйству». Чужое здоровье не вызывало у нее головной боли – редкое, похвальное качество! Можно предположить, что непрактичность вышеназванных славян вызывала у бывшей принцессы Ангальт-Цербтской легкую усмешку, которая и спасала ее от зависти.

Екатерина не погрешала против внешнего благочестия (в отличие от Петра), уважала религиозные чувства простого народа и – также в отличие от Петра – вовсе, кажется, не верила в Бога. Церковная политика Екатерины заключалась в том, чтобы «растворить духовенство в среднем слое людей», оттеснить его на задворки социальной жизни.

Вы помните, конечно, страстный призыв Вольтера: «Раздавите гадину!» Впрочем, в минуты мирного расположения духа тот же Вольтер признавал, что для простонародья церковь долго еще будет полезна, и поэтому «если бы бога не существовало, его следовало бы выдумать». Вот эти два тезиса и были, пожалуй, положены в основание церковной политики Екатерины. «И бога выдумать, и гадину раздавить».

Совсем не случайно «Наказ» Екатерины подвергся цензурному запрещению в Англии и во Франции. То, что в самой Франции было остроумной теорией, кабинетной выдумкой горстки энциклопедистов, в России становилось правительственной программой.

Верная ученица французских просветителей, Екатерина в 1764 году наносит страшный удар просвещению народа русского. В тот год были введены штаты: императрица одним росчерком пера уничтожила 754 монастыря. От общего их числа сохранилась после указа только пятая часть.

Эта мера принесла государству три миллиона рублей в год. Не так уж мало, ведь годовой доход Российской короны составлял к началу 60-х годов не более тринадцати миллионов (по оценке той же «Французской энциклопедии», которой в таких вопросах доверять, я думаю, можно).

А что отняла у государства эта мера? Тоже немало.

Монастырь в России – с XI века и до настоящего времени – это и есть русский университет. Традиции, культура, народное образование, национальное самосознание – все тут. Зарождение любой обители, ее рост или упадок – процесс органический и таинственный. Вторгаться в эту область извне, пытаться «улучшить монастырское дело» с помощью грубых административных мер… Ну, это было очень самонадеянно.

А вот и другая сторона вопроса. Монастырская собственность складывается веками и состоит большей частью из добровольных вкладов, из пожертвований самых разных людей – на помин души. С упразднением монастыря, естественно, прекращается и поминание. То есть вот этим своим знаменитым росчерком пера русская императрица, «крайний судия Духовной Коллегии», нарушила последнюю волю неимоверного числа русских православных людей.

Век Просвещения. Императрица управляет государством, а ею управляет Разум, освобожденный от пут суеверия. Что такое «последняя воля»? – На хлеб ее не намажешь. А три миллиона в год – деньги хорошие.

Однако не все люди способны подняться до уровня лучших умов своей эпохи и дышать разреженным воздухом горных вершин. Ростовский митрополит Арсений (Мациевич) в Неделю Православия, когда предаются анафеме враги Церкви, кое-что изменил и добавил от себя в тексте анафематизмов. Там, где в обычном чинопоследовании стояло: «Вси насильствующии и обидящии св. Божии церкви и монастыри, отнимающе у них данная тем села и винограды…» – мятежною рукой Ростовского владыки было добавлено: «…и через то воплощения Христова дело и бескровную жертву истребляющии». Еще и другие два добавления (но менее важные, менее антиправительственные) были им сделаны и возглашены с амвона в феврале 1763 года. Спустя девять лет бывший митрополит Арсений умер в каземате Ревельской крепости, где содержался под чужим именем – наподобие Железной Маски.

«Раздавите гадину» – это ведь общее положение. В одном случае под каблук прогресса могла попасться гадина Мациевич, во втором или третьем – другие какие-то гадины. Наполеон раздавил гадину Пия VI-го. Особенно много гадин скопилось во Франции к началу революции: не хватало ног, чтобы давить их. Человеческий разум справился и с этой задачей: священников грузили на баржи, потом топили эти баржи в Луаре, в Сене.

За год до смерти Андрея Враля (бывшего митрополита Арсения) в литературе произошло событие, отмеченное во многих учебниках: Михаил Матвеевич Херасков написал поэму «Чесмесский бой», повествующую о трогательной дружбе братьев Орловых, Алексея и Федора, разворачивающейся на фоне знаменитого морского сражения, – и тем самым положил начало сентиментализму в русской поэзии.

Наверное, вы почувствовали сейчас некоторый диссонанс, несоответствие между важным, трагическим содержанием, которым наполнена русская жизнь ХVIII столетия, и содержанием литературы. Там – сотрясаются основы народной жизни, своды вселенной колеблются, здесь – в пробирочке что-то изготавливается для будущих филологов…

Розанов, оценивая русскую литературу ХVIII века в целом, писал, что это была не литература, а так – «помощь правительству». Давая эту примечательную характеристику, Розанов вовсе не имел в виду какую-то сервильность, лакейскую услужливость литературы. Нет. Но мир середины ХVIII века вообще черно-белого цвета: черное – невежество и суеверия, белое – человеческий разум. Просветительская философия разработала теорию просвещенного абсолютизма, выдвинула идеал просвещенного монарха, и вот литература помогает правительству приблизиться к идеалу: «истину царям с улыбкой говорит», подсказывает невыученный урок бедняге царю, тупице и двоечнику. Понятно, что если какой-нибудь конкретный правитель на волосок отступил от теоретического идеала, то это уже не просвещенный монарх, а тиран, которого всякий подданный может зарезать, не испытывая угрызений совести.

И уничтожение 80 % русских монастырей, с точки зрения интеллектуальной элиты того времени, мера настолько оправданная, необходимая и выстраданная, что можно только сказать правительству «мерси» и дальше, дальше – ориентировать его на новые цели, подталкивать к новым свершениям.

За пять лет до введения штатов, во время затяжной и кровопролитной войны, которую Россия вела против Пруссии Фридриха Великого, Сумароков переводит басню Лафонтена «Отрекшаяся мира мышь»:

Затворник был у них

(т. е. у мышей, которые воюют с лягушками. – Н. К.)

и жил в голландском сыре;

Ничто из светского ему на ум нейдет;

Оставил навсегда он роскоши и свет.

Пришли к нему две мышки

И просят, ежели какие есть излишки

В имении его,

Чтоб подал им хотя немного из того,

И говорили: «Мы готовимся ко брани».

Он им ответствовал, поднявши к сердцу длани:

«Мне дела нет ни до чего.

Какия от меня, друзья, вы ждете дани?»

И как он так проговорил,

Вздохнул и двери затворил.

Здесь мы впервые сталкиваемся с явлением, которое впоследствии, в России Советской, получило наименование сигнала. Елизавета Петровна не пожелала прислушаться к сигналу Сумарокова, и через три года уже Ломоносов принимается переводить ту же басню, сигнализируя новому правительству о неблагополучии в церковных делах:

Мышь некогда, любя святыню,

Оставила прелестный мир,

Ушла в глубокую пустыню,

Засевшись вся в голландский сыр…

Ломоносов – сын своего века. Ломоносов тоже просветитель. Он патриот, безусловно, но Россия его од – это уж никак не Святая Русь, а что-то скорее географическое, с просторами, недрами и минералами, с трудолюбивым и талантливым населением, которое со временем неизбежно народит собственных Платонов и Ньютонов, быстрых разумом.

(А интересно, что почувствовал бы Ломоносов, если бы какой-нибудь Хромой Бес, выскочив из склянки во время очередного химического опыта, показал ему будущее – показал первого русского, в котором западный мир признал ровню другим мировым гениям, – и Ломоносов увидел бы бородатого Льва Толстого, шьющего себе сапоги и весь мир зовущего к опрощению, к ручному труду… Наверное, удивился бы Михайло Васильевич.)

Ломоносов и Сумароков, враждовавшие во всем, в жизни и в поэзии, неожиданно оказываются союзниками в делах более важных, чем поэзия или частная жизнь.

Но об этой вражде скажем все-таки несколько слов отдельно, она того заслуживает.

Михаил Дмитриев рассказывает (по семейным преданиям) следующее: «Ломоносов, как ученый, занятый делом, как человек серьезный, а притом не богатый и не дворянского рода, не принадлежал к большому кругу, как Сумароков. Ломоносов был неподатлив на знакомства и не имел нисколько той живости, которою отличался Сумароков и которою тем более надоедал он Ломоносову, что тот был не скор на ответы, Ломоносов был на них иногда довольно резок, но эта резкость сопровождалась грубостью; а Сумароков был дерзок, но остер: выигрыш был на стороне последнего! Иногда, говорил мой дед, их нарочно сводили и приглашали на обеды, особенно тогдашние вельможи, с тем, чтобы стравить их».

Достаточно серьезный конфликт, как мы видим: человек глубокий, напряженно думающий об общем благе, заглядывающий вперед на сто, на двести лет, и человек тонкий, старающийся быстротечную минуту закрепить и возвести в перл бытия, совершенно искренне презирают один другого. Культура и этика – так называется эта проблема на современном жаргоне. Разлучение их, рождение некультурной этики и бессовестной культуры есть неизбежное следствие секуляризации.

Что происходит у нас сегодня на каждом углу? Вот честный патриот поднимается на трибуну и начинает говорить, например, о вреде пьянства, говорит пламенно и бессвязно, предлагает какие-то меры для решения этой наболевшей социальной проблемы – достаточно дубовые, – а среди слушателей с тонкой улыбкой на устах стоит эрудит, мастер художественного слова, и в уме готовит пародию на выступление честного патриота. Профессионализм пересмешника связан со «стремлением ко благу» патриота, зависит от него, питается его эмоциями, но полученную энергию использует для разрушения.

Эрудит из нашего примера не заслуживает серьезного разговора (бессодержательность – недостаток, от которого почти невозможно избавиться), но и патриоту следовало бы принять к сведению чеканную формулу Гегеля: «Форма столь же существенна для сущности, как сущность для себя самой». Недостаточно пылать, обожать, негодовать, нужно быть в Церкви. Церковная дисциплина строга, церковная культура неимоверно сложна, но если вы справитесь с этим и войдете в Церковь, то ваши прекрасные чувства обретут разделение, ваша любовь к отечеству принесет сочный плод. А метать сомнительного достоинства бисер перед несомненными свиньями – занятие пустое.

Русский человек ХVIII столетия еще связан пуповиной с матерью-Церковью, но первые плоды насаждаемого сверху расцерковления уже созрели. Государственный ум Ломоносова видит в монастыре главным образом помеху деторождению (Россия же мало населена, и детей надо бы побольше); образцовый вкус Сумарокова не оскорбляется подобной прямолинейностью. Сумарокову претят только «ученость» и «надутость» Ломоносова, смешного своей простонародной серьезностью и чином коллежского советника, полученным за какие-то химические опыты, – в то время как Сумароков был естествен, прост и был действительный статский советник. А на его трагедию «Синав» имелся официальный похвальный отзыв Французской академии.

Закончим на этом разговор о Ломоносове и Сумарокове. Поговорим о их учениках.

Любимым учеником Ломоносова был Николай Поповский, один из талантливейших людей своего времени, ставший в двадцать шесть лет профессором Московского университета. В истории литературы имя Поповского сохранилось главным образом благодаря переводу «Опыта о человеке» Александра Поупа. Этот перевод выдержал пять изданий в XVIII веке и имел солидный, прочный успех – успех у серьезного читателя, который покупает книгу не для того, чтобы быть «на уровне» или «в курсе», а чтобы проверить свои жизненные правила и, если удастся, улучшить их. Спустя сто лет герои Лескова – чудаки, «русские праведники» – помнят еще перевод Поповского, иногда и наизусть. Это произведение, что называется, пошло в почву.

Познай, что все добро, которым человек

Здесь может в временный сей наслаждаться век,

Все то, что Сам Творец и щедрая природа

Приуготовили к веселию народа,

Все те приятности, что мысли веселят,

Все сладости в сих трех вещах лишь состоят:

В потребах жития, во здравии телесном,

Потом в спокойствии надежном и нелестном…

Здоровая, бодрая, достаточно примитивная философия английского просветительства, сумевшего избегнуть некоторых крайностей, запятнавших континентальную его разновидность. К. Леонтьев писал по этому поводу: «Атеистически-либеральное движение умов началось в Англии, но общечеловеческий вред причинило это направление только через посредство Франции ХVIII века».

Кроме Поупа, Поповский переводил Горация (и осуществил, с помощью Ломоносова, первый русский стихотворный перевод «Искусства поэзии» – на двадцать втором году жизни), писал и оригинальные поэтические произведения в наиболее ответственном в то время жанре похвальной оды. Но в целом поэтическое наследие Поповского невелико: до тридцатилетнего возраста ему приходилось разрываться между научной и педагогической деятельностью, выкраивая для поэзии крохи свободного времени, – а там смерть положила конец всем его трудам.

Иван Семенович Барков – очень колоритная личность, тоже сын священника (как и Поповский), тоже в какой-то степени ученик Ломоносова. Именно по просьбе Ломоносова шестнадцатилетний Барков был зачислен в Академический университет; Барков и потом бывал у «российского Пиндара» в доме: Ломоносов давал ему заработать перепиской. Случайно или нет, но бесконечные кутежи перестали сходить Баркову с рук именно после смерти Ломоносова – из академии, где он имел должность и твердый оклад, Барков был сразу же уволен и через два года умер, тридцати шести лет от роду. Чем он жил эти два года, отчего и как умер – неизвестно.

Барков один, но в нескольким лицах. Он и филолог, публикатор (именно Баркову было доверено первое издание сатир Кантемира, осуществленное в 1762 году, а увольнение прервало его работу над подготовкой к печати «Повести временных лет»), он же и переводчик, академический переводчик, создавший русскую версию басен Федра и сатир Горация; наконец, Барков – это «Барков», то есть поэт-порнограф, именно в этом качестве приобретший всероссийскую известность.

Нужно заметить, что «Барков» – имя собирательное, что сочинения, имеющие хождение под этим именем, написаны большей частью в XIX веке, и вот наш Барков, Иван Семенович, их не писал. Он умер в 1768 году, во времена еще патриархальные, простодушные; всего шесть лет прошло после появления указа о вольности дворянства – и особенной изощренности в этом вопросе достигнуто не было. Не успели.

Барков писал пародии – на Сумарокова, в первую очередь, – и излюбленный его прием заключался в следующем. Сочинялась элегия (идиллия, ода), отвечавшая самым строгим требованиям тогдашних образованности и вкуса, но в которой на месте лирического героя выступала, скажем так, определенная его часть. И когда какая-нибудь такая часть, специфически мужская, начинала жаловаться на разлуку, а часть женская заводила в ответ: «Не грусти, мой свет, мне грустно и самой, // Что давно я не видалася с тобой», – ну, современники очень веселились.

Пародирование серьезных литературных жанров, их перелицовка – это то, что всегда происходит в литературе, достигшей известной степени зрелости; успех пародии свидетельствует о прочности той литературной системы, внутри которой пародия поселилась.

Пародия смешит до тех пор, пока в читательском восприятии жив ее «второй план», и сегодня подлинный Барков никому не интересен, поскольку сегодняшнему интеллигенту, воспитанному на Высоцком и Макаревиче, неизвестны трагедии «Семира», «Тамира и Селим», классическая ода ломоносовского стиля, сумароковская элегия… Современный интеллигент недостаточно образован для того, чтобы понимать Баркова.

А виноват ли Барков в том, что его имя, в котором есть все же что-то симпатичное для русского слуха, черт использовал для циклизации чужих порнографических сочинений?

Наверное, виноват. Благодаря этому имени, жидкая грязь получила привлекательную фабричную обертку, а главное – появился прецедент, дающий возможность пакостить открыто и безнаказанно, со ссылкой на академическую традицию… Порнография, когда это всерьез, одно из самых тяжелых и нудных занятий на свете; Барков, который в жизни был человеком веселым и легким, бессребреником, симпатичным неудачником, после смерти оказался запряжен во вражью работу и послужил началам, по видимости противоположным основным чертам своей натуры. Бывает и такое. «На грех мастера нет».

Баратынский в одном из последних своих созданий выразился очень проникновенно (хотя и трудно было бы, я думаю, назвать отца церкви, у которого Баратынский почерпнул эту мысль, – сам, наверное, выдумал):

Велик Господь! Он милосерд, но прав.

Нет на земле ничтожного мгновенья.

Прощает Он безумию забав,

Но никогда – пирам злоумышленья.

Как будто бы нарочно про Ивана Семеновича Баркова написано: никаких «пиров злоумышленья» в его жизни не было, зато уж «безумия забав»…

Известно, что люди богатые и праздные нередко забавляются от скуки, «с жиру бесятся». Барков веселился в условиях бедности – вопиющей пожизненной бедности.

Будем надеяться, что Бог его простил.

Барковские «срамные оды» метили в человека, которого Барков уважал, которому многим был обязан, – но ради красного словца уважение и благодарность должны были потесниться, – они метили в Ломоносова.

Вот небольшой отрывок из «Оды кулашному бойцу» (одно из немногих сочинений Баркова, которое возможно хотя бы частично цитировать):

Хлебнул вина, разверзлась глотка,

Вознесся голос до небес,

Ревет во мне хмельная водка,

Шумит дубрава, воет лес,

Трепещет твердь и бездна бьется,

Далече вихрь в полях несется.

Восторгом я объят великим,

Кружится буйно голова… —

дальше идет неудобное для цитирования место, а затем еще один отрывок:

Науки, ныне торжествуйте:

Взошла Минерва на престол.

Пермесски воды, ликовствуйте,

Шумя крутитесь в злачный дол.

Вы в реки и в моря спешите

И нашу радость возвестите

Лугам, горам и островам:

Скажите, что для просвещенья

Повсюду утвердит ученья,

Создав прекрасны храмы вам.

Конечно, вы заметили, что я в ходе чтения соединил стихи Баркова со стихами Ломоносова. Но вообще-то они похожи – на слух, если не вдумываться. А как раз в оду вдумываться не обязательно: ода не аналитический жанр, здесь важны воодушевление, чувство…

Восторг Ломоносова и торжество в природе, им описанное, имеют причиной восшествие на престол Екатерины Алексеевны; Барков воодушевлен национальным напитком – и тоже природа этому его приподнятому настроению соответствует. Смешно, современники это чувствовали.

Ломоносовская ода была отправлена в печать на десятый день после дворцового переворота, завершившегося убийством Петра III. Ломоносов спешит прославить Екатерину за то, чем она должна стать. А должна она стать Минервой, покровительницей наук, создательницей новых учебных и научных учреждений. Входит ли это в планы Екатерины, совершенно неважно. Ломоносов «истину говорит» императрице, напоминает ей о долге, об обязанностях просвещенной правительницы перед Богом и людьми.

А Барков тоже ведь ничего не имеет против наук, против Екатерины, – он, как шалун в классе, передразнивает строгого учителя, отвернувшегося на минуту к доске, и смешит товарищей. Какая у шалуна корысть? Заметит учитель его проделки – задаст нахлобучку. Зато для товарищей этот смех – разрядка, передышка, обновляющая саму способность восприятия, притупленную зубрежкой полезных истин. (Интересно, что сам строгий и мудрый учитель Баркова Ломоносов совершенно хладнокровно относился к барковским пародиям и, повторимся, неизменно покровительствовал их автору. Вот Сумароков – тот обижался всерьез и постоянно писал на Баркова жалобы.)

Плохо, когда в классе большинство учеников шалуны. Еще хуже, когда пошаливают сами педагоги (что в современной литературе становится правилом), – это уже не школа, а дом терпимости. Но в нормальной школе все именно так и должно быть, как было во времена Ломоносова и Баркова: знающий, строгий учитель, прилежные ученики, один-два шалуна.

Разум необходим, знания бывают полезны, но ведь и товарищество, веселый нрав, насмешка над собой, вино, которое «на радость нам дано», – тоже вещи неплохие. Без них и само просвещение может опротиветь.

Бесчеловечен дух просветительской философии. В царстве разума не предусмотрено место для маленьких человеческих радостей. А слабости человеческие, неизбежные наши немощи и падения, в которых мы каемся на исповеди, признаются в царстве разума или подлежащими окончательному исправлению (вплоть до гильотины), или, что еще страшнее, оправдываются.

Оздоровление общества с помощью гильотины – дело недалекого будущего. А пока что эстетика просветительства дает первую трещину, и в эту трещину проникает грязь. На сцену выступает сентиментализм.

Руссо с предельной искренностью раскрывает перед читателем некоторые патологические стороны своей богато одаренной натуры – и беда только в том, что он не кается, он простодушно полагает, что все люди таковы, святых не бывает, а вот за искренность, за новое слово как не поставить себе самому жирную пятерку! Дидро – тот просто любит грязь, любит забраться в нее по уши и находит эту позицию оригинальной, смелой, во всех отношениях прогрессивной.

И как тут не сказать еще два-три слова в защиту Баркова? Понимаете, он не боролся с предрассудками, не оказывал человечеству важную услугу. Он просто писал непристойные пародии, прекрасно сознавая их непристойность. Он дурачился – на свой страх и риск. Что поделаешь, есть и такая традиция в классической поэзии. У Катулла об этом сказано так: «Сердце чистым должно быть у поэта, но стихи его могут быть другими».

Короткое царствование Петра III, столь благоприятное для Баркова (он написал «Оду на всерадостный день рождения его величества благочестивейшего государя Петра Феодоровича, императора и самодержца всероссийского» и получил должность академического переводчика с годовым окладом в двести рублей), ознаменовалось событием, чрезвычайно важным для судеб русской поэзии. Я имею в виду выход знаменитого указа о вольности дворянства.

Сословие, обладавшее значительными привилегиями за свою службу государству, этим указом от обязательной службы освобождалось – и сохраняло привилегии.

Манифест от 18 февраля возвестил благородному Дворянству на вечные времена свободу и вольность. (Предполагалось, что дворяне и без принуждения будут продолжать службу).

Добровольное служение, слов нет, предпочтительней принудительного. Вот только не у всех и не всегда имеется в наличии добрая воля. Просветителям представлялось, что учение о первородном грехе порождено своекорыстным суеверием служителей религии, а человек вообще добр и так только – заблуждается иногда вследствие «неблагоприятных внешних условий» (ошибки в воспитании, дурная социальная среда, невежество и т. п.), и стоит однажды создать благоприятные условия, указать правильный путь – естественный человек так и зашагает по нему, не оглядываясь и не останавливаясь. В этом-то представлении и заключался коренной недостаток просветительского сознания.

Мы помним, как истолковала указ госпожа Простакова: «Дворянин, когда захочет, и слуги высечь не волен? – Да на что ж дан нам указ-от о вольности дворянства?»

Алексей Орлов тоже мог руководствоваться буквой указа, когда душил Петра III.

Остановимся на том, что указ развязал руки многочисленному и талантливому сословию – как для хорошего, так и для дурного. И в русской истории время между 18 февраля 1762 года и 19 февраля 1861-го – золотой век дворянской культуры.

Об учениках Ломоносова мы с вами говорим уже долго, хотя люди эти мало жили, мало писали и от того, что именуется у нас сегодня «коридорами власти», были бесконечно далеки.

Ученики Сумарокова, напротив, жили долго, писали много, в литературе (да и не только в ней одной) были сильны и влиятельны. Говорить о них, правда, неинтересно, но и молчанием их не обойдешь – сумароковцы слишком уж заметное место занимают в истории литературы.

Херасков. Сын знатного молдавского боярина, переселившегося в Россию в 1712 году вместе с Дмитрием Кантемиром. Будущему поэту исполнился год, когда боярин умер; Херасков рос и воспитывался в семье отчима, известного знатока и покровителя литературы князя Н. Ю. Трубецкого. Десяти лет был отдан в кадетский корпус, где Сумароков как бы заведовал в это время литературной частью (неофициально, в свободные от службы часы), – и так и стал, с десяти лет, учеником и последователем Сумарокова.

Жизнь Хераскова связана с Москвой, с Московским университетом. Он был его куратором, заведовал университетской библиотекой, газетой, был директором университетского театра, Херасков – патриарх московской литературы, покровитель и опекун Фонвизина, Ржевского, Богдановича. Видный масон. Создатель эпических поэм «Россиада» и «Владимир», о которых Дмитриев отозвался таким образом:

Пускай от зависти сердца в Зоилах ноют;

Хераскову они вреда не принесут!

Владимир, Иоанн щитом его покроют

И в храм бессмертья приведут!

Современники называли Хераскова просто: русский Гомер.

Ржевский – вельможа, сенатор, член академии. Тоже масон. Виртуозно владел стихотворной формой, дружил с Державиным, издал на свои средства «Душеньку» Богдановича – благородный поступок (с коммерческой же точки зрения – оправдавшийся риск).

Богданович – тоже академик и чиновник (председатель Государственного архива). Его «Душенька» произвела переворот в литературе: впервые были опоэтизированы милые женские безделушки, «булавки» и «платьица», впервые явился характер не героический, не трагический, а просто живой – характер русской девушки, простодушной, верной и доброй.

Василий Майков – соратник Хераскова и Новикова, автор «Елисея», которого молодой Пушкин «читал охотно» и в котором впервые в официальной литературе отразилась жизнь городских трущоб. Кстати сказать, единственный поэт своего времени, не знавший иностранных языков, – поэтому умник Дидро именно от поэзии В. Майкова ждал чудес оригинальности и национальной самобытности. После смерти Дидро в его библиотеке было обнаружено изрядное количество книг В. Майкова, вывезенных философом из России, но оставшихся, разумеется, неразрезанными. (Это своего рода традиция: лучшим умам Запада оценочные суждения о России, о русской культуре даются легче, чем изучение русского языка или хотя бы знакомство с элементарными фактами нашей истории.)

Яков Борисович Княжнин, «переимчивый Княжнин», зять Сумарокова и сам знаменитый драматург, друг Потемкина и Бецкого, русский Расин, тиранобор…

Впрочем, пора остановиться. И постараться от послужных списков деятелей русской литературы второй половины XVIII века как-то возвратиться опять к литературе, к русской поэзии. Обратиться, например, к стихам Богдановича.

Если вы их не читали прежде и вот только сегодня вечером, наслушавшись моих рассказов, впервые раскроете «Душеньку», то, скорее всего, выроните книгу из рук на четвертой странице и уснете.

Чудесные иллюстрации Ф. П. Толстого к «Душеньке» и сегодня радуют глаз; рядом с ними текст этой «древней повести в вольных стихах» выглядит именно «древним», устаревшим:

Хотя ж гулянье по лесам

Особо Душенька любила

И после каждый день ходила,

Со свитой и одна, к тенистым сим местам.

Но в сей начальный день не шла в густые рощи,

Иль ради наступившей нощи,

Или, не зря дороги в лес,

Боялась всяких там чудес,

Иль нежные в ходьбе ее устали ноги;

И Душенька оттоль пошла назад в чертоги.

Не стану представлять

Читателю пред очи

Приятны сны ее в последовавши ночи;

Он сам удобно их возможет отгадать, —

тут прямо видишь подмигиванье автора и встречный благодарный оскал читателя, они друг друга понимают – речь идет о ночах брачных:

Но дни бывали там причиною разлуки,

И дни, среди утех, свои имели скуки.

По слуху говорят,

Что Душенька тогда пускалася в наряд;

Особо же во дни, когда сбиралась в сад,

Со вкусом шеголих обновы надевала…

Мы прочли полстраницы, в «Душеньке» их около восьмидесяти. Но повествование так и тащится страница за страницей – монотонно, вяло, утомительно. Невольно вспомнишь отзыв Катенина о «Душеньке»: «Она хороша была в свое время, но останется ли такова на все времена? Краски ни греческие, ни римские, шутки часто подлые, а стихи весьма нечистые» – и отметишь про себя, что Катенин, как обычно, прав.

Мы понимаем умом, что когда-то подобный интерес к бытовым деталям, некоторый первобытный психологизм, попытка привязать душевные состояния, душевные движения героини к реалиям быта – все это было когда-то ново и сенсационно. Но сегодня мы имеем несравненно более совершенные образцы бытовой психологической прозы.

Также и сердца зоилов давно перестали ныть от зависти к Хераскову, хотя племя зоилов не перевелось. Русского Гомера забыли на удивление быстро. Уже Карамзин, щеголяя своей всему свету известной объективностью, хвалил иногда следующие стихи Хераскова:

Как лебедь на водах Меандра

Поет последню песнь свою,

Так я монарха Александра

На старости моей пою, —

и этим вызывал почтительное недоумение у своих слушателей: какой святой человек Карамзин! У самого Хераскова отыскал четыре приемлемых стиха, сумел похвалить даже Хераскова…

Вяземский в 1821 году отзывается о Хераскове совсем уже просто: «Он не худой стихотворец, а хуже».

Сказать несколько слов в защиту Хераскова, наверное, нужно. Начнем издалека, с небольшой цитаты из книги Б. Зайцева о Жуковском: «…лирическая наша поэзия, России XIX века, родилась близ Белëва из легких строф молодого Жуковского. Новый, прекрасный звук в лирике русской явился с Жуковским – Карамзин не был поэтом, Дмитриев недостаточно значителен. Звук этот – воздыхание, нежное томление, элегия и меланхолия».

Воздыхание, нежное томление, элегия воцарились в русской поэзии еще со времен Тредиаковского и Сумарокова; меланхолией действительно заразили ее сентименталисты, Карамзин и Дмитриев, но впервые в русской поэзии этот «новый, прекрасный звук» является именно у Хераскова:

Иной стихи слагает

Пороками ругаться;

А я стихи слагаю

И часто лиру строю,

Чтоб мог моей игрою

Понравиться любезной.

Утрата любви, «смерть, когда любовь теряем», страшат поэта больше, чем «другая смерть», физическая; утешения дружбы едва-едва смягчают горечь этой утраты:

Томным шествием приходит

Дружба к помощи моей;

На любовь она походит,

Но огня не вижу в ней.

Дружбой, дружбой восхищаюсь!

Ей теперь иду вослед;

Но слезами обливаюсь,

Что утехи прежней нет.

Вообще же, при сравнении Хераскова с Карамзиным и Жуковским обнаруживаешь немало общего. Сочетание личной мягкости, доброжелательности, терпимости с верностью строгим моральным принципам отличало каждого из них. Причем строгость у наших поэтов начиналась и заканчивалась на себе, а отношение к другим, особенно к младшим, граничило нередко с попустительством.

Когда Вяземский в 1816 году бросает упрек арзамасцу-отступнику:

Любви призыву ты не внемлешь,

Но в клире нравственных певцов

Перо Хераскова приемлешь, —

то здесь неприязнь к Хераскову и неприятие нравственности как таковой до того тесно сплетаются, что их не разделить.

Впрочем, как ни относись к Хераскову, ясно одно: в русской литературе после смерти Ломоносова что-то не так, что-то неблагополучно. Стремительный взлет российской государственности в век Екатерины сопровождался и расцветом искусств. В архитектуре, в живописи, в музыке является целое созвездие первоклассных мастеров: Старов, Растрелли, Шубин, Левицкий, Бортнянский. И всем казалось, что литература тоже находится на высоте, отвечает моменту. Это потом уже, при Пушкине и Гоголе, настало время журнальных статей, начинающихся словами: «Бедна русская литература…» или: «Литературы у нас еще нет…» – а в екатерининскую эпоху русские Гомеры, русские Вергилии роились и встречались на каждом шагу, книги их раскупались, звание литератора было одним из наиболее уважаемых в обществе. Едва успев посеять, все устремились на жатву.

Высокий общественный статус литературы в век Екатерины, как мы уже говорили, способствовал действительному ее расцвету к началу царствования Николая I. Но искусственная выгонка русских Вергилиев и Гомеров, форсировка, завышенная оценка наличной литературы неизбежно должны были вызвать в следующем уже поколении движение встречное, вызвать реакцию.

Пересмотр литературных репутаций начался в 1815 году, когда родился «Арзамас», а молодой критик Строев в своем журнале «открыл пальбу на Хераскова»; в 1833 году Н. Полевой уже отвергает скопом «всех этих Сумароковых, Херасковых, Петровых, Княжниных, которые не писали бы, если бы не читали написанного прежде их другими». К тому же времени относится и известный нам отзыв Плетнева о Сумарокове: «Неутомимый говорун и пересказчик».

Действительно, сумароковцы были только пересказчики чужого, и их творчество, заслоняя от нас своим классическим фасадом «неученую», «неизящную» российскую действительность, выглядит сегодня разновидностью потемкинской деревни. Тем не менее, дело свое они делали: русское стихотворство крепло понемногу, наращивало мускулы.

Среди поэтов-читателей, перечисленных Н. Полевым, только Петров сумароковцем никогда не был. И вот о нем, о Василии Петрове, стоит поговорить отдельно.

Последователь Ломоносова, сын священника (и его, как Поповского и Баркова, как самого Ломоносова, отличало от людей круга Сумарокова основательное знание древних языков), этот славный поэт целиком уже принадлежит веку Екатерины, и судьба его довольно типична для этого царствования.

Петров рано лишился отца. Учился самостоятельно – дома, под присмотром матери. Умерла и мать. Шестнадцатилетний Петров забрал свою долю наследственного имущества – кусок войлока, способный служить постелью, – и перебрался в Заиконоспасский монастырь. «Темные монахи» разглядели в юноше исключительные способности; Петров был принят в Славено-греко-латинскую академию, а по окончании оставлен при ней учителем. Преподавал риторику и синтаксис.

И вот в тридцать лет никому не известный преподаватель пишет «Оду на карусель», Екатерина эту оду читает – и следуют все положенные в таких случаях чудеса: присылка Петрову золотой табакерки с двумя сотнями червонцев, вызов ко Двору, дозволение носить шпагу (личное дворянство), двухлетняя командировка в Англию для пополнения образования, дружба Потемкина, вражда Сумарокова и Василия Майкова («Елисей» – это в первую очередь отталкивание от стиля Петрова, пародия на Петрова – пародия, кстати сказать, и на Вергилия, которого Петров переводил, и на саму любовь Дидоны к Энею), вражда Новикова, заявившего печатно, что муха больше походит на слона, чем «нескладные и наудачу написанные» сочинения Василия Петрова – на ломоносовские оды, смерть Потемкина, которую Петров искренне оплакал:

Что смерть как жизни край? и жизнь как путь ко смерти?

Тот жил, кто имя мог за жизнь свою простерти.

Твое на целую ты вечность распростер:

Ты ковы чуждых стран, ты гордых варвар стер,

Науки ободрил, чин воинства устроил,

Россию оградил, расширил, успокоил…

………………………

Ты в поле кончил дни, хотяй почити мало:

Воинский плащ твой одр, и небо покрывало.

Не слышен был твой стон, не слышен смерти вздох;

Взор к небу обращен, куда тя позвал Бог, —

и наконец, известие о смерти Екатерины, потрясшее Петрова настолько, что с ним случился удар, от последствий которого престарелому поэту уже не суждено было избавиться.

Репутация Петрова на сегодняшний день незавидна. Придворный одописец, «карманный стихотворец» Екатерины – лизоблюд, одним словом. Уподобление нескладных сочинений Василия Петрова мухе, по крайней мере, картинно – советские же литературоведы отыскали для характеристики петровских од такие слова, которым место скорее в обвинительном акте, чем в научной статье. «Квазиломоносовская трескотня од В. Петрова» (Лотман), «ода Петрова представляла интересы правящей верхушки» (Г. Макогоненко), «крайняя степень падения оды» (Г. Макогоненко).

Подобные оценки, как вы понимаете, больше говорят об исследователе, о его эпохе, о его пристрастиях, чем об исследуемом поэте. Петров имел своего читателя в прошлом (и весьма квалифицированного: Катенин, Пушкин отзывались с уважением о его творчестве, Дмитриев находил в его одах «обилие мыслей и силу», даже Вяземский, строгий, придирчивый, «привязчивый» Вяземский и тот обмолвился однажды похвалой: «…пламенный Петров, порывистый и сжатый»), Петров и в будущем может найти своего читателя. И не исключено, что через сто лет именно «загадка Лотмана», «тайна Макогоненки» привлекут вдумчивого исследователя и лишат его покоя: да что ж это за люди такие были, Господи, что им поэма «Русские женщины», стихи «О советском паспорте», песня «Над седой равниной моря…» и другие однодневки больше нравились, чем «Ода на карусель»?

Прочтите Петрова сами (если достанете, конечно; последнее отдельное издание его сочинений вышло в 1811 году), и вы убедитесь, что это мастер стиха, сочетавший эмоциональность, приподнятость, нередко и силу, присущую ломоносовским одам, с такими синтаксическими ухищрениями, прихотливостью, намеренными архаизмами, которые советское литературоведение приписывает влиянию Тредиаковского и которые с большим основанием можно было бы объяснить общим для двух поэтов-поповичей влиянием языка Церкви.

И вот это хитросплетение слов, живущих и играющих в железном корсете ломоносовского стиха, способно производить чарующее впечатление на читателя. Оправдывать же близость Петрова ко Двору, истолковывать в каком-нибудь превратном свете его естественные и красивые монархические чувства – во всем этом, по-моему, нет необходимости.

Писатель Эренбург рассказал в своих воспоминаниях, что Ю. Тынянов собирался «объяснить» известные пушкинские стихи 31-го года («Клеветникам России», «Бородинская годовщина») – очень может быть, что и для Василия Петрова отыщется со временем такой Ю. Тынянов, который его «объяснит» и «оправдает». И окажется, что Петров – вопреки своим убеждениям, вопреки своей вере – был крупным поэтом. Что стихи Петрова – «глубже» или «шире» того, кто их написал.

«Перечитывать заново старого поэта», то есть приспосабливать вечную поэзию к современным вкусам, – дело нехитрое и, вообще говоря, прибыльное. Но надо стараться по мере возможности придерживаться более чистых источников дохода.

Петров, как Ломоносов, как Сумароков, как пока что и все русские писатели, – с веком наравне и старательно переводит оду господина Тома «Должности общежития». Но у него самые должности (то есть обязанности) общежития описаны с таким поэтическим огнем, что невозможно их спутать с «должностями» более поздних наших поэтов, уязвленных гражданской скорбью или зудом обличительства. Василий Петров и в общежитии остается Василием Петровым:

О, срам и студ Европы всей,

Плачевна наших дней судьбина!

Любезна должность гражданина

Забвенна ныне у людей!

Источник общих благ и сила,

Священна титла, что родила

Великих свету душ, увы!

У нас презреннее плевы…

………………………

А ты, натуры отщетясь,

Народных бегая соборов

И кроясь в темноте затворов,

Прервал с собой всю мира связь.

Сквозь знаки на лице угрюмы

В тебе бесплодны видны думы;

Без упражнения и дел,

О, как твой дух оледенел!

Для русского уха есть все же что-то магнетическое в словах «век Екатерины».

«Сравнивая все известные нам времена России, едва ли не всякий из нас скажет, что время Екатерины было одно из счастливейших для России, едва ли не всякий из нас пожелал бы жить в нем», – писал хладнокровный, здравомыслящий Карамзин.

А романтик Н. Полевой дал веку Екатерины следующую яркую характеристику: «Отнимая целые царства у Стамбула, Екатерина, не боясь, слышала шведские выстрелы под самым Петербургом, крепкою рукою задушила безумную ярость Пугачева, ослепила всю Европу блеском побед и великолепия, уничтожила Польшу, коснулась скипетром берегов Америки, рассыпала мильоны между подданными. Окруженная роскошью, вкусом, великолепием, умом Европы, людьми, каковы были Потемкин, Румянцев, Суворов, Безбородко, Вяземский, Орлов, Шувалов, Бецкий, Панин, – Екатерина казалась полубогиней. Ее путешествие в Kpым, когда римский император и польский король встретили ее среди избранного европейского общества, среди толпившихся ей на сретение изумленных ее подданных, среди грома и пышности, и когда она, с улыбкой говоря спутникам о взятии Царяграда, указывая на безмерные свои области прибавляла: “Мое маленькое хозяйство идет очень порядочно”, – вот характеристика двора и века Екатерины».

«Роскошь», «вкус», «великолепие» – три слова, которые к поэзии Петрова приложимы вернее, чем к какому-либо другому литературному явлению той баснословной поры. Чтобы сегодня воспринять эту поэзию, требуются усилия, требуются кое-какие знания, – но это не невозможно.

«Ода на великолепный карусель» (первый ее вариант) остается, пожалуй, лучшим созданием Петрова; и атмосфера того давнего праздника, действительно великолепного, может быть нами хотя бы отчасти почувствована прямо сейчас, здесь, на этом месте:

Убором дорогим покрыты,

Дают мах кони грив на ветр;

Бразды их пеною облиты,

Встает прах вихрем из-под бедр:

На них подвижники избранны

Несутся в путь, песком устланный;

И кровь в предсердии кипит

Душевный дар изнесть на внешность,

Явить нетрепетну поспешность;

Их честь, их царский взор крепит.

Но что за красоты сияют

С гремящих верха колесниц,

Что рук искусством превышают

Диану и ее стрелиц? —

а это, после торжественного вступления в амфитеатр всех четырех кадрилей, начались «дамские на колесницах курсы»:

Подняв главу из теней мрака,

Позорищный услышав шум,

Со устремленьем томным зрака

Стоит во мгле смущенных дум

Бледнеюща Пентезилея,

Прискорбный дух и вид имея,

Прерывным голосом рекла:

«Все б греки в Илионе пали,

Коль сии б девы их сражали;

Ручьями б кровь их в понт текла.

И тщетно было б то коварство,

Что плел с Уликсом Диомид:

Поднесь стояло б Трои царство

И гордый стен Пергамских вид…»

Вслед Пентесилее Василий Петров выводит для нас «из теней мрака» Салтыкова и Репнина, славного Миниха, который в свои восемьдесят три года был главным судьей каруселя; выводит братьев Орловых:

Подобный здесь царю пернатых

Полет в героях вижу двух,

Желанием хвалы объятых,

Подвижнических мзды заслуг.

Сияя видом благородным,

Являют вдруг очам народным

Соперничество и родство…

Г. Макогоненко особенно возмущен тем, что ломоносовский стих, ломоносовские образы используются Петровым для описания всего-навсего «конного состязания перед лицом императрицы». Это-то и есть предел падения оды.

«Ломоносов, славя подвиги русских воинов, которые под предводительством Петра превратили Россию в могучую державу, сравнивал их с героическими римлянами. Петров использует это сравнение, чтобы показать “римский дух”… в братьях Орловых, отличившихся на карусели».

Возмущение Макогоненко очень забавно. Всему свету известно, что братья Орловы отличались не только на каруселе. А обычай воспевать досуги героев, описывать подробнейшим образом их успехи в различных метаниях, единоборствах, конных состязаниях был хорошо известен уже во времена Гомера. Приписывать Петрову изобретение этой традиции – большая, но и чрезмерная все-таки честь.

В своей Хотинской оде Ломоносов десять раз упоминает Анну Иоанновну, проживавшую постоянно в Петербурге, и совсем не говорит про Миниха, хотя именно Миних руководил войском, бравшим Очаков и Хотин. В «Оде на карусель» Петров не просто показывает нам престарелого фельдмаршала, который «лавры раздает» особо отличившимся спортсменам, но и вспоминает прежние его победы – именно они придают настоящий вес карусельным лаврам.

Что же касается «римского духа в братьях Орловых», то Петров действительно в одном месте своей оды сравнивает Григория Орлова с Децием и Камиллом. Только вряд ли он вычитал это сравнение у Ломоносова: просто Григорий Орлов на каруселе 16 июня возглавлял «римскую» кадриль, соответственно этому был и одет. Орлов Алексей командовал в тот день кадрилью «турецкой» – Петров и сравнивает его с Измаилом, родоначальником агарян, что не означает, наверное, присутствия в братьях Орловых специального турецкого духа.

Замечу попутно, что у меня вызывает белую зависть повышенное самочувствие многих наших литераторов, позволяющее им взирать свысока на Орловых, Потемкина, на саму Екатерину… Какой-нибудь Зощенко, едва возвратившись из позорной поездки по Беломорскому каналу, садится и пишет про графа Алексея Григорьевича Орлова (называя его попросту «Алешей»): «Будь он жив, мы били бы его в морду при первой встрече». Приятное самообольщение… Орловы, потомки стрельца Адлера, который на плахе поразил Петра I своим хладнокровием и был царем помилован, с чувством страха знакомы вообще не были. А Алексей Орлов еще и шестерку разогнавшихся коней останавливал одной рукой. Так что не очень понятно, какая у мнительного, слабонервного Зощенко могла быть с ним «первая встреча». Впрочем, Орлов держал для бедных дворян открытый стол, за который садилось нередко по сто человек, – вот туда мог бы еще попасть автор «Рассказов о Ленине». А дальше столовой ему нечего было делать в доме Орлова, да его бы и не пустили дальше.

Много пишут сейчас про возрождение духа Древней Эллады в России ХIХ века (московские и петербургские салоны – «северные Афины», Пушкин – Протей, Периклес – Чаадаев, Баратынский – «счастливый образец изящности афинской», Алкивиад – Леонтьев и проч.) – ничего этого не было бы и не могло бы быть без Екатерины и Петра, без великолепного Потемкина, без флотоводца, духовидца, цареубийцы Алексея Орлова с его «греческими глазами» и «повелительной красотой всего колоссального его вида». Дочь-молитвенница раздала миллионы для облегчения загробной его участи; оградить имя отца от мышиных диверсий отважных советских литераторов оказалось не в ее власти.

Птица Минервы вылетает в сумерках; веку мудрецов и поэтов необходимо должен предшествовать век героев – таков именно и был русский ХVIII век.

«Ода на карусель» заканчивается славословием, от которого дух захватывает у современного читателя, не привыкшего к открытому и свободному исповеданию монархических чувств:

Средь многих божеству приличеств,

Екатерина новый путь

Открыла достигать величеств,

Свой дух вливая в верных грудь.

Как солнце в целом светит мире,

Всем виден блеск в ее порфире,

Без ужасу своих громка,

Без гордости превознесенна,

Без унижения смиренна,

Без всех надмений высока.

Благополучен я стократно,

Что в сем живу златом веку…

Хорошо. Отложив книгу, замечаешь, что чтение тебя освежило и укрепило, что ты встряхнулся, обновился – как будто и в самом деле побывал на площади перед Зимним дворцом, протискивался там между зрителями, крутил головой, волновался:

Я странный слышу рев музыки!

То дух мой нежит и бодрит…

Действительно хорошо. И как-то даже удивительно вспоминать о том, что Петров, скромный московский учитель, не мог быть на представлении 16 июня и описал петербургский «великолепный карусель» заочно.

Интересно, что Державин в стихотворении 96-го года, посвященном «исполину», «который удержал те нравы, какими древний век блистал» (то есть посвященном все тому же Алексею Орлову), подступался к изображению «каруселя», память о котором и через тридцать лет была жива, – но ничего запоминающегося создать не сумел.

Василий Петров ушел последним из той славной плеяды стихотворцев-поповичей ХVIII столетия (Тредиаковский, Поповский, Дубровский, Барков, Костров), чьи заслуги в деле русификации российской поэзии трудно переоценить. У сумароковцев была рассудочность, иногда рассудочная сентиментальность – живое тепло было только у поповичей.

«К чему бесплодно спорить с веком?» Что-то полезное можно было перенять у Вольфа и Баттë, даже у г-на Тома, даже у Вольтера и Б. Франклина – но важно было при этом не сорваться с тысячелетнего корня, устоять на нем, сохранить себя. И выходцам из духовного сословия, коренного, исконно русского, до поры до времени это удавалось.

Строя лиру на чужеземный лад, они сохраняли внутреннее равновесие, благодушие, благоволение к миру – сохраняли, короче говоря, почву под ногами. Русскую почву.

А что же благородное дворянство? Как распорядилось оно дарованной вольностью и чем одолжило во второй половине ХVIII века русскую поэзию?

В это время жил в России человек, дворянин, которому принадлежит выдающаяся роль в развитии национальной поэзии, хотя писал он немного и особенно крупным поэтом не был. Я говорю сейчас про Николая Александровича Львова.

Теоретик искусств, эрудит, арбитр изящного (Безбородко, собирая свою знаменитую коллекцию, почти ничего не приобретал без совета Львова), аристократ, вельможа (в царствование Павла – тайный советник), крупнейший архитектор и строитель, рисовальщик, поэт, переводчик, театральный и музыкальный деятель, издатель народных песен – вот далеко не полный перечень талантов и заслуг этого сверхъестественно одаренного человека.

Необычайной была прелесть его лица, образцовой – семейная жизнь.

Но вообще-то наш разговор не о дарованиях. Таланты Бог раздает, и, по справедливому суждению Молчалина, «свой талант у всех». В конечном счете, не так уж важно, что именно получил ты при рождении даром – поэтический талант или горб на спину. Важно лишь то, как ты распорядился полученным.

Львов, обладая «решительной чувствительностью к изящности» (по свидетельству Державина), то есть чувствуя красоту очень остро, до слез, всю жизнь делился этой своей способностью с другими. Кружок Львова, славный в истории нашей литературы, – это, конечно, в первую очередь Хемницер, Державин и Капнист: все трое обязаны Львову очень многим. Но к тому же кружку принадлежал, скажем, и двоюродный брат Львова Федор Петрович, который, будучи любителем и знатоком музыки, занимался сам музыкальным образованием сына, а этот сын – известный нам Алексей Львов, создатель Российского гимна. Левицкий, Кваренги, Бортнянский – легендарные имена и тоже принадлежащие к ближайшему окружению Львова. Все знают, что в России дореформенной много было культурных дворянских семейств; хочется добавить, что иные из них (притом наиболее известные – Бакунины, Муравьевы) получили важный импульс от Николая Львова. Без его влияния история этих семейств сложилась бы по-другому и, возможно, была бы скромнее.

На прошлом чтении мы говорили, что поэт – это обособление, аномалия, что это в каком-то смысле чудовище, способное действительно не щадить для звуков жизни, даже и чужой (вспомните хотя бы стихи Тютчева «Не верь, не верь поэту, дева...»). Вот Львов – это как раз аномалия аномалии, то есть именно то, что аномалию исправляет. Он мог бы стать ведущим поэтом в своем поколении, имей он нормальное честолюбие; вместо этого Львов отыскивает повсюду других несчастных, уязвленных красотой, измученных своим даром, и снабжает их необходимыми сведениями, участием, любовью – из личных запасов.

Достижения Львова в поэзии скромны, но не вовсе незаметны. Считается, что он предвосхитил поэзию русского сентиментализма. Дал русскому читателю полного Анакреона, переведенного размером подлинника: этот труд лег в основание анакреонтики Державина и Капниста. Одним из первых у нас перевел Львов и шесть вис легендарного викинга Харальда Сигурдарсона, добивавшегося много лет любви нашей Елизаветы Ярославны, совершившего на суше и на море различные подвиги. Впоследствии А. К. Толстой посвятил этому норвежскому титану две прекрасные баллады; львовская же «Песнь Гаральда Храброго» является переложением не скандинавского текста «Вис Радости», а всего лишь французской их версии – да и скальдическая поэзия в принципе непереводима, – но важно то, что для своего перевода Львов использовал ритмику народной песни «Не звезда блестит далече во чистом поле». А богатырская повесть «Добрыня», начатая Львовым, стала первым в нашей поэзии (и весьма искусным) подражанием былинному эпосу. И именно Львову принадлежала идея издания знаменитого «Собрания народных русских песен с их голосами», ставшего событием в истории русской литературы и музыкальной культуры.

Таким образом, в середине пышного царствования Екатерины с его классическими и ложноклассическими литературными идеалами чуткий Львов возобновляет поиски национального стихотворного размера, вплотную подходит к мысли о необходимости народности для литературы. Это не «народность» некоторых од и песен Н. П. Николева, писавшего с одинаковой легкостью по-французски, по-итальянски и по-солдатски («Гудошная песнь на случай взятия Очакова»), – это та народность, требование которой, идущее вразрез с генеральной линией века Просвещения, станет программным у немецких романтиков.

Подытоживая сказанное о Львове, заметим: он многое делал первым, но он мало любил своих литературных чад, мало ими занимался и не столько стремился сам подняться на вершину славы, сколько расчищал дорогу вслед идущим. Чтобы проиллюстрировать отношение Львова к своему творческому наследию, приведу отрывок из письма, в котором Николай Александрович сообщает Капнисту о том, что некий общий знакомый «потерял не только все мои сочинения, сколько их ни было, но и записки мои, до художеств касающиеся, и все мои журналы. Нет у меня теперь в библиотеке ни строчки, а в голове ни одной мысли. Я чаю, ты бы за это рассердился. И я бы рассердился, да стал глуп очень, так все равно, прости». Тут вы все видите сами. Разграблены архив и библиотека. Львов сознает, что ненормально не сердиться из-за этого, и оправдывается болезнью и вызванным ею «поглупением». Просит на всякий случай прощения… Ясно, что автором, человеком, пестующим свою самость, Львов быть не может. Его природа, пожалуй, выше авторской.

Слово, которое мне сегодня особенно часто приходится употреблять, есть слово «перевод». Все поэты ХVIII столетия что-нибудь да переводят; даже Василий Майков, не зная иностранных языков, переводит с церковно-славянского псалмы. Это понятно. Русская поэзия, хоть и родилась у Ломоносова «красавицей», из детского возраста еще не вышла и должна многое перенимать от старших сестер.

И здесь выплывает на поверхность одна тема – тема деликатного свойства.

В учебной литературе до сих пор чрезвычайно высоко оценивается деятельность Новикова. А судьба Новикова служит обыкновенно наглядным пособием при публичной защите тезиса: «Самодержавие – враг просвещения». В самом деле, с одной стороны мы видим развратную императрицу, которая закрепощает вольных украинских хлебопашцев и раздает награбленные деньги любовникам, с другой – благородного просветителя, который наводняет Россию книгами, заслуживает тем самым неприязнь развратной императрицы и попадает в крепость… Живая картина, контраст разительный.

Действительность, как водится, сложнее.

Культурное строительство во все времена стоило очень дорого, а успехи истинного просвещения в России ХVIII столетия очевидны. Укажем на одну только деталь: античная классика была у нас за эти сто лет переведена и издана практически полностью.

Инициатива в деле усвоения общемировой культуры исходила от правительства, шла сверху; Новиков был один из частных предпринимателей, откликнувшихся снизу на эту инициативу. Тайные цели Новикова, наверное, отличались от благородных и ясных целей правительства (он был видный масон, мартинист), но мы с вами, слава Богу, в масонские тайны не посвящены и говорить о них поэтому не будем. Известно, что Новиков в двадцать раз увеличил оборот книжной торговли в России (об этом можно прочесть в «Обозрении русской словесности 1829 года» И. В. Киреевского) и приохотил нашу провинцию к беспробудному, запойному чтению, подготовив тем самым фундамент для устройства в будущем Ордена российской интеллигенции. Этой заслуги никто у него не отнимает. Но ведь не Новиков платил Баркову жалованье за его занятия Горацием, не Новиков материально поддерживал семнадцатилетний труд Василия Петрова над переводом «Энеиды»… Скажем наконец грубо и прямо: царское правительство тратило огромные деньги на просвещение, на культурное строительство, и тратило безвозвратно – Новиков на просвещении зарабатывал. И заработал так много денег, так широко развернул с их помощью свое «дело», что мог уже формировать общественное мнение, направляя его на цели, весьма отличные от целей правительства. Впрочем, пострадал он не за это, а за свои связи с заграничными масонами.

Попробуем теперь воскресить метод сравнительных жизнеописаний, излюбленный Плутархом, и в параллель к судьбе Новикова рассмотрим другую писательскую судьбу.

Ермил Иванович Костров признается крупнейшим поэтом-переводчиком ХVIII столетия. Гнедич в свое время начал переводить «Илиаду» александрийским стихом с той песни, на которой остановился Костров, не рискуя (или просто не находя нужным) вступать с ним в состязание. Суворов во всех походах возил с собою костровский перевод песен Оссиана, называл Кострова любимым своим поэтом и неизменно ему покровительствовал.

А в покровительстве Ермил Иванович нуждался.

М. Дмитриев описывает его так: «Костров – кому это не известно! – был действительно человек пьяный. Вот портрет его: небольшого роста, головка маленькая, несколько курнос, волосы приглажены, тогда как все носили букли и пудрились; коленки согнуты, на ногах стоял не твердо и был вообще, что называется, рохля. Добродушен и прост чрезвычайно».

Дальше М. Дмитриев рассказывает о том, как Потемкин однажды заинтересовался Костровым и пожелал его видеть. И как Дмитриев, Александр Карамзин (брат Николая Михайловича) и другие собирали Кострова в дорогу. Каждый что-то уделил ему из своего платья. Поэта «причесали, обули, привесили ему шпагу, дали шляпу и пустили идти по улице. А сами пошли его провожать, боясь, чтоб он, по своей слабости, куда-нибудь не зашел; но шли за ним в некотором расстоянии, поодаль, для того, что идти с ним рядом было несколько совестно: Костров и трезвый был не тверд на ногах и шатался». Довели его до дверей Потемкина, втолкнули – и тогда уже разошлись по своим делам.

О чем говорит это описание характера и житейских привычек Ермила Ивановича? Ведь если такой человек, мягко говоря незнатный, абсолютно незащищенный, неприспособленный, притом хронический алкоголик, мог все-таки прожить жизнь, писать и переводить, иметь при университете синекуру (1500 рублей в год), пользоваться вниманием таких людей, как Потемкин, Суворов, Шувалов, Дмитриев, – ну, это говорит о том, на мой взгляд, что горькая участь Новикова не была обязательной для человека, решившегося в царствование Екатерины посвятить жизнь литературе.

Говоря о кружке Львова, я упомянул первый раз имя, которое стоит чрезвычайно высоко в индексе русских поэтов.

На двух чтениях мы с вами перебрали немало славных поэтических имен, относящихся к ХVIII столетию; среди них было до сих пор только два имени обязательных: Ломоносов и Кантемир. Простительно не знать Хераскова или Богдановича, могут не дойти руки до Петрова, до Николая Львова – но человек, мнящий себя образованным, обязан хотя бы раз в жизни внимательно прочесть Кантемира и Ломоносова. Это классические наши писатели. Можно учиться правильно говорить по-русски, правильно мыслить на русском языке, не интересуясь тем, как это делали образцовые авторы в XVIII столетии, можно и дом на песке строить без достаточно глубокого фундамента. Не будем обольщаться: Кантемир, Ломоносов устареть не могут. Если русская классика ничего не говорит уму и сердцу нашему, то виноваты в этом как раз ум и сердце, а не классика.

Так вот, третий такой автор на нашем пути, автор классический, это Иван Иванович Хемницер. Когда-то его басни входили в обязательную программу начальной русской школы, теперь самое имя его забывается понемногу.

Отец Хемницера, честный немец, перебрался из Саксонии в Россию, прослужил здесь пятьдесят лет по госпитальной части и умер в бедности. Сын своего отца, Хемницер двадцать четыре года провел на государственной службе и тоже ничего для себя не выслужил. Едва-едва мог он пропитать на свои средства старушку-мать, а уж про женитьбу нечего было и думать.

Как поэт Хемницер пользовался известным признанием. Незадолго до смерти был даже избран в члены Российской академии. Имел прекрасных друзей. Его трудно было не любить – тонкого, застенчивого, отлично образованного, простодушного Хемницера. Имелись среди его друзей и люди влиятельные, состоятельные.

Но ведь это Кострову легко было помочь – накормить, обуть, причесать… Благовоспитанному, безукоризненному в житейских отношениях Хемницеру помочь было не в пример труднее. (И это при том, что Костров, вообще говоря, в год пропивал больше, чем Хемницер проживал.)

Друзья думали о нем, хлопотали, искали для него местечко и наконец нашли. Тридцатисемилетний Хемницер назначен был консулом в Смирну. Туда он и отправился скрепя сердце, год промучился в этой гибельной малоазийской Смирне и умер. Кажется, от холеры.

Сочинения Хемницера отличает чистота слога, точность выражений, безыскусность. Что может быть проще такого, например, зачина:

Какой-то в Лондоне хитрец один сыскался,

Который публике в листочках обещался,

Что в узенький кувшин он весь,

Каков он есть,

С руками

И с ногами,

В такой-то день намерен влезть, —

или такого:

Невесть разбойники, невесть мурзы какие,

Да только люди непростые,

И двое их всего —

То есть вот этих только двое,

А то их всех число совсем другое.

Простота и прелесть подобных стихов являются, конечно же, результатом труда – очень большого, очень напряженного и в известном смысле неблагодарного. Незаметного. «Что в них особенного? Что здесь нового?» – скажет или подумает читатель при первом знакомстве с ними.

Гораздо выгоднее для поэта отдаться вполне потоку своих чувств, пусть не отстоявшихся, незрелых, не отчетливых для самого поэта, – и затопить ими читателя, захватить, увлечь за собой… Куда увлечь? Господи, да какая разница! Разве не ясно сказано у Поэта: «…и в дуновении чумы»? Была бы только лирическая сила налицо:

В кабаках, в переулках, в извивах,

В электрическом сне наяву…

Возразить, естественно, нечего.

Разве что вспомнишь лишний раз горькие слова Баратынского: «Поэт только в первых, незрелых своих опытах может надеяться на большой успех. За него все молодые люди, находящие в нем почти свои чувства, почти свои мысли, облеченные в блистательные краски. Поэт развивается, пишет с большою обдуманностью, с большим глубокомыслием; он скучен…» – но и эти слова Баратынского лишний раз напоминают о том же: в промышленную эпоху честное служение в поэзии невыгодно.

Стихи, подобные хемницеровским, рассчитаны на идеального читателя, каких в ином поколении может вообще не родиться или родиться один-два. В таких стихах нет ничего лишнего и случайного: каждое слово, каждый знак препинания стоит на своем месте по смыслу, при этом все они строго поляризованы в поле авторской воли и служат общей идее. Единственной наградой автору за колоссальные издержки времени и материала при выработке таких стихов является их долговечность.

И не то чтобы нам не нравилась сама по себе лирическая сила. И нельзя сказать, чтоб мы считали наготу стиля, отсутствие лишних слов священной обязанностью поэта, – напротив, энергичное выражение, яркий образ сильнее и резче выступают на фоне трех-четырех бесцветных, «проходных» строк.

Но человек, слишком долго занимавшийся поэзией русских символистов или вдруг прочитавший подряд несколько больших вещей И. Бродского («Авраам и Исаак», «Большая элегия Джону Донну»), где элементарным носителем лирического заряда становится не слово, не строка, даже не строфа, а – страница, скоп, кубическая сажень стихов, каждый из которых сам по себе ничего не стоит, – такой человек с истинным удовольствием возвращается к стихам Хемницера.

Литература о Хемницере невелика. Из крупных критиков один только Н. Полевой посвятил ему отдельную статью. Белинский где-то что-то провещал полуодобрительное о «старике Хемницере». Вяземский отозвался о Хемницере так: «Согласимся, что если нравственная цель басни и постигнута им, то не прокладывал он к ней следов пиитических…» С этим как раз трудно согласиться. Для молодого Вяземского, который со слуха был романтик и дилетантски за романтизм ратоборствовал, классицист Хемницер – педант, не поэт. Но именно педанты ясно никогда не пишут. Педант может быть эпигоном классицизма, романтизма, какого-нибудь другого литературного направления – в любом случае он кропотливо имитирует «следы пиитические» и, не постигнув нравственную цель сочинения, не добравшись до тайной пружины, которой заводится весь механизм, впадает в неряшливое многословие.

А нагота стиля у Хемницера подобна сдержанности благовоспитанного человека, который, возможно, и проигрывает при первом знакомстве холодному позеру с его расчисленными жестами или задушевному молодчику, чья природная доброжелательность подогрета двумя бутылками пива, – но при знакомстве многолетнем раскрывает больше и больше привлекательные стороны своей натуры.

Чтобы нам закончить разговор о Хемницере на мажорной ноте, прочитаем вместе отрывки из бесподобного «Meтафизика». Сюжет басни вы, наверное, помните: отец посылает сына учиться за границу, сын возвращается по-прежнему дураком, но дураком ученым. И вот однажды, «в метафизическом беснуясь размышленьи», он оступается на ровной дороге и попадает в ров, в глубокую яму.

Отец, который с ним случился,

Скорее бросился веревку принести —

Премудрость изо рва на свет произвести;

А умный между тем детина,

В той яме сидя, рассуждал:

«Какая быть могла причина,

Что оступился я и в этот ров попал?

Причина, кажется, тому землетрясенье,

А в яму скорое стремленье

Могло произвести воздушное давленье,

С землей и с ямою семи планет сношенье…»

Прибегает отец с веревкой: «Я потащу тебя, держися!» – но студент, сидя на дне ямы, вступает с ним в дискуссию и хочет сначала выяснить вопрос о сущности веревки – какая это вещь? Отец,

Вопрос ученый оставляя,

«Веревка вещь, – ему ответствовал, – такая,

Чтоб ею вытащить, кто в яму попадет». —

«На это б выдумать орудие другое! —

Ученый все свое несет. —

А это что такое?..

Веревка! – вервие простое». —

«Да время надобно! – отец ему на то. —

А это хоть не ново,

Да благо уж готово». —

«Да время что?» —

«А время вещь такая,

Которую с глупцом не стану я терять.

Сиди, – сказал отец, – пока приду опять».

Что, если бы вралей и остальных собрать

И в яму к этому в товарищи послать?..

Да, яма надобна большая!

«Метафизик» веселил сердца многих поколений русских школьников.

Какие-то глубинные струны народной души – с ее здравомыслием, с ее стремлением к предметности, к конкретности духовного опыта – отзывались на эту басню (в том виде, в каком она существовала до конца ХIХ века и в каком вы ее сейчас услышали, то есть с поправками Капниста) с благодарностью.

Василий Васильевич Капнист – еще один член кружка Львова. Культурный поэт, поэт тонкий и разнообразный, достигший по меркам своего времени чрезвычайно высокого уровня версификации.

Сын героя, павшего в битве при Гросс-Егерсдорфе. Муж совета, побывавший на своем веку и губернским предводителем дворянства, и директором Императорских театров, и даже генеральным судьей Полтавской губернии. Мужественный человек, боровшийся средствами искусства против произвола судейских чиновников. Друг бедняков, создавший между прочими и такие запоминающиеся, щемящие строки:

…муж с женою,

Бежа из родины своей,

Уносят бедность за спиною,

А у груди нагих детей.

Богач! на что ты грабишь нища?..

Грек по происхождению, Капнист был уроженец и патриот Малороссии. Закрепощение крестьян трех украинских наместничеств, произведенное правительством в мае 1783 года, переживалось им очень тяжело. (Хотя земным раем эти области не были и до 1783 года; Екатерина только ввела в минимальные юридические рамки вековой произвол казачьих старшин.) Ф. Ф. Вигель утверждает даже, что Капнист, как и младший товарищ его Гнедич, постепенно сделался тем, что до Беловежского сговора 1991 года именовалось «украинским сепаратистом».

Советское литературоведение назвало Капниста сентименталистом демократического толка. Разберем это определение.

Сентиментальность есть беспредметная чувствительность. То есть это любовь, но любовь духовно слепая, обращенная на второстепенные объекты в обход объектов существенно важных. Сентиментальность демократическая есть, очевидно, такого же невысокого духовного разбора – ненависть.

После Гоголя, открывшего, что правительство – это мы сами, отыскавшего в себе самом все «ужасы России», после славянофилов, сумевших вскрыть религиозные корни русского европейничанья, отделившего власть от народа, трудно всерьез увлечься мелодичными ламентациями Капниста по поводу «властей» и «царей», они же «из счастливых людей несчастных и зло из общих благ творят». Тем самым «цари» и «власти», то есть современники и соотечественники поэта, люди большей частью незлые и благомыслящие, преобразуются во «врагов народа» времен Французской революции, в «красно-коричневых» современной России, в инопланетных чудищ из американского мультсборника. Психика подобных существ загадочна для нас; налогоплательщику достаточно знать, что все они безусловно вредны, отвратительны и неисправимы. Что если они не сдаются, их уничтожают. Что не сдаются они никогда…

В общем, я не вижу причин, по которым нам следовало бы теперь читать Капниста. Несмотря на то, что темы его переживаний (произвол чиновников, страдания народа) актуальны сегодня, как никогда раньше, творчество Капниста устарело еще больше, чем творчество Богдановича. Это все та же просветительская линия «помощи правительству», но уже без тени надежды на сотрудничество с ним. Капнист вполне сознательно хвалит императрицу именно за те качества, которых у нее нет и никогда не будет. Это не умеренная оппозиция – это вызов, предшествующий началу боевых действий. От белого каления Капниста уже рукой подать до Радищева и декабристов.

Павел I пригрел Капниста, обласкал, позволил напечатать и поставить на сцене «Ябеду», совершенно невозможную в цензурном отношении и малохудожественную пьесу, но было уже поздно что-либо менять. Капнист закостенел в горделивом отвращении ко злу – к тому наружному, фантастическому, неуловимому злу, которое не мы сами, которое ненавидеть так естественно, так легко и так, к сожалению, бессмысленно. Доброго плода это чувство принести не может.

Любопытно, что в споре о русском гекзаметре Капнист выступил оппонентом Гнедича и Уварова. Капнист считал, что Гнедич, ориентируясь на труды Фосса, немецкого переводчика Гомера, совершает ошибку – занимается «воскрешением Тредиаковщины». Резкое, решительное выступление графа Уварова в защиту Гнедича только и убедило последнего продолжать начатое. Будь воля Капниста, мы бы имели «Илиаду», переведенную былинным размером: «Ой ты гой еси, божественный Гектор». (Кстати сказать, далеко не единственный случай в истории русской, да и мировой культуры, когда «вельможа» оказывался дальновиднее «певца» с его благородными чувствами и узким кругозором – и именно пользы-то приносил больше.)

Последний поэт из кружка Львова, о котором мы будем говорить, это Державин.

Но нелепо, конечно же, представлять Державина членом какого бы то ни было кружка. Державин есть Державин. Четвертый и последний классический автор русского ХVIII столетия. Притом если мы говорили о редком уме Кантемира, о великой душе Ломоносова, о чистоте служения Хемницера (и эти великолепные качества, скажем так, обнаруживаются в их стихах – при внимательном чтении), то Державин прежде всего поэт, поэт по преимуществу. Главным в его стихах являются, безусловно, сами стихи.

Именно Державин стал первым в России поэтом, которого серьезная критика возвела в высший литературный ранг, признав его поэтом гениальным (Н. Полевой, 1833 год).

Но сегодня время наше закончилось, и я только прочитаю на прощание превосходную характеристику державинской поэзии, принадлежащую Гоголю; мы вместе подумаем над нею, а следующее чтение начнем с развернутого разговора о Державине.

«Сравнительно с другими поэтами, у него все глядит исполином: его поэтические образы, не имея полной окончательности пластической, как бы теряются в каком-то духовном очертании и оттого приемлют еще более величия».

«Все у него крупно. Слог у него так крупен, как ни у кого из наших поэтов. Разъяв анатомическим ножом, увидишь, что это происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми».

«Исполинские свойства Державина, дающие ему преимущество над прочими поэтами нашими, превращаются вдруг у него в неряшество и безобразие, как только оставляет его воодушевление. Тогда все в беспорядке: речь, язык, слог, – все скрыпит как телега с невымазанными колесами, и стихотворение – точный труп, оставленный душою. Следы собственного неоконченного образованья, как в умственном так и в нравственном смысле, отразились очень заметно на его твореньях».

1994

Чтение 3

Считается, что Державин в своем творчестве соединил две линии, по которым развивалась до него русская поэзия и о которых мы достаточно долго говорили на предыдущем чтении, – ломоносовскую и сумароковскую. Но знаете, как-то трудно говорить о полном соединении. Потому что Державин, унаследовав от Ломоносова размах, пафос, мощь созидающейся имперской государственности, слишком заметно уступает предшественнику в обдуманности и стройности своих творений. А что касается жанрового разнообразия, объединяющего Державина с Сумароковым, то тут приходится иметь в виду, что Державин, в отличие от Сумарокова, поэт очень неровный и, пробуя силы во многих жанрах, почти во всех жанрах, в которых он пробовал свои силы, писал слабо.

Тем не менее мысль о гениальности Державина (высказанная Н. Полевым главным образом для того, «чтобы живых задеть кадилом» – лишний раз задеть Пушкина и Карамзина: «Гений – Державин, а не эти аристократишки») не вызывает у нас возражений. Безусловно, поэтическое вдохновение, посещавшее Державина, не хуже и не лучше вдохновения, посещавшего других великих поэтов. Оно точно такое же по своему достоинству.

Для романтика Полевого гениальность Державина заключалась по преимуществу в том, что он никого не слушал, а следовал всегда своим минутным настроениям, своим капризам, что и означает, по Полевому, – следовал своему вдохновению.

А вот что думал К. Аксаков о Державине:

«Мощный талант Державина метал иногда, из-под глыб всяческой лжи, молнии истинно русского духа».

Итак, Аксаков и Гоголь (если вы помните еще конец нашего предыдущего чтения) обнаруживают в стихах Державина смешение подлинной гениальности с «глыбами лжи». А эта ложь может быть объяснена недостатком у Державина умственного и нравственного образования.

И по Полевому это так, но с одной существенной оговоркой: Державин, видите ли, «истинный представитель гения России, дикого, неоконченного, неразвитого, но – могучего, как земля русская, крепкого, как душа русская, богатого, как язык русский!» То есть Державин не лживый и не малообразованный, он дикий – дикий и могучий. И могучий оттого, что дикий. Такова вся Россия.

Без недостатков образования, без «глыб лжи» не было бы и гениальности.

Во всем этом необходимо разобраться. Отступим немного и начнем разговор о Державине с самого начала.

В прошлый раз мы с вами вспоминали Богдановича, который первым у нас заговорил о милых пустяках: о женских платьицах, обновках – заговорил вяло и прозаично, но тем не менее имел ошеломляющий успех. Читающая публика того времени знала достаточно твердо, что поэзией интересоваться должно, поскольку поэтов награждают, приближают ко Двору, поскольку сам Вольтер, сам Фридрих Великий занимаются стишками – таков дух времени, – но что поэзия может толковать о материях общедоступных, легких и приятных, что стихи могут быть занимательными – вот это явилось полной неожиданностью.

Державин первый заговорил о себе – о своем обеде, о своей жене, – заговорил с подлинным воодушевлением, с подлинным поэтическим огнем – и тоже имел успех, поскольку многие его современники имели жен и все без исключения обедали.

Для советской формальной критики (ОПОЯЗ: Эйхенбаум с Тыняновым и легионы их последователей), существуй она в ту пору, все в этой ситуации было бы предельно ясно: «литературный факт», то есть читательский успех, есть в обоих случаях, причины этого успеха надо исследовать, надо писать статью о Богдановиче, писать статью о Державине. (Если, конечно, ученый совет утвердит заявку и партком поставит визу – без этого не стоит и затевать исследований, без этого статью не напечатают, и она не станет «литературным фактом».)

Нас интересует другое. Стихи Державина живут и сегодня, в то время как поэзия Богдановича давно уже стала музейным экспонатом. И сегодня, как двести лет назад, любой из нас, обедая или сражаясь с женой в подкидного дурака, может с помощью Державина почувствовать за всей этой обыденностью и рутиной – тайну, «соседство инобытия». Вот последнее-то нас и интересует.

Екатерина II, прочитав оду к Фелице, чему-то очень удивилась.

«Кто бы меня так хорошо знал, – говорит она наутро Дашковой, – что я, как дура, плачу?»

Удивляемся и мы. Потому что в «Фелице» – и каждый может в этом убедиться сам – никакого такого углубленного психологического анализа, рентгеновских лучей, – ничего этого в ней нет. Ну что, в самом деле, удивительного или нового в том, что Русская Императрица не ездит в Английский клуб? Пишет полезные указы? Стыдится походить на дикую медведицу? «И лес рубить не запрещает»?

Слов нет, Екатерина как женщина любила лесть. И была сентиментальна – как немка. Но при этом была она на редкость умным и трезвым человеком. И прежде чем расплакаться над «Фелицей», двадцать лет управляла страной, двадцать лет читала себе похвалы в стихах и в прозе. Сам Ломоносов, мы помним, почтил ее одой уже на десятый день правления. И о Петрове мы с вами говорили достаточно долго.

«Фелица» – произведение, в целом не выдержанное (как и все почти у Державина), но черты подлинного вдохновения, искры подлинного поэтического огня в этой оде выказываются щедро. Причем вдохновение поэта имело источником любовь к великой императрице, заочную, свободную от всякой корысти – духовную любовь.

И этого хватило. Императрица на короткий миг увидела себя преображенной, увидела (выражаясь высокопарно и, может быть, не совсем точно) Божий замысел о себе, свою икону – в общем, увидела то, что каждому человеку дается при крещении и что каждый человек на протяжении жизни омрачает, искажает, порою просто разбивает вдребезги… До самой смерти Екатерина Алексеевна не могла забыть пережитого: тормошила Державина, авансом награждала – надеялась на повторение чуда.

И тут мы воочию наблюдаем коренной порок искусства: духовное переживание, вызванное стихами, не приводит к улучшениям в духовной жизни. Духовное-то оно духовное, это переживание, но оно, очевидно, не через те ворота входит.

Екатерина не обратилась к посту и молитве, чтобы очиститься и сделаться достойной себя самой. Она прибегла к средствам реальным, цивилизованным: стала добиваться повторения прекрасного и потрясающего переживания при помощи золотых табакерок, бриллиантовых перстеньков, синекур, посыпавшихся на Державина как из рога изобилия.

Формула К. Аксакова: «Мощный талант Державина метал иногда, из-под глыб всяческой лжи, молнии истинно русского духа» – примечательна по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, это очень точный и картинный очерк всего державинского творчества. Во-вторых, мы получаем возможность, если Аксаков прав, изучать русскую духовность, узнавать о ней что-то важное – просто по стихам Державина. (Слова «истинно русский дух» могут быть пустой обмолвкой у кого-то другого, но не у Константина Аксакова, гегельянца и славянофила).

И вот мы начинаем вглядываться в державинские стихи и обнаруживаем на каждом шагу странное сочетание неряшества и силы.

Лучшие строфы Державина смело можно уподобить землетрясению – они сокрушительны. Они действительно раскалены и стремительно извергают каменные глыбы и языки пламени.

Вот он грозит неправедным Властителям:

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, Боже! Боже правых!

И их молению внемли:

Приди, суди, карай лукавых

И будь един Царем земли!

А вот – застывает в горестном недоумении над чьим-то телом, распростертом в новороссийской степи:

Чей одр – земля; кров – воздух синь;

Чертоги – вкруг пустынны виды?

Не ты ли счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды?

Не ты ли с высоты честей

Незапно пал среди степей?

А этот набросок – поэтические поминки по Суворову:

Нет, не тиран, не лютый рок,

Не смерть Суворова сразила:

Венцедаятель, славы Бог

Архистратига Михаила

Послал, небесных вождя сил,

Да приведет к Нему вождя земного

Приять возмездия венец,

Как луч от свода голубого.

Колоссальная энергия высвобождается в подобных стихах, и самое сильное чувство у их читателя, пожалуй, удивление – оттого, что все остается на месте: буквы, бумага, книга, и можно эти стихи снова и снова перечитывать.

Ну и перечитываешь – и тут же по соседству натыкаешься на такие, например, строчки:

Какое чувство в россиянах?

Восторг, восторг – они, а страх

И ужас турки ощущают;

Их мох и терны во очах,

Нам лавр и розы расцветают

На мавзолеях у вождей,

Властителей земель, морей, —

то есть натыкаешься на ребус. Причем невнятность содержания находится тут в правильном соответствии с мелодическим строем: стихи на редкость неблагозвучны.

И подобных строк в поэтическом наследии Державина несчетное множество.

Остается сделать вывод, что перед нами поэзия молодого народа – талантливого, но варварского. Полудикого. Вывод, достойный Французской энциклопедии, притом же – возвращающий нас к мнению Николая Полевого, от которого мы оттолкнулись, начиная этот разговор.

Но мы-то помним, что на момент рождения Державина Русская Церковь имела уже 881 год за плечами и говорить о молодости русской культуры в ХVIII веке нам с вами неудобно.

Попробуем взглянуть на дело глазами самого Державина. Что думал он сам о значении поэзии и об обязанностях, налагаемых на поэта его призванием?

«Поэзия, – утверждает Державин, —

Приятна, сладостна, любезна,

Как летом вкусный лимонад».

То есть определенный смысл есть в поэзии, но, считает Державин:

Хранящий муж честные нравы,

Творяй свой долг, свои дела,

Царю приносит больше славы,

Чем всех пиитов похвала.

Дворянские долг и честь, служение Царю, служение Отечеству заведомо важнее любых стихов, а потому:

За слова – меня пусть гложет,

За дела – сатирик чтит.

Декларации Державина достаточно прозрачны, за ними сразу же обнаруживается плотный костяк монархического правосознания, которое, по мнению некоторых замечательных мыслителей прошлого, русскому человеку врождено. Пафос доверия к власти, пафос служения, верности, культ чести, культ ранга… Державин, имея огромное дарование, не становится его рабом, не становится рифмачом-специалистом, которому смысл и радость бытия заменяют «ярко-певучие стихи».

Невозможно представить себе Державина хлопочущим, подобно Батюшкову, над приданием русскому языку «музыкальных звуков», негодующим на неблагозвучную букву «Ы», на «Щ», на звукосочетание «ТРЫ»! Державина волнуют и вдохновляют Бог, Россия, русская императрица, русская военная слава («певцом величия» назвал его Гоголь). Державин влюблен в жизнь; нравятся ему и такие предметы, имена которых содержат букву «Щ» и букву «Ы»: щука с голубым пером, например. Он и в поэзии видит только часть жизни – неотъемлемую, достаточно скромную.

Но вот он умрет, и пройдет совсем немного времени после его кончины – семь лет, – когда Жуковский вдруг обнаружит, что в сущности-то:

Жизнь и поэзия одно.

Положим, Жуковский не собирался провозглашать это с такой резкостью и определенностью: у него все довольно туманно и, во-первых, не всякая жизнь имеется в виду, но только та жизнь, на которую поэзия наводит свой «животворящий луч»; а во-вторых, жизнь и поэзия соединяются в одно только в те минуты, когда вдохновение наводит животворящий луч «на все живое»… Примерно так это у него выглядит.

Жуковский отравлен тонкими ядами предромантизма, немецкой сентиментальностью отравлен и, по сути, грезит наяву. Чувствительность, в которую он погружен, не беспредметна, а прежде-предметна – она предшествует поэтическому акту, так что предмет подбирается уже потом, «под настроение». И получаются стихи, и прекрасные, – но можно ли сказать про них, что вот это и есть жизнь? Вся жизнь, без остатка? Тем не менее это было сказано, а главное – услышано было именно это, только это и запомнилось: «Жизнь и поэзия одно».

Державин, с его полунищенским казанским детством, с его разнообразным практическим опытом: он и рядовым солдатом прослужил десять лет, и не совсем чистой карточной игрой пробовал заниматься, даже человека повесил однажды (во время пугачевского бунта), – Державин никогда и не пытался навести животворящий луч поэзии на весь свой жизненный опыт.

Жуковский, мы помним, и смертную казнь хотел опоэтизировать: как-нибудь так устроить, чтобы все участники экзекуции получали равную пользу и назидание. Державин не затруднился сам кого-то казнить (по военной необходимости), но зато он и знал твердо, что существует некий люфт между приятной, сладостной поэзией и жизнью, в которой не обойтись без военно-полевых судов и скотобоен, без правильно устроенных солдатских нужников, без ртутной мази, – что жизнь и поэзия, короче говоря, не совпадают полностью.

Русский здравый смысл, трезвость ума, стыдливость русской души, скрывающей за балагурством наиболее глубокие свои прозрения и переживания, свойственны были Державину в высшей степени, и он просто не мог попасться на такую элементарную приманку – не мог принять подслащенную картофельную водку за влагу из Кастальского ключа и, упившись ею, созерцать жизнь и поэзию в их единстве.

Мы с вами говорили уже не раз о великолепном презрении Ломоносова к Сумарокову, к этому человеку, который ни о чем, кроме бедного своего рифмачества, не думает. Остается только подверстать к Ломоносову Державина, вспомнить еще раз формулу: «За слова – меня пусть гложет, за дела – сатирик чтит» и в заключение пожурить Жуковского за некоторую духовную вялость, за маниловское прекраснодушие – словом, за некоторую порчу, которая была им внесена в канон русской духовности.

Но мы этого делать не будем.

И вот почему. Екатерина II высоко ценила «слова» Державина (хотя русский язык не был для нее родным и каким-то выдающимся знатоком поэзии она не являлась), а вот «дела» Державина (а в делах императрица разбиралась, как никто другой) не приводили ее в восторг. Реквиемом по знаменитой державинской формуле звучат слова императрицы, записанные Храповицким: «В третьем месте не мог ужиться, надобно искать причину в себе самом. Он горячился и при мне. Пусть пишет стихи».

Дела Ломоносова, который сам, в одиночку стал русским университетом, создал мимоходом русский литературный язык, которого хотели, но не могли отставить от Российской академии, потому что Ломоносов больше весил, чем Российская академия, и дела Державина, который служил губернатором в Олонце, служил в Тамбове, заседал в Государственном Совете, всюду горячился, добивался справедливости, нигде ничего не добился, – эти дела несоизмеримы, конечно.

Великий современник Державина преподобный Серафим Саровский учил: «Стяжи дух мирен, и тогда тысяча душ спасется около тебя». Державин, по собственному хвастливому признанию, был «горяч и в правде чорт», то есть он не имел мирного духа. Не мог уживаться с несправедливостью, не мог служить с подлецами. Притом все его обижали: цари, вельможи, заседатель тамбовского земского суда Шишков. Награждали его недостаточно, непропорционально заслугам. Не давали развернуться…

Во времена Державина был в России такой А. П. Крылов, бедный драгунский капитан, который при приближении Пугачева заперся с горсткой людей в Яицком городке и три с половиной месяца выдерживал осаду – без припасов, без надежды, без экзальтации. Городок отстоял, вышел по болезни в отставку и вскоре умер, оставив вдове и двум малолетним сыновьям честное имя. Вдова хлопотала еще о пенсии – пенсии почему-то не дали. Тогда она занялась чтением Псалтыри по покойникам, как-то сама продержалась и детей подняла. Старшего сына Марии Алексеевны Крыловой вы все хорошо знаете – это наш Крылов, баснописец.

Получается, что драгунский капитан А. П. Крылов служить мог.

Во времена Державина жили еще в России Безбородко, Панин, Воронцов, Оленин, кавалерист-девица Дурова, флотоводец Ушаков, другие многие – эти все тоже могли служить. Державин служить не мог, очень уж остро чувствовал несправедливость. Рассмотрим несколько примеров этой его чувствительности.

Тридцатилетний Державин принял посильное участие в военных действиях против Пугачева, сумел дважды ускакать на лошади от встретившихся ему неприятельских разъездов (то есть мог и погибнуть), но при распределении наград столкнулся с несправедливостью: имение, пожалованное ему, «было относительно невелико» (оценка произведена Д. Благим), триста душ всего, и неудобно расположено, да и чин достался ему незначительный, шестого класса. Другие получили больше.

Семидесятилетний Державин горько жалуется на эту несправедливость в своих «Записках».

Страдать за правду нелегко, но думающий человек в любых обстоятельствах сохраняет внутреннее равновесие. Так и Державин, в начале царствования Александра I выключенный из числа членов Государственного Совета (но оставшийся сенатором и получивший через год должность министра юстиции), снес эту несправедливость «равнодушно и после утешился, когда избранными в Совет членами, после его отставки, доведено стало государство до близкой в 1812 году погибели».

Закончим разговор о служебной деятельности Державина на этой безумной фразе (извлеченной из тех же «Записок»).

Думается, нам всем более или менее понятно, что Державин, при огромном самомнении его, при вспыльчивости, при совершенно недостаточной для государственного деятеля такого масштаба начальной подготовке, просто не мог служить успешно. Бывает и такое, большого греха в этом нет. Не каждому дается служба. Только при чем здесь: «За дела – сатирик чтит»?

А если мы обратимся теперь к делам Жуковского: издание ли это образцового для своего времени журнала, успех ли его поэтической миссии «во стане русских воинов» вблизи Тарутина, помощь ли писателям, имеющим значение мировое, – разнообразная и действенная помощь, которую он сумел оказать Пушкину, Баратынскому, Гоголю, – перевод ли «Одиссеи», остающийся до сих пор лучшим в нашей литературе, воспитание ли для России царя (и не самого плохого в русской истории), – то мы увидим, что и Жуковский, не становясь, может быть, вровень с Ломоносовым, все же далеко превосходит Державина значимостью своих дел.

И нам ничего уже не остается, как заговорить о «глыбах лжи», то есть о технической стороне державинской поэзии.

Существует рассказ о том, как Капнист и Дмитриев по просьбе самого Державина готовили к печати первую книгу его стихов.

Гаврила Романович вошел в комнату, в которой поэты занимались пересмотром и сортировкой стихов, увидел, что для печати «отложено небольшое число пьес», взял и опять все перемешал, сказав: «Что ж, вы хотите, чтобы я снова начал жить!» Тем дело и кончилось.

Поступок впечатляющий, конечно, поступок в духе Александра Македонского или Цезаря, – но ведь и последствия такого рода поступков достаточно однозначны.

Попробуйте назвать хотя бы пять-шесть стихотворений Державина, которые были бы лишены каких-то выдающихся технических изъянов. Это трудно сделать.

«Снигирь», перевод 81 псалма, «Река времен в своем стремленьи…», стихи на смерть князя Мещерского, «Лебедь»…

Трудно, очень трудно. То есть сортировку можно и продолжать, но, занимаясь поисками очередного шедевра, вдруг замечаешь, что одно или даже два стихотворения из числа отобранных раньше успели перейти опять в разряд «не выдержанных».

Нехотя вспомнишь синтаксическую головоломку из «Снигиря»:

Доблестей быв страдалец единых,

Жить для царей…

Из «Лебедя» всплывет в памяти не совсем удачное место: это когда народы, составившие россов род, вдруг показывают пальцем на летящего в небе Державина и произносят:

Вот тот летит, что, строя лиру,

Языком сердца говорил,

И, проповедуя мир миру,

Себя всех счастьем веселил, —

чувства тут добрые, но просодия хромает нестерпимо…

Ничего не получается! Есть поэт Державин, поэт выдающийся, но что касается «Стихотворений Державина», то такой книги нет, она так и не появилась.

Драгоценная руда и пустая порода до того перемешаны в стихах Державина, что рядовому любителю поэзии лучше и не подходить к ним, тут нужен рудокоп: здоровяк и специалист.

Мы с вами говорили на первом чтении о том, что в поэтическом акте соединяются божественное и человеческое, вдохновение и ремесло, – Державин все это опять разделил: упоение и восторг взял себе, а труд, изнурительный и неблагодарный, препоручил читателю.

За три дня до смерти Державин начал писать большое стихотворение «На тленность», но успел сочинить только восемь строк, которые были потом найдены, опубликованы и приобрели широкую известность – вполне заслуженную, надо сказать. Они прекрасны.

И прекрасно то, что Державин, гениальный лирический поэт, находясь в зените славы, окруженный любовью, почтением, восхищением современников, закончил свое поприще словами:

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы, —

то есть до конца сохранил духовную трезвость, духовное мужество.

Стихи не вечны.

А перед вечностью все прах, все вздор. И если не стоит уповать «на тщетну власть князей земных» (как учил вслед царю Давиду Ломоносов), то и на пленительную власть поэтов, сынов гармонии, надеяться тоже не стоит.

«Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова. Не философов и ученых», – записал Паскаль в минуту озарения, перевернувшего его жизнь.

«…И не поэтов», – как бы добавляет Державин от своего жизненного опыта.

Вот первое соображение, которое приходит на ум по поводу превосходного зачина предсмертного державинского стихотворения «На тленность». Второе заключается в том, что будь эта вещь Державиным закончена, он, несомненно, сумел бы ее испортить, и вот эти восемь строк – они просто потускнели бы и затерялись в окружении вымученных и уродливых стихов, которыми так пестрит поэтическое наследие Державина.

А вот что он сам думал о своем творческом пути: «Я хотел парить и не мог постоянно выдерживать красивым набором слов свойственного единственно российскому Пиндару велелепия и пышности. Для того в 1779 году избрал я совершенно особый путь, будучи предводим наставлениями Баттë и советами Львова, Капниста, Хемницера».

Державин прав в том, что ему не судьба была парить вслед Пиндару-Ломоносову, который, по слову Гоголя, «всю русскую землю озирал с какой-то светлой вышины», но он самообольщается, когда полагает, что горацианская «золотая середина», которой проповедником в Новое время и был Баттë, хоть сколько-нибудь ему далась.

Слишком поздно попал он в образованный круг, слишком поздно начал учиться и пользоваться советами Львова, Хемницера, Оленина… Он пришел в литературу сформировавшейся личностью – и личностью достаточно грубой.

Державин не был никогда «культурным человеком» – вот о чем хочется сказать с полной определенностью.

И неряшество, поэтическое и житейское, свойственное Державину, нередко огорчало его более культурных, более просвещенных друзей.

В одном из писем к Капнисту Львов сообщает последние новости о «нашем искреннем приятеле», то есть о Державине, который написал замечательно дурные стихи и, как ни советовал ему Николай Александрович «многое вычеркнуть, кое-что поправить», оставил все как было.

Дальше следует экспромт Львова:

Но можно ль удержать советом бурю

Такого автора, который за столом

В беседе и с пером

Все любит тюрю, —

а потом окончание письма: «Ты утешаешь его стихами о потере Катерины Яковлевны, несравненной сея жены; потому что он говорит – я не хочу учиться… и для того Дарья Алексеевна хочет итить за него замуж. Ну-ка, кто скажи что действительнее?»

Первая жена Державина, которую очень любили и ценили в кружке Львова, которую сам Державин воспел в трогательных стихах под именем Плениры, умирает в июле, а Дарья Алексеевна, свояченица Львова и член того же дружеского кружка, становится женой Державина в январе. Всего лишь полгода пробыл Державин на положении вдовца: явились потребности… проблемы, связанные с крепостью телесного состава… дух немощен, плоть бодра… что ж, вы хотите, чтобы я снова начал жить?!.. Тонкого Львова все это коробит.

И вот он в сердцах подравнивает Державина к фонвизинскому Митрофанушке.

Сходство, может быть, и есть – микроскопическое. Но только Державина оно не роняет. Торопится ли он заключить второй брак, опасаясь во вдовом состоянии впасть в разврат, отказывается ли править «средственны стишки», хладнокровно полагая, что и такие стишки на что-нибудь сгодятся, вкушает ли с удовольствием тюрю – во всех этих случаях он никакого греха не совершает. Даже и тени греха здесь нет.

Нам понятна досада Львова; понятно и то, что досада такого рода проходит без следа за несколько дней. Не надо ее драматизировать.

Они друзья, Державин и Львов, и каждый в глубине души спокоен за другого, каждый знает, что его друг – благородный человек, благородный дворянин, имеющий прямое понятие о долге и честные правила… После смерти Львова Державин возьмет к себе в дом трех его дочерей, будет хранить память о друге, молитвенную память – вот это важно, а чистота отделки стихов, гастрономическая эрудиция, отменные манеры, тонкий вкус – это все так, томление духа дворянского, «забывшегося от счастья» после 18 февраля 1762 года.

К концу XVIII века секуляризация русской жизни достигла, пожалуй, наивысшей отметки за всю предыдущую (да и последующую) историю России. И культура Львова, Оленина, Ивана Дмитриева – это культура петербургская, европейская. Культура беспочвенная. Традиционный уклад сохраняется в провинции, в медвежьих углах, но и там лишен санкции земных властей на свое существование, осмеивается зубастыми столичными сатириками и дичает в пугливом отчуждении.

(Никто еще не догадывается о том, что Митрофан, его шальная матушка, Еремеевна – это и есть ближние, каких Бог нам дал, живые люди, грешные, как и мы сами, а все эти Правдины, Стародумы и проч. – сочиненные головные схемы, проклятые манекены из витрины галантерейного магазина – и к ним просто опасно привязываться.)

Петровские реформы удались, гигантская стройка заканчивается – вот только здание пока стоит отдельно от фундамента. Чуть в стороне. Считается, что фундамент со временем сам как-нибудь заберется под строение, привлеченный совершенством пропорций и изяществом внутренней отделки.

Никто уже не вспоминает о том, для чего задумывалась при Алексее Михайловиче, для чего велась при Петре Алексеевиче эта колоссальная стройка.

«Отстоять твердо гонимую веру» никак не входит в планы Оленина или Львова. Да и кто ее гонит? Россия сильнее всех и способна сама согнуть в бараний рог кого угодно, а вера… Кто же всерьез думает о таких вещах!

Львов проектирует иногда и православные храмы: ставит, например, на традиционном четверике звонницу, а на звоннице – ротонду, ажурную беседку, игрушечку… Или строит храм в форме кулича, окружая русский кулич ионическими колоннами… Чудные эти строения сохраняются до сих пор, до сих пор возносятся в них моления «за создателей святаго храма сего»: настолько уже изощренным мастером был Николай Львов, что в церквах, построенных им, можно при желании и богослужение совершать – хотя, конечно, не это в них главное.

Строит он и приоратский дворец в Гатчине – для мальтийских рыцарей. Почему нет?.. Перед зодчим стояла сложная техническая задача – он и решил ее блестяще: создал землебитный дворец, который стоит уже двести лет в сыром петербургском климате, вызывая тем самым почтительное недоумение у специалистов. А только это и было интересно Львову: выстроить из местных материалов достаточно прочное и долговечное землебитное здание. Цели мальтийского ордена, цели католической церкви, тысячелетняя ненависть Рима к Константинополю и Москве, сама «тайна беззакония» – весь этот круг вопросов мог восприниматься Львовым и его единомышленниками, русскими европейцами, лишь как забавный анахронизм, как пережиток темной эпохи, безвозвратно канувшей в прошлое.

А вот молодой Державин, «как воспитан он был в страхе Божием и родительском», то и послушался советов «тетки по матери двоюродной, Феклы Савишны Блудовой», и порвал завязавшиеся было отношения с масонскими кругами. Он и впоследствии, будучи в силе и в славе, умудрялся не иметь с масонскими сектами ничего общего.

Державину просто повезло. Высокая его покровительница Екатерина II относилась к масонам не лучше, чем Фекла Савишна Блудова. Болотову, Мотовилову отказ вступить в тайные общества стоил карьеры – ну, правда, и приобрели они взамен немало…

Болотов, Державин, Мотовилов – в самой внешности их есть что-то общее, выражающее прежде всего прямодушие, искренность, мужественную твердость:

О росский бодрственный народ,

Отечески хранящий нравы!

Когда расслаб весь смертных род,

Какой ты не причастен славы?

Вскользь заметим, что было бы напрасным трудом искать отблесков этой славы на тонких, окутанных меланхолией лицах Хераскова, Львова, молодого Карамзина, Жуковского.

К середине XIX века в России появятся деятели культуры, миряне, в которых высшее европейское просвещение и «отечески нравы» соединятся: сольются в горниле твердого церковного Православия и образуют сплав, по прочности и ценности не уступающий алмазу. Во второй половине ХVIII века синтез еще невозможен: время не пришло, не вызрели предпосылки, В Державине вкус к западноевропейской литературе и верность отеческим преданиям пока просто соседствуют – не смешиваясь, не враждуя. Отсюда все шероховатости державинской поэзии, отсюда и ее жизненность.

Ближайшие два поколения поэтов – Карамзин и Дмитриев, Озеров, Батюшков, Жуковский – станут вполне уже европейцами, и, скажем, Дмитриев в старости больше француз, чем одичавшие за годы революции и империи современные ему французы – Дантесы, Кюстины, Растиньяки. Именно поэзия Державина стала мостиком, перекинутым в будущее: к «Беседе» адмирала Шишкова, к Крылову, Грибоедову, Катенину, к зрелому Пушкину – вот настоящие наследники Державина. Опыт Державина, авторитет и обаяние его имени оказались совершенно незаменимым подспорьем в той литературной борьбе, которая продолжалась десятилетия и увенчалась созданием русской классической литературы – последней по времени (а по достоинству, вероятно, первой) литературы в череде великих национальных литератур прошлого.

Наш разговор о Державине слишком затянулся, приходится его сворачивать. Конечно жаль, что о многих особенностях державинского стиля (метафоричность, «словесная живопись») мы не успели поговорить. Но гораздо грустнее то, что разговор наш об этом удивительном поэте – в целом – не состоялся.

Совсем не так следовало бы говорить о нашем «невинном, великом Державине» – в другом тоне, даже и другим языком. Где только их взять? Кто у нас сегодня владеет пламенным словом Языкова или Дениса Давыдова?

Был век бурный, дивный век,

Громкий, величавый;

Был огромный человек,

Расточитель славы, —

вот готовая характеристика поэта и его эпохи.

То был век богатырей!

Но смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки, —

а это уже про нас.

Золотое детство Новой русской литературы только попусту тревожит и смущает нас, благополучно доживших до собачьей старости литературы всемирной. Неразвращенный вкус, бодрый ум, порывистые движения, звучный голос – куда деть все это, к чему применить? Нас этому не учили.

«Ты в лучшем веке жил...» – негромкие, мудро-совестливые слова Баратынского, обращенные к Богдановичу, объясняют достаточно много и в нашем отношении к Державину. Примениться к его внутреннему опыту, постигнуть нравственную причину многих его радостей и скорбей для нас так же трудно, как трудно принять на свой счет иные места Книги Бытия. «По рождении Иареда, Малелеил жил восемьсот тридцать лет, и родил сынов и дочерей… Мафусаил жил сто восемьдесят семь лет, и родил Ламеха…» – превосходно, но теперь не живут столько и намного раньше вступают в брак.

Постараемся хотя бы не забывать о том, что был у нас Державин – небывалый, невероятный поэт. И пусть не сбылось предсказание Пушкина, что Державин, переведенный, удивит когда-нибудь Европу; современную Европу может удивить разве что пластмассовая погремушка уникальной конструкции, изготовленная по высочайшей технологии. Давайте радоваться тому, что мы – русские и можем на родном языке прочесть сегодня и перечесть завтра:

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

В двояком образе нетленный,

Не задержусь в вратах мытарств;

Над завистью превознесенный,

Оставлю под собой блеск царств.

Православный человек, Державин знает о мытарствах все, но и воздушные мытарства не пугают его в минуту вдохновения. (Поэты вообще умирают легко – конечно, в стихах, а не на деле – и проходят мытарства без запинки. Это профессиональная болезнь: свое дарование, радость творчества, минуты душевного подъема, душевной легкости поэт начинает воспринимать как некий аванс, выданный в счет бесспорных будущих благ. «Ужели некогда погубит во мне Он то, что мыслит, любит...» – ясно же, что не погубит. Совершенно бесподобно стихотворное пожелание, адресованное одним поэтом в горние сферы: «В минуту вдохновенья хотел бы я на Божий суд предстать»!)

Не заключит меня гробница,

Средь звезд не превращусь я в прах;

Но, будто некая цевница,

С небес раздамся в голосах.

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

Лечу, парю – и под собою

Моря, леса, мир вижу весь;

Как холм, он высится главою,

Чтобы услышать Богу песнь.

Огромный земной шар наплывает на нас, высится над нами, как холм, круглой курчавой своей главою – зачем? Что ему нужно от нас? А вот ему нужно услышать оду «Бог», написанную сорокалетним русским поэтом в Нарве, в небольшом покойчике, нанятом специально для этой работы у одной престарелой немки «с тем, чтобы она ему и кушанье приготовляла…»

Неплохо, правда?

На рубеже столетий происходит стремительная смена литературных стилей, начинается радикальная ломка привычных, устоявшихся правил и норм. В литературе, как и в жизни, все запутывается и усложняется. Пушкин, например, по образованию и воспитанию – французский классик, но приобретает литературную известность как романтик, отдает честь классицизму, достаточно рано приходит к реализму «фламандской школы», сентименталист Дмитриев его переживает.

Постараемся разобраться в этой путанице, как-то определиться со стилями, хоть это и нелегко будет сделать.

В цитате из державинского «Рассуждения о лирической поэзии», которую мы только что разбирали, промелькнуло имя Баттë – не первый раз уже в наших чтениях. Попробуем для начала поговорить о Баттë, о классицизме, о поэтике вообще.

Первая поэтика (притом сохранившая значение до настоящего времени) была написана Аристотелем, стремившимся в своей работе развить и откорректировать более раннее учение Платона.

Согласно Платону, идеи первичны, чувственные вещи только подражают божественным идеям, художник же подражает чувственным вещам. Художник у Платона оказывается «третьим от истины», снимает копии с копий.

Вслед за Платоном Аристотель видит родовую сущность всех видов поэтического искусства в подражании. Но поэзия, по Аристотелю, способна подняться над изображением эмпирических фактов, заговорив об общем. Если история, например, говорит только о том, что было («что сказал Алкивиад»), то поэзия способна сказать и о том, что могло бы быть – в соответствии с правдоподобием и необходимостью. («Что сказал бы Алкивиад, не будь он честолюбцем». «Что сказали бы на его месте Патрокл, Терсит, Мильтиад». «Что должен был сказать Алкивиад».)

Платон изгоняет поэтов из идеального Государства. Поэзия социально тлетворна, так как через наше сопереживание подпитывает неблагородные эмоции и влечения души. (Здесь Платон в значительной степени предвосхищает учение Церкви о первородном грехе: интуиция и воображение художника суть «добродетели падшего естества» и сами по себе – сами из себя – не могут способствовать улучшению человеческой природы. Грязный стол не вытрешь дочиста грязной тряпкой).

Аристотель отвечает учением о трагическом катарсисе (очищении). «Трагедия есть подражание <…> через сострадание и страх приводящее к очищению». (Кажется, не все понимают, что тут речь идет об очищении души от аффектов, а не о просветлении или реабилитации самих аффектов).

Учение о трагическом катарсисе всегда имело много сторонников в околотеатральной среде. Оттуда уже «катарсис» (с ударением на втором слоге) проник на телевидение, на радио, так что у современного человека редкий день обходится без столкновения с этим тяжеловесным словом.

К сожалению, сам я почти не бываю в театре, и мне трудно оценить учение Аристотеля о трагическом катарсисе. Охотно допускаю, что случаи очищения через сострадание и страх происходят в зрительном зале ежедневно, если не ежечасно, – но кажется, что очищение души, достигнутое столь нехлопотливым и сравнительно недорогим (цена билета) способом, не бывает особенно долговечным.

Трактат «Об искусстве поэзии» сохранился не полностью, и мы не знаем, какие аргументы приводил Аристотель в защиту лирической поэзии – и приводил ли их вообще.

Идеи Аристотеля легли в основание поэтики Горация и, при ее посредстве, стали фундаментом таких выдающихся памятников французского классицизма, каковы «Поэтическое искусство» Буало (1674 г.) и «Начальные правила словесности» Баттë (1747 г.). Вот о последней работе поговорим подробнее: это аттестат зрелости европейского классицизма.

Принцип подражания прекрасной природе сохраняется здесь: «Одна природа есть предмет всех искусств». Но понятие природы наполняется чрезвычайно богатым содержанием: природа у Баттë четырехчастна. Во-первых, это мир, в котором мы живем: вселенная физическая, вселенная нравственная и вселенная политическая. Вo-вторых, это исторический мир, мир прошлого («В воспоминаниях мы дома...»). В третьих, мир баснословный, мифологический – мир олимпийских богов и вымышленных героев. И наконец, «мир идеальный или возможный».

Согласитесь, что подражание природе, понимаемой настолько широко, есть уже задача творческая. Но подражать не значит копировать – в этом Баттë тоже следует за Аристотелем. Копия мертва, поэтому копирование живой природы есть ее умерщвление. «Подражание есть то, в чем природа видна не такая, как она есть в себе самой, но какою ей можно быть и какую разум понимать может». Таким образом, художник под контролем разума создает возможный мир. Из частей живой природы, воспринятых им в разное время, в разной обстановке, в разных душевных состояниях, он позднее, в минуту вдохновения, создаст такое целое, которое будет «совершеннее самой природы, не переставая, однако ж, быть натуральным».

Высший критерий эстетики доступен разуму – вот самый важный, самый капитальный пункт теории Баттë. Все эти опьяняющие, душегрейные творческие состояния – «озарения» и «экстазы» – не принимаются на веру ученым аббатом. Изображения, «противные естественным законам», отвергаются. Баттë знает, что «исступление» художника нередко оборачивается его «унижением» и «безумием».

(Тем самым устанавливается заслон на пути воздействий, которые, вы помните, привели к такому плачевному провалу киево-печерского затворника Никиту, – то есть на пути воздействий демонических. Правда, православная традиция знает, что и разуму человеческому, поврежденному в результате грехопадения, нельзя доверяться всецело. Но для отпавшего Запада теория Баттë может считаться образцом духовной трезвости.)

И наконец, из всего вышесказанного вытекает идея общественной полезности искусства. Окончательная формула Баттë: «Искусства для того подражают прекрасной природе, чтобы нас прельщать, возвышая нас в сферу, совершеннейшую той, в которой мы находимся».

Довольно симпатичная теория – уравновешенная, разумная; в России ее пропагандировал и развивал Мерзляков, учитель (по Московскому университету) Грибоедова, Тютчева и Лермонтова, во Франции – знаменитый Лагарп. Именно на этой теории воспитаны Крылов и Катенин, Пушкин и Баратынский…

И рухнула она не из-за каких-то внутренних нестроений и противоречий, а просто потому, что жизнь, породившая и после подпитывавшая, подпиравшая эту теорию, – она иссякла, ушла. Франция, достигшая высшей славы под скипетром Бурбонов, не может больше выносить «монархии прочной, серьезной, требующей подчинения любви», и затемняется отвратительным кровавым балаганом так называемой Великой французской революции.

В эстетику проникают новые идеи – германские.

Кант вводит в основание науки о красоте утилитарный принцип удовольствия; а принцип подражания прекрасной природе, мирно просуществовавший более двух тысяч лет, отмирает у него сам собою, поскольку действительность непознаваема и природа как вещь в себе для нас закрыта. Гегель отрывает эстетику от земли, трактует историю человеческой культуры как историю самораскрытия Духа, учит, что «искусство должно сделать центром своих изображений божественное».

И эти идеи дают значительный тактический выигрыш, привлекают в сферу искусства дополнительные силы, подключают дополнительные энергии, но стратегически – это начало конца, начало разложения и гибели искусства. Со временем «удовольствие» Канта-читателя неизбежно заменится «удовольствием» читателя комиксов, «божественному» Гегеля придет на смену «божественное» Е. П. Блаватской.

Комикс и Блаватская демократичнее, дают больше потрясающих переживаний на вложенный грош, и окончательное их торжество абсолютно неизбежно в эпоху братства-равенства-свободы, когда «начальство ушло», а точнее сказать – когда насильственно был устранен всякий авторитет, не дававший третьему сословию распоясаться, удерживавший рыночные отношения в ограде рынка, кабацкие – в стенах кабака.

Среди таких Удерживаюших на Западе была особенно заметна в течение долгого времени великая классическая традиция, опиравшаяся на Аристотеля, Августина, Аквината.

Любой первокурсник возразит на это, что классицизм во Франции выродился задолго до революции, что во второй половине XVIII века эпигоны классицизма занимались даже не копированием природы, но копированием античных произведений искусства, признанных образцовыми (то были, как правило, хорошие римские копии с утраченных греческих подлинников), что именно во Франции, в цитадели классицизма, вызрела просветительская идеология и т. д. и т. п.

Разумеется, первокурсник прав, и классицизм – только срединное звено в довольно длинной причинно-следственной цепи, которая выковывалась на христианском Западе после его отпадения от Вселенской Церкви. Нас питает и животворит совсем другая традиция, восходящая от Оригена к великим каппадокийцам, получившая последний мощный импульс в учении св. Григория Паламы.

И все-таки классицизм – это не рядовая веха в истории непрерывно меняющихся литературных и художественных стилей, а поворотный, ключевой пункт в истории западной культуры. И вот почему.

Классицизм был актуален в европейском искусстве почти двести лет, корни классицизма, как мы убедились, были протянуты в глубину тысячелетий; при его разрушении высвободилась колоссальная энергия. Именно этой энергией пропитан европейский романтизм. Но ведь недаром сложена поговорка «Ломать – не строить». Романтизм был хорош в оппозиции, а победив, выдохся лет за тридцать и при этом не оставил после себя ни одного произведения, которое могло бы считаться (в рамках нового стиля) образцовым, классическим. Шекспир, во имя которого романтики сокрушали стеснительные правила классицизма, так и остался Шекспиром, романтики – романтиками, понятием собирательным. Потом литературные стили мелькают уже, как в калейдоскопе; наконец мы нечувствительно оказываемся в сегодняшнем дне, когда нам остается только перетасовывать обломки: пристраивать на русскую печь, оставшуюся от сожженной избы, обломок греческой капители и утешаться остротой такого сочетания.

Это-то конструирование новых ценностей из наличных обломков именуется сегодня звучным термином «постмодернизм», хотя и совпадает, до мельчайших даже деталей, с досужим развлечением обезьян Бандар-Логов, описанных Киплингом в известной сказке.

Ломать больше нечего, строить – с самого начала, по кирпичику – нет ни энергии, ни плана. Похоже, что процесс модернизации классицизма оказался несколько однобоким и вполне необратимым.

Г. Макогоненко определяет коренной недостаток классицизма следующим образом: «Правда должного, а не сущего». Безусловно, отличительная особенность классицизма заключается именно в этом, но является ли эта особенность недостатком – большой вопрос.

Вот, например, грех. И порождение греха – смерть. Их не должно быть, но они существуют. Обязаны ли мы признавать их правду, служить этой правде, поклоняться ей? Только об этом спорим мы сейчас с Г. Макогоненко, поскольку от изображения греха классицизм никогда не уклонялся, как и от изображения маленькой человеческой правды, которая присутствует в каждом грехе в виде скрывающей жало приманки. Но классицизм, помимо этих изображений, твердо исповедовал высшие, надличностные принципы, в первую очередь – принцип долга. Вот за это его и упразднили.

Хочется ведь служить своим прихотям, культивировать самые дикие свои фантазии, самые мелкие капризы – и одновременно с этим жить в Истории, прикасаться к Абсолютному… Хочется верить, что есть сущее вне должного.

Но мы опять отвлеклись. На очереди у нас – русский сентиментализм.

Его расцвет приходится на узенький временной промежуток между 1790-м (год возвращения Карамзина из заграничного путешествия) и 1806 годом, когда Дмитриев, находясь в расцвете сил, вернулся в Сенат и простился с поэзией. (Карамзин написал последнее свое стихотворение в 1814 году, но фактически отошел от поэзии на одиннадцать лет раньше.)

Короткое и мирное царствование русского сентиментализма протекало на фоне грандиозных исторических перемен. За эти несколько лет авторитетнейшая монархия Западного мира провалилась в полуподвальную область буржуазных отношений, образовавшаяся воронка грозила затянуть в себя весь мир. Центр тяжести Европы, центр европейского равновесия перемещается на Восток.

Мефистофель у Гëте объявляет себя «частью той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Не стоит верить на слово черту, обманщику и клеветнику, но, когда происходит исторический сдвиг такого масштаба, добро и зло действительно начинают двоиться, и правильно оценить происходящее становится неимоверно трудно.

Рухнул классицизм, провалилась Франция – и это горестно, это непоправимо. Но провалилась и просветительская вера в разум, в изначальную доброту человеческой природы, рухнул просветительский оптимизм – и это не может не радовать.

Романтизм насквозь пронизан дьявольскими энергиями разрушения, но он же выражает и ностальгию по цельности европейского прошлого – по той цельности, которая сложилась задолго до 1054 года и сохранялась в значительной степени до Реформации: романтизм одним из своих ликов обращен в средние века.

Из кровавой утробы Великой французской революции рождается Наполеон, в котором церковное сознание видит одного из ярчайших предтеч антихриста (подробнее об этом можно прочесть у Нилуса: «На берегу Божьей реки», ч. 1), но возникает и реакция на насильственное потрясение мирового порядка – контрреволюция, и Италийский поход Суворова есть одна из самых блестящих, самых поэтичных страниц мировой истории. Бонапарт четыре года кропотливо трудится над завоеванием Италии, четыре года молодые офицеры французской армии сеют в Италии передовые идеи (отбирая взамен серебряные ложки) – Суворов освобождает страну за четыре месяца, встречает Пасху в Милане, уча пленных революционных генералов чисто выговаривать по-славянски: «Воистину воскресе!» – дарит австрийцам захваченные у общего врага пушки («Где им взять? А мы еще заберем») и уходит умирать на Крюков канал к своему доброму приятелю графу Хвостову – уходит через Альпы, налегке, в родительской шинели и с языком пламени над головой, как то изображено на знаменитой картине Сурикова. Менее известны почему-то задушевные строки Пушкина, обращенные к французскому поэту-бонапартисту:

Ты помнишь ли, как за горы Суворов

Перешагнув, напал на вас врасплох?

Как наш старик трепал вас, живодеров,

И вас давил на ноготке, как блох? —

хотя стихи эти, по-моему, являются необходимым дополнением к последнему подвигу Суворова, завершают его в слове точно так же, как эпитафия Симонида завершила и увенчала славное дело при Фермопилах.

И вот эта раздвоенность, всегда проявляющаяся в роковые минуты истории, хорошо известна соборному разуму святой Православной Церкви. «Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать», – читаем у апостола Павла.

Для людей, ищущих Бога вне церковной ограды и читающих Писание без стесняющих воображение святоотеческих очков, именно эти слова апостола нередко становились камнем преткновения. Древнейшая ересь николаитов, наиболее отвратительные секты сирийского гностицизма – каиниты, сифиты, адамиты – сходились на том, что грешить нужно как можно больше: тогда, мол, и благодать изольется немерено… Воззрение, никогда не исчезавшее окончательно, к сожалению. В сущности, это только вариация на тему второго искушения Спасителя: «Бог тебя любит, ангелы подхватят – скорей бросайся с крыши вниз». А без этого героического прыжка, добавляет черт шепотом, вовек не приблизятся к тебе ангелы. Кто не рискует, тот не выигрывает и т. д.

Достоевский, необычайно глубоко чувствовавший диалектику отношений света и тьмы, показал в своих романах действие благодатных сил, легко и удобно проникающих в самые грубые, закосневшие в греховных привычках сердца, – и все эти Мармеладовы, Снегиревы, Митя Карамазов, Шатов никак не потеряны для Божьего милосердия. Но Достоевский показал и путь Ставрогина, Свидригайлова – путь людей, богато наделенных благодатными дарами, но употребивших их на войну против Бога, сумевших с их помощью погубить себя полнее и окончательнее, чем то удается рядовому, недаровитому грешнику.

В России задолго до грозы двенадцатого года начинается невидимая подготовка к этому испытанию, происходит таинственное движение благодатных сил, их перераспределение и концентрация.

В 1779 году при общем ликовании вступает на престол Людовик ХVI – и тут же, как бы случайно, против воли, великий старец Паисий Величковский оказывается вблизи российской границы, в Нямце. И здесь же оказываются десятки русских монахов, которые пережидают в православных Молдавии и Валахии тот период гонений на монастыри, о котором мы говорили в прошлый раз. Гонения скоро ослабнут, монахи вернутся на родину – но вернутся уже учениками святого Паисия.

А в ноябре 1778 года происходит совсем уже незаметное событие: купеческий сын Прохор Мошнин поступает послушником в Саровскую пустынь.

Гроза двенадцатого года еще дремлет, но уже и в самой России при взгляде со стороны многое начинает двоиться. Центром сентименталистской эпохи является трагическая личность императора Павла, в котором чистота помыслов и редкое душевное благородство омрачались больше и больше грозной психической болезнью; в центре литературы оказывается двоящаяся фигура Карамзина.

Молодой Карамзин – республиканец, западник, масон. И к этим радикальным достижениям приводит его симпатия к просветительскому идеалу свободной, гармонически развитой личности. Но уже в 1811 году Карамзин, сохраняя все идеалы юности, оказывается в охранителях, в консерваторах, выступает противником либеральных реформ, задуманных императором Александром.

Здесь мы наблюдаем непосредственно картину происходящего исторического перелома: часовой армии свободы мужественно остается на посту, а мир поворачивается – и переносит его вместе с охраняемым постом во вражеский стан. Восемь лет непрерывных триумфов наполеоновской военно-административной машины, восемь лет углубленных занятий русской историей привели Карамзина к неожиданному выводу: наилучшим гарантом гражданских прав и свобод является в России самодержавный строй. (Все-таки права человека остаются для Карамзина на первом месте.)

Крушение классицизма – это крушение идеала героической личности, жертвующей своими склонностями в пользу долга. Ведь если государство – Левиафан, если государь (незлобивый и добропорядочный Людовик ХVI, к примеру) – тиран, то жертвовать становится нечему и незачем.

Классицизм пал жертвой просветительской идеологии, либерально-атеистическое мирочувствие разъело его конструкции. Но непригодность для жизни просветительских идеалов обнаруживается достаточно быстро, и сентиментализм – только первый кризис воцарившейся идеологии, ее детская болезнь.

В чем же сущность сентиментализма?

Человек по-прежнему стремится к гражданской свободе, но теперь он стремится к ней не потому, что это разумно и целесообразно (какая уж целесообразность в «штурме Бастилии», где, как на грех, не оказалось 14 июля ни одного арестанта, в обожествленном разуме м-ль Обри, в гражданской войне и массовом терроре), а просто отдельная личность, развиваясь, приобретает настолько уже богатый внутренний мир, что становится невозможным и неприличным держать ее в оковах. А критерий развитости личности, счастливо обнаруженный незадолго до революции, – чувствительность.

Человек рыдает над сдохшим ослом (у Стерна) – значит, человек тонко чувствует, внутренний мир его богат.

И вот эта слезинка, капнувшая на околевшую скотину, смывает с человека путы первородного греха, рабский образ с него смывает, и миру является новая тварь: Человек Чувствительный.

Когда классицист Державин напомнил современникам, упивавшимся сентименталистскими стихами и прозой, о том, что Суворов, «скиптры давая, звался рабом», то в этом, помимо перечисления известных фактов, заключался еще и упрек деятелю новой формации, который, не имея еще никаких заслуг, да что там заслуг – из пеленок уже выскакивал Человеком с большой буквы: «Не скот, не дерево, не раб, но человек!»

Упрек Державина, однако, не вызвал переполоха. Его просто не заметили.

Потому что бывают времена, когда все простое, здоровое, ясное перестает восприниматься таким, каково оно есть, и начинает томить – прискучивает. Когда хочется остренького. «Горя не видел настоящего», – говорят в народе про человека, захваченного такими настроениями. И действительно, эпоха, в которую подобные настроения становятся преобладающими, оканчивается, как правило, катастрофой.

Бестактно было со стороны Державина напоминать о том, что Суворов «спал на соломе». Суворов ведь и о чистоте солдатского белья заботился (сам проверял), и требовал в приказах, «чтоб за каждым батальоном вырыто было по три ямы в назначенный размер, переменять оные через три дня…» Какое значение могла иметь вся эта казенщина и обыденщина в дни Карамзина, когда открылось, что не мужчинам, а женщинам назначено вести мир к добру и совершенству. Да, женщинам, потому что их натура утонченнее и непосредственнее мужской. А истинная жизнь – жизнь сердца.

Нам трудно понять сегодня, что в этом такого электризующего: смерть осла, жизнь сердца, мир, который нужно куда-то вести… И живи мы в эпоху Карамзина, мы, может быть, точно так же не понимали бы этого – но тогда мы постыдились бы в этом признаться.

Тут мы сталкиваемся – и в России это впервые проявляется с такой силой, – сталкиваемся с явлением моды. С одной из наихудших ее разновидностей – с модой интеллектуальной.

Молодой Карамзин был современником Ксении Петербургской, жил два года в одном городе с нею и, разумеется, не подозревал о ее существовании. Зато он знал (в числе немногих избранников), что в дальних странах существуют дивные мужи – украшение человечества: Виланд, Лафатер, Тальма… Собственно говоря, для этого он и отправился в свое знаменитое путешествие – чтоб рассказать Виланду и Лафатеру о том, что в России, преображенной гением Лефорта, знают и почитают их имена.

Суворов тоже путешествовал на Запад (во главе вверенных ему полков) и, владея пятью иностранными языками, подолгу общался с эрцгерцогом Карлом, с принцем Конде, с последним польским королем Станиславом Августом, с другими выдающимися представителями западного мира – на их территории. Преимущество Карамзина перед Суворовым заключалось не только в том, что он – писатель и журналист – мог поделиться своим опытом с читающей публикой, но и в том, что его опыт общения с европейскими знаменитостями был читающей публике по плечу.

Карамзин-журналист продолжил дело, начатое Новиковым, хотя программы их журналов на первый взгляд не имеют ничего общего. Моралист Новиков обличал придворные обычаи с позиций внеконфессиональной масонской «духовности»: модный жаргон, элегантные причуды дворянской молодежи отвергались им на тех же основаниях, на каких отвергались привилегии (а заодно и заслуги перед отечеством) отцов и дедов этих молодых людей. Гуманист Карамзин старался светскость, «людскость» распространить как можно шире, сделать придворные обычаи, придворную культуру достоянием средних слоев общества.

Новиков связан генетически со свирепыми республиканцами Якобинского клуба, с Катонами и Брутами 1793 года, с героями нашего 14 декабря. Карамзин выступает провозвестником той «буржуазной фальсификации барства» (К. Леонтьев), которая станет основным стилем западноевропейской жизни после 1848 года. Новиков и молодой Карамзин находятся в одном лагере – в лагере либерально-атеистического прогресса, просто их деятельность принадлежит разным стадиям либерального движения.

Именно молодой Карамзин стал в России застрельщиком того процесса, к которому Пушкин готов был снисходительно примениться («К чему бесплодно спорить с веком?»), которого полное развитие захватил уже Гоголь, осознавший до конца зловещий смысл происходящих в общественном сознании перемен.

Послушайте, что пишет он в своей последней книге (освистанной Белинским из зальцбруннской подворотни) о моде:

«Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить ее малейшего приказанья… Что значат эти странные власти, образовавшиеся помимо законных?..

Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне?.. Газетный листок становится нечувствительно законодателем его не уважающего человека».

Мерно, скупо, как удары великопостного колокола, падают слова Гоголя:

«Дьявол выступил уже без маски в мир».

«Московский журнал», где были напечатаны «Письма русского путешественника», пока еще заслуживает уважения. Это еще не «газетный листок» (чем станет журналистика в руках Булгарина и Полевого). Но это уже странная власть.

«Сочинения Карамзина были приняты с необыкновенным восторгом, – рассказывает М. Дмитриев. – Красота языка и чувствительность – вот что очаровало современников. Молодые люди и женщины всегда восприимчивее и к чувствительному и к прекрасному… Их-то любимцем сделался Карамзин как автор…» А эти молодые люди, добавим от себя, будущие царские министры, государственные деятели: Дашков, Блудов, Вяземский.

Очень известный эпизод, связанный с началом литературной деятельности Карамзина, – эпидемия самоубийств, вызванных повестью «Бедная Лиза».

Эпизод, о котором принято вспоминать с умилением, хотя посиневшие лица бедных утопленниц, право же, совсем не милы и не забавны. Но и громы метать, по всей видимости, не в кого: несчастные девицы без того наказаны слишком жестоко, Карамзин в воду никого не толкал и вообще учил не этому.

«Кто виноват?» – Виноватых, как водится, нет.

Между тем механизм дьявольской ловушки в данном случае совершенно открыт, да и сам ловчий, «человекоубийца искони», не маскируется. Учение Церкви (считающей самоубийство самым черным, неискупимым грехом) не опровергается, не подвергается даже сомнению – оно просто не учитывается. «Не спросили, забыли поинтересоваться». Тут сама Истина впервые становится чем-то неинтересным, пыльным, старомодным. Истина больше не обязывает. Истина переходит в ведение благочестивых старух и школьных учителей – Панглосов, смешных педантов.

А русский путешественник внимает языку сердца, и какое ему дело до прописных истин, о которых прекрасно сказал поэт-сентименталист Дмитриев:

Так громко, высоко!.. а нет, не веселит,

И сердца, так сказать, ничуть не шевелит!

На дворе новый век, девятнадцатый, и новый критерий подлинности – патентованный, признанный всем цивилизованным миром: чувствительность. «К чему бесплодно спорить с веком?» Чувствительной девушке бередит сердце трогательная участь Лизы, которую все жалеют, все любят, – и так хочется попасть поскорее на ее место, чтобы и тебя все пожалели и полюбили, чтобы жизнь, такая спокойная, однообразная и сытая, приобрела наконец некий высокий смысл. Тем более что теперь, как слышно, именно женщины, чья натура утонченнее и непосредственнее мужской, должны будут вести мир к совершенству… Бултых!

И еще одна деталь духовной биографии молодого Карамзина привлечет наше внимание. Известно, что Робеспьер был некоторое время его кумиром. И есть основания полагать, что симпатию к этой зловещей личности Карамзин сохранял до конца. Вопреки разуму, вопреки своему пониманию истории гуманный, ясный, неизменно хладнокровный Карамзин был Робеспьером как бы загипнотизирован, зачарован.

Робеспьер и Карамзин… Казалось бы, трудно найти двух более непохожих людей. Бешеный честолюбец, провинциальный Тартюф, заливший кровью родную страну, ненавидевший знатность, богатство, талант, – и русский аристократ, образец душевного благородства, такта, нестяжательности, «счастливый семьянин, мудрец чистосердечный», обожаемый читателями, обласканный царской семьей… Что между ними общего?

Дело в том, что тип мирочувствия у них совпадает. Сентиментальность и жестокость – родные сестры, и Робеспьер, «сентиментальный тигр», был весьма чувствительным человеком в частной жизни: почитал добродетель, невинность, ценил буколические сцены… Карамзин по природе своей не был жесток, и у него кругозор был несравненно шире, богаче запас жизненных наблюдений, чем у кровожадного и узколобого фанатика Робеспьера, но с этим узколобым фанатиком Карамзину оказалось по пути. Они сделали одинаковый выбор: живое сердце предпочли мертвому катехизису.

Добро, которое не для Бога делается, становится для них обоих во главу угла. Бог Сам по Себе, добро само по себе. Добро самоценно. «Спешите делать добро…»

Старомодная мудрость Нового Завета («сила Моя совершается в немощи», «что высоко у людей, то мерзость пред Богом») вынуждена стушеваться перед бурным натиском самородного добра. Причем злой человек чувствует себя в этой буре как рыба в воде: высокая цель оправдывает любые средства, и можно злодействовать свободно. А с добрым человеком, однажды вступившим на этот путь, ничего особенного не происходит – так, понемногу отступает благодать, понемногу замутняется духовное зрение…

Робеспьера Карамзин, что называется, «видел издали» (присутствовал на его выступлениях в Национальном собрании), а вот Пушкина знал хорошо. И надо сказать, что выбор между двумя знаменитыми современниками не стоил Карамзину большого труда: сердце (а оно, как известно, ошибиться не может), немного поколебавшись, окончательно склонилось к 1818 году на сторону покойного якобинца. Духовная трезвость Пушкина, врожденное ему здравомыслие были восприняты Карамзиным как бесчувственность и цинизм, оттолкнули его от Пушкина. А тигриные свойства Робеспьера не помешали Карамзину любить в этом деятеле главное – его чудную сентиментальность.

Обратимся наконец к стихам Карамзина. Державин высоко ценил их и сетовал на то, что Николай Михайлович уделяет поэзии недостаточно внимания: «Пой, Карамзин! – И в прозе //Глас слышен соловьин».

А вот Катенин заметил однажды, что «мудрено восхищаться поэзиею прозы юного Карамзина или прозою его стихов», и Катенин, конечно же, прав в том отношении, что стихи у Карамзина не рожденные, а сочиненные, искусно сфабрикованные. Именно прозаичные.

Но и Державин прав не меньше. Стихи Карамзина внесли в нашу книжную поэзию новый звук – и звук русский, В каком-то смысле (достаточно узком) Карамзин более русский поэт, чем все его предшественники.

Вяземский, характеризуя общее «направление лир» Петрова и Державина, пишет о некоторой напряженности их стихов – и с этим приходится согласиться. Присущая многим стихам Державина жесткость, уродливые формы, которые приобретает под его властной рукой синтаксический строй русского языка, не одного читателя заставляли помянуть недобрым словом пресловутого татарского предка Державина и его казанское детство. Все это черты не русские, даже не славянские.

А вот Карамзин (хотя фамилия его и содержит татарский корень) не совершает в стихах ни малейшего насилия над языком, покоряется его духу. И мягкость – не чувствительное содержание, а благородная мягкость интонации – придает его скромной Музе славянский вид:

Блажен не тот, кто всех умнее —

Ах, нет! он часто всех грустнее, —

Но тот, кто, будучи глупцом,

Себя считает мудрецом!

Или еще:

Как трудно общество создать!

Оно устроилось веками;

Гораздо легче разрушать

Безумцу с дерзкими руками.

Рисунок верен, линии проведены твердой рукой, но в этой руке – мягкий карандаш. Не так уж важно, был ли Карамзин поэтом, некая власть над словом была ему дана. Меня стихи Карамзина переносили всегда в атмосферу детства: неповторимая родительская интонация у этих прозаичных строчек, их не спутаешь ни с какими другими.

Гердер, рассуждая в своей «Философии истории человечества» о судьбах славян, особенно подчеркивает их мягкий характер.

«Они обрабатывали землю и пользовались ею, их спокойное, бесшумное существование было благодатным для земель, на которых они селились, – пишет Гердер. – Они занимались добычей руды, умели плавить металл, изливать его в формы, они варили соль, изготовляли полотно, сажали плодовые деревья и, как того требовал их характер, вели веселую музыкальную жизнь. Они были милосердны, гостеприимны до расточительства, любили сельскую свободу».

«Коль скоро они не стремились к господству над целым светом и готовы были лучше платить налог, только чтобы землю их оставили в покое, то многие народы, а больше всего немцы, совершили в отношении их великий грех».

«Несчастье этого народа заключалось в том, что он не смог установить долговечного военного строя, хотя у него и не было недостатка в мужестве в минуту бурного сопротивления».

Среди славянских народов только русские сумели создать долговременный военный строй, сумели, по счастливому выражению Случевского:

Стать царством и народ спасти, —

но чего это стоило нам!

Настолько силен был натиск с Запада, что Московские цари вынуждены были в конце ХVI века ввести крепостное право. (И спустя триста лет тот же Случевский прекрасно напишет о пережитом времени:

Век крепостничества погас.

Ho он был нужен, он нас спас, —

только сначала нужно было пережить эти триста лет.) А спасительные реформы Петра были проведены в жизнь настолько по-немецки, настолько грубой, насильнической рукой, что природная славянская мягкость была в нас подавлена надолго. И только в екатерининскую эпоху она начинает понемногу оттаивать и подавать голос: у Хераскова, у Михаила Муравьева, у Нелединского-Мелецкого, а в полную силу – у Карамзина:

Все для меня обновилось;

Всем веселюсь:

Солнцем, зарею, звездами,

Ясной луной.

Сон мой приятен и кроток;

Солнечный луч

Снова меня призывает

К радостям дня.

Заслуживает нашего внимания и попытка Карамзина установить стихотворный размер, «совершенно русский» (1795 год, сказочно-богатырская поэма «Илья Муромец»).

Карамзин утверждал, что «почти все наши старинные песни сочинены такими стихами», и на какое-то время ему поверили, на какое-то время сочиненный им размер (нерифмованный четырехстопный хорей с дактилическим окончанием) воцарился в качестве «русского размера», «русского лада». Им пользовался Гнедич при переводе песен Оссиана, использовал его и молодой Пушкин. Во время Отечественной войны, когда возникла нужда в оперативной патриотической поэзии, этот размер работал:

А Кутузов – щит отечества,

Мышцей крепкою, высокою

Сокрушивший тьмы и тысячи

Колесниц, коней и всадников

Так, как ветр великий севера

Истребляет пруги алчные,

Губит жабы ядовитые,

Из гнилых болот налезшие

И на нивах воссмердевшие…

(А. Ф. Воейков)

Мы с вами говорили на прошлом чтении про попытки Львова в этом роде; теперь мы видим, как Карамзин (примерно в те же годы, что и Львов) пытается залатать брешь, зияющую между книжным стихотворством и народной поэзией. Неблагополучие ощущается лучшими представителями дворянской культуры задолго до выхода на проповедь первых славянофилов.

Крупнейшим поэтом сентименталистской поры стал Иван Иванович Дмитриев. Хотя нужно сразу же оговориться, что по всем своим понятиям Дмитриев – французский классик. Эти понятия он перекладывал (и довольно удачно) на русский язык. А в сентименталисты Дмитриев попал за компанию с Kapaмзиным, которому был дальним родственником и близким, доверенным другом. Именно Карамзину, хоть он и был младше Дмитриева шестью годами, принадлежала в этом творческом союзе роль лидера и идеолога.

Карамзину же принадлежит и широкоизвестная стихотворная надпись к портрету Дмитриева:

Министр, поэт и друг: я все тремя словами

Об нем для похвалы и зависти сказал.

Прибавлю, что чинов и рифм он не искал,

Но рифмы и чины к нему летели сами.

Действительно, Дмитриев был крупным государственным деятелем, заслуги его перед русской словесностью тоже крупны и бесспорны.

Я уже говорил о том, что ландшафт русского литературного языка в ХVIII столетии резко контрастен: лесные массивы (народная речь), монастырские угодья (церковно-славянский язык), котлованы и пустыри с грудами строительного мусора (варваризмы) – вот на этой основе и был создан в следующем веке прекрасный сад нашей классической литературы. А пока что требовалась черновая, подготовительная работа: вырубить лес, озеленить пустырь, переделать келейный корпус и звонницу в павильон Трех Граций… Ломоносов создал теорию, оставил блестящие образцы новой поэзии – требовалось запустить эти образцы в массовое производство, требовалось поднять средний уровень версификации. Над разработкой литературного языка и трудились два поколения русских поэтов в ХVIII столетии. Только Державин мог распоряжаться этим необъезженным языком по своей воле, гнал стих через рвы и ухабы, оставляя соперников далеко позади, – зато и дров в этой скачке было им наломано немало. Еще в начале XIX века Херасков, патриарх московского Парнаса, выступает перед молодыми поэтами с программным требованием гладкости стиха. («Чистите, чистите, чистите!» – известный призыв Хераскова, одно воспоминание о котором до слез смешило участников «Арзамаса» и через десять лет после смерти Михаила Матвеевича.) Элементарные гладкость и чистота стиха все еще были редки.

Именно Дмитриеву суждено было поднять планку, установить и закрепить новый уровень версификации – и именно тот, на котором она в общем и целом остается посегодня.

И именно поэтому стихи Дмитриева не читаются сегодня. Дмитриев – очень уважаемое имя в истории литературы, но, кроме известного зачина:

Стонет сизый голубочек,

Стонет он и день и ночь;

Миленький его дружочек

Отлетел надолго прочь, —

ни одной отроки Дмитриева на слуху у современного любителя поэзии нет. Стихи Дмитриева сегодня не живут.

Чтобы нам отчетливее представить, отчего и как это произошло, сравним два четверостишия.

Первое называется «Репейник и Фиалка».

Между Репейником и розовым кустом

Фиалочка себя от зависти скрывала;

Безвестною была, но горестей не знала, —

Тот счастлив, кто своим доволен уголком.

«Закон природы» – так называется другое четверостишие.

Фиалка в воздухе свой аромат лила,

А волк злодействовал в пасущемся народе;

Он кровожаден был, фиалочка мила:

Всяк следует своей природе.

Первое четверостишие принадлежит Дмитриеву. В пятьдесят шесть лет маститый поэт выпускает книгу апологов, нравоучительных четверостиший; всего их в сборнике как раз пятьдесят шесть. Плод многолетних досугов, многолетних раздумий, кропотливый и высококвалифицированный труд (большинство апологов – переводы из второстепенных французских поэтов начала XIX века), лебединая песня Дмитриева…

А «Закон природы» – это плод досугов Языкова и Пушкина. Вот они встретились как-то в Тригорском, раскрыли со скуки книгу Дмитриева, что-то их там насмешило – в результате Языков накатал в два приема двенадцать четверостиший:

Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей;

Страшатся щуки крокодила;

От тигра гибнет волк, а кошка ест мышей,

Всегда имеет верх над слабостию сила.

Апологи Языкова, сочиненные в минуту отдыха, не уступают в техническом отношении апологам Дмитриева, написанным всерьез и из последних сил; но ведь стихи Языкова еще и пародия – и на старика Дмитриева, и на жанр нравоучений… Здесь нет литературного соперничества, литературной борьбы. Это – избиение.

Ведь главное требование, которое Дмитриев предъявлял к литературному творчеству, звучит так: «Писать на языке, подходящем к разговорному образованного общества», – вот он и получил язык образованного общества на свою голову. Уж что-что, а обидеть, унизить, выставить в смешном виде – это в светских гостиных умели всегда.

То есть высота, на которую Дмитриев с неимоверным трудом вскарабкался, до которой смог дотянуться (честь ему и хвала за этот подвиг), стала для поэтов Золотого века таким местом, на котором они ели и пили, рождались и умирали – одним словом, жили.

Но есть у Дмитриева вещь, которую и сегодня приятно прочесть: написанная в 1794 году сатира «Чужой толк». Этой сатирой Дмитриев похоронил торжественную хвалебную оду – нормативный жанр в эстетике классицизма, – их перестали писать, их стало неприлично писать после Дмитриевской антиоды.

Что за диковинка? лет двадцать уж прошло,

Как мы, напрягши ум, наморщивши чело,

Сo всеусердием всë оды пишем, пишем,

А ни себе, ни им похвал нигде не слышим! —

так начинает Дмитриев и потом, перебрав несколько причин, по которым ода могла разонравиться читателю, начинает просто показывать образ действий записного одописца: вот он разворачивает газетный листок, встречает сообщение о новой победе Суворова в Польше – и неизбежное совершается. Мельница начинает молотить.

Он тотчас за перо и разом вывел: ода!

Потом в один присест: такого дня и года!

«Тут как? Пою!.. Иль нет, уж это старина!

Не лучше ль: Даждь мне, Феб!.. Иль так: Не ты одна

Попала под пяту, о чалмоносна Порта!

Но что же мне прибрать к ней в рифму, кроме черта?

Нет, нет! нехорошо; я лучше поброжу

И воздухом себя открытым освежу».

Вот он гуляет на открытом воздухе и размышляет о том, что героя надо же хвалить! Полагается же его с кем-то из прежних героев сравнивать! С кем только?

С Румянцевым его, иль с Грейгом, иль с Орловым?

Как жаль, что древних я не читывал! а с новым —

Неловко что-то все. Да просто напишу:

Ликуй, Герой! ликуй, Герой ты! – возглашу.

Изрядно! Тут же что! Тут надобен восторг!

Скажу: Кто завесу мне вечности расторг?

Я вижу молний блеск! Я слышу с горня света

И то, и то…

Полная непринужденность, точность и изящество в каждом жесте, виртуозная передача разговорной речи, – кажется, что Сумароков встал из могилы и расквитался-таки с Ломоносовым за его «надутость» и «ученость». И вот уже читающая Россия, стряхнув о себя оковы классических правил, облегченно смеется над дмитриевским педантом, а педант, немного ей подыгрывая,

Над парою стихов просиживает ночь,

Потеет, думает, чертит и жжет бумагу;

А иногда берет такую он отвагу,

Что целый год сидит над одою одной!

И подлинно уж весь приложит разум свой!

Уж прямо самая торжественная ода!

Я не могу сказать, какого это рода,

Но очень полная, иная в двести строф!

Судите ж, сколько тут хороших есть стишков!

К тому ж, и в правилах: сперва прочтешь вступленье,

Тут предложение, а там и заключенье —

Точь-в-точь как говорят учены по церквам!

Со всем тем нет читать охоты, вижу сам.

Возьму ли, например, я оды на победы,

Как покорили Крым, как в море гибли шведы;

Все тут подробности сраженья нахожу,

Где было, как, когда, – короче я скажу:

В стихах реляция! прекрасно!.. а зеваю!

Я, бросивши ее, другую раскрываю,

На праздник иль на что подобное тому:

Тут найдешь то, чего б нехитрому уму

Не выдумать и ввек: зари багряны персты,

И райский крин, и Феб, и небеса отверсты!

Кто-нибудь заметит, пожалуй, что в своей сатире Дмитриев неоднократно бьет лежачего, бьет старика Петрова, которому в 1794 году недолго оставалось жить и о котором, кстати сказать, сам Дмитриев в почтовой прозе и в стихах не раз отзывался с большим уважением: «…вот Петров, //Счастливейший поэт времен Екатерины; //Его герои – исполины; //И сам он по уму и духу был таков».

Но у литературы свои законы и своя мораль. И Дмитриев, уважая в Петрове поэта и человека, просто не мог с ним не полемизировать. Они, конечно же, антиподы в лирике – певец великих людей и великих дел, пылкий, «громкий» Петров и сдержанный, опрятный Дмитриев с его культом отточенных поэтических безделок.

Кто же из них остался прав в литературном споре? Дмитриев много сделал для разработки литературного языка; Петров, обладая слогом архаичным и шершавым, создавал такие вещи, которые и сегодня, двести с лишним лет спустя, сохраняют свежесть и злободневность («вещий пиит» – так обмолвился о Петрове Пушкин), доходят до самого сердца:

Война, война висит ужасна,

Россия, над твоей главой,

Секване мочь твоя опасна;

Она рог стерти хочет твой.

Ты в том винна пред ней едином,

Что ты ей зришься исполином;

Ты кедр, а прочи царства – трость.

Так ты должна болеть, сражаться,

И в силах ты должна теряться,

Чтоб ей твоею тратой рость.

………………………

Чудовища всеродны ада,

Все злое, кроме лишь себя,

Она бы выставити рада,

Россия, супротив тебя.

Но турк пошлет свои знамена,

И аду казнь ее замена.

После Дмитриева стало невозможно писать такие темные и шершавые стихи (хотя, по существу, в них устарело сегодня только одно слово: «Секвана»), Дмитриев победил. Но сегодня, когда победитель и побежденный давно уже спят в могиле, это никому не интересно. Борьба закончилась, остались стихи Дмитриева и стихи Петрова. Первые, более чистые, более музыкальные, уступают вторым в содержательности и силе.

Очень интересны последние годы Дмитриева: он жил в Москве, в отставке от царской службы и от поэзии – и, надо сказать, в отставке почетной. Он закончил свои дела, красиво закончил, и жил не столько наблюдателем новой, сколько представителем прошлой литературной эпохи.

Пушкин набросал портрет Дмитриева в эти его последние годы:

…в душистых сединах

Старик, по старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

Не могу отказать себе в удовольствии и приведу хотя бы две шутки Дмитриева из числа сохранившихся в его обширной переписке.

«Я получил от Хвостова стихи – прощание его с землею. Говорит, что он скоро полетит весь в лучах. Это любопытно было бы видеть».

А вот он, прочтя aльбомное стихотворение Шевырева, обращенное к какой-то московской даме: «Да не полюбишь никогда //Моих стихов, облитых кровью», – сообщает эти строки своему корреспонденту и добавляет: «Какою? разве из носу, от долгого сиденья за бумагою».

Вяземский, шурин Карамзина, близко знавший Дмитриева, упивавшийся его устными рассказами из времен Екатерины и Павла, ждал чудес от печатных воспоминаний Дмитриева – и был ими жестоко разочарован. Дмитриев в мемуарах официален, сдержан, корректен – застегнут на все пуговицы. Он и лучшие свои вещи – «Чужой толк», «Модную жену» – не хотел включать в итоговое издание своих сочинений. Самобытные и ярко талантливые, эти вещи были единичны, нехарактерны для такого поэта, каким сознавал, каким созидал себя Дмитриев, и нарушали композицию заветного двухтомника. Насилу Вяземский его переубедил.

Современный лиризм предполагает жизнь, расколоченную вдребезги, вывернутую наизнанку душу, сердце сочащее, нередко и разбитый нос. А уж за удачную вещь – пусть в тифозной горячке написанную, но прозвучавшую, вызвавшую энтузиазм у широкого читателя, – готовы в самом буквальном смысле заложить черту душу. Солгать, украсть…

Дмитриев дорог нам не только потому, что он много сделал, – он и сохранил многое. Человек, предполагающий перешагнуть из этой временной жизни в жизнь вечную, должен многим запастись в дорогу. И писательское целомудрие Дмитриева, я уверен, еще не раз привлечет вдумчивого читателя.

Время, в которое Дмитриев оставил литературу, – время Аустерлица и Тильзита, 1805–1807 годы. И около этого времени не без помощи Дмитриева русская поэзия окончательно мужает и твердо становится на ноги.

Начинает Жуковский – и блестяще начинает. Уже существуют первые гусарские песни Дениса Давыдова. Начинается Батюшков. В расцвете сил и таланта находится Мерзляков, почтеннейший профессор (впоследствии и декан) Московского университета, автор чеканных, тяжелостопных строф «Оды на разрушение Вавилона» и нежнейших, интимно знакомых русскому сердцу песен «Среди долины ровныя…» и «Ах, что ж ты, голубчик, невесел сидишь…»

Встречаюсь ли с знакомыми —

Поклон да был таков;

Встречаюсь ли с пригожими —

Поклон да пара слов.

Одних я сам пугаюся,

Другой бежит меня.

Все други, все приятели

До черного лишь дня!..

Друг Мерзлякова и друг Жуковского, двадцатидвухлетний Андрей Тургенев умирает в самом начале ХIХ столетия, успев, однако, написать превосходное стихотворение «К отечеству» и одну из лучших русских элегий «Угрюмой осени мертвящая рука…»

Гнедич упорно трудится над переводом «Илиады», появляются первые басни А. Измайлова.

Обретает литературную известность князь Иван Михайлович Долгоруков, поэт-дилетант, родной внук Натальи Борисовны Шереметевой.

Жизненный подвиг этой замечательной женщины, воспетый в романтической поэме Козлова, увековеченный в несравненных «Своеручных записках…», как-то замысловато контрастирует с основным тоном поэзии ее внука – напористым, несколько даже расхлябанным:

Парфен! Напрасно ты вздыхаешь

О том, что должен жить в степи,

Где с горя, с скуки изнываешь.

Ты беден – следственно, терпи.

Блаженство даром достается

Таким, как ты, на небеси;

А здесь с поклону все дается.

Ты беден – следственно, проси.

Иной шага не переступит,

С софы не тронется своей,

А сходно все достанет, купит.

Ты беден – бегай и потей.

Не правда ли, вам послышались в этих стихах некоторые цинизм, ожесточенность? Ничего подобного. Послушайте, что будет дальше:

О бедность! горько жить с тобою!

Нельзя и чувствам воли дать.

Я, рассуждая сам с собою,

Не мог вовек того понять,

Как могут люди быть такие,

У коих множество всего,

И в том же свете есть другие,

У коих вовсе ничего?

И тени цинизма нет, а только обескураживающее простодушие – чисто русская черта характера и вместе с тем отличительная особенность природного таланта, не озабоченного тем, как он выглядит со стороны. В стихах князя Долгорукова нет подтекста, в них до дна выбалтывается (за сто лет до Розанова) взбалмошный, доверчивый и мягкосердечный русский обыватель.

Надо сказать, что Долгоруков, потомок древнего и знатного рода, имевшего почти тысячелетнюю историю, о бедности писал не понаслышке. Имения Долгоруких были конфискованы при Анне Иоанновне; огромное состояние полтавского победителя фельдмаршала Б. П. Шереметева досталось брату Натальи Борисовны, который не уделил и полушки родившемуся в ссылке племяннику Михаилу (и эта несправедливость в какой-то степени способствовала неслыханному расцвету садово-паркового искусства в Кусково, Останкино и Архангельском, дала возможность троюродному брату нашего поэта, не считаясь с общественным мнением, вступить в брак с талантливой актрисой собственного крепостного театра). Не особенно удалась князю Ивану Михайловичу и карьера чиновника.

Впрочем, он сам описал свою жизнь, свои злоключения в большом стихотворении «Я», довольно необычном по той откровенности, с которой автор выболтал о себе все – много даже и совсем лишнего, ненужного.

Вот несколько отрывков из этого стихотворения, посвященных годам учения молодого князя:

Да что-то я на все тупенек смладу был:

Иное не далось, иное позабыл.

………………………

Что денег Бог пошлет, в минуту сосчитаю,

А математики совсем, мой друг, не знаю.

………………………

Учился фехтовать за дорогую цену,

И вечно попадал не в цель, а прямо в стену.

Бивал все в барабан бои до одного,

А ныне, хоть убей, не помню ничего.

В манеже три зимы меня ль не муштровали,

К езде на лошадях всемерно приучали;

Но всуе затевать, чего нет на роду:

Не только что с коня – с клячонки упаду.

Бог весть какой величины поэт получился бы из князя Долгорукова, если бы он ответственнее относился к своему таланту. Может быть, и не очень крупной. А так, валяющий экспромтом страницу за страницей, он очень оригинален и мил.

Что-то старомосковское, фамусовское – то есть фамусовские добродушие и любезная откровенность без расчетливости Фамусова, без его житейской хватки…

Семен Сергеевич Бобров. Тоже не совсем обычный поэт. Уроженец Ярославля, прибывший в Москву за знаниями и здесь почувствовавший, что не боги, так сказать, горшки обжигают, что в груди Семена Боброва тоже горит огонь, погасить который не властно ни время, «ни дождь разъедающий, ни жестокий Борей…»

Талантливость Боброва очевидна, сознание избранничества развилось в нем с необычайной силой; закончилось все это пьянством, чахоткой и безвременной смертью.

Полусумасшедший поэт, но с проблесками гениальности.

Какая густота подъемлется седая

К горящим небесам с простывших сих полей!

Смотри! почти везде простерлась мгла густая,

И атмосфера вся очреватела ей!

С востока ночь бежит к нам с красными очами… —

так пишет Бобров (в стихотворении «Прогулка в сумерки»), и уж точно здесь ощущается «соседство инобытия», вот только какого? Мистическая струя, пробивающаяся в творчестве Боброва, мутновата, источник ее сомнителен. Бобров – сын священника, и в своем стремительном взлете он от этого сословия оттолкнулся, влетел в Московский университет, в кружок Новикова, в масонский журнал «Покоящийся трудолюбец», в «дней Александровых прекрасное начало» – и сгорел в их атмосфере, которая вот уж действительно «чреватела» густой мистической мглой.

Подобно В. Петрову, Бобров – поэт, который может еще дождаться своего часа, обрести своего читателя. А при жизни он не знал читательского признания, и это, наверное, справедливо: эстетические притязания Боброва резко своеобразны, имеют мало общего с обычными человеческими представлениями о прекрасном. Боброва интересно изучать, легко восхищаться его стихами – для чтения они не годятся. Находясь в первоклассном поэтическом времени, Бобров нетерпеливо отмахивается от всех утешений, предлагаемых им, и устремляется в будущее – и в будущее, надо сказать, довольно скверное (футуризм, «научная» поэзия). Новатор и экспериментатор по призванию, что хорошего мог он создать, гребя всю жизнь против течения, способного дать (и давшего в следующем поколении) Пушкина, Тютчева, Баратынского?

Знакомясь с жизнью Семена Боброва, трудно отделаться от впечатления, что перед тобой именно загубленная жизнь. Бобров посвятил eе борьбе с ломоносовской системой стихосложения – и именно в те годы, когда система наконец заработала, начала на деле раскрывать свой громадный потенциал.

Проще было бы тронувшуюся с места снежную лавину повернуть вспять.

Тимофей Милетский, первый декадент в мировой литературе, ровно за четыреста лет до Рождества Христова написал:

Старого я не пою: новое мое – лучше!

Царь наш – юный Зевс, а Кроново царство миновало:

Прочь, старая Муза! —

и этими словами, кажется, навечно очертил и исчерпал круг возможностей авангардизма как художественного метода.

Легче легкого прогнать прочь старую Музу – единственная трудность заключается в том, что у юной Музы авангардиста «лучше» – не получается. Получается всегда хуже.

Пушкин – тот не был новатором. Пушкин ни от чего «старого» не отрекался, никаких открытий не сделал, он все получил готовым. У Пушкина было превосходное жизненное правило: «На свете дураков нет. У всякого свой ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и до царя». И он не скучал, подбирая крупицы золота, рассыпанные здесь и там у старых поэтов (и у Семена Боброва в том числе), и переливая их в совершенно новую, единственную на свете форму – «Жизнь и сочинения Александра Сергеевича Пушкина». А Семен Бобров, отмахнувшийся от опыта предшественников именно потому, что они были «дураки» (не читали Мильтона, Юнга и А. М. Кутузова) и «подлецы» (воспевали царей и цариц, состояли на государственной службе), оставил после себя лишь несколько тысяч стихотворных строк, вычурных и надутых, среди них же и самый снисходительный читатель не сыщет словечка, сказанного в простоте…

Остается сказать несколько слов о знакомстве Боброва с Радищевым. Разумеется, такое знакомство не могло сойти безнаказанно для более слабой (т. е. более разносторонней, менее фанатичной) натуры Семена Сергеевича. Многолетняя его борьба против рифмованных стихов, против силлабо-тонической системы стихосложения обычно и объясняется влиянием Радищева, для которого рифма и метр были лишь малой частью отвратительного старого миропорядка, подлежащего полному искоренению. Радищев, в свою очередь, высоко ценил творчество Боброва и, собравшись однажды посетить Крым, предполагал взять с собою плащ «для тумана, а Боброва в услажденье».

Первый русский революционер, собирающийся усладиться стихами первого русского авангардиста… Запомним на будущее эту многозначительную картину.

Не приходится сомневаться в том, что из Боброва сделали бы литературную знаменитость, родись он на сто лет позже; для своего времени, более уравновешенного, более нормального, он стал посмешищем.

Вяземский откликнулся на смерть Боброва эпиграммой:

Нет спора, что Бибрис богов языком пел,

Из смертных бо никто его не разумел.

Очень характерно то, что молодые карамзинисты, будущие арзамасцы, ценившие в жизни все высокое, культивировавшие наивно-возвышенные представления о значении поэтического искусства для судеб мира, высоты и святости обыденной жизни совсем не чувствовали и не понимали. Наполеоном ли стать на Аркольском мосту, броситься ли в пруд Бедной Лизой, но выделиться, «выйти из толпы» (по известному выражению Пушкина), прозвучать, так сказать, полнозвучным аккордом – без этого и жить не стоит.

И вот эти молодые люди непрерывно играют – с жизнью и со смертью, – то так, то этак заставляют повернуться пресловутую индейку-судьбу: вдруг да прозвучит вожделенный аккорд и восхищенный мир заплещет… Все они страшно деятельны, энергичны, шумят и хохочут, вечно куда-то спешат, скачут – и это определенно одержимость, хотя пока что и в легкой форме. Пока их просто «несет» – они как бы катятся с пологой ледяной горки, и даровое движение веселит их, будоражит кровь. («Вези куда-нибудь» – последнее слово известнейшего деятеля этой формации, завсегдатая тайных обществ и литературных кружков великолепного Репетилова).

Заигравшийся Вяземский пишет на смерть Боброва две эпиграммы и один шуточный некролог. Любой идиот понимает, что перед лицом смерти (во всяком случае – чужой) шутить нехорошо, непристойно, – умный Вяземский этого уже не понимает. А ведь Бобров не был даже литературным противником Вяземского и его веселых друзей. Просто общее внимание было на несколько дней привлечено к личности усопшего (что и естественно), давняя репутация поэта-неудачника, спьяну воображавшего себя гением, делала из этой личности легкую мишень для сатирика – вот Вяземский и расстрелял мимоходом эту мишень, просто практики ради.

Другое дело князь С. А. Ширинский-Шихматов. То был кровный враг, член первого разряда «Беседы любителей русского слова», и с ним перестали церемониться задолго до смерти.

Шихматов начал печататься в 23 года, а уже в 26 лет стал членом Российской академии – быстрый успех. Знаменитый адмирал Шишков (о нем, как и о созданной им «Беседе», весь разговор впереди) «открыл» молодого поэта и стал на долгие годы почитателем и покровителем его таланта. Покровительство в данном случае было у места. Сын отставного поручика (почти как князь Мышкин у Достоевского), князь Ширинский-Шихматов был небогат, болезненно застенчив, не имел связей в литературном и придворном мире. Шишков ввел его в общество (А. Измайлов посвятил этому событию отдельную басню, довольно злобную, под названием «Шут в парике»), выхлопотал и пенсию от Императорского Двора в полторы тысячи рублей.

Природная нерасположенность карамзинистов к Шихматову была этим покровительством усилена до крайности. Александр Семенович Шишков, угрюмый славенофил, являлся еще с 1803 года главным врагом карамзинистов, но заслуги перед родной страной, соответствующий заслугам чин, личное благородство – все это затрудняло применение против него обычных приемов литературной борьбы. Наглая фамильярность и зубоскальство, замалчивание и апелляция к городовому были здесь одинаково неудобны, не подходили, так сказать, к лицу… Безвестного, нечиновного Шихматова, прослужившего четверть века простым воспитателем в Морском кадетском корпусе, нетрудно было залягать – и тем самим огорчить, потревожить неуязвимого Шишкова.

Шихматов, болезненно переносивший нападки карамзинистов, довольно рано оставил литературу и, имея вообще склонение к духовной жизни, принял монашество. Умер он в Афинах (где был настоятелем посольской церкви) в один год с Пушкиным и Дмитриевым. Архимандрит Аникита – заметное, уважаемое имя в истории Русской Церкви. С ним связано, в частности, возобновление Старого Руссика на Афоне.

Литературную известность принесли Шихматову его лиро-эпические поэмы. «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия» – самая ранняя из них и наиболее известная (по крайней мере, вызвавшая наибольшее число пародий и эпиграмм). Вот маленький отрывок из этой поэмы, живописующий поединок русского ополченца с сарматом у стен Москвы:

Пылая мужеством обильным,

Алкая славы и хвалы,

Среди курения и мглы,

Спешит сразиться сильный с сильным.

Победой увенчать чело,

Врага низвергнуть в мрачность гроба.

Стеклись, сразились, пали оба,

И солнце жизни их зашло.

Уровень версификационного мастерства Ширинского-Шихматова исключительно высок. Современники прозвали поэта «Ширинским-безглагольным», поскольку он, создавая большие эпические полотна, умел обходиться вовсе без глагольных рифм. («Как жалко мне, что он частей и прочих речи, //Как и глаголы, не щадил», – писал по этому поводу Вяземский.)

Трудно представить, однако, что мастерски написанные поэмы Шихматова обретут когда-нибудь вторую жизнь, снова окажутся в широком обращении. Им недостает рукотворности, художественного беспорядка. Шихматов прирожденный лирик, сильный лирик, но однообразный – это какой-то педант в лирике. Ровный накал стихов Шихматова сообщает его творчеству колорит искусственности, безжизненности.

(Давно замечено, что поэты «Беседы», известные всему свету как ретрограды и обскуранты, бессильные враги благих преобразований Карамзина, были в своей поэтической практика гораздо ближе к нарождавшемуся на Западе романтизму, чем их противники. Безусловно, это говорит о талантливости беседчиков, об их художественном чутье, но еще больше – о той фантастической, предгрозовой духовной атмосфере, которой «очревател» на рубеже столетий официальный Петербург и которая отразилась законным порядком в деятельности полуофициальной «Беседы любителей русского слова». Молодые же карамзинисты Петербурга не любили, Москву презирали, с английским предромантизмом знакомы не были, германской философией не интересовались – высшим авторитетом в литературе еще долго оставался для них покойный Вольтер.)

Творчество Шихматова целиком принадлежит предромантизму. Очевидные для нас сегодня недостатки его поэм (перенапряженность, условная психология героев) как раз и были для своего времени серьезным художественным открытием, прорывом к новой, романтической поэзии. Этим и объясняется их успех у читателя 10-х годов. Но уже к середине 20-х годов на гребне литературной моды оказываются поэмы Пушкина и Козлова, в которых те же недостатки сгущены, очищены от посторонних примесей, возведены в степень нового стиля. Поэмы Шихматова стремительно и бесповоротно устаревают.

«Беседа» была обществом ретроградным, охранительным, то есть по определению неагрессивным. Инициатива в литературной борьбе принадлежала с самого начала карамзинистам, беседчикам оставалось только огрызаться. Все же и у «Беседы» имелись свои поэты-сатирики. Среди них очень заметен князь Д. П. Горчаков.

Крупная личность и крупный характер, сформированный веком Екатерины, храбрый офицер, лично известный Кутузову и Суворову, отставной коллежский советник, мирно скончавшийся в Москве за год до событий 14 декабря, – классицист, член академии, религиозный вольнодумец и суровый патриот. «Русский Ювенал».

Стихи Горчакова предназначались узкому кругу знатоков и единомышленников. Все, что размещалось за пределами этого избранного кружка (печать, морочащая олухов; олухи, способные восторгаться слащавой и мутной «коцебятиной»), было Горчакову малосимпатично и просто неинтересно.

Автор крылатых слов:

И наконец я зрю в стране моей родной

Журналов тысячи, а книги ни одной! —

не мог соблазниться участием в начинавшемся на Святой Руси «литературном процессе».

Библиография печатных трудов Д. П. Горчакова вполне уникальна: она включает в себя как раз oдну книгу, одну-единственную, изданную внучкой поэта в 1890 году. Но и это издание, по авторитетной оценке Ермаковой-Битнер, не имеет «никакой научной ценности». Проблематична и научная ценность будущих изданий Горчакова (если они будут, конечно): архив поэта давно сгорел, рукописи погибли… Певец, «презревший печать» (слова Пушкина о князе Горчакове), почти не оставил материальных следов в литературе, промелькнул в ней какой-то тенью.

И в одном, по крайней мере, отношении эта тень была черной: известно, что современники долго путались в вопросе, кому же все-таки принадлежит авторство пресловутой «Гавриилиады» – двадцатилетнему шалопаю Пушкину или шестидесятилетнему члену академии Горчакову (бывшему, кстати сказать, почетным гостем на публичном экзамене в Лицее 8 января 1815 года – наряду с Державиным)? Советское литературоведение взлелеяло даже мечту о двух «Гавриилиадах», из которых вторая, горчаковская, просто затерялась до времени.

Ключом к религиозному безмыслию князя Дмитрия Петровича могут служить следующие его строки:

Мы слишком в жизни сей страдали,

Чтоб мучить нас еще в другой.

Поэтические страдания князя имеют четкую биографическую основу: имея призвание к военной службе, но дослужившись к двадцати двум годам только до майорского чина, он вышел в отставку, «оскорбленный тем, что его заслуги недостаточно оценили в высших сферах».

Суворов вступил в Семеновский полк четырнадцати лет и в двадцать два года был еще сержантом, но пример Суворова, как мы уже замечали, не был в центре внимания лучших литературных сил страны. Следуя за князем Горчаковым, мы вступаем в совершенно новый период русской политической истории. Именно с этого времени обида на Бога и на царское правительство, которые «не ценят заслуг» и вообще «бездарны», проникает в среду русского дворянства. А через десять-двадцать лет она уже полыхает по всей стране, приобретает характер грозного эпидемического заболевания.

«Россия дурно управляется» – вот полное исповедание новой веры, вдохновившей декабристов на попытку военного переворота. «Хуже не будет». «Пусть я прапорщик и ничему не учился, но уж конечно не глупее Аракчеева». «Как-нибудь справлюсь с управлением хозяйством и финансами России, раз с этим справляется Аракчеев». «В странах, где нет Аракчеева, виноград и персики поспевают к середине лета. Я это видел своими глазами во время заграничного похода 1813–1814 годов». И т. д. и т. п.

Но о декабристах, об их незамысловатой вере весь разговор впереди.

Пока что отметим следующее: благородного Горчакова равнодушие высших сфер не сделало политическим заговорщиком.

Враждуя с Карамзиным в литературе (вот, например, реплика Горчакова на «Письма русского путешественника»:

А сей, вообразив, что он Российский Стерн,

Жемчужну льет слезу на шелковистый дерн,

Приветствует луну и входит в восхищенье,

Курсивом прописав змее свое прощенье, —

в меткости ей не откажешь), Горчаков в политике оказывается союзником зрелого Карамзина, принадлежит к партии консервативной оппозиции, к партии противников скоропалительных либеральных реформ, затеянных Александром I в начале своего царствования.

Скажу еще раз о том, что эти годы – время величайшей духовной смуты, величайшего духовного соблазна. Даже и сегодня, спустя двести лет, невозможно понять до конца, что было тогда «хорошо» для России, что «плохо»: вольтерьянское безбожие или масонская духовность, либерализм Сперанского или консерватизм Шишкова. Все двоится. Князь Горчаков, поклонник Вольтера и Гельвеция, и князь Ширинский-Шихматов, сотрудник архимандрита Фотия по переводу «Православного исповедования», мирно сотрудничают в консервативной «Беседе», пиетист Жуковский и вольтерьянец Вяземский оказываются соратниками в рядах либерального «Арзамаса». Граф Уваров, выдающийся министр просвещения николаевской эпохи, автор исторического акта (1832 год), провозгласившего Православие, Самодержавие и Народность основами русского государственного строя, входит в эти годы в «Беседу» и в «Арзамас» одновременно, является также членом масонской ложи Фесслера – этого сциентиста, которого Сперанский пригласил в Россию на должность профессора Духовной академии…

Смотри! почти везде простерлась мгла густая,

И атмосфера вся очреватела ей! —

только и остается сказать в заключение. Соблазн и муть, почти непроницаемые, – вот что такое «дней Александровых прекрасное начало».

Г. В. Флоровский в «Путях русского богословия» указал на историческую заслугу русского масонства: именно оно противостояло долгие годы вольтерьянству, «подлинной болезни, нравственной и душевной», и вызвало-таки в обществе спасительную реакцию – «духовное пробуждение <…> от тяжкого духовного обморока». Не меньшей похвалы (но и не большей) заслуживает русскoe вольтерьянство, в меру своих сил оберегавшее общество от мутного мистицизма розенкрейцеров.

Два зверя, безбожие и оккультизм, спорили между собой за русскую душу и надолго ослабили один другого. Поле осталось за терпеливым и мудрым Филаретом, митрополитом Московским.

К 1831 году, когда Жуковский, выученик масонского Благородного пансиона, и бывший вольтерьянец Пушкин смогли выступить совместно, издав сборник патриотических стихов «На взятие Варшавы», борьба в основном была уже закончена.

А в 1811 году, казалось, нечего было и мечтать о благоприятном ее исходе. Зло безнаказанно вызревало и наливалось. Наполеон, «сын Революции <…> ужасной», тяготел над миром; Россия униженно следовала в фарватере французской политики, имевшей целью создание мирового правительства.

В 1811 году один из главных карамзинистов Василий Львович Пушкин создает своего «Опасного соседа» – бурлескную поэму, в которой описан, и очень живо, очень талантливо, быт московской бордели. Здесь же ниспровергнут лишний раз «угрюмый певец», «славянофилов кум» Ширинский-Шихматов; но особенно крепко достается в поэме князю А. А. Шаховскому.

Поучительна история вражды, которую добродушный и легкомысленный Василий Львович питал к Шаховскому на протяжении десятилетий. Возникла она следующим образом. Шаховской, первый комедиограф своего времени, в комедии «Новый Стерн» (1803 г.) высмеял двух посредственных литераторов, эпигонов Карамзина, Шаликова и В. Измайлова. Забавная комедия, которую и сегодня можно прочесть без скуки, имела большой успех у современников. Всем вдруг стало понятно, что истинная чувствительность (если таковая существует) должна отличаться от ложной чувствительности графа Пронского. «Удар, нанесенный Шаховским, был так силен, – пишет советский исследователь Гозенпуд, – что сентименталисты <…> уже не могли оправиться». Сказать или сделать что-нибудь чувствительное сверх того, что уже было изображено Шаховским в его одноактной комедии, оказалось невозможным, и сентиментализм мирно испустил дух.

В 1810 году В. Л. Пушкин выступает в печати с программным посланием «К В. А. Жуковскому», заключительная (и лучшая) часть послания была посвящена личности и учению адмирала Шишкова:

Арист душою добр, но автор он дурной

И нам от книг его нет пользы никакой;

В странице каждой он слог древний выхваляет

И Русским всем словам прямый источник знает:

Что нужды? Толстый том, где зависть лишь видна,

Не есть Лагарпов курс, а пагуба одна.

В Славянском языке и сам я пользу вижу,

Но вкус я варварский гоню и ненавижу.

В душе своей ношу к изящному любовь;

Творенье без идей мою волнует кровь.

Слов много затвердить не есть еще ученье;

Нам нужны не слова, нам нужно просвещенье.

То есть образованный человек, деятель русской культуры, не обязан разбираться в языке русского богослужения. Развивать и совершенствовать свой вкус, изучать 16-томный курс эстетики, составленный Лагарпом, – вот первоочередные задачи, стоящие перед писателем в России.

Князь Шаховской поднимает перчатку, брошенную Шишкову. В ироикомической поэме «Расхищенные шубы», над которой работал в это время Шаховской, появляется проходной персонаж по имени Спондей, любитель покушать. Когда Гашпар, главный герой поэмы, выступает в некоем собрании с затянувшейся речью, Спондей внезапно выстреливает в него последними четырьмя стихами из послания «К В. А. Жуковскому» (только расположенными в обратном порядке) и заканчивает свою эскападу настойчивой просьбой говорить «кратче» – дело в том, что пробило десять часов и Спондею пора завтракать.

Вот и все. В ответ на эту обиду и появляется в «Опасном соседе» отрывок, посвященный Шаховскому. Этого автора, по мысли В. Л. Пушкина, могут читать и ценить только в таких местах, где:

Пунш, пиво и табак стояли на столе.

С широкой задницей, с угрями на челе,

Вся провонявшая и чесноком и водкой,

Сидела сводня тут с известною красоткой.

…………………………

Две гостьи дюжие смеялись, рассуждали

И Стерна Нового как диво величали.

Прямой талант везде защитников найдет!

Но вот кривой лакей им кофе подает…

Так родился полемический прием, которому суждено было расцвести пышным цветом в русской демократической поэзии 60-х годов XIX века.

Читающая публика, жадная до всякой новизны, приняла с восторгом и эту новинку: слова «прямой талант везде защитников найдет» надолго стали пословицей. Сам Василий Львович, перечисляя на старости лет свои заслуги перед Поэзией и Правдой, особенно выделил эту:

Я злого Гашпара убил одним стихом.

И вот здесь стоит остановиться и задуматься.

Безусловно, «Расхищенные шубы» – слабая вещь, но все правила приличия, принятые в общежитии, в ней соблюдены. Не вызывает сомнения и существо вопроса: добродушный, прожорливый Спондей действительно похож на Василия Львовича, некоторые легковесность и пустозвонство действительно отличают послание «К В. А. Жуковскому».

«Опасный сосед» – вещь ярко талантливая, но выпад против Шаховского, содержащийся в ней, груб и несправедлив. «Новый Стерн» так же не у места в публичном доме, как «Влюбленный Демокрит» Реньяра или «Метафизик» Хемницера. В сущности говоря, Шаховской стал жертвой элементарной провокации: пронырливый Василий Львович подбросил пьесу своего заклятого врага в домишко «с калиткой на крюке» – и, торжествуя, пригласил понятых…

Совсем по-другому оценивали эту ситуацию карамзинисты.

«В его “шубах” не одному Пушкину досталось, но всем честным людям, – пишет Батюшков в 1812 году князю Вяземскому. – Какое невежество! какая бесстыдность!»

«И какая знакомая мораль!» – добавим уже от себя.

Тонкая и учтивая ирония – зло, ею задет «честный деятель». Грубое оскорбление – добро, еще и не так следовало бы обругать невежественного, бесстыдного, злого Шаховского.

Чем же доказывается невежество Шаховского? Тем, что он иронизировал над честным деятелем. А бесстыдство и злость? Тем же.

Мораль такого типа именуется в обиходе готтентотской. Запомним на будущее, что задолго до Чернышевского и Д. Минаева готтентотскую мораль во всем ее немудрящем блеске продемонстрировал перед нами Константин Николаевич Батюшков – превосходный человек и тонкий поэт. Очевидно, дело тут не в личных качествах, не в степени образованности и даже не в пресловутой «внутренней культуре». Ну что, в самом деле, общего у Батюшкова с Чернышевским? Да только одно: принадлежность к прогрессивному крылу в литературе.

Добро, которое не для Бога делается (мы уже говорили об этом), замутняет духовное зрение, горячит кровь, вызывает повышенное самочувствие: «Тут подлецы, там негодяи, здесь я с горсткой честных людей». Понятно, что личные грехи перестают смущать литератора, столь густо обступленного негодяями и подлецами. Присягнувший на верность какой-нибудь очередной партии Добра неминуемо попадает из царства благодати в царство пошлости.

Любопытно проследить за тем, как покарала Немезида активнейшего из карамзинистов – князя Вяземского. В юности своей он долго преследовал А. А. Шаховского злыми насмешками (пользуясь при случае его художественными открытиями: см. стихотворение 1811 года «Отъезд Вздыхалова», написанное полностью по мотивам «Нового Стерна»), девять его эпиграмм, направленных против опального комедиографа, составили цикл «Поэтический венок Шутовского». В старости, когда стал чище жить и лучше писать, сам попался на зубок бешеному правдолюбцу Белинскому, стал известен читающей России под именем «князя Коврижкина», «холопа в литературе».

Что ж, «Коврижкин» как аргумент в литературном споре ничем не уступает «Шутовскому».

Назовем еще два-три имени и на этом закончим наконец перечисление новых поэтов, заявивших о себе в начале царствования Александра I.

Панкратий Сумароков – внучатый племянник Александра Петровича Сумарокова, автор очень талантливых пародий и эпиграмм. Провел пятнадцать лет в Тобольске, куда был сослан царем – держитесь крепче, я процитирую сейчас советский источник – «за необдуманную подделку крупной ассигнации». Сумел оживить литературную жизнь Сибири.

Сумарокова карамзинисты не трогали, может быть, уважая в нем жертву самовластья.

Анна Бунина – девица из хорошего дворянского рода, но одинокая, бедная и больная. Императрица назначила Буниной пенсию – наверное, этим объясняются нападки на нее нестяжателей-карамзинистов, будущих арзамасцев. А иначе трудно объяснить их вражду – Бунина очень порядочный поэт, образованный, опрятный, строгий, и, как заметил Карл Грот, сын академика: «Имя “Русской Сафо” дано ей вовсе не в насмешку, а как лестная, шутливая похвала со стороны многочисленных и достаточно компетентных поклонников ее дарования». Притом на подвижническую и печальную жизнь Буниной набросила трагическую тень ее неразделенная любовь к И. И. Дмитриеву. И вот тончайший, культурнейший Батюшков пишет по поводу этой любви эпиграмму (как бы от лица Дмитриева), просто обескураживающую своей грубостью и топорностью:

Ты – Сафо, я – Фаон, об этом и не спорю,

Но, к моему ты горю,

Пути не знаешь к морю, —

как-то их все смешило, этих молодых, этих передовых людей.

Последние шесть лет жизни Бунина медленно умирала от рака, не могла уже ни сидеть, ни лежать, могла только стоять на коленях и так жила, писала, переводила – очень странно, что по этому поводу не родилось ни одной эпиграммы. Тут арзамасцы недоглядели.

Средний уровень русской поэзии в это время уже очень высок, близок Золотой век, выход на поверхность золотоносной жилы, и в породе уже очень часто попадаются частицы золота. Вот одна из таких крупинок у Буниной:

Блеснул на Западе румяный царь природы,

Скатился в океан и загорелись воды.

Безусловно, душевный склад Буниной старомоден, строй ее лиры несовременен, но стоит ли так уж сильно надеяться на эту нашу современность, которая тоже ведь уйдет в прошлое – со своими модами, со своим «Союзом Независимых Государств». Еще неизвестно, чей душевный строй окажется ближе далекому потомку, – а он будет общий у нас с вами и у Анны Петровны Буниной.

В это же время расцветает дарование Озерова, ставшего властителем дум своего поколения – поколения, отстоявшего Россию в Отечественной войне.

Трагедия Озерова – гибрид классической трагедии и сентиментальной повести. Чувствительные монологи его героинь в исполнении великой актрисы Семеновой потрясали зрителей, хотя, конечно, не прибавляли пьесам Озерова достоинств чисто драматических.

Мы помним, что князь Шаховской когда-то выступил против чувствительности Шаликова и В. Измайлова, он же был до 1818 года членом дирекции Императорских театров – и вот в среде карамзинистов родилась легенда (абсолютно беспочвенная) об интригах Шаховского, повредивших театральной карьере Озерова и приведших к душевной болезни драматурга. Шаховской и Озеров надолго стали Ариманом и Ормуздом арзамасской мифологии.

Мы далеко не всех талантливых поэтов начала XIX века вспомнили сегодня (не успели поговорить о Милонове, о Марине, даже о Каменском) – молодых дарований было много, и в обществе интерес к поэзии был чрезвычайно велик.

Расцвет налицо. Но за этим расцветом явственно ощущается неблагополучие, какой-то ветер гуляет по стране – злой сквознячок, предвестник «большого ветра от пустыни».

Кризисное время, напоминающее так сильно канун Первой мировой войны, когда тоже наблюдался в России кратковременный расцвет искусств.

В предчувствии смертельной опасности гений нации напрягается, торопясь выполнить свое задание, – тот же закон понуждает фруктовые сады цвести особенно обильно и плодоносить до истощения в канун самых морозных, губительных зим.

И еще одна черта этого времени (для современников вовсе незаметная, но ослепительная для потомков) должна быть обязательно упомянута. Прекрасно сказал о ней Иван Сергеевич Аксаков, воспользуемся его словами: «И вот, в урочный час, словно таинственной рукой раскидываются по воздуху семена <…> и падут они, как придется, то на Молчановке в Москве на голову сына гвардии капитан-поручика Пушкина <…> то в тамбовском селе Маре на голову какого-нибудь Баратынского, то в брянском захолустье на Тютчева…»

Названы три имени. В иерархии русских поэтов за ними закреплены (и думается, навечно) верхних три места. Вспомним еще Языкова, Дельвига, Веневитинова, Хомякова… Весело просто перечислять эти имена. Родившись в урочный час, пережив детьми нашествие иноплеменников, они остались в истории обаятельнейшим литературным поколением России, ее славой, нашим утешением.

1803 год памятен в истории русской поэзии как год рождения Тютчева. В том же году адмирал Шишков, первый в России детский поэт, член академии (впоследствии – многолетний ее президент), печатно выступает против литературной моды, против Карамзина.

Шишков и Карамзин. В дальнейшем это противостояние разовьется в противостояние «Беседы» и «Арзамаса», к концу 30-х годов оформится окончательно как противостояние западников и славянофилов. Тема огромная, и нам неизбежно придется сузить ее и упростить, иначе наша тема, тема поэзии, совсем утонет в волнах историософии, культурологии и прочих стихий века сего.

Итак, в своем «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» Шишков выступил против нового литературного стиля, опиравшегося на разговорную речь образованного общества. По мысли Шишкова, эта речь настолько засорена галлицизмами, что не только не способна служить образцом, но и русской-то речью может быть названа с большой натяжкой.

Развивая учение Ломоносова о трех стилях, Шишков подразделяет русский язык на три уровня, на три «слога». Источником высокого слога становятся у него священные книги Русской Церкви, источником простого слога – народная поэзия и русские летописи, а вот средний слог (т. е. именно язык образованного общества) должен, по мысли Шишкова, находиться в живой связи с высоким и простым слогами, должен из их запасов непрерывно обогащаться.

Карамзин, как известно, никогда не отвечал на критики, не ответил он и на вызов Шишкова. За него это сделали образованнейшие из карамзинистов – Макаров и Дашков. Их антикритика свелась к тому, что они, во-первых, уличили Шишкова в каких-то микроскопических погрешностях против церковно-славянского языка, а во-вторых, с торжеством указали Шишкову на тот факт, что его собственный «средний слог» не вполне свободен от галлицизмов. («Сам дурак», «сам съешь» – еще один полемический прием, которому уготована была блестящая будущность.)

Больше с Шишковым не спорят, его обходят стороной; литературная молодежь воспитывается в духе отрицания его идей (причем детальное знакомство с ними не является чем-то обязательным или хотя бы желательным), и, по свидетельству современника, «всякий, кто осмеивал этого старовера и славянофила, имел верный успех в модном свете».

Можно было бы порадоваться за русское общество начала XIX века – порадоваться тому, что языкознание сделалось для него предметом важным, вызывающим сердечное участие и горячие споры, – но, к сожалению, радоваться здесь особенно нечему. Перефразируя поэта Некрасова, можно сказать, что «не очень много занимались языкознанием тут, и не в языкознании была тут сила».

Ведь о чем, в сущности, спорят Шишков с Карамзиным?

Основная интуиция молодого Карамзина выражена в «Письмах русского путешественника» тремя словами: «Россия есть Европа». Европейская жизнь потому и описывается Карамзиным с такою приятностью и аппетитом, что это (по замечанию Лотмана) «некоторое возможное будущее России». Как всякий западник, молодой Карамзин принимает Запад целиком: трагическое мирочувствие Руссо и просветительский оптимизм Вольтера нравятся ему одинаково, несовместимости этих мирочувствий он не замечает. «Единство и братство всех просвещенных народов абсолютно неизбежно. Небо над всей Европой безоблачно. Русский человек есть европеец, только недоделанный».

Как всякий западник, Карамзин отстает от европейского просвещения. Шишков же, утверждая наличие вечных черт национального характера, утверждая (в 1803 году) незакономерность влияния одной национальной культуры на другую, находится в завтрашнем дне европейской науки. Это – темы немецкого романтизма.

Основную интуицию Шишкова удобнее и легче всего будет выразить словами Катенина – писателя, не принадлежавшего «Беседе» формально, но, как бы это поточнее сказать… Аполлон Григорьев сказал бы, что сама «Беседа» была у нас допотопной формацией Катенина.

Итак, символ веры молодого Карамзина – «Россия есть Европа».

А вот точка зрения Катенина: «Россия искони не имела ничего общего с Европой Западной: первые свои познания художества и науки получила она от Цареграда, всем рыцарям ненавистного, ими коварно завоеванного на время, жестоко и безумно разграбленного. В наших церквах со слезами и в черных ризах умоляли на милость гнев Божий, когда крестовики в своих пели торжественные молебны».

Арзамасец Батюшков называл церковно-славянский язык «мандаринным, рабским, татарско-славенским» и восклицал: «Когда переведут Священное Писание на язык человеческий?»

А вот мнение Катенина о славянской Библии: «Мы признаем ее краеугольным камнем нового здания, которое воздвигнул Ломоносов, достраивали Петров, Державин, Костров, Дмитриев, Озеров, князь Шихматов, Гнедич и другие, писавшие с дарованием в роде высоком».

Но это все Катенин напишет позже, после войны 1812–1814 годов, в которую сам Катенин был боевым офицером в Преображенском полку, а Шишков, государственный секретарь Российской империи, «двигал духом России… Писанные им манифесты действовали электрически на целую Русь» (С. Т. Аксаков). А пока что добродушный и прямолинейный Александр Семенович в своем «Рассуждении о старом и новом слоге» мимоходом удивился тому, что многие молодые писатели, впрочем «весьма острые и благомыслящие», предпочитают новый слог старому, хотя старого-то и не знают, «не читав ничего, кроме переводимых по два тома в неделю романов, и не бывав сроду ни у заутрени, ни у обедни».

Вот это последнее замечание и вызвало бурю ненависти к Шишкову. И прежде всего, оно было определено как «донос». И это очень смешно.

Имя Карамзина в «Рассуждении» не упоминалось ни разу; но если бы даже Карамзин действительно отроду не бывал в церкви, а Шишков написал по этому поводу формальный донос и отнес его в канцелярию Священного Синода, то, разумеется, никаких последствий для Карамзина такой донос в 1803 году не имел бы. А вот Шишкову, подавшему свое мнение по вопросу, лежащему вне сферы адмиральской компетенции, пришлось бы явиться к митрополиту Амвросию и получить соответствующее внушение.

Тем не менее, эти слова («доносчик», «донос»), распространяясь шире и шире, оказывали вполне понятное воздействие на пылкую дворянскую молодежь, определяли ее отношение к личности адмирала Шишкова. Здесь мы присутствуем чуть ли не при рождении той «странной власти», которая стала в России XIX века «сильнее всяких коренных постановлений», – вы понимаете, что я говорю сейчас про либеральную жандармерию. Она появляется на свет намного раньше, чем официальная жандармерия, которую вынужден был завести Николай I после событий 14 декабря.

Ненависть молодых карамзинистов к Шишкову очень понятна психологически. Карамзиниста ведь «несет»: он по-новому совершенно чувствует, он культивирует такие вкусы, такие привычки, о которых и слуху не было лет 10–20 назад в стране Скотининых и Простаковых, он в восторге от себя самого и от своих друзей – и вдруг из пустыни (ибо мир, в котором не живут сердцем, пустыня) раздается этот грубый, равнодушный голос, напоминающий о церковной службе, которую нужно выстаивать два-три часа (а каково это человеку подвижному!), за которой нужно молчать, выслушивать ненавистную славянщину, после которой какой-нибудь поп, того и гляди, ткнет тебе в губы руку для поцелуя или даже крест… Тут мудрено не прийти в бешенство! И кто напоминает, кто учит? Старик Шишков, который сам женат на лютеранке, в доме у которого на французский манер, как у всех порядочных людей, воспитываются племянники! Что ему нужно, чего ему не хватает?!

В историческом споре Карамзина с Шишковым Карамзин, как мы помним, не участвовал. Он занимался русской историей, погружался в работу все глубже, в чем-то менялся, старел… Пройдет совсем немного времени, и Шишков с одобрением напишет, что в своей «Истории» Карамзин «не образовал язык, но возвратился к нему, и умно сделал».

То есть язык «Истории государства Российского» есть именно тот язык, за который ратовал президент Российской академии А. С. Шишков. В год выхода в свет первых восьми томов «Истории» ее автор избирается наконец в члены академии.

5 декабря 1818 года Карамзин произносит вступительную речь. И говорит он о том, что высшей целью мировой истории является «раскрытие великих способностей души человеческой». Ничто иное. Русская пословица «Каков в колыбельку, таков и в могилку» вполне оправдалась на Карамзине. Верность гуманистическим идеалам он сохранял до конца.

Но ведь только в ХХ веке гуманизм выговорил свое окончательное слово: человекобожие, антихристианство. В 1818 году сам черт, наверное, не до конца представлял, куда заведет вдохновленное им движение. Шишков, во всяком случае, этого не знал. Для него достаточно было, что Карамзин «возвратился к языку» (якобы), перестал его портить. Вражда между Шишковым и Карамзиным затухает, не успев разгореться.

Но карамзинисты полны боевого задора, у них зубки прорезались и, как это обычно случается с молодыми зубками, зачесались; карамзинисты создают «Арзамас» – общество скорее ритуальное, чем литературное.

«Беседа любителей русского слова» («губителей», в прочтении карамзинистов) была основана в 1811 году, на следующий год началась европейская война, а уже по ее окончании, в 1815 году, организовался «Арзамас». Подробнее об этом времени мы поговорим, если Бог даст, в следующий раз. Сегодняшнее чтение закончено. И только одно замечание – на дорожку, чтоб было о чем подумать в перерыве.

Название «Арзамас» родилось следующим образом. Некий воспитанник Академии художеств, женившись, перебрался на жительство в Арзамас. И раз уж все равно приходилось ему там жить, открыл при своем доме частное учебное заведение – школу живописи.

По какому-то случаю об этом прослышал Вяземский, узнали другие молодые карамзинисты, и им это показалось невероятно смешным: в захолустном Арзамасе обнаружилась Школа Живописи! Стали обыгрывать смешную ситуацию, перебрасываться словечками; кто-то придумал назвать эту школу Арзамасской академиею – получилось еще смешнее («хохот пуще», как сказал бы Грибоедов); и наконец, в подражание учредили в Петербурге «Арзамасское ученое общество».

Таким образом, молодые карамзинисты избрали Арзамас как символ русского захолустья и русской дикости, подняли для борьбы с угрюмым славенофилом Шишковым такое вот издевательское, веселенькое знамя, которое означало: «Вот тебе твоя народность. Ар-за-мас! На, ешь…»

Довод неотразимый, конечно; набравший особенную силу в послесоветский период нашей истории. Но именно к Арзамасу приписаны Саровская пустынь и Дивеево – это все Арзамасский уезд. Преподобный Серафим Саровский прожил здесь 55 лет, а с 1810 по 1815 год находился в строгом затворе, молясь за Россию, чье существование подвергалось в эти годы смертельной опасности. И именно к этим местам приковано сегодня (после обнародования архиепископом Аверкием «Великой дивеевской тайны») внимание всего православного мира.

Такая вот история с «Арзамасом», такое совпадение, которое можно при большом желании счесть случайностью.

1996

Чтение 4

Сегодня мы продолжим разговор о русской поэзии в царствование Александра I и закончим 1825-м годом, то есть будем говорить о времени, непосредственно предшествовавшем Золотому веку нашей поэзии.

Небольшой промежуток времени, но насыщенный, богатый событиями, главное из которых, безусловно, Отечественная война 1812 года, грандиозное столкновение двух сил, которые мы назовем вслед Тютчеву, – Россия и Революция.

Наполеон, «сын революции ужасной», вступает в русские пределы, и его крушение, гибель его шестисоттысячной армии становятся новым звеном в той цепи святых чудес, из которых состоит даже и до настоящего времени история России.

О Французской революции мы с вами заговаривали уже неоднократно; может быть, вам запомнились слова К. Леонтьева про «общечеловеческий вред», ею причиненный.

Тот же Леонтьев за три года до смерти пишет про Францию 1888 года: «Все в ней, в ее жизни стало бледнее на наших глазах (на глазах людей уже немолодых, как я). Религию гонят и презирают, и верующие люди уже не находят в себе сил для кровавого в пользу веры восстания, пышности настоящей, аристократической, нет, есть капиталистическая фальсификация барства. Монархия прочная, серьезная, требующая подчинения любви, уже неосуществима». И дальше следуют рассуждения Леонтьева о падении французской литературы, также совершившемся на протяжении одной, не очень долгой, человеческой жизни.

И все это очень примечательно! Мы знаем, что Леонтьев юношей-студентом принял участие в Крымской войне и вынес из своего опыта общения с пленными французами довольно невыгодное впечатление о французском национальном характере («сухие фанфароны», «масса самоуверенных парикмахеров» и т. п.), в тридцать три года вынужден был проучить хлыстом французского консула на Крите, в сорок один – начал писать трактат «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения», почти полностью построенный на французском материале… И вот теперь, на пороге старости, Леонтьев начинает по-другому видеть прошлое: оказывается вдруг, что Наполеон III, «Дюдеванша», Мюссе были все же довольно яркими, довольно симпатичными людьми – по сравнению с парижскими знаменитостями последнего извода, совершенно уже бесцветными.

В канун столетнего юбилея Французской революции Леонтьев свидетельствует, по сути, о снижении отметки, на которой находится европейское человечество, об ухудшении качества его жизни. Таков главный результат революции, в этом и состоит причиненный ею «общечеловеческий вред».

Старшие славянофилы первыми у нас начали бить тревогу, указывая на сползание под гору европейского человека. Хомяков, воспевший былое величие Запада в проникновенных стихах:

О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая

На дальнем Западе, стране святых чудес:

Светила прежние бледнеют, догорая,

И звезды лучшие срываются с небес, —

увидел раньше других, что в западной культуре «душа убывает». Иван Киреевский, начинавший литературную борьбу издателем «Европейца», закончил тем, что в европейском человеке после 1848 года с грустью разглядел элементарную одержимость: «Чувствуя тьму свою, он, как ночная бабочка, летит на огонь, считая его солнцем. Он кричит лягушкой и лает собакой, когда слышит Слово Божие».

Но старшие славянофилы, возвысившие чистоту жизни над чистотой слога, но Константин Николаевич Леонтьев, с пугающей точностью предсказавший ход истории в XX столетии, – люди все-таки посторонние по отношению к миру и к его литературе. Члены Церкви – миряне, они писали по послушанию, благословение Церкви ясно отпечаталось на их трудах.

Но вот П. Валери, которого никто еще не заподозрил, кажется, в «догматизме», в предосудительном желании сподобиться вечных благ и избавиться вечных мук, оглядывается однажды назад, начинает всматриваться в жизнь, какою она была до 1789 года, и у него вдруг вырывается такое полупризнание в любви: «Европа была тогда лучшим из возможных миров; власть и терпимость в ней уживались <…> Даже улица была сценой хороших манер. Торговцы умели построить фразу. Даже откупщики, даже девки, даже шпионы и сыщики изъяснялись так, как нынче никто. Казна взимала с учтивостью. Дни <…> не были уплотнены и загружены, они катились медлительно и вольно; расписания не дробили мыслей и не делали смертных рабами усредненного времени и друг друга. Все бранили правительство; все еще верили, что можно найти нечто лучшее. Но заботы отнюдь не были неимоверными».

Революция нанесла Франции неисцелимую рану; агония великой страны продолжалась четверть века, и эти судороги, эти конвульсии остались в истории под именем Наполеоновских войн, затем… Угасание и разложение – «смесительное уравнение», по излюбленному выражению Леонтьева.

Спустя сто лет даже Поль Валери, «удачник в демократии», холодный и умный законодатель парижской интеллектуальной моды, оказывается в курсе происходящего и мимоходом подтверждает (что называется, камни вопиют): жить стало хуже.

Труднее и хуже становится жизнь. Никакие триумфы техники и санитарной гигиены не могут уже скрыть этого.

Жизнь становится хуже, и человек становится хуже. В литературе это особенно заметно. Не будем обсуждать путь, пройденный французской литературой за триста лет, – от высочайшего уровня, установленного Декартом сразу, с первой попытки (и именно с этой высоты сказали свое слово миру Паскаль, Корнель, Мольер), к уровню Сименона, Сартра и Камю, – путь во всех отношениях катастрофический. Рассмотрим хороших французских авторов, расположившихся по разные стороны от роковой черты (1789 год), но не слишком далеко от нее.

Ведь нельзя сказать, что Реньяр, Лесаж, Мариво лучше пишут, чем Стендаль, Бальзак, Мериме. Нет, Стендаль, Мериме, даже и Бальзак, пишут тоже неплохо. Разница не в уровне письма – разница лежит в качестве жизни, которую они описывают, о которой свидетельствуют. В мире Мариво не то чтобы просто удобнее, приятнее жить, чем в мире Стендаля (это-то понятно, это и Валери готов подтвердить), – в мире Мариво пока еще стоит жить. В мире Ж. Сореля и Растиньяка жить уже нельзя. Незачем становиться третьим в этой компании, не стоит.

Основная интуиция передового европейского человечества выражена очень ярко Прудоном: «Великий Пан умер! Боги удалились, цари уходят…» Это 1848 год, минута торжества, не омраченного еще Венгерским походом Паскевича. Радость, как видите, бьет через край…

(Широчайшую известность приобрела впоследствии аранжировка этой победной мелодии, выполненная Ницше: «Бог умер». Тут взгляд изнутри протестантского мира, ставший откровением для этого мира. Снаружи было заметно уже очень давно, что протестантский бог при смерти, и Тютчев, по долгу службы много живший в Германии, с большой художественной силой запечатлел минуту прощания в стихотворении 1834 года «Я лютеран люблю богослуженье…»)

Но мир, из которого «боги удалились», для житья непригоден. Мир без Бога воистину пошл, вернее сказать – пошл его обитатель, завистливый, суетливый средний европеец, устраивающийся в Божьем мире на началах равенства, братства и свободы. («Свобода» в этой популярной триаде и означает жизненное устройство без Бога и без Царя. Зависимость от банка, дающего или не дающего кредит, зависимость от государственного чиновника, определяющего состав той тошнотворной бурды, которой будут пичкать ваших детей в школе под видом «гуманитарных наук», зависимость от сырого и вонючего газетного листка, процеживающего информацию сквозь невидимые вашему глазу фильтры, – все это «свободе» не мешает.)

Неудивительно, что в многотиражной западноевропейской литературе середины века (Гюго, Диккенс, Жорж Санд) такое обилие дешевых эффектов, риторики, бумажных страстей – это не просто падение вкуса (хотя и оно тут, безусловно, присутствует), это и веление времени. Нужна большая трескотня, нужны сильные средства – хлопушки, дымовые шашки, магниевые вспышки, – чтобы не замечать того, что тихо стоит перед глазами. Оборвалась последняя ниточка, связывавшая жизнь государства с абсолютным началом; место народа, ведомого и хранимого Богом, заступила масса безликих индивидуальностей с их конституционными правами; душа народа умерла или уснула, а значит, и поэзия, эхо народной души, должна смолкнуть.

Но это все впереди. А на очереди у нас взрыв богоборческой ярости, богоборческого восторга – поход Наполеона на Россию.

Наполеон I. Сын безвестного адвоката, сделавший карьеру во время гражданской войны (самое интересное в этой головокружительной карьере – и о чем никогда не вспоминают – это другие, те безымянные для нас французские офицеры, которые не захотели расставлять французские пушки для стрельбы по французскому городу Тулону, остались капитанами, лейтенантами… остались людьми), первый сверхчеловек Новой истории, удачливый полководец, выдающийся администратор, французский император, коронованный патриархом римской церкви, взявший в жены дочь апостолического императора Франца, сделавший маршалами сыновей конюхов и портных, назначивший королями своих братьев и кузенов…

И все эти маршалы, кузены, конюхи и короли в разнообразно расшитых мундирах переходят Неман и скачут по зеленой равнине… Восторг, восторг!

И идут они, надо сказать об этом прямо, на пустое место. Ибо именно такова многовековая мечта европейцев о России.

Для них находится здесь некий «Восток», сакральное притяжение которого, мистическое значение для судеб мира ощущаются довольно остро, чувствуются кожей, – но это притяжение, не поддающееся рациональному объяснению, только попусту раздражает дисциплинированный ум западного человека. Отвлеченный им от неотложных хозяйственных дел, «гордый взор иноплеменный» снова и снова начинает вглядываться в наши заснеженные просторы, вооружаясь год от года все более совершенной оптикой, – и снова и снова не находят у нас ничего.

Царская охранка… погромы… необразованная церковь… снега, медведи… Иван Базилид… пьяные и бесхарактерные slavs (а слова с этим корнем во всех главных европейских языках имеют одинаковую эмоциональную окраску: раб, слюни, подхалим, презренный, гнусный и т. п.)… Ничего больше.

Какое-то наваждение, мираж, с которым необходимо покончить любыми средствами – для внутреннего равновесия, что ли. И снова и снова накатываются с запада волны, чтобы захлестнуть, поглотить, цивилизовать это заколдованное место.

Россия – сердце мировой истории. Западного человека (ведь и его душа христианка по рождению) волнует, тревожит, притягивает Россия. К несчастью, у нашего падшего мира голова с сердцем не в ладах. Поверить в Россию гордый иноплеменник не может, обаяние русской духовности успешно преодолевает, осмысляя ее как начало деструктивное, предательское, прямо враждебное духу прометеевско-фаустовской цивилизации[3]. Подыскиваются рациональные обоснования необходимости натиска на Восток: жизненное пространство, которым малонаселенная Россия способна поделиться с Европой; азиатские орды, готовые нахлынуть из тундр и лесов Левобережной Украины и погубить Цивилизацию; фальшивое завещание Петра Великого… Все это малосерьезно и совсем уже не рационально, но как повод следовать темному и сложному инстинкту – годится и это.

Но почему же тогда, спросите вы, с такой симпатией относились к России французские энциклопедисты? Это же выжимка, это авангард европейского человечества! И никакой недоброжелательности к нам…

Дело в том, что мистическая одаренность этой группы людей была обескураживающе мала. Обаяния русской духовности они не чувствовали, поскольку духовная область вообще была для них закрыта; Россия их не притягивала и не отталкивала. Энциклопедисты ставили на Россию как на молодую варварскую страну, способную стать хорошим полигоном для испытания передовых идей. Россия, по их мнению, больше подходила на роль Новой Атлантиды, чем Франция, где слишком сильны были вековые предрассудки, слишком глубоко въелось в кожу простолюдина устаревшее христианское вероучение…

Здесь уместно будет наконец сказать несколько слов на тему, второе тысячелетие сохраняющую актуальность, – о «молодости» России и о ее «отсталости». С одной стороны, эти тезисы выглядят смехотворными. Россия не просто очень старое государство, она – законная наследница древней и благородной культуры Восточной Римской империи и через ее посредство связана с живой традицией Эллады и Египта. Только в России (да еще на Афоне) сохраняется эта связь.

Но есть и другая сторона. И в среднеевропейских представлениях о русской отсталости содержится важное для нас указание. Безусловно, мы не можем похвалиться тем, что оставались на высоте своего призвания (быть страной-хранительницей вселенского Православия, быть Царством) равномерно с 1453 года по настоящий день, что выполнили свое задание полностью. Россия как политический и хозяйственный организм давно уже утратила свой путь и двинулась вдогонку за Западом. Но слишком велика инерция Православного Царства – избавиться от нее и слиться с Западом не за страх, а за совесть России никогда не удавалось. То мы приближаемся почти вплотную, то вдруг опять откатываемся назад лет на сто, возвращаясь к себе… Не следовать за Западом мы не можем (нас растерзают сразу же), следовать за ним нам тяжело и противно, несродно, – мы отстаем. И в этом до сих пор было спасение наше.

«Россия молода» – значит, есть надежда, что наше государство вступило на кривую дорожку «Реформации, Возрождения и крестовых походов» с непоправимым опозданием.

«Россия отстала» – то есть она и в худшие свои годы чуть ближе ко Христу, чем отступающий от Него с победным пеньем и развернутыми знаменами Запад.

В 1812 году, когда Европа, уставшая от крови и безобразий предшествующего двадцатилетия, готова была склониться перед Наполеоном, принять из его рук гарантии коллективной безопасности, согласиться на новый мировой порядок, – отсталая Россия оказалась способной разглядеть истинный смысл происходящего. Священный Синод нашей Церкви в послании своем по случаю вступления Наполеона в пределы России именовал его антихристом.

И мы не должны забывать о том, что один из сильнейших прорывов зла в мировой истории, одна из величайших попыток антихриста воплотиться были пресечены подвигом русской армии, русского народа, русского Царя.

А для Запада так и осталось загадкой, что же, собственно говоря, произошло в России в 1812 году. Лучшие европейские умы довольно скоро сошлись и успокоились на той мысли, что не произошло ничего. Нет, все запомнилось и заботливо сложилось в сердце, на самом его дне (из этих глубин и вырвался вскоре грязевой протуберанец Крымской войны), но на уровне сознательном вопрос о причинах крушения Соединенных Штатов Европы был, что называется, замят. «Ничего не случилось, сохраняем спокойствие».

Конечно, Великая армия (отличившаяся на этот раз великим мародерством) исчезла; конечно, азиатские орды вошли в Париж, ни одного стекла там не разбив, восстановили мир и порядок в Европе, которых ей хватило на сто лет, и возвратились домой. Это было, но этого как бы и не было.

Потому что ведь «во мне, а не в писаниях Монтеня содержится все, что я в них вычитываю» (Паскаль), – и дисциплинированный западный ум, обращаясь к событиям 12-го года, находит в них только то, что испокон веку содержалось в дисциплинированном западном уме, и не находит того, что произошло в 1812 году в России. В своем мозгу западный человек находит идею «настоящего русского мороза». Мороз погубил французскую армию, как на полстолетия раньше землетрясение разрушило город Лиссабон. Грустно, но ничего не поделаешь. Такие вещи иногда случаются.

О русском морозе 12-го года существует на Западе целая литература. Не будем трогать французских авторов, их можно понять и извинить, – откроем первый попавшийся английский роман (не хочу называть имени автора, на родине его почему-то причисляют к классикам, хотя в России XIX в. дарованиями такого калибра подпирали заборы) и посмотрим, что пишут про нашу Отечественную войну союзники наши, просвещенные мореплаватели.

«Он (Наполеон. – Н. К.) движется на древнюю Москву, но под стенами древней Москвы его ждет суровый русский мужик. Это дикий и непреклонный воин! Он бесстрашно ожидает неотвратимую лавину. Он верит в снежные тучи своей зимы. Безбрежная пустыня, ветры и метели уберегут его; Воздух, Огонь и Вода помогут ему. Кто они? Три грозных Архангела…» и т. д. и т. п.

Все это очень смешно. Готовясь к вторжению в Россию, Наполеон наверное уж заглянул в какое-нибудь общедоступное пособие по физической географии и выяснил из него, что поздней осенью в Подмосковье бывает холодно. Русский человек так же чувствителен к низкой температуре, как и нерусский, и, оказавшись на морозе без еды, теплой одежды и ночлега, погибает так же быстро. Заморозить свою армию (завести ее в безводную пустыню, утопить в болоте) не есть какая-то доблесть или редкость – посредственные полководцы обычно так и поступают. Десятки примеров тому можно найти уже у Плутарха.

Холода более сильные, чем ударившие в России в октябре-ноябре 1812 года, не помешали Наполеону закончить в свою пользу Эйлавскую кампанию, как не помешала жара дикому русскому мужику графу Суворову разбить в Италии несколько французских армий. Да и Кульм, Лейпциг, шестидневный поход на Париж – все это происходило в теплую погоду.

Тем не менее идея «настоящего русского мороза» плотно, как пробка, сидит в общеевропейском мозгу. И будет сидеть там до конца, потому что под этой пробкой запрятана истина, с которой невозможно согласиться, которую нельзя вынести. От которой можно сойти с ума.

Гордый Запад отчасти по принуждению (сила солому ломит), но отчасти и добровольно (больно уж xopoш Жених, сын погибели, диктующий по пять писем за один присест, берущий в свидетели своих баталий тысячелетия на вершинах пирамид) заневестился-таки под старость, склонил-таки шею под ярмо царской власти. И что же?

Народец Пятниц, только-только пробужденный к исторической жизни человеколюбивым Робинзоном-Лефортом, только-только получивший от французских энциклопедистов первый похвальный лист за успехи в преодолении своей варварской девятисотлетней христианской культуры, – вот эти слюнявые slavs поднялись как один человек в своем азиатском захолустье, одолели Жениха и повернули вспять историю (перед духом которой, воплотившемся в Наполеоне, склонились ведь и Гëте, и Гегель).

Горячка первой любви фригидных западных сердец была потушена – и так пренебрежительно быстро, легко! Просто нашлепали по заднице и поставили в угол злых мальчишек, вздумавших поиграть во всемирную монархию. Императорские орлы, пересчитанные на верхушках пирамид тысячелетия, само «солнце Аустерлица» – все отобрали, изломали и закинули на мусорную кучу. (Республики, конституции, парламенты – пожалуйста, устраивайте какие хотите, но Царь на земном шаре может быть только один, и он уже есть – уже помазан на царство в Успенском соборе.)

И европейцы, опамятовавшись, отрезвившись, насмерть перепугавшись, щелкнули каблуками в первую минуту, решили, что эти slavs сами будут, раз уж им посчастливилось… Нет. «Не нам, не нам, а имени Твоему. Живите как привыкли».

Сами не хотят. Просто не дают шалить.

Вот с этой минуты и начинается ненависть Запада к России – та, основанная на разнородности духовного опыта (оторопь Хорька перед Слоном: «Сколько же птичьего мозгу выпивает за ночь эта туша?!»), приправленная страхом упорная ненависть, о которой Пушкин устало напишет в 1831 году как о чем-то очень привычном:

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

В наши дни журнал «Guten Tag» благодушно напоминает русскому читателю о том, что Россия в пушкинскую эпоху заслуживала ненависти и что ей «в европейском контексте был присвоен эпитет “жандарм”».

Как говорится, с правдой не поспоришь. Россия – жандарм, который слишком долго маячил на европейском толкучем рынке, напоминал о скучных и неприятных правилах, установленных отсутствующим Хозяином, отмахивался от реальной выгоды, лез на ножи и под выстрелы ради абстрактных принципов («легитимность», «ключи от Вифлеемского храма»), мешал добрым людям жить, поживать, наживать… Мешал опуститься на четвереньки.

Пустое место, на которое нахлынула в 1812 году Великая армия, оказалось в очередной раз занятым.

Здесь был Серафим Саровский с его тысячедневной молитвой, был царь Александр, решивший однажды и навсегда, что почетнее ему будет затеряться песчинкой в русском море, отпустить бороду, скитаться за Уралом, питаясь печеным картофелем, чем оставаться царем в покорившейся Наполеону России; были молодой архимандрит Филарет (Дроздов), «полный замыслов и воли», и престарелый митрополит Платон, горько расплакавшийся при получении страшного известия об оставлении Москвы («Боже мой, до чего я дожил!»), но оставшийся в Вифании, вблизи неприятельских разъездов, на все время пребывания французов в первопрестольной и доживший-таки до ее очищения; были генерал Балашов, посланный к французам парламентером 13 июня и предсказавший Наполеону судьбу Карла XII, и капитан Головин, услыхавший в японском плену в августе 1813 года о том, что Москву «русские в отчаянии сожгли и удалились, а французы всю Россию заняли по самую Москву», и от души посмеявшийся вместе с товарищами над такой выдумкой изобретательных японцев; были здесь русские дети – паж Баратынский, шестилетний Иван Киреевский, потерявший в 12-м году отца (он умер, заразившись тифом в одном из госпиталей, которые устраивал на личные средства для гуртов раненых и обмороженных французских пленных), девятилетний Тютчев, сохраняемый добрыми родителями в Ярославле, восьмилетний Хомяков, дом которого сгорел в московском пожаре… Был здесь Кутузов – отставной генерал, выехавший в мае 12-го года в свое бездоходное имение Горошки в надежде поправить хозяйство и хоть как-то залатать зияющие бреши семейного бюджета. Мало кто помнит у нас (в школе таким пустякам не учат), что Кутузов задолго до войны 12-го года был смертельно ранен – дважды, с промежутком в двенадцать лет. Два раза турецкая пуля проделала невероятный путь из левого виска Кутузова в правый – «навылет в голову позади глаз». Врач, наблюдавший быстрое выздоровление Кутузова после второго ранения, в 1787 году, написал в медицинском заключении: «Надобно думать, что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного».

Страна поднялась. Сто лет обезьянничанья слетели с России как отсохший струп – и открылась молодая, чистая кожа. Помещики и их крепостные, шишковисты и карамзинисты, петербургские чиновники и московские просвирни – все вдруг почувствовали, что разделяющее их расстояние ничтожно перед размерами общей беды, все вдруг «узнали (по счастливому выражению Вяземского), что у нас отечество есть».

Позже Гоголь вспомнит эту святую и страшную минуту («в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды – все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия – один человек») и именно в ней увидит залог будущего преображения и воскресения России.

И литература тогда (последний раз, может быть, в русской истории) была на высоте момента – вся, словом и делом. Денис Давыдов и Жуковский, Катенин и Вяземский, некстати захворавший Батюшков, семнадцатилетний Грибоедов – все одушевлено, все рвется в действующую армию.

Вы помните, текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас… —

писал Пушкин в предсмертном, прекрасном своем стихотворении, в котором чувства юного школяра, чувства великого народа сливаются настолько, что их уже не различить.

«Вся Россия – один человек».

В 12-м году всероссийскую славу приобрели два поэта, сумевших послужить общему делу именно своими стихами, словом своим. Но если «Певец во стане русских воинов» Жуковского – произведение все-таки корпоративное, отразившее (как и «Слово о полку», но только с меньшим совершенством) дружинный дух – дух вождей армии, дух офицерского корпуса, – то басни Крылова проникали с одинаковой легкостью в царский дворец и в крестьянскую избу, в кабинет ученого и в военную палатку. Они цементировали русское общество. Страна оживала от столетнего духовного обморока, множеству русских людей Крылов помог найти кратчайшую дорогу к себе, к своей заповедной русскости.

Заговорив о Крылове, мы начинаем отходить от темы 12-го года. Хотя басни Крылова воевали с французами не хуже какого-нибудь Н-ского корпуса, хотя Кутузов в самом деле читал своим офицерам «Волка на псарне» после сражения под Красным, читал по рукописи и при словах:

Ты сер, а я, приятель, сед, —

снимал картуз с седой головы, – но Крылов стал Крыловым задолго до войны, принесшей ему всенародное признание. «Ворона и Лисица», «Лягушки, просящие Царя», «Музыканты», «Пустынник и Медведь» – все это написано в мирной обстановке.

Мы привычно говорим о том, что победа в войне с Наполеоном дала мощный толчок развитию национальной литературы, и редко вспоминаем о том, что в 1812 году приходилось в отчаянной борьбе спасать наличную литературу, в которой существовали уже такие капитальные ценности. «Смерть за отечество отрадна и славна», и благословен любой дикарь, защищающий вооруженной рукой свой очаг и могилы предков, но слава русских ратников, не пустивших цивилизованных живодеров, мастеров штыкового боя и кучной артиллерийской стрельбы, в тихую квартиру петербургского библиотекаря Крылова, – эта слава, конечно, благороднее и законченнее. Совершеннее.

Пушкин назвал Крылова «представителем духа своего народа». Нешуточный отзыв, требующий от нас предельной собранности и серьезности. Попробуем?

Детство Крылова было опалено пугачевщиной. О мужестве его отца, руководившего обороной Яицкого городка, мы вспоминали на прошлом чтении. Пушкин сообщает в «Истории Пугачевского бунта», что Пугачев, взбешенный неудачей очередного приступа, «поклялся повесить не только <…> Крылова, но и все семейство последнего, находившееся в то время в Оренбурге». Будущий баснописец, таким образом, не только перенес вместе с матерью все ужасы шестимесячной осады Оренбурга, но и был в четырехлетнем возрасте заочно приговорен к смерти. Известно, что у Пугачева в этом отношении («повесить») слово с делом не расходились. Вышло, однако, по-другому. Пугачев сгинул, мальчик остался жить.

Чудом уцелев в огненной пещи русского бунта, семья Крыловых перебирается на жительство в тихую Тверь, и вот здесь ее подстерегает несчастье, тоже тихое, обыденное, непоправимое, – смерть отца.

«Горька судьба поэтов…» – всех без исключения, но судьба Крылова складывается на заре его жизни как-то особенно горько. Раннее сиротство, неудача с пенсией (Андрей Прохорович, добровольно расставшись с военной службой, на гражданской просто не успел ничего выслужить), беспросветная нужда. Служба в канцелярии с десятилетнего возраста, глухая провинция, чиновники – персонажи капнистовской «Ябеды». Живой, любознательный ребенок на побегушках у этих чиновников…

На таких картинах выросла у нас во второй половине ХIХ века целая литература, и требуется немалый труд, требуется настоящее духовное мужество, чтобы обуздать воображение, этой литературой распаленное, и не унестись мечтами в тот волшебный край, где детство Крылова, детство Ваньки Жукова и «Детство» Максима Горького сольются воедино. Где жизнь нескольких поколений православных русских людей представится нам в виде лубочной мелодрамы, которую две-три марионетки («Гриша Добросклонов» и «Салтычиха») ломают на фоне задника, расписанного под цвет «свинцовых мерзостей русской жизни».

Есть, однако, авторы более древние, чем Максим Горький, есть авторитеты более надежные. Есть царь Давид, сказавший: «Юнейший бых, ибо состарехся, и не видех праведника оставлена, ниже семени его просяще хлебы». Есть Промысл, есть предусмотренное Им честное вдовство, честное сиротство. И есть Россия – страна великого страдания и великой святости, где жизнь очень часто бывала трудной и горькой, законы – суровыми, а люди зато – добрыми, поразительно чуткими к чужому горю, талантливо сострадательными. Где во времена Крылова еще твердо помнили о том, что грехи роняют род, а не смерть старшего в роде, не отсутствие денег или сильной протекции.

Род Крыловых именно после несчастья резко пошел вверх, дав России неподражаемого поэта и мудреца.

«…Не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба». Андрей Прохорович и Мария Алексеевна Крыловы были – праведники не праведники, но хорошие русские люди, каких много было у нас во все времена, и Бог не оставил их детей, о чем они, конечно же, и просили в своих молитвах, на что и надеялись.

И здесь не обошлось без Львовых.

Федор Петрович увез способного мальчугана из Твери в Петербург, в доме у Николая Александровича Львова Крылов первое время жил. Обнаружился литературный талант (сам Бецкой одобрил какой-то ученический перевод, выполненный тринадцатилетним Крыловым), начали завязываться знакомства в театральном и журнальном мире, отыскался заработок… Уже через год Крылов смог выписать к себе младшего брата, затем и мать. Талант оказался скромным, но достаточно прочным и продуктивным: театральные сочинения, сатирическая проза, стихи – все это отвечало требованиям рынка, обеспечивало стабильное и независимое существование. Так оно и тянулось год за годом – десять лет, пятнадцать лет… Все это время литературная известность Крылова достаточно велика, прочна, и только одной мелочи ему не хватает – своего читателя, читателя-друга.

Век Просвещения получил в революционном Париже неисцелимую рану. Конвент перевел просветительскую сатиру в область практических дел; гильотина, однажды появившись, не могла уже развоплотиться и спрятаться назад в книжку.

Но лязганье и хрясканье революционной жатвы не долетают до петербургских салонов с далекой площади Людовика ХV, и русское просветительство еще держится какое-то время. Жалко так сразу расставаться с красивыми и в общем-то правильными идеями. Надо подождать: возможно, учителя одумаются, отложат в сторону зазубрившийся топор и возьмутся опять за указку.

Один из лучших русских сатириков (а после смерти Фонвизина, пожалуй, и самый лучший), Крылов участвует в этом безнадежном ожидании. С годами накапливается усталость, нарастает разочарование. Правильные идеи, как парус, высоко подняты над плоским морским горизонтом, но корабль не двигается вперед, скорее пятится – ветер дует неправильный.

Крылов наконец выходит из игры – просто прекращает на время профессиональную писательскую деятельность. Около десяти лет его нет в наличной литературе; за это время успевает появиться, справить свой скромный триумф и закатиться русский сентиментализм, сменяется литературная эпоха – и вдруг ни с того ни с сего начинают с 1805 года появляться басни: «Дуб и Трость», «Ворона и Лисица», «Ларчик». Спустя четыре года выходит из печати первое отдельное издание крыловских басен. Как-то незаметно, бесшумно родилась одна из главных книг в русской литературе.

В пору моего детства еще устраивались иногда состязания лошадей-тяжеловозов. Особенно славилась диковинная владимирская порода – существа, похожие на коней былинных богатырей. Вот представьте себе лошадь, собравшуюся сдвинуть с места неимоверный – высотой до небес! – призовой воз. Усилие нарастает с каждой секундой, жилы надуваются, упряжь трещит – воз совершенно неподвижен. И даже в высший момент испытаний, всегда таинственный момент равновесия сил, воз так же неподвижен, как за час до их начала. Отчаяться и бросить – только и остается. И вот тут-то, без предупреждения, без дополнительных усилий (не хватало каких-нибудь пяти граммов), воз трогается с места и едет сам. Все косные силы преодолены и побеждены. Инерция покоя преобразилась в инерцию движения – воз еще и подталкивает лошадку. Можно трусить по укатанному снегу, потряхивая гривой.

Все это называется просто: лошадь повезла.

Что-то похожее произошло и с Крыловым. Долгое прозябание, многолетний труд без радости, без благодатных утешений. И вдруг на подходе к пятому десятку лет – «лошадь повезла». Повезла, когда выгорело без остатка молодое честолюбие (люди вызнаны вдоль и поперек, и слава уже не очень манит), когда определилась неудача жизни, когда все в этой жизни стало понемногу заплывать жирком, обрастать уютными холостяцкими привычками.

Жизнеописание Крылова, составленное П. А. Плетневым по свежим следам, в 1847 году, остается до сих пор лучшим. Из него вы можете узнать о некоторых живописных причудах стареющего Крылова. Хотя слава его уже при жизни была легендарной, хотя Крылов считался своим человеком и в «Беседе любителей русского слова», и в Академии наук, и при дворе Марии Федоровны, и в семействе ее сына-императора, а среди современников-литераторов не знал ни соперников, ни врагов, ни даже обычных недоброжелателей (поскольку никому не вредил и не мешал, имея притом благую привычку «машинально соглашаться со всяким, что бы кто ни говорил») – нежелание пускать посторонних в свою внутреннюю крепость, безгневное и оригинальное юродство оставались для него во всю вторую половину жизни наиболее характерны.

Во вступлении к своему труду Плетнев называет Крылова «в полном смысле русским человеком». Здесь это только признание очевидного для всех факта и ни в коем случае не похвала. Благородный Плетнев до глубокой старости сохранял верность Карамзину – его идеалам, его стилю, – и для Плетнева русский человек оставался разновидностью Человека Европейского, чуть недоделанным европейцем.

По мысли Плетнева, Крылов обладал громадным внутренним потенциалом, но рано успокоился, почил на лаврах, не сделав «ни одного покушения расширить тесную раму своих трудов», и «в своем праздном благоразумии, в своей безжизненной мудрости <…> похоронил, может быть, нескольких Крыловых».

Крылов, другими словами, виноват в том, что не пытался на старости лет освоить передовой опыт новейших европейских знаменитостей (Байрон, Ламартин, Г. Гейне), а так и писал до самого конца одни басни.

Образ Крылова, хоронящего в себе романтическую поэму или драму, восхитительно нелеп. Воображение наше способно ведь «расширить тесную раму» любых трудов – и почему бы нам не укорить Крылова в придачу за то, что он не стал великим химиком, не совершил географических открытий, убил в себе борца за освобождение Северной Италии от австрийского владычества и т. п.? Но в гениальной натуре Крылова имелись действительно такие стороны, которые никак не вписываются в иконописный образ «дедушки Крылова». Многие удивятся, узнав, что Крылов был одним из лучших скрипачей-любителей своего времени, что он, подобно Пушкину и Достоевскому, родился страстным игроком и около десяти лет жизни погубил за картами («Жаль будет, если он проиграет талант свой» – слова Александра I о Крылове) и проч.

М. Гордин, которому принадлежит статья о Крылове в современном Биографическом словаре (кстати сказать, одна из лучших статей в этом пестром издании), попытался сформулировать основные положения жизненной философии Крылова, ставшей результатом тяжелого духовного кризиса, пережитого им в 90-е годы. И вот что получилось у М. Гордина.

Крылов, «сохранив веру в справедливость просветительских идеалов, утратил веру в способность человечества следовать разумным идеалам и разочаровался в самой человеческой природе». Отныне Крылов «наперекор своему собственному просвещенному интеллекту постоянно станет делать упор на вековечный настрой здравого смысла, зачастую весьма наивного и убогого».

Выводы Гордина фатальным образом воскрешают в памяти давний упрек, сделанный Гоголем своему анонимному Близорукому приятелю: «Выводы твои – гниль; они сделаны без Бога». Фатальным – потому что упрек этот вообще страшно злободневен. Редкое современное исследование, редкая новая книга о классическом русском авторе могут быть им обнесены.

«Бесы влагают помыслы в сердце человека, тайны его не зная; Бог один знает сердце человека», – читаем в одном из памятников древнерусской литературы. Вот высота и тонкость мирочувствия, заведомо превышающая возможности современного литературоведения, которое дальше помыслов не идет. Ищут вошь, затаившуюся у корня волос, и думают, что проникают в тайну богосозданной человеческой личности. Между тем, помыслы у всех людей совершенно одинаковы: меньше дать, побольше получить, осудить соседа, себя оправдать и пожалеть, – и не помыслами, не вшами (у кого они есть), не запахом мочи отличается один классик от другого.

Крылова отличала независимость, почти беспримерная в истории нашей литературы: он не нуждался в единомышленниках, не искал понимания, он рано замкнул от людей свою внутреннюю клеть. Современники только одно знали о нем твердо: Крылов – загадочный человек, «Крылов никому не говорит правды» (то есть не говорит правды о себе). Несравненная житейская опытность и большой ум помогли ему создать уникальную систему защиты. Сам же Гордин пишет о том, что «от последних пятидесяти лет жизни Крылова не осталось никаких документов, содержащих его прямые суждения по каким-либо политическим, нравственным или литературным вопросам».

Тем не менее, отважный исследователь решил не пасовать перед загадкой, которая была не по силам Жуковскому, Пушкину, Грибоедову и прочим корифеям Золотого века, и, как вы только что слышали, шутя раскрыл все тайны Крылова. Великий писатель, «представитель духа своего народа», на поверку оказался циником, скрывавшим под маской добряка и обжоры опустошенную душу. «Примитивный мужицкий здравый смысл» хранился в его поэтической лаборатории как некий мерзостный реактив в колбе или спринцовке – вот этим-то реактивом Крылов тридцать лет прыскал, зажимая нос, на самые заветные свои убеждения и сердечные привязанности, снова и снова убеждаясь в том, что ни одно убеждение, ни одна привязанность не могут устоять против мерзкой жидкости…

Крылов был, короче говоря, сломленным и отчаявшимся человеком, искавшим в художественном творчестве тех маленьких радостей, какие человек, лишенный поэтического дара, находит в расковыривании болячек, расчесывании сыпей, растравливании ран.

Что ж, существуют и такие писатели. И казалось бы, если ты – литературовед, если подобный человеческий тип понятнее тебе и ближе, то и занимайся на здоровье каким-нибудь Хармсом или Кафкой, исследуй их творения… Нет, веселее почему-то писать про Крылова: «Он чувствовал то же, что и все просвещенные люди, но молчал, прикрываясь примитивным настроем здравого смысла». Господи, помилуй! Да из чего же видно, что Крылов именно это чувствовал? Кафка вел дневник, там рассказывается, в частности, что из печки, мимо которой случалось ему ходить, высунулся однажды некто с женской грудью и запустил в Кафку свои когти. Солидное свидетельство, не означающее, однако, что Пушкин, Фет, Бунин и другие поэты, воспевшие в стихах растопленную печь, были лицемерными обманщиками. Возможно, они не притворялись здоровыми людьми, а в самом деле видели в печке только наивную печку, а в кочерге – примитивную кочергу.

Поэт, написавший «Крестьянина и Работника», не мог быть разочарован в человеческой природе уже просто потому, что неплохо знал себя самого – знал человека, которому Бог дал радость вылепить не спеша такую бесподобную вещь.

Крестьянин ахнуть не успел,

Как на него медведь насел.

Подмял Крестьянина, ворочает, ломает

И, где б его почать, лишь место выбирает:

Конец приходит Старику.

«Степанушка родной, не выдай, милый!»

Из-под медведя он взмолился Батраку.

Вот, новый Геркулес, со всей собравшись силой,

Что только было в нем,

Отнес полчерепа медведю топором,

И брюхо проколол ему железной вилой.

Водопад звуков, живописующих торжество расправы над лесным людоедом, изумителен, но вообще-то тема басни очень проста. Она о человеческой неблагодарности. Неблагодарность присуща ведь и нам с вами, она присуща (в неодинаковой степени, конечно) любому человеку: «Несть бо человека, иже поживет и не согрешит». Такова наша природа после грехопадения, глупо разочаровываться в ней, не менее глупо ею очаровываться и, например, называть неблагодарность «вынужденным проявлением свободы» (как это делает Р. Барт). Неблагодарность уродлива и смешна при свете вечной правды, и наша задача – действительно увидеть ее такой хотя бы однажды, получить опытное представление об этом уродстве и этом сраме, чтобы потом узнавать их под любой маской. И здесь искусство незаменимо. Неблагодарность осуждалась до Крылова тысячу раз, но никто, кроме Крылова, не написал бы этих именно строк:

Чему обрадовался сдуру?

Знай колет: всю испортил шкуру! —

а они превосходны. Чуточку светлее стало в мире в тот день, когда они родились.

Волнение и радость, которые мы испытываем сегодня, читая Крылова, дают нам представление (очень слабое, конечно) о тех чувствах, которые испытывал в процессе творчества сам мастер.

Трудно, наверное, не замечать мажорной основы крыловского мирочувствия, не замечать той благодарности за поздний и прекрасный дар, которая присутствует почти осязательно в тридцатилетних трудах и – насколько они нам открыты – днях баснописца Крылова. Еще труднее поверить в то, что Крылов испытал разочарование в прекрасной человеческой природе своих современников.

Крылова любили, и он, по свидетельству Плетнева, к народной любви, которая его окружала, не был равнодушен: «Он, при всей осторожности своей и наружном хладнокровии, с большим чувством и как бы с умилением рассказывал о следующем. Однажды летом шел он по какой-то улице, где перед домами были разведены садики. Он издали заметил, что за одною отгородкою играли дети, и с ними была дама, вероятно мать их. Прошедши это место, случайно взглянул он назад – и видит, что дама брала детей поочередно на руки, поднимала их над заборчиком и глазами своими указывала на Крылова каждому из них».

К числу активных почитателей крыловского таланта относились вдовствующая императрица, министр финансов Канкрин, Оленин, Перовский, Жуковский, Плетнев, другие сановные знаменитости достопамятной николаевской эпохи, сам император подарил однажды сыну-цесаревичу бюст Крылова на Новый год (причем произошло это лет за пятнадцать до смерти модели) – и тем не менее у Крылова не выходил из головы этот незначительный эпизод с петербургской дамой, которая никогда не приближалась к Крылову, не пыталась навалить на его старые плечи груз своих восторгов, – она занималась делом у себя в палисаднике, и она отнеслась к Крылову с той деликатной, благородной, незаметной миру любовью, о которой только и может мечтать художник, когда на досуге размечтается о возможных наградах за труды свои.

М. Гордин – остроумный и эрудированный исследователь, но его попытка проникнуть во внутренний мир Крылова не могла быть успешной.

Любовь к людям начинается с любви к Богу – об этом можно прочесть в Евангелии от Матфея (22, 36–40), – заканчивается она иногда тем, что и люди проникаются к нам доверием, раскрываются для нас, начинают отвечать нам любовью.

Неудивительно поэтому, что нас, современных русскоязычных авторов, никто особенно не любит и не читает. А у литературы есть известное свойство: о чем ни пиши, расскажешь в первую очередь о себе самом – жизненный опыт автора торчит из любого текста, как ослиные уши. Пишем мы о Крылове – получается у нас Крылов-человеконенавистник, «насмешник из-за угла», неряха-интеллигент, наставивший фигу в кармане на ненавистное, во всем на свете виноватое русское правительство… Что ж, все это естественно и как вариант культурного времяпрепровождения совершенно невинно. Никому не запрещено фотографироваться в Летнем саду у ограды памятника Крылову. Но зачем называть эти скромные попытки самоутверждения – наукой?

Пресловутая русская лень именно в Крылове нашла, кажется, свое высшее выражение и оправдание.

На эту тему существуют десятки анекдотов, приведу здесь один из наиболее характерных (в изложении Плетнева):

«Когда-то приобрел он для украшения жилища своего несколько картин <…> Из них одна висела в средней комнате над диваном, где случалось сидеть и хозяину. Сперва картина держалась на двух гвоздиках. После один из них выпал – и она повисла боком. Долго ее все видели в этом положении. Что же отвечал Крылов, когда начали его предостерегать, чтобы не досталось голове его от картины? “Ежели действительно придется ей упасть, то рама, по косвенному положению своему, должна в падении описать кривую линию и, следовательно, она минует мою голову”».

Что тут скажешь? Конечно, забавно…

Но вот по телевидению нашему недавно показывали французский документальный фильм про одного из выдающихся артистов современности. Этот заботился о своем быте, выстроил даже несколько дворцов, где не было выпавших гвоздиков и повисших боком картин, жил там один (то есть не во всех дворцах сразу, а поочередно), имел вышколенную прислугу, охранников, личного врача – и умер в пятьдесят лет от дурной болезни; дворцы же стали предметом судебного разбирательства между троюродной племянницей артиста и каким-то собаколюбивым Обществом, которому артист неосмотрительно покровительствовал.

Крылов, как вы слышали, не захотел утруждать себя хлопотами по перевеске повиснувшей боком картины. Имея много других занятий, он рассчитал, что это дело терпит, что от этой картины его голове не достанется, – и в общем-то оказался прав. Он умер от воспаления легких в семьдесят шесть лет, оставив все свои дела (имущественные, творческие, личные) в полном порядке, причастившись в последний день жизни Святых Тайн, сохранив «спокойствие и даже некоторую веселость» перед лицом смерти.

О «христианской кончине живота нашего, безболезненной, непостыдной, мирной», молятся все без исключения православные христиане за каждой литургией – не все ее достигают. Крылов такую смерть заслужил, заработал – и что значат перед этим фактом досужие пересуды о безалаберности Крылова, о его лени?

Тот же Плетнев проницательно замечает: «Беспечность и празднолюбие Крылова происходили более от равнодушия к тому, чем жизнь увлекает других, нежели от истощения душевных его сил».

Вообще, русская лень не так проста, как может показаться кому-то с первого взгляда. И хотя американская деловитость, немецкая методичность, всепобеждающий динамизм еврейского племени по-своему неплохи (сегодня только ленивый не ставит эти качества в пример русскому человеку), но здравый смысл и Евангелие рекомендуют оценивать всякую деятельность по ее плодам. Плоды современной деловитости, к сожалению, редко бывают съедобными. Согласитесь, по крайней мере, что вот это «равнодушие к тому, чем жизнь увлекает других», – равнодушие к дарам современной цивилизации, равнодушие к ее целям – далеко не всегда может быть исчерпывающе объяснено неспособностью, отсталостью и ленью.

Русский человек не ленив. Правда, он медленно запрягает, но ездит порой очень быстро. И примеров тому можно привести великое множество, вспомним пока что один – из области художественной литературы, к которой давно бы следовало нам возвратиться. Иван Александрович Гончаров, создатель классического образа Обломова и сам человек не деловой, продремавший большую часть жизни в холостяцкой квартире на Моховой, написал три главные книги своего огромного романа за семь недель – труд, после которого отдыхать, дремать одну только человеческую жизнь – явно недостаточно. Сегодня, как и во времена Гончарова, есть множество романистов, которые не спят и не едят, а все хлопочут, «собирают материал», все трудятся и потеют, – но кто из них подарит нам нового «Обломова»?

Ключевский объяснял способность русского человека к кратковременным вспышкам нечеловеческого по своей интенсивности труда, сменяющимся опять и опять длительными периодами застоя и спячки, географическими условиями (суровая зима, весенний разлив рек запирали русского крестьянина в четырех стенах на долгие месяцы, зато время, благоприятное для посева или уборки урожая, сжималось для него нередко до двух-трех дней). Возможно. Мы мало знаем о таких вещах и никогда не будем знать больше. Возможно, географические условия сформировали великорусский характер, а может быть, наши предки в свое время выбрали для жизни географические условия, сродные своему племенному характеру. Может быть, Бог помог им сделать правильный выбор, приведя на эту землю и утвердив на ней.

Русский человек не ленив, хотя и проводит иногда на покойном, слегка продавленном диване целые недели. Лень, «мать всех пороков», всегда презиралась на Руси. Но и трудолюбие само по себе (а уж тем более связанное с ним материальное преуспеяние) никогда не являлось в глазах наших предков какой-то абсолютной добродетелью.

Работа ведь бывает разная. Десятствовать мяту, оцеживать комара, красить раки праведных – все это тоже труд; «лишшее осуждение» тоже как-то зарабатывается. И Нагорная проповедь ничего не говорит о блаженстве трудящихся – торгующих ли, пашущих ли.

(Кстати сказать, пословица «Лень – мать всех пороков», несмотря на широкое распространение у нас, имеет западное происхождение. По-русски же, как и по учению отцов церкви, корнем всех страстей и пороков в человеке является гордость.)

Западный человек, гордый успехами своей громоздкой цивилизации, и думать давно забыл о том, что же могут означать ретроградные и обидные для народного самолюбия слова Спасителя: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?», «Если и малейшего сделать не можете, что заботитесь о прочем?», «Не заботьтесь о завтрашнем дне».

А русский созерцатель на диване ни на минуту о них не забывает. Он не бездействует на своем диване – он дрейфует. Как опытный мореплаватель, ловит он в свои паруса благодатный ветер, ветер с правой стороны. А если вдруг задует слева, он скорее срубит мачты, скорее ко дну пойдет, но не дастся в обман, главное – в сердце своем не поверит, что движение важнее цели, что юркие твари, тащившие куда-то «бессмертную сущность» доктора Фауста и при этом напевавшие:

Чья жизнь в стремлениях прошла,

Того спасти мы можем, —

в самом деле были ангелы Божьи.

Про людей, чья жизнь проходит «в стремлениях», сказано в Евангелии совсем уже коротко и страшно: «Они уже получают свою награду».

Можно (и нужно) хвалить мастерство Крылова, но очень непросто вести об этом предмете содержательный разговор. Басенный стих Крылова растет из родной почвы, как куст какой-нибудь смородины: скромно цветет, обильно плодоносит, не дичает, не вымерзает, разрастается понемногу… Формальному анализу эти стихи не поддаются.

Современной науке почти что и нечего сказать о Крылове. Список государственных мужей и второстепенных поэтов первой четверти XIX века, в которых мог метить Крылов, создавая тот или другой басенный персонаж, давно составлен – тема для кандидатских диссертаций исчерпана, вопрос закрыт. Остаются, правда, нелитературоведы – множество простецов, которые зачитываются Крыловым, не понимая того, что в «Квартете» выведен под видом Медведя сам граф Аракчеев, не пытаясь даже разобраться в том, граф ли Разумовский изображен под видом Осла в басне «Осел и Соловей» или все-таки князь А. Н. Голицын. Но что говорить о простецах? Должны же и они чем-то утешаться – эти бедолаги, которым недоступна высшая алхимия Бахыта Кенжеева и Елены Шварц.

В литературной жизни сегодня Крылов незаметен, как незаметен был Слон в его Кунсткамере. Ведущие наши литературоведы – идеологи, критики, молодые штурманы и великие кормчие литературного процесса – никогда о нем не вспоминают. В специальной литературе с трудом можно отыскать две-три страницы, где говорилось бы ясно и твердо о том, насколько велики чисто формальные достижения Крылова. И не теоретиками литературы написаны эти страницы – они составились сами собою из отдельных высказываний практиков. Пушкин, Жуковский, Батюшков, Катенин, Гоголь (все самоучки, лишенные благодати современного филологического образования) не стеснялись говорить вслух о «красотах стихотворенья», коими одолжил русскую поэзию Крылов.

Тем не менее, жизнь и труды Крылова неплохо изучены русской наукой. У литературоведения были и будут всегда свои скромные герои, свои «капитаны Тушины» – их трудом и создается тот капитал, который идеологи транжирят потом в журнальных спекуляциях. Академики Плетнев и Грот, Михаил Ефстафьевич Лобанов (товарищ Крылова по Публичной библиотеке и его биограф, тоже академик) заложили прочный фундамент для будущих исследований. Изучение басенных автографов Крылова, начатое в середине XIX века В. Ф. Кеневичем, увенчалось в 1956 году академическим изданием крыловских басен. Заслуживают уважения многолетние полезные труды советского ученого Н. Л. Степанова, хотя он, по условиям своего времени, делал излишний нажим на сатирическую составляющую крыловского творчества, в целом все же эпического, а не лирического.

Малый жанр эпоса, басня имела глубокие и разветвленные корни в допетровской культурной традиции; первые сто лет русского регулярного стихотворства также ознаменованы усиленным вниманием к басне. Публика охотно читает ее. Все крупные поэты, от Кантемира и Тредиаковского до Дениса Давыдова, Озерова, Батюшкова и Жуковского, ее пишут.

И вот Крылов, немолодой уже человек и немолодой писатель, скромно вступает в эту исхоженную область словесности – где трудились до него десятки талантливых людей, а Сумароков, Хемницер и Дмитриев, не повторяя и не заслоняя один другого, нашли каждый своего читателя, добились славы – и с первой попытки исчерпывает жанр русской басни, закрывает его.

Писать басни после Крылова оказалось невозможным. Единственное исключение за сто шестьдесят лет – исключение, подтверждающее правило, – пять-шесть басен в наследии Козьмы Пруткова.

Крылов не только лучший, но и последний, абсолютный русский баснописец.

Наши предки высоко ценили древнейшую разновидность басни – притчу. Уже в «Изборнике» Святослава сборники притч характеризуются – наравне с Книгой Иова – как книги «хитростьная и творитвьная», «в них же всякая твари и ухыштрении большую остроту умьную обряшттеши, яко Господа единого мудрого речи суть».

То есть в этом памятнике XI века утверждается без каких-либо оговорок и обиняков, что искусство баснописца способно производить ту же «остроту умьную», которой запечатлена Книга Иова, включаемая Церковью в состав книг Ветхого Завета. (Тем самым Церковь свидетельствует и удостоверяет, что данная книга создана под непосредственным наитием Святого Духа).

И современные исследователи древнерусской притчи говорят в один голос об очень важном – срединном! – ее положении между двумя группами жанров, на которые распадается для нас вся литература Древней Руси, – между «заземленными» жанрами (историческая повесть, послание) и жанрами «чудесными» (житийная литература). Место между обыденностью и чудом, между землей и небом занимает притча, басня – именно она становится центром равновесия древнерусской литературы.

Аллегорический метод препятствует разгулу самовыражения, набрасывает узду на страстную человеческую природу создателя басни; вместе с тем, степень художественного обобщения, «умная острота» в басне достигается средствами искусства, полностью зависит от личного мастерства художника.

Все писавшие о Крылове с умом писали в первую очередь об уме Крылова. Подвижный, насмешливый, стыдливый, любящий и умеющий выразить себя живописно ум русского народа и ум Крылова как-то сливаются: народный ум материализуется в басне Крылова.

При этом понятно, что любой сборник русских пословиц содержит множество красот и глубин, не давшихся Крылову, и что в народе нашем тем более сохранялись (да и до сих пор таятся) целые пласты самобытной мудрости, не учтенной даже и в знаменитом собрании Даля. Что Крылов, короче говоря, не присвоил себе весь ум русского народа количественно. Но он овладел методом – довольно элементарным творческим методом, – суть которого я вам постараюсь сейчас изложить.

Мы уже вспоминали с вами, когда говорили о Ломоносове, слова Спасителя: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» – что любишь, тому и уподобишься, при том и останешься в вечности. Любовь к русскому слову, к русскому складу ума и сделала Крылова «представителем духа своего народа», одним из главных выразителей национального духовного типа в нашей литературе.

Однако люди, любящие родное слово, встречаются на земле гораздо чаще, чем великие национальные поэты. Одной любви мало для создания признанных литературных шедевров, точнее сказать, – не всякая любовь к истинным даже ценностям является совершенной. Представьте себе человека, не свободного от страстей, в первую очередь – от гордости, который полюбил русскую духовность и сделал ее изучение своей специальностью. Опыт показывает, что любовь такого человека при ближайшем рассмотрении окажется состоящей из целого ряда антипатий. Тут будет неприязнь к товарищам по профессии, карьеристам и интриганам, неприязнь к русскому народу, погрязнувшему в пьянстве и не читающему книг о русской духовности, наконец – острая неприязнь к России, этой стране, где выдающемуся исследователю национального духовного типа не создают условий для научной работы.

По мысли отцов церкви, гордость – медная стена, отделяющая человека от Бога, а следовательно, и от людей. Разрушить медную стену, смириться, позволить многомиллионному народу говорить через себя – такова в самых общих чертах суть крыловского метода. Это в самом деле элементарно: любой ученик двухлетней церковно-приходской школы в прошлом веке знал о том, что смиренномудрие и чистота – качества похвальные, помогающие во всяком деле. Но это трудно: Крылов один в России, и его басни – единичное, штучное явление в литературе, («Народные рассказы» Л. Толстого с их образцовой, щегольской простотой напоминают крыловскую басню только по внешности. Еще Баратынский сказал: «Нет явления без творческой причины» – причины указанных выше литературных явлений строго противоположны. Противоположно, стало быть, и воздействие, оказываемое ими на читателя. Крылов любит народную речь, народный склад ума, смиренно покоряется их стихии и – незаметно, может быть, для себя самого – становится ее орудием. Толстой ненавидит современную ему искусственную цивилизацию, и народный язык послужил тут всего лишь первой попавшейся дубиной, которую великий писатель поднял с земли и гвоздил ею «жизнь богатых классов с ее глупым матерьяльным благополучием» до тех пор, пока не был назван «зеркалом русской революции» и не добился многими и лютыми трудами отлучения от Церкви.)

В соборе оптинских старцев, недавно канонизированных Церковью, двое должны быть упомянуты здесь из-за своего особого отношения к Крылову. Но сначала напомню о том, что старец, иеросхимонах, духовник крупного монастыря – это, помимо всего прочего, человек безмерно занятый, имеющий в сутки не более пятнадцати минут личного времени. И вот известно, что преподобные Амвросий (Гренков) и Нектарий (Тихонов) любили в эти короткие минуты отдыха слушать чтение басен Крылова.

И это очень странно! Мы знаем, что святой находится в непрерывном молитвенном общении с Богом; духовное просветление его настолько велико, что малейшая пылинка тщеславия, рассеянности, малодушия так же невыносима для души святого, как для нас с вами был бы тяжел груз воспоминаний о каком-нибудь зверском убийстве. И вот мы видим, как святой Амвросий, святой Нектарий регулярно принимают в душу к себе стихи Крылова – эти стихи ничему там не мешают.

Крылов, который был привязан к земле всеми привычками, симпатиями, самим своим весом, – «заветной лирой» приходит в монастырь и прочно там поселяется. Это удивительно. Постараемся понять, как такое могло произойти.

На прошлом чтении мы говорили про Екатерину II, которая расплакалась над «Фелицей» (эту оду мы назвали тогда иконой великой императрицы – не идеализированным, но идеальным ее изображением), однако осталась при всех своих слабостях и недостатках, может быть, даже укрепилась в них с помощью чудных стихов Державина: «Какая есть. Умные люди понимают меня и ценят. А на дураков нечего смотреть». В этом, говорили мы, и заключается коренной порок искусства: духовные переживания, которые в исключительных случаях способна вызывать земная поэзия, не приводят к сколько-нибудь заметным улучшениям в духовной жизни. Поэзия не спасает и не губит, она только помогает проделать жизненный путь (ведет ли он к спасению или к вечной гибели) с большей отточенностью, с большей пластической выразительностью. Беда в том, что читатель проникает «во области заочны» с черного хода: переживает духовные состояния, получает духовные утешения и ничем их не оплачивает, приучаясь попутно смотреть свысока на всю эту темную толпу непробужденного народа, для которого дверь в Поэзию закрыта навсегда.

Существует мнение, что поэты зато расплачиваются полной мерой за свою удивительную способность переносить людей контрабандой из земной юдоли в соседство инобытия («Нам музы дорого таланты продают», «Любовь камен с враждой Фортуны – одно» и т. д.). Очередное наше чтение будет полностью посвящено Пушкину, и тогда нам неизбежно придется говорить о взаимных отношениях, о взаимных границах между земной поэзией и Благодатью.

Пока что замечу следующее. Мне глубоко симпатичны многие поэты – современники Крылова. Шихматов и Озеров (хотя они и вставали на котурны), Карамзин и Дмитриев (хотя они и идеализировали действительность). Эти люди учили добру, указывали своим читателям высокие цели. И литература, которую они создавали, нисколько не была лживой – высокое есть в жизни. Просто самому Шихматову, самому Карамзину высота их литературы легче давалась, обходилась дешевле, чем высота их жизни. Что уж говорить о читателях! Вполне понятно, что всякий петербургский чиновник или офицер, насладившись раз в неделю сверхчеловеческим благородством героев Озерова, вынужден был остальные шесть дней укреплять расшатавшиеся нервы жирной кулебякой, карточной игрой, городскими сплетнями – просто из чувства самосохранения.

Мы помним успех – и успех совершенно законный, – который имели у современников пародии Баркова. Они предохраняли людей от того, что именуется в наши дни культурной шизофренией. Реальная жизнь горожан с ее будничными заботами, будничным словарем и жизнь, изображенная в трагедии Озерова или в поэме Ширинского-Шихматова, образовывали два самостоятельных мира, два полюса бытия, между которыми возникало тайное напряжение, возникало недоумение: где же правда? Или по крайней мере: где же больше правды?

(Аполлон Григорьев рассказывает про своего отца, воспитанного сентименталистской эпохой и даже бывшего однокашником Жуковского по Благородному пансиону, что Александр Иванович в зрелые годы мог с одинаковым удовольствием припомнить как чувствительную песенку Дмитриева:

Возрыдала б, возопила:

Добры люди! как мне быть?

Я неверного любила…

Научите не любить, —

так и уличную переделку той же самой песенки, где «не любить» вполне свободно превращалось в «не родить». То или это – под настроение.)

Классицизм и сентиментализм поднимали человека на большую высоту – настолько большую, что удержаться на ней без некоторых умолчаний и сокращений было невозможно. Фальшь высокого вызывала навстречу себе откровенность низкого, которое тоже ведь имманентно присуще человеческой природе.

«Человек не ангел и не животное, – пишет Паскаль, – и несчастье его в том, что, чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное <…> Не следует человеку думать ни что он равняется животным, ни что он равен ангелам, и нельзя допускать, чтобы он не ведал ни того, ни другого; следует ему знать и то, и другое одновременно».

Вот, пожалуй, наилучшая надпись к портрету Крылова: не ангел и не животное. Крылов – это человек. Это золотая середина, это человеческая норма. Потому-то он ничему не мешает, никого не заслоняет. Потому-то его нельзя пародировать, невозможно ему подражать.

Умною остротой крыловских басен мы все напитаны с детства. Они вошли в плоть и кровь нашу, повлияли на выражение наших лиц. «И даже хаживал один на паука», «А куму не сенца, хотелось бы мяснова», «Про жизнь пустынную как сладко ни пиши, а в одиночестве способен жить не всякой», «С чего ты взял, что я охотник до лещей?» – из этого мы и состоим во многом, это в нас до конца.

Удивительно то, что Крылов, «сгорев душою», утратив интерес к тому, чем жизнь увлекает многих: пылких юношей, прозаичных дельцов, хищных политиков, озлобленных интеллигентов, – сохранил страстную привязанность к народному слову, непереводимому на язык цивилизованного общения, но точному, вкусному, животрепещущему и громокипящему, озаряющему унылую русскую равнину целой радугой смысловых и фонетических оттенков. В зрелом творчестве Крылова не осталось ничего личного – оттого-то и могли им подкрепляться преподобные Амвросий и Нектарий. Самоотречение Крылова, отказ от драматургии, отказ от горделивых притязаний на роль общественного деятеля и привели к рождению того мудреца, того великого национального поэта, которого мы знаем под именем Крылова.

Многие думают, что освоили Крылова в детстве и потом переросли его, поднялись выше. Это иллюзия. Постарайтесь разгадать и исполнить Божий замысел о себе, найдите к себе дорогу – только тогда вы с Крыловым сравняетесь. «Никто не больше никого», говорят испанцы, и нельзя перерасти человека, который равен самому себе.

Михаил Матвеевич Херасков был назван современниками «русским Гомером» за те громоздкие эпические поэмы из русской истории, которые он старательно составлял по лучшим иностранным образцам («Освобожденный Иерусалим», «Генриада») и в которых герои Троянского цикла выглядели очень мило в русском и татарском платье:

Отвсюду зрится смерть, отвсюду и победа.

Князь Курбский копием ударил в грудь Мирседа…

И се! бежит Бразин, как молнией гоним;

Оборонялся он еще мечом своим.

Микулинский у рва злодея достигает,

Но он в глубокий ров стремглав себя ввергает, —

и не его вина в том, что заветный ларчик, где сохранялась до срока русская эпическая поэзия, открывался по-другому – «просто открывался». Когда сроки исполнились, пришел человек, не искавший славы русского Гомера или славянского Вергилия, выпустил на волю своих зверюшек, поселян, вельмож – и оказалось, что тяжелого эпического золота в этих забавных фигурках больше, чем во всех богах и героях имперского российского Пантеона.

Западноевропейское Возрождение плохо прививается к древнему стволу русской культуры; гипсовые Дианы, Аполлоны, Роланды быстро портятся в нашем климате, «нарядно обнажаясь» до проволочного каркаса.

В своем послесловии к академическому изданию гнедичевской «Илиады» петербургский профессор А. И. Зайцев писал недавно, что «интерес к поэмам Гомера и их эмоциональное восприятие должны рассматриваться как надежный признак здоровья всей человеческой культуры».

Что-то похожее следует думать и о Крылове. До тех пор, пока мы у себя в России любим Крылова, все слухи о вырождении и скорой гибели русского народа следует считать преждевременными.

О Жуковском мы с вами уже заговаривали, уже я цитировал Бориса Константиновича Зайцева, который, повторяя в свою очередь Вл. Соловьева, писал о том, что «лирическая наша поэзия России XIX века родилась близ Белëва из легких строф молодого Жуковского», и о том, что с Жуковским в русской поэзии явился «новый звук». Вот и Ахматова у Лидии Чуковской подтверждает: «В стихах Жуковского, во всех, такой замечательный, необыкновенный, особенный звук…» В общем, существует устоявшееся мнение о стихах Жуковского, и нет смысла, наверное, ему не доверять.

«Новый звук», «особенный звук» – это и есть родовая черта, по которой узнают по-настоящему талантливого лирического поэта.

Каждый человек, приходя в мир, приносит с собой что-то новое. И именно с острого переживания чьей-то чужой неповторимости, непохожести на всех других начинается на земле любовь. Какая-нибудь мелочь, вроде формы бровей, привлекает однажды наше внимание и, если не поберечься, становится довольно скоро необходимым условием нашего бытия, нашего блаженства.

Но точно так же и неповторимый человеческий голос лирического поэта, «тысячная интонация», присущая ему одному, находит своего ценителя – находит читателя, способного полюбить этот чудный новый звук до самозабвения.

…в храме, средь боя

И где я ни буду,

Услышав, его я

Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,

На звук тот отвечу,

И брошусь из битвы

Ему я навстречу, —

свидетельствует Лермонтов.

Ребенок долго учится ходить, мучительно; но научившись однажды, он уже не думает о том, как удержать равновесие и куда повернуть носок, – ноги сами несут малыша в нужную сторону. И все мы топчем землю дни напролет, вовсе не замечая своей походки. Но, приглядевшись к тому, как мы ходим, посторонний наблюдатель сможет узнать о нас довольно много…

Жуковский – первый в России поэт, для которого чеканить гармоничные, безукоризненные строки было так же естественно, так же «нетрудно», как ходить или дышать. Начиная с первых звуков «Сельского кладбища», раздавшихся в 1802 году:

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

Шумящие стада толпятся над рекой;

Усталый селянин медлительной стопою

Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой, —

и до стихов 1851 года, в которых

Лебедь благородный дней Екатерины

Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый, —

перед нами один и тот же Жуковский, чья прекрасная душа выражается в стихах свободно, без видимого усилия.

Гëте в заключительной части своих разговоров с Эккерманом предлагает каждому из нас попробовать «с помощью человеческой воли и силы создать что-либо, подобное тем творениям, над которыми стоят имена Моцарта, Рафаэля или Шекспира».

Разумеется, это неосуществимо. Можно собрать со всего света лучших предпринимателей и администраторов, открыть для них неограниченный кредит – ни одного нового стихотворения, о котором стоило бы говорить, как и ни одного нового человека с его неповторимым голосом и походкой, они не создадут. Думается, что всем это более или менее понятно.

Но кажется, не все понимают, что сами эти Рафаэли и Жуковские (высокоодаренные и даже, по терминологии Гете, «боговдохновенные» люди) так же мало способны создавать великие произведения, над которыми стоят их имена, своей, человеческой волей и силой, как и любой посторонний обыватель, чье имя ни над чем не стоит и никого не интересует.

«Дарование есть поручение» (Баратынский), а не выигрыш в лотерее, которым можно распорядиться по своему усмотрению. То новое, что поэт приносит в мир, ему не принадлежит.

Только что мы с вами восхищались Крыловым, чьи басни, при всей их известности, доступности, кажущейся элементарности, вот уже скоро двести лет не поддаются ни подделке, ни сколько-либо талантливому передразниванию. А вот «тысячная интонация» вдохновенного лирического поэта в принципе поддается подделке с большой легкостью.

Поэтический огонь, излившийся однажды в приготовленную поэтом литейную форму, остывает быстро; готовая форма тиражируется потом не только жадными до чужого успеха друзьями-литераторами, но и самим творцом. «От добра добра не ищут».

Интуитивное озарение становится приемом, которого почитатели ждут от полюбившегося поэта снова и снова. Индивидуальность легко превращается в манерность.

На первом чтении я, рассказывая о юношеском грехопадении новгородского святителя Никиты, употребил слово «прелесть». В православной аскетике это слово означает коварное обольщение, «совращенье от злого духа» (по словарю Даля). В современном русском языке слово «прелесть» означает прелесть – ту мимоидущую и скоропреходящую земную красоту, закрепление которой на писчей бумаге было во все времена одной из главных задач лирического поэта.

Этот листок, что иссох и свалился,

Золотом вечным горит в песнопенье.

(В воспоминаниях Фета мы встречаем любопытный разговор о поэзии. Начинается он с того, что Николай Сергеевич Тургенев говорит своему знаменитому брату:

– Стоит ли заниматься таким пустым делом, которое всякий ленивый на гулянках может выполнить.

– Вот ты и не ленив, – возражает раздосадованный писатель, – но даже одного стиха не напишешь, как Жуковский.

– Ничего нет легче, – мгновенно парирует Николай Сергеевич. – «Дышет чистый фимиам урною святою».

– А ведь похоже, – вынужден сознаться Иван Сергеевич, отсмеявшись).

Жуковский, как и Лермонтов, Блок – как любой лирик по преимуществу, – передает миру «новый звук». Податливо, сомнамбулично передает другим то, что ему самому придано извне, по сути же – навязано. От других великих лирических поэтов России Жуковского отличала только полная безмятежность, странная уверенность в том, что поэзия – не просто невинное и полезное, но прямо богоугодное дело. «Поэзия небесной //Религии сестра земная», «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли».

Принять за истину последние два утверждения мы никак не можем. Поэзия есть поэзия, Бог есть Бог, мечты есть мечты. Словесный винегрет из этих компонентов, как бы ни был он на вид привлекателен, ядовит смертельно.

Святость на земле достигалась отдельными подвижниками во все времена. Век нынешний уже подарил нашей Церкви несколько новых святых. Так что секрет достижения святости, в отличие от многих других старинных секретов и рецептов, человечеством не утрачен. Пост, молитва, сохранение заповедей, благодушное перенесение скорбей…

«Отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною», – говорит Спаситель, а не «ложись и мечтай». Мечтательность если и не наихудший, то уж наверное наидлиннейший путь к Богу.

Остановимся здесь.

Жуковского нередко называют «единственным святым в русской литературе». Конечно, Православная Церковь ничего не знает о св. Василии (†1852), но любители и знатоки русской словесности у нас мало интересуются мнением Церкви. Им кажется, что называть Жуковского только чистым, только хорошим, только добродетельным человеком – недостаточно. Жуковский, считают они, заслуживает более сильных слов себе в похвалу.

Беда современного человека в том, что его глаз «идеализирует в сторону безобразия» (Ницше): современный человек все больше интересуется злом, копается, роется в нем, нечувствительно им дышит… Речь идет не о любви ко злу – пока еще, слава Богу, мы все относимся ко злу отрицательно. Но именно осуждаемое нами зло находится в центре нашего внимания. Детектив, криминальная хроника в газете сделались излюбленным народным чтением, каким были еще двести лет назад жития святых. Учащиеся начальной школы свободно ориентируются в профессиональном жаргоне уголовников, лица с высшим филологическим образованием жалуются на непонятность церковно-славянского языка. Слова, характеризующие различные признаки и оттенки добра, стремительно теряют прежние вес и цену.

Само слово «добродетель» не имеет сегодня положительного содержания. Не курить, не таскать кошельки из чужих карманов, вовремя платить налоги – этим и исчерпывается современное значение слова. Добродетельный человек буржуазно-демократической эпохи – это такой человек, которого невозможно посадить. Вот хочется посадить, и надо бы посадить, но, к сожалению, нельзя. Нет оснований.

Жуковский – человек незабываемой александровской эпохи, в которую добродетель умела еще быть картинной, интересной. Заманчивой.

Тонкий человек, женственно-мягкий, Жуковский являлся вместе с тем дельным и здравомыслящим лидером мощного литературного движения, крупным специалистом сразу в нескольких областях гуманитарного знания, неутомимым ходатаем за всех и за вся. Полжизни проведя при Дворе (и при каком Дворе!), Жуковский не изменился – остался тем, кем был «от юности своея»: человеколюбцем, бедняком, монархистом.

Поразительно, что этот бессребреник, этот мудрец, чуткий, как Эолова арфа, скромный, как барышня, и работящий, как хорошая крестьянская лошадь, мог иметь чин тайного советника (что соответствует армейскому генерал-лейтенанту)! Николаевскую эпоху подобное чинопроизводство характеризует с неожиданной для массового сознания стороны.

Чекан Жуковского, отпечаток его идеальной личности полезно иметь каждому из нас. Русский ребенок, не читавший с широко раскрытыми глазами:

Все великое земное

Разлетается, как дым!

Ныне жребий выпал Трое,

Завтра выпадет другим…—

не очень счастливый русский ребенок. А ведь кроме «Торжества победителей», есть еще «Лесной царь», «Ивиковы журавли»… Есть еще «Светлана»!

Сели… кони с места враз;

Пышут дым ноздрями;

От копыт их поднялась

Вьюга над санями.

Скачут… пусто все вокруг;

Степь в очах Светланы,

На луне туманный круг;

Чуть блестят поляны.

Сердце вещее дрожит;

Робко дева говорит:

«Что ты смолкнул, милый?»

Ни полслова ей в ответ:

Он глядит на лунный свет,

Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;

Топчут снег глубокий…

Вот в сторонке Божий храм

Виден одинокий;

Двери вихорь отворил;

Тьма людей во храме;

Яркий свет паникадил

Тускнет в фимиаме…

А какое утешение в сегодняшних скорбях можем мы получить, просто прочитав подряд два крошечных стихотворения Жуковского: «Завоевателям» («Где всемогущие владыки…») и «Воспоминание» («О милых спутниках, которые наш свет…»)! Ведь если бы мы не относились всерьез к миражам земной славы и преуспеяния, то наш надсадный плач по России, «которую мы потеряли», сменился бы молчаливой теплой благодарностью за те духовные сокровища, которые в изобилии создавались нашими предками на этой земле и которые в силу духовной своей природы просто не могли никуда пропасть и не пропали. Достались нам в наследство.

Не говори с тоской: их нет[4].

Но с благодарностию: были.

Благодарность, молитвенная память, жизнь бесконечная – все это пустой звук для расцерковленного слуха. Но для нас с вами представление о несуществующей, уничтоженной России так же невозможно, как мысль об убитой человеческой душе. Душа и Россия вечны. Верою в это дышит каждый стих Жуковского. Русский национальный гимн «Боже, Царя храни» и какая-нибудь «Песня бедняка», наспех переведенная из Уланда, одинаково дают пищу сердцу, одинаково для нас необходимы:

И знаю: будет добрым пир

В небесной стороне;

Там буду праздновать и я:

Там место есть и мне.

Огромно влияние Жуковского на дальнейший ход русской поэзии. Именно из его школы вышли два обаятельнейших лирика XX столетия – Блок и Есенин. Что уж говорить о поэтах, выступивших непосредственно ему вслед! «Братья Разбойники» и «Мцыри» показывают нам силу притяжения поэзии Жуковского. Эти вещи (слабые для таких поэтов, как Пушкин и Лермонтов) должны были появиться: требовалось усвоить урок мастера, требовалось научиться копировать «Шильонского узника» с его подавляющим техническим совершенством, чтобы потом продвинуться дальше. Чуть дальше.

Все это так. Но когда Мережковский в одном из своих скверных романов выводит Жуковского каким-то благодушным истуканом, каким-то идолом, страшным своей невозмутимой, непроницаемой добропорядочностью и вызывающим буквально моральную тошноту у чуткой Елизаветы Алексеевны, – то, к сожалению, это только на девяносто пять процентов клевета. Какая-то микроскопическая доля истины в таком изображении есть.

Томительна и даже иногда страшновата прославленная духовность Жуковского. Дух ведь именно «дышет» – двигается, живет и животворит все живое, – у Жуковского он стоит, как теплая вода в банке.

Люди, чрезмерно приблизившиеся к Жуковскому, это были несчастные люди, не обретшие ни душевного мира, ни простого человеческого счастья. Романтический поэт – уж это известно – «не змиею сердце жалит, но, как пчела, его сосет». Замечено также, что женской «святыни не нарушит поэта чистая рука, но ненароком жизнь задушит иль унесет за облака». Рано умерли сестры Протасовы; заболела, превратилась в тень и тоже умерла рано Елизавета Рейтерн… Можно и не говорить о том, что отношение Жуковского к каждой из этих прекрасных женщин было безупречным с точки зрения самой строгой житейской морали. Но трудно отделаться от мысли, что жизнь этих женщин могла быть намного длиннее и радостнее, не повстречайся им в первой молодости Жуковский – замечательный поэт и добрый вельможа.

Отсутствие у Жуковского чувства юмора – не грех и даже не недостаток (многих выдающихся лирических поэтов отличала та же особенность), но вот многолетняя возня Жуковского с мальчишками из «Арзамаса», натужное легкомыслие арзамасских заседаний, многопудье протоколов, исписанных рукою Жуковского, в которых даже искорки подлинного сердечного веселья нет… Вот эта черта тоже зловещая.

И додумался же однажды Василий Васильевич Розанов до того, что «корень крушения» России под натиском революционеров усмотрел в «мягкости Александра II, и отдаленно – в том идеально-романтическом воспитании», которое дал нашему царю Жуковский!

Вот и Флоровский с душевным прискорбием пишет о «набожно-поэтическом» настроении, которое царило в годы ученья юного Жуковского в Благородном пансионе, сохранявшем еще «дух 80-х годов Московского университета, когда тот весь стоял, собственно, под знаком масонства».

«Жуковский был и остался навсегда (в своих лирических медитациях), – размышляет Флоровский, – именно западным человеком, западным мечтателем, немецким пиетистом, всегда смотревшим “сквозь призму сердца, как поэт”. Поэтому именно он умел так изумительно переводить <…> Это сама немецкая душа сказывалась по-русски».

Плетнев рассказывает о последних днях Жуковского: «Отец духовный прибыл в понедельник на Фоминой неделе, 7 апреля, и нашел Жуковского в постели больным. Его предуведомили, что больной еще желает отложить исполнение христианского долга, чтобы совершить его с детьми в праздник Петра и Павла, в день именин сына своего (т. е. почти через три месяца – Н. К.). В 11-м часу утра, во вторник отец Иоанн вошел в спальню Жуковского, который, жалуясь на расстройство мыслей, объявил о необходимости отсрочки Св. причастия».

Кому-то эти подробности покажутся малозначащими перед лицом приблизившейся к Жуковскому смерти. Но на воцерковленного человека тихим ужасом повеет от неторопливого рассказа о благочестивом поэте, который всю жизнь о Боге томился, всю жизнь о Боге писал – и который начинает руками и ногами отбиваться от живого Бога, реального, пришедшего поддержать и укрепить старого поэта в горький предсмертный час.

(Между тем, для мистической александровской эпохи вся эта ситуация совершенно типична. Что-то похожее произошло и с самим «царственным мистиком», когда он разболелся в Таганроге. «Разве я в такой опасности?» – говорит император в ответ на предложение причаститься.)

В исторической перспективе пиетизм – это одна из ранних стадий разложения первоначального лютеранства. Отсутствие сколько-нибудь серьезного догматического содержания предопределило быстрое ослабление и падение пиетизма; распад лютеранства продолжался далее по новым направлениям: супранатурализм, рационализм и т. д.

Но какое-то время пиетизм был страшно популярен в Германии, вследствие чего и воцарился, с опозданием лет на восемьдесят, в Благородном пансионе при Московском университете. Влияние этой духовной отравы на молодую, неокрепшую душу Жуковского оказалось, к несчастью, слишком глубоким – фактически пожизненным.

Однако во времена Жуковского инерция Православного Царства была еще очень сильна в народной жизни. Двенадцатый год выявил это с полной очевидностью. Основные государственные законы, бытовые привычки, внутренняя логика русского языка, вода и воздух, лето и зима – все склоняло человека на правую сторону, позволяя мгновенно возвращаться на духовную родину из самых дальних и рискованных экспедиций.

Жуковский выслушал отца Иоанна, расплакался, дал согласие приобщиться… Правая чаша перевесила. В среду Жуковский исповедуется и причащается, в четверг говорит духовнику: «Это блаженство – принять в себя Бога», – в ночь с пятницы на субботу умирает.

Правая чаша перевесила. Но странно было бы искать в стихах Жуковского последней зрелости, конкретности духовного опыта, духовной очевидности. Близорукий человек может прожить прекрасную жизнь – просто некоторые жизненные явления останутся для него навсегда, закрытыми. Мягкое сердце не помеха острому зрению, но и помощи одному от другого ожидать не приходится.

На втором чтении я с похвалой отзывался о поэтах-поповичах нашего ХVIII столетия за то, что они на голом петербургском болоте, продуваемом всеми ветрами петровской реформы, умудрялись сохранять благоволение к миру. Годы безвременья шли сплошной чередой, разнообразные жизненные невзгоды обрушивались на наших поэтов, незнатных и нечиновных. Труд и горе стерегли их. Но они были у себя дома, а дома, как известно, и стены помогают. (То есть, конечно, помогают добрые люди, с которыми ты связан насмерть таинствами Церкви, кровным родством, общими детскими воспоминаниями, общей культурной почвой.)

Жуковский весь благоволение, весь приятие мира. С верою и любовью входит он в русский дом, глядит в упор на русскую жизнь – и видит какую-то другую жизнь, чужую, никогда здесь не бывалую, любит не то, что есть на самом деле, а то, что кажется сквозь колдовское стекло, которое немецкий мастер-блоха незаметно всунул ему в зрачок.

Что же мы скажем в заключение о поэзии Жуковского? Она остается до сих пор живым фактом литературы, остается почти вся, но остается не для любого возраста. Жуковский – образцовый поэт для юношества. Лирика Жуковского – важный рубеж, который необходимо пройти, пережить во внутреннем опыте, но на котором нельзя удержаться: не на чем закрепиться.

Черный человек Жуковского, Александр Федорович Воейков оставил в истории литературы заметный след. Был в «Арзамасе» не на последнем счету; во второй половине жизни перешел в «лагерь реакции» – и там не затерялся.

О Воейкове много плохого написано, хотя это был человек не хуже нас с вами – несколько приземленный, в бытовом плане элементарно злой, но талантливый и умный. Имелись у него и такие отличия, которым наше время мало что может противопоставить: участие в ополчении 12-го года, принадлежность к старинному дворянскому роду.

Вольно было Жуковскому выдумать себе какого-то иного Воейкова – меланхолика и идеалиста, вольно было выдать за него свою Светлану! Все это – домашние дела Жуковского, о которых так много лишнего сообщает (и с препротивным умилением!) Б. К. Зайцев и которые вовсе не должны бы нас занимать.

Планы семейной жизни впятером, которые вынашивал Жуковский, затевая брак Воейкова с младшей из сестер Протасовых, как две капли воды похожи на известный проект Манилова «жить под одною кровлею или под тенью какого-нибудь вяза» с Павлом Ивановичем Чичиковым – с реальностью они так же слабо связаны. Но мечты Манилова чисты, тонкая примесь сублимированной эротики отсутствует в них; с мечтами Манилова можно знакомиться, не испытывая неприятного чувства.

Во всяком случае, порыв Воейкова, разрушивший эту нездоровую идиллию в зародыше, вызывает у меня сочувствие. Редкий мужчина согласиться уступить руль своего семейного корабля постороннему человеку – другу свояченицы (сколь бы ни были высоки его душевные качества). Это неудобно, это и не принято… А главное, что за нужда?

Каторжный характер Воейкова причинил много огорчений Екатерине Афанасьевне Протасовой и ее замечательным дочерям. Вся читающая Россия осведомлена об этом. Впрочем, редкий брак обходится без взаимных обид и огорчений. Разбирать же с проникновенным видом, кто прав, а кто виноват в чужих семейных дрязгах, – занятие столь же обычное и малопочтенное, сколь и сами эти семейные дрязги.

Вообще же, бытовая злость, которой отличался Воейков, – качество непохвальное.

Но есть литературная злость, без нее не обойтись в словесном искусстве, как в кулинарном деле не обойтись без соли и хрена. Литературная сатира помогает избавиться от лишнего в литературе: очищает воздух, расчищает пространство. Подлинным художественным ценностям насмешки не страшны (не повредила же роману «Война и мир» тупая сатира Д. Минаева), камни и грязь отскакивают от поверхности неуязвимого шедевра и рикошетом поражают горе-сатирика.

Литературная злость Воейкова самой высокой пробы: его «Дом сумасшедших» остается до сих пор лучшей литературной сатирой в русской поэзии.

Воейков писал «Дом сумасшедших» двадцать пять лет, эта вещь сопровождала его до могилы; жизненный опыт автора уточнялся и отстаивался в ней, накапливался, оставляя в теле сатиры годовые кольца. Это вещь многослойная и многодельная.

Передовое наше литературоведение всегда чуть стороной обходило этот «Дом сумасшедших». Талантливо – да, и остроумно, оригинально, местами очень глубоко, но как же это за слоем прогрессивным проступает вдруг слой реакционный?.. Беспринципность! Поздние, наиболее реакционные слои сатиры у нас просто никогда не печатают.

Бог с нею, с принципиальностью наших замечательных пушкинистов и горькововедов. Их нравственный ригоризм не меньше, чем ум Молчалина и душа Скалозуба, заслуживает «дней целых» всестороннего и увлекательного обсуждения. Но пусть уж эти дни настанут когда-нибудь потом, после нас.

Полный текст «Дома сумасшедших» необходимо иметь в своей библиотеке каждому любителю русской поэзии. Полезно помнить при этом, что вещь, которой половину жизни посвятил один из умнейших и ученейших авторов всего нашего Золотого века, не так-то легко раскусить. Сосуд, заполнявшийся годами, не вычерпаешь за один прием. Вещь, которая двадцать пять лет писалась, и читаться должна двадцать пять лет.

Полезно также сравнить с литыми, дельными строфами «Дома сумасшедших» вялые и шершавые сатиры Батюшкова, которые без конца цитируются и переиздаются – именно потому, что уже сто пятьдесят лет никого не задевают и не смущают.

Батюшков у нас вообще статья особая. Этого прославленного поэта мало читают; имя Батюшкова в России поистине стало счастливее и самого Батюшкова, и его стихов.

Вспомним, что сказано о нем в «Доме сумасшедших»:

Чудо! – под окном на ветке

Крошка Батюшков висит

В светлой проволочной клетке;

В баночку с водой глядит,

И поет он сладкогласно:

«Тих, спокоен сверху вид,

Но спустись на дно – ужасный

Крокодил на нем лежит».

Здесь каждая деталь многозначительна и по-своему точна: маленький рост, сладость звуков (итальянская), которую Батюшков стремился усвоить для русской поэзии, но главное – какая-то искусственность, нереальность его жизненного подвига.

Вот и Пушкин, по свидетельству современника, в зрелые свои годы «что-то разлюбил Батюшкова и уверял, что в некоторых стихотворениях его можно было уже предвидеть зародыши болезни, которая позднее <…> поглотила его».

Есть что-то тягостное в поэзии Батюшкова, тягостное и душное. Этот маленький человечек, тяжелый ипохондрик, просидевший в деревенском затворе месяцы и годы, истязавший себя всеми пытками беспощадного самоанализа, заслужил прозвище «российского Парни». Пел, надсаживаясь, веселье, которого не чувствовал, и любовь, которой не знал. «Певцом чужих Элеонор» с убийственной меткостью назвал его однажды Вяземский.

Всем карамзинистам без исключения занятия легкой поэзией представлялись страшно серьезным и важным делом, но Батюшков стал у нас подлинной «жертвой просвещения». Легкомысленности, сладострастия в его натуре не было ни на грош, он занимался художественной разработкой этих тем по чувству долга.

Русофильствовать, благодушествовать, писать философскую лирику может поэт высшей европейской культуры (Тютчев, к примеру, или Рильке), карамзинисты были людьми средней европейской культуры. Конечно, не для них «Афон и Саров текли половодьем из слов», но и лучшие воды Запада (испанский театр, Шекспир, немецкая классическая философия) также протекли мимо них. Неподвижным центром маленькой вселенной карамзинистов оставался город Париж.

И Батюшков, русский офицер и русский патриот, перетрудился и надорвался – с ума сошел, пытаясь доказать себе и другим, что на заснеженных полях его бедного Отечества могут вырастать розы, почти не уступающие тем, что цветут в общеевропейском доме у императора Наполеона…

«Певцом безнадежности» назвал Батюшкова советский исследователь Г. А. Гуковский; безнадежна была сама попытка совестливого, нервного Батюшкова выразить и закрепить на бумаге чувства такого жеребца, каким посчастливилось родиться Парни.

Батюшков не родился поэтом, а сделался им. Исходным материалом послужили тут: любовь к литературе, честолюбие (потаенное, но жгучее), каторжный труд, беспрецедентно высокий уровень начальной подготовки.

Рано лишившись матери, Батюшков получает тщательное воспитание в нескольких частных пансионах Петербурга, а затем попадает в семью двоюродного дяди, Михаила Никитича Муравьева, и более двух лет живет в его доме. Муравьев – не только известный поэт, но и известный педагог, бывший в свое время руководителем воспитания императора Александра. Живя у дяди, Батюшков находится в постоянном общении с Олениным и Николаем Львовым, знакомится со знаменитыми членами их литературно-просветительских кружков. Семнадцати лет Батюшков поступает на службу в канцелярию попечителя Московского университета – и оказывается сослуживцем Катенина, Гнедича…

Такая исключительно благоприятная обстановка не привела к форсировке собственных поэтических достижений. Обилие материалов и сведений долгое время лежало без движения. Путь Батюшкова в поэзию был долгим и трудным.

Переписка с Гнедичем, относящаяся к этим «годам учения» (между 1805 и 1813), является сегодня едва ли не самой интересной частью литературного наследия Батюшкова. Изящество, трезвый ум, россыпи дельных и тонких замечаний, касающихся технической стороны поэтического искусства… Рядом с письмами собственные достижения Батюшкова в поэзии за эти годы выглядят более чем скромно: в год он пишет одно-два стихотворения – пишет с усилием, которое очень заметно при их чтении и которое иногда вознаграждается двумя-тремя удачными строчками. Складывается впечатление, что Батюшков – прирожденный аналитик; синтетическая, творческая его способность была не так велика. При малой продуктивности таланта, при высочайшей требовательности к себе творчество стало для Батюшкова добровольным мученичеством. Огромный критический потенциал, как кислота, разъедал дотла те крохи непосредственной поэзии, которые способна была произвести муза Батюшкова.

Считается, что Батюшков многолетним самоистязанием добился-таки высшей гармонии и стал непосредственным предшественником Пушкина в русской поэзии. Так В. Вейдле писал в одной из последних своих книг, что, мол, Пушкин так богат (признанием, в первую очередь), а Батюшков такой бедняк, – простая справедливость требует, чтобы батюшковский приоритет был наконец признан официально или, лучше сказать, всенародно. Должны мы все не забывать, что это батюшковский стих принес Пушкину и радость максимальной самоотдачи, и всемирную славу.

Рассуждения Вейдле, «слишком человеческие» по чувству (каждому приятно восстановить справедливость и одарить бедняка – особенно так за чужой счет), и по сути своей вызывают тягостные сомнения. Пушкин учился у многих, он не гнался никогда за лаврами первооткрывателя. Он двигался по столбовой дороге, густо забитой людьми и экипажами, и к двадцати семи годам обогнал всех на этой дороге. В самом начале пути приходилось ему, наверное, и у Батюшкова чему-то учиться. Но дело в том, что батюшковские стихи, написанные в силу пушкинских (таковы, по общему мнению, два произведения Батюшкова: «Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы...» и особенно «Есть наслаждение и в дикости лесов…»), родились в Италии в 1819 году, когда Пушкиным были уже написаны «Возрождение», «К Чаадаеву», «Молитва русских», «Пробуждение» и некоторые другие стихотворения, гармония и сила которых вполне удостоверяют самодержавность юного Пушкина в русской поэзии.

Помня о том, как внимательно относился Батюшков к творчеству Пушкина и как рассеянно жил Пушкин в 1819 году, можно бы, наоборот, предположить, что это батюшковская свеча, истерзанная за годы холостых усилий, чуть ли не зубами изгрызенная, все-таки вспыхнула перед концом от свечи Пушкина.

Но скучно заниматься этим. В действительности совсем не важно, где именно брал Пушкин свое добро. Как любил говорить П. Валери, лев состоит из съеденных баранов. Подражать барану, испытывать баранье влияние, питаться бараниной – три разные вещи, но как трудно бывает различить их! С большой осторожностью следует подходить к вопросу о «заимствованиях» и «влияниях» в искусстве.

Если бы все так просто обстояло в этом непростом и деликатном деле, как думают многие (один писатель «открыл», другой – «украл» и прославился), то почему мы-то с вами до сих пор ничего не крадем? Пушкин обобрал Батюшкова – мы же и самого Пушкина можем обобрать! Отбросим постыдную лень. Подарим России двадцать новых классических авторов.

А если все не так просто, если из личного бесстыдства и чужих строчек ничего прочного в поэзии соорудить нельзя – к чему тогда заводить этот тяжелый разговор о приоритетах?

Об отношении Пушкина к поэзии Батюшкова лучше всего судить по собственным его заметкам, сделанным на полях 2-й части (стихотворной) «Опытов в стихах и прозе». Как старый арзамасец и как добрый человек, чуткий к несчастию ближних, Пушкин в 1830 году должен был относиться к Батюшкову с особенным участием. Только что он посетил дом, специально нанятый для Батюшкова в Грузинах, отстоял там всенощную, пытался заговорить с больным поэтом – и Батюшков не узнал Пушкина. Эта встреча «гениев Арзамаса», первая после двенадцатилетней разлуки, оказалась последней их встречей. Конечно, Пушкин был потрясен ею.

И вот он открывает книгу Батюшкова, испытывая грусть и некое благоговение («Увы! Бедный Йорик. Я знал его…»), перелистывает, пишет на полях одобрительные отзывы: «прекрасно», «какая гармония», «прелесть», а под каким-то особо несуразным произведением заботливо помечает, что оно «писано в первой молодости поэта». Постепенно атмосфера сгущается. Давно замечено, что стихи, создание которых оплачено трудовым потом, мозолями, болью в пояснице, требуют сходной оплаты и от читателей своих. Порок же лицемерия не был присущ Пушкину (равно как и добродетель терпения). Буквально видишь, как он понемногу закипает, как испаряется его напускное благодушие. А стихи тянутся и тянутся, царапают и царапают слух… Нет, Пушкину не нравится то, что он читает, и ничего с этим поделать уже нельзя. «Дурно», «дурно», «какая дрянь», «как плоско!» – аттестует он в раздражении несколько стихотворений подряд и наконец, отчеркнув в произведении «Ответ Г-чу» два стиха:

Твой друг тебе навек отныне

С рукою сердце отдает, —

помещает тут же на полях их прозаический перевод: «Батюшков женится на Гнедиче!»

Молния пушкинского остроумия, полыхнув, разряжает атмосферу: Пушкин продолжает делать пометки, доводя начатое мероприятие до конца, – но за его оценками («прекрасно» и «прелесть» вперемежку с «дурно» и «гадость») чувствуется уже отчужденность, сквозит душевный холодок.

Поэт, который одиннадцать лет копит силы и стихи для своего единственного сборника, потом еще год держит корректуру, сидя в деревне, а в результате все-таки «женится на Гнедиче», – такой поэт, при всех его неоспоримых заслугах и достоинствах, не мог быть Пушкину товарищем на Парнасе. Молодость прошла. Запоздалое внимание к творчеству Батюшкова обернулось для Пушкина «схождением», явилось, по сути дела, пустой тратой времени.

Писатель Ю. Карабчиевский, автор известной книжки «Воскресение Маяковского», обнаруживает у своего героя странную психологическую черту – неспособность увидеть в готовом стихе то, чего он (Маяковский) туда не вкладывал. Карабчиевский объясняет этот дефект отсутствием у Маяковского чувства юмора.

Между тем, «дурная пародийная двусмысленность» многих стихов Маяковского и их принципиальная конструктивность (о которой Карабчиевский пишет в других местах своей книги) – две стороны одной медали. Слово мстит за насилие над собой. «Выматывающая силы и нервы борьба со стихом», желание навязать уступчивой русской речи свою волю, добиться того, чтобы она, проклятая, перестала выражать то, что в нее вложено от века, а выразила бы то, что требуется в настоящую минуту сочинителю, – все это и предопределило жизненную неудачу Маяковского, а не недостаток у него чувства юмора. Блок вовсе не имел этого чувства (и в «Воскресении Маяковского» этот факт упомянут), однако ничего смехотворного в блоковской лирике нет – никакой пародийной двусмысленности.

Остается добавить, что вся жизнь Батюшкова в искусстве прошла под знаком безотрадной и безнадежной «борьбы со стихом». И если элементы авто-пародии встречаются в его творчестве реже, чем в творчестве Маяковского, то виноваты в этом высокий вкус Батюшкова, моральность его мышления, чистота служения – короче говоря, сословные предрассудки, «прах старого мира», который Маяковский и последователи его отряхнули со своих ног, – а не принцип, лежащий в основе поэтической деятельности Батюшкова.

Безысходно отношение Батюшкова к родному слову: «Язык-то сам по себе плоховат, грубенек, пахнет татарщиной. Что за Ы? Что за Щ? Что за Ш?..» Любой студент-заочник, проучившийся полгода на словесном отделении любого пединститута, смог бы за пять минут доказать Батюшкову, что нелюбимые им буквы русского алфавита имеют к татарщине такое же точно отношение, как к японщине или калифорнийщине, – да что толку! Любая информация (положительная, отрицательная, нейтральная – любая) о «плоховатом», «татарско-славянском» наречии русского народа была бы попросту лишней для Батюшкова, который «сию минуту читал Ариоста, дышал чистым воздухом Флоренции, наслаждался музыкальными звуками авзонийского языка <…> что слово, то блаженство»!

Блаженство и мука, отвращение и привязанность – все эти душевные состояния слабо зависят от деятельности рассудка, «Не по хорошу мил, а по милу хорош», – гласит мудрая русская пословица. Рассудок лишь обслуживает наши сердечные предпочтения и антипатии, зачастую вопиюще нелогичные и несправедливые.

Грустно думать о том, что «пламенное желание усовершенствования языка нашего, единственно по любви <…> к поэзии», которым отличался Батюшков, не принесло чаемого плода. Но что делать? Законы духовной жизни нелицеприятны и достаточно строги. Нельзя же, любя что-то одно (итальянскую поэзию), ненароком усовершенствовать что-то совсем другое (русский язык). Тем более что этот последний Батюшкову элементарно не нравился.

Если совершенство родного языка не присутствует реально в твоем внутреннем опыте, то о каком усовершенствовании его на практике может идти речь?

Язык живет своей жизнью, при этом язык верно служит нам, хотя он старше нас и мудрее. Очень недальновидно третировать его свысока, обижать, обзывать недоучкой. Язык ведь не останется в долгу перед тобою. У всех на виду утешит и обласкает какого-нибудь молодого шалуна, «гуляку праздного», а тебя, умного, скромного и честного, оставит обниматься с одноглазым поэтом Гнедичем.

Живое дело – русская речь. Отделает так своего обидчика, что до могилы не забудется едкая насмешка. Гордый ум может и не снести обиды, может внезапно обрушиться под ее тяжестью.

Радостных дней выпало на долю Батюшкова совсем немного, черная меланхолия была постоянной его спутницей от колыбели и до тридцатипятилетнего возраста. В этом возрасте обнаружились у него явные признаки душевной болезни. Весной следующего (1823) года Батюшков трижды покушается на самоубийство и после этого окончательно уже переходит на попечение родных. В апреле 1824 года он пишет письмо Александру I, предлагая царю «немедленно удалиться в монастырь на Белоозеро или в Соловецкий». Царь наш отправляет больного поэта в Германию (и Жуковский сопровождает Батюшкова в этой скорбной поездке до Дерпта); спустя четыре года немецкие врачи отступаются от Батюшкова, признав его болезнь неизлечимой.

В память о недолгом пребывании поэта на дипломатической службе император Николай назначает ему пожизненную пенсию в 2000 рублей, и настает тишина – мрачный эпилог к жизненной драме Батюшкова, растянувшийся на десятилетия. «Ровно тридцать лет и три года», как в сказке, продолжалась болезнь Батюшкова. Он умер в разгар Севастопольской обороны, пережив императора Николая, но так и не узнал, кажется, что в России правил царь с таким именем.

Попытки осмыслить эту драму, извлечь из нее какой-нибудь общеполезный урок предпринимались в нашей литературе не раз. Были тут откровенные спекуляции на ходовую тему, но две попытки осмысления заслуживают пристального внимания.

Болезнь Батюшкова пытались объяснить, во-первых, чувством тревоги, которую внесли в его жизнь сыновья М. Н. Муравьева – будущие декабристы, якобы посвятившие поэта в свои планы. Михаил Дмитриев пишет, пересказывая догадку дяди (который был не только «министр, поэт и друг», но и курировал долгое время работу Тайной полиции): «Батюшков, с одной стороны, не хотел изменять своему долгу; с другой – боялся обнаружить сыновей своего благодетеля. Эта борьба мучила его совесть, гнела его чистую поэтическую душу. С намерением убежать от этой тайны и от самого места, где готовилось преступное предприятие <…> отправился он в Италию». Но и в Италии, по мысли Дмитриевых, «грызла его роковая тайна» и т. д. Остальное понятно.

По другой версии (ее, кажется, придерживался в наши дни П. Г. Паламарчук), первопричиной батюшковской болезни послужили грозные события 12-го года. Батюшков – чистейший, беспримесный западник, воспитанный в духе преклонения перед французской культурой, – имел несчастье увидеть эту культуру в работе, на марше. Потрясение основ, на которых покоилось стройное и гармоничное миросозерцание Батюшкова, не могло пройти бесследно для его хрупкой психической организации.

Письма Батюшкова, относящиеся к военной поре, выражают действительно сильнейшее душевное смятение:

«Ужасные происшествия нашего времени, происшествия, случившиеся как нарочно перед моими глазами, зло разлившееся по лицу земли во всех видах, на всех людей, так меня поразило, что я насилу могу собраться с мыслями…»

«Ужасные поступки <…> французов <…> в Москве и в ее окрестностях, поступки, беспримерные и в самой истории, вовсе расстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством <…> Зачем мы не отжили прежде общей погибели?»

«Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук – все осквернено шайкой варваров! <…> Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться?»

В марте 1814 года Батюшков в свите Александра I вступает в Париж. Близкое знакомство с мировой столицей только усиливает в душе поэта чувство горечи.

«Французы <…> должны быть благодарны нашему царю за спасение не только Парижа, но целой Франции, – и благодарны: это меня примиряет несколько с ними. Впрочем, этот народ не заслуживает уважения».

Позднее, в период Ста дней, Батюшков еще раз помянет недобрым словом парижский народ. Известие о возвращении Наполеона застает Батюшкова в Петербурге, почти одновременно с этим известием в семье его петербургских друзей умирает дочь. Ликование «благодарных» французов, смерть молодой девушки, никому не сделавшей зла, безысходное горе родителей – все это производит в кроткой душе Батюшкова страшное возмущение, предваряющее отчасти знаменитый карамазовский бунт против Творца: «А Наполеон живет и стоит. Изверг, подлец дышит воздухом. Удивляюсь иногда неисповедимому Провидению. Дай Бог, чтоб ему свернули шею скорее или разгромили это подлое гнездо, которое называется Париж. Ни одно благородное сердце не может любить теперь этого города и этого народа, шаткого, корыстолюбивого и подлого. Я видел его вблизи и потерял к нему последнее уважение».

Впрочем, степень разочарования Батюшкова в идеалах своей юности не стоит преувеличивать. В конце концов, он не сошел с ума в 1815 году, а вступил в «Арзамас», принял посильное участие в журнальной борьбе с «варварами»-шишковистами, азартно ругал «мандаринный», «рабский» язык Русской Церкви, в одном из писем своих издевательски назвал родную землю «землей клюквы и брусники», а уезжая в 1818 году из России, написал буквально следующее: «Спешу в Рим, на который я и взглянуть недостоин!»

Русский западник всегда умел пренебречь скучной эмпирикой – умел, наблюдая самые отвратительные моменты западной истории, как-то скосить глаза и в очередной раз увидеть лишь неизбежные и неизбывные «грехи России». Владимир Францевич Эрн очень удачно сравнил наших западников с двуликим Янусом: «К Западу они повернуты Маниловыми, к России – бесцеремонными Собакевичами». Батюшков – изобретатель презрительной клички «славянофил» – не имел нужды растравлять себя неприятными воспоминаниями об «ужасных поступках французов в Москве». Ясно же, что отдельные промахи, допущенные передовым разъездом европейского человечества в Москве (ну там устройство конюшни в кафедральном соборе Русской Церкви, чудом неудавшаяся попытка взорвать Кремль и прочее), суть явления случайные и поверхностные, связанные вообще с переизбытком деятельности у человека фаустовского типа. «Кто трудится вечно и вечно стремится, – поют ангелы у Гëте, – того мы можем спасти», тому не сочтутся за грех мелкие ошибки. Брусника же и клюква постоянны к отражают вековечный, позорный застой. Знаковое осквернение русских святынь в 1812 году – это рябь на поверхности европейского моря, которую благовоспитанный человек просто не должен замечать; клюква же и брусника – это грозный фатум русской жизни, стыдиться их до головокружения – прямая наша обязанность от колыбели и до могилы. «Несть се благодать, и дар, но долг паче».

Вообще же, две версии батюшковской болезни, с которыми вы познакомились, кажутся одинаково правдоподобными и глубокомысленными. В жизни все устроилось нелепее и проще: мать и сестра Батюшкова были душевнобольными, болезнь нашего поэта была наследственной.

Чувствую сам, что сказанное сегодня о Батюшкове прозвучало с излишней жесткостью и определенностью.

Хотя своя неправда, своя «смертная часть» в Батюшкове, безусловно, имелась. Ну так что же? Нехорошо любить ложь в человеке; немногим лучше – закрывать глаза на ложь в человеке; но хуже всего – человека, со всей его ложью, не любить. И если в моем изложении фигура одного из классических русских авторов оказалась освещенной только со своей «смертной» стороны, то в этом, со всей очевидностью, проявилась моя неправда, мой недостаток любви к покойному Константину Николаевичу.

Чем совершеннее человек, чем человек православнее, тем меньше зла видит он в окружающих, тем острее ощущает неистребимость злого начала в своей собственной душе. «Все жители этого города от большого до малого войдут в Царство Божие за добродетели свои, а я один пойду в вечную муку за грехи мои» – вот та степень духовного самочувствия («мера александрийского кожевника»), выше которой Церковное Предание не указывает нам ничего.

В конце концов, сам Наполеон оказался недостаточно плох для роли антихриста. Не случайно же угодил он в плен именно к англичанам – он, имевший смелость злодействовать с открытым забралом и лицемерием, национальным недугом англосаксов, себя не запятнавший! И не случайно получил этот прекрасный подарок – шесть лет очистительных страданий, шесть лет тишины.

Что уж говорить о Батюшкове!

Конечно, его представления о достоинстве родного языка, о путях развития русской культуры, о месте русского человека в семье народов были вопиюще неточными. В этом отношении злую шутку с Батюшковым сыграло его первоклассное образование. Чем глубже погружался он в творения ведущих европейских умов, тем меньше оставалось у него шансов пробиться к истине. Предпочесть простосердечные творения Тихона Задонского, доморощенные теории адмирала Шишкова прославленным трудам Мармонтеля, Фенелона, Вольтера, Бартелеми – такой подвиг слишком заметно превышал силы Батюшкова, подточенные регулярным и тщательным воспитанием в элитарных пансионах Санкт-Петербурга. Крылову больше повезло с педагогами. Расставшись со злым повытчиком из тверской канцелярии, он сохранил способность умственной инициативы, умственного роста – Батюшков прожил в искусстве целую жизнь, ни на шаг не отступив от колеи, прорезанной для него воспитателями-иезуитами.

Но нам, с нашими правильными понятиями, вряд ли удастся побывать на той высоте, которая покорилась Батюшкову.

Дело в том, что количественные различия не имеют существенного значения в царстве поэзии.

В дождевой капле меньше воды, чем в Ладожском озере; в солнце больше огня, чем в серной спичке. Но стихия огня, одна из четырех мировых стихий, присутствует в горящей спичке, как и стихия воды – в дождевой капле.

В зажженной спичке не просто больше огня, чем в громадной Ладоге, – в отличие от последней, в спичке он есть. От спички может сгореть великий город; ею же в принципе может быть зажжено и новое солнце.

Батюшковская свеча горела несколько минут, и этого достаточно для тех, кто любит свет высокой поэзии, кто его ищет.

(Что же касается специфических «итальянских звуков» в стихах Батюшкова, то тут уместно будет вспомнить авторитетное суждение Катенина о «напевной, приторной роскоши звуков, которую сами итальянцы напоследок в своих стихах заметили» и от которой сумели отказаться. Величайшим поэтом Италии был и остается до сегодняшнего дня суровый Дант, чей слог Катенин называет «истинно образцом». К сожалению, Батюшков в своих итальянских штудиях не этому образцу следовал.

Впрочем, легко заметить, что лучшие батюшковские строки: «О память сердца! ты сильней рассудка памяти печальной...», «Без смерти жизнь не жизнь: и что она? сосуд, где капля меду средь полыни…», счастливо-наглая «Вакханка», в которой каждый стих до сих пор кусается и жжется, величавые, скорбные строфы элегии, в которой поэт описал Москву, увиденную им в декабре 1812 года:

И там, где зданья величавы

И башни древние царей,

Свидетели протекшей славы

И новой славы наших дней;

И там, где с миром почивали

Останки иноков святых

И мимо веки протекали,

Святыни не касаясь их…

………………………

Лишь угли, прах и камней горы,

Лишь груды тел кругом реки,

Лишь нищих бледные полки

Везде мои встречали взоры!.. —

совсем не заражены приторной, модной певучестью.)

Если Жуковского мы назвали образцовым поэтом для юношества, то для Батюшкова невозможно указать сколько-нибудь представительную категорию читателей. Редкие минуты был он великим поэтом; добивался же этих состояний каторжным трудом, следы которого, повторимся, слишком заметны в его творчестве. Читателей у Батюшкова во все времена было немного.

И только литератор в России такой роскоши – не тратить времени на чтение Батюшкова – позволить себе не может.

Не все понимают, кажется, что у Жуковского, Пушкина, Лермонтова учиться бесполезно. Сколько ни учись – заново не родишься, на царского сына не выучишься, «Русалку» и «Ангела» в семнадцать лет не напишешь. Батюшков, слабо начинавший, прибавлявший по капле, мучительно долго преодолевавший трудности, общие для любого человека, собравшегося написать страницу по-русски, – живое учебное пособие для становящихся авторов.

Жизненный опыт Батюшкова – опыт писателя, сумевшего разжечь крохотную искру природного дарования, сумевшего наперекор судьбе добавить две-три странички к многотомному своду классической русской литературы и заплатившего за это страшную цену, – останется навсегда поучительным и актуальным. Батюшков у нас – поэт для специалистов, поэт для поэтов.

Время, о котором мы говорим, – плохое время. Современники чувствовали себя в нем превосходно: ругали Аракчеева, бредили Байроном и Шиллером, смотрели на родную землю так, «как души смотрят с высоты на ими брошенное тело», – мы же видим сегодня на этом месте узенькую перемычку между двумя пропастями, уводящими отвесно в преисподнюю земли.

Страна должна была погибнуть в 1812 году, но не погибла и, оказавшись довольно неожиданно во главе европейских народов, бодро двинулась к новой гибели – к неизбежному крушению всей государственной постройки в 1825 году.

Подумайте сами, что сталось бы с русской литературой Нового времени, если бы Бог не спас Россию в декабре 25-го?

В кровавой мясорубке сгинули бы Пушкин и Баратынский, Хомяков и Киреевский. Тютчев прожил бы жизнь нищим эмигрантом, Гоголь – жителем «ближнего зарубежья». Достоевский и Фет в колонии для беспризорных детей получили бы новые имена – Бесфамильный и Непомнящий. Лев Толстой вовсе не родился бы.

На память о безвременно погибшей России остались бы Ломоносов и Державин, Крылов и Карамзин, мерцали бы начатки какого-то непонятного великого будущего в стихах Жуковского, Батюшкова, молодого Пушкина… В общем, осталась бы от нас вполне респектабельная литература среднего европейского уровня – не хуже польской или швейцарской.

И только одно произведение резко выделялось бы своим подавляющим, загадочным совершенством – грибоедовское «Горе от ума», законченное к началу 1824 года.

В канун выступления «ста прапорщиков», ста «дураков» (грибоедовские оценки деятелей декабристского движения) рождается первый полновесный шедевр русской классической литературы XIX века, – литературы, про которую принято думать, что она была преимущественно правдивой и реалистичной, то есть хорошо «отражала жизнь».

Слов нет, великая русская литература XIX века, как праведный Ной до потопа, «ходила пред Богом» и была поэтому правдивой (откуда же возьмутся фальшь, ходульность, непростота в таком присутствии). Но как, скажите на милость, могла она являться непосредственным отражением жизни, будучи в десятки раз живее, осмысленнее и правдивее, чем земная жизнь в любом реальном ее варианте?

По мнению многих, Россия, получив в декабре 1825-го отсрочку на девяносто лет, использовала это время не самым лучшим образом. Никто не обеспокоился всерьез укреплением расшатавшихся государственных основ – лучшие силы страны ушли на литературную, театральную и т. п. деятельность.

С этими «многими» (среди которых особо выделяется талантливейшая личность В. В. Розанова) согласиться все-таки невозможно. Нельзя доказать, с одной стороны, что из Гончарова или Тютчева получились бы сколько-нибудь дельные капитан-исправники. С другой стороны, сочинение посредственной драмы «Царь Иудейский» не помешало же великому князю Константину Константиновичу успешно руководить военно-учебными заведениями России (и если кто-то показал себя молодцом в дни революции и гражданской войны, то это были юнкера и кадеты). Лучшие силы страны не распылялись в XIX веке, а спокойно реализовывали себя, выражая тем самым покорность Божьей воле, сделавшей их силами именно литературными, а не хозяйственными или политическими. Пушкин и Гоголь (как в ХVIII веке Потемкин и Суворов) служили России тем талантом, который у них был.

Другое дело, что силы худшие всегда стремились сделать из русской классики орудие борьбы против исторической России. Анекдотический пример: революционеры извлекали из готового тиража «Бесов» огаревский стишок про студента (использованный Достоевским как яркий образец лживости и бездарности агитационной противоправительственной литературы) и распространяли в качестве прокламации… Можно, пожалуй, и самого Достоевского обвинить в том, что он «не предусмотрел» и «соблазнил». А заодно уже призвать к ответу святых евангелистов, которые не предусмотрели Белинского с его развязной болтовней о Христе: «Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства» и т. д.

Борьба за культурное наследие, созданное в петербургский период русской истории, идет давно; приближается час последней битвы. Ни в коем случае не должны мы уступать великую русскую литературу врагам России, врагам Русской Церкви! «Забирайте своего Пушкина, кушайте его с маслом – у нас есть Сергий и Серафим». Вот только этого от нас и ждут.

Русская классика не забавный пустячок, не игрушка для праздных людей, забывших о долге перед родной страной. Великое искусство нельзя по произволу «создавать» или «не создавать» – эта сиятельная особа сама решает, к кому прийти и когда прийти.

«Искусство есть такая же потребность для человека, как есть и пить, – утверждает Достоевский. – Потребность красоты <…> неразлучна с человеком, и без нее человек, может быть, не захотел бы жить на свете». Прекраснейшие вещи, вполне вероятно, существуют на Юпитере, но мы ничего о них не знаем, и потребность в этих вещах надежно разлучена с человеком. Мы не способны нуждаться в том, чего нет в нашем внутреннем опыте.

«Космос первее Хаоса». Красота появилась на земле раньше человека, и только для человека существует на земле красота.

Сегодня мы с вами особенно сильно нуждаемся в красоте, нуждаемся в целительном, утешительном воздействии высокого искусства, но скаредная эпоха предлагает нам все каких-то неудобочитаемых авторов: Вик. Ерофеева, Пьецуха, поэта Кривулина… Очень трудно становится в России с красотой.

И если бы не классическая русская литература XIX века, свалившаяся на наши глупые головы невероятным подарком, впору было бы действительно «не захотеть жить на свете».

Может быть, порыв декабристов и был прежде всего направлен (конечно, на подсознательном уровне) против пробуждавшейся великой литературы: отменить, раздавить в коконе, сделать все заново и как у людей – «не хуже, чем в Польше». И если это так, то пьеса Грибоедова не просто оказалась случайно первой ласточкой, сделавшей нам весну, но и поставила заблаговременно жирный крест на всей затее бестужевых и рылеевых. Декабристы опоздали. В главном они опоздали. Великая литература уже была в декабре 1825-го, уже поднялась на крыло.

О Грибоедове трудно говорить. Наверное, Грибоедов не самый великий русский писатель, но среди великих русских писателей он, конечно же, самый несообщительный, самый герметичный. Достоевский собирался писать о нем большую статью, но так и не собрался – умер, не разъяснив нам «Горя…». Гончаров назвал пьесу «магическим кругом, из которого никогда не выбьется наша литература». Блок – величайшей русской драмой, не разгаданной до конца. Эти оценки легче повторить, чем развить или оспорить.

Популярный роман «Смерть Вазир-Мухтара», проливая ослепительно яркий свет на личность Ю. Н. Тынянова, не сообщает о Грибоедове ничего сущностно важного. Флоренский, познакомившись с романами Тынянова в Соловецком лагере, с грустью подытожил свои впечатления в письме к родным: «Обычное для новых писателей стремление подмарать и лягнуть там, где не могут сказать плохого ответственно».

О себе скажу, что если бы у нас опять началась эпоха обобществления частных библиотек и людям разрешали бы оставить себе на остаток жизни только по одной книге художественной – мой выбор остановился бы на «Горе от ума». Почему-то именно это произведение я перечитываю каждый год, начиная с младшего школьного возраста, и каждый год радуюсь заново. Ощущение легкости в груди, свежесть на языке – снова и снова.

Мы не смогли согласиться с определениями поэзии у Жуковского; более острым, более осмысленным кажется мне суждение Баратынского об искусстве: «Хмель на празднике мирском». Из этой формулы следует, в частности, что высоким искусством точно так же можно злоупотребить, как и лучшим, изысканнейшим вином. Излишек наслаждения влечет за собой известные последствия: пресыщение, физическую и моральную усталость. На конце – уныние.

Грибоедовский хмель чист. «Горе от ума» – кладезь, конечно, но без ужасного крокодила на дне.

Кстати говоря, задумывались ли вы когда-нибудь над тем, отчего так активно действуют в литературном процессе книги рано умерших, или до времени замолчавших, или просто мало написавших авторов? Катулл и Есенин, Марло и Лермонтов, Гоголь и Клейст не столько насыщают и утучняют душу, сколько бередят ее, задевают за живое – и вызывают в молодом сердце то беспокойство, которое необходимо будет искать выход в актах творчества. «Вот эта книжка небольшая» со стихами Тютчева или Баратынского, тоненький том сочинений Вакенродера или Г. Бюхнера оплодотворяют в позднейшей литературе целые пласты, вызывают к жизни целую поросль молодых побегов. Талант, не выболтавшийся до конца, привлекает к себе неотразимо – заражает желанием продолжить начатое, подхватить, развить… И как угнетает живую литературу тяжеловесная скрижаль иного автора, полностью реализовавшего свой талант! Гениальные писатели, конечно, Гëте и Лев Толстой, но 180 томов их сочинений, грубо говоря, не оставляют места для дополнительного, 181-го тома. Пусть каждый из них титан, создавший целый мир дивных художественных образов. Но ведь в этом мире, где все вопросы решены, все возражения предусмотрены, все дикие растения выполоты и распределены между амбаром и гербарием, а воздух выпит могучими легкими, – живому человеку остается только стать во фрунт и медленно умирать от благоговения.

«Сберегший душу свою потеряет ее». 90 томов Полного собрания сочинений великого писателя хуже сохраняют для потомства его живую душу (в существе своем простую и неразделимую), чем это сделали бы две-три счастливые страницы, самим писателем давно написанные и им же потом погребенные под тысячами других страниц, чуть менее счастливых.

Наброски и фрагменты, оставшиеся от какого-нибудь талантливого неудачника, сломавшего шею на дальних подступах к заветной теме, могут вдохновить читателя на большие дела, могут подарить ему целую жизнь, наполненную сложным и важным содержанием, – поскольку сообщают читателю важный импульс и задают ему верное направление; 90 томов Полного собрания сочинений норовят жизнь у читателя отобрать – замкнуть на себя, привязать к миллиону слов и к трем пудам бумаги. 90 томов высокохудожественного текста, создававшегося гениальным писателем изо дня в день на протяжении 60 лет, требуют такого читателя, который будет 60 лет изучать и постигать это богатство.

Понятно, что в реальной жизни немного найдется людей, способных потратить жизнь на такое бесплодное занятие. Никому не нужны наши 90 томов, никому не нужен весь наш внутренний мир. Важен бессмертный дух, который действует в нас: любит, ненавидит, оценивает, а не опись оценок, совершенных им на протяжении нашей земной жизни. Одно наше слово, один наш взгляд могут рассказать о нас все; повторяться не нужно.

90 томов не могут войти полностью в культурный обиход, в них количественно слишком много ума и таланта, качественно однородного. Из всего этого богатства останется в живом обращении только малая часть, то есть читатели сами сократят Полное собрание сочинений до удобоприемлемого формата, сами выполнят ту неприятную, но абсолютно необходимую работу, которую в других случаях любезно берутся выполнить палочки Коха, героические чекисты, тегеранские обыватели, безымянные для меня возбудители тифа, убившего Г. Бюхнера, голландский посланник в Петербурге с приемным своим сынком…

Михаил Михайлович Дунаев, чье капитальное шеститомное исследование «Православие и русская литература» я буду часто вспоминать и цитировать, отзывается о нашем авторе так: «Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829) – скорее рационалист, склоняющийся к просветительским идеалам, нежели художник, осмысляющий христианские вопросы». Чуть дальше Дунаев говорит об «односторонности изображения» как о существенной черте грибоедовского художественного метода. Другими словами, охват российской действительности в прославленной комедии невелик. Фамусова Грибоедов разглядел и описал подробно, а вот Серафима Саровского не приметил.

Одно из основных правил аскетики гласит: в чем осудишь, в том и согрешишь. Дунаевская оценка как раз и страдает односторонностью. Отсутствие в тексте прямого обсуждения «христианских вопросов» исследователь заметил и осудил, а художника, сверхъестественно одаренного и дар свой явившего миру, – проглядел.

Художник отвечает перед читателем только за художественную разработку своего предмета, а никак не за выбор такового. Жизнь какого-нибудь карманного воришки, описанная великим художником, больше расскажет о Боге и о Его законах, действующих в мире, чем жизнь величайшего христианского подвижника, изображенная писателем, чуть менее даровитым. Собственно говоря, вот это микроскопическое «чуть» и правит бал в искусстве. «Чем дольше живу, – пишет Флоренский родным из Соловецкого лагеря, – тем ярче встает зародившееся с детства убеждение, что есть классическая литература и есть произведения условной ценности, причем разница между ними качественная, а переход прерывный». Вот «Горе от ума» – это и есть «классическая литература», а все известные нам художественные произведения, написанные с умыслом «на православную тематику», суть произведения условной ценности.

Вы можете не любить сатиру как таковую. Вы можете ограничить круг чтения Гомером и Гончаровым, вовсе исключив из него Свифта и Ювенала. Но вы не должны объявлять недостатком классического автора то, что составляет самую суть сатирического метода изображения жизни. «Негодование рождает стих» поэта-сатирика так же, как восторг рождает оду или дифирамб, а свободное созерцание – эпическую поэму. Сатирическая поэзия есть разновидность поэзии лирической; сатира – жанр по определению субъективный и односторонний. Многосторонний сатирик столь же вероятен и столь же нужен людям, сколь нужен волкодав, который не только стадо охраняет, но еще и дает по ведру молока в день. Сатира, дополненная эпическими и агиографическими элементами, – это точь-в-точь увековеченная Марциалом «волосатая плешь». Честная лысина не умаляет достоинства человека, хотя и не красит его. Но «волосатая плешь – ведь это мерзость».

Впрочем, разговор о какой-то односторонности Грибоедова (пусть это будет неумный и неконструктивный разговор) вести можно. Формальные основания для этого есть. Грибоедов был сатирик и, как все сатирики, концентрировал свое внимание на темных сторонах общественной жизни. Но был ли он «рационалистом, склоняющимся к просветительским идеалам»? Что-то сомнительно. Полторы страницы пушкинского «Путешествия в Арзрум» дают совсем другое понятие о Грибоедове. «Человек необыкновенный», чья «бурная», блестящая жизнь увенчалась «мгновенной и прекрасной» смертью, скорей уж похож на героя шекспировской трагедии, чем на любого из напудренных соратников Д’Аламбера и Дидро. Более того. Пушкин не случайно ведь говорит об «озлобленном уме» Грибоедова. Сам Пушкин смотрел сквозь пальцы на многие слабости своих современников, снисходительно применялся к господствующим среди них философским поветриям, пристрастиям, предрассудкам, модам. Пушкин не хотел «напрасно спорить с веком». Грибоедов одним из первых в России вступил в неравный спор с идеалами века Просвещения.

Кандидат Московского университета в 13 лет, вундеркинд, полиглот, пианист-импровизатор, полномочный министр-резидент России и лучший русский драматург – в общем, настоящий «птенец гнезда Петрова», настоящий русский европеец – вдруг объявляет мракобеса Шишкова своим учителем, создает (вместе с Катениным и Жандром) «дружину славян», сумевшую заменить безвременно одряхлевшую «Беседу», едва ли не первый задумывается о «черном волшебстве», которым «сделались мы (российское дворянство. – Н. К.) чужие между своими», дает мимоходом исчерпывающее определение всей породе дворянских революционеров («сто человек прапорщиков хотят изменить государственный быт России» и «дураки»), наконец – чеканит формулу, сохраняющую и для наших дней всю силу своего излучения: «В русской церкви я в отечестве, в России. Мы русские только в церкви, – а я хочу быть русским». А в это время, напомню, Пушкин задрав штаны бежал за Ариостом, русский царь награждал орденом издателя «Сионского вестника», а духовный цензор архимандрит Иннокентий (Смирнов), разрешивший к печати одну книгу православного содержания, тихо умирал в пензенской ссылке…

Какой рационализм?! Здесь все приходилось делать заново, вслепую, посреди расползавшегося и торжествовавшего зла. Тут была работа – тяжелее, чем в штормовую погоду заводить пластырь под пробоину быстро тонущего корабля.

На прошлом чтении мы подробно говорили про ужасную духовную атмосферу «дней Александровых прекрасного начала». Вспоминали и тех немногочисленных литераторов александровской эпохи, в которых теплилась искорка «нашего Русского, народного самосознания» (И. Аксаков).

Никакого влияния эти люди не имели. Шишков был посмешищем. Державина терпели, его даже уважали, но мнение этого уважаемого человека о самых важных современных вопросах («о камерах, присяжных, о Бейроне») никого не интересовало. Державин мог картинно передать лиру Жуковскому, мог, сходя во гроб, картинно благословить Пушкина – то есть Державин подходил на роль свадебного генерала, необходимую, что ни говори, в гражданском обиходе. За это ему прощалось и председательство в «Беседе», и заведомо неодобрительное отношение к идее военного переворота. Какой спрос с выжившего из ума старика?

За одинокими фигурами Шишкова, Державина, Болотова угадывается сочувственная им масса простых людей России, обреченных исчезнуть из мира, не оставив в нем письменного следа. Или же – перестроиться, выучиться географии под присмотром душки Правдина с его командою солдат.

Гром Аустерлица многих в России заставил перекреститься: явился Крылов, резко свернул в сторону Карамзин. Но и Крылов с Карамзиным, раньше других осознавшие несовместимость исторического опыта России с комплектом расхожих просветительских идеек, не усомнились в доброкачественности самих этих идеек. «Время России еще не пришло. Будет у нас и Бейрон, будут и присяжные, но надо потерпеть. Нельзя резать по-живому, нельзя торопить естественный ход событий. Царь в России – естественный продолжатель дела Петра, главный русский европеец. Надо помогать царю».

И. С. Аксаков в биографии своего великого тестя так пишет о рассматриваемой нами эпохе: «Хотя французское влияние вторглось к нам еще при Екатерине <…> однако же на литературе, равно как и на умственном движении ее времени, лежит все-таки печать большей серьезности и важности, чем в позднейшую пору: люди Екатерининских времен были грубее, но крепче, строже, ближе к Русской народности; самый их разврат был крупен, но довольно односторонен и внешен, – менее легкомыслен, менее растлевающего свойства. С царствованием Александра I-го начинается более полное отчуждение от народа и более полное господство иностранной моды – и уже не в нарядах только, но в мыслях и воззрениях. Все становится изящнее, деликатнее, галантерейнее и как-то пошлее».

Антропологи-палеонтологи давно ищут по свету переходный экземпляр, который связал бы обезьяну с человеком. Называется такой экземпляр «недостающим звеном», – вероятно, в знак того, что поиски бесполезны и что сторонникам эволюционной теории будет вечно недоставать доказательств. Зато в истории русского самосознания «недостающее звено» существует: Катенин и Грибоедов связали концы, разъединенные черным волшебством лефортов и брюсов, сковали одной цепью Державина (и жившую в нем допетровскую Русь) с Пушкиным – и весь ток русской классической литературы хлынул по этой цепи.

Роль Катенина в этом подвиге первостепенная – именно из его рук получил Пушкин готовые формы, по которым выстроил свое зрелое творчество. Но и Грибоедов, совопросник Катенина, раньше Катенина вступивший в борьбу с карамзинизмом и раньше Пушкина создавший на русском языке литературный шедевр мирового уровня, не должен отступать для нас в тень. Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829) – одна из ключевых фигур в истории русского самосознания.

«Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками», об этом тоже не следует забывать. Тем более что «страсти» и «обстоятельства», глухо упомянутые Пушкиным, знакомы не понаслышке и нам самим. Современные обстоятельства, скажем прямо, особенно благоприятствуют развитию и распространению тех именно страстей, которые затемнили жизнь Грибоедова.

Демоны гордости и нечистоты имели в его сердце свою часть – «часть смертную». Умом и талантом Грибоедов далеко превосходил обычную человеческую меру, но в некоторых других отношениях был «с веком наравне» и вряд ли особенно стремился умирить свою жизнь, приобрести сердечную простоту и чистоту. Сердце Грибоедова могло ошибаться.

Только не надо думать, что голубиные сердца Жуковского или Карамзина реже ошибались. Отнюдь нет. Просто их ошибки были в другом роде: более деликатные, более галантерейные…

Столкнувшись с тем или иным жизненным явлением – будь то солнечный луч или лобное место, молодая утопленница Лиза или пожилой философ Кант, русская императрица Александра Федоровна, явившаяся в виде Лалла Рук, или издыхающий в нищете Камоэнс, – они одинаково ощущали в груди некую приятную теплоту, тихо вздыхали и произносили от полноты сердечной: «Все хорошо. Все правильно. Во всем Бог». За это современники любили Жуковского и Карамзина и называли их святыми людьми.

В мире Грибоедова не было ничего умилительного. Дорога жизни вела его через пустыню, где месяц (не какой-нибудь, а плешивый катенинский) бесстрастно светил на камни, на колючки, на разновидных жалящих гадин. И только мощный разум спасал его от отчаяния, напоминая о существовании иных пластов бытия. «Все плохо, все более или менее неправильно, но если мы захотим стать опять русскими – спасение для нас еще возможно». Понятно, что современники недолюбливали Грибоедова, находя его манеры неприятными, а ум – озлобленным.

Пушкинская ранняя строка «Ум ищет божества, а сердце не находит» дает ключ к жизненной драме не одного только Пушкина, но и всех классиков нашего Золотого века, шедших в своем творчестве от «французского» корня. Пушкин, Баратынский, Катенин, Вяземский, Грибоедов – это прежде всего люди, страшно обкраденные в первой молодости, пришедшейся у них на те годы, когда так страшно свирепствовала в России язва вольтерьянства. Сердце, «средоточие душевной и духовной жизни» (Юркевич), было более или менее опустошено, более или менее разорено у каждого из них. Но французская атеистическая мысль, прививаясь к благородному стволу русской культуры, сразу же начинала перерождаться: сохраняя ясность и изящество, она стремительно теряла свою легковесность, свое позорное самодовольство. Трезвость и моральность мышления, родовые наши черты, пересиливали французский кураж.

Поэты, перечисленные мною, не всегда утешают. Еще реже способны они умилить, разжалобить читателя. Но это последние русские поэты, в чьем творчестве отсутствуют процессы тления, ржавения, гнилостного брожения – даже в зародыше.

Стойкий иммунитет против любых суррогатов духовности, будь то внеконфессиональный мистицизм или безрелигиозное подвижничество борцов за права человека, – великолепный подарок русскому человеку от поэтов пушкинского круга.

К любому из них применимо острое слово Баратынского: «Такая поэзия лучше хлору очищает воздух».

Литературный шедевр сам за себя отвечает, сам себя поддерживает. Если вы в первый раз прочли «Горе…» и ничего особенного в нем не нашли – значит, вам уже бесполезно, уже поздно что-либо объяснять. А если вы волнуетесь, как юнец, в десятый раз перечитывая старую пьесу, – это тем более необъяснимо.

Чтобы ответственно судить о «Горе…», нужно быть, во-первых, не глупее его создателя, а во-вторых, нужно восемь лет размышлять о пьесе так же напряженно и неотступно, как это делал Грибоедов с 1816 по 1824 год.

«Горе…» выше моего суда, выше моего понимания. Скажу только несколько слов по поводу «гениальнейшей русской драмы» и на этом закончу сегодняшнее чтение.

«Колоссальная языковая емкость» грибоедовской пьесы, «виртуозная укладка стиха», о которых пишет советская исследовательница И. Н. Meдведева, генетически связаны с классической драматургией Франции. Этим вещам Грибоедов учился у Расина и Мольера. Но его «Горе…» – пересоздание, не перевод. У французских классиков Грибоедов заимствует «виртуозность укладки» и «колоссальную емкость», а не стих и не язык. Заимствует, по сути дела, одну гениальность.

«Крылов <…> приготовил язык и стих для <…> Грибоедова» – в этой благоглупости Белинского, как и в некоторых других его высказываниях, содержится рациональное зерно. Крылов, пересоздавая на русской почве Лафонтена, трудился, можно сказать, на глазах у десятилетнего Александра Грибоедова. Опыт Крылова Грибоедовым, несомненно, учитывался.

Стих «Горя…» не явился для русского театра новинкой. Уже у Шаховского мы встречаем вполне удовлетворительные образцы вольного рифмованного ямба. По замечанию Медведевой, «вольные ямбы русской драматургии в основе своей традиционны и восходят к комедийной практике французского классического театра». Грибоедов, таким образом, совершил не «открытие» вольного ямба, а как раз его «закрытие». Все, что написано этим размером по-русски после Грибоедова, воспринимается как неуклюжая пародия на «Горе от ума», отторгается, изгоняется за пределы живой литературы.

Творческая смелость и удачливость Грибоедова оказались таковы, молния ударила с такой силой, что на этом месте никому уже не придется гулять и рвать цветы. Это место пусто. Нужен гений, чтобы снова вдохнуть душу стиха в искореженную, выжженную форму, а гений (как учил Ап. Григорьев) приходит со своим словом.

Вслед Крылову, убившему русскую басню, Грибоедов у нас на глазах «закрывает» еще и русскую стихотворную комедию. (А вскоре Ершов прикроет стихотворную сказку, Кольцов – литературную «русскую песню»; об этих важных событиях мы поговорим подробнее в свое время).

«Горе от ума» рассматривалось исследователями как драма бытовая, психологическая, социально-политическая, музыкальная, причем концы у исследователей каждый раз сходились. То есть эта пьеса исключительно богата содержанием. Но все ее богатство проницает, организует и удерживает в равновесии мощная лирическая струя. Лицо грибоедовского шедевра с его «необщим выраженьем» определяет именно лирическое начало.

Снова и снова сталкиваемся мы с упрямым фактом: в русской поэзии лирика и эпос заведомо преобладают над драмой. Примем этот факт как данность. Очевидно, в русском космосе нет многообразных и автономных правд, которые могли бы сшибиться и высечь искру трагического. Иисус Христос, Солнце Правды, не оставляет нам выбора. Конечно, можно и в полдень крепко зажмуриться и жаловаться на темноту, но такой образ действий еще не делает человека трагическим героем. В первых русских трагедиях («Борис Годунов», «Преступление и наказание») речь пойдет совсем не о том, о чем шла она испокон века в классической драматургии Запада. Но об этом после.

Напоследок еще ненадолго задержимся над одним из персонажей грибоедовской комедии. Поговорим о Софье.

До Гончарова умнейшие наши критики и знатоки не находили в этом образе ничего. Даже Пушкин, даже Ап. Григорьев Софью как-то проглядели. Да и после Гончарова мы ничего нового уже не добавили к оценке Софьи Павловны. Было, правда, интересное суждение Н. К. Пиксанова, которое я приведу полностью: «Долгие годы и даже десятки лет исполнение роли Софьи не выдвигало ни одной актрисы, и это не было случайностью. Играть семнадцатилетнюю Софью должна актриса молодая, навыков же, артистической зрелости и продуманности требуется как от самой опытной, пожилой актрисы. По преданию, некоторые актрисы первое время отказывались играть Софью. В образе Софьи, которую многие авторитетные ценители литературы находили неясной, заключено сложное и трудное сочетание трех психических рядов: глубокой, сильной, горячей натуры, внешней книжной сентиментальности и развращающего общественного воспитания».

Все верно. Но можно и добавить к сказанному кое-что. Видите ли, «мир во зле лежит», и в человеческом общежитии больше приходится думать о выборе наименьшего зла, чем о поисках абсолютного добра. Общественное воспитание всегда развращает (хотя Фамусов – корифей ума и титан духа по сравнению с вельможами брежневской или ельцинской Москвы). Запойное чтение всегда расслабляет и заражает мечтательностью (хотя мечтать над серьезным романом Ричардсона или Руссо не то же самое, что погружаться с головой в творения Маркеса или Фаулза). Сильная и глубокая натура – вот это редко.

Литературный персонаж в общем (и лучшем) случае должен раскрываться до дна, как раскрываются для нас Фамусов, Репетилов и Чацкий, как раскрываются даже головокружительно-сложные персонажи Достоевского – Раскольников, Свидригайлов. Живой человек имеет тайну, имеет заповедную глубину, закрытую и для самих близких людей. «Бог один знает сердце человека».

Софья у Грибоедова – живой человек, такой же, как и мы с вами. И я действительно не знаю, что она будет делать потом, после катастрофы в четвертом действии. Дело в том, что она сама этого не знает.

Грибоедов, по-видимому, не ждал многого от «негодяйки», которую создал и оживил своим волшебным пером. Но мнением Грибоедова по этому вопросу можно пренебречь: родители всегда пристрастны к своим детям, и чем ребенок неудачнее, тем больше достается ему родительской любви. Умная, страстная, скрытная Софья сутью своей удалась в отца – Грибоедова, в отличие от Чацкого, который при всем объеме умных и даже блестящих изречений, подаренных ему Грибоедовым, лично совсем не умен (на что первым указал еще Пушкин). Не сомневаюсь, что Софья, представься ей случай, могла бы удивить своего создателя не меньше, чем Татьяна Ларина внезапным замужеством смогла удивить своего.

Софья – энергетический узел пьесы. Совсем не случайно умный Вяземский обнаружил в построении пьесы столько несуразностей, которых мы с вами не видим: «Сам герой комедии, молодой Чацкий, похож на Стародума. Благородство правил его почтенно; но способность, с которою он ex-abrupto проповедует на каждый попавшийся ему текст, нередко утомительна. <…> В этом главный порок автора, что посреди глупцов разного свойства вывел он одного умного человека, да и то бешеного и скучного». Дело в том, что для Вяземского Софья не ожила. А без живой Софьи пьеса распадается на ряд «выдвижных» эпизодов и лиц, кое-как скрепленных железной проволокой – сквозной темой московского Альцеста.

В глазах многих Софья непоправимо уронила себя уже тем, что в семнадцать лет предпочла тусклого Молчалина бравурному Чацкому. Не будем ломиться в открытую дверь, доказывая очевидное: выбирать между Молчалиным и Чацким Софье не пришлось; появившийся в доме Фамусовых после трехлетней отлучки Чацкий принимается завоевывать сердце, уже безнадежно занятое.

Но для нас любопытна именно та смелость, с которой Чацкий идет на штурм. Никакой подготовки, никакой разведки, марш-марш вперед… Не то Юлий Цезарь переходит Рубикон, не то каппелевцы идут в психическую атаку.

Странно это все-таки. Хотя и бытует у нас в определенной среде писарская прибаутка «Курица не птица, баба не человек», но вообще в русском общежитии принято считаться с особым устройством женского сердца, которое имеет свой внутренний дворик, свой, с позволения сказать, кремль – с домашними ларами и пенатами, со святыньками какими-то… местночтимыми. Принято все это оберегать. Уж на что Хлестаков столичная штучка и во дворец всякий день ездит, однако и он сначала ободряет провинциалку Анну Андреевну тем, что «деревня тоже имеет свои пригорки, ручейки», а потом только подступается… Чацкий не таков. Робости, свойственной обычному мужчине в первую пору влюбленности, он не испытывает. Внимание к внутреннему миру Софьи Павловны отсутствует у него в зародыше. Чацкий с порога обрушивается на саму среду, бытовую и культурную, в которой Софья Павловна выросла, кроме которой – буквально! – ничего не видала и не знает.

Что нового покажет мне Москва?

Вчера был бал, а завтра будет два.

Тот сватался – успел, а тот дал промах.

Все тот же толк, и те ж стихи в альбомах.

Что до альбомов московских барышень, то они вскоре заполнятся новыми стихами – стихами из «Горя…» А что до Софьи Павловны, то она со второго своего слова с Чацким отклоняет огульное «гоненье на Москву» – мягко, но решительно, – с этого и начинаются в пьесе терзания Чацкого, его «горе от ума».

Кто более прав – Чацкий или Софья в своем отношении к Москве? Вопрос этот не так наивен, как может кому-то показаться. Вот я, например, Москву совсем не люблю. Правда, сегодняшняя Москва, лужковская и церетелиевская, ниже десятью ступенями в культурном отношении, чем Москва грибоедовская. Но и сегодняшняя Москва – это не просто дурно застроенное географическое пространство, на котором живут спартаковские болельщики, по которому гуляют разжиревшие чиновники и где человек из города Бордо имеет счастье во всех молодых реформаторов внушать участье. Москву называют еще почему-то сердцем России.

Среди современников Чацкого известны два-три чудака, отзывавшихся о Москве с нежностью: Пушкин, например, или Лермонтов… Существует мемуарная литература (назову только переизданные за последние годы «Рассказы бабушки» Благово, «Московское семейство старого быта» Вяземского, «Капище моего сердца» Долгорукова), в которой жизнь московского барства в грибоедовскую эпоху предстает волшебной сказкой. Какие типы! Какие характеры! Знакомая нам семья Ростовых, вся их «пог’ода дуг’ацкая», принадлежит к тому же общественному слою, что и семья Фамусовых. Мало-мальски образованный русский человек знает имена Ольги Семеновны Заплатиной (по мужу Аксаковой), Натальи Петровны Арбеневой (Киреевской), Екатерины Михайловны Языковой (Хомяковой), которые в грибоедовской Москве смогли подыскать себе и мужей приличных, и достойный круг занятий.

Сатирик Грибоедов не обязан был концентрировать внимание на светлых и отрадных явлениях в жизни московского барства. Но что за нужда была Софье ломать свою жизнь по минутной прихоти Чацкого? Софья, слава Богу, не тургеневская девушка, которая в древней и чудной Москве дожидается чудища заморского – какого-нибудь болгарского головореза, только и способного напитать ее бешеную гордыню. Софья хочет быть счастлива дома и со своими.

Выбор Софьи оказался неудачен, слов нет. Софья ошиблась, обожглась на первой любви своей, как обжигаются на первой любви миллионы молоденьких девушек от времен царя Саула и до сегодняшнего даже дня. Софью жалко. Впрочем, как говорят в народе, «могло быть хуже» – то есть хуже Молчалина для Софьи мог быть только Чацкий. Тут уже и прекрасный русский город Саратов, и мирные досуги (чаепитие, беседа, Волга!) в сочувствующем девичьему горю кругу родных – все было бы отрезано и похоронено. Усадили бы бедняжку в знаменитую карету и увезли далеко-далеко – за Любек. Именно там располагаются чистейшие источники химии и ботаники; там бы и пришлось ей под присмотром Чацкого вперять в науку ум, жаждущий познаний. Ну и без детей пришлось бы ей обходиться – на это у Александра Андреевича ума достало бы.

Впрочем, выбор Софьи осуждается у нас совсем не за то, что он был неудачен и не принес Софье счастья. Литературную критику в России проблемы девичьего счастья заботят менее всего. Критики наши бездомны и бессемейны, на свет они появляются взрослыми людьми – прямо вылупляются из головы Белинского. Весь этот «круг явлений, вызывающих самоубийство в отрочестве <…> круг ошибок младенческого воображения» для них не существует. Критики наши сто лет потели, сто лет перебирали социальные и исторические предпосылки, обусловившие конкретную младенческую ошибку, с единственной целью – вынести обвинительный приговор обществу, в котором «девушки прекраснейшие спорят за честь достаться в жены» Молчалину. Такое общество, как вы понимаете, не исправишь косметическими операциями. Тут требуются радикальные лекарства.

Наилучшим лекарством был признан в конце концов динамит – «динамитец», как ласково называл его Владимир Ильич.

Интересно, что умнейшие наши писатели, но много и тяжело согрешавшие против седьмой заповеди, – Вяземский и (увы!) Пушкин – подозревали Софью Павловну в развращенности, в испорченности; неглупый тоже И. А. Гончаров с легкостью эти подозрения развеял. «Для чистого все чисто». Примечательно также, что в позднейшей литературе (в основном, правда, в произведениях третьего или даже четвертого ряда – в «Неоконченной повести» Апухтина, в романах Сирина) является целый выводок девиц, похожих по видимости на грибоедовскую Софью. Тоже они несообщительны, скрытны, тоже хороши лицом и так же натягивают нос главному герою, сходясь с какими-то малоподходящими людьми… Речь в подобных вещах идет о страшной власти красоты, о непреодолимой преграде, воздвигнутой роком между темной душой красавицы и алчущим красоты художником и т. п. Тут приходится сказать вот о чем: знает ли Бог сердце подобной красавицы – вопрос дискуссионный; во всяком случае, автор этого сердца не знает. В подобных вещах вместо художественного образа мы имеем дагерротип какой-нибудь случайной Нины Ивановны или Надежды Михайловны, которая злонамеренно не отдалась автору и которую недоумевающий автор поместил в свое сочинение, размалевав и демонизировав.

Пора заканчивать. Грибоедов вводит нас в мир классической русской литературы XIX века. Жизнь, которую описывает эта литература, содержательнее и гармоничнее, чем реальная жизнь в России в любую ее историческую эпоху.

Сегодняшний мир, в котором американская массовая культура совершает победное шествие над десятками миллионов свежих русских могил, для житья и вовсе непригоден. Отвернуться от этого мира, уйти в реальность великого искусства – легкий путь, опасность которого нам еще предстоит обдумать до конца.

В 1825 году этой опасности нет. Есть другая – авантюризм военных заговорщиков, готовых вторгнуть Россию в братоубийственную смуту. Тьма сгущается. Над Великой Русской равниной раздается только дикий голос Рылеева, заклинающий демонов, зовущий на родную землю Брута и Риэгу.

1998

Чтение 5

Если вы интересовались когда-нибудь известной «легендой о старце Феодоре Кузьмиче», то вы знаете, насколько холодно относится к ней официальная историческая наука.

Чем же провинился перед исторической наукой Феодор Кузьмич, живший тише воды, ниже травы в окрестностях Томска и мирно скончавшийся в январе 1864 года? Такой вопрос не имеет смысла. Всем понятно, что в легенде задействовано еще одно историческое лицо – оно-то и раздражает наших историков. «Феодор Кузьмич» только маска на этом прекрасном лице. Любое другое лицо, выглянувшее из-под той же маски (какой-нибудь «Сергей Никифорович, назвавшийся Феодором Кузьмичом», или «потерявший память Иван Абрамович»), мгновенно уничтожило бы всякий интерес к легенде. То есть эта легенда – не о Фëдоре Кузьмиче; никакой «легенды о старце Феодоре Кузьмиче», по сути дела, нет.

Есть легенда об императоре Александре I, который сначала спас мир, разбив злого повелителя двунадесяти языков, потом устроил спасенный мир на разумных и прочных основаниях, а потом – потом оставил мир, сделался странником, бездомным бродягой, «белобрысым босяком».

Это легенда о величайшем из земных владык Нового времени, принявшем добровольно жестокое страдание и страшное унижение: поселение в Сибирь, этап, телесное наказание.

«Порфироносный отрок», воспетый Державиным, «славный вождь царей», воспетый Жуковским, «наш Агамемнон», воспетый Пушкиным, в этой легенде спустился с высоты трона и растворился среди людей своих. Новый Агамемнон превратился в старого Кузьмича, не помнящего родства и не имеющего предшественников среди героев Эллады. Греческий Агамемнон, как вы помните, был зарублен топором в ванной комнате собственного дворца – у нашего Агамемнона осталась на старости лет только одна нерешенная жизненная проблема: приходилось отбиваться день и ночь от приглашений жителей окрестных сел, мечтавших переселить своего удивительного и славного старца поближе к себе.

Это очень красивая легенда. Удивительную красоту этой легенды почти не портит то обстоятельство, что она, скорее всего, является пересказом истинного происшествия. Почти наверняка эта легенда – простая быль.

Я облек свое утверждение в условную форму исключительно из уважения к мнению исторической науки, которая до сих пор не признала (и никогда не признает) императора Александра в старце Феодоре Кузьмиче. Про себя-то я нисколько не сомневаюсь в их полной идентичности. Но я не сомневаюсь также в том, что с выводами науки считаться необходимо.

Только незрелые люди смотрят на науку свысока и ехидно спрашивают у наших историков: почему-де вы признаете за историческую истину события, которые не имеют документального подтверждения («пакт Молотова», «холокост» и т. п.), а другие события, столь же, если не более, вероятные (уход Александра I и, скажем, убийство Есенина чекистами), отрицаете с фанатическим упорством только потому, что они не имеют документального подтверждения?

Увы! Науку нельзя улучшить лихим кавалерийским наскоком, науку нельзя исправить извне. Наши сомнения, наша уверенность, наши ехидные вопросы не попадут в поле зрения ученых уже потому, что научный уровень изданий, в которых они могут появиться, невысок. Как и у Молчалина, у науки есть «два таланта», делающих ее самодостаточной: преемственность и специализация. Вы можете быть добрым и умным человеком, примерным прихожанином, горячим патриотом – одни эти качества не позволят вам создать новую школу в исторической науке, как не помогут они вам выстроить и сдать в эксплуатацию новую водопроводную станцию. Научные школы создаются узкоспециализированным трудом нескольких поколений ученых. Научные школы вырастают из определенных начал, некогда принятых их основателями на веру; направление развития и возможные формы роста жестко задаются этим выбором, этой верой.

Понятно, что современный российский историк – духовный сын или, точнее сказать, духовный внучатый племянник академика М. Н. Покровского – считает незыблемой научной истиной ряд произвольных и странных мнений, проникших в академическую среду в годы военного коммунизма. Историк наш обязан верить в то, что царская Россия была страной «помещичьей» и «отсталой», что русский царь был крупнейшим помещиком своей отсталой страны, что отказаться добровольно от своих поместий не может никогда ни один помещик и что в отсталой России, лишенной благодати «парламентаризма», «протестантской этики» и прочих факторов неумолимого и неминуемого «прогресса», разлучить помещика с его поместьем могла только группа узколобых фанатиков, объединившаяся с группой профессиональных убийц в так называемую «партию нового типа».

С этих позиций нашего историка не сдвинешь.

Пусть так. В конце концов, это наш общий грех – то, что у нас такая историческая наука. Будем помнить добрый совет, который содержится в басне Крылова «Лягушки, просящие Царя», и, окружив наших историков вниманием и заботой, станем терпеливо ждать. Наша любовь к русской науке, внимание к трудам и к бытовым нуждам наших ученых обязательно произведут в последних нравственный переворот, возродят в них любовь к отечеству, гордость за отечество, заставят их внимательнее вглядываться в особенности исторического пути России. Если же терпения и любви у нас не хватит, если мы не сохраним хотя бы ту науку, которая у нас есть, – будут тогда наши внуки изучать русскую историю по Пайпсу, Янову и Мих. Задорнову.

Пусть уход Александра – только легенда, только красивая сказка. Пусть так. Но время, в которое рождаются такие легенды, – необычное время в исторической жизни нации.

К 1825 году подъем России заканчивается. Россия уже не на подъеме – Россия в фокусе. В этот час бесшумно выходит на мировые просторы русская литература.

Для русской поэзии наступает Золотой век.

Поэт Гнедич, «немножко всегда театральный» (по отзыву Плетнева), любил предложить своим слушателям следующую притчу: «Представьте себе на рынке двух торговцев съестными припасами: один на чистом столике разложил слоеные, вкусные, гастрономические пирожки, другой на грязном лотке предлагает гречневики, облитые вонючим маслом. К кому из них обратится большинство покупщиков? Разумеется, к последнему».

Вот и я хочу предложить вашему вниманию сходную задачку, небольшую и нетрудную.

Представьте себе двух земных владык, двух императоров. Один из них, в грош не ставя двуногую тварь, стремится к власти над миром, семнадцать лет шагает по трупам и, пережив унизительный и страшный разгром, умирает в плену – умирает без покаяния, по-прежнему считая, что один-два миллиона убитых не составляют счета там, где на кон поставлена подлинно великая ставка: власть над миром. Второй император, получив власть над миром в ходе законной и праведной самообороны, тяготится этой страшной ношей и, по всей вероятности, добровольно отказывается от нее.

Первый император, захватив на время чужую столицу, спиливает крест с Ивана Великого, простодушно принимая его позолоту за чистое золото, терпеливо минирует Кремль со всеми его святыми могилами, не забывая в минуту бегства отдать приказ о взрыве. Другой император без охраны, в одной карете спешит в 1815 году через кишащую шайками дезертиров Францию, чтобы спасти вражескую столицу от погрома, от педантичной ярости пруссаков и англичан, – и успевает вовремя.

Спрашивается: чья личность привлекает к себе абсолютное большинство покупщиков и изготовителей историко-художественных сочинений? Кого лучше знают, кого выше ценят в Париже и в Москве, во всякой мировой столице и в любом захолустье?

Задачка моя хороша уже тем, что в ответе на нее совсем нельзя ошибиться.

Странным анахронизмом выглядят на мировой политической арене фигуры шести последних русских царей. Это герои Софокла, злым античным роком перенесенные в роман Троллопа или в пьеску Скриба. Наверное, это и самые интересные люди в мировой истории Нового времени.

Простосердечное высказывание современного джорданвилльского насельника архимандрита Владимира: «Все наши цари, начиная с императора Павла – святые» – задает ту меру ответственности, с которой мы должны подходить к русской истории 1796–1918 годов. Небрежность, легкомыслие, проявленные по отношению к святому (а ну как архимандрит Владимир прав?), попросту опасны. Лучше уж вместе с нашими историками-марксистами натужно отрицать дело, которому служили последние русские цари, чем снисходительно, свысока отзываться об их личных качествах, как это делают сегодня многие наши борзописцы.

Счастье быть русским – трагическое, трудное счастье.

«В искушеньях долгой кары перетерпев судьбы удары», Русь окрепла было на 150–200 лет, но потом судьба отложила в сторону старомодный «тяжкий млат» и взялась за отбойный молоток, наносящий удары без счета и без передышки. И стало понятно, что не было долгой кары, как не было и вины, за которую следовало бы нас так долго карать, а был и остается с нами пожизненный знак отличия – «русский крест».

Парижский Булгаков (Сергей Николаевич) назвал однажды Россию «сердцем мировой истории». Принимая это почетное наименование, следует помнить о том, что Россия сегодня – совсем уже не молодое сердце, одинокое и больное сердце, усталое сердце мировой истории.

Судьба России отражается как в зеркале в судьбе шести ее последних царей, задушенных и застреленных, обманутых и оболганных, но сумевших дотащить великую мысль Константина Великого (идею симфонии, идею Православного Царства) даже до XX века. Во что им обошелся этот подвиг, знают они одни.

Отличительную особенность царского служения определил со свойственной ему простотой и силой император Николай I: «Не сам я взял то место, на котором сижу, его дал мне Бог, оно не лучше галер».

Все русские цари XIX столетия обладали яркой индивидуальностью; у каждого из шести последних царствований свое лицо, своя музыка, свой неповторимый стиль.

Резким своеобразием отмечен и путь Александра I – путь, уводящий с поверхности на глубину. «Вождь вождей, царей диктатор» повторяет в XIX веке подвиг святого Алексия, человека Божия (IV–V вв).

Западный мир давно утратил верное представление о святости, но суть этого именно подвига особенно ему непонятна.

В классической литературе Запада можно встретить образы мудрых и праведных правителей, на время оставляющих трон («Мера за меру» Шекспира, «Счастливые нищие» Гоцци). Но их уход, важный для завязывания драматической интриги, не имеет здесь самостоятельной цены. Более того, герои Шекспира и Гоцци, отказываясь от тягот правления, совершают, по сути дела, недолжный поступок: открывают дорогу к власти порочным и низким людям.

Отказ от действия – смертный грех в глазах западного мыслителя и западного художника. Они усматривают в этом «азиатски-оккультный идеал», «восточный фатализм» или, выражаясь прямее, рабскую покорность перед жизненными обстоятельствами (повелевать и править которыми издавна привык вольный западный обыватель – носитель фаустовского духа и хранитель прометеевского огня).

Фауст у Гëте совершил целый ряд выдающихся по своей гнусности поступков, а потом все-таки попал в рай – не потому, что осудил свою жизнь и попытался ее изменить, но именно потому, что гнался за призраком земного счастья до конца: «трудился», «стремился», «вступал в бой». Святой Алексий, просидевший семнадцать лет неузнанным у порога родного дома, питавшийся подаянием, был, очевидно, прямой противоположностью неутомимому хлопотуну и сенсуалисту Фаусту.

Впрочем, не следует забывать о том, что «восточный фатализм» святого Алексия имел сугубо западное происхождение: этот святой родился и умер в Риме. И подвиг его, открывшийся только в час смерти, некогда всколыхнул Вечный город. Довольно-таки давно это было (в 411 году), но было же! Стечение народа в тот день было таково, что Гонорий, император Запада, лично участвовавший в переносе тела святого из дома несчастного Евфимиана в церковь мученика Бонифатия на Авентинском холме, распорядился бросать золото и серебро в толпу, чтобы расчистить проход для траурной процессии. Тщетно! Люди по-прежнему стекались отовсюду, стремясь прикоснуться ко гробу, и не обращали внимания на валяющиеся в стороне деньги… Сегодня этот святой сделался совершенно чужд духу Запада.

Зато на Руси он стал особенно любим, особенно близок народной душе. Русский человек чуток к чужому страданию. Поэзия добровольного страдания, страдания ради Христа, издавна завладела его воображением.

Чин русских князей-страстотерпцев – особая область в Царствии Небесном, густо заселенная. Неслучайно ведь первыми русскими святыми стали юные сыновья князя Владимира Борис и Глеб, прославленные Русской Церковью (вопреки глухому неодобрению Константинополя) только за то, что не вступили в бой за жизнь и свободу, не сопротивлялись негодяю брату, дали себя убить.

Западному человеку все эти сложности непонятны, все эти тонкости глубоко противны. Ну что хорошего, в самом-то деле, во всех этих душераздирающих сценах: безобразный Торчин точит нож на дрожащего и плачущего Глеба, злые слуги Евфимиана льют помои на голову кроткого Алексия, николаевский профос отсчитывает двадцать плетей благообразному Феодору Кузьмичу… Дикость, средневековье какое-то! Разве так должны жить культурные люди? Вот Фауст-то и трудился ради этого – осушал, каналы рыл, – чтобы одолеть эту дикость. Дело надо делать, господа, трудиться надо…

«Враг труда» – мнение молодого Пушкина об Александре I, полностью совпадающее с общеевропейскими представлениями о жизни. Нелюбовь Пушкина к Александру I – злопамятливая, мелкая и несправедливая – одна из многих человеческих слабостей Александра Сергеевича, от коих он так успешно освобождался по мере своего возмужания. В предсмертном прекрасном стихотворении своем «Была пора: наш праздник молодой…» Пушкин находит совсем другие слова для характеристики Благословенного царя:

Народов друг, спаситель их свободы!

Вы помните – как оживились вдруг

Сии сады, сии живые воды,

Где проводил он славный свой досуг,

И нет его – и Русь оставил он,

Взнесенну им над миром изумленным…

Классическое определение русского народного духа, принадлежащее П. Е. Астафьеву, выглядит так: «Глубина, многосторонность, энергичная подвижность и теплота внутренней жизни и ее интересов рядом с неспособностью и несклонностью ко всяким задачам внешней организации, внешнего упорядочения жизни и – соответствующее равнодушие к внешним формам, внешним благам и результатам своей жизни и деятельности. Душа выше и дороже всего: ее спасение, полнота, цельность и глубина ее внутреннего мира – прежде всего, а все прочее само приложится, несущественно».

Не стоит торопиться с эмоциональной оценкой перечисленных здесь свойств. Сами по себе они не являются «положительными» или «отрицательными». Достаточно знать, что эти свойства присущи нашей духовной природе, что они накладывают на любые наши дела, как добрые, так и злые, нестираемый отпечаток – «русский след».

Царь Александр, отказывающийся от власти над миром, потому что душа дороже власти над миром, и какой-нибудь Федя Протасов (персонаж Толстого), вполне равнодушный к нуждам семьи, не признающий за собой никаких обязательств перед обществом, перед нацией, перед родной землей, но испытывающий зато постоянный и теплый интерес к цыганскому пенью, принадлежат к одному духовному типу. Мы можем по-разному оценивать этих людей, но мы их одинаково понимаем.

А попробуйте-ка объяснить иноземцу, на что жалуется русский человек в известном отрывке из «Путешествия Онегина»:

…Зачем я пулей в грудь не ранен?

Зачем не хилый я старик,

Как этот бедный откупщик?

Зачем, как тульский заседатель,

Я не лежу в параличе?

Зачем не чувствую в плече

Хоть ревматизма? – ах, Создатель!

Я молод. Жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? тоска, тоска!..

М. М. Дунаев превосходно анализирует этот отрывок в первом томе своего исследования. Герой западноевропейской литературы, пишет он, обычно стремится всеми силами души к тому, чем пушкинский Евгений обладает изначально (знатность, богатство, успех у прекрасных дам), и если добивается чего-то похожего к последней странице романа, то утопает в блаженстве. Если же нет… ну, мы имеем тогда дело с произведением трагического плана. Герой русского романа с тоскою и отвращением отворачивается от «джентльменского набора» жизненных благ. Скучно быть здоровым и богатым, скучно преуспевать в мире, где правят бал похоть очей и гордость житейская, – намного перспективнее в этом мире быть бедным и больным. «Жало в плоть», хотя бы и в виде ревматизма в плече, может стать неплохим подспорьем для человека, стремящегося к духовному росту; дело в том, что самонадеянность, похоть, жестокость трудно уживаются с ревматизмом в плече. Евгений Онегин – довольно пустой малый, но как русский человек чувствует эту истину на подсознательном уровне.

(Вот и эти злосчастные «новые русские» шокируют сегодня Западную Европу своим разгулом, обновляют там многовековые ненависть и презрение к русскому имени. А в чем, в сущности, дело? Никого ведь не волнует тот факт, что деньги «новых русских» украдены и вывезены из страны, бедной капиталом, что эти деньги – образование, хлеб, медицинская помощь, которых завтра будут лишены русские дети. По мнению западных аналитиков, у России нет будущего и «на этой территории экономически целесообразно проживание пятнадцати миллионов человек» (М. Тэтчер). Чем скорее вымрут остальные сто тридцать миллионов, тем короче станет путь России в мировое сообщество. Западного обывателя оскорбляет в лучших чувствах то обстоятельство, что многие русские лихоимцы без должного благоговения относятся к счастливо приобретенному капиталу, с легкостью пускают на ветер святое – деньги.)

Глубокое и веское суждение о русском национальном характере некогда высказал преподобный Силуан Афонский. Этот святой, один из наиболее близких к нам по времени (†1938) русских святых, имел к тому же замечательного биографа – архимандрита Софрония (Сахарова). Из книги этого последнего «Старец Силуан» я и делаю сейчас большую выписку, не только содержащую означенное суждение, но и передающую обстановку, при которой оно было произнесено:

«Вскоре после Первой мировой войны 1914–1918 годов в Монастыре (речь идет о русском Пантелеймоновском монастыре на Афоне. – Н. К.) начали организовывать эксплуатацию монастырского леса; купили тогда паровую машину для лесопильни. Эконом, отец Ф., способный, естественно одаренный русский человек, после установки машины и пуска ее в ход, довольный ее работою, стал восхвалять немецкий гений (машина была немецкой фабрикации). Превознося немцев, он поносил русское невежество и неспособность. Отец Силуан, который в свободное время от своей работы в магазине ходил на лесопильню “помогать”, молча слушал отца Ф.; лишь к вечеру, когда рабочие-монахи сели за стол ужинать, он спросил отца Ф.: “Как ты думаешь, отец Ф., почему же так немцы лучше русских умеют строить машины и другие вещи?”

В ответ отец Ф. снова стал восхвалять немцев как народ более способный, более умный, более даровитый, в то время как “мы, русские, никуда не годимся”.

Отец Силуан на это ответил: “А я думаю, что тут совсем другая причина, а не то, что неспособность русских. Потому, я думаю, это, что русские люди первую мысль, первую силу отдают Богу и мало думают о земном; а если бы русский народ, подобно другим народам, обернулся бы всем лицом к земле и стал бы только этим заниматься, то он скоро обогнал бы их, потому что это менее трудно”.

Некоторые из присутствовавших монахов, зная, что в мире нет ничего труднее молитвы, согласились с отцом Силуаном».

Думаю, что вы получили представление о достоинствах прозы архимандрита Софрония – прозы совершенно прозрачной, свободной, легкой и одновременно весьма насыщенной, требующей от своего читателя и определенного духовного опыта, и постоянного духовного усилия. (Нетрудно заметить, что литературные произведения, признаваемые ныне «классикой XX века», отличаются прямо противоположным устройством: самые примитивные, самые грубые мысли и чувства спрятаны в них под многослойной, изысканно-сложной словесной упаковкой.) У архимандрита Софрония на одной неполной странице уместились и судьба Пантелеймоновского монастыря, некогда богатейшего на Афоне, чьи насельники после революции вынуждены заниматься продажей леса, и спор монахов, для которого, думается, в пятой части «Карамазовых» могло бы найтись место, и вечный тоже тип русского западника (который и в монастыре продолжает тупо растравливать свою рану, который и со Святой Горы ничего в мире не видит, кроме имманентной миру русской «неспособности»), и проникновенные слова святого…

Но возникает естественный вопрос: а какое отношение имеет все это богатство к теме наших чтений? Допустим, русский человек первую мысль, первую силу отдает Богу и мало думает о земном – при чем же тут «Петроградское небо мутилось дождем...» и «Пора, красавица, проснись...»? Поэтические сборники точно так же принадлежат земле, как и названные преподобным Силуаном «машины и другие вещи». Говорят, правда, что есть «небесная» составляющая у поэтического творчества, – но разве ее нет у творчества технического? Изящное технические решение, счастливая находка дизайнера так же непредсказуемы, так же редки и долговечны, как и подлинно поэтические строки.

Монах отказывается от мира не потому, что мир сплошь плох. «Мир во зле лежит», это правда, но есть и другая правда: «Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единородного дал есть…» Мир наш прекрасен, несмотря на зло, облепившее его со всех сторон. Отказываясь от радостей и скорбей земли, отворачиваясь от ее трагической красоты, новоначальный инок приносит великую жертву.

Понятно при этом, что царящее в мире зло только подталкивает монаха в спину – облегчает для него разрыв с миром, в то время как лучшие, прекраснейшие вещи земли становятся для него соблазном и помехой. Семейные радости и ратные подвиги, шум моря и тишина цветущего сада, умные машины и бессмертные стихи афонскому монаху одинаково не нужны и нежелательны.

Или все-таки неодинаково?

Похоже, что круг наших чтений замкнулся и мы опять стоим перед вопросом, который пытались обойти в начале первого чтения: что есть поэзия? Тогда мы ограничились указанием на вполне очевидный факт: поэзия – то, что приходит извне, вдыхается в поэта снаружи. Когда Аполлон Майков воскликнул: «Вдохновенье – дуновенье Духа Божья!..» – то он просто повторил без долгих раздумий самое древнее, самое общее воззрение на ту силу, посредством которой совершается поэтическое творчество.

Уже Платон знает эту силу и называет ее «божественным вдохновением», «божественной силой», «божественным определением» и, наконец, «одержимостью» (см. диалог «Ион», почти полностью посвященный проблеме художественного вдохновения). По наблюдению Платона, действует эта сила, не затрагивая разум слушателя или читателя, а чисто физически – подобно магниту, который «не только притягивает железные кольца, но и сообщает им силу делать в свою очередь то же самое». Божество притягивает и намагничивает рапсода, рапсод сообщает эту силу своим слушателям, слушатели передают ее дальше, «так что иногда получается очень длинная цепь».

(Насколько общим было это воззрение во времена классической древности, видно из того, что «материалист» Демокрит говорит о поэзии буквально в тех же выражениях, что и «идеалист» Платон: «Без безумия не может быть ни один великий поэт», «Все, что поэт пишет с божественным вдохновением <… > прекрасно» и т. п.)

В эпоху так называемого Возрождения языческие представления о природе художественного творчества были автоматически перенесены в сферу христианского искусства. (Мильтон, например, взяв за образец зачин «Илиады», начинает свое громоздкое сочинение обращением к Святому Духу: наставь, мол, меня и возвысь, дабы я смог в своей эпической поэме «решающие доводы найти»… Это смешно, как всякая крайность, но и очень типично для людей отпавшего Запада. Лучшие из них твердо верили в то, что умные книжки, выходящие из печати в передовых, развитых странах, – это и есть Бог в процессе Своего становления.) Постепенно установился взгляд, что искусство – сугубо доброкачественная и где-то даже богодухновенная область человеческой деятельности. Дьявол ведь «обезьяна Бога» и не способен сам, своею силой создавать прочные ценности. Поэтому красивое стихотворение, пришедшее поэту в голову, имеет строго небесное происхождение – будь этот поэт язычником, будь он атеистом, будь он прямым сатанистом. Платон же и Демокрит, писавшие о божественном вдохновении уже в V веке до Воплощения Бога Слова, просто были «христианами до Христа», опередившими свое время.

Неприятную поправку во все эти прекраснодушные эклектичные построения вносят слова Псалмопевца: «Вси бози язык бесове».

В самом деле, хотя мы можем легко и свободно, не совершая насилия над духом языка, толковать о некой одинаковой «божественности» творений Гомера и Гоголя, Софокла и Шекспира, Платона и Пушкина, но говорить всерьез о каком-то сходстве между троичным Богом христиан и жестоким, «всегда вероломным» (по замечанию Гомера) языческим богом Аполлоном мы не можем. «Божественное вдохновение» поэтов-язычников имело совершенно недвусмысленную демоническую природу. И существует подозрение, что другого источника у древнего искусства поэзии нет – даже и в настоящее время.

Прославленный Ориген, размышляя «о силах, враждующих с родом человеческим», задумался однажды и о таких силах, которые имеют прямое отношение к теме нашего разговора. В третьей книге своего трактата «О началах» Ориген пишет: «Существуют еще некоторые энергии мира сего, т. е., некоторые духовные силы, имеющие определенную деятельность, выполнение которой они выбрали себе сами, по свободе своего произволения. К этим силам принадлежат князья, производящие мудрость мира сего, так что, например, существует некоторая особая энергия и сила, которая внушает поэзию, есть другая [сила, внушающая] геометрию, – и так каждое искусство и каждую науку этого рода сообщает особая сила. Очень многие из греков думали, что поэтическое искусство [даже] не может существовать без исступления ума…»

Обратим внимание, во-первых, на поразительную перекличку двух умов: Пушкин не читал Оригена, но повторил его почти дословно: «Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии».

Во-вторых, уточним, что Ориген в своем трактате строго отличает «мудрость мира сего» (поэтическое искусство, грамматику, риторику, геометрию, музыку и медицину) от «премудрости князей мира сего» (сюда Ориген относит астрологию, оккультные науки и т. п.), прямо враждебной Богу. И та и другая производятся «князьями», падшими духами, но первая внушается людям не по желанию им повредить, а как бы по ошибке: падшие духи первого рода «считают свою мудрость истинною, а потому также и других желают научить тому, что сами признали за истину».

Ориген был гением продуктивности, неистощимым творцом новых идей в богословии; часть его идейного наследия была впоследствии отвергнута Церковью, но, насколько мы можем судить по дошедшим до нашего времени документам (10 «анафематизмов Юстиниана» и 15 «анафематизмов Венской библиотеки»), мнение Оригена о демонической природе поэтического искусства Церковью никогда не осуждалось. Новое время перестало бояться падших духов. Гëте хладнокровно отчеканивает в одном из своих разговоров с Эккерманом: «Поэзии, бесспорно, присуще демоническое начало». Александр Николаевич Афанасьев, помещая поэтическое творчество среди дарований, издавна «присвоявшихся ведунам и ведьмам» («Поэтические воззрения славян на природу», т. III), вовсе не думал этим набросить какую-то тень на поэтическое творчество.

К. Леонтьев в письме 1888 года, которое я уже цитировал в начале прошлого чтения, вспоминает авторитетное суждение афонского старца, своего учителя и духовника, о природе того обаяния, каким окружен для нас мир классической древности: «Бог – это свет, и духовный, и вещественный, свет чистейший и неизобразимый… Есть и ложный свет, обманчивый. Это свет демонов, существ, Богом же созданных, но уклонившихся <..> Классический мир и во время падения своего поклонялся хоть и ложному свету языческих божеств, но все-таки свету… А современная Европа даже и демонов не знает. Ее жизнь даже и ложным светом не освещается!» (Замечу в скобках, что начиная со второй половины XIX века Запад успешно решил проблему освещения своей жизни ложным светом. Спиритизм и оккультизм, квазииндийская философия и еврейский каббализм оттеснили старый добрый материализм на задворки интеллектуальной моды. В настоящее время жизнь крупнейших культурных центров Запада удивительно похожа на захолустную ярмарку в николаевской России: здесь много громкой и плохой музыки, астрологов, падших женщин, акробатов и кулачных бойцов, здесь царство лекарей, способных вылечить импотенцию, вырастить новый зуб, вытравить лишний плод, – здесь ты при всем желании ничего духовно здорового, духовно крепкого не найдешь и ничего не купишь, лишь Блаватскую толкнешь иль в Вивекананду наступишь.)

Важное опытное наблюдение над духовной природой самой материи стиха сделано было однажды уже знакомым вам архимандритом Софронием (который, кстати сказать, в миру был художником, человеком искусства). Вот что он рассказывает о своем опыте: «Однажды (в Париже) я был на вечере широко известного поэта, читавшего свои произведения <…> В полночь я возвращался к себе. По дороге я думал: как соотносится это проявление человеческого творчества, одного из наиболее благородных, с молитвою? Войдя к себе в комнату, я начал молитву: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…» И вот: тонкое пламя незримо и нежно пожигало на поверхности моего лица и груди нечто легкое как воздух, однако несогласное с Духом Божиим».

И вот куда завело нас наше исследование! «Вечная русская слава», великая поэзия великой России оказалась на поверку ложным светом – изделием древнего демона, не дышащего, может быть, прямой злобой против Творца, но обособившегося, несогласного с Духом Божиим, нашедшего себе эту блестящую игрушку самовольно, «по свободе своего произволения».

Остановимся на минуту. Все наши чувства возмущены этим чудовищным поклепом, весь наш жизненный опыт против него восстает. Мы ясно видим, что тут какая-то ошибка, что этого просто не может быть. И разум готов уже прийти на помощь – готов обосновать едва ли не врожденную нам интуицию о доброкачественности, о благотворности для нас благородного поэтического искусства.

Не будем, однако, идти на поводу у нашего падшего естества. Поймем раз и навсегда, что это как раз может быть. И хуже того: это так и есть.

А теперь успокоимся и двинемся дальше.

Отдельные богословы, отдельные пастыри и архипастыри Русской Церкви могут неплохо отзываться о поэтическом творчестве, могут хвалить отдельных поэтов, но вы не должны относиться к этому слишком серьезно. Подобные заявления делаются из снисхождения к вашей немощи, вас просто не хотят раньше времени напугать и оттолкнуть. Вот когда ваш коготок увязнет прочно, когда вы начнете входить всерьез в таинственный и древний мир Церкви, тогда вы узнаете, что величайшие творения Пушкина, Гоголя, Достоевского на внутрицерковном жаргоне называются «молоком». Молоком питаются духовные младенцы, взрослые члены Церкви переходят на твердую пищу.

Речь не идет о том, что взрослому члену Церкви классическая литература вредна или опасна, – она ему просто не нужна. «Я не хочу сказать, что чтение произведений наших великих писателей было грехом, – говорит, например, святой Варсонофий Оптинский, – но есть чтение более полезное и назидательное. Во-первых – чтение Псалтыри…» Впрочем, в последнее время наметился определенный перелом в отношении Церкви к нашему классическому наследию. Высказываются мнения, что классическая литература может использоваться для внутрицерковных нужд, что она может быть полезна – конечно, не для самих православных, а для их детей. Один из авторитетнейших деятелей современного Православия отец Серафим (Роуз) так говорит об этом в своей лекции 1982 года: «Ребенок, приученный к хорошей литературе, драме и поэзии и ощутивший ее воздействие на душу, т. е. получивший истинное наслаждение, не станет легко приверженцем современного телевидения и дешевых романов, которые опустошают душу и уводят ее с христианского пути <…> В нашей борьбе против духа мира сего мы можем использовать лучшее, что может предложить мир, чтобы пойти дальше этого лучшего».

Итак, классическая литература сегодня – «лучшее, что может предложить мир». Раньше это было не так. В эпоху Возрождения мирская, светская литература послужила блестящей приманкой, вытянувшей западного христианина из храма, отдалившей его от Церкви на какой-то шаг. Сегодня, по мысли отца Серафима, те же самые книги способны возбудить течение встречное – способны захватить, увлечь современного человека, бесконечно далеко отошедшего от Церкви, и возвратить его на прежнее место: на какой-нибудь шаг от Церкви.

Мир сегодня стал настолько уже плох, что для борьбы с его духом годятся любые подручные средства – даже такие несовершенные, как «хорошая литература, драма и поэзия». Но остановиться на них – значит остановиться у входа в Церковь, отказаться от благодати, остаться без Бога. А чтобы сделать решающий рывок, чтобы оторваться от мира и вступить в спасительный ковчег Церкви – на это нужны силы, которых «хорошая литература, драма и поэзия» дать не могут.

Ни Платон, ни Пифагор, ниже Аристотель —

Не обретается из них духовный сказатель…

Останавливаться нельзя! Как бы ни были хороши творения русских классиков, все-таки «надо доходить скорее до того, чтобы Иоанн Лествичник больше нравился, чем Ф. М. Достоевский» (К. Леонтьев). Достоевский издалека указал на Церковь как на конечную цель человеческих стремлений; книга преподобного Иоанна Лествичника стала учебником христианской жизни для многих поколений православных, помогла множеству взрослых членов Церкви спасти себя и других.

Мечты отдельных философов и богословов о каком-то грядущем «освящении и христианском преображении» светской культуры (Зеньковский) не имеют серьезных догматических оснований. Да и время подобных мечтаний прошло. Тема о «практическом монофизитстве» людей православных и о «свободном халкидонстве» различных кумиров книжного рынка (которые-де только по внешности безбожники, проходимцы и оглашенные прелюбодеи, а на каком-то очень-очень глубоком уровне служат своими брошюрами «делу Христа») не находится сегодня на гребне интеллектуальной моды. Всем уже более или менее понятно, что эта тема и эти мечтания относятся только к истории либерально-атеистического движения в России, а не к будущим судьбам Православия и русской культуры.

Коренной порок либерального мышления заключается в его эклектичности. Не веря в личного Бога, клевеща на историческую Церковь и на историческое государство, либерал тем усерднее служит идолам «христианской цивилизации» и «общечеловеческой культуры». По мысли либерала, все «духовные вожди человечества» (Иоанн Лествичник и Карл Маркс, Че Гевара и Пресли, Эдвард Лир и Зигмунд Фрейд) должны пользоваться равным уважением, все «культурные ценности, накопленные человечеством», должны быть сохранены.

Отец Серафим (Роуз) называл либерализм «первой ступенью нигилистической диалектики». Либерал выполняет свою историческую миссию, отрицая и клевеща; что же касается «положительной» части либеральной доктрины, то она рассыпается в прах при первом столкновении с новыми, более реалистическими и жестокими формами нигилизма, которые сам же либерализм вызывает к жизни. (В «Бесах» Достоевского основные ступени нигилистической диалектики наглядно представлены в лицах Степана Трофимовича и Петра Степановича Верховенских.)

Война против Бога вступила сегодня в новую стадию, по мысли ее организаторов – завершающую. Уже объявлена «эра Водолея», в которую людям предложено будет сделать окончательный выбор между тоталитаризмом и свободой, между мрачным изуверством Иоанна Лествичника и ренессансным жизнелюбием Микки Мауса, Мика Джаггера и Мики Хаккинена. «Водолейщики» не станут уже ослаблять Церковь, затаскивая в ее ограду не до конца просветленную громаду русской классики (над этим достаточно долго трудились либералы, их предшественники), – на очереди окончательная дискредитация русской классики и полная ликвидация Православной Церкви.

В России ХХ века либерализм дважды становился на короткое время ведущей общественной силой (в феврале 1917 и в августе 1991) – и дважды терпел страшное крушение. Катастрофа 1991 года произошла на наших глазах, и на наших глазах распался монолит либерально мыслящей советской интеллигенции: меньшая часть вступила на путь уставного благочестия, влилась в Церковь, большая часть, недоумевая или негодуя, осталась все же при «общечеловеческой культуре», но при той культуре, которая оказалась в наличии к началу третьего тысячелетия христианской эры, – при культуре Кунина, Губермана, Шемякина и Зюскинда. Людей, «приученных к хорошей литературе, драме и поэзии», стало вдруг не видно и не слышно в нашем стряхнувшем оковы тоталитаризма отечестве – этих людей обезвредили, отправив их на дно социальной жизни.

Само понятие классического (то есть образцового, здорового, ясного) искусства не «работает» сегодня так, как оно работало в советскую эпоху. Штаты классиков искусственно раздуты за счет различных красноречивых маргиналов, полупомешанных экспериментаторов и просто энергичных проходимцев; подлинные классики рассматриваются и истолковываются с той специфической прямотой, с которой древний Хам сумел когда-то взглянуть на своего захмелевшего отца Ноя.

«Праведность» (которой обладал Ной), «истина» (которой старались служить наши классики) – вот понятия, о которых передовое современное литературоведение даже не заговаривает. Вспоминать о таких вещах считается сегодня, пусть и негласно, дурным тоном. И то сказать: гениталии праведника могут быть описаны и измерены, с праведностью праведника позитивистской науке делать нечего.

Положительная наука (мы уже говорили об этом на первом чтении) не способна решить и самую элементарную задачу: отличить великую поэзию (Пушкин, Тютчев) от поэзии младенческой (Фофанов, Бальмонт) или от сконструированного достаточно твердой и умелой рукой квазистихотворного текста (Брюсов, Маяковский). «Как бы громко рассудок ни говорил, он не может оценивать вещей» (Паскаль). Величина поэтического дара не поддается формальному определению, поэтому строгий исследователь жертвует этой величиной, вынося ее за рамки исследования. Кожинов с горечью писал об этом в 1987 году: «Исследование, как правило, сводится к чисто описательным, дескриптивным операциям; проблема ценностного подхода даже не ставится».

Тут есть тонкий момент, в котором необходимо разобраться до конца: беда не в том, что проводятся такие исследования (они могут быть информативны и вообще полезны), а в том, что исследователь, поверивший однажды в «объективность» и «научность» своих методик, будет потом по гроб жизни обманывать себя и других. В области гуманитарных наук «человеческий фактор» неустраним. Личность исследователя определяет направление и результат наиформальнейшего исследования, лишая его чаемой и декларируемой объективности. Вне «ценностного подхода» жизни нет – один буриданов осел обладал способностью беспристрастной, объективной оценки, но и он с этой способностью околел на третий день.

Передовой литератор чувствует себя среди нас сегодня героем – культуртрегером, одиноким носителем света в темной стране, проспавшей Реформацию и пропустившей крестовые походы.

Ценности вековые, для России традиционные («Бог, царь, отчизна и народ» – по слову Б. В. Никольского), передовой литератор называет «черносотенными», «примитивными», «тоталитарными» и невыразимо их презирает; свои личные ценности (комплект журнала «Огонек» за 1989 год и, скажем, сборник думских речей Хакамады) передовой литератор не выносит на обсуждение никогда: зачем обсуждать то, что и так принято без оговорок всеми приличными людьми?

Передовой литератор не бесстыден и не продажен (как думает о нем наше молчаливое большинство) – он элементарно невменяем. Он не только не понимает убожества своих жизненных ценностей – он не понимает и того, что его жалкие ценности – все равно ценности, что они точно так же ограничивают его свободу, как ценности «черносотенные» ограничивали свободу Б. В. Никольского до самого его расстрела в 1919 году.

Человеческая свобода начинается и заканчивается в минуту выбора той или иной «несвободы», той или иной цели, той или иной системы жизненных ценностей. Выбором цели человеческая свобода исчерпывается. Пусть вы выбрали наисовременнейший «безопасный секс» – вы и этим выбором связали себя и ограничили. Вы теперь не заболеете, как Ницше, и не напишете «Рождения трагедии…»; от вас не родятся внебрачные дети, как родились от патриарха Иуды Фарес и Зара; вас не казнят за убийство незапланированного младенца, как казнили гетевскую Маргариту, и в рай вы не попадете.

Современный культуртрегер так же прикован к своей цэдээловской стойке, к своему передовому направлению, к своему кассиру, который оплачивает передовой образ мысли из средств анонимного «общественного фонда», как реликтовый черносотенец прикован к своим музейным ценностям и к той территории, на которой он собирает пустые бутылки, чтобы купить лекарство для больной жены.

Русская классика не оставляет передового литератора равнодушным. Чем-то она ему мешает, чем-то она его непрестанно задевает – и он к ней без конца цепляется. Вот наиболее характерный сюжет из культурной жизни нашего последнего десятилетия: передовой литератор склоняется над классическим текстом – и из текста начинают бить во все стороны целые фонтаны жидкой грязи. Публика приходит в восторг (публика любит фокусников), патентное бюро оформляет заявку на очередное открытие в историко-литературной области. Мало кто замечает, что источником грязи в этой ситуации служит сердце фокусника, а не беззащитный текст.

Так, приятное оживление в литературной среде вызвало не так давно острое словцо поэта-лауреата Бродского, назвавшего Александра Блока «человеком и поэтом во многих отношениях чрезвычайно пошлым». Можно по-разному относиться к стихам Блока (Розанов, Бунин и, скажем, Иван Ильин не находили в них больших достоинств), но никто еще до сих пор не отказывал нашему поэту в искренности и душевном благородстве. О Блоке как о человеке никто у нас не говорил плохо. «Воплощение джентльмена и, может быть, лучший человек на земле» – этот отзыв о Блоке его литературного врага (Гумилева) принадлежит к числу наиболее характерных. Так что формально Бродский совершил, безусловно, некоторое открытие.

Но Боже мой! Какой скукой, какой унылой пошлостью веет от подобных открытий. Для того, чтобы открыть «пошлость» в поэзии Блока, отыскать «пошлость» в его жизни, совсем не нужно обладать смелостью или талантом… Достаточно родиться Бродским – и в окружающей тебя действительности будут открываться на каждом шагу целые Монбланы, целые Эвересты пошлости. Ведь «во мне, а не в писаниях Монтеня содержится все, что я в них вычитываю»!

Это грустный факт, но единичный – сердечное устройство Бродского, – и он ничего не добавляет к объективной оценке нашего классического наследия.

Вот очень важный корректив к необузданным мечтаниям о «христианском преображении» светской культуры будущего. До будущего ли тут, когда красота, уже состоявшаяся, уже явленная миру, – красота русской классической литературы воспринимается сегодня как безобразие, как сплошная «пошлость». Сердце современного культуртрегера ненавидит эту красоту, не может ее выносить. Красота не спасает, красота остается невостребованной.

Очень точны горькие слова, сказанные Георгием Ивановым о Пушкине:

И ничего не исправила,

Не помогла ничему

Смутная, чудная музыка,

Слышная только ему.

Сверхчеловеческая красота пушкинских стихов не спасла мир, и хуже того – она сама нуждается в спасении каждый час, каждую минуту. Душа Пушкина бессмертна, конечно, как и любая человеческая душа, но бессмертие на земле пушкинской поэзии проблематично; оно зависит от нас. Пушкин на земле – это не груды книг, изданных к очередной юбилейной дате, а наши мысли и чувства, вызванные чтением «Капитанской дочки» или «Медного всадника». Один из реальнейших вариантов пушкинского бессмертия в современном мире – книжный шкаф с шестнадцатью томами Полного собрания сочинений Пушкина и много-много людей вокруг, пьющих пиво, наблюдающих по телевизору жизнь Киркорова и Хакамады.

Ставка на красоту как на некую безличную силу, способную «выпрямить» человека (помните знаменитый очерк Г. Успенского?), явно не оправдала себя исторически.

Что же касается религиозных функций, присваивавшихся искусству отдельными мыслителями из числа наших «религиозных философов», то на эту тему сказано сегодня и на четырех предыдущих чтениях достаточно.

Давать культурной деятельности человека «религиозную санкцию было бы явной ошибкой» – веское суждение Виктора Ивановича Несмелова, которое я предлагаю считать решающим, окончательным.

Итак, поэзия демонична по своей природе.

Тайная суть поэтического искусства, секрет воздействия на нас подлинно поэтической строки – «то призрачное увеличение объема, которое существует в дрожащей струне (так как без этого дрожания нет самой музыки)», о котором говорил Фет, – принадлежат к той же запретной для нас области бытия, что и магические действия колдунов: заклятия, заговоры и прочее непотребство.

Чуткий любитель поэзии и в этой безрадостной ситуации сумеет отыскать лазейку, сможет найти оправдание для своей любви.

Во-первых, скажет он, магичны не только великая поэзия и колдовские заклятья, но и некоторые свойства, принадлежащие естеству человека: обычная интуиция, например. Хороший официант отличается от посредственного официанта тем, что знает совершенно точно, в какую минуту понадобятся клиенту его услуги, – хотя он и не глядит в сторону своего клиента. И конечно, какой-то бес (по терминологии Оригена – «князь») подсказывает ему это знание, рациональным образом его не объяснишь. Ну так что же? Можно упразднить эту профессию в принципе, запретить людям быть официантами, но было бы очень глупо, сослав всех дельных официантов в монастырь на покаяние, оставить дело в руках людей равнодушных и неспособных. Если уж должны быть официанты, то пусть они будут дельными, то есть от рождения предрасположенными к этому именно мастерству.

Понятно, что данное рассуждение относится к любой профессии, к любому искусству или ремеслу. Талант подозрителен, талант неудобен, талант иногда опасен – зато бездарность бессодержательна и, строго говоря, едва ли существует в природе. Бездарный официант – это талантливый садовник или сапожник, потерявший себя, не нашедший своего места в жизни.

Есть соблазн заговорить о некой естественной демоничности человека (буддисты называют эту составляющую нашего существа «подлинным богоподобием»), но лучше нам обратиться еще раз к книге «Старец Силуан», где содержатся более точные богословские формулировки.

Размышляя о «последних пределах, которых может достичь рассуждающий ум», архимандрит Софроний называет эти пределы «границами света со тьмою», а затем утверждает, что на границах этих «человек созерцает свою умную красоту, которую многие приняли за Божество <…> Этот свет ума, превышающий по своему достоинству свет всякого эмпирического знания, с таким же основанием может быть назван мраком, ибо он есть мрак совлечения или отвлечения и Бога в нем нет…»

Человек создан по образу Божию, но, обладая свободной волей, строит свою духовную жизнь самостоятельно. Естественный свет нашего ума легко и удобно преобразуется в тьму богоотступничества; архимандрит Софроний вспоминает в связи с этим падение Денницы-Люцифера, ставшее следствием «самовлюбленного созерцания своей красоты; созерцания, окончившегося самообожением».

Таким образом, совсем не нужно добиваться того, чтобы талантливые официанты или стихотворцы были заподозрены в сознательной связи с падшими духами и исчезли бы из нашей жизни под чтение молитвы «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» Наша задача скромнее. Просто не нужно надмеваться, не нужно гордиться своими естественными способностями, нельзя делать из них идола, нельзя этому идолу служить. Развивать же свои способности, употреблять их на пользу ближнему и родной стране никому не возбраняется.

Прекрасно говорил на интересующую нас тему святой Нектарий Оптинский: «Заниматься искусством можно, как всяким делом, как столярничать или коров пасти <…> Есть звуки и светы. Художник – это человек, могущий воспринимать эти, другим невидимые и неслышимые, звуки и светы. Он берет их и кладет на холст, на бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются. От света остается цвет.

Книга, картина – это гробницы света и звука. Приходит читатель или зритель и, если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит “воскрешение смысла”. И тогда круг искусства завершается. Перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук. Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем от Него полученною силой духа оживляют их».

Во-вторых, «призрачным увеличением объема» далеко не исчерпывается ценность поэзии в глазах ее подлинных знатоков и почитателей. Звук, заставляющий людей бросаться из битвы ему навстречу, вызывающий в душе читателя долго длящийся эффект ответного колебания «дрожащей струны», встречается в литературе нередко – не реже, чем явление резонанса в мире физическом. Поэт, ударяя по сердцам с неведомою силой, просто попадает случайно на некую «резонансную частоту», изначально этим сердцам присущую.

Есть речи – значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно, —

а это значит, в предельно грубом прозаическом пересказе, что есть звуки, действующие на человека так же, как действует на кота запах валерианы.

Лермонтов прав, но прав и Баратынский, когда говорит о том, что

…иногда толпы ленивый ум

Из усыпления выводит

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

И звучный отзыв в ней находит,

Но не найдет отзыва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

В самом деле, сила «отзыва» не имеет прямой связи с достоинством поэтического «глагола». Примитивный резонанс, попадание на определенную нотку, на определенную частотку, беснование на них или погружение в транс, в коматозное оцепенение – все это существует в мире и вне высокой поэзии. Какой-нибудь рок-певец, обладающий словарным запасом в двадцать пять единиц, захватывает свою аудиторию полнее, увлекает ее сильнее, чем это удавалось величайшим мастерам художественного слова за всю историю человечества.

Подлинный любитель русской поэзии меньше всего ищет в ней возможности забыться, ненадолго отключиться от неизбежных тягот и скорбей жизни. К стихам Пушкина, Баратынского, Тютчева не «бросаются из битвы», зажмурясь, жадно ловя ноздрями пряную валериановую струю, – их бережно держат в руках, перебирают, рассматривают и ощупывают каждое слово, открывают в стихах, знакомых с детства до последней запятой, новые и новые сокровища мудрости, свежести, душевной упругости – питаются, подкрепляются из этих запасов, бодрее и разумнее живут с их помощью.

Подлинный любитель русского слова не ищет в стихах самозабвения. Перечитывая любимых авторов, он очищает, поверяет, настраивает свое самосознание. Поэзия для него не наркотическое средство, а дверь, за которой ждет друга-читателя живой человек, живая духовная личность. (Да, требуется некая магия, чтобы первоначальный контакт состоялся, но затем волнения, обмирания и прочие «резонансные колебания» затухают, завязывается прочное знакомство и начинается платоновский пир, начинается общение – главная роскошь человеческого бытия.)

Чтение стихов, переживание стихов – это именно общение; в этом процессе участвуют две стороны. По учению Церкви, умерший поэт чувствует нас в ту минуту, когда мы читаем его стихи.

И поверьте на слово: самодостаточные люди не становятся писателями, каждая книга, дошедшая до нас из глубины времен, является просьбой о помощи. Каждую книгу следовало бы открывать так, как открывают выловленную в море бутылку с письмом: ведь слова, которые вы сейчас прочтете, обращены именно к вам, и только к вам. Именно о вас думал человек, который запечатывал эту бутылку, именно в той минуте, которая сейчас наступила, полагал он заветнейшие свои надежды! И только от вас, от высоты вашего духовного строя, от глубины вашего сочувствия и вашего понимания, зависит остальное: будет ли разрушено одиночество жертвы кораблекрушения, услышит ли голос друга одинокая человеческая душа, «обретут ли разделенье, принесут ли плод» (Баратынский) ее лучшие мысли и чувства или погибнут на диком берегу без пользы и следа.

Хорошо поступают те люди, которые молятся за любимых поэтов, заказывают панихиды по Пушкину два раза в год. Но таких людей немного у нас.

Не столько мы сегодня «ленивы и нелюбопытны», сколько – увы! – завистливы. Пушкин кажется нам таким богачом! В голову ведь не придет помолиться об упокоении души человека, который так очевидно почитаем всеми русскими людьми, который стоит так высоко над всем сонмом светил, украшающих нашу словесность.

Между тем стоит только взглянуть хладнокровно на это богатство, на это «всенародное признание», как все трофеи пушкинской славы начинают превращаться в классические чертовы черепки. Шоколад «Сказки Пушкина» и шоколадный торт «Натали»; водка «Пушкин»; Пушкинская улица в Петрограде, обитатели которой пьют с утра до вечера то же самое пиво, что и жители соседней улицы Маяковского; пушкинские традиции, сохранить и приумножать которые призывают нас то Софронов с Грибачевым, то Ельцин с Лихачевым; многочисленные Пушкинские театры, где «Казанова» сегодня так же неизбежен, как неизбежны были сорок лет назад «Кремлевские куранты»; большая пластинка «Поэты – Пушкину», с которой вечно будет звучать дикий голос артиста Козакова: «Я мстил за Пушкина под Перекопом, покрытый вшами… Вы на Пе, а я на Эм…»

Вы бы хотели чувствовать такое внимание к своей персоне? День за днем, год за годом? А может быть, это нужно вашим умершим?

Вот и для Пушкина сегодня такое внимание оскорбительно и страшно тяжело.

Только не злорадствуйте – не говорите: «Он этого хотел». Даже и в худшие свои часы Пушкин хотел не этого. Ну да, он стремился в раннем возрасте «выйти из толпы», имел, вообще говоря, молодое желание славы… Но что может знать молодость о славе?

Существует, как сказал бы сведущий в математическом анализе Флоренский, «прерывный переход», есть качественная разница между Пушкиным 1821 года и Пушкиным 1836 года, между выговоренной в горячке, сквозь бегущую изо рта пену «эллеферией» («Эллеферия, пред тобой...») и просто сказанными словами «Иная, лучшая потребна мне свобода».

Муза вела Пушкина до поры до времени, сделала его знаменитым, подняла на недосягаемую для простых смертных высоту – чуть ли не на кровлю Иерусалимского храма поставила Пушкина, – и вот здесь, на виду у всей России, Пушкин взял свою музу в тиски, приказав ей:

Веленью Божию, о муза, будь послушна…

Какой дерзкий шаг, какой удивительный поворот! Впору вспомнить новгородского архиепископа Иоанна (XII век), который не только связал крестом и молитвой докучавшего ему злого духа, но еще и использовал последнего для паломнической поездки ко Гробу Господню – в качестве транспортного средства.

Но мы не станем зря тревожить память новгородского святителя. Пушкинская инициатива имела другой результат. Пушкин призвал свою музу к порядку – ровно через полгода Пушкин был убит.

И эти полгода были для нашего поэта мучительны. Духовное одиночество, разлад с близкими людьми, разлад с читателем… Раннее творчество Пушкина, громкие слова «холоп венчанного солдата», «эллеферия», «свободою горим» приводили в восторг пылкую дворянскую молодежь – неприкаянные гусары и кандидаты Московского университета на руках носили Пушкина, отрывая от его панталон штрипки себе на память, – зрелое творчество Пушкина заставляло ученейших людей России безнадежно разводить руками и произносить: «Пушкин кончился», «Пушкин исписался».

Пушкин (которого митрополит Анастасий назовет через сто лет «Божией милостью и благословением для Русской земли») тяжело переживает общее охлаждение, общее отступничество.

Просто написать на бумаге: «Поэт! не дорожи любовию народной», – но очень трудно расставаться с любовью, в лучах которой согревался половину жизни, очень трудно от любви отвыкать.

Не залеченные при жизни душевные раны переходят в вечность. Старая распря между российским литературным бомондом и Пушкиным продолжается сегодня, и мы с вами, совсем того не желая, являемся ее участниками.

«Следовать за Пушкиным <…> труднее и отважней, нежели идти новою собственною дорогою» (Баратынский). Пройти за Пушкиным по страницам его сочинений след в след, остаться с Пушкиным до конца – значит не только приобрести бесценный жизненный опыт, но и (как бы по-детски это ни прозвучало) помочь поэту сегодня, духовно подкрепить и поддержать его.

Остановиться вначале, хищно рыться в молодых грехах Пушкина, в его «ноэлях» и «донжуанских списках», цитировать, сладко жмурясь, похабные стихи про Анну Алексеевну Орлову – значит тащить поэта за собою на дно и дальше – «в преисподнюю земли».

Первая молодость Пушкина, проведенная под заботливым присмотром П. А. Вяземского, была бурной и далеко не безгрешной. В 30-е годы Пушкин, ставший уже мужем и отцом, с отвращением читает свою прежнюю жизнь, но не смывает печальных строк, более того – черпает из впечатлений «безумных лет» богатый материал для художественного творчества. Разумная и деятельная жизнь, которую ведет в эти годы Пушкин, не оставляет места для тревоги за его будущность. Печальные обстоятельства прошлого живут только в памяти поэта, «смывать» или «не смывать» их – этот выбор находится полностью в его власти.

К середине 1836 года окончательно выясняется, что «безумных лет угасшее веселье» угасло не до конца. Грехи молодости следуют за Пушкиным как тень, освободиться от их страшного конвоя поэт не может.

Напрасно я бегу к Сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Пушкин был не просто умнее и талантливее – он был намного лучше любого из нас. Он был добр и сострадателен, он был великодушен, Пушкин был «дитя по душе», «в полном смысле слова дитя» – и что могли значить его грехи (игра молодых сил, брызги шампанского) по сравнению с тем багажом, который отягощал совесть подавляющего большинства его современников! Но те-то жили спокойно и для огорчений в самом деле не имели причин: виселицы им не мерещились, воспоминание о «далекой, бедной деве» не мучило, анонимщики не одолевали, белоголовая смерть в компании с лошадью не караулила за углом!

Откуда этот мрак, навалившийся на Пушкина перед концом, откуда эта безысходность?

Оставим нашим «великим пушкинистам» неизбывного «Николая» (что бы они делали без него!), вечнодоходных «николаевских жандармов» (которых было ровным счетом 17 человек на всю огромную Россию) и прочих «свободы-гения-и-славы палачей», преследовавших поэта, мучивших, травивших и под конец затравивших. Пушкин был храбр, про «наслаждение в бою» писал не понаслышке, и внешние враги, сколько бы их ни объявилось вдруг, не смутили бы и не надломили его мужественного духа.

Безликое зло душит Пушкина в последние дни его жизни, анонимное зло накрывает его с головой, и он ищет, сбиваясь с ног и скрежеща зубами, реального носителя этого зла, ищет реального врага (предполагая одно время что таковым окажется сам царь) – и натыкается в конце концов на пулю Дантеса, который был, по сути своей, водевильный персонаж: «мусье француз, г…. капитан».

Нет, дело тут не во внешних врагах.

Дело тут и не в отдельных ударах судьбы, поразивших Пушкина рикошетом (давно замечено, например, что тот же самый Дантес, знай он грамоте и имей он потребность в нашем оправдании, мог бы сослаться на пушкинское стихотворение «Десятая заповедь» как на произведение, глубоко его перепахавшее и ставшее для него настоящей путевкой в русскую жизнь). Это неплохо, что Пушкин успел при жизни расплатиться за некоторые свои необдуманные слова, а не сохранил их в целости до Страшного суда.

Дело в том, что для Пушкина, как когда-то для Ленского, «часы урочные пробили». Ангел смерти приблизился к Пушкину. Последние месяцы пушкинской жизни – это агония, конечно. Сумбурная, отчаянная схватка, в которой поэту приходится отстаивать не жизнь (жизнь кончена), а приемлемое место в вечности.

«Если бы смерть была концом всему, – некогда фантазировал Платон, – она была бы счастливой находкой для скверных: скончавшись, они разом избавлялись бы и от тела, и – вместе с душою – от собственной скверны». Увы! смерти нет. Злые дела, гнилые слова, скверные мысли, не очищенные покаянием, не выжженные жгучим страданием, следуют за нами в вечность.

«Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения», – говорится в великопостной молитве св. Ефрема Сирина; пушкинское переложение молитвы, выполненное за полгода до смерти, так передает это прошение:

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья…

Глубоко несчастны те люди, которые не видят своих грехов, которые не сомневаются в своем «человеческом достоинстве»! К ним не относятся слова покаянного канона: «Житие на земли блудно пожих и душу во тьму предах» (хотя от этих слов болезненно сжимались сердца столетних схимников и пятнадцатилетних великих княжон в прежней, лучшей, России) – они-то живут «честно, хоть и трудно», и уж во всяком случае не совершают никогда тех ужасных поступков, которые совершают на каждом шагу другие люди – наемные убийцы, бритоголовые нацисты, арабские террористы и прочие герои голубого экрана.

«У меня все в порядке. Я никого не убивал, не торговал оружием в Чечне». «Какие у меня грехи? Живем вчетвером на одну зарплату». «Особенных грехов не имею. Не ворую, на “мерседесах” не езжу».

Человек, не сознающий своей духовной нищеты, не отчаивающийся по временам в своем спасении, – такой человек, очевидно, не нуждается и в Спасителе. Такие люди часто умирают неожиданно и быстро – легко умирают и без запинки переходят от смерти духовной к смерти физической. (Вы, может быть, слышали о том, что внезапную смерть, которую мы сегодня называем скоропостижной и которой нередко завидуем, наши нецивилизованные предки называли «наглой смертью» и признавали ее верхом человеческого неблагополучия.)

Тому, чья душа не до конца усыплена и связана, смерть посылается порою трудная. Такому человеку Бог может открыть перед концом духовное зрение – тогда умирающий человек видит не то, что ему хочется видеть и к чему он привык, а то, что есть. И в этом – последняя Божья милость к умирающему, но хрупкое человеческое естество воспринимает эту милость как богооставленность, как сплошной ужас. Страшно просыпаться над бездной, страшно смотреть в упор на вечное зло, которое сам приблизил к себе, которому достаточно послужил в течение жизни. Кто-то буйствует в эти минуты, кто-то требует помощи от близких, мучая их, кто-то впадает в прострацию. Кто-то вспоминает о Боге, просит у Него милости – и получает ее.

«Связан многими пленицами грехов», ощутив на всех своих путях страшную сеть, Пушкин не медлит ни секунды – Пушкин начинает действовать. Как чистокровный арабский скакун, обнаруживший вдруг заскорузлый хомут на плечах, а за плечами – обледеневшую бочку с нечистотами и сонного золотаря, Пушкин раздает направо и налево молниеносные, разящие удары. Уму непостижимо, какие завалы зла успевает он разметать за эти полгода, какие горы лжи умудряется своротить! Он заставляет Дантеса жениться на Е. Н. Гончаровой; он находит подлое гнездо, из которого вылетела на свет анонимка, и подготавливает достойную контрмину; казенный долг связывает ему руки – Пушкин требует от казны принять в уплату долга одно из своих имений; мало ему Канкрина – Пушкин и самого царя загоняет в угол 23 января, дерзко его допрашивает – и вырывает у русского царя те сведения, которых ему не хватало для полноты картины.

Но мужские поступки не приносят Пушкину освобождения.

Хуже того – вся эта судорожная активность привлекает внимание стервятников. Судорожные движения выдают шакалам и гиенам то место, где бьется в сетях погибающий человек. Анонимщики и подлечившие сифилис кавалергарды, дочери Вяземского и Карамзина вместе с посетителями своих салонов, голландские посланники-содомиты, писаки русские толпой (в их числе особенно заметны будущие, еще не родившиеся, «великие пушкинисты») собираются в группы, стягивают кольцо, нервно облизываются, сучат хвостами… Они терпят. Они знают, что жертва увязла прочно. Они ждут.

Закрывая последнюю страницу типового издания пушкинских стихотворений, на которой напечатано:

Напрасно я бегу к Сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий, —

мы остаемся свидетелями и участниками страшных событий 1837 года. Бежит через пески измученный олень, гонится за оленем голодный лев.

Не присоединяйтесь к жестокой травле, не задерживайте бегущего! Не перекладывайте на Пушкина груз своих нерешенных проблем, не притворяйтесь, будто он так уж сильно перед вами виноват.

Если вы развратны, то ведь наверное не грациозные шалости пушкинской музы послужили тому решающей причиной. Если вы – атеист, оплакивающий свое безверие (весьма распространенный у нас тип человеческой личности), то уж наверное не «Гавриилиада» убила в вас веру.

Замечу вскользь, что жуткая репутация, которой пользуется среди православного народа это больное порождение детской фантазии, не имеет сегодня опоры в реальном положении вещей. Трудно представить, что кто-либо из молодых современников наших сможет дочитать, эту нелепую и скучную сказку до конца. «Гавриилиада» – гадость, конечно, но гадость по нынешним временам почти безвредная, гадость для специалиста по гадостям, антикварная гадость. Зайдите в любой «букшоп» и поглядите, каких авторов раскупает с горящими глазами наша учащаяся молодежь, – бедное будущее наше. Зюскинд, Фаулз, Кастанеда, Пелевин, Веллер…. Переход от таких авторов к музейной, насквозь вторичной «Гавриилиаде» можно было бы только приветствовать, как приветствуют родственники тяжелобольного снижение его температуры от 41° до 38°. Впрочем, возможность такого перехода существует только в теории. На этой улице движение строго одностороннее и ускоренное: вперед и вниз, под горку. «Гавриилиада» прошла, как прошли Людовик ХV, салонное остроумие, высокие прически у дам. Опасливо коситься в их сторону сегодня – значит, как выразился бы Федот Кузьмич Прутков (дед блистательного Козьмы), «слишком помнить опасность».

Но может быть, вы родились в инкубаторе, воспитывались в стеклянной колбе, для чтения имели только настенный календарь и логарифмическую таблицу, а потом вдруг нашли в дровяном сарае старую книгу без обложки и без двадцати начальных страниц, неосторожно раскрыли ее, прочли, не веря глазам: «Чистый нам любезен Бахус» – или, того хуже: «Неверную деву лобзал армянин» – и – бац! – в одну минуту развратились.

Что же, в этом случае Пушкин перед вами виноват.

Но знаете что? Попробуйте простить ему. Постарайтесь простить Пушкину ту малость, в которой он легкомысленно согрешил перед вами 180 лет назад. Глядишь, и вам в горькую для вас минуту кое-что простится. Умирать-то все равно когда-нибудь придется. И чем меньше должников останется у вас к тому времени, тем будет лучше для вас.

Хотя… Что мы знаем? «Прощайте, друзья», – сказал Пушкин, обводя взглядом книги своей громадной библиотеки. Он не сказал: прощайте, враги, которых я насилу смог одолеть с помощью о. Петра.

Может быть, Пушкину труднее было бы умирать, если бы к этому часу не было уже сделано то, что мог сделать он один: уже он написал «Предчувствие» и «Над помраченным Петроградом…», уже создал историю Маши Мироновой, уже досказал историю Татьяны Лариной. Не будь этого, сил на последний подвиг могло бы и не хватить. Демон уныния напоил бы горечью незадачливого стихотворца – промешкавшего, не давшего родиться этим чудным звукам, этим вечным образам, – и одолел бы его в последнюю минуту, украл бы его спасение.

Поэзия – странное занятие и опасное, но, к сожалению, вполне безопасных занятий на этой земле не существует.

Пусть «муза» – древний демон, а «поэтическое исступление» – болезнь. Человек не может стать здоровяком по своему желанию, не может, например, «отказаться» от диабета или астмы. Болезнь не порок. Болезнь – это то, чем люди испытываются. Существенно не то, что люди подвержены различным заболеваниям, а то, что одинаковую болезнь люди могут воспринимать и переносить по-разному. Один больной мучает близких, изводит их капризами, упреками, жалобами, другой – терпит и улыбается. Глубокий человек пытается осмыслить свою болезнь, пытается понять, для чего она послана ему – именно сейчас, именно такая, – и иногда получает пользу от болезни, извлекает из своего несчастья бесценный духовный опыт.

Жизнь в оранжерее под стеклянным колпаком, может быть, и хороша, но именно такая жизнь не досталась человеку в удел. Человек продирается в рай сквозь дикую чащу грехов и соблазнов, человек падает и встает, встает и снова падает. Человек отчаивается и изнемогает. «Пока вся кровь не выступит из пор, // Пока не выплачешь земные очи – // Не станешь духом…»

Человек обречен искать всю жизнь то содержание, которое выдержит огненное испытание Страшного суда, но которое душа (не душа как таковая, не вообще «душа», а вот эта конкретная духовная личность с присущими ей одной склонностями и антипатиями, с уникальностью ее жизненного опыта, с неповторимостью ей христианской судьбы) способна вместить, усвоить и удержать уже здесь, на земле. На этом пути возможны трагические ошибки (судьба Блока), но никогда ошибка не поставится человеку в ту же вину, что и равнодушие к истине, фарисейская духовная сытость, фарисейское спокойное любование высотой своего нравственного и интеллектуального уровня.

В «Загробных песнях» Случевского – в этом интереснейшем памятнике, завершившем полуторавековой путь русской поэзии в ее основном русле, – лирический герой переживает встречу с двумя духами из числа «истинно огромных»:

Они рука к руке, как бы полусливаясь,

давно привыкшие к большим телам планет,

длиною их пути нимало не смущаясь,

безмолвно шествовали, чуть давая свет…

И как их не узнать? Один – царь полумира,

страну, для опыта, поднявший на ладонь;

была ему узка огромная порфира,

и, чтоб сидеть ему, из бронзы отлит конь.

Другой, в дни юности, певец садов Киприды,

а в лучшие года вожак народных дум,

сраженный пулею с согласья Немезиды

за силу гения, за непокорный ум…

Петр и Пушкин, встреченные героем Случевского в загробном мире, не принадлежат тьме, но и свет, от них исходящий, «мал». Петр и Пушкин – духи «из полутемных». Жизненный путь этих двух исполинов был «скоротечен, и в подвигах добра он мог бы быть иным».

Защищать Пушкина от Случевского не нужно. Константин Константинович любил Пушкина не меньше, чем мы с вами. В пору написания «Загробных песен» Случевский уже не занимается литературной борьбой – Случевский готовится к смерти. Возвращаясь «в самый ясный свет», старый поэт кланяется живущим и смиренно сообщает им знание, добытое сорокалетним поэтическим трудом: в земной поэзии Света нет.

Собственную жизнь, собственное творчество Случевский оценивает перед концом так же трезво и так же безотрадно:

Я мог бы быть гораздо хуже,

Служа судьбе проводником…

Все знают: вслед великой стуже

Морозец кажется теплом!

Полвека спустя Шаламов в «Колымских рассказах» поведает о том, как утешали несчастных заключенных, как согревали их двадцать градусов мороза после пятидесяти. Это не значит, что двадцатиградусный мороз пригоден для нормальной жизни – для земледелия, например, или для прогулок с друзьями. И все же он заслуживает добрых слов: его легче перенести, он не так быстро убивает, как мороз пятидесятиградусный. Случевский об этом и пишет: «Да! Много сеял я несчастья! //Но я далеко не из тех, //Кто любит зло из любострастья…» Петр и Пушкин, по мысли Случевского, тоже не любили зла из любострастья, сознательно злу не служили. Петр и Пушкин тоже «могли быть хуже».

Разумеется, это не та оценка личности Пушкина, к какой мы привыкли и с какой могли бы согласиться. Современная исследовательница Е. А. Тахо-Годи указала на обусловленность подобной оценки «религиозными исканиями Случевского начала XX в. (его беседы с Вл. Соловьевым, о. Иоанном Кронштадтским)».

Легко и просто оспаривать Владимира Соловьева, чьи наглые тезисы («Пушкин убит своим собственным выстрелом в Геккерна», «Байрон и Мицкевич были значительнее его» и т. п.) даже и нельзя обходить молчанием, нельзя оставлять без ответной равносильной оплеухи – мы этим займемся в свое время, – но что прикажете делать со святым и праведным отцом Иоанном Кронштадтским? А в том, что он мог считать (и почти наверняка считал) духовную личность Пушкина «полутемной», сомневаться не приходится.

Не станем пока ни соглашаться с этой оценкой, ни оспаривать ее – попробуем продвинуться чуть дальше по пути, намеченному Случевским.

Пушкин и Петр действительно ведь «полуслились» в русской истории. На вызов Петра Россия ответила явлением Пушкина – этот расхожий герценовский образ постоянно в нашем сознании присутствует. Пушкин – не просто главное украшение петербургского периода нашей истории, но и наглядное подтверждение той важной истины, что дело Петра в России прижилось и, следовательно, в народном духе было определенное сочувствие и было определенное соответствие духу петровской реформы.

Но сегодня многие важные истины воспринимаются нами не так, как они воспринимались еще недавно – до 1991 года. Добровольный отказ России от всех своих геополитических завоеваний и притязаний, воспринятый на Западе как «поражение России в Третьей мировой войне», соответственное изменение внешнеполитического статуса России привели к тому, что множество наших соотечественников занялось переосмыслением русской истории.

Ценность петровского наследия многими сегодня ставится под сомнение. Обоснованной критике подвергаются не только методы, которыми петровская реформа проводилась в жизнь (они, конечно, трудноизвинимы), но и самая суть реформы.

Однако, прежде чем начать спор с уважаемыми мною критиками Петра, придется сказать несколько слов о почитателях царя-работника из числа нынешних хозяев России.

«Петр, – поучают нас эти люди, – был, первое, западник. Но он был жесток в силу ущербного менталитета и тысячелетней парадигмы. Мы эту жестокость не оправдываем и не разделяем! Мы унаследовали лучшее в политике Петра – мы повернулись к Западу лицом, мы прорубили окно в Анталию и на плас Пигаль… Государство? Государство развалилось, понимаешь. А зачем нам нужно жестокое государство?»

Понятно, что такие похвалы больше вредят памяти Петра, чем самая резкая и пристрастная критика. Над косноязычными рассуждениями про «российский менталитет» и «рабскую парадигму» мы еще способны посмеяться в своем кругу, но защищать память Петра от его кошмарных апологетов мы вовсе не стремимся. Мы идем на поводу у этих ловкачей. Мы принимаем бездумно и безвольно их аргументы, с тем чтобы потом стоять насмерть, яростно оспаривая их оценки (хотя об оценках, как и о вкусах, спорят только дураки).

«Петр был западник. Это хорошо». – «Нет! Это плохо». – «Зато он был жесток – сущий мясник. Это плохо». – «Нет! Это очень хорошо».

Грустно и смешно.

Слово «западник» родилось в 40-е годы XIX века, но и сегодня значение этого слова строго не определено. Чаадаев и Смердяков, Тургенев и Хакамада одинаково могут быть названы западниками. В верхних этажах русской культуры чистые западники почти не встречаются; имена, названные выше, – и те небезусловны. Тургенев с вдумчивым интересом относился к простонародному русскому быту, что для западника совсем не характерно, Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего»… Поэтому защита этого направления общественной мысли строится обычно на живых примерах: обычно говорится, что тот или иной западник был кристально честным человеком, добросовестно служил России на своем месте, желал России блага (пусть и понимал его по-своему), пользовался любовью и уважением всех близко знавших его людей. Неужели не ясно, говорится в заключение, что в таких гражданах Россия сегодня нуждается больше, чем в запойных гениях, доморощенных мистиках и прочих уродах, составляющих цвет туземной образованности?

Тем и удобны живые примеры, что с их помощью можно доказать все, что вам захочется. Честностью, добросовестностью, примерной нравственностью отличались, как известно, Киреевский, Даль, Победоносцев, царь-мученик Николай II и еще миллион русских православных, западничеству не причастных. То есть эти-то именно качества и не делают человека западником. Западник может иметь их и может их не иметь; он по другой какой-то причине – западник.

Когда же начинаешь выделять эту специфическую «западническую» составляющую в русском национальном характере, то обнаруживаешь сразу, что Петр I вовсе ее не имел. Западником наш железный царь совершенно определенно не был.

Русский западник – простое существо.

Во-первых, он по-западному относится к России: не ценит ее и не понимает, не переживает ее скорби и радости как свои скорби и радости. Во-вторых, он имеет великую страсть (к удобствам западной жизни, к западному комфорту) и великую цель (обставить по-западному свое жилище, ездить в экипаже западной фабрикации, по-западному одеваться и развлекаться). Ничего третьего, более сложного или хотя бы более западного, в русском западнике нет.

Поскольку западный ширпотреб стоит в России безумно дорого, постольку наш западник вынужден обворовывать казну, вымогать взятки у просителей (если он чиновник), выплачивать нищенское содержание своим рабочим (если он предприниматель).

Западники бывают надрывные и толстокожие. Толстокожий западник ворует и давит молча; надрывный западник, решая свою жизненную задачу, причитает и стонет: «А что мне делать? Нет, а что мне делать? Я же не могу ездить на «москвиче», как последний хам, я же не могу как какая-нибудь скотина жить на сто пятьдесят долларов в месяц!.. И ведь это только в России порядочный человек вынужден воровать – ни в одной нормальной стране такого не увидишь. Россия-сука, ты еще ответишь за это унижение лучших, благороднейших сынов своих!..» и т. п.

На Западе наших западников признают естественными союзниками, заботятся о сохранении популяции, подкармливают вожаков, но и за людей этот сброд, разумеется, не считают.

Петр своих западников вешал.

Петр был суровый русский патриот, вынужденный (опять это слово!) брать на Западе то, чего Россия к 1698 году своими силами создать не смогла или не захотела. Собственные слова Петра: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом» – не нуждаются в каких-либо дополнениях и комментариях.

Для того чтобы поворот к Европе задом мог обойтись для нас без дурных последствий – чтобы нам не воткнули немедленно в это место какой-нибудь смертоносный самонаводящийся кол с пороховым двигателем и победитовым наконечником, – необходимо было иметь современную армию и современный флот, тяжелую промышленность и высшую школу, Академию художеств и регулярное стихотворство. Выяснилось, что за «несколько десятков лет» можно все это создать; чуть позднее выяснилось также, что поддерживать в рабочем состоянии эту махину, повернувшись задом к мобильной, стремительно развивающейся Европе, нельзя. В этом – и только в этом – Петр ошибался.

Триста лет сохранялось вооруженное, шаткое равновесие сил между Россией и Западом; к концу этого срока Россия оказалась на грани физического и нервного истощения. «Русский человек устал» – как проницательно заметил в 1945 году Георгий Иванов. Триста лет пролетели как один день; мы и сегодня стоим к Европе лицом, как стояли в 1698 году, но сегодня Киев и Харьков уже на той стороне. Триста лет мы не отрываем от Европы глаз; сегодняшний ее вид настолько неприятен для зрения, настолько уже тошнотворен, что элементарный инстинкт самосохранения понуждает нас зажмуриться или просто повернуться к Европе задом, как это было при… А при каком царе это было? Когда мы могли себе позволить такую роскошь?

Выяснив, что и Петр Великий мог иногда ошибаться, мы с тем большей легкостью перейдем теперь к разбору аргументов его современных критиков.

Отрицатели Петра подразделяются у нас на два основных разряда. Первый разряд, более многочисленный, состоит из благородно мыслящих людей, которые признают необходимость петровской реформы в принципе, но отрицают ее на уровне реально выполненного дела. Трудно спорить всерьез с такими симпатичными людьми. Я сам люблю гоголевскую Агафью Тихоновну и всегда соглашусь с тем, что если бы губы Никанора Ивановича («окно в Европу», Академия наук, армия и флот) да приставить к носу Ивана Кузьмича (церковная политика Феодора Иоанновича), да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча (отношение к иностранцам Иоанна III), то в результате могло бы составиться идеальное человеческое лицо. Как стали говорить у нас с недавних пор, «мечтать не вредно». Вредно влюбляться в свои мечты, вредно пристращаться к идеально-трафаретным лицам, брезгливо отворачиваясь ради них и от живых человеческих лиц, и от «истории наших предков, такой, как нам Бог ее дал» (Пушкин).

Весьма примечательно то, что этот разряд противников Петра не подарил России за триста лет ни одного практического деятеля, поскольку состоял всегда из таких работников, которым, по едкому замечанию Розанова, «нельзя дать портков выстирать: изорвут, напачкают, а чистыми не сделают». Между тем вполне очевидно, что раз уж вы признаете принципиальную необходимость реформы, то ваш долг – служить ей на том участке, на который поставила вас жизнь, и не вступать в напрасный суд с прежними деятелями реформы – вашими предшественниками, вашими товарищами по общей борьбе. Своим трудом, своим подвигом, своим талантом вы можете исправить и возвысить самое провальное прошлое (как исправила Полтава Нарву), своей тупой апатией, своей бездарностью и ленью вы можете обесценить самое героическое и блестящее прошлое (как обесценила все военные победы России Беловежская Пуща), но вы не можете прошлого отменить. Прошлое уже состоялось; из прошлого смотрит на нас прекрасный и страшный – цельный! – лик Петра:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта!

Нельзя уже убрать эту силу из русской истории. Нельзя сделать бывшее небывшим.

Наследие Петра вечно и вечно проблематично. Люди, с легкостью рассуждающие о недостатках Петра, считают, очевидно, что достоинства Петра лежат у них в кармане. В известном смысле это так и есть – все мы уже триста лет живем в государстве, созданном его волей и его державным трудом. Наши дети не прячутся в лесах от шведской или польской солдатни – они учатся в русских школах, институтах и университетах, читают в хороших русских переводах мировую классику и совсем не удивляются тому, что иностранные граждане по всей земле читают на своих языках классику русскую. «А как же иначе? По-другому ведь не бывает…»

Странное дело! Когда мы выходим весной на свои садовые участки, мы отчетливо понимаем: само здесь ничего не вырастет, никакие перемены к лучшему на нашем участке сами собой не произойдут. Ну, вылезут из земли сорняки – сами, сами прилетят в июне комары, наползут гусеницы… Наискуднейший урожай, какой только можно себе представить: один-единственный кочан капусты, невызревший, изъеденный слизняками, и тот обеспечивается чьим-то трудом: покупкой рассады, доставкой, посадкой, элементарным уходом. Если имеется кочан капусты – значит, кто-то над ним трудился. Нет деятеля – значит, не будет и кочана капусты.

Но стоит нам выйти за калитку своего участка, как все эти здравые понятия улетучиваются из нашей головы. Заботливо прикрывая ладонью карман со своим добром (гром побед русского оружия, авторитет русской науки, мировая слава русской литературы), мы громко жалуемся на то, что денег и удобств «в этой стране» слишком мало – намного меньше, чем в передовых, развитых странах. Мы спокойно и твердо отрекаемся от Петра: «Что ты там топчешь змею на камне, медный человек? Табачищем несет от тебя и винищем, и чем это ты весь перемазался? Не кровью ли? Слава, купленная кровью, нам не нужна. Такая слава отпугнет от нас цивилизованных туристов, в чьих кошельках мы полагаем единственную надежду на оздоровление российской экономики. Нам не по пути с тобою, медный человек».

В подобном отречении имеется, безусловно, своя логика. Кровь есть кровь, убийство есть убийство. Дело, под которым струится кровь, непрочно и недолговечно. Дом, поставленный на трупах, не устоит.

Но мы-то не от дома отказываемся – мы отрекаемся от зодчего и строителя, продолжая (иногда не без приятности) жить в его постройке. В нас не совесть говорит – у нас нервы пошаливают, когда мы с ужасом и отвращением отворачиваемся от правителя, собственноручно отрубавшего головы благообразным суриковским стрельцам. Всему есть предел, говорим мы с сердцем. Многое можно простить человеку, но такого прощать нельзя. Кровавый убийца – не человек.

Кровавый убийца, конечно, человек, но человек, переступивший через границу, установленную Самим Богом, нарушивший Его шестую заповедь.

Бог, правда, не одну заповедь дал людям, а десять. И мы очень тяжело согрешаем против пятой заповеди, когда полагаем, что добро, лежащее у нас в кармане, появилось там само собой, что ему просто положено там находиться. Но стоит ли говорить о таких пустяках! Мы же взрослые, образованные люди – мы же не можем воспринимать всерьез все эти второстепенные запреты, относящиеся еще к родовому укладу жизни у древних евреев: не вари козленка в молоке матери, не прелюбодействуй и тому подобное. Важно, что в главном мы себя сохранили. Мы никого не убили. Мы не трудились так, как трудился Петр, и мы меньше, чем Петр, любили Россию. Наши руки чисты.

Хорошо, в самом деле, что мы не таковы, как прочие люди, грабители, обидчики, кровопийцы, или как этот царь Петр, убивший даже и собственного сына. Поразительный пример брутальности и бессердечия. У этих православных кесарей точно с психикой не все было в порядке. Иван Грозный убил сына, Константин Великий убил сына. А что сделала с сыном царица Ирина?.. Восточные деспотии, что с них взять! Умными людьми давно уже все про них сказано: реторта рабства, тысячелетняя парадигма.

Мы-то своих сыновей выскабливаем в пятинедельном возрасте – быстро и опрятно, в строгом соответствии с рекомендациями Всемирного совета здравоохранения. Да и за этот законнейший акт нашего самоопределения отвечать в случае чего будем не мы, а другие люди: троглодиты-коммунисты, мучительно долго скрывавшие от нас тайну безопасного секса, ворюги-демократы, посадившие нас на такую зарплату, на которую невозможно вырастить и одного-единственного ребенка, западные глобалисты, проводящие в жизнь свой адский план по сокращению населения России на две трети… А мы – мы замечательные. Жаль только, что остальные люди на этой угрюмой земле редко бывают на нас похожи.

Второй разряд противников Петра довольно малочислен (как и вообще малочисленны в современном мире люди, прошедшие школу строгой и ответственной мысли), но вот их точку зрения нужно учитывать. С этими людьми необходимо считаться.

Мысль этих людей проста и логична: раз уж Россия, свернув однажды со своего пути, ввязалась в борьбу, в которой победить нельзя (поскольку правила борьбы выдумываются, назначаются и, при необходимости, переписываются заново нашими врагами), а можно только с предельным напряжением сил оттягивать неизбежный конец, – то и нужно нам раз и навсегда отказаться от бессмысленной траты сил, нужно возвратиться на свою историческую дорогу, а там уже – как Бог даст. Бог Россию не оставит, Бог управит. Бог Свою Россию спасет. Не позволит Он нас уничтожить, как каких-нибудь ацтеков или западных славян.

Чуть позже мы вернемся к этой концепции, которая выглядит неуязвимой только до тех пор, пока не вспомнишь наряду с ней хорошую русскую пословицу: «На Бога надейся, а сам не плошай». Вся эта логика начинает разваливаться в ту минуту, когда обращаешь ее на себя, когда начинаешь задавать себе тихие вопросы: «А все ли я сделал, что мог, на своем месте? А было ли предельным напряжение моих сил?»

Слова «русский человек устал» великолепно звучат в стихах, и в аналитической статье они уместны, но что можно сказать про господина, которого просит о помощи больная мать и который отвечает посланному от матери: «Передай, что не приду и не помогу. Я, понимаешь, устал. Вот буду в церкви в ближайшее воскресенье – тогда и записочку подам о ее здравии, и свечку поставлю». Тут нечего обсуждать.

Но сейчас мы должны остановиться. Наверное, вы и сами заметили, что нить моего повествования запуталась, что мы давно уже двигаемся по кругу, возвращаясь опять и опять в одну и ту же точку. Очевидно, мы подобрались к узловому моменту всех этих «Чтений о русской поэзии». И мы не сможем двигаться дальше, если не развяжем или не разрубим образовавшийся узел.

Суть проблемы очень точно обозначил Александр Федорович Воейков в своем «Доме сумасшедших». Там у него некий В. М. Попов, крупный деятель народного просвещения в александровскую эпоху и известный мистик (точнее сказать – хлыст, член татариновской секты), выступает с такой речью:

Хочешь мельницу построить,

Пушку слить, палаты скласть,

Силу пороха удвоить,

От громов храм Божий спасть;

Справить сломанную ногу,

С глаз слепого бельмы снять,

Не учась, молися Богу, —

И пошлет Он благодать!

Хотя Василий Михайлович Попов и помещен Воейковым в разряд «пострадавших за глупость», речь его далеко не глупа. Молитва и в самом деле является главным делом в человеческой жизни – самым главным и самым трудным. Великим молитвенником был у нас, как вы знаете, Сергий Радонежский – он и овладел грамотой чудесным образом, «не учась». Однако сотни миллионов русских православных, чтущих память преподобного Сергия, садились в положенный срок за букварь, а при монастырях, основанных Сергием и его учениками, обязательно заводились монастырские школы и библиотеки. Сами побеждая «естества чин», святые подвижники для других его не отменяли – не налагали на обычных людей бремена своих сверхчеловеческих подвигов.

А вот Василий Михайлович элементарно зарывается и бесчинствует, требуя от людей молитвы, способной творить исцеления и другие чудеса, – требуя от других того, чем сам не обладает.

Так было, так есть и, вероятно, так будет всегда. Кто-то оставляет родной дом и милую семью, отказывается от минимальных жизненных удобств, бежит в пустыню – и молится там до последнего вздоха за страну и народ. Кто-то, не способный удержать молитвенное правило длиною с воробьиный нос, забывающий перекрестить лоб перед обедом, печатает зато и печатает в периодической печати набатные призывы к населению России: «Покайтесь! Поглядите на себя – вы же хуже язычников! Пьяницы, уроды, комсомолисты вчерашние! Ужо достанется вам на том свете, а и в этой жизни умные народы уже показали вам, безбожникам, чего вы стоите!»

Ревнители Православия первого типа живут в глухих, труднодоступных местах, людей сторонятся, журналистов обходят за версту, однако люди узнают об их существовании каким-то чудом, каким-то «верхним чутьем» – и отовсюду собираются к ним, как собираются в грозу цыплята вокруг наседки, как собралась когда-то вся Русь вокруг обители преподобного Сергия.

Ревнители второго типа… Ну, они тоже для чего-то нужны. Не всегда же они пишут свои статьи? Иногда, наверное, и пол в квартире подметут, иногда за картошкой сходят. Вреда-то немного от них. Конечно, эти статьи, окажись они в поле зрения массового читателя, многих колеблющихся и сомневающихся навсегда оттолкнули бы от Церкви. Но кто же станет добровольно читать такие статьи?

Сегодня, как и в 1698 году, Россия опять застыла над бездной. Как и в 1698 году, под угрозой находится сегодня физическое существование России.

Такое положение вещей не складывается само собой, не возникает в результате игры слепых «исторических сил». Как справедливо утверждали наши предки во времена Батыя, такие вещи случаются «попущением Божиим за грехи наша». Другими словами, мы сами виноваты в том, что с нами произошло.

Но мы с вами не французские экзистенциалисты – мы русские православные. Надрывное исповедание некой аморфной «вины» – безличной, безначальной и бесконечной – не является для нас обязательным. Надрывное повторение заклинательных формул: «Виноваты все, все согрешили» – также не принесет нам и нашей стране ни малейшей пользы. Я не хочу оказать, что в этих формулах нет положительного содержания – положительное содержание тут имеется, но только оно улетучивается без остатка при малейшем покушении перевести эти заклинания на язык практических дел. «Все согрешили» – значит, спросить не с кого. «Все виноваты» – значит, никто не виноват.

Наша задача сегодня: устоять на ногах в общем крушении, выбраться из потоков вселенской, экзистенциальной «вины» на сухой берег, забрав с собой только свою личную вину, – и там уже хорошенько ее прихлопнуть.

Сначала увидеть свой грех, потом исповедать его, оторвать от сердца – и тем самым уничтожить. Только так можем мы уменьшить тот страшный груз, под которым стонет сегодня наша земля.

И совершенно поразительно то, что многие наши православные публицисты, старательно маскируя свою немощь, бдительно укрывая от постороннего взгляда свой грех, предъявляют зато усиленный счет другим русским православным, не публицистам, и далеко не в последнюю очередь – Пушкину и Петру.

Наши публицисты лучше Петра справились бы с тяготами правления: они бы не только Карла ХII разбили, но и патриаршество сохранили бы.

Современные публицисты лучше Пушкина справились бы с бременем поэтического таланта: они бы и «Медного всадника» написали, и к Серафиму Саровскому успели бы подскочить под благословение…

Друзья! Дерзайте! Не судите других – сами делайте. Для Бога, вы знаете, нет времени, и на лица Он не взирает. В той минуте, которую показывают сейчас ваши часы, ровно столько же важности и смысла, ровно столько же потенциальной значимости для судеб России и русской культуры, сколько было в тех минутах, в ходе которых принимали свои решения Пушкин и Петр. Те минуты и эту, сегодняшнюю, Бог видит одновременно.

Вы недовольны Петром («тиран», поднявший Россию «не на дыбы, а на дыбу», построивший новую столицу «на гиблом месте» единственно лишь «по прихоти роковой тиранической воли») и его делом («отозвалось событиями кровавых революций»; Петербург, созданный соседу назло, – «зло и несет» и т. п.)

Но какая нам польза от чужих грехов и даже от чужой роковой прихоти? Чужими грехами свят не будешь. Не думайте о дурном тиране – думайте о добрых делах, к которым вы призваны, которых за вас никто не сделает, без которых мертвой может оказаться ваша вера. Вы же не администраторы, не политики, не военные – вы современные православные публицисты. Православные. Так становитесь на молитву! Карла XII с его лучшей в мире армией вам не придется останавливать на границе – это сделано без вас, и сделано неплохо. А вы сделайте что-нибудь маленькое: умолите Бога смягчить сердце хотя бы у Э. А. Шеварнадзе или в Чубайсе пробудить совесть… Трудно пробудить совесть в Чубайсе? Просите о меньшем. Просите Бога вложить в Хакамаду один-единственный благой помысел, извлечь одну слезинку из глаз Е. Гайдара. Но что-нибудь исправьте в мире своей молитвой, что-нибудь сделайте – и станете вы для нашего времени маленьким Сергием, маленьким Гермогеном, маленьким Митрофанием Воронежским. И люди вас не забудут. И страна воспрянет. И все у нас будет хорошо.

Не можете извлечь слезинку? Вообще ничего сделать не можете? Ну, я не знаю тогда, что вам посоветовать. Попробуйте, может быть, научиться портки стирать.

Вы недовольны Пушкиным, который не посетил Серафима Саровского («это трагедия не только русской литературы, но и всей русской истории. И вина – всецело на поэте»), стрелял в Дантеса (и «жажда смерти противника смертельно отравила раненого поэта»), сто девяносто четыре раза употребил в своих сочинениях слово «прелесть» – и «нигде близко не подошел к святоотеческому смыслу» этого слова.

Не обижайтесь на Пушкина, это совершенно бесполезно, Пушкин убит и похоронен 165 лет назад. Вы же не дикие горцы, которые не умеют забывать, не умеют прощать, и если не могут зарезать обидчика собственноручно, то стараются хотя бы сравнять с землей его могилу и перебить всех его потомков, – вы современные православные публицисты. Публицисты. Так пишите! Ударьте по сердцам с неотразимой силой, увлеките людей… Писать по-русски вам, может быть, не совсем удобно (окончательную форму этому языку придал Пушкин, а Пушкин, как вы установили, всецело виноват перед русской историей и культурой) – по церковно-славянски пишите. Главное, чтобы вас услышали, чтобы вам поверили – погибают же люди, потомки православных, наши братья и сестры. Дети погибают…

Пушкин, злодей, только хвастался: «Чувства добрые я лирой пробуждал», – а ничего не пробудил: страшное наследство оставил вам Пушкин! Убыль населения, пьянство, аборты, секты… Героиновый бум, валеология, Хакамада!.. А уже и Югославия растерзана, уже поставлен в Петрограде семиметровый Тарас – надзирать, скоро ли Нева «понесе у сине море кровь ворожу»: кровь москалей, нашу кровь… Пишите! Если уж и вам не удастся остановить этот разлив зла – что тогда будет с нами? Нет, вы должны справиться.

Не выйдет по-церковнославянски – пишите тогда народным языком допетровской эпохи, изучив его по роману Загоскина «Юрий Милославский» (более надежных источников, кажется, не существует). Но только пишите, только светите – не оставляйте наш добрый, умный народ скитаться во тьме, не оставляйте людей наших без помощи! Пушкин виноват кругом, Пушкин виноват во всем – никто с вами не спорит об этом, – но еще же его вину можно исправить! Бог еще терпит, весна еще наступает в положенный срок, люди рождаются и умирают. Русская земля еще стоит.

И требуется-то от вас немного. Пишите как писали, можете и дальше писать по преимуществу о трагической вине Пушкина и о роковых прихотях Петра – но только начинайте уже, наконец, писать лучше Пушкина. Этим вы привлечете к себе сердца людей. Полюбив вашу прозу, люди нечувствительно проникнутся вашими взглядами, примут вашу систему ценностей, начнут понемногу отвыкать от злых обычаев… А писать лучше Пушкина для вас не составит труда, раз уж вы современные русские слова «прелесть», «трус», «живот», «страхования» способны употреблять в их подлинном, в их святоотеческом смысле.

Святые отцы, правда, по-гречески писали… Так что же? Пишите вы тоже по-гречески.

Хуже не будет.

Только знаете что? На каком бы языке вы ни писали – не пишите вы больше про эту злосчастную невстречу Пушкина с преподобным Серафимом Саровским. Сколько можно?

Изобретательный и пошлый ум Николая Бердяева находил удовольствие в сцеплении (чисто поверхностном, каламбурном) таких разноплановых понятий, каковы, например, «третий Рим» и «III Интернационал», «величайший русский поэт» и «величайший русский святой». Наверное, Бердяеву это казалось остроумным, а там и («чем черт не шутит? потомки разберутся») глубоким. Наверное, выдумав очередную такую штуку, Бердяев радовался и особенно далеко вываливал наружу свой язык… Вы-то зачем лезете на эту плоскость – православные люди!

«Почему величайший русский поэт не посетил величайшего русского святого?», «Почему величайший русский поэт не угостил шашлыком величайшего румынского поэта?», «Почему величайший румынский поэт не совершил восхождение на величайшую румынскую гору?» – проблемам такого рода отдал дань Козьма Прутков (в басне «Чиновник и Курица»), но как-то неловко всерьез интересоваться такими проблемами после Козьмы Пруткова.

Неужели не ясно, что если бы встреча Пушкина с преподобным Серафимом была необходима для таинственных целей Божьего домостроительства, то Бог сумел бы вытащить нашего поэта не только из Болдина, но и с Командорских островов, и даже из трюма корабля, плывущего в Фарсис, – и поставил бы его перед Серафимом?

Неужели не ясно, что если бы преподобный Серафим желал встретиться с «величайшим русским поэтом», если бы русская культура и русская история могли получить какой-то новый, какой-то важный и спасительный импульс в результате этой встречи, то вся ответственность за ее срыв ложилась бы на плечи преподобного? Он-то от первого встречного мог узнать о том, что именно Пушкин – «величайший русский поэт», от второго – получить точный пушкинский адрес… Пушкин же ни при каких условиях не мог знать, кто из множества современных ему подвижников благочестия будет через 70 лет канонизирован, а еще через несколько лет признан Николаем Бердяевым «величайшим русским святым».

Неужели не ясно, что если бы Пушкину была необходима noездка в Саров, если бы спасение его души зависело от встречи с преподобным Серафимом, то Пушкин был бы об этой необходимости извещен? Не нашлось бы в России людей, способных зажечь Пушкина своими рассказами об «убогом Серафиме», – ну тогда лошадь, возившая Пушкина из Михайловского в Тригорское, повернула бы к нему однажды морду и промолвила: «А знаешь, Пушкин, тебе надо ехать в Саров к одному там старцу». И вот если бы Пушкин трижды оставил без внимания недвусмысленное, внятное приглашение посетить «величайшего русского святого» – в этом и была бы личная трагедия Пушкина, а может быть, и всей… Но зачем говорить о том, чего не было?

Все знают, что Серафим Саровский являлся горячим почитателем императора Николая I и любил «по целым часам» беседовать о нем с Н. А. Мотовиловым. Преподобный пространно объяснял Мотовилову то, насколько угодны Богу усердие и ревность верноподданных к царю: «После Православия они суть первый долг наш русский и главное основание истинного христианского благочестия».

Классической русской поэзией, сколько мы знаем, Серафим Саровский специально не интересовался, но, разумеется, ясно понимал, что русский царь не смог бы управлять своим неимоверно сложным хозяйством без помощи специалистов – без помощи верноподданных, способных разбираться в неимоверно сложных вещах. Вы помните, как старался Николай I приблизить к себе Пушкина (не всегда при этом проявляя достаточный такт). Царь полагал, стало быть, что специальные знания и уникальные способности Пушкина – гениального поэта, первоклассного мыслителя, будущего великого историографа – государству необходимы. Кожинов в своем «Тютчеве» говорит даже о влиянии Пушкина на царя, с годами возраставшем. Это-то влияние, беспокоившее врагов России, и стало, по мысли Кожинова, главной причиной пушкинской гибели.

О гибели Пушкина мы будем сейчас говорить, но сначала нужно покончить с темой роковой невстречи Пушкина с преподобным Серафимом Саровским. Как вы сами уже, наверное, догадались, разгадка этой страшной тайны лежит на поверхности («ларчик просто открывался»): двум этим по-разному великим, но одинаково занятым людям вовсе не было нужды встречаться.

Что мог сказать Пушкину Серафим Саровский? Про всякий специальный труд, полезный России и одобренный русским царем, преподобный Серафим мог сказать ровно два слова: «Бог благословит».

Что мог сказать Пушкин Серафиму Саровскому? Да именно то, что он сказал вечером 27 января 1837 года другому лицу – своему приходскому священнику. Сказал и услышал в ответ: «…аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына и Святого Духа».

Странно все-таки, что отзыв о Пушкине какого-нибудь Бердяева или Владимира Соловьева больше интересует наших православных публицистов, чем отзыв о Пушкине его духовника! Между тем, отец Петр Песоцкий, по справедливому суждению митрополита Анастасия (Грибановского), является единственным свидетелем, входившим «во святая святых души великого поэта в то время, когда он стоял на грани вечности». Запись Грота сохранила для нас показания этого единственного свидетеля: «Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, но я скажу, что для самого себя желаю такого конца, какой он имел».

Но и этот итог пушкинской жизни не мешает нашим московским публицистам взирать на Пушкина с некоторой брезгливостью и уж во всяком случае – свысока. Нет, они признают кончину Пушкина христианской (что же делать, раз она таковой и была), но для себя они чают, очевидно, еще более христианской кончины. Дай Бог, как говорится, дай Бог…

Шум, поднятый Владимиром Соловьевым вокруг последнего пушкинского выстрела (в статье «Судьба Пушкина»), был и остается делом его личной совести. Соловьев ведь и являлся, по безукоризненно точному определению Н. П. Ильина, «типичным изобретателем нового шума» в науке. Разумеется, все эти предположения Соловьева об особых свойствах пушкинской раны, которая-де не была безусловно смертельной и сделалась таковой лишь в момент ответного выстрела, вполне бездоказательны и (с медицинской точки зрения) смехотворны.

И очень жаль, что наши православные публицисты, не имея времени познакомиться с громадным фактическим материалом, относящимся к истории последней пушкинской дуэли, вновь и вновь обращаются к легковесной по сути, злобно-завистливой по духу статье Владимира Соловьева.

«Жажда смерти противника» иногда отравляет людей – в этом наши православные публицисты правы, но отравляет метафорически. Никого еще это тяжелое чувство не отравило до конца и не свело за 45 часов в могилу, Пушкин тут не стал исключением, потому что, во-первых, независимо от отношения к Дантесу должен был умереть «по существу полученной им раны», а во-вторых, смертью Дантеса, равно как и его жизнью, особенно не интересовался.

В январе 37-го Пушкин – всеми оставленный, затравленный, измученный человек, который если и мечтает украдкой о чьей-либо смерти, то лишь о своей собственной. Но умирать Пушкину нельзя никак. Еще не устроены домашние дела. Еще не выведен на чистую воду подлый анонимщик. Дантес – не анонимщик, анонимщик – не Дантес. Все свои дела с Дантесом Пушкин покончил, женив этого «славного малого» на Екатерине Николаевне Гончаровой. Дантес Пушкину неприятен и неинтересен.

Получив неожиданный вызов от своего новоиспеченного родственника, Пушкин выходит к барьеру, потому что, видите ли, «я не имею права отказать в этом удовольствии первому забияке, которому вздумается испытать мое хладнокровие».

Не имею права… Пушкин-поэт глубоко осознает зло дуэли (см. VI главу «Евгения Онегина»); русский дворянин Пушкин склоняется перед сословными традициями, признает правила дворянского общежития обязательными для себя.

Наши православные публицисты любят (именно в связи с пушкинской дуэлью) потолковать о том, что «жалкие эти правила выдуманы человеком», что «для Божьего Суда эти жалкие выдумки ничего не значат» и т. д. Полезнее было бы для начала задуматься над тем, что не Пушкин все-таки эти жалкие правила сочинил и установил – они действовали сотни лет во всем христианском мире, и с их отменой мир лучше не стал. В России, по крайней мере, одновременно с окончательным упразднением этих жалких выдумок в 1917 году людей стали убивать, как мух.

Никто не спорит с тем, что дворянская честь – условность. Опыт показывает, однако, что общество, решившее отказаться от жалких человеческих условностей, не переходит полным составом в ангельский чин, а начинает дробиться на стада и стаи. Ангелы, как и животные, не нуждаются в гражданском законодательстве, неписаных правилах общежития и уголовном кодексе, человеку без этих выдумок не обойтись. Человек, если помните, «не ангел и не животное, и несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное». Опыт отдельных христианских подвижников, побеждавших чин естества, не может быть взят за основу при составлении таких специальных документов, как строевой устав, должностная инструкция машиниста электропоезда и т. п. Несвоевременное желание машиниста уподобиться ангелу может ведь стать причиной крушения.

Вполне вероятно, что слово «честь» для Божьего Суда ничего не значит. Для государства, каким оно было у нас до 1917 года, это слово значило немало. Дворянин без чести – такой же балласт в сословном государстве, как купец без капитала, как крестьянин без лошади и без топора. В сословном государстве дворянин без чести даром ест хлеб, даром пользуется привилегиями, установленными для благородного сословия верховной властью. Дворянин без чести носит личину благородного человека, не являясь таковым по сути. Дворянин без чести – самозванец.

Когда Александр III, глубоко почитаемый всеми носителями православного сознания в нашей стране, узаконил дуэль, это не было вынужденной мерой. Обычай дуэли к тому времени почти выдохся. Это именно была попытка возродить прежние «жалкие выдумки» о дворянской чести, попытка укрепить сословие, составлявшее становой хребет государства. Но не будем забегать вперед.

Получив вызов от Дантеса, Пушкин, не колеблясь, его принимает. Дуэль может быть большим злом (что и показано в VI главе «Онегина»), но дуэль – не единственная разновидность зла… Сословные привилегии тоже становятся злом, если конкретный пользователь уклоняется от платы за свои исключительные права. Дворянин, отказывающийся выйти на поле боя или на поле чести, равноценен крестьянину, отказывающемуся выходить на поле картофеля или ржи. Обязанность крестьянина – кормить себя, священника и дворянина, обязанность дворянина – умирать за крестьянина, за священника и за себя. Дворянство – военное сословие. Дворянин мог пить, есть и веселиться в то время, когда крестьянин трудился, зато от дворянина в любую минуту его жизни могла потребоваться готовность бодро и весело умереть за пустяк: за принцип, за тряпку (полковое знамя), за неосторожное слово…

Честь дворянина защищалась и обеспечивалась единственно его готовностью умереть за нее. Степень вреда, причиненного противнику на поединке, была для дворянской чести совершенно безразлична. Обязанности убивать или калечить противника полученный вызов на дворянина не налагал.

В своих комментариях к «Онегину» Лотман подробно разбирает тонкости тогдашнего дуэльного обихода. Из этого разбора видно, во всяком случае, то, что смерть на поединке была в пушкинскую эпоху большой редкостью. Нужна была действительно смертельная вражда соперников (та ее степень, которая в современных условиях доводит людей до уголовщины), чтобы, при невмешательстве секундантов, для какового тоже должна была иметься веская причина, довести дело до серьезного кровопролития.

Дуэль на Черной речке была седьмой, кажется, дуэлью в жизни Пушкина, но до 27 января 1837 года ему ни разу не пришлось выстрелить в противника.

Состояние Пушкина перед последней его дуэлью вполне понятно. Пушкин знает, что по городу ходит человек, умело и хладнокровно распускающий слух о связи Натальи Николаевны с царем. Пушкин уже очень давно не имеет спокойной минуты. Пушкин собирает в кулак последние силы, мобилизует всю свою волю, чтобы разоблачить и раздавить негодяя, – и получает неожиданный вызов от Дантеса, разрушающий все его планы.

Выслеживать тигра-людоеда, пройти по кровавому следу до дневной его лежки, быть уже на расстоянии, позволяющем сделать верный выстрел, – и в эту минуту услышать сзади голос деревенского дурачка, кричащего во все горло про какие-то бирюльки или куличи, на которые охотник наступил случайно, выходя из селения в темный предрассветный час… Что-то подобное должен был чувствовать Пушкин, отправляясь 27 января на Черную речку.

По мысли Вл. Соловьева, Пушкин в тот день чувствовал другое. Пушкин стремился к «убийству из-за личной злобы», так что его воля «бесповоротно определилась в этом отношении и уже не была доступна никаким житейским воздействиям, – я разумею: нарушенное слово императору и последний выстрел в противника».

Поистине в статье «Судьба Пушкина» каждое слово драгоценно. Какой восхитительный залп фарисейства – беспримесного, химически чистого!

«Нарушенное слово императору…» Пушкин действительно обещал царю 23 января, что не станет ничего предпринимать по своему делу, не посоветовавшись предварительно с ним. Но Пушкин ничего и не предпринимал – Пушкин получил. По мысли Вл. Соловьева, следовало снести полученный вызов Николаю Павловичу. Геккернов посадили бы в крепость, и Пушкин в тот же вечер мог бы уже «отличиться в мазурке» – не хуже поручика Пирогова. И никаких кровавых трагедий. Может быть, Владимир Соловьев так бы и поступил на его месте.

«Последний выстрел в противника…» Оцените по достоинству это обвинение. Разверните его в живую картину. Пушкин 26 января отправляет известное письмо Геккерну. Письмо содержит ряд откровенных характеристик как самого Геккерна, так и его приемного сына. Мысль о дуэли даже не приходит Пушкину в голову, поскольку Геккерны еще в ноябре были исследованы с этой стороны и показали себя трусами. Пушкин желает только урегулировать отношения между двумя родственными семьями, сведя их к необходимому минимуму. Пушкин получает неожиданный вызов. Поединок не решает ни одной пушкинской проблемы, ссорит Пушкина с царем, разрушает все его планы – отказаться от поединка Пушкин «не имеет права». Дантес стреляет первым и смертельно ранит Пушкина. Пушкин лежит «головой в снегу». Пуля разворотила ему внутренности и застряла в основании позвоночника. Бегут к Пушкину секунданты,

«После нескольких секунд молчания и неподвижности, он приподнялся, опершись на левую руку…»

В эту-то секунду вылезает из кустов золотушный Владимир Соловьев, который ничего не прощал своим врагам, который в журнальном злословии не знал ни стыда, ни меры, который, надеясь очернить в общественном мнении безукоризненно-честных людей – Победоносцева, Данилевского, – шел на клевету и на прямой подлог (история с «переводами» из Рюккерта), – вылезает и начинает самодовольно вещать про «истинное самообладание», которого раненый Пушкин не достиг, про «низшие стремления», которых он, лежа головой в снегу, не преодолел… Лежал бы себе спокойно, молился бы, как положено умирающему русскому писателю, «за еврейский народ», – глядишь, поправился бы и жил бы еще пятьдесят лет. Еще и к Стасюлевичу в сотрудники успел бы попасть. Но нет. «Добровольную», «им самим вызванную» дуэль приспичило Пушкину увенчать «злым и безумным делом»: «смертью противника». Ну и поплатился за это. Как говорится, туда и дорога. Сам виноват.

Господи, помилуй! Человек, на которого нападают среди бела дня, которого среди бела дня режут, – уже и отмахнуться не имеет права!

Просто и хорошо написал о последнем пушкинском выстреле Б. В. Никольский (статья «Суд над Пушкиным»): «Не спорю, последний выстрел Пушкина – минутная слабость, вспышка возмущенного негодования. Этим выстрелом, этой вспышкой внезапного озлобления Пушкин только показал, как он был убежден, что у его противника хватит совести, что его рука не поднимется на убийство. При всем своем презрении к д’Антесу, он не считал его способным на эту последнюю гнусность, – и еще раз в жизни обманулся. Его негодующий выстрел можно поставить ему в вину лишь тогда, если преступен крик отчаяния, стон предсмертной муки…»

Правовую оценку случившемуся дал суровый и честный Николай Павлович, вышвырнув Геккернов из страны.

И только в одном пункте можем мы согласиться с Владимиром Соловьевым (и с союзной ему дружиной московских православных публицистов сегодняшнего дня): действительно хорошо, что Пушкин не убил Дантеса. Во-первых, слишком много чести было бы для «г… капитана» – погибнуть от руки Пушкина. Общая смерть объединила бы их, в чем-то уравняла… Бр-р-р! Такую вещь и предполагать-то неприятно. Во-вторых, все-таки лишний грех был бы у Пушкина на совести (хотя, конечно, застрелить такого человека, как Дантес, – грех небольшой). В-третьих… Вы помните, наверное, душераздирающую развязку дуэли: Пушкин лежит на снегу, глядит на лежащего перед ним Дантеса и произносит: «Странно: я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет» (по другой записи: «…теперь как будто мне это причиняет страдание»).

Это уже не тот человек, который час назад тащился в санях на заведомо безнадежное дело. Нравственный перелом зримо совершается в Пушкине. Он еще говорит по инерции д’Аршиаку положенные «мужские» слова о том, что поединок не кончен, – эти слова ничего не значат. Голодный лев садится на песок с озадаченным видом: пахучий след оленя исчез, охота сорвалась. Пушкин глядит на поверженного врага и видит, что смерть этого смертного не нужна ему. Пушкин опытно познает тщету благородной ярости, тщету справедливой мести… В ту же минуту Дантес начинает шевелиться, Дантес встает. Дурацкая пуговица спасла ему жизнь. Убийца свободен, убийца может отправляться на все четыре стороны – еще скверниться, еще собирать на свою голову горящие угли. Здесь он больше не нужен. Пушкин поднялся на ту высоту, на которой зло уже не имеет доступа к человеку.

Хорошо, что Пушкин не убил Дантеса. Замечательно хорошо и то, что прогремел над Черной речкой его прощальный выстрел. «Веселое имя: Пушкин» – и радостно для русского сердца все, что с этим именем связано. Радостно думать о том, как он, смертельно раненый, все-таки приподнялся напоследок и сшиб ко всем чертям эту гадину, так долго перед ним маячившую, так долго заслонявшую ему свет. «Ничего не исправил, не помог ничему» этот выстрел, но и ничего не испортил, ничему не повредил – влился в «смутную, чудную музыку», которая все звучит над хмурой русской равниной после гибели Пушкина, и до конца растворился в ней.

В этом последнем выстреле был ведь и для Дантеса шанс – и, пожалуй, единственный. Рана и контузия, миг смертельного страха, чудесное избавление от гибели в виде пуговицы, закрывшей пустое сердце, заставившей пулю срикошетить, – должны же были потрясти Дантеса, перевернуть его жизнь, воскресить в нем «внутреннего человека»… Никак. Мрачная и презренная жизнь Дантеса в последующие годы (вплоть до 1895-го) хорошо известна. Успешная карьера во Франции, сенаторство и камергерство, шестидесятитысячное жалованье, а для души – интересничанье ролью «орудия судьбы», ролью убийцы лучшего русского поэта… Пустота.

Еще одно «мертвое тело Серпуховского», зачем-то ходившее по свету, евшее и пившее. В этой смерти своего противника Пушкин не виноват. Этого ужаса Пушкин для него не жаждал.

В заключение скажу нашим столичным православным публицистам следующее: вы вправе не любить Петра, не любить Петербург. Вы вправе сомневаться в конечной целесообразности литературного творчества. Вы можете с высоты духовной простирать Пушкину руку, соорудив на конце ее строгий кукиш, – то есть вы можете считать, что Пушкин весь свой век занимался пустяками – дуэлями и стихами – и так и не нашел в жизни прочного дела: не стал монахом или, по крайней мере, не продал свои имения и не употребил полученные средства на устройство бесплатных лечебниц для нищей братии.

Но как-то глупо, самому не устраивая бесплатных лечебниц, писать и писать на языке Пушкина (и на десятую долю не владея им так, как владел Пушкин) о том, что Пушкину лучше было бы не писать, а заниматься устройством лечебниц. Если литература – зло, так не умножайте зла. А если пишете сами, если кормитесь от своего пера, то чем вы лучше Пушкина – в плане лечебниц-то? Или одни только гении не имеют права заниматься литературной деятельностью в православной стране?

Упрекая лучших писателей России за то, что они пытались устроиться на земле без Бога, уподоблялись Тувалкаину и Иувалу, служили идолам эвдемонической культуры, «собирали сокровища на земле» и т. п., вы (в меру своих скромных способностей, разумеется) занимаетесь точно тем же, чем занимались они.

Вы отрицаете петровскую реформу, вы гремите против «секуляризации», вы смотрите свысока на весь петербургский период русской истории – но при этом вы до небес прославляете Ивана Сергеевича Шмелева, ездите в московском метро на работу, носите в кармане российский паспорт, пользуетесь современной бытовой техникой. Это неосновательно. Ваша бытовая техника, например, напичкана электроникой, без электроники не сможет работать ваше метро, да и ваш российский паспорт был бы простым куском картона, если бы на границах России не стояла армия, оснащенная той же электроникой. А вы знаете, отчего работают электронные устройства? Как физик по образованию, шепну вам на ухо: все эти благонамеренные разговоры про «дырочную проводимость», про «p-n переход» и т. п. – это разговоры не о реальных, а о вероятных вещах. Никто еще не наблюдал воочию движения дырки в полупроводнике. Просто некоторые материалы реагируют определенным образом на определенные воздействия, и люди научились использовать в своих целях эту определенность, эту данность. Теория в таких случаях подгоняется под результат, да и трудно ли создать теорию, имея работающее устройство на руках?

Но черт его знает, отчего эти электронные устройства работают – в глубине-то вещей.

Мы можем поэтому поставить вопрос ребром – мы можем заявить: «Россия – это Святая Русь, а Святой Руси не нужна чертова электроника». На это нам так возразят: «Без электроники ни одна ракета не взлетит. Обороноспособность России требует, чтоб была у нас хоть какая-то электроника». Тогда мы скажем: «Святой Руси не нужны чертовы ракеты. В минуту опасности русский человек станет на молитву, и Богоматерь остановит вражеские ракеты, летящие к Ее дому».

Мы можем в это верить, мы можем именно так верить, но мы не должны забывать о том, что вера без дел мертва. Такая вера потребует от нас и дел не вполне обычных. Чтобы отказаться полностью от чертовой электроники и чертовой материальной культуры, нужно ведь уйти в лес с топором и мешочком соли, устроить себе в лесу келью и, не заботясь о завтрашнем дне, молиться, трезвиться, подвизаться… Сергий Радонежский поступил так в ХIV веке – и достиг святости, и народ собрал и ободрил, и Россию спас.

XXI век обещает быть тяжелым для России, но не может же он быть тяжелее страшного ХIV века с его чумой, с его Ордой, с его Тохтамышем и Тамерланом? Ничто нам не мешает и в XXI веке возрождать и защищать Россию по методу преподобного Сергия: дорога в лес открыта, топор не трудно достать…

Но когда вы видите человека, произносящего с трибуны: «Факультеты радиоэлектроники следует закрыть, существующие зенитные комплексы следует демонтировать, ничего этого не нужно, Богоматерь остановит в воздухе вражеские ракеты, пущенные в Ее дом, и это так и будет, я вам обещаю это», – то вы видите, что на трибуну поднялся в этот раз темный и опасный негодяй, которого следует изолировать. И чем ярче его проповедь, чем она заразительное, тем больше нужда в изоляции.

Отмахнуться от петербургского периода русской истории, с хлестаковской легкостью и щедростью подарить всю русскую классику горстке инородцев с зарубежных кафедр славистики, оставив русскому православному читателю восемь томов Шмелева, – это не только преступно, но и глупо.

Во-первых, Шмелев и строчки не написал бы «по-шмелевски», если бы Кантемир и Ломоносов, Державин и Крылов, Батюшков и Жуковский не помогли Пушкину создать русскую литературу Нового времени, если бы не работали в этой литературе до Шмелева Гоголь и Толстой, Островский и Лесков, Достоевский и Чехов. Сам Иван Сергеевич, кстати сказать, хорошо это понимал и всегда отзывался о наших старших классиках с должным почтением.

Как заметил однажды друг Шмелева И. А. Ильин: «Операция, совершенная Петром была необходима, иначе Россия перестала бы существовать». Если бы не было у нас Петра, то Шмелев родился бы в русской резервации под Москвой и, сохраняя высокие традиции русской бытовой повести конца XVII столетия, писал бы примерно так: «Царевна же сташа с ним играть. По игранию же восхоте спати и рече: господине, не мешай, аз хочу спати! Он же повеле ей спати, а сам ста на нее гледети…»

Во-вторых, выдвигая талантливые произведения Шмелева в первый ряд русской классики, вы самим этим произведениям оказываете медвежью услугу. Неумеренность ваших похвал будет настраивать людей не против вас (кому вы интересны?), а против Шмелева.

Успокойтесь, повремените. He торопитесь перестраивать ряды. Любите вы Шмелева? Очень хорошо, мы тоже его любим. Пытаетесь служить истине? Мы тоже, в меру своих слабых способностей, об истине иногда помышляем. Но не послужите вы истине, говоря элементарную неправду! «Херасков – русский Гомер», «Шмелеву покорились вершины, недоступные творческому методу Л. Толстого». Где там покорились… Лев Толстой писал намного лучше, чем Шмелев, и ничего нельзя поделать с этим упрямым фактом.

Общеизвестно, что Сталин был одним из самых жестоких правителей в мировой истории: миллионы людей в его правление были так или иначе погублены. Известно также, что Сталин оставил своим наследникам государство, обладавшее мощными современными вооружениями.

Я не собираюсь сегодня давать оценку Сталину или его эпохе. Я говорю пока что о бесспорных фактах: коллективизация и индустриализация обошлись России в миллионы жизней, но начиная со второй половины ХХ века страна могла жить, не опасаясь вражеского вторжения.

Добрые Ельцин и Горбачев, разрушившие нашу оборонную промышленность, предавшие наших союзников, разоружившие страну в обмен на две-три улыбки германского канцлера, «друга Коля», вторично убили людей, убитых при Сталине, сделали бессмысленной их великую жертву.

Православные публицисты сегодняшнего дня, отдающие зарубежным славистам всю великую культуру петербургского периода русской истории, почти буквально повторяют галантный жест Ельцина-Горбачева. Нашим публицистам, собирающим свои сокровища на небе, не жаль сокровищ, собранных на русской земле за двести «синодальных» лет. Им не нужен гнилой Петербург, им не нужен полувер Пушкин… Не нужно пахать землю. (Феодосию Печерскому хлеб доставляли), не нужно учиться (Сергий Радонежский обошелся без дорогостоящего высшего образования), не нужно ставить громоотвод на церковь…

Скажу еще раз и со всей серьезностью: такой путь существует – для единиц. И опыт показывает, что исключительные люди, прошедшие этот путь до конца, с величайшей терпимостью относятся ко всей сфере материальной культуры, в которой вынуждены жить обыкновенные люди. (Свидетельства о чудесах преподобного Серафима Вырицкого накапливаются год от года, кое-что издается – среди изданного приходилось встречать рассказ о девочке, поступившей по молитвам преподобного в медицинский институт. Невольно подумалось: какое счастье, что мать девочки не обратилась за советом и помощью к какому-нибудь православному публицисту! Тот бы быстро ей объяснил, что делают православные люди, когда хотят «справить сломанную ногу, с глаз слепого бельмы снять…»)

Мы вспоминали сегодня авторитетное суждение В. И. Несмелова, который назвал стремление некоторых мыслителей дать культурной деятельности человека религиозную санкцию «явной ошибкой». Мудрец Несмелов не остановился, однако, на этом догматически верном положении и так продолжил его: «Но в то же самое время и отрицать эту деятельность во имя религиозной основы жизни, очевидно, было бы не меньшей ошибкой, потому что она существует не по желанию человека отрицать истину религиозного мировоззрения, а исключительно только по желанию его сохранить свою жизнь и избежать невольных страданий жизни».

От культуры нельзя убежать, от культурной деятельности невозможно отказаться – выгнанная вами в дверь, она незаметно войдет в окно, и вы будете все равно осуществлять в своей жизни культурную деятельность, только по-другому ее называя, и при этом будете простодушно гордиться тем, что переросли якобы сферу материальной культуры…

Наука и искусство, машины и песни, уголовное законодательство и неписаные правила общежития – это костыли, с помощью которых несчастное человечество кое-как справляется с тяготами жизни.

В костылях нет греха и нет добродетели, на костылях безногий человек может перемещаться туда-сюда. Безногому вору костыли помогут украсть, благоразумный инвалид на тех же деревяшках доковыляет до святого храма. Легкие и прочные костыли удобнее громоздких загогулин, изготовленных кустарем-самоучкой. Неплохая вещь – инвалидное кресло. Посох и трость, механический протез, небольшой автомобиль с ручным управлением способны облегчить жизнь инвалида. Но можно и не связываться со всеми этими «жалкими человеческими выдумками» – можно перемещаться с помощью рук на заднице или на брюхе. И в таком способе передвижения греха нет.

Нехорошо только лежать на тюфяке и выговаривать ближнему, который, бодро стуча костылями, доставляет тебе обеды и выносит твои горшки: «Что ты там мудришь с костылями? Вольный грех – эта твоя привязанность к земному. Надеяться надо на Господа, а не на костыли. Насчет протезов скажу откровенно: мысль о протезах внушает тебе враг. Оставь это. Помни всегда о том, как ты во сне летаешь, и наяву поступай так же».

Легко отрицать человеческую культуру в ее исторически сложившихся формах. Легко противополагать этим формам (несовершенным, как все земное) свои фантазии на тему «новой земли и нового неба», свою безответственную болтовню. Неимоверно трудно вложить в сокровищницу национальной культуры один-единственный новый грош.

Если мы решим сегодня, что художественное совершенство стихов Грибоедова, Пушкина, Баратынского не так важно, как важно отсутствие в их текстах прямого обсуждения «христианских вопросов», если освободим своих детей от докучной обязанности изучать классическое наследие, то наши дети не заговорят завтра на чистейшем наречии учителей словенских Кирилла и Мефодия, а будут говорить: «Цой жив», «штука баксов», «прикольно-неприкольно», «Шри Ауробиндо», «короче», «удачи» и «блин», выражая с помощью этого десятка слов заветнейшие свои думы и чаяния.

Если завтра воплотится в реальность полуторавековая мечта московских публицистов – если «гнилой», «построенный на костях русских гениев» город Петербург исчезнет наконец с лица земли, скроется под водой, то послезавтра уцелевшие его жители разбредутся ведь не по сказочным Китежам, а по реальным Бокситогорскам и Сясьстроям, где главную городскую площадь украшают бетонный дом культуры, превращенный в казино, и шесть пятиэтажек, утыканных спутниковыми антеннами.

«Культура, – пишет Флоренский, – это та веревка, которую можно бросить утопающему и которой можно удушить соседа».

Вы можете, имея дурного соседа и зная свою несдержанность, вспыльчивость, держать в хозяйстве веревки специально непрочные, гнилые. Пожалуйста. Никто вас не осудит за это.

Но только не хвастайтесь своей выдумкой в периодической печати, не утверждайте, что ваша гнилая веревка – это уже не веревка, а росток новой, православной культуры, пробившейся сквозь асфальт «секуляризации». Ваша веревка – все равно веревка, только она дрянная.

Завтра ваш сын упадет в колодец, вы ему бросите гнилую веревку, потом смотаете обрывок и скажете, утерев светлую слезу: «Бог дал, Бог и взял». Соседа же своего при случае вы и голыми руками убьете.

Проблема не в «секуляризации», наводнившей рынок дурными и опасными нейлоновыми веревками, а в том, что вы соседа не любите.

Передо мной лежат сейчас две книги: изданный в прошлом году сборник докладов и документов Юбилейного Архиерейского Собора (на котором около тысячи ста новомучеников и исповедников российских XX века были причислены к лику святых) и дореволюционная хрестоматия, по которой изучали литературу русские дети того времени – будущие мученики и исповедники.

Золотой век русской поэзии представлен в моей хрестоматии с исключительной полнотой. Здесь есть не только Батюшков и Жуковский, Баратынский и Лермонтов, Тютчев, Языков, ранний Фет, но и Гнедич с Мерзляковым, Дельвиг, Денис Давыдов, Вяземский, Веневитинов, Козлов, М. Дмитриев, Кольцов, Цыганов, Хомяков, Шевырев, Бенедиктов, И. Аксаков… Пушкина в хрестоматии особенно много, как и должно быть. Поэмы, драмы, историческая и повествовательная проза – все тут представлено, все отражено. Лирика Пушкина дана во всем ее многообразии: от «Осени» и «Воспоминания» до мелких антологических и сатирических стихотворений. И даже «Утопленник» (названный одним из православных публицистов сегодняшнего дня «странной и страшной фантазией») здесь есть:

Из-за туч луна катится —

Что же? голый перед ним:

С бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим;

Все в нем страшно онемело,

Опустились руки вниз

И в распухнувшее тело

Раки черные впились.

Перевожу взгляд с «Утопленника», напечатанного по милой старой орфографии, на бесконечно длинный список новомучеников и отрешенно думаю: знали «Утопленника» эти люди. Не помешал этим людям «Утопленник» войти в Царствие Небесное.

Сегодняшнее чтение закончено, а мы с вами продолжаем топтаться на том месте, на котором находились уже в конце прошлого чтения. Ничего. Дело пойдет у нас теперь бодрее и веселее: на очереди – персональные характеристики Дениса Давыдова и Катенина, Баратынского и Вяземского, много интересного и легкого фактического материала, много превосходных стихов.

Необходимо было нам помедлить у входа в царство русской поэзии – собраться с мыслями, набраться духа. Почиститься, приготовиться.

Золотой век один в жизни национальной литературы, один-единственный человек создает ее канон, ее неустаревающий «лицевой подлинник». Один человек накладывает отпечаток своей могучей личности на форму языка, на форму мысли народа-нации. Один Гомер в мире, один Лопе де Вега, один Шекспир, один Пушкин.

Сегодняшний общероссийский кризис испытывает нас на прочность, подталкивает нас к выбору легких путей: в эмиграцию, в могилу, в культурную шизофрению (шесть дней в неделю торгуем «сникерсами», седьмой – возрождаем национальные традиции), в православную резервацию, где русский человек сможет неплохо зарабатывать, демонстрируя американские туристам езду на тройках, медвежью травлю и туземные религиозные обряды.

«Следовать за Пушкиным <…> труднее и отважней, нежели идти новою собственною дорогой». Россия будет искать свое спасение на трудном пути – на пути Пушкина, на пути Ломоносова и Петра. Бог не выдаст, Россия спасется. Когда и как – этого пока еще нельзя разглядеть.

В декабре 1825 года Россия спаслась довольно просто. Бодрый Николай Павлович с помощью трех пушек разогнал толпу доморощенных Брутов и Риэг и вступил на царство.

В сентябре 26-го года, справившись с неотложными делами и короновавшись, царь приглашает к себе Пушкина. Восьмого числа царь и поэт встречаются в Кремле. Время останавливается. Для русской поэзии наступает Золотой век.

2005

Чтение 6

Ровно двести пятьдесят лет назад косноязычный Тредиаковский обмолвился строфой, достоинства которой исключительны – во всей русской поэзии немного отыщется строф, способных выдержать сравнение с этой:

Вонми, о Небо! и реку —

Земля да слышит уст глаголы:

Как дождь, я словом потеку;

И снидут, как роса к цветку,

Мои вещания на долы.

Откуда вдруг берутся в творчестве Тредиаковского эта гармония, эта исполинская мощь? Куда опять исчезают? Ведь похоже, что русская поэзия живет где-то своим домом, от века существует независимо от людей, а в 1752 году, когда сроки ее земного воплощения приблизились, она просто впервые дает о себе знать. Пусть Тредиаковский – несовершенный пока приемник, несовершенный инструмент, но он устроен в принципе правильно, он на нужную волну настроен, – и вот уже первая порция лучистой энергии отправляется по назначению, «отгружается» для России. А потом русская поэзия опять надолго отворачивает свое прекрасное лицо от русских. Трудитесь, совершенствуйте свои инструменты – вы уже знаете, как это бывает, вы уже не сможете жить без этого.

Человеческими усилиями великую поэзию не создашь, сроков ее воплощения не приблизишь. Но поэзия не придет туда, где ее не ждут и не любят, где к ее приходу не приготовлено все, что только можно приготовить и сделать человеческим усилием.

В сентябре 1824 года, как раз накануне выхода русской поэзии на мировые просторы, выходит из печати фельетон Фаддея Булгарина «Литературные призраки». Вкратце его содержание таково. На вечере у Булгарина встречаются «истинный литератор г. Талантин» (то есть Грибоедов) и два литературных призрака, два «молодых поэта Новой школы», Лентяев и Неучинский (Дельвиг и Баратынский). Завязывается спор о поэзии, сохраняющий и для нашего времени значительный интерес.

Начало спору кладет невинная реплика Лентяева: «Разве надобно учиться, чтоб быть поэтом?» Благоразумный Талантин отвечает на этот вопрос утвердительно. Начинающему поэту необходима серьезная школьная подготовка – не ниже той, которую получают в начале своей профессиональной карьеры живописец или музыкант. Поэтический талант, считает Талантин, «есть способность души принимать впечатления и живо изображать оные: предмет – природа, а посредник между талантом и природой – наука». Без науки, стало быть, и вовсе не может образоваться сколько-нибудь порядочный стихотворец. Страницу сплошного текста в семистраничном фельетоне Булгарина занимает перечень необходимых поэту начальных сведений: «Чтобы совершенно постигнуть дух русского языка, надобно читать священные и духовные книги, древние летописи, собирать народные песни и поговорки, знать несколько соплеменных славянских наречий…» и т. д. и т. п.

Веселые ребята, Лентяев и Неучинский категорически с Талантиным не согласны.

«Я вам докажу собою, что науки вовсе не нужны, – говорит Лентяев. – Еще в школе друзья мои (из которых теперь многие уже прославились) уверили меня, что я рожден поэтом. Я перестал учиться, начал писать стихи. <…> Я все знаю по инстинкту и понаслышке, и отчасти по переводам на французский язык».

«На что науки? – вторит Лентяеву Неучинский. – Я в четырнадцать лет бросил учение. <…> Я поэт природы, вдохновения».

Все это не просто любопытно, но и по-настоящему важно для нас. Материалы к биографии Грибоедова скудны, и научная ценность «Призраков», содержащих подробное изложение литературно-теоретических взглядов Грибоедова, будет с годами только возрастать. Понятно, что современникам именно это достоинство «Призраков» не бросалось в глаза, но и вообще современники отнеслись к «Призракам» странно. Булгаринский фельетон, нимало не смутив Дельвига и Баратынского, задел одного Грибоедова – и задел настолько, что он сгоряча написал Булгарину: «Мы друг друга более не знаем». К счастью, окончательного разрыва не произошло. Я говорю «к счастью», потому что у нашего Грибоедова не было в мире друга более верного, чем Булгарин.

Именно Булгарин с редким мужеством поддерживал Грибоедова во все дни его многомесячного (февраль-июнь 1826 г.) ареста, Булгарин сохранил его бумаги (и лучшая, исправнейшая рукопись «Горя…» называется у литературоведов Булгаринским списком); Булгарин мог, не кривя душой, написать в воспоминаниях о погибшем друге: «Я никогда не любил никого в мире больше Грибоедова». Но Булгарин – литературный делец, провозвестник буржуазных реформ в «отсталой», «феодальной» России 1824 года, а любовь дельца необходимо бывает приправлена делячеством.

Благоговение перед гениальным другом естественно претворяется тут в заботу о коммерческом успехе для его гениального труда. В «Призраках» Булгарин приступает к расчистке книжного рынка, временно захваченного Пушкиным и его молодыми друзьями, делает Грибоедову рекламу, начинает расхваливать гений Грибоедова на тот именно лад, на который лошадиный барышник на ярмарке расхваливает стати дрянной клячи, выведенной на продажу. Грибоедовская гневная вспышка и вызвана базарным тоном, рыночным духом фельетона, а не присутствием на его страницах какой-то неправды. Фактической неправды в «Призраках» нет.

Разумеется, невозможно сравнивать уровень школьной подготовки Грибоедова с начальной подготовкой Баратынского, просидевшего три года в третьем классе Пажеского корпуса и на этом свое обученье завершившего; с начальной подготовкой Дельвига, окончившего Лицей (откуда ведь не отчисляли за неуспеваемость) в числе трех-четырех последних учеников, говорившего по-французски «плохо», а по-немецки не говорившего «совсем»; да и с научной подготовкой самого Пушкина, признававшегося в зрелые годы А. О. Смирновой: «Скажу <…> вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем говорю. Чужой ум меня стесняет».

Но из этого вопиющего неравенства начальных условий – какой парадоксальный получается результат! Пушкин и Баратынский шутя, «по инстинкту и понаслышке», создают шедевр за шедевром, Грибоедов над своей единственной пьесой мучается восемь лет, потом еще пять лет мучается вхолостую…

Мы уже сталкивались с чем-то похожим, когда говорили про Батюшкова: беспримерно высокий уровень начальной подготовки, чистота служения, пламенная любовь к искусству – и малая продуктивность таланта, мучительно долгое вхождение в литературу, страшная личная судьба. И вот новые примеры: Грибоедов, знавший семь иностранных языков, Катенин, знавший шесть иностранных языков, – оба умные, смелые, ярко-талантливые, – «вкушают мало меда» в литературной жизни, имеют разную в деталях, но одинаково горькую, уже в зародыше поврежденную и искривленную литературную судьбу. Над ними сбываются слова Пушкина, совсем по другому поводу произнесенные:

И прекрасны вы некстати,

И умны вы невпопад.

Чуть раньше они созревают, чуть раньше выходят на большую литературную улицу, чем следовало бы, и в результате элементарно не попадают в ритм начавшегося вдруг в России мощного поэтического движения, идут «не в ногу с Пушкиным». Новое поколение поэтов, выступившее в путь вовремя, легко оставляет их за флагом.

И. Аксаков раньше других и точнее других определил «совершенно особый характер поэзии» лидеров этой новой волны – Пушкина, Баратынского и Тютчева: «Их стихотворная форма дышит такой свежестью, которой уже нет и быть не может в стихотворениях позднейшей поры; на ней еще лежит недавний след победы, одержанной над материалом слова; слышится торжество и радость художественного обладания». Катенин и Грибоедов внесли, может быть, решающий вклад в эту историческую «победу над материалом слова», бились на стенах осажденной крепости, первыми в нее ворвались – и здесь же рухнули, ослабев от ран и от усталости. «Торжество», «радость» и, главное, свежесть достались в удел второй линии атакующих, вступившей беспрепятственно в широкие проломы.

Можно долго спорить о том, кто является сегодня четвертым поэтом России – Фет или Лермонтов. Имеются два-три равноценных кандидата на следующее, шестое, место в титульном списке русских поэтов. Верховные три места в этом списке будут всегда принадлежать Пушкину, Баратынскому и Тютчеву. Соперников у этих трех поэтов «нет и быть не может».

Как все живое на нашей земле, русская литературная речь постоянно обновляется. Как все живое, русская речь постепенно старится, приближаясь к неизбежному концу. Тревоги и радости первой любви не могут уже к ней возвратиться, первые восторги взаимного «художественного обладания» для нее и для ее избранников уже не повторятся. Этот час в культурно-исторической жизни нации прошел.

«С какой-то светлой вышины» сумел взглянуть на это судьбоносное время Иван Сергеевич Аксаков (в конце 3-го чтения я уже приводил его отчет об увиденном, но от повторения он не станет хуже): «И вот, в урочный час, словно таинственной рукой раскидываются по воздуху семена нужного таланта, и падут они, как придется, то на Молчановке в Москве на голову сына гвардии капитан-поручика Пушкина, который уже так и родится с неестественной, по-видимому, наклонностью к рифмам, хореям и ямбам, то в тамбовском селе Маре на голову какого-нибудь Баратынского, то в брянском захолустье на Тютчева, которого отец и мать никогда и не пробовали услаждать своего слуха звуками русской поэзии».

Готовому поэту не повредят, наверное, ни солидная школьная подготовка, ни чтение древних летописей, ни даже знание соплеменных наречий, но без вполне неисповедимой «таинственной руки», как-то там набрасывающей на нужные головы семена нужного таланта, ни о каких готовых поэтах вообще не было бы речи. Великая поэзия – не вполне человеческое дело. Когда сходит на землю ее огонь – все горит, языки пламени вспыхивают над самыми беспутными головами. Когда летят по воздуху ее семена – все легко.

И вот эта легкость, с которой становятся поэтами люди, родившиеся «в урочный час», передана в шести стихах Языкова (далеко не лучших, кстати сказать, стихах этого поэта) c отчетливостью физиологического очерка:

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познает,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полет;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес…

Здесь все лежит на поверхности, все можно потрогать руками. Вот представьте, что у вас на глазах начинают происходить странные события: с громом и блеском взлетает человек на Молчановке в Москве, взлетает человек в тамбовском захолустье… И вот вы не оторопь испытываете (хотя мыслимое ли дело – летящие по небу люди), не терзаете себя унынием и черной завистью («чому я не сокiл?»), не глазеете с тупым азартом зеваки на редкое зрелище, о котором полгода можно будет рассказывать знакомым, – нет. Вы едва успеваете подумать в себе: «А я так могу?» – и ощущаете в ответ мгновенный прилив «воскреснувшей силы»: могу, конечно могу. И не просто могу, а уже сам взлетаю над чухонским Дерптом, гремя и блеща, и трепещу от радости.

Вот этот взлет лебединой стаи на заре, эта перекличка огромных птиц, этот рассветный холод, этот восторг в сердце, эта свобода – все это и есть Золотой век русской поэзии.

Когда огонь с неба не сходит – все трудно. И уже через пять-десять лет Россия становится местом, где поэзия сохраняется по инерции, кое-где и кое-как, где готовые поэты выживают с трудом. Какая-то самодвижущаяся ледяная бритва (ошибочно отождествляемая некоторыми исследователями с «николаевской реакцией») режет и режет по всей стране проростки таинственных семян, расторгает задушевнейшие связи, отнимает у наших певцов сочувствие, понимание, сердечную радость. Погибает Грибоедов, от случайной простуды умирает Дельвиг. Пушкин охладевает к Баратынскому, Баратынский расходится с Киреевским. Катенина заживо удаляют из живой литературы: оглушительный провал его «Размышлений и разборов» одномоментен тому истерическому восторгу, с которым молодая Россия встречает первые статьи Белинского и Полевого.

Старые поэты уходят – уходят из жизни, уходят из наличной литературы, новые поэты перестают рождаться. Поколение любомудров – одно из самых прозаичных поколений в истории нашей культуры. Ученость, благородство, наилучшие идеалы, ясное самосознание – все было при них, не хватало малости: материала поэзии, самого вещества стиха. Вот уж кто ничего не дал русской поэзии! Ознобишин один знал больше языков, чем Грибоедов и Катенин вместе взятые, – четырнадцать иностранных языков знал Ознобишин, но ведь ни одна строчка его русских стихов так и не стала живым фактом литературы. Шевырев на рубеже двадцатых-тридцатых годов всерьез готовится направить ток русской поэзии в новое русло, восстает против «тесных, скудных форм» пушкинского стихотворного языка, против его музыкальной плавности, разрабатывает в противовес Пушкину свой «тяжелый стих», стих «голых и простых мыслей». И знаете, когда думаешь о Шевыреве, то невольно вспоминаются слова другого поэта: «А была одна минутка. Мог поймать. Не повезло». Недаром Пушкин в эти годы так внимательно к Шевыреву присматривается, надеясь обрести в нем достойного соперника, новую поэтическую силу… Увы! Слишком печально все закончилось для Шевырева как для поэта. Только безвременная кончина спасла от той же участи Веневитинова.

Среди русских поэтов XIX века, вышедших к своему читателю после смерти Пушкина, пятеро лучших (Лермонтов и Фет, Полонский, Майков, Случевский) придерживались поэтического канона, сложившегося еще при его жизни. Пушкин не мешал этим прекрасным поэтам по-разному реализовывать свой талант; ни одну из этих ярких поэтических индивидуальностей Пушкин не подавлял и не раздражал. В реформе пушкинского стихотворного языка указанные поэты не нуждались и к ней не стремились. Они только удерживали – одни лучше, другие (Полонский) хуже – частицу подлинного поэтического огня, вспыхнувшего в урочный час над Россией и как-то ими захваченного на заре жизни. Новых огней они не зажгли.

Упрощая и сокращая реальную ткань культурно-исторического бытия, можно было бы свести весь трехвековой путь русской поэзии к следующей схеме: поэты XVIII столетия учились находить сухие и высокие места, запасали топливо, следили за тучами, за направлением ветра; поэты XIX столетия свели огонь с неба, ходили в свете, сожгли леса и торфяники на тысячу километров вокруг; поэты XX века (о которых весь разговор впереди) скитались по гарям, воодушевлялись при мысли о том, какое великое пламя бушевало здесь в прошлом веке, выражали свой восторг в живых и звучных стихах.

Поэты XXI века будут, по всей видимости, осваивать богатый материал, накопленный их предшественниками за три столетия, смогут извлечь из узкого промежутка между «скрытой цитатой» и «демонстративным центоном» целую груду стихотворных текстов – и будет эта груда пылиться в Российской национальной библиотеке, дожидаясь своего халифа Омара.

Предложенная схема удобна и наглядна, но зато она совершенно безрадостна, К счастью, жизнь не подчиняется схемам. Правдоподобнейшие из них способны только гнуть под себя события, уже совершившиеся, и не имеют власти над завтрашними событиями. Возможность поэзии сохраняется для нас, ведь «совершенная действительность не умирает» (П. Бакунин). Великая поэзия спустилась к нам однажды – значит, она с нами и осталась. Великая поэзия возможна для тех, кому она нужна.

Золотой век русской поэзии – короткая минута в историческом бытии России. Поэты пушкинского круга – горстка людей, которых «таинственная рука» отыскала на необозримых пространствах империи и собрала в нужную минуту в нужной точке. «Нельзя, чтобы случайно» Дельвиг оказался в одном учебном заведении с Пушкиным, а потом, едва покинув его стены, вдруг повстречал застрявшего на перепутье жизненных дорог Баратынского. Неслучайно были приняты гениальными мальчишками в свой тесный круг два сорокалетних поэта, два небольших таланта – Давыдов и Козлов.

Во всем непохожие, Денис Давыдов и Козлов стоят рядом в истории русской поэзии – украшают, как два непарных атланта, вход в ее главное здание.

Иван Иванович Козлов – партикулярнейший поэт, поэт-страдалец, изливавший (и изживавший тем самым) свое страдание в однообразно-мелодичных стихах. И живой, как ртуть, Денис Давыдов – невысокий крепыш, военная косточка, «с огромнейшим стаканом кочующий в степи нахальный партизан».

Сам Денис Давыдов совершенно точно определил основной характер своего литературного творчества в двух стихах:

Я не поэт, я – партизан, казак.

Я иногда бывал на Пинде, но наскоком…

Ум, энергия, общая даровитость бурлили в этом человеке, ища выхода; иногда таким выходом становились стихи. Лучшие из них написаны экспромтом, пульс кавалерийской атаки явственно ощущается в них: бешеная скачка по прямой, качай-валяй, кивер зверски набекрень – но все это под пулями, под пулями.

Козлов до поры до времени о стихах вовсе не помышлял. То был преуспевающий чиновник и отличный танцор, «украшение обществ Петербурга и Москвы». Болезнь перечеркнула жирным крестом эту по-своему блестящую жизнь, и танцора не стало – родился поэт. Паралич ног и слепота сделали поэтом сорокадвухлетнего Козлова, паралич и слепота Козлова привлекли к его поэзии сочувственное внимание всех добрых людей читающей России.

Поэзия Козлова долгое время находилась на гребне литературной моды; Денис Давыдов не был никогда модным стихотворцем – он жил и умер в славе.

Вспомним хрестоматийные строки Баратынского:

Покуда русский я душою,

Забуду ль о счастливом дне,

Когда приятельской рукою

Пожал Давыдов руку мне, —

какое хорошее, светлое чувство выразилось в них! Утонченнейший гений русской поэзии сохранял, оказывается, душу школьника, – он с обожанием глядит на грозный лик героя, радуется и удивляется своему знакомству с ним, гордится, как школьник, его рукопожатием… А каков Денис Давыдов? Ну что, казалось бы: отставной генерал-майор, простой партизан, половину жизни просидевший на лошади. Что ему Гамлет-Баратынский? Молодой человек, не нюхавший пороху, не смотревший смерти в глаза, написавший несколько стихотворений в каком-то «музыкальном и мечтательно просторном роде», а об водке – ни полслова не написавший! Давыдов же не просто дружески сходится с прапорщиком-поэтом в 1826 году – он целых два года, предшествовавших личному знакомству, хлопочет об избавлении Баратынского от той именно доли, вне которой собственной жизни не мыслит, – от бранной доли, от царской службы.

Удивительно, вполне удивительно. Превосходные люди, добрые нравы. Хорошее время для поэзии и для страны.

Баратынский ведь и с Козловым находился в наилучших отношениях, вот только дни, проведенные у одра полуживого поэта, Баратынский не стал бы называть «счастливыми». То были по-своему замечательные, но и напряженные дни – дни, посвященные исполнению трудного христианского долга.

Николай Полевой утверждал, правда, что к Козлову ходили «не разделять бремя скорби и болезни, но слушать поэта». Полевой ведь был романтик (в том узкоспециальном смысле, который имело у нас это слово в 20-е годы XIX века), то есть он легко воодушевлялся, постоянно вступал в словопрения по поводу малозначащих вопросов и мыслил крайне неотчетливо. «Говоря с Козловым, я забывал о его слепоте», – настаивает Полевой. В это можно поверить, но спрашивается, о чем забывал Полевой, разговаривая, например, с Вяземским?

Было, было в обществе нездоровое оживление вокруг личности Козлова: сгущался розовый туман, искажались пропорции, сочувствие к поэту-страдальцу, интерес к его гармоничной поэзии педалировались, достигая у отдельных лиц, в особенности – у некоторых высокопоставленных дам, истерического накала. Этим и объясняется, по всей вероятности, беспримерно резкий выпад против Козлова, допущенный Воейковым в «Доме сумасшедших»:

Как он жалок, как несчастен:

Слеп, без ног и без ума!.. и т. п.

Насмешка над физическими недостатками ближнего отвратительна и недопустима; отвратительный вкус имеют также некоторые вещества, полезные для нашего здоровья. Литературная сатира – лекарство. И ее жало заострено в данном случае не против Козлова (чью слепоту, обездвиженность и, положим, глупость уж наверное не рассчитывал исправить сатирик), а против неразумной ревности отдельных почитателей и почитательниц его таланта. Злой Воейков в данном случае злится не совсем напрасно. Есть поэзия и есть страдание, есть поэзия в страдании и есть тайная струя страданья в мажорнейших песнопениях большого поэта, но вот инвалидной поэзии быть не должно. Нельзя оценку поэтического произведения обуславливать лучшим или худшим физическим состоянием его автора, недопустимо жертвовать поэзией в пользу гуманности и филантропии. Вся эта дешевая благотворительность под вывеской культуры, когда «небом избранный певец» хладнокровно задвигается в пыльный угол, а на первые роли назначаются парализованные певцы (говоря с которыми забываешь об их параличе), пятилетние скрипачи (которые маленькими своими ручонками играют такую красивую музыку), слепые живописцы (которые пишут такие картины на ощупь), безнравственна и глубоко антикультурна.

Репутации Козлова эти общие соображения повредить не могут. Козлов – поэт истинный. Спирт чистой поэзии присутствует в его стихах. Но как поэт Козлов полностью «восприял благая» уже при жизни: любовь читателей, широкое общественное признание стали достойной наградой за все понесенные им труды. Такое положение вещей обыкновенно сказывается потом – при подведении итогов, при окончательном расчете. Пожизненная слава необходимо наносит урон посмертной славе поэта, энтузиазм современников действует на потомков охлаждающе. Поэт, ни разу не обманувший ожиданий современного себе среднестатистического читателя, вступает в конфликт с читателем идеальным.

Триумфально войдя в литературу с первой попытки, взяв с первой попытки значительную высоту, Козлов далее уже не развивался. Поэзия Козлова не достигла того совершенства, которое автоматически проредило бы шеренгу поклонников и обожателей, автоматически отсеяло бы читателя среднего – лишнего читателя. Козлов – поэт все-таки небольшой.

Вся его жизнь в искусстве прошла в сфере притяжения более крупных небесных тел, самостоятельным светилом на небосклоне русской поэзии Козлов стать не сумел. Спирт чистой поэзии разбавлен у него значительным количеством подслащенной воды; Козлов – это какой-то семипроцентный Жуковский или десятипроцентный Батюшков. Стихи Козлова – слабый напиток, дамский.

Конечно, приговор мой легко оспорить. Можно так возразить: «Козлов написал “Вечерний звон”, Козлов дал сцену пострижения в “Княгине Наталье Борисовне Долгорукой”, Козлов создал такой шедевр русской лирической поэзии, как “Не бил барабан перед смутным полком…” – для одного человека вроде бы и достаточно. Много ли у нас было зрячих стихотворцев, сумевших сделать в искусстве столько, сколько совершил в борьбе с недугом этот мужественный слепец. Следовало бы помянуть Ивана Ивановича Козлова тихим и добрым словом, а не лезть к его стихам со спиртометром и не примешивать терминологию ликероводочного производства к вопросам искусства».

Все верно, согласен. Можно ведь и больше сказать: в истории русской поэзии скромная лирика Козлова послужила, по всей видимости, необходимым промежуточным звеном между великолепной поэзией Жуковского и вовсе уже гениальной, надмирной поэзией Лермонтова и Тютчева.

Жуковский ведь не был кровным романтиком. Отчетливость его лирики, ее изумительная графичность, неумолимая точность в отборе и прорисовке деталей – все выдает в Жуковском поэта-просветителя, русского Поупа, полюбившего по капризу судьбы сумрачную музу немецких романтиков и всю жизнь писавшего на романтические темы. Другое дело Козлов. Как поэт он почти на двадцать лет младше Жуковского, он уже ничем не обязан классицизму и просветительству, никак с ними не связан. «Особенный национальный романтизм», замеченный Баратынским в «Чернеце», это и есть романтизм, просто романтизм, одна из первых его манифестаций в русской поэзии. Чуть меньше дидактики и статичных, скучных описаний, чуть меньше отчетливости и ответственности, чуть больше душевной развинченности и злости, чуть больше нервности и подлинного воодушевления, чуть больше строф, в которых безжизненная точность вытесняется неопределенным, но увлекательным динамизмом:

К чему-то вдруг простер он руки,

Как исступленный закричал:

«Ты здесь опять!.. конец разлуки!

Зовешь!.. моя!.. всегда!.. везде!..

О, как светла!.. к нему!.. к тебе!..»

Значительный читательский успех «Чернеца» (больший даже, по свидетельству Белинского, чем успех ранних поэм Пушкина, «Чернецу» современных) необходимо должен был облегчить Лермонтову и Тютчеву путь к себе – к гениальной неточности и динамичности их лирики.

И все же следует простить Воейкову его злую выходку против слепого певца, коль и вправду этот слепец был «высокомерен и в стихи свои влюблен». Литературная мода – это такая гадость, что частичка ее не могла не прилипнуть к стихам Козлова, бывшим в моде долгое время.

Есть в поэзии Козлова тончайшая примесь чего-то истинно невыносимого, тошнотворного! Эта красота страдания, любующегося на себя в зеркало, эти ритуальные приседания перед «Бейроном», неизбежные, как завтрак, обед и ужин! (Кончину Байрона наш поэт, имевший в 1824 году двух детей-подростков и бедственные 836 рублей годовой пенсии, оплакивал «как смерть дорогого сына» – ни больше ни меньше). Вот и шедевр лирики Козлова, великолепный траурно-триумфальный марш «Не бил барабан перед смутным полком…», как-то глухо отозвался в русской поэзии, породив только революционную песню «Вы жертвою пали…» да скверное стихотворение Цветаевой (с «зубами царевыми над мертвым певцом» Пушкиным) и ничего не породив доброго.

Была в творчестве Козлова и нотка противного, убивающего саму возможность поэзии либерализма. К счастью, отсутствие прочной экономической базы не позволило Козлову в этом направлении развернуться. Свободолюбие Козлова, жившего «принужденными займами у графинь, княгинь», было перемежающимся, пунктирным.

Так, в 1822 году Козлов воспевает обязательного в тот литературный год «пленного грека в темнице» и восклицает:

Ах, иль быть свободным,

Иль совсем не быть! —

не на шутку восхитив этим восклицанием П. А. Вяземского; в 1826 году называет с перепугу день 14 декабря «днем бессмертной славы» императора Николая; через четыре года задумывается о том, что пришло, кажется, время возвратить героев 14 декабря в столицу, и так пишет об этом: «Да вновь дни светлые проглянут, //По вере пламенной даны; //И полумертвые восстанут, //Любовью царской спасены»; еще через четыре года впервые додумывается до того, что в сердце Николая Павловича, без всякой связи с событиями 14 декабря, живут сами собой «те добродетели святые, которых образец Сам Бог».

И я, колени преклоняя, —

пишет по этому случаю безногий поэт, —

Я чувства родины делю,

За венценосца Николая

Всех благ подателя молю;

И за царицу, нашу радость,

Любовь его бесценных дней…

Ладно. Оставим Козлова одного с его пусть не бессмертной, пусть скромной, но прочной и заслуженной славой и перейдем к Денису Давыдову.

Отдохнем на Денисе Давыдове. Этот превосходный человек не написал за всю свою жизнь ни одной верноподданнической строчки, в девятнадцать лет угрожал русскому царю кровавой расправой (басня «Голова и Ноги»), до конца дней не мог примириться с «глубоким изучением ремешков и правил вытягивания носков» в родной армии, «закованной в кандалы германизма», находился в неизменно неприязненных отношениях и с верхним слоем российской военной бюрократии, и с еще более влиятельным кланом придворных родственниц наших бюрократов – «графинь, княгинь», – но вот либералом этот превосходный человек не был. От популяции дворянских революционеров, которыми вдруг зачервивела Россия после победы над Наполеоном, Денис Давыдов был бесконечно далек.

Вынужденный незадолго до событий 14 декабря выйти в отставку, оставшийся в тридцать девять лет не у дел (при его-то общеевропейской славе героя войны Двенадцатого года!), униженный и уязвленный, Денис Давыдов получает от родственника-декабриста записку с приглашением «вступить в Tugendbund» – и отвечает исторической фразой: «Что ты мне толкуешь о немецком бунте? Укажи мне на русский бунт, и я пойду его усмирять».

(Несомненно, вам вспоминается сейчас эпилог романа «Война и мир»: столкновение между Николаем Ростовым и Пьером Безуховым. Но и присутствующий при столкновении Василий Денисов – это тоже Денис Васильевич Давыдов. По всему видно, что Толстой, запасаясь материалами для своей грандиозной постройки, много ценного и особо прочного материала приобрел в единоличном хозяйстве Дениса Давыдова.)

Давыдов полагал, что «один большой тиран» предпочтительнее «массы маленьких, подкрашенных красноречием». Среди причин, способных обусловить столь нелиберальное предпочтение, выделим пока что самую очевидную: одного большого тирана легче при необходимости убить, чем массу маленьких.

Кавалергард и лейб-гусар, потомственный военный, двоюродный брат самого А. П. Ермолова, Денис Давыдов был у нас в XIX столетии запоздалым, но ярким представителем той военно-дворянской фронды, которая в России ХVIII столетия реально ограничивала императорскую власть. В этой среде царь воспринимался как кандидат на первую в государстве должность (с пожизненным испытательным сроком); способности очередного правителя придирчиво сравнивались со способностями Екатерины и Петра. В этой среде устранение «профессионально непригодного» монарха не считалось – увы! – чем-то неприемлемым, чем-то недопустимым.

В России ХVIII столетия (как и в Византии за всю ее тысячелетнюю историю) дворцовые перевороты не были редкостью. Оставляя в народной памяти глубокие зарубки (чего стоят хотя бы зловещие лжеподобия Петра III – Пугачев, Кондратий Селиванов и проч., наводнившие страну после его гибели; зато император Павел стал в Петербурге чуть ли не местночтимым святым, к его гробнице в Петропавловском соборе ходили молиться люди, пострадавшие на государственной службе), дворцовые перевороты не повреждали и не расшатывали основ народной жизни. Авторитет царской власти держался крепко, учение Церкви о совершенно исключительном – богоустановленном! – ее происхождении не подвергалось сомнению даже и самими цареубийцами. Заговорщики полагали (по-своему логично), что новый царь, достойный, которого они собираются посадить на трон взамен недостойного старого царя, должен возглавить страну именно в силу особого на то Божьего усмотрения и произволения. Если же в ходе дворцового переворота вдруг выяснялось, что Бог не заинтересован в такой замене, то заговорщики быстро и бесславно умирали. Ошибку в столь важном вопросе приходилось оплачивать по самому высокому тарифу.

Мы с вами не обязаны принимать логику Алексея Орлова или какого-нибудь Иоанна Халдия. Цареубийство – ужасное дело («и пропасть в нем греха», как справедливо замечает Денис Давыдов в басне «Орлица, Турухтан и Тетерев»). Хирургическая операция на живом теле нации – без наркоза и без антисептических средств. Но мы должны признать, что ужасная практика дворцовых переворотов – одна из самых распространенных, одна из самых обычных практик в истории человеческого рода. Сотни примеров тому можно найти в библейских Книгах Царств, в сочинениях Светония, Сыма Цяня, Снорри Стурлусона и др. Царская власть – это сила, а как мы знаем из школьного курса физики, сила связывает, действие рождает противодействие. Ружье, приготовленное для защиты дома от воров, нередко убивает растяпу-хозяина. Популярные военачальники, блестящие гвардейские офицеры, небожители-преторианцы во все времена представляли для трона реальную угрозу, одновременно являясь главной опорой и (что тоже немаловажно) главным украшением трона. С этой практикой мир простоял не одно тысячелетие.

Значит, мы должны внимательней присмотреться к той куцей этике, которой подкреплялись во все времена логика и практика дворцового переворота. Вероятно, именно она и помогала миру устоять.

Тут важно не то, что Алексей Орлов «спасал» Россию, которую Петр III «губил», – это и у заговорщиков-монархистов, и у дворянских революционеров, и у боевиков «Народной воли», и у пучеглазого Милюкова в октябре 1916-го было примерно одинаково. Важно то, что сам Алексей Орлов не считал цареубийство нравственно привлекательным, по совести хорошим делом.

Алексей Орлов – преступник. Но ужас и грех задуманного предприятия до поры до времени совершенно затмевался в его глазах теми трудностями и опасностями, которые стерегли заговорщиков на каждом углу. Сильный человек втягивается в такие предприятия нечувствительно: делаешь из любопытства шаг-другой, еще полшага делаешь из нежелания прослыть трусом, а там уже летишь стремглав с ледяной горы, стараясь только удержаться на ногах и вовсе не думая о том, какая яма, какая Ропша могут тебя дожидаться в конце пути. Алексеем Орловым в этом деле руководили не общие соображения о пользе переворота для России (хотя такие соображения у него, безусловно, были) и не расчеты личной выгоды (хотя и они, безусловно, в его уме присутствовали) – в этом ужасном и скоротечном деле Алексеем Орловым руководил азарт игрока.

Соответственно, он не ждал для себя в случае неудачи заговора обязательного «сочувствия всех честных людей России», страхующей «любови царской», «милости к падшим» и тому подобного. Страховки у Алексея Орлова не было никакой. Он не устилал соломкой место своего будущего падения. Он шел отнять жизнь у Петра III – или отдать свою. И только такую этику мог понять и принять Денис Давыдов. «Убили Турухтана – избавились тирана», а если не убили Турухтана, то и не избавились от тирана. Сами сложили головы на плахе.

Не самая высокая этика, скажем прямо. Но насколько она лучше, насколько она выше странной этики отечественных учебников истории, в которых выступление декабристов (то есть попытка военного переворота со стрельбой в центре столицы и убийством ее военного губернатора) объясняется до сих пор «нетерпением юных сердец, окруженных возвышенным и светлым ореолом», а ответные действия правительства (например, многолетнее заключение Кюхельбекера в крепостях Динабурга и Свеаборга) аттестуются как «чудовищный произвол деспотической власти».

Что за путаница! Разумеется, Кюхельбекера жаль. Неприятно вспоминать о том, что этот благородный человек и неплохой поэт без малого десять лет просидел в крепости. Но ведь в крепость Кюхельбекер попал не за стихи и не за благородный образ мысли, а за то, что 14 декабря покушался на жизнь великого князя Михаила Павловича, покушался на жизнь генерала Воинова и принял посильное участие в убийстве полковника Стюрлера. Положим, десять лет тюрьмы за эти преступления – слишком много, слишком жестоко. А сколько было бы в самый раз? Пять лет? Пятнадцать суток? Два года условно?

Сострадайте Кюхельбекеру, размышляйте о несовершенстве тогдашнего российского законодательства, но только не говорите всерьез, что никакого преступления Кюхельбекер не совершал, что покушаться на убийство иногда можно, что некоторые убийства – не вполне убийства, а отдельные убиваемые – не люди.

Сострадайте повешенному Рылееву («Рылеев умер, как злодей!»), но вспоминайте иногда и «царицу, нашу радость», которая день 14 декабря провела с детьми. При этом наша царица не могла знать точно, доживут ли ее дети до утра завтрашнего дня. Это тяжелый опыт, от этого опыта у Александры Федоровны навсегда остался нервный тик на лице. Сострадайте на обе стороны, пока сердце не разорвется, но только не говорите, что никаким злодеем Рылеев не был, что Мария, Ольга, семилетний Александр Романовы на каждом шагу бесчеловечно его обижали и что он просто был вынужден поставить на кон свою великолепную жизнь против жизни царских детей.

Как ни страшна «каторга 120-ти друзей, братьев, товарищей», но попытка военного переворота в мирной стране, покушение на образ правления в ней, покушение на саму душу народа, связанную с традиционным образом правления нераздельно и неслиянно, – это все вещи более ужасные, чем каторга. И страшны по-настоящему люди, разрешившие себе кровь по совести, разжигающие во имя гипотетической «святой вольности» реальную междуусобную брань. Стоило бы задуматься над тем, что за сердце было, например, у С. Волконского, если лучезарный Серафим Саровский, встречавший словами «радость моя» любого посетителя, кричал и топал ногами на этого немолодого уже господина, явившегося в Саров незадолго до событий 14 декабря. Мы же из самого С. Волконского и из его несчастной жены делаем до сих пор национальных героев.

Впрочем, повальное сочувствие русского образованного общества к декабристам – это факт, который я ни в коем случае не собираюсь драматизировать. В подобном отношении было и есть много хорошего.

Тут есть, например, нормальное сочувствие к молодым людям из хороших семейств, угодившим в одночасье на каторгу. Русский человек мало имеет в себе фарисейской закваски: чем он чище живет сам, тем меньше смущается нечистотой окружающих. Осужденных преступников на Руси называли всегда «несчастными». В народном сознании, в устном народном творчестве занозой сидят сума, тюрьма и больница – территории, на которых житейская гордость не находит себе пищи. Смирение – царица добродетелей, а в тесных обстоятельствах тюрьмы или больницы человек поневоле смиряется. Как заметил однажды Майков: «Чем глубже скорбь, тем ближе Бог». От себя замечу, что редкая скорбь может выдержать сравнение со скорбью человека, выслушавшего приговор к двадцати годам каторжных работ. Многих декабристов пережитые страдания повернули к Богу лицом; да и Рылеев с Кюхельбекером лучшие свои стихи написали после 14 декабря. Сочувственное внимание к такому опыту можно только приветствовать.

Притом же есть в выступлении декабристов чисто фарсовая сторона, и сметливый русский ум очень хорошо эту сторону замечает и чувствует. Планы у наших дворянских революционеров были вполне решительные, вполне грозные и кровавые, но вот исполнение… Бессмысленное топтанье на Сенатской площади, в двух шагах от открытой на все стороны света царской резиденции, дружное бегство при виде трех пушечек, заряжавшихся с дула (и ни одной картечины из этих трех дул не досталось юным сердцам заговорщиков с их светлым ореолом – все пошло в серую солдатскую массу, обманом приведенную на площадь), позорное поведение на следствии… «Буффонадой» назвал события 14 декабря мастер точных словечек Розанов, и было бы невозможно относиться к этой буффонаде сколько-нибудь серьезно, когда б не тяжесть приговоров, обрушившихся на всех ее участников. Какое-то несоответствие между сказочной бестолковостью, сказочной беспомощностью заговорщиков и чугунной неотвратимостью покаравшего их правосудия всеми в России ощущалось и ощущается. Лахмотьев, Удушьев и Репетилов в качестве трех богатырей, трех спасителей отечества вызывают веселую улыбку – в качестве государственных преступников, осужденных по первому или по второму разряду, они немилосердно отягощают нашу совесть. «Какие же это государственные преступники, – говорим мы с сердцем, – когда это дураки?» Несочувствие русского человека глухому, грубому, «небратскому» закону (о чем так много и так хорошо писал в свое время К. Аксаков) проявляется тут в полной мере.

В общем, наш постоянный интерес к делу декабристов имеет свои положительные, светлые стороны. И будь это действительно наш интерес, его можно было бы смело поставить нам в заслугу. Более вероятно, однако, что весь этот интерес – именно посторонний, чужой интерес, который нам навязан, который привит нашему сознанию искусственно.

Подумайте о вещах, которых не знает сегодня рядовой выпускник рядового российского вуза. Он не знает молитвы «Отче наш» (не то чтобы наизусть не знает, а просто – никогда не слышал, не видел в глаза), он ничего не знает о святителе Филарете, переложившем эту молитву на русский язык, он незнаком со славянской азбукой – не сидел на азах, не доходил до ижицы, ничего не делал на ять, – он не помнит в подробностях, кто там погиб у нас на реке Сити, а кто погиб в Алапаевске (какие-то князья?), он и под угрозой смерти не сумеет правильно расставить ударения в словах «Радонежский» и «Саровский», но зато он совершенно осведомлен о том, что Павел Иванович Пестель сочинил однажды «Русскую правду», страшно важную, и даже сумел где-то ее зарыть… Подобное национальное сознание не формируется же само собой! Наш герой не делал осмысленного выбора между полковником Пестелем и митрополитом Филаретом. Просто одно имя повторяли при нем десятки раз (в школе и дома по телевизору), второго – вовсе не упоминали. Просто его так учили и так научили.

Среди печально знаменитых «Протоколов собраний Сионских мудрецов» есть один протокол, в котором говорится как раз про «рекламу политических преступлений». Это протокол № 19, в нем сообщается, что агенты собрания долгое время занимались этой рекламой, используя прессу, «умно составленные учебники истории» и приватные беседы. В центр рекламной кампании была помещена личность строго определенного плана – не смелый и удачливый борец против существующего строя, не выдающийся социальный реформатор, но – революционер на эшафоте, революционер-мученик, принимающий страдание «якобы за идею общего блага». В заключение протокола № 19 его автор с удовлетворением замечает: «Эта реклама увеличила контингент либералов и поставила тысячи гоев в ряды нашего живого инвентаря».

Вы сами видите, в какой капкан мы тут нечувствительно попадаем. Ведь если мы всерьез считаем толковище ста прапорщиков на Сенатской площади в Петербурге центральным событием тысячелетней русской истории, то тем самым мы объективно подтверждаем правоту «Протоколов». Нас можно показывать на ярмарках и на сельских сходах как живую иллюстрацию к протоколу № 19. То есть мы становимся препятствием на пути передовой научной мысли, давно доказавшей себе и другим, что «Протоколы» – гнусная фальшивка.

«Подобные примеры подавать – неосторожно». Спокойнее и лучше будет для нас, если мы начнем понемногу отступать от опасной темы 14 декабря, начнем внутренне от нее открепляться. Только непростое это дело! Открепиться от темы 14 декабря без труда, без болезни, без пролития даже собственной крови нам не удастся. В капкан легко попасть, вырваться из капкана целым и невредимым нельзя никак. Такое есть свойство у капканов.

История революционного движения в России коротка и малосодержательна, но под это движение был заложен в свое время поразительно прочный и долговечный фундамент. Молодые штурманы будущей бури потрудились тогда на славу. Им удалось заменить маяки, сверяясь с которыми совершал свое плавание по житейскому морю русский человек. Уже в провокационном вопросе Чацкого: «Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?» – заключалась, по сути дела, вся программа будущей культурной революции. Одним этим вопросом Илья Муромец и Александр Невский, Сергий Радонежский и Тихон Задонский, Суворов, Ермак, другие любимые народом герои молчаливо исключались из круга лиц, заслуживающих подражания. На духовном горизонте нации замаячил нарождающийся Гриша Добросклонов.

Начиная с 60-х годов XIX века, передовая российская пресса буквально гипнотизирует своего читателя, внушая ему на тысячу ладов одну-единственную мысль: прежние общерусские идеалы безнадежно устарели, появились подлинные народные заступники, совершенно необыкновенные, светлые люди, но видеть этих людей пока нельзя – они томятся в царских казематах, они скрываются от гонений в революционном подполье… Причем, организаторы этой рекламной кампании очень тонко учли особенности нашего национального характера. Мы ведь сострадательны и впечатлительны, мы традиционно не дружны с нормативной, законнической этикой, мы склонны искать (и находить) образ Божий в самом страшном, самом закоренелом преступнике – вот нам и предложен был в качестве народного кумира безобидный революционер, террорист-неудачник. Ключевым словом, позволившим врагам России выиграть свою партию, стало слово жертвенность.

Попробуйте-ка даже и сегодня, после четырех кровавых революций, пережитых Россией в XX веке, заговорить о том, что выступление декабристов не кажется вам событием, нравственно безупречным. Все-таки и присяге эти люди изменили, и солдатиков обманом вывели на площадь, и благородного Милорадовича убили, как собаку… Только заикнитесь на эту тему в приличном обществе – и вам немедленно влепят в ответ: «Что вы тут повторяете зады из обвинительного акта по делу декабристов? Это ваша любимая книга? На ночь перечитываете – без этого уснуть не можете? Вы как вообще – скучаете по сильной руке? Жалеете, что у нас сегодня не вешают? Вам просто виселицы нравятся? А вы знаете, что сказал Муравьев-Апостол, сорвавшись с этого любимого вами снаряда?»

И вы потупитесь, вы потускнеете. Вы надолго замолчите. Вы помните, что сказал Муравьев-Апостол, сорвавшись. И виселицы вам не нравятся категорически.

Вот вы и попались. Стойте теперь в бескрайней шеренге и тупо повторяйте за осанистым регентом: «Верую! Верую, во-первых, в то, что поэт Кюхельбекер, стрелявший из-за солдатских спин в парламентера, – светлая личность, а парламентер Михаил Павлович, чудом уцелевший и после добившийся для Кюхельбекера отмены смертного приговора, – темная личность. Еще верую, что император Николай, предложивший дочери повешенного Рылеева место в лучшем учебном заведении России, – гнусный лицемер, а вдова Рылеева, отказавшаяся за свою малолетнюю дочь от всякой помощи, – это не героиня даже, а я не знаю… фея-небожительница. Богиня. Кто виноват в том, что дочь Рылеева сгинула в безвестности? Я считаю, что в этом виноват император Николай – Вторый Нерон, Искариот, Удав бразильский и Немврод. Еще верую, что Баратынский умер, задохнувшись в атмосфере николаевского царствования, а если бы николаевского царствования не было, то Баратынский не умер бы. Жил бы себе до сих пор, писал сочинения… Ох! Разрешите, я поставлю где-нибудь свою подпись и пойду домой? Я со всем согласен, что вы здесь говорили, но мне правда очень нужно. Я не совсем хорошо себя чувствую. Понимаете, меня тошнит…» – Не-е-ет, голубчик. Попался, так не уйдешь теперь. Стой, где стоишь, и поедай глазами высокое либеральное начальство.

Ужасная западня! Но и из нее можно было вырваться. Вы должны были спокойно и доброжелательно сказать своему оппоненту: император Николай любил виселицы не больше, чем любим их мы с вами. Эту единственную он обязан был поставить на виду у всех как правитель – и именно для того, чтобы вся Россия из конца в конец не покрылась виселицами, как сибирская тайга – кедрами. Вы же понимаете, что бархатной революции в России 1825 года быть не могло. Как справедливо замечает Керсновский: «Вызвав бурю, заговорщики, конечно, уже не смогли бы совладать с нею. Волна двадцати пяти миллионов взбунтовавшихся крепостных и миллиона вышедших из повиновения солдат смела бы всех и все». Предотвратить гражданскую войну в огромной стране, казнив пять человек, – это неплохая арифметика и неплохая политика.

Сказав так, вы могли бы потом добавить с задумчивым видом: «Личность императора Николая далеко еще не разгадана историками. Мы ясно видим сегодня, что николаевская эпоха – величайшая культурная эпоха в истории России, имеющая мировое значение, но мы никак не можем решить – во благо или во вред этой великой культуре действовал царь, давший эпохе свое имя. По масштабу личности, по объему державных трудов Николай I мало в чем уступает Екатерине и Петру, но его царствование не было счастливо. “Одно из вернейших сердец”, “одно из прекраснейших явлений в истории”, “один из благороднейших людей <…> и в то же время один из величественных государей этого убогого мира” (по отзыву прусского короля, близко знавшего нашего царя на протяжении многих лет), Николай I оказался у кормила власти в промышленную, далекую от рыцарских идеалов эпоху. С Людовиком Святым или Ричардом Львиное Сердце наш царь без труда нашел бы общий язык, но вступать в отношения с каким-нибудь Наполеоном III, разгадывать замыслы этого темного и скучного проходимца нашему царю было сложно. Неудивительно, что царствование Николая I имело плохой конец. Европа ополчилась против своего “жандарма”; убогий мир сполна отплатил величественному государю за его неотмирность, за его нравственное превосходство. Разразилась война, к которой Россия была не готова – потому что не ждала ее, потому что ничем ее не заслужила. На исходе десятого месяца войны наш царь заболевает – и отказывается выполнять предписания врачей. По сути дела, Николай I добровольно расстается с жизнью, чтобы дать России возможность свернуть на тот путь (“великие реформы”), гибельность которого ясно видит. Но и его собственный путь – путь верности (“мы этого не должны, потому что мы христиане”) и чести – выглядит в феврале 1855 года исчерпанным… Конечно, – могли бы вы сказать в заключение, – это глубоко трагическая личность».

Вы не могли бы всего этого сказать? Ах, вы вообще не поклонник Николая Первого – «Николая Палкина»? Вы считаете, что у Льва Толстого все про него сказано? Не все, но главное?.. Воля ваша. Оставайтесь в строю. Пятки вместе, носки врозь. Держим равнение на вдову академика Сахарова. Новодворская, запевай! «Еще верую в российский менталитет, рабскую реторту и тысячелетнюю парадигму. Еще верую в депрессивный, болотный дух русской классики. Еще верую…»

При всем моем уважении к светлой памяти императора Николая I, я не собираюсь демонизировать его политических противников, его «друзей по 14 декабря». То были люди как люди – не ангелы, конечно, но и не демоны, не изверги какие-нибудь человеческого рода. Были среди них честные авантюристы, желавшие в духе ХVIII столетия посадить на трон кроткую и симпатичную Елизавету Алексеевну, были умные честолюбцы, метившие в Наполеоны (Фет в одном из писем к Толстому называет декабристов «олигархами, то есть <…> своекорыстными мечтателями»), были восторженные дураки, начитавшиеся Шиллера и Руссо.

Корень зла, (а выступление декабристов стало началом страшного зла для России) нужно искать не в сердцах заговорщиков, не в их личных качествах, а в том факте, что у заговора было нерусское сердце. Простой народ, с его неиспорченным историческим чутьем, понял этот факт сразу же. Откройте любой сборник народных песен, и вы найдете в нем цикл песен о Разине, цикл песен о Пугачеве, цикл песен даже об Игнатии Некрасове – ни одного доброго слова о декабристах во всем историко-песенном фольклоре России вы не найдете. Вспомните еще обращенные к декабристам слова Тютчева: «Народ, чуждаясь вероломства, поносит ваши имена», – и картина будет полной.

В солдатской песне «Царя требуют в Сенат» самая суть заговора схвачена и передана с математической точностью:

Время страшное подходит —

Пошел турок воëвать

Да с англичанином скумился:

«Да нам нельзя Россия взять».

Вот и все, иного смысла в выступлении декабристов искать нечего. Судьба Наполеона ясно показала Западному миру, что Россию «нельзя взять» в прямом военном столкновении. Около ста лет понадобилось на то, чтобы ослабить Россию изнутри, создать внутри страны действенную пятую колонну. «История освободительного движения в России» – это очень грустная история, история превращения русского человека в российского интеллигента, то есть в простую обезьяну Запада, до смерти оскорбленную тем, что модная на Западе болезнь народоправства не до конца еще и не вся еще принесена в «отсталую», «несчастную» Россию. Умный дрессировщик научил свою обезьяну, во-первых, называть англо-турецкие государственные интересы «общечеловеческими идеалами», а во-вторых, твердить на каждом углу о том, что общечеловеческие идеалы намного важнее узких национальных интересов России. А уж гордиться до головокружения своей редкой способностью «отрекаться от национального эгоизма» обезьяна научилась сама.

Декабристы в этой грустной истории только застрельщики, только растопка, брошенная в печь «освободительной борьбы». Они не понимали, каким силам расчищают дорогу. Абсолютное большинство декабристов верило в то, что переворот принесет пользу национальной России (скажем, уменьшит засилие немцев в бюрократическом аппарате). Лучшие из декабристов, как я уже говорил, после своего ареста и осуждения обратились к утешениям религии, но и эти лучшие обнаружили со временем, что дело их живет, что «все честные люди России» видят в них героев, мучеников свободы, и – приободрились. «Гордимся цепями», «смеемся над царями» – вся эта музыка довольно скоро послышалась из глубины руд и загремела на всю Россию. «Сии дела не умирают», – произносит в стихотворении Мандельштама матерый ссыльный декабрист, и вот это чугунное самодовольство, вот эта сытость духовная действительно характерны для значительной части декабристов в конце их жизненного пути. «Герцен разбужен. Почетное место в российской истории завоевано. Жизнь удалась».

Вспомним классическое рассуждение Достоевского о двух типах преступников (из романа «Идиот»). К первому типу Достоевский относит такого преступника, который, убив даже десять человек «безо всякого раскаяния», все-таки знает про себя, «что он преступник, то есть по совести считает, что он нехорошо поступил». Ко второму типу преступников принадлежат «честные преступники», то есть идейные убийцы, которые «не хотят себя даже считать преступниками и думают про себя, что право имели и… даже очень хорошо поступили». Между этими двумя типами преступников Достоевский усматривает огромную, «ужасную» разницу – разумеется, в пользу первого типа.

Понятно, что для жертвы преступления указанной разницы не существует. Разрешил ли себе убийца чью-то кровь «по совести», сознавал ли, поворачивая нож в ране, что все-таки «нехорошо поступает», – для убиваемого эти тонкости безразличны. Идейное убийство не страшнее само по себе безыдейного убийства – страшна мода на идейное преступление. Как за крупным хищником движется по степи стая пожирателей падали, так за идейным убийцей выступает целая армия журналистов, адвокатов, «честных литераторов», делающих на чужом преступлении и на чужой крови свой легальный бизнес, отравляющих духовную атмосферу в стране, навлекающих на страну гнев Божий.

Серафим Саровский радовался совсем не либерально поражению декабристов и их осуждению, но зато Серафим Саровский задолго до событий 14 декабря приказал развязать и отпустить на волю трех громил, лично на него напавших, на всю жизнь его изувечивших и только чудом не убивших. Вот здесь мы видим детально «ужасную разницу» между святым угодником Божьим и «честным литератором». Серафим Саровский в озверелом разбойнике, изрубившем его, как колоду, видит человека, видит брата по общему Отцу – и человек в разбойнике воскресает. Отпущенный в свой лес, он возвращается, чтобы стать монахом. Честный литератор не видит человека ни в пожилом сановнике, разорванном бомбой, ни в молодом революционере, эту бомбу бросившем. Он только «сеет вечное»: пишет о том, что пожилой сановник, как и любой другой деятель его ранга в России, был уже при жизни живым мертвецом, пишет о том, что смертная казнь за политическое убийство – дело жестокое и бессмысленное (поскольку зло не исправляется злом, но только Любовью), пишет о том, что молодой революционер, принеся в жертву свою молодую, прекрасную жизнь, напомнил людям, конечно же, о Христе, пишет о том, что в странах, имеющих нормальное правительство (таких, как Англия), политическое убийство совсем почему-то не практикуется… Честный литератор творит честную литературу.

Вспомним странные стихи Козлова про какую-то «любовь царскую», которой могут быть спасены осужденные заговорщики. Это не наивность поэта, далекого от политики и свысока взирающего на жизнь, – это нормальная либеральная казуистика. В стихах спрятан для царя крючок, весьма острый и страшно ядовитый. Видите ли, русский царь – это по определению царь православный, защитник веры. Он должен сверять с Евангелием каждый свой шаг. А об отношении к врагам – что там сказано в Евангелии? «Любите враги ваша, благословите клянущия вы, добро творите ненавидящим вас…» А?! Как же так, ваше императорское величество? Какая-то прямо неувязка вышла у вас с Рылеевым – не совсем по тексту Евангелия поступили вы с этим своим врагом…

Подлый прием, но до чего же удобный! Слишком многие наши писатели, даже из числа первоклассных, не обнаружили в себе достаточно морального мужества, чтобы от этого удобства отказаться, – и зашагали по широкой дороге, присоединились к толпе «честных литераторов». Лев Толстой с его «не могу молчать – нынче восемь мужиков повешено» (но могу молчать о том, что в стране, по случаю революции, на одного казненного «мужика» приходится трое убитых в правительственном лагере); Владимир Соловьев, разворачивающий перед потрясенными курсистками список обязанностей царя-христианина (главная обязанность – не сердиться на убийц отца, вторая и последняя – позаботиться об отправке их в Америку за счет казны); поэт Некрасов, зовущий из Английского клуба «гибнуть безупрëчно» сопливую молодежь; Дмитрий Сергеевич Мережковский, пожимающий подобострастно кровавую руку Савинкова, сочиняющий апологии кровавой Фрумкиной; благообразный Тургенев, с неподражаемым лиризмом воспевший и злобных русских нигилистов, и их боевых подруг («Святая! – принеслось откуда-то…»).

Люди, чьей личной безопасности революционеры не угрожали, именно от убиваемых революционерами требовали постоянно какой-то сверхчеловеческой добродетели, чисто по-фарисейски вразумляли их и наставляли с весьма авторитетной в те годы писательской кафедры: «Мы-то с вами христиане, мы не должны никому мстить, не должны никого казнить. Революционеры же – темные люди, совсем неверующие, вот и бросают пока свои бомбочки. Надо их пожалеть».

Ужасный век, ужасные сердца!.. Отрадно сознавать, что для нас в нашем исследовании этот век еще не наступил, что мы находимся пока в «феодальной», «чудовищно отсталой» николаевской России и занимаемся не злобными революционерами и не их литературными адвокатами, а нормальными феодалами, честными крепостниками: Пушкиным, Дельвигом, Баратынским, Денисом Давыдовым. К творчеству этого последнего мы и должны теперь возвратиться.

С некой благой простотой отозвался о нашем авторе Достоевский, однажды назвавший Дениса Давыдова «поэтом-литератором и честнейшим русским».

Пушкин, отвечая на вопрос, как удалось ему «даже на школьной скамье» избегнуть подражания Жуковскому или Батюшкову, пояснил: «Я этим обязан Денису Давыдову. Он дал мне почувствовать, что можно быть оригинальным». В другом случае Пушкин так отзывается о Давыдове: «Военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал».

Два этих отзыва, по видимости противоречивых, иногда помещают рядом – с тем, чтобы набросить тень на Пушкина, намекнуть на некоторую его не-прямоту в отношениях с меньшими литературными братьями. Между тем, логического противоречия в пушкинских отзывах нет, более того – они неплохо друг друга дополняют и, вместе с отзывом Достоевского, создают исчерпывающее информативное поле, могут служить настоящим ключом ко всему творчеству Дениса Давыдова.

Слова «поэт-литератор» и означают ведь, что Давыдов не был урожденным поэтом, хотя рифма и метр нередко украшали его честнейшую прозу.

В стихотворениях Дениса Давыдова, как бы ни были они иногда хороши, нет самого вещества поэзии, которое необходимо присутствует в стихах больших поэтов. Может быть, в его стихотворения вложено не меньше, но в них другое вложено и вложено по-другому. В лучшем случае, это метко сказанное русское слово, выдерживающее сравнение с лучшими образцами устного народного творчества, в худшем (поздняя любовная лирика Давыдова) – имитация условно-«поэтического» языка, работа над прописями, старательное выпиливание лобзиком по пушкинскому трафарету. В любом случае, это не та книжная поэзия, о которой мы говорим на наших чтениях. Считать Дениса Давыдова «отличным писателем», образцовым, могут действительно одни только военные.

Судьба поэта – служить своему призванию, следовать за «темной грозной музой», куда бы она ни позвала. Совсем другая судьба выпала на долю Дениса Давыдова, который тридцать лет «кочевал и сражался», даже и не пытаясь завязать эту великолепную жизнь в тесный узел профессионального писательства.

После польской кампании 1831 года Давыдов навсегда расстается с военной службой, но и в отставке его жизнь полна до краев. Он знаменит и он богат, он окружен подрастающими сыновьями, он счастлив дружбой лучших людей своего времени. Он с неизменным успехом управляет своими поместьями, своим винокуренным заводом и ведет азартную научную полемику, посвященную вопросам военной истории. Он еще не стар (сорок семь лет), и большое место в его жизни занимает сентиментальный роман с юной соседкой – дочерью пензенских помещиков Евгенией Золотаревой. «Остановись, мгновенье…» – да и только. Про такую-то жизнь в России говорят: умирать не надо.

Но странное дело! Именно в эти годы Денис Давыдов начинает понимать, в чем же на самом деле состояло его жизненное призвание. Оказывается, он не партизан и не казак. Он поэт.

Теперь-то Денис Давыдов отдает поэзии «первую мысль, первую силу», теперь-то Аполлон ежедневно требует его к священной жертве. Давыдов сближается с профессиональными литературными кругами, сотрудничает в периодической печати. Наконец-то он узнает пресловутые «муки слова» – он, писавший свои летучие стихи на биваке у костра или в чистом поле, в виду неприятельских разъездов! Теперь Денис Васильевич осваивает передовой опыт поэтов пушкинской плеяды, шлифует свою стихотворную технику, наверстывает упущенное за годы кочевий и партизанщины… Увы! На поздней, на «серьезной» поэзии Дениса Давыдова лежат унылые тени эпигонства и дилетантизма.

Литературная учеба удается тем поэтам, которым она не очень нужна, которые и без учебы справились бы. Вдохновение – не заразная болезнь, которую можно подцепить, вступая в контакт с прежде заболевшими людьми. Правильная литературная учеба состоит в том, чтобы в собственном сердце отыскать источник поэзии и приступить к его расчистке. Ясно, что Денис Давыдов ничего не приобрел, пустившись вдогонку за Пушкиным. Быстроногого Ахиллеса русской поэзии он не догнал, конечно, а собственный скромный источник забросил.

Счастье еще, что Денис Давыдов смолоду не изнурял себя литературной учебой! На рубеже ХVIII и XIX столетий даже урожденный поэтический гений не смог бы ничему доброму научиться – то были самые провальные, самые «тощие» года в истории русской поэзии. Жуковский, Крылов и Батюшков еще не начинались, на вершине литературной славы находились «безделки» Дмитриева и Карамзина. Героическая эпопея и военно-патриотическая ода (наиболее ответственные жанры в русской поэзии ХVIII века) практически исчерпали себя. Казалось, что у русской поэзии «большого стиля» нет будущего, что мощный импульс, полученный ею от Ломоносова, иссяк.

И в самом деле:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведет на верьх горы высокой, —

это сказано прекрасно, но нельзя же оставаться на вершине высокой горы шестьдесят лет подряд! Минута удивления перед величием и красотой Божьего мира, минута самозабвения, минута поэтического восторга – редкие и прекрасные гостьи в человеческой жизни. Ломоносовская ода, как линза, собрала эти мгновения в пучок, закрепила и сохранила. Теоретически мы приобрели возможность высочайших эстетических переживаний, разворачивающуюся в вечность, но на практике, согласно естественному порядку вещей, мы приобрели лишь полтора десятка стихотворцев, пишущих «со всеусердием» казенные военно-патриотические оды, штампующих восторг и удивление по общегосударственному стандарту. Петр I – Ахилл и Арес, Румянцев – Ахилл и Помпей, Суворов – Ахилл и, положим, Алкид, – утвердившись на этом основании, несложно подобрать по паре героических предшественников Кульневу и Багратиону. Согласившись раз и навсегда с тем, что Кутузов «мышцей крепкою» сразил неприятеля, сочинитель не спит ночами, подбирая подходящий эпитет для мышцы Витгенштейна…

Казалось, так и будут вращаться колеса этой громоздкой стихотворной машины, будут лязгать их изношенные зубья, будет валиться в жестяной лоток готовая продукция, когда послышался вдруг неповторимый голос Дениса Давыдова, от природы тонкий, и полилась его четкая, чуть уторопленная поэтическая речь:

Стукнем чашу с чашей дружно!

Нынче пить еще досужно;

Завтра трубы затрубят,

Завтра громы загремят.

Выпьем же и поклянемся,

Что проклятью предаемся,

Если мы когда-нибудь

Шаг уступим, побледнеем,

Пожалеем нашу грудь

И в несчастьи оробеем;

Если мы когда дадим

Левый бок на фланкировке,

Или лошадь осадим…

Как справедливо заметил в свое время Вл. Орлов, «гусарские» песни Дениса Давыдова – это вообще не стихи о войне. Это бытовая поэзия русского воина, это стихи военного человека о себе. Генетически они связаны с «домашней», интимной лирикой Державина, но прямиком вводят читателя в ту именно область жизни, которой Державин посвятил самые «громкие», самые официальные свои оды.

Крупнейшие наши поэты до Давыдова писали о войне крупно. Фигура русского ратника в изображении Державина или Ломоносова колоссальна («Немейским львом покрыт», «равен он Алкиду», «твердокаменная грудь»), но эта фигура совсем не имеет лица. Давыдов первым догадался освободить русского Геркулеса от заемной львиной шкуры – и миру явился гусарский поручик А. П. Бурцов, «величайший гуляка и самый отчаянный забулдыга из всех гусарских поручиков», а впрочем, хороший товарищ и храбрый офицер.

И вот это маленькое открытие – оно обессмертило имя Дениса Давыдова в русской поэзии. Он стал отцом всей нашей литературной «гусарщины» – первым открыл эту поэтическую жилу, в одиночку ее разработал и истощил.

Запасов руды было там в обрез на одного старателя. Всевозможные «гусарские баллады», до сих пор создаваемые под небом России, – плод коммерческого, а не художественного гения их создателей. Впрочем, «гусарская» тема потому и смогла попасть в промышленную разработку, что русский человек испытывает к этой теме постоянный живой интерес. Удивительная смесь, образующая подлинный гусарский характер (в котором позерство и жертвенность, бессребреничество и волокитство, великодушие и бесшабашный разгул присутствуют в равных долях), неизменно для нас привлекательна. И стыдиться этого своего пристрастия мы ни в коем случае не должны.

Одна резкая черта отличает давыдовского гусара от столь же общедоступных, но примитивных героев массовой литературы («три мушкетера» и т. п.): классический Бурцов ведь не только «собутыльник», «забияка», храбрец, он еще и «ëра». Ëрничество, шутовство – необходимая принадлежность настоящего «гусарского» характера. Какие бы картинные позы гусар ни принимал, в какие бы павлиньи перья ни обряжался, в нем нет демонической сосредоточенности на себе, в нем нет обособленности от мира, в нем нет гордыни. Гусар ценит свою яркую оболочку, но под своей яркой оболочкой гусар – существо простое, дружинное, братское. Гусар – Божий.

В круг лучших поэтов России Давыдов попал случайно (он ведь не искал и не трудился – он угодил в ссылку и там столкнулся с красноносым героем своих лучших песен, написанных, кстати сказать, безо всякого искусства), но в успехе «гусарской» поэзии Давыдова ничего случайного нет. Обаяние поэтического образа, созданного им, долговечно и прочно настолько, насколько оно доброкачественно.

Денис Давыдов не специально дал почувствовать Пушкину, что можно быть оригинальным. Неизменный почитатель «златого века Екатерины», Денис Давыдов сердцем своим был прикован к ХVIII столетию. По одному этому он не мог увлечься в искусстве варварской «новизной изображения» – новизной во что бы то ни стало. К новому в поэзии он пробился лишь потому, что имел вкус к таким старомодным художественным средствам, как простота и правдивость изображения.

Пушкину и требовался-то в нужном направлении самый слабый толчок, Пушкин был чуток… Конечно, он и без Давыдова справился бы, но все-таки была малая вероятность того, что Пушкин потеряет темп, что Пушкин застрянет надолго около скрежещущей и лязгающей стихотворной машины, налаживая ее работу, устанавливая «чалмоносну Порту» и «мышцу крепкую Кутузова» в гармоничное, единственно верное отношение. Сама сверхчеловеческая трудность задачи могла ведь увлечь юного силача… С этой привязи Давыдов помог ему сорваться. Ну и Катенин, конечно.

К подвижнической и скорбной жизни Павла Александровича Катенина мы скоро обратимся, но перед этим отметим еще один важный штрих в творческой биографии Дениса Давыдова.

Первые «гусарские» песни Давыдова появляются на год раньше первой басенной книги Крылова. Это 1804–1805 годы, «дней александровых прекрасное начало», канун Аустерлица – время, в которое русская душа во всех областях официального искусства окончательно перестает узнавать себя. В российской словесности воцаряются совсем не русские душевные качества: переутонченность, масонская «гуманность», германская меланхолия, субтильность и бесстыдное жеманство французского извода. Это был форменный вызов – вызов русскому духовному началу, вызов нашей народной субстанции – и два крупнейших «представителя духа своего народа» ответили на этот вызов практически одновременно.

Постарайтесь понять меня правильно. Я вовсе не хочу сказать, что тонкость, например, это что-то плохое и что мы должны всегда и во всем противопоставлять отвратительной чужеземной тонкости великолепную русскую грубость. Речь идет о том, что тонкость, как и любое другое душевное качество, должна вырасти и расцвести на своем корне. Тонкий русский человек не похож на тонкого немца или француза. Русская тонкость не сентиментальна и не скептична, русская тонкость насмешлива и стыдлива, русская тонкость уклончива. Русская тонкость настолько подвижна, что нечего и пытаться хоть как-то ее формализовать.

Чужие душевные качества, принятые на себя добровольно (хотя бы в виде «культурного обмена» или «литературной учебы»), ложатся на душу, как тяжелые цепи. Вспомним в очередной раз судьбу Батюшкова: ведь полбеды в том, что он понес колоссальные труды, в сущности говоря – жизнь угробил на то, чтобы усвоить своим стихам бездумную романскую грацию. Беда в том, что эту грацию он потом с грохотом волочил за собой из стиха в стих, как каторжную тачку. Чужой свободой можно восхищаться, но научиться чужой свободе нельзя. Свободу нужно искать – свою.

Два стиха Дениса Давыдова:

Жомини да Жомини!

А об водке – ни полслова! —

несут в себе больший заряд свободы, чем все четыре конституции, принятые у нас в XX веке. Освобождает не водка, конечно. Освобождает правда. В данном случае правда заключается в том, что русский солдат, как и всякий вообще русский работник, пьет по временам водку. Этой правды не нужно стыдиться, совсем не нужно этой правдой гордиться – эту правду надо знать и с ней надо жить. Давыдов не считает, что чтение трудов Г. В. Жомини русскому военачальнику повредит, Давыдов напоминает о том, что круг обязанностей военачальника не ограничивается чтением полезных книг. Военачальник должен двигать духом войска, он должен посылать на смерть солдат. Русский полководец, не знающий в точности, когда следует поднести солдату водку и когда эту самую водку следует от солдата спрятать, – плохой русский полководец. Хороший полководец знает путь к сердцу солдата и не смущается тем, что этого-то знания нельзя найти в книгах швейцарского теоретика военного дела. Идеальным полководцем был у нас один Суворов – он и военную теорию («жомини») знал как бог, он и в солдатские нужды вникал глубже и горячее, чем в нужды собственных детей, он и водку умел пить.

Ушибленность передовой мыслью Запада – затяжная болезнь, которую Денис Давыдов не только разглядел раньше многих, но и сумел с потрясающей точностью диагностировать. Скольких бед смогли бы мы избежать, если бы отнеслись к давыдовской диагностике с тем вниманием, какого она заслуживает. «Об водке – ни полслова» – эту формулу ведь и к сочинениям Лабзина, и к труду Радищева, и к философии Фейербаха, и к самому «Манифесту коммунистической партии» можно было отнести и применить.

Прекрасный поэт Денис Давыдов. Может быть, и не стоило нам так много внимания уделять поздней, сравнительно неудачной лирике Давыдова – просто потому, что творческий путь поэта завершился ведь не ею. Бессмысленно погонявшись за Пушкиным, вдосталь набегавшись по выбитым следам, старый партизан перед смертью успевает возвратиться на свою дорогу. Конец, как известно, делу венец, а у Дениса Васильевича все заканчивается «Современной песней», лучшим его созданием.

Давыдов начинает свою последнюю песню, начисто забыв про тридцатилетний уже опыт Жуковского, забыв про Батюшкова, забыв про Пушкина и Баратынского, – он сразу начинает петь на каком-то первобытном, необработанном, первозданном языке:

Был век бурный, дивный век,

Громкий, величавый;

Был огромный человек,

Расточитель славы.

То был век богатырей!..

Зачин «Современной песни» поднимается, как океанский прилив, бесформенный, но неотвратимый; многопудовые валуны двигаются в нем, как песчинки. Вот он вызревает, набирает силу – и летит к берегу, и разметывает хлам, горделиво громоздящийся на берегу.

«Истина найдена от века… – учит нас Гëте (в переводе Аполлона Григорьева). – Старую истину усвой твоей душе». В последней песне Давыдова Россия 1836 года, понемногу подвигающаяся к эпохе «великих реформ», понемногу принимающая дух буржуазной предприимчивости, не выдерживает очной ставки с носителем старой истины. Давыдов проводит действительность перед глазами старого гусара – и действительность рушится. (Это тема «Двух гусаров» Толстого, тоже едва ли не Денисом Давыдовым подсказанная.) Старый гусар спал на соломе, имел красносизый нос, легко пускал в ход кулаки – но был благороден. Герой новой формации, «прапорщик в отставке», разрывает связь с грубой военщиной, усваивает общеевропейскую культуру поведения, приобретает модные штиблеты – в этих-то штиблетах, «нахально подбочась, он по дачам рыщет и в театрах, развалясь, все шипит да свищет».

Палладиумом буржуазной эпохи является либерализм; простая старомодная совесть становится не нужна человеку, покорившему эту вершину. В России 1836 года этот исторический тип только нарождается, но Денис Давыдов увековечивает и исчерпывает его в мгновенном наброске:

…смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки.

Всякий маменькин сынок,

Всякий обирала,

Модных бредней дурачок

Корчит либерала.

Деспотизма сопостат,

Равенства оратор, —

Вздулся, слеп и бородат,

Гордый регистратор.

Томы Тьера и Рабо

Он на память знает

И, как ярый Мирабо,

Вольность прославляет.

А глядишь: наш Мирабо

Старого Гаврило

За измятое жабо

Хлещет в ус, да в рыло.

А глядишь: наш Лафает,

Брут или Фабриций

Мужиков под пресс кладет

Вместе с свекловицей.

Принято считать, что Денис Давыдов развенчал в «Современной песне» ложный либерализм – спрашивается, где бы у нас можно было посмотреть в деле либерализм истинный? В какой губернии он себя проявил? В каком веке? Всякий раз, когда русский либерал получает возможность действовать, он совершает действия, описанные в «Современной песне». Последний раз мы могли это наблюдать в 1991 году, когда свора Лафайетов, выращенная в райкомах комсомола, поднялась, как один человек, «за Россию, за свободу» – и положила под пресс двадцать пять миллионов соплеменников в так называемых «братских республиках», а старого Гаврилу бросила в омут рыночных отношений, привязав ему на шею двадцать долларов пенсии.

Сегодняшний разгул зла многих приводит в смущение. Однако зло не вечно и не безначально. Бог-Вседержитель не ждет от нас всемирно-исторических побед над силами тьмы. С нас не спросится за то, что тьма сгустилась и распространилась при нашей жизни. Сегодня, как и во все времена, от нас требуется одно: личное неучастие в делах тьмы. И вот здесь Денис Давыдов, вовремя разглядевший и квалифицированно описавший одну из разновидностей общественного зла, подает нам руку помощи. Чем полнее мы воспримем важные уроки Дениса Давыдова, тем вернее Россия возвратится к тому состоянию, в котором находилась при его жизни («И могуча, и грозна, //И здоровьем пышет»).

В заключение нашего разговора о Денисе Давыдове скажем несколько слов об отношении царского правительства к этому поэту.

История русской литературы как научная дисциплина сформировалась окончательно в годы советской власти. Нож и пила партийной цензуры, паровой каток марксистской идеологии оставили нестираемый след на челе этой молодой науки. Пользоваться ее данными можно (другой истории русской литературы у нас просто нет), но нужно пользоваться ими с осторожностью. И в первую очередь, нужно аккуратно отбраковывать все эти бесконтрольные и безответственные рассуждения о «притеснениях», которым-де подвергались при царизме «лучшие умы России». В любой биографии Дениса Давыдова до сих пор ведь сообщается о том, что «подвиги знаменитого партизана не находили должного официального признания» и проч.

Подобные сообщения нельзя обходить молчанием, нельзя их извинять. Разговоры о «горькой судьбе поэтов», живших до 1917 года в России, оскорбляют память поэтов, доживших в России до 1917 года. Лучшие наши дореволюционные писатели скорее уж должны считаться баловнями судьбы: внимания к своим трудам, бытовых удобств, элементарного материального достатка многие из них имели даже больше, чем нужно. Ну что за «притеснения», в самом деле, испытал на своем веку Денис Давыдов! Трудно сохранять полную серьезность, перечисляя их. Так, за басню, угрожавшую царю смертью, был он переведен из придворного Кавалергардского полка в обычный Белорусский гусарский полк – не без повышения в чине. В этой ужасной ссылке Денис Давыдов, во-первых, нашел себя как поэт и приобрел всероссийскую известность, а во-вторых, избежал гибели, ожидавшей его через год в сражении при Аустерлице (знаменитая атака кавалергардов, после которой в живых от полка осталось восемнадцать человек). Еще через год он был возвращен в гвардию – и вновь не без служебного повышения. Ужасно, конечно, что генерал-майором он стал только в 29 лет, а не в 28, как то следовало по его исключительным заслугам в деле организации партизанского движения. А генерал-лейтенантский чин этот мученик самодержавия получил вообще в предпенсионном возрасте – в 45 лет… Возвращаясь к серьезному тону, спросим: из чего же видно, что лихой наездник и рубака, блестящий командир летучего партизанского отряда способен справиться с управлением крупными войсковыми соединениями? Кампания 1828 года ясно показала, что ни заметным стратегическим дарованием, ни хотя бы сносным тактическим глазомером Давыдов не обладал. До генерал-лейтенантского уровня Денис Васильевич откровенно не дотягивал, но ему этот чин дали – по совокупности заслуг, из уважения к общественному мнению, просто за красивые глаза и золотое сердце – дали и отправили на отдых. Мудрое и человечное решение, делающее нашему правительству честь. Обнаружить сегодня дефицит «официального признания» в послужном списке Дениса Давыдова способен только дипломированный литературовед («писатели про него думают, что он отличный генерал»).

Известно, что ложь никогда не выступает против истины с открытым забралом, никогда не действует от своего лица. Ложь делит истину на части и, взяв на вооружение одну из таких частей, принимает образ истины. Я это говорю к тому, что в принципе разговор о горькой судьбе русских писателей ХIХ века возможен, но именно как часть более обширного разговора, как малая вариация бесконечной и универсальной темы – темы о горькой судьбе человека вообще. В любую эпоху, в любой стране, при любом общественном строе судьба человека трагична. Паскаль в ХVII веке писал об этом так: «Пусть сама пьеса и хороша, но последний акт кровав: две-три горсти земли на голову – и конец. Навсегда». В XIX столетии ничего тут существенно не поменялось, да и что тут может поменяться?

Мудрец Несмелов, глубоко проникший в загадку человеческой жизни, пришел в результате к парадоксальному выводу: «Великое счастье для человека заключается в том, что никакое счастье на земле невозможно». Человек, являющийся «простой вещью мира», подчиняющийся всем его физическим законам, одновременно с этим носит в себе фактически «образ безусловного бытия». На земле, населенной мириадами живых существ, один человек обладает загадочной способностью чувствовать себя неполным, нечистым, несовершенным… Один человек на земле умеет быть несчастным – в этом и заключается залог его высшей природы, залог его бессмертия.

Понятно, что и Денис Давыдов не был до конца удовлетворен результатами прожитой жизни. Понятно, что и Денис Давыдов был на свой лад глубоко несчастен. Ему не удалась большая карьера, не удалось избавить родную армию от кандалов германизма. Ему не везло в любви. В поэзии он не достиг тех вершин, к которым стремился.

Судьба Дениса Давыдова трагична. Затратив в жизненной борьбе колоссальные усилия, проявив феноменальную изобретательность и редкую отвагу, он так и не сумел стать вторым Суворовым, не сумел стать вторым Пушкиным. Потерпев поражение в этой борьбе, он после смерти занял свое собственное место в русской истории, став в ней первым и единственным Денисом Давыдовым. Таково свойство настоящей трагедии – страдания и гибель героя подготавливают душу зрителя к финальному очищению и просветлению, поднимают зрителя на ту высоту, на которой достигается примирение с жизнью. Пьеса сыграна, две-три горсти земли на голову брошены, но в душу потрясенного зрителя глубоко проникает образ трагического героя, видимо продолжающего действовать в мире после своей гибели, видимо торжествующего над смертью.

И сегодня присутствие Дениса Давыдова в русской жизни ощущается особенно остро, особенно радостно. Современным хозяевам страны просто нечего делать с ним! Он не вписывается в масштабную концепцию о «зловещей неподвижности русской истории» между 862 и 1991 годами. И никакого отношения к «рабству», в котором принято сегодня усматривать парадигму русской жизни, этот бодрый лейб-гусар не имеет. По мнению современных хозяев жизни, такого человека в России не было и быть не могло, а он есть, он существует.

Он здесь. Украшение своего бурного, дивного века, один из обаятельнейших героев бессмертного в народной памяти Двенадцатого года. Счастливец, вышедший без единой царапины из десятков сражений. Певец, реализовавший на сто, если не на двести процентов свое скромное поэтическое дарование. И просто хороший человек – мужественный, умный, благородный. Счастье Дениса Давыдова не вызывает зависти – оно с честью пронесено по жизни, оно заслуженно. Счастье Дениса Давыдова разошлось по стране облаком золотой пыли и всех нас немного припудрило, немного прихорошило. Молодец Денис Васильевич!

2005

Чтение 7

Переходя к биографии Катенина от биографии Дениса Давыдова, словно бы попадаешь в ноябрьскую ночь после майского дня. Если уж говорить о незаслуженно горьких писательских судьбах в России XIX столетия, то тут судьба Катенина в первую очередь приходит на ум. Катенин в нашей литературе – имя невеселое.

Тоже герой войны Двенадцатого года, но не прославленный, в народной памяти не оставшийся и в галерею славы Зимнего дворца не попавший. Тоже потомственный военный, гвардейский офицер, неисправимый фрондер. Тоже жертва правительственных репрессий: однажды ему на три года запрещен был въезд в столицы, генерал-майором он стал только в сорок шесть лет, а генерал-лейтенантом не стал вовсе. Участник великих сражений, которым мало отыщется равных в мировой истории: Бородино и Лейпциг значились в его послужном списке. Но в памяти Катенина занозой сидел Кульм. Составляя на старости лет эпитафию для своего могильного памятника, Катенин написал о себе так: «Павел, сын Александров, из роду Катениных. Честно отжил свой век, служил Отечеству верой и правдой, в Кульме бился на смерть, но судьба его пощадила. Зла не творил никому, и мене добра, чем хотелось». Мы видим, что Кульмское сражение, в котором русская гвардия спасла союзную армию, потеряв половину своего состава убитыми, осмыслялось Катениным в старости как вершина прожитой жизни. (Замечу, что Катенин не был одинок в своем предпочтении: император Александр также признавал Кульмскую победу заветной, «любимой» победой своего царствования.)

На этом всякое сходство между Денисом Давыдовым и Катениным заканчивается, начинаются различия. Катенин не «партизан» и не «казак» (тут героические страницы его биографии не должны приниматься в расчет), Катенин – художник. Неутомимый прокладыватель новых дорог в искусстве, учитель Пушкина и Грибоедова, лучший в России XIX века знаток и теоретик изящного. Поэзия во всех ее видах (но в первую очередь – поэзия драматическая) и была делом его жизни.

Денис Давыдов не имел в литературе врагов. Наскоком бывая на Пинде, он никому там не вредил и не мешал, ни у кого не отнимал места. Самые зубастые, самые хищные обитатели литературного мира (Воейков, Вигель) к Давыдову относились благосклонно. Катенин на то и родился, чтобы возглавить литературную дружину России, – неудивительно, что наличные вожди, занявшие командные высоты в литературе трудом жизни, встретили его приход в штыки.

Давыдов смолоду был знаменит и умер в славе. Катенин только в ранних поэтических опытах имел успех: его «простонародные» баллады («Наташа» и особенно «Убийца»), напечатанные в 1815 году, на полгода привлекли к себе общее внимание. В эти-то полгода писательская судьба Катенина определяется раз и навсегда: «золотое клеймо неудачи» отчетливо проступает на его молодом лице.

Стремительно ворвавшись в литературу, двадцатитрехлетний поэт наспех в ней осматривается и обнаруживает, что здесь у него соперников нет. Россия 1815 года – ведущая мировая держава, но ее литература – одна из второстепенных литератур Европы. Вполне очевидно, что именно Катенину суждено возвести родную литературу в новое достоинство, вывести ее на мировые просторы. Катенин не просто верит в это – он это знает, он ясно видит, как этого можно достичь. Остается убедить в своей правоте общественность. С этой целью Катенин устраивает поэтический блицтурнир, вызвав на состязание первого поэта России.

В 1816 году лучшим русским поэтом является официально Жуковский. Державин передает ему «ветху лиру» в наследство, «Певец во стане русских воинов» распахивает перед ним двери царского дворца. Но сердцами читателей в тот год безраздельно владеет неофициальный Жуковский – Жуковский-романтик, Жуковский-мистик.

Российское дворянство, отделяясь понемногу от полноты церковной жизни, утрачивает вкус и к законоположной церковной мистике. А так как вера в сверхъестественное коренится в природе человека, то поиски чудесного ведутся теперь за оградой Церкви. Волшебная сказка, таинственная история, фантастическая повесть из периферийных литературных жанров становятся вдруг центральными. Романтическая мода приходит в Россию (как, впрочем, и в другие страны Европы) по следам моды вольтерьянской.

Свою первую балладу Жуковский пишет в 1808 году, взяв за образец балладу немецкого поэта Бюргера «Ленора». Фантастический и трогательный сюжет (жених уходит на войну, невеста в разлуке горюет и ропщет на Провидение, в полночь жених возвращается и везет обрадованную невесту на далекое кладбище, к свежей могиле; жених – мертвец), пленительная сладость стихов, их легкость и музыкальность, доселе небывалые в русской поэзии, – все это произвело на современников ошеломляющее впечатление. Позже Белинский скажет, что Жуковский «угадал и удовлетворил потребности времени» своей балладой. «Людмила» стала началом русского романтизма, образцом русской баллады на все времена, одним из крупнейших событий в истории русской поэзии вообще.

И именно сюда, именно в эту точку приложения общих симпатий, общего обожания и умиления направил удар Катенин, предприняв в 1816 году собственный перевод «Леноры».

Перевод Катенина считается в наши дни более точным (сам Жуковский молчаливо признал это, заново переведя «Ленору» в 1831 году), но Катенин не для того полез в драку, чтобы отобрать у Жуковского лавры лучшего переводчика России. «Людмила» или «Ольга» точнее передают текст второстепенного памятника немецкой предромантической поэзии – этот вопрос, совсем неважный сегодня, и в 1816 году не представлял большой важности. Катенин предложил Жуковскому спор о началах, формирующих самосознание национальной культуры и определяющих ее самобытие. И, как давно уже признано наукой, именно Катенин «стоял на верном пути, ведущем в будущее русской поэзии».

Все знают, что Жуковский был выше литературной вражды. Верный правилу не говорить о людях плохо, этот святой человек ни разу больше не упомянул имени Катенина ни в своей литературно-критической прозе, ни в дневниках, ни в письмах своих. Жуковский простил Катенину его вызов (избавившись тем самым от необходимости на него отвечать). Но у Жуковского имелись в литературе друзья – славные, нетерпеливые люди, которые усмотрели в действиях Катенина уже знакомые нам по материалам 3-го чтения «невежество» и «бесстыдность» и крепко на него обиделись… Понятно, что Жуковский не мог им этого запретить.

Гнедич обрушивается на «Ольгу» со статьей, которую Пушкин назовет впоследствии «несправедливой», рабски повторяющей дилетантские суждения «непривычных читателей» о новаторской поэзии Катенина. На защиту Катенина поднимается Грибоедов – в своей ответной статье, блестящей и сжатой, он, во-первых, подробно разбирает аргументацию Гнедича, разбивая ее в пух и в прах, во-вторых, разъясняет привычному читателю ту истину, что перевод Катенина имеет более народный, национальный характер, чем перевод Жуковского. А так как возразить Грибоедову по существу обсуждаемого вопроса было нечего, то неприязнь карамзинистов к Катенину, согласно известному психологическому закону, усиливается до последней степени и закрепляется. Катенин приобретает в литературе первых сильных врагов: Гнедича, Батюшкова, Вяземского.

В тот же год Катенин успевает еще поссориться с Крыловым – и попадает в басню «Апеллес и Осленок». Произошло это так. Крылов, заинтересовавшись дарованием Катенина и встречаясь с ним иногда у общих знакомых, два-три раза пригласил его к себе в дом. И вот юный Катенин, сидя в Публичной библиотеке, говорит сослуживцам Крылова «преважно» и, наверное, развалясь, что Крылов ему надоел «своими вечными приглашениями». Впрочем, у Крылова все это описано:

С Осленком встретясь, Апеллес

Зовет к себе Осленка в гости;

В Осленке заиграли кости!

Осленок хвастовством весь душит лес

И говорит зверям: «Как Апеллес мне скучен…» —

и далее, по тексту басни.

Болезненное самолюбие Катенина, его «щепетильность» и заносчивость общеизвестны. Но вот что следует здесь принять во внимание: ершистость Катенина неудобна и непохвальна, высокая самооценка – оправданна. Ведя себя по временам как осел, он был в понимании искусства подлинным Апеллесом, возвышавшимся двумя головами над всеми своими современниками. Этого-то превосходства и не могли простить ему карамзинисты. Будь он попроще и поглупее, они бы охотно приняли его в свой тесный круг, дали бы ему место среди «гениев Арзамаса». Но потесниться всем своим кругом, но пересесть самим ниже – извините.

Заря романтизма, разгоревшаяся в наших журналах с легкой руки Жуковского, не была подготовлена предшествующим развитием национальной культуры. Первоначальный русский романтизм – простая реакция (наподобие реакций мышечных) на мощный подъем романтического движения в Европе.

Подобно Карамзину – автору «Писем русского путешественника», Жуковский не видит трагических противоречий внутри европейской культуры и восхищается ею сплошь. Свои художественные открытия «Коломб русского романтизма в поэзии» (слова Белинского о Жуковском) совершает, двигаясь в хвосте Великой армии европейского просвещения и благоговейно подбирая сувениры, оставшиеся по местам ее ночевок. Конечно, Жуковский – поэт Божьей милостью. Основной тон романтизма, музыка романтизма схватываются им и передаются с большой точностью.

Но поглядите, как странно выглядит простой перечень немецких стихотворцев, переводимых Жуковским «с покорством и надеждой» на протяжении сорока пяти лет! Гëте и Шиллер, Пфеффель и Глейм, Гебель и Уланд, Кернер и Тидге, фон Матиссон и фон Цедлиц, Гердер и Шеллинг, Бюргер и Рюккерт, Фуке и Ветцель, Мюнх-Беллингхаузен и девица Гетвига Штегеман… Возможно, немецкая душа и сказывалась по-русски в переводах Жуковского, но вот участвовали ли в выборе текстов, заслуживающих перевода, русский ум, русская голова? Жуковский именно что не различает духов германской культуры, но всякому ее духу верит. Ему нравится Шиллер и нравится Бюргер, он слышал много раз, что Шиллера называют в Европе поэтом-романтиком, – поэтом-романтиком считает он и Бюргера… Тут нечего говорить о каком-то понимании принципов немецкого романтизма, о каком-то внимании к его генезису и строению.

Думать о романтизме карамзинисты начинают только в середине 20-х годов. Коломбом русского романтизма в критике становится Вяземский. Его статья о «Бахчисарайском фонтане», написанная в 1824 году, до сих пор признается главным манифестом русского романтизма.

Но в том же 1824 году Вяземский пишет еще письмо Жуковскому. И в этом письме младший Коломб спрашивает у Коломба старшего о таких, например, вещах: «Не знаешь ли ты на немецком языке рассуждений о романтическом роде? Спроси у Блудова, нет ли также на английском? Мне хочется написать об этом <…>. Романтизм как домовой: многие верят ему; убеждение есть, что он существует, но где его приметы? <…> Как наткнуть на него палец?»

Удивительные вопросы! По всей видимости, мы находимся в медвежьем углу Европы, в каком-то захолустье, где простодушные туземцы «верят романтизму», не умея наткнуть на него палец, где главный местный знаток романтизма, написавший об этом предмете три хлестких статьи, ни единой строчки не прочел о романтизме по-английски или по-немецки!.. Но это только видимость. Никакого захолустья нет в помине, есть быстро растущая русская литература, в которой с предельным напряжением сил работает Катенин – писатель, знающий всю подноготную европейского романтизма, способный на равных полемизировать с Августом Шлегелем.

Мощный разлив европейского романтизма, в котором сломанной веткой плавает блаженно-оцепенелый Жуковский, в котором храбро барахтается и пускает пузыри (статьи и манифесты) Вяземский, останавливается у ног Катенина. Павел Александрович наблюдает стихию с русского берега, сухого и высокого. Он не только ясно видит истоки движения и трезво оценивает его масштабы – он безошибочно различает лучшее в романтизме и только это лучшее старается пересадить на русскую почву.

Но возможна ли такая пересадка в принципе? Катенин хорошо знает, что требование романтизма есть требование «нравов, обычаев, преданий и всего быта средних веков Западной Европы». Он знает также, что карамзинистов это требование не смутило и не остановило. Жуковский открыл Америку русского романтизма, просто привязав двумя-тремя точными штрихами действие «Людмилы» к эпохе Ливонских войн, т. е. к русскому средневековью. Символ веры любого карамзиниста, как мы помним, заключался в трех словах: «Россия есть Европа». До рождения Петра Великого Россия была отсталой и захолустной страной, но и тогда она была страной европейской. Карамзин нашу древнюю историю подчистил, покрыл ее страницы дорогим и прочным импортным лаком, в общем – подтянул до среднеевропейского уровня. Таким образом, база для создания национальной романтической школы у нас появилась. Понятно, что первоклассную литературную школу на таком основании построить трудно. Но кто сказал, что Россия уже в первой четверти XIX века может иметь первоклассную, мирового уровня, литературу? Всего-то девяносто лет прошло со дня смерти Петра. Конечно, мы должны учиться у европейцев, догонять их…

Свой окончательный (и без всякого преувеличения великий) ответ карамзинизму Катенин сформулирует в 1829 году: «Россия искони не имела ничего общего с Европой западной; первые свои познания, художества и науки получила она вместе с верой православною от Цареграда, всем рыцарям ненавистного, ими коварно завоеванного на время, жестоко и безумно разграбленного. В наших церквях со слезами и в черных ризах умоляли на милость гнев Божий, когда крестовики в своих пели торжественные молебны». В 1816 году Катенин еще только присматривается к этой высоте. Вряд ли он вспоминал про разграбленный Константинополь, приступая к переводу «Леноры». Нащупать дорогу, ведущую в будущее русской поэзии, помог ему более всего элементарный здравый смысл (кстати сказать, три основных требования, предъявляемых Катениным к поэзии: «натура, истина, здравый смысл»). Если возможен русский романтизм, то он должен опираться на русские предания, русские обычаи, русские нравы. Но обычаи, нравы, предания – это все замыкается на человеке и только через наше сознание вводится в бытие. Русская литература должна зажечь фонарь и выйти на поиски своего человека – все остальное ей приложится, все остальное (в том числе и русский романтизм, если он на что-то нужен) придет само. Материал для изображения человека у писателя один: язык. Писатель строит из этого материала, но не создает его и не выдумывает. Язык писателю дается. Корень любой национальной литературы, способной к развитию, – «изящный язык простонародный». Язык русского народа, «чистый, коренной, смею сказать, единственный в Европе язык», обещает нашей литературе большое будущее. Но этим богатством нужно еще суметь распорядиться.

Великое слово немецких романтиков (идея исторической народности, понятие о народной индивидуальности, складывающейся веками, понятие о народном характере и о народном духе) находит в душе Катенина добрую почву и пускается в рост. Дав «бой Жуковскому на его собственной территории» (Вл. Орлов), Катенин эту территорию расчищает, делает из нее область обитания русской индивидуальности, русского духа.

Для наглядности сличим два-три параллельных места в «Людмиле» и в «Ольге». Сцена отчаяния героини у Жуковского занимает 18 строк, наполненных пленительными, но ненужными, ослабляющими драматизм повествования пейзажными зарисовками: «С гор простерты длинны тени, //И лесов дремучих сени, //И зерцало зыбких вод, //И небес далекий свод //В светлый сумрак облеченны… //Спят пригорки отдаленны...» и прочее. Та же сцена у Катенина свободно укладывается в 8 строк:

Так весь день она рыдала,

Божий Промысел кляла,

Руки белые ломала,

Черны волосы рвала;

И стемнело небо ясно,

Закатилось солнце красно,

Все к покою улеглись,

Звезды ясные зажглись, —

которые не только «дышат пиитическою простотою» (Грибоедов), но еще и мостят дорогу в будущее русской поэзии, упомянутую выше. Ведь именно из этих строк родятся в недалеком будущем пушкинские «Мертвая царевна» и «Царь Салтан».

Вот картина ночного кладбища, открывшаяся героям Жуковского:

Слышат шорох тихих теней:

В час полуночных видений,

В дыме облака, толпой,

Прах оставя гробовой

С поздним месяца восходом,

Легким светлым хороводом

В цепь воздушную свились… и т. д.

То же место у Катенина:

Казни столп; кругом в мерцанье,

Чуть-чуть видно при луне

Адской сволочи скаканье,

Смех и пляски в вышине.

Тут не о чем спорить. «Тощие мечтания» Жуковского блекнут перед суровой, сжатой энергией катенинского стиха. Попутно выясняется, что русифицированный перевод Катенина точнее передает букву и дух немецкого оригинала, чем общечеловеческий, среднеевропейский перевод Жуковского. (Путь к общечеловеческим ценностям проходит через сердцевину собственной народности. Этот фундаментальный закон действует только в кругу «взрослых», зрелых национальных культур. В 1816 году Новая русская литература впервые и пока что одним своим краешком – столкновение Катенина с Жуковским и полемика, вызванная им, – в этот круг проникает.) Дав бой Жуковскому на его собственной территории, Катенин с легкостью этот бой выигрывает.

Победа Катенина, наделавшая ему сильных врагов в литературе, вовсе не была замечена широким читателем. И это естественно, это нормально. Нежная мечтательность Жуковского легче воспринималась читателем, легче его «заражала» (по терминологии Толстого), чем катенинские «натура, истина, здравый смысл». Совсем уже невозможно было среднему читателю заразиться умом Катенина. Жуковский писал для десятков тысяч (причем львиную долю в общей массе его читателей составляли с самого начала женщины и дети), Катенин – для пяти-шести человек (в этом «малом стаде» мы обнаруживаем зато Грибоедова и Пушкина).

И только через 8–10 лет, по мере накопления положительных сведений о европейском романтизме в русской печати, широкий читатель начинает не то чтобы приближаться – начинает присматриваться к той высоте, с которой шагнул в литературу Катенин. Правота Катенина делается для многих очевидной; целая толпа российских литераторов бежит по его следу, толкаясь и пыхтя (при этом о заслугах Катенина никто не вспоминает, и даже имя его не произносится; литераторы на бегу покрикивают, что это они сами… своим умом дошли). Во главе гонки первоначально оказывается Рылеев: шумным читательским успехом пользуются его «Думы», в которых все скроено «по Катенину», все скроено по новейшей европейской моде (историзм и народность, «большие» темы широкого культурно-исторического и морального плана, народный быт и народная героика), но при этом любая мысль Рылеева читателю понятна, любое чувство – доступно. Конечно, поэзия в «Думах» не ночевала, конечно, это «проза, да и дурная», но, как установил в начале ХVIII столетия Беркли, существовать значит быть воспринимаемым. Пугающая новизна катенинской поэтики именно в аранжировке Рылеева начинает проникать в общественное сознание, начинает в нем существовать.

Отвлечемся ненадолго, чтобы поговорить о путях, которыми приходят в мир новые эстетические идеи. В русской культуре эту тему усиленно разрабатывал Баратынский; важным результатом его многолетних раздумий стало следующее тринадцатистрочное стихотворение:

Сначала мысль, воплощена

В поэму сжатую поэта,

Как дева юная, темна

Для невнимательного света;

(в нашем случае, это «простонародные» баллады Катенина: «Наташа», «Убийца», «Леший», «Ольга»)

Потом, осмелившись, она

Уже увертлива, речиста,

Со всех сторон своих видна,

Как искушенная жена

В свободной прозе романиста;

(не только рылеевские «Думы», но и вся вообще «свободная проза» первых русских романтиков: лекции и диссертация Надеждина, романтические поэмы Козлова и Пушкина, историческая проза Н. Полевого, Лажечникова, Загоскина)

Болтунья старая, затем

Она, подъемля крик нахальный,

Плодит в полемике журнальной

Давно уж ведомое всем.

(Известно, что передовая журналистика России считала позднего, зрелого Баратынского «несозвучным эпохе» и совсем не занималась его творчеством. Но на это именно стихотворение откликнулись сразу два «властителя дум», два знаменитейших критика николаевского царствования: Белинский и Николай Полевой. «Лучше совсем не писать поэту, чем писать такие стихи», – сказал Белинский. А Николай Полевой сказал: «Такие стихи не подъемлют и не воплощают никакой мысли, кроме одной только: зачем писать стихи, если время их для нас прошло?» Заметим, что никто не просил Белинского и Полевого подписываться под приговором поэта, никто их не заставлял принимать на свой счет общие его рассуждения. Но они приняли и расписались. Будем уважать их решимость, а говоря точнее – не будем про нее забывать.)

Возвращаемся в середину 20-х годов. И для начала зададимся вопросом: что делал Катенин в то время, когда идеи его стали приобретать общественное признание, а его приоритет не был при этом признан, его заслуги не были должным образом оценены? Замкнулся ли он в горделивом отчуждении, натужно презирая холодную, невежественную и неблагодарную толпу российских читателей? Бросился ли наперерез ватаге литераторов, восклицая: «Это же я! Это вы меня догоняете – вот и следы мои»? Ничего похожего. За эти десять лет Катенин далеко уходит вперед и к романтизму вовсе охладевает.

Чуть позже Пушкин так опишет эту удивительную метаморфозу Катенина: «Быв один из первых апостолов романтизма и первый введши в круг возвышенной поэзии язык и предметы простонародные, он первый отрекся от романтизма, и обратился к классическим идолам, когда читающей публике начала нравиться новизна литературного преобразования». Причину случившейся перемены Пушкин усматривает в «гордой независимости» Катенина, который обычно «оставлял одну отрасль поэзии, как скоро становилась она модною, и удалялся» в те области, где можно было свободно гулять, не опасаясь встречи с читающей публикой.

Похоже, что сам Катенин проще и серьезнее смотрел на жизнь. «Век свой занимаясь поэзиею, я не могу ее не знать, я приобрел трудом право иметь свое суждение и говорить его вслух». В этой декларации Катенина мысль о занятиях поэзией плотно срастается с мыслью об общественном служении. Стоя на рубеже двух крупнейших культурно-исторических эпох, Катенин держит ситуацию под контролем и «говорит вслух» такие вещи, которых его соотечественникам просто не от кого было больше услышать. Людям, не желающим знать о романтизме, отвергающим с порога любую «новизну литературного преобразования», Катенин указывает на открытия романтизма и на его великие возможности. Людям, отвергнувшим немодный, «отсталый» классицизм легко и бездумно, Катенин говорит о достоинствах классической теории, которые не могут устареть, не могут быть исчерпаны до конца. «Век свой занимаясь поэзиею», Катенин служит истине, а тем самым – обществу.

К сожалению, прямых и ровных дорог, связывающих общественное служение с общественным признанием, в мире не существует.

Летел душой я к новым племенам,

Любил, ласкал их пустоцветный колос,

Я дни извел, стучась к людским сердцам,

Всех чувств благих я подавал им голос.

Ответа нет!.. —

так говорит Баратынский о своем жизненном опыте, по сути дела неотличимом от жизненного опыта Катенина. Замечу, что поэтическая истина во все времена волнует сердца людей не так уж сильно и не так уж часто. Но бывают времена, когда люди (в своем «молчаливом большинстве») перестают стесняться этого. Пик творческой активности Катенина и приходится на такую эпоху, когда, по словам того же Баратынского:

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

(Новые племена, новые поколенья пока еще не собираются отказываться от поэзии. Просто они ждут от поэта сочувственного внимания к своей жизни, к своим промышленным заботам. Поэт упрямится, поэт считает, что поэтической истиной жертвовать ни в коем случае нельзя. Поэт продолжает развивать свою тему, давно уже всем надоевшую, бесконечно ее разнообразит, утончает и углубляет, доводит до совершенства… Поэт остается в одиночестве.)

Пушкин заметил как-то, что Катенин «опоздал родиться – и своим характером и образом мысли весь принадлежит XVIII столетию». Доля истины в этом суждении есть. Старомодная, исконная нравственность, которой Катенин придерживался до конца своих дней, принадлежит действительно духу XVIII столетия. Катенин не прячет лица под маской, Катенин честно обращается со словом – в этом он классицист. Катенин делает ставку на человеческую вменяемость и обучаемость, Катенин верит в общественную пользу знаний, добытых трудом поэта-одиночки, – в этом он просветитель. Скажу проще: Катенин весь принадлежит лучшему, вечному в XVIII столетии, а тем самым – принадлежит любому столетию, не исключая из общего их числа и нынешнего нашего столетия.

Дав «настоящий бой карамзинизму» (Ермакова-Битнер) в 1816 году, Катенин затем на протяжении десяти лет в одиночку вытаскивает барку русского искусства, русской эстетической мысли – на мировой простор. В середине 20-х годов бечева обрывается, но барка уже находится на открытой воде, уже обретает способность двигаться самостоятельно – и начинает плыть совсем не к тому берегу, к которому направлял ее Катенин. Впрочем, о жизненной катастрофе Катенина мы поговорим в своем месте, а пока что возвратимся в последний раз к началу его славного десятилетия.

Катенин в эти годы страшно работает – работает всем своим существом. Это его личное Бородинское сражение, в котором русскую землю и русскую правду приходится отстаивать в хаосе борьбы. Именно в эти годы Катенин бесповоротно и, правду сказать, бессмысленно губит свою служебную карьеру, начатую блистательно (к двадцати восьми годам он был уже полковником Преображенского полка, а в гвардии чины считались на два класса выше, чем армейские чины: гвардейский полковник при переводе в армию становился автоматически генерал-майором). Дело в том, что в 1818 году Катенин дописал наконец «Андромаху». Над этой пьесой он трудился девять лет, ее он считал делом жизни. По мысли Катенина, постановка «Андромахи» должна была оформить окончательно его принадлежность к кругу великих драматических поэтов, каких было от сотворения мира пять-шесть человек. Однако постановка откладывалась год за годом, ожидание затягивалось… Пылкому и «щепетильному» Катенину все труднее становилось переносить глупую требовательность начальства, не умевшего разглядеть в подчиненном офицере автора всемирно прославленной (не сегодня так завтра) «Андромахи». Катенин срывается раз, срывается другой… Закончилось все это так, как и должно было закончиться: в ноябре 1822 года Катенин отправляется в ссылку.

– Не так уж страшно, – мог думать он, подъезжая к своему родовому имению. – Явится «Андромаха» – и все падут. Слепые прозреют…

Увы! «Андромаха» – почтенный труд («может быть, лучшее произведение нашей Мельпомены», как заметил в 1830 году Пушкин), но надежды на ее всемирно-исторический успех были с самого начала несбыточны. Своего Наполеона Катенин побеждает в другом месте, не замечая и не сознавая этого.

Если будете в Петербурге, прогуляйтесь как-нибудь по Миллионной улице в сторону царского дворца и, дойдя до Зимней канавки, посмотрите направо. В этом угловом здании размещались казармы Преображенского полка, здесь в верхнем этаже квартировали его офицеры. Здесь и произошла в 1818 году одна из главных встреч в истории русской поэзии. Молодой Пушкин, устав от суеты и пустоты «Арзамаса», является к Катенину и говорит, подавая свою трость толстым концом Катенину в руки: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи». Катенин, вызванный Пушкиным с офицерской пирушки и не сразу Пушкина узнавший (годом раньше Гнедич познакомил их в театре, с тех пор они не встречались), учтиво отвечает: «Ученого учить – портить», – берет гостя за руку и ведет в комнаты… «Через четверть часа все церемонии кончились», – пишет он в поздних (1852-го года) воспоминаниях о Пушкине, составленных по просьбе П. Анненкова. В те же четверть часа заканчивается и «настоящий бой» Катенина с карамзинизмом. Катенин выиграл всю кампанию одним ударом, перетянув на свою сторону Пушкина. Карамзинистам остались воспоминания о прошлом, осталось их «святое Прежде» – настоящее и будущее карамзинизма Пушкин, уходя, захватил с собой. В истории русского искусства закрылась важная страница, до конца исписанная.

Итак, Пушкин поступает к Катенину в ученики и два года, вплоть до начала своей южной ссылки, прилежно его посещает. О фактическом содержании их бесед в эти два года мы знаем мало. Пушкин рано погиб и не успел заплатить Катенину долг благодарности, Катенину же было не с руки распространяться о том, сколь многим обязан ему Пушкин. В своих воспоминаниях он просто пишет, что Пушкин, «полюбив меня с первого раза, очень часто запросто посещал, и едва ли эта первая эпоха нашего знакомства была не самая лучшая и для обоих приятная».

От себя замечу: ничего нет странного в том, что Пушкин «с первого раза» пленился Катениным. Общая талантливость Катенина ни в чем, может быть, не проявлялась так ярко, как в приватной беседе, непринужденном общении с глазу на глаз. Обладая колоссальной эрудицией, Катенин не душил ею окружающих и не произносил в народном собрании длинных монологов – Катенин правил разговор по собеседнику, необычайно остро, живо и сжато реагируя на каждое чужое слово, на каждую мысль, достойную внимания. Петр Андреевич Каратыгин назвал Катенина «живой энциклопедией»; катенинские «жгучее остроумие», «неотразимая диалектика», «необыкновенный дар слова» делали так, что эта энциклопедия могла читаться разумным собеседником с листа.

Странная вещь! Катенин ждет чудес от своей стихотворной трагедии (ждет, жутко вымолвить, восемнадцать лет), а тем временем сложный внутренний мир Катенина, трудные катенинские мысли встречают понимание и обретают разделенье в легком застольном разговоре. Пушкин пленяется существенной простотой катенинской беседы и перестраивает по этому образцу свой литературный стиль. Пушкин теперь пишет так, как Катенин разговаривает!.. Для чего нужна была Катенину «Андромаха»? Вовремя встретиться с Пушкиным, откликнуться без промедления на его отчаянный призыв («Выучи!»), реально помочь Пушкину в его становлении – разве мало этого хотя бы и на всю жизнь человеческую?

Скажу прямо: подобные «примиряющие» рассуждения не доставили бы удовольствия Катенину. «Что для нас теперь сияет мягким светом, то было для него мучительным огнем». Остаться в памяти людей только учителем Пушкина было для него мало (именно поэтому, кстати сказать, люди не признали в Катенине пушкинского учителя). Он хотел стать Пушкиным – в том понимании, которое мы сегодня вкладываем в слово «Пушкин», – сам. Не преуспев в этом, Катенин ожесточился. Во всяком случае, никакого примирения с жизнью, раздавившей его и вышвырнувшей на свою обочину, Катенин не искал. Но не будем забегать вперед.

Первоначальная эпоха знакомства наших поэтов, «самая лучшая и для обоих приятная», заканчивается быстро – как и все хорошее в жизни. Судьба или, если угодно, царское правительство надолго их разлучают. Шесть лет они не видятся. Катенин, позже сосланный, возвращается в Петербург раньше – в августе 1825. Пушкин вырывается из Михайловского годом позже.

И именно в эти два года (1825–1826) писательская карьера Катенина достигает своей высшей точки. Жизнь наконец-то начинает ему улыбаться. В ноябре 1825 года театральная дирекция принимает к постановке «Андромаху». Катенин, слывший небезосновательно «столпом театра» (петербургского Большого), с головой погружается в приятные хлопоты по подготовке представления: репетиции, распределение ролей… В мае 1826 года умирает Карамзин (так и не узнавший о том, что Катенин нанес карамзинизму историческое поражение), и во главе литературы автоматически становятся Пушкин и Грибоедов – два катенинских ученика. В их благодарности Катенин не сомневается, их поддержка обеспечена ему на много лет вперед. Вот что пишет ему в феврале 1826 года сам Пушкин: «Кому же, как не тебе, забрать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление? Покаместь, кроме тебя, нет у нас критика. Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности, а односторонность есть пагуба мысли. Если б согласился ты сложить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принес бы русской словесности». Еще более лестные признания шлет в ту пору Катенину Грибоедов: «Вообще я ни перед кем не таился <…>, что тебе обязан зрелостию, объемом и даже оригинальностию моего дарования».

Как сладко поют медные трубы заслуженной и прочной литературной славы! Под их чарующее пенье приходит 1827 год, принося с собой стремительное и страшное крушение всей катенинской жизни. В феврале проваливается «Андромаха». Грибоедов и Пушкин, обиженные неодобрительными отзывами Катенина о своих лучших произведениях, отступаются от него. Литературная чернь, перешедшая всем скопом под знамена романтизма, встречает новые публикации Катенина с веселым недоумением. Катенинская отсталость считается в этой среде общепризнанным фактом и, как приказы в армии, не обсуждается.

Случившееся непоправимо. В десятилетие, последовавшее за 1827 годом, Катенин создает свои вершинные произведения в стихах («Старая быль», «Гнездо голубки», «Инвалид Горев») и в прозе («Размышления и разборы»), выпускает в 1832 году двухтомное собрание стихотворений и переводов, ставшее итоговым… Ответа нет! С Катениным не спорят и его не читают. Как зачумленного, его старательно обходят стороной.

В мае 1833 года Ксенофонт Полевой добивает Катенина двумя статьями, помещенными в журнале «Московский телеграф». Статьи эти бесподобны. Помните, как в «Капитанской дочке» пугачевцы тащат Гринева к виселице и, «может быть и вправду желая ободрить» свою жертву, приговаривают на ходу: «Не бось, не бось»? Вот эта именно интонация зверской задушевности, зверской доброжелательности преобладает в статьях К. Полевого.

Первая из них могла стать обычной журнальной рецензией на новую книгу (катенинский двухтомник 1832 года), не будь К. Полевой журналистом передовым. Такие люди не пишут обычных рецензий. Передовой человек берется рецензировать чужую книгу, чтобы лишний раз поведать читателю о главном (то есть о себе самом и о своих передовых взглядах). Стихотворениям и переводам Катенина уделены в рецензии К. Полевого полторы строчки: критик вскользь замечает, что «г-н Катенин пишет стихи <…> большею частию дурно», что он «нисколько не владеет ни стихом, ни языком», – и больше уже к этой докучливой теме не возвращается. (За месяц до К. Полевого Пушкин опубликовал свою рецензию на катенинский двухтомник. Заканчивалась она следующими словами: «Знатоки отдадут справедливость ученой отделке <…> и вообще механизму стиха г-на Катенина, слишком пренебрегаемому лучшими нашими стихотворцами». Так что же? Пушкин Полевому не указ. Полевой лучше Пушкина разбирается в механизме стиха.) Иную, высшую цель преследует прогрессивный критик. Другие, более серьезные вопросы его интересуют. Ему хочется знать, отчего имя Катенина было когда-то знаменито в литературе? Отчего происходили в ней бесконечные словопрения за, против, во славу или в ущерб сочинений г-на Катенина? Отчего столько шумели о них?

Единственной причиной шума, полагает К. Полевой, была борьба партий. В те глухие времена, когда «Московский телеграф» еще не существовал, боролись между собой за первенство в литературе две партии, или школы: карамзинистов и славянофилов. Катенин принадлежал к последним, хотя и был самым бестолковым из них. Неудачные славянизмы, которые он без числа и без меры вводил в литературную речь, высмеивались остроумными карамзинистами. (Никогда не забуду, с чувством вспоминает К. Полевой, как много смеялись мы целым обществом приятельским, читая вслух эти остроумные разборы. Как я хохотал тогда! Как хохотал…) В свою очередь поборники славянофильства, уверенные в правоте основной мысли своего собрата, закрывали глаза на его очевидную бездарность и пытались защищать его. Вот происхождение тех споров вокруг г-на Катенина, которые когда-то оглушали нас. Блаженные времена прошли! Мы теперь спорим менее и более любим отдавать себе отчет о прочитанном. Любой младенец понимает сегодня, что ни карамзинисты, ни славянофилы не сумели стать на ту точку истины, на которой твердой стопой водрузился «Московский телеграф» со всеми своими подписчиками. Но знаете что? Давайте отдадим должное г-ну Катенину. Его усилия ввести в нашу словесность новые виды, новые роды и обогатить ее заимствованиями из русского быта и русской старины были благородными усилиями. В литературе г-н Катенин искал оригинальности прежде многих других. Честь и хвала ему за это! Жаль только, что, не имея в себе души художнической, не имея в себе особенной поэтической силы, г-н Катенин – этот пигмей, одаренный смелой душой, – прожил свой век напрасно и в искусстве не произвел ничего.

Выступление «Телеграфа» стало полной неожиданностью для Катенина. Он не подозревал о том, что его литературная репутация повреждена настолько серьезно.

Провал «Андромахи» страшно поразил его в свое время, положив конец его надеждам на роль писателя мирового (к каковой роли он чувствовал себя призванным и, что важнее, совершенно готовым). Катенин тогда сбежал из Петербурга, заперся на пять лет в своем костромском имении – он именно что мечту хоронил… В эти-то пять лет он и утрачивает, очевидно, реальную связь с текучей литературной жизнью, перестает следить за изменениями ее пульса, перестает (как истинный классицист) отличать правду должного от правды сущего. Катенину представляется, что положение, завоеванное в журнальных схватках 1816–1822 годов, осталось при нем, никуда не делось. Да и почему он должен был думать иначе? В промежутке между 1822 и 1833 годами российские журналы настолько редко о нем вспоминали, что Пушкин в своей рецензии выделил этот факт особо: «Г-н Катенин <…> скорее мог бы жаловаться на безмолвие критики, чем на ее строгость». С началом же 30-х годов в жизни Катенина наступает черная полоса; впоследствии он так напишет об этом времени: «Положение мое жестоко изменилось; имение, за неисправность винной поставки в казну, было взято в опеку; мучительная и опасная болезнь угрожала смертью». Огорчения, связанные с провалом «Андромахи», отступили в тень перед угрозой разорения. В июле 1832 года полуживой Катенин возвращается в Петербург и, спрятав свою гордость в карман, начинает хлопотать о скорейшем возвращении на военную службу. Как быть! Слова «жалованье» и «жизнь» становятся в эту пору синонимами для Катенина. Когда-то он снисходил до службы в Преображенском полку, теперь он 13 месяцев дожидается назначения в такой полк, названия которого без привычки не выговоришь: 13-й Эриванский карабинерный… В этих обстоятельствах единственным утешением Катенину служит поэзия. В ней он черпает силы для унизительной и безотрадной борьбы за существование.

В январе 1833 года Катенина вдруг избирают в члены Российской академии – одновременно с Пушкиным. Тем самым адмирал Шишков (и как тут не вспомнить лишний paз: «Сей старец дорог нам…») указывает обществу на Катенина как на образцового, классического автора. Катенин, кстати сказать, совершенно спокойно воспринимает это отличие: кого же и избирать в Российскую академию, если не Катенина с Пушкиным? Первое время они совместно посещают ее заседания, потом дружно перестают.

14 марта 1833 года Пушкин дописывает свою рецензию на катенинский двухтомник и со сдержанным оптимизмом замечает, что стихам Катенина, опубликованным в последние годы, «наконец начали отдавать справедливость». И пусть общественное признание отпускается Катенину пока что «скупо и неохотно» – перелом в отношении к нему критики и читающей публики определенно наметился.

Пушкин обманулся. В начале мая 1833 года первая статья К. Полевого с громыханием и лязгом обрушивается на голову Катенина. Бедный Павел Александрович! Когда-то он твердой рукой оградил себя от «вечных приглашений» Крылова. Он хладнокровно уклонился от встречи с Александром I, когда царь наш, проезжая в октябре 1824 года через Костромскую губернию, вспомнил про ссыльного поэта и пожелал встретиться с ним, поговорить, простить… Если уж беспримерная «щепетильность» Катенина требовала жертв, то он приносил их, не задумываясь. За свою независимость он готов был платить самую дорогую цену.

И вот теперь он вынужден вступать в объяснения с каким-то мелкотравчатым московским журналистом, оплевавшим на виду у всей России труд жизни Катенина, лучшую часть его души. Презреть? Смолчать? Нельзя. Читатели решат, что журналист прав. Убить? Нельзя, по той же причине. Пререкаться? Оправдываться? «Вы, милостивый государь, назвали меня пигмеем напрасно. Мои статьи, напечатанные в двадцати трех номерах “Литературной газеты” за 1830 год, совсем другое говорят о моем росте…» – невозможно! Не-воз-мож-но. И какой-то Полевой… Кто такой Полевой?

В письмах Катенина, относящихся ко второй половине 20-х годов, можно встретить отдельные суждения о Николае Полевом («некто Полевой, издатель в Москве нового журнала», «кажется, одной шайки с Гречем и Булгариным», «дурак, невежа», «imbécile»; «человек любопытный»), но Ксенофонт Полевой не упомянут в катенинской переписке ни разу. Вряд ли Катенин знал о том, что Полевых несколько, вряд ли он до самого мая 1833 года умел их различать.

Да и что там было различать? Ксенофонт Полевой как критик ничем не лучше и ничем не хуже своего старшего брата. В актуальной истории русского искусства он сохраняется сегодня лишь потому, что является фигурантом известной эпиграммы Соболевского:

От Каспийского

До Балтийского,

До большого до Черного понта

Нет подлее,

Нет сквернее

Полевого Ксенофонта.

Все интересное в нем – купеческое происхождение, детство и юность, проведенные в Иркутске, – никак не отразилось на его печатных трудах. Об этом он постарался забыть, от этого опыта он оттолкнулся, устремившись в первой молодости к «свету знаний», т. е. предавшись запойному чтению новейшей беллетристики и научно-популярных брошюр. Вдосталь наглотавшись света знаний, набившись им, что называется, под завязку, он начал бешено его излучать, распространять, пропагандировать… Если кому-то интересен сегодня Белинский, то ему могут быть интересны и братья Полевые – прямые предшественники Белинского в русской литературе. Одна формация, один человеческий тип. (Принято до сих пор восхищаться «пламенным идеализмом» этих людей. Они действительно пылали и, не имея душевной чистоты, не стремясь к душевной чистоте, на долгие десятилетия запакостили литературную атмосферу гарью и копотью своих скоропалительных приговоров. Любимым занятием Белинского было как раз, по его собственному хвастливому определению, «обрывать с вороны павлиньи перья». В голову ведь не приходило человеку, что результатом подобной операции может стать не только пристыженная ворона, но и истерзанный, окровавленный павлин. Просто не приходило в голову.)

Конечно, Катенину мог быть только неприятен любой контакт с Ксенофонтом Полевым. Катенин по совести не мог этого автора уважать, не мог считать его ровней себе. Но получить от К. Полевого публичную оплеуху и не услышать со стороны братьев-писателей ни одного голоса в свою защиту – вот это было для Катенина по-настоящему тяжело.

Час мужества пробил для Катенина в мае 33-го года, и Катенин встречает этот трудный час с полным самообладанием. Все-таки он старый солдат. Нас атакуют? Мы готовы. Будем отвечать. Лучше, чем кто-либо другой в России, Катенин понимает, что с Ксенофонтом Полевым спорить бесполезно. Он ни в чем не пытается его переубедить. Он не унижается до каких бы то ни было объяснений или оправданий. Он принимает все посылки Полевого, а потом, развивая эти чудовищные посылки правильно, показывает совершенно ясно, что Ксенофонт Полевой – слабый писатель и мусорный критик, пишущий более или менее наобум. Попутно Катенин напоминает Полевому об ответственности, которая сопряжена с деятельностью литературного критика. «Положим, я пишу дурно, – замечает Катенин, – и обо мне нечего жалеть; но если б вместо меня явился другой человек, с истинным, чистым и большим дарованием, <…> какая судьба ожидает его при вступлении на поприще поэзии?» Такого человека ожидают полтора десятка российских журналов – «все одной масти с оттенками», его ожидает равнодушие публики, которая «понятия не имеет об изящном, а если вздумает иногда стихов почитать, то справится в журналах, чьи стихи лучше», его ожидает суд ценителей и знатоков, подобных Ксенофонту Полевому. В общем, ничего его не ждет, «кроме горестей и оскорблений».

Катенин пишет хорошо, достойно. Благородная сдержанность, которую он проявляет в споре, обратно пропорциональна горечи, которую он испытывает. Это его последнее критическое выступление в печати. Катенин сознает, что возможности «говорить вслух» о поэзии у него больше не будет. Его гонят из литературы, и он уходит, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Вдогонку ему летит вторая статья Полевого. (Великодушное отношение к побежденным, считает Полевой, хорошо в своем месте – в романах Гюго, например. Последнее же слово в литературном споре должно принадлежать победителю.) Полевому кажется, что он отвечает на замечания Катенина, – на самом деле он опять говорит о главном. Как токующий глухарь, он повторяет во второй статье все коленца, все вариации статьи предыдущей, во второй раз прокатывает по нервам и по костям Катенина паровой каток своего красноречия. Впрочем, отдельные позиции он усиливает. Если в первой статье утверждалось, что стихи Катенина дурны «большею частию», то теперь дурным признается уже «каждое стихотворение Катенина отдельно». Но это мелочи. В главном все повторяется. По-прежнему Полевой твердит о своем уважении к Катенину, по-прежнему нахваливает его ум, его принципиальность («не бось, не бось»), его литературную честность. По-прежнему Полевой считает, что в современную эпоху, эпоху «Пушкина и Марлинского», творчество Катенина – смешной и жалкий анахронизм.

(Поразительно выдерживается Полевым этот тон снисхождения к старческому слабоумию, к старческой расслабленности Катенина. Тридцатидвухлетний Полевой в сорокалетнем Катенине видит совершенно искренне какое-то ископаемое, какое-то допотопное существо! И это тоже очень характерно для всей формации передовых людей, им представляемой, и тоже очень не ново. «Царь наш – юный Зевс, а Кроново царство миновало: прочь, старая Муза!»)

В российской словесности, очистившей и сомкнувшей свои ряды, наступает умиротворение. Писатели молчат; лучшие из писателей молчат боязливо – они понимают, что Полевой, отдохнув после Катенина и закончив процесс пищеварения, выйдет на ловлю снова. Прочие писатели молчат удовлетворенно: им нравится жить в эпоху Пушкина и Марлинского. Хотя Пушкин, откровенно говоря, становится не тот, Пушкин слабеет… Подписчики «Телеграфа» молчат обиженно: вот уже второй раз умничка Полевой занимается каким-то противным, замшелым Катениным. Сколько можно-то, Ксенофонт Алексеевич?!

Полковник Катенин, бывший писатель и бывший театральный деятель, нехотя едет на Кавказ к новому месту службы. (Эриванский карабинерный полк – один из четырех старейших полков русской армии, существовавших до Петра и пощаженных его реформой. К началу русско-персидской войны 1827 года полк назывался 7-м гренадерским и пребывал в полной безвестности. В этой молниеносной войне гренадеры снискали первые лавры, отличившись при взятии Эривани. Через год, уже в ходе русско-турецкой войны, полк отличился при штурме Карса. Тринадцатый Эриванский карабинерный полк в 1834 году – это молодая гвардия, гвардия Паскевича.) Служба на новом месте не удается Катенину совершенно. Уже на второй год он покидает карабинерный полк – кажется, по несходству характеров с его командиром – и становится комендантом захолустнейшей крепости Кизляр. Из Кизляра он шлет письма Пушкину. В письмах – стихи, принадлежащие к числу лучших катенинских (талант его продолжает вызревать), а также язвительные намеки, шпильки, щипки. Катенину кажется, что у него одного все плохо, а вот Пушкин ловко сумел устроиться и в литературе, и в жизни. (Об устойчивости этого мотива можно судить по балладе «Старая быль», законченной Катениным еще в сравнительно благополучном 1828 году, – Пушкин в ней поддет не без виртуозности.) В январе 1837 года обрывается и эта последняя ниточка, связывавшая Катенина с литературой. Некого больше подкусывать, некому посылать новые стихи… Господи! Пусто и страшно становится в Твоем мире.

В конце 1838 года Катенина окончательно увольняют со службы. Привожу историю его последней отставки в колоритном изложении Писемского (который был костромичом и в молодости знал Катенина коротко): «На Кавказе-то начальник края прислал ему эту, знаешь, книгу дневную, чтобы записывать в нее, что делал и чем занимался. Он и пишет в ней: сегодня занимался размышлением о выгодах моего любезного отечества, завтра там – отдыхал от сих мыслей, – таким шутовским манером всю книгу и исписал!.. Ему дали генерал-майора и в отставку прогнали».

Катенин возвращается к себе в Кологривский уезд Костромской губернии – теперь уже насовсем. Все-таки он не напрасно просидел на Кавказе три с половиной года – жалованье поступало в срок, задолженность перед казной была погашена, имение удалось спасти. Катенину предстоит доживать свой век в полном достатке: у него есть оранжереи и винокуренный завод, у него есть великолепная библиотека, у него есть теперь и генеральская пенсия. Впрочем, бессемейному Катенину лишние деньги не нужны, и он без счета тратит их на облегчение быта своих крепостных. Писемский так рассказывает об этом: «…Предобрый!.. Три теперь усадьбы у него прехлебороднейшие, а ни в одной из них зерна хлеба нет, только на семена велит оставить, а остальное все бедным раздает!» Заносчивый и наглый в отношениях с вышестоящими, мнительный и неуживчивый – «щепетильный» – в отношениях с людьми своего круга, Катенин неизменно добр и внимателен по отношению к зависимым, подчиненным людям. Поучительна история его первой отставки (1820 год). На батальонном смотру Катенин дерзко препирается с великим князем Михаилом Павловичем, выставляя его перед всеми присутствующими круглым идиотом. Мотивы поступка благородны: Катенин отводит глаза великого князя от проштрафившегося унтер-офицера, обращает высочайший гнев на себя и тем самым спасает своего подчиненного от жестокого наказания. Непредумышленность, спонтанность поступка делают из него настоящий ключ к характеру Катенина. Этот импульс, вырвавшийся из глубины сердца, дает яркую вспышку и освещает для нас на мгновение непроницаемые потемки чужой души. И мы видим, что в этой душе деятельная доброта и жестокая гордыня как-то спаялись… Ведь ситуацию можно было разрядить, сказав простые слова: «Вина на мне. Это я так распорядился», – что-нибудь в этом роде. Ни дураком, ни тем более злодеем Михаил Павлович не был – пошумев для порядка, он бы принял объяснения Катенина. Но Катенин ищет бури, лавры миротворца его не прельщают, и первая заповедь блаженства («блаженны нищие духом») звучит для его слуха как-то дико. Катенин богат духом. Спасая унтера, он угождает Богу, исполняет Его трудную правду; оскорбляя великого князя – доставляет маленькое удовольствие себе лично. И только такая жизнь – полная до краев – Катенину по душе.

Остановимся ненадолго, чтобы рассмотреть два важных возражения, которые, надо думать, давно уже вертятся на языке у наиболее внимательных, наиболее осведомленных читателей этого скромного труда.

Во-первых, могут они мне сказать, история отношений Катенина с его так называемыми учениками изрядно искажена и приукрашена вами. Допустим, Пушкин и Грибоедов восхищались Катениным в начале своего знакомства с ним. Такое случается с молодыми людьми. Но потом-то они его раскусили! Разве вам неизвестна убийственная фраза, которую повзрослевший Пушкин бросил Катенину в лицо: «Наша связь основана не на одинаковом образе мыслей, а на любви к одинаковым занятиям»? А Грибоедов? Разве он не признал в конце концов вашего Катенина ничтожным («Катенин не поглупел, но мы поумнели, и оттого он кажется нам ничтожным»)? И причины, вызвавшие подобное охлаждение, лежат на поверхности. Стоит ли повторять те глупости, которые Катенин говорил и писал по поводу грибоедовского «Горя от ума», по поводу пушкинского «Бориса Годунова»? «Ученический опыт», «трагедии и в помине нет» и тому подобное. Хорош, нечего сказать, ваш «лучший в России XIX века знаток и теоретик изящного»!

Если же вы сумеете эти отзывы объяснить, если вам удастся как-то обелить и оправдать Катенина, тогда вся чернота, вся неоправданность автоматически падут на головы Пушкина и Грибоедова. Других вариантов здесь нет. Или Катенин – великий воспитатель Грибоедова и Пушкина, тогда эти последние – неблагодарные, дурные люди. Или Пушкин с Грибоедовым – великие люди сами по себе, а Катенин так… знакомый один. Все наши лучшие специалисты в области литературы – писатели, ученые – придерживались всегда второго варианта. Вас это не смущает? Ну, значит, вы хотите быть умнее других.

Во-вторых, могут мне заметить наиболее осведомленные и внимательные читатели, сегодня вы рассказываете о поэте, но как-то вы стихов его не вспоминаете… Это не случайно. Мы и без вас знаем, что Катенин был человек большого ума. Мы знаем, что этот человек любил искусство и в искусстве кое-что понимал. Но мы знаем также, что этот замечательный человек поэтом был слабым. И Ксенофонт Полевой, который, не в обиду вам будет сказано, являлся умным и тонким литературным критиком, неплохо в этом вопросе разобрался.

Апология Катенина, которой вы занимаетесь, ни к чему хорошему привести не может. Допустим, люди увлекутся вашей проповедью, снимут с полок книги Катенина и, отряхнув от них пыль веков, попытаются прочесть ту же самую «Андромаху». «Коль посылает нам сны вещие Зевес, // Всех бедствий ждать должны от гневных мы небес…» В наши дни это читать невозможно! Вы же сами утверждали, что умерший поэт продолжает чувствовать внимание живущих к своим стихам, что он вступает с каждым новым читателем в какие-то отношения… загробные. Мы-то думаем, что это полная чушь, но если вы в эту чушь верите, тогда для чего вы устраиваете Катенину новый 1833 год? Хотите, чтобы он у вас в гробу перевернулся?

Постараюсь отвечать по порядку. Все слова о том, что Катенин не понял «Горя…», бьют в моем случае мимо цели – я ведь уже говорил о том, что сам «Горя» не понимаю (в конце 4-го чтения). Не понимаю я и «Бориса Годунова», «Ревизора» не понимаю… Рука бога поэзии на классическом произведении бывает видна так же ясно, как ясно видны лунная дорожка или цепочка воздушных пузырей на воде, – и так же невозможно ее удержать, ощупать, запротоколировать. Платон Каратаев сравнивал человеческое счастье с водой в бредне: «Тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету», – сравнение это удивительно подходит и к родственной счастью поэзии.

Выше я утверждал, что Катенин хотел сам стать Пушкиным. Как это понимать? Ну, во-первых, он хотел сам поймать за руку бога поэзии, хотел сам создать на русском языке произведение мирового уровня. На это он, скажем так, надеялся. Во-вторых, он совершенно точно не увидел руки бога на «Борисе Годунове» (как не обнаружил ее чуть раньше и на «Горе от ума»). В этом он даже сомневаться не мог.

«Испытание, которому я и всякий, впрочем, подвергает новое поэтическое произведение, – писал по этому случаю Катенин, – это первоначальное, почти физическое впечатление, в котором <…> ум наш весьма мало участвует. Когда никакой теплоты, никакой тревоги, никакой живости не производит чтение, – это обыкновенно худой признак». Замечу, что Катенин ждал от первой пушкинской трагедии многого. Только заслышав о ее существовании, он пишет Пушкину подряд четыре письма (февраль-июнь 1826 года) – вопросы о «Годунове» содержатся в каждом из них. «Что твой “Годунов”? Как ты его обработал? В строгом ли вкусе историческом или с романтическими затеями?..» Пушкин наконец обещает прочесть «Годунова» Катенину при первом свидании. «Это еще усиливает мое желание видеть тебя возвратившегося в столицу», – с забавной важностью отвечает Катенин.

Вырвавшись из ссылки, Пушкин надолго застревает в Москве, читает свою трагедию у Соболевского, у Веневитиновых, у Вяземского – Катенин в это время занят в Петербурге постановкой «Андромахи». После ее провала Катенин сбегает в деревню, так и не послушав «Годунова» в авторском чтении. Катенин живет в деревне год, и два, и три – со всех сторон доходят до него известия о том, что самые опытные, самые сведущие в литературных вопросах люди («Вяземский, Давыдов, Баратынский etc., etc.») отзываются о «Годунове» с единодушным восторгом. Понятно, что любопытство Катенина подогрето и возбуждено до крайности. Отрывок из трагедии, напечатанный в 1827 году в «Московском Вестнике» (сцена в келье), производит на него должное впечатление. Но только в январе 1831 года экземпляр свежеотпечатанного «Годунова» попадает наконец Катенину в руки. Катенин с жадностию набрасывается на трагедию, прочитывает ее трижды – и никакой живости, тревоги или теплоты в себе не ощущает… «Не знаю, что думать не только о “Годунове”, но даже об самом себе, – обескураженно замечает он по этому поводу. – Или в моем организме какой-то недостаток скрывает от меня красоты “Годунова”, или же вся стихом и прозой пишущая братия ошибается». Пытаясь решить этот важный вопрос, Катенин начинает анализировать пьесу – и в результате говорит о ней те «глупости», которые были упомянуты выше и которые, на мой взгляд, с глупостью обыкновенной не имеют ничего общего.

Согласитесь, что обыкновенный человек наших, например, дней говорит о Пушкине вещи сплошь правильные и умные («наше всë», «родился в 1799 году» и прочее) именно потому и только потому, что Пушкин не задевает его за живое. Обычный наш современник твердо знает, что Пушкин – величайший поэт России, но теплоту, тревогу и живость испытывает, перечитывая в двадцатый раз «Золотого теленка» или «Мастера и Маргариту». Вот об этих книгах он способен иметь свое суждение – способен, от полноты сердечной, сказать о них какую-нибудь смешную глупость: назвать Ильфа и Петрова «классиками», булгаковский роман – «литературным шедевром» и т. п. Правильные же слова о Пушкине, которые наш современник по временам произносит, – это чужие слова, заученные с грехом пополам на школьных уроках литературы. Произнося эти слова, наш современник освобождает от них свой организм и, надо думать, испытывает облегчение.

Поэтому имеет смысл приглядеться повнимательнее к катенинским «глупостям», в которых уж точно нет ничего чужого, ничего заемного. Попытаемся выяснить их «творческую причину», без которой, как учил Баратынский, «нет явления»; попытаемся разглядеть за ними акты самоопределения катенинского духа. И для начала послушаем Страхова.

«В людях хранится постоянная возможность, постоянное расположение к поэзии, философии, литературе. Эта возможность переходит в дело только при благоприятных обстоятельствах, при особом возбуждении и при существовании особо одаренных людей. Не вся поэзия, существовавшая и существующая в душах людей, записана словами; может быть лучшая и чистейшая осталась невысказанною и нам неизвестна».

В самом деле, Пушкин сумел создать канон литературного русского языка, его неустаревающий «лицевой подлинник», потому что Пушкин был особо одаренным человеком и потому что в воздухе александровской эпохи присутствовало особое возбуждение, особый интерес к поэзии. Благоприятные обстоятельства сошлись, подарив нам Золотой век русской литературы. Но, как мы не раз уже говорили, вдохновение вдыхается в человека извне, одаренность поэту кто-то дарит. Без вполне неисповедимой «таинственной руки», как-то там набрасывающей на нужные головы семена нужного таланта, ни о какой поэзии вообще не было бы речи. Подобно пушкинскому бедному рыцарю, любой поэт, достойный этого звания, имел в своей жизни «одно виденье, непостижное уму, и глубоко впечатленье в сердце врезалось ему». Это-то впечатленье поэт стремится облечь в слова, «передать земному звуку», спасти и сохранить для потомков. «Дарование есть поручение», – свидетельствует Баратынский. Поэт не Бог, творящий из пустоты, а наемный садовник, которому доверен уход за редким и ценным растением. Талант можно развить и приумножить, талант можно погубить, но нельзя из саженца, допустим, березы, порученного твоему уходу, вырастить георгин или плакучую иву. Если Пушкин к концу жизни воздвиг себе памятник выше Александрийского столпа, значит Пушкин в начале жизни имел в душе идею этого памятника. Если Пушкин двадцатилетним трудом создал канон русского литературного языка, значит образцовая русская речь как-то ему прозвучала, как-то его поманила в начале пути. По-другому такие дела не делаются.

Но Катенин-то хотел сам стать Пушкиным! Звуки идеальной русской речи слышались ему на заре жизни, виденье образцовой русской трагедии глубоко запечатлелось в его сердце. Выйдя в путь раньше Пушкина и лучше, чем Пушкин, ориентируясь на местности, он рассчитывал раньше достичь цели. Впрочем, зная не понаслышке про сверхъестественную одаренность своего «Саши Пушкина», Катенин допускал, что этот молодой человек способен, пожалуй, опередить своего учителя. Такая возможность не пугала и не смущала Катенина. Царству муз не знаком жилищный вопрос: Софокл там не мешает Гомеру, Дант – Шекспиру. «Там с воробьем Катулл…» Не было бы тесно там и Катенину с Пушкиным. Но вот чего совершенно не допускал Катенин, к чему он совершенно не был готов, так это к тому, что в конце пути они с Пушкиным могут не встретиться, что совместное «служенье муз» не соединит, а разъединит их, разведет в разные стороны. Недоумение Катенина перед «Годуновым» – недоумение человека, явившегося к даме сердца, приготовившегося к долгому и горестному объяснению с ней (поскольку эта дама, по слухам, подарила свою благосклонность молодому Пушкину) и вдруг обнаружившего на ее месте незнакомую, постороннюю какую-то женщину… Царство муз разделилось в себе самом. Катенин имел одно виденье, непостижное уму, Пушкин – другое.

«Не вся поэзия, существовавшая и существующая в душах людей, записана словами; может быть лучшая и чистейшая осталась невысказанною». Понятно ведь, что поэт, открывший для нас Америку русского литературного языка, тем самым не пустил нас в какую-нибудь Австралию или Индию литературного русского языка. Власть гения теснит, как и любая другая власть; стеснения способны рождать протест в пылких, нетерпеливых душах. Не будем вспоминать про литературную шпану, стремившуюся в разное время «бросить Пушкина с парохода современности». Рассмотрим ту тень недовольства Пушкиным, которую можно найти у писателей почтенных и к духовному пространству русской культуры, несомненно, причастных.

Ремизов, например, неоднократно писал про «бледную французскую точность Пушкина», выдвигая ей в противовес «природную русскую речь», «огненное слово протопопа Аввакума» и тому подобные вещи. У Ремизова можно встретить и такую, например, фразочку: «Проза Пушкина, Лев Толстой, проза Жуковского – думано по-французски и лада не русского». Впрочем, Ремизов не был бы Ремизовым, если бы не написал тут же на соседней странице, что «без Пушкина все бы мы околели».

Вспомним ряд ярких высказываний Клюева: «Такие стихи о России, какие сочинил Блок, мог бы с одинаковым успехом написать и какой-нибудь пленный француз 1812 года», «Любая баба гораздо сложнее и точнее в языке, чем “Пепел” Андрея Белого». Блок и Белый задеты здесь Клюевым как наиболее заметные в послеоктябрьскую эпоху продолжатели пушкинской, «дворянской» линии в русской поэзии. Линия эта представляется Клюеву достойной и ценной, но исчерпанной. «Почувствовать Пушкина хорошо, – провозглашает он в 1919 году, – но познать великого народного поэта Сергея Есенина <…> мы обязаны».

Претензии иного рода высказывает Пушкину Адамович, напечатавший в десятую годовщину октябрьского переворота чрезвычайно острую заметку в парижском журнале «Звено». Разделяя общую для всей «кадетской» мысли оценку большевистской революции как революции по преимуществу антизападнической, антипетровской, «скифской», Адамович декларирует: «Петровское начало в русской культуре <…> терпит крушение». Петровскому началу в русской культуре, по мысли Адамовича, «сопротивляется наш язык, слишком торопливо и слишком поверхностно европеизированный, и <…> в этом деле Пушкин невольной виной повинен более, чем кто-либо другой». В заключение своей заметки Адамович предлагает «развалить кривое здание» русского синтаксиса, завершенное Пушкиным, «и медленно построить новое, с сознанием, что без стройного построения нам жизни нет».

Мы видим, что в послеоктябрьскую эпоху – эпоху кризисную, обострившую до предела все внутренние противоречия, вскрывшую все нарывы, вызревавшие до поры до времени бесшумно в недрах нашей литературы, – претензии Пушкину предъявляются с двух прямо противоположных сторон. Западнику Адамовичу колет глаза русская бесформенность, русская нестройность Пушкина. А наши почвенники (будь то новокрестьянский поэт Клюев, будь то архаист Ремизов) недовольны бледной французской точностью Пушкина и отсутствием в его творчестве специфического «русского лада»… Здесь я мог бы воскликнуть: «Поглядите, через какие теснины провел нашу литературу Пушкин! Вот он, “царский путь”! Срединный, единственно спасительный! Сцилла безбожного западничества и Харибда скверного неоязычества равно от него удалены!»

Не будем, однако, торопиться с восклицаниями. Примеры, приведенные выше, не самые ранние и далеко не самые важные примеры борьбы с Пушкиным в русской литературе. Вспомним 1826 год. Баратынский, назвав пушкинское дарование «великим», свое же собственное – «бедным» и «убогим», отказывается от царского пути и скромно сворачивает на какой-то проселок, в результате чего на свет появляется его «Эда» – повествовательная поэма, разительно непохожая на все поэмы Пушкина, написанные к тому времени. В предисловии к своей «финляндской повести» Баратынский пишет, как бы оправдываясь: «Следовать за Пушкиным <…> труднее и отважнее, нежели идти новою, собственною дорогою». И что же? Читатели и критики встречают «Эду» равнодушно; более или менее положительную оценку дают «Эде» Плетнев, Киреевский и Николай Полевой; с прямым восторгом встречает «Эду» один Пушкин… Вспомним 1834 год. Далеко в стороне от пушкинской магистрали пробивается вдруг родник чистейшей поэзии: Сергей Тимофеевич Аксаков пишет (и публикует в альманахе «Денница») небольшой очерк под названием «Буран». И что же? Слегка подработав аксаковское описание, Пушкин вставляет его в самую сердцевину своей «Капитанской дочки». Пугачев впервые появляется на страницах повести, вынырнув из аксаковского «Бурана»… Подобные примеры можно приводить десятками. Пушкин не то чтобы боялся литературного соперничества – Пушкин нуждался в сильных соперниках и повсюду их искал.

Тема борьбы с Пушкиным (точнее сказать – тема поиска новых путей в литературе, каковым поиском сам Пушкин неустанно занимался при жизни, преодолевая себя и борясь с собою) будет вспоминаться нами еще не раз, но сегодня, когда мы находимся в сердцевине Золотого века русской поэзии, необходимости в подробном ее рассмотрении нет. Достаточно того, что мы эту важную тему обозначили.

Попутно мы прояснили для себя вопрос об отношении Катенина к «Горю от ума» и к «Борису Годунову». Очевидно, художник имеет право на недооценку произведений своих современников. Ничего нет страшного в том, что «Борис Годунов» Катенину не понравился. Жаль только, что плодом этого недовольства не стала оригинальная пьеса, достоинства которой заставили бы и нас относиться к «Годунову» строже. В 30-е годы Катенин уже не может соперничать с Пушкиным на равных, но продолжает по старой памяти школить Пушкина, продолжает Пушкина учить. В этом (и только в этом) заключается вина Катенина перед Пушкиным. Конечно, ему следовало отпустить на волю повзрослевшего ученика и больше уже к нему не цепляться, не лезть со сварливым старческим задором в его жизнь. Но упрекать Катенина за то, что он не разглядел в «Борисе Годунове» особенных красот, мы не станем. Во-первых, он их действительно не разглядел, не увидел (хотя смотрел, что называется, в оба глаза). Во-вторых, он позволил себе раскритиковать «Годунова» в двух частных письмах. Тут налицо неосторожность (поскольку содержание писем получило огласку и, вполне вероятно, было Пушкину сообщено каким-нибудь доброжелателем), но где же тут вина? Кто пострадал во всей этой истории? Один Катенин и пострадал.

Злую шутку сыграла с Катениным «чистейшая поэзия», которая звучала в его душе и перед которой сам «Годунов» показался ему бледной тенью. Эта поэзия «осталась невысказанной». Но она была. Какие-то ее следы мы постараемся сегодня отыскать в сохранившейся части катенинского наследия.

Но сначала мы должны ответить на вопрос о предполагаемой вине Пушкина перед своим горемычным наставником. Вот этот холодок, который сквозит в отдельных отзывах Пушкина о Катенине… Не было ли тут, в самом деле, неблагодарности? Как их объяснить, эти отзывы?

Спросим в свою очередь: а зачем нужно эти отзывы объяснять? Конечно, любовь Катенина к Пушкину была глубже, продолжительнее, сильнее пушкинской любви к Катенину. Допускаю, что Пушкин в последние два-три года жизни любил Катенина очень мало. Но разве это преступление?

Все отношения между старшими и младшими (будь то отношения между родителями и детьми, будь то отношения между учителем и учеником, будь то отношения между начальником и подчиненным) регулируются в этой жизни пятой заповедью православного катехизиса. Она звучит так: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли». Мы замечаем, что о любви в пятой заповеди вообще ничего не говорится. Понятна причина, по которой пятая заповедь обходит молчанием родительскую любовь, любовь старших к младшим. Одно из фундаментальных свойств нашей природы – привязываться к тому, во что мы вложили труд и душу. Отец любит сына, крестьянин – пашню. Суворов любит своих солдат. Катенин любит Пушкина. Как всякое природное чувство, такая любовь не нуждается в предписаниях и, строго говоря, не подлежит нравственной оценке. К добру или ко злу она может приводить с одинаковой легкостью. Родители могут удерживать при себе повзрослевших детей, мучить их своей любовью: «Не живи своей жизнью, живи моей, я-то свою жизнь посвятил тебе» и т. п. Яркий пример подобных настроений мы находим, кстати сказать, в поздних письмах Катенина к Пушкину.

Но и о любви младших к старшим пятая заповедь не говорит ни слова. Дети не обязаны любить родителей – они обязаны их уважать, почитать. Пусть уважение будет не до конца искренним, пусть почитание будет чисто внешним, формальным – они все равно спасительны и необходимы. Этого хочет Бог. (И поэтому, заметим на будущее, тургеневский Базаров, отказывающийся уважать старших из принципа, – законченный негодяй. А все рассуждения знатоков об «историческом значении образа Базарова» – тень от тени того лопуха, который вырос на базаровской могиле.)

Непочитание старших преступно всегда. Любовь к старшим, как бы ни была она похвальна и желательна, не всегда имеется в наличии. А если во мне нет любви к родителям, наставникам, благодетелям, значит, во мне ее нет. Значит, мне не повезло. Помочь этому горю нельзя никак. Любить «по мандату долга» способны немногие, и, откровенно говоря, такой способности не позавидуешь. Любовь к старшим, которую мы были бы обречены испытывать во все дни нашей жизни, погасила бы наш дух. Человек в этом случае превратился бы в животное, подобное собаке, которой ведь на роду написано любить своего хозяина, будь то Сократ, будь то Анит, будь то сам Иуда Искариотский.

Передовая европейская мысль нашла выход из этого тупика, внеся в список основных человеческих прав право человека на неблагодарность, объявив эту последнюю «вынужденным проявлением свободы». К счастью, общественная практика повсеместно отстает от передовой теории, и в любом человеческом общежитии проблема отцов и детей решается до сих пор по старинке. Сыновья вырастают, оставляют родителей, прилепляются к женам. Сыновья сами становятся отцами… Воспитывая детей, любой человек на практике переживает те состояния, которые 20–30 лет назад переживались его родителями; он как бы двигается по их следам, фактически же – непрерывно к ним возвращается. Но лишь потеряв родителей, человек задумывается о необходимости такого возвращения всерьез. В поминальный день он приходит на кладбище, кланяется безответным могилам, просит прощения у кладбищенского чертополоха. И эта минута – одна из редких минут в жизни современного человека, когда невнимательность и холодность собственных детей, давно уже выросших, давно разлетевшихся по свету, совсем перестают его обижать.

Вина перед родителями, любовь к детям – две стороны одной медали. В душе здорового человека два эти чувства дивно дополняют и исправляют друг друга. Душу больную те же чувства разрывают на части. Какой-нибудь Николай Федоров, ясно видя одну сторону медали, остро переживая общую вину детей перед родителями, живущих – перед умершими, не желает мириться с этой тяжестью и, чтобы от нее избавиться, составляет печально знаменитый проект «научного воскрешения отцов». Стать отцом самому и предоставить Богу заботу о своем будущем воскресении – на это у Николая Федорова не хватило ни смелости, ни ума. Между тем, других решений у этой задачки нет.

Мы не можем освободиться от чувства вины перед старшими (да и не нужно нам от столь благого чувства освобождаться), но мы можем постараться простить младшим их вину перед нами. Мы не можем «воскрешать отцов», но можем, если нам повезет, дожить до того возраста, в котором ушли из жизни наши родители, – можем поболеть их болезнями, можем испытать на своей шкуре одиночество и беспомощность их последних дней. Мы можем умереть, как умерли они, и присоединиться к роду отцов, не ждавших и не желавших для себя омерзительного «научного воскрешения». Конечно, не каждому такое счастье дается в полном объеме, но желать для себя счастья именно такого и как-то в нужном направлении подвигаться – на это способен каждый. А большего от нас и не требуется.

По сбывшемуся предсказанию Катенина, Пушкин умер «Вениямином русских поэтов, юнейшим из сынов Израиля». Учеников, которые могли бы его огорчить (и тем самым напомнить про должок перед Катениным), Пушкин не успел завести. Он даже и не начинал к Катенину возвращаться. Переживи он своего наставника лет на двадцать, чувство благодарности в его сердце год от года возрастало бы и, наверное, не осталось бы без следа в его творчестве. Но вот была ли у Пушкина возможность культивировать в себе чувство благодарности по отношению к Катенину живому – это большой вопрос.

Рассмотрим чуть подробнее характер их отношений в середине 30-х годов, когда положение Пушкина в литературе пошатнулось и предельно осложнилось. Катенин к тому времени находит свое место в жизни, а точнее сказать – заново устраивает свою жизнь на той литературной обочине, на которую его вытолкнул Ксенофонт Полевой. Катенин становится маргиналом, безоговорочно осуждающим современное положение дел в литературе, в государстве да и во всем Божьем мире. На дикую толпу российских читателей, способных восхищаться Марлинским с его «шашками узденей», Катенин глядит теперь с едкой усмешкой. Он не собирается соревноваться с Марлинским. Всякая борьба кончена. Катенин уже не осквернит своих одежд пятном позорного литературного успеха. Он говорил – его не послушали, он предупреждал – над ним посмеялись… Отлично. Ни потешать, ни просвещать этих господ Катенин больше не будет.

Довольно! Красоты не надо.

Не стоит песен подлый мир.

Померкни, Тассова лампада,

Забудься, друг веков, Омир!

Такова в общих чертах жизненная позиция Катенина, начиная с середины 30-х годов, и, скажем прямо, позиция эта достаточно удобна, достаточно комфортабельна. «Изгнанный правды ради» из петербургских журналов, Катенин недурно проводит время в своем изгнании – чудит напропалую и пьет больше, чем нужно. Конечно, он очень одинок. Ведь в этом подлом мире, по собственному катенинскому признанию, «уважал Евдор одного Феокрита». В середине 30-х годов Евдор-Катенин буквально засыпает письмами Феокрита-Пушкина, и во всех этих письмах читается между строк одна-единственная идея: Евдор приглашает Феокрита к себе на обочину. Просто посидеть рядом, вспомнить прошлое, поговорить о вечном. Выпить по чуть-чуть. Обсудить и осудить величайший разлив глупости и пошлости, именующий себя современным искусством… Но Пушкин-то решает в это время совсем другие задачи! Силы, выталкивающие его не только из литературы, но и из самой жизни, весьма велики. Разлад в семье, чудовищные долги, двусмысленное положение при Дворе делают его существование невыносимым. От него отступаются читатели. Критики заживо его отпевают. Он издает журнал, который себя не окупает. В этих условиях Пушкин не просто борется, не сдается, упирается – он реально продвигает русскую литературу на два-три десятилетия вперед каждым годом своей жизни. И он, несомненно, чувствует, что времени у него почти не осталось, он спешит… Но вот он получает очередное письмо с Кавказа и, оторвавшись от множества неотложных дел, читает, например, такие строки: «Как! Ты издаешь журнал, а я знаю о том едва по слуху? Хорошо ли это, Александр Сергеевич? Не похвально. Кстати, ты мне совсем не пишешь. Это нехорошо по отношению ко мне, который так тебя любит. (Последние две фразы написаны по-французски и затейливо, в виде французского двустишия, вставлены в текст письма. – Н. К.). Не смею слишком пенять, что ты забыл меня; не ты один; все забыли, а что все делают, в том и греха нет, по общему суждению», – очень заметно, что автор письма никуда не торопится и, имея массу свободного времени, по капле цедит яд. Попутно он задевает Дельвига, память которого была для Пушкина священна, попутно – дознается у Пушкина, здравствует ли еще Российская академия и нет ли там новых членов после сенатора Баранова Дмитрия Осиповича, недавно скончавшегося… За год с небольшим Пушкин получает с Кавказа пять писем более или менее задиристого содержания – думается, что к концу этого срока Катенин до смерти надоел ему. И все-таки ни одного гнилого слова о Катенине Пушкин (в отличие от Грибоедова) не написал. Холодок да, был. Но если приглядеться, по-настоящему прохладные отзывы сосредоточены все в двух-трех письмах Пушкина к Вяземскому – врагу Катенина. Не рискуя грубо ошибиться, мы можем объяснять эти отзывы пушкинским лицеприятием по отношению к Вяземскому, а не пушкинской неблагодарностью по отношению к Катенину.

Об особом месте, которое занимал в жизни Пушкина Вяземский, мы будем говорить подробно на следующем нашем чтении. Но разговор о предполагаемой пушкинской неблагодарности мы можем закончить уже сейчас. Никаких ее следов нам не удалось обнаружить. И мы эту тему закрываем.

«Все это прекрасно, – может заметить мой воображаемый оппонент (тот самый – умный и осведомленный), – все эти догадки очень милы, но скажите наконец прямо: был ли наш подопечный сколько-нибудь крупным, сколько-нибудь стоящим поэтом? Только не увиливайте, отвечайте просто: да или нет?»

Боюсь, что простого ответа на этот вопрос не существует. Мой давний интерес к творчеству Катенина обусловлен выдающимися достоинствами его литературно-критической прозы; стихи Катенина казались мне всегда важным дополнением или приложением к этой прозе. Катенин, скажем так, и как поэт был мне интересен. Но я встречал людей, которые лучше меня разбирались в вопросах литературы и при этом даже слышать не хотели о стихах Катенина. Помню, как Кирилл Бутырин сказал мне однажды: «Ваш Катенин – он все, что угодно, но только он не поэт».

И конечно, на фоне гигантских созданий Пушкина, Тютчева, Лермонтова современные им труды Катенина малозаметны. Лермонтов или Тютчев с первой строчки своих стихов властно захватывают читателя и мчат через леса и горы – над стихами Катенина надо усиливаться, над ними надо корпеть. Многое там приходится разглядывать через микроскоп, подкручивая винт окуляра, двигая взад-вперед предметный столик… В этом отношении к Катенину ближе Баратынский, над стихами которого тоже приходится трудиться при первом знакомстве с ними – приходится, по точному слову Вяземского о Баратынском, «буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю». Но если у Баратынского под сомнительным все-таки спудом скрывался несомненный родник, из которого пили горстями самые разборчивые, самые взыскательные любители русского слова, то у Катенина один спуд несомненен. Извлечь из-под него «чистую и светлую струю» никому еще, кажется, не удавалось.

Катенинское дарование резко своеобразно. Как никто другой в русской поэзии, он умел найти новое – новую тему, новую поэтическую жилу, – но найденные сокровища с фатальной неизбежностью утекали у него между пальцами или превращались в «чертовы черепки». Можно бы попытаться сравнить с Катениным Николая Львова: тот тоже многое делал в поэзии первым и тоже почти ничего до конца хорошего в поэзии не сделал. Но Львов не имел авторского тщеславия, он мало занимался своими стихами, мало помнил о них – Катенин же был болезненно самолюбив и над отделкой своих стихов трудился до седьмого пота. Какое тут сходство? Проще указать на поэта, который еще меньше, чем все остальные поэты России, на Катенина походил. Таким антиподом Катенина в русской поэзии был Денис Давыдов. Случайно наткнувшись раз в жизни на новую поэтическую жилу («гусарскую»), он ее разработал и исчерпал, добытое золото до последней крупицы перелил в ходовую монету, на каждой монете отчеканил свою воинственную физиономию… Катенин отыскивал богатейшие месторождения десятками, если не сотнями, но собственного поэтического лица, которое можно было бы запечатлеть на добытом металле, он, по всей видимости, просто не имел.

Для поэта такого типа настоящим спасением мог стать его архив – вот где должны были таиться сокровища… Но архив Катенина погиб – погиб, как принято было выражаться в советскую эпоху, «в вихре гражданской войны», – и сегодня нам доступна лишь опубликованная часть катенинского наследия: не стихотворная «руда», в отыскивании которой Катенин не имел себе равных, а готовые изделия, в которых первоклассный исходный материал загублен почти всегда неудачной обработкой.

Но и в опубликованной части катенинского наследия мы можем обнаружить, при желании, много интересного и важного.

Начну с того, о чем сегодня уже говорилось: пушкинские «Мертвая царевна» и «Царь Салтан», несомненно, ведут свое происхождение от катенинской «Ольги».

А вот драматический отрывок «Пир Иоанна Безземельного», написанный Катениным в 1821 году к бенефису актрисы Валберховой. Переделывая для русской сцены роман «Айвенго», Катенин сжал его содержание до десяти актов и при этом, как давно уже замечено, не только сохранил «все самые существенные мотивы романа» (Ермакова-Битнер), но и сумел кое в чем дополнить и даже улучшить знаменитый вальтерскоттовский роман. Так, характер принца Джона изображен у Катенина с большей исторической верностью и вообще разработан лучше, чем у Вальтера Скотта. Но сегодня для нас важно другое. «Пир Иоанна Безземельного» – первый в русской поэзии опыт нерифмованного пятистопного ямба. «Орлеанская дева», «Борис Годунов», «Маленькие трагедии» написаны позже. Приоритет Катенина бесспорен.

Всем нам с детства нравятся баллады Алексея Константиновича Толстого. Раскроем теперь катенинскую «Старую быль» – и что мы там увидим?

Вот утро настало и солнце взошло,

Врата отворились градские;

Несметное валит народа число:

И малые тут и большие,

Все в певчее поле; всех душу зажгло,

Чтоб русских не сбили чужие.

Вот выехал князь со княгиней своей,

В венце и со скиптром в деснице;

Везет их четверка прекрасных коней…

Мы увидим, если сказать коротко, что прелестный тон толстовских баллад весь взят из «Старой были».

Ю. Тынянов, как известно, выявил присутствие катенинских стихотворных размеров в зрелом творчестве Лермонтова, Кольцова и Некрасова. Конечно, этот список поэтов, чему-то у Катенина научившихся, легко может быть расширен. Богатство метрических форм в творчестве Катенина выглядит вообще неисчерпаемым; далекое эхо его открытий гуляет по нашей поэзии до сих пор и вряд ли когда-нибудь до конца заглохнет. В одном сравнительно небольшом стихотворении «Мстислав Мстиславич» (1819 г.) Катенин использует, например, тринадцать различных стихотворных размеров. Ритм стихотворения ломается, потому что изменяются внутренние состояния Мстислава, – для своего времени этот формальный прием был, конечно, оглушительной новостью. Но Катенин редко писал по-другому. Вот этот элемент оглушительной, сногсшибательной новизны присутствует чуть ли не в каждом его зрелом произведении.

Также мы помним о том, что открытия в области стихотворной формы не были для Катенина самоцелью. Все свои открытия он совершил между делом, в ходе общего титанического усилия, которым ему удалось повернуть нашу литературу на правый путь – путь, отмеченный чертами народности и правдоподобия.

Достаточно ли сказанного здесь для оправдания моего личного интереса к поэзии Катенина? Думаю, более чем достаточно. Привлечет ли сказанное здесь внимание широких читательских масс к творчеству Катенина, вспомнят ли о нем наши издатели, оживет ли память Катенина в потомстве? Вопрос наивный, но хороший.

Внимание ведь – одна из важнейших философских категорий или, выражаясь точнее, одна из основных гносеологических категорий метафизики. Окружающий нас мир являет собой, по слегка перефразированному определению Баратынского, нестройный хор. Наша задача – отыскать в этом хоре свою партию. Среди множества голосов, окликающих и зазывающих нас, мы должны выбрать то, что нам родственно по духу, что способно, по слову Страхова, «пробудить те струны и силы, которые уже таились» в нашей душе. Мы можем колебаться в выборе, сознавая его важность. Мы можем перепархивать от одного объекта к другому, стараясь с каждого из них снять сладкую пенку, но ни к одному из них не привязаться, ни с одним не почувствовать сродства. Мы можем стоять на месте и тупо реветь: «Я иду!» – надеясь, в стиле раннего Маяковского, перекрыть, переорать нестройный мировой хор… Возможностей тут масса. Но всеми этими возможностями управляют два-три нетрудных правила. Вниманием созидается наша личность, невнимательностью – разрушается. Внимание к ценным объектам создает личность ценную, внимание к мусору создает личность мусорную. Неправильный выбор, ставший следствием искреннего заблуждения, совершенный по ошибке, не так губит человека, как губят его равнодушие и невнимательность при выборе. Выбравший неправильно, как известно, «потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня». Но на что может рассчитывать человек, выбиравший на авось и выбравший, что попало?

Взглянув под этим углом на положение дел в современной российской культуре, обнаруживаешь безрадостную картину. Круг чтения у русскоязычных авторов сплошь и рядом шире, чем у коренных русских писателей, культурные предпочтение – тоньше. Для примера вспомним еще раз книгу С. Волкова «Диалоги с Иосифом Бродским». Личность Бродского не кажется мне приятной. Адское самомнение нашего последнего нобелевского лауреата, его молодежная лексика («просекать фишку», «чувак» и т. п.), сохраненная в условиях эмиграции до седых волос, его изысканное и неистощимое сквернословие делают книгу Волкова неудобочитаемой. В русском культурном сообществе про эту книгу вообще никогда не вспоминают, признают ее как бы несуществующей. Авторитетное современное исследование М. М. Дунаева «Православие и русская литература» (в котором «русской литературе конца XX столетия» отведено без малого 300 страниц) не говорит о ней ни слова. Но в этой несуществующей книге Бродский о Катенине вспоминает! Понятно, что Бродский находит у Катенина свое – какой-то «треугольник любовный», про который якобы «ничего более пронзительного <…> ни у кого нет». Важно то, что Бродский Катениным задет: он с волнением говорит о нем, называет его «совершенно замечательной личностью». Бродский к Катенину внимателен, а все остальное, скажем прямо, не в его власти. С тем же похвальным волнением, с тем же подъемом душевным Бродский говорит о Крылове, о Баратынском, о позднем Заболоцком… Очень неплохой круг русских поэтов, скажу я вам, держал в поле своего зрения покойный Иосиф Александрович! А что волнует наших культур-патриотов? Письмо одиннадцати авторов «Молодой гвардии», напечатанное в 1969 году журналом «Огонек»? Рассказ Астафьева «Людочка»? Немытые «пассионарии» Льва Николаевича Гумилева? Где-то в этом секторе, почтенном, но и чрезвычайно все-таки узком, располагаются основные интенции людей, выбравших своей специальностью защиту русской культуры. Профессор Дунаев, скажем, не включил в свое шеститомное исследование не только Бродского с Волковым – Катенина и Крылова, Баратынского и Заболоцкого он тоже не приметил, их он тоже в свое исследование не включил. Чего же ждать от простых православных? Они знакомятся с русской словесностью по лекциям Дунаева… И если многие сегодня приходят с востока и с запада и занимают те места, которые должны были занять мы, то кто же виноват в том, что мы их не заняли?

Впрочем, в исторической жизни народа культура проявляет себя, как живой организм (об этом еще Аполлон Григорьев писал), а живой организм и растет-то через болезнь… Только мертвые культуры не болеют. Мы верим, что жестокий кризис, в который погрузилась сегодня русская литература, окажется болезнью роста и закончится быстрым выздоровлением. Искры интереса к великому прошлому русской книжной культуры тлеют во многих русских сердцах, а значит и возрождение ее – реально возможная вещь. «Пускай на нас еще лежит вина, – все искупить и все исправить можно».

Вот и Катенин забыт нами не до конца. В журнале «Москва» появилась не так давно целая статья о нем. Михаил Шаповалов, автор статьи, не только изложил последовательно и связно основные факты катенинской биографии, но и высказал, по поводу сонета «Кавказские горы», чрезвычайно важное оценочное суждение: «Как неожиданно современен может быть антиромантизм Катенина». «Кавказские горы» не кажутся мне таким уж специально антиромантическим произведением, но в остальном (и в главном) критик «Москвы», безусловно, прав.

Русская литература до недавнего времени изображала Кавказ в розовом свете: принято было восхищаться красотой его ущелий и горных речек, принято было одобрять вольные нравы различных Хас-Булатов и Хаджи Муратов, этот край населяющих. Некоторые наши писатели стремились даже укрыться «за стеной Кавказа» от неприглядной российской действительности. Про советскую эпоху лучше не вспоминать – для множества литературных трутней Кавказ в эти годы был воистину «местом злачным на воде покойне»… Катенин в 1834 году увидел Кавказ таким, каким сегодня видим его мы:

Ряд безобразных стен, изломанных, изрытых,

Необитаемых, ужасных пустотой,

Где слышен изредка лишь крик орлов несытых,

Клюющих падеру оравою густой;

Цепь пресловутая всепетого Кавказа,

Непроходимая, безлюдная страна,

Притон разбойников, поэзии зараза!..

По всей вероятности, Катенину помогло то, что на Кавказ он попал зрелым человеком. Разнообразная деятельность, судебная и административная, которой ему поневоле пришлось там заниматься, позволила ему взглянуть на проблемы края с некоторой высоты и выбрать для описания этой «непроходимой», «проклятой» страны верный масштаб. В русской поэзии один Грибоедов дал изображение Кавказа, сходное с катенинским (стихотворение «Хищники на Чегеме»), а Грибоедов на Кавказе тоже не пустяками занимался… Повторю то, что не раз уже повторялось на этих чтениях: никакие знания, никакой жизненный опыт не делают человека поэтом, но тому, кто поэтом родился, серьезные знания и серьезный жизненный опыт, как правило, не вредят. Кавказ отнял у Катенина три с половиной года жизни; это время было для него по-настоящему тяжелым, но из тяжелых раздумий и переживаний этих лет выросли наиболее зрелые и самобытные катенинские стихотворения: «Гнездо голубки», «Дура», «Инвалид Горев».

В «Гнезде голубки» неожиданная современность Катенина проявилась, пожалуй, еще резче, чем в «Кавказских горах». Написанное в одну из благополучнейших эпох мировой истории, когда народы, распри позабыв, чуть-чуть было совсем не соединились в великую семью (1815–1848 гг.), катенинское стихотворение решило вдруг напомнить о том, что неподалеку от нас располагается целый мир, с которым никакое соединение невозможно в принципе: мусульманский мир, мир ислама. «Семья народов», «Единое человечество» и тому подобные ласкающие слух словосочетания становятся при таком соседстве пустой химерой.

Действие «Гнезда голубки» относится к VII веку н. э. Герои стихотворения – арабский полководец Амру, сподвижник халифа Омара, совершающий победоносный поход по христианскому Египту, и некий Селим, двенадцатилетний подросток, сопровождающий вождя в этом походе. (Характер отношений, связывающих Амру и Селима, проясняет для нас стихотворение Пушкина «Подражание арабскому», написанное в один год с «Гнездом голубки»: «Отрок милый, отрок нежный, не стыдись…» и т. д.) Экспозиция стихотворения проста. После долгой осады захвачена очередная египетская столица; арабы начинают готовиться к походу на Александрию. Арабские грузовые суда запрудили Нил, скрыв его под собою. «Строи конных и пеших» воинов снимают с поля походные шатры. Вдруг под верхним навесом пышного, как храм, шатра, принадлежащего самому Амру, обнаруживается гнездо голубки.

«Жаль их, владыко! – произносит Селим, любуясь на птенчиков. – Как бы гнезда не разрушить?»

«Милый Селим, – отвечает Амру (за минуту перед тем поклявшийся своему богу и его пророку истребить всех жителей Александрии от мала до велика), —

…мне довольно

Было бы просьб твоих; ты знаешь, отказа

Нет никогда им; но, кроме их, матери-птицы

Рушить гнезда не хочу: в нем – счастья примета.

Голуби ж более всех пернатых любезны

Нам, человекам: мало, что за море вести

Носят друзей – гонцы воздушные наши;

Ангел божий сам беседу с пророком

Вел чрез голубку. Для верных – птица святая.

Грех не дать птенцов ей выкормить к жизни;

Жизнь есть божий дар: в нем люди не властны.

Бог им судил под моим родиться наметом, —

Пусть же в нем возрастут и бога прославят…»

Амру отправляется громить Александрию, шатер с гнездом голубки остается стоять в поле. Сотня черных рабов будет его стеречь, отгоняя стрелами хищных птиц и христиан. «Убыль пера с виновных взыщу головою», – произносит Амру и собирается уже отъезжать, но в последнюю минуту замечает, что негодяй-конюх подвел Селиму коня, хорошенько не очистив благородное животное. «Не боится рук твоих пес: ты слишком с презренными кроток», – произносит вождь.

Молвил, поехал; Селим же остался. Повинный

Конюх устами прилип к ноге ичоглана,

Чаял прощенья. Но отрок замыслил другое.

Дважды кружил дуговидною саблей дамасской

Острой, на ловкий удар намахивал руку;

В третий, привстав над седлом и наметив на шею,

Срезал с плеч: двенадцатилетняя сила!

Тело само упало, голову сбросил

Спешно всадник ногой, чтоб нежную обувь

Кровь не сквернила; взглянул на труп, улыбнулся,

Крикнул коню, и помчался вдогоню владыки.

Крайне неприятные стихи! Искусство Катенина предвосхищает здесь приемы современного телевещания: словно бы через глазок телекамеры влезли мы в чужую страну, поглазели на сборы чужеземного войска, прослушали научно-популярный доклад о пользе пернатых, увидели напоследок редкое зрелище военно-полевой казни – достоверность! крупные планы! – и возвратились на свой диван, не окровянив домашних шлепанцев… Подобная эстетика, выглядевшая сто семьдесят лет назад абсолютно недопустимой, абсолютно маргинальной, стала выглядеть в наши дни будничной и невинной. Что за жизнь без «информации», без новостей? Современный телезритель ужинает без аппетита, если не пропустит через себя предварительно пять-шесть кровавых сцен. Это плохо. Но в этом «плохо» виноват, уж наверное, не Катенин, одну-единственную такую сцену на своем веку написавший. Катенин – ученик античных (и хороших французских) трагиков, не допускавших изображения насилия на сценической площадке. Катенин – профессиональный военный, видевший наяву десятки тысяч трупов на полях больших сражений, знающий не понаслышке, как выглядит обезглавленный человек. Писателя с таким жизненным опытом сцены насилия сами по себе заинтересовать не могут. Настоящим и единственным предметом художественного исследования является в «Гнезде голубки» мусульманская религия. Необычный (т. е. мало разработанный в европейской литературе) и сложный предмет исследования потребовал от Катенина необычных (и неприятных) художественных средств.

Это сегодня об угрозе исламского фундаментализма твердят на всех углах. В 1835 году угрозы исламского фундаментализма не существовало. Катенин собственноручно выметал его ошметки за Терек и за Куру. И что-то в этих ошметках поразило Катенина. Чтобы яснее разобрать увиденное, он наводит на предмет исследования сильное увеличительное стекло: VII век, век торжества ислама, и послужил Катенину таким увеличительным стеклом. Воспользуемся же и мы катенинской оптикой, чтобы рассмотреть без помех чуждый нам мир мусульманства. В этом мире так много на первый взгляд привлекательного! Мусульмане чинно и благообразно расхаживают по суше, которую бог для них утвердил. Плоды сердечной пустоты незнакомы этому миру. Бог мусульман ― строгий бог; его люди не расположены играть с жизнью. В этом мире нет брошенных жен и спившихся мужей, нет бездомных детей. В этом мире нелицемерно уважают старость, чтут мудрость и поэзию… Не хватает малого ― духа кротости. Не хватает смирения. Любовь к врагам? смешно даже говорить об этом с правоверным мусульманином. Не хватает здесь Христа ― «начальника тишины», пришедшего призвать не праведных, но грешных к покаянию. Глубочайшая интуиция русского поэта: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя», ― звучит для мусульманского слуха диким диссонансом. Раб в мусульманской традиции ― не человек. Раб ― разновидность домашней скотины. Ни в рабском, ни в скотском виде Царь Небес не может быть никогда.

Мир между народами ― великое благо. Слова Христа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч», ― обращают это благо в ничто. Истинная религия разделяет людей. И не случайно Катенин, едва справившись с «Гнездом голубки», принимается за разработку такого характера, который можно назвать прямой противоположностью пылким аравийским характерам Селима и Амру. Очевидно, он ищет силу, способную противостоять «большому ветру от пустыни», ветру ислама. «Гнездо голубки» закончено в мае 1835 года; уже через четыре месяца Катенин отправляет в Петербург новое крупное стихотворение ― идиллию «Дура».

Героиня идиллии ― крестьянская девушка. В детстве ее постигло несчастье: «Она в сенокос брала в леску за остожьем //Ягоды: много их, алых, растет у пней обгорелых. //Рядом был посеян овес в огнище…» Залегший в борозде медведь «шорохнулся и привстал» в пяти саженях от нее. Мужики, косившие неподалеку, спугнули зверя, но девочка от пережитого потрясения повредилась в уме.

Может, прошло бы, но глупый народ не лечит, а дразнит.

Жаль! прекрасная девка была бы: высокая ростом,

Статная, благообразная, взгляд лишь несколько смутен,

Складно все, что скажет голосом стройным и тихим,

Только, буде не спросят, редко слово промолвит.

В поле боится ходить, но дома всегда за работой:

Пряжу прядет, детей качает и водит у брата,

Дети любят ее и тетей зовут, а не дурой;

Дети одни. Другим ответа на грубое слово

Нет никогда: привыкла ― молчит и терпит. Отрада ―

Божия церковь у ней и теплая сердца молитва.

В лучшие года ― ни краски в лице, ни улыбки; худеет,

Чахнет, гаснет: словно в дому опустелом лампада,

Теплясь последней каплей масла в теми пред иконой.

Долго ей не томиться: милует скорбных Спаситель.

«Дура», с ее сумрачным колоритом, с ее опорой на твердое церковное Православие, стоит особняком в творчестве Катенина. Очевидно, годы, проведенные Катениным на Кавказе, приблизили к его сердцу русскую деревню. В чужой земле он острее ощутил значимость ее вековых устоев. Ну и создание «Гнезда голубки» не прошло для Катенина даром. Он устал возиться с арабскими пассионариями, устал загонять их в стихи. Он устал вживаться в темноватые души Селима и Амру. Устав от всего этого, Катенин начинает действовать в духе народной мудрости, предписывающей выбивать клин клином. В героине его нового стихотворения собраны действительно все черты, встречающие в мусульманской среде наибольшее отторжение и презрение. Женщина.

Рабыня. Трусливое и жалкое существо, практически бессловесное. Женщина, которая привыкла к грубости окружающих (таких же рабов, как она сама) и на эту грубость не отвечает: «молчит и терпит»!..

Два этих стихотворения можно рассматривать в качестве диптиха, дав ему обобщающее название «Амру и Дура». Читателю стоит задуматься, кто из названных персонажей ближе ему по духу? Тот, кто старается изменить лицо мира, вступает в бой за свои принципы, борется и побеждает? Та, что «в поле боится ходить, но дома всегда за работой»: молится, терпит, молчит? Две цивилизации. Два мира. Две культуры. Столкновение их выглядит очень остро у Катенина.

Кому-то из моих читателей может не понравиться предложенный дискурс, и он раздраженно заметит, что русская цивилизация не сводится к характеру катенинской Дуры и что в противовес арабскому герою следовало выдвинуть героя русского. Разве не громили мусульман на суше и на море Румянцев и Суворов, Кутузов и Паскевич, Ушаков и Нахимов, Скобелев и Юденич? «Амру и Румянцев», «Амру и Юденич» ― вот темы, достойные пера истинно русского писателя… Что тут можно ответить? И нужно ли отвечать? Есть люди, с которыми об искусстве говорить бесполезно, бесполезно и заводить такой разговор. Напомню на всякий случай две-три азбучных истины, к области искусства относящиеся. Художник не волен в выборе темы, темы к художнику приходят. Браться за самую богатую и благородную поэтическую тему (и изображать, например, Суворова на Кинбурнской косе) без острой внутренней необходимости ― это и значит, говоря прямо, гробить свой талант и дурить читателю голову. Людей, которые ищут в книге «благих намерений» и не замечают дурной реализации, на свете, конечно, хватает. Но умный читатель постарается понять художника, «заболевшего» тяжелой и скверной темой. Зачем она привязалась к художнику? Как он справился с ней? Такие вопросы обогащают.

До конца понять Катенина в нашем случае поможет другой русский поэт ― Аполлон Майков. В 1853 году Аполлон Николаевич написал идиллию «Дурочка», представляющую собой простую вариацию на тему катенинской «Дуры». Но самому Майкову казалось, вероятно, что он Катенина улучшает: использует сырой катенинский материал для создания произведения, истинно поэтического. В майковской картинке присутствуют действительно некоторая благостность и некоторая паточность, незнакомые пушкинской эпохе; присутствует та «вставка солодкового корня», на которую указывал Фет, анализируя (в письме к Полонскому) поэтическую деятельность Майкова. Преобразовывая «Дуру» в «Дурочку», Майков резко повысил социальный статус героини, сделав ее младшим ребенком в небогатой, но все ж таки помещичьей семье; вовсе удалил медведя; болезненное пристрастие героини к Божьему храму и теплой молитве также было опущено им. Героиня Майкова удручена бездуховностью мелкопоместного быта, душа ее рвется в вольные страны Средиземноморья, где зреют «желтые лимоны по высоким деревам» (dahin! dahin); посреди зимы она сбегает из дома и замерзает в русском лесу.

Венчают эту печальную историю шесть стихов, ради которых и была написана Майковым вся вещь:

И хотя соображенья

Вовсе не было у ней,

Хоть пути в ней было мало

И вся жизнь ее был бред,

Без нее заметно стало,

Что души-то в доме нет…

Так вот в чем дело! Героиня Майкова ― душа дома, домашняя или семейная Психея. Катенин же попытался изобразить в «Дуре» душу самой России, русскую Психею, то есть нечто в принципе невыразимое. Я не стану утверждать, что катенинская попытка удалась. Но порыв его похвален, замысел значителен, да и направление поиска выбрано, по-видимому, верно.

Светлые герои вообще нередки в творчестве Катенина. И востребованность их современным читателем зависит не столько от уровня катенинского письма (он достаточно высок), сколько от потребности современного читателя в свете.

Все знают, что Катенин у нас «воскресил Корнеля гений величавый», т. е. перевел для русской сцены «Сида», а также отрывки из «Горациев» и «Цинны». Перевод «Сида» ― очевидная творческая удача Катенина. Любая мало-мальски приличная антология русского стихотворного перевода содержит в себе монолог Сида из первого действия. А как хорош в третьем действии летучий диалог Сида и Химены! Ничего случайного в этой удаче нет. Высокий строй катенинской души обеспечивал интерес Павла Александровича к таким авторам, как Корнель, к таким героям, как Химена и Сид. Тут мы наблюдаем в действии гëтевский принцип «избирательного сродства». Но сегодня я хотел бы поговорить о другом переводе Катенина, о другом «Сиде» ― не корнелевском, а гердеровском.

Иоганн Готфрид Гердер издал в конце XVIII столетия свою переработку 70-ти испанских народных романсов о Сиде. Катенин в 1822 году перевел из этих 70-ти романсов начальные двадцать два, представляющие собой законченный поэтический цикл. Надо сказать, что образ Сида привлекал Катенина издавна, и он еще в первой молодости прочел на трех языках (немецком, французском и испанском) «все про него написанное». В «Размышлениях и разборах» Катенин рассказал о том, какой глубокий след оставило в его сердце это чтение; разговор о Сиде, которого Катенин называет «красой Испании», заканчивается здесь следующим признанием: «Он так добр, честен, храбр, умен, так счастливо родился быть любимцем певцов, что к нему невольно привяжешься со всем необыкновенным чувством, жадно ловишь малейшие подробности, боишься что-нибудь пропустить, дойдя до конца, жалеешь, что скоро кончилось, и с горя примешься опять за начало. Я по крайней мере после божественного Гомера не найду ничего лучше и привлекательнее». Любовь к народной поэзии была Катенину врождена; как немногие из мировых поэтов, он умел приноровиться к обычаям чужой старины, умел «перенестись совершенно в тот быт, забыть на время свое воспитание…» Как истинный русский националист Катенин остро чувствует своеобразие чужой народности и высоко ценит это своеобразие.

Переводя Гердера, Катенин не гнался за буквальной точностью. Дело в том, что Гердер, хотя он и был знаком с испанскими источниками, к воссозданию их духа не стремился. Свой труд он выполнил, взяв за основу французский прозаический перевод испанских романсов. Катенин снял с текстов французскую лакировку и, по авторитетной оценке Ермаковой-Битнер, «приблизил романсы к народной основе, акцентировал наивность, присущую народной поэзии, подчеркнул простоту нравов и суровую воинственность той эпохи».

Получилось, по-моему, прекрасно. Сид, Химена, сам Фердинанд Великолепный стали в русской поэзии своими людьми и, с легкой руки Катенина, прочно среди нас обосновались. И если мы с ними не сообщаемся, то не Катенин опять-таки тому виной.

Сегодня я приведу вам несколько отрывков из девятнадцатого романса. Главное (и единственное) действующее лицо в нем Химена. Наверное, вы помните, через какое страшное препятствие пришлось перешагнуть Сиду и Химене на пути к своему счастью; помните также, какую важную роль при заключении этого брака сыграл король. Но вот свадьба состоялась, Химена живет в доме мужа и ждет ребенка, а муж отсутствует: муж сражается на границе с маврами, потомками Селима и Амру… Химена садится писать письмо дону Фернандо.

Мудрый, милостивый, славный,

Справедливый государь,

Вам покорная Химена

Бьет челом на вас самих.

…………………

Молодой жены на свете

Нет, кто б замужем была

Так, как я; и не гневитесь,

Государь: вина на вас.

Я пишу вам из Бургоса,

Где живу и жизнь кляну,

И на вас огнем дышу:

Где в заповедях Господних

Право королю дано,

Чтоб так часто и надолго

Он супругов разлучал?

………………….

День и ночь, полгода ровно

Службу он несет у вас,

И едва-едва в год целый

На день свидится с женой.

Приезжает он, обрызган

Кровью до копыт коня;

Я приму его в объятья,

Он усталый в них заснет.

Ночь, как бешеный, всю бредит:

Битвы, схватки, и едва

В небе, тьмой еще покрытом,

Слабый луч блеснет зари,

Не взглянувши на Химену,

Спит ли бедная, не спит,

Встал, пошел. Великий Боже!

Сколько слез мне стоил он!

Обещал не только мужем,

И отцом мне быть, и всем;

Ничего мне не осталось,

Нет ни мужа, ни отца.

…………………

Государь, настанет вскоре

Мне опасный миг родин,

И тогда дойдут к вам вести;

Только я боюсь, что слезы,

Пролитые об отце,

Много сделали младенцу

В чреве матери вреда…

Заканчивая письмо, Химена еще раз напоминает королю о будущем младенце, которому угрожает опасность родиться «сиротою без отца». К законченному письму Химена добавляет такой постскриптум:

Государь, еще к вам просьба:

Бросьте вы письмо в огонь,

Чтоб в придворных злые люди

Не смеялись надо мной.

Вместо мужа молодого,

Не забудьте, государь,

Нынче спит со мною рядом

Только старая свекровь.

Какой пленительный образ, не правда ли? Если о ком-то и захочется вспоминать после катенинской Химены, так это о героинях шекспировских комедий ― Виоле, Розалинде… Приведенные отрывки позволяют судить о масштабах катенинского дарования. По когтям узнают льва.

«Романсы о Сиде» пародировал Козьма Прутков («Осада Памбы»), потом эту пародию вспоминали герои Достоевского («Село Степанчиково и его обитатели»); в общем, каким-то призраком, каким-то, повторюсь, далеким эхом «Романсы о Сиде» в современной русской культуре присутствуют. Хорошо, что присутствуют хотя бы так.

В заключение нашего разговора о стихах Катенина, необходимо сказать несколько слов про его быль «Инвалид Горев». Написанная в один год с «Дурой» и с «Гнездом голубки», эта вещь всеми без исключения исследователями признается за лучшее поэтическое произведение Катенина.

«Не мне судить, хорошо ли, ― писал Катенин, отправляя рукопись “Инвалида Горева” Бахтину, своему полпреду в литературном мире Петербурга, ― по крайней мере, что называется, ― капитальная вещь как по объему, так и по новости основы и краски.»

«Там, ― добавляет он, ― вопреки вольности поэтической, все сущая правда».

В последнем высказывании Катенина «сущая правда» отчетливо противопоставляется «тощим мечтаниям» романтиков. Именно в «Инвалиде Гореве» антиромантизм Катенина достигает своей высшей точки. Романтизм преодолевается здесь не на уровне манифестов и деклараций, а на уровне эстетики. Но и об эстетике классицизма, применительно к «Инвалиду Гореву», можно не вспоминать. Все эти школьные понятия остаются в прошлом; Катенин в своем последнем крупном произведении проникает в совершенно уже заповедные и запредельные области эстетики. Вот что пишет по этому поводу Ермакова-Битнер: «В отношении “Инвалида Горева” уже не приходится говорить об отдельных чертах колорита “местности”, характерных для принципа исторического романтизма. Сама история стала содержанием произведения, в начальных 17–18 стихотворных строчках Катенин с эпическим размахом рисует громадный исторический период борьбы народов <…> И для рассказа об этом найдена особая <…> форма, близкая по типу к былине».

Сходную задачу пыталась решить Ахматова в «Поэме без героя», мучительно-долго искавшая для этого произведения (которое она безосновательно считала главным делом своей жизни) «особый звук», особую строфику. Но о результатах ее стараний мы будем говорить в своем месте, а пока что возвратимся к зачину «Инвалида Горева», столь высоко оцененному Ермаковой-Битнер. Достоинства этого отрывка неоспоримы. «Особый звук», «новый звук» является здесь с редкой чистотой и силой; с этим звуком вступает на территорию России железный XIX век. Прислушаемся к его поступи.

Тысяча восемьсот четвертого года

Рекрут брали по всей Руси. Бонапарте,

Брезгуя консульством, молвил: «Я – император».

Сытая бунтами Франция иго надела;

Слабым соседям не спорить: признали с поклоном;

Сильные ж с гневом отвергли, злое предвидя.

Англия, враг коренной, поднялась кораблями,

Цесарь – ратью на суше; царь православный

К ним пристал, и с той поры началася

На десять лет война: великие сечи,

Сходки насмерть безвестных друг другу народов,

Смены царств и владык, гульбы по столицам ―

С юга на север, с востока на запад; от моря

Бурным приливом к Москве и отливом к Парижу.

Вдоволь стоило денег, и крови, и плача

Всем, покуда Бог виновника скорбей,

Свергнув с престола, по смерть не запер в неволю.

Видели мы чудеса; с трудом им поверят

Внуки. Вначале никто их не чаял; но просто

Воинов новых, взамен отставных и умерших

Двух с пятисот, по всей Руси набирали.

В эту торжественную, вполне бесчеловечную музыку, в этот шум постхристианского времени вплетается тема русского ратника, бывшего крестьянина Спасской волости Макара Еремеевича Горева. Скромный, неглупый, обыкновенный герой проводится Катениным через все круги земного ада и до конца сохраняет главное сокровище русского человека ― нравственную стойкость.

С развитием сюжета все ощутимее становится в поэме незримое Божье присутствие, все яснее проступает на ее страницах неумолимая Божья правда ― она-то и казнит в конце поэмы всех, от нее отступивших. Легким или приятным чтением катенинская быль не является.

Попытавшись дать в «Инвалиде Гореве» некий концентрат национального поэтического стиля, Катенин справился с этой грандиозной задачей примерно наполовину. Какие-то силы, бытующие в русском этносе от начала времен, он загнал в свою поэму, сковал своим железным стихом, ― но не умирил их и не уравновесил. Это трагедия без кульминационной точки, трагедия без развязки; внутреннее напряжение здесь по необходимости становится центробежным, давит из центра на периферию, деформирует и раздвигает границы поэмы, наконец ― вырывается наружу. Читатель остается наедине с дурной, неумиренной мощью… Причина катенинской неудачи лежит на поверхности. Дело в том, что идиллия «Дура», про которую мы только что говорили, входила первоначально в состав «Инвалида Горева», была в нем «как эпизод». Но не прижился этот эпизод к основному тексту, и Катенин, торопясь окончить постройку, пожертвовал им: «округлил и пустил отдельно». Между тем, судьба Макара должна была пересечься с судьбой Ненилы; точка пересечения этих судеб и стала бы истинным центром трагедии. Катенин не смог этот узел завязать. Фактически, он разделил неразделимое: изобразил с эпическим размахом русского труженика-солдата, а его молчаливую сестру, избывающую свое горе в терпении к молитве, «пустил отдельно», вывел за рамки повествования. Отсутствие этого важного компонента и придает всей конструкции «Инвалида Горева» неравновесный, угрожающий характер.

Советское литературоведение, уважавшее вообще всякую мощь, всякую грубую силу (достаточно вспомнить многолетнее пресмыкательство наших ученых перед поэтической деятельностью Маяковского), с большим уважением относилось всегда и к «Инвалиду Гореву». Принято было считать, что своей замечательной былью Катенин проложил дорогу будущим поэтам-народникам: Некрасову, Никитину, Твардовскому. (Молчаливо предполагалось при этом, что Некрасов, Никитин и Твардовский ― поэты более крупные, чем Катенин.) С тем же успехом, на мой взгляд, можно размышлять о том, как Лев Толстой своим романом «Война и мир» прокладывал путь Фадееву и Константину Симонову…

«Инвалид Горев» ― произведение самодостаточное. До конца нами не разгаданная, эта вещь может еще дать неожиданные ростки нового в поэзии будущего.

Переходим к самой выигрышной, самой несомненной части творческого наследия Катенина, к его классическому труду «Размышления и разборы».

Написана эта книга в деревне, во время второй (добровольной) катенинской ссылки 1827–1832 гг. Сбежав из столицы после провала «Андромахи», Катенин в глуши хоронит мечту и на досуге обследует свою рану. Она глубока, но не смертельна. Пусть не суждено ему занять шестое или хотя бы седьмое место в списке величайших драматургов мира. Пусть эта мечта обманула. Ничего! Жизнь не кончена в тридцать четыре года. Катенин чувствует в себе запас нерастраченных сил, руки его чешутся по серьезной литературной работе. Снова и снова приходят ему на ум советы друзей: совет Пушкина сложить разговоры свои на бумагу, совет Бахтина положить на бумагу свои ереси. Вспоминается и то «рассуждение о Шлегеле и романтиках», которое он начал было писать по-французски пять лет назад… Закваска бродит, рождается новая книга.

В сентябре 1828 года Катенин еще жалуется Бахтину на то, что хозяйственные заботы не дают ему заняться «ничем эстетическим», в июле 1829 ― сообщает о том, что первые пять глав «Размышлений и разборов» набело написаны. В этих главах Катениным была пройдена «вся древность», т. е. разобрана поэзия древнееврейская, древнегреческая и римская. «Начерно есть и 6-е отделение, ― сообщает он в том же письме, ― о поэзии новой с начала, 7-м о поэзии итальянской я занимаюсь теперь». Талант Катенина находит наконец свою настоящую дорогу; чистая и светлая струя вырывается из-под спуда и фонтаном бьет в небеса.

Бахтин показывает рукопись Оресту Сомову; Сомов берется напечатать ее в «Литературной газете», которую они с Дельвигом начинают издавать с января 1830 года. Бахтин в Петербурге присматривает за печатаньем. Катенин в костромской глуши не находит себе места. Малейшая задержка приводит его в уныние, кажется издалека фатальной. «Я хотел говорить вслух, а покуда мои уста заграждены, и статья моя под спудом. Мне хотелось, очень хотелось ее издать…» Катенин сознает, что на этот раз им написана совершенно экстраординарная вещь. Теперь-то слепые прозреют, теперь-то все поймут… Подготовка публикации занимает у Сомова и Бахтина примерно полгода; пытка надеждой, которую переживает в эти полгода Катенин, оказывается ему не по силам. От его обычной заносчивости не остается и следа. В письмах к Бахтину, относящихся к этому времени, Катенин раскрывается и выговаривается до конца.

«В альманахах Сомова или в журнале его печатать ― для меня это все равно, ― пишет он 18 декабря, ― лишь бы напечатано было все и хоть такими отрывками, которые бы имели вид и действие целого <…>. Только, Бога ради, так либо сяк решайтесь; а то я по целым месяцам ни на что ответа не получаю, томлюсь в неведеньи, ночей не сплю, и потом, как дождусь письма, выйдет, что ничего нет <…>. Еще раз; простите мои укоры, почтенный Николай Иванович, войдите на миг (дольше будет слишком больно) в мою кожу; я хвор, все дела мои идут непутем, вся жизнь никуда не годится; пощадите меня, хоть из человеколюбия; всякая неизвестность меня тревожит, долгое молчание знакомых сокрушает, занозы самолюбия колют до крови: чем я провинился? или какая враждебная судьба все ставит вопреки?»

«Боюсь, что последнее письмо мое от 18-го декабря Вам не понравилось, – опять пишет он Бахтину через пять дней, ― и <…> Вы, прочитав, сказали про себя: “какой странный человек! какой несчастный нрав! <…>” Чтобы Вы не осудили меня так наскоро, постараюсь показать Вам вещь в настоящем виде. Однажды навсегда жребий мой брошен, по грехам моим ― я литератор; службу я оставил, кажется, навсегда, богатства у меня едва достает, чтобы с горем, скукой и нуждой жить, семейства я не имею, стало, живейшие мои желания и чувства обращены на один предмет, на приобретение некоторого уважения и похвалы как писатель, при жизни и по смерти. Все неприятности, испытанные мною по сей части, не отвадили, а разве более поощрили всей силой бороться и, рано ли, поздно ли, победить или лечь на поле сражения».

Надо ли говорить о том, что Катенин тревожился и не спал ночей совершенно напрасно? Никаких шансов победить в этом сражении у него не было. Начать с того, что формат «Литературной газеты» не позволил напечатать трактат «такими отрывками, которые бы имели вид и действие целого». Компактная, густо написанная книга специального содержания оказалась разделена при печатании на двадцать три куска, по две-три странички в каждом, да и эти-то обрывки помещались в «пятидневной» газете с перерывами, достигавшими в одном случае одиннадцати, в другом ― шестнадцати номеров. Одного этого было достаточно, чтобы навеки отпугнуть от книги читателей. Другая, более важная причина, по которой трактат Катенина неминуемо должен был провалиться, заключалась в его абсолютной несвоевременности.

Как все живущее, национальная литература имеет свой возраст. Начало 30-х годов XIX века для литературной России ― первая молодость, пора любви. Читающая Россия томится по жениху. Пушкин рассмотрен ею в этом качестве и отвергнут: читающая Россия устала ждать от Пушкина второго «Кавказского пленника», второй «Черной шали». Читающая Россия лежит ниц перед «неистовой словесностью» молодых французских романтиков и ждет в томлении сердечном такого же неистового автора ― своего… Читающая Россия томится по «неистовому Виссариону», который скоро уже народится, томится по нарождающемуся тоже «Искандеру». Читающая Россия, скажем прямо, томится по прекрасному пустозвонству, без которого жизнь в пятнадцать лет кажется пресной и неполной.

Исчерпывающую оценку «Размышлениям и разборам» со стороны молодой России дал в августе 1830 года Василий Львович Пушкин. Этот шестидесятичетырехлетний младенец сказал друзьям-писателям, обступившим одр его болезни: «Как скучны статьи Катенина!» Чуть ли то были не последние слова Василия Львовича… А как заметил однажды Гоголь: «Старик у дверей гроба не будет лгать». Умирающий Василий Львович подтвердил правоту Гоголя, сказав напоследок сущую правду: зрелость именно что скучна для юности. «Скучно», потому что непонятно, потому что не нужно, потому что не отвечает потребностям молодого организма.

Трактат Катенина лет на восемьдесят опередил свое время. В «Размышлениях и разборах» реализуется конечной пункт литературного развития: знание литературы о себе самой, самосознание литературы (добавлю на всякий случай, что «конечный» пункт литературного развития никоим образом не совпадает с пунктом «высшим»). Вполне удивительно, что такой результат мог быть получен в словесности, едва вышедшей из отроческого возраста. Важную роль сыграл здесь, несомненно, «шишковизм» Катенина, его «славенофильство». Катенин учитывает (насколько это было возможно в первой трети XIX века) настоящий возраст русской литературы; массив семисотлетней книжной культуры России незримо за его плечами присутствует. Оставаясь русским человеком до мозга костей, Катенин гостит на пиру небожителей мировой поэзии, заживо пьет из их чаши и сложную, многоступенчатую гармонию пира ничем не нарушает. Он среди своих на этом «пиру всеблагих».

И все же, отдав должное подвигу Катенина, приложим к сказанному пушкинский стих: «Блажен, кто смолоду был молод». Преждевременная зрелость никому еще не приносила счастья. Катенин слишком резко и бесповоротно разошелся с веком, в котором Бог (уж наверное, не случайно) судил ему родиться. Глядя со стороны на драматический конфликт между Катениным и читающей Россией, видишь во всяком случае, что история оправдала и подняла на щит именно эту последнюю. Век, с которым Катенин разошелся во вкусах, называется сегодня Золотым веком русской литературы. Скажем прямо: «Размышления и разборы» не подошли своему времени точно так же, как не подходит исправной телеге пятое колесо. Русская литература выполнила свое задание и вышла на мировые просторы, обойдясь без помощи Катенина. Гоголь стал Гоголем, не читая «Размышлений и разборов»; Достоевский и Толстой, не зная их, смогли написать в середине 60-х годов «Преступление и наказание» и «Войну и мир».

Но в те же 60-е годы уровень эстетической мысли в ведущих литературных журналах России впервые опустился до нулевой отметки и, не довольствуясь достигнутым, начал увлекательные странствования по отрицательным, преисподним областям эстетики. Именно в эти годы Н. Г. Чернышевский прослыл у нас корифеем эстетической мысли, а юноша Добролюбов на пару с юношей Писаревым, как бы резвяся и играя, основали в России новую школу критики. В эти годы «Письмо Белинского к Гоголю» признавалось, не шутя, «гениальной вещью», а свистуны из «Современника» взяли русскую литературу в ежовые рукавицы, отслеживая и планомерно уничтожая проростки молодых талантов. За неполных четыре года (1860–1864) были выведены на суд толпы и поочередно ошельмованы Случевский, Юркевич, Лесков. Вот что писали, например, в петербургских журналах о философии Юркевича: «Это гнусная попытка под личиною идеалистической фразеологии и туманной мистики оправдать все дикое и безобразное, все нелепое и злое, все отвратительное и бессмысленное <…>. Самый невзыскательный читатель отшатнется от этой дряблой, заживо разлагающейся старушки, начиненной схоластическими и спиритуалистическими бреднями, насквозь пропитанной запахом деревянного масла и ладана» (П. Ткачев). Чернышевский, победоносно полемизируя в 1861 году с работой Юркевича «Из науки о человеческом духе», сообщил между прочим, что он этой работы не читал: «Я чувствую себя настолько выше мыслителей школы типа Юркевича, что решительно нелюбопытно мне знать их мнение…»

Общественное признание, которым пользовались во второй половине XIX века Достоевский и Толстой, не должно нас обманывать. Достоевскому многое прощалось ― именно как человеку, в прошлом пострадавшему за благую и священную революционную деятельность. Отступничество Достоевского, его измена революционным идеалам воспринимались современниками, как страшный грех, просто вина за этот грех перекладывалась с плеч Достоевского на все то же «проклятое правительство», сломившее талантливого писателя, превратившее Достоевского в «больной» и «жестокий» талант. Что же касается Толстого, то рост его известности слишком заметно связан с процессом трансформации великого писателя в «яснополянского мудреца», в «учителя жизни», а в конечном счете ― и в «зеркало русской революции». Только дописавшись до «Фальшивого купона», «Крейцеровой сонаты» и «Воскресения», только напечатав за границей свои квазибогословские труды и эстетические трактаты, выводящие на чистую воду Вагнера и Шекспира, Толстой утвердился в общем мнении как титан мысли и властелин русской литературы, о чем ни в 60-е (т. е. в пору «Войны и мира»), ни в 70-е (т. е. в пору «Анны Карениной») годы речь еще не шла.

(В 60-е годы Минаев, в 70-е ―Ткачев могли еще смело Толстому подсвистывать:

…Ведь если верить Льву Толстому,

Переходя от тома к тому

Его романа ― никакому

Не подвергались мы разгрому

В двенадцатом году.

Какой был дух в Наполеоне

И были ль мы при нем в загоне,

Нам показал как на ладони

В романе Лев Толстой.

Тогда славяне жили тихо,

Постилась каждая купчиха…

Но чтоб крестьян пороли лихо,

Застенки были, Салтычиха…

Все это слух пустой.

……………………………

Нам Бонапарт грозил сурово,

А мы влюблялись образцово,

Влюблялись в барышень Ростова,

Сводили их с ума…

Безухой прочь прогнал супругу,

Послал картельный вызов другу

И, друга ранивши, с испугу

Едва совсем не спился с кругу.

Но вот пришла зима… и т. д.)

Забавно, что сам Толстой в конце жизни жаловался весьма выразительно на катастрофическое состояние русской эстетической мысли. Вот что он писал, например, в 1902 году: «На моей памяти, за 50 лет, совершилось это поразительное понижение вкуса и здравого смысла читающей публики <…>. В русской поэзии, например, после Пушкина, Лермонтова (Тютчев обыкновенно забывается) поэтическая слава переходит сначала к весьма сомнительным поэтам Майкову, Полонскому, Фету, потом к совершенно лишенному поэтического дара Некрасову, потом к искусственному и прозаическому стихотворцу Алексею Толстому, потом к однообразному и слабому Надсону, потом к совершенно бездарному Апухтину, а потом уже все мешается, и являются стихотворцы, им же имя легион…» Замечая болезнь в других, Толстой не видит ее в себе. А между тем, слово его звучит, дыхание могучих легких разносится по стране, почти не встречая сопротивления, ― и сеет, и множит заразу… Но не будем забегать вперед. О Толстом мы еще успеем поговорить.

Сейчас для нас важно то, что к началу 80-х годов XIX в. эстетическая мысль в России оказывается полностью разрушенной. Пушкинский праздник 1880 года, памятный всем из-за речи, произнесенной на нем Достоевским, вызвал к жизни и стихотворение Фета, весьма примечательное по ясной и твердой оценке внутреннего состояния русской литературы на тот момент. По понятным причинам, стихи эти не были прочитаны на празднике. Вот что говорит Фет, взглянувши мысленно (стихотворение написано в Воробьевке) на «бронзовый лик» Пушкина:

Заслыша нашу речь, наш вавилонский крик,

Что в них нашел бы ты заветного, родного?

На этом торжище, где гам и теснота,

Где здравый русский смысл примолк как сирота,

Всех громогласней тать, убийца и безбожник,

Кому печной горшок всех помыслов предел,

Кто плюет на алтарь, где твой огонь горел,

Толкать дерзая твой незыблемый треножник.

Как мы помним, «здравый смысл» (на отсутствие которого в современном им русском искусстве одинаково жалуются Толстой и Фет) ― ключевой, опорный пункт катенинской поэтики. Это облегчает нам переход от угарной атмосферы пушкинского праздника к прочно забытому в 1880 году катенинскому трактату. Мы замечаем, что актуальность «Размышлений и разборов» за 50 лет, прошедших со дня их первой публикации, существенно возросла. Коль скоро телега русского искусства, русской эстетической мысли, увязнув сначала в революционно-демократической, а потом и в народнической грязи, потеряла оснастку и осталась вовсе без колес, значит пришло время пятого колеса, отставленного когда-то в сторону за ненадобностью. Хозяева телеги обязательно вспомнят о нем.

Время, благоприятное для «Размышлений и разборов», настало, как я уже заметил, через 80 лет после их написания, т. е. в начале 1910-х годов. Движущей силой в этом случае послужила гимназическая реформа 1871 года, инициированная Катковым и проведенная в жизнь Дмитрием Андреевичем Толстым. Устав 71-го года внедрил в учебную программу русской гимназии столь ненавистный левому сознанию «классицизм», окончательно разделив среднюю школу в России на два неравноценных типа учебных заведений: классическую гимназию и реальное училище. И только классическая гимназия, с ее греческим, латинским и церковно-славянским языками, давала своим выпускникам право на поступление в университет.

Благодаря реформе, базаровщина в российских университетах начала постепенно сходить на нет. На рубеже XIX и XX столетий у нас образовался заметный глазу слой людей, приученных к серьезному чтению, во всяком случае ― способных прочесть специальный труд по эстетике без плевков на пол и площадной ругани. «Серебряный век» русской культуры состоялся ведь не благодаря обилию крупных талантов (их было на самом деле совсем немного ― меньше, чем в провальные 80-е или «глухие» 90-е годы), но лишь благодаря вот этому новому культурному слою, в котором и самый микроскопический талант встречал сочувствие и в два счета извлекался из-под спуда на публицистическую поверхность: «засвечивался». В это время Сабашниковы начинают издавать мировую классику, ориентируясь на нового читателя, воспитанного гимназической реформой, ― и поднимают научный уровень своих общедоступных изданий на значительную высоту. В том же русле протекает культурно-просветительская деятельность Суворина, Солдатенкова… В эти годы Софокл, Еврипид, Кальдерон, другие герои катенинского трактата приходят к широкому читателю, а их творчество становится «злобой дня» в России. В эти годы рождается такая наука, как пушкинистика, связи Пушкина с современными ему поэтами тщательно изучаются, растет интерес к их стихам. В «Академической библиотеке русских писателей» выходят полные собрания сочинений Баратынского, Грибоедова, Батюшкова. В 1910 году «Русская старина» начинает публикацию писем Катенина к Бахтину, на следующий год полный свод катенинских писем к Бахтину выходит отдельной книгой… «Открытие» катенинского трактата становится в этих условиях делом времени.

Однако в феврале семнадцатого года связь времен в России обрывается. Русская культура на долгие десятилетия переходит в своей стране на нелегальное положение. Смогла ли она выйти из подполья во время Второй мировой войны, как думают многие? А может быть, возрождение русской культуры началось в 60-е годы в журнале «Наш современник»? Может быть, оно еще не начиналось, но скоро начнется? Все это ― дискуссионные вопросы, ученые люди по-разному отвечают на них. Мы с вами занимаемся пока что Катениным, знакомимся с его книгой «Размышления и разборы». Неактуальность этой книги сегодня (то есть в ноябре 2008 года), ее абсолютная чужеродность духу нашего времени не просто заметны ― они режут глаз.

Итак, «Размышления и разборы» остались в России непрочитанной книгой. Не стоит переоценивать важность этого факта. «Иное сочинение само по себе ничтожно, но замечательно по своему успеху или влиянию» (Пушкин), иное сочинение, само по себе замечательное, успехом не пользуется и влияния не имеет. «Habent sua fata libelli». Страхов имел при жизни, по наблюдению Достоевского, «четырех читателей», а гениальный Аполлон Григорьев и четырех читателей кряду никогда в России не имел (тремя его читателями были зато Достоевский, Данилевский и Страхов). Константин Николаевич Леонтьев всë искал причину, по которой его блестящий литературный талант на протяжении десятилетий не замечался читателями и критиками, и в конце концов успокоился на простой мысли: успех был бы неполезен для его души, и поэтому Бог не дал ему успеха. Слова Тютчева: «Нам сочувствие дается, как нам дается благодать», – подтверждают, пусть и косвенным образом, правоту Константина Николаевича.

В первом члене Символа веры Бог-Отец назван «вседержителем». Это обстоятельство лишает смысла любые наши жалобы на несправедливость мирового устройства. «Не без воли Бога тайной» мир устроен так, как он устроен. Один из законов духовной жизни, действующих в мире с тем же надежным постоянством, что и законы физические, гласит (привожу формулировку греческого старца Иоиля): «Если сделанное тобою добро просто не признают, то твое добро только обручено с наградой Божьей. Если же за добро ты получаешь неприятности, то добро твое стяжало венец». Приложив это правило к рассматриваемой нами литературной эпохе, мы легко обнаружим как примеры добра, стяжавшего венец («Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя), так и примеры добра, только обрученного с наградой Божьей («Сумерки» Баратынского, подборка из 24-х тютчевских стихотворений, напечатанная Пушкиным в «Современнике», страховские «Письма о нигилизме»). К последней разновидности добра принадлежат, очевидно, и катенинские «Размышления и разборы».

Прежде чем продолжать свой рассказ о Катенине, замечу вскользь, что самым плачевным, самым фатальным результатом для этого моего труда стала бы читательская жалость к Катенину, чья судьба сложилась так тяжело, и очередной поток неконтролируемых проклятий по адресу России, которая-де всегда была «темной страной», в которой «не признавали», «забывали», а то и просто «убивали» ее «лучших поэтов»! Не нужно пережевывать жвачку, уже Герценом изжеванную дотла. Россия ― не «темная страна». Россия ― это мы с вами. Раскройте при случае «Размышления и разборы», прочитайте их для себя. Если вы что-то вынесете из этого чтения, то и Россия в накладе не останется. Если чтение ничего вам не даст, значит Россия в вашем лице не изменится, останется «при своих». Если вам некогда читать старые книги – не читайте их. Но тогда уже не называйте Россию темной страной.

Постараемся теперь разобраться в основных особенностях катенинского трактата. Это научный труд, дающий цельную картину мировой поэзии, мирового драматического искусства за две с половиной тысячи лет. Это художественное произведение, отразившее все краски сложнейшей переходной эпохи, в которую оно создавалось. Но прежде всего это разговор ― живой разговор об искусстве. И ведет его с нами человек, заслушиваясь которого забывали о времени Пушкин и Грибоедов. Перегруженная серьезным содержанием, книга Катенина держит своего читателя в напряжении, как хороший авантюрный роман.

Абсолютно свободная по своему духу, книга Катенина вместе с тем остро полемична по отношению к «Лекциям о драматическом искусстве и литературе» Августа Шлегеля. В 20-е годы XIX века «Лекции…» эти были знамениты. Переведенная на все языки Западной Европы, книга Шлегеля признавались главным манифестом европейского романтизма, «евангелием Нового времени» в области искусства. Высокие достоинства «Лекций…» и для Катенина несомненны; заслуженная слава А. В. Шлегеля не вызывает у него зависти или раздражения. Шлегель ему не враг, он враждует только с «модой романтизма». Катенин полемизирует с ученым немцем без ожесточения, он не раздувает ноздрей и не рвет на груди рубашку. Катенин сыплет парадоксами, ниспровергает вековые авторитеты, расковывает воображение и будит мысль. Катенин шутя (в прямом и переносном смысле) со Шлегелем разбирается.

(Шлегель – кабинетный ученый, чистый теоретик драматического искусства. Катенин ― опытный режиссер и театральный педагог, подготовивший для сцены таких выдающихся актеров, как Колосова и В. Каратыгин. Отношение Катенина к Шлегелю во многом напоминает поэтому отношение к Шлегелю Гëте, который ведь тоже занимался театром практически. Сравните при случае высказывания Гëте о Шлегеле, зафиксированные Эккерманом в двух записях от 1827 года, с текстом «Размышлений и разборов» ― и вы обнаружите дословные совпадения. И та же насмешливость ― при полном признании шлегелевской эрудиции, шлегелевских ученых заслуг.)

Сейчас я хочу предложить вашему вниманию несколько отрывков из «Размышлений и разборов». Вряд ли вы сможете оценить по ним все достоинства катенинской постройки. Достаточно будет, если вы поймаете на лету живую интонацию катенинского голоса и почувствуете хотя бы на мгновение, отчего так неудержимо потянуло к Катенину молодого Пушкина.

«Предписывать поэту выбор предметов несправедливо и вредно; кто может по чужим внушениям действовать так свободно, горячо и успешно, как по собственным? Было время во Франции, когда не почитали достойными трагедии никого, кроме греков и римлян; Корнель не смел назвать “Сида” иначе, как трагикомедиею, а Расин принужден просить извинения за турок в предисловии “Баязета”. Теперь лист перевернулся, греков и римлян гонят со света: и то и другое предрассудок, недостаток истинного вкуса и поэтического чувства. Для знатока прекрасное во всех видах и всегда прекрасно; судить о произведениях высоких искусств по прихотям моды – явный признак слабоумия.

Одно исключение из сего правила извинительно и даже похвально: предпочтение поэзии своей, отечественной, народной».

Мы видим из этого отрывка, как несправедливо обычное причисление Катенина к отряду чистых классицистов. Классическая мода в глазах Катенина ― такой же предрассудок, как и романтическая мода. Извинительна (и даже похвальна) только «национальная мода»: душа поэта соединена с душой народа, к которому он принадлежит, нераздельно и неслиянно ― пробиться к вершинам мировой поэзии, минуя горнило поэзии «своей, отечественной, народной», попросту нереально.

«Всякое искусство имеет свои естественные пределы, из которых не может и не должно выходить <…>. Ваяние, например, изображает формы; и чем менее цветности или пестроты в камне или металле, резцом обделанном, тем сильнее впечатление. Раскрасьте Венеру Медицийскую, позолотите ей волосы, <…> вставьте поддельные глаза, и вы ужаснетесь безобразию красоты. Удел живописи – краски; из них <…> творит она свои чудеса, сближает и отдаляет предметы; на гладкой доске либо на холстине представляет необозримую даль или (что еще больше) круглость исполненного жизни лица человеческого. Кто вздумает для большего совершенства выставить нос на подпорке вперед, едва ли сочтется даже нынче за смелого гения, развязывающего путы, связывающие до него робких художников».

Имена смелых гениев, уничтоживших в XX веке путы, связывавшие робких художников предыдущих столетий, нам известны. В этом отношении мы богаче Катенина.

А вот забавное замечание, относящееся к вопросу о самостоятельной эстетической ценности римской комедии (бывшей, как известно, точным сколком с комедии греческой):

«Теренция Юлий Кесарь называл в похвалу полу-Менандром: по-моему, это все-таки значит получеловек».

Следующие два отрывка посвящены Вергилию:

«Большое дарование надо иметь, чтобы старое, давно известное обновить и свежие красоты в нем открыть и схватить <…>. Мудрено возделывать вспаханную землю: не сила творческого ума, как многие думают, увлекает в новые, глухие тропинки, а, напротив, слабость и неспособность отличиться на общем поприще, где много соперников и победа трудна».

«Сильно осуждали “Энеиду” за недостаток характеристики и убивали ее безжалостно сравнением с “Илиадою” <…>, но с Гомером однажды и навсегда никого и ничего сравнивать не должно: стоя гораздо ниже его, можно еще стоять весьма высоко».

А вот что говорит Катенин об Альфьери:

«Его герои через край добродетельны и несносно надменны, злодеи из меры вон злы и отвратны; тех легких и едва приметных черт, которыми искусный художник до обмана подходит к натуре, он вовсе не знал».

И наконец, последний отрывок – более пространный, чем все предыдущие:

«Буде кто заслуживает имя классика в обидном значении слова ― это Петрарка. Почтение его к древним, труды, предпринятые для отыскания и издания сокровенных дотоле рукописей, весьма похвальны, но страсть писать латинские стихи, точно как Виргилий, латинскую прозу слово в слово как Цицерон, пренебрежение к языку народному, уже прекрасному, что доказывают собственные его на нем стихотворения, уже обогащенному бессмертной поэмою Данте, которой Петрарка не умел ценить, весьма предосудительны <…>. Истинный поэт бывает всегда непременно человек, одаренный большой простотой сердца, мыслей и деяний; Петрарка вместо того весь век свой играл роль, важничал и людей морочил; все его поездки, посольства, несносно длинные послания, заказная любовь отзываются мелким тщеславием и в привычку обращенным жеманством <…>.

Важнейшие по ожиданиям автора и приложенному к ним труду ― стихотворения латинские; ими единственно уповал он составить себе славу; по прочтении “Божественной комедии” он отозвался об ней, как о безделке, на которую ему недосуг при многих важных занятиях взглянуть, оттого только, что она написана не ученым языком и не по принятому покрою; он же про себя надеялся подарить Италии второго Виргилия, так схожего с первым, что и отличить нельзя. Того ради принялся за вуколики и, как все, не имеющие истинного дарования и верного внутреннего чувства, предпочтительно перенял дурное. Если там уже пастушеская одежда несвойственна лицам, то здесь и подавно; папы и кардиналы являются в маскарадном платье и под условными логарифмами ягнят, молока, лугов и ручьев толкуют о своих епархиях, доходах и расходах».

Катенин еще немало интересного рассказывает про Петрарку, но я останавливаюсь здесь ― с тем именно расчетом, чтобы любопытство вас замучило и вам захотелось бы прочесть книгу самим.

Как сказано было выше, «Размышления и разборы» ― произведение художественное. То есть, главная ценность катенинского трактата заключается не в объеме ученых сведений, которые мы можем из него извлечь, но в языке, которым трактат написан. Конечно, это затрудняет оценку трактата с чисто содержательной его стороны. Сходные трудности для исследователя представляет разбор критических статей Аполлона Григорьева, поздней литературно-критической прозы Вяземского… Во всех этих случаях нам приходится иметь дело с крупной, в высшей степени самобытной авторской личностью, а не с какой-то анонимной и безликой «ученостью». (Я еще на первом чтении говорил о том, что язык литературного произведения, становясь изящным, закрепляет тончайшие душевные состояния, переживаемые автором в минуту творчества, делает их долговечными. В языке литературного произведения, больше чем в чем-либо другом, сохраняется для потомков личность автора. «Так! ― весь я не умру, но часть меня большая, от тленья убежав, по смерти станет жить».) В произведении подлинного поэта сущность неотделима от формы: поэтому-то ученые записки таких поэтов, как Катенин, Аполлон Григорьев или Вяземский, с трудом поддаются систематизации и совсем не поддаются научно-популярному пересказу.

Указанная трудность ― не единственная. Законы восприятия читателем подлинно художественного произведения не отличаются по своей сути от тех вполне неисповедимых законов, по которым такое произведение создается (подробнее вы можете прочесть об этом у Аполлона Григорьева, заглянув в его статью «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства»). В «Размышлениях и разборах» Катенин произносит глубокое суждение о поэзии: «Звуки речей для нее только знаки высоких мыслей и чувств». Это означает, в частности, что самый опытный и многознающий исследователь не обнаружит в книге «высоких мыслей и чувств», если этих мыслей и чувств нет в нем самом, если он их трудом жизни заранее себе не приобрел. В упор будет смотреть на них ― и не увидит… Но есть и другая крайность. Есть души, к которым подходит любая отмычка, есть люди, которым любая зарифмованная банальность представляется совершенно искренне «знаком высоких мыслей и чувств». Над прозаическими вымыслами Некрасова или, того хуже, Шевченки пролито ведь целое море читательских слез. Никакого отношения к теме наших чтений эти слезы не имеют.

Баратынский, назвав себя однажды «невнимаемым» (т. е. непрочитанным, неузнанным) поэтом, добавляет потом, что зато он «довольно награжден за звуки звуками, а за мечты мечтами». Понятно, что и Катенин, занимаясь в деревне своими «Размышлениями и разборами», был достаточно вознагражден «мечтами и звуками», сполна ими усладился… Мечты же и звуки, как говорится, к делу не подошьешь.

В общем, я не вижу способа свести богатое содержание «Размышлений и разборов» к набору общедоступных идеек и схем. Катенин ― не общедоступный автор.

Оценивать содержательную сторону трактата, судить о катенинском замысле трудно еще и потому, что замысел этот не был до конца реализован. Катенин свой труд не дописал.

Он ожидал, что публикация 7-ми частей трактата вызовет в литературной среде настоящую бурю, и готовился к ее отражению. Он просчитывал варианты возможных возражений на свои «ереси», обдумывал ответы на них. План издания трактата «особою книгою» ласкал его воображение, для этой книги он готовил в спешном порядке новые главы… Гробовое молчание, которым встретила «Размышления и разборы» читающая Россия, остановило Катенина. Такой именно реакции на свою книгу он не ожидал и ожидать не мог.

В России 1830 года замалчивание как прием литературной борьбы не было еще распространено. Всякое новое событие в литературе обязательно обсуждалось: напишет ли Булгарин свой первый роман ― и журналы наши на полгода наполняются толками о «Выжигине», напишет ли Подолинский свою первую поэму ― и Николай Полевой поблагодарит его за это «от лица человечества». Молчание, которым встречены были «Размышления и разборы» и, чуть в меньшей степени, «Полтава», ― важный диагностический признак, указывающий на проникновение в литературу «торговой логики», «промышленных забот». Дух буржуазного предпринимательства начинает орудовать в русской литературе, производя в ней первые опустошения. (Всякое печатное упоминание о новой книге является ведь ее рекламой, прямой или косвенной. А кому это нужно ― рекламировать чужой товар?)

Торгово-промышленный остракизм, постигший лучшую книгу Катенина, не сломил и не остановил ее автора. В 1832 году Катенин посылает в битву свой последний резерв, свою «старую гвардию» ― двухтомное собрание стихотворений и стихотворных переводов. Вы помните, чем закончилась для Катенина эта акция. Примечательно, что Ксенофонт Полевой, жестоко разделываясь с Катениным, вообще не упоминает в своих двух статьях про «Размышления и разборы»… Полевой, видите ли, не ищет легких путей: он выявляет сильные стороны катенинского таланта, а потом говорит, что эта сила «в эпоху Пушкина и Марлинского» ничего уже не значит, что эта сила свой век отслужила… Полевой демонстрирует способность победить сильного врага ― и победить, так сказать, в его логове, на его территории. А «Размышления и разборы» в глазах Полевого ― это такая уже дичь, что он из великодушия о них не упоминает.

Три катастрофы, пережитые Катениным за шесть лет, ― провал «Андромахи», провал «Размышлений и разборов», провал «Сочинений и переводов в стихах», ― уничтожили его литературную карьеру. Эти три пробоины пустили ко дну его корабль.

Первая пробоина, жестоко поразив человеческую и авторскую гордость Катенина, мало что изменила в его писательской судьбе. Заготовок других оригинальных пьес на его рабочем верстаке не было ― Катенин как драматург исчерпал себя в «Андромахе», достиг в ней своего потолка… Третья пробоина, по сути дела, подарила Катенину покой. Литературная карьера лопнула; случилось то, чего он больше всего боялся, ― и началась новая жизнь, в которой, кроме греха, бояться стало нечего. Опыт литературной «жизни после смерти» удался Катенину на славу. Из этого опыта написаны его лучшие стихотворения, о которых мы говорили сегодня. И только вторая пробоина оказалась для Катенина фатальной. Как автор «разговоров об искусстве» он только рождался. Здесь лежало его настоящее поприще. Здесь он был остановлен в начале, сбит при взлете.

Напоследок поищем аналогов «Размышлениям и разборам» в русском искусстве. Считается, что жанр «литературной беседы» не получил у нас особого развития. Со всей определенностью говорит об этом Олег Коростелев ― ученый комментатор и издатель собрания сочинений Адамовича (это собрание ― кстати сказать, один из лучших издательских проектов всей «постсоветской» эпохи ― выходит в нашем городе с 1998 года). Коростелев считает, в частности, что в своей области «Адамович имел предшественников лишь среди французов, у которых подобный жанр был развит еще в XIX веке <…> Французским аналогом “Литературных бесед” Адамовича можно назвать “Беседы по понедельникам” Сент-Бëва, которого Адамович прямо признавал своим учителем». Коростелев следующим образом характеризует жанр «Литературных бесед»: это «прежде всего разговор, продолжающийся разговор, в котором Адамович не стесняется противоречить себе, многократно возвращаться к одной и той же теме». В своем предисловии к начальному тому Полного собрания сочинений Адамовича Коростелев дважды повторяет, что жанр «Литературных бесед» ― резко своеобразный жанр литературной критики, «до Адамовича не проявлявшийся настолько ярко в русской литературе».

Думается все же, что «Литературные беседы» Адамовича имеют русский аналог в лице катенинских «Размышлений и разборов», написанных в 1829 году, т. е. до того как Сент-Бëв начал публиковать свои «Беседы по понедельникам». Сравнение Катенина с Адамовичем напрашивается; однако в научной литературе мне не приходилось встречать это сравнение. В советскую эпоху наука наша не могла говорить об Адамовиче ― его книги были «запрещены к распространению на территории СССР» всемогущим Главлитом. Наука сегодняшнего дня уже Катенина обходит стороной: «под Катенина» ей не дают денег, и поэтому катенинское творчество выпало (по-видимому, надолго) из научного обращения. В академической ограде Катенин с Адамовичем до сих пор еще не встречались ― постараемся же как-нибудь, по-любительски, безденежно, организовать эту встречу своими силами.

Сравнивая Катенина с Адамовичем, замечаешь, в первую очередь, что двум этим авторам в литературе не тесно. Они ни в чем друг другу не мешают, скорее уж ― дополняют один другого. Адамович ― непревзойденный стилист: еще Вейдле писал про «женственную гибкость, естественность и мелодичность» его слога, про его «необыкновенно легкое (как о пианистах говорят) туше». Из перечисленных здесь качеств Катенину принадлежит только естественность слога ― ни о какой «женственной гибкости» применительно к Катенину говорить не приходится. Катенин естественно мужественен, естественно прям. Конечно, он намного образованнее Адамовича и серьезнее, но главное ― он намного его свободнее. Бедному Георгию Викторовичу всю жизнь приходилось считаться с литературными вкусами Милюкова, Винавера, Кантора и прочих кошмарных людей, плативших ему за литературные беседы построчно. А еще и масонское начальство тяготело над ним; с культурным бомондом прекрасной Франции ни в коем случае нельзя было ему ссориться… Отсюда и проистекала главная слабость его критической прозы: о великих покойниках (о Пушкине, о Достоевском, о Блоке) Адамович писал всегда дерзновенно, прикладывая к их творениям запредельно высокую мерку, а о современных авторах, принадлежавших к хозяйской конюшне, Адамович писал, забывая и о самой минимальной взыскательности… Заметочки же приходилось ему писать еженедельно; заметочки в собрании его сочинений идут сплошь: великое с малым беспорядочно там перемешано, на великом отыскиваются новые и новые пятна, малое неизменно сияет, как медный таз, ― в общем, читать Адамовича томами вполне невыносимое занятие. Адамович только в газетном формате хорош. Вот от этого недостатка Катенин был свободен совершенно. Сидя в родовом гнезде, он мог писать свои «Размышления и разборы», не оглядываясь не только на современных себе винаверов и канторов, но даже и на самого Николая Павловича. А Милюкова он и в лакейскую свою не пустил бы.

Главное преимущество Адамовича перед Катениным также лежит на поверхности. Самосознание русской литературы сегодня необходимо включает в себя отношение к Достоевскому и Толстому, к Ибсену и Ницше (в их русском прочтении), к Чехову и Блоку и т. д. Понятно, что современный читатель скорее обратится к Адамовичу, который указанные отношения анализировал, чем к Катенину, который перечисленных здесь имен не знал и знать не мог.

Последние 15 лет жизни Катенин провел в деревне. Единственное литературное произведение Катенина, сохранившееся от этих лет, ― написанные за год до смерти воспоминания о Пушкине. Это заказная вещь: Павел Васильевич Анненков обратился к Катенину с просьбой что-нибудь дать для готовящегося сборника материалов к биографии Пушкина. Неугомонный Катенин вложил в свои воспоминания столько литературной соли и перца, что его «материалы» прямиком отправились в архив и только через восемьдесят с лишним лет смогли выйти в свет.

Кончина Катенина не была безболезненной и мирной. 9 мая 1853 года, в день перенесения мощей святителя Николая из Мир Ликийских в Бар, он был сбит лошадьми, получив при этом смертельные ушибы. «Подшутил над нами Никола!» ― сказал Катенин поднимавшему его кучеру, своему невольному убийце. Катенин прожил еще две недели, терпеливо перенося жестокие страдания. «Хорошо умирать весною в мае», ― сказал он перед концом.

Архив и библиотека Катенина в недоброй памяти 1918 году были национализированы. Крестьяне деревни Шаëво, где находилась усадьба Катениных, получив от новой власти распоряжение доставить книги и бумаги в Кологрив, погрузили ценный груз на возы и отправились в путь. В пути санный поезд настигла оттепель, сделавшая перевозку груза невозможной. Побросав его где попало, крестьяне возвратились домой. Поиски катенинского архива были предприняты с большим опозданием, в начале 50-х годов, ― ни одного листочка найдено не было. «В вихре гражданской войны» погибли все неопубликованные произведения Катенина ― погибли, в частности, те главы «Размышлений и разборов», над которыми он работал в начале 30-х годов: «две статьи: о французской поэзии и о французском театре трагическом» (точно известно, что эти статьи были Катениным закончены), «статья об англичанах и немцах», «обзор российской словесности в осьмнадцатом столетии» (эти две статьи должны были сохраниться в черновиках, в набросках).

Известный портрет Катенина, помещаемый во всех изданиях его сочинений, изображает плюгавого человечка с ухоженными усами и напомаженной головой, отчаянно косоглазого. Такое изображение ― плод больной фантазии реставратора, потрудившегося над портретом в советские годы. К счастью, сохранился черно-белый снимок подлинного портрета, сделанный до начала реставрации. Лицо, которое глядит на нас с этого снимка, ― совсем простое лицо, отрешенное и скорбное, лицо старого солдата.

По всей видимости, писательский зуд, свойственная писателю жажда самовыражения мучили Катенина до гробовой доски. Об этом свидетельствует Писемский, на это недвусмысленно указывают катенинские воспоминания о Пушкине. Вместе с тем, в Катенине нарастало с годами чувство прямого отвращения к литературе. Отдельные высказывания Катенина последних его лет кажутся цитатами из позднего Льва Толстого (хотя и написаны на 30–40 лет раньше). «Сельская тишина, мир полей – пустые, бессмысленные слова столичных жителей, не имеющих никакого понятия о том, как трудно хлеб сеять, платить подати, ставить рекрут и как-нибудь жить». Внутренний взор Катенина устремляется в последние его годы к существенным вещам: к почве, к «бедным корням, роющим землю в темноте». В таком настроении и составляет он свою эпитафию:

Павел, сын Александров, из роду Катениных. Честно

Отжил свой век, служил Отечеству верой и правдой,

В Кульме бился на смерть, но судьба его пощадила;

Зла не творил никому и мене добра, чем хотелось.

Слишком много горя причинила литература Катенину – и вот он формально от нее отрекается, вычеркивает из своей жизни двадцать девять лет, ей отданных. «Поэтом не был. В журналах не печатался. Пьес никаких не писал и не ставил. Трудился и сражался, как все люди».

2008

Чтение 8

Издревле сладостный союз

Поэтов меж собой связует, ―

писал Пушкин в сентябре 1824 года, имея в виду главным образом добрые отношения, которые сложились у него к тому времени с Дельвигом, Вяземским, Баратынским, и приглашая поэта Языкова к их компании присоединиться, —

Они жрецы единых муз;

Единый пламень их волнует;

Друг другу чужды по судьбе,

Они родня по вдохновенью.

В процитированном отрывке из послания «К Языкову» ключевое слово – «родня». Пушкин в детстве не знал материнской любви, не имел семьи настоящей, – круг дружественных поэтов до поры до времени семью ему заменял.

Неформальные творческие объединения поэтов известны с древних времен. Обычно такие союзы недолговечны. Поэты легко сходятся, но и расходятся быстро, потому что у каждого поэта, достойного этого звания, дорога в искусстве – своя. «Сладостный союз» поэтов пушкинского круга просуществовал долго: около пятнадцати лет. Вот что пишет по этому поводу Кожинов: «Пушкинская плеяда поэтов (Жуковский, Батюшков, Гнедич, Денис Давыдов, Козлов, Дельвиг, Вяземский, Языков, Баратынский и многие другие) начала складываться во второй половине 1810-х годов, в 20-х пережила высочайший свой расцвет, явив собой подлинное средоточие русской литературы и даже шире – культуры, а в начале 30-х годов уже оказалась разрозненной». Добавим к сказанному, что пушкинская плеяда поэтов начала складываться в середине 1810-х годов трудами Дельвига (он уже в 1815 году напечатал в журнале «Российский музеум» стихотворение, в котором уверенно предсказал своему школьному товарищу бессмертную поэтическую славу: «Пушкин! Он и в лесах не укроется: // Лира выдаст его громким пением, // И от смертных восхитит бессмертного // Аполлон на Олимп торжествующий»), что высочайший расцвет пушкинской плеяды оформился в альманахах и других изданиях Дельвига, заслуживших в 20-е годы XIX столетия всероссийскую славу, что после смерти Дельвига пушкинский круг поэтов стремительно и бесповоротно распался, – и сделаем необходимый вывод: пушкинский круг поэтов, несомненно, держался на Дельвиге.

В стихах 1822 года сам Дельвиг рассказал с большой простотой о своем жизненном предназначении:

От ранних лет я пламень не напрасный

Храню в душе, благодаря богам,

Я им влеком к возвышенным певцам

С какою-то любовию пристрастной.

Я Пушкина младенцем полюбил,

С ним разделял и грусть и наслажденье,

И первый я его услышал пенье

И за себя богов благословил.

Певца Пиров я с музой подружил…

Необычная судьба. Младенцем полюбить – Пушкина, с музой подружить – Баратынского… С одной стороны, это характеризует атмосферу Золотого века национальной культуры: вот этот переизбыток гениальности в государстве, ее густота, когда выходишь на улицу и сталкиваешься с одним гением, возвращаешься домой – тебя там дожидается другой. То же было в Греции во времена Перикла (вспомним предание, которое связало жизни Эсхила, Софокла и Еврипида, выбрав точкой пересечения этих трех судеб Саламинское сражение); так было в Испании на рубеже XVI и XVII столетий, так было во Франции в эпоху Людовика XIV. В Германии, где приход Золотого века национальной литературы лишь ненамного опередил начало нашего Золотого века, мы можем наблюдать сходную картину, относящуюся к 90-м годам XVIII столетия: когда в одном провинциальном университете (Тюбингенском) в одной комнате занимаются три подростка – три будущих столпа германской культуры: Гельдерлин, Гегель и Шеллинг. Вот значит, и Дельвигу повезло в нужное время родиться и в нужном месте оказаться.

С другой стороны, повезло скорее имени Дельвига, без упоминания которого никакой серьезный разговор о Пушкине или Баратынском (писателях, имеющих достоинство мировое) невозможен. В житейском же плане больше повезло Пушкину и Баратынскому. Раннее знакомство с Дельвигом стало для них подарком судьбы.

Вспомним, что говорил Баратынский в одном из четырех-пяти своих печатных произведений, непосредственно Дельвигу посвященных:

Всегда я твой. Судьей души моей

Ты должен быть и в вëдро и в ненастье,

Удвоишь ты моих счастливых дней

Неполное без разделенья счастье;

В дни бедствия я знаю, где найти

Участие в судьбе своей тяжелой;

Чего ж робеть на жизненном пути?..

Спустя полгода после смерти Дельвига Баратынский напишет Плетневу: «Ежели мы когда-нибудь и увидимся, ежели еще в одну субботу сядем за твой стол, – Боже мой! Как мы будем еще одиноки! Милый мой, потеря Дельвига нам показала, что такое невозвратно прошедшее, которое мы угадали печальным вдохновением, что такое опустелый мир, про который мы говорили, не зная полного значения наших выражений».

Отношение Пушкина к Дельвигу всем известно. «Никто на свете не был мне ближе Дельвига». «Около него собиралась наша бедная кучка». «Без него мы точно осиротели». Напомню (скорее, для собственного удовольствия) одну из строф, посвященных Дельвигу в классическом «19 октября»:

С младенчества дух песен в нас горел,

И дивное волненье мы познали;

С младенчества две музы к нам летали,

И сладок был их лаской наш удел.

Но я любил уже рукоплесканья,

Ты, гордый, пел для муз и для души;

Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши.

Замечу, чуть забегая вперед, некий параллелизм в восприятии Дельвига его великими друзьями, мало между собой похожими. Во-первых, это мотив возрождения, каким-то образом от Дельвига исходящего: «Я погибал: – ты дух мой оживил //Надеждою возвышенной и новой. //Ты ввел меня в семейство добрых муз…» – у Баратынского, а у Пушкина: «И ты пришел, сын лени вдохновенный, ⁄⁄О Дельвиг мой: твой голос пробудил ⁄⁄ Сердечный жар, так долго усыпленный, ⁄⁄И бодро я судьбу благословил». Второй мотив, столь же отчетливо проявившийся у обоих наших поэтов, – это странная убежденность в том, что Дельвигу, как никому другому из живущих, был близок мир теней, мир отошедших (скорее в античном, чем в христианском его понимании). И эта убежденность смягчила то страшное потрясение, каким стала для них ранняя смерть Дельвига. Но главное, что Пушкин и Баратынский, оплакав Дельвига, с каким-то тупым равнодушием поворачиваются спиной друг к другу и расходятся навсегда. То есть Дельвиг – это какая-то линза, собиравшая в единый пучок всю наличную гениальность России, связывавшая русских гениев воедино. Странный и редкий дар был у этого человека. Присмотримся к нему.

Барон Дельвиг – эти два слова звучат сегодня громко, импозантно. Многое множество «новых русских» позакладывало бы свои головы за то, чтобы каким-нибудь схожим именем называться. В действительности же родословная Дельвига скромна. Подобно шестисотлетнему дворянину Пушкину, называвшему себя в конце жизни «мелким мещанином», Дельвиг – отпрыск захудалого рода. Прадед поэта, сохранивший верность Петру III во время петергофского переворота, «всего своего имения лишился»; отец Дельвига служил большей частью в провинции (Кременчуг, Витебск) на полувоенных должностях, не особенно крупных. Антон Антонович Дельвиг-старший на своем веку проделал путь, противоположный жизненному пути лесковского «колыванского мужа»: этот эстляндский немец, этот остзейский барон женился на русской девушке и, завершая круг своего обрусения, принял Православие. Со слов Пушкина, мы знаем, что Дельвиг поступил в Лицей, не зная «никакого иностранного языка»; в семье говорили по-русски. Мать Дельвига Любовь Матвеевна принадлежала к роду безземельных дворян, дворян-однодворцев; один из ее дедов был астрономом и служил в петербургской Академии наук.

Впрочем, у меня нет необходимости рассказывать о Дельвиге так же подробно, как о Катенине. Жизнь Дельвига, его литературные труды вдоль и поперек изучены русской наукой. Сам Борис Викторович Томашевский занимался Дельвигом долгие годы – к превосходной его статье, которой открывается том Полного собрания стихотворений Дельвига, вышедший в Библиотеке поэта в 1959 году, я и рекомендую обратиться каждому, кто желает поближе с Дельвигом познакомиться. (Следует учитывать только, что Томашевский, по условиям своего времени, больше, чем нужно, говорит про «вольнодумство» Дельвига, про «гонения», которым он подвергался, про его «оппозиционные настроения» и тому подобные малозначащие и, применительно к Дельвигу, малозаметные вещи.) Мой рассказ об этом замечательном поэте будет поэтому краток.

Известно, что Пушкин после смерти Дельвига начал набрасывать статью о нем. Статья не была дописана, но о главном, думается мне, Пушкин успел рассказать: «Способности его развивались медленно. Память у него была тупа; понятия ленивы. На 14-м году он не знал никакого иностранного языка и не оказывал склонности ни к какой науке. В нем заметна была только живость воображения. Однажды ему вздумалось рассказать нескольким из своих товарищей поход 1807-го года, выдавая себя за очевидца тогдашних происшествий. Его повествование было так живо и правдоподобно и так сильно подействовало на воображение молодых слушателей, что несколько дней около него собирался кружок любопытных, требовавших новых подробностей о походе. Слух о том дошел до нашего директора <…> Дельвиг постыдился признаться во лжи столь же невинной, как и замысловатой, и решился ее поддержать, что и сделал с удивительным успехом…» Пушкин особо подчеркивает: «Дельвиг, рассказывающий о таинственных своих видениях и о мнимых опасностях, которым будто бы подвергался в обозе отца своего, никогда не лгал в оправдание какой-нибудь вины, для избежания выговора или наказания».

Вот корень того удивления и того восхищения, которые Пушкин неизменно испытывал по отношению к Дельвигу. В нем он столкнулся впервые с веществом литературы, которое есть вымысел. Существует множество авторов, «которые не писали бы, если бы не читали написанного прежде их другими», – такие люди тасуют слова, как колоду карт, а затем приступают к сдаче: «творят», приписывая слово к слову. Но прирожденный писатель имеет дело с живыми картинами и музыкальными фразами, которые реально стоят перед глазами, которые реально звучат в ушах. Юный Дельвиг, ни строчки еще не написавший, видит перед собой неотвязную, хотя и несуществующую реальность, рассказывает о ней товарищам – и, к великому своему смущению и радости, обнаруживает, что рассказ принят товарищами за истину…

Много позднее Вяземский столкнулся с тою же особенностью Дельвига и так же, как Пушкин, был поражен ею. Надо заметить, что Дельвиг с Вяземским проживали в разных городах и знакомы были мало. («Арзамасские друзья Пушкина не были друзьями Дельвига» – очень важное наблюдение Томашевского!) Можно предположить, что Вяземский ревновал Пушкина к Дельвигу, – не ревновал, а, скажем, не до конца понимал, что находит Пушкин в этом мешковатом, нелюдимом господине с его тупой памятью и ленивыми понятиями. Незадолго до смерти Вяземский так вспоминал это время: «Дельвига знавал я мало. Более знал я его по Пушкину, который нежно любил его и уважал. Едва ли не Дельвиг был, между приятелями, ближайшая и постояннейшая привязанность его. А посмотреть на них: мало было в них общего, за исключением школьного товарищества и любви к поэзии». Вяземский рассказывает дальше, что, приезжая по временам в Петербург, он встречался с Дельвигом «на приятельских литературных обедах, вечеринках», но короткого сближения между ними не происходило. «Казался он мне мало доступен. Была ли это в нем застенчивость или некоторая нелюдимость, объяснить я себе не мог». Но вот, чуть ли не в последнюю их встречу, Вяземский проводит с Дельвигом «с глазу на глаз около трех часов» – и Дельвиг впервые перед ним раскрывается, Дельвиг начинает импровизировать… Впечатление от услышанного оказалась сокрушительным, – спустя полвека восьмидесятичетырехлетний Вяземский отчетливо помнит импровизацию Дельвига и с большими подробностями, на двух страницах печатного текста ее пересказывает. В эту встречу Вяземский был покорëн; с тех пор ему уже не нужно было объяснять, что находят в Дельвиге Пушкин и Баратынский; после этой встречи Вяземский будет писать и вспоминать о Дельвиге в таких, например, выражениях: «Дельвиг, Пушкин, Баратынский – русской музы близнецы». Себя самого Вяземский никогда не поставил бы в ряд, включающий поэтов по преимуществу, поэтов от Бога, – Дельвига, ничего путного не написавшего, Вяземский в этот ряд включает.

А вот что пишет о той же особенности Дельвига П. Анненков в своих замечательных «Материалах для биографии А. С. Пушкина»: «Дельвиг был истинный поэт, но поэт в душе, лишенный способности воспроизведения своих созданий. От него чрезвычайно много ожидали и, как кажется, особенно за способность развивать планы новых произведений и вообще придумывать содержание поэм. Строгость идеи, глубина чувства, значение лиц и происшествий в его неосуществленных фантазиях были таковы, что раз В. А. Жуковский при рассказе об одной из замышляемых им поэм сказал, обнимая будущего творца: “Берегите это сокровище в себе до дня его рождения”».

«Но день рождения не наступил», – завершает свое сообщение Анненков.

Закончив Лицей в числе последних учеников (кажется, четвертым от конца) и не имея наследственного богатства, Дельвиг вынужден был служить, зарабатывать на жизнь. Скажу сразу: никаких надрывных, «экзистенциальных» нот из этого факта извлекать не нужно. Дельвиг справлялся с жизненной борьбой. Ленивец сонный оказался на поверку дельным человеком. Понятно, что для служебного своего преуспеяния Дельвиг «не гнул ни совести, ни помыслов, ни шеи», т. е. он не вкладывал в служебные занятия душевных сил, нужных ему для другого, настоящего дела. Места службы менял он часто, нигде не задерживаясь: побывал в департаменте горных и соляных дел, побывал в Министерстве финансов – конечно, на самых ничтожных должностях… В ту пору повстречал он Баратынского, «боровшегося с судьбой суровой», «погибавшего» в холодном Петербурге, – и взял его на буксир. Известно, что именно Дельвиг приохотил Баратынского к поэзии, он же пристроил в печать без ведома Баратынского первые его стихи, – а пока что Дельвиг и Баратынский поселяются вместе (1819 год) и ведут самое веселое, безалаберное, полубогемное, полунищенское существование. Такая жизнь – лучший дар молодости; счастлив тот, кому такая жизнь вовремя дается, счастлив тот, от кого она вовремя отнимается. Поэт Некрасов полагал, что молодая душа «крепнет под грозой»; но в ясную погоду молодая душа правильнее и полнее формируется, запасая между делом массу ценных качеств, которым, возможно, предстоит окрепнуть под неизбежными бурями и грозами взрослой жизни. Известно, что Дельвиг и Баратынский в эти годы сочиняли на ходу «и вместе, и порознь <…> много стихов, не попавших в печать», – одно из таких стихотворений случайно сохранилось; сохранилось также свидетельство о том, насколько нравилось Пушкину это стихотворение:

Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру платили не много,

В лавочку были должны, дома обедали редко.

Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,

Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,

Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),

Шли и твердили, шутя: «Какое в россиянах чувство!»

В октябре 1821 года титулярный советник (9-й класс Табели о рангах) Дельвиг переходит на службу в Публичную библиотеку, под крыло к просвещенному вельможе А. Н. Оленину. Баснописец Крылов становится непосредственным его начальником. Казалось бы, живи и радуйся. Но Оленин был начальником строгим. Конечно, он ничего не имел против поэтических занятий своего подчиненного (все-таки он был вельможей просвещенным), но ему не хотелось, чтобы эти занятия вредили службе. Снова и снова требует он от Дельвига заняться вплотную порученным ему делом, – Дельвиг всячески изворачивается и уклоняется. Современники хорошо знали, что обычное занятие Дельвига «пить и спать и, кроме очень глупых <…> разговоров, ничего не делать», что Дельвиг «обыкновенно просыпался очень поздно, и разбудить его преждевременно было почти невозможно», – то есть, они знали, что Дельвиг категорически не способен к сколько-нибудь регулярной службе. В мае 1825 года Дельвиг вынужден был покинуть Публичную библиотеку с некоторым скандалом, не получив следующего чина, вообще-то полагавшегося ему за выслугу лет.

Впрочем, к этому времени он уже отыскивает прочное место в жизни. С конца 1824 года начинает выходить его альманах “Северные цветы”, сразу же оставивший за флагом “Полярную звезду” Бестужева и Рылеева, – превзошедший ее «качеством и подбором материала, типографской внешностью, иллюстрациями» (Томашевский). С прекращением же “Полярной звезды”, т. е. после 1825 года, “Северные цветы” «становятся единственным русским альманахом, объединяющим литературные силы, а дом Дельвига – своего рода центром столичной литературы» (В. Э. Вацуро). Стать в «центре столичной литературы» в 27 лет от роду, стать вообще одним из лучших издателей в русской истории Дельвиг сумел, вовсе не отказываясь от своих вредных привычек («пить и спать»). Художников друг и советник занимался делами, не становясь при этом дельцом. Литературные силы объединялись вокруг него, потому что лучшие люди к нему тянулись, а дотянувшись – оставались с ним навсегда, потому что сотрудничать с Дельвигом было интересно, легко и приятно.

Успех «Северных цветов» принес Дельвигу относительную материальную независимость, но не обогатил его. Сам Дельвиг смотрел на себя как на «хорошего министра финансов» для Пушкина, как на «хорошего управителя» для Баратынского. Он радовался тому, что способен красиво издать и «продать выгодно» сочинения своих великих друзей, «возвышенных певцов», а потом с особенным удовольствием присылал им честно заработанные деньги. Сотрудники по издательской деятельности были им подобраны замечательные – Плетнев и Сомов (последнего Дельвиг превратил «из противника в сотрудника, а из сотрудника – в друга»). В изданиях Дельвига печатались лучшие русские поэты – Крылов и Жуковский, Вяземский и Языков. Козлов напечатал у него «Вечерний звон», Пушкин – «Дар напрасный, дар случайный…» и «Воспоминание», Жуковский – «Торжество победителей», Баратынский – «Мой дар убог, и голос мой негромок…», «Череп», «Музу», «Последнюю смерть». Дельвиг первым начал широко печатать московских любомудров; со страниц его альманаха шагнул в литературу Гоголь; Дельвиг, вы помните, отважился напечатать и катенинские «Размышления и разборы». Возможно, в русской истории были издатели не хуже Дельвига (Катков, например), но не было у нас издателя проще, милее и человечнее.

В октябре 1825 года Дельвиг женится на Софье Михайловне Салтыковой, – женится по страстной любви; возникшая необходимость в твердом заработке гонит его опять на службу. Дельвиг получает место чиновника в министерстве внутренних дел, здесь он достигает наконец чина коллежского асессора, переходит в 8-й класс Табели о рангах, но эта служба, по замечанию Томашевского, «была связана с какими-то ревизиями губерний и сопряжена с частыми разъездами, отвлекавшими Дельвига от литературной работы». Служба изнуряет Дельвига, он начинает прихварывать, обычная петербургская простуда, привязавшись к нему в положенный срок, укладывает его в постель надолго, по два-три месяца его не отпускает.

Немецкая кровь, кровь русского звездочета смешались в Дельвиге, образовав человека редкого (по поэтической восприимчивости, по тонкости и чистоте душевной), но хрупкого и, в силу этой хрупкости, недолговечного.

В романе Достоевского «Подросток» вдохновенный Версилов говорит о хрупких людях грядущего «последнего дня европейского человечества» – утратив веру, они обратятся друг к другу, вцепятся друг в друга… «Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют всë друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее <…> Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг для друга; каждый трепетал бы за жизнь и за счастие каждого. Они стали бы нежны друг к другу». Конечно, это мечты. Практика показывает, что с утратой «идеи бессмертия» естественная привязанность людей друг к другу слабеет. Достоевский говорит скорее о том, как должны были бы относиться друг к другу люди, утратившие веру, если бы эти люди оказались вдруг, по учению Руссо, натурально добры и прекрасны. «Я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими», – замечает Версилов в оправдание своей возвышенной фантазии. Перед мысленным взором Версилова прокручивается снова и снова минута прощания европейского человечества с христианской верой: люди остались одни, как желали, их многовековая война против Бога окончена: «великий источник сил, до сих пор питавший и гревший их, отходил, как то величавое зовущее светило в картине Клода Лоррена» (Достоевский говорит: «отходил», т. е. не отошел еще окончательно)… Вот это-то минутное просветление, явление которого в будущей жизни человечества проблематично, наблюдалось не раз в прежней, отшумевшей человеческой жизни. Одной из таких минут и явился, по сути дела, Золотой век русской поэзии. В отношениях поэтов пушкинского круга мы находим образцы высочайшей этики: эти полуверы относились друг к другу «по-версиловски», они составляли всë друг для друга. Взрослея, наши поэты начинали задумываться о Боге, начинали к Нему возвращаться – и одновременно утрачивали интерес друг к другу.

К Дельвигу это последнее замечание не относится. Повзрослеть он не успел. Лицейские годы остались для него навсегда главным событием в жизни, лицейские связи до конца были для него священны. Поздние портреты Дельвига показывают нам не взрослеющее, а дряхлеющее лицо. Дельвиг на них, несмотря на ранние морщины, отечность, нездоровую бледность, выглядит по-прежнему подростком. Наверное, он и от брака своего ожидал чудес несколько ретроспективных, – в союзе с Софьей Михайловной чаял он обрести вновь дух лицейского братства… Хорошо это или плохо? Бог весть. «Если не будете как дети…» – сказано в Евангелии, но там сказано «как дети», а не «как старшеклассники». Дельвиг навсегда остался школяром. Открытым для добра, беспечным, деятельным и предприимчивым в играх и шалостях, но цепенеющим и засыпающим перед фатумом взрослой жизни, в грош не ставящим карьерный рост, денежное довольствие и прочие утехи зрелого возраста. Добавим сюда, что на школьной скамье этот странный подросток «с Державиным <…> не расставался», серьезно изучил античную и германскую литературы, что бурный поток лицейского «самиздата» более или менее проходил через его руки, редактировался и рецензировался им. Этот подросток не только родился литератором, но и осознал себя таковым чрезвычайно рано; он уже на школьной скамье целенаправленно готовил себя к профессиональной писательской деятельности. Этот младенец воспитывал свой гений в тиши царскосельских аллей – на глазах у младенца-Пушкина; тем самым он, несомненно, подстегивал Пушкина и окрылял. Он, страшно вымолвить, руководил Пушкиным в эти ранние годы.

Пробежим глазами по переписке Дельвига, в которой его редкие качества видны и осязаемы, в которой больше даже, чем в стихах, сказывается его душа, застенчивая и грациозная.

Вот он пишет Пушкину, находящемуся в ссылке (1824 год), пересказывает для него столичные литературные новости, развлекает его и смешит – одним словом, ободряет: «Карамзин теперь в отчаянии. Для него одно счастие наслаждаться лицезрением нашего великодушного и благословенного монарха. А он путешествует!»

На следующий год семейные дела заносят Дельвига в Витебск, из-за чего он вынужден отложить давно задуманную и взлелеянную поездку в Михайловское. Болезнь, привязавшаяся к Дельвигу в Витебске, дополнительно его задерживает. Наконец, он может сообщить Пушкину дату своего приезда: «Я теперь выздоравливаю и собираюсь выехать из Витебска в четверг на Святой неделе, следственно, в субботу у тебя буду. Из Петербурга я несколько раз писал к тебе: но у меня был человек немного свободомыслящий. Он не полагал за нужное отправлять мои письма на почту. Каково здоровье твое, душа моя?» – Это тот приезд Дельвига к Пушкину, когда они, встретясь на крыльце дома, плакали и целовали руки один другому.

В феврале 1826 года Дельвиг, уже женатый, пишет холостому и ссыльному Пушкину: «По письму твоему приметил я, что ты изволишь на меня дуться, быть может, за долгое мое молчание. Исправься, душа моя, от такого греха; будь человеком, не будь зверем! Пиши ко мне по-прежнему…»

В марте 1827 года Дельвиг пишет Пушкину, застрявшему в Москве: «Милый друг, бедного Веневитинова ты уже, вероятно, оплакал. Знаю, смерть его должна была поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасной молодостью <…>. В день его смерти я встретился с Хвостовым и чуть было не разругал его, зачем он живет. В самом деле, как смерть неразборчива или жадна к хорошему <…>. Ей, верно, хочется нас уверить, что она слепа, как Амур, дура».

Из Харькова, куда загнали его обязанности службы, Дельвиг пишет Баратынскому письмо, разбитое, в духе канцелярского правописания, на параграфы: «§ 1-й. Поздравляю тебя и милую жену твою с наступающим праздником Воскресения Христова. <…> 3-й. Пишешь ты ко мне редко <…> § 4. Я начинаю говеть. Прошу у вас прощенья. § 5-й. Письмо мое с виду покажется постороннему человеку очень порядочным, но ты знаешь меня, и параграфы мои тебя не обманут. § 6-й. Как начал, так и кончу, соблюдая принятую мною форму <…> § 9. Желаю и прошу Бога помочь мне вырваться отсюда и поскорее обнять вас, милые друзья мои».

Получив от Баратынского неожиданно быстрый ответ, Дельвиг приходит в умиление: «Душа моя, я получил письмо твое, как не знаю что-то редкое, драгоценное. Теперь только понимаю, какую цену имели для тебя мои письма в Финляндии. Понимаю и каюсь, что редко писал к тебе <…> Вообрази, я на чужой стороне, занят поверкою счетов и допросами по целым дням».

На следующий год, 1829-й, Дельвиг пишет Баратынскому, торопя его с присылкою стихов, и добавляет при этом: «Ужели ты думаешь, что твои стихи мне только надобны для альманаха? Мне нужно для души почитать их, она, бедная, голодна и сидит на журнальных сухариках. Сжалься».

Смерть, «слепая, как Амур», уже караулила его в это время. Софья Михайловна Дельвиг непоправимо испортила жизнь своему мужу и, несомненно, ускорила его кончину. Выдающуюся роль в крушении этого семейного союза, начинавшегося столь счастливо, сыграла Анна Петровна Керн. По воспоминаниям А. И. Дельвига, двоюродного брата нашего поэта, эта вавилонская блудница «наняла небольшую квартиру в одном доме с Дельвигами и целые дни проводила у них, а в 1829 году переехала к ним и на нанятую ими дачу»; то есть она ни на минуту не оставляла Софью Михайловну своим вниманием. Андрей Иванович замечает: «Мне почему-то казалось, что она с непонятной целью хочет поссорить Дельвига с его женою». Непонятного тут мало – люди, подобные А. П. Керн, всегда хотят привести семейную жизнь своих знакомых к тому состоянию, в котором находится их собственная семейная жизнь. Вероятно, такие люди «считают свою мудрость истинною, а потому также и других желают научить тому, что сами признали за истину». Стараниями таких людей наполняется ад. Несомненно, Анна Петровна внушала Софье Михайловне идею свободы, которой подлежит высокоразвитая женская личность; несомненно, она указывала ей на смешные стороны в характере ее мужа: этот мешковатый, замкнутый господин, совсем некрасивый, совсем непохожий ни на молодого бога, ни на конногвардейского офицера, не должен был претендовать на исключительное место в сердце своей обворожительной супруги. Замечательно при этом то, что Анна Петровна относилась к Дельвигу по-своему неплохо и уж во всяком случае – прямого зла ему не желала. Страничка-другая, посвященные Дельвигу в известных «Воспоминаниях» Анны Петровны, принадлежат, наряду с воспоминаниями Пушкина и Вяземского, к лучшей мемуарной литературе о Дельвиге, которой мы располагаем. Анна Петровна с удовольствием вспоминала в старости о том, как «барон Дельвиг был любезен и приятен <…> в семейном кружке, где я имела счастие его часто видеть», нахваливала его «истинный великобританский юмор»; особой тонкостью отличается следующее ее замечание: «Он всегда шутил очень серьезно, а когда повторял любимое свое слово “забавно”, то это значило, что речь идет о чем-нибудь совсем не забавном, а или грустном, или же досадном для него!» Вид Дельвига грустного, Дельвига раздосадованного был неплохо знаком Анне Петровне – грустью и досадой Анна Петровна напоила Дельвига допьяна. Но ведь такие вещи делаются, повторюсь, не по личной злобе. Наверное, Анна Петровна с неменьшим удовольствием сыграла бы с Дельвигом против Софьи Михайловны, оставив ее в дурах, будь Антон Антонович к таким играм предрасположен. Но поскольку Антон Антонович был, как мальчик, влюблен в свою жену, то Анне Петровне показалось удобнее сыграть с Софьей Михайловной против Дельвига. Легковозбудимая, «вечно увлекающаяся» Софья Михайловна (плод любви просвещенного российского галломана и природной француженки) охотно внимала внушениям и указаниям своей старшей подруги. Семейный очаг Дельвига стал походить поэтому на зажженную опытной рукой пригородную помойку или свалку. Как заметил (не без тайного восхищения) один советский исследователь: «Софья Михайловна не могла и не хотела противостоять новым увлечениям».

Дельвиг в каком-то оцепенении наблюдал за происходящим. Справиться со своей бедой он не мог. Некому было и пожаловаться на такую беду. Он написал жалкое и страшное стихотворение «За что, за что ты отравила //Неисцелимо жизнь мою?..», потом старательно вымарал его (найденное в бумагах Дельвига, оно было разобрано и напечатано сто с лишним лет спустя после его кончины). Словесный портрет Дельвига, относящийся к последнему периоду его жизни, постарался набросать Ю. Тынянов: «Дельвиг постарел и обрюзг, запирается по неделям в своем кабинете, сидит там нечесаный и небритый и улыбается бессмысленно; <…> встает, кряхтя, с кресел, идет к шкапчику, достает оттуда вино и трясущимися руками наливает стаканчик, говоря при этом старое свое словцо: “Забавно”». Было ему в ту пору тридцать два года.

В январе 1831 года Анна Петровна Керн, пересказав своему приятелю Вульфу главные столичные сплетни, сделала в конце письма следующую приписку: «Забыла тебе сказать новость: барон Дельвиг переселился туда, где нет ревности и воздыханий».

Софья Михайловна в июне 1831 года вышла замуж вторично.

Когда начинаешь без подготовки (т. е. без книги в руках) вспоминать о стихах Дельвига, то вспоминаются какие-то обрывки – те именно строчки, в которых обаятельная личность Дельвига выражается без ухищрений. «Друг Пушкин, хочешь ли отведать // Дурного масла, яйц гнилых?..», «Федорова Борьки // Мадригалы горьки…», «Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком…» – в таких-то безделках, написанных экспромтом, Дельвиг сохранился для нас лучше, чем в многодумных и многодельных своих произведениях.

Из этого можно вывести простое заключение: личность Дельвига значительнее, чем его стихи. Главные сведения об этих последних можно найти у Томашевского: «Уже в 1810-х годах Дельвиг наметил два основных вида своей лирики: подражания древним и стихотворения в духе русских народных песен, и в дальнейшем лишь совершенствовал избранные им виды стихотворений, находя для них идеальное выражение». Античность Дельвига была античностью «без археологии». Отдав дань модному в ту пору увлечению Анакреоном и Горацием, Дельвиг обратился затем «к более глубокому источнику античности, к идиллиям Феокрита». Но Феокрит без археологии – это мечты о Феокрите. Вспомним резкое замечание Катенина, высказанное Пушкину: «Ты знаешь мое мнение о светилах, составляющих нашу поэтическую плеяду: в них уважал Евдор одного Феокрита; et ce n’est pas le baron Delwig, je vous en suis garant». Единственным «Феокритом» в русской поэзии, по мысли Евдора-Катенина, был сам Пушкин. Путь Дельвига казался ему тупиковым. Пушкин, напротив, с восхищением писал: «Идиллии Дельвига для меня удивительны. Какую силу изображения надо иметь, дабы так совершенно перенестись из 19 столетия в золотой век, дабы угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы». Конечно, «угаданная греческая поэзия» не есть подлинная поэзия Древней Греции. Цель Дельвига в поэзии – народность и простота, «поиск подлинно народного духа». Импульс к поиску шел тут, несомненно, от немецких романтиков; направление поиска найдено было Дельвигом самостоятельно. Его идиллии – это некий намек на античность, некое чувство античности или, по выражению Томашевского, «окраска “под античность”». В том же совершенно ключе решалась Дельвигом и проблема русской песни. Его народность – без этнографии. «Его песня была рассчитана не на музей, а на живых исполнителей». Дельвиг отыскивал (или скорее угадывал) какие-то элементарные начала народного духа с его наивностью и простотой, опираясь в своем песенном творчестве на реальный песенный репертуар, бытовавший в Петербурге 20-х годов XIX столетия. Подлинная народная песня, занесенная в город модным поветрием, нарождающийся городской романс, псевдонародная оперная ария из «Мельника» или «Днепровской русалки» – все у него шло в обработку.

Конечно, между Катениным, улавливавшим те же импульсы, но шедшим до конца, и Дельвигом, остановившимся в начале пути и только совершенствовавшим свои исходные робкие интуиции, только «находившим для них идеальное выражение» (т. е. лучше подбиравшим колера при окраске своих произведений «под народность»), сходства было немного. Примечательно однако, что именно стилизации Дельвига «проникли в народный репертуар», став «решительным сдвигом» по сравнению с народными песнями Львова, Нелединского-Мелецкого, Дмитриева, Карамзина (романсы, написанные на русские песни Дельвига, живы до сих пор). В эти стилизации много было вложено трудолюбия и настоящего мастерства. В этих стилизациях, как и в своей издательской деятельности, Дельвиг сполна проявил присущий ему практический разум. Легкой походкой двигался он к успеху, легкой рукою его захватывал. По этим-то стилизациям учился (и выучился) Кольцов.

Впрочем, про Кольцова мы будем говорить позже, а пока что подытожим наш короткий рассказ о поэзии Дельвига.

Интуитивист и мечтатель, Дельвиг затрагивает самые сложные, самые «заветные» для своего времени поэтические темы (неслучаен параллелизм в поисках Дельвига и Катенина, неслучайно влияние его на Пушкина и Кольцова). Талант Дельвига невелик, но чуткость Дельвига, его беспримерная «поэтическая восприимчивость» вполне заменяют ему талант. Вспомним еще раз слова Пушкина, восхищавшегося идиллиями Дельвига и удивлявшегося им: «Какую силу изображения надо иметь, дабы так совершенно перенестись из 19 столетия в золотой век». Но ясно же, что человек, приложивший руку к самому зарождению, к воплощению Золотого века русской поэзии, не может быть вполне чужд Золотому веку древнегреческой, германской или испанской поэзии. О Золотом веке любой национальной культуры такой человек способен будет говорить со знанием дела – просто потому, что золото есть в нем самом. «Сила изображения» тут совсем не при чем, точнее сказать – способность подражать древним Дельвиг приобрел, существенным образом оставаясь собой. Есть высота, на которой все лица одинаково освещаются нездешним светом и становятся одинаково привлекательными, становятся похожими.

В начале 20-х годов Дельвигом была написана элегия, начальная строфа которой всегда вызывала у меня странное беспокойство, волнение. Выслушайте эту строфу: она настоящая дельвиговская:

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, ―

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Судьба не была чрезмерно суровой к Дельвигу. Взрослая жизнь его не затянулась. Милой тенью промелькнул по страницам русской истории застенчивый певец, которого любили, как брата, Пушкин и Баратынский. Эти двое будут жить в памяти людей долго, долго – долгой, стало быть, будет и наша память о бароне Дельвиге.

Вяземский тоже был другом Пушкина, но не таким, как Дельвиг.

Дельвигу и в страшном сне не могла бы привидеться мысль о литературном соперничестве с Пушкиным – Вяземский до поры до времени к такому соперничеству стремился. Признать главенство Пушкина в нашей литературе Вяземский не мог хотя бы потому, что безусловным главой русской литературы представлялся ему до конца жизни Карамзин.

По словам современного исследователя, Вяземский был у нас «самым радикальным карамзинистом» – ни Батюшков, ни Жуковский, ни тем более сам Карамзин не были карамзинистами до такой степени. Вяземский же проявлял, особенно в период противостояния «Арзамаса» и «Беседы», настоящее бешенство в отстаивании карамзинистских ценностей и идеалов. Причины столь радикального пристрастия Вяземского к Карамзину лежат на поверхности: Карамзин был старым другом его родителя. В 1804 году Николай Михайлович вошел в семью Вяземских, женившись на сводной сестре нашего поэта, а в 1807 году, после смерти Андрея Ивановича Вяземского, стал опекуном молодого князя. В стихах, написанных в 1817 году, Вяземский дает Карамзину такую характеристику:

Ты юности моей взлелеял сирый цвет,

О мой второй отец!…

«Со вступлением Карамзина в семейство наше, – вспоминал он шестьдесят лет спустя, – русский литературный оттенок смешался в доме нашем с французским колоритом, который до него преодолевал <…>. По возвращении из пансиона, нашел я у нас Дмитриева, Василия Львовича Пушкина, юношу Жуковского и других писателей». По возвращении из пансиона четырнадцатилетний Вяземский застал у себя дома верхнюю крону, коронку тогдашней русской литературы и со всем пылом молодости начал сам на эту высоту вскарабкиваться. Усилия его не пропали даром: в начале 1810-х годов Вяземский, как равный, вошел в избранный писательский круг, собравшийся возле Карамзина.

Вступление в литературу Пушкина, его стремительный взлет были Вяземскому не ко времени. Вяземский сразу почувствовал, что «этот бешеный сорванец нас всех заест, нас и отцов наших». До появления Пушкина дела у него шли неплохо: он находился в самом центре литературы, перед ним открывались радужные перспективы. С появлением же Пушкина все как-то покривилось, начались какие-то осложнения, началось, скажем прямо, медленное, но неотвратимое падение литературной репутации Вяземского.

Современный исследователь В. В. Бондаренко, автор первой (и пока что единственной) книги о Вяземском в русской литературе, написал по поводу отношения своего героя к Пушкину следующее: «Как умный человек, князь Петр Андреевич не мог не видеть того <…>, что возвышение Пушкина так или иначе скажется на месте Вяземского в этой литературе <…>. Каково было даровитому, честолюбивому, признанному всеми Вяземскому следить за успехами младшего гения! Щедрого же душевного бескорыстия, свойственного Жуковскому, Вяземскому никогда не хватало. В конце концов он смирил (или глубоко запрятал) гордыню, искренне полюбил Пушкина, начал его опекать (может быть, не без влияния того же Жуковского). Лишь очень глухие, затаенные следы ранней ревности к пушкинской славе мы находим в разных высказываниях Вяземского».

В сказанном здесь много справедливого, но замечу сразу же: Вяземский был достаточно умен, чтобы не выставлять напоказ свои собственные «самолюбие» и «ревность». Вяземский до конца жизни сражался не за свое «место в этой литературе», но за место в этой литературе Жуковского, Батюшкова, Карамзина.

Вспомним брюзгливое замечание Вяземского, относящееся к 1851 году: «Где-то было сказано, например, что к так называемому пушкинскому периоду принадлежит Жуковский. Уж если подразделять литературу нашу на краткие и сбивчивые удельные периоды, то правильнее сказать, что Пушкин принадлежит к периоду Жуковского». Для карамзиниста Вяземского дикая логика этого рассуждения – единственно возможная логика. Ясно же, что Карамзин родил Жуковского и Батюшкова, Жуковский и Батюшков родили Пушкина… В титульном списке русских писателей Пушкин занимает достойное своего светлого таланта место – третье или даже второе от вершины, от неприступного Николая Михайловича Карамзина.

Понять, что Пушкин перестал быть карамзинистом в 1818 году, а к середине 20-х годов оставил Карамзина и всех его последователей далеко-далеко позади, Вяземский никогда не мог. Для него Пушкин остался навсегда племянником Василия Львовича – младшим карамзинистом, который во многом сравнялся со своими учителями и даже проложил кое-какие «новые поэтические пути, не изведанные его предшественниками», но принципиально ничем от них не отделился… «Недооценка» – ключевое слово, определяющее отношение Вяземского к Пушкину (и, кстати сказать, давно гуляющее по научной литературе, посвященной вопросу этих отношений). В разные годы жизни Вяземский по-разному относился к Пушкину, но недооценивал его всегда. Гармонии, сердечного лада было в их отношениях немного.

Время между 1817 и 1821 годами – время наибольшей популярности Петра Андреевича Вяземского. В дальнейшем его поэтическая репутация только падала. К концу первого десятилетия после пушкинской гибели он окончательно выпал из литературы. «Выдержал я испытание и заговора молчания, который устроили против меня, – писал он в глубокой старости. – Я был отпет: кругом могилы моей, в которую меня живого зарыли, глубокое молчание».

Надобно сказать, что Вяземский с честью выдержал испытание молчанием. Верность поэзии он сохранил до конца. Последние стихи Вяземского помечены 1877 годом, то есть написаны в восьмидесятипятилетнем возрасте. Л. Я. Гинзбург заметила как-то по поводу этих последних стихов: «Если бы можно было их напечатать, едва ли они привлекли внимание современников». Замечание справедливое! В. С. Нечаева о поздней поэзии Вяземского отозвалась так: «Лучшие по глубине лиризма стихи из всех написанных за долгую жизнь», – и этому замечанию в меткости не откажешь.

Молчание вокруг имени Вяземского продолжалось и после его кончины; вакханалии нашего «серебряного века» не коснулись его памяти, у главных литературных деятелей той эпохи не было интереса к его стихам (лишь Блок мимоходом упомянул как-то раз о «грубоватом Вяземском»).

Литературное воскрешение Вяземского началось в самые черные годы долгой российской истории: в 1932 году Дурылин выступил с нашумевшей статьей «Декабрист без декабря», в 1935 году В. С. Нечаева выпустила том его стихов в издательстве «Academia». Интерес к Вяземскому возник в то время не на литературной, а на политической почве. Заговор молчания вокруг его имени не мог продолжаться, потому что Вяземский был автором отвратительного стихотворения «Русский бог», немецкий перевод которого отыскался в бумагах Карла Маркса. В умывшейся кровью России пришелся ко двору Вяземский – друг декабристов, «вольтерьянец начала XIX века и вольнодумец 1820-х годов».

В 1963 году под редакцией той же Нечаевой выходит научное издание «Старых записных книжек»; Лидия Гинзбург дважды (в 1958 и 1986 годах) издает стихи Вяземского в Большой серии «Библиотеки поэта»; в 1984 году Л. В. Дерюгина выпускает представительный том его литературно-критической прозы. С середины 80-х годов Вяземский, по «индексу цитирования» в научной литературе, становится одним из первых русских поэтов.

Замечу, что, при всем современном интересе к Вяземскому, отношение к нему далеко еще не установилось. Существует некое благоволение к Вяземскому; на фоне этого благоволения высказываются самые противоречивые мнения как о его творчестве, так и о его личности.

Возьмем не самый сложный, казалось бы, вопрос – вопрос об отношении князя Вяземского к религии. Выслушаем мнения экспертов.

«Об одном следует сказать с полной определенностью, – говорит Бондаренко, – Вяземский никогда не был атеистом».

«Старый безбожник, – с той же определенностью аттестует Вяземского Нечаева. – Истый ученик Вольтера».

«Истинно церковный человек», – характеризует Вяземского М. М. Дунаев.

«Иллюзии загробного блаженства Вяземский отверг, – сообщает Л. Я. Гинзбург, – но был период, в 40-50-х годах, когда Вяземский пытался найти облегчение в религии».

По мысли Лидии Яковлевны, период этот быстро закончился, и в поздней поэзии Вяземского «тематика богоборчества, пресыщения затянувшейся, исчерпавшей себя жизнью, жажды “ничтожества” нашла для себя особое словесное выражение». (Это-то «особое выражение» поздних стихов Вяземского и вызвало восторженную оценку Нечаевой, приведенную выше: «Лучшие по глубине лиризма стихи из всех написанных».)

«Его стихи, перелагающие молитвенный настрой души поэта, – возражает Дунаев, – узнаются по близости их <…> звучанию храмовых песнопений».

«Вяземский не раз занимал пост церковного старосты от прихожан в московском храме Вознесения на Большой Никитской, – уточняет Бондаренко, – что, разумеется, вряд ли было возможно в случае его атеистических убеждений. Хотя одновременно с этим князь Петр Андреевич позволял себе очень небезобидные шутки по адресу Православной Церкви и ее догматов».

Примем как данность: Вяземский остается в современной России поэтом неразгаданным. Возьмем на себя труд перелистнуть со вниманием страницы его биографии, постараемся окинуть его жизненный путь свежим взглядом. Может быть что-то такое, незамеченное другими, и удастся нам разглядеть. По крайней мере, сможем мы внести свою лепту в современную сумятицу представлений о Вяземском и несколько увеличить ее суммарный объем.

Любое жизнеописание Вяземского начинается с рассуждений о его родовитости. Биографы с увлечением представляют нам Вяземского – образцового русского аристократа, рюриковича, прямого потомка Владимира Мономаха. Глухо упоминается, правда, что одной из прабабушек нашего поэта была «пленная шведка» (в степени аристократизма которой можно усомниться), но тут же добавляется, что родной бабкой Петра Андреевича по отцу была зато урожденная Долгорукова.

Между тем обстоятельства рождения нашего героя нельзя признать ни образцовыми, ни хотя бы нормальными. В христианском государстве было и есть абсолютно непреодолимое препятствие для всех желающих вступить в законный брак. Таким препятствием является наличие живой жены у предполагаемого жениха или замужность предполагаемой невесты. Вспомним сарказмы Л. Толстого по поводу стремления Элен Безуховой выйти замуж при живом муже… Мать Вяземского оказалась счастливее (или несчастнее) Элен Безуховой. Праздношатающийся русский европеец Андрей Иванович Вяземский, странствуя по Франции, повстречал замужнюю ирландку Дженни Квин (урожденную О'Рейли), полюбил ее, соблазнил и увез на жительство в Россию. Одураченный муж Дженни Квин был иностранцем и иноверцем, денег у старшего Вяземского было всегда очень много, и эти два обстоятельства позволили ему легализовать свою страсть. Развод, новое венчание – все было обстряпано в кратчайшие сроки, и наш поэт родился рюриковичем.

Пятно незаконнорожденности, однако, явственно отпечаталось на курносой физиономии Петра Андреевича Вяземского. Вот уж кто был у нас во всех смыслах отпрыском «случайного семейства»!

Обстоятельства рождения и воспитания Вяземского почти неотличимы от обстоятельств рождения и воспитания Лаврецкого (герой тургеневского «Дворянского гнезда»). Об участии рано умершей матери в воспитании будущего поэта свидетельств никаких не сохранилось, – она была женщиной доброй, но разобраться в сложностях русской жизни и как-то подготовить к ней сына было, конечно, не в ее силах. Зато отец всласть над ним экспериментировал, всласть его уродовал. Видный представитель российского просвещенства, Андрей Иванович Вяземский «все предметы оценивал <…> с точки зрения их разумности и все, что находил неразумным‚ сурово искоренял». Сын у Андрея Ивановича рос нервным, самолюбивым и при этом неласковым, даже «угрюмым», – одним словом, неразумным. Юного князя «пробовали держать в строгости, чтобы не сказать в черном теле», попросту сказать – драли, как сидорову козу: француз-гувернер сек его бритвенным ремнем, отец собственноручно розгами. В сильно близоруком, впечатлительном ребенке мудрый отец старался воспитать мужество – его, например, бросали в Остафьевский пруд и оставляли там барахтаться. Мальчик боялся темноты, – в глухую ночь его одного посылали прогуляться в Остафьевскую рощу. К математике Петр Андреевич испытывал всю жизнь непреодолимое отвращение, но был с четырехлетнего возраста запойным читателем поэзии, притом серьезной, – отец, которого поэт-сын назвал впоследствии «светлым умом вольтеровской эпохи», старался сделать из него именно математика. Он считал, что математика дисциплинирует ум…

Впрочем, в выборе учителей для сына Андрей Иванович недалеко ушел от еще одной представительницы вольтеровской эпохи в России – фонвизинской госпожи Простаковой: Цыфиркины, Вральманы и Кутейкины не переводились в Остафьевском дворце. «Не знаю, как и чем объяснить себе, – писал Вяземский в старости, – но выборы наставников, гувернеров, учителей моих были вообще неудачны». До тринадцати лет Вяземский ничему всерьез не учился. Ему разрешалось зато присутствовать при разговорах взрослых, которые в большом количестве собирались в открытом доме Андрея Ивановича Вяземского и «в самой непринужденной обстановке», за вином, картами, литературными и политическими сплетнями, проводили время далеко за полночь. Там-то и приобрел юный Петр Андреевич на всю жизнь репутацию и квалификацию остроумца. Некрасивый, болезненно-замкнутый талантливый мальчик пробивал себе дорогу во взрослую жизнь бойкими и забавными словечками, импровизированными «устными выходками», которые сам Вяземский назвал в старости «проблесками <…> будущего авторства моего».

Вяземскому было не более двенадцати лет, когда первый отец окончательно в нем разочаровался. «Настал день, – сообщает современный исследователь, – когда заботу сменила отчужденная холодность – отец бросил попытки понять загадочного угрюмца-наследника». (Под «заботой» следует здесь понимать бритвенный ремень, темную рощу, Остафьевский пруд и толпу невежественных, полупьяных иностранных гувернеров, на которых, как я уже отметил, Андрей Иванович никогда денег не жалел.) Вяземский в старости так вспоминает этот день: «Однажды, это было летом, в селе нашем Остафьеве, отец вызывает меня к себе. Нашел я его на террасе, выдающейся в сад. Перед ним был стол, на столе бумага, чернильница и перья. Довольно сурово, но видимо и грустно озабоченный, приказал он мне сесть и писать под диктовку его. Диктовал он на французском языке. В импровизации своей – он мастер был говорить и большой диалектик – изложил он картину моего воспитания, не отвечающего желаниям его; беспощадно вычислял все недостатки и погрешности мои. Обвинительный акт ничего не пропустил и был полновесен. Между прочим отец упоминал, как доволен он дочерьми своими, которые утешают и радуют старость его, тогда как я…» Придя в умиление от собственного красноречия, «светлый ум вольтеровской эпохи» пустил слезу и отправил сына восвояси, приказав ему переписать продиктованный текст набело. Вяземский заканчивает свой рассказ простой фразой: «Я не был растроган этою сценою».

После сцены на террасе мальчиком совсем перестали заниматься. Матери к тому времени не было уже на свете. Потомок Владимира Мономаха и наследник громадного состояния рос теперь, как трава в поле. Наконец, по совету вступившего в «случайное семейство» Карамзина, юного князя отправили в Петербург в иезуитский пансион. Год, проведенный в этом пансионе, составил начальное и полное образование Вяземского, больше он никогда и ничему уже не учился. Современный исследователь замечает, что «пансионский год – 1805 – стал для Вяземского тем же, чем были для Пушкина лицейские годы». Правильнее будет сказать, что иезуитское воспитание удобно наложилось на «французский колорит», царивший в родительском доме до вступления в него второго отца. В результате Вяземский усвоил навсегда безотрадный, но, с иезуитской точки зрения, правильный взгляд на русскую народность, русскую историю, русскую национальную культуру. (В этом отношении, Вяземский разделил судьбу Батюшкова, об «иезуитском» компоненте в жизни которого мы в свое время говорили.)

Я остановился на годах учения Петра Андреевича Вяземского, потому что без них нельзя понять его творчества. Скажем, он вряд ли стал бы певцом «антигрибоедовской», «допожарной» Москвы, певцом старинного московского барства, певцом старинного московского семейства, когда бы его собственное детство было хоть сколько-нибудь нормальным. На языке психологов этот недуг называется «когнитивным диссонансом»: человек, неготовый принять с покорностью свалившееся на него страдание, неспособный осмыслить свое несчастье духовно, начинает идеализировать пережитое страдание, начинает оправдывать своих мучителей – тех, по чьей вине пришлось ему пострадать… Афанасий Афанасьевич Фет, еще один питомец «случайного семейства» в русской поэзии, еще одна жертва наезднической женитьбы русского аристократа на замужней иностранке, в одном из последних своих стихотворений с потрясающей точностью описал тот же недуг: «Нет ни надежд, ни сил для битвы – // Лишь, посреди ничтожных смут, // Как гордость дум, как храм молитвы, // Страданья в прошлом…»

В старости Вяземский напишет про своего отца: «Любовь моя и уважение к нему были, так сказать, чувством и плодом посмертным». Слов нет, любить человека после его смерти легче и удобнее, чем при жизни. Но в этом случае любишь ведь свою мечту о человеке, а не реальность. Говорю это не в осуждение. Реальность, с которой столкнулся в детские годы Вяземский, была совершенно невыносимой. И конечно, Андрея Ивановича Вяземского на пушечный выстрел нельзя было подпускать к воспитанию сына. Но кто мог оградить нашего поэта от такого воспитателя? Один Бог. Проблема, с которой столкнулся Вяземский на заре жизни, – проблема христианской судьбы. Родителей не выбирают, с родителями человеку везет или не везет. Петру Андреевичу Вяземскому крупно не повезло с родителями. В восемьдесят пять лет он живо ощущает мифическую вину перед отцом и, в назидание потомству, записывает старческой рукой покаянные слова: «Я не в радость был отцу моему <…> Я более боялся, нежели любил его», – конечно, это следствие тяжелой душевной травмы, полученной в детском возрасте.

(Проблема христианской судьбы проясняется для нас в общих чертах при знакомстве с Символом веры, в первом члене которого Бог-Отец назван Вседержителем. То есть обстоятельства нашей жизни Бог берет на себя. Легкая, счастливая судьба не является знаком особого Божьего смотрения, – скорее подобная судьба указывает на то, что от этого именно человека Бог многого не ждет и потому дает ему задание простое. В жизненной школе, как и в школе обычной, трудные задания достаются лучшим ученикам… Судьба Вяземского «грустна, но не сказать чтоб уникальна»: Пушкин тоже родился в «случайном семействе», тоже обделен был в детстве любовью и пониманием со стороны близких. Отец Фета тоже соблазнил и увез в Россию замужнюю иностранку, но не был так ловок в обстряпывании своих матримониальных дел, как Андрей Иванович Вяземский: Фет в четырнадцать лет внезапно лишился «всего, чем он неотъемлемо обладал, – дворянского звания, имущественных прав, национальности, русского гражданства», и около сорока лет добивался права носить фамилию отца… Мы видим, что названные три поэта получили в начале жизни сходные задания, но выполнили их по-разному. Пушкин каким-то непостижимым образом переплавил свои страдания в благоухание и свет, Фет не пустил свои страдания в лирику, нашел в сфере чистой поэзии отдушину, отдых от жизненной борьбы с ее грязью и кровью, Вяземский в свои страдания зарылся с головой:

Свой катехизис сплошь прилежно изуча,

Вы Бога знаете по книгам и преданьям,

А я узнал Его по собственным страданьям

И где отца искал, там встретил палача.

Все доброе во мне, чем жизнь сносна была,

Болезнью лютою все Промысл уничтожил,

А тщательно развил, усилил и умножил

Он всë порочное и все зачатки зла.

Жизнь едкой горечью проникнута до дна,

Нет к ближнему любви, нет кротости в помине.

И душу мрачную обуревают ныне

Одно отчаянье и ненависть одна.

Вот чем я Промыслом на старость награжден,

Вот в чем явил Свою премудрость Он и благость:

Он жизнь мою продлил, чтоб жизнь была мне в тягость,

Чтоб проклял я тот день, в который я рожден.)

Чтобы нам не возвращаться больше к этой тяжелой теме, выделю теперь три основных черты личности Вяземского, которыми он был обязан своей принадлежностью к «случайному семейству».

1). «Простодушие с язвительной улыбкой», отмеченные Пушкиным.

Будучи по природе своей человеком добрым, имея драгоценный дар русского простодушия, русской прямоты, Вяземский был вместе с тем настоящей «язвой»: неуживчивым, «неуимчивым» человеком, тяжелым спорщиком. В детстве его мало любили, и неверие в себя, неверие в свою способность вызывать любовь в близких людях сидели в нем очень глубоко. Вяземскому-литератору присуща ущербность беспризорника, который втайне жаждет любви окружающих, но в любовь не верит и на любые реальные проявления человеческого сочувствия отвечает резкими выходками – ощетинивается, ощеривается…

2). Элементарная русофобия Вяземского, от которой Пушкин так устал к концу жизни. Ниже мы подробнее поговорим об этом качестве Петра Андреевича. В том, что оно было, как теперь говорят, «родом из детства», никаких сомнений нет.

3). «Возвышенный ум» Вяземского.

Наш герой был, конечно, очень неглуп, однако в глубине души он прекрасно знал цену своему уму и вслух неоднократно на эту тему проговаривался: «Я давно уже знаю и давно говорю, что я ноль», «Я всегда плыл по течению» и т. п. Тонкий слой французской образованности (подновлявшийся в основном чтением газет, относящихся к одной из самых тусклых во всей французской истории культурных эпох – к периоду Реставрации, к правлению Луи-Филиппа) прикрывает у Вяземского отсутствие сколько-нибудь серьезного умственного труда, серьезных знаний, серьезного образования. Вяземский – не Катенин.

Последний, кстати сказать, в феврале 1823 года дал нашему герою примечательную характеристику. Не предназначенная для посторонних глаз, скрытая в частной переписке, она предельна резка, но в целом информативна. Как вы помните, Вяземский был шурином Карамзина, – Катенин в своем отзыве называет его просто «шурином», указывая тем самым на литературную родословную Вяземского, на генезис всех его литературных идей. Вот этот отзыв: «Все, что мне ни попадается в руки из сочинений сего остроумнейшего шурина, утверждает меня в мысли, что он не только что сбит с пути, не только что избалован и привык врать, не только что невежа и безграмотный, но что он, в строгом смысле слова, Дурак». Прямота Катенина способна вызвать оторопь у современного читателя, привыкшего, во-первых, к солидному глянцу, которым покрыты для нас портреты главных литературных деятелей пушкинской эпохи, а во-вторых, привыкшего к несколько иной оценке умственных способностей Вяземского.

Но ум Вяземского – незавидный ум. Это полемический, колючий ум – ум, придирающийся к словам и, как репейник, за слова цепляющийся. К деятельности вызывали его чужой успех, чужая слава, которые слишком часто казались ему незаслуженными. Когда в славе был Пушкин, он цеплялся к Пушкину, когда в славе был Белинский, он цеплялся к Белинскому, когда в славе был Катков, он, как репейник, цеплялся к Каткову. Когда все бранили «Выбранные места», Вяземский защищал эту книгу, когда все восхищались «Войной и миром», Вяземский на эту книгу нападал. Канцлер Горчаков, анархист Бакунин, славянофил И. С. Аксаков, косолапый клеветник П. В. Долгоруков, Герцен – издатель «Колокола», либеральные историки Пыпин и Костомаров – все эти деятели, возбуждавшие в разное время общественное сочувствие, были выведены Вяземским на чистую воду, все они были Вяземским разоблачены.

Отдельные стихотворные разоблачения Вяземского заслуживают внимания и сочувствия (позже мы поговорим об этом), но успехи Вяземского в указанной области были простым следствием выбранного им метода: если бранить подряд все модное, все заметное, то неизбежно иной раз выбранишь и дурное.

Тютчев, бесконечно снисходительный к любой человеческой слабости (кроме слабости ума) и бывший к тому же личным другом Вяземского, вынужден был однажды заметить: «И старческой любви позорней //Сварливый старческий задор». Эти стихи, известные каждому грамотному человеку в России, относятся непосредственно к нашему герою, они написаны о нем.

Чтобы закончить наконец затянувшийся разговор, посвященный уму Вяземского, приведу еще позднее (1877 года) суждение Вяземского о собственной поэзии: «Странное дело: очень люблю и высоко ценю певучесть чужих стихов, а сам в стихах своих никогда не гонюсь за этою певучестью. Никогда не пожертвую звуку мыслью моею <…> полагаю, что если есть и должна быть поэзия звуков и красок, то может быть и поэзия мысли». В. С. Нечаева совершенно справедливо возражает на это: «Выражение Вяземского “поэзия мысли” надо понимать <…> как творчество, пытающееся воздействовать на читателя не художественным образом, а логическим убеждением. Естественным следствием такого подхода к поэзии был внутренний разлад – органический порок, порождавшийся постоянной борьбой логики и поэтического алогизма». Заметим со всей определенностью: Вяземский не был никогда поэтом мысли в том смысле, в каком были поэтами мысли Тютчев или Баратынский. В поэзии Тютчева, например, по глубокому замечанию Кожинова, «суть дела вовсе не в философии‚ не в системе мыслей‚ но в самом образе мыслителя. Этот человеческий образ обладает настолько всепроникающей и мощной энергией‚ что идеи‚ выраженные в том или ином стихотворении‚ предстают не как самостоятельное‚ самодовлеющее содержание‚ но только как отдельные проявления‚ как своего рода духовные “жесты” этого образа». То же можно сказать и про поэзию Баратынского. Запомним на будущее: в «поэзии мысли» главное не мысли (по едкому замечанию Розанова, «мысли бывают разные»), а тот центр, из которого мысли исходят: мыслящий и страдающий субъект, мыслящий и страдающий человеческий дух. Стихи Вяземского относятся, конечно, к другому поэтическому ведомству. Задумываясь об «образе мыслителя», каким был Вяземский, пытаясь представить свойственные ему «духовные жесты», необходимо приходишь к образу взъерошенного, рассерженного гостя, которого недружелюбные хозяева выводят из своего дома под руки и который, в знак протеста, хватается за каждый дверной косяк, цепляется за каждую штуку мебели, мимо которых его проводят…

Вспомним в заключение, что написал о Вяземском Киреевский в своем прославленном “Обозрении русской словесности 1829 года”: «Следуя преимущественно направлению французскому, он умеет острые стрелы насмешки закалять в оригинальных мыслях и согревать чувством всегда умную, всегда счастливую, всегда блестящую игру ума. Но и князь Вяземский, несмотря на то, что мы можем назвать его остроумнейшим из наших писателей, еще выше там, где, как в “Унынии”, голос сердца слышнее ума». Чуть раньше Киреевский говорил в своем обозрении о писателях, принадлежавших, подобно Вяземскому, к «направлению французскому», но не имевших того дарования, которым обладал Вяземский: «Мыслей мы не встречаем у них <…> Но мы находим у них игру слов».

Игра слов, возведенная природным талантом до игры ума, – вот, стало быть, формула поэзии Вяземского со времен «Арзамаса», где он был «избалован» и «сбит с пути». Начиная с первого «Уныния», в поэзии Вяземского становится слышен «голос сердца», – сердца весьма унылого, обезнадеженного и истощенного, – а под конец «тематика богоборчества, пресыщения затянувшейся, исчерпавшей себя жизнью, жажды “ничтожества”» находят в ней «особое словесное выражение».

Набросав этот очерк поэзии Вяземского, весьма неполный и несовершенный, перейдем теперь к обозрению основных этапов его жизненного пути.

Итак, после смерти отца Вяземский становится в пятнадцать лет светлейшим князем и владельцем полумиллионного состояния. Полмиллиона рублей в 1807 году – это, я полагаю, миллионов сто пятьдесят сегодняшних долларов. Большие деньги. На эти деньги Вяземский мог, перещеголяв Вильгельма Мейстера, вывезти всех арзамасцев вместе с их крепостными куда-нибудь на Мадагаскар и основать там альтернативную, лучшую (с точки зрения арзамасцев), Россию. Он мог бы снабдить приданым всех бедных невест своей родины. Много интересного можно было сделать на эти деньги. Аракчеев, например, столь Вяземским презираемый, приобретя на царской службе неплохие тоже денежные средства, – основал в России полтораста начальных училищ и ремесленных школ, основал кадетский корпус в Новгороде, основал первую в России учительскую семинарию… Вяземский же наследственные полмиллиона, по собственному хвастливому выражению, «прокипятил на картах».

Возникла необходимость служить, получать жалованье. По старым связям первого отца своего, Вяземский получает сразу неплохое место: определяется в канцелярию Н. Н. Новосильцева – комиссара русского царя при правительстве Польши. Уже через пять месяцев после начала службы 26-летний Вяземский «был допущен к секретной деятельности, о которой даже министры Александровского правительства не догадывались». Он участвует в тогдашних конституционных проектах, участвует в составлении Уставной грамоты, имеет частые личные контакты с царем, который был «отменно внимателен и милостив» к молодому чиновнику. За полтора года службы Вяземский, начав с нуля, добирается до чина коллежского советника; у него складываются завидные отношения с непосредственным начальством. «В Новосильцеве, – вспоминал Вяземский за год до смерти, – нашел я начальника, которого лучше и придумать нельзя, начальника, чуждого всякого начальствования. С первых дней приезда моего (в Варшаву. – Н. К.) я сделался у него домашним; в течение нескольких лет, до дня отъезда моего, эти отношения ни на один день, ни на одну минуту не изменялись».

Закончилось эта служебная идиллия катастрофой: отставкой и продолжительной опалой Вяземского. Глубинной причиной отставки стали «польские симпатии» Вяземского, – т. е. русское правительство обнаружило однажды, что молодой чиновник, притом – «допущенный к секретной деятельности», играет не на его стороне, что все симпатии молодого чиновника принадлежат стороне противоположной, польской. Совращение Вяземского совершилось легко и просто: собственно говоря, он угодил в первую же яму, вырытую на пути у любого русского человека, вступающего на зыбкую почву международных отношений.

«Пан Вяземский, – сказано было, наверное, Петру Андреевичу какой-нибудь приятной во всех отношениях польской дамой или каким-нибудь видным представителем туземного общества Варшавы, – мы давно присматриваемся к Вам, и наше удивление растет день ото дня. Польша – культурная страна, пан Вяземский, но и в самой Польше едва ли отыщутся сегодня два-три человека, способных выдержать сравнение с Вами, с Вашей блестящей, истинно европейской образованностью. Князь Зайончек, великий писатель Польши Юлиан Урсын-Немцевич – вот и всë, пожалуй. Россия темная страна, пан Вяземский, отсталая и страшная страна, русские чиновники и военные – редкостные хамы, но Вы…» – в этот момент совратитель бросает на собеседника быстрый взгляд и видит то, что ему желательно: глуповатую, счастливую улыбку на лице человека, которого погладили по шерсти и который пропустил, не заметил черных слов о своей родине, только что прозвучавших. Приманка заглочена, крючок застрял во внутренностях. Слабое звено в цепи русской администрации найдено.

До конца дней Вяземский с глубоким умилением вспоминал Варшаву, где «родилась и погасла эпоха деятельности моего ума», где, точнее сказать, уму Петра Андреевича льстили бессовестно и безбожно. Добавлю, что Вяземский в эти годы является «убежденным сторонником независимости Польши» (оставаясь при этом на царской службе), а приехав в Москву в первый свой отпуск, – с содроганием вспоминает о том, что год назад мог еще охотно беседовать с представителями местного общества. Будущий певец московского барства, в январе 1819 года так аттестует московских бар: «Дикие звери, то есть кабаны, то есть дикие свиньи».

Заслуживает уважения оперативность, с которой разобралось в происходящем русское правительство. Весной 1821 года Новосильцев, дождавшись отъезда Вяземского в очередной отпуск, посылает ему вдогонку письменное уведомление о запрещении возвращаться в Варшаву. Вяземский спешит поделиться этим горем со своим вторым отцом, – тот бросается к царю… «Началась, – пишет Бондаренко, – кампания по спасению Вяземского». Царь выслушивает сетования Карамзина «с улыбкой» и, подтвердив факт отставки, добавляет: «Впрочем, он может вступить в службу снова по любому ведомству, исключая те, что находятся в Королевстве Польском». Таким образом, сверху протянута была осрамившемуся чиновнику рука помощи, и, как вы, наверно, догадываетесь, «это Вяземского окончательно взбесило. Он наотрез отказался от службы и чина камер-юнкера и подал прошение об отставке».

Начинается опальное существование Вяземского. Он сидит в Остафьеве, по временам наведываясь в Москву, – но здесь и там одинаково упивается своим положением жертвы несправедливости, жертвы деспотизма. Со скуки занимается он хозяйственными и литературными делами: собственноручно сажает перед Остафьевским дворцом два дерева, тополь и иву, также пишет три манифеста нарождающегося русского романтизма, о которых мы говорили на прошлом чтении. Главное в содержании этих лет – знакомство с Грибоедовым (1823 год) и продолжающееся сближение с Пушкиным. Бондаренко совершенно справедливо называет «золотым временем» в отношениях Пушкина и Вяземского 1822–1826 годы – время их переписки, время, «когда поэты не виделись между собою».

Начало дружбы Вяземского и Пушкина относят обычно к 1819 году; но познакомились они в марте 1816 и с зимы 1817 года были на «ты». Нетрудно догадаться, какими глазами смотрел шестнадцатилетний Пушкин на Вяземского. Близкий друг Жуковского и Карамзина, знаменитый поэт, светский лев, богач, аристократ, либерал! Семилетняя разница в возрасте… Какое счастье: быть с подобным человеком на «ты», встречать его улыбку, разделять его интересы!

Проницательный Вигель писал о Вяземском начала 1810-х годов, как об «идоле молодежи», которую он «роскошно угащивал и с которою делил буйные забавы». Кирилл Бутырин, наблюдая на рубеже 1980-х–1990-х годов тот рост репутации Вяземского в научных кругах, о котором я упоминал выше, раздраженно заметил однажды: «Да кто такой Вяземский? Товарищ молодого Пушкина по всяким гадостям».

Плод «русско-английских культурных связей», Вяземский мог быть по-русски расточителен, по-русски неопрятен в отношениях, но эти недостатки всегда были прикрыты у него английской «невозмутимостью совести». Женившись рано (19-ти лет), Вяземский сделался примерным семьянином именно на английский лад. В его уме идея святости семейного очага мирно сосуществовала с идеей допустимости посторонних приключений. А что вы хотите? Чиновник на службе честно исполняет свои обязанности, в отпуске – скидывает мундир, но не в ущерб чести или службе он скидывает мундир, а с тем именно, чтоб в положенный срок возвратиться к ответственным занятиям отдохнувшим и посвежевшим. Это элементарно и это нормально.

Вера Федоровна Вяземская (в девичестве Гагарина) была небогатой невестой и девушкой немолодой, старше своего будущего мужа, – она согласилась играть роль «английской жены» и прожила с мужем 67 лет, не выходя из этого образа. Ума Вере Федоровне было не занимать – грибоедовская Татьяна Юрьевна являлась ее матерью.

Сохранилось письмо В. Ф. Вяземской к мужу, написанное из Одессы, куда она возила заболевших детей, дочь Надежду и сына Николая, и где провела с ними лето 1824 года. В Одессе же коротал лето ссыльный Пушкин. Естественно, они познакомились и подружились. И вот что написала Вера Федоровна своему мужу о Пушкине: «Он говорит, что с тех пор как он меня знает, он тебя боится; он говорит: “Я всегда принимал вашего мужа за холостого”».

Скажем прямо: именно Вяземский стал проводником Пушкина на путях разврата, либерального и обыкновенного; своим авторитетом он освятил для Пушкина эти пути. Слова Дон Гуана (в этот образ, как известно, Пушкин вложил особенно много «собственных лирических переживаний», собственного жизненного опыта):

На совести усталой много зла,

Быть может, тяготеет… Так, разврата

Я долго был покорный ученик… ―

легко могут быть представлены как произнесенные самим автором «Каменного гостя»: «Так, князя Петра Андреевича Вяземского я долго был покорный ученик». Одна из самых плачевных страниц во всех 16 томах Полного собрания сочинений Пушкина – страница, на которой напечатано письмо Пушкина к Вяземскому, относящееся к апрелю – маю 1826 года. Сколько в этом письме, содержащем деликатное поручение от младшего поэта к старшему, тихой радости, сколько в нем скромной гордости ученика, сумевшего порадовать учителя своим прилежанием, своей ученической сноровкой!

Впрочем, не стоит излишне драматизировать эту ситуацию. Пушкин, как я не раз уже говорил, учился у многих: если у Вяземского брал он уроки разврата, то у Катенина с Крыловым брал он уроки цельности, уроки «верности одной» (причем и у Катенина и у Крылова речь шла о верности женщине, с которой соединение, по разным причинам, было невозможно). Подвиг Пушкина в возвращении на прямую дорогу из тупиков и закоулков разврата: за собою тащит он и своих читателей, – стало быть, и Вяземский был здесь необходим.

Есть более важный аспект в многолетних отношениях двух поэтов. В известном стихотворении «К портрету Вяземского»:

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род – с возвышенным умом

И простодушие – с язвительной улыбкой, ―

Пушкин не мог, естественно, упомянуть о главном даре судьбы Вяземскому. Таким даром стала для Вяземского встреча с Пушкиным. Отобрав у Вяземского наследственное богатство (точнее сказать, излишек его), судьба тут же предложила «счастливому баловню» солидную компенсацию. Сам Пушкин полюбил Вяземского, пустил в свое сердце этого ершистого, «неуимчивого» господина, подставил ему плечо, сделался для него на долгие годы хорошим товарищем. «Подумай, – шепнула Вяземскому судьба, – может быть, это стоит потерянных тобой пятисот тысяч?» Посмотрим теперь, как распорядился драгоценным подарком судьбы Вяземский.

Бондаренко в общем-то совершенно верно пишет о дружбе Вяземского с Пушкиным: «В этой нервной, самолюбивой дружбе Пушкин – миролюбец, часто делает обходные маневры, гасит ненужные споры, обращает все в шутку; Вяземский же настроен более победительно». Вяземский, отмечает Бондаренко, «находил странное удовольствие в том, что побеждал Пушкина в спорах, уязвлял его незнанием чего-либо, говорил с ним учительски-наставительно.

О стихах Пушкина всегда судил строго, чтобы не сказать придирчиво; раннего Пушкина знал (и понимал) много лучше, чем позднего <…> Пушкин же к Вяземскому относился с гораздо большей доброжелательностью и любопытством».

Бондаренко заключает: «Однако в глубине души Пушкин, видимо, тоже все-таки уставал от наставительной насмешливости, сухости, неуступчивости Вяземского; впрочем, будучи деликатным человеком, он никогда не давал знать об этом».

Приведу две иллюстрации к этим справедливым тезисам.

Известно, что Вяземский в 1827 году напечатал статью о поэме Пушкина «Цыганы»; ряд критических замечаний Вяземского Пушкина задел. Вяземский, например, назвал «вялым» один из лучших стихов пушкинской поэмы «И с камня на траву свалился»; особым глубокомыслием отличалось также следующее его наблюдение: «Не хотелось бы видеть, как Алеко по селеньям водит медведя. Этот промысел <…> не имеет в себе ничего поэтического».

«Пушкин однажды спрашивает меня в упор, – вспоминал Вяземский в 1875 году, – может ли он напечатать следующую эпиграмму: “О чем, прозаик, ты хлопочешь?” – Полагая, что вопрос его относится до цензуры, отвечаю, что не предвижу никакого, со стороны ее, препятствия. Между тем замечаю, что при этих словах моих лицо его вдруг вспыхнуло и озарилось краскою, обычайною в нем приметою какого-нибудь смущения или внутреннего сознания в неловкости положения своего». Вяземский тогда не придал значения увиденному, тем дело и кончилось. Много позже, «когда бедного Пушкина уже не было налицо», Вяземскому припомнилась давняя сцена, и он вдруг «понял, что этот прозаик, – я, что Пушкин <…> оскорбился некоторыми заметками в моей статье и наконец хотел узнать от меня, не оскорблюсь ли я сам напечатанием эпиграммы, которая сорвалась с пера его против меня. Досада его, что я, в невинности своей, не понял нападения, бросила в жар лицо его. Он не имел духа прямо объясниться со мною; на меня нашла какая-то голубиная чистота или куриная слепота, которая не давала мне уловить и разглядеть словеса лукавствия. Таким образом, гром не грянул и облачко пронеслось мимо нас, не разразившись над нами». Добавлю только, что словеса лукавствия являлись по совместительству одним из шедевров русской лирической поэзии и что ни малейшего ущерба литературной репутации Вяземского это стихотворение, заканчивающееся словами «И горе нашему врагу!», не наносило. Вяземский же и в 1875 году настаивал с тупым упорством на правоте своей стародавней статьи: «Признаюсь, и ныне не люблю и травы, и свалился».

Второй эпизод относится к истории отношений Пушкина и Вяземского с Дмитриевым. Известно, что Дмитриев глубоко ранил Пушкина своим отзывом о ранней поэме его «Руслан и Людмила»: «Мать дочери велит…» – этот отзыв наложился на вообще прохладное отношение Пушкина к вымученной, зализанной поэзии Дмитриева. По резковатому, но в целом правдоподобному предположению Ахматовой, зрелый Пушкин относился к Дмитриеву, «как к падали». Вяземский же ценил Дмитриева, с которым был знаком с детства, чрезвычайно высоко. Одним из пунктиков князя Петра Андреевича было, к примеру, мнимое превосходство басенного творчества Дмитриева над крыловским басенным творчеством. Этому интересному предмету Вяземский посвятил немалый объем критической своей прозы. Дмитриев, со своей стороны, видел в молодом Вяземском «оригинального и истинного поэта, которого, конечно, не затмит и молодой Пушкин, хотя бы талант его и достиг полной зрелости».

По поводу Дмитриева Пушкин и Вяземский нередко спорили. «Споры наши о Дмитриеве, – вспоминает Вяземский в глубокой старости, – часто возобновлялись, и, как обыкновенно в спорах бывает, отзывы, суждения, возражения становились все более и более резки и заносчивы <…> При задорной перестрелке нашей мы горячились: он все ниже и ниже унижал Дмитриева, я все выше и выше поднимал его. Одним словом, оба были мы не правы. Помню, что однажды в пылу спора сказал я ему: “Да ты, кажется, завидуешь Дмитриеву”. Пушкин тут зардел как маков цвет, с выражением глубокого упрека взглянул на меня и протяжно, будто отчеканивая каждое слово, сказал: “Как, я завидую Дмитриеву?” Спор наш на этом и кончился, то есть на этот раз, и разговор перешел к другим предметам…»

Отвлекусь на минуту от нашего разговора о дружбе Пушкина и Вяземского, чтобы рассказать дополнительно эпизод, принадлежащий к истории отношений Вяземского с Дмитриевым и проливающий на личность Вяземского дополнительный свет. Эпизод относится к 1824 году, когда вспыхнула «война эпиграмм» между Вяземским и Грибоедовым, с одной стороны (они в конце 1823 года сошлись на короткое время и даже сочинили совместно одноактный водевиль), и двумя молодыми поэтами, Михаилом Дмитриевым и Александром Писаревым, – с другой. Михаил Дмитриев (Вяземский прозвал его «Лжедмитриевым») был племянником Ивана Ивановича Дмитриева. Оставшись сиротой, он жил у дяди в доме и зависел от него материально. Младший Дмитриев – не только выдающийся мемуарист, но и неплохой поэт: его перевод двух книг «Сатир» Горация до сих пор остается лучшим в русской литературе.

О причинах столкновения нет нужды сегодня распространяться, достаточно будет сказать, что получилось оно бурным: за весьма короткий срок написано было «в четыре руки» около двадцати эпиграмм. Эпиграммы Вяземского и Грибоедова выглядели, пожалуй, чуть более острыми и полновесными, но молодежь брала своим задором, жалила снова и снова и, в общих чертах, превозмогала. Как же поступил в этой непростой ситуации Вяземский? Он навестил старика Дмитриева и показал ему эпиграммы молодого Дмитриева, натурально, скрыв свои собственные. Иван Иванович разгневался и отказал племяннику от дома. Разрыв отношений с дядей наложил отпечаток на всю дальнейшую жизнь М. А. Дмитриева. Вяземский же и в этом случае сохранил свою обычную «невозмутимость совести».

Возвратимся к прерванному рассказу о «нервной, самолюбивой дружбе» Вяземского с Пушкиным. В эпизодах, рассмотренных нами выше, примечательна строго выдерживаемая Вяземским идея равноценности, равноправности двух друзей. Вяземский предлагает нашему вниманию литературную сказочку о двух поэтах, одинаково интересных, одинаково принадлежавших к «периоду Карамзина», из которых младший «был вообще простодушен, уживчив и снисходителен, даже иногда с излишеством», старший «был более туг, несговорчив, неподатлив», один был «Филинтом» (персонаж мольеровского «Мизантропа»), другой – «Альцестом», один «более был склонен мирволить», «пока его самого не заденут», другой – «в литературных отношениях и сношениях <…> не входил ни в какие сделки» и т. д. и т. п. «Бедного Пушкина не было налицо» уже 39 лет, а бедный Вяземский по-прежнему не понимал, с кем он сорок лет назад имел дело, по-прежнему не понимал, кем был для России Пушкин. Пересказанные мною эпизоды примечательны также тем, что они – чуть ли не единственные во всей обширной литературно-критической прозе Вяземского попытки как-то Пушкина показать. Нельзя сказать, что Вяземский сделал для памяти Пушкина особенно много…

Вяземский рассказал нам про способность Пушкина легко краснеть от смущения или от обиды (и мы благодарны ему за это свидетельство), но мы видим также, что Вяземский в старости с легким сердцем вспоминал про обиды, которые случалось ему наносить Пушкину своей «наставительной насмешливостью, сухостью, неуступчивостью». Остро переживая в эти годы мифическую вину перед отцом, Вяземский не чувствует никакой вины перед Пушкиным. Если он был не в радость отцу своему, то Пушкина он радовал неизменно и постоянно. Если отца он «более боялся, чем любил», то Пушкина он совсем не боялся. Если ему случалось иной раз вогнать Пушкина в краску, то во всех подобных случаях они с Пушкиным «были не правы» одинаково, были неправы «оба».

«Дай Бог каждому из вас на Пасху такого друга, – как бы говорит Вяземский читателю, проводя под историей своих отношений с Пушкиным жирную черту, – каким другом был для Пушкина я».

Жизнь Вяземского в 20-е годы была тяжелой. Умирают сыновья: в 1825 году шестилетний Николай, на следующий год трехлетний Петр (еще два сына Вяземского умерли в младенчестве в 10-е годы). В мае 26 года уходит из жизни Карамзин… Происходит медленное и как бы незаметное, но вполне неотвратимое превращение его из перворазрядного поэта, лидера новой поэтической волны в литературную фигуру второго плана. От безысходности сближается он с Николаем Полевым и «бесчестит свои дарования», участвуя в издании «Московского телеграфа». После разрыва с Полевым Вяземский задумывается об издании собственной газеты или журнала; Николай I через князя Д. В. Голицына (московского генерал-губернатора) передает ему, что человек, известный своим развратным поведением, издателем быть не может… Груз долгов становится неподъемен. Одно время общая сумма долгов Вяземского достигает роковой для него отметки в пятьсот тысяч рублей. Вяземский выходит из положения, продав одно из своих имений (тверское) и фабрику. «Тирану враг и жертве верный друг» сбывает на сторону, передает в чужие руки до тысячи двухсот крепостных душ. Но и этих денег не хватает, деньги нужны снова. В 1828 году Вяземский приезжает в Петербург и обращается к Бенкендорфу с просьбой о зачислении на гражданскую службу. «Все места заняты», – отвечает грубоватый Бенкендорф… В конце 1828 года Вяземский приступает к написанию известной «Исповеди», с которой он «решился обратиться лично к Николаю, чтобы опровергнуть клеветы и восстановить свое положение» (Нечаева).

«Исповедь» написана весьма благородно. По наблюдению Бондаренко, «это не покаяние. Это разговор на равных». Правильнее будет сказать, что этот разговор с молодым царем Вяземский проводит несколько свысока. По тону «Исповеди» очень заметно, что ее автор – природный рюрикович, вынужденный объясняться с одним из Романовых, которые, как известно, рюриковичами не были.

На что рассчитывал Вяземский, посылая царю документ, названный в наши дни «первым в русской литературе обвинительным актом против деспотической власти»? Трудно сказать. По-видимому, он крепко верил в свою способность «воздействовать на читателя логическим убеждением». Несчастье царей заключается вообще в том, что они окружены льстецами, которые не говорят царям правды, – узнавши первый раз правду из сочинения Вяземского, Николай I не сможет против нее устоять, прольет потоки слез нежданных, приблизит к себе автора «Исповеди» и, достойно его вознаградив, начнет очищать страну от язвы деспотизма… Так как-нибудь рисовался в мечтах Вяземского исход затеянного предприятия. Прославленное «простодушие» Вяземского проявились в этом эпизоде с большой силой.

Весь 1829 год Вяземский с нервическим возбуждением ждет ответа на свое послание – и, разумеется, никакого ответа не получает. Тогда он капитулирует. Бондаренко пишет по этому поводу следующее: «Морально надломленный, изматываемый мольбами Жуковского о смирении, измученный физически, он решил написать в Петербург покаянное письмо с просьбой о службе. Николай I это письмо получил и одобрил. Конечно, это была игра – “каялся” князь для вида, и император превосходно понимал это. Но он достиг своей цели – заставил гордого аристократа просить пощады и потому позволил себе вновь сделаться великодушным <…> 18 апреля 1830 года последовал высочайший указ о зачислении коллежского советника князя Вяземского в Министерство финансов на должность чиновника для особых поручений при министре графе Канкрине <…> Назначение в Министерство финансов Вяземский воспринял, как плевок в лицо. Ничего общего с финансами у него не было никогда…» и т. д. и т. п.

Сокрушительная логика! «Гордый аристократ» продул полмиллиона в карты, потом двадцать лет жил не по средствам и задолжал другие полмиллиона. Между тем достиг он 37-летнего возраста и являлся отцом четверых детей. Тогда «гордый аристократ» написал императору «покаянное письмо с просьбой о службе». Каялся он «для вида», и адресат письма якобы «превосходно понимал это». (Замечу в скобках, что подобный маккиавелизм – совсем не в характере прямолинейного и честного Николая Павловича.) Во всяком случае, император одобрил покаянные настроения «гордого аристократа» и принял его на службу – то есть, по известному выражению Фридриха Великого, «привязал его к стойлу, чтобы он жрал». Гордый подданный воспринял царскую милость, «как плевок в лицо». Правда, финансовые проблемы навсегда его оставили, Егор Францевич Канкрин стал для него чем-то вроде третьего отца, да и служебные обязанности не слишком сильно его обременяли (так, в первый же год своей службы Вяземский испросил и без труда получил 5-месячный отпуск), – но какое это все имеет значение? Деспотическая власть сокрушила аристократическую гордость Вяземского; царь пощадил его и, тем самым, унизил.

Скажу со всей определенностью: я этой логики понять не могу, но Вяземский в своей жизни, по-видимому, и в самом деле руководствовался подобной логикой, а Бондаренко, в процитированном выше отрывке, достаточно верно ее передал. Несомненно, поступление на государственную службу внесло в жизнь поэта неисцелимый надлом. Укрепляется и оздоровляется его общественное положение (так, уже в 1831-ом году Вяземский становится камергером, в 33-ем – вице-директором департамента внешней торговли Министерства финансов и статским советником, с сентября 39-го года Вяземский – действительный член Российской академии, с 45-го года – управляющий Государственным заемным банком и т. д. и т. п.), одновременно с этим Вяземский живет с чувством униженности, с ощущением плевка на лице. «Вчера утром в департаменте читал проекты положения маклерам, – записывает он в свой дневничок через полтора месяца после поступления на службу. – Если я мог бы со стороны увидеть себя в этой зале, одного за столом, читающего чего не понимаю и понимать не хочу, куда показался бы я себе смешным и жалким. Но это называется служба, быть порядочным человеком, полезным отечеству, а пуще всего верным подданным. – Почему же нет…»

Все-таки этот нелегкий опыт идет на пользу Вяземскому, его поэзия становится серьезнее и глубже. Переезд в Петербург также не проходит для Вяземского бесследно. Муза Вяземского, по-московски расхлябанная и неряшливая, в нашем стройном городе смогла почиститься и подтянуться. Именно в 30-е годы из Вяземского (который в это время, по справедливому замечанию Нечаевой, «мало занимается литературой») вырабатывается настоящий поэт.

С поступлением на государственную службу, Вяземский поневоле начинает отходить от прежнего убийственного миросозерцания, сводящегося вкратце к образу светоносного арзамасца, со всех сторон окруженного «кабанами, то есть дикими свиньями». Точнее сказать, свиньи и кабаны остаются на местах – слабеет вера Вяземского в свою светоносность. Вяземский стареет. Происходит болезненная ломка всего его нравственного организма, не приводящая, впрочем, к выздоровлению. Вяземский продолжает называть себя либералом, при этом его представления о либерализме непрерывно углубляются и уточняются, всë ближе подходят к поздним воззрениям на этот предмет Карамзина. Прежнее миросозерцание заменяется новым – ничуть не менее самоубийственным. Причиной всех бедствий, терзающих Россию, видятся ему теперь не «Беседа», не «деспотическая власть» и даже не «Аракчеев», но Россия сама по себе, ее слабая просвещенность, ее слабая вовлеченность в общеевропейскую жизнь.

Ярким свидетельством новых его настроений становится дневниковая запись от 27 июля 1830 года, сделанная в Ревеле, где Вяземский проводил начало отпуска: «Был я сегодня в Эстляндской церкви. В темной глубине ее живописно пестреют разноцветные шапки эстляндок. Приятно видеть эту чернь грамотною с молитвенниками в руках. Перед выходом две старухи подходили друг к другу, приветствовались рукопожатием и одна у другой поцеловала руку. Я говорю, если привелось быть русским подданным, зачем бы уж не родиться эстляндцем, лифляндцем, курляндцем? Все же у них есть какое-то минувшее, на котором опирается настоящее с правами своими. Мы по пословице французской между минувшим и будущим жопою на земле».

Как известно, женой Владимира Мономаха была Гита – дочь последнего англосаксонского короля Гарольда, павшего в битве при Гастингсе (1066 год). И вот прямой их потомок видит в 1830 году двух грамотных эстонских старух, поздоровавшихся за руку, – и приходит от этого зрелища в исступление. «Зачем я не родился чухонцем, – восклицает он, – у которого есть какое-то минувшее? Зачем я родился простым русским князем, зачем сижу голой задницей на голой неисторической земле Подмосковья?..» Что-то похожее, не правда ли, встречали мы у Батюшкова, когда этот культурный и тонкий поэт находил «нечеловеческим» церковно-славянский язык, называл «плоховатым» – язык русский… Проще всего указать на обусловленность подобных «безумных глаголов» дурным воспитанием, иезуитским влиянием и т. п. Труднее обнаружить в этом безумии какую-то систему.

Западничество – болезнь, первопричина которой заключается, во всяком случае, не в любви к реальному Западу. Батюшков мог возмущаться «ужасными поступками французов в Москве», мог толковать о своем неуважении к «этому народу, шаткому, корыстолюбивому и подлому», – спустя год-другой он уже опять преспокойно хулит Россию («земля клюквы и брусники») и прославляет Запад («на который я и взглянуть недостоин»). Вяземский мог правильно оценить значение 1848 года для Европы (по замечанию Нечаевой, «революционные движения в Европе вызвали Вяземского на открытое провозглашение своей солидарности с политикой Николая I и на решительный отказ от оппозиционных убеждений молодых лет»), мог написать во время Крымской войны «ряд ура-патриотических, частью псевдонародных стихотворений», – но гроза проходила и неисправимый западник возвращался опять на старые позиции. «Так пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи». Полюбуйтесь, например, на ту лихость, с которой Вяземский в 1860 году оценивает героическую борьбу А. М. Горчакова за восстановление внешнеполитического статуса России после Севастопольской бойни: «Егоза Горчаков не может сидеть покойно: он не может понять, что после Крымской войны и Парижского конгресса дипломатии нашей подобает одна пассивная роль <…> Наша дипломатия, под направлением Горчакова, похожа на старую нарумяненную, с фальшивыми зубами кокетку. Она еще здесь и там подмигивает, улыбается, чтобы выказать подставные свои зубы, заманивает, иногда грозит своим сухим и морщинистым пальцем. Но никто уже не поддается ее приманкам, никто не обращает внимания на угрозы ее» и т. д. и т. п.

Можно было бы заняться поисками истоков русского западничества в недрах нашего национального характера: ведь прославленный русский максимализм и столь опостылевшая нам всем русская русофобия, русская «нетовщина», несомненно, связаны внутренне. Но сегодня мы не будем этой унылой работой заниматься. В конце концов, первоисточник русского западничества, где бы он ни располагался, один и тот же у всех русских людей, но далеко не все русские люди пьют из этого источника запоем. Неприятие мира (который, как сказано, «во зле лежит») кого-то приводит в монастырь, кого-то заставляет «возделывать свой сад» с удвоенной энергией, кого-то превращает в невротика, в озлобленного хулителя всего своего, родного – именно потому, что оно всегда перед глазами, всегда под рукой.

Язва западничества, западническое моровое поветрие свирепствуют в сегодняшней России с сокрушительной силой. Среди всех человеческих страстей гордость является наиболее удобным проводником для этой заразы. Но для какой заразы гордость не служила и не служит идеальным проводником, идеальной питательной средой? Глаз западника, как и глаз нигилиста, «идеализирует в сторону безобразия» – видит зло там, где его нет. Сосед наш, который не сделал нам ничего плохого и про которого мы, в сущности говоря, знаем очень мало, вдруг становится в наших глазах «диким зверем, то есть кабаном, то есть дикой свиньей», задушевный северный пейзаж – «землей клюквы и брусники». Подобное мировидение – это еще полбеды (мало ли, кому что покажется или примерещится), настоящая беда случается с нами в ту минуту, когда мы открываем сердце для ненависти к этому соседу и к этому ландшафту. И именно гордость выполняет в этом случае главную работу, нашептывая нам, что подобное мировидение – страшная редкость и что сама Природа, вероятно, наделила нас способностью видеть дальше и лучше, чем другие…

Свою «святую ненависть к бесчестному» Вяземский печатно прославил уже в первом (1819-го года) «Унынии». То же слово «ненависть» употребляет дважды подряд Бондаренко, рассказывая про отношение Вяземского к «Беседе»: «Ненависть его к “Беседе” усиливалась. Именно ненависть. По молодости лет и горячности характера он был самым радикальным карамзинистом, с юношеским максимализмом отметая все лучшее, что было в “Беседе”». Вспомним, что и у Батюшкова «Беседа» (которая была, замечу в скобках, всего лишь безобидным ученым и литературным обществом) вызывала сходные чувства. Про второе крещение, совершенное над Вяземским в «Арзамасе», Бондаренко повествует со странной торжественностью: «Вяземский был заочно принят в “Арзамас” на первом заседании. Имя ему дали <…> Асмодей – спутник сатаны, бес насмешливости. Прозвище обязывало». Батюшков назван был в «Арзамасе» Ахиллом: арзамасцы хотели видеть в этом миниатюрном человечке и тяжелом ипохондрике грозного бойца, грозную военную силу. Мало похожие друг на друга, Вяземский и Батюшков сближаются, поварившись в арзамасском котле, – сближаются не лучшими, а худшими своими сторонами. Гëтевский принцип «избирательного сродства» обнаружил в этом случае свою изнанку…

Выбирая объекты для «святой ненависти к бесчестному», наши поэты дружно останавливаются на кандидатурах Шишкова и Катенина, т. е. выбирают писателей, которые одни двигались в это время по дороге, «ведущей в будущее русской поэзии». С ними-то Ахилл и Асмодей враждуют, их-то презирают… Ахилл пускает в мир словечко «славенофил» (эта смесь древнегреческого с нижегородским представлялась ему убийственно смешной, и если современные западники не чувствуют в слове глумливого оттенка, если ненавидят славянофильскую доктрину истово и угрюмо, то не Батюшков тому виной). Асмодей, спутник сатаны, дарит миру «квасной патриотизм»…

Последнее выражение оказалось на редкость прилипчивым и живучим. Неудивительно, что Белинский (едва различавший Вяземского с высоты своего передового мировоззрения, считавший его поэтом «неактуальным») встретил рождение нового культурологического термина с восторгом. Но и сам Аполлон Григорьев отозвался однажды о «квасном патриотизме», как о «счастливом выражении князя Вяземского»!.. Вообще мне не приходилось до сих пор встречать в литературе сколько-нибудь осмысленных возражений против этого термина. Любой младенец в нашей стране знает: квасным патриотом быть нехорошо. Между тем, русский квас тезоименит германскому Квасиру, из крови которого приготовлен был некогда «мед Одина», мед поэзии. Русский квас в современном мире – одно из немногих живых напоминаний о преданиях древних германцев, о Снорри Стурлусоне с его «Младшей Эддой» и о т. п. вещах, которыми фундируется цивилизация Запада и о которых русский западник традиционно не имеет ни малейшего представления. Скажу прямо: «квасной патриотизм», распространись он на самом деле между нами, был бы неизмеримо более культурным и намного более западным явлением, чем убогое наше западничество, которое есть, в лучшем случае, невротическая реакция на свою слабость, на свою неспособность с достоинством нести русский крест в современном мире, в худшем же – демонстративный отказ от несения креста, практические безбожие и нигилизм.

1830 год – переломный год в жизни Вяземского. Став чиновником по необходимости, он делается для души русофобом, обретая в этом скверном чувстве компенсацию за то унижение, за тот «плевок в лицо», которые пришлось ему вытерпеть по милости русского правительства. Начавшееся в конце года польское восстание помогло ему окончательно утвердиться в новом образе мысли. «Князь Петр Андреевич, – сообщает Бондаренко, – знал чаянья польского народа не понаслышке и потому сразу же принял сторону восставших». Думается всë же, что решающую роль сыграло в этом случае стремление «выйти из толпы», столь характерное для правоверного арзамасца. Ощущение того, что вся Россия «идет не в ногу», чувствует и мыслит неправильно, что во всей огромной России только мы с другом А. И. Тургеневым мыслим и чувствуем правильно, по-европейски, – не только согревало Вяземскому душу, но и обеспечивало высокую самооценку, что, повторюсь, в 1830 году было для него немаловажно.

Тридцатый год и для Пушкина стал переломным. Он наконец расстается с холостой жизнью и начинает строить в России свой дом, начинает обживаться в родной стране. Умнейший человек в России становится человеком государственным. На вопрос: «Где вы служите?» – Пушкин теперь отвечает так: «Я числюсь по России». Народность и простота в искусстве, сознательный русский национализм в политике и в жизни становятся навсегда его высокой целью.

Двигаясь в строго противоположные стороны, Пушкин и Вяземский неизбежно должны были в 1831 году столкнуться лбами. Мы не знаем всех подробностей их отношений в тот роковой год, но нам известна, например, реакция Вяземского на сборник патриотических стихотворений, выпущенный совместно Пушкиным и Жуковским.

Сборник назывался «На взятие Варшавы», в него вошли два стихотворения Пушкина («Клеветникам России» и «Бородинская годовщина») и одно – Жуковского («Старая песня на новый лад»). Стихотворение Жуковского вызвало у Вяземского грусть, подавленность, какую-то растерянность. «Стихи Жуковского навели на меня тоску, – жалуется он в своей записной книжке. – Для меня они такая пакость, что я предпочел бы им смерть». Впрочем, для Жуковского у Вяземского находятся какие-то оправдания: тут и «лживая атмосфера» Двора, влиянию которой поддался на время впечатлительный, слабохарактерный поэт, тут и «простое русское невежество» Жуковского. По отношению к пушкинским стихам Вяземский испытывает лишь холодное бешенство. Буквально видишь, как он раскрывает брошюру и, прочитав в стихотворении «Клеветникам России» первую строчку «О чем шумите вы, народные витии?», обращенную преимущественно к парламентариям Франции, – вскипает, швыряет брошюру на пол, хватается за перо… «Народные витии, – пишет он, сотрясаясь от ярости, которая кажется ему благородной и, натурально, святой, – если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим».

Разумеется, подобная определенность, проявись она в личном общении, привела бы к быстрому прекращению знакомства между Вяземским и Пушкиным. Указанная определенность присутствовала, очевидно, лишь в записной книжке Вяземского, т. е. предназначалась для потомков. Под свежим впечатлением от брошюры «На взятие Варшавы» Вяземский написал, правда, Пушкину злобное письмо, но не отправил его, заботливо указав в записной книжке, что делает он это «не от нравственной вежливости, но для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного письма на почте». Думается, что опасение перлюстрации и нравственная вежливость были в этом случае одинаково неважны, – просто в планы Вяземского не входил разрыв с Пушкиным. Ему интересно было по-прежнему учить Пушкина и наставлять, побеждать Пушкина в спорах, уязвлять его незнанием чего-либо… Головокружительная высота, на которой Вяземский мнил себя находящимся в 1831 году, придавала его отношениям с Пушкиным (который, не будем забывать об этом, считался еще в ту пору всероссийской знаменитостью) дополнительные приятность и остроту.

47 лет спустя Вяземский возвращается мысленно ко временам конфликта и дает ему окончательную оценку. Европейский 1848 год, Крымская война, польское восстание 1863 года внесли, казалось бы, в старый спор окончательную ясность. Правота Пушкина и для Вяземского в 1878 году должна была стать очевидной. Но Вяземский изящно обходит стороной эту очевидность, сохраняя ценное ощущение всегдашней перед Пушкиным правоты. У нас с Пушкиным, начинает он не спеша втирать читателю, «бывало иногда разномыслие в так называемых чисто русских вопросах. Он <…> примыкал нередко к понятиям, сочувствиям, умозрениям, особенно отчуждениям, так сказать, в самой себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы и забывающей, что она член Европы: то есть допетровской России; я, напротив, вообще держался понятий международных, узаконившихся у нас вследствие преобразования древней России в новую. И мне иногда хотелось сказать Пушкину с Александром Тургеневым: “Да съезди, голубчик, хоть в Любек”».

Вы видите, как просто далось Вяземскому сохранение той головокружительной высоты, с которой он и в последний год своей жизни продолжал смотреть на Пушкина. Маститый восьмидесятипятилетний старец, живущий в Европе уже 15 лет и собирающийся в Европе умирать, с легкой улыбкой сожаления вспоминает про товарища своей молодости, который все корпел над мировыми вопросами, все пытался взглянуть на них с какой-то «чисто русской» стороны – и умер безвременно, так и не сумев добраться до Любека (первого заграничного порта, куда прибывали русские путешественники в Европу)! Что видел в своей жизни этот человек? Что он мог понимать?

Ненадолго отвлекусь, чтобы рассказать о задушевном товарище Вяземского – Александре Тургеневе, чье имя уже дважды промелькнуло на двух последних страницах этого сочинения.

Александр Иванович Тургенев – старый арзамасец и старый карамзинист, однокашник Жуковского и родной брат декабриста Николая Тургенева, осужденного у нас в 1826 году по первому разряду. По роду своих занятий был он праздношатающимся русским европейцем или, по обычному выражению Достоевского, «заграничным русским». В поздней биографической заметке о А. И. Тургеневе Вяземский, коснувшись мимоходом темы споров между западниками и славянофилами, высоко возносит над двумя враждующими сторонами своего героя: «Он слишком долго жил за границею, слишком наслышался прений во Франции, в Германии и Англии, прений и политических, и социальных, литературных и философических, чтобы придавать особенную важность московским опытам в этой умственной деятельности». Действительно А. И. Тургенев большую часть жизни рыскал по различным литературным салонам – был вхож к «милой Рекамье», неплохо был знаком с Шатобрианом… Сам он ничего не читал («да и некогда было читать ему», по уморительному замечанию Вяземского), но постоянно отирался около пишущих людей. Перескажу два эпизода, характеризующих эту его кипучую деятельность.

Эпизод первый. Карамзин в своем доме читает главы «Истории государства Российского», тогда еще не изданной. Среди избранного общества, съехавшегося на чтение, присутствует, конечно, и наш герой. «Посреди чтения и глубокого внимания слушателей, – повествует Вяземский, – вдруг раздался трескучий храп Тургенева. Все как будто с испуга вздрогнули. Один Карамзин спокойно и хладнокровно продолжал чтение. Он знал Тургенева».

Второй эпизод. Тургенев познакомился где-то с В. Скоттом (считавшимся тогда первым писателем Европы), и тот пригласил «русского путешественника» к себе в Абботсфорд. Тургенев мчится в гости к знаменитому писателю. По дороге Александр Иванович вдруг вспоминает, «что не читал ни одной строки В. Скотта. В следующем городе купил он первый попавшийся ему на глаза роман его. Поспешно и вскользь пробежал он глазами» этот роман, чтобы иметь возможность «ввернуть в разговоре какую-нибудь цитату из него» – и т. д. и т. п. Все интеллектуальные подвиги Александра Ивановича были в том же роде. «В нем была маленькая доля милого шарлатанства, – с умилением сообщает Вяземский, – которое было как-то к лицу ему».

Личность Александра Тургенева достаточно понятна: этот человек являлся, конечно, типичным пустоцветом с лугов российской словесности. И я так подробно рассказываю о нем, чтобы лишний раз проиллюстрировать важный тезис, впервые прозвучавший у нас еще на первом чтении: удел всякого русского западника – гнаться за вчерашним западным просвещением, уходя всë дальше и дальше от истинного (т. е. завтрашнего) западного просвещения. В 30-е-40-е годы девятнадцатого века в салонах Петербурга и Москвы, о которых с таким презрением отзывается Вяземский, выковывалась культура высочайшего мирового уровня. Русское искусство XIX века П. Валери назвал «третьим чудом света» (после искусства Древней Греции и европейского Возрождения). В салоне Рекамье пережевывались, дожевывались и, в точном смысле этого церковно-славянского слова, «потреблялись» последние остатки великой французской культуры XVII столетия. Все мало-мальски значимые события во французской культуре второй половины XIX века («проклятые поэты», Флобер, художники-импрессионисты) сформировались вдалеке от тех салонов, по которым рыскал и в которых шарлатанил милейший, добрейший Александр Иванович Тургенев.

Прежде чем возвратиться к Пушкину, приведу кстати обмен мнениями о нем между братьями Тургеневыми, случившийся летом 1832 года. Александр Иванович послал брату в Лондон известную строфу из Х главы «Евгения Онегина» «Одну Россию в мире видя…», сопроводив ее таким комментарием: «Несколько бессмертных строк о тебе». Николай Тургенев ответил брату следующим образом: «Стихи о мне Пушкина заставили меня пожать плечами. Судьи, меня и других судившие, делали свое дело: дело варваров, лишенных всякого света гражданственности, сивилизации. Это в натуре вещей. Но вот являются другие судьи. Можно иметь талант для поэзии, много ума, воображения, и при этом быть варваром. А Пушкин и все русские, конечно, варвары». «Твое заключение о Пушкине справедливо, – спешит согласиться с братом Александр Иванович, – в нем точно есть варварство, и Вяземский очень гонял его в Москве за Польшу».

(Отсюда видно, замечу в скобках, что «хромой Тургенев» мог видеть в мире одного хромого Тургенева, – и по одному этому жалеть об уничтожении Х главы, в которой Пушкин отдал, по-видимому, последнюю дань либеральным увлечениям своей молодости, не приходится. Тому же персонажу Пушкин посвятил еще пронзительное восьмистишие «Так море, древний душегубец…», вызванное «слухами о том, что Николай Ив. Тургенев арестован в Лондоне и привезен на корабле в Петербург». Слухи остались слухами… Хочется верить, что Николай Тургенев будет жить в памяти русских людей не как адресат двух бессмертных пушкинских стихотворений, но как автор вышеприведенного отзыва, ясно показывающего, каким напыщенным болваном был этот человек, метивший в правители России.)

Вспоминая о том, как Вяземский в Москве очень гонял Пушкина за Польшу, А. И. Тургенев вспоминает, вероятно, тот обед, который Вяземский устроил в октябре 1831 года в своем московском доме для возвратившегося с театра военных действий Дениса Давыдова. Простосердечный Денис Васильевич, полагая что находится между своими, дал волю природному красноречию, вспоминая различные эпизоды победоносной кампании, – тем самым он нещадно растравил свежие раны гостеприимного хозяина и его задушевного друга.

Приехав с обеда домой, А. И. Тургенев ожесточенно разбранил в своем дневнике Дениса Давыдова, за то что тот «хвастался своим зверством <…> и видел в поляках одну подлость», а также отметил с глубокой скорбью, что «Жуковский слушал его со вниманием и каким-то одобрительным чувством!» (Здесь мы во второй раз уже сталкиваемся с болью истого карамзиниста, вызванной равнодушным отношением Жуковского к «чаяньям польского народа». Жуковский был формальным главой кружка, и его измена идеалам «отца-Карамзина» наносила делу страшный удар.) Тургенев заканчивает свою иеремиаду следующей фразой: «Один Вяземский чувствовал и говорил как европеец».

Во время этого обеда и произошло, вероятно, максимально резкое столкновение между Вяземским и Пушкиным. Тургенев свидетельствует об этом, когда риторически спрашивает у Вяземского в марте 1838 года: «Разве ты не был согласен со мною в Москве, в Чернышевом переулке, стоя у своего камина, после богомерзкого, отвратительного хвастовства, чтобы не сказать сильнее, Дениса Давыдова, когда ты так сильно, благородно и возвышенно нападал на Пушкина».

Мы замечаем, что в 1838 году в товарищах уже нет былого согласия. Вяземский к тому времени перестает, очевидно, «чувствовать и говорить как европеец», так что теперь бедному Александру Тургеневу предстоит в одиночестве дожидаться спешащих ему на смену «неистового Виссариона» и «Искандера».

Действительно, 1831 год остался в русофобских настроениях Вяземского высшей точкой – своего рода «брачным пиром», на котором душа Петра Андреевича невозбранно соединялась с самой черной, самой разрушительной идеей последнего полутысячелетия. Потом праздник закончился, карусели закрылись. Ни о каком раскаянии или позднем просветлении в этом случае рассуждать не приходится, – Петр Андреевич элементарно устал. Петр Андреевич не мог больше так сильно и глубоко чувствовать. «Сварливый старческий задор» пришел на смену «святой ненависти». В 1842 году, на пороге своего пятидесятилетия, Вяземский с горечью признается: «Я всегда плыл по течению… В молодости я увлекался либеральными идеями того времени, в зрелых летах мною руководили требования государственной службы».

Обиды, которые успел он нанести Пушкину в начале 30-х годов, должны были казаться самому Вяземскому вещью исторически оправданной и, во всяком случае, безвредной – но, вероятно, у Пушкина имелось на этот счет свое мнение. В августе 1832 года он спокойно и твердо отзывается о Вяземском как о «человеке ожесточенном, озлобленном, который не любит Россию, потому что она ему не по вкусу».

Означает ли это, что Пушкин с начала 1830-х перестает быть другом Вяземского? Конечно, нет. Парадигму столкновений национальной России с Россией космополитической очертил однажды с гениальной точностью Фет: «Мы считаем наших противников заблуждающимися, они нас ругают подлецами». (Советую запомнить эту простую формулу, – в наиважнейшем труде «различения духов», к которому мы все призваны, она способна служить надежным проводником.) Друг заблуждающийся, друг ожесточившийся и озлобившийся – всë равно друг. Напротив, о таком-то друге сильнее болит душа… И в поздней переписке Пушкина мы находим достаточно свидетельств тому, что его сердце до конца оставалось для Вяземского открытым.

Но одно дело – терпеть недостатки друга, прощать недостатки друга, другое – смотреть на друга снизу вверх, восхищаться другом, спешить на новую встречу с ним, как на любовное свидание! Внутренние эти состояния имеют между собой мало общего, а между тем Пушкин за каких-нибудь 10–15 лет, сохраняя видимость стабильной дружбы с Вяземским, пережил их поочередно. Такая важная перемена требовала, конечно, осмысления, и Пушкин не был бы Пушкиным, когда бы такое осмысление не было им осуществлено, когда бы оно осталось без следа в его творчестве.

Среди поздних, наиболее зрелых стихотворений Пушкина одно имеет странную судьбу. Уничтоженное Пушкиным в автографе, оно известно лишь «по весьма несовершенной копии, из которой местами только по догадке можно извлечь неполные строки». Скорее всего, стихи эти были Пушкиным однажды прочитаны – и слушатель потом по памяти кое-что из прочитанного записал… Стихи, несомненно, посвящены Вяземскому – именно поэтому Пушкин отказался дать им ход, а в конечном счете – уничтожил их. Для себя он обязан был с Вяземским разобраться, понять до конца запутанный и скверный характер бедного своего друга, но выносить на публику результаты исследования, но позорить друга перед лицом «общественности», традиционно бесстыдной, неблагодарной и злой, Пушкин не стал.

А все-таки жаль, что стихотворение погибло! В нем, как и всегда это бывает у позднего Пушкина, присутствует в каждом слове надмирная точность, в каждой запятой – неотменимость:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Десятки страниц, написанных на ту же тему вдохновенным Розановым (прочтите со вниманием хотя бы фрагмент «К силе – все пристает…» во втором коробе «Опавших листьев»), легко покрываются и перекрываются этой пушкинской сжатой строфой! Глубоко верно, конечно, что у нас «в России “быть в оппозиции” – значит любить и уважать Государя, что “быть бунтовщиком” в России – значит пойти и отстоять обедню, и, наконец, “поступить, как Стенька Разин” – это дать в морду Михайловскому…», потому что в исторической России принадлежать к либерально-демократическому стаду (а уж тем более входить в число его вожаков) было всегда экономически выгодно и «мудро», но «Ты просвещением свой разум осветил…» – еще лучше и вернее. Короче, проще, раньше сказано. А в чувстве какая разница! Пушкин смотрит на ужимки и прыжки русского либерала с такой высоты, с которой ясно видно их убожество, и это открывает в нашем сердце источник спасительной жалости к заблуждающемуся, позорящему в себе образ Божий человеку – нашему брату по общему Отцу. Розанов, полураздавленный либеральным сапогом, хрипит из-под него: «Дать бы в морду Михайловскому (или, там, Стасюлевичу, Благосветлову, Владимиру Соловьеву), мы бы тогда вздохнули свободнее, русские люди». Мечты, мечты…

Мы вплотную подошли теперь к 1837 году, к истории пушкинской дуэли, и мне бы не хотелось эту тяжелую тему особенно размазывать. Про «чудовищную и непростительную душевную близорукость», проявленную тогда Вяземским, про его «неумение и нежелание разобраться в узле, завязавшемся в те дни вокруг Пушкина», писали многие исследователи. Предоставим слово Ахматовой, чей талант и, главное, исключительная любовь к Пушкину, пожизненная Пушкину верность, дают ей особое право говорить о Пушкине от лица всей России.

«Замечу вскользь, – чеканит Анна Андреевна, – что об исходе дуэли Вяземские посылали справляться не к Пушкиным, а к Дантесам и что Вяземский за сутки знал о дуэли и не сделал ничего, чтобы спасти своего друга». Ахматова называет Вяземского «изящным сплетником», говорит про «банальное великосветское злоречие», которым он отличился в преддуэльные дни, и, процитировав известное письмо С. Н. Карамзиной к брату: «Дядюшка Вяземский <…> закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных» (в письме содержится, как известно, целая россыпь бесстыдных шуточек Вяземского по тому же адресу), – с чисто женской мстительностью добавляет потом: «Через несколько часов он будет выть у постели умирающего Пушкина».

«Страшнее всего то, – пишет в наши дни с некоторым придыханием, с некоторым предвкушением тайны Бондаренко, – что неумение и нежелание Вяземского разобраться в этом узле разделял весь карамзинский салон». Ахматова с большим основанием видела тут не страшную тайну, но простое «отражение того, как дурно относился к Пушкину сам Карамзин». И если «вся молодежь дружественных Пушкину домов (Карамзины, Вяземские) была за Жоржа», если «их деятельность <…> сводилась к тому, что они, во-первых, осуждали Пушкина и представляли его старым ревнивым мужем красавицы, человеком с невыносимым характером и т. д., а во-вторых, несомненно сообщали через своего главаря голландскому послу все, что делается у Пушкиных», если, наконец, «Вяземские и Карамзины до последнего дня принимали Дантеса» и «даже после смерти Пушкина продолжали эту линию поведения (Машенька Вяземская-Валуева)», то отцы-основатели двух наших знаменитых литературных домов тяжело перед Пушкиным грешны, и никакие объяснения, никакие оправдания тут уже не нужны. «Бес попутал», «хотели, как лучше, а получилось, как всегда» – простые признания в этом роде только и могут быть здесь уместны.

Закрывая навсегда эту тяжелую тему, скажу только два слова об одной странной фантазии наших пушкинистов. Им хочется верить, что Вяземский знал что-то о причинах гибели Пушкина – какую-то тайну, – но так и не решился ее открыть. Следы этого тайного знания разыскиваются, к примеру, в поздних записках Павла Петровича Вяземского, который якобы «знал результаты разысканий своего отца» – но тоже «не решился говорить открыто» об ужасной тайне… Да что там говорить о простых пушкинистах, когда сам В. В. Кожинов в своем заслуженно прославленном «Тютчеве» написал следующее: «В настоящее время сложилось прочное убеждение, что наиболее полным знанием всех обстоятельств гибели Пушкина обладал Петр Вяземский <…> Но он был весьма осторожный человек и явно опасался касаться главных организаторов заговора против Пушкина. Даже через десять лет после дуэли, в 1847 году, он сказал в печати: “Теперь не настала еще пора…”» и т. д. Господи, помилуй! Воистину любовь к чудесному и таинственному составляет одно из невидимых оснований человеческой личности… Да почему же Вяземский ничего не сказал в печати (и ни в одной из своих бесчисленных записных книжек) через двадцать лет после дуэли? Через тридцать лет? Через сорок? «И теперь не настала еще пора…» – даже этого не сказал. Чего он боялся? В 60-е–70-е годы Вяземский превзошел знатностью всех своих предков, исключая, может быть, одного Владимира Мономаха, – он был членом Государственного совета, сенатором и обер-шенком Двора, он имел свободный доступ в домашнее окружение Александра II, он был личным другом русской императрицы и германского императора. Он постоянно проживал за границей. Чего и, главное, кого мог такой человек бояться? Того, что покойный Нессельроде подошлет к нему наемных убийц?.. Конечно, разные бывают опасения (особенно так у пожилых людей), но в этом случае Вяземский мог свою тайну записать, записавши – запечатать и отдать, например, Джемсу Ротшильду (до знакомства с которым Вяземский снисходил, одобряя в этом крупном финансисте «отсутствие претензий на аристократизм»), сказавши при этом: «Опубликуйте после моей смерти». Ясно же, что ничего похожего не было сделано, потому что никаких тайн, относящихся к гибели Пушкина, Вяземский не знал. И если он сорок лет подряд ничего не писал о пушкинской дуэли, то причина тому самая очевидная и уважительная: вспоминать об этой истории было ему неприятно – по той роли, крайне незначительной и вместе с тем неприглядной, которую ему суждено было в ней сыграть.

Лучшее в многолетней истории отношений Вяземского с Пушкиным – то, что он выл у постели умирающего Пушкина. Единственная тайна, которая должна была открыться Вяземскому в тот приснопечальный день, – тайна весьма простая и одновременно значительная, – заключалась в пяти словах: «Я был Пушкину плохим другом». Случись в жизни Вяземского это прозрение, у нас был бы повод вспомнить замечательные слова Киреевского: «Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира». К сожалению, такой победы Вяземскому одержать не удалось. И через сорок лет после пушкинской гибели он продолжал тешить себя сказочками про дружбу между неуживчивым Альцестом и снисходительным Филинтом. Оба друга были замечательными, хотя Альцест был, конечно, поинтереснее, позамечательнее Филинта. Оно ведь и у Мольера так.

Вам знакомы стихи:

Бедняк не вовремя рожден,

Не вовремя он жил и умер;

И в лотерее жизни он

Попал на проигрышный нумер?

Вы думаете, они написаны про чеховского Ваньку Жукова? А может быть, их написал поэт Фофанов, проживший страшную жизнь в пьянстве, психической болезни, нищете? Нет, эти стихи написал Вяземский о себе:

И много непочатых сил

И втуне жертв за ним осталось:

Талант не в землю он зарыл,

Но в ход пустить не удавалось…

Настоящие поэты в стихах не лгут. Поверим Вяземскому на слово: жизнь его была горькой. Какие редкостные дары явила в нем судьба, какие крупные козыри сдавала ему раз за разом, – и с каким удивительным постоянством проигрывал он в жизненной игре ставку за ставкой! Родиться русским аристократом, иметь тысячелетнюю дворянскую родословную за плечами – и проклинать день своего рождения, искренне завидовать первому встречному «эстляндцу, лифляндцу, курляндцу»! Получить в наследство огромное состояние – и даром его расточить. Быть доверенным другом тому, в ком мир видит сегодня «солнечный центр русской истории», – и так удивительно не вовремя от друга отвернуться…

Последняя крупная ставка была проиграна Вяземским в середине 50-х годов, когда он сделался вдруг на три года без малого товарищем министра просвещения.

Вспомним, как вознегодовал он на правительство, определившее его в 1830 году в Министерство финансов, тогда как «ничего общего с финансами у него не было никогда». Подобное назначение, несомненно, укрепило его в мысли, что Россия «дурно управляется». Лучшие люди в этой стране оставлены не у дел. Бездарное правительство назначает на высшие должности бездарных, косных карьеристов. «Молчалины блаженствуют на свете»…

Не имея ничего общего не только с финансами, но и с армией, промышленностью, духовным ведомством, Вяземский небезосновательно считал своим коньком культуру. А кто ведал в современной ему России делами народного просвещения? Мракобес Шишков! Ворующий казенные дрова Уваров! Вот если бы правительство допустило к кормилу просвещения молодых гениев Арзамаса! Что бы тут началось! Звезды посыпались бы с неба, среди зимы расцвели бы сады! Но нет: «Скройся от меня, с коварным обольщеньем, // Надежд несбыточных испытанный обман! // Почто тревожишь ум бесплодным сожаленьем // И разжигаешь ты тоску заснувших ран?»

С такими-то удобными мыслями живет человек десять лет, живет двадцать, живет наконец сорок лет, и вдруг – бац! На трон вступает Александр II. Чувствительнейший из всех царей в русской истории, он сохранял нежную привязанность к своему воспитателю Жуковскому и, не имея возможности излить поток царских милостей на самого поэта, уже умершего к тому времени, обратил благосклонное внимание на ближайшего друга дорогого усопшего (и тоже поэта) – на Петра Андреевича Вяземского. Вяземскому открылся свободный доступ в домашнее окружение Александра II, с императрицей Марией Александровной завязалась у него до конца жизни прочная дружба.

Но главное, что царь предложил ему в июне 1855 года стать у кормила просвещения. Хватит, мол, вам, Петр Андреевич, заниматься финансами, с которыми у вас не было никогда ничего общего, займитесь наконец делом, к которому вы призваны… Непосредственным начальником Вяземского становится его давний товарищ Авраам Сергеевич Норов – ученый и поэт, благороднейший русский человек. Мальчиком он потерял ногу в Бородинском сражении, что не помешало ему сделаться впоследствии известным путешественником, исследователем стран Ближнего Востока. Норов и был у нас в 1855 году министром народного просвещения, Вяземский же занял при нем пост замминистра, перейдя попутно в третий класс Табели о рангах (т. е. приобретя на старости лет генерал-лейтенантский чин).

Скажу прямо: поход во власть закончился для Вяземского бесславно. В русской литературе, богатой всякого рода обличениями, нелегко отыскать документ большей обличительной силы, чем письмо И. В. Киреевского к Вяземскому от 6 декабря 1855 года. Оно содержит крайне резкую критику государственной деятельности Петра Андреевича. Нужно знать Киреевского: резкости, нетерпеливости в его характере не было вовсе, с обличениями каких бы то ни было общественных язв выступил он один-единственный раз в жизни. И довольно странно, что этот мудрец (стоящий невидимо у истоков современной русской мысли, являющийся отцом-основателем самобытной русской философии) сорвался именно на Вяземском! Получается так: терпел человек Нессельроде, терпел Вронченко, терпел Магницкого – и только Вяземского вытерпеть не смог. Вяземского на посту замминистра вынести было невозможно…

Объяснение этой странности лежит на поверхности: с именем Вяземского связано было в русском культурном сообществе «столько уважения и сочувствия», что неожиданное назначение князя на высокую и ответственную должность пробудило в Киреевском веру в чудеса. «Наш Вяземский» – не чета злокозненным петербургским бюрократам, он-то сумеет поднять народное образование на ту высоту, на которой находится его собственная образованность; его-то сил станет на то, чтобы преобразовать Россию и вечный полюс растопить!

Однако проходят дни, потом недели, потом месяцы, в России все остается более или менее по-старому. Надежд несбыточных испытанный обман, как червь, точит сердце Киреевского. В декабре наступает зима, метут метели, воют вьюги – и Иван Васильевич наконец не выдерживает и хватается за перо: «Почему при твоем правлении в Калужской губернии не цветут зимой сады? Ты же обещал!» Через полгода Киреевский умирает, и его выступление против Вяземского становится формально его завещанием, становится последним словом замечательного русского мыслителя.

Конечно, Киреевский не был прав в этом случае. Пусть Норов и Вяземский не смогли сделаться такими выдающимися деятелями народного просвещения, какими были упомянутые выше Шишков и Уваров, но они и не провалились. С народным просвещением в царской России дела вообще обстояли неплохо – оно неуклонно развивалось, оно росло… Норов заложил основы русского востоковедения и арабистики (именно при нем эти научные дисциплины были введены в университетскую учебную программу); Вяземский же, возглавив Главное управление цензуры, смягчил до предела те ограничения писательской свободы, которыми отличалось предыдущее царствование. В записке, поданной молодому царю в 1857 году, Вяземский высокопарно провозгласил: «Современная литература не заслуживает, чтобы заподозрили ее политические и нравственные убеждения».

Поручившись перед царем за добрую нравственность и политическую вменяемость Некрасова и Чернышевского, Вяземский взял, безусловно, некоторый грех на душу. Но Вяземский был либералом не по названию только, а по сути, – он считал, что люди имеют право высказывать публично свою точку зрения… Писатели, чьи общественно-политические взгляды вызывали у Вяземского отвращение и скуку, – Салтыков-Щедрин, Некрасов, Тургенев, Чернышевский – смогли при нем беспрепятственно издаваться. Именно при его управлении пышным цветом расцвел «Современник».

Впрочем, Киреевский в своем письме упрекает Вяземского за что угодно, но только не за преступную снисходительность к буревестникам и штурмовикам российской революционной демократии. Скорее уж он упрекает Вяземского за вещи прямо противоположные… Скажем прямо: упреки Киреевского несправедливы. Но они замечательны. Это своего рода бумеранг, прилетевший к старику Вяземскому из золотых времен «Арзамаса» и влепившийся ему прямо в лоб. Если основным занятием молодого Вяземского было, по наблюдению М. Гиллельсона, «осуждать действия правительства», то в старости Вяземский вошел в правительство сам – и, натурально, подвергся осуждению. Такие-то повороты на жизненном пути – явный перст судьбы, знак избранничества. Кто у нас не бранил с пеною у рта правительство? Но мало кому довелось услышать в ответ: «Вы грозны на словах – попробуйте на деле… Не горячитесь. Начинайте сами управлять с завтрашнего дня».

Сколько бы ни менялся человек на протяжении жизни, внутреннее ядро его личности остается цельным и неразложимым. «Каков в колыбельку, таков и в могилку», – удостоверяет нас на этот счет мудрая народная пословица. В своем внутреннем опыте Вяземский оставался в 1855 году прежним Вяземским, «истины жрецом», «другом чести и свободы», – толпе современников, наблюдавших за его деятельностью на посту товарища министра, он представлялся обычным бюрократом, «отступником природы», «низким льстецом» и «притеснителем».

Современный исследователь пишет об этом так: «В злобных наветах, к сожалению, не было недостатка. В правительстве Вяземский и Норов были одиноки, они не были ни реакционерами, тянувшими Россию назад, ни ярыми реформистами, группировавшимися вокруг великого князя Константина Николаевича. В штыки Вяземского приняла старая николаевская знать; его сделал предметом своей постоянной и очень жестокой критики Герцен <…> Недовольны Вяземским по разным причинам были и справа, и слева».

Но это же обычная участь порядочного человека, вступившего на стезю практической государственной деятельности! Обывателю представляется, что на высших постах чиновники только «грабят казну» и «едят Валтасаровы пиры». На самом деле высокий пост – тяжкий крест для человека, старающегося жить в ладу со своей совестью, сохраняющего «душу живу». Возможности для личного творчества на таких постах минимальны, власть традиций и инерция среды неимоверны, ответственность же (незаметная для глаза, скрывающаяся за завалами рутинной бумажной работы) огромна. Будущность России и судьбы людей впрямую зависят от тебя, – но не от твоих личных качеств. Успех твоей деятельности зависит от того, насколько твои личные качества соответствуют в данный момент данной должности.

Власть – категория метафизическая («Нет бо власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть»). Неподходящего человека, пролезшего во власть, ее жернова перемалывают быстро; подходящий человек, придя во власть, становится на время ее олицетворением, становится «человеком судьбы», – потом же, после использования, также перемалывается и выбрасывается за ворота.

Призвание правителя выше, чем призвание поэта (мы говорили об этом на первом чтении). Многие, я знаю, не согласятся с этим утверждением, но и эти «многие» согласятся, наверное, с тем, что указанные призвания – они принципиально разные. У поэта своя власть – ненасильственная, мирная власть над сердцами людей; желание властвовать над армией чиновников для поэта противоестественно. Лучший из поэтов сказал об этом просто: «И не скорблю о том, что отказали боги мне в сладкой участи оспоривать налоги». Власть противопоказана поэту. Вспомните, например, как отравило разум и душу Салтыкова-Щедрина его недолгое вице-губернаторство! Если Вяземский и уберегся, то лишь потому, что власти он не желал и не добивался, – власть сама на него свалилась.

В марте 1858 года, воспользовавшись тем, что Комитет министров отклонил проект нового цензурного устава (составленный Вяземским совместно с И. А. Гончаровым), Вяземский подал в отставку – и вздохнул с облегчением. Он вовремя избавился от ноши, которая ему не принадлежала и была ему не по силам… Авраам Сергеевич Норов подал в отставку одновременно с ним. Начиналась эпоха «великих реформ», для которой требовались новые люди – более великие, чем Вяземский и Норов.

В общем и целом, такое опасное занятие, как хождение во власть, на удивление легко сошло Вяземскому с рук. Отставка его стала не только добровольной, но и почетной: все чины, все придворные должности были Вяземскому оставлены; царь и после 1858 года сохранял к нему прежнее расположение. Что касается «злобных наветов», которые пришлось ему перетерпеть за годы государственной работы, то можно надеяться, что Вяземский погасил с их помощью часть долгов, накопленных в молодости, когда основным его занятием было как раз «осуждать действия правительства». Наконец, как поэт Вяземский только выиграл от своей командировки во власть: поэзия его удивительно очистилась и окрепла за эти три года, в течение которых Вяземскому довелось познать тщету либеральных упований опытно. Обычные либеральные пошлости, адресуемые властям предержащим (наподобие «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови» у Некрасова), не могли уже существовать в атмосфере его стихов, «лучше хлору очищающих воздух». На смену пустозвонному первому «Унынию» (доныне прославляемому в научной литературе) приходит «Уныние» второе, написанное в последний год министерства Вяземского и ставшее одной из малоизученных вершин русской поэзии XΙX века:

К чему скорбеть? Надеяться напрасно ―

Что было – было, прошлое – прошло;

Что будет впредь? Как знать? Одно нам ясно:

Жизнь мимо идет, с ней добро и зло.

Я не хвалюсь смиренностью моею,

Не мудрости моя смиренность дочь,

Могу ль сказать, что я духовно зрею?

Нет, вижу я, что наступает ночь…

Подобными стихами Вяземский предвосхитил, как выразился бы Николай Петрович Ильин, «мнимые открытия экзистенциализма».

Философия экзистенциализма содержит в себе часть истины, спора нет, но эта часть (в составе полной истины) существовала всегда. Дело творцов экзистенциалистской философии заключалось, таким образом, в том, чтобы «свою» часть выпятить и раздуть, прочие же – затушевать. Как известно, экзистенциальная литература, утвердившаяся в 1940-е годы во Франции, называла в числе своих предшественников многострадального Иова, Паскаля, Достоевского и т. д., совсем не смущаясь тем, что любое из названных лиц «на бесстрастном безмене истории» перевешивает всех «формальных» экзистенциалистов XX столетия, вместе взятых, – и перевешивает намного… В современном русском литературоведении также предпринимаются трагикомические попытки отнести к числу предтеч экзистенциальной литературы то Баратынского (А. М. Песков), то Георгия Иванова (Вадим Крейд). Дело в том, вероятно, что первая молодость наших уважаемых исследователей пришлась на ту эпоху, когда философия экзистенциализма находилась на гребне мировой интеллектуальной моды. Экзистенциализм, ставший «первой любовью» Пескова и Крейденкова, навсегда сохранил, естественно, в их глазах статус и обаяние некой вершины мировой философской мысли. И если они, полюбив в зрелые годы Баратынского и Г. Иванова, занимаясь добросовестно и вдумчиво изучением их творчества, пытаются сегодня подтянуть своих любимцев до воображаемой высоты экзистенциалистской философии, то это понятно и по-своему трогательно. Но это неправильно. У Баратынского, как и у Георгия Иванова, хватает своего содержания, не вмещающегося в узкие рамки европейского экзистенц-нигилизма.

«Экзистенциальные» нотки в позднем творчестве Вяземского очевидны. Очевидны и причины, вызвавшие их появление. «Личность, заброшенная в мир абсурда и страдания», является общим местом в философии экзистенциализма; Вяземскому же не в книжках только, но и в реальности пришлось повстречаться с мировой жестокостью.

Как я уже упоминал, Вяземский в начальную пору своего брака пережил смерть четырех малолетних сыновей (смерть Николая, бывшего его любимцем, особенно страшно его поразила, свалив в постель на три месяца); тем сильнее он трясся в зрелые годы над оставшимися детьми. Вяземский был добрый отец. История собственного детства многому его научила; ошибок, совершенных некогда его отцом Андреем Ивановичем, Петр Андреевич тщательно избегал.

В начале 1834 года тяжело заболевает средняя дочь Вяземских, Прасковья. Врачи подозревают чахотку. Получив «без задержек» отпуск на службе, Вяземский везет семейство за границу – к южному солнцу, к лучшим европейским лекарям. Пушкин писал в эти дни: «Дай Бог, чтобы юг ей помог. Сегодня видел во сне, что она умерла, и проснулся в ужасе». Первое заграничное путешествие Вяземского, начавшееся в августе 1834 года в Кронштадте, заканчивается на следующий год в Риме. Здесь Пашенька Вяземская встретила в феврале 1835 года свое восемнадцатилетие, здесь она скончалась 11-го марта на руках отца и матери.

Новым потрясением стала для Вяземского два года спустя гибель Пушкина. Как немногие люди, он кожей ощутил в эти страшные дни эффект опустелого Петербурга – опустелого мира, от которого отлетела навеки великая и добрая душа. Собственная вина за случившееся, пусть и неясно осознаваемая, «жгла и мучила» Вяземского. Нервное потрясение разрушало его физическое здоровье.

Вскоре у Вяземского началось какое-то непонятное воспаление глаз, и добрый Канкрин отправил его в бессрочный отпуск – для поправки здоровья. В мае 1838 года Вяземский вместе с женой и младшей дочерью, шестнадцатилетней Надеждой, отплывает из Кронштадта за границу. Объездив Европу из конца в конец и толком не поправившись, Вяземский через год возвратился домой один: Вера Федоровна повезла Надежду в Баден-Баден (у дочери обнаружились за время заграничных странствий какие-то проблемы со здоровьем). На родине ожидало его известие о смерти Дениса Давыдова. В декабре 1839-го умер Дашков. Старые друзья уходили один за другим, уходили дружно. Мудрый Плетнев, часто встречавшийся с Вяземским в эти дни, заметил: «Это не прежний весельчак; это задумчивый философ, меланхолический затворник…»

Жизнь Вяземского по возвращении шла вяло. Случались в ней какие-то приятные события: дружеские встречи, литературные обеды. Российская академия избрала его в число своих действительных членов. 9 декабря 1840 года в дом к Вяземскому являются вдруг Жуковский с Е. А. Карамзиной: Жуковский, выполняя письменную просьбу Веры Федоровны, сообщил Вяземскому о смерти его дочери Надежды, последовавшей в Баден-Бадене в начале ноября.

«“Лежачего не бьют”, – говорят добрые люди; у Провидения, видно, правило другое: оно лежачих и бьет, – написал в эти дни Вяземский А. Тургеневу. – Но в моей природе нет стихий ни геройства, ни мученичества. Испытания мои выше меры, выше силы моей. Рим потряс меня, Баден сокрушил».

«В моей природе нет стихий ни геройства, ни мученичества»… Проще сказать, князь Петр Андреевич не был сильным человеком. Он и не мог им стать, учитывая воспитание, которое дал ему отец – замечательный педагог вольтеровской эпохи. Воля Вяземского была этим воспитанием подавлена. Имея изощренный ум, он умел маскировать слабые стороны своего характера, – силы характера ему негде было взять.

Взглянем на Вяземского в критические мгновения его жизни.

Вот он на Бородинском поле. Двадцатилетний балбес, напросившийся в адъютанты к Милорадовичу, прибывает в действующую армию накануне сражения; личный камердинер его сопровождает. Князь Петр одет в маскарадный казачий мундир, но у него нет верховой лошади и стрелять ему до сегодняшнего дня не приходилось ни разу. Утром камердинер безуспешно пытается его разбудить. Когда Вяземский просыпается, сражение уже идет, «французы тут как тут», воинственный Милорадович вместе со свитой умчался куда-то…

И вот Вяземский в разгар Бородинского сражения остается один, ковыляет пешком по изрытому полю и ищет потерявшееся начальство. Он совсем не разбирается в происходящем, он не способен по виду отличить неприятельского солдата от своего… Правда, в отличие от Пьера Безухова (про которого вы, наверное, сейчас вспоминаете), Петр Вяземский твердо квалифицирует свое положение как «позорное» и собирается уже застрелиться, когда какой-то офицер, проезжая мимо, замечает бедственное положение молодого князя и отдает ему свою запасную лошадь…

А вот Вяземский на кладбище Монте-Тестаччо в Риме хоронит дочь. После завершения погребального обряда, он вдруг понимает, что не может оставаться в Риме «ни минуты», едет зачем-то в Неаполь, а уже из Неаполя один уезжает в Россию, забыв жену с детьми в Риме, – трясется в дорожной карете, «ничего не соображающий, равнодушный ко всему»…

Колючая оболочка, которую Вяземский сумел на себе нарастить, была его основной защитой, но за всеми этими колючками нетрудно разглядеть подлинного Вяземского – человека большой личной доброты, которой ему никак не удавалось «в ход пустить», и огромной практической беспомощности. Твердости в нем не было ни на грош, зато было в нем большая живучесть, – он гнулся и не ломался. Жестокие удары судьбы, сокрушая его раз за разом, никак не могли до конца его убить. Жизни он был не по зубам, но и она-то была ему не по силам.

40-е годы – время обращения Вяземского к религии. После смерти младшей дочери он пишет такие известные православному читателю стихотворения, как «Молись», «Молитва», «Любить. Молиться. Петь». Жуковский всем сердцем приветствует новые настроения друга, старается всячески его поддержать и укрепить на правом пути. Но и в эти годы, золотые для религиозности Вяземского, религиозность его небезусловна. Конечно, он не был никогда атеистом в стиле Брюсова или Владимира Набокова, т. е. он не был тупым, несомневающимся атеистом. Вяземский знал, что Бог есть. Но к Богу он подходил всегда со своими «высокоумными» требованиями и неизменно чувствовал себя на равных с Ним (т. е. в интеллектуальном плане). Вяземскому думалось обычно, что мир, созданный Богом, мог бы быть и получше.

Вы говорите: жизнь есть благо,

Что ж после назовете злом?

Это предваряет, не правда ли, известное высказывание Ивана Карамазова: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять». Уместно вспомнить здесь относящийся к середине 1890-х годов отзыв чистого сердцем С. А. Рачинского о Вяземском, «которого одна половина наших журналов живописует нам извергом, другая – святым. Вероятно, какая-нибудь личность в стиле Карамазовых…» (Появление статей о Вяземском во всех журналах связано было, очевидно, со столетним юбилеем поэта.)

В размышлениях Вяземского о религии встречаются иногда удивительно прихотливые изгибы мысли. Вот что он пишет, например, А. Тургеневу в начале 40-х годов: «Из писем твоих вижу, что ты почитаешь меня обратившимся. Не хочу ханжить <…> Нет, благодать мне не далась. Оно, может быть, и лучше: в таком случае горе чище. Когда думаешь, что Бог испытует любя, то какая скорбь не переносима?»

Вяземскому кажется, что благодать притушила бы его горе, заставила бы его забыть умерших дочерей – а забывать их он не хочет. Он упивается своей болью, упивается глубиною и особенной «чистотой» своего горя. И в то же самое время (вот неожиданный поворот!), он верит, что это Бог испытывает его, убивая его детей, – испытывает, любя. Благодать – для нищих духом, для нерассуждающих глупцов; для Петра Андреевича Вяземского у Бога припасены более тонкие, «лучшие» приемы.

Конечно, в этих рассуждениях Вяземский достаточно далек от Православия. Известно, что Бог «гордым противится, а смиренным дает благодать». В рассуждениях же Вяземского о благодати преобладающим элементом остается как раз гордость.

В 40-е годы Вяземский работает над такими интересными статьями, как «Языков-Гоголь» и «Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина». Сближается с Тютчевым. Утешается внуками, которых подарила ему старшая дочь Мария. В конце 40-х годов и в семье сына Павла рождается первый ребенок. Катя Вяземская – любимая внучка Петра Андреевича, ей он посвятил свою «Вевейскую рябину» (1864 год). Впоследствии она выйдет замуж за графа С. Д. Шереметьева, а Сергей Дмитриевич станет биографом Вяземского и издателем его 12-томного Полного собрания сочинений.

В феврале 1849 года – новое несчастье в семье Вяземских. Старшая дочь, цветущая тридцатипятилетняя женщина, внезапно умирает от холеры. Вяземские бегут из Петербурга в Константинополь (где служит при русском посольстве сын Павел, единственный из восьми человек детей оставленный им на старость), затем едут на Святую Землю… Петр Андреевич причащается у Гроба Господня… Едут опять в Константинополь… В декабре 1850 года Вяземский возвращается в Петербург окончательно больным человеком. Ему уже 58. Нервы его расшатаны. Злая бессонница привязывается к Вяземскому и становится его спутницей до конца жизни. Он заговаривается; близкие люди всерьез опасаются за состояние его рассудка. Следует попытка самоубийства… Врачи дружно посылают Вяземского за границу, и в конце 1851 года он оказывается в Париже, где становится свидетелем государственного переворота, совершенного Луи Бонапартом. 2-го декабря Вяземский смотрит из окна на Париж, казавшийся ему во времена арзамасской молодости земным раем (недостижимым и оттого еще более прекрасным), и видит то, что есть: кровавую пошлость, скуку мирового безобразья… Переписка с Жуковским одна поддерживает его в эти дни. «Помолись за меня, – пишет он 6 декабря. – О, как нужны мне молитвы чистые. На свои молитвы грешные и тревожные не надеюсь». «Раз упавши, не могу иначе восстать, как волею Божиею, – пишет он 30 декабря.

– Помолись за меня. Только у меня и надежды, что на молитвы ближних и друзей». «Хотелось бы выехать отсюда. Куда? – И сам не знаю, потому что на моем небосклоне нет нигде светлой точки», – пишет он 3 февраля. 12 апреля умирает и Жуковский.

Остается только удивляться живучести Вяземского! Он и на этот раз выкарабкался, он продолжал трудиться, продолжал писать стихи. Поход во власть, о котором мы только что говорили, начался через три с половиной года после страшной парижской зимы 51–52 годов. Шестидесятитрехлетний поэт, изгрызенный нервной болезнью, похоронивший трех взрослых дочерей, по первому слову царя впрягается в хомут и долгих три года тащит по русскому бездорожью ковчег народного просвещения. Хулителям Вяземского, нападавшим на него «и справа, и слева», в голову не приходило, что они «бьют лежачего», – но чем же другим они занимались? Впрочем, Вяземский, в написанном за год до смерти «Автобиографическом введении» к первому тому своего Собрания сочинений, щедрой рукою отпустил им этот грех: «На долгом веку моем был я обстрелян и крупными похвалами и крупною бранью. Всего было довольно. <…> Что же? Все ничего. Не раздобрел, не раздулся я от первых, не похудел – от других. Натура одарила меня большою живучестью, и телесною и внутреннею».

Живучесть Вяземского проявилась особенно впечатляюще в 60-е годы. В ученом комментарии к тютчевскому стихотворению «Когда дряхлеющие силы…» (1866 г.) утверждается – и утверждается, конечно, справедливо, что «непосредственным поводом к написанию этого стихотворения послужили сатирические стихи Вяземского “Воспоминания из Буало” и “Хлестаков”, направленные против <…> М. Н. Каткова». Тютчев в то время был близок к редакции «Московских ведомостей» и «Русского вестника»; не менее, если не более того был он близок и к Вяземскому, но все-таки почувствовал внутреннюю потребность сказать своему семидесятичетырехлетнему приятелю: «Петр Андреевич, вы сердитесь, поэтому вы не правы:

…Старческой любви позорней

Сварливый старческий задор».

Не собираясь вступать с Тютчевым в спор, сделаю к сказанному здесь два добавления. Во-первых, если «Московские ведомости» читала в 1866 году вся Россия, то «Воспоминания из Буало» и «Хлестаков», впервые опубликованные В. С. Нечаевой в 1935 году, были известны одним только родственникам и друзьям Вяземского. Степень обиды, нанесенной сварливым Вяземским Каткову, не стоит поэтому преувеличивать. (К тому же, указанные стихотворения Вяземского сами по себе совсем не плохи, во всяком случае первое из них, и о старческом слабоумии в них ничто не напоминает:

В патриотическом задоре

Не надо вечно бить в набат,

О кознях злых, о заговоре

Греметь впопад и не впопад.

…………………………

В двенадцатом году недаром

Врагам на встречу и в почин

Патриотическим пожаром

Себя прославил Ростопчин.

Но было ли б с рассудком сходно,

И что б о нем сказали вы,

Когда б и после ежегодно

Он подновлял пожар Москвы.

Это спорно, но это остро. И это до сих пор злободневно.)

Во-вторых, сколько бы места в жизни Вяземского ни занимал в 60-е годы сварливый старческий задор, но и старческая любовь там тоже присутствовала!

О последней любви Петра Андреевича, «вспыхнувшей», по выражению современного исследователя, в 1863 году, мы знаем немного. Вяземский не оставил нам ничего похожего на «денисьевский цикл» Тютчева – и хорошо сделал. Благодаря разумной сдержанности Вяземского, толпа ученых исследователей не имеет сегодня доступа в святилище души графини Марии Ивановны Ламсдорф и продолжает копаться в доступных ей «тайнах и жертвах» несчастной Денисьевой.

Мы знаем, что Мария Ивановна была падчерицей сына Вяземских Павла, так что Петру Андреевичу она приходилась внучкой. Была она также двоюродной племянницей Лермонтова и правнучкой воспетого Пушкиным адмирала Мордвинова. Как сообщает современный исследователь, «в 1863 году Мария Ивановна была уже замужем <…>. В Венеции она часто встречалась с Петром Андреевичем, который помнил ее еще девочкой». Сорокасемилетняя разница в возрасте не помешала «теплым родственным отношениям <…> перерасти во взаимную любовь». В мае 1866 года М. И. Ламсдорф скоропостижно умерла. «Смерть молодой и любимой им женщины подорвала веру Вяземского в то, что миром правит разумное начало <…>. Страшная, всепоглощающая скорбь толкнула его на <…> богоборчество».

Правду сказать, приступы богоборчества случались у Вяземского и до 1866 года (наиболее мрачными в этом отношении были 10-е годы и конец 20-х годов XΙX века); и после смерти своей возлюбленной создавал он вполне православные по духу стихи (см. миниатюру «Вхожу с молитвою и трепетом в Твой храм…», относящуюся к 1876 году); в общем, как пишет тот же исследователь, «отношение Вяземского к религии было очень сложным» и на протяжении его жизни «менялось не раз».

Вера – это подвиг и труд, а, как справедливо заметил в «Выбранных местах…» Гоголь: «Отсутствие большого и полного труда есть болезнь князя Вяземского». Вяземский душой был обращен к Богу и искренне стремился войти в общение с Ним, но нервы старого поэта не выдерживали того напряжения, того постоянного горения, каких требует от человека вера, – и Вяземский срывался опять и опять. Опять вылезал из своего асфальтного котла чумазый беспризорник, грозил небу острым кулачком, показывал язык прохожим, писал на заборах и на стенах домов неприличные слова…

Православные публицисты наших дней охотно цитируют прекрасное стихотворение Вяземского: «Научи меня молиться, //Добрый ангел, научи!..» – и им дела нет до того, что сам Вяземский, перечитав это стихотворение незадолго до смерти, «крупным старческим почерком» приписал на полях: “Все это глупо и пошло”. Между тем, обычный читатель (недостаточно, может быть, воцерковленный, но чуждый интеллектуальной шизофрении) вправе спросить: чему я должен верить? Светлому порыву, вызвавшему к жизни стихи «Молитва ангелу-хранителю»? Или позднему брюзгливому их осуждению? – Увы! Верить следует одинаково и тому и другому. К Вяземскому удобно прикладываются слова, сказанные про себя другим поэтом: «И гнев я свой истратил даром, // Любовь не выдержал свою…» Колючки, выращенные для защиты от недружелюбного мира, проросли внутрь и изъязвили душу. Слабохарактерность, отсутствие выдержки, раздражительность – грехи, казалось бы, небольшие. Но и их хватило, чтобы заслонить от Вяземского Свет.

Преобладающее настроение последнего десятилетия жизни Вяземского неплохо выражено в авторском названии позднего его стихотворного цикла: «Хандра с проблесками». Он мог еще шутить над своей немощью («Пью по ночам хлорал запоем, // Привыкший к яду Митридат…», «Бог дал бессонницу, но дал Он и хлорал…» и т. п.), но эти милые проблески остроумия мерцают на беспросветно-черном фоне старческой поэзии Вяземского, основные темы которой: жажда небытия, призывание смерти, поминовение отошедших друзей молодости. «Оставив попытку найти “небесное” умиротворение старческой тоске, – замечает В. С. Нечаева, – Вяземский тем сильнее отдался земному утешителю – воспоминаниям».

В ноябре 1878 года, когда смерть наконец пришла за ним, сильнейшее беспокойство овладело Вяземским: ему казалось, что он должен успеть «сделать что-то существенное, самое главное в своей жизни, что не успел он сделать раньше»; рассудок его заметно мутился, и только в вопросе об исповеди и причастии он проявил «неожиданную твердость», отказавшись от всего этого.

Императрица Мария Александровна (напомню, что именно к ней обращено стихотворение Тютчева «Как неразгаданная тайна…», к ней же относятся и такие его строки: «Кто б ни был ты, но, встретясь с ней, // Душою чистой иль греховной // Ты вдруг почувствуешь живей, // Что есть мир лучший, мир духовный»), в жизни которой хватало в ту пору своего горя, просит Вяземского исполнить христианский долг, – Вяземский отказывается наотрез. Обращаясь к жене, он «с какой-то непонятной гордостью» произносит: «И умираю-то я не так, как все!» Мы видим, что желание «выйти из толпы», столь характерное для правоверного арзамасца, сыграло с Вяземским под конец злую шутку… Отделавшись от назойливой императрицы, он спешит начать «главное в своей жизни» дело – собственноручно набрасывает «обширное замечание о поэзии XVΙΙΙ века». Последние слова, написанные им на этом свете: «Державин в трагедиях своих нередко опускается до Хвостова, если не ниже. Хемницер иногда вял и пуст до пошлости». На этих «шатких, раздраженных строках» карандаш Вяземского остановился…

И. С. Тургенев, ненавидевший Вяземского, сопроводил его смерть в письме к Анненкову следующей, очень для Тургенева характерной, эпитафией: «Ну, тут особенно, кажется, жалеть нечего. Прихвостень пушкинской эпохи – прихвостень и при дворе – таким и останется в памяти потомства – если только оно будет помнить о нем». О Тургеневе нам придется еще говорить; пока же замечу, что этот умный и изящный писатель имел завистливое, неистощимо злобное сердце, поэтому и место его в будущей, окончательной, истории русской литературы окажется, несомненно, двумя ступенями ниже того места, которое он занимает теперь. Как бы самому ему не прослыть в конечном счете «прихвостнем эпохи Белинского», верным трубадуром которого он был и оставался до последнего своего часа. Но вот ответное письмо Анненкова заставляет задуматься. (Для начала замечу, что П. В. Анненков – редчайший в нашей литературе тип чистого западника, остававшегося притом умным человеком. Такой фокус в русской словесности удался, кажется, ему одному. Чего стоит следующий его отзыв об Аракчееве: «гениальный разночинец»!) Вот что он написал Тургеневу на этот раз: «Мне сообщают несколько любопытных подробностей из Бадена о смерти Вяземского. Он не хотел никаких исповедей, причастий и т. п., хотя об них телеграфила Императрица и настойчиво требовала их. Он устранил ходатайство жены, Баратынской, всей русской колонии, говоря: “Что вы пристаете? Я знаю моего бога – это мой враг и всего рода человеческого”. Вот штука! Оказывается, что его Сиятельство принадлежал к секте “диаволистов”…» Не станем слишком строго судить Анненкова за разухабистость слога – Павел Васильевич был, по его собственному признанию, «старым либеральным пьяницей», т. е. он был человеком, который привык упиваться либеральной фразой. Эта вредная привычка не могла не отразиться в конце концов на качестве его литературного слога, изначально сдержанного и чистого. В данном случае, важен не слог – важны переданные Анненковым слова Вяземского. Боюсь, что переданы они верно, – в них ощущается перекличка со стародавним «Русским богом», стыдиться которого Вяземский (в отличие от Пушкина, мучительно стыдившегося своей «Гавриилиады») так и не научился.

Что касается принадлежности Вяземского к секте сатанистов, то это, вне всякого сомнения, полный вздор. Атеист Анненков, высоко возносясь духом над всеми этими убогими человечками, которые во что-то верят, не усматривал особой разницы между православным христианином и сатанистом. Называя сатанистом Вяземского, он хотел лишь указать на некоторое сходство в неприязненном отношении к Богу, прорвавшимся у Вяземского перед концом, с таковым же у сатаниста. Проще было бы сказать, что ум Вяземского во время его предсмертной болезни помутился, что Вяземский под конец расклеился, разобиделся на жизнь, разозлился, разгордился, развеличался, а в общем – осатанел, – и в таком-то состоянии перешел в вечность.

«Так вы считаете, – спросит у меня на этом месте иной воцерковленный читатель, – что посмертная участь Вяземского… гм?»

Вот уж нет! Ничего подобного я не считаю. Предвосхищать суды Божьи – занятие столь же увлекательное, сколь и бессмысленное. Святые отцы не зря предупреждали относительно Страшного Суда, что его время станет для всех нас временем «страшного удивления». О посмертной участи Вяземского мы ничего не знаем и знать не можем. Мы знаем только, что Бог не заставляет Свое создание страдать бессмысленно. «Не таится Тебе, Боже мой, Творче мой, Избавителю мой, ниже капля слезная, ниже капли часть некая». И раз уж нам с вами не пришлось схоронить каждому по семь человек детей, то мы даже и права не имеем встревать в отношения между Вяземским и Богом. Вспомним друзей Иова, учивших страдальца уму-разуму, и ту суровую оценку, которую Бог дал их интеллектуальным потугам в последней главе Книги Иова… Одна лишь вещь, относящаяся к посмертной участи Вяземского, известна нам достоверно: пока стоит на земле Церковь, пока есть в ней люди, готовые помолиться за Вяземского, участь эта не определена окончательно, она может меняться.

Затронем напоследок тему, которой я до сих пор пренебрегал, – поговорим о чисто литературных заслугах и достоинствах Вяземского.

Начнем этот разговор с Тургенева, усомнившегося в том, что потомство вообще будет помнить о Вяземском. Тургенев был у нас в 1878 году литературным генералом. Европейская известность его только начиналась, но в России он ценился критикой наравне с Толстым и Гончаровым; ступенью ниже стояли в общественном мнении Салтыков-Щедрин, Писемский, Островский и Достоевский. Такие авторы как Фет, Страхов, Лесков, Сухово-Кобылин, Майков, Полонский всерьез не котировались, – то была литературная мелюзга, копошащаяся у ног вышеперечисленных семи гигантов. Вяземский же и Случевский в перечне актуальных литературных величин образца 1878 года просто отсутствовали. А теперь скажите: кого у нас чаще вспоминают сегодня в серьезном литературном разговоре – Тургенева или Вяземского? На этот вопрос не так-то просто ответить… Ясно, во всяком случае, что в современной России, по сравнению с 1878 годом, Вяземского читают больше, Тургенева – меньше.

Мировая литература – динамическое, а не статическое множество. Каждая новая книга, попадая в океан мировой литературы, изменяет весь его состав. После появления «Медного всадника» по-другому стали читаться «Одиссея» и «Дон Кихот». Не будем пока что развивать эту обширную тему (открытую в свое время Т. С. Эллиотом), а сделаем из сказанного необходимый вывод: на литературном небосклоне нет постоянных величин, есть величины убывающие и есть величины растущие. Вяземский, несомненно, принадлежит к числу последних.

Чем это можно объяснить?

Проще всего было бы сказать так: нынешнее время благоприятно для Вяземского именно потому, что сегодня – плохое для литературы время. Мир идет к концу, жизнь становится хуже, человек становится хуже – и только поэтому остервенелость Вяземского, его желчное неприятие мира оказались у места. Людям, жившим в эпоху Александра ΙΙΙ или Николая ΙΙ, поэзия Вяземского была чужда; современникам комиссара Ежова, серого кардинала Суслова и губернатора Собчака такая поэзия сделалась близка и понятна. Мыслящее меньшинство разглядело в ней «почти свои чувства, почти свои мысли, облеченные в блистательные краски»…

Сказав так, мы объясним рост популярности Вяземского в XX столетии, но ни на шаг не приблизимся к пониманию внутренних достоинств его поэзии.

В чем же они заключаются?

Как трудно в наши дни начинать разговор, связанный с «проблемой ценностного подхода»! Если я скажу, что Вяземский важен для нас сегодня сам по себе, что знакомство с его личностью полнее раскроет для нас одну из заповедей Божьих – десятую, – приблизит ее к нам, сделает частью нашего внутреннего опыта, то вряд ли я буду правильно понят. Современный читатель, окончивший какой-нибудь филологический или философский факультет, легко скачет по вершинам мысли, свободно цитирует Юнга и Хайдеггера, но не имеет прочного образовательного фундамента, которым обладал любой дореволюционный крестьянин, окончивший двухлетнюю церковно-приходскую школу. Современное образование превращает человека в мыльный пузырь, легко поднимающийся в воздух, переливающийся на солнце всеми цветами радуги, но не имеющий шансов спуститься когда-нибудь на родную землю и чем-нибудь ее обогатить, что-нибудь в нее вернуть… Напомню, что грехами против десятой заповеди считаются «зависть как таковая вообще; зависть внешним преимуществам ближнего: красоте, богатству, уму, благосостоянию; страстное желание повышения по службе, наград или материальных благ; отсутствие трезвения» и т. п. Любая «освободительная» идеология, в основании которой лежит зависть к чужой знатности, к чужому богатству, а в конечном счете – к чужому счастью, является грехом против десятой заповеди. Вспомним лишний раз наших злосчастных «новых русских», – к чему они стремились в начале 90-х годов, зачем шагали по головам, зачем перешагивали через трупы? Конечно же, они стремились к счастью. Они надеялись подняться на ту ступень социальной жизни, с которой Вяземский начал, которую занимал по праву рождения. Так стоило ли огород городить? Вяземский был сказочно знатен, он был влиятелен и богат, он принадлежал к обществу настолько блестящему, что в сером современном мире невозможно отыскать и слабого подобия того общества, – а что толку? Счастлив он не был.

Памятуя о том, что знакомство с личностью Вяземского может кое-чему научить нас, полезно держать в уме и тот важный факт, что познакомиться с этой личностью нетрудно. Вяземский – крупный художник, чей поэтический язык прост и точен, чей внутренний опыт насквозь прозрачен; знакомство с Вяземским-автором приводит неизбежно к знакомству с Вяземским-человеком.

Есть ведь и иной, прямо противоположный тип художественного творчества. Для множества писателей творчество служит дымовой завесой, за которой они прячутся, за которой скрывают от читателей (да и от самих себя) подлинную авторскую личность. Диккенс, например, приобрел мировую славу как певец домашнего очага; любой из его романов заканчивался и увенчивался картинами семейного счастья. Брак самого Диккенса между тем сопровождался цепью скандалов и завершился разводом, ибо Диккенс, по сообщению его биографа и апологета Честертона, «был для своих близких типичным домашним тираном, проявлявшим свой деспотизм в хорошем настроении еще больше, чем в дурном <…> Все, что ему внушалось минутным настроением или мимолетным капризом, непременно должно было быть исполнено. Если ему днем казалось, что в доме слишком шумно, то все домашние должны были погружаться в молчание; если же ночью было чересчур тихо, то он готов был всех будить и поднимать на ноги. Когда он приходил в уныние (а это с ним, бедняжкой, случалось довольно часто), все были обязаны выслушивать его язвительную, желчную критику. Когда же он был благодушно настроен, он требовал, чтобы слушали, как он читает свои романы»… Сходный тип художника являл собой наш Некрасов. Вспомним глубокомысленную характеристику, данную ему поэтом И. С. Никитиным: «Обличитель чужого разврата, // Проповедник святой чистоты». То есть, у Некрасова, как и у всякого человека, имелись свой разврат и своя чистота, но в стихи Некрасова эти последние как-то не попали… Умелый делец, хладнокровный и удачливый игрок, он воспевал пассивные добродетели крестьян («Я призван был воспеть твои страданья, // Терпеньем изумляющий народ!..»), мягкий и гуманный человек – обличал жестокость неких посторонних кнутобойцев-крепостников… Упомянем в этом ряду и «кобзаря» Шевченко. Собственные проблемы, связанные с алкоголизмом и бессемейностью (ни одна из многочисленных малороссийских дев, которым Шевченко предлагал в разное время руку и сердце, так и не согласилась за него выйти), не нашли отражения в его творчестве, питавшимся исступленной любовью к вымышленному прошлому Малороссии и патологической ненавистью к реальной России (где Шевченко худо-бедно выкупили из крепостной неволи, выучили в Академии художеств, разглядели зачатки поэтического дарования и помогли издать первую книгу). Примеры можно было бы без труда умножить, но хватит с нас пока что и этих трех.

Как бы сильно ни отличались по величине художественного таланта Диккенс от Некрасова, а Некрасов от Шевченко, эти три писателя представляют тем не менее один тип творчества, в основание которого положена напряженная и воспаленная мечтательность. Эти авторы не были трезвыми людьми, – любовь к чужой добродетели опьяняла их, ненависть к чужому греху опьяняла их; весь этот хмель принимался и принимается многочисленными почитателями их творчества за поэтическое вдохновение. Вяземский имел, наверное, в сто раз меньше читателей, чем Диккенс, Некрасов и Шевченко, зато его читатели больше получили пользы, чем «упившиеся» и, соответственно, «забывшиеся» поклонники указанных авторов. Вяземский – более трезвый, более ответственный, а в конечном счете – более крупный художник, чем те трое.

В своей книге «Трагедия русской философии» Н. П. Ильин, вспомнив строфу Вяземского: «И крест, ниспосланный мне свыше мудрой волей – // Как воину хоругвь дается в ратном поле – // Безумно и грешно, чтобы вольней идти, // Снимая с слабых плеч, бросал я по пути», – замечает: «Поразительные строки! Как глубоко здесь осознанно, что подлинная жизнь должна, не может не быть крестоносной, в настоящем смысле этого слова». Конечно, это так. Мрачный колорит позднего творчества Вяземского – результат ясного самосознания. Вглядевшись в этот мрак, легко сориентируешься и выберешься на свет; устремившись на яркие огни, разложенные иным художником-«мечтателем», угодишь в трясину. Такие поэты, как Некрасов или Шевченко, – избавляющиеся от своего креста в самом начале пути, двигающиеся в искусстве по линии наименьшего сопротивления, – всегда уверены в том, что их-то дорога – наиболее «честная», наиболее «тесная» из всех возможных! Но кажется, именно про таких «учителей жизни» сказано: слепые, поводыри слепых… Вообще же в своем замечательном труде (думаю, что со временем он назван будет классическим) Н. П. Ильин шесть или семь раз цитирует Вяземского. Не так уж антикварен, оказывается, наш Вяземский, если такой крупный мыслитель, как Ильин, родившийся на 155 лет позже Вяземского, находит в его стихах обильный материал для собственного философского творчества!

Напомню еще раз суждение Баратынского о стихах Вяземского: «Такая поэзия лучше хлору очищает воздух». Это очень серьезная оценка! Приятно бывает погрузиться в ресторанный или банный чад: сомлеть, чуть угореть, расслабиться и забыться. Приятно бывает погулять в тумане, превратившем знакомую скучную окрестность в некую волшебную страну… Но чистый воздух намного полезнее для нас.

Знакомство с Вяземским-человеком лишь тем затруднено, что творческое наследие его до сих пор не собрано полностью. Современное российское правительство, установившее в своей «культурной столице» семиметровый памятник Шевченко, не очень-то озабочено тем, что Россия не имеет академического Вяземского. Даже в лучшем из изданий его (в «Избранных стихотворениях», осуществленных В. С. Нечаевой в 1935 году), каким мы на сегодняшний день располагаем, отсутствуют, например, 3-я «Баркарола» (собственно говоря, первая, вторая и четвертая тоже отсутствуют, но их не так жалко) и «Давным-давно». Лидия Гинзбург, дважды издавшая Вяземского в Большой серии «Библиотеки поэта», пропустила оба раза не только 3-ю «Баркаролу», но и бесподобного «Медведя», и второе «Уныние», не говоря уже о таких шедеврах поздней сатирической поэзии Вяземского, каковы «Графу Соллогубу» и «Послушать – век наш век свободы…»:

Послушать – век наш век свободы,

А в сущность глубже загляни:

Свободных мыслей коноводы

Восточным деспотам сродни.

У них два веса, два мерила,

Двоякий взгляд, двоякий суд:

Себе дается власть и сила,

Своих наверх, других под спуд.

………………………………

Свобода – превращеньем роли ―

На их условном языке

Есть отреченье личной воли,

Чтоб быть винтом в паровике;

Быть попугаем однозвучным,

Который, весь оторопев,

Твердит с усердием докучным

Ему насвистанный напев.

Скажу с сознанием печальным:

Не вижу разницы большой

Между холопством либеральным

И всякой барщиной другой.

Таких стихов Лидия Яковлевна, понятное дело, пропустить в печать не могла. И хотя невозможно отказать нашей маститой исследовательнице в уме и честности, но самый ученый, самый честный либерал остается все-таки либералом… Начиная с безграничной свободы, он все-таки приходит под конец к безграничному деспотизму. «Своих (в данном случае, Тынянова и Шкловского) наверх, других под спуд».

Российская филологическая наука оказалась в наши дни на распутье.

Суть проблемы раньше других обозначил В. В. Кожинов в одной из статей своих, опубликованных в разгар «перестройки» (1988 г.). Процитировав авторитетного в ту пору критика И. Виноградова, призвавшего «опираться на традиции не только Добролюбова или Писарева, но и Страхова, Леонтьева, Розанова», провозгласившего, что «нам сегодня нужно, в первую очередь, чтобы у нас появились, наконец, свои Дружинины и Антоновичи, Григорьевы и Писаревы, Страховы и Михайловские, Бердяевы и Розановы», Вадим Валерианович мягко заметил в ответ, «что такие критики, как Добролюбов и Писарев, при всей их весомости и силе, имеют, строго говоря, только чисто национальное значение. Между тем мысль Киреевского, Леонтьева или Розанова (подобно творчеству Гоголя, Достоевского или Толстого) обладает непосредственно мировым значением».

В самом деле, читая сегодня книги Добролюбова и Писарева, Белинского и Чернышевского, мы стараемся понять причину того непомерного влияния, которым они пользовались когда-то. «Национальное значение» этих авторов несомненно: они расшатали духовные устои государства, они отравили общественное сознание и подготовили революцию. Они изменили ход русской истории. В этом их «весомость и сила». Но читать их книги для себя, но упиваться этим агитпропом сегодня способны, очевидно, только утратившие чувство реальности люди. Открывая книги Киреевского, Аполлона Григорьева, Страхова, Леонтьева, Розанова, мы оказываемся на мировом просторе, мы сталкиваемся с проблемами, во-первых, вечными, а во-вторых, своими собственными. Мысль Кожинова совершенно прозрачна: нельзя опираться на все традиции сразу, нельзя учиться у Писарева и Страхова одновременно, нельзя «всякому духу верить» – нужно «различать духов», нужно душой трудиться, выбирая среди существующих в национальной культуре традиций – лучшую…

Статья Кожинова осталась у нас, конечно, «гласом вопиющего в пустыне». Будущее развивается пока что по сценарию И. Виноградова, т. е. в «свободной России» вполне авторитарно насаждаются равнодушие к истине, всеядность, эклектичность. Мы безвольно плывем в некий демократический рай, где Дружинин обнимется с Антоновичем, где Страхов «на пиру духа» возляжет бок о бок с Писаревым, где, наряду с существующими в современном Петербурге памятниками Добролюбову, Некрасову и Чернышевскому, появятся, столь же уродливые внешне, памятники Тютчеву, Леонтьеву и Вл. Набокову (куда же без него), где к улице Радищева присоединен будет переулок Аполлона Григорьева, улица же Белинского свободно вольется в площадь Вяземского!

Понятно, что вариант «светлого будущего», обрисованный в предыдущем абзаце, никогда не наступит. Для реализации этой утопии потребуется настолько уже тупое и равнодушное население, какого в реальности взять негде. Люди до конца останутся людьми, они всегда будут оценивать, различать и выбирать… Так что всеядность, установившаяся в современной российской филологии, есть, несомненно, явление временное. Необходимое разделение великого и малого, чистого и нечистого, временного и вечного в русской культуре будет произведено, новый эстетический канон будет установлен. Вот интересно только, каким он будет? Какие личности будут признаны основоположниками русской эстетики XXΙ века?

В. В. Кожинов указал нам на «мировое значение» Киреевского, Леонтьева и Розанова, каковое «давно и прочно признано множеством их авторитетных зарубежных читателей». Что ж, на этих трех китах можно было бы утвердить строение долговечное… В свою очередь, Н. П. Ильин говорит нам про исключительное значение трудов Киреевского, Аполлона Григорьева и Страхова (благодаря которым русская философская культура вышла в кратчайший срок на мировой уровень) и тоже напоминает о том, что лучшая работа о Киреевском принадлежит в настоящее время немецкому исследователю, лучшая работа о Страхове написана американкой… Триада Ильина, уступая триаде Кожинова в суммарной яркости, в суммарном художественном таланте, далеко превосходит ее строгостью самобытной научной мысли, суммарной научной ответственностью, я бы даже сказал – научной совестливостью. С такими основоположниками мы не пропадем!.. А вот П. Б. Струве в 20-е годы прошлого столетия увидел будущее России в просвещенном «либеральном консерватизме» и указал трех отцов-основателей «либерального консерватизма» в нашей стране: Пушкина, Вяземского и Б. Н. Чичерина. Тоже неплохо!..

Но вообще-то пора остановиться. Как ни приятно бывает помечтать «о всём хорошем», следует помнить о том, что Кожиновы, Ильины и Струве редки. Новый эстетический канон в России будут устанавливать люди попроще. Какая-нибудь из группировок, орудующих в современной российской науке, сумеет убедить власть в своей исключительной полезности, добьется «достойного финансирования» – и воцарится. Кто это будет? Экс-марксисты, заменившие, по выражению Н. П. Ильина, «культ Владимира Ульянова культом Владимира Соловьева», но по-прежнему усматривающие «мировое значение» в сочинениях Маяковского и Горького? Формалисты, свято верящие в «мировое значение» ОПОЯЗ’а, неустанно проклинающие «черную руку Сталина», прикрывшую этот самый ОПОЯЗ? Православные филологи, скромно указывающие на мировое значение Шмелева? Доморощенные западники, поднимающие на щит Набокова и Бродского? «Русские космисты» – почитатели Н. Федорова, Вернадского, прямого сатаниста Рериха?.. Кто победит? Кто отправится во временное (до следующей культурной революции) небытие? Кто присоединится к победителю и составит с ним временную коалицию? Не так уж трудно ответить на все эти вопросы.

Но знаете что? Не будем унывать. «Сей день, его же сотвори Господь», предоставляет нам массу возможностей для личной инициативы, для личного культурного творчества. Пусть Российская академия наук неспособна сегодня расставить на карте русской культуры надежные вехи. Пусть она валит в одну кучу Пушкина и Мандельштама, Набокова и Достоевского, Вяземского и Белинского, Твардовского и Гумилева, Мережковского и Хармса, Страхова и Писарева, Салтыкова-Щедрина и Игнатия Брянчанинова, К. Чуковского и Гоголя – пусть называет эту мусорную кучу «великой русской литературой». Почему это должно нас расстраивать? Разве мы трехлетние дети, неспособные самостоятельно отличить хорошее от дурного, великое от малого?

Не станем откладывать дело в долгий ящик. Выберем из той кучи, про которую говорилось в предыдущем абзаце, первую пару классиков: Вяземского и Белинского.

Посравниваем их, поразмышляем о качестве их литературного труда. Выясним для начала, что думал классик Белинский о классике Вяземском?

Вяземский, думал он, это такой салонный, светский поэт – «писатель, который весь в прошлом». Второстепенный деятель второстепенной литературной эпохи. Человек, не читавший Фейербаха. «Живой свидетель вечера жизни Державина», с одной стороны, «князь в аристократии и холоп в литературе» – с другой. При случае, Белинский мог отозваться о Вяземском со снисходительным одобрением: ему нравились эпиграммы Вяземского, направленные против Булгарина, однажды случилось ему процитировать раннюю эпиграмму Вяземского на Семена Боброва, применив ее к Аполлону Григорьеву… Но самым капитальным высказыванием Белинского по интересующему нас вопросу остается следующее: «Что же касается до кн. Вяземского, то избавь нас, боже, от его критик так же, как и от его стихов».

Посмотрим теперь, что думал классик Вяземский о классике Белинском. По мнению Нечаевой, Вяземский «отлично понимал силу Белинского и его значение <…> Все явления передовой мысли 50-60-х годов Вяземский неукоснительно связывал с именем Белинского». Это неправда. «Сила Белинского», имевшая своим источником крайнюю ограниченность, крайнюю узколобость знаменитого критика, не казалась Вяземскому грозной. Свое отношение к «передовой мысли» Вяземский в 1869 году кратко сформулировал так: «Приверженец и поклонник Белинского в глазах моих человек отпетый и, просто сказать, петый дурак». О том же не раз говорил он и в своих стихах: «Смешон и жалок не Белинский, да и к тому ж покойник он, а, по пословице латинской, грешно тревожить мертвых сон… Но <…> мертвый он себя помножил на замогильный легион». Связанный генетически с веком просвещения, Вяземский твердо верил в человеческий разум и потому-то не верил в возможность революции в России. «Приверженцы и поклонники Белинского» не должны были, по мысли Вяземского, сколько-нибудь заметно повлиять на исторические судьбы России.

О красных я у нас забочусь мало;

Их нет: – а есть гнездо бесцветных лиц,

Которые хотят во что бы то ни стало,

Нули, попасть в строй видных единиц.

Начнут они пыхтеть и надуваться,

И горло драть, надсаживая грудь,

Чтоб покраснеть, чтоб красными казаться.

Чтоб наконец казаться чем-нибудь.

Возможности дурацкого воздействия на ход русской истории сын Андрея Ивановича Вяземского предусмотреть не мог. «Но Вяземский же ошибся!» – воскликнете вы. «Очень жаль, – скажу я на это. – Было бы лучше, во всех отношениях, если бы Вяземский оказался прав».

О самом же Белинском Вяземский упоминает обычно мимоходом, по случаю, – отмечает «необузданность речи» Белинского и «его литературное ухарство», отмечает также «многословие и широковещательность» Белинского: «Что можно высказать на двух-трех страницах, он <…> непременно разбавит жидкими чернилами своими на несколько десятков страниц». В статьях Белинского опытный критический глаз Вяземского видит лишь столько-то и «столько-то кубических саженей исписанной бумаги». И только раз в жизни Вяземский задумался о Белинском всерьез. Результатом его раздумий стала следующая примечательная характеристика: Белинский – это Полевой, объевшийся белены. Краткость сестра таланта! Использовав немного слов, Вяземский сумел сказать чрезвычайно много. Отцом-основателем той формации критиков, к которой принадлежал Белинский, был у нас Николай Полевой. Крупная, при всех своих недостатках, личность Полевого вызывает и сегодня большой интерес (на одном из следующих чтений мы обязательно поговорим про трагическую судьбу этого незаурядного человека), но кому может быть сегодня интересен Белинский? Литературный критик, обладавший «тупым и бурным» пером, писавший непрерывно и бесперебойно, противоречивший себе на каждом шагу и слышать не желавший об ответственности писателя за произнесенное слово! Зачем нужно читать Полевого взбесившегося, когда есть у нас ответственный, вменяемый Полевой?

Сдается мне, что в нашей мусорной куче одним классиком стало меньше. Потому что Белинский и Вяземский одновременно классиками быть не могут. Нельзя оставлять этих писателей рядом; им неуютно и неудобно вдвоем. Несоединимое в жизни должно быть и в истории культуры разделено, разнесено по разным этажам.

Рассмотрим теперь другую пару классиков. Поговорим о известном в нашей литературе столкновении Вяземского с Львом Толстым, которое случилось в 1869 году. В эпоху ОПОЯЗ’а это столкновение рассматривалось под юмористическим углом: нападал же какой-то карапузик, какой-то «князь Коврижкин» на Великого Писателя! Сегодня настало время взглянуть на полемику между Вяземским и Толстым поспокойнее и посерьезнее.

Четвертый том «Войны и мира», посвященный событиям 1812 года, вызвал возражения у Вяземского, бывшего свидетелем и участником этих грозных событий. 77-летний писатель помещает в «Русском архиве» статью «Воспоминания о 1812 годе»; в ней он отказывается от рассмотрения «романической части» эпопеи (отдавая, впрочем, «положенную дань таланту» Толстого и «полную справедливость живости рассказа в художественном отношении»), но восстает против «нравственно-литературного материализма» великого писателя. По суждению Вяземского, роман Толстого является «протестом против 1812 года», каким этот год сохранился в народной памяти. Не стану впрочем, пересказывать статью «Воспоминания о 1812 годе», прочесть которую следует, конечно, каждому любителю русского слова. Остановлюсь на центральном эпизоде этой статьи, связанном с оценкой личности императора Александра.

Рассмотрев ту сцену романа, в которой Александр I сначала выходит перед жителями Москвы на балкон, «доедая бисквит», а потом, заметив интерес населения к отломившемуся и упавшему на землю куску бисквита, велит «подать себе тарелку бисквитов» и начинает «кидать бисквиты с балкона», Вяземский замечает: «Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, <…> что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться перед народом, и еще в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит. Мало того: он еще забавляется киданьем с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ – точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам!»

Замечания Вяземского, знавшего императора Александра лично, бывшего в Москве в «знаменательные дни 12–18 июля 1812 года», глубоко задели и оскорбили Толстого. Он пишет письмо редактору «Русского архива», требуя от него напечатать на страницах журнала следующее «объяснение»: «Князь Вяземский в № “Русского архива” обвиняет меня в клевете на характер и. А. и в несправедливости моего показания. Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки…» После того как Бартенев отказался поместить объяснение Толстого в своем журнале, Толстой отправляет ему новое грозное послание, настаивающее на своей правоте… Пересмотреть книгу Сергея Глинки и убедиться в том, что никакого «анекдота о бросании бисквитов» в ней нет (как нет ничего похожего и во всей обширной мемуарной литературе, посвященной 1812 году), Толстой так и не удосужился. Как видна в этом незначительном эпизоде гордыня Толстого, впоследствии его погубившая! Простительная ошибка памяти случилась с человеком, не способным признавать своих ошибок в принципе, – и стала литературным грехом, стала неправдой…

«Так что же? – спросите вы. – Прикажете и Толстого вычесть из числа классиков?» Толстого из числа классиков вычитать не нужно. Высочайшая оценка, данная роману «Война и мир» Страховым, сохранит навсегда свое значение. Но полезно помнить о том, что и в самом великом романе, как бы ни был он правдив в главном, не вся правда и не всё правда. Мы должны быть благодарны Вяземскому за его комментарии к Толстому, уточняющие и обогащающие нашу историческую память. И конечно, прочитав однажды «Воспоминания о 1812 годе», мы никогда уже не сможем смотреть на личность императора Александра I глазами Толстого.

Вообще же статья Вяземского набрасывает густую тень именно на будущее Толстого. По отношению к роману, она излишне строга, излишне придирчива. Нигилизм, «нетовщина», «нравственно-литературный материализм» Толстого, вышедшие на публицистическую поверхность только в 80-е годы, были выявлены Вяземским уже в 1869 году. Вяземский ставит верный диагноз по первым, едва заметным признакам болезни. Проницательность Вяземского-критика (о которой раньше и лучше других писала у нас Л. В. Дерюгина) проявилась в этом эпизоде достаточно ярко.

А как убедительно и как, в сущности, неоспоримо все, что сказано Вяземским по поводу отношения русского образованного общества к последней книге Гоголя! В 1847 году, т. е. в самый разгар травли, который подвергнут был Гоголь за публикацию своих «несвоевременных мыслей», Вяземский пишет (и печатает в «Санкт-Петербургских ведомостях») следующее: «Журнальная критика по поводу новой книги Гоголя явила странные требования. Казалось ей, будто она и мы все имеем какое-то крепостное право над ним, как будто он приписан к какому-то участку земли, с которого он не волен был сойти. На эту книгу смотрели, как на возмущение, на предательство, на неблагодарность. Некоторые поступили в этом случае, как поступил бы иной помещик, хозяин доморощенного театра, если главный актер, разыгрывающий у него первые комические роли, вдруг, по уязвлению совести и неодолимому призванию, отказался бы от скоморошества, изъявив желание посвятить себя пощению и отшельнической жизни. Разгневанный Транжирин и слушать не хочет о спасении души его. Он грозит ему; под опасением наказания требует от него, чтобы он пустяков в голову не забирал, не в свои дела не вмешивался, а продолжал потешать барина, разыгрывая роли Хлестакова, Чичикова и тому подобные».

Вот, кстати сказать, и еще одна пара классиков из нашей мусорной кучи – Гоголь и Белинский – начинает разъясняться под пером Вяземского… Он ведь уже в 1873 году сказал: «Наши господа прогрессисты так мало подвижны, так тяжелы на подъем, что они все еще держатся за фалды давно износившегося платья Белинского. Известное письмо последнего к Гоголю по поводу изданной переписки все еще для них святыня, заповедь, сошедшая с высоты их литературного Синая. В сущности, это письмо невежливо до грубости и в этом отношении дает мерило образованности и благовоспитания того, кто писал его…» Интересно, что бы сказал Вяземский, узнавши о том, что и в 2010 году российская академическая наука крепко держится за те же изношенные фалды, а «известное письмо» украшает собою общеобразовательную, обязательную программу русской школы!

Приведенных примеров достаточно, чтобы понять, как богата литературно-критическая проза Вяземского и как мало разработаны нами, как мало до сих пор востребованы эти богатства. Приведу только еще один отрывок, имеющий капитальную важность, – Вяземский говорит здесь об отношении декабристов к Пушкину. «Многие из них были приятелями его, но они не находили в нем готового соумышленника, и, к счастию его и России, они оставили его в покое, оставили в стороне. Этому соображению и расчету их можно скорее приписать спасение Пушкина от крушений 25-го года, нежели желанию, как многие думают, сберечь дарование его и будущую литературную славу России. Рылеев и Александр Бестужев, вероятно, признавали себя такими же вкладчиками в сокровищницу будущей русской литературы, как и Пушкин, но это не помешало им самонадеянно поставить всю эту литературу на одну карту, на карту политического быть или не быть».

Александр Бестужев, кстати сказать, в феврале 1823 года специально приезжал в Москву, чтобы завербовать Вяземского в тайное общество. «Подпрапорщики не делают революций», – отвечал Вяземский, усмехнувшись Бестужеву в лицо… А вот одна из поздних острот поднаторевшего в остроумии Вяземского: «Честному человеку не следует входить в тайное общество хотя бы затем, чтобы не оказаться в дурном обществе». «Хорошо приготовление к свободе, – говаривал также Вяземский, – которое начинается закабалением себя»: закабалением «личной воли своей тайной воле вожаков». Из всего сказанного видно, что Дурылин был жестоко не прав, называя Вяземского «декабристом без декабря». То есть, «без декабря» Вяземский действительно остался, но декабристом-то он ни в коем случае стать не мог. Вяземский был – либералом.

Либерал рождает революционера, как родил Степан Трофимович Верховенский сына Петрушу (об этих «двух ступенях нигилистической диалектики» мы говорили на пятом чтении), но не следует утверждать, что Степан Трофимович – это и есть Петруша, но только без револьвера, из которого застрелен был Шатов. Степан Трофимович и Петруша – разные люди. Степана Трофимовича трудно уважать, почти так же трудно не любить этого старого греховодника. Сынок же его, правду сказать, мало чем отличается от бешеной собаки. Со Степаном Трофимовичем можно спорить: мы можем говорить ему о недостаточности либерально-атеистического мировоззрения и об его ошибочности, он может в ответ ругать нас подлецами, – и это нормально, из таких столкновений состоит человеческая жизнь. Бешеную собаку просто убивают – убивают, как заметил однажды Фет, «за то, что от нее беда, а не потому, что я выгоняю ей бешенство».

Размышляя в старости о причинах, по которым Пушкин, несмотря на либеральные увлечения своей молодости, не мог стать декабристом, Вяземский пишет (рассказывая, в сущности, не о Пушкине, а о себе самом): «Он любил чистую свободу, как любить ее должно, как не может не любить ее каждое молодое сердце, каждая благорасположенная душа. Но из этого не следует, чтобы каждый свободолюбивый человек был непременно и готовым революционером». «На политическом поприще, если оно открылось бы перед ним, – продолжает свои размышления о Пушкине Вяземский, – он, без сомнения, был бы либеральным консерватором, а не разрушающим либералом».

Что можно сказать об этих раздумьях? «Все это очень благородно», но нельзя сказать, чтобы оно было вполне убедительно. Свободолюбивый человек может не быть непременно готовым революционером. Свободолюбивый человек может, с той же степенью вероятности, готовым революционером непременно быть. И чем отличается, кстати сказать, разрушающий либерал от готового революционера? В каком соотношении находятся консервативный либерал с неготовым, чуть не доделанным революционером?

Стиль подобных размышлений Вяземского диктуется его религиозной верой в пользу для отечества некой «чистой свободы» (про которую сам же Вяземский в другом месте сказал: «Свобода, правда, сахар сладкий, // Но от плантаторов беда…»). Мысль в таких случаях подчиняется вере.

Можно догадаться, как тяжело пришлось Вяземскому в ту пору, когда знамя свободы выпало из чистых рук Карамзина, Жуковского, самого Вяземского и оказалось в руках людей, которых Вяземский мог только молчаливо ненавидеть, тихо презирать! Беспросветен политический горизонт поздней поэзии Вяземского. «Взревел наряженный в Ахилла // Демократический Фальстаф…», «Вот мчится тройка удалая, // Бакунин, Герцен, Огарев…», «Разнообразной остротою // Не блещет русский фельетон: // Он туповат, зато порою // Ужасно неприличен он…», «Лоб не краснеющий, хоть есть с чего краснеть, // Нахальство языка и зычность медной груди, // Вот часто все, что надобно иметь, // Чтобы попасть в передовые люди».

Мысль о своей доле вины за случившееся Вяземского ни разу не посетила. Разглядеть в «Бакунине, Герцене, Огареве» собственных литературных чад он так и не сумел. Впрочем, трудно упрекать его за это. Как все честные люди, Вяземский, во внутреннем опыте своем, прожил цельную жизнь. Любовь к «чистой свободе» воспламенила его в юности, во имя этой любви он и трудился до конца жизни: писал «Русского бога» и «Негодование», «Графу Соллогубу» и «Послушать век наш – век свободы…», слыл «Асмодеем» и «князем Коврижкиным». Оставшийся либералом, но при этом решительно рассорившийся с веком, избравшим либерализм своей эмблемой, Вяземский поневоле погрузился в различение микроскопических оттенков либерализма (Карамзин – подлинный либерал, Пыпин – либерал фальшивый, Белинский – либерал, объевшийся белены, Герцен – нехороший либерал, в чей «колокольчик забилась вплоть сплошная грязь»), напрасно тратя время на этот сизифов труд. Выпустить из старческих рук износившееся либеральное знамя Вяземский оказался не в состоянии.

Либералам новейшей выделки смешны были претензии Вяземского на какую-либо долю от либерального пирога, прочно ими приватизированного. Жалкий «князь Коврижкин» решительно заслонил в их глазах прежнего грозного «Асмодея». (В революционном процессе, как известно, прежние заслуги лишь отягчают сегодняшнюю вину. Вяземский так же виноват перед Белинским и Герценом, как Мирабо виноват перед Дантоном, Дантон – перед Робеспьером, Милюков – перед Троцким, Троцкий – перед Сталиным.)

Поток брани и чернил льется на Вяземского: И. Тургенев называет его печатно «лакеем-энтузиастом», Д. Минаев – «на Парнасе Держимордой», В. Курочкин – «хожалым древних лет», а также «ничтожеством», которое имеет «младенческий ум», надуто «спесью боярской» и сочиняет, как вы уже слышали, «холопские стихи».

«Мы, может быть, по-своему и оставались либералами, – угрюмо огрызнулся Вяземский в конце жизни. – Мы не изменились, но либерализм изменился».

Увы! Либерализм не изменился, да и как может измениться либерализм? Просто время проходит, детки растут, второе поколение безбожников приходит на смену первому. Пламенных энтузиастов сменяют жестокие реалисты. Петр Степанович Верховенский начинает переустраивать Россию – кондовую, толстозадую, какую там еще?

Расставаясь с Вяземским, скажу просто: мне жаль расставаться с ним. Среди поэтов – небожителей, составляющих пышную портретную галерею Золотого века русской литературы, он один глядится нашим современником. Талант его неярок! Он некрасив, как мы. Его познания поверхностны, его вера в чистую политическую свободу смешна, его западничество давно обветшало. Но опыт жизни Вяземского, – опыт человека, который много страдал и добросовестно, ответственно мыслил, – влился в его стихи, придав им ошеломляюще горький вкус. Не следует пугаться этой горечи. Она не отравит вас. Она очистит для вас воздух.

Удивительно привлекательный человек этот Вяземский. Непомпезный, внятный, – настоящий аристократ. И смотрите, как умеренны его требования к жизни, как немного ждет он от нас:

И все же, может быть, рожден я не напрасно:

В семье людей не всем, быть может, я чужой.

И хоть одна душа откликнулась согласно

На улетающий минутный голос мой.

Грешно было бы пропустить такой призыв мимо ушей.

2010

Чтение 9

Возвратимся ненадолго к началу предыдущего чтения. Займемся повторением пройденного.

Итак, Пушкин в 1824 году воспевает сладостный союз, связующий меж собой Вяземского и Баратынского, Пушкина и Дельвига, и приглашает возникающего юного певца Языкова к сему союзу присоединиться. В 1834 году Баратынский, обращаясь к Вяземскому с последним в своей жизни дружеским посланием, называет князя Петра Андреевича звездой разрозненной плеяды. В самом деле, от сладостного союза остаются к тому времени рожки да ножки. Дельвиг умирает в начале 1831 года; Вяземский, Баратынский и Языков, по замечанию Кожинова, «уже в конце 20-х, а особенно в 30-х годах <…> весьма резко выступают против творческих принципов Пушкина. Плеяда разрознивается».

Не станем удивляться тому, что союз певцов распался. Дела любви на нашей земле непрочны и недолговечны, смерть видимо над ними торжествует; душа проходит, как молодость и как любовь. Удивимся и порадуемся тому, что такой союз в русской истории был. Молодость и любовь прошли, разбросав по сторонам невидимые, неосязаемые зерна, и эти зерна дали в неожиданных местах неожиданные всходы. Душа Пушкина проросла в нашей истории.

Русский мир продолжает неторопливо вращаться вокруг своего солнечного центра, и история разрозненной плеяды превращается со временем в историю о том, как Пушкин рос и взрослел, становился самим собой… История превращается в сказку, которую каждый волен рассказывать по-своему. Сегодня мы так расскажем ее.

Жил-был царь поэтов, и было у него три друга.

Друг Дельвиг, его же любяше Пушкин, умер рано. Брешь, которую пробила в ближайшем окружении Пушкина эта смерть, ничто уже не могло заполнить.

Друг Вяземский всегда придирался, цеплялся к Пушкину, редко хвалил его. Он был старше Пушкина на семь лет. В его отношении к Пушкину не было простоты. В глубине души он не считал его настоящим царем поэтов.

Пушкин терпеливо сносил придирки Вяземского, но, правду сказать, эта дружба под конец приносила ему мало радости.

Баратынский начал писать стихи позже других, но быстро усовершенствовался. Очень скоро стали у него получаться замечательные, ни на чьи другие в целом мире не похожие стихи. Талант его рос не по дням, а по часам – как князь Гвидон в бочке. Ему уже не нужны были помощники или руководители в искусстве, и Пушкин его отпустил, освободил. «Ты сам царь, – сказал он ему однажды, – живи один. Ищи царство, которое для тебя приготовлено».

Можно сказать: смысл этой сказки в том, что у Пушкина перед концом не осталось друзей. Но лучше сказать по-другому: как стал бы Пушкин Пушкиным, если бы не было у него в молодости этих вот именно друзей?

О Дельвиге, о Вяземском мы вспоминали на прошлом чтении, пришло время поговорить о Баратынском. Ох и непростой же разговор предстоит нам! Баратынский в русской культуре – величина неявная, имя глухое.

Многое множество наших соотечественников состаривается и умирает, так и не узнав этого имени, не услыхав ни разу в жизни самого этого слова – «Баратынский». Стихи его не входят в обязательную школьную программу (что само по себе и неплохо); в шеститомном исследовании профессора Дунаева, по которому в наши дни знакомятся с родной литературой верные чада Русской Православной Церкви, поэт Баратынский, как я уже упоминал, отсутствует в принципе.

Вместе с тем, нельзя сказать, что Баратынский вовсе уж обделен признанием в современной России. Лучшие наши специалисты, лучшие знатоки поэзии негромко, но твердо называют Баратынского поэтом «великим»; стихи его чуть ли не каждый год переиздаются; о нем написаны книги – и неплохие (хотя и в этом случае, как и в случаях с Киреевским и Страховым, лучшая монография принадлежит иностранному ученому – норвежцу Г. Хетсо). Все это есть. Но нет главного: нет опыта переживания поэзии Баратынского как величайшего национального сокровища. Нет того «массового гипноза», без которого великое искусство как бы и не существует. Нет легенды о Баратынском.

Вы же не считаете, что мне удастся вот на этих страницах перезагипнотизировать свой народ, вдвинуть мощной рукой мощные образы поэзии Баратынского в головы людей, зажечь все сердца любовью к этому удивительному поэту?.. Ну, правильно. Я тоже так не считаю.

Начну поэтому с малого – с первого (и единственного) академического Баратынского, изданного при советской власти. Филолог Фризман, осуществивший в 1982 году этот проект, совершил попутно некий научный переворот – и весь ученый мир России принял без оговорок и колебаний этот переворот, эту маленькую научную революцию. Все издания стихов Баратынского, вышедшие с тех пор в свет, брали за основу издание Фризмана. В чем же суть совершенного им переворота?

Надо сказать, что если есть в отечественном литературоведении проблема, по-настоящему неразрешимая, то это проблема текстологии Баратынского. Сложность проблемы не в том даже, что архив Баратынского сохранился плохо и что личные автографы поэта «сгорели в Казани». Гораздо важнее то обстоятельство, что поэт наш, по оценке Вяземского, «был <…> слишком скромен и сосредоточен в себе», величину своего дарования постоянно недооценивал и, страдая от равнодушия читателей и от враждебности критиков, без конца возвращался к завершенным стихам: шлифовал их, оттачивал, исправлял и иногда – портил.

Реальная проблема текстологии Баратынского заключается, таким образом, не в том, чтобы выбрать из сохранившихся вариантов поздние, самые последние, утвердив тем самым пресловутую «авторскую волю». Эта задача, во-первых, невыполнима в силу состояния архива (самые поздние варианты стихов Баратынского, известные нам, суть копии, снятые вдовой поэта с несохранившихся автографов, и в точности неизвестно, чью именно волю эти копии выражают). Во-вторых, такая задача неверна, поскольку авторская воля была у Баратынского очевидным образом отравлена в последнее десятилетие его жизни – отравлена равнодушием, отравлена враждебностью, отравлена, в особенности, той беспримерной травлей, которой подвергал его ведущий критик означенного десятилетия Белинский.

Реальная проблема текстологии Баратынского заключается в том, чтобы выбрать среди сохранившихся вариантов его стихов – лучшие.

Трудная, невозможная задача! Однако русская филологическая наука, остававшаяся до самого последнего времени на высоте своего призвания, не спасовала перед ней.

Уже в первом научном издании стихов Баратынского, вышедшем под редакцией М. Л. Гофмана в «Академической Библиотеке русских писателей» и завершенном в Петрограде в 1915 году, в разгар Первой мировой войны, найден был неожиданный и изящный ход: в основном тексте издания Модест Людвигович поместил первые печатные редакции стихов, перенеся поздние варианты в примечания. (Обосновывая свой выбор, Гофман писал: «Не входя в сравнительную оценку первоначально приготовленного текста стихотворения и текста исправленного, заметим, что в своих исправлениях Боратынский часто “побеждал умом сердечное чувство”; от первоначального сердечного чувства он отходил, и потому в стихотворении сталкивались иногда два различных настроения, два непохожих друг на друга тона».) На тот момент это было лучшее решение.

Научная мысль, органично родившаяся, растущая из правильных начал, остановиться не может: движение ее будет продолжаться, несмотря на отсутствие благоприятной конъюнктуры. Следующий правильный шаг в научном осмыслении проблемного творческого наследия Баратынского сделан был в кровавой мясорубке 30-х годов, на фоне злобного вытравливания последних остатков русской национальной жизни. Двухтомник Баратынского, подготовленный Е. Н. Купреяновой и И. Н. Медведевой, вышел в Большой серии «Библиотеки поэта» в 1935 году. В 1957 году Купреянова осуществила второе издание стихотворений Баратынского в той же серии, в том же полуакадемическом формате, завершив в одиночку труд, ставший трудом ее жизни и, без всякого преувеличения, научным подвигом.

В редакторской аннотации к изданию 57-го года Купреянова уместила отчет о проделанной работе в одну фразу: «Как правило, произведения Баратынского печатаются в последних напечатанных при жизни редакциях». Как правило – в последних напечатанных при жизни, но если какая-нибудь другая редакция удалась Баратынскому лучше, то стихотворение печатается в этой, лучшей, редакции… За процитированной фразой скрыты двадцать пять лет кропотливого высококвалифицированного труда. В издании 57-го года достигнуто оптимальное качество текстов, установлен канон: великое наследие очищено от случайных пятен, – восстановлено в своем подлинном величии. Именно в этом издании (и в многочисленных перепечатках с него) Баратынский был впервые прочитан большинством мыслящих русских людей, – именно на этом поле произошла его встреча с читателем сколько-нибудь широким.

Кто сегодня вспоминает про Купреянову? Сидела в Пушкинском доме пожилая исследовательница, серая мышь, корпела над Баратынским, преподавала в университете (среди ее учеников был, кстати сказать, и Кирилл Бутырин, ставший в 80-е годы моим учителем в литературе)… Зачем про нее вспоминать? Таких людей было много у нас: в 90-е годы для них придумано было даже обобщающее название: «совок». Китаист Алексеев, тоже прокорпевший всю жизнь над каким-то Пу Сун-лином, реставратор Барановский, одноногий и нищий философ Бахтин, одноногий и нищий писатель Шергин, слепой античный филолог Лосев, переводчик Данте Лозинский, инженер Шухов, иконописец Соколова (монахиня Иулиания), переводчица Вера Маркова… Прикончив фундаментальную науку в России, Ельцин уничтожил и те боковые коридорчики, те временные пристройки в тихих тупичках, которые существовали на задворках большого академического здания и в которых могли до поры до времени выживать подобные люди.

Конечно, и Ельцин не на пустом месте вырос. Ельцинскому правлению предшествовало брежневское правление, отменившее за ненадобностью обязательную жестокость предыдущих 47-ми советских лет, вознесшее на своих знаменах мощные принципы некомпетентности, безответственности и кумовства. И только на почве брежневской России могло состояться явление Фризмана.

Многие из нас еще помнят затхлую атмосферу советских НИИ в 70-е годы, особую мораль их многочисленных обитателей: «Раз нам недоступна настоящая жизнь (та, что на Западе), проживем эту, ненастоящую, жизнь весело и беззаботно: соорудим кукиш в кармане, обдурим начальство: раз оно думает, что оно нам платит, пусть оно думает, что мы работаем…» Немалые деньги, отпускавшиеся на финансирование фундаментальной науки (в частности, на литературоведение), уходили в карманы людей, которым тема их научной работы была глубоко безразлична, которые реализовывали свой творческий потенциал в курилке, травя анекдоты, обсуждая вчерашний КВН или завтрашний футбол. Филолог, читавший Баратынского и Случевского для души, сидел на академической ставке и ублажал начальство, угрюмо ковыряя какого-нибудь Добролюбова или Турсун-заде. Если же открывался – раз в 5 лет примерно – проект, позволяющий заняться Баратынским, Киреевским, Хомяковым, Каролиной Павловой, Аполлоном Григорьевым, Случевским, Анненским, то проект этот, естественно, поручался ученому маститому, проваренному в чистках и доказавшему свою способность к правильной интерпретации идеологически невыдержанного автора.

Фризман, конечно, был почтен особым доверием партийного руководства: кроме Баратынского, он глубоко перепахал еще и Киреевского, издав в 1989 году, в той же серии «Литературные памятники», книжку «Европеец, журнал И. В. Киреевского». Очень был нужен Фризману, считавшему «добротолюбие» бранным словом, Киреевский! А вот поди ж ты… В точности неизвестно, каким автором Фризман хотел бы заняться сам, по влечению сердца, – Галичем? Синявским? братьями Стругацкими? – оно и неважно. Ясно, что до Баратынского и Киреевского ему никакого дела не было. Но ведь это, в общем, все равно, чем ты занимаешься на постылой государственной службе! Пусть это будет Киреевский; пусть даже Баратынский: скучный, непонятный, чужой – чужой, вот именно как мельник пушкинский, Баратынский… Зато честь какая! Представить советскому читателю более одного идеологически невыдержанного автора позволено было до Фризману одному только парторгу Пушкинского дома Б. Ф. Егорову: тому отданы были на откуп Аполлон Григорьев и Хомяков.

Но обратимся к изданию 1982 года. Напечатанная на туалетной бумаге, небрежно откорректированная, книга эта выглядит настоящим памятником брежневской эпохе, приближавшейся в то время к концу. Суть своего научного переворота Фризман обстоятельно разъяснил в заметке «Проблемы текстологии Баратынского», приложенной к книге. «Необходимо считать основным, – провозгласил Фризман, – текст, отражающий последнюю авторскую волю». Ясно. Но почему-то же прежние русские ученые, зная очень хорошо, что «текст, отражающий последнюю авторскую волю», признается обычно основным, искали для сборников Баратынского иного решения? Почему-почему… Дураки были! Фризман загоняет в основной текст литературного памятника сплошь последние редакции стихотворений (работа эта отняла у него, наверное, дней десять: две полные рабочие пятидневки) – и завершает на этом свою научную революцию. Все получилось так, как он желал: дешево и сердито. «Никакие соображения, не опирающиеся на историю текста, – провозгласил Фризман, любуясь с высоты на развалины прежних редакций памятника, – субъективные, вкусовые и проч., – не могут служить основанием для отвержения одной редакции и предпочтения другой».

В самом деле. Какое дело Фризману до «вкуса» (немарксистская категория!), «субъективности» да и до самого «субъекта», каковым является в данном случае мыслящий русский человек, сросшийся со стихами Баратынского в той их редакции, которая оформилась окончательно в купреяновском издании 1957 года и которую подпирают более чем столетние приготовительные труды М. Гофмана и И. Медведевой, Л. Баратынского и Н. Баратынского, О. Муратовой и К. Пигарева. Отречемся от старого мира! Ломать не строить, чужое – не свое. Чужого не жалко.

Загляните при случае в комментарии Фризмана к таким шедеврам поздней лирики Баратынского, как «Что за звуки? Мимоходом…» или «Ахилл», – и вас поразит дурная отчужденность исследователя от предмета исследования, полное непопадание в авторский текст. (Что-то похожее можно встретить еще только в лекциях Вл. Набокова о Достоевском.) Впрочем, Фризман нечасто берется комментировать стихи Баратынского собственноручно, сознавая, может быть, свою крайнюю литературную беспомощность («склонность <…> приобрела комический характер» – характерный образец его стиля); реальный комментарий к своему изданию Фризман почти полностью препоручает Белинскому. Важные пометки «Белинский написал…», «Белинский отметил…», «Белинский подверг резкой критике…» идут у него косяком; любую глупость, написанную Белинским о Баратынском на протяжении жизни, Фризман тащит в свое издание. Если же о каком-нибудь стихотворении Баратынского Белинскому случилось произнести в разное время два суждения, взаимно исключающих друг друга, то Фризман в комментариях приводит их рядом, простодушно замечая: «Отношение Белинского к этому стих. было, по-видимому, противоречивым». (Вы смеетесь? Напрасно. Для настоящего советского литературоведа всякое суждение Белинского почти так же свято, как свято суждение Ленина о романе «Мать». Сомневаться в суждениях Белинского – преступная ересь. В переводе на повседневный язык, научная фраза Фризмана имеет простой и скучный смысл: «Белинский ошибаться не может, оба его суждения верны категорически; кажущееся противоречие будет, с дальнейшим развитием марксистской науки, разъяснено».)

И все-таки опора на Белинского требовала в настоящем случае каких-то особых обоснований. Все-таки и Баратынский в брежневскую эпоху признавался классическим автором (потому и издавался в престижной советской серии «Литературные памятники»). Белинский же, как известно, вовсе отказывал Баратынскому в звании поэта, утверждал, что «поэзия только изредка и слабыми искорками блестит» в его стихах, считал, что Баратынскому не удалось «написать ни одного из тех творений, которые признаются капитальными произведениями литературы и если не навечно, то надолго переживают своих творцов». Как можно все это увязать?

Можно! И даже нетрудно. В обширной статье «Поэт и его книги», сопровождающей издание 1982 года, Фризман пишет по этому поводу следующее: «Отношения Белинского и Баратынского были далеко не безмятежны. При жизни поэта Белинский выносил ему приговоры, многие из которых не подтвердило время, а Баратынский отвечал ему злыми эпиграммами».

Какое подлинно научное беспристрастие, какая объективность! Приговоры Белинского читала вся Россия, «злые эпиграммы» Баратынского (всего-то их было две) читал один Плетнев. При этом первая из двух «злых эпиграмм» («Когда твой голос, о поэт…») является по совместительству и непререкаемым шедевром русской лирической поэзии, вторая же «злая эпиграмма» не была напечатана при жизни Белинского и осталась вовсе тому неизвестной. Полный, выражаясь чудесным газетным языком брежневской эпохи, паритет. Не было со стороны Белинского тупого непонимания, не было травли, – были особые отношения двух классиков: небезмятежные.

Смерть Баратынского заставила, как известно, Белинского провещать сквозь зубы две-три полуодобрительных фразы о «падшем бойце» – и Фризман, с восторгом за эти вещания ухватившийся, спешит назвать их «пророчеством», которое, конечно же, «исполнилось», но исполнилось «не скоро».

Исполнилось оно, как мы узнаëм, дочитав статью «Поэт и его книги» до конца, лишь «после Октябрьской революции». «Множатся свидетельства влияния Баратынского на советскую поэзию», – сообщает Фризман. Перечислив поэтов, которым Баратынский «помогал» и которые, в свою очередь, «творчески развивали традиции Баратынского» (в список вошли Асеев, Антокольский, Винокуров, «Николай Заболоцкий и Леонид Мартынов»), Фризман заканчивает свой труд простой фразой: «Этот перечень можно дополнить именами многих представителей современной поэтической молодежи».

Закончим и мы с Фризманом. Ничто не мешает нам, отложив в сторону его ученую пачкотню, читать Баратынского в образцовом, идеальном издании Купреяновой. Но важно для нас сегодня, имея перед глазами свежий пример, порыться в себе, в своей собственной душе. Наверняка ведь отыщется в ней, среди других смертных ее частей, и смертная «фризмановская» часть, выражающаяся в равнодушии к Баратынскому, в равнодушии к русской поэзии, в равнодушии к истине. Вздрогнули ли вы, увидев на бумаге, которая все терпит, противоестественные сочетания «Баратынский и Винокуров», «Заболоцкий и Мартынов», «Баратынский и Антокольский»? В них-то все и дело. Смешение духовных уровней, неотличение вершин культуры от ее же пропастей и пустырей, превращение реального культурного ландшафта в ровную и пыльную спортивную площадку, по которой носится с гоготом передовая «поэтическая молодежь» Страны Советов, – в этом и заключалась суть брежневской эпохи, ее неповторимый стиль, ее, с позволения сказать, музыка. «В царствование Николая I Россия имела всего лишь два-три десятка писателей, в 1982 году писательская организация Страны Советов насчитывает уже около десяти тысяч членов. Настоящая культурная армия! Возможно, не все советские писатели так талантливы и значительны, как Пушкин, но среди них имеются, несомненно, выдающиеся мастера слова: орденоносцы, лауреаты Ленинской премии… Вы же не думаете, что Ленинскую премию могут присудить не выдающемуся писателю?» Из этой трясины нам еще долго предстоит выбираться.

Объяснимся раз и навсегда. Культура иерархична. Поэты не равноценны. Баратынский – один из трех наших поэтов, взявших абсолютную ноту, достигших в своем творчестве абсолютной высоты, – один из трех русских поэтов, равных всему высокому и великому, что когда-либо было, есть и будет в литературе мировой.

Проведем на чистом листе бумаге вертикальную линию. Пусть эта линия будет шкалой, отмечающей культурную ценность того или иного русского поэта. Отградуируем нашу шкалу. Поставим внизу ноль, поставим наверху какое-нибудь удобное число, например тысячу. Тысяча баллов. Это предел, достигнув которого поэт переходит в разряд «вечных спутников», становится недоступен для нашего невежественного и пристрастного суда – превращается в учителя нации, в ее путеводную звезду. Так пешка, дошедшая до восьмой горизонтали, превращается в ферзя… Поставим рядом с отметкой «1000» три фамилии: Пушкин, Тютчев, Баратынский.

Все остальные русские поэты окажутся ниже. Лермонтов, находившийся 150 лет назад возле отметки «999», опустился теперь до «800», и Фет, непрерывно растущий, с ним поравнялся. Кто за ними? Допустим, Блок. Поставим ему 600 баллов. Ниже начинается столпотворение: Ломоносов и Державин, Грибоедов и Крылов, Случевский и Гумилев, Ахматова и Есенин, Георгий Иванов и Заболоцкий подбираются к Блоку уже очень близко, и нет возможности да и необходимости расставлять их всех в строгой очередности.

У любого человека, активно интересующегося поэзией, имеется своя ценностная шкала, безусловно, не совпадающая с моей шкалой. Вся эта мышиная возня с цифрами, с точно зафиксированными местами, понадобилась мне для того, чтобы оценить на вес список поэтов, обнаруженный нами в статье Фризмана. Вот этот список, с моими (повторюсь, субъективными) оценками: Баратынский – 1000 баллов, Заболоцкий – 550, Асеев – 7, Мартынов – 4, Антокольский – 2, Винокуров – 0,6 балла.

Поймите меня правильно. Ноль целых шесть десятых – это очень много. Ноль целых шесть десятых, поделенные на ноль (причитающийся в русской поэзии только Демьяну Бедному, Софронову и им подобным), дают бесконечность: во столько раз Винокуров ценнее Демьяна Бедного. Ноль целых шесть десятых – реальный вклад в культуру человека, который честно трудился, не напрасно жил. Можно нежно любить Евгения Винокурова, можно глубоко уважать Павла Антокольского, чьи переводы из поэтов Франции останутся в русской поэзии надолго… Но нельзя говорить «Заболоцкий и Мартынов», потому что, говоря это, мы утверждаем: пятьсот пятьдесят равняется четырем.

«Безоценочное понимание невозможно, – сообщает Бахтин. – Нельзя разделить понимание и оценку: они одновременны и составляют единый целостный акт». Переоценка малого, недооценка великого, искусственное смешение малого с великим – гибельный путь, порождающий в читающем народе растерянность и апатию, приводящий под конец к постмодернистскому «всепониманию», в основании которого лежат циническое отрицание ценностного подхода к искусству, циническое глумление над понятием культурной ценности вообще. На этом пути, и ни на каком другом, ожидает нас предсказываемая иными западными мыслителями смерть культуры.

О жестоком кризисе русской культуры не говорит сегодня только ленивый. Но ведь не в музее, не в ученой книжке, не в подводном граде Китеже обретается сегодня русская культура – сегодня, как и тысячу лет назад, она существует только в сознании людей; вне нашего сознания никакой русской культуры на земле нет и быть не может. «Собраться с духом, молча, одному сойти спокойно в внутреннюю келью», разобраться с хламом, накопившимся в ней, вымести мусор, расставить великое и малое по своим местам, восстановить истинную иерархию культурных ценностей, созданных нашими предками под небом России, – труд, к которому призван каждый. Не все могут быть художниками для других – стать для себя художником, благоукрасить собственную душу способен каждый. Этой мерой творчества Бог никого не обделил.

Для того чтобы возвышенные речи мои не остались пустой декларацией, мне придется всего-навсего доказать (точнее говоря – как-то показать) то величие Баратынского, о котором я здесь говорю. Я должен как-то переубедить людей, которые в этом величии сомневаются, которые считают величайшими поэтами России, учителями нации не Баратынского и Тютчева, а Маяковского с Пастернаком или, скажем, Цветаеву с Мандельштамом.

Как это сделать? Очевидно, никак.

Есть любители доказывать величие своего поэтического кумира путем обильного цитирования (устного или письменного) ударных строф, этому кумиру принадлежащих. «Как, вы не любите N.?! – восклицает такой любитель, грозно придвигаясь к вам вместе со своим стулом. – Да послушайте же, глупец!». И начинается буря: гремит гром, полыхают молнии в зрачках, сыплются на вас водянистые брызги. Минуты, подобные этим, вспоминаются десятилетия спустя среди самых тягостных впечатлений прожитой жизни… Тот же прием, встреченный в книжке, переживается легче, но, по сути дела, так же плохо срабатывает. Писатель переносит на бумагу любимые строки, обливаясь восторженными слезами; читатель скучает, наискось просматривая их.

«Есть две истории литературы, – говорит Адамович. – Одна, излагаемая в письменных курсах, иногда глубоких и блестящих, учит, что наиболее значительными созданиями Пушкина являются “Онегин” и “Борис Годунов”, а из произведений Лермонтова надо выделить “Демона” <…> Другая передается изустно и нигде не изложена: она знает, что Пушкин – и не только он – “держится” <…> на нескольких десятках строчек, как бы околдовавших нашу память <…> Все остальное есть только окружение их, подготовка к ним или отзвук». Конечно, Георгий Викторович прав в этом случае. Он забыл только добавить, что вот эти «несколько десятков строчек» великого поэта, «околдовавших нашу память», – они для каждого читателя свои, они разные. И в одной-то человеческой душе набор из излюбленных «десяти строчек» обновляется, меняется в течение жизни: то, что держало нас в напряжении, околдовывало нашу память много лет подряд, сегодня вдруг не срабатывает: нас «отпускает»… Как мы уже говорили на этих чтениях, поэзия сродни счастью, а счастье мудрый Платон Каратаев сравнил однажды с водой в бредне: «Тянешь – надулось, а вытащишь – нет ничего». Поэзия не просто текуча – она индивидуально текуча, она личностна, она никогда не станет течь и играть одинаково для двух пар глаз.

Таким образом, зачитывать оппонента любимыми стихами и чесать, где чешется, – занятия по-разному приятные, но, в плане воздействия на окружающий нас мир, одноплановые. Простым цитированием мы никому ничего не докажем.

Второй путь пропаганды истинных поэтических ценностей – менее наивный, но и менее честный – заключается в том, чтобы заинтересовать читателя, привлечь его к ценной книге какими-то посторонними приманками.

Это может быть биографический интерес: какие-то горести поэта, какие-то его неординарные поступки: «Сидел в лагере – как же не поэт?», «Обличил Сталина – конечно, поэт!» и т. п. Особенно высоко в этом плане котируется самоубийство поэта… Что ответить? «Богатое осложнение личности жизнью» не повредило еще ни одному стихотворцу, но если бы такие «осложнения» были важны сами по себе, то главными фигурами в русской поэзии стали бы тогда Елизавета Кульман, Сарра Толстая и М. А. Дмитриев-Мамонов. Злая судьба этих трех поэтов поражает воображение, про них можно писать книги для серии «Жизнь замечательных людей», про них можно снимать фильмы, мелодраматическому эффекту которых позавидует Голливуд, но никуда же не деться от того очевидного факта, что Кульман, Толстая и Дмитриев-Мамонов как поэты уступают даже Е. Винокурову.

Особое место среди приманок, которыми хитроумный пропагандист пытается привлечь читателя к стихам своего любимого поэта, занимает пророческий дар последнего. Поэт что-то предсказал в стихах, предсказание сбылось – и этот голый эмпирический факт подается как очевидное доказательство гениальности поэта. Так, в первые годы после гибели Пушкина принято было считать, что Пушкин предсказал свою смерть, изобразив гибель Ленского на поединке, – почитателям казалось, что эта безвкусная выдумка как-то приподнимает Пушкина над обыденностью. Обыденность ведь невыносима для обыденной души… Но мы лучше разберем свежий, десятилетней давности, пример, взяв его из хорошей в общем-то книжки «Николай Рубцов», которую написал Н. Коняев, глава православных писателей Санкт-Петербурга.

Вот что он утверждает: «Конечно, многие настоящие поэты угадывали свою судьбу, легко заглядывали в будущее, но в Николае Рубцове провидческие способности оказались развиты с такой необыкновенной силой, что, когда читаешь написанные им незадолго до смерти стихи:

Я умру в крещенские морозы.

Я умру, когда трещат березы, ―

охватывает жутковатое чувство нереальности. Невозможно видеть вперед так ясно, как видел Рубцов!»

Спрошу без всякой иронии: да что хорошего в том, что поэт предсказал в точности дату (не год, подчеркиваю, а только день) своей кончины и что читателя охватило по этому поводу «жутковатое чувство нереальности»? Какая в том… важность? Смысл процитированных строк кажется мне довольно простым и ясным: «Я ненавижу холод и мрак – я умру в крещенские морозы». Или чуть пространнее: «Я так не люблю холод и тьму, что мне кажется – может быть – наверное – я умру в крещенские морозы». Другое дело, что черти, познакомившись с «пророчеством» Рубцова, должны были развить особую активность около поэта именно в дни Крещенья – и развили, и многого добились. Изменить погоду черти не смогли. Березы в ту ночь не трещали, Рубцов умер в оттепель.

Единственное поэтическое пророчество, заслуживающее внимания (и действительно вызывающее жгучий интерес), содержится в IV эклоге Вергилия. После Боговоплощения пророческое служение на земле прекращено. Видеть в поэтах новой, христианской эры новых пророков (конечно, разжиженных, «трехпроцентных», по сравнению с настоящими ветхозаветными пророками, но все-таки – пророков) можно только по недомыслию. У поэта другие функции.

Но возвратимся к Баратынскому. Нетрудно было бы и мне проделать те фокусы, которые проделывают обычно пропагандисты великого искусства поэзии: переписать в свою тетрадку гениальные стихотворения «Пироскаф» и «На посев леса», рассказать со вкусом о том, как Баратынский в юности совершил квартирную кражу, как тянул шесть лет солдатскую лямку, искупая юношеский грех, как нашел в своем поколеньи истинного друга – Киреевского и как глупо поссорился с ним, как написал в стихах: «Умру в чужой стране», – и действительно умер в чужой стране… Только вот все это проделано уже до меня! Стихи напечатаны, биография рассказана, «пророчество» обсуждено. Легенды о Баратынском из этого не получилось. Вероятнее всего, ее и не будет уже никогда.

Отступим на шаг в сторону. Вздохнем. Погрустим. А потом попробуем задать себе странный вопрос: для чего вообще нужна легенда о поэте, отодвигающая, как ни крути, точное знание о нем на задний план, размывающая четкие контуры поэтической личности? Может быть, Баратынский и не хотел, чтобы о нем складывались легенды? Может быть, в этом и заключалась его настоящая «последняя авторская воля»?

Баратынский ведь размышлял о существе своей поэзии и о той мере посмертной славы, которой она заслуживает. Результатом его размышлений стало следующее простое, как правда, восьмистишие:

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах; как знать? душа моя

Окажется с душой его в сношеньи,

И как нашел я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Странная вещь! Оказывается, площадная слава вовсе и не привлекала Баратынского. Стать «легендой», торчать бронзовым кумиром на перекрестке дорог, неотразимо притягивать к своему подножью медные лбы, кружить сердца пятнадцатилетним подросткам, владеть незрелыми умами – вовсе не входило в его планы. Он, похоже, вообще не нуждался в почитателях.

О Маяковском, который плевался с эстрады, написана тысяча книг, ему поставлены памятники в главных городах России. Неудивительно, что в наши дни какой-нибудь рок-идол начинает уже мочиться с эстрады на головы своих почитателей, – почитатели ждут ведь от идола нестандартного поведения, сильных поступков. Какая ж без них гениальность? Гений, он ведь это… он сокрушает! Он, главное, смеет!.. Настоящая бездна отделяет подобные настроения и стремления, царящие в современной массовой культуре, от того спокойного и мирного, но страшного в своей внутренней сосредоточенности состояния души, из которого только и могли выйти на Божий свет слова: «Как нашел я друга в поколеньи, читателя найду в потомстве я». Как это просто! И как глубоко! Получается, что поэт – не капрал, взявший палку и заставивший солдат маршировать. И не крысолов из Гаммельна, подчинивший себе детей и крыс с помощью волшебной дудки. Поэт смиренно ходит среди нас, поэт ищет друга. И вовсе не при чем здесь «провидческие способности», «конфликт с обществом», «конфликт с властью», «горькая судьбина», – мы же не по этим признакам выбираем себе друзей! Мы же не бродим по вечерам возле офиса «Общества жертв политических репрессий», рассчитывая на счастливую встречу. И, узнав о том, что в Калуге появился сильный прорицатель, не мчимся туда сломя голову в надежде обрести друга. И если кто-то вдруг «захохочет и радостно плюнет» нам в лицо – мы же не полезем обнимать негодяя, радостно восклицая: «Наконец-то! Наконец я встретил друга!»

Друзей не выбирают за особые заслуги, – друзья сами находятся или не находятся. Последнее случается чаще. Мы грустим в одиночестве, мы говорим: «Не судьба». Но вот лежит книга, написано на ней: «Баратынский». Может быть, здесь друг, которого нам не хватает?

Баратынский ищет друга среди нас, – он сам об этом сказал. Что нужно, чтобы дружба завязалась? Нужно, минимальное хотя бы, сродство душ, нужно общее поле, пусть крохотный пятачок, – на котором души смогли бы встретиться и «зацепиться». Реальна ли такая возможность? Есть ли это «общее»? О своей душе мы, вроде бы, знаем всë. Но что мы знаем о душе Баратынского? Сам поэт предложил нам искать ее «в моих стихах», однако опыт показывает, насколько трудна для человека нашего времени такая задача. Мы люди не Золотого века – увы! Без подсказки нам не справиться. Чтобы что-то найти, нам надо, по крайней мере, узнать заранее, что именно должны мы искать.

Приведу с этой целью несколько цитат из классических наших авторов, близко знавших Баратынского и любивших его или же хорошо его прочитавших, хорошо разобравшихся в характере его поэзии.

Вот Вяземский, едва познакомясь с Баратынским, спешит уведомить Пушкина: «Я сердечно полюбил и уважил Баратынского. Чем более растираешь его, тем он лучше и сильнее пахнет. В нем, кроме дарования, и сама основа плотная и прекрасная». Спустя два года Вяземский сообщает, в частном тоже письме к Александру Тургеневу, дополнительные сведения о нашем поэте: «Чем больше вижусь с Баратынским, тем более люблю его за чувства, за ум удивительно тонкий и глубокий, раздробительный. Возьми его врасплох, как хочешь: везде и всегда найдешь его с новою, своею мыслью, с собственным воззрением на предмет».

На следующий год Киреевский пишет в первом своем «Обозрении…» такие слова о Баратынском: «Чтобы дослышать все оттенки лиры Баратынского, надобно иметь и тоньше слух, и больше внимания, нежели для других поэтов. Чем более читаем его, тем более открываем в нем нового, не замеченного с первого взгляда, – верный признак поэзии, сомкнутой в собственном бытии, но доступной не для всякого. Даже в художественном отношении многие ли способны оценить вполне достоинство его стихов, эту точность в выражениях и оборотах, эту мерность изящную, эту благородную щеголеватость? Но если бы идеал лучшего общества явился вдруг в какой-нибудь неизвестной нам столице, то в его избранном кругу не знали бы другого языка». Через пятнадцать лет Киреевский, узнав о смерти Баратынского, посвятит его памяти несколько веских строк: «Высокий, глубоко чувствующий художник, искренний в каждом звуке, отчетливо изящный в каждой мечте». Киреевский с горечью вспомнит над свежей могилой Баратынского про тех самодовольных российских критиков, «которые часто полурусским языком произносили приговор свой над его образцовыми, глубоко прочувствованными стихами <…> и, может быть, из доброго намерения давали ему свои назидательные советы и наставления».

«Место, принадлежавшее Баратынскому в нашей словесности, навсегда останется незанятым», – уверенно предсказывает Киреевский… Чуть позже он напишет о Баратынском памятную заметку для одного безвестного журнальчика и завершит ее такими словами: «Для тех, кто имел счастие его знать, прекрасные звуки его стихов являются еще многозначительнее, как отголоски его внутренней жизни. Но для других, чтобы понять всю красоту его созданий, надобно прежде вдуматься в совокупный смысл его отдельных стихотворений, вслушаться в общую гармонию его задумчивой поэзии».

Приведу еще две поздних заметки Вяземского. Первая – это как бы салонный портрет Баратынского: «Аттическая вежливость с некоторыми приемами французской остроты и любезности, отличавшими прежнее французское общество, пленительная мягкость в обращении и в сношениях, некоторая застенчивость при уме самобытном, твердо и резко определенном». Вторая заметка (я уже цитировал ее фрагментарно на 7-ом чтении) посвящена частному вопросу, но этот вопрос, если вдуматься, имеет немаловажное общее значение. «Баратынский не был никогда пропагандистом слова. Он, может быть, был ленив для подобной деятельности, а во всяком случае слишком скромен и сосредоточен в себе. Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался наружу с шумом и обилием. Нужно было допрашивать, так сказать, буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю».

После смерти Баратынского «колючий» Вяземский продолжает тянуться к нему с непреодолимой силой, снова и снова вспоминает о нем, снова и снова возвращается к его памяти в различных литературно-критических заметках и мемуарных набросках. Баратынский «не отпускает» Вяземского… Петр Андреевич Вяземский вообще – человек редкой судьбы: ему довелось на протяжении жизни близко сойтись и подружиться с тремя гениями мировой поэзии.

И если Пушкина он «постоянно недооценивал», если и Тютчева не ценил как поэта в должной степени, хотя и любил его сердечно за ум, за прекрасные человеческие качества, то перед памятью Баратынского (как и перед памятью Дельвига) Вяземский чист. С этим заданием он справился мастерски.

А вот Фет, давая уроки ремесла молодому поэту К. Р., пишет ему о желательности «поворота <…> в чистую, безболезненную, блестящую сферу Баратынского и Пушкина».

Приведу теперь суждение Розанова о Баратынском. Точнее сказать, Розанов здесь будет говорить сначала о Страхове. Нужно иметь в виду, что Розанов искренно любил своего покойного учителя, его переполняло желание точнее очертить личность Страхова, глубже ее объяснить, выгоднее подать – и вот что в результате получилось: «Можно еще сказать, что он был Баратынским нашей философии. Есть какое-то несравненное изящество и благородство в чертах их обоих, в трудах их; и мы охотно отвращаемся от более звонких, но неустроенных струн, чтобы сосредоточиться на этих – где нас ничто не оскорбляет, не мучит, не раздражает и не смущает; где, наконец, нас ничто не обманывает».

И будет еще из Адамовича цитата, относящаяся к начальному периоду его литературно-критической деятельности (на мой взгляд – наиболее ценному периоду в творчестве Адамовича), когда он еще только перебрался в Париж из России и когда еще устные глаголы литературных апостолов Серебряного века (в первую очередь – Гумилева) не успели остыть в его памяти. Вот эта цитата: «Баратынский – трудный поэт, печальный, горький, холодный. Но надо вчитаться в него: нет стихов более напряженных, более зрелых, нет ни у кого столь полного соответствия между внутренней жизнью и ее словесным выражением <…> После его стихов все остальные, без всяких исключений, кажутся легковесными, поверхностными».

Закончим на этом наш парад цитат. Каждое из суждений, здесь помещенных, глубокомысленно, каждое фактически верно, каждое ярко-индивидуально, но насколько же они все – об одном! Вот уж воистину – стройный и согласный хор! Мелодия, которую ведет этот хор, не только радует слух, но и дает точное знание о Баратынском. Из таких-то, как солнце, сияющих нот и составляется век за веком сокровищница национальной культуры.

Для кого-то из моих читателей точное знание о Баратынском окажется также знанием новым, и он, пожалуй, скажет в себе: «Так! Этого поэта я недооценивал. Нужно будет повнимательнее прочитать его…» Дерзай, чадо! Дружище, смелее! Может быть, этот орешек окажется и не по зубам тебе, но… ничего! Попытка не пытка. Даже если и не приобретешь друга, – побываешь в лучшем обществе, в его избранном кругу, наслушаешься речей изящных и мерных, напряженных и зрелых… Чем плохо? Только дурное сообщество портит нравы, – хорошая компания ничему не вредит.

Читатель опытный, поднаторевший в изучении особенностей современного литературного процесса, отнесется к моим изысканиям строже. «Ну-ну, – скажет он. – Всë это очень интересно. Вы пишете вообще сильно. Видно, что Евгения Абрамовича без ума любите. Цитаты подобраны удачно… Мои поздравления! Но ведь величия Баратынского вы так и не доказали. Возьмем для примера два пушечных ядра. Одно ядро, совсем кривое и щербатое, вылетело в нужную минуту из пушки – и разрушило укрепление, убило вражеского полководца. Другое ядро имело идеальную форму – и осталось лежать в зарядном ящике. Какое из этих двух ядер – великое ядро? Разумеется, первое! Ядро должно найти врага, стихотворение должно найти читателя. Все остальное не так важно. Вы помните, что сказал Достоевский на похоронах Некрасова? “Был в свое время поэт Тютчев, поэт обширнее его (т. е. Некрасова) и художественнее, и, однако, Тютчев никогда не займет такого видного и памятного места в литературе нашей, какое бесспорно останется за Некрасовым”. В этом-то все и дело! Некрасов заставил себя читать. И Маяковский заставил себя читать. В наши дни Бродский заставил себя читать. Это же факты… Упрямая вещь! А Баратынский не смог ничего такого. Искуснейший стихотворец, идеальное ядро для коллекций Артиллерийского музея, но – не боец. Потому и не сложилась его литературная судьба. Влияния на душу людей, влияния на события не имел он никогда ни малейшего. Какое уж тут величие!»

Очень хорошо! В нужном месте, я бы и сам привел эту цитату из Достоевского – как доказательство того, что и Достоевский мог иногда ошибаться. Но эта именно его ошибка – маловажная. Каких только речей не произносят над открытой могилой, каких только поэтических гипербол не запускают вслед уходящему брату! И что остается от них через 5-10 лет? Достоевский, впрочем, и о главном успел сказать в тот день: он ведь сказал о том, что поэт Тютчев «обширнее и художественнее» поэта Некрасова. А раз «обширнее и художественнее», значит, и место в литературе займет более высокое, более видное, более памятное. Это голая очевидность и, если угодно, научный факт. И совсем не важно, что Достоевскому, в день прощания с Некрасовым, не хотелось верить в очевидность, а хотелось навеять на слушавших его вполуха студентов и курсих «сон золотой», хотелось пропеть им: Пушкин, Лермонтов, Некрасов… Какой там – на уровне некрасовской поэтики – Пушкин, какой там Лермонтов!

Но обратимся к существу вопроса. Тыняновский тезис («ядро может быть очень хорошим на вид и не лететь, т. е. не быть ядром, и может быть “неуклюжим” и “безобразным”, но лететь хорошо, т. е. быть ядром») рассчитан на работу нашего воображения. Метафора – не доказательство. Понятно, что лидерам ОПОЯЗ’а, вступившим в литературу в эпоху военного коммунизма, под залпы массовых бессудных расстрелов, нравилось сравнивать поэта с пушкой, стихотворение – с ядром, читателя – с вражеским солдатом, которого требуется поскорее свалить с ног или, по крайней мере, до смерти удивить, до смерти впечатлить! Но нам-то что мешает предпочесть военной метафоре метафору мирную? Не будем сравнивать поэта с артиллерийским орудием, сравним поэта с купцом, продающим свой товар на рынке.

Один купец на чистом столике разложил слоеные, вкусные, гастрономические пирожки, другой на грязном лотке предлагает гречневики, облитые вонючим маслом. Третий купец вынес на рынок алмаз размером с куриное яйцо. К кому из них обратится большинство покупателей? Разумеется, ко второму. И что этим доказывается?

Поговорим о деле. Вспомним слова Пушкина о Баратынском: «Никогда не старался он малодушно угождать господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда не прибегал к шарлатанству, преувеличению для достижения большего эффекта».

Вспомним слова Вяземского, которые я приводил совсем недавно, подчеркнув их «общее значение»: «Баратынский не был никогда пропагандистом слова. <…> Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался наружу <…>. Нужно было допрашивать, <…> буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю».

Не правда ли, странно? Поэт имеет выдающиеся достоинства, в частности – выдающийся ум («едва ли можно было встретить человека умнее его»), но никуда с ним не лезет, вовсе не стремится кому-то его предъявить, как-то его отоварить… Какие шансы на рыночный успех может иметь продавец, вообще не посещающий рынков, – продавец, которого нужно сначала где-то разыскать, а потом еще «долго допрашивать», чтобы он соблаговолил приоткрыть свой ларчик с драгоценным товаром?

Похожее отношение к жизни можно встретить еще только в средневековых патериках или в «Отечнике» Игнатия Брянчанинова. Отцы-пустынники тоже не стремились войти в общение со страждущим человечеством, не торопились передать вовне свой спасительный опыт; среди монашествующих во все времена распространено было правило: «Поучающий без вопрошения находится в прелести». Ведь тут что важно? Настоящий монах занят своим «внутренним деланием» ежедневно и ежеминутно – на этом поле решается его судьба, здесь его вечное спасение или вечная гибель; он не может бросить дело и заняться пустяками: интересной проповедью или там архитектурным проектированием. Назначение монаха: исполнение большей заповеди («Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею мыслию твоею»), стяжание благодати, молитва за мир со всеми его архитекторами, проповедниками, лекарями… Но если к келье монаха прибрел усталый паломник, ищущий ответов на какие-то роковые недоумения своей жизни, если он стучится и не уходит, то на это есть ведь и вторая заповедь: «Возлюбиши искренняго твоего яко сам себе». Человек просит о помощи, значит, человеку надо помочь. Надо ответить на его вопросы.

Я не собираюсь сравнивать Баратынского с духоносными старцами прошлого, настоящего и будущего времени. Я хочу только отметить, что в своем «делании» Баратынский так же последователен, так же упорен, так же добросовестен, как они – в своем. (Вспомним, что у древних римлян слово religio означало первоначально именно добросовестность в любом деле.) Как можно быть пропагандистом своего слова, когда пути познания бесконечны, а стихи твои так еще несовершенны!.. И Баратынский продолжает одинокий самоотверженный труд, ясно сознавая, кстати сказать, что и на самом конце этого бесконечного пути его ждет одиночество:

Какое же потом в груди твоей

Ни водворится озаренье,

Чем дум и чувств ни разрешится в ней

Последнее вихревращенье ―

………………………………….

Знай, внутренней своей вовеки ты

Не передашь земному звуку

И легких чад житейской суеты

Не посвятишь в свою науку;

Знай, горняя иль дольная, она

Нам на земле не для земли дана.

Поэты, заставившие себя читать в XX веке, так не думали. Маяковский (написавший первые профессиональные стихи в 1913 году) захотел в начале 1930 года отметить двадцатилетний юбилей своей музы, устроил специальную выставку, и неуспех этой выставки (а точнее сказать, непосещение ее членами политбюро) явился, по мнению некоторых исследователей, основной причиной последовавшего вскоре самоубийства Маяковского. Поэт Вознесенский дважды, по меньшей мере, писал в стихах про свою гениальность – и печатал эти стихи. Поэт Евтушенко, оглянувшись в 66-летнем возрасте на пройденный путь, заметил: «Я напечатал примерно 130 тысяч строк стихов. Если отмету 70 процентов как искренние, но, это я теперь могу судить, плохие, то останется более 50 тысяч настоящих стихотворных строк. Это побольше, чем написал Тютчев». Иосиф Бродский сказал в одном из интервью: «Может, я переоцениваю свое участие в русской литературе, <…> но мне это, в общем, надоело». Бродский здесь имеет в виду следующее: свое задание я выполнил «на пять с плюсом»: всех победил, всë доказал, – повторяться скучно, пришло время попробовать себя в другом деле. «Когда приходится писать на иностранном языке, это подстегивает».

Разные поэты, разные люди. Разные судьбы. Вознесенский и Евтушенко радуются легкому успеху, резвятся, как молодые жеребята, трубят о своей гениальности, попирают подошвами прах Тютчева… Маяковский сталкивается впервые в жизни с неприятной проблемой: члены политбюро не пришли на выставку, компетентные органы отказали в десятом выезде за границу, пьеса провалилась, насморк не проходит… «Какой успех был у меня еще недавно, и вот его не стало, – а разве можно жить без успеха?» Умник Бродский не интересуется площадной славой, презирает массового читателя (членов же политбюро – в особенности); столкнувшись с неодобрением «компетентных органов», легко их переигрывает, легко уходит от их опеки… Он участвует в русской литературе как в каком-нибудь шахматном турнире и, заняв первое место, перебирается в другую литературу, начинает там побеждать.

Но есть ведь и общее в судьбе этих поэтов. Никто у нас особенно не сомневается в превосходстве раннего Маяковского над Маяковским поздним. Евтушенко и Вознесенский начинали тоже очень ярко, и только к середине их литературной карьеры всем стало более или менее понятно, что они на самом деле из себя представляют. Бродский, начинавший совсем слабо, где-то к 1969 году становится серьезным поэтом – и уходит в сторону. Лучших стихов, чем «Остановка в пустыне», «Школьная антология», «Зимним вечером в Ялте» ему уже не суждено было написать: достигнув первой скромной вершины, он сразу же изменяет манеру, начинает писать чуть по-другому… Трудно было поверить тогда, что первая вершина останется в его творчестве также и последней, и сознаюсь, что я продолжал ждать от Бродского чудес вплоть до 1987 года, когда он выпустил сборник, в котором не оказалось вообще ни одной живой строчки! Мастерства в этом сборнике было – хоть отбавляй, поэзии же совсем не было, поэзия туда и не заглядывала… То есть, перед нами четыре поэта, многое обещавших и – в качестве поэтов – плохо кончивших. Это вам не Баратынский, написавший в последний год жизни «На посев леса» и «Пироскаф»!

Но конечно, еще больше сближает этих четырех поэтов общая для них страсть любоначалия или, выражаясь современным языком, – воля к победе. Бойцовский характер, нацеленность на успех. Что-то, в общем, спортсменское… Вознесенскому и Евтушенко достаточно было для счастья собрать на своем выступлении полный стадион, «завести» толпу. Маяковский пережил звездный час в Большом театре, когда закончил читать свою поэму «Ленин» и вожди в правительственной ложе встали и долго аплодировали ему. Умник Бродский поставил на успех среди знатоков, среди специалистов. По-настоящему важным было для него признание со стороны Ахматовой или Одена. Это был эффектный и по-своему очень прямой путь, закончившийся присуждением поэту премии Нобеля. «Золотое клеймо неудачи», увиденное на челе Бродского стареющей Ахматовой, оказалось на поверку знаком международного отличия. Рассказывают, что Бродский, узнав о присуждении ему «нобелевки», воскликнул: наша команда победила! Ох, не случайна тут эта спортивная терминология! Положим, Бродский играл в шахматы, а не в тупой американский футбол, но все равно ведь – играл. И дорожил поддержкой, которую оказывали ему члены его команды…

Во всех четырех случаях налицо факт победы. И этот факт делает наших героев неуязвимыми. Можно сколь угодно долго говорить о том, что чтение стихов на стадионе – затея безвкусная и глупая, что вожди ВКП (б) вообще ничего не понимали в поэзии, что члены Шведской академии могли что-то понимать только в литературе родной, шведской, но и с этим пониманием вышла у них очевидная накладка, поскольку в шведской литературе ХХ века было только два писателя, безусловно заслуживающих Нобелевской премии: Стриндберг и Я. Бергман – и они-то как раз премии не получили… На все эти речи последует разящее и ясное возражение: «А вы кто такой? Вы собирали полные стадионы? Вам аплодировал Сталин? Много ли памятников вам поставлено? Вы тоже получили Нобелевскую премию? Нет? Ну так вам лучше помолчать».

Разговор окончен. На этом поле действительно бесполезно сражаться.

Хватит нам заниматься поэтами, заставившими себя читать, ясно доказавшими свою профпригодность, возвратимся опять к Баратынскому. Вот уж кто ничегошеньки в своей жизни не добился, никому ничего не доказал, никого не победил и даже Белинскому (названному Достоевским «самым смрадным, тупым и позорным явлением русской жизни») проиграл по всем пунктам – проиграл, как говорят футбольные болельщики, «в одну калитку». О чем этот человек думал, на что надеялся? С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой…

Вспомним уморительное по форме, но глубокое и точное по существу замечание Розанова: «Настоящее господство над умом должно быть совершенно глубоким, совершенно в себе запрятанным; это должно быть субъективной тайной. Пусть Спенсер чванится перед Паскалем. Паскаль должен даже время от времени называть Спенсера “вашим превосходительством” – и вообще не подавать вида о настоящей мере Спенсера». Но ведь и в самом деле, невозможно объяснить постороннему болельщику науки, постороннему болельщику культуры, в чем заключается превосходство Паскаля над всевозможными Спенсерами, Марксами, Дарвинами и Фрейдами. Просто человек, приобщившийся однажды к «субъективной тайне» Паскаля, никогда уже от него не отойдет. Он даже смотреть не станет в сторону Маркса или Фрейда – «грандиозные», конечно, и широко разрекламированные, но в духовном плане элементарные и грубые теории этих ученых не смогут попросту его заинтересовать… Так и Баратынский, гуляя сегодня по нашему городу «в панталонах трикотовых тонких, руки спрятав в карман», проходит без грусти мимо памятников Маяковскому или Некрасову, а если повстречает на улице Евгения Евтушенко, то вежливо с ним поздоровается и назовет «вашим превосходительством» – за площадную его известность, за миллионные тиражи, которых сам Баратынский никогда не имел. Кесарю – кесарево!

Так иногда толпы ленивый ум

Из усыпления выводит

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

И звучный отзыв в ней находит,

Но не найдет отзыва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

Глупо видеть «трагедию» в том, что Баратынский не имел той славы, которую имели Маяковский или Некрасов. Ну, не имел… Зато он не разошелся на цитаты, не стал разменной монетой в постмодернистских играх. Чем плохо?

Настоящая трагедия художника начинается в ту минуту, когда иссякает трагедия в его душе: «Нет, кое-чего я все-таки в жизни достиг. В плане самореализации у меня все в порядке. Смею полагать, что место в истории русской литературы мною завоевано». Громкие триумфы Маяковского, легкие триумфы Евтушенко, трудные триумфы Бродского привели к одинаковому результату: к духовной неудаче. К человеческой неудаче, если хотите. Неуклонно росло самомнение, неуклонно снижалось качество стихов… И Некто, наблюдавший со стороны, счел этих поэтов легковесными и ушел, так и не пригласив их на главное ристалище.

Я сознаю, как оскорбительны были бы для Бродского все эти сравнения с Евтушенко, – но что же делать? Разные таланты, разные стремления, разный совсем уровень образования, – а результат один. Оба они остались на периферии русской культуры и даже приблизительно не узнали, где там помещается ее настоящий центр. Им представлялось, что центр – здесь, под ногами. Большая ошибка!

Указав на верховное положение в русской поэзии Баратынского, Тютчева и Пушкина, мы неизбежно сталкиваемся с вопросом: случайно ли оказались на этой вершине три столбовых дворянина? То есть, тема аристократии, вопрос о месте, которое занимала она в народной жизни, – вот что предстоит нам сейчас обсудить. Постараемся только не увязнуть в этой необозримой теме – пройдемся по ее краешку.

Для поколений, воспитанных на советских кинофильмах, «аристократ» – это нечто чуждое или, по Бродскому, «безгранично внешнее». Абсолютно неприветливый тунеядец с моноклем, делающий гадости, нюхающий кокаин… Подобные изображения далеки от истины, они подчинены логике классовой борьбы. Маргинальные личности, находящиеся на периферии своего сословия, выдавались в этих фильмах за самую его соль. В действительности же аристократия – верхний слой, который имеется у любого народа, которого просто не может у народа не быть! В идеальном случае, аристократия – не только «верхняя», но и лучшая часть народа. «Аристократы с кокаином» выветриваются, выбывают из верхнего слоя, взамен их поднимаются из нижних слоев талантливые, инициативные люди. Понятно, что в каждом из низших сословий имеется своя собственная аристократия, которая состоит из совершенно чудесных людей, осознающих себя именно священниками, именно земледельцами, именно ремесленниками. На таких людях держится мир. Никакими посулами, никакими угрозами или насмешками невозможно отвратить их от любимого дела! Они верят в высшую целесообразность родового занятия; они знают, что Бог любит Своих священников, Своих ремесленников, Своих крестьян. Но дети таких вот именно людей скорее других попадают (то есть попадали до 1917 года) в верхний слой – призывались к управлению той землей, которую удержали их родители.

В царской России двери в высшее сословие никогда не были закрыты наглухо. «У нас дворянство есть цвет нашего же населения, – указывает Гоголь. – Большею частью заслуги перед царем, народом и всей землей русской возводили у нас в знатный род людей из всех решительно сословий». Ломоносов и Сперанский, Плетнев и Страхов, Погодин и Никитенко, Суворин и Чехов, Деникин и Корнилов, Алексеев и Победоносцев родились не в дворянских семьях. Достоевский, которого мы знаем как человека высшей европейской культуры, был дворянином во втором только поколении. Прямыми предками знаменитейших деятелей русской культуры, принадлежавших притом к сливкам общества и даже носивших генеральский чин, могли быть «пленная турчанка» (у В. А. Жуковского), «пленная шведка» (у П. А. Вяземского), «крепостная актриса» (у С. Д. Шереметьева)… Понятно, что межсословные отношения не всегда складываются мирно и гладко. И если, например, мещанин Аполлон Григорьев относился к родовой нашей аристократии с откровенной неприязнью, то это связано, очевидно, с каким-то тяжелым личностным его опытом. Не те, значит, аристократы повстречались Аполлону Александровичу на жизненном пути. Но ведь могли встретиться и те. Как говорится, дело случая.

Истребив в подвалах «чрезвычаек» аристократию наследственную, «земельную», мы оказались сто лет спустя под властью аристократии денежной, рыночной, уголовной, масс-медийной… Теперь мы все живем робкой надеждой: может быть, самозваная наша элита – не сейчас, конечно, а поколения через два-три – не будет уже материться, выучится русской грамоте и перестанет губить «эту страну»? Исполнится ли наша надежда – Бог весть. Одно можно сказать совершенно точно: без «верхнего слоя» мы не останемся никогда.

Обратимся к тем временам, когда «верхний слой» в России был еще настоящим верхним слоем, выросшим на русской почве органично. Познакомимся с ярким высказыванием Розанова, сделанным незадолго до катастрофы 1917 года: «Когда мы читаем Пушкина и Лермонтова и сравниваем их с Куприным и Андреевым, нам в голову не приходит, что это люди совершенно разных цивилизаций <…> Под Пушкиным и Лермонтовым лежит какая-то забытая и совершенно разрушенная цивилизация».

Не станем сейчас копаться в причинах того массового успеха, которым пользовались в предреволюционной России сочинения Горького, Андреева или Куприна. Сосредоточимся на другой стороне вопроса. В благополучнейшем 1912 году пушкинская эпоха воспринималась чутким наблюдателем как недосягаемый идеал, как другая цивилизация!.. Что же тогда говорить про наше время? Заглядываешь в книги современных интеллектуалов (самых изощренных, самых «патентованных») – и видишь, что они просто не знают, о чем была та «разрушенная цивилизация». Я уже не стану вспоминать про всех этих Эйдельманов, азартно разрабатывавших в недрах советских издательств вечно доходную жилу «Пушкин и николаевские жандармы». Но вот Бродский заговаривает про Тютчева и говорит: «Тютчев имперские сапоги не просто целовал – он их лобзал», «Холуи наши, времен Иосифа Виссарионовича Сталина, по сравнению с Тютчевым – сопляки», «Ямб твою мать, Тютчев!» и прочее. Вот Битов принимается жевать старую мочалку (изжеванную дотла уже Тыняновым): принимается рассуждать про то, как ненавидел в душе Тютчев Пушкина. (А как же иначе? Я-то ненавижу своих коллег-литераторов! По-другому ведь не бывает!)

Баратынского наши интеллектуалы тоже выравнивают по своей убогой колодке. Баратынский для них понятен! Тоже «лобзал сапоги» (утверждал, например, что в стихотворении «Клеветникам России» «указана настоящая точка, с которой должно смотреть на нашу войну с Польшей»), тоже «завидовал Пушкину»… Скромный исследователь Е. Н. Лебедев, отдавший полжизни изучению Баратынского и написавший о нем недурную книгу, огрызнулся однажды: «Нет-нет да и извлекут из-под спуда старую легенду о личной неприязни Баратынского к Пушкину, легенду, наивность которой равна ее бестактности, – причем, не только по отношению к Баратынскому, но и к самому Пушкину. Смешивать этику отношений пушкинского круга с этикой “третьего сословия” – непозволительно».

Сказано хорошо. Но только вот не станут Бродский и Битов читать какого-то Лебедева. У них – международный уровень.

Великий русский византинист Ф. И. Успенский заметил однажды: «Язык и религия – это два великих дара, из-за которых стоит бороться до истощения сил и с изменой которым народ необходимо теряет свою национальную самобытность и свое право на историческую роль».

Почему Пушкин в языке нисколько не устарел за 200 лет? Как заметил тот же Розанов, перечитав «Капитанскую дочку»: ни одного слова не устарело. Поразительно! Но дело в том, что у русского языка есть икона – язык церковнославянский. Язык нашего богослужения не меняется на протяжении 1150 лет, и это предохраняет народный живой язык великороссов от окончательной порчи. Человек, у которого на слуху годовой круг русского богослужения, просто не может говорить по-русски плохо. Сколько бы он ни уклонялся в сторону, сколько бы ни вихлял, он не сможет заблудиться в языке настолько, чтобы не найти потом дороги назад.

Но у нас есть и другая икона: русская классика. У нас есть Пушкин, про которого Страхов сказал: «У него был дар, превосходящий своей ценностью всякие подвиги и усилия; именно – красота душевных чувств, <…> он не воспел ни единого злого и извращенного движения человеческой души, и каждое чувство, им воспетое, имеет бесподобную меру красоты и здоровья. Поэтому, – заключает Страхов, – Пушкина следует считать великим воспитателем своего народа». Этика Пушкина, этика Баратынского, этика Тютчева сохраняется, она закреплена в их произведениях. Пока мы с ними сверяемся, нам нелегко будет окончательно расчеловечиться.

В самую темную эпоху русской истории, когда храмы были разрушены или закрыты, когда на свободе оставались три русских епископа и сколько-то десятков священников, – что спасло страну и народ, как не русская классика?

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, ―

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово, ―

это аристократично в высшей степени. Это страшно аристократично. Но это было тогда, в 1941 году, – «единое на потребу».

Свою книгу о Пушкине Страхов начинает словами библейской «Песни песней»:

Скажут имя твое – пролитой аромат!

Вяземский, в самом начале своего знакомства с Баратынским, обнаруживает с приятным удивлением: «Чем более растираешь его, тем он лучше и сильнее пахнет. В нем, кроме дарования, и сама основа плотная и прекрасная».

Человек, выросший в нужде, прошедший в детстве «сквозь строй» из зуботычин и уличного сквернословия, может достичь впоследствии величайших вершин в социальной или в культурной жизни – но, растирая такого человека между пальцами, доберешься скорее до шрамов, до детских травм, вызванных зуботычинами и сквернословием взрослых, чем до «плотной и прекрасной основы». «Имя твое – пролитой аромат», – про такого человека даже и в насмешку не скажешь.

Наши поэты люди особого опыта. Родители Тютчева или Баратынского были не просто умными, добрыми, заботливыми людьми – они имели возможность дать своим детям идеальное образование, идеальное воспитание, – и они этой возможностью воспользовались. Тютчев и Баратынский имели по-настоящему счастливое детство, им повезло с родителями, повезло с предками. Родители Пушкина не были заботливыми людьми, ну так у Пушкина был Лицей, в который привели его опять-таки заслуги предков! Наследственное счастье все равно его настигло, все равно ему повезло… Повезло и нам с Тютчевым, Баратынским и Пушкиным – счастье, застрявшее в их стихах, становится и нашим счастьем, когда мы в эти стихи вчитываемся. Мы сами оказываемся тогда в «чистой, безболезненной, блестящей сфере», где нас «ничто не оскорбляет, не мучит, не раздражает и не смущает». Поэты-аристократы щедро делятся с нами своим предками, своим наследственным благополучием…

Стоит, может быть, указать на некоторые оттенки в аристократизме трех величайших поэтов России. Аристократизм Пушкина и Тютчева полнее и вместе с тем нейтральнее, незаметнее аристократизма Баратынского. Конечно, Пушкин гордился своим шестисотлетним дворянством, а Тютчеву приятно было иметь в числе предков Захария Тютчева – юного дипломата, сумевшего переиграть в 1380 году самого Мамая со всеми его генуэзскими советниками! Но эти настроения не были чем-то главным, чем-то определяющим в их творчестве. Они сознавали, что находятся на немалой высоте («выше нас только Царь!»), и они действительно находились на высоте; с этой-то высоты Пушкин и Тютчев начинают действовать, начинают творить. Аристократизм Баратынского скромнее уже потому, что горячо любимый отец его был все-таки «гатчинским» генерал-лейтенантом, что означало (в глазах строгих ревнителей дворянской чести, подобных Катенину или Денису Давыдову): отец Баратынского был выскочкой. Но аристократизм Баратынского и принципиально иной: дворянство не могло быть для него данностью и стартовой площадкой, поскольку он эту данность однажды утратил, – а потом возвратил. Опыт девятилетнего изгнания из рая, опыт рая, возвращенного шестилетним солдатским трудом, – опыт непростой. Войдя в стихи Баратынского, этот опыт и делает его для нас «трудным поэтом, печальным, горьким, холодным».

Зададимся напоследок не совсем обычным вопросом: в чем же состоит главное отличие аристократа от простолюдина? Может быть, в том, что аристократу труднее согрешать против десятой заповеди? «Ах, если бы я родился аристократом! – думает иной простолюдин. – Если бы меня с детства обучали иностранным языкам, прививали бы мне хорошие манеры, если бы я не испытывал никогда нужды в средствах, – разве не сложилась бы тогда моя жизнь по-другому? Я бы тогда не наделал тех гадостей, из-за которых ненавидят меня теперь люди… Я бы тогда – эх!..» Аристократ лишен подобных утешений, подобных иллюзий. Гадости, которые он наделал в своей жизни, необъяснимы с точки зрения теории «заедающей среды». Он находится на вершине социальной лестницы – и все равно несчастлив, все равно грешит.

А может быть, дело в том, что аристократ прямо глядит в глаза последнему ужасу – смерти, в то время как простолюдин больше имеет дело с ужасами промежуточными и частными: с голодом, холодом, несправедливостью, жестокостью… «Кто смеет молвить: до свиданья // Чрез бездну двух или трех дней?» – спрашивает поэт-аристократ, внутренне содрогаясь; крестьянин же говорит, укладываясь спать: «День да ночь – сутки прочь», – и радуется тому, что день прожит более или менее благополучно, что все дневные труды остались позади! Екклесиасты и Будды не рождаются в податном сословии. Борьба за существование не оставляет простолюдину времени и сил на раздумья о бренности, о возможной бессмысленности этой самой борьбы. «Он тридцать осеней и вëсен // К работе землю пробуждал; // Вопрос о том, зачем все это, – // В нем никогда не возникал», – изумляется аристократ, глядя на крестьянина. «Мне бы твои заботы!» – думает крестьянин, глядя на аристократа.

Вспомним, как удивил молодого Гаршина, пошедшего добровольцем на турецкую войну 1877–1878 годов, простой факт: офицеры легче переносили трудности многочасовых переходов под палящим солнцем, чем солдаты. Почему?! Солдат – вчерашний крестьянин, он моложе офицера, он сильнее, он с детства приучен к физическому труду! Почему же он бросает винтовку и валится в дорожную пыль, – а офицер бодро к нему подбегает, поднимает пинками и гонит дальше? Почему-почему… А почему Лев Толстой любил за плугом ходить? Страдание в духе – это такой червячок, возню которого почти невозможно вынести. Аристократ хватается за тяжелую физическую работу, аристократ ввязывается в борьбу, аристократ ищет опасность, – чтобы дать отдых душе.

Простолюдин живет в густо населенном мире. Всюду его окружают люди – в храме, на сельском сходе, в солдатском строю. Всегда есть жизненная среда, в которой его понимают, для которой он – свой. Аристократ живет сам с собой. Торчит ли он одиноко на плацу перед ротой солдат, торчит ли он одиноко на балконе своего помещичьего дома, стоит ли на специально для него отведенной площадке в храме, выстроенном его прадедушкой, – он всегда один. Он по необходимости на себе сосредоточен. Родовая черта русских – трезвость мышления; в русском аристократе эта родовая черта проявляется следующим образом: ему труднее себя обманывать, он по необходимости более честен с собой, чем другие люди. Оправдывать себя, жалеть себя настоящий аристократ попросту не умеет.

На 4ом чтении мы говорили про общее впечатление, которое оставляет после себя поэзия наших старших поэтов-аристократов, – поэзия Пушкина, Баратынского, Катенина, Вяземского, Грибоедова. Эти поэты, сказали мы тогда, не всегда утешают. Еще реже способны они умилить, разжалобить читателя. Но это последние русские поэты, в чьем творчестве отсутствуют процессы тления, ржавения, гнилостного брожения – даже и в зародыше. К любому из них применимо острое словцо Баратынского: «Такая поэзия лучше хлору очищает воздух».

Добавим к сказанному на 4-м чтении скромный результат наших сегодняшних изысканий: в поэзии этих дворян нас ничто не обманывает. Она без всякого обмана (хотя бы даже и оптического) изящна и чиста, благородна и блистательна. Она такая – на самом деле.

Заканчиваем на этом наш неполный и несовершенный этюд, посвященный теме аристократизма. Идем дальше.

Гоголь первым заметил, что «со смертью Пушкина остановилось движенье поэзии нашей вперед». Спустя 66 лет Розанов обнаруживает, что «под Пушкиным и Лермонтовым лежит какая-то забытая и совершенно разрушенная цивилизация». Сходные мысли можно встретить у Адамовича: «Искусство, по-видимому, обрывается на Пушкине (не во времени, конечно, а в смысле предела возможности). Дальше идут тропинки, топкие, всë суживающиеся…», «Все чувствуют: после смерти Пушкина началось стилистическое разложение русской поэзии. Лермонтов открыл это “движение”». Похожие настроения можно найти у Блока: «Пришли Белинские <…> Отсюда – начало порчи русского сознания – языка, подлинной морали, религиозного сознания, понятия об искусстве – вплоть до мелочи – полного убийства вкуса».

Расходясь в деталях, наши эксперты сходятся в главном: после смерти Пушкина происходит резкое снижение уровня русской литературы: начинается стилистическое разложение, начинается порча литературного языка, и хотя число подписчиков русских журналов непрерывно растет, вкус среднего российского читателя катастрофически быстро падает. Славу первого писателя России приобретает наконец Леонид Андреев – человек другой цивилизации…

Предложенная схема удобна и наглядна, но всех сложностей, пережитых русской литературой между 1837 и 1912 годами она, конечно же, не объясняет. Остановимся поэтому на разногласиях, которые обнаруживаются в показаниях наших экспертов. Блок, например, связывает «начало порчи русского сознания» с деятельностью Белинского. А что думает Розанов о Белинском? «Без предков родился в нашу литературу и имел только обильнейшее потомство», «Площадная душа», «Новый дух <…> с впервые пришедшим на землю окаянством слова, окаянством отношения к вещам, окаянством отношения к людям и лицам». Вроде бы нет противоречий с Блоком… А что думает о Белинском Адамович? «Вторжение разночинцев в литературу совпадает с порчей языка, или, вернее, – привело к порче. Белинский, духовный отец разночинцев, писал, в сущности, “никак”, т. е. серо, бескостно, и эту свою бескостно-серую манеру передал Чернышевскому, Добролюбову и другим <…> Манера Белинского привилась. Благодаря ей легко стало писать без помарок, страниц десять в полчаса, “блистательно”, как тот же Чернышевский сказал о Добролюбове, имея, очевидно, о “блистательности” представление совсем особое. К концу века мы докатились до Скабичевского, а от него по прямой дорожке к языку советских газет». Тоже довольно похоже на Блока… Нет, в отношении к Белинскому у наших экспертов серьезных разногласий нет. Двигаемся дальше… Розанов помещает Лермонтова в самый центр «разрушенной цивилизации», Пушкин и Лермонтов в его глазах равновелики, равноценны. Адамович связывает с именем Лермонтова «начало стилистического разложения русской поэзии». Вот это уже интересно! Потянем же за найденную ниточку, – может быть, и удастся нам размотать весь клубок.

Пушкин в русской культуре – явление экстраординарное. Ни в какой ряд его не поместишь, ни к какому множеству не приставишь. Он всегда будет сам по себе: «солнечный центр русской истории». Натуральный сверхчеловек, но только с детской душой, с золотым сердцем, с «бесподобной мерой красоты и здоровья» в каждой написанной строке! Сверхчеловек, которому интересно было разговаривать с будочником, интересно было показывать гимназистам, как «правильно плавают по-лягушачьи». Божество, любившее моченую морошку, густо красневшее и горько плакавшее, – божество, хохотавшее так, что все кишки выглядывали наружу! И все-таки божество, все-таки сверхчеловек. «В смысле предела возможности» искусство действительно обрывается на Пушкине. Естественный предел достигнут. «Выше Пушкина» дороги нет.

Лучшие наши писатели понимали это лучше других – и потому уходили в сторону, ступали на «тропинки, топкие, всë суживающиеся…» На этом пути ждало их неизбежное «стилистическое разложение», но другого пути просто не было. Только глупцы могут «брать на вооружение пушкинский стиль», вступать с Пушкиным в творческое состязание!

Многие ли у нас сознают, что Достоевский, например, – верный ученик Пушкина? Между тем, содержание пяти великих романов Достоевского легко редуцируется к десятку-другому зерен, разбросанных по разным томам «анненковского» Пушкина. Мережковский первым выявил это и ясно показал в своем классическом труде «Л. Толстой и Достоевский». А умный Баратынский уже в 1825 году обо всем догадался и написал в авторском предисловии к «Эде» следующее: «Он (сочинитель «Эды». – Н. К.) не принял лирического тона в своей повести, не осмеливаясь вступить в состязание с певцом “Кавказского пленника” и “Бахчисарайского фонтана”. Поэмы Пушкина не кажутся ему безделками. Несколько лет занимаясь поэзиею, он заметил, что подобные безделки принадлежат великому дарованию, и следовать за Пушкиным ему показалось труднее и отважнее, нежели иди новою собственною дорогою». Баратынскому хватило «Бахчисарайского фонтана», чтобы понять что с Пушкиным бессмысленно состязаться, – а ведь после «Фонтана» были написаны еще «Маленькие трагедии», восьмая глава «Онегина», «Медный всадник», «Капитанская дочка»!.. Это уже не «Бахчисарайский фонтан», это намного серьезнее.

Мне кажется, что главными учениками Пушкина в русской литературе остаются до сих пор Баратынский и Тютчев, Гоголь и Достоевский. Эти люди всю жизнь перечитывали Пушкина, всю жизнь напряженно о нем размышляли, но в собственном творчестве стремились уйти от него как можно дальше. И это центробежное усилие оказалось на редкость плодотворным! Вспомним классическое рассуждение Гоголя про «стремящую силу», которая оставляет обыкновенного человека к тридцати-сорока годам и только в истинном христианине действует до конца. «Пересмотри жизнь всех святых: ты увидишь, что они крепли в разуме и силах духовных по мере того, как приближались к дряхлости и смерти». Но и авторы, мною здесь перечисленные, «крепли в разуме и силах» до самого конца. Вспомним горестное восклицание Баратынского, познакомившегося после смерти Пушкина с поздними, ненапечатанными его произведениями: «Он только что созревал». Вспомним Достоевского, создавшего в 60 лет «Братьев Карамазовых», вспомним Тютчева, написавшего в 67 лет «Брат, столько лет сопутствовавший мне…» и «К. Б.» («Я встретил вас – и все былое…»). Вспомним подвиг Гоголя, старавшегося в последние годы жизни своротить всю русскую (заодно и мировую) литературу на совершенно новый, небывалый путь. Как это все интересно! Как важно! На каком же взлете ушли из жизни Пушкин и Баратынский, Гоголь и Достоевский, Тютчев и Лермонтов, и как нам не хватает сегодня какой-то, может быть, малости, которой они не успели нам досказать. Еще бы год прожить любому из них… Еще бы два года… Насколько бы мы стали тогда богаче!

Возьмем, с другой стороны, «центростремительного» Льва Толстого, никогда далеко от Пушкина не удалявшегося. И чем это кончилось? Романом «Воскресение», от которого прямая дорога уже к образцовым поделкам социалистического реализма! «Поднятая целина», «Воскресение», «Молодая гвардия» – сразу и не скажешь, какой из этих романов лучше, какой хуже. Как-то одинаково всë в этих романах: безблагодатно, натужно, очень научительно. А в целом, чертовски серо… Читаешь позднего Толстого том за томом и думаешь уныло: «Эх, Лев Николаевич! Умри ты вовремя – году эдак в 1878-ом, – насколько бы мы стали тогда богаче. Насколько бы по-другому читались тогда твои первые, действительно великие романы».

«Все чувствуют: после смерти Пушкина началось стилистическое разложение русской поэзии. Лермонтов открыл это “движение”». Конечно, Лермонтов после Пушкина – это ухудшение литературной ситуации в стране, это падение. Но и Баратынский после Пушкина – падение. Пушкин свободнее, шире, разнообразнее Баратынского. И для Гоголя целые огромные пласты пушкинского творчества остались навсегда недоступны: сравните-ка его «Улиньку» с героинями Пушкина! Прямого сопоставления с Пушкиным не выдерживает ни один русский писатель. Но чем же плохи сами по себе – без сравнения с Пушкиным – Баратынский и Лермонтов, Гоголь и Достоевский, Тютчев и Толстой?

Скажем так. Пушкиным была завоевана для русской литературы окончательная, абсолютная высота. На долю его главных последователей выпала честь эту высоту освоить: изучить дальние подходы к ней, установить на опасных местах предупредительные надписи, расставить дорожные знаки «Прямой дороги нет», «Тупик», «Возможен гололед»…

Адамович, плотно на Западе обосновавшись, все пытался решить очень трудный вопрос: почему же все-таки Пушкин – не самый главный, не самый важный в мировой литературе писатель? Всю вторую половину жизни бедный Георгий Викторович с этим вопросом промучился. И как-то плохо у него получалось, потому что с какого бы бока он к Пушкину не подходил – всюду встречал совершенство. Очевидное, простое, химически чистое совершенство… Наконец Адамович успокоился на простой мысли: Пушкин – не самый главный в мировой литературе писатель, потому что он «не всю мировую муть прояснил». Была, например, в мире трансцендентальная философия, был такой немецкий философ Кант – Пушкин же не знал ничего этого!.. Совершенство – да, Пушкин совершенный писатель. Но мир оказался сложнее, чем Пушкину представлялось.

Удивительно слабая аргументация! Во-первых, о немецком философе Канте Адамович знал не больше, а меньше, чем Пушкин, – на Канта Адамовичу ни в коем случае не следовало ссылаться. Во-вторых, у мути есть только одно, но капитальное свойство: чем дольше ее «проясняют», тем больше ее оказывается в наличии. Единственное средство борьбы с мутью: не прояснять ее, отойти в сторону, дать воде отстояться… Адамович не то чтобы хитрит или жульничает, – он подгоняет решение под готовый ответ. Он точно знает, что на Западе Пушкина главным мировым писателем не признают. Он знает также, что в серьезных вопросах на Западе не ошибаются – там наука, там труд, там цивилизация… Вот он и старается понять, в чем же Пушкин недоработал и почему его совершенство, видимое всем русским, – кажущееся, «бедное» и неполное совершенство.

В действительности вопрос о главном мировом писателе в принципе неразрешим. Если вопрос задан по-гречески, то в ответе будет стоять «Гомер», если по-английски ―– Шекспир, если по-русски – Пушкин. Столь же неразрешим вопрос о том, какая из главных мировых цивилизаций лучше: западноевропейская, китайская, русская, древнегреческая? Конечно, есть любители поломать голову над неразрешимыми вопросами. Нормальная гимнастика мозга, ничего худого в том нет. Нужно только ясно сознавать, что правильные ответы на эти вопросы мы узнаем только в день Страшного Суда. Как сказал перед смертью замечательный наш философ Л. М. Лопатин: «Там всë поймем».

Задержимся на словах: «Мир оказался сложнее, чем Пушкину представлялось». В целом, они неверны. Самые «сложные» писатели России (Баратынский, Гоголь, Ап. Григорьев, Достоевский, Страхов) благоговели перед Пушкиным, ясно сознавая его превосходство над собой. В любом случае, мир Пушкина сложнее, чем мир Адамовича. Но мы чувствуем, что какая-то правда скрыта за этими словами. И просто – так бывает. Солнце заходит, и наступают сумерки; великий деятель умирает, и продолжатели его дела сталкиваются со сложностями, сталкиваются с «мировой мутью»… Во всех главных мировых литературах совершается в разное время что-то однотипное, что-то похожее: после Данте приходят Тассо и Ариосто, после Шекспира – Марло и Донн, после Лопе де Веги – Тирсо де Молина и Кеведо, после Пушкина – Гоголь и Баратынский… Теперь мы вплотную приблизились к пониманию того, что же на самом деле произошло в России после смерти Пушкина. «Движенье поэзии нашей вперед» остановилось, потому что впереди не осталось пространства – и началось движение в сторону, произошла смена художественного стиля. Теперь осталось только указать на настоящее место Баратынского в русской и в мировой литературе.

Не подумайте только, что я собираюсь сделать сейчас какое-то открытие. Все уже давно открыто: Вадим Валерианович Кожинов еще в начале 70-х годов указал нам на это «настоящее место». В цикле статей 1971–1977 годов, опубликованных впоследствии под общим названием «Эпохи и направления», Кожинов совершил подлинный научный переворот: предложил совершенно особые принципы построения истории русской литературы, выстроил новую схему ее развития. Правда, в отличие от липовых переворотов, совершенных в те же годы различными Фризманами и Эйдельманами, кожиновская научная революция не вызвала переполоха в научном мире: ее успешно «замолчали». Суть дела от этого не меняется.

Вспомним наши рассуждения о путанице стилей в пушкинскую эпоху (мы говорили об этом на 3-м чтении): Пушкин начинает как романтик, классицизму отдает дань, переходит к реализму «фламандской школы» – сентименталист Дмитриев его переживает… Все это – видимость. То, что традиционно называется у нас «русским классицизмом», «русским просветительством», «русским сентиментализмом» и т. д., имеет в действительности очень мало общего с настоящими классицизмом, просветительством или сентиментализмом Западной Европы. Кожинов справедливо замечает: «Если всерьез сопоставить, скажем, трагедии Расина и, с другой стороны, Сумарокова, сатирические диалоги Дидро и Новикова, повествования Руссо и Карамзина, становится ясно, что это явления, которые невозможно, недопустимо ставить в один ряд». Речь идет здесь не просто о различии в художественном уровне: «у Сумарокова, Новикова, Карамзина нет самой той проблематики и даже самого того объекта», который лежит в основе творчества Расина, Дидро и Руссо…

В русской литературе XIX века смена мировых художественных стилей, происходившая в Западной Европе в известном порядке на протяжении полутысячелетия, осуществилась молниеносно между 1826 и 1895 годами, когда все главные мировые художественные стили (кроме классицизма) проявились в России по-настоящему, в полную силу. Настоящий европейский ренессансный реализм следует искать в России у Пушкина, настоящий европейский романтизм – у Достоевского, Леонтьева и Фета. Настоящий европейский сентиментализм – у Л. Толстого, просветительство – у Некрасова и Герцена, критический реализм – у Чехова.

Льва Толстого, а не Карамзина следует сопоставлять с Руссо. Герцена, а не Новикова следует сопоставлять с Дидро. Тогда все сразу становится на свои места. Становится понятным, в частности, почему российская школьная наука так мало интересовалась всегда творчеством Баратынского. «В традиционной схеме, – указывает Кожинов, – все литературное развитие от зрелого Пушкина до Чехова укладывается в рамки критического реализма». Как критический реалист Баратынский действительно никому не может быть интересен, потому что он – не критический реалист. Вот этого – то приверженцы «традиционной схемы» понять и не могут.

Впрочем, не стану пересказывать пяти замечательных статей Кожинова, с богатым и важным содержанием которых всем нам следовало бы познакомиться еще на школьной скамье.

Приведу только последнюю цитату, которая имеет самое непосредственное отношение к теме нашего сегодняшнего чтения: «Зрелое творчество Гоголя (со второй половины 30-х годов), а также творчество <…> Лермонтова, <…> поздняя поэзия Боратынского <…> – это уже не ренессансный реализм. Контрастное, дисгармоническое искусство этих художников должно быть определено как русское барокко».

Смена мировых художественных стилей не производится прихотью художника. Мир не оказывается сложнее, чем Пушкину (или Шекспиру) представлялось. Просто мир изменяется во времени, и человек изменяется вместе с ним. В исторической жизни нации имеется высшая точка, после которой начинается медленное схождение. То «относительное единство нации, личности и государства», которое способен был сознавать (и одновременно удерживать) в своем духе Пушкин, распадается в сознании его ближайших последователей на куски. «Ему казалось, что какой-то демон искрошил весь мир на множество кусков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе», – говорит про своего героя-художника великий мастер барокко Гоголь; советский исследователь В. Силюнас так определяет главную особенность эстетики барокко: «Великое зеркало единой истины разбилось на миллион осколков <…> по-разному и разное в мире выражающих».

Любые схемы условны. Действительность сложнее. Все главные мировые художественные стили присутствуют в мире (т. е. в духе художника) одновременно. Границы между стилями не то чтобы размыты, – они близки, их переступаешь порой незаметно. Романтик Достоевский начинает как сентименталист («Бедные люди»), Тургенев от сентиментализма «Записок охотника» переходит в главных своих романах к просветительству. Ренессансный реалист Шекспир в поздних пьесах («Буря», «Зимняя сказка») выступает, несомненно, как художник барокко. Смена художественного стиля становится во всех случаях результатом личного духовного выбора, личной духовной борьбы.

Бросим беглый взгляд на характерные особенности художественной системы барокко. Разберем с этой целью один отрывок из Баратынского. Точнее сказать, разберем одно законченное и весьма совершенное стихотворение, которое Баратынский назвал почему-то «Отрывком». Сюжет стихотворения прост: муж и жена гуляют в сельской местности и мирно беседуют. Вполне очевидно, что супруги эти – Евгений Абрамович и Настасья Львовна Баратынские, местность – подмосковное Мураново. Муж начинает:

Под этой липою густою

Со мною сядь, мой милый друг;

Смотри, как живо всë вокруг!

Какой зеленой пеленою

К реке нисходит этот луг!

Какая свежая дуброва

Глядится с берега другого

В ее веселое стекло!

Как небо чисто и светло!..

Красота природы, милое соседство жены – сочувственной, всë понимающей, разделяющей высшие стремления поэта, умиряют его душу. И, ощущая полную гармонию между собою и миром, поэт произносит:

Нет сладким чувствам выраженья,

И не могу в избытке их

Невольных слез благодаренья

Остановить в глазах моих.

Переживая минуту счастья, поэт естественно и «невольно» за свое счастье благодарит, что указывает на высокий строй его души. Такие слезы – жертва Богу. Жена чутко откликается:

Воздай тебе Создатель вечный!

О чем еще Его молить!

Ах, об одном: не пережить

Тебя, друг милый, друг сердечный.

Это очень по-женски выражено, но смысл совершенно ясен: я вижу, что ты счастлив, и я вижу, что львиная доля твоего счастья – во мне; ты любишь меня, воздай тебе Бог за это, я тоже тебя люблю, и мне не хотелось бы тебя пережить.

Вот и рухнула счастья твердыня! Лишнее слово произнесено. Мысль о смерти входит в солнечный мир Муранова, как тень Банко, и садится за стол. О каком счастье может идти речь в ее присутствии? «Как ужасно!» – просто и отрешенно реагирует на это присутствие поэт.

«Что с тобой?» – в отчаянии тормошит его жена.

Зачем твое воображенье

Предупреждает Провиденье?

Бог милосерд, друг милый мой!

Здоровы, молоды мы оба,

Еще нам далеко до гроба.

Конечно, Бог милосерд, жена все правильно говорит, но муж-то довольно ясно предчувствует, как проявится милосердье Божье в исторической реальности 29 июня 1844 года: «…Луч дневной // В глаза ударит мне напрасно! // Вотще к устам моим прильнешь //Ты воспаленными устами, //Ко мне с обильными слезами, // С рыданьем горьким воззовешь – // Я не проснусь! И что мы знаем?..»

На все тормошенья жены, на все правильные ее слова Евгений Абрамович отвечает поэтому простым и убийственным двустишием:

Но всë ж умрем мы наконец,

Все ляжем в землю.

«Что же, милый?» – подхватывает Настасья Львовна, делая двустишие полным:

Есть бытие и за могилой,

Нам обещал его Творец.

…………………………..

Ах! как любить без этой веры!

Последний стих изумителен. Только великие художники могут так просто и глубоко говорить о главных, о последних мировых вещах. Вспомним-ка на минуту искуснейших и знаменитейших мастеров критического реализма – Теккерея, Чехова, Флобера, Мопассана, – всë писавших именно про «любовь без этой веры». Ни одному из них не удалось показать ни разу, как нужно любить, – многие сотни страниц их сочинений наполнены зато подробнейшими, разнообразнейшими и изощреннейшими описаниями того, как любить не нужно. «Тысячеглазый ангел нелюбви» реально над всеми этими страницами витает, реально во всех этих описаниях присутствует.

В «Отрывке» жене удается до мужа достучаться. Он соглашается с ней: да, конечно, только на камне личного бессмертия может устоять здание любви. Он воспламеняется, он крутит в руках эту мысль, как драгоценную игрушку, ощупывает ее, со всех сторон ее рассматривает:

Так, Всемогущий без нее

Нас искушал бы выше меры;

Так, есть другое бытие!

………………………………….

Ужели творческая сила

Лукавым светом бытия

Мне ужас гроба озарила,

И только?.. Нет, не верю я.

……………………………………

Как! между братьями своими

Мы видим правых и благих,

И, превзойден детьми людскими,

Неправ, не благ Создатель их?..

Нет! мы в юдоли испытанья,

И есть обитель воздаянья;

Там, за могильным рубежом,

Сияет день незаходимый,

И оправдается Незримый

Пред нашим сердцем и умом.

Перед нами философский диалог, наподобие диалогов Платона, но как-то странно, как-то не по-платоновски этот диалог заканчивается! Вдохновенные и глубокомысленные рассуждения мужа расстраивают еще больше жену. Глухо и скорбно звучит в «Отрывке» последняя ее реплика:

Зачем в такие размышленья

Ты погружаешься душой?

Ужели нужны, милый мой,

Для убежденных убежденья?

Премудрость вышнего Творца

Не нам исследовать и мерить;

В смиреньи сердца надо верить

И терпеливо ждать конца.

Пойдем; грустна я в самом деле,

И от мятежных слов твоих,

Я признаюсь, во мне доселе

Сердечный трепет не затих.

Твердыня счастья все-таки рухнула, точнее сказать, лопнул пополам ее фундамент. Без веры любить нельзя, но вера-то у супругов – разная. Жене даром не нужна полупротестантская «обитель воздаянья», где Бог будет как-то «оправдываться» перед всеми нами. Муж не может отказаться от «исследований», в которые погружена его душа. Эта трещина не разрушит отношений между супругами, продолжающими беззаветно любить друг друга, но мир наш эта трещина разрушит рано или поздно. Если стремление к гармонии, если стремление к истине разводит близких людей в разные стороны, значит, мир болен. Значит, человеческая природа повреждена в своей основе.

Супруги удаляются, стихотворение заканчивается. Теперь мы можем спокойно поговорить об эстетике барокко.

Художник ренессанса творит для людей единой природы, обращается к миру, в котором люди, разделенные обстоятельствами или страстями, могут еще вернуться к человеческой норме, сделав правильный выбор. В художественной системе барокко, как мы только что видели, правильный выбор разделяет, разводит и самых близких людей, потому что правда у каждого человека – своя. «Великое зеркало единой истины разбилось на миллион осколков», мир превратился в арену для столкновения личных интересов, индивидуальных воль. Мир нелогичен, мир неразумен, мир враждебен человеку – в искусстве барокко это изначальная данность. Но реальность внутреннего мира нам еще оставлена; на этом пятачке мы сможем закрепиться, если подчиним наш внутренний мир логике и целесообразности. Поэтому четкая фиксация трудноуловимых душевных движений, какая-то даже их мелочная регламентация выходят в эстетике барокко на передний план. Вот этот педантизм, вот эта изысканная точность выражений у Баратынского («свет бытия» – «лукавый», «слезы благодаренья» – «невольные», «берег» – «другой», и даже «братья» – «свои», а не чьи-то чужие) ясно указывают на художественную стихию барокко. В системе барокко искусство перестает подражать природе; силой своего воображения художник пересоздает мир заново. Художник барокко чужд созерцательности, внутренний мир его динамичен, он не станет описывать предмет, но точно выразит свое впечатление от предмета («веселое стекло» реки в нашем примере).

Ну и так далее. Все это общеизвестно. Стихи Баратынского, с которыми мы только что столкнулись, важнее и серьезнее всех возможных рассуждений о художественном стиле, к которому они принадлежат. Из «Отрывка» нетрудно извлечь еще многое множество умных и ценных мыслей, но, сколько бы мы этих мыслей ни накапливали, суммарное их количество не обратится вспять и не перейдет в качество хотя бы одного нового стиха. В иерархии бытия стихи главнее науки о стихах. Последняя, как мы сегодня обнаружили, превращается нередко в тупую машину, чья топка сжигает безразлично любой исходный материал: Баратынского так Баратынского, Винокурова так Винокурова, Демьяна Бедного так Демьяна Бедного. Машина построена, значит, машина должна крутиться, а для этой важной цели любое топливо годится…

Замечу еще, что большой художник никогда не удерживается в рамках «своего» стиля. В русском барокко это очень заметно. Вспомним Гоголя с его до сих пор недооцененными «Выбранными местами…» Вспомним позднюю «Молитву» Баратынского:

Царь небес! успокой

Дух болезненный мой!

Заблуждений земли

Мне забвенье пошли,

И на строгий Твой рай

Силы сердцу подай.

Во всей мировой поэзии трудно найти более «барочный» эпитет, чем это вот прилагательное «строгий», неожиданно прилепившееся к праздничному слову «рай». Но барочная точность сопрягается в «Молитве» с какой-то новой, совсем не барочной серьезностью. Каждому понятно, что Баратынский и Гоголь вовсе не пытаются возвратиться в утраченный рай ренессанса. «Стремящая сила» их нацелена на строгий рай Православия, в котором великое зеркало единой истины сохраняется от века в совершеннейшей целости.

Кожинов, расставляя русских писателей XIX века по настоящим их местам, обронил мимоходом такое суждение: «Творчество Достоевского – высшее и полнейшее выражение мирового романтизма вообще». Наверное, это так и есть. Но ведь и Достоевский очевидным образом выламывается из рамок романтизма в поздних своих произведениях, когда указывает на Церковь как на высшую и конечную цель человеческих стремлений, когда призывает горделивого «скитальца»-интеллигента к смирению и труду!..

Размышления о природе мировых художественных стилей, о причинах, вызывающих их смену, ничему не вредят. Но как за деревьями можно не увидеть леса, так за нарядной оболочкой художественного стиля можно не разглядеть присутствия индивидуального духа.

Ну, выяснили мы, что Баратынский – художник барокко, что настоящее его место в литературе рядом с Тирсо, Мильтоном и Гоголем, а не рядом с Маяковским, Некрасовым или Максимом Горьким… И что дальше? Что для нас важнее – то общее, что отличает Баратынского, Мильтона и Тирсо от Максима Горького? Или все-таки важнее для нас те неповторимые черты индивидуального стиля, которыми отличается Баратынский от Гоголя, от Мильтона, от Тирсо, – от любого другого великого писателя земли?

Известный афоризм «стиль – это человек» понимается у нас не совсем верно. Бюффон не то хотел сказать, что натура человека как-то там отражается в стиле его письма. Вступая во Французскую академию, Бюффон сказал в 1753 году буквально следующее: «Стиль – это сам человек». Только стиль создает писателю бессмертие. Все остальное можно подделать, слегка видоизменить, присвоить… Стиль великого писателя невозможно никому «воссоздать», потому что стиль великого писателя – это сам великий писатель.

Индивидуальность Баратынского ощущается чрезвычайно резко при чтении его стихов. Но ощущение это приходит не сразу. Адамович предельно точен в своих словах о Баратынском: «Трудный поэт, печальный, горький, холодный. Но надо вчитаться в него».

Это не значит, что в стихи Пушкина или Тютчева не нужно вчитываться. Перечитав в сотый раз «Есть в осени первоначальной…» или «Предчувствие», найдешь обязательно что-то новое для себя, прежде не замеченное. Тайна великого искусства заключена в этой его бездонности, в этой неисчерпаемости простых с виду и с детства знакомых строк:

Но, предчувствуя разлуку,

Неизбежный, грозный час,

Сжать твою, мой ангел, руку

Я спешу в последний раз.

Ангел кроткий, безмятежный,

Тихо молви мне: прости,

Опечалься: взор свой нежный

Подыми иль опусти;

И твое воспоминанье

Заменит душе моей

Силу, гордость, упованье

И отвагу юных дней.

Ну, что это? Какое-то волшебство. Так всë просто, так близко – и абсолютно недосягаемо. Легче солнечный луч поймать и завернуть в бумагу, чем присвоить эти строки себе, проникнув в их тайну. Они ускользнут от нас тысячу раз и тысячу раз к нам вернутся, – если захотят.

Стихи Пушкина, стихи Тютчева, лучшие стихотворения таких «гениев интонации», какими были в русской поэзии Жуковский, Лермонтов, Блок, захватывают нас с первого звука – и несут через моря и горы. Мы летим. В этом (и только в этом) отношении, совершенно безразлично, читаешь ли ты их в первый раз или в сотый.

Не то происходит со стихами Баратынского. В них сначала вгрызаешься, преодолеваешь какие-то препятствия: спотыкаешься на затрудненности синтаксиса, натыкаешься на какое-то фонетическое неблагополучие – и вдруг взлетаешь. Каждый раз на новом месте, каждый раз неожиданно… В этом магия Баратынского. Его стихи не захватывают читателя и не уносят его за облака. Читателю нужно долго «допрашивать, так сказать, буровить» эти тяжело-кованные строки, чтобы потом нежданно-негаданно самому взлететь. Именно самому. Собственным усилием.

Давно известно, что акт творчества и акт восприятия произведения искусства внутренне родственны. «Как искусство, так и критика искусства подчиняются одному критериуму», – указывает Аполлон Григорьев. «Произведение искусства только тогда истинное произведение искусства, – говорит Лев Толстой, – когда, воспринимая его, человеку кажется – не только кажется, но человек испытывает чувство радости о том, что он произвел такую прекрасную вещь». «Иллюзия того, что я не воспринимаю, а творю», – главный, по Льву Толстому, признак истинности произведения искусства.

Баратынский, как ни один художник, владеет этой «иллюзией». Его даже и нельзя читать по-другому. Трудишься над стихотворением вместе с ним, вместе с ним радуешься удаче…

Баратынский, по-видимому, ясно сознавал, что он делает в поэзии и как он это делает.

Не ослеплен я музою моею:

Красавицей ее не назовут,

И юноши, узрев ее, за нею

Влюбленною толпой не побегут.

………………………………….

Но поражен бывает мельком свет

Ее лица необщим выраженьем…

Суть своего творческого метода Баратынский раскрыл в одном из писем к Вяземскому: «В произведениях поэзии, как в творениях природы, близ красоты должен быть недостаток, ее оживляющий». В принципе, это понятно. Но не подумайте, ради Бога, что это нетрудно. Никому еще в русской поэзии не удавалось вслед за Баратынским этот «понятный» принцип использовать, никому еще не удалось этот фокус повторить.

В поздней книге Адамовича «Комментарии» есть один удивительный фрагмент. Наверное, вы помните его.

«А. говорил мне: – Какие должны быть стихи? Чтобы, как аэроплан, тянулись, тянулись по земле и вдруг взлетали… если и не высоко, то со всей тяжестью груза» и т. д.

Помню, как, прочитав этот фрагмент в первый раз, я машинально подумал: ну что же, не один я читал Баратынского со вниманием… Ни о каком другом русском поэте этих вот именно слов написать было нельзя.

Заканчивая наш разговор о Баратынском, хочется пролить свет еще на один вопрос. Вопрос очень непростой и, на чей-то вкус, неприятный. Вкратце его можно так сформулировать.

Старик Державин утверждает (вслед за царем Давидом и его 115-м псалмом): «Всякий человек есть ложь». Нельзя ли счесть Баратынского исключением из этого правила? Все-таки мы говорили о том, что этот поэт в своем «делании» так же последователен и упорен, так же добросовестен, так же независим от общественного мнения, как отцы-пустынники древней Фиваиды – в своем. В поэзии Баратынского, как мы выяснили, нас «ничто не обманывает». Мы даже назвали его «учителем нации». Неужели и такой человек – лжец? В чем же он лжет?

Никаких исключений. Правило «всяк человек ложь» универсально. Мы ведь уже на третьем чтении установили, что в земной поэзии спасения нет. И если не стоит «уповать вовеки на тщетну власть князей земных» (как учил, вслед царю Давиду с его 145-м псалмом, Ломоносов), то и на пленительную власть поэтов, сынов гармонии, надеяться тоже не стоит. «…Если что и остается // Чрез звуки лиры и трубы, // То вечности жерлом пожрется // И общей не уйдет судьбы».

«Ложь» Баратынского не в том, что он как поэт и человек имел какие-то недостатки. Скажем, «любил выпить более должного». А крупные поэмы его «Цыганка» и «Бал», в которые поэт вложил особенно много труда, со временем, как справедливо указывает тот же Адамович, «безнадежно увяли»… Дело не в этом. И на солнце, как известно, есть пятна.

Не потому нет спасения в поэзии, что поэт имеет свои слабости и недостатки. Спасения нет, потому что поэт, как и любой человек, находится под властью первородного греха, и высшие его добродетели суть «добродетели падшего естества». Именно высшие его добродетели ненадежны (на остальные-то он и сам не очень надеется).

Это то, что людям XXI века труднее всего понять. Падшая добродетель. Приведу в пояснение слова Иоанна Лествичника: «Склонные к сладострастию часто бывают сострадательны и милостивы, скоры на слезы и ласковы, но пекущиеся о чистоте не бывают таковы». Падшая добродетель остается добродетелью. Хорошо, что тот сладострастник, о котором говорит преподобный Иоанн Лествичник, сознавая свою слабость, милостив и сострадателен к людям, хорошо, что он ласков с ними. Но все-таки он ненадежен. Ни один нормальный человек, отъезжая надолго из дома по делам службы, не оставит свою пятнадцатилетнюю дочь на попечение ласкового и сострадательного распутника, но поручит ее заботам сурового и, может быть, нечуткого поборника чистоты.

Во избежание недоразумений, замечу сразу же: распутником наш поэт не был. Баратынский боготворил свою жену. И хотя ни один человек не идеален, но искать «ложь» именно в Баратынском – занятие неблагодарное. Все-таки он ближе других к идеалу приближался. И как художник и как человек Баратынский был исключительно правдив. «Едва ли можно было встретить человека умнее его» – едва ли можно было найти человека его скромнее. Страсть любоначалия вовсе не была ему знакома. Среди других великих писателей России только Тютчев несколько походил в этом отношении на Баратынского… Оказывать давление на ближнего, стеснять в чем-то чужую личность они попросту были неспособны. Но если Тютчев родился таким «нелюбоначальным» человеком, то Баратынский таким человеком сделался. Кража, совершенная в день своего шестнадцатилетия в 1816 году, наказание за кражу, растянувшееся на девять лет, – все это страшно на Баратынского подействовало, по-настоящему его смирило. Взгляните-ка, что он пишет в 1824 году Жуковскому про «общее человеческое существование, которого я был лишен так давно, что даже отвык почитать себя таким же человеком, как другие». Каково? Поэт уже знаменитый, уже напечатавший «Финляндию» и «Разуверение», «Родину» и «Признание», «Череп» и «Безнадежность», – едва-едва признает себя за человека. Тяжесть наказания изнурила Баратынского. Сам поэт в глубине души не мог не признавать его заслуженным и справедливым. «Страдаю за дело», «получаю то, что заслужил»… Тонкий, впечатлительный Баратынский пробыл под грузом подобных безотрадных мыслей слишком долго.

Встреча с Анастасией Львовной Эльгенгардт, совпавшая по времени с получением офицерского чина, означила для Баратынского спасительный жизненный переворот, возвращение к «человеческому существованию». Общественная реабилитация и личное счастье упали ему в руки одновременно. Печальное прошлое не могло быть забыто; в следующих стихах, обращенных к жене, Баратынский подробно вспоминает свой девятилетний искус:

Жизнь непогодою мятежной,

Ты знаешь, встретила меня;

За бедством бедство подымалось;

Век над главой моей, казалось,

Не взыдет радостного дня.

Порой смирял я песнопеньем

Порыв болезненных страстей;

Но мне тяжелым вдохновеньем

Была печаль души моей.

Явилась ты, мой друг бесценный,

И прояснилась жизнь моя…

Настасья Львовна стала на рубеже, отделившем прошлое от настоящего; она сумела защитить Баратынского от мрачных теней прошлого, изнуривших его душу, сумела защитить его от самого себя – от той силы самоосуждения, которая была Баратынскому присуща. «Ты, смелая и кроткая, со мною ⁄⁄В мой дикий ад сошла рука с рукою…», – вспоминает поэт об этом времени за полгода до смерти. Неудивительно, что привязанность Баратынского к жене была исключительно прочной и до болезненности сильной. Супруги прожили 18 лет, практически не разлучаясь. И если хозяйственные дела заставляли мужа уехать из Муранова в Москву на 3–4 дня, то он тосковал и писал жене такие, например, письма: «На сердце у меня тяжело, потому что мы разделены: это испытание разлукой – истинное наказание. Я чувствую себя совершенно потерянным». В феврале 1840 года Баратынский расстался с Настасьей Львовной на целых две недели, отправившись в Петербург для устройства своих литературных дел. Естественно, супруги условились писать друг другу каждый день. И вот что пишет Баратынский жене на четвертое утро своего пребывания в столице: «Сейчас получил твое третье письмо, мой милый друг, и вижу, как ты права, что просила меня писать к тебе каждый день. Твои писульки для меня необходимость, и сегодня утром я уже с тоской поджидал почтальона».

Исключительная привязанность превращается со временем в зависимость; любящие супруги не могут обойтись друг без друга точно так же, как пьяница не может обойтись без рюмки водки.

Как умер Баратынский? Он совершал вместе с женой и старшими детьми давно задуманное заграничное путешествие. Берлин и Лейпциг, Брюссель и Париж, Марсель и Неаполь… Баратынские осматривают покои Фридриха Великого в Потсдаме, посещают дрезденскую картинную галерею. В письмах Баратынского той поры содержится ряд ценных замечаний о Фридрихе, Рафаэле, Тициане… «Я очень наслаждаюсь путешествием и быстрой сменой впечатлений, – пишет Евгений Абрамович из Лейпцига в октябре 1843 года. – Железные дороги чудная вещь. Это апофеоза рассеяния. Когда они обогнут всю землю, на свете не будет меланхолии». Полгода Баратынские проводят в Париже. Баратынский знакомится с Виньи, Сент-Бëвом, Нодье, Мериме… 25 марта 1844 года Баратынские выезжают из Парижа в Марсель. «Теперь мы устремлены в прекрасную и классическую Италию, – пишет Баратынский своей матери, – но замечу: жизнь в чужих краях тем особенно прекрасна, что начинаешь любить больше свое отечество. Благоприятства более теплого климата не столь велики, как думают, достижения цивилизации не столь блестящи, как полагают. Жители, коих я видел доселе, не стоят русских ни сердцем, ни умом. Они тупы в Германии, без стыда и совести во Франции <…> Я вернусь в свое отечество исцеленным от многих предубеждений и полным снисходительности к некоторым действительным недостаткам, которые у нас есть и которые мы с удовольствием преувеличиваем». В апреле 1844 года семья отбывает на пароходе из Марселя в Неаполь. «Наше трехдневное мореплавание останется мне одним из моих приятнейших воспоминаний, – пишет Баратынский из Неаполя. – Морская болезнь меня миновала. В досуге здоровья я не сходил с палубы, глядел днем и ночью на волны <…> На море страх чего-то грозного, хотя не вседневного, взаимные страдания или их присутствие на минуту связывают людей <…> На корабле, ночью, я написал несколько стихов». Стихотворение «Пироскаф», написанное ночью на французском пароходе, вполне удивительно. Это не просто шедевр – один из многих у Баратынского. Мощное, жизнеутверждающее, ликующее звучание «Пироскафа» далеко превосходит лучшие попытки в этом роде Ломоносова или Державина. «Трудный поэт, печальный, горький, холодный», каким выглядел всегда Баратынский, оказался на поверку поэтом, носящим в груди колоссальный потенциал – колоссальный заряд любви к жизни, благоволения к миру…

«Прекрасная и классическая Италия», «которую за все ее заслуги должно бы на карте означать особой частью света», не обманула ожиданий Баратынского. «Веселый нрав неаполитанцев, их необыкновенная живость, беспрестанные катанья, процессии, приходские праздники с фейерверками, все это так ярмарочно, так безусловно весело, что нельзя не увлечься, не отдаться детски преглупому и пресчастливому рассеянию. Мне эта жизнь отменно по сердцу: гуляем, купаемся, потеем и ни о чем не думаем». Впервые за долгие-долгие годы небо над Баратынским абсолютно безоблачно и ясно! В недалеком будущем ожидает его приятное путешествие в Рим и Вену, впереди – возвращение в отечество… Ни одного неприятного ощущения в настоящем! «Мы ведем в Неаполе самую сладкую жизнь», – написал Баратынский в последнем своем письме, дошедшем до нас.

28 июня 1844 года жена Баратынского расхворалась в Неаполе. Доктор нашел положение Настасьи Львовны серьезным и даже настаивал на необходимости пустить ей кровь. Баратынский так встревожился, что к вечеру сам занемог, а утром в четверть седьмого скончался. Страх за жену убил его. Жизнь без Настасьи Львовны представлялась ему бессмысленной и невозможной.

«Так вы видите “ложь” Баратынского в том, что он любил без памяти свою жену, вполне того достойную? – спросит иной читатель. – Неужели вам неизвестно, чем была для своего мужа Настасья Львовна Баратынская? А ведь она небезосновательно утверждала: “Я сформировала его мнения”, “Это я сделала из него умника”. Только после встречи с Настасьей Львовной Баратынский сделался великим поэтом. Вы нахваливаете «Отрывок» и «Пироскаф», справедливо не находя в них лжи. А любовь поэта, написавшего эти шедевры, – любовь всей его жизни – вы объявляете “ложью”? Странное мнение! Думаю, всем понятно, что любовь и ложь несовместимы».

Не уверен. Мне очень нравится Анастасия Львовна Баратынская. Я высоко ценю ее ум. Мне близки ее религиозные правила. Мне нравится, что она родила Баратынскому девятерых детей, мне нравится, что она лучше понимала поэзию Баратынского, чем такие профессиональные литературные критики, как Белинский или Н. Полевой. Как может это все не нравиться? Вместе все это так редко встречается в нашем мире!.. Но атмосфера исключительной привязанности, прямой взаимозависимости, царившая в семье Баратынских, не кажется мне здоровой.

Такая вот именно любовь – союз двух сердец «против остального мира» – встречается в нашем мире довольно часто. Едва ли можно ей позавидовать.

Единственное сохранившееся письмо Анастасии Львовны к мужу начинается так: «Обожаемый мой, жизнь моя, сокровище бесценное, дорогой мой, душа моя…», а заканчивается так: «Обнимаю тебя, моя милая душичка, да приведет меня Господь поскорее обратно к тебе <…> Господь да исполнит тебя Своею благодатью, душичка моя милая, шеринька. Обнимаю тебя сердечно, со всею любовью», – написано это письмо на четырнадцатом году совместной жизни и вызвано трехнедельной отлучкой Анастасии Львовны из дома. В таком ритме существовать нельзя! Живой человек не может реально соответствовать этому напору любви, по сути своей идолопоклоннической. На алтарь такой любви необходимо будут приноситься человеческие жертвы: из семейного рая будут изгоняться «во тьму внешнюю» лишние родственники, бывшие друзья и прочие «враги нашей любви». У такой-то именно любви «враги» обретаются всегда в изобилии.

Когда Баратынский за полгода до смерти обращается к жене со словами: «О, сколько раз к тебе, святой и нежной, ⁄⁄Я приникал главой своей мятежной, ⁄⁄С тобой себе и Небу веря вновь», – то он создает в этих стихах «ложный образ счастья», изображает извращенную, «перевернутую» иерархию бытия. Я с тобой – поэтому я могу верить в себя – поэтому я могу верить Небу. Неудивительно, что страх за здоровье жены убил Баратынского в Неаполе, – потеряв жену, он автоматически терял и Небо и самого себя… Правильный порядок совершенно противоположен: я верю Небу – поэтому я могу быть верен себе – поэтому я могу любить другого (другую).

Вы понимаете? Конечно, нет. Именно этого вы и не понимаете…

Попробуем подойти к нашей теме с другого конца. Ключом к поэзии Баратынского послужило для нас сегодня следующее его двустишие:

И как нашел я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

«Друг в поколеньи» – это Киреевский, которому Баратынский написал однажды: «Дружба твоя, милый Киреевский, принадлежит к моему домашнему счастию; картина его была бы весьма неполной, ежели б я пропустил речи наши о тебе, удовольствие, с которым мы читаем твои письма, искренность, с которою тебя любим и радуемся, что ты платишь нам тем же. Мы оба видим в тебе милого брата и мысленно приобщаем тебя к нашей семейной жизни. Ты из нее не выходишь и в мечтах наших о будущем…» Современный исследователь творчества Баратынского А. М. Песков пишет: «В конце 1828 – начале 1829 он сблизился с И. В. Киреевским, чья дружба стала для него такой же насущной частью жизни, как любовь Настасьи Львовны». После смерти Дельвига Баратынский переносит на Киреевского «все свои душевные и литературные интересы». С начала 30-х годов Баратынский понемногу «отсекает старые дружеские связи», в том числе литературные, – они больше не нужны, для счастья вполне достаточно Настасьи Львовны и Ивана Васильевича.

Сойдясь с Киреевским, найдя в своем поколеньи истинного друга, Баратынский возводит на этом камне храм своего поэтического бессмертия. «Киреевский сумел меня понять. Как знать? В будущих поколениях появятся новые Киреевские. Случившееся однажды может повториться вновь: как нашел я друга в поколеньи, читателя найду в потомстве я». Это строго логично, это неопровержимо. Но как же страшно подшутила жизнь над лучшими надеждами Баратынского! Друга он потерял, друг превратился в его глазах во врага. Поэзия Баратынского с этого часа подпадает под новое определение: «Как потерял я друга в поколеньи, так, вероятно, потеряю и читателя в потомстве…»

Причина разрыва Баратынского с Киреевским в точности неизвестна. Песков пишет по этому поводу следующее: «Со второй половины 1834 г. в жизни Боратынского происходит резкий перелом, причиной которого стал разрыв отношений с Киреевским из-за каких-то слухов, дошедших до Боратынских в таком виде, что они сочли их распространителями Киреевского и А. П. Елагину (мать Киреевского. – Н. К.) <…> Только при болезненном состоянии духа можно было заподозрить Киреевского и его мать в причастности к такого рода вздору. Боратынский и Настасья Львовна заподозрили и отвергли былую привязанность навсегда, отравив тем самым и собственную жизнь – памятью о предательстве друзей, и жизнь былых конфидентов».

По-видимому, Киреевские возлагали вину за случившееся на Настасью Львовну. (В одном из поздних писем своих, написанном уже после кончины Настасьи Львовны и адресованном невестке Баратынского, Елагина спрашивает с горечью: «Неужели дети моего вечно мне милого Евгения Абрамовича наследовали непостижимую для меня ненависть своей матери?») Вряд ли это справедливо. Баратынский на равных участвовал со своей женой в играх «против остального мира». Ясно, что в семье Киреевских-Елагиных Баратынского всегда ценили чуть выше, чем его жену (просто потому, что в семье Киреевских-Елагиных Баратынского ценили вообще чрезвычайно высоко), и этого микроскопического «чуть» вполне хватило для разрыва. В глазах Баратынского члены этой семьи как-то «обидели» или «унизили» Настасью Львовну, совершив тем самым грех непрощаемый. За себя Баратынский мог всë простить, но обидчик Настасьи Львовны автоматически становился ему врагом… Женитьба Киреевского на Н. П. Арбеневой в апреле 1834 года ускорила, по-видимому, роковую развязку. По мысли Баратынских, давно обдуманной и взлелеянной, Киреевскому следовало жениться на Соничке Энгельгардт. Эта славная девушка, младшая сестра Настасьи Львовны, входила в семью Баратынских и была равно любима обоими супругами. («Обнимаю тебя, детей и Соничку», – писал Баратынский жене, когда хозяйственные дела ненадолго удаляли его из дома.) Женитьба Киреевского на посторонней пробивала брешь в круговой обороне, выстроенной Баратынскими против остального мира. «Мы оба видим в тебе милого брата и мысленно приобщаем тебя к нашей семейной жизни. Ты из нее не выходишь и в мечтах наших о будущем…» Киреевский много лет любил Н. П. Арбеневу, не раз делал ей предложение, прежде чем она согласилась за него выйти, – что нужды в том? Своим браком он разрушил мечты Баратынских о будущем.

Во всей этой мутной истории один только момент является по-настоящему важным. Киреевский продолжал любить Баратынского после всего случившегося, – Баратынский Киреевского возненавидел.

И вот здесь мы можем без каких-либо оговорок и смягчений говорить про «ложь» Баратынского. Поэтический гений, мощный ум, исключительная правдивость, душевная изощренность не предохранили его от этой лжи, ибо, как удостоверяет нас точная народная поговорка, «на грех мастера нет».

Велик Господь! Он милосерд, но прав:

Нет на земле ничтожного мгновенья;

Прощает Он безумию забав,

Но никогда пирам злоумышленья, ―

в этих великолепных строках, которые мы не раз уже вспоминали на наших чтениях, присутствует тончайшая примесь лжи. Эта примесь не вредит стихам – мы не обязаны знать, что Баратынский подразумевает здесь Киреевского, который со своими друзьями-славянофилами собирается в Москве на «пирах злоумышленья», изрывает под Баратынским «сокрытый ров» и делает ему (якобы) «разные пакости». Но она в них присутствует.

Поэты великие и малые, читатели умные и глупые, люди, вовсе не интересующиеся стихами, – все находятся одинаково под властью первородного греха. Поэзия – часть мира, который поврежден в основе своей. Поэзия поможет нам лучше понять этот мир, свое положение в нем. Но поэзия не исцелит этот мир и не спасет его. Никакой поэт – будь то Баратынский, будь то Тютчев, будь то сам Пушкин – не должен становиться для нас идолом, не должен заслонять для нас Небо. «Всяк человек ложь».

Заканчиваем на этом наши вариации на тему 115-го псалма и облегченно вздыхаем. «Всяк человек ложь», но человеческой ложью, как и мировой мутью, нам вообще не следует заниматься. В любом из нас полным-полно собственной лжи, собственной мути. Не к разоблачению чужой лжи мы призваны, но к мирной и согласной жизни в кругу своих близких. «Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви», – удостоверяет Пушкин. В разрыве Баратынского с Киреевским истины-то и нет. Есть «повесть о том, как поссорились Евгений Абрамович с Иваном Васильевичем». Есть событие, которому лучше было бы не случаться. Есть основания, которые к этому событию привели и которые, по сути своей, не могли не быть основаниями ложными. Кому-то что-то померещилось… Такие вещи случаются с людьми сплошь и рядом, ничего интересного или важного в том нет. «Несть бо человека, иже поживет и не согрешит».

Шестилетняя дружба Баратынского и Киреевского – вот Событие! Гëтевский принцип «избирательного сродства» осуществился под небом России во всей возможной полноте, когда повстречались эти два человека, очевидно гениальных, но слишком скромных и сосредоточенных в себе. «Ты первый из всех знакомых мне людей, с которым изливаюсь я без застенчивости», – свидетельствует Баратынский в письме к Киреевскому. Отсюда ясно видно, что Киреевскому не нужно было «буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю», – ключ к душе Баратынского у него имелся. Но и Баратынскому судьба вручила при рождении такую же отмычку:

душа Киреевского с первой встречи оказалась перед ним открытой, доступ к ее святыням – желанным и радостным.

Ко благу пылкое стремленье

От неба было мне дано;

Но обрело ли разделенье,

Но принесло ли плод оно?.. —

в этих стихах, написанных за год до встречи с Киреевским, содержится ее ожидание, сокровенно выражается надежда на такую встречу. Ко благу пылкое стремленье могло оказаться ведь и самообманом, мечтой аутиста. Встреча с Киреевским удостоверила Баратынского в главном: жив Бог, жива душа моя! есть и во мне что-то хорошее, ценное и редкое – мне это не показалось, раз другой это видит… «Ты меня понял совершенно, вошел в душу поэта, схватил поэзию, которая мне мечтается, когда я пишу. Твоя фраза: “переносит нас в атмосферу музыкальную и мечтательно просторную” заставила меня встрепенуться от радости, ибо это-то самое достоинство я подозревал в себе в минуты авторского самолюбия, но выражал его хуже» (так отозвался Баратынский на критический разбор его «Наложницы», напечатанный Киреевским во 2-м номере «Европейца»).

В письмах к Киреевскому Баратынский раскрывается вполне, в них он впервые распрямляется в полный рост, дышит нестесненной грудью. Нельзя сомневаться в том, что и Киреевский в своих письмах к Баратынскому был наиболее настоящим, наиболее полным Киреевским. В кругу московских славянофилов этот мыслитель являлся ведь белой вороной. Сомневающиеся в том могут заглянуть в письмо «московским друзьям», написанное Киреевским в 1847 году. Есть у нас теперь и глава о Киреевском в «Трагедии русской философии» Н. П. Ильина, где говорится, в частности, что «дружба между И. В. Киреевским и А. С. Хомяковым не несла в себе настоящей идейной близости». К сожалению, в верхних этажах российской науки почти не осталось людей, способных отличить близость идеологическую от близости идейной, способных отличить уровень звонкой фразы, на котором одинаково существуют в русской культуре славянофил Хомяков и западник Герцен, от уровня самостоятельной и точной мысли, на котором способны были существовать Киреевский, Ап. Григорьев, Страхов… Различие уровней, о котором я здесь говорю, великолепно передает пластически Розанов в восьмистраничном этюде «И. В. Киреевский и Герцен». Но в книге Н. П. Ильина, который первым в России удосужился прочесть Киреевского, Ап. Григорьева и Страхова полностью, акценты расставлены намного точнее.

К несчастью, то «удовольствие», с которым Евгений Абрамович и Настасья Львовна Баратынские читали когда-то письма Киреевского, сегодня для нас недоступно. Письма Киреевского к Баратынскому утрачены… Судьба материальных памятников русской культуры вообще грустна: сколько их сгорело во времена монголо-татарского нашествия и большевистского ига, сколько их сгорело во время Смуты, сколько их вообще сгорело! Но эта вот утрата особенно чувствительна. Переписка Баратынского с Киреевским составила бы книгу, каких в любой литературе немного. Союз Баратынского и Киреевского необычен тем, что это союз философа и поэта. Затрудняюсь назвать другой такой эпизод во всей мировой истории, когда философ высшей пробы сдруживался бы с поэтом Божьей милостью… В России 1828–1834 гг. это небывалое событие происходит. Баратынский с Киреевским сходятся – звезда с звездою говорит!

На сегодняшнем чтении мы не раз уже говорили про ту необычайную, «религиозную», серьезность, с которой относился к своему призванию Баратынский. «Совершим с твердостью наш жизненный подвиг. Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия», «Заключимся в своем кругу, как первые братия христиане, обладатели света, гонимого в свое время, а ныне торжествующего. Будем писать, не печатая», «Хотя полное равнодушие к моим трудам гг. журналистов и не поощряет к литературной деятельности, но я, Божией милостью, еще более равнодушен к ним, чем они ко мне» и т. д. Но и Киреевского Розанов в своем этюде «И. В. Киреевский и Герцен» прямо называет «священным писателем». «Он и за ним вся линия славянофилов (он был родоначальник их) в самом деле сочинили какое-то “священное писание” в русской литературе <…> Чего бы они ни касались, Европы, религии, христианства, язычества, античного мира, – везде речь их лилась золотом самого возвышенного строя мысли, самого страстного углубления в предмет, величайшей компетентности в суждениях о нем». (Называя Киреевского «родоначальником славянофилов», Розанов имеет в виду не ранних славянофилов, считавших Ивана Васильевича членом своей команды и, во всех отношениях, ровней себе, но поздних славянофилов – Аполлона Григорьева, Достоевского, Страхова, Данилевского, Леонтьева, – действительно ведущих свою родословную от Киреевского, зажегших свои огни от его одинокой свечи.)

Когда Баратынский пишет: «Знаю, что поэзия не заключается в мертвой букве, что молча можно быть поэтом», – это не простая фраза. Баратынский с 1835–1836 годов и до самой смерти «перестает действовать как писатель: он не строит никаких литературных планов, не задумывает новых поэм, не участвует в литературной полемике». Но и Киреевскому случилось прожить, не печатаясь, 11 лет подряд (с 1834-го по 1845-й). Популярные историки русской философии (Зеньковский, Левицкий, Лосский) пишут, в связи с этой паузой, про самодурство Николая I, прикрывшего на втором номере журнал Киреевского «Европеец». Н. П. Ильин с большим основанием видит в указанной паузе добровольный уход Киреевского «в существенное молчание». (Кстати сказать, и Розанов в своем этюде заставляет Киреевского произнести такую фразу: «Настоящая наука никак не может зародиться иначе как в глубоком безмолвии».) Ильин указывает: «Считать (подобно нашим историкам с их генетической ненавистью к “николаевскому режиму”) молчание Киреевского “вынужденным” – совершенно неверно; это молчание было актом его свободной воли, причем воли к подлинной, существенной философии, от которой Киреевский был еще очень далек», когда сочинял свою статью «Девятнадцатый век», вызвавшую недовольство Николая I. «Будем мыслить в молчании», – написал Баратынский Киреевскому, узнав о запрещении его журнала. В многолетнем молчании Киреевский сумел осмыслить и изжить чаадаевщину «Девятнадцатого века» (написанного, впрочем, задолго до публикации первого «Философического письма»), сумел созреть для написания «Обозрения…» 1845 года, ставшего вершиной его философского творчества.

В известном смысле можно согласиться с Белинским в том, что Баратынскому, как и Киреевскому, не удалось «написать ни одного из тех творений, которые признаются капитальными произведениями литературы». Ничего похожего на поэмы «Кому на Руси жить хорошо» и «Братская ГЭС», ничего похожего на трактат «Оправдание добра» или на роман-эпопею «Жизнь Клима Самгина» Баратынский с Киреевским не создали. У них больше начатки, отрывки или, по удачному выражению Пастернака, «броски сочинений».

Ставя перед собой высокие, если не абсолютные творческие цели, Киреевский и Баратынский, естественно мыкаются в узком промежутке между творческой неудачей и творческой немотой. Очередная попытка, выполненная с максимальной самоотдачей, пропадает впустую: читатели недоумевают, критики посвистывают. Наступает пауза. В молчании копятся силы, сосредотачивается дух… Новый бросок! И новая неудача… Но странное дело! В то время как многое множество литературных произведений, казавшихся читателям прошедших столетий «капитальными», в наши дни съежилось и обветшало, сочинения Киреевского и Баратынского – даже не сочинения, а сами Киреевский и Баратынский выросли в глазах мыслящих русских людей до колоссальных размеров и продолжают дальше расти. «Вечные спутники» – это как раз про них.

Кирилл Бутырин известен сегодня как редактор «самиздатских» журналов в Ленинграде, изредка выступавший в качестве литературного критика. Художественных произведений он не писал никогда. Но однажды, лет двадцать назад, он вдруг признался мне, что есть у него идея рассказа, который ему непременно хочется написать. Сюжет рассказа прост. Лето 1833 года, беседка в саду, Киреевский и Баратынский играют в шахматы. «Европеец» уже запрещен. Ничего нельзя исправить, ничего нельзя изменить. «Твой ход», – говорит Киреевский. «Надо подумать», – говорит Баратынский… Огромное содержание, заключающее в себя трагедию Киреевского и Баратынского, загнано в подтекст, на поверхности повествования – простые реплики.

Конечно, такой рассказ непросто было написать. Соперничать с Хемингуэем или Ю. Казаковым в благородной сдержанности, зарывать в подтекст громадный (и конкретный) историко-литературный материал? Трудно, очень трудно… Скорее тут пригодился бы опыт немецких романтиков, которых Бутырин знал, как никто другой, и нежно любил. Какой-нибудь хитроумный ход, подобный тем, которые нашел Гофман для своих новелл о Глюке и Моцарте, лучше бы подошел к этому случаю.

И все-таки, думается мне, рассказ остался ненаписанным не из-за возможных трудностей при реализации замысла, а из-за ошибки в самом замысле. Видеть в закрытии «Европейца» трагедию, изображать существование Баратынского и Киреевского в 1833 году как какую-то «жизнь после смерти» не совсем правильно. Эту «смерть» Баратынский и Киреевский благополучно пережили, сумев написать в годы, последовавшие за закрытием «Европейца», лучшие свои вещи. Царское неодобрение коснулось их – и они стали сильнее.

Неужели Бутырин этого не понимал? Он был мудрейший из людей. «Генетической ненависти к николаевскому режиму» у него не было и быть не могло. Но он участвовал много лет в диссидентском движении, и яд диссиденства проник в его кровь. В борьбе со злом (каковым, несомненно, являлась коммунистическая идеология) применялись в те годы не совсем чистые приемы. Считалось допустимым, например, бороться против правящей партии (называвшей себя, как известно, «партией Ленина») с помощью цитат из того же самого Ленина. «Вы называете себя ленинцами, но Ленин другому учил нас. Настоящие ленинцы не таковы…» И если советская идеология опиралась на творчество тех писателей прошлого, которые враждовали с исторической, царской Россией (Белинский, Чернышевский, Герцен, Салтыков-Щедрин), то пронырливый диссидент с легкостью выбивал эту подпорку из под сидений партийных идеологов и сам на нее облокачивался. «О да, – говорил он, – Щедрин и Герцен – великие писатели, совершенно замечательные. Россия гордится их именами. Николай I – тиран, тупой и жестокий. Но почему же, – вкрадчиво добавлял он, – почему в нашей советской действительности так много общего с николаевской эпохой?» Сравнивать царскую цензуру с цензурой советской, ставить знак равенства между III-м отделением (со всеми семнадцатью его сотрудниками) и двухмиллионной армией КГБ вошло в те годы в обычай. Именно в ту пору Галич запел про «зависть тайную, летальную» к Александру Полежаеву, утвердив тем самым свое с Полежаевым единосущие. Галич и Полежаев, Синявский и Пушкин, Киреевский и Герцен, Баратынский и Белинский оказались вдруг по одну сторону баррикад, Николай Первый с Брежневым – по другую.

Ошибка в замысле фатальнее любой ошибки при реализации замысла. Баратынский и Киреевский задуманы были Бутыриным не настоящие. Он взял их не из жизни, а из сочинений Герцена. Ведь именно Герцен, не жалевший черных красок для изображения николаевской эпохи, сравнивал Киреевского (совсем убитого якобы запрещением «Европейца») то со «сломанным дубом», то с «потонувшим кораблем», именно Герцен писал, не краснея, про то, что Баратынский умер в 1844 году в Неаполе, «задохнувшись в атмосфере николаевского царствования». Хлесткие метафоры Герцена так легко, так удобно ложились на «застойную» действительность советских 60-х, 70-х и 80-х годов! Отказаться от этого удобства никому из нас в ту пору и в голову не приходило. Мы ведь сами задыхались в атмосфере партийных съездов и «пятилеток качества», мы ведь тоже находились в оппозиции к «правящему режиму». Как и Герцен, мы «боролись за свободное слово» и издавали – если не «Колокол», так «Обводный канал» и «Часы». Нам казалось: мы тоже живем в истории. Потомство, думали мы, не оценит наш труд свысока…

Со временем выяснилось, что никакого сравнения с царствованием Николая I наша эпоха, в культурном отношении слишком скромная, не выдерживает. И что мы, набиваясь в попутчики к писателям николаевской эпохи, подражали невольно той лягушке из басни, которая старалась раздуться до размеров вола… Золотой век в жизни нации бывает только один. Представим себе на минуту реальные масштабы николаевского царствования: у входа в него мы встречаем Николая Михайловича Карамзина, писавшего еще высоким слогом про добродетельного крестьянина Фрола Силина и про бедную Лизу и умершего вскоре после событий 14 декабря, на выходе – Гаршина и Иннокентия Анненского, родившихся в год смерти Николая I и давших в своем творчестве первые образцы русского декаданса. Всë остальное внутри. Пушкин и Гоголь, Баратынский и Киреевский, Лермонтов и Толстой, Достоевский и Аполлон Григорьев, святитель Игнатий (Брянчанинов) и святитель Филарет (Дроздов), Жуковский и Крылов, С. Т. Аксаков и Даль, Шишков и Уваров, Тютчев и Вяземский, Полежаев и Плетнев, Денис Давыдов и Катенин, Козлов и Ф. Глинка, Подолинский и А. К. Толстой, Вигель и П. Бакунин, Островский и Сухово-Кобылин, Тургенев и Анненков, Никитин и Некрасов, Соболевский и Щербина, иеросхимонах Сергий (Святогорец) и инок Парфений, А. Афанасьев и С. Соловьев, архимандрит Феодор (А. М. Бухарев) и К. Леонтьев, Гончаров и Писемский, Марлинский и Сенковский, Чаадаев и Герцен, Чернышевский и Юркевич, Вал. Майков и К. Аксаков, А. Майков и Полонский, Погодин и Шевырев, Грановский и Буслаев, Козьма Прутков и Мятлев, Языков и Каролина Павлова, Кольцов и Ершов, В. Одоевский и Погорельский, Фет и Боткин, Гиляров-Платонов и Станкевич, Никитенко и Дружинин, Белинский и Н. Полевой, Самарин и Хомяков, Бенедиктов и Мей, Н. Данилевский и Катков! А ведь была еще целая плеяда великолепных архитекторов и живописцев, скульпторов и музыкантов. Был композитор Львов, написавший по заказу царя государственный гимн России. Был композитор Глинка, создавший в царствование Николая I русскую оперу! Именно в николаевское царствование Росси, Брюлов и Монферран завершили ансамбль Дворцовой площади в Петербурге, а Тон начал строительство храма Христа Спасителя в Москве!.. Добрая сотня имен, сотня деятелей культуры, плодотворно работавших в ту эпоху или обязанных ей своим воспитанием, – и из которых последний выглядел бы в любую другую культурно-историческую эпоху великаном. Что мы можем сегодня противопоставить той эпохе? Какие имена назовем? Странная складывается ситуация. Мы как бы стоим перед весами, на одной чаше которых лежит тот неоспоримый факт, что царствование Николая Павловича явилось величайшей в истории России культурной эпохой, имеющей общемировое значение и общемировое признание, а на другой – герценовский «список поэтов» и вся вообще трескотня, поднятая Герценом вокруг темных сторон николаевского царствования… И последняя чаша с легкостью перевешивает первую! Сегодня, как и во времена моей молодости, никто особенно не сомневается в том, что николаевская эпоха – это вообще «позор», это «застой», это «чудовищная отсталость», повлекшая за собой «севастопольский погром». Что кое-какие культурные достижения имели место в николаевскую эпоху вопреки ее реальному содержанию. Что царь, давший эпохе свое имя, неукоснительно действовал русской литературе во вред… Могло ли такое быть? Розанов еще в 1912 году ясно показал, что такого быть не могло. Герцен, замечает он, «сам не понимал, что все прекрасное произошло оттуда, против чего он восстал: из тех якобы “гнилых” условий действительности, которые он позорил перед Европой. Хороша “гниль”, откуда родились Пушкин, Лермонтов, Карамзин, Грибоедов <…> Из гнилого и рождается гнилое». Необходимым условием для расцвета культуры в стране является, по мысли Розанова, «богатое осложение личности жизнью». А в николаевскую эпоху жизнь осложняла личность богаче, чем в какое-либо другое время. Рассудите сами, что останется от Герцена, если вычесть из состава его личности «богатое осложнение» николаевской эпохой? Родись он сразу в Лондоне – о чем бы он вообще писал? Обращался бы к индийским сипаям с истерическим призывом сражаться до конца «за вашу и нашу свободу»? Оплакивал бы смерть Тистельвуда и четырех его товарищей, замышлявших государственный переворот в Англии и хладнокровно повешенных там в 1820 году? Украшал бы их портретами обложки своих популярных изданий?.. «Без Николая I – нет и Герцена, – подтверждает Розанов, – и в основе-то самой яркости герценовской все-таки лежит николаевская сила. В более мягкую, рыхлую эпоху и Герцен разрыхлился бы, размяк и обезобразился. Он потерял бы страсть, остроту и огонь». Осмелюсь предположить, что и Лермонтов «разрыхлился бы и размяк» без Николая I. Серьезное отношение к личности поэта (серьезное, положим, неодобрение царя – человека крупного и неравнодушного) было налицо: была ясная, твердая, верная сталь, об которую Лермонтов смог высечь свои искры… Скажем так: в Российской империи были писатели, в чьем творчестве «протест против николаевской действительности» занимал центральное место (Белинский и Герцен, Полежаев и Шевченко, Мицкевич и Словацкий), были писатели, прекрасно ладившие с николаевской действительностью (Крылов и Денис Давыдов, Жуковский и С. Т. Аксаков, святитель Игнатий и святитель Филарет), были писатели, относившиеся к действительности без казенного восторга, но определенно находившие в ней глубокий смысл. Все-таки Пушкин напечатал в начале николаевского царствования свои «Стансы», а перед смертью вспоминал о Николае Павловиче с любовью («Жаль, что умираю; весь его бы был»); все-таки Гоголь без прямой поддержки царя не смог бы поставить на сцене «Ревизора», не смог бы напечатать «Мертвых душ»… Наконец, были и такие писатели, которых николаевская эпоха воспитала и переделала, изменила. Как ни относись к каторге Достоевского, ясно же, что без этого страшного опыта Достоевский не стал бы тем писателем, которого мы все знаем и любим. Как ни относись к запрещению «Европейца», ясно же, что, не случись этого запрещения, «мы знали бы сегодня совсем другого Киреевского» (Н. П. Ильин). Без Николая I мы знали бы двух Чаадаевых, печатавших под разными фамилиями (собственно «Чаадаев» и «Киреевский») одно и тоже.

Правда освобождает. Прекрасно помню, как я подскочил на стуле, услыхав в первый раз фразу «Николай I спас Киреевского» (мне довелось присутствовать при авторском чтении отрывка из «Трагедии русской философии», посвященного Киреевскому). В эту-то минуту туман, скрывавший от моих глаз величественную фигуру императора Николая, окончательно рассеялся. Ведь вся та «сотня деятелей культуры николаевской эпохи», про которую мы только что говорили, группируется так или иначе вокруг фигуры царя. Жуковского Николай I произвел в генеральский чин и украсил звездами, как новогоднюю елку, Шевченко он сдал в солдаты, – но и Жуковский и Шевченко будут одинаково нами не поняты, если мы оставим без внимания их отношения с царем. И 1832 год – это не только год запрещения «Европейца». В 1832 году был опубликован еще исторический акт, провозгласивший Православие, Самодержавие и Народность основами русского государственного строя. С этого акта только и начинается у нас разделение мыслящих людей на «западников» и «славянофилов», только и начинается история самостоятельной русской мысли. Творческая инициатива и здесь принадлежала царю… Царь становится в центре интересующей нас эпохи, именно он придает ей «страсть, остроту и огонь», именно он дает ей имя. Золотой век русской литературы – век Николая I. Настоящее место этого царя во всемирной истории где-то неподалеку от Перикла, Августа Октавиана и Людовика XIV.

«Великое бремя, страшное бремя души», – обмолвился однажды Жуковский; тяжким бременем может показаться кому-то и отеческая, патриархальная власть царя, если этот царь, подобно Николаю I, находится на высоте своего призвания! С отцами вообще трудно. Они вмешиваются в дела подрастающих детей, мешают им жить. Им до всего есть дело! В основе их постоянной, угрюмой озабоченности лежит любовь, но эта-то любовь родительская гнетет и давит подрастающих сыновей… Так устроен наш мир, он несовершенен. Но «дивный новый мир», описанный у Хаксли, – мир, в котором детей будут зачинать в пробирке и воспитывать в казенном учреждении, в тысячу раз хуже нашего несовершенного, нашего традиционно трудного мира.

Русским писателям в николаевскую эпоху жилось непросто. Царская опека многих из них раздражала, казалась незаслуженно строгой и вообще излишней. Отдельные писатели не выдерживали мощного давления сверху: погиб Полежаев, «сломался» Николай Полевой. Но ведь абсолютное большинство – справилось.

На пятом чтении мы уже вспоминали слова Николая I: «Не сам я взял то место, на котором сижу, его дал мне Бог, оно не лучше галер». Поэт Аполлон Майков, один из доброй сотни «птенцов гнезда Николаева», прославивших Россию во всем мире, выразился так о воспитавшей его эпохе:

Мы выросли в суровой школе,

В преданьях рыцарских веков,

И зрели разумом и волей

Среди лишений и трудов.

Майков ясно сознает, что в эпоху буржуазных реформ, начавшуюся после смерти Николая I, «поэт той школы и закала» может выглядеть смешным. Но поэт остается до гроба верен идеалам воспитавшей его эпохи – эпохи царя-рыцаря.

И пусть для всех погаснет небо,

И в тьме приволье все найдут,

И ради похоти и хлеба

На всё святое посягнут, ―

Один он – с поднятым забралом ―

На площади – пред всей толпой ―

Швырнет Астартам и Ваалам

Перчатку с вызовом на бой.

Таких деятелей воспитывала николаевская эпоха, такой закал давала она людям.

(Следует добавить, наверное, что идеалы Николая I ничем существенно не отличались от идеалов его старшего брата и отца, от идеалов Екатерины II и Петра Великого. Просто ему выпала честь завершить работу, начатую ими.)

«Свое твердое слово сказал Николай I – и Киреевский был спасен им как национальный мыслитель». А разве не спас Александр I Баратынского? Что может быть обычнее и грустнее той истории, которая случилась с Баратынским в 1816 году? Подросток сначала перестал учиться и дважды остался на второй год в предпоследнем классе Пажеского корпуса, потом попал в дурную компанию, потом сделался в ней вожаком, наконец, совершил преступление… Подростка можно было простить, счесть его преступление проступком, детской шалостью или найти преступлению благовидное объяснение («среда заела», «дурной педагог встретился в корпусе» и т. п.), тем самым навсегда уничтожив в подростке нравственное чувство, способность отличать должное от недолжного. Подростка нужно было наказать… В Англии 1816 года за такое преступление (похищены были золотая табакерка и несколько сот рублей) полагалась смертная казнь; в любой современной демократии перед Баратынским навсегда закрылась бы дорога в хорошее общество. Имея талант, он мог бы стать в России XIX-го столетия «проклятым поэтом» и открыть на сто лет раньше Есенина «Москву кабацкую»; в наши дни он мог бы стать каким-нибудь рок-поэтом, специализирующимся на «протесте»… Но того Баратынского, который сочетал «изящную мерность» с «благородной щеголеватостью», который мог писать на языке лучшего общества, потому что он и принадлежал неотъемлемо к лучшему обществу, мы бы тогда не узнали.

Это надо было умудриться так повести дело, чтобы и наказание оказалось полновесным и реабилитация – полной. Голова кружится, когда представляешь себе русского царя, победителя Наполеона и владыку полумира, который прилежно занимается судьбой одного оступившегося подростка, читает доклады о нем, произносит «Еще не пора» (т. е. не пора простить, произведя в офицеры), «Нужно подождать», «Вот теперь пора». Подростка провели по лезвию бритвы – и реально спасли. В этом суть патриархальной власти, действующей иногда в обход сурового и прямолинейного закона, внутренне обращенной к тому «штучному товару», которым является искони душа человеческая. Это дела любви.

Представляю, какое бурное веселье вызовут две последние фразы у людей либеральной ориентации. Неизбежно начнут вспоминать они роман Оруэлла «1984», на последней странице которого герой, как известно, сумел полюбить диктатора, разрушившего его жизнь… Лично я не вижу большого сходства между властью наследственной и властью приобретенной, между царем, которого Бог дарует народу, и безбожным политиканом, захватившим власть в стране ценою многих преступлений. Но я понимаю, что столь тонкие различия либералу недоступны. Тем более, что большинство диктаторов, действовавших в XX столетии, так или иначе русским царям подражали. «Дьявол обезьяна Бога», а это значит, по либеральной логике: Бог виноват в том, что дьявол под Него подделывается.

Дело не в этом. Просто, в отличие от героя Оруэлла, Баратынский не сумел полюбить императора Александра. И Киреевский с Достоевским не смогли полюбить императора Николая (Н. П. Ильин в своей книге с огорчением упоминает о том, что «Киреевский так и не понял настоящей роли русского царя в своей жизни»). Киреевский и Достоевский изменились под прямым воздействием Николая I – и стали Киреевским и Достоевским. Чувствуете разницу между реальностью николаевской эпохи и забойным романом английского экс-коммуниста? («Нет, не чувствую», – ответит истинный либерал, если каким-то чудом дочитает мою книгу до настоящего места.)

Николай I – совсем не академическая и не антикварная личность. Вспомним Р. Пайпса, ведущего специалиста по русской истории в Соединенных Штатах и советника президента этой страны, который утверждал, что российское законодательство николаевской эпохи является «источником всех антилебиральных течений XX века». По мнению Пайпса, именно с законодательства Николая I скопировал законы «третьего рейха» Гитлер. «Значение николаевского законодательства для тоталитаризма сравнимо по значению с Великой хартией вольности для демократии» (цитирую по «Русофобии» И. Р. Шафаревича). Представление о России как о «жандарме Европы», Крымская война, связанный с этой войной всплеск русофобских настроений в Западной Европе, никогда уже с тех пор не угасавших до конца, – все это связано напрямую с личностью Николая Павловича. Вспомним «Розу мира» Д. Андреева, в которой Николай I помещен в аду неподалеку от Ивана IV и Сталина. (Ленина же Д. Андреев вывел из своего ада на чистый воздух, поскольку Ленин, вследствие принадлежности к ордену российской интеллигенции, «не смог стать тираном».) Вспомним суждение Вл. Набокова о Николае I: «Холодность его натуры пронизала собою русскую жизнь куда больше, чем пошлость последующих властителей, а его интерес к литературе был бы трогателен, исходи он из чистого сердца. С поразительным упорством этот человек стремился стать решительно всем для русской литературы: родным и крестным отцом, нянькой и кормилицей, тюремным надзирателем и литературным критиком. Какие бы качества он ни выказывал в своей монаршей профессии, нужно признать, что в обращении с Русской Музой он вел себя как наемный убийца или, в лучшем случае, шут».

Историософия Пайпса, Д. Андреева и Набокова анекдотична. Но ничего анекдотичного нет в той неприязни, которую испытывают эти авторы, люди ХХ столетия, к личности императора Николая. Если личность через 100 лет после смерти вызывает к себе живое чувство, значит ее деятельность в мире продолжается, значит она жива… Присоединяясь к «среднеевропейскому», «общедиссидентскому» взгляду на эту личность, мы делаем выбор – самый важный, может быть, в своей жизни.

Но подробнее об этом мы будем говорить на следующем чтении.

2011

Чтение 10

На 5-м чтении мы много говорили о том неистребимом чувстве недоверия, с которым относится к стихотворству наша Церковь.

Речь не идет о безусловном запрете. «Заниматься искусством можно, как всяким делом, как столярничать или коров пасти». Но среди православных христианин бытует мнение, что занятия вот именно искусством могут скорее повредить человеческой душе, чем какие-нибудь другие – более будничные, менее заковыристые занятия. Столярничают или коров пасут ради заработка, одинаково необходимого церковному человеку и атеисту, – искусством занимаются «для самореализации». Представления же о самореализации у атеиста и у человека Церкви отличаются, конечно, очень резко. И просто у этих двух категорий людей разные пути самореализации.

Уместно вспомнить здесь один малоизвестный эпизод из жизни Николая Николаевича Страхова. В ранней юности он задумался над вопросом, чего же на самом деле требует от человека религия. И скоро пришел к мысли, которая его удивила и испугала: «Если нам предстоит с одной стороны рай, а с другой ад, то не ясно ли, что только об этом и нужно думать, что нужно все бросить и спасаться, как спасались отшельники, из которых иные верно только одни и спаслись, но тогда не было бы всемирной истории, прекратились бы всякие труды, войны, государства и т. д. И значит, ни один из великих людей, которых восхваляет история, в рай и ад не верил. Это было мне совершенно ясно, но моей веры не поколебало; напротив, я стал молиться и поститься до обмороков. Долго и мучительно я боролся…» Закончилась борьба тем, что Страхов однажды «проснулся от кошмара, и, к несчастию, тогда покачнулся в противоположную сторону».

Нужно ясно сознавать, что Страхов тогда покачнулся в сторону трудовой, трезвой, целомудренной жизни – жизни уединенного мыслителя. (Такую-то жизнь мы называем сегодня «подвижнической».) Что результатом творческой деятельности Страхова стало, помимо всего прочего, раскрытие внутренних противоречий и крайней духовной нищеты нигилизма и философского материализма… И все-таки Страхов на пороге старости, ставши уже почетным академиком, дослужившись уже до генеральского чина в своей Публичной библиотеке, вспоминает давнее отступничество от веры как падение, как большое «несчастие».

Тут узел проблемы. Вера требует человека целиком; искусство с наукой также требуют от человека полной самоотдачи, очевидным образом отвлекают нас от того, что названо в Евангелии от Луки «единым на потребу». Для звуков жизни не щадить, отличать ямб от хорея, воспевать и обряжать в вечное золото этот листок, что иссох и свалился, а также бороться против философского материализма, «заниматься астрономией и геометрией, следить за движением Солнца и звезд и составлять карты стран и морей, значит (по слову святителя Амвросия Медиоланского) пренебречь спасением души ради праздных вещей».

Вопреки возвышенным мечтаниям Жуковского, ярко выразившимся в его драматическом отрывке «Камоэнс», небесная религия не признает в поэзии свою земную сестру.

Не станем торопиться. Не станем осуждать нашу Церковь за «отсталость» и «мракобесие» (хотя бы потому, что светская культура связана с религиозным культом генетически, и, к слову сказать, само явление регулярной стиховой рифмы осуществилось впервые в ранневизантийском Акафисте Богородице, написанном св. Романом Сладкопевцем). Не станем вступаться за обижаемых поэтов (хотя бы потому, что в исторической реальности пастыри и архипастыри Русской Православной Церкви обижали поэтов реже, чем какие-либо другие люди на этой земле). Допустим на минуту, что Церковь права в своем прохладном отношении к поэтическому творчеству. Понятно, что нам не хочется этого допускать, но для пользы дела мы такую неприятную возможность допустим. Предельная объективность никакому исследованию не повредит. Немного потерпим.

Возможно, Церковь права. И так называемое «великое искусство» – это только костер, на котором сгорают без остатка великие запасы добродетели, накопленной поколениями предков. Смирение и благочестие, терпение и трудолюбие отцов однажды заканчиваются, традиционный жизненный уклад идет на слом, вековые нормы морали отменяются с шуточками и гоготом – и несчастные дети празднуют на просторе «Золотой век национальной культуры», оставляющий после себя выжженное место…

Если в николаевской России, как заметил однажды в письме к Толстому Дружинин, «седовласые помещики 2000 душ потеют над повестью в 100 страниц, которая, появившись в журнале, пожирается всеми и возбуждает на целый год толки в обществе», значит хозяйству в николаевской России не уделялось должного внимания. В то время как судопроизводство, народная школа, народное здравоохранение далеки были от идеала, духовная энергия титульного сословия растрачивалась на «праздные вещи». Неудивительно что Россия, бывшая в начале николаевского царствования ведущей мировой державой, к концу его приобрела репутацию «жандарма Европы» и пережила «севастопольский погром». Золотой век русской культуры стал для национальной жизни в России подлинным бедствием! Разве это не очевидно?

Опять-таки не станем торопиться. Не всё так гладко с этой очевидностью. Запасы добродетели, накопленной поколениями предков, нельзя просто вот взять и сохранить. Они плесневеют, если их ежедневно не пересматривать и не перетряхивать, если их ежедневно не возобновлять. Никто не слышал, кажется, про Золотой век в литературе Швейцарии, но разве швейцарцы сегодня таковы, какими они были в XIV веке? А коль скоро запасы традиционного благочестия, традиционной добродетели могли быть однажды растрачены без остатка в процессе мирного изготовления швейцарских часов и швейцарского сыра, то не в литературном творчестве, очевидно, заключается главный корень зла.

Отступление от христианской веры происходило и продолжает происходить на наших глазах во всем цивилизованном мире; оно предсказано в Евангелии. Люди перестают любить Бога, перестают помнить о Нем – и начинают на просторе «заботиться и суетиться о многом». Кто-то вкладывает душу в сыроделие или в часовое ремесло, кто-то потеет над повестью в 100 страниц… Слишком многим нашим современникам некогда вспомнить о Боге только потому, что они 24 часа в сутки болеют за любимый футбольный клуб, смотрят телевизионные сериалы, усердно занимаются компьютерными играми.

Внимательно изучив длинный список «праздных вещей», которыми увлечены люди в ХХІ-ом столетии, мы не найдем в этом списке (по крайней мере, в верхней его части) произведений литературной классики. Никак нельзя сказать, что шедевры мировой литературы остаются в наши дни каким-то важным препятствием на пути человека, бредущего к Богу. Скорее уж, наоборот! Скорее можно применить к современной ситуации слова Ивана Дорофеева, написанные накануне гибельного в русской истории 1991 года: «Поэты меньшее из зол». Согласимся, что все-таки русскому человеку, имеющему Пушкина, Гоголя и Достоевского за плечами, легче осознать глубину своего сегодняшнего падения, чем тому же швейцарцу, имеющему за спиной только Г. Келлера, который был в первую очередь воинствующий безбожник и только во вторую – тонкий стилист…

«От вашего назойливого красноречия хочется уже на стену лезть! – оборвет меня на этом месте иной благомыслящий, но нетерпеливый читатель. – При чем тут вообще современная Швейцария и ее якобы глубокое падение? На последних двух страницах вы дважды назвали поэзию – злом. (Ибо побочный, не главный, корень зла питает все-таки зло, а не добро, и меньшее из зол остается всё равно злом.) А что вы называете добром? “Молиться и поститься до обмороков”? Было это уже, знаете… Поймите, глупый вы человек, что нельзя два раза войти в одну и ту же реку – нельзя русскому обществу вернуться к тому младенческому состоянию, в котором оно находилось триста лет назад…»

Хорошо-хорошо. Я и сам вижу, что вступление мое в 10-ю часть непростительно затянулось. Поясню только в кратких словах его суть.

Если нам предстоит с одной стороны рай, а с другой ад, то искусство и наука не имеют той цены, которую им обыкновенно приписывают. Церковь ставит перед верующими абсолютные цели, недостижимые по своей сути для абсолютного большинства людей. Церковь хочет, чтобы все люди на нашей земле стали святыми. Церковь хочет, чтобы мы все спаслись. Церковь настойчиво предупреждает: если мы не будет стремиться к святости всеми силами своей души, то неизбежным нашим уделом на этой земле станет рано или поздно осатанелость. Церковь – великая идеалистка!.. Она просто не может дать светской культуре религиозную санкцию, не может признать в поэзии свою земную сестру.

Но Церковь и великая реалистка, знающая лучше других, что все люди на этой земле святыми никогда не станут.

В земной реальности сердце каждого человека частично принадлежит Богу, частично – извечному Его противнику. Жизнь православного христианина состоит, при взгляде со стороны, из ежедневных бессильных потуг сделать свое сердце чище: сократить на какой-нибудь вершок территорию дьявола, отвоевать крохотный кусок пространства для Бога… Религиозное по своему происхождению слово «подвиг» выражает лучше всего суть дела: не унывать, упираться, бороться, подвинуться чуть-чуть в нужном направлении – ничего другого от нас не требуется, ничего большего Церковь от нас не ждет.

Когда обычный прихожанин приходит на исповедь, то священник не начинает шумно поздравлять его с тем, что за время, прошедшее со дня последней исповеди, он никого не обворовал и не убил. Для нормального прихожанина нормально не воровать. Если такой человек совершает вдруг кражу, то это называется затмением («бес попутал»), это называется падением… А для вора перестать воровать – подвиг.

Известные слова С. Н. Дурылина: «Нельзя на одной полке держать Пушкина и Макария Великого», – выражают очень точно самосознание человека, готовящегося в кошмарной реальности российского 1919 года принять сан священника. А для какого-нибудь нашего молодого современника отойти от увлечения тяжелым роком и увлечься чтением «Капитанской дочки» – это подвиг, которому Церковь будет рада, который она одобрит.

Церковь, относящаяся с уважением к любой профессиональной деятельности, благословляющая любой честный труд, просто не может относиться враждебно к поэзии как таковой. Все «религиозные» нападки на искусство, известные нам из Новой истории, только по недомыслию или по недобросовестности критиков приписывались иногда Церкви. Всевозможные Савонаролы и Колльеры, прославившиеся своими гонениями на искусство, были в действительности ярко выраженными религиозными реформаторами, проявлявшими обычную для этой категории людей «ревность не по разуму». Гонителями искусства в истории всегда были не церковники, а сектанты.

Имя Джереми Колльера, обнародовавшего в марте 1698 года свой зубодробительный трактат «Краткий очерк безнравственности и нечестивости английской сцены», вспомнилось мне не случайно. Пуритане в XVII веке не только прекратили английскую комедию, успешно развивавшуюся до самого 1698 года, – перед этим они убили и самого английского короля. А когда законная династия Стюартов была на короткое время восстановлена в Англии, массы нетерпеливых пуритан (в отличие от затаившегося до поры до времени Колльера), покинули родную страну, устремились в Северную Америку и основали там государство, от которого приходит в наши дни окончательная гибель всякому свободному художественному творчеству в мире, – создали государство, наполнившее мир картонной, фанерной и мыльной продукцией Голливуда.

Но о Голливуде мы поговорим когда-нибудь потом, в другой раз. Одновременные вражда к искусству и к монархии, проявившиеся так резко в английском XVII веке, – вот факт, который должен нас заинтересовать и которым мы теперь займемся вплотную. Просто он многое объясняет. Очевидно, в монархии и в искусстве есть какое-то общее качество – какой-то особый запах, который смогли уловить своим острым нюхом бессмысленные пуритане.

Пришло время и нам втянуть в ноздри этот благотворный запах или, выражаясь без прикрас, постараться осмыслить то внутреннее соответствие, то внутреннее сродство, которое во все времена заставляло Поэта и Царя тянуться друг к другу. Ибо лучшие создания мирового искусства родились от этой тяги.

Полномочный монарх в истории – естественный защитник и покровитель свободных искусств. Как заметил однажды Новалис: «Настоящий государь – это художник художников»… Укажите мне на другую силу, которая одним своим присутствием в мире вынуждала бы обывателя помнить о некотором превосходстве ископаемого Аполлона Бельведерского над современным печным горшком, изготовленным по лучшей технологии, – и как-то с этим превосходством считаться. По-моему, другой такой силы на земле не существует. В любой демократии перевес над идеальными стремлениями получают рано или поздно соображения практической пользы. От древних афинян, казнивших Сократа, до нашего революционного поэта Маяковского, громившего в своих стихах все бесполезное, будь то Рафаэль с Растрелли, будь то «квадратный корень», «Корнель с каким-то Расином» или «трактат о бородавках в Бразилии», – мы наблюдаем в принципе одну и ту же картину. Царский дворец должен стать макаронной фабрикой или государственным музеем (детям и красноармейцам скидка!), Академия наук должна подчиниться требованиям толкучего рынка, Божий храм должен стать концертным залом или овощехранилищем. Все, что возвышается над печным горшком и «принципами 1793 года», изгоняется с поверхности планеты, раз уж она – демократическая… Новейшая философия (французская, в первую очередь) подвела под древнюю практику теоретическую базу, ясно доказав, что все высокое и святое, недоступное в силу своей высоты и святости среднему налогоплательщику, – это и есть презренный тоталитаризм. А так как религию на Западе в целом уже преодолели, то искусство и наука (не прикладная, а подлинная наука, фундаментальная) остаются последним препятствием на пути западного человека в царство абсолютной свободы, абсолютного равенства и сомнительного все же (при абсолютном-то равенстве) братства.

Но бог с ней, с новейшей философией. Поговорим о деле. Заметим, что и отношения религии с искусством, с которых начался наш сегодняшний разговор, только тогда получают прочное основание, когда между иноком и художником встает царь, демпфирующий и регулирующий эти отношения, по своей природе очень непростые.

На самом первом чтении мы говорили про Ломоносова, создавшего русский поэтический язык, поставившего голос русской поэзии. Мы говорили тогда, что в России стать первым поэтом в национальной традиции можно было только оторвавшись с мясом от предыдущей традиции, оттолкнувшись ногами от матери-Церкви.

Ну что должна была сказать Церковь про православного подростка, который тайком ушел из дома (нарушив прямой запрет отца), который солгал при поступлении в академию, объявив себя сыном священника, а по ее окончании – цинично отказался принять сан («не для того, мол, я к вам поступал, обдурил я вас, братцы»), который долгие годы провел на чужбине, вдали от церковного общения, учился у протестантов уму-разуму и женился на протестантке? Ответ кажется очевидным. Церковь должна была сказать «граду Москве и миру»: сей подросток живет неправильно, он может погибнуть… Но мы знаем конец этой истории. Умный подросток возвратился на родину, восстановил отношения с семьей, приобрел чины и звания на царской службе. И Церковь с давних пор видит в Ломоносове одного из своих любезных сыновей: стихи его занимали почетное место в двухлетней программе церковно-приходской школы, могила его – в Александро-Невской лавре.

Все нестандартные поступки и дерзкие инициативы Ломоносова, все его временные отступления от норм традиционного благочестия являлись лишь откликом на инициативу сверху. А эта последняя принадлежала Петру Великому – Царю православной России, помазаннику Божию. Извилистый путь, который проделал Ломоносов, следуя своему призванию, слушаясь советов своего гения, в России ХVIII столетия смог таким непростым способом получить освящение.

Всего двести лет продолжался так называемый «петербургский период» нашей истории, но эти двести лет внесли в русскую да и во всю мировую культуру новое качество. Если в начале XX столетия нельзя было еще держать на одной полке Пушкина и Макария Великого, то сегодня мы можем со спокойной душой держать на одной полке иконы Макария Великого и царя Николая, памятуя о том, что в обеих столицах православного государства, которым со славою управлял последний русский царь, установлены были памятники Пушкину, что Императорская Академия наук прилежно изучала творчество Александра Сергеевича, издавала его труды, присуждала ежегодную Пушкинскую премию…

И тут, слава Богу, ничего уже нельзя поменять. Нельзя, вопреки религиозно-философским вожделениям Льва Шестова, «сделать бывшее небывшим». Литература и Церковь, поварившись в общем имперском котле, срослись каким-то одним боком, частично друг в друга проникли, и развести их опять никому уже не удастся до самого Судного дня. Если завтра какой-нибудь последователь Джереми Колльера из числа православных заговорит при нас опять про ненужность искусства или про его тлетворность, то мы сможем легко прогнать этого человека назад «во тьму внешнюю», задав ему ряд простых вопросов: «Вы хотите быть святее святителя Игнатия (Брянчанинова)?

Но он учился у Пушкина писать по-русски чисто и сжато. Вы хотите быть святее преподобного Нектария Оптинского? Но он молился за Александра Блока после его смерти, и даже он сказал Надежде Павлович, завершив свой полуторанедельный молитвенный труд: “Напиши матери Александра, чтобы она была благонадежна: Александр в раю”… Вы хотите быть святее преподобного Амвросия Оптинского? Он понуждал Константина Леонтьева к литературному творчеству. Вы хотите быть святее царевича Алексея? Как все русские юноши, он любил поэзию Лермонтова».

Дело сделано и сделано прочно.

Хочется сказать тем авторам, которые зажигают в полдень самодельные плошки и выходят на улицы наших городов «искать русскую идею»: вы напрасно трудитесь. Русская идея давно найдена. Ничего умнее уваровской триады вы все равно не придумаете, ничего лучше не изобретете.

На прошлом чтении мы вспоминали тот беспримерный расцвет русской культуры, которым ознаменовалось царствование Николая I. И уж наверное не случайно трехступенчатая ракета Православия, Самодержавия и Народности выстрелила из самой сердцевины этого расцвета, этого кипения могучих творческих сил. Высоко взлетев, она осталась на нашем небосводе единственным надежным ориентиром, единственной путеводной звездой. Можно (и нужно) размышлять о том, какого поведения, каких поступков требует от нас верность этой идее в современных условиях, можно (и нужно) размышлять о взаимном соотношении трех ступеней уваровской триады, об устранении каких-то зазоров или перекосов между ними, о какой-то тонкой настройке общего ее механизма. Но искать другую «русскую идею», значит искать для России другую судьбу – другой крест, отличный от того, который Бог для нас приготовил.

(Наверное, нелишним будет напомнить современному читателю, что «уваровская триада», про которую он так много слышал нехорошего в своей жизни, – от школьного учителя, от Н. Эйдельмана, от Р. Пайпса, – это всего лишь официальный правительственный курс в области просвещения, принятый у нас (к сожалению, ненадолго) в 1832 году. Начала Православия, Самодержавия и Народности провозглашены были тогда в качестве основ народного образования, поставлены были, по выражению Н. П. Барсукова, «во главу угла воспитания Русского юношества». Принятию новой идеологической программы, инициированной и, возможно, сформулированной императором Николаем I, предшествовал длительный период испытаний, не раз ставивших под сомнение само существование России. Наполеоновские войны, декабрьское восстание, польское восстание, грозная холерная эпидемия 1830 года… Из всех этих испытаний Россия вышла с честью, и перед страной открылись широчайшие просторы – открылась великолепная перспектива долгого и мирного развития, долгого и прочного процветания. В 1832 году на открывшемся пространстве расставляются вехи, устанавливаются надежные ориентиры: в августе происходит торжественное открытие мощей святителя Митрофания Воронежского, на которое приезжает сам государь, в декабре граф Сергей Семенович Уваров, бывший тогда товарищем министра народного просвещения, впервые упоминает триаду в Отчете по обозрению Московского университета – и навсегда усваивает ей свое имя.)

«Как интересно! – воскликнет на этом месте иной остроумный читатель. – А вы не помните случайно, чем закончилось это великолепное мирное развитие под триадой (или, может быть, эгидой?) графа Уварова? Я вам напомню. Закончился весь этот цирк Крымской войной, поражением в ней, самоубийством Николая I, сменой правительственного курса!»

Про Крымскую войну я помню, у меня имеется собственный взгляд на эту войну. О ней мы, с вашего позволения, поговорим на одном из следующих чтений. А сейчас на нашем календаре – 4 декабря 1832 года. И вот только что сейчас Баратынский написал на наших глазах совершенно бессмертное стихотворение «На смерть Гëте», Лермонтов – «Ангела», Пушкин – «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы». И даже мы смогли с вами наблюдать, как Тютчев пишет без помарок: «Оратор римский говорил…»

Наверное, мой остроумный, но отходчивый читатель улыбнется на эти слова и махнет рукой. «Ладно, продолжайте… – скажет он беззлобно. – Но не очень-то увлекайтесь! В современных условиях смешно даже вспоминать про уваровскую триаду, потому что самодержавия в России давно нет – есть убогая “российская федерация”, которая не сегодня-завтра совсем развалится: на то она, собственно говоря, и выдумана».

Не знаю, может быть. Нам кажется, что самодержавия в России нет, а врагам России кажется, что «в этой стране» чересчур даже много самодержавия. Они всё пишут про «зловещую неподвижность» русской истории, про «парадигму несвободы», «реторту рабства», «зловещий имперский инстинкт» и тому подобные восхитительные по своему внутреннему достоинству вещи, которых мы в окружающей нас действительности да и в самих себе давно уже не замечаем! Так может быть им виднее – со стороны-то? Не знаю… В самом деле, не знаю.

В конце концов, тема моей книги – прошлое и настоящее русской поэзии, а не будущее Российской Федерации. А что такое русская поэзия? Один из атрибутов русской народности, в конечном счете – малая часть того целого, которое описывает с исчерпывающей полнотой триада графа Сергея Семеновича Уварова.

Рассмотрим по этому случаю несколько примеров, иллюстрирующих присутствие уваровской триады в русской поэзии XX века, показывающих, как отражается в части – целое.

Вспомним для начала знаменитое стихотворение Георгия Иванова, написанное в 1930 году:

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет…

Обычно в этих стихах усматривают «нигилизм», в лучшем случае – «беспросветное отчаяние» поэта, утратившего родину. В действительности же здесь устанавливается с аптекарской точностью (но устанавливается, конечно, через отрицание, «апофатически») неразрывная связь трех членов триады. Хоть кого-нибудь из Трех пожалеет душа, сердце сожмется, – и тотчас остальные Два подойдут и невидимо станут рядом.

Примечательно, что тот же Георгий Иванов в стихах, написанных в 1956 году, когда в Стране Советов, победившей во второй мировой войне и готовящейся запустить на орбиту первый спутник, Бог и Царь были прочно забыты или, как тогда принято было выражаться, «выброшены на свалку истории», обретает последнюю надежду в том, что в этом чужом и жутком государстве, где уже «нету Петербурга, Киева, Москвы», где уже «нету даже дорогих могил», —

там остался русский человек.

Русский он по сердцу, русский по уму,

Если я с ним встречусь, я его пойму…

Последний член уваровской триады – самый важный для нас. Он впрямую от нас зависит, он из наших жизней состоит, он нашими глазами смотрит на недружелюбный мир и нашей кожей с ним соприкасается.

Бога нужно найти. Царя нужно заслужить. Русский человек, если он по уму и по сердцу – русский, способен это совершить. Он сможет преодолеть двойной разлом 1917 года, он сможет вытащить свою страну из октябрьского мрака, из февральской грязи. Он справится, если он захочет… Захочет ли он? От решения этого вопроса зависит наше будущее.

Рассмотрим напоследок две строчки Рубцова:

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей…

Мы замечаем, что на рубеже 60-70-х годов XX века один из виднейших на тот момент представителей русской Народности, отрекаясь на словах от Самодержавия, поворачивается лицом к Православию… Конечно, Рубцов в этом случае немного лукавит: из самой тональности его стихов видно, что и растоптанной царской короны поэту смертельно жаль… Но нельзя же иметь все сразу! Полной триады попросту не пропустят в печать – и именно из-за Самодержавия. Протиснем пока что «белые церкви» сквозь рогатки цензуры – и то неплохо, и то хлеб… В 60-е годы прошлого столетия многим русским умам (и не самым слабым, надо сказать) хотелось верить в то, что большевистское самодержавие откажется со временем от примитивной и тухлой марксистской идеологии, перестанет душить Церковь и сделается просто – народной властью. И станет эта власть пасти и сохранять русский народ (наряду, конечно, с болгарским, монгольским, эфиопским, кубинским и прочими там братскими народами) на зависть остальному миру!.. Пустая то была вера. Совсем пустая.

Заканчиваем наш разговор о бытовании уваровской триады в русской (советской) поэзии XX века. В будущем мы сможем не раз к этой теме возвратиться, полюбоваться на то, как отражается, как играет малое в целом.

Займемся вопросом более частным, но тоже довольно интересным: поговорим о том, как встречаются и расходятся, как иногда сталкиваются лбами, как вообще взаимодействуют на просторах мировой истории Поэт и Царь. Действительно ли царь – единственный защитник и покровитель свободных искусств в истории? Действительно ли поэт нуждается в покровительстве и защите?

Ответ на эти вопросы не кажется мне трудным. Вспомним ветхозаветного царя Давида, который был поэт и царь в одном лице, вспомним божественного Гомера, большая часть «Одиссеи» которого есть прямой рассказ Одиссея о своих приключениях. (То есть и Одиссей у Гомера – в одном лице царь и рапсод. Так получается у Гомера.) И Тютчев неспроста назвал убийцу Пушкина цареубийцей.

Поэт и Царь изначально – один человек. Книга Бытия сообщает нам, что Адам не только властвовал над Эдемским садом, не только «хранил» его – он еще и «нарекал имена» всем его обитателям. С течением времени первозданная патриархальная простота сошла на нет, жизнь усложнилась, на арену истории выступили два автономных деятеля: специалист-царь и специалист-поэт. Но внутренняя связь двух этих высочайших жизненных призваний вполне очевидна. И просто она сохраняется.

Вспомним ту всестороннюю поддержку, которая была оказана с высоты трона Вергилию и Горацию, Расину и Кальдерону, Державину и Гëте… Где, как не в Мраморном дворце, у двоюродного брата русского царя, нашел понимание и утешение Фет, осмеянный всей прогрессивной печатью, освистанный из всех либеральных подворотен? Каким ремеслом, перчаточным или оружейным, пришлось бы заниматься Шекспиру, если бы Елизавета и Яков не любили театральных зрелищ? Как бы существовал Гоголь, если бы Николай Павлович не давал ему на бедность денег?

Любой человек, придерживающийся разумных, то есть умеренно-консервативных, взглядов на историю, знает: если сердце Царя находится в идеальном случае «в руке Божьей», отдано Богу, то сердце поэта в трансцендентальном плане принадлежит царю. Искусство – великое дело, «земское дело» (Ап. Григорьев), но искусство, в первую очередь, царская забава. Какие, без царя, могут быть дела у земства? Какое вообще может быть земство без царя?

Любой настоящий художник в глубине сердца согласится с теми словами, которые в знаменитой сказке Андерсена поэт (тот самый Соловей, который «не мог жить во дворце») говорит императору: «Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за твою корону, и все же корона окружена каким-то особым священным обаянием. Я буду прилетать петь тебе!»

Розанов, только узнав о гибели царской семьи в екатеринбургском подвале, садится и пишет, находясь под громовым впечатлением от этой ужасной новости, следующие слова: «Сижу и плачу, сижу и плачу как о совершенно ненужном – о всем мною написанном. Никогда я не думал, что Государь так нужен для меня: но вот Его нет – и для меня как нет России. Совершенно нет: – и для меня, вместе, не нужно всей моей литературной деятельности. Просто – я не хочу, чтобы она была. Я не хочу ее для республики, а – для царя, царицы, царевича, царевен. Никогда я не думал, чтобы “без царя был не нужен – и народ”: но вот – для меня вполне не нужен и народ. Без царя я не могу жить». Текст этот, первоначально напечатанный в главке «Переживание», открывающей шестой-седьмой выпуски «Апокалипсиса нашего времени» и впоследствии снятый автором страха ради иудейска, редко попадает в поле зрения современных публикаторов розановского наследия. Из материалов предыдущего, девятого чтения мы помним, как сильно уважают современные русскоязычные ученые «последнюю авторскую волю»… Но этот вот именно текст, горестно-сумбурный, спонтанный, замаранный неимоверным количеством авторских выделений, авторских курсивов, совсем здесь не нужных, – и является, на мой взгляд, главным текстом во всей русской литературе послеоктябрьского периода. Без царя я не могу жить… Благая простота, окончательная ясность. Так ярко и так светло, что глаза режет. Тем более что, написав это, Розанов ведь и вправду умер.

Но мы с вами стремимся к предельной объективности и поэтому не можем ограничиться мнением разумных консерваторов. Дадим слово противоположной стороне, выслушаем какого-нибудь либерала, а лучше – двух.

Начнем с Мережковского. Общественно-политические взгляды Дмитрия Сергеевича всем нам хорошо известны: он усматривал черты апокалиптического Зверя в прекрасных лицах Петра Великого и Николая I, он гордился дружбой кровавого террориста Савинкова… Но вот что однажды написал о судьбе Пушкина Мережковский: «Смерть Пушкина – не простая случайность <…> С каждым шагом вперед к просветлению, возвращаясь к сердцу народа, все более отрывался он от так называемого “интеллигентского” общества, становился все более одиноким и враждебным среднему русскому человеку <…> Кто знает, если бы не защита Государя, может быть, судьба его была бы еще более печальной».

В середине XX века знаменитый шведский режиссер Ингмар Бергман снял картину «Лицо», которая выглядит прямой иллюстрацией к высказыванию Мережковского. Путь художника в мире показан в этой картине как путь бесконечного унижения, от которого только рука короля Швеции способна шведского художника избавить. Именно средний интеллигент, гордый своей полу-образованностью, – государственный служащий или высокооплачиваемый специалист, но уж во всяком случае – либерал, ждет от художника ответов на свои вопросы, требует от художника службы себе, поклонения своему «величию» и, не дождавшись требуемого, – жестоко мстит художнику, неутомимо и изобретательно травит его. Отражена в фильме Бергмана и близость художника к «сердцу народа» (небольшая роль служанки, сыгранная Б. Андерсон), но ведь народ – сам дитя, находящееся в прямой зависимости от чиновников и специалистов. Как может он защитить художника от их опасной злобы?

Подобно Мережковскому, Бергман был кумиром либеральной интеллигенции своего времени, он неоднократно заявлял о своей преданности идеалам социал-демократии, он заметил в одном из интервью: «Нет никаких оснований к тому, чтобы относиться [к фильму “Лицо”] слишком серьезно». Но ведь почему-то он этот фильм снял.

Возможно, Мережковский и Бергман, будучи крупными художниками, высказывали порой правду неосознанно, вопреки своим общественно-политическим взглядам, то есть выступали в почетной роли валаамовых ослиц. Возможно, Мережковский и Бергман, будучи умными и осторожными людьми, не хотели вступать в конфликт с могущественным кланом либеральной интеллигенции и поэтому сознательно перемежали крупицы правды в своем творчестве пластами очевидной и возмутительной неправды… Все возможно.

В любом случае, Мережковские и Бергманы среди либералов редки. Дюжинный либерал просто и грубо объяснит вам, что Поэту вовсе не нужен Царь, и приведет несколько примеров их взаимной враждебности, почерпнутых из школьного курса истории. Что на это ответить? Действительно Поэт и Царь, будучи людьми, порой и грешат как люди: проявляют недостаток внимания, сострадания, любви, надежды и веры. Порою Поэт и Царь просто устают друг от друга! Сам Пушкин в тяжелую минуту жизни, недовольный тем, как складываются его отношения с Николаем I, мог написать: «Зависеть от царя, зависеть от народа – не всë ли нам равно?» Спустя полгода Пушкин опытно убедился в том, что зависеть от царя – лучше, чем зависеть от народа, и этот опыт скрасил его предсмертные часы.

Но встречались, конечно, в истории и более тяжелые случаи. Платон, Мольер или Тассо могли на каком-то этапе своей жизни вступить в конфликт с верховной властью и как-то от этого пострадать. Но, во-первых, на других, более ранних стадиях своей жизни Платон, Мольер и Тассо сотрудничали же с верховной властью! И получали от этого сотрудничества важные творческие импульсы. Во-вторых, гнев самодержца может уничтожить лишь самого художника, но не значение его искусства. Гнев самодержца говорит о том, что талант художника был употреблен неправильно (т. е. с точки зрения самодержца – неправильно), а не о том, что таланта не было, и не о том, что талант вообще не нужен…

Конфликт Мольера с Людовиком XIV (как и конфликт Лермонтова с Николаем I) – это конфликт двух талантов. В таких-то столкновениях рождаются новые идеи, высекаются искры, оставляющие след в истории искусства. И кстати сказать, именно верховное неодобрение, верховный гнев приковывали обычно внимание полуобразованной толпы к произведению искусства, которого в противном случае суетливое скопище просто не заметило бы! Так, восхищенное внимание, с которым мир следил еще недавно за проповедью Солженицына, – простое отражение того личного одобрения (неодобрения), с которым относились к творчеству Солженицына Хрущев и Брежнев. Не стало КПСС – не стало и Солженицына как мирового писателя.

В современном однополярном мире, в современной рыночной демократии Мольер и Лермонтов должны научиться сочинять тексты для бродвейских мюзиклов – или навсегда заткнуться.

Говорить о значении царской власти я мог бы долго. Но вряд ли мои слова попадут в цель; современный массовый читатель воспитан в такой системе ценностей, в которой слово «царизм» означает нечто безнадежно устарелое, исторически исчерпанное, морально ущербное и экономически неэффективное… Как в прелестном стихотворении Олейникова «…наука доказала, // Что душа не существует, // Что печенка, кости, сало – // Вот что душу образует», так и в глазах современного интеллигентного обывателя «наука доказала», что эпоха Царей для человечества прошла. Вера в историческую исчерпанность царской власти, как и всякая вера, внеразумна. «Научных доказательств» для нее нет и быть не может. Но, в отличие от многих других вер, вера в историческую исчерпанность царской власти поддерживается исподтишка чьей-то могучей волей – анонимной волей, которой никому еще не удалось назвать по имени или поймать за руку. Вот где пригодилась бы теория «мирового заговора»! К сожалению, я не являюсь сторонником этой теории. По моему убеждению, «тайна беззакония» совершается большей частью в наших сердцах и в наших головах, а не в таинственных масонских ложах (хотя и в масонских ложах, конечно же, ничего хорошего нет).

Рассмотрим два случая непостижимой ненависти к самому царскому имени, ярко проявляющейся и в наши дни. Возьмем такой маловажный, казалось бы, вопрос, каковым является вопрос о переименовании улиц наших городов, начавшемся после победы «демократических сил». В моем родном городе, в частности, переименована была улица Гоголя, получившая это великолепное название в 1909 году, когда Россия, нами еще не потерянная, отмечала столетний юбилей писателя, жившего на этой улице, писавшего на ней свои «Петербургские повести». Это название утвердил последний русский царь. В наши дни улице Гоголя с большой помпой возвращено «историческое название Малая Морская». А вот проспекты Александровский и Николаевский, как и Николаевская улица в самом центре города, сохраняют за собой довольно-таки позорные имена Добролюбова, Чернышевского, Марата… Где-тут логика? Неужели какой-то безымянный чиновник, рассмотрев всесторонне заслуги Гоголя и Марата перед Российской Федерацией и городом Санкт-Петербургом», сделал осознанный выбор в пользу последнего? Да нет, конечно. Современному чиновнику Гоголь и Марат, Николай I и Чернышевский одинаково безразличны и, главное, одинаково незнакомы. Какие-то покойники, тени «темного прошлого»… Понятно же, что в этом случае мы столкнулись не с глупостью чиновников, а с действием чьей-то твердой политической воли, считающей что царские имена не должны возвращаться – даже и в названиях улиц бывшей царской столицы. Несвоевременно это. И неправильно. И, может быть, опасно.

Рассмотрим теперь такой первостепенно важный вопрос, каким является вопрос о причинах поражения Белой армии в Гражданской войне. Чего только не пишут по этому поводу современные историки! Каких только решений этой головоломной загадки не предлагают! Между тем, любому ребенку в нашей стране понятно, что единственная причина поражения белых армий заключалась в конечной цели их выступления (бесспорно, героического) – в том знамени, которое они подняли, в той идее, которую смогли они народу предложить. Ну, не захотел русский народ умирать «за повторный созыв Учредительного собрания», то есть приблизительно за повторного Гучкова, повторного Милюкова и повторного Керенского! Русский народ всесторонне ознакомился с этими деятелями в феврале 1917 года и легко их раскусил. Вспомним хотя бы разговор двух умных мужиков, подслушанный Буниным летом 1917 года: «Какие же они правители, когда трем свиньям дерьма не умеют разделить?..», «Прежде великому Богу присягали да великому Государю, а теперь кому? Ваньке?»

Никак нельзя сказать, что народ в октябре 1917 года ошибся в главном. Выбор между Керенским и Лениным в принципе безнадежен. В октябре 1917 года откровенный черт, с рогами и хвостом, оказался ближе народной душе (точнее сказать, показался ей чуть менее мерзким), чем тот же самый черт, одетый в элегантный френч, подкрашенный красноречием и необычайной легкостью в мыслях. Народу в этой ситуации просто нечего было выбирать и нечего было делать. Делать должны были – вожди. Всего-то и нужно было – дать Февральской революции обратный ход, предложить народу выбор между Лениным и Николаем II. Конечно, нужно было опубликовать выводы комиссии Руднева, выявившей полную непричастность Николая Александровича и Александры Федоровны к инкриминируемым им «преступлениям». Конечно, нужно было свалить ответственность за происшедшее на двух-трех политиков, олицетворявших в глазах народа Февральскую революцию, и без долгих разговоров их повесить. Конечно, нужно было объявить широчайшую амнистию для тех, кто купился на февральскую демагогию и совершил на революционной волне тяжкие преступления. И только потом обратиться к народу с внятным для него призывом: «За веру, царя и отечество…» Что бы тогда осталось от большевиков?

Прошу понять меня правильно. Суть моих недоумений относится не к 1917 году. Вполне очевидно, что думские и земские деятели, взрощенные на революционной идеологии, привыкшие засыпать с томом Добролюбова под подушкой, не могли в одну минуту переродиться, не могли даже понять, какую чудовищную глупость они совершили в феврале 1917 года. Запоздалое прозрение посетило большую (и лучшую) часть русской эмиграции лишь в 1922 году… Вполне понятно, почему Корнилов и Деникин, перешедшие на сторону Временного правительства, поверившие (или сделавшие вид, что поверили) в то, что царь и царица были «преступники» и примерно «германские шпионы», так и не смогли найти правильных слов для обращения к народу. Большую часть своих талантов, своей выдающейся энергии эти генералы вынуждены были тратить не на борьбу с армиями Троцкого, а на борьбу с «монархическими настроениями» среди своего же воинства…

Суть моих недоумений относится к 2013 году – к современным историкам, которые, истолковывая вкривь и вкось трагедию Белого движения, словечком даже не обмолвятся о том, что путь спасения был для России широко открыт и что Россию (при абсолютном преобладании в ней крестьянского, монархически настроенного, населения) совсем даже нетрудно было спасти в 1917 году! Почему они все молчат? Не потому ли, что путь, подобный описанному выше, но несравненно более сложный и долгий, перед Россией до сих пор открыт? И говорить на эту тему сегодня – неправильно. Несвоевременно. Может быть, опасно.

Точнейшая формула либерализма, выведенная в свое время Страховым, выглядит просто: «Бога нет, а царя не надо». Приняв однажды эту посылку, человек оказывается в чрезвычайно узкой колее, двигаться по которой можно только в одном направлении, все пункты прибытия на которой известны наперечет.

«Если спасти Россию может только призвание Царя, значит спасать Россию вовсе не нужно. Хватит с нас еврейских погромов, хватит с нас казачьих нагаек и пасхальных богослужений в Кремле! Кошмар царизма не должен никогда повториться! Человечеству нужна не великая Россия, а – свободная. Умерив свои имперские амбиции, сократившись до разумных пределов, Россия станет со временем демократическим государством – не хуже Латвии или Панамы. Другого пути у этой страны просто нет. Народ деморализован? народ вымирает? Ничего страшного! Лучшие выживут: научатся лопотать по-английски, освоят маркетинг – и построят Новую Россию».

Ну и так далее. С либералом бесполезно спорить. Полюбив однажды чистую свободу, как ее любить должно, человек навсегда расстается с реальностью, и хуже того – начинает видеть в реальности лишь досадную помеху на пути воплощения своей чистой мечты. Оставим либерала в покое. Пусть человек мечтает.

Тому же, кто не сделал еще окончательного выбора, кто колеблется, кому извечный либерализм и современный патриотизм (в духе генерала Макашова) кажутся одинаково непривлекательными, я предложу для размышлений два коротеньких текста, извлеченных мною из богатейших кладовых классической русской литературы почти наугад. Говорю «почти наугад», потому что таких текстов много в наших кладовых. Сегодня я вам предложу, во-первых, подумать над словами Гоголя, определившего так значение царской власти: «Без нее обнищает дух человеческий». Во-вторых, напомню два стиха Гумилева, написанных задолго до Февральской революции:

Тягостен, тягостен этот позор —

Жить, потерявши царя!

Много ли в нашей современной жизни такого содержания, которого эти два текста полностью не объясняли бы? По-моему, совсем немного.

Возвращаемся к разговору о поэтах николаевской эпохи. А так как сегодня мы массу времени потратили на обсуждение посторонних вопросов, то постараемся использовать оставшееся время более эффективно. Будем перебирать поэтов, давая каждому краткую характеристику, – как мы уже делали однажды (на третьем чтении). Начнем двигаться в правильном порядке – от более значительных имен к менее значительным – и остановимся, когда устанем. Сделаем столько, сколько успеем.

Ограничимся теми поэтическими именами, которые принадлежат полностью николаевской эпохе. Поэтов же, которые стали поэтами в николаевское царствование, но продолжали плодотворно работать и после его завершения (Тютчева и Фета, Полонского и Майкова, А. К. Толстого и Некрасова), мы совсем сегодня вспоминать не будем.

Начнем, благословясь.

«Лермонтов: темное, иссиня-черное, таинственное небо над его стихами. Метафизичность Лермонтова сильнее, она у него вернее, чем у других наших поэтов», – в этом отзыве Адамовича присутствует главное: присутствует волнение, которое охватывает человека, приступившего к стихам Лермонтова. Лермонтову дана была беспредельная власть над людьми: власть волновать нас, власть превращать нас самих в поэтов (конечно же, только на время чтения его стихов)! Это волнение ничего общего не имеет с тем приятным возбуждением, которое мы испытываем, перечитывая того или иного из искуснейших мастеров современной поэзии, и которое тем только вызывается, что мы наконец поняли, о чем вообще этот человек говорит, – вылущили зерно смысла (обычно весьма грубого и элементарного) из-под толстой скорлупы инверсий, мегалоконструкций, гераклитовых метафор, неявных цитат и прочего. Стиль Лермонтова совершенно прозрачен, суть его поэзии одинаково доступна юноше и старцу, сельскохозяйственному рабочему и ученому филологу. Конечно, перечисленные здесь лица воспринимают разные уровни лермонтовской поэзии, но на всех уровнях своей поэзии Лермонтов остается настоящим и полноценным Лермонтовым.

У этого поэта, как заметил однажды Розанов, «была такая сила, что,“выпади случай” – и он мог бы в неделю поднять страну. Просто – вскочили бы и побежали: у всех затуманились бы головы».

Во избежание недоразумений, сообщу сразу, что я не являюсь безусловным почитателем поэзии Лермонтова. Что же меня в ней не устраивает? Не будем ходить далеко – рассмотрим две цитаты, которые я только что привел. Адамович и Розанов – они оба безмерно любили Лермонтова. При этом Адамович, давая по временам довольно трезвые оценки лермонтовскому таланту («бедный, риторический Лермонтов, со всеми своими бесчисленными промахами…»), попадал снова и снова под обаяние лермонтовской интонации, лермонтовского «нового звука» («гений интонации» – это опять-таки отзыв Адамовича о Лермонтове), воодушевлялся, заражался духом лермонтовской поэзии и тогда уже писал про «темное, иссиня-черное, таинственное небо над его стихами. Метафизичность Лермонтова…» Стоп! Вы заметили, может быть, как сам Адамович, осмотрительный и по-французски точный в выражениях, под прямым влиянием Лермонтова становится вдруг «риторичным» и допускает «промахи»? Ну, что это за «темнота» неба, при его же, неба, «черноте»? И почему «метафизичность Лермонтова сильнее», с какой стати «она у него вернее, чем у других наших поэтов»? Метафизичность Пушкина, Тютчева, Баратынского гораздо надежнее лермонтовской…

И Розанов, указав совершенно справедливо на «силу» Лермонтова, допускает тоже странную обмолвку: люди оставили бы свои дела и побежали за Лермонтовым, потому что «у всех затуманились бы головы» (а не прояснились, как следовало бы выразиться тому, кто имел намерение сказать о Лермонтове что-то лестное).

Гениальность Лермонтова, для нас несомненная, имеет характерную черту: она легко далась самому Лермонтову, она и читателями усваивается с какой-то подозрительной легкостью. Одно из двух или трех лучших своих стихотворений Лермонтов написал в 17 лет! Это не тот случай, когда можно говорить про рост поэтического таланта, про его созревание… Лермонтов всё получил готовым и сразу. Зато и усваивается это «всё» тоже сразу и без труда. Чтение Лермонтова не требует от читателя серьезных усилий. Над «Демоном» или «Мцыри» вообще не стоит задумываться: это повредило бы впечатлению от полнозвучных стихов. Нужно покориться, отдаться Лермонтову, нужно безвольно плыть за ним – только тогда впечатление будет полным. Заметим также, что музыка Лермонтова, при всей ее красоте и силе, – бедная и однообразная музыка. (Именно поэтому, кстати сказать, Лермонтову так легко подражать, так легко подделываться под его тон.) Как некогда Паганини, Лермонтов исполнил сольный концерт, концерт всей своей жизни, на одной струне. Обида на людей, обида на судьбу, обида на Бога – основной мотив лермонтовской поэзии, ее обнаженный нерв, ее неиссякаемый источник.

Обычному человеку совсем не просто понять, чем же именно обидела Лермонтова жизнь? Все-таки он родился в достатке и в знатности, он принадлежал к лучшему обществу своего времени (и играл в нем заметную роль), он получил в дар огромный поэтический талант. Современниками Лермонтова были Баратынский и Тютчев – поэты более значительные, чем Лермонтов, но не имевшие и тени того успеха, которого сумел добиться он. Однако, двум этим славным мужам даже в голову не приходило обижаться на жизнь – они же были взрослыми людьми, они заняты были делом, им некогда было обижаться на жизнь… Но если бы дикарка-слава вдруг вспомнила про Баратынского и Тютчева, то уж наверное они порадовались бы ее приходу и, как принято между взрослыми людьми, поблагодарили бы за эту приятную неожиданность Бога, людей, судьбу…

Далеко не каждому поэту, достойному славы, удается поймать удачу за хвост; всегда это дело случая. Грандиозное «Предсказание», написанное в 16 лет, великолепный «Ангел», написанный в 17 лет, не принесли славы Лермонтову. Он попал в случай, выступив в 22-летнем возрасте с весьма посредственным стихотворением «На смерть поэта», – и стал второй любовью России. Оставшиеся 4 года жизни прошли у Лермонтова в непрерывной удаче, в непрерывном успехе: все глаза жадно следили за ним, все уши ловили звук его речей. И талант Лермонтова ни разу не изменил ему за эти четыре года: пружина не ослабевала, огонь пылал, великолепные стихи и великолепная проза лились из-под его пера мощной струей.

Но всего этого было Лермонтову мало.

Замечу, чуть забегая вперед, что, когда мы начинаем размышлять всерьез о судьбе Лермонтова, нас посещают одновременно два чувства, весьма неравноценных, имеющих между собой мало общего. Мы испытываем, во-первых, какую-то растерянность – мы беспомощно повторяем в себе: «Черт! До чего же глупо оборвалась эта великолепная жизнь! До чего же глупо все это закончилось! Так варварски распорядиться своей судьбой, своим талантом…»

Все эти сетования (чуть не написал – «кудахтанья») совершаются в нас на фоне второго чувства, исподтишка овладевающего нами. И это второе чувство – ледяной ужас.

Ужас положения не в том, что личность Лермонтова имела дефекты. Как говорили в подобных случаях наши отцы и деды: никто как Бог. Ужас нашего положения заключается в том, что эта очевидно дефектная личность была также очевидно гениальной личностью. Лермонтов был бог. И вот мы сталкиваемся с явлением в русской истории невозможного дефектного бога и просто не знаем, что нам делать с этим сокровищем, свалившимся на наши головы, властно требующим от нас внимания и сопереживания!

Но не будем торопиться, немного отступим.

О гениальности Лермонтова больше других и ярче других писал Розанов.

«Порфирородный юноша, которому осталось немного лет до коронования».

«В Лермонтове срезана была самая кронка нашей литературы, общее – духовной жизни, а не был сломан хотя бы и огромный, но только побочный сук <…> Кронка была срезана, и дерево пошло в суки».

В книге, посвященной «Легенде о Великом Инквизиторе» (напомню, что именно этой книгой Розанов победоносно вступил в литературу), говорится и такое: «Это уже во второй раз наша художественная литература <…> поднимается на высоту созерцаний, на которой удерживался только Платон и немногие другие»… Хорошо, «Братья Карамазовы» – это «второй раз». Когда же случился первый? Розанов поясняет: «Разумеем известное стихотворение Лермонтова “По небу полуночи ангел летел”».

Вот вам мера нашего поэта, открывшаяся Василию Васильевичу Розанову. Платон и Лермонтов. Лермонтов и Достоевский. «И немногие другие».

Причем, в отличие от Платона, Достоевского и других немногих, Лермонтов «поднялся на высоту созерцаний» семнадцатилетним юношей.

Для нас-то очевидно, что «кронка нашей литературы» срезана была именно в Пушкине, что после его гибели дерево русской литературы перестало расти в высоту и стало расти в ширину, давая огромные боковые суки… Розанов же утверждал, что в Лермонтове приготовлялась для русской литературы вторая верхушка, ничем не хуже первой, и что, «доживи он хоть этот год (1841 г. – Н. К.) до конца <…> и еще один следующий <…> – он бы уже поднялся до Пушкина».

Не будем пока что спорить с Розановым. Лучше рассмотрим предложенную им пару (Лермонтов и Достоевский) повнимательнее. Она того стоит.

Отечественные литературоведы проявляют (с нелегкой руки Ю. Н. Тынянова) острый интерес к второстепенной повести Достоевского «История села Степанчикова…», усматривая в образе Фомы Опискина злую пародию на Гоголя. Но это же совершенно несерьезно! Существуют десятки документальных свидетельств тому, с каким восхищением, с каким уважением относился на самом деле Достоевский к Гоголю. Фома Опискин процитировал однажды «Выбранные места…» – допустим. А вот у Мольера Тартюф постоянно цитирует Священное Писание. Как из второго примера не следует, что Мольер ненавидел Писание, так из первого не следует, что Достоевский был завистником и, восхищаясь Гоголем на словах, стремился на деле подпортить ему репутацию, исподтишка подгадить Гоголю, злобно над Гоголем посмеяться… Открыв этот зуд в Достоевском, Тынянов больше рассказал нам о себе, чем о Федоре Михайловиче.

С Лермонтовым (а не с Гоголем) Достоевский явно и тайно полемизировал всю свою жизнь, Лермонтов (а не Гоголь) постоянно мучил и раздражал Достоевского! Для меня, например, нет никакого сомнения в том, что именно Лермонтова, с присущим этому поэту типом мирочувствия, вспоминал Достоевский, когда предавал огласке великолепную жалобу капитана Лебядкина (тоже крепко обиженного на жизнь человека): «Я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, – почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, – почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему?..»

Но ведь у Лермонтова совершенно такая же логика: почему я только Лермонтов, от испанского герцога Лермы (в другом варианте – от шотландского барда Лермонта), почему я только поэт, первый в России, – зачем я не пророк Исайя, зачем я не Наполеон, зачем я не птица, не ворон степной?

Русскому читателю, с детства знакомому со сказкой о рыбаке и рыбке, нет нужды объяснять, что сказал бы Лермонтов Богу, если бы Бог откликнулся на его жалобы и действительно превратил нашего поэта в ворона степного или в Исайю. «Не хочу быть вороном степным, хочу быть речною русалкой» – и так далее, до бесконечности… На этом пути остановок нет, по этому пути человек двигается до самого конца с ускорением. И ведет этот путь в преисподнюю.

(Приведу кстати два высказывания о Лермонтове, принадлежащих преподобному Варсонофию Оптинскому. Этот святой нашей Церкви был литературно образованным человеком, и не случайно Синод послал на станцию Астапово, к умирающему Толстому, именно его. И вот что он думал о Лермонтове.

«Лермонтов так и не нашел града обительного, т. е. Царства Небесного, и кончил плохо».

«Лермонтов <…> и тот испытывал сладость молитвы, что выражено в стихотворении “В минуту жизни трудную…”. К сожалению, молитва не спасла его потому, что он ждал только восторгов и не хотел понести труда молитвенного».

– Так вы считаете, что Лермонтов сейчас горит в аду? – спросит с веселой улыбкой иной прогрессивный читатель.

Отвечу на этот провокационный вопрос с полной серьезностью: я так не считаю. Я ничего не знаю о загробной участи Лермонтова, потому что я не могу ничего знать ни о чьей загробной участи. Бог скрывает от людей это знание. И я не хочу ничего знать ни о чьей загробной участи, потому что с меня хватает забот о загробной участи моей собственной бедной души.

Я только вижу, вслед за преподобным Варсонофием, что Лермонтов кончил плохо. Это мучительная правда, но это правда. Этого нельзя не видеть.)

Необходимо еще добавить к сказанному, что Лермонтов совпадает со злобной старухой из сказки Пушкина только наполовину. У лермонтовского мирочувствия две стороны. В нем присутствует жестокая гордыня, неспособная удовольствоваться любым признанием, несогласная принять любую награду за свои труды («я заслуживаю большего»), в нем чувствуется великая сила, неспособная удовлетвориться любым свершением своим («я на большее способен»).

Между этими двумя полюсами и разрывается человек, приступающий к стихам Лермонтова. «Мучитель наш», – сказано про Лермонтова довольно точно.

Беспредельное сочувствие вызывает поэзия Лермонтова в сердцах читателей, особенно молодых! Причина этого сочувствия понятна. Тут повторяется старая история Дездемоны, которая «за муки полюбила» своего мавра: люди любят Лермонтова за душевную муку, выразившуюся с бесподобной красотой и силой в его стихах. Нельзя не сочувствовать страдающему человеку, а Лермонтов страдал несомненно. Нелегкая это вещь – душевная мука.

Но мы-то знаем о страданиях Лермонтова только из его стихов. Судьба поэта, при взгляде со стороны, не выглядит особенно ужасной. По крайней мере, ему не пришлось просидеть шесть лет в каторжном лагере, как Заболоцкому, ему не пришлось, подобно Георгию Иванову, в обладании полном ума, в обладании полном таланта, закончить свои дни в иноземной богадельне… И как нам быть со словами, которыми мы начинали когда-то, двадцать уже лет назад, эти чтения: «Душа певца, согласно излитая, //Разрешена от всех своих скорбей»?

Ведь это правда, что «Бог творит творцов» – дарит человеку способность к творчеству, именно что разрешающему, разрывающему безысходный круг самовольного человеческого страдания. Поэт возится со своими стихами, мать возится со своим ребенком, крестьянин возится со своими посадками – все это благо! Все, что отвлекает нас от мрачной сосредоточенности на себе, на своих личных переживаниях, на своих горьких обидах, – все это великое благо!

«Болящий дух врачует песнопенье» еще и потому ведь, что поэт не для себя одного пишет. Хотя и этот момент в творческом акте необходим, но поэт сначала пишет для себя, а уже потом, радость чуя, ищет человека, с которым можно было бы своей радостью поделиться: читателя ищет…

Почему в случае с Лермонтовым этого не происходит? Почему больная душа поэта, излившая свое страдание в гармоничных, полнозвучных стихах, не разрешается от всех своих скорбей, почему она не исцеляется?

Достоевский отвечает на этот вопрос довольно просто: причина – в раздвоенности Лермонтова, который мог так «удобно <…> одной своей половиной тосковать и мучиться, а другой своей половиной только наблюдать тоску своей первой половины, сознавать и описывать эту тоску свою, иногда даже в прекрасных стихах, с самообожанием и с некоторым гастрономическим наслаждением».

Достоевский противопоставляет Лермонтову Аполлона Григорьева, за то что этот поэт «раздваивался жизненно <…> менее других» и, принимаясь за стихи (за поэму «Вверх по Волге», например), описывал тоску свою тоже в «тоскливых» (то есть прозаичных, скуку и тоску нагоняющих на читателя), а не в «гастрономических» стихах.

Хорошо. Не будем пока что соглашаться с Достоевским; мы не готовы к этому. Расчистим дальние подступы к той высоте, с которой взглянул когда-то Достоевский на Лермонтова.

И для начала разберемся раз и навсегда с тем недоразумением, которым до сих пор больна наша филологическая наука и которое выражается в трех словах: Пушкин и Лермонтов.

Пушкин или Лермонтов первый поэт России – об этом во времена моей молодости еще продолжали спорить. Светлолобые юноши и девушки, выпускники различных физико-математических школ, которыми еще славился в начале 70-х годов Ленинград, собираясь вместе, нередко забывали про gaudeamus igitur и азартно схватывались между собой, стараясь разрешить – немедленно! до наступления ночи! – роковой вопрос: Пушкин или Лермонтов? Лермонтов или Пушкин? Большинство, конечно же, склонялось на сторону Лермонтова…

Да, забавное было время! И где-то теперь эти славные юноши и девушки – в какой Калифорнии, в каком Израиле, на каком «марше миллионов»? Не думаю, что вопрос о Лермонтове и Пушкине продолжает их сегодня волновать.

Да стоило ли волноваться из-за этого вопроса и в 70-е годы ХХ века, когда в настоящей России он был поставлен и решен окончательно за 100 лет до этого? Просто точное знание о Пушкине и Лермонтове было утрачено «в вихре гражданской войны», приведшей, как это обычно и бывает с гражданскими войнами, к катастрофическому снижению общего уровня гуманитарной культуры в стране. И в частности, Корней Чуковский, переезжая из русской литературы в советскую на своей «паре гнедых» (Некрасов и Панаева), надолго замутил литературную атмосферу в стране своим слабоумным (или, выражаясь более учтиво, не вполне бескорыстным) восхищением перед «славной эпохой 60-х годов»! Вот из этой «славной эпохи», отмеченной именами Писарева и Базарова, и возвратился к нам тогда спор о Пушкине и Лермонтове.

В мемуарах Авдотьи и Ивана Панаевых нетрудно найти десяток-другой суждений о Лермонтове, подобных следующему: «Как писатель он поражает прежде всего умом смелым, тонким и пытливым: его миросозерцание уже гораздо шире и глубже Пушкина – в этом почти все согласны». Таково было модное поветрие «славной эпохи». И хотя не все соглашались с тем, что у Лермонтова было «миросозерцание шире Пушкина», но спорили об этом – все.

Налицо был вызов, на который откликнулась со временем и серьезная наша критика.

Страхов начинает сравнивать Лермонтова с Пушкиным в своей замечательной статье «Заметки о Пушкине» – и на второй странице останавливается. Ну, невозможно сравнивать двух этих поэтов всерьез! «В Пушкине наша поэзия сделалась правдою», «он становился, чем дальше, тем проще и правдивее» – в Лермонтове опытный критический глаз Страхова обнаруживает только «напряженность таланта и расположение не дорожить истиною».

Обращается к этому вопросу Вяземский – и вот что получается у Вяземского из сравнения Лермонтова с Пушкиным: «В созданиях Пушкина отражается живой и целый мир. В созданиях Лермонтова красуется перед нами мир театральный с своими кулисами и суфлером, который сидит в будке своей и подсказывает речь, благозвучно и увлекательно повторяемую мастерским художником».

В сущности говоря, на этом и закончился знаменитый наш «спор о Пушкине и Лермонтове». О чем тут вообще спорить? Что тут обсуждать? Какой, в самом деле, из Лермонтова соперник Пушкину!

Этот нелепый спор и вовсе не начинался бы, если бы русское общество не побежало в 40-е годы за Белинским, а, сделав правильный выбор, потекло бы за Гоголем, прочитало бы со вниманием его «Выбранные места», в которых сказаны были о Лермонтове следующие, весьма справедливые слова: «…Никто еще не играл так легкомысленно с своим талантом и так не старался показать к нему какое-то даже хвастливое презренье, как Лермонтов. Не заметно в нем никакой любви к детям своего воображенья. Ни одно стихотворение не выносилось в нем, не возлелеялось чадолюбно и заботливо, не устоялось и не сосредоточилось в себе самом; самый стих не получил еще своей собственной твердой личности и бледно напоминает то стих Жуковского, то Пушкина; повсюду – излишество и многоречие. В его сочинениях прозаических гораздо больше достоинства».

К концу XIX столетия у безусловных почитателей Лермонтова остались только две возможности отстоять свою позицию, защитить свою исключительную преданность Лермонтову.

Первую возможность хорошо объясняет то высказывание Адамовича, которое я вспоминал в начале нашего сегодняшнего разговора о Лермонтове и которое тогда наполовину сократил. Теперь привожу цитату полностью: «Бедный, риторический Лермонтов, со всеми своими бесчисленными промахами, о чем-то помнил, чего не знал Пушкин». Смысл этого высказывания понятен: пусть ваш Пушкин полнее, совершеннее, искуснее моего Лермонтова, но моего Лермонтова я люблю больше… Такая позиция, во-первых, вызывает уважение, во-вторых – отменяет необходимость (и возможность) какого-нибудь спора. Любит человек Лермонтова – и любит. Знать, о чем помнил Лермонтов, нельзя; верить в то, что Лермонтов о чем-то таком помнил, чего и выразить нельзя бедным человеческим языком, – можно. Можно верить и в то, что Лермонтов к концу 1842 года «поднялся бы до Пушкина», а к середине 1843 года поднялся бы еще выше. Такая вера неподсудна.

В конце сегодняшнего нашего разговора о Лермонтове я обязательно к этой позиции возвращусь, постараюсь пояснить, что на самом деле любят люди, влюбленные в поэзию Лермонтова. А пока что обсудим вторую возможность – второй путь, по которому и двинулось абсолютное большинство почитателей Лермонтова, живших в ХХ столетии. Мысль этих людей была более или менее отравлена модной в то время социологией; корень наших разногласий (моих и архимандрита Варсонофия) с этими людьми сводится к тому, что они не считали конец Лермонтова плохим. Конец Лермонтова, утверждали эти люди, был героическим! Ну, он восстал против мнений света… один, как прежде… Он, коротко сказать, не мог жить в немытой России, среди крепостного этого права… Он протестовал против всего этого! И вот тогда уже случилось страшное – видим, как наяву: наемника предательскую руку наводит на поэта Николай…

Николай I не любил Лермонтова; он даже испытывал отвращение к характеру нашего поэта, в котором находил «большую испорченность». Убийц наемных Николай Павлович в принципе никому не подсылал и подсылать не мог, будучи христианином да и просто порядочным человеком. Если бы Лермонтов был частным лицом и жил, не попадаясь царю на глаза, то царь наш предоставил бы лермонтовскую «испорченность» Божьему суду и навсегда забыл бы думать о ней. Как частное лицо, Лермонтов мог делать все, что угодно. (Кроме, конечно, откровенной уголовщины, хотя и откровенная уголовщина в николаевское царствование могла сойти с рук представителю благородного сословия. Вспомним дело Сухово-Кобылина.) Как офицер гвардии, бывающий постоянно при Дворе, Лермонтов царю досаждал. Царю не могло понравиться, например, что Лермонтов в маскараде грубо оскорбил одну из его дочерей, притворяясь, что не узнает девушку… Царю наконец захотелось избавиться от этого неприятного человека – просто убрать его куда-нибудь со своих глаз. Это намерение наш царь и осуществил при первой возможности.

Вы видите здесь трагедию? Я не вижу. Лермонтов без конца нарывался на неприятности, у царя однажды лопнуло терпение… Это не трагедия, а так: «человеческое, слишком человеческое».

Неприязненное отношение Лермонтова к большому свету оставило в его поэзии яркий след. Примечательно, что в то же самое время, в которое Лермонтов вступал в наиболее яростную свою конфронтацию со светским обществом Петербурга, когда до ареста и последующей ссылки Лермонтова оставалось уже меньше трех недель, это самое общество посетил довольно неожиданно Баратынский, приехавший в наш город 3 февраля 1840 года. (На прошлом чтении мы вспоминали эту поездку.)

Между 1812 и 1820 годами Баратынский прожил в Петербурге в общей сложности больше 5 лет, здесь он стал поэтом. И впоследствии он неоднократно приезжал в Петербург: навещал Дельвига, гостил у своего дяди Петра Андреевича. Последний такой приезд случился летом 1827 года.

Чем же встретил Баратынского Петербург 1840 года? «Пустотой»? «Светскими цепями»? «Ошибками отцов и поздним их умом»? Да ничем подобным! Николаевский Петербург очаровал и покорил Баратынского. Ряд его писем к жене рисуют впечатляющую картину культурной жизни, которая била ключом в этом городе и в которую Баратынский, несколько одичавший за 12 лет своего безвылазного московско-мурановского сидения, с наслаждением погрузился.

Он встречается с Плетневым, обновляет старую дружбу с человеком, в чьи руки перешло издание «Современника». Едет на вечер к Одоевским – там читает новую повесть Соллогуб, там Баратынский знакомится с Мятлевым. «Я думал найти молодого повесу. Что ж? Это человек важный, придворный забавник, лет 45». Впрочем, услышанная впервые «Госпожа Курдюкова» Баратынскому понравилась. «Много веселости», – замечает он. На следующий день Баратынский посещает салон Карамзиных, общается там с Вяземским и Блудовым. Спешит к Жуковскому во дворец, знакомится с ненапечатанными еще произведениями Пушкина. «Он только что созревал». Жуковский дает Баратынскому одну из пушкинских тетрадей – в ней фрагменты статей Пушкина о нем самом, о Баратынском… Обедает у Соболевского. Посещает М. Ю. Вильегорского. Проводит целое утро с Вяземским, и тот рассказывает Баратынскому подробности преддуэльной истории Пушкина. «Ничего не сказал нового», – резюмирует Баратынский. Вообще же Баратынский с Вяземским стремительно сближаются в эти дни. Вот они обедают у Дюме, в компании веселой петербургской молодежи, с вином, с цыганами, – и Баратынский так рассказывает об этом: «Вяземский за обедом сел возле меня и был очень любезен. <…> Корил новое поколенье в неуменьи пить и веселиться. В это время племянник его Карамзин, немного навеселе, бросил на пол рюмку, которая не расшиблась. Видите, сказал Вяземский: мог уронить, а разбить силы не стало». Накануне Баратынский посещает дворянское собрание: «для того, чтобы видеть царскую фамилию». «Государя, к сожалению моему, не было», – пишет Баратынский жене; но наследника он увидел. Посещает театр – смотрит великую Тальони в балете «Морской разбойник». Вечером у Карамзиных общается с Вяземским, возобновляет знакомство с вдовой Пушкина. Утром спешит в Академию художеств, осматривает ее залы, посещает мастерскую Брюллова. Делает, в письме к жене, ряд тонких замечаний о его живописи.

Ну и так далее. Мы замечаем, что в той самой жизни, в которой глаз Лермонтова «с холодным вниманьем» разглядел лишь «пустую и глупую шутку», глаз Баратынского увидел что-то принципиально иное! «Общий тон общества истинно удовлетворяет идеалу, который составляешь себе о самом изящном, в молодости по книгам. Полная непринужденность и учтивость, обратившиеся в нравственное чувство. В Москве об этом и понятия не имеют».

Конечно, Баратынский не мог за две недели охватить всего богатства петербургской жизни. Он не встретился, например, с Крыловым и М. Глинкой, он не услышал О. А. Петрова в «Жизни за Царя», не увидел Самойлова в «Гамлете». Тем более не мог он разглядеть того, что только готовилось, что только назревало в культурной жизни столицы, где учились в это время восемнадцатилетние Достоевский и Майков, куда должны были в ближайшие годы перебраться Тютчев и Григорьев, Страхов и Данилевский. Но главное он уловил: в Петербурге есть люди, занятые настоящим делом, у этих людей есть интерес к нему, Баратынскому, в кругу этих людей есть место и для него…

В письме от 4 февраля Баратынский, кстати сказать, сообщает жене и про такую свою петербургскую встречу: «Познакомился с Лермонтовым, который прочел прекрасную новую пьесу; человек без сомнения с большим талантом, но мне морально не понравился. Что-то нерадушное, московское».

Неожиданно, правда? «Московское нерадушие», петербургская сердечность… На отношение Баратынского к Москве повлияло, вероятно, присутствие в ней «изрывающих ров» славянофилов. Но не только это. Повлияла более всего та исключительная теплота, с которой встретил Баратынского Петербург в феврале 1840 года. «Его приняли как общепризнанную знаменитость», – писала Настасья Львовна в эти дни матери Баратынского. Бог с ней, с знаменитостью, – Баратынского реально ободрили и обогрели в Петербурге; думается, что именно эта поездка дала ему силы, дала желание, дала мотивацию закончить главную книгу своей жизни – великолепные «Сумерки».

В сентябре 1843 года Баратынский говорит Плетневу, что намеревается, по возвращении из заграничного путешествия, «утвердить свое пребывание в Петербурге». В Петербург он и приплыл из Неаполя в кипарисовом гробу, здесь, на кладбище петербургской лавры, он навсегда утвердился… В тогдашнем разговоре с Плетневым Баратынский дал и последний свой отзыв о Лермонтове, сохранившийся для нас: «Лермонтов (о стихах его говорить нечего, потому что он только воспринимал лучшее у Пушкина и других современников) в повести своей “Герой нашего времени” показал лучший образец нынешней французской прозы, так что, читая его, думаешь, не взято ли это из Евгения Сю или Бальзака». Здесь много общего со взглядом Николая І, писавшего своей жене в середине 1840 года: «Я прочел “Героя” до конца и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же изображение презренных характеров, которые мы находим в нынешних иностранных романах».

Но возвратимся к поставленному чуть раньше вопросу: почему николаевский Петербург, окрыливший Баратынского, вызывал у Лермонтова только отчуждение, только злобное отталкивание? Одно время, один город, одни и те же люди… И такое разное восприятие! Может быть, причина скрыта в самом Лермонтове, не случайно же «морально не понравившимся» умному, как день, Баратынскому? И все дело объясняет острое словцо Розанова: «Пушкину и в тюрьме было бы хорошо. Лермонтову и в раю было бы скверно».

Для полноты картины, вспомним еще повесть Соллогуба «Большой свет». Ничтожная в художественном отношении (достаточно сказать, что в лице наиболее положительного персонажа повести Соллогуб вывел себя самого, и этот-то персонаж, по справедливому замечанию Ап. Григорьева, «безнаказанно кобенится» над Леониным-Лермонтовым на протяжении всех страниц повести), она имеет значение как документ, составленный современником Лермонтова и его приятелем, – тем более что этот документ и составлялся со специальной целью описать похождения Лермонтова в большом свете. Соллогуб увидел в Лермонтове Леонина – мальчика, львенка, вознамерившегося перерычать взрослых львов большого света – и, конечно же, потерпевшего позорную неудачу. Свет заметил его, свет готов был его принять – но принять в качестве мальчика, пусть многообещающего, пусть талантливого, но обязанного до поры до времени знать свое место. Лермонтов же захотел сразу захватить чужое место – место матерых светских хищников, – не имея для этого ни подходящего жизненного опыта, ни богатства настоящего, ни больших связей. Вот причина трагедии Лермонтова: он не был так богат, влиятелен и знатен, как все эти жадною толпой стоящие у трона Вильегорские, Перовские, Кочубеи; прелестная графиня Воронцова-Дашкова не захотела поэтому его полюбить (а не потому, что была замужем) и т. д. и т. п.

По-моему, и в изложении Соллогуба (чью повесть, кстати сказать, Лермонтов прочел – и с ее автором не рассорился) настоящей трагедии не получилось.

Приходится соглашаться с Розановым: Лермонтов скверно чувствовал себя в Петербурге, потому что Лермонтов везде чувствовал себя скверно.

Не нашлось для него на этой земле подходящего места.

Мне осталось сказать о Лермонтове только одно – и, боюсь, самое тягостное, самое неприятное.

Боже мой! До чего же неправ был прекрасный актер Николай Бурляев, когда изобразил в своем фильме Лермонтова добрым и легким человеком! Лермонтов не был легким человеком. И уж тем более не был Лермонтов человеком добрым.

Сошлюсь для начала на авторитет Достоевского. В его «Бесах» есть одно загадочное место. Речь там заходит сперва о Ставрогине, о присущих этому персонажу бесстрашии и «бесконечной злобе». Достоевский вспоминает затем «декабриста Л-на» (то есть Лунина, любимого героя «нашего Эйдельмана»), о котором сохранились в обществе тех лет легендарные воспоминания, как о человеке тоже злом и бесстрашном. Достоевский поясняет: эти «прошедшие господа» совершали по временам зверские поступки, чтобы «побеждать в себе трусость»: «беспрерывное упоение победой и сознание, что нет над тобой победителя, – вот что их увлекало». Ставрогин мог совершать те же зверские подвиги «так же успешно и так же бесстрашно, как и Л-н, но зато уж безо всякого ощущения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой». И здесь Достоевский выстреливает короткой, совершенно неожиданной фразой: «В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л-на, даже против Лермонтова».

В «Бесах» имя Лермонтова не упоминалось до сих пор ни разу, так что «лермонтовская злоба» всплывает тут, как что-то общеизвестное, что-то общепризнанное. Даже Лермонтова превзошел своей злобой Ставрогин! Хорош же, по мысли Достоевского, был и сам Лермонтов.

Но в «досоветской» России исключительная злобность Лермонтова и не являлась ни для кого тайной! Это потом уже она слилась с общепролетарской «святой злобой» и сделалась на ее фоне незаметной. В известной статье Вл. Соловьева «Лермонтов» приводится ряд общедоступных фактов лермонтовской биографии: в детстве наш поэт рвал и разбрасывал по дорожкам лучшие цветы из бабушкиного сада, давил мух «с истинным удовольствием» и «радовался», попав в курицу камнем, «взрослый Лермонтов совершенно так же вел себя относительно человеческого существования, особенно женского, как Лермонтов-ребенок – относительно цветов, мух и куриц».

Все это правда. Люди, знавшие Лермонтова близко, дают относительно характера нашего поэта однотипные показания.

«Ему непременно нужна была жертва, – без этого он не мог быть покоен, – и, выбрав ее, он уже беспощадно преследовал ее».

«Лермонтов знал силу своих глаз и любил смущать и мучить людей робких и нервических своим долгим и пронзительным взглядом».

«У него была страсть отыскивать в каждом своем знакомом какую-нибудь <…> слабость, и, отыскав ее, он упорно и постоянно преследовал такого человека, подтрунивал над ним и выводил его наконец из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен».

Встретив отпор, Лермонтов отступал; он оставлял в покое человека, способного за себя постоять… В общем, наш поэт любил мучить слабых и беззащитных – это была его охота, его удовольствие.

Один из товарищей Лермонтова так отозвался о нем: «Он непременно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его».

(У нас до сих пор говорят и пишут: «Дантес и Мартынов», «Мартынов и Дантес» – вот уж неправда! Николай Мартынов и близко не походит на раздобревшего от пушкинской крови Дантеса. Этот несчастный невротик, слишком долго терпевший систематические издевательства Лермонтова, а потом вдруг вспыливший и наломавший дров, угодил в цареубийцы именно что сдуру. Выстрелив в Лермонтова, он и самого себя угробил, во всяком случае – испортил себе жизнь, и испортил непоправимо.)

Впечатляющее описание внешности поэта оставил Иван Петрович Забела, отец знаменитой нашей певицы Забелы-Врубель, впервые увидевший Лермонтова весною 1841 года, когда будущему врубелевскому тестю было 13 лет. И вот что увидели в тот день глаза 13-летнего мальчика: «Огромная голова, широкий, но не высокий лоб, выдающиеся скулы, лицо коротенькое, оканчивающееся узким подбородком, угрястое и желтоватое, нос вздернутый, фыркающий ноздрями, реденькие усики и волосы на голове, коротко остриженные, но зато глаза! я таких глаз никогда после не видел. То были скорее длинные щели, а не глаза, и щели, полные злости и ума <…> Впечатление, произведенное на меня Лермонтовым, было жуткое. Помимо его безобразия, я видел в нем столько злости, что близко подойти к такому человеку мне казалось невозможным, я его трусил. И не менее того, увидеть его снова мне ужасно захотелось».

Здесь бесподобно переданы переживания юного сердца, задетого Лермонтовым: жутко – и тянет, невозможно подойти – и ужасно хочется подойти…

Лермонтов не был добрым человеком, и на иссиня-черном, таинственном небе его поэзии сверкают злые звезды, на кремнистой почве лермонтовской поэзии произрастают в изобилии цветы зла. Приведу только два примера.

Неприятно соглашаться в чем бы то ни было с Владимиром Соловьевым, но ведь Владимир Соловьев был прав, когда писал: «…Порнографическая муза Лермонтова – словно лягушка, погрузившаяся и прочно засевшая в тине». Лермонтов и в самом деле – единственный крупный поэт России, которого тянуло к натуральной, в духе Мих. Логинова или А. Н. Толстого, порнографии…

Напомню также слова, которые героический Мцыри бросает в лицо старому монаху, пришедшему напутствовать его перед концом: «Старик! я слышал много раз, что ты меня от смерти спас – зачем?» Под этим коротеньким словом, украшенным на конце знаком вопроса, скрывается целый кладезь первосортного, химически чистого зла. Старый монах – единственный человек в мире, кто любит злобного мальчишку. Когда-то он выходил его, спас от смерти. И теперь ему радостно поглядывать на него издали, помышлять в своем сердце: «Помог Господь выходить эту кроху. Теперь вырастет – станет большой! Богу служить будет. И меня когда-нибудь помянет добрым словом». Но Мцыри не суждено вырасти, он умирает, и старый монах идет, чтобы исповедать и причастить умирающего – т. е. сделать лучшее, что вообще может сделать человек человеку… Мальчишка с нетерпением поджидает его. Ему мало было – напрыгаться до одурения по горам и убить вручную барса. Теперь он сделает больше – отравит лучшие воспоминания старого монаха, умертвит в его сердце любовь к себе. Это он успеет…

Ну и так далее. Не будем обманываться! Люди, которые ценят Лермонтова по-настоящему, ценят в нем именно аромат зла, которым пропитано творчество Лермонтова. И только привкус действительного зла придает поэзии Лермонтова ту глубину, в которой отказывали ей настоящие знатоки дела, твердившие про «напряженность», про «многоречие», про «суфлера в будке»! Просто у настоящих знатоков дела не было настоящего интереса, не было вкуса ко злу. Они смотрели на Лермонтова со стороны добра, с которой этот поэт не слишком-то впечатляет.

Со стороны зла, картина выглядит по-другому. Пресным кажется Пушкин, не воспевший ни единого злого и извращенного движения человеческой души, – хочется-то именно злого и извращенного чувства. Хочется втянуть в ноздри сладковатый запах гнили. Хочется того, «о чем не помнил Пушкин», защищенный добротой своего сердца, огражденный своей человечностью… Хочется Лермонтова – с его таинственным, иссиня-черным небом, с его метафизичностью.

Получается, что мы не до конца разобрались в том недоразумении, которым больна наша филологическая наука и которое выражается в трех словах: Пушкин и Лермонтов. В чем-то эти фигуры действительно равноценны, равно значимы. В Пушкине мы имеем великое объединяющее начало русской культуры, в Лермонтове – мощное начало разъединения и обособления. Как к каждому человеку приставляются при рождении два ангела, добрый и злой, так, по-видимому, и русскую культуру, до самого ее конца, будут водить Пушкин и Лермонтов, будут пытаться склонить ее каждый на свою сторону.

(О Лермонтове как о черном ангеле России скажу два слова отдельно. Ахматова первой, кажется, заметила, какими грозными потрясениями оборачиваются для России все лермонтовские юбилеи. 1914 год – столетие Лермонтова. 1941 год – столетие его смерти. 1964 год. 1991 год… Нарочно ведь не придумаешь! Вот такого ангела приобрела Россия в июле 1841 года, таким вот фантастическим способом проявилась в ХХ веке странная любовь поэта к отчизне.)

Но не будем пугаться! Правильно учила нас та же Ахматова: ничего бояться не надо. Зло существовало в мире до того, как создан был первый человек, зло является неотъемлемой частью мира, в котором мы живем, и опыт зла, которых присутствует во многих созданиях Лермонтова, – это всего лишь опыт зла, пережитый великим художником и точно описанный.

Если царевичу Алексею любовь к Лермонтову не помешала попасть в рай, то и нам с вами нет необходимости «крестом и молитвой» изгонять Лермонтова из нашей истории, из нашей жизни!

Конечно, хорошо сохранять свое сердце в чистоте от колыбельных дней и до могилы, хорошо прожить жизнь в неведении зла, но случаи такие очень редки в современном мире. Обычному человеку не повредит прививка от зла. Пережить в юности сильнейшее увлечение поэзией Лермонтова, переболеть Лермонтовым так же необходимо, как необходимо привиться своевременно от оспы и полиомиелита. (Немало и таких людей, к которым лермонтовская прививка просто не пристанет. Они оттолкнут от себя черную духовность Лермонтова, не потому что эта духовность черная, а потому что она – духовность. С такими людьми литературе делать нечего.)

Есть у нас чудаки, которые и в 50 лет влюблены в поэзию Лермонтова. Тоже неплохо! Перед таким человеком и в 50 лет все пути открыты. Ему есть куда двигаться. Если он перестанет подчиняться безусловно гипнозу Лермонтова, а начнет активно взаимодействовать с личностью поэта, размышляя над его поэзией, испытывая на прочность различные ее элементы, то и результат этой активности не замедлит сказаться. Выяснится, что у предметов, которые Лермонтов изображал обычно в профиль, имеется также и фас… Многое выяснится и многое откроется влюбленному в Лермонтова человеку, если этот человек отнесется ответственно к своей любви. Как только читатель перестанет быть жалким кроликом, так и Лермонтов перестанет быть грозным удавом. Закончится Брэм с его «Жизнью животных», начнется жизнь людей, общение двух духовных личностей – начнется то, ради чего и создан был во время оно наш мир.

На сегодня достаточно о Лермонтове. Время нас поджимает. Конечно, о многом мы не успели поговорить. О «допотопных формациях» Лермонтова (восхитительный термин Аполлона Григорьева!), то есть о прямых его предшественниках в русской литературе – о Полежаеве, о Лажечникове, о Марлинском. О том «низовом барокко», которым откликнулся на явление Лермонтова литературный рынок… Уделив слишком много внимания лермонтовской злости, мы ничего не успели сказать о нежности Лермонтова, о его постоянной грусти. О том спокойном мужестве (верный признак зрелости в человеке!), которым отличился наш поэт на войне. О благородных мотивах его дуэли с Э. де Барантом… Но это же Лермонтов! Сколько ни пиши о нем, главного все равно не напишешь. Ну, не искал нашего понимания этот порфирородный юноша, относившийся с таким великолепным презреньем к своему таланту. Он был не такой, как мы, и он хотел быть – отдельно от нас. Отнесемся же с уважением к этой «последней авторской воле» Лермонтова.

Языков – главная несбывшаяся надежда русской литературы. Ни на одного поэта не смотрело в начале его творческого пути столько восхищенных глаз (и чьих глаз!), ни от одного поэта не ждали так много лучшие, каких только можно себе представить, знатоки поэзии. Денис Давыдов и Дельвиг, Пушкин и Баратынский искренне верили в то, что в будущей державе русского слова, когда она до конца достроится, царство, и сила, и слава будут принадлежать Языкову.

Взглянем на Пушкина, когда он в ноябре 1826 года возвратился вольным человеком в «покинутую тюрьму» Михайловского – и обнаружил там присланные Языковым стихи, обнаружил «Тригорское»… В тот же день садится он за письмо к Вяземскому и, вспоминая, должно быть, знаменитый тезис этого последнего “да ты, кажется, завидуешь Дмитриеву”, пишет: «Здесь нашел я стихи Языкова. Ты изумишься, как он развернулся, и что из него будет. Если уж завидовать, так вот кому я должен бы завидовать. Аминь, аминь глаголю вам. Он всех нас, стариков, за пояс заткнет».

Пушкин плакал над стихами Языкова; об этом много лет спустя рассказал в печати Гоголь. Денис Давыдов «в обеих последних войнах» своих носил на груди стихи Языкова, «как волшебную ладонку».

Такие люди не могли до конца обмануться. Они уверенно предсказывали великую будущность зеленому двадцатитрехлетнему мальчику, потому что этот мальчик в свои двадцать три года был уже зрелым мастером. И что из него будет дальше, говорили они друг другу, если он уже сейчас таков?

Языков рано ощутил в себе поэтический дар и вполне подчинил свою жизнь открывшемуся призванию. В средствах этот богатейший симбирский помещик не был ограничен, а наши «старые русские», надо это признать, знали толк в богатстве, понимали, для чего оно существует на свете. Богатство и знатность дали Языкову возможность учиться, готовить себя к великой цели, ни на что постороннее не отвлекаясь. Он так и не женился, этот сосредоточенный человек, не построил дома… Он готовил себя к большему. За этим занятием и прошла странная жизнь Николая Михайловича Языкова – за подготовкой к большему, которое так и не наступило.

Языкову было 11 лет, когда его привезли из Симбирской губернии в Петербург и поместили в Горный корпус. Проучившись пять лет в Горном корпусе и не закончив курса, Языков переходит в Институт корпуса инженеров путей сообщения, откуда его исключают через год за непосещение занятий. Как пишет авторитетный исследователь языковских жизни и творчества К. К. Бухмейер: «Математические науки и казенный дух заведения тяготили Языкова». Это кажется странным: просидеть столько лет в Горном корпусе – одном из лучших учебных заведений России, где математика была альфой и омегой учебного процесса, – и так и не разобраться в простейшем вопросе: подходят тебе в принципе математические науки или нет? Понадобился еще год, чтобы понять: все-таки нет, не подходят… На самом деле Языков проводит это время с величайшей пользой: углубленно занимается той частью учебной программы, которая была ему близка, берет приватные уроки русского языка; изучает лучших русских поэтов. Языков в эти годы досконально знакомится с творчеством Ломоносова и Державина, добирается до тайных пружин их поэтического мастерства.

В последний год пребывания Языкова в Горном, первое его стихотворение попадает в печать. В Петербурге рождается еще один поэт! Дальнейший путь талантливого юноши кажется очевидным: в Петербургский университет, на отделение словесных наук, куда же еще?

Но мы помним, что, кроме наук математических, Языкова категорически не устраивал еще и «казенный дух заведения». Поэт наш принадлежал генетически к так называемой «лучшей части российского дворянства»; старшие братья, заменившие Языкову рано умершего отца, были, как водится, «просвещенными людьми»; дух свободомыслия в этой среде постоянно, так сказать, «носился над водами», приближая их постепенно к точке закипания!

В тот самый год, когда Языкову пришло время поступать в петербургский университет, место попечителя в нем занял «известный реакционер Рунич», поэтому на семейном совете решено было оградить Николая от этой пагубы, отправив его для продолжения образования в вольный Дерпт. Здесь и провел Языков долгие 7 лет жизни, «остро переживая свою неподнадзорность», постоянно радуясь тому, что находится в «русской загранице, где меньше чувствуется казарменная атмосфера аракчеевской России»!

Оградив брата от «реакционера Рунича» Петр Михайлович и Александр Михайлович Языковы оградили его заодно от Пушкина и Карамзина, от Катенина и Крылова, от Дельвига и Жуковского, с которыми Языков, стань он студентом Петербургского университета, неизбежно вступил бы в творческий контакт. В Дерпте достался ему малый осколок великолепного литературного Петербурга той поры: сюда наезжал Воейков, здесь жила бывшая Маша Протасова, ставшая теперь М. А. Мойер. Этой-то малости и обязан Языков важнейшими внутренними событиям своей дерптской жизни: Александра Андреевна Воейкова стала идеальной возлюбленной Языкова, постоянной музой его поэзии, в доме Мойеров он познакомился с Жуковским. Воейков же стал фактически «литературным агентом» Языкова, неустанно пропагандировавшим его творчество, неутомимо проталкивавшим в печать его стихи. Благодаря содействию Воейкова, Языков становится постоянным (и желанным) сотрудником в популярных периодических изданиях Булгарина, Измайлова, Аладьина и в два-три года приобретает всероссийскую известность.

Мы видим, таким образом, что Языков вошел в литературу если не с черного, то с какого-то запасного или бокового ее входа. Булгарин и хромоногий Воейков стояли у его поэтической колыбели, повивали и крестили его музу. «Непосвященных рук бездарно возложенье!» – заметил некогда Баратынский. Мы же заметим, что правильного литературного посвящения Языков не получил.

А когда настоящие литературные вожди, узаконенные первосвященники русского поэтического царства, выудив жемчужины языковской поэзии из булгаринских и измайловских листков, возликовали и возопили гласом велиим: «Сей есть наш истинный брат по вдохновенью!» – когда они вышли на сретенье Языкову торжественной процессией, под колокольный звон, дабы умастить его младую двадцатитрехлетнюю голову таинственным елеем, дабы возложить на нее свои старческие двадцатишестилетние руки, – то Языков, скажем прямо, от этой чести уклонился. Конечно, он был мил с этими прежними знаменитостями, вежливо разговаривал с ними, отвечал на их письма и послания, принимал их приглашения… Но он не раскрывался перед этим старичьем до конца и, обнимаясь с ним прилюдно, оставался крепко себе на уме. В глубине души, мне кажется, он в грош их всех не ставил.

Грустная картина! Пушкин и Баратынский уверены в том, что Языков скоро заткнет их за пояс. Языков уверен в том, что скоро заткнет за пояс Пушкина и Баратынского. Одна мысль, одна убежденность… Но какое чувство-то разное. В многолетнем общении, так и не ставшем творческим союзом, «раздольный», «широкий» Языков насколько оказался беднее, насколько уже в чувстве, чем вымуштрованные по французской линейке Пушкин и Баратынский! Но что тут поделаешь? Человек в своих чувствах не властен. Какие имеются, с теми он и живет.

Хочется все же понять, чем так увлек Языков лучших мастеров Золотого века русской поэзии, всех этих первосвященников и вождей? Что они в нем увидели? Разумеется, они увидели – мастерство, превышающее, как им показалось, их собственное поэтическое мастерство.

Гоголь писал, что Языков рожден «для дифирамба и гимна». Это значит, что Языкову в 23 года вполне покорились самые древние, самые ответственные и самые сложные жанры лирической поэзии. Что для всех было трудно, то Языкову было легко! Языков возродил и обновил торжественный стиль в русской поэзии: неподражаем языковский захлёб, живой «электрический восторг» его стихов, их «звучная торжественность» (все эти определения принадлежат И. В. Киреевскому), неподражаема, главное, летучая материя языковского стиха, который никогда не рассыпается, а, заключенный в четко очерченном поэтическом периоде, стремительно забирается выше – еще выше – звенит!!

Где побеждающий Стефан

В один могущественный стан

Уже сдвигал толпы густыя,

Да уничтожит псковитян,

Да ниспровергнется Россия!

Но ты, к отечеству любовь,

Ты, чем гордились наши деды,

Ты ополчилась… Кровь за кровь…

И он не праздновал победы!

Было от чего прослезиться Пушкину. Простой четырехстопный ямб становится здесь каким-то небывалым, стремительным стиховым размером (Языков сохраняет обычно только два ударения в стихе, сокращая, сжимая первую и третью стопы: «Да уничтожит псковитян, //Да ниспровергнется Россия!» – это даже и прочесть нельзя в четыре удара); каждый период заключает эффектная концовка; для освежения «электрического восторга» вводятся сложные слова, изобретенные самим Языковым – и изобретенные удачно; самые обычные слова, с точки зрения поэтической традиции несочетаемые, Языков смело ставит рядом – и опять торжествует победу.

Мастер, о чем тут спорить. Настоящий мастер. Мастерство Языкова, кстати сказать, получило полное признание не только у лучших поэтов Золотого века, но и лучших поэтов так называемого «серебряного» века нашей поэзии. Стихами Языкова зачитывался Блок. Брюсов с восторгом отзывался о поэзии Языкова. Андрей Белый посвятил его стихам отдельное исследование – и тоже восторженное, в нем он присудил Языкову «первое место по стиховому темпу» в русской поэзии. У Языкова учился писать стихи Пастернак.

Все это правильно, все это общеизвестно. Но остаются какие-то вопросы, до обидного простые, которых поэзия Языкова почему-то не выдерживает.

– Мастерство Языкова? Слышали и признаем. А о чём это мастерство?

– «Электрический восторг»? Очень чувствуем. А чем этот поэт обычно восторгался?

У самого дюжинного человека имеется свое внутреннее содержание: два-три детских воспоминания, какое-то точное знание, добытое трудным личным опытом, какая-то основная интуиция, принадлежащая, может быть, только одному этому человеку… Человек-поэт отличается от обычного человека тем, что стремится вывести эту внутренность наружу, ищет для ее выражения своих слов. Если у человека своих слов не находится, мы говорим: это не поэт.

У Языкова все слова были свои, инструментом для передачи вовне своего внутреннего содержания он обладал первоклассным, но вот с внутренним содержанием выходила у него постоянно какая-то беда. О себе он вообще ничего не рассказал в своих стихах, – то ли чего-то стыдился, то ли боялся, то ли просто не умел этого делать, – он искал на стороне (из летописей там выписывал) такого содержания, которое бы всех устроило: и читателей, и критиков, и самого поэта. Какой-нибудь меченосец Аран, в Ливонском ордене сущий, какой-нибудь отрок Вячко, живший при Святославе, какой-нибудь вещий Баян должны были, по мысли Языкова, упрочить его поэтическую славу, явить миру настоящего Языкова. Где же скрывался в это время по-настоящему настоящий Языков? А он учился – готовился, как мы уже говорили в начале сегодняшнего разговора, к великому будущему.

«Электрический восторг» ранних созданий Языкова вызван простым переживанием своей одаренности. Я поэт, я лечу по воздуху, я всех заткну за пояс… Есть голая физиология таланта, и вот здесь она проявляется. Но «дарование есть поручение». Куда ты летишь? Какой груз на себе несешь? Эти вопросы встают перед Языковым довольно рано, но пока что не смущают его. Несомненно, успех придет! Нужно учиться, и со временем все ответы отыщутся: в старых книгах, в лекциях ученых профессоров. Нужно учиться.

Первый успех пришел к Языкову быстро. Самый приезд в Дерпт дал ему такой исходный материал, которым грех было бы не воспользоваться. Вся эта новая, необычная обстановка: одни студенты кругом… Студенческая республика, единственная в России! Языков, недолго думая, двинулся по стопам Дениса Давыдова, чьи «гусарские» песни были в ту пору у всех на слуху: запел «студенческое».

Своего Бурцова Языков не нашел и запел как бы от своего лица. Однако биографизм студенческих песен Языкова весьма условен. Автор этих песен был далеко не так прост, как прост их лирический герой: свободомыслящий бурш, воспевающий вино и «радости любви нескромной».

Что шаг – то грех: как не почтить

Совета веры неподложной?

Напьемся так, чтобы ходить

Нам было вовсе невозможно.

Языков в молодости, при обманчиво приятной, почти кукольной наружности, имел трудный характер, замкнутый и несколько мрачноватый. По собственному признанию Языкова, его муза неумолимо влекла молодого поэта в «великий мир уединенья». Языков был юноша книжный. Как я уже говорил, крепко себе на уме. И уж меньше всего пьяница. Но он захотел дать и он дал голос массе дерптского студенчества (в целом, тунеядной и невежественной, как всякая молодежная масса), с которой только обязательное в этой среде «свободомыслие» хоть как-то Языкова объединяло!

Приди сюда хоть русский царь,

Мы от бокалов не привстанем.

Хоть громом Бог в наш стол ударь,

Мы пировать не перестанем.

Огражденный университетским уставом, российский студент храбро кажет кукиш в кармане русскому царю, двадцать лет назад этот университет основавшему… Бога нет, а царя не надо! Гуляем!

Лирическому герою «студенческих» песен, по сути дела, не сделала бы беды розга, но зато его мысли и чувства вполне соответствовали букве и духу «декабристской эпохи». Любому читателю того времени они были по плечу.

В советском литературоведении, по понятным причинам, принято было всегда ставить «студенческие» песни Языкова чуть выше «гусарских» песен Дениса Давыдова. («За внешними сходными поэтическими чертами у Давыдова и Языкова стоит разное содержание. Один славит и воспевает такие человеческие качества, как простодушие, прямота, мужество, преданность отечеству; другой поэтизирует прежде всего высокое наслаждение гражданской свободой».) Теперь необходимость в подобных сравнениях отпала. Не в том дело даже, что герой языковской поэзии «наслаждался гражданской свободой» более всего под столом. Недопустимо рассматривать в одном ряду «гусарскую» поэзию Давыдова и «студенческую» поэзию Языкова. Давыдов все-таки что-то новое в поэзии открыл, Языков только использовал чужое открытие: подлил в давыдовский спирт своей водицы. Давыдовский напиток продолжали и далее нещадно разбавлять: после «студентов» пришло время «бурлаков», «коробейников», бежавших с каторги «бродяг» – и так далее, вплоть до современных нам героев «воздушно-десантных» и «блатных» песен, чье свободолюбие, правду сказать, типологически очень сильно смахивает на языковское…

Так или иначе, всероссийскую славу Языков приобрел. Мастерство было при нем, маска свободомыслящего пьяницы-студента заменила на время живое человеческое лицо. Этого хватило для первого успеха, оказавшегося также и последним.

Дерпт слишком затянулся. Героические усилия отыскать в книгах внутреннее содержание для своих стихов заводят Языкова в какие-то дебри, вовсе уже неприспособленные для жизни русского поэта: какие-то он приобретает ненужные, лишние сведения: доводит до совершенства свое знание немецкого языка, глубоко изучает творчество Тика, пристращается к Кальдерону, бурное «открытие» которого переживает в те годы Германия…

Происходит очевидная, как сказали бы шахматисты, «потеря темпа», которую сам Языков остро чувствует и остро переживает, которая и со стороны становится заметна. Николай Полевой уже в 1828 году обнаруживает в последних стихах Языкова только «прозаические напоминания о немецких профессорах, восклицания о вине, табаке, пунше, студенческих беседах, старание выискать новый оборот для старой мысли».

В 1829 году Языков оставляет наконец Дерпт (так и не закончив университетского курса) и, в поисках новых мыслей для старых своих стихотворных оборотов, перебирается в Москву. Он поселяется в доме Елагиных-Киреевских, знакомится и тесно сходится со всеми старшими славянофилами, с Баратынским, с Каролиной Павловой. Эти славные люди «стали баловать, лелеять, обогревать настуженную неудачами поэзию Языкова». Обилие новых (хотя и чужих) мыслей электризует Языкова: он вновь много и хорошо пишет. Абсолютной вершиной языковской поэзии становится написанный в 1829 году «Пловец», но – Боже мой! – до чего же эта вершина убога, до чего же она гола. Потрясающа поэтическая энергия, вложенная в эту бессмыслицу, потрясающ полет языковского стиха, летящего в никуда:

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно;

(Ну, это Россия, понятно… Нелюдимо наше море – бесчеловечно наше правительство.)

В роковом его просторе

Много бед погребено.

(Кнут и плаха, понятно. А роковой простор – это Сибирь, куда ссылают борцов… Однозначно!)

Смело, братья! Ветром полный

Парус мой направил я:

Полетит на скользки волны

Быстрокрылая ладья!

Облака бегут над морем,

Крепнет ветер, зыбь черней,

Будет буря: мы поспорим

(О да! Мы поспорим со всеми этими Руничами и Магницкими! Мы им еще покажем!)

И помужествуем с ней.

Смело, братья! Туча грянет…

Господи, помилуй! Так и видишь этих «братьев» – трех нигилистов в косоворотках, орущих со зверским выражением на лице эту вот – действительно бесподобную! – песнь. Там еще будет дальше «блаженная страна», где «не темнеют неба своды», – в 1917 году мы все в эту страну приплыли… В общем, это тот редчайший случай (второй и последний произошел в 1857 году с Никитиным, написавшим «Медленно движется время…»), когда к «освободительному движению» примешался хоть какой-то литературный талант. Освободительному-то движению талант вовсе не нужен, оно прекрасно обошлось бы своей «Марсельезой», своим «Интернационалом», своим Демьяном Бедным… А вот таланта, попавшего на эту каменоломню, жалко до слез.

В 1833 году выходит в свет книга стихов Языкова, первая книга тридцатилетнего поэта. Друзья языковской поэзии (от Пушкина до Константина Аксакова) шумно эту книгу приветствуют; независимый наблюдатель, в лице Ксенофонта Полевого, хладнокровно замечает: а король-то голый… С выражением мыслей и чувств у поэта проблем никаких нет, да вот беда: собственных мыслей, «глубоких» и «многообъединяющих», у поэта Языкова не наблюдается, собственные чувства поэта Языкова «односторонни» и «холодны».

Впрочем, умный, как день, Баратынский годом раньше пытался уже просигнализировать Языкову, что творческий путь его не совсем складывается благополучно: «Твои студенческие элегии дойдут до потомства; но ты прав, что хочешь избрать другую дорогу. С возмужалостью поэта должна мужать и его поэзия, без того не будет истины и настоящего вдохновения». Что означает, в переводе с языка аттической вежливости на грубый общечеловеческий язык: «Братец! Проснись! Займись делом! У тебя все козыри на руках! Ходи наконец! Козыряй!»

На самом деле, все языковские козыри к тому времени были уже израсходованы. Поэт наш тяжело заболевает в 1831 году, и оставшиеся ему 15 лет жизни проходят в борьбе с неизлечимой болезнью спинного мозга, когда великим благом кажется возвращающаяся время от времени способность ходить. Богатство Языкова облегчило ему труд пятнадцатилетнего умирания: лучшие врачи его лечили, внимательные слуги ухаживали за ним.

Но умирать страшно в любом имущественном состоянии.

Впрочем, это нам с вами хорошо видно со стороны, какой трудный конец выпал на долю Языкова; самому-то Языкову было невдомек, что он умирает, что песенка его уже спета. (Бог, как известно, отнимает у умирающего человека способность ясно сознавать свое положение. Бог никогда не лишает человека надежды.) Конечно, Языков верил в то, что болезнь рано или поздно отступит от него. И уж тем более не сомневался Языков в том, что литературная его деятельность только начинается, что главные литературные свершения ждут его впереди!

В конце 1831 года Языков пишет одному из приятелей своих, прося прислать журнал «Христианское чтение», а также Библию на немецком языке, и сопровождает свою просьбу следующими энергичными восклицаниями: «Моя муза должна преобразиться. Я перейду из кабака прямо в Церковь!! Пора и Бога вспомнить!» Желание «избрать другую дорогу», на которой наконец «возмужает» его поэзия, на всем протяжении 30-х годов остается для Языкова наиболее характерным.

Поэт наш стремится в эти годы овладеть эпическим стилем, много пишет в повествовательном роде. По-прежнему он видит в Пушкине главного своего соперника в литературе и не оставляет попыток (на тот момент – вполне уже безумных) одолеть Пушкина в честном поединке, бросить его с парохода современности! Не сама по себе пушкинская слава досаждала Языкову в 30-е годы – его огорчало то обстоятельство, что славою первоклассных поэтических произведений пользуются у нас такие несовершенные, такие прозаичные сочинения, как «Полтава» или «Евгений Онегин». Благородный Языков огорчался в 30-е годы не за себя, а за Россию и за Поэзию.

Совсем не случайно так ярко разгорелась в эти годы его дружба с Хомяковым и с К. Аксаковым! Хомяков, оставивший глубокий след в истории русского богословия, К. Аксаков, оставивший глубокий след в истории русского языкознания, были к тому же второстепенными мыслителями гегелевской школы и второстепенными русскими поэтами. Пушкина они совсем не ценили и не понимали. Пушкин, главное, не казался им народным писателем. Хомяков и К. Аксаков считали, что самобытное русское искусство в Пушкине даже и не начиналась; зачатки великого будущего письменного русского слова усматривали они в сочинениях Кохановской и Ершова. Понятно, что поэтическая слава Пушкина представлялась им, как и Языкову, не вполне заслуженной… В общем, Языков, Хомяков и Константин Аксаков дружат в эти годы не столько «между собой», сколько «против Пушкина».

У Мережковского есть не до конца, может быть, справедливый, но интересный и острый отзыв о том литературном кружке, в который угодил в 30-е годы доселе одинокий Языков: «Так называемые русские кружки еще хуже русского одиночества <…> Для примера стоит указать на славянофильство. Это – настоящий московский приход: не живое, свободное взаимодействие искренних и талантливых людей, а какой-то литературный угол, где, как во всех подобных углах, тесно, душно и темно».

О славянофилах у нас толкуют сегодня все, кому не лень, но людей, способных произвести в среде старших славянофилов необходимое разделение, способных понять, что «дружба между И. В. Киреевским и А. С. Хомяковым не несла в себе настоящей идейной близости», мы совсем почему-то не наблюдаем… Ученые наши продолжают повторять с ученым видом: «Хомяков и Киреевский», «Киреевский и Хомяков», хотя что общего в действительности между Хомяковым, смотревшим всю жизнь на Пушкина свысока, находившим в Пушкине только следы «старорусского песенного слова» (и утверждавшим, что в Лермонтове таких следов было «еще более»), считавшим, что Пушкин «в своих сказочных отрывках» не только не «исчерпал все богатство нашей народной поэзии», но даже и не понял вполне «ни ее неисчерпаемых богатств, ни даже ее неподражаемого языка», что Пушкин, даже «в его последней, наиболее зрелой эпохе», трудился только «над формой и лишен был истинного содержания» и что «русский писанный язык», в записках С. Т. Аксакова о ружейной охоте, «сделал шаг вперед <…> после Пушкина», – и Киреевским, заявившим в самой первой своей печатной статье, что Пушкин «отразил в себе жизнь своего народа», что Пушкин смог выразить жизнь своего народа, выражая себя!

Что тут сравнивать? Добродушные пошлости Хомякова, привычно повторяемые тридцать лет подряд в тесном, душном и темном московском углу, – и гениальное прозрение двадцатидвухлетнего Киреевского: тот острый луч мысли, перед которым, по слову поэта, бледнеет жизнь земная…

«Не понимать русскому Пушкина значит не иметь права называться русским», – заметил некогда Достоевский. В среде московских славянофилов Пушкина не понимали, – и это оправдывает резкость Мережковского по отношению к ним, это, правду сказать, любую резкость оправдывает.

(В России 1916 года, в настоящей России, настоящий молодой русский филолог о. Павел Флоренский мог напечатать такое, например, суждение о главе московских славянофилов: «Учение Хомякова есть неопределенное и туманное учение о чем-то мечтательном и призрачном, какая-то система о пустом месте и, следовательно, софистика, виртуозное пустословие, блестящее оригинальничание». Современная русскоязычная филология умеет красноречиво молчать о Хомякове, она умеет также голословно болтать о величии Хомякова, – но она не может даже приступить к научному изданию его трудов. Ибо, как сказано в примечаниях к хомяковской «Семирамиде», опубликованной у нас после 1917-го года один-единственный раз в 1994-ом ельцинском году: «Современный уровень историографии не позволяет нам указать даже основные источники, которыми пользовался автор “Семирамиды”, владевший большинством европейских языков, пользовавшийся богатой библиотекой» и т. д.)

Из тесноты и духоты московского литературного угла рождается «Сказка о пастухе и диком вепре» (1835 год), в которой Языков стремится, по справедливому наблюдению Бухмейера, «пародировать пушкинскую простоту», стремится довести творческие принципы Пушкина до абсурда… Затупленный меч Языкова и детская его рука не могли уже реально Пушкину повредить, но до чего же ему этого хотелось! И только после смерти Пушкина Языков несколько смягчился: примечательна эпитафия, которой Языков почтил память Пушкина и которую мы обнаруживаем в письме его к А. Вульфу от 12 июля 1837 года: «Горько и досадно, что он погиб так безвременно и от руки какого-то пришлеца! История причин дуэли его чрезвычайно темна и, вероятно, останется таковою на веки веков. И как мало отделанного нашлось в его бумагах. Его губил и погубил большой свет – в котором не житье поэтам!»

На следующий год Языков снова напишет Вульфу, и в этом письме речь пойдет уже не о погубившем свой талант Пушкине, а о более важных и отрадных явлениях нашей словесности: «Примись-ка записывать с голоса народа русские песни и стихи. Последние чрезвычайно важны во многих отношениях: это легенды, поемые нищими, в них столько поэзии, что мы можем гордиться ими перед Европою – и в них-то истинная, наша, самобытная словесность».

Истинная наша поэзия не в Пушкине, но в легендах, поемых нищими… Как заметно, что Языков не сам выдумал эти светлую и мудрую мысль! Алексей Степанович Хомяков, сидя в суфлерской будке, насвистал музыкальную тему, которую с усердием докучным повторяет теперь Языков.

Достоевский, приступив к изданию «Времени», ставшего первым печатным органом петербургского славянофильства, дал попутно развернутую характеристику славянофильству московскому, отметив как светлые его стороны («вы русские, люди честные, любите родину»), так и родовые его недостатки: «легкомыслие», «бессердечность», «редкую способность не узнавать своих и ничего не понимать в современной действительности». Прочитав первые пять номеров газеты «День», которую начал издавать в 1861 году И. С. Аксаков, Достоевский замечает: «Это всё те же славянофилы, то же чистое идеальное славянофильство, нимало не изменившееся, у которого идеалы и действительность до сих пор так странно вместе смешиваются; для которого нет событий и нет уроков. Те же славянофилы, с тою же неутомимою враждой ко всему, что не ихнее, и с тою же неспособностью примирения; с тою же ярою нетерпимостью и мелочною, совершенно нерусскою формальностью <…> Вы русские, люди честные, любите родину; но идеализм губит вас».

Совершенно в том же духе писал о московских славянофилах, раньше Достоевского, и Аполлон Григорьев: «Славянофильство подвергало народное обрезанию и холощению во имя узкого, условного, почти пуританского идеала»; славянофилы «с германским рационализмом сражались орудием того же рационализма». По мысли Аполлона Григорьева, славянофильство, как и западничество, «мало знало жизнь народа»; оба эти направления были – «барские».

«Редкая способность не узнавать своих», которую Достоевский приписал московскому кружку славянофилов в 1861 году, подтвердилась с впечатляющей силой уже в апреле 1863 года, когда И. С. Аксаков (при помощи М. Н. Каткова) сумел добиться от русского правительства запрещения «Времени», лучшего литературного журнала, который когда-либо у нас был.

Дионис и Гадес одно и то же, заметил некогда Гераклит. При определенной высоте воззрения, прославленные наши «славянофилы» и «западники» оказываются мало различимы, оказываются – одно и то же. На творческую инициативу русского правительства (уваровская триада) незрелое общество отреагировало, как сумело, – двинулось по двум барским направлениям: по двум линиям наименьшего сопротивления, наименьшего умственного усилия. Головы у западников и славянофилов повернуты были в разные стороны (согласимся на этот раз с Герценом), но двигались они строго параллельно и, правду сказать, в одном направлении… В стремлении подгадить русскому правительству наши славянофилы не уступали, а может быть и превосходили западников. В преклонении перед Западом («страной святых чудес») наши славянофилы уж точно западников превосходили. Чего стоила одна только англомания Хомякова!.. Западники-то наши мало ценили и мало знали настоящий Запад, с его дисциплиною и трудом, с его закваскою фарисейской, с его древней христианской историей, в которой и на самом деле немало явлено было миру «святых чудес». Западников наших привлекали на Западе одни только его революционные новинки: кинжал Занда, роман Жорж Занда, тощая брошюра Людвига Бюхнера… Вот эта пена, бурлящая на поверхности западной жизни, неизменно принималась нашими западниками за самую суть дела, за самое последнее слово человеческого прогресса! Нахлебавшись этой пены, они приобретали редкое (то есть, в их собственных глазах – редкое) дерзновение: сладостно отчизну ненавидеть, пальнуть пулей в Святую Русь и тому подобное. О какой Святой Руси, о какой вообще святости может идти речь, когда К. Фохт открыл в последней брошюре своей, что мысль человеческая вырабатывается мозгом точно так же, как вырабатывается печенью желчь? Наука доказала, что душа не существует! Люди, продолжающие после таких открытий верить в какую-то «душу», очевидные враги прогресса; разговаривать с подобными мракобесами можно только на языке свинца…

Но и славянофилы наши, несравненно более западников образованные, несравненно лучше западников осведомленные о реальных достижениях западной цивилизации, полагали конечную меру всех вещей – в стране святых чудес, на дальнем Западе. Это и не могло быть по-другому, потому что московские славянофилы, хорошо прочитавшие Гегеля, «ставили понятие человечества принципиально выше понятия народности». Вспомним, что «песни, поемые нищими», показались Языкову такими важными не потому, что были хороши сами по себе, но потому, что ими можно «гордиться перед Европою». А вот что написал однажды Хомяков об авторе «Конька-горбунка»: «Мы можем похвалиться таким красноречивым деятелем, которому равного не имеет современная и которому мало соперников может представить прошедшая история западного слова». В общем, национальная самобытность нужна России для того, чтобы вынести ее на общемировой толкучий рынок национальных самобытностей. Если европейцы одобрят когда-нибудь нашу самобытность, мы вступим в тот же миг в семью просвещенных народов. Если же европейцы позавидуют нашей самобытности и начнут бешено ее перенимать, тогда мы окажемся во главе просвещенных народов – это будет вообще восторг!.. По мысли того же Хомякова, англичане превосходят остальные народы мира, потому что происходят непосредственно от «угличан»; Россия же «в судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена» – Россия никуда не годится, ибо природная связь с «угличанами» разорвана в ней петровской реформой! Конечно, хомяковская логика причудливее и забавнее прямолинейной логики западника, но чем же она лучше? Западник поносит Россию за то, что эта страна медленно развивается, не откликается на великие открытия Бюхнера и Фохта, остается до сих пор, в значительной своей части, допотопной Святой Русью, – славянофил смотрит на Россию с брезгливым недоумением: «Что за страна! Безбожной лести, лжи тлетворной, и лени мертвой и позорной, и всякой мерзости полна! Где та Святая Русь, которая должна быть? Где та Русь, которой мы могли бы гордиться перед Европою?»

Достоевский, задетый очередным пренебрежительным отзывом К. Аксакова о современном русском писателе (на сей раз – об Островском), разразился однажды следующей, весьма замечательной отповедью: «Нам нестерпимо суждение барича в желтых перчатках и с хлыстиком в руке над работою чернорабочего: “А что урока отчего не сработал? По восьми пудов не можешь носить? Неженка!” Да что ж вы-то делали, К. Аксаков? а не вы, так все ваши славянофилы? Читаешь иные ваши мнения и, наконец, поневоле придешь к заключению, что вы решительно в стороне себя поставили, смотрите на нас как на чуждое племя, точно с луны к нам приехали, точно не в нашем царстве живете, не в наши годы, не ту же жизнь переживаете! Точно опыты над кем-то делаете, в микроскоп кого-то рассматриваете. <…> Да ведь вы сами литераторы, господа славянофилы. Ведь вы хвалитесь же знанием народа, ну и представьте нам сами ваши идеалы, ваши образы. Но, сколько нам известно, выше князя Луповицкого вы еще не подымались». В этих словах Достоевского много правды. Выше князя Луповицкого, героя лубочной комедии К. Аксакова, московские славянофилы в своем художественном творчестве так и не сумели подняться…

И разве не странно это? Имея за пазухой только «князя Луповицкого» с «Ермаком», К. Аксаков и Хомяков могли себе позволить взирать свысока на таких художников, как Пушкин и Лермонтов, Грибоедов и Достоевский! Откуда этот вывих в сознании людей, безусловно честных, благомыслящих, талантливых, высоко образованных? Да все оттуда же. «Чутья действительности нет, – замечает Достоевский. – Идеализм одуряет, увлекает и – мертвит». «Если идеал лежит в душе читателя свободно, – поясняет Григорьев, – он судит факты объективно, если идеал вносится со стороны, произвольно – он начинает гнуть факты под свой уровень». Идеал, внесенный со стороны, – это идол, в жертву которому так легко и так удобно приносятся чужие поэмы и романы. Не только «Полтава», не только «Евгений Онегин» – вся вообще скучная реальность Золотого века русской поэзии рассыпалась в прах, столкнувшись с пылающей мечтой славянофила о действительности… Как ни финтил Пушкин перед Константином Аксаковым и Хомяковым, эти мыслители устояли в истине. «Он не нашего прихода. Из Петербурга что может выйти доброго?» Так и не дались в обман. Выстояли всем приходом. Трудно было, но справились.

Став своим человеком в кружке московских славянофилов, Языков понемногу приобретает вкус к занятиям, приличным члену этого кружка: разыскивает по Симбирской губернии памятники народного творчества и сельские протоколы допетровской эпохи, прилежно изучает сказочную поэму Ершова… Эти занятия ничего не дают оригинальной поэзии Языкова, видимо затухающей. Но близость к славянофилам вознаградилась для Языкова с лихвой, когда младшая сестра его Екатерина, сероглазая красавица, приехавшая в Москву на ярмарку невест, вышла вдруг замуж за Хомякова!

Языков по-настоящему был счастлив, когда сладился этот брак, породнивший его с главой славянофильской партии. Наверное, ему грезились стройные ряды потомков, носителей наследственной культуры, в чьих жилах навеки соединится кровь двух русских поэтов… Что же, среди семи племянников и племянниц Языкова, рожденных его сестрою в браке с Хомяковым, были люди замечательные! Но и вообще этот брак, вполне благополучный, вполне обычный для той эпохи, которую мы рассматриваем, – для того царствования, которым до сих пор пугают детей русские и зарубежные историки, – заслуживает нашего внимания. Скажу о нем два слова отдельно.

В любом жизнеописании преподобного Серафима Саровского можно найти рассказ о неудавшейся женитьбе Н. А. Мотовилова, «служки» преподобного Серафима. Николай Александрович в октябре 1831 года обратился к преподобному с просьбой благословить его намерение просить руки одной благородной девицы, симбирской помещицы, которую он страстно полюбил годом ранее и в которой сразу же разглядел свою «Богом обетованную невесту». Преподобный Серафим объяснил тогда Мотовилову, что прекрасная эта девушка не может стать и не станет его женою, что будущей жене Мотовилова в настоящее время еще только четыре года… Это известная история. Но благородная девица, которую обсуждают в октябре 1831 года преподобный Серафим и Мотовилов, – это и есть Екатерина Михайловна Языкова, совсем еще юная, четырнадцатилетняя, еще и не помышляющая о поездке в Москву, где решилась спустя пять лет ее судьба.

А вот Пушкин пишет жене из Москвы 6 мая 1836 года, сообщая главную на тот момент городскую новость: «Поэт Хомяков женится на Языковой, сестре поэта. Богатый жених, богатая невеста». В этих словах нет зависти, но сколько в них грусти!.. Есть же в мире богатые поэты, такие как Хомяков или Языков, – одному только Пушкину деньги совсем не даются! И нету их, и негде их взять! Из-за этих проклятых денег все дела идут непутем, вся жизнь никуда не годится… Пушкин пишет в том же письме, стараясь сам взбодриться и надеясь ободрить жену: «Вижу, что непременно нужно иметь мне 80 000 доходу. И буду их иметь. Недаром же пустился в журнальную спекуляцию – а ведь это всё равно что золотарство». Смешно… Ну, какой мог получиться из Пушкина журнальный барышник, какой литературный золотарь! Издание «Современника» неминуемо влекло нашего поэта к разорению.

Екатерина Михайловна Хомякова умерла безвременно, на тридцать пятом году жизни. Известно, как страшно подействовала ее кончина на Гоголя. «На панихиде он сказал: все для меня кончено, – записала в своем дневничке Вера Аксакова. – Он сам стал готовиться к смерти и вскоре умер». Отец Веры Сергеевны в «Истории моего знакомства с Гоголем» рассказал о том же подробнее: «В это время занемогла жена Хомякова, сестра Языкова, с которым Николай Васильевич был так дружен…» Впрочем, нет нужды пересказывать книгу С. Т. Аксакова, знакомую каждому любителю русского слова. Напомню только несколько фраз Гоголя, сказанных в доме Аксаковых на другой день после похорон Хомяковой. «Он сказал: “Я отслужил сам один панихиду по Екатерине Михайловне и помянул вместе всех близких, прежде отошедших; и она, как будто в благодарность, привела их всех так живо перед меня. Мне стало легче. Но страшна минута смерти”. – Почему же страшна? сказал кто-то из нас. Только бы быть уверену в милости Божией к страждущему человеку, и тогда отрадно думать [о смерти]. – “Ну, об этом надобно спросить тех, кто перешел через эту минуту”, – сказал он».

Двумя днями раньше Гоголь был тоже у Аксаковых. «Спросил, где ее положат? Мы сказали: в Даниловом монастыре возле Языкова Николая Михайловича. Он покачал головой, сказал что-то об Языкове и задумался так, что нам страшно стало: он, казалось, совершенно перенесся мыслями туда и оставался в том же положении так долго, что мы нарочно заговорили о другом, чтоб прервать его мысли».

В семье Хомяковых до самого 1917 года передавался рассказ про одного деревенского разбойника, попавшего за свои художества в тюрьму и открывшего на следствии странную историю, случившуюся с ним недавно при попытке ограбить барскую усадьбу. «Это было в деревне, недалеко от Тулы, он с товарищем засел в кустах с вечера, чтобы ночью забраться в дом, когда все заснут. Все огни погасли в доме, но в одной комнате горел свет, и хозяин стоял и молился, ждут час, два, все молится, наконец стало светать, и им пришлось уйти, не исполнив своего намерения». Деревня была – Богучарово, хозяин – Хомяков, читавший постоянно псалтырь по покойной жене.

Старшая дочь Хомяковых Мария Алексеевна рассказывает: «Сколько я помню мою мать, у нее кроме красоты было что-то ясное и детское в выражении лица, она была веселого характера, но без всякой насмешливости, и благодаря этому самые сериозные люди говорили с ней более задушевно, чем даже со своими друзьями. Так я слышала от отца, что Гоголь, ни с кем не говоривший из них об своей поездке в Святую Землю, ей одной говорил об том, что он там почувствовал.

Я помню, как весело было с ней гулять или сидеть с нею на маленьком диване в ее спальне».

Любовь Языкова к младшей сестре оставила в его поэзии яркий след: в ранней «Молитве» он просил для нее у Бога семейного счастья: «Да жизни мирной и надежной Он даст ей счастье на земле… И даст ей верного супруга… И даст почтительных детей…» – все это сбылось. В одном из последних своих стихотворений, носящем прозаическое название «В альбом», Языков с истинным удовольствием бросил прощальный взгляд на семейную жизнь сестры, продолжавшуюся к тому времени уже девять лет:

И дом ее боголюбивый

Цветет добром и тишиной,

И дни ее мелькают живо

Прекрасной, светлой чередой;

И никогда их не смущает

Обуревание страстей:

Господь ее благословляет,

И люди радуются ей.

Могилу Екатерины Михайловны в Даниловом монастыре уничтожили в 30-е годы ХХ века упыри-коммунисты, но выскоблить это имя со страниц русской истории, но уничтожить память об этой замечательной женщине не смогли никакие упыри. Говорим же мы про нее сегодня! И это правильно, это легко, это весело – вспоминать о таких людях, как Екатерина Михайловна Хомякова.

Замужество сестры стало последним счастливым событием в жизни Языкова. Со следующего года болезнь всерьез принимается за нашего поэта, начинает окончательно его догрызать. В мае 1837 года парализованного Языкова мучительно долго перевозят из родового имения в Москву, из Москвы – в Германию. Два года он вообще не пишет стихов. Его перевозят от одного медицинского светила к другому, с одного лечебного курорта на другой. В общей сложности Языков проводит пять лет в стране своей студенческой мечты. «Что же делать, если обманула та мечта, как всякая мечта»? Тоска по родине измучила Языкова, Германия же за эти годы смертельно ему надоела.

В своих заграничных странствиях Языков встречается с Гоголем и обретает у его ног последнее свое пристанище. Очевидно, Языкову нужен был учитель, нужен был вожатый в литературе. Когда-то он не захотел пойти в подмастерья к Пушкину. Молодость и неразлучная с молодостью глупость сыграли тут свою роль. Потом долгие годы находился в умственном и моральном подчинении у Хомякова, которого решительно превосходил литературным талантом и, главное, литературной выучкой. (Таких-то именно вещей нельзя не чувствовать, даже если не отдаешь себе в них ясного отчета.) И вот наконец – Гоголь. Здесь все сошлось. На этот раз Языков не ошибся. Но было, к сожалению, уже слишком поздно.

В августе 1843 года Языков приезжает в Москву. «Наконец возвратился я на родину, на место: в Москву белокаменную, – пишет он в эти дни П. В. Киреевскому, – из немецкого люда и быта. Могу сказать, что я вышел на берег с океана вод, по которому пять лет носился, подобно утлой ладье! Намереваюсь усесться здесь порядком».

Жить ему оставалось три года, и, надо заметить, Языков с большой пользой проводит это время, успевая поставить в конце своего литературного пути эффектную точку.

Время возвращения Языкова – время журнальной войны между западниками и славянофилами, начавшейся в 1839 году и только теперь достигшей настоящего накала.

Для Языкова не было вопроса, к какой из враждуюших сторон примкнуть. Белинский, Чаадаев, Герцен не казались ему особенно умными или приятными людьми. Зная реальный Запад лучше любого из наших западников, Языков по совести не мог разделить их восторженного отношения к сей любопытной части света. Но по-настоящему раздражало Языкова презрительное отношение западников к своей стране, к ее святыням, к той «силе родного чувства», которую Языков наконец ощутил в себе перед концом. С тяжелым недоумением смотрел наш поэт на жидкую кучку передовых граждан России, которым казалось почему-то, «что они имеют не только право, но и обязанность презирать народ русский».

Очередная истерическая выходка Чаадаева, назвавшего на вечере у Павловых самого Ермолова «шарлатаном», переполнила чашу терпения Языкова.

«Я пришлю тебе стихи, написанные мною к Чаадаеву, – сообщает он брату Александру 27 декабря 1844 года. – Не правда ли, что этакая его наглость есть оскорбление общенародное, личное всем и каждому!! И что “и почто молчать”?»

Стихотворение «К Чаадаеву», равно как и другие полемические послания Языкова той поры, становятся важным этапом в его творчестве. Никто еще у нас не откликался так остро на актуальнейшие вопросы общественного бытия. При этом злободневность новых языковских стихов нисколько не вредит их художественности.

Свое ты всё презрел и выдал,

Но ты еще не сокрушен;

Но ты стоишь, плешивый идол

Строптивых душ и слабых жен!

В прошлом остаются натужные старания выискать новый оборот для старой мысли; на свое место возвращаются «электрический восторг» языковской поэзии, ее «звучная торжественность»… Языков снова летит!

На седьмом чтении мы вспоминали уже глубокомысленное изречение греческого старца Иоиля: «Если сделанное тобою добро просто не признают, то твое добро только обручено с наградой Божьей. Если же за добро ты получаешь неприятности, то добро твое стяжало венец». За свои полемические послания Языков стяжал чертову уйму неприятностей на этом свете, так что хоть какого-нибудь скромного венца от Царя Небес он, уж наверное, за них удостоился.

Один только Гоголь решительно приветствует новую ноту в творчестве Языкова и до конца поддерживает его на правом пути. Вся же прочая пишущая пером братия обрушивается на Языкова, как на заклятого своего врага. Особенно тяжелым стало для него, по-видимому, формальное отступничество Константина Аксакова и Каролины Павловой – двух людей, наиболее близких ему душевно в кругу московских славянофилов. Но если Каролина Карловна проявила в этом случае простительную женскую слабость: не стала вникать в суть разногласий между Языковым и московскими западниками, а просто жестоко обиделась на него за резкость отдельных выражений, допущенную в споре: «И я глубоко негодую, // Что тот, чья песнь была чиста, // На площадь музу шлет святую, // Вложив руганья ей в уста», то Константин Аксаков повел себя, как настоящий московский славянофил. Членам этого кружка стратегическое размежевание с западниками никогда не мешало активному соработничеству с ними в сфере тактических действий. Во всем обвинять отвратительное русское правительство, всегда жаловаться на цензурные притеснения, бороться до последнего издыхания за свободу слова, т. е. за свободу своего слова, а не за свободу слова для отъявленных реакционеров, подобных Руничу или Языкову, которые позорят Россию перед Западом своими реакционными выступлениями, которым давно следовало бы заткнуть рот… Впрочем, в своей книге «Трагедия русской философии» Н. П. Ильин подробно рассмотрел этот казус (в главе, посвященной творчеству И. В. Киреевского), так что нам с вами нет необходимости сегодня в эту тягостную тему углубляться.

В Москве белокаменной Языков остается доживать свой век, лишась какой бы то ни было моральной поддержки. Бухмейер пишет про эти бедственные последние два года в жизни Языкова, явно смягчая краски: «И единомышленники не всегда полностью сочувствовали крайности языковских суждений и резкости его выражений. Что же касается демократического лагеря, то для него Языков становится идейным врагом».

В том-то и дело, что единомышленников у Языкова в России 1845-го года совсем не оказалось (кроме застрявшего в Италии Гоголя, готовящегося издать «Выбранные места…» – и подвергнуться за них такому же остракизму, какому подвергся за полемические свои послания Языков). Что же касается «демократического лагеря», то тут все сказано точно. Легкая его кавалерия, в лице Герцена, объявляет полемические послания Языкова стихотворными «доносами», а самого Языкова, стало быть, доносчиком, сексотом. Вслед легкой кавалерии выступает тяжелая пехота – Белинский начинает неторопливую проходку по костям разоблаченного сексота Языкова, объясняя доверчивому читателю, что вся поэзия Языкова (прошлая, настоящая и будущая) никуда не годится: «Общий характер поэзии г. Языкова чисто риторический (хрясть!), основание зыбко (хрясть!), пафос беден (хрясть!), краски ложны (хрясть!), а содержание и форма лишены истины (хрясть! хрясть!)».

Полемические послания Языкова впервые опубликованы в 1871 году в апологетической статье «П. Я. Чаадаев», написанной племянником плешивого идола Жихаревым. В реальности 1845-го года языковские послания были типичной нелегальщиной, к каковой правительство наше тогдашнее относилось крайне недружелюбно и которая только самому автору могла причинить какие-то неприятности. Понятно, что густой чад «освободительной борьбы», в которую погружены были Белинский и Герцен, надежно закрывал от них реальность. Но литературоведы наши и сегодня продолжают утверждать, что Языкову не стоило писать своих посланий, в которых «не только резкость тона, но и реакционность высказанных убеждений, направленность их против людей, преследуемых властью», заслуживают и сегодня осуждения! Также отрицается нашими литературоведами и какая-либо художественная ценность полемических посланий Языкова. «Религиозная окраска, витийственная организация, архаичность лексики и синтаксиса призваны были подчеркнуть связь этих сочинений с жанром церковной проповеди и обличения, придать им тем самым особую весомость <…> Но прозвучали они не так, как [поэт] рассчитывал».

Разумеется, все это вздор. Витийственная организация, архаичность лексики и синтаксиса присутствуют в стихах Языкова с первых его шагов в литературе – это фирменный знак языковской поэзии, ее родовое отличие. Что же касается религиозной окраски, то ее в поздней поэзии Языкова нет – там присутствует подлинная религиозность. В том-то и сила полемических посланий, что их невидимо подпирают написанные одновременно с ними произведения иного толка. Мощные тяжелокованные стихотворения «Землетрясенье» и «Самсон», сюжеты которых взяты Языковым непосредственно из Священной истории, величавые «Стихи на объявление памятника историографу Н. М. Карамзину», в которых Языков пытается – и пытается не без успеха – взглянуть сквозь призму Священной истории на историю России… Поздние стихи Языкова (за единственным исключением, о котором сказано будет ниже) написаны человеком, который утвердился на камне веры и с равной высоты озирает различные жизненные явления – будь то греческий мальчик, восхищенный на небеса во время страшного шестимесячного землетрясения, опустошавшего Византию в V веке, при святом патриархе Прокле, будь то «религиозный мыслитель Чаадаев», в первой половине XIX столетия, при святителе московском Филарете, вменивший себе в обязанность презирать народ русский.

Иной читатель, пожалуй, спросит: «Не вы ли говорили совсем недавно, что жизнь поэта Языкова прошла за подготовкой к великому будущему, которое так и не наступило? Так может быть все-таки – наступило? Может быть, перед самым концом в творческой биографии Николая Михайловича произошел, так сказать, прорыв… Как вам кажется?»

Ох, не знаю, не знаю. Мне всегда нравились полемические послания Языкова. Чем же плохи такие, например, стихи из послания «С. П. Шевыреву»:

Твои враги… они чужбине

Отцами проданы с пелен;

Русь неугодна их гордыне,

Им чужд и дик родной закон,

Родной язык им непонятен,

Им безответна и смешна

Своя земля, их ум развратен,

И совесть их прокажена.

А эти вот стихи из послания «А. С. Хомякову» – они вообще как-будто сегодня написаны:

Несчастный книжник! Он не слышит,

Что эта Русь не умерла,

Что у нее и сердце дышит

И в жилах кровь еще тепла;

Что, может быть, она очнется

И встанет заново бодра…

Разве не прекрасны эти стихи? Чего в них не хватает, все есть… Да главного не хватает! Не хватает того Языкова, который в 1826 году призывал Россию, вспомянув о Рылееве, силы двинуть громовые на самовластие царей. Не хватает Языкова, который в 1824 году писал такие, например, стихи – вполне себе полнозвучные и, на чей-то вкус, тоже прекрасные:

Пред адской силой самовластья,

Покорны вечному ярму,

Сердца не чувствуют несчастья

И ум не верует уму.

Я видел рабскую Россию:

Перед святыней алтаря,

Гремя цепьми, склонивши выю,

Она молилась за царя.

И как бы ни были восхитительны отдельные строфы из послания «К Чаадаеву», полноте впечатления сильно вредит тот факт, что восемью годами раньше Языков отзывался о русском народе в таких выражениях, которых постеснялся бы, пожалуй, и сам Чаадаев:

Народ, привыкший в захолустье жить,

Почти бескнижный, очень суеверный

И закоснелый в рабстве.

Мы знаем, что Языков в конце жизни смог вспомнить о Боге, смог перейти из кабака прямо в Церковь. Честь и хвала ему за это! Но в полемических посланиях Языкова нет памяти о своем кабацком прошлом – есть пламенные инвективы по адресу малознакомых Языкову молодых людей, которые в конце 1844-го года нагло засели в кабаке, поплевывая из его окна на родную землю, презирая родной закон… Только вот люди эти могли бы, пожалуй, сказать Языкову: «Да мы, дядюшка, нашли этот превосходный кабак по твоим следам. Твои студенческие элегии осветили нам честную и тесную дорогу к нему, с которой мы теперь уже не сойдем. Оставь нас в покое, николаевский холоп, проваливай в свое болото, сексот. Поди прочь, отступник. Здесь сидят порядочные люди, среди которых не след тебе находиться».

Разглядеть в Белинском и Герцене своих собственных литературных племянников, раздавить Чаадаева сначала в себе самом и только потом уже – на бумаге, – вот это стало бы прорывом, вот это стало бы подвигом, достойным великого писателя!

Великого писателя из Языкова не получилось.

Не случайно же среди поздних его созданий затесалась маленькая поэма «Липы», написанная в последний год жизни, – в ней Языков с таким азартом обличил «свинцовые мерзости русской жизни» в николаевскую эпоху, что сам Герцен охотно поставил бы под этими «Липами» свою подпись. Перейдя из кабака в церковь, Языков не счел нужным менять привычно-негативного отношения к бюрократическому аппарату империи, к «казенному духу» правительственных учреждений. Не быв монархистом в юности, Языков и в зрелые свои годы не смог им стать. У Хомякова или у К. Аксакова нельзя было этому научиться (они сами были горе-монархисты); влияние Гоголя, повторюсь, запоздало… Поэтому, встречая в поздних стихах Языкова похвалы «родному закону», читатель должен представлять себе не свод законов Российской империи, составленный Сперанским, а какие-нибудь протоколы сельских сходов допетровской эпохи, в лучшем случае – годовой круг церковных праздников.

Языков и в полемических посланиях своих остается Языковым – честным русским патриотом, талантливейшим стихотворцем, сумбурным и слабым человеком, который так и не сумел стать в правильное отношение к своему таланту.

Главное отличие великого писателя от всех прочих в том только и состоит, что он чуть ли не от рождения, «по инстинкту и понаслышке» знает, что для его таланта полезно, что – вредно. Вредного он близко к себе не подпустит, бесполезное – обойдет стороной, за мельчайшей крупицей полезного – на Васильевский остров пешком доползет, расшибется в лепешку, чтобы его заполучить! Только так и никак иначе созидается крупная авторская личность.

Этого-то инстинкта и не хватило Языкову, который в поисках полезных влияний метался всю жизнь из стороны в сторону, который смог однажды предпочесть Пушкину Хомякова! Таких ошибок Аполлон своим подданным не прощает.

Сам Языков понимал лучше других, что великая цель, которую он ясно видел перед собой в дни юности, скрылась за тучами, что он давно сбился с пути. «Я сам чувствую, что я уже далеко не тот, каким был прежде некогда, – и еще дальше не тот, каким бы я должен быть в мои теперешние годы», – пишет он брату в июне 1842 года. Языков настолько в это время растерян, настолько подавлен, что готов признать правоту Белинского, громившего раз за разом поэзию Языкова в своих ежегодных литературных обозрениях.

«Белинский едва ли не прав в рассуждении меня», – пишет он брату в том же письме. Вот эта трезвость самооценки, давшаяся Языкову перед концом (и давшаяся дорогой ценой), вот эта, христианская по своей сути, строгость к себе, к результатам своего труда, – всё это и позволило нашему поэту еще раз полыхнуть перед концом, еще раз взлететь… Белинский же остался Белинским – человеком, который пишет десять страниц в полчаса и неизменно остается доволен качеством вышедшего из под его пера литературного продукта.

А ведь был и у Белинского шанс взглянуть со стороны на свою, с позволения сказать, творческую деятельность. Нашелся и на него свой критик, свой «мститель суровый», ясно показавший Белинскому, чего он на самом деле стоит! В год смерти Языкова (1846) впервые выступает в печати молодой критик Валериан Майков, брат известного нашего поэта. Начинает он с того, что пристально всматривается в творчество Белинского, – и обнаруживает странные вещи. В статьях Белинского вообще нет аргументации, они бездоказательны, этот автор просто гипнотизирует читателя потоком слов, просто глушит людей своим площадным красноречием и тащит за собой, куда там ему потребуется. Майков с удивительной ясностью показывает, что деятельность Белинского вредна, что результаты ее будут опустошительны для русской литературы. Во-первых, «мы не будем иметь никакого понятия о вопросах, решенных нашим диктатором, а будем только опасаться проговориться по этому поводу в чем-нибудь таком, что противоречит его приговору». Во-вторых, нас ожидает в ближайшем будущем засилие «безобразных доктрин, развитых из его же мыслей его же поклонниками». Пророчество, в сущности… Как же отнесся к этому пророчеству сам Белинский? Нормально отнесся, революционно-демократически. Никак не отнесся. Дело в том, что Валериан Майков на 24-ом году жизни трагически погиб: утонул, купаясь в одном из прудов Нового Петергофа, – и Белинский поэтому простил покойнику его «выходку», не стал плясать на его могиле. Да и некогда было ему громить в печати какого-то В. Майкова, мало известного читающей публике, – для Белинского пришло время петь свою лебединую песню: пришло время писать «письмо Белинского к Гоголю»…

В этом-то и состоит «ужасная разница» между нормальным человеком, каким был, при всех своих увлечениях и заблуждениях, Языков, и нормальным революционным демократом. Вы можете себе представить такого Белинского, который сумел бы однажды приостановить бег своего тупого и бурного пера, который сумел бы на минуту задуматься: «Как знать? Может быть, Майков и прав в рассуждении меня»? Ну, правильно. Это был бы уже не Белинский… Искренне надеюсь, что на наших чтениях мне не придется больше вспоминать про «этого всеблаженного человека, обладавшего таким удивительным спокойствием совести» (один из множества убийственных отзывов Достоевского о Белинском, каковых академическая наша наука, называющая Достоевского и Белинского одинаково «классиками русской литературы», предпочитает не замечать).

Заканчиваем наш разговор о Языкове. Мы заметили с вами, что второе рождение этого поэта не состоялось. С ним другое случилось – то, что иногда случается с хорошими людьми, выбравшими неправильную дорогу, угробившими отведенное им время на бессмысленные скитанья по закоулкам и задворкам жизни, – предсмертное просветление, последняя вспышка перед концом. Эта вспышка вполне примиряет нас с Языковым: без нее все было бы уж очень мрачно в его творческой биографии. Но она не придает языковской поэзии нового качества, не превращает ее в безусловную ценность.

Пушкин в свое время призывал не относиться слишком строго к поэзии Батюшкова: «Уважим в нем несчастия и не созревшие надежды». Что-то похожее следует нам думать и о Языкове.

Теперь займемся Каролиной Павловой. Поговорим о ее умной, опрятной поэзии. Задумаемся над ее подвижнической жизнью. Легко нам не будет. В русской словесности Каролина Павлова – явление нетипичное, событие редкое.

В истории нашей литературы было и есть множество поэтов, стремившихся в первую очередь отразить свое время, добиться признания в качестве лучшего, талантливейшого поэта своей эпохи. В таких стремлениях нет ничего позорного. Найти ту тысячную интонацию, по которой томятся сердца молодых современников, попасть на резонансную частоту, способную взорвать стих изнутри, вызвать в нем «то призрачное увеличение объема, которое существует в дрожащей струне», – непростая задача. Но, правду сказать, такая поэзия слишком много теряет потом, когда спадает волна, высоко поднявшая нашего поэта современности, когда другая волна приходит ей на смену.

На восьмом чтении мы утверждали, что на литературном небосклоне нет постоянных величин, есть величины убывающие и есть величины растущие. В целом это верно. Но существует узкий круг поэтов, над которыми время не властно, чье воздействие на читателя удивительно стабильно. Я говорю сейчас не про титанов, подобных Пушкину или Тютчеву (их-то значение непрерывно растет), – я говорю про скромных стихотворцев, принадлежащих ко второму или даже к третьему ряду нашей словесности, но которые сегодня читаются точно так же, как читались сто или двести лет назад. Небольшие, но постоянные величины. Люди, поверившие однажды в высшую целесообразность занятий поэзией и посвятившие этим занятиям всю жизнь без остатка. Поэты, утвердившие свой треножник не на чувствах, не на эмоциях («Не в чувстве истина. Гармония не в муке. // И пусты образы, коль нету в них науки», – писал по этому поводу Иван Дорофеев), а на разуме и методе. Одного такого стихотворца мы уже обсуждали на втором чтении – то был Хемницер. Вторым таким поэтом являлась, пожалуй, Анна Бунина, о которой мы вскользь упомянули на третьем нашем чтении. И вот только теперь, к концу десятого чтения, мы добрались до очередного такого поэта – добрались до Каролины Павловой. По всему видно, что в русской литературе поэты современности многократно превышают своим числом поэтов стабильности. К числу стабильных поэтов можно причислить, хотя и с оговорками, Майкова. Стабильным поэтом была у нас поздняя Ахматова (не случайно Адамович обмолвился однажды о том, что «Ахматова перекликается с Павловой»). Стабильным поэтом был Ходасевич. Кто следующий? Трудно вот так сразу добавить к перечисленным именам какое-нибудь еще. Таких вот именно поэтов было у нас немного.

В чем тут дело? Адамович продолжает: «В Ахматовой любишь не ее голос, – напряженный, трудный, сухой, – а ее манеру». Ну вот, теперь что-то начинает проясняться. «Голос» дается человеку при рождении, «манеру» человек вырабатывает себе сам. «Голос» – это природа, это талант, «манера» – это труд и дисциплина.

Стабильно высокое качество достигается в любой профессии кропотливым, изнурительным трудом. Поэт предан своему ремеслу и думает о нем 24 часа в сутки, поэт изучает лучшие образцы мировой поэзии и пытается им подражать, поэт делает 20–30 вариантов одной стихотворной строки – такой поэт создает произведения прочные, долговечные.

– Вот оно что! – обрадуется иной читатель. – Русские люди, как известно, ленивы и нелюбопытны, поэтому среди них так редко встречаются поэты, по вашему выражению, стабильные. Ведь вы именно это хотите сказать?

Я хочу сказать нечто другое. Русские люди (хотя бы в силу скверных климатических условий) вынуждены трудиться не меньше, а больше ближайших своих соседей. Но дисциплины и порядка в русской жизни действительно немного. Это не потому происходит, что рядовой русский человек ленив, нелюбопытен и вообще бездарен, а потому что он по-другому талантлив, чем рядовой немец или литвин. Порядок и дисциплина не кажутся нашему соплеменнику самой важной жизненной добродетелью.

«Угробить жизнь на то, чтобы создать 5–6 стихотворений даже не первоклассных, а только долговечных? Доставить радость какому-нибудь ученому филологу, который родится через двести лет после меня? Да не надо мне этого! Жизнь шире любого узкоспециализированного ремесла. Душа дороже».

Дюжинный русский человек охотно пристращается к занятиям поэзией в те только времена, когда поэзия оказывается в центре общественного внимания – но оказывается именно потому, что от поэта в нашем отечестве начинают по временам ожидать каких-то достижений, каких-то свершений, вовсе поэту не свойственных! Не будем ходить далеко – вспомним зацитированное до дыр изречение Е. А. Евтушенко: «Поэт в России – больше, чем поэт». Евгений Александрович в этом случае передал совершенно верно суть требований, которые по временам предъявляет поэту полуобразованная масса российских читателей. Поэт в России должен быть Гражданином (Учителем, Пророком, Вождем, Демиургом), поэт должен взлететь орлом в сером хламе мира, поэт должен лечь виском на дуло… Поэт должен, так или иначе, прокусить толстую шкуру обывателя – чтобы тот наконец вскочил с дивана, почесывая уязвленную часть тела и чертыхаясь. Поэт в России не должен быть только поэтом.

За 140 лет до Евтушенко Пушкин уловил это новое течение общественной мысли (обозначившееся довольно ясно в творчестве Рылеева) и так отозвался о нем: «У нас ересь. Говорят, что в стихах – стихи не главное. Что же главное? Проза?»

Вот момент, в котором необходимо разобраться до конца. Главное в стихах – стихи. Это совершенно очевидно. Это не обсуждается. Столь же очевидна и та простая истина, что среди других вещей мира стихи не самая главная вещь. Между двумя указанными очевидностями, как между двумя шеренгами вооруженных палками николаевских солдат, и совершает свое земное странствование поэт.

В любую историческую эпоху обыватель имеет перед глазами ясный образ главного – чего-то такого, с чем согласны все люди доброй воли на этой планете, чего-то такого, чему настоящий человек обязан отдать всю жизнь, все силы. Отвоевать Гроб Господень у агарян, раздавить гадину, освободить человечество от власти капитала, уничтожив кулачество как класс, остановить распространение ядерного оружия, победить любые формы расовой дискриминации, гомофобию и СПИД… Обыватель никогда не простит поэту того, что он занимается только своими стихами, а существеннейшими вещами мира, важнейшими его вопросами – не занимается. О чем бренчит? чему нас учит?

И это не самая последняя сложность. Поэт, вовлеченный так или иначе в дела мира, живущий среди людей и нуждающийся в их сочувствии, по временам начинает делать то, чего ждет от него обыватель: поэт начинает писать о главном. Поэт воспевает геноцид («Страна Муравия») и экологическую катастрофу («Братская ГЭС») или же, наоборот, протестует против всего этого… Но ведь в стихах главное – стихи. Отказавшись от трудного счастья быть только поэтом, писать для себя, печататься для денег, – отказавшись, другими словами, от «пустого счастья ста» в пользу химерического «счастья сотен тысяч», – поэт оказывается вдруг, среди детей ничтожных мира, именно в стихах ничтожнее всех! Поэт переходит из царства свободы в царство случайности, где возможны любые решения, любые поступки, где все нравственные понятия переворачиваются вдруг с ног на голову!.. Казалось бы ясно, что прославлять тирана – безнравственно, обличать же тирана и все его черные дела – высоконравственно. А на деле мы видим, что прославляющие Сталина стихи Заболоцкого и Пастернака, написанные в 30-е годы ХХ столетия, объективно чуть лучше написаны, чем современные им стихи Мандельштама, в которых поэт обличил Сталина, из-за которых поэт погиб…Утешаться в этой ситуации можно лишь тем, что «Горийская симфония», «Мне по душе строптивый норов…» и «Мы живем, под собою не чуя страны...» не самые лучшие вещи Заболоцкого, Пастернака и Мандельштама, что в творчестве этих поэтов есть что изучать и есть что любить, помимо вышеперечисленных попыток сказать о главном.

Но и это не последняя сложность. Допустим, поэт рано утвердился на мысли, что главное в стихах – стихи. Поэт пишет их для себя, поэт пренебрегает мнением посторонних лиц и тем самым автоматически оказывается в изоляции… И что дальше? Дальше вступает в ход поэтическая формула Баратынского:

Меж нас не ведает поэт,

Высок полет его иль нет,

Велика ль творческая дума.

Сам судия и подсудимый,

Скажи: твой беспокойный жар —

Смешной недуг иль высший дар?

Реши вопрос неразрешимый!

Одним из симптомов шизофрении признаются так называемые «сверхценные идеи». Не решусь назвать шизофрению смешным недугом, но чем же не сверхценная идея – вот эта вера в высшую целесообразность занятий поэзией, вера в то, что именно к этим занятиям ты именно призван? Вера в то, что все вокруг заблуждаются, все идут не в ногу – один ты обладаешь высшим даром… Разве мало было в истории искусства графоманов, претендовавших на всё это?

Теперь становится понятным, отчего столь редко встречаются у нас в России поэты стабильности. Рождению каждого из них должно было предшествовать редкое сцепление обстоятельств, редкое сочетание звезд. Ахматову, например, сделала таким поэтом ранняя встреча с Недоброво и Гумилевым – с двумя этими уникальными людьми, которые существовали в поэзии так, как существует в воде рыба. Мощное излучение двух этих творческих личностей и предопределило дальнейшую судьбу Анны Андреевны. На ее пути не повстречалось больше людей, способных сравниться с Недоброво и Гумилевым, способных поставить под сомнение правоту их жизненных установок.

Сложнее ответить на вопрос, что сделало таким поэтом Каролину Павлову. Жизнь ее изучена плохо… По-видимому, родной отец Каролины Карловны привлек ее внимание к занятиям экзотическим и бездоходным, внушил ей веру в высшую целесообразность подобных занятий – в общем, сделал для нее то, что сделали для Ахматовой Недоброво и Гумилев. Вполне необыкновенной и вместе с тем вполне типичной личностью был этот Карл Яниш! Один из множества «Карлов Ивановичей» в России ХIХ столетия: честный немец, настоящий саксонец, родившийся в России и относившийся к «этой стране» так, как обычно относятся к своей родине честные люди. Благородный идеализм, присущий лучшим детям германского племени, так удобно совпал в этом случае с идеальностью основных государственных начал, которой отмечены были в России царствования Павла Петровича и двух его сыновей. Карл Яниш, будучи по образованию хирургом, отказался от медицинской карьеры, ибо не хотел «быть виновным в смерти человека», и зарабатывал на хлеб преподаванием физики и химии в Медико-хирургической академии города Москвы. Не правда ли, в подобном отказе от действия – целая характеристика, насквозь просвечивающая эпоху и человека?

Нетрудно догадаться, каким безумным педагогическим экспериментам должен был подвергать свою старшую дочь подобный отец! Настоящим горем для него смогло стать то обстоятельство, что юная Каролина, свободно говорившая на семи-восьми главных европейских языках, не захотела откликнуться на его призыв – не захотела серьезно, профессионально, заняться астрономией!

Родившаяся в Ярославле (1807 год), Каролина Яниш в двухлетнем возрасте привезена была в Москву и прожила здесь большую, лучшую, часть своей жизни. Каролина Павлова – московский поэт. Это обстоятельство, как мы позже увидим, стало основополагающей причиной жизненной ее драмы. «Европейские», «петербургские» принципы, по которым выстроена поэзия Каролины Павловой, и московская среда, в которой ей приходилось эти принципы реализовывать и утверждать, плохо друг с другом сочетались.

Легче легкого расставить некие основополагающие вехи на жизненном пути Каролины Павловой. 1812 год, бегство семьи Янишей из Москвы, богатые впечатления, выпавшие на долю пятилетней Каролины в эвакуации. Разорение семьи, ставшее следствием наполеоновского нашествия. Смерть младшей сестры, оставившая Каролину Яниш единственным ребенком в доме ее родителей. Благотворное воздействие Елагиных-Киреевских, введших юную бесприданницу («черноокую и пышноволосую, но тощую») в салон Зинаиды Волконской. Роман с Мицкевичем. Предложение руки и сердца со стороны последнего. Отказ семьи. Бессмертное стихотворение «Когда пролетных птиц несутся вереницы…», которым Мицкевич откликнулся на невозможность семейного счастья с Каролиной Яниш. Документально зафиксированные восторги Александра Гумбольдта, проездом на Урал посетившего Москву и повстречавшего здесь в 1829 году «блестяще остроумную и широко образованную» фрейлейн Яниш. Переписка с Гете, одобрившим первые опыты Каролины Яниш в области стихотворного перевода…

Все эти события, значительные сами по себе, мало что говорят о поэзии Каролины Павловой. Подобно памятному нам персонажу «19 октября», Каролина Карловна воспитывала свой гений в тиши. Долгие годы она известна избранному московскому обществу только как переводчица, притом переводчица с русского языка на главные языки Западной Европы. Киреевский, которому принадлежит первый критический отзыв о Каролине Павловой в русской печати, пишет о ней в 1834 году буквально следующее: «Мне досадно видеть, что русская девушка так хорошо владеет стихом немецким; еще досаднее знать, что она так же хорошо, и, может быть, еще лучше владеет стихом французским и только на своем отечественном языке не хочет испытать своих сил!»

Первая книга стихов Каролины Павловой (в ту пору еще Каролины Яниш) была отпечатана в Лейпциге в 1833 году. В основном эта книга составилась из переводов русских поэтов на немецкий язык, но были в сборнике и оригинальные стихотворения Каролины Яниш, тоже немецкие. Киреевский, рецензируя сборник, отметил, что переводы двадцатишестилетней дебютантки «превосходят все известные до сих пор с русского на какие бы то ни было языки».

Следующая книга Каролины Павловой увидела свет в Париже в 1839 году. И тоже эту книгу составили переводы из лучших европейских поэтов (на сей раз не только русских) на французский язык, и тоже эти переводы дополнены были рядом оригинальных французских стихотворений Каролины Карловны.

Между двумя сборниками стихов, лейпцигским и парижским, совершилось замужество Каролины Яниш – вполне неудачливое, вполне злосчастное. Смерть богатого дядюшки (того самого, который десятью годами раньше наложил вето на брак племянницы с Мицкевичем: нечего, мол, двум нищим молодым людям вступать в брак и нищету плодить) в 1836 году превратила Каролину Яниш в одну из богатейших невест города Москвы. Явились охотники за приданым; наиболее успешным в компании этих лихих людей оказался Николай Павлов – вольноотпущенник, бывший актер, преуспевающий чиновник, самый модный российский беллетрист конца 1830-х годов, человек умный, предприимчивый, вполне бессовестный и бессердечный. За него-то в 1837 году выходит замуж тридцатилетняя Каролина Яниш.

Замужество, привыкание к новым обязанностям – обязанностям жены, хозяйки дома, хозяйки литературного салона. Рождение сына. Бескрайнее море новых забот, новых впечатлений, новых радостей и горестей. И только окунувшись в это море с головой, молодая женщина решается вдруг «испробовать свои силы на своем отечественном языке». Русский поэт Каролина Павлова рождается в Москве где-то между 1839 и 1840 годами – рождается удивительно поздно. Павлова вступает в поэзию в том возрасте, в котором большинство людей с поэзией навсегда заканчивает, – и является сразу готовым, зрелым поэтом. Огромная подготовительная работа, которая одна способна объяснить этот удивительный факт, останется навсегда скрытой от посторонних глаз.

На шестом чтении мы говорили о том, что атмосфера Золотого века русской поэзии довольно верно передана в шести стихах Языкова:

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познает,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полет;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес…

Летят по воздуху таинственные семена, языки пламени вспыхивают над самыми беспутными головами, огромные птицы на заре перекликаются и взлетают одна за другой… За этой необычной картиной наблюдает со стороны молодая девушка, одаренная «самыми разнообразными и самыми необыкновенными талантами» (ранний отзыв Киреевского о Павловой), и – остается в бездействии, сохраняет, как выразился бы Кирилл Михайлович Бутырин, трагическое спокойствие.

В августе 1826 года, когда Золотой век русской поэзии наступил фактически, Каролине уже исполнилось 19 лет; год смерти Пушкина – год ее тридцатилетия. Ни одной строчки русских стихов Каролины Павловой за эти десять лет – самых цветущих в ее жизни, самых продуктивных в истории русской поэзии – для нас не сохранилось. Воскреснувшая сила Каролины Павловой зрела для чудес медленно.

Когда же сроки исполнились, когда Каролина Павлова отважилась наконец «испытать свои силы на своем отечественном языке», благоприятное для поэзии время уже закончилось. Золотой век русской поэзии навсегда отошел в прошлое.

«Конечно, пушкинской весною вторично внукам, нам, не жить», – заметил в начале ХХ столетия Случевский. Умная Каролина Павлова лучше многих других понимала в 1839 году, что наступающее время – не лучшее время для стихов. Глухая осень пришла на смену стремительной пушкинской весне, плодоносному пушкинскому лету.

Баратынский, заканчивая свою гениальную «Осень» (а мы знаем, что в ход работы над этим стихотворением вмешалось «известие о смерти Пушкина»), дает картину омертвелого мира, дает картину мира, в котором Пушкина больше нет:

Зима идет, и тощая земля

В широких лысинах бессилья,

И радостно блиставшие поля

Златыми класами обилья,

Со смертью жизнь, богатство с нищетой —

Все образы годины бывшей

Сравняются под снежной пеленой,

Однообразно их покрывшей, —

Перед тобой таков отныне свет, —

обращается Баратынский к поэту, продолжающему жить и в творить в этом опустевшем мире, – обращается в первую голову к самому себе:

Но в нем тебе грядущей жатвы нет!

В этот-то полый мир вступает Каролина Павлова, эту-то скудную поэтическую почву, украшенную широкими лысинами бессилья, начинает она возделывать. Своим учителем в поэзии она избирает, конечно же, Баратынского («Меня вы назвали поэтом, // Мой стих небрежный полюбя, // И я, согрета вашим светом, // Тогда поверила в себя»). И что же начинает у нее получаться?

Рассмотрим небольшое стихотворение «Мотылек» – одно из ранних, дебютных русских стихотворений Каролины Павловой.

Чего твоя хочет причуда?

Куда, мотылек молодой,

Природы блестящее чудо,

Взвился ты к лазури родной?

Не торопитесь морщиться; все не так плохо, как вам показалось. Взгляните на первую строчку. Ну что, казалось бы: обычный четырехстопный ямб («Встает заря во мгле холодной…»), только с изуродованной третьей стопой.

В действительности перенос ударения в ней и создает для нас восхитительную иллюзию: мы видим реально запинающийся, неровный полет мотылька. И не говорите, что глупо спрашивать, «куда» летит молодой мотылек, заведомо летящих наверх, «к лазури родной». Эпитет «молодой», примененный к мотыльку, всего-то живущему день-два, может означать только одно – это мотылек, только что родившийся, только что выдравшийся из куколки. Вчерашняя гусеница летит к родной лазури, – но куда она в действительности летит? Почему небесная лазурь – родная для нее?

Не знал своего назначенья,

Был долго ты праха жилец;

Но время второго рожденья

Пришло для тебя наконец.

Упейся же чистым эфиром,

Гуляй же в небесной дали,

Порхай оживленным сапфиром,

Живи, не касаясь земли.

Поэт, собирающий свою скудную поэтическую жатву на широких лысинах бессилья, обязан быть предельно точным в выражениях. Здесь каждый колосок на счету. Что есть второе рожденье? В общем случае это то, о чем говорит одиннадцатый член Символа веры: «Чаю воскресения мертвых». Опуская в открытую могилу гроб с мертвецом, мы верим, что этот человек когда-нибудь снова поднимется, снова родится для жизни будущего века. Но чаемому нами чуду воскресения есть точная аналогия в природном мире: смерть гусеницы, временное ее пребывание в гробу куколки, конечная метаморфоза, превращающая жильца праха в новое крылатое существо. Стихотворение Каролины Павловой, коснувшись краешком этой вечной темы, уходит в сторону. Оно о другом.

Не то ли сбылось и с тобою?

Не так ли, художник, и ты

Был скован житейскою мглою,

Был червем земной тесноты?

Средь грустного так же бессилья

Настал час урочный чудес:

Внезапно расширил ты крылья,

Узнал себя сыном небес.

Покинь же земную обитель

И участь прими мотылька…

Тема о художнике, о его месте в мире – постоянная тема Каролины Павловой. Есть даже избыточность в том упорстве, с которым Каролина Павлова снова и снова к этой теме возвращается. Все-таки ее поэзия – сделанная поэзия, а не рожденная. При всех своих очевидных и общепризнанных достоинствах («Стихи К. Павловой отличают глубина духовного переживания, тонкая и богатая музыкальность, высокое поэтическое мастерство», – сказано в издательской аннотации к сборнику 1964 года – лучшему изданию стихов Каролины Павловой, которым мы на сегодняшний день располагаем), эта поэзия насквозь рационалистична, «насквозь пронизана мыслью»; эта поэзия прямо отравлена мыслью – мыслью одиночной, мыслью неподвижной, мыслью больной. По справедливому замечанию советского филолога Павла Громова, тот тип «одноцентренности» (термин Фета, удачно примененный Громовым к поэзии Каролины Павловой), который поэтесса стремилась осуществить в своем творчестве, «почти с логической прямолинейностью обуславливает решительно все в стихе его заданием, замыслом».

Конечно, такая поэзия – яркий пример выхода на «тропинки, топкие, всё суживающиеся», конечно, эта поэзия – «послепушкинская». Но после смерти Пушкина у русской поэзии не оставалось более достойной, более магистральной линии развития, чем эта. Сверхчеловек, занесший нам несколько песен райских, покинул землю, пришло время для поэзии просто человеческой. Труд и горе, пытка беспощадного самоанализа, рефлексия, рефлексия, рефлексия… По-другому нельзя было жильцу праха проникнуть на пушкинскую территорию, захватить и удержать свой личный плацдарм на дальнем, на бескрайнем пушкинском берегу. В том-то и состоит простое величие творческого метода Каролины Павловой, «что она пытается осуществить новые поэтические тенденции, сохраняя прямые, явные связи с предшествующей, пушкинской эпохой» (П. П. Громов). Вперед к Пушкину! Время второго рожденья может еще наступить для русской поэзии, новый Пушкин может еще к нам спуститься. Всего-то и нужно – честно трудиться на своем пятачке, надеяться, верить, ждать.

А вот другое стихотворение Каролины Павловой о поэзии и о поэтах – более раннее даже, чем «Мотылек»:

Есть любимцы вдохновений,

Есть могучие певцы;

Их победоносен гений,

Им восторги поколений,

Им награды, им венцы.

Довольно обычные стихи. Я бы назвал их описательными. Посмотрим, что будет дальше.

Но проходит между нами

Не один поэт немой… —

вот странный поворот темы! «Поэт немой» – это, что ли, такой поэт, который стихов не пишет? Разве это хотела сказать Каролина Павлова? Ну да, именно это она и хотела сказать. Герои ее стихотворения – «молчаливые» люди, люди «с сокровенною душой»: «их призванье, их уменье – слушать ночью ветра пенье и влюбляться в луч звезды».

Выходит, содержание этого стихотворения – конфликт между «могучими певцами», имеющими «высокие труды», и такими людьми, которые вовсе стихов не пишут, но обладают четко выраженной поэтической личностью и способны вообще к поэтическому восприятию мира. Конфликт между актуальной поэзией и поэзией потенциальной… Но ведь это надуманный конфликт?

Конфликт надуманный, бесспорно, но в стихах Каролины Павловой этого именно конфликта нет. Они о другом. Смысл стихотворения раскрывается в последней строфе, поражающей и покоряющей нас новым неожиданным поворотом мысли:

Не для пользы же народов

Вся природа расцвела:

Есть алмаз подземных сводов,

Реки есть без пароходов,

Люди есть без ремесла.

Стихи Павловой говорят о возможном высоком достоинстве человеческой личности, которая ведет неприметную жизнь и не имеет «трудов», претендующих на общественное признание.

Мы ведь не располагаем точными научными методами, позволяющими оценивать людей, различать людей по их достоинству. Евангелие прямо запрещает нам отрицательную оценку («не судите, да не судимы будете»), оставляя вопрос о положительной оценке открытым. Но люди остаются людьми: они хотят знать, с кем они имеют дело. Любая историческая эпоха вырабатывает свой критерий оценки человеческой личности, во всяком случае – предлагает образцы, которым законопослушный член общества старается соответствовать. Образцовый человек буржуазно-демократической эпохи – человек, приносящий пользу, деловой человек, человек с ремеслом.

Демократическая эпоха, по сути своей, глубоко поэзии враждебна. «Вакансия поэта» сохраняется в ней временно, сохраняется по инерции, идущей из прежних, более благоприятных для поэзии эпох… В дни общенародных торжеств сидит в президиуме собрания человек, получивший за стихи Нобелевскую премию или орден Ленина, – и приветствует собравшихся «от лица деятелей культуры», говорит собравшимся, из которых ни один стишками не занимается и не интересуется: «Правильной дорогой идете, товарищи!»

Каролина Павлова дерзко противопоставляет образцовому человеку надвигающегося железного века своего человека – человека без ордена и без премии, человека без статуса, человека без ремесла… Ни о какой актуальной поэзии, ни о каких «могучих певцах» не было бы речи, когда бы не существовала в мире невидимая армия поэтов потенциальных, поэтов немых, подготавливающих почву для актуальной поэзии, создающих для нее питательную среду.

Заметим сразу, что Каролина Павлова не выступает здесь каким-то первооткрывателем. «Блажен, кто молча был поэт…» – это Пушкин еще в 1824 году сказал. О возможном высоком достоинстве личности, не выставляющей себя напоказ, не претендующей на награды, писал раньше Павловой Баратынский:

Где искрометные рубины,

Где перлы светлые нашли?

В глубоких пропастях земли,

На темном дне морской пучины…

Баратынский же в 1835 году дал в стихотворении «Последний поэт» впечатляющую картину угрозы, надвигающейся на культурный мир с передового Запада:

Век шествует путем своим железным,

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

На семь лет раньше Пушкин дал яркую характеристику современного человечества, с его устрашающе низким уровнем эстетического и нравственного развития:

Тебе бы пользы всё – на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь…

«Лорд Байрон был того же мненья; Жуковский то же говорил…» В общем, Каролина Павлова взяла в разработку немодную, поднадоевшую читателю тему – тему, которой занимались до нее крупнейшие писатели земли.

Что нового можно было рассказать о художнике и о его судьбе в 1839 году, после Пушкина, Гоголя, Баратынского, Лермонтова, Жуковского, после немецких романтиков, даже до излишества данную тему разрабатывавших? Паскаль так отвечает на этот коварный вопрос: «Пусть не корят меня за то, что я не сказал ничего нового: ново уже само расположение материала». «Разум неистощим в соображении понятий, как язык неистощим в соединении слов», – вторит Паскалю Пушкин. Великие новые книги получаются из старых слов, расставленных великим писателем по-своему… «Большое дарование надо иметь, чтобы старое, давно известное обновить и свежие красоты в нем открыть и схватить, – развивает ту же тему Катенин. – Мудрено возделывать вспаханную землю». Одни только немудреные художники постоянно ищут в искусстве оригинальных тем, гоняются за новыми словечками, новыми идейками, ибо, по точному слову поэта, «за новизной бежать смиренно народ бессмысленный привык».

Тема о художнике – старая тема, но для Каролины Павловой эта тема не чужая. Ею она заболела в юности, ею занималась по настоятельной внутренней необходимости и в зрелые свои годы. Это ее собственная тема. Заговорив о художнике, она рассказывает в результате о человеке, дает свою собственную концепцию всегда уникальной, всегда новой человеческой личности.

Главный труд Каролины Павловой – роман «Двойная жизнь», законченный в 1847 году. Здесь Каролина Павлова дерзко вступила в творческое состязание с Новалисом. Как и «Генрих фон Офтердингер», «Двойная жизнь» представляет собой «портрет художника в юности»; одинаково в этих двух романах проза перемежается стихами. Но реальность описана в романах Новалиса и Каролины Павловой – разная.

Прозаическая часть «Двойной жизни» повествует о том, как состоятельную московскую барышню Цецилию фон Линденборн выдали замуж за явно неподходящего молодого человека, охотника за приданым, попутно уведя у нее из-под носа подходящего жениха. Вторую линию романа составляют стихи, раскрывающие внутренний мир главной героини.

В романе Новалиса социум и Природа неизменно сочувствуют нарождающемуся поэту; мир воображения героя и события его реальной жизни прекрасно друг с другом взаимодействуют, дополняя и объясняя друг друга. В романе Каролины Павловой реальная жизнь московского общества ставит, по сути дела, шлагбаум перед поэтом нарождающимся, хоронит его окончательно в братской могиле поэтов «немых». Оно по-своему великолепно, это московское общество, здесь кипит какая-то изощренная, таинственная, хищная жизнь, – но вот поэзии в этом обществе не придают решающего значения. Богатые залоги, которыми наделена душа Цецилии, никому здесь не нужны. Роман «Двойная жизнь» дает портрет такого художника в юности, которому не суждено стать в зрелости художником. Подобное развитие событий исключено.

Кто-нибудь заметит, пожалуй, что бедняжка Цецилия, заеденная средой, выглядит довольно тускло на фоне блистательного Генриха фон Офтердингера.

Отчасти это так и есть. Но только отчасти. В Цецилию и в Генриха вложен одинаково личный опыт их создателей, эти два героя одинаково автобиографичны. Новалис, заставший на взлете Золотой век германской культуры, поведал о своем ликующем, ввысь устремленном мирочувствии, Каролина Павлова, заставшая Золотой век культуры русской в его изнеможении, в его ущербе, поведала о своем жизненном опыте так же честно и так же точно.

Роман «Двойная жизнь» имел у читателей некоторый успех, но ведущие литературные критики той поры встретили его сдержанно. Славянофил Шевырев усмотрел главную слабость романа в том, что жизнь московского общества, изображенная в прозаической части романа, – «остов жизни, а не жизнь». Каролина Павлова, имея вообще «германское направление мысли», не смогла разглядеть в жизни московского общества положительных ее сторон. Взгляд писательницы на московскую жизнь – взгляд специфически германский. По сути дела, это клеветнический взгляд. В лучшем из возможных миров, каким является по мысли московского славянофила город Москва, не бывает у талантливых девушек проблем с самореализацией! Графиня Ростопчина, главный, так сказать, наездник московского Пегаса, служит тому живым примером и решающим подтверждением…

С другой стороны, либерально-западнические «Отечественные записки», положительно оценив сатирическое изображение московского общества у Павловой, усмотрели главную слабость романа именно в образе Цецилии. Павлова, по их мнению, чересчур опоэтизировала эту бесполезную личность, склонную «к уединению, к чувствам и действиям, отличным от общих чувств и действий». (Под «общим чувством» следует здесь понимать чувство ненависти к проклятому самодержавию, под «общим действием» – чтение статей Белинского.)

Формально Каролина Павлова принадлежала к славянофильской партии. Со всеми старшими славянофилами ее связывали давние дружеские отношения, в славянофильских изданиях она по-преимуществу печаталась. Казалось бы, и у настоящего западника не могло быть серьезных претензий к высокообразованной москвичке, имевшей деловые связи с передовыми литературами Запада, бывшей по отцу немкой, по матери же – полуфранцуженкой-полуангличанкой!.. На деле мы видим, что славянофилы и западники в 1847 году равно отчуждены от Каролины Павловой, равно от нее удалены. И это только начало.

В стихотворении 1850 года Каролина Павлова обращается к возможному (на тот момент – вполне уже невозможному) читателю с признанием, на мой взгляд единственным в истории русской литературы:

Изволь; вступлю я в новое знакомство,

Вступлю с тобой в душевное родство;

……………………………………………………

Всё объясню: пишу не для потомства,

Не для толпы, а так, для никого.

Знать, суждено иным уж свыше это,

И писано им, видно, на роду,

Предать свои бесценнейшие лета

Ненужному и глупому труду…

Пишу для никого… Ошеломляющая горечь этого признания кому-то может показаться неоправданной. Все-таки и у нашей Мавры были лавры; все-таки к поэтическому творчеству Каролины Павловой с неизменным сочувствием относились Киреевский и Баратынский, все-таки Фет в 40-е годы, до отъезда своего из Москвы, «всегда старался прийти к Каролине Карловне Павловой, пока в кабинете не появлялось сторонних гостей. Тогда по просьбе моей она мне читала свое последнее стихотворение, а я с наслаждением выслушивал ее одобрение моему». Большим почитателем ее таланта был граф А. К. Толстой.

Конечно, это так. Настоящие знатоки дела всегда видели в Каролине Павловой незаурядного поэта. Но с середины 40-х годов тон в русской литературе начинают задавать совсем другие люди. Именно в эти годы происходит в нашей литературе решающий перелом, решающая ошибка в выборе пути.

Блок, как мы помним, обозначил этот переломный момент предельно просто: «Пришли Белинские…» Розанов же с замечательной ясностью назвал качество, которое впервые внесено было Белинским в русскую литературу, – «окаянством слова, окаянством отношения к вещам, окаянством отношения к людям и лицам».

Я совсем не хочу делать из Белинского какого-то всероссийского демона-разрушителя. Белинский был человек, и человек простой. Кабинетный мечтатель, энтузиаст самородного добра. Человек, игравший в преферанс по четверть копейки за вист (и постоянно проигрывавший), ругавший по-матерну Христа, смиренно лечившийся от дурной болезни, называвший в доверительных разговорах с друзьями «хорошей вещью» гильотину. Одним словом, просветитель. Будь он действительно каким-нибудь гением злого художества, талантливым выразителем одной из разновидностей мирового зла, то и сегодня нашлись бы у него читатели, как находятся сегодня свои читатели у маркиза де Сада или у нашего Сологуба. Но у Белинского сегодня читателей нет, его давно уже никто не читает. Мавр сделал свое дело и навсегда сошел со сцены. – Проблема не в Белинском. Проблема в читающей России, точнее сказать – в ее людях; проблема в нас самих. Как же сильно томилась российская общественность по «окаянству слова», если с такой оголтелой жадностью накинулась на статьи Белинского при первом их появлении в свет! Пусть перо тупое, пусть бескостно-серая манера письма, пусть десять страниц в полчаса – все равно давай сюда!!! Вот чего нам не хватало, вот чего просила душа! Давай еще!! Еще давай!! Любо…

Но не будем отвлекаться. Я заговорил опять о Белинском, о котором обещал никогда больше не вспоминать, лишь потому, что «окаянство отношения к людям» проявилось в русской литературе с впечатляющей силой именно по отношению к Каролине Павловой. Российское культурное сообщество дружно ополчилось против Каролины Карловны и просто выперло ее из своей среды, а заодно уже – из родной страны.

И не Белинский, надо заметить, был застрельщиком этой акции. Творчеством Каролины Павловой «великий критик» почти не занимался: два-три раза упомянул о ней в своих статьях как о переводчице – и упомянул одобрительно. Русское культурное сообщество, восхитившись раз и навсегда умением Белинского «обрывать с вороны павлиньи перья», заразившись от него «окаянством отношения к людям и лицам», выбрало первый объект для совместной антикультурной акции, для совместной веселой травли – самостоятельно.

Почему же этот выбор пал именно на Каролину Павлову? Ну, она успела к середине 40-х годов составить себе значительное литературное имя. Она была на виду. При этом она, как и героиня ее романа, не разделяла «общих чувств и действий»; она была русским человеком только по духу, а не по крови; бытовое поведение Каролины Павловой могло казаться (и казалось) туземным обитателям старой русской столицы несколько экстравагантным. Бытовая роскошь, которой окружена была с недавних пор Каролина Павлова, тоже не прибавляла ей популярности в глазах людей. Кого же было и травить им всем скопом, как не оказавшегося на виду чужака, чужака-выскочку, чужака-одиночку?..

В мемуарной литературе, описывающей жизнь московского общества в 40-е годы, фигура Каролины Павловой очень заметна. И всеми без исключения мемуаристами эта фигура подается в одинаковом ключе – в ключе комическом. Глумливое, откровенно хамское изображение поэтессы в известных воспоминаниях Панаева не вызывает удивления: Панаев, в силу природных своих качеств, и не мог писать по-другому. Но в мемуарах, составленных культурнейшими русскими людьми, – Чичериным, например, или Никитенко, – перед нами предстает примерно такая же, как у Панаева, несуразная, гротескная фигура поэтессы… Более того. Старшие наши славянофилы, обнимавшиеся с Каролиной Павловой прилюдно, посвящавшие ей в периодических изданиях того времени различные послания и мадригалы, в частной своей переписке дают ту же картину, изображают ту же комическую фигуру. Поразительное единодушие! Тысячеустая Москва, белокаменная и златоглавая, вещает про Каролину Карловну Павлову едиными устами, единым сердцем от нее отвращается…

Какие же недостатки Каролины Карловны сделали ее посмешищем в глазах людей? Таких недостатков было, собственно говоря, три. О них все наши мемуаристы упоминают.

И во-первых, Каролина Павлова была тощей. Хорошего же человека должно быть много. Правильно?

А во-вторых, эта дамочка неестественно себя вела. Держалась, как какая-нибудь леди Локлевен у Вальтера Скотта: величественно и строго. Никакого тебе демократизма, никакой души нараспашку… Все разговоры ни о чем – про какого-то Гумбольдта, про какого-то Гете, про свое с ними знакомство… Напыщенная особа!

Третье, и самое серьезное обвинение против Каролины Павловой, заключается в том, что эта женщина душила людей своими стихами. «Она не без дарования, – сообщает про Павлову Никитенко, – но страшно всем надоедает своей болтовней и навязчивостью. К тому же, единственный предмет ее разговора это она сама, ее авторство, стихи. Она всякому встречному декламирует их, вернее, выкрикивает и поет». Яркую характеристику павловской манере чтения дает также Соболевский: «…Эдак воет лишь волчица, //Когда берут у ней волчат».

Трудно понять, как умудрялась наша героиня сочетать «величественность» с «навязчивостью», «напыщенность» – с «болтливостью»? По поводу же декламирования своих стихов всякому встречному, современная исследовательница творчества Каролины Павловой И. Б. Роднянская справедливо замечает: «Павлова, как многие поэты, работала “с голоса”, отсюда потребность декламировать свежесочиненное с выраженной акцентуацией (“завываниями” и “выкриками”), выверяя звучание на слушателях». В навязчивости Каролины Павловой следует видеть акт доверия к людям, посещавшим ее салон (напомню, на всякий случай, что это был литературный салон), – на их суд выносила она самое важное, что у нее имелось: новые стихи. Она верила в способность московской публики правильно оценить их. Ей казалось почему-то, что эти люди – взрослые, что они – просвещенные… И, как мы видим из воспоминаний Фета, Каролина Павлова могла говорить с окружающими не только о себе и о своем авторстве. «По просьбе моей она мне читала свое последнее стихотворение, а я с наслаждением выслушивал ее одобрение моему». Чужие стихи интересовали Каролину Павлову не меньше, чем свои… Роднянская уточняет: «Литература – впечатления от нее, разговоры о ней – была захватывающей атмосферой ее существования; ни светские развлечения (она отлично танцевала), ни позднейшие семейные обязанности, ни общение с природой (подмосковные прогулки, езда верхом) не могли соперничать с этой страстью».

Страсть к литературе которую тщательно скрывал от посторонних Пушкин (вспомним автобиографичный образ поэта Чарского в «Египетских ночах»), которую тщательно скрывал от посторонних Лермонтов (говоривший на публике о чем угодно, но только не о литературе), сделала из Каролины Павловой посмешище, превратила ее фактически в «городскую сумасшедшую» города Москвы. Если бы она умеренно интересовалась литературой социально значимой, т. е. модной, – т. е. той литературой, которой все интересуются, – если бы она почитывала «на сон грядущий» Жорж Занда и Белинского, Сю и Гейне, ей бы это сошло с рук. Но интересоваться какими-то Новалисами-Мовалисами, о которых ни один порядочный человек и не слыхивал ничего, – это был явный перегиб. Подобное безрассудство могло бы еще проститься поэту-мужчине. Женщину со столь дикими вкусами московское общество вытерпеть не могло.

В начале 50-х годов в жизни Каролины Павловой происходит решающий слом. Павлов Николай Филиппович, получив от жены доверенность на управление всем семейным имуществом, потихонечку проигрывает в карты ее огромное состояние. Когда же Каролина Карловна, узнав про свою беду, взяла с мужа слово не брать больше в руки проклятых карт, Николай Филиппович, верный слову, продолжил игру через подставных лиц. Жену он разорил до нитки. Попутно выяснилось, что Павлов уже несколько лет проживает в параллельном браке с молодой родственницей и компаньонкой Каролины Карловны… События развиваются стремительно, ничего уже нельзя в них исправить или изменить. Застигнутая врасплох, Каролина Павлова мечется по городу и совершает ряд лишних поступков («надо же что-то делать!»), в частности – подает жалобу на мужа московскому генерал-губернатору Закревскому. Закревский, разумеется, не может вернуть Каролине Карловне ее денег, зато он давно имеет зуб на Павлова за одну его эпиграмму и, пользуясь случаем, сводит с ним личные счеты. Николая Филипповича сажают на несколько дней в долговое отделение, обыскивают его кабинет (под предлогом выяснения, не шулер ли он, не держит ли у себя в столе крапленых карт) – и находят у Павлова в кабинете целый воз антиправительственной литературы. Тогда уже Закревский с чистым сердцем закатывает Н. Ф. Павлова в административную ссылку.

Первого апреля 1853 года Павлов в сопровождении жандарма отбывает в Пермь, навеки присоединяя свое имя к величавому мартирологу «мучеников самодержавия». Московские западники и московские славянофилы, как это и было принято в их среде, срочно объединяются «против правительственного террора»: Хомяков и Чаадаев, Чичерин и Шевырев совокупно провожают Павлова в ссылку, обещают хлопотать о нем перед правительством, предлагают обильную материальную помощь… Разоренная до конца и до конца опозоренная, Каролина Павлова остается одна перед лицом московского общества. Какое-то предельное отторжение от Каролины Павловой, какое-то ликование по поводу постигших ее несчастий воцаряется в нем в это время, какие-то хамские куплеты сочиняются по ее адресу местными талантами и распеваются на всех углах:

Ах, куда ни взглянешь,

Всё любви могила!..

Мужа мамзель Яниш

В яму посадила…

К лету 1853 года мадемуазель Яниш уже 16 лет звалась, на свою беду, мадам Павловой, но цепкая память московского жителя помнит, кто она есть на самом деле. Чужестранка. Мамзель. Иван Сергеевич Аксаков считает, что Каролина Павлова в этой печальной семейной истории навеки «потеряла имя». Грановский в одном из писем той поры называет ее «чудовищем». Старик Аксаков один упрямо честит Павлова «подлецом» и возмущается поведением своих молодых друзей, принимающих подлеца Павлова «с отверстыми объятиями», но Сергей Тимофеевич – человек отживший. Ему невдомек, что на дворе «мрачное семилетие», что все порядочные люди задыхаются в его атмосфере. Сергей Тимофеевич не понимает того, что «Николай I погубил тысячи», не понимает, что «Филарет погубил тьмы», не замечает правительственного террора, правительственного гнета не чувствует – ничего не понимает! Старенький, как говорится. Пусть пишет и дальше про свою рыбалку, про свою ружейную охоту…

К концу года Павлов получает от правительства прощение, и уже в декабре «эта (по оценке Кошелева) жертва неслыханного произвола» возвращается в Москву. Жена же его еще в июне навсегда оставляет родной город – бежит от позора, забрав с собой родителей и сына.

Для Каролины Павловой начинаются годы странствий. Долгих пять лет она скитается по миру. В ходе этих скитаний (совершаемых «на медные деньги», в не слишком комфортабельных условиях) умирают ее престарелые родители, а подрастающий сын возвращается к отцу. В отличие от голи перекатной Каролины Карловны, Николай Филиппович занимает после развала своей семьи прочное положение в обществе, становясь редактором и издателем крупных ежедневных газет – сначала «Нашего времени», затем «Русских ведомостей».

Петр Андреевич Вяземский, «тирану враг и жертве верный друг», помогает Павлову в этом устройстве: находит для него начальный капитал, пробивает, через зятя своего Валуева, правительственные субсидии… Павлов, как и всякий другой «мученик самодержавия» в России, не может остаться в неизвестности, и никогда подобный человек в России, по картинному выражению Клюева, «не будет голым». До самой смерти своей (в 1864 году) этот муж совета будет востребован родною страной, будет ею накормлен, утешен, обут и одет. Конечно, юному Ипполиту Павлову лучше, надежнее находиться при отце.

К тому же в жизни родительницы юного Ипполита случается тягостное любовное потрясение. В Дерпте в 1854 году сорокасемилетняя Каролина Павлова встречает Бориса Исааковича Утина – будущего либерального адвоката, сына богатейшего винного откупщика, а на ту пору – двадцатипятилетнего студента. Повстречав этого многообещающего юношу, Каролина Павлова переживает чувство, которое назовет впоследствии в стихах «тягостной блажью».

Сразу отмечу, что за годы странствий Каролина Павлова сочинила лучшие свои вещи из числа сохранившихся для нас: двенадцать стихотворений «утинского цикла», «Разговор в Кремле», поэму «Кадриль», цикл путевых набросков «Фантасмагория». Позор старческой любви не надломил, к счастью, Каролину Павлову, но несколько снизил пафосность, вредившую ее стихам прежде, добавил им теплоты и человечности, сделал ее стихи проще, конкретнее.

Прошло сполна все то, что было,

Рассудок чувство покорил,

И одолела воли сила

Последний взрыв сердечных сил.

………………………………………………

Как долго грудь роптала вздорно,

Кичливых прихотей полна;

И как все тихо, и просторно,

И безответно в ней до дна.

Я вспоминаю лишь порою

Про лучший сон мой, как про зло…

«Художник – ведь это чудовище!» – восклицает Павлова в своей «Фантасмагории», написанной в те годы, когда поэтесса смогла прервать свой «лучший сон», смогла наконец оторваться от своего бесценного Утина… Каролина Карловна видит теперь (не может не видеть), что позор ее последней любви пошел ее стихам на пользу, – и простодушно называет себя «чудовищем», присоединяясь тем самым к ранней оценке собственной персоны, произведенной Грановским… Оценка одна, но люди-то разные. Что мог знать о поэзии и о поэтах Грановский? Чего не знает о них теперь Каролина Павлова?

Заслуживает внимания время, проведенное Каролиной Павловой в Петербурге. Тот же Грановский в августе 1854 года с сердечным прискорбием сообщает своим конфидентам, что стихи Каролины Павловой «производят фурор» в столице. Действительно, Каролину Павлову принимали в нашем городе хорошо. Тютчев с одобрением отзывался о ее стихах, Щербина восторгался ими… Но в Петербурге, как и в любом другом городе России, ей нельзя уже было оставаться. Здесь ее ожидала долговая тюрьма – та самая «яма», в которую она, по общему мнению, посадила однажды своего мужа.

В Швейцарии в 1857 году Каролина Павлова знакомится с Александром Ивановым, сдруживается с ним, пишет после его смерти, вскоре последовавшей, интересные «Воспоминания…» о художнике. В них она, в частности, замечает: «Нет ничего выше сопротивления духа всякому житейскому бедствию и горю».

В конце 1858 года Каролина Павлова окончательно перебирается на жительство в Германию, поселяясь, как сообщает современный Биографический словарь, «в Дрездене и под Дрезденом». Ну, сначала-то она поселилась именно «под Дрезденом» – там можно было снять жилье попроще и подешевле. Каролина Карловна находит для себя угол в доме немецкого ремесленника, столяра, подсаживается к краю стола, за которым хозяйская семья вкушала в положенное время свой честный картофельный суп, раскладывает рукописи, принимается за работу: пишет и переводит стихи.

В этом-то углу Каролину Павлову посещает редкий гость из России – неизменно напыщенный Иван Сергеевич Аксаков. В письме к родным Аксаков дает, по отзыву советского литературоведа Коварского, «замечательную характеристику Каролины Павловой и жизни ее за границей». Приведу эту «замечательную» (во всяком случае, очень длинную) характеристику, вдвое ее сократив.

«…Был я в Дрездене, провел там три дня и был зачитан Каролиной Карловной Павловой. Она, разумеется, обрадовалась мне чрезвычайно, но через десять минут, даже меньше, уже читала мне свои стихи <…> Она совершенно бодра, весела, счастлива, довольна собой в высшей степени и занята только собой. Это такой любопытный психологический субъект, который заслуживает изучения. Казалось бы, катастрофа, ее постигшая, несчастье, истинное несчастье, испытанное ею, разлука с сыном, потеря положения, имени, состояния, бедность, необходимость жить трудами, – все это, казалось бы, должно сильно встрясти человека, оставить на нем глубокие следы <…> ничуть не бывало, она совершенно такая же, как была, не изменилась ни в чем, только постарела, а все случившееся с нею послужило только поводом и материалом для ее стихов <…> Это удивительно! В этой преисполненной талантом женщине все вздор, – нет ничего серьезного, задушевного, глубокого, истинного и искреннего, – там на дне какое-то страшное бессердечие, какая-то тупость, неразвитость. Душевная искренность у нее только в художественном представлении, вся она ушла в поэзию, в стихи <…> Про нее можно сказать, что она вся отравилась художеством и что поэтому в ней не осталось ни одного живого, здорового местечка, ни одного свободного человеческого движения».

Ну и так далее. Фет, близко знавший Константина и Ивана Аксаковых, встретился с их отцом поздно; впечатление от этого позднего знакомства Фет выразил одной меланхолической фразой: «В тысячу раз умнее своих детей». Ум-то у Сергея Тимофеевича был самый обычный, средний ум (Аксаков являлся прекрасным стилистом, бытописателем, наблюдателем природы – всем, чем угодно, но только не мыслителем), необычной была всегдашняя готовность его славянофилов-сыновей говорить и писать о людях гадости. Какая религия могла их этому научить? Конечно, они были образованнее своего отца и, на чей-то вкус, «умнее», но в житейских отношениях они просто были невозможны. И наверное, живой контраст между тактичным, здравомыслящим, деятельно человечным Сергеем Тимофеевичем и его пылкими сыновьями, которые просто размазывали людей по прокрустову ложу своих идеологем, бросался людям в глаза. Об этом контрасте Фет нам и говорит… Константин Сергеевич был, по крайней мере, человеком прямым и, набрасываясь на малознакомых ему деятелей русской культуры то с отверстыми объятиями, то с кулаками, никому, кроме себя самого, этим не вредил. Иван Сергеевич был гибче своего старшего брата, но вот в нем-то сидела закваска фарисейская, он-то умел реально навредить человеку.

Взгляните с холодным вниманьем на ту рацею, которую Иван Сергеевич сочинил по поводу несчастий, заслуженно постигших Каролину Павлову, но, к сожалению, так ничему и не научивших эту женщину, отравившуюся художеством.

Ведь ясно, казалось бы, что «истинное несчастье», испытанное Каролиной Павловой, было истинно ею испытано и кое-как, с грехом пополам пережито. Если она не распускается, если она не раскисает перед посторонним в общем-то человеком, пришедшим к ней в гости, то это нормальный тип человеческого поведения, отличающий благородного человека от человека естественного, т. е. от дикаря, щеголяющего обычно свободой своих «человеческих движений». В письме к молодой подруге Ольге Киреевой (впоследствии Новиковой, известной писательнице, конфидентке Константина Леонтьева) Каролина Павлова поведала о своем душевном состоянии в том самом 1860-ом году, в котором И. С. Аксаков делал над ней наблюдения: «Спасения нет, и надежда была бы безумием; я себе ее и не позволяю <…> Я занята продолжением интересного для меня опыта; хочу посмотреть, пересилит ли меня все, что на меня нападает, устою ли я или нет? Покуда еще стою».

Казалось бы, ясно, что если тебе повстречалась на жизненном пути чья-то «преисполненная талантом» личность, следует отнестись с должным уважением к чужому таланту (вещь-то редкая), а не заниматься мерзким ощупыванием чужих сердечных ран, не влезать с патологоанатомическим усердием в чужую душу!

Дело в том, вероятно, что Аксаков, идя к Павловой в гости, искренне видел в себе образцового христианина, который собирается посетить если не окончательно павшего, то крепко оступившегося человека. По мысли Аксакова, Каролина Павлова должна была, как старый рыбак в повести Григоровича, лежать лицом на вершах и, сквозь сдавленные рыдания, повторять имена близких, заслуженно, т. е. по ее грехам, утраченных ею: «Ипполит! Николай! Папаша Карл!..» Завидев Аксакова, Каролина Карловна должна была смутиться (ибо такой человек не погнушался ею, вступил в ее убогое жилище) и отворотить в сторону порозовевшее лицо… Назидательная была бы картина – точь-в-точь такая, какую многократно описывал в своих романах Диккенс. Глядя на эту картину, Иван Сергеевич и сам, наверное, прослезился бы и, чувствуя в душе неизъяснимую благость, оттого что весь этот ужас не с ним происходит, подарил бы Каролине Павловой на бедность десять рублей…

«Мечты, мечты, где ваша сладость?» Реальная Каролина Павлова – «бодрая, веселая, счастливая» – лишила своего посетителя маленьких радостей, на которые тот рассчитывал, и вот за это Иван Сергеевич жестоко отомстил поэтессе: оформил на нее протокол, перенес свои судебно-медицинские наблюдения в письмо к родным, каковых писем младший Аксаков написал в жизни неимоверное количество, твердо рассчитывая (и, как мы сегодня видим, рассчитывая обоснованно) на то, что потомки будут эти письма читать в академических изданиях и всячески от них научаться…

Да, любопытная это была встреча – встреча Павловой и Аксакова! Она-то думала, что принимает у себя поэта, деятеля русской культуры, носителя родного языка, от которого она так долго была оторвана. Почти два года!.. Сколько же накопилось за это время новых стихов! Как велика потребность продекламировать их с выраженной акцентуацией («завываниями и выкриками»), как необходимо выверить их звучание на понимающем слушателе!

Вот наивная душа… Перед кем она надсаживала горло весь вечер, перед кем метала свой бисер?

Иван Сергеевич Аксаков не был в искусстве совсем уже посторонним человеком; он сам был в молодости поэтом – и поэтом недурным. Но Иван Сергеевич вовремя перестроился, вовремя понял, что художество – простая блажь, если не отрава, что жизнь настоящего человека должна быть посвящена деятельности, с одной стороны, «серьезной, задушевной, глубокой, истинной и искренней», с другой же стороны— «здоровой и живой». Есть истинно духовные задачи, есть великие цели: бороться за свободу печати в России, заткнуть рот зловредному журналу «Время», освободить братушек-болгар от османского ига, ввести юного Владимира Соловьева в литературу – и просто безнравственно от этих очевидно великих целей отвлекаться и предаваться «звучных рифм игре», каковая игра кажется тупой, неразвитой и страшно бессердечной Каролине Павловой «важней насущного хлеба»… Вы себе представляете? Ляпнуть такое в многострадальной России, среди голодающего ее крестьянства! Что это – глупость или измена?

В общем, младший Аксаков успешно вытравил из своих жил отраву художества, похоронил в себе поэта и стал, по точному выражению Розанова, «боевиком пера». Он стал знаменитейшим российским публицистом, вторым (после Каткова) «властителем дум» в пореформенной России.

Но конечно, любой человек, хоть что-нибудь в искусстве понимающий, с легкостью отдаст все тома, составившиеся из газетных передовиц Ивана Сергеевича и из его «писем к родным», за одно-единственное – любое! – стихотворение Каролины Павловой. Так обстоят дела в актуальном русском искусстве сегодня, то же будет и через пять тысяч лет. Муза, правду соблюдая, глядит… Ее не надуешь.

Свои наблюдения над Каролиной Павловой И. С. Аксаков осуществил в январе 1860 года; спустя двенадцать месяцев Каролину Карловну посетил другой наш известный писатель – граф А. К. Толстой. В прежней, в московской жизни Каролины Павловой, они не встречались. Приехав в Дрезден по своим артистическим делам, Алексей Толстой узнал, что в этом немецком городе третий год уже проживает весьма замечательный русский поэт, – и отправился к нему, чтобы с ним познакомиться. Знакомство быстро и естественно переросло в дружбу, продолжавшуюся четырнадцать лет, до самой кончины Алексея Константиновича.

Поразительно, до чего легко и весело, до чего правильно пошли дела в убогом жилище Каролины Карловны, когда надутый индюк Аксаков Иван Сергеевич навсегда его покинул, когда на его порог легкой ногой ступил Алексей Толстой – персонаж, отравившийся художеством ничуть не меньше самой Каролины Павловой! Два этих человека, одинаково ушедших с головой «в поэзию, в стихи» и, соответственно, не имевших в себе ничего «серьезного», «истинного» и «здорового», наспех друг друга обследуют и, что называется, снюхиваются.

Сохранился прелестный рассказ толстовского камердинера о том, как привольно чувствовала себя наша героиня во временной дрезденской резиденции графа Алексея Константиновича: «Каролина Павлова была маленькая, шустрая <…> Придет, бывало, а графа дома нет. Так сама велит подать себе завтрак».

Ведь полдела в том, что Толстой стал искать – и находить! – для Павловой литературные заработки. Полдела в том, что он постоянно навещал Павлову в ее убогом дрезденском жилище, а потом принимал и угащивал в своем роскошном имении Красный Рог Черниговской губернии. Полдела в том даже, что Толстой в 1864 году выхлопотал для Павловой пенсию от русского правительства – и тем самым навсегда вывел нашу поэтессу из условий вопиющей нищеты, перевел ее в формат честной бедности. Ничего нет удивительного в том, что аристократ и богач, потомок «жадною толпой стоящих у трона» Перовских и личный друг императора Александра II-го, мог подать Каролине Павловой условные «десять рублей», которые во время оно нес поэтессе Иван Сергеевич Аксаков, которых он так до нее и не донес… Конечно, Каролина Павлова многим была обязана Алексею Толстому, за что и благодарила его трогательно в своих стихах:

Спасибо вам за то, что снова

Я поняла, что я поэт

………………………………

За жизнь души – спасибо вам!

Но настоящая полнота дела заключается в том, что Алексей Толстой получил от дружбы с Каролиной Павловой ничуть не меньше практической пользы, чем получила ее Каролина Павлова от дружбы с Толстым! Шумный успех, с которым в конце 60-х годов шла в Германии стихотворная драма Толстого «Смерть Иоанна Грозного», процентов на шестьдесят обеспечен был выдающимся качеством перевода, выполненного Каролиной Павловой. Сам Толстой признавал с веселым недоумением, что пьесы его лучше звучат в немецком переводе, чем в оригинале. Ну, умела Каролина Павлова делать такие вещи… Да и просто общение с этой маленькой, шустрой старушкой, «художницей от головы до пят», сильно скрасило жизнь Алексея Константиновича в последние его годы. С кем бы еще смог он часами обсуждать замыслы своих будущих произведений? Разбирать какие-то детальки в произведениях, уже завершенных? Резвиться, художнически зубоскалить, швыряться друг в друга подушками, на головах стоять?

«Звучных рифм игра», как и всякая игра, требует для себя хорошей компании. Посмотрите на двух щенков, которые играют на весенней лужайке: один щенок наседает и рычит, другой пятится и поджимает хвост, – удовольствие от игры они получают равное. Эта радость, которую Бог предусмотрел для двух молодых животных одинаковой породы, всегда доступна и человеческим детенышам, всегда доступна она и взрослым людям, имеющим в себе художественную жилку, но она мала понятна тому общечеловеческому скопищу, к которому лучший из поэтов обратился однажды с презрительной отповедью: «Молчи, бессмысленный народ, //Поденщик, раб нужды, забот!..» И пусть потенциальная радость, заложенная в природе художественно одаренного человека, редко становится радостью актуальной, пусть художники большей частью сидят, как псы, в своих будках и надменно друг на друга смотрят! Для них есть возможность повести дело по-другому; есть в истории мирового искусства ряд примеров, эту возможность подтверждающих. Один из таких примеров мы только что рассмотрели.

Скажу теперь два слова о единственной русской книге Каролины Павловой, увидевшей свет при ее жизни. Скромный сборник «Стихотворений» Каролины Павловой, отпечатанный в Москве в 1863 году и шумно в тот же год провалившийся, остается для нас до сих пор основным источником, из которого мы черпаем сведения о ее поэзии. И конечно, этот источник весьма несовершенен, конечно, этот сборник, за печатаньем которого присматривала (в отсутствие автора) супруга поднаторевшего в винных откупах Кошелева, не заслужил в специальной литературе ни одного доброго слова. Впрочем, провал этого сборника меньше всего вызван был редакторскими и корректорскими огрехами, для него характерными. Сборник русских стихов, написанный человеком высокой поэтической культуры, результат двадцатипятилетнего подвижнического труда, в 1863 году не провалиться просто не мог! Как я уже говорил однажды, уровень эстетической мысли в ведущих литературных журналах России в ту пору впервые опустился до нулевой отметки и, не довольствуясь достигнутым, начал увлекательные странствования по отрицательным, преисподним областям эстетики.

Ведь всё в эпоху «великих реформ» совершалось на русской земле как бы впервые, всё открывалось российским обществом заново! Сам Чернышевский был уже заключен в узилище! Сам Добролюбов, которого послала миру природа-мать, помер уже! Уже написан был Базаров, принявший на свои широкие плечи просто неимоверный груз читательских симпатий! Прямо-таки «последний взрыв сердечных сил» произошел у русского читателя, когда этот чистопородный хам вышел к нему на перекрестке дорог, сунул под нос красный, шершавый кулак и велел не говорить красиво!.. Сам Писарев не утонул еще!

Какие шансы могла иметь Каролина Павлова, сунувшаяся со своими стихами в весь этот чад? Конечно, ее сборник попал на рецензию к Салтыкову-Щедрину. Конечно, наш «ругающийся вице-губернатор», обнаружив на второй странице рецензируемого сборника стихотворение «Мотылек», объявил Каролину Павлову видной представительницей «мотыльково-чижиковой поэзии»; конечно, он признал всю ее поэзию – вздором, «гилью архивной». Задыхаясь от праведного (точнее сказать, от казенно-либерального, напущенного на себя) гнева, автор торжествующей свиньи заклеймил Каролину Павлову за «равнодушие к участи пахаря, который всею грудью налегает на соху»! Вот уж воистину – с больной головы на здоровую… Салтыков-Щедрин, проживший, в сущности говоря, жизнь бешеной собаки, каковая зверина, по болезненному состоянию своему, совсем даже не может радоваться красоте Божьего мира, не замечает его тайн, не чувствует его трагедии, а только кусает каждого, кто попал в поле ее зрения (Розанов, впрочем, нашел для нашего «великого сатирика» более поэтичный образ – образ «матерого волка», который «напился русской крови и сытым кувырнулся в могилу»), – Салтыков-Щедрин, вонзавший свои клыки (желтые клыки петербургского чиновника!) во всё, что движется, и получавший за это, кроме маленького личного удовольствия, неизменно высокие литературные гонорары, – человек, проживший жизнь в роскоши, человек, бывший всегда в силе и в славе, человек, ответственно трудившийся только в ватерклозете, – грудью заслоняет русского пахаря – от кого?! От Каролины Павловой, трудившейся всю жизнь так, как любые два русских пахаря, взятые вместе, никогда не трудились… В жизни пахаря ведь не одна только пахота имеет место – иногда он еще сеет, иногда жнет, иногда молотит, иногда отдыхает (и подолгу отдыхает), попивая винцо… Отдыха-то и не знала Каролина Павлова, последние сорок лет жизни которой был один сплошной труд:

Труд ежедневный, труд упорный!

Ты дух смиряешь непокорный,

Ты гонишь нежные мечты;

Неумолимо и сурово

По сердца области всё снова,

Как тяжкий плуг, проходишь ты…

Бог с ним, с Салтыковым-Щедриным. В том-то и беда, что, приблизясь неосторожно к подобным лицам, невольно заражаешься от них бешенством, начинаешь лязгать зубами, начинаешь вещать в той же тональности… Это не есть хорошо.

Отойдем же поскорее от Салтыкова-Щедрина, заметив только, что, вследствие его рецензии, Каролина Павлова, по замечанию П. П. Громова, «выпала из русской литературы и более в нее не возвращалась, хотя прожила еще много лет».

Точнее будет сказать, что Каролина Павлова окончательно выпала в 1863 году из прогрессивной, казенно-либеральной русской литературы – из той литературы, к которой она сама не захотела бы принадлежать! Из нормальной, из вечной русской литературы, мерно проследовавшей мимо «славной эпохи 60-х годов» и даже не почесавшей места, на котором самовыражались главные ее деятели, Каролина Павлова выпасть уже не могла.

Другой вопрос, что со смертью Алексея Толстого (в 1875 году) прервалась живая связь Каролины Павловой с этой самой «нормальной литературой». Другие ее товарищи по несчастью (Фет, Майков, Случевский) пережидали беду «славных 60-х» (и чуть менее славных 70-х) годов, всю эту «добролюбовскую бурю», весь этот «некрасовский натиск», по своим углам и не смогли, не сумели придти к ней на помощь. Да они сами нуждались в поддержке, они сами изнемогали… Шестидесятивосьмилетняя уже Каролина Павлова остается в одиночестве.

От последних восемнадцати лет ее жизни сохранились для нас полтора текста (начало «Моих воспоминаний» и письмо к сыну Мицкевича Владиславу) – эти прозаические тексты замечательны! Ни одной стихотворной строчки Каролины Павловой, написанной после 1868 года, для нас не сохранилось. Адвокат А. Ф. Кони, посещавший Каролину Павлову в последние годы ее жизни, видел в жилище поэтессы два больших сундука, наполненных рукописями и письмами. Известно также, что Каролина Павлова подготовила незадолго до смерти итоговое издание своих стихотворений и передала рукопись на родину, завещав «во имя поэзии» опубликовать ее.

Смешно… Одинокая нищая старуха, восьмидесяти шести лет от роду, завещает кому-то – рукопись своих творений. Во имя поэзии!..

…Увы! дитя: глас звучный соловья

Не тронет ястреба, упившегося кровью,

И не одарены священною любовью

К искусствам сладостным тупые богачи.

Когда Каролина Павлова умерла, церковный приход, скрепя сердце (много ли лишних денег у церковного прихода?), выделил средства на ее погребение. А все бумаги Каролины Павловой пошли, разумеется, в дело – на растопку печей, «для оклеивания комнат под обои и для завертывания сальных свечей, мещерского сыра и копченой рыбы».

Тем бы дело и кончилось: реально, по понятиям, «путем земли», – когда бы не Брюсов, опубликовавший вдруг в 1915 году двухтомное собрание сочинений Каролины Павловой и предпославший ему грозное предисловие: «Каролина Павлова принадлежит к числу наших замечательнейших поэтов»!.. Сто грехов простится Валерию Яковлевичу за этот его шикарный жест!

Понятно, что русские символисты стремились вообще перекинуть мостик от собственного творчества к творчеству поэтов пушкинской эпохи. Понятно, что Брюсову, назвавшему свою поэтическую мечту «верным волом», должна была особенно нравиться Каролина Павлова – этот фанатик трудолюбия, этот работник по преимуществу… Восхитительная суть дела в другом.

Мы не раз уже говорили о том, что современное литературоведение, отказавшись от ценностного подхода к литературе, не способно самостоятельно отличить великую поэзию от поэзии младенческой или от сконструированного достаточно твердой и умелой рукой квазистихотворного текста. Эта наука не устанавливает ценностей, она изучает явления, ценность которых заранее определена где-то на стороне. Профессиональный литературовед будет упорно, честно и профессионально заниматься любым поэтом (тридцать лет назад Демьяном Бедным и Самедом Вургуном, сегодня Набоковым и Бродским), на которого ему укажет начальник, вознесенный кем-то (рукой судьбы? во всяком случае – не наукой) над обычным, над дескриптивным уровнем научного знания. Вот Валерий Яковлевич Брюсов и есть один из таких начальников, чьи оценки в современном литературоведении, как приказы в армии, не обсуждаются, а принимаются к исполнению.

Необычное сцепление обстоятельств наблюдаем мы в этом случае. Сама Каролина Павлова никогда не признала бы в Брюсове своего ученика или, там, наследника. Слишком разные вещи любили наши поэты в литературе и в жизни, к разным совершенно целям стремились. Это во-первых. Во-вторых, в сегодняшней литературной жизни по сравнению с эпохой «славных 1860-х» ничего, в сущности, не изменилось: любой современный академик литературы, защитивший в советские годы докторскую диссертацию «по поэзии Добролюбова», кандидатскую – «по прозе Некрасова», завидя перед собой Каролину Павлову, должен бы сначала укусить ее за ногу, затем – изгнать эту кривляку из святилища литературы трудового народа… А нельзя. Валерий Яковлевич Брюсов, большой символист, член ВКП(б) с 1920 года, председатель Президиума Всероссийского союза поэтов, член Государственного ученого совета, ректор Высшего литературно-художественного института и проч., – запретил обижать Каролину Павлову. Валерий Яковлевич также не велел о ней молчать. Приходится, сглотнув ядовитую слюну и отерев горькую слезу, Каролину Павлову издавать.

«Научный обиход» – это такая штука, в которую трудно попасть. Но еще труднее, однажды попав в научный обиход, как-нибудь потом выпасть из него. Вдвинутая мощной рукой Валерия Брюсова в обойму поэтов, наукой признанных, Каролина Павлова никуда уже деться не может: ее издавали, ее издают, ее будут издавать. И это во всех отношениях восхитительно, хотя до конца не понятно, как такое могло случиться.

Самым невероятным из всех изданий Каролины Павловой явилось, конечно, издание 1939 года, вышедшее в Большой серии «Библиотеки поэта». Вполне себе исправное издание – в текстологическом отношении; и научный аппарат в нем на должном уровне… Но подумайте сами: советский 39-й год – и Каролина Павлова! Литературовед Коварский, отвечавший за это издание, просто был великомученик! Видел же человек совершенно ясно, что настоящее место Каролины Павловой – на Колыме, согласен был человек с каждой запятой в разгромных рецензиях Варфоломея Зайцева и Салтыкова-Щедрина, посвященных ее архиреакционному творчеству, – а приходилось эту самую Каролину Павлову издавать. Полностью издавать, без единой купюры! Сквозь невидимые миру слезы издавать. В муках и корчах.

И издал ведь человек Каролину Павлову, и любой комсомолец в 1939 году (как и во все последующие годы) мог, отодвинув в сторону винтовку новую с красным флажком на штыке, раскрывать ее книгу и вбирать в себя всю эту внеклассовую мораль, всю эту поповщину, весь этот махровый идеализм – всю эту, как выразился бы Фет, «священную прелесть»:

Ты, уцелевший в сердце нищем,

Привет тебе, мой грустный стих!

Мой светлый луч над пепелищем

Блаженств и радостей моих!

Одно, чего и святотатство

Коснуться в храме не могло;

Моя напасть! Мое богатство!

Мое святое ремесло!..

Ведь получается так, что и в литературе, как в жизни, все совершается «не нашим умом, а Божьим судом», все совершается, в конечном-то счете, разумно и справедливо! Или мне это только кажется?

Пришло время говорить о Кольцове, а времени на разговор почти не остается. Признаюсь, что это не совсем случайно вышло. Поэзия Кольцова никогда не вызывала у меня большого сочувствия. Она казалась мне поучительным и ярким образцом такой поэзии, которая имеет огромное – непомерное! – влияние на своих современников, задевает на излете следующее поколение, а потом вдруг сдувается, превращается в «горсточку мертвого пепла». Мне казалось интересным понять, чем же так сильно нравился Кольцов людям середины XIX века, но было совсем неинтересно во второй половине XX века читать Кольцова самому.

О том, чем был когда-то Кольцов для русских людей, не нужно долго распространяться. Вспомним диалог двух замоскворецких мальчиков из комедии «Бедность не порок», одной из поэтичнейших пьес Островского (1853 год):

«– Яша, читал ты Кольцова?

– Читал, а что?

– Как он описывал все эти чувства!

– В точности описывал.

– Уж именно что в точности… Яша!

– Что?

– Я сам песню сочинил».

Герой комедии, купеческий приказчик Митя только что влюбился, влюбился первый раз в жизни – и вот Кольцов помогает ему понять себя, Кольцов поддерживает мальчика в этот переломный, неимоверно сложный момент его жизни. И песни, которые Митя сочиняет во славу своей любви, пишутся, разумеется, в «кольцовской» манере.

Если же литературные вкусы молодого гражданина Замоскворечья кому-то покажутся недостаточно важными, приложу к ним веское суждение Дружинина, относящееся к 1859 году: «Пушкин, Гоголь и Кольцов, эта поэтическая триада, охватывающая собой поэзию самых разносторонних явлений русского общества…» Каково? Пушкин, Гоголь и Кольцов в одном ряду – и никого, кроме них! И это говорит не «пламенный Белинский», и даже не «порывистый Айхенвальд». Это говорит Дружинин – объективный, обстоятельный, разумно-спокойный Дружинин. Если Александру Васильевичу показалось в 1859 году, что «Пушкин, Гоголь, Кольцов <…> живут и действуют со всей силой никогда не умирающего факта», значит, оно так и выглядело, оно так и было в 1859 году. А еще и Вяземский в 1847 упомянул вдруг в журнальной статье «про этого бедного и неповинного Кольцова, который Бог знает как попал» в одну компанию с «Пушкиным, Лермонтовым, Грибоедовым»… Вяземский, во-первых, указывает на то, что «бедный Кольцов» (лично ему знакомый) неповинен в безумном превозношении своего литературного имени, во-вторых, свидетельствует о том, что такое превозношение имело место.

Почему же Кольцова так превозносили? Ответ очевиден: уваровская триада была провозглашена; понятие Народности, доселе прикровенное, выдвинулось на авансцену общественной жизни, вокруг этого понятия началось движение умов. Поэзия Кольцова пришлась удивительно ко двору в это время: в ней услышали голос русской Народности. Ясно же, что народ в России на девяносто процентов состоит из крестьян, так вот вам народная поэзия:

Весело я лажу

Борону и соху,

Телегу готовлю,

Зерна насыпаю.

…………………

С тихою молитвой

Я вспашу, посею.

Уроди мне, Боже,

Хлеб – мое богатство! —

вот вам народный поэт Кольцов.

Насколько прочным было представление о Кольцове как о поэте крестьянском видно из того, что даже в 1917 году Есенин, в программном стихотворении своем «О Русь, взмахни крылами…», ставит Кольцова первым в веренице крестьянских поэтов, идущих разбить «каменное темя» городов. Кольцов, Клюев, Есенин, «сродник наш, Чапыгин», «кольцо других», позднее выдвинувшихся, поэтов (Орешин, Клычков, Ширяевец, Ганин) – полное родословие русской новокрестьянской поэзии.

И это странно, потому что Алексей Васильевич Кольцов, мещанин из славного города Воронежа, никогда крестьянским трудом не занимался, никогда в деревне не жил. И творчество его питалось не от таинственных родников крестьянской жизни, а из книжек. В первую очередь тут нужно назвать учебник «Русская просодия, или Правило как писать стихи…» (хороший учебник, выпущенный в 1808 году в Москве «для воспитанников Благородного университетского пансиона» и подаренный юному Кольцову пекущимся о его просвещении воронежским книготорговцем Кашкиным), во вторую очередь – русские песни Дельвига, которым Кольцов старательно подражал. Была в его жизни встреча с Н. В. Станкевичем, открывшим в юном Кольцове литературный талант, была встреча с Белинским, раззвонившем о таланте Кольцова на всю Россию, были встречи с Вяземским и Жуковским (эти «добрые вельможи» поддержали Кольцова морально), были встречи с Пушкиным, о которых Кольцов никогда не рассказывал, потому что перед памятью Пушкина Кольцов благоговел и трепать его имя перед посторонними людьми (близких людей в литературном мире у Кольцова не было) не хотел.

В общем, Кольцов такой же «крестьянский поэт», как и Вяземский. Петр Андреевич взирал иногда на крестьян с крыльца своего помещичьего дома, иногда – приторговывал ими; Алексей Васильевич нередко объезжал крестьянские дворы по поручению отца, стараясь скупить подешевле излишек скотины, в крестьянском хозяйстве расплодившейся… Князь и прасол разные во многом люди, но они одинаково – не крестьяне. Решающее преимущество Вяземского-поэта перед поэтом Кольцовым заключается в том, что Петр Андреевич никогда не писал о том, как весело ему было во время оно «выбелить железо о сырую землю»; Петр Андреевич ясно сознавал, что такого времени в его жизни не было. «Крестьянская поэзия» Кольцова – это мечта о крестьянском труде, это, по сути дела, стилизация.

Клюев, первый крестьянин, в русской поэзии утвердившийся, говорил о Кольцове следующее: «Кольцов – тот же Васнецов: пастушок играет на свирели, красна девка идет за водой, мужик весело ладит борону и соху (вполне очевидно, что Николай Алексеевич под модною маркой Васнецова рассказывает здесь о Венецианове. – Н. К.); хотя от века для земледельца земля была страшным Дагоном: недаром в старину духу земли приносились человеческие жертвы. Кольцов поверил в крепостную культуру и закрепил в своих песнях не подлинно народное, а то, что подсказала ему усадьба добрых господ, для которых не было народа, а были поселяне и мужички. Вера Кольцова – не моя вера, акромя “жаркой свечи перед иконой Божьей Матери”».

В сходном ключе размышляет над книгой Кольцова Ф. К. Сологуб: «Кольцов – не народный поэт <…> Его народ не знает не только по невежеству, но и по несходству <…> Народный поэт вдохновляется чувствами своего народа, Кольцов получал вдохновение от прошлого народной жизни, да из книг».

Среди профессиональных литературных критиков лучше и полнее других писал о Кольцове Валериан Майков. Приведу ряд суждений В. Майкова о нашем поэте. «Человек, тревожимый великими вопросами и не знакомый с тем, как решало их человечество». «Кольцов всю жизнь свою был жертвою великой внутренней драмы, которая постоянно терзала его деятельную душу и поддерживалась в своем горестном характере убийственною несоразмерностью великих потребностей и сил, данных природой, с ничтожной суммой сведений, приобретаемых исключительно путем эрудиции». «Главным источником его нравственных страданий был недостаток образования». «Более всего на свете Кольцов любил искусство и науку; но ни с тем, ни с другим не имел средств ознакомиться так, как хотел и как необходимо ознакомиться для того, чтоб они питали душу».

Книжник, стилизующий себя под землепашца, книжник, страдающий от недостатка образования и книг, – таков малоутешительный итог наших совместных размышлений о Кольцове как о поэте.

Но мы видели только что, как сам Клюев – человек, с предельной строгостью относившийся к чужому художественному творчеству, – с одобрением припоминает яркую и сильную строфу, венчающую кольцовское стихотворение «Урожай» (единственное стихотворение Кольцова, которое Пушкин захотел увидеть напечатанным в своем журнале):

Но жарка свеча

Поселянина

Пред иконою

Божьей Матери.

Силы, данные Кольцову «природой», были действительно велики. На третьем чтении мы с вами вспоминали веское суждение К. Аксакова о поэзии Державина – сегодня, как и во все будущие времена, мы можем с чистой совестью повторять его дословно, применяя к Кольцову: «Мощный талант Кольцова метал иногда, из-под глыб всяческой лжи, молнии истинно русского духа».

Рассмотрим за недостатком времени одну только подобную молнию. Но для начала скажем два слова о характере русского человека, каким он изображен в поэзии Некрасова. Некрасовский крестьянин ведь постоянно ноет, постоянно «стонет под телегой» и вообще – терпит то, «чего терпеть без подлости не можно», в некие же ключевые моменты своего бытия – хватается за нож или за кистень. Вполне непонятно, как с подобным, чисто истерическим, типом поведения, русский человек умудрился колонизировать одну шестую часть земной суши и победить во множестве войн? И все сразу становится понятным, когда взгляд наш падает на простые слова, с которыми в стихотворении Кольцова «Последняя борьба» обращается к судьбе русский человек:

Не грози ж ты мне бедою,

Не зови, судьба, на бой:

Готов биться я с тобою,

Но не сладишь ты со мной!

У меня в душе есть сила,

У меня есть в сердце кровь,

Под крестом – моя могила;

На кресте – моя любовь!

Мужество, которое реально ощущал в себе мещанин Кольцов, не было специфически мещанским (тем более – мечтательно-крестьянским) мужеством. Точно такое же мужество обнаружил и изобразил Кольцов в характере боярина Пушкина (в замечательном стихотворении «Лес», которым Кольцов откликнулся на гибель поэта):

У тебя ль, было,

В ночь безмолвную

Заливная песнь

Соловьиная…

У тебя ль, было,

Дни – роскошество, —

Друг и недруг твой

Прохлаждаются…

У тебя ль, было,

Поздно вечером

Грозно с бурею

Разговор пойдет;

Распахнет она

Тучу черную,

Обоймет тебя

Ветром-холодом.

И ты молвишь ей

Шумным голосом:

«Вороти назад!

Держи около!»

Нельзя сказать даже, что Кольцов воспевает мужество – он просто свидетельствует о том мужестве, которое в народном характере есть.

И источник этого мужества указан поэтом в последних двух строчках стихотворения «Последняя борьба» с большой, как мне представляется, точностью.

Напоследок скажу два слова на тему, которая может показаться кому-то неожиданной. Тема эта: Языков и Кольцов.

Я что тут хочу сказать? Посудите сами: вот поэт Кольцов, наделенный от рождения кое-каким поэтическим талантом и почти полностью лишенный тех сведений, которые поэту необходимы. И вот поэт Языков, более Кольцова одаренный и к тому же блестяще образованный, собравший все сведения о поэтическом искусстве, какие только можно было в первой половине XIX столетия собрать. Вот они совершают каждый свое поэтическое поприще, а в результате – оказываются где-то рядом! Наверное, поэт Языков «на бесстрастном безмене истории» весит чуть больше, чем поэт Кольцов, но не настолько уж и больше! Колоссальная разница в начальных условиях должна была бы и на итоговом результате отразиться! Ан нет… Ясно же, что Языков в итоге дал меньше, чем мог и должен был дать, Кольцов же просто переспорил свою судьбу и, прыгнув выше головы, дал намного больше, чем было ему назначено. В чем тут причина? Вроде бы Языков был не менее Кольцова трудолюбив, к таланту своему относился столь же ответственно… Невозможно указать на какое-нибудь общечеловеческое качество или свойство, в котором Кольцов превзошел бы Языкова. И только одна деталь в биографии наших поэтов заставляет задуматься: очень по-разному относились они к Пушкину. Кольцов видел в Пушкине свою путеводную звезду, на свет этой звезды он брел упорно до самого своего конца, обдираясь о житейские тернии. Пушкин был, пожалуй, главной любовью в жизни поэта Кольцова… Языков видел в Пушкине стихотворца, несколько современниками переоцененного, несколько ими перехваленного. Языков всё пытался детской своей ручонкой расшатать пушкинский треножник, а то и вовсе его опрокинуть.

Так, может быть, эта разница в отношении двух наших поэтов к Пушкину и объясняет все остальное?

2014

Чтение 11

Сегодня мы должны будем закончить разговор о русской поэзии в царствование Николая I.

Понятно уже сейчас, что о некоторых поэтах той эпохи, сказочно богатой талантами, мы просто не успеем поговорить. «Никто не обнимет необъятного».

Постараемся все же максимально расширить границы нашего обозрения и рассмотрим таких поэтов, которые обычно не воспринимаются нами как поэты. Поговорим о Николае Полевом, о Козьме Пруткове…

Начнем издалека.

Русская классическая литература – явление принципиально загадочное. Невозможно понять, как смогла за каких-нибудь восемьдесят лет вырасти на пустом месте (вспомним тот специфический взгляд среднего западноевропейского наблюдателя на Россию, о котором мы говорили в начале четвертого чтения) одна из величайших литератур мира?

Николай Николаевич Страхов, задавшись однажды этим вопросом, ответил на него довольно просто: «Совершилось чудо». Но, будучи мыслителем строгим, воспитанным на традициях европейской рациональной метафизики Нового времени, Николай Николаевич своевременно задал следующий вопрос: «Как же совершилось чудо?» Ответу на этот важный вопрос и посвящена, в значительной своей части, статья Страхова «Ход нашей литературы, начиная от Ломоносова».

«Задача вообще предстояла огромная, – начинает скрупулезный анализ совершившегося чуда Страхов. – Если бы тогда водились у нас скептики и нигилисты, смиренно преклоняющиеся перед Европою и не верящие в русские духовные силы, то они по-видимому совершенно основательно могли бы говорить, что пытаться писать русские поэмы и трагедии, подобные европейским, есть совершенная нелепость, несбыточная затея, так как у нас нет языка, нет оборотов и выражений для высоких и тонких мыслей <…> Каким образом русских людей не остановили сомнения, столь очевидные и основательные? Вера их была так крепка, что не задумывалась и не колебалась. И вот они пустились на истинно варварском языке выражать самые возвышенные чувства, изысканный героизм, напряженные и величественные страсти. Всё, что образованный мир наследовал от древних и внес от себя, что признавалось в те дни поэтическим и высоким, было пересказано по-русски».

Но как из простого пересказывания «на варварском языке» чужих «возвышенных чувств» могло получиться что-то, в духовном плане, прочное? Страхов с блеском эту последнюю трудность преодолевает.

«Русские оказались чрезвычайно способны к актерству, – поясняет он. – Изящнейшие рыцари, величественнейшие герои, несравненные полубоги являлись перед зрителями, как живые лица, и поражали их восторгом и умилением. Идеализация воплощалась в слове, в дикции, в жесте и выражении лица».

Страхов заканчивает: «Несомненно, что таким образом были приобретены великие богатства. Язык и стих поднялись в своей выразительности до самой крайней высоты. Трудам и талантам этого периода мы отчасти обязаны тем, что свободно можем выражать на своем языке всякую поэзию, всякую мысль».

Итак, нам открылись две причины, которые позволили чуду совершиться. Во-первых, крепкая вера русского человека в свои духовные силы («Ломоносов <…> едва ли ясно видел размеры подвига, который он совершил, – указывает Страхов. – Отлично чувствуя красоты и силы языка, он заранее верил, что найдет в нем все средства для выражения своих мыслей; создавать, казалось, ничего не нужно было; а между тем вышел новый язык, которым еще никто до него не писал»). Во-вторых, театр. Русские писатели, видя на сцене правду «величественных страстей» и «возвышенных чувств», воплотившуюся в дикции, в жесте, в выражении лица актера, смогли со временем подтянуть до уровня открывшейся им правды и тот язык, на котором они писали.

Мир театра – волшебный край, где русский поэт и русский читатель (становившийся на время представления русским зрителем) встречались когда-то наиболее прямо, наиболее остро! Лучшая эпоха русского театра – эпоха Семеновой и Озерова, Катенина и Колосовой – пришлась на александровское царствование; в николаевскую эпоху наш театр, перестав быть главной национальной лабораторией по выработке «оборотов и выражений для высоких и тонких мыслей», сумел совершить ряд новых завоеваний. Едва ли не важнейшим в ряду этих завоеваний стало усвоение русской сцене Шекспира.

Другие великие драматурги земли – Софокл и Эсхил, Расин и Корнель, Кальдерон и Лопе де Вега, Клейст и Гёте так и не прижились на нашей почве, не сделались для нас родными. Конечно, их трагедии были переведены на русский язык – и переведены добросовестно (большей частью в советское уже время, когда русская поэзия, по понятным причинам, «ушла в перевод»), но персонажи этих трагедий никогда не являлись перед нами, «как живые лица». Ими не бредил, в них не влюблялся массовый российский зритель. Булгаков несколько приблизил к нам Мольера, но булгаковский Мольер, правду сказать, не вполне исторический. Это все-таки адаптированный к требованиям советской эпохи, умело приспособленный к вкусам нового пролетарского зрителя Мольер…

Среди великих драматургов мира один Шекспир был интимно пережит душой русского человека и, хотя бы отчасти (трагедией «Гамлет», в первую очередь), вошел в русскую культурную почву.

Пастернак, много лет отдавший переводу шекспировских пьес, назвал как-то «лучшими русскими продолжателями стратфордского провинциала» – Аполлона Григорьева и Островского. С Островским Борис Леонидович, наверное, погорячился. Достоевский еще в 1864 году заметил: «Никому даже и в голову не придет сопоставлять Островского с Шекспиром или Пушкиным, несмотря на всё значение Островского в нашей литературе». Неизменно точный (порою и гениально точный) в языке своих пьес, Островский как драматический сочинитель немногим возвышается над посредственностью. Прямое сравнение с Шекспиром для нашего Александра Николаевича невозможно и нежелательно.

Но вот с Аполлоном Григорьевым Пастернак угодил, по энергичному выражению свахи из пьесы «Праздничный сон – до обеда», в самую центру!

Рассмотрим небольшой сборник («томов премногих тяжелей») театральной критики Аполлона Григорьева, вышедший в Ленинграде в 1985 году. Открывается сборник превосходной статьей «“Гамлет” на одном провинциальном театре», написанной Аполлоном Григорьевым в двадцать три года (под шифром «провинциального театра» скрывается в указанной статье театр Александринский); заканчивается сборник рассуждениями Григорьева о некой тираде Глостера в концовке III акта «Короля Лира» – эти рассуждения относятся к последнему году жизни критика. В середине сборника мы обнаруживаем очерк «Великий трагик», в котором Григорьев-рассказчик встречается во Флоренции с самим собою (т. е. с Аполлоном Григорьевым объективированным, увиденным со стороны); вместе они следят за выступлением молодого Сальвини в роли Отелло, вместе пьют коньяк и вспоминают игру Мочалова в той же роли… Этот «Великий трагик», осмелюсь заметить, одна из недооцененных до сих пор вершин русской прозы XIX столетия.

Если же театральная критика вам не по нутру, возьмите превосходный (и общедоступный) сборник статей Аполлона Григорьева «Эстетика и критика», подготовленный А. И. Журавлевой и отпечатанный в Москве в 1980 году, – и вы увидите, что на трехстах семидесяти его страницах Аполлон Григорьев двадцать восемь раз так или иначе Шекспира вспоминает! Минуя Шекспира, в обход Шекспира, ничего в Аполлоне Григорьеве понять нельзя.

Достоевский, как известно, откликнулся на смерть Аполлона Григорьева рядом торопливых заметок, напечатанных в его журнале в виде редакторских примечаний к статье Страхова «Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве». В этих заметках Достоевский без конца вспоминает о Гамлете. Самого Аполлона Александровича называет он здесь «одним из русских Гамлетов нашего времени». Значит, были в ту пору и другие Гамлеты? В самом деле, Достоевский говорит о целом ряде «наших русских, современных Гамлетов и гамлетиков», явно выделяя в этом ряду Аполлона Григорьева. Его одного он называет (причем, называет дважды) Гамлетом «настоящим».

Так, получается, обстояли дела в России 1864 года. Но и в дальнейшем мы встречаем в русской истории немало крупных художников, к которым прозвание «русского Гамлета» легко прилипает и в которых, вне их глубокого и постоянного интереса к личности шекспировского Гамлета, ничего понять нельзя. Говоруха-Отрок, великий князь Константин Константинович (поэт К. Р.), Блок…

Почему же так повезло в России Гамлету, чем же он лучше Антигоны Софокла или гётевского Фауста?

Ответить на этот непростой вопрос помогут нам два русских имени: Мочалов и Николай Полевой.

Золотая веха в истории русского театра – 1837 год, когда переведенный Н. А. Полевым «Гамлет» поставлен был в Москве с П. С. Мочаловым в главной роли.

(Мочалов с огромным успехом исполнял также роли Ричарда III и Отелло; «Король Лир», в котором Мочалов, кажется, не играл, достойно представлен был на русской сцене в николаевскую эпоху; но Мочалов в роли Гамлета – это что-то было особенное. Люди, однажды увидевшие Мочалова в этой роли, никогда уже не могли увиденного позабыть.)

Аполлон Григорьев, размышляя о достоинстве, о цене русского искусства 1830-х годов на общемировом художественном рынке, заметил однажды, что, «у нас в эти годы, за исключением Пушкина и нескольких лириков, его окружавших, было, конечно, немного» творцов, представляющих общечеловеческий интерес. Развивая эту тему, Григорьев продолжает вяло рассуждать о том, что «представителями романтизма с его тревожной стороны были у нас Марлинский, Полежаев и в особенности Лажечников», а потом вдруг воодушевляется, вдруг вспоминает о главном: «Был еще представитель могущественный, чародей, который творил около себя миры единым словом, одним дыханием <…> Я разумею Мочалова».

Аполлон Григорьев готов был, в угоду Мочалову, принизить роль Николая Полевого в создании настоящего русского Гамлета. Полевой, по его мнению, «переделал Гамлета, так сказать, на русские нравы, лишил язык лиц колорита и энергии, ввел беззаконным образом мелодраму…»

Аполлон Александрович в сем случае не совсем прав. «Гамлетом» усердно занимались в России двести лет, эта пьеса многое множество раз пересоздавалась на русском языке. В начале был «Гамлет» Сумарокова (1748-го года), в котором датский принц успешно победил всех своих врагов и женился на Офелии; заканчивался сей допотопный российский «Гамлет» следующей репликой невесты:

Ступай, мой Князь, во храм, яви себя в народе,

А я пойду отдать последний долг природе.

Догадываетесь, куда направляет свои стопы Офелия? И не пытайтесь – всё равно не угадаете. Под «долгом природе» следует разуметь здесь прощание с прахом Полония. Поклониться телу отца, женихом приколотого, а там уже – веселым пирком да за свадебку.

В конце двухвековых усилий по пересадке Гамлета на отечественную почву мы обрели два замечательных русских перевода «Гамлета»: перевод Лозинского, в котором достигнута, пожалуй, предельная точность в передаче английского подлинника, и перевод Пастернака, уступающий переводу Лозинского в точности, но, по общему мнению, несколько превосходящий его в художественном отношении (в действительности это такой не то чтобы слегка русифицированный, а скорее сильно опастерначенный «Гамлет»).

Замечательные эти два перевода у нас теперь есть, но вот почему-то мы редко вспоминаем сегодня о Гамлете, почему-то не переживаем случившееся с ним так остро, как то принято было между русскими людьми в XIX столетии!

«Только раз бывает в жизни встреча», – утверждает старинный романс. Настоящая встреча русского человека с Гамлетом произошла в 1837 году; другой такой встречи быть уже не может. Настоящий Гамлет (тот Гамлет, в которого влюблен был Аполлон Григорьев) обращался к русскому человеку с речами, которые сложил для него Николай Полевой:

Смотри, как все так мрачно и уныло,

Как будто наступает Страшный Суд!

…………………………………………………………………..

…………………………………………………………………..

Хозяйственное здесь распоряженье было,

От похорон осталось много блюд,

Так их на свадьбе поспешили съесть.

И пусть отдельные высказывания настоящего Гамлета были попросту Полевым выдуманы. Пусть Шекспир никогда не признал бы своими слова Полевого: «Страшно – за человека страшно мне!..» – этими словами зато воодушевлялся Аполлон Григорьев: они попали в его стихи.

И потом не всё же Полевой в «Гамлете» сочинял от себя – чаще он все-таки переводил Шекспира. «В очах души моей, Горацио». «А я пойду, куда влечет меня мой жалкий жребий, // Пойду молиться». «Человек он был». «Убит, червонец об заклад, убит!» Кто скажет, что это переведено плохо? По-моему, это переведено как раз хорошо.

Вот и решайте сами, что за писатель был Николай Полевой и какой он заслуживает памяти в потомстве. В лучшую пору своей жизни этот человек боролся против «литературной аристократии», стремясь бросить с парохода современности Карамзина и Пушкина, Дельвига и Баратынского… Он пропагандировал «неистовую словесность» молодых французских романтиков, искренне видя в сей дурной, изломанной отрасли великой некогда литературы последнее слово человеческого прогресса. Он был предтечей и единственным учителем Белинского. (Погодин впоследствии так отзовется о Белинском: «“Телеграф” Полевого был для него Журналом, Библиотекою, Обществом, Академиею, Университетом».) Когда же Николай I прикрыл кафедру «Московского телеграфа», с которой гремел на всю Россию Полевой, Полевой на какое-то время «ушел в перевод» – и подарил России Гамлета. В итоге мы вспоминаем сегодня о Полевом с некоторой благодарностью. Русский Гамлет – не безделка. Память о его создателе – легкая память.

В завершение нашего разговора о Николае Алексеевиче Полевом, хочется обсудить одну его удивительную статью. Я хочу поговорить с вами о статье Полевого «Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Гоголя». Написанная в 1842-ом году, статья эта написана уже мертвым Полевым (общеизвестно, что Николай I еще в марте 1834 года до конца уничтожил Полевого – Герцен тому свидетель); в статье этой, задолго до появления блоковского стихотворного цикла «Кармен», кричит погибший человек. О чем же наш погибший человек кричит?

А кричит он о том, что «Мертвые души» – это пуф, это «русская галиматья». У Гоголя, полагает Полевой, «есть дарование» («есть свой участок в области поэтических созданий <…> добродушная шутка, малороссийский жарт, похожий несколько на дарование г-на Основьяненки»), но, к несчастию, этот автор «немножко сбился с панталыку». Гоголь «представил нам печальный пример, какое зло могут причинить человеку с дарованием дух партий и хвалебные вопли друзей». Друзья Гоголя увидели в забавном фарсе про Хлестакова и городничего «что-то шекспировское», превознесли его автора, прославили – и погубили. «Автор почел себя неузнанным гением, не понял направления своего дарования» и, «худо зная русский язык», совершая «беспрестанные промахи и ошибки против этимологии и синтаксиса», «начал писать историю, <…> принялся за фантастические, за патетические предметы». В результате и появились на свет такие исключительно уродливые художественные создания, как «Рим» и «Мертвые души». Полевой сам себя хвалит за немалый труд – труд прочесть «Мертвые души» до конца. Полевой удивляется своему долготерпению! «Когда мы прочли их, – сообщает в заключение своей статьи о “Мертвых душах” Полевой, – нам показалось, что мы вышли на свежий воздух из какой-то неопрятной гостиницы»!

Ну и так далее. Приведу еще, со значительными сокращениями, одно из двух мест в статье Полевого, где приводятся фактические примеры безграмотности Гоголя.

– Где вы слыхали, – обращается к Гоголю Полевой, – следующие, например, слова на Святой Руси: «в эту приятность чересчур передано сахару» – «болтая головою» – «встретил отворившуюся дверь» – «пропал, как волдырь на воде» – «они изопьются и будут стельки» – «краюшки уха его скручивались» – «сап лошадей, шум колес» – «седой чапыжник, густою щетиною вытыкавшийся из-под ивы»? Мы могли бы усотерить примеры, но и в приведенных нами немногих не видите ли вы вашего незнания русского народного языка? По-русски говорится: «переложить сахару»; головой у нас качают, а не болтают; встретить можно только то, что идет навстречу; на воде вскакивают пузыри, а волдырь говорится о пузыре или шишке на теле; говорится у нас: пьян, как стелька, а не говорится: он стелька, потому что просто стелька означает совсем другое; краюшка, говоря об ушах, не употребляется; сап значит болезнь лошадиную, а не сопение; колеса у нас скрыпят, стучат, а не шумят; чапыжник значит мелкий, срубленный кустарник, а не растущий, – и т. д. и т. п.

Вы думаете, я привел этот любопытный отрывок для того, чтобы над Полевым поглумиться? Да ничего подобного! Разумеется, купеческий сын Полевой лучше освоил нормативную русскую речь в своем родном Иркутске, чем дворянский отпрыск Гоголь – в том украинском захолустье, в котором прошла его юность. Конечно, все замечания Полевого справедливы и, строго говоря, неопровержимы. Полевой только в одном пункте своей статьи ошибается грубо: неправда, что дарование Гоголя было похоже на дарование господина Основьяненки, неправда, что Гоголь, наслушавшись хвалебных воплей друзей, возомнил себя гением, – Гоголь действительно был гением, для каковых правила не писаны. Но эта ошибка Полевого не есть пошлая ошибка фельетониста. Это трагическая ошибка, за которую человека в принципе укорять нельзя.

Сейчас мы должны будем проститься с Николаем Полевым (но продолжим разговор о пресловутом «юморе Гоголя», который приблизит нас к заявленной теме Козьмы Пруткова). Какие же слова скажем мы о нем на прощание?

Россия не была никогда пустым местом, и если что-то в ней стремительно выросло (русская классическая литература, к примеру), значит что-то в ней пошло на слом, значит были искореженные судьбы. Судьба Николая Полевого служит тому примером.

Он был самым модным русским писателем в пору наивысшего расцвета пушкинской деятельности. Проспав новую моду, напав печатно на роман Гоголя, ставший чуть ли не первой по времени литературной сенсацией в России, Полевой бесповоротно губит свою репутацию. Всем становится ясно, что Полевой – человек отживший, человек отсталый, жалкий человек. Все отворачиваются от Полевого, никто больше не интересуется его мнениями. В этой пустоте, внезапно окружившей писателя, в этом преждевременно наступившем забвении Полевой умирает – спустя три года после сочинения злополучной своей статьи.

И в сегодняшней российской науке никто особенно не сомневается в том, что Полевой «не понял Гоголя». Любой литературовед наш, продолжающий слепо верить в теорию прогресса, в две минуты набросает перед вами схему случившегося в России 1840-х годов «литературного развития». Романтик Полевой не понял идущего ему на смену критического реалиста Гоголя и в тот же миг превратился из прогрессивного деятеля в деятеля реакционного. Критический реалист Гоголь попытался указать читателю на общественные идеалы, которые в эстетике критического реализма не могли получить пластического выражения, – и тоже отступил в лагерь реакции. На смену Полевому и Гоголю пришел революционный демократ Белинский, – и что же он сделал? стал всем пригнетышем? – нет, он всё понял, всё объяснил, расставил всех русских (и большую часть иностранных) писателей по их настоящим местам.

Литературоведу нашему следовало бы учесть квалифицированное мнение Достоевского, заметившего однажды со всей определенностью, что Белинский ничего не понимал в Гоголе, а только «рад был до восторга, что Гоголь обличил».

Литературоведу нашему следовало бы подумать о том, что непонимание Гоголя Полевым не стало последним примером непонимания Гоголя в русской литературе. Розанов тоже не понимал Гоголя и писал о нем обычно в такой тональности: «Никогда более страшного человека… подобия человеческого… не приходило на нашу землю». «Архиерей мертвечины», «демон, хватающийся боязливо (точнее было бы сказать “с перепугу”, “со страху”. – Н. К.) за крест», – это всё тоже розановские отзывы о Гоголе. С розановским взглядом на Гоголя вполне был солидарен Константин Леонтьев… Да и сам Аполлон Григорьев в последние годы жизни что-то перестал понимать Гоголя. «Чем более я в него на досуге вчитываюсь, – пишет он Страхову из Оренбурга, – тем более дивлюсь нашему бывалому ослеплению, ставившему его не то что в уровень с Пушкиным, а пожалуй и выше его». С конца 1850-х годов Гоголь для Аполлона Григорьева – «великий ненавистник великорусского начала и племени», «эгоистическая и притом хохляцкая душа».

Конечно, в непонимании Гоголя Розановым и Аполлоном Григорьевым (как и в прежнем непонимании Гоголя Полевым) намного больше смысла, чем в среднестатистическом тупом понимании Гоголя как «великого русского сатирика (наряду с Салтыковым-Щедриным)».

Розанов, положим, «не понимает» Гоголя, но Розанов дает Гоголю настоящую меру в таком, например, высказывании: «Щедрин около Гоголя, как конюх около Александра Македонского». Розанов самого Льва Толстого поправляет, когда тот, в эстетических трактатах своих, «ставит Гоголю то “3”, то “1”»: Розанов справедливо называет подобные попытки оценить Гоголя по достоинству – примером «приятного самообольщения» Льва Толстого. Конечно, Толстой великий художник, но гоголевское художество еще выше толстовского; Толстой забывает свое место, Толстой бесчинствует, когда начинает ставить Гоголю оценки «за художественность»!

«И весь Гоголь, – горестно восклицает Розанов, – весь, – кроме “Тараса” и вообще малороссийских вещиц, – есть пошлость в смысле постижения, в смысле содержания. И – гений по форме, по тому, “как” сказано и рассказано».

Розанов видит в Гоголе великую силу, и сила эта кажется Розанову враждебной, темной; против этой силы он сражается до конца своих дней; умирая, Розанов восклицает (в «Апокалипсисе нашего времени»): Гоголь победил!.. Да и сам Аполлон Григорьев, разглядев в Гоголе «ненавистника великорусского начала и племени» (т. е. малоросса, в принципе неспособного постичь великорусскую цивилизацию), не забывает отметить, что ненавистник этот – «великий».

Замечу сразу, во избежание недоразумений, что я не разделяю розановского страха перед Гоголем. Я не боюсь, что моя великорусская сущность как-нибудь пострадает от того, что глаз великого художника, принадлежащего к соседнему племени, косо на нее посмотрит и искаженно отразит. Для меня интересно и для меня полезно знать, как я выгляжу в глазах иноплеменника.

Притом же украинец Гоголь был писателем русским. Именно русская речь позволила Гоголю реализовать с впечатляющей силой свою природную гениальность (которая могла ведь остаться потенциальной, возможной гениальностью), именно русский язык сделал из Гоголя писателя мирового. Что бы он смог выразить на природном наречии своем в первой половине XIX столетия, кроме любви к галушкам да неприязни к москалям?

Пожалуй, можно видеть в Гоголе трагическую фигуру русского гения, разорвавшегося надвое между Малой Русью и Русью Великой. Хотя подобный взгляд несколько Гоголя упрощает, все же он лучше, чем ничего.

Об этом «ничего» скажу несколько слов отдельно.

Постараемся все-таки понять, что видит в Гоголе среднестатистический российский литературовед. Мне кажется, он всегда имеет перед глазами памятник Гоголю, который установлен был в Москве в самом конце сталинского царствования. Вот этот веселый и ражий Гоголь, который протягивает с пьедестала едущим мимо него на Лубянку друзьям-чекистам свиток своей партийной прозы и как бы говорит им: «Взгляните, что мы тут с товарищем Щедриным для вас набросали. Всегда помните, как сильно орудует среди нас классовый враг. Призываю вас к усиленной бдительности, товарищи, – к усиленной!» – и есть тот Гоголь, которого видит, в очах души своей, современный российский литературовед.

(Иной москвич пожалуй уже и обидится на меня за постоянные шпильки по адресу первопрестольной и некогда белокаменной столицы нашей, которые я себе позволяю. Не сердитесь! Все-таки у вас в Москве сохраняется возле общежития Литературного института почти что настоящий памятник Гоголю – андреевский памятник. В моем же родном городе установлен был при губернаторе Собчаке такой памятник Гоголю, которому и названия нет на человеческом языке, – какой-то вообще «памятник сифилису» установлен был в Петрограде, под видом памятника Гоголю, в лихие девяностые годы!)

Современному российскому литературоведу следует задуматься о великой силе союза «и». Ну, не любит этот союз, когда его ставят между двумя именами, принадлежащими к разным уровням, к разным планам духовного бытия. Попробовал однажды поэт наш Некрасов помечтать о том вожделенном времени, когда русский крестьянин понесет с базара тома «Белинского и Гоголя» – и всем сразу стало понятно, что поэт наш Некрасов в действительности из себя представляет. С человеком, который способен написать «Белинский и Гоголь», никто же не станет говорить об искусстве всерьез; подобного «специалиста в вопросах эстетики» все понимающие люди будут старательно обходить стороной!

Шепну напоследок нашему литературоведу на ухо: не срамитесь больше. Никогда больше не говорите «Гоголь и Щедрин», «Александр Македонский и Конюх», «Баратынский и Винокуров», «Пушкин и Вера Панова». Постарайтесь хоть в малости, хоть в правильном употреблении коротенького русского союза «и», быть на высоте того высочайшего предмета (русская классическая литература), к постижению – и к сохранению! – которого вы призваны. Напрягитесь. Вы справитесь, если вы захотите.

Какой Гоголь критический реалист? Этот южный человек, постоянно страдавший в России от холода и совсем слабо ее изучивший, отыскал в себе самом все «ужасы России», из-под своей черепной коробки извлек он на свет Божий Манилова и Чичикова, Пирогова и Писарева, Хлестакова и Подколесина.

Никакой тайны из этого сам Гоголь не делал. С полной откровенностью поведал он в «Авторской исповеди» о том, что главным предметом его литературных занятий были всегда «не русский человек и Россия, но <…> мои собственные душевные обстоятельства».

О том же, в более развернутом виде, рассказывает он в «Выбранных местах»: «Во мне заключалось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу». Чичиков и Хлестаков, рассказывает далее Гоголь, создавались так: «Взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидал те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся».

Гоголь так заканчивает свою исповедь: «Когда я начал читать Пушкину первые главы из “Мертвых душ”, <…> то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: “Боже, как грустна наша Россия!” Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка. Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души…»

Так что напрасной была неприязнь Аполлона Григорьева и Розанова к «великому ненавистнику великорусского начала». Россия, изображенная Гоголем, не есть реальная Россия в царствование Николая I-го, но дело, взятое из души малоросса. К тому же, болезненный малоросс этот был искренний монархист, острее чувствовавший особую стать великорусской государственности и более эту стать ценивший, чем слишком многие природные наши великороссы. Этот болезненный малоросс всеми своими мыслями, всем умирающим составом своим принадлежал Русской Православной Церкви. Этот человек реально верил в Бога.

Исключительная религиозность Гоголя вызывала у того же Розанова недоумение: что это за религиозность такая, которая не мешала художнику гнать постоянно «пошлость в смысле постижения, в смысле содержания», делать из своего творчества «какую-то неопрятную гостиницу», какое-то «собрание всех возможных гадостей»?

Легковесность подобных недоумений очевидна. Религия одинаково свидетельствует о свете, который во тьме светит, и о тьме, которая становится уделом людей, от света отступивших. Книги Нового Завета одинаково рассказывают нам и про судьбу апостола Павла, переступившего однажды из тьмы в свет, и про судьбу Иуды Искариота, проделавшего путь встречный.

Невозможно сказать о назначении художника в мире полнее и кратче, чем это сделал однажды Баратынский: «Две области – сияния и тьмы – исследовать равно стремимся мы». Гоголь – исследователь тьмы (своей собственной душевной тьмы, в первую очередь) и, тем самым, служитель света, каких немного отыщется в истории мирового искусства. Этот хохол нес в себе великое духовное сокровище – страх Божий, этот мудрец учил тому, что обращаться с словом нужно честно! «Не столько зла произвели сами безбожники, сколько произвели зла лицемерные или даже просто неподготовленные проповедатели Бога, дерзавшие произносить имя Его неосвященными устами».

Как повредило тому же Розанову безответственное отношение к своему блестящему таланту! Имея от природы обилие мыслей (всегда острых, всегда своих собственных, а не заемных), Розанов не желал трудиться, различая эти мысли по их качеству. Он ценил легкость своего стиля. Ему нравилось думать о себе примерно так: «У меня масляное брюхо, и вот я качу на нем, лечу! Дайте дорогу, непосвященные, разбегайтесь в стороны, болваны – что можете противопоставить вы все, тихоходы, стремительному Ваське Розанову?..» Каждое слово, соскочившее с пера, Василий Васильевич незамедлительно предавал тиснению. «Что за беда, если сегодняшнее мое слово прямо противоречит вчерашнему моему слову? В том слове была вчерашняя правда, в сегодняшнем моем слове присутствует, несомненно, правда сегодняшнего дня… Воздерживаться же от ежедневного печатанья я никак не могу, – на что я стану тогда покупать башмаки Варваре Дмитриевне?..» Розанову бы раз в жизни прочесть со вниманием слова Гоголя: «Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастанья и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся…»

Правду сказал поэт: жена большое зло. Эти вот «башмаки Варвары Дмитриевны» одни помешали Розанову стать вровень с лучшими писателями земли. Ему бы перестать набрасываться с бульдожьим упорством (и, правду сказать, с собачьим легкомыслием) на Гоголя. Ему бы понять, что недопустимо даже в шутку называть страшным человеком того, кто просто свидетельствует о страшной реальности, неотступно стоящей перед глазами, того, кто кричит на всю Россию: «Соотечественники! страшно!..» Разве так ведут себя по-настоящему страшные люди? Те-то как раз мягко стелют и сладко улыбаются – пока очередная жертва не расслабится и не подойдет поближе…

Человек, рассуждающий морально о страшных вещах мира, называется обыкновенно моралистом. Паскаль и Гоголь, при всем несходстве их творческих методов, были, несомненно, величайшими моралистами, которых Бог подарил Своему миру. Сам Марк Аврелий в ряду этих верховных моралистов земли выглядит гораздо уже приземистей.

Гоголь менее любого другого русского писателя XIX столетия реалист в своем творчестве. Гоголь, может быть, и не вполне человек – Гоголь маг, Гоголь прежде всего дух. Во всяком случае – какое-то страшно больное, какое-то все перекрученное человеческое существо!

Из трех главных, из трех абсолютных художественных гениев, которых подарила миру Россия, в одном только Достоевском можно что-то разобрать. Не случайно же ученые немцы поняли Достоевского не хуже (во всяком случае, раньше) нас самих! Но в принципе нельзя ничего понять в том мастерстве, с которым Пушкин приготовляет свой свет, – в том мастерстве, с которым гонит свою тьму Гоголь!

Многие с тоской вспоминают сегодня про племя советских редакторов, которые-де не арестантский, но почетный несли караул при русской литературе, ограждая ее от пошлости, от безграмотности, от элементарной матерщины… В действительности же, именно институт редакторства сделал советскую литературу самой серой литературой мира. Советский редактор с одинаковым успехом очищал порученную его присмотру территорию как от безграмотного, гнилого слова, так и от слова экстраординарного, сверхграмотного. Ибо советский редактор был, прежде всего, человеком среднего вкуса.

Задушевнейшее убеждение любого советского редактора состояло в том, что Достоевский, конечно, был «гений», но писал по-русски «плохо», – «хорошо» же писали по-русски Тургенев, Паустовский и (вслух это, конечно, не произносилось, но молчаливо подразумевалось) Набоков… Вопросами литературного стиля в России пятьдесят лет подряд заведовали люди, способные предпочесть безжизненную правильность зализанной тургеневской прозы лихорадочной скороговорке Достоевского, всегда выразительной, всегда одухотворенной, иногда «грамматически неправильной», но, в каждом коленце своем, предельно точной!

Хорошо писал по-русски как раз Достоевский: «Пас! и он стукнул опять водки», «Все лицо его было как будто смазано, точно железный замок», «Он стал в дверях. Начиналась служба тихо, чинно, грустно». Вот этот минимум слов создает живую реальность, от которой ты не отвяжешься, которая будет тебе сниться потом! И чертовски средне написано по-русски как раз это: «Перед ним сидел, перебирая по краю стола тонкими ручками, человек широкоплечий, с просторным туловищем на коротких ногах, с понурою курчавою головою, с очень умными и очень печальными глазками под густыми бровями, с крупным правильным ртом, нехорошими зубами и тем чисто русским носом, которому присвоено название картофеля; человек с виду неловкий и даже диковатый, но уже, наверное, недюжинный. Одет он был…» – в общем, «человек широкоплечий» во что-то был еще и одет. Понятно, что Тургеневу, всерьез считавшему, что даже Жюль Верн пишет лучше, «нормальнее» Достоевского, невместно было брать у Достоевского уроки письма. Но можно было бы хоть однажды задуматься над тем, как изображает своих героев Пушкин (писавший по-русски, в отличие от Гоголя и Достоевского, всегда правильно). Что рассказал нам Пушкин о наружности Маши Мироновой? Что у нее уши горели, при первой встрече с Гриневым, – только! Но Машу Миронову видишь. А что можно увидеть в том тургеневском описании, которое я только что привел? Мудришь над ним, вчитываешься, пытаясь терпеливо связать в своем воображении «тонкие ручки» с «просторным туловищем» и «короткими ногами» (при этом глазам твоим предстает на мгновенье фигура робота из детского мультсериала); с досады переключаешься на общую картину: парижское кафе, значит; Литвинов, любимый тургеневский герой, садится за столик. Перед ним сидит Потугин – умнейший человек! западник!! – перебирая тонкими ручками по краю стола… Стоп! Между ними же стол! Как умудрился Литвинов сквозь скатерть и столешницу разглядеть потугинские ноги? И для чего мне знать, какой длины были ноги у Потугина?.. Возвращаешься опять к потугинскому словесному портрету и вдруг оживаешь, добравшись до «курчавой головы», – другое дело! Человека с курчавой головой я знал – Коля Штейнфас, Николай Константинович – тот, что в Нью-Йорке сейчас… Коля Штейнфас, как же… Курчавая, значит, голова, с очень умными (Штейнфас, точно!) и очень печальными (нет, не Штейнфас…) глазками под густыми бровями (Брежнев? Леонид Ильич?! точно, и просторное туловище как раз! и даже ноги у Леонида Ильича были, помнится, коротковаты), с крупным правильным ртом (тут начинаешь судорожно представлять себе «неправильные рты» – кривые, может быть, или совсем безгубые? – в общем, не такие, как у Потугина), нехорошими зубами (нет, не Брежнев…) и тем чисто русским (не Штейнфас, нет) носом, которому присвоено название картофеля…

Ну и так далее. Перевернув страницу с подобным описанием, остаешься ни с чем. Ничего здесь увидеть нельзя. Получаешь от чтения некое общее впечатление – такое впечатление можно еще получить, наблюдая за человеком, который умело вышивает гладью или выпиливает лобзиком. Приятные занятия и, кажется, безвредные, но при чем же здесь художественное творчество? Что создал на этой странице Тургенев?

И знаете, раз уж зашел у нас преждевременный разговор о Тургеневе, сообщу вам кстати, что вовсе он не безвредный – этот реалистический тургеневский метод. Приведу для примера другое «художественное описание» из романа «Дым». Тургенев здесь рассказывает об одном русском Ворошилове (убогом, как все русские в Париже), который осмелился однажды потревожить саму «Изабеллу, известную цветочницу Жокей-клуба»: осмелился, проще сказать, купить у цветочницы цветы. «Тогда Ворошилов в свою очередь кивнул ей пальцем. К нему она подошла, и он, выбрав в ее коробке крошечный букет фиалок, бросил ей гульден. Он думал удивить ее своею щедростью; но она даже бровью не повела и, когда он от нее отвернулся, презрительно скорчила свои стиснутые губы. Одет Ворошилов был очень щегольски, даже изысканно, но опытный взгляд парижанки тотчас подметил в его туалете, в его турнюре, в самой его походке, носившей следы рановременной военной выправки, отсутствие настоящего, чистокровного “шику”».

Точно известно, что под шифром «Ворошилова» скрывается у Тургенева Случевский – замечательный наш поэт, которого читающая Россия только во второй половине ХХ века начала открывать для себя. И конца этому радостному открытию пока что не предвидится.

Мы все хотим сегодня узнать о поэте побольше, а что же рассказал нам о нем Тургенев, близко Случевского знавший? Догадывались мы и без Тургенева, что походка Случевского, служившего в дни юности в гвардии, в Семеновском полку, должна была носить следы военной выправки. Спасибо Ивану Сергеевичу, что подтвердил. Но все остальное…

Допускаю, что тот мужчина, которому опытная парижанка Изабелла отнесла ближе к вечеру гульден Случевского, одет был «шикарнее» Случевского. Допускаю, что двадцативосьмилетний Случевский, одеваясь вообще «щегольски» (кто молод не бывал?), не достиг тех крайних характеристик мужского экстерьера, тех вершин парижского шика, которые доступны были в Париже 1866 года только цирковым борцам и некоторым (далеко не всем!) писарям французского генерального штаба. Но какая же во всем этом важность? Носи действительно Случевский «турнюр» (вот эту нашлепку на заднице, приподнимающую женское платье), все же не так гадко было бы на сердце, как гадко от чистокровного «тургеневского реализма». До какого же униженного состояния умудрился довести к исходу пятого десятка лет свой бессмертный человеческий дух Тургенев! «Опытный взгляд парижанки» сделался для человека мерою всех вещей. Позор, тоска…

Надеюсь, вы почувствовали разницу в творческом методе двух знаменитых русских писателей. У Достоевского даже второстепенные персонажи (спившийся чиновник Мармеладов, спивающийся штабс-капитан Снегирев) умны, талантливы и непредсказуемы, как сам их создатель. Знакомство с этими людьми будит мысль, знакомство с ними обогащает, потому что и Мармеладова, и Снегирева Достоевский нашел в своем сердце, вытащил из себя. Достоевский в этих персонажах не весь, но в этих персонажах есть Достоевский!

Под «волшебным пером Тургенева» и крупный поэт превратился в убогого дурачка. Долго наблюдая Случевского со стороны, Тургенев решил, наконец, что уж этого-то господина он раскусил вполне, – и выдал на-гора «художественное описание Ворошилова».

Мармеладова и Снегирева Достоевский создал, их раньше не было, – создал и подарил читателю. Тургенев, взявшись описывать молодого Случевского, подарил читателю только картонную куклу «Ворошилова». Настоящего же Случевского Тургенев у читателя украл.

Возвращаемся к Гоголю, чей язык еще неправильнее (вспомним справедливые претензии Полевого!) и еще выразительнее языка Достоевского.

Рассмотрим для начала отрывок из восьмой главы «Мертвых душ». В нем рассказывается о жителях провинциального города, в который прибыл Чичиков.

«Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть “Людмилу” Жуковского, которая еще была тогда непростывшей новостию, и мастерски читал многие места, особенно “Бор заснул, долина спит” и слово “чу!”, так, что в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства, он даже в это время зажмуривал глаза. Почтмейстер вдался более в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы “Ночи” и “Ключ к таинствам натуры” Эккартсгаузена, из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно. <…> Прочие тоже были, более или менее, люди просвещенные: кто читал Карамзина, кто “Московские ведомости”, кто даже и совсем ничего не читал».

Содержание и форма прочитанного нами отрывка весьма замечательны, но, конечно, форма прочитанного нами отрывка намного замечательнее его содержания. Начнем все-таки с этого последнего.

Гоголь ясно указывает читателю на то, что самый тип просвещения, который выработало европейское человечество (и к которому примкнула, начиная с петровских времен, верхушка российского общества) неудовлетворителен. Но это не выговаривается прямо – это по-другому делается. Гоголь называет вразбивку ряд писателей, имеющих успех у жителей провинциального русского городка, – и мы смеемся над этими простаками, для которых «непростывшей новостью» остаются в 1842 году такие авторы, влияние которых Петербург и Москва пережили еще в екатерининскую эпоху (Юнг и Эккартсгаузен) или в начальную пору александровского царствования. Но мы неправильно – мы рановременно смеемся.

Провинция отстает от столичной моды, однако провинция в конечном счете никуда от столичной моды не денется, – все стадо окажется со временем там, где сегодня прохаживаются с горделивым видом одни только вожаки стада. Имена, перечисленные Гоголем: Юнг и Эккартсгаузен (которыми зачитывались Новиков и Лабзин), Карамзин и Жуковский (которыми зачитывался в юности Полевой), являются в действительности точными вехами, они отмечают путь, по которому проследовало русское общество из XVIII в XIX в., – путь, продолженный затем «Кавказским пленником» и «Героем нашего времени», продолженный затем Белинским и Некрасовым, Леонидом Андреевым и Горьким… Среди светских писателей России один только Гоголь чувствует с пророческой тоской, что весь этот путь куда-то не туда ведет, один Гоголь кричит: «Соотечественники! страшно!..» Можно подумать, он вправду видит те ужасы, которые ждут нас впереди: Соловки и Колыму, Бутово и Левашово, Маяковского и Бабеля. Несомненно одно: Гоголь реально видит впереди что-то страшное. (Замечу в скобках, что среди духовных писателей России в эти годы так же пристально всматривается в будущее святитель Игнатий Брянчанинов – и тоже ничего хорошего от будущего не ждет. В «современном прогрессе» святитель Игнатий усматривает только «преуспеяние в безнравственности и в совершенном неведении христианства».)

Итак, мы рассмотрели небольшой отрывок из «Мертвых душ» и обнаружили в нем значительное и даже огромное содержание. Но по-настоящему удивительно не то, что сделал в этом отрывке Гоголь, а то, как он это сделал.

Прислушайтесь к фразе: «Прочие тоже были, более или менее, люди просвещенные: кто читал Карамзина, кто “Московские ведомости”, кто даже и совсем ничего не читал».

Перед нами, как сказал бы музыковед, простое мажорное трезвучие: кто читал Карамзина (интонация одобрения), кто «Московские Ведомости» (градус одобрения повысился), кто даже и совсем ничего не читал (полное, окончательное одобрение). Как это сделано, понять нельзя. Но это сделано. Гоголь исподтишка внедрил в нас странную истину: лучше читать «Московские Ведомости», чем «Бедную Лизу», лучше ничего не читать, чем читать «Московские Ведомости». И хотя передовые интеллектуалы провинциального городка (председатель палаты и почтмейстер) так же смешны, как и «отсталые» его жители, хотя те и другие одинаково чужды истинному просвещению (которое дает людям свет Христов), но последние все-таки чуть ближе к свету, – они еще не начали отступать от него в тупики гностической лжемудрости.

Бросим теперь беглый взгляд на небольшой тоже отрывок из повести «Невский проспект»: «Перед ним сидел Шиллер, – не тот Шиллер, который написал “Вильгельма Телля” и “Историю Тридцатилетней войны”, но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, – не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера. Шиллер был пьян и сидел на стуле…»

Профессор Дунаев писал по поводу этого отрывка: «Нет, тут не просто комикование: тут пророческое предсказание судьбы Шиллера (и лично, и как символической фигуры) в те дни, когда окончательно утвердятся в мире идеи прогресса и цивилизации – революционным провозвестником которых был именно Шиллер. Власть над умами перехватит у Шиллера-поэта – Шиллер-жестянщик да сапожник Гофман, торжествующая пошлость которых погубит в безвестности славное имя того, кто отстаивал идеал власти средних классов».

Трудно не согласиться с Дунаевым, особенно если вспомнить, что современный немецкий жестянщик изготавливает ведь корпуса для «мерседесов»! Любому русскому человеку сегодня нужен «мерседес», если же денег на «мерседес» не хватает, то русский человек кручинится и говорит: мечта обманула, жизнь не удалась… А что касается автора «Вильгельма Телля», то он современному русскому человеку нужен так же примерно, как Эдуард Юнг, как Эккартсгаузен, как прошлогодний снег.

Но трудно согласиться с Дунаевым в том, что в процитированном отрывке нет «простого комикования». Простое комикование в нем есть. Нужно ясно представлять себе, насколько знаменит был Шиллер в ту пору, в которую Гоголь сочинял свою повесть. Не так знаменит в сегодняшнем мире Шрек, как знаменит был в 1834 году Шиллер. И конечно, Гоголь проявляет выдающуюся дерзость, когда пишет: «Перед ним сидел Шиллер, – не тот Шиллер, который написал “Вильгельма Телля” и “Историю Тридцатилетней войны”, но известный Шиллер…» Как обычно у Гоголя, большое и важное содержание («пророческое предсказание»!) рождается на наших глазах из гротескной, вопиюще парадоксальной формы.

«Гоголевский абсурд», «гоголевская ирреальность», «гоголевский мифический мир» (продолжаю цитировать профессора Дунаева) обеспечивают нашему автору абсолютно уникальное место в истории мирового искусства. Разнообразные «певцы абсурда», расплодившиеся в ХХ веке в основных литературах мира, были или небескорыстны (такому именно искусству была организована на Западе мощная идеологическая и финансовая поддержка), или, в лучшем случае, искренне верили в то, что абсурд – это хорошо, это прогрессивно, что по-другому даже и нельзя писать в мире «после Освенцима и Хиросимы».

Гоголь, с его пламенной верой в Бога, искренне стремился воспеть красоту Божьего мира, прославить величие Божьего замысла о мире – да где там! Все будущие Хиросимы сидели уже в его больном мозгу… В древности царь Мидас выпросил у Диониса редкий и ценный дар: превращать в золото все, к чему он прикоснется, и дар этот стал проклятием для фригийского царя, ибо и еда, и питье, и близкие люди – все стало превращаться под его рукой в мертвый металл. Так и Гоголь, с его проклятым даром «выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека», своим пером мог только убивать жизнь – превращать людей в уродов, пригодных быть лишь экспонатами в кунсткамере, превращать Божий мир в паноптикум. Попробовал он однажды описать молодую, здоровую, красивую девушку – и вот что у нашего «архиерея мертвечины» получилось. «Это именно было солнце, полная красота. Всё, что рассыпалось и блистает поодиночке в красавицах мира, всё это собралось сюда вместе. Взглянувши на грудь и бюст ее, уже становилось очевидно, чего недостает в груди и бюстах прочих красавиц. Перед ее густыми блистающими волосами показались бы жидкими и мутными все другие волосы. Ее руки были для того, чтобы всякого обратить в художника, – как художник, глядел бы он на них вечно, не смея дохнуть. Перед ее ногами показались бы щепками ноги англичанок, немок, француженок и женщин всех других наций…» Мало сказать, что это написано плохо, – это написано чудовищно. Сам Давид Бурлюк с самим Вадимом Шершеневичем, соберись они вдвоем, чтобы воспеть девичью красоту, ничего более натужного и дикого не сочинили бы.

Но когда Гоголь принимается рассказывать о вещах, в природе не существующих, все под его пером оживает, и дышит, и пышет здоровьем. «Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю…» Никто в мире, кроме Гоголя, так не писал и больше уже не напишет.

Современный Биографический словарь признает традиционное (идущее от Белинского) причисление Гоголя к писателям-реалистам в целом «справедливым», но в заключение статьи о нем туманно сообщает о том, что «более глубокие, подспудные слои» художественного мира Гоголя (связанные с «гротескно-фантастической линией» его поэтики) «стали открываться <…> особенно явственно в последние десятилетия, что выдвинуло Гоголя <…> в число наиболее значительных художников, оказывающих влияние на всю мировую культуру». Биографический словарь заканчивает свою статью о Гоголе следующим сенсационным сообщением: «В 1985 году в США при Northern Illinois University основано Гоголевское общество». Полагаю, что Америка, без видимого ущерба для себя пережившая в начале 70-х годов прошлого века открытие сотни клубов имени советской гимнастки Ольги Корбут, переживет и открытие одного-единственного Гоголевского общества. Во внутреннем равновесии этой страны ничего не изменится. Точно можно предсказать, что страху Божью американцы от Гоголя не научатся.

Скажу, кстати, про одну странную фантазию англосаксонских деятелей культуры. Они приписывают своей нации честь создания литературы абсурда, они полагают, что именно в Англии всплыла рыба, заговорившая на языке «чистого нонсенса».

Честертон, например, в одной из газетных заметок своих, посвященных творчеству Льюиса Кэрролла, сообщает, что человек этот первым «осознал, что некоторые образы и рассуждения могут существовать в пустоте в силу собственной безудержной дерзости; некой сообразной несообразности; <…> И это было не только очень ново, но и очень в национальном духе. Можно даже сказать, что одно время тайной нонсенса владели только англичане». Льюис Кэрролл и Эдвард Лир сумели «выделить из застывшего торгашества современного мира пьянящее молодое вино, нет, мед интеллектуального нонсенса»; «странная английская нация в странный период викторианства» изобрела «чистый нонсенс, который <…> был на деле каникулами для души и ума».

Сила англосаксонского духа заключается в его бесконечной самодовольной узости, в его способности предпочесть самый пошлый, но свой собственный, доморощенный, интеллектуальный продукт самому лучшему плоду, выращенному под небом Испании, Германии, России или другой какой-нибудь посторонней страны.

(В середине 2012 года Британская академия киноискусства опубликовала в очередной раз список 50-ти лучших фильмов мирового кино за всю его историю. Знаете, какая картина оказалась во главе списка? «Головокружение» Хичкока! С равным основанием можно было бы признать лучшим романом в истории мировой литературы «Десять негритят» Агаты Кристи. Американцы, продвинувшиеся чуть дальше англичан по пути демократии и прогресса, выбрали лучший фильм в истории мирового кино путем всенародного референдума. Большинство американцев предпочло «Головокружению» «Звездные войны»… Только не думайте, что подобные «культурные предпочтения» безобидны. Когда придет время жечь с безопасного расстояния очередную Хиросиму, Токио, Гамбург, Дрезден или Белград, рука англоамериканца опять не дрогнет: в его культурной памяти нет зарубок, нанесенных жителями чужих городов.)

По мысли Честертона, Рабле и Брейгель, Сервантес и Тирсо («Дон Хиль зеленые штаны»!), Гоцци и Жан-Поль не доросли до чистого нонсенса. «Гротескно-фантастическая линия» их творчества, которую не заметить может только слепой, не замыкается сама на себе, но обслуживает какие-то высшие цели, помогает этим художникам решать головоломно-сложные художественные задачи. Это непозволительно, это примитивно. Одна только английская нация сумела освободить нонсенс от приводных ремней целесообразности, научила его существовать и звенеть в пустоте!

Трудно понять, чем чванится Честертон, чем он так гордится? Интерес к логическим категориям родного языка, какая-то игра с этими категориями, заведомо способными «существовать в пустоте», присутствуют в любой мало-мальски развитой письменной культуре. Старшеклассники в хороших школах охотно занимаются такими играми; студенты-филологи младших курсов обычно им предаются. Задолго до Кэрролла, «тайна нонсенса» известна была Пушкину, сочинившему однажды такое безукоризненно абсурдное четверостишие:

Когда, стройна и светлоока,

Передо мной стоит она,

Я мыслю: в день Ильи-пророка

Она была разведена!

Уровень этого четверостишия заметно превышает тот уровень, который когда-либо был доступен Кэрроллу, всё перелицовывавшему «на абсурдный манер» бездарные вирши из викторианских детских хрестоматий. Но Пушкин такие стихи сочинял между делом, сочинив – забывал среди черновиков. Да и Мятлев, задолго до Кэрролла сделавший своей специальностью сочинение забавной галиматьи, не думал, что тем самым открывает «в национальном духе» что-то «очень новое» и важное. Мятлев не стремился к соперничеству с Пушкиным и Лермонтовым, не планировал со временем одолеть и заменить их устаревающую лирику своей революционной галиматьей. Мятлев был «придворный забавник», а не разрушитель-авангардист.

Вроде бы и Честертон сознает, что чистый нонсенс «на деле» – всего лишь «каникулы для души и ума», то есть литературная игра, салонная забава. Конечно, Честертон ошибается в том, что «странная английская нация» эту игру изобрела, – англичане только повысили статус забавы, известной всему миру со времен античности, возвели чистый нонсенс в ранг серьезного дела, которым могут без стеснения заниматься взрослые люди. И конечно, литературный нонсенс развился в Англии не вопреки ее «застывшему торгашеству», а единственно в поддержку ему! Карманный абсурд Кэрролла и Лира ничему в мире торговли не мешает, никакой коммерции не вредит, наоборот, наторговавшись до одури, приятно провести вечерок, дегустируя пьянящее молодое вино, нет, мед интеллектуального нонсенса… Нетрудное занятие, в чем-то даже полезное, т. е. развивающее способности, и уж во всяком случае – невинное.

С огненным абсурдом Гоголя не то чтобы торговать – жить нельзя.

Правду сказать, все декаденты, все модернисты земли, шумною толпой ворвавшиеся в литературу во второй половине ХIХ столетия, выглядят рядом с Гоголем щенками. Он-то, по сути своей, был охранитель и крайний реакционер, из обывателей обыватель: почтительный сын, примерный прихожанин, слуга царю, друг цензору!.. Революционерства не было в нем ни на грош. Этот человек проливал слезы, думая об обителях многих, которые Бог уготовал на небесах для верных чад Православной Церкви, пределом мечтаний этого человека было – попасть после смерти в последнюю из них и служить там святым подвижникам прошлого: «лежать у их ног и целовать святые их ноги»!

В подобном умонастроении брался он за перо, надеясь создать что-то, похожее типологически на повесть Н. Носова «Витя Малеев в школе и дома», – то есть, надеясь рассказать о людях, которые сначала вели себя нехорошо, а потом исправились, – но из-под его пера выходили всё такие ужасы, которые не снились Бодлеру и Эдгару По. Не выдуманные, а реальные ужасы, материализовавшиеся вопреки воле их создателя, – дело, взятое из души…

Принято усматривать в «Бесах» Достоевского что-то пророческое. В действительности этот великолепный роман, вобравший в себя массу фактического материала (начиная от революционного прошлого самого автора и заканчивая нечаевским процессом), – роман скорее аналитический, чем пророческий. Прочитав со вниманием «Бесов» Достоевского, изучив в придачу к ним страховские «Письма о нигилизме», мы получаем ясное представление о том, как делаются революции. Понятны становятся нам мотивы, превращающие в революционеров людей.

Но как понять то, что Гоголь в первой половине ХIХ столетия сумел изобразить в лицах главных деятелей Февральской революции? Хлестакова-Керенского, Чичикова-Милюкова, Ноздрева-Набокова, Манилова-Шингарева? Да никак нельзя этого понять. Просто Бог дал Гоголю многостороннюю природу – не такую, как у остальных писателей.

Говорить о Гоголе можно долго, и разговор этот способен завести нас очень далеко. Постараемся сосредоточиться на одной только стороне его многогранного гения – самой безобидной и общедоступной. Займемся проблемой гоголевского юмора. Попытаемся перебросить мостик от Гоголя к Козьме Пруткову. Поговорим о смехе вообще.

Розанов, оставив без внимания глубокие слова, с которыми некогда обратился к жене Фет: «Ты различала с давних пор, //Чем правит муза, чем супруга; //Хвалить стихи свои – позор. //Еще стыдней – хвалить друг друга», – всё хвастался в печати тем, какую замечательную супругу послал ему Господь.

Приведу один только пример подобной похвальбы, имеющий прямое отношение к теме нашего разговора:

«Мамочка не выносила Гоголя и говорила своим твердым и коротким:

Ненавижу.

<…>

Чуть ли даже она раз не выговорила:

Я ненавижу Гоголя потому, что он смеется.

Т. е. что у него есть существо смеха.

<…>

Я это внес в оценку Гоголя (“Легенда об инквизиторе”), согласившись с ней, что смеяться – вообще недостойная вещь, что смех есть низшая категория человеческой души. Смех “от Калибана”, а не от “Ариэля” (“Буря” Шекспира)».

Любой человек, заглянувший раз в жизни в «Бурю» Шекспира, знает, что существо смеха – сердечная легкость, сердечное веселье – присутствует как раз в Ариэле, что завистливого Калибана, мучимого постоянно своими низменными вожделениями, нельзя даже и представить себе смеющимся. «Веселый Калибан» – небывальщина, существует только мрачный Калибан, «Калибан – глаза завидущие».

Впрочем, дело не в этой фактической ошибке, слишком для Розанова характерной. Взгляд легкомысленного Розанова на смех как на низшую категорию человеческой души парадоксальным образом совпадает со взглядом на смех значительной части православных христиан, людей по-преимуществу ответственных и серьезных.

«Христос никогда не смеялся», – говорят они обычно.

Не хочу спорить со своими единоверцами, да и оснований для спора особенных не имею. Христос действительно никогда не смеялся. Во всем Священном Писании присутствует одна-единственная шутка – хорошая, впрочем, шутка, которую Бог сыграл со Своим пророком Ионой (перечтите при случае последнюю, 4-ю главу соответствующей книги). Одна шутка на тысячу двести страниц текста – это немного. Но шутка очень хорошая, умная и добрая. Но только одна. Но все-таки она в Священном Писании присутствует.

Вообще же не так просто, не так элементарно наше Православие, как думают о нем враги Православия. Исповедание наше – менее всего чугунный монолит, менее всего «идеология». В Православии реально присутствует Дух Божий, делая его живым: многогранным и непредсказуемым. Нисколько не оспаривая правоту поборников «несмеющегося», сурового Православия, я имею основания сомневаться в том, что их частичной, ограниченной правотой полнота Православия исчерпывается. Сомневаюсь я также в том, что кто-либо из этих поборников сумеет ответить на следующий незамысловатый вопрос: чем же отличается «смех» (нечто, с его точки зрения, греховное) от сердечной радости, от сердечного веселья, в которых по определению ничего греховного нет? Вот обрадовался чему-то человек и робко так улыбнулся – это нормально. Стоит человек и улыбается во всю ширину лица – еще терпимо, еще этот человек православный. Засмеялся человек вслух – и в ту же секунду благодать от него отступила, храм телесный весь осквернился, душа во тьму предалась… Вы считаете, это в самом деле так происходит? Именно так и никак иначе?

Христос говорит: «Блаженны плачущие», – и тут же призывает плачущих радоваться и веселиться, потому что они в правде, потому что Бог с ними. Плач тут оказывается средством, а радость – целью. Или я не прав?

Христос говорит: «Будьте, как дети», – а что делают дети, когда они здоровы и дома все в порядке? Прыгают они тогда и скачут, веселятся и хохочут. Или я что-то не так понимаю?

В ежедневном исповедании грехов, которое православный христианин произносит за вечерним молитвенным правилом, есть и такие, например, слова: «…Или объядохся, или опихся, или без ума смеяхся…» – так можно, стало быть, и смеяться с умом, как можно есть, не объедаясь? Или о чем тогда говорит царь Давид, когда говорит во 2-м своем псалме: «Живый на небесех посмеется…»?

«Юмор с трудом поддается определению, – пишет в одном из своих эссе Честертон, – ведь только отсутствием чувства юмора можно объяснить попытки как-то определить его». «Понятие юмора трансцендентно, так же, как и понятие поэзии», – сказано в книжке «Воскресение Маяковского», которую мы с вами уже вспоминали на четвертом чтении.

Все главные мировые понятия (добро и зло, поэзия и правда, совесть и счастье, любовь и честь) не имеют точного научного определения. Этими понятиями живет человеческая душа, в них обретает пищу человеческое сердце – но мы очень мало знаем о том, как это всё происходит на самом деле, когда это происходит не с нами. «Чужая душа потемки», утверждает пословица. Чужая душа, чужое сердце надежно от нас закрыты.

Л. М. Лопатин так пишет об этом: «Сознание других людей для нас трансцендентно самым несомненным образом: мы не видим и не воспринимаем прямо ни чужих мыслей, ни чужих желаний, ни чужих чувств; мы только можем о них догадываться по чужим словам и чужим поступкам; о чужой душевной жизни мы можем лишь строить разные предположения, но она закрыта для нас в своей внутренней действительности». Другими словами пишет о том же самом В. И. Несмелов: «Сознание есть мое бытие и представить его вне меня это значит – в момент представления мне нужно перестать сознавать, перестать быть».

Мы не можем воспринимать чужое чувство юмора прямо; о чужом чувстве юмора «мы можем лишь строить разные предположения». Несколько таких предположений, кажущихся мне весомыми, я хочу вам сейчас предложить.

Несомненно, существует смех неконструктивный, смех разрушающий. Вспомним статью Блока «Ирония», где сказано: «Мы видим людей, одержимых разлагающим смехом, в котором топят они, как в водке, свою радость и свое отчаянье, себя и близких своих, свое творчество, свою жизнь и, наконец, свою смерть». «Древней болезнью, все более и более заразительной» называет Блок в этой статье, написанной в 1908 году, иронию. Задолго до Блока заговорил о «демоне смеха и иронии» Пушкин, но заговорил, в отличие от Блока, конкретно, назвав по имени одного из главных проводников этой разновидности зла в мировой истории. Вольтер «наводнил Париж прелестными безделками, в которых философия говорила общепонятным и шутливым языком, одною рифмою и метром отличавшимся от прозы, и эта легкость казалась верхом поэзии; наконец и он, однажды в своей жизни, становится поэтом, когда весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме (Пушкин вспоминает “Орлеанскую девственницу”. – Н. К.), где все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов поругана…»

Пушкин с полной определенностью раскрывает смысл той философии, которую «общепонятным и шутливым языком» пропагандировал Вольтер: «Она была направлена противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее была ирония холодная и осторожная и насмешка бешеная и площадная».

«Влияние Вольтера было неимоверно, – подытоживает Пушкин. – Следы великого века (как называли французы век Людовика ХIV) исчезают». Это нужно почувствовать: Вольтер не просто пересилил своим влиянием влияние названных Пушкиным поименно «Паскаля, Боссюэта и Фенелона, Буало, Расина, Молиера и Лафонтена» – он вытоптал самые следы присутствия в мире этих великих людей.

В XIX столетии на ниве разлагающего смеха продуктивно потрудился Гейне (вспомним хотя бы его «Зимнюю сказку»); можно упомянуть и нашего Владимира Соловьева, тоже, по слову Блока, «зараженного болезнью безумного хохота» и обратившего свой недуг против гидры русского национализма, обрушившего свой безумный хохот на головы настоящих русских мыслителей, подобных Страхову или Данилевскому.

«Революционная ситуация» в России 1860-х годов во многом была подготовлена и спровоцирована деятельностью сатирических листков, издававшихся редакцией «Современника». В ходе революции 1905 года ядовитые листки, подобные «Искре» и «Свистку», исчислялись уже сотнями. После 1917 года на многострадальную Россию толпой наползли юмористы с юга. Все эти Ильфы, Петровы-Катаевы, Жванецкие-Петросяны и проч. далеко не были так одарены словесно, как одарен был словесно Вольтер, однако их примитивное, бешеное и площадное остроумие не встретило должного отпора со стороны коренного населения страны и произвело в сфере русского духа почти невероятные разрушения. Причина безнаказанности, с которой действовали в русской литературе ХХ столетия корифеи одесского духа, лежит на поверхности: «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем» расчистила для них поле деятельности, рассеяла людей, способных духовно противостоять бешеному совокупному натиску Остапа Бендера, Бени Крика и Оси Брика, кого-то физически уничтожила, уцелевших – деморализовала.

В общем, нет никаких сомнений в том, что смех опасен, что он может служить орудием зла. По тонкому замечанию Новалиса, «светлые души лишены остроумия».

Суть вопроса в том, что примерами, приведенными выше, природа смеха вовсе не исчерпывается. Вспомним глубокомысленное суждение Пушкина, завершающее его заметку «О поэтическом слоге»: «…Иногда ужас выражается смехом. Сцена тени в “Гамлете” вся писана шутливым слогом, даже низким, но волос становится дыбом от Гамлетовых шуток».

Нельзя назвать душу Гамлета «светлой», тем более нельзя назвать душу Гамлета «темной». Душа датского принца – сложная душа. Вот и Новалис в том фрагменте, начало которого приведено было чуть выше, развивает свою мысль следующим образом: «Остроумие свидетельствует о дисбалансе, является следствием душевного расстройства, но и средством его преодоления <…> Состояние полного распада – отчаяние или духовная смерть – есть выражение самого жуткого остроумия».

Природа «Гамлетовых шуток» принципиально не наступательна, не агрессивна. Датский принц только обороняется, только заслоняется щитом иронии от напирающего на него зла.

Сходную природу имеет и гоголевский юмор, что ясно засвидетельствовано самим Гоголем: «Причина той веселости, которую заметили в первых сочинениях моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе все смешное, что только мог выдумать».

Уместно вспомнить по этому случаю один известный эпизод из начальных дней Французской революции. Революционная толпа захватывает на парижской улице молодого аристократа и собирается расправиться с ним, тащит к ближнему фонарю… Молодой человек отбивается какое-то время, а потом смиряется со своей участью и произносит: «Черт с вами, вешайте. Светлее от этого вам не станет». Толпа разражается хохотом; молодого аристократа отпускают восвояси. Хорошая шутка спасла человеку жизнь… И это не счастливая случайность; природа смешного и заключается, как я уже говорил однажды, в несоответствии какого-то конкретного жизненного явления своей идеальной норме, которая прочно укоренена в сознании как самого комического автора, так и его читателя (слушателя). Шутка молодого аристократа дала вспышку, заставившую присесть на задние лапы обезумевшую толпу, осветившую для нее на миг реальное положение вещей в Божьем мире. Ненормально делать из фонаря виселицу, фонарь должен давать свет.

Спрошу у поборников несмеющегося, сурового Православия: неужели Бог и такую шутку запрещает?

Объект начинает отбрасывать тень комического, тень гротескного в ту минуту, когда на объект падает свет Божьей Правды. Наш мир не таков, каким первоначально задумал его Бог, мир лежит во зле, правда сущего далеко отстоит от правды должного. Человеческий род, по слову поэта, «достоин слез и смеха»… В этом мире смех, который мы будем называть «оборонительным», присущ человеку, имеющему возвышенные понятия о жизни. Такой человек шутит, чтобы защитить свои идеалы от напора жизненной реальности, слишком часто вступающей с ними в противоречие. Смех или слезы преобладают в «оборонительном» юморе – вопрос второстепенный, более говорящий о темпераменте комического автора, чем о чем-нибудь другом. Крылов шутит добродушно, Грибоедов шутит желчно, Гоголь шутит горько, но все они шутят более или менее об одном, все они наводят луч своего юмора на такую реальность, которой ни один читатель подражать не захочет! И тот же Гоголь неоднократно писал о том, что современного горделивого грешника (который ни Бога, ни даже полиции не боится) один только страх показаться смешным может удержать в узде.

«Наступательный» смех связан обычно с поруганием чужих святынь. По сравнению со смехом «оборонительным», здесь все вывернуто наизнанку. Здесь не действительность казнится за отступление от христианского идеала, здесь христианский идеал обнаруживает (якобы) свою несостоятельность при встрече с реальностью и безжалостно за это казнится. Высокие чувства, драгоценные Пушкину, греческая древность и святыня обоих Заветов приносятся в жертву обывательскому «здравому смыслу», всепобеждающей «моде», светским «приличиям» и тому подобным малозначащим вещам.

Не станем ходить далеко, обратимся к роману «Двенадцать стульев», который слишком многим нашим соотечественникам кажется до сих пор романом блистательным, романом классическим! Рассмотрим ряд персонажей этого романа. Вот русский интеллигент, претендующий на роль носителя национального самосознания (точный перевод немецкого термина die Intelligenz – «самосознание»). В действительности же человек этот – слабоумный болтун и эротоман. Не имея шансов понравиться какой-либо посторонней женщине, он занудно пристает к бывшей жене, которую от него тошнит. Он забывает гасить свет в сортире, и соседи по коммунальной квартире секут его за это… Вот русский священник, предстоящий перед Божьим алтарем, молящийся за страну и народ о «благорастворении воздухов», о «временех мирных» и о прочих абсолютно необходимых для нашего с вами существования вещах. В действительности же человек этот – лицемер и тупица. Узнав на последней исповеди одной из своих прихожанок о существовании неких спрятанных сокровищ, он оставляет богослужение и начинает гоняться за чужими бриллиантами, он носит на своей груди как новую каинову печать круг уворованной колбасы!.. Вот русский дворянин и монархист, бывший до революции предводителем дворянства в родном городе. Человек этот – старый хищник и болван, способный только жрать и пить в два горла. Он хочет нравиться женщинам и красит волосы (не замечая при этом, что краска – зеленая), он режет своего спящего приятеля бритвой… Таковы, в главных чертах, русские дворяне, священники и интеллигенты. Все эти бывшие люди напрасно бременят собой землю, они мешают жить на ней настоящим советским людям: механикам, чекистам, рыбоводам, одесским литераторам и прочим стахановцам…

Скажу прямо: прославленный роман Ильфа и Петрова – не что иное, как сигнал, обращенный к властям предержащим, ими же предварительно заказанный, а по написании – щедро оплаченный: авторы романа получили, в частности, возможность проехаться по Америке (это в советские-то 30-е годы). Конечно, бывших людей планомерно уничтожали в советской России и до написания прославленного романа, но, с его появлением, дело зачистки поверхности рабоче-крестьянского государства от вредных паразитов, называвшихся в прошлой жизни людьми, получило дополнительное обоснование. Если в 1937–1938 годах расстреляно было у нас более ста тысяч человек, составлявших цвет Церкви (епископов, пресвитеров, монахов, активных прихожан), то ведь это удобнее было сделать после того «художественного открытия», каким явился ильфо-петровский о. Федор. Если в советские 30-е годы были поголовно уничтожены выпускники таких привилегированных учебных заведений царской России, как Александровский лицей, Училище правоведения и проч., то и к этой операции приложили свою руку Ильф и Петров, вовремя объяснившие миру, что бывшие лицеисты, правоведы и прочие «буржуазные интеллигенты» – это всего-навсего Васисуалий Лоханкин. Ильф и Петров реально вымазались в крови бывших людей, обильно пролитой на нашей земле в 30-е годы. Вы же не хотите, чтобы эта кровь замарала вас самих? Детей ваших? Ну так отложите поскорее в сторону «классический роман» – и вымойте руки.

А впрочем, не стану выдавать себя за какого-то выдающегося знатока комических стихий, комических струн и клавиш. Вполне очевидно, что существуют другие разновидности смеха, кроме доступных моему пониманию наступательной и оборонительной его разновидностей. Достаточно обратиться ко временам античности, посравнивать между собой юмор Аристофана, Горация, Марциала, Ювенала… Если юмор Ювенала можно еще с натяжкой признать оборонительным (в сатирах Ювенала, написанных в тот благополучнейший период поздней римской истории, каковым явились царствования Траяна и Адриана, кошмарная близкая реальность времен Нероновых и Домициановых казнилась во имя идеалов отошедших времен Цинцинатовых), то смех Аристофана (несомненно, наступательный) не имеет ничего общего с наступательным смехом Вольтера или Гейне. В пьесах Аристофана греческая древность (одинаково любезная Пушкину и нам с вами, одинаково представляющаяся нам с вами и Пушкину чем-то цельным) разделяется в себе самой: здесь идеалы Сократа и Еврипида казнятся за их отступление от идеалов Эсхила и Перикла… Старый пройдоха Марциал знать не ведает ни о каких идеалах; «плюсовые» и «минусовые» категории его этики одинаково располагаются ниже человеческого пояса, но, правду сказать, этот старый пройдоха – самый остроумный и самый совершенный (в формальном плане) из всех поэтов античности. Барков с пушкинским словесным даром – вот «формула Марциала». Кто из нас может сегодня эту формулу переварить?

Сознавая свою неспособность постичь до конца природу комического, я искал опоры в мнениях общепризнанных и, в частности, перечел основные литературно-критические статьи Бахтина – главного российского эксперта в области «смеховой культуры». Признаюсь, прочитанное меня не удовлетворило.

Михаил Михайлович Бахтин – человек, бесспорно, выдающийся. Поражает тот интеллектуальный блеск, та интеллектуальная высота, на которую он сумел подняться трудом жизни (в условиях политических преследований, болезни, ссылки, материальных лишений) и с которой сумел окинуть незамыленным острым глазом «тысячелетия развития народной смеховой культуры».

Глубоко верно то, что пишет он, например, о литературной пародии, родившейся некогда в лоне благословенной греческой культуры. «Литературное сознание греков не усматривало в пародийно-травестирующих переработках национального мифа никакой особой профанации или кощунства. Характерно, что греки нисколько не смущались приписывать самому Гомеру создание пародийного произведения “Война мышей и лягушек” <…> Античная пародия лишена нигилистического содержания. Ведь пародируются вовсе не герои, пародируется не Троянская война и ее участники, а их эпическая героизация, не Геракл и его подвиги, а их трагическая героизация. В насмешливо-веселые кавычки берется самый жанр, стиль, язык, и берутся они на фоне не укладывающейся в их рамки противоречивой реальности. Прямое серьезное слово, ставшее смеховым образом слова, раскрывается в своей ограниченности и неполноте, но оно вовсе не обесценивается».

Здесь все точно. Мировая «противоречивая реальность», да собственно и сам Божий мир намного сложнее тех даже грандиозных попыток его словесного воплощения, какие предприняты были в античном эпосе и в античной трагедии. Смысл «пародийно-травестирующих переработок национального мифа» – в стремлении к его улучшению. «Пародируется не Троянская война и ее участники, а их эпическая героизация». Если что-то в «эпической героизации» не выдержит огненного испытания смехом – туда ему и дорога. Что-то все равно останется – в нем-то и выявится, в нем-то и кристаллизуется истинный смысл Троянской войны.

Но невозможно согласиться с основными интуициями Бахтина, которые сводятся к тому, что смех каким-то непонятным образом торжествует над смертью, что «народная смеховая культура» каким-то непонятным образом нейтрализует смерть. Бахтин подходит к этой теме исподволь, начиная с того, что «для Рима особенно характерна упорная живучесть ритуальных осмеяний. Общеизвестны узаконенные ритуальные осмеяния солдатами триумфатора; общеизвестен римский ритуальный смех на похоронах <…> Смех оказался таким же глубоко продуктивным и неумирающим созданием Рима, как и римское право. Этот смех пробился через толщу темной средневековой серьезности, чтобы оплодотворить величайшие создания ренессансной литературы».

По мысли Бахтина, «римский ритуальный смех на похоронах» оплодотворил роман Рабле, в котором смерть была-таки окончательно побеждена. «Разрушая иерархическую картину мира и строя на ее месте новую, Рабле должен был переоценить и смерть, поставить ее на свое место в реальном мире и прежде всего показать ее как необходимый момент самой жизни, показать ее в объемлющем временном ряду жизни, которая шагает дальше и не спотыкается о смерть и не проваливается в потусторонние бездны, а остается вся здесь, в этом времени и пространстве, под этим солнцем» и т. д.

В общем, умер Максим, и хрен с ним. Жизнь продолжается, и все что от нас требуется «в реальном мире» – не проваливаться в потусторонние бездны, не зацикливаться на том, что по-соседству кто-то опять помер. С нами-то этого случиться не может, а когда это с нами наконец случится – мы об этом не узнаем.

Глубочайшее философское осмысление проблемы смерти, которое мы находим в трудах П. Бакунина или Страхова – христианское по своей сути – помогает разуму устоять перед безглазой смертью, поджидающей нас всех за каким-то неизбежным поворотом на жизненном пути, но это осмысление не сделает нашу смерть легкой или сладкой. «О, Боже – могила и вере страшна», – заметил некогда Кольцов. И Православная Церковь, хранящая в себе откровение о жизни бесконечной, смотрела всегда на минуту смерти с предельной серьезностью. «Како не имам плакатися, егда помышляю смерть, видех бо во гробе лежаща брата моего, безславна и безобразна?» «Иже по плоти сродницы мои, и иже по духу братие, и друзи, и обычнии знаемии, плачите, воздохните, сетуйте, се бо от вас ныне разлучаюся. Ныне избавляяй никако и помогаяй воистину никтоже». «Земля еси и в землю отъидеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь».

В словах «надгробное рыдание» христианское, культурное, отношение к факту смерти проявляется особенно ярко. Бахтин прозревает за этим нашим отношением к смерти «толщу темной средневековой серьезности». Ему по душе «ритуальный смех на похоронах», то есть радикальное язычество, действительно пробившееся однажды в Западной Европе сквозь тысячелетие христианской серьезности, оплодотворившее многие создания ренессансной литературы и, в конце концов, победившее смерть. Но до чего же жалкой оказалась эта победа!

«Будем пить и веселиться, потому что завтра умрем», «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть по одиночке», и прочие безумные глаголы, наперечет известные и вовсе не отменяющие для нас ужаса смертного часа, а просто предлагающие об этом ужасе не вспоминать и не думать, просто отшибающие в нас спасительную память смертную.

Ясно сознавая свою неспособность постичь все многообразие комических стихий, действующих в мире, всю сложность, все богатство «тысячелетий развития народной смеховой культуры», выскажу все-таки одну очевидную мысль: смеховая культура – малая часть общечеловеческой культуры, один из инструментов, позволяющих несчастному человечеству хоть как-то справляться с неизбежными тяготами жизни. Сами по себе инструменты не злы и не добры (только в области человеческого духа добро и зло существуют реально). Любой инструмент, попавший в руки дурного человека, может послужить злу.

Та самая «веревка Флоренского», про которую мы говорили на пятом чтении, – обычная веревка, которой можно с одинаковой легкостью вытащить из колодца упавшего туда ребенка или удавить соседа. Как заметил некогда Новалис: «Гениальное остроумие – это гениальное применение остроумия». Точно так же «скотское остроумие», «хамское остроумие», «ильфо-петровское остроумие» могут выглядеть, в момент своего зачатия, очень даже острыми и умными, и только применение делает их скотскими… Само по себе остроумие безгрешно; но остроумный человек точно так же может по временам согрешать, как и человек тупоумный.

Повторим еще раз, еще раз постараемся понять главное: любой инструмент, любая вещь на этой земле могут быть применены неправильно. Нетрудно убить человека хлебным ножом; колесо грузовика, развозящего хлеб, может человека раздавить. Но в ту пору, когда холодное железо и колесо не были еще изобретены, зло уже существовало и действовало. Каин, первый человек на земле, рожденный женщиной, убил брата простой дубиной.

Замечу напоследок, что в исторической перспективе комедия – младшая сестра трагедии. Обычно она является в мир как «отпущение», «перевертыш» от трагедии, словно бы ее развязка, «дающая право в хохоте и безудержном веселье изживать то, что только что было пережито серьезно» (Бахтин).

Суть трагического просветления (катарсиса) А. Ф. Лосев постарался однажды объяснить примерно так. Спектакль окончился. В опустевшем зале сидит зритель, на глазах которого только что колебались устои вселенной, трещали скрепы мироздания. И сидит этот человек с каким-то новым упованием, с какой-то новой тишиной в душе, потому что человек этот ясно видит (в очах души своей, Горацио), что во вселенной, после пролетевшей бури, всë уцелело. Все устои, все скрепы остались на своих местах. «Мы чувствуем, – говорит Лосев, – что действительно были затронуты самые основы нашего бытия, и вот – они невредимы».

Но нет ведь существенной разницы в том, какие стихии силятся на наших глазах разрушить вселенную: трагические или комические. Роковые страсти, кровавые преступления, ирония холодная и осторожная, насмешка бешеная и площадная могут приводить к одинаковому результату. Эти силы способны разрушить мир – если душа человека («зрителя мира», по точному определению Страхова) умерла. Но пока душа жива – что-то обязательно останется. Главное останется.

Двигаемся дальше. Раз уж теория комического оказалась не по зубам нам, – попробуем тогда обратиться к практике комического. Поговорим о поэтах, которые успешно смешили людей в царствование Николая Первого. Постараемся выяснить, как они это делали. Постараемся понять, для чего они это делали.

Начнем с Мятлева. По рождению Иван Петрович Мятлев принадлежал к самой верхушке тогдашнего высшего общества России. Родным его дедом был фельдмаршал Салтыков, наголову разбивший при Кунерсдорфе самого Фридриха Великого. Среди четверых прадедов поэта нами обретается и еще один фельдмаршал Салтыков… Сам Мятлев в 1813 году вступил в действующую армию; восемнадцатилетним корнетом лейб-гвардии Конного полка принял участие в победоносном походе на Париж, после чего незамедлительно вышел в отставку. Военная служба очевидным образом Мятлева не привлекала… Гуманный внук воинственного деда служит какое-то время по министерству финансов, успешно продвигается по карьерной лестнице, достигает к сорока годам 4-й ступени неприступной Табели о рангах, ступени генеральской, – и навсегда расстается со всякой службой. В сорокалетнем возрасте Мятлев отыскивает для себя, наконец, прочное дело жизни. Крестный сын Екатерины Великой, камергер, действительный статский советник и помещик двенадцати тысяч душ добровольно посвящает свою жизнь шутовству.

Иван Петрович Мятлев превращается в Ишку Мятлева, который «так известен в обществе своими фарсами и шутками, что на него не обижается никто». Известны различные шутовские выходки Мятлева, которыми он отличался на стогнах императорского Петербурга. Так, оказавшись однажды соседом по столу некой юной и девственной эстляндской баронессы, чье платье украшено было скромным букетиком из скромных петербургских цветов, Мятлев аккуратно открепил оный букет от платья баронессы, а после, на глазах у потрясенной девушки, водрузил его на свою тарелку, искрошил столовым ножом и – сожрал. (Заметим справедливости ради, что вечером того же дня Мятлев подстерег обескураженную баронессу, спускавшуюся по одной из лестниц Зимнего дворца, и поднес ей букет, многократно превосходящий своей стоимостью стоимость съеденного букета.)

Восемь лет подряд Мятлев подвизается с нарастающим успехом на ниве «смеховой культуры», восемь лет подряд самозабвенно валяет дурака, потом вдруг умирает. Смерть настигает его в сорокасемилетнем возрасте, среди безумных масленичных увеселений 1844 года.

Совсем не трудно представить случившееся в те дни как проявление Божьего Суда над заигравшимся поэтом. Разве не ясно сказано в Евангелии: «В чем застану, в том и сужу»? Разве не очевидно, что смерть в этом случае пришла к человеку не готовому? Разве не понятно, что внук Кунерсдорфского героя, самозабвенно подбирающий рифмы к слову таракан: «Таракан как в стакан…», – жалкий выродок?

Труднее понять творческую причину вышеуказанного явления. Почему, в самом деле, помещик двенадцати тысяч душ (по нынешней терминологии – миллиардер, олигарх) увлекается вдруг сочинением тараканьих виршей?..

Рассмотрим по этому поводу один эпизод из актуальной истории русской литературы, случившийся в начале 1833 года. Пушкин (и примкнувший к нему Вяземский) ощущают вдруг внутреннюю потребность пройти «школу Мятлева», хотят подучиться у него искусству сочинять забавную галиматью. Три поэта сходятся снова и снова для того, чтобы работать в три руки над известным стихотворением «Надо помянуть, непременно помянуть надо...» Александра Осиповна Смирнова-Россет так рассказывает об этом времени: «Гоголь давал своим героям имена все вздорные и бессмысленные, как в наших водевилях. Он всегда читал в “Инвалиде” статью о приезжающих и отъезжающих. Это он научил Пушкина и Мятлева вычитывать в “Инвалиде”, когда они писали памятки. У них уже была довольно длинная рацея:

Михаила Михайловича Сперанского

И почт-директора Ермоланского,

Апраксина Степана,

Большого болвана,

И князя Вяземского Петра,

Почти пьяного с утра.

Они давно искали рифм для Юсупова. Мятлев вбежал рано утром с восторгом: “Нашел, нашел:

Князя Бориса Юсупова

И полковника Арапупова”».

И как тут не вспомнить Архимедову «эврику»! Тридцатисемилетний камергер, генерал-майор от финансов, родной внук Кунерсдорфского героя вбегает «рано утром» к Пушкину, чтобы разбудить его воплем: «Нашел, нашел!» Что нашел? Нашел рифму к Юсупову…

Мы видим, что время, которое мы сейчас рассматриваем, – время, особо предрасположенное к комическому. Комическое в это время обретается людьми на каждом шагу, потому что люди его ищут. Именно в это время, на рубеже 20-30-х годов, происходит кратковременный расцвет русского водевиля (Писарев, Кони, Ленский). Водевиль – не сатира; и для нас особенно важно запомнить сейчас, что Мятлев – не хищный сатирический поэт, а травоядный юмористический поэт, чистый комик. В этой узкой области русской словесности были у него прямые предшественники (Долгоруков, Шаховской, Неелов), среди современных Мятлеву поэтов имелся у него сильный соперник в деле бескорыстного шутовства – Соболевский, но все-таки Мятлев остается главной фигурой в том уклонении общественного вкуса к чистому комикованию, которым была отмечена первая половина николаевского царствования.

И второй важный момент, которым это уклонение ознаменовалось, должны мы отметить. Люди тянулись к комическому не потому, что им чего-то недоставало, не от какой-то душевной или интеллектуальной бедности, а именно потому и только потому, что людям всего хватало, что художественная жизнь в Петербурге была тогда полна до краев, била ключом! Нам трудно представить себе сегодня те бытовые условия, в которых Мятлев существовал. Огромный дом, в котором поэт жил «среди роскоши и произведений искусства», дом, наполненный «картинами, статуями и разными редкостями Италии…» В этот-то дом хлебосольный Мятлев неустанно зазывал гостей – приходите, господа, послушать у меня на дому Джудитту Пасту; Глинка Михаил Иванович будет ей аккомпанировать. Все в таком роде… Сами эти гости, посещавшие мятлевские музыкальные вечера, попали сегодня почти поголовно в Энциклопедический словарь – вместе с Глинкой и Джудиттой Пастой.

Вот от такой-то жизни (сказочной, по сути дела: насыщенной не только изобилием денег, здоровья, досуга, но и серьезными художественными интересами) Мятлев сбегает, чтобы предаться подвижническому труду – труду запихивания в стихи Таракана и князя Бориса Юсупова. Вам это понятно?

«Чего тут не понять? – скажет в ответ иной читатель. – С жиру бесились. Как гласит пословица: мать всех пороков. Ну, эта… Праздность, короче!»

Хорошо. Попробуем, в таком случае, взглянуть на явление (творческой причиной которого наш оппонент только что признал праздность) изнутри. Рассмотрим наискосок творческую биографию Мятлева.

Как поэт Мятлев начинается в середине 30-х годов, когда он выпускает подряд два сборника элегий. Небольшие сборники (по 14 элегий в каждом), принципиально анонимные (оба сборничка открываются характерным грифом: «Уговорили выпустить»). Слабые элегии. Один советский исследователь назвал их «потенциально пародийными». Это точные слова. Одновременно с Мятлевым вступают в литературу с большой помпой Бенедиктов и Кукольник – два поэта, в чьих стихах Л. Я. Гинзбург разглядит со временем «неумышленную пародию».

Неумышленная пародия и пародия потенциальная… Понятно, о чем идет речь в первом случае. Бенедиктов и Кукольник искренне видят в себе поэтов «шире Пушкина», творят с соответствующим размахом – а получается в результате что-то смешное и жалкое. Повторяется басня Лафонтена «Лягушка и Вол». Получается автопародия…. О чем идет речь во втором случае? Это непросто объяснить.

Мятлев начал писать стихи рано; для него это было легко и естественно – говорить стихами, перекладывать любую прозу в стихи. Фея-крестная, прилетавшая к колыбели Мятлева, вложила в младенца импровизационный талант, подарила жадный интерес к устному народному слову, вкоренила в него жилку народности.

С такими-то исходными данными тридцативосьмилетний Мятлев приступает наконец к серьезному литературному творчеству, начинает сочинять свои элегии – и вдруг видит, что «шире Пушкина» не получается. Видит, что не получается почти ничего… В этой вдруг открывшейся безнадежности умный Мятлев – живучий и верткий, как угорь, – сохраняет присутствие духа. От этой-то безнадежности он ускользает в область пародии – пока что «потенциальной».

Уже в первых напечатанных элегиях его обнаруживаются странные стилистические сдвиги:

Осуществилась мысль поэта,

Душа святыней обдалась, —

или:

В надеждах часто я встречаю недочет.

Смотришь на эти три строчки и не веришь своим глазам. Случевский! Тот самый поэт, которого еще нет на свете, который еще только родится в Петербурге в 1837 году, а поэтом сделается через много-много лет, – весь уже тут! Что это?

На четвертом чтении мы с вами подробно обсуждали вопрос о «заимствованиях» и «влияниях» в искусстве. Тогда мы остановились на простой мысли: поскольку из личного бесстыдства и чужих строчек ничего прочного в поэзии соорудить нельзя, незачем тогда и заводить тяжелый разговор о приоритетах и проч.

Похоже, что в тот раз мы решили вопрос только наполовину. Прямое заимствование в искусстве неплодотворно и неконструктивно; влияние одного художника на другого, предвосхищение художником каких-то открытий, которые оформятся окончательно в творчестве художников будущего, – случаются сплошь и рядом. Рассмотрим два-три случая подобных «предвосхищений».

Помню, как однажды Кирилл Бутырин, склонный вообще к эпатажным заявлениям, начал внушать своим слушателям странную мысль: главное стихотворение в русской поэзии – «Утро туманное, утро седое…» Не помню в точности всей аргументации, которой Кирилл Михайлович подкреплял свое заявление (не сомневайтесь, что была она солидной и прочной), но хорошо помню, как он, указывая на тургеневскую строчку «Вспомнишь разлуку с улыбкою странной…» – произносил спокойно и веско: «В одной строке – весь Достоевский».

Упомяну еще превосходную книжку И. Фейнберга «Читая тетради Пушкина». Вот что там, в частности, утверждается: «В своих черновиках Пушкин предвосхитил почти всех великих последующих поэтов XIX и XX веков, но это осталось в отвергнутых им вариантах». Среди поэтов, которых Пушкин предвосхитил, Фейнберг называет Хлебникова, Некрасова, Блока, а затем продолжает: «То, что у Блока становится стихотворением, у Пушкина остается в черновиках, так как выражает иное отношение поэта к своему “Я” и “Миру” <…> Пушкин оставляет в черновике строки, кажущиеся стихами Заболоцкого:

И в темноте, как призрак безобразный,

Стоит вельблюд, вкушая отдых праздный».

Понятно, что всеобъемлющий гений Пушкина не успел развернуться полностью за те 10–12 лет зрелого творчества, которые были ему отпущены. Колоски, которые он обронил во время своей стремительной и победоносной жатвы, подбирались и будут еще подбираться русскими поэтами, вышедшими на жатву позже… Понятно, что Тургенев и Достоевский, лично знакомые, варившиеся в общем котле художественного и интеллектуального Петербурга 1840-х годов, начинавшие оба как сентименталисты («Записки охотника» и «Бедные люди»), имели общую стартовую площадку. Они ступили на литературное ристалище одновременно и шли долгое время нога в ногу, ревниво друг на друга косясь, слыша дыхание соперника…

Вполне возможно поэтому, что писатель, подаривший миру «Бесов» и «Братьев Карамазовых», родился однажды из строчки «Вспомнишь разлуку с улыбкою странной…» Совершенно очевидно другое: писатель, в молодые годы эту счастливую строчку сочинивший, завершил свой творческий путь суконно-революционным романом «Новь» и разнообразными стихотворениями в прозе: «Святая! – принеслось откуда-то…»

Труднее понять, как мог Мятлев, обладавший несомненным, но скромным дарованием, предвосхитить такого крупного поэта, как Случевский?

Существует только одна причина, способная объяснить эту странность. Мятлев обладал трезвой самооценкой, Мятлев ясно сознавал слабость своих сил. Он не был лягушкой, которая завидует волу и тужится достичь воловьих размеров, надувая щеки, – он был лягушкой, которая выполняет свою работу: далеко прыгает и глубоко ныряет, занимаясь теми именно вещами, к которым совсем не приспособлен огромный вол.

Поэт, «бывший о своем творчестве самого скромного мнения», постоянно находится в поиске, ищет боковых путей (пусть это будут тупики), которые позволят реализовать природный дар. Пять-шесть стихотворений, поразительно непохожих одно на другое, остаются для нас результатом этого поиска.

Милое стихотворение «Фонарики» (Розанов назвал его однажды «нетрезвой песенкой»), ставшее городским романсом, который до сих пор поют. Безнатужно веселый «Разговор барина с Афонькой», опирающийся на народный раешный стих. Басня «Медведь и Коза», связанная генетически с народным театром, со святочными представлениями ряженых, но обильно уснащенная близкими мятлевскому сердцу макаронизмами. Глубокое и ясное стихотворение «Русский снег в Париже», в котором прекрасное патриотическое чувство выразилось безболезненно и непостыдно. И наконец, «Новый год», написанный Мятлевым за полтора месяца до смерти, но написанный настолько легко, настолько «по шерсти» природному русскому языку, что кажется – это стихотворение существовало всегда:

Весь народ

Говорит,

Новый год,

Говорит,

Что принес,

Говорит,

Ничего-с,

Говорит,

Кому крест,

Говорит,

Кому пест,

Говорит…

Кому чин,

Говорит,

Кому блин,

Говорит…

Коль скоро эти разноплановые вещи написаны одним человеком, значит должно быть в них что-то общее. Но что общего в действительности между плаксивым, шарманочным рефреном городского романса

Фонарики, сударики

Горят себе горят… —

и бодрым зачином такой якобы басни

Медведь сказал Козе:

“Коман вуз озе

Скакать, плясать, меня так беспокоить…”?

Что общего между классическими «Розами» («Как хороши, как свежи были розы…») и написанным годом раньше и тоже в своем роде классическим стихотворением «Фантастическая высказка» («Таракан // Как в стакан // Попадет – // Пропадет…»)?

Есть это общее, и заключается оно в разговорности стиха, в твердой опоре стиха на устную народную (не обязательно простонародную!) речь, в той вообще «жилке народности», которую всегда отмечали у Мятлева вдумчивые исследователи.

Все мы, надо сказать об этом прямо, отравлены теми представлениями о дореволюционной русской народности, которые внушила нам советская средняя школа и которые сводятся вкратце к известному тезису Некрасова: «Где народ, там и стон». Вот эти представления о русском крестьянине, которого непрестанно обижали, непрерывно грабили и который, в результате, большую часть жизни «стонал под телегой», – они до сих пор сохраняют власть над нами. Между тем народная русская культура – культура очень веселая и радостная. Не случайно ее называют иногда пасхальной культурой. «С нами Бог. Разумейте, языци, и покоряйтеся, яко с нами Бог», – простая формула русской государственности, обдающая радостью. Вспомним наш церковный календарь, двигающийся от праздника к празднику – из праздников, можно сказать, не вылезающий. Вспомним святочные увеселения, масленичные гулянья. Вспомним сказочную изощренность русского деревянного зодчества, разнообразие русского орнамента, русской игрушки, красоту праздничного народного костюма, многоцветие устного народного слова, о котором некоторое слабое представление можем мы составить сегодня по словарю Даля, где собраны десять тысяч народных пословиц. И если современная русскоязычная «смеховая культура» сплошь опирается на матерщину, постоянно покушается на непристойность, то среди пословиц, собранных Далем, нет ведь ни одной непристойной, кощунственной, грубо-циничной, но есть зато масса пословиц веселых. Народная литература, какой она была на протяжении тысячи лет, была литературой целомудренной, глубокой и вместе с тем немногословной, компактной, легкой без легковесности – истинно остроумной, истинно изящной. Наши предки умели дорожить словом; они знали слову цену; они никогда словом не мусорили.

«Истинно остроумен может быть только тот, кто истинно глубокомыслен», – заметил однажды Страхов. На четвертом чтении мы вспоминали один из древнейших памятников русской письменности – «Изборник» Святослава, где говорится как раз про «большую остроту умьную», которой отмечены некоторые лучшие книги («хитростные и творитьвные»; не обязательно церковные), и где утверждается с полной определенностью, что эта вот «острота умьная» (а говоря современным языком – остроумие) есть атрибут Бога, и что в указанных книгах «всякая твари и ухыштрении большую остроту умьную обряшттеши, яко Господа единого мудрого речи суть».

Вспомним и более поздний памятник древнерусской литературы, признаваемый обычно «загадочным», – «Моление Даниила Заточника». Написанный, как и «Слово о полку Игореве», в XII веке, памятник этот, по мысли академика Лихачева, свидетельствует «о высокой литературной культуре домонгольской Руси». Уточним: уровень литературной культуры, явленный в «Слове о полку» и в «Молении», не просто «высокий» – он запредельно высокий: главные литературы Западной Европы только в XIV веке начали к этому уровню подбираться.

О Данииле Заточнике, как и об авторе «Слова о полку», мы не знаем вообще ничего. Вполне возможно поэтому, что за «Молением» нет реальной биографической основы и что «Даниил Заточник» – это чья-то маска, кем-то сочиненный литературный образ. В любом случае, у нас есть эта проза, ритмичная и легкая, богатая ассонансами, свободно распоряжающаяся теми книжными богатствами, какими мир в XII в. располагал. «Азъ бо, княже, ни за море ходилъ, ни от философъ научихся, но бых яко пчела, падая по разным цветом, совокупляя медвеныи сотъ; тако и азъ, по многим книгамъ исъбирая сладость словесную и разум, и совокупих аки в мех воды морскиа».

Эта проза у нас есть, и, начиная вчитываться в нее, замечаешь сразу две самоочевидные вещи. Во-первых, написавший ее человек, по справедливому замечанию академика Лихачева, «не боялся остаться непонятым», – т. е. в России XII в. не было проблем с читателями, способными воспринимать литературу такого уровня и такого жанра. Во-вторых, жанр литературы, к которому этот великолепный памятник принадлежит, есть «скоморошье балагурство» (Лихачев), нахальное зубоскальство, выклянчивание денег у сиятельного лица.

Вспомним обычное присловье царя Алексея Михайловича: «Делу время, и потехе час». В древнерусской литературе этот славный принцип соблюдался неукоснительно: в ней отразилось и большое время, в ходе которого нашими предками созданы были «Повесть временных лет» и «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о полку Игореве» и «Слово о законе и благодати», в ней отразился и малый час потехи, подаривший нам «Моление Даниила Заточника».

Теперь постараемся взглянуть непредвзято на вдруг обозначившееся противостояние двух русских поэтов – Мятлева, самозабвенно валявшего дурака на стогнах императорского Петербурга, и Некрасова, в том же городе проживавшего, но считавшего своим гражданским долгом воспевать «страданья народа». Ведь очевидно, что именно Мятлев находится в основном русле тысячелетней русской культурной традиции. Ибо в русской культуре «литературная игра, фарс, розыгрыши, неожиданные рифмы, бойкие остроты, выдумка и юмор» существовали искони. А вот Некрасов следует иной традиции – скороспелой (едва ли столетней) и совсем не русской. Среднеевропейские просветительство и сентиментализм, французский «христианский социализм» – три источника, три составные части суконно-гражданственной его поэзии. Кого видит Некрасов в русском крестьянине? Раба, который днем до смерти работает, вечером до полусмерти пьет, а ночью стонет под телегой. Кого видит Некрасов в русской крестьянке? Опять-таки рабыню, которая с рабом обвенчалась, которая стала матерью сына-раба… Взгляд Некрасова на русского человека – это взгляд гуманного европейца на дикаря. Конечно, гуманный европеец дикарю сочувствует, но при этом непрестанно творит в душе молитву фарисея из евангельской притчи, непрестанно благодарит Бога за то, что ему повезло, за то, что он сам не таков. Крайний предел, до которого способна дойти гуманность подобного типа, состоит в обращенных к дикарю пожеланиях выйти поскорее из того ужасного положения, в котором он находится. Так и Некрасов желает русскому крестьянину поскорее проснуться, выкарабкаться из-под телеги и, исполнившись сил, взяться за топор… И только в эту пору прекрасную прекратится недолжное существование русского крестьянина и настанут счастливые дни должного его существования. Освободившийся от социального гнета сельский труженик (будущий колхозник) Белинского и Гоголя с базара понесет; молочные воды Волги величаво потекут в кисельных ее берегах…

Гуманному европейцу (будь он из немцев, будь он из французов, будь он из русских) вовеки не дано понять главного: русскому крестьянину нравилось быть самим собой, т. е. русским крестьянином, нравилось жить у себя дома, нравилось работать на родной земле. Сказочные богатство и разнообразие дореволюционной народной культуры (о которых мы говорили выше) – плоды сердечной радости, сердечной полноты. Глупо думать, что подобные плоды могут вырасти где-нибудь когда-нибудь из духовной нищеты, из душевной пустоты, из общенекрасовских печали и гнева.

Частичная правота поэта Некрасова заключается в том, что среди народных наших песен имеются действительно песни, подобные стону. Так, заунывным мотивом отличается известная казачья песня «Как на черный ерик, как на черный ерик…» Но и у этой траурной песни, описывающей кровавую битву, после которой берег безымянной речки покрылся в одночасье сотнями порубанных, пострелянных людей, весьма жизнеутверждающий рефрен: «Любо, братцы, любо, // Любо, братцы, жить». Смерть страшна, но страшна она именно потому и только потому, что жизнь – бесценна.

На прошлом чтении мы вспоминали Кольцова, который, будучи представителем податного сословия, живя в условиях социального гнета, совершенно этого гнета не ощущал, а все воспевал радости жизни, доступные крестьянину (каковым сам Кольцов не был). «На кресте – моя любовь!» – воскликнул однажды этот воронежский мещанин, выступив в данном случае от лица соседнего податного сословия, которое само себя называло христианским (крестьянским) сословием.

Суть дела в том, что Единородный Бог спустился однажды на землю в малозначащей (в геополитическом смысле) точке ее поверхности и назвал населяющий это место сброд Своими братьями и сестрами. И потому-то русский крестьянин, веривший в Бога по-домашнему, веривший в Бога близкого, в Бога живого, жил постоянно в атмосфере волшебной сказки, среди знамений и чудес. Божьи ангелы и святые люди (чудотворцы!) бродили окрест скромного его жилища, рассказы о их похождениях были его излюбленным чтением, и если не сам наш крестьянин, то какой-нибудь его родственник или сосед уж непременно хоть раз в жизни сталкивался с ангелом или со святым, сталкивался с чудом. Перечтите при случае древние наши патерики (особенно Киево-Печерский), перечтите народные русские легенды, собранные Афанасьевым, и вы с головой погрузитесь в атмосферу бытовых чудес, в атмосферу духовной радости…

«Давно было; жил-был мужик. Николин день завсегда почитал, а в Ильин нет-нет, да и работать станет; Николе-угоднику и молебен отслужит, и свечку поставит, а про Илью-пророка и думать забыл.

Вот раз как-то идет Илья-пророк с Николой полем этого самого мужика; идут они да смотрят – на ниве зеленя стоят такия славныя, что душа ни нарадуется. “Вот будет урожай, так урожай! – говорит Никола. – Да и мужик-то, право, хороший, добрый, набожный; Бога помнит и святых знает! К рукам добро достанется…” – “А вот посмотрим, – отвечал Илья, – еще много ли достанется!”»

Понятно, что святитель Николай не дал в обиду своего мужичка: вдвоем они обдурили грозного ветхозаветного пророка, не позволив тому спалить небесным огнем мужицкий урожай… А теперь скажите, какой резон был нашему соотечественнику, герою этой легенды, у которого так славно наливалась рожь, к которому великие святые прошлого запросто заходили на огонек (и тоже на его рожь любовались), – какой смысл был этому человеку сбегать от своей сказочной жизни в какую-то «степь», чтобы там «стонать под телегой»?

Перед нами две жизненные позиции, две творческие парадигмы. Поэт Кольцов, живший в суровую эпоху, родившийся в мещанском сословии и, несомненно, подвергавшийся социальному гнету, совсем почему-то этого гнета не чувствует и всё воспевает величие родной земли и красоту человека, которой на этой земле живет. Поэт Некрасов, избавленный дворянской грамотой от какого-либо гнета, посвящает жизнь бесплодному, но гуманному сочувствию представителям низших сословий, которые ведь подвергаются гнету, которые ведь страдают!.. Так порадуемся же за поэта Мятлева, который не застрял на этом распутье, но твердо ступил на трудную, на правильную дорогу. Не оскорблять великий народ сентиментальным барским сочувствием к его неимоверным трудам, но постараться войти в радость своего народа и тем самым, хотя бы отчасти, к его реальному величию приобщиться.

Впрочем, это сказать легко: «войти в радость своего народа» – сделать это трудно. Мы говорили уже о том, что Мятлев, рано осознавший практическую безнадежность своего творческого пути, «ускользает в область пародии» – точнее было бы сказать, что в область пародии Мятлева сносит. И это понятно: пародия – простое передразниванье – самая легкая и самая естественная часть многообразной «смеховой культуры».

Многие ли у нас сознают, что знаменитый мятлевский «Таракан», давший обильные всходы в последующей русской литературе, нашедший звучный отзыв у самого Достоевского, у Заболоцкого, у Николая Олейникова, – есть прямая пародия на одно из самых напряженных и мрачных стихотворений Полежаева «Вечерняя заря»?

Вспомним еще раз Бахтина, проникшего глубоко в смысл литературной пародии: «пародируется не Троянская война и ее участники, а их эпическая героизация, не Геракл и его подвиги, а их трагическая героизация». Так и в «Таракане» пародируется не горькая земная участь студента Полежаева, угодившего в солдаты, а дурная исступленность, дурная перенапряженность его лирики. «Не расцвел – и отцвел // В утре пасмурных дней; // Что любил, в том нашел // Гибель жизни моей», – ну, отцвел, ну, в утре дней. Таракану, попавшему в стакан, тоже несладко приходится… Суть дела в том, что в русской культурной традиции принято проще относиться к факту собственной гибели. Как сказано в известном стихотворении Исаковского, ставшем народной песней, «а коль придется в землю лечь, так это ж только раз». Вдвойне неслучаен тот факт, что «Вечерняя заря» Полежаева осталась без потомства в последующей литературе, а пародирующий ее «Таракан» дал отмеченные выше обильные всходы.

Итак, поэта Мятлева неукоснительно сносит «в область пародии», и именно пародия в конце концов выносит Мятлева на большую литературную дорогу. «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой», ставшие вершиной мятлевского творчества, насквозь и сплошь пародийны. Принято видеть в госпоже Курдюковой «прямую предшественницу Козьмы Пруткова». Отчасти это справедливо. Курдюкова и Прутков – две грубые маски, за которыми скрываются весьма утонченные лица. Но отличие в данном случае важнее сходства. По справедливому замечанию советского исследователя, «в отличие от Козьмы Пруткова, Нового Поэта (Панаева. – Н. К.) и т. п., направленность <…> «Сенсаций…» – внелитературная». Что же пародируется в «Сенсациях и замечаниях госпожи Курдюковой»? Пародируется в них та «ситуация принципиального двуязычия русского образованного общества», которая достигла своего апогея в царствование Николая Павловича.

Макаронизмы – постоянное увлечение Мятлева, фирменный знак его поэзии. И правда ведь, есть в макаронизмах что-то привлекательное. В 60-е годы прошлого века поэт-лауреат Бродский, проживавший тогда в Ленинграде, с неизменным успехом исполнял с эстрады свое стихотворение «Два часа в резервуаре», буквально нашпигованное макаронизмами. Это звучало тогда так смело, так оригинально! О Мятлеве ни сам Бродский, ни слушатели его, естественно, не вспоминали. Бродский в этом случае стремился, по своему обыкновению, лягнуть звонкоголосую падаль – задеть официально признанных советских поэтов (ну, там, Евтушенко, Рождественского), которым, в силу их низкого общеобразовательного уровня, макаронические стихи и в страшном сне привидеться не могли. Стихотворение «Два часа в резервуаре» явилось, таким образом, литературным манифестом нарождающегося ленинградского андеграунда, уверенно и твердо заявлявшего о своем культурном превосходстве над советским культурным официозом… Другое у Мятлева. В отличие от Бродского, ознакомившегося с немецким языком в размере стандартной программы советской школы-семилетки, Мятлев владел французским языком в совершенстве. Среди людей его круга это было обычным явлением. Но столь же обычной в высшем кругу николаевской знати была ситуация, когда в этот круг проникали представители низших сословий – выслужившиеся или просто разбогатевшие и отличившиеся в делах благотворительности люди, – люди, которые говорили по-французски дурно. Вот почва, на которой вырастает и тучно наливается мятлевская пародия: дурной французский язык, с носителями которого поэт регулярно сталкивался в обществе. Но дальше начинается что-то странное: пародия русского поэта начинает расти совсем не в том направлении, которого следовало бы ожидать. Никакого снобистского высокомерия, никакого глумления над очередным «мещанином во дворянстве», над очередным индюком, сдуру залетевшим в барские палаты… Русский поэт всматривается в этих «мещан во дворянстве» и видит, что они, да, немного смешные, но они – почтенные. В чем-то заслуженные. Несомненно, порядочные. Что эти люди – они нормальные. Что они – люди.

Простое мятлевское открытие предопределило скорое падение «ситуации принципиального двуязычия русского образованного общества». Если уж такому шуту гороховому, каким слыл повсеместно Мятлев, открылось вдруг с полной ясностью, что быть можно дельным человеком, не зная в совершенстве французского языка, значит и необходимость общественная в таком знании прошла. Уже в следующем поколении русское образованное общество становится одноязычным.

Сам Мятлев назвал как-то раз Александру Осиповну Смирнову-Россет «истинной, настоящей матерью Курдюковой». Тут имеется в виду реальный эпизод, случившийся в конце 30-х годов на придворном бале-маскараде. Ну вот надоело однажды Смирновой-Россет скучать на этом затейливом празднике и она, перешепнувшись с А. Ф. Орловым, затевает смелую мистификацию. Генерал Орлов подводит к императору, торчащему, как положено, у какой-то классической колонны, прелестную молодую женщину, черты лица которой, в соответствии с традициями бала-маскарада, покрыты, и произносит: «Вот очень любезная маска, государь, только плохо говорит по-французски». И Александра Осиповна, следуя зову своего блестящего природного остроумия, начинает импровизировать, начинает трещать: «Мон пер иль ете юн капитан де ́ларме де Кавказ, ма мер вдова, авек боку дез енфатс» и прочее. И государь, надо сказать, не узнает Смирнову под маской, но, видя перед собой некую приветливую женскую особь с блестящим экстерьером и дурным французским языком, смягчается, кивает, начинает вникать в жизненные проблемы любезной маски, описывающей свои несчастья («мес малёр»), поминутно повторяющей: «А у нас в Саратове…»

Вот малое горчичное зерно, из которого вырос литературный образ госпожи Курдюковой. Образ дикой саратовской помещицы, которая плохо говорит по-французски, но обладает верными жизненными правилами, безукоризненным здравым смыслом. На известной иллюстрации художника Тимма к единственному прижизненному изданию «Сенсаций и замечаний…» изображен сам Мятлев, который стоит перед зеркалом, а в этом зеркале отражается бесформенная женская туша, отражается госпожа Курдюкова… Можно сказать, что Мятлев, всматриваясь в эту гротескную фигуру, старается постигнуть характер народной русской субстанции, молча узнает России неповторимые черты.

«Сенсации и замечания…» родились на чужбине, во время трехлетнего заграничного путешествия, которое Мятлев, выйдя в отставку, предпринял. Все то новое и важное, что Мятлев за эти годы странствий осмыслил и освоил, в первую очередь – те новые стороны, которыми открылась для него Россия из прекрасного (не такого уж и прекрасного) далека, вошли в «Курдюкову». Степной помещице доверил он самые заветные свои переживания, лучшие свои мысли. И это ведь вполне в народном духе. Русская Психея, что скрывать, застенчива и чуть диковата. Прямое высказывание великих и вечных истин режет нам слух, кажется чем-то нескромным, чем-то фальшивым. Природный русский ум обычно скрывает себя, прячась за дымовой завесой балагурства.

Нам легче проповедовать в обличье юродивого, под маской дурака. Тоже годится и маска шестипудовой помещицы из саратовских степей…

Рассмотрим малый отрывок из «французской», незавершенной, части «Сенсаций и замечаний…» Госпожа Курдюкова присутствует в Париже на, как выразились бы сегодня, мировой премьере оперы Джакомо Мейербера «Гугеноты». Послушаем описание третьего акта:

Занавес тут опустили;

Мы мороженое спросили,

Ели, пили, через час

Снова занавесь взвилась.

Тут мусье с принцессой снова,

Не без ласкового слова

Всё ей нежности поет,

Честь с поклоном отдает.

А она ему манерно

Отвечает: «Ах, неверно!

Предостерегу, любя:

Все сердиты на тебя.

Спрячься, милый, в уголочке,

Ты услышишь о дружочке

Что здесь люди говорят».

Вдруг приходят – свят, свят, свят! —

Три, четыре генерала;

Все уселися сначала,

Всякий мнение дает,

Всяк мошенником зовет

Полюбовника принцессы,

И опять пошли процессы:

Как бы вора уловить,

Гугенотов всех убить.

Он всё слушает, сердечный,

Но, как таракан запечный,

Притаился, ни гу-гу!..

«Я бедняжке помогу» —

Про себя поет принцесса,

А уж дальше ни бельмеса

Я никак не поняла.

Вся компания ушла,

Полюбовник воротился,

Начал петь, потом решился

Тягу поскорее дать…

Но вот тут какая стать,

Я никак уж не добилась:

Вдруг принцесса разъярилась

И, Бог ведает зачем,

Закричала: «Же вуз-эм!»

Тут разнежились, запели,

Вдруг куранты зашумели,

И мусье бежит к себе,

А она – тут свит томбе!

Так, как сноп, и повалилась…

Занавесь тут опустилась,

Мы так были эшофе,

Что спросили дю кафе.

На наших глазах только что родился литературный прием остранения (или, что то же самое, очуждения), которым широко пользовался впоследствии Лев Толстой. Когда будете перечитывать «Войну и мир» и дойдете до знаменитого описания балета, увиденного глазами юной Наташи Ростовой, вспомните Мятлева, научившего Льва Толстого этому мудреному приему.

Что же нам сказать о Мятлеве в завершение сегодняшнего разговора? Простим ли мы ему «наглую смерть», смерть без покаяния? Признаем ли за человеком право посвятить свою жизнь – бесценную и неповторимую, единственную человеческую жизнь – пустому зубоскальству, «скоморошьему балагурству»? Думаю, что простим, думаю, что признаем.

Когда отечество находилось в смертельной опасности, когда шла война, когда нужно было умирать, Мятлев добровольцем вступил в действующую армию и не хуже других подставлял свой лоб под узкие французские пули. Когда настали времена мирные, Мятлев писал таракана, т. е. занимался специализированным высококвалифицированным трудом, обогатившим русское литературное слово, расширившим ареал его распространения. Бесспорно, Мятлев – не самый одаренный, не самый совершенный русский поэт, но Мятлев – один из немногих русских поэтов, находившихся постоянно в творческом поиске. От него остались броски сочинений. И, как мы убедились сегодня, броски эти нашли отклик в зрелом творчестве Пушкина, Достоевского, Толстого, Заболоцкого.

Вспомним стихотворение Ходасевича, посвященное обычному нашему четырехстопному ямбу:

С высот надзвездной Музикии

К нам ангелами занесен,

Он крепче всех твердынь России,

Славнее всех ее знамен.

Слишком понятна в людях, подобных Ходасевичу, тяга унизить военную славу России, тяга наплевать исподтишка на все ее знамена. Сомнительно, что общегерманский ямб занесли к нам непосредственно ангелы. Но все же рациональное зерно в этом стихотворении Ходасевича (последнем его стихотворении, стихотворении-завещании) есть.

Для чего вообще нужны военные победы? Хотим ли мы расползаться бесконечно по географической карте, подчинять своей власти чуждые и малосимпатичные нам народы, которые ненавидят нас, которые нас боятся, которые знать нас не хотят? Нет, конечно. Военные победы нужны для того, чтобы надежно оградить свою землю, чтобы жить на ней во всяком благочестии и чистоте, чтобы, радуясь жизни, выращивать на родной земле плоды самобытной национальной культуры.

Выскажу еретическую, может быть, мысль: всякий Кунерсдорф рано или поздно окажется тщетен, если не последует за ним во благовремении хоть какой-нибудь Таракан.

Только что на наших глазах разыгралась беспримерная историческая драма, когда величайшие военные победы, одержанные нашим народом во Второй мировой войне, вмиг обесценились.

Мой отец был ранен в августе 41 года на Лужском рубеже, пришлось ему побывать и на Курской дуге, мой дядя погиб на Невском пятачке, мои бабушка и дед со стороны матери умерли в блокадном Ленинграде. Мне горько и мне страшно думать о том, что на обломках их судеб воцарился в конце концов пьяный дегенерат Ельцин, подмахнувший своей беспалой рукой «беловежские соглашения». Как вообще могло произойти такое?

Сдается мне, что одна из причин, позволивших беде случиться, заключалась в специфических свойствах культуры («многонациональной советской»), которая с тупым упорством насаждалась на русской земле в 60-е, 70-е и 80-е годы прошлого века. Ядро этой культуры составляли песни Арно Бабаджаняна на стихи Роберта Рождественского, двухсерийные кинофильмы режиссера Герасимова, поэмы Евгения Евтушенко и Егора Исаева, увенчанные всеми мыслимыми и немыслимыми литературными премиями своего времени. Времени, когда вынужден был покинуть родную страну Андрей Тарковский, когда ни одной строчки своей оригинальной прозы не смог напечатать при жизни Варлам Шаламов, когда Олег Григорьев, однажды уже отсидевший, прятался от участкового, стремившегося посадить лучшего русского поэта второй половины ХХ-го столетия во второй раз… Да о чем тут говорить, когда абсолютно запрещенной, нелегальной литературой сделались в советские годы такие основополагающие памятники русской культуры, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, написанное в XI веке, и древнейшая русская былина «Борьба Ильи Муромца с Жидовином»? Когда из программы русской школы навсегда исчезли духовные стихи, включая и фундирующий нашу народную культуру «Стих о Голубиной книге»? Когда сама славянская библия, вечное наследие великих учителей словенских Кирилла и Мефодия, как и синодальный ее перевод, запрещены были властью «к распространению на территории СССР» и 68 лет подряд тупо не переиздавались?

Стоит ли удивляться тому, что народ наш, когда настал час испытаний, не стал грудью на защиту многонациональной советской культуры, – квазикультуры, в которой все подлинное, все мононациональное было вытравлено на корню?

По-другому обстояло дело в России XIX века, когда воинскую русскую славу поддержала и своевременно закрепила литературная русская слава. Никто не осмелится назвать тщетными подвиги, совершенные нашими предками при Полтаве, Кунерсдорфе, Нови, Лейпциге, Кульме, потому что на фундаменте этих побед выросла грандиозная национальная культура. Онегина воздушная громада и мучительный огонь пяти великих романов Достоевского; вековечные свежесть, упругость стихотворной грибоедовской драмы, не разгаданной нами до конца. Тяжеловесная поступь толстовского эпоса и легкая, грациозная поступь многословного эпоса гончаровского. Чародей Гоголь, творивший около себя новые миры единым словом, одним дыханием. Тютчев нежный, с его «безграничным, вселенским размахом духа», и времеборец Фет. Лермонтов, мучитель наш, и учитель наш Баратынский…

Блистательным именам нет числа, и, перебирая их, растирая их между пальцами, натыкаешься со временем на импозантную фигуру автора, которого Федор Михайлович Достоевский назвал однажды «великолепным». Вот об этом авторе, о «самом великолепном Кузьме Пруткове», и пришло время нам поговорить.

По вескому суждению Блока, «были люди, которые с жадностью вдохнули “чистый воздух” К. Пруткова, задохнувшись в либерализме 60-х годов. Об этом говорила бабушка моя». Вот важное свидетельство, в котором отразился, как в зеркале, жизненный опыт культурнейшей петербургской семьи Бекетовых и которое прямо противоречит общепринятому взгляду на Козьму Пруткова как на видного представителя этого самого «либерализма 60-х годов». Вот что писал, например, о Пруткове знаменитый советский литературовед Борис Бухштаб: «Наиболее ценными своими сторонами творчество Козьмы Пруткова близко демократическому лагерю русской литературы. Недаром литературная биография Козьмы Пруткова так тесно связана с некрасовским “Современником” <…> В произведениях Пруткова преследуется отрыв искусства от жизни» и т. д. Рассуждения Бухштаба достаточно бесспорны; но и воспоминания Елизаветы Григорьевны Бекетовой о днях своей юности, когда Козьма Прутков казался ей и ее близким, страдавшим от дурного тона тогдашней «передовой» печати, страдавшим от воцарившегося в полуобразованном русском обществе либерального террора, глотком чистого воздуха, тоже ведь не были пустой выдумкой, тоже на чем-то основывались.

Заметим по этому случаю, что Бухштаб, расхваливая те «стороны творчества Козьмы Пруткова», которые кажутся ему «наиболее ценными», упомянул с неодобрением и о некоторых негативных сторонах прутковского творческого наследия: «Конечно, в этом наследии много непритязательного балагурства, бесцельной игривости, смеха ради смеха».

Вот мы и добрались до корня разногласий между матерым советским литературоведом Бухштабом и дворянской отроковицей Елизаветой Карелиной (в замужестве – Бекетовой), ставшей со временем родной бабушкой Александра Александровича Блока. В России, стало быть, имелось несколько Прутковых. Был «тесно связанный с некрасовским журналом» Прутков, который, «преследовал отрыв искусства от жизни» и приводил тем самым в бешеный восторг Добролюбова, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина… Был Козьма Прутков, дерзнувший в годину горя предаваться «бесцельной игривости». Были, как мы скоро убедимся, и другие Прутковы.

Некий шизофренический колорит, которым внезапно окрасилась на наших глазах личность Козьмы Пруткова, обусловлен тем очевидным фактом, что Козьма Прутков – личность составная. Пять-шесть (а по некоторым сведениям и семь) человек приложили руку к созданию этого литературного образа, этой литературной маски. Естественно, что каждый из авторов стремился придать облику Пруткова свои собственные неповторимые человеческие черты.

Но, как мы помним из школьного курса стереометрии, любая плоскость задается тремя точками. Сосредоточимся поэтому на трех авторах, чей вклад в создание данной маски оказался решающим и определяющим.

Весь талант, вся свежесть, весь литературный блеск, которые только можно обнаружить в сочинениях Пруткова, принадлежат перу графа Алексея Константиновича Толстого. Без его участия, уровень этих сочинений остался бы уровнем капустника в привилегированном учебном заведении. Как ни хороши бывают порой подобные капустники, все-таки они предназначаются всегда для узкого круга заинтересованных лиц, все-таки они всегда остаются продуктом для внутреннего, для домашнего употребления.

«Юнкер Шмидт», «Вы любите ли сыр?…», «Память прошлого», «Осада Памбы», «Родное», «Церемониал погребения в бозе усопшего поручика и кавалера Фаддея Козьмича П…» – эти мелкие жемчужины самобытной толстовской лирики как бы нашиты на грубоватое сукно демократической сатиры, вытканной руками Алексея и Владимира Жемчужниковых. Конечно, эти перлы сукно украшают, отбрасывают на него различные блики, но что общего в сущности между сукном домашней выделки и жемчугами?

Маска Пруткова – маска фантастически тупого и крайне самоуверенного человека, типичного (по мысли Алексея Жемчужникова) бюрократа николаевской эпохи, поверившего раз и навсегда в то, что «усердие всё превозмогает». Применив этот принцип к области трудов художнических, состряпав с истинно медвежьим усердием несколько квазилитературных текстов, этот персонаж «начинает обращаться к публике как власть имеющий», начинает наседать на публику, буквально тыча всеми своими поделками ей в рыло!

Вот образ. Вот задание, под которое, вроде как, подстраивается А. К. Толстой. Но получается-то у него совсем другое!

Помню я тебя ребенком,

Скоро будет сорок лет;

Твой передничек измятый,

Твой затянутый корсет.

Было в нем тебе неловко;

Ты сказала мне тайком:

«Распусти корсет мне сзади;

Не могу я бегать в нем»…

Тонкое, слегка упадочническое письмо, напоминающее скорее бунинскую «Жизнь Арсеньева» или «Подлипки» Константина Леонтьева, чем литературные опыты какого бы то ни было держиморды. Оставаясь в здравом рассудке, невозможно поверить в то, что процитированные только что строчки и стихотворение сполна выражающее самобытный пошиб прутковской лирики, написаны одним человеком.

На мягкой кровати

Лежу я один.

В соседней палате

Кричит армянин, —

Примечательно, что Толстой (который был первоклассным сатириком) не захотел подарить Козьме Пруткову лучшие свои сатиры: «Сон Попова», «Историю государства Российского от Гостомысла до Тимашева», «Бунт в Ватикане», «Мудрость жизни»… Не захотел или, скорее, не смог. Потому что никто не поверил бы в то, что «Сон Попова» или «Мудрость жизни» могли быть сочинены тупорожденным Козьмой Прутковым. Откуда же берется общая убежденность в том, что «Юнкер Шмидт» и «Память прошлого» написаны тупицей?

Речь у нас пойдет сейчас о вещах, достаточно сложных. Я вовсе не то хочу сказать, что великий поэт А. К. Толстой напрасно вступил в творческий союз со своими бездарными двоюродными братьями, что в результате вся эта молодая компания разыграла в лицах басню Крылова «Лебедь, Щука и Рак»; что литературный проект под названием «Козьма Прутков» в целом не состоялся…

Козьма Прутков состоялся. И Алексей Константинович Толстой, хотя и был поэтом истинным, ни в коем случае не был поэтом великим.

Обратимся для начала к наблюдениям Адамовича, сделанным в 1925 году, по случаю пятидесятилетия кончины А. К. Толстого, и опубликованным тогда же в парижской еженедельной газете «Звено». Первое, и самое главное, наблюдение заключается в том, что Алексей Толстой – «это ведь не Тютчев, не Боратынский». Второе, чуть менее важное, наблюдение Адамовича выглядит так: «А. Толстой прожил спокойную и легкую жизнь. И он, и его предки бывали при Дворе, постоянно ездили за границу, подолгу благоденствовали на огромных поместьях. Благополучие было у них в крови. Не знаю, достиг ли бы он чего-нибудь в поэзии при других условиях». Именно эти «условия», по мысли Адамовича, самым благоприятным образом отразились на стихах Алексея Толстого: «Эти стихи похожи на пение блаженных теней в глюковском “Орфее”. Хочется сказать, что они отстоялись в душе поэта, в спокойствии и мире этой души, в ее просветлении. В них есть обаяние благородства <…> Кому кажется малоубедительным пример А. Толстого, пусть вспомнят жизнь и поэзию Гете. В стихах Гете есть то же самое, и отдаленно стихи А. Толстого их иногда напоминают».

В середине своей заметки Адамович вдруг ни с того ни с сего обрушивается на «мысль о связи искусства со страданием» и объявляет эту мысль «признаком глубокого, подлинного упадочничества». По мнению Адамовича, потому только и смогло проявиться в стихах А. К. Толстого «обаяние благородства», что его Муза не была «иссечена кнутом», не была никогда «бледной, нищей, измученной», а была неизменно спокойной, безмятежной, довольной и сытой Музой.

При всей несомненности своего критического дара, Адамович слишком часто скользит по поверхности явлений, слишком часто прикладывает к творениям искусства приблизительную, «еженедельную», мерку. Трудно понять, как смог он не заметить того, что условия жизни А. К. Толстого ничем в сущности не отличались от условий жизни Пушкина, Баратынского, Тютчева, которые тоже ведь благоденствовали в обширных поместьях (все трое), бывали при Дворе (Пушкин и Тютчев), ездили за границу (Тютчев и Баратынский)?

Конечно, Муза Пушкина, Баратынского, Тютчева, не была ни разу «иссечена кнутом», но кто же назовет ее «довольной» или «сытой»?.. Кто же назовет подвижническую жизнь наших великих поэтов-аристократов «спокойной и легкой»?

Адамович понимает не хуже нас с вами, что А. К. Толстой, по сравнению с Тютчевым, Баратынским, Пушкиным, – не то. «Тех же щей, да пожиже влей». Но Адамовичу нужно сдать к сроку юбилейную заметку, и вот он, увлекшись не на шутку раскрытием очередной «еженедельной» темы, благополучно забывает про Пушкина, Тютчева, Баратынского (чьи стихи, в отличие от стихов А. К. Толстого, не просто «отдаленно напоминают иногда» стихи Гете, но реально написаны с ними в одну силу) и спешит приписать графу А. К. Толстому все обаяние благородства, которое только возможно найти в русской поэзии, пишет про его стихи: «лучшие из них прозрачны, легки и светлы, как мало что в нашей литературе», «может быть, нет других русских стихов, к которым бы так шло слово “гармония”», – и прочую легковесную чушь.

Однако есть вещи более неприятные, чем обычное человеческое легкомыслие. Так, внезапное нападение Адамовича на «мысль о связи искусства со страданием» выдает, несомненно, самого нападающего с головой – свидетельствует о каком-то неискоренимом душевном недуге, который самому нашему знаменитому критику и эссеисту был присущ.

Связь искусства со страданием очевидна и прочна, не нужно только полагать основными источниками человеческого страдания «кнут» и «нищету». Люди, вполне благополучные как в материальном, так и в социальном плане, страдают оттого, что они смертны, оттого, что их близкие смертны, оттого, что грех свободно гуляет по земле, оттого, что мир наполнен завистью и враждой, оттого, что один богоподобный человек другому богоподобному человеку – иногда волк, но чаще всего – бревно. Неужто Адамович не читывал никогда «Илиаду» и «Одиссею», неужели он не обратил внимания на ту тайную струю страданья, которой творчество божественного Гомера проникнуто? Неужто Адамовичу незнакома была сцена прощания Гектора с Андромахой, неужели он не читал никогда про встречу Одиссея с тенью Ахилла в царстве мертвых? Или Адамович полагает, что эпический Рустем «спокойно и безмятежно» узнал в убитом им Зорабе собственного сына?.. Софокл был человеком царской крови, ни разу не нищим, ни разу не высеченным, – откуда же берется в его творчестве жгучий интерес к человеческому страданию, достигающему какого-то запредельного накала в судьбе его высокородных героев: Эдипа, Иокасты, Антигоны, Филоктета, Аянта? Разве не было аристократического «благополучия в крови» у таких принципиально невеселых авторов, как Екклесиаст и Будда, Платон и Марк Аврелий, Клейст и Леопарди, Байрон и Лермонтов?

Жизнь и мысль без страдания немыслимы; жизнь, мысль и страдание во многом одно, и известная пушкинская строка:

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, —

может быть признана высоким примером тавтологии. Я жить хочу, чтобы жить. Будет жизнь, значит будут мысль и страдание, от жизни неотделимые. И как же ненавистна людям смерть, гасящая высокую и скорбную человеческую мысль, убивающая страдание вместе с человеком!

Граф Алексей Константинович Толстой при всей своей «безмятежности» и «сытости» тоже ведь, как все остальные люди, мыслил (хотя не очень отчетливо и глубоко) и тоже страдал – страдал, например, оттого, что Тимашев дурно управляет своим министерством, страдал оттого, что русская история «до проклятых монголов» была прекрасна, а после них стала не то, страдал оттого, что верховная власть «несправедливо осудила Чернышевского»… Все эти игрушечные «страдания» отразились законным порядком в творчестве Толстого, но, разумеется, не придали ему чаемых нами в творчестве великого писателя весомости и глубины. Граф А. К. Толстой остался в русском искусстве благородным и чутким «поклонником красоты» (наподобие Райского из гончаровского «Обрыва»), остался, короче говоря, талантливым дилетантом.

Вспомним известные слова Блока: «Граф Алексей Толстой, этот аристократ с рыбьим темпераментом, мягкотелый и сентиментальный». Сказано броско и не вполне точно, но рациональное зерно в этот раздраженном высказывании есть. Скупой на похвалу Блок видит перед собой поэта, в котором различные душевные движения не объединены мощной творческой волей, не собраны в единый пучок, – и называет это «мягкотелостью», объясняет это «рыбьим темпераментом».

Приведу сейчас три высказывания о Толстом, принадлежащих настоящим знатокам литературного дела, и завершу на этом наш разговор о поэте.

Вот что написал однажды В. П. Боткин в письме к Фету: «Граф Ал. Толстой окончил свою драму “Федор Иоаннович” и читал ее у меня. Концепция характера Федора весьма удачна, хотя, как все произведения Ал. Толстого, не оживит читателя ни одним поэтическим ощущением. За то этот род талантов по плечу большинства».

А вот что пишет Фет в письме к Полонскому: «Никто более меня не ценит милейшего, образованнейшего и широкописного Ал. Толстого, но ведь он тем не менее какой-то прямолинейный поэт. В нем нет того безумства и чепухи, без которой я поэзии не признаю <…> Назову его первоклассным обойщиком, а не поэтом».

И наконец, еще один отрывок из письма. На этот раз Лев Толстой пишет Фету: «С вашими стихотворениями выписал я Тютчева, Баратынского и Толстого (речь идет здесь о первом посмертном издании «Полного собрания стихотворений» А. К. Толстого, вышедшем в 1876 году. – Н. К.). Сообществом с Тютчевым, я знаю, что вы довольны. Баратынский тоже не осрамит вас своей компанией; но Толстой – ужасен». В заключение своей эскапады Лев Николаевич сообщает, что один стих Баратынского «стоит дороже всех драм Толстого».

Достаточно на сегодня о графе Алексее Константиновиче. Замечу только, что, при всей «прямолинейности» лирических стихотворений А. К. Толстого и стихотворных его драм (не говоря уже о таком «геркулесовом столпе пошлости», каковым явился, по справедливому отзыву того же Фета, роман «Князь Серебряный»), сатирической поэзии А. К. Толстого присущи черты «безумства и чепухи», которые делают ее полноценной частью нашего классического литературного наследия, которые способны и сегодня оживить читателя подлинно поэтическим ощущением.

Возвращаемся к Козьме Пруткову. Вторая личность, скрывающаяся за этой популярной маской, – личность Алексея Михайловича Жемчужникова. Тоже большой аристократ, тоже потомок Разумовских (по материнской линии), тоже племянник знаменитого писателя Погорельского. Типичный русский либерал, проживший около двадцати лет за границей, проевший на круассанах и на марципановых лепешках родовое имение. Как сказано в современном Биографическом словаре, «Жемчужникова за границей удерживала стойкая неприязнь к атмосфере общественной безнравственности и национального самодовольства, установившейся, с его точки зрения, в России». Возвратившись на родину в 1884 году, Алексей Михайлович за недостатком средств проживал в провинции у родственников; примерно с этого же времени «Вестник Европы» начал усиленно публиковать и пропагандировать оригинальную поэзию Жемчужникова, нерв которой составляли восхваления «славной эпохи» начала 1860-х годов и укоры русскому обществу, не сумевшему на той заветной высоте удержаться… С подачи Стасюлевича, Жемчужников делается в 90-е годы знаменитейшим российским поэтом, едва-едва только уступающим в знаменитости самому непререкаемому Надсону. Умирает А. М. Жемчужников в глубокой старости в 1908 году – и русское общество надсадно оплакивает «знаменосца гражданского направления в поэзии», «последнего могикана идейной поэзии», почетного члена Общества Любителей Русской Словесности, почетного академика Петербургской Академии Наук и прочее, и прочее… Кстати сказать, и в советские годы оригинальные стихотворения Жемчужникова широко и беспрепятственно издавались; очевидная бездарность этой поэзии с лихвой искупалась, в глазах советских редакторов, ее «идейностью».

Большим либералом был и младший брат нашего академика Владимир Жемчужников. «В славную эпоху 1860-х годов» Владимир Михайлович Жемчужников теснее других создателей Козьмы Пруткова был связан с некрасовским «Современником» (в особенности – с Чернышевским)…

А теперь вспомним еще раз советского литературоведа Бухштаба. Думается, нам всем стало понятно, кому именно «творчество Козьмы Пруткова обязано наиболее ценными своими сторонами». Именно Алексей и Владимир Жемчужниковы «преследовали отрыв искусства от жизни», сочиняя пародии на благоуханную лирику Фета, Полонского, – на лучшие русские стихи, которые в ту пору появлялись в печати! Именно они создавали (уже после смерти Алексея Толстого) литературный канон Козьмы Пруткова, формируя грубые черты этой маски, исправляя, сокращая и дополняя находившиеся в их распоряжении семейные тексты.

Как мы уже говорили сегодня, образ Пруткова, оформившийся под туповатым резцом Алексея и Владимира Жемчужниковых, – образ типичного бюрократа николаевской эпохи. Заметим сразу, что типичность эта – странная. В любой стране, в любую ее эпоху существует хоть какая-нибудь бюрократия. В любой стране, в любую ее эпоху существует хоть какая-нибудь поэзия. При этом везде и всегда чиновник и поэт являют собой очевидную и общепонятную противоположность. И только в николаевской России бюрократ, притом типичный, захотел стать поэтом. Это действительно странно.

А впрочем, если мы повнимательней всмотримся в злокозненный круг высших представителей николаевской администрации, мы одних только литераторов либерального направления в нем и обнаружим. Старый арзамасец Блудов, ставший в николаевской России министром внутренних дел, старый арзамасец Дашков, ставший в николаевской России министром юстиции, старый арзамасец Уваров, ставший в николаевской России министром народного просвещения… Старый арзамасец Вяземский – управляющий Государственным заемным банком и камергер Двора; большой либерал Валуев, зять вышеупомянутого Вяземского, ставший в 38 лет губернатором всея Курляндии, вице-губернатор Салтыков (впоследствии – Салтыков-Щедрин, сатирик), директор правления Экспедиции заготовления государственных кредитных билетов Бенедиктов, флигель-адъютант Алексей Толстой, директор Департамента общих дел Владимир Жемчужников, директор Оренбургского тюремного отделения Александр Жемчужников, камер-юнкер и помощник статс-секретаря Государственного совета Алексей Жемчужников… Перечисление можно продолжать бесконечно.

Сухово-Кобылин с замечательной точностью указал в драматической своей трилогии на некий эстетический уклон в характере типичного чиновника николаевской эпохи. Ну да, герои Сухово-Кобылина вымогали с просителей взятки, они, прямо скажем, злодействовали, – но для чего они злодействовали? Для того только, чтобы удержаться на уровне современного западноевропейского просвещения, чтобы регулярно посещать итальянскую оперу. Они были незлыми людьми, они даже неохотно шли на очередное должностное преступление, но куда же им было деваться? Деваться им было некуда. Абонемент в оперу стоит дорого, жалованье чиновника невелико, а без итальянской музыки жить нельзя.

Козьма Прутков у Жемчужниковых задуман и устроен примитивнее сухово-кобылинского Кандида Тарелкина. Но и в образе Козьмы Пруткова есть изрядная доля художественной правды, которую Алексей Жемчужников нечувствительно в него вложил.

Конечно, будь Алексей Жемчужников сколько-нибудь крупным писателем, он сделал бы Козьму Пруткова побольше самим собой. Двум петербургским чиновникам, двум бездарным поэтам нетрудно было бы понять друг друга и, объединив свои маломощные творческие усилия, шагнуть далеко… Конечно, истинному Козьме Пруткову следовало бы родиться либералом – следовало бы неустанно вчитываться в творения Белинского, Добролюбова, Чернышевского и Писарева (как то делал любой реальный чиновник в его поколении), следовало бы подражать Некрасову и Д. Минаеву… «Поэтом можешь ты не быть, //Но гражданином быть обязан», – кто это написал? Некрасов? Да нет, конечно. Кто другой, кроме истинного Козьмы Пруткова, смог бы два этих удивительных стиха сочинить?

Будучи художником слабым, либерал Жемчужников сделал Пруткова своей противоположностью, т. е. врагом либерализма, каковых в реальной николаевской администрации можно было только с сильным осветительным прибором среди бела дня отыскать. Получилась вполне нелепая маска.

И вот, именно в силу своей нелепости, эта маска становится вдруг обаятельной, начинает вдруг, по позднему выражению Н. А. Заболоцкого, струить тепло.

Подумайте сами, противу какого зла вооружались обычно великие сатирики земли. Вспомните те конкретные, до мельчайшей своей рвотной подробности прописанные злодеяния, в которых обвинял, например, Ювенал императора Клавдия. Вспомните Свифта, вспомните Смоллета, вспомните Ивлина Во… А теперь взгляните на Алексея и Владимира Жемчужниковых, обрушивающих топор своей сатиры на пейзажную лирику Фета, на маринистику Бенедиктова… Топорик-то игрушечный, но ведь и зло – никакое.

Для основной части петербургского, имперского, периода русской истории (от Петра Алексеевича до Николая Павловича включительно) наиболее характерна коллизия «дворянство-бюрократия». Немалое число бюрократов, взобравшихся на самый верх неприступной Табели о рангах, не были потомственными дворянами, немалое число столбовых дворян всячески уклонялось от государственной службы. Злая коллизия, ставшая нервом рассматриваемого периода, повысившая градус социального напряжения в стране.

Бюрократ Козьма Прутков, несомненно, дворянин потомственный. Но точно ли он бюрократ?

Мы видели бюрократов брежневской эпохи, мы видели бюрократов ельцинской эпохи. Всегда это были новые люди, вылезшие более или менее из грязи; всегда этих людей отличало грубое чванство, всегда их позывало на грубый разврат, всегда они стремились к грубой бытовой роскоши.

Козьма Прутков прежде всего человек почвенный, человек не новый. Дед его, родившийся при Петре Великом, прожил долгую жизнь и умер в конце царствования Екатерины Великой, оставив после себя замечательные «Гисторические материалы…», которыми зачитывался впоследствии Достоевский, увидевший в этих записках некий символ русского просвещения, каким оно было в XVIII столетии, – курьезный, но и грандиозный памятник, в котором отразилась целая эпоха умственного русского развития…

Козьма Прутков не строит каменных палат, не приобретает на наворованные средства земли или произведения искусства – он вообще, как мне кажется, не ворует. (Да и что можно украсть в Пробирной палатке?) Честолюбие его вполне удовлетворено «большим чином» и соответствующей чину орденской звездой, теперь он жаждет одной только чистой литературной славы, теперь он только пишет стихи. Козьма Прутков принципиально не насильническая, не бурбонская личность; этот человек добродушен. Ухаживая за дворовой девкой в собственной поместье, он не предъявляет на нее каких-то грубых феодальных прав – он к ней, как и положено между людьми, подкатывается, «незаметно, по-военному, подпуская ей амура» (стихотворение «Катерина»). При всей своей тупости, Козьма Прутков имеет тревожную душу; да просто этот человек – невротик, предпринявший, при первом слухе о намечающихся правительственных реформах, попытку самоубийства (мистерия «Сродство мировых сил», см. также стихотворение «Перед морем житейским»). Ограниченный человек, влюбленный в мудрость и красоту чисто платонически, то есть безответно, сочиняющий какие-то дурацкие проекты во благо России, которые никем и никогда не будут рассмотрены, – чему может он повредить?

Про заведомого негодяя в России говорят, что на него «пробу некуда ставить», – вот, стало быть, подобному человеку и нечего делать в Пробирной палатке, просто невозможно подобному человеку повстречаться лицом к лицу с ее директором! Козьма Прутков, с какой стороны эту тупорожденную личность ни рассматривай, личность не злая, не опасная, не дурная.

Собрать воедино разнокалиберные литературные материалы, находившиеся в распоряжении Алексея и Владимира Жемчужниковых, было непросто. Необходимо было соорудить хоть какую-то объединяющую маску, иначе все эти ценные материалы остались бы грудой мусора, выметенного из комнаты, в которой братья Жемчужниковы и А. К. Толстой устроили однажды веселый капустник.

Литературная маска Козьмы Пруткова, получившая окончательный вид в изданиях 1884 и 1885 годов, нелепая и топорная маска. Но в целом она – годится.

Как мы только что заметили, спасает дело принципиальная безобидность маски. Сколько бы ни тужился Алексей Жемчужников придать ей зловещие черты, сколько бы ни нашептывал из суфлерской будки читателю, что эта вот грубая физиономия, которую читатель перед собой видит, – она и есть Зло, страшное Зло, которое мешает жить, от которого вся Россия вот-вот погибнет, – читатель в ответ только широко крестится и думает про себя: «Ну, слава Богу! Если в современной России нет зла страшнее Козьмы Пруткова, значит в России жить еще можно».

Конечно, безобидность маски, которую Алексей Жемчужников создал, искренне надеясь создать что-то роковое и зловещее, «родом из детства» Алексея Михайловича.

Сам Алексей Жемчужников, родные его братья Владимир и Александр, двоюродный их брат Алексей Толстой вытащили в лотерее жизни счастливый нумер, родились желанными детьми в богатейших и культурнейших семьях дореформенной России. Их любили, с ними возились, их учили так, как впоследствии никого уже в целом мире не учили! Их саживали в трехлетнем возрасте на колени к старику Гете, их приглашали во Дворец на рождественскую елку – побегать и поиграть со своим ровесником, которому предстояло со временем стать императором России. «Благополучие было у них в крови».

И сколько бы ни пыжился впоследствии Алексей Жемчужников, сколько бы ни пытался он представить из себя кондового либерала, воплощающего укоризну и страшно обиженного на свинцовую российскую действительность, детства-то своего волшебного он спрятать никуда не мог! Сколько бы ни прикидывался он спутником Чернышевского и Базарова, полученное им воспитание проводило между А. М. Жемчужниковым и основной массой современных ему «передовых людей» черту, совершенно непроходимую (причем, непроходимую с обеих сторон). Передовые убеждения, как и любое другое моровое поветрие, постоянно носятся в воздухе – эту заразу легко подцепить; но невозможно приобрести привычки и ухватки ďun enfant de bonne maison, если ты в условиях de bonne maison не вырос, если ты двадцать лет подряд не варился в его реальности.

Долг и честь, взятые за основу, полное самообладание, принципиальная незлобивость, ровная и светлая шутливость, не сеющая обид, не порождающая конфликтов, умение войти в гостиную, никому там не наступив на ногу, никого по дороге не задев, – достаточно ценные качества, присущие А. К. Толстому и братьям Жемчужниковым по праву рождения. Эти-то качества и влились, нечувствительно для создателей образа Козьмы Пруткова, в кровь Козьмы Пруткова, ими-то он и пленил во время оно дворянскую отроковицу Елизавету Карелину, будущую бабушку Александра Блока.

Ублажая редакцию революционно-демократического «Современника» своими скороспелыми пародиями, расчетливо обрушивая игрушечный топор своей сатиры на «отрыв искусства от жизни», Алексей и Владимир Жемчужниковы были вместе с тем носителями высокопробной потомственной культуры. Поэтому в их пародиях присутствует обычно второе дно, почти все их пародии – двоящиеся. То есть наши поэты стреляют прилежно в цель, намеченную Чернышевским и Добролюбовым, но постоянно случаются у них перелеты.

Возьмем для примера басню Алексея Жемчужникова «Чиновник и курица». На переднем плане здесь – чиновник. Колыхается на шее у него, как маятник, с короной Анна… Орден святой Анны давался обычно без короны; наш чиновник имеет награду более высокой степени – он, стало быть, не самый мелкий из чиновников. Он толстый, отдышливый, не очень молодой, трусливый – в общем, противный, как все чиновники. Он, понимаете, служит режиму. Он плохой.

Все это лежит на поверхности. Но чуть глубже обнаруживается вдруг весьма увесистая вещица, которую приятно прибрать к рукам и поместить на хранение в одну из кладовок нашей культурной памяти, – я имею в виду вот этот ответ чиновника курице:

…Тебя увидя,

Завидовать тебе не стану я никак:

Несусь я, точно так!

Но двигаюсь вперед; а ты несешься сидя!

Здесь удивительно тонко предсказано отдаленное будущее поэзии – предсказано то, что случится с ней в ХХ веке, когда жизнь духа, игра и движение мысли в поэзии прекратятся, когда сцепление и движение слов останутся в ней единственным формообразующим принципом. Процитированные строки (написанные в 1861 году) выглядят прямой пародией на стихи Бродского, написанные в 1962–1963 годах («Лежал Младенец, и дары лежали» и т. п.)

Вспомним еще лучшую прутковскую пьесу «Фантазия», к которой А. К. Толстой и Алексей Жемчужников (тогда еще юный и свежий, нелиберальный) одинаково приложили руку. Весьма приятное сочинение, соединившее в себе черты ставшего модным в Западной Европе через сто лет «театра абсурда» с чертами стандартного русско-французского водевиля, кратковременный расцвет которого в середине николаевского царствования мы недавно обсуждали. Конечно, вся эта пьеса – чушь и галиматья, но прекрасный литературный русский язык, которым пьеса написана, несколько примиряет нас с необходимостью принимать в свою душу чьи-то посторонние чушь и галиматью. Притом же, галиматья этой пьесы не замыкается сама на себя. Из этой галиматьи вырастает недурная пародия на самый жанр водевиля.

Водевиль ведь так и не прижился на русской сцене. И «Фантазия» стала заметным вкладом в то многолетнее усилие, которым русская культура отторгла от себя его инородное тело. По сути дела, прутковская пьеса – простое подтверждение того факта, что хороший русский язык и хороший французский водевиль – две вещи несовместные. У этих двух явлений дух разный, у этих двух явлений разная творческая причина.

Приятно отметить, что прутковская демонстрация обошлась без каких бы то ни было проявлений национального чванства, плебейской ненависти, демократической зависти. Никаких тебе яростно раздуваемых ноздрей, до крови закушенной нижней губы… Французский водевиль ведь – прелестная вещица; просто к древнему стволу русской культуры эта именно ветвь не прививается. И нет ничего страшного в том, что французский водевиль попытались однажды пересадить на русскую почву. Что называется, попробовали – убедились. Не подходит.

Заканчиваем наш разговор об Алексее Жемчужникове.

Напоследок отметим: то, что было названо чуть выше «принципиальной незлобивостью» Козьмы Пруткова, легче всего объясняется тем неведением зла, в котором во время оно добрые аристократы-родители воспитали будущих его создателей. Мы замечали уже, что идеальные условия, при которых вступило в жизнь большинство писателей Золотого века русской литературы, придают их сочинениям особый характер. Всë же эти люди попали во взрослый мир, погостив перед этим в Аркадии… Неудивительно, что их сочинения «похожи на пение блаженных теней», неудивительно, что «в них есть обаяние благородства».

Конечно, никакое воспитание не прививает человека от зла. В любой плотине, выстроенной человеческими руками, зло находит рано или поздно слабое место. Так Лев Толстой незаметно, шаг за шагом спустился из благоухающих долин «Детства» и «Севастопольских рассказов» в смрадные расщелины «Крейцеровой сонаты»… Так Алексей Жемчужников не удержался на той светлой высоте «непритязательного балагурства, бесцельной игривости, смеха ради смеха», которыми отмечена в народной памяти несравненная «Фантазия», и увлекся фабрикацией текстов, выстроенных по лекалам казенного либерализма («Всё в бедной отчизне // Преступно иль глупо! // Все веянья жизни – // Как запахи трупа!» и т. п.)

Так что же? Значит, эти вот именно люди на высоте не удержались. Но высота-то – была.

Третья яркая личность, скрывающая за маской Козьмы Пруткова, личность Александра Жемчужникова.

Его обычно исключают из числа «создателей творений Козьмы Пруткова» и только признают его «участие в литературном наследии Пруткова», наряду с другими участниками, – наряду с Ершовым, Львом Жемчужниковым (как автором портрета Козьмы) и Аммосовым.

Третьим по важности «создателем творений Козьмы Пруткова» (после А. К. Толстого и А. М. Жемчужникова, о которых мы говорили выше) признается повсеместно Владимир Жемчужников.

Он сам так постановил, прислав в феврале 1882 года письмо из далекой Ментоны в петербургскую газету «Новое время», где в частности утверждал, что «за смертью графа Алексея Константиновича Толстого, представителями и собственниками литературной подписи Козьмы Пруткова состоят лишь два лица: брат мой, Алексей Михайлович Жемчужников, и я». Алексей Михайлович немедленно к этому постановлению присоединился, прислав из далекого Берна соответствующее подтверждение. Александр Жемчужников, проживавший постоянно в России и переживший брата Владимира на 12 лет, никогда этого постановления не оспаривал.

Его и трудно было бы оспорить. Тот же Бухштаб правильно пишет: «По количеству принадлежащих ему произведений Козьмы Пруткова Владимир Жемчужников стоит на первом месте. Он же был организатором и редактором публикаций Козьмы Пруткова, подготовил “Полное собрание сочинений” и написал “Биографические записки”»…

В общем, «по количеству произведений Пруткова» Владимир Жемчужников чуть превосходит брата Алексея, который в свою очередь в два-три раза превосходит по этому критерию графа А. К. Толстого. Александр же Жемчужников «по количеству произведений» в два-три раза уступает Толстому и тем самым автоматически становится в компании «создателей» четвертым лишним. Что не так?

Да все не так! В литературных вопросах количественные критерии значат очень мало по сравнению с критериями качественными. По качеству же «принадлежащих ему произведений Козьмы Пруткова», Владимир Жемчужников неотличим от Жемчужникова Алексея, и нет никакого смысла разбирать этих авторов отдельно. Как было замечено в начале нашего разговора о Пруткове, любая плоскость задается тремя точками; Алексей и Владимир Жемчужниковы вдвоем образуют только одну точку, скрывают под маской Козьмы Пруткова одно-единственное, общее для двух братьев либеральное лицо. Я выбрал старшего брата потому, что он приложил руку к «Фантазии»; мог бы выбрать и младшего. Суть моего рассказа от этого не изменилась бы.

А вот в Александре Жемчужникове есть качество особое; этот автор дарит образу Козьмы Пруткова дополнительную краску; этот средний брат придает осанистому директору Пробирной палатки дополнительную точку опоры.

Среди создателей Пруткова Александр Жемчужников единственный чистокровный мятлевец. Как и Мятлев, человек этот был «о своем творчестве <…> самого скромного мнения». Тоже он был не сатириком, а комиком – и комиком практикующим. Все наши литературоведы согласны в том, что в молодой компании будущих создателей Козьмы Пруткова именно Александр Жемчужников являлся «главным и даже <…> единственным действующим лицом в <…> проделках».

Нам показалось недавно, что кровное родство автора «Таракана» и кунерсдорфского победителя фельдмаршала Салтыкова было, может быть, не совсем случайным. Но и Александр Жемчужников имел воинственного предка, – он являлся ведь любимым племянником Василия Алексеевича Перовского.

(Если попытаться сегодня выстроить в своем воображении ряд вполне безукоризненных героев, которых подарило николаевское царствование России, то Василий Перовский должен будет стоять в этом ряду вторым – возле правофлангового Нахимова.)

Наследственное мужество, потомственные смелость и инициативность сохранились по-видимому в Мятлеве и в Александре Жемчужникове, но нашли для себя иную сферу деятельности. Пальциг и Кунерсдорф, Варна и Хива сменились во благовремении «Тараканом», «Незабудками и запятками» и прочими художественными поделками, конечной целью которых было – культивировать территорию, огражденную героическими предками, растормошить живущих на ней людей, поделиться с ними своими смелостью и инициативностью.

Неимоверен размах проделок Александра Жемчужникова – от самых радикальных («ночью, в мундире флигель-адъютанта, он объездил архитекторов Петербурга с приказанием наутро явиться во Дворец, ввиду того, что провалился Исаакиевский собор») до простых манифестаций в духе модного в ту пору среди золотой молодежи «практического шутовства»: например, постучаться ночью к немцу-булочнику в его «васисдас», спросить с тревогой в голосе: «Пеклеванный хлеб есть у вас?» – и, получив утвердительный ответ, воскликнуть: «Ну, благодарите Бога, а то много людей не имеют и куска насущного хлеба!»

Особого внимания заслуживает следующая проделка Александра Жемчужникова. Прослышав про то, что министр финансов Вронченко (сменивший на этом посту почтенного Е. Ф. Канкрина и в обществе крайне непопулярный) прогуливается ежедневно в десять часов утра по Дворцовой набережной, Жемчужников стал регулярно попадаться ему навстречу и, проходя мимо, почтительно возглашать (приподнимая при этом шляпу): «Министр финансов – пружина деятельности». Вронченко в ответ ничего умнее не придумал, как подать на таинственного незнакомца жалобу обер-полицмейстеру столицы Галахову. Жемчужников, получивший соответствующее внушение, от министра отстал; ябеда-министр в своей непопулярности укрепился.

В этой проделке реально присутствует полная программа Козьмы Пруткова.

Молодой красавец-богач-аристократ-богатырь-интеллектуал понарошку смиряется перед серым чиновником, попавшим в случай, произносит нараспев какие-то гулкие фразы, какие-то бессмысленные мантры, оправдывающие якобы неслучайность того факта, что убожество попало в случай… «Военные люди защищают отечество». «Министр финансов – пружина деятельности». «Глядя на мир, нельзя не удивиться!» «Чиновник умирает, и ордена его остаются на лице земли». «И египтяне были в свое время справедливы и человеколюбивы!» «Не совсем понимаю: почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-либо другою, более на судьбу похожею птицею?»

Мы видим, что Козьма Прутков сначала осуществился на практике и только потом уже нырнул в книжку, превратился в литературного героя. Но и это последнее превращение – дело рук Александра Жемчужникова!

Советский исследователь Дмитрий Жуков подробно описал в своей книжке «Козьма Прутков и его друзья» лето 1849 года, когда «сенатор Михаил Николаевич Жемчужников взял отпуск и поехал вместе с пятью сыновьями и дочерью Анной в свое орловское имение Павловку». Атмосфера каникул, круг умной, благополучной, отлично образованной жизнерадостной молодежи; смех и веселье, охота и купанье, ежедневные музыкальные вечера…

В этой светлой атмосфере Александр Жемчужников и сочиняет первое полноценное произведение Козьмы Пруткова: басню «Незабудки и запятки». Как указал 33 года спустя Владимир Жемчужников, «эта форма стихотворной шалости пришлась нам по вкусу, и тогда же были составлены басни, тем же братом Александром, при содействии бр. Алексея: “Цапля и беговые дрожки” и “Кондуктор и тарантул”, и одним бр. Алексеем “Стан и голос” и “Червяк и попадья”».

Говоря короче, Козьма Прутков родился в лето 1849 года из трех басен, сочиненных Александром Жемчужниковым; именно средний брат первым попал в тон, под который общепризнанные «создатели Козьмы Пруткова» будут подстраиваться более или менее успешно во все последующие годы:

Читатель! разочти вперед свои депансы,

Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,

И норови, чтобы отнюдь

Без денег не пускаться в путь;

Не то случится и с тобой, что с насекомым,

Тебе знакомым.

Кроме трех басен Александра Жемчужникова, в состав Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова, каким оно к настоящему времени сложилось, входят две его пьесы: малоинтересные, вялые «Блонды» и абсурдистская драма «Любовь и Силин», впервые напечатанная под именем Козьмы Пруткова в 1861 году.

В издании 1884 года эта драма отсутствует. Алексей и Владимир Жемчужниковы «решили не помещать ее вовсе, чтобы не портить цельности типа Козьмы Пруткова». С их точки зрения, Александр Жемчужников «никогда не был разборчив в смешном; <…> из массы его шуток бралось иногда нами кое-что и отделывалось». Литературное наследие Александра Жемчужникова состояло, по поздней оценке младшего его брата, из «непригодных шуток» и из «еще менее пригодных бессмысленных стихов».(При этом Владимир Жемчужников сознавал, что в драме «Любовь и Силин» вообще-то «есть смешное, преимущественно взятое из шуток, известных прежде в нашей семье», но считал, что «для Пруткова недостаточно просто “смешного”» – нужна еще «цельность типа».)

П. Н. Берков, выпустивший в 1933 году Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова в издательстве Academia, присоединил драму «Любовь и Силин» к основному корпусу прутковских произведений, где она благополучно до сих пор и пребывает.

В приложениях к основному корпусу обычно печатается еще добрый десяток текстов, также принадлежащих Александру Жемчужникову и забракованных его благоразумными братьями, но, в отличие от «Любови и Силина», Берковым не спасенных. Они крайне примечательны!

В них мы обретаем то самое «пьянящее молодое вино, нет, мед интеллектуального нонсенса», которые Честертон усмотрел однажды во всемирно-прославленных сочинениях Льюиса Кэрролла, написанных на 5–10 лет позже «непригодных шуток» и «бессмысленных стихов» Александра Жемчужникова.

Жаль, конечно, что эти вещи не попали в основной корпус сочинений Козьмы Пруткова! Жаль блаженно-бессмысленной «Азбуки для детей Козьмы Пруткова» («А. Антон козу ведет. Б. Больная Юлия. В. Ведерная продажа. Г. Губернатор. Д. Дюнкирхен город»…), жаль стихотворений «Я встал однажды рано утром…» и «Глафира спотыкнулась //На отчий несессер…», которые воистину до сегодняшнего даже дня «могут существовать в пустоте в силу собственной безудержной дерзости; некой сообразной несообразности»:

…Вошел отшельник. Велегласно

И неожиданно он рек:

«О ты, что в горести напрасно

На Бога ропщешь, человек!»

Он говорил, я прослезился,

Стал утешать меня старик…

Морозной пылью серебрился

Его бобровый воротник.

Конечно, жаль, что Алексей и Владимир Жемчужниковы в 1884 году забраковали эти тексты из соображений «цельности типа», – той цельности, которой смогла бы понравиться Стасюлевичу.

С другой стороны, печатаются же эти тексты во всех переизданиях Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова, хотя бы и в приложениях к нему!

Ничто не мешает новому П. Н. Беркову переформатировать основной корпус прутковских сочинений, уменьшив в нем удельный вес творений Алексея и Владимира Жемчужниковых, усилив в нем присутствие А. К. Толстого и Александра Жемчужникова, – и тем самым создать новый тип Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова. Такого собрания, в котором светлый игровой дух, царивший летом 1849 года в Павловке, возобладал бы над духом казенного либерализма, в котором закоснели в старости Алексей и Владимир Жемчужниковы.

Во всяком случае ничто не мешает любому читателю совершить этот труд в своей собственной, отдельно взятой читательской голове.

Заканчивая наш разговор о Козьме Пруткове, вспомним еще раз про Достоевского, который однажды назвал этого автора «великолепным», который вчитывался со вниманием в прутковские «Гисторические материалы…», который заставил героев своей повести читать и обсуждать прутковскую «Осаду Памбы».

Зададимся не совсем обычным вопросом: а что нужно для того, чтобы писатель такого ранга, как Достоевский («высшее и полнейшее выражение мирового романтизма вообще»), мог придти в мир?

Конечно, нужен для этого, во-первых, талант. Во-вторых, нужна особая судьба, особое сцепление жизненных обстоятельств. В-третьих, нужна благоприятная культурная среда.

Несомненно, Достоевский вдохновен был свыше и свысока взирал на жизнь, несомненно, этот человек родился с особой предрасположенностью к художественному творчеству. Но ведь таланты Бог раздает, и для Бога никакого труда не составило бы ежедневно делать из камней тысячу Достоевских. Возможно, Бог так и поступает; но из тысячи потенциальных Достоевских, рождающихся каждый день в мире, никто почему-то не становится Достоевским актуальным, никто не становится на деле Достоевским. Ибо, как заметил Гëте в одном из своих разговоров с Эккерманом: «Быть человеком одаренным – недостаточно».

Судьба для художника – понятие основополагающее. Мало получить талант при рождении – нужно полученный тобою талант развить, воспитать. Умножить. Нужно, по квалифицированному суждению Бунина, «отдать писательству свою жизнь, <…> завязать тот крепкий узел, который необходим писателю, <…> претерпеть все муки, связанные с литературным искусством». Помимо перечисленного, художнику нужно еще вовремя родиться (Гëте на 75-м году жизни говорит Эккерману: «В мои восемнадцать лет Германии тоже едва минуло восемнадцать, и многое еще можно было сделать. Теперь требования стали непомерно высоки и все дороги отрезаны»); художнику нужно еще вовремя умереть…

На прошлом чтении мы вспоминали про Каролину Павлову, которая родилась в неблагоприятную для поэзии эпоху, но сумела-таки завязать искомый «крепкий узел», – вы помните, может быть, какую цену она за это заплатила. Слова «отдать писательству свою жизнь» означают ведь именно то и только то, что они означают.

В судьбе Достоевского много было тяжелых и даже страшных страниц, но нельзя не заметить, что все эти страницы располагаются в правильном порядке.

Вспомним по этому случаю фрагмент письма, написанного Достоевским в разгар работы над «Бесами»: «Будь у меня обеспечено два-три года для этого романа (Достоевский говорит здесь об обеспечении материальном. – Н. К.), как у Тургенева, Гончарова или Толстого, и я написал бы такую вещь, о которой 100 лет спустя говорили бы!» Удивительно, правда? Достоевский думает: имей он два-три спокойных года для своей работы – о «Бесах» и в 1970 году говорили бы! Но ведь о «Бесах», написанных им наспех, понимающие люди во всем мире вспоминают в 2015 году гораздо чаще, чем о любом романе Тургенева, Гончарова и даже Толстого. Далее Достоевский говорит: «Заранее знаю: я буду писать роман месяцев 8 или 9, скомкаю и испорчу. Такую вещь нельзя иначе писать, как два-три года»…

Хороший человек, так же как и дурной, постоянно ошибается в самооценке, но хороший человек, в отличие от дурного, ошибается в самооценке в нужную сторону. Мы знаем вещи Достоевского, написанные писателем в ранний и средний период его деятельности, – вещи, над которыми он реально смог проработать два-три года… Никакого сравнения с «Бесами» или «Преступлением и наказанием», написанными в условиях цейтнота, эти вещи не выдерживают. Достоевский – не шлифовальщик драгоценных камней, Достоевский – вулкан. Достоевский только извергающийся – спешащий, «портящий», «комкающий» – есть Достоевский подлинный.

Мы видим, что Бог-Вседержитель, подаривший Достоевскому талант, устроил в строгом соответствии с талантом и человеческую его судьбу. Для целей художественного творчества такая вот именно судьба оказалась исключительно благоприятной, можно даже сказать – идеальной.

Но вот благотворная культурная среда, в которую Достоевскому посчастливилось попасть при рождении, тучная культурная почва, на которой вырастал и вызревал его гений, – дело другое. Таких вот именно вещей Бог не создает непосредственно.

Культурная среда не есть механическая сумма ценностей, созданных отдельными художниками («Божьими избранниками») на данной территории. Культурная среда есть сумма ценностей отборных, выражающих так или иначе культурные предпочтения народа, живущего на своей земле, его духовную устремленность, его творческую волю. Эта сумма ценностей – живая и подвижная.

Родись Достоевский в Улан-Баторе, Вашингтоне, Канберре или в другом каком-нибудь городе, не имеющем прочных культурных корней, не располагающем серьезной культурной традицией, – никакого Достоевского не получилось бы. Нужно ясно это сознавать.

Достоевского создавали Бог, Россия и сам Достоевский – вместе. Создавали в три руки.

Есть удивительная речь Петра I, которую он произнес в Риге, празднуя в кругу ближайших сподвижников своих спуск на воду очередного российского корабля: «Кто бы мог подумать, братцы, кто бы мог думать тому тридцать лет, что вы, русские, будете со мною здесь, на Балтийском море строить корабли…» и т. д.

Выделим в этой ликующей речи, достаточно известной, одну мысль, имеющую прямое отношение к теме нашего сегодняшнего разговора. Вот что реально сказал в 1714 году Петр I: «Историки полагают древнее основание наук в Греции; оттуда перешли они в Италию и распространились по всем землям Европы. <…> Это движение наук на земле сравниваю я с обращением крови в человеке: и мне сдается, что они опять когда-нибудь покинут свое местопребывание в Англии, Франции и Германии и перейдут к нам на несколько столетий, чтобы потом снова возвратиться на свою родину, в Грецию».

Многие сегодня отнесутся свысока к словам великого человека: когда, мол, еще древнее основание наук перейдет в Россию… Продуктивнее будет понять раз и навсегда главное: древнее основание культуры, созданное некогда в Греции, перешедшее оттуда в Италию, а после распространившееся по землям Англии, Франции и Германии, – переселилось в середине XIX столетия в Россию. (Розанов заметит в 1901 году: «Ясно, однако, чувствуется, что центр всемирной интересности и значительности передвинулся к нам». «Солнце духа наклонилось к нам», – скажет чуть позже Гумилев.)

После того общепризнанного «третьего чуда света», каким явилась миру русская литература XIX века, были две-три впечатляющие попытки создать чудо света – четвертое. В первой половине ХХ века значительной высоты достигла было австрийская литература (питавшаяся, очевидно, энергией распада Австро-Венгерской империи и, с затуханием этой энергии, постепенно сошедшая на нет); во второй половине ХХ столетия многие ожидали чудес от ярко вспыхнувшей вдруг литературы латиноамериканской; начиная с тридцатых годов указанного столетия великое множество Нобелевских литературных премий получили писатели Соединенных Штатов Америки.

Сегодня вполне очевидно, что все эти волны, как бы высоко (особенно в случае литературы австрийской) они ни поднимались, – все ж таки основания подошв Федора Михайловича Достоевского не достигли и их не замочили. Писателя, способного выдержать хоть какое-то сравнение с Достоевским, после его смерти так и не появилось. Творчество Достоевского – последняя из абсолютных вершин в мировой культуре, покорившихся человечеству.

Заметим, что у этого великолепного творчества есть два равнозначимых культурно-исторических корня – московский, «старорусский», и «общеевропейский» петербургский. Первый из названных корней редко нами учитывается, как-то труднее воспринимается… Но Достоевский – москвич, родившийся и выросший в крепком семействе среднего круга, где отец, нацепив на нос очки, читал по вечерам своему семейству «Историю» Карамзина, где «каждый раз посещение Кремля и соборов» становилось для будущего писателя «чем-то торжественным». Мать усердно возила его по подмосковным монастырям; скромное именьице под Тулой, купленное отцом в ту пору, когда Федору было десять лет, вполне приобщило его к тем радостям летней деревенской жизни, которые так много значат в жизненном становлении любого нормального русского мальчишки…

Отсюда-то и вырастает ряд явлений, имеющих фундаментальное значение для того, кто реально попытается постичь генезис головокружительно-сложного художественного творчества Достоевского: пожизненное благоговейное внимание писателя к личности и к литературным трудам святителя Тихона Задонского, неожиданное отвращение зрелого Достоевского к «нигилисту Петру»… Отсюда возникает, кстати сказать, и весь знаменитый «Петербург Достоевского» – так увидеть Петербург мог только человек со стороны… Нужно ясно понимать, что все «изломы» и «надрывы» в пяти великих романах Достоевского выстроены умелой рукой художника, которому фундаментальные русские ценности («Бог, царь, отчизна и народ») были с детства надежно привиты; что все прославленные «метания» Достоевского имеют под собой прочное, надежное, правильное основание.

Смерть нежной богомольной матери провела в жизни Достоевского резкую черту. Сразу же после этого горестного события отец увозит его в Петербург. Конечно же, имперская столица нанесла в душу пятнадцатилетнего подростка много всякого мусора… На поверхность вещей вылезают со временем какие-то новые Достоевские, не имеющие ничего общего с прежним старомосковским отроком. Появляются Достоевский – обитатель революционного подполья, Достоевский – игрок, Достоевский – любовник Аполлинарии Сусловой…

Но также появляется Достоевский – человек всеобъемлющей европейской культуры.

Прочтите при случае письма 17-ти, 18-ти, 19-летнего Достоевского к брату Михаилу – и вас поразит эстетический уровень, на котором автор этих писем находится. Конечно, он еще очень молод и, как положено среди его ровесников, «бредит Шиллером», коего «вызубрил всего наизусть». Конечно, им прочитаны к этому времени «весь Гофман русский и немецкий» и «почти весь Бальзак». Разумеется, он бредит Байроном и Виктором Гюго… Но тут же по соседству вы обнаружите ряд проницательных суждений юного Достоевского о таких авторах, которыми в России конца 30-х годов вовсе не принято было интересоваться, – о Корнеле, например, или о Расине. Вы обнаружите, что этим странным юношей прочитаны уже Гомер и Шекспир, Паскаль и Гете, Державин и Пушкин – и прочитаны с углублением, прочитаны не по-школьнически, прочитаны для себя.

Вы увидите, в общем, молодого орла, вполне готового уже взлететь, готового ввязаться в литературную схватку, – и заблаговременно отрастившего для грядущих схваток такие когтищи, такой клювище, что не позавидуешь будущим его соперникам!

Необычный все-таки город – Петербург. И в современном провинциальном состоянии (даже после тех увечий, почти неимоверных, которые нанесла единству архитектурного стиля города мускулистая рука губернатора Матвиенко) он всë еще сохраняет свое хмурое обаяние. Сколько ни рушим мы на этом месте последние девяносто восемь лет, сколько ни взрываем старинные здания, сколько ни ставим посреди великолепных архитектурных ансамблей прошлого свои скорбно-примитивные бетонные кубики, стеклянные колбочки, параллелепипеды и самовары, – что-то всë равно остается.

Какой же невероятный творческий подъем происходил на этом месте, какая культурная лава кипела и вздымалась здесь в ту пору, когда всë еще только обдумывалось, росло и воплощалось, когда к старому великолепию непрерывно прирастало великолепие новое!

Мы привычно называем Петербург первой половины ХIХ века «северными Афинами», но мы слабо чувствуем, как это бывает на самом деле, – когда Афины.

Ну вот смотрите. Обычное учебное заведение в Петербурге того времени – Морской корпус. В одном из его классов мы обнаруживаем двух подростков, двух приятелей – Павла Нахимова и Владимира Даля. Урок на этот раз ведет их любимый преподаватель – лейтенант князь Сергей Шихматов… Понимаете, вот такая малая точка в пространстве, такой энергетический узелок, из которого вырастут в ближайшем будущем бесподобные вещи: словарь живого великорусского языка, Синопская битва, оборона Севастополя, Пантелеймоновский монастырь на Афоне, который возродит принявший монашество поэт Ширинский-Шихматов… И таких узелков в имперской столице – бесчисленное множество.

Вот молодой архимандрит Игнатий (Брянчанинов) призывается императором Николаем к очевидному административному подвигу. Необходимо возвратить к жизни захиревшую Троице-Сергиеву пустынь под Петербургом. Будущий святитель справляется с заданием. Возрождает он в придачу и дух древнего монашества, повсеместно угасающий. Высокородный дворянин, личный друг царя и царицы, блестящий интеллектуал и талантливый писатель, стилист от Бога, он, подобно древневизантийскому Арсению Великому, оставляет все эти неплохие по-своему вещи и устремляется к лучшему, к большему. Причем, все эти неплохие вещи никуда не исчезают, остаются при молодом архимандрите – и голубая кровь, и постоянное общение с царской фамилией, и блестящий литературный стиль, но всë это теперь работает по-другому, всë это теперь впрямую замыкается на вечность.

В Троице-Сергиевой пустыни монахи всерьез подвизаются, всерьез спасаются, но и о красоте не забывают: здесь строятся теперь великолепные храмы (два из которых будут взорваны уже в поздние, 60-е, советские годы); в монастырской ограде разрастается кладбище, на котором стремится хоронить своих близких чуткая к духовным веяниям, одобренным Государем, николаевская знать, – и это кладбище становится в кратчайший срок одним из самых красивых в Европе. (В советскую эпоху в монастырских зданиях разместили Школу милиции, а на месте уничтоженного кладбища соорудили милицейский плац, замостив его обломками надгробий.)

Именно на этом кладбище похоронен был в феврале 1844 года Иван Петрович Мятлев.

Тут мы видим наглядно, как в николаевскую эпоху сближаются крайности, сходятся противоположности (что происходило до сих пор только в диалектике Гегеля). Святитель Игнатий, почитаемый во всем православном мире за свои аскетические сочинения, и шут гороховый Мятлев, радостно срифмовавший однажды Бориса Юсупова с полковником Арапуповым, не то чтобы сливаются воедино, – они безболезненно и мирно соприкасаются… Есть общая культурная почва, на которой эти сильные люди (настоятель крупного столичного монастыря и придворный шут) выросли. Есть общие идеалы, есть общие цели. Есть царь, который хорошо знает своего архимандрита и своего шута, который признает за каждым из них право быть самим собой. Который это важное право обеспечивает.

Николаевский Петербург! Необычный город, где Гоголь реально заходил в гости к Пушкину, где Баратынский с Дельвигом гуляли под дождиком по будущей Пятой Красноармейской улице, руки спрятав в карман; где проще простого было каждому городскому обывателю повстречаться со своим Государем, разъезжающим безо всякой охраны по просторным проспектам и площадям столицы.

Сюда-то и прибывает в мае 1837 года Достоевский. Можно себе представить, что почувствовал гениальный подросток, угодивший в одночасье в место силы, – в место, где с недавних пор угнездился произошедший в веках и, – в искушеньях долгой кары перетерпев судьбы удары, – окончательно созревший русский дух!

Шум пушкинских шагов еще не отзвучал до конца на светлых ночных улицах Петербурга весною 1837 года. Еще не высохла до конца свежая штукатурка на том высоченном новом доме в Малой Морской улице, где написал свои «Петербургские повести» Гоголь…

Возможно, наш подросток завернул вскоре после своего приезда в Александринский театр и, попав на премьеру «Гамлета», услыхал, как великий актер Самойлов произносит нараспев слова, подобранные Николаем Полевым:

Смотри, как все так мрачно и уныло,

Как будто наступает Страшный Суд!

Наверное, кто-нибудь показал ему тот дом на набережной Крюкова канала, дом графа Хвостова, поэта, любимого небесами, в котором умер возвратившийся из Италийского похода Суворов; наверное ему показан был и тот дом на набережной Невы, вблизи Литейного моста, из которого двадцать пять лет назад вышел Кутузов, отправляясь в свой последний поход. Возможно, наш подросток добрался хоть раз до Троице-Сергиевой пустыни и, прячась за спинами прихожан, жадно выслушал очередную проповедь отца настоятеля – будущего святителя Игнатия. Ну а с «Фантастической высказкой» Мятлева (впервые напечатанной в сборнике 1834 года под более внятным названием «Таракан») Достоевский вполне мог познакомиться еще в Москве.

Много чего можно нафантазировать на эту тему. Ибо, как сказано в замечательной статье «Неотложные задачи современной мысли», которую мы с вами сегодня уже вспоминали, «о чужой душевной жизни мы можем <…> строить разные предположения». Вспомним же и те веские слова, которыми Лев Михайлович Лопатин свою мысль заканчивает: чужая душевная жизнь «закрыта для нас в своей внутренней действительности». На этом месте наука заканчивается; здесь обрывается область ее законных интересов.

Только в книгах великих писателей (а их немного, они все известны наперечет) чужая душевная жизнь ненадолго приоткрывается для нас.

Представим себе на минуту, что кто-нибудь из нас сегодня впервые раскроет роман «Бесы», зная наперед, что ему предстоит встреча с романом, может быть и великим, но крайне тягостным и мрачным. И что же он в действительности прочтет?

«Взгляд Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный; у него все сводилось на то, что он сам забыт и никому не нужен. Наконец, и о нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и потом тотчас же в Петербурге, как о бывшей звезде в известном созвездии; даже сравнивали его почему-то с Радищевым. Затем кто-то напечатал, что он уже умер, и обещал его некролог. Степан Трофимович мигом воскрес и сильно приосанился. Все высокомерие его взгляда на современников разом соскочило, и в нем загорелась мечта: примкнуть к движению и показать свои силы. Варвара Петровна тотчас же вновь и во все уверовала и ужасно засуетилась. Решено было ехать в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать все на деле, вникнуть лично и, если возможно, войти в новую деятельность всецело и нераздельно. Между прочим, она объявила, что готова основать свой журнал и посвятить ему отныне всю свою жизнь. Увидав, что дошло до этого, Степан Трофимович стал еще высокомернее, в дороге же начал относиться к Варваре Петровне почти покровительственно, – что она тотчас же сложила в сердце своем».

В общем, наш сегодняшний первооткрыватель «Бесов» столкнется с чем-то таким, что точнее всего передается простым русским словом объедение. Мало того, что человеческое сердце для Достоевского – открытая книга. Мало того, что этот автор владеет родным языком с почти беспредельным совершенством, – синтаксис Достоевского, как клинок из лучшей дамасской стали, свободно гнется в любую сторону, порой дает на солнце резкую вспышку, порой яростно звенит, но никогда не ломается, раз за разом поражает цель… Но еще этот автор – он очень остроумный и очень ясный.

О юморе Достоевского пишут много, отдельные исследователи называют юмор Достоевского «злобным», «жестоким», «мрачным». Что-то не в порядке с самими этими исследователями, коль скоро насмешки Достоевского, направленные против злого начала в человеке, задевают их за живое, причиняют боль им самим!

(Загляните при случае в первый том «Записок об Анне Ахматовой». Там вы отыщете очень яркий диалог, впрямую относящийся к теме нашего сегодняшнего разговора. В этом диалоге Лидия Чуковская первая подает мяч и так отзывается о Достоевском: «Люблю его сильно, но перечитываю редко: очень уж тяжелое чтение». Ахматова парирует: «А мне <…> он представляется почти идиллическим. Я вот теперь в Москве перечла “Подростка”. Ах, какая вещь! Но ведь это совсем не страшно <…> Это все стороны его души – и только».)

«Истинно остроумен может быть только тот, кто истинно глубокомыслен». Взгляд Достоевского на бесовщину – это взгляд здорового человека на бесовщину. Злое начало в человеке слишком часто становится причиной поступков, в которых ничего веселого нет, но само по себе злое начало в человеке – уродливо, бессмысленно, убого и потому – смешно… Вспомните, как сражает наповал владыка Тихон Ставрогина (гордящегося в глубине души своим гнусным преступлением, готовящегося поразить мир публичным признанием в содеянном) простым указанием на некрасивость его преступления. «И вы именно поэтому отчаиваетесь за меня, – в волнении допытывается Ставрогин, – что некрасиво, гадливо, нет, не то что гадливо, а стыдно, смешно, и вы думаете, что этого-то я всего скорее не перенесу?» Владыка Тихон молчит. Он знает, что «этого-то» и не перенесет «бедный, погибший юноша»… А вспомните, как другой из истинно несчастных персонажей Достоевского – Федор Павлович Карамазов, трясясь от нечистого волнения, надписывает на конверте с деньгами, предназначенными для Грушеньки (на котором, казалось бы, всё уже давно надписано), два дополняющих, два жизненно необходимых слова: «И цыпленочку». Это убийственно смешно! В черной туче, сгустившейся над головой несчастного старика, юмор Достоевского дает вспышку света, почти невероятную по своей интенсивности! «И цыпленочку»… Мы смеемся над этой страницей (потому что нельзя же не смеяться над тем, что смешно), одновременно сердце наше сжимается от жалости к старому дураку, чья душа приоткрылась для нас на одно мгновенье до последней своей глубины… Жить-то ему осталось несколько часов, свет дня для него вот-вот навсегда погаснет, а он все еще гоняется за радостью, он все еще надеется на счастье! И это ведь замечательно, это в высшей степени человечно – до конца надеяться на счастье, до конца радоваться жизни… Одна беда – не в той области, в которой возможно человеку повстречаться со своим счастьем, ищет его старый дурак, не к тому сокровищу прилепилось гнилое сердце Федора Павловича Карамазова.

Самый важный результат от чтения фрагмента, который мы только что рассмотрели, заключается в следующем: ни один читатель не назовет Федора Павловича Карамазова своим кумиром, ни один человек не захочет Федору Павловичу подражать.

Юмор Достоевского – огненная лава, заливающая территорию зла, выжигающая начисто и те прикровенные тропинки, которыми злу желалось бы по нашим сердцам расползаться.

Пора заканчивать. Мы занялись сегодня какими-то узкоспециальными техническими вопросами («Шекспир на русской сцене», «проблемы комического»), способными только нагнать на современного читателя ту непроходимую скуку, от которой, по замечательной русской присказке, мухи дохнут. Долго мы прикидывали, долго примеривались, пытаясь понять, как могло в России ХIХ столетия случиться то чудо, которое в ней в девятнадцатом столетии на самом деле случилось. Мы присматривались, например, к Достоевскому и так про себя рассуждали: если этот человек, столь похожий на нас, много занимался вещами, которыми и мы, в принципе, любим заниматься: читал Пушкина, читал Гоголя, размышлял о судьбе Ломоносова, смеялся над афоризмами Козьмы Пруткова, следил с увлечением за игрой лучших русских актеров в роли Гамлета, ссорился со старинным своим приятелем Тургеневым (зарывшим в землю прекрасный литературный талант, подцепившим инфекцию трехгрошового западничества), курил без счета папиросы, занимал направо и налево деньги (но всегда их отдавал), воспитывал детей, присматривал даже за коровой, от которой рассчитывал к вечеру прикупить для своих детей молока, – а однажды вдруг сел за стол и сочинил «Преступление и наказание», лучший, что ни говори, роман в истории мировой литературы, – то, как бы это объяснить… Мы ведь только не умеем за Достоевским повторить, но мы знаем этого человека, как знаем себя. Мы этого человека любим. Мы с ним – одна компания.

Как-то незаметно очутились мы на светлой высоте, на которой широко и вольно задышала наша грудь, на которой вдруг загорелось наше сердце. Что ж, осматривайтесь, привыкайте. Эта высота – наша. По праву рождения мы чуть ближе к ней находимся, чем любой какой-нибудь посторонний австралиец или швед. Тоже ведь они люди, тоже им принадлежит означенная высота (общечеловеческая ведь). Но где же им, бедным, понять мысль Петра Великого, сравнивавшего движение наук на земле с обращением крови в человеке? Где им понять, что значат на самом деле те грандиозные манифестации мирового духа, над которыми горят яркими звездами, последними звездами в нынешней духовной ночи, опускающейся на землю, имена Пушкина, Гоголя, Достоевского? У них и с переводчиками проблема… Притом же есть у них Каннский кинофестиваль и стокгольмский Нобелевский комитет, есть у них, главное, Голливуд, покрывающий с лихвой современные общечеловеческие представления об изящном, с лихвой удовлетворяющий скромную потребность современного западного обывателя в красоте…

С какой-то неизбывной тупой тоской глядит сегодня этот обыватель на Россию! Вот ведь реальная империя зла, торчащая, как кость в горле, в глотке у любого свободомыслящего человека! Натуральная черная дыра, не подарившая миру ни одного светлого, отрадного впечатления! Ни тебе участия в Реформации или Крестовых походах, ни тебе «Головокружения» и «Звездных войн», ни тебе добрых книжек про хоббитов и мисс Марпл, про Гарри Поттера и Шерлока Холмса, про Аслана и Пятачка… Огромная территория, неимоверно богатая природными ресурсами, на которой вот уже вторую тысячу лет ничего разумного, доброго, вечного не произрастает! Один только обскурантизм, один только «болотный, депрессивный дух русской классики», один только «кровавый путинский режим». Такой страны быть не должно! Как славно было бы обрушить на нее сотню-другую атомных зарядов, да нельзя ведь! Из черной дыры – ответка прилетит…

Представляю себе, как высоко взметнутся брови у иного читателя моего скромного труда, добравшегося до настоящей страницы. «Здрасьте, приехали! – подумает он. – Вконец исписался голубчик. Крестовые походы и Голливуд, гнилой Запад, угрожающий Святой Руси своими ядерными зарядами, хоббитами и Пятачками… Как вдруг открыл свое истинное лицо сей злобный писака, как вдруг полезла из него вся эта древняя славянофильская ахинея – как из вспоротого мешка…»

Сохраняем спокойствие. Я ситуацию контролирую. И из ума я еще не выжил. Просто мы добрались в нашем исследовании до одного из узловых моментов во всей мировой истории. Называется этот узел – Крымская война.

Мы много говорили сегодня про то чудесное сцепление обстоятельств, которым древнее основание искусств перенеслось в Россию, а николаевский Петербург сделался культурной столицей мира. Поговорим же про то, как отреагировал на это важное событие «культурный мир». Ну, он очень просто отреагировал – он пошел на Россию войной. Такой именно войной, какой положено быть настоящей войне, – тотальной и беспощадной. Полез весь, – с традиционной союзницей нашей Пруссией, с удивившей мир своей неблагодарностью Австрией…

Понятны цели, которые «культурный мир» в этой войне преследовал. Осадить варварскую Россию, указать ей на ее настоящее место в мире, ну и, если получится, установить международный контроль над этими темными территориями и хоть как-то их культивировать: организовать здесь, к примеру, десяток-другой государств среднего восточноевропейского уровня – «не хуже Польши». Во всяком случае, прижечь этот рассадник средневекового варварства, угнездившегося под боком у свободного мира…

«От великого до смешного один шаг». Есть в этом военном походе, повторяющем, казалось бы, в главных своих чертах грозное наполеоновское нашествие, одна истинно комическая деталь. Такая деталь, что нельзя не обхохотаться, вспомнив ненароком про этот Последний Крестовый Поход Культурного Человечества.

Ну вот смотрите. Для чего вообще нападает одно государство на другое? Никто же не скажет в этой ситуации: иду, мол, пограбить, поубивать… Говорят именно про культуру. Иду распространять основы цивилизации, иду защищать свободу и демократию, несу порабощенным народам России Великую хартию вольностей и Шекспира…

В ряду вышеперечисленных демагогических лозунгов (или, выражаясь современным языком, демократических слоганов) одно только слово является весомым, одно только слово заслуживает уважения: Шекспир. С Шекспиром всякому народу, порабощенному или не порабощенному, полезно познакомиться. Шекспира всякому народу – всякому языку, сущему в этом мире, – полезно себе привить и усвоить.

Но ведь в Россию 1854 года (в которой Шекспиром интересовались и занимались ничуть не меньше, чем в самой Англии) глупо было завозить на военных кораблях Шекспира?

Ясно, что глупо. Сами «просвещенные мореплаватели» вряд ли воспринимали этот пункт своей культурно-завоевательной программы всерьез.

И вот тут только начинается, с этого только места открывается истинный комизм случившегося в 1854 году вооруженного нашествия «культуры» на «варварство». Просто подсчитайте совместный культурный капитал, которым располагала в тот год Западная Европа. Мериме и Готье уже сходили на нет, Теккерей еще только начинался… В актуальной культурной сокровищнице Западной Европы 1854 года мы обнаруживаем ровно 5 полновесных копеек: Лабиш, Скриб, Гюго, Троллоп, Диккенс. С этими-то пятью копейками передовой Запад полез на Россию, реально располагавшую в тот год культурным капиталом в миллион золотых рублей. В этом (и только в этом) заключается комизм ситуации.

А так-то ничего смешного в рассматриваемой нами истории нет. Цель всякой войны – убить как можно больше военных, носящих на себе чужую военную форму. Передовому отряду западноевропейского человечества, высадившемуся в 1854 году в Крыму, необходимо было убить, во-первых, защищавших эту территорию русских военных: артиллерийского поручика Толстого, военного лекаря Леонтьева и других военных. Затем нужно было убить русских офицеров, спешащих на помощь Севастополю со своими отрядами, – графа А. К. Толстого, Владимира Жемчужникова, Ивана Аксакова и других. Решив эту задачу, можно было выйти за пределы Крымского полуострова и начать освобождать от средневекового деспотизма остальные территории России. Неплохо было бы, например, добраться в этом прогрессивном стремлении до далекого Семипалатинска – и вырезать тамошний военный гарнизон (вместе с поручиком Достоевским), но наиболее правильным решением было двинуться на самый центр средневекового варварства – на Петербург. Разбив в последней битве русские полки, защищающие подступы к столице (и убив кавалерийского поручика Фета, служащего в одном из этих полков, лейб-гвардии уланском), можно было, наконец, устроить на Дворцовой площади парад победы. Но и, конечно, покоренную дикую территорию победителям пришлось бы обустраивать. Провести, так сказать, малый Нюрнбергский процесс, выявить наиболее одиозных сторонников свергнутого тирана… Пройтись, понимаете, частым гребнем по всем этим чиновникам, которые обслуживали кровавый николаевский режим и потому являлись, несомненно, военными преступниками. Наиболее матерых и запятнанных чиновников (Вяземского, Тютчева, Гончарова) следовало повесить, более молодых и, соответственно, чуть менее запятнанных (Майкова, Данилевского, Полонского) можно было отправить на каторгу.

Только после этого конечная цель Восточной войны (как называют на Западе Крымскую войну) была бы достигнута.

Понятно, что почти ничего из задуманного у наших западных соседей не получилось. Руки у них оказались коротки. Но задумывалось-то ими – в идеале, в пределе – именно это.

Самая большая глупость, которую мы, русские, в современной и будущей своей культурно-исторической жизни способны совершить, это – забыть хотя бы на миг ту ясную мысль, с которой обрушился на нашу землю в 1854 передовой Запад. Мысль эта: Европа без жандарма, мир без России. Свободный мир. Мир без «Преступления и наказания», мир без «Войны и мира».

Наполеону эта мысль в голову еще не приходила. Он воевал с Россией, как воевал с Австрией или Пруссией, как воевал с Англией. Он боролся за мировое господство (в первую очередь для себя, во вторую – для Франции), не догадываясь о том, что в мире, которым он собирался управлять, совсем не должно быть России…

Вообще, лучшие умы Запада до известной поры смотрели на нашу страну скорее с симпатией. Про отношение французских энциклопедистов к России мы говорили на втором чтении. Великий Гердер сочинил о Петре Великом вдохновенный этюд. Генрих фон Клейст сделал русского полковника, офицера суворовской армии главным героем лучшей своей новеллы. Сугубо положительный герой – «красивый молодой человек в богатом русском генеральском мундире» – присутствует в новелле «Таинственный гость», занимающей центральное положение в четырехтомных «Серапионовых братьях» Гофмана. Милейший русский герой присутствует на заднем плане лучшего романа Стендаля… Гете и Гегель, не располагая сколько-нибудь заметными знаниями о культурно-историческом прошлом России, не сомневались вместе с тем в ее великом культурно-историческом будущем. Шеллинг говаривал обычно, общаясь с многочисленными своими русскими почитателями: нельзя еще знать, для чего ваша страна предназначена, но нельзя сомневаться в том, что предназначена она для чего-то великого.

Только к 1854 году ясная мысль Запада о России созревает окончательно во всех средних умах западноевропейского человечества. И, как всякая окончательно созревшая мысль, она никуда уже деться не может, она будет искать путей для своей реализации.

Идеалист Достоевский все возмущался тем обстоятельством, что про звезду Сириус на Западе знают больше, чем про Россию. Чему же тут возмущаться или удивляться? Про звезду Сириус Запад знает хоть что-то, потому-что он хочет узнать побольше про звезду Сириус. Про Россию Запад не знает почти ничего, потому что про Россию он вообще ничего знать не хочет. Он устал жить бок о бок с ней, он устал ее бояться.

Никакая Россия – ни коммунистическая, ни демократическая, ни царская – не устроит больше Запад. В его мечтах такой страны уже нет… Еще есть? Не беда. Потерпим, соберемся с силами. Мытьем или катаньем, рано или поздно, но мы эту Россию разъясним.

«Карфаген должен быть разрушен».

Запад, возвратясь к истокам своего культурно-исторического бытия, вступает в 1854 году в новый цикл Пунических войн.

2015

Чтение 12

В августе 1863 года русский поэт говорил:

Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон:

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон.

…………………………………………………………

И целый мир, как опьяненный ложью,

Все виды зла, все ухищренья зла!..

Нет, никогда так дерзко правду Божью

Людская кривда к бою не звала!..

И этот клич сочувствия слепого,

Всемирный клич к неистовой борьбе,

Разврат умов и искаженье слова —

Все поднялось и все грозит тебе,

О край родной! – такого ополченья

Мир не видал с первоначальных дней…

В сущности, здесь сказано (только яснее и короче) именно то, о чем мы заговорили в конце прошлого чтения. Но Тютчев, этот поэт с вещей душой и с сердцем, полным тревоги, не зацикливается на кромешной тьме, надвинувшейся на нашу страну извне, а разрывает всякую тьму заключительным двустишием, простым и ясным, как Божий день, как Божья правда:

Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Похоже, что мы, заговорив о Крымской войне на прошлом чтении, немного сгустили краски. В действительности все не так страшно, как не страшны на самом деле в прямом столкновении с регулярными войсками малоподвижные и слабо вооруженные (одни зубы да ногти) воскресшие мертвецы. Повторим замечательные слова Ахматовой, которые мы уже вспоминали на этих чтениях: ничего бояться не надо.

Ну, объединился против нас, христиан, постхристианский «культурный мир» – это же естественно. Ну, захотелось ему нас уничтожить – хотеть не вредно… Вполне понятно, что требуется от нас в этой непростой ситуации. Вспомнить пушкинский стих: вы грозны на словах – попробуйте на деле! Приготовиться к обороне. Взглянуть с улыбкой на черную тучу, которая надвигается на нас. Вспомнить пословицу: Бог не выдаст – свинья не съест.

В сущности говоря, только этот вопрос и важен: выдаст Бог Россию ее многочисленным врагам или нет? Или, говоря о том же самом другими словами: что нужно нам делать, чтобы Бог нас не покинул, чтобы Он до конца оставался на нашей стороне?

Человеку ли христианину, христианскому ли государству, обнаружившему вдруг, что его окружают плотным кольцом враги, следует озаботиться одной-единственной проблемой. Требуется выяснить одну-единственную вещь: а не стоит ли за действиями наших врагов хоть какой-нибудь правды? Не заслужили ли мы хоть чем-то ту ненависть, которую наши враги к нам испытывают? Не придется ли нам вот сейчас, вот в эту роковую для нас и для наших врагов минуту, вступить в военные действия против правды?

С этой стороны Крымская война – одна из самых «черно-белых», одна из самых стерильных войн в истории человечества. Потому что и под самым сильным микроскопом нельзя разглядеть в действиях наших противников в 1854 году каких-либо признаков правды.

Что же на самом деле в тот год произошло? Россия, имевшая официальный статус страны – покровительницы многомиллионного христианского населения Турецкой империи, вела с Турцией очередную войну, конечной целью которой была защита законных прав вышеозначенного населения. (Войну, кстати сказать, начали турки, напавшие в октябре 1853 года на русский пост Святителя Николая на Черном море и вырезавшие его гарнизон: четыреста наших солдат в ту ночь погибло.) Культурный мир, хорошенько подготовившись к нападению на нас, предъявил вдруг России наглый ультиматум: вывести свои войска с определенных территорий, любить то-то то-то, не делать того-то и проч. Когда же Россия, ошарашенная (в лице своего Министерства иностранных дел, вообще не предполагавшего, что такой поворот событий возможен) и (в лице своего Военного министерства) совершенно к войне не готовая, приняла условия наглого ультиматума, – войну ей объявили все равно. Глупо же отказываться от драки, когда расклад сил в ней так исключительно благоприятно сложился? Когда победа, по сути дела, гарантирована? Точно теми же соображениями руководствовался 86 лет спустя Гитлер, объявляя войну Дании.

Воистину страшный – этот 1854 год. Сорок лет подряд Россия тащила за собой на буксире грузный челн европейского человечества. Сорок лет подряд правительство России, вообще ни разу не вспомнившее за эти годы про русские национальные интересы, вело политику принципов: пасло народы, стараясь их «в единую семью соединить». Достаточно грустно представлять себе, что почувствовал наш кормчий умный, когда посторонний шум отвлек его от руля грузного челна, и он, обернувшись, увидал перед собой толпу общеевропейской шпаны, подступившейся к нему с заточками и кастетами, услыхал их истеричные вопли: «Сдавайся, жандарм! На колени, мусор!» Когда он повстречался глазами с маячившим за их спинами паханом – так называемым императором Наполеоном III…

Прошу понять меня правильно. Я не сторонник Священного союза. И я не сторонник той политики отказа от собственных национальных интересов, которую неукоснительно проводили Александр I и его младший брат. Я даже готов допустить, что наш кормчий умный не проявил в 1848–1854 годах – именно в роли капитана грузного общеевропейского корабля – особенного ума. (Хотя великий Гете, имеющий, казалось бы, полное право вещать о ключевых вопросах мировой политики от лица коллективного Запада, так отозвался однажды о Священном союзе: «Никогда еще люди не придумывали чего-либо более разумного и благодетельного для человечества». Но в том-то и беда Западной Европы, что политику ее давно уже определяют люди невеликие.)

Христианская политика, как и христианская военная тактика, как и христианская математика, возможны, наверное, но это не та возможность, которую следует реализовывать, действуя в лоб и требуя, например, от кандидата на должность заведующего кафедрой математики Петербургского университета в первую очередь благочестия, во-вторую – верности Престолу и только в-третью – математического таланта. Порядок требований должен быть прямо противоположным.

«Мы этого не должны, потому что мы христиане», – превосходный принцип для частного лица, но для хозяина огромной христианской империи недостаточно быть только хорошим христианином, ему нужно еще быть умелым правителем. А умение правителя заключается в следующем: он разбирается в людях, он ценит специалистов (людей, способных служить делу, а не лицам) и не делает драмы из того обстоятельства, что лучшие из специалистов отличаются обычно капризным характером и трудны в общении; он умело выбирает себе помощников, он назначает на ключевые посты в правительстве подходящих людей.

Понятно, что в своей кадровой политике Николай Павлович допустил 2–3 ошибки, сыгравшие фатальную роль в судьбе его царствования. Так, поверив однажды, в дни молодости, в исключительную одаренность Нессельроде и Паскевича, он продолжал слепо доверять этим людям и тогда, когда их влияние на ход государственных дел стало приносить прямой вред государству.

Понятно также, что европейский 1848 год ясно показал отношение европейского человечества к «святости», «легитимности» и к иным, сходным с вышеперечисленными, культурологическим понятиям. Продолжать в этих условиях политику Священного союза было глупостью (рыцарственной, конечно, глупостью, но все равно ведь – глупостью).

Вообще я могу допустить, что вся глупость в роковом столкновении 1854 года принадлежала России. Но, видите ли, глупость – не преступление. А все преступление, вся подлость в этом столкновении принадлежали нашим западным соседям.

Тютчев ведь довольно точно описал то состояние духовного помрачения, в которое окончательно впало, начиная с февраля 1854 года, культурное человечество: «целый мир, как опьяненный ложью», «все виды зла, все ухищренья зла», «разврат умов и искаженье слова».

Единственным разумным аргументом, позволившим «демократическим правительствам» напавших на нас стран убедить своих избирателей в том, что напасть на Россию действительно необходимо, явилось ведь знаменитое «завещание Петра Великого», изготовленное в самом начале XIX века в недрах наполеоновской охранки (отметим, что французский чиновник, примеривший на себя мантию Петра, называет в этом курьезном документе русские войска «азиатскими ордами»).

А в целом, во всемирном натиске культурного человечества на Россию преобладали эмоции: «Клич сочувствия слепого, // Всемирный клич к неистовой борьбе». Вполне понятен источник этих эмоций. Книга Данилевского «Россия и Европа» не была еще в 1854 году написана, поэтому никто еще не знал в тот год, что Россия и Европа – два несовпадающих в основных аксиологических координатах культурных мира, две отдельные цивилизации. Любой западноевропейский политик, взглянув на Россию со стороны, примерял увиденное на себя. Примерив на себя увиденное, западноевропейский политик задавал себе следующий тихий вопрос: «А что бы я делал со своими соседями, если бы был таким большим и сильным, как Россия?» В тот же миг в мозгу западноевропейского политика происходила яркая вспышка, сопровождающая всякое вообще короткое замыкание в электрических сетях; в следующий миг с его уст срывался клич к неистовой борьбе. Во все последующие миги своей жизни западноевропейский политик, подбежав к окну, мог слышать клич сочувствия слепого, рвущийся из соседних домов, в которых проживали другие европейские политики, так же взглянувшие на карту Евразии и испытавшие сходный шок…

(На четвертом чтении мы определили этот момент в отношении западного европейца к России – момент, совершенно неизбежный, повторяющийся снова и снова, – следующим образом: оторопь Хорька перед Слоном: «Сколько же птичьего мозга выпивает за ночь эта туша?»).

Ненависть, вызванная страхом, страх, вызванный непониманием, – замкнутый и порочный круг, в котором западное человечество обречено вращаться. Весь ужас этого состояния (которое Тютчев справедливо назвал безобразным сном) заключается в его безысходности. Это же основной психологический закон: человек любит того, в кого вложил труд и душу, человек ненавидит того, против кого совершил подлость. С каждой новой каверзой, которую устраивает России свободный мир, усиливается его ненависть к нам, ускоряется вращение чертова колеса. Выйти из этого состояния своими силами, без посторонней помощи нельзя. А обратиться за помощью к Богу современный западный мир (в основных своих координатах – постхристианский) явно не захочет и не сможет.

Что же делать нам, русским, в этой неприятной ситуации? Да ничего особенного. Жить в истории. Наслаждаться жизнью. Верить Богу, который продолжает создавать.

В сегодняшнем нашем разговоре про Крымскую войну мы четко определили две ее стороны. Во-первых, Крымская война – расплата России за глупую преданность идеалам Священного союза, не выдержавшим испытания временем. Во-вторых, Крымская война – черный грех западноевропейского человечества, грех ничем не искупленный и даже никем на Западе до сих пор не осознанный.

А теперь смотрите. Россия расплатилась за свою глупость, и в настоящее время Россия – та же примерно Россия, какой она была в 1854 году. По-прежнему «могуча, и грозна, и здоровьем пышет». По-прежнему торчит у культурного человечества костью в горле.

И что осталось от государств, обрушившихся в 1854 году на Россию? Во что превратились сегодня Англия и Франция? Трудно даже поверить в то, что эти страны могли быть когда-то ведущими мировыми державами, великими христианскими империями. На какой карте можно отыскать сегодня Сардинию? Что осталось от Турецкой империи? Что осталось от Австрии, удивившей мир своей неблагодарностью?.. А крупнейший порт верной союзницы нашей Пруссии, цинично переметнувшейся в 1854 году на сторону наших врагов, вообще называется сегодня Калининградом.

Вот так примерно мелют жернова Божьей правды. Медленно, но верно.

Поговорим теперь про те ближние последствия, которыми обернулась для человечества Крымская война. Вспомним для начала про многомиллионное христианское население, которое с апостольских времен проживало на землях, вошедших в XIV–XV веках в состав Османской империи. До поры до времени опекала их отсталая Россия. После победы в Крымской войне заботу о христианах Турецкой империи взвалил на свои плечи передовой Запад. Каковое обстоятельство, по справедливому замечанию Керсновского, «открыло башибузукам широкое поле деятельности». Сегодня (т. е. в 2015 году) на этих землях христиане больше не живут.

Поговорим также про неизбежное следствие того обстоятельства, что европейский мир остался в 1855 году без жандарма. Понятно, что освободившиеся от гнета и вздохнувшие полной грудью народы Европы взялись за оружие, понятно, что в Европе началась общеевропейская резня. Австрия набросилась на Италию, Франция – на Австрию, Пруссия – на Данию и на Францию… Понадобились две Мировые войны, понадобилась гибель десятков миллионов европейцев, чтобы культурный мир осознал наконец, что без жандарма жить нельзя. Последние 70 лет роль мирового жандарма успешно выполняют Соединенные Штаты, страна без истории и без культуры, но зато сплошь передовая и демократическая. Великие в недавнем прошлом христианские народы Европы (немцы и испанцы, французы и англичане, итальянцы и поляки) под строгим присмотром звездно-полосатого воспитателя гуляют сегодня попарно по детской песочнице своего «евросоюза» и от души радуются тому обстоятельству, что ядерный зонтик воспитателя надежно прикрывает их песочницу от варварских притязаний притаившейся под боком России. Время от времени свободные народы Европы, гуляющие попарно в своей песочнице, останавливаются, поворачиваются лицом на восток и, по свистку воспитателя, произносят хором положенную мантру: «Ужо тебе!»

В общем, весело живут сегодня потомки Шекспира, Сервантеса, Канта и Жанны д'Арк.

Повторим еще раз: ничего бояться не надо. Совсем не страшно, что постхристианский мир пошел на нас сегодня четвертой уже по счету пунической войной (из второго цикла пунических войн). Страшно само это понятие – постхристианский мир. Страшны люди, получившие против христианства прививку. Люди, оставившие за спиной Христа («было уже это, проходили, нам не подходит!») Люди, поставившие себя и свою громоздкую цивилизацию выше Христа.

Западноевропейская политика сегодня – политика суицидальная. Ну, не понимают наши соседи главного. Исполнится их многовековая мечта, удастся им до конца уничтожить Россию – и что же? Останутся они, бедолаги, лицом к лицу с Богом, которому нравится в последний час Своего Седьмого Дня на обширных русских равнинах почивать. Который мира без России – не потерпит.

Ну и хватит нам обсуждать грехи Запада. Чужими грехами свят не будешь. Поговорим лучше о своем собственном грехе, связанном непосредственно с Крымской войной, – о грехе нашей исторической безграмотности и беспамятности.

Вот скажите, вам никогда не попадался на глаза следующий текст: «Братцы, Царь рассчитывает на нас. Мы защищаем Севастополь. О сдаче не может быть и речи. Отступления не будет. Кто прикажет отступать, того колите. Я прикажу отступать – заколите и меня!» Какие слова! Тит Ливий отдыхает…

Но это приказ Корнилова, отданный четырехтысячному гарнизону Севастополя ввиду надвинувшейся на город шестидесятитысячной армии союзников.

Вы знаете, конечно (то есть, вы этого, конечно, не знаете, но я из вежливости предположил обратное), что Корнилов погиб 5 октября 1854 года, в первый день начавшегося штурма. Вы помните, может быть, слова, которые успел произнести смертельно раненый Корнилов: «…Как приятно умирать, когда совесть спокойна. Благослови, Господи, Россию и Государя, спаси Севастополь и флот»?

И этих слов вы, конечно же, не слышали…

В современной российской школе подобным глупостям не учат. В современной российской школе (как и в приснопамятной советской) учат вещам основополагающим: «Крымская война обнажила чудовищную техническую отсталость царской России» и проч.

Господи! кто бы нас спас от нашей школы… Ну, не было никакой такой заслуживающей внимания «технической отсталости» России в 1854 году. Ну, до хрена было в николаевской России паровых фрегатов, нарезных штуцеров и прочих «признаков прогресса». Просто в нужное время и в нужной точке пространства (в Крыму) у союзников всего этого добра оказалось больше, чем у нас. Но это же естественно. Союзники готовились к войне против России; Россия и в страшном сне возможности Крымской войны представить себе не могла. Россия этой войны не ждала. Россия ничем эту войну не заслужила.

Притом же Восточную войну выиграла для Запада французская пехота, вооруженная винтовками образца 1777 года. Конкретно войну для Запада выиграл 27 августа 1855 года доблестный маршал Мак-Магон, захвативший Малахов курган и пославший подальше командующего французской армией генерала Пелисье, приказавшего Мак-Магону отступить на исходные позиции, ввиду прямой невозможности Малахов курган удержать… Из восемнадцати французских генералов, пошедших в тот день на штурм русских укреплений, уцелели двое.

Да, жаркое было дело! И молодцы французы. Им было за что воевать, было за что мстить – за гибель Великой армии, за занятый русскими войсками в 1814 году Париж… Конечно, месть получилась скромной: всего-то удалось верным союзникам просвещенных мореплавателей захватить после одиннадцатимесячной осады одну половину одной, превращенной в руины, окраинной русской крепости, потеряв, по их собственным показаниям (а надо понимать, что союзники, боявшиеся общественного мнения, занижали уровень своих потерь на всем протяжении Крымской кампании примерно вдвое), 70 000 человек убитыми, не считая умерших от холеры, плотно привязавшейся к союзникам еще на Балканах: этой позорной смертью умерли, в частности, главнокомандующий французской армии маршал Сент-Арно и бедняга Мицкевич. Но все равно – молодцы французы.

А вот англичане, с их передовой техникой, провалились в Крымской войне полностью. Русские били англичан, когда хотели и где хотели. Славное дело при Балаклаве, где шестнадцатитысячный русский отряд овладел всеми пятью английскими редутами, взяв 11 орудий и знамя шотландских стрелков, а после – изрубил в капусту гвардейскую бригаду легкой кавалерии, пустившуюся свои орудия отбивать!.. Жестокая битва при Инкермане, где атакованных в лоб и наголову разбитых англичан спас только бешеный фланговый натиск 2-го французского корпуса под командованием генерала Боске… Позор Соловецкой осады, которую седобородые наши монахи успешно отразили с помощью десятка допотопных пушек, завалявшихся в монастыре со времен царя Алексея Михайловича…

Конечно, были за долгие месяцы Крымской войны и у англичан отдельные достижения, отдельные приобретения. Так, удалось им подтырить античные вазы, выставленные русскими археологами для всеобщего обозрения в Херсонесе. Любопытные артефакты эти до сегодняшнего даже дня украшают залы Британского музея… Был целый ряд успешных десантных операций, проведенных союзниками на незащищенных Черноморском и Азовском побережьях. (Русский Черноморский флот был, как известно, затоплен в Севастополе «для преграждения неприятелю доступа на рейд».) Свободно высадившись в какой-нибудь Анапе, в каком-нибудь Бердянске или Мариуполе, просвещенные мореплаватели храбро обрушивались на трясущихся в своих домах мирных жителей и – поражали неприятеля! А что вы хотели? На войне как на войне…

Апофеозом головотяпства англичан в этой кампании стал набег мощной британской эскадры, состоявшей из шести боевых кораблей, на камчатский Петропавловск. Конечно же, английские моряки надеялись повторить здесь подвиги своих земляков, совершенные в Анапе, Геническе, Бердянске, Мариуполе… Но, на их беду, в порту Петропавловска-на-Камчатке затесался русский военный фрегат «Диана». Находившийся на его борту храбрый контр-адмирал Завойко присоединил к своему «флоту» две рыболовецкие шхуны. Вышел в море. И уничтожил в заливе Кастри, под Николаевском-на-Амуре, британскую эскадру.

Есть любопытный роман Диккенса, в котором ярко отразились впечатления английского общества от Крымской войны. Называется он «Крошка Доррит». Диккенс, как известно, не любил Россию; особенно сильно не любил этот сентиментальный автор (столь любезный массовому российскому читателю от 40-х годов XIX века и до сегодняшнего даже дня) русского царя Николая I-го. Полную (и, конечно же, вполне объективную) информацию о России и о русском царе Николае I-м Диккенс черпал из английской «свободной прессы» – в первую очередь, из отдела карикатур журнала «Панч». Понятно поэтому, что Диккенс с энтузиазмом встретил известие о начале Крымской войны. В письмах того времени Диккенс неоднократно повторяет, что «остановить Россию» было, конечно же, необходимо… И вот, после окончания Крымской войны, Диккенс пишет сей любопытный роман. Англия, которую описывает в своем романе Диккенс, это страна, которая, как бы лучше сказать… В общем, той стране, которую Диккенс описывает в романе «Крошка Доррит», остается одно – застрелиться (как застрелился благородный адмирал Принс, потерявший под Николаевском-на-Амуре свою эскадру). Потому что никаких надежд на будущее у этой страны, прогнившей окончательно и бесповоротно, нет…

Один из второстепенных героев романа, искусный механик, которому на родине не давали никакого хода, об которого любой мелкотравчатый чиновник из Министерства Волокиты вытирал мимоходом ноги, которого до конца разорил ловкий аферист, признаваемый всем Лондоном за финансового гения, – уезжает в Россию на заработки. В конце романа герой-механик возвращается из России домой – с мешком денег, с кучей орденов, пожалованных механику русским царем. Почему-то в России его способности сразу же заметили и оценили, дали им полный ход… Деньги из русского мешка развязывают узел романа (вызволяют главного героя «Крошки Доррит» из долговой тюрьмы). Русские ордена, полученные героем-механиком на царской службе, остаются лежать на дне его походного сундучка – в Англии не любят людей, награжденных русскими орденами. В Англии не хотят, чтобы такие люди были…

Я заговорил о романе Диккенса «Крошка Доррит» потому, в первую очередь, что мне смертельно надоело говорить о политике. Хотя и не Бог весть какая литература – этот роман Диккенса, все ж таки и он – литература, к разговору о которой мне хотелось бы поскорее возвратиться.

Но и завершить наш разговор о международной политике, раз уж мы его однажды начали, необходимо.

Уточним две позиции в этом докучливом разговоре.

Во-первых, сегодня мы говорим о политике в последний раз. Потому что все необходимое о политике нами уже сказано. Вы же сами видите: в 2015 году мы имеем все то же, что имели в 1854 году: мировое сообщество, желающее вышибить из Крыма русские войска (но не знающее, как это сделать), мировой обыватель, которому мешает спокойно спать и глубоко дышать в этой жизни один только «кровавый николаевский (пардон, путинский уже) режим». Ничего нового в важной области международных отношений произойти уже не может. Четвертая пуническая, второй цикл. И нечего тут больше обсуждать.

Во-вторых, хотелось бы обратиться к соотечественникам, с тревогой наблюдающим из своих теплых квартир за тем ужасающим лобовым натиском, которым цивилизация Запада прет сегодня на Русскую цивилизацию, с простой просьбой: не будьте баранами.

У Запада нет возможности победить Россию в военном столкновении. Единственный шанс Запада на победу – это вы.

Конфликт двух цивилизаций, который мы сегодня наблюдаем, предполагает для любого зрителя конфликта ответственный выбор – выбор цивилизации, которая больше подходит ему лично. Две чаши весов. На одной чаше – удобные автомобили, мировые моды, добрые книжки про Винни-Пуха и мисс Марпл. На другой чаше – сплошной обрядившийся в ватник милитаризированный «совок», допотопный отечественный автопром, дикий мат на улицах, российские телесериалы: «Бандит-7», «Мент Кровавый» и прочее.

Никому ведь из нас не хочется предавать свою родину, «Россию, мать-старуху, терять» и прочее. Но нельзя же предпочесть низкопробных Дмитрия Нагиева и Ксению Собчак, правящих бал на российском телеэкране, опрятному BBC-шному сериалу, снятому по роману Джейн Остен «Гордость и предубеждение», нельзя же предпочесть немецкому «мерседесу» российский автомобиль «лада»! Так что же делать? Мы помним, конечно, про ту незадачу, которая случилась с нашей страной в 1991 году… Но делать-то что? Понятно же, что их цивилизация – лучше. Так, может быть, того… Постучимся еще раз в заветную дверь. Попросимся еще раз впустить нас в заветную песочницу. Отвалим им еще один кусок нашей территории – Восточную Сибирь какую-нибудь… Зачем она нам нужна? И заживем, так сказать, в согласии… И станет собственные «мерседесы», собственных мадам Роулинг российская земля рождать!..

Вот этих-то фантазий – обычных фантазий барана, которого ведут на бойню и который продолжает по дороге щипать траву и надеяться на светлое будущее, – и ждет от нас сегодня свободный мир. В них его единственная надежда.

Повторю еще раз: никакая Россия цивилизованный мир уже не устроит. Отвалим мы им Восточную Сибирь – потребуют они от нас Сибирь Западную, отдадим Западную Сибирь – понадобятся им Курск, Белгород и Воронеж… После того, как все наши земли перейдут под контроль Запада, на них не наступит ожидаемая соотечественником-бараном райская жизнь. На этих землях наступит сплошной Донбасс (только без гуманитарных конвоев с востока), сплошные Сирия и Сомали. В состав уютной западноевропейской песочницы наши огромные территории не войдут никогда.

Полная и окончательная программа культурных преобразований, которую нес России в 1941-ом году цивилизованный мир (загляните при случае в аутентичную книжку Г. Пикера «Застольные разговоры Гитлера в ставке»), заключалась в следующих двух пунктах:

1). Два водохранилища, устроенные на месте затопленных Москвы и Ленинграда.

2). Семилетний образовательный ценз для туземного населения России.

Гитлер был умнее любого из современных политиков Запада, но ведь и те поймут рано или поздно, что перечисленные два пункта – то, что нужно. Так сказать, «единое на потребу». Нельзя уничтожить Россию, пока жива ее культура; и эти два пункта нацелены как раз на убийство русской культуры.

Когда Шпенглер написал в 1922 году: «Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию», то он ведь хотел сказать примерно следующее: если человечеству удастся войти в мир художественных образов Достоевского, если человечество сумеет зарядиться идеями Достоевского, – этого заряда хватит двухтысячелетнему христианскому человечеству еще на тысячу лет!

Гитлер хотел уничтожить Россию и русскую культуру, но был уничтожен сам; в последнем интервью, данном швейцарскому журналисту за несколько дней до гибели, сей безумный вождь, как известно, произнес: «Будущее принадлежит более сильному Восточному народу».

Техника у немцев была лучше. Улицы городов чище. Дороги ровнее. Сортиры комфортабельнее. Но войну выиграли русские, потому что духом они оказались сильнее. Гитлер это оценил!

Сегодня многие из нас устали быть сильными. Многие русские сегодня тешат себя иллюзией: станем слабыми, и мир примет нас за своих… Не примет. Свободный мир смертельно ненавидит нас, потому что многое множество раз пускался во все тяжкие, пытаясь уничтожить Россию, – и получал каждый раз по первое число; он смертельно нас боится, потому что помнит слишком хорошо ту силу, которую наши предки в минуту испытаний проявляли.

Если мы действительно станем слабыми, западный мир в ту же минуту с огромным наслаждением уничтожит нас. И не останется от нас в свободном мире ничего. Ни доброй памяти, ни отеческих гробов, ни родного пепелища. Пепелище будет (в глазах победившего нас свободного мира) – чужое. Поганое пепелище останется от нас, если мы позволим себе стать слабыми. А если и поднимется с поганого пепелища оскорбленный Бог, если разнесет в пыль ликующих наших победителей, – мы этого уже не увидим.

«Что же, – проблеет в ответ мой сегодняшний оппонент, – это все хорошо: русская культура – лучшая культура в мире, Россия – родина слонов, и прочее… Возможно, я слабый человек, но я человек – я жить хочу! Мне нравятся английские фильмы по романам Джейн Остен, мне не нравится сериал “Мент Убойный”. Ваши Гоголь и Пушкин мне еще в седьмом классе надоели! Достоевского “Преступление и наказание” я пробовал в девятом классе читать – не пошло…»

Всё верно: великая культура – великое бремя. Только очень глупый русский человек может рассчитывать на то, что национальная культура лежит у него в кармане или в банковской ячейке («захочу – достану»). Великая культура, доставшаяся нам в наследство, – кусочек голубого неба, который мы иногда успеваем заметить в разрыве свинцовых туч, клубящихся над нашими головами. Овладеть культурой своего народа в полном ее объеме так же просто, как просто попасть на это лазурное небо живым.

Великая культура на деле – всегда только возможность великой культуры. Если вы сумеете выбрать правильное направление, если будете трудиться всю жизнь, то какая-то малая часть великой культуры, доставшейся вам в наследство, сможет перейти в вашей душе из потенциального состояния в актуальное.

Заболоцкий так написал об этом в последнем своем стихотворении:

…Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Заболоцкий страшно обиделся бы на вас, если бы вы у него спросили: «А какую практическую пользу получу я за тот труд души, о котором Вы в последнем своем стихотворении “Не позволяй душе лениться…” написали?».

Поэтому я вам за Заболоцкого отвечу: за этот вот именно труд вы ни одной копейки никогда и нигде не получите.

И все же возможность великой культуры – великая возможность. Вот, понимаете, какой-нибудь актер Фунтиков, играющий в сериале «Мент Позорный» ключевую роль благородного киллера Будыхи, будучи все-таки человеком русским, – к этой возможности подключен. Вот может он махнуть рукой на съемки своего замечательного сериала («гори они огнем», «всех денег все равно не заработаешь») – и укатить на полгода в Псково-Печерский монастырь. Может он вдруг вспомнить 28 июня (по правильному стилю), что в этот именно день упал, обливаясь кровью, на плиты Малахова кургана адмирал Нахимов, и, добравшись до ближнего храма, поставить на канон свечу – «за упокоение души убиенного болярина Павла». Да просто он может, в минуту жизни трудную, взглянуть на свою никчемную жизнь как-то со стороны и, перекрестив лоб, произнести в сокрушении сердечном: «Господи, Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, милостив буди мне, грешному».

Английский актер Колин Фëрт, блистательно сыгравший роль мистера Дарси в опрятном BBC-шном сериале по роману Д. Остен «Гордость и предубеждение», всех этих важных возможностей лишен.

Россия (как законная наследница культуры Восточной Римской империи) и Западная Европа (как полузаконная, но единственная наследница культуры Западной Римской империи) имели до 1054 года общую культуру. Олав Святой, будущий креститель Норвегии, воспитывался при Дворе нашего князя Владимира, дочери Ярослава Мудрого были королевами Венгрии и Франции, Владимир Мономах, как мы уже упоминали, женат был на дочери последнего англосаксонского короля… И только кровавый 1204 год навсегда наши две цивилизации развел. Забыть или простить то, что сделали в тот год крестовики, – невозможно. Но все ж таки и в Западной Европе были всегда (и до конца останутся) люди, которые Константинополя не грабили, которые постхристианами не сделались, которые связь с великой западноевропейской культурой сохранили.

«Дорогие могилы», о которых писал с щемящей грустью Достоевский, до Судного Дня на Западе сохранятся; и до самого даже конца число этих дорогих для нас могил на Западе будет только возрастать.

На первом нашем чтении мы вспоминали завет апостола и евангелиста Иоанна Богослова: «Не всякому духу веруйте, но различайте духов». К «различению духов» я и призываю современного русскоязычного почитателя западноевропейской культуры.

Современная культура Запада – весьма древняя и весьма изощренная культура. То, что современный русскоязычный баран принимает простодушно за культуру Запада (ансамбль «Битлз» и Агата Кристи, Конан Дойль и Голливуд), к культуре никакого отношения не имеет. Это всего лишь приятная (то есть слегка культурой припудренная) коммерция.

В современной культуре Запада были яркие манифестации черной духовности (Джойс и Кафка, Пикассо и Дали), о которых нет необходимости сегодня нам вспоминать.

В культуре современного Запада было и есть множество произведений искусства, в которых трагедия постхристианства выражена с такой впечатляющей силой, что мы, русские, наблюдающие за этой трагедией со стороны, можем только посочувствовать прекрасным людям Запада, которым настолько не повезло… В одном из наименее удачных рассказов Честертона о патере Брауне главный герой этих достославных рассказов звонко восклицает: «Мы – хотя бы потомки христиан и родились под готическими сводами…» Вот в этом простодушном высказывании («хотя бы потомки христиан»), произнесенном без малого сто лет назад, мы обретаем настоящую меру несчастья, постигшего Западный мир.

Перечтите при случае «О дивный новый мир» Хаксли, перечтите «Возвращение в Брайдсхед» и «Незабвенную» Ивлина Во. Пересмотрите семь великих фильмов Антониони (от «Приключения» до «Репортера»); посмотрите картину Бергмана «Стыд».

Вы увидите, что все те гадости, которые я наговорил на последних пятнадцати страницах своего скромного труда о западноевропейском человечестве, суть только слабая тень осуждения – в сравнении с той силой осуждения, с которой по-настоящему культурный Запад давно уже смотрит на себя сам.

Вспомним напоследок пространный прозаический комментарий Тютчева к собственному стихотворению, с которого мы начали сегодняшнее чтение. Вот что написал жене наш вещий поэт в феврале 1854 года:

«…Я не могу представить себе, что все это происходит на самом деле и что мы все без исключения не являемся жертвами некой ужасной галлюцинации. Ибо – больше обманывать себя нечего – Россия, по всей вероятности, вступит в схватку с целой Европой. Каким образом это случилось? Каким образом империя, которая в течение 40 лет только и делала, что отрекалась от собственных интересов и предавала их ради пользы и охраны интересов чужих, вдруг оказывается перед лицом огромного заговора? И, однакож, это было неизбежным. Вопреки всему – рассудку, нравственности, выгоде, вопреки даже инстинкту самосохранения, ужасное столкновение должно произойти. И вызвано это столкновение не одним скаредным эгоизмом Англии, не низкой гнусностью Франции, воплотившейся в авантюристе (Тютчев говорит здесь о Наполеоне III. – Н. К.), и даже не немцами, а чем-то более общим и роковым. Это – вечный антагонизм между тем, что, за неимением других выражений, приходится называть Запад и Восток. – Теперь, если бы Запад был единым, мы, я полагаю, погибли бы. Но их два: Красный и тот, который он должен поглотить. В течение 40 лет мы оспаривали его у Красного – и вот мы на краю пропасти. И теперь-то именно Красный и спасет нас в свою очередь».

Действительно, протестные настроения, которыми Красный Запад (вспомним в последний раз «Крошку Доррит») отреагировал на тяготы Крымской войны, начатой Западом Белым, во многом способствовали скорому ее прекращению. Цена, заплаченная за овладение одной половиной превращенного в руины Севастополя, показалась многим свободомыслящим людям на Западе непомерной…

Парижские коммунары, разнесшие в щебень пол-Парижа, заметно облегчили в тот год российскому канцлеру А. М. Горчакову труд по расторжению 14-й статьи Парижского мирного договора 1856 года, – единственного реального достижения Запада в Восточной войне… Тютчев прав: западные Красные если и не спасли нас окончательно, то, во всяком случае, реально нам помогли.

Но ведь Бог именно так и действует обычно: «Расточу гордыя мыслию сердца их…»

Пусть всякий Хорек испытывает по отношению к Слону перманентную черную злобу, святую злобу, но своему-то соседу-хорьку он, с несравненно большей практической выгодой, быстро отгрызет при случае лапу или хвост. Это жизнь!.. Ужасный и непонятный слон далеко, понятные же и неприятные соседи хорьки – близко. И бывают же случаи, когда хвост или лапу соседа можно отгрызть совсем безнаказанно, не нарушая норм международного права. И сколько таких случаев!

В общем, повторю в последний раз: ничего бояться не надо. Единый Запад – фикция. Как помог нам в 1855 году конфликт между Западом Белым и Задом Красным, так поможет нам в XXI веке какой-нибудь очередной конфликт между Западом Зеленым и Западом Голубым.

И хватит об этом.

Тютчев, этот поэт с вещей душей и сердцем, полным тревоги, надвигается сегодня на нас, как надвигается океанский корабль на какую-нибудь рыбачью лодку, и нам остается только прекратить на время свое плавание по океану русской поэзии, и, засушив весла, любоваться проплывающей мимо нас громадой. Нужно ясно сознавать, что на борт этого великолепного корабля нас не возьмут никогда. Повстречаться с Тютчевым, проникнуть в тайну его творчества нам не удастся, конечно. Кто мы – и кто Тютчев…

Отец Павел Флоренский так отозвался о нем однажды: «Пора, наконец, понять, что похвала Тютчеву не есть слово, ни к чему не обязывающее, а, будучи сказано искренне, оно подразумевает неисчислимые, мирового порядка, последствия».

Замечание это появляется довольно неожиданно во второй половине книги Флоренского «Философия культа» – книги, посвященной, как видно из самого ее названия, вопросам богословским. Отец Павел заговаривает здесь о двух течениях богословской мысли, существующих искони.

В области метафизики, утверждает будущий священномученик, есть «риторика, как механическое заимствование оборотов чужой речи, заслуживших себе признание», и есть «подлинник» метафизики, под который подделываются «риторики». Отец Павел не называет имен горе-метафизиков современной ему России, которые сумели добиться признания простым заимствованием оборотов чужой речи. Что нужды в том? Имена эти и без отца Павла хорошо известны: Франк, Бердяев, Вл. Соловьев и т. п. (Кстати сказать, С. И. Фудель прямо указывает на Бердяева, когда рассказывает в своих замечательных «Воспоминаниях» про стойкую нелюбовь Флоренского к «религиозной публицистике».)

Но вполне удивительно то обстоятельство, что отец Павел называет в «Философии культа» два только имени среди мировых метафизических подлинников, и имена эти принадлежат не богословам, а поэтам, причем таким поэтам, которые повсеместно признаются «олимпийцами» (то есть язычниками. – Н. К.), – Тютчеву и Гете.

Вообще же говоря, и самые преданные почитатели Флоренского не назовут ясной мысли благодать сильной стороной его философского творчества. Подобно Гераклиту, отец Павел – мыслитель темный. Конечно, и у Флоренского встречаются иногда ясные мысли, но я бы никому не советовал на их обманчивую ясность полагаться. Вся она – одна кажимость, одна видимость. Под нею хаос шевелится.

Просто примем к сведению, что отец Павел Флоренский однажды, в метафизическом беснуясь размышленьи, захотел отыскать во всей русской культуре пример такого ее деятеля, который неизменно говорил правду (говоря при этом о неимоверно сложных вещах), – и лучшего примера, чем Тютчев, найти не сумел.

Более внятный взгляд на поэзию Тютчева обнаруживаем мы в четырех стихах Фета, которыми открывается его надпись «На книжке стихотворений Тютчева»:

Вот наш патент на благородство,

Его вручает нам поэт;

Здесь духа мощного господство,

Здесь утонченной жизни цвет.

В конце ХХ столетия Вадим Кожинов именно в этом четверостишии усмотрел ключ к тайне тютчевского творчества. Только в означенном «почти сверхъестественном слиянии поистине вселенской мощи духа и предельной утонченности души», исследователь обрел залог «незаменимости и абсолютной ценности голоса Тютчева в мировой лирике».

Нельзя обойти молчанием и те капитальные суждения о Тютчеве, которыми отметились в истории русского слова Лев Толстой (назвавший Тютчева «поэтом, без которого нельзя жить»), Достоевский (назвавший Тютчева «первым поэтом-философом, которому равного не было, кроме Пушкина») и тот же Фет (назвавший в своих мемуарах Тютчева «одним из величайших лириков, существовавших на земле»).

Сложив эти веские высказывания вместе, мы обретаем, казалось бы, солидный начальный капитал, который позволяет нам сразу же взяться за работу и без особых осложнений довести предпринятый разговор до конца.

Увы! В современной России разговор о русской культуре не может быть простым. Все «разговоры о русском» в нашей стране, если внимательно к ним прислушаться, на одну треть оказываются разговорами «о советском», на другую треть – разговорами «об общечеловеческих ценностях», на оставшуюся же треть – жалобами на то, что «нерусские всегда русских обижают». Для обретения культурной идентичности, дважды в ХХ веке (в 1917 и в 1991 годах) нами утраченной, этого всего явно недостаточно!

Разговор о Тютчеве не может получиться простым уже потому, что среди современных русскоязычных читателей, мало-мальски поэзией увлекающихся, добрая половина считает лучшим русским поэтом второй половины ХХ столетия Иосифа Бродского – человека, который совершенно искренне Тютчева ненавидел.

Другая же половина современных любителей русского слова дружно встретит в штыки процитированную мною строфу Фета – и начнет занудно допытываться: «Если верить вам и гессен-дармштадтскому подданному Фету, то русская культура прямо-таки всем на свете обязана этим вашим стихотворениям, присланным из Германии. Вас послушать, так до Тютчева не было у россиян патента на благородство. “Слово о полку Игореве” и “Поучение” Владимира Мономаха, “Троица” преподобного Андрея Рублева, росписи Дионисия в Ферапонтовом монастыре, 16 томов Полного собрания сочинений Пушкина вас уже не устраивают?..»

Видите, как всë непросто?

Поэтому поступим так. Перелистнем две лучшие книги о Тютчеве, каковыми русская культура на сегодняшний день располагает («Биография Федора Ивановича Тютчева», опубликованная И. С. Аксаковым в 1886 году, и напечатанный спустя 102 года «Тютчев» Вадима Кожинова), пробежимся глазами по их страницам. Может быть здесь сказано о Тютчеве всë необходимое, так что незачем нам заниматься изобретением велосипеда и даром себя истязать, решая вопросы, до конца решенные.

Выясним, так ли это. И если это так, если Тютчев действительно исчерпан Аксаковым и Кожиновым до дна, – перейдем тогда к А. Н. Майкову, который давно уже нас дожидается.

Подобно Грибоедову, о котором мы вспоминали в ходе нашего четвертого чтения, Тютчев на заре жизни – вундеркинд: вполне необыкновенный мальчик, чьи способности вовремя были замечены домашними и всячески поддержаны. Сколько бы ни пыжился впоследствии суровый славянин И. С. Аксаков, сколько бы ни сетовал на то, что будущий великий поэт, едва научившись лепетать, «тотчас же сделался любимцем и баловнем бабушки Остерман, матери и всех родных», сколько бы ни сетовал на то, что «это баловство, без сомнения, отразилось впоследствии на образовании его характера» и на то что Тютчев, в результате этого баловства, сделался «врагом всякого принуждения, всякого напряжения воли», «ленивым, <…> непривычным к обязательному труду», – все ж таки и Аксаков признает, скрепя сердце, что младенец Тютчев обладал несомненными «признаками высших дарований», что он с раннего возраста «был чрезвычайно добросердечен, кроткого, ласкового нрава, чужд всяких грубых наклонностей», что «все свойства и проявления его детской природы были скрашены какой-то особенно тонкою, изящной духовностью», что этот чудный младенец, «благодаря своим удивительным способностям, учился <…> необыкновенно успешно». От себя добавим, что Тютчев в 14 лет причислен был к узкому кругу сотрудников Общества Любителей Русской Словесности (за свои вполне профессиональные переводы из Горация), что он 17-ти лет от роду блистательно сдал последние трудные экзамены в Московском университете (по словесному отделению) – и получил в декабре 1821 года степень кандидата, которой удостаивались в ту пору только лучшие студенты: два-три человека на курс.

Михаил Погодин оставил нам следующую пленительную зарисовку 16-летнего Тютчева (заметим в скобках, что зарисовка эта впервые появилась в некрологе, каковой Погодину пришлось о своем старом университетском товарище в 1873 году написать): «Молоденький мальчик с румянцем во всю щеку, в зелененьком сюртучке, лежит он, облокотясь на диване, и читает книгу. Что это у вас? Виландов Агатодемон…»

Этого-то румяного книгочея граф А. И. Остерман-Толстой, кульмский победитель, потерявший в том страшном сражении руку (и дальний родственник Тютчева, троюродный брат его матери), 11-го июня 1822 года, «посадил с собой в карету и увез за границу, где и пристроил сверхштатным чиновником к Русской миссии в Мюнхене».

Тютчев так впоследствии вспоминал об этом событии: «Судьбе угодно было вооружиться последней рукой Толстого, чтобы переселить меня на чужбину».

Долгих двадцать два года провел Тютчев вдалеке от России. Неудивительно, что этот сверхъестественно одаренный человек (наделенный, в частности, и почти сверхъестественным личным обаянием) «скоро стал любимцем высшего Мюнхенского общества и непременным членом всех светских и несветских сборищ, где предъявлялся запрос на ум, образованность и талант». Около пятнадцати лет Тютчев проводит в тесном общении с Шеллингом, в постоянных дружеских спорах с этим последним из шести-семи величайших философов Нового времени; тесно сходится он и со «старым графом де Монжелом» (выдающимся европейским политиком, многолетним премьер-министром Баварии); какое-то время приходится ему выдерживать пылкую (и несколько липкую) привязанность со стороны Генриха Гейне… За границею совершаются два тютчевских брака, связавших нашего поэта с высшими аристократическими кругами добисмарковской Германии. Первая жена Тютчева Элеонора Петерсон «была дочерью графа Теодора Ботмера, принадлежавшего к одной из самых родовитых баварских фамилий, как, впрочем, и ее мать, урожденная баронесса Ганштейн». Вторая жена Тютчева – баронесса Эрнестина Дëрнберг, урожденная баронесса Пфеффель, была дочерью графини Теттенборн; последние две фамилии принадлежали к числу наиболее родовитых фамилий Эльзаса.

Впрочем, указанная сторона тютчевской жизни (заграничные контакты) освещена вполне удовлетворительно в книжке Кожинова, и мы, спокойно перевернув эту страницу жизнеописания Федора Ивановича, сталкиваемся на следующей же ее странице с волнующей загадкой – с первой из тайн, которыми так богата творческая биография Тютчева.

Суть загадки заключается в том, что в России, современной тютчевскому заграничному проживанию, разгорелся известный спор между западниками и славянофилами, спровоцированный публикацией чаадаевского «Философического письма» (1836 г.) и в 1839 году вырвавшийся на публицистическую поверхность. И вот Тютчев, «почти иностранец, едва ли когда говоривший иначе как по-французски», возвращается в 1844 году на родину – и возвращается большим славянофилом, чем все местные славянофилы, к тому времени известные. Аксаков так пишет об этом: «Тютчев как бы перескочил через все стадии Русского общественного двадцатидвухлетнего движения, и возвратясь из-за границы с зрелою, самостоятельно выношенную им на чужбине думою, очутился в России как раз на той ступени, на которой стояли тогда передовые славянофилы с Хомяковым во главе». Чуть раньше Аксаков вспоминает в своей книге про товарища Тютчева по мюнхенской дипломатической службе, князя Ивана Гагарина, который посетил Россию в начале 1840-х годов, незадолго до окончательного тютчевского возвращения на родину, – и в одном из московских салонов угодил как раз на сшибку славянофилов с западниками. Слушая Хомякова, князь Иван Сергеевич, по свидетельству Аксакова, невольно воскликнул: «Кажется, я слышу Тютчева! Несчастный, как он влепится во все это!»

Правду сказать, сегодня мы чуть ниже оцениваем «передовых славянофилов с Хомяковым во главе», чем то свойственно было Ивану Аксакову. И Вадим Кожинов, в частности, совершенно справедливо отмечает то обстоятельство, что «тютчевское поэтическое освоение России во многом противоречило художественной программе славянофильства». К сожалению, Кожинов не удерживается на означенной высоте и, пытаясь разгадать загадку, которой мы сейчас занимаемся, предлагает заведомо неверное ее решение. Кожинов пытается нас уверить в том, что Тютчев просто-напросто получил свое славянофильство готовым из рук «Гегеля, Гете, Шеллинга», которые-де «предугадывали великое грядущее России, ее духовный и культурный расцвет», которые в «великой самобытной будущности» России не сомневались…

Остается только понять, о ком из великих немцев (о Гете, о Шеллинге или все-таки о Гегеле) вспоминал Тютчев 13 августа 1855 года, сочиняя в коляске, мерно везущей его из Москвы в Овстуг, знаменитое свое стихотворение «Эти бедные селенья…»?

К. В. Пигарев совершенно справедливо говорит о «мрачных предчувствиях, вызванных осадой Севастополя», как об основном фоне, объясняющем и определяющем настроения Тютчева в тот день. Собственно говоря, у тютчевского стихотворения два «основных фона». Во-первых, наш поэт трясется в коляске целый день и созерцает в полудреме мирные пейзажи, разворачивающиеся по обе стороны грунтовой дороги: видит Великую русскую равнину, видит родную землю. Во-вторых, нашему поэту как бы слышится в воздухе тот «клич сочувствия слепого, всемирный клич к неистовой борьбе» против России, который неудержимо рвется из глоток прямых наследников Гегеля, Гете и Шеллинга. В реальности 13 августа 1855 года клич этот гремел действительно на всю вселенную, его и на пыльной дороге, затерявшейся в глубине древней орловской земли, нельзя было не услышать!

Из этого-то двойного созерцания и рождается вторая строфа бессмертного тютчевского стихотворения:

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

Смиренная красота родной земли и гордый взгляд иноплеменника как бы сталкиваются перед умственным взором пятидесятилетнего русского поэта, и он трезво оценивает возможные результаты этого столкновения. Взор иноплеменника никогда не поймет, никогда не заметит и никогда не признает той красоты и той правды, которыми мы насыщаемся, среди которых мы (сознавая свое недостоинство) вот уже вторую тысячу лет существуем.

А теперь попытаемся сами ответить на тот вопрос, на который по-разному пытались ответить Аксаков и Кожинов. Почему в самом деле Тютчев, проживший 22 года на чужбине, чувствовавший себя в европейской жизни, как рыба в воде, занимавший в чужеземном обществе видное и прочное положение, вдруг возвратился на родину большим славянофилом, чем великое множество русских людей, никогда отчизну не покидавших?

Ответ на этот важный вопрос кажется мне несложным.

Страхов писал в свое время, что для него «презрение европейцев было только постоянным жалом, сильнее возбуждавшим и преданность народному духу, и понимание этого духа». Тютчев, выехавший из России сложившимся вполне человеком (несмотря на свой юный возраст), столкнулся с презрением европейцев к России не в книжках только, а в растянувшейся на 22 года ежедневной практике.

(Понятно, что в Европе, какой она была до 1848 года, презрения к России было вообще меньше, чем элементарного ее незнания. Многолетние споры Тютчева с Шеллингом и сводились более или менее к тому, что Тютчев пытался вот эту бездонную бочку шеллинговского незнания о России хоть на сколько-то, хоть на четверть, заполнить. Важным результатом многолетних тютчевских усилий стал отказ позднего Шеллинга от каких бы то ни было оценочных суждений о России. То есть Шеллинг, сблизясь с Тютчевым, осознал в конце концов, что и его вполне недюжинным, но все ж таки иноплеменным умом – Россию не понять.)

«Постоянное жало» в душе, которое ощущал Тютчев, встречаясь с милейшими людьми высшего Мюнхенского общества и сталкиваясь снова и снова с их абсолютным непониманием России, с их абсолютной неготовностью, с их тупой неспособностью и с их тупым нежеланием узнать о России хотя бы столько, сколько известно было на тот момент высшему мюнхенскому обществу о звезде Сириус, – естественным образом возбуждало в нашем поэте «и преданность народному духу, и понимание этого духа».

Если европейцы постоянно говорят и пишут о России вздор, значит, нужно найти такие слова о России, которые никому (даже и просвещенному европейцу) вздором не покажутся. Если образ России, доступный восприятию европейца, – искаженный образ, квазиобраз России, значит, нужно искать, нужно создавать средствами искусства настоящий ее образ… То, что европейцы считают Россией, – Россия не есть. Но что есть Россия?

Итак, мы подумали об ответах, данных Кожиновым и Аксаковым на первую загадку о Тютчеве, и склонились более или менее на сторону Аксакова, написавшего в своей книге, что Тютчев в 1844 году «возвратился из-за границы с зрелою, самостоятельно выношенною им на чужбине думою».

Яркое проявление зрелости, обретенной на чужбине, мы обнаруживаем в письме Тютчева к родителям, написанном 13 ноября 1844 года, вскоре после возвращения на родину: «Будь я назначен послом в Париж с условием немедленно выехать из России, и то я поколебался бы принять это назначение. Говорю вам это, чтобы доказать, сколь мало я расположен уезжать, – а жена моя еще того меньше. Одна мысль вернуться в Мюнхен действует на нее как кошмар, и она только теперь, при сопоставлении, во всей полноте ощущает ту скуку, какую испытывала там в последнее время. А затем – почему бы не признаться в этом? – Петербург, в смысле общества, представляет, может статься, одно из наиболее приятных местожительств в Европе, а когда я говорю – Петербург, это – Россия, это – русский характер, это – русская общительность <…>. Что касается меня, то, достигнув сорокалетнего возраста и никогда в сущности не живши среди русских, я очень рад, что нахожусь в русском обществе, и весьма приятно поражен высказываемой мне благожелательностью».

И. С. Аксаков свидетельствует о том, что Тютчев, обосновавшийся после своего возвращения из-за границы в Петербурге, «сразу занял в обществе то особенное, видное положение, которое удерживал потом до своей кончины <…>. Перед ним открылись настежь все двери – и дворцов, и аристократических салонов, и скромных литературных гостиных».

А Владимир Соллогуб так описывает обычное отношение к Тютчеву в высшем петербургском обществе: «Когда он начинал говорить, рассказывать, все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева». От себя граф Владимир Александрович добавляет: «Много мне случалось на моем веку разговаривать и слушать знаменитых рассказчиков, но ни один из них не производил на меня такого чарующего впечатления, как Тютчев».

Вот и Лев Толстой, столкнувшийся в 1871 году с Тютчевым на железнодорожной станции Чернь и проехавший с ним несколько остановок в одном купе, выпадает из привычного жизненного ритма, надолго теряет душевный покой. Едва добравшись до Ясной Поляны, садится он за письмо к Фету – спешит поделиться с другом своей радостью: «…Встретил Тютчева в Черни и 4 станции говорил и слушал и теперь, что ни час, вспоминаю этого величественного и простого и такого глубокого, настояще умного старика». Проходят две недели после написания этого письма, идет третья – волнение и радость все не проходят. Наконец Толстой снова садится за письменный стол, описывает во всех подробностях (теперь уже в письме к Страхову) свою встречу с Тютчевым (пишет, в частности, что «из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил») – и только после этого успокаивается…

Достоевский, уже после смерти Тютчева, неоднократно вспоминает в письмах про один давний разговор с ним – и неудивительно! Видите ли, «покойник Ф. И. Тютчев, наш великий поэт», некогда «рассердился» на Достоевского, который начал было расхваливать в его присутствии роман В. Гюго «Отверженные». Что вы мне толкуете о каких-то «Отверженных», когда ваше «Преступление и наказание» несравненно выше? – примерно так возразил в тот день Достоевскому Тютчев.

Или такая еще встреча Тютчева с другим знаменитым его современником, о которой он поведал, не без смущения, в письме к жене: «Я провел два дня в Царском <…>, я там встретил множество народа, но вот какой у меня был случай с Государем. Я встретил его между 8 и 9 часами утра в парке, совершающего свою обычную прогулку вокруг озера. По мере того, как он приближался, меня охватывало волнение, и когда он остановился и заговорил со мной, то волнение передалось и ему также, и мы расцеловались».

Но Тютчев относился ко всем людям – знаменитым, и не очень знаменитым, и совсем не знаменитым – совершенно одинаково! Как и Пушкин, он не находил какой-то существенной разницы между царем и будочником (в их человеческом достоинстве, в их богосыновстве, одинаковом для будочника и для царя): он одинаково интересовался каждым человеком, встретившимся ему на жизненной пути, он одинаково подтягивался, одинаково волновался, вступая в общение с новым человеком… В силу своего настоящего аристократизма, он и демократом смог стать настоящим.

В одном из некрологов, опубликованных в июле 1873 года, основное душевное качество Тютчева, которое мы попытались описать выше, было охарактеризовано как «любезность сердца». В другом некрологе утверждалась о нашем поэте вполне невероятная (но, безусловно, фактически верная) вещь: «У него не было врагов»!

На четвертом чтении мы говорили, что врагов не было также у Крылова. Но то ведь Крылов! Крылов 50 лет скрывал от людей свою внутреннюю клеть, Крылов 50 лет подряд машинально соглашался с любым вздором, который приходилось ему выслушивать… Но как мог Тютчев, с его острым аналитическим умом, с его политическими взглядами, резко расходившимися с убеждениями всех современных ему «передовых людей», не нажить себе врагов? В отличие от Крылова, Тютчев своего ума и, главное, своих мнений ни от кого не скрывал!

Приведу развернутое суждение Тютчева о лекциях богослова В. П. Полисадова, которые тот в 1858 году читал в Петербургском университете (с понятной целью – приостановить наметившееся отступление от христианства, притормозить то увлечение социалистическими идеями, которым заражена была учащаяся молодежь): «Он талантливый человек, говорящий замечательно хорошо, чисто как оратор, и вместе с тем у него самое прекрасное лицо Христа, какое можно видеть. Тем не менее это невыполнимая задача, особенно в наше время, для священника преподавать христианское учение, христианскую философию слушателям, состоящим из молодых людей, увлекающихся более или менее правами разума, за которые они держатся тем более, чем менее ими пользуются».

Ведь совершенно очевидно, что такое суждение ни одного человека по всей Руси великой устроить не могло! Тютчев не просто дает убийственную характеристику современной ему «передовой молодежи» – он еще утверждает, что с ее заблуждениями бороться бесполезно, он полагает, что невозможно слабой человеческой рукой остановить массовое отступление от христианской истины, происходящее в мире! (В те же примерно годы сходную мысль высказал и святитель Игнатий Брянчанинов.)

И как же после этого – «не было врагов»?

Ясно, что российские «передовые люди» конца 1850-х годов, ценившие свои сапоги принципиально выше Шекспира и Пушкина, просто не слыхивали про Тютчева, просто не интересовались тем, что какой-то там Тютчев про них думает! В ХХ веке, в связи с ростом тютчевской популярности в мире, передовые люди России волей-неволей с Тютчевым познакомились, – и тогда уже враги у него появились. На девятом чтении мы упомянули вскользь те два-три крайне неодобрительных отзыва, которыми почтил Тютчева поэт-лауреат Бродский, сумевший разглядеть в Тютчеве такого адского врага свободы, по сравнению с которым даже и холуи наши, времен Иосифа Виссарионовича Сталина, – сопляки… Сегодня простое упоминание тютчевской строки «Умом Россию не понять...» способно вызвать у иного деятеля либерально-западнической ориентации целые потоки неконтролируемой ругани.

Оставим в покое всех этих господ, свободою-равенством-братством ушибленных, но имеющих о свободе реальной самые шаткие и недостоверные понятия. Обратимся к людям – просто к людям, будь то Достоевский с Толстым, будь то беллетрист В. А. Соллогуб, будь то царь-освободитель Александр II, будь то тютчевский дядька Николай Афанасьевич Хлопов, пестовавший нашего поэта от 4-летнего до 22-летнего возраста, подаривший ему перед своей кончиной икону, надписавший на ее обороте холодеющей рукой: «Моему другу Федору Ивановичу Тютчеву», – эту икону поэт наш «хранил до последних дней жизни»… Обратимся к тем, кто, не смущаясь различными идеологическими разногласиями и разномыслиями, способны были разглядеть в предстоящем им человеке «любезное сердце». Обратимся к опыту тех людей, которые, взглянув однажды на Тютчева, ясно сознавали, что на этого человека сердиться нельзя, что с этим превосходным человеком нельзя враждовать! Прямо грешно!

Суровый славянин Аксаков (бывший, впрочем, по бабушке своей, «пленной турчанке», прямым потомком мусульманского пророка Магомета) все ворчал сквозь зубы про «лень», про «избалованность с детства», про «непривычку к обязательному труду», которыми-де отличался его великий, но непутевый тесть.

При этом Аксаков в своей книжке проводит любопытную параллель между Тютчевым и Чаадаевым. Последний, по наблюдению Аксакова, был «человек бесспорно умный и просвещенный, хотя значительно уступавший Тютчеву и в уме и в познаниях», но зато этот плешивый человек «постоянно позировал с немалым успехом в Московском обществе и с подобающею важностью принимал поклонение себе». «Но именно важности никогда и не напускал на себя Тютчев, – заканчивает свое сравнение Аксаков. – Если бы он хоть сколько-нибудь о том постарался, молва о нем прошумела бы в России».

Прямолинейный Иван Сергеевич Аксаков сталкивается здесь с многолинейной задачей, попытка решения которой могла бы натолкнуть его на различные интересные мысли, могла бы заметно расширить его кругозор… Ведь если Тютчев взаправду ленился «позировать в обществе», если он решительно отклонял от себя труд милого шарлатанства, в сущности небольшой, который позволил бы ему «прошуметь в России», то ведь это всë – совсем неплохо? Какая-то эта тютчевская лень – непростая?

Ну да, машинально соглашается Аксаков, мой тесть был «совершенно равнодушен к внешним выгодам жизни, он только свободно подчинялся требованиям своей, в высшей степени интеллектуальной природы, Он только утолял свой врожденный, всегда томивший его, умственный голод».

«Никогда ни к кому не навязывался он с чтением своих произведений, – задумчиво добавляет Аксаков, – напротив очевидно тяготился об них речью. Никогда не повествовал о себе <…> и даже под старость, когда так охотно отдаются воспоминаниям, никогда не беседовал о своем личном прошлом». Напомню, что это всë сообщает нам зять Тютчева – родной ему, домашний для него человек! Близко же решение! Ну?!

Как говаривали в подобных случаях наши предки: «Не нукай, не запряг». Иван Сергеевич Аксаков в очередной раз отклонил от себя все эти обольщения праздного ума, всю эту «отраву художества» и утвердил тезис о хронической непутевости, хронической нравственной шаткости своего великого (тем самым – не такого уж и великого) тестя. И утвердил он свой тезис на адамантовом, на религиозном основании.

«Способность Тютчева отвлекаться от себя и забывать свою личность объясняется тем, что в основе его духа лежало искреннее смирение: однако же не как христианская высшая добродетель, а с одной стороны, как прирожденное личное и отчасти народное свойство, <…> с другой, <…> как постоянное сознание своей личной нравственной немощи».

Проблема, с которой столкнулся на этой странице своего труда почтенный Иван Сергеевич Аксаков, намного сложнее, чем ему самому представляется.

Лучшие умы христианского человечества трудились над ней в ХIV столетии (спор между Варлаамом Калабрийским и святителем Григорием Паламой), и истина, родившаяся в этом споре, окончательно отделила христианское население Запада от православных христиан Востока.

Спор о природе фаворского света, представляющийся сегодняшнему мировому налогоплательщику очередным рутинным примером «средневековой схоластики», скучными и малопонятными словопрениями, – был также спором о природе человека, спором о достоинстве человека. Ученый монах Варлаам, непосредственный предшественник и вдохновитель гуманистов Запада, считал фаворский свет вещью сотворенной. Бог ведь творит что ни попадя: людей, животных, моря, леса, небесные светила. Если однажды, в день Преображения, угодно было Ему сотворить фаворский свет, то свет этот был такой же сотворенной вещью, как растущий под нашим окном клен, как желтеющая на небе луна. Точно так же и фаворский свет любой человек, оказавшийся в нужное время в нужной точке пространства, мог бы наблюдать… Просто среди других природных явлений явлено было однажды миру и такое природное явление: любопытная окраска воздуха над горой Фавор.

Святитель Григорий учил, что фаворский свет – одно из проявлений божественной сущности, одна из Его энергий, – и реально случившееся однажды в мировой истории событие Преображения Господня показывает, что отдельные люди могут зреть телесными своими очами проявления божественной сущности… Непосредственный вывод из этого учения содержится в кондаке, который православные христиане жадно выслушивают в храме в день Преображения: «Да воссияет и нам грешным свет Твой присносущный».

Спор о фаворском свете – спор о медной стене между человеком и Богом. Существует ли она на самом деле? Передовой Запад в XIV столетии ответил на этот роковой вопрос утвердительно. И сколько бы ни восхваляли с тех пор на передовом Западе передового западного человека, обладающего неотъемлемыми конституционными правами, сколько бы ни напяливали на свое лицо личину гуманизма, но результатом всех этих действий остается «в сухом остатке» простая истина: в сравнении с Богом, человек – ноль, ноль без палочки.

В целях экономии времени не станем рассматривать бытование указанной «истины» в западноевропейской жизни XV–XIX веков. Обратимся к опыту западноевропейского ХХ века, где все так близко нам и так понятно. Как учит в своем «Опыте догматики» ведущий протестантский теолог прошлого столетия Карл Барт (Н. П. Ильин, подробно эту книгу разобравший, признал в конечном счете догматику Барта «тошнотворной»): в человеке нет ничего, «что каким бы то ни было образом может быть названо предрасположением к Слову Божьему», «наш человеческий путь есть путь от одной неверности к другой», «Богу мы не нужны, Ему не нужны ни небо, ни земля» и т. д., и т. п. Человек ничего не значит, человек ничего в духовном плане не весит, и чем раньше он это поймет, тем легче будет Богу его спасти.

Философия экзистенциализма, о которой мы не раз уже заговаривали на предыдущих чтениях, дает нам более яркую художественно, но, в сущности, столь же безотрадную картину человеческой личности. Вот представьте себе на миг-другой фотографию Солнца, сделанную с Земли во время солнечного затмения. Что вы на ней увидите? Черную дыру, окруженную золотым ободком, и множество завихрений вокруг: оставшуюся без своего центра солнечную корону. Вот эти златоцветные завихрения («экзистенции», «страданьица», «чувствованьица)» – и есть полный человек в философии экзистенциализма. По слову Хайдеггера, человек есть «экзистенцирующее ничто».

Солнца мы все не наблюдаем на небе слишком часто. То тучи, то Луна, то сама Земля надежно его от нас закрывают. С точки зрения правоверного экзистенциалиста, это означает одно: Солнца не существует. Если вы завтра опять его на небе увидите – не верьте своим глазам. Это ненадолго. Это ненадежно. Это чей-то обман, чья-то злая мистификация, которая со временем до конца разъяснится и рассеется. Человека, которого выдумали христианские богословы («Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом») и христианские философы (какой-нибудь Лейбниц, учивший, что «один дух стоит всего мира»), не существует. Человек – космическая плесень, случайно выросшая в каком-то захолустном, Богом забытом углу бескрайней Вселенной. Человек совершает свой жалкий путь – «путь от одной неверности к другой», а потом кувыркается в яму. Неприятно, конечно, что такая дрянь завелась на свете однажды, но, раз уж она завелась, нужно было как-то ее организовать. Наилучшие инструменты для самоорганизации человеческой плесени давно изобретены. «Рыночная экономика», заставляющая плесень трудиться до седьмого пота, ликвидирующая нетрудоспособные ее формы. «Политическая демократия», позволяющая человеческим нулям Западных стран видеть в себе совершенно искренне строй видных единиц (какой-то – прости, Господи, – «золотой миллиард»), надувающая эту дрянь самодовольством, отбивающая у этой плесени охоту искать выход из своего отчаянного положения. «Права человека», главное из которых – право плесени наплевать на все 10 заповедей Божьих и стать окончательной уже плесенью, бесповоротной плесенью.

Это очень существенно, что на Западе ХХ столетия атеист (Хайдеггер) и теолог (Барт) сходятся в главном: человек – ничто. Бог в этой традиции представляется или самодовлеющей сущностью, отделенной от человека медной стеной, или же вообще никак не представляется. Как гласит в подобных случаях русская пословица: что в лоб, что по лбу. Разницы в указанных двух представлениях для нас, грешных, особенной нет… Массовое отступление жителей Запада от христианской веры выглядит в свете этих двух представлений обоснованным, по крайней мере – понятным.

А если какой-то индивидуум располагает яркими «признаками высших дарований», «какой-то особенно тонкою, изящной духовностью», какой-то, прости Господи, «в высшей степени интеллектуальной природой» – тем хуже для него! Ноль остается нолем, черная дыра остается черной дырой, даже если к этой дыре прицеплены золотой ободок и кудрявая бородка «высших дарований». Да здравствует чистый ноль, ноль безбородый, не пытающийся замаскировать свою пустоту химерической «изящной духовностью», «врожденным умственным голодом» и прочими фантазиями праздного теистического ума!

Как мы не раз уже говорили на этих чтениях, московское славянофильство – прямой результат воздействия на русскую культуру культуры соседней, германской. Для И. Аксакова «высшие способности» Тютчева, «постоянное сознание своей личной нравственной немощи», реально достигнутая Тютчевым к середине жизни добродетель смирения и проч., ничего не говорят в пользу поэта, точно так же как любопытная окраска воздуха над горой Фавор, случившаяся однажды в 30-е годы I века н. э., ничего не говорит в пользу воздуха как такового, воздуха вообще.

По вере И. С. Аксакова, высшая христианская добродетель есть труд (обязательный, принужденный и напряженный), высшей христианской добродетелью должна быть признана пахота.

Лишенный матерью-природой сколько-нибудь заметных глазу талантов, Аксаков относится к таланту как таковому резко отрицательно. «Скажем кстати, – пишет он в своей «Биографии…», – что ничто вообще так не балует и не губит людей в России, как именно эта талантливость <…>, не дающая укорениться привычке к упорному, последовательному труду». Аксаков сообщает про своего будущего тестя: «Учение не было для него трудом, а как-бы удовлетворением естественной потребности», – именно это обстоятельство и погубило в конец Тютчева. По мысли Аксакова, православный человек обязан во все дни живота своего совершать действия, противные его естеству, его личному и племенному характеру.

«Не делай ничего такого, что понятно тебе и приятно, делай лишь то, что непонятно тебе и неприятно, что абсолютно чуждо твоей человеческой природе», – в этом и состоит, по мнению многих, таинственное дело нашего спасения.

Нравственная немощь в человеке ни разу не допустима (сознавай ты ее или не сознавай). Человек должен стремиться походить более или менее на учителей наших словенских Хомякова и И. Аксакова. Возможно, эти два писателя не обладали таким глубоким смирением, каким обладал Тютчев. Возможно, они не отличались кротостью, добросердечием, изящной духовностью и прочими «высшими способностями», присущими Тютчеву, – наоборот, в полемических стычках с идейными противниками эти два писателя нередко уподоблялись грубоватому быку, завидевшему перед собой красную тряпку… Зато эти писатели церковные службы посещали чаще, чем Тютчев, зато они, в отличие от Тютчева, не заводили себе любовниц! Тютчев, только подумайте, сразу две заповеди православного катехизиса умудрился нарушить («Помни день субботний…» и «Не прелюбы сотвори») – еще бы он не сознавал после этого свою «личную нравственную немощь»! Понятно, что И. Аксаков и Хомяков, посещавшие в положенные дни Божий храм, сохранявшие верность своим женам, могли особенно не заботиться и об осознании в себе «личной нравственной немощи». Разве это не так?

Разумеется, это совсем не так. Десять заповедей православного катехизиса, в полном их объеме, в принципе исполнить невозможно. Десять заповедей – всего лишь вектор, который задает правильное направление и по которому православный христианин пытается брести, оступаясь и спотыкаясь на каждом шагу… И разумеется, старшие наши славянофилы, как и все остальные люди на этой угрюмой земле, согрешали против десяти заповедей – согрешали не реже, а, пожалуй, чаще и тяжелее, чем Тютчев. Так, враждуя с царским правительством, нарушали они, несомненно, пятую заповедь; донося тому же правительству о вредоносном направлении журнала «Время», нарушали девятую заповедь; сотворяя себе кумира в лице крестьянской общины, нарушали заповедь вторую…

Христос, как мы знаем, изложил суть неисполнимых фактически Божиих заповедей в следующих словах: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Можно допустить, что несомненная любовь Тютчева к Богу («душа готова, как Мария, к ногам Христа навек прильнуть») была любовью мечтательной и несовершенной, что Хомяков и Аксаков в этом отношении превосходили нашего поэта – хотя бы потому, что чаще посещали церковные службы, серьезнее постились, тверже исполняли личное молитвенное правило. (Хотя и Тютчев от Церкви до конца не отрывался: по временам говел и причащался.)

Но невозможно сомневаться в том, что в любви к ближнему Тютчев далеко превзошел Хомякова и Аксакова, которые просто были забияки и, кроме супружниц своих и членов своего славянофильского кружка (а также угличан и англичан), никого в мире особенно не любили. Целые огромные сословия в огромном государстве русских (аристократия, купечество, мещанство) представлялись московским славянофилам безнадежно порчеными сословиями – сословиями отступников от национального идеала. На тогдашнюю столицу нашего православного государства (со всем ее миллионным населением, напялившем на себя отвратительное немецкое платье) московские славянофилы взирали всегда с полным неодобрением, со жгучей неприязнью!

Думаю, что для Хомякова или Аксакова было бы полезно хоть раз в жизни упасть на виду у всех лицом в грязь (завести себе какую-нибудь любовницу, к примеру), – чтобы научиться добрее относиться ко грешным и слабым своим соотечественникам, чтобы отойти от безумной веры в свою несравненную и неизменную правоту, чтобы изблевать из своих уст смертоносную закваску фарисейскую.

Строго говоря, трудно представить себе мысль более плоскую, чем процитированная нами только что мысль Ивана Сергеевича Аксакова: «Способность Тютчева отвлекаться от себя и забывать свою личность объясняется тем, что в основе его духа лежало искреннее смирение: однако же не как христианская высшая добродетель, а с одной стороны, как прирожденное личное и отчасти народное свойство, <…> с другой, <…> как постоянное сознание своей личной нравственной немощи».

Ну как не задуматься о том, что коль скоро в Боге мы все «живем и движемся и существуем», то, стало быть, одна и та же Всесовершенная Личность создает людей (Тютчева и Аксакова в том числе), создает человеческие племена (в том числе и племя русских, к которому Тютчев и Аксаков одинаково принадлежали), дает людям Свои десять заповедей! Несомненно, способности Тютчева, как личные так и племенные, были ему при рождении дарованы. Так же точно и отсутствие сколько-нибудь заметных глазу «высших дарований» у И. С. Аксакова, несомненно, было предусмотрено и предопределено Богом. Но если Тютчев не зарыл в землю свой дар, если сумел довести детские проблески «высших дарований» до видимого всем (даже и И. С. Аксакову) конечного результата, каковым стали: «способность забывать свою личность», «совершенное равнодушие к внешним выгодам жизни», «постоянное сознание своей нравственной немощи», «искреннее смирение», «любезность сердца» – то в этом и состоял ведь личный нравственный труд, личный нравственный подвиг Федора Ивановича Тютчева.

Отклонимся ненадолго в сторону. Поговорим о том, как отразился рассматриваемый нами вопрос в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоевского. Обратимся к двум страницам этой замечательной книги, на которых Достоевский подробно разбирает провозглашенный Великой французской революцией идеал «свободы, равенства, братства». Что есть в этой популярной триаде «свобода», спрашивает Достоевский. «Одинаковая свобода всем делать всë что угодно в пределах закона. Когда можно делать всê что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всë что угодно, а тот, с которым делают всë что угодно. Что же из этого следует? А следует то, что кроме свободы, есть еще равенство…» Впрочем, вы все, я думаю, перечитывали не раз «Зимние заметки…», и нет нужды так уж подробно этот великолепный памфлет пересказывать.

Неудача, которая постигла Западное человечество в попытках реализовать на деле идеалы свободы и равенства, – неудача относительная. Все-таки это действительно невыполнимая задача: воплотить на земле идеалы свободы и равенства… Но как-то они трудятся над этой задачей до сих пор, как-то пытаются в нужном направлении подвинуться… Нельзя, скажем, дать каждому человеку по миллиону изначально, но можно постараться создать равные условия для молодых людей, только вступающих в жизнь, только готовящихся свой первый миллион заработать… Что-то в этом направлении Западному человечеству до сих пор светит.

Но вот абсолютная неудача Западного человечества в попытке воплотить на деле идеал братства – тема отдельная. Достоевский так раскрывает ее: «Что ж остается из формулы? Братство. Ну эта статья самая курьезная и, надо признаться, до сих пор составляет главный камень преткновения на Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, если его нет в действительности. Что делать? <…> Сделать братства нельзя, потому что оно само делается, дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось…»

А теперь вспомним в очередной (теперь уже в последний) раз странную веру И. Аксакова в существование медной стены, которую Бог воздвиг некогда между «высшей христианской добродетелью» и врожденными свойствами, присущими той или иной личности, тому или иному народу. Понятно же, что такой стены быть не может, что ее попросту не существует! Если в природе французской, да и вообще западной, нет братства, если в русской природе братство есть, то совершенно глупо ведь предполагать, что подобное важное разделение как-то помимо Бога могло произойти, как-то само собой сделалось! Русский человек не видит на этой земле человека, который был бы его выше, который был бы его лучше (и это нормальная практика: она любому народу присуща: законные основания для гордости за историю своих предков, за лучшее в ней, есть у любого народа), но русский человек не знает также на свете человека, который был бы его ниже, который был бы его хуже – и вот это свойство уникальное, это свойство золотое! И уж конечно, не без воли Бога тайной русский народ столь уникальным свойством обзавелся.

Ладно. Оставим на этом интересном месте разговор о Боге и о Его воле, каковой разговор очевидным образом противоречит третьей заповеди православного катехизиса и каковым ни одна Духовная Академия не поручала нам заниматься. Продолжим рассматривать нашу тему на материале хоть и сверхъестественно прекрасном, но земном. Поговорим о стихах Федора Ивановича.

Тут мы сразу же сталкиваемся с новой загадкой – с новой тайной, которыми так богата творческая биография Тютчева. Загадка эта заключается в странном равнодушии «одного из величайших лириков, существовавших на земле», к своей лирике.

«Я, Бог свидетель, нисколько не дорожу своими стихами», – сообщает наш поэт в одном из писем, относящихся к 1865 году. «Никогда ни к кому не навязывался он с чтением своих произведений, – свидетельствует о том же самом и зять Тютчева, – напротив очевидно тяготился об них речью».

Книга стихотворений Тютчева – книжка небольшая, но и в этой небольшой книге есть множество стихов, сохранившихся случайно. Возьмем для примера стихотворение «Как ни тяжел последний час…» Вот история обретения этого непререкаемого шедевра. В сентябре 1867 года происходило в Петербурге очередное рутинное заседание Совета Главного управления по делам печати; присутствовал на этом заседании граф П. И. Капнист, писатель и цензор, родной внук поэта Капниста, про которого мы вспоминали на нашем втором чтении. П. И. Капнист был давним почитателем поэзии Тютчева; присутствие на заседании самого Федора Ивановича скрашивает для Капниста скуку происходящего. Он всë посматривает украдкой на любимого поэта – и видит, как тот, наклонив голову, что-то пишет или рисует на листе бумаги, лежащем перед ним на столе. «После заседания он ушел в раздумье, оставив бумагу», – расскажет впоследствии Капнист об этом памятном для него дне… Петр Иванович подбирается к опустевшему столу, сцапывает оставленную на нем бумагу – и мы обретаем стихотворение

Как ни тяжел последний час —

Та непонятная для нас

Истома смертного страданья, —

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…

Другое знаменитое стихотворение Тютчева появилось на свет следующим образом. Федор Иванович осенним дождливым вечером едет по какой-то надобности через город на извозчике и приезжает домой насквозь промокшим. Домашние бросаются его раздевать и обтирать; Тютчев вдруг произносит (по-французски, разумеется): «Я сочинил несколько стихов», – и вслух эти русские стихи проговаривает:

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой…

Льетесь безвестные, льетесь незримые,

Неистощимые, неисчислимые, —

Льетесь, как льются струи дождевые

В осень глухую, порою ночной.

Дочь Тютчева Анна записала эти стихи – поэтому мы их знаем. А могла бы не записать; могла бы, записавши, благополучно их потерять, куда-нибудь засунуть (дело-то девичье), – тогда мы этих стихов не знали бы.

Хрестоматийное произведение «Есть в осени первоначальной…» (которое кажется всем нам стихотворением, существующим изначально, каким-то со-вечным самой России стихотворением) тоже ведь было записано дочерью Тютчева Марией в коляске, везущей отца и дочь из Овстуга в Москву, – записано, как заботливо пометила Мария Федоровна, «на третий день нашего путешествия». Могла бы не помечать. Могла бы – не сохранить.

И. С. Аксаков подробно рассказал в своей «Биографии…» историю второй (и последней) прижизненной книжки тютчевских стихотворений, изданной самим Аксаковым в 1868 году. «Не было никакой возможности, – сердито сообщает Аксаков, – достать подлинников руки поэта для стихотворений еще не напечатанных, ни убедить его просмотреть эти пьесы в тех копиях, которые удалось добыть частью от разных членов его семейства, частью от посторонних».

Все эти копии, которые Аксакову «удалось добыть», были своевременно Тютчеву предоставлены, все они пролежали больше года на его рабочем столе, – но Тютчев, давший согласие на издание книги «из чувства лени и безразличия», так и не удосужился на них взглянуть.

Аксаков и Кожинов по-разному решают загадку, которой мы сейчас занимаемся, – загадку странного равнодушия Тютчева к своим стихам..

Аксаков так решает ее: «Вслед за мгновением творческого наслаждения он уже стоял выше своих произведений, он уже не мог довольствоваться этими неполными и потому не совсем верными, по его сознанию, отголосками его дум и ощущений». Конечно, это сказано верно, но это именно что неполно сказано. Это сказано общо. Понятно, что поэт, написавший «мысль изреченная есть ложь», не мог довольствоваться до конца стихотворными воплощениями своей тревожной мысли, осевшими на бумагу. «Не вся поэзия, существовавшая и существующая в душах людей, записана словами; может быть лучшая и чистейшая осталась невысказанною и нам неизвестна». Любой поэт, заслуживающий этого звания (а уж тем более – любой поэт, этого звания не заслуживающий), в мечтах «стоит выше своих произведений», к любому поэту указанное решение И. Аксакова относится!

Пастернак провозгласил в начальную пору хрущевской оттепели:

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства… —

при этом архив Пастернака сохранился в идеальном порядке; все его рукописи до последнего листка покоятся благополучно в спецхранах и изучаются толпой ученых пастернаковедов.

Так же поступают обычно и другие поэты на нашей земле. Отрекаются на словах от площадной славы. Трясутся над рукописями… Только у Тютчева звучные декларации Пастернака, его возвышенные мечты о жизни без самозванства – осуществились на деле.

И все же с аксаковским решением нашей задачи согласиться невозможно. Добрая половина сохранившихся стихотворений Тютчева – абсолютные, непререкаемые шедевры мировой лирической поэзии. Допустим, Пастернак прав в том смысле, что целью художественного творчества является именно что самоотдача (или, по Карамзину, «раскрытие великих способностей души человеческой»). Но в том-то и фокус, что максимальная самоотдача (которая становится возможной, если вспомнить еще раз наше седьмое чтение, «только при благоприятных обстоятельствах, при особом возбуждении и при существовании особо одаренных людей») вознаграждается уже при жизни автора – вознаграждается радостью, которую приносят поэту мало-мальски удавшиеся стихи. Привычное словосочетание «радость творчества» несет в себе очень емкое и очень конкретное содержание.

Ахматова однажды, выслушав сетования Лидии Чуковской на то, что самые великие стихи почему-то не делают их автора счастливым, что «ведь вот Пушкин: он ведь знал, что это он написал “Медного всадника”, – и все-таки не был счастлив», – так ей возразила: «Не был. Но можно сказать с уверенностью, что больше всего на свете он хотел писать еще и еще».

И когда та же Ахматова произносит:

Как и жить мне с этой обузой,

А еще называют Музой,

Говорят: «Ты с ней на лугу…»

Говорят: «Божественный лепет…»

Жестче, чем лихорадка, оттреплет,

И опять весь год ни гу-гу, —

то ведь в этих стихах никакого другого содержания нет, кроме прикровенной надежды на то, что сегодня – не последний раз оттрепало, что когда-нибудь оттреплет еще…

Страхов проще и трезвее смотрит на жизнь, но свидетельствует, по сути дела, о том же самом: «У нас есть науки, искусства; преданность им награждается высокими радостями».

Сдержанный, непафосный Чехов – и тот заявил однажды с полной определенностью: «Кто испытал наслаждение творчества, для того все другие наслаждения уже не существуют».

В общем, «мгновения творческого наслаждения» – не такая малость, как Ивану Сергеевичу Аксакову почему-то представлялось.

Тютчев начал сочинять стихи в 12-летнем возрасте, он и на семидесятом году жизни непрестанно их сочинял (об этих, написанных в последний год жизни стихотворениях, мы обязательно поговорим отдельно). Ему нравилось писать стихи, ему постоянно хотелось писать стихи.

Если он не мог довольствоваться до конца «неполными и потому не совсем верными, по его сознанию, отголосками его дум и ощущений», которые воплощались в стихах, то никаких других, более верных путей для реализации своих «дум и ощущений» у него ведь не имелось.

Вот с этим последним моим утверждением категорически не согласился бы Кожинов. Кожинову хотелось думать, что Тютчев именно что нашел особый путь, отличный от пути всех остальных поэтов земли, нашел занятие, которое полностью ему поэзию заменило. Кожинов так пишет о Тютчеве: «Он не находил удовлетворения в своих стихах, потому, что ставил перед собой грандиозные, безграничные цели».

Это только по-видимости похоже на аксаковское решение рассматриваемой нами загадки, – за словами «грандиозные, безграничные цели» у Кожинова подразумеваются вполне конкретные и скучные цели: политические цели. По мысли Кожинова, Тютчев во второй половине жизни перестал находить удовлетворение в стихах, потому что начал находить удовлетворение в попытках влиять на внешнюю политику Российской империи. Близкое знакомство с канцлером Горчаковым, близкое знакомство с Катковым, близкое родство с издателем «Дня» Аксаковым давало ему в руки необходимые инструменты для указанного влияния… Впрочем, добрая половина книги Кожинова «Тютчев» посвящена именно политической деятельности Тютчева, так что я не вижу необходимости эти полторы-две сотни страниц вам пересказывать.

На беду Кожинова вопросом о политических амбициях Тютчева заинтересовался в самом конце ХХ века Н. П. Ильин; результатом его интереса явилась статья «Воспоминания о будущем…», опирающаяся, что для этого мыслителя характерно, не столько на «догадки» и «прозрения», сколько на изучение твердых, науке на сегодняшний день известных источников. Поработав с ними, Николай Петрович с огорчением обнаружил, что Тютчев как политический мыслитель мало оригинален, что в своей историософии он, подобно Чаадаеву, слишком сильно зависит от мнений ультракатолика Ж.-М. де Местра. В своей статье Ильин разбирает ряд «пророчеств» Тютчева: которые содержатся в известной его статье «Россия и Революция», написанной по свежим следам Февральской революции 1848 года во Франции. Тютчев считает, к примеру, что революционные события 48 года поставили крест на возможном объединении Германии, и так пишет об этом: «Вопрос уже не в том, чтобы знать, сольется ли Германия воедино, но удастся ли ей спасти какую-нибудь частицу своего национального существования». Тютчев полагает также, что в новой политической реальности, которая складывается в Европе после событий 48 года, роль гаранта общеевропейской стабильности будет принадлежать Австро-Венгрии, ее «умеряющему влиянию» на соседние страны… Ну и так далее. Нет смысла обсуждать все эти политические «пророчества» великого поэта, исполнившиеся с точностью до наоборот.

В 1922 году был издан у нас под названием «Тютчевиана» сборник политических афоризмов, эпиграмм и салонных острот поэта, на тот момент выявленных. К счастью, этот сборник (занимавший почетное место в «рабочем кабинете великого основателя Советского государства») больше не переиздавался и достать его в настоящее время непросто. Но если этот сборник все-таки попадет вам в руки, и вы начнете его перелистывать, то вас, наверное, поразит, насколько автор «Тютчевианы» не похож на знакомого вам с детства поэта Тютчева. Основные мотивы «Тютчевианы» – светское злословие и, как ни грустно об этом упоминать, тотальная русофобия. Второй мотив находится здесь в прямой зависимости от первого. Хроническое и изощренное злословие по адресу различных представителей высшей администрации России, которые-де не на своем месте находятся, ничего из себя не представляют, всему мешают, все портят, – необходимо влечет за собой следующие вопросы: да и какой же болван назначил на высшие административные посты подобных людей? и что же это за страна такая, в которой подобные назначения случаются? да и как же можно в этой стране жить?

Конечно, и в стихотворные сборники Тютчева сходные настроения по временам проникают – достаточно вспомнить печально знаменитую эпитафию на смерть императора Николая I «Не Богу ты служил и не России...», но там они находятся в окружении настоящих тютчевских стихов и поэтому всерьез не воспринимаются. Какие-то прослойки, какие-то, между настоящими стихами, перегородки…В «Тютчевиане» же ничего другого просто нет, весь этот сборник – одна сплошная перегородка.

В своих замечательных «Письмах о нигилизме» Страхов, добираясь до главного корня того страшного морового поветрия, каким стал для России русский нигилизм, выявил попутно и такой его корень: вспомогательный, если можно так выразиться, корень нашего нигилизма:

«Политическое честолюбие, непременное желание быть деятелем на поприще общего блага есть одна из самых распространенных черт нашего времени. <…> Свой ум и свое благородство мы больше всего стремимся показать горячим вмешательством в государственные и социальные вопросы.

Говорить ли, к чему сводится это вмешательство? Нескончаемое злоречие, повальное злорадное осуждение – вот занятия просвещенных людей». Безусловно, Тютчев не был нигилистом вполне, не был он и нигилистом по преимуществу. Безусловно, глаз Тютчева не только и не столько «идеализировал в сторону безобразия», сколько идеализировал, в поэтическом творчестве своем, в прямо противоположную сторону! Но в остальное время жизни, – в те именно дни, когда не требовал поэта к священной жертве Аполлон, – глаз Тютчева (старавшегося все-таки не отставать от века, в котором Бог судил ему родиться) мог идеализировать и в сторону безобразия.

Судите сами, ведь если перед поэтом, перебравшимся в 1844 году в Петербург, «открылись настежь все двери – и дворцов, и аристократических салонов», а когда он во всех этих салонах и дворцах «начинал говорить, рассказывать, все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева», то это и значит ведь, что салонное остроумие Тютчева было любому практически посетителю светских гостиных по плечу, во всех отношениях его устраивало! Про оригинальную лирику Тютчева этого никак не скажешь.

Несомненно, «Тютчевиана» попадет рано или поздно в поле зрения наших передовых людей, и тогда весь либеральный эфир наполнится надолго радостным визгом: да вы посмотрите, что думал на самом деле Тютчев про эту страну! да вы посмотрите, чего стоят, в свете несравненной «Тютчевианы», все эти ваши «В рабском виде Царь Небесный…» и «Умом Россию не понять…»! Именно что умом понял Тютчев, какая эта «рашка» – сплошная гадость. Тютчев – наше все!

Сегодня, пока «Тютчевиана» не попала еще в поле зрения «Эха Москвы», мы можем хладнокровно оценить политическую деятельность Тютчева. Разумеется, вся эта деятельность – необязательная, второстепенная страница творческой биографии Федора Ивановича. В стихах он был велик, возвышался над современниками двумя головами; в остальном же – был с веком наравне и, среди детей ничтожных мира, чувствовал себя достаточно раскованно.

Таким образом, кожиновское решение второй загадки о Тютчеве еще меньше, чем решение аксаковское, способно нас удовлетворить.

В чем же секрет? Чем же на самом деле объясняется странное равнодушие великого поэта к своим стихам?

На мой взгляд, загадочный ларчик этот просто совсем открывается.

Начну с того, что Тютчев в стихах – менее всего талантливый самоучка, создававший шедевры «по инстинкту и понаслышке». Тютчев в своих стихах – изощренный и абсолютный мастер. Мы говорили на чтении девятом, что даже такой поэт, как Баратынский, возвращаясь к ранее написанным текстам, иногда портил их ненужными исправлениями. Тютчев редко к своим стихам возвращался, но, если уж такое происходило, то он их улучшал. Любое хирургическое вмешательство в ткань ранее написанного стихотворения оказывалось у этого мастера попаданием в десятку. Глаз у этого мастера был – ватерпас.

И это совсем неслучайно. Вспомним, что родители Тютчева в свое время поднаняли ему в качестве домашнего учителя Семена Егоровича Раича, известного в русской истории стихотворца, переводчика и издателя. Именно Раичу поручено было подготовить Тютчева к поступлению в университет (что он и исполнил с успехом); попутно Раич приобщил воспитанника к тайнам своей основной профессии, в частности – увлек его идеей переводов из Горация, каковыми Тютчев и начал успешно заниматься с 12-летнего возраста. Отношения между учителем и учеником близки были к идеальным; талант Тютчева под квалифицированным присмотром Раича развивался правильно и рос, как на дрожжах. Довольно скоро ученик перерос своего учителя. Благородного Раича этот очевидный факт не смутил и не огорчил. Добрые, уважительные отношения между учеником и учителем сохранялись до самой смерти последнего.

На прежних чтениях мы говорили про тот запредельно высокий уровень начальной подготовки, которым отмечены были в истории русской поэзии Батюшков, Грибоедов, Катенин. Все ж таки и эта тройка ведущих культуртрегеров Российской империи не знала на заре жизни учителя, который являлся бы в одном лице талантливым педагогом и профессиональным поэтом! Тютчев такого учителя получил. Добрые родители подарили ему на заре жизни сей превосходный оселок, о который он сумел отточить до предельной остроты, довести до полного блеска свое громадное природное дарование… Добавим сюда ту постоянную охоту писать стихи, которая была присуща Тютчеву и про которую мы сегодня уже вспоминали…

С такими-то исходными данными отбывает Тютчев в Германию. Здесь он непрестанно пишет стихи, среди написанных им стихотворений начинают встречаться такие шедевры, как «Сон на море», «Цицерон», «Весенние воды», «SILENTIUM!», «Осенний вечер», «Я лютеран люблю богослуженье…», «Из края в край, из града в град…», «Я помню время золотое…»; они накапливаются, и только одна беда происходит с этими написанными в Германии шедеврами: во всей Германии некому показать их. Жена Тютчева Элеонора (как и Шеллинг, как и всë милейшее высшее Мюнхенское общество) не знает по-русски ни слова; сотрудники Тютчева по российской дипломатической миссии, кроме 20-летнего князя Ивана Гагарина, совсем стихами не интересуются… Время от времени Тютчев отсылает стихи на родину, благонамеренный Раич незамедлительно публикует их в своих периодических изданиях, но в том-то и беда, что периодических изданий Раича не читает в России никто… Юный князь Иван Гагарин (ценивший поэзию Тютчева «исключительно высоко»), приехав в конце 1835 года из Мюнхена в Петербург в отпуск, с некоторой оторопью обнаруживает, что в России конца 1835 года поэзия Тютчева никому не известна, никого не интересует…

Юный князь, засучив рукава, принимается эту несправедливость исправлять. «Настоятельными просьбами в письмах» вынуждает он Тютчева переслать в Петербург рукописи своих стихов. Прекрасная баронесса Амалия фон Крюденер сама отвозит заветную тетрадь, заключавшую около девяноста тютчевских стихотворений, из Мюнхена в Петербург.

Гагарин переписывает набело 29 стихотворений из заветной тетради (почерк Тютчева, как известно, «оставлял желать лучшего») и передает их ближайшим сотрудникам Пушкина по изданию «Современника», Вяземскому и Жуковскому. Вяземский и Жуковский (в особенности Жуковский) одобряют прочитанные стихи. Они решают, что пять или даже шесть стихотворений Тютчева можно будет напечатать в одном из номеров журнала, и, отбраковав 4 стихотворения, передают Пушкину рукописи оставшихся двадцати пяти…

Много лет спустя Плетнев так отзовется об этом событии: «Еще живы свидетели того изумления и восторга, с каким Пушкин встретил неожиданное появление этих стихотворений». О подлинном отношении Пушкина к поэзии Тютчева свидетельствует также и Самарин: «Мне рассказывали очевидцы, в какой восторг пришел Пушкин, когда он в первый раз увидал собрание рукописное его стихов <…>. Он носился с ними целую неделю». Да и сам Гагарин в письме к Тютчеву от 12 июня 1836 года сообщает, что он встречался с Пушкиным в тот день и что Пушкин во время встречи дал тютчевским стихам «справедливую и глубоко прочувствованную оценку»… Все стихотворения, попавшие Пушкину в руки (кроме одного, не пропущенного цензурой), были напечатаны в ближайших двух книжках «Современника».

В общем, нет никаких сомнений в том, что встреча с поэзией Тютчева стала для Пушкина нечаянной радостью – последней, может быть, радостью в его жизни, стремительно приближавшейся в то время к концу.

(В отечественном литературоведении бытует до сих пор легенда о неприязненном отношении Пушкина к поэзии Тютчева. Легенда эта создана в 20-е годы прошлого века трудами в первую очередь Ю. Н. Тынянова. Кожинов в своем «Тютчеве» всесторонне рассмотрел указанную легенду и, правду сказать, даже мокрого места от нее не оставил. Перечтите при случае страницы, посвященные разбору популярной тыняновской статьи «Архаисты и новаторы», попробуйте, если есть у вас такое желание, возразить Кожинову по существу вопроса. Боюсь, что ничего у вас не получится.)

Итак, подборка из 24 лучших тютчевских стихотворений появляется в «Современнике» – лучшем на тот момент литературном журнале России. Тютчев из глубины туманной Германии робко следит за судьбой своих литературных чад. Ему 33 года. Возраст Христа!.. Большая часть жизни растрачена на сочинение стихов. Первая мысль Тютчева, первая его сила отданы этим вот именно стихотворениям, выходящим наконец в свет… Время от времени (потому что нельзя же думать всë время о стихах) Тютчев прикладывает к своему труду пушкинскую меру, пушкинское правило: «Ты сам свой высший суд», – и, по совести, не может обнаружить в этих вот именно текстах какого-нибудь изъяна.

И что же? Флотилия из 24-х отборных тютчевских стихотворений, вышедшая из германской гавани на встречу с читателем, с читателем разминулась. Она именно что прошла незримо, в краю безлюдном, безымянном, на незамеченной земле… Выражаясь проще, стихи Тютчева в печати провалились: никто их не заметил, ни одного журнального отзыва они не удостоились.

Кожинов в своей книге много говорит о том, что 1830-е годы – не лучшее время для поэзии, что вот и Пушкин к концу жизни отказался от печатанья собственных стихов (самых лучших, самых зрелых) в собственном журнале, справедливо сомневаясь в способности читающей публики по достоинству их оценить и т. д. Все это правда.

Но разве легче было от этой правды Тютчеву? Безусловно, провал первой серьезной публикации стал для него страшным ударом. Как и большинство поэтов, Тютчев родился тонко чувствующим человеком, «человеком без кожи», но, в отличие от многих других поэтов, Тютчев был феноменально умным человеком. А умный человек отличается от глупого еще и тем, что никогда не наступит дважды на одни и те же грабли, никогда не возвратится на то место, где испытал однажды унижение и боль.

Вот вам и разгадка странного равнодушия Тютчева к своим стихам. Просто поэт разочаровался – не в своих бессмертных стихах, конечно. Сочинение стихов продолжало доставлять Тютчеву до последних дней его жизни высочайшее, ни с чем не сравнимое наслаждение. И не в людях (которые-де «моих бессмертных стихов не оценили») разочаровался поэт. Тютчев разочаровался в самой идее опубликования, обнародывания бессмертных стихов.

Пережив тяжелый опыт невнимания людей к своему творчеству, Тютчев, с его врожденной способностью относиться к людям по-братски, необходимо должен был счесть это невнимание чем-то в конечном счете правильным, чем-то глубоко нормальным… С какой стати в самом деле мои добрые соседи, – проживающие свою жизнь, занятые своими делами, добывающие в поте лица насущный хлеб, совершающие жизненный путь в виду всепоглощающей и миротворной бездны, услужливо перед ними распахнутой, – должны еще заниматься моими стихами, сочувствовать моим интимным переживаниям?..

(Нет, заниматься они могут, могут и сочувствовать, но могут и не заниматься, могут не сочувствовать. Ценность человеческой личности не связана напрямую с вниманием-невниманием данной личности к вопросам искусства.)

Тютчев был человек, постоянно помнивший о смерти. Тютчев страшился смерти. Тютчев постоянно смотрел смерти в лицо. И то была в поэте не спасительная христианская «память смертная», а такой вполне языческий ужас перед неизбежной и неотвратимой расплатой за все земные радости. В последней строфе последнего своего «доинсультного» стихотворения Тютчев назвал обыденную человеческую жизнь подвигом – подвигом бесполезным.

Подчеркну, что Тютчев боялся не за себя. Он и в стихах написал: «Так легко не быть», – он и собственную смерть, когда она пришла, встретил с полным самообладанием и мужеством. Поэт страшился за жизнь своих близких.

Кто смеет молвить: до свиданья

Чрез бездну двух или трех дней?

Умереть не страшно. Страшно жить, потеряв любимого человека: всë пережить – и все-таки жить. В почтовой прозе Тютчева (особенно в письмах к жене Эрнестине) эта тяжелая тема возникает опять и опять: «Непрочность человеческой жизни – единственная вещь на земле, которую никакие разглагольствования и никакое ораторское красноречие никогда не в силах будут преувеличить», «чувство тоски и ужаса уже много лет стало привычным состоянием моей души, – и если этого недостаточно для умилостивления судьбы, то во всяком случае несчастье не застигнет меня врасплох» и т. п.

Года за полтора до кончины Тютчев делится с Эрнестиной Федоровной и таким своим жизненным наблюдением: «Третьего дня я присутствовал в Александро-Невской лавре на погребении бедной госпожи А. Карамзиной, длительная агония которой окончилась, наконец, 9-го числа сего месяца (письмо написано в сентябре 1871 года. – Н. К.). Последние двадцать четыре часа, говорят, были ужасны: она кричала, не переставая. Вскрытие тела показало, что все мускулы были поражены раком, так что одна рука держалась на ниточке… И вот, перед лицом подобного зрелища, спрашиваешь себя, что все это значит и каков смысл этой ужасающей загадки…»

По крайней мере один из второстепенных смыслов означенной ужасающей загадки должен для нас сейчас проясниться. Мы должны спокойно и твердо осознать, что отношение Александры Ильиничны Карамзиной, младшей невестки знаменитого историографа, к стихам Тютчева (да и к любой другой поэзии) ничего не значит в свете судьбы, ее постигшей. А ведь эта судьба – общая. Чья-то агония оказывается короткой, для кого-то истома смертного страданья затягивается – так ли уж важны эти отличия?

«Наслаждения творчества», «высшие дарования» и проч. выглядят довольно бледно, когда у кого-то по-соседству рука повисла на ниточке…

В общем, мы можем предположить, не рискуя грубо ошибиться, что Тютчев, достигнув зрелости, начал относиться к своему поэтическому таланту, как к тайному пороку или, скорее, болезни, – как к чему-то такому, во что нормальных людей – просто людей – лучше не посвящать.

По позднему свидетельству Фета, Тютчев «сжимался», когда окружающие заводили при нем разговор о его стихах. Подобная реакция может говорит о многом, но одну только вещь она перечеркивает и исключает совершенно. И эта вещь – возможное равнодушие Тютчева к своим стихам и к их читателям. Было бы по-другому – не сжимался бы.

Иван Сергеевич Аксаков в своей Пушкинской речи, произнесенной 7 июня 1880 года (непосредственно после знаменитой речи Достоевского), процитировал заключительные строки пушкинского стихотворения «Поэт и толпа», а потом воскликнул: «Какой еще “пользы” нужно? Да ведь такие стихи, такие звуки – благодеяние!» Тютчев не хуже Аксакова знал, что стихи могут явиться для кого-то благодеянием. (Он сам был страстным, квалифицированным и благодарным читателем чужих стихов.) Но Тютчев понимал также, что для многого множества достойных и превосходных людей никакие стихи никогда благодеянием не будут.

Размышляя о том минимуме читателей-друзей, который все-таки необходим поэту (если поэт не аутист, если он не принадлежит к числу стихотворцев, творящих «под знаком вечности», т. е. пишущих непосредственно для Бога и не интересующихся человеческой оценкой своих стихов), Тютчев приходит к неожиданному выводу: одного читателя будет, пожалуй, и достаточно.

Когда сочувственно на наше слово

Одна душа отозвалась —

Не нужно нам возмездия иного,

Довольно с нас, довольно с нас…

Это остро, но это логично. Это верно уже в том отношении, что (по слову Киреевского) «если не будет одного, как будет два?»

Тютчев в своем четверостишии не отказывается от сочувствия, как не отказывался от счастья герой Достоевского, воскликнувший: «Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..» Герой Достоевского не сказал: минута счастья «лучше» или, наоборот, «хуже», чем годы счастья. Просто между минутой счастья и годами счастья нет качественной разницы. А количество счастья не так важно, как некоторым кажется. Малая минута способна оживать в воспоминаниях, повторяться опять и опять. Счастье, растянувшееся на годы, может, пожалуй, обнаружить свою изнанку и прискучить.

Но в целом обсуждаемое нами четверостишие сыровато (так, слово «возмездие» явно стоит в нем на том месте, которое должно было занять не уместившееся в стихотворный размер слово «воздаяние»). Это не обдуманное всесторонне творение, а экспромт.

Считается, что Тютчев сочинил свой экспромт, тронутый чьим-то сочувственным откликом на стихотворение «Так! Он спасен! Иначе быть не может…» Возможно. Но вряд ли этим вот именно сочувственным откликом мог бы удовольствоваться Тютчев в случае, допустим, полного отсутствия человеческого сочувствия к написанным чуть позже шедеврам «Когда дряхлеющие силы…», «Умом Россию не понять…» и т. д. Конечно, нет. Перечисленные три стихотворения написаны в один год (1866-й), но они написаны совершенно по-разному. Они требуют для себя и трех откликов совершенно разных.

Очевидно, что в своем экспромте Тютчев только нащупывает новую важную тему, только подбирается к ней.

Окончательную формулу, определяющую правильное отношение поэта к читателю, Тютчев отыскал через три года. Она выглядит так:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Вот это сказано на века!

Бессмысленно вымогать сочувствие у читателя, как бессмысленно вымогать благодать у Бога, – и то и другое нам иногда дается, даруется. И то и другое не только от наших усилий зависит. На то и на другое мы можем надеяться, но мы никогда не можем твердо рассчитывать ни на то, ни на другое.

Постараемся углубиться в ту тему, с которой мы начали сегодняшний разговор о Тютчеве, – намеченную еще Флоренским тему «Тютчев и Гете». Начнем издалека.

Адамович обмолвился однажды такой многозначительной фразой (никак ее не объяснив и, в дальнейшем своем творчестве, не развив): «У России, в лице ее самых характерных и глубоких представителей, всегда были с Гете тайные счеты, молчаливый и коренной раздор».

Причина указанного «коренного раздора» лежит, как мне кажется, на поверхности. И заключается она в простом самодовольстве величайшего поэта Германии, который, думается, и к ночному горшку подходил с царственным видом, ясно сознавая свое превосходство над всеми остальными пользователями ночных горшков в мире. Гете, по удачному довольно замечанию А. К. Толстого, «постоянно сам себе удивляется и перед собой благоговеет».

Конечно, основания для самодовольства у Гете имелись. Гете был бог! Но Тютчев тоже был бог – и при этом «всякое самодовольство было ненавистно его существу».

Пушкин еще больше, чем Тютчев и Гете, был бог, но такой бог, который способен был сказать: божество мое проголодалось. Мы не можем даже утверждать, что Пушкину «самодовольство было ненавистно», – Пушкин и самодовольство просто никогда не сталкивались, Пушкин и самодовольство в разных совсем областях вселенной обитали!

Да сколько ни скреби ногтем «самых характерных и глубоких представителей» русского мира – будь то Ломоносов, будь то Суворов, будь то Нахимов, будь то Менделеев, будь то Чайковский, будь то Страхов, будь то Баратынский, – до татарина, может быть, в них и доскребешься (поверим на слово французам), но и малейшей даже крупицы самодовольства из них не выскребешь.

Вот и Лев Толстой на одной из лучших своих страниц написал, что «для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, <…> нет величия там, где нет простоты».

Тема о Тютчеве и Гете, которою мы прилежно занялись, неожиданно вывела нас на учение Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах, неожиданно нам напомнила про эту его гипотезу, очевидно гениальную, но, в основных своих чертах, схематичную и грубую. Теперь теория Данилевского начинает на наших глазах облекаться нежно розовеющей плотью. Мы видим перед собой двух поэтов, которые велики одинаково, но при этом велики как-то по-разному. Мы видим двух великих поэтов Земли, принадлежащих к разным земным цивилизациям.

«Коренной раздор», о котором мы заговорили, не сводится, конечно, ни к самодовольству конкретного немецкого гения, ни к смирению конкретного русского гения.

В конце концов и в русской литературе встречались по временам весьма самодовольные поэты: Козьма Прутков, Брюсов, Маяковский, Бродский (вы скажете, что эти вот именно люди не были никогда «характерными и глубокими представителями России», но кто-то может ведь с вами и не согласиться). И в немецкой культуре немало было крупных писателей, не претендовавших на величие, окунавшихся в неизвестность. Вспомним Гельдерлина и Клейста, вспомним Рильке… Какое уж тут самодовольство!

Добраться до коренной причины раздора поможет нам случай с Эккерманом. Острый глаз Гете разглядел однажды в этом бесхитростном молодом человеке будущего ценного сотрудника, будущего автора великой книги «Разговоры с Гете». С этого момента жизнь Эккермана перестает Эккерману принадлежать.

Неважно, что у парня имелись свои виды на будущее. Неважно, что у парня имелась невеста, которая, на момент встречи Эккермана с Гете, пять лет уже смиренно дожидалась дня, когда жених начнет хоть что-то зарабатывать и сможет повести ее к алтарю. Неважно, что денежные средства, столь необходимые Эккерману и Иоганне Бертрам, – неожиданно нашлись! Популярный и богатый английский трехмесячник пригласил Эккермана в сотрудники и предложил ему совершенно фантастическое по тем временам денежное содержание.

Гете посоветовал Эккерману «плюнуть на приманку островитян». Гете решил, что Эккерману лучше будет «сосредоточить все свои силы на сочинении, в основу которого положены наши разговоры».

При Гете находились в ту пору пять секретарей: все они получали жалованье, хоть и небольшое. Но Эккерман – не бессмысленный секретарь, не наемный слуга! Эккерману предстоит сделаться близким другом великого человека, получить доступ во святая святых его великой души, приобщиться к таинствам его приватной жизни… В общем, Эккерману предстоит работать на Гете бесплатно.

Несчастной невесте Эккермана пришлось еще восемь лет дожидаться своей свадьбы. И все эти восемь лет несчастный Эккерман (оставаясь близким другом великого человека) добывает себе средства к пропитанию частными уроками.

Гете был богат и влиятелен (так уж вышло). Но с нищим и нечиновным Эккерманом благородный Гете неизменно держался на равных; у них все было общее – то есть в высшем смысле. В плане вечных ценностей.

Гете ни разу не унизил Эккермана заботами о его материальном благополучии.

«О том на какое жалкое существование обрекал он Эккермана», Гете, по справедливому замечанию Н. Вильмонта, «видимо, даже не подумал».

Я не собираюсь обрушивать на Гете суровые и банальные (по их частой повторяемости) обвинения в эгоизме.

Во все дни своей великолепной жизни Гете ясно понимал, чего он хочет. Гете всегда умел добиться того, что ему хотелось. В данном случае, великий человек нашел обыкновенного человека, способного написать о Гете великую книгу, и вынудил его эту книгу написать.

Вы скажете: Гете использовал Эккермана. Гете нарушил предписание старика Канта, сделав из постороннего человека средство для достижения своих личных целей. Гете объехал на кривой кобыле кантовский категорический императив… Это недопустимо!

Отвечу так: Гете не принуждал Эккермана служить своим целям. Гете не употребил по отношению к нему ни насилия, ни обмана – Гете всего-навсего пустил в ход свое огромное обаяние. Гете сумел сделать так, что его личные цели стали выглядеть в глазах простака Эккермана чертовски привлекательными.

Когда тридцатилетний простак (прошедший огонь, воду и медные трубы наполеоновских войн), глядя на Гете влюбленными глазами, впервые произнес: «Мне кажется, будто я начал жить лишь совсем недавно, с тех пор, как оказался вблизи от вас», – то, наверное, и Гете впервые успокоился за судьбу будущей книги… Гете искусил и соблазнил Эккермана; Гете, говоря без затей, обвел Эккермана вокруг пальца.

В результате Эккерман прожил очень тяжелую жизнь и умер в бедности, умер в одиночестве, умер, может быть, в отчаянии. Но великую книгу он написал.

В сущности говоря, мы рассматриваем сейчас совсем простую историю. Безродный и нищий молодой поэт променял гипотетическое личное счастье на конкретное бессмертие, которое он как прозаик обрел. И просто невозможно для нас с вами сегодня (т. е. в феврале 2017 года) уверенно ответить на вопрос, что выбрал бы сам Эккерман в 1823 году, когда бы указанная альтернатива ясно предстала перед его умственным взором. Когда бы он узнал в придачу, что его «Разговоры…» во всем мире будут читаться в 2017 году охотнее и чаще почти что любой оригинальной книги Гете… Думаю, что он выбрал бы ту же судьбу, которую выбрал в реальности, – свою собственную судьбу выбрал бы.

«Коренной раздор», про который мы только что сказали, что он не сводится ни к самодовольству конкретного немецкого гения, ни к смирению конкретного русского гения, точно так же не сводится и к тому факту, что великий Гете способен был превращать людей в средство, способен был использовать в своих личных целях людей.

Великий Тютчев умел делать всë это не хуже Гете. Чем же другим он занимался, например, когда удерживал при себе одновременно двух влюбленных в него аристократок: Эрнестину Федоровну, с которой была у Тютчева необычайная духовная близость, и несчастную Денисьеву, навсегда пленившую сорокасемилетнего поэта своей юной душевно-телесной сущностью?.. Больше десяти лет он их в этом странном положении (невыносимом для любой порядочной женщины) удерживал. Если это не называется «использовать людей в своих целях», то как это по-другому называется?

Цивилизационная разница между двумя великими поэтами намного глубже зарыта. Чтобы нам в эти глубины проникнуть, нужно для начала ясно представить себе, чего на самом деле добивался Гете от Эккермана.

Вот для чего он послал своего человека, своего верного ученика, своего друга на необозримую ниву, давно уже сжатую? Для чего вынудил его угробить десять лет жизни на поиски несчастных пяти-шести колосков, возможно, на ней затерявшихся? Ответить на эти вопросы нетрудно. Гете в принципе неспособен был от своих «колосков» отказаться. Ведь все они – разные грани его уникальной творческой личности. Для Гете невыносима мысль о том, что какая-нибудь часть его личности затеряется, забудется, умрет вместе с ним. Какой же это нанесет урон всему человечеству, всей человеческой культуре!

И вспомним историю Тютчева, который огорчил своего зятя тем, что так и не удосужился заглянуть в рукопись книги (книги итоговой, вобравшей в себя труд всей тютчевской жизни), приготовленную к изданию. Ни о каких «колосках» такой человек в принципе сожалеть не мог.

Вот теперь мы означенный «коренной раздор» можем ясно ощутить и трезво оценить.

Гете верит в великую цивилизацию Запада и дорожит своим вкладом в нее. Пожалуй, он верит и в Бога, – но в такого бога, который некогда устроил на земле «питомник для великого мира духа» и теперь выводит в своем питомнике особых «высокоодаренных людей» (главные в их ряду – Моцарт, Рафаэль, Шекспир и сам Гете). Через таких-то людей, далеко превосходящих «заурядную человеческую натуру», и действует бог в современном мире. В них он воплощается. Другого бога на земле быть не может, да и не нужен на земле другой бог.

Гете верит в то, что для художественных ценностей, создаваемых «высокоодаренными людьми» существует на земле справедливый оценщик. (Заметим в скобках, что сам Гете при этом промахивался довольно грубо в оценке таких превосходных художников, как Гельдерлин, Клейст, Гофман… Гете искренне сожалел о том, что «болезненные произведения» этих людей «столь долгое время пользовались успехом в Германии и привили здоровым душам столько заблуждений». Уточню, что речь здесь идет о жалких крохах признания, во-первых, несравнимых с тем широким признанием, которым пользовался в Германии сам Гете, а во-вторых, выпавших на долю Гельдерлина, Клейста и Гофмана уже после того, как творческий путь их закончился. Все ж таки и эти крохи, с точки зрения Гете, должны были по справедливости достаться самому Гете как автору несравненно более здоровых и ценных художественных произведений. Утрата этих именно крох болезненно им воспринималась. Гете твердо рассчитывал и на них.)

Тютчев не меньше Гете ценит великую цивилизацию Запада; Тютчев высоко ценит и самого Гете. (Кожинов в своей книге приводит любопытный фрагмент тютчевского письма, отправленного 29 августа 1847 года из Франкфурта-на-Майне, где Тютчев гостил в то время в компании с Жуковским: «Вчера <…> исполнилось 98 лет со дня рождения довольно известного франкфуртского гражданина – Гете, – но, право, сдается мне, что во всем Франкфурте только мы одни и были достаточно простодушны, чтобы вспомнить об этой славной годовщине».)

Все эти великолепные земные вещи – вот эти сокровища, из которых составилась веками пресловутая «культура человечества», кажутся Тютчеву чрезвычайно привлекательными. Потому-то и тоскует Тютчев, потому-то и отравлена для него радость бытия, что все эти вещи, ради которых только и стоит жить на земле, – они все непрочны. На этих великолепных вещах не может успокоиться тревожный человеческий дух, живой человек не может на них закрепиться, не может на них остановиться.

Тютчев по совести не способен разделить простодушную веру в некий «прогресс», который приводит шаг за шагом к росту общечеловеческой духовной культуры и знаменуется тем, что в отдельных государствах земного шара (наиболее передовых) появляются такие «боговдохновенные» художники, как Шекспир, Рафаэль, Моцарт и Гете. Горький личный опыт нашептывает Тютчеву еретическую, но острую мысль: справедливая оценка художественных сокровищ на земле едва ли возможна.

И хуже того. Если теория прогресса верна, то она ведь вступает в непримиримое противоречие как с идеей художественной ценности, так и с претензией «боговдохновенного» художника на то, что его труды будут жить в веках.

В мире существуют, как известно, две теории прогресса: «французская» (по терминологии Страхова), опирающаяся на квазифилософскую публицистику Вольтера, Кондорсе и т. п., и «немецкая» теория прогресса, выработанная Гегелем.

Французская вера в однолинейный и непрерывный прогресс человечества – вера в то, что «знания будут нарастать, человеколюбие распространяться, удобства жизни накопляться», – вера совсем убогая. Но претензию художника на право жить в веках даже и эта убогая вера никоим образом не обеспечивает. Судите сами. Допустим, что на земле раз в сто лет появляется один условный «Гете» (то есть абсолютный художник, главный в своем столетии) и десяток-другой условных «Шиллеров», «Вальтер Скоттов» и «Байронов» (тоже крупных художников, но чуть менее значительных). Теперь смотрите. Через одну только тысячу лет сплошного прогресса человеческая культура прирастет еще десятью «Гете» и сотней-другой «Шиллеров-Байронов». Куда их столько?

Понятно, что «французская» теория молчаливо предполагает, что к концу даже самого первого будущего тысячелетия (из числа бесконечной череды тысячелетий, предстоящих человечеству) про первоначального Гете, одного из одиннадцати славных предшественников того настоящего Гете, который будет владеть умами человечества в 2999 году, никто, кроме сотни специалистов по первобытной культуре, помнить не будет.

Несравненно более глубокомысленная теория прогресса, гегелевская, тоже утверждает, что человечество непрерывно идет вперед, но, по замечанию Страхова, идет вперед так, «что все им достигнутые результаты могут оказаться требующими совершенной замены другими». «Гегель с великой тонкостью показал, что случаи видимого падения и бедствий человечества все-таки составляют шаг вперед, что является новый дух, который, стремясь проявиться, разрушает древние формы, но созревание которого составляет все-таки благо».

В реальности сегодняшнего дня очередной «новый дух» проявляется уже – но проявляется таким образом, что серьезные люди всерьез обдумывают совет Спасителя «бежать в горы». Может, и пора уже?

Результаты, достигнутые некогда Шекспиром, Рафаэлем, Моцартом и другими носителями древнего западноевропейского духа, доисторические формы их художественного творчества заменены за последние полторы сотни лет вот именно что совершенно другими результатами и формами. Пачкотня модернистов, все эти их отвязные шедевры, создаваемые по дюжине одним-единственным взмахом левой ноги модерниста, образовали такое облако пыли, за которым классические произведения прошлого стали совсем незаметны.

Ясно во всяком случае, что и эта теория не обеспечивает претензию художника на жизнь в веках. Сам Гете никогда не признал бы своим правопреемником в искусстве Боба Дилана, которого авторитетный Нобелевский комитет назвал только что главным писателем Земли. Ясно также, что почитатели Боба Дилана не станут читать Гете. Не захотят, не смогут… Гете и Боб Дилан – разного духа люди.

Правильная теория прогресса, которой придерживались во все времена все разумные люди, состоит в том, что никакого прогресса на земле не существует. Человечество не идет вперед, но и на месте не топчется, – человечество меняется. В ходе исторического процесса человечество что-то приобретает и что-то навсегда утрачивает. Эти приобретения и эти утраты более или менее равноценны друг другу.

Человечество, повторюсь, меняется – меняется по тем же приблизительно законам, по которым меняются составляющие его племена, по которым меняются составляющие его люди. Это очень непростые законы!

Человек рождается, взрослеет, дряхлеет и умирает, – кто же, глядя на эту извечную картину, скажет: «Человек прогрессирует»?! Сказать, что человек до поры до времени (до сорока, скажем, лет) прогрессирует, а потом перестает, тоже нельзя. Во-первых, люди, взрослея, утрачивают целый ряд прекрасных качеств, присущих первоначальному возрасту (детскую чистоту, юношеский максимализм). Во-вторых, и взрослеют-то люди по-разному.

Пушкин в семь лет катался с ледяной горки, а в тридцать шесть лет написал «Медного всадника». Прогресс очевидный! Володя Ульянов в семь лет катался с ледяной горки, а в сорок семь лет развязал (и через 3–4 года успешно завершил) гражданскую войну в России, погубившую не менее двадцати миллионов жизней. Очевидный регресс? Трудный вопрос… Правильнее будет сказать, что Володя Ульянов все эти сорок лет непрерывно совершенствовался во зле, непрерывно прогрессировал в сторону зла. Получается, что Пушкин и Ульянов развивались одинаково интенсивно, но развивались по-разному: в разные стороны развивались.

Бывает и такое, что человек совсем никак не развивается: кушает и спит весь отведенный ему век, только спит и кушает. А и те люди, которые развиваются в одинаковом примерно направлении, – все равно они развиваются самобытно.

Возьмем «сторону», которая нам ближе, – литературную сторону. Почему один писатель в молодости шутя создает шедевры, а после сорока лет никуда уже не годится – пишет стихи про Веру Засулич (как Полонский) или просто выживает из ума (как Ницше)? Почему другой писатель до сорока лет только играет в карты по маленькой, а потом вдруг принимается за дело и до самой смерти выдает на-гора шедевр за шедевром (как С. Т. Аксаков)? Почему другой еще писатель рано начинает, совершенствуется всю жизнь и в восемьдесят лет создает лучшие свои вещи (как Софокл)? Кто же способен свести к общему знаменатели эти, столь непохожие одна на другую, писательские судьбы?

Скажу прямо: попугайские слова («прогресс», «регресс»), которые мы слышим слишком часто, не имеют к человеку, а тем самым и к человечеству, никакого отношения.

Жизнь человека, как и жизнь человечества, – высокая трагедия, в которой случаются в разное время падения и подвиги, приобретения и утраты.

Сказать, что одна историческая эпоха лучше (или хуже) другой исторической эпохи – то же самое примерно, что сказать: человек, вступающий в брак лучше (или хуже) человека, вышедшего на пенсию. Человек-жених и человек-пенсионер – это один и тот же человек в разные периоды своей жизни. А все эпохи человеческой жизни важны одинаково.

Сказанное выше о разных периодах человеческой жизни относится в равной степени и к разным эпохам человеческой истории. Человек, живший в эпоху Траяна, человек, живший в эпоху Тамерлана, человек, живущий в эпоху Боба Дилана, – это (по цене своей, по своему человеческому достоинству) один и тот же человек. За него именно пролил Свою кровь Спаситель, его именно тревожный дух стоит всего мира, его именно грехи были искуплены и могут быть прощены.

Но мы знаем совершенно точно, что со временем утраты начнут преобладать над приобретениями, падения – над подвигами (сначала почти незаметно, потом обвально), следствием чего и станет описанный в Апокалипсисе конец человеческой истории.

Согласимся, что тема о Тютчеве и Гете, которой мы неосторожно занялись, оказалась бескрайней темой – темой, требующей для своего раскрытия бесконечного числа страниц. Поэтому остановимся. И осторожно двинемся дальше, сказав об оставляемой нами бескрайней теме несколько последних слов.

Не смущаясь неизбежными повторами, постараемся еще раз свести цивилизационную разницу между русским гением и гением немецким к нескольким общепонятным положениям. Например, к таким.

Гете хочет, чтобы на необозримом поле его творческой деятельности не осталось ни одного несжатого колоска. Он хочет, чтобы вся его жизнь «стала достоянием человечества». Гете готов использовать людей как средство для достижения этой своей главной цели.

Гете верит в то, что все художественные труды будут всегда оцениваться по полной справедливости, а лучшие из них – жить в веках.

Гете готов день за днем вступать в бой за свое право жить в веках на этой земле. Гете хочет остаться на земле – весь.

Тютчеву глубоко плевать на то, какое мнение о нем и о его стихах составят российские журналы, мировое сообщество и даже сам (не существовавший в его дни) Нобелевский комитет. Тютчеву глубоко безразлична земная судьба его стихов. Тютчев не думает, что на земле, где Сам Бог был распят однажды, возможна справедливая оценка чего бы то ни было. Тютчев ни в чем земном не находит успокоения. Главная его земная забота: выстоять до конца и сберечь душу. Из испытаний самых строгих всю душу вынести свою. Покой, которого ищет Тютчев, возможно обрести только в Боге.

Собственно говоря, на эту именно цивилизационную разницу указывала в разное время добрая сотня русских исследователей. Заслуга моя в том лишь состоит, что я подошел к ней с новой, с необычной стороны. Так что же? Тем самым удостоверяется лишний раз, что мнение вышеупомянутой сотни исследователей – правильное мнение.

Нельзя обойти молчанием две великолепные страницы – лучшие, может быть, страницы в книгах И. Аксакова и Эккермана. На этих двух страницах собрано всë, что биографы захотели и смогли рассказать о смерти двух великих поэтов, принадлежавших к разным цивилизациям.

Вот простодушное свидетельство Эккермана: «На следующее утро после кончины Гете меня охватило неодолимое стремление еще раз увидеть его земную оболочку. Верный его слуга Фридрих открыл комнату, в которой он лежал. Гете покоился на спине и казался спящим. <…> Обнаженное тело было закрыто куском белой материи, вокруг, чуть поодаль, лежали большие куски льда, чтобы как можно дольше предохранить его от тления. Фридрих откинул покров, и божественная красота этих членов повергла меня в изумление. Мощная, широкая и выпуклая грудь; руки и ляжки округлые, умеренно мускулистые; изящные ноги прекраснейшей формы, и нигде на всем теле ни следа ожирения или чрезмерной худобы. Совершенный человек во всей своей красоте лежал передо мною, и восхищенный, я на мгновение позабыл, что бессмертный дух уже покинул это тело».

А вот что рассказал Аксаков о смерти своего великого тестя: «Ранним утром 15 июля 1873 года, лицо его внезапно приняло какое-то особенное выражение торжественности и ужаса; глаза широко раскрылись, как бы вперились в даль, – он не мог уже ни шевельнуться, ни вымолвить слова, – он, казалось, весь уже умер, но жизнь витала во взоре и на челе. Никогда так не светилось оно мыслью, как в этот миг, рассказывали потом присутствовавшие при его кончине. Вся жизнь духа, казалось, сосредоточилась в одном этом мгновении, вспыхнула разом и озарила его последней верховною мыслью… Чрез полчаса вдруг все померкло, и его не стало».

Недаром все-таки сложена пословица «что русскому здорово, то немцу смерть»! Цивилизационная разница между русским человеком и немцем на тех двух страницах, с которыми мы только что познакомились, предстает в ярком (я бы даже сказал – в невыносимо резком) свете.

Когда православный человек молится перед сном, то произносит, между другими прошениями, и такую молитву преподобного Иоанна Златоуста: «Господи, избави мя вечных мук». Но невозможно ведь представить себе большую первоначальную посмертную муку, чем эта: сознавать, что тебя догола раздели, обложили кусками льда, что чей-то праздный взгляд обшаривает твой труп, оценивает форму ляжек, выпуклость груди… Как неприятно для русского сердца это, чисто немецкое, неблагоговейное отношение к мертвому телу!.. Странная фантазия «верного слуги» показывать посетителю голый труп своего хозяина, 82-летнего старика. Странная готовность посетителя голый труп разглядывать. И восторгаться! Какой великолепный труп, прямо совершенный, получился из моего друга. Смотрел бы да и смотрел. Вы говорите, что бессмертный дух уже покинул это тело? Надо же! почти незаметно.

И целомудренное повествование Аксакова (далеко перешагнувшего в своем отчете меру отпущенного ему природой литературного таланта) о последних минутах русского поэта, перед которым распахнулись уже врата вечности, перед которым Творец видимых же всех и невидимых открыл наконец Свой торжественный и – для смертных существ – страшный мир таким, каков он есть.

На моей «золотой полке» стоят сегодня книги Тютчева, стоят книги Гете, стоит книга Эккермана. Великие книги. Необходимые. Но насколько же по-разному они родились!

Немецкие писатели, создавая свои великие книги, проливали пот, трудились, день за днем вступали в бой, – русский поэт обронил великую книгу так, как роняет яблоня созревший плод.

«У всех поэтов, – замечает Иван Сергеевич Аксаков, – рядом с непосредственным творчеством, слышится делание, обработка. У Тютчева сделанного нет ничего: все творится». Очевидная правда! Что там говорить про Гете, чья творческая деятельность, после трех-четырех первоначальных, счастливо рожденных творений, обернулась сплошной, затянувшейся лет на сорок, обработкой первоначальных интуиций, мучительным доделыванием задуманных в молодости книг… Но даже у Пушкина в больших поэмах его (кроме «Медного всадника», от первой и до последней строки своей абсолютно гениального) заметны швы между отдельными эпизодами, заметна обработка. В мире искусства один Тютчев без делания, один Тютчев без обработки, один Тютчев без пота. Один он имел право сказать о себе предельно дерзкие, но и предельно точные слова:

По высям творенья, как бог, я шагал.

Кожинов обмолвился о поэтическом творчестве Тютчева такой многозначительной фразой: «Подлинно современное словесное творчество, но творчество, имеющее дело со всей тысячелетней стихией русского слова».

Замечу, в добавление к этому справедливому тезису, что Тютчев шагал по высям творения легкой походкой, что чудовищная (тысячелетняя! тысячетонная!) смысловая нагрузка его стихов воспринимается нами вообще без усилий. А это значит одно: все усилия поэт принял на себя. И не спрашивайте у меня, как могло такое случиться с человеком, отличавшимся «непривычкой к обязательному труду» и «ленью». Ответить на ваш вопрос я не смогу.

Безболезненный, ненасильственный, мирный характер художественного творчества – фирменный знак тютчевской поэзии, родовое ее отличие. Обычный великий поэт нахлестывает по бокам взмыленного Пегаса, заставляет свою душу трудиться «и день и ночь», испытывает пресловутые «муки слова» и, отирая трудовой пот с чела, по временам восклицает: «Нам музы дорого таланты продают»! Тютчев необычный великий поэт. Изо всех сил сопротивляется он накату вдохновения, тормозит до последней возможности акт творчества и сдается только тогда, когда нет уже возможности удержать в себе вызревшее стихотворение. Где-нибудь на ходу, в извозчичьей пролетке или в зале заседаний какого-нибудь очередного бюрократического Совета, смущенный поэт сносит очередное золотое яйцо. И сбегает, даже не оглянувшись на содеянное.

Гоголь заметил в «Выбранных местах», что ранние баллады Жуковского «разнесли в первый раз греющие звуки нашей славянской породы».

На третьем чтении мы установили, что «греющие звуки нашей славянской породы» в первый раз раздались как раз у Карамзина. В твердой руке, сказали мы тогда, зажат был у Карамзина мягкий карандаш. А русский человек, каким бы свирепым медведем ни выглядел он в глазах окружающих его народов, есть все-таки человек славянский, есть человек мягкий, есть теплый и задушевный человек.

Кое-как прозвучавшие у Карамзина, славянские звуки сделались для его ученика Жуковского главной специальностью. Жуковский, по наблюдению Вигеля, «создал нам новые ощущения, новые наслаждения». Но вы понимаете, что массовый российский читатель не смог бы «наслаждаться» балладами Жуковского при их появлении, когда бы не имелось в его душе струн, готовых на эти именно звуки откликнуться!

Сам Жуковский занес в феврале 1839 года в свой дневник такую странную запись: «За обедом подле Тютчева, который опять Карамзин духом».

В самом начале первого чтения мы цитировали стихотворение Тютчева, в котором он, творя поминанье по Жуковскому и по Карамзину, сначала сетует: «Нет отклика на голос, их зовущий», – но потом восклицает: «Кому ж они не близки, не присущи»! Ясно, что голос, зовущий Жуковского и Карамзина возвратиться на русскую землю, это голос самого Тютчева, ясно, что ему самому были в высшей степени близки и «присущи» Жуковский с Карамзиным. Тютчев действительно был вполне себе «Карамзин духом», Жуковский духом!

Но те «новые ощущения», те «греющие звуки», которые Жуковский и Карамзин подарили русскому читателю, переплавились в горниле тютчевского творчества и стали достоянием общемировым. Шагая по высям творенья, Тютчев ненароком приобщил к этим областям и родовую сущность славянства.

Примечательно, что сильнейший инсульт, поразивший Тютчева 1 января 1873 года (вся левая половина тела была у него парализована), не повлиял на умственные способности поэта (Аксаков свидетельствует, что Тютчев в дни своей предсмертной болезни «истинно дивил и врачей, и посетителей блеском своего остроумия и живостью участия к отвлеченным интересам»), но полностью лишил его поэтического дара. «Позыв к стихотворчеству, – пишет Аксаков, – сказывался в нем безпрестанно; он часто твердил стихи про себя, часто принимался за диктовку, но не замечал, что стихам недоставало то меры, то рифмы, что они выходили каким-то неясным поэтическим бредом. Он как бы потерял музыкальный слух…»

Примечательно также, что в Тютчеве, одновременно с утратой поэтического дара, проснулась «небывалая прежде забота о своем авторском <…> значении. Но она проявлялась так скромно и как бы стыдливо, что нельзя было видеть ее без какого-то грустного умиления». «Ему не хотелось совсем безследно исчезнуть из мира», – подытоживает свои печальные наблюдения Аксаков.

Что тут скажешь? Мы увидели на живом и ярком примере, что поэтический дар не связан напрямую ни с умом автора, ни с его остроумием, ни с его волей. Это какая-то уникальная способность (смахивающая отдаленно на абсолютный музыкальный слух, но несравненно более редкая), это какая-то тонкая настройка душевных струн – настолько специальная, что человек, как мы только что увидели, может полностью эту способность утратить – и не заметить своей утраты.

В общем, мы не знаем, что такое поэтический дар. Одно ясно: поэтический дар – это дар. Кто-то его иногда, в исключительных случаях человеку дарит. Кто и зачем? Ответа на эти важные вопросы мы не имеем.

Итак, мы прочли две лучшие книги о Тютчеве, какими располагает на сегодняшний день русская культура, нашли в них массу интересных фактов, тонких наблюдений, смелых гипотез, но, как мы и предположили заранее, в тайну тютчевского творчества проникнуть не смогли. По-другому наше предприятие и не могло закончиться. Кто мы – и кто Тютчев.

Есть правда еще одна знаменитая книга, которую можно с натяжкой назвать книгой о Тютчеве. Автор означенной третьей книги не пытается исследовать тот тип гениальности, который был Тютчеву присущ, а прямо ее показывает, изображает тютчевскую гениальность пластически. Книга, о которой я говорю, написана Достоевским и называется она «Подросток». Вы эту книгу знаете.

Я не хочу сказать, что Достоевский, создавая образ Версилова, вспоминал свои встречи с Тютчевым и вообще размышлял специально о Тютчеве. Я хорошо понимаю, что Версилов слишком многим от Тютчева отличается – он и не служит так успешно, как служил Тютчев (достигший худо-бедно генеральского чина на своей статской службе), он не играет в высшем свете той выдающейся роли, которая назначена была Тютчеву; он и стихов не пишет. К тому же Версилов, по замыслу своего создателя, принадлежит к «хищному» человеческому типу; Версилов может быть опасен; он несравненно злее кроткого, принципиально миролюбивого Тютчева. И он младше – поэтому он смог набраться таких влияний и веяний (в первую очередь влияния «лондонского», герценовского), которые отскочили от мудрого Тютчева так, как отскакивает горох от стенки.

И все-таки Версилов – это Тютчев. Достоевский не случайно же заявляет в эпилоге «Подростка», что Версилов «истинный поэт и любит Россию».

В своем романе Достоевский решает исключительно сложную и исключительно важную задачу – задачу о высшем культурном типе, который должен в обновляющейся России появиться. Вот в этой смутной России 1873-го года – России пореформенной, сдвинувшейся с места и поплывшей в неизвестность, – где тот руль, который задаст правильное направление, где тот якорь, который сможет в нужную минуту спасти от крушения страну и народ?

В «Подростке» много тяжелых и страшных сцен. Это реальность российского 1873 года, в которую помещены герои романа. И эта реальность, если смотреть объективно на вещи, – одна сплошная деградация государства, ставшая прямым результатом «великих реформ». И конечно же Версилов – дворянин пореформенный, конечно же, различные оттенки и черты деградации проступают в его характере слишком явно…. И вот перед нашими глазами выстраивается стройная такая картина без единого светлого пятна на ней. Деградирует Россия, деградирует ее дворянство, деградирует высший представитель российского дворянства в пореформенной реальности – Версилов… Вся эта масса бессмысленно дрейфует по океану мировой истории, нечувствительно приближаясь к айсбергу, столкновение с которым отправит ее наконец на дно, как то и случилось с нашей страной в феврале 1917 года. Разве не это хотел показать в своем пророческом романе Достоевский?

Разумеется, Достоевский хотел показать в своем пророческом романе вещь прямо противоположную. Мысль Достоевского ясна и прозрачна, как солнечный луч. Ни одно государство в мире не может существовать без верхнего слоя, без настоящей элиты. Пусть себе реальная Россия в 1873 году уже тонет и пускает пузыри. Пусть себе реальное дворянство в России деградирует. Старая Россия утонет – будет новая Россия, потому что в мире необходимо должна быть Россия. Необходимо должно быть русское дворянство, и где-то оно уже существует – идеальное, по Достоевскому, «русское дворянство как дух, как мир известных, из рода в род завещаемых и свято сберегаемых преданий!» И где-то существует, несомненно, настоящий русский дворянин – хранитель «чести, света, науки и высшей идеи».

Огненная мысль Достоевского есть мысль о дворянстве будущего – о том дворянстве, к которому причислен будет, например, крестьянин Макар Иванович Долгорукий, – о таком дворянстве, мимо которого ничто дельное, ничто вечное, ничто настоящее в России не проскочит.

Роман Достоевского «Подросток» так построен, что будущее и настоящее в нем видим мы воспаленными глазами подростка Аркадия. И вот, сколько ни мотается наш подросток по стихиям мира, снова и снова возвращается он мыслью к отцу. Но ведь и стоит отец-Версилов того, чтобы снова и снова к нему возвращаться. Кто другой объяснит подростку, какая идея является подлинно высшей, какая идея только кажется таковой?..

Версилов узловой человек, которого именно что нельзя объехать. В которого мы, случись нам попасть на правильную дорогу в жизни, непременно и необходимо упремся.

Грехи Версилова, недостатки Версилова велики и многообразны. Но без Версилова, повторяю, не обойтись. Как ни сладко мечтать о «новом дворянстве», как ни лестно к нему принадлежать, но вас просто не пустят в эти великолепные области без санкции Версилова. Потому что узловой человек стоит на узеньком переходном мостике, связывающем прошлое и будущее, потому что этот человек, лицом обращенный в будущее, несет на своих плечах чудовищную смысловую нагрузку (тысячетонную, тысячелетнюю) дворянской культуры прошлого.

Заговорив о грехах Версилова, мы начали потихоньку отходить от романа «Подросток» и возвращаться к Федору Ивановичу Тютчеву. Потому что грехи Версилова и грехи Тютчева – грехи в общем-то однотипные. Вот когда Версилов любит двух женщин одновременно и в полную силу (но любит как-то по-разному), – совершенно он поступает по-тютчевски! И когда Версилов всерьез начинает говеть, а на третий день вдруг замечает какое-то неблагополучие в церковной жизни, какое-то неблагоообразие «в наружности священника, в обстановке», и произносит с тихой улыбкой: «Друзья мои, я очень люблю Бога, но – я к этому не способен», то ничего более «тютчевского», чем эти слова, и представить себе нельзя! Как и Тютчев, Версилов – «бабий пророк», то есть такой специальный человек, которого слушаются одни только женщины и подростки – слушаются те, в ком душа не уснула еще. Наконец присущее в равной степени Тютчеву и Версилову сверхъестественное личное обаяние, под которым должен же таиться какой-то важный метафизический корень…

Ладно. Закончим на этом интересном месте наш разговор о Версилове и возвратимся – увы, в последний раз – к Тютчеву, который уж никак не меньше Версилова был «истинный поэт и любил Россию».

И скажем несколько слов о тех самых грехах Федора Ивановича, которыми он с Версиловым сходен.

Каким-то предельно страшным, предельно замогильным холодом веяло на меня всегда от следующих слов Тютчева, обращенных к верной жене его Эрнестине:

«Что же произошло в глубине твоего сердца, что ты стала сомневаться во мне, что перестала понимать, перестала чувствовать, что ты для меня – всë, и что сравнительно с тобою все остальное – ничто?»

Вот понимаете, ничего подлее этих высокопарных слов нельзя себе представить. Потому что Эрнестина Федоровна не только что «в глубине своего сердца», но и на самой утлой его поверхности знает совершенно точно, что муж ее в эти именно дни (июль 1851 года) крестит в Москве дочь, прижитую от Денисьевой.

Известно, что Эрнестина Федоровна «ни разу за все четырнадцать лет (т. е. за годы тютчево-денисьевской связи. – Н. К.) не обнаружила, что знает о любви Тютчева к другой». Все эти годы она прилежно предлагала своему бесконечно обожаемому мужу развестись с нею, она готова была принять на себя вину в будущем бракоразводном процессе… Но и Тютчев тоже ведь был не дурак. Отказываться от такого сокровища, какое в лице Эрнестины Федоровны подарил ему Бог, он не собирался.

В российском литературоведении установился с давних пор странноватый такой «денисьевский» дискурс. Денисьева то, Денисьева это… Но легко в самом-то деле понять, кто выше, кто лучше, и кто, простите за банальное выражение, интереснее – благородная ли Эрнестина, ставшая адресатом не менее семисот писем Тютчева (свои письма к мужу, которых было уж наверное не меньше, она сожгла после его кончины, о них мы ничего не знаем; но, скажем, Вяземский, более двадцати лет интенсивно переписывавшийся с Эрнестиной Федоровной, высоко оценивал ее эпистолярный дар), воспитавшая его замечательных дочерей (при этом дочери Тютчева от покойницы Элеоноры, переписываясь между собой, иначе как «мамой» добрую Эрнестину Федоровну не называли), принявшая Православие, выучившая русский язык, чтобы читать стихи Тютчева в подлиннике, истеричная ли Лëля, «в грош не ставившая стихов» Федора Ивановича, швырнувшая в него однажды многокилограммовую бронзовую собаку на малахитовой подставке и, к общей нашей радости, промахнувшаяся, а впрочем – разрушившая печь в той квартире, которую Тютчев для нее снимал.

Предельно точные слова Тютчева, обращенные к Елене Александровне:

Толпа вошла, толпа вломилась

В святилище души твоей,

И ты невольно устыдилась

И тайн и жертв, доступных ей, —

ясно показывают всю меру несчастья, которое наших «образцовых любовников» постигло. Ужас положения Денисьевой заключается вовсе не в том, в чем полагает ужас ее положения отечественное литературоведение. «От нее отвернулся отец». Подумаешь, отец. Мы же не знаем точно, насколько Денисьева, воспитанная теткой, знакома была вообще со своим биологическим отцом. Зато мы знаем, что Тютчев, пустив в ход все связи, которые у него имелись, смог обеспечить Денисьевой довольно сносное положение в социуме. Великая княгиня Елена относилась к Денисьевой с большой симпатией; Денисьева, в качестве признанной подруги Федора Ивановича, присутствовала при его встречах с такими серьезными людьми, как Катков или Делянов, и эти знаменитые государственные мужи спокойно у себя Денисьеву принимали. В ближайшем окружении Тютчева имелись люди, встречавшие с распростертыми объятиями Денисьеву (семейство Сушковой, родной сестры Федора Ивановича). Дочь поэта Дарья, случайно столкнувшись в обществе с Денисьевой, хорошо ей знакомой еще по Смольному институту, так написала об этом событии сестре Екатерине: «Очаровательно то, что мы обе сделали вид, будто мы лучшие в мире подруги».

В общем, в многоукладном российском обществе того времени никто Елену Александровну особенно не травил, никто особенно не обличал, – кроме, может быть, собственной ее совести. Настоящий ужас положения, в которое угодили Тютчев с Денисьевой, в том только и заключается, что они 14 лет портили жизнь Эрнестине Федоровне, что они эту бедную «Нестерле», которая ничего плохого им не сделала, мучили 14 лет подряд. Вы воскликнете: но они же и сами мучились! А я отвечу: еще бы они не мучились. Ведь это когда еще было произнесено: «Жалок тот, в ком совесть нечиста».

Только не подумайте, что я вот сейчас «осудил» Тютчева и Денисьеву. Я говорил не о чужих грехах (каковыми, поверьте на слово, никогда в жизни не интересовался). Я говорил о великой поэзии, которая с предельной ясностью показывает правду – показывает, в настоящем случае, как страшно разрушает человеческую жизнь грех:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

Опасная вещь – эта последняя (если бы последняя!) любовь великого нашего поэта. Вся эта прославленная страсть, ставшая для юной смолянки Денисьевой «судьбы ужасным приговором», наполнившая ее душу «злой болью ожесточенья», превратившая милую девушку в квалифицированную истеричку… Особенно грустно сознавать, что праздная и наглая толпа, вломившаяся в святилище денисьевской души, не обнаружила там для себя ничего нового или неожиданного. Все эти «тайны» и «жертвы» оказались абсолютно ей по плечу.

Об этом-то свидетельствует Тютчев, и истина свидетельство его.

Кожинов, пересказывая слишком обычную, слишком человеческую историю отношений Тютчева и Денисьевой, не столько старается найти для героя своей книги моральные оправдания, сколько надеется отыскать в его действиях глубинный смысл, какой-то важный метафизический корень. Это умный подход, единственно глубокий. Это правильный метод.

Кожинов полагает, в частности, что Тютчев был такой уникальный человек, который, полюбив однажды, не мог уже разлюбить. (Вот полюбил он в юности Амалию, потом полюбил Элеонору, Эрнестину, Елену… Так и любил их всех до конца. Цельный человек!) Кожинов вспоминает также известное письмо Федора Ивановича к дочери Дарье, в котором бедный отец кается в том, что, «может быть, передал по наследству» Дарье Федоровне это свое «ужасное свойство, не имеющее названия, нарушающее всякое равновесие в жизни, эту жажду любви…»

«Смог полюбить, не смог разлюбить». «Жажда любви». Звучит красиво… Но метафизика – раз уж мы занялись изучением ее корней, – она не то чтобы сложнее или тоньше подобных рассуждений, согревающих душу. Она, зараза, специальнее. Она суше. И она точнее.

Любому человеку (будь то великий Тютчев, будь то импозантный Кожинов, будь то незначительный я) приходится каждодневно выбирать между различными земными вещами, – по-настоящему настоящими, по-настоящему нам желанными, – но именно такими вещами, которых одновременно выбрать нельзя. Которые вместе не живут. Которые, будучи принуждены нами к противоестественному сожительству, превращаются в прах и тлен – портятся.

Мы говорили на пятом чтении о человеческой свободе, которая начинается и заканчивается в минуту выбора той или иной «несвободы», той или иной цели, той или иной системы жизненных ценностей. В этом выборе человеческая свобода реализуется, им она исчерпывается.

Неспособность выбора, охота смертная пользоваться всеми высшими (пусть и абсолютно несовместимыми друг с другом) дарами жизни, желание одновременно достигнуть всех целей, какие только существуют в мире, – тяжелый грех, от которого Церковь рекомендует нам воздерживаться.

Конечно, несбыточна кожиновская надежда отыскать в любодеяниях Федора Ивановича какую-то правду. Какая в грехе правда? Но кожиновская попытка разглядеть за грехами Тютчева высокую человеческую трагедию – заслуживает, безусловно, самого горячего одобрения.

Человек самый лучший, самый добрый непрестанно грешит – и не потому, что ему нравится грешить, а потому что наша человеческая природа в основе своей повреждена. «Веси бо, Владычице моя Богородице, яко отнюд имам в ненависти злая моя дела, и всею мыслию люблю закон Бога моего; но не вем, Госпоже Пречистая, откуду яже ненавижду, та и люблю, а благая преступаю». Или, выражая ту же мысль убогим современным языком: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вместе с тем в каждодневных падениях наших нет никакой фатальной неизбежности. Всегда может быть по-другому. Любое наше падение может не повториться больше. И хотя мы постоянно падаем лицом в грязь, но мы каждый раз падаем лицом в грязь по-новому, и мы падаем лицом в грязь – не всегда.

В том пышном списке прекрасных женщин, которых Тютчев до самой смерти своей «не мог разлюбить», стоит наверху имя прекрасной графини Амалии фон Ленхерфельд, внебрачной дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III и, соответственно, сводной сестры русской императрицы Александры Федоровны. Первая любовь Тютчева в мюнхенской его жизни. Точно известно, что Тютчев в начале 1825 года собирался драться из-за нее на дуэли; тютчевское начальство отправило поэта от греха подальше в отпуск на родину; за время этого отпуска семнадцатилетняя Амалия выскочила замуж за сослуживца Тютчева по русской дипломатической службе барона Александра Сергеевича Крюденера. Выйдя замуж за другого, – более зрелого, более «нормального» и, скажем прямо, более подходящего на роль супруга одной из обворожительнейших женщин своего века, – она осталась добрым товарищем Тютчеву на всем протяжении его жизни.

Вы понимаете, к чему я веду? Вот удержались от греха эти два молодые человека, которых, конечно же, неудержимо друг к другу тянуло, – и мы упиваемся теперь двумя серафическими стихотворениями Тютчева, разделенными бездной из 35-ти лет: «Я помню время золотое…» и «Я встретил вас – и все былое…». Без этих-то именно стихотворений русскому человеку тошнее было бы жить. В них-то отрадно отсутствует злая боль ожесточенья, составляющая главную особенность «денисьевского цикла».

И, к слову сказать, Дарья Федоровна Тютчева, унаследовавшая от отца фамильную «жажду любви», не поспешила же эту жажду торопливо утолить с кем попало; никакого такого «Денисьева» себе не завела. Умерла в девичестве…

Беда Тютчева в неспособности отказаться от одной настоящей ценности (умная и добрая, всë понимающая черноглазая Эрнестина Федоровна) в пользу другой и по-другому настоящей ценности (юная смолянка Елена Александровна, наигрывающая на арфе).

Но в этой-то неспособности и состоит суть романтизма. А романтизм, позвольте вам заметить, не пустячок какой-нибудь. Романтизм – один из двух-трех главных мировых художественных стилей, каковые до самого даже недавнего времени (грубо говоря – до Голливуда) делали злосчастное человечество культурным человечеством, удерживали его на плаву.

Мы вспоминали уже не раз авторитетное суждение Кожинова о творчестве Достоевского как о «высшем и полнейшем выражении мирового романтизма вообще». Но ведь то, что Достоевский глубже других выражал и изображал, Тютчев полнее всех воплощал! Тютчев – это какая-то живая икона романтизма, это какой-то идеальный символ мирового романтизма вообще!

А. Ф. Лосев, размышляя в своей «Диалектике художественной формы» об извечной борьбе классического и романтического начал в глубинах человеческого духа, приходит к следующим важным выводам: «Классицизм есть “актуальная бесконечность” <…> Романтизм есть потенциальная бесконечность, которая в существе своем беспокойно-неопределенна и не имеет границ; это, если хотите, дурная бесконечность <…>. Романтизм <…> пытается разрешить неразрешимую задачу – быть универсальной идеей, оставаясь в то же время в сфере человеческого субъекта и индивидуальности. Равным образом <…> романтизм никогда не может решить и другой – также неразрешимой, ибо ложной, – задачи – пробиться в вечность, оставаясь в текучем потоке времени. Тут надо чем-то пожертвовать, а романтизм не хочет жертвовать ни временными радостями и печалями, ни вечным и бесконечным блаженством».

«Всякий романтизм гностичен, – замечает Лосев, – а гностицизм как для правоверного эллина Плотина есть пессимизм и атеизм, так и для христианского епископа Иринея Лионского – “лжеименный разум” и разврат».

Если вам показалось, что Алексей Федорович Лосев вот только что сейчас у вас на глазах «осудил» романтизм и «вознес до небес» классицизм, то вам это показалось.

Классицизм и романтизм суть извечные начала (конечно, не единственные), присутствующие в духе каждого человека. Если романтизм всегда «остается в сфере человеческого субъекта и индивидуальности», то в этом ведь и заключается одно из важных его преимуществ перед классицизмом, который всë стремится преодолеть «слишком человеческое» в человеке – и в результате становится по временам (как то случалось, например, в Советской России) вполне бесчеловечным художественным стилем. По-настоящему хорошо то, что романтизм «не хочет жертвовать вечным и бесконечным блаженством» (от какового прямо отрекается убогое и бессильное современное искусство) и стремится «пробиться в вечность». Замечательно, что истинный романтик не может довольствоваться малым, не может довольствоваться частью того целого, которое, несомненно, где-то неподалеку от нас всецело существует!

По-настоящему ужасно то, что истинный романтик в реальности не может довольствоваться ничем. И (оборотная сторона медали) ни отчего не может отказаться.

У настоящего романтика всë по-настоящему. Его жизнь – жизнь Иксиона, привязанного к огненному, вечно вращающемуся колесу. Такая жизнь выглядит со стороны яркой. Но она мучительна. Если у вас есть по этому поводу какие-то сомнения – перечтите «денисьевский цикл».

Примечательно, что Вадиму Валериановичу Кожинову мало было написать о Тютчеве хорошую книгу. Он еще открыл в истории русской поэзии так называемую «тютчевскую плеяду» и страшно со своим открытием носился. Ему это казалось важным: доказать, что в русской поэзии XIX века после общепризнанной «пушкинской плеяды» поэтов появилась плеяда поэтов «тютчевская».

Правду сказать, и сама-то «пушкинская плеяда» – чисто технический термин, которым удобно пользоваться в целях экономии времени, но который начисто лишен сколько-нибудь внятного содержания. Это только метафора, счастливо изобретенная Баратынским в 1834 году. «Звездой разрозненной плеяды» назвал он в тот год Вяземского – и это понравилось, это запомнилось. Это прижилось.

Вдвойне примечательно, что Кожинов, громоздя вслед общепринятому техническому термину новый технический термин, вынужден был при этом вконец метафору Баратынского разрушить. Первоначальная, первозванная звезда пушкинской плеяды (т. е. Вяземский) превратилась под пером Кожинова в одну из двух-трех главных звезд плеяды тютчевской.

Действительно важным был тот, обозначившийся на рубеже 30-40-х годов XIX века, переход русской культуры «от ренессансного духа и стиля к духу и стилю барокко», о каковом переходе Кожинов первым у нас заговорил (на девятом чтении мы это его кардинальное научное открытие подробно рассматривали). Затем Кожинову показалось (я не утверждаю, я предполагаю), что массовый читатель вовеки не разберется в кардинальном открытии, если это открытие не означить двумя ярлыками, двумя яркими метафорами: «пушкинская плеяда» и «тютчевская плеяда». Переход от первой ко второй, по утверждению Кожинова, и был «в общетипологическом смысле» переходом от ренессанса к барокко.

Был так был. В общетипологическом так в общетипологическом. Плеяда так плеяда.

Одно из центральных мест в «тютчевской плеяде» Кожинова занимает странный поэт, в творчестве которого «образы Тютчева <…> мелькали» задолго до Тютчева. Поэт этот был намного Тютчева старше (что там юнец Тютчев! странный поэт этот был старше и самого Жуковского), но в конце 40-х годов дружески с Тютчевым перекликался, а в конечном счете – пережил и Жуковского, и Тютчева. Поэт этот писал профессиональные, заслуживающие самого серьезного внимания стихи на протяжении шестидесяти с лишним лет.

Вот о нем, о Федоре Николаевиче Глинке, и уместно будет сказать здесь несколько слов.

Действительно странный поэт, очень необычный.

Хилый, малорослый дворянский отпрыск, единодушно приговоренный врачами к смерти, но проживший в итоге 93 года.

Блестящий гвардейский офицер, бывший долгие годы адъютантом Милорадовича, правой его рукой. Герой войны 1812 года.

Человек, в 1820 году заслонивший Пушкина от надвигавшейся волны монаршьего гнева, фактически – спасший Пушкина для России.

Декабрист без Сибири (существует красивая легенда о том что Милорадович, смертельно раненый на Сенатской площади, успел испросить у Николая Павловича прощение для своего адъютанта).

На протяжении 1820–1830-х годов Глинка – достаточно известный поэт, хотя оценка его дарований и в эти годы, наиболее благополучные для его поэтической репутации, резко колеблется. Он и «Аристид», он и «может быть, самый оригинальный <…> изо всех наших поэтов», он и «Ижица в поэтах» (ижица, если помните, последняя буква настоящего русского алфавита). Все три отзыва принадлежат одному человеку – Пушкину. Объяснить их нетрудно. «Аристид» и «великодушный гражданин» – благодарность Глинке за 1820 год. «Самый оригинальный из поэтов» – живая реакция Пушкина на действительно замечательную поэму «Карелия», напечатанную в Петербурге в 1830 году. «Ижица в поэтах» и «Кутейкин» относятся к духовной поэзии Глинки, которой он усердно занимался и которую с начала 1820-х годов обильно публиковал. На представительный сборник духовной поэзии Глинки, вышедший из печати в 1826 году под названием «Опыты священной поэзии», Вяземский тогда же откликнулся известной эпиграммой:

Друзья, не станем слишком строго

Творенья Глинковы судить.

Стихи он пишет ради Бога,

Его безбожно не хвалить!

В 40-е, 50-е, 60-е, 70-е годы XIX века поэт Глинка полностью забыт и в общественном сознании не существует. Хотя пишет по-прежнему много и по временам пишет очень хорошо.

В наши дни поэт Федор Николаевич Глинка – общепризнанная, но малая величина. Конечно, все знают написанные на его стихи романсы «Не слышно шуму городского…» и «Вот мчится тройка удалая…». Сохраняется и специфический краеведческий интерес к поэзии Глинки: в Москве охотнее вспоминают «Город чудный, город древний…», в Петрозаводске – «Карелию». Но и только.

Православные издатели часто вставляют стихи Глинки в издаваемые ими сборники духовной поэзии. Делают они это по недомыслию. Глинка не православный поэт.

По-видимому, он имел реальный мистический опыт, – но такой именно мистический опыт, которого Православная Церковь советует нам всячески остерегаться.

На четвертом чтении мы вспоминали веское суждение Флоровского: «Жуковский был и остался навсегда (в своих лирических медитациях) именно западным человеком, западным мечтателем, немецким пиетистом».

Глинка такой же точно немецкий пиетист, как и Жуковский, но он в придачу еще и масон, еще он сумел вляпаться во второй половине жизни в «увлечение спиритизмом».

Православный пиетист Жуковский, уже полуживой, почти ослепший, всë истязал себя сочинением поэмы «Странствующий жид» – в ней он уповал оставить потомству свою «лучшую лебединую песню».

Глинка угробил лучшие годы жизни на сочинение поэмы «Таинственная капля».

Обе поэмы берут за основу апокрифы, созданные в средневековой Западной Европе и вполне чуждые религиозному опыту русского народа. По одному этому, в поэмах много нелепостей, бросающихся в глаза. Но я бы не назвал их поэзию слабой. По-своему это очень сильная поэзия. Просто она больная.

Лично для меня поэт Глинка интереснее в тех случаях, когда он свой мистический опыт от меня скрывает. Среди «светских» его стихотворений нетрудно найти настоящие перлы лирической русской поэзии.

Чем плохи такие, например, стихи:

От страха, от страха

Сгорела рубаха,

Как моль над огнем,

На теле моем!

……………..

А дом мне – ловушка:

Под сонным подушка

Вертится, горит,

«Идут!» – говорит…

………………………..

А было же время,

Не прыгала в темя,

Ни в пятки душа,

Хоть жил без гроша.

И песни певались…

И как любовались

Соседки гурьбой

Моей холостьбой.

Они написаны задолго до Некрасова, эти стихи, но насколько же они лучше некрасовских! Тот все снаружи наблюдал за народной жизнью – и «сопереживал». Стихи Глинки написаны изнутри.

А рядом в книге такие стихи (они посвящены как раз Тютчеву) – мощные, загадочные. Совсем другие!

Как странно ныне видеть зрящему

Дела людей:

Дались мы в рабство настоящему

Душою всей!

………………………………………….

А между тем под нами роются

В изгибах нор,

И за стеной у нас уж строются:

Стучит топор!..

Очевидно, что оба эти стихотворения – они замечательные.

Трудность в том, что невозможно понять, как мог один человек два таких абсолютно разноплановых стихотворения сочинить. Трудно нащупать общий центр, из которого они вышли.

И не потому нельзя понять, не потому нельзя нащупать, что это очень сложно в принципе.

Просто нет материала для анализа, для размышлений.

Издан у нас этот поэт позорно скудно. В советской (и постсоветской) издательской практике всë творчество Глинки после 1830 года – одно сплошное «белое пятно».

Когда-нибудь наши ученые спохватятся, переиздадут и откомментируют трехтомник Глинки, вышедший при его жизни в 1872 году (мне лично недоступный), добавят к нему том-другой извлеченных из архивов стихотворений… Будет славно!

Тогда-то мы и сможем к разговору о Глинке возвратиться.

А пока что сворачиваем разговор о Глинке и о «тютчевской плеяде».

Правду сказать, я завел этот разговор (добавивший в общем-то лишние две-три страницы к моему и без того безмерно разросшемуся труду) только потому, что Глинка, наряду с Карамзиным и Жуковским, был несомненным предшественником Тютчева в русской поэзии. Четвертого предшественника у Тютчева не наблюдается.

Сознаю с грустью, что сегодняшнее чтение мое большинством читателей будет понято и истолковано превратно. Люди, как то и случается обычно с людьми, острее воспримут «негативную» часть информации, которую я на них сегодня вывалил, и подумают, например, так: «Ага! Главное я уловил: Тютчев написал подлое письмо, а Глинка написал превосходные стихотворения». Или, чуть по-другому: «Тютчев изменял Элеоноре с Эрнестиной, потом изменял Эрнестине с Еленой, а Глинка не только никому не изменял, но и Пушкина спас!» Что-нибудь в этом роде… Соответственно, кому-то из читателей покажется, что я непозволительно «унизил» и «втоптал в грязь» Тютчева, кому-то, наоборот, покажется, что я Тютчева справедливо «окоротил» и «поставил на место». Вся эта путаница, всë это смешение великого с малым, всë это веселие мути, несомненно, нас (меня и моих читателей) постигнут. От этой отравы противоядия нет.

И только усиленное внимание к самому понятию культурной ценности может нам помочь. Полезно будет снова обратиться к точным цифрам, которыми я начал манипулировать на 9 чтении. Помните мою шкалу культурных ценностей? Тогда я присудил Тютчеву 1000 баллов. Это условность. 1000 баллов – наш с вами потолок, за который Тютчев легко улетел. А где он там летает, какая ему там реальная цена – десятки тысяч баллов, сотни тысяч? – мы не знаем. Жуковский и Карамзин – полновесные 400 баллов. Глинке я присудил бы 47 баллов. Крупная величина!

Но нужно ясно понимать: не будь Глинки, у Тютчева был бы другой (и лучший, может быть) предшественник. Тютчев бог, а настоящий Бог, «всюду сущий и единый», есть, как известно, «человек жестокий». Он «жнет, где не сеял, и собирает там, где не рассыпал».

Присутствие таких людей, как Тютчев, на нашей планете, в нашей жизни случается крайне редко; каждое такое посещение нужно рассматривать с предельным вниманием, с крайней серьезностью. Без воли Бога тайной такие посещения не случаются.

Вот мы и закончили разговор о Тютчеве.

Этот поэт смог достигнуть в искусстве абсолютной высоты.

И до него такие люди были (началась-то вся история с Гомера), хотя их было немного. И родившиеся чуть позже него Гоголь с Достоевским сумели на ту же высоту вскарабкаться.

Но каждое новое восхождение дается труднее. Старые пути в искусстве исчерпаны, старые пути заказаны. Нужен новый путь. Или, чуть перефразируя Адамовича, аэроплан должен взлететь с большим грузом. Каждый раз. Учти все прежние достижения и добавь свои. Шутка!

Тютчев есть высшее выражение западноевропейской культуры в высшей точке ее развития. В этом его отличие от Пушкина, Гоголя, Достоевского, свернувших более или менее на новый путь, открывших для мира новую магистраль. Тютчев именно что завершает искусство Запада по магистральной линии его развития. Достигает высшей точки на этом пути.

И совершенно забавно то, что именно Тютчева на Западе не знают.

Лучшие умы западноевропейского человества последние 150 лет усердно читают в чудовищных переводах Достоевского и Толстого (замечу в скобках, что мало-мальски аутентичные, дословные переводы романов Достоевского и Толстого на англо-американский язык только в последнее десятилетие начали наконец появляться). Лучшие западноевропейские умы (Т. Манн, к примеру) имели представление о том, что Достоевский и Толстой признавали своим великим учителем некоего Пушкина, который и сам, стало быть, не мог быть особенно плох… Лучшие умы Запада начинают по временам (здесь я с удовольствием отмечаю имя Ницше, о Гоголе знавшего, упоминавшего его имя в своих книгах) с испугом принюхиваться к тому Гоголю, которого им чудовищные по своей чудовищности переводы из Гоголя на основные западноевропейские языки могут предложить.

Но Тютчева на Западе просто не знают.

Что можно об этом неоспоримом (сколько бы ни пытался Кожинов его оспорить) факте сказать?

Я бы сказал просто. Кто-то сегодня не знает Тютчева? Тем хуже для него.

Вы помните, может быть, те работы Владимира Францевича Эрна, которыми он откликнулся на начавшуюся в 1914 году мировую бойню? Доклад «От Канта к Круппу», сборник статей «Меч и крест», две лекции под общим названием «Время славянофильствует»?.. Можете и не помнить, потому что самозваная культурная элита современной России их не одобряет и потому всячески их замалчивает.

По мне эти статьи юноши, одаренного свыше и с высоты смотревшего на жизнь, умиравшего в пору их написания от неизлечимой болезни почек, однако успевшего откликнуться философски на то всемирно-историческое событие, которое случилось к общей нашей беде в августе 1914 года, останутся навсегда важным и отрадным явлением в таинственном, древнем мире русского слова.

Эрн умер в апреле 1917 года – избавившись тем самым от страшной судьбы, уготованной его ровесникам, его товарищам по общему делу Аскольдову и Флоренскому.

Не стану пересказывать Эрна. Статьи его, хоть они и замолчаны, – переизданы массовым тиражом в 1991 году и общедоступны.

Конечно, в статьях этих, написанных молодым человеком, много молодого и зеленого. С высоты нашего сегодняшнего горького опыта заметно очень хорошо, что некоторые его ожидания не сбылись, оценки – не подтвердились.

Но основная интуиция Эрна, выразившаяся уже в первых его работах, заслуживает самого пристального нашего внимания. За обычными, казалось бы, рассуждениями о Ratio и Логосе как о двух познавательных началах, принципиально враждебных друг другу, проступает неожиданно способность выявить эту вражду в окружающей нас действительности, выставить на всеобщее обозрение корень этой вражды, руками его ощупать… «Логизм» христианского Востока и «рационализм» постхристианского Запада осмысляются Эрном как два начала не просто враждебных, «но взаимоисключающих, не могущих в конечном итоге сосуществовать <…> это конфликт, который <…> не может быть разрешен иначе как военным столкновением» (цитирую статью Ю. Шеррер, предпосланную сборнику 1991 года).

Приведу, в добавление к этим неожиданным, острым, но опять-таки общим рассуждениям, вполне конкретный отрывок из статьи Эрна «Что такое форсировка?», напечатанной в самом начале 1915 года. Как вы увидите, в ней исследуются духовные корни начавшегося военного столкновения.

«В немецкой культуре XIX века мы замечаем ускорение любопытного сальеризма. Когда живой поток творчества иссякает и начинает бить в соседних странах, Германия в нервическом возбуждении не хочет признать совершившегося факта, не хочет благоговейно склониться перед явлением гения в чужом народе. Снедаемая отсутствием высшего бескорыстия, она напрягается из всех сил, чтобы создавать суррогаты гениальности, шумом “работы” заглушить духовное превосходство других наций, и, если можно, убить в них их высшее, что возникло в них по Божьему дару, своими машинными, методологическими, вымученными созданиями. Так повторяется в мировых масштабах пушкинская история Моцарта и Сальери. <…> Гауптманом заслоняются от Достоевского, а ничтожным Зудерманом – от Толстого и Чехова».

Принципиально важны и следующие наблюдения Эрна: «Баратынский, восхищаясь Гете, оставался самостоятельным поэтом. Жуковский, даже переводя Шиллера, сообщил ему особую русскую мелодичность. Хомяков жадно глотал “логику” Гегеля и в то же время философствовал глубоко по-русски. Какая-то нотка шиллеровского пафоса вошла навеки в душу Достоевского – русского из русских, – и кто же уследит судьбу этого маленького внушения в море его творческих идей и созданий?»

То есть высочайшая «духовная культура Германии XVIII столетия и самого начала XIX столетия» свободно проникала в Россию и ничему в ней не мешала. Пока превосходство в светской культуре оставалось за Германией, русские люди с любовью сообщались с германской культурой, охотно перенимали те ее стороны, которые находили отклик в нашем духовном строе. Учились у соседей и сами культурно возрастали. Когда же культурное превосходство перешло к России, немцы сначала «заслонились Гауптманом», а потом пошли на Россию войной.

Можно написать десятки книг, развивающих и уточняющих (в чем-то и опровергающих) указанную схему. Но у нас нет времени на это.

В главном схема верна. Запад по-прежнему успешно «заслоняется от Достоевского», но заслоняется уже не Гауптманом (который был неплохой в своем роде художник) и даже не Зудерманом (который был просто слабый художник), но Бобом Диланом и Дэном Брауном, которые вообще никакие не художники.

(Только не начинайте восклицать – не начинайте напоминать мне про настоящий культ Достоевского, который присутствовал на Западе в первой половине прошлого века. Во-первых, «было да прошло». Во-вторых, «во мне, а не в писаниях Монтеня содержится все, что я в них вычитываю». Запад вычитывал в Достоевском не того Достоевского, которого мы знаем и который неотъемлемо русской духовной культуре принадлежит. Запад вычитывал в Достоевском то, что способен был понять и вместить: себя самого. Давно замечено, что высший уровень, который доступен западному интеллектуалу в постижении Достоевского, есть «уровень Ипполита». Вот в этом истеричном и злобном юноше, присутствующем на втором плане романа «Идиот», наилучшие западные художники с восторгом обретают свое второе «Я». И когда очередной такой художник, очередной нобелевский лауреат, – Камю какой-нибудь или Андре Жид – важно сообщает, что «учился у Достоевского», нужно ясно понимать, чему он на самом деле учился у Достоевского. Учился пережевывать Ипполита.)

Странное дело! Вот мы читаем у себя в Смоленске или в Чите стихи Тютчева, в которых выражена с нечеловеческой силой скорбь человека, утратившего навсегда любимое человеческое существо. Стихи человека, у которого все кости разбиты:

О, этот Юг, о, эта Ницца!..

О, как их блеск меня тревожит!

Жизнь, как подстреленная птица,

Подняться хочет – и не может…

Нет ни полета, ни размаху —

Висят поломанные крылья,

И вся она, прижавшись к праху,

Дрожит от боли и бессилья… —

а в Ницце этих стихов не знают.

Между тем любой автономный культурный мир, в котором не знают Тютчева, есть некультурный мир, глубоко провинциальный. Народы, которые Тютчева не знают, суть первобытные народы. Город, в котором не слыхали про Тютчева, есть город захолустный. Вот эти сегодняшние Лондон, Париж, – такое захолустье! Вы только подумайте, там не читают Пушкина! Там Тютчева не знают!..

Есть ли у них возможность выйти из обидного захолустного состояния? Да нет, наверное. Самый простой совет: подражайте Эрнестине Федоровне, учите русский язык. Читайте Тютчева в оригинале. Конечно, этот совет невыполним. Русский язык, в отличие от чудного «языка международного общения», – трудный для изучения язык. Все эти склонения, падежи, флексии… Одна фонетика чего стоит! Подумайте только: общечеловеческий Джон Баптист звучит на русском языке как Иоанн Креститель! Да и не поймет ничего в Тютчеве среднестатистический западный обыватель, даже если и овладеет каким-то чудом нашим языком. То, что получилось однажды у Эрнестины Федоровны, у массового западного читателя не получится никогда.

Есть другой путь – по нему шли до недавнего времени все культурные народы, как Восточные так и Западные. Вот если бы Запад озаботился однажды пересадкой Тютчева на свою культурную почву, делая лишь то, что возможно в таких случаях сделать, а именно: стучаться в дверь, за которой скрыт от иноязычного читателя Тютчев. Стучать и не отходить. Нужно переводить то, что можно перевести: тютчевскую прозу (французам и переводить не надо эту прозу, написанную по-французски), нужно переводить лучшую прозу о Тютчеве, созданную в России (как-то ее адаптируя, сокращая, приспосабливая к туземной традиции), нужно пытаться перевести и то, что перевести нельзя, стимулируя материально своих поэтов, мало-мальски знакомых с русской культурой и с русским языком, нужно заказывать им новые и новые переводы из Тютчева – нужно пропагандировать Тютчева на Западе. Вследствие такой пропаганды, несомненно, отыщутся на Западе люди, которые глубоко Тютчевым заинтересуются, которые сумеют повторить путь Эрнестины Федоровны. А уже через их посредничество, Тютчев перестанет быть для Запада чужаком, частично на западную культурную почву переселится. О большем в подобных случаях и мечтать нельзя.

Разумеется, и этот путь для Запада закрыт. Запад вполне доволен своим нравственным и культурным состоянием и расширять границы своей культурной песочницы за счет Восточных территорий не собирается. Массового потребителя культуры на Западе вполне устраивает Голливуд. Немногочисленные же знатоки культуры на Западе будут и дальше бродить в своих трех соснах (Пруст, Кафка, Джойс), искренне полагая, что выше и гуще этого леса, этой прямо-таки чащи в истории мировой культуры не было ничего.

Посему коллективный Запад будет и дальше делать то, что в 1914 году делала в одиночку Германия: будет стремится «заглушить духовное превосходство» русских «и, если можно, убить в них их высшее, что возникло в них по Божьему дару, своими машинными, методологическими, вымученными созданиями». Хорошо бы и самих русских всех поубивать, но это непросто, это уж – как получится. А вот заслониться от воздействия русской духовной культуры – это нетрудно. Эту задачу коллективный Запад всегда сумеет решить.

2017

Чтение 13

Расстаемся с жестоким царствованием Николая Павловича и переходим к царствованию его гуманного сына: к «эпохе великих реформ».

Хотя до конца расстаться с царствованием Николая I у нас не получится. Все лучшие пореформенные поэты, о которых мы будем вспоминать на ближайших двух чтениях, воспитаны николаевской эпохой, все они (кроме Случевского) приобрели известность в царствование Николая I.

Тема сегодняшнего чтения – памятная всем со школьной скамьи тема о противостоянии жрецов «чистого искусства» и боевиков «революционной демократии».

Майков, Полонский и Фет против Некрасова, В. Курочкина и Д. Минаева. Боткин, Дружинин и Анненков против Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Андрей Болконский против Евгения Базарова.

Важная черта противостояния заключалась в той непримиримости, с которой относились друг к другу враждующие стороны. В абсолютно мирной стране, где дни «не были уплотнены и загружены», но «катились медлительно и вольно», все жители которой были еще недавно (в 1812 году, в 1854 году) один человек, – образовались вдруг два военных лагеря, обтянутых колючей проволокой, окруженных противотанковыми рвами… Перебежчиков из одного лагеря в другой в 50-70-е годы XIX века совсем не наблюдалось, и пленных в ту войну не брали.

О «великих реформах» принято думать, что они были спасительны для России и что единственный их недостаток – некоторая запоздалость. Чуть раньше бы…

Между тем, как мы только что заметили, прямым результатом реформ стал, выражаясь современным языком, «раскол в элитах». Раскол в литературе, раскол в обществе… Сегодня нет необходимости объяснять, насколько такие расколы опасны. Первая русская революция (1905-го года) чудом не началась на сорок лет раньше.

Впрочем, о спасительности «великих реформ» (для экономики там или для внешней политики) можно еще спорить. Но нельзя сомневаться в том, что реформы эти произвели в сфере русского духа крупные разрушения и необратимые изменения.

Достоевский в 1873 году дает им такую оценку: «Мрачные нравственные стороны прежнего порядка – эгоизм, цинизм, рабство, разъединение, про-дажничество – не только не отошли с уничтожением крепостного быта, но как бы усилились, развились и умножились; тогда как из хороших нравственных сторон прежнего быта, которые все же были, почти ничего не осталось».

Вспомним, как старик дворовый, подобранный поэтом Майковым в чистом поле летом 1861 года (то есть уже бывший дворовый), характеризует начавшуюся вольную жизнь простыми словами: «Один разврат» (замечательное во многих отношениях стихотворение «Поля»). Вспомним чеховского Фирса, отозвавшегося о великом переломе 1861 года еще проще и еще короче: «Несчастье».

«Старик у дверей гроба не будет лгать». Можно сомневаться в объективности оценок, которые только что прозвучали. Можно долго говорить о том, что безымянный герой майковского стихотворения и чеховский Фирс были всего-навсего лакеи, развращенные крепостническими порядками, а Достоевский был политкаторжанин, чей талант (изначально простой и добрый) сделался под воздействием деспотического строя и репрессий «жестоким талантом». Невозможно сомневаться в том, что великий перелом 1861 года отнял у многих людей смысл жизни, сделал их глубоко несчастными. И весь трагизм ситуации заключается в том, что под колесо «великих реформ» попали как раз лучшие люди дореформенной поры – те, кто верил в высшую целесообразность прежних порядков, те, кто воплощал в себе «хорошие нравственные стороны прежнего быта».

Ну вот представьте себе пушкинского Савельича, которому объявили, что он напрасно жил, опекая Петрушу Гринева, что теперь ему предстоит от своей рабской привязанности освободиться и начать крутиться и подвигаться в плане индивидуального предпринимательства… Как отреагирует на эти директивы (спущенные с самого верха) Савельич? Ну, он согнется под тяжестью надвинувшегося на него несчастья – неожиданного, ничем не заслуженного. И очень скоро умрет.

И только теперь начинает по-настоящему раскрываться тема «прогресса», едва затронутая нами в конце предыдущего чтения. Вот по-другому, как через перешагиванье через трупы чистосердечных Савельичей и Фирсов, застрявших в прежней эпохе, «прогресс» не осуществляется в принципе.

Колесо истории совершает очередной оборот; приходит к власти новая правда. Подонки, никакой правдой не интересующиеся, но ищущие материальной выгоды, охотно присягают новой правде, легко под ее требования подстраиваются. Люди, удерживавшие на своих плечах всю тяжесть прежней правды, умирают в отчаянии.

Другое дело, что в новой парадигме, в новой правде рождаются свои Савельичи, подставляющие спины и плечи под новую тяжесть, удерживающие землю от разрушения. Но когда-нибудь племя Савельичей переведется. Племя прогрессивных подонков не иссякнет никогда.

Кратчайшая формула совершившегося в 1861 году перелома: «Нехотя отменяем милых Савельичей, чтобы никогда больше не было брутальных Салтычих». Так, но Савельичей в дореформенной России было множество, а одну-единственную Салтычиху, появившуюся в России в середине XVIII столетия, верховная власть назвала чудовищем и посадила на цепь.

В современной России Савельичи наблюдаются редко, а разнообразные Чикатилы плодятся и множатся год от года.

Когда Георгий Иванов, медленно умиравший в захолустной французской богадельне, вдруг заговорил с сердечным умилением про золотую осень крепостного права, то он вспоминал, несомненно, те «хорошие нравственные стороны прежнего быта», из которых родились Суворов и Крылов, Нахимов и Даль, Лобачевский и Пирогов, Василий Перовский и Тотлебен, Маша Миронова и Татьяна Ларина. Новый, пореформенный быт ничего близко похожего (в нравственном смысле) произвести не смог.

Прошу понять меня правильно. Я не желаю возвращения крепостного быта. И не потому, что считаю крепостной быт чем-то плохим, а потому, что возвращение крепостного быта в современной России невозможно в принципе.

Есть идеальное крепостное право, уходящее корнями в тысячелетнюю русскую историю, опирающееся всеми своими крепкими лапами на Божью правду. В этой системе – все крепостные, все закрепощены Богу.

В этой системе крестьянин заботится о своих посадках, боярин заботится о своем крестьянине. Священник молится за крестьянина, боярина и царя. Царь связывает всех.

Спасение твоей души зависит от того, насколько честно ты (родись ты крестьянином, родись ты боярином, родись ты священником, родись ты царем) относишься к своим священным обязанностям. Верный своему долгу крестьянин пойдет в рай, дурной царь попадет в ад. Тут все начистоту.

(Притом же крепостное право в России не было никогда системой непроницаемой, наподобие системы индийских каст. Социальные лифты работали. Люди, родившиеся крепостными, могли достигнуть на социальной лестнице высочайших степеней. Вспомним Воронихина, Кипренского, Щепкина, Погодина, Никитенко, Н. Ф. Павлова… Аполлон Григорьев, первый кандидат Московского университета, один из образованнейших людей своего времени, был внуком крепостного кучера.)

И есть реальное крепостное право, которое в России образца 1861 года не имело уже полного оправдания, полного освящения. Дело тут не в «тоталитаризме», не в «несправедливости» данной системы. Любая политическая система несовершенна. Дело в том, что высота идеального, настоящего крепостного права к 1861 году оказалась значительной части народонаселения Российской империи не по плечу.

И в первую очередь дворяне, соблазнившись правами, дарованными им Указом о вольности, начали от прямых своих обязанностей отлынивать. Все эти светлые умы вольтеровской эпохи вычитали в творениях своего кумира главное: возможно, никакого такого Бога и нет. А если даже Он существует, то Ему нет дела до сегодняшней человеческой возни. Он выполнил Свою задачу: сотворил мир, завел пружину – и опочил. Земные порядки на Земле устанавливаем теперь мы – просвещенные люди.

В подобной системе взглядов отношение помещика к крепостному перестает, естественно, быть отношением честным, обязанности помещика перестают быть священными – они просто перестают существовать. Ясно же, что отвечать перед Богом за своих крестьян помещику не придется.

Отсюда и происходили те безобразные социальные явления, которые в предреформенной России по временам наблюдались.

Вот когда помещик устремлялся в Париж, дабы наблюдать воочию канкан, – высшее на тот момент достижение западной цивилизации, – то ему требовались деньги. Бесплатно тебе не покажут канкан! Деньги давала помещику деревня, но давала слабо и плохо. Отсюда рождается идея эффективного приказчика – специалиста, способного выжать из крестьян побольше денег. Лучшими специалистами в этой парадигме становились инородцы и иноверцы (поляки, прибалтийские немцы) – люди, которые смотрели на русского крестьянина, как на животное, которым не было русского крестьянина жаль. Люди, которые способны были и в самый день Светлого Христова Воскресения гнать людей на работы.

Вспомним смятенный рассказ Достоевского о случайной (в вагоне поезда) встрече с русским помещиком означенного типа. Господин «с золотушным красным носом и с больными ногами» не только что твердо верил в свое интеллектуальное превосходство над крестьянами, подвластными ему, – он еще «совершенно добросовестно считал себя физически, телом, выше и прекраснее мужика»!

Понятно, что из Евангелия подобного мирочувствия не вычитаешь. Тут именно что Вольтер, – но Вольтер дифференцированный. Первая или даже вторая производная от первоначального наивного Вольтера.

И понятна гневная реакция царя, восставшего против этого зла, разрубившего царским топором цепь великую, связывавшую отдельных русских крестьян с их отдельными красноносыми господами.

Другое дело, что зло, против которого восстал молодой царь, превосходно сохранилось и даже, в созданных им новых институтах власти, крупно расплодилось. А добро, которое в прежнем укладе имелось (и которого, в чисто количественном отношении, было намного больше, чем зла), навсегда исчезло. Но мы не станем осуждать царя-освободителя. Он хотел сделать «как лучше». А православные люди, (слышавшие не раз в Пасхальную ночь Слово огласительное святителя Иоанна Златоуста) знают совершенно точно: «Бог и намерения целует».

Гоголь в «Выбранных местах…» (написанных незадолго до отмены крепостного права) пытается донести до читателя несколько наиважнейших истин. Во-первых, если помещики и крепостные в России будут на высоте своего призвания (останутся, грубо говоря, на уровне 1613 года), то такую Россию никто не одолеет, ничто не остановит! Во-вторых, Гоголь ясно понимает, что в современном мире, в котором «дьявол выступил уже без маски в мир», помещики и крепостные едва ли останутся на высоте своего призвания.

Стало быть, Россию одолеют, Россию остановят? Надежды для нее нет?

Гоголь увидел надежду в том, что по временам в России, явно на посторонний взгляд погибающей (как то было, например, в июле 1812 года), начинают вдруг происходить такие странные явления, когда «всякие ссоры, ненависти, вражды – все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия – один человек».

Примечательно, что Достоевский, в провальном для русской национальной жизни 1880 году, обмолвился вдруг словами, почти дословно повторяющими Гоголя (о котором Достоевский, сочиняя текст для очередного выпуска «Дневника писателя», точно не вспоминал): «Наша нищая неурядная земля, кроме высшего слоя своего, вся сплошь как один человек».

Вот вечный залог нашего национального спасения.

Не стану вспоминать времена, когда вся Россия становилась сплошь как один человек (1612, 1812, 1854, 1914, 1941), просто потому, что я в эти годы не жил.

Но я хорошо помню день, наступивший в самом конце казавшейся тогда бесконечной ельцинской ночи, – день, когда цивилизованный мир напал на Сербию.

Вот не было в тот мартовский день в России человека, который бы неоднозначно отнесся к начавшейся «гуманитарной акции». Все люди, которых я в тот день встретил (а их были сотни), одинаково горевали, одинаково видели в случившемся свое личное несчастье. Моя дочь Маша, живое, милое и утонченное существо, притом же человек принципиально мирный, в этот именно день, соединясь с другими студентами Мухинского училища, азартно пуляла в окна американского консульства помидоры и яйца. От Соляного переулка (на котором выстроил Мухинское училище барон Штиглиц) до Фурштадской улицы (где угнездилось с давних пор американское консульство в Петербурге) бежать с помидорами и яйцами совсем недалеко, – вот и опустело в черный день 24 марта привилегированное и, в принципе, космополитичное Мухинское училище.

И пусть на следующий день многие отрезвившиеся «россияне» начали качать головами и произносить слова, всецело относящиеся к области обывательского здравого смысла: «Выше головы не прыгнешь», «Тоже и Сербия, может быть, не во всем права», «Лишь бы не было войны» и т. п. То есть, уже 25 марта обнаружилось в России множество людей, воспринявших вчерашнее воодушевление как опьянение, как наваждение…

Но сегодняшнее похмелье – вещь, по определению, вторичная. Его реальность – простое указание на то обстоятельство, что вчерашний хмель был силён.

И день 24 марта 1999 года навсегда остался для меня напоминанием о том, что слова о народе, пасомом и хранимом Богом, что слова о духе народном – не пустые слова.

Теперь мы должны будем перенестись в отвратительную эпоху 60-х годов ХIХ века – в ту именно эпоху, когда впервые возникла в России «революционная ситуация».

Никто ведь не задумывается у нас о том, почему эта любопытная ситуация вообще могла возникнуть – именно в ту пору, именно на нашей тихой родине.

Вот были в России чудовищной застой, крепостное право, николаевский режим, жестокая война, с которой обрушился в 1854 году на Россию цивилизованный мир и т. д. – и близко не было никакой революционной ситуации. Было народное единство.

Вот вступила Россия на путь исправления («великие реформы») – и сразу же революционная ситуация в ней возникла.

Исчерпывающее объяснение этому кажущемуся странным факту дал давным-давно Розанов: «Революции происходят не тогда, когда народу тяжело, Тогда он молится. А когда он переходит “в облегчение”. В “в облегчении” он преобразуется из человека в свинью, и тогда “бьет посуду”, “гадит хлев”, “зажигает дом”. Это революция».

Вот собственно и настоящая тема нашего сегодняшнего чтения: разговор о свиньях, которые, придя в цензурное облегчение, принялись с азартом «поджигать дом» и «гадить», разговор о людях, которые с оторопью наблюдали за происходящим, которые всë пытались втолковать свиньям, что они нехорошо как-то поступают, не по-человечески…

Предупреждаю сразу, что я не собираюсь указанную эпоху (одну из двух-трех наиболее позорных эпох в истории нашего отечества) смаковать, подробно описывать. Не стану я вспоминать и о тех позорных культурно-исторических событиях, которыми указанная эпоха была отмечена и о которых я мимоходом упоминал на предыдущих чтениях: «полемика» Чернышевского с Юркевичем, свежий взгляд юноши Добролюбова и юноши Писарева на поэзию Пушкина, систематическая травля, которой подверглись в пореформенной России Случевский и Лесков, упоительные статьи Ткачева, убойные сатиры Минаева, направленные против главных романов Толстого… И прочее, и прочее.

Наша тема – поэзия. И мы будем сегодня, как не раз уже делали раньше, разбирать поочередно крупнейших поэтов эпохи «великих реформ». А уже из судеб этих людей, которые пройдут перед нашими глазами, объективная картина позорной эпохи как-нибудь сама собой нарисуется.

Начнем с Майкова.

Вот прекрасный поэт – стильный, опрятный (не случайно мы вспомнили о нем на десятом чтении, когда заговорили про Каролину Павлову). Вот человек ясный и твердый.

Культура Майкова – наследственная культура. Сам Нил Сорский (который назван был «Сорским» по месту своего монашеского подвига, а родился-то как раз в боярской семье Майковых) – предок нашего поэта.

Дедушка Аполлона Майкова был директором Императорских театров, да и вся семья будущего поэта попала сегодня поголовно в Энциклопедический словарь. Мать-писательница, отец – академик живописи, три брата – критик Валериан (о котором мы не раз на этих чтениях вспоминали), прозаик Владимир, филолог Леонид, ставший в царствование Александра III вице-президентом Академии наук…

Рыться во всем этом культурном многообразии и многоцветье мы не станем, чтобы нам не заблудиться в нем, чтобы не подвесить к и без того безмерно разросшемуся труду лишнюю сотню страниц.

Выделим в великолепном шествии, внезапно нашему взору представшему (живая картина, на которой люди одной фамилии на протяжении четырех столетий передают от отца к сыну факел высочайшей духовной культуры), только одну, переломную, точку.

Дело в том, что отец нашего поэта первоначально из факельного шествия выпал, к культуре никакого отношения не имел, а был обыкновенный гвардейский офицер, который, как то и положено офицеру, маршировал сам и учил маршировать солдат. Когда в Бородинском сражении узкая французская пуля пронзила ногу Николая Аполлоновича, он выехал для излечения в ярославское имение своего отца – и вот там его впервые прошибло… Живопись! Ничем другим он не может, он не хочет и он не должен заниматься.

Но вы понимаете, как не просто попасть в художники взрослому человеку, обремененному службой, не имеющему даже и начатков специального образования. Человеку, у которого есть вот голое призвание, а больше ничего нет. Нет и не предвидится.

Завязывается многолетняя борьба, знакомая более или менее каждому человеку (Н. П. Ильин определяет ее, вслед за Павлом Бакуниным, как борьбу между «назначением» и «судьбой»), о всех перипетиях которой нет необходимости здесь распространяться. Мы знаем, что Николай Аполлонович Майков вышел из борьбы победителем, исправил свою судьбу. Но необходимо указать на то обстоятельство, что важную – неоценимую! – помощь в борьбе оказал Майкову русский царь Николай I. Как-то он сразу поверил в талант молодого художника и всячески его поддерживал, ободрял, продвигал, давал заказы…

Рассказал же я вам эту историю потому, что вмешательство царя в судьбу художника Н. А. Майкова естественным образом перетекло и во вмешательство царя в судьбу старшего сына художника, во многом тоже ставшем определяющим.

Будущий поэт мечтает о карьере живописца и усердно занимается живописью под присмотром отца; параллельно – учится на юридическом факультете Петербургского университета, попутно приобретает вкус к литературным занятиям (в первую очередь, под влиянием младшего брата Валериана, но и другие влияния имели место: одним из домашних учителей Аполлона Майкова был молодой Гончаров). К моменту выхода из университета становится понятно, что прогрессирующая близорукость не позволит Майкову стать живописцем.

В эту-то таинственную минуту юной жизни, когда будущее затягивается мглой и чаши весов колеблются, совершается то «определяющее» вмешательство Николая I в судьбу Майкова, о котором я говорил выше.

Посетив мастерскую Н. А. Майкова, Николай Павлович обращает внимание на ученическую картину сына художника «Распятие» и говорит, что ему хотелось бы ее приобрести. Ваша цена?

Двадцатилетний Аполлон отказывается от платы.

Когда, годом спустя, выходит из печати детская книжка стихотворений Аполлона Майкова, царь, по предоставлении ему этой книжки министром Народного просвещения графом С. С Уваровым, награждает Майкова крупной денежной суммой и дает ему длительный отпуск для поездки за границу.

В Италии и рождается поэт Майков. Конечно, его итальянские стихи вторичны (Майков ни на минуту не забывает про Гете с его «Римскими элегиями»; учитывается Майковым, несомненно, и становящееся модным в ту пору творчество Г. Гейне). Но они замечательны. В русскую литературу приходит, по позднему отзыву Фета, «несомненно трудолюбивый, широко образованный и искусный русский писатель».

Существует стойкое (и, наверно, правильное) мнение о поэзии Майкова как о поэзии несостоявшегося живописца. Если художник Н. А. Майков имел среди современников славу превосходного колориста, то сын его сделался в поэзии колористом – человеком описывающим, человеком раскрашивающим… Впрочем, Иннокентий Анненский в статье, посвященной поэзии Майкова, заявил, что эта поэзия еще «ближе к скульптуре, чем к <…> живописи».

К скульптуре или к живописи ближе поэзия Майкова – вопрос по-своему любопытный. Но, при любом решении вопроса, окажется, что поэзия Майкова чуть отдалена именно что от поэзии.

Фет, признавая безоговорочно право Майкова на одно из верховных мест в русской поэзии второй половины ХIХ века («надо быть дубиной, чтобы не различать поэтического содержания Тютчева, Майкова, Полонского и Фета», писал он за три года до смерти), тем не менее сравнил однажды поэзию Майкова с «великолепным оптовым магазином», где имеются «всевозможные материалы и приспособления», но где «не найдешь той бархатной наливки, какою подчас угостит русская хозяйка». Позднюю поэму Майкова «Брингильда» (переложение фрагмента «Младшей Эдды») Фет признавал самым лучшим, «самым стройным из произведений Майкова в том смысле, что эпическое течение не нарушено в нем искусственной вставкою солодкового корня…»

Но «Брингильда» – произведение для Майкова не слишком типичное; сам поэт сознавал, что «в этом роде у меня еще ничего не было писано. Новая форма! новое содержание!..» Что же касается несравненно более характерного для Майкова произведения «Стрелецкое сказание о царевне Софье Алексеевне», то Фет отозвался о нем однажды с беспримерной резкостью: «Это не поэзия, а провонявшие портянки бессрочноотпускного солдата из евреев».

В. П. Боткин в двух письмах, адресованных как раз Фету, дает более спокойную, более объективную, но по сути дела сходную с фетовской (несравненно более поздней) характеристику майковской поэзии.

Прочитав в Риме в ноябре 1857 года стихотворение Майкова «Гейне», Боткин так отзывается о прочитанном: «У Майкова, как почти всегда, мелькнет где-то, в кармане, поэтическая мысль – и завязнет в риторстве. Редко, очень редко удается ему вынесть ее невредимою на чистый воздух». Во втором письме, отправленном из Лондона в августе 1858 года, Боткин сообщает Фету о своем недолгом интересе к американскому поэту Лонгфелло. «Я надеялся от него какой-нибудь оригинальности, но потом, вчитавшись в него, был совсем разочарован им». «Поэтический полет его похож на полет вороны, – поясняет Боткин. – В сущности он не более как слабое эхо поэтов Германии и Англии. Только стих его хорош, и мне кажется, что звучность рифм и посредственность содержания всего более и способствовали ему сделаться популярным поэтом Англии. Притом человек он начитанный и образованный, но ко всему этому ничего не принес своего, индивидуального, как опера Верди, в которой то и дело кланяешься старым знакомым – и никак не разглядишь собственной души автора, его собственной физиономии». «Из наших он всего более подходит к Майкову», – заканчивает свои наблюдения Василий Петрович.

Кому-то приведенные здесь меткие высказывания покажутся совершенно убийственными, ставящими крест на поэтической репутации Майкова. Но это не так. Верди и Лонгфелло – неплохая компания для молодого художника, каким был в 1858 году Майков.

Просто не нужно никогда сравнивать Майкова с Пушкиным, Баратынским, Тютчевым, Лермонтовым, Фетом, Блоком – не нужно сравнивать Майкова с людьми, которые сделались поэтами по определению Божьему, которые родились поэтами. Сравнение с любым поэтом попроще Майков выдерживает с легкостью.

Конечно, взглянув на Майкова с определенной точки зрения, ясно видишь, что он был какой-то прямолинейный поэт. Что он постоянно стремился разжевать свою поэтическую мысль до небывалой ясности и полноты – убивая тем самым поэтическое наполнение, поэтический импульс своей (обычно глубокой) мысли.

Но поэт Майков далеко не преодоленная бездарность. Человек Майков – это даровитость прежде всего, это по преимуществу даровитость. Но даровитость, не связанная с поэзией непосредственно, – ограниченная близорукостью даровитость живописца.

Добавлю, что не в одной только живописи был талантлив юноша Майков, прошедший многосложный гимназический курс за три года, проявивший в ходе вступительных экзаменов на юрфак Петербургского университета (1837 год), неожиданно для себя самого, «поразительные математические способности», вышедший из его стен в середине 1841 года первым кандидатом..

Оказавшись перед необходимостью выбирать дело жизни, несостоявшийся живописец, математик и юрист выбирает поэзию. Выбор неудивительный! Поэзия в начале 40-х годов оставалась еще в центре общественного внимания, общественного признания. Ожидание «нового Лермонтова» было в тогдашнем обществе достаточно напряженным, достаточно общим.

Но о сделавшем столь неудивительный выбор Майкове необходимо сказать два важных, два уточняющих слова.

Во-первых, он сохранял верность сделанному им однажды выбору на протяжении пятидесяти с лишним лет – сохранял и в ту затянувшуюся на два-три десятилетия пору, когда занятия поэзией признаны были всенародно занятиями пустыми (поэтом можешь ты не быть), когда демократические «Астарты и Ваалы»» начали впрямую на поэтов охотиться, начали просто поэтов отстреливать!

Во-вторых, поэт Майков понял удивительно рано, что «Муза – строгая богиня», что Муза «не может быть ни игрушкой, ни кухаркой», что Муза «не должна вас кормить». Это восхитительно! Мы помним, как сам Пушкин уповал на денежную составляющую своей литературной деятельности, помним, как он надеялся начать зарабатывать литературой 80 000 рублей в год… Мы помним постоянную угрюмую озабоченность Достоевского (кормившегося от своего пера) тем обстоятельством, что Тургенев и Гончаров получают вдвое большую плату за печатный лист, чем получает он… И, на этом фоне, простое открытие Майкова: Муза не должна вас кормить, – было и есть открытием настоящим.

Размышляя о том очевидном факте, что поэт, как и любой человек, должен же кормиться от чего-то, Майков приходит к следующему капитальному выводу: «Для этого (т. е. для заработка. – Н. К.) найдите какое-нибудь занятие, службу – самое лучшее, а с поэзией должно обращаться бережно».

Потому-то поэт Майков всю жизнь тянул на своих щуплых плечах лямку государственной службы. Переменив несколько мест, он попал наконец в Петербургский комитет иностранной цензуры – и на должности цензора утвердился. То была трудная служба (достаточно сказать, что младший цензор, в каковой должности пребывал долгие годы Майков, обязан был за неделю прочитать две иностранные книги – и дать о них отзыв), но Майков «полюбил службу, особенно когда в 1858 году по его совету председателем комитета назначили Тютчева, а в 1860 году секретарем стал Полонский».

После смерти Тютчева Майков сам становится председателем комитета (с чином действительного статского советника); однажды он говорит: «Мне ничего более не надо; я и умереть хочу, как и Тютчев, в дорогом моему сердцу комитете». Это сбылось.

Поэзия Майкова, отрешенная от необходимости нравиться издателям и их клиентам, есть вольная и принципиально доброкачественная поэзия.

«Искусственная вставка солодкового корня», которой Майков испортил целый ряд своих произведений (искренне надеясь сделать их еще лучше), отсутствует во многих других его произведениях, которых поэт не смог или не захотел улучшить, которые остались так себе стихотворениями, стихотворениями просто, – просто превосходными стихотворениями.

Классические «Ласточки» («Мой сад с каждым днем увядает…), вечно милые коротенькие стихотворения «Весна! Выставляется первая рама…» и «Весна» другая («Голубенький, чистый// Подснежник-цветок!..», с детства нам всем полюбившиеся; стихотворение «Дорог мне перед иконой…», приводившее в восторг самого Достоевского. А есть еще лирическое стихотворение «Под дождем», – из коротеньких, – которое вы, конечно, знаете, но которое я не откажу себе в удовольствии переписать:

Помнишь, мы не ждали ни дождя, ни грома,

Вдруг застал нас ливень далеко от дома;

Мы спешили скрыться под мохнатой елью…

Не было конца тут страху и веселью!

Дождик лил сквозь солнце, и под елью мшистой

Мы стояли точно в клетке золотистой;

По земле вокруг нас точно жемчуг прыгал;

Капли дождевые, скатываясь с игол,

Падали, блистая, на твою головку

Или с плеч катились прямо под снуровку…

Ну прелесть же! Простая, неповторимая, священная прелесть. Какая верность в каждой детали! Как чувствуется в описаниях строгий взгляд живописца! И какая по всей картине разлита свежесть, какая нега!.. Удивительно точно запечатлел Майков эти все пресловутые юные грезы любви.

Стихотворение «Под дождем», как и другие стихотворения Майкова, упомянутые чуть выше, кажутся мне с давних пор идеальным пластическим выражением того трудноуловимого понятия, каковым является вообще русскость. То есть, когда я начинаю помышлять о собственной русскости не по паспорту только (здесь она несомненна), не только по факту духовного самоопределения (имевшему тоже место), но вот по ощущениям, присущим именно русскому человеку, вот по этим «русским пупырышкам на коже», в чем-то все же отличным от пупырышек на коже у любого другого народа земли, то, повторюсь, в пяти вышеуказанных стихотворениях Майкова я нахожу то, что нужно. Та же природа меня окружала (и так же примерно воспринималась мною), те же события со мной происходили, те же капли, блистая, падали на голову девушки, с которой я пережидал грозу под елью Царскосельского парка.

Восхитительный бытовой русизм Майкова сполна проявился и в элегии «Рыбная ловля», каковую страстный рыбак Майков посвятил всем русским «людям, понимающим дело» и в первую очередь – С. Т. Аксакову, автору прославленных «Записок об уженье рыбы». Сам я не рыбак и дела этого не понимаю, но «Рыбную ловлю» перечитываю по временам с большим удовольствием!

Вообще много прекрасного (надежно-прекрасного, твердо-прекрасного) обнаружит человек, заглянувший в четыре тома предреволюционного Полного собрания сочинений Майкова (после 1917 года сочинения Майкова ни разу не были изданы полностью).

Но Майков не только бытовой русист. Со времени пребывания в Италии, он увлеченно и продуктивно работает над произведениями, написанными в антологическом роде. Бесподобный «Претор» остается на этом пути заметной вехой… И сколько бы ни нравились мне сочинения Майкова, отмеченные духом бытового русизма, все ж таки я полностью согласен с мнением Мережковского: «Несомненно лучшее произведение Майкова – лирическая драма “Три смерти”».

«Три смерти» – тоже антология, – но антология необычная. «Это что-то небывалое в новейшей поэзии нашей», – пишет чуткий Плетнев Якову Гроту в сентябре 1851 года.

С одной стороны, Майков, создавая свою драму, двигался, как принято сегодня выражаться, в мейнстриме. Вся Европа в ту пору (после раскопок Помпеи) бредила античностью и стремилась войти художнически в ее мир, пластически его изобразить. Высшей точкой на этом пути остается роман Флобера «Саламбо», низшей – «Камо грядеши?» Г. Сенкевича.

С другой стороны, драма Майкова, слаженная из одного куска, вылившаяся из юного и свежего авторского сердца, вышедшая из молодой, но умной авторской головы, – нравится мне больше, чем роман Флобера. Возможно, я пристрастен. Но я искренен. Мне эта вещь Майкова представляется восхитительной.

Перескажу, за недостатком времени, один только эпизод майковской драмы. Канву ее вы помните. Исторические поэт Лукан и философ Сенека, а также неисторический (выдуманный Майковым) эпикуреец Люций приговорены Нероном к смерти как люди, причастные к заговору Пизона. Посланный от императора центурион присматривает за тремя гнилыми интеллигентами: до полуночи они должны покончить с собой; духу от них на священной земле Рима не должно остаться к полуночи.

Эпизод, которым я хочу с вами поделиться, относится к Лукану. Майков писал, комментируя свою драму, что «Лукан – молодой человек, избалованный счастьем, увлекающийся минутой. Спасти жизнь – его главная цель. Оттого такая непоследовательность в его мыслях: то он стращает возмутить Рим, то рвется у ног Нерона испросить прощение. Геройский конец женщины вдохновляет его – и он умирает героем».

Лукан мальчик, конечно, но этот избалованный счастьем мальчик успел написать «Фарсалию», долговечную вещь, которой так долго, так многотрудно и так неубедительно подражал знаменитый Петрарка, которая и в наши дни кое-где переиздается и кое-кем читается… «Спасти жизнь» для поэта Лукана значит – спасти десяток будущих творений, более зрелых, чем «Фарсалия». В этом его главная цель.

В дом, где томятся осужденные, проникает один из учеников Сенеки, имеющий при себе два женских платья. В них Лукан и Сенека смогут улизнуть. Первая реакция молодого поэта: «Я говорил, что не умру!» Сенека говорит на это своему племяннику: «Беги, Лукан! Мне с сединою// Нейдет уж бегать от врагов».

Начинаются словопрения, в ходе которых ученик Сенеки сообщает осужденным последнюю городскую новость:

…Я через форум проходил.

С каким-то диким удивленьем

Народ носилки окружил.

В носилках труп Эпихариды…

(Под видом праздников Киприды

Пизон друзей сбирал к ней в дом.)

Вчера она, под колесом,

В жестоких муках, не винилась

И никого не предала!..

Трещали кости, кровь текла…

В носилках петлю изловчилась

Связать платком – и удавилась…

«Эпихарида?» – переспрашивает Лукан, совсем было собравшийся бежать в женском платье от гнева Нерона.

«Да, она, – ответствует простоватый ученик, – Душа безумных сатурналий!»

В комнате настает тишина, тишина начинает звенеть, в этой тишине звучит голос Лукана:

И ты хотел, чтоб мы бежали!

Великолепно! Лукан произносит еще по инерции несколько потрясенных слов («И смерть в руках ее была// Для целой половины Рима – //И никого не предала!!»), вызванных тем, невероятным все же для классического Рима обстоятельством, что «в рабынь вселился дух Катонов», но решение в нем уже созрело:

Нет, нет! Клянусь, меня не станут

Геройством женщин упрекать!

Последних римлян в нас помянут!

Ну, Рим! тебе волчица – мать

Была! Я верю… В сказке древней

Есть правда… Ликтор! Я готов…

Я здесь чужой в гнилой харчевне

Убийц наемных и воров!

Смерть тяжела лишь для рабов!

Нам – в ней триумф.

Марк Анней Лукан, как и герой великолепных «Строф на смерть отца», написанных доном Хорхе Манрике через полторы тысячи лет после смерти Лукана, соглашается умереть.

В малом эпизоде майковской драмы точно выражено то трудноуловимое движение души, которое преподобный Паисий Святогорец, один из обаятельнейших святых нашего времени, называл «любочестием».

Есть зависть, мерзкое греховное чувство, которое любому из нас знакомо, любому из нас понятно, и есть мало знакомое нам любочестие. По наружности – та же зависть. Как их отличить?

В первом случае мы имеем простейшую формулу: «Почему он, а не я?» Почему он богат, а я нет? Почему он знатен, а я нет? Почему он чист, а я нет?.. Приводят эти вопросы, эти тягостные раздумья к очевидному результату:

завистник начинает ненавидеть другого человека – более знатного, более богатого, более добродетельного. Готов ему напакостить. И, буде такая возможность появится, – напакостит с наслаждением, напакостит с чувством высшей справедливости, напакостит именно что с намерением ее (т. е. высшую справедливость) восстановить. «Хочу, чтоб он больше не красовался передо мною. Хочу, чтобы он был, как я».

Во втором случае формула та же да и вопросы те же. Но результат противоположный. Чужая талантливость, чужая святость вызывают в благородном человеке чувство острой неприязни к собственной бездарности, к собственной нечистоте. Это мучительное чувство; оно не проходит, оно нарастает, оно ищет выхода – и находит выход в простом, но важном решении: «Хочу быть, как он. Должен быть, как он. Могу быть, как он».

На наших чтениях мы неоднократно вспоминали стихотворение Языкова «Гений», в котором частный вопрос, каковым является вопрос о становлении поэтического таланта, поставлен в правильное отношение к более общей теме, которая только на сегодняшнем чтении получила правильное название, – к теме любочестия:

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познаëт,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полет;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес…

Впрочем, Платон задолго до Языкова исчерпал эту тему в своем «Федре»: душа узнает родственное ей по природе (среди божественных вещей), и тогда она теплеет, оживает, окрыляется и, «окрылившись, стремится взлететь». Одной только благородной ревностью к посторонней высоте, к посторонней святости «вскармливаются и взращиваются крылья души».

Ну и хватит нам сегодня говорить о Платоне, любочестии и о «Трех смертях». Замечу только, что процитированные мною стихи – далеко не лучшие в майковской драме. В ней нет ни одной слабой, не заслуживающей нашего внимания строчки.

Трагедия «Два мира» – ближе к «Саламбо»: засушеннее. На этой вещи Майков пересидел. Задуманная в студенческие годы (т. е. в конце 30-х годов XIX века) и впервые напечатанная в полном виде в 1882 году, трагедия Майкова признавалась им самим, несомненно, главным делом жизни. Тема о столкновении раннего христианства с язычеством стала для позднего, зрелого Майкова темою магистральной. Сама драма «Три смерти» (где Сенека, идущий на смерть, произносит: «Быть может… истина не с нами», – говорит провидчески: «Иные люди в мир пришли», – и смутно сознавая, что, сколько бы ни вопиял наш стоический ум: «Спасенья нет!», – оно, Спасенье, возможно, и существует где-то за гранью разума) была, с точки зрения самого Майкова, только важным начальным шагом на означенном магистральном пути.

Вышло по-другому, увы. Юность и свежесть «Трех смертей» реально перевешивает выстраданную, вымученную зрелость «Двух миров».

Но я никому не советовал бы взирать на трагедию «Два мира» свысока. Когда редкий ум и несомненный талант бьют сорок лет в одну точку, тогда создается творение долговечное. Когда один из образованнейших людей своего времени – товарищ Аполлона Григорьева, товарищ Страхова, товарищ Тютчева, конфидент Достоевского – на протяжении сорока с лишним лет пишет вещь в девяносто страниц, тогда создается сгущенная, концентрированная поэзия. Тогда создается вещь, которая и читаться должна сорок лет. Иначе не доберешься до ее дна. По-другому такой колодезь не вычерпаешь.

Приведу один только пример, пример маловажный, но способный мою мысль о неиссякаемом колодце звуков и смыслов, изрытом Майковым для блага будущих поколений, несколько прояснить именно для сегодняшнего нашего поколения.

Один из главных героев трагедии Деций – патриций, воплощающий в себе лучшие нравственные стороны человека античной эпохи (это как бы контаминация ранних Лукана и Люция из «Трех смертей»), готовится по приговору кесаря совершить самоубийство. Естественно, он устраивает по такому случаю пир, приглашая на свои проводы половину Рима. И вот, в самом начале трагедии, мы видим, как жирный дворецкий Деция, захваченный приказом хозяина где-то на стороне, мчится в имение, дабы этот импровизированный траурный праздник организовать. Естественно, он страшно недоволен рабами Деция, своими подчиненными, которые не думают о том, что «сегодня умирать изволит их господин», которые и до наступившего внезапно похоронного праздника были неблагонадежны… Суть претензий, которые жирный дворецкий Деция предъявляет его рабам, своим подчиненным (читатели трагедии знают уже, что эти люди – христиане), заключается в следующем:

Уж смирны очень, терпеливы…

Нет воровства совсем!.. Идет

Всë в струнку… Только молчаливы

И что-то шепчутся… И к ним

Всë кто-то шмыгает, к собакам…

Ох, на волкане мы стоим!

Спартаком пахнет, да! Спартаком!

Привожу этот малый пример в назидание многомиллионной армии болельщиков московского футбольного клуба «Спартак». Ну грустно же, что все эти миллионы русских людей, день и ночь склоняющих название родного клуба по падежам, за восемьдесят с лишним лет его существования ни разу вообще не задумались о том, как произнести родное название правильно… Именительный падеж – «Спартак», родительный падеж – «Спартака», дательный падеж – «Спартаку» и т. д. Любые другие вариации – ересь. Видно из моего примера, что братья Старостины трагедию Майкова «Два мира» не читали. А жаль.

Заканчиваем на этом месте разговор о превосходной трагедии А. Н. Майкова «Два мира». Нет необходимости постранично разбирать вещь, которую подробнейшим образом разобрал в свое время Николай Николаевич Страхов. Не собираюсь со Страховым полемизировать. Полагаю, что только петый дурак может загореться стремлением к подобной полемике.

Кстати сказать, именно на основании страховского отзыва присуждена была Майкову за трагедию «Два мира» полная Пушкинская премия.

Академическая Пушкинская премия, в отличие от всех современных литературных премий, мне известных, присуждалась не каждый год. Точнее сказать, Российская академия каждый год разбирала книжки, поданные на соискание премии Пушкина, но если лучшая книжка из числа поданых на соискание была не идеальна – ей присуждалась половинная Пушкинская премия; если же лучшая из поданных книжек была так себе – Пушкинская премия в тот год не присуждалась никому.

И вот на первом конкурсе, который проводился в 1882 году, было решено удостоить полной премией трагедию А. Н. Майкова «Два мира» (Следующая полная Пушкинская премия была присуждена в 1884 году Фету за перевод Горация.)

Кстати сказать, размер полной Пушкинской премии выражался в цифре, которая вас, вероятно, удивит. Одну тысячу рублей получил Майков в 1882 году за свой сорокалетний труд.

Впрочем, и этой скромной сумме позавидовал миллионер Тургенев, написавший Полонскому в октябре 82-го буквально следующее: «Вот Майкову за его поэму я не присудил бы более 75 копеек: самая красная ей цена!»

Между тем не только тысяча рублей, ни даже и семьдесят пять копеек никогда не были для Майкова лишними. Розанов (во втором коробе «Опавших листьев») так пишет об этом:

«Поэт Майков (Ап. Н.) смиренно ездил в конке.

Я спросил Страхова.

– О, да! Конечно, в конке. Он же беден.

Был “тайный советник” (кажется) и большая должность в цензуре».

Розанов продолжает: «Это бедные студенты воображают (или, вернее, их науськал Некрасов), что тайные советники и вообще “черт их дери, все генералы” едят всë “Вальтассаровы пиры” <…>, когда народ пухнет с голода».

Примечательная картина! Злобные малоимущие студенты, которых науськивает на тоже малоимущего, но реакционного поэта Майкова весьма состоятельный, но революционный поэт Некрасов…

Розанов так дописывает свою картину: «Стоит сравнить тусклую, загнанную, “где-то в уголку” жизнь Страхова, у которого не было иногда щепотки чая, чтобы заварить его пришедшему приятелю, – с шумной, широкой, могущественной жизнью Чернышевского и Добролюбова, <…> стоит сравнить убогую жизнь Достоевского в позорном Кузнечном переулке, где стоят только извозщичьи дворы и обитают по комнатушкам проститутки, – с жизнью женатого на еврейке-миллионерке Стасюлевича в собственном каменном доме на Галерной улице, где помещалась и “оппозиционная редакция” “Вестника Европы”; стоит сравнить жалкую полужизнь, – жизнь как несчастье и горе, – Кон. Леонтьева и Гилярова-Платонова, с жизнью литературного магната Благосветлова…»

(Про этого Благосветлова, «неумытого нигилиста», издателя ультралиберального «Дела», Розанов сообщает дополнительно, что «в кабинет его вела дверь из черного дерева с золотой инкрустацией, перед которою стоял слуга-негр».)

В общем, как мы не раз уже замечали на этих чтениях, быть либералом в России намного выгоднее экономически, чем быть в России охранителем. Так было, так есть. По-видимому, так будет всегда.

Понятно, что Майков, существовавший с большой семьей на одну честную генеральскую зарплату, был беден. Но если бы одной только бедностью исчерпывались его жизненные проблемы!

В 1880 году состоялся в Москве Пушкинский праздник (памятный всем, в первую очередь, из-за речи Достоевского), на который Майков «после долгих колебаний» все-таки приехал. И вот что он пишет жене из Москвы в Петербург по этому случаю:

«Чувствую некоторый упрек мне и догадываюсь за что: зачем я не выступил рельефнее на этом празднике (правду сказать, Майков на этом празднике совсем не выступил. – Н. К.)? Зачем? А затем, что годы взяли свое, годы – т. е. не старость, а годы, долгие годы, с Крымской войны, годы ругательств, оскорблений, умолчаний о моем существовании».

Что же такое случилось с поэтом Майковым во время Крымской войны? За какую такую вину Майков подвергся ругательствам, оскорблениям и умолчаниям, растянувшимся на долгие 26 лет?..

Случилось ему написать стихотворение «Коляска».

Незатейливое произведение, выразившее, с одной стороны, общее мнение о личности императора Николая I, бытовавшее в русском обществе в начальную пору Крымской войны (стихотворение Майкова написано в марте 1854 года), с другой – особое отношение поэта к императору, поддержавшему в свое время его скромные первоначальные стихи.

Приведу первую половину этого реакционного, наводящего ужас на все благородные сердца, стихотворения:

Когда по улице, в откинутой коляске,

Перед беспечною толпою едет он,

В походный плащ одет, в солдатской медной каске,

Спокойно-грустен, строг и в думу погружен, —

В нем виден каждый миг державный повелитель,

И вождь, и судия, России промыслитель

И первый труженик народа своего.

С благоговением гляжу я на него,

И грустно думать мне, что мрачное величье

В его есть жребии…

Отмечу, что во второй половине реакционного стихотворения «Коляска» Майков сообщил, что у императора Николая в современном мире есть целое сонмище хулителей и выразил робкую надежду на то, что когда-нибудь завеса лжи развергнется и потомство сумеет разгадать личность императора Николая.

Конечно, не самое волшебное стихотворение в истории русской поэзии. В нем слишком прямолинейно отразилась злоба дня, – отразились, повторюсь, те чувства, которые испытывал в марте 1854 года всякий петербургский обыватель, ожидавший со дня на день высадки десанта с английских кораблей, маячивших возле Кронштадта. Именно что немузыкальное, «в лоб» написанное стихотворение… Но оно такое безобидное! Точно ли оно послужило причиной «ругательств, оскорблений, умолчаний», растянувшихся на 26 лет?

Не сомневайтесь. Послужило.

Передовые западники единодушно признали автора «Коляски» подлецом. В популярном «Послании к Лонгинову», написанном первыми лицами тогдашней редакции «Современника»: Некрасовым, Тургеневым и – увы! – Дружининым, нашему герою посвящены такие строки: «И Майков Аполлон, поэт с гнилой улыбкой, // Вконец оподлился, конечно, не ошибкой…»

С этого момента «умолчание о существовании» Майкова становится для либеральной прессы простой обязанностью. Но (отдадим должное либеральной прессе), считая необходимым о подлеце Майкове молчать, она не считала необходимым при первой случайной встрече бить Майкову морду.

Передовые славянофилы отнеслись к поэту суровее.

Начну издалека. В 1855 году Майков, написал маленькую поэму «Рыбная ловля», которую я сегодня упомянул среди превосходных майковских сочинений, и посвятил ее С. Т. Аксакову. Старик Аксаков откликнулся на эту любезность через два года ответной любезностью, посвятив Майкову стихотворение «17 октября», тоже написанное на тему рыбной ловли.

Но в том-то и дело, что старик Аксаков, будучи человеком истинно русским (как и сам Майков), не был никогда, в отличие от своих детей, передовым славянофилом. Когда же Майков в 1855 году приехал в Москву и выразил желание «познакомиться с семьей Аксаковых», то именно со стороны молодых Аксаковых «были приняты все меры, чтобы визит не состоялся».

Вера Аксакова заносит в свой дневничок, что «этот Майков хотел было приехать знакомиться в Абрамцево, но ему посоветовали этого не делать». Заодно она сообщает с чувством некоторой гадливости, что этот Майков есть «идеал <…> благонамеренного казенного писателя».

Кто же именно посоветовал Майкову не ездить никогда в Абрамцево? Да не кто иной, как певец соборности Хомяков. Алексей Степанович формально предупредил Майкова, что при виде нежеланного гостя Константин Аксаков может почувствовать в себе «раж», а вода в реке Воре «очень холодная».

И кто же из нас, рассмотрев этот эпизод, усомнится в высшем благородстве Хомякова и К. Аксакова! Конечно, они правильно оценили личность Майкова. Конечно, только вконец оподлившийся человек, только казенный благонамеренный писака мог утверждать в 1854 году, что в судьбе императора Николая есть какое-то «мрачное величье». Конечно, в марте 1854 года порядочному человеку следовало писать другие стихи о России – и именно такие, какие сочинял в ту пору Хомяков, певец соборности: «В судах черна неправдой черной // И игом рабства клеймена; // Безбожной лести, лжи тлетворной, // И лени мертвой и позорной, // И всякой мерзости полна».

(В свое время я назвал Хомякова и К. Аксакова «горе-монархистами». Приведу теперь ряд высказываний И. Аксакова, извлеченных из писем к родным и близким, которые он писал в годы Крымской войны. Вы знаете, конечно, что Иван Сергеевич в ту пору вступил в ополчение. Поступок достойный! Но вряд ли вы знаете, что И. Аксакову пришлось оправдываться за этот поступок перед своими домашними.

Вот что он пишет: «Вступать в ополчение не значит согласиться на разыгрываемую комедию, а значит изъявить готовность участвовать в опасностях, угрожающих России, чьей бы виной они ни были навлечены». Таким образом, «вина русского правительства» для младшего Аксакова так же несомненна, как и для других членов славянофильского кружка. Но он соглашается участвовать в «комедии», т. е. вступает в ополчение, несмотря на то, что оно называется «ополчением» просто, а не «земским ополчением», несмотря на то, что дружины в этом самом «ополчении» называются «по номерам, а не по городам», – несмотря ни на что вступает! В общем, этот славный юноша прощает отвратительное русское правительство откуда-то сверху – то есть, конечно, не прощает, но соглашается записаться в ополчение, – из-за опасностей, угрожающих России в Крымской войне, случившейся по вине ее правительства, а также из-за своего личного благородства. Такой молодец! Такой патриот…).

Иной читатель из числа либералов заметит, пожалуй, что называть поэта подлецом за написанные им искренние, глубоко личностные стихи, угрожать утоплением в холодной реке, – было, конечно, не совсем правильно. Но ведь и Майков нарушил одну из заповедей, которыми регулируется жизнь подлинного поэта, нарушил прямое указание великого Тютчева:

Всю жизнь в толпе людей затерян,

Порой доступен их страстям,

Поэт, я знаю, суеверен,

Но редко служит он властям.

А ведь Майков прекрасно сознавал значение Тютчева, называл себя «духовным крестником его», писал в конце жизни, что «знакомство с Ф. И. Тютчевым <…> поставило меня на ноги, дало высокие точки зрения на жизнь и мир, Россию и ее судьбы»! И все-таки нарушил завет Учителя. Для власти, для ливреи согнул-таки помыслы и шею, подслужился-таки к правительству… Вот вы говорите: он был искренен. Вздор! Какая разница, батенька, искренне или неискренне человек поклонился золотому тельцу, покадил Ваалу? Что-то же ведь получил Майков за свои верноподданнические стишки – орден какой-нибудь? внеочередной чин? субсидию? аренду?

Отвечу своему читателю-либералу: окстись, голубчик. Какие аренды?! О чем ты вообще говоришь?

Император Николай одинаково не допускал ни осуждений, ни одобрений своей деятельности в периодической прессе. Любое прямое высказывание любого русского литератора о Николае I (будь то похвалы его гению, будь то призывы к его свержению, будь то размышления о мрачном величии его жребия) просто не могло проникнуть в печать при его жизни.

Удивленный читатель спросит: а как же тогда проникла в печать «Коляска»?

Если вашего Майкова так за нее волтузили…

Отвечу просто: никак не проникла. В реалиях 1854 года «Коляска» являлась типичным образцом нелегальной литературы. Впервые она была напечатана в 1898 году – через 43 года после смерти Николая I, через год после смерти Майкова. То есть нашего поэта не за то волтузили, что он осмелился напечатать в годину горя верноподданническое стихотворение. Его осудили за верноподданническое стихотворение, заведомо написанное «в стол», ему испортили жизнь за намерение сказать о правителе своей страны доброе слово.

Было ли присуще мрачное величие судьбе императора Николая – вопрос спорный. Кто-то считает, что величие Николая Павловича не было мрачным. Кто-то считает, что в судьбе Николая Павловича не было величия (конец – делу венец, а Крымскую войну он все-таки проиграл).

В русской истории одна только либеральная жандармерия (как Западная, так и Славянская) обладает неоспоримым мрачным величием и полной непобедимостью.

Наш разговор о Майкове закончен. Добавлю только два-три обобщающих замечания.

Вполне очевидно, что поэт Майков – поэт без музыки и без тайны. Для себя, то есть вот для души, вы можете его не читать.

Но поэт Майков – поэт с трудом и с добродетелью. Человек, связанный всячески (генетически и биографически) с самыми яркими, самыми значимыми манифестациями русской духовной культуры. Поэтому не читать сегодня Майкова для себя, то есть вот для души, вы можете при одном-единственном условии, – если вы заранее майковское творчество всесторонне изучили. Иначе, рассматривая разнообразные «точки зрения на жизнь и мир, Россию и ее судьбы», вы рискуете тупо изобрести велосипед.

На четвертом чтении мы назвали Жуковского «образцовым поэтом для юношества». Майков – образцовый поэт для всей системы русского народного образования, идеальный поэт для изучения его трудов в русской школе.

(Напомню слова, написанные профессиональным педагогом Розановым в год смерти поэта: «В Майкове мы потеряли часть нашего образования, и каждый порознь терял в нем учителя более его образованного и умного».)

Русская народная школа за последние 150 лет существования знала падения и взлеты, но во всех своих взлетах и падениях русская народная школа так и не смогла стать русской школой. Немало верных и горьких мыслей высказал по этому поводу Розанов в своих «Сумерках просвещения». Но современная исследовательница С. М. Флегонтова, на мой взгляд, придала вопросу дополнительную ясность. Вот что она, в частности, пишет: «К сожалению, именно идеями вдохновенного Риттера, а не Гегеля <…> будет увлечен К. Д. Ушинский, “отец русской педагогики”, которая так и не стала русской, возможно, отчасти и по этой причине». То есть корень зла не в том, что Ушинский выстроил русскую школу по немецким лекалам, а в том, что немецкие лекала были выбраны Ушинским – не лучшие. Предпочесть «вдохновенного Риттера» Гегелю и Канту, предпочесть мыслителям краснобая, – чудовищная ошибка.

Впрочем, означенная тема слишком обширна даже и для нашего безмерно разрастающегося исследования. Оставим ее специалистам. Поясню только, чем же, с моей точки зрения, так хорош Майков для народной русской школы.

Ведь это бессмыслица дикая, что наши дети в 13–15 лет «проходят» Гоголя и Пушкина в школе! Квантовую механику не изучают в седьмом классе общеобразовательной средней школы, а «Мертвые души», которые сложнее намного квантовой механики, – изучают.

Неудивительно, что детки к 15 годам надрываются: приобретают на всю оставшуюся жизнь стойкое отвращение к русской классике, вырабатывают прочный от нее иммунитет.

Не по бездонному Гоголю, а по элементарному (в хорошем смысле слова) Майкову следовало бы учить русских детей от первого класса школы и до второго курса университета включительно. Все четыре майковских тома, выходившие до революции в издательстве А. Ф. Маркса, идеально подходят для образовательных целей от своей первой страницы и до последних (на которых напечатаны, кстати сказать, «Рассказы из русской истории» – лучший образец майковской прозы, обращенный именно к учащейся молодежи) своих страниц.

Гоголя же и Пушкина, на мой взгляд, следовало бы вообще от молокососов охранять. Будь я министром народного просвещения, я бы только разрешал особо отличившимся ученикам заглядывать в особые дни в первое действие «Ревизора», в первую главу «Онегина»… Чтобы остальные ученики позавидовали трем-четырем счастливцам, допущенным («за особые заслуги») на праздник, чтобы они испытали по отношению к счастливцам благородную ревность, чтобы им самим захотелось на замечательный праздник попасть.

Мы начали сегодняшний разговор о Майкове с описания живой цепи, связавшей поэта с преподобным Нилом Сорским, мы любовались картиной, на которой люди одной фамилии на протяжении четырех столетий передавали от отца к сыну факел высочайшей духовной культуры. Скажу напоследок два слова о том, чем и как завершилось великолепное шествие. Приведу с этой целью современные биографические сведения о сыновьях нашего поэта.

«Майков Аполлон Аполлонович (1866 – не ранее 1917), художник, политический деятель, один из учредителей Союза русского народа, публицист».

«Майков Владимир Аполлонович (1861 – не ранее 1918), дипломат, драматург».

В черную дыру, разверзшуюся на месте исторической России в феврале 1917 году, древний боярский род Майковых провалился без остатка, разделив судьбу миллионов граждан Российской империи, сваленных в братские ямы, щели и рвы Гражданской войны, оставшихся без поминальной даты, без могилы, без креста.

Полонский, которого записывают обычно с Майковым в одну компанию, – в отвратительную компанию жрецов «чистого искусства», – является между тем очевидным майковским антиподом в поэзии. (Розанов уже в 1898 году указал на «прямую противоположность» Майкова и Полонского.)

В стихах Полонского присутствует, с самых ранних его стихотворных опытов, тот замечательный, необыкновенный, особенный звук, о котором говорила Ахматова, характеризуя поэзию Жуковского, и которого вовсе не было в поэзии Майкова.

Полонский – поэт прирожденный; становление его таланта происходило удивительно быстро и как-то складно.

Окончив Рязанскую гимназию в 1838 году, восемнадцатилетний Яков Полонский поступает в Московский университет, переживавший в ту пору высший свой расцвет (за что необходимо отдельно поблагодарить его попечителя, графа С. Г. Строганова). Здесь Полонский знакомится с Аполлоном Григорьевым и Фетом, которые салютуют юному гражданину Рязани, приветствуют его бесспорный поэтический талант.

Первые стихи Полонского попадают в печать в 1840 году; в 1844 году выходит первый поэтический сборник Полонского. И уже в этом сборнике, носящем удачное, скромно-затейливое название «Гаммы», встречаются подлинные перлы русской лирической поэзии: «Дорога» («Глухая степь – дорога далека…», «Пришли и стали тени ночи…», «Зимний путь».

На одиннадцатом чтении были мною упомянуты эпатажные слова К. М. Бутырина, заметившего как-то, что весь Достоевский вышел из одной строчки тургеневского стихотворения «В дороге». На самом-то деле Тургенев, тесно сблизившийся с Полонским в его начальные университетские годы, слишком многому у Полонского научился. И его стихотворение «В дороге» («Утро туманное, утро седое…») явилось, несомненно, результатом прямого влияния Полонского на начинающего, так и не состоявшегося поэта Тургенева.

В год выхода «Гамм», Полонский оканчивает со скрипом университетский курс и поступает на службу; начинаются для него годы странствий. Долгие семь лет проводит он в Одессе и в Тифлисе… Только в 1851 году Полонский возвращается к цивилизованной жизни, перебирается в Петербург, где и будет проживать до своей кончины (за вычетом трехлетнего заграничного путешествия, совершившимся между 1857 и 1860 годами).

В стихах, написанных Полонским за годы странствий, присутствует порою досадное стремление щегольнуть туземной экзотикой («Тамара и певец ее Шота Руставель» и т. п.), но его талант очевидно вызревает, наглядно продолжает расти. Какие-то совершенно уже оглушительные шедевры продолжают год за годом выскакивать из-под его пера: «Затворница» («В одной знакомой улице…»), «Качка в бурю», «Ночь», «Песня цыганки», «Колокольчик».

Этот «Колокольчик», несомненно, одно из самых волшебных русских стихотворений.

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна,

И скучна моя горница; дует в окно.

За окошком растет только вишня одна,

Да и та за промерзлым стеклом не видна

И, быть может, погибла давно!..

Что за жизнь!.. полинял пестрый полога цвет,

Я больная брожу и не еду к родным,

Побранить меня некому – милого нет,

Лишь старуха ворчит, как приходит сосед,

Оттого, что мне весело с ним!..

Воистину – в десяти строках весь Достоевский.

(Замечу в скобках, что науке не известны отзывы Достоевского о стихотворении «Утро туманное, утро седое...» Может статься, он и не читывал его никогда. Широко известны зато восторженные отзывы Достоевского о двух стихотворениях Полонского. Первое из этих стихотворений – ни разу не пере-издававшаяся в советские годы «Статуя», второе – как раз «Колокольчик».)

Б. Эйхенбаум справедливо указал на «напевный, надрывный анапест» как на фирменное отличие поэзии Полонского. Сам поэт назвал однажды главной особенностью своей Музы ее «нервический плач», – это не совсем верно. «Нервический плач», т. е. нытье, отличает поэзию Некрасова, который так долго и так неубедительно Полонскому подражал. Муза Полонского – дама нервная в лучшем смысле этого слова (т. е. не сонная, не толстокожая), однако никакого такого специального «плача» в стихах Полонского нет. У его Музы – сухие глаза.

Лучший ученик Лермонтова, воспринявший от своего великого учителя вкус к трехсложным стиховым размерам, Полонский в одном только отношении отличается от учителя кардинально. В Полонском совсем не было злобы. Близко знавшая поэта Е. А. Штакеншнейдер указала в мемуарах на главную черту его характера: «Доброты он бесконечной». Страхов, размышляя об особенностях поэтической личности Полонского, проницательно поставил во главу угла «ненависть ко всякому насилию».

Кто-нибудь заметит, пожалуй, что добрый Лермонтов – это уже не Лермонтов, что лермонтовская поэзия, из которой, как нерв из зуба, удалена ее злобность, слишком много теряет в своем достоинстве, становится пресной… Разве это не так?

Да вот почему-то не так. Мне скоро 62 года, но у меня до сих пор дух захватывает, когда я перечитываю «Колокольчик» или «Песню цыганки»:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

Вот обдает живою водой, знакомой тебе до сих пор только по сказкам Афанасьева, – и оживаешь! невольно молодеешь!

Никто в русской поэзии (кроме самого Лермонтова да еще, пожалуй, Случевского) не выступал ярче, не начинал сильнее.

«Песня цыганки» была написана в 1853 году. Перед Полонским простирались долгие 45 лет жизни. Служба в Комитете, дававшая поэту достаток, не слишком сильно его обременяла: условия для творчества были у него если не идеальные, то близкие к тому. Огромный словесный талант, с которым Полонский родился, никуда деться не мог.

И что же из всего этого получилось?

Да ничего не получилось. Поэт, который в середине 50-х годов выдерживал сравнение с Лермонтовым (хотя бы в некоторых отношениях), быстро и незаметно сдулся. Первые блистательные опыты, первые благоуханные сборники сменились со временем какой-то средней, бескостно-серой, вполне профессиональной стихотворной продукцией, свободно проникавшей во второй половине XIX века во все печатные органы, как прогрессивные, так и реакционные.

Розанов, напечатавший в октябре 1898 года в газете «Санкт-Петербургские ведомости» некролог Полонскому, рассказал в нем и о своих редких встречах с престарелым поэтом. Вы же понимаете, какие это могли быть встречи? С одной стороны, робкий провинциал, только-только вступивший в литературу, с другой стороны – «почти современник Пушкина, интимный друг Тургенева»: полный литературный генерал-лейтенант! На этих встречах робкий Воробей только наблюдал из отведенного ему угла за импозантным Орлом…

И что же увидели в день встречи острые воробьиные глазки? Ну, они увидели картину, которую смело можно уподобить картинам Семирадского. Светская гостиная. Необыкновенный старец с роскошной седой гривой, накрытый пледом, опирающийся на фундаментальный костыль, – вокруг него группируются более или менее остальные гости… Старец дремлет, гости ведут рутинный разговор о том, что в России недостаточно, может быть, развита «филантропическая самопомощь». Дивный старец пробуждается. Звучит его (по замечанию Розанова) орлиный клекот: «До чего я ненавижу Россию». Кто-то из гостей замечает робко, что странно услышать такие речи именно от Полонского, который, в глазах собравшихся, более или менее Россию олицетворяет… В ответ звучит дополнительный клекот: «Ну, конечно, я пролил бы за нее кровь, не задумавшись».

Вы видите? Полбеды в том, что в предреволюционной России частная филантропия была развита лучше, чем в любой другой стране мира. И люди, рассуждавшие на эту тему в светской гостиной, просто были недостаточно компетентны. Настоящая беда в том, что человек, бывший когда-то крупным поэтом, опустился до роли «украсителя светской гостиной», клекочущего всю эту безответственную чушь: «ненавижу Россию», «пролью кровь за Россию»… Ну какую такую кровь 80-летний старец, опирающийся на костыль и ни одного дня в армии не прослуживший, способен был «за Россию» пролить? Кому из многочисленных врагов России нужна была его именно кровь?

Сам Достоевский, печатавший на рубеже 50-60-х годов восхищенные слова о поэзии нашего героя, обреченно упоминает в письме 1874-го года об очередном «дешево-либеральном» высказывании Полонского в печати.

Возразим Достоевскому. Полонский не стал либералом. И охранителем он не стал тем более. Полонский стал тем, что называется по-русски: «ни рыба, ни мясо». Скажу прямо: во второй половине жизни Полонский весь как-то подешевел.

Ненавижу Россию, пролью кровь за Россию, дружу с либералом Тургеневым и с охранителем Фетом (не смущаясь особенно тем обстоятельством, что эти два человека – враги), дружу с Майковым, но встречаю, не поморщившись, письменное указание друга-Тургенева, что 75 копеек – красная цена сорокалетнему труду майковской жизни, служу в Комитете иностранной цензуры (под крылышком у Тютчева и Майкова) и печатаюсь у Стасюлевича, переписываюсь частным образом с великим князем Константином Константиновичем и публично «преклоняюсь перед Некрасовым», помещаю в «Гражданине» стихи, прославляющие Тютчева, а в «Вестнике Европы» на следующий год – стихотворение «Узница», прославляющие Веру Засулич…

Эта «Узница» есть, конечно, какая-то квинтэссенция бессмертной человеческой пошлости:

Что мне она! – не жена, не любовница,

И не родная мне дочь!

Так отчего ж ее образ страдальческий

Спать не дает мне всю ночь!

Прошло 90 лет, прежде чем Евтушенко в поэме «Братская ГЭС» сумел достижение Полонского повторить. Не перекрыть. Только повторить.

Что ты, Сонька, странно смолкла?

Что ты, Сонька, не встаешь?

Книжку тоненькую МОПРа

Просадил кулацкий нож…

Да намного ли лучше «Узницы» и «Братской ГЭС» стихи Полонского «Памяти Ф. И. Тютчева», напечатанные в архиреакционном «Гражданине» князя Мещерского? Главная мысль стихотворения заключается в том, что «равнодушный свет» к поэзии Тютчева «не был равнодушен». Верное наблюдение! Полонский сообщает вместе с тем, что Тютчев «не от света», неравнодушного к его поэзии, «спасенья ждал», «выше всех земных кумиров ставил идеал», а также своему народу «на цепи братьев издали казал». Малоценные, но спорные утверждения! На этом всякие мысли в стихотворении «Памяти Ф. И. Тютчева» заканчиваются, и остается «в сухом остатке» та звучная бессмыслица, в сочинении которой Полонский так поднаторел во второй половине жизни.

Конечно, уровень поэзии Полонского и в эти годы выше среднего уровня печатавшейся тогда в российских журналах поэзии. Конечно, огромный талант Полонского не мог исчезнуть без следа: какие-то искры от затухающего костра летели еще долго по ветру… Отдельные строчки, отмеченные неповторимой грацией Полонского, до самого конца в его поэтических текстах мелькали. Но и цельные произведения выходили порой из-под его пера – вполне достойные, почти не уступающие его ранним произведениям. Замечательная поэма «Кузнечик-музыкант», в которой Полонский исхитрился, ни одного деятеля революционной демократии не потревожив, пропеть шепотом некую умеренную хвалу по адресу «чистого искусства». Милейшее, нежнейшее стихотворение «Старая няня», целиком построенное на редких в русской поэзии гипердактилических рифмах…

Для любого нормального, среднего поэта, печатающегося в журналах и не претендующего на гениальность, выйти на тот уровень поэзии, на котором закончил свой творческий путь Полонский, было бы – подвигом, прорывом к поэтическому бессмертию.

Но для такого поэта, каким Полонский родился, вся его поздняя поэзия – провал. Страшное падение, полная катастрофа.

Фет в многолетней переписке с Полонским называл его обычно: «дружище Яков».

Как-то Полонский умудрился во второй половине жизни сделаться для всех дружищем Яковом, умудрился всем угодить: Фету и Некрасову, Стасюлевичу и Мещерскому, великому князю Константину Константиновичу и Вере Засулич.

Легко сказать поэтому, что доброта Якова Петровича обратилась под конец в бесхребетность. Легко сказать, что Яков Петрович во второй половине жизни размяк, превратился в слякоть. И много других резких (и, по видимости, справедливо-резких) слов можно было бы о Полонском сказать.

Труднее понять, как вообще могла со свыше одаренным поэтом и превосходным, истинно добрым, истинно благородным человеком случиться такая беда.

Не претендуя на полную объективность, предложу все-таки свое объяснение случившемуся.

Чуткий П. П. Перцов, познакомившийся с Полонским в 90-е годы, вскоре заметил странную идиосинкразию поэта к «славной эпохе» 60-х годов. «Всякое упоминание об этой эпохе, – свидетельствует Перцов, – воспринималось поэтом болезненно».

Но 60-е годы XIX века – это только «верхушка айсберга». Время, когда вырвалась на публицистическую поверхность злая сила, осознавшая (и проявившая) себя уже в 40-е годы и до самого 1917 года никуда не девшаяся. Столкновение с этой силой и погубило, вероятно, Полонского.

Приведу ряд печатных (и громко прозвучавших) высказываний главных деятелей революционной демократии о Полонском.

Белинский: «Ни с чем не связанный, чисто внешний талант».

Писарев: «Микроскопический поэтик», в стихах которого ничего нет, кроме «маленьких треволнений <…> узенького психического мира».

Салтыков-Щедрин: «Неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника (речь идет именно о художнике Полонском. – Н. К.) сводит к нулю».

А вот это – пародия В. Курочкина на благоуханный «Зимний путь»:

И всë чудится мне, как рабочий идет

В Эльдорадо полунощных стран,

Полушубок последний несет,

Просит водки… а Ицка ему подает

Вместо водки тяжелый дурман.

А холодная ночь так же мутно глядит

В комфортабельный мой кабинет…

(Замечу в скобках, что вычурное выражение «Эльдорадо полунощных стран» означает здесь обычный кабак; а под шифром «Ицка» скрыт у Курочкина откупщик Исаак Утин, родной отец Бориса Утина, героя стихотворного цикла Каролины Павловой, Николая Утина, лидера русской секции Интернационала, и Евгения Утина, теневого управителя всей российской либеральной кухни, всемогущего покровителя «русского религиозного философа Соловьева», теневого управителя всей российской либеральной кухни.)

Сатиры Д. Минаева на Полонского неисчислимы. Не знаю, какую выбрать? Попробуем эту:

Поэт понимает, как плачут цветы,

О чем говорит колосистая рожь,

Что шепчут под вечер деревьев листы,

Какие у каждой капусты мечты,

Что думает в мире древесная вошь.

Он ведает чутко, что мыслит сосна,

Как бредит под раннее утро, со сна,

И только поэт одного не поймет:

О чем это думает бедный народ?

Что же касается пародии Владимира Жемчужникова на превосходное стихотворение Полонского «Финский берег», то читатель легко отыщет ее во всяком типовом издании сочинений Козьмы Пруткова под названием «Разочарование».

Вот эти бесперебойные удары твердых ослиных копыт по темени – для такого именно человека, каким был Полонский, оказались совершенно нестерпимыми.

Верю, что Полонский мог бы умереть за отечество, «не задумавшись», – умереть красиво… Но отлягиваться от серых ослов он просто был неспособен. В этом отношении Полонский был – не боец. Да просто он не умел лягаться.

Поэт Полонский не сломался и не согнулся – поэт Полонский спрятался. Он выбрал (думаю, бессознательно) такую линию поведения, при которой ослы тебя не замечают, не приближаются к тебе, больше не лягаются… Ну, он бы не выдержал иначе; он бы свихнулся просто.

На Майкова и Фета революционно-демократические ослы нападали резче, чем на Полонского, а сатиры во всепобеждающей «Искре» печатались на них чаще и были злее. Василий Курочкин и Дмитрий Минаев, надо отдать им должное, были чрезвычайно талантливые свистуны и почему-то именно на Фета получались у них особенно хлесткие и забавные пародии:

Гоняйся за словом тут каждым!

Мне слово, ей-богу, постыло!..

О, если б мычаньем протяжным

Сказаться душе можно было!..

Майков и Фет, несмотря ни на что, не согнулись и не сломались. И не спрятались.

Потому-то Майков (несравненно менее Полонского одаренный) и Фет (одаренный с Полонским вровень) занимают в истории русской литературы места много выше того места, которое занял в конечном итоге Полонский.

Но хулить Полонского за проявленную им слабость я не стану.

Есть определенный уровень насилия, определенный уровень зла, которых один человек (поэт F.) может вынести, а другой человек (поэт P.) не может вынести.

Так не будем ханжески упрекать P. за то, что он однажды не выдержал истязаний и, после того как ему выкололи глаз, отказался от борьбы. Не будем ставить ему в пример доблестное поведение F., который, лишившись обоих глаз, продолжал с мучителями бороться…

Наши глаза целы! Остановимся! Не станем самонадеянно назначать себя судьями в запутанных отношениях между F. и P., ставших одновременно жертвами насилия, но по-разному выдержавших испытание. Не наш это уровень.

Обратим свой праведный гнев против насильников. Поговорим про них.

Некрасова сегодня проходят в школе и называют великим поэтом.

В прежней России, какой она была до февральской катастрофы, литератора Некрасова знали хорошо, но крупным поэтом не считали. Все понимающие люди в России (кроме единственного исключения, о котором я расскажу позже) понимали всегда, что обожаемый студентами и курсихами Некрасов – вообще не поэт. Такой это был, между понимающими людьми, секрет полишинеля.

Приведу классический текст А. В. Дружинина, в котором сказано о поэте Некрасове все главное, все необходимое.

Обстоятельный Дружинин начинает с описания чувств, которые испытывает дюжинный русский человек, подступившийся к сочинениям современников Некрасова – истинных поэтов (Тютчева, Фета, Майкова). Читая этих поэтов, дюжинные читатели «удовольствия испытывают очень мало, ибо, с одной стороны, не богаты чутьем на поэзию, с другой стороны, слишком самонадеянны, чтобы начать учиться сызнова. От поэтов, нами названных, они переходят к Некрасову. <…> И вдруг горизонт читателей проясняется, а сердца их трепещут от радости, как у ребенка, со скукой слушавшего увертюру оперы, но весело воспрянувшего, чуть поднялась занавесь и на сцене стали ходить люди, на двух ногах, с человеческими лицами. У господина Некрасова половина страниц (здесь Дружинин из дружбы привирает – следует читать: каждая страница. – Н. К.) совершенна понятна людям, даже ровно ничего не смыслящим. <…> Тут современный интерес, тут занимательный рассказ, тут печальная история, рассказанная так просто, как будто в прозе, там колкая насмешка, там железный стих, способный пробрать всякого человека. <…> Для людей с прозаическим складом ума, но все-таки порывающихся в область поэзии, половина трудов Некрасова есть перл, чудо красоты, великая находка! Над этими трудами они в первый раз могли сказать сами себе безо всякой неискренности: “Вот где поэзия, вот где мы все видим и понимаем!”».

Собственно говоря, на этом можно бы и закончить наш разговор о Некрасове, поскольку все остальные разговоры будут только разжевыванием и обмусоливанием бесспорных дружининских тезисов.

Но я понимаю, что любой русский человек «с прозаическим складом ума», окончивший среднюю школу и поэтому ничего не слышавший о Дружинине, а о Некрасове слышавший много лестного, спросит: «Почему я должен вашему Дружинину верить?»

Присоединю поэтому к дружининскому мнению ряд высказываний о Некрасове других знатоков дела.

Фет: «Тесная и грязная стезя, по которой пришлось пробираться Некрасову, может, независимо от прирожденного характера, объяснить его озлобление».

Фет еще: «Свободное искусство <…> требует от возникающего произведения собственного смысла независимо от какой-то внешней полезности, которою, очевидно, увлекался покойный Некрасов и так плачевно извратил вкус своих последователей».

В стихотворении, носящем характерное название «Псевдопоэту», Фет обращается к Некрасову прямо:

Молчи, поникни головою,

Как бы представ на Страшный Суд,

Когда случайно пред тобою

Любимца муз упомянут.

На рынок! Там кричит желудок,

Там для стоокого слепца

Ценней грошовый твой рассудок

Безумной прихоти певца.

Там сбыт малеванному хламу,

На этой затхлой площади,

Но к музам, к чистому их храму,

Продажный раб, не подходи.

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг…

(В 60-е годы прошлого века построен был в Ленинграде новый продуктовый рынок, названный Мальцевским. Поскольку он помещается на улице Некрасова (бывшая Бассейная), а неподалеку от него возвышается памятник Некрасову, – то в народе этот рынок иначе, чем «Некрасовский», не называют. Никто и не знает, что он Мальцевский! Оцените же прозорливость Фета: тысячи и тысячи жителей Петербурга сегодня не только считают Некрасова великим поэтом, но и реально закупают снедь на Некрасовском рынке.)

Вспомним теперь ряд звучных и глубокомысленных стихов Никитина, так же непосредственно обращенных к Некрасову:

…Как гроза, своим огненным словом

Ты царишь над послушной толпой.

Дышит речь твоя жаркой любовью,

Без конца ты готов говорить,

И подумаешь, собственной кровью

Счастье ближнему рад ты купить.

Что ж ты сделал для края родного,

Бескорыстный мудрец-гражданин?

Укажи, где для дела благого

Потерял ты хоть волос один!

………………………………………..

Нищий духом и словом богатый,

Понаслышке о всем ты поешь

И бесстыдно похвал ждешь, как платы,

За свою всенародную ложь.

Будь ты проклято, праздное слово!..

Вспомним стихотворение Владимира Соловьева, так же обращенное к Некрасову (первоначально оно называлось «Поэту-отступнику»):

Восторг души расчетливым обманом

И речью рабскою – живой язык богов,

Святыню муз – шумящим балаганом

Он заменил и обманул глупцов.

Возвратимся к презренной прозе.

Петр Ильич Чайковский, отозвавшись о Фете как об одном из величайших лириков земли (в переписке с К. Р.), вспоминает попутно и о противостоящей ей «ползающей по земле поэзии» Некрасова.

К. Леонтьев: «Некрасов просто был подлец, который эксплуатировал наши модные чувства <…>, нашу зависть к высшим, нашу лакейскую злость».

Еще Леонтьев: «Фет – поэт, а Некрасов – тенденциозная, грубая и лживая дерзость».

Мы помним, что Некрасов всячески призывал на русскую землю то блаженное времечко, когда населяющее ее крестьянство обтешется, подучится – и заинтересуется литературой. Белинского и Гоголя с базара понесет. Николай Клюев, первый русский крестьянин, сумевший занять видное положение в литературе (оставшись при этом породистым русским крестьянином и не сделавшись безродным расхристанным российским интеллигентом), отзывался о Некрасове так: «Живописание Некрасова ничуть не выше изделий Творожникова, Максимова и при самом добром отношении – Богданова-Бельского. По мудрости он идет плечо с плечом с Демьяном Бедным».

Тот же Клюев в юбилейные дни 1927 года (50-летие со дня смерти Некрасова: почему-то в советском государстве подобные «похоронные» даты отмечались особенно широко) отзывается о юбиляре так: «Глухонемой к стройному мусикийскому шороху, который, как говорит Тютчев, струится в зыбких камышах, Некрасов как художник мне ничего не дал ни в юности, ни тем более теперь».

А вот Розанов, вспоминая о призывах Некрасова к учащейся молодежи «гибнуть безупрëчно» (то есть вступать в «стан погибающих», то есть стать бомбометателями), восклицает горестно: «О, Некрасов! Некрасов!!! Ты ходишь по щиколки в крови человеческой!»

Подобные выписки я мог бы продолжать бесконечно, но хватит, полагаю, и тех, что сделаны.

Каким же чудом попал Некрасов в великие поэты? Какой богатырь сумел возвести Некрасова на поэтический Олимп, все вышеприведенные критические стрелы отразив?

Никакой тайны тут нет. Богатыря звали – Корней Чуковский.

Потомственный одессит и ведущий журнальный критик предреволюционных лет, попавший после октябрьского переворота в вопиющие условия бесправия и нищеты, искал выхода из создавшегося положения. Выход нашелся. Для переезда из русской литературы в литературу советскую Корней Иванович, как я уже говорил однажды, отыскал надежную пару гнедых: Некрасова и Авдотью Панаеву. Все-таки эта лихая пара была причастна к большой литературе: пересекалась так или иначе с Достоевским и Толстым, Тургеневым и Фетом, Дружининым и Боткиным… Все-таки приятнее было заниматься Некрасовым и Панаевой, чем обязательными в первоначальные советские годы Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург!.. Все-таки Некрасова и Авдотью можно было нахваливать, «сохраняя осанку благородства»: можно было делать вид, что ты не за пайками гоняешься, продавшись с потрохами новой власти, но занимаешься наукой. Открытия совершаешь.

Впрочем, Чуковский не сам выдумал Некрасова – классика русской литературы. Подсказали ему это «открытие» акмеисты, начавшие незадолго до февральской катастрофы поднимать Некрасова на щит. Для борьбы со стареющими символистами, со всеми их «туманами» и «зорями», плотяной, земляной Некрасов очень даже подходил.

Генерал Федор Карлыч фон Штубе,

Десятипудовой генерал,

Скушал четверть телятины в клубе,

Крикнул «Пас!» – и со стула не встал.

Этими стихами искренне восхищался Гумилев. Действительно недурной, плотный анапест. Действительно эти недурные стихи символизмом даже не пахнут.

Но я не думаю, что Гумилев помнил какие-нибудь другие стихи Некрасова наизусть. Не следует вообще переоценивать интеллектуальный багаж Гумилева; не нужно слишком серьезно воспринимать «теоретическую базу акмеизма».

Акмеисты были прежде всего нахальные дети, очень талантливые мальчики и девочки. Эти милые забияки нападали на старших символистов сразу по нескольким направлениям: интересующее нас сегодня «некрасовское» направление атаки сводилось вкратце к следующему. «Символисты опираются на Тютчева и Фета. Некрасов выше Фета! Мы опираемся на Тютчева и Некрасова».

Недооценка Фета – родовое отличие всех акмеистов без исключения. К сожалению, они слишком серьезно отнеслись к высказыванию своего кумира Анненского о «немецкой бесстильности» Фета… Но, повторюсь, не следует слишком серьезно относиться к детским оценкам.

Если бы Гумилев своевременно прочел слова Фета, затерявшиеся в одном из приватных его писем: «Жаль, что новое поколение ищет поэзию в действительности, когда поэзия только запах вещей, а не самые вещи», то, думается, он смог бы тогда взглянуть на свой «акмеизм» строже… Впрочем, не изучавший ничего всерьез Гумилев был достаточно серьезен в своих лучших стихах. Да и не было, правду сказать, в лучших стихотворениях Гумилева никакого такого специального акмеизма.

Пронырливый Чуковский подметил своевременно, что в Некрасове, презираемом всеми образованными людьми, «что-то такое есть», раз Гумилев это видит. И при случае пустил гумилевское открытие в ход.

Прекрасно зная те отрицательные отзывы знатоков дела о Некрасове, которые мы сегодня вспоминали, Чуковский начинает их перелицовывать – приспосабливать ко внезапно просиявшей миру марксистко-ленинской истине. В принципе он принимает все мнения знатоков, – но по-другому их трактует.

Хорошо «увлекаться внешней полезностью», хорошо, когда стих «волочится по земле», хорошо, когда поэт бродит по щиколотки в крови… Подобных вещей не было в поэзии до Некрасова! Подобные вещи – они же открытия суть!

Закончился весь этот филологический блуд к обоюдному удовольствию Некрасова и Корнея Чуковского. Первый был признан классиком русской литературы, последний стал Героем Социалистического Труда. Но я не вижу причин, по которым нам следовало бы сегодня, когда марксистко-ленинская истина отменена, относиться серьезно к тому «прошлогоднему снегу», каким являются фактически труды Чуковского о Некрасове.

Конечно, Некрасов – не поэт. Некрасов – литератор, который никогда не согласился бы с тезисом Майкова: «Муза не должна вас кормить».

Некрасов – загадочный и страшный человек.

Думаю, что Чезаре Ломброзо, взглянув на бледную физиономию «классика русской литературы», узнал бы в нем своего клиента. Некрасов по сути своей преступник: дерзкий, предприимчивый, сентиментальный (лучшие два стиха Некрасова, на мой вкус: «Но и зубами моими // Не удержал я тебя», – они обращены к любимой женщине). Некрасов не брезговал и прямой уголовщиной (вспомните, как наш поэт на пару с Авдотьей ограбил старуху Огареву: комар носу не подточит!.. Преступление для всех очевидное, а привлечь нельзя), но основные свои доходы Некрасов имел от издания революционно-демократических сочинений, заниматься которыми в царской России, как мы не раз уже замечали, было выгодно экономически.

В погоне за выгодой Некрасов способен был зайти очень далеко.

Вспомним Игнатия Пиотровского, молодого писателя, совращенного Некрасовым на «тесный» и «честный» путь нигилиста. Столкнувшись на этом пути с полицией, Пиотровский угодил в крепость на два месяца. Выйдя на свободу, Пиотровский попросил у Некрасова денег – в залог будущих революционно-демократических произведений (замечу в скобках, что несчастный Пиотровский не был бездарностью). Некрасов Пиотровскому денег не дал. 19-летний Пиотровский застрелился.

Авдотья Панаева пишет в своих воспоминаниях, что Некрасов не виноват в случившемся. У него была примета – не давать в день игры денег в долг. Просто неудачный день выбрал Пиотровский, чтобы попросить денег у Некрасова… Замечу на это: много ли было в неделе таких дней, в которые Некрасов не играл бы?

Фет не был причастен нигилизму, никогда не просил у Некрасова денег в долг, но печатался до поры до времени в некрасовских изданиях. И вот как отзывается Фет об обычных редакторских приемах Некрасова: «Разумеется, припев один: дай тексту и подожди деньги». Достоевский, печатавшийся всегда у Каткова, захотел однажды найти издателя потороватее – и напечатал «Подростка» у Некрасова… Перемена издателя оказалась неудачной. Нуждающийся постоянно в деньгах, набирающий авансы в счет будущих текстов, Достоевский убедился вскоре, что с Некрасовым такие фокусы не проходят. «У Некрасова просить еще не-воз-можно; да и наверно не даст. Это не Катков, а ярославец».

После смерти Некрасова Достоевский посвятил его памяти четыре главки в «Дневнике писателя». В них он попытался найти ключ к загадочной личности поэта и отыскал его в следующих стихах:

Огни зажигались вечерние,

Был ветер и дождик мочил,

Когда из Полтавской губернии

Я в город столичный входил.

В руках была палка предлинная,

Котомка пустая на ней,

На плечах шубенка овчинная.

В кармане пятнадцать грошей.

Ни денег, ни званья, ни племени,

Мал ростом и с виду смешон,

Да сорок лет минуло времени, —

В кармане моем миллион.

«Миллион, – восклицает Достоевский, – вот демон Некрасова!»

В Некрасове не было вульгарной страсти к «золоту, роскоши, наслаждениям», уточняет Достоевский. «Нет, скорее это был другого характера демон; это был самый мрачный и унизительный бес. Это был демон гордости, жажды самообеспечения, потребности оградиться от людей твердой стеной <…>. Я думаю, этот демон присосался еще к сердцу ребенка, ребенка пятнадцати лет, очутившегося на петербургской мостовой, почти бежавшего от отца». «Это была жажда мрачного, угрюмого, отъединенного самообеспечения, чтобы уже не зависеть ни от кого».

Некрасов действительно жил среди петербургского люда, оградившись от него каменной стеной. Он пробирался среди людей, как матерый волк: никому не смотрел в глаза, не любил никого. Любить он мог только революционно-демократических покойников (Белинского с Добролюбовым) да «мужика».

В общем, как замечает Достоевский, «демон осилил, и человек остался на месте и никуда не пошел».

О Некрасове как о ярославце заговорил при мне однажды Кирилл Бутырин. Привожу (не дословно, конечно, но близко к тому) его проницательные слова: «Все знают, что у поэта Некрасова был брутальный отец, развратный, грубый пьяница, и была святая страдалица мать. Но до чего же странно отразилось такое положение дел на поэзии Некрасова! Все лучшее в ней – бойкая народная речь, ладность, ухватливость – от ярославца-отца. Все худшее – мрачная слезливость, вечное нытье, “пятна желчи”, о которых, применительно к некрасовской поэзии, писал уже в начале 50-х годов Аполлон Григорьев, – от матери-польки».

А вот суждение Розанова, проливающее дополнительный свет на поэзию Некрасова: «В нем удивительно много великорусского, даже ярославского: таким “говором”, немножко хитрым и нахальным, подмигивающим и уклончивым, не говорят, наверно, ни в Пензенской, ни в Рязанской губерниях, а только на волжских пристанях и базарах. И вот эту местную черту он ввел в литературу и даже в стихосложение, сделав и в нем огромный и смелый новый шаг, на время, на одно поколение очаровавший всех и увлекший».

Суть розановского высказывания (оставшаяся, возможно, скрытой от самого Розанова, не так уж и хорошо в поэзии разбиравшегося) в том и состоит, что Некрасов – смелый, предприимчивый и удачливый человек, но поэт он совсем слабый. Поэт он ничтожный.

Вспомним Дениса Давыдова, который первым ввел в русскую литературу местную краску («гусарская» тема), сделав тем самым «огромный и смелый новый шаг». Но никто же, кроме генералов, не считал никогда Дениса Давыдова великим поэтом. Все знают, что Денис Давыдов – поэт великого случая.

Вспомним Языкова, получившего от Бога (или, если угодно, от матери-природы) огромное поэтическое дарование, но близко не знавшего, что ему со своим дарованием делать. Тогда он поплелся по выбитым следам Дениса Давыдова, ввел в литературу новую местную черту («студенческая» тема) – и тоже попал в случай, тоже на одно поколение всех очаровал и увлек.

Некрасов, имевший от природы малое совсем поэтическое дарование, точно знал зато, что ему со своим дарованием делать: бежать, задрав штаны, по Невскому проспекту (подвывая на бегу, что эта-то дорога – единственно «честная» и невозможно «тесная»), распевать по ходу про всех своих «огородников», «коробейников», «бурлаков».

Естественно, он попал в такой случай, который не снился Денису Давыдову или Языкову.

Невидимым основанием для успеха явилась как раз «местная краска»: подмигивающий и уклончивый народный говор, подслушанный поэтом в детстве на волжских пристанях и базарах (а может быть, унаследованный непосредственно от ярославца-отца). Что же касается оснований видимых – увольте меня от дальнейших разговоров на эту неаппетитную и неинтересную тему.

Представляю, как огорчится иной читатель, искренне влюбленный в поэзию Некрасова, столкнувшись с моими неприязненными отзывами. «Но это совершенно невозможно, – скажет он, – отказывать в звании поэта Некрасову, который создал превосходные печальные истории, рассказанные так просто, как будто в прозе, который сочинил превосходные железные стихи, способный пробрать всякого человека!..» Тут мой оппонент процитирует десяток-другой убойных некрасовских строк, а потом воскликнет: «По-вашему, это плохо?! Да эти строки – они вошли в русскую культурную сокровищницу, прикипели, так сказать, к народному сердцу! О чем вы вообще говорите?!»

Я говорю о том, что в нашей культурной сокровищнице (в одной из ее кладовок) содержатся стихотворные тексты, ничем не уступающие лучшим некрасовским: «В лесу родилась елочка, // В лесу она росла…», «Ах ты, сукин сын, камаринский мужик…», «Он был титулярный советник, // Она генеральская дочь…», «Крутится, вертится шарф голубой..» – при этом никто не называет Раису Кудашеву, Трефолева, Вейнберга и А. И. Маркова великими русскими поэтами. Ну так остыньте и вы в отношении к однотипному с ними поэту Некрасову. Тем более что ничего близко похожего на песни «В лесу родилась елочка…» или «Шумел камыш, деревья гнулись…» Некрасов (в плане прикипания к народному сердцу) не сочинил.

«Лирическое стихотворение подобно розовому щипку: чем туже свернуто, тем больше носит в себе красоты и аромата. Говорят, будто люди, точно попадающие голосом в тон, издаваемый рюмкою при трении ее мокрого края, способны не только заставить ее вторить этому звуку, но и разбить ее, усиливая звук. Конечно, в этом случае действителен может быть один тождественный звук. Дело поэта найти этот звук. <…> Если он его отыскал, наша душа запоет ему в ответ», – замечательные слова Фета, о котором пришло время нам поговорить.

Неизвестно, впрочем, получится ли из нашего говорения какой-нибудь прок. Очень уж этот поэт – непростой.

Всякому человеку, прошедшему в советские годы десятилетний школьный курс, известно, что Фет – поэт второстепенный. Помню, как будто это было вчера, урок литературы в девятом классе, на котором нам объяснили (как раз на примере Фета), чем же отличаются второстепенные поэты от великих. Великий поэт, объяснили нам в тот день, берет в разработку великие темы, второстепенный поэт пишет о пустяках. Великий поэт пишет о пролетарской революции или об освободительной войне, или, на худой конец, об Озимандии. Невеликий поэт пишет про дымные тучки, жаркую ниву и одинокий бег саней. В общем, погоду описывает. Изучает жизнь чижиков и мотыльков…

В заключение разговора, нам были прочитаны известные стихи Полонского (я бы назвал их «слишком известными», – разумеется, они принадлежат перу позднего Полонского):

Писатель, если только он

Волна, а океан – Россия,

Не может быть не возмущен,

Когда возмущена стихия.

Писатель, если только он

Есть нерв великого народа,

Не может быть не поражен,

Когда поражена свобода.

Чтением этого плачевного текста вопрос о ценности фетовской поэзии был, по мысли советского учителя, навсегда для учащихся решен. Ну что такое Фет? Не волна, не нерв народа, не возмущен… Какой-то фокусник, а не поэт. Виртуозный фокусник, слов нет. Но и только.

Сам Белинский, отец-основатель советской литературной критики (точнее сказать, ее дедушка; отцом следует признать Добролюбова) и, соответственно, краеугольный камень, на котором была построена в СССР школьная программа по предмету «русская литература», говаривал о стихах Фета так: «Оно хорошо, но как же не стыдно тратить времени и чернил на такие вздоры?»

Мне неизвестно в точности, что говорят о Фете в современной российской школе. Но мне сдается, что среди людей, составляющих сегодня учебные программы, и самые благорасположенные к Фету способны разглядеть в нем только «певца родной природы».

Думаю, что эти славные люди искренне удивились бы, прочитав наиболее точные слова о поэзии Фета (написанные самим поэтом): «Кто развернет мои стихи, увидит человека с помутившимися глазами, с безумными словами и пеной на устах, бегущего по камням и терновникам в изодранном одеянии. Всякий имеет право отвернуться от несчастного сумасшедшего, но ни один добросовестный не заподозрит манерничанья и притворства».

Лев Толстой, близко знавший Фета на протяжении десятилетий, все допытывался у общих знакомых (в данном случае, у Василия Боткина): «И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?»

В том-то и суть, что под шифром «певца родной природы» скрывался (и до сих пор скрывается, и всегда будет скрываться) великий поэт; все эти чижики и мотыльки – одна видимость. Точнее сказать, великий поэт цеплялся за чижиков и за мотыльков, потому что безумие караулило его за углом, потому что его сносило в безумие и, кроме крылатых субтильных тварей, не за что было ему зацепиться.

От человека, от всех его дел остается в конечном счете только пригоршня праха. От Фета остался том стихов, который я бы назвал «пригоршней динамита». В этих стихах – чудовищная концентрация, предельная сжатость пружины-души, противостоящей хаосу и, повторюсь, безумию. (Не следует забывать про дурную психическую наследственность Фета по линии матери: сводная сестра его Надежда и любимый племянник Петя Борисов закончили дни в сумасшедшем доме. Мать поэта, его родная сестра Каролина, оба его сводных брата Шеншина – все они имели серьезные проблемы с психическим здоровьем.)

Аполлон Григорьев, близко знавший нашего поэта в юности, проживший с ним несколько лет в одной комнате (Фет, приехав в Москву для поступления в университет, вселен был властной рукою Афанасия Неофитовича Шеншина в дом родителей Ап. Григорьева, и провел там свои студенческие годы), честно свидетельствует о «страшном хаотическом брожении стихий его души». Он же дает следующий портрет художника, каким был в юности Фет: «Равнодушие ко всему, кроме способности творить, – к Божьему миру, как скоро предметы оного переставали отражаться в его творческой способности, к самому себе, как скоро он переставал быть художником».

В принципе, «равнодушие к самому себе» при неравнодушии к своей «творческой способности» отличало многих крупных художников (вспомним, как Есенин назвал себя однажды ржавым желобом, через который течет влага из Кастальского ключа). И не только художников. Знаменитый садовод Песоцкий (персонаж чеховского «Черного монаха») так объясняет секрет своих профессиональных успехов: «Я люблю дело – понимаешь? – люблю, быть может, больше, чем самого себя».

У людей, занятых в жизни делом, любовь к делу жизни более или менее однотипна. Но равнодушие к самому себе бывает у дельных людей разное. У Фета оно не было спокойным и мирным. Григорьев уточняет: «Я не видел человека, которого бы так душила тоска, за которого бы я более боялся самоубийства».

Стихи как средство от тоски, стихи как лекарство от самоубийства – это действительно странное явление.

И обычно его объясняют обстоятельствами рождения нашего поэта, историей несчастья, постигшего Фета в 1835 году.

Старший сын столбового дворянина, богатого орловского помещика А. Н. Шеншина прилежно обучался наукам в хорошем немецком пансионе, выбравшем местом своего пребывания захолустный эстляндский город Верро. Однажды в пансион пришло извещение, что барчонка Шеншина Афанасия Афанасьевича больше не существует, что 14-летний подросток, считающий себя таковым, есть на самом деле «иностранец Афанасий Фет», гессен-дармштадтский подданный православного вероисповедания…

В принципе весь Мценский уезд Орловской губернии знал, что Афанасий Неофитович Шеншин не был Фету родным отцом, что обвенчался он с Шарлоттой-Елизаветой Фëт через два года после рождения будущего поэта. Долгое время вся орловская губерния с этой правдой жила, никому она жить не мешала. Потом какая-то гадина настрочила в высшие инстанции формальный донос (фактически неопровержимый), и имперская бюрократическая машина, обязанная реагировать на сигнал, выполнила оборот… Наследник превратился в пасынка, боярин – в разночинца.

Вся дальнейшая жизнь Фета становится погоней за утраченным временем, погоней за утраченным счастьем.

Примерно так во всех учебных пособиях эта печальная история излагается. Но я не думаю, что только вышеописанными обстоятельствами можно объяснить жизненную драму Фета, его пожизненную тоску. В конце концов, он вступил в борьбу за утраченные права и со временем всех победил (а успешная борьба в принципе – бодрящая вещь): стал опять Шеншиным, стал богачом; стал даже камергером Двора (каковое отличие и не снилось Афанасию Неофитовичу). Но и после триумфа самоубийство продолжает на его горизонте маячить, стихотворения (одно другого лучше) продолжают появляться, тоска не перестает душить…

Причина всей этой маеты намного глубже, мне кажется, зарыта.

Подвиг, который предстоит совершить человеку, выбравшему иноческую стезю, выражается короткой формулой «отдай кровь и прими дух». Смысл ее понятен: монах должен последовательно, одну за одной, отрывать от сердца сердечные привязанности, освобождая пространство для Бога.

Что-то похожее пришлось выполнить атеисту Фету, принявшему дух русской культуры да просто – принявшему русский дух, и оставшемуся наедине со своей не русскою кровью. Борьба за утраченное в юности потомственное дворянство – сущий пустяк в сравнении с борьбой между двумя несовпавшими данностями (которые обычно совпадают и на которых человеческая жизнь обыкновенно строится): борьбой между твоим духовным самоопределением и реальной твоей сущностью: душевной, телесной, племенной.

Всем более или менее известно, что 45-летний Афанасий Неофитович Шеншин, путешествуя по Германии, повстречал красавицу-еврейку, которая была замужем за мелким чиновником Фëтом, имела уже от него дочь, вновь была беременна, – и уговорил молодую женщину бежать с ним в Россию, стать его женой. (Ну, романтическая история… Ну, бывает… Не стану Афанасия Неофитовича с Шарлоттой «обвинять» или «оправдывать»: вся их история – история взрослых людей, которые приняли однажды важное решение, а потом честно заплатили за все его последствия.) Намного менее известно, что этот судейский крючок, этот незначительный дармштадтский чиновник Иоганн Фëт наотрез отказывался признать в поэте своего сына. Вероятно, он имел для отказа свои мелкие причины.

Впрочем, заговорил я о всех этих личных (и, на лучший вкус, глубоко неприличных) вещах с тем только, чтобы резче обозначить племенную принадлежность Фета. Взгляните на любую фотографию Фета в старости – с такой физиономией только Шейлока играть в «Венецианском купце»! никакого грима не надо… Один из величайших лирических поэтов России, непревзойденный в веках певец русской природы, вдохновенный певец русской женщины был, по всей видимости, чистокровным евреем.

Борьба между заковыристой еврейской кровью и произошедшим в веках русским духом и составляет, на мой взгляд, обнаженный нерв фетовской поэзии.

Немного отступим. Поговорим про статью Николая Владимировича Недоброво «Времеборец (Фет)». В русской литературе никто, кроме самого Фета, лучше о Фете не писал.

Для начала выпишу обширную цитату из вступительной части статьи Недоброво. Эта цитата – важная. Речь в ней пойдет о вещах предельно общих, но таких именно вещах, которые составляют необходимое начальное условие любого историко-литературного исследования. Если же человек, вступивший на узкую тропу исследователя литературных текстов, выбирает иные начальные условия, то ничего хорошего из его трудов не выйдет. Все его труды будут – мартышкины.

Вот что пишет Недоброво: «Ясно, что для суждения о поэте исследователь имеет перед собою только испещренную типографскою краскою бумагу, которая, сама по себе, могла бы служить лишь предметом теории о бумаге и краске; всë же, что называется поэтом, возникает при условии воздействия этих знаков на мозг исследователя <…>. Единственным доступным при исследовании творчества материалом являются личные, безнадежно замкнутые психические переживания исследователя <…>.

И потому, когда я говорю: “поэт Фет”, я говорю не об Афанасии Афанасьевиче Шеншине и не о нескольких книгах, а о какой-то особенной духовной величине, во мне существующей. Вот изучением этих внутренних поэтов, единственно доступных изучению, наука и критика не занималась достаточно.

Многим это казалось мелким и субъективным. Ускользало из виду, что никакого иного, скажем, Фета, кроме множества тех внутренних Фетов, о которых только что упоминалось, невозможно отыскать в действительности».

Вот азбука метафизики, которая для абсолютного большинства горделивых исследователей, претендующих на открытия в области метафизической алгебры («всеединство!», «соборность!»), остается навсегда закрытой. Так они и гоняются, бедные, до конца своих дней за крупным, за объективным… Сказал бы им: Бог в помощь, да вот беда! таким именно исследователям Бог не помогает (т. е. не помогает в их исследованиях).

Попробую составить краткий конспект статьи Николая Владимировича. Сделать это будет полезно, поскольку издана она только два раза (в 1910 и в 2001 годах) мизерными тиражами и не слишком хорошо знакома массовому (в данном случае, я имею в виду элитарную массу) читателю.

Фет воспринимается Недоброво как поэт, практически Тютчеву равный, и – на уровне этой почти равновеликости, – Тютчеву противостоящий.

Тютчев – пророк, проницающий будущее, ожидающий от грядущих времен высоких зрелищ. Фет же, по Недоброво, «не пророк» в принципе. Сердце поэта привязано к прошедшим временам. «Для Фета уход каждого мига – потеря. <…> Никаким прошедшим Фет не согласился бы заплатить ни за какое будущее. Время – это потеря звеньев драгоценной цепи, одного за одним».

Ужасна бездна, под нею же хаос шевелится, в нее же проваливается все сущее без остатка. Но эта бездна, по слову Ломоносова, звезд полна. Недоброво уточняет: «Звезды Фет любил потому, что за них хваталась его душа, сносимая потоком времени».

Недоброво вспоминает бессмертные стихи Фета, обращенные к Марии Лазич:

Та трава, что вдали, на могиле твоей,

Здесь, на сердце, чем старше оно, тем свежей,

И я знаю, взглянувши на звезды порой,

Что взирали на них мы как боги с тобой!

Недоброво замечает, что «только способность Фета к исступленным состояниям духа <…> избавляла его от ужаса». А как известно, «из всех исступлений самым могучим в борьбе со временем является вдохновение поэта».

Этот листок, что иссох и свалился, —

Золотом вечным горит в песнопеньи.

Фет верует в «торжество искусства над временем»; отсюда его исключительная любовь к искусству, пожизненное коленопреклоненное стояние перед образами великих поэтов прошлого и настоящего.

Недоброво добавляет, что «любовь ко всему, закрепляющему подлинность мгновения, доходила у Фета до одобрения такого искусства, которое вообще не в почете у художников – фотографии».

Ну и так далее. Трудно сделать выжимку из статьи Недоброво (так же точно, как невозможно сделать конспект из литературно-критической прозы Ап. Григорьева, Катенина, Вяземского). Вся проза этих поэтов – тесная. Начиная пересказывать ее своими словами, быстро сталкиваешься с необходимостью пересказывать ее дословно. Жалко же что-нибудь в ней пропустить и тем самым – упустить…

Отступаясь от статьи «Времеборец (Фет)», замечу, что я не до конца с Недоброво согласен. Точнее сказать, я согласен с каждым словом его изумительной статьи, но мне не кажется, что все возможные слова о поэзии Фета в ней сказаны.

В частности, тема о Тютчеве и Фете не исчерпывается противостоянием «пророка» и «не пророка».

Пусть Тютчев ждет от грядущего «высоких зрелищ», а Фет обращен к будущему спиной: ищет (и находит) в настоящем ту самодовлеющую «красоту», которой даже «и песен не надо». Но они оба – кровные романтики. И это сближает их больше, чем разделяют все существующие между ними отличия.

Будущие «высокие зрелища» и сегодняшняя «красота» одинаково ведь проблематичны, одинаково химеричны с точки зрения практического разума. По отношению к реальности, которая окружала двух наших великих поэтов-романтиков, они испытывали только ужас.

Справлялись со своим ужасом они действительно по-разному.

И вот здесь интерес к племенной принадлежности Фета, совсем не интересовавшей Недоброво, способен кое-что прояснить.

Начну издалека.

Тургенев в 1874 году с возмущением пересказывает (в письме к самому Фету) давние его слова: «Помните, как 20 лет тому назад вы в Спасском в самый разгар николаевских мероприятий огорошили меня изъявлением вашего мнения, что выше положения тогдашнего российского дворянина – и не только выше, но благороднее и прекраснее – ум человеческий придумать ничего не может».

Фет и после 54-го года (предпоследнего, наимрачнейшего года «мрачного семилетия»), и даже до последнего своего дня продолжал огорчать друзей-либералов различными невозможными выходками (то есть такими высказываниями, которых либеральное сознание в принципе не способно в себя вместить): то он распишется публично в любви к императору Николаю I, восклицая что «никогда не перестанет обожать этого человека», то соберется учредить крупную денежную премию для историков будущего, которые смогут написать достойную (т. е. панегирическую) историю николаевского царствования; а то вдруг опубликует в лихую годину, отмеченную общей страстью к анатомированию лягушек и массовой ушибленностью «гражданской скорбью», такое, например, суждение: «Лирическая деятельность <…> требует крайне противоположных качеств, как, например, безумной, слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства меры). Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик».

В общем, в сплошь либеральной Москве 60-70-80-х и 90-х годов XIX столетия Фет постоянно набивался на должность городского сумасшедшего – и нередко добивался того, на что набивался.

Нет, я полностью согласен с Фетом. Я тоже чту память Николая Павловича. Я тоже не люблю либерализм как идею. Но все-таки я, имея нескольких приятелей-либералов, добросовестно стараюсь не наступить лишний раз на их любимую мозоль, не разбередить лишний раз их большую привычную рану… Скажу честно, получается не всегда. Но я стараюсь.

Жестоковыйность Фета, его негибкость, его неспособность хоть как-то приладиться к людям, среди которых живешь, – несомненно, обличают в нем инородца.

Среди множества «внутренних Фетов», о которых говорит Недоброво, существует и такой Фет: несгибаемый человек, смахивающий на лесковского Гуго Пекторалиса… Конечно, Фет – неординарный Пекторалис: очень умный, блестяще образованный и гениально одаренный, но все равно ведь – Пекторалис. Умные и гибкие русские люди чувствовали в нем чужака кожей.

Скажем, в семье Толстых Фет являлся человеком свойским, человеком домашним; сам Лев Николаевич, будучи младше Фета на восемь лет, называл его обычно «дядюшкой»; но вот что пишет о нашем поэте свояченица Толстого Кузминская: «Я никогда не слышала от Фета, чтобы он интересовался чужим внутренним миром, не видала, чтобы его задели чужие интересы. Я никогда не замечала в нем проявления участия к другому и желания узнать, что думает и чувствует чужая душа». Заметим, что Фет искренне уважал и любил Кузминскую и даже посвятил ей несколько превосходных стихотворений (только благодаря им в современной России и вспоминают иногда про Кузминскую). Но в том-то и дело, что фетовские «интерес к Кузминской», «участие к Кузминской» и т. п. просто не воспринимались ею в качестве таковых: просто она привыкла к тому, что интерес к человеку, участие к человеку имеют на русской земле иное обличье.

А вот что написал о своем «двоюродном дедушке» один из сыновей Толстого: «В нем было что-то жесткое и, как ни странно это сказать, было мало поэтического».

А вот этот отрывок из письма Фета к Толстому – неуклюжая попытка утешить супругов Толстых в постигшем их горе (в смерти малолетнего сына Николая): «Ввиду всех притоков, из которых слагается бурное половодье материнского горя, мы с женой, и в особенности последняя, горячо сочувствуем бедной графине. Но я не могу воздержаться и не указать на одну из сторон этого горя. Родители, между прочим, оплакивают, в данном случае, смерть того, кто или не мог жить, или влачил бы самое тяжелое существование. По-моему, и всякая, даже самая здоровая, жизнь не находка. Что же сказать о болезненной?» Оно и справедливо, быть может, но навряд ли утешительно, и для русского слуха звучит дико. Действительно, «что-то жесткое». Так не утешают по-русски.

Впрочем, у фетовской жестоковыйности, как и у любого другого врожденного душевного свойства, были различные стороны. Была сторона отрицательная, которую мы только что рассмотрели. Были стороны нейтральные, о которых мы говорить не будем. Была положительная сторона, которой мы теперь займемся.

Когда Чехов заносит в дневник анекдот о Фете, пользовавшийся популярностью в старой столице: «Фет-Шеншин, известный лирик, проезжая по Моховой, опускал в карете окно и плевал на университет. Харкнет и плюнет: тьфу! Кучер так привык к этому, что всякий раз, проезжая мимо университета, останавливался», – то Чехов, во-первых, лишний раз свидетельствует об абсолютной чужеродности Фета среде своего обитания. Во-вторых, он простодушно верит в то, что воспитанный в барской усадьбе на самый изысканный вкус (притом же наделенный «врожденным инстинктом вежливости»), Фет-Шеншин именно так всегда и поступал: «харкнет и плюнет». В-третьих, Чехов считает полезным сохранить анекдот для потомков (методом занесения его в дневник). Вся эта выдуманная история кажется Чехову – важной.

Нужно ясно понимать, чем был для перепоротого в детстве Чехова Московский университет, куда посчастливилось ему из таганрогской мелочной лавки попасть. Спасением! Святыней!

Суть анекдота в противостоянии слов: «университет» и «лирик», – в противопоставлении полезного Московского университета (из которого выходят различные Базаровы, врачующие крестьян) бесполезному, прямо дурному лирику Фету, который, хоть и окончил тот же Московский университет, что и Базаров, но не пожелал заняться общечеловеческим делом, т. е. разрезанием лягушек, а занялся стишками, грубо нарушив тем самым созданную в России в 50-е годы XIX века важную одиннадцатую заповедь: «Поэтом можешь ты не быть».

Салтыков-Щедрин раскрывает ту же тему яснее и резче: «…г. Фет скрылся в деревню. Там, на досуге он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает; сначала напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает».

В общем, как справедливо замечает Недоброво: «Многие хулители Фета в известную пору нашей общественной жизни не трудились читать его именно потому, что всë о Фете предварительно было для них ясно».

«Человеконенавистничество» Фета, о котором доносил читающей публике Щедрин, состояло в том, что поэт, управляя крупным хозяйством, вступал с наемными работниками в товарно-денежные отношения: на столько-то ты мне наработаешь, на столько-то я тебе из своего кармана заплачу… Своим опытом взаимоотношений с наемными рабочими (опытом в пореформенной России новым, опытом непростым и нелегким, но в конечном счете успешным) Фет спешит поделиться со всеми понимающими людьми, напечатав с этой целью в «Русском вестнике» ряд статей. Как замечает Д. Благой, «корыстно-помещичий характер этих статей вызвал взрыв негодования» в обществе. Вот что написал, например, по поводу этих статей Писарев: «Мы увидели в нежном поэте, порхающем с цветка на цветок, расчетливого хозяина, солидного bourgeois и мелкого человека. <…> Такова должна быть непременно изнанка каждого поэта, воспевающего “шëпот, робкое дыханье, трели соловья”».

Именно эти статьи Фета признал «человеконенавистническими» революционно-демократический идеалист Щедрин. Сам-то он, живя в Петербурге на широкую ногу, раздавал, несомненно, своим наемным городским работникам (лакею, горничной, кухарке, прачке) деньги даром. Не раздавал даром?.. Ну так он и романсов не писал!

Жизнь в России определяется издавна двумя максимами: «не в деньгах счастье» и «главное, чтобы человек был хороший».

Немного стыдно христианину быть богаче своих соседей. Но Бог, как известно, и деревья в Своем лесу не сравнял: все деревья в лесу разные. И люди все – разные; бывают богатые люди. Хорошему человеку в России прощается безусловно и его богатство.

(Нет цены позднему высказыванию Фета: «Я не такой лакей, чтобы отворачиваться от человека только из-за того <…>,что он <…> богаче меня».)

В глазах помещиков-соседей Фет был хорошим человеком. 13 лет подряд они его избирали на должность мирового судьи, и Фет, несклонный вообще к самопревозношению, этим вот именно отличием гордился. Безусловно, оно влекло за собой дополнительные тяготы, дополнительные труды; безусловно, оно отрывало его от художественного творчества. (Сам поэт вспоминал впоследствии в письме к Толстому, что за долгие «судейские» годы написал едва-едва «три стихотворения».) Но Фет безропотно свою лямку тянул, потому что через нее одну реально осуществлялась связь поэта с Россией, с ее землей, с ее населением. Любезна должность гражданина (вспомним на минуту Василия Петрова) не была никогда для Фета забвенна; прервать с собой всю мира связь он ни за что не хотел.

Акт доверия к чужаку, выразившийся в готовности поручить ему важную общественную должность, бесконечно поэта окрылял. Этим доверием он заслонялся, как щитом, от нападок товарищей по литературе.

Например, Тургенев многое множество гадостей о нашем поэте, написал, напечатал и наговорил. Свои отношения с Фетом Тургенев торжественно разорвал в 1874 году, написав ему, что «как Фет, вы имели имя, как Шеншин, вы имеете только фамилию» и что «соглашения между нами двумя по какому бы то ни было вопросу» невозможны. Причиной разрыва стал антилиберализм Фета, подавшего годом раньше прошение на Высочайшее имя «о присоединении к роду отца своего Шеншина» – и получившего на свое прошение положительный ответ, назвавшего однажды самого Каткова (которого Тургенев ненавидел за «гнусную» проправительственную деятельность) – слишком либеральным человеком!

«После этого вам остается упрекнуть Шешковского в республиканизме и Салтычиху в мягкосердечии, – иронически восклицает Тургенев. – Вас на это станет, чего доброго!..»

(Впрочем, лет за 15 до указанного письма Тургенев, считавшийся в ту пору ближайшим другом Фета, уже «горячо доказывал Некрасову, что в одной строфе стихотворения “Не знаю сам, что буду // Петь, – но только песня зреет!” Фет изобличил свои телячьи мозги». Об этом поведала в своих мемуарах Авдотья Панаева.)

Таким образом, Тургенев, Писарев, Щедрин, Чехов и другие передовые люди России обнаруживают в Шеншине врага свободы (т. е. политической свободы). И это помогает им понять, что стихи Фета, кажущиеся на первый взгляд привлекательными, таковыми на самом деле не являются. Ну не может расчетливый хозяин, мелкий человек, друг Шешковского и апологет Салтычихи быть хорошим поэтом!

Почему не может? Да потому что не может! Не может по определению! Вот и отец наш Белинский написал о стихах Фета: «Как же не стыдно тратить времени и чернил на такие вздоры?» А Белинский ошибаться не мог. Белинский был особенно любим.

В общем, все эти передовые люди смогли преодолеть обаяние фетовской лирики, сумели оградить от нее свою душу – именно потому, что «всë о Фете предварительно было для них ясно».

Как я только что сказал, Фет заслонялся от нападок друзей-литераторов тем доверием, тем уважением, с которым относились к нему соседи-помещики, видевшие в поэте крепкого хозяина, доброго соседа, истинно дельного человека… Поясню свою мысль.

Поэт, как ни грустно об этом вспоминать, полностью зависим от читателя.

Ибо, по слову Беркли, «существовать значит быть воспринимаемым». Великой поэзии, которая никем не воспринималась бы, просто не существует в мире; великая поэзия только в тот момент возникает, когда хотя бы один читатель в глубине души признает ее таковой.

Фет в своей подвижнической поэтической деятельности опирался, несомненно, на мнение немногих знатоков, одобрявших его поэзию (на мнение Страхова и Вл. Соловьева, в первую очередь) и демонстративно пренебрегал оценками полупросвещенной толпы российских читателей; Фет говорил всегда, что ему нет дела до той травли, которой подвергает его стихи передовая печать (как революционно-демократическая, так и либеральная).

На самом-то деле травля не могла его не задевать – хотя бы потому, что в массе хулителей фетовской поэзии существовала заметная прослойка людей незаурядных и, несомненно, эстетически одаренных… Тургенев и Чехов, о которых мы только что вспоминали. Тот же Белинский. Поздний Толстой. Иннокентий Анненский. Этот список просвещенных хулителей Фета, хулителей-знатоков, можно продолжать долго.

А чем в принципе способен защититься поэт от хулы знатока? Ну вот что можно возразить человеку, который спокойно и твердо говорит тебе в глаза: «Да вы, батенька, бездарность»? Еще и аргументы приводит…

Говорить в ответ: «Нет, я именно что даровитость»? Топать ногами? Произносить «с выраженной акцентуацией (“завываниями” и “выкриками”)» лучшие свои строки? Глупо. И, главное, совершенно бесполезно…

Можно сказать хулителю в ответ: «Сам съешь». (Именно по этому пути, если вы помните наше седьмое чтение, пошел умный Катенин, столкнувшись с разгромной рецензией Кс. Полевого.) То есть, всегда можно доказать читающей публике, что твой хулитель сам дурак, сам не поэт – и сделать это аргументированно.

Такой ответ не назовешь бессмысленным, но ведь и он, в плане защиты, совершенно бесполезен. Был до сих пор в мире один дурак (ты сам), стало после твоего блестящего контрвыступления два дурака (твой хулитель и ты сам).

Вакансия поэта в мире незащитима в принципе.

В отличие от Баратынского, Фет не страдал недооценкой своего дарования. Может быть даже слегка его переоценивал. (Вот что он написал, например, своей постоянной корреспондентке Софье Владимировне Энгельгардт за полтора года до смерти: «Неужели Вы можете поверить, будто я сам не знаю места, которое занимаю в истории русской и, следовательно, всемирной лирической поэзии: плечо с плечом с Тютчевым»). Восторженные отзывы немногих, но лучших на тот момент знатоков поэзии эту его самооценку легитимизировали.

Что же касается осуждения со стороны основного корпуса российских читателей, то Фет выбрал метод защиты, резко отличный от двух вышеописанных. (Хотя он не раз и не два называл своих хулителей «дураками» печатно, но решительно брезговал подкреплять свою точку зрения какими-либо аргументами. Как любили говорить впоследствии в круге Мережковских: если надо объяснять, то не надо объяснять.)

Фет, повторюсь, от хулы заслонялся. И на первый взгляд, такая защита выглядит наивной. Ведь Фет повторяет опять и опять: «Мне нет дела до того, что думаете вы о моих стихах. Я создал образцовое хозяйство, я уважаем людьми, я получил за своего Горация премию Академии наук», – тогда как именно это ставили ему в вину различные писаревы, повторявшие на все лады: Фет только прикидывается поэтом, Фет всего-навсего – «расчетливый хозяин» и «буржуа», который живет без печали и гнева и, соответственно, не любит отчизны своей.

Но Фет только говорит прикровенно о том, о чем никак нельзя было сказать прямо. На самом-то деле он говорит следующее: «Мне нет дела до того, что думаете вы о моих бессмертных стихах. Потому что вы болваны и в бессмертных стихах ничего не смыслите. Но я создал образцовое хозяйство, я получил премию от Академии наук; соседи мои, простые русские помещики, уважают меня за это. И именно это вы ставите мне в вину. Да что вы за люди после этого? И точно ли вы – люди?»

Приведу, в качестве иллюстрации к этим своим измышлениям, развернутое сравнение, которое Фет дает в 1879 году в письме к Толстому: сравнение между самим собою и Тургеневым, бывшим некогда близким другом Фета и перешедшим теперь в легион хулителей его поэзии.

«Тургенев вернулся в Париж, вероятно, с деньгами брата (умершего недавно и не оставившего прямых наследников Николая Сергеевича Тургенева. – Н. К.) и облагодетельствовав Россию, то есть пустив по миру своих крестьян, побывавших в когтях Кишинского, порубив леса, вспахав землю, разорив строения и размотав до шерстинки скотину. Этот любит Россию.

Другой роет в безводной степи колодец, сажает лес, сохраняет леса и сады, разводит высокие породы животных и растений, дает народу заработки – этот не любит России и враг прогресса».

(Поясню в скобках, что Тургенев, нуждавшийся в деньгах для проживания в Париже «на краю чужого гнезда» и одержимый поэтому идеей эффективного приказчика для своих имений, сместил с должности управителя дядю Н. Н. Тургенева, которого Фет хорошо знал и любил, – и на девять лет отдал своих крестьян под власть хищника Кишинского.)

Воистину: кто живет без печали и гнева (в частности не пускает по миру крестьян и не разоряет строений), тот не любит отчизны своей!

Как немногие люди в России, Фет кожей чувствовал приближение «большого ветра от пустыни».

В предельно искреннем, предельно исповедальном письме к Софье Андреевне Толстой (от 1888 года) он пишет с негодованием про русских дворян, которые с жадным любопытством поглощают революционно-демократическую стряпню в журналах «и не подозревают, что всë, что подается им из враждебного лагеря, клонится к скорейшему их истреблению».

К истреблению!.. А ведь вся современная Фету масса русских либералов, среди которых дворяне составляли львиную долю, верила совершенно искренне в то, что единственной перегородкой между несчастной Россией и абсолютным счастьем остается царское самодержавие. Проклятый идол! Нужно только его столкнуть – и немедленно придет настоящий день: потекут в кисельных берегах молочные реки…

Все эти массы искренних людей думали только о счастье для всех, об истреблении для себя они совсем не думали. Но истребление их постигло.

Какой же после этого Фет – не пророк?

Советские исследователи, писавшие об общественно-политической позиции Фета, именовали ее обычно «юродством».

Фет и был юродивым, «бегущим по камням и терновникам в изодранном одеянии», издававшим по временам несвоевременные крики, подававшим время от времени русскому образованному обществу различные предупредительные сигналы.

Противостоять надвинувшемуся на Россию «большому ветру от пустыни» нельзя было по-другому. Или, выражая ту же мысль прагматически, противостоять надвигающейся на Россию революции нельзя было никак. Все фетовские сигналы и крики неизменно оставались тем, чем они были на самом деле: «гласом вопиющего в пустыне». Но Фет с заслуживающим восхищения упорством продолжал противу рожна прати.

(Степень либерального террора, прочно оседлавшего Россию в конце 50-х годов XIX века и вплоть до Октябрьской революции не затухавшего, трудно себе сегодня представить. Приведу простой пример – не первый на этом чтении, но непосредственно к Фету относящийся.

Вот выходит из печати роман Чернышевского «Что делать?», написанный в узилище. Вот Фет и шурин его Боткин читают этот любопытный роман и решают написать о нем критическую статью. Вот они совместно такую статью пишут. Написавши, пытаются ее опубликовать – и ничего у них не получается! Ну невозможно было в царской России напечатать статью против романа «Что делать?», потому что его автор был заключен в узилище. Первый и единственный раз статья Боткина-Фета смогла быть напечатанной в полном виде только в 1936 году в престижной, но крайне малотиражной серии «Литературное наследство».)

Мы уже вспоминали (на восьмом чтении) формулу Фета, реально описавшую механизм взаимодействия между национальной Россией и Россией либерально-космополитической: «Мы считаем наших противников заблуждающимися, они нас ругают подлецами». Эта формула – она всë объясняет.

Вот представьте на минуту, что уэллсовская машина времени перенесла нас с вами в российский 1916 год и что мы, зная наперед, какой кровавой баней обернется для России грядущая революция, пытаемся окружающих нас людей предупредить, вразумить…

Ну ничем вы не сможете вразумить людей, если этим людям «предварительно ясно» о вас, что вы – подлец. «Да почему же я подлец?» – наивно спросите вы. «Потому что ты – против революции», – принесется откуда-то.

Возвращаемся к теме о Фете-иноплеменнике (чтобы ее наконец закрыть).

Здесь есть очевидные вещи. Почему, скажем, Фет считал, что выше положения российского дворянина – и не только выше, но благороднее и прекраснее – ум человеческий придумать ничего не может? Почему Тютчев так не считал? Почему он о положении российского дворянина в мире вовсе не думал?

Ответить на эти вопросы нетрудно. Фет мог убаюкивать себя верой в то, что формальное причисление к дворянскому сословию, сделает его опять тем счастливым, цельным человеком, каким он был в 11-летнем возрасте, – именно потому, что он не был русским человеком по крови и он не был по рождению дворянином. Фет смотрел на российское дворянское сословие со стороны – и искренне восхищался теми грандиозными условиями для самореализации, которыми русский человек, принадлежащий к дворянскому сословию, обладал.

Тютчев же, с его полутысячелетним российским дворянством, знал опытно, что и полутысячелетнее дворянство не избавляет человека от скорбей, не делает его жизнь счастливой и легкой.

Все это понятно. Поговорим о бесконечно более важных вещах. Поговорим об отношении Фета к религии.

Замечу для начала, что Фет, в отличие от множества русских писателей, дерзавших произносить имя Божье неосвященными устами, писавших левой ногой отвязные тексты о Христе и о Его Церкви, всегда отзывался о вопросах веры с величайшим тактом и с полной осведомленностью (будь то стихи, будь то художественная проза, будь то проза почтовая). Фет ясно понимал, чем была, чем является теперь и чем всегда будет являться для русских людей их Церковь.

Вот, например, он посещает Киево-Печерскую лавру и так отзывается в письме к Толстому о полученных впечатлениях: «Русскому религиозному человеку нельзя не побывать в Киеве. Этого никакое описание не передает. Тут прямо Православие из греческого источника за 900 лет и воочию мозаики греческих художников, как вчера работанные. А пещеры? Невольно живешь с этими основателями всего духовного здания. Под землей время прошло незаметно, в безразличии дня и ночи».

Многозначительны и те слова о Христе, которые Фет на Пасху 1878 года пишет Толстому, только начинавшему свою квазихристианскую проповедь: «Все с Соломона и за 1000 лет до него и после него искали (т. е. искали религиозную истину. – Н. К.) – и нашли одно отрицание, и никто никогда не сказал великой проповеди из лодки: блаженны нищие духом и блаженны Вы, когда поносят Вас. Но ведь Он не разумел тех нищих духом, которые, ничего не понимая, берутся все делать и всему учить. Ко мне сейчас приходили христосоваться три мужика, и я чувствую, что мне не мешало бы занять кое-что у этих нищих духом. Но ведь они ничего не проповедуют».

При всем при том Фет не был «религиозным русским человеком». Фет был атеистом. Он не имел дара веры, которым Бог незаслуженно щедро наделил русских людей. У Фета был тот изощренный духовный материализм, который Бог судил людям еврейского племени с того дня, когда племя в полном своем составе завопило: «Да распят будет».

В 1879 году Лев Толстой сообщает Фету, что у него появились определенные «отношения с Богом» и просит что-нибудь «на это ответить».

Фет отзывается предельно искренним письмом, из которого я сделаю сейчас несколько выписок.

«Вы знаете, что по вопросам Ваших <…> убеждений я всегда был нем, как бы глухонемой. Теперь Вы сами вызываете мои суждения по этому предмету. Постараюсь добросовестно ответить. <…>

Чтобы я, будучи подобно всем причинен, был в то же время и непричинен – этого я не только не понимаю, но в силу данных мне качеств не могу понимать. Какое же у меня представление личного божества? Никакого. Все мною присочиняемые атрибуты благости, правосудия и т. д. разрушаются при малейшем приложении к явлениям мира. <…>

Что человек слаб и молится среди океана – это его субъективное чувство и дело. Туда другому вход воспрещен. Но по логике молиться об чем-либо, значит, просить Бога перестать существовать, изменив свои же неизменные, вечные законы ради Иисуса Навина <…>

Мы с Вами стоим в двух разных областях. Вы нашли [веру] <…>. Я же не нашел потому, что мне это не дано. Вы смотрите на меня с сожалением, а я на Вас с завистью и изумлением».

Владимир Соловьев, называвший Фета своим учителем, все сокрушался ханжески о его загробной участи. Даже намекал на то, что Фет ему с того света о неблагополучии своей загробной участи как-то по временам телеграфирует.

Но в Апокалипсисе Сам Бог сказал: «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!».

И мне сдается почему-то, что «холодному», ледяному, кристально честному Фету теплее в загробном мире, чем написавшему 10 томов «приблизительно о Боге» Владимиру Соловьеву или вступившему с Богом в «определенные отношения» Толстому.

В начале нашего сегодняшнего разговора о Фете я объявил, что поэт принял дух русской культуры, принял русский дух…

Принять дух… Это сказать легко, но это постигнуть трудно. Вот вы можете ответственно сказать про себя, когда именно произошло с вами это событие? какими знамениями сопровождалось?.. То-то и есть.

И тем более я не смогу знать того, когда именно и как именно «иностранец Фет» сделал окончательный выбор в пользу России.

Замечу только, что важной вехой на пути Фета к духовному самоопределению представлялось мне всегда скромное стихотворение: «Италия, ты сердцу солгала…»

Родилось оно во время первого заграничного путешествия (кажется, ставшего для Фета и последним), которое поэт предпринял, выйдя в отставку. Долгих двенадцать лет тянул он лямку, надеясь достичь на военной службе чинов, дающих потомственное дворянство. Убедившись в несбыточности надежд, Фет выходит в отставку и дает себе передышку: устраивает для себя, в виду будущих каторжных помещичьих трудов, «римские каникулы».

Нужно понимать, чем была Италия для европейски образованного, пропитанного до костей ароматом античности Фета. Страной мечты, более или менее. Страной, в которую Фет неоднократно устремлялся духом, влача тягостное существование в захолустье, в абсолютно ему неподходящей среде военных, о которых он писал в те годы своему будущему зятю Борисову: «Через час по столовой ложке лезут разные гоголевские Вии на глаза, да еще нужно улыбаться».

И вот наконец все связи с грубой военщиной разорваны; происходит встреча поэта с «прекрасной и классической Италией», «которую за все ее заслуги должно бы на карте означать особой частью света», – и посмотрите, какая странная выходит у них встреча.

Италия, ты сердцу солгала!

Как долго я в душе тебя лелеял, —

Но не такой мечта тебя нашла,

И не родным мне воздух твой повеял.

В твоих степях любимый образ мой

Не мог, опять воскреснувши, не вырость;

Сын севера, люблю я шум лесной

И зелени растительную сырость.

Как трогательно и как беззащитно звучит это признание: люблю я шум лесной и зелени растительная сырость… Именно беззащитно.

Вот вы попробуйте сегодня робко намекнуть всем этим толпам русских людей, покидающих Россию в поисках лучшей доли, что они, может быть, правы не до конца. Ведь навсегда они лишают себя (и потомков своих) этого шума лесов, этой растительной сырости… А в жарких (и на поверхностный взгляд – благословенных) странах – ну что там растет? Одни только агавы да кактусы там растут, одна только растительная сухость кидается в глаза.

Вы представляете, какой гомерический хохот грянет в ответ!

Между тем неизвестно в точности, что для человека лучше – жить на самой распрекрасной, но чужой земле или жить у себя дома, где даже воздух веет родным… Здесь область веры, а не знания. В этой деликатной области ничего доказать нельзя.

Примечательно, что и армейская служба, столь изнурявшая поэта в молодости, стала восприниматься Фетом в зрелости совсем по-другому. В своих мемуарах, в поздней почтовой прозе Фет снова и снова к этому двенадцатилетнему периоду жизни возвращается. И начинает наконец не шутя этим временем гордиться! Воистину как гордость дум, как храм молитвы страданья в прошлом… Да, было трудно. Но ведь справился – ничем себя не уронил. Чести не запятнал. А с какими интересными людьми довелось познакомиться на службе! «Разные гоголевские Вии», вы говорите? Да полно врать! Не было никаких «Виев» в армии у Дмитрия Ерофеевича Остен-Сакена и быть не могло. Люди в ней служили – превосходнейшие.

Заслуживает особого внимания многолетняя переписка Фета с Львом Толстым. Ядро переписки относится к тому времени, когда Толстой сочинял «Казаков», «Войну и мир» и «Анну Каренину», – то есть к тому времени, когда Лев Толстой был в фокусе.

Но для начала скажу несколько слов о там, как встретило роман «Война и мир» российское литературное сообщество.

Только три эксперта восторженно приветствовали роман с первых его глав: Боткин, Фет и Страхов.

Все же остальные читатели романа поначалу обнаружили в нем большие недостатки. Понятно, что боевикам революционной демократии роман Толстого понравиться не мог. Для Минаева, скажем, российский 1805 год – темное время, когда «крестьян пороли лихо, застенки были, Салтычиха…» Читая роман с названием «1805 год», Минаев ищет в нем существенного содержания, т. е. рассказов про Салтычиху и поротых крестьян, и, не найдя ничего такого, ставит на романе жирный крест. Но и многие жрецы чистого искусства поначалу отнеслись к роману сурово.

Вот характерный отзыв Тургенева о первой части «1805 года»: «Роман этот мне кажется положительно плох, скучен и неудачен. Толстой зашел не в свой монастырь – и все его недостатки так и выпятились наружу. Все эти маленькие штучки, хитро подмеченные и вычурно высказанные, мелкие психологические замечания, которое он под предлогом “правды”, выковыривает из-под мышек и других темных мест своих героев, – как это все мизерно на широком полотне исторического романа!»

«Вторая часть “1805 года” тоже слаба, – пишет через год Тургенев, – как это все мелко и хитро, и неужели не надоели Толстому эти вечные рассуждения о том – трус, мол, ли я или нет – вся эта патология сражения? – Где тут черты эпохи – где краски исторические?»

Спустя три месяца Тургенев подытоживает свои впечатления (в письме к Фету, кстати сказать): «Роман Толстого <…> плох потому, что автор ничего не изучал, ничего не знает и под видом Кутузова и Багратиона выводит нам каких-то рабски списанных, современных генеральчиков».

Можно было бы вспомнить по этому случаю авторитетное суждение Бориса Владимировича Никольского: «Тургенев – самый глупый из наших крупных писателей, если не считать Полонского», – и вообще всласть над Тургеневым поиздеваться.

Но мы еще на 7-ом чтении установили (когда разбирались в запутанных отношениях между Катениным и Пушкиным) важную истину: художник имеет право на недооценку произведений своих современников. Ошибки такого рода – вообще не ошибки, но результат столкновения творческих воль, творческих индивидуальностей, в разные стороны направленных, к разным целям стремящихся.

Не то удивительно, что Тургенев счел роман Толстого слабым, а то удивительно, что нашлись в России целых три человека, которые с первых глав поняли, насколько этот роман Толстого – сильный.

И если Боткин был замечательный литературный критик, лучший в своем поколении, если Страхов стал лучшим литературным критиком в следующем поколении, то Фет не был литературным критиком.

Лев Толстой в конце 1873 года шлет Страхову такие признания: «Нынче я говорил жене, что одно из счастий, за которые я благодарен судьбе, это то, что есть Н. Н. Страхов».

Не менее лестные слова пишет Толстой Василию Боткину в июне 1857 года: «Вы знаете мое убеждение в необходимости воображаемого читателя. Вы мой любимый воображаемый читатель. <…> Я знаю, что всякая моя мысль, всякое мое впечатление воспринимается вами чище, яснее и выше, чем оно выражено мною».

Но, пожалуй, самое удивительное признание мы находим в письме Толстого к Фету, написанном в декабре 1865 года, т. е. в разгар работы над «Войной и миром».

«Мне очень стыдно, любезный друг Афанасий Афанасьевич, что так долго не писал вам <…>. Чем ближе люди между собою (а вы по душе мне один из самых близких), тем неприятнее писать, тем чувствительней несоответственность тона письма – тону действительных отношений. <…> Настоящие мои письма к вам это мой роман, которого я очень много написал».

В следующем письме к Фету Лев Толстой выговаривает еще и такое: «Пожалуйста, пишите мне, милый друг, все, что вы думаете обо мне, то есть моем писании, – дурного. Мне всегда это в великую пользу, а кроме вас у меня никого нет».

И не подумайте, что все эти пышные слова Толстого – фигура речи. Толстой не был лицеприятным человеком, Толстой был человеком прямым, иногда даже до грубости.

Просто примите к сведению, что всемирно прославленные сегодня романы «Война и мир» и «Анна Каренина» являются в какой-то степени (на самом-то деле – в довольно значительной степени) письмами покойного Толстого к покойному Фету.

Жгучий интерес Толстого к Фету – читателю творений Толстого, к Фету – поэту, к Фету – помещику (такому же, как и сам Толстой), к Фету – другу, кроме которого у Толстого «никого нет», настолько характерен для Толстого в 60-70-е годы, что однажды интерес этот излился в неуклюжем стихотворном экспромте:

Так мало умных на сем свете,

А дураков так много тут,

Что, как подумаю о Фете,

От мысли слюнки потекут.

Сухим доволен буду летом,

Пусть погибают рожь, ячмень,

Коль побеседовать мне с Фетом

Удастся вволю целый день.

На все признания Толстого Фет откликается чутко, как Эолова арфа. Каждую новую ступень, которую Толстой на глазах у Фета покоряет в своем всепобеждающем художественном творчестве, поэт встречает с восторгом. Душа Фета настежь распахнута перед «тождественным звуком», который впервые отыскал в своих романах Лев Толстой, – и радостно «поет ему в ответ».

Правильнее всего было бы заговорить о конгениальности двух русских писателей, чью переписку мы сейчас наблюдаем. Но Фет, правду сказать, не склонен был о собственной гениальности размышлять – ему больше по душе было толковать на разные лады об очевидной для него гениальности друга, о его беспримерной творческой удаче.

Та «способность Фета к исступленным состояниям духа», о которой пишет Недоброво и которая одна «избавляла его от ужаса», не исчерпывалась ведь в сочинении собственных стихов. Указанная способность легко реализовывалась и через прикосновение к чужому художественному творчеству.

Сердце трепещет отрадно и больно,

Подняты очи и руки воздеты,

Здесь на коленях я снова невольно,

Как и бывало, пред вами, поэты.

В ваших чертогах мой дух окрылился…

В чертогах Ясной Поляны рождаются на глазах у Фета два абсолютно бессмертных романа: «Война и мир» и «Анна Каренина». Фет сам в какой-то степени к созданию этих литературных шедевров причастен. Фет точно знает – знает жестоковыйно! – что люди и через тысячу лет будут читать «Войну и мир» и будут вспоминать (вот как вспоминаем сегодня мы с вами) о Фете, который у истоков романа стоял, который автора «Войны и мира» всячески поддерживал. Фет теперь не просто так живет – теперь Фет живет в истории. Он ликует, Фет. Он мысленно произносит: смерть, где твое жало?

В каком-то упоении пишет он Толстому в мае 1876 года: «Письма мои к Вам, как и Ваши ко мне, не литература а грезы облаков. Порядку в них и ранжиру не ищите, но в причудливой и отрывочной игре их отражается то творческое дуновенье, которого не найдешь <…> в оконченных сочинениях».

Понятно, что вся эта идиллия, всë это зодчество, принципиально опирающееся на «грезы облаков», не могли закончиться хорошо. «Исступленные состояния духа», при всем моем к ним уважении, не могут стать для человека тем, что Гоголь называл «прочным делом жизни».

Лев Толстой, заканчивая со скрипом работу над надоевшей ему «Карениной» и параллельно устанавливая «определенные отношения с Богом», начинает испытывать к Фету охлаждение.

Парадоксальным образом Толстой повторяет по отношению к Фету тот путь, который проделали в прежние годы разновидные писаревы и белинские. Те сумели понять, что Фет «пишет о вздорах», забывая о главном – о страданиях народа… Толстой в конце 70-х годов совершает с большим опозданием сходное открытие: Фет занимается пустяками и пишет о пустяках, а о главном, то есть о Боге, думать забыл.

Явные признаки охлаждения обнаруживаются в письме Толстого к Фету, написанному в апреля 1878 года: «Хотя и люблю вас таким, какой вы есть, всегда сержусь на вас за то, что Марфа печется о мнозем, тогда как единое есть на потребу. И у вас это единое очень сильно, но вы как-то им брезгаете – а все больше биллиард устанавливаете».

Проходит 1878 год, наступает год 1879, особенно тягостный для отношений между продолжающим играть на биллиарде Фетом и начинающим пахать Толстым. Письма Толстого становятся всë суше и всë короче. Письма Фета становятся всë длиннее и всë сумбурнее. Фет наизнанку выворачивается, пытаясь до уходящего друга достучаться.

В 1880 году происходит решающее объяснение.

28 сентября Фет шлет Толстому теплое письмо: рассказывает, что побывал в Воронеже, что устал «на чугунках», проехав тысячу верст, – и как неожиданно этот Воронеж оказался хорош: «лучше Тулы и Орла». «Лучшее, что я видел в Воронеже», рассказывает потом Толстому Фет, это танец «на монастырском дворе двух журавлей, прекрасно и красиво содержанных, с золотисто-красными бровями, прелестным хвостом и плюмажами и хохолками на голове и ручных до смешного».

Центральное место в письме Фета – то место, где он упоминает вдруг свою жену. Эта чудесная Марья Петровна Фет (урожденная Боткина), давно знакомая Толстому, была уж не менее Толстого религиозна, да просто – была строгой церковницей, выполнявшей неукоснительно все предписанные Церковью правила, – при этом атеист Фет прожил с ней жизнь в полном согласии и любви, ни на день с женою не разлучаясь. Пытаясь достучаться до друга в последний раз, Фет отчетливо произносит: каждому свое: «Марье Петровне – Митрофаньи образки, а мне журавли, и я даже не помышляю тащить ее в журавлиную веру». Тут уже Фета начинает нести, и он в лоб спрашивает у Толстого: «Я не могу понять, как можете Вы стать в ту оппозицию, с такими капитальными вещами, как Ваши произведения, которые так высоко оценены мною. А меня не так-то легко подкупить или надуть в этом деле».

(Вот и выглянул на миг незабвенный Гуго Пекторалис! Как это наивно – упрекать Толстого за то, что он разлюбил свои романы, несмотря на то, что сам Фет, которого непросто надуть, высоко оценивает их!.. Как это хорошо!)

Фет продолжает: «Если бы я по вражде убил Вас, и тогда бы сказал, что [Ваши романы] сокровищница художественных откровений и дай Бог, чтобы русское общество доросло до понимания всего, там хранящегося. Или Вы шутите, или Вы больны. Тогда, как о Гоголе, сжегшем свои сочинения, надо о Вас жалеть, а не судить. Если же под этой выходкой таится нечто серьезное, тогда я не могу об этом судить, как о великом стихотворении на халдейском языке».

Толстой присылает в ответ рацею, наполненную следующими, бесконечно отдаленными от журавлиной веры Фета, мыслями: «Разумение есть тот свет (lumen), которым я что-нибудь вижу, и потому, чтобы не путаться, далее его я не иду. Любить Бога поэтому значит для меня любить свет разумения; служить Богу, значит служить разумению; жить Богом – значит жить в свете разумения» и т. д. и т. п.

Все эти фразы Толстого являются, несомненно, любопытным «стихотворением на халдейском языке», но самому Толстому, спятившему от гордыни, слова эти представляются каким-то свыше посланным откровением, каким-то бесконечным разумением, перед которым слабой тенью сделались навсегда «Анна Каренина» и «Война и мир».

Я уже говорил однажды на этих чтениях, но сейчас повторюсь. Как грустно, что Лев Толстой вовремя не умер!

Случись с нами это несчастье в 1878 году, – мы знали бы тогда автора, перед которым отступили бы в тень Гомер и Шекспир.

Прожив тридцать два года лишних, Толстой сумел забрести в такой пыльный литературный угол, в котором о Гомере или о Шекспире смешно даже вспоминать. Главной фигурой в этом углу сделался «крестьянский писатель Сергей Терентьевич Семенов». Впрочем, и с крестьянским писателем Семеновым Лев Толстой сумел при жизни расплеваться. Единственным литературным человеком, с которым Толстой, научившийся жить в свете разумения, т. е. понявший, что «разумение есть тот свет (lumen), которым я что-нибудь вижу», не успел рассориться при жизни, стал человек с говорящей фамилией Чертков. Он-то и сопроводил Толстого в могилу…

Ясно, что Фета, не оценившего по достоинству «любовь к свету разумения», обрушившуюся вдруг на Льва Толстого, Лев Толстой из своей жизни навсегда вычеркнул. И о прежних заслугах Фета перед собою, перед своим художеством («а вы по душе мне один из самых близких», «кроме вас у меня никого нет») никогда больше не вспоминал. В одной из поздних статей (за которыми гонялись, высунув языки, журналисты всего цивилизованного мира) Толстой даже назвал Фета бесстыдно «сомнительным поэтом».

Как же отнесся к случившемуся сын севера? Да нормально отнесся: справился. Ни разу не пожаловался (в известных нам письменных памятниках) на предательство Толстого. Был всегда вежлив с Толстым, старательно обходил стороной все его любимые мозоли. Продолжал наезжать в Ясную Поляну, – но уже в качестве друга Софьи Андреевны Толстой.

За год до смерти, сомнительный поэт посещает Толстых в последний раз – в последний раз прикладывается к ручке Софьи Андреевны (замечу в скобках, что практичный поэт Фет издавна признавал в ней идеал жены и хозяйки). И вот что сообщает Фет о впечатлениях, полученных в последнюю свою встречу со Львом Николаевичем: «Из Москвы мы заехали на день к Толстым в Ясную Поляну. <…> Толстой не ест из аскетизма никаких животных, даже рыб (хотя Христос ел их), и <…> ходит в башмаках на босу ногу, а 13-летние мальчики бегают босиком, равно как и дочь его – барышня-крестьянка. Но <…> я бы по крайней мере не желал свое семейство довести до того разлада, каким дышит их домашний быт».

В этом тексте «не пророк» Фет демонстрирует в последний раз свою способность проницать будущее – указывает на реальность семейного разлада в доме Толстых, приведшего к той катастрофе, за которой весь цивилизованный мир наблюдал с жадным любопытством в 1910 году. Год смерти Толстого, год, в котором «великий писатель земли русской» сумел сделать из своей целомудренной жены, одинаково прекрасной душой и телом, всецело преданной всем его интересам, – предмет общемирового обсуждения и осуждения; сумел привлечь всех борзописцев планеты к вдумчивой ревизии ее нательных одежд.

Предательство Толстого не надломило Фета потому, может быть, что судьба предложила ему солидную компенсацию в виде письма, которое он получил совершенно неожиданно в декабре 1886 года. В этом письме родной внук обожаемого Фетом императора Николая I, нарождающийся поэт К. Р., а по сути дела – великий князь Константин Константинович Романов просит у Фета из Мраморного дворца о таких, например, вещах: «Может быть, вы не откажетесь подарить мне ваши произведения за своей подписью: я бы берег их как талисман. Разумеется, прибавлять не надо, что хорошо с ними знаком уже давно и что знаю многие из ваших стихотворений наизусть. Они не раз меня вдохновляли, и я нередко, хотя конечно, безуспешно, пытался подражать им».

Вот не могло быть ничего лучше для Фета, чем это послание! Вот реально оно сделало его счастливым.

Про это письмо Константина Константиновича современная исследовательница Л. И. Кузьмина замечает совершенно справедливо, что оно, может быть, «перевернуло судьбу Фета». Ведь «конец 80-х годов – нерадостный период его жизни. Когда-то в 50-е годы увенчанный славой, начиная с 70-х годов Фет жил в забвении, уединенно. В это время русскую общественную мысль возглавили революционные демократы; в поэзию пришли другие кумиры».

(Добавим сюда предательство Толстого, искренне забывшего про все заслуги Фета перед русским искусством, сумевшего, при всей своей «религиозности», занять прочное положение – едва ли не верховное! – во специально против любого художества заточенном всепобеждающем революционно-демократическом мейнстриме.)

Иной читатель заметит, пожалуй, что я трижды на протяжении последних двух страниц назвал «великого писателя земли русской» предателем, и сочтет это совершенно недопустимым.

Отвечу так. Мне трудно судить Толстого, потому что я его понимаю. Ничего нет обычнее той ситуации, в которую он к концу 1870-х годов угодил: обхаживал парень девушку, нашептывал ей на ушко: «Кроме тебя у меня никого нет», – а потом чувства переменились, явились более привлекательные особы… В этой именно ситуации претензии прежней пассии, не понимающей своего положения, продолжающей к парню приставать, засыпать ненужными письмами, – досаждают страшно. Повторюсь: ничего не может быть этой плачевной ситуации понятнее. Но вся эта ситуация – она, со стороны парня, предательство и есть.

Понятно, что умный и осторожный Фет сомневался поначалу в полноте радости, нечаянно его посетившей в декабре 86 года. Так и этак прощупывает он в начавшейся бурной переписке позицию своего Высочайшего корреспондента, навязывающегося ему в ученики… Все это очень важно для Фета, все это слишком для него серьезно.

Момент истины настает в декабре 1887 года, когда Фет, оторванный от дома неотложной хозяйственной необходимостью, приезжает в Петербург – в этот абсолютно ему чуждый город. Едва заселившись, он шлет 14 декабря по Высочайшему адресу следующее нервическое послание:

«Ваше Императорское Высочество!

По непредвиденному обстоятельству я сегодня прибыл в Петербург и остановился Васил. Остр., 18 линия № 1 у шурина моего Михаила Петровича Боткина.

Зная многосложные занятия Ваши по службе, не решаюсь явиться к Вашему Высочеству не вовремя и потому испрашиваю милостивого указания часа, в который я мог бы явиться вовремя».

Ответа нет!.. Тогда-то сын севера, которому время уже было покидать Питер, понял своей умной еврейской головой, что нервическое послание могло просто не дойти до Высочайшего адресата (как то и случилось в действительности: письмо Фета только 17 декабря попало Константину Константиновичу в руки) и отважился, чисто по-русски, на прыжок вниз головою с седьмого этажа: прямо явился 16 декабря в Мраморный дворец.

Константин, к счастью для нас, был перфекционистом, и в его дневнике мы обнаруживаем все подробности встречи:

«Сейчас был у меня Афанасий Афанасьевич Шеншин-Фет <…>. У меня даже сердце билось: я хорошо знаю его по письмам, душа у меня лежит к нему, но мы еще ни разу не встречались. Я ждал его в первой красной комнате рядом с прихожей и волновался. Наконец он вошел, и я увидел перед собой старика (Фету было 67 лет. – Н. К.) с большой седой бородою, немного сгорбленного, с лысиной, во фраке, застегнутом на несколько пуговиц, и с Анненским крестом на шее, сбившимся на сторону и с торчащими сзади тесемочками… Я заметил его произношение на московский лад с “не токмо” вместо “не только”, правильную русскую речь и тоненький голосок. Он говорил медленно, с расстановкой, часто задумываясь. <…> Я <…> вслушивался в слова и всматривался ему в лицо <…>. Мне казалось, передо мной старый знакомый».

С этого дня поэт К. Р. и поэт Фет начинают дружить семьями; с этого времени переписка между учеником и учителем достигает величайшей интенсивности. Большая часть этой «беспрецедентно многоплановой» (по оценке Л. И. Кузьминой) переписки сегодня опубликована, и всякому человеку, мало-мальски интересующемуся русской культурой, полезно будет с ней познакомиться.

Кто-то заметит, пожалуй, что К. Р. – весьма посредственный поэт и, не будь он великим князем и внуком Николая Павловича, Фет не распинался бы перед ним так… Отвечу просто.

Можно сомневаться, с одной стороны, в искренности Фета, когда он распинается перед Константином, нахваливая его стихи (несомненно, посредственные). Но выдающееся качество фетовских «распинаний», – этих неотменимых уроков, этих бесценных советов, даваемых великим поэтом покорному и смышленому ученику, делает вопрос о вызвавшей их причине маловажным. Невозможно сомневаться, с другой стороны, в искренности начинающегося поэта К. Р., когда он глядит на великого Фета снизу вверх, когда он умоляет о помощи. «Научи, вразуми…» Хорош был бы Фет, когда бы он на все призывы молодого идеалиста ответил грубостью (только за то, что идеалист – титулованный), ответил бы «по-чеховски»: харкнул бы и плюнул.

Об искренности любви Константина Константиновича к Фету свидетельствует его реакция на смерть учителя. Вот что он заносит в дневник в ноябре 1892 года: «Бедный, милый, дорогой старичок Фет! <…> Теперь он не дышит… За девять дней до кончины Афанасий Афанасьевич прислал мне последнее письмо, счетом сто восемнадцатое». 24 декабря того же года Константин пишет вдове поэта: «Теперь по вечерам я перечитываю его письма ко мне; у меня их сто восемнадцать. Читая их, я как бы вновь переживаю наши дорогие отношения <…>. И я плачу, как дитя».

Все это неуклюже выражено (не великий прозаик К. Р.!), но два момента тут очевидны: ученик плачет по учителю, ученик-перфекционист все письма учителя пересчитал и бережно их сохранил. Благодаря чему, кстати сказать, мы и читаем их сегодня.

(Не так счастлива была участь фетовских писем к Толстому, из которых часть писем пропала, часть писем, разодранных на полосы, фрагментарно сохранилась в виде закладок к различным сектантским брошюрам. Что же касается переписки Фета с Тургеневым, то здесь дела намного хуже обстоят: на 130 писем Тургенева, сохраненных для потомства благовоспитанным Фетом, насчитывается едва-едва 10 писем Фета, известных науке: остальным ста двадцати письмам поэта Тургенев нашел прямое применение, т. е. употребил для хозяйственных нужд.)

На этом месте, несомненно, остановит меня иной читатель (из числа лучших) и горестно воскликнет: «Что Вы там лопочете про судьбу писем и про перфекционизм великого князя, когда двумя абзацами выше Вы упомянули – якобы мимоходом – про “грубость” Антона Павловича. Это, извините, оксюморон: “грубость Чехова”. Объяснитесь же!»

Известно, что Чехов ответил отказом на учтивое приглашение Николая II познакомиться с ним и с его семьей. Известно также, что Чехов, в ответ на сообщение О. Л. Книппер о желании великой княгини Елизаветы Федоровны познакомиться с писателем и о ее готовности быть посаженной матерью на свадьбе Чехова с Книппер – ответил следующей раздумчивой фразой: «Что касается великой княгини, то передай ей, что быть у нее я не могу и никогда она меня не увидит…» (остается только добавить к протяжному чеховскому «никогда она меня не увидит»: ни в сем веке не увидит меня никогда великая княгиня Елизавета Федоровна, ни в будущем веке преподобномученица Елизавета никогда меня не увидит).

Понятно, что Чехову, поднявшемуся с таганрогского дна, и, благодаря своему абсолютному, выходящему за всякие рамки литературному таланту, вступившему в тесные отношения с лучшими людьми России, – с «милым Алексеем Максимовичем», с «милым другом Вуколом Михайловичем», с «дорогим Владимиром Галактионовичем», – невместно было знакомиться с отвратительными Романовыми, в каковых вышеупомянутые Горький, Лавров и Короленко полагали корень зла.

Таганрогский ужас, арзамасский ужас, ужас остаться навсегда под пятой Романовых…

Умный Фет, знакомый с настоящим ужасом – с ужасом готовой всякий час сожрать тебя шизофрении, – имел другое жизненное кредо: «Я не такой лакей, чтобы отворачиваться от человека только из-за того, что он занимает высокое общественное положение, или потому, что он несравненно богаче меня».

Потому-то Фет, независимо от качества стихотворений К. Р. (не такого уж и низкого, кстати сказать), мог с чистым сердцем свидетельствовать:

…средь заносчивой огласки

Не говорят уста мои,

Какие старец встретил ласки

Великокняжеской семьи.

Сказать, как жизнь мне озарило

Сиянье царственных светил,

У сельской музы не хватило

Ни дерзновения, ни сил.

Когда Фет, обласканный великокняжеской семьей, восклицает энергически: «Какое счастье для страны и народа, что лица, стоящие на его вершине, обладают тонким эстетическим чувством, что рады ободрить истинного поэта своим сочувствием», то Фет заговаривает о вещах, мало доступных убогому современному миропониманию. Но ведь действительно: какое счастье для страны, чьи правители обладают тонким эстетическим чувством! Какое горе для страны и для народа – отсутствие у правителей тонкого и точного эстетического чувства!

Радость Фета не в том ведь, что его поэзию «одобрили» с самого верха (в значении своей поэзии умный Фет ни на минуту никогда не сомневался и в одобрении дилетантов совсем не нуждался, равно как и в их денежных подачках), а в том лишь, что «верх» в царствование Александра III оказался на должной высоте, что он явился на самом деле – Верхом. Недилетантским прочным Верхом, способным дать справедливую оценку тому, что в стране происходит, – способным, в частности, оценить по достоинству стихи Фета.

Испытывая чувства благодарности и симпатии к дому Романовых, Фет свободно о своих чувствах говорит в стихах, а стихи – свободно печатает в выпусках «Вечерних огней», некоторые из которых достигали тиража в 300 экземпляров! Понятно, каким кромешным ужасом выглядели эти публичные манифестации в глазах «лучших людей России». Тут не одни «Вуколы» и «Галактионовичи», – тут сам Николай Семенович Лесков восскорбел! Вот что он пишет в декабре 1890 года Льву Толстому (в чьем сердце безуспешно пытался в ту пору отбить первое место у крестьянского писателя Семенова) по поводу посвященного великокняжеской семье фетовского стихотворения «Давно познав, как ранят больно…»: «Афанасий Афанасьевич! Читаете ли его и узнаете ли? Что ему надобно?.. Жемчужников прав: “Ложишься спать и сам за себя боишься: каким проснешься?”»

Действительно, что надобно было в сей привременной жизни Фету? Ни Лесков, ни Лев Толстой, ни тем более Алексей Жемчужников никогда не смогли бы ответить на этот важный вопрос правильно.

«Тружусь не для наличной публики, а для идеальной, – отлил им всем пулю злопамятный и жестоковыйный Фет под конец жизни, – которой представительницей может быть только Академия, увенчавшая моего Горация премией, в то время как публика в течение семи лет едва купила 200 экз. перевода». Или, говоря о том же самом другими словами: «Кто же в силах убедить меня, что веровать в небывалую коммуну достойно и праведно есть, а носить в русском сердце излюбленное народом самодержавие – позорно?»

Не только поздние Лев Толстой, Лесков, Алексей Жемчужников, но и весь вообще контингент «передовых людей России», к которому Толстой, Жемчужников и Лесков к сожалению примкнули, – все эти Алексеи Максимовичи и Вуколы Михайловичи, Николаи Константиновичи и Семены Афанасьевичи; все эти Николаи Гавриловичи и Авдотьи Яковлевны, Ольги Сократовны и Николаи Алексеевичи, все эти мощные половые между ними отношения, – ну что все это серое убожество могло значить перед умной оценкой Императорской Академии наук, перед блистательной обстановкой Мраморного дворца, в которые погрузился с облегченным вздохом старый поэт, влюбленный с начальных дней жизни в ум и в красоту.

«Не буду говорить о великой княгине, собственноручно укутывающей Марию Петровну у ступеней лестницы (Фет вспоминает здесь о жене К. Р. великой княгине Елизавете Маврикиевне – матери убитого на Первой мировой войне Олега, матери сброшенных в Алапаевскую шахту, вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной, Игоря, Константина и Иоанна. – Н. К.), упомяну только о Победоносцеве, рассыпающемся в любезностях и провожающем меня по лестнице до самого швейцара. Конечно, не за мои стихи, а за классические переводы, каких, например, у французов нет. Спрашивается, не сидит ли симпатия подобных людей ко мне в их понимании дела, и кто же может запретить выражать им мою признательность или заподозрить меня в какой-то неискренности?»

С этого Верха, бывшего, как мы сегодня понимаем, реальной и необыкновенной вершиной русской истории вообще, и озарилась угасающая жизнь Фета.

Заканчивая наш разговор о Фете, попытаемся все-таки разобраться в вопросе, точно ли он был с Тютчевым на одной ноге: «плечо с плечом».

Думаю, что в этом важном вопросе Фет ошибался.

Великий Тютчев несравненно выше великолепного Фета.

У Тютчева все стихи в первом томе его двухтомного академического Полного собрания стихотворений – рожденные.

Фетовские «Вечерние огни» заставляют вспомнить про Лени Рифеншталь: какой-то действительно «триумф воли» этот великолепный сборник из себя представляет! В нем нет ни одного рожденного стихотворения, все стихотворения в сборнике сколочены (и сколочены на диво!) мощной мышцею Фета.

Вы помните, может быть, слова «энергия заблуждения», которыми Толстой пытается объяснить Страхову (в письме 1878 года), чего же ему недостает, чтобы успешно начать работу над «Декабристами»: «Недостает энергии заблуждения <…>. Если станешь напрягаться, то будешь не естественен, не правдив».

Обрушившийся на Толстого «свет разумения» (проще сказать, lumen) осветил для него недостатки «Карениной». Роман разонравился автору. Литература в принципе перестала его удовлетворять. Захотелось большего.

С этого момента перед писателем остались открытыми только два пути: продолжать литературную работу, «напрягаясь», фабрикуя искусственные и не правдивые тексты, или же совсем от авторской деятельности отказаться. Поступить трудником в Оптину пустынь, скажем, или остаться дома и больше помогать по хозяйству Софье Андреевне.

Беда Толстого в том, что он выбрал какой-то третий путь, абсолютно неприемлемый и негодный: начал бороться с литературной деятельностью, используя ее специальные приемы: начал достаточно опытной и умелой рукой писать по десять страниц в полчаса о том, какое пустое это занятие – литературная деятельность.

Энергия заблуждения – результат веры. Пусть в реальности ты падаешь с седьмого этажа, но ты веришь, что сейчас воспаришь по воздуху. Пусть ты пишешь стихи на халдейском языке, но ты веришь, что этих именно слов ждет от тебя с замиранием сердца русский читатель, что без них как-то не живется ему! И хотя обычно человек, сорвавшийся с седьмого этажа, разбивается насмерть, а халдейские стихи оставляют русского читателя равнодушным, но случатся порой исключения…

Во всяком случае одна только энергия заблуждения сообщает произведению искусства благоухание и свежесть. Об этом-то говорил Пушкин, когда говорил: «Поэзия должна быть глуповата».

С верой у Фета были проблемы. И человек он был – очень умный.

Тютчев был уж наверное не глупее Фета, но Тютчев загружал свой ум праздными политическими вопросами, а в стихах, оброненных так, как роняет созревший плод яблоня, совсем не напрягался.

Фет периода «Вечерних огней» выбирает резко своеобразный путь в искусстве: он и не напрягается над стихами так, как напрягался над прозой «Воскресения» и «Фальшивого купона» Лев Толстой, он и не дает стихотворению мирно вызреть в душе, как соблаговолял то делать Тютчев.

Зрелый Фет в своем творчестве, как мы помним, «бежит по камням и терновникам», «с безумными словами и пеной на устах». Добавим к этому очевидную истину: «способность Фета к исступленным состояниям духа» избавляла его не только и не столько «от ужаса», сколько от творческой немоты. Писать по-другому, писать «вне исступления» он уже не мог.

Чтобы достичь «исступленных состояний духа», поэт должен был себя перед актом творчества чем-то подстегивать, как-то накручивать, – поэт должен был, что ни говори, отрешиться от трезвых, сосредоточенных в себе самом состояний духа.

Фет, профессионально переведший на русский язык главный труд Шопенгауэра «Мир как воля и представление», знал совершенно точно, что «люди руководствуются не разумом, но волей». Потому по временам он перебарщивал с волей.

В отличие от великой поэзии тютчевского Первого тома, великолепная поэзия «Вечерних огней» есть суггестивная, принципиально нетрезвая поэзия. Там, где Тютчев творит из цельного духа, – Фет творит только из одной, «исступленной», его части.

Вспомним стихотворение «На качелях», написанное Фетом в марте 1890 года и напечатанное в четвертом выпуске «Вечерних огней»:

И опять в полусвете ночном

Средь веревок, натянутых туго,

На доске этой шаткой вдвоем,

Мы стоим и бросаем друг друга…

Стихи эти многих удивили, поскольку Фету в 1890 году было 70 лет, Марье Петровне – немногим меньше… Буренин в «Новом времени» напечатал даже специальный фельетон, высмеивающий «разыгравшихся старичков».

В письме к Полонскому Фет так на все недоумения отвечает: «Впечатления ссыпаются в грудь мою наподобие того, как кулак-целовальник ссыпает в свой амбар и просо, и овес, и пшеницу, и что хочешь <…>. Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье ее трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение, и шуты гороховые упрекают меня, зачем я с Марьей Петровной качаюсь».

Вполне удивительно, что поэт смог достичь «исступленного состояния духа», благодаря воспоминанию сорокалетней давности: смог сохранить и закрепить на писчей бумаге столь давнее впечатление с такой удивительной точностью и силой.

Но в этих великолепных стихах нет полного Фета, каким он был в марте 1890 года – нет человека, несшего 40 лет, словно уголь в груди, драгоценное воспоминание, и все-таки состарившегося, все-таки приблизившегося к исходу… В стихах есть только уголь воспоминания, извлеченный из старческой груди и поставленный пылать отдельно… Есть часть вместо целого.

Нет цены позднему признанию Фета: «Я слушал метрику в Московском университете, но не помню ни одного слова». То есть Фет не по расчету, а по вдохновению – самый изощренный, самый стильный, самый мастеровитый поэт среди русских поэтов второй половины XIX столетия.

Здесь нам не избегнуть новых параллелей между Фетом и Тютчевым.

Начну с Адамовича, который ничего умного о Фете ни разу не написал (потому что не читал его, потому что ему как акмеисту «всë о Фете предварительно было ясно»), но вот о Тютчеве обронил два-три ценных замечания.

Размышляя о поэтической традиции, которая все же «должна быть» в культурной стране и «которой до Брюсова у нас не было», Адамович вдруг спохватывается и так поправляет себя: «Вернее, она оборвалась с Пушкиным. После Пушкина все бредут ощупью, впотьмах, постоянно спотыкаясь и падая. Яснее всего это в стиле и в стихе Тютчева, индивидуально столь гениальных».

«Тютчев – гениальнейший поэт, – говорит в другом месте Адамович, – но он совсем не учитель [для поэтов], в том смысле, как учитель Пушкин и Баратынский, – он слишком уступчив и мягок для этого».

И последняя на сегодняшнем чтении цитата из Адамовича: «Поэзия Тютчева есть как бы история жизни очень здорового сознания в эпидемически-зараженном воздухе, история стилистических побед и поражений (далеко не редких)».

Конечно, неправда, что у Тютчева были «стилистические поражения» (хотя бы даже и редкие) – вернее будет сказать, что Тютчев, с его «поистине вселенской мощью духа и предельной утонченностью души», не стеснял себя рамками строгого стиля, что он так и не соизволил основать в России поэтическую школу своего имени. Вероятно, он и в самом деле был «слишком уступчив и мягок для этого».

Свои параллели между Фетом и Тютчевым устанавливает Чайковский в письмах к К. Р., написанных в ту пору, когда Фет еще жил и дышал. Вот что говорит о Фете наш прославленный композитор: «Считаю его поэтом безусловно гениальным, хотя есть в этой гениальности какая-то неполнота, неравновесие <…>. Фет есть явление совершенно исключительное; нет никакой возможности сравнивать его с другими первоклассными нашими или иностранными поэтами <…>. Фет, в лучшие свои минуты, выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область [т. е. музыку]. Поэтому часто Фет напоминает мне Бетховена». Чайковский с одобрением говорит про «трогательное отношение Фета к Тютчеву, который, хоть и действительно заслуживает бессмертия, но мог бы в качестве сильного соперника и не быть оцененным по достоинству поэтом, стоящим еще выше его (ведь подобные примеры бывали: Бетховен не одобрял Вебера и, кажется, Шуберта)». Чайковский, исключительно «ради удовольствия припомнить», выписывает для великого князя фетовское стихотворение «На стоге сена ночью южной…» – и ставит его «наравне с самым высшим, что только есть высокого в искусстве».

Не стану оспаривать заведомо неверную оценку Фета («еще выше бессмертного Тютчева»), обусловленную профессиональными пристрастиями композитора; в остальном все суждения Чайковского совершенно замечательны.

Фет, как известно, боготворил Тютчева. Но вот какой любопытный отзыв делает он о Тютчеве по следам первой личной встречи, состоявшейся в декабре 1859 года: «Я сразу влюбился в эту милую старческую, вечно юную – тонко поэтическую голову. Оказалось, что он, при всем своем уме, в деле поэзии ничего не смыслит. Разве это не трогательно?»

Очень любопытно! Фет, не запомнивший ни одного слова из лекций по метрике, читанных ему в университете, в деле поэзии кое-что смыслит. Тютчев пожалуй что и «помнит метрику», но ничего не смыслит в деле поэзии… Как это может быть? Да может быть – при одном условии. При условии полного равнодушия к «делам поэзии», которым отличался Тютчев. Подчеркну, что Тютчеву не до поэзии не было дела, – ему не было дела именно до «дел поэзии». Весь круг вопросов, описываемый обычно словами «тайны ремесла», «секреты мастерства» и т. п., для Тютчева не существовал. Точнее сказать, он счел бы публичное обсуждение подобных вопросов величайшей нескромностью и претенциозностью. Ему было бы одинаково неловко рассуждать перед посторонними людьми о таких неоднородных все-таки явлениях, как «секреты моего мастерства» и «тайны моего пищеварения».

Фет же собаку съел именно в вопросах ремесла и, встретя понимающего человека, готов был обсуждать их часами.

Заканчиваю на этом проводить параллели (также и перпендикуляры) между Тютчевым и Фетом. Читатель сам волен выбирать, кто ему больше подходит. Тютчев, равнодушный к своему поэтическому гению, уступчивый и мягкий, как сама русская речь? Фет, влюбленный в русскую речь и в русскую поэзию и чуть со стороны властно их покоряющий?

Понятно во всяком случае, что в воздухе русской культуры второй половины XIX века – в воздухе, эпидемически зараженном Белинским, Добролюбовым и Некрасовым, один только жестоковыйный Фет, привыкший с молодых ногтей противу рожна прати, способен был основать нормальную литературную школу, сохранить здоровую, идущую от Пушкина и Баратынского, поэтическую традицию.

Так он и поступил. Все лучшие русские поэты ХХ века (за исключением акмеистов) ведут родословную от Фета. Старшие символисты, Есенин, Блок… Кто-нибудь спросит: а как же футуристы, обэриуты и прочие леваки? они тоже Фету чем-то обязаны? или их вы не относите к числу лучших?

Отвечу на эти прямые вопросы в обратном порядке: действительно не отношу, но тоже обязаны. Вот, например, стихотворение Фета, из которого вырос весь Маяковский:

Свеча нагорела. Портреты в тени.

Сидишь прилежно и скромно ты.

Старушке зевнулось. По окнам огни

Прошли в те дальние комнаты…

Примите к сведению, что Фет не просто выдающийся поэт (то ли пятый, то ли четвертый в Титульном списке), но еще и учитель для поэтов, важнее которого в России не было и, наверное, уже не будет.

Кстати сказать, вопрос об отношении модернистов к Фету – далеко не праздный вопрос. Почему они так охотно у Фета учились? Почему они многому смогли от него научиться?

Ответ лежит на поверхности. Фет сам был модернист.

Конечно, он не был модернистом в духе ХХ столетия (то есть он не был таким специальным человеком, который разрушает классическое искусство, механически двигая левой ногой, и получает мощную финансовую и информационную поддержку каждому новому маху). Фет искренне старался классическую поэтическую традицию сохранить, всячески пытался в ее твердых и ясных границах удержаться. И даже ему казалось, что у него это получается. Но у него не получалось.

Вспомним абсолютно точные слова Чайковского о гениальности Фета, для композитора очевидной: «есть в этой гениальности какая-то неполнота». О том же самом говорили мы с вами, когда говорили: «часть вместо целого».

Фет – импрессионист, один из первых в мировом искусстве, а импрессионизм он ведь и есть: часть вместо целого.

Импрессионизм убил классическую живопись, потому что был интенсивнее ее и, если угодно, «исступленнее». Когда мы смотрим сегодня на классическое полотно, взгляд наш неизбежно упирается в какую-нибудь деталь интерьера или в какой-нибудь куст, маячащий на заднем плане. И мы неизбежно вспоминаем картину импрессиониста, написанную отдельно о таком же примерно кусте или о таком же стуле… Оживленные этим воспоминанием, мы повторно вглядываемся в стул или в куст на полотне классика и убежденно говорим: «У импрессиониста лучше».

Правильно ли мы говорим?

Допустим на минуту, что Веласкес умер на пять лет раньше, чем то в действительности случилось, и не успел написать «Менины». Допустим, что кто-то – Аполлон или Культурное человечество, не важно – обратился к коллективному художнику-импрессионисту с просьбой все-таки «Менины» написать. Спасти, так сказать, для человечества «Менины»…

Что напишут импрессионисты? Кто-то из них сможет написать платье инфанты Маргариты – лучше, чем Веласкес. Другой сумеет передать жест менины, приседающей к Маргарите, еще острее (хотя не нужно острее!), чем Веласкес. Но это платье и этот жест – они на одной картине сосуществовать не смогут! Никакой импрессионист никогда полных «Менин» не напишет!

А значит, человечество, склонившееся в массе своей перед правдой импрессионизма (и для меня несомненной), молчаливо признало тем самым, что спасать «Менины» – не нужно.

Мы же не можем сегодня писать, как Веласкес, даже если очень захотим. Что из этого следует? Правильно. Мы и не хотим сегодня писать, как Веласкес. Было это, знаете, и даже для своего времени это было отлично, но мир-то не стоит на месте. Мир развивается. Нельзя дважды войти в одну и ту же воду, и ваш Веласкес, кстати сказать, для своего времени был как раз модернистом… И так далее, и тому подобное.

Правда импрессионистов как-то незаметно, тихой сапой одолела правду Веласкеса.

Сознаю, что кажущаяся категоричность моих высказываний многим покажется несносной. Приведу в качестве громоотвода несравненно более ранние и несколько более мягкие суждения Валери о том же предмете:

«Современный вкус, не принимая больше в расчет ничего, кроме непосредственной радости взгляда, манеры видеть, развлечения чувств – всех тех качеств живописи, которые могут быть выражены сравнениями, – всецело довольствуется в итоге весьма узкими экспериментами: три жестко написанных яблока; обнаженные, твердые, как стены, либо нежные, как розы; выбранные наугад ландшафты.

Но как бы ни восхищался я в свой черед этими отличными кусками живописи, могу ли я удержаться от мысли, что некогда живописцы умели разбрасывать на холсте или известке дюжины фигур в разнообразнейших позах, на фоне плодов и цветов, деревьев и архитектуры – и не забывали при этом ни о точности рисунка, ни о световых пропорциях, ни о необходимости искусно организовать эту абсолютную пестроту и решить, единым усилием, пять-шесть самых различных проблем – от требований перспективы до психологической достоверности? То были люди. Они приобрели, в колоссальной работе и неустанном размышлении, право на импровизацию. Они фантазировали, как если бы технических сложностей – трудностей размещения, светотени, колорита – для них не существовало; они, таким образом, могли устремлять всю энергию мысли на композицию – ту часть искусства живописи, в которой как раз и раскрываются творческие возможности».

На этом высказывании Валери можно окончательно закрыть тему прогресса, которой мы неосторожно занялись в конце двенадцатого чтения. Настолько ясно видит Валери ту цену, которую живопись заплатила за случившийся с ней во второй половине ХIХ века прогресс! Особый трагизм ситуации заключается в том, что обратное движение по этой дороге (точнее будет сказать, по этому склону) навсегда закрыто. Когда Валери говорит про живописцев прошлого:

«То были люди», – он говорит фактически о том, что таких людей больше не будет. Больше не будет высоких жанров (историческая живопись, жанровые сцены), в которых эти люди работали; больше не будет никогда большого стиля. Потому что прошло время, когда пейзаж и натюрморт «законно рассматривались как некие частности, детали целого, без которых оно могло бы, в сущности, обойтись». Потому что целое – не уцелело. Потому что отличные куски живописи убили живопись.

«Чувство иерархии стало немыслимым, едва не запретным, – горестно повествует Валери. – Кто не пожертвовал бы ради вещицы <…> Коро сотней полотен, заполненных богинями и святыми?»

Замечу, что Валери, будучи умным и трезвым человеком, не отделял себя самого от массы современных ему любителей живописи, неспособных «пожертвовать вещицей Коро». Декадентская отрава (воспользуемся термином Г. Иванова) и в его жилы проникла, и для него путь назад навсегда отрезан. Да и нету, повторюсь, никакого такого «пути назад» в современном мире. Художники ХХ столетия, сумевшие уберечь себя от отравы, не подарили миру новых «Менин», – они всë писали неисчислимых, как песок морской, «Наркомов на прогулке», «Лениных на субботнике» и «Трактористов на привале». Художники ХХ столетия, не затронутые декадентской отравой, – безнадежны.

Конечно, Коро и Фет не ответственны за «непосредственную радость взгляда» общемирового потребителя культуры, который радовался в прежние годы «трем жестко написанным яблокам», а теперь радуется различным инсталляциям. Как и Фет, «Коро еще компонует». Коро не борется с Веласкесом – он борется с бездарными его эпигонами. И Фет не противостоит Пушкину и Баратынскому – он противостоит Некрасову с Надсоном… Коро и Фет ни в коем случае не стремятся убить классическое искусство – наоборот, они стремятся именно что воскресить и возродить классическое искусство.

Но объективно они стоят в самом начале большого пути, закончившегося смертью искусства.

Потому что, сколько бы ни бормотали мы сегодня в душе слова надежды: «Не умерло, но спит», – оно сегодня мертвец: классическое-то искусство. И не видно причин, по которым классическому искусству стоило бы однажды воскреснуть… Воскреснуть – и увидеть наяву наши скаредные постхристианские рожи.

Вся эта история – она шире специальных вопросов искусства. Мир не только в живописи или в поэзии становится хуже – мир становится хуже во всем. Мир неотвратимо сползает к предсказанным нам в Апокалипсисе невеселым временам.

Одно из узловых событий в этом сползании произошло во вполне еще благополучном ХVII столетии, когда Паскаль выступил с «Письмами к провинциалу», направленными против ордена иезуитов.

А Паскаль ведь не просто так себе великий человек: великий физик, великий математик, великий писатель… Паскаль еще – человек великой совести.

И как понятно его негодование против иезуитов! Такая действительно гадость – эти люди, наводнившие Францию, отбросившие на великую страну, переживающую Золотой век своей культуры, заслуженно доминирующую в мире, какую-то грязноватую тень. Их влияние непомерно, их намерения неисповедимы, их мораль («цель оправдывает средства») вызывает заслуженное презрение… Они опасны, эти люди. Нельзя их терпеть!

И вот Паскаль мобилизует весь свой гений, чтобы эту гадость изжить, чтобы эту болячку на теле прекрасной Франции уврачевать. Паскаль мужественно пренебрегает опасностями, которые угрожают ему, если его авторство вдруг откроется…

Так рождается книга, которой лучше было бы не родиться.

Потому что, хотя Паскаль победил и орден иезуитов в конечном счете был из Франции выведен, никакое такое полное и окончательное уже счастье Францию в результате не постигло. Наоборот! Высшей точкой в истории Франции остался как раз век Людовика XIV – век, когда в великой стране все было на месте: на своем месте Мольер, на своем месте Паскаль, на своем месте Буало, на своих местах – иезуиты, мадам де Ментенон, крепость-тюрьма Бастилия… Можно было бы сказать: при иезуитах Франция была великой, а без них сделалась постепенно черт знает чем (каковое состояние Франции мы с огорчением наблюдаем сегодня), но так говорить неправильно. Отцы иезуиты вообще не при чем, дело не в них.

Дело в методе, который Паскаль изобрел: в методе прискребстись, в методе обгадить, в методе подколоть сильного противника, которого по-другому нельзя даже потревожить, нельзя пошатнуть… Дело в силах, которым Паскаль расчистил «тесную и честную» дорогу. Дорогу, по которой двинулись все разрушители в мире (от великого еще Вольтера до принципиально невеликой биомассы современных «цветных» революционеров). Любой из них действовал и действует по лекалам Паскаля.

Вся диссидентская вонь в мире – от него.

И какая в сущности малость – то зло (действительное зло), которое неправильный (действительно неправильный) орден иезуитов причинил миру в сравнении с тем злом, которое причинили миру «Письма к провинциалу», написанные христианнейшим мыслителем Паскалем. Иезуиты, при всех своих недостатках, верили в Бога и пытались, на свой салтык, Христу Спасителю сослужить. Люди, которым расчистил дорогу Паскаль, просто не нуждались в гипотезе о существовании Бога.

Как же опасно мы все ходим! Если такой человек, как Паскаль, реально поработал злу, – на что мы-то надеемся?

Хотя… Кто как не Паскаль (раз в жизни ошибшийся) дает нам возможность, внимательно к его опыту присмотревшись, получить важную информацию о путях зла, получить против зла дополнительную прививку.

Всего-то и требуется от нас – не распаляться, не затевать всемирно-исторических походов против сил тьмы. Перетерпеть какие-то неприятности, которыми окружающая нас реальность реально нас окружает. Не бороться вообще с чужими грехами. Не швыряться в окружающее нас зло ни бомбами, ни письмами к провинциалу. Всегда помнить о главном: как бы ни была плоха сегодняшняя реальность – завтрашняя реальность может стать намного хуже. И она станет хуже, если мы не перестанем гневить Бога своей бездумной торопливостью, своей тупой нетерпимостью к недостаткам жизни, нас окружающей.

«Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве <…>. Победишь себя, усмиришь себя – и станешь свободен как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь наконец народ свой и святую правду его».

Повторю еще раз: хотя и стоит Фет в начале большого пути, заведшего мир человеческого искусства в тупик, не стоит осуждать поэта за случившееся. Глупо спрашивать с барометра, предсказавшего бурю, за разбитые в теплице стекла. Барометр только следит за атмосферным давлением – погоду он не делает.

Поэзия Фета потому только становится в «Вечерних огнях» суггестивной и нервной, что в России исчерпались возможности для вольной и неторопливой поэзии. Солнце поэзии закатилось, наступили ранние сумерки.

И я не случайно отметил, что поэзия Фета только становится в «Вечерних огнях» нервной и нетрезвой. Я безмерно эту нервность ценю, я сам от этих стихов хмелею, я очень люблю «Вечерние огни». Но сам Фет до «Вечерних огней» (первый выпуск которых появился в 1883 году) писал немного по-другому. Был ярко-талантливый ранний Фет, уже в начале 40-х годов создавший такие шедевры лирической русской поэзии, как «Не здесь ли ты легкою тенью…», «На заре ты ее не буди…», «Облаком волнистым // Пыль встает вдали…», «Я пришел к тебе с приветом…», и был срединный Фет: поэт, свободно существовавший в рамках большого стиля.

Об этом срединном Фете необходимо, конечно, сказать несколько слов отдельно.

Вспомним шестое чтение, на котором я впервые заговорил о том, что поэзия – не вполне человеческое дело. Что без «таинственной руки», как-то там набрасывающей на нужные головы семена нужного таланта, никакой поэзии вообще не было бы. Впоследствии мы не раз и не два к этому бесспорному тезису возвращались.

Приведу дополнительные иллюстрации к нему.

Постараемся взглянуть со стороны на исторический путь Российского государства – путь, растянувшийся к сегодняшнему дню на 1156 лет.

Бездна времени! Огромное историческое пространство!

Выделим в этой бездне одну элементарную частицу, одну песчинку: трехлетний промежуток между 1829 и 1831 годами. В центре промежутка Болдинская осень со всеми ее шедеврами, а на периферии, смотрите: «Мой дар убог, и голос мой негромок…» Баратынского, «Цицерон» Тютчева, «Ангел» Лермонтова, «Песнь бродяги» Федора Глинки…

Ну что это? Как понять (хочется же понять), почему до 1829 года стихов подобного уровня не было? Почему после 1831 года стихи подобного уровня сделались величайшей редкостью?.. Ответ на эти вопросы знает тот, кто знает, почему птицы перекликаются в вершинах деревьев в мае, а в августе – не перекликаются.

Николаевское царствование – веселый месяц май для русской поэзии. Ее лучшая пора, ее светлая вершина. Если вспышку 1829–1831 годов можно еще объяснить «энергией заблуждения» русского общества, безосновательно ожидавшего от нового царствования славы и добра, то чем объяснить ту вспышку, которая произошла в самом конце царствования, – на фоне «мрачного семилетия» и «севастопольского погрома»? Несколько уступая первоначальной вспышке в качестве лучистой энергии, она поражает воображение своей небывалой доселе продуктивностью, своей невероятной интенсивностью.

Начинается эта последняя вспышка в 1853 году с «Песни цыганки» Полонского, с 3-й баркалолы Вяземского («Рассеянно она// Мне руку протянула…», с дивного стихотворения Ап. Григорьева «Я ее не люблю, не люблю…». На следующий год – опять Полонский («Колокольчик») и Каролина Павлова («Ты, уцелевший в сердце нищем…»), затем лучший Некрасов («Где твое личико смуглое…»), лучший Майков («Ласточки»), лучший А. К. Толстой («Ассирияне шли, как на стадо волки…»), лучший Тютчев («Эти бедные селенья…» и «Есть в осени первоначальной…»), лучший Никитин («Медленно движется время…»), лучший Вяземский («Уныние») и лучший Аполлон Григорьев («О, говори хоть ты со мной…»).

Действительно небывалая продуктивность, небывалый расцвет, заставляющий лишний раз вспомнить про фруктовые сады, обильно цветущие и до изнеможения плодоносящие в канун самых губительных, самых смертоносных зим.

Потому что за ней, за этой вспышкой, отсалютовавшей уходящему в вечность царствованию Николая Павловича, поэзия в России прекратилась вообще. Абсолютная пустота наступила. «Милый друг, я умираю…» Добролюбова, стихотворения Юлии Жадовской, рыдания Надсона, поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»… Одним словом, Апухтин.

Понимающий человек раздраженно заметит на это, что и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы ХIХ столетия рождались истинные шедевры лирической русской поэзии, в которой продолжали творить Тютчев и Фет, Майков и Каролина Павлова, Островский («Снегурочка»!) и Мей, в которую приходили время от времени замечательные новые поэты: в 60-е годы Случевский, в 70-е – Владимир Соловьев…

Верно, да что толку в этой верности, если в России 60-80-х годов читались именно Добролюбов с Некрасовым – и только они одни. «Существовать значит быть воспринимаемым». Шедевры, создаваемые в эти годы Тютчевым и Фетом никому не были нужны, никем не воспринимались и, соответственно, не существовали.

Не случись в России Брюсова, организовавшего «серебряный век» русской поэзии, научившего дураков Аполлону молиться, – все эти шедевры разделили бы участь двух сундуков с рукописями, на которых сидела в старости Каролина Павлова.

Не случись в России Брюсова, мы бы не помнили сегодня о Тютчеве и о Фете.

Рассмотрим три стихотворения «срединного» Фета. Они написаны между 1854 и 1857 годами.

В начале сегодняшнего чтения мы обнаружили, что Майков недурно выразил юные грезы любви в стихотворении «Под дождем». Но посмотрите, насколько лучше выражено томление мужского сердца в стихотворении Фета «Пчелы»:

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела.

Дай хоть выйду я в чистое поле

Иль совсем потеряюсь в лесу…

С каждым шагом не легче на воле,

Сердце пышет всë боле и боле,

Точно уголь в груди я несу.

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черемуха спит.

Ах, опять эти пчелы под нею!

И никак я понять не умею,

В голове ли, в ушах ли звенит.

Ну что там Майков, ловко заглянувший однажды девушке «под снуровку», в сравнении с этим идеально выраженным пластически (и, соответственно, идеально чистым) ожиданием физической любви.

Другое стихотворение Фета, справедливо поставленное П. И. Чайковским «наравне с самым высшим, что только есть высокого в искусстве».

На стоге сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис…

Простые слова, ясная картина. Человек лежит на спине и смотрит вверх, как любой из нас неоднократно делал… Великое стихотворение, в котором дана потрясающая картина перевернутого звездного неба, в котором идеально выражена связь между человеком и небом, их тайное друг к другу влечение. И это южное сено!.. По сути дела, на наших глазах совершается брак между небесами и человеком – то, что будет длиться, «пока смерть их не разлучит»… Но как раз у смерти-то нет никакой возможности этих влюбленных разлучить. Они, знаешь, бессмертны.

И последнее стихотворение Фета, о котором я хочу сегодня вспомнить, – написанное в 1857 году стихотворение «Был чудный майский день в Москве…»

О Москве мало хорошего написал я в своем труде. Русская книжная поэзия, которой мы на этих чтениях занимаемся, от самого начала (Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков) и до последнего даже времени (Рубцов, Бродский, Олег Григорьев, Иван Дорофеев, Николай Ильин) была произращением более или менее петербургским. Конечно, был особый московско-питерский отпечаток в судьбе многих русских поэтов (Пушкин и Тютчев, родившиеся в Москве, но жившие в Петербурге и здесь достигшие полной зрелости в творчестве своем; Баратынский и Языков, жившие более или менее в притравливающей их, изрывающей под ними сокрытый ров Москве, но поэтами ставшие во всецело их ободряющем Петербурге, Вяземский – московский поэт, не любивший Петербурга, но именно в Петербурге написавший лучшие свои стихи, и т. д. и т. п.)

Не станем сегодня этот клубок распутывать. Поговорим про великое стихотворение, написанное чисто московским и только московским поэтом, каковым был Фет:

Был чудный майский день в Москве;

Кресты церквей сверкали,

Вились касатки под окном

И звонко щебетали.

Я под окном сидел, влюблен,

Душой и юн и болен.

Как пчелы, звуки вдалеке

Жужжали с колоколен.

Вдруг звуки стройно, как орган,

Запели в отдаленьи;

Невольно дрогнула душа

При этом стройном пеньи.

Все эти рутинные звуки в майской захолустной Москве 1857 года: щебетанье ласточек, жужжанье дальних колоколен… Стоп! Колокола звонят или перед началом церковной службы или в самом ее конце – при отпевании покойника, например… Что у нас? Конечно, последнее. Юный влюбленный услыхал людей, вышедших из храма, двинувшихся за гробом по извилистым московским улицам и стройно запевших: «Святый Боже…» Конечно, душа его содрогнулась от этого пения.

И шел и рос поющий хор, —

И непонятной силой

В душе сливался лик небес

С безмолвною могилой.

«Лик» в церковнославянском языке – теперешний «хор». Хор небес и безмолвие могилы – острое сочетание.

И шел и рос поющий хор, —

И черною грядою

Тянулся набожно народ

С открытой головою.

В прежней, в настоящей России покойника, где бы он ни был отпет, везли на кладбище через город открыто. Если нужно было – везли по главной городской улице. И реально провожала покойника «черная гряда» людей – группа родных, одетых в траур. К процессии присоединялись встречные люди, одетые легкомысленно и покойного совсем не знавшие, но ощутившие вдруг в душе важный импульс: а следовало бы человека проводить. Полквартала проводить, до следующей улицы проводить, но – проводить человека, который сегодня угодил в положение, в котором мы все окажемся когда-нибудь.

И поющий хор рос.

И миновал поющий хор, —

Его я минул взором,

И гробик розовый прошел

За громогласным хором.

На сцену возвращается поэт! Мы видим теперь не только траурную процессию, но и юного влюбленного больного, сидящего перед окном и обнаруживающего, что хоронят на этот раз ребенка. Младенца. Понимаю, как цинично это прозвучит, но в Европе 1857 года, где на десять рожденных детей умирала во младенчестве добрая половина, было облегчением обнаружить, что очередной проплывающей под окнами твоей наемной квартиры гроб – розовый. Это облегчение невольным образом прорывается в последних двух строфах великого стихотворения:

Струился теплый ветерок,

Покровы колыхая,

И мне казалось, что душа

Парила молодая.

Над гробом шла, шатаясь, мать.

Надгробное рыданье! —

Но мне казалось, что легко

И самое страданье.

Молодому поэту, которому легко дышится, для которого так нетрудно быть одновременно больным и влюбленным, показалось на миг, что и для матери, на которую он смотрит из окна, всë легко: легко хоронить ребенка, легко двигаться и шататься в такт дивному церковному песнопению «Надгробное рыданье творяще песнь»….

«Это возмутительно!» – воскликните вы.

Да нет, это как раз нормально. Стихотворение, которым мы неосторожно занялись, – жанровая сценка. Так принято было писать в рамках большого стиля. «Что вижу, то пою». Великий художник, работавший в этих рамках, использовал большой стиль для того, чтобы лишний раз рассказать правду о человеке. Рассказать правду о себе самом. Эти стихи Фета – о молодости, о ветре в голове… И в то же самое время эти стихи – жанровая сценка, которой прилично было бы носить название «Похороны ребенка в предреформенной Москве».

В общем, это картина Богданова-Бельского, написанная кистью Эдгара Дега.

В воспоминаниях, носящих прозаическое название «Ранние годы моей жизни», Фет со странной откровенностью поведал историю своей первой любви.

«Зимой я познакомился с восемнадцатилетнею гувернанткой моих сестренок, Анюты и Нади. У нее были прекрасные голубые глаза и темно русые волосы, но профиль свежего лица был совершенно неправилен <…>. Внимание наше друг к другу скоро перешло во взаимное влечение. Понятно, что в присутствии отца и матери мы за обеденным или чайным столом старались сохранять полное равнодушие. Но стоило одному из нас случайно поднять взор, чтобы встретить взгляд другого».

Переписывая Фета, трудно остановиться, но, право, нет нужды воспроизводить на этих страницах весь том «Ранних годов…», многократно переизданных и общедоступных.

Приведу только важную для нашего разговора о поэзии развязку печальной истории.

«Люди руководствуются не разумом, но волей. Какой смысл могло представлять наше взаимное с M-lle Б. увлечение, если подумать, что я был 19-летний, от себя не зависящий и плохо учащийся студент второго курса, а между тем дело дошло до взаимного обещания принадлежать друг другу, подразумевая законный брак. <…> Между прочим я был уверен, что имей я возможность напечатать первый свой стихотворный сборник, который обозвал Лирическим Пантеоном, то немедля приобрету громкую славу, и деньги, затраченные на издание, тотчас же вернутся сторицей. Разделяя такое убеждение, Б. при отъезде моем в Москву вручила мне из скудных сбережений своих 300 рублей ассигнациями <…> на издание, долженствовавшее, по нашему мнению, упрочить нашу независимую будущность».

Поздний Фет, написавший «Ранние годы…», смотрит беспощадно на «весь этот невероятный и, по умственной беспомощности, жалкий эпизод» своей жизни.

Но мы можем и даже мы обязаны взглянуть на «жалкий эпизод» под другим углом (для самого Фета естественно закрытом).

Конечно, жаль эту курносую гувернантку, жаль этой любви (вспыхнувшей, неутоленной), жаль трехсот рублей ассигнациями, каковую скромную сумму только и смогла накопить бедная влюбленная девушка.

Но ведь ее трудовые рубли не были растрачены даром. На эти именно деньги издан «Лирический Пантеон» – сборник, в котором очевидным образом явлен был миру новый поэт. Весь Фет, которого мы сегодня знаем и любим, уже присутствует в «Лирическом Пантеоне».

И как странно, что человек, так себя проявивший к 19 годам, не приобрел немедленно громкую славу. Как странно, что деньги, затраченные на издание «Лирического Пантеона», не вернулись тотчас же сторицей.

Вера двух молодых сердец, бьющихся в унисон, – вера в редкий и экстраординарный талант Фета, – была правильной верой, всячески подтвердившейся. Не оправдалась только дополнительная вера двух молодых неопытных людей, – сопутствующая вере в талант, но, по сравнению с ней, второстепенная, – вера в то, что талант подобного размера будет, конечно же, замечен образованными людьми и всячески ими поддержан… Вернувшиеся сторицей триста рублей – это всего-навсего тридцать тысяч тогдашних твердых рублей, которые действительно могли обеспечить бедным влюбленным независимую будущность.

И разве это деньги – тридцать-то тысяч? Такие ли гонорары получают в наши дни мощно татуированные футболисты, тупые юмористы и прочие неисчислимые, как песок морской, рок-музыканты?

Но разве было когда-нибудь иначе? Во времена Нерона, скажем, сегодняшние футболисты и рок-певцы занимались другими вещами (пантомимой по большей части; тоже и на флейте играли), но и тогда они получали огромные деньги даром, но и тогда они были дрянью.

А Фет – истинный поэт, каких в истории земли можно пересчитать на пальцах двух рук и двух ног (и еще два-три пальца останутся при этом не загнутыми). А поэту истинному не достанутся никогда большие деньги, как не достанутся они тому, кто лучше всех кладет душу за други своя или чище всех молится Богу. Большие деньги достаются иным людям – и за иные заслуги.

Прошу понять меня правильно. Я не против больших денег, я не против богатых людей и их богатства. Большие деньги не зло и не добро, большие деньги – инструмент, достаточно редкий. Есть он у вас? Тогда вы должны понимать, что огромные деньги влекут за собой огромную ответственность, что вы можете с их помощью реально помогать людям, нуждающимся в помощи, поддерживать науки и вольные художества, разводить в пустыне сады, а можете – повредить своей душе, употребив огромные деньги неправильно, – отдать их в лихву или вложить в какой-нибудь футбольный клуб, в какой-нибудь мюзикл бродвейский… Нету у вас больших денег? Благодарите Бога! Меньше денег – меньше забот, меньше ответственности.

Разбогатевший к старости Фет напрасно, думается мне, пенял на «умственную беспомощность» своей юности, приведшую к известному нам уже «жалкому эпизоду» с гувернанткой и с тремястами ее трудовыми рублями.

Так ли умственно беспомощен был Пушкин, мечтавший зарабатывать литературой 80 000 рублей в год (но заработавший реально ко дню смерти только неподъемный долг в сто тысяч рублей). Так ли умственно беспомощен был Сократ, когда говорил афинянам, сбежавшимся на процесс, приведший к его осуждению и к смертному для него приговору, следующие бессмертные слова: «Итак, чего же я заслуживаю за то, что я такой? Чего-нибудь хорошего, афиняне, если уже в самом деле воздавать по заслугам, и притом такого, что мне было бы кстати. Что же кстати человеку заслуженному, но бедному, который нуждается в досуге для вашего же назидания? Для подобного человека, афиняне, нет ничего более подходящего, как обед в Пританее! Ему это подобает гораздо больше, чем тому из вас, кто одерживает победу на Олимпийских играх в скачках или в состязаниях колесниц».

«Обед в Пританее» – бесплатная еда, которую выдавали в классической Греции тогдашним греческим футболистам, (т. е. состарившимся чемпионам тогдашних Олимпийских игр), иностранным дипломатам и прочим привилегированным личностям. Обед в Пританее – обеспеченная будущность, о которой грезили гувернантка и Фет, приступая к изданию «Лирического Пантеона». Обед в Пританее для пишущего человека, обычно небогатого, – мечта.

Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта,

И что жизнь безжалостно стегнула

Грубою веревкою кнута?

Хотя казалось бы, «если уже в самом деле воздавать по заслугам», то нетрудно сделать выбор между заслугами какого-нибудь давно околевшего древнегреческого атлета и заслугами вечно живых Сократа, Фета! И уж точно не является «умственной беспомощностью» мысль о том, что со временем истинные заслуги будут в мире оценены по заслугам: оценены правильно. Сейчас это не так. Но ведь когда-нибудь – будет так. Потому что у Бога, сосчитавшего каждый волосок на наших головах, по-другому не будет. Потому что Он – плохо не сделает.

А мечты о том, что Божья правда сможет когда-нибудь осуществиться на Земле нашими силами, – силами людей, смачно с Богом расплевавшихся, – поражают действительно своей умственной беспомощностью.

Мечты «о всем хорошем» – не самая в мире полезная вещь. Легко и просто размышлять о том, какое славное гнездышко свил бы со своей гувернанткой Фет, когда бы значение его «Лирического Пантеона» было оценено современниками правильно. Намного сложнее оценить значение, понять величие фетовской поэзии, созданной после «жалкого эпизода» (созданной отчасти и благодаря ему, но не зациклившейся на этом эпизоде юности и двинувшейся дальше).

Поэт прожил 72-летнюю жизнь – трудовую, по временам довольно тяжелую, и уж ни в коем случае не радостную, не веселую. Нужно было ему, как любому из нас, нести свой крест. И он тащил свой именно крест, не путая его с чужими крестами.

Были в его жизни «жалкие эпизоды» – все они попали в его стихи; о них о всех он поведал со странной откровенностью в своих воспоминаниях.

И что же за вычетом этих мучительных воспоминаниях остается? Да она и остается – чистая поэзия. Великий щит, которым поэт в дни молодости заслонялся от бедности и от шизофрении, а ставши богачом – защищался от одной только шизофрении.

Вам он не нужен? Вы не шизофреник, не бедняк? Завидую вам. Мне фетовский щит необходим.

2018

Чтение 14

Известная (на мой вкус – слишком известная) картина С. Дали «Предчувствие гражданской войны» написана в 1936 году, когда гражданская война в Испании уже шла.

Русская литература XIX века была, в значительной степени, предчувствием гражданской войны в России. Я не имею в виду прямые подстрекательства к междоусобной брани. Подобные подстрекательства (роман Чернышевского «Что делать?», к примеру), принадлежали к области революционной пропаганды и не принадлежали к области художественной культуры.

И я имею в виду не одни только горестные предсказания, которыми наша литература так богата: «Настанет год, России черный год, //Когда царей корона упадет…» Лермонтова, «Соотечественники! страшно!» Гоголя, «О Русь! забудь былую славу: //Орел двуглавый сокрушен…» Вл. Соловьева и прочее. До самой Февральской революции подобные предсказания-предупреждения продолжались: вспомним стихотворение Бунина «Канун», которое написано в июле 1916 года и в котором ближайшее будущее угадано достаточно точно:

Вот встанет бесноватых рать

И, как Мамай, всю Русь пройдет.

Но пусто в мире – кто спасет?

Но Бога нет – кому карать?

В 1918 году Борис Пастернак как бы подтвердил верность бунинского диагноза, горестно восклицая:

Где Ты? На чьи небеса ушёл Ты?

Здесь, над русскими, здесь Тебя нет.

Анна Ахматова писала в тот же год: «Дух высокий византийства от русской церкви отлетал», – то есть она полагала, в отличие от Бунина и Пастернака, что Бог по-прежнему с русскими, – но только там где-то, во областях заочных, а уж никак не в оставляемой Им Русской Православной Церкви…

Частичная правота Бунина, Пастернака и Ахматовой очевидна; очевидно вместе с тем, что в чем-то главном они в ту пору ошиблись.

Потому что сегодня, то есть в 2018 году, любой вменяемый человек в России видит, что Бог с русских небес никуда не делся; высокий дух византийства зримо в нашей церкви присутствует; разновидные бесноватые Мамаи, свободно гулявшие по стране от Петрограда до Москвы, от Москвы до Крыма, от Крыма до Иркутска и до Владивостока, давно отгулялись и умерли, и смерть их была люта.

В мире по-прежнему не пусто. Россия жива.

Бывают болезни к смерти, бывают болезни к исцелению. Россия гражданскую войну пережила. Поэтому различные пророчества о скорой гибели русского государства, сделанные до Февральской революции, не так интересны сегодня, как интересны и важны ранние попытки диагностировать болезнь, наметить какие-то оперативные лечебные мероприятия.

«Бесы» Достоевского вспоминаются тут в первую очередь, но и роман Лескова «Некуда», в котором так ясно прочерчен жизненный путь честной нигилистки Лизы Бахаревой (самозабвенно разрушившей собственную жизнь, успевшей при жизни убить Бога в своей душе), но и «Письма о нигилизме» Страхова, в которых до конца объяснена суть нравственного процесса, совершившегося в душе несчастной Бахаревой: «Нигилизм это – грех трансцендентальный, это – грех нечеловеческой гордости, это чудовищное извращение души <…>. Это – безумие соблазнительное и глубокое, потому что под видом доблести дает простор всем страстям человека, позволяет ему быть зверем и считать себя святым. <…> Если мы не отыщем других начал, если не прилепимся к ним всей душой, мы погибнем».

Болезнь, поразившая Россию в канун «великих реформ», обнаружила в марте 2014 года первые признаки оскудения. Зародились надежды, начались в обществе разговоры (возможно, безосновательные) о скором выздоровлении России.

Все ж таки без малого 160 лет страна была больна. В сердцевине полуторавекового кризиса зияет черная дыра гражданской войны, унесшей то ли семь миллионов жизней, то ли двадцать миллионов жизней… Историки по-разному считают.

Каждому понятно, что путь от «Капитанской дочки» и «Медного всадника» к поэме Маяковского «Хорошо», к поэме Багрицкого «Февраль» и к сборнику новелл Бабеля «Конармия», – нехороший путь. И не в том дело, что советские авторы писали намного хуже, чем то было допустимо в России во времена Пушкина. В николаевскую эпоху новые вершины в мировом искусстве – вершины, на которых реально освобождался от земного гнета человеческий дух, – достигались незначительными перестановками в обыденном порядке слов, кропотливыми доработками в строе русского синтаксиса… «Освобождение духа» в эпоху Бабеля-Маяковского осуществлялось по линии насилия, простого как мычание. Вдарить по оробелым из парабеллума; взять вчерашнюю неприступную гимназистку, не снимая сапог. Взирать с удовлетворением на то, как веселый ветер срывает со стены списки расстрелянных и сносит в трубу – нормально! к утру новые списки будут напечатаны; произносить: «Поверите ли, Эдуард Григорьевич, я теперь научился спокойно смотреть на то, как расстреливают людей» (как сказал Багрицкому Бабель, возвратившись в Москву из писательской поездки по районам сплошной коллективизации). Такие именно вещи Маяковские-Бабели искренне полагали новым словом в мировой культуре; на такие именно вещи опираясь, они рассчитывали заработать при жизни «памятник по чину».

Если это не порча, то что тогда называть порчей?

Но раз уж дуновение чумы, о котором загодя предупреждали Достоевский и Страхов, которое воспевали как вселенское благо Маяковский и Бабель, не привело к исчезновению России, а потихоньку сошло на нет, то у нас есть возможность (и даже есть обязанность) взглянуть под другим углом на страшную болезнь.

Можно отметить, например, что, параллельно с плачевным нисхождением русской поэзии от поэмы «Медный всадник» к поэмам «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо», происходило ее возрастание от стихов Алексея Жемчужникова и Надсона к стихам Заболоцкого и Георгия Иванова. Происходил мощный взлет русской эстетической мысли от трудов Чернышевского к трудам Бахтина. Осуществлялся прерывный переход от литературной критики Добролюбова и Писарева к литературной критике Константина Леонтьева, Говорухи-Отрока, Никольского, Недоброво, Гумилева, Адамовича…

Говоря короче, не все было в русской литературе ослепительно хорошо до февральского переворота, и после Февраля не все стало в русской литературе окончательно плохо.

Не будем пока что запутанными проблемами нисхождения-возрастания заниматься. Обратимся к очевидным фактам. Поэзия 80-90-х годов ХIХ века, которой мы станем сегодня по преимуществу заниматься, была особенно нетерпеливым и оголтелым «предчувствием гражданской войны в России».

Безусловно, эта поэзия стала (после поэзии Пушкина, Баратынского, Тютчева, Лермонтова и Фета) падением, помрачением. Но во мраке таились странные семена будущего.

Означим поэтому тему сегодняшнего чтения словами Вяземского (слегка их перефразировав): порча с проблесками.

Царствование Александра III – возможно, лучшее царствование, которое Россия имела за все века своего существования, – было, именно что в плане искусства, противоречивым и спорным царствованием. Взять ту же поэзию. Верховная власть морально поддерживала Фета, Майкова и Полонского, но образованное русское общество, совсем этими реакционными писаками не интересуясь, поддерживало трудовым рублем молодого Надсона, чей единственный стихотворный сборник выдержал двадцать три издания, а на сдачу с рубля – поддерживало престарелого, но прогрессивного Алексея Жемчужникова.

(Замечу в скобках, что двухтомное собрание стихотворений Фета, вышедшее небольшим тиражом в 1863 году, осталось при жизни автора, скончавшегося в 1892 году, нераспроданным.)

Нельзя сказать, что русское образованное общество в царствование Александра III окончательно оглохло и ослепло эстетически. Чехова, скажем, оценили и признали удивительно рано: он уже в 28-летнем возрасте получил полную Пушкинскую премию. В те же годы «юный, но уже блистательный Вл. Соловьев восходил над горизонтом…» (цитирую Бориса Зайцева). Но это общество – оно эстетически полностью расшаталось, сбилось с оси, разбалансировалось.

Например, Случевский, неоднократно свои книги на соискание Пушкинской премии подававший, и половинной премии ни разу не получил. Что примечательно, на Пушкинском конкурсе 1895 года Случевскому отказали в премии на основании отзыва Вл. Соловьева. А на конкурсе 1883 года, на котором Академия рассматривала первые три книги стихотворений Случевского, произошел и вовсе поражающий воображение случай. Литератор В. П. Гаевский, почему-то заседавший в комиссии по присуждению премий, счел возможным 7 октября 1883 года прочесть перед собравшимися академиками статью юноши Надсона, в которой стихи Случевского названы были «жалкими претенциозными виршами», «бессвязным бредом» и «находкой для юмористических журналов». Как замечает современная исследовательница Елена Тахо-Годи, «Гаевский мог прочесть на этом заседании совсем другую рецензию», ибо положительных откликов на поэзию Случевского в русской периодике напечатано было к 1883 году немало. Но прочел эту.

Упившись красноречием Надсона, члены комиссии (пять ученых и три литератора) приступили к баллотировке. Семь голосов было подано против Случевского, один голос – за него.

Согласитесь, что все это выглядит странно. То есть с позиции сегодняшнего дня. Какой-то Гаевский, какие-то либеральные профессора, которых никто сегодня не знает, – безнаказанно кобенились над поэтом, который в России ХХI века ценится исключительно высоко.

Конечно, Случевский – трудный поэт. Совершенно новый, необычный. И я вижу «предчувствие гражданской войны» не в том, что трудному поэту, поэту для немногих, не присудили в 1883 году главную литературную премию России, а в том, как это было проделано.

Единственный положительный отзыв о стихах Случевского дал на конкурсе 1883 года Аполлон Майков, заведомо разбиравшийся в поэзии лучше, чем Надсон, Гаевский и профессор Казанского университета Н. Н. Булич вместе взятые. Но Академия, проигнорировав взвешенное мнение своего 62-летнего члена-корреспондента, сочла возможным прислушаться к риторическим восклицаниям 20-летнего недоучки.

Вот это уже болезнь. Это позиция, которую вкратце можно охарактеризовать следующими словами: «Нам неинтересно суждение этого “знатока”, этого старого дурака Майкова о стихах Случевского. Надоело уже ихнее замшелое “чистое искусство”! Сами мы ничего в стихах не смыслим и мы этим обстоятельством особенно гордимся, потому что мы помним завет великого Некрасова: поэтом можешь ты не быть. Приползший к нам сегодня на брюхе за Пушкинской премией Константин Случевский – аристократ и большой вельможа, – пишет свои жалкие вирши бог знает о чем, а не о том, например, как налегает на соху пахарь впалою грудью, и не о том, что Чернышевский 21-й год уже находится в узилище! С особенным удовольствием щелкаем этого “поэта” по носу. Вот тебе кукиш, а не Пушкинская премия!»

Сделаем одно необходимое уточнение. Временный союз Императорской Академии Наук с Надсоном против Случевского и Майкова явился, несомненно, свидетельством болезни русской культуры. Но зато в России 1883 года присутствовали одновременно Майков и Случевский, Фет и Страхов. Это уже признак несокрушимого здоровья.

Случевский – единственный большой поэт, образовавшийся на диком поле российского искусства 80-90-х годов. Его творчество – главный проблеск в той порче, которая совсем было уничтожила русскую поэзию.

Прежде чем начать разговор об этом удивительном поэте, обсудим череду современных Случевскому поэтов 1860-1890-х годов, в чьем творчестве тоже случались по временам проблески, но которые принадлежали по преимуществу к ведомству порчи.

Будем, как мы уже делали на третьем чтении, рассматривать поэтов того времени, заслуживающих внимания, поочередно и бессистемно.

Экзотический грек Щербина. Приобрел всероссийскую славу антологическими стихотворениями, в наш век безнадежно увядшими.

Но на рубеже 40-50-х годов именно такая поэзия находилась на гребне российской интеллектуальной моды. Сам Дружинин восхищался антологическими стихотворениями Щербины и энергично восклицал: «Господин Щербина – поэт замечательный».

Правду сказать, сегодня от всех древнегреческих (равно как и от новогреческих) мелодий Щербины остались в актуальной русской культуре лишь несколько пародий Козьмы Пруткова: «Зоя! нам никто не внемлет! //Зоя, дай себя обнять!..», «Разорваки соврала!..» и т. п.

«Новогреческие мелодии» Щербины, упомянутые мною выше, особенно плачевны.

Бесспорно, в русском национальном характере есть сострадание к братьям нашим меньшим, есть сочувствие к порабощенным народам (особенно если народы эти – православные), но, конечно же, поэзия, которая вызывается к жизни подобным сочувствием, преходяща – она именно что имеет начало и имеет конец.

Начало известно. Алексей Орлов ведет свою флотилию к Архипелагу, Скобелев штурмует Плевну; проливаются моря русской крови… Конец тем более понятен. Освобожденные от чужеземного ига греки, болгары и прочие цыгане-молдаване, воскреснув к исторический жизни, торопливо вступают в военные союзы, которые громоздит против России передовой Запад. По ходу бывшие братья торопливо проговаривают: «Всю эту кровь русские империалисты пролили для того, чтобы поработить нас. Но мы не так глупы! Мы выбираем свободу».

Сочувствие к бывшим братьям испаряется, следом испаряется и вызванная былым сочувствием поэзия. В общем, мы сознаем лишний раз, что Зоя нам не внемлет и что Разорваки соврала.

Щербина намного интереснее как сатирик. Довольно яркая эта его сатирическая поэзия: жгучая, остервенело-кусачая.

Начиная с середины 1850-х годов, две силы испытывают Россию на разрыв: революция и реакция. Щербина-сатирик необычен тем, что на обе силы набрасывается одинаково оголтело. Он против всего в России сатирик.

Приятно, с одной стороны, когда Щербина пишет про Нового поэта (т. е. про И. И. Панаева): «Панашка, публичная девка российской словесности», или, обращаясь к российским нигилистам, пишет в канун Петербургских пожаров: «Нигилисты вы тупые…» или говорит про В. С. Курочкина в 1863 году, на пике его могущества и славы, что Курочкин-переводчик «на щукинские нравы Беранже переложил» («щукинские нравы» здесь – нравы Щукинского рынка в Петербурге).

Или такие еще слова Щербины, обращенные к кружку московских западников, собиравшихся в салоне Евгении Тур на улице Швивая Горка, можно вспомнить:

Монтаньяры Вшивой Горки!

«Красный цвет лишь дурню мил!..»

Неприятно, с другой стороны, когда Щербина в своих стихах глумится над Аполлоном Григорьевым, называет «отвратительной гнидой» Александра Николаевича Островского или пишет про Аполлона Майкова: «Белье так редко он менял, //Но часто убежденья».

Или такое еще стихотворение посвятил Майкову Щербина:

Ты гимны воспевал «откинутой коляске»,

Лбу медному кадил и льстил ты медной каске;

Стремленье к вольности, гражданскую борьбу

Ты гнусно порицал, как немец Коцебу.

Смысл эпиграммы в том, что гнусного немца Коцебу зарезал кинжалом доблестный студент Занд. Той же участи желает Щербина и Майкову… Но Щербина отчетливо сознает, что в отсталой России не народились еще студенты Занды, способные совершать на должном уровне «гражданскую борьбу».

Я недаром назвал Щербину «экзотическим» греком. Натуральные греческие аристократы имелись в роду у Катенина, у Петра Астафьева – это обстоятельство скорее обостряло и подчеркивало их великорусский патриотизм. Щербина имел в роду по линии матери одну прабабушку-гречанку (никакую не аристократку); вообще же Щербина был малоросс. Именно на территории современной Украины прошли детство поэта и лучшая пора его молодости.

И конечно, мирочувствие поэта Щербины – мирочувствие насквозь и сплошь украинское. Глупо спрашивать, что он больше любит: революцию или реакцию? Правильный вопрос: что он больше всего не любит? Не любит Щербина Россию. Он поэт «за всë хорошее в мире», за всë цивилизованным миром одобренное: за революцию (если она – Французская) и за консерватизм (если он английский), за гражданскую борьбу (если она совершается в Германии), за Древнюю и Новую Грецию… Он поэт за всë хорошее в мире – помимо России. Потому что в России, как внятно любому просвещенному украинскому уму, ничего хорошего нет. Все славянофилы в России – отвратительные гниды. Все западники в России – редкостные уроды, потому что они – русские. Во всем мире нигилисты умные, только в России они становятся тупыми. Замечательные парижские монтаньяры делаются только в Москве отвратительными и вшивыми. И только в Петербурге поэт, закупающий снедь на Щукинском рынке, дерзает прикасаться своими лапами, запачканными корюшкой, к бессмертному блистательному Беранже! Постыдился бы урод прикасаться к европейским ценностям, знал бы урод свое место…

Ну и так далее.

Бесконечно скучно разбираться в прихотливых извивах гордого малороссийского ума. Оставим это занятие специалистам.

И расстанемся с поэтом Щербиной, моим украинским тезкой, приняв к сведению его курьезное творчество – раннее предчувствие «революции гiдности» в русской поэзии.

Коренной русак Никитин. Его сближают обычно с Кольцовым, поскольку оба поэта – уроженцы Воронежа, блестяще одаренные, реально заеденные средой.

Хотя, если приглядеться, мало в их судьбах общего. Никитин – единственный сын богатого купца – успел получить на заре жизни вполне приличное образование. И если Кольцов вынужден был в своем стихосложении изобретать постоянно велосипеды (и что-то такое истинно самобытное, чисто кольцовское, в результате изобрел), то Никитин, недурно владея с самого начала стихотворной формой, только искал свой собственный, «никитинский», путь в поэзии и, на мой взгляд, найти его не сумел.

Жизнь Никитина складывается поначалу легко и складно. Он учится в Воронежской духовной семинарии, открывает для себя Пушкина, открывает Кольцова (особенно поразило юного семинариста стихотворение «Лес», и нам с вами знакомое), начинает сам писать стихи. Испытывает влияние Лермонтова, Тютчева, Майкова. Подражает им не без успеха.

Однако запасы счастья, отпущенные Никитину судьбой, исчерпываются быстро. Умирает мать, отец разоряется и начинает пить. Кольцов оставляет семинарию, чтобы помогать отцу: стоит у прилавка в лавке, торгует с лотка на площади. В 1844 году отец на последние средства приобретает постоялый двор – 20-летний Кольцов становится его содержателем, становится «дворником», отвечающим за жизнедеятельность постоялого двора и в одиночку ее обеспечивающим.

На протяжении 14-ти долгих лет поэт, приобретающий понемногу всероссийскую известность, ведет какое-то убогое, унизительное существование: продает овес и сено извозчикам, метет в нагольном тулупе двор.

Неудивительно, что человек надорвался. Последние пять-десять лет жизни Никитина – это уже борьба за жизнь: борьба с болезнью, периодически хватающей поэта за горло, сваливающей его надолго в постель.

Только в 1859 году Никитин смог исполнить свою заветную мечту: «отдохнуть наконец от пошлых, полупьяных гостей, звона рюмок, полуночных выкриков».

Заработав кое-какие деньги постоялым двором, поэт избавился от него и занялся книжной торговлей: открыл в Воронеже книжный магазин и библиотеку. Росла его слава, женская любовь наконец ему улыбнулась.

Но было уже поздно. В мае 1861 года поэт простудился и слег окончательно. Как сообщает первый биограф Никитина М. Ф. Де-Пуле, отец поэта, запивший с лета 1861 года, «не только не понимал положения Никитина, но безобразничал напропалую. Часто он пугал умирающего сына, врываясь в его комнату <…> босой и в одном белье».

В сентябре 1861 года поэту исполнилось 37 лет, умер он в октябре.

«Свинцовые мерзости русской жизни»? Да нет, конечно. В жизни Никитина много было хорошего и радостного. Во-первых, Пушкин, ставший для него, как раньше для Кольцова, путеводной звездой. Широкое общественное признание. Поддержка сверху. Стихотворные сборники, выходившие в изобилии. Работа над новыми произведениями. Любовь к Н. А. Матвеевой, осветившая последний год человека, прожившего подвижническую жизнь, жизнь поэта-монаха.

Все страшное, что постигло Никитина в жизни, сводится к одному слову: отец.

Такие случаи редки. Но они случаются. Не совсем удачные отцы были у Пушкина, у Некрасова, у Константина Леонтьева… Лермонтов, Розанов и Блок росли, не зная отца… Все эти неудачи значат очень мало в сравнении с той, недоступной моему уму, нелюбовью отца к сыну, которая выпала на долю Вяземского и Кольцова.

Что с Никитиным? Если отец во время предсмертной болезни поэта постоянно врывался к нему в комнату, пусть и в одном белье, – значит, нуждался в сыне, по-своему его любил… Остается «в сухом остатке» отец-алкоголик, больной отец.

И мы видим, как в николаевской России поэт, приобретающий постепенно всероссийскую славу, становящийся в родном Воронеже звездой первой величины, терпит пьяницу-отца, помогает ему во всем, живет с ним до конца вместе. Понятно, что он не может завести семью, не может привести в дом, где бегает босиком погибший человек, молодую жену.

Это поступок. Это воспитание. Это культура. Потому что суть пятой заповеди, невнятная современному цивилизованному человечеству, проста. Сказано: чти отца своего. Не сказано: чти отца своего, когда он президент банка, а когда он алкоголик – не чти.

Кем бы ни был твой отец при жизни – он твой отец. Половина его существа (современные гены) – твое существо. Отрекшись от половины своего существа, ты становишься получеловеком, ты становишься тенью.

Никитин остался человеком, заплатив за это страшную цену.

Но, как стали говорить у нас с недавних пор, «хороший человек – не профессия». Займемся же профессией хорошего человека Ивана Саввича Никитина. Поговорим о его стихах.

Поэзия Никитина, с самых первых его опытов, крепкая и достойная поэзия.

Виден бесспорный талант и виден поиск молодого таланта, старающегося нащупать свою именно дорогу в поэзии.

И, во-первых, вера дает начальное направление. От ранних «Нового Завета» и «Моления о чаше» и до сравнительно позднего хрестоматийного «Дедушки» видно, что поэт, написавший эти стихи, был искренне верующим человеком.

Измученный жизнью суровой,

Не раз я в себе находил

В глаголах предвечного Слова

Источник покоя и сил.

Вера окрыляет человека, становится для него реально источником покоя и силы, но важно понять, как именно использует художник полученную даром силу, в какую именно сторону понесут его внезапно выросшие за спиной крылья.

Гоголя, например, крылья веры занесли на такую высоту, с которой тщета собственных блистательных художественных опытов (от «Вечеров…» до первой части «Мертвых душ») сделалась для автора очевидной.

Путь Никитина в искусстве проще и скромней. Созревание его как поэта приходится на годы Крымской войны. И первый путь, на который выносят Никитина талант и вера, – неожиданный путь поэзии политической.

Поэт расширенными глазами всматривается в тьму, которая ложится на страны передового, некогда христианского Запада, изготавливающегося реально объединиться с врагами Христа, – против православной России.

Языческих времен воскрес театр кровавый,

Глумится над крестом безумство мусульман,

И смотрят холодно великие державы

На унижение и казни христиан.

(Превосходное во многих отношениях стихотворение «Война за веру», которое неоднократно цитировал в своих трудах крупнейший философ современной России Н. П. Ильин.)

Не станем восхвалять свыше меры политическую поэзию Никитина, воплотившую газетные передовицы своего времени кое в какую стихотворную плоть. Но все-таки поражает воображение абсолютная злободневность стихов, написанных 165 лет назад!

Крепкая и умная поэзия. Ранняя реакция здорового русского человека на тот театр абсурда, к которому склонилась к концу своего исторического пути великая цивилизация Запада.

Параллельно с политической поэзией, Никитин разрабатывает скромные темы о народной жизни и о родной природе. Впрочем, только малому таланту такие темы кажутся скромными – для крупного таланта они иногда становятся магистральными. Вспомним лишний раз Катенина: «Мудрено возделывать вспаханную землю».

Приступая, например, к никитинскому стихотворению «Ночлег извозчиков», ожидаешь рабским умом, обвыкшим поэзии Некрасова, встреч с какими-то невеселыми картинами: ожидаешь рассказа о том, как «в этой стране» кого-то опять унизили, ограбили, обманули, убили…

Обретаешь – трезвое описание жизни, какая в России испокон веку велась. На первый взгляд, жанр этой вещи – идиллия, наподобие идиллий Дельвига, но, во-первых, стихотворение Никитина кое-как зарифмовано, а, во-вторых, отражает эта вещь не столько мечты о российской реальности, какой она должна быть, сколько русскую реальность саму по себе.

Чего мог не знать Никитин о ночлеге извозчиков, когда он тысячу раз предоставлял извозчикам ночлег лично!

Поэтому нет в его стихотворении патоки или желчи, есть голая бытовая русская правда:

Всë тихо… все спят… и давно уже полночь.

Раскинувши руки, храпят мужики,

Лишь, хрюкая, в кухне больной поросенок

В широкой лохани сбирает куски…

Довольно милый этот больной поросенок, которому, в отличие от заключенных в свинарнике братьев и сестер, позволено подъедать на кухне оставшиеся от ужина объедки.

Замечательно также, что в стихотворении «Ночлег извозчиков» означенный поросенок – единственное больное существо. Все остальные лица в нем – здоровые. Нормальные люди, которые зарабатывают на жизнь, как умеют, отстаивают свои интересы, уславливаются о чем-то, чему-то радуются, чем-то огорчаются… Живут.

Когда я назвал чуть выше поэзию никитинского стихотворения «голой бытовой русской правдой», то, конечно же, я мало лестного сказал о поэзии Никитина.

Если глаз Некрасова непрестанно (по слову Ницше о глазе нигилиста) «идеализирует в сторону безобразия», если глаз Дельвига (в русских его песнях) непрестанно идеализирует в сторону благообразия, то глаз молодого Никитина, прилежно отображая реальность, ни в какую вообще сторону, к несчастью, не идеализирует. Стихотворение «Ночлег извозчиков» – превосходный очерк. И только.

Чуть лучше обстоит дело с поэзией Никитина, посвященной родной природе.

Вспомним хрестоматийное стихотворение «Утро». В нем мало идеализации, разве только слабые ее следы в стихотворении присутствуют («И стоит себе лес, улыбается»). Все-таки это очерк. Но ведь и «Буран» С. Т. Аксакова – очерк.

В отдельных, в исключительных случаях рабское копирование того, что стоит перед глазами, может стать произведением искусства, как принадлежат к области искусства отдельные работы отдельных фотографов. Дерзкий ум художника не терпит плена! Иногда крупной авторской личности угодно являть себя в фотографии, иногда – в очерке. Какая разница, в чем и как она проявляется! Если уж нам посчастливилось с крупной личностью повстречаться, вступить с ней в контакт, то вопрос о площадке, на которой контакт завязался, абсолютно второстепенен.

Притом же есть у мажорного никитинского стихотворения «Утро» второе дно, гуляет по скромной пейзажной зарисовке глухое эхо мировых бурь:

Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,

За морями ночлег свой покинуло,

На поля, на луга, на макушки ракит

Золотыми потоками хлынуло.

Едет пахарь с сохой, едет – песню поет…

Нужно ясно понимать, что эти стихи написаны в разгар севастопольской обороны, что эти золотые потоки льются на страну, подвергшуюся агрессии, что этот пахарь с сохой едет по земле, которую враги обступили тесным кольцом!

Очевидно, красота родной земли острее воспринимается в те дни, когда ее благополучие (что там благополучие! само существование) висит на ниточке.

Нравственная стойкость русского человека, которую мы не раз на этих чтениях одобряли, не сводится ведь к тому, что русский человек способен «в минуту жизни трудную» расчеловечиться: зареветь медведем или рогом упереться! Во внутреннем опыте русского человека, нравственная стойкость присутствует постоянно как что-то радостное, как что-то по преимуществу человечное.

Несчастья разгоняют плотную завесу тьмы, напущенной на нас нашими собственными «похотью очей и гордостью житейской», и мы поневоле одухотворяемся. Борьба с напастями (если это справедливая борьба) сплошь и рядом окрыляет человека, спрыскивает его живой водой. «Есть упоение в бою», говорит Пушкин. «У меня в душе есть сила, //У меня есть в сердце кровь», говорит Кольцов. «Чем глубже скорбь, тем ближе Бог», говорит Майков. «По плечу молодцу все тяжелое», говорит Никитин. «Русским умирать не страшно и не жалко», говорит Случевский. Все русские поэты примерно об одинаковом говорят.

Согласитесь, что стихи Никитина, которые мы успели рассмотреть, оставляют приятное впечатление. Очевидный талант, который наливается, который вызревает, который бродит, который изготавливается схватить орлиными когтями что-то свое, «никитинское», – единственное в мире…

Увы! С огорчением следует признать, что поэт Никитин схватил в конечном итоге то, что поближе лежало к когтям. Схватил что попроще. Пустышку схватил.

И то сказать: перестройку и гласность, которые после смерти императора Николая I-го обрушились на Россию в первый раз, нелегко было выдержать дюжинному уму.

Никитин, увлекавшийся в юности стихами Тютчева и Майкова, легко и просто от своих незрелых увлечений освободился. Перед лицом новой правды, внезапно воссиявшей миру во второй половине 1850-х годов, поэты, сохранявшие верность замшелой пушкинской традиции, отступили для него в тень.

Проще сказать, эти поэты стали Никитину неинтересны. Что там Тютчев, чей океанский корабль проплыл неторопливо мимо муравьиной кочки, на верхушке которой закишела согретая лучами гласности новая литературная элита (Некрасов, Чернышевский, Добролюбов), совсем муравьиной жизнью не интересуясь. Что там Майков, всë пытавшийся с нововылупленной элитой объясниться, как-то ее вразумить… Никитин в сложную муравьиную правду вляпался с головой.

Вслушайтесь в начальную строфу стихотворения, написанного Никитиным в 1857 году. Это лучшее его стихотворение. И именно оно стало переломной точкой на пути талантливейшего поэта от поиска, от сомнений, от высокой жажды – к пустоте:

Медленно движется время, ―

Веруй, надейся и жди…

Зрей, наше юное племя!

Путь твой широк впереди.

Молнии нас осветили,

Мы на распутье стоит…

Мертвые в мире почили.

Дело настало живым.

Великолепный кованый стих! Но содержание, которым стих обеспечивается, обескураживающе мало. Прошло время почивших в мире (хотя формально и живущих еще на земле) Тютчева и Майкова, настало дело вечно живым Добролюбову и Чернышевскому.

Ничего больше.

Не за страх, а за совесть присоединясь к революционно-демократическому кодлу, Никитин естественно и быстро губит свой талант. Пошли-поехали в его творчестве кулаки-тарасы, ехавшие из ярмарки ухари-купцы и прочие представители «темного царства».

Здесь реально обрывается Россия и начинается волшебный край, в котором Салтычиха, вооружась серпом, гоняется за Гришей Добросклоновым, в котором «к девке стыдливой купец пристает» – и ни одной плюхи от окружающих за свои непристойные действия не огребает!

Некогда объективный и мирный, глаз Никитина вооружается современной добролюбовской оптикой и старательно идеализирует в сторону безобразия, стремительно деградирует. Поэт искренне не замечает разницы между описанной им Россией 1854 года, в которой и больной поросенок принимался во внимание, имел свой кусок, и им же описанной Россией 1858 года, в которой не принимаются во внимание (якобы) и чувства девушки, нежданно угодившей в липкие объятья ухаря-купца. «Вырвалась девка, хотела бежать. //Мать ей велела на месте стоять».

Вся тысячелетняя русская история воспринимается теперь поэтом сквозь добролюбовские окуляры как сплошная гадость. «Тяжкий крест несем мы, братья, //Мысль убита, рот зажат». «Мы рабство с молоком всосали». «Позади – одна горечь потерь». И т. п.

Зрей, наше юное племя, говоря короче. Молнии нас осветили…

Но истинный талант, сколько его ни губи, дает по временам странные манифестации и вспышки. Полузадушенный, он живет еще. Или, как труп на весенней реке, он иногда всплывает.

И конечно, совершенно удивительное стихотворение написал за год до смерти Иван Саввич Никитин:

Обличитель чужого разврата,

Проповедник святой чистоты,

Ты, что камень на падшего брата

Поднимаешь, – сойди с высоты!..

Формально обращенный против Некрасова, этот текст отбрасывает странный истребляющий свет и на всю позднюю поэзию Никитина. Чем она лучше некрасовской? «Сойти с высоты»: сойти с той муравьиной кучи, которую накидали своими жвалами Добролюбов и Чернышевский, наш герой не захотел или не смог. Может быть, не успел захотеть?

Уважим в нем несчастия и не созревшие надежды.

Боярин Плещеев, ничуть не менее купеческого сына Никитина одаренный, намного раньше Никитина вступил на путь освободительной борьбы. Знаменитейшее и лучшее (по общему мнению) стихотворение Плещеева написано в 1846 году, когда автору едва-едва исполнилось 20 лет:

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Смелей! Дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед.

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет.

………………………………………………….

Провозглашать любви ученье

Мы будем нищим, богачам,

И за него снесем гоненье,

Простив безумным палачам!

«Знамя науки», вместо обязательной для революционного демократа «матушки-гильотины», обличает в авторе либерала. О том же свидетельствуют его намерения провозглашать ученье любви богачам и прощать палачей. В «Интернационале» Эжена Потье, написанном намного позже (но ритмически совпадающем с плещеевскими строфами), мы встречаем более резкое отношение ко псам и палачам, каковыми являются, несомненно, все в мире состоятельные люди.

Но у либерала вообще жалкая участь. Вспомним лишний раз замечательную мысль отца Серафима (Роуза) о «двух ступенях нигилистической диалектики». Либерал рождает революционера, как родил Степан Трофимович Верховенский сына Петрушу, но ни один либерал не дождался еще благодарности за факт своего рождения от революционера-сына.

В революционно-демократическом потоке, затопившем российскую периодическую прессу с середины 50-х годов, поэту-либералу Плещееву неудобно было плавать. Разнообразные Салтыковы-Щедрины, рецензировавшие «гражданскую» поэзию Плещеева, ставили ему постоянно невысокие оценки за стиль плавания: три с минусом, два с плюсом…

С точки зрения Щедрина, Плещеев – «честный и искренний», но «скромный» талант, сумевший кое-как, со скрипом, «возвыситься над миром мотыльковым (читай: возвыситься над миром Каролины Павловой. – Н. К.) и перенестись в мир человеческих интересов», но все-таки отмеченный позорным клеймом «отсутствия сознательности и определенности стремлений».

Дмитрий Минаев в 1870 году дает нашему поэту от лица революционной демократии такую характеристику (Плещеев в этих стихах как бы сам про свой жизненный путь рассказывает):

Когда-то, милые друзья,

Среди студенческого пенья

С сознаньем вторил вам и я:

«Вперед без страха и сомненья!»

Я снова петь готов «вперед!»

Иным, грядущим поколеньям,

Но страх в груди моей живет,

И мысль отравлена сомненьем.

Всë это очень забавно. Бесстрашные Щедрин и Минаев за свою жëсткую антиправительственную позицию имели одну только всероссийскую славу и недурные, сопутствующие высшей славе, литературные гонорары. Трусливый Плещеев («страх в груди моей живет») за свои худосочные либеральные фантазии реально пострадал: вляпался в дело Петрашевского, выслушал на Семеновском плацу смертный приговор, замененный здесь же на месте четырьмя годами каторги, замененными здесь же на солдатскую лямку… Это всë очень серьезные и очень страшные вещи!

Плещеев в армии старался от тяжести первоначального рассстрельно-каторжного приговора избавиться, вскарабкаться по служебной лестнице – и в старании своем преуспел… Но все-таки десять лет жизни у Плещеева были более или менее испорчены, более или менее отравлены.

И вот, возвратившись к нормальному человеческому существованию, поэт-либерал, ни на минуту от отступясь от своих убеждений, пытается в новой литературной действительности утвердиться – и снова и снова получает звонкие оплеухи от своих ни разу не репрессированных товарищей по общему казалось бы делу.

В конце восьмого чтения мы уже говорили про странную, но железную логику любого революционного процесса, в котором вчерашние заслуги перед революцией только отягощают твою сегодняшнюю перед ней вину. Отношение Дантона к Мирабо, отношение Робеспьера к Дантону, отношение Троцкого к Милюкову, отношение Сталина к Троцкому – все эти инфернальные отношения проясняют для нас и отношение к поэту Плещееву со стороны Некрасова или Салтыкова-Щедрина.

То есть Некрасову удобно было воспевать в стихах героев «мрачного семилетия», этих ветеранов освободительного движения в России, этих людей, переживших террор… Повстречав же человека, взаправду от правительственного террора 1848–1855 годов пострадавшего (таких людей было примерно 25 единиц на всю 65-миллионную Россию), редактор крупнейшего и влиятельнейшего из всех сеющих революционную заразу периодических изданий, замечает вдруг, что сей уважаемый человек в нашей буче, боевой, кипучей вообще ничего не понимает! Что речи этого человека про «знамя науки» и «прощение» абсолютно несвоевременны. Что он вреден объективно!

И что было бы лучше, если бы такого человека не было совсем.

Среди молний, осветивших путь Никитину, интеллигентный, милый и чуткий Плещеев проковылял кое-как вторую половину жизни. Молнии его пугали! Было ему, ох, неуютно. Но Плещеев как истинный либерал относился к происходящему с пониманием. Зачем эти молнии бьют по своим, зачем они бьют по мне, родовитому и интеллигентному? Затем, очевидно, что я как-то неправильно себя веду, на какие-то полянки, заранее намеченные молниями себе в добычу, неосторожно и неправильно забредаю. Затем, что я виноват кругом. Молнии же по определению неприступны и святы.

Эх, Алексей Николаевич… Имел ведь человек свою скромную часть в области русского слова: сочинял, в частности, стихи для детей, лучше которых у нас не было и до сих пор нет:

Ладно, ладно, детки, дайте только срок,

Будет вам и белка, будет и свисток! —

или:

Домик над рекою,

В окнах огонек,

Светлой полосою

На воду он лег.

В доме не дождутся

С ловли рыбака… —

или:

Ай да Ваня! Хочет в школу,

За букварь да за указку…

Второй Крылов мог бы, наверное, из Плещеева получиться. Вернее сказать, мог бы получиться из Плещеева новый Крылов – новый поэт, который пожелал бы довести и который сумел бы довести русскую детскую поэзию до того блестящего состояния, до которого Крылов довел русскую басню. Всего-то и нужно было: бить 40 лет подряд в одну точку, как то делал Крылов, и ни на минуту не отвлекаться на «зарю святого искупленья»…

Конечно, это спорное предположение. Но ведь очевидно, что Плещеев, сочинявший весь свой век казенные либеральные оды («И средь пустыни снеговой // Лачужки темные мелькали, // Где труд боролся с нищетой, // Где люди радости не знали»; «Жаль мне тех, чья гибнет сила // Под гнетущим игом зла»; «Без надежд и ожиданий // Мы встречаем Новый год. // Знаем мы: людских страданий, // Жгучих слез он не уймет; // И не лучше будет житься // Людям с честною душой» и т. д.), умел совсем по-другому писать, рожден был для чего-то другого.

Кроме прекрасных детских стихов, остались от Плещеева два совершенно бесподобных перевода из М. Гартмана: «Капля дождевая //Говорит другим…» и «Ни слова, о друг мой, ни вздоха…»

Остались милые пейзажные зарисовки, среди которых особое место занимает хрестоматийный текст:

Скучная картина!

Тучи без конца,

Дождик так и льется,

Лужи у крыльца…

………………………….

Что ты рано в гости,

Осень, к нам пришла?

Еще просит сердце

Света и тепла!

Вот невозможно встречать в Петербурге приход очередной унылой осени – и не вспоминать эти стихи! Мне во всяком случае ни разу не удавалось.

(Да и другие времена года петербургский поэт Плещеев описывал по временам очень неплохо:

Уж тает снег, бегут ручьи,

В окно повеяло весною…)

И не будем забывать о том, что Плещеев первым разглядел будущего Антона Павловича Чехова в резвом Антоше Чехонте и реально помог Чехову обрести себя в литературе.

В общем ясно, что Плещеев обладал большим творческим потенциалом. Может быть даже громадным.

Да что проку во всех этих потенциалах?

Алексей Жемчужников тоже ведь приложил в юности руку к созданию «Фантазии», в зрелые годы написал «Журавлей»… То есть Алексей Жемчужников в принципе способен был к серьезному художественному творчеству, имел для этого необходимые способности. Но он другую дорогу в искусстве выбрал, к иному деланию прилепился душой.

Никитин писал про одного из обаятельнейших своих героев: «Его отрада – в Божий храм ходить». Отрадой Жемчужникова сделалось в зрелые годы сочинение оппозиционных стихов: «Все в бедной отчизне //Преступно иль глупо…» – и тому подобных творений. Протестные настроения, вполне безопасные в российской реальности 1855–1917 годов, окрыляли Жемчужникова. Ими он глушил себя столь же успешно, сколь успешно простой русский идеалист, лишенный поэтического дара, глушит себя водкой. «Как трудно, как опасно противостоять жрецам Ваала. Но я осмелился! Я справился!»

Так и Плещеев, несомненно, полагал своим главным вкладом в сокровищницу русской культуры пустозвонный текст «Вперед без страха и сомненья…»

На протяжении десятилетий наш поэт, встряхивая седой гривой, читал с эстрады (тогда еще были в моде литературные вечера) эти свои «вперед без страха»:

Пусть нам звездою путеводной

Святая истина горит;

И верьте, голос благородный

Не даром в мире прозвучит!

И не надоедало человеку…

Примечательно, что некий либеральный бог (есть ведь и у либералов свой бог) отменно благосклонно отнесся к Плещееву, присудив ему перед концом главную свою награду.

Я говорю сейчас не про маленькую человеческую радость, которую Плещеев испытывал, в тысячу первый раз произнося с эстрады: «Вперед без страха и сомненья». Я говорю про высшую либеральную награду, которой он неожиданно сподобился на старости лет.

Удивительный перелом произошел в жизни Плещеева в 1890 году! 65-летний поэт, постоянно нуждавшийся в денежных средствах и сильно жизнью зашуганный, получил вдруг огромное наследство.

Нетрудно догадаться, как повел себя в этой нестандартной ситуации поэт Плещеев. От темных лачуг, где люди радости не знали, он немедленно устремился со всеми чадами и домочадцами к светлым чертогам Франции. Без страха и сомненья! Вперед! В Париж и в Ниццу! Отдельным людям с честною душой станет теперь житься намного веселее! Заслужили! А те люди в России, чья гибнет сила под гнетущим игом зла, – ну, они сами отчасти виноваты в своих злоключениях. Зачем остаются в стране, где лужи у крыльца, где без надежд и ожиданий все встречают Новый год, где хорошего ничего нет и никогда не было? Зачем не уезжают?

Три года спустя высшая либеральная радость, на ту пору известная, – радость жить и умереть в Париже, – нашего поэта постигла. То есть он действительно умер в 1893 году в Париже. Повезло человеку! И разве же он, талантливый, честный и незаконно репрессированный, этого не заслужил?

В том-то и горе, что заслужил.

В Евангелии от Матфея есть короткое и страшное сообщение о людях, которые при жизни «уже получают награду свою». Боюсь, что и наш герой, присягнувший в начале песенного пути кромешному богу либералов и ни разу присяге не изменивший, успевший получить под самый конец жизни все то, чего ему от жизни хотелось и все то, что ему от жизни причиталось, – оформил тем самым полный расчет с Богом Живым.

Хотелось бы ошибиться.

Этнический немец Мей, убитый слишком рано (в сорок лет) национальным русским напитком.

Виртуозный легконогий поэт, вовсе не запятнанный революционными вожделениями. Поэт, получивший феноменальную начальную филологическую подготовку, вращавшийся с юных лет среди крупнейших художников и мыслителей России (Островский, Аполлон Григорьев) и бывший с ними – одной компанией. Красивый мужчина, милый и скромный человек. Человек, который любил жизнь и верил в Бога.

Отчего же я, разбирая поочередно поэтов, причастных к области мрака, отнес к их числу и солнечного лицеиста Мея? С ним-то что не так? Какую связь можно усмотреть между Львом Александровичем Меем и Гражданской войной в России, начавшейся через пятьдесят пять лет после его кончины?

С Гражданской войной в России Лев Александрович, разумеется, никак не связан, но он связан, на мой взгляд, с новыми течениями в искусстве, которыми революции обычно предваряются. Постараемся разобраться с этими связями.

Но будет трудно, предупреждаю.

Начнем издалека.

Анна Ахматова, прочитав на заре хрущёвской оттепели сенсационную в ту пору поэму Твардовского «За далью – даль», заметила желчно: «Он воображает, будто можно написать поэму обыкновенными кубиками. Да ими шестнадцать строк напишешь, не больше. Все это от невежества. Греки писали емким гекзаметром, Дант терцинами, где были внутренние рифмы, где все переливалось, как кожа змеи. Пушкин, пускаясь в онегинский путь, создал особую строфу. <…> А тут – отмахать целую поэму – тысячи километров – кубиками. Какая чепуха!»

«Поэзия без техники не существует», провозглашает Ахматова.

В той же книге (вы заметили, наверное, что я цитирую «Записки об Анне Ахматовой») Лидия Чуковская заводит разговор о поэтах, которые ей представляются достойными, но второстепенными («при великолепных стихах, рядом провалы в немощь, в безвкусицу»), самонадеянно начинает судить-рядить «о Фете, Полонском и Случевском».

Ахматова откликается: «Да, у всех у них были дивные стихи – избранные, немногие, но самого высокого класса. Кажется, только у Мея нельзя разыскать ни единой строчки».

Тут есть очевидная нестыковка.

Поэтическая техника не у одного Твардовского хромала. Некрасов тоже опирался на общеупотребительную строфику, орудовал нехитрыми двусложными размерами (да и более благородные стиховые размеры – анапест, дактиль – делались в его аранжировке нехитрыми); Некрасов тоже «писал кубиками».

Но почему-то Ахматова, относясь более чем благосклонно к поэзии Некрасова, сурово судит Твардовского, такого же, как и Некрасов, «кубиста», и вовсе отказывает в звании поэта Мею («ни единой строчки»), который кубиками никогда не писал, у которого с техникой был порядок полный.

Странно.

Получается, что пышные разговоры Ахматовой о поэтической технике мало что значат. Получается, что поэзия без техники существует.

А чем могут быть интересны и важны стихи, написанные, с технической стороны, слабо? Только темой.

Нетехничный поэт Некрасов размышлял постоянно о крупных темах (о скорби народной, которой переполнилась наша земля, о Грише Добросклонове, призванном исцелить скорбь, о Николае Добролюбове, светильнике разума и о великом Чернышевском, напомнившем кому следует о Христе), виртуозный технарь Мей разрабатывал постоянно темы мелкие.

То он вспомнит о соседке по даче, когда-то пробудившей в сердце поэта первую робкую влюбленность:

Знаешь ли, Юленька, что мне недавно приснилося?..

Будто живется опять мне, как смолоду жилося;

Будто мне на сердце веет бывалыми вëснами:

Просекой, дачкой, подснежником, хмурыми соснами,

Талыми зорьками, пеночкой, Невкой, березами,

Нашими детскими… нет! – уж не детскими грезами!

Нет!.. уже что-то тревожно в груди колотилося…

Знаешь ли, Юленька?.. глупо!.. а все же приснилося… —

а то оплачет в стихах околевшего пса:

Ты непородист был, нескладен и невзрачен,

И постоянно зол, и постоянно мрачен;

Не гладила тебя почти ничья рука, —

И только иногда приятель-забияка

Мне скажет, над тобой глумяся свысока:

«Какая у тебя противная собака!»

Потому-то на бесстрастном безмене истории поэт Некрасов перевесил поэта Мея. Стал более значительным художником. Стал классиком русской поэзии.

К сожалению, всю эту стройную теорию, обосновывающую торжество крупнотемья над мелкотемьем, портит одно обстоятельство. Вполне очевидно, что Мей не только технически, но и тематически Некрасова превосходит. Тема о первой любви художника или о собаке, умершей у ног хозяина-рапсода (вспомним минуту возвращения Одиссея в родной дом после 20-летней отлучки), заведомо важнее тем о «народном заступнике», об «огороднике лихом» и о тому подобных, не существующих в живой природе, лицах.

Смешно говорить про мелкотемье поэта Мея – человека, по-настоящему крупного и по-настоящему ученого, знавшего восемь иностранных языков, разрабатывавшего самые сложные стиховые размеры (диковинную средневековую секстину, например), сочинявшего стихотворные драмы из времен Нерона и Ивана Грозного, где историческая часть находилась неизменно на очень высоком уровне!

Среди исторических его полотен выделим небольшую поэму «Цветы», настолько восхитившую Ап. Григорьева своей объективностью («какое-то ироническое спокойствие, даже холодность, или, лучше, выдержанность в рисовке»), что великий критик недрогнувшей рукой поставил Мея (как исторического живописца) выше Лермонтова! Опытный критический взгляд Аполлона Григорьева обнаружил, что Нерон и Поппея изображены у Мея правдивее, чем купец Калашников или царица Тамара у Лермонтова (то есть Нерон и Поппея, описанные Меем, отсылают читателя к Нерону и Поппее, а купец Калашников, описанный Лермонтовым, отсылает читателя к самому Лермонтову, а не к какому бы то ни было купцу, жившему в Москве XVI столетия).

Вспомним еще прелестную миниатюру «Кесарь Клавдий и Агриппина», попутно удивившись тому, как ненатужно и остро проявлялась в оригинальном художественном творчестве Мея его солидная ученость:

Голоден кесарь… «Да что ж вы, рабы!

Скоро ли будут готовы грибы?»

Скоро: сама Агриппина готовит…

Повар, что Гебу, ее славословит.

Прямо в собранье бессмертных богов

Явится Клавдий, покушав грибов…

В «Московитянине» М. П. Погодина наш герой возглавляет с 1850-го года сразу два отдела (русской словесности и иностранной литературы), входит в знаменитую «молодую редакцию» журнала… Впоследствии делается соредактором (вместе с Ап. Григорьевым и Полонским) неплохого тоже журнала «Русское слово».

Но «Русское слово» не так значительно, как значителен воздвигшийся в самой сердцевине российского XIX века «Московитянин».

Скажу прямо: был в России «пушкинский круг», была в России «молодая редакция» журнала «Московитянин», а с тех пор ничего близко похожего на два этих блистательных содружества молодых талантов в России не наблюдалось.

Скажу еще, что в «молодой редакции» Мей занимал такое же приблизительно место, какое занимал в пушкинском кругу Дельвиг.

Конечно, имелись между двумя поэтами важные различия (главное из них заключается в том, что Мей в «молодой редакции» не знал своего Пушкина, был без Пушкина Дельвиг), но имелось между ними и немаловажное сходство.

Милота, человечность, детская резвость ног, которую теряют обычно мужчины, достигшие зрелого возраста, какая-то сказочная безалаберность – все это сближает Мея с Дельвигом (ну и пристрастие к алкоголю, без какового пристрастия, что бы ни думал о том минздрав, само понятие «человечность» делается иногда прямолинейным и скучным).

Дельвиг не был особенно учен, но неукоснительно (и далеко не безуспешно) стилизовал свои труды под ученость. Мей, при всей своей очевидной учености (восемь языков! древнееврейский и древнегреческий в том числе!), был таким же в точности, как Дельвиг, расхлябанным субъектом. Оба эти поэта были – богема. А без настоящей богемы искусство в стране существовать не может.

Самый крупный (потенциально) художник ничего в искусстве не добьется и как художник зачахнет, если не повстречает в молодости двух-трех представителей богемы, которые привьют ему особый взгляд на мир, согласно которому на все в этой жизни можно наплевать (на карьеру, на семью, на здоровье, на саму жизнь) и только к искусству следует относиться серьезно.

Придуманный Бродским тиран, который сумел покончить с мировой культурой, всего-навсего пересажав завсегдатаев кафе, ясно эту зависимость искусства от расхлябанности понимал. Тиран получился у Бродского неглупый.

«Понятно, – оборвет меня на этом месте иной нетерпеливый читатель. – Вы открыли еще одного (после Катенина) крупного русского поэта, обойденного общественным вниманием. Вы подарили родной стране нового классика. Как это замечательно! Как это нам всем всë нужно… Мои поздравления!»

Спасибо за поздравления, конечно, но никаких открытий я нынче не совершил.

В принципе я согласен с Ахматовой в том, что Мей не принадлежит в русской поэзии к «самому высокому классу». И я сознаю, что Мей как поэт даже Некрасову уступает в значении.

Никакой он не классик.

Современники Мея, лежавшие ниц перед поэзией Лермонтова и начинавшие находить вкус в поэзии Некрасова, относились к нашему герою пренебрежительно. Его называли обычно «голым талантом».

«Так ведь кто называл?! – возразит на это нетерпеливый читатель. – Читательская масса! Стадо баранов, бредущих за вожаком-Белинским! Тупая пушкинская чернь! Профаны!»

Не скажите. Читающая публика (если хотите, читательская масса; в общем, толпа), беспомощно барахтаясь в море злободневных проблем – научных, культурных, социальных, – решая вкривь и вкось такие вопросы, которых и понять-то нельзя при отсутствии специальных узкопрофессиональных знаний, – постоянно оказывается права в главном.

Ибо, по замечанию Страхова, «самые беспорядочные умственные волнения публики имеют свой смысл, свою логику» и, более того, «в инстинктах толпы обыкновенно есть что-то верное и благородное». (Другое дело, что «в приложении этих инстинктов» к области практических дел у человека толпы «почти всегда происходит ошибка».)

Определение «голый талант» очень даже Мею подходит. О его таланте в самом деле нечего сообщить, кроме того, что талант у поэта был бесспорный.

Настолько уже бесспорный, что личность носителя таланта сделалась на фоне таланта незаметной. Выцвела, как моль, под его лучами.

И вот только теперь начинаются трудности, о которых я предупредил заранее.

Связь с новыми течениями в искусстве, приписанная мной Льву Александровичу Мею, считается в наши дни высшей добродетелью для художника.

Люди сегодня равнодушны к прошлому, они недовольны настоящим. Люди сегодня поклоняются будущему.

Завет Спасителя: «Не заботьтесь о завтрашнем дне», – никого больше не интересует. Трудно и где-то даже противоестественно верить в Бога (которого «человекам невозможно видети») – легко и просто верить в такую штуку, как прогресс. Верить, что в мире происходит непрерывно «борьба старого с новым», в которой «новое» всегда побеждает и дарит человечеству замечательные вещи, о которых оно (человечество) и мечтать не смело в прошлом: то пенициллин ему подбросит, то смывной унитаз… Это же очевидно! Это же так и есть!

Люди, уверовавшие в прогресс, суть готовые революционеры.

В области искусства вера в прогресс кажется невозможной (какой там прогресс, если мы сегодня не то что за Пушкиным или за Шекспиром – мы даже за Тургеневым повторить не можем, не можем повторить даже за Некрасовым – даже за Плещеевым повторить не можем), но и в этой деликатной области вера в прогресс торжествует! Пушкин сокрушенно заметил в 1830 году: «За новизной бежать смиренно народ бессмысленный привык». В 1896 году Брюсов торжественно провозгласил: «Только грядущее – область поэта».

Курьезная это штука – прогресс в искусстве. Его нельзя пощупать, его невозможно обнаружить в реальности – о нем можно только мечтать! Люди, уверовавшие в прогресс искусства, вдвойне революционеры. Из таких именно людей получаются хорошие молодые штурманы будущих революционных бурь.

Вспомним статью Добролюбова «Когда же придет настоящий день?» Оценим по достоинству время, когда она была написана. 1860 год. Золотой век русской литературы. Только что созданы Тютчевым «Есть в осени первоначальной…», Фетом – «На стоге сена ночью южной…» Толстой обдумывает «Войну и мир», Достоевский – «Преступление и наказание». Тургенев, в меру отпущенных ему матерью-природой литературных сил, пишет свои ранние романы: «Дворянское гнездо» пишет, пишет вот «Накануне»…

Ведь это какая пламенная вера в полезность будущих бурь жила в человеке, если он, глядя в упор на день истории, который мы только что кое-как обрисовали (а в 1860 году масса других интересных и замечательных культурных событий в стране происходила; в тот год, например, познакомились и сошлись Ап. Григорьев и Н. Н. Страхов)), объявил его – ненастоящим! Придет-де настоящий день – и всяческого добра (в том числе и повестушек Тургенева) станет в стране намного больше! И будут они на порядок лучше! Ох, и заколосится тогда нива русского слова…

Страшная это вещь: мечта о будущем. Видишь реально отечество, которое будет, видишь рассиявшееся до небес отечество – и видишь одновременно сто тысяч, двести тысяч, полмиллиона, два миллиона, двадцать наконец миллионов отвратительных заскорузлых человеческих существ, которые мешают счастью осуществиться…

В этой мечте корень революции. С нее-то и начинается в стране гражданская война.

Но продолжим разговор о столкновении Добролюбова с Тургеневым, которым многое в истории искусства объясняется и к которому мы подойдем сегодня с неожиданной стороны.

В стихотворном цикле Бродского «Мексиканский дивертисмент» присутствует случайный герой – простой попугай, который сидит на ветке, глядит на валяющиеся в кустах простреленные черепа (закономерный, но единственный результат последней Великой революции в Мексике) и так поет:

Презренье к ближнему у нюхающих розы

Пускай не лучше, но честней гражданской позы.

И то и это порождает кровь и слезы…

Вот вам перифраз мощного столкновения Добролюбова с Тургеневым. Такое же точно столкновение происходит в другом столетии и на другом континенте (история Мексики, замечает мимоходом Бродский, «грустна; однако, нельзя сказать чтоб уникальна»).

Узнаваемая ситуация, бесспорно. Эпоха «великих реформ» в России, когда впервые возникла в стране революционная ситуация и когда в недрах передового журнала «Современник» произошел потрясший читающую публику разрыв между «нюхающим розы» Тургеневым (также и Дружининым, Фетом) и принявшим «гражданскую позу» Добролюбовым (также и Некрасовым, Чернышевским).

По мысли Бродского, оба направления – тупиковые. Две дороги в никуда. Победи в 1917 году любители роз, они точно так же уничтожили бы своих оппонентов, как люди «гражданской позы», победившие в 1917 году, убили их самих.

Это остроумно. Но, на момент Февральской революции, раскол в русской литературе проходил по другой совершенно линии. Раскол в литературе проходил по линии, отделявшей кондовых реалистов (Горький, Короленко, Сергеев-Ценский, ранний Шмелев, в лучшем случае – Куприн) от декадентов.

Известно, что декаденты с самого начала одолевали (в плане тиражей, гонораров – в любом плане пересиливали) и под конец, в глазах мало-мальски образованного российского читателя, победили суконных реалистов «в одну калитку». Стоит ли упоминать о том, что обе эти литературные силы с одинаковым нетерпением ожидали приход революции, что они обе одинаково остервенело верили в маячащий на горизонте «настоящий день»?

Русское декадентство – роковая сила, вобравшая в себя задолго до Февраля две линии в искусстве, о которых говорит Бродский в «Мексиканском дивертисменте» и которые не только Бродскому, но и любому нормальному человеку представляются несовместимыми, противоположными.

Однако Гегель знал, что противоположности сходятся. И Гераклит заметил некогда, что Дионис (жизнь на кураже, залихватская жизнь) и Гадес (смерть, ад) одно и то же.

В мировом пространстве есть точка, в которой жрецы «чистого искусства» и адепты «гражданской позы» срастаются. Всмотревшись в эту точку, видишь ясно, что Добролюбов и Тургенев – одно и то же. Что нюхать розы и принимать гражданскую позу одинаково неприлично или, выражаясь точнее, одинаково недостаточно.

Такой точкой и является декадентство.

Без противоестественного объединения чужеродных начал, декадентство в России никогда не одолело бы суконных реалистов. Потому только и смогли победить декаденты, что в них самих присутствовало необходимое и достаточное (для удовлетворения законных требований рынка) количество сукна.

Современный исследователь Г. Обратин напечатал недавно слова, не привлекшие к себе, увы, общего внимания: «Только “отбросы декадентства” (Городецкий) ориентировались на твердые строфические формы. Столпы декадентства тянулись к разговорной демократической стилистике Н. Некрасова и к народнической поэзии, связанной с общеупотребительной строфикой».

Это очень важно! «Столпы декадентства» реально опирались на Некрасова и на Трефолева. Отсюда их влияние, отсюда их вызывающие оторопь тиражи и доходы.

Но, захватив рынок с помощью «демократической стилистики» и «общеупотребительной строфики», столпы российского декадентства успешно впари-вали читающей публике свой товар: презрение к ближнему и культ чистого искусства.

Символизм пришел в Россию из Франции. Это неудивительно. На протяжении двух-трех веков российский обыватель взирал на Францию с обожанием; любая французская мода с небольшой временной задержкой (Стендаль в «Красном и черном», говорит, помнится, о тридцатилетней задержке) становилась модой российской.

Но строфика французского символизма, заметите вы, не была никогда общеупотребительной. Она была сложной и изысканной. Разве это не так? Какой-то странной получилась пересадка французского символизма на российскую почву.

Какой получилась, такой и получилась. Старались. Хотели, как лучше. Но получилось так, как и получается всегда у людей, взваливших на свои плечи чужую ношу: получилось натужно. В русском декадентстве, с самых первых его шагов, присутствуют одновременно такие начала, которые враждуют между собой, которым в одной лодке находиться неудобно: эстетизм и народничество, покушения на экзотическую строфику и постоянные провалы в строфику банальную; презренье к ближнему, не способному на должном уровне обсудить с декадентом вопрос о «предельном символе», и повальные среди русских модернистов революционные вожделения («народ же страдает же!!»); отвращение от жизни и к ней безумная любовь; Некрасов и Малларме, сросшиеся воедино.

Одним словом, кентавр. Четвероногое чудище с человеческим лицом, ковыляющее по необозримой зеленой равнине, и является, в значительной степени, олицетворением русского декадентства, его, с позволения сказать, иконой.

Среди столпов русского модернизма один Иннокентий Анненский выглядит со стороны более или менее человеком.

В силу уникальности личных качеств (всеобъемлющая образованность на уровне лучших европейских образцов того времени и, одновременно, наследственное, всосанное с молоком матери народничество), Анненский сумел кое-как слепить из Некрасова и Малларме двуногое существо. Все-таки у него получился не кентавр. Получился скорее человек, хоть и обладающий отдельными лошадиными качествами.

Поэтому Анненский и пророс в будущее русской поэзии, оказав колоссальное влияние на акмеистов и на их последователей. Кондовые же декаденты остались в истории русской поэзии без потомства.

Но об Анненском мы будем говорить на одном из следующих чтений.

А пока что возвратимся к Мею, дабы завершить наконец наш сумбурный разговор об этом поэте.

Будет по-прежнему непросто.

Итак, мы обвинили Мея в сознательной связи с новыми течениями в искусстве. Параллельно мы заговорили (впервые на этих чтениях) о декадентстве, приписав ему некую злую и разрушительную силу.

Остается только связать Мея с декадентством. Возможно ли это?

Я попытаюсь.

Как и у марксизма, у русского декадентства «три источника, три составные части». Во-первых, эстетизм, презренье к ближнему и тесно с ними связанное богоборчество: претензия называться самому Богом, творящим из пустоты. Во-вторых, потрафление вкусам толпы, прочная связь с предыдущей интеллектуальной модой (для России это народничество), умение ловко впарить самый изысканный (якобы изысканный) товар самому массовому покупателю. Наконец, твердая ориентация на лучшие образцы мирового искусства (действительно лучшие, лучшие без обмана), каковая ориентация, при средних способностях, доставшихся от Бога «столпам декадентства», приводила их постоянно к жульничеству в литературной работе. Брюсов и Мережковский, по уровню своего таланта, просто не могли писать в ту силу, в какую писали Пушкин и Достоевский. Но у них хватало литературного вкуса, чтобы понять, насколько значимо, насколько великолепно творчество Пушкина и Достоевского. У них хватало ума, чтобы изучить творчество Пушкина и Достоевского досконально, чтобы постичь его глубоко. И у них хватало наглости на то, чтобы стилизовать свои поделки под творения Пушкина и Достоевского. «Пою, как Пушкин (почти)». «Пишу, как Достоевский (почти)». Постоянное стремление занять чужое место, захватить чужую высоту и, тесно связанное с этим стремлением, постоянное перемещение в пространстве на цыпочках, на котурнах, на ходулях – характерная тоже черта декадентства.

(Чехов назвал однажды наших декадентов «жуликами». А как по-другому назвать людей, которые зарятся на чужое? Жулики и есть.)

Что с Меем?

Наш поэт предан был Церкви и, имея известную слабость, строил свои отношения с Богом в целом правильно:

Нет предела стремлению жадному…

Нет исхода труду безуспешному…

Нет конца и пути безотрадному…

Боже, милостив буди мне грешному, —

написал он перед самым концом безотрадного пути.

Потрафлять вкусам толпы Мей неспособен был органически, почему и прожил свою короткую жизнь в большой бедности.

Но вот халтурить в стихах, стилизовать свои труды под чужие высокие образцы Мей научился задолго до Брюсова.

Приведу для примера стихотворение «Плясунья» – не лучшее у Мея, но и не худшее его стихотворение.

Окрыленная пляской без роздыху,

Закаленная в серном огне,

Ты, помпеянка, мчишься по воздуху,

Не по этой спаленной стене.

Опрозрачила ткань паутинная

Твой призывно откинутый стан;

Ветром пашет коса твоя длинная,

И в руке замирает тимпан.

Пред твоею красой величавою

Без речей и без звуков уста,

И такой же горячею лавою,

Как и ты, вся душа облита.

Но не сила Везувия знойная

Призвала тебя к жизни – легка

И чиста, ты несешься, спокойная,

Как отчизны твоей облака.

Ты жила и погибла тедескою

И тедескою стала навек,

Чтоб в тебе, под воскреснувшей фрескою,

Вечность духа прозрел человек.

Как вам кажется, это хорошо или это плохо?

«Ну, это необычно, – заметит осторожный читатель. – Так звучно, так раскованно… Правда, в позапрошлом веке написано? А похоже, знаете, на Вознесенского, на Беллу Ахмадулину…»

Именно! Именно на Ахмадулину! И как странно сознавать, что столь яркий образец советской эстрадной поэзии, каким является «Плясунья», мог быть сочинен уже в 1859 году.

На девятом чтении мы вспоминали веское суждение Адамовича о Баратынском: «Нет стихов более напряженных, более зрелых, нет ни у кого столь полного соответствия между внутренней жизнью и ее словесным выражением <…> После его стихов все остальные, без всяких исключений, кажутся легковесными, поверхностными».

Тут есть тонкий момент, который необходимо продумать до конца. В самом деле, даже стихи Пушкина, после стихов Баратынского, могут показаться на минуту «легковесными, поверхностными». Но они не таковы. Адамович опускает одну характерную мелочь: в пушкинском творчестве осуществлялось такое же в точности «полное соответствие между внутренней жизнью и ее словесным выражением», как и у Баратынского в лучших его стихотворениях. Конечно, у Пушкина была своя – не такая, как у Баратынского – внутренняя жизнь. Ведь «внутренняя жизнь» человека, если назвать ее по-другому, если проще ее назвать и одним словом, это душа. А человечьи души – они все разные, двух одинаковых не бывает. При этом они все равноценны. Или, что одно и то же, все человеческие души одинаково бесценны.

Человеческая душа, точно запечатленная в слове, просто не может быть лучше или хуже («легковесней» или «тяжеловесней») другой человеческой души, точно запечатленной в слове.

Возвратившись же к стихотворению Мея «Плясунья» обнаруживаешь в нем полное несоответствие между внутренней жизнью Мея и ее словесным выражением. Обнаруживаешь редкое даже в наш век пустозвонство. Правду сказать, внутренняя жизнь поэта в данном стихотворении не выражена совсем.

Рассмотрим по диагонали эту «Плясунью».

Первая строфа – сносная. Более чем. Мы вместе с Меем глядим на танцовщицу, изображенную на знаменитой помпейской мозаике, и радуемся тому, что видим.

Содержание второй строфы: танцовщица бешено пляшет (при этом тимпан в ее руке по непонятной причине «замирает», хотя даже коса на затылке продолжает двигаться), призывно откидывается назад, – и через прозрачную ткань становится виден ее животик.

В третьей строфе Мей называет бешеную картину, описанную в предыдущей строфе, «красой величавою» и сообщает, что это зрелище облило его душу «такой же горячею лавою», как горяча была лава (наверное, все-таки там был вулканический пепел?), убившая танцовщицу 24 августа 79 года.

В предельно темной следующей строфе («Но не сила Везувия знойная // Призвала тебя к жизни…») речь просто идет о том, что погибшая танцовщица была иноземкой, что она не в Италии родилась.

В последней строфе открывается, что танцовщица была тедеской (т. е. германкой, немкой), после чего звучат два мощных заключительных аккорда, достойно венчающих стихотворение «Плясунья». Мей замечает, что хорошая танцовщица, бывшая немкой при жизни, остается немкой навек (плохая же танцовщица-немка после смерти становится, вероятно, навек итальянкой?), а потом сообщает, что человек, взглянувший раз на ее, тедески, мозаичное изображение, способен прозреть в ней, под воскреснувшей (то есть расчищенной, отреставрированной) фреской, вечность духа.

Поскольку сам поэт, разглядевший фреску детально еще во второй строфе стихотворения, прозрел в несчастной молодой артистке лишь просвечивающий сквозь рубашку живот, то «вечность духа» (вообще-то несомненная, как несомненна маслянистость масла) в этом именно сочинении становится проблематичной.

Сознаю, что многим не понравится резкость, которую я проявил только что при разборе стихотворения «Плясунья». Но будьте же справедливы. В этой книге я очень редко говорю о недостатках, о слабостях, об огрехах – я именно что пытаюсь сосредоточиться на удачах, на достижениях.

И если бы Мей написал целых полсотни откровенно слабых стихотворений, то, конечно, я обошел бы их вниманием, как обходил до сих пор стороной неудачные стихи других поэтов…

Но в том-то и дело, что стихотворение «Плясунья» совсем не слабое. Для определенных целей (для исполнения с эстрады, скажем) оно просто превосходное!

Звуки льются, напряжение слушателей нарастает. Погибшая танцовщица покидает спалённую стену и мчится по воздуху… Ничего, что контуры размыты – есть драйв! Вознесенский рукоплещет. Ахмадулина отдыхает.

Мей решает в данном стихотворении узкоспециальную и довольно сложную задачу – задачу звучать так, как звучали до него в русской поэзии Пушкин и Жуковский, Баратынский и Лермонтов, Тютчев и Фет. Но, поскольку внутренняя жизнь Мея не имеет высоких качеств, которые могли бы обеспечить желаемое яркое звучание, Мей начинает свою внутреннюю жизнь сочинять. Начинает, как та лягушка у Эзопа, завидевшая быка и позавидовавшая его размерам, «надувать дряблую кожу». Начинает врать про вулканическую лаву, обжегшую душу поэта («такая вот у меня сила сочувствия к погибшей древней артистке; уж так-то я люблю античную пляску!»), начинает прозревать вечность духа в самых неподходящих местах. Умный человек начинает писать заведомую бессмыслицу лишь потому, что она хорошо звучит.

Поэту кажется, что он являет миру новые грани своего несомненного дарования; поэту кажется, что он сам мчится по воздуху. В действительности поэт пятится задом. Жертвует смыслом, чтобы «петь примерно как Пушкин». Но Пушкин-то ни одной строчкой своего творчества от смысла не отступил. Даром что звучал всегда божественно…

У позднего Заболоцкого есть стихотворение:

Любопытно, забавно и тонко:

Стих, почти не похожий на стих.

Бормотанье сверчка и ребенка

В совершенстве писатель постиг.

И в бессмыслице скомканной речи

Изощренность известная есть.

Но возможно ль мечты человечьи

В жертву этим забавам принесть?

И возможно ли русское слово

Превратить в щебетанье щегла,

Чтобы смысла живая основа

Сквозь него прозвучать не могла?

Нет, поэзия ставит преграды

Нашим выдумкам…

Обращенные к Мандельштаму, эти стихи и к Мею имеют самое непосредственное отношение. Но если Мандельштама стихотворение Заболоцкого унижает (что вызывает по временам яростный отпор со стороны почитателей Осипа Эмильевича), то Мея оно скорее возвышает.

Мей не всегда ведь занимался выдумками, не всегда замахивался на вечность духа. Чаще он брал небольшие темы (находившие при этом реальные соответствия и созвучия во внутреннем мире поэта) и обрабатывал их не без виртуозности. Бормотанье сверчка и ребенка, изощренность скомканной речи – все эти любопытные и забавные вещи в поэзии Мея несомненно присутствуют.

Не так все плохо закончилось для Мея как для поэта. Свой читатель, немногочисленный, но зато тонкий, у него будет всегда.

Конечно, «смысла живая основа» у поэта почти не звучит, но сам-то он как мог это поправить? Никак он не мог этого поправить. Он говорил в стихах замечательные вещи – он первым сказал, например: «Какая у тебя противная собака!» Он дал то, что мог дать. Он не мог дать того, чего дать не мог, чего не было в его внутреннем опыте. Хотя иногда пытался… Лучше бы не пытался.

И последнее.

Пусть Мей – один из отцов-основателей русского декадентства. Допустим, что оно так и есть.

Но сам-то Мей ничего о декадентстве не знал и знать не мог, и основывать его в России вовсе не собирался! Он хотел знать, что получится, если скромные наличные ресурсы души (где не было, увы, «предела стремлению жадному» к спиртным напиткам) обогатить красотою их (ресурсов) словесного выражения. Он пытался понять, не повысится ли полезное давление в котле, если усилить до предела свист выпускаемого наружу пара? Он экспериментировал, на что каждый художник имеет право.

И он не считал, кстати сказать, что в результате экспериментов открыл что-то важное. Он не носился со своими открытиями, не стремился их отоварить… Как и большинство художников прошлого, он обладал элементарной порядочностью. Он вышел из Царскосельского лицея. Он мог применять в творчестве шарлатанские приемы (из любопытства, с экспериментальной целью) – шарлатаном он стать не мог.

Вот чего нельзя сказать про крупных поэтов ХХ века, из которых каждый был причастен (в неодинаковой степени, конечно) шарлатанству.

Я произношу эти слова без осуждения.

Правильнее было бы сказать чуть по-другому: в ХХ столетии крупный русский поэт непричастен шарлатанству быть не мог.

Сразу по двум причинам не мог. Потому, во-первых, что стихи, лишенные декадентской изюминки, в наше время никому не нужны. На рынке их не продашь. И потому, во-вторых (это главное), что поэт, однажды хлебнувший декадентской отравы, не может уже без нее обходиться, как не может обойтись без героина два-три раза уколовшийся человек.

Выражение «декадентская отрава» принадлежит Георгию Иванову, вспомним стихотворение, в котором оно прозвучало:

Летний вечер прозрачный и грузный.

Встала радуга коркой арбузной,

Вьется птица – крылатый булыжник…

Так на небо глядел передвижник,

Оптимист и искусства подвижник.

Он был прав. Мы с тобою не правы.

Берегись декадентской отравы:

«Райских звезд», искаженного света…

Георгий Иванов знает лучше других декадентскую музыку («музыку, что жизнь мою сожгла»); Георгий Иванов всерьез предупреждает: «Берегись декадентской отравы»; но Георгий Иванов знает также, что в искусство будущего не проложена еще тропа, которая сумела бы обогнуть стороной область декадентства.

На прошлом чтении мы говорили про импрессионистов, чья живопись («отличные куски живописи») убила существовавшее до них изобразительное искусство. Никого больше не радует крылатый булыжник, выдаваемый художником-академистом за вьющегося в небе голубя, никому не нужна радуга, трудноотличимая от корки арбузной.

Так и в русской поэзии музыка Сологуба, музыка Анненского, черная музыка Блока навеки уничтожили поэзию, которая звучит хотя бы самую малость попроще и победнее.

Поэты, под чью кожу не были своевременно вколоты микробы декадентства, могут быть хорошими поэтами – такими поэтами в русском ХХ столетии были Бунин и, скажем, Твардовский, – но все-таки и Бунин, и Твардовский остаются в истории искусства хорошими русскими поэтами второго ряда. Они – не на магистральном пути.

Ну и хватит говорить про декадентство, которым на следующих чтениях нам придется заниматься слишком много.

На очереди у нас Случевский. Последний крупный поэт России, у которого славный принцип «полного соответствия между внутренней жизнью и ее словесным выражением» соблюдается неукоснительно. Этот поэт не всегда музыкален, он часто шершав и прозаичен. Но он чужд шарлатанству. В самых нескладных его стихах присутствует огромная поэтическая сила: присутствует истинная жизнь нескладной и шершавой человеческой души, сумевшей высказать себя с предельной точностью.

Но, прежде чем начать разговор о Случевском, необходимо разобраться с пятью-шестью поэтами, его современниками. Эти поэты – они значительные. Было бы неприличным обойти их вниманием.

Но времени у нас нет. Правду сказать, нет у меня и желания разбирать творчество этих поэтов досконально.

Соблюдем же приличия. Посвятим каждому из них несколько слов (как говорили во времена моего детства, «для галочки»).

Аполлон Григорьев.

Выдающаяся личность. Классик русской философии, не всеми еще в этом качестве узнанный. Но время признания приходит для Аполлона Григорьева неотвратимо.

Прочное звено, соединившее И. Киреевского (лучшее в его философском наследии) со Страховым, называвшим Аполлона Григорьева своим учителем.

Мыслитель по преимуществу.

Вдохновенный Розанов, ученик Страхова (и, тем самым, родной внук Ап. Григорьева на генеалогическом древе русской мысли), так однажды отозвался о нем: «вчитываясь в сочинения Ап. Григорьева <…>, испытывалось невольно, как, в конце концов, мысль совершеннее всего в человеке».

Лучший критик (как литературный, так и театральный) в русской истории.

Прозаик, написавший такую вещь, как «Великий трагик», – бесподобную вещь, мало оцененную, но являющуюся одной из вершин классической русской литературы ХIХ столетия.

Наконец, хороший поэт.

Поэзия и философия – они, несомненно, связаны внутренне (хотя никто еще их связь не утвердил формально).

Многие крупные поэты (Новалис, Мачадо, наш Фет) серьезно интересовались теоретической философией. Многих крупных философов к поэзии влекло. Платон и Шеллинг писали стихи. Ницше писал стихи. Иван Киреевский стихов не писал, но в поэзии разбирался профессионально. Страхов не только разбирался в поэзии лучше других критиков своего поколения, но и сам написал несколько проникновенных стихотворений («Не мир хорош, а хороша // В тебе порой твоя душа, // И не гармония природы // Звучит среди лесов и вод, // А сердце, в чистый миг свободы, // Само в груди твоей поет»). Отец Павел Флоренский в последние годы заточения в Соловецком лагере, предчувствуя гибель, напряженно трудится над поэмой «Оро», наивно рассчитывая сохранить с ее помощью для потомков (если и не для всех потомков, то хотя бы для младшего сына Михаила) свою живую душу. Крупнейший философ современной России, Николай Петрович Ильин пишет совершенно замечательные стихи!

Не далее как в прошлом 2017 году он написал четверостишие, посвященное Аполлону Григорьеву:

Вот и рвется струна за струной,

скоро станет гитара нагой.

Но я бью по последней струне:

Бог во мне, Бог во мне, Бог во мне…

Достойные поэтические поминки по человеку, который большую часть жизни бедствовал, который перед лицом бедствий был принципиально мужественен и тверд, который «только в душу и верил»!

Продолжим, подзарядившись стихами Ильина, прозаический разговор о нашем герое.

Аполлон Григорьев осознал себя поэтом рано. (Не случайно же рука судьбы подбросила ему на заре жизни в товарищи Афанасия Фета, с которым юному Григорьеву пришлось прожить в одной комнате несколько лет.) Именно ради поэзии он ломает в 1844 году свою жизнь: сбегает из дому, переселяется в Петербург, где и издает в 1846 году свой единственный стихотворный сборник. Большинство стихотворений этого сборника – недурные. Заметна, впрочем, зависимость молодого поэта от Лермонтова и от Огарева. Профессиональная критика в лице Белинского встречает григорьевский сборник со сдержанным одобрением. Читающая публика нового стихотворца, как принято у нас сегодня выражаться, «не видит в упор».

Поэту, чья книга провалилась в печати (никем, кроме Белинского, не замечена, никак не продается), трудно найти в себе ресурсы для создания новой стихотворной книги. Тем более что уже в 1847 году Ап. Григорьев пишет первую свою значительную литературно-критическую статью, посвященную последней книге Гоголя. Работая над статьей о «Выбранных местах…», Григорьев обретает «прочное дело жизни»: выбирается на магистральную дорогу в своем творчестве.

Стихи навсегда отступают для него на второй план.

И только два раза в следующей своей жизни Григорьев о поэзии вспоминает – и оба эти случая связаны с новыми (такими же острыми, как и в кризисном 1844 году) переломами через коленку его жизни.

1857 год, когда Григорьев сбегает за границу, спасаясь от всепоглощающей страсти к юной девушке Визард Леониде Яковлевне. Добрых пять лет Аполлон Григорьев преследовал ее своей любовью. Но наш герой был женат (хотя давно уже проживал раздельно с заслуживающей всяческого порицания супругой Лидией); девушка же Визард, по чудовищно отсталым понятиям своего времени, не собиралась становиться чьей бы то ни было наложницей. Ухаживанья Ап. Григорьева не радовали ее в принципе. На двадцать втором году жизни она благополучно выскакивает замуж за холостого мужчину Владыкина – Григорьев же, скрежеща зубами, сбегает в классическую Италию.

Сила неутоленной страсти переплавилась каким-то удивительным образом в силу стихов, составивших цикл «Борьба». На короткое время Ап. Григорьев становится великим поэтом.

Три совершенно оглушительных поэтических шедевра Ап. Григорьев в эти годы совершает.

Стихотворение «Я ее не люблю, не люблю…», которым цикл открывается, есть вольное переложение одного из стихотворений Мицкевича. Польская духовность – она траурная обычно, она принципиально не солнечная, – и русские люди, симпатизирующие польской культуре (признаться, я и сам принадлежу к их числу; у меня и жена – на четверть полька), лишний раз ощутят ее сумрачный колорит в стихах Аполлона Григорьева:

Что мне в них, в простодушных речах

Тихой девочки с женской улыбкой?

Что в задумчиво-робко смотрящих очах

Этой тени воздушной и гибкой?

……………………………………………………..

Отчего на прозрачный румянец ланит

Я порою гляжу с непонятною злостью…

Мицкевича и поляков в стихотворном цикле «Борьба» заменяют успешно цыгане; являются рыдающие по Леониде Визард стихи, которые будут существовать ровно столько, сколько существуют в мире Россия и русская речь:

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная!

И тут же вдогонку обрушивается на наши головы совершенно уже гениальная «Цыганская венгерка»:

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

Написавши все это, Аполлон Григорьев естественно и равнодушно перестает быть великим поэтом. Страсть изжита, страсть перелилась в стихи, и можно облегченно возвратиться в свою область – в область мысли, которая в конечном счете совершеннее всего в человеке.

Наконец 1862 год, – последний в жизни Григорьева «поэтический взрыв», когда он тащится уныло из Оренбурга (куда залетел годом раньше, надеясь разрешить в этом городе свои жизненные проблемы, в принципе уже неразрешимые) обратно в Петербург и поет лебединую песнь в поэзии: сочиняет поэму «Вверх по Волге».

Правду сказать, и в стихотворном цикле «Борьба» Ап. Григорьев склоняется иногда к «разговорной демократической стилистике Н. Некрасова» (едва-едва в ту пору начинавшейся; возможно, что и сам Н. Некрасов, вырабатывая свой демократический стиль, кое-чему от Аполлона Григорьева подучился):

Вечер душен, ветер воет,

Воет пес дворной;

Сердце ноет, ноет, ноет,

Словно зуб больной, —

в поэме же «Вверх по Волге» Аполлон Григорьев вполне уже бесстыдно следует за Н. Некрасовым, вовсю его «открытиями» пользуясь:

И мне случалось (не шутя

Скажу тебе, мое дитя)

Не раз питаться коркой хлеба,

Порою кров себе искать

И даже раз заночевать

Под чистым, ясным кровом неба…

Зато же я и устоял,

Зато же идолом я стал

Для молодого поколенья…

И всë оно прощало мне:

И трату сил, и что в вине

Ищу нередко я забвенья.

……………………………………

Однако знобко… Сердца боли

Как будто стихли… Водки, что ли?

Это тот именно «Лермонтов для бедных», к которому приучил российского читателя Некрасов. Поэзия такого рода – она на границе уже с графоманией («пишу, что пишется, чешу, где чешется»).

Но поток сознания великого человека (каковым является безоговорочно Аполлон Александрович Григорьев) заслуживает внимания. Из этого потока всегда можно выловить определенные (и даже не маленькие) ценности. Выявить два-три штриха – пусть мелких, но новых, но что-то к нашему знанию о великой личности добавляющих, – чем плохо?

Просто нам всем нужно привыкать постепенно к мысли об Аполлоне Григорьеве как о классике русской литературы. Стоило бы заодно отвыкать от мысли о классиках Белинском, Чернышевском, Добролюбове, Некрасове, Салтыкове-Щедрине… Но это трудно. Это потом.

Пока что следует без помпы, но методично вдвинуть Ап. Григорьева в первый ряд русской словесности – начать серьезно его издавать, начать серьезно читать его, – а там уже и все эти худосочные «классики» (возведенные в высший ранг сталинской Академией Наук) не выдержат соседства с Аполлоном Григорьевым – и исчезнут, как исчезает дым; и растают перед лицом Ап. Григорьева, яко тает воск от лица огня.

Владимир Соловьев.

Мыслящее большинство в России считает его до сих пор оригинальным философом, хотя принципиальная компилятивность философии Вл. Соловьева очевидна. Страхов еще в 1878 году назвал учение Соловьева «амальгамой уже существующих учений <…>. Он a priori выводит то, что узнал a posteriori».

В наши дни Н. П. Ильин с большой точностью перечисляет (в книге «Трагедия русской философии») составные части того винегрета, каким является по сути философская система Вл. Соловьева, где взятый за основу позитивист О. Конт «дополнился и каббалой, и спинозизмом, и худшим у Шеллинга».

Но тот же Ильин в 1997 году посвящает памяти Вл. Соловьева такую стихотворную эпитафию:

Если вымести умственный сор

всеединств, теософий, софий,

то, конечно, о чем разговор:

был поэт – и остались стихи.

Розанов в «Сахарне» (1913 год), определив Соловьева-мыслителя тремя словами «талантливый, но ëрник», задумчиво добавляет потом: «Только стихи хороши…»

Вл. Соловьев и в самом деле – небольшое, но симпатичное поэтическое дарование.

Впрочем, я еще девятнадцать лет назад написал статью о поэзии Соловьева для журнала «Русское самосознание». Впоследствии она была перепечатана в нескольких популярных изданиях, да и в сети она есть, так что глупо было бы повторяться и пересказывать ее здесь дословно.

От древней своей статьи не отрекаюсь. Но буду краток.

Соловьев называл себя всегда учеником Фета. Стихи, которые самому Соловьеву представлялись ядром его лирики, написаны в линии учителя. Но сравнивать этих двух поэтов не приходится. Ученик слишком заметно уступает учителю в таланте.

Намного интереснее юмористика Вл. Соловьева – стихи, написанные в линии Козьмы Пруткова. Но если Козьма Прутков – добродушный слон, ворочающийся неспешно в посудной лавке российского журнального слова, то Соловьев-юморист – скорпион, угодивший в кольцо огня и потчующий себя собственным ядом. Юмористика Владимира Соловьева талантлива и ненатужна; вместе с тем она принципиально злобна и истерична; в ней присутствует сумасшедшинка.

Суть дела в том, что Владимир Соловьев, подверженный более или менее приступам мании величия, ощущавший в себе, в частности, могучий потенциал создателя новой мировой религии, и, не создав по причине христианского смирения новой религии, ощущавший себя мировым лидером также и по части христианского смирения, – превосходно в поэзии разбирался, был чуток к ней. Двигаясь по следам Фета, вымучивая, в год по чайной ложке, штучные образцы пейзажной, любовной, философской лирики, Владимир Соловьев обнаруживает опять и опять, насколько его бледные копии уступают фетовским оригиналам. И опять и опять обрушивает на собственную голову собственный безумный хохот:

Нескладных виршей полк за полком

Нам шлет Владимир Соловьев,

И зашибает тихомолком

Он гонорар набором слов.

Гордость и уныние – два древних демона, всецело пером Соловьева-поэта завладевших.

Было бы удивительным, если бы этот гордый человек, отравлявший себя в минуту уныния собственным ядом, пожалел бы яду для кого-то другого. Яд его организмом вырабатывался в избытке, яду он ни для кого не жалел.

Эти вот стихи, например:

Жил-был поэт,

Нам всем знаком,

Под старость лет

Стал дураком, —

посвящены Фету. И вызваны они тем обстоятельством, что Фет захотел сделаться и сделался в феврале 1889 года камергером Двора.

Все-таки Вл. Соловьев – поэт настоящий! Слова он употребляет точно. Почему, как вы думаете, он называет семидесятилетнего учителя «дураком», а не «подлецом», например?

Да потому что близость ко Двору не давала (и не могла дать) Фету никаких выгод в плане тиражей, в плане литературной карьеры, в плане площадной славы. Владимир же Соловьев, продавшись с потрохами Стасюлевичу, переметнувшись из славянофильского лагеря (а ведь он был когда-то учеником Страхова! он был конфидентом Достоевского!) в либерально-западнический «Вестник Европы», приобрел массу выгод, как из мешка изобилия на нашего философа посыпавшихся. Тут тебе и всероссийская известность, и звание почетного академика, и гостеприимно распахнутые двери «Энциклопедического словаря», и чудесные обеды у Стасюлевича, стасюлевичева тестя Утина и банкира Гинзбурга, на которых даже присутствовал иногда батюшка голландский посланник!

Так что ларчик совсем просто открывается: одни писатели (Фет, Страхов) печатаются в «Русском вестнике», коего журнала в России, как свидетельствует в «Литературных изгнанниках» Розанов, «никто не читал», другие писатели (Вл. Соловьев) печатаются у Стасюлевича, чей журнал «был у каждого профессора и у каждого чиновника на столе».

Из чего и следует, что Вл. Соловьев – умный, а Фет и Страхов – дураки, не на ту лошадь поставившие на скачках. Так это ясно, как простая гамма. Дважды два четыре.

Эта-то ясность и подвигла Вл. Соловьева на создание историко-литературного документа «Жил-был поэт…»

Отвлечемся на минуту от стихов Вл. Соловьева, чтобы лишний раз взглянуть на важную проблему взаимных отношений между Россией и Западом, к которой мы не раз на этих чтениях подбирались. Гениальное открытие Н. Я. Данилевского о различных культурно-исторических типах – о разных цивилизациях, к которым принадлежат Россия и Европа, – никем сегодня не оспаривается. Знаменитый на Западе А. Тойнби, особенно не озабочиваясь тяжелыми мыслями о приоритете Данилевского (и вовсе об этом «тоталитарном русском философе» не упоминая), уверенно помещает в своем главном труде, среди других отдельных цивилизаций, и отдельную русскую православную цивилизацию.

Что же важное, что даже наиважнейшее следует знать нам, сегодняшним русским, о теории Данилевского?

Нужно знать, что открытое им разделение межу Россией и Европой не повод для вражды (это Европа издавна враждует с Россией; настоящие же русские люди скорее равнодушны к Европе, их давнее желание, ясно сформулированное Петром Великим: жить, повернувшись к Европе задом). Не повод для грубого чванства («наша цивилизация лучше»). Не повод для жалкого уныния («их цивилизация лучше, а наша никуда не годится»).

Просто нужно помнить о том, что мы с людьми Запада (хотя и имеем одинаково с ними 32 зуба, и даже бесконечно важные в современной культуре первичные половые признаки у нас одни и те же) – разные люди.

Полезно также размышлять о том, в чем именно наше цивилизационное различие состоит.

Одно из существенных различий между нами (я ни разу еще об этом различии в своей книге не упомянул, хотя часто думаю о нем) состоит в следующем.

Косный, бездарный человек на Западе отстаивает обычно традиционную религию, традиционную политическую систему.

Талантливый человек на Западе (после смерти в 1797 году последнего гениального консерватора Западной Европы Эдмунда Бëрка) бунтует против господствующей религии, против наличной в его отечестве политической системы, требуя снова и снова перемен. Талантливый человек на Западе – революционер.

В России заурядный человек становится непременно либералом: смиренно бежит за новизной, невыразимо презирает отсталую Русскую Церковь и бездарное русское правительство.

Талантливый человек в России лоялен к своему правительству и признателен родной Церкви. (Как говаривал Розанов, «в России “быть в оппозиции” – значит любить и уважать Государя, <…> “быть бунтовщиком” в России – значит пойти и отстоять обедню».) Талантливый человек в России – охранитель.

Там, где у них Ницше, Камю и Ингмар Бергман, у нас «Московский комсомолец» и ленинская «Искра». Там, где у них «Радио Свобода» и Голливуд, у нас Достоевский, Тютчев и Гоголь.

Удивительно, правда? Такие вещи устраивает по временам наш вечно непредсказуемый Бог.

Возвращаясь к поэзии Соловьева, замечу, что сама она (достаточно скромная, достаточно прочно укоренная в русской культурной традиции) ничем, казалось бы, удивить не может. Совершенно неудивительный поэт – Владимир Сергеевич Соловьев. Нормальный стихотворец второго ряда, от которого, как оно и случается обычно с опочившими стихотворцами, остались стихи. Никому в ХХI веке особенно не нужные…

Но поэзия Владимира Соловьева – совершенно необычная поэзия, оказавшая какое-то устрашающе-мощное воздействие на весь Серебряный век русской культуры.

Есть очевидное несоответствие между скромной величиной соловьевского поэтического дара и тем безумным превозношением, которому соловьевская поэзия (самые скверные ее образцы: поэма «Три свидания», замахивающиеся на пророчество стихотворения «Ex oriente lux» и «Панмонголизм») подверглась в России на рубеже ХIХ и ХХ столетий.

И конечно, судьба Блока вспоминается здесь в первую очередь. Другие младшие символисты – Андрей Белый, скажем, или С. М. Соловьев – бог бы с ними со всеми, но невозможно обойти молчанием тот факт, что Блок был в своем творчестве генетический «соловьевец».

Это странная, это необъяснимая картина! Владимир Соловьев (вспоминая о котором вспоминаешь невольно русскую присказку «сам с ноготь, борода с локоть») и у его ног Александр Блок – один из величайших лирических поэтов в мировой истории.

Длинную (с локоть) бороду Владимира Соловьева нам с вами и предстоит распутать. Будет несложно.

На одиннадцатом чтении мы вспоминали о том, как, лет за двадцать до рождения Александра Блока, родная его бабушка Лиза Карелина задохнулась в либерализме 60-х годов и с жадностью «вздохнула чистый воздух Козьмы Пруткова».

Так и самому Блоку, задыхавшемуся в позитивизме российских 1890-х годов, показались глотком свежего воздуха мистические бредни Вл. Соловьева.

Как бабочка летит на огонь, так и Блок полетел на дурную картонную мистику Соловьева.

Дурное, но все же духовное! Лучше уж оккультизм, чем позитивизм!

Понять, что в философской системе Вл. Соловьева оккультизм и позитивизм присутствуют одновременно и срастаются нераздельно, Блок, по причине своей молодости, не мог, а когда он это понял, – было слишком поздно.

Бабочка спалилась. Вот и вся история, собственно говоря.

Возвращаясь к заявленной в начале сегодняшнего чтения теме Гражданской войны в России, постараемся с этой кошмарной темой нашего героя связать. Существует ли такая связь? Возможно ли хоть как-то благообразного Владимира Соловьева привязать к регулярному, как снег в феврале, братоубийству, обрушившемуся на Россию в 1917 году?

Есть такая связь. И не сомневайтесь даже, что наш герой, со всеми своими возвышенными фантазиями («Панмонголизм! Хоть слово дико…»), бродит по щиколотки в крови человеческой.

Русский символизм, предтечей которого справедливо почитается сегодня Владимир Соловьев, явился связующим звеном между старой культурой (по преимуществу дворянской) и новым рынком, формировавшимся в пореформенной, наполовину уже буржуазной России.

Дело Брюсова и его товарищей состояло в том, чтобы извлечь из-под спуда капитальные культурные ценности, усвоенные литературой в пушкинскую эпоху и похороненные революционно-демократической критикой в 60-е годы, возродить эти ценности, ввести их в широкое обращение. Требовалось, чтобы чеховский телеграфист (пейзажист, лекарь) отложил в сторону брошюру, освещающую различные «вопросы», и понес с базара тома Пушкина и Тютчева. Требовалось, точнее сказать, чтобы он понес с базара тома русских символистов, являвшихся единственными законными наследниками Пушкина и Тютчева в рассматриваемую эпоху.

И успех был завоеван. За каких-нибудь 10–15 лет был пройден путь от фетовских «самиздатских» выпусков «Вечерних огней», которые, при тираже 100–200 экземпляров, годами не находили сбыта, до жадно раскупавшихся 50-тысячных тиражей символистских изданий с их эпиграфами из Тютчева и Фета, с их культом «Искусства», «ярко-певучих стихов» и прочего в том же роде.

Разумеется, то был иллюзорный успех. Ни в одном сословии, ни в одном государстве, ни в одном народе не отыщутся одновременно пятьдесят тысяч подвижников искусства, способных всерьез воспринять уроки Баратынского или Тютчева, способных сделать жизненные ценности Пушкина своими жизненными ценностями.

На практике введение в культурный обиход Тютчева и Фета, Баратынского и Каролины Павловой означало лишь то, что предреволюционный человек научился тоньше оформлять свои вожделения, тоньше потрафлять своим страстям. Страсти же и вожделения остались прежними, да они и не меняются у нас от времен Ноя.

Грубо говоря, если в предсимволистскую эпоху дюжинный интеллигент презирал своих соседей за то, что они «Лассаля не читают», «не режут лягушек» и т. п., то теперь появилась возможность презирать православный плебс за то, что он «не чтит Баратынского» (или, там, «Бодлера», «Шакеспеара», «Александра Добролюбова» – для символиста это все одинаково). Если раньше, сманивая чужую жену, приходилось опираться на убогий опыт «передовых людей» из коммуны Слепцова или романа Чернышевского, то теперь открылось, что такие великие художники слова, как Пушкин и Тютчев, тоже не брезговали чужими женами.

Высокое искусство в аранжировке Брюсова и его соратников оказалось вещью необременительной и прямо удобной: добавляя приятное чувство превосходства над темной толпой современников, не допущенных к радениям на Таврической улице и даже не способных отличить «Озимандию» от «Ассаргадона», оно не отнимало у человека главного – возможности жить по-свински.

И вот в этом процессе популяризации «вечных ценностей» (процессе глубоко буржуазном по своей сути) участие Владимира Соловьева было очень заметным с самого начала; его вклад в успех данного предприятия оказался едва ли не решающим. Соловьев выбрал своей специальностью ценности действительно вечные, без всяких кавычек, и эти-то ценности сумел перевести в «конвертируемую валюту» – в общечеловеческие гривенники и пятаки.

Омирщение жизни в России началось задолго до его рождения, но если раньше сторонники прогресса делали свое дело, а почитатели Святой Руси – свое, и эти два мира существовали достаточно автономно, то деятельность Владимира Соловьева вывела Святую Русь из затвора, подняла со дна Светлоярского озера Святую Русь – и выпихнула на толкучий рынок. Правила Вселенских Соборов, монастырские уставы, сама София Премудрость Божия – все было им введено в культурный обиход, то есть перенесено в поле интеллигентской болтовни, ни к чему не обязывающей, все обсаливающей, никогда не прекращающейся. Открылась возможность по-прежнему «пить чай втроем», но при этом разговаривать уже не про «прибавочную стоимость», «сельскую общину» и «проклятое самодержавие» (чем пришлось всю жизнь пробавляться бедному Герцену), а про подвижников Египта, про фаворский свет и про апокатастасис, что, согласитесь, во много раз любопытнее и приятнее.

Как вам кажется, случайно ли среди гипсовых бюстов великих революционных людей прошлого (Карл Маркс, Лассаль), которые устанавливали большевики после своей победы, намечен был к установлению в главных городах изнасилованной России и гипсовый бюст Владимира Соловьева? Неслучайно, мне кажется. Мне представляется, заслуженно.

Владимир Соловьев – такой человек, который лучше других умел создать новый шум в науке. Умел привлечь к себе внимание. Умел соблазнять «малых сих» (чиновников, курсисток, либеральных профессоров или вот юных Александра Блока и Андрея Белого). Умел казаться глубоким человеком, и, что намного удивительнее, умел нравиться глубоким, по-настоящему крупным людям, которые с детства его окружали; умел в их круг проникнуть.

Отец – Сергей Михайлович Соловьев. Друзья детства – Лев Лопатин и граф Федор Соллогуб, родной племянник славянофила Самарина, талантливый поэт-абсурдист. В учителях – Страхов и Фет… Достоевский, Софья Андреевна Толстая (вдова поэта), Иван Сергеевич и Анна Федоровна Аксаковы – среди людей такого уровня он с юности вращался.

По-моему, Вл. Соловьев только прикидывался глубоким человеком, будучи по своей сути пронырой, лицемером-обаяшкой (или, по слову Розанова о Вл. Соловьеве, «не талантливым, а очень скоро бегающим»). Он с головы до пят – гипсовый, ненадежный. Фальшивый.

Всех крупных людей, которых ему удалось в юности к себе привязать, Владимир Соловьев впоследствии предал, обменял на вкусную чечевичную похлебку от ресторатора Стасюлевича.

А стихи Вл. Соловьева – что ж стихи? Они, как сказано было выше, остались. Они изданы. Можно читать их.

Владимир Соловьев

Лежит на месте этом.

Сперва был философ,

А ныне стал шкелетом.

………………………………….

Он душу потерял,

Не говоря о теле:

Ее диавол взял,

Его ж собаки съели…

Правда, мило? Веселый скорпиончик весело ужалил себя в кольце огня.

Но на этой картине только огонь настоящий.

Солидный поэт граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов.

Человек, преуспевший в жизни, можно даже сказать, закончивший школу жизни с золотой медалью.

Первую-то золотую медаль Голенищев-Кутузов получил по окончании 4-й Московской гимназии еще в семнадцатилетнем возрасте. И дальше дела его шли постоянно в гору. Петербургский университет он закончил со степенью кандидата. Карьера чиновника удалась ему на диво – он в сорок лет управлял уже крупными банками, а последние 20 лет жизни занимал непыльную и престижную должность заведующего личной канцелярией императрицы Марии Федоровны.

Печататься он начал рано, и литературная его карьера тоже шла постоянно в гору – не по линии качества стихов (до какового в 60–80-годы ХIХ века в России никому не было дела и каковое у Голенищева-Кутузова было на протяжении жизни стабильным), а по линии завязывания полезных литературных знакомств. В начале жизни граф наш пытается сблизиться с либерально-демократическими кругами, пытается даже сунуть нос в «Отечественные записки», но, не пройдя в этом печатном органе «фейс-контроль» и получив от Некрасова по носу, солидно отступает в лагерь чистого искусства.

Он завязывает знакомство с Майковым и Фетом и, не претендуя на какое-либо соперничество со знаменитыми старшими поэтами, почтительно их приветствует. Полезным оказалось знакомство с критиком В. В. Стасовым – тот пробивает для Голенищева-Кутузова первые серьезные публикации. Сближается с Мусоргским. Поэт и композитор даже живут одно время в меблированных комнатах коммуной.

Впоследствии Голенищев-Кутузов вспоминал об этом времени так:

Один пред нами путь лежал в степи безбрежной,

И вместе мы пошли. Я молод был тогда;

Ты бодро шел вперед, уж гордый и мятежный;

Я робко брел вослед… Промчалися года.

Плоды глубоких дум, заветные созданья

Ты людям в дар принес; хвалу, рукоплесканья

Восторженной толпы с улыбкою внимал,

Венчался славою и лавры пожинал.

Затерянный в толпе, тобой я любовался…

Мусоргский пишет на стихи Голенищева-Кутузова ряд сочинений, в числе которых – знаменитый вокальный цикл «Песни и пляски смерти» (1875–1877 годы). Принято говорить в связи с этим циклом о «творческом содружестве» композитора и поэта; вернее было бы предположить, что Мусоргский оказывал прямое воздействие на Голенищева-Кутузова, добиваясь от его молодых робких стихов такого звучания, которое соответствовало бы гордой и мятежной музыке композитора. Несомненно, Мусоргский гальванизировал Голенищева-Кутузова, заряжал его энергиями высшего порядка, каковыми сам Голенищев-Кутузов не располагал. Ничего близко похожего на стихотворения этого цикла по силе он впоследствии не написал.

К началу 80-х годов Голенищев-Кутузов окончательно приобретает в обществе жутковатую славу «ультраправого» и «ультраконсерватора» (такие характеристики Голенищеву-Кутузову дает в своих мемуарах С. Ю. Витте), никаких особенных усилий для ее приобретения не совершая. Он такой же, как и прежде, респектабельный лирик, неторопливый и осмотрительный. Вот, скажем, его стихи, написанные в те годы в защиту свободы слова:

Для битвы честной и суровой

С неправдой, злобою и тьмой

Мне Бог дал мысль, мне Бог дал слово,

Свой мощный стяг, свой меч святой.

……………………………………………………..

Пусть, правый путь во тьме теряя,

Я грех свершу, как блудный сын, —

Господень суд не упреждая,

Да не коснется власть земная

Того, в чем властен Бог один!..

Как видите, консерватором Арсений Аркадьевич был очень умеренным и уж никаким не «ультра».

Просто он, выражаясь чудесным языком советских газет, «не отвечал требованиям эпохи» – эпохи, в которую русский царь, обложенный, как волк, флажками террористов, торопливо готовил проект конституции, когда абсолютным сочувствием в образованном обществе пользовались люди, в зависти к которым признался впоследствии Георгий Иванов: «…Как я завидовал вам, обыватели, // Обыкновенные люди простые: // Богоискатели, бомбометатели…»

Но тут эпоха меняется: вступает на трон Александр III, наступают «годы мрачные, глухие», бомбометателей и богоискателей загоняют под нары, в сердцах воцаряются сон и мгла – и акции нашего поэта стремительно начинают расти.

Удивительно ко двору приходятся в это время его основные качества: добропорядочность, основательность, принадлежность к древнему и славному роду, умеренный консерватизм, верность пушкинской традиции. Эти качества полностью соответствуют стилю нового царствования. Скромная музыка Голенищева-Кутузова и музыка царствования Александра III звучат в унисон.

В 1891 году Академия наук избирает его членом-корреспондентом. В 1894 году выходит из печати двухтомное собрание стихотворений Голенищева-Кутузова. В тот же год автор удостаивается полной Пушкинской премии за свои стихи; Страхов, чей отзыв и послужил основанием для присуждения премии, называет Голенищева-Кутузова в своем отзыве «истинным питомцем русской школы. Он может быть даже прямо назван подражателем Пушкина».

По замечанию современной исследовательницы Л. А. Николаевой, Голенищев-Кутузов становится в эти годы «центральной фигурой салонно-аристократических литературных кругов (в том числе “пятниц” К. К. Случевского)».

В 1900 году он избирается почетным академиком (одновременно с Толстым, Чеховым, Вл. Соловьевым) «по разряду изящной словесности».

В 1905 году выходит из печати его трехтомное Полное собрание сочинений…

Умирает Голенищев-Кутузов в 1913 году, находясь на вершине официального признания и прочной, заслуженной славы, – умирает, одного только года не дожив до Первой мировой войны, навсегда уничтожившей тот светлый гармоничный мир, в котором поэт жил, которому поэт служил, которым поэт дорожил. Этого кошмара он не увидел.

Счастливчик, верно?

Как человек – да, возможно. Как поэт – однозначно нет.

Кому нужна поэзия, которая хороша в мирное и сытое время, а в годину скорби забывается всеми?

Страхов пишет в своем отзыве на двухтомник Голенищева-Кутузова буквально следующее: «Гр. Кутузов подражает Пушкину в стихосложении, в языке, во вкусе, простоте…», – и, не останавливаясь на этих частично справедливых тезисах (для полной справедливости следовало бы указать на гр. А. К. Толстого как на важного посредника между пушкинской поэзией и поэзией Голенищева-Кутузова), продолжает: «…но он старается подражать ему также в правдивости, и следовательно перестает быть каким бы то ни было подражателем». Вот это уже чистая схоластика! Страхов лукаво обходит молчанием (как не порадеть хорошему человеку, подавшему на соискание Пушкинской премии труд жизни) тот факт, что из подражательства ничего хорошего выйти не может в принципе. Бессмысленно подражать Пушкину даже и в правдивости. Правда у каждого – своя. Кому нужны ягненок, подражающий правде волка, или подражающая соловьиной правде свинья?

Вместо того чтобы подражать неприступному Пушкину, – следовало бы нашему поэту ископать в сердце собственный источник поэзии, пусть скромный, и стать в результате маленьким, но самобытным Голенищевым-Кутузовым…

Я называл сегодня Голенищева-Кутузова «респектабельным лириком», называл «солидным поэтом», мог бы назвать его еще «упитанным певцом» – все эти названия, по сути дела, оксюмороны. Все они для поэта оскорбительны. Но что же делать, если Голенищеву-Кутузову они все подходят?

Как поэт он действительно не холоден и не горяч. Он теплохладен.

И именно это обстоятельство может привлечь в будущем внимание просвещенного (т. е. солидного, респектабельного) читателя к его стихам.

Что скрывать, не только на Западе, но и в России отыщется сегодня немало людей, которым опостылела пресловутая «широта» русского национального характера, которые злобно шипят русскому человеку в спину: «Я бы тебя сузил».

Как много сегодня (даже и в России) читателей у Набокова, который Достоевского ненавидел! В самом деле, для людей, мечтающих о жизни в «общеевропейском доме», сделавших выбор в пользу умеренности, аккуратности и педофилии, абсолютно неприемлем сам Достоевский и неприемлема подмеченная им у русского человека «потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до края пропасти свеситься в нее наполовину».

Именно в поэзии Голенищева-Кутузова респектабельные людей могут найти то, что ищут (за вычетом педофилии, которой наш поэт не страдал). Они найдут в ней всякого добра понемножку! Ибо, как замечает Страхов в последнем абзаце своего академического разбора поэзии Голенищева-Кутузова: «Два тома его стихов обильны содержанием». В этих двух томах крайности отсутствуют! Эта поэзия – нормальная!

Владимир Соловьев называл Голенищева-Кутузова «поэтом смерти и Нирваны». Что ж, наш поэт действительно любил поразмышлять о смерти (находя «память смертную» полезной для человека) и стремился душой в те заоблачные выси, «Где отдых, и тень, и любовь, и привет, // Каких на земле не бывало и нет». Соловьев называл еще Голенищева-Кутузова поэтом «буддийского направления», намекая тем самым на реакционную закостенелость поэзии Голенищева-Кутузова, на отсутствие в ней революционного вращения. Что ж, революционности в произведениях Голенищева-Кутузова было действительно немного. Валерий Брюсов оспаривал тезис Вл. Соловьева «Голенищев-Кутузов – поэт смерти» и утверждал, что наш поэт «любил красоту земли и жизни», но вот душа его по временам «выше просилась». Что ж, правота Брюсова в этом случае очевидна. Надсон в статье 1884 года, перечислив основные темы поэзии Голенищева-Кутузова («предрекания родине небывалого могущества и славы, обеты смиренья, сетованья о том, что мы порвали связь с прошлым нашей отчизны и нашего народа»), горестно спрашивал: «Кому это не успело надоесть?»

Что ж, люди, которым не успели надоесть перечисленные только что Надсоном великолепные вещи, могут попытаться отыскать их в сочинениях нашего поэта. Бог в помочь, как говорили наши деды.

Сам я к числу активных читателей Голенищева-Кутузова не принадлежу.

Поэт Фофанов Константин Михайлович.

Вспоминая о нем, вспоминаешь невольно и пушкинскую строку:

Писал для денег, пил из славы.

Строка эта является пророческой по отношению к тому типу художественной культуры, который воцарился в мире со второй половины ХХ века.

Хотя Фофанову далеко еще было до заветной высоты, завоеванной в наши дни лучшими рок-певцами Запада, но провозвестником художественной культуры будущего его назвать можно.

Денег за стихи платили Фофанову совсем мало (дровяная торговля, которой занимался его отец, пока не спился, намного лучше обеспечила бы Фофанова материально). Здесь он не провозвестник. Но он, имея небольшое и грациозное поэтическое дарование, поражал воображение современников больше своими пьяными подвигами, чем своими стихами. Провозвестие в этом.

Несчастный человек! Выходец из социальных низов, потомственный алкоголик рано осознал в себе поэтический дар. Рано начал печататься. Первые публикации Фофанова обнадежили мудрого Суворина. Алексей Сергеевич открывает для стихов Фофанова зеленую улицу к своей газете «Новое время», которой в ту пору только очень ленивый человек в России не выписывал и не читал.

Является в свет первая книжка стихотворений Константина Фофанова; она имеет успех.

Дальше совсем уже начинается Голливуд. Юная смолянка Лидия Тупылева летит, как мотылек, на свет фофановского таланта, на шум его признания… Талантливый Константин всячески приветствует прилет высокородной Лидии… Совершается таинственный брак между потомственной дворянкой и гениальным сыном несостоявшегося до конца купца третьей гильдии – потомка олонецких крестьян.

Несчастные дети!

Талант Фофанова не развивается, известность его потихоньку угасает, гонорары, с самого начала невеликие, делаются с годами только меньше.

И конечно, жизнь Лидии Фофановой в браке – это какой-то непрерывный двадцатипятилетний кошмар. Нищета, нищета, нищета, пьяные вопли мужа, постепенное втягивание в совместную с мужем выпивку – и девять человек выживших детей (было еще несколько, умерших во младенчестве), награжденных от отца дурной психической наследственностью… В последние годы жизни поэта все его трудноисчислимое семейство существовало только на 50 рублей пенсии, которую благородный Суворин своему бывшему сотруднику ежемесячно выплачивал.

Несчастные дети…

Талант Фофанова – очевидный талант. Патриарх русской поэзии Фет, успевший заглянуть в первую книжку стихотворений Фофанова, отозвался об авторе благосклонно: «Поэтическая жилка в нем бесспорна, и я лично, а быть может и другие, можем порадоваться, читая Фофанова, бесследному исчезновению той поганой семинарской гражданской скорби, которой хвост еще под соусом подавался у Надсона». От Фофанова многое переняли поэты, более известные современному читателю, чем он сам.

Не нужно обладать абсолютным музыкальным слухом, чтобы услышать самобытный фофановский звук во многих стихотворениях Брюсова, Бальмонта, Северянина, Маяковского…

Вслушайтесь в раннюю (1884 года) строфу Фофанова:

Столица бредила в чаду своей тоски,

Гонясь за куплей и продажей.

Общественных карет болтливые звонки

Мешались с лязгом экипажей.

Ничего не напоминает?

А за нижеследующими грациозными строчками проглядывают, несомненно, будущие рожки Михаила Кузмина:

Тихо бредем мы четой молчаливой,

Сыростью дышат росистые кущи,

Пахнет укропом и пахнет крапивой,

Влажные сумерки гуще и гуще…

Там – за лесами, в синеющей дали,

Кажет луна окровавленный кончик…

В окнах иных огоньки замигали…

Вон наша дачка и вон наш балкончик!

Мы утомилися долгой прогулкой;

Верно, давно поджидает нас дома

Чай золотистый со свежею булкой…

Глупое счастье – а редким знакомо!

Фофанов – горожанин в третьем поколении, гражданин Петербурга и Гатчины, однако поэтическую известность принесли ему стихи о природе, наподобие следующих:

И дрожит под росою душистых полей

Бледный ландыш склоненным бокалом, —

Это май-баловник, это май-чародей

Веет свежим своим опахалом.

Или следующих:

Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов

К нам летит весна из дальних,

Из полуденных краев.

……………………………………

И в саду у нас сегодня

Я заметил, как тайком

Похристосовался ландыш

С белокрылым мотыльком!

Сам Фофанов особенно дорожил подобными образами, которые, по меткому замечанию журналиста И. Ясинского, словно бы «взяты из галантерейной лавки», и видел именно в них фирменное отличие своей поэзии.

Впрочем, и эти «находки» Фофанова не остались без следа в искусстве будущего. По справедливому суждению современного исследователя С. В. Сапожкова, они «чем-то предвосхищают экстравагантный пейзажный стиль художников “Мира искусства”». Вершин же мировой славы галантерейный фофановский стиль достиг в творчестве У. Диснея.

Бесспорный и очевидный талант Фофанова был замкнут сам на себя, он принципиально не мог развиваться, поскольку обладателем таланта был человек, всесторонне и глубоко необразованный.

Выпертый из четвертого класса городского училища Петербурга, Фофанов нигде больше не учился и пополнял образование бессистемным чтением. Любимыми авторами были у него «Некрасов, Кольцов и Пушкин» (в таком именно порядке).

Можно себе представить, какой беспорядок царил у поэта в голове…

Как все необразованные люди, он находил снова и снова простые ответы на непростые вопросы жизни. Бессистемное чтение неизбежно склоняло его на ту сторону, которая в России второй половины ХIХ века сделалась уделом всех средних умов, – на сторону либеральную. Так что напрасно радовался Фет, просмотревший наискосок первый стихотворный сборник Фофанова, отсутствию в нем поганой гражданской скорби. С гражданской скорбью все было в порядке у Фофанова.

Не менее десятка стихотворений посвятил он в первой половине 80-х годов казненным народовольцам («Хоть грустно мне за них, но я горжуся ими…»), в году 1889 сочинил гимн деятелям славной эпохи 1860-х годов:

При них порвалися гнилого рабства звенья…

(Заметим попутно, как точно употребляет слова Фофанов: крестьянская реформа осуществилась не «благодаря» славным деятелям, а именно что «при них» – все эти чернышевские и добролюбовы ничего для реформы не сделали – они, по слову Достоевского, «только свистели».)

В 1905 году Фофанов сочиняет поэму о революции «Железное время».

Пятью годами раньше Фофанов набрасывается вдруг ни с того ни с сего на декадентов:

Бьют они в горячечную грудь,

И вопят они о чем-то непонятном, —

хотя что плохого сделали ему декаденты? Брюсов и Бальмонт видели в Фофанове учителя (не единственного, конечно же, но – учителя) и печатно о том сообщали. Мережковский пел ему дифирамбы…

Что тут скажешь? Фофанов действительно человек нелепый. Тот же Ясинский назвал однажды нашего поэта (и своего приятеля) «сочетанием идиота и гения». Сологуб более точно, наверное, назвал Фофанова «продуктом полного сгорания» своей эпохи.

На втором чтении мы вспоминали поэта Кострова Ермила Ивановича, который был абсолютно незащищенный человек и хронический алкоголик, но который мог в царствование Екатерины Великой жить, писать и переводить, пользуясь поддержкой таких людей, как Потемкин, Суворов, Шувалов… 35 лет прожил в результате Костров, кое-какой след на земле оставив.

Но Фофанов-то смог прожить на земле 49 лет и достаточно глубокий след в искусстве оставить, потому что в царствование Александра III талантливого поэта ободряли со всех сторон, всячески водили его на помочах! Суворин выплачивает ему пенсию, Репин пишет с него портрет, Брюсов в 1900 году является к Фофанову в Гатчину как ученик к учителю; его сажают в президиум Общества Любителей Русской Словесности в Москве в день столетнего юбилея Пушкина… Случевский и М. Меньшиков, Майков и Лесков, Чехов и Розанов так или иначе Фофанова поддерживают. Даже уличные сорванцы в Гатчине своего городского сумасшедшего не задирают, даже дети в Гатчине любят «Фофана»…

Нет, в дореволюционной России поэту жить было еще можно!

Приведу в заключение несколько малоизвестных фактов, касающихся отношений нашего поэта с Иоанном Кронштадтским.

Лидия Тупылева в юности окормлялась у будущего святого и, склоняясь в ту пору к монашеству, просила у старца благословения. «В миру надо спасаться!» – остановил ее тот. Впоследствии, будучи уже невестой, девушка обращается к старцу с просьбой разрешить ее сомнения: стоит ли ей вступать в брак, ведь жених пьет… Иоанн Кронштадтский отвечает: «Все равно – пусть хоть и пьет, – выходи за него! Это твое назначение».

В 1901 году Фофанов побывал у отца Иоанна Кронштадтского на исповеди и впоследствии так рассказал об этом событии:

«После нескольких незначительных фраз, к моему удивлению, отец сказал вкрадчиво: – Говорят, что ты пьешь… но ты не пьяница! Бросить можешь! Только враг тебе завидует, потому что твой дар от Бога! У тебя большой дар! – глядя утвердительно и странно, повторил он – продолжал, волнуясь и повышая голос: – А враг завидует и вот так и хочет тебя в бездну!.. в бездну… в бездну бросить!.. вот так и крутит, потому что завидует Божьему дарованию».

Если помните, Вяч. Иванов, размышляя о том, «как делят душу Бог и дьявол» (речь идет в данном стихотворении о судьбе многострадального Иова), меланхолически замечает: «Кому ты сам пойдешь, кому // Судьбы достанутся обломки…»

Мне тоже указанный Вяч. Ивановым диагностический признак представляется важным.

И если судьба Фофанова (ставшая к 1901 году однозначно «судьбы обломками») рухнула под откос и пошла ко всем чертям, то сам-то он, возможно…

В сентябре 1902 года Фофанов пишет Льву Толстому (в российской реальности того времени Фофанов и Толстой – букашка и Монблан) следующее истеричное письмо:

«Глубокоуважаемый Лев Николаевич.

Позвольте от всего любящего сердца пожелать Вам еще много счастливых и прекрасных дней. С детства я уже привык любить и уважать Вас, незабвенный спутник моего ума и души. Если Вы читали меня или знаете меня понаслышке, то прошу Вас не огорчиться моим приветствием, словом несчастного поэта, который желал бы хотя бы одного слова Вашего в ответ на эти строки».

Вежливый Толстой отвечает незамедлительно: «…Я знаю и читал вас. И хотя, как, вероятно, знаете, не имею особенного пристрастия к стихам, думаю, что могу различать стихи естественные, вытекающие из особенного поэтического дарования, и стихи, нарочно сочиняемые, и считаю ваши стихи принадлежащими к первому разряду».

Наш разговор о Фофанове закончился двумя абзацами раньше, и я привел эту переписку (она полная; больше Фофанов с Толстым не обменивались письмами) лишь потому, что от нее удобно перекинуть мостик к следующим двум поэтам в нашей объемистой подборке. О них Лев Толстой тоже писал.

На седьмом чтении я приводил сделанное в 1902 году развернутое суждение Толстого о переходе поэтической славы от одного стихотворца к другому, имевшем место в России ХIХ столетия. По наблюдению Толстого, после Майкова, Полонского и Фета, слава эта переходит «к совершенно лишенному поэтического дара Некрасову, потом к искусственному и прозаическому стихотворцу Алексею Толстому, потом к однообразному и слабому Надсону, потом к совершенно бездарному Апухтину, а потом уже все мешается…»

Надсон и Апухтин – два стихотворца, после которых «все мешается», после которых наступает, по наблюдению Толстого, хаос.

К ним-то мы и обратимся теперь; они-то и остаются нашим последним препятствием на пути к Случевскому.

Однообразный и слабый Надсон.

Прочное звено, связавшее модную поэзию, существовавшую до него, с модной поэзией, осуществившейся после него. Точнее сказать, поэт, ставший промежуточным звеном между поэзией Некрасова и поэзией Мережковского-Минского.

Трудно говорить всерьез о поэзии предмодерниста Надсона, поскольку и сама-то модернистская поэзия являет собою небольшую ценность. Надсон же со своими стихам постоянно залезал в область отрицательных поэтических величин.

То есть значение Надсона не в ценности его стихов, но в том значении, которое придавали его стихам современники. Наука сегодня только такими вещами и занимается, для нее не важно, что стихи данного поэта ничего не стоят сами по себе (понятие «ценности» для нее не существует), для нее важно, что данный поэт мощно влиял на души современников, что его сочинения мощно современниками раскупались… Современная наука не столько интересуется книгами, сколько их тиражами. Современная наука, делая вид, что занимается историей литературы, занимается историей литературной моды.

Мне представляется глубоко неправильным подобный подход.

Нелюбопытно же знать, что видел в стихах Надсона какой-нибудь современный ему Средний Человек. Если его взгляд на поэзию Надсона чем-то важен, то одинаково важен и взгляд любого современного нам Среднего Человека на поэзию Надсона… Представьте себе на минуту, что мы предложили бы ему, т. е. нашему современнику, слабо разбирающемуся в поэзии и вообще образованному средне, оценить стихи:

Мир устанет от мук, захлебнется в крови,

Утомится безумной борьбой —

И поднимет к любви, к беззаветной любви,

Очи, полные скорбной мольбой!..

Ясно же, что он, покивав одобрительно на приведенное выше четверостишие, возвратится все-таки душой к более близкой ему по времени поэзии «надсоновского» толка («Хотят ли русские войны?..», «Надежда – мой компас земной…», «Они студентами были, // Они друг друга любили…») – и только ей навстречу раскроет свои сердце и кошелек…

Мы вспоминали уже сегодня зубодробительные журнальные отзывы Надсона о поэзии Случевского. А вот что писал наш герой о поэзии Фета: «Пусть его поэзия из трех элементов – истины, добра и красоты – служит только одной красоте, спасибо и за это: “овому дан талант, овому два”». Неплохо, да? Надсон искренне полагает, что «овомо сам» находится на самом верху, обладает всеми необходимыми талантами, и с высоты, ему покорившейся, похлопывает по плечу Фета, на целую треть ту же высоту одолевшего…

Вот убогий! Нет ошибки страшней, чем ошибка в самооценке. Нищий, искренне считающий себя богачом, из нищеты не выбьется никогда.

Пусть разбит и поруган святой идеал

И струится невинная кровь, —

Верь: настанет пора – и погибнет Ваал,

И вернется на землю любовь!

Не в терновом венце, не под гнетом цепей,

Не с крестом на согбенных плечах, —

В мир придет она в силе и в славе своей,

С ярким светочем счастья в руках…

По сути это кощунство – банальное и беззубое. По форме это никуда не годится: плохо совсем.

Если Некрасова мы назвали однажды «Лермонтовым для бедных», то Надсона следует признать «Некрасовым для наибеднейших».

Ну и хватит нам это убожество обсуждать.

«Совершенно бездарный Апухтин» был довольно-таки заковыристой и примечательной личностью.

Аристократ, выросший в родовом имении, получивший прекрасное домашнее образование, выучивший к десяти годам добрую половину стихотворений Пушкина, Лермонтова и Тютчева наизусть… В 11 лет родные привезли его в Петербург и определили в Училище правоведения. В этом привилегированном учебном заведении Апухтин, благодаря блестящим способностям, смог занять совсем особое, тоже привилегированное, положение: никто в училище, от попечителя и директора до последнего ученика, не сомневался в том, что видит перед собой будущую литературную знаменитость.

В 14 лет Апухтин пишет (и печатает) первые профессиональные стихи (посвященные, кстати сказать, гибели адмирала Корнилова), в 18 лет дебютирует в неприступном «Современнике» с целым циклом вызвавших общее ободрение стихотворений.

И вдруг – неожиданный поворот! – совсем перестает печататься, уходит в существенное молчание и на протяжении 20 лет пишет «в стол». Воспитывает свой гений в тиши…

Этапы творческого пути Апухтина, перечисленные выше, в точности соответствуют начальным этапам творческого пути Случевского, который был тремя годами Апухтина старше. Параллелизм удивительный! Единственно что Случевский окончил не Училище правоведения, а 1-й Кадетский корпус (где его имя было высечено на мраморной доске и занесено первым в в золотую книгу корпуса). Имеется еще одно отличие, несравненно более важное: Случевского загнала в существенное молчание толпа больно лягающихся российских критиков, Апухтин ушел в затвор без видимых внешних причин…

Итак, Апухтин пишет стихи, принципиально их не печатает, но показывает знакомым. Знакомые переписывают апухтинские стихи и показывают своим знакомым. Знакомые знакомых переписывают апухтинские стихи…

Таким необычным путем – через рукописные списки – пришла к Апухтину в 70-е годы слава. Гутенберг был им повержен!..

В середине 80-х годов наш поэт стал уже непререкаемой знаменитостью и главным поэтом России. Первый поэтический сборник Апухтина выходит в 1886 году тиражом три тысячи экземпляров (большой тираж для того времени) и выдерживает десять изданий.

Сборник по-своему любопытен. Если перелистывать его страницы рукой, если читать глазами стихотворения, его составившие, очевидной представляется правота Толстого: совершенно бездарно!

Лишь та, что возле Вас, волнует Вашу кровь.

И знайте: я не жду ответа

Ни на письмо, ни на любовь.

Вам чувство каждое всегда казалось рабством,

А отвечать на письма… Боже мой!

На Вашем языке, столь вежливом порой,

Вы это называли «бабством».

Действительно «боже мой!» В плане пошлости содержания, дальше идти уже некуда – дальше уже начинается Саша Черный: «Я шла по улице, в бока впился корсет». В плане формы тоже полная катастрофа: «кровь-любовь», «рабством-бабством», «каждое всегда»…

На самом деле все не так однозначно.

Уйдя в существенное молчание, воспитывая свой гений в тиши на протяжении 20 лет (а говоря простым языком, стуча двадцать лет подряд лбом в стену и убеждаясь снова и снова, что стена не расступается, что «как у Пушкина, Лермонтова и Тютчева» – не получается), Апухтин реально открывает новое направление в искусстве – одно из направлений, восторжествовавших в искусстве ХХ столетия и доныне торжествующих.

Я веду речь о синтетическом искусстве. Об искусстве составном.

Для простоты и для экономии времени приведу пример столь популярного сегодня деятеля искусств, как В. Высоцкий. Он кто больше? Актер, поэт, певец? Не первое, не второе и не третье. Он именно что синтетический художник. Кое-какая музыка, неповторимый хриповатый голос, недурные стихи (приобретшие, подобно апухтинским, всероссийскую славу без помощи гутенбергова пресса), объединенные бесспорным актерским мастерством. Гомерические пьянство и блуд – для славы. Безвременная кончина. Уберите любую из этих составляющих – и не будет того Высоцкого, которого уважал мудрый Кирилл Бутырин, которого в современной России любят миллионы. Этот крупный художник – составной.

Апухтин первым в России на путь синтетического искусства вступил.

Его стихи – не стихи, а либретто для музыкального моноспектакля, материал для мелодекламации. Апухтинская поэзия – поэзия принципиально камерная. Для ее восприятия нужны особая обстановка, особая атмосфера, особый музыкальный аккомпанемент, особый исполнитель с единственной интонацией… Но эти именно «бездарные» стихи, если к ним приставить правильные подпорки, могут нас очаровать, могут нас ошеломить. Здесь необходим посредник между читателем и автором: необходим умный режиссер.

Сам я не поклонник синтетического художества и специальными подпорками, которые заставили бы меня зарыдать над стихами Апухтина, не располагаю.

Но есть в творчестве Апухтина одна нота; она и без режиссера звучит сильно, она и без посредников впечатляет.

Тургенев, которому семнадцатилетний Апухтин послал свои стихи на суд, первым эту ноту почувствовал, ее осудил и в ответном письме посоветовал нарождающемуся поэту «отрешиться от настроений грусти и уныния».

Забавный совет! Как можно отрешиться от своей сущности? Апухтинская тоска – тоска врожденная и пожизненная, – экзистенциальная тоска.

Везунчик, казалось бы. Вся жизнь – радость и успех. Счастливое тихое детство, победоносная юность, зрелость, принесшая всероссийскую славу…

И постоянные грусть-тоска в стихах.

Советское литературоведение объясняло обычно апухтинскую тоску «мрачной атмосферой» царствования Александра III, в которое Победоносцев над Россией простер совиные крыла и в которое нашему поэту пришлось творить…

Очень глупо! Апухтин задолго до Победоносцева – при Николае I еще и на всем протяжении безсовинокрылого либерального царствования Александра II – в стихах тосковал.

Мне его тоска кажется следствием той тонкокожести, той сверхчувствительности, которыми Апухтин от природы был наделен.

Коротко сказать, он предчувствовал, мне кажется, какой страшный ожидает его конец.

Эта холостяцкая квартира в августе 1893, в которой Апухтин умирал (было-то ему всего 52 года), – эти, предшествовавшие смерти, два-три месяца влажной петербургской жары, которую Апухтин, чей лишний вес исчислялся уже не килограммами, но центнерами, провел в борьбе с удушьем – в одинокой борьбе! Эти синие губы, которые шептали навстречу придвинувшейся старухе с косой – стихи Пушкина. Ими одними Апухтин пытался защититься от смерти.

Очень трудно и очень долго наш поэт умирал.

Впрочем, мы не можем знать достоверно, что именно предопределило пожизненную апухтинскую грусть: совиные крыла, будущие астма с водянкой или какая-нибудь третья причина.

Но мы можем без труда указать на стихотворение, в котором апухтинская грусть вызрела и сосредоточилась, нашла себе идеальное выражение.

Пара гнедых, запряженных с зарею,

Тощих, голодных и грустных на вид,

Вечно бредете вы мелкой рысцою,

Вечно куда-то ваш кучер спешит.

Были когда-то и вы рысаками,

И кучеров вы имели лихих,

Ваша хозяйка состарелась с вами,

Пара гнедых!

Ваша хозяйка в старинные годы

Много имела хозяев сама…

«Да что хорошего в этих стихах? – возмутится иной читатель. – Одно только уныние, которое является, между прочим, греховным чувством. С унынием надо бороться! И что это такое – “много имела хозяев сама”? Стыдно и глаголати-то о подобных вещах. А уж в стихах размазывать…»

Распространенная, но очевидная ошибка! Бороться с унынием и воспевать, в противовес унынию, созидательный труд и христианскую веру художник не обязан. Художник обязан точно фиксировать в своих стихах вещи мира: созидательный труд, уныние, состарившуюся кокотку и всë остальное, что в мире есть.

Потрясающие картины созидательного труда смог дать Лев Толстой в «Анне Карениной» (сцена косьбы) и в «Войне и мире» (атака 6-го Егерского полка при Шенграбене). Отличная это вещь – созидательный труд! Мы знаем, что Бог не оставит труженика без награды.

Но когда Ахматова спрашивает: «Кто нас защитит от ужаса, который // Был бегом времени когда-то наречен?» – то она заговаривает о весьма древнем ужасе, от которого не заслонишься созидательным трудом, которому пытались сопротивляться только Будда да Екклесиаст. Даже у этих великих царей древности получалось неубедительно…

Мы знаем точно, что христианский троичный Бог спасет нас от бега времени (уже спас!), и, согретые своей верой, противостоим древнему ужасу. У кого-то лучше получается, у кого-то – хуже. Тяжкий опыт старения и умирания у каждого человека свой, индивидуальный. Умирать каждому из нас предстоит в одиночку.

В «Паре гнедых» Апухтина есть мрачные картины дряхления некогда цветшей жизни:

Вот отчего, запрягаясь с зарею

И голодая по нескольку дней,

Вы продвигаетесь мелкой рысцою

И возбуждаете смех у людей… —

есть тема верности, без которой мир давно загнулся бы: «Вы, только вы и верны ей доныне, //Пара гнедых!» – есть, главное, особый звук:

Грек из Одессы и жид из Варшавы… —

вот ведь отрава сладкая! После «Цыганской венгерки» Ап. Григорьева, я не знаю звука, более сродного натуре чуть захмелевшего русского человека.

Неудивительно, что «Пара гнедых» давно стала народной песней.

Но ведь все народные песни прошлого, которые нам известны, не на новгородском вече, не на крестьянском сходе и не в колхозном коллективе создавались. Когда мы называем песню «народной», мы просто сообщаем о том, что нам неизвестно имя человека, в одиночку данный стихотворный текст сочинившего.

Касательно же народной песни «Пара гнедых», мы знаем точно, что ее текст написал Алексей Николаевич Апухтин.

Тем и будет не забыт.

В царствование Александра III появилось еще несколько поэтов, вызвавших у современников интерес. Можно бы вспомнить Мирру Лохвицкую («Не убивайте голубей! // Их оперенье белоснежно…»), Константина Льдова, Цертелева, великого князя Константина Константиновича Романова (поэта К. Р.), но лучше мы этого делать не будем.

В принципе сторонний наблюдатель мог бы сказать нам, русопятам, торжествуя: «Вот вам царствование Александра III, которое вы считаете идеальным! Какие же слабые поэты находились в ту пору на вершине славы! Надсон и Фофанов, Апухтин и Лохвицкая! В те годы мрачные, глухие по-другому и быть не могло!»

Во-первых, если вы оцениваете качество царствования Александра III по качеству стихов, имевших в его эпоху наибольшее признание, то необходимо будет вам признать верховное во всей мировой истории качество за царствованием Николая I, в котором высшим признанием пользовались Пушкин и Лермонтов.

Во-вторых, сам Александр III имел превосходный художественный вкус: стремился небезуспешно сблизиться с Достоевским (когда еще был цесаревичем), приглашал к себе во дворец художника В. А. Серова, всячески поддерживал с высоты подвластной ему (номинально подвластной, увы) Императорской Академии наук Фета и Страхова, Майкова и Полонского.

В третьих, идеальный русский царь никогда к посторонней вони не принюхивался, в законную коммерческую деятельность своих подданных не вмешивался – журналами, сделавшими имя Надсону и Лохвицкой, в принципе не интересовался.

Идеальное царствование с его образцовыми начальными требованиями (возродить Византийского орла, к примеру) имеет свою ахиллесову пяту.

Подонки легко к орлу приспосабливаются. Так же легко приспособились они однажды к серпу и молоту, так же легко приспособились бы они и к кенгуру, сделайся вдруг это сумчатое млекопитающее государственным символом России.

Благородные люди в любое царствование вступают в непримиримую (до бомбометательства) прю с правительством о необходимом и достаточном числе голов у царственного пернатого на государственном гербе или о правильном угле растопыривания его царственных лап.

Простые люди читают с воодушевлением Надсона, Лохвицкую («Когда в тебе клеймят и женщину, и мать – <…> умей молчать!») и Евтушенко.

Так было, так есть, так будет всегда.

Идеальное царствование требует для себя идеальных подданных.

Следственно, идеальных царствований не бывает.

И все-таки хорошие люди в России любят до сих пор Александра III и его царствование. Можно вспомнить по этому поводу: «Не мир хорош, а хороша // В тебе порой твоя душа…» Можно вспомнить и про гетевский принцип избирательного сродства.

Любому будущему правителю России необходимо учитывать опыт царствования Александра III, которое не обойдешь, не объедешь. К опыту этого именно царствования будущим правителям предстоит обращаться опять и опять. Лучшего времени в русской истории не было. И вряд ли когда-нибудь будет.

Переходим к Случевскому.

Довольно любопытное культурно-историческое событие произошло у нас в Петербурге в начале 1860 года (того самого года, в который Добролюбов горестно спросил, когда же придет в Россию настоящий день?)

Юный гвардейский прапорщик Случевский – девственник еще и, по современной терминологии, «ботаник» – осенью 1859 года поступает в Академию Генерального штаба. В свободное от занятий время Случевский, посещавший с 1857 года кружок Л. А. Мея, пишет кое-какие стихи. Тогдашний приятель его Вс. Крестовский (будущий романист) показывает кое-какие стихи Случевского Ап. Григорьеву. Великий критик приглашает нарождающегося поэта к себе в дом.

Много лет спустя Случевский так расскажет о встрече:

«Аполлон Григорьев жил в то время в известном всему Петербургу доме Лопатина, длинном двухэтажном каменном строении, тянувшемся по Невскому проспекту в том именно месте, где в настоящее время проходит, благодаря Трепову, Пушкинская улица. Григорьев жил во дворе. Я приведен был к нему утром. Покойный критик был, по обыкновению, навеселе и начал с того, что обнял меня мощно и облобызал. Затем он потребовал, чтобы я прочел свои стихотворения.

Помню, как теперь, что я прочел “Вечер на Лемане” и “Ходит ветер избочась”. Григорьев пришел в неописуемый восторг, предрек мне “великую славу” и просил оставить эти стихотворения у себя. Несколько дней спустя, возвратившись с какого-то бала домой, я увидел, совершенно для меня неожиданно, на столе корректуру моих стихотворений со штемпелем на них – “Современник”, день и число. Как доставил их Григорьев Тургеневу, и как передал их Тургенев Некрасову, <…> я не знаю».

«Появиться в “Современнике”, – поясняет Случевский в тех же своих написанных по заказу воспоминаниях (“Одна из встреч с Тургеневым”), – значило стать сразу знаменитостью».

Аполлон Григорьев, по следам случившейся его усилиями публикации стихов Случевского, подробно разъяснил читающей России, чем именно новая знаменитость замечательна.

«Стальные стихи <…> блестящие, как сталь, гибкие, как сталь, с лезвием, как сталь». «Тут сразу является поэт, настоящий поэт, не похожий ни на кого <…>, а коли уж на кого похожий – так на Лермонтова <…>. Тут размах силы таков, что из него, вследствие случайных обстоятельств, или ровно ничего не будет, или уж, если будет, то что-нибудь большое будет. Да-с! Это не просто высокоодаренный лирик, как Фет, Полонский, Майков, Мей, это даже не великий, но замкнутый в своем одиноком религиозном миросозерцании поэт, как Тютчев».

Иван Сергеевич Тургенев, чуткий к веянием времени, является с визитом к Случевскому, одолевшему одним махом силы Тютчева и Фета. (Простодушный П. В. Анненков поведал впоследствии о том, как Тургенев, знакомя его со Случевским, «торопливо проговорил: “Да, батюшка, это будущий великий писатель”».)

Случевский в процитированной выше мемуарной статье «Одна из встреч с Тургеневым» воссоздает атмосферу незабываемого дня, когда юный прапорщик сподобился вдруг посещения со стороны акул тогдашнего литературного ареопага.

Тургенев! Анненков! Дудышкин! И растерянный первокурсник, не знающий, куда в своей тесной квартирке великолепных двуногих акул посадить, чем их угостить; имеющий в качестве прислуги, подающей напитки и закуски зубатым небожителям, одного только 12-летнего брата Володю…

Милая картинка.

Идиллия, обернувшаяся для Случевского ночным кошмаром, совершающимся каждый божий день наяву.

Вся революционно-демократическая рать обрушилась на нарождающегося поэта, беспощадно высмеивая его как в стихах:

В Петербурге жил когда-то

Юный маменькин сынок.

Розов, строен и высок…

…………………………………….

Много лет в таком он виде

Вдоль по Невскому ходил,

Чуть знакомый с ним столкнется,

Он его тотчас хватал

И от Знаменья до Мойки,

(От взорванной большевиками Знаменской церкви, прихожанином которой был Достоевский, в которой отпевали в июне 1856 года Ивана Васильевича Киреевского, до реки Мойки, оставленной большевиками на месте, полтора километра пути примерно. – Н. К.)

Все стихи ему читал.

Прозябанье трав и злаков,

Мрачный голос мертвецов,

Пауки, жуки и крысы —

Вот предмет его стихов, —

так и в прозе:

«Тут нечто лермонтовское слилось с майковским, потом еще раз с майковским, потом с меевским да еще с фетовским, и образовалось нечто такое, что вам не остается ничего другого, как только развести руками».

Добролюбов в тот год создает мифический образ поэта Аполлона Капелькина (во всем, с точки зрения Добролюбова, похожего на Случевского) и из-под этой маски атакует Случевского остервенело. Для одного из выпусков «Свистка» Добролюбов заготавливает аж семь текстов Ап. Капелькина, ниспровергающих Случевского в тартарары и подготавливающих тем самым приход настоящего дня.

Беспрецедентная травля!

Мы обсуждали на прошлом чтении демократических ослов, лягавших Майкова, Полонского и Фета. Но сравнивать даже нельзя механическое (в полгода раз) ослиное ляганье, которому подвергались в пореформенной России Майков, Полонский и Фет (зрелые люди сорока с лишним лет), с тем валом живой человеческой злобы, который обрушился в 1860 году на голову неоперившегося прапорщика.

И что же такого страшного было в стихотворениях Случевского, напечатанных в «Современнике»? Безобидные произведения, казалось бы. Каждое из них написано по-разному и о разном; только «лезвие, как сталь», немного их объединяет. Виден именно что голый талант. Личность, пропитанная талантом, но, по крайней молодости своей, еще безликая. Лицо только предстоит еще Случевскому обрести…

Неужто против таланта как такового дружно ополчилась демократическая рать? Или, может быть, реакционное содержание одного из напечатанных стихотворений обрушило на автора всенародный гнев?

Смешные вопросы.

В авторских талантах поэты «Искры» разбирались так же примерно, как разбирается в апельсинах свинья. «Поэтом можешь ты не быть», поэтом можешь ты быть, – в революционно-демократической идеологии вообще неважно, кем ты можешь быть, к чему ты чувствуешь предрасположенность, что ты способен в жизни совершить, – важно лишь то, кем ты должен быть. Должен ты быть бомбометателем-гражданином.

«Иди и гибни безупрëчно». Или ты героический бомбометатель, или ты паскудный премудрый пескарь. Третья возможность в данной парадигме не предусмотрена.

Сам по себе талант Случевского не мог никого в революционно-демократическом чаду смутить или заинтересовать.

Смешно тем более говорить о реакционности любого из попавших в роковую подборку стихотворений Случевского.

Возьмем для пробы упоминавшееся уже сегодня стихотворение «Вечер на Лемане»:

Еще окрашены, на запад направляясь,

Шли одинокие густые облака,

И, красным столбиком в глубь озера спускаясь,

Горел огонь на лодке рыбака.

Еще большой паук, вися на ветке длинной,

В сквозную трещину развалины старинной,

Застигнутый росой, крутясь, не соскользнул…

Это объясняет восторги Ап. Григорьева, это отрадно напоминает о Жуковском («Усталый селянин медлительной стопою //Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой…»), но это никакого отношения не имеет к вопросам бомбометательства. Это не за бомбы и это не против бомб – это мимо бомб.

Чем же вызвана испепеляющая ненависть, обрушившаяся на Случевского в 1860 году?

Е. В. Ермилова давно эту задачу решила, отчеканив в одной из статей: «“Искру” возмутило появление стихов Случевского именно в “Современнике”, что рассматривалось как недопустимая уступка “чистому искусству” со стороны редакции».

То есть Случевский совершенно случайно попал под раздачу. Его стихи появились в неудачное время в неудачном месте.

Боевики революционной демократии начали в тот год зачистку книжного рынка, стремительно атаковав приверженцев чистого искусства. В завязавшейся битве (выигранной боевиками в полгода) молодой Случевский стал полем битвы.

Ни Ап. Григорьев, искренне восхитившийся ранними стихотворными опытами Случевского, ни Тургенев, достаточно слабо разбиравшийся в поэзии (вспомним, как он «исправлял» Тютчева, редактируя первый его стихотворный сборник в середине 50-х годов), но поверивший словам Ап. Григорьева о великой будущности Случевского-поэта и передавший роковую подборку Некрасову, ни Некрасов, высоко ценивший художественный вкус Тургенева и отдавший подборку в печать, толком ее не рассмотрев, ни тем более сам Случевский в случившемся не виноваты.

Случилось то, что должно было случиться. Часы урочные пробили. Исполнилась судьба.

Бог прикоснулся к Случевскому, дав ему такое задание, какое прежде не доставалось, мне кажется, никому.

Иметь огромный талант (а талант – это такая вещь, которая принципиально нуждается в объективации, нуждается в многочисленных подтверждениях со стороны, ибо в субъективном мире любой графоман верит в огромность своего дарования и ясно ее видит), услышать пение медных труб, упиваться этим пеньем месяц-другой («и все-таки я не ошибся в выборе пути, и все-таки голос, услышанный мною впервые в юности, был голос Музы») – и ушибиться о ненависть, специально на тебя нацеленную, обращенную единственно против тебя. Слышать со всех сторон: «Да вы, батенька, не простой графоман (тех мы жалеем, тех мы не трогаем), вы графоман патентованный». Найти свое место в мире, в котором так про тебя говорят.

Непростое задание.

Два ангела стояли у поэтической колыбели Случевского, повивали его музу: Аполлон Григорьев и Тургенев.

Но если Ап. Григорьев в жизни нашего героя вспыхнул и исчез (более или менее «в гроб сходя благословил» Случевского), то Тургенев долгие годы оставался дядькой при юном даровании, расколотившемся так несчастливо о революционно-демократический асфальт. Долгие годы (вплоть до 1879 года) Случевский видел в Тургеневе своего учителя.

Первое решение (едва ли верное), которое подсказал Случевскому Тургенев: «А печататься Вам, после несчастного наложения на Вас руки Аполлоном Григорьевым, не следует», – привело к отказу от борьбы.

Случевский выходит в отставку и, сбегая с территории травли, которой сделалась для него в одночасье вся территория Российской империи, уезжает в Женеву. Там он имеет несчастье слушать лекции К. Фохта («человек произошел от обезьяны», «мысль находится почти в таком же отношении к головному мозгу, как желчь к печени или моча к почкам» и прочее). От лекций Фохта Случевский сбегает в Германию: причаливает к Гельдейбергскому университету. Принимается свое недурное образование, полученное в Петербурге, пополнять.

На долгие 3–4 года Тургенев становится единственной скрепой между Случевским и миром русской литературы, русской культуры.

К сожалению, с письмами Случевского Тургенев разобрался более еще кардинально, чем с письмами Фета (там уцелел десяток, здесь – ни одного). Но по письмам Тургенева, благоговейно сохраненных его корреспондентом, можно попытаться выстроить кое-как историю отношений.

«Ботаник» Случевский, только выехав за границу, влюбляется в роскошную заграничную русскую женщину Н. Н. Рашет и вступает с нею в гражданский брак.

Наталья Николаевна была старше сожителя семью годами; имелась у нее от прежнего мужа дочь Маша.

Но как-то туго союз между Натальей Николаевной и Константином Константиновичем с самого начала складывается. Розовый, стройный и высокий Случевский хочет вступить с подругой в законное, освященное Церковью супружество, – Наталья Николаевна чего-то сомневается…

На этом этапе непростых в принципе отношений между мужчиной и женщиной, Тургенев плотно в отношения между Случевским и Рашет влезает и начинает ими манипулировать. По справедливой оценке Е. А. Тахо-Годи, Тургенев хочет покровительствовать Случевскому «во всем, даже в его личной жизни».

Случевский познакомил Учителя и Подругу еще в женевскую зиму 1861–1862 годов. Тургенев, всецело одобривший выбор Случевского, вступил с «любезнейшей Натальей Николаевной» в интенсивную переписку. Письма Тургенева опубликованы все в академическом формате, и, если вам эта тема интересна, вы сможете без труда проследить за тем, как изобретательно и тонко вбивал Тургенев клинья между Случевским и Н. Н. Рашет долгие годы. Наталья же Николаевна, польщенная вниманием Знаменитого Писателя («тургеневские ласковые письма, их доверительный тон»), начала наконец задумываться о том, что Знаменитый Писатель не только по статусу, но и по возрасту больше подходит ей, чем недопëсок Случевский…

Закончилась вся эта муть тем, чем и всегда заканчивались отношения Тургенева с женщинами. Наталья Николаевна, разорвав связь со Случевским, пишет Тургеневу в начале 1869 года: теперь я свободна, теперь я Ваша, – Тургенев изящно и благоразумно пятится: «Очень и очень жаль, что Ваша жизнь так грустно сложилась и так рано опустела – и Вам для наполнения ее попалась под руки такая мертвая глыба, какова моя личность».

Вспомним в придачу о том, как Знаменитый Писатель, только сочинив роман «Дым» (в котором Случевский, как вы помните, изображен под видом болвана Ворошилова), чуть ли не пригласил Случевского послушать роман в авторском чтении, написав прототипу Ворошилова в апреле 67 года: «Любезнейший Случевский. Я третьего дня сюда (в Петербург. – Н. К.) приехал, сегодня вечером читаю отрывки из своей повести <…>. Мне было бы приятно Вас видеть».

Какая-то непоправимая гниль была у Тургенева в сердцевине.

Пусть уж психиатры спорят о том, перепорола ли его в детстве авторитарная мать или все-таки недопорола… Мы с вами занимаемся отрадной поэзией, а не досадными психопатическими компонентами в зыбкой личности автора «Записок охотника».

Между отрадной поэзией и поэтом Случевским сохранялся во все 60-е годы ХIХ столетия (и в большую часть 70-х годов) заметный разрыв. Была у Случевского степень доктора философии, полученная в Гельдейберге в 1865 году, были три брошюры («Прудон об искусстве, его переводчики и критики», «Эстетические отношения искусства к действительности», «О том, как Писарев эстетику разрушал»), которыми Случевский пытался хоть как-то революционно-демократического зверя осадить. (Тургенев писал по этому поводу Н. Н. Рашет: «Должно быть, Случевский много пьет невской воды, что его так и несет брошюрами».) Стихов не было.

Брошюры Случевского, ни на минуту не озадачившие зверя, вызвали паническую совершенно реакцию со стороны немногочисленных болельщиков его таланта. Аполлон Майков, в частности, пишет Случевскому: «Воздерживайте себя, воображайте свою аудиторию состоящею из образованных и воспитанных людей, и уничтожайте противников не силою брани, а силою ума». Полонский, более еще чем Майков ужаснувшийся дерзости Случевского, пишет ему огромное письмо, в котором сообщает, что он и сам, подобно Случевскому, не одобряет воцарившихся в стране «литературного хаоса и безобразия». Но, замечает Полонский, легко было Случевскому обдумывать свои брошюры, живя за границей, «среди трезвой жизни, среди свежей атмосферы; а я стоял все эти шесть лет на самом краю этой литературной сумятицы – вдыхал все миазмы этого умственного и нравственного разложения». «Сбираясь бороться с Писаревым, – продолжает Полонский, – вспомните, что если бы Писарев был в 20 раз ученее и в 100 раз правдивее и логичнее – он и сотой доли не имел бы успеха в нашей публике, если бы не был стилистом <…>. Выражайтесь таким же языком – и Вас поймут – Вас станут читать».

Забавные советы. Стиль Писарева – это сам Писарев. Он-то и есть «хаос», «безобразие», «миазмы умственного и нравственного разложения». По сути дела Полонский советует Случевскому следующее: начни сам вонять – и тебя поймут – тебя станут читать. Заглуши своими миазмами миазмы Писарева… Пожелания Майкова еще более затейливы и еще более наивны. Твори под знаком вечности, вообрази на месте читательской аудитории (состоявшей в лихие 1860 годы сплошь из необразованных и невоспитанных нигилистов) какой-то царскосельский лицей или даже афинскую академию, порази безмозглых слушателей силой ума… Такая дичь!

Впрочем, у меня язык не поворачивается осуждать в данной ситуации Майкова или Полонского – милых и тонких людей, совершенно к концу 60-х годов забитых и деморализованных.

Но ясно же, что единственный практический вывод, который Случевский мог бы на основании их советов сделать, исчерпывается поэтической формулой Тютчева: «Молчи, скрывайся и таи //И чувства и мечты свои…» Или, выражаясь проще: сиди и не высовывайся.

Случевский и перестает высовываться.

Возвратился он в поэзию в самом конце 70-х годов.

Несомненно, Достоевский сделался для него за долгих двадцать лет молчания путеводной звездой. Опыт бывшего каторжника, который растолкал мощной мышцей разновидных писаревых и базаровых, выдвинулся на авансцену литературной жизни и заставил себя читать, – был для Случевского бесценен.

В трудном процессе обретения собственного лица он во многом опирался на Достоевского. Влиянием сумрачной поэтики Достоевского дополнилось изначальное влияние на Случевского сумрачной поэтики Жуковского и Лермонтова.

Ярким знаком на пути возвращения-становления поэта явилась поэма «В снегах». Это пробный шар, который Случевский катнул – и затаился, ожидая, может быть, повторения громов рокового для него 1860 года. Громы не грянули. Поэму встретили спокойно.

Один Майков взволновался, но взволновался на этот раз по-доброму. «Я внутри себя чувствовал какое-то торжество победы: наша взяла! Не убили поэзию! Жив курилка!.. – с облегчением и восторгом пишет, по прочтении поэмы, славный пятидесятивосьмилетний младенец. – Нет, видно, истинного дарования не заругаешь до смерти!» «Когда со временем нас откроют, – фантазирует Майков, – я уверен, эта поэма будет считаться одним из лучших образцов эпохи процветания поэзии в России».

Восторги Майкова оправданы. В своей первой поэме Случевский смог добавить к присущему ему от рождения «стальному лезвию» совершенно самобытную, никогда и нигде прежде не бывалую, авторскую личность.

Еще один крупный поэт родился в Петербурге!

Но Случевский был сладко болен вспоминаньем детства – был ушиблен памятью лучших лет жизни, проведенных у стремени Тургенева.

Случевский, повторимся, и в 1879 году продолжал видеть в Тургеневе своего учителя.

Ему важно было услышать от Тургенева слово одобрения, ему хотелось получить от Учителя благословение на возобновление творческой деятельности. Явившись в Париж летом 1879 года, наш поэт бомбардирует Тургенева письмами (по странной случайности, несохранившимися), в которых выражалось, вероятно, одно-единственное пожелание: мне бы хотелось прочесть Вам поэму «В снегах», нам бы встретиться…

Тургенев всячески изворачивается.

«Любезный Константин Константинович, мне будет приятно свидеться с Вами, – но я на три дня отлучаюсь отсюда…»

«Любезный Константин Константинович, мне очень совестно, что Вы даром проехались в Буживаль. Я ждал Вас все утро и никак не полагал, что Вы так поздно приедете…»

Случевский, на которого в то лето «нашла какая-то голубиная чистота или куриная слепота», не замечает, что Тургенев играет с ним в прятки, и продолжает простодушно бубнить: нам бы встретиться… я бы прочел…

Тургенев сбрасывает наконец маску гуманного европейца и вмазывает Случевскому со всей русской прямотой: «Любезный Константин Константинович, если я не тотчас отвечал Вам – то причина этого замедления состояла в том, что я колебался сказать Вам правду. Я полагаю – лучше обойтись без этого чтения. Ваш талант настолько определился, что в совете Вы нуждаться не можете; а к сожалению, произведения Ваши не возбуждают во мне симпатии. <…> И потому позвольте пожелать Вам всего хорошего и уверить Вас в чувствах нелицемерного почтения преданного Вам Ив. Тургенева».

Отрадно думать о том, что Случевский, тяжело переживавший, вероятно, отступничество Тургенева, навсегда остался перед Тургеневым чист и в поздней своей мемуарной прозе ни одного гнилого слова о бывшем Учителе не написал. Тахо-Годи справедливо совершенно не усмотрела в воспоминаниях Случевского о Тургеневе, внимательно ею изученных, «ни единой нотки обиды или раздражения».

Так же мирно простился Случевский и с обманувшей его надежды Натальей Николаевной Рашет, скончавшейся в 1894 году:

На гроб старушки я дряхлеющей рукой

Кладу венок цветов, – вниманье небольшое!

В продаже терний нет, и нужно ль пред толпой,

Не знающей ее, свидетельство такое?

……………………………………………………………..

Никто, никто теперь у гроба твоего

Твоей большой вины, твоих скорбей не знает,

Я знаю, я один… Но этого всего

Мне некому сказать… Никто не вопрошает…

Года прошедшие – морских песков нанос!

Злорадство устает, и клевета немеет;

И нет свидетелей, чтоб вызвать на допрос,

И некого судить…

«Вместо мудрости – опытность, пресное, //Неутоляющее питье», – пробурчала однажды 24-летняя Ахматова. В только что прочитанном нами стихотворении 57-летнего Случевского мы столкнулись именно что с мудростью, приобретенной трудным жизненным опытом.

Когда человек сознает, что ему некого судить, – это высоко! Это практически недостижимо.

Случевский покоряет евангельскую по сути дела («не судите, да не судимы будете») высоту с какой-то обескураживающей прямотой. Как-то он прагматически недоступную для большинства людей высоту покоряет. Кажется на первый взгляд, что никакого такого острого, утоляющего питья косноязычный, на каждом втором стихе спотыкающийся поэт предложить нам не в состоянии. Но у него получается!

Вот смотрите. Есть женщина, которую ты любил, которая тебя предала. И ты слышишь, что она умерла. Твои действия? Злобно окрыситься, зашипеть вслед ушедшей: «Туда и дорога!» Положить тернии на ее гроб? Боже упаси! Ты одеваешься в черное, ты покупаешь цветы, ты приходишь со своей первой любовью проститься. Тебе много что есть поведать миру о своих обидах. Но ты уже сомневаешься в том, что слово «обида» имеет какой-то смысл, когда человек, нанесший тебе обиду, умер. Ты вступаешь в храм – и ты забываешь об обидах, ты забываешь про первую любовь, ты вообще о любви не думаешь – ты видишь закоченелую старуху, лежащую в открытом гробу. Ты кладешь цветы ей на ноги – и замечаешь попутно, что твоя рука, положившая цветы на гроб, рука «дряхлеющая»: ты сознаешь, что сам немолод, что сам будешь лежать в открытом гробу довольно скоро. Ты оглядываешься вокруг и видишь пять-шесть людей, пришедших, как и ты, проститься с усопшей. Кого-то из них ты знаешь, кого-то первый раз в жизни видишь. Но, взглянувши на этих людей, переминающихся с ноги на ногу, покорно претерпевающих долгую православную панихиду, ты совершаешь вдруг фундаментальнейшее открытие:

Некому сказать… Никто не вопрошает…

Не тебя сегодня хоронят. Никому не нужны здесь твои воспоминания, твои повествованья о великих обидах, нанесенных тебе четверть века назад новопреставленной рабой Божьей Натальей.

И даже если бы у тебя хватило глупости и безвкусицы, чтобы начать у отверстого гроба рассказ о великих своих обидах и скорбях – тебя просто не станут слушать. Тебя выведут под руки из церкви. Твои обиды неинтересны здесь никому. О них тебя никто не спрашивает.

Не судите (поскольку бесполезное это занятие), да не судимы будете (а это уже славно; это очень привлекательно!)

Тот же принцип, что и в знаменитой «рулетке Паскаля». Простой математический расчет, помогающий сделать выбор в пользу трансцендентного, в пользу неисчисляемого.

И вот человек расправляет плечи, с которых свалился чугунно-свинцовый груз обид, вот он крестится, вот он склоняется над усопшей и целует ее ледяной лоб. Вот он произносит: «Прости меня».

И разрывается кольцо существованья тесное! Начинается великое плаванье, в которое ты отпускаешь былую подругу, обновляется бессмертная между вами связь…

Осуществляется вместо опытности мудрость.

Тема, которой мы сейчас коснулись, не раз еще возникала в творчестве Случевского:

Упала молния в ручей.

Вода не стала горячей.

А что ручей до дна пронзен,

Сквозь шелест струй не слышит он.

Зато и молнии струя,

Упав, лишилась бытия.

Другого не было пути…

И я прощу, и ты прости.

Или так:

При дикой красоте негаданных сближений

Для многих чувств хотелось бы прощений…

Прощенья нет, но и забвенья нет.

Вот отчего всегда, везде необходимо

Прощать других…

Или, совсем уже в лоб:

Я вижу, знаю, постигаю,

Что все должны быть прощены…

Для Случевского это очень характерно: защищать добро прямолинейно, атаковать зло в лоб, не боясь быть заподозренным в банальности или в наивности, не стыдясь того, что атакуешь зло некартинно.

Этот глубокий, всесторонне образованный человек, многое в жизни повидавший и претерпевший, был человек очень ясный. Очень добрый. И очень простой.

Влияние солнечной поэтики Пушкина на сумрачную поэтику Случевского не сразу разглядишь, но это влияние – определяющее и тотальное. (Если кто сомневается в том, пусть обратится к превосходной книге Елены Тахо-Годи «Константин Случевский. Портрет на пушкинском фоне».)

В сложной диалектике взаимных отношений света и тьмы «сумрачно-солнечный» Случевский разбирался лучше других в русской литературе, – одному только Достоевскому в этом отношении уступая.

Помните, как старик Болконский сказал однажды в Лысых Горах сыну: «Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов…» Тянет и меня заявить здесь: «Подумавши, два: Достоевский и Случевский».

Все остальные русские писатели во второй половине ХIХ столетия чем-то другим занимались (не менее, может быть, интересным и важным, но – другим), все остальные русские писатели не тою улицей пошли.

Трудная это поэзия – поэзия Случевского. Она рыхла и одновременно шершава, она многолика – она в принципе не поддается формальному анализу.

Российская академическая наука до сих пор не видит в Случевском великого поэта. Хотя по «индексу цитирования» он выдвигается постепенно в первый ряд поэтов России. Публикуется множество новых материалов о Случевском, вводятся в культурный оборот новые (то есть старые, но прочно забытые) стихотворные его тексты. Представления о поэтической личности Случевского (и прежде нечеткие), с добавлением массы нового сырого материала, окончательно размываются. Отрадным исключением остаются две-три статьи Андрея Федорова и Елены Ермиловой, которые давненько уже (задолго до «победы демократических сил») написаны.

Но это странный, но это действительно великий поэт, главным грехом которого являлось многописание. Стихи, поэмы, стихотворные драмы выскакивали из-под пера зрелого Случевского десятками если не сотнями.

Обычно мы не одобряем многописания. Но здесь особый случай. Двадцать лет вынужденного молчания поднакопили материала для стихов, которые и обрушились лавиной.

В этой лавине нет ни одной позорной строки («стальное лезвие» никуда не делось), но есть великое множество строк проходных. Лучше бы их было меньше.

Разобраться во всем этом многообразии едва ли возможно (по крайней мере сегодня, когда о полном, об академическом издании стихотворений Случевского не приходится даже мечтать), но можно попытаться найти к поэзии Случевского ключ..

Ермиловой казалось, что она обрела этот ключ в следующем двенадцати-строчном стихотворении Случевского:

Она – растенье водяное

И корни быстрые дает

И населяет голубое,

Ей дорогое царство вод!

Я – кактус! Я с трудом великим

Даю порою корешок,

Я неуклюж и с видом диким

Колол и жег что только мог.

Не шутка ли судьбы пустая?

Судьба, смеясь, сближает нас.

Я – сын песков, ты – водяная.

Тс! тише! то видений час!

За этот колючий кактус и ухватилась Ермилова, его-то и объявила «эмблемой лирики» Случевского. Тем более что авторитетный Брюсов, едва ли знакомый с приведенным выше стихотворением, опубликованном впервые лет через 40 после его смерти, сравнивал Случевского с кактусом совершенно самостоятельно. «В самых увлекательных местах своих стихотворений он вдруг сбивался на прозу, неуместно вставленным словцом разбивал все очарованье и, может быть, именно этим достигал совершенно особого, ему одному свойственного впечатления. Стихи Случевского часто безобразны, но это то же безобразие, как у искривленных кактусов или у чудовищных рыб-телескопов. Это – безобразие, в котором нет ничего пошлого, ничего низкого, скорее своеобразие, хотя и чуждое красивости».

Трудно спорить с Брюсовым (имевшим от рождения «ума палату» и превосходный художественный вкус); Ермилову же можно поправить кое в чем. Стихотворение «Она – растенье водяное…» довольно легковесное стихотворение. В нем рассказывается о мимолетной интрижке, о сближении на час тугой водяной женщины с рыхлым песочным мужчиной, которые впоследствии, когда закончатся «видения», разбегутся в разные стороны и будут, по Вертинскому, «с удивлением вспоминать о том, что с этой дамой (господином) мы когда-то были близки»…

Очевидно, что кактус мало что в поэтике Случевского объясняет. Равно как и чудовищная (мало чудовищная в действительности, а пучеглазая только, – Н. К.) рыба-телескоп. Ну, не являются эмблемой лирики Случевского пучеглазие и колючки.

У меня лично не получилось ни разу какую бы то ни было эмблему к поэзии Случевского прилепить.

Давайте я проведу перед вашими глазами пять-шесть стихотворений Случевского, кое-как прокомментирую их – а дальше вы уже сами решайте, что за поэт Случевский, подходит ли он вам.

Замечу для начала, что зрелый Случевский раз и навсегда зарекся ставить под новыми стихотворениями дату их написания и стал объединять стихи, написанные в разные годы (до сорока лет разницы!), в неисповедимые совершенно циклы. «Думы», «Мгновения», «Женщины и дети», «Черноземная полоса»… Какую-то важность в именовании циклов Случевский, несомненно, разумел. Мне она недоступна.

Но среди циклов есть по крайней мере один, совершенно внятный и сжатый. Называется он «Мурманские отголоски».

Случевский – крупный чиновник, побывавший однажды на Русском Севере в служебной командировке. Ум Случевского – государственный по преимуществу ум – разгорелся при встрече с этим заповедным краем.

Вообще же командировки Случевского связаны с пребыванием в свите великого князя Владимира Александровича, совершавшего время от времени инспекционные поездки по стране. В обязанности Случевского входило составлять об этих поездках отчеты и помещать их в официозном «Правительственном вестнике».

В одном из таких отчетов мы встречаем развернутый (на две-три страницы) рассказ о том, как ловят поморы в Белом море треску: «Главное орудие лова трески – это так называемый «ярус», имеющий нередко поистине океанские размеры, а именно до 12 верст длины. Ярус – это нечто вроде хорошо известных нашим рыболовам-дилетантам переметов» и т. д.

А теперь смотрите, как отразилось новое и точное знание в стихах:

Какие здесь всему великие размеры!

Вот хоть бы лов классической трески!

На крепкой бечеве, верст в пять иль больше меры,

Что ни аршин, навешаны крючки;

Насквозь проколота, на каждом рыбка бьется…

Пять верст страданий! Это ль не длина?

Порою бечева китом, белугой рвется —

Тогда страдать артель ловцов должна.

В морозный вихрь и снег – а это ль не напасти? —

Не день, не два, с терпеньем без границ

Артель в морской воде распутывает снасти,

Сбивая лед с промерзлых рукавиц…

Вот Случевский! Три главных особенности его музы в этом стихотворении присутствуют.

И во-первых, это постоянный интерес поэта к проблеме зла – при полной объективности в изображения зла. Случевский немного даже щеголяет своим бесстрастием, повествуя о том, как свободно действует в мире зло и как оно неуловимо, а следственно, непобедимо. Страдания рыбки, проколотой насквозь, и страдания помора, вынужденного гоняться за добычей с риском для жизни и с ущербом здоровью, спящего в свободное от ловли время «на гнойных нарах мрачных становищ», «во тьме и стуже», – не только взаимосвязаны, но и вполне себе равноценны.

Наша земля – юдоль плача. На ней Сам Бог был однажды распят. Совершенно необязательно разглядывать ее сквозь розовые очки.

(Советский исследователь Г. А. Бялый, спутав по простоте душевной высокое бесстрастие с окамененным нечувствием, сочинил однажды целую филиппику по поводу данной особенности поэтики Случевского: «Цинически жестокая ирония Случевского не щадит ни живых, ни мертвых. На Кутаисском кладбище рядом с героями прошлого нашли себе вечный приют коллежские асессоры, и эти “коллежские наши асессоры”, покоящиеся в древней земле, освященной легендарно-эпическими именами Прометея и Ноя, вызывают у Случевского такую же уничижительную усмешку, какую вызвали бы их живые собратья; их могилы только повод для иронических размышлений о равноправности перед лицом смерти несоизмеримых величин.

Одинаковы в доле безвременья,

Равноправны, вступивши в покой:

Прометей, и указ, и Колхида,

И коллежский асессор, и Ной…»)

Во-вторых, наисложнейшее, перегруженное важной моральной проблематикой, содержание поэзии Случевского передается им сплошь и рядом посредственными стихами («тогда страдать артель ловцов должна», к примеру). Кажется на первый взгляд, что эти стихи можно заменить прозой – и впечатление не пострадает.

Ложный взгляд! Прозаичной строке, процитированной выше, предшествует превосходная, стальным лезвием вырезанная поэтическая формула: «Пять верст страданий!»

Это очень типично для Случевского.

Брюсов писал, что «в самых увлекательных местах своих стихотворений он вдруг сбивался на прозу»; точнее было бы сказать, что сплошную прозу стихотворений Случевского освещают и преображают удивительно яркие и увлекательные поэтические вспышки.

В одном его стихотворении (из тех же «Мурманских отголосков») лирический герой глядит с высокого берега залива вниз, замечает акулу, поднимающуюся к поверхности «от светящегося дна», и вдруг видит, что эта хищная рыба «вся в летучих отраженьях высоко снующих птиц». Восхитительная пейзажная зарисовка, точности которой позавидовали бы Майков и Фет! И тут же по-соседству «чудодейные дворцы», «сказка, полная лиц» и иные необязательности.

В принципе, Случевский использует творческий метод Баратынского («в произведениях поэзии, как в творениях природы, близ красоты должен быть недостаток, ее оживляющий»), но количественные отношения у него совсем другие. У него близ массива недостатков присутствует иногда мерцание красоты.

Третья (и главная, может быть) особенность поэтики Случевского – обилие прозаизмов, массовое использование канцелярской, бытовой и специальной научной терминологии.

Мне эта особенность представляется восхитительной! «Грезы всяких свойств», «Мои мечты – что лес дремучий, вне климатических преград», «Вот хоть бы лов классической трески!», «Я слышал много водопадов различных сил и вышины», «За целым рядом всяческих изъятий…», «При дикой красоте негаданных сближений…».

До Случевского ничего близко похожего в нашей поэзии не было.

Вы помните, как в советскую эпоху партийное руководство требовало от художника, подвизающегося в любой области искусства (будь то живопись, будь то кинематограф, будь то литература), в первую очередь, положительного героя? Многие талантливые люди, выполняя эту невыполнимую установку, надорвались и художниками быть перестали.

Потому что нормативная этика и свободное искусство несовместимы. Иллюстрация к тому или иному параграфу «Морального кодекса строителя коммунизма», сколь бы ни была виртуозна рука исполнителя и сколь бы ни был глубокомыслен сам параграф, произведением искусства никогда не станет. Казенная добродетель (чья реклама заказывается впрок согласно графику и, по исполнении, оплачивается согласно тарифу) нестерпима.

Нормативная эстетика ничем не лучше. Красота – текучая вещь, подвижная вещь. Подражать чужим достижениям в столь зыбкой и деликатной области бессмысленно. В лучшем случае получится у тебя маска красоты (надежно скрывающая некрасивое, может быть, но твое собственное лицо), в худшем – труп красоты, во всем на живую красоту похожий, но, увы, безгласный и бездыханный.

В эпоху Случевского эстетический канон, установленный Пушкиным, держался еще, но откровенно дышал на ладан. Авторитетнейшие люди того века (бомбометатели, провозгласившие, что «сапоги выше Шекспира», богоискатели, называвшие Пушкина безбожником и, в строгом смысле слова, змеей) принципиально отвергали эстетику за ее бесполезность. Категорический императив Базарова («Не говори красиво») затмил в России второй половины ХIХ столетия категорический императив Канта и все прочие категорические императивы.

Но русский обыватель, кланяясь прилюдно революционным людям («жертвуют же собой!», «герои…», «куда мне до них?»), сохранял в глубине души фундаментальную, неразлучную с природой человека, не выломавшегося еще из человеческого рода в род богоискателей-бомбометателей, потребность в красоте. Верность пушкинскому канону сделалась в те годы подпольной верой, хотя ее и исповедовало абсолютное большинство народонаселения царской России.

А подпольная вера, сколько ее ни сохраняй, делается со временем маргинальной, некультурной верой.

В 80-е годы ХIХ века общественный вкус деградировал в России до такой уже степени, что люди, взыскующие красоты, перестали отличать «красоту Пушкина» от «красоты Фофанова» – и начали даже предпочитать этим красотам (разноуровневым, но несомненным) несуществующую в природе «красоту Надсона».

И вот Случевский вонзает в этот зловонный студень свое стальное лезвие и разваливает до конца псевдопушкинский (в реальности же – позорный надсоновский) канон. Оживляет вечную пушкинскую красоту своими милыми преходящими прозаизмами и канцеляризмами.

В русской поэзии ХХ века открытия Случевского использовались очень широко.

Когда Пастернак говорит в своем знаменитом стихотворении 1956-го года:

…Пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца, —

то Пастернак реально двигается по выбитым следам Случевского, повторяет за пядью пядь его живой путь – и при этом имени Случевского нигде не упоминает; ни разу не вспоминает о Случевском ни в своих стихах, ни в прозе.

О текстуальных совпадениях Пастернака со Случевским писал в свое время советский исследователь В. А. Приходько; тот же исследователь обронил однажды такое многозначительное замечание: «О частом обращении советских поэтов к опыту Случевского прочитать негде. Вот, скажем, предисловие к “Избранному” Н. Заболоцкого (1972). Отмечено, что на “втором этапе” Заболоцкий продолжал традиции Тютчева, Баратынского. Случевский не назван. Но стоит сравнить известную “Некрасивую девочку” со стихотворением “Не может быть”, а “Жену” с “Ты любишь его всей душою…”, чтобы ясно стало: без прямого влияния Случевского не обошлось».

Ходасевич, поздний Мандельштам, Рубцов Николай Михайлович так же пользовались открытиями Случевского и так же стеснялись его имя произносить.

О поэтике Случевского А. В. Федоров написал в середине 1960-х ряд весьма проницательных слов: «Случаи обращения Случевского к прозаизмам очень часты: в этих случаях поэт явно не ставит себе целью создание комического эффекта, и в его намерения ирония не входит, Тема, трактуемая в прозаически фамильярных тонах, не “снижается”, а лишь, так сказать, “опрощается”, поэт словно подчеркивает, что о высоких вопросах жизни он рассуждает не как философ и не как певец, а как обычный человек».

Иначе говоря, Случевский сознательно юродствует в стихах. Ему, как и Достоевскому, важно одно: донести свою мысль до читателя, способного понять. И ему нет дела до того, что он «раскрывается», что он подставляется под критику людей, неспособных понять. Он не боится того, что люди воспользуются, несомненно, его «раскрытостью» и всласть над ней надругаются: подробно расскажут доверчивому слушателю про «жалкие претенциозные вирши», про «бессвязный бред», про «находку для юмористических журналов».

Что обижаться на этих людей? Они же – неспособные. Бог их простит, и я их прощаю. Но подлаживаться под их убогие вкусы я не стану.

Следующее стихотворение Случевского, о котором мы будем говорить, носит название «В костеле».

Толпа в костеле молча разместилась.

Гудел орган, шла мощная кантата,

Трубили трубы, с канцеля светилось

Седое темя толстого прелата;

Стуча о плиты тяжкой булавою,

Ходил швейцар в галунном красном платье;

Над алтарем, высоко над стеною,

В тени виднелось Рубенса «Распятье»…

Картина ценная лишь по частям видна:

Христос, с черневшей раной прободенья,

Едва виднелся в облаке куренья;

Ясней всего блистали с полотна

Бока коня со всадником усатым,

Ярлык над старцем бородатым

И полногрудая жена…

Существует множество ученых русских книг, которые толкуют о различиях между нашей цивилизацией и цивилизацией Запада, между Православием и инославием, между иконописью и религиозной живописью католиков (ведущей свое происхождение от искусства Возрождения).

Но оцените концентрацию мысли у Случевского, в коротком стихотворении которого просто поставлен электрический фонарь, осветивший ярким светом все указанные различия.

В заграничном храме, где идет богослужение, где помещено над алтарем изображение распятия (так и у нас принято), в изображении распятия распятие – не главное.

И ничего больше не нужно в наших различиях понимать.

Отвлекусь ненадолго, чтобы напомнить о вещах очевидных. Русская книжная культура, сколь бы ни была она порой фантастична и летуча, опирается на прочный тысячелетний фундамент. Годовой круг богослужения Русской Православной Церкви являет миру такое словесное богатство, такую литературную роскошь, в которых фантастика Гоголя и крылатая мерность Пушкина не выглядят инородным телом. Пушкин и Гоголь – естественное в первой половине ХIХ века продолжение словесно-музыкальной темы, начатой равноапостольными Кириллом и Мефодием, до сих пор продолжающейся и не собирающейся никогда заканчиваться.

Почему Случевский смог взглянуть с легкой усмешкой на самого Рубенса, высочайшую цену живописи которого понимал вполне? Да потому что он большее зрел.

Он воспитан был на православном богослужении, впитал в себя его ритм. Он свободно разбирался во многих, достаточно сложных вещах, которые неизвестны просто лучшим людям культуры Запада.

Почему современный русский русофоб глядит на Россию, на всю ее явь и на всю ее тысячелетнюю историю, с неизбывной тупой тоской? Да потому, в частности, что он не участвовал ни разу в русском богослужении. Потому, что из множества божественных молитв, сложенных в разное время отцами пустынниками и непорочными женами, он не слышал ни разу ни одну.

Потому, что ценности у него не средневековые. Ценности у него современные.

Я знал русских людей, тонко чувствующих отличие 2-го «Бэтмена» от «Бэтмена» 4-го и важно толкующих о превосходстве одного над другим, я видел русских людей, досконально разбирающихся в статистике североамериканского хоккея (кто сколько шайб набросал в чужие ворота) и ясно понимающих отличие одного баскетбольного клуба НБА от другого, я знал русских людей, изучавших углубленно художественное творчество Д. Леннона, или М. Монро, или С. Кинга, – все эти люди невыразимо презирали как своих соотечественников, означенным эксклюзивным знанием не обладающих, так и свое убогое отечество, в котором нету ни Бэтмена, ни НБА, ни С. Кинга.

То есть я знал множество русских людей, которые ставили культуру США намного выше своей собственной культуры. «Отстаем мы от передовой заокеанской страны, ох, отстаем… Навсегда отстаем».

Культура США – это, на первый взгляд, оксюморон. Но это злой оксюморон. Ибо фантомная «культура США» с удивительным успехом и постоянством уничтожает древние культуры Запада и начинает уже всерьез угрожать Востоку.

Министр иностранных дел США заявил несколько лет назад, выступая перед студентами в Берлине (нашел же перед кем выступить: Германия последняя страна в мире, где сохраняются остатки классического образования): «Житель Америки имеет право быть глупым, если это его выбор. И он имеет право быть глупым, если хочет этого».

Право человека на глупость, выдвинувшееся столь счастливо на авансцену общественной жизни, необходимо начинает теснить все остальные человеческие права.

«О вкусах не спорят». Нравятся человеку «Поющие в терновнике», 3-й «Кинг-Конг» или «Малхолланд Драйв» – и нравятся. Не читал человек Тютчева – и не читал.

Умный человек имеет право быть глупым – и может свое право реализовать: может притвориться глупцом. Глупый человек имеет право быть умным, но не может свое право реализовать. Ясно кто кому в этой ситуации должен уступить – с точки зрения неистребимых трех принципов Французской революции.

Идеалы круглого дурака в сочетании со вкусами испытанного остряка становятся в современной демократической яви эталоном, под который обязаны себя подстраивать просвещенные люди. За отступления от этого эталона в свободном мире пока еще не сажают. Но рано или поздно – начнут сажать.

Но я-то хотел поговорить не о дураках. Я хотел указать на высший на сегодняшний день тип русского либерала: на западника-умницу. Такой человек считает себя православным, хотя православие его строго ограничено рамками популярной триады: отец Мень – протопресвитер Шмеман – митрополит Блум. Все, что выбивается за указанные рамки, воспринимается высоким западником с подозрением: не становится ли опять Русская Православная Церковь наймитом казенным? не возвращается ли она к черносотенству? не подпирает ли она своим авторитетом кровавый путинский режим?

Основная мысль высокого русского западника о христианской культуре проста: «В те самые годы, когда в благословенной Англии явились одновременно Честертон, Толкиен и Льюис, в России взрывали храмы и был один голимый Максим Горький. Смиримся! Признаем раз и навсегда, что не только в автомобилестроении, но и в христианской культуре мы безнадежно от Запада отстаем».

Признаюсь со смущением, что основные сочинения Льюиса, Толкиена и Честертона я еще в дни молодости с жадностию прочел. Долго потом обдумывал прочитанное. И как-то оно меня не убедило.

Взять хоть бы «Письма Баламута» К. С. Льюиса. В предисловии к своему знаменитому труду Льюис сообщает кокетливо: «Я выдумал, что бесы едят (в духовном смысле) и друг друга, и нас. <…> Более сильный бес (он – дух) может просто всосать, вобрать другого, а потом подпитываться порабощенным собратом. Вот для чего (придумал я) нужны им человеческие души».

Льюис в данном случае придумал-выдумал велосипед. В покаянном каноне Андрея Критского (написанном, между прочим, в VII веке), к слушанию которого стекаются на первой неделе Великого поста миллионы русских православных, повторяется четырежды: «Да не буду стяжание, ни брашно чуждему».

Что же касается Честертона, несравненно более Льюиса и Толкиена одаренного художественно, то я хочу привлечь ваше внимание к одному отрывку из прославленного его трактата «Вечный человек». Не то удивительно, восклицает Честертон, что христианская вера пережила «гонения от Диоклетиана до Робеспьера – она пережила покой <…>. Это удивительнее всего».

Вдумайтесь в прочитанное.

Честертон в 1925 году искренне совершенно полагает, что последнее в мире серьезное гонение на христианскую веру произошло при Робеспьере. Честертон ответственно заявляет, что вера к 1925 году «пережила покой» – и ожила (в трудах самого Честертона и нескольких приятелей его) и дальше двинулась, стронулась с насиженного места…

Вот это удивительнее всего.

Англо-американские интеллектуалы считают себя солью земли, но они на самом деле не таковы.

Высокая культура Англии имеет один только, но важный недостаток: это культура островная. Она замкнута на себя; она раскрывается только в сторону античной культуры (правопреемницей которой не вполне основательно себя сознает; она восприемница, конечно, но далеко не единственная). Во всех же остальных великих культурах Европы англичане разбираются слабо.

Вспомните, каким чудищем изобразил в своих хрониках Жанну д,Арк великий Шекспир; вспомните отзыв популярного в Англии Лоуренса о персонажах Достоевского: «Они успели нам надоесть. Раздвоенные личности с религиозностью беспризорников, они копаются в своем грязном белье и в своих грязноватых душах»; отыщите наконец (с помощью интернета это нетрудно сделать) отзывы о «Фаусте» Гете того же Честертона, просто поражающие своей безапелляционной топорностью…

Но в принципе русский человек с островной английской культурой дружит. Простой русский человек любит рассказы про патера Брауна и искренне принимает в свое сердце автора этих рассказов, прощая ему все его недостатки. Умный русский читатель думает про них (про недостатки Честертона): «Что взять с человека, который Тютчева не читал? Человек дал то, что мог дать. Мы благодарны человеку».

Приведу, без всяких пояснений, одно горестное свидетельство русского западника: «В июле 1921 года, дня за два – за три до его ареста, Гумилев в разговоре произнес слова, очень меня тогда поразившие. <…> Гумилев с убеждением сказал:

– Я четыре года жил в Париже… Андре Жид ввел меня в парижские литературные круги. В Лондоне я провел два вечера с Честертоном… По сравнению с предвоенным Петербургом, все это “чуть-чуть провинция”.

Я привожу эти слова без комментария <…>. В Гумилеве не было и тени глупого русского бахвальства, “у нас, в матушке-России, все лучше”. Он говорил удивленно, почти грустно».

Если же свидетельство Адамовича не убедило вас, загляните хотя бы в переписку Флобера с Тургеневым, многократно переизданную, – вас поразит, наверное, насколько окончивший кое-как Московский университет Тургенев был образованнее Флобера.

Тургенев, которого серьезная литературная критика в России обвиняла небезосновательно в легковесности, в поверхностности (загляните при случае в пятый параграф статьи Страхова «Война и мир. Сочинение гр. Л. Н. Толстого. Томы V и VI»), просто намного больше знал, намного больше имел культурно-исторических сведений, намного лучше разбирался в реальных между ними связях, чем великий Флобер и вся могучая кучка лучших писателей Франции, Флобера окружавших.

Действительно роковым оказался в истории 1945 год – год, в который мировым лидером сделалось на долгие годы мощное (в экономическом и военном отношениях) государство с захолустной культурой.

Периферия, сделавшаяся в одночасье центром, захолустье, мощно транслирующее свою эстетику на весь внезапно умолкший культурный мир, – все это действительно страшно. И, по своим последствиям, едва ли поправимо.

Впрочем, дадим слово русскому поэту:

О Боже, Боже, Боже, Боже, Боже!

Зачем нам просыпаться, если завтра

Увидим те же кочки и дорогу,

Где палка с надписью «Проспект побед»,

Лавчонку и кабак на перекрестке

Да отгороженную лужу «Капитолий»?

А дети вырастут, как свинопасы:

Разучатся читать, писать, молиться,

Скупую землю станут ковырять

Да приговаривать, что время – деньги,

Бессмысленно толпиться в Пантеоне,

Тесовый мрамор жвачкой заплевав,

Выдумывать машинки для сапог…

Кто-нибудь умный заметит, пожалуй, что Кузмин в этом стихотворении под шифром Америки изобразил Советскую Россию в годы ее первой пятилетки. Верно. Да только вот Советская Россия в годы своей первой пятилетки равнялась решительно на Соединенные Штаты.

Или такое еще стихотворение Случевского:

Ну-ка! Валите и бук, и березу,

Деревцо малое, ствол вековой,

Осокорь, дубы, и сосну, и лозу,

(характерная для Случевского шершавость: грустно и неприятно встретить в одной строке стихотворения целый ряд ударений, отменяющих традиционное произношение, превращающих сосну в сосну, а дубы в дубы)

Ясень и клен – всë под корень долой!

Поле чтоб было! А поле мы вспашем;

Годик, другой и забросим потом…

Голую землю, усталую – нашим

Детям оставим и прочь отойдем!

(и прощаешь немедленно Случевскому все его «дубы» за эту великолепную голую и усталую землю, напоминающую, несомненно об «Осени» Баратынского, но самобытную)

А уж чтоб где-то сберечь по дороженьке

Дерево, чтобы дало оно тень,

Чтобы под ним утомленные ноженьки

Вытянул путник в удушливый день, —

Этой в народе черты не отыщется,

Ветру привольно и весело рыщется!

Сколько в далекую даль ни гляди,

Все пустота – ничего впереди!

Но остаются по лесе печальники…

Любит наш темный народ сохранять

Рощицы малые! Имя им – жальники!

Меткое имя, – умеют назвать!

…………………………………………….

Бедный ты, бедный! Совсем беззащитен…

Но бережет тебя черный народ;

Хворых березанек, чалых ракитин

Он не изводит вконец, не дерет…

И, беспощадно снося великанов

С их глубоко разветвленных корней, —

В избах в поддонках разбитых стаканов,

В битых горшочках, на радость детей,

Всюду охотно разводит герани,

Гонит корявый лимон из зерна!..

Скромные всходы благих начинаний

Чахнут в пыли, в паутине окна…

Ни один русофоб в мире не выдумает более горьких, более безотрадных слов о русском национальном характере, о русском народе, о самой России. Ума не хватит. (Напомню для малосведущих, что благими начинаниями, по Данте, вымощена дорога в ад.)

Почему в самом деле мы так безразличны к своему быту, почему так варварски относимся к земле, на которой живем?

Классическое определение русского национального характера, принадлежащее Астафьеву (на пятом чтении мы это определение вспоминали): «Глубина, многосторонность, энергичная подвижность и теплота внутренней жизни и ее интересов рядом с неспособностью и несклонностью ко всяким задачам внешней организации, внешнего упорядочения жизни и – соответствующее равнодушие к внешним формам», – способно многое объяснить, но это объяснение далеко не каждого человека, искренне за Россию болеющего, утешит. Потому что слишком часто на нашей памяти вопиющие недостатки в области внешней организации русской жизни (в области права, в области здравоохранения, в области защиты природы) исправлялись к очередной юбилейной советской дате одной лишь теплотой внутренней жизни певицы, энергично и подвижно исполнявшей с трибуны кремлевского Дворца Съездов: «Люблю березку русскую».

(Почему так радует глаз в стихотворении Случевского уродская «березанька»? Да потому только, что натуральную русскую березку многие из нас успели, благодаря усилиям советского культпросвета, возненавидеть.)

Чем же заслонялся сам Случевский от выраженного им в стихотворении «Жальники» скорбного воззрения на Россию? «Всë пустота – ничего впереди»?

Заслонялся, на первый взгляд, сущими пустяками. Воронами и воробьями, в частности.

Наши обычные птицы прелестные,

Галка, ворона и вор-воробей!

Счастливым странам не столько известные,

Сколько известны отчизне моей…

(счастливые страны здесь, понятное дело, страны Западной Европы; Случевский напоминает нам о том, что Россия, по произволению Божию, – холодная страна, несчастливая в климатическом отношении)

Ваши окраски всë серые, чëрные,

Да и обличьем вы очень просты:

Клювы как клювы, прямые, проворные,

И без фигурчатых перьев хвосты.

…………………………………………………

И для картины вы очень существенны

В долгую зиму в полях и лесах!

Все ваши сборища шумны, торжественны

И происходят у всех на глазах.

……………………………………………………

Жизнь хоть и скромная, жизнь хоть и малая,

Хоть небольшая, а все благодать,

Жизнь в испытаньях великих бывалая,

Годная многое вновь испытать…

Или такими еще картинками заслонялся Случевский:

Искрится солнце так ярко,

Светит лазурь так глубоко!

В груды подсолнечник свален

Подле блестящего тока.

…………………………………………

Венчиком дети уселись,

Семечки щиплют искусно;

Зерен-то, зерен… Без счета!

Каждое зернышко вкусно.

И не встречается, право,

Даже и в царской палате

Этаких груд наслажденья,

Этакой тьмы благодати!

Кому-то покажутся наивностью попытки Случевского заслониться от яви. «А то в счастливых западных странах нету подсолнухов и воробьев! Великие страны велики, независимо от населяющих ее пернатых тварей. Нашел, чем хвастаться, русопят».

Русопят (он же русофил) никогда своей страной и своими русскими воробьями не хвастается. Просто и та и эти милы ему.

В процитированных выше стихотворениях ключевое слово – «благодать». Это сложное понятие. Но в несчастливой России оно до сих пор желанно и близко любому обывателю.

Загляните при случае в русский храм, когда в нем совершается богослуженье. Подождите немного (долго ждать не придется), и на ваших глазах дьякон, взмахнув орарем, возгласит: «Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию».

Благодать – такая вещь, которую невозможно измерить и взвесить. Поэтому современный мир признает ее несуществующей. Но где-то она существует, эта вещь.

Великий Тютчев говорил о ней прикровенно («Умом Россию не понять»); прямолинейный Майков попытался в старости эту неуловимую вещь запротоколировать и въяве ошеломленному Западу предъявить:

«Что может миру дать Восток?

Голыш, – а о насущном хлебе

С презреньем умствует пророк,

Душой витающий на небе!..» —

Так гордый римлянин судил

И – пал пред рубищем Мессии…

Не то же ль искони твердил

И гордый Запад о России?

Она же верует, что несть

Спасенья в пурпуре и злате,

А в тех немногих, в коих есть

Еще остаток благодати.

В принципе это верно. Мы не претендуем на благодать. Но мы всегда ее ищем. Мы радуемся людям, в которых, кажется нам, отблеск благодати присутствует… Мы слишком часто ошибаемся в своем поиске.

Мы утешаем себя тем, что Бог, который в христианской культуре Запада мостит человеку дорогу в ад благими его намерениями, в Восточном христианстве, по слову Иоанна Златоуста, «и дела приемлет, и предложение хвалит». Бог православных – намерения целует.

Но мы понимаем, что наши поиски остальному миру чужды и малопонятны. Майковский «остаток благодати» и великолепный оксюморон Случевского «тьма благодати» одинаково несимпатичны человеческому существу, наблюдающему русскую жизнь со стороны Любека.

Оставим же Майкова с его наивными попытками хоть что-то гордому Западу доказать и возвратимся к Случевскому.

И заметим с некоторым удивлением, что наш разговор об этом замечательном поэте подошел к естественному концу. Все главное, сущностно важное о Случевском нами уже сказано. Повторяться не стоит.

«Как! – возопит на этом месте самый умный из моих читателей. – Изображать Случевского каким-то рыхлым добряком, каким-то беззубым “всероссийским старостой”; толковать важно о подсолнухах, воронах и воробьях, оставив без рассмотрения всю демонологию Случевского, весь его фундаментальный стихотворный цикл «Мефистофель», все его макаберные поэмы (в которых то сестра соблазняет брата, то безутешный вдовец раскапывает ночью на петербургском общественном кладбище могилу супруги, надеясь найти в гробу доказательство ее давней неверности – страшась это доказательство отыскать); все загробные песни Случевского, числом более ста пятидесяти, с их несомненной оккультной подкладкой; поэму «Элоа» с ее мощным образом сатаны, который утаскивает в ад, между прочим, душу священника: «Помазанный елеем! //Ты-то именно, ты – мой»; апокалиптическая, единственная в своем роде картина гибели сосновой рощи под ударом бури (в стихотворении «Слушай, сосна…»), профетические звуки стихотворения «После похорон Ф. М. Достоевского»:

Три дня в тумане солнце заходило…

И на четвертый день, безмерно велика,

Как некая духовная река,

Тебя толпа в могилу уносила, —

все это, по-вашему, покрывается воробьями и подсолнухами? Да вы, батенька, спятили».

Пока нет. Спячу когда-нибудь, наверное, но пока я не до конца еще уподобился бессмертному архиепископу Гренады.

Я не то чтобы «верю» или «думаю» – я точно знаю, что не так важна разница между «очень простым обличьем» воробья и «мощным образом сатаны», как важна отдельная человеческая личность, наблюдающая вещи мира (будь то дьявол, будь то воробей) из своего уголка и самобытно их оценивающая…

Личность Случевского – глубокая, добрая и правдивая личность. Поэтому оценки Случевского доброкачественны. Поэтому они важны.

Конечно, верно, что героиня поэмы «В снегах» соблазняет брата (совершая тем самым квалифицированный грех), но эта поэма не о грехе, случившемся задолго до начала поэмы и только названном в ней по имени, – это поэма о том, как человек сумел сделать то, что не удалось сделать Фаусту: изжил квалифицированный грех и возвратился к Богу.

Также и чиновник, осквернивший в поэме «Ларчик» могилу супруги и ничего в могиле этой (ни обличающего ни обеляющего) не накопавший, отрекается от своей нечистой мечты: находит и произносит простые слова: «Спи, дорогая!» – и возвращается к человеческому существованию.

Так же просто обстоит дело со священником, угодившим в поэме «Элоа» в лапы к дьяволу.

Православие – единственная христианская религия, приверженец которой способен попасть в ад.

Верующий католик не может попасть в ад, что бы он ни натворил, – для него предусмотрено чистилище.

Протестант спасен своей верой – он для спасения предъизбран, он на рай обречен.

Православный человек (вспомним лишний раз «меру александрийского кожевенника») считает, что он лично, за грехи свои, попадет скорее всего в ад, но он искренне радуется за тех, кого он видит вокруг себя – радуется за остальных людей, которые, по добродетели своей, несомненно, все спасутся… Такой человек и в аду будет Бога любить.

Повторю еще раз: в Православии нет гарантии спасения. Ни для кого. Таинства Церкви (то же священство) спасительны и необходимы, но сами по себе недостаточны. Тем более не спасает никого формальное елеопомазание… Священник так же легко может попасть в ад, как и безбожник, и даже священнику проще попасть в ад, чем безбожнику. Высота призвания затрудняет дело спасения: ответственности больше. Если сатана говорит про конкретного клирика: «У меня он в сердце вписан!» – то, вероятно, он знает, о чем говорит. Если бы оно было не так – Бог бы его поправил.

Хуже обстоят дела с «Загробными песнями».

Случевский в старости вообразил почему-то, что он знает о загробной жизни больше, чем другие люди. Хуже того. Случевский ощутил себя призванным «облегчить, на сколько возможно, странствования мятущегося духа человека». Случевский решил, что ему предназначено навсегда избавить человечество от страха смерти.

Странное ощущение, странное решение… В православной аскетике принято считать, что человек, принимающий такие решения, «находится в прелести». Но обычная старческая деменция (в нашем случае – первые грозовые ее сполохи) лучше, на мой взгляд, объясняет происхождение цикла.

Создавая свой «путеводитель по загробному миру», Случевский переживал, вероятно, высочайший духовный подъем: писал легко, радуясь каждой написанной строчке, и накатал за короткое время более ста пятидесяти стихотворений. Большая часть из них, надо сказать об этом прямо, написана слабо.

Задолго до «Загробных песен» Случевский создал на ту же тему два стихотворения, которыми мне хотелось бы с вами поделиться.

Первое из них рассказывает о матери, потерявшей сына:

Ты ребенка в слезах схоронила!

Все считаешь своим, как он был!

Ты б могилку в себя приютила,

Чтоб и мертвый с тобою он жил.

…………………………………………………..

И берет меня грусть и сомненье,

И понять не могу, где у вас,

Мать и сын – происходит общенье,

Незаметное вовсе для глаз?

Как могли вы так искренно сжиться,

Так сплотиться в одно существо,

Что любви той ни гаснуть, ни скрыться,

И что мало ей – смерть одного…

Во втором описываются обыденные похороны в сельской местности:

Выложен гроб лоскутками

Тряпочек, пестрых платков;

В церкви он на пол поставлен, —

В крае обычай таков.

В гробе ютится старушка,

Голову чуть наклоня,

Лик восковой освещают

Поздние проблески дня.

Колокол тихо ударил…

Гроб провожает село…

Пенье… Знать, кокон дубовый

На зиму сносят в дупло.

Всякий идущий за гробом

Молча лелеет мечту —

Сказано: встанет старушка

Вся и в огнях, и в свету!

Все необходимое, все сущностно важное об отношениях между живым человеком и мрачным загробным миром в двух этих коротких стихотворениях сказано.

Но вот – захотелось большего Случевскому. Произошел классический перелет. Такие вещи иногда случаются.

Впрочем, среди 157 стихотворений, составивших основной корпус цикла, есть 10–15 стихотворений истинно превосходных – и этот факт полностью примиряет меня с фактом существования «Загробных песен».

Скажу в заключение, что Случевский никогда не станет хрестоматийным автором и что никогда ему не поставят медный памятник на стогнах Санкт-Петербурга. У этого поэта авторская личность не спаялась в одно целое, не приняла какую-то общепонятную форму. Читатель Случевского должен сам стать автором, должен сам стать линзой, собирающей разнообразные лучистые энергии Случевского в единый пучок.

Отсюда понятно, что читателей у Случевского никогда не будет много и что у каждого такого отборного читателя будет Случевский – свой.

Ап. Григорьев ждал, что Случевский-поэт станет со временем выше замкнутого Тютчева, разглядел в его ранних стихах «лезвие, как сталь». Неужто Григорьев ошибся? Он обладал абсолютным художественным вкусом, он в серьезных оценочных суждениях о писателях и поэтах никогда не ошибался!

И да и нет. Случевский не стал выше Тютчева и далеко не стал с Тютчевым вровень (хотя имел, может быть, достаточный потенциал для этих свершений). Где-то он как поэт разбросался.

Но в разбросанности Случевского есть система.

Тот же Федоров справедливо пишет: «Соединение резко противоположных элементов, совмещение крайностей, стилистическая дисгармония – все это для него органично как способ раскрытия трагизма и внутренней дисгармонии – в сознании и в переживаниях; переходы от одной крайности речи к другой параллельны резким переходам в самом течении мысли, в критической работе сознания».

Повторю еще раз сказанное в начале сегодняшнего разговора.

Случевский мог бы пойти по тому пути, по которому двинулось большинство поэтов ХХ века: мог бы создать ложную авторскую личность, каковая либо закрывает от посторонних глаз расколотость сознания, присущую современному человеку, либо, наоборот, делает на эту расколотость нажим, вовсе не обращая внимания на элементы цельности, которые присутствуют же в сознании любого, самого разболтанного, современного человека.

Хотя в принципе стихи, написанные от ложного авторского лица, Случевский умел сочинять не хуже других поэтов. Иногда он создавал подобные вещи для пробы, и эти именно опыты вызывали у современников сдержанное одобрение. «Мемфисский жрец» вспоминается тут в первую очередь… Если бы Случевский начал в таком роде писать регулярно, то, наверное, смог бы потягаться с Надсоном за место под литературным солнцем. Не двадцать три, конечно, но каких-нибудь восемь переизданий смог бы он в результате иметь…

В таком именно роде Случевский писать не стал; от состязания с Надсоном вежливо уклонился.

Наш поэт приобрел на старости лет кусок земли в Усть-Нарве, присвоил участку имя «Уголок», выстроил дом, развел сад.

Предпоследний стихотворный цикл Случевского «Песни из “Уголка”» – отрадный совершенно стихотворный цикл, в котором Случевский повторяет и закрепляет дачный опыт лучших поэтов прошлого, от Горация до Державина (и предваряет опыт зрелого Пастернака, который был по преимуществу поэт-дачник):

Здесь счастлив я, здесь я свободен, —

Свободен тем, что жизнь прошла,

Что ни к чему теперь не годен,

Что полуслеп…

Счастье возделывать и благоукрашать свой кусок земли до последнего вздоха. Свобода от критиков, важно спорящих между собой, какой оценки, «три с минусом» или «два с плюсом», заслуживают твои стихи. «Друзья, не ссорьтесь из-за меня. Я не ваш, я ушел. Ваши оценки больше не нужны».

Гимн старости, единственный в своем роде.

Зыбь успокоенного моря

Идет по памяти моей…

Я стар. И радостей и горя

Я вызвал много у людей.

Я вызывал их, но невольно,

Я их не мог не вызывать…

Ведь и земле, быть может, больно

Пространства неба рассекать!

А всë же двигаться ей надо…

Мы тоже движемся, летим!

В нас зло смеются силы ада

И горько плачет херувим.

И только изредка мы властны,

Случайно, правда, не всегда,

Бывать к судьбам людей причастны,

Как у машины провода.

Случевский умер от рака желудка в 1904 году, смерть поэта была долгой и мучительной, но все-таки злокачественная опухоль оказала Случевскому благодеяние: вовремя убила его. Случевскому не пришлось пережить гибель старшего сына – лейтенанта русского флота, захлебнувшегося в кровавой цусимской пене.

Был еще у Случевского сын, убитый на Первой мировой войне, были другие родственники.

Но здесь мы должны остановиться, потому что в русской истории был также 1917 год, в который власть над страной захватили люди, имевшие весьма специфические понятия о культуре, но реально поставившие перед собой задачу культурной политикой в стране руководить. Они-то точно знали, кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мертв и хулим в русской истории. И они были – волевые ребята. Кожаные куртки, наганы! Они смогли свою задачу решить.

Бунин уже в августе 1922 года осознал:

Уж нет возврата

К тому, чем жили мы когда-то,

Потерь не счесть, не позабыть.

То есть, исправить то, что произошло с Россией после 1917 года, нельзя. Потери слишком велики. Убитые русские люди (то ли семь, то ли двадцать миллионов), изгнанные русские люди (около трех миллионов), неродившиеся русские люди, которые должны же были родиться от убитых то ли двадцати, то ли семи миллионов убитых русских людей… Уничтоженные памятники материальной культуры, которых, как и исчезнувших «в вихре Гражданской войны» людей, больше нет. Их негде взять! Их не вернуть.

Мы обсуждали на прошлых чтениях горестную судьбу архивов Катенина, Баратынского, Фета.

Горше судьба архива Случевского, которого попросту не существует.

Тахо-Годи, лучше других изучившая историю вопроса, рассказывает о том, как сегодня обстоят дела с нашей коллективной памятью о поэте Случевском и о его родных. О вдове поэта Тахо-Годи пишет: «Не знаем мы ни год ее рождения, ни год встречи со Случевским, ни год их брака. <…> Знаем только, что умерла Агния Федоровна во время ленинградской блокады в 1942 году». О любимой дочери Случевского Александре, вывезшей, по мнению некоторых исследователей, архив Случевского в Англию, Тахо-Годи сообщает, что «она еще была жива в середине семидесятых годов, Более точных сведений о ней у нас пока нет».

Что касается усадьбы «Уголок», то она давно сгорела и на ее месте при советской власти был пустырь. Современная эстонская власть что-то на этом пятачке, возможно, выстроила… Одно несомненно: на указанной территории Случевские больше не живут; русской поэзией здесь даже не пахнет.

Вероятно, появятся со временем научные сведения о дочери Случевского Александре Константиновне. Возможно, архив Случевского не весь сгорел в классической постоктябрьской петроградской буржуйке, но был вывезен частично за границу. Бог даст, какие-то клочки его наследия со временем найдутся.

Но пока что мы имеем лишь то, что у нас есть.

А есть у нас шеститомное Собрание сочинений Случевского, выпущенное в 1898 году под присмотром автора, есть многочисленные публикации в периодической печати на рубеже ХIХ и ХХ столетий, есть цикл «Загробные песни», полностью опубликованный в «Русском Вестнике». Есть могила Случевского на кладбище Новодевичьего монастыря в Петербурге.

Люблю гулять по этому тенистому кладбищу где, неподалеку от Случевского, покоятся Тютчев с Эрнестиной, где четырехметровый Некрасов глядит с печалью и гневом на близлежащие могилы Майкова и Страхова…

Помню времена, когда здесь царила мерзость запустения, а теперь все ухожено и чинно: монастырь воскрес. И встречу с тихими гробами смиренно празднует душа.

Просто замечательно, что такие люди были у нас, что от них остались эти могилы.

Она не пустяк – могила. Это святое место: место, куда положили человека его родные – люди, произносившие на каждой православной литургии вслух: «Чаю воскресения мертвых». Могила – она ведь действительно дупло, в которое положен драгоценный кокон (дубовый во времена Случевского, теперь чаще фанерный), где спрятан человек. Где он перезимовывает, скрываясь до поры до времени от посторонних глаз. И ведь понимаешь, подойдя к могиле, что невозможно ближе подойти к усопшему, что вот только за руку его взять нельзя, что нельзя в глаза ему заглянуть, но где-то он очень близко. И говоришь ему, и иногда он тебе отвечает.

Конечно, странное место наш Петербург, где можно запросто подойти к усыпальнице Петра Великого, к могиле Ломоносова, к могиле Суворова, к могиле Карамзина, к могиле Баратынского, к могиле Достоевского…

В этом городе любовь к отеческим гробам получает мощную поддержку!

Нам есть что отстаивать. Есть что защищать. Есть за что, если понадобится умирать, умереть.

Сегодняшнее чтение закончено. На будущих чтениях (если они будут) мы займемся русской поэзией ХХ века.

Но скажу заранее, что поэзия ХХ века, при всех ее достоинствах, явление принципиально вторичное.

Все главное в русской поэзии мы уже обсудили.

2019

Чтение 15

Поговорим о русском символизме.

На прошлом чтении мы начали осваивать дальние подступы к этой обширной и благодарной теме: наискосок рассмотрели поэтов, которых сами символисты называли своими предшественниками: обсудили (и где-то даже осудили) Вл. Соловьева, Надсона, Фофанова.

Но символисты считали своими предшественниками всех без исключения великих поэтов земли: Тютчева и Фета, «Шакеспеара» и Кальдерона, Бодлера и Александра Добролюбова…

От последнего имени мы и оттолкнемся. Александр Добролюбов – предшественник несомненный: один из четырех-пяти атлантов, удержавших на своих каменных плечах вход в главное здание русского символизма и где-то даже означенный вход в глухой стене народничества предварительно проковырявших. Познакомимся с этими интересными людьми.

Начнем не с Добролюбова, но, по порядку старшинства, с Минского.

Этот атлант, родившийся в 1855 году в селе Глубокое Виленской губернии, носил изначально фамилию Виленкин. Но креативный, как все бедные еврейские подростки, он пулей из родного захолустья вылетел и, пронзив насквозь Минскую гимназию, утвердился в здании двенадцати коллегий Санкт-Петербургского университета. Подросток оказался впридачу поэтом; здесь обрывается Виленкин (по губернии) и начинается Минский (по гимназии); многое множество стихов последнего появилось в периодической печати на рубеже 70–80-х годов ХIХ столетия.

Поэзия Минского отвечала главному требованию тогдашнего книжного рынка: она была антиправительственной. Фирменное ее отличие составляла гражданская рефлексия: тонкие колебания между «жаждой борьбы» и «неуверенностью как в ее результатах, так и в своих силах». «Неуверенность в результатах» была по тем временам невероятной почти новаторской смелостью.

Первый стихотворный сборник Минского подвергся цензурному запрещению, что привлекло общее сочувственное внимание к его поэзии. На Минского обрушилась слава. Достаточно сказать, что Репин написал свою слишком известную картину «Отказ от исповеди», вдохновившись поэмой Минского «Последняя исповедь», которая появилась в нелегальной газете «Народная воля» незадолго до цареубийства 1 марта 1881 года.

После цареубийства Минский сумел напечатать в официальной периодике стихотворение, носившее затейливое название «Казнь жирондиста (К картине К. Мюллера в Люксембургском музее)». В нем под шифром «жирондиста» сочувственно описывался жизненный путь русского нигилиста-цареубийцы:

Тронулась в путь колесница позорная…

Узник, как снег, побелел.

Сердце укутало облако черное,

Ум от тоски онемел.

В следующих строках рассказывается о том, каким образом герой стихотворения докатился до столь плачевной участи – участи человека, приговоренного к смертной казни:

Первую книгу прочел он заветную.

Другом была ему книга дана.

Вечером сел он и ночь неприметную

С нею провел он без сна.

Помнит: он встал обновленным,

К другу скорей побежал.

Крепко в порыве смущенном

Руку ему он пожал —

И полилися вдруг слезы блаженные…

День этот вместе они провели.

Плача, давали обеты священные,

В жертву себя обрекли…

……………………………………………………………

Родина-мать! Сохрани же, любя,

Память того, кто погиб за тебя!

Талант Минского как раз и заключался в умении протаскивать подобные тексты в печать. Цензура не смогла придраться к «Казни жирондиста», поскольку было точно известно, что Минский за месяц до цареубийства прочел это творение на литературном вечере в Париже. Цензорам пришлось поверить, что оно не про Желябова, а точно про жирондиста (хотя жирондистов, как и народовольцев, казнили скопом). Посвященные же знали, что герой стихотворения – Каракозов.

Казалось бы, молодому поэту, попавшему в струю и, как стали выражаться у нас позже, «созвучному эпохе», оставалось только радоваться жизни и, сохраняя счастливо выбранный курс, пожинать лавры.

Но Минский острым чутьем ощутил, что в житейском море пробилась другая струя (или, по Волынскому, «народилась новая мозговая линия»), попав в которую можно заплыть далеко!

Минский резко меняет курс: выступает в 1884 году со статьей «Старинный спор», в которой громит гражданственные тенденции в искусстве, славит вольное художество, призывает поэтов к уходу в мир фантазии, в мир «мистических переживаний». Эта статья – первый фактически манифест русского декадентства. Когда младенческая группа русских символистов стала формироваться вокруг редакции журнала «Северный вестник» (в начале 90-х годов), то авторитет Минского в этом кругу никем не оспаривался.

Современная исследовательница Л. Юркина пишет не без иронии о метаморфозе Минского: «Поэт-гражданин становится эстетом, усваивает принципы парнасцев, воспевает владычество смерти, “холодные слова” и бесстрастие, поклоняется творчеству П. Верлена, Ш. Бодлера, часто неумело им подражая».

Все верно. До 1884 года Минский неумело подражал доморощенным Некрасову и Надсону, потом выбрал новые ориентиры – международно признанные. Но неумелость никуда не делась.

Прославление революции:

Пусть же гром ударит и в мое жилище,

Пусть я даже буду первой грома пищей! —

получалось у Минского не лучше и не хуже, чем прославление смерти:

Я цепи старые свергаю,

Молитвы новые пою.

Тебе, далекой, гимн слагаю

Тебя, свободную, люблю.

Заметим, чуть забегая вперед, что Минский не стал революционным отступником, перескочив в декаденты. От прежних своих текстов он внутренне не отрекался. Просто он вырос – просто он понял однажды, что революция и смерть внутренне синонимичны, что в Бодлере истинной революционности больше, чем в Каракозове.

Сильный дебютный ход («Старинный спор») позволил Минскому выиграть партию. Он был признан отцом-основателем русского декадентства. Он стал одним из лидеров и идеологов символизма.

«Малорослый и страшный своей огромной головой и стоячими черными глазами» (по отзыву Бунина), Минский перестает истязать себя сочинением стихов и переходит в русской культуре на руководящую работу.

Какой бы она ни была (Розанов приводит слова Минского, услышанные от него однажды: «Конечно, евреи способнее русских и желают сидеть в передних рядах кресел»), это уже другая история. К поэзии она отношения не имеет. Все необходимое о поэте Минском нами уже произнесено.

Как вы заметили, Минский гонялся всю жизнь за интеллектуальной модой, менял старую моду (народничество) на новую (декадентство). Неудивительно, что он высоко оценил нововылупленную правду марксизма. Марксизм и погубил блестящую карьеру Минского.

Получив от правительства разрешение на издательство газеты, Минский немедленно предоставил все ее страницы и полосы большевикам. Шла как раз революция 1905 года. В газете Минского «Новая жизнь» были напечатаны за один революционный жаркий месяц и Программа РСДРП и различные подстрекательские статьи Ленина, Воровского, Луначарского, Максима Горького…

После поражения революции Минскому пришлось эмигрировать.

Философов писал в это время, оценивая ситуацию совершенно справедливо: «Спасаясь от преследования администрации, г. Минский бежал за границу, не сохранив на родине ни связей, ни симпатий. Человек, поставивший на карту все свое духовное состояние для того, чтобы приобрести аудиторию и войти в общественность, проиграл все и ввергся в полное и безнадежное одиночество».

Минский полагал, вступая в союз с большевиками, что высокие стороны, образовавшие союз, более или менее равноценны. Что «доктрина социал-демократии» только выиграет от присовокупления к ней «мистической истины».

Большевики же, с их известным отношением к мистической истине, просто и грубо Минского использовали.

Только в сентябре 1913 года Минский получил разрешение вернуться в Россию. Как отмечает современный литературовед С. Сапожков, «для литературного Петербурга приезд Минского в марте 1914 года прошел почти незамеченно». Слишком много новых литературных мод Минский за восемь лет пропустил, слишком много утратил за годы отсутствия литературных «связей и симпатий».

Минский успел еще прославить начало Первой мировой войны («Война – какой восторг! Нет жизни веселей…») и Февральскую революцию («радостное пробуждение от кошмара войны») – никого уже его здравницы и его филиппики не волновали. И окончательно оставил он Россию задолго до февраля 1917 года, примкнув к классическому (еще Достоевским описанному) типу «заграничного русского».

К большевикам заграничный Минский был лоялен абсолютно: он даже проработал несколько лет в советском полпредстве в Лондоне.

«В 1927 году через ходатайство А. В. Луначарского Минскому от Советского правительства назначается персональная пенсия в размере 15 фунтов стерлингов ежемесячно».

Революционный символист с радостью это известие воспринял и развернул во второй половине 20-х годов бешеную деятельность по изданию на родине сборника своих стихотворений. Даже и договор был подписан; книжка должна была выйти в январе 1929 года. Но, хорошенько поразмыслив, большевики решили Минского не издавать.

Знаете что? Будь я издатель, я бы тоже такие стихи издавать не стал.

Следующий атлант – коренной петербуржец Мережковский Дмитрий Сергеевич. Он был намного (на 11 лет) младше Минского и он не был никогда ловким человеком. Как все креативные русские подростки, он развивался медленно и неровно. Толчки, зигзаги. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Еще в гимназии Мережковский начал писать кое-какие стихи, и властный отец (крупный чиновник, служивший непосредственно при Дворе), желая узнать, есть ли смысл в увлечениях сына, представил Дмитрия в 1880 году двум известнейшим на тот момент столичным литераторам: свозил 14-летнего подростка на поклон к Достоевскому и к Надсону поочередно.

Достоевский, как известно, отнесся к стихотворным опытам Мережковского неодобрительно и дал ему один полезный (хотя и трудноисполнимый) совет; Надсону же все понравилось, вследствие чего Мережковский Надсона, по позднему своему признанию, «полюбил как брата».

Неудивительно, что первый стихотворный сборник Мережковского, вышедший 8 лет спустя, это сплошной восьмидесятипятипроцентный Надсон. То есть стихи молодого Мережковского – такие же стихи, как у Надсона, но только еще хуже:

«Христос воскрес», – поют во храме;

Но грустно мне… душа молчит:

Мир полон кровью и слезами,

И этот гимн пред алтарями

Так оскорбительно звучит.

Параллельно стихотворчеству, юноша Мережковский учится на историко-филологическом факультете Петербургского университета, где правила бал в те годы (80-е годы ХIХ века) позитивистская философия. Мережковский усердно штудирует сочинения Спенсера, Конта, Милля, но вся эта псевдофилософия не могла насытить пытливую русскую душу, и он, «с детства религиозный», по собственному признанию, «смутно чувствуя ее недостаточность, искал…»

Искания приводят Мережковского в круг сотрудников «Северного вестника», где наш герой (рассорившийся к тому времени с Надсоном) приобщается к новой правде – к открывшейся первопроходцу Минскому правде декадентства. Педантичный Мережковский, до самого дна с новой правдой разобравшись, выпускает в 1893 году трактат «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». Трактат этот долгие годы оставался наиболее внятной манифестацией русского символизма.

Мережковский отмечает, что русская литература находится на грани кризиса, в который завели ее революционные демократы. Основу искусства, по Мережковскому, должна составлять не гражданская тенденциозность, но религиозное чувство: предвосхищение «божественного идеализма». Мережковский называет три элемента будущей русской литературы (в том, что будущая русская литература будет, простодушный Мережковский ни на минуту не сомневался), из которых первый – мистическое содержание, второй – символизация, третий же – «расширение художественной впечатлительности в духе изощренного импрессионизма».

В замечательной книге «Л. Толстой и Достоевский. Жизнь и творчество», написанной 8 лет спустя, Мережковский уточняет тезисы доклада, делая упор на мистическом содержании искусства. Мережковский оставляет последнюю, вершинную ступень человеческого познания за художественным творчеством, которое сможет когда-нибудь, рано или поздно, постичь высшие религиозно-мистические тайны бытия…

Новая религия была заветной целью Мережковского («религия Святого Духа», призванная дополнить и завершить затухающие религии Отца и Сына), в нее он истово верил, ей он служил. Поэзия русского символизма была для Мережковского простым орудием – одним из многих орудий, расчищающих для еретической религии Святого Духа дорогу в мир.

Ортодоксальный Бог отпустил Мережковскому 75 лет жизни; лучшие свои книги он написал между тридцатью (роман «Юлиан Отступник», 1896) и сорока тремя (пьеса «Павел I», 1908) годами. Чуть раньше (в 1894 году) Мережковский первый и последний раз в жизни выступает в качестве крупного поэта: создает стихотворную пьесу «Дети ночи», в которой наиболее проницательные современники Мережковского справедливо усмотрели «декларацию новой поэзии», «трубные призывы новой эры»:

…Дерзновенны наши речи,

Но на смерть осуждены

Слишком ранние предтечи

Слишком медленной весны.

Погребенных воскресенье

И, среди глубокой тьмы,

Петуха ночное пенье,

Холод утра – это мы.

Наши гимны – наши стоны;

Мы для новой красоты

Преступаем все законы,

Нарушаем все черты…

Призванием Мережковского была все-таки общественная деятельность, культуртрегерство. В этой области он был незаменим. Иногда великолепен. Как художник он слишком уязвим для критики: какая-то грубая элементарность, какой-то грубый схематизм всегда присутствуют в глубине лучших его художественных созданий. Тем более, что книги Мережковского после 1908 года становятся слабее и слабее – они неукоснительно слабеют! – и многочисленные его трактаты, написанные и напечатанные в эмиграции, вплотную граничат уже с графоманией.

Вышеупомянутая элементарность делает его в глазах многих фигурой комической. Проще простого – разобравшись в незамысловатых в сущности схемах Мережковского, глумится над ними, писать на Мережковского пародии!

Поглядите, например, с какой легкостью раскатывает Мережковского Адамович. В отрывке, который я собираюсь привести, Адамович рассуждает сначала о жизненном пути Валерия Брюсова, а затем уже переходит к нашему герою:

«В сущности, культуртрегером был и Мережковский. Он тоже “открывал Европу” – причем начал это раньше Брюсова. Это он, возвращаясь как-то из-за границы в Россию, ужаснулся нашей “уродливой полуварварской цивилизацией” и задумался о “причинах упадка русской литературы”. Мережковский только что услышал о диковинном новом мудреце Ницше, будто бы окончательно “переоценившем ценности”, только что заучил наизусть стихи Верлена, прекрасные, но без малейшего отзвука “гражданской скорби”, и после этого, раскрыв какой-то отечественный толстый журнал на очередной статье Скабичевского, пришел в отчаяние…»

Каждое слово в этом отзыве дьявольски точно и убийственно смешно. Смеяться над Мережковским, повторюсь, занятие нехитрое.

Но тот же Адамович на соседней странице своей статьи вспоминает с уважением, с некоторым даже благоговением дневниковую запись Блока, где поэт, ясно видевший «все недостатки Мережковского», повествует о том, как после очередного литературно-религиозно-философского собрания ему вдруг захотелось поцеловать Мережковскому руку – за то, что тот «царь над всеми Адриановыми».

Розанов, близко знавший Дмитрия Сергеевича, бывший с ним до поры до времени одной компанией, жестоко впоследствии с кружком Мережковских разошедшийся, оскорбился тем не менее легковесными шуточками Михайловского по адресу фундаментальной работы Мережковского «Л. Толстой и Достоевский. Жизнь и творчество» и, всячески надавав Михайловскому по морде, закончил свою отповедь простыми, но для любого времени справедливыми словами: «Будем уважать труд. Без уважения к труду нет культуры».

Мережковский действительно был труженик, каких мало. Этот человек – он был в бытовом плане идеалист; он парил над землей, он пылал внутренне. Он искренне в свои картонные схемы верил. В нем не было лукавства, в нем не было совсем фарисейства.

Подобные люди редки. Уважать их необходимо.

Розанов такие еще слова проговорил однажды о Мережковском: «Если бы он меньше писал, – лучше было бы. <…> Писать очень много – беда. Слова забивают слова. Получается пена. Ничего не видно. Ничего разобрать нельзя. Вот есть и почти что “был” какой-то поэт Добролюбов. Что он написал – никто не знает; что он за человек – этого особенно хорошо никто не знает. Но “Александр Добролюбов” как-то запоминается, знается; все знают о странном поэте, писавшем несколько времени декадентские стихи, затем внезапно замолчавшем, переодевшемся “в мужика” и пошедшем куда-то странствовать за Урал. <…> Странным образом, от Мережковского теперь уже не ждут “еще больше”, а от Александра Добролюбова – “ждут”. “Вдруг покажется странник с Урала и нечто скажет”. Русь чудаковата, и на все обыкновенной литературой не угодить».

Вот мы и добрались до главного атланта в нашем списке – добрались до человека, который пришел на смену Мережковскому, создававшему, под соусом символизма, «обыкновенную литературу», (убийственный отзыв того же Розанова о Мережковском: «Суть литератор»), и какую-то новую краску русскому декадентству, несомненно, подарил. Сделался, по мнению многих исследователей, иконой декадентства.

Александр Добролюбов родился в 1876 году в Варшаве в семье крупного русского чиновника. В 1891 году семья перебралась в Петербург. Будущего атланта поместили в Шестую городскую гимназию.

Искусствоведы полагают, что гимназическая дружба с Владимиром Гиппиусом (филологом и поэтом, троюродным братом Зинаиды Гиппиус, родным братом Василия Гиппиуса, также поэта и филолога, с которым они оба погибли в блокадном Ленинграде) оказала решающее влияние на формирование будущего поэта. Мол, именно Гиппиус привил Александру Добролюбову интерес к французскому символизму.

Думаю, что не меньшее влияние оказала на Добролюбова столица Польши Варшава, где он жил до 14 лет и где равнодушное отношение к культуре «варварской России» и повышенный интерес к новейшему искусству Франции носились в воздухе. То есть, влияние Вл. Гиппиуса легло на хорошо подготовленную почву.

В 1894 году Добролюбов знакомится с Брюсовым – и производит какое-то сокрушительное впечатление на Брюсова. Будущий вождь русского символизма, только начинающий прорубать декадентскую просеку в дремучем лесу народничества, только начинающий формировать боевую дружину русских декадентов, – видит перед собой русского юношу, «пропитанного самим духом декадентства».

Добролюбов действительно был человек непростой. Сложная кровь (отец – русский генерал, мать – полуполька, полудатчанка), ангельская внешность, солидная образованность, бросающаяся в глаза одаренность.

В 1895 году восемнадцатилетний Добролюбов поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета и издал сборник стихов, посвятив его «Моим великим учителям Гюго, Рихарду Вагнеру, Росетти, Никонову».

Следующие год-два Добролюбов готовит новый сборник, но к этому времени его реально начинает нести по всем кочкам: он курит гашиш «в своей маленькой комнатке на Пантелеймоновской, оклеенной черными обоями» (по воспоминаниям Вл. Гиппиуса), оказавшись в обществе – говорит намеренную чепуху, садится посреди разговора на пол… Иван Бунин, познакомившийся с нашим героем в те дни, свидетельствует: «На меня Добролюбов сразу произвел вполне определенное впечатление: помешанный. Достаточно было взглянуть на него, когда он шел по улице: опасливо пробирается вдоль самой стены, глядит вкось, вся фигура тоже перекошенная, руки, в черных перчатках, выставлены вперед…»

Весной 1898 года Добролюбов сбегает из Петербурга и начинает пешеходные странствования по Русскому Северу.

Причины ухода до конца не ясны. Вл. Гиппиус полагал, что такой причиной явилось самоубийство двух приятелей Добролюбова, к чему наш герой был причастен. (Добролюбов, которого несло по кочкам все сильнее, отслужил к тому времени несколько черных месс в своей оклеенной черными обоями комнате, рассказывал почитателям про вкус жареного человеческого мяса, который был ему якобы ведом, и выступал действительно с проповедью самоубийства «как последнего доказательства полного самоосвобождения личности».) Успех этой проповеди, по мысли Гиппиуса, и стал причиной резкого перелома его жизненного пути. Как бы он устрашился…

Мне кажется, все происходило строго наоборот. Университет, где Добролюбов был всего лишь одним из первых студентов своего курса, начальный стихотворный сборник Добролюбова «Natura naturans, natura naturata. Тетрадь № 1», никому в мире, кроме двух-трех десятков нарождающихся декадентов, неинтересный, – одно дело. Другое дело – устная проповедь, следствием которой становится такая радикальная вещь как самоубийство. В сущности только такими вещами – вещами, которые лучше тебе удаются, и хочется заниматься.

По-видимому, Добролюбов еще колеблется какое-то время: поступает послушником в Соловецкий монастырь, но, убедившись через полгода в том, что на почве религиозной ортодоксии ему не дадут развернуться, навсегда покидает монастырь, разрывает вообще связь с Церковью и перебирается в Поволжье, где вокруг него начинает складываться религиозная секта. К 1915 году это довольно уже многочисленная, заметная глазу (более тысячи адептов) секта «добролюбовцев» или «братков».

Добролюбов прожил долгую жизнь: последний раз его видели в 1943 году в Азербайджане…

Впрочем, как я уже говорил где-то раньше, наше занятие – поэзия, а не сектоведение. С искусством же Добролюбов расстался окончательно и бесповоротно в 1900 году.

Тексты, которые Добролюбов успел написать за 7–8 лет творческой жизни, весьма необычны. Среди прямых и плоских подражаний французским символистам, встречаются тут тонкие натурфилософские звуки, предвосхищающие по мысли современных исследователей то Хлебникова, то Есенина, то Мандельштама.

«Для русского символизма важны были не конкретные идеи Добролюбова, а общее направление его духовной деятельности. Среди символистов он был канонизирован как своеобразный символистский святой, его сравнивали с Франциском Ассизским».

Вот пишет Добролюбов:

Воды ль струятся? кипит ли вино?

Все ли различно? все ли одно?

Я ль в поле темном? я ль в поле темно?

Отрок ли я? или умер давно?

– Все пожелал? или все суждено? —

и современный исследователь А. Кобринский объявляет, что из этого именно текста выросло впоследствии стихотворение Мандельштама «К немецкой речи» («Я буквой был, был виноградной строчкой, //Я книгой был, которая вам снится»).

Так же точно полагает Кобринский, что, не узнавши добролюбовского стихотворения «Жалобы березки под Тройцын день»:

Под самый под корень ее подрезал он,

За вершинку ухмыляясь брал,

С комля сок как слеза бежал,

К матери сырой земле бежал.

Глядеть на зеленую-то радостно,

На подкошенную больно жалобно.

Принесли меня в жертву богу неведомому… —

нельзя постичь генезис творчества таких «русских францисканцев», каковыми, по мысли исследователя, были Есенин, Хлебников и Заболоцкий (добавлю от себя еще художника-францисканца Филонова).

Именно Добролюбов научил их «францисканству»: научил видеть в сосках сирени, в траве и в животных, в щепках, валяющихся на земле, во встающих над землей столбиках из пыли – наших меньших братьев. «Все это – Божье творенье, как и человек, а все Божьи твари – братья и сестры».

Зависимость от Добролюбова перечисленных выше поэтов недоказуема. Ни Есенин, ни Заболоцкий, ни Мандельштам ни разу в известных нам письменных источниках о Добролюбове не упоминали. Неизвестно, читали ли они его вообще. Но что-то общее между ними есть. Возможно, они все слышали по-разному один и тот же существующий объективно шум времени.

Прощайте, птички, прощайте, травки,

Вас не видать уж долго мне.

Иду в глубокие темницы,

В молитвах буду и постах.

Иду в глубокие темницы,

В молитвах буду и постах.

Я друг был всякой твари вольной

И всякую любить желал,

Я поднял примиренья знамя,

Я объявил свободу вам.

Я поднял примиренья знамя,

Я братьями скотов считал.

Но вы живите и молитесь

Единому Творцу веков,

Благовестите мир друг другу

И не забудьте обо мне… —

эти стихи Добролюбова притягивают и отталкивают одновременно; в них точно присутствует тайна – тайна незаурядной человеческой личности, которая подразнила нас, выглянула на мгновение, показала нам язык, – и навсегда ускользнула от нас.

Поэтическая формула Жуковского «жизнь и поэзия – одно» доведена была Добролюбовым до до одной из возможных двух финальных точек: он смог пожертвовать поэзией поэзии в пользу поэзии жизни.

На четвертом чтении мы подробно говорили о том, чем привлекателен талант, до конца не реализовавший себя, спрятавшийся в тень. Гениальные Гете и Лев Толстой, написавшие по 90 томов высокохудожественных сочинений на брата, оставили за собой сжатое поле, по которому колко ходить босыми ногами, на котором ни одного колоска не осталось несобранного. Добролюбов, в меру талантливый, махнул два раза косой и отступил в сторону, оставив перед собой весьма привлекательную зеленую лужайку с лютиками, ромашками и колосками.

Неудивительно, что многие потянулись за ним.

Мы начали сегодняшний разговор с того, что атлантов, украшающих вход в главное здание русского символизма, было то ли четверо, то ли пятеро. По точному счету было их четыре целых пять десятых. Фигурой полуатланта Емельянова-Коханского мы и займемся ненадолго.

Выходец из захудалого дворянского рода (малороссийского, как видно по фамилии) Александр Николаевич Емельянов-Коханский родился в Москве в 1871 году.

Бунин пишет про него: «Это он первый поразил Москву: выпустил в один прекрасный день книгу своих стихов, посвященных самому себе и Клеопатре, – так на ней и было напечатано: «Посвящается Мне и египетской царице Клеопатре» – а затем самолично появился на Тверском бульваре: в подштанниках, в бурке и папахе, в черных очках и с длинными собачьими когтями, привязанными к пальцам правой руки. Конечно, его сейчас же убрали с бульвара, увели в полицию, но все равно дело было сделано, слава первого русского символиста прогремела по всей Москве. Все прочие пришли уже позднее – так сказать, на готовое».

Бунин продолжает: «Емельянов-Коханский вскоре добровольно сошел со сцены: женился на купеческой дочери и сказал: “Довольно дурака валять!” Это был рослый, плотный малый, рыжий, в веснушках, с очень неглупым и наглым лицом, Дурака валял он совсем не так уж плохо, как это может показаться сначала. Мне думается, что он имел на начинающего Брюсова значительное влияние».

Распространим эту, в целом справедливую (за исключением «влияния на Брюсова» – чего не было, того не было), характеристику.

Емельянов-Коханский – человек шаткий. Ни одного дня в жизни не был он занят настоящим делом: все «искал себя», а точнее сказать, искал для себя легкого заработка и бодрящей бытовой атмосферы. Побывал агентом в похоронном бюро, служил кассиром на бегах, сотрудничал в юмористических журналах.

В начале 1890-х годов Брюсов в Москве начинает сколачивать вокруг себя дружину поэтов нового направления; Емельянов-Коханский охотно к ней присоединяется. К этому времени и относятся описанные Буниным эпатажные выходки Коханского.

Главный стихотворный сборник Емельянова-Коханского «Обнаженные нервы» (посвященный действительно «Мне и египетской царице Клеопатре») вышел в 1895 году. В сборнике имелось все, что положено было иметь в своем сборнике правоверному символисту: «“бодлерианские образы”, эротика, напористая самореклама». Между тем, сам Емельянов-Коханский в правду символизма, включающую в себя «предвосхищение божественного идеализма», ни на минуту не верил. Он был расчетливый шарлатан, весьма неглупый атеист-позитивист, примкнувший к идеалистичному литературному движению, имеющему шансы на успех.

В принципе и Брюсов во все эти минско-мережковские открытия не верил. Его лишь то возмутило, что Емельянов-Коханский в дебютном сборнике не стал свое неверие маскировать. Принялся шарлатанствовать с открытым забралом. Стал декадентствовать на все стороны света, включая и сторону декадентства (сказалось, по-видимому, участие в юмористических журналах):

Я декадент! Во мне струится сила,

И светит мне полуночная мгла…

Судьба сама не раз меня щадила —

Полиция ж в участок отвела…

Брюсов, оценив шуточки Емельянова-Коханского как «попытку дискредитировать декадентство», немедленно разорвал отношения с автором «Обнаженных нервов» и печатно на сборник обрушился.

Утратив поддержку Брюсова, наш герой естественно и быстро из актуальной культурной жизни выпал.

Но все-таки 3 издания его сборник выдержал.

И память о поэте, никуда от этого не денешься, осталась в мире.

В современном Биографическом словаре русских писателей, в котором не удостоились упоминания Аскольдов и Дебольский, П. Бакунин и Л. Лопатин, в котором отсутствует даже С. Нилус (главный, вероятно, в мировой литературе первой половины ХХ века писатель по «индексу цитирования»), имеется пространная статья об Емельянове-Коханском, в которой наш герой назван горделиво «первым русским поэтом, открыто назвавшим себя декадентом».

Важнее отметить, что в самом начале ХХ века, то есть по завершении поэтической карьеры, Емельянов-Коханский перевел на русский язык такие нетривиальные книги, как «По ту сторону добра и зла» Ницше и «Извращенный падший мир» Леона Доде. Очевидно, опыт декадентства не прошел для Емельянова-Коханского даром. Как-то он расширил и углубил его кругозор.

При советской власти наш герой совсем из литературы выпал. Жил в Москве, перебивался случайными заработками. Умер в 1936 году.

«В последние годы жизни страдал очевидными нарушениями психики».

Иван Коневской – самая веская личность в рассматриваемой нами сегодня когорте русских предсимволистов.

Светлый юноша, живший в уединении, штудировавший Гегеля и Канта, постигавший хитросплетения новейшей литературы и новейшей философии Западной Европы, – с тем только, чтобы обернуть приобретенное знание на пользу родной стране, на пользу России!..

На двенадцатом чтении мы обсуждали благородного Владимира Эрна, который, при всех своих шведских корнях, – славянофильствовал. Так же славянофильствовал и Коневской, носивший от рождения шведскую фамилию Ореус, но выбравший своим псевдонимом название безвестного иностранному слуху острова Коневец.

(Это давняя история: многое множество тусклых русских простолюдинов стремится душой на блистательный Запад, дает своим отпрыскам изысканные имена «Анджела», «Артур», «Эдуард», презирает родную землю, живет фактически во внутренней эмиграции и при первой возможности – эмигрирует реально. Лучшие люди Запада – люди, сохранившие в себе «душу живу» и кое-что слышавшие про Коневец, – с надеждой взирают на Россию, ясно понимая, кстати сказать, что эта именно надежда у мира – последняя.)

Коневской – потомок шведских аристократов, перебравшихся во время оно на русскую службу. Прадед его был губернатором в Выборге. Отец Коневского – простой российский генерал-от-инфантерии (чуть-чуть только не дотянувший до маршала), архивист, военный историк, – заменил сыну рано умершую мать (аристократку русскую, урожденную Аничкову), став добрым товарищем осиротевшему одиннадцатилетнему подростку.

Важно отметить, что все Ореусы, перечисленные выше, были по вероисповеданию православными. Поэтому, может быть, будущий поэт обрел в России – в ее истории, в ее культуре, в ее почве – мощный стимул для творчества. Здесь было над чем потрудиться, здесь было с избытком, чем утолить интеллектуальный голод, врожденный юному Ивану Ивановичу Ореусу.

Когда я отроком постиг закат,

Во мне – я верю – нечто возродилось,

Что где-то в тлен, как семя, обратилось:

Внутри себя открыл я древний клад.

Так ныне всякий с детства уж богат

Всем, что издревле в праотцах копилось:

Еще во мне младенца сердце билось,

А был зрелей, чем дед, я во сто крат.

Сколь многое уж я провидел! Много

В отцов роняла зерен жизнь – тревога,

Что в них едва пробились, в нас взошли —

Взошли, обвеяны дыханьем века.

И не один родился в свет калека,

И все мы с духом взрытым в мир пошли.

Коневского сопоставляют обычно с Баратынским – из-за затрудненного синтаксиса, двум этим большим поэтам присущего.

Сопоставление неконструктивное. Баратынский умел писать по-разному, и поздний свой «затрудненный» стиль этот абсолютный мастер принял совершенно осознанно: «В произведениях поэзии, как в творениях природы, близ красоты должен быть недостаток, ее оживляющий».

Юноша же Коневской к мастерству начинал только подбираться, и его слова, сказанные однажды Брюсову: «Я люблю, чтобы стих был несколько корявым», – звучат стыдливой перифразой признания: «По-другому не получается. Некоряво не умею».

Неконструктивно, повторюсь, говорить про «худой синтаксис Баратынского-Коневского»; свободно можно толковать о том, что эти два поэта писали по-разному коряво, но одинаково отчужденно относились как к хлестаковской «легкости необыкновенной в мыслях», так и к легковесной «певучести» некоторых поэтов, им современных (см. характерные отзывы Коневского о Викторе Гюго: «Весь запас его художественных орудий – ослепительная мишура», – или о Бальмонте: «Поэт говорит во вступительном стихотворении к сборнику: я хочу кричащих бурь. В этом обозначении исчерпана сущность его новой поэзии. Бури г. Бальмонта не воют, не ропщут, не бушуют, а кричат, визжат, орут благим матом…»).

Окончив с блеском Первую гимназию в Петербурге и поступив на историко-филологический факультет университета, наш герой, от природы замкнутый, ощущает потребность поделиться с окружающими людьми накопленными за годы уединения интеллектуальными наработками.

Придя смиренно на одно из модных в ту пору литературных собраний, Коневской сталкивается с Брюсовым, и этот всероссийский литературный староста, этот московский вождь, необыкновенным все-таки художественным чутьем обладавший, впивается в Коневского, как клещ. Всячески он пытается привлечь нелюдимого поэта к шумной декадентской деятельности (в частности, к работе книгоиздательства «Скорпион»). Коневской не то чтобы сопротивляется – он медлит, он сомневается… Он искренне пытается разобраться в том, что из накопленного им за долгие годы уединения соответствует правде декадентства, что – нет.

Единственный стихотворный сборник Коневского вышел в 1900 году под скорбным грифом «за счет автора». Ни одного доброго слова в тогдашней периодической печати не удостоившийся, сборник этот замечателен! Цельный и целомудренный дух Ивана Коневского, именно что русским плугом взрытый, проявляется в нем открыто:

Покой и жизнь – на всем окрест.

Трава растет, и корни пьют.

Из дальних стран, из ближних мест

Незримые струи снуют.

То углубляюсь я в траву —

Слежу букашек и жуков;

То с неба воздух я зову,

Лечу за стаей облаков…

Видно, что Коневской, всеми признанный в качестве одного из отцов-основателей русского символизма, был сознательным архаистом в области поэтической формы, что он был классицистом. Он острее правоверных символистов сознавал магическую сущность слова, являющегося по сути дела единственным мостиком, который может соединить человека с трансцендентным миром (молитва, знаете ли, состоит из слов), – но он на дух не переносил общесимволистской настырной музыкальности, дешевой певучести. Поэзия Бальмонта, как мы заметили недавно, представлялась ему совершенно неприемлемой!

Все последующие «преодолеватели символизма» – от Вяч. Иванова до акмеистов и футуристов – двигались более или менее по выбитым следам Ивана Коневского.

И такой человек, бессмысленно погиб в 23 года: утонул, купаясь в жаркий день в речке.

До Коневского были в истории русской культуры ранние смерти людей необыкновенных, людей, способных противостоять «ветру от пустыни». Смерть Веневитинова, смерть Валериана Майкова… Сложные случаи. Не претендую на объяснение причин, по которым Бог этих именно блестящих молодых людей убрал со сцены, этим именно молодым талантам оборвал дыхание. Ему виднее. Он властен над нашей жизнью и смертью.

Единственный отзыв о наружном облике Коневского, который мне известен, принадлежит Бунину, на дух не переносившему русский символизм со всеми его последователями и предшественниками: «Брюсов иначе не называл его, как гением. А на деле это был просто больной и несчастный юноша. Вытертая студенческая тужурка, худые и совершенно деревянные плечи, испитое лицо, стоячие белесые глаза, рыжеватые слабые волосы. Говорил он мало и крайне невразумительно. Писал что-то очень напряженное, но еще более невразумительное. Не знаю, что из него вышло бы, – он внезапно умер от разрыва сердца, купаясь».

Высокомерный отзыв! Непонятно, откуда известно было Бунину, что Коневской умер от разрыва сердца, купаясь, а не утонул просто, как испокон века тонут иногда люди, купаясь. Неприятно, что такой тонкий стилист, как Бунин, позволяет себе использовать выражение «испитое лицо», до дыр затертое писателями-народниками. Ясно же, что спиртными напитками Коневской не интересовался, и данный макулатурный эпитет означает лишь то, что лицо Коневского не имело свежей краски, приятных округлостей и персикового пушка по краям. Важное очень сообщение! Но я привожу этот бунинский отзыв из-за трогательной детали: начинающий поэт, студент Петербургского университета, единственный (и любимый) сын генерала-от-инфантерии – классический, по терминологии того времени, «белоподкладочник» – носит «вытертую студенческую тужурку», более чем скромно одевается! Очевидно, и генералы в дореволюционной России были небогаты, и начинающие поэты, их сыновья, совсем нарядами не увлекались. Другие были у людей интересы.

«Не знаю, что из него вышло бы», – пишет Бунин о Коневском. Мы тоже этого не знаем и не узнаем никогда.

Не думаю все-таки, что в Коневском вызревал будущий великий поэт. Скорее приготовлялся из Коневского самобытный мыслитель и первоклассный литературный критик, которых так не хватало русской литературе «серебряного века», окормлявшейся более или менее Бурениным, Волынским, Коганом и Айхенвальдом.

Итак мы рассмотрели наискосок творчество четырех с половиной атлантов, удержавших на своих плечах парадный вход в здание российского символизма.

Разные очень люди.

Гидроцефал Минский, который, в еврейских мечтаниях своих, намного умнее и способнее был толпы туземцев, бессмысленно окружавших его великолепную низкорослую персону.

Простой и плоский поэт, предавший истину провинциального народничества, принесшую ему славу, и побежавший, задрав штаны, за среднеевропейской правдой декаданса.

Идеалистичный Мережковский – «ботаник» по современному словоупотреблению («энтомолог», «кузен Бенедикт», как это называлось раньше), смешной немного, как все кабинетные мечтатели, но – почтенный. Большой эрудит, искренне веривший в те картонные схемы, которые сооружал, которым служил.

Полупомешанный Александр Добролюбов. Образованный и талантливый юноша, променявший высокую поэзию на практический оккультизм. Эпатажник, прилюдно рассуждавший о вкусе жареного человеческого мяса, посвятивший свой первоначальный стихотворный сборник одновременно Рихарду Вагнеру и некоему Никонову, никому, кроме Добролюбова Александра, в России и в целом мире не известному.

Емельянов-Коханский – очевидный шарлатан, Рыжий, веснушчатый и наглый. Эпигон символизма, заменивший глухого добролюбовского «Никонова» на всем понятную «царицу Клеопатру». На этом превышении полномочий и погоревший.

Иван Коневской, какому бы то ни было шарлатанству чуждый органически. Благородный Генрих фон Офтердингер, какового Новалис на рубеже ХVIII и ХIХ столетий предъявил филистерской Германии в качестве человеческого идеала, чуть-чуть было не осуществился спустя сто лет в России в лице Ивана Коневского. Коневской – имя высокое!

Мало, казалось бы, общего между этими людьми. Но оно есть: в нем только и осуществился русский символизм. Наша задача – отыскать это общее.

Обратимся к поэтической формуле Мережковского: «Мы для новой красоты // Преступаем все законы, // Нарушаем все черты…»

В формуле скрыто присутствует отвращение к старой красоте – точнее сказать, к тому убожеству, которое представлялось красотой (суконной красотой «не говорить красиво») рядовому российскому читателю 60-х, 70-х и 80-х годов ХIХ столетия.

В святом отвращении к «славному наследию 1860-х», к абсолютной безвкусице революционно-демократической и народнической эстетики – сильная сторона русского символизма, сумевшего нарушить скотские законы Писарева, сумевшего переступить черту, проведенную нечищеным ногтем Базарова.

Успехи русского символизма в области преодоления писаревско-базаровского наследия очевидны. О них писал Адамович; Анна Ахматова многократно говорила про них (загляните при случае в первый том «Записок…» Лидии Чуковской, сконцентрировав свое внимание на записи от 19 августа 1940 года), но мы сегодня ограничимся похвалой отца Павла Флоренского – потому, во-первых, что похвала эта произнесена с высокой обзорной площадки Соловецкого лагеря, и потому, во-вторых, что адресована она дочери-подростку (то есть, в отличие от большинства других публичных высказываний о. Павла, не заумным языком произнесена):

«Значение их (символистов. – Н. К.) в истории было очень большое, гораздо больше, чем обычно думают, и притом троякое: в областях общественной, языковой и собственно поэтической. В общественной: символисты сбросили с пьедестала авторитеты, против которых никто не смел сказать слова, и тот, кто пытался идти своим путем, делал это с извинениями, причем все-таки изгонялся из рядов захватившей общественное мнение интеллигенции. Говоря образно, царил Михайловский и Кº и к нему приспособлялись прочие, кто как мог. <…> Пришли символисты и вместо извинений и доказательств своего права на существование просто стали не замечать высокого авторитета <…>. Гипноз внезапно рассеялся и для большинства вдруг стало ясно, что кумиры пусты, не священны. Стало дышаться свободнее и легче, открылась форточка».

Всë это верно. Но нужно понимать, что символисты, сбрасывая с пьедестала авторитеты Михайловского и Скабичевского, не замахивались особенно на авторитет Белинского, поздним изводом которого и явились собственно говоря Михайловский со Скабичевским.

Еще хуже обстояли у символистов дела с новой красотой, ибо она у них заключалась в более или менее прямолинейном подражании красоте французского и бельгийского (Верхарн) символизма.

И все-таки у русских символистов имелись свои оттенки в копировании высших западноевропейских образцов. Как вы могли заметить сегодня, «новая красота Минского», «новая красота Коневского», «новая красота А. Добролюбова» – разные три вещи.

Человек не машина. Сколько его ни программируй – выскочит рано или поздно навстречу программе личность: встанет индивидуальность, которая захочет (и сумеет) «по своей глупой человеческой воле пожить».

Здесь мы уже переходим от общественно-политической области к областям поэтической и языковой, каковым о. Павел посвятил в письме к дочери-подростку Ольге ряд веских строк:

«Символисты, преувеличенным жестом, указали на творческую стихию речи, на воссоздание слова в каждом единичном акте говорения, на законность словотворчества <…>. Они ознакомили читателя с русской и иностранной литературой. Они ввели культуру языка, образа и стиха. Они восстановили технику стихотворной речи, когда-то великолепную (в пушкинскую эпоху. – Н. К.), но затем нацело утраченную» и т. д.

Тезисы Флоренского, в принципе верные, требуют обсуждения.

Любое явление живет настолько, насколько оно связано с источником жизни и красоты. И, безусловно, мы бы не вспоминали сегодня про русский символизм, когда бы не было в нем частички Бога, когда бы не было в нем своей правды – той правды, которая породила в конечном счете великого русского поэта Блока Александра Александровича.

Тупым заимствованием у Бодлера и Верлена явление ослепительного Блока не объяснишь. А в том, что он свято верил (до поры до времени) в правду символизма, сомневаться не приходится.

Исследователи не раз уже проводили параллель между судьбами Блока и Рембо – двух лучших, двух талантливейших символистов земли. Рембо бросил писать стихи и уехал на заработки в Северную Африку, Блок повернулся к стене лицом и умер. Эти два поэта по-разному засвидетельствовали одну и ту же истину: в учении, которому они служили, в правду которого они верили, полной правды не обнаружилось. Они не нашли в себе внутренней необходимости для того, чтобы однажды начатое (и чертовски удачно начатое) дело продолжать. Они разуверились в учении – в том самом учении, вера в которое сделало их великими.

Но не будем забегать вперед.

«Истина найдена от века… – провозгласил Гете (в переводе Аполлона Григорьева), – старую истину усвой твоей душе».

Вечную истину символизма пропагандировал в древности Платон. Он учил, что мир явлений, открытых нашему пещерному взору, – лишь тень истинных событий, происходящих извечно за стенами пещеры.

В Россию означенная истина пришла в IX веке вместе с богослужебной практикой Православной Церкви. Служба наша церковная была и есть – насквозь символистична.

Наверно поэтому в первой трети ХIХ века тайна символизма была хорошо известна Катенину, произнесшему (и опубликовавшему в «Размышлениях и разборах…») следующее глубокое суждение о поэзии: «Звуки речей для нее только знаки высоких мыслей и чувств». Звуки и знаки (т. е. символы), – восхитительная внутренняя рифма!

В 1860 году Фет в письме к С. В. Энгельгардт демонстрирует свою причастность к тайнам символизма: «Жаль, что новое поколение ищет поэзию в действительности, когда поэзия есть только запах вещей, а не самые вещи».

В 1944 году Вяч. Иванов, единственный из крупных символистов доживший до этого тяжелого военного времени, попытался высшую правду отшумевшего в человеческой истории учения сформулировать:

Вы, чьи резец, палитра, лира,

Согласных муз одна семья,

Вы нас уводите из мира

В соседство инобытия.

И чем зеркальней отражает

Кристалл искусства лик земной,

Тем яственней нас поражает

В нем жизнь иная, свет иной.

И про себя даемся диву,

Что не приметили досель,

Как ветерок ласкает ниву

И зелена под снегом ель.

Иннокентий Анненский, лет за 40 до Вяч. Иванова, попытался на свой лад старую истину истолковать:

«Поэзия не изображает, она намекает на то, что остается недоступным выражению. Мы славим поэта не за то, что он сказал, а за то, что он дал нам почувствовать несказанное».

«Мне кажется, что настоящая поэзия не в словах – слова разве дополняют, объясняют ее: они, как горный гид, ничего не прибавляют к красоте заката или глетчера, но без них вы не можете любоваться ни тем, ни другим».

«Поэзии приходится говорить словами, т. е. символами психических актов, а между теми и другими может быть установлено лишь весьма приблизительное и притом чисто условное отношение, – добавляет Иннокентий Анненский. – Сами по себе создания поэзии не только не соизмеримы с так называемым реальным миром, но даже с логическими, моральными и эстетическими отношениями в мире идеальном. По-моему, вся их сила, ценность и красота лежит вне их, она заключается в поэтическом гипнозе».

На тринадцатом чтении мы вспоминали ясную мысль Недоброво: «Для суждения о поэте исследователь имеет перед собою только испещренную типографскою краскою бумагу, которая, сама по себе, могла бы служить лишь предметом теории о бумаге и краске; всë же, что называется поэтом, возникает при условии воздействия этих знаков на мозг исследователя <…>. Единственным доступным при исследовании творчества материалом являются личные, безнадежно замкнутые психические переживания исследователя».

Когда я говорю про поэта Фета, настаивает Недоброво, «я говорю не об Афанасии Афанасьевиче Шеншине и не о нескольких книгах, а о какой-то особенной духовной величине, во мне (курсив мой. – Н. К.) существующей. <…> Никакого иного <…> Фета, кроме множества тех внутренних Фетов, о которых только что упоминалось, невозможно отыскать в действительности».

Создания поэзии несоизмеримы с реальным миром… Настоящая поэзия не в словах… Слова лишь символы психических актов… Сила, ценность и красота поэтических созданий лежит вне их. Поэзия Фета существует во мне и в других читателях Фета, но в так называемой действительности – ее не существует… Это же очевидные всë вещи. Это же такая азбука метафизики… Это же всë так и есть!

Повторю еще раз: заслуги символистов в истории русской культуры велики и многообразны. Больше скажу: русский символизм – это и есть культура, культура по преимуществу. Поколение символистов – самое образованное поколение в русской истории (следствие гимназической реформы 1871 года, о которой мы говорили в конце седьмого чтения).

Мироощущение человека, принадлежащего Серебряному веку русской культуры, точно выражают слова того же Анненского, который был поэт и драматург, мало кем в этих двух качествах при жизни признанный, но несомненный; который был еще и педагог, достигший на педагогическом поприще высочайших профессиональных высот и генеральского звания, но который так себя позиционировал: «Питаю твердую надежду <…> довести до конца свой полный перевод и художественный анализ Еврипида – первый на русском языке, чтоб заработать себе одну строчку в истории русской литературы – в этом все мои мечты».

Приведу для сравнения два-три высказывания крупных художников советского Бронзового века – более своему времени известных, чем известен был Серебряному веку Анненский. Вот всеми нами уважаемый Федор Абрамов произносит на VI съезде писателей РСФСР огненные слова: «Рушатся вековые устои, исчезает та многовековая почва, на которой всколосилась вся наша национальная культура, ее этика и эстетика, ее фольклор и литература, ее чудо – язык, ибо, перефразируя известное слово Достоевского, можно сказать: все мы вышли из деревни…» А вот замечательный композитор В. А. Гаврилин в одном из последних интервью, данных при жизни, произносит огненные тоже слова, посвященные памяти Георгия Свиридова, за два-три года перед тем скончавшегося:

«Он ушел, наш великий Друг и Наставник, и Учитель…, и Вразумитель наш!

Невольно вспоминаешь стих Некрасова:

Кончен век богатырей

И смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки и букашки…»

Мы видим, насколько сильно изменилась за недолгие в сущности восемьдесят лет культурная ситуация в стране. Новые люди, свободно заработавшие в истории советской русской культуры десятки страниц (Анненский, в рамках своей досоветской культуры, мечтал об одной-единственной), не истязаются уже над Еврипидом, но пашут многовековую почву размашисто, сеют разумное, доброе, вечное сплеча. А если спутал человек Достоевского с Тургеневым, а Некрасова – с Денисом Давыдовым, если назвал четверостишие стихом, а из процитированных четырех стихов Давыдова переврал три, то это потому только, что человек – крупный. Ему не до мелочей. Он мощно пашет, он укрепляет вековые устои. У него – всколосилось…

В символистскую эпоху русский художник трудился не столько пахотно сколько ювелирно: не увлекался пропагандой самородного и тотального добра, не укреплял устоев, но, превосходно ориентируясь в истории мировой культуры, словечки для своих поделок подбирал исключительно точно.

Символизм – одно из последних крупных идеалистических учений (наследовавшее выдохшемуся романтизму и опиравшееся в значительной степени на достижения классической немецкой философии) в мировой истории. Можно сказать даже, что символизм был последней ставкой в истории человеческого духа, последней великой попыткой спасти культурный мир от надвинувшихся на мир дикости и хамства (будь то элитарная постмодернистская пачкотня, будь то массовая демократическая стряпня в стиле Голливуда, М. Захарова, Пугачевой и ансамбля Beatles).

И нужно сразу сказать о том, что свою великую ставку русский символизм проиграл оглушительно быстро, проиграл оскорбительно легко, проиграл с треском…

Очевидно, была в нем своя неправда, своя «часть смертная», в конечном счете погубившая перспективное учение.

Неправдой символизма мы и займемся ненадолго (не забывая ни на минуту о том, что правду символизма я на предыдущих страницах своего скромного труда, конечно же, не исчерпал, – мы станем еще не раз возвращаться к ней).

Главной причиной исторической неудачи символизма явился «человеческий фактор» или, выражаясь по-человечески, первородный грех, о котором вожди русского символизма, относившиеся более или менее отрицательно к «казенному Православию», не задумывались ни на секунду.

Говоря коротко, идеальное учение требует для себя идеальных адептов. Если ты провозглашаешь какие-то абсолютные цели (там, мир преобразовать художественным словом), то ты и сам должен быть на высоте. Ты сам должен быть – абсолютен (ясно, что в реальности таким человеком стать нельзя, но подвигаться в нужном направлении провозгласителю абсолютных задач необходимо). Символизм победил бы, когда бы смог стать орденом. Когда бы возглавили движение харизматические аскеты, подобные Коневскому.

Вождями русского символизма стали люди светские и плотские. Безусловно, они были многократно образованнее всех лауреатов Государственных и Ленинских премий СССР, – всех этих советских художников-правдорубцев – Ф. Абрамова, Шукшина и им подобных. Безусловно, они понимали толк в истинно духовных задачах. Но несоответствие между внутренним миром художника и словесным его выражением («правило Адамовича», о котором мы много говорили на предыдущем чтении) приняло у наших старших символистов какой-то необратимый характер! Во внутреннем мире этих людей присутствовали в большом количестве обычные человеческие («слишком человеческие», по Ницше) качества: зависть и недоброжелательство, денежные вожделения и желудочные скорби – в стихах этих людей царили сплошные благостные Озимандия с Ассаргадоном да Звезда Маир.

Г. К. Лихтенберг, кое-что в науке понимавший, высказал однажды такое нетривиальное суждение о ней: «Ученому в своей сфере следовало бы мыслить так же, как простому человеку; он мыслит, и не думает о том, что совершает нечто важное. <…> То дело, которое является их долгом, ученые превращают в ремесло и воображают, что если они размышляют над тем, что делают, то они уже тем самым заслужили награду на небесах, тогда как это не более похвально, чем спать со своей женой».

Совершенно верно! Вспомним, как сталинский принцип мощного материального поощрения за научные достижения, возродивший русскую фундаментальную наук из тех руин, в которых она лежала к концу Гражданской войны, работавший до поры до времени (до времени, пока живы были настоящие ученые, воспитанные предыдущей эпохой и способные подсказать Сталину, кого из ученых следует поощрять, кого – нет), привел к полной деградации науки в брежневскую эпоху, когда люди, жадные до материальных благ, заполонили буквально все научные кафедры в стране, оттеснив от кормушки настоящих ученых. Это и не могло быть по-другому, потому что настоящий ученый «заточен» под свою науку, о которой думает 24 часа в сутки, вовсе не считая, что совершает тем самым нечто важное, заслуживающее почасовой оплаты (а за ночные раздумья – оплаты двойной). Любитель же материальных благ заточен под свою кормушку и под свою почасовую оплату. Зная что правительство платит настоящим ученым неплохие деньги, он способен 24 часа в сутки притворяться настоящим ученым: по-ученому морщить лоб, изображать бешеную научную деятельность. У него нету просто других занятий! Он только в науке – ноль, в искусстве же мимикрии и в делах имитаторства он – величина!

Понятно, что у настоящего ученого, по своей природе непрактичного, нет шансов при столкновении с прагматичным и хищным двойником.

Что-то похожее постигло и русских символистов, поскольку с середины «нулевых» годов ХХ века наш символизм, трудами гениального администратора Валерия Брюсова, сделался чрезвычайно популярной сферой человеческой деятельности. Принадлежность к секте символистов начала означать с этого времени и всероссийскую славу и большие очень деньги (несравненно большие, чем те большие деньги, которые платил своим академикам Сталин).

Это неправильно. Европейский символизм был, повторюсь, учением идеалистичным, требовавшим от своих адептов не читки, но полной гибели всерьез. Он был учением, резко противостоящим буржуазным идеалам, воцарившимся в Западной Европе, и ниоткуда ни разу материально не поддержанным. Бодлер и Верлен были в своем отечестве – нищие люди, абсолютно непризнанные и хуже того – проклятые.

В пореформенной (имею в виду манифест 1905 года) России, двинувшейся по пути буржуазного преуспеяния, подражатели проклятых поэтов сумели и невинность соблюсти (стать символистами не хуже Верлена), и капитал нажить.

Более или менее понятно, как это произошло. Каток западноевропейской цивилизации проехался по человеческим судьбам Бодлера и Верлена. Однако коллективный ум западноевропейского человечества, от природы сметливый, понял довольно быстро, что темная энергия того же Бодлера, если правильно ее использовать, не повредит, а скорее поможет накатистости западноевропейского катка. Творчество Бодлера и Верлена стало с середины 80-х годов ХIХ века модным в Западной Европе.

Брюсов и Кº – поверхностные довольно люди, которые погнались за европейской модой, не имея той трагедии в душе, которая сделала великими (а после их смерти модными) поэтами Бодлера и Верлена.

Широко известна дневниковая запись 19-летнего Брюсова, выбирающего себе жизненный путь: «Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало. Надо выбрать иное. <…> Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу их: это декадентство и спиритизм. Да! Что ни говорить, ложны ли они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им, особенно если они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я!»

Брюсов, надо сказать, всегда верил в свою исключительность. Эта вера базировалась в основном на том факте, что наш герой выучился читать в три года. В процитированной выше дневниковой записи от 3 марта 1893 года Брюсов только отыскивает для своей гениальности, доселе бесформенной и анонимной, Архимедову точку опоры. И находит ее! Нашего героя постигает как бы озарение…

Брюсовское озарение выглядит со стороны достаточно убого. «Честность не дает успеха или дает медленный – выбираю нечестность». «Есть путеводная звезда в тумане – и я вижу их обе». «Мир должен развиваться и идти вперед»…

Адамович справедливо говорит: «Есть что-то глубоко провинциальное во всех писаниях Брюсова, какая-то помесь “французского с нижегородским”, которую трудно вынести. И всегда была она в нем. <…> Замыслы его всегда напоминают дурную журналистику. <…> Пороком брюсовского творчества навсегда осталось несоответствие его огромного чисто словесного дарования его скудным замыслам, помесь блестящего стихотворца со средней руки журналистом».

Впрочем, Ахматова, уж никак не хуже Адамовича разбиравшаяся в стихах, успешно оспаривает его тезис об огромном словесном даровании Брюсова: «В стихах и Гелиоглобал, и Дионис – и притом никакого образа, ничего. Ни образа поэта, ни образа героя. Стихи о разном, а все похожи одно на другое. И какое высокое мнение о себе <…>. Административные способности действительно были большие».

Административные способности у Брюсова были огромные. Брюсов был, в полном смысле сложного понятия, которого нельзя встретить в Евангелии, – великим человеком. В любом деле, каким захотелось бы ему заняться, он преуспел бы. Займись он промышленностью, он стал бы для России вторым Демидовым или Путиловым. Но он соизволил заняться стихами. И в этом бизнесе (доселе малодоходном) всех своих конкурентов, естественно, одолел. Сделав попутно бизнес доходным.

Идеалистичные замыслы Брюсова смахивали обыкновенно на дурную журналистику, зато осуществлялись всегда в полном объеме и точно в срок. Пожелал Брюсов стать вождем русского декадентства – и стал. Изменил ход русской литературы. Перемножил на ноль «славное наследие 60-х». Доказал российскому читателю, что поэт важнее, чем гражданин, – что поэт намного нужнее гражданскому обществу, чем гражданин. Сделал высокую поэзию надолго (чуть ли не на 70 лет) актуальной и модной в России…

Серебряный век русской литературы – дело его рук. Этот именно великий человек мышцей крепкою, высокою сокрушил врагов поэзии, которые успешно прикидывались у нас с середины 1850-х годов друзьями добра.

Но нечестность, принятая Брюсовым за основу будущей литературной деятельности, придала полету русской поэзии в ХХ столетии небольшое начальное искривление, имевшее плачевные последствия.

Аполлон Майков, сходя во гроб, благословил нарождающееся русское декадентство двумя-тремя хлесткими эпиграммами. Лучшая из них следующая:

У декадента всë, что там ни говори,

Как бы навыворот, – пример тому свидетель:

Он видел музыку; он слышал блеск зари;

Он обонял звезду; он щупал добродетель.

Не невозможно в принципе увидеть музыку (на любой задрипанной дискотеке вы обнаружите сегодня целое море «цветомузыки», рассчитанной, вероятно, на глухих посетителей). Не невозможно в принципе услышать свет зари (вспомним понятие «музыка сфер», открывшееся некогда Пифагору и развитое впоследствии Кеплером). Сложнее обонять звезду – для этого нужен какой-то уж очень длинный и тугоплавкий нос, – но и такая задача может быть заявлена. «Полагаю, что у каждой звезды есть особый запах. Потрудитесь доказать обратное».

Невозможное в принципе занятие – щупать добродетель. Если вы чем-то таким сегодня занимаетесь, то осязаете вы не ускользнувшую от вас навсегда добродетель, но всего лишь чьи-то чужие первичные половые признаки.

Трагикомедия русского декадентства состоит в том, что его вожди этой именно невозможности не сознавали. Они замахивались на исключительность, теряя по дороге те простые качества, те простые знания, которые присущи большинству людей, – которые, в сущности говоря, и делают людей людьми.

На седьмом чтении мы вспоминали слова Катенина: «Истинный поэт бывает всегда непременно человек, одаренный большой простотой сердца, мыслей и деяний».

Бунин, познакомившийся с Брюсовым в ту пору, когда тот еще носил студенческую тужурку, и впоследствии многократно с Брюсовым пересекавшийся, свидетельствует: «Был он <…> неизменно напыщен не меньше Кузьмы Пруткова, корчил из себя демона, мага, беспощадного “мэтра”, “кормщика”…»

Замечу, справедливости ради, что и остальные старшие символисты за недолгие годы своих всероссийских триумфов ни одного словечка на публику не вымолвили в простоте.

Хотя символизм в принципе способен сосуществовать с простотой. Разве не проста лирика непростого французского символиста Верлена? Непростой тоже русский символист Блок в поэзии третьего тома смог пробиться к простоте… Старшие символисты в России и не нуждались в простоте, и не старались особенно в ее светлую область проникнуть, – у них все было хорошо и так.

Оглушительный финансовый успех русского символизма явился, на мой взгляд, началом его конца.

Потому что успех такого рода и такого масштаба оплачивается обычно мелкими услугами князю тьмы. И будущее крушение в таких случаях – честная плата за успех, прописанная в первоначальном договоре. Вы просили денег и славы? Вы их получили. А теперь – рассчитаемся…

Земная слава проходит, золото превращается в «чертовы черепки».

Шарлатанство, оккультизм, личная нечистоплотность вождей – три вещи, на которых не то чтобы держится русский символизм (у него имелись более солидные подпорки), но которые в нем присутствуют. Это три ложки дегтя, отравившие бочку символистского меда.

И бог бы с ним с шарлатанством. Все эти литературные посвящения царице Клеопатре или Скворцову-Никонову-Степанову, все эти публичные рассуждения о вкусе жареного человеческого мяса, все эти брюсовские бледные ноги (изобретенные в действительности Малларме) – безобидные достаточно вещи. Брызги шампанского, игра молодых сил, надеющихся привлечь внимание к своей молодой литературной продукции. «Остановись, случайный прохожий! Погляди, какую необычную, новую совершенно вещь я для тебя изготовил».

И какой же подарок приготовил Брюсов случайному прохожему, доверчиво остановившемуся перед рекламным щитом, с которого открыто взрывали мозг наблюдателю и вырывали ему глаз чьи-то посторонние бледные ноги?

Не буколического же (в плане формы) Верлена.

«Декадентство и спиритизм. Да! Что ни говорить, ложны ли они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им».

Нормальному человеку покажется странным, что не веривший ни в чох, ни в грай Брюсов активно участвовал в спиритических сеансах.

Современный литературовед Н. А. Богомолов, написавший замечательную книгу «Русская литература ХХ века и оккультизм», так эту странность объясняет: «Символист уже изначально – теург, то есть обладатель тайного знания, за которым стоит тайное действие».

Связь европейского модернизма (особенно во Франции милой) с оккультизмом очевидна и общеизвестна. Наши старшие символисты были, повторюсь, верными учениками символистов европейских, притом же – «работниками одиннадцатого часа», пришедшими на готовое.

Им уже не нужно было доказывать простодушному российскому обывателю (потенциальному покупателю книжек), что символизм – это хорошо, это замечательно. Российский обыватель, читая свою утреннюю газету, встречал там на каждой странице имена Эдгара По, Бодлера, Ибсена, Ницше и был осведомлен о том, что «декадентство и спиритизм, ложны ли они, смешны ли», обязательны для ознакомления с ними, что они – общеевропейский тренд, общеевропейская мода.

Требовалось доказать потенциальному покупателю символистских книжек, задержавшемуся ненадолго перед рекламным плакатом «О закрой свои бледные ноги», что русские символисты ни в чем не уступают европейским настоящим. Что их тайное знание так же точно обеспечено тайным действием. Что русские символисты не болтуны просто, но могучие маги. И что стихи их следственно – о-го-го!

Иван Бунин напрасно удивлялся тому, что Брюсов постоянно «корчил из себя демона, мага». Такого именно поведения бизнес требовал.

Богомолов поясняет, что Брюсов «интересовался спиритизмом, оккультизмом, магией, но делал это с точки зрения позитивиста по натуре, берущегося подыгрывать (курсив мой. – Н. К.) то одному, то другому, но ни во что ни верующего полностью и окончательно».

Игровое начало – один из необходимых элементов искусства. Вымысел, повторюсь, есть изначальный материал стиха, по видимости только опирающегося на «звуки речей» и «типографскую значки». Нормально вполне, что русские символисты играли. Беда в том, что они постоянно заигрывались.

Мы для новой красоты

Преступаем все законы,

Нарушаем все черты…

С «новой красотой» у наших героев дела обстояли с самого начала неважно. Никаких следов присутствия могучей магии в реально осуществившихся символистских текстах разглядеть нельзя. Оставалось старшим символистам только усиливать напор по линии «преступлений» и «нарушений». Как говорится, не мытьем так катаньем…

Умный Брюсов обрушивает на психику потенциального покупателя символистских книжек мощный накат смыслов и сил, среди которых сами по себе стихи отступают на второй план. Тут уже входит в игру золотая пушкинская формула «писал для денег, пил из славы».

Брюсов не пил (к сожалению, может быть), он был морфинист.

Советская исследовательница З. Минц, характеризуя известное всему свету «эротическое поведение» Вяч. Иванова, характеризует его как «холодноватое» и «программное».

Не собираюсь в эту мутную тему вдаваться, но замечу вскользь, что от экспериментов, которым предавались наши старшие символисты в области «программного эротического поведения», пьяного революционного матроса стошнило бы.

Ясно же, что кратчайший путь к сверхчеловеческому начинается с расчеловечения. Разрушь в себе человека – и станешь теургом. Возможно.

Небезобидное это занятие – корчить из себя демона. Маска, бывает, прирастает к лицу.

На нашем тринадцатом чтении мы обсуждали замечательного поэта Полонского, который прожил долгую жизнь, который лет шестьдесят писал непрерывно стихи – и создал в результате три непререкаемых шедевра лирической русской поэзии: «Колокольчик», «Зимний путь» и «Песнь цыганки». В этих стихотворениях осуществилась реально высшая истина символизма: здесь простые слова (которые есть все в толковом словаре Ожегова, которые все использовались редакторами советских газет «Правда», «Известия» и «Ленинские искры» при сочинении передовиц) вступают вдруг в странные отношения и образуют сокрушительные комбинации, здесь под обычными с виду типографскими значками открывается второе дно, проступает какое-то бездонное содержание.

Символисты отдавали должное Полонскому (это их заслуга). Символисты знали цену таким вещам, как «Колокольчик» или «Песнь цыганки» (и это знание, несомненно, вменится им в заслугу). Они вообще сильны были в анализе (самое образованное поколение за 1158 лет русской официальной истории, повторюсь). Но они, поганцы, всесторонне изучив лучшие образцы русской и мировой поэзии, изловчились «второе дно» и «бездонное содержание» имитировать.

Если Полонский, наделенный поэтическим талантом от Бога, создал за 60 лет подвижнических трудов один-единственный «Колокольчик» (ну и два-три еще стихотворения, к этому запредельному уровню приближающихся), то столпы русского символизма поставили производство «Колокольчиков» на поток: по шесть штук в неделю – и почти как у Полонского. Вот это «почти» и решает дело. Между «Колокольчиком» Полонского и «почти колокольчиками» старших символистов – непроходимая пропасть. Муза, правду соблюдая, глядит… Ее не надуешь.

Адамович предлагал нашему «Серебряному» веку называться лучше «посеребренным».

«Есть предрассудок, – рассуждает он сердито, – что с появлением символистов началось будто бы возрождение поэзии.

Это не верно. Этого не было ни у нас, ни во Франции. Ранние стихи Бальмонта и Брюсова свидетельствуют лишь о некотором расширении кругозора – и только. Прежде был “гнет оков”, теперь “дрожь предчувствий”. <…> В чувстве же слова, в честности по отношению к нему был сделан резкий прыжок, – если и не назад, то в сторону».

Приведу еще раннее (1898 года) суждение Б. Никольского, глубоко проникающее, на мой взгляд, в сущность декадентства: «Творчество есть исцеление от эмоции, а декадентство – причинение эмоции <…>, магия, колдовство, но не искусство, ибо искусство есть процесс освобождения духа, <…> а декадентство есть порабощение духа. Декадентство – это Цирцея, превращающая людей в свиней. Декаденты хотят, превращая в свиней, научиться делать людей ангелами, полубогами».

Остается привязать к сказанному выше яркое двустишие Случевского, произнесенное от лица Мефистофеля и впрямую к теме нашего сегодняшнего разговора об искусстве Серебряного века относящееся:

Смешаю я по бытию

Смрад тленья с жаждой идеала, —

и тем самым навсегда уже русское декадентство осудить и похоронить. Проще говоря, закопать.

Но осуждением мы не станем заниматься. Русские символисты грешили. Так что же? Человечность и греховность – синонимичные два понятия. Человек – существо падшее;

Мы не можем прожить жизнь, лежа на спине и размышляя о чьих-то чужих (брюсовских там) грехах. Толстовские неделание, непротивление, опрощение, тупое ворочанье почвы сохой – сами по себе не приблизят нас к Богу ни на шаг. Мы должны что-то, в духовном плане значимое, делать сами. Не стоит с тупым неодобрением взирать на русский символизм из-за присущего ему смрада тленья. На чей-то высокий нюх мы и сами, может быть, пахнем неважно. Полезнее будет для нас проникнуться жаждой идеала, каковой русский символизм в лучшую свою пору был пронизан.

И хватит уже нам заниматься обобщениями. Перейдем к частностям. Попробуем заглянуть нашим старшим символистам в глаза. Разберем их, вместе с их нестандартным весьма творчеством, поочередно.

Бальмонт. Представляется при мысли о нем какое-то предельно эпатажное и сильно певучее существо.

Хочу я зноя атласной груди, Хочу одежды с тебя сорвать!

Константин Дмитриевич был эпатажник, конечно, но он был домашний наш эпатажник – простоголовый и криворукий немного.

Русский очень человек, кичившийся чисто по-русски благозвучной иностранной фамилией.

Проницательный Анненский с большой точностью отреагировал однажды на все эпатажные выходки Бальмонта: «Да, именно хочу быть дерзким и смелым, потому что не могу быть ни тем, ни другим».

Этот добродушный невротик, сын степного помещика, уроженец малого села Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии сознательно подстраивал свою жизнь под высшие западноевропейские образцы, – под Верлена, под «страшного Эдгара», под «трагического Бодлера».

Однажды он (имевший несчастную особенность пьянеть вмертвую от двух рюмок) лежал на мостовой в Париже – и через него переехал фиакр. Как пишет советский исследователь Вл. Орлов, «пострадавший был в восторге, такого не случалось даже с Верленом».

Бальмонт по сути своей – подражатель. Ни одного действительно нового, специфически «бальмонтовского» звука в русской поэзии, на мой слух, не осуществилось.

Розанов ядовито, но в целом справедливо размышляет о Бальмонте: «Это – вешалка, на которую повешены платья индийские, мексиканские, египетские, русские, испанские. Лучше бы всего – цыганские: но их нет. Весь этот торжественный парад мундиров проходит перед читателем, и он думает: “Какое богатство”. А на самом деле под всем этим – просто гвоздь железный, выделки кузнеца Иванова, простой, грубый и элементарный».

Замечу вскользь, что железный гвоздь, выкованный рукой русского кузнеца, – хоть какая-то опора для поэта, хоть какая-то связь с родной страной, где подобные вещи изготавливают, где строят с их помощью избы, защищающие народонаселение от ветров Арктики. Многие другие поэты нашего Серебряного века, прокувыркавшиеся всю жизнь в безвоздушном пространстве, не имели и этого.

Говоря про «платья индийские, испанские», Розанов намекает в первую очередь на переводы Бальмонта со всевозможных языков. Этими переводами Сабашников накачивал и электризовал всю Русь. Бунин, близко знавший Бальмонта, задался на старости лет вопросом, а точно ли знал Бальмонт те языки, с которых переводил? «Что до Бальмонта, – размышляет Бунин, – то он “владел многими языками мира” очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден <…>. Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников».

Брюсов, дававший обычно поэзии Бальмонта завышенную оценку, обмолвился однажды следующими неутешительными словами о Бальмонте-переводчике: «Бальмонт почти исключительно занят передачей размера подлинника и совсем, например, пренебрегает стилем автора, переводя и Шелли, и Эдгара По, и Бодлера одним и тем же, в сущности, бальмонтовским языком».

От других корифеев русского Серебряного века Бальмонт отличался отсутствием сколько-нибудь серьезного образования. Его вышибли из VII класса Шуйской гимназии «за принадлежность к революционному кружку». Благодаря сверхъестественным усилиям матери, он получил-таки возможность закончить гимназический курс в соседнем с родной Шуей Владимире, был принят в Московский университет – и вылетел с первого курса Юридического факультета «за организацию студенческих беспорядков». Его даже протомили три дня в Бутырской тюрьме, чем Бальмонт впоследствии несказанно гордился. (Полноценный мученик самодержавия, – что не так?)

В 22 года Бальмонт женится на Ларисе Гарелиной, дочери шуйского фабриканта. Родители недовольны были скоропалительным браком сына, не сподобившегося обзавестись ни образованием, ни профессией, поэтому молодые, отряхнув с подошв прах Шуи, удалились горделиво в московское съемное жилье. Там выяснилось, во-первых, что невротический (на грани с безумием) характер Ларисы Михайловны делает совместную жизнь с ней трудновыносимой, там выяснилось, во-вторых, что Константин Дмитриевич – поэт!

День и ночь кропает он вирши, стараясь попасть в тон, господствующий в тогдашней периодической печати:

Мой край родной, мой край многострадальный!

Ужели ты изведал мало бед?

В слезах, в крови всегда твой лик печальный,

В твоей душе веселью места нет, —

но как-то Стасюлевич не торопится нарождающегося российского Мартина Идена печатать, поскольку от признанных авторов отбоя нет (вот Алексей Жемчужников прислал десяток новых пьес).

Невеселая и безденежная вполне жизнь двух молодых невротиков тянется и тянется в съемной квартире; наконец наступает развязка. В руки Бальмонта попадает 12 марта 1890 года «Крейцерова соната». Прочитав это замысловатое произведение, начинающий поэт ясно сознает, что жить не стоит. Бальмонт выбрасывается с пятого этажа на каменную мостовую – и остается жив.

В весьма длинном и прозаичном стихотворении, носящем название «Воскресший», поэт делится с читающей публикой приобретенным опытом:

Полуизломанный, разбитый,

С окровавленной головой,

Очнулся я на мостовой,

Лучами яркими облитой.

Зачем я бросился в окно?

Ценою страшного паденья

Хотел купить освобожденье

От уз, наскучивших давно.

Хотел убить змею печали,

Забыть позор погибших дней…

Но пять воздушных саженей

Моих надежд не оправдали.

И вдруг открылось мне тогда,

Что все, что сделал я, – преступно.

И было Небо недоступно,

И высоко, как никогда.

В себе унизив человека,

Я от своей ушел стези… —

и так далее.

Стихи, повторюсь, прозаичные и неважные (кроме, конечно, «пяти воздушных саженей» – пяти этажей, с которых Бальмонт, унизив в себе человека, слетел реально). В стихотворении затем появляется Смерть, произносящая над окровавленной головой Бальмонта ряд площадных афоризмов о вреде суицида и о пользе созидательного труда, – по-настоящему интересна и важна мощная экзистенциальная развязка стихотворения:

И новый, лучший день, алея,

Зажегся для меня во мгле. —

И прокоснувшися к земле

Я встал с могуществом Антея.

Это важно, потому что это сбылось. Запутавшийся в жизни невротик, патентованный неудачник, которому даже самоубийство не удалось до конца, – поднимается с мостовой именно что могущественным человеком.

«С того дня он чувствовал себя как бы родившимся заново и еще более укрепился в мысли стать поэтом, служить высокой цели – искусству».

Не столь важно для нас с вами сегодня, что там Бальмонт чувствовал, – важно лишь то, повторюсь, что с Бальмонтом после неудачной попытки самоубийства сбылось. Он стал первым поэтом России. Любовь читателей, сочувственное внимание литературных критиков были ему отныне обеспечены. Сам Брюсов, соглашаясь с наглой похвальбой Бальмонта: «Предо мною другие поэты – предтечи», печатал в это время в модном журнале «Весы» различные возвышающие Бальмонта мнения: «Ни Пушкин, ни Лермонтов, ни даже Тютчев и Фет, не смогли с такой беспощадностью раскрывать перед читателями свою душу <…>. Бальмонт преобразил и пересоздал старые русские размеры стиха, напевы Лермонтова и Фета, дал им новую музыку, обогатил их новыми приемами, частью заимствованными у западных собратьев» и т. д. и т. п.

Счастливая способность сочинять в неделю по шесть шедевров (то есть таких стихотворений, которые представлялись шедеврами мало что понимавшим в поэзии современникам Бальмонта) не оставляла его на протяжении долгих лет, вплоть до революции 1905 года.

Не за тем ли поэт бросался в окно? Как вообще эту мутную и соблазнительную историю понимать?

Разобраться в ней, на мой взгляд, несложно.

В своей замечательной статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» (1859 год) Фет пишет: «Все живое состоит из противоположностей; момент их гармонического соединения неуловим, и лиризм, этот цвет и вершина жизни, по своей сущности, навсегда останется тайной. Лирическая деятельность тоже требует крайне противоположных качеств, как, например, безумной, слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства меры). Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик. Но рядом с подобной дерзостью в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры».

Фраппировавшее почтенную публику заявление Фета, которое я выделил курсивом, есть метафора, которую сам Фет смог 25 лет спустя развернуть, растолковать и исчерпать в сжатом стихотворении:

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила, —

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниеносного крыла.

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, —

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

Фет ясно сознает, что струя «темная», а путь – «запретный», но Фет при этом остается в рамках поэтического ремесла, хотя и доходит до предельной его границы.

Бальмонт с легкостью указанную границу переступает, выламываясь из области святого искусства в тупую профанную реальность.

Какой-то действительно мелкий бес надоумил Бальмонта испытать метафору великого поэта на прочность, на продуктивность – и даже скостил ему два этажа из семи этажей, назначенных Фетом.

Рассмотрим поэзию Бальмонта лучшей его поры.

Очевидно вполне, что это второсортная поэзия. Ни Пушкин с Тютчевым, ни Фет с Лермонтовым, ни даже Мей с Апухтиным рядом с ней не стояли и близко мимо нее не проходили.

Бальмонт штампует «шедевры», синтезируя модную певучесть, присущую его непосредственным предшественникам в русской поэзии (Фофанову и Лохвицкой, в первую очередь), но в его синтезе присутствуют две ноты, предшественникам неизвестные.

Во-первых, это спецэффекты (совершенно в духе современных спецэффектов, применяемых Голливудом). Бальмонт, выступая на литературных вечерах, возглашал обычно с эстрады следующие два текста:

Лютики, ландыши, ласки любовные… —

и, единосущный лютикам, «черный челн»:

Берег, буря, в берег бьется

Чуждый чарам черный челн…

Подобные только вещи и убеждают обывателя в том, что за книжку стихов не напрасно заплачены деньги. «Да-с, батенька, это вам не старая угасающая поэзия типа “Ужасный день! Нева всю ночь// Рвалася к морю против бури” или “И внуки нас похоронят”. Так-то и я смогу. А вот попробуйте написать яркий и сочный стих, в котором все слова начинаются с одной буквы. Это же уму непостижимое достижение! Вот где оно – подлинное поэтическое мастерство».

Во-вторых, отличает Бальмонта устрашающая плодовитость, которая не снилась его предшественникам. Фофанов был пять-шесть раз в жизни по-настоящему певуч, Лохвицкая один только раз в жизни сочинила: «Не убивайте голубей…» Бальмонт, повторюсь, получил способность быть певучим автором еженедельно если не ежедневно.

Замечу, чуть забегая вперед, что наш герой – существо двоящееся. Бунин, близко знавший Бальмонта в пору его всероссийских триумфов, так пишет об этой его особенности: «Бальмонт был вообще удивительный человек. Человек, иногда многих восхищавший своей “детскостью”, неожиданным наивным смехом, который, однако, всегда был с некоторой бесовской хитрецой».

Брюсов в стихах так отозвался однажды о наружности и о внутренних качествах своего соратника:

Угрюмый облик, каторжника взор!

С тобой роднится веток строй бессвязный,

Ты в нашей жизни призрак безобразный,

Но дерзко на нее глядишь в упор.

…………………………………………………..

Но я в тебе люблю, – что весь ты ложь,

Что сам не знаешь ты, куда пойдешь…

(Замечу в скобках, что Бальмонт, познакомившийся с Брюсовым в 1894 году, свидетельствовал впоследствии: «Мы три года были друзьями-братьями».)

Гипнотическое воздействие Бальмонта на читающую публику продолжалось вплоть до революции 1905 года, когда в нашем герое возобладала «детскость» (вспомните, за что вышибали его в свое время из гимназии, из университета) – и он обрушился совершенно не по-взрослому на «проклятое самодержавие». Знаменитая оккультистка А. Р. Минцлова, курировавшая русскую поэзию от лица Международного Теософского общества, свидетельствует в эти дни: «Константин Дмитриевич пишет ужасные стихи, на гражданские мотивы – стихи, где нет ни слова, ни звука, ни рифмы, хотя бы слегка напоминающие прежнего, любимого мной Бальмонта… Точно не он уже пишет, а поручил за себя писать стихи какому-нибудь дворнику».

Бальмонт сочиняет в ту пору стихи действительно непотребные – стихи, в которых он не прикидывается больше певучим символистом, а просто кричит и рычит, как рычат по временам простые дворники, вступая в бой за правду-матку на доверенном им участке городской территории («куда прешь», «не туда мусор ложишь» и т. п.):

Кто не верит в победу сознательных, смелых рабочих,

Тот бесчестный, тот шулер, ведет он двойную игру! —

и прочее в том же роде.

Мы говорили уже сегодня о том, что революция и смерть, революция и декадентство – родственные понятия. Не случайно, наверное, сестра А. Добролюбова («иконы русского символизма») стала профессиональной революционеркой.

После поражения революции 1905 года Бальмонту приходится бежать из страны; семь лет он странствует по миру; даже до Полинезии добирается однажды. В мае 1913 года, после объявления амнистии политэмигрантам, Бальмонт возвращается в Россию.

Время триумфов для него давно закончилось. Революционный 1905 год провел в жизни поэта резкую черту, через которую всероссийская слава Бальмонта оказалась не в силах перешагнуть. Она вся осталась в прошлом.

Об участи «сознательных, смелых рабочих» Бальмонт перестает печалиться довольно рано и возвращается к своей прежней певучести, понемногу даже совершенствуясь в ней, – но его стихи больше не нравятся людям.

Гумилев в 1913 году ставит точный диагноз, назвав Бальмонта творцом «бессодержательных красивых слов». Как я уже говорил на этих чтениях, бессодержательность – недостаток, от которого невозможно избавиться. И теперь этот недостаток, действительно присущий звучной поэзии Бальмонта, становится заметен постороннему глазу.

Чары рассеиваются, гипноз не работает больше.

Победоносное солнце, заливавшее яркими лучами окровавленную голову Бальмонта в день дьявольской инициации 12 марта 1890 года, закатывается за горизонт. Срок договора, заключенного в тот роковой день, очевидным образом истекает. Золото обращается в чертовы черепки.

Более тридцати лет оставался в профессии наш герой (страдавший в конце жизни от «явного психического расстройства», но прильнувший зато к спасительному якорю Православной Церкви) после злополучного 1905 года. Поздние его стихи – они объективно сильнее, они лучше ранних стихов Бальмонта, принесших поэту всероссийскую славу. Но поздние стихи Бальмонта никого не интересовали при жизни поэта и сегодня никого не интересуют, потому что они – средние. Бальмонт сегодня – это только имя. Это память о человеке, чьи ранние стихи (с их достоинством чуть ниже среднего) представлялись современникам гениальными, сокрушительными, новыми совершенно!

Так что же? И имя человеческое не пустяк, и память о человеке – не безделица. Раскройте как-нибудь вечерком блистательную драму Кальдерона «Жизнь есть сон» в старинном переводе Бальмонта – и далеко за полночь будете еще утешаться той звучной бессмыслицей, в сочинении которой наш герой воистину был неподражаем и славен:

Бегущий в уровень с ветрами,

Неукротимый гиппогриф,

Гроза без ярких молний, птица,

Что и без крыльев – вся порыв,

Без чешуи блестящей рыба,

Без ясного инстинкта зверь,

Среди запутанных утесов

Куда стремишься ты теперь?

Куда влачишься в лабиринте?

Не покидай скалистый склон,

Останься здесь, а я низвергнусь,

Как древле – павший Фаэтон.

Как это все бессмысленно и дико – как это все звучно и блаженно! Хорошее действительно время переживала Россия перед Первой мировой войной, когда в употреблении были у нас не гамбургер с чизбургером и даже не Брэд Питт, а вот, например, Кальдерон. Когда уроженец малого села Гумнищи мог дерзновенно хвастаться своим дарованием (пусть скромным, но несомненным) – и встречать в культурном сообществе России сострадание и ласку.

В далеком 1909 году Иннокентий Анненский назвал Бальмонта-поэта «птицей в воздухе».

Хорошо ведь, что было у нас такое время, хорошо, что имеется у нас такой неукротимый гиппогриф или, выражаясь чуть понятнее, без ясного инстинкта зверь, – такой нелепый «всея Владимирския губернии» русско-европейский певец. Без него куда же? Без него было бы еще страшнее и хуже, чем сейчас есть.

О Брюсове сказано на сегодняшнем чтении уже немало, повторяться не хочется. Действительно кормщик, действительно мэтр, действительно, хотя бы и отчасти, Козьма Прутков.

Главенство Брюсова никогда и никем в среде русских символистов не оспаривалось. С этим предельно умным и предельно жестким человеком спорить было накладно.

Первым писателем, решившимся укусить Брюсова за ляжку, стал отважный Гумилев, но это случилось уже потом, в самый канун страшного 1914 года. В 1903–1908 годах Брюсов находился на вершине человеческой славы, а Гумилев являлся верным его учеником.

В таком положении дел есть своя странность, потому что стихи Брюсова немногим лучше, чем стихи Бальмонта (притом же Брюсов не бился специально о мостовую головой ради рекламы своих сочинений), – и не до конца понятно, чем они так уж сильно полюбились российскому обывателю середины «нулевых» годов ХХ века. Но полюбились же! Гипноз Брюсова был еще сильнее и глубже, чем гипноз Бальмонта.

В Бальмонте современники ценили его лиризм, его певческое дарование – в Брюсове видели нечто большее. Сам Брюсов в 1902 году пишет в очередном своем стихотворном послании к Бальмонту от лица всех вообще старших символистов России: «Мы – пророки… Ты – поэт!» Решайте сами, является ли такое обращение одного модного стихотворца к другому модному стихотворцу лестным.

В своих «Автобиографических заметках» Бунин разделяет поэтическое творчество Брюсова на три четких периода.

«Вскоре после нашего знакомства Брюсов читал мне, лая в нос, ужасную чепуху:

О, плачьте,

О, плачьте,

До радостных слез!

Высоко на мачте

Мелькает матрос!

Лаял и другое, нечто уже совершенно удивительное, – про восход месяца, который, как известно, называется еще и луною:

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне!

Впоследствии он стал писать гораздо вразумительнее, несколько лет подряд развивал свой стихотворный талант неуклонно, достиг в версификации большого мастерства и разнообразия <…>. Потом неуклонно стал слабеть, превращаться в совершенно смехотворного стихотворца, помешанного на придумывании необыкновенных рифм:

В годы Кука, давно славные,

Бригам ребра ты дробил,

Чтоб тебя узнать, их главный – и

Неповторный опыт был…»

Бунин произносит здесь суждения фактически верные Но он, повторюсь, остается глух к достижениям русских символистов, которые были ему (так и не сподобившемуся получить университетское образование) непонятны и недоступны.

Между тем, достижения имелись.

Рассмотрим наискосок одно из двух ранних стихотворений Брюсова, аттестованных Буниным в качестве «невразумительных» и «ужасной чепухи»:

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине…

Стихотворение называется «Творчество». Поэт с некоторой торжественностью, с некоторой важностью вводит читателя (вполне еще в ту пору немногочисленного) в свою художественную лабораторию (подарившую миру на тот момент не более двух-трех профессиональных стихотворений).

Комната в тихом московском переулке. Мальчик маленький в кроватке. «Лопасти латаний» (латания – комнатное растение с веерными листьями; их любила разводить мамаша Брюсова) отбрасывают тень на кафельные изразцы печки, названные здесь прихотливо «эмалевой стеной».

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне…

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне…

(«Месяцем» в семье Брюсовых называли почему-то большой уличный фонарь, установленный напротив окна комнаты юного Валерия Брюсова. Как уж там «всходил» и тем более «обнажался» этот фонарь – не спрашивайте.)

Любопытное стихотворение! Удивляешься инфантильности автора, которому исполнился уже 21 год (дарящий совершеннолетие жителю и самых консервативных стран Европы), но который с видом царя, вручающего подданному полцарства, подносит читателю мамкины фикусы и семейную печку; называет громким словом «Творчество» то, что является по сути дела гимназическим сочинением на тему «Как я провел лето» («Как выглядит комната, в которой я пишу стихи»).

Удивляешься вместе с тем ясному уму автора и твердой его руке, делающими школьное сочинение весьма профессиональным стихотворением, ярко выделяющемся на фоне творений Алексея Жемчужникова и Кº, каковые творения читателями 1890-х принимались простодушно за поэзию. Замечаешь попутно острый модернистский коготок, который на твердой руке вырос, – который и делает брюсовское «Творчество» фактом искусства.

Отец Павел Флоренский писал вдохновенно из Соловецкого лагеря дочери-подростку Ольге: «Символисты, преувеличенным жестом, указали на творческую стихию речи, на воссоздание слова в каждом единичном акте говорения, на законность словотворчества», – в реальности русские символисты просто приняли к сведению старинную французскую присказку про отдельные слова, которые издают ужасные звуки при совокуплении, – и, соответственно, про отдельные слова, которые охотно ложатся рядом.

Не отказываясь, к сожалению, от смысла (некрасовского революционного смысла, без которого российские читатели 1890-х поэзию не воспринимали), символисты изящным жестом поставили на первое место в иерархии поэтического мастерства порядок слов. Магию слов. Реально существующую между отдельными словами симпатию или антипатию. Ясно сознавая, кстати сказать, что эту вот симпатию-антипатию (одним словом, эмпатию) между словами Сам Бог учредил.

Не до конца понятно, для чего нужны читателю тень от веерных листьев латании на дровяной печке или (что то же самое) «фиолетовые руки на эмалевой стене», но это двустишие – оно приятно звучит. Оно складнее намного, чем все известные миру революционно-демократические тексты («К оружию, граждане», «Владыкой мира будет труд», «Гражданином быть обязан» и т. п.), смысл которых до конца понятен любому человеку, ознакомленному с началами грамоты.

На сегодняшнем и особенно много на прошлом нашем чтении мы укоряли русских символистов и их прямых предшественников за «шарлатанство», называли их сочинения «звучной бессмыслицей». Верно в общем-то укоряли. Классики Золотого века русской литературы учили нас другому – они учили, что «обращаться с словом нужно честно». Но, вместе с тем, классики Золотого века понимали толк в эмпатии слов. Вспомните отчаянную реакцию Пушкина на сложенную однажды Вяземским какофоническую строку «К кому из русских Феб был ласков». Вспомните страдания Льва Толстого при одной мысли о том, что существуют прозаики, способные поставить в двух смежных предложениях слова «кошка» и «кишка». Бр-р-р!..

Классики российского Серебряного (пусть псевдоклассики, посеребренного пусть) века, не печалясь особенно о честности, в эмпатию слов буквально вгрызались.

И это был прорыв. Раннее творчество Брюсова – прорывное революционное творчество. Бунин жестоко ошибается, называя его «ужасной чепухой».

О втором этапе брюсовского словотворчества Бунин делает различные одобрительные замечания: «достиг в версификации большого разнообразия», «несколько лет подряд развивал свой стихотворный талант неуклонно», – не совсем оно так. С выходом в свет в 1903 году стихотворного сборника «Urbi et Orbi», Брюсов воцаряется безусловно в русской поэзии – просто едет по ее пространству на паровом катке и давит конкурентов, как тлю.

В этой ситуации – в ситуации прорыва, который для самого Брюсова стал, по масштабу своему, неожиданным и, на мой взгляд, преждевременным, – лично я не захотел бы никогда оказаться.

Ну написал ты в девятнадцать лет в дневнике: «Вождем буду я!», ну стал ты через несколько лет вождем русского модернизма реально, – а дальше-то что? Все эти десятки тысяч людей, образованных и неглупых (называемых обыкновенно «цветом нации»), которые отныне следят за тобой с обожанием, которые ждут от тебя ответа на самые заковыристые вопросы жизни, – что ты им можешь дать? Какие такие особенные есть у тебя внутренние ресурсы, какое такое особенное, нужное всем, знание лежит у тебя в кармане? «Мы пророки»? Ну, напророчь…

Умный Брюсов без труда, на первый взгляд, с этими трудностями справляется: надувает щеки (и без того тугие), распушает великолепный хвост, состоящий из урбанизма a lá Верхарн и из иных нескольких «измов», о которых интернет в ту самую минуту, в которую вы наберете в поисковой программе слово «брюсов», охотно вам сообщит.

На самом деле не так уж хорошо обстоят у Брюсова дела. Его поэзия знать не знает о внутреннем развитии (о том импульсе, идущем от вялой первой строки к разящей последней строке стихотворения, каковым импульсом владеют обычно крупные поэты), – это стоячая статуарная поэзия, которая только представляется поверхностному взгляду достойной, звучной и чеканной.

У Баратынского или у Тютчева жизнь, втесненная в узкие границы стиха, бьет в сердце читателя могучею волною; стихи Брюсова почти всегда – театральная постановка, если не простая декорация; искать за ними прочной основы (хотя бы в виде «гвоздя железного, выделки кузнеца Иванова») – бесполезное занятие.

Задолго до Брюсова был в русской поэзии Жуковский, чеканивший тоже однообразно красивые строки без каких бы то ни было динамических отношений между ними. Мы до того даже договорились на четвертом чтении, что сравнили пресловутую духовность Жуковского с теплой водой, которая стоит в стеклянной банке. Но у Жуковского, в каждом его стихе, присутствовал также «замечательный, необыкновенный, особенный звук».

А какой такой особый звук мог быть у книжного, насквозь вторичного Брюсова?

«В стихах и Гелиоглобал, и Дионис – и притом никакого образа, ничего. <…> Стихи о разном, а все похожи одно на другое».

Духовность Брюсова, насколько она нам доступна, стоит в его стихах так, как стоит в стеклянной колбе ртуть – холодная, мертвенно поблескивающая, определенно ядовитая.

Оживляет свою мертвечину Брюсов различными популистскими ходами: сочиняет, в частности, стихотворение «Каменщик» (Строим мы, строим тюрьму), которое в самый день своего написания вошло во все хрестоматии русского слова. Декадентство в этом сочинении исчерпывается модной подписью «Валерий Брюсов», сам же стишок – позорное подмигивание со стороны передовых модернистов в сторону революционной демократии («ни на минуту не усомнитесь, товарищи, – мы с вами»).

«В чувстве же слова, в честности по отношению к нему был сделан резкий прыжок, – если и не назад, то в сторону».

Чем же объяснить ту неимоверную популярность, которой пользовался Брюсов на пике своей карьеры? Люди ошибались? Но те-то люди были поумнее нас с вами: они прошли горнило пореформенной классической гимназии, они были, как мы не раз уже говорили, самым образованным поколением в русской истории.

Наверное, было в стихах Валерия Яковлевича Брюсова что-то подлинное – опричь маски демона и удушающей книжной эрудиции. Нужно признать, что за всеми его декорациями и декламациями шевелилась по временам жизнь. Приоткрывалась, стало быть, душа человека.

Попытаемся выявить это «подлинное».

Выделим два момента, которые в поэзии Брюсова, несомненно, присутствуют и определенную ценность ей придают. Это, во-первых, воля к жизни, которой поэт отличался. Во-вторых, это душа школьника, которую поэт сохранял в себе до конца.

Первый момент общеизвестен. Еще в 1904 году Блок во второй рецензии на «Urbi et Orbi» писал: «Анатомируя книгу с точки зрения содержания <…>, – мы могли бы указать на самый общий принцип – “волю к жизни”…»

В русском искусстве Брюсов несомненный соперник Чехова, точнее сказать – чеховский антипод, анти-Чехов по преимуществу.

В «нулевые» годы ХХ века формально царил в русской литературе Лев Толстой, хотя произведения, которые он в ту пору создавал, являли собой лишь бледную тень былого величия. Вслед позднему Толстому (изглоданному гордыней, обкусанному старческой деменцией) вставали на крыло ранний Максим Горький и молодой Леонид Андреев. Вся эта троица страшно в литературе шумела и гремела, учиняла бесконечные бури в стакане воды, кружила слабые головы. Над их текстами, по слову поэта Ходасевича, дурел любознательный кузнец. Их сочинения дискредитировали государственный строй, подогревали революционные настроения, расчищали почву для антиправительственных выступлений.

Настоящая русская литература в эти годы бесшумно обращалась вокруг оси, заданной названными выше полярными величинами: Чеховым с одной стороны, Брюсовым – с другой.

Чехов – изумительный художник, но Чехов и воля к жизни – два антиномичных понятия. Рано утративший веру, получивший чисто позитивистское образование на Медицинском факультете Московского университета, начинающий писатель имел несчастье заболеть туберкулезом (в 27-летнем, помнится, возрасте) – и как медик слишком хорошо понимал, чем это для него кончится. С этого времени он неотрывно всматривается в пустые глазницы придвигающейся смерти (гостью страшную к себе впустил и с ней наедине остался), мало интересуясь чувствами посторонних – таких здоровых! бессмертных практически молодых людей.

Вспомним, как профессор из «Скучной истории» разговаривает с единственным близким человеком, которого Бог послал ему на старости лет, – с юной и глубоко несчастной девушкой Катей, – когда та обращается к нему за помощью, за простым сочувствием. «Что мне делать? Говорите, что мне делать?» – вопрошает она. «Что же я могу сказать? – недоумевает профессор. – Ничего я не могу». «Помогите мне! Помогите! – причитает бедная девушка. – Не могу я дольше». «Ничего я не могу сказать тебе, Катя», – возглашает профессор.

Профессор, видите ли, болен. Как и автор «Скучной истории», он приговорен к смерти. Вместить в свою умную голову простую мысль, что Катя так же точно приговорена к смерти, как он сам, что она даже может умереть раньше, чем профессор (мало ли молодых людей умирало и умирает скоропостижно), а лет через сорок уж наверное окажется в его шкуре, – профессор и Чехов оказываются не в состоянии. Понимаете, они же умрут очень скоро. Они умрут. Такая трагедия… А остальные все люди – те, что умрут позднее, – идут они лесом.

Ахматова, отвечая на вопрос, отчего она так не любит Чехова, заметила однажды просто, но веско: «Я не люблю его потому, что все люди у него жалкие, не знающие подвига. И положение у всех безвыходное. Я не люблю такой литературы».

Брюсов – человек, знающий о подвиге много. Брюсов и воля к жизни – два синонимичных понятия.

Приведу суждение советского литературоведа: «Убежденность в неумирающей ценности завоеваний человеческого духа, вера в силу человека, уверенность в его способности преодолеть все сложности жизни, разгадать все мировые загадки, решить любые вопросы и построить новый мир, достойный человеческого гения, – неизменно воодушевляли Брюсова». Сотню-другую схожих высказываний о Брюсове я бы мог без труда привести. Все эти суждения справедливы, конечно.

Чехов тоже ведь исповедовал надсадно веру в «пар и электричество», которые суть любовь к людям, превышающая ту Любовь, о которой говорит нам устаревающее Евангелие. Но, в художественной практике своей, Чехов ясно показал, насколько слабо способны утолить муку человека, приговоренного к смерти и в самый момент своего рождения выведенного на всемирную бойню, – электричество и пар.

Брюсов проще намного. Этот бравурный поэт мыслями о смерти никогда не заморачивался.

Я мальчиком мечтал, читая Жюля Верна,

Что тени вымысла плоть обретут для нас,

Что поплывет судно, громадней «Гред-Истерна»,

Что полюс покорит упрямый Гаттерас,

Что новых ламп лучи осветят тьму ночную…

…………………………………………………………………………

Свершились все мечты, что были так далеки.

Победный ум прошел за годы сотни миль;

При электричестве пишу я эти строки,

И у ворот, гудя, стоит автомобиль…

Неплохо, да? Благостно… Вот вещь, которую совестливый и скучный чеховский профессор не догадался предъявить юной Кате, допытывающейся истерично, что же ей в этой жизни делать? «Как что делать? Читать Жюля Верна. Мечтать о покорении полюса. Размышлять о новых лампах и о громадном судне».

Это не смешно.

«Душа школьника», которую мы заблаговременно Брюсову присудили, начинает походить по временам на души школьников Голдинга («Повелитель мух»), заряженных на насилие и убийство. «Воля к жизни», которую открыл в Брюсове непререкаемый Блок, слишком часто оказывается на поверку волей к злой жизни.

Массовый читатель русского Серебряного века, возлюбивший Брюсова, был действительно намного образованнее нас с вами. И уж конечно, он сознавал то зло, которым буквально провоняла поэзия зрелого Брюсова. За эту-то вонь он и полюбил ее.

Университетский диплом в царской России открывал дорогу к солидному, не слишком обременительному заработку. Светлолобые читатели Брюсова были в массе своей – очень благополучные, очень сытые люди. Они скучали, и не жили… Им остро не хватало остренького. Их манила «та злая жизнь, с ее мятежным жаром», о которой с ужасом повествовал Тютчев. Они ее желали, они ее на свои головы призывали.

Они злую жизнь в 1917 году заслуженно приобрели.

Рассмотри напоследок два-три стихотворения Брюсова, в которых он является поэтом несомненно.

Классическое брюсовское произведение, адресованное «Юному поэту»:

Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета:

Первый прими: не живи настоящим,

Только грядущее – область поэта.

Это неточно. Точнее сказать, это неверно. Истинной областью поэта является прошлое («В воспоминаниях мы дома…»), в котором откладывается, приобретая свою настоящую цену, настоящее. Грядущим же, о котором мы, кроме предсказанных в Апокалипсисе горестных фактов, ничего достоверно не знаем и знать не можем, бывают озабочены только глупцы.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно…

Вот настоящий Брюсов! Смесь высших истин (мало кто сознает, что настоящее искусство само себе служит целью; что оно бесценно ровно настолько, насколько оно, в плане решения злободневных житейских задач, бесцельно) с запредельно плоской этикой (даже Козьма Прутков не сподобился «сам же себя полюбить беспредельно», – такое доступно только чистокровному хаму) и с прямым жестким антихристианством: никому не сочувствуй: даже и не пытайся полюбить ближнего, как самого себя.

Спустя одиннадцать лет, Брюсов вновь обращается к Поэту (уже не юному, а зрелому) с настойчивыми рекомендациями:

Ты должен быть гордым, как знамя;

Ты должен быть острым, как меч;

Как Данту, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь, —

на практике звучные эти советы означают одно: погости в преисподней, обожги щеку об адскую сковороду.

Без этого важного опыта (опыта общения с инфернальными силами) не стать тебе никогда Важным Поэтом.

В стихотворном послании к «белой дьяволице» З. Н. Гиппиус наш герой попытался все точки над i в означенном вопросе окончательно расставить:

Неколебимой истине

Не верю я давно,

И все моря, все пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа и Дьявола

Хочу прославить я.

Это же страшно, да? «И Господа я хочу, и дьявола я хочу, неколебимую истину – отрицаю неколебимо…»

Это совсем не страшно. Валерий Брюсов, во внутреннем своем развитии, даже до агностика не дорос. Он всю жизнь оставался атеистом-позитивистом, простым, как двухнедельный младенец, и плоским, как доска. Бог и дьявол были для Брюсова – мифологией. То есть расходным материалом: средством для ярко-певучих стихов. Как Зевс и Аид примерно. Не случайно же гордый ямб в процитированном произведении, на многое претендующем, смахивает на разухабистый раешник. Эти стихи под гармошку удобней всего распевать. Качество мысли накладывает нестираемый отпечаток на форму ее выражения.

И это странно. Предельно умный безбожник, каковым являлся на самом деле Брюсов, именно в литературных отношениях с Богом скатывается постоянно на уровень тупорожденного героя Н. Олейникова, в глазах которого наука доказала, что душа не существует.

«Мы все родом из детства», но Брюсов как-то особенно жестко в младенческих пеленах застрял. Семья значила для него слишком много. Дед нашего поэта по отцу Кузьма (нет, не Прутков, а именно что Брюсов Кузьма Андреевич) – крепостной крестьянин, выкупившийся на волю и занявшийся пробочной торговлей. Отец Брюсова Яков Кузьмич – пробочный фабрикант средней руки (впоследствии успешно разорившийся) – был, как все полуобразованные люди, «человеком демократических убеждений» и «атеистом». Он «читал Дарвина и Маркса, особо почитал Н. А. Некрасова и Д. И. Писарева».

Этот-то любознательный купец и сделался для сына-поэта путеводной звездой.

В своей поздней «Автобиографии» Брюсов с непонятной гордостью повествует об обстоятельствах уродливого домашнего воспитания, которому он подвергся: «От сказок, от всякой “чертовщины” меня усердно оберегали, зато об идеях Дарвина и о принципах материализма я узнал раньше, чем научился умножению. Нечего говорить, что о религии в нашем доме и помину не было».

Высокое образование приводит человека к Богу, полуобразованность встает между человеком и Богом медной стеной. Страшны не сами по себе Писарев и Дарвин, – что страшного в дурной литературе, что страшного в примитивной и плоской научной гипотезе, что страшного в самих «принципах материализма», которыми только очень невежественный человек может сегодня увлечься, – страшна гордыня полуобразованного человека, нашедшая для себя в очередной раз надежную, т. е. авторитетную в глазах модного света, опору.

Помните, может быть, рассказанную в книжке К. Чуковского «От двух до пяти» историю несчастного мальчишки, которого воспитали в тех же передовых принципах, что и Брюсова, и который успешно щелкал по носу своих менее продвинутых товарищей, поучая их, что «чертей не бывает», «фей не бывает», «гномов не бывает», «воскресения мертвых не бывает». Когда в классе читали хрестоматийный рассказ Л. Толстого про акулу, напавшую на мальчика, купавшегося в открытом море неподалеку от военного судна, на котором служил его отец, герой Чуковского особенно похабно осклабился и возгласил: «Акулов не бывает!»

Мы говорили на седьмом чтении, что вера в сверхъестественное коренится в природе человека. Связь с трансцендентным миром – это связь с источником жизни. Угасить в сердце ребенка веру в чудеса – страшное преступление.

Дерево, у которого спилили верхушку, начинает стлать по земле извилистые и бесполезные сучья, начинает производить в большом количестве безобразную и бесполезную биомассу.

Так и человек.

Выступая в день своего пятидесятилетия на юбилейном заседании, учиненном в его честь большевиками (1923 год), Брюсов сказал: «Сквозь символизм я прошел с тем миросозерцанием, которое с детства залегло в глубь моего существа».

Символизм был одним из самых идеалистичных и самых сложных в истории России литературных течений. Брюсов имел нахальство сделаться его вождем. При этом в глубине существа нашего героя залегла с детства просветительная брошюра. «Замыслы его всегда напоминали дурную журналистику». Идеалист он был никудышный; он был кондовый материалист. Брюсов прошел «сквозь символизм» с тупой фамильной верой в ту истину, что душа не существует. Но со сложностью у этого великого человека все было в полном порядке!

В юности он увлекался Лейбницем, писал о Лейбнице восторженные стихи. Он и о самых непроницаемо-сложных русских поэтах – о Баратынском, о Тютчеве, о Случевском, о Каролине Павловой – высказывал по временам настолько тонкие суждения, что читая их сегодня, можно только удивляться, можно только вскрикивать: «Ох ты! Ух ты! Как здорово!» И тут же рядом, на соседних страницах тех самых статей, которые заставляли нас подпрыгивать и вскрикивать, встречаешь неправдоподобно плоские высказывания о христианской религии, встречаешь слюнявые восторги по поводу «научной поэзии» (Р. Гиль), торжествовавшей в ту пору в передовой Франции.

Какое-то возвратное развитие произошло однажды с Брюсовым: от первоначальных пробок и Дарвина он возвысился ненадолго до великого христианского философа Лейбница – с тем только, чтобы потом навсегда уже откатиться назад: к Писареву и к пробкам. Правда, непростой он был человек. Трудно его понять. Почти невозможно.

Есть у Брюсова довольно страшное стихотворение «Товарищам интеллигентам (инвектива)», написанное в 1919 году:

Еще недавно, всего охотней

Вы к новым сказкам клонили лица:

Уэллс, Джек Лондон. Леру и сотни

Других плели вам небылицы.

И вы дрожали, и вы внимали,

С испугом радостным, как дети,

Когда пред вами вскрывались дали….

………………………………………………………..

То, что мелькало во сне далеком,

Воплощено в дыму и в гуле…

Что ж вы коситесь неверным оком

В лесу испуганной косули?

Что ж не спешите вы в вихрь событий

Упиться бурей грозно-странной?

И что ж в былое с тоской глядите,

Как в некий край обетованный?

Иль вам, фантастам, иль вам, эстетам,

Мечта была мила как данность?

И только в книгах да в лад с поэтом

Любили вы оригинальность?

Славно. Вот вы представьте себе российский 1919 год. Дома без отопления. Старики без упований и без лекарств. Вдовы и сироты без пенсии. Дети без молочной каши. Какие бы то ни были сбережения пропали у всех: деньги обесценились. Хочешь есть? Выкручивайся. Добывай еду… Людоедство в Поволжье. Гражданская война в стране. Миллионы людей, убитых вручную и наспех зарытых в могильные рвы. («Воплощено в дыму и в гуле».) Железный занавес, закрывший страну от внешнего мира. Прекращение внутри страны каково бы то ни было книгопечатанья, опричь партийного. («Упейся бурей грозно-странной».) И элегантный Валерий Яковлевич, продавшийся новой власти с потрохами и укоряющий прежних «друзей-братьев» по антиправительственной борьбе, которым результаты борьбы решительно не понравились и которых новая власть, соответственно, к кормушке не допустила, в смертном грехе, доселе человечеству неизвестном, – в отсутствии оригинальности.

Обвиняет их попутно в самом страшном грехе из числа смертных грехов, европейскому человечеству, воспитанному на сочинениях Данте, известных, – обвиняет в предательстве. Чему же его прежние «братья» изменили? кого эти Иуды предали?

Так ведь Уэллса предали с Джеком Лондоном, Гюстава Эмара предали с Томасом Майн Ридом. Самого Жюля Верна не пощадили, отступники… Вот такими уж они оказались злыми гадами – эти самые товарищи (бывшие, разумеется) – интеллигенты! Отвлеклись на частности, стали задавать провокационные вопросы (откуда, мол, взялись в сытой еще недавно и сонной России два-три миллиона беспризорных детей), начисто забыв о магистральном, о главном: о новых ламп лучах, о Жюле Верне и о громадном судне… Вашу мать, отступники! Вы куда смотрите, товарищи чекисты? К стенке их всех! К стенке!

Была пора: Валерий Яковлевич в недурном стихотворении «Грядущие гунны» (1904 год), предчувствуя приближение пролетарской революции, каковая революция национальной культуре враждебна по определению, обещал, что мы-то, русские символисты, «хранители тайны и веры, //Унесем зажженные светы //В катакомбы, в пустыни, в пещеры».

По гегелевской диалектике, уничтожение старой культуры не является обязательно злом (мы уже говорили об этом). Так, разрушенную античную культуру сменила со временем новая культура, христианская. И наш всесторонне образованный Валерий Яковлевич, зная о диалектике Гегеля больше, чем мы с вами, декларирует свою готовность встретить голой грудью штыки революционных боевиков, заранее прощая и благословляя своих убийц. Ибо эти зверообразные люди просто не ведают, что творят, а творят они – будущее. Расчищают строительную площадку для вечного света (хранителем которого является Брюсов сотоварищи), каковой свет выйдет со временем из катакомб и пещер и какое-нибудь восхитительное новое здание на расчищенной боевиками площадке выстроит.

…Вас, кто меня уничтожит,

Встречаю приветственным гимном, —

декларирует Брюсов.

Красиво… Но невозможно увлечься этими звучными декларациями всерьез, потому что мы точно знаем, что случилось с Валерием Яковлевичем после 1917 года. Гунны не уничтожили его, но приняли в свою партию. Сделали большим начальником в области пролетарской культуры. Позволили ему (в качестве «вишенки на торте») приватизировать в свою пользу библиотеки «товарищей интеллигентов». Кому ж, как не Брюсову, было этими сокровищами распоряжаться! Не «Петрухе» же с «Катькой» из революционной поэмы Блока. Они бы их на самокрутки извели да на подтирку жоп!

А прежние хозяева библиотек, – чем же Брюсов перед ними виноват? Им книги с недавнего времени стали не нужны. Мертвые книг не читают.

Гони природу в дверь, она войдет в окно… Отец Брюсова – тупой, как пробка, которой он торговал, – успешно защитил сына от добрых старых сказок, оградил его от Самого Иисуса Христа, – и умный сын, родившийся от дурака-отца игрой судьбы и случая, нашел пищу для сердца в новых сказках, бесчеловечную сущность которых он-то сознавал вполне.

Передовая молодежь в передовой Германии 30-х годов прошлого века весело распевала: «Мессия наш, Хорст Вессель, понадежнее Христа»; лет за сорок до этого времени передовой тоже русский поэт Валерий Яковлевич Брюсов обрел для себя пожизненную опору в творчестве второсортных западных беллетристов («Уэллс, Джек Лондон. Леру и сотни//Других…) – которые все были, в глазах Брюсова, «понадежнее», поинтереснее Христа. Эти лица, открывшиеся ему в младших классах гимназии, навсегда закрыли для него, с этой его злосчастной «душой школьника», дорогу назад – дорогу к себе, дорогу к России, чьим сказочным сыном он мог бы, по дарованиям своим, стать, дорогу к Богу для него закрыли напрочь, – эти картонные хари Брюсова погубили.

Наш разговор о Брюсове закончен. Но заявленная тема – тема второсортной беллетристики, сыгравшей в судьбе Брюсова роковую роль, – требует развития. Брюсов не только анти-Чехов, он еще и прото-Грин (имею в виду беллетриста Грина, автора «Алых парусов»).

Отвлечемся (боюсь, надолго) от магистральной темы сегодняшнего чтения, чтобы разобраться до конца с темой дурной беллетристики.

Вы помните, конечно, рассказ Чехова «Мальчики», в котором два гимназиста сбегают в Америку. Сбегают от недолжного российского существования («унтер Пришибеев», «спирт да квас», «лошадиная фамилия») в тот блистательный край, где бизоны и ирокезы («Монтигомо, Ястребиный Коготь») ведут сказочное, единственно должное существование. Рассказ написан в 1887 году.

Рассказ Аверченко «Разговор в школе» написан в 1916 году. Здесь уже целый класс городского училища объединяется против учительницы, произносящей казенные речи о пользе образования. Вы-де должны хорошо учиться, чтобы быть умными, чтобы отдавать себе отчет в окружающем… Отчет в окружающем?! Русские дети военного и предреволюционного 1916 года мигом объясняют учительнице, что в окружающей их действительности как раз ничего интересного нет, что в жизни совсем другое интересно и важно. Интересно, например, скакать по прериям на мустанге, ночевать у костра или в повозке. Повозки такие были… С индейцами можно подружиться. Есть хорошие племена, приличные. Делаварское племя есть – они белых любят… «Бизончики есть такие… С мохнатыми мордочками!» – девичий уже голосок. (В городских училищах царской России практиковалось совместное обучение.)

Если в 1887 году на целую российскую классическую гимназию отыскался один-единственный маньяк, подбивший на побег в Америку одного слабохарактерного одноклассника, то в 1916 году полный класс обычного российского городского училища в мечтах своих живет вне России.

Смахивает на эпидемию?

А вот заметка Розанова, выписанная мной из первого короба «Опавших листьев», который был создан в 1912 году:

«– Дети, вам вредно читать Шерлока Холмса.

И, отобрав пачку, потихоньку зачитываюсь сам.

В каждой – 48 страничек. Теперь “Сиверская-Петербург” пролетают, как во сне. Но я грешу и “на сон грядущий”, иногда до 4-го часу утра. Ужасные истории».

(Нужно понимать, что речь здесь идет не об аутентичных рассказах Конан Дойля, которые все можно прочесть за 3 вечера, а о бесчисленных коммерческих подделках – «сиквелах», так сказать, – которым сам Розанов не в силах был противостоять, от которых он – последний полноценный классик классической русской литературы – не в состоянии был оторваться до 4-х часов утра.)

«Крокодил» Корнея Чуковского – образцовая «звериная» сказка, написанная между 1916 и 1917 годами, характерна тем, что ни одного зверя, обитающего в России, в ней нет. «Спаситель Петрограда от яростного гада» сражается с фауной исключительно заморской – с крокодилами, с бегемотами, со слонами. Никакого тебе, принципиально, серого волка или лисички-сестрички. Никакого косоглазого зайца, никакого тебе кота, из сибирских лесов присланного к нам воеводой…

Когда же конфликт завершился, наступила следующая характерная идиллия: «По вечерам быстроглазая серна //Ване и Ляле читает Жюль Верна». (Конечно, будь Чуковский хоть немного поэт, он предвосхитил бы Ходасевича, заменив в данном тексте «быстроглазую» на «жидколягую».)

Все то же. Животное, которое в окрестностях Петрограда не водится; все тот же Жюль Верн.

Кому-то приведенная выше подборка покажется легковесной, пестрой… Поверьте, что примеры я мог бы усотерить.

Существует реальная черта, разделяющая жизнь в России, – разделяющая самосознание русских людей в России на две части. Россия до Жюля Верна, Россия после него. В России дожюльверновской, добуссенаровской, дошерлокхолмсовской хватало своих проблем. Перечтите всеохватный «Дневник писателя» – чего там только нет! Сколько трудноразрешимых задач, сколько острых социальных вопросов! Проблема «жидколягой серны» в умную голову Федора Михайловича даже не входила.

Ее и не было в 70-е годы ХIХ века. Вдруг она завелась. Где-то к 1890 году обозначилась ясно. К началу Февральской революции мы имеем дело уже с пандемией.

Масса русских людей, осознавших, что родная земля – «никуда не годится». Масса русских людей, сделавших из мутных ирокезов и потных бизонов – икону.

В 1912 году Розанов (с трудом оторвавшись от очередного 48-страничного выпуска «Шерлока Холмса») так напишет об этом:

«У нас нет совсем мечты своей родины.

И на голом месте выросла космополитическая мечтательность.

У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть.

У француза – “chére France”, у англичан – “Старая Англия”. У немцев – “наш старый Франц” (разболтанный Розанов имеет в виду старого Фрица. – Н. К.).

Только у прошедшего русскую гимназию и университет – “проклятая Россия”.

Как же удивляться, что всякий русский с 16 лет пристает к партии “ниспровержения государственного строя”».

Розанов пытается связать отсутствие у русских «мечты своей родины» с космополитическим характером образования, которое русские дети в царской России получали. Розанов, закончивший в свое время II и III классы в Симбирской гимназии, IV–VI – в гимназии Костромской, так вспоминает программу этих учебных заведений:

«Учась в Симбирске – ничего о Свияге, о городе, о родных (тамошних) поэтах – Аксаковых, Карамзине, Языкове, о Волге – там уже прекрасной и великой.

Учась в Костроме – не знал, что это имя – еще имя языческой богини; ничего – об Ипатьевском монастыре. О чудотворном образе (местной) Феодоровской Божией Матери – ничего».

Все это верно. Русская школа (мы обсуждали это на 13 чтении) создавалась Ушинским по германским лекалам.

Но мы-то заговорили сегодня о другом.

Учебная программа в российской гимназии была космополитичной, – из этой-то гимназии дети сбегали в Америку, к мустангам и ирокезам. То есть римляне и греки (великолепные в действительности), которых классическая русская гимназия со всем казенным усердием своим ученикам предлагала, – отвергались последними во имя Ястребиного Когтя (он же Монтигомо).

Ну так понятно же, что воцарись в системе народного образования царской России какой-нибудь другой Ушинский, националистичный, – ничего не поменялось бы. Поэт Языков и Феодоровская икона Божьей Матери, предлагаемые ученикам в качестве альтернативы римлянам и грекам (но предлагаемые с тем же казенным усердием, без какового ни одна образовательная система в мире существовать не может), провалились бы так же точно. «Монтигомо, Ястребиный Коготь», возобладавший над Периклом и Цинцинатом, возабладал бы и над Языковым.

Дело тут не в качестве учебной программы, дело не в ее направлении – дело тут реально во внешнем влиянии. Дело в новом оружии, которое было случайно изобретено на Западе – и которое смогло утопить Россию, доселе непотопляемую. Какой-то особый запах имелся в «Монтигомо, Ястребином Когте» – запах, обрушившийся на русского читателя так же точно, как обрушивается на кота запах валерианы.

«Ну, так ведь и раньше было, – невозмутимо пробасит иной читатель из числа уравновешенных, объективных людей. – Русские вообще падки на приманки Запада. Вспомните тот же ХVIII век… Вольтер был особенно любим».

Что вы путаете? Недопустимо смешивать Вольтера с Жюль Верном, Джеком Лондоном и Г. Эмаром.

В западноевропейской культуре 1890–1910 годов имелись свои скромные, но несомненные вершины. Там имелись Ницше и Ибсен, там был блистательный роман Кнута Гамсуна «Мистерии», там были поздние, лучшие романы Т. Фонтане и недурные весьма поделки Г. Джеймса («Смерть льва», «»В следующий раз» – не приходилось читать? Рекомендую).

Все эти вещи переводились у нас, да и до перевода известны были тогдашней русской культурной элите, оказывали на нее определенное влияние. Известно, например, что ранние романы Честертона поразили воображение С. Эйзенштейна, наложили отпечаток на язык его киноискусства.

Точно так же творчество Достоевского, Толстого и Чехова наложило отпечаток на творчество крупнейших художников Запада первой половины ХХ столетия.

Мы говорим сейчас не о вершинах, не о Вольтерах с Честертонами и Гамсунами, не об их влиянии на русских художников и не об обратном влиянии лучших русских художников на высокую культуру Запада, – мы говорим об абсолютном культурном днище, о совершеннейшей макулатуре, произведенной Западом, каковая макулатура на самом Западе была прочитана наспех и тут же забыта, заменена новой макулатурой (Э. М. Ремарк, А. Милн, Дж. Д. Сэлинджер, С. Кинг), – но в России произвела неимоверные разрушения в сфере народного духа.

Для себя я называю эту макулатурную литературу словом «вискас». Кошачий корм.

На своем веку я был хозяином трех котов. Первые два жили в «дожюльверновскую» эпоху и питались по старинке: любили рыбу и мясо, пили молоко. Сидишь, бывало, за обеденным столом, а когтистая лапа из-под скатерти теребит твое колено: «Чую, хозяин, что там у тебя на тарелке лежит. Вкусненькое! Не будь жадиной. Поделись». Оказавшись на даче, коты мои азартно охотились на мышей. Бывало, и невинных птичек губили. Что тут поделаешь? Хищники по своей сути. Один рыжий, другой серый… Они умерли давно, и я до сих пор о них жалею.

Третий кот (он и сегодня еще жив, к сожалению) попал в нашу семью, уже подсев на фабричный кошачий корм. Рыбу он не ест, молока не пьет. Существование «послежюльверновского» кота имеет две только фазы. Или он «читает Жюля Верна», то есть жрет вискас, или он спит, набираясь сил для новых рекордов в потреблении фабричного корма. Помню, как сейчас, встречу моего третьего кота с мышью на даче. Мышь сидела перед ним, в двух человеческих шагах от его усатой морды. Третий кот долго смотрел на нее (взгляд был недобрый), а потом развернулся и побрел к своей миске, захрустел омерзительными сухарями.

Фабриканты кошачьего корма преступники, конечно, но нельзя их поймать за руку, невозможно предъявить им какое-то обвинение.

Они скажут:

«Что ж, коты несчастны от нашего корма?»

«Наоборот. Счастливы».

«Вымирают, может быть?»

«Куда там! Живут на вашем корме дольше, чем нам, хозяевам, хотелось бы».

«Чего же вы хотите?»

«Хотим, чтобы они были коты, а не незнамо что».

«Отыщите организацию, которая занимается идентификацией истинного кошачьего духовного облика и, совместно с ней, предъявляйте нам юридические претензии. Всего доброго!»

Верно. Все верно.

Жюль Верн, разделивший историю России надвое, был человек небольшой, невеликий. Велико было задание, которое он сумел выполнить. Сумел создать для читающей России такой кошачий корм, отведав которого сам Брюсов задохнулся и рухнул. Замечтал…

Сложная тема. Не будучи конспирологом, я принципиально не могу эту тему до конца раскрыть. Но я могу напомнить вам слова Розанова про «космополитическую мечтательность», обуявшую вдруг русского человека на рубеже ХIХ и ХХ столетий. Я постараюсь сейчас протянуть ниточку от судьбы Валерия Яковлевича Брюсова к судьбе Александра Степановича Грина, которого в России Советской называли официально «рыцарем мечты».

Александр Грин. Необычный автор. Сын ссыльного польского шляхтича Стефана Гриневского и русской медсестры, дочери коллежского секретаря (десятый чин Табели о рангах – весьма непозорный чин) Анны Лепковой, отказавшийся от отцовской фамилии, покинувший в 16-летнем возрасте родную Вятку и ведший впоследствии бурную жизнь. Он и на торговом флоте служил, и золото мыл на Урале, и в боевую организацию эсеров сумел вступить… Неоднократно арестовывался, два года просидел в одиночной камере Севастопольской крепости, неоднократно сбегал из мест заключения… Стрелял в любовницу-революционерку, обнаружив ее неверность, – и молодая женщина, после того как в больнице из нее извлекли пулю, отказалась назвать полиции имя того, кто в нее стрелял…

И вот человек с подобным жизненным опытом предается литературному творчеству, становится писателем. И оказывается вдруг, что свой жизненный опыт нельзя ему выразить нормальным русским литературным языком. Человек изобретает собственный литературный язык, выглядящий со стороны каким-то тотальным «переводом с американского». Эдгар По и Амброз Бирс приходят тут на ум в первую очередь – возможно, были и другие источники, другие влияния, но я их, по своему слабому знакомству с североамериканской словесностью, не смогу вам назвать.

Оно и неважно. Важно понять, что Александр Грин (не знавший иностранных языков) подражал не столько самобытным писаниям По и Бирса, сколько он подражал языку людей, переводивших в начале ХХ столетия По и Бирса для русского читателя (переводивших за небольшую плату, переводивших наспех), – подражал языку крайне уродливому.

Этим и объясняется судьба литературного наследия А. Грина в современной России. Народные массы шумно его приветствуют (вспомним праздник «Алых парусов» в Петербурге, собирающий реально под миллион участников), русская культурная элита от прозы Александра Грина всячески отвращается.

Анна Ахматова так ответила однажды на вопрос, почему она Грина не любит: «Я сама долго не могла понять и с трудом догадалась – я не понимаю, с какого языка он переводит».

(Мне кажется очевидным, что Ахматова говорит здесь о знакомом человеке. Пусть вся эта породистая публика – символисты, акмеисты – взирала на Грина свысока, но все же они по одним редакциям рыскали и помимо редакций где-то пересекались… Грин как писатель родился в Петербурге и к «посеребренному веку» русской культуры имел, несомненно, прямое отношение. Присутствовал, во всяком случае, на месте событий.)

Михаил Петрович Лобанов, лучший, пожалуй, русский литературный критик ХХ столетия, так отзывается о Грине по поводу повести «Алые паруса», по которой снят был в 1961 году Александром Птушко известный советский фильм, каковой фильм смотрели с удовольствием матушка Михаила Петровича и ее подруга, когда в комнату нагрянул Михаил Петрович и двух старушек за просмотром застукал: «Сказка – не сказка, жизнь – не жизнь. Одним словом, романтика. Ну что могли сказать им, простым русским матерям, такие слова автора о любви героини-матери к своему сыну: “страстная, почти религиозная привязанность к своему странному ребенку была, надо полагать, единственным клапаном тех ее склонностей, захлороформированных воспитанием и судьбой, которые уже не живут, но смутно бродят…” <…>

И все здесь и обо всем – таким языком. <…> И вся эпоха, вся жизнь народа прошла мимо этого выдумщика <…> А эти две русские матери смотрели и волновались, одаряя кукольных героев теми чувствами, которых в помине и не было в них. О, эта святая простота, щедрая даже и к тем, кто в ней не нуждается!»

Русские матери, на мой взгляд, не так просты, как показалось на миг самому Лобанову. Если русским матерям что-то нравится в объекте – значит, в объекте что-то подлинное есть.

Александр Грин – писатель настоящий, прирожденный. Писатель, к писательству предназначенный.

Я уже говорил на этих чтениях, что существуют две только категории авторов. Есть люди, которые пишут потому, что до них другие люди писали. Такие авторы тасуют слова, как тасует картежник колоду карт, и затем приступают к сдаче – «творят», присоединяя к словечку словечко. И есть люди, которые видят реально («в очах души своей, Горацио») картины, от которых невозможно отвязаться. Акт творчества становится здесь необходимостью, – необходимо объективировать то, что мелькает в башке, необходимо освободить башку от того, что в ней сидит и мелькает, – не дает спать, не дает жить.

Грин принадлежит, безусловно, ко второй категории писателей.

Вспомните, как искусно закомпоновал он в «Бегущей по волнам» историю двух своих браков. Как хороша экспозиция в «Дороге никуда» или в «Крысолове»! Сам Стивенсон (еще один англоязычный автор, оказавший на Грина несомненное влияние), стоя в сторонке, аплодирует…

Большой писатель – Грин. Очень большой. Будь это не так, не было бы миллионного юношеского праздника в Петербурге, не было бы и множества удачных фильмов, снятых в СССР и в РФ по произведениям Грина (с драматургией у этого автора был, очевидно, полный порядок).

И можно было бы выбранить М. П. Лобанова за то, что он назвал Грина «выдумщиком» и «романтиком» (в советской России последний термин. не угрожая уголовным преследованием, имел все же негативный оттенок), но нельзя бранить Михаила Петровича, потому что он сказал о Грине главное – он сказал, что лучшие произведения А. Грина написаны нечеловеческим языком. «Единственный клапан ее склонностей, захлороформированных воспитанием и судьбой…», – ну, это так. Это есть. «Я не понимаю, с какого языка он переводит» (Ахматова). Никто не понимает…

Важно осознать, что казус Грина – наша общая болезнь, а не индивидуальная вина молодого Гриневского.

До поры до времени он пытался писать по-русски. Целая книга – первый том старого «огоньковского» Собрания сочинения Грина (1966 год) – состоит из рассказов, написанных в традиционной манере. Рассказы нельзя сказать чтобы совсем никудышные. Но никаких грядущих триумфов (в виде миллионного праздника в Петрограде) они не обещают. Какой-то двухпроцентный Куприн времен «Поединка», семипроцентный Арцыбашев, двадцатипятипроцентный Сергеев-Ценский…

Третий сорт. Безнадëга – в плане будущих триумфов.

Осознав эту безнадежность, Гриневский сворачивает в сторону. Открывает Америку нового русского литературного языка, создает «Гринляндию».

Создание несложное! Всего-то требовалось – стилизовать родную речь под слог людей, переводивших для российского читателя начала 1910-х годов массовую беллетристику Запада.

Молодой Гриневский справился с несложным заданием. И получил от этого двойную выгоду.

Во-первых, массовому читателю (да и элитарному читателю тоже: вспомним Розанова, зачитывавшегося до 4-х часов утра 48-страничными выпусками «Шерлока Холмса») приятен был «переводной» язык постольку, поскольку приятны были массовому читателю сами эти переводы, сами эти выпуски. И молодой Гриневский, сумевший под язык «Шерлока Холмса» и «Монтигомо, Ястребиного Когтя» подделаться, приобрел популярность, сделался достаточно модным «беллетристом Грином».

Во-вторых (и это намного важнее), сам молодой Гриневский, писавший до поры до времени тусклые, по-польски депрессивные рассказы на русском наречии, сделался вмиг, едва только примерил на себя заемную шкуру «Грина», предприимчивым, изобретательным, легким – сделался не на шутку писателем! Он почувствовал себя великолепно в новой словесной оболочке! Он ободрился!

И заковыляли по свету «Тави Тум» с «Ассолью» – чертовы куклы (согласимся с Лобановым), одарявшие массового читателя «теми чувствами, которых в помине и не было в них», но которые (возразим Лобанову) были в Грине.

Проза Грина смахивает на театр марионеток, однако «беллетрист Грин», нужно признать этот факт, был талантливым кукловодом. Проза его принадлежит, следственно, к области искусства. Конечно, его искусство произрастает от искусственного корня; театр марионеток не каждому нравится, не каждому подходит. Но это не циничная подделка под «святое искусство» (вспомним Шиллера на минуту): не Голливуд. Грин верил в своих кукол. И куклы верили в талант своего режиссера, четко его задания выполняли.

Получилось в результате что-то экзотичное и уродливое, но – эффективное и новое. «Сказка – не сказка, жизнь – не жизнь»… Одним словом, фантастика (не научная, к счастью).

25 лет примерно продержался на плаву беллетрист Грин. В 1932 году молодому в сущности (51 год) мужику приходит конец с двух направлений сразу. С одной стороны, издатели сообщают Грину, что ни единой строчки оригинальных его произведений не будет больше в стране советов напечатано («вы отказываетесь соответствовать эпохе, и эпоха, в нашем лице, мстит вам»), с другой – рак желудка тупо и грубо начинает Грина поедать.

Бывший эсер мужественно вступает в разверзшийся перед ним океан безнадежности и успевает поставить в конце творческого пути эффектную точку: создает «Автобиографическую повесть».

Весьма необычная вещь! Образцовый русский литературный язык, которым она написана, – точный, прозрачный, как бы хрустальный (никаких «клапанов, захлороформированных воспитанием», нету здесь в помине) – свидетельствует лишний раз об изрядном авторском потенциале, которым Грин обладал.

25 лет подряд «переводя с американского», Грин истосковался, вероятно, по природному языку и как-то его в себе подкапливал, как-то под последнюю в жизни повесть подстраивался, готовил себя к ней…

Но в поздней автобиографии Грина отсутствует в принципе «био» – отсутствует жизнь. Достаточно мрачная вещь – эта «Автобиографическая повесть», в которой, за всеми хрусталями литературного стиля, проступают тотальные горечь и пустота.

Святые Отцы называли дьявола фантазером.

Мечтательность, фантазерство внушаются падшему человечеству с левой стороны – с правой стороны слышны только призывы к трезвению. Только духовно трезвому человеку Бог дает Свою благодать.

По всей видимости, идолы массовой культуры Запада высосали жизнь из писателя, который 25 лет преданно им служил.

Но видимость бывает обманчивой. И мне сдается, что Грин, крещеный, как все русские люди, во младенчестве, ни разу в своем творчестве от этого сакрального акта не отрекшийся, исповедовавшийся и причастившийся перед смертью, идолов массовой культуры в конечном счете переиграл. В исключительных случаях (случай Дон Кихота, случай Грина) марево, которое клубится над «рыцарем мечты», покрывая его с головой, рассеивается – и обнаруживается человек, стоящий двумя ногами на прочном духовном основании.

«По плодам узнаете их». Не случайно, наверное, сегодняшний праздник «Алых парусов» в Петербурге – достаточно сносный и веселый праздник!

В конечном счете, один Бог важен и постоянен. Один Он существует реально. А мы все – только высокая мечта, только мысль Бога о человеке. Мысль, которую Он рискнул однажды облечь в плоть…

Человек жив настолько, насколько он, повторюсь, связан с источником жизни.

Потому-то великолепный Брюсов, так много нового шума произведший в литературе, просвистел мимо всего, что в этой жизни значимо, и вылетел в трубу. А сомнительный, малообразованный, сильнопьющий Грин, за хлястик брюсовского плаща в дни молодости ухватившийся, частично уцелел и остался с нами на нашей общей Божьей земле.

Что я могу сказать о Грине в заключение сегодняшнего разговора о нем? Неплохой человек. Мужественный и тонкий. Странный («польский гонор» – вещь неистребимая). Дико раздражающий по временам выкрутасами своего литературного стиля, претендующего на «блистательность».

Человек, который подцепил инфекцию трёхгрошового русского западничества, носившуюся в воздухе, и заболел всерьез. Тогда была пандемия. Но знаете что? Есть желание присвоить болезни, которая поразила Россию на рубеже 1880–1890-х годов (и от которой наша страна до сих пор не исцелилась полностью), звучное название: «болезнь Грина». Этот больной доказал на своем примере, что болезнь не до конца смертельна. Что у заболевшего есть шанс остаться человеком, сохранить связь с абсолютным началом и с родной землей.

Этот писатель, правильно прочитанный, кое-что важное поможет нам в нас самих понять.

Возвращаемся к старшим символистам.

На очереди у нас Федор Сологуб.

Очевидно, что это самый умелый, самый стильный, самый мастеровитый поэт в компании старших символистов. Те все били достаточно тупо в одну точку, «бубнили о богодьяволе» – Сологуб порхал!

Гнедич назвал однажды Пушкина Протеем – певцом многоликим и, в силу своей многоликости, несравненным. Много позже Достоевский заговорил о той же особенности, одному Пушкину присущей: о «способности всемирной отзывчивости и полнейшего перевоплощения в гении чужих наций». «Не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось».

(Найдутся, пожалуй, любители спутать сверхъестественную многоликость Пушкина со «слишком человеческой», слишком многим человеческим особям присущей способностью менять маски. Разные вещи! Маски меняют ради выгоды, стремясь подделаться под чье-то модное лицо, подлезть поближе к моде, к успеху… В основе пушкинской многоликости лежит любовь к людям: восторг и изумление перед тайной чужой личности, которая так на тебя не похожа и так по-своему хороша!

Достойное чувство, в принципе понятное, и только оно дарует исключительным людям – таким, как Пушкин, – способность к перевоплощению. Думаешь о ближнем, восхищаешься ближним – и вдруг становишься на какое-то время им самим: начинаешь заново его жизнь переживать, начинаешь от его лица говорить и даже договариваешь за него то, чего сам ближний, умерший двести лет назад, договорить не успел.

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познает,

Когда пред ним гремит и блещет

Другого гения полет;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес…)

Сологуб второй после Пушкина Протей в русской поэзии.

Одинаково легко и вольно – одинаково удачно и умно – мог он писать от лица палача, орудовавшего во время оно в Нюрнберге:

Кто знает, сколько скуки

В искусстве палача!

Не брать бы вовсе в руки

Тяжелого меча.

И я учился в школе

В стенах монастыря,

От мудрости и боли

Томительно горя.

Но путь науки строгой

Я в юности отверг,

И вольною дорогой

Пришел я в Нюренберг… —

или от лица (скорее от морды?) бродячей дворняги:

Досталась мне странная доля,

Но я на нее не ропщу.

В просторе холодного поля

Чего-нибудь съесть поищу.

Из тинистой, вязкой канавы

Напьюсь тепловатой воды.

Понюхаю тонкие травы,

Где старые чахнут следы.

Заслышу ли топот лошадки

На гулком вечернем шоссе,

В испуге бегу без оглядки

И прячусь в пахучем овсе.

Но знаю я, будет мне праздник,

Душа моя в рай возлетит,

Когда подгулявший проказник

Мне камнем в висок угодит.

Взметнусь я, и взвою, и охну,

На камни свалюся, и там,

Помучившись мало, издохну

И богу я дух свой отдам.

Вас покоробил, может быть, упомянутый всуе Бог, которому вознамерилась «отдать свой дух» зашибленная камнем собака? Правильно вас покоробило.

Сологуб не был человеком принципиальным, он не был никогда (и не стремился стать) таким человеком, который бы звучал гордо. Наголову превосходя того же Брюсова поэтическим талантом, Сологуб старательно брюсовские установки в искусстве воплощал. Для него, умного простолюдина, попавшего в случай, отвязаться от вождя и от его команды невозможно было. Отвяжешься, сделаешь шаг в сторону – и скатишься опять в безвестность, в нищету, в тинистую канаву…

Поэтому все родовые особенности российского декадентства Сологуб в своем творчестве прилежно имитирует. Тут тебе и «отец мой дьявол», тут тебе и «Звезда Маир», тут тебе и позорные реверансы в сторону революционной демократии:

…Миленький мальчик,

Маленький мой,

Ты не вернешься,

Ты не вернешься домой.

Били, стреляли, ―

Ты не бежал,

Ты на дороге,

Ты на дороге лежал.

Конь офицера

Вражеских сил

Прямо на сердце,

Прямо на сердце ступил…

«Офицер вражеских сил» в данном тексте – офицер императорской российской армии. Один из многих безымянных для нас, к сожалению, русских людей, выступивших в кошмарной реальности российского 1905 года на стороне человечности и правопорядка. Сколько их погибло в ту пору! Тысячи и тысячи…

Сологуб, естественно, приписывает своему антигерою всевозможные гнусности – затаптывание маленьких мальчиков лошадью, последующее поедание их плоти, пляску на обглоданных костях и прочее. Но у этого скверного стихотворения завораживающий ритм. Никакого дворничьего порыкивания, никакой «веры в победу сознательных рабочих» в нем нет. Ясно, что Сологуб как поэт выше Бальмонта двумя головами. Одинаковое задание, полученное от вождя, они очень уж по-разному выполняют. Что Бальмонту было недоступно в принципе, то Сологубу было легко.

Сологуб, конечно, очень талантлив, талантлив сплошь: от кончика пальцев до мозга кости. Мастер исключительный, почти абсолютный. Не Пушкин, конечно, но поэт, ближе других русских поэтов подбиравшийся к Пушкину по качеству таланта. Говорю же, второй Протей.

Вслушайтесь в бешеный ритм одного из ранних его стихотворений:

Елисавета, Елисавета,

Приди ко мне!

Я умираю, Елисавета,

Я весь в огне.

Слова завета, слова завета

Не нам забыть.

С тобою вместе, Елисавета,

Нам надо быть.

Расторгнуть бремя, расторгнуть бремя

Пора пришла.

Земное, злое растает бремя,

Как сон, как мгла.

Земное бремя ― пространство, время ―

Мгновенный дым.

Земное, злое расторгнем бремя

И победим!

Языков, которому А. Белый безосновательно присудил «первое место по стиховому темпу в русской поэзии», отдыхает… Такой тертый калач, каким был в понимании поэзии И. Анненский, говорит о стихотворении с некоторым придыханием: «“Елисавета – Елисавета”… Целая поэма из этого звукосочетания, и какая поэма! Она захлебывается от слез…»

Вместе с тем любой понимающий человек сознает, что с поэтом Сологубом не все в порядке, что какое-то неблагополучие в самой сердцевине его лирики неизменно присутствует.

Тот же Анненский в 1909 году пишет о Сологубе разные странные слова:

«Я говорил <…> о философичности Сологуба и о невозможности для него быть непосредственным, но читатель не заподозрит меня, я думаю, в том, чтобы я хотел навязать его поэтической индивидуальности рассудочность, интеллектуальность.

Напротив, Сологуб эмоционален, даже более – он сенсуален, только его сенсуальность осложнена и как бы даже пригнетена его мистической мечтой – самая мечта его лирики преступна <…>.

Любовь Сологуба похотлива и нежна, но в ней чувствуется что-то гиенье, что-то почти карамазовское, какая-то всегдашняя близость преступления.»

«Сологуб злоупотребляет словами: больной и злой. Все у него больное: дети, лилии, сны и даже долины. Затем у Сологуба-лирика есть и странности в восприятиях. Босые женские ноги, например, в его стихах кажутся чем-то особенно и умилительным, и грешным, – а главное, как-то безмерно телесным».

С Анненским трудно спорить (этот человек очень был умен и чертовски много о стихах знал), но литературно-критические работы Анненского – работы крупного поэта, вовсе не стремящегося быть понятным всем подряд. Ему нужно было слишком многое в мире объяснить – себе одному, усвоить – себе одному.

Обратимся поэтому к более внятному, более элементарному литературному критику, тоже о Сологубе писавшему.

Адамович в вольном Париже 1932 года попытался дать итоговую оценку творчеству Сологуба, давно уже к тому времени за железным занавесом скончавшегося. И начинает Адамович с воспоминаний о том, что в «хорошем обществе» российского Серебряного века, среди культурной его элиты «принято было <…> предпочитать его (Сологуба. – Н. К.) Блоку: это давало диплом на изысканный вкус. Блок будто бы был для толпы, Сологуб для посвященных». Затем Адамович начинает жестко возить Сологуба лицом по асфальту: «Бесспорно, большое мастерство. Бесспорно, своеобразие. Но дальше, но глубже? Не подозрителен ли холодок, веющий от каждой сологубовской строчки, и нет ли за холодком пустоты? Современников легко обмануть. Сологуб сыграл на “струне странности” и их обворожил. Но с годами обольщения рассеиваются и единственное, что продолжает жить – это огонь, порыв, самозабвение. Блок весь жертвенен и время как бы только раздувает его костер. Сологуб – “себе на уме”, весь в расчетах и осторожности. Когда перестает нравиться принятая им поза, не остается ничего».

Адамович прав и неправ одновременно. Называя Сологуба большим мастером, он полагает вместе с тем, что в созданиях Сологуба нет внутренней жизни с ее огнем, порывом и самозабвением – нет души. Но очевидно ведь, что у Сологуба была, как у всякого человека, человеческая душа: была своя внутренняя жизнь, была присущая ей теплота, – и эти качества, пусть опосредованно, просто не могли в его творчестве не отразиться. Адамович до тайной пружины, которой заводилось нетривиальное весьма творчество Сологуба, не сумел докопаться, но пружина-то была. По-другому в большие мастера не выходят.

И конечно, Анненский, с его размышлениями о сенсуальности Сологуба, о том, что в его лирике «чувствуется что-то гиенье, что-то почти карамазовское, какая-то всегдашняя близость преступления», и о том, что «самая мечта его лирики преступна», – гораздо глубже проникает в тайну творчества нашего героя, чем «еженедельный» бравурный Адамович.

Сегодня, когда каждая строчка Сологуба опубликована и тщательно откомментирована, никаких загадок в его творчестве не остается. Огонь, прорыв и самозабвение присутствуют в произведениях Сологуба, но они имеют странную природу. Кому-то из нас природа сологубовских вдохновений покажется позорной.

Коротко сказать, наш герой происходил из простой совсем семьи. Его отец Кузьма Афанасьевич Тетерников – добродушный петербургский портной, умерший, когда Сологубу было 4 года («Сологуб» – псевдоним, принятый поэтом-сыном для пущей важности и красоты, да и сам Кузьма Афанасьевич, собственно говоря, носил от рождения хохляцкую фамилию Тютюнников, которую он, перебираясь из левобережной Украины в Петербург, «исправил»).

Ребенок остался на попечении матери, которая была чудовищем или, если угодно, она была чудовищной дурой, которую (в условиях бедности, обрушившейся на семью после смерти кормильца) «среда заела». Мещанская среда, в которой считалось, что мальчиков, дабы они не «задурили» и не «забаловали», следует воспитывать в строгости. В крайней строгости… Мать порола сына чуть ли не ежедневно (получая от воспитательного акта, несомненно, маленькое личное удовольствие) – и как-то это занятие затянулось. Десять лет непрерывной порки, двадцать лет порки, тридцать лет порки…

К последнему году материнской жизни (1894) Сологуб, окончивший в 1882 году Санкт-Петербургский учительский институт, двенадцать лет уже учительствовал и в качестве поэта пробовал себя – сумасшедшая старая садистка всë не унималась… Неудивительно, что человек сломался. Приспособился. Научился получать удовольствие от порки. То есть в каком смысле – удовольствие? Стыдно же и скверно, и очень, очень больно… Сологуб приучил свой глаз «идеализировать в сторону безобразия»: сумел убедить себя в том, что ему нравится то состояние души, которое наступает после порки. Ему мерещилось в нем некое просветление, некое очищение от житейской грязи и суеты. Классический «стокгольмский синдром»: не всегда можно справиться с бедой, которая на тебя обрушилась, но всегда можно отыскать в беде, которая на тебя обрушилась, потрясающий глубинный смысл.

Сологуб с этого времени – порченый человек. Человек, убедивший себя в пользе «бичеваний» для угасающего человечества. Человек, узревший в «бичеваниях» высшую правду, готовый за эту правду стоять до конца. После смерти матери Сологуб продолжил излюбленное занятие с другими женщинами – сначала там отметилась младшая сестра Ольга (1894–1907), потом одна служанка, потом… Тьфу! Стыдно о подобных вещах разглагольствовать, и я искренне приношу извинения своим читателям, которых заставил в этой грязи полоскаться.

Но мы должны были добраться до тайной пружины, которой заводится творчество незаурядного поэта Федора Сологуба.

У любого крупного поэта эта пружина есть. Всегда за нею скрывается Бог, но обычно в рассматриваемой нами конструкции («поэт-пружина») Самого Бога подменяют жизненные явления, Им же предусмотренные и введенные во бытие: отечество, дом, могилы предков, близкий человек, звездное небо над головой, другое многое… То, от чего поэт не согласится ни за какие блага отречься, то, без чего ему становится незачем жить.

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Пушкин говорит здесь о фундаментальных вещах, любовь к которым, верность которым только и делают человека человеком, поэта поэтом. Одна только верность фундаментальным вещам дарует человеку самостояние, избавляет его от участи щепки, носимой по волнам житейского моря прихотью судьбы и случая. Одна только верность фундаментальным вещам дарует поэту «огонь, порыв и самозабвение».

Мы знаем теперь, каким фундаментальным вещам предан был Федор Сологуб, в чем находило пищу его сердце, чего он, собственно говоря, от жизни хотел. Хотел он, чтобы некая босоногая особь женского пола стегала его по заду березовым прутом. (У Сологуба есть стихотворение, где решается самый важный вопрос – вопрос об инструменте, который лучше подходит для экзекуции. Березовый прут или пучок крапивы? Который из двух? По долгом размышлении, Сологуб отдает пальму первенства березовому пруту. Такая вот аналитика…)

Протеизм Сологуба объясняется его глубоким безразличием к любой вещи мира, не связанной напрямую с темой «бичевания». Ему все равно было о чем писать. Поэтому добрая половина его вещей суть кимвал бряцающий, виртуозная мертвечина (тут Адамович прав). У Сологуба есть также множество стихов, написанных на излюбленную тему впрямую и, соответственно, не предназначавшихся для печати, – в этих-то текстах и тени виртуозности нет. Мечта, выговоренная вслух, становится тем, чем она является на деле: махровой пошлостью; сам стих делается непроницаемо плотным, дубовым.

«Обойдемся, Гриша, без Татьяны.

Если хочешь, надо наказать».

И бежит в вечерние туманы

Гриша в сад, чтоб розог наломать.

Мать стоит босая у ступенек,

Слышит шум срываемых ветвей,

Видит – Гриша тащит целый веник.

Неизвестно кто из двух красней.

Мама Гришу в спальню проводила.

Взмахи рук, и по щекам хлоп! хлоп!

Догола раздела, положила

На колени. «Вот тебе!» Чжик! шлеп!

Наконец лучшие вещи Сологуба (а этим мастером написано немало истинно превосходных вещей, и Адамович неправ, отрицая это) оживлены присутствием излюбленной его темы, но присутствием потаенным, слегка замаскированным.

В том же «Нюренбергском палаче» выступает вдруг на заднем плане тема юноши – сына палача, с которым он как-то совсем уже безобразно обращается.

Мой сын покорно ляжет

На узкую скамью,

Опять веревка свяжет

Тоску мою.

Стенания и слезы, —

Палач – везде палач,

О, скучный плеск березы!

О, скучный детский плач!

Такой поворот событий кажется обывателю понятным: палач-де и в Африке остается палачом: палачествует день и ночь напропалую, губит все живое… В реальности же палач, тем более средневековый немецкий палач, богобоязненный и законопослушный, не мог не быть в семье своей родной самым нежным отцом. «Профессия у меня, возможно, специфическая, но я служу на своем участке фатерлянду. Зарабатываю на хлеб честно. Закон строг, но это закон. У меня семья, я должен ее кормить. Вы видели моего сына? Ангел! Умница! Пусть городская толпа смотрит на меня как на чудовище – сын меня любит. Одеваю его в бархат, пылинки с него сдуваю. Коплю деньги для него. Смогу со временем, Бог даст, определить сына в университет». Психологически это не может быть по-другому.

Но какое дело Сологубу до психологии, до реальности? Он набрасывает тонким искусным пером миниатюру, на которой изображен план средневекового немецкого города, а потом дышит на один из уголков миниатюры – и жар его нечистой мечты, ее «огонь, порыв и самозабвение», растопляют холод, оживляют всю миниатюру.

В стихотворном цикле «Когда я был собакой» следует обратить внимание на слова «рай» и «праздник», накрывающие бродячего пса с головой в ту именно минуту, в которую пьяный проказник попадает ему в висок камнем. Или вот миленький мальчик, маленький мой, который лежит покорно на городской брусчатке, предвкушая ту светлую минуту, когда Конь Офицера наступит ему копытом на сердце.

Все то же. Специфическая мазохистская жертвенность. Главное здесь – покорность. Уступить насильнику во всем. Облегчить насильнику путь к исполнению самых гнусных его желаний. Осыпать этот путь лепестками роз. «После всего» поцеловать насильнику руку, сжимающую рукоять кнута. И умереть.

Награда за покорность – рай.

Стоит еще упомянуть роман «Мелкий бес» – лучшую из вещей, написанных Сологубом в прозе. Роман стал для своего времени (1902 год) литературной сенсацией, хотя был задуман и исполнен крайне примитивно. В нем две только сюжетные линии: линия патологичного Передонова, совершающего на протяжении романного повествования разные немотивированные гнусные поступки и завершающего жизненный путь убийством единственного своего приятеля, и линия Людмилы Рутиловой – нежной провинциальной барышни, большой якобы поклонницы красоты (в античном ее понимании), умело развращающей юного гимназиста Сашу Пыльникова.

Ну никак эти две линии не пасуются, ну никак они не срастаются в роман!

Передовых современников приводила в восторг именно линия Передонова. Передовые современники находили в ней то, что испокон века в их скорбных головах содержалось, – находили обличение проклятого самодержавия, при котором гнусные личности, подобные Передонову, плодятся, множатся и торжествуют. «Когда же придет настоящий день? Когда же рухнет отвратительный царский режим?..»

Ждать оставалось недолго. Всего только 15 лет пришлось этим свободою горящим личностям мучиться без военного коммунизма, продразверсток и чрезвычаек, мучиться без истинного Передонова, сделавшегося в новой России, освободившейся от кошмара царизма, Народным Комиссаром, чего-то там Председателем и Заслуженным Чекистом Республики.

Вместе с тем роман Сологуба можно и сегодня прочесть без скуки (хотя лучше, конечно, не читать его вовсе) – он уродливый, но живой. Уродливый, но задевающий за живое.

Причина лежит на поверхности. В первоначальной рукописи романа было еще страниц 20 дополнительных, нашпигованных описанием всевозможных порок. Там секут Марту, секут ее брата Владю, секут Сашу, секут Людмилу – секут всех подряд. В печатную редакцию романа эти страницы не вошли. Не знаю, сам ли автор исключил их в последнюю минуту, испугавшись скандала, редактор ли настоял на их исключении (я просто не вникал в историю вопроса), – важно знать, что в первоначальной, в аутентичной версии романа они имелись.

Своеобразный желтый свет, который они излучали – свет гиеньего вожделения, свет геенны огненной – падал изначально на соседние страницы романа «Мелкий бес», оживлял картонные фигурки, которые эти страницы населяли. И после того, как источник желтого света был удален, картонные фигурки на соседних с источником желтого света страницах, однажды оживленные, продолжали копошиться и прыгать.

Вот вам Сологуб. Большой мастер. Человек по природе добрый (отцовские гены). Всесторонне образованный. Талантливый. Умный. И непоправимо искалеченный, сломленный духовно. Истинно пропащий человек.

Идолослужение никого еще не сделало счастливым. И Сологуб, служивший своим искусством мерзкому идолу садомазохизма, необходимо должен был в своем творчестве лгать: отыскивать в излюбленном занятии светлые стороны, умалчивать о темных, обещать рай тому, кто за ним по этому пути последует.

Какой уж в конце этой дорожки может повстречаться рай…

В одном из ранних стихотворений Сологуб с потрясающей искренностью раскрывает подлинное состояние души идолослужителя:

Дни за днями…

Боже мой!

Для чего же

Я живой?

Дни за днями…

Меркнет свет.

Отчего ж я

Не отпет.

Дни за днями…

Что за стыд!

Отчего ж я

Не зарыт?

Поп с кадилом,

Ты-то что ж

Над могилой

Не поешь?

Что же душу

Не влачат

Злые черти

В черный ад?

Расстаемся с Федором Сологубом. Читатели у этого поэта будут всегда. Порченых людей становится все больше в современном мире, для них Сологуб находка. В глазах порченых людей Сологуб всегда будет считаться настоящим поэтом, потому что болезнь у него была настоящая.

Нормальным людям следует держаться от Сологуба подальше, дабы не заразиться от мастера дурной болезнью.

Вячеслав Иванов – еще один необычный поэт (обычных в среде старших символистов не было).

Поэт, особенно уважаемый филологами. О нем написаны целые горы книг и будут написаны, несомненно, новые горы книг.

Чтобы нам не зарыться в эти горы, сделаю одну только выписку (но очень длинную, предупреждаю) из статьи И. Анненского «О современном лиризме», в которой почти все необходимое о поэзии Вяч. Иванова, на мой взгляд, сказано:

«Вячеслав Иванов – в первом номере журнала “Остров” (1909) дает превосходный “Суд огня”. В основе стихотворения лежит культовая ахейская легенда об одном из многочисленных Еврипилов. При дележе Троянской добычи фессалиец Еврипил выбрал себе кованый ларец, работу Гефеста, – в нем оказался идол Диониса Эсимнета, и, открывши свое приобретение, герой сошел с ума. С обычным мастерством поэт <…> передает нам заболевание Еврипила:

Царь изрыл тайник и недрам

Предал матерним ковчег,

А из них, в цветенье щедром, —

Глядь – смоковничный побег.

Прыснул сочный, – распускает

Крупнолистные ростки, —

Пышным ветвием ласкает

Эврипиловы виски.

Столп мгновенный он ломает,

Тирс раскидистый влачит.

Змий в руке свой столп вздымает,

Жала зевные сучит.

Тут не знаешь даже, чему более изумляться: точности ли изображения или его колориту; сжатости ли стихов или их выдержанному стилю. Но кто знаком, скажите, у нас с легендой Еврипила?

Мало того – чтобы понять первые две строки стихотворения, надо вспомнить еще, что мать Диониса называлась Семелой и была во Фракии божеством почвенным (может быть даже в самих звуках Семела есть родство с нашим земля).

Только путем таких соображений криптограмма об изрытом тайнике и ящике, который предается “матерним недрам”, получает поэтическую ценность, да и, скажем прямо, – смысл.

А это что же значит:

Змий в руке свой столп вздымает,

Жала зевные сучит…?

В последней строке по смыслу мы ожидали бы творительного падежа (<…> “ребенок сучит ножками” совсем не то, что “швея сучит нитку за ниткой”). Но это в сторону.

Чтобы проникнуться пафосом данного изображения – мало даже знакомства с мифом о Еврипиле. Необходимо иметь сведения о культе Диониса, где змей, наряду с быком и деревом, был исконным фетишем бога. Из пьесы В. Иванова уже попали в газетную пародию – строки

Стелет недругу Кассандра

Рока сеть и мрежи кар.

Мы не читали Эсхила – что же делать!

Как бы то ни было, но в пьесе “Суд огня” мы встречаемся не только с недочетами нашего подневольного классицизма, но и с педантизмом вольного. Отчего бы поэту, в самом деле, не давать к своим высокоценным пьесам комментария, как делал в свое время, например, Леопарди? И разве они уж так завидны, этот полусознательный восторг и робкие похвалы из среды лиц, не успевших заглянуть в Брокгауз-Ефрона, и пожимания плечами со стороны других, вовсе и не намеренных “ради каких-нибудь стишков” туда заглядывать?

Но педантизм Вячеслава Иванова мешает понимать его поэзию – что “понимать”? дышать ею – не одним отсутствием комментария. Дело в том, что наш поэт не создает, как Стефан Малларме, особого синтаксиса. <…> Его суровые речения сцеплены крепко, – местами они кажутся даже скованными. При синтаксисе Кирпичникова это иногда просто терзает».

(Александр Иванович Кирпичников (1845–1903) – историк литературы, известный среди современников особой неуклюжестью, особой топорностью своего стиля.)

«Криптограмма» – ключевое слово в этом превосходном аналитическом этюде Анненского.

Мы видим, что поэзия Вяч. Иванова определенно смахивает на те «загадочные картинки», которые в дни моего детства обильно публиковались на страницах журнала «Мурзилка». Тогда была мода на них. Помню до сих пор одну такую картинку под названием «Найди охотника». На ней изображен был густой лес. После нескольких минут мучительного всматривания в хитросплетение ветвей, удавалось открыть фигуру охотника, висящего в правом верхнем углу картинки вниз головою, и испытать от открытия некую чистую младенческую радость.

Радость от расшифрованной криптограммы, радость от разгаданного ребуса – единственная радость, на которую могут рассчитывать обожатели (достаточно многочисленные) поэзии Вяч. Иванова, где уж точно нет «ни образа поэта, ни образа героя».

Устрашающая книжная эрудиция (несравненно большая, чем у Брюсова или у Сологуба) плюс «синтаксис Кирпичникова» – полная формула поэзии Вяч. Иванова. Бесполезно приступать к этой поэзии тому, кто не не несет на горбу все 82 тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона, кто не знает точно, что «мать Диониса называлась Семелой и была во Фракии божеством почвенным», кто не имеет «необходимых сведений о культе Диониса, где змей, наряду с быком и деревом, был исконным фетишем бога».

Вячеслав Иванов темный поэт. Слоган «кормчие звезды», с которым он выступил перед читающей публикой, не означал на деле желания поделиться с людьми какими-то сокровищами античной мифологии. «Миф тем-то ведь и велик, что он всегда общенароден, – указал нашему герою Анненский еще в 1909 году. – В нем не должно и не может быть темнот». Увертливый Вяч. Иванов притворился, что не расслышал увещеваний Анненского, и продолжал делать главный упор в своей поэзии на загадывание ребусов, на размножение темнот, продолжал «не давать к своим высокоценным пьесам комментария».

Вяч. Иванов поэт элитарный – в худшем смысле этого слова. Проведя полжизни в пустопорожних разговорах про «соборность», Вяч. Иванов на деле всегда стремился сколотить вокруг себя небольшой кружок «посвященных», обожающих вождя, приносящих к его стопам «полусознательный восторг и робкие похвалы», до головокружения гордящихся тем, что они-то точно знают больше, чем другие.

Сама по себе элитарность – это не хорошо и не плохо. Всегда были, везде есть, всегда будут люди, знающие то, чего другие люди не знают, умеющие делать то, чего другие люди делать не могут. Отчасти «элитарные» люди, высшего пошиба люди рождаются такими, отчасти – становятся такими под влиянием благоприятно сложившихся жизненных условий. В нравственном отношении, «элитарность» – нейтральное понятие. Но одаренные люди способны по-разному к своей одаренности относиться. И вот здесь уже набирает силу, вступает в свои права вечное нравственное начало. Благо тому человеку, который смотрит на свою одаренность с некоторой тревогой, который помнит старый закон: «кому много дано, с того и спросится много».

Вяч. Иванов сделал себе имя в русской поэзии как непревзойденный знаток греческой филологии. Авторитет Вяч. Иванова поддерживался в глазах просвещенных современников тем фактом, что он двадцать лет провел в Германии и во Франции, вращался там в высших интеллектуальных и научных кругах, был долгие годы учеником великого Моммзена.

Как-то не учитывалось то обстоятельство, что Моммзен стал великим человеком, благодаря своим трудам по истории Древнего Рима, что к греческой филологии, сделавшей (в глазах почитателей) «крупнейшим русским поэтом» Вячеслава Иванова, этот знаменитый историк никакого отношения не имел.

Классическая филология – прекрасная наука! Но в этой-то именно науке Вячеслав Иванов никогда серьезно не работал, никаких важных открытий в ней не совершил. Конечно, он любил ее, имел к ней природную склонность, читал различные ученые книжки, посвященные ей, и, будучи смышленым русским человеком, нахватался верхушек в этой древней и благородной отрасли человеческого знания. Означенные верхушки (препарированные и преподнесенные читателю в стиле картинки «Найди охотника») позволили ему взлететь на российский Парнас, принесли ему славу, – но при чем здесь классическая филология в настоящем ее смысле?

А ведь была у Вяч. Иванова возможность заняться классической филологией всерьез.

Аверинцев обстоятельно об этой нереализованной возможности рассказывает:

«В 1886 году он после занятий на историко-филологическом факультете Московского университета уезжает в Германию, чтобы работать в семинаре прославленного историка Древнего Рима – Теодора Моммзена. По правде говоря, Вячеслава Иванова тянуло сильнее всего не к римской истории, а к греческой филологии, но поехать на казенные деньги стипендиатом в Лейпциг для участия в филологическом семинаре, к чему была реальная возможность, он отказался по соображениям нравственной щепетильности. Во-первых, быть стипендиатом означало принимать деньги от царского режима; Иванов предпочел, занимаясь у Моммзена, зарабатывать на жизнь корреспондентской и секретарской работой. Во-вторых, классическая филология имела у передового студенчества репутацию крайне ретроградного занятия, между тем как репутация истории, хотя бы даже древней, была менее сомнительной».

Все то же. Рабская преданность идолам революционной демократии, общая для всех старших символистов. Странная «нравственная щепетильность» была у этих людей! Русский Царь выглядел в их глазах простой мишенью для сатирических стрел, «мальчиком для битья», историческую Церковь они в грош не ставили – но неизменно ползали на брюхе перед узколобым боевиком из организации социалистов-революционеров («жертвенное же существо», «на смерть же идет»), пламенно лобзали нечищеный сапог «передового студента». Очевидно, эти люди (недаром ведь провозгласил их вождь Брюсов: «мы пророки») ясно сознавали, каким силам в России скоро свалится в руки власть над Россией.

Вяч. Иванов в 1905 году пишет (и печатает) такие, например, инвективы, обращенные против «темных сил самодержавия»:

Так! Подлые вершите казни,

Пока ваш скиптр и царство тьмы!

Вместите дух в затвор тюрьмы!

Гляжу вперед я без боязни.

Синтаксис Кирпичникова остается на месте, но никакой двусмысленности зато, никаких темнот в этом тексте нет. Полная и окончательная ясность. Казнить террористов подло. Точка. Вот символ веры российского интеллигента во времена первой русской революции, Хотя, как мы уже говорили на шестом чтении, на одного казненного террориста в ту пору приходилось трое убитых в правительственном лагере. Но этих убитых «передовым людям» не было жаль. Жаль им было – тех.

Элитарность и темноты не являются сами по себе недостатками поэта. Они могут быть органичны для поэта, у которого по-другому не получается. Большинство поэтов ХVIII столетия, позже Баратынский, Кюхельбекер, Шевырев, Глинка, Коневской сочиняли стихи темные и массовому читателю недоступные… Поэтов «с темнотами» в русской поэзии было и до Вяч. Иванова много.

Тот же Иннокентий Анненский, называя темноты Вяч. Иванова «вольными» (т. е. предумышленными, необязательными по сути дела), признает его заслуги в создании новых поэтических форм, называет стихотворные пьесы Вяч. Иванова «высокоценными», называет стиль Вяч. Иванова «выдержанным».

Сергей Аверинцев в предисловии к первому советскому изданию стихотворений Вяч. Иванова (1976 год) сочиняет следующий дифирамб, восхваляющий формальные достижения Иванова-поэта.

«Рядом с поэтами, сумевшими, как Блок, схватить и выразить “музыкальный напор” живой и движущейся истории, стихию всенародной жизни, Вячеславу Иванову принадлежит более скромное, но по-своему почетное место поэта языковой стихии. Знать, каким плотным и весомым может быть старинное русское слово, каким неожиданным светом может оно засветиться из своей глубины, – это, в конце концов, не так уж мало. Вячеслав Иванов писал, никогда не прибегая к тому поэтическому эсперанто, каким всю жизнь пользовался Бальмонт».

«Для Иванова драгоценнее всего именно очертания слова как неделимой, целостной и отделенной от всего иного единицы смысла. Слово в его стихах замкнулось в себе и самовластно держит всю полноту своего исторически выкристаллизовавшегося значения. Читателя надо пригласить и даже принудить к размышлению над этой полнотой, Для этого его необходимо – задержать».

«К [односложным словам] Вячеслав Иванов питал особую приязнь. Обилие односложных слов сгущает фактуру стиха и тормозит его движение – но дело не только в этом. Именно односложное слово легче всего воспринять как неделимую единицу, как выявление самых “первозданных” потенций языка. Вот мы читаем в “Кормчих звездах”:

Не молк цикады скрежет знойный…

Было бы привычнее сказать (и легче выговорить!) “не умолкал”, но только в форме “молк”, с отброшенным префиксом и усеченным окончанием, есть некая оголенность, плотность и безусловность, есть сведение слова к его твердому изначальному ядру, и та разительная краткость, какой она была уже в державинской строке: “Я – царь, я – раб, я – червь, я – бог!”».

«То, что Иванову удавалось делать с односложными словами, отчасти предвосхищает энергию новых, неслыханных ритмов русской поэзии (вспомним хотя бы “Наш марш” Маяковского). Крайности “архаизма” и “новаторства” порой сходятся: по отношению к дерзновениям лирики ХХ века сознательно затрудненная ритмика Вячеслава Иванова, этого архаиста из архаистов, – необходимое соединительное звено…» – Господи помилуй! Воистину у Сергея Сергеевича Аверинцева язык был без костей. Свалить в одну кучу всë в среде советской интеллигенции модное («Наш марш» Маяковского, «Архаисты и новаторы» Тынянова) с тем, что дюжинному советскому интеллигенту вовсе было недоступно (Вяч. Иванов с его приязнью к односложным словам), перемешать всю кучу, посолить обильной ученостью («выкристаллизовавшееся значение слова», «префикс», «форма “молк”), с единственной целью: скормить получившийся салат тому же самому советскому интеллигенту. Слопает ведь!

О каком новаторстве Вяч. Иванова вообще может идти речь, когда в одной строке старика Державина:

Я – царь, я – раб, я – червь, я – Бог! —

все «открытия» Вяч. Иванова содержатся? Когда одна эта державинская строка четырех томов Собрания сочинений Вяч. Иванова (изданного в Брюсселе) премного тяжелей? Она просто написана лучше, чем какое бы то ни было сочинение Вяч. Иванова в стихах или в прозе. А «неслыханный ритм» «Нашего марша» в сравнении с ритмами Державина – тоскливая тусклая дребедень.

Вяч. Иванов в интерпретации Аверинцева выглядит этаким поэтическим тяжеловесом, оттеснившим на литературную обочину легковесного Бальмонта, кое в чем дополнившим самого Блока, да и отца Верлена (с его «за музыкою только дело») задвинувшим в угол.

Образцовый «преодолеватель символизма», восставший против дешевой музыкальности, поставивший во главу угла «стихию языка» и корнесловие… Большой человек!

Я не хочу сказать, что С. С. Аверинцев так уж кругом неправ. Бесспорно, лирика Вяч. Иванова имеет определенную (весьма немалую) ценность, Приятно ковыряться в его стихах, приятно «искать охотника» в хитросплетении его словес – каждый раз в новом углу спрятанного, каждый раз разного.

Но поэзия простое по своей сути занятие. Занятие, за которым человек раскрывается. В результате чего человек-поэт и человек-читатель вступают в странные отношения, оказываются в конечном счете лицом к лицу и начинают диалог… Высшая точка в этих отношениях – радость читателя, который рассчитывал познакомиться с автором, а познакомился внезапно с человеком: обрел друга.

Очевидно же, что Вяч. Иванов-автор и Вяч. Иванов-человек – две автономные величины, в разных частях света обитавшие и вовсе друг другу незнакомые. Что все «охотники», спрятанные поэтом в разные углы его «загадочных картинок», никакого отношения к личности Вяч. Иванова не имеют, никак ее не раскрывают.

Греческая филология позволила Иванову-автору сколотить респектабельную личину, за которой он надежно спрятал свое подлинное человеческое лицо.

«И что же это было за лицо?» – спросите вы. «Крайне неприятное!» – отвечу я.

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Тайным сокровищем Вяч. Иванова, его идолом, его кумиром был Фридрих Ницше. Жизненный путь Ницше, который был изначально классическим филологом, профессорствовал в Швейцарии, писал на латинском наречии диссертацию «Об источниках Диогена Лаэртского», а после устремился в область чистой мысли и покорил европейское человечество одухотворенностью, поэтичностью своей мысли, стал для Вяч. Иванова настоящей «кормчей звездой». Ему-то он подражал изо всех сил, стилизуя себя под классического тоже филолога, взлетевшего тоже к вершинам мысли (в реальности – залопотавшего про «соборность»), весьма тоже «одухотворенного» и «поэтичного»…

По сути своей Вяч. Иванов – простая обезьяна Фридриха Ницше. Рыжая, смышленая, страшно деятельная, слишком – даже для обезьяньего уровня – сексуально озабоченная… Всего лишь обезьяна.

Ницше, как и Бодлер с Верленом, не был узнан современниками. Ницше прожил жизнь уединенную и подвижническую. Он писал свои тексты по крайней внутренней необходимости. Он так же не думал о возможной награде за их написание, как новобрачный не думает о награде, причитающейся ему за то, что он спит со своей юной супругой. Подвижнические труды принесли в конечном итоге славу Ницше, но он, сошедший к тому времени с ума, о ней не узнал.

Вяч. Иванов, как и Бальмонт с Брюсовым, пришел на готовое. «Кормчей звездой» для него стал не реальный Ницше – одинокий больной человек, трудившийся в тиши, – но приобретший к концу ХIХ столетия европейскую славу Ницше. Слава в данном контексте означает власть над умами. Над лучшими умами. (Конюхи и уборщицы не читают ведь Фридриха Ницше.)

Власть над умами лучших людей, власть над лучшими людьми – истинная «кормчая звезда» Вяч. Иванова, его тайная цель. Так не гений радостно трепещет, когда видит полет настоящего гения, и, стилизуя свой жизненный путь под чужое величие, мастерит на коленке величие собственное.

Такое уж было у нашего героя любочестие.

Даже искренний апологет Вяч. Иванова, каким был Аверинцев, с мягким укором называет нашего героя «уловителем душ», говорит о том, что «в биографии поэта период “башни”, период плодотворного, но нецеломудренного духовного возбуждения, был скорее временем растраты сил, накопленных в сосредоточенном уединении прежних лет». При этом Аверинцев сознает, что в это именно время (и только в это время) Вяч. Иванов был «в фокусе», что «период башни» на Таврической улице, с его «нецеломудренным духовным возбуждением», – это то, ради чего Вяч. Иванов появился на свет. Время жатвы. Вершина жизни.

«Настроение первого тома (Аверинцев говорит о двухтомном сборнике «Cor ardens», ставшем, по его оценке, «итогом годов “башни”». – Н. К.) соответствует эмоциональной атмосфере “башни” с ее напряженными и душными головными страстями; ни раньше, ни позже Вячеслав Иванов не писал стихов, которые были бы в такой пугающей степени лишены духовной трезвости. Наряду с удачами поэта, стоящего в зените своего мастерства, мы то и дело встречаем провалы в отталкивающую безвкусицу».

Башня на Таврической улице – точное подобие хлыстовского «корабля» с его «радениями», с его напряженной и душной эротикой, стилизованной под мистику.

Хозяин башни – «мистагог», «торжественный и важный служитель таинств Диониса» (по слову Аверинцева), «мудрый, дионисийски веселый колдун» (по слову Иоганна фон Гюнтера, посещавшего башню) – «лаская, журил; журя, льстил; оттолкнув, проникал в ваше сердце, где снова отталкивал» (по слову Андрея Белого, заразившегося, как видно по этому отрывку из его мемуаров, от Вяч. Иванова «синтаксисом Кирпичникова»).

Умение влезать в чужую душу без мыла, умение манипулировать людьми было Вяч. Иванову врождено. То был главный талант, полученный нашим героем от матери-природы. Имея ясную цель: бросить Брюсова с корабля современности, занять его место, возглавить модернистское движение в России, – Вяч. Иванов добивался цели с помощью того таланта, который у него имелся.

Тот же Брюсов был человек предельно жесткий и во многих других отношениях неприятный, но Брюсов в столкновениях с литературными соперниками действовал всегда прямо, выступал против врага с открытым забралом, – Брюсов был все ж таки «московский студент, а не Шариков».

Вяч. Иванов был темнила тот еще: петлял, плел сети, подливал «чарый хмель» собеседнику в чашку, «жала зевные сучил» принципиально у соперника за спиной!

И как-то до поры до времени (до времени «Cor ardens», завершенных в 1912 году) все у старого паука получалось. Имя его гремело в символистских кругах, какой-то тихой сапой он Брюсова одолевал, сумев отбить у него лучшего ученика (Гумилева).

А потом вдруг все закончилось. Паучьи сети Вячеслава Иванова перестали удерживать какую бы то ни было добычу и повисли клочьями, дом его опустел. Срок договора закончился.

Новые совершенно люди выступили на авансцену культурной жизни. Дягилев прогремел в Париже своими «русскими сезонами». Клюев и Есенин явили миру небывалую доселе новокрестьянскую поэзию. Акмеисты вставали на крыло. Молодой Маяковский проорал: «Я иду!». Началась Первая мировая война.

Вяч. Иванов остался где-то в стороне от больших событий сидеть на кочке, выглядевшей еще недавно – вершиной.

Две русские революции 1917 года, на которые поэт Вяч. Иванов ни единым словом не отозвался, окончательно его дело похоронили. Никому решительно в это лихое время Вяч. Иванов не был интересен!

Как-то незаметно слезает Вяч. Иванов со своей кочки, навсегда оставляет опустевшую башню, перебирается сначала в Баку, где служит четыре года профессором при кафедре классической филологии местного новодельного университета, а в августе 1924 уезжает в Рим. В 1926 году Вяч. Иванов формально присоединяется к католической церкви, сохраняя при этом вплоть до конца тридцатых годов советские гражданство и паспорт.

Стихи, которые он пишет в Италии, объективно лучше тех стихов, которые принесли ему в «нулевые» годы ХХ столетия всероссийскую славу. Они проще, они внятнее, они человечнее. При этом поздние стихи Вяч. Иванова разделяют судьбу поздних стихов Бальмонта: никто их сегодня особенно не читает, никто сегодня ими не дышит, потому что они – средние.

Более ранняя, объективно менее зрелая поэзия Вяч. Иванова, сводившая почитателей с ума в узком временном промежутке между 1905 и 1914 годами, сводила людей с ума не по своим внутренним качествам, а по-другой причине. Почитатели знали точно, что автор «Кормчих звезд» и «Cor ardens» – «обладатель тайного знания, за которым стоит тайное действие». Теург, чтоб мне сдохнуть, мистагог! Мудрый, дионисийски веселый колдун!

А что стоит за «Римскими сонетами» или за «Римским дневником 1944 года»? Да ничего за ними не стоит – ни черта с рогами, ни его тайного действия. Это простые стихи старого человека, кое-что в жизни повидавшего. Человека, который ищет читателя-друга, хочет поделиться с ним нажитым опытом. Хочет уйти от одиночества, бедняга.

Молодые люди обычно обходят стороной болтливых стариков, хотя жизненный опыт последних был, возможно, уникален и бесценен. Молодежь, как известно, «и жить торопится, и чувствовать спешит»: стремится нажить жизненный опыт самостоятельно. Какой ни есть, но свой собственный. Чужой опыт (как и чужой ум) теснит.

Примите без раздражения этот краткий комментарий, которым я попытался объяснить судьбу поздней, зрелой поэзии Вяч. Иванова в современном мире.

«Писал для денег, пил из славы». К любому из старших символистов эта формула в какой-то степени относится. Грешили эти люди бесстыдно и беспробудно. Бальмонт был эротоман (бабник, если называть это человеческое качество по-русски), Брюсов был эротоман с садистскими отклонениями в психике, Сологуб был ортодоксальный мазохист. И эти качества нетрудно в их стихах разглядеть! Вяч. Иванов грешил тяжелее, чем Бальмонт, Брюсов и Сологуб вместе взятые; он был мастер квалифицированного греха. Оккультизм, кровосмешение, вероотступничество – все эти милые вещи, за которые по законодательству Моисея полагается смертная казнь, Вяч. Иванов позволял себе легко, – все эти вещи, реализованные им на практике, ни одним боком в тяжеловесную и высокоумную его поэзию не проникли.

Стелет недругу Кассандра

Рока сеть и мрежи кар, —

и кому какое дело до того, что я сплю со своей падчерицей?

Потрясающая «невозмутимость совести» была у этого человека.

Падчерица для мужчины, состоящего в законном, в церковном браке, – первая степень родства, такая же точно степень родства, которая связывает мужчину с матерью или с дочерью… Напомню, что Православная Церковь признает нелигитимными браки вплоть до пятой степени родства. Отказывается подобные браки освящать. Но Вяч. Иванов, больше других людей в России писавший про «соборность», совсем не интересовался замшелым брачным кодексом Русской Православной Церкви.

Ражий сорокалетний детина вступает в связь с приемной дочерью, только-только потерявшей мать, оставшейся без защиты. (Мы видим, что сюжет «Лолиты» не был высосан Набоковым из пальца.) Для посетителей башни у Вяч. Иванова было приготовлено объяснение случившемуся событию: покойница Л. Д. Зиновьева-Аннибал (вторая жена Вяч. Иванова) явилась ему с того света и повелела юную Веру того… окормлять. Как он мог уклониться? Голос неба фактически.

В этой истории что-то предельно мрачное и жуткое (судьба Веры Шварсалон, родившей отчиму сына, себе же самой – младшего братишку, скончавшегося в революционном Петрограде от голода, холода и безысходности) соседствует с чем-то окончательно жалким и смешным (мотивы данного поступка Вяч. Иванова). Ильф и Петров неизбежно тут вспоминаются: «Не корысти ради, но токмо волей пославшей мя жены». Впрочем, у одесских юмористов волеизлеятельная жена была все-таки живой женщиной, не призраком. Их история полегче. Замечу в заключение, что две эти житейские истории, раскрывающие по-разному вечную тему человеческого лицемерия, одинаково просты. Все эти «тайны и жертвы» доступны до донышка любой человеческой толпе.

Заканчивая свой рассказ о Вяч. Иванове, скажу с сознанием печальным, что рассказ мой не получился и получиться не мог. Не люблю этого автора, не чувствую плюсов его поэзии. Не стоило мне вовсе о поэзии Вяч. Иванова писать.

Наш разговор о старших символистах почти завершен. Остается обсудить Зинаиду Гиппиус.

Странное человеческое существо: все перекрученное, но умное и честное. Бесспорно, благородное.

Современники называли Зинаиду Николаевну «декадентской мадонной».

Хотя как поэт Зинаида Гиппиус удалена достаточно далеко от формальных изысканий, для декадентства характерных. В ее поэзии вовсе нет шарлатанства, нет пустой претензии на сверхчеловеческое звание теурга. Никакого хождения на цыпочках, никакой позы. Простая, строгая, опрятная поэзия.

«Я люблю прямые пути и ясные слова», – обмолвилась 27-летняя Гиппиус в письме к подруге; под этим девизом и прошли оставшиеся ей 48 лет жизни.

Но простая поэзия З. Гиппиус способна залезть читателю под кожу, способна впрыснуть читателю под кожу смертельный яд. Декадентской мадонне не было нужды притворяться тем, кем она была на самом деле: мадонной декадентов. Ей не было нужды стилизовать свою поэзию под «страшного Эдгара», под «трагического Бодлера». Ей хватало декадентской темноты – собственной.

В своей бессовестной и жалкой низости,

Она, как пыль, сера, как прах земной.

И умираю я от этой близости,

От неразрывности ее со мной.

Она шершавая, она колючая,

Она холодная, она змея.

Меня изранила противно-жгучая

Ее коленчатая чешуя.

О, если б острое почуял жало я!

Неповоротлива, тупа, тиха.

Такая тяжкая, такая вялая,

И нет к ней доступа – она глуха.

Своими кольцами она, упорная,

Ко мне ласкается, меня душа.

И эта мертвая, и эта черная,

И эта страшная – моя душа!

Стихотворение называется «Она». Написано от мужского имени (что очень для Гиппиус характерно). Обращено, как вы заметили, к душе Зинаиды Николаевны. К этой мертвой, к этой черной, к этой страшной… Впридачу еще острая, как бритва, рифма: «меня душа»-«моя душа».

Жутковато, не правда ли?

Святополк-Мирский справедливо писал про Гиппиус, что ей одной в русской поэзии присуще было умение воплощать «глубочайшие абстрактные переживания» «в образы изумительно жуткой конкретности».

Поэзия Гиппиус не сводится вместе с тем к нагнетанию конкретной жути. Она умела писать стихи веселые и звучные:

О Ирландия, океанная,

Мной не виденная страна!

Почему ее зыбь туманная

В ясность здешнего вплетена?

Я не думал о ней, не думаю,

Я не знаю ее, не знал…

Почему так режут тоску мою

Лезвия ее острых скал?..

Она была мастером хлесткого политического памфлета. Стихи Гиппиус, написанные на тему «великой октябрьской революции», принадлежат к числу лучших стихов, написанных на тему октябрьского переворота в России:

Как скользки улицы отвратные,

Какая стыдь!

Как в эти дни невероятные

Позорно – жить!

Лежим, заплеваны и связаны,

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам.

Хороший поэт, правда. Очень хороший. Прочное звено в золотой цепи классической русской поэзии.

На предыдущем чтении мы вспоминали мнение Чехова, считавшего всех декадентов без исключения «жуликами», и вынуждены были тогда признать частичную его правоту. На сегодняшнем чтении мы достаточно много говорили о шарлатанстве наших старших символистов и об их личной нечистоплотности – как о двух ложках, отравивших целую бочку символистского меда.

Вполне очевидно, что Зинаида Гиппиус не была ни жуликом, ни шарлатаном.

Она была декадентской мадонной. Она стремилась всю жизнь «писать понятно о непонятном». В ее перекрученности много было искренности и, повторюсь, прямоты.

Гиппиусы – старинный дворянский род, переселившийся в Россию из Германии еще во времена Ивана Грозного. Впрочем, все эти «фон Гиппиусы» женились в положенный срок на русских девушках. Так, бабушка нашей героини по отцовской линии была урожденная Аристова, мать – Степанова.

То есть немецкой крови было в Зинаиде Николаевне не так уж много. Но немецкого железа в ее характере хватало, и специфическая «немецкая верность» в ее жизни, в ее судьбе и в ее творчестве всегда подспудно присутствовала. Она очень любила Россию, но любила по-своему, на иностранный манер.

Родилась наша героиня в Белëве (город Жуковского – большого тоже поэта, тоже не на русский лад Россию любившего), отец ее был помощник прокурора – небольшая величина! – постоянно ездивший в служебные командировки по провинциальным городкам и таскавший за собой семью (у Зинаиды Николаевны было три младших сестры). Отец умер от туберкулеза, когда Зинаиде было двенадцать. Условия честной бедности, обрушившиеся на большую семью (и прежде небогатую) после смерти кормильца, нашу героиню закалили. Поэтический дар, который она в себе, несомненно, уже ощущала, предстояло ей сохранять и воспитывать в условиях дарвиновской «борьбы за существование».

И она справилась с заданием не по-дарвиновски, т. е. не по-скотски, а по-человечески, по стародворянски! Одеваться к лицу (имея три копейки на наряды), держать спину прямо, голову – высоко! Мотаться по стране в вагонах третьего класса, выискивая где-то возможность заработка, где-то – реальность теплого уголка, где можно зазимовать, набраться сил для новых неизбежных странствий. Ей рано пришлось повзрослеть, узнать жизнь, узнать людей. Кисейной барышней она не была никогда.

Многое множество сегодняшних «новых русских», имеющих неограниченные денежные средства и стремящихся дать своим отпрыскам наилучшее воспитание, запихивают их в «элитные» заграничные школы, способные только превращать юношей в слизняков, девушек – в феминисток. Школа честной бедности, которую с отличием закончила Зинаида Гиппиус, воспитывала бойцов!

Встреча с Мережковским перевернула ее жизнь. Дмитрий Сергеевич был богат. Как поэт он только начинался, но в высших литературных кругах уже имелись у него прочные связи. Естественно, перед его юной женой распахнулись двери всех литературных салонов, в то время существовавших, явью стали для нее заграничные туры по крупнейшим культурным центрам старой Европы. Туры, совершавшиеся неизменно в вагонах первого класса, комфортабельнейшие туры…

Но перевернувшись в воздухе, Зинаида Николаевна, опустилась двумя ногами на чертовски крепкий фундамент, ею же самой в дни полуголодной юности построенный и навсегда оставшийся при ней.

Знание людей, знание жизни (то, чем никогда не мог похвастаться «ботаник» Дмитрий Сергеевич). Привычка к жизненной борьбе; освоенная в дни юности «наука побеждать» в этой борьбе. Наконец, демократизм.

Зинаида Гиппиус была демократкой не хуже Тютчева, но на другой манер и по другой причине. Юность, проведенная в русской глубинке, наложила на яркую индивидуальность Зинаиды Николаевны нестираемый общий отпечаток.

Провинциальная российская интеллигенция, что скрывать, была в ту пору поголовно инфицирована «передовой» идеологией. Портрет Белинского в красном углу, том Добролюбова под подушкой, «когда же придет настоящий день», «проклятое самодержавие» – весь этот суповой набор был обязателен к употреблению в русской провинции. Люди жили этим. В духовном, с позволения сказать, плане этим одним и окормлялись.

И «декадентская мадонна» с ее изысканным кругом общения, с ее почти безупречным литературным вкусом ничем в этом отношении от серой демократической массы не отличалась. Как и другие старшие символисты, впрочем…

Чтобы не быть голословным, приведу ряд выдержек из дневников Зинаиды Гиппиус, которые она вела в Петрограде между августом 1914-го и ноябрем 1919-го.

Вот запись от 2 августа 1914 года. Война уже объявлена, она началась.

«Все растерялись, все “мы”, интеллигентные словесники. Помолчать бы, – но половина физиологически заразилась бессмысленным воинственным патриотизмом, как будто мы “тоже” Европа, как будто мы смеем (по совести) быть патриотами просто… Любить Россию, если действительно, – то нельзя, как Англию любит англичанин».

«Что такое отечество? – вопрошает Гиппиус. – Народ или государство? Все вместе. Но, если я ненавижу государство российское? Если оно – против моего народа на моей земле?

Нет, рано об этом. Молчание»

(В те же дни примерно происходит знаменательный разговор между Розановым и М. О. Меньшиковым. Лень рыться в тридцатитомном собрании сочинений Розанова, привожу разговор по памяти. В начале войны Розанов настроен был вообще оптимистично. Он понимал, что, по причине подавляющего превосходства материально-ресурсной базы стран Антанты, победа их в войне неизбежна. Он сознавал вместе с тем, что путь к победе будет трудным и долгим, разрушения и жертвы – почти невероятными. Но для России, полагает Розанов, эта страшная война может стать переломной, судьбоносной! Война рассеет демократическое марево, которое клубится над страной вот уже 60 лет, душит свободную мысль… Война исцелит язву нигилизма! Меньшиков, помолчав немного, отвечает: «Не рассеет и не исцелит. Нигилизм глубже, чем эта война».)

А вот запись от 29 сентября.

«У нас в России… странно. Трезвая Россия – по манию царя. По манию царя Петербург великого Петра – провалился, разрушен. Худой знак! Воздвигнуть некий Николоград – по казенному “Петроград”. <…>

Худо, худо в России. Наши счастливые союзники не знают боли раздирающей, в эти всем тяжкие дни, самую душу России. Не знают и, беспечные, узнать не хотят, понять не хотят. Не могут. Там, на Западе, ни народу, ни правительству не стыдно сближаться в этом, уже необходимом, общем безумии. А мы! А нам!

Тут мы покинуты нашими союзниками.

Господи! Спаси народ из глубины двойного несчастия его, тайного и явного!

Я почти не выхожу на улицу, мне жалки эти, уже подстроенные, “патриотические” демонстрации с хоругвями, флагами и “патретами”».

Истерика Гиппиус по переводу переименования Петербурга в Петроград очень забавна. («Шеф, все пропало! Петербург разрушен, дело Петра провалилось».) Розанов в те же дни отреагировал на переименование вполне благодушно: «И слава Богу. Давно пора». Но вообще в этом отрывке из Дневников каждое слово значимо.

Вот союзники (Гиппиус пишет это слово без кавычек). «Счастливые» по жизни, но «не хотя понять» русских. И правильно делают, кстати сказать! У них там народ сближается с правительством по случаю войны. Война безумна, сближение же – необходимо. У нас все наоборот. Народ сидит «в глубине двойного несчастья, тайного и явного». Явное несчастье – это, понятно, война с Германией (также с Австрией и Турцией). Тайное несчастье – это, понятно, проклятое самодержавие. Какое горе, что народ наш – невежда в религии Третьего Завета, проклят он, – продолжает терпеть отвратительное самодержавие, покорно идет на войну, стреляет в немца! Господи! Спаси же наконец Россию от русского правительства.

Не сразу разберешь, кто всю эту муть сочинил – рафинированная Зинаида Гиппиус или свинорылая Валерия Новодворская? Один голос, одна суть, как-будто одним человеком написано!?

Мы узнали сегодня, что русский нигилизм глубже мировой войны. Чернее, страшнее. Тем паче русский нигилизм глубже, чем небольшая в сущности разница между утонченным человеческим лицом и человечьим свинообразным рылом. «Всякое дыхание…», как говорится. Люди же – и та и эта. Божьи создания. Одинаково ненавидят государство российское. Одинаково полагают, что невозможно русскому любить Россию так, как любит Англию англичанин. В одну дудку дудят. А какое имя (Зинаида, там, или Валерия) нарекли им родители – не так уж важно. Они – одна компания. Они заодно. Они одно и тоже.

Не стану подробно пересказывать дневники Гиппиус военной поры. Там все очень патетично и очень-очень депрессивно. «Ах! немцы напирают». «Ах! мы никуда не годимся!» «У нас даже нет снарядов!» Параллельно Зинаида Николаевна сообщает отдельные подробности личной жизни четы Мережковских в лихие военные годы – жизни, проводимой под гнетом двойного несчастья, в самой его глубине: «мы скачем на автомобиле с одной дачи на другую», «вернулись из Кисловодска», издаем по три книжки в год…

Заслуживает внимания реакция Гиппиус на знаменитую речь Милюкова, которую тот произнес с думской трибуны осенью 1916 года. В ней Милюков, опираясь на подкорректированные им в нужном направлении сообщения немецких газет, обвинил царицу (да и царя фактически тоже) в измене. Заявил торжественно: «Теперь мы видим и знаем, что с этим правительством мы также не можем законодательствовать, как не можем вести Россию к победе».

4 ноября Гиппиус записывает в дневник:

«Нового тут ничего нет, дело известное. Милюкову можно бы сказать с горечью: “Теперь видите?” и прибавить: “Не поздно ли?”

Но не в том дело. Для него пусть лучше поздно, чем никогда. А вот почему эти ответственные слова фактически – безответственны? Увидели, что “ничего не можем с ними”… и продолжаем с ними? Как же так?»

Милюков в глазах Гиппиус всегда был человеком сомнительным, недостаточно революционным. Обвинил этот депутат Думы всех ее 4-х созывов царицу в измене. Дело известное, нового ничего нет. Мы давно твердим об этом на каждом углу. Но где же последовательность? После такого обвинения нужно баррикаду соорудить перед Таврическим дворцом да и засесть за ней с револьвером. А этот слизняк продолжает таскаться на заседания Думы, сотрудничает с преступным правительством… Как же так?

В марте 1916 года З. Гиппиус сочиняет пошлейший стихотворный цикл «Жизнеописание Ники», главным героем которого, наряду с царем, становится Григорий Распутин, – в этом творении утверждается, что «проклятое самодержавие» и Милюков – это практически одно и тоже.

Со старцем Ник беседовал вдвоем.

Увещевал его блаженный: «Друже!

Гляди, чтоб не было чего похуже.

Давай-ка, милый, Думу соберем.

……………………………………………………..

…Краснеет Ника, но в ответ ни слова.

И хочется взглянуть на Милюкова,

И колется… Таврический Дворец.

Но впрочем, Ник послушаться готов.

Свершилось всë по изволенью Гриши:

Под круглою Таврическою крышей

Восстали рядом Ник и Милюков.

Но вот наконец приходит настоящий день. Совершается Февральская революция.

Гиппиус приветствует ее приход пламенно-дубовыми виршами, написанными 8 марта:

Пойдем на весенние улицы,

Пойдем в золотую метель.

Там солнце со снегом целуется

И льет огнерадостный хмель.

По ветру, под белыми пчелами,

Взлетает пылающий стяг.

Цвети меж домами веселыми,

Наш гордый, наш мартовский мак!

В окаянные Февральские дни квартира Мережковским становится крупным центром политической жизни. Керенский проводит здесь больше времени, чем в своем рабочем кабинете. Борис Савинков – бывший террорист, а теперь «управляющий военным ведомством» во Временном правительстве – из квартиры Мережковских не вылезает. Конечно же, Керенский и Савинков нуждались в поддержке Мережковских! Авторитет супружеской четы в русском «передовом» обществе (в первую очередь, моральный авторитет), интеллектуальная мощь, искренняя преданность идеалам революции служили солидной подпоркой для этих временщиков, на головы которых свалилась власть над страной и которые не представляли совершенно, что им с нею делать…

Да просто они чувствовали (такие вещи нельзя не чувствовать), что Гиппиус гораздо умнее и намного взрослее, чем оба они вместе взятые. Вот они и бегали за ней, цеплялись за нее, как цепляются малые дети за мамкину юбку.

В своих дневниках Гиппиус смотрит на Керенского сверху вниз (а как иначе?), но этот человек до поры до времени симпатичен ей.

7 марта Зинаида Гиппиус пишет, что Советы рабочих и солдатских депутатов издают свои приказы: «их только и слушаются».

«В Кронштадте и Гельсингфорсе убито до 200 офицеров <…>. Адм. Непенин телеграфировал: “Балтийский флот, как боевая единица, не существует. Пришлите комиссаров”.

Поехали депутаты. Когда они выходили с вокзала, а Непенин шел им навстречу, – ему всадили в спину нож.

Здесь, между “двумя берегами”, правительственным и “советским”, нет не только координации действий (разве для далекого и грубого взгляда), но и контакта.

<…>

Керенский – сейчас единственный ни на одном из “двух берегов”, а там, где быть надлежит: с русской революцией. Единственный. Один. Но это страшно, что один. Он гениальный интуит, однако не “всеобъемлющая” личность: одному же вообще никому сейчас быть нельзя. А что на верной точке только один – прямо страшно.

Или будут многие и все больше, – или и Керенский сковырнется».

Запись от 14 марта.

«Часов около шести нынче приехал Керенский. Мы с ним все неудержимо расцеловались.

Он, конечно, немного сумасшедший. Но пафотически-бодрый. Просил Дмитрия написать брошюру о декабристах (Сытин обещает распространить ее в миллионе экземпляров), чтобы, напомнив о первых революционерах-офицерах, – смягчить трения в войсках».

25 марта.

«Вчера поздно, когда все уже спали и я сидела одна, – звонок телефона. Подхожу – Керенский. Просит: “Нельзя ли, чтобы кто-нибудь из вас пришел завтра утром ко мне в министерство… Вы, З. Н., я знаю, встаете поздно…”

“<…> Попрошу Дм. Серг-ча прийти, непременно…” – подхватываю я.

<…>

К сожалению, Дмитрий вернулся от Керенского какой-то растерянный и без толку, путем ничего не рассказал. Говорит, что Керенский в смятении, с умом за разумом, согласен, что правительственная декларация необходима. Однако не согласен с манифестом 14 марта (речь идет об обращении Петроградского Совета к «народам мира», призывавшим к немедленному прекращении войны и завершавшимся словами «пролетарии всех стран, объединяйтесь». – Н. К.), ибо там есть предавание западной демократии.

<…>

Дмитрий, конечно, сел на своего «грядущего» Ленина, принялся им Керенского вовсю пугать! Говорит, что и Керенский от Ленина тоже в панике, бегал по кабинету <…>, хватался за виски: “Нет, нет, мне придется уйти”.

Рассказ бестолковый, но, кажется, и свидание было бестолковое. Хотя я все-таки очень жалею, что не пошла с Дмитрием».

Не справлялись дети без мамки…

Запись от 20 мая. «Керенский военный министр. Пока что он – действует отлично. Не совсем так, как я себе рисовала, отчетливых действий “обеими руками” я не вижу (может быть, отсюда не вижу?), но говорит он о войне прекрасно.

<…> Керенский – настоящий человек на настоящем месте».

Постепенно тучи сгущаются. Запись от 9 августа. «Что же сталось с Керенским? По рассказам близких – он неузнаваем и невменяем. Идея Савинкова такова: настоятельно нужно, чтобы явилась, наконец, действительная власть, вполне осуществимая в обстановке сегодняшнего дня при такой комбинации: Керенский остается во главе (это непременно), его ближайшие помощники-сотрудники – Корнилов и Борис (Савинков. – Н. К.). Корнилов – это значит опора войск, защита России, реальное возрождение армии. Керенский и Савинков – защита свободы».

Уже по этой «комбинации» видно, что Керенский является в ней третьим лишним. Савинков и без него сможет вполне «защитить свободу».

26 августа все комбинации рушатся. Происходит т. н. «корниловский мятеж», который на деле был вполне удавшейся попыткой Керенского отстранить Л. Г. Корнилова от военного руководства.

Причина неприязни Керенского к Лавру Георгиевичу понятна. У этих людей была ментальная несовместимость.

В записи от 9 августа Гиппиус подробно ее раскрывает: «Корнилов – честный и прямой солдат. Он, главным образом, хочет спасти Россию. Если для этого пришлось бы заплатить свободой, он заплатил бы, не задумываясь. <…> Россия для него первое, свобода – второе». Для Керенского же «свобода, революция – первое, Россия – второе».

И вот Керенский отстраняет от власти Корнилова, выдумав несуществующий в природе «корниловский мятеж». Защищает тем самым «свободу, революцию» от возможных в будущем («после очередных разгромов» на германском фронте, например) посягательств Корнилова на эти святыни…

И не приходило ведь в голову «военному министру», что, удаляя Корнилова, он удаляет последний стержень, хоть как-то скрепляющий русскую армию, в шесть революционных месяцев наполовину уже разложившуюся. Что теперь армия разбежится окончательно, что теперь последним препятствием между властью над Россией и рвущимися к власти над Россией большевиками остается Керенский – сумбурный человек, единственной опцией которого является умение говорить красиво!

Гиппиус ясно сознает 26 августа, что этого человека необходимо убрать. Иначе все погибло – и свобода, и революция, и Россия. Корнилов будет «возрождать армию», Савинков будет «защищать свободу», Керенский будет лежать в земле. Других комбинаций просто-напросто не существует.

С этой ясной мыслью Зинаида Николаевна обращается к ближнему своему окружению – и слышит в ответ: «Свергать! А кого же на его место? Об этом надо раньше подумать».

Ошарашенная тупостью своих сподвижников, Гиппиус только и может вымолвить в ответ: «Однако эдак и Николая нельзя было свергать. Да всякий лучше теперь. Если выбор, – с Керенским или без Керенского валиться в яму (если уже «поздно»), – то, пожалуй, все-таки лучше без Керенского».

Комбинация, предложенная Гиппиус, была действительно последним шансом (пусть полупризрачным) на спасение «завоеваний Февраля». Но ее не послушали. Керенский за 2–3 месяца, остававшиеся ему для руководства страной, провалил и развалил все, что можно было в области внутренней и внешней политики провалить и развалить. Большевики пришли к власти.

Приведу несколько записей из «Петербургских дневников» Гиппиус, сделанных после октябрьского переворота.

«У нас революционное время, часы на 3 часа вперед».

«Электричество – 4 часа в сутки».

«Если ночью горит электричество – значит в этом районе обыски. У нас тоже было два».

«Барышни Р-ские, над нами, занимаются тем, что распиливают на дрова свои шкафы и столы. Чем же и заниматься вечерами!»

«Холеры еще нет. Есть дизентерия. И растет. С тех пор, как выключили все телефоны – мы почти не сообщаемся. Не знаем, кто болен, кто жив, кто умер».

«Одно полено стоит 40 рублей, но достать нельзя ни одного… “под угрозой расстрела”».

«Аптеки пусты. Ни одного лекарства».

«Дров нет ни у кого, и никто их достать не может. В квартирах, без различия “классов”, – от 4° тепла до 2° мороза».

«Женские гимназии, институты соединили с кадетскими корпусами, туда же подбавили 14–15-летних мальцов прямо с улицы, всего повидавших… В гимназиях <…> есть уже беременные девочки 4-го класса… В “этом” красным детям дается полная “свобода”. Но в остальном требуется самое строгое “коммунистическое” воспитание. Уже с девяти лет мальчика выпускают говорить на митинге…»

«Недавно расстреляли профессора Б. Никольского. Имущество его и великолепную библиотеку конфисковали. Жена его сошла с ума. Остались – дочь 18 лет и сын 17-ти. На днях сына потребовали во “Всеобуч” (всеобщее военное обучение). Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотом объявил (шутники эти комиссары!): “А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили!”

Зверей Зоологического сада, еще не подохших, кормят свежими трупами расстрелянных, благо Петропавловская крепость близко, – это всем известно. Но родственникам, кажется, не объявляли раньше».

«Вчера объявление о 67 расстрелянных в Москве (профессора, общественные деятели, женщины). Сегодня о 29 – здесь».

«Расстреливают же китайцы. И у нас, и в Москве. Но при убивании, как и при отправке трупов зверям, китайцы мародерничают. Не все трупы отдают, а какой помоложе – утаивают и продают под видом телятины».

Сбежав от большевиков, Гиппиус издает свои дневники на Западе. В предисловии к этому труду она пишет:

«Мы принадлежали к тому широкому кругу русской “интеллигенции”, которую, справедливо или нет, называли “совестью и разумом” России».

«Раздираемая внутренними несогласиями, она, однако, была объединена общим политическим, очень важным отрицанием: отрицанием самодержавного режима».

«Слой, по сравнению со всей толщей громадной России, очень тонкий, но лишь в нем совершалась кое-какая культурная работа».

Голова идет кругом: какое страшное помрачение ума! Умная (даже очень умная) и кристально честная З. Гиппиус так и не поняла ничего в разразившейся катастрофе, оказалась неспособной взять на себя часть вины за случившееся. Не поняла даже, что Николая нельзя было свергать.

К февралю 1917 года «бездарное царское правительство» выиграло войну. Турция и Австро-Венгрия были русскими войсками разгромлены, решающее наступление на Германию должно было начаться в апреле. «Снарядный голод», сопровождавший нашу армию при ее эпическом отступлении из Галиции в 1915 году и вызванный общей неготовностью России к войне, был полностью преодолен. Военного снаряжения заготовлено на годы вперед (на всю Гражданскую войну хватило). Экономика работала, как часы, инфляция составляла меньше процента в год. Солдаты сидели в окопах и, если бы понадобилось (но не понадобилось бы), сидели бы в окопах еще 10 лет, потому что они точно знали, за что воюют: за веру, царя и отечество. Как в 1812, как в 1854… Но тогда-то вся Европа выступала против нас, теперь же на нашей стороне воюют Англия и Франция, – хотя и плохо воюют, но все-таки оттягивают на себя часть германских сил, – теперь все-таки полегче стало!

Свергнув царя, Временное правительство («совесть и разум России») сумело за 8 месяцев правления, отпущенных ему историей, и войну проиграть, и Россию потерять – уронить большевикам под ноги.

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,

Народ, не уважающий святынь! —

прошипела Гиппиус на четвертый день после октябрьского переворота. В ее помраченном сознании царское самодержавие и большевистский режим одинаково неприемлемы, одинаково – «хлев». Она не понимает, что Февральские «святыни» (революция, свобода, «приказ № 1», Гучков, Милюков, Керенский, «Вся власть Учредительному собранию!») только «очень тонкому слою» русских людей могли показаться святынями. Что, солдату, сидящему в окопе (а окопы Первой мировой войны – предельно неуютное место), никакого резона не было сражаться за Керенского и Милюкова – он этих деятелей, «совершавших кое-какую культурную работу», знать не хотел, он с ними, простите за грубость, испражняться бы рядом не сел!

Бросить винтовку и пойти домой – самый рациональный в данной ситуации поступок. (Запись Гиппиус от 13 июля: «Наши войска с фронта самовольно бегут, открывая дорогу немцам. Верные части гибнут, массами гибнут офицеры, а солдаты уходят. И немцы вливаются в ворота, вослед убегающего стада».

Дневники Гиппиус – бесценный исторический документ. Пробегите глазами те выписки, которые я привел выше.

Первое, что бросается в глаза: одинаковая тональность при описании зловредных реалий России царской и России большевистской. «Переименован Петербург, Горемыкин назначен министром – какой стыд! Как в эти дни невероятные позорно жить». «Не работает канализация, 60 человек расстреляны вчера в Москве без суда и следствия – какой стыд! Как в эти дни невероятные позорно жить». Разные совсем уровни зловредности – на одном уровне воспринимаются, одинаковую боль причиняют.

При этом Гиппиус не какая-то говорящая голова. Она – человек, и человек незаурядный. В ее дневниках постоянно встречаются факты, которые способны, казалось бы, перевернуть и самое стойкое «революционное» самосознание.

Вот запись от 30 сентября 1914 года.

«Убили сына К. Р. – Олега».

Двоюродный брат русского царя пошел на войну как простой кавалерист и умер, поймав пулю из немецкого пулемета. Такое уж «проклятое самодержавие», такой уж «хлев», из которого вылетали молодые орлы.

А вот запись от 21 августа 1917 года.

«Царя увезли в Тобольск <…>. Не “гидры” ли боятся (главное и, кажется, единственное занятие которой – “подымать голову”)? Но сами-то гидры бывают разные.

Штюрмер умер в больнице? Несчастный “царедворец”. Помню его ярославским губернатором. Как он гордился своими предками, книгой царственных автографов, дедовскими масонскими знаками. Как был “очарователен” с нами и… с Иоанном Кронштадтским! Какие обеды задавал!

Стыдно сказать – нельзя умолчать: прежде во дворцах жили все-таки воспитанные люди. Даже присяжный поверенный Керенский не удержался в пределах такта. А уж о немытом Чернове не стоит и говорить.

Отчего свобода, такая сама по себе прекрасная, так безобразит людей? И неужели это уродство обязательно?»

Конечно, обязательно! Мы еще в начале четвертого чтения подробно говорили о снижении качества жизни, которым любая революция сопровождается.

Но какая все-таки Гиппиус умница! Как тонко ее замечание: «Сами-то гидры бывают разные». Заметно сочувствие к царской семье, попавшей в плен к чистопородным хамам. Казалось бы, еще немного – и окончательно прозреет человек…

Куда там! Нигилизм глубже не только мировой войны – нигилизм глубже всех четырех русских революций, совершившихся в ХХ веке. Про любую из них нигилист скажет: эта вот именно революция не удалась, потому что она была ненастоящая, потому что отдельными ее деятелями совершены были отдельные ошибки, – настоящая русская революция впереди!

В «Письмах о нигилизме» Страхов с исчерпывающей полнотой описывает означенную инфернальную глубину: «Нигилизм, это – грех трансцендентальный, это – грех нечеловеческой гордости, обуявшей в наши дни умы людей, это – чудовищное извращение души, при котором злодеяние является добродетелью, кровопролитие – благодеянием, разрушение – лучшим залогом жизни. Человек вообразил, что он полный владыка своей судьбы, что ему нужно поправить всемирную историю, что следует преобразовать душу человеческую. Он по гордости пренебрегает и отвергает всякие другие цели, кроме этой высшей и самой существенной, и потому дошел до неслыханного цинизма в своих действиях, до кощунственного посягательства на все, перед чем благоговеют люди. Это – безумие соблазнительное и глубокое, потому что под видом добродетели дает простор всем страстям человека, позволяет ему быть зверем и считать себя святым».

Что вы хотите от Зинаиды Гиппиус? Черная сила нигилизма с легкостью сломила солому ее яркой индивидуальности. Уже пережив кошмарную реальность октябрьских дней в революционном Петрограде, уже перебравшись на Запад, она, в предисловии к первому изданию своих дневников, называет кружок, вымостивший фактически большевикам дорогу к власти, «совестью и разумом России», продолжает утверждать, что в нем одном совершалась в России «кое-какая культурная работа». (Тем самым Гиппиус утверждает, что в кружках, к которым принадлежали Карамзин, Крылов, Жуковский, С. Т. Аксаков, Вяземский, Пушкин, Баратынский, Тютчев, Гоголь, Фет, Страхов, Леонтьев, Случевский, Розанов и другие писатели, не увлекавшиеся «отрицанием самодержавного режима», никакой культурной работы не совершалось.)

В том же предисловии Гиппиус позволяет себе такие высказывания: «Первые дни свободы. Первые дни светлой, как влюбленность, февральской революции».

Гиппиус, остро реагировавшая еще недавно на назначение министром бездарного (с ее точки зрения) Горемыкина: «Какой кошмар! Вот она – азиатчина! Из-за таких-то назначений мы и не смеем (по совести) любить Россию так, как Англию любит англичанин», – с полным хладнокровием встречает известие о зверском убийстве 200 офицеров российского военно-морского флота, совершенном революционной матросней в один день (7 марта) в Кронштадте и в Хельсинки.

Революция же… Она – святая, она, по определению, бескровная… Офицеров убивали? офицеров резали, кололи, топили, заживо сжигали в топках? Ничего, Дмитрий напишет брошюру о декабристах, которая все эти временные перекосы исправит. И знаете, надо еще разобраться, что это были за офицеры. Иные из них, вероятно, запятнали себя служением самодержавному режиму… Поймите же, что неизбежные революционные эксцессы – пена на ослепительной лазурной глади. Пена рассеется, лазурь – останется. Светлая, как влюбленность…

Уже на следующий день после массового убийства русских военных моряков, т. е. 8 марта, Зинаида Гиппиус пишет пламенно-дубовые вирши «Юный март», которые мы уже вспоминали сегодня:

Пойдем на весенние улицы,

Пойдем в золотую метель… —

зашагаем по трупам, выражаясь проще.

Не хочется завершать разговор о Зинаиде Гиппиус на траурной ноте.

Все-таки мы не политикой занимаемся в этом исследовании. Тема наших занятий – русская поэзия, русская культура. А Гиппиус с Мережковским очень уж много в этой области совершили значимого.

Вот мы говорили сегодня про Брюсова, который движение русских символистов возглавил, говорили про Вяч. Иванова, которое долгое время с Брюсовым соперничал… Все это верно, конечно. Но Брюсов и Вяч. Иванов не на плоскости орудовали – они действовали в трехмерном пространстве, глубину которого (третье измерение) обеспечивали, на мой взгляд, именно Гиппиус с Мережковским. Все гримасы и прыжки старших символистов совершались в их высоком присутствии (что вынуждало старших символистов гримасничать пристойнее и скакать скромнее).

Это сложно объяснить.

Позвольте, я перепишу для вас прелестный очерк Бунина, в котором присутствие и значение четы Мережковских в среде певцов Серебряного века изображено пластически:

«Что до Бальмонта, то он своими выкрутасами однажды возмутил даже Гиппиус. Это было при мне на одной из литературных “пятниц” у поэта Случевского. Собралось много народу, Бальмонт был в особенном ударе, читал свое первое стихотворение с такой самоупоенностью, что даже облизывался:

Лютики, ландыши, ласки любовные…

Потом читал второе, с отрывистой чеканностью:

Берег, буря, в берег бьется

Чуждый чарам черный челн…

Гиппиус все время как-то сонно смотрела на него в лорнет и, когда он кончил и все еще молчали, медленно сказала:

– Первое стихотворение очень пошло, второе – непонятно.

Бальмонт налился кровью:

– Пренебрегаю вашей дерзостью, но желаю знать, на что именно не хватает вашего понимания?

– Я не понимаю, что это за челн и почему и каким таким чарам он чужд, – раздельно ответила Гиппиус.

Бальмонт стал подобен очковой змее:

– Поэт не изумился бы мещанке, обратившейся к нему за разъяснением его поэтического образа. Но когда поэту докучает мещанскими вопросами тоже поэт, он не в силах сдержать своего гнева. Вы не понимаете? Но не могу же я приставить вам свою голову, дабы вы стали понятливей!

– Но я ужасно рада, что вы не можете, – ответила Гиппиус. – Для меня было бы истинным несчастием иметь вашу голову…»

Гиппиус и Мережковский не писали собственно символистских стихов, не участвовали напрямую в символистском движении. Они не встревали в отношения между лидерами движения, не пытались ими управлять. Но все-таки они были в их компании старшими. Они были авторитетны. В их присутствии неудобно было «опускать планку» ниже определенного уровня, неудобно было распоясываться, нести ахинею (каковую читающая публика, несомненно, слопала бы).

«Царь над всеми Адриановыми» и его блистательная супруга одним своим присутствием не позволяли движению потерять берега.

Все-таки они были необычные, избранные люди. Люди, ставшие становым хребтом русской культуры Серебряного века.

Брюсов имел административные способности, позволившие ему превратить символизм в сенсацию, сделать из символизма ходовой товар. Мережковский и Гиппиус имели веру в высшую целесообразность занятий, принесших Брюсову достаток и славу. И только эта вера (самому Брюсову недоступная) обеспечивала брюсовским занятиям легитимность.

Современный исследователь А. В. Лавров, издавший том стихов Гиппиус в «Новой Библиотеке поэта» (1999 год), в предисловии к своему труду очень глубоко, на мой взгляд, раскрывает особенности творческого союза, осуществленного на деле Мережковским и Гиппиус, – союза, которому, по утверждению Лаврова, «в истории литературы едва ли удастся подыскать какие-либо аналогии».

«В читательском сознании Мережковский всегда занимал гораздо более заметное место, чем Гиппиус <…>. Однако в “своем” кругу, меж писателей и мыслителей символистской ориентации, Мережковский и Гиппиус воспринимались вполне на равных; более того, многие говорили о приоритете Гиппиус в этом творческом содружестве».

Лавров приводит, в частности, мнение Вяч. Иванова: «Зинаида Николаевна гораздо талантливее Мережковского как поэтесса и автор художественной прозы. <…> Она была творцом Религиозно-Философского Общества, многие идеи, характерные для Мережковского, зародились в уме Зинаиды Николаевны. Дмитрию Сергеевичу принадлежит только их развитие и разъяснение. <…> Мистического опыта в ней также несравненно больше, чем у ее мужа».

Лавров поясняет, что «в Мережковском ценили прорицателя, Гиппиус была собеседницей; интеллектуальные построения, оттачивавшиеся или спонтанно рождавшиеся в беседах, почти всегда затрагивали религиозно-философскую и литературно-эстетическую проблематику, и в них многие готовы были видеть исходный стимул для последующих широковещательных словесных манифестаций Мережковского». Многие современники Мережковских, замечает Лавров, «сходились в признании того, что в этом союзе двух первичная, оплодотворяющая, “мужская” роль досталась Гиппиус, Мережковский же исполняет “женскую” роль – являет плодородную почву, вынашивает, производит на свет».

Что ни говори, но творческий союз Мережковского и Гиппиус – событие в истории русской культуры. Хочется о нем размышлять, хочется с ним разбираться…

Внимательный и умный читатель этой книги, которого я выдумал на седьмом чтении (и который в реальности вряд ли существует), мог бы так возразить мне: «Все-таки вы, батенька, Зинаиду Гиппиус идеализируете. А прежде Каролину Павлову облизывали… Какая-то слабость у вас к женскому полу… Ну хорошо. Допускаю, что Гиппиус не была шарлатанкой. А как насчет личной нечистоплотности? Вы вот тут про какой-то «моральный авторитет» четы Мережковских изволили говорить… На самом деле, вся их так называемая “семья” – это безобразие какое-то! Содом и Гоморра! Знаем, чем они там занимались втроем с Д. В. Философовым!»

Что вы знаете? Ничего вы не знаете и знать не можете.

О семейной жизни Мережковских нам только две вещи известны достоверно. Во-первых, известно, что супруги прожили вместе 52 года, ни на день не разлучаясь, что у этого брака имелась чрезвычайно прочная духовная основа. Во-вторых, мы знаем, что супруги «считали пошлостью брачную половую связь». Очевидно, что инициатором подобных отношений выступал Дмитрий Сергеевич, которому «это всë» было попросту не нужно. Зинаиде же Николаевне «это всë» было по временам (совсем не часто) нужно, и точно известно, что девственницей она не осталась.

На этом мы вопрос о «Содоме и Гоморре» в отдельно взятой семье Мережковских закрываем. Безусловно, свои тараканы, свои «скелеты в шкафу» у этих людей имелись. Что-то они там в своем углу химичили, чем-то грешили… Но эта химия никак не повлияла на их книги, ни на одной странице которых не сказано, что «жить втроем» – хорошо, а «жить вдвоем», наоборот, плохо. Их книги о другом написаны!

И копаться в личной жизни супругов Мережковских, игнорируя содержание их книг, – не самое почтенное занятие. Занятие, вплотную граничащее с хамством.

Заканчиваем сегодняшний разговор. На очереди у нас – младшие символисты, акмеисты, новокрестьянские поэты. Люди, сумевшие снять пенку с кипящего символистского котла.

Блок и Есенин, Гумилев и Георгий Иванов, Ахматова и Клюев – прекрасные поэты! В их стихах дышат почва и судьба, это уже не то «искусство для искусства», которым занимались по преимуществу старшие символисты (несмотря на отдельные вынужденные реверансы в сторону «гражданственности»).

На седьмом чтении мы подробно говорили о том, как Катенин с Грибоедовым мостили путь классическим поэтам Золотого века.

Так же точно старшие символисты приготовили почву для того расцвета (второго и последнего) русской поэзии, который наблюдался у нас в 10-20-е годы, который продолжался по инерции до конца 60-х годов ХХ века.

Не будь у нас старших символистов, не было бы у нас и Блока с Есениным.

Нужно ясно это понимать.

2020

Примечания

1

Русское Философское Общество им. Н. Н. Страхова существует в Петербурге с 1991 года. Его участники до 2004 года печатались в журнале «Русское самосознание», а с 2005 по 2013 год – в журнале «Философская Культура».

2

Выражение «искусный в слове» допускает разные толкования. Остановимся на том, что словесность в Древнем мире вообще трехчастна: это ораторское искусство, научные сочинения и поэзия (все три ее рода – эпический, драматический и лирический).

3

«Древний, азиатски оккультный идеал начинает пожирать дух Европы. Это, коротко говоря, отказ от всякой нормативной этики и морали в пользу некоей новой, опасной и жуткой святости» – на такие мысли навел Г. Гессе успех у европейского читателя «Братьев Карамазовых»; схожие опасения выразил и Т. Манн в известном этюде «Достоевский – но в меру». Особенно любопытно то, что сегодня журнал «Guten Tag» мягко порицает этих авторов за некую, не вполне понятную грамматически, «восторженность Россией».

4

Курсив Жуковского. В настоящей книге все выделения в цитатах принадлежат их авторам. В дальнейшем я не буду оговаривать этого.

Content

Николай Иванович Калягин
Чтения о русской поэзии

Чтение 1

Чтение 2

Чтение 3

Чтение 4

Чтение 5

Чтение 6

Чтение 7

Чтение 8

Чтение 9

Чтение 10

Чтение 11

Чтение 12

Чтение 13

Чтение 14

Чтение 15

Примечания