На бывшей Жандармской

Драка за угол

Возле станционного забора двое мальчишек колотили третьего. Остальные ребята, чистильщики сапог, с любопытством наблюдали за дракой.

— Кто тебя звал на этот угол? А? Кто?! Уселся, как пупырь на носу, и сидит! Силком не сдвинешь, — кричал долговязый Панька. Помелом колыхались белобрысые космы давно не стриженных волос. Лицо, усеянное рыжими конопушками, вымазанное вдоль и поперек ваксой, покраснело.

С другой стороны бодливым козлом наскакивал черноголовый Тюнька.

— Убирайся отседова, татарская морда! Другим отдай угол!..

Только тот, которого били, даже не оборонялся. Закрыв лицо, он съежился, свернулся в улитку и лишь тихо, но упрямо твердил:

— Не уйдет Ахметка. Тут будет сидеть. Моя угол…

Поглазеть на драку явились два закадычных дружка — сын жандармского вахмистра Васька, розовый от сытости красавчик, и Сенька, сын лавочника, сухопарый и костлявый парень. Таких людей хоть каждый день корми блинами да оладьями — все не в коня овес.

Друзья остановились неподалеку, выставив напоказ носки лакированных сапог.

— Бей его, немаканного, Панька! Го-го-го, — по-лошадиному ржал Васька.

— А я бы его вот так… вот так! — крутил костлявыми кулаками Сенька лавочников. У него никогда не закрывался рот из-за длинных, как у зайца, зубов.

— Уйдешь, ай нет?! — продолжал наседать Панька, чувствуя поддержку со стороны.

Ахмет не выдержал. Он ловко вывернулся от наседавших обидчиков, схватил свой деревянный ящик и поднял над головой.

— Глянь, окрысился татарчонок-то! — заорал Сенька. — А вы всей кучей навалитесь на него, всей кучей…

Неизвестно, чем бы все кончилось. Но тут вмешался широкоплечий человек в коричневом потертом костюме. Он подошел незаметно.

— Что здесь происходит, хлопцы? Двое бьют одного? Неладно выходит, — заговорил он с мягким, чуть заметным украинским акцентом. Кулаки драчунов опустились. Ахмет поставил ящик на землю перед собой. Он дрожал, как в ознобе.

— Сядь, успокойся, — положил ему на плечо руку незнакомец и обратился уже ко всему ряду: — Не годится, хлопцы, так-то: до чего довели человека! Ну-ка, выкладывайте, из-за чего сыр-бор загорелся? Чего не поделили?

Удивленно смотрел Ахмет на своего защитника, на его добродушное, чуть тронутое оспинками лицо с пушистыми усами и небольшой бородкой. Верхние пуговки серой сатиновой косоворотки были расстегнуты, открывая загорелую шею.

— Ну, что же вы молчите? — допытывался незнакомец.

— А что он не уходит, — сердито шмыгая носом, проворчал Панька.

— Ага, захватил угол и никого не пускает, — подтвердил Тюнька.

— Да что он вам дался, угол-то? Вон сколько места, всем хватит.

— Да ить место-то самолуччее! Когда господа со станции идут, он перехватывает, — объяснил Панька. — Пожалте, господин! — Эти слова уже относились к человеку в пенсне, который поставил ногу на его деревянный ящик. Панька быстро заработал щетками.

— Во-он что… Стало быть, хлеб отбиваешь. А сам тоже, видать, не сытый, — тихо проговорил незнакомец, оглядывая одетого в заплатанные лохмотья татарчонка.

— Уй-уй, не сытый. Совсем голодный. Папа-та нету, умирал. Мама к господам ходит, пол моет. Зимой печка топит, водичка таскает… Кушать-та нада. А дома два малайки. Рубашка-штанишка нету. Совсем худо живем-та, — Ахмет говорил торопливо, боялся: надоест человеку, и он уйдет.

Но тот не уходил. Наклонив голову, он внимательно слушал. И ребята возле забора притихли. Ахмет вовсе осмелел и с жаром начал доказывать:

— Моя давно тут сидит! Давно кричит: «Пажалста, почистим сапожки, ботинки!» А Панька говорит уходи, дерется. Нет, Ахмет не будет уходить! Не будет!

— И правильно, Ахмет. Так тебя зовут?

— Так, так… Шайфутдинов моя фамилия, — обрадовался мальчуган теплому слову.

— И сиди, Ахмет Шайфутдинов, где сидишь. Вот что, хлопцы, — вновь обратился незнакомец к притихшим ребятам. — Вы больше Ахмета не обижайте. А тебя как звать-то? Павел, кажется?

— Ага, Панька, — тихо ответил мальчишка и начал в смущении долбить землю грязной пяткой.

— Скажи мне, Павел, чем ты лучше Ахмета, хоть ты и русский? Такой же оборванный и голодный. Так же трудно тебе достается каждый ломоть хлеба. А на своего товарища руку поднимаешь… На потеху вон тем толстомордикам. Попробуйте троньте кого-нибудь из них, — незнакомец кивнул головой вслед уходящим в обнимку сынкам богатеев. — Не только их отцы, за них и власть заступится. Поэтому вам, беднякам, и русским, и татарам, надо крепко друг за дружку держаться, чтобы никто не посмел вас обидеть. А уж если драться, так за дело, за справедливость. Поняли, хлопцы?

— Угу… Поняли… — загудели мальчишки.

— Топайте отседова, толстомордики! Неча на нас глаза пялить, без вас разберемся, — Тюнька погрозил Сеньке с Васькой, которые остановились возле угла и начали прислушиваться, о чем идет разговор. Увидев кулак, они тотчас отвернулись и скоро скрылись за углом. Мальчишки дружно расхохотались.

— Вот и добре, вижу, что поняли. А теперь скажите, кто из вас умеет читать? — незнакомец вытащил из кармана книжку Конан-Дойля.

Загалдели ребята:

— Я маленько читаю…

— И я тоже. Зиму в школу ходил.

— Я мала-мала буквы знаю, — тише всех ответил Ахмет.

— Вот я и подарю тебе книжку. Читать будете по очереди, а его грамоте подучите. И давай договоримся, Ахмет: будет худо, приходи ко мне. Живу я недалеко, на Жандармской улице. Спросишь Кущенко Ивана Васильевича, каждый укажет.

Молча смотрели мальчишки вслед новому знакомому.

— Этот дяденька с плужного. В нашем околотке живет, — сообщил один из них, перелистывая книжку с картинками.

«Хороший человек», — думал Ахмет. У него на все случаи жизни было два понятия в оценке людей: хороший и плохой. Ахмет был рад, что законное место на углу осталось за ним.

Только Панька долго не мог успокоиться и сидел надутый, как индюк.

— Иду-иду-у! — донесся издали гудок паровоза. Зашевелились мальчишки, готовясь к встрече пассажиров.

Невдалеке на станционной площади гуськом друг за другом стояли экипажи, возле которых застоялся навозный дух, роями летали мухи и слепни. Каждый из прибывающих в город обязательно пожелает соскоблить с обуви дорожную пыль. А потом уж направится со своим чемоданом к извозчичьему ряду.

Секретный пакет

Когда Кущенко вышел на дощатый станционный перрон, на путях огромной зеленой гусеницей растянулся только что прибывший состав. От его хвоста, подпрыгивая на костылях, ковыляли калеки — солдаты в прожженных солнцем и порохом шинелях.

— Удружи, браток, на закрутку, — услышал Иван Васильевич. Возле него остановился высокий, худой, заросший щетиной солдат. Кущенко поспешно протянул кисет. Но солдат не мог скрутить цигарку. Левой рукой он опирался на костыль, а вместо правой болтался пустой рукав.

— Сейчас, дорогой, сейчас, — Иван Васильевич принялся шарить по карманам в поисках клочка бумаги. Но так и не нашел.

— На-ка, служивый, посмоли из моей трубки, — предложил он.

— Какой уж я теперь служивый, — горько усмехнулся солдат. — Обломок от меня остался. Стало быть, царю-батюшке больше не нужен. Не поверишь, одна нога и та домой не идет. Не я один такой-то, гляди, сколько нас. А ведь все людьми были в полном аккурате в четырнадцатом году, как нас на войну гнали. Спасителями называли, героями, братцами навеличивали. Вот они, «спасители»: не работники и не воины, — он кивком головы указал на калек, которых с плачем уводили с перрона матери и жены.

— Никак жалеешь, что не пришлось больше служить царю-батюшке?..

Испытующе посмотрел солдат на собеседника, словно хотел узнать, с кем имеет дело, и тихо, но зло выдохнул вместе с табачным дымом:

— Жалею, что не захлебнулся он людской кровью, окаянный. Там ведь ее реки пролиты за два года, на позициях-то. Даже у солдат терпенье лопнуло, огрызаться стали.

— Огрызаться, говоришь? — с живостью переспросил Кущенко.

— Еще ка-ак! Первое время перед каждым благородием тряслись. Теперь не то-о! Надоела война людям. Спасибо, дорогой, за трубочку.

Солдат вдруг засуетился и быстро заковылял навстречу женщине с двумя ребятами. Одного она несла на руках, другой держался за юбку.

— Сеня-а… горький ты на-аш, — запричитала женщина, бросаясь к солдату. Иван Васильевич смотрел им вслед, нахмурив брови.

Своего двоюродного брата Кущенко увидел издали возле почтового вагона. Афоня был выше других грузчиков. Только лицо еще совсем ребячье, безусое. Он стоял в дверях вагона и быстро перекладывал мешки с письмами, пакеты и ящики с посылками, поторапливая остальных:

— Шевелись, ребята! Через пять минут отправление. Давай-давай!

Иван Васильевич встал в сторонке в ожидании конца погрузки.

— Здравствуй, братко, — заговорил Афоня, подходя к старшему Кущенко, когда после третьего удара в медный колокол поезд медленно пополз по рельсам, набирая скорость. — Сегодня сам пришел? Фу-у, упарился я.

— Что-то покрикиваешь ты на хлопцев. В начальство, что ли, вышел? — с усмешкой спросил Иван Васильевич.

— Угадал, братко. Старший почтовый грузчик я теперь. Назначили. Ты, говорят, парень старательный, не хуже любого чиновника можешь принять и отправить почту. Два рубля жалованья добавили. Начальство мне доверяет.

Иван Васильевич посмотрел на собеседника немного сверху: он был на полголовы выше великорослого Афони.

— Это хорошо, когда доверяют. Но держи ухо востро, не попадись, — Иван Васильевич кивнул головой вслед проходившему мимо линейному жандарму. — Не то сам в Сибирь угодишь и других подведешь.

— Что ты, братко, я ведь не дите. Понимаю, что к чему. Сегодня стал почту разбирать, гляжу, — опять господину Семенову ценная бандероль и спрятал тихонько.

— Где она?

— У меня под рубахой.

— А как после не досчитаются? — старший Кущенко испытующе посмотрел на брата, прищурив глаза.

— Кто их считать-то будет? Говорю, я тут за старшего.

— А ты не кипятись. Но коль спросят, надо знать, что сказать. Эти каждый день тут бывают? — указал Иван Васильевич на группу казаков возле расседланных коней.

— Казаки-то? А как же. Изо всех станиц по одному, а то и по два за почтой приезжают. Все поезда пережидают, а к вечеру по домам. На другой день опять едут.

— Как вы с ними? Ладите?

— Чего нам делить? Такая же голь перекатная, как и мы. Я уж с ними толковал. Жалуются на жизнь. Ребята славные, ничего.

— Славные… до поры до времени. — Иван Васильевич оглянулся и заговорил шепотом: — На днях к тебе человек подойдет. Чернявый такой, Степаном назовется. Ты его примешь за нового грузчика. Понял, что к чему?

— Соображаю…

— Вот и добре. А почту для нас будешь передавать заводскому рассылке.

— Николке?! — удивился Афанасий.

— А что? Хлопец он толковый.

— Мал еще…

— Ему новую жизнь строить, так пусть знает, как за нее боролись.

Через несколько минут Афанасий ушел в почтовое отделение. Пакета у него под рубахой уже не было. А в низеньком домике на Жандармской улице долго в ту ночь светилось оконце. Иван Васильевич читал тоненькую книжечку из секретного пакета, отпечатанную на папиросной бумаге.

Николай Николаич

Сон у Николки крепкий. На какой бок с вечера уляжется на деревянный голбец возле печки, на том боку его и утро захватывает. Люди про какие-то сны рассказывают. А он и снов не видит, даже обидно.

Когда загудел заводской гудок, бабка принялась тормошить внука. Сперва уговаривала тихонько, ласково:

— Николушка, вставай, на работу пора. Ишь, убегался.

Бабка потрясла его за вихрастую голову. Но Николка не просыпался.

— Вставай, дитенок, люди на завод идут…

В соседних дворах заскрипели калитки, зазвякали железные щеколды. Гудок набрал полную силу, с баса перешел на требовательный тенор. А Николка так и не шелохнулся.

Бабушка собрала на стол и уже сердито закричала в самое ухо:

— Вставай, говорят! Завтрак на столе. Каждое утро хоть из пушки пали, не добудишься. Наказание божеское, да и только. Знали бы отец с матерью, как я с тобой маюсь. — Она в сердцах сорвала с Николки одеяло из разноцветных лоскутиков.

Гудок все надрывался. Наконец, бабка схватила внука за плечи и стащила с низенького голбца на пол.

— А? Чего?.. — невнятно бормотнул Николка.

— Гудок, говорю, орет! Люди на завод идут! Конторщик ругаться будет, не дай бог, с работы выгонит. С голоду ить пропадем тогда. Вставай, соколик, сиротка моя, — запричитала бабушка над внуком жалобным голосом.

— Пушшай орет. Я бегом… — Николка теперь окончательно проснулся, протер кулаком глаза: он терпеть не мог бабкиных причитаний.

— Вот и слава богу. Поешь и беги со Христом…

— Не-е, я один побегу. Христос за мной не угонится.

— Ах ты, шелопут, нехристь! — замахнулась бабка сковородником. Но внук уже выскочил на крыльцо. Ополоснуть лицо под рукомойником и выхлебать полную чашку крошек с квасом для расторопного Николки было делом двух минут. Одежка у него немудрящая: в чем спал, в том и на работу отправился. Только веревочкой рубаху подпоясал.

Пришлепнув на лбу непослушный вихор, Николка выбежал за ворота.

Поеживаясь от утренней прохлады, парнишка помчался по улице догонять последнюю толпу рабочих. На повороте остановился, помахал в сторону избы рукой и скрылся за углом.

А бабушка смотрела ему вслед, крестила мелкими крестиками и шептала:

— Вырастай поскорее, кормилец ты наш, сирота горемычная…

…Кормильцем семьи, бабушки и сестренки, Николка стал с прошлого года, с тех пор, как умер от чахотки отец. Лечила его мать разными травами, к знахаркам возила, молебны служить заказывала — ничего не помогло.

Мать после смерти отца захворала, несколько дней металась в жару, да так и не поднялась.

Трудно пришлось бы осиротевшей семье литейщика. Да пришел однажды вечером добрый и нежданный гость.

— Кущенко я. С завода, — назвался он и протянул сестренке Стешке пряничного коня.

— Проходите в передний угол, садитесь, — засуетилась бабка и бросилась вытирать и без того чистую лавку своим фартуком. — Слыхала я про вас, покойный Николай рассказывал… — дальше бабушка и говорить не смогла от нахлынувших слез.

Долго в тот вечер сидел Иван Васильевич с Николкой и бабкой. Потом выложил на стол несколько ассигнаций.

— От кассы взаимной помощи, от рабочих… А ты, Мыкола, пойдешь на завод, в рассылках побегаешь. Я в конторе договорился. А как подрастешь, в ученики к себе возьму. Токарем станешь!

Иван Васильевич так сердечно улыбался в свои пушистые усы, что напомнил отца, и у Николки навернулись слезы.

Гость заметил, что Николка отвернулся и опустил голову.

— Не журись, хлопец, живым надо о жизни думать.

…С той поры и бегает Николка в рассылках при самом главном конторщике. Должность важная, не каждого возьмут. Надо грамотного и не какого-нибудь тюхтяя, чтобы соображал, что к чему.

Когда в первый раз он появился возле проходной, сторож спросил:

— А ты, парень, куда? Кто таков?

— Рассылка я, Николай Николаич, — отрекомендовался Николка.

— Ишь ты, важная птица, — посмеялись рабочие, слышавшие этот разговор.

С тех пор его так и стали величать, признавая больше своим, чем конторским.

Туда, на работу, и спешил сейчас Николка.

— А-а, Николаю Николаичу наше почтение! — кричали рабочие вслед.

— Куда летишь? Голову-то уронишь!

— Не уроню, она у меня крепко привинчена.

— Служим, Николай Николаич?

— Ага, служим. За старшего куда пошлют. А где близко, сам бегу, — отшучивался Николка, сверкая щербиной во рту на месте переднего зуба.

Так до самого завода и бежал он, обгоняя рабочих. Заметив идущего впереди сутулого седоголового конторщика, сбавил бег: выскакивать наперед не полагалось. К проходной, над которой висела полукруглая золоченая надпись «Плужный завод», Николка подошел чуть не уткнувшись носом в спину своего начальника.

— Здравия желаю, Захар Никифорович! — по-военному вытянулся перед конторщиком сторож в проходной.

— Бог в помощь, дедушка Василий! — звонко выкрикнул Николка.

— Проходи, проходи, — буркнул старик, строго вглядываясь в лица рабочих, чтобы не пропустить чужого.

Гудок захрипел, вывел еще тонюсенькую трель и захлебнулся.

— Здрассте, Захар Никифорович! — заглянул рассылка в дверь.

— Дай-ка мне книгу, что у нас там, — не ответив на приветствие, потребовал конторщик.

Николка смотрел на кипу бумаг и бумажек. Жаркий будет денек! Но лучше по заводу бегать, среди рабочих потолкаться, словом перекинуться, чем сидеть в темном коридоре и ждать приказаний.

Конторщик не спеша понюхал табаку из пузырька, аппетитно почихал и принялся разбирать бумаги.

— Занесешь по номерам в книгу и раздашь, кому следует, — распорядился он. — Да пусть расписываются в получении. Смотри у меня, живо!

Писал Николка аккуратно, старательно выводя каждую букву, как учили в школе на уроках чистописания. Потом с разбухшей от бумаг конторской книгой под мышкой постоял с минуту на крылечке, помахал в воздухе рукой, приговаривая про себя:

— Сперва в сборку… потом в литейку… Отседова на почту сбегаю… туда… сюда…

Определив маршруты, рассылка помчался, сверкая босыми пятками.

Торопить его не надо. Он и так ничего не умел делать медленно. Недаром рабочие в мастерских звали его в шутку веретеном. Только начальству трудно угодить. Когда Николка в первый день перепутал бумажки, конторщик надавал ему подзатыльников и обозвал раззявой. С той поры сколько ни старался, а затрещины перепадали частенько.

Правда, однажды Захар Никифорович посулил:

— Вот побегаешь лет десяток, как я когда-то бегал, — в писари переведу. — А на святую пасху дал двугривенный из собственного кармана. За усердие.

Николка вежливо поблагодарил, а про затрещины лучше не думать. Терпел и старался изо всех сил. И не для того вовсе, чтобы стать писарем. Не собирается он всю жизнь бумажки перебирать, штаны просиживать. Не-ет, не забыл он обещание Ивана Васильевича — выучить его на токаря.

— Вам распоряжение, господин мастер. Из конторы.

Рассылка подавал бумагу, стараясь показать, что это сейчас важнее всего, и терпеливо ждал.

— А тут фамиль свою поставьте. Захар Никифорович так велели, — на столе мастера появлялась конторская книга для росписи.

На обратном пути с почты Николка завернул в лавочку, купил колбасы для служащих конторы. Это тоже входило в его обязанности.

От колбасы шел аппетитный дух. Но, боже упаси, чтобы Николка съел хоть один довесок! Этой вольности он себе никогда не позволит. Если угостят, — другое дело.

Сколько рассылка выбегал верст, сосчитать трудно. Вернулся в контору незадолго до обеденного перерыва, положил на место книгу и вышел на крылечко. Из окон его видно, кому надо, позовут.

Здесь же, на ступеньках, часто сиживал кучер управляющего Яшка. Носил он атласную косоворотку огненного цвета, расшитую по подолу и вороту диковинными цветами и подпоясанную алым гарусным пояском с кистями. На голове кучера такая густая копна волос, что и грабли не протащишь. Видно, волосы доставляли Яшке немало хлопот: он пятерни из головы не выпускал, все скреб затылок. А лицо у Яшки черное, как головешка. Только зубы белые, блестят.

Службу свою кучер нес исправно, рысаков держал в теле и считал себя на заводе чуть ли не вторым лицом после управляющего. Держался высокомерно, ни с кем не здоровался, вроде никого не узнавал.

Николка его терпеть не мог. Когда Яшка однажды, не глядя на рассылку, приказал:

— Эй ты, сбегай за папиросками, — Николка презрительно плюнул через щербину во рту, буркнул:

— Сам сбегаешь, не велик барин.

Яшка страшно рассвирепел. Он вскочил на ноги, размахнулся, чтобы ударить изо всей силы рассылку. Но тот ловко увернулся, и Яшка, потеряв равновесие, покатился вниз по ступенькам.

— Убью! — закричал кучер не своим голосом.

С той поры Николка старался держаться от Яшки как можно дальше. Вот и сейчас, завидев его на верхней ступеньке, Николка уселся на самую нижнюю.

— Эй, рассылка! Позови мастера Жарикова в бухгалтерию. Ведомости надо сверить, — свесил из окна голую, как колено, голову счетовод.

— Бумажки не будет, Пал Титыч? — сорвался с места Николка.

— Не будет. На словах передашь.

Мастерская рядом, но рассылка по привычке полетел «пулей». Он радовался, когда его посылали в механическую. Там он всегда старался подойти к Ивану Васильевичу, посмотреть, как тот работает. Всех в механической Николка уже знал по имени и отчеству. Его тянуло к этим людям, из рук которых выходили диковинные штуки.

— Здравствуйте, дядя Андрей!

— Бог в помощь, дядя Савелий! — приветствовал он, пробираясь по заваленному металлом проходу.

Станочники кивали вслед головами, не отрываясь ни на секунду от работы. Каждый из них чувствовал на себе придирчивые глаза мастера Жарикова из-за стеклянной стены небольшой конторки.

В руках у Жарикова замусоленная записная книжка, о которой помнили все.

— Эй, ты, больно часто куришь. А ты шевелишься, как дохлая муха. У меня тут все записано, — тряс мастер в конце смены своей книжкой перед замеченными.

Рабочие плевали мастеру вслед, обзывали его между собой «иудой» и «живодером». А по субботам в конторе ставили свои каракули и крестики в ведомости с жирной графой «за нерадивость».

По мастерской Николка шел медленно. Как бы ему хотелось тоже склониться над станком, чтобы золотые искры летели во все стороны из-под резца!

Мастера Жарикова Николка нашел возле самого большого станка, на котором работал Кущенко. Токарь закреплял огромный маховик для обточки. Ему помогали другие станочники.

— Поживей шевелись, ребята! Без этого маховика у господина Степанова мельница не работает, — поторапливал Жариков, размахивая короткими руками, вроде тоже помогал. Его широкое лицо было грязным.

— Вас Пал Титыч в контору звали! — выкрикнул Николка, подбегая к мастеру.

— Поворочался бы сам господин Степанов со своим маховиком, будь он трижды неладен, — громко сказал один из рабочих, когда Жариков ушел. — В нем, в маховике-то, поди-ка, пудов тридцать весу, не меньше.

Николке хотелось побыть хоть немного возле Ивана Васильевича. Мальчик смотрел, как токарь, обливаясь, потом, завинчивал гайки на длинных болтах. На больших руках Кущенко вздулись тугие мускулы. Наконец, маховик прилип к патрону.

— По-шел, голубчик! — проговорил Иван Васильевич и подмигнул Николке, словно приглашая порадоваться окончанию трудного дела. «Видал, мол, как мы его одолели?» Николка в ответ закивал головой: «Вижу, здорово получилось».

Маховик словно ожил и начал медленно вращаться. В его обод острым зубом ткнулся резец, посыпались чугунные крошки.

В это время тоненько, будто нехотя, запел заводской гудок, разрешая рабочим ненадолго выйти из пыльных мастерских и пообедать. Остановились станки, прекратился гул, слышнее стали человеческие голоса. Закопченные, усталые, выходили рабочие на свежий воздух, на солнышко.

— Перекусим, братцы, чем бог послал.

— Надейся на бога, да сам не плошай. А не заработаешь — кулаки кусай, — переговаривались они.

Иван Васильевич старательно вытер куском ветоши руки.

— Как живешь, Мыкола? Бегать еще не надоело?

— Ничего, дядя Иван, ноги-то не купленные.

— Потерпи еще немного. Будет шестнадцать, возьму тебя в ученики. Я ведь про тебя помню.

Рассылка даже подпрыгнул от радости. Ух ты-ы! Скорее бы пролетели эти три года…

— Знаешь что, Мыкола? Дело у меня к тебе.

— Какое, дядя Иван? Слетать куда? Так я мигом! — с готовностью отозвался Николка, намереваясь бежать хоть на край света.

— А ты догадливый. Надо, брат, слетать. Хлопец ты надежный.

От похвалы парнишка зарделся, даже уши стали красными.

Иван Васильевич оглянулся. Николка тоже посмотрел вокруг, присел: нет ли кого за станками. В мастерской они были одни.

Кущенко достал письмо в сером конверте.

— Вот, Мыкола, отнеси в почтовую теплушку Афанасию.

— А-а, вашему брательнику? Знаю. Давайте.

— Погоди ты, суета! Не простое, секретное… Понял?

Николка быстро сунул письмо за пазуху, плюнул на ладони, пригладил вихор.

— Я побежал.

— Одна нога здесь — другая там. Потом вместе обедать будем.

Надежный хлопец

От плужного завода до станции, если бежать хорошей ездушкой, то за десять минут будешь на месте. Но и за этот короткий путь в Николкиной беспокойной голове перебывало много разных мыслей. Он давно краем уха слышал, что Иван Васильевич занимается какой-то «политикой», за которую ссылают в Сибирь, сажают в тюрьмы. А в конторе часто говорили, что де Кущенко «мутит народ» и по нем давно плачет каторга.

Говорили и про других. Недобрым словом поминали кузнеца Степана, литейщика Парамонова, модельщика Ракова, кого-то из молодых парней. Но Ивана Васильевича называли самым главным смутьяном…

Однажды конторщик послал Николку на поляну, где рассаживались на обед рабочие. Велел послушать, о чем там толкуют. «После доложишь»…

Ходил Николка. Про войну говорили, ругали ее. Только рассылка не стал докладывать конторщику. Лишь принес газетку с портретом бравого генерала с длинными усами.

— Сам видел, читали…

Конторщик сморщился, как от зубной боли, рассылку обозвал болваном и раззявой, а газетку швырнул в угол.

Виновато хлопая белесыми ресницами, Николка думал про себя: «И знаю, да не скажу!»

Больше рассылку не посылали подслушивать. Зато он сам частенько подсаживался к рабочим возле механической. И не отказывался, когда угощали:

— Николай Николаевич, поешь-ка щей. Хоть и пустые, да горячие.

Заверни он сейчас с этим письмом в контору — похвалили бы, отблагодарили. Да только не дождутся!

Об этом думал Николка по пути к станции и радовался: никому другому не доверили столь важное тайное дело, только ему. Напрасно конторщик ругает его болваном: добрые люди человеком считают.

— Эй, дырка? Куда топотишь? — раздался насмешливый окрик.

Следом пылил по дороге конопатый Матюшка, сын железнодорожного стрелочника.

Кабы Николка не находился при важном поручении, ни за что бы не простил Матюшке обидного прозвища. Из-за него теперь всю жизнь приходится сверкать щербиной во рту. Матюшка головой выбил ему зуб во время воскресной драки между ребятами Колупаевского и Мухоморовского поселков.

Когда Николка явился на работу с синяками и шишками, Иван Васильевич долго распекал его возле мастерской:

— Чего не поделили? Это вас купчики-буржуйчики стравливают, как петухов, для своей потехи. У вас, молодых пролетариев, должна быть такая же дружба, как у рабочих… Солидарность!

Николка дал слово не драться с тех пор.

— Ты что, мухомор червивый, по нашей улице ходишь? Щербатик! Хошь я тебя по шее крапивой настегаю? — не унимался Матюшка.

Николка обернулся. Он хотел добром поговорить с Матюшкой, объяснить ему про со-ли-дарность. Но возле плетня увидел вахмистрова Ваську и лавочникова Сеньку.

«Вон кто его науськал», — со злостью подумал Николка и прибавил шагу. Пришлось отказаться от разговора.

— Ага-а! Струси-ил! — завопили позади. Матюшка подскочил и ткнул в спину кулаком.

Не ввязался бы Николка в эту глупую драку, если бы из-за поворота не появилась Варька с кринкой в руках…

Она была Николкиной ровесницей и большой щеголихой. Правда, платье и в будни и в праздники носила одно — синее с цветочками. Зато ленточки в тоненькую русую косичку заплетала разные. А волосы на лбу выкладывала разными кренделями и смачивала квасом, чтобы не рассыпались.

Познакомился с ней Николка случайно прошлой зимой, когда сидел в кинематографе и сосал душистую тянучку. Он купил их три на пятак: себе, сестренке Стешке и бабке.

— Ты ково ешь? — услышал он рядом девчоночий голос.

«Ковоку», — хотел ответить Николка. Но на него смотрели из-под платка такие озорные и насмешливые глаза, что Николка сдался.

— Конфетину. На, пососи…

Так они по очереди изгрызли все три конфеты. Стешке он решил купить в следующую получку. А бабушка все равно есть не будет: у нее зубов мало.

Из кинематографа ребята шли молча, скрипя по снегу подшитыми пимами.

— Тут я живу, — доложила девчонка. — А тебя Николкой зовут. Дерешься ты хорошо. Только вихор свой пригладь: торчит, как у петуха.

Парнишка топтался возле ворот и молчал, не зная, о чем говорить. Но и уходить не хотелось…

— А меня Варькой кличут, — вдруг выпалила девчонка и юркнула в калитку.

Дома Николка разыскал осколок зеркала. И почему у него волосы на лбу и на макушке торчат не по-человечески? Долго примачивал хохолок водой, пришлепывал и успокоенный лег спать.

Только утром волосы снова поднялись торчком. Бабка принялась утешать внука: мол, два вихра у человека к большому счастью.

После того, как Николка перестал ходить на воскресные драки, Варьку он почти не видел. В другое время ее появление обрадовало бы. А теперь было совсем некстати.

— Что, дырка, удираешь? А еще с папкой: фу-ты, ну-ты, ножки гнуты в лапти новые обуты. Чиновник паршивый! — продолжал Матюшка.

Забыв обо всем, Николка быстро повернулся.

— Ах ты, сорочье яичко всмятку! Колупай конопатый! Богатейский прихвостень! Вот тебе! — и Матюшка кубарем покатился по земле от сильного и ловкого удара.

— А-а! — завопили Сенька с Васькой, — мухоморы наших бью-ут!

— А вот и вам, толстопузики, получайте! — Николка схватил Ваську за напомаженные кудри, а Сеньку за длинную до глаз челку, и так их стукнул, что те взвыли и бросились наутек.

К месту драки со всех сторон бежали ребята. Путаясь в длинных штанинах, даже малыши кричали шепеляво:

— Айда длаку смотле-еть!

Удирать с поля боя Николка не мог. Он сунул Варьке конторскую книгу, подтянул потуже веревочный поясок и принял воинственную позу. Вихор на лбу ощетинился каждой волосинкой.

Николка ждал, когда Матюшка поднимется на ноги: лежачего не бьют.

— Сдавайся подобру, мухомор! — еще громче завопил Матюшка при виде солидной подмоги.

Но сдаваться Николка не собирался. Как только противник поднялся на ноги, он обрушился на него и принялся молотить кулаками.

— Бей его! — заорали мальчишки. Замелькали руки, ноги, затрещали рубахи. Ребята сбились в кучу малу, пыхтели, сопели, ойкали. Николка то выкарабкивался наверх, орудуя кулаками, то снова проваливался.

Силы его в неравной борьбе начали понемногу убывать…

— Этта что за безобразия?! Вы что, мазурики, в будний день драку учинили? — раздался строгий окрик. Вмиг распалась мала куча. Смущенные поднимались с земли мальчишки, потирая ушибленные места и шмыгая разбитыми носами.

— Этта кто уронил?

Николка глянул и похолодел. Перед ним стоял околоточный надзиратель Мошкин с длинными, закрученными в тонкие жгутики усами, за что ребята поселка прозвали его «тараканий ус». В руке Мошкин держал письмо в сером конверте. Николка и не заметил в драке, как выдернули рубаху из-под веревочного пояска.

— Дяденька, отдайте, это мое! — кинулся он к околоточному.

— Твое-о?! А ты кто такой?

— Я из конторы… с плужного… Рассылка… Меня конторщик на станцию послал. Дайте письмо, дяденька.

— Послали на станцию? Ах ты, паршивец! Ну-ка, пойдем к господину конторщику. Пускай он при мне тебя выпорет, чтобы служил с усердием. Не дрался, когда не положено.

Надо было что-то придумывать.

— Дяденька околоточный надзиратель! Отдайте письмо, Христом-богом прошу! Скоро чугунка придет, послать надобно. У матушки господина конторщика день ангела. Поздравить надо.

— Говоришь, матушке? А письмо-то батюшке… Какому-то господину Ястребову. Мм? Как это понимать? Матушка-то, наверно, с бородой?..

Околоточному понравилась собственная шутка.

— Чудно, парень, матушка-то с бородой. Хе-хе-хе… — повторил он.

В это время донесся далекий гудок паровоза.

— Поезд идет, господин околоточный! Пожалте письмо, и я побегу. Скорее надо…

Не успел Мошкин и глазом моргнуть, как Николка подпрыгнул, выхватил письмо и помчался к станции.

— Стой, варнак! Я тебя! — крикнул вслед околоточный и потянулся было по привычке к свистку. Но вовремя опомнился, решил, что нечего попусту шум поднимать. Подкрутил усы, заложил руки за спину и важно отправился дальше блюсти порядок в своем околотке.

Ребятишки не расходились и смотрели в ту сторону, куда убежал Николка. В их глазах он стал чуть ли не героем.

Возле самой станции Николку догнала Варька.

— Куда несешься? Поезд-то не тот пришел, товарный. На книжку-то.

— Не нужен мне поезд, — чуть не плача от пережитого отозвался Николка.

— Это я околоточного позвала. Одному тебе, знаешь, как бы досталось. — Варька еле поспевала за Николкой.

— Ты-ы?!

— Ага, я. Говорю, там… убивают.

— Уж не спрашивают, так и не сплясывала бы… — и Николка зашагал быстрее, не оглядываясь.

Разговор в теплушке

Старый вагон-теплушка, где дежурили грузчики станционного почтового отделения, стоял на отшибе, в тупике. Без обычных перегородок он скорее напоминал большой грязный сарай, либо общую камеру тюрьмы. Вдоль стенки тянулись деревянные нары, на которых в ожидании поездов вповалку отдыхали грузчики и приезжие казаки.

Когда вошел незнакомый парень, все завтракали за большим некрашеным столом, приставленным к самым нарам. Сидели тесно, плечо к плечу казаки и грузчики. Перед каждым на столе лежал узелок с едой. Только ведерный железный чайник с кипятком был общий и переходил из рук в руки.

— Помогай бог, — поприветствовал вошедший, высокий черноглазый молодой человек с большим лбом, изрезанным морщинами.

— Когда из чашки ложкой, то хорошо помогает, а как робить — самим приходится.

— Садись за стол со своим хлебушком, кипяточком угостим.

Парень, словно не замечая грубоватых шуток, потряс довольно увесистым узелком:

— Хлеб у меня есть, а от кипятка не откажусь. Кто тут старшой?

— Ну я. Чего тебе? — Афанасий Кущенко поднялся навстречу.

— В грузчики пришел наниматься. Звать Степаном. По фамилии Иванов, — он еле заметно подмигнул Афанасию.

— А-а, слыхал… Проходи к застолью, коли с хлебом. Аккурат к завтраку угодил. Новый к нам, ребята, — обратился старшой ко всей артели, освобождая место у стола.

— Делать вам, я вижу, нечего: с утра чаи гоняете, — весело заметил Степан, усаживаясь в общий круг.

— Ты погоди, вот придет сибирский, да намозолишь горб — не так запоешь.

— А там другой приползет, потом третий. Рукавом не успеешь утереться.

— Сибирский седни на шесть часов опаздывает, застрял где-то. Вот мы и сидим. Зато после запарка будет, — пояснил Афанасий.

— Во-он оно что! Ну коли так, выпью и я кипяточку, чтобы шея толще была.

Степан развязал свой узелок и подвинул его на середину стола:

— Потчуйся, братва.

Остальные также пододвинули свои узелки и мешочки. Застолье оживилось. Быстрее заходил по кругу чайник. Когда он опустел, Степан вызвался сбегать за кипятком.

— Уважительный парень, — заметил один из грузчиков. Кто-то угукнул, кто-то мотнул головой. Видать, новичок всем пришелся по душе.

После чая «до седьмого пота» потянуло полежать на широких нарах. Все равно делать нечего: до поезда оставалось больше трех часов. По кругу пошли кисеты с самосадом.

По теплушке поплыли волны махорочного дыма.

— Работа у вас — не бей лежачего. Грех жаловаться, — снова заметил Степан, разваливаясь на нарах между грузчиком и казаком.

— Мы и не жалуемся. Живем, хлеб жуем. Шестнадцати рублей на чай, сахар хватает.

— Как это шестнадцать?! — встрепенулся Степан. — А мне почему четырнадцать назначили?

— Спервоначалу и мы так получали. Потом добавили. А не согласный, сходи в контору, там разобъяснят.

— И пойду! Думаете нет? Силы у меня не меньше, спина не уже, чем я хуже? Надо по справедливости.

— Во-во, сходи. Там тебе по загривку дадут, — пробкой отседова вылетишь. На твое место, знаешь, сколько охочих? — добродушно подтрунивали грузчики над новичком.

Казаки только слушали и посмеивались.

— Ладно, поработаю. А надоест, в казаки подамся. Примете, казачки? А?

— Думаешь, у нас-то слаще? Калачики на березах висят? Не-ет, брат, та же горькая редька, — махнул рукой пожилой казак с обвислым, как мочалка, чубом.

— Верно, дядя Илья, редька и есть, — поддержали пожилого казаки.

— Еще и на житье жалуетесь! А у самих кони — чистые звери. Нашему брату такие и во сне не снились.

Последними словами Степан будто плеснул керосину в огонь. Казаки, которые развалились на нарах подремать, привстали, замахали руками.

— Дык что он, конь-то, кормит, что ли?

— На него всю жизнь и работаем.

— Его не запряжешь, пахать на нем не поедешь…

— Намедни отправился я на своем Каурке травки для него же покосить. Увидал атаман и такую мне задал баню, что небо с шапку показалось: «По какому такому праву строевого коня в телегу запрягаешь? Он должен только под седлом ходить. Это что темляк при шашке, то и конь при казаке».

— Так что, паря, свой в стойле, а как пахать, за чужим в люди иди.

— В какие это люди? — поинтересовался Степан.

— К богатым казакам. К кому больше?

— Либо к самому атаману. Наш сроду не откажет. «Берите, говорит, когда надо. Только строевого берегите». Он у нас добрый.

— Так задаром и дают коней?

Казаки загалдели еще громче.

— Кто сказал, что задаром? Ишь ты!

— Намолотишь осенью два воза пшеницы, так один сам ешь, а другой за лошадку отдай. Такой закон.

— К весне хоть кулаки грызи…

Казаки выговорились. Наступила тишина. Только сильнее запыхали трубки и самокрутки.

— Да-а, — задумчиво протянул Степан. — Видно, бедному человеку везде клин да яма. Вот я здесь человек новый, а гляжу и диву даюсь: сошлись в одном закутке рабочие люди и казаки. Лежите на нарах вповалку, закуриваете из одного кисета. И ничего. Вроде братья родные. Верно я говорю?

— Как не верно? Верно. Нам делить нечего.

— И я про то же толкую, нечего делить. Но вот чего я не пойму своим тупым топором, — при этом Степан выразительно постучал себя пальцем по лбу, — и вас хочу спросить. Почему так получается: то водой не разольешь, а как стряслась какая заваруха, казак сразу за шашку хватается и тому же, с кем делил хлеб-соль, из одного кисета закуривал, — голову готов снести. Скажите, почему такое?

— Почему да почему… Вот пристал, как банный лист, — проворчал старый казак. — Мы люди казенные, государевы. Нам что прикажут, то и должны исполнять.

— Чего там! Попробуй атамана ослушаться — в пыль сотрет и по ветру пустит, — подхватили казаки.

— Что верно, то верно. Если один ослушается, плохо ему будет. А ежели вся казачья беднота, во всех станицах, да еще враз, как один? Ну что бы атаман с вами сделал? А? — обратился Степан к молодым казакам, которые слушали особенно внимательно. Те переглянулись, очевидно, с трудом представляя, что бы стал делать атаман их станицы, оказавшись в таком дурацком положении.

— Это ты к чему салазки нам тут загибаешь? Поди-ка тоже из этих, из большевиков? — догадался пожилой, которого называли дядей Ильей.

— Я человек простой, из рабочих. Капитал у меня весь со мной. Вот он, — Степан протянул большие жилистые руки. — Работают они с малолетства, горы перевернули. А толку что? Хозяевам барыши в карман, а нам одни мозоли. И думаю я, братцы, а ежели бы всем рабочим, всей бедноте стать хозяевами… А? Вот бы жизнь пошла! Идешь по земле, а она вся твоя. И лавки с товарами твои… И фабрики, заводы твои… Шапку ни перед кем ломать не надо, сам себе хозяин.

Степан говорил, попыхивая цигаркой, а казаки молчали. Дальние подвинулись поближе, чтобы лучше слышать. Грузчики удивленно переглядывались: откуда такой говорун в их артели объявился? Только Афанасий прикрыл глаза, будто задремал.

Скрипнула дверь теплушки. Появление заводского рассылки никого не удивило. Чуть не каждый день ему приходилось относить срочные пакеты в станционное почтовое отделение, а то и прямо к почтовым вагонам.

Николка с почтением поклонился и стал оглядываться, разыскивая Афанасия. Но вместо него увидел Степана, заводского кузнеца. Только хотел Николка поздороваться, как его окликнул Афанасий:

— Николай Николаич? Давай сюда твои депеши. Сегодня отправим, так и скажи конторщику, — Афанасий подмигнул парнишке и положил письмо в почтовый мешок. Оба стояли спиной к нарам, и никто не заметил, как он сунул в конторскую книгу тугой пакет.

— Передашь тому, кто послал. Беги. Степана ты здесь не видел. Понял? — шепнул он и, обхватив Николку за плечи, подтолкнул к двери. Потом вытер вспотевший лоб рукавом. Николка кивнул головой и сбежал по ступенькам.

Всю дорогу он думал про Степана. Опять какая-то тайна… Эта самая… «политика». Но раз говорят не видел, стало быть, не видел. Жаль только, что Степан ушел с завода. Уж больно хороший человек… С гармошкой.

…Любил Николка играть. Когда в школе учился, все к Веньке Рогову бегал, сыну богатого шорника. Венька был старше его: без конца оставался на второй год. Вот Николка и помогал ему в учении и рад-радехонек был, когда разрешали поиграть на Венькиной тальянке. Шорник, слушая его игру, не раз выговаривал сыну:

— Обскачет тебя Николка, как есть обскачет. Вот наденет щиблеты, манишку с бантиком и будет в кабаках играть. Талант…

После смерти отца и матери парнишка больше у Веньки не бывал.

Очень обрадовался Николка, когда Степан проговорился при нем:

— Багажу у меня — никому не покажу. Да и показывать нечего: я да гармошка.

— Своя?! — не выдержал Николка.

— А как же! Тульская двухрядка. А ты, Коля, случаем не играешь?

— Маленько… Да не на чем.

— Как-нибудь заходи ко мне, наиграешься…

— Теперь уж не придется, — горевал Николка.

…А в теплушке продолжался начатый разговор.

— Что-то уж больно чудно ты говоришь про хозяев, — обратился к Степану молодой казак. — Кто же робить-то будет, ежели все станут господами? Ей-бо, чудно…

— Кто сказал, что господами? — Степан привстал на нарах, чтобы всех было видно. — Не господами, а хозяевами жизни. Сами на себя будем работать. И получать по справедливости. Но такую жизнь на блюдечке никто не поднесет, надо самим о себе позаботиться. А вы, казачки, не встревайте, не мешайте рабочему человеку, когда он за лучшую жизнь борется. Не хватайтесь за шашку…

Разговор затянулся. Все засуетились, когда по стыкам рельсов застучал опоздавший поезд.

Казаки пошли попоить лошадей, насыпать в торбы овса. Только пожилой Илья отправился куда-то вдоль перрона. Ходил он довольно долго…

Грузчики спешили. Одни торопливо сбрасывали мешки и ящики из почтового вагона прямо на ручные тележки, другие бегом отвозили их к конторе с зарешеченными окнами и тут же загружали новой кладью.

Афанасий записывал номера почтовых мест, считал их и передавал Степану. А тот грузил на тележки.

— Смотри, страж идет, что-то вынюхивает, — увидел Афоня в толпе линейного жандарма. — Нырни на всякий случай под вагон…

— Покажи мне нового грузчика, который из них? — жандарм ткнул пальцем в сторону снующих с почтовой кладью людей.

— Кто? Новенький-то? Тут где-то был. Куда ему деваться? Вот закончим погрузку, я вам его найду. А сейчас надо спешить, — Афанасий потряс в воздухе пачкой бумаг. — Куда вам его послать?..

Но жандарм нетерпеливо махнул рукой и потрусил тяжелой рысцой вдоль состава.

Проводив пассажирский поезд, грузчики вновь собрались в теплушку.

— А где же тот, говорун?

— Новенький-то? Кто его знает. Видно, не поглянулись ваши харчи. Платят мало, а работа тяжелая, — пояснил старый казак, отводя в сторону глаза.

— Я так соображаю: нужна ему наша работа, как козе часы. Он по другому делу был послан. Сделал его и ушел. Ищи ветра в поле…

Афанасий помалкивал, будто не слышал разговора.

Обеденный перерыв

Николка вернулся на завод, когда рабочие заканчивали обед. Они сидели кружками на полянках возле мастерских. Работали на заводе по двенадцать часов, а то и больше. Вот и спешили в обеденный перерыв перекусить на скорую руку и хоть немного отдохнуть.

Женщины-работницы торопились домой накормить ребятишек, подоить коров. Обедать им приходилось на ходу, всухомятку.

Возле механической, как всегда, народу было больше. Николка подошел к Ивану Васильевичу.

— Где же ты, молодой пролетарий, носишься? Подсаживайся поближе к щам, пока не остыли. Федюня целый горшок принес.

Николка опустился на траву и, принимая из рук Ивана Васильевича чашку, тихонько шепнул:

— Отдал… И вам принес.

— Ешь на доброе здоровье, набирайся силы. Она, беготня-то, изматывает, — с сочувствием проговорил Кущенко. А глаза его так по-отцовски ласково глядели на Николку, что парнишка вздохнул и принялся за еду.

— А на второе рябчики! — пошутил сидевший рядом Тимофей Раков из модельной мастерской и подвинул Николке развернутую газету с несколькими печеными картофелинами. — Эх, и люблю я уральскую картошечку! Нигде такой не едал. Хороша! — прищелкнул Тимофей языком.

Николка слышал, что Раков несколько лет тому назад был выслан из самого Питера за какую-то вину перед царем. Привезли его жандармы и не велели никуда выезжать.

После обеда все расположились поудобнее. Иные лежали кверху лицом, надвинув картузы и кепки на самые глаза.

Иван Васильевич оглядел рабочих и толкнул в бок Тимофея Ракова:

— Почитай-ка нам газетку. Послушаем, что творится на белом свете.

Тимофей кивнул головой и достал из кармана свернутый лист газеты «Русское слово».

— Так-так… Сейчас узнаем… Вот, вести с фронта: «Противник вел сильный артиллерийский огонь по нашим окопам в районе Новоселок. На рассвете колонна неприятеля проникла в окопы»… Вот еще: «Юго-восточное Барановичей, в районе Царево-Лабузы, противник дважды атаковал наши позиции»… «В районе Кирлибабы неприятель силами трех рот при поддержке артиллерии прорвал линию фронта»…

Раков замолчал, пробегая глазами заголовки, выбирая, что бы еще прочитать. Слушатели тоже молчали. Ждали.

— Все воюют и воюют. Кровушка-то народная, даровая. Ох-хо-хо… — тяжко вздохнул пожилой рабочий, сидящий рядом с Тимофеем.

— Послушайте донесение генерала царю: …«Настроение войск прекрасное! Во всех частях решимость довести войну до победного конца непоколебима. Пусть воины не сомневаются, что принесенные ими жертвы не будут забыты Россией»…

На этот раз молчание было долгим и тягостным. Рабочие переглядывались, вроде спрашивали друг друга: «Как же это? Людей бьют, а у них настроение прекрасное»…

— Как там про жертвы-то сказано? Россия не забудет? Моего соседа не забыли: костыли казенные дали вместо ног. Ковыляет сейчас от окошка к окошку, христа ради просит, — снова нарушил молчание тот же пожилой рабочий.

— Это видно у генерала настроение прекрасное, а не у войска, — выразил общую думку звонкий голос молодого военнообязанного. — Самих послать в окопы — узнали бы кузькину мать.

— Ну ты, потише про генералов. Бойкий больно. Пикнуть не успеешь, как на позицию сгрохаешь…

— Там таких ждут, — загудели пожилые.

— А что позиция? Здесь не слаще. Скоро с голоду пухнуть начнем. У нас тут ни кола, ни двора, ни коровы, ни огорода… На позициях-то, может, харчи сытнее, — перебивая друг друга, заговорили военнообязанные.

Это были мастеровые из разных городов, которых вместо окопов разослали по заводам и заставили работать на войну. Они такие же рабочие, только работа у них потяжелее, плата поменьше, а пища пожиже. А чуть проштрафился, сказал не то слово — иди на фронт.

Тимофей уловил, куда направился разговор, и снова принялся читать:

— …«В Кишиневе из-за отсутствия муки пекарни прекратили работу. Город остался без хлеба»… «В Николаеве цены на рыбу и овощи поднялись вдвое»…

— У нас не лучше. Квас да редька, — снова выкрикнули с той стороны, где отдельной кучкой сидели военнообязанные.

— Гибнут люди в окопах, оставляя на муки мученские вдов и сирот, — продолжал Раков, глядя в газету. Но он не читал, он говорил о том, что войне радуются только богатеи: она им капиталы множит. — Нашему заводу один за другим идут военные заказы. Нам кричат: «Давай, давай, живей шевелись!» А кому барыши с тех заказов? Опять же хозяевам. Заработки у нас те же, что и до войны. А купцы-торговцы с бедного человека за хлеб-соль три шкуры дерут…

— …Война не нужна ни русским, ни немецким, ни французским, ни английским рабочим и крестьянам. В России, в Австрии, в Англии — везде на спинах рабочих и крестьян расселись капиталисты и помещики, выжимающие из своего народа пот и кровь.

Зашевелилась поляна.

— Ого, как правду режет!

— И не боится, — тихо переговаривались рабочие и снова слушали.

Николка не раз оглядывался на Ивана Васильевича. Но тот дымил из своей трубочки, смотрел куда-то в сторону, вроде не слушал, а думал о чем-то другом…

Тут Николка заметил мастера. Он грузно шагал к поляне, вытирая клетчатым платком лицо и шею. Видать, сытно дома пообедал.

— Жариков идет, — вовремя шепнул Николка. Тимофей уткнулся в газету.

— Что тут происходит? — остановился мастер, оглядывая рабочих.

— В газетке интересно пишут, как один русский солдат семерых германцев в плен взял, — скороговоркой пояснил Тимофей.

Но Жариков не стал его слушать.

— Эй ты, Сумин, — ткнул он пальцем в сторону худого с острыми плечами рабочего, — сегодня суббота, не забывай… И ты…

Рабочий глянул на мастера и опустил седеющую голову.

— Помним, Степан Савельевич, не забыли, — отозвалась жена Сумина, завязывая в узелок пустую посуду.

Мастер повернулся и пошел к механической, в свою конторку.

На поляне угрюмо молчали. Наконец, Кущенко спросил:

— Сумин, зачем он тебя звал?

Рабочий ничего не ответил, только развел руками.

— Сено мы ему косили. Теперь дрова на зиму пилим. А я по субботам в горницах мою, — бойко ответила Сумина, молодая женщина в синем с белыми горошками платке.

— Сено… дрова… горницы… До каких пор вы у него в холуях будете ходить? Подставь ему шею, так он заездит.

— Рады бы ослушаться, Иван Васильевич, — снова заговорила Сумина, — так ведь сами Христом-богом просили, чтобы на завод нас приняли. Дома-то у нас пятеро по лавкам, все пить-есть хотят. Это у тебя руки-то золотые, без твоего мастерства им никак не обойтись. А нашего брата, чернорабочих, хоть воз вяжи. Не дай бог, выгонит с завода…

— Пусть попробует выгнать! — перебил ее Кущенко. — А мы-то на что? Не одного пытались выгнать, да не вышло. Так что не бойтесь, вас тоже не дадим в обиду.

Громко затянул свою песню гудок. Рабочие двинулись к проходной с пустыми котелками и чашками. С другой стороны к воротам устремились ребятишки, ожидавшие за оградой конца обеденного перерыва, чтобы унести домой пустую посуду.

Николка переминался с ноги на ногу. Он никак не мог выбрать момент, чтобы передать сверток с бумагами Ивану Васильевичу. Как только завыл гудок, Кущенко принялся о чем-то договариваться с Тимофеем Раковым.

Но Иван Васильевич обо всем позаботился сам.

— Мыкола, отнеси-ка наши черепушки сыну Федюне. Он возле проходной ждет, — с этими словами Кущенко собрал в котелок ложки, завязал салфетку. А сложенную газету, которую взял у Тимофея, положил на траву.

— Прячь сюда бумагу, — шепнул Николке.

В один момент Афонина посылка вместе с газетой исчезла во внутреннем кармане старенького пиджака токаря.

Довольный Николка двинулся к заводским воротам.

„Позови с собою друга…“

Каждый день по гудку на обед к проходной завода устремлялись толпы ребят с узелками. В котелках и горшках была пустая похлебка с зеленым луком и неизменная картошка. Но все это было горячее, прямо из печи.

Федя с нетерпением ждал конца обеда, чтобы увидеть отца и огорчился, когда посуду вынес Николка.

— Вот щербатый, спрашивали тебя, — проворчал мальчик, снова усаживаясь на камень возле забора.

К отцу у Феди были разные дела, и он решил дождаться конца смены. Когда надоело сидеть, он обежал вокруг завода, подобрал несколько ржавых гаек, шурупов, пружинок и сунул в карманы: пригодятся в хозяйстве.

Потом снова уселся на камень. Вскоре к воротам стали подходить женщины. Они располагались на поляне и говорили, обсуждая городские новости.

По субботам, в дни получек, они всегда приходили к заводу, чтобы поскорее забрать у мужей деньги и бежать в лавочку, заплатить за взятые в долг продукты. А другие просто боялись, как бы их кормильцы с устатку не забрели с получкой в кабак. Тогда прощай денежки, поминай как звали…

— Два-три дня и получки как не бывало. Скоро проклятая война по миру пустит.

— Надо бога молить, чтобы мужиков на позиции не угнали. А то привезут калеку. Либо вовсе не придут. Вон Прасковья с тремя осталась…

Но Федя пропускал эти разговоры мимо ушей. Лишь когда кто-то произнес имя его отца, прислушался.

— Он, говорят, самый главный…

— В лесу на сходки собираются, разговоры тайные ведут, книжки читают. Жандармы и казаки по лесу рыщут, а найти не могут…

— Ох-хо-хо… Доведет он их. Сам на каторгу пойдет и нашим несдобровать. Будешь вдовой при живом муже. Я уж своего ругаю…

От этих разговоров Феде стало не по себе. Он вспомнил, что отец и верно читает по ночам какие-то маленькие книжки. Проснешься, а он сидит. Потом куда-то их прячет… А про тайные разговоры врут! Он часто ездит с отцом на речку, либо на озеро… Так ведь они рыбу ловят. За что же на каторгу?

Федя обо всем забыл, как только отец показался в проходной. Старший Кущенко вышел с толпой рабочих.

— Федюня, ты что здесь делаешь? — удивился отец.

— Тебя жду. Папа, мы завтра на речку поедем? Ведь праздник, Петров день. Все едут, и ты обещал…

— Конечно, поедем! Я с дядей Акимом договорился.

— На лошади! На лошади! — запрыгал Федя.

— Скоро восемь лет будет, а ты скачешь, как козел, — пошутил отец. — Ты лучше подумай, кого из друзей позвать, чтобы тебе веселее было. Телега большая, всем хватит места.

Федя замялся. Мальчишек полная улица, а пригласить некого. Все разъехались по гостям, либо тоже на речку поедут со своими родными.

— Не знаю кого…

— Все понятно. Давай пригласим одного хлопчика. Ахметом зовут, — предложил отец.

— Это который сапоги чистит? Ты еще книжку мою отдал…

— Что ты все книжку да книжку. У тебя еще не одна будет. А ему никто не купит.

— Да я ничего…

— А раз ничего, так беги-ка скорее, пока Ахмет домой не ушел.

* * *

…Федя и раньше любил бегать на станцию, поглазеть на поезда, на пассажиров. И каждый раз останавливался возле бойкого татарчонка.

— Эй-эй, поплюем, почистим! Были старые, станут новые! Якши — хорошо будит! — звонко кричал Ахмет, перемешивая русские слова с татарскими и выбивая щетками деревянную дробь по дну опрокинутого ящика. Остальные мальчишки не умели так хорошо кричать. — Почистим сапожки, малайка, танцевать пойдешь, — кивнул он головой на Федины босые ноги. Федя хотел обидеться за насмешку.

— Ай, шутка не любишь, губы надул, — закрутил стриженой головой Ахмет, показывая сахарно-белые зубы. Чистильщик сапог смеялся так заразительно и добродушно, что Федя подошел поближе.

— Твоя так не умеет? — татарчонок быстро вскочил со скамеечки, расставил в стороны руки и ноги и прошелся вокруг Феди колесом. — А так? — Ахмет закрутился на руках, болтая в воздухе ногами. Сквозь дыры пестрых лохмотьев мелькало смуглое тело.

— Не умею, — сознался мальчик, невольно завидуя цирковой ловкости своего нового знакомого.

— Как тебя зовут? — уже серьезно поинтересовался Ахмет и шлепнул по земле ладошкой, приглашая сесть.

— Федор, — ответил тот, усаживаясь рядом.

— А, Федорка, понимай! Читать умеешь? Миня книжка есть! — Ахмет полез за пазуху и вытащил томик Конан-Дойля, завернутый в тряпицу.

— Хороший человек подарил! Читай, пожалста: Шарлахомса!

— Его отец книжку-то тебе дал, Федюнькин, — пояснил с конца ряда Тюнька. — Мы ее все читаем.

Федя смотрел на книжку и не мог оторвать глаз от ее радужной обложки, кое-где припачканной ваксой. «Так вот кому отец подарил его книжку! Чужому парнишке», — с обидой думал он.

Ахмет понял его. Он погладил переплет книжки, будто прощаясь с нею, стер пальцем некоторые пятнышки и протянул с ослепительной улыбкой:

— Твой книжка? Бери, пажалста…

— Нет-нет, — замотал головой Федя. — Мне еще купят.

— Тогда читай…

Читал Федя медленно, водя пальцем по строчкам. Ахмет нетерпеливо ерзал на своей скамейке, крутил головой, щелкал языком и приговаривал:

— Так-так, читай! Якши — хорошо!

Притихли чистильщики и тоже заслушались. А Панька подошел поближе, присел на корточки. Шерлок Холмс для них был пока единственным знакомым книжным героем, а поэтому и самым любимым. Эта первая книжка оказалась ярким лучиком в нелегкой жизни мальчишек.

Они так увлеклись, что не заметили, как подошел новый клиент и поставил на ящик Ахмета ногу в хромовом сапоге.

— Так-так, поймал плохой человек! — торжествовал Ахмет.

— Ты что, нехристь? Не видишь, что ли? Для чего тут сидишь? Я т-тебе покажу! — раздался грубый окрик, и Ахмет чуть не свалился со скамеечки от сильного удара в ухо. Тихонько охнув, он схватил свои щетки. Руки привычно заработали.

— У-у, шайтан злой, — проворчал Ахмет, когда клиент, сверкая начищенными сапогами, скрылся за углом. Левое ухо мальчика было вишнево-красным.

Федя сидел ошеломленный с раскрытой книгой на коленях. В обидчике Ахмета он узнал Виктора Катрова, который жил напротив, в большом доме. Виктор был сыном жандармского вахмистра, старшим братом Васьки и таким же красавчиком. Он совсем недавно надел юнкерский мундир, с тех пор перестал узнавать соседей.

— Вот окаянный! За что он тебя? Да еще нехристем обругал…

— Все так говорят: татарин я, — грустно вздохнул Ахмет.

— А ты бы не поддавался.

— Нельзя, Федорка, терпеть нада… Кушать-та нада…

Феде с той поры все хотелось сделать для Ахмета что-нибудь хорошее.

— Завтра в лес поедем! На речку! И ты с нами! На лошади! — сообщил Федя, подбегая к углу станционного забора.

— Папа-мама ругать будут? — не поверил Ахмет.

— Не будут! Папа сам тебя зовет. Пойдем к нам — узнаешь.

— Мала-мала погоди. Чугунка придет, люди приедут. Чистить-та нада…

* * *

…Отец на ноге качал младших ребят Марийку и Сережу, когда в дверях появился Федя.

— Я Ахмета привел, — заявил он, пропуская гостя вперед. Но тот остановился у порога, смущенно топтался, держа под мышкой ящик со своим инструментом.

— Здравствуй, хлопец. Проходи, — приветливо встретил Ахмета Иван Васильевич. — Как поживаешь?

— Здрастуй, здрастуй!.. Якши-хорошо!

— Умывайтесь и за стол. Ужинать будем. Федор, проводи-ка гостя к рукомойнику.

— Мы с тобой из одной чашки будем есть. Ладно? — предложил Федя, подавая Ахмету розовое духовитое мыло.

— Одна чашка?! — не поверил тот. Не бывало еще такого, чтобы он ел с русскими из одной чашки. Где и кормили иногда из жалости, либо за услугу, то старались подать в самой бросовой посудине, которую сразу же выкидывали на помойку. Добрую посудину после некрещеного татарина шпарили кипятком, словно в нее попала зараза. А тут из одной…

Ахмет сидел степенно, ел медленно, словно исполнял торжественный обряд. Потом вылез из-за стола и засуетился возле своего ящика:

— Хозяин, давай почистим… А? Деньга не нада! Нет!..

— Что ты, дорогой? Я не хозяин, не господин, такой же рабочий. И сапоги себе чищу сам. Ну-ка, погляди на мою работу. Блестят? — Иван Васильевич протянул к свету ногу.

Ахмет серьезно и придирчиво оглядел сапог, колупнул кое-где ногтем и одобрительно кивнул головой:

— Якши-хорошо! — потом отвесил поклон и заторопился домой.

— Погоди-ка, — остановила его Федина мама, Александра Максимовна, и протянула сверток: — Возьми гостинцев. Домашних попотчуешь.

— Гляди, не проспи завтра. Мы рано поедем, чуть солнышко, — наказывал Федя, провожая гостя до угла.

— Ахмет не проспит! Он встанет раньше солнышка!..

С самоваром на речку!

В Петров день рано утром по всему околотку заскрипели калитки и ворота. Из ворот выезжали подводы, груженные походным скарбом — корзинками с едой, чугунами, подушками и одеялами. Среди поклажи поблескивали медные самовары. На каждой телеге болтала ногами орава ребят.

Любители березового леса, особенно пешие, начали раньше сворачивать с дороги. Березняк был плотный, тенистый и подступал к самым окраинам рабочих поселков. Конные продолжали путь: стоило из-за двух верст лошадей запрягать.

— Благодать-то какая! Не нарадуешься, — проговорила Александра Максимовна, когда по обе стороны дороги замелькали коричневые стволы высоченных сосен. Всюду курчавились голубые дымки костров, фыркали стреноженные кони, пиликали гармошки.

— Якши-хорошо! — отозвался Ахмет, с удовольствием вдыхая густой запах смолы и папоротника. Он сидел рядом с Федей в чистой косоворотке.

— Тпрру-у, приехали. Здесь и разобьем свой табор. Место, что надо, — заводской коновозчик, рыжеволосый дядя Аким, остановил своего Воронка на небольшой поляне. Невдалеке сквозь густые кусты и деревья сверкала на солнце прохладная речная гладь.

Александра Максимовна сразу же принялась хлопотать.

— Ребята, за шишками для самовара! Кто больше наберет, тот молодец, — скомандовала она. — А ты, Ваня, зачерпни-ка водички.

Иван Васильевич сидел в тени, поджидая Акима Ивановича, который треножил распряженного Воронка.

— Вот неугомонный человек: отдохнуть не даст, и здесь всем дело найдет, — шутя проворчал Иван Васильевич, направляясь с ведерком к реке.

Кому не хочется быть молодцом! Ребята разбежались по лесу. Сосновых шишек на земле валялось видимо-невидимо, на тысячу самоваров. Даже маленький Сережа с пыхтением складывал в подол задранной до подбородка рубахи.

— Все молодцы. Теперь хоть до вечера чаи распивай, — похвалила своих помощников Александра Максимовна и принялась раздувать сапогом самовар. Аппетитно потянуло смоляным дымком.

— А где папа? — спросил Федя, оглядываясь.

— На речке. Где ему больше быть, — отозвался дядя Аким.

— Сапог я с него сняла, так он босиком убежал. Хлебом не корми, только бы с удочкой на речке посидеть. Ваня! Самовар на столе! — крикнула в сторону реки Александра Максимовна.

«Столом» была снятая с телеги кошма и постеленная в тени на ровной лужайке. А на ней чего только не было: и молодая картошка в «мундире», и влажный от росы свежий зеленый батун, только что вырванный из грядки, и хрустящие кочаны капусты, заквашенные еще с осени с разными душистыми травами. Но самым лакомым блюдом для ребят были сладкие паренки в большом глиняном горшке. Недаром Александра Максимовна целую ночь томила морковь и репу под сковородкой в вольном жару печи.

— Есть хочу прямо изо всех сил! — заявила Марийка, оглядывая «стол».

Все засмеялись. Иван Васильевич пододвинул еду:

— Вот и старайся изо всех сил. Другой работы пока от тебя не требуется.

— Теперь голод не страшен: лето наступило, на подножный корм люди перешли. Лес да огороды подкормят, — заметил Аким Иванович, отправляя в рот целый пучок батунных перышек.

Ели молча, с аппетитом. На свежем воздухе все казалось особенно вкусным. Ахмет сидел, сложив калачиком ноги и блаженствовал. Он любил чай и тянул кружку за кружкой, обливаясь потом и приговаривая:

— Аба-а! — что означало высшую степень удовольствия.

— А вот и молодой пролетарий, — увидел Иван Васильевич пробегавшего рысцой по берегу Николку и крикнул: — Эй, Мыкола, куда спешишь? Заходи в гости, присаживайся. Налей-ка, мать, чайку.

Николка свернул с береговой тропинки.

— У-у, здрассте! И вам здрассте, — он почтительно поклонился сидящим вокруг кошмы. — И Ахметка здесь?

— Отдыхаем мала-мала.

От чая Николка отказался наотрез:

— Некуда. Не войдет больше, — при этом он так забавно похлопал себя по животу, что все расхохотались. — Вот паренок поем.

— Откуда же ты такой сытый явился? — поинтересовался Иван Васильевич, прихлебывая из кружки чай.

— Люди добрые накормили. Я ведь уже весь берег обежал.

— Кого же ты повидал на берегу?

— Всех видел. По ту сторону наши из модельной с литейщиками. Рыбы наловили — во-о! Там — деповские со станции. Возле мельницы — все господа из города. Барыни под балаганами да под зонтиками сидят, чтобы солнышко не напекло. С граммофонами, — докладывал Николка, уплетая паренки.

— Кого же ты из господ видел? — голос у Ивана Васильевича чуть насмешливый. И глаза смотрели вроде несерьезно. Но Николка сразу сообразил, что спрашивал он неспроста…

— А я и не разглядел. Давайте сбегаю…

— Отдыхай. Пусть они играют на граммофонах, а мы своими делами займемся, — Иван Васильевич потянулся за удочкой. — Пойду-ка я чебаков подергаю. А вы помогите хозяйке помыть посуду и — купаться.

Отдыхающих на берегу полным-полно. Ребята плескались в воде, взрослые сидели возле самоваров и «скатертей-самобранок». Любители рыбной ловли застыли с удочками у реки.

— Сейчас вахмистров Васька и Сенька лавочников на пузырях плавали. Во-он там, — показал Федя на середину реки.

— Какого вахмистра? — встрепенулся Николка.

— Известно, какого. Который у нас через дорогу живет. Им в городе пузыри-то купили. В лавке, — уточнил Федя.

«Вот, наверно, про каких господ допытывался Иван Васильевич, — сообразил Николка. — Раз по нем «плачет тюрьма», «угрожает Сибирь», то ему больше всего надо остерегаться жандармов…» Николка быстро разделся, придавил камнем рубаху, чтобы не унесло ветром и прямо в штанах кинулся в воду.

— Я щас кувшинок нарву, — крикнул он ребятам, направляясь к другому берегу.

Кувшинки еще не распустились. Но из омута торчало множество бутонов, распластав по воде широкие листья. На них садились отдыхать голубые стрекозы.

Николке кувшинки вовсе не нужны: оттуда, от поворота реки, виден весь берег, где расположились на отдых господа со своими пролетками и колясками.

Через несколько минут Николка поплыл обратно, загребая к «господскому берегу». Упругие листья кувшинок он намотал себе на шею. Из пышного зеленого венка едва виднелась Николкина голова.

Васьки и Сеньки на берегу не было, наверно, ушли в лес. В песке, возле самой воды, копошились три маленьких девчонки.

— Эй, парень, отдай кувшинки, — потребовала похожая на Ваську розовощекая девчонка, наверно, его сестра. И даже ногой притопнула, отчего на макушке колыхнулся голубой бант.

— Да-ай кувшинок, — заканючили остальные.

— Ишь вы, какие ловкие. Сплавайте сами да нарвите.

— Там глыбко.

— А мне не глыбко?

Тут из густых кустов послышался грубый окрик:

— Тебе что, травы жалко? А ну греби сюда! — На берегу появился сам вахмистр, уже не молодой, высоченный, в очках. Его не раз видел Николка на заводе, в конторе. Там он всегда был в мундире со шнурками. А сейчас в пиджаке нараспашку.

— Плыви, говорят, сюда! Гривенник получишь.

— Щас я. Мне ведь не жалко. Я еще целый воз нарву, — засуетился парнишка, выбираясь на берег, словно обещанный гривенник был для него лучшей наградой. — Хоть все берите. Я еще сплаваю.

Жандарм порылся в кармане и вытащил кожаный гомонок.

— Молодец! На-ка тебе… пятак за работу, — произнес он таким тоном, будто пятак был раз в десять больше гривенника.

— Благодарствую, — Николка сунул денежку за щеку. — Я вас научу пестерюшки плести, — пообещал он девчонкам и принялся за работу. Он ловко переплетал тягучие, как резина, стебли и прислушивался к голосам, которые еле доносились из густого кустарника возле невысокой скалы.

— Обшарить весь лес… Ежели что, — во весь дух ко мне… А там не ваша забота… — шмелиным басом гудел голос вахмистра. — Слова-то запомнили?

Кто и что ответил на вопрос жандарма, Николка так и не разобрал: девчонки трещали, как сороки. Все им покажи да расскажи. А что-либо увидеть мешали кусты.

— Провороните, — пеняйте на себя, — угрожающе прогудел голос вахмистра.

И снова Николка не расслышал, что ответили: уж очень тихо говорили. Не понял и того, зачем понадобилось вахмистру обшаривать лес. Видно, кого-то искать. А кого? Ивана Васильевича искать нечего, он и не прячется: вон там за скалой чебаков ловит. Значит, кого-то другого… Может, разбойники в лесу появились? Поглядеть бы, с кем разговаривал жандарм…

Николка окинул глазами скалу, на которой расцвели первые звездочки гвоздики. Местами скала казалась вымазанной сметаной.

— Ладные пестерюшки выходят, — деловито похвалил он работу девчонок. — Потом беленьких цветочков в них воткнуть. Мамашам в подарок. А? Ладно будет?

— Ага! Ладно! — обрадовались девчонки. — А где их взять? В лесу?

— Ближе найдем. Щас будут, — Николка полез на скалу. Теперь ему из-за каменных выступов все видно. И вахмистра, и тех двоих, с кем он разговаривал. Один худой с рыжими редкими усами и такой же бородой. Пиджак на нем висел вроде на вешалке. Другой помоложе, покрупнее, белобрысый, в светлой чесучовой рубахе. Ничего интересного, зря только плыл сюда и на скалу карабкался. Правда, хоть пятак дали…

Николка рвал гвоздику прямо с корнями.

— Эй, парень, где ты там? — крикнула Васькина сестра.

— Николкой меня зовут, — сердито отозвался он, появляясь перед девчонками с душистыми цветами. — Сами делайте, я поплыл…

— Где ты был? Мы думали, утоп, — встретил Федя, когда Николка появился с новой охапкой кувшинок.

— Я утопну?! Да я хоть море-акиян переплыву, ежели захочу! И вас могу научить. Снимай, Федюха, штаны. Чего глаза выпучил?

Николка намочил Федины штаны из грубой «чертовой кожи» в воде, перевязал стеблями кувшинок концы штанин и, взяв обеими руками за опушку, ловко хлопнул по воде. Перевязанные штанины надулись воздухом. Получилось два плотных тугих пузыря.

— Ложись на них и хоть до вечера плавай.

Феде пришлась по душе Николкина выдумка. Пузыри торчали по бокам и ничуть не мешали. Можно даже вытянуться на них и не шевелиться.

— И нас научи, — окружили Николку ребята. Зашлепали по воде штаны, и вскоре по всей реке торчали разноцветные пузыри. Шума и гогота стало еще больше.

Ахмет вздумал тоже соорудить пузыри, но у него ничего не получилось: штаны-то дырявые. Он остался возле берега, где Марийка и Сережа занялись кувшинками.

Николка уселся возле самой воды и задумался. Он успел пробежать по берегу: все-таки надо рассказать о разговоре за скалой Ивану Васильевичу. Но того нигде не было. Только забытая удочка торчала из куста.

По небольшому склону к реке спустилась Александра Максимовна с чашкой, в которой серебрилось десятка два крупных чебаков.

— Николушка, позови-ка ребят да сбегайте за маслятами. Пожарим с картошкой. А я чебаков почищу, ухой вас накормлю.

— А где дядя Иван?

Александра Максимовна на Николкин вопрос ответила не сразу.

— Ушли они с Акимом… Погулять… Скоро вернутся, — сама отвела в сторону глаза и коротко вздохнула.

Непонятные дела

Хорошо было в лесу, прохладно. Под ногами покачивались на тугих стеблях шелковистые колокольчики ландышей. Эти цветы всегда прячутся в густой тени, словно боятся потерять свою красоту от солнечных лучей.

На разные голоса пересвистывались пичуги. А где-то вдали отстукивал телеграмму лесной телеграфист-дятел. Из-под слежавшейся старой хвои на свет вылезли целыми семьями маслята.

Эти любимые всеми грибки появляются на Урале обычно в июне, вылезают из земли, дружно, радуя грибников. Но появление их кратковременно, они исчезают так же быстро и дружно, чтобы появиться позднее, через месяц.

Николка принадлежал к разряду грибников-бегунов. Пока Федя выковыривал из земли семейство маслят и шарил под хвоей, он уже умчался. Ахмет посмотрел вслед Николке и остался с Федей. Что попусту бегать? Все равно он грибы собирать не умел. Татары про грибы так говорят: кошка не ест, собака не есть, и человек не должен их есть.

— Федорка, это кто? — совал он Феде под нос грибы.

— Опять поганка. Видишь, тонкая нога? Ты накормишь, — смеялся Федя.

Корзинка быстро наполнялась, и ребята, покричав Николку, направились обратно.

— Сам дорогу найдет, не маленький…

…А в лесу в это время происходило что-то непонятное. По крайней мере, так показалось Николке. Вначале, увидя, с какими грибниками имеет дело, он решил: «Пока они тут ковыряются на одном месте, я побегаю и вернусь». Только получилось все по-другому. Обежав пол-леса, Николка только хотел поворачивать к берегу, как его окликнул веселый голос:

— Николай Николаич, ты чего так далеко забрался? Грибы и поближе есть.

Навалившись на сосну, на земле сидел парень в зеленой под цвет травы косоворотке. Из-под заломленного набекрень картуза кучерявились русые волосы. Парень держал в руках балалайку и тихонько тренькал. Николка узнал в нем рабочего из сборки.

— Ты что на меня выпялился? И погулять рабочему человеку в божий праздник нельзя? А? Нельзя? А ты, Никола, ступай своей дорогой… Иди… Во-он туда иди…

Бывали дни весе-елы-е,

Гулял я ммо-олодец…

«Пьяный», — определил Николка и снова принялся искать грибы. Но вдруг он услышал голоса. По лесу шли двое в праздничных косоворотках и о чем-то разговаривали. Тоже заводские.

Николка присел под сосенкой над семьей маслят. «И чего наши по лесу разгуливают? Может, по грибы? А корзинки где?..»

А двое подошли к парню, о чем-то переговорили и пошли в глубь леса. Когда показались еще двое заводских, Николка решил дознаться в чем дело и устремился следом. Он пробирался стороной, прятался за соснами, приседал, чтобы его не заметили. И когда эти двое подошли к парню, Николка был уже рядом за густой сосенкой.

— Здравствуйте. Куда путь держите? — спросил парень совершенно трезвым голосом.

— Здорово, орел. Идем к своим, — последовал ответ.

— На старом месте… Счастливого пути.

— Спасибо…

Двое ушли, и снова затренькала балалайка.

Еще подходили рабочие и говорили одни и те же слова, называли парня «орлом», и он почему-то посылал всех на «старое место».

Николку охватило любопытство: куда они идут? Он пустился следом, поминутно оглядываясь и припадая к земле.

Лес начал заметно редеть, уступая место молодым кудрявым сосенкам. Вот и каменоломни…

Но тут Николке пришлось спрятаться и переждать: рабочих, за которыми он увязался, остановил еще один молодой парень, лица которого не удалось рассмотреть. И снова услышал тот же разговор из слова в слово.

Ящеркой прополз парнишка между камней и притаился. Перед ним расстилалась небольшая лужайка. А на ней около полусотни людей. Одни сидели на траве, другие стояли, курили, разговаривали, смеялись. И все заводские.

— Начнем, товарищи, надо спешить, — раздался громкий требовательный голос. Николке показалось, что он совсем недавно слышал его…

Все уселись на траву, стало тихо-тихо. И тут Николка увидел дядю Ивана! Ивана Васильевича! Он стоял на большом камне.

— Товарищи! Сегодня мы собрались, чтобы обсудить наши требования хозяевам завода в предстоящей забастовке, которую необходимо начать дружно, в назначенный день, — заговорил Кущенко. — Забастовка будет началом большой борьбы, поэтому ее должны поддержать все рабочие до единого.

Мы уже многого добились, но помешала война. Наши товарищи проливают кровь в окопах, а на завод пришли новички, у которых еще нет опыта в революционной борьбе. Хозяева завода воспользовались этим и начали душить нас штрафами за каждый пустяк. Хотя и работаем от зари до зари, а получаем гроши. На кого работаем? На войну, которая никому не нужна! На хозяйский карман, у которого и дна не видать. Пора напомнить кровососам, что мы умеем постоять за себя.

Николка слушал, не дыша. Голос Ивана Васильевича звучал громко, твердо, уверенно. И всех называет он — «товарищи!». А ведь правда, все здесь товарищи, как же иначе-то…

Когда Кущенко закончил свою речь, на бугор поднялся высокий черноволосый парень.

«Степан! Дядя Степан!» — чуть не крикнул обрадованный Николка, но вовремя спохватился.

— С меня за прошлый месяц штрафу удержали один рубль: шапку перед мастером не снял, не поклонился. Я дешево отделался. А вот с молотобойца Василия Спиридонова девять рублей высчитали. Это из шестнадцати, рублей заработка! А у него трое детей! Так разве я могу быть спокойным за своего товарища? Горе каждого из нас — общее горе! Борьба с кровососами — наше общее дело! В стороне ни один не должен оставаться. Рабочая солидарность — это великая сила, которую никому не сокрушить!..

Степан тоже начал говорить про забастовку. Все было понятно Николке: про войну, про царя, про богатеев. Только про забастовку он так ничего и не понял.

«А не их ли велел искать жандарм? — мелькнуло в его голове. — Еще наказывал весь лес обшарить… Сейчас, наверно, те двое рыскают по лесу. Если найдут, всем тюрьма и каторга».

Николка больше и слушать не стал. Подхватил свою корзинку с помятыми грибами, и вначале ползком, потом бегом пустился обратно как раз в тот момент, когда Тимофей Раков пристроился возле пенька и начал писать требования рабочих хозяевам завода.

Долго кружил Николка по лесу, искал тех, двоих. Увидел недалеко от места, где собирал грибы, где валялись срезанные корешки.

Жандармские ищейки, видать, давно рыскали по лесу. У тощего взмокли усы от пота и рыжими мочалками повисли вдоль щек. А другой обмахивался снятой с головы кепкой.

Николка сначала растерялся, кинулся к сосне, за которой встретил кудрявого парня. Но там никого не было. А те двое приближались и вот-вот пройдут мимо. Николку словно кто подстегнул. Он бросился наперерез.

— Здравствуйте, дяденьки. Куда путь держите? — выкрикнул он, выскакивая из-за сосны. — «А дальше, как парни говорили? Как дальше-то?..» — силился он вспомнить условные слова.

Появление Николки оказалось настолько неожиданным, что тощий схватился за карман, где, видно, лежало оружие. А белобрысый присел и растопырил руки.

— А-а, здравствуй, орел… Идем к своим, — опомнился, наконец, усатый и заулыбался, показывая мелкие зубы.

— На старом месте, — вспомнил Николка и уточнил от себя: — На Чекинке. Счастливого пути.

— Спасибо.

Они повернули, куда их направил Николка, и понеслись рысцой.

— Ты что тут командуешь? Тоже пикетчик сопливый нашелся! — перед ним словно из-под земли вырос кудрявый парень в зеленой косоворотке.

— Да это не наши! Это сыщики жандармские! Я их в другую сторону послал, на Чекинку, — начал оправдываться Николка и вдруг рассердился: — А тебя поставили караулить, так ладом карауль. Неча ворон-то считать! — и не оглядываясь, решительно зашагал в сторону реки. Он теперь сам догадался, зачем сидели эти парни, прикидываясь то пьяными, то просто отдыхающими. Не-ет, Николка не дурак!

Возле речки горел костер, на сковородке жарились грибы.

— Эх, опоздал ты со своими маслятами, — встретил его Федя. — У-у, да у него на донышке и те в крошки истолок. Гляди-ка, Ахмет.

— Не нашел, — буркнул Николка и повалился на траву. Он был расстроен: ни Ивана Васильевича, ни дяди Акима еще не было. И неизвестно, что там в лесу происходит…

— Николушка, ты не заболел? — заботливо склонилась над ним Александра Максимовна. В ее больших серых глазах была тревога. Наверно, об одном думали…

— Здоровый я, — ответил Николка как можно ласковее и прямо посмотрел в глаза Фединой матери. А она только вздохнула.

Два раза пришлось подогревать уху и жареные маслята, пока вернулись Иван Васильевич и Аким Иванович. Николка их увидел издали и бросился навстречу.

— Ты уже здесь! Молодец, Мыкола, спасибо за верную службу рабочему классу. Мне про все рассказали…

Николка от похвалы зарделся. А Иван Васильевич продолжал:

— Только зря ты так… Наши ребята давно заметили тех, которые по лесу кружили, да не показывались. Хорошо, что они тебе поверили. А могло быть хуже…

…Все ели уху и нахваливали. Лишь Николке еда не шла на ум. Жевал он медленно, и все раздумывал о событиях дня, о словах Ивана Васильевича. Вспомнил, как бегал на станцию смотреть на арестантов. Их везли в телячьих вагонах с решетками на окнах. Лица узников были бледно-землистые, заросшие бородами. На бритых головах уродливые колпаки.

Когда сердобольные женщины совали сквозь решетки узелки с едой, жандармы и казаки сердито кричали:

— К арестованным подходить запрещено! Марш отседова!

Николке от этих воспоминаний стало тоскливо-тоскливо.

— А ты, Мыкола, что попусту ложкой крутишь? Ты ешь, рабочему человеку сила нужна, — Иван Васильевич многозначительно подмигнул и попросил «плеснуть» еще ухи. Он был, как всегда, веселым, без конца подкладывал ребятам еду и даже заметил, что Ахмет вроде «покруглел» на свежем воздухе.

Николка тоже успокоился и принялся за еду.

„Озорству здесь не место…“

На следующий день с утра конторская книга раздулась от бумаг и бумажек. Рассылка бегал, не жаловался. В сборке встретил парня, который тренькал в лесу на балалайке и обозвал его «сопливым пикетчиком». Парень приветливо кивнул головой, потом погрозил пальцем.

Возле механической остановил Иван Васильевич. Токарь, видно, вышел покурить.

— Как раз ты мне нужен, Мыкола…

Кущенко вытащил из кармана вместительный шелковый кисет с табаком, а затем достал и быстро сунул Николке тоненькую стопку каких-то бумажек, перевязанных суровой ниткой. Тот спрятал ее за пазуху.

— Сходи-ка в модельную, передай Тимофею.

— Это что? — полюбопытствовал Николка.

— После узнаешь. Беги скорее, да смотри, чтобы никто не заметил.

— Ладно, знаю…

Николка помчался к модельной мастерской, прижимая к груди пачку. И тут ему захотелось узнать: что же он несет под рубахой?

«Только одним глазком взгляну», — и он свернул в сторону, где возле стены до самой крыши громоздились деревянные ящики. Выбрав укромное местечко, Николка осторожно развязал нитку. Там было несколько десятков одинаковых листиков бумаги. Одна сторона чистая, а на другой написано по-печатному химическими чернилами.

«Товарищи рабочие! Братья! Пришло время объявить беспощадную войну извергам и кровопийцам…» — принялся читать Николка. Буквы крупные и на всех листиках одинаковые. Многие слова были непонятные.

Прочел до конца листок, подумал и снова прочел. Затем поспешно перевязал стопку ниткой и спрятал. А листок, который читал, оставил себе. Зачем это он сделал, и сам не знал. Просто так…

Возле модельной Николка увидел Яшку, кучера управляющего. Шла молва, что Яшка не зря мотался по заводу: ходил и прислушивался, о чем говорили рабочие. Потом доносил. Вот и сейчас кучер вроде дремал на солнышке с полузакрытыми глазами. А сам старался подслушать разговор чернорабочих, которые возле мастерской сколачивали ящики для отправки готовых изделий.

— Вам посылку велели передать, — шепнул Николка на ухо Тимофею Ракову и незаметно сунул пачку бумажек в его рабочий ящик. В дверях мастерской он остановился.

Потом повернулся на одной ноге и кинулся в угол модельной к большой жестяной клееварке. Достать из кармана припрятанную листовку и намазать обратную сторону клеем для Николки было минутным делом.

Выскочив из мастерской, он тихонько подкрался к Яшке и приложил намазанный клеем листок ему на спину.

Яшка долго ходил по заводу, сверкая белым пятном на синем кучерском кафтане. За его спиной останавливались мастеровые люди, вчитывались в призывные слова и про себя посмеивались над доносчиком.

К вечеру кто-то сказал управляющему о проделке над Яшкой, и кучера вызвали в контору. Сидя на крылечке, Николка слышал, как бранился управляющий, обзывая верного слугу вороной, ротозеем и канальей.

От управляющего Яшка выскочил злой и красный, как вареный рак, погрозил на крыльце кому-то кулаком и помчался к конюшне. На спине его белели клочки бумаги.

К концу смены на всех дверях и стенах мастерских появились листовки.

…Вечером после гудка рабочие толпами повалили к проходной, по привычке поднимая руки для очередного осмотра. На этот раз охранники не только ощупывали, но даже карманы выворачивали.

— Как они все переполошились! До сих пор стены скоблят, чтобы и клочка не осталось.

— Что и говорить, не любят правду-матушку, — разговаривали по дороге рабочие.

— Братцы, а кто же это над Яшкой учинил? Ходит по заводу, выслеживает, вынюхивает, а у самого на спине…

— Что и говорить, смелый человек.

Николка слушал, а на языке так и вертелось: «Это я тот смелый человек»…

Кущенко шел в толпе рабочих, о чем-то разговаривал со своими друзьями, а Николку вроде не замечал. Лишь когда повернул на Жандармскую, к дому, подозвал его:

— Эх, Мыкола! Я думал, ты взрослый, а ты еще несмышленый хлопчик! Кто тебя просил на спину кучера листовку приклеивать? Ведь ты чуть беды не натворил. Хорошо, обойдется. А как дознаются? Да из тебя жандармы всю душу вытрясут: — «Где взял?» В нашем деле осторожность нужна. Выдумкам и озорству здесь не место…

Николка слушал, краснел и никак не мог понять, откуда Кущенко узнал о проделке над Яшкой?

Но как бы там ни было, а с той поры Яшка и носа не показывал на заводском дворе, предпочитая ожидать распоряжений своего хозяина на конторском крылечке.

„Ни чешуйки, ни хвостика…“

Листовки надо было распространить не только на заводе. О них завел разговор Кущенко с Афанасием, который зашел под вечер в гости. Иван Васильевич в это время мастерил для ребят под сараем качели. Ему помогал Федя, закрепляя веревки на бревне, под крышей. Марийка и Сережа вертелись тут же.

— Вот и готово! Становись, Федор, на конец доски, будешь капитаном. Марийка с другого конца, за боцмана. А Сережу на середину доски посадим, он пассажир. Ну, счастливого плавания! — Иван Васильевич качнул несколько раз доску, и шумный экипаж тронулся в путь по воображаемому морю-океану.

— Только носы берегите. А упадете — чур, не реветь! — крикнул ребятам Иван Васильевич, усаживаясь рядом с Афанасием на крылечке и набивая трубку. — Расскажи, Афоня, что там было после того, как Степан скрылся?

— А ничего страшного. Дело он свое выполнил. Толковый, видать парень. Слушают его казаки и только чубы теребят. Да один атаманский холуй, Ильей зовут, донес на него. Чуть было не сгребли. Меня после в конторе спрашивали: кто он и каков из себя. Я его совсем по-другому обсказал. Маленький, говорю, хлипкий. А про что толковал, не слышал, сон меня сморил с устатку. Вот, мол, беда-то какая! Посулил найти и доставить самолично. Все записали и отпустили. Мне пока верят…

— Еще раз запомни: хорошо, когда начальство верит. Но с ним надо ухо востро держать. Ты вот наговорил: маленький, хлипкий… А вздумают проверить? Враг не дурнее нас, он хитрый, коварный.

Афоня поскреб с досадой за ухом:

— И верно, оплошку дал… А ты дальше слушай… Когда Степан за кипятком бегал, по пути казакам в переметные сумки листовок насовал. У одного в станице атаман эту листовку нашел. Казак на другой день ругался, на чем свет стоит. Попало ему от атамана. Остальные молчат, посмеиваются. Теперь после переполоха возле коней караул поставили, чтобы никто не подходил. Все тот же холуй старается, который на Степана донес.

— Караул, говоришь? Надо что-то другое придумывать…

— Надо, Иван. Один казачок потихоньку спрашивал у меня, где бы такой листок достать? Ну я ему отрезал: «Не впутывайте меня в ваши дела! Знать ничего не знаю. И так страху из-за вас натерпелся»…

— Правильно ответил. Нечего зря на рожон лезть. — Иван Васильевич помолчал. — Да, Афоня, на рыбалку собирайся. Надо…

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше. Большое дело готовим.

…На другой день Кущенко подозвал Николку во время обеденного перерыва:

— Мыкола, ты что всухомятку жуешь? Иди-ка, похлебай лапши, пока не остыла. — А когда Николка понес посуду в проходную, тихо шепнул: — Возьмешь там, под котелком… и отнесешь на станцию Афанасию. Помоги ему в одном деле. Он скажет… Да смотри, без фокусов!

Николка обрадовался, что Иван Васильевич на него больше не сердится и сразу же помчался на станцию, прихватив свою книгу.

Афанасия Николка встретил возле теплушки.

— Это надо отправить… И это из конторы прислали. А вот вам велено передать, — и Николка оглянулся вокруг.

Афанасий чуть шевельнул черными, словно нарисованными бровями и спрятал сверток.

— Еще что наказывали?

— Вам помогать.

— Вот и хорошо. Приходи-ка сегодня ко мне ночевать. На зорьке рыбу пойдем ловить. На пирог.

Николка удивился и хотел было возразить. Но Афанасий посмотрел на него долго и серьезно.

— Ладно, приду, дядя Афанасий.

Николка задумался. Один говорит помогать, другой рыбу зовет ловить. Непонятно что-то. Так он и не мог сообразить: радоваться ему или обижаться. Но вечером отпросился у бабушки и прибежал к Афанасию.

— Мы правда рыбу пойдем ловить? — допытывался он.

— Правда. Вот и удочки готовы, и черви накопаны. Во-о какой рыбы наловим! — развел Афанасий руками и смешно шевельнул бровями. — Бери хлеб, пей молоко и на сеновал спать. Не то тебя не добудишься.

Но будить Николку на этот раз не пришлось. Он вскочил, когда еще спали воробьи и, как он любил говорить, «черти в кулачки не брякали».

— Вот тебе удочка. А это спрячешь за пазуху.

Удивленный Николка при тусклом свете летней ночи увидел в руках Афанасия знакомый сверток. Афоня разорвал его, а там оказалась пачка листовок.

— А это… на что?

— Сейчас узнаешь, — и Афанасий принялся объяснять, в чем заключается Николкина помощь.

— Пойдем, пока темно. — Рыбаки двинулись через уснувший поселок к Большому тракту. За ними по росной траве тянулись темные полосы от следов.

— Начнем, — тихо проговорил Афанасий, когда дошли до первых домов. В руке у него оказалась волосяная кисточка с коротким черенком. Он быстро макнул ее в банку с клеем, которая была спрятана на дне голубого чайника для рыбы. Торопливо помазав кистью по чьим-то воротам, Афанасий зашагал дальше по тракту.

Николка вытащил из-за пазухи листовку и пришлепнул. Следующие забелели на телеграфном столбе, затем на заборе богатого дома. Так и шли «рыбаки» по самой бойкой, но теперь пустынной улице города, оставляя на заборах и стенах домов белые квадратики.

В центре города они свернули в боковую улицу и направились к двухэтажному каменному зданию чаеразвесочной фабрики.

Из ворот этой фабрики развозили чай в золоченых обертках по лавкам и магазинам. Около трехсот женщин-работниц целыми днями, надрывая кашлем больные легкие, сушили, ворошили, раскладывали по сортам душистую массу.

— Пусть и бабоньки почитают, которые грамотные. Сколько там осталось? — поинтересовался Афанасий, поспешно удаляясь от чаеразвески, на грязной стене которой забелели листовки.

— Славно «порыбачили»! Надо еще для мельницы оставить.

Когда Афанасий с Николкой дошли, наконец, до реки, наступила та самая «зорька», которую любят рыбаки.

Где-то глухо, словно из-под земли, ухала ночная птица выпь. И было непонятно, далеко она кричит или близко.

Какая-то ранняя пичуга старательно выводила трели. Из густых зарослей ивняка неслось сонное «чи-бис», «чи-бис», будто птица боялась, как бы за ночь не забыть свое имя.

— Теперь и отдохнуть можно. Я без рыбы отсюда не уйду, — Афоня достал из кармана спичечный коробок с червями и принялся разматывать удочку. — Гляди-ка, вечерняя заря еще не погасла, а утренняя загорается. Спор ведут между собой.

— Какой спор? — поеживаясь, спросил Николка. Он устроился на траве, свернувшись калачиком.

— Сказку бабушка рассказывала, как две девицы-красавицы, вечерняя зорька с утренней, поспорили, кто из них краше.

— И кто переспорил?

— Утренняя, конечно. Она людям новый день несет.

…Домой возвращались, когда ярко-оранжевое солнце оторвалось от горизонта и отправилось в далекий путь. Густой туман оседал на траве и кустах.

В чайнике Афони плескалось несколько чебаков, — угощение коту. А Николка так и не разматывал удочки.

Город просыпался. В утреннюю свежесть от каждой трубы поднимались голубые столбы дыма. Скрипели ставни и журавли, мычали коровы.

Кое-где появились одинокие прохожие в рабочей одежде со свертками и узелками в руках: мастеровые люди спешили на работу. Они останавливались возле наклеенных листовок, читали с опаской, оглядывались и торопливо шли дальше.

— Почитаем и мы, — Афанасий направился к чьим-то воротам, возле которых собралась толпа. — Про что тут написано, добрые люди?

— И говорить-то, мил человек, страшно. Про жизнь нашу правда сказана, — ответила пожилая работница, очевидно, с фабрики.

— Про то, чтобы царя с богатеями прогнали, — звонко выкрикнул подросток, работая локтями и пробираясь к самым воротам.

— Убери, парень, голову. Она у тебя не стеклянная. Теперь и я вижу… «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»… — прочел Афанасий вслух призывной лозунг, с которого начиналась листовка. В толпе перестали галдеть и наскакивать друг на друга.

Николка стоял в стороне и тоже слушал. В этих листовках написано по-другому, чем в тех, что на заводе. Но они так же призывали к борьбе.

…«Борьба предстоит жестокая, кровопролитная. Но нам нечего в ней терять, кроме своих цепей. Зато будем хозяевами всей жизни»…

Тут с грохотом открылось окно дома на высоком фундаменте. В окне показалась встрепанная голова с заспанным лицом.

— Этта что за безобразие? Кто позволил? Вот я сейчас… — голова скрылась. Через минуту из ворот выбежал околоточный надзиратель, застегивая на ходу пуговицы форменного мундира.

— По какому такому праву собрались?! Не па-азволю бунтовать в моем околотке.

— А мы и не бунтуем, господин околоточный. Тут вот написано, мы и читаем, — смиренно проговорил Афанасий, показывая на ворота.

— Что-о?! Читали?! Вредную прокламацию?! — околоточный вперил глаза в листовку. — Кто приклеил? Я спрашиваю, кто это сделал? Сознавайся!

— Тот, кто клеил, руки, ноги не оставил. Ищи ветра в поле. — Афанасий даже вздохнул при этих словах, словно сочувствуя околоточному. — Пойдем-ка и мы, Никола. Заждались нас дома с рыбой-то…

Вскоре у ворот не осталось ни души. Лишь рассерженный околоточный с остервенением соскабливал шашкой клочки бумаги, понося бранными словами «смутьянов» и «шаромыжников». Видать, опасался гнева начальства.

— Ты листовку-то нарочно приклеил на ворота околоточного? А? Для смеху? — спросил по дороге Николка.

— Нет, парень, какой тут смех: оплошка получилась. Кто его знал, что он тут живет. Околоток-то не наш. Не стоило бы попусту собаку дразнить, сдуру-то и укусить может…

Рассылка вспомнил, как он подшутил над Яшкой и задумался.

— Шепни там… Все, мол, в порядке. Сделали, как наказывал.

— Угу, ладно…

Николка и домой не стал заходить. Он быстро смешался с толпой рабочих, идущих на завод.

Депеша в Питер

Как всегда, рано утром к заводу шли рабочие из Колупаевки, Мещановки, Мухоморовки и других поселков. Только люди необычно громко разговаривали и, расходясь по мастерским, вместо пожелания «счастливо поработать», призывали друг друга: «Держаться, как один!» Николка заметил, что на многих вместо замусоленных, грязных пиджаков были надеты свежие косоворотки. «Что это они?» — размышлял рассылка, спеша к своей конторке. Через несколько минут с папкой под мышкой он побежал по заводскому двору, как раз в тот момент, когда гудок выводил последнюю тонюсенькую трель — время начала работы.

Первым делом Николка забежал в механическую и остановился в дверях: в мастерской стояла необычная тишина. Ни один станок не работал. Станочники сидели и невозмутимо покуривали.

Между ними метался мастер Жариков.

— Вы что? Курить сюда пришли? А кто за вас работать будет?! — кричал он, размахивая руками перед лицами рабочих. Но те молчали, словно окрики их совершенно не касались.

Николка двинулся следом за мастером, чтобы в удобный момент подсунуть ему бумажки из конторы. Да и любопытно было послушать и посмотреть, что же будет дальше.

Кущенко в серой коленкоровой косоворотке с закатанными выше локтей рукавами тоже сидел возле своего токарного станка на деревянном настиле.

— Иван Васильевич! Бога-то побойтесь! Ну, эти шаромыжники, что с них возьмешь. А вы-то почтенный человек на заводе. За что же мою голову с плеч снимаете? — начал уговаривать мастер. Голос вроде ласковый, а глаза презлющие.

Кущенко спокойно ответил:

— Не тревожьтесь, Степан Савельевич, вы тут ни при чем. Мы не будем работать до тех пор, пока хозяева не выполнят наши требования. Управляющий об этом знает и, наверно, уже отправил депешу в Питер хозяевам. Так что, посидим да подождем, пока суд да дело. Нам не к спеху. Понимаете? За-ба-стовка!

Жариков от этих слов набычился, поднял над головой кулаки — вот-вот кинется драться. Но не кинулся, а побежал к выходу.

Николка вспомнил, зачем пришел и пустился вдогонку:

— Степан Савельевич, тут вам бумага из конторы. Распишитесь…

— Иди ты… Не до бумаг! — рявкнул мастер и выскочил из мастерской. Рассылка со своей книгой отправился в другие мастерские. Но всюду люди стояли, облокотившись на станки, сидели, курили и тихо разговаривали. А мастера отмахивались от бумажек.

На заводской железнодорожной ветке стояли два товарных вагона, поданные под погрузку. Обычно, когда приходил товарняк, начиналось оживление. Десятки подвод, стукаясь оглоблями, подвозили ящики с изделиями, новенькие рогатые плуги.

— Раз-два, взяли! Еще раз — взяли! — надрывались грузчики. Чтобы вагоны не простаивали ни одной лишней минуты, на погрузку часто вызывались рабочие из мастерских.

Но сегодня на заводской платформе не было никакого движения. Лишь возле пустых вагонов неистово ругался прапорщик.

— Почему не грузите, черти?! Срочный военный заказ! Этак вы всю Россию-матушку германцу продадите!

Грузчики не обращали внимания на окрики. По всему двору вытянулся длинный обоз пустых подвод. Захлестнув за оглобли вожжи, на телегах лежали коновозчики. Лошади лениво помахивали хвостами, отпугивая слепней.

Потолкавшись по мастерским, по заводскому двору, рассылка вернулся в контору:

— Не берут бумаги, Захар Никифорович. Говорят, не до них…

— А ты что, раззява, сам не видишь, что творится? Весь завод встал! — заорал конторщик, зло отшвырнув книгу.

Николка потоптался в ожидании дальнейших распоряжений и отправился на свое излюбленное место, на крыльцо. Мимо него носились мастера, служащие, инженеры.

Рассылка задумался. Вот кабы он был таким же рабочим, как другие, он тоже был бы со всеми. А то торчит один-одинешенек в обнимку со своей книгой, и никому до него нет дела. До чего ж обидно!..

Завыл гудок на обеденный перерыв. Деловито, не торопясь выходили рабочие из темных пропыленных мастерских.

— После трудов праведных и отдохнуть не грех.

— Аж ноги затекли. Хуже всякой работы этак-то, без дела.

— Курица на яйцах цыплят высиживает. Даст бог, и мы что-нибудь высидим.

— Бог тут ни при чем. Хозяева сидеть заставляют.

— Ничего, потерпим. Казак, говорят, терпел — в атаманы вышел.

Рабочие шутками старались поддержать друг друга: мол, не робей, братцы, нас много.

— Гляди, ребята, само начальство идет.

— Ого! Такого еще не бывало!

К поляне, где обедали станочники самой людной механической мастерской, приближался управляющий. Он с трудом старался сохранить спокойный вид.

— Приятного аппетита, — приветствовал он рабочих.

— Покорнейше благодарим, господин управляющий. Садитесь с нами.

— Вот какие вы, братцы, право. Сидите, бездельничаете, а заказчики ждут-пождут. Нехорошо выходит. Как вы думаете? После обеда приступайте к работе. Пошутили и будет.

— А мы не шутим, господин управляющий. Мы люди сурьезные, — за всех ответил кузнец Степан, сидящий в кругу молодых рабочих.

— Тише вы, молодежь! Не каждый день с нами начальство говорит. Послушаем, — одернул Кущенко.

Слова всеми уважаемого токаря управляющий принял за поддержку и произнес другим, уже строгим тоном:

— От имени компании я требую немедленно приступить к работе!

— Мы тоже требуем! Наши требования вы знаете: уменьшить рабочий день, увеличить заработную плату, особенно женщинам и подросткам. Они работают не меньше нас, а получают гроши. Улучшить положение военнообязанных. Нечего издеваться над людьми. Отменить все штрафы… Выполните — и мы начнем работать. Только так, — спокойно ответил Кущенко.

— Поймите, я здесь не хозяин. В компанию отправлена депеша. Скоро из Петербурга придет ответ. А пока надо работать. Заводу дан большой военный заказ.

— Как-то нескладно получается, господин управляющий, — Кущенко достал кисет и начал набивать трубку. — От нас требовать — вы хозяин. А как наши требования выполнять — вас и нету. Придет ответ, будет по-нашему — начнем работать. А пока это пустой разговор.

— Та-ак… Очевидно некоторые смутьяны забыли про черный список, — в голосе управляющего послышалась угроза.

— Здесь нет никаких смутьянов, господин управляющий. У каждого своя голова на плечах. И вы нас не запугивайте. В требовании, кстати, сказано, чтобы все черные списки были уничтожены, — вставил Тимофей Раков.

— Мы все заодно, — поддержал Степан.

— Все, все заодно, — подхватили рабочие.

— Ну что ж? Пеняйте на себя, — уже на ходу пригрозил управляющий, направляясь к своему особняку.

— Капли пошел принимать, — пошутил кто-то вслед.

— Только обед испортил…

Николка сидел невдалеке и хлопал глазами от удивления. Вот что значит всем-то миром! Даже сам управляющий не страшен. Здорово! Об этом он думал и после обеда, сидя на конторском крыльце. Мимо него все так же суетливо бегали взад и вперед конторские служащие.

— Эй, рассылка! Ты где, бездельник? Отнеси на почту, сдай срочным. Да не забудь взять квитанцию.

«Санкт-Петербург… компания»… — прочел Николка на пакете. Вон оно что! Наверно, та самая депеша, про которую сейчас говорили. А управляющий сказал, что ее отправили. Видно, крепко припекло, раз посылают срочным.

До самой станции Николка прижимал депешу к груди. Вот чудно: все, о чем думали Иван Васильевич с товарищами, о чем писали хозяевам в Питер, — тут у него под ладонью. Без него, без Николки, ни один пакет с завода не уходит. А уж этот он отправит самым аккуратным образом, душевно отправит! От этих мыслей рассылка даже вырос в собственных глазах, вроде и он теперь не в стороне.

На обратном пути завернул на угол, где мальчишки стучали сапожными щетками по деревянным ящикам. Возле Ахмета Николка увидел Федю, который водил пальцем по строчкам книжки и старательно читал. Мальчишки вытягивали шеи, слушали.

— Шарлахомса читаем, — сообщил обрадованный встречей Ахмет, сверкнув подковками белоснежных зубов, пригласил: — Садись, пажалста, послушай.

— Недосуг мне седни. У нас, брат, такое на заводе творится! Бастуем! Твой отец тоже, — кивнул он Феде.

— Это как? — в один голос спросили Федя и Ахмет.

— Известно как: сидим и не работаем. Я уж на почту сбегал, депешу хозяевам послал. Ну, я побежал, ждут, — заторопился Николка, боясь дальнейших расспросов. Толком-то и сам ничего не знал.

Возле самого завода Николку догнал Федя. Мальчику не терпелось все увидеть своими глазами.

Богатырь Илья Муромец

Дед Василий не пропустил Федю на завод.

— Не велено…

Николка ушел в контору, а Федя потолкался возле заводского двора и побежал домой. Раньше его нет-нет да и пропускали к отцу. Бывал он и в мастерской. Станочники улыбались меньшому Кущенко, как старому знакомому. А наждачники сковыривали с черных, прокопченных стен причудливые фигурки из спекшейся металлической пыли и дарили Феде. Они напоминали цветы, либо звезды, были крепкими — молотком не разобьешь, и дырявили карманы. За это часто попадало от матери.

— Мам, папка бастует! Это что такое? — еле переводя дыхание от быстрого бега, спросил Федя.

Мать пришивала лямку к штанишкам Сережи, который голышом топтался возле нее и что-то бормотал свое, только ему понятное.

— Ох, сынок… — только и могла выговорить она.

Сережа надел штанишки и потопал на улицу. А мать металась по дому, хваталась то за одно дело, то за другое, и все валилось у нее из рук.

Федя стал с нетерпением дожидаться отца.

Иван Васильевич пришел, как обычно, после заводского гудка. За ним с шумом ввалились Марийка с Сережей.

— Что там у вас, на заводе? — бросилась навстречу Александра Максимовна.

— Полный порядок, бастуем! Как один! Начальство перепугалось, жандармов вызвало.

— Ну и что?..

— Ничего. Потолкались по мастерским, покричали, пошарили по ящикам, да так ни с чем и убрались. Что они с нами сделают? Ведем себя смирно, никого не трогаем, беспорядков нет… — с этими словами отец направился к рукомойнику.

— Постой-ка, я теплой водички из печи подолью, — Александра Максимовна загремела ухватами.

— Не надо. Я теперь могу, как медведь, не умываться, — пошутил Иван Васильевич. Потом у окна, о чем-то раздумывая, долго разглядывал свои широкие ладони с буграми многолетних мозолей.

— Чудно: рабочий человек с завода пришел, а руки-то глянь какие? Посидим этак с недельку, они у меня совсем как у барина станут. Тросточку в руки и чем не барин?

— Эх, Ваня, шутишь, а на душе поди кошки скребут. Чем жить будем. Вон их сколько, ртов-то, — она указала на ребят, которые уселись за стол в ожидании ужина и с любопытством прислушивались, о чем говорили отец с матерью. Только Сережу разговоры старших не интересовали. Он внимательно следил за мухой, которая ползала по столу.

— Не горюй, проживем! Зато на своем стоим, хоть и нелегко было поднять весь завод на такое дело. А за шутку не кори меня. Без нее и жизнь долгой покажется. Верно, грузди? — Иван Васильевич потрепал по волосам Федю и Марийку. А Сережу подхватил и так метнул к потолку, что малыш залился звонким смехом.

— И все-то тебе неймется. Не у всякого на заводе этакое жалование, как у тебя. Лучше многих живем. Угомонился бы ты, Ваня…

Федя заметил, как лицо отца помрачнело. Он опустил Сережу на пол, шлепнул его легонько и скомандовал всем троим:

— Бегите-ка на улицу, поиграйте. Мать соберет ужин и вас позовет.

Тревога матери передалась и Феде. Марийка с Сережей принялись пересыпать сухую землю на завалинке, а он уселся на пороге, прислушиваясь, о чем говорили отец с матерью.

— Ты, Саша, всерьез так говоришь? Ведь я не для себя… А еще жена большевика!

— Я все понимаю. Знаю, что так надо. Светлый ты человек, и жить нам с тобой легко. Только душа за тебя всегда болит. Угонят в Сибирь, что я с ними буду делать?

— Хорошо, что понимаешь. А душе своей прикажи, чтобы не болела. Так-то, Александра-свет-Максимовна. В Сибирь я и сам не хочу.

За ужином отец был, как всегда, веселым и ел с аппетитом.

— Подлей-ка, мать, Федору. А то он ложкой по донышку скребет. А ты, Серега, жуй хорошенько, не торопись. Не зря зубы вырастил.

…Шли дни. Забастовка на заводе продолжалась. Иван Васильевич приходил домой в обычное время и рассказывал за ужином:

— Так и сидим. Управляющий с мастерами бегают по заводу, уговаривают, ругаются, аж охрипли. Пожилые ворчат: надоело бездельничать. Оно и понятно, рабочему человеку сидеть возле станка сложа руки непривычно. Ничего, потерпим…

В субботу отец вернулся домой увешанный свертками и кульками. На его грязном от масла и заводской копоти лице сияло торжество.

— Готовь, хозяйка, самовар! Гости будут! — объявил он прямо с порога и протянул ребятам кулек с конфетами: — Вам от зайца гостинцы. Это тебе подарочек. Сам выбирал, примерь-ка.

Голубой шелковый полушалок, с набивными цветами, пришелся Александре Максимовне к лицу.

— Гляньте, ребята, какая у нас мама красивая! — залюбовался Иван Васильевич. Но Федя заметил, что мать вроде не рада подарку. Перебирая кисти полушалка, она не сводила с отца беспокойных глаз.

— Чем же все кончилось?..

— Наша взяла! А как же иначе? Прижали мы хозяев, отвечают, что согласны на один час уменьшить рабочий день. И никаких штрафов. Заработок выплатили за все дни до единого. Да еще с прибавкой за лишний час. А как же? На работе мы были? Были! И в табелях отмечено. Значит, все по закону.

Но знаешь, что замечательно? Военнообязанные нас поддержали. Как тяжело им приходится! Измученные, голодные. А как узнали про забастовку — ни один не согласился работать. «Не будем мешать доброму делу», — и все тут. Вот что значит рабочая солидарность! А теперь водички бы мне, да побольше, погорячей.

Отец разделся до пояса.

— Вот сегодня руки так руки, рабочие, — приговаривал он, громко отфыркиваясь. Умывался долго, с большим удовольствием.

Повеселевшая жена захлопотала возле кухонного стола. Александра Максимовна была хлебосольной хозяйкой и любила угощать гостей. Поминутно она открывала крышку сундучка, в котором хранились продукты, мешочки с крупами и изюмом еще с довоенного времени.

На обратной стороне крышки пестрела яркая картинка из журнала «Нива» — богатырь Илья Муромец верхом на коне.

Федя смотрел на эту картинку, а в голове складывалась целая сказка. В лице богатыря ему виделись и отец, и дядя Аким, и Тимофей Раков, и все, кого он знал на заводе. Только этот богатырь не в шлеме и не в латах, а в рабочей косоворотке с засученными рукавами. И лицо как у отца, веселое.

Работает богатырь и песни поет. А из-под его рук выходят новенькие рогатые плуги, разные машины. Вокруг богатыря вертится мошкара — всякие мастера да конторщики. Мошкара жужжит надоедливо:

— Давай-давай… пошевеливайся…

Богатырь погладит бороду и опять работает.

Но вот он рассердился, разгневался. И завод остановился, замер. Мошкара пуще прежнего суетится, жужжит, укусить пытается. А он только отмахивается:

— Отстань, не мельтеши…

Федину «сказку» прервали гости. Они приходили по одному, по двое, угощали ребят, начинали разговоры о заводских делах.

Кроме рабочих и железнодорожников из депо появлялись незнакомые люди из других городов. Они изредка оставались ночевать, потом незаметно исчезали.

Федя любил, когда к отцу приходили гости. Раньше он сидел у отца на коленях, потом у гостей по очереди. Как сейчас маленький Сережа. Взрослые о чем-то говорили, спорили, иногда что-то читали вполголоса. Отец часто говорил матери:

— Посмотри-ка там… — И она выходила во двор.

Когда Федя подрос, отец стал говорить ему ласково:

— Иди, сынок, поиграй…

Не укрылась от глаз смышленого мальчика и тревога матери, с какой она собирала на стол, встречая гостей. Что-то происходило непонятное.

Он подолгу раздумывал об этих тайных разговорах в их доме. Опасных разговорах! Это он давно понял. Не зря так тревожилась мать, как бы отца не угнали на каторгу. Федя тоже боялся за него. И сам надумал каждый раз охранять отца и его гостей. Он выбегал на улицу, играл в ножички, а когда становилось темно, усаживался-на завалинку и следил за домами жандармского вахмистра и околоточного надзирателя. Они ведь людей арестовывали, их и надо опасаться.

Никто из гостей уже не удивлялся, когда Федя сообщал, появляясь в дверях:

— Там урядник идет по улице. — И сейчас же скрывался, чтобы не подумали, что подслушивает.

Гости принимались за чай. А отец говаривал не раз:

— Соображает хлопец…

Вот и сейчас Федя разрезал огурец на две половинки, посыпал их солью и хотел не торопясь отправиться на завалинку. Но тут в окна ворвались звуки гармошки… Федя сунул огурец в карман и выскочил за ворота.

Егерский марш

Первый после забастовки день для Николки был самым беспокойным. Вроде все конторские служащие эти две недели только и делали, что писали бумажки. А рассылке приказали разнести в один день. И что бы конторщику дать все бумажки сперва в одну мастерскую, потом в другую, разом бы и отнес! Так нет же! Только пробежит чуть не по всему заводу, его опять туда же посылают. Николкиных ног никому не жалко.

Бегал он по мастерским, несколько раз посылали на почту, на телеграф со строгими наказами: «Живо, раззява!» А сколько затрещин и оплеух он получил в этот день! Николке даже пообедать не дали. Так и терпел весь день натощак и не чаял добраться до дому, до своего голбца.

Наградой за этот ералашный день была получка. Прошлую субботу Николке, как всем рабочим завода и мелким служащим конторы, не выдали ни копейки. А дома вышла вся мука, и бабушка кормила внучат клейкими алябушками из картошки, наполовину с отрубями, на прогорклом масле. От этой еды мучила изжога.

Возле заводской кассы толпились рабочие.

— Ого, хозяева-то как раздобрились, чистоганом выдают! — удивлялись они.

— Встали мы компании в копеечку.

— Ничего, они свое выжмут.

Рабочие пересчитывали деньги, отделяли от получки кто рубль, кто полтинник и, опуская в деревянный ящик, называли свои фамилии молодому литейщику. А тот записывал в книжечку.

Николка тоже получил «чистоганом» три рубля и только направился к проходной с деньгами в кулаке, как его окликнул Степан:

— Куда, Коля, торопишься?

— Домой надо…

— Подожди, вместе пойдем. Только деньги в ящик опущу.

— А для кого это собирают? — поинтересовался Николка.

— Для военнообязанных, помочь людям надо.

Николка разжал кулак, отсчитал тридцать копеек и тоже протянул деньги.

— Спрячь, Николай Николаич, самому сгодятся, — литейщик зажал щелку ящика ладонью.

— Почему не берете? — опешил рассылка и чуть не задохнулся от обиды. — Я тоже хочу… Ведь я… ваш!

— Правильно, молодой пролетарий, наш ты, — узнал Николка голос Ивана Васильевича. — Это и есть рабочая солидарность. А ты хлопца зря обидел, от души он, — обратился Кущенко к литейщику, который понимающе кивнул головой и размашисто написал в книжечке фамилию Николки и его тридцать копеек.

— Коля, пойдем ко мне на новоселье. Я теперь поближе переехал, — предложил Степан. Николка вспомнил про гармошку и усталость как рукой сняло. А когда кузнец остановился возле знакомой калитки и взялся за скобу, Николка опешил. За этой калиткой, в этой избе с дырявой крышей жила Варька. Он ее сразу увидел. Варька большим ножом скоблила ступеньки крыльца и смывала их водой.

— Ступайте тут, дядя Степан, — она бросила под ноги выжатую тряпку, а на Николку с притворной строгостью прикрикнула: — Куда топаешь? Не видишь, вымыто.

— Ишь, какая сурьезная. Одна хозяйничает. Дедушка у нее старенький, а родителей нет, — пояснил Степан, проводя Николку в избу.

Горница сияла. На влажном полу растянулись пестрые самодельные половички, на столе белела чистая скатерка, а стены возле божницы заклеены яркими картинками от чая, пряников и конфет. Этот угол пробивало дождем, и догадливая хозяйка старательно прятала пятна на выбеленной мелом стене. На окнах цвели красные герани.

А на лавке стояла нарядная двухрядка с алыми мехами, от которой Николка не мог отвести глаз.

— Поработаем, подружка! — воскликнул Степан, перехватив Николкин взгляд. — Мы с ней никогда не расстаемся, и радость и горе пополам делим.

Полились звуки знакомой песни «Златые горы». Играл Степан хорошо, а пел еще лучше. Голосу него негромкий, но чистый, приятный. Глаза стали задумчивыми, грустными.

Николка заслушался и не заметил, как начал отбивать такт босой ногой. В дверях с мокрой тряпкой появилась Варька.

— Теперь ты сыграй, а я послушаю, — передал Степан гармошку.

— Я так не умею. Давно не играл… — Руки вдруг стали непослушными, а песни все из памяти вылетели. Хоть бы Варьки тут не было…

А Варька словно поняла его и ушла домывать крылечко. Да не просто ушла, а насмешливо фыркнула: видали, мол, таких гармонистов.

Это словно подстегнуло Николку. Пальцы поймали нужные лады, забегали вначале робко, затем все увереннее, вспоминая давно игранную мелодию старинного вальса. Потом припомнилась песня про казака, который гулял по Дону и встретил плачущую девицу.

Песню за песней наигрывал Николка. Одни слышал из окон богатых домов, когда там крутили граммофон, другие пели в компаниях по праздникам. Лицо его раскраснелось. Он уже не замечал Варьки, которая с удивлением смотрела на него с порога.

— Где же ты научился так играть? — спросил Степан, когда Николка остановился передохнуть.

— На чужих гармошках. Тятя все собирался купить, да не успел.

— Молодец, ничего не скажешь. А побоевее что-нибудь можешь?

— Сейчас, дядя Степан, — Николка перебрал лады и заиграл бравый «Егерский марш», под который солдаты шагали по улицам.

— Подходящая музыка, — одобрил Степан и обратился к Варьке: — Хозяюшка, собери-ка нам что-нибудь поужинать.

Когда Варька вышла, Степан тихо заговорил:

— Коля, я тебя не зря сегодня пригласил: ты нам нужен. Для большого дела… Говорят, парень ты надежный, не подведешь.

…Когда солнце начало клониться на закат, Степан привел Николку на Жандармскую улицу и незаметно указал глазами на лавочку прямо под окнами дома, в котором жил жандармский вахмистр Катров.

— Договорились: играешь все песни подряд, чего душа пожелает. А ежели что заметишь, сразу же переходи на «Егерский марш». Нам здесь поговорить кое о чем надо. Все понял?

— Слава Христу, не дурак расту, — мотнул головой Николка и растянул меха. Он видел, как Степан прошелся по переулку и свернул к воротам дома Ивана Васильевича.

Походил Николка по улице, вспугивая тишину поселка, и уселся будто невзначай на указанную Степаном лавочку. Играл он с удовольствием, старательно выводя мелодии проголосных песен. Играл и радовался, что держит в руках гармошку, о которой так долго тосковал. А главное — он нужен тем, которые собрались через дорогу, напротив, за коленкоровыми шторками низенького дома.

Как наказывал дядя Степан, он играл и «смотрел в: оба». Перед ним с перекрестка хорошо проглядывались четыре конца двух улиц. Вот из ворот вышла тетка с пустыми ведрами на коромысле. Замедлила шаг возле гармониста, послушала, вздохнула, видно, вспомнила свою девичью пору и пошла дальше. Прошли мимо молодые парни.

— Эх, наяривает варнак! — похвалил один из них.

Гармошка привлекла мальчишек целого околотка. Они уселись полукругом возле ног гармониста и слушали, разинув рты. Ближе всех устроился Федя.

В толпе девчонок Николка увидел Варьку. Она держала в руках большой подсолнух, но про семечки забыла. Лицо Варьки раскраснелось, глаза блестели.

У гармониста опять пальцы чуть не запутались в ладах. Но он справился с собой и заиграл уже для нее, для Варьки, песню про девичью любовь. Назойливые комары ели руки, лицо, шею. Но на такие пустяки Николка не привык обращать внимание.

Однако присутствие девчонки не мешало ему смотреть по сторонам. Пастух уже прогнал стадо. Во дворах зачиркало молоко по подойникам. А он все играл и досадовал, что его помощь так и не потребуется.

И словно подслушав его мысли, из дома наискосок вышел заспанный околоточный Мошкин. Он постоял возле калитки, потянулся и направился к лавочке.

Николка быстро с проголосной песни перешел на «Егерский марш», который облюбовал Степан. И не напрасно…

Околоточный с минуту потоптался, придирчиво оглядел босоногих слушателей, крякнул для важности и зашагал через дорогу к воротам дома Кущенко, невольно топая сапогами под Николкину музыку.

Никто не заметил, как Федя сорвался с места, юркнул в свою калитку и задвинул ее на засов.

— К нам… околоточный… — выкрикнул он, приоткрыв дверь. Потом побежал к воротам и некоторое время прислушивался, как Мошкин крутил скобку, пытаясь открыть калитку. Выжидал.

— Не заперто, господин околоточный надзиратель. Это у нас что-то заедает, заржавело. Проходите, — Федя тихонько отодвинул засов и распахнул калитку. Больше на полянку к Николке он не пошел. Сидел на завалинке и прислушивался к оживленным голосам за стеной. А там даже кто-то затянул песню…

А Николка готов был разорвать двухрядку — так старался, чтобы его услышали… Он уже не чувствовал, как по спине сбегали струйки пота от волнения. Даже про Варьку позабыл, играл и радовался, что во время упредил.

За шторками давно засветили лампу, над городом золотым караваем повисла луна, а Николка все играл.

— Шуммел каммыш, дере-евья-а гыну-ули-ись… — донеслось со двора Кущенко. Из калитки вывалился околоточный надзиратель. Его поддерживали двое.

— С получки оно… ничче-его… можно и посидеть… А так, чтобы нни-ни… Я по-орядоклю… люблю… — услышал Николка пьяное бормотание околоточного, который еле перебирал ногами.

— Ты что все заладил одно. Сыграй «Где воспевал соловей». Душевная песня! — Николка и не догадывался, что из окошка над самой головой слушала музыку вахмистрова жена, подперев ладонью щеку.

— …И гыде эти-и кари-и очи-и,

Кы-то их ласы-каит тепе-ерь… —

тоненьким голосом затянула она.

Долго играл Николка. А когда увидел, что лампу в доме напротив переставили на окошко — это было условным знаком «можно уходить», — он снял с плеча ремень.

— На-ка пятачок: уж больно хорошо играешь! Так бы и слушала до самого утра. Приходи, паренек, почаще, играй, — пригласила вахмистрова супруга.

— Спасибо, тетенька, приду…

…С той поры Николка не раз сиживал на этой лавочке, играл на Степановой гармошке для удовольствия вахмистровой супруги. А в минуты опасности для тех, кто напротив, переходил на «Егерский марш».

Вокруг всегда собиралась толпа ребятишек и девчонок со всего околотка. Варька тоже приходила. Но разговор с ней не получался: Николка не знал, о чем говорят с девчонками.

Колокольный звон

Февраль в этом году выдался на редкость капризным. Ведьминскими голосами день и ночь выли вьюги-метели, выдирая снег на пустотах до самой земли. В городе, на радость ребятам, снегу надуло до самых крыш. Голубоватый, чистый, как сахар-рафинад, он был настолько плотным, что катайся с любого сугроба, не провалишься.

Федя и Марийка приходили поздно, гремели в сенях санками, обметали друг друга голиком, обколачивали снег с пимов и румяные, шумные вваливались в дом.

— А мокрехоньки! Хоть выжимай, — каждый раз всплескивала руками Александра Максимовна и принималась раскладывать на горячих выступах печи варежки и носки. — Поди-ка, снег-то весь на себя собрали?

— Нет, еще осталось, — бойко отвечал Федя.

— Завтра соберем, — добавляла Марийка. Потом оба в голос: — Есть хотим!

— Крепче спать будут, — замечал Иван Васильевич, с удовольствием наблюдая, как ребята с жадностью набрасывались на еду.

Однажды утром Федю разбудил колокольный звон. Федя вскочил с постели и в теплой куртке нараспашку поспешил за ворота.

По улице бежали женщины, семенили старики. Впереди орущей ватагой неслись ребята, мальчишки и девчонки. И все в сторону привокзальной церквушки.

На колокольне изо всех сил старался звонарь. Он работал руками и ногами и издали был похож на паука в паутине.

— Что такое? Пошто в будний день зазвонили? — удивлялись жители поселков.

— Кто его знает?

— Вот притча…

Народу возле церкви собралось! Воробью не проскочить. Но Федя сумел пробраться к церковному крыльцу с каменными ступенями.

В праздничные дни ступени занимали нищие — слепцы, калеки, бездомные старики и даже дети. В то утро нищих не было. Возле церкви толпились церковные певчие с намасленными до блеска волосами, полицейские. Попы в праздничных ризах — широченных балахонах без рукавов из бордового и малинового бархата с золочеными узорами — держались кучкой, наособицу, и о чем-то вроде спорили.

Тут же топтались разодетые лавочники, лабазники, купцы и с чем-то поздравляли друг друга, вроде все были именинниками. Какая-то барышня в беличьей шапочке без конца доставала из муфты кружевной платочек, подносила его к глазам, а сама плакала и смеялась.

— Хоругви выносят, гляди-ка! — ахнули в толпе.

Старики и старухи понесли из церкви потемневшие от времени иконы на длинных палках — хоругви. Попы замахали кадилами, от которых растекался по воздуху сизый дым.

Какая-то сухонькая старушонка в черном полушалке, подвязанном «под губку», уцепилась обеими руками за длинную палку, на верхнем конце которой был закреплен стеклянный фонарь с горящей свечкой.

Ноша была тяжела для старухи. Ноги ее путались в мокром от талого снега подоле длинной юбки, заплетались, отчего пламя свечки прыгало. Но бабка никому не отдавала фонарь, словно за это она попадет прямо в рай. Лицо ее было торжественным, как у девы Марии на иконе. Только та помоложе и покрасивее.

Полицейские расчищали проход.

— Не напирайте, господа, отойдите малость в сторонку, — больше упрашивали, чем приказывали они.

— Ишь ты, какие ласковые! Даже нас господами навеличивают. Чудно, — недоумевали в толпе, вытянувшейся по обе стороны улицы.

— Вроде и праздника по святцам нету. Чего это они?

— Царя, слышь, скинули…

— Царя-а?! Как же это? Батюшки-светы!

— А так! Скинули и все. Не нужон больше.

Невероятная весть о том, что царя больше нет да вроде не будет, в момент облетела всю церковную площадь. Толпа заговорила, заволновалась. А мимо плыли хоругви. Впереди, размахивая кадилами, шло духовенство. Ветер шевелил длинные до плеч волосы попов. У некоторых они были заплетены в косички и смешными хвостиками торчали из-под островерхих шапок-камилавок.

И у всех — у попов, у церковных певчих, у полицейских, у господ, у барышень — на груди топорщились красные банты.

— Бо-оже, царя-а хра-а… — затянул было по привычке запевала церковного хора. Но увидев перед носом увесистый кулак полицейского, захлебнулся на полуслове.

— Какой тебе царь, дура? Другое надо, — тихо, но зло буркнул страж порядка.

— Мала-мала ошибку давал: вместо «ура» «караул» кричал, — насмешливо заметили в толпе.

Федя бежал стороной улицы вместе с другими ребятами поселка, стараясь не отстать от сверкающей иконами и хоругвями головы шествия.

С Торговой улицы, ведущей к заводу, раздалась громкая песня. Мелодия была Феде знакома: ее иногда вполголоса напевал отец.

— …В царство свободы доро-огу грудью проложим себе… — разобрал он слова.

Наперерез шествию двигалась колонна рабочих, в которой Федя увидел отца.

— Папа, царя прогнали! — сообщил он, подбегая.

Полицейские кинулись навстречу колонне, стараясь преградить путь.

— Остановитесь, господа! Дайте пройти… Становитесь в хвост. Сюда, сюда…

— В хво-ост?! Вот тебе и свобода! Фюить, — присвистнул кто-то из рабочих.

— Вперед, товарищи! — громко выкрикнул Кущенко. Церковное шествие было смято людской волной. Поникшие хоругви еще некоторое время качались, словно в нерешительности над толпой, потом поплыли обратно.

Только тощая старушонка с лицом великомученицы еще долго волокла свой фонарь с оплывшей свечкой.

Колонна рабочих все росла. Возле станции к ней примкнули железнодорожники. Замасленные форменные фуражки путейцев смешались с рабочими кепками.

Федя шел впереди, держа за руку отца, и улыбался. Ему нравилось все: и то, что он шагает вместе с отцом, и что идущие навстречу экипажи сворачивают в стороны.

— Сво-обода! Равенство и братство! Урра-а! — надрывался какой-то румяный купчик в собольей шапке и хлопал себя по бедрам, стараясь вышагивать в ногу с рабочими.

— Видал, и они о равенстве…

— Тут уж кто кого перекричит…

Восторженные крики купчика потонули в новой песне.

Три пятака

Ближе к центру города рабочие пошли медленнее, а потом и вовсе затоптались на месте. Здесь, в господской части, праздновали свободу хозяева больших каменных домов с крепкими, на семи замках, воротами. Они ликовали, обнимались, поздравляли друг друга. Всюду слышалось: «Да здравствует свобода!», «Русь без царя!», «Равенство и братство!» На меховых отворотах дорогих шуб красовались алые банты.

Вместе с грубыми рабочими сапогами месили талый снег господские хромовые, блестящие калоши, щеголеватые ботинки с пуговками.

Пока шли быстро, Федя разогрелся. А теперь от долгого топтания на месте под куртку пролезла противная дрожь.

— Нос у тебя посинел. Замерз? — спросил отец.

— Маленько…

— Что же мне с тобой делать? Э-э, гляди-ка, и твой дружок здесь. Иди к нему. Потом домой вместе вернетесь, — Иван Васильевич указал на Ахмета, который со своим ящиком топтался невдалеке.

— Слыхал? Царя прогнали, — сообщил Федя, подбегая к Ахмету.

— Ага! А Николка-та вон, гляди!..

Рассылка тоже увидел ребят.

— Здорово его, царя-то? Взяли и… по шапке! А? — закричал он, выбегая из колонны. — Ладно, пусть идут. Догоню после. Пойдем, поглядим.

Город волновался. Казалось, в этот день никто не усидел дома, все высыпали на улицу. Одни забрались на высокие крылечки, на уличные тумбы и кричали: «Урра-а!» Другие стояли молчаливыми кучками. На растерянных лицах так и застыл немой вопрос: «Как же это? А?..»

По запруженному людом Большому тракту друзья добрались до кинематографа. Здесь толпа стояла плотной стеной. Толстый человек, взобравшись на каменную тумбу, выкрикивал тонким голосом:

— Братья! Нет больше царя-кровопийцы! Мы все — дети свободной России и теперь плечо к плечу пойдем вместе к светлой жизни. Да здравствует свобода! Ура, господа!

Взмахнув еще раз короткими руками, он скатился с тумбы и исчез в толпе.

— Эх ты, «дите свободной России». Пищал-пищал, слов издержал много, а путного ничего не сказал, — угрюмо проворчал стоящий рядом с ребятами бородатый мастеровой.

На тумбу встал длинный гражданин в пенсне и принялся колотить себя в грудь костлявыми кулаками:

— Все это не то, господа, что мы с вами слышали здесь. Надо не говорить, а действовать. Мы должны присягнуть Временному правительству в своей верности…

— Какому еще правительству? Царское сбросили, так Временное объявилось!

Народ кричал, волновался.

Вперед протолкался молодой рабочий, снял с головы шапку и потряс ею в воздухе. Надо лбом рассыпались смоляные кудри.

В нем Николка признал дядю Степана.

Кузнец дождался тишины и заговорил о том, что революция еще только начинается и что господа обманывают народ, обещая свободу, равенство, братство. Какое может быть равенство у богатого с бедным? Теперь хозяева вместо царя Николая кровавого поспешили создать свое правительство, Временное. Они решили захватить Россию в свои руки, еще туже затянуть петлю на шее рабочего человека.

Николка смотрел на дядю Степана и не узнавал его. Всегда спокойный, он говорил гневно и громко, потрясая рукой с зажатой в ней шапкой, словно кому-то угрожал.

— Этот вроде ладно толкует. Наш, видать, человек-то, — одобрительно переговаривались замазученные мастеровые, проталкиваясь ближе к оратору.

— Долой смутьяна! — взвизгнул какой-то господин. Но на него прицыкнули, и он замолчал.

— Ти-хо! Большевик говорит. Не тарахти…

— Товарищи! В столице создано еще одно правительство, наша родная пролетарская власть — Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов во главе с вождем революции Лениным! Я предлагаю послать ему приветствие, телеграфировать, что будем его поддерживать. Согласны?

Над толпой прокатилось многоголосое «Ура-а!» По рукам пошла шапка, в которую рабочие и солдаты бросали монеты на телеграмму в Питерский рабочий Совет.

— Дай мне пятак. Потом отдам, — попросил Федя.

Ахмет загремел ящиком со щетками, где у него лежала баночка с заработанными медяками.

— И тебе дам, — предложил он Николке. Ахмет был счастлив, что может выручить друзей. Он достал три пятака.

Целый день ребята бродили по городу. Долго глазели, как с одного большого дома топорами и молотками сбивали огромный золоченый герб с двуглавым орлом и царской короной.

…Поздно вечером прибежал Федя домой.

— Там в городе бенгальские огни пускают. Как засияет, светло будто днем! — возбужденно рассказывал он. — А у жандармов наганы отнимали. Они ка-ак пустятся бежать! Какой-то дядька кричит: «Бей царских прихвостней!» Весело! Музыка играет, барышни пляшут…

Ночью Федю разбудил разговор матери с отцом.

— Молчишь, все думаешь… Или не рад? — мать подсела на лавку возле отца. Он задумчиво курил и смотрел куда-то в сторону.

— А?.. Как не рад! Только царь — это еще не все, полдела. Видела, как сегодня господа ликовали? Еще драться придется. До нашей победы, до пролетарской.

— Неугомонный ты у меня, — вздохнула мать.

— Папа, мне надо пятак Ахмету отдать, — поднял Федя с подушки голову. — Я у него сегодня взял.

— Что же ты купил?

— Это в Питер, на телеграмму…

— Чего-чего?!

Федя долго и путано объяснял, что говорил кузнец Степан возле кинематографа и как потом люди бросали деньги в шапку.

— А у меня денег нету… И у Николки нету…

Отец присел на кровать и стал гладить сына по голове, пока тот не уснул.

Иван Васильевич долго еще ходил по горнице, о чем-то думал. Потом остановился возле спящего:

— Подрастают большевики! Добрые хлопцы…

„Послужи людям…“

Трудно было разобраться Николке в том, что происходило на заводе. Первые дни после «праздника», когда люди ходили по улицам с флагами и пели новые песни, рабочие поздравляли друг друга. То и дело слышалось: «Прошла коту масленица! Теперь вся жизнь по-новому пойдет!»

Мастера тоже будто подобрели. Рабочих навеличивали «братцами» и разговаривали с ними, как со своей ровней. Даже сухарь и неулыбка конторщик несколько раз назвал рассылку «Николка!», вместо обычного «Эй ты, раззява!».

— Войне конец должон быть! Замирение скоро! Да и кому воевать-то, раз царя больше нету.

— А царь-то и не воевал, он сидел на своем троне в золоченом дворце да вина пил заморские.

— Мало что сидел. А войска-то чьи? Царевы. То-то.

Такие разговоры Николка слышал не раз.

— Скорее бы уж наши кормильцы домой вертались, пока не сложили буйны головушки, детей не осиротили, — вздыхали солдатки.

«Праздник» кончился в день первой получки.

— Это как же? Царя нет, свобода, равенство, а в расчет шиш да штрафы…

— Выходит, одни пустые слова.

— Словами сыт не будешь. Так-то, брат, — перебрасывались недовольные рабочие, отходя от кассы.

С каждой получкой лица людей становились все суровее, угрюмее. А однажды, когда на завод прибыли военные с новым заказом для фронта, рабочие собрались в механической. Они стояли в проходах, даже забрались на станки, облепили окна. На один из станков вскарабкался и Николка. Отсюда ему все было видно.

Посередине мастерской на каком-то ящике стоял управляющий завода, колотил себя в грудь и что-то говорил. Но его никто не слушал, каждый кричал свое.

Но вот рядом с управляющим встал Кущенко и поднял руку. Сразу стало тихо.

— Товарищи! Давайте разберемся по порядку. Господин управляющий, мы пригласили вас для того, чтобы вы нам сказали, почему приняли новый военный заказ и когда собираетесь улучшить положение рабочих?

— Я же объяснял! Пока не кончится война, я бессилен что-либо сделать. Я во всем подчиняюсь компании, — развел руками управляющий, повернувшись к Кущенко.

— Вы не мне говорите, людям. Вы их обсчитываете на каждом шагу, обманываете обещаниями. Вот с ними и объясняйтесь. У рабочих кончилось терпение.

— Верно, хватит терпеть! Их и революция ничему не научила: что до бани, то и после бани. Одинаковые.

— Кому он служит? Кровососам или народу? Пусть скажет, — потребовали рабочие.

— Слышали вопрос? Кому вы служите? Отвечайте, — спокойно повторил Кущенко.

— Это что? Допрос?! — взвизгнул управляющий. — Я служу компании и… России.

— Что компании служите верой-правдой, жмете из рабочего человека последние соки и набиваете хозяйский карман, это так. А насчет России позвольте вам не поверить. Россия — это народ, мы, рабочие, крестьяне, — при этих словах Иван Васильевич широко раскинул руки. — Нам, народу, война не нужна! А вы для войны стараетесь. Это уже предательство, господин управляющий.

— Верно! Предатель он! Гнать его в шею с завода!

— Долой управляющего! — дружно подхватили рабочие.

— Слышали приговор народа? По решению большевистской организации и рабочего комитета вы больше не управляющий. Кончилась ваша власть на заводе, — уточнил Кущенко.

Управляющий не на шутку перепугался, съежился, потом поднял над головой кулаки и закричал, уже не сдерживаясь:

— Это вам не пройдет! Я буду жаловаться! — с поднятыми кулаками он стал пробираться к выходу.

— Так не годится! С почетом надо, — выкрикнул Степан, стоящий в толпе молодых рабочих.

Управляющего догнали, подхватили под руки с двух сторон, приподняли и бережно посадили в ржавую тачку, которая стояла возле мастерской. Он пыхтел, отбивался изо всех сил, болтая в воздухе руками и ногами. Лицо стало белым от испуга и негодования.

Тачка, подхваченная добрым десятком рук, покатилась к заводским воротам.

— Повезли кота хоронить, — смеялись идущие следом рабочие.

— Вы за это ответите! Я… жаловаться… в компанию…

— Эк, напугал. Жалуйся! Там, в Питере, всю твою компанию тоже, поди, на свалку свезли.

— Не думал я, что с этого начнем наводить порядок на заводе, — заметил Иван Васильевич, глядя вслед толпе, идущей за тачкой. — Народ сам решил.

— Не впервой нашим парням кровососов с завода на тачке вывозить. В девятьсот пятом этак же управляющего выволокли. Той же ночью удрал вместе с семьей и пожитками, — вспомнил пожилой рабочий.

— И этот удерет. А напугался! Совсем обалдел, орет не своим голосом. Смехота!

— Гляньте, ребята, сама припожаловала!

От особняка, путаясь в длинном халате, бежала жена управляющего, взлохмаченная, растрепанная. Она потрясала над головой мужниным пистолетом и громко визжала:

— Как вы смеете?! Мерзавцы! Разбойники! Стрелять буду!!

— Туда же в драку лезет. Цыц ты, — прицыкнул на нее один из парней и сделал несколько шагов навстречу.

Жена управляющего завизжала еще громче, швырнула пистолет на землю, подхватила полы халата и понеслась к дому. Вслед громко хохотали рабочие.

— Ой, до смерти перепугала! Аника-воин… — Степан поднял пистолет и сунул в карман: — Пригодится…

Тем временем тачку уже вывезли за широко распахнутые ворота и откатили в сторону:

— Мотай на все четыре…

Выпачканный ржавчиной и мазутом разжалованный управляющий с трудом вывалился на землю и побежал к своему особняку.

— Яшка! Яшка! Лошадей запрягай! Живо! — отдуваясь, кричал он. Но Яшка так и не отозвался. Кучер почуял недоброе и сбежал от своего хозяина.

Рабочие, посмеиваясь, начали расходиться. Только возле механической еще долго разговаривали между собой Иван Васильевич, Раков, Степан, которых теперь открыто называли большевиками.

— Пойдемте дела принимать, пока чиновники не сбежали с ключами и документами, — предложил Кущенко. Все направились в контору.

* * *

…С той поры собрания в механической мастерской стали проходить часто. Рабочие говорили о делах завода, ругали войну, меньшевиков и эсеров, которые мешали делу революции.

На одном из самых людных собраний Кущенко единогласно выбрали в Совет рабочих депутатов.

— Будешь нашим первым депутатом в городе от рабочих.

— Послужи, Иван Васильевич, народу.

— Расчеши им, буржуям-то, бороды, чтобы не обманывали нашего брата, — наказывали рабочие, поздравляя Ивана Васильевича. Каждый подходил и крепко жал руку, повторяя:

— Послужи…

— Спасибо, товарищи, за доверие, — отвечал Кущенко. — Буду стараться, не жалея сил.

Николка тоже радовался вместе со всеми, хотя толком не понял, что к чему.

— А… где Иван Васильевич? — спросил он, когда увидел за станком Кущенко другого токаря.

— Эк, хватился! В Совдеп выбрали товарища Кущенко. В Народном доме теперь его место. Вот так, Николай Николаич.

Николка расстроился. Он совсем не ожидал, что если выбрали, так и с завода уходить. Что же теперь с ним будет? Так и бегать всю жизнь в рассылках? А он-то надеялся обучиться на токаря… Видно, не сбылась бабушкина примета, что два вихра к большому счастью.

* * *

…Однажды Николку послали в Совдеп. На пакете было написано: «Народный дом, депутату товарищу Кущенко».

— Входи, входи, Мыкола, — обрадовался Иван Васильевич, когда рассылка нерешительно просунул голову в указанную дверь.

— Вам послали, с завода, — вежливо, но суховато проговорил Николка и остановился возле стола в ожидании.

По дороге он все обдумывал, как напомнит Ивану Васильевичу о его обещании. Обязательно напомнит! Но увидя письменный стол, заваленный бумагами, постеснялся, решил ничего не говорить. Не до него теперь товарищу Кущенко, не до Николкиных бед…

Однако Иван Васильевич ничего не забыл.

— Ты чего губы надул? — спросил он, откладывая в сторону прочитанную бумагу. — А-а, понимаю! Виноватым считаешь меня. Да ты садись, в ногах правды нет. И послушай. Слово я свое сдержу, Мыкола. Дай только расправиться с нашими врагами, построить новую жизнь.

Иван Васильевич говорил так, словно уже видел эту новую жизнь, которая обязательно наступит для всех бедных людей.

Николка успокоился. Ничего, долго ждал, еще подождет…

Время пришло!

Осенью семнадцатого года пришло время, о котором говорил и мечтал Иван Васильевич. Он сам принес на завод эту весть. По всем мастерским побежали рабочие-подростки:

— Идите в механическую! Там говорить будут! — кричали они.

В механической не закрывались двери — так много собралось народу.

В самом центре на сооруженных подмостках стоял Кущенко и размахивал бумагой.

— Товарищи! — раздался под низким потолком громкий голос Ивана Васильевича. — В феврале этого года свергли царя. Но нам легче от этого не стало: власть захватили капиталисты, Временное правительство.

Сегодня из Петербурга пришла радостная весть: свергнута и эта ненавистная народу власть. Создано первое в мире народное правительство — Совет Народных Комиссаров! Главой его избран вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин!

Теперь мы, рабочие и крестьяне, стали хозяевами страны! — голос Кущенко прервался от волнения.

Несколько секунд стояла тишина. Рабочие обдумывали каждое слово, недоуменно переглядывались, будто проверяли, не ослышались ли…

Но вот громкое ликующее «Урра-а!» прокатилось по мастерской. Люди заговорили, зашевелились, некоторые обнимали друг друга.

В стороне, возле стенки, стоял пожилой рабочий и без конца повторял:

— Вот и дожили, слава богу… дождались…

Вскоре из ворот завода, алея бантами и флагами, вышла праздничная рабочая колонна. Впереди несли знамя, на котором было написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Коля, — шепнул Николке Степан, — слетай ко мне за гармошкой: сегодня музыка людям во как нужна!

— Я мигом! — сорвался с места Николка.

Из небольшой лавчонки молодые парни вытащили целую штуку красного коленкора. Полотно тут же было располосовано на куски. Словно маки, вспыхнули над колонной алые знамена.

По улицам поселков бежали мальчишки.

— Революция-а! Айдате смотре-еть! — кричали они.

Федя побежал за орущей ватагой. Кто-то прицепил ему на куртку красный бант.

— Ахметка, слыхал? Революция! — закричал Федя, увидев друга среди мальчишек.

— Ага, свобода! Якши-хорошо! — ткнул Ахмет пальцем в бант.

— А-а! Хочешь половинку?

Федя расстегнул булавку и разорвал полоску кумача на две. У Ахмета булавки не оказалось, и он с удовольствием привязал свой бантик на пуговицу возле самой шеи.

По улицам тесными рядами шли мастеровые люди. А над ними трепетало на осеннем ветру огромное знамя.

Снова Феде вспомнилась придуманная им сказка про богатыря. Это он сейчас шагал по городу. И не сотни голосов, а он пел новую песню под Степанову гармошку:

…Никто не даст нам избавленья,

Ни бог, ни царь и не герой…

Потому что этот богатырь был сильнее всех на свете.

Безработный Ахмет

Городские богатеи осаждали станцию. Обливаясь потом, они метались между поездами, цеплялись за подножки, лезли в тамбуры, в товарняки и даже на крыши вагонов.

— Куда они торопятся? Нигде для них калачей по березам не развесили. Везде Советская власть, — переговаривались железнодорожники.

— За границу норовят удрать. Их там ждут с капиталами-то.

Ахмет, сидя на своем углу, с любопытством смотрел, как мимо него с перепуганными лицами бежали люди в енотовых и лисьих шубах, увешанные поклажей.

— Па-ачистим, господа, сапожки на дорожку, — барабанил он щетками по ящику.

Мимо, пыхтя, как самовар, просеменила дородная дама в меховом манто, держа за руки двух одинаковых подростков. За ними еле поспевал отец семейства, сгибаясь под тяжестью двух чемоданов и плетеной корзины.

— Ах, Василь, ради бога, поскорее! Уйдут все поезда… Вечно ты возишься… — торопила дама.

…Важный и полный господин тянул за руку дочь.

— Мои украшения, папа… Я не могу без них уехать. Ах, мои драгоценности…

— Ну и черт с ними, с твоими браслетками. Не надо забывать, разиня!

— Барышня, па-ачистим ботиночки! Бежать легче будет, — насмехался Ахмет. И сразу же сменил тон при виде проходивших мимо красногвардейцев с винтовками:

— Товарищи, пачистим сапожки, пажалста!

Но товарищи с этой немудрой работой привыкли справляться сами. А добрая половина горожан была уже обута в пимы, которые совсем не нуждались в чистке ваксой.

Целыми днями сидел Ахмет на своем углу, дул в посиневшие кулаки и зазывал клиентов, которых становилось все меньше. За последние дни о дно его баночки не звякнула ни одна монетка.

Думал-думал Ахмет, как помочь беде, и решил оставить насиженный угол, поискать другое место, побойчее. Долго бродил он по городу. Наконец, облюбовал себе место в центре, возле каменного серого здания Народного дома, разложил свои щетки и стал ждать. К зданию все время шли люди в рабочих куртках и дубленых полушубках, спешили, разговаривали.

Из дверей, как ошпаренный, выкатился небольшой круглый человек.

— Это грабеж среди бела дня! — выкрикнул он и потрусил вдоль улицы.

Ахмет сразу его узнал. Этот самый стоял тогда на тумбе возле кинематографа и кричал тонким голоском: «Да здравствует свобода, господа!..» Засмотрелся Ахмет на удаляющегося человека и не заметил, как к нему подбежал Николка.

— Ты чего тут расселся? Сапоги чистишь?

— А-а, здравствуй! — обрадовался Ахмет, еле узнавая друга в новеньком полушубке и в пимах. — Мала-мала чистим.

— А почему в банке пусто?

— Нету… Ничего нету. Не хотят чистить-та.

Глянул Николка на исхудавшее лицо друга и сразу все понял: Ахмет остался без работы.

— Знаешь что? Пойдем в Совдеп к товарищу Кущенко.

— Куда? Какой Совдеп? — переспросил Ахмет.

— Эх ты, голова садовая! Да вот он, Совет депутатов, наша рабочая власть. А дядя Иван тут за самого что ни на есть главного.

— О! Самый главный?

— Ага. Правда, там и главнее есть. Ну и товарищ Кущенко тоже. — Николка с явным удовольствием произносил новое звучное слово «товарищ» и делал на нем особое ударение. — Собирай свои манатки.

— А не выгонят? — засомневался Ахмет.

— Вот сказанул! При Советской-то власти? Да теперь туда всяк идет, у кого беда или дело важное. А у меня там должность: в курьерах состою. Товарищ Кущенко определил. Ты, говорит, Мыкола, пока при Совдепе послужи. Нам, говорит, без такого шустрого не управиться с делами. А после учиться пошлют. Мне и жалование положили и одежду дали, — хвастался Николка.

В Совдеп за помощью

У входа в Народный дом стояли люди с винтовками. При виде их оробел Ахмет и хотел повернуть обратно.

— Ты что своих-то напугался? Он к товарищу Кущенко, — пояснил Николка часовому.

В коридоре Народного дома было шумно и людно. Одни перебегали из кабинета в кабинет с бумагами, должно быть, по очень важным делам. Другие стояли кучкой возле окна и о чем-то спорили. Возле стола сидела девушка в красном платочке и разговаривала по телефону.

Ахмет смутился. Все заняты делами, а он тут мешать пришел…

— Идем-идем, — Николка подвел Ахмета к одной из дверей, уверенно распахнул ее и подтолкнул друга.

— Товарищ Кущенко, можно?

— А-а, Ахмет Шайфутдинов! — услышал Ахмет знакомый голос. — Проходи, не стесняйся. Мыкола, мне твоя помощь как раз нужна. Сбегай, друг, на почту, сдай пакет. Срочным.

— Сейчас, дядя Иван… товарищ Кущенко, — Николка схватил пакет, подмигнул Ахмету: — Не робей! — и скрылся за дверью.

— Посиди минутку, Ахмет, погрейся. Вот дотолкую с гражданином… — Иван Васильевич продолжал разговор: — Мы не собираемся вас упрашивать, вы обязаны внести наложенную на вас контрибуцию в пользу Советской власти всю до копейки в трехдневный срок. Поняли?

Через стол, напротив Кущенко, сидел рыжебородый в богатой меховой борчатке. Он сердито крякал и вытирал платком выступавший на лбу пот.

— По миру хотите меня пустить?! Дотла разорить? — горячился рыжебородый.

— Вас-то по миру? Стыдитесь, гражданин Воробьев. Ему вот я поверю: не сегодня-завтра суму наденет, если Советская власть не поможет, — кивнул головой в сторону Ахмета Иван Васильевич. — А вам до сумы далеко! Нам известны доходы с вашей торговли.

— Какая там торговля! Крестики да пуговки, ложки да поварешки. Гроши одни.

— А мясная лавка в Заречье? А извоз? А блинная в городе? Хватит попусту толковать!

Воробьев еще что-то собрался возразить. Но в этот момент Иван Васильевич стал перебирать на столе бумаги. Из-под них вороненой сталью блеснул наган, и лавочник сразу заспешил:

— Ладно, грабьте. Внесу…

— Так-то лучше будет, — кивнул вслед торговцу Кущенко. — Видишь. Ахмет, как с буржуями приходится разговаривать? Да ты проходи, садись на стул.

Не успел Ахмет присесть, как снова скрипнула дверь. Боком протиснулся пожилой казак в самодельном полушубке и старых шароварах с полинялыми голубыми лампасами. В руках он держал березовую палку-посошок.

— Скажи мне, мил человек, где тут советчики живут?

— Проходите, товарищ, отдохните с дороги. Пешком, наверно?

— Пехтурой из самой Булановой. Казачки меня послали к новой-то власти. Ты, что ли, властью будешь? А? — он посмотрел на Кущенко, словно изучая его.

Иван Васильевич ответил:

— Не один я. Но можете говорить, в чем дело.

— Здравствуйте, коли так. Насчет землицы я. Казачки узнать велели, чья теперь земля будет при новой-то власти: мирская, али Василья Петровича, атамана нашего? А? Говорят, Декрет вышел насчет земли, а мы и знать не знаем…

— Сами-то вы, как думаете… как вас по батюшке величают? — Кущенко придвинул свой стул поближе к гостю, собираясь начать долгий разговор.

— Егор я. Отца Прохором звали, стало быть, — неторопливо ответил посетитель, несмело усаживаясь на предложенный старинный стул с гнутыми ножками.

— Так вот, Егор Прохорович, сами-то вы как думаете?

Но тут стремительно вошел высоченный детина с белой коленкоровой повязкой через весь лоб, из-за чего шапка-ушанка держалась на самой макушке.

— Не зря съездили! Признали казачки Советскую власть, товарищ Кущенко! — громко отрапортовал он с порога. — Вот наши мандаты.

Детина сорвал с головы шапку, достал из нее две серенькие бумажки и положил на стол.

— Хорошо, товарищ Бобров! Значит, наша берет? Садись — рассказывай. А вы, Егор Прохорович, послушайте.

Иван Васильевич подошел к Ахмету и развел руками: видишь, мол, какое дело. Потом открыл дверцу стоящего в углу шкафа, достал бутылку молока и полкалача хлеба:

— Перекуси, Ахмет. Вот закончу с товарищами, поговорим с тобой. Смотри, все ешь. Мне Федор еще принесет. Садись, Михаил, чего мечешься, как неприкаянный? И докладывай по порядку.

Но Михаил так и не сел. Он продолжал ходить по кабинету и, когда не хватало слов, размахивал руками.

— Прибыли мы с Павлом в станицу в сумеряшках и прямо в школу. А там аккурат станичная сходка. Гармошка играет, песни поют. Справные казаки на передних скамейках расселись. Которые победнее — в уголках на прикукорках сидят, свои разговоры ведут. Вроде и Советской власти нету. Пашка Декрет из-за пазухи достает, а я мандаты и к атаману.

Так, мол, и так, с народом поговорить надо. Декрет почитать, самим Лениным подписанный. Мы, как агитаторы Советской власти…

Тут атаман крикнул, чтобы поутихли малость, и говорит казакам:

«Большевики из городу прибыли. Про Советскую власть докладывать будут. Примем, казачки, новую власть али как?..»

Богатые казаки, хорунжии да подхорунжии, загалдели, кричат, свистят:

«Где им, голодранцам, Россией править? Вранье все это! Гони их в шею!»

«Не туда попали, — говорю Павлу. — Тут нечего и толковать. Клади Декрет за пазуху».

Пошли мы с ним по избенкам, которые победнее. Станица большая, так мы два дня ходили. Декрет читали, рассказывали. Вечером на сходке учительница принялась читать. Голос у нее звонкий, сама красивая.

Народу собралось — двери не закрыть. Бедноте наказывали, чтобы посмелее были, не боялись богатых казаков и самого атамана. Только глядим, все скамейки опять заняли богачи: атаман, офицерье ихнее, поп с попадьей и с дьяконом.

Но и беднота не сплоховала. Пробрались казачки наперед, да возле самого при… призидума…

— Президиума, — поправил Кущенко, поглядывая на Егора Прохоровича. А тот внимательно слушал и только головой кивал.

— Во-во, его самого. Слово-то мудреное, не выговоришь сразу, — продолжал Михаил. — Сели, значит, казачки возле самого стола, кто на прикукорках, кто как. Атамана с офицерьем вроде как оттеснили. Да как прослушали Декрет всем-то миром, кричать принялись:

«Правильная Советская власть, раз так про землю пишет! Наша власть! Такую нам и надо!»

Богатеи тоже галдеж подняли. Поп с дьяконом лохматыми головами трясут, несогласные, значит. Только беднота совсем осмелела. Один казачок на скамейку забрался. Голос — чистая труба.

«А вы поутихнете малость, — гудит казак, — хорошо вам было, как на каждого новорожденного мужчинского полу царская казна по тридцать десятин самолучшей земли прирезывала? Нам-то, рядовым, неугодица оставалась: кочки да солончаки. А кто работал на вашей земле? Одна беднота. А что заробили? Вот они — по десять мозолей на каждой ладошке? Отошла коту масленица, великий пост наступил. Все теперь пойдет по справедливости. Подымай, братва, руки за Советскую власть!»

Атаман заругался, пригрозил, что все припомнит, и деру со сходки. За ним богатеи, офицерье. Крепко осердились…

При последних словах Михаила Кущенко засмеялся. Глядя на него, улыбнулся и Ахмет. Лишь Егор Прохорович сидел серьезный и о чем-то думал.

— Осердились, говоришь? Ничего, пусть посердятся. Самое главное, чтобы беднота была посмелее.

Ахмет на слова Ивана Васильевича одобрительно кивнул головой. Он уже выпил молоко, а хлеб спрятал для братишек и матери.

Михаил еще походил по комнате, потом остановился возле Кущенко, достал из-за пазухи какую-то бумагу:

— Комитет избрали мы из тех, которые побойчее, потолковее. Вот протокол собрания, список комитета. Поверишь, товарищ Кущенко, туда мы пешими шагали до самой станицы. А домой — в ковровой кошевке, вожжи гарусные с кистями, а под дугой шеркунцы. С почетом проводили, как дорогих гостей.

— А где же ты, гость дорогой, этакую гулю схватил? Кто тебя угостил? — Иван Васильевич указал на перевязанную голову Михаила.

— Оплошка вышла, не постерегся, — засмущался Михаил. — Подхорунжий один палкой огрел, когда мы в кошевку садились. И откуда его черти выдернули? Сперва синеньки-зелененьки замелькали. По дороге отошло.

— Вот варнаки, порешить хотели человека! — не выдержал Егор Прохорович.

— Офицерье-то вместе с атаманом из станицы на конях угнали. Верхами, — добавил Михаил.

Иван Васильевич прошелся по кабинету из угла в угол.

— Да-а, — протянул он, останавливаясь возле окна. — Лютуют враги. Тебя палкой огрели, на Степана Ивлева волкодава с цепи спустили, других товарищей в темный холодный амбар закрыли. И не зря из станицы удрали: слетаются, как воронье, в одну стаю. Трудно, товарищи, очень трудно. Но бедный люд Советскую власть принял, не даст в обиду. А это — главное! Надо только собрать всех в один крепкий кулак. Тогда нам никакой враг не страшен. Понимаете, Егор Прохорович, чья теперь земля? Народная земля, дорогой товарищ! Вы и владейте ею.

— Понимаю, как не понять. За нас бьетесь. Мы уж про то наслышаны. Да казачки послали меня, говорят, узнай, как следует, Егор… Только… бумагу бы нам почитать. Декрет, который Ленин подписал…

— Декрет? Пожалуйста! — Михаил с готовностью вытащил завернутую в тряпку замусоленную бумагу.

— К вам, Егор Прохорович, обязательно приедут. Не сегодня, так завтра, — пообещал Кущенко.

— Давайте я, — с готовностью вызвался Михаил.

— Куда ты с пробитой головой? Подлечись, другие поедут…

„Казацкий сын“

…Вошел человек среднего роста с темно-русой короткой бородкой. Одет он был по-дорожному, в овчинном полушубке. Под мышкой держал огромные меховые рукавицы-шубенки.

— Докладываю, Иван Васильевич. Поехал я в путь-дорогу, — забасил вошедший. — Рысачок возле Совдепа.

— Добре, Петр Николаевич. Тебя-то нам и надо, казацкий сын! — обрадовался Кущенко. — Земляка с собой прихватишь. А то ему пешком далеконько.

— Никак сынок нашего хорунжего Николай Митрофаныча? — Егор Прохорович даже обошел вокруг, чтобы убедиться, не ошибся ли. — Петро и есть! Сосед мой! Вот где встретились! Ты поди тоже советчик? Большевик, али как?

— Еще какой! За бедных, за Советскую власть жизни не пожалеет, — подхватил Иван Васильевич. — И нужды ваши знает. Вот и направляем его по станицам с казачками поговорить.

— Давненько я не был у родителя. Как вы там поживаете? — пожимая руку земляку, спросил Трясин.

— Да ведь кто как… Ох-хо-хо… Всяко живем: одним бог помогает, от других отворачивается…

— К кому же это он такой добрый? К тем, кто побогаче, наверно? Но бог-то ни при чем: это вы им помогаете, спины гнете. А они богатеют. Верно я говорю? — Трясин сбоку заглянул в лицо Егора Прохоровича. А тот опустил голову и смотрел на свои подшитые пимы, словно видел их в первый раз.

— Истинная правда, Петро Николаич. Я на одного этак-то всю страду робил, думал, с деньгами буду, оклемаюсь. Опять же погорел я в третьем годе. Осенью пошел к нему: расплатиться, мол, надо бы… Он тут и давай мне по пальцам загибать: лошадь брал? Брал. Молоко детишкам таскал, пока корова не доила? Таскал. Ну и… вот тебе бог, а вон порог…

— Ну и живоглот! Доберусь я до него, как в станицу приеду! — возмутился Трясин.

— Не пойдете вы против него, Петро Николаич, — вздохнул Егор Прохорович. — Мне и говорить-то об этом неловко…

— Почему? А-а, это, наверно, мой батюшка вас обобрал? — догадался Трясин и заходил по кабинету. — Нет, каков! Вот уж с ним-то я по-свойски поговорю, по-сыновнему. Я ему покажу наши Советские законы! Все отдаст, что полагается: он хоть и пакостливый, да боязливый. Сам принесет, будьте уверены, Егор Прохорович. Нет-нет, мешкать нельзя, поехали! С нашей станицы и начнем порядок наводить…

В коридоре еще некоторое время гудел воинственный бас «казацкого сына».

Иван Васильевич посмотрел в окно вслед отъезжающим и повернулся к Ахмету:

— Видишь, как трудно строить новую жизнь? С родным отцом приходится схватываться за нее. А теперь говори, как дела? Худо живешь?

Много придумал слов Ахмет, когда шел к товарищу Кущенко. А тут вдруг из головы, как ветром, все выдуло. Спрятал он лицо в ладошки и горько заплакал.

— Что ты? Не надо, дорогой! Ты ведь хлопец, не девчонка, — Иван Васильевич сел рядышком с Ахметом на стул и стал гладить по давно не стриженной голове.

Ахмет словно оттаял. Размазывая по лицу слезы, все еще всхлипывая, он рассказал об всем. И про двух братишек, которых называл по-татарски «малайками». Голопузые и голодные сидели они день и ночь на печи. А дров нету… И про мать рассказал. Давно не ходит она по чужим дворам стирать белье. Лежит больная и все кашляет… Умирать будет, наверно. А у него даже рубахи нету.

— Гляди, брюхо-то голое, — откровенно распахнул он дырявый полушубок: — Плохо, совсем плохо живем. Уй-уй…

Внимательно слушал Иван Васильевич сбивчивый рассказ Ахмета. Потом встал, походил, подумал.

— Посиди минутку, сейчас вернусь, — коротко бросил он. — С товарищами посоветуюсь.

Вернулся скоро, с бумажками в руках.

— Не горюй, Ахмет, все будет хорошо. Сегодня твою мать увезут в больницу, будут лечить хорошие доктора. Вот эту зеленую бумажку отдашь в столовую, что возле станции. Там на братишек будут суп выдавать. Бесплатно. А ты бросай-ка свое частное дело: с ним, чего доброго, ноги протянешь. Нашлась тебе работа, фонари на станции и на улицах зажигать. А утром гасить и керосином заправлять. Жалование тебе пойдет, полушубок выдадут и валенки, как положено. Там старичок один работает, он все тебе расскажет. Трудно ему управляться с этим делом, помощника просил, шустрого паренька. Лазить-то, наверное, умеешь?

— О, Ахмет умеет лазить, как кошка! И по деревьям, и по крышам, даже на колокольню лазил.

— Вот и хорошо. Потом твоих малаек в приют определим. Жаль, сразу не можем. Трудно, Ахмет. Хозяйство у Советской власти большое, а дыр много… Школы надо открывать, чтобы все — и ребята, и взрослые учились. Ты годик поработаешь, тоже учиться пойдешь.

— Не умей я учиться, — горько вздохнул Ахмет.

— Неправда! Голова у тебя смышленая. Вот по этой бумажке тебя на работу определят. А теперь беги, маму обрадуй. До свидания, Ахмет Шайфутдинов, — протянул с улыбкой Кущенко руку.

Ахмет растерялся. Он протянул сначала левую руку, отдернул ее, переложил ящик и подал правую. Но ящик выпал и с грохотом полетел на пол. Тогда Ахмет протянул обе руки.

— Спасиба… Спасиба… Пажалста, — обрадованно повторял он и, подхватив ящик, поспешил к выходу.

— Как дела? — окликнул друга Николка. Он возвращался с почты.

— Ой, якши-хорошо дела! Вот бумажки…

— Что я тебе говорил? Советская власть завсегда поможет бедному человеку, — заверил Николка. — А ты вечером приходи, послушай, как мы заседаем.

…Шел Ахмет домой, кутался в свой ветхий полушубок и радовался, прижимая к груди драгоценные бумажки.

Тревожные ночи

Каждое утро, румяный от морозца, Николка прибегал в кабинет секретаря Совдепа товарища Годомского, добродушного и говорливого человека. Годомский сам рассказывал, что долгое время сидел в царской тюрьме, в одиночной камере и привык разговаривать сам с собой. А уж кто придет, так рад-радехонек!

— Тэк-с, тэк-с, — рассуждал он. — Эту бумажечку сюда подошьем, а протокол надо переписать чисто, разборчиво, чтобы наши потомки и через сто лет могли прочесть. Понимаешь, дорогой товарищ курьер, ведь это сама история! Не будет нас, а документы расскажут, как мы голыми руками начинали воздвигать прекрасное здание новой эпохи! Садись к печке, погрейся, а я тем временем с нашим хозяйством разберусь.

Годомский бережно прятал папки с протоколами и документами в железный шкаф и принимался за неотложные дела.

— Веселый сегодня будет денек! А, товарищ Николай? Эту бумаженцию вручишь господину Калашникову. Он одну контрибуцию вносить отказывается — три заплатит! А эту пилюльку для господина Тарабрина приготовили: пусть лошадей дает на десять дней. Будут скандалить — не обращай внимания. На почту придется забежать, пакеты отправить. А вернешься, чайком угостимся, — ласково и немного виновато говорил секретарь, словно ему было неловко, что так приходится затруднять человека.

— Я мигом, — Николка лихо щелкал замками портфеля и бежал выполнять поручения.

Портфель был Николкиной гордостью. С ним он смелее заходил в дома богатеев, невозмутимо шагал по ковровым дорожкам и под насупленным взглядом хозяина хлопал портфелем по столу.

— Вам бумага из Совдепа. Велено явиться…

…Чудно получается: попробуй раньше сунуться вот к такому пузану, живо бы по загривку схлопотал, либо пинка дали. Теперь все богачи в Николкиных глазах потускнели, пожухли. Прижала их новая власть. Так им и надо, толстосумам.

Зато к Николке в Совдепе все относятся как к равному, называют ласково — «товарищ». Даже самый главный председатель.

— Как, товарищ Николай? Трудно приходится? — спросил он недавно. Глаза от бессонных ночей усталые, но добрые.

— Ничего, товарищ Васьков, бегаю. Я — крепкий!

— Это хорошо. Советской власти нужны крепкие, выносливые люди.

Теперь Николка без устали носился по городу. Знал он, что за каждой бумажкой, за каждым пакетом — большое дело, важное, нужное для Советской власти. Вот недавно отнес он бумагу в депо — на другой же день железнодорожники выехали в лес рубить дрова. По другой бумажке содержателя извоза заставили эти дрова вывезти для больницы и школ.

Одно Николку огорчало: подошвы у пимов с каждым днем становились все тоньше. Совсем недавно были толстыми, теплыми. А теперь под ногой прощупываются все бугорки, а пальцы мороз пощипывает.

Ну ничего, он забежит как-нибудь вечерком к Ивану Васильевичу, попросит у тети Саши старый пим на подшивку. Они ни в чем ему не отказывают. И опять пимы как новые будут…

В Совдеп он возвращался с тощим портфелем.

— Николушка, озяб? А тебя чай ждет!

Секретарь Совдепа отодвигал в сторону бумаги, раскладывал пайки черного хлеба.

— Вот тебе сдобные пышки-пампушки. А это — сахар-рафинад, — шутил Годомский, извлекая из кармана крошечный пакетик с голубоватыми зернышками сахарина. Правда, чай от сахарина отдавал не то медью, не то железом. Но с мороза и такой был хорош. И черный хлеб казался вкуснее всяких пампушек.

* * *

…По вечерам в Народный дом валом валил народ. С шумом рассаживались на скамьях зрительного зала мастеровые люди в промасленных полушубках и тужурках, работницы и кухарки. Сложив на коленях руки, они терпеливо ждали, когда на сцене за столом с кумачовой скатертью появятся члены Совета депутатов. Всем хотелось послушать, как новая рабоче-крестьянская власть решает свои дела.

Приходили сюда и богатеи. Они держались от всех наособицу, с презрением оглядывали сидящих в зале, морщили носы и о чем-то шептались между собой.

Иногда кто-нибудь из них не выдерживал и с криком «Вы не правы!» выскакивал на сцену, начинал что-то доказывать, жестикулируя руками. Но его быстро заставляли замолчать насмешливые выкрики из зала.

На правах сотрудника Совдепа Николка не пропускал ни одного заседания. Он усаживался где-нибудь на галерке и караулил место для Ахмета. Тот приходил значительно позднее: надо было зажечь фонари.

— Чего говорят? — расспрашивал Ахмет.

— Разное… Опять дрова пойдут рубить… Паровозы остановились, топить нечем. Про хлеб…

— Про тех говорят, кому работы нету. Про бедных…

Часто на заседания прибегала Варька. Ее дедушка устроился работать сторожем в Народном доме, и у девчонки было хорошее заделье — приносить ему ужин. Она усаживалась неподалеку от ребят, сидела тихо, изредка поглядывая в их сторону.

Зато Николка вертелся, будто на шиле. Он то вскакивал и хлопал со всеми в ладоши, то поворачивался к Варьке, призывая в свидетели.

Под конец заседания у друзей начинали слипаться глаза. Но они упорно сидели и, прижавшись друг к другу, тихо посапывали носами. Когда в зале раздавались громкие возгласы, ребята просыпались и тоже кричали:

— Правильна-а!

— Эй, вы, заседатели, хватит спать. По домам пора, — расталкивал друзей Варькин дедушка Захарий. Иногда это было уже на рассвете…

Однажды, когда Ахмет, потирая озябшие кулаки, занял место возле Николки, в зал заседаний ввалились три бородатых здоровенных казака в дубленых полушубках. Не спеша поднялись они на сцену к столу президиума.

— Вот что, господа-товаришши, — вызывающе, с издевкой начал один из них, прервав очередного оратора. — Мы прибыли от нашего есаула. Велел он сказать, чтобы вы немедленно сдали оружие. Наши казачки подступили к городу. Ежели что, — камня на камне не оставим, в порошок сотрем и по ветру пустим. Что прикажете сказать есаулу? Ась? Не слышу? — казак приложил к уху ладонь и скосил глаза в сторону президиума. Остальные заухмылялись в бороды.

Некоторое время в зале стояла тишина.

— К черту твоего есаула! Понял, тварь?! — раздался гневный возглас из рядов.

— Не на пугливых напали!

— Вишь чего захотели?! Отбиваться будем! У нас есть чем встретить вашего брата!

Зал загудел множеством голосов. Председатель взялся за колокольчик.

— К порядку, товарищи! — и казакам: — Вы слышали ответ?..

И тут, гремя каблуками, в зал вошел вооруженный отряд в матросских бушлатах и бескозырках с ленточками, с винтовками за плечами. Все парни рослые, молодец к молодцу. От мороза уши и щеки были красными.

— Правильно, товарищи! Не сдадим город! Так и передайте своему есаулу! — закричал один из вошедших, сдергивая с головы бескозырку. — Пусть только сунутся! А ну, марш отсюда, собачьи шкуры! — матрос сжал кулаки и медленно пошел на казаков.

Люди в зале закричали, засвистели, затопали.

— Гони их в шею! Гони!

— Это контра, казаки-то, — крикнул Николка Ахмету и тоже затопал ногами. У него для всех врагов Советской власти, для богатеев, господ в пенсне, которых называли эсерами и меньшевиками, для казаков, было одно определение — «контра».

Между тем посрамленные казачьи парламентеры, что-то крича и размахивая руками, спустились со сцены и гуськом направились к выходу. Сидящие в президиуме поднялись навстречу людям в бескозырках.

— Летучий отряд матросов и солдат Северного флота прибыл в ваше распоряжение по поручению вождя пролетариата Владимира Ильича Ленина для наведения порядка и охраны Советской власти от врагов революции! — отрапортовал тот, который припугнул казаков. Должно быть, старший из них.

— Спасибо, товарищи! Как нельзя кстати прибыли. Мы ждали вас, — жали матросам покрасневшие руки члены Совдепа. — Положение создалось тяжелое, казачье поднялось по всему Уралу. Слышали, грозят? Это уже не первый раз. — Последние слова потонули в шуме: в зал входили новые люди в шинелях и бушлатах.

— Красногвардейцы, на выход! — скомандовал товарищ Кущенко.

Загремели скамьи, народ повалил из зала.

— Пойдем, поглядим, — схватил друга за руку Николка.

Несмотря на глубокую ночь, запорошенные легким снежком улицы города словно ожили, зашевелились. К Народному дому шли толпами, бежали в одиночку люди с винтовками. То и дело слышались команды: «Отряд, стройся!»

Где-то в дверях черного хода засветился огонек фонаря «летучая мышь».

— У кого нет оружия? Подходи! Из какого отряда?

— Деповский я. Из красногвардейского отряда товарища Ехтева.

— Я — с плужного. А винтовка-то стреляет? Не ржавая?

— Стреляет. Как выстрелишь — двух казаков наповал…

Кто там спрашивал в дверях, кто отвечал, в темноте не было видно.

С завистью смотрели Николка с Ахметом вслед уходящим по тракту красногвардейцам. Эх, кабы им по винтовке! Тоже бы пошли драться с казачьей контрой, за Советы. Это же, очевидно, думали и другие подростки, которых много сбежалось к Народному дому.

— Мыкола, ты здесь?

— Тута я, товарищ Кущенко! — вытянулся Николка перед Иваном Васильевичем.

— Дело есть, важное. Хлопцы, кто хочет помочь Советской власти? — обратился Иван Васильевич к подросткам.

— Я! Я! Мы! Все-е! — закричали ребята.

— Вот сколько помощников! Да с такой армией никакой враг нам не страшен, — пошутил Кущенко и тут же перешел на серьезный тон: — Вот что, хлопцы! Казаки грозятся захватить город. Красногвардейцы уходят оборонять его. Каждый боец на счету. Ваша задача — охранять Совдеп. Такое время, хлопцы, что никто не должен оставаться в стороне, ни стар, ни мал. Соберите побольше камней, кирпичей, железяк всяких. Как знать, может, и вам воевать придется, ежели кто сунется без нас к Народному дому. Только без надобности на рожон не лезьте, головы не подставляйте! Дозорным оставляю курьера Мыколу. А старшим над вами будет старый вояка товарищ Захарий, — указал он на Варькиного деда. — Задача ясна?

— Угу! Ясно! Мы им зададим жару!

— Вот и действуйте! — Кущенко примкнул к проходившему мимо отряду красногвардейцев.

— Слушай мою команду: вооружиться и занять оборону! На крыше!.. — дед Захарий пристукнул палкой о мерзлую землю. — Выполняйте!

Вскоре ребята забрались на крышу Народного дома. Прижавшись друг к другу, сидели рядышком колупаевцы и мухоморовцы, тесной кучкой сжались чистильщики сапог. Перед ними громоздились груды собранного «оружия» — камней.

— Глядеть, братва, в оба и во все стороны, потому как тут самое сердце Советской власти, — наказывал сторож, примостившись на чердаке возле окна. — Заметите противника, докладывайте. Без моего приказа бой не затевать.

Николка со своим другом примостились на самом коньке крыши. Хлопающее на ветру знамя полыхало над головами ребят, и возле него, несмотря на мороз и ветер, казалось друзьям потеплее.

— Можно, я с вами? У меня глаза, как у кошки, в темноте видят, — предложил Панька.

Прошло около часа. Кое-кто начал притопывать, дуть в кулаки. У Ахмета в дырявых пимах закоченели ноги, а зубы принялись выбивать мелкую дробь. Он уже пожалел, что не надел новые, «казенные», которые приберегал для больших холодов.

— Ты прижмись ко мне, теплее будет, — и Панька заботливо стал укрывать ноги Ахмета полой широченной дядиной шинели.

Но вот до чуткого слуха Николки донеслись звуки гармошки. Они становились все отчетливее. Николка даже определил: Венькина гармошка. Один лад у нее сипел, не проигрывал.

Пьяная орава подошла к Народному дому.

Звенькнуло разбитое стекло, за ним другое.

— По буржуйским последышам — огонь! — крикнул дед Захарий. — Лупи их в хвост и в гриву!

На головы налетчиков полетели камни, железки, комья мерзлого навоза и куски льда.

— А-а! О-ой! — завопили снизу. — Слазьте с крыши! Не то хуже будет! Пошвыряем, как кутят!

— Попробуйте, суньтесь! — закричали ребята и продолжали кидать камни и кирпичи.

Налетчики отошли, о чем-то переговорили, затем разделились и начали заходить с разных сторон.

Кто-то из них сумел незамеченным уцепиться за водосточную трубу и забраться на крышу.

— Куда, контра, лезешь?! — завопил Николка. Он изловчился и поддал налетчика головой в живот. Тот охнул, потерял равновесие и, падая, ухватился за Николкину ногу.

Что произошло дальше, дозорный сразу и не понял. Барахтаясь на самом краю, он вдруг почувствовал, что нога стала свободной. Кто-то за шиворот оттащил его на середину крыши, а снизу раздался дикий вопль.

— Сиди тут и очухивайся, — проговорил знакомый голос.

— Варька?! Ты как сюда попала? Здесь военное дело, и девчонкам неча в драку ввязываться, — рассердился Николка.

Но сердился он так, для вида: неловко, что девчонка выручила. Хотя и обрадовался ее появлению.

— Неча, неча… — передразнила Варька. — Подумаешь, вояка! Кабы я не тюкнула того бандюка кочережкой по башке, чебурахнулся бы ты с крыши вместе с ним. Гляди-и, удираю-ут! — Она воинственно потрясла чугунной кочергой.

И верно, налетчики отбежали от Народного дома и скрылись за углом. Мальчишки кинулись с крыши, чтобы собрать раскиданные камни и вооружиться для нового боя.

— Живо по местам! — крикнул Николка. Ему хотелось показать себя перед Варькой этаким бравым командиром. Но она куда-то скрылась.

Вскоре Варька приволокла на крышу целое ведро горячей рассыпчатой картошки.

— Пока тех варнаков нету, поешьте. Для всех заготовила.

— Дай бог, тебе здоровья и доброго жениха, — шутили мальчишки.

— Даст без вас, пересмешники.

…Громилы разбежались на рассвете, заметив красногвардейцев, которые возвращались после снятия обороны города.

— Молодцы, хлопцы! — похвалил ребят Кущенко, когда они наперебой рассказывали о тревожной ночи. — Запомните: и камень в нашем деле оружие, если его метко бросить.

В эту ночь белоказаки не выполнили своей угрозы и к городу не подошли. Но с той поры часто по ночам выли заводские и паровозные гудки, поднимая красногвардейцев.

Новая трубка

Ахмет был доволен своей жизнью. Как обещал товарищ Кущенко, маму отвезли в больницу. Лежала она на белых простынях, в тепле и даже кашлять меньше стала. Братишки сидели в натопленной землянке: дрова Ахмет приносил каждый день по охапке со станции.

Но Ахмету дома не сиделось. Он и про сон позабыл. Когда тут спать? К вечеру истопит дома печь, накормит ребятишек и бегом на станцию, фонари зажигать. Потом через весь город мчался в Народный дом, где его ждал Николка.

По утрам он прятал в надежное место, в подвал, лестницу, бидон с керосином и шел к вокзалу.

Низкие душные помещения были битком набиты пассажирами, которые по нескольку суток спали на своих чемоданах и узлах.

— Не стало порядка при товаришшах. Поезда не ходят, хоть умирай, — ворчали спекулянты и мешочники.

Когда на станцию прибыли в эшелонах красные матросы, посвистывая и постукивая покатили поезда. Мешочников будто корова языком слизала.

— Навели порядок краснофлотцы! Ленин, говорят, послал их к нам на подмогу, — радовались железнодорожники.

Матросы звали Ахмета как-то чудно:

— Привет, юнга! — кричали они, когда Ахмет по вечерам зажигал фонари. — Пойдем к нам чай пить.

От такого приглашения Ахмет был не в силах отказаться. Да и чай не из травы, не из сушеной моркови, а настоящий, фамильный. Обхватив жестяную кружку озябшими руками, он тянул его с превеликим наслаждением.

— Пей еще. — Матросы лезли в карманы бушлатов, извлекая кусочки сахара.

— Спасиба… Спасиба… — твердил Ахмет. Но сахар и хлеб он складывал в карман для братишек. Настоящий чай и так хорош.

— Погоди, юнга! Вот разделаемся с генералом Дутовым, тогда заживем! И хлеба, и сахару будет вдоволь. Ленин-то, знаешь, что говорит? Не знаешь? Эх ты, темнота! Он говорит, что легче завоевать Советскую власть, чем удержать. Потому как разные гады под ногами путаются.

После усердного чаепития возле пышущей жаром буржуйки распаренный Ахмет бежал домой обрадовать своих «малаек» гостинцами. Напрасно Николка каждый вечер караулил для него место в Совдепе…

Однажды Николка сам пожаловал в гости, явился прямо в землянку. Ахмет в это время зашивал рубаху младшего братишки, который нагишом устроился на печи и терпеливо ждал свою одежку.

— Ты чего расселся? У него под носом такое делается! — прямо с порога набросился на друга Николка. — Побежали на станцию!

Ахмет закрепил нитку, откусил ее, и недочиненная рубаха полетела на печь.

…Народу на станции было много. Обступив возы с кладью, люди смотрели на них, как на какое-то чудо, тыкали ладонями в тугие мешки.

— Эй, отойди от возов! — кричали возчики, мужики в тулупах с сосульками на бородах от мороза. Возчики были одеты по-праздничному, а лошади и дуги украшены лентами. На сбруях позвякивали медные шеркунцы. От лошадей валил пар, оседая инеем на гривах и челках. Видать, проделали немалый путь.

— Свадьба? Ага? — полюбопытствовал Ахмет.

— Эх ты! Свадьба! Хлеб в Москву повезут. Рабочие там голодают.

— А-а…

Тем временем подали длинный товарный состав.

— Загружай! — крикнул кто-то.

Мужики скинули тулупы, и началась работа. На помощь вызвались желающие из толпы, подошли железнодорожники. От подвод по деревянному настилу до вагонов протянулась живая цепочка из тугих мешков.

За порядком при погрузке наблюдал брат Ивана Васильевича Афанасий Кущенко. Он ходил возле подвод с карандашом и бумагой.

— Откуда хлеб?

— Из Большедеревенской…

— Сколько?

Афанасий слюнявил карандаш, записывал и шел к следующим подводам.

— Из Чебакуля мы… Пущай кушают на доброе здоровье.

— Из Травянки… Зернышко к зернышку пшеничка.

— Из Окуловской станицы. Товарищу Ленину низкий поклон передайте от красных казаков.

Кроме мешков с хлебом из каждой подводы извлекались «гостинцы» для москвичей — мороженые потрошенные гуси и куры, горшочки с маслом. Все это старательно замотано в чистые холщовые тряпицы. «Гостинцы» относили в один вагон и аккуратно укладывали.

А обозы все подходили. Росла и толпа любопытных. Чего только друзья не наслушались в этой пестрой толпе!

— Пресвятая богородица! Начисто весь хлеб увезут, зернышка не оставят! Опять будем травяные алябушки есть, — протянула круглолицая молодуха. — Замирать придется.

— То и развезло тебя с травяных алябушек, — в ворота не влезешь. Рожу-то отъела, решетом не закрыть, — подтрунил над ней веселый паренек, озорно подмигнув черным глазом, и уже сердито добавил: — Рабочий класс голодает в Москве. Помогать надо. Поняла, баба?

— Вот-вот, одни будут поясницу гнуть, а другие даровой хлеб есть. Ловко у них выходит, у большевичков-то, — влез в разговор чиновник в меховом картузе. — А еще уверяют: кто не работает, тот не ест…

Николке показались голос и картуз знакомыми. Он подошел сбоку, вгляделся и узнал бывшего конторщика, Захара Никифоровича.

— Темный ты дядя, хоть и очки нацепил. Рабочий класс работает, потому и есть должон, — повернулся к конторщику черноглазый парень.

— Па-азвольте, молодой человек. Что же он бесплатно работает, ваш рабочий класс? Он жалование за это получает! Так-то-с, — не унимался конторщик.

— Не нуди, нуда очкастая, — парень плюнул, заломил набекрень картуз и направился к ближайшей подводе таскать мешки.

— Не имеете права меня оскорблять! Свобода личности! Я жаловаться буду, — злобно засверкал очками вслед парню Захар Никифорович.

Николка не выдержал, пробрался вперед, встал перед носом своего бывшего начальства.

— А вы имели право меня бить? Сколько затрещин и подзатыльников я от вас получил?! Забыли?

Конторщик снял очки, протер, снова надел. Потом боком, боком стал протискиваться сквозь толпу, оглядываясь на Николку. А бывший конторский рассылка громко крикнул:

— Ахмет, айда мешки таскать! Подсобить надо.

Но ребят прогнал возчик:

— Кишка еще тонка. Без вас управимся.

…Погрузка продолжалась несколько дней, даже вечерами, при фонарях, которые Ахмет зажигал чуть не засветло.

В день отправки хлеба Николка получил пакет из Совдепа. Его велели вручить лично начальнику эшелона Афанасию Петровичу Кущенко.

Состав уже стоял у вокзала. Небольшой паровозик утопал в кумаче. Гирлянды разноцветных флажков растянулись вдоль вагонов. На перроне гремела музыка. К станции подходили с флагами рабочие и крестьяне из ближних деревень.

Афанасия Кущенко Николка нашел в вагоне, где должны были ехать сопровождающие. Там же находился и старший Кущенко, Иван Васильевич. Николка и про пакет забыл, услыша странный разговор между братьями.

— Мне только позвонили, что ты самовольно взял пулемет. Кто разрешил? — приступал к Афанасию старший брат.

— Чего? Какой пулемет? Кто тебе сказал? — удивился Афанасий, словно не понимая, о чем идет речь. Но под строгим взглядом брата не выдержал, «вспомнил»: — А-а, пулемет?.. Надо, вот и взял. А как же мы без пулемету? Ведь хлеб повезем. Мало ли чего…

— Ты что, безголовыми нас считаешь? Состав и так охраняется. От станции до станции вас будут сопровождать красногвардейские отряды. С вами поедут чекисты. Знаешь, какие это отчаянные, бесстрашные парни? Все продумано. А о своем городе ты забыл.

— С пулеметом спокойнее, — заупрямился Афанасий. — И отвяжись, братко.

— Сейчас я тебе не братко, а представитель ревкома и требую вернуть пулемет для охраны города. Немедленно!

Афанасий отвел в сторону глаза.

— Ладно, забирай свой чертов пулемет. Обойдемся, — сердито буркнул он.

— Так-то лучше. Только я забирать не буду. Отнесешь сам вместе с боевыми припасами на чердак поповского дома, где он был установлен. И лично сдашь пулеметному расчету. Но впредь чтобы таких фокусов не было! Да торопись: через час отправление! — последние слова он кричал уже вслед брату.

В этот момент из-под вагона соседнего товарняка, словно из-под земли, вынырнули вооруженные молодые парни в одинаковых черных полушубках, перетянутых военными ремнями.

Николка догадался, что это и есть чекисты, о которых говорил товарищ Кущенко.

— Ты что, Мыкола? А-а, пакет? Давай.

…Через месяц Николка увидел у Ивана Васильевича лакированную трубку с блестящим перламутровым мундштуком.

— Какая у вас трубка красивая, — залюбовался Николка.

— Это мне Афанасий привез. Из Москвы, в подарок, — пояснил Иван Васильевич и подмигнул: мол, не сердится больше Афанасий…

„Капуста“ из… Японии

Однажды через станцию проходил длинный товарный состав с запломбированными пульмановскими вагонами. Состав следовал из Владивостока.

Как положено на каждой станции, вагоны осмотрели, перестукали колеса, тщательно проверили сцепления.

— Один пульман «больной» и дальше следовать не может. Придется задержать, — сказали осмотрщики.

«Больной» вагон отцепили, а состав отправился дальше.

— Хорош богатырь! Не то, что наши телятники.

— А ты не расхаивай свое-то, будут и не такие делать. Помяни мое слово, — переговаривались рабочие депо, приступая к ремонту.

— Интересно, а какой в нем товар?

— В пульмане-то? Капуста по документам.

— Ка-пу-ста?! Не скажи! Отправитель-то Япония. Не-уж у нас капусты своей не стало, эвон откуда затребовали?

— Так не простая капуста, морская.

— Морская там или еще какая, а дело тут нечисто. Надо сообщить куда следует…

Прибывший из чека товарищ Бойко сорвал пломбу. В пульмане вместо бочек с капустой до самой крыши громоздились длинные ящики.

— Вскрывай, ребята, — разрешил товарищ Бойко.

Затрещали доски под топором.

— Пресвятая богородица! Винтовки!!!

Затрезвонили телефоны по городу, сообщая советским властям о необычном грузе. Застрочили телеграфные морзянки по линии железной дороги: «Задержать состав!»

А в сторону станции устремились и конные и пешие.

— Айда скорее! Там винтовки делят. Поглядим, — сообщил Ахмет Феде.

Федя выстругивал ножиком лодки из коры, готовясь к весенней навигации.

— Ври-и! — удивился он, сваливая в кучу под крылечко всю сосновую флотилию. Схватившись за руки, ребята понеслись к станции.

Ящики были выгружены из вагона, сложены в штабель. Возле них стояли Кущенко и несколько военных.

— Поймите, товарищи, рабочие отряды растут, а оружия не хватает. Враги не дремлют, каждый должен уметь владеть винтовкой. Надо всех обеспечить, — горячо доказывал Иван Васильевич.

Новое сообщение о том, что к станции подходит конный казачий разъезд, быстро решило спор.

— Кто здесь представители от рабочих красногвардейских отрядов!

К ящикам потянулись подводы, быстро загружались винтовками и уступали место другим.

— Плужники получили. Деповские? — отмечал у себя в книжечке военный. — Кожевенники? Кто с кожевенного завода?

— Здесь!

— Сколько винтовок?

— Десятка три.

— Отсчитывай!

— Вот так капустка! Заморская! — ахали зеваки, которых немало собралось возле вагона.

Когда подводы с оружием отъехали, Кущенко крикнул:

— Красногвардейцы, получите, у кого нет оружия. Да поживее! Мешкать некогда.

Мужчины и парни из толпы кинулись к винтовкам.

Сквозь толпу протолкалась молодая женщина.

— Гляньте, и баба туда же! За винтовкой тянется. Эй, бабонька, на что она тебе? В печи шуровать вместо кочерги?

— Тьфу на вас, зубоскалы! Мне для мужа, в отъезде он. А коли надо, и сама обучусь стрелять, воевать пойду. Иван Васильевич, Сумина я, Сумина, вы меня знаете.

Женщина взвалила на плечи винтовку и невозмутимо пошла прочь под шутки и смех зевак. Трудно было узнать в ней ту самую Сумину, которая совсем недавно ходила мыть полы в горницах к мастеру Жарикову из страха, что их вместе с мужем выгонят с завода и пятеро ребят останутся голодными.

Вскоре на повозках прибыли красногвардейцы и увезли остальное оружие в гарнизонный склад.

Домой Федя возвращался вместе с отцом и товарищем Бойко, которого Иван Васильевич пригласил к себе пообедать. Взрослые были чем-то озабочены и вели непонятный разговор.

— Что ты на это скажешь? — спросил Кущенко.

— То, что и сам понимаешь! Мало того, что по всей России зашевелились враги революции, поднялись против Советской власти. Так они еще и с заграницей договариваются, помощи просят. Теперь надо ухо держать востро! Перехватили японскую «капусту», так жди «огурцов» из Франции, либо «лаптей» из Англии.

А в это время Николка распекал Ахмета:

— Ты что же, простофиля, глядел, когда винтовки делили? Сказал бы, что мы тоже красногвардейцы, воевать пойдем, и взял бы по одной.

Ахмет виновато хлопал глазами.

В боевом строю

Лишь только появились первые проталинки, ребята высыпали на улицу. Их крики перемешивались с радостным щебетанием прилетевших скворцов, гоготанием гусей. По весенним ручейкам поплыли самодельные лодки и корабли.

Но к концу дня, обгоняя друг друга, ребята бежали к плужному.

Из ворот завода, окончив смену, выходили рабочие с винтовками на плечах.

— Ать-два, левой! — отрывисто бросал команду Владимир Могилев, молодой человек с приветливым лицом.

— Повзводно разойдись! — Строй раскалывался на квадраты, которые расходились в разные стороны.

Затем начиналась боевая учеба, которая продолжалась до самых сумерек.

— На пле-чо! К но-ге! Кру-гом!

— По врагам революции — огонь! — доносились команды взводных.

— Эх, опять в белый свет, как в копеечку…

— За молоком пулька ушла…

— Разговоры прекратить! — прервал досадные возгласы строгий командир.

Мальчишки молча наблюдали за учениями. Федя тоже являлся сюда каждый вечер и радовался, когда отец приходил из Совдепа на занятия побеседовать с рабочими.

— Тяжело приходится. Ничего не поделаешь, — говорил Иван Васильевич, когда уставшие красногвардейцы усаживались покурить. — Против Советской власти поднимается буржуазия всех стран. Так что с винтовкой нельзя расставаться ни на минуту. Стоишь у станка — винтовка рядом, спишь дома — винтовка у изголовья, идешь по улице — винтовка на плече. Вот оно как, хлопцы…

Вскоре ребятам надоело стоять и глазеть. Они решили играть в новую игру, в красногвардейцев.

— Я буду командиром! У меня и пистолет есть, — колотил себя в грудь Сенька лавочников.

— Отвяжись, Сенька. Ты в командиры не годишься. Кто у тебя отец? Лавочник. Стало быть, капитал, буржуй. А у нас все пролетарии. А пролетарии с капиталами не играют, — заявил Федя.

— Мы вас, буржуев, в переворот всех прогнали. И еще прогоним, — поддержали ребята.

— Я тяте скажу-у… — завопил Сенька и помчался домой.

— Беги-беги, жалуйся да не оглядывайся! Ябеда-беда, козлина борода, — кричали «пролетарии» вслед удирающему «капиталу».

Командиром единогласно выбрали Федю.

— К завтрашнему дню чтобы винтовки были! Найдите палки, да обстругайте. Без винтовки в строй не пущу ни единого, — пригрозил новоиспеченный командир.

На другой день жители поселка смотрели из окон, как по середине улицы топал босоногий мальчишечий отряд. У каждого на картузе алела красная полоска. А на плечах — березовые палки.

— Ать-два, левой! Левой! — командовал шедший возле своего отряда Федя. У него, в отличие от рядовых, красовался на рубахе алый бант.

Вначале у ребят плохо слушались ноги, семенили как попало. Но упрямый командир придирчиво оглядывал ряды и кричал:

— Шурко, ты чего пузо выставил? Не тяни, Гринька, шею, как гусак. Еремка, нос утри. Ать-два, левой! Левой, говорят вам, а не правой! Вот бестолковые!

После того, как промаршировали несколько раз взад-вперед по улице, отряд зашагал дружнее.

Когда проходили мимо дома лавочника, Федя увидел в окне Сеньку.

— Левой! Левой! Голову выше! — еще строже скомандовал он.

Сеньке стало досадно. Он высунулся из окошка и во все горло запел дразнилку:

Федька-петух,

На завалинке протух…

— Запевай! — гаркнул командир и первый затянул:

Смело, товарищи, в но-огу…

Ребята подхватили так старательно и громко, что последние слова дразнилки Сенька проорал для одного себя. Отряд еще раз прошагал по улице, потом повернул в сторону завода.

В это время из ворот строем выходили красногвардейцы.

— Гляньте, безусое войско идет, — заметили рабочие, приглядываясь к ребятам.

— Никак твой в первом ряду. Вон как топает.

— Верно. А вон и мой.

— Прекратить разговоры в строю! — повысил голос Владимир Могилев.

Отряды молча прошли один мимо другого.

Федя скосил глаза и не поверил сам себе, даже с ноги сбился: в самом хвосте вышагивали Николка и Ахмет. Вид у них был очень важный и серьезный. Только на плечах вместо винтовок хорошо выструганные и покрашенные в темный цвет деревяшки.

— Ахмет! Николка! Как вы сюда попали? — не выдержал Федя.

— А-а, Федорка! — обрадовался Ахмет. — Нам винтовка дадут. Воевать будем!

Федя даже расстроился от неожиданной встречи с друзьями. Идут в самделишном строю вместе с большими. А он с мелюзгой в игрушки играет. Правда, Николка с Ахметом года на четыре постарше его будут. Зато ростом он вот-вот их догонит.

Об этом думал Федя, ожидая отца.

— Папа, правда, что Николку с Ахметом в Красную гвардию взяли? И винтовки дадут?

— До красногвардейцев им еще далеко. И до винтовок тоже. Но пусть учатся военному делу, ребята шустрые. Ахмет к железнодорожникам в отряд просился — не взяли, мал еще. Тогда на завод явился: хочу стать красногвардейцем и все тут. За Советскую власть, говорит, драться буду. Потом и Мыкола прибежал: Ахмета приняли и меня примите… Стараются хлопцы, ни одного занятия не пропускают, — рассказывал отец, а сам так хорошо улыбался.

— Подрасту немного, тоже в красногвардейцы попрошусь. Как Ахмет с Николкой, — решил Федя.

Незваные гости

Старый фонарщик был доволен работой расторопного помощника. Он часто доверял ему самому зажигать фонари и тушить их, оставляя за собой лишь «хрупкую» работу — чистку закоптелых стекол. Ахмету эта должность нравилась еще и потому, что он первым узнавал все новости на станции.

— Чехи приехали. Мно-ого! — сообщил Ахмет Николке, еле переводя дух от быстрого бега.

— Чехи? Какие чехи? Кто тебе сказал?

— Не знай какие. Люди… Сам видел. Говорят не татарски, не русски. Мно-ого! Айда глядеть.

Когда подростки прибежали на станцию, к чешскому воинскому эшелону подошел еще один, такой же длинный.

Из открытых настежь дверей товарных вагонов с котелками и фляжками выпрыгивали солдаты в темно-зеленых военных френчах, в ботинках на толстых подошвах. На головах надеты причудливые шапочки-пирожки с большими козырьками для защиты от солнца. Солдаты не торопясь набирали под краном кипяток, громко разговаривали и смеялись.

Николка сообщил о прибытии чешских эшелонов Ивану Васильевичу.

— Говорят, а слов не разберешь. Возле вагонов столы сколотили, костерки запалили, еду варят, — докладывал он в Совдепе.

— Слыхал я об этом, звонили. Еще эшелон прибыл только что. В войну чехи к русским в плен попали. Теперь им Советское правительство разрешило вернуться на родину через Дальний Восток. Но они почему-то не торопятся, растянули свои эшелоны по всей России, — объяснял Николке Кущенко. Сам он глядел куда-то за окно, не то на тополя с молодыми, будто лакированными листьями, не то на струйки дыма из труб домов. А может ничего не видел, весь ушел в свои трудные думы и заботы.

— Едут и едут… — повторил Иван Васильевич и крепко потер высокий гладкий лоб шершавой ладонью.

Николка постоял еще маленько и тихо, на цыпочках, вышел из кабинета.

Чехи чувствовали себя на незнакомой станции, как дома. Солдаты стирали белье возле кранов с надписями «холодная вода» и «кипяток» и развешивали его на заборы и колышки сушить. Офицеры играли в карты, пили пиво, черпая его кружками прямо из бочек.

— Знать, надолго окопались эти транзитные пассажиры. Того и гляди беду с ними наживешь, — озабоченно рассуждали между собою железнодорожники, поглядывая в сторону эшелонов.

Вечерами Николка прибегал к Ахмету и наказывал:

— Ты поглядывай, что тут делается. И мне докладывай. Товарищ Кущенко говорит, чего-то они выжидают…

Теперь Ахмет целыми днями вертелся на станции, посматривал и считал прибывающие эшелоны. За три дня их скопилось на запасных путях восемь составов.

Раз Ахмета окликнул чешский офицер:

— Эй, малчик, хочешь? — в руках чех держал ломоть хлеба с куском тушеного мяса.

Ахмет не помнил, когда ел мясо и не стал отказываться. Да и зачем, когда угощают?..

— Спасиба… — искренне поблагодарил он.

— Кушай, кушай. Большевик так не кормят, — осклабился офицер. Ахмет понял насмешку.

— Черт-шайтан, — выругался он и, швырнув хлеб и мясо на землю, пошел прочь. Как жалел сейчас Ахмет, что уехали веселые матросы!

— Прощай, юнга. Ничего не поделаешь, служба. Поедем Дутова бить, — говорили они. Потом долго махали бескозырками всем, кто их провожал. Кабы матросы были здесь…

Так думал Ахмет, шагая вдоль вагонов. Его догнал высокий светловолосый чешский солдат и протянул кусок хлеба.

— Малчик, тебя обижаль плохой человек… На, угощайся…

Ахмет хотел отказаться. Но солдат смотрел так радушно и даже виновато, что парнишка взял хлеб.

— Спасиба, — поблагодарил он.

— Бедны люди — вот… — чех не нашел слов и сцепил руки, показывая, как они должны держаться друг за друга.

— Так-так, — закивал Ахмет головой.

…Уже около двух недель стояли на путях чешские эшелоны. Офицеры больше не сидели за картами. Многие из них разгуливали сто городу, что-то высматривали.

Солдаты вели себя неспокойно. Часто возле будки с кипятком между ними вспыхивали непонятные ссоры и даже драки.

Раз Ахмет был свидетелем, как чешские солдаты окружили дежурного по станции, когда тот вышел на перрон.

Дежурный пытался что-то объяснить, но из-за галдежа его не было слышно. Подошедшие офицеры прокричали несколько слов, и солдаты нехотя разошлись по вагонам.

— Объясните вы им, наконец, что мы вас не задерживаем. Пути свободны, можете уезжать хоть сегодня, — обратился дежурный по станции к одному из офицеров.

Тот с наглой усмешкой посмотрел на него, отвернулся, что-то засвистел и направился вдоль перрона.

Вечером чешские офицеры преградили дорогу красногвардейцам, когда те возвращались домой через железнодорожные пути. Николка с Ахметом шли позади и видели, как офицеры вначале сердито и громко что-то говорили, потом попытались отнять у рабочих винтовки.

— Отцепись, слышь ты. Не твое оружие и не хватайся. А не то как чихну, так ты, ваше благородие, три раза перевернешься, — миролюбиво уговаривал здоровенный молотобоец щуплого офицера.

Отстранив чехов, рабочие отправились дальше. Николка чуть не задохнулся от обиды: на их деревяшки никто и внимания не обратил.

— А все ты… — уже в который раз упрекнул он Ахмета за ротозейство при дележе японских винтовок.

— И чего задираются, саранча зеленая? Вчера так же за винтовки хватались. Еле отбились от них.

— На драку вызывают…

— Чем все кончится? — озабоченно рассуждали рабочие.

О самоуправстве чехов шли разговоры по всему городу.

— Отобрать бы у них оружие да отправить к чертовой бабушке.

— Отбери попробуй: их тут восемь тыщ, не меньше. Да и казачье возле них крутится.

…Говорили не напрасно. Ахмет своими глазами видел казацких коней в богатой сбруе на станции. О чем вели разговоры казаки с чешскими офицерами — никто не знал. Иногда из вагонов доносились пьяные песни то на русском, то на чешском языках.

— Ты вчера драку видел? — спросил Николка Ахмета в субботний вечер.

Тот замотал головой: нет, он не видел никакой драки. Да и не мог ее видеть, был очень занят. Мама у него вышла из больницы и вместе с малышами собралась к сестре в деревню на все лето. Вот он и провожал их в дорогу…

— Эх, такое проворонил! — пожалел Николка. — Знатная потасовка была! Наши аккурат на работу шли через пути. С винтовками. На них и налетели офицеры чешские. Опять оружие стали отнимать и большевиков ругать. Наши-то не стерпели и давай их мутузить. Тут ихние солдаты прибежали, да вместо своих нашим стали помогать. Видно, тоже не любят своих офицеров. Один офицеришка выхватил наган и своего солдата пристрелил. Чекисты подоспели на ту пору и офицера-то в каталажку.

Сегодня целой ватагой в Совдеп явились. Крику было! Велят выпустить арестованного. А им говорят: «Не выпустим, потому как за убийство судить придется». Так ни с чем и ушли. Только шибко грозились, мол, плохо вам будет…

Белочехи грозились не зря. Той же ночью они оставили свои эшелоны, миновали станцию, рабочий поселок и окраиной города, лесом подошли к реке. Перейдя вброд, широкую, но мелкую речку, белочехи двинулись к стоящим на горе Красным казармам.

В город пришла беда

Федя давно не виделся со своими друзьями. Последние дни мать не отпускала его ни на шаг из дома. А дома скучно одному. Он то принимался приводить в порядок свою деревянную флотилию, хотя ручьи давно отшумели, то брался за бабки. Но играть было не с кем. Позвал было Марийку, но у нее ничего не получилось. Ей бы только возиться с тряпичной куклой на завалинке.

Возле нее пересыпал сухую землю из ладошки в ладошку трехлетний Сережа. Самый маленький Мишенька лежал в горнице на подушке, гукал и пускал пузыри. Он родился совсем недавно.

Вроде и большая семья, а играть не с кем. Тоска одна с малышами. А мать еще наказала следить за ними, не выпускать Марийку с Сережей за ограду.

— Время неспокойное, может кто и обидеть…

А тут Сенька с Васькой привязались, как репьи к собачьему хвосту. Раз по десять подбегали они к воротам, плевались в дырки от сучков и кричали:

— Эй, вы! Голяки! Скоро вам всем крышка!

Федя понимал: творилось неладное. А вот что, попробуй разберись. Отца почти не видел: он приходил поздно. Похудевший и чем-то озабоченный, вполголоса разговаривал с матерью. В последние дни только и разговоров было, что про белочехов.

Так хотелось Феде сбегать на станцию, посмотреть, что там, но мать держала ворота на запоре.

…В ту ночь всю семью разбудил громкий стук в окно:

— Товарищ Кущенко, откройте!

Иван Васильевич вскочил с постели, сбросил с петли дверной крючок, засветил лампу. В темном проеме двери, словно привидение, появился человек в сапогах, военных брюках и в одной рубашке. Он тяжело дышал, видать, бежал издалека.

— Что случилось, Могилев? — тревожным выкриком встретил его Иван Васильевич.

— Беда! Белочехи напали на Красные казармы… Захватили склад с оружием…

— Члены Совдепа знают? — торопливо одеваясь, спросил Иван Васильевич.

— Всех известили. Да что толку?..

— Как что толку? Будем бороться!

Отец ушел. Дни проходили один тревожнее другого. Ребята к Феде не заглядывали, тоже сидели по домам взаперти. Только Сенька с Васькой совсем обнаглели.

— Последние дни живете! Слышите? — они стучали палками по воротам и ставням, либо начинали швыряться через забор камнями.

Александра Максимовна то садилась чинить ребячьи рубахи, то начинала стирать белье, но ни одного дела до конца не доводила. Все валилось у нее из рук. «Чем накормить ребят?» — думала она. Картошка и квас с луком — вот и вся еда. Сундук под лавкой возле кухонного столика с Ильей Муромцем на крышке давно опустел.

Отец пришел через несколько дней поздно ночью. Шагал по дому тихонько, чтобы не разбудить детей. Потом торопливо поел и сказал матери:

— Плохи наши дела, Саша. Пока перевес на стороне врагов. Их тысячи, а у нас несколько сот винтовок. Враги захватили почту, телеграф, телефонную станцию. Почти безоружные, мы отрезаны от всего мира. Совдеп на время прекратил работу… Снова уходим в подполье, будем бороться. Народ сильнее, он победит рано или поздно…

Федя поднял голову, чтобы слышать каждое слово. Не все он понял. Ясно было одно: в город пришла беда. Недаром отец такой встревоженный, и мать вздыхает тяжко-тяжко.

Сын ждал, когда отец поужинает, ляжет спать, чтобы перебежать к нему с широкой кровати, где спали ребята «валетиками», прижаться к его груди, почувствовать отцовские широкие ладони на своей голове.

Ждал-ждал Федя и не заметил, как задремал. Лишь сквозь сон разобрал слова отца:

— Как разметались грузди…

Проснулся Федя от скрипа двери.

— Папа! Где папа?

— Спи, сынок. Ушел он. Дела у него, — тихо ответила мать. Она долго ворочалась в постели и вздыхала.

Рискованная операция

Ахмет с Николкой весь день крутились на станции: белочехи перевозили оружие к своим эшелонам. Новенькие винтовки поблескивали вороненой сталью, тускло отсвечивали наганы.

Захватчики в беспорядке сваливали награбленное на железнодорожную платформу, громко и непонятно разговаривали и смеялись.

— Радуются черти, — сердито бормотал Николка, выглядывая из-за угла склада.

— Черт-шайтан-собака, — вторил Ахмет. Они знали, откуда белочехи везли оружие и переживали не меньше взрослых.

Возле края платформы росла бесформенная гора железных ящиков, которая вдруг с грохотом рухнула. Несколько ящиков полетели на землю. Один из них раскрылся, из него высыпались винтовочные патроны.

— Шорт, — выругался чех. Он стоял на платформе и принимал с повозки боеприпасы. Солдат собрался спрыгнуть на землю.

Но тут подбежал Николка.

— Дяденька, давайте мы подсобим. Собирай, Ахмет, патроны! — распорядился он, а сам так посмотрел на друга, что тот его понял.

Пока Николка с трудом подавал солдату тяжелые ящики, Ахмет принялся ползать на четвереньках по земле…

— Все, дяденька, больше нету…

Солдат, довольный неожиданной помощью ребят, достал из кармана два куска пиленого сахару.

— Давай. Сахар, он завсегда сладкий, — ухмыльнулся Николка и хотел сунуть за щеку. Но Ахмет удержал его:

— Зачем так-та? Чай будем пить. Чай — сахар больно хорошо. Ходим землянка.

— Ходим…

Дома Ахмет старательно закрыл за собою дверь и долго вытягивал шею возле единственного оконца.

— Ты чего озираешься, как петух на коршуна? Вытряхивай давай, — не выдержал Николка.

Ахмет полез в карманы, за пазуху. Патроны оказались у него даже в сапогах.

— Молодец, Ахметка! Ну и молодец! — нахваливал Николка. — Я тоже прихватил пять штук.

Пересчитали. Патронов оказалось около сорока. Долго думали, где спрятать. И решили, что самым надежным местом будет глиняный горшок, в котором варили похлебку, а в лучшие дни бишбармак. Горшок завязали тряпицей и закопали в сенях.

Потом пили чай вприкуску и рассуждали: что же делать? К патронам нужны винтовки…

Как их раздобыть, додумался Ахмет.

* * *

Под вечер белочехи принялись переносить винтовки и ящики с боеприпасами в один из больших складов. Переносили деловито, не спеша. За работой наблюдал долговязый офицер.

Вдруг раскатился громкий хохот. Солдаты показывали друг другу куда-то в сторону перрона.

А там, возле вагонов, куролесил Ахмет. Лихо выкрикивая что-то на татарском языке, он то крутился вьюном, то вскидывал кверху босые пятки и шел на руках, или катился колесом. Одет он был в пестрые лохмотья и вывернутый мехом наружу дырявый полушубок.

За ним ворохом двигалось что-то непонятное. Только по торчащим из-под рваной шапки рогам можно было узнать, что это козел Филька. Он мотал головой, из рукавов надетой на него рубахи и дырявых штанин мелькали козлиные копыта.

Ахмет докатился до стола, за которым обедали белочешские офицеры.

Деньга есть — Уфа гуляем,

Деньга нет — Чишма сиди-им!

Плясал Ахмет здорово. Он то лихо крутился волчком, сверкая глазами и голыми пятками, то пускался вприсядку, то вдруг, раскинув руки, начинал мелко дробить.

Вместе с ним носился по кругу Филька, взбрыкивая ногами и мотая головой.

А Николка все это время сидел за углом и выжидал. Правда, затея была рискованной и могла провалиться. Однако все пока шло, как надо.

Солдаты, услышав шум и смех, прекратили разгружать платформу и цепочкой потянулись туда, где скоморошничали Ахмет и Филька.

Лучшего момента нечего было и ждать. Николка выскочил из своего укрытия, схватил одну из винтовок и юркнул с ней за угол. Потом унес и вторую. И как ни в чем не бывало отправился выручать Ахмета.

— Эй, братушки, ворона летела, поклон сказать велела! — дурашливо крикнул он солдатам.

Ахмет все плясал. По его лицу и шее катились струйки пота. И тут среди солдат он увидел Николку, который кивал ему головой: мол, полный порядок, заканчивай.

— И-и-эх! — лихо выкрикнул Ахмет напоследок. Еще разок крутнулся на пятках, сорвал с головы аракчинку и пошел с ней по кругу:

— Плати, пажалста! Не зря пел-плясал. — Из круга он вышел с полной аракчинкой пиленого рафинада, которым прежде всего поделился с Филькой за подмогу.

— Они, винтовки-то, вон там, в крапиве лежат, — сообщил Николка по дороге. — Свечереет, мы их вытащим.

— Якши-хорошо, Николка! Я патрон собирал, ты винтовка таскал. Воевать будим!

…Два дня друзья не вылезали из Ахметовой землянки, делили патроны, разбирали и собирали винтовки. На военных занятиях они видели, как это делали красногвардейцы. Жаль, пострелять было нельзя…

О винтовках они решили доложить командиру Могилеву. Но не нашли его. Возле ворот завода плотным строем стояли рабочие, о чем-то взволнованно говорил Иван Васильевич.

Николка с Ахметом тоже стали слушать. Они поняли, что в городе еще не бывало таких тяжелых дней, как сейчас. Что белочехи появились здесь не случайно: все делается по коварному плану врагов революции.

Белочешские офицеры, подкупленные англо-французской и американской буржуазией, обманули своих солдат, сказали им, что большевики мешают проехать на родину. А сами никуда не торопятся. Три дня тому назад белочехи захватили ночью склады ревкома с оружием. Теперь вошли в город и открыто занимают его.

Оружие осталось только у красногвардейцев. Но его мало. Не сегодня-завтра нагрянут казаки, головорезы дутовцы.

— Трудно, товарищи, но надо бороться, — продолжал товарищ Кущенко. — От имени большевистской организации, от имени Совдепа и ревкома предлагаю всем молодым красногвардейцам покинуть город и пробираться на соединение с основными силами. Наши соседи, железнодорожники, тоже проводили своих…

— Домой бы сбегать, с матерью проститься. Хлеба на дорогу прихватить, — робко попросил молодой рабочий.

— И думать об этом нельзя! Каждую минуту сюда могут нагрянуть враги, — строго прервал его Иван Васильевич.

— Ничего, сынок, иди. Мать и так благословит на святое дело, — проговорил отец рабочего и обнял сына.

Только отряды красногвардейцев успели скрыться в лесу, подступавшему с правой стороны к заводу, как к воротам подошли вооруженные белочехи.

Вскоре завод был оцеплен со всех сторон. В проходной и возле дверей мастерских встали патрули.

* * *

Больше здесь делать было нечего, и друзья отправились по занятому врагом городу. Солнце будто застыло, повиснув багровым шаром над крышами домов. Напряженная предвечерняя тишина охватила рабочие поселки.

Зато городские богатеи высыпали на улицы.

— Пожалте в лавочку-с! Лучший товарец приберег для дорогих гостей.

— Откушайте балычка! Ветчинки-с! Для вас хранили, спасители вы наши, — низко кланяясь, зазывали офицеров лавочники и содержатели кабаков.

Из освещенных окон богатых домов неслись песни и смех, гундосили граммофоны. По улицам ходили военные патрули.

Николка с Ахметом почувствовали себя лишними в родном городе, где все изменилось, перевернулось. Наконец, Николка не выдержал:

— Знаешь что, Ахметка? Пойдем своих догонять.

— Айда, — понял друга Ахмет. — Винтовка есть, патрон тоже…

Но уйти в Красную Армию ребятам не удалось…

Последний ужин

Черная туча плотным пологом повисла над крышей дома, над тревожно спящим поселком, двигалась медленно, тяжело.

Вот она подползла к луне, и та исчезла. Стало темно и жутко.

Федя прижался к теплому плечу матери и не отрывал глаз от почерневшего неба.

— Что папы так долго нету? — тихо спросил он.

Александра Максимовна ничего не ответила. Лишь коротко вздохнула и погладила сына по голове.

Не первый вечер коротали они вместе. Управятся с домашними делами, угомонят малышей и усаживаются рядышком на лавочку возле окна.

Далеко в конце улицы пропел петух. Остальные будто того и ждали. Тут и на часы не смотри: двенадцать. Петухи время знают.

Сонно брехнул соседский Полкан. Ему ответил другой пес. Наконец, все смолкло. Только где-то цокали по мостовой конские подковы.

Но вот послышались торопливые шаги. Звякнула железная щеколда.

— Папа идет! — Федя метнулся в сени.

— А тебе, сын, чего не спится? — пригнувшись, Иван Васильевич перешагнул порог. Федя обхватил шею отца руками, прижался к нему, ощутив знакомый табачный запах.

Отец осторожно отстранил сына и начал поспешно раздеваться. Повесив пиджак и кепку на гвоздь возле дверей, Иван Васильевич достал с полки рыжий портфель, вытряхнул из него кучу бумаг и стал быстро их сортировать, раскладывать.

Федя вгляделся в лицо отца. Оно потемнело и осунулось. Глаза казались большими, губы сурово сжаты. А на лбу — морщины.

— Что еще случилось? — тревожно спросила Александра Максимовна.

— Да-да… случилось, — пробегая глазами бумажку за бумажкой, ответил отец. Потом он словно очнулся: — А, Саша… Ты что? С ужином возишься? Не до ужина сейчас… Помоги-ка мне.

Иван Васильевич собрал со стола отложенные бумаги и целой охапкой понес их к печке.

— Теперь еще и казаки нагрянули… По всем поселкам шарят. Могут и к нам явиться. Все эти бумаги надо сжечь до единой… Люди пострадают, — услышал Федя приглушенный голос отца. Сын так и стоял возле стены, широко раскрыв глаза.

Отец подносил каждую бумажку к огню, вспыхивало яркое пламя, бумажка корчилась, превращалась в черный пепел.

Когда сгорела последняя бумажка, мать открыла заслонку, замела заячьей лапкой пепел в загнетку и перемешала с золой. А на огонь поставила чугунок и подбросила щепы.

— Вот и все, — проходя мимо Феди к рукомойнику, отец пошутил: — Что нос повесил, герой? Мы еще повоюем! Придет и на нашу улицу праздник!

— А с тем как? — озабоченно кивнула головой Александра Максимовна на входную дверь.

— Да-а, это на огне не спалишь… Будем надеяться, что не догадаются искать на самом виду. Идем-ка…

Они вышли в сени. Там, за дверью, стоял огромный сундук, окованный железом. В него складывали старые шубейки, ботинки, пиджаки — все, что уже и носить нельзя и выбросить жаль: авось пригодится в хозяйстве. Туда же на лето складывали пимы, пересыпанные нюхательным табаком, чтобы не съела моль.

Федя видел, как мать зачем-то взяла половичок и постелила на крышку сундука, а сверху нагромоздила перевернутые ведра, туески, горшки, словно сундук стоял там для просушки кухонной утвари.

«Что они там делают?» — с недоумением подумал Федя. И вовсе было непонятно, почему отец сказал матери:

— Какая ты догадливая… А теперь и перекусить можно.

Проснулись младшие ребята. Лишь маленький Миша продолжал крепко спать, раскинув ручонки.

— Папа пришел! Папа! — обрадовались Марийка с Сережей, вскакивая с постелей.

— Вот они, грузди! — Иван Васильевич широко раскинул руки, подхватил ребят и начал кружить по комнате, приговаривая: — Сели-сели в карусели и пое-ха-ли…

— Не до вас папке. Устал он, идите спать, — строго прикрикнула на ребят Александра Максимовна.

— Не сердись, рано еще им знать про наши беды.

— Ужин остынет.

— Будете со мной ужинать? — обратился Иван Васильевич ко всему семейству.

— Будем, будем.

За окном стояла черная предрассветная темнота. Чуть накрапывал дождь.

„Куда увели папку?..“

Крепко спится перед рассветом. На широкой деревянной кровати посапывали ребята. Засыпая, Федя слышал, как отец, лежа в постели, рассказывал матери шепотом что-то про аресты и обыски. Слышал, как вздохнула мать, перевернулся на другой бок и заснул.

Разбудил его громкий стук в дверь. Кто-то ударил по окнам, зазвенели и посыпались стекла. С улицы донеслись крики, ругань.

Отец метнулся с постели и, одеваясь на ходу, кинулся к двери.

— Ма-ам, страшно, — заплакали перепуганные Марийка с Сережей.

— Не бойтесь… Ничего не бойтесь, я с вами, — пыталась успокаивать их Александра Максимовна. Губы у нее дрожали.

Выставив вместе с петлями двери, в дом ворвались вооруженные люди, белочехи и казаки. Остальные заглядывали с улицы в разбитые окна.

Из-за косяка сеней то и дело высовывался бывший околоточный надзиратель Мошкин. При Советской власти он сменил мундир на незаметный серый пиджак и при встречах с Кущенко старался улизнуть куда-нибудь в переулок. Теперь не трудно было догадаться, что ночной налет не обошелся без его участия.

— Вот где он! — окружили налетчики Ивана Васильевича.

— Где же мне ночью быть, как не дома? — усмехнулся Кущенко. Он стоял босиком в серой косоворотке и казался спокойным.

Федя прижался к отцу и обхватил его руками, словно хотел защитить от врагов.

— Ты Кущенко? — вплотную подступая, рявкнул старый подхорунжий.

— Именем закона ты арестован!

— Какого закона? — с усмешкой спросил Иван Васильевич.

— Не рассуждать! — еще громче рявкнул казак, который, очевидно, был здесь за старшего. — Сдать оружие и документы Совдепа!

— Документы я дома не храню. А оружие… Отойди-ка, Федор, — отстранил он мальчика, сам направился из кухни в горницу.

— Куда?! — кинулся за ним подхорунжий.

— Не бойтесь, не сбегу, — обернулся в дверях горницы Кущенко. — Там у меня оружие.

Мать сидела на кровати, прижимая к себе детей. Иван Васильевич наклонился к жене:

— Береги детей. Я вернусь, — шепнул он, доставая наган. Федя ни разу не видел, чтобы отец прятал под подушкой оружие.

— Возьмите, больше у меня ничего нет.

— А мы проверим, есть али нету, — осмелел Мошкин, вылезая из сеней.

— Пусть одевается, — буркнул подхорунжий. Он рассматривал на стене семейные фотографии. Остальные бесцельно толкались по всему дому в ожидании дальнейших распоряжений. Глухо звякали о пол, о косяки казачьи шашки.

— Одевайся! Понял? — угодливо подхватил Мошкин.

— Понял… Пока люди неглупым считают…

— Ты у меня поогрызайся! Живо шевелись! — подхорунжий со злостью выругался.

— Вот что, господа. Вы не на улице, не в кабаке, а у меня в доме. Прошу вас вести себя как следует и не выражаться. Здесь женщина, дети. Если пришли по делу, выполняйте, что вам приказано. Слышите, вы?! — говорил Иван Васильевич спокойно, но резко.

Налетчики на минуту даже растерялись, смолкли. Они не ожидали такого.

Кущенко прошел в горницу, простился с женой, с детьми и двинулся к выходу.

— Ведите, куда велено, я — готов…

— Может, связать, Матвей Кузьмич? — подскочил к подхорунжему бывший околоточный, вытаскивая из кармана сыромятный ремень.

Кущенко отстранил его с дороги и первым вышел из дверей. Налетчики двинулись за ним. Мошкин остановился, что-то подумал, махнул рукой и вышел последним.

Федя с матерью долго смотрели вслед. Отец шел с непокрытой высоко поднятой головой, зажав кепку в руке. Впереди, по бокам и позади шли казаки и белочехи. Бывший околоточный замыкал шествие.

«Куда увели? Зачем? И почему отец так спешил уйти из дома? Ведь его не торопили…» — раздумывал мальчик, глядя в синеву рассвета.

— Что же будет? Чем все кончится? — шептала мать, укладывая в постель перепуганных ребят. Потом взяла Мишу на руки и села на лавку возле разбитого окна. Она не плакала. Лицо ее казалось каменным.

Сундук в сенях…

Как только конвой скрылся за углом, к дому пробрались друзья Ивана Васильевича — заводской коновозчик и кузнец Степан.

— Вы тут живы? — окликнул Аким Иванович, озираясь по сторонам.

— Мы-то живы. А самого увели…

— Видели… Сегодня многих увели. Обыскивали?

— Не успели…

— Значит, не все потеряно, — подбодрил Аким Иванович. — Степан, слетай-ка давай. Да посторожись, могут еще явиться…

Кузнец ушел. Мать коротко рассказала обо всем, что произошло на рассвете. Коновозчик угрюмо слушал и молчал.

Степан вернулся быстро с лошадью, запряженной в глубокую телегу. В таких телегах обычно возили сыпучие клади.

Мать засветила лампу, с которой обычно лазили в подпол за овощами и квасом, и поспешно вышла в сени.

— Подсобите-ка мне, мужики.

Федя видел, как были сняты с сундука ведра и горшки. А дядя Аким со Степаном приподняли тяжелую крышку и стали доставать со дна сундука, из-под вороха тряпья, винтовки. Мать быстро заворачивала каждую из них в старую одежду.

Степан укладывал оружие в телегу.

— Надо поглядеть, чтобы какой недобрый человек врасплох не захватил.

— Я послежу, мама! — с готовностью вызвался Федя.

— Беги, сынок. Да гляди, не зазевайся. Если эти изверги еще появятся, упредишь.

С перекрестка видны обе улицы. Кроме коров, которых хозяйки отправляли на пастбище, — никого. Над крышами домов подымались голубоватые дымки. Первый летний день обещал быть погожим.

Чтобы не так заметно было, что он на карауле, Федя принялся играть в ножик. А сам то и дело подбегал к воротам и заглядывал в дырку возле скобы.

Во дворе все еще возились возле телеги. Мать носила дрова из-под сарая, дядя Аким складывал их на воз.

«Ну и сундук! — удивлялся Федя, оглядывая улицу. — Кабы знать раньше, когда играли в красногвардейцев, — взял бы себе одну. Командир все-таки…»

Размечтался Федя и не сразу заметил, как из-за угла появились трое вооруженных. В одном Федя узнал подхорунжего, который приходил этой ночью за отцом. А с ним околоточный Мошкин и белочешский офицер.

Федя растерялся. Что делать? Бежать к воротам? Догадаются. Он принялся кидать камешки в крапиву возле огорода, искоса поглядывая на подходивших.

Как предупредить мать, дядю Акима, Степана?.. Наконец, он сообразил. Подбежав к окошку, Федя громко закричал, чтобы услышали во дворе:

— Эй вы, Марийка, Сережка! Сидите и не выглядывайте! Скоро мама придет! — хотя брат и сестра не показывались вовсе, наревелись на рассвете с перепуга и уснули.

А трое уже подошли к перекрестку и почти возле самых окон остановились закурить.

— Матери-то, говоришь, дома нету? — спросил Мошкин, услышав Федин крик.

— Нету, господин околоточный надзиратель! — громко ответил Федя. — Папку пошла искать…

— Гм… Папку искать? Пущай поищет… — они о чем-то поговорили между собой и разошлись в разные стороны. Офицер направился к станции, Мошкин, покручивая ус, зашагал к своему дому, а подхорунжий пошел вдоль улицы.

Когда все трое скрылись из вида, Федя открыл калитку, нагруженная телега, выглядела возом наколотых дров, перевязанных веревкой, чтобы не рассыпались. Мать стояла на крыльце, прижав руки к груди. Степан сидел на возу, а дядя Аким словно застыл возле телеги. Все смотрели на Федю.

— Казак и околоточный подходили… Ушли, — еле выговорил он.

— Слышали мы… — прошептала мать. — Погодите чуток, мужики, пусть сосед угомонится. Мимо него ехать, еще прицепится.

— Э, Максимовна, бог не выдаст, свинья не съест. Степан, трогай! — коновозчик открыл ворота, и воз выкатился на улицу.

Федя прошел в горницу, посмотрел на спящих ребят, на разбитые окна, на отцовскую трубку, забытую на столе, и ему стало так горько и тоскливо. Он вышел в сени, сел на крышку опустевшего сундука и заплакал, вздрагивая всем телом.

Поджаристый калачик

Долго плакал Федя и не слышал, как подошла мать. Только почувствовал на своей щеке ее теплую ладонь.

— Что ты, сынок? Не пристало нам слезы лить. Ну, будет, будет, хлопец.

При слове «хлопец» Федя заплакал навзрыд. Мама никогда не называла его «хлопцем»…

Александра Максимовна обняла сына и принялась покачивать его, как маленького.

— Поплакал и хватит. Умойся холодной водичкой и подсоби мне. Отец там поди голодный…

Последние слова матери заставили его подняться. Все еще всхлипывая, он принялся за свои утренние дела: наколол щепы на растопку, принес на коромысле воды из колодца. Потом спустился в подпол, достал картошки и задвинул чугунок к самому пламени.

На печи, возле трубы, стояла закрытая шубой глиняная квашонка. Для нее мать выскребла в сусеке всю муку. Александра Максимовна то и дело поднималась на приступку и стучала по квашне пальцами, чтобы узнать, докуда поднялось тесто. И поминутно заглядывала в окно. При виде подходившего коновозчика кинулась ему навстречу.

— Все в порядке. Захоронили, что ни одна собака не сыщет, — ответил Аким Иванович на ее немой вопрос. — А у тебя как дела?

Вместо ответа Александра Максимовна сняла с печи квашню и выкатала на столешницу подошедшее тесто.

— Ладно. Теперь крути калачи, — коновозчик уселся на лавку.

Когда калачи были готовы, Аким Иванович оторвал от газеты узенькую полоску и мелкими буквами старательно вывел на ней несколько слов химическим карандашом. Затем скатал бумажку в тугую трубочку.

— Вот, — закатай в калач, в тесто прямо. Пусть знает, что из сундука все вывезли и спрятали. Чтобы там на допросе у них на крючок не попался. Готово? Посади этот калачик поближе к загнете, к жару, чтобы поприметнее был. Да гляди, не перепутай.

Мать все делала, как подсказывал Аким Иванович.

— Теперь подумаем, кого к Ивану послать. Чтобы ловчее получилось, без ошибки, — задумчиво проговорил Аким Иванович, когда румяные калачи «отдыхали» на хлебной скатерти. Калач с запиской был зажаристым, с коричневой аппетитной корочкой.

— Я пойду, кто же больше? Вам нельзя, заберут, скажут заодно с ним. А жене сподручнее, — и мать стала поспешно доставать из комода кофту и платок.

— Не спеши, Максимовна, как бы не сплоховать. Кто знает, что у них на уме: позубоскалят над тобой, а к нему не пропустят. И такое может быть…

— Пошлите меня к папке, — вызвался Федя. — Я ему про все и про винтовки расскажу…

— Тихо ты! — прицыкнул на него Аким Иванович. — Прыткий больно. Забудь о том, что видел. — А что, Максимовна, — вдруг оживился он, — парень-то дело говорит. Пошлем-ка его.

— Федюньку?! — испугалась мать. — Да ведь мальчонка…

— В том-то и дело, что мальчонка. С него и спрос невелик: на свиданку пришел к отцу. А парень он смекалистый…

— Ладно, иди, Федюня. Тебе, пожалуй, и правда ловчее будет. Выручай, хлопец, — тихо сказала мать. И Феде захотелось поскорее увидеть отца.

В чистую скатерку были сложены еще теплые калачи. Туда же мать сунула пару белья, полотенце, мыло и трубку.

Федя с узелком в руках бросился к двери.

— Стой-ка, суета, — задержал его Аким Иванович. — А куда идешь? То-то и оно. Запомни: в номера Дядина. Туда всех арестованных сгоняют. Я узнавал.

— Кланяйся, да скажи, чтобы о нас не беспокоился. Иди, сынок. И не забудь, пусть самый приметный калачик сперва разламывает, — наказывала мать.

— Ладно, скажу…

Из разбитого окна вслед Феде смотрели притихшие Марийка и Сережа.

В камере с отцом

Возле лучшей в городе двухэтажной гостиницы, содержателем которой был известный богач Дядин, толпился народ. Многие держали в руках свертки. По грустным заплаканным лицам было видно, что они пережили тревожную ночь и теперь томились, чтобы передать родным еду и вещи.

Другие пришли просто поглазеть, с любопытством встречая и провожая каждого вооруженного белочеха или казака.

Около двери стояла девушка в белой, кружевной косынке с бледным и грустным лицом. Федя встал рядом с нею.

— Барышня может войти, — пригласил ее молодой офицер, открывая двери. — Вам разрешено свидание с братом. — Офицер козырнул и улыбнулся. Очевидно, они знали друг друга раньше.

— Благодарю вас, — тихо промолвила девушка, поднимаясь по ступенькам. Федя двинулся за нею.

— Тетенька, проведите меня. Будто я с вами, — шепнул он, дотрагиваясь до ее руки в длинной до локтя перчатке.

— А ты куда? — строго окликнул часовой.

— Я… я с ними, — соврал Федя и поспешно юркнул в дверь.

Часовой посмотрел ему вслед и махнул рукой.

В коридоре гостиницы сидел за столом пожилой казак и торопливо жевал белый хлеб с колбасой, запивая молоком из кружки.

Девушка нерешительно остановилась перед ним.

— К кому, барышня? — отрывисто спросил казак, продолжая жевать.

Она назвала фамилию брата.

— А я к Кущенко… К Ивану Васильевичу, — добавил Федя.

— Выкладывайте, — буркнул казак, показывая на свертки. Он допил молоко, сунул кружку в стол и принялся перетрясать принесенные вещи. Особенно тщательно проверял одежду, прощупывал каждый шов, обшлага, воротники.

— Тэк-с… Это не положено, — отодвинул он из свертка девушки катушку ниток с воткнутой иглой. — Книжку тоже заберите, ни к чему. А еду можно. Эй, отвести барышню в десятую! А у тебя что?

— Калачики… папке принес.

Казак развернул полотенце, покрутил мыло, проткнул его в нескольких местах шилом и отложил в сторону. Долго вертел трубку, заглядывая в нее, дул, царапал ногтем. Но когда взялся за калач, Федя затаил дыхание.

— Щас проверим, что ты принес отцу, проверим, — после обеда у казака было шутливое настроение. Он осмотрел со всех сторон калач, помял, понюхал и начал щипать на мелкие кусочки.

Федя напряженно смотрел на его руки. А казак уже взялся за второй… Он не спешил, словно эта работа доставляла ему удовольствие. Поджаристый калач с запиской лежал внизу.

— Посмотрим… посмотрим… А ты чего уставился? Не бойся, тебя не посадим. Подрасти сперва…

Казаку, видать, надоело это кропотливое занятие. Третий калач он повертел в руках, разломил пополам, посмотрел обе половинки и их переломил.

— Забирай свои куски. Эй, отвести в двадцатую!

Часовой повел Федю по усеянному обгорелыми спичками и окурками коридору, куда выходили двери комнатушек-номеров. Все они стали арестантскими камерами.

Казак подошел к одной из них и загремел ключами.

— Сейчас… сейчас… — шептал Федя. Он не увидел отца, лишь почувствовал, как знакомые сильные руки подхватили его, оторвали от пола, взметнули вверх.

— Федюня! Сынок! Ты как сюда пробрался? Молодец хлопец, ай, молодец, — приговаривал Иван Васильевич, не выпуская сына. — Как вы там?.. Тихо, часовой… — услышал Федя шепот отца.

Он глянул на дверь и обомлел. Навалившись на косяк, возле двери стоял провожатый. Похоже он и не собирался уходить.

«Как же теперь с калачиком? С запиской?» — мучительно думал мальчик. Он уже не слышал, о чем спрашивал отец…

— Ковалев, открой двадцать первую! — донеслось из коридора. Часовой вышел из камеры и замкнул дверь. Все складывалось удачно.

— Федор, у нас после меня кто-нибудь был? Только говори тихо, уши кругом.

— Ага, были… — так же шепотом сообщил Федя и невпопад добавил: — А я знаю, что лежало в сундуке! Винтовки…

— Где они? — руки, державшие сына, дрогнули.

— Увезли на телеге.

— Кто увез?!

— Дядя Аким и дядя Степан.

— Фу-у, напугал же ты меня. Так бы сразу и сказал, — отец выпустил сына и вытер платком вспотевший лоб.

— В калачике записка, ищи. Там про все сказано, — шептал Федя.

— Кусков-то сколько! Вроде милостыню собирал, — отец разламывал куски поджаристого калача.

Иван Васильевич быстро разыскал записку, прочел ее, сунул в рот и начал жевать.

Когда вернулся часовой, отец с сыном старательно ели хлеб, запивая водой из железной кружки.

Казак решил, что здесь ничего недозволенного нет и снова ушел.

— Как же тебе удалось пройти?

Федя начал торопливо рассказывать со всеми подробностями, стараясь не упустить ничего.

Иван Васильевич слушал и гладил сына по голове. Он сидел на столе, Федя примостился рядом на единственной табуретке, обняв колени отца.

— Обрадовал ты меня, сынок. Теперь я знаю, как с ними разговаривать… Я и не заметил, как ты стал совсем большим…

Он осторожно снял руки сына и начал ходить по камере. Ходил и о чем-то думал. Федя молча смотрел на отца. Как он постарел за эти несколько часов! А в волосах, возле висков, появилась седина.

— Папа, ты ведь никого не убил, не ограбил. Правда? — наконец не выдержал Федя.

— Правда.

— Все говорят и дядя Аким, и соседи: «У тебя отец хороший человек, добрый»… Да я и сам знаю. За что же тебя посадили?

— Вон ты о чем, — Кущенко вновь заходил из угла в угол. Потом подошел к сыну, взял его за плечи и, глядя прямо в глаза, заговорил:

— Запомни, хлопец, добрый я не для всех. С другом, с бедным человеком последний кусок разделю пополам. Но враги от меня доброты не дождутся.

Иван Васильевич помолчал, подумал и заговорил еще тише:

— За что, спрашиваешь?.. За то, чтобы всем бедным людям хорошо жилось. За нашу народную Советскую власть, сынок. Много наших товарищей погибло в тюрьмах за правду. А теперь, когда она завоевана, враги решили ее отнять. Ничего у них не выйдет: всех не пересажают, не перебьют…

Отец пошарил в кармане пиджака, и Федя увидел у него на ладони самодельную зажигалку.

— Видишь? Это мне чешский солдат сегодня во время ареста дал, когда из дома выходили. В сенях темно, он и сунул мне в карман. Даже руку незаметно пожал.

Иван Васильевич набил трубку, раскурил ее от зажигалки. Подержал подарок на ладони и опустил в карман.

— До самой смерти буду хранить. И среди них есть у нас друзья. Весь трудовой мир с нами!.. А эти… — Иван Васильевич кивнул в сторону двери, — перед своей смертью бесятся. Но правда победит, рабочий человек станет хозяином жизни. Трудно тебе это понять, мал еще…

— Все понял, папа. Я давно все понял.

— Тогда запомни, хлопец. А когда вырастут Марийка, Сергей и Миша, расскажешь им. Договорились?

— Ты сам расскажешь. Ведь ты скоро вернешься?

— Конечно, скоро. Куда же я денусь? Это я так, на всякий случай… Мы с тобой еще на озеро поедем чебаков ловить. Во-от каких! Эх и заживем! — Иван Васильевич схватил сына в охапку и закружил по камере. — А теперь беги домой. Мать, наверно, все глаза на дорогу проглядела.

Иван Васильевич старался быть веселым, шутил. В коридоре послышался шум, затопали сапоги, защелкали замки. Кущенко постучал в дверь:

— Эй, где вы там? Откройте!

— Чего гремишь? — появился на пороге часовой.

— Выпустите хлопца. Домой ему пора.

— Не до вас, — буркнул казак, закрывая дверь. Иван Васильевич выглянул в окно. Лицо его нахмурилось.

— Верно, им не до нас. Делом заняты…

Федя забрался на подоконник. Народу на улице стало еще больше. К подъезду Дядинских номеров подвели целую партию арестованных мастеровых.

Долго по коридору топали сапоги, гремели замки, слышалась брань. Наконец, все угомонилось. Часовой вспомнил про мальчика.

— Выходи, кто тут лишний! — крикнул он, открывая двери камеры.

Федя бросился на шею отца.

— Я к тебе завтра снова приду. И послезавтра. Каждый день буду ходить, пока домой не вернешься, — шептал мальчик, глотая слезы.

— Конечно придешь. Я ждать буду, — Иван Васильевич прижал к себе сына и расцеловал в мокрые щеки. — Э, хлопец, а реветь не дело. Это девчачье занятие. Понятно? Ну, прощай. Федор…

На рассвете

Проводив сына, Кущенко решил прилечь, хоть на минуту забыться от дум и волнений. Смастерив из пиджака и кепки изголовье, он растянулся на полу. В голову вновь полезли мрачные думы. Вспомнилось последнее собрание Совдепа. Как распинался чешский офицер: «Мы Советской власти не враги. Помогите нам вернуться на родину…»

Будто мы их держали… Говорил Трясин, что надо их разоружить. А теперь поздно… По всем дорогам прибывают казачьи эскадроны. Слетаются в город, как саранча…

Волновала судьба других товарищей. Где они? Что с ними?..

Мысли в усталой голове начали путаться. Перед глазами Ивана Васильевича выплыли пьяные рожи со спутанными чубами из-под синих картузов. Они что-то кричали и показывали на него пальцами. А пальцы в крови…

…Это уже не казачьи рожи, а какие-то зеленые чудища на четвереньках ползут по улицам города…

Громкий стук в дверь прервал кошмарный сон.

— Чего гремишь? Сперва замок открывай, — послышалось за дверью. В проеме тускло блеснул свет фонаря. За ним все тонуло в кромешной тьме.

— Который тут Кущенко? Выходи! — приказал грубый голос.

— Наверно я. Больше здесь никого нет.

— Не рассуждать! — последовал окрик.

Иван Васильевич вышел в темный коридор. За ним гулко затопали кованые сапоги. У выходной двери за столом лениво развалился хорунжий. Он медленно крутил большие пальцы мясистых рук один вокруг другого.

— Оставить здесь. Выводите остальных, — коротко бросил хорунжий и поморщился: — Да не бухайте сапожищами, голова болит.

— Иван Васильевич! Дружище! — от противоположной стены отделилась небольшая худенькая фигурка с пышной копной курчавых волос.

— Годомский?! — Кущенко шагнул навстречу секретарю Совдепа. Руки сплелись в крепком пожатии. — Тебя когда схватили?

— Вчерашней ночью. После собрания, по дороге домой. Подкараулили. — При свете лампы сверкали стекла очков в золоченой оправе и крупные белые зубы.

— Арестованным разговаривать не полагается, — лениво буркнул хорунжий и снова поморщился. Должно быть, у него и впрямь болела с похмелья голова.

В коридоре вновь застучали сапоги. В темном проеме дверей появился еще один арестованный.

— И Владимир Иванович здесь! — узнал Годомский в статном молодом человеке в военной форме Владимира Могилева, который в кругу друзей часто говорил, что гимнастерка давит ему шею.

«Скоро я распрощаюсь с вами, друзья-товарищи, уеду в деревню ребятишек учить. Хорошо там, пахнет хлебом и березами…» — любил мечтать Владимир.

— Чего это им не спится, среди ночи нас подняли? — спросил он.

— Сами удивляемся, — развел руками Годомский.

— Кому сказано, не разговаривать! Не положено! — крикнул хорунжий, поднимаясь из-за стола. — Где остальные?

«Остальными» оказались Бойко и Трясин.

— Все, вашбродь! — козырнул пожилой казак. Кущенко узнал подхорунжего, это его Мошкин угодливо называл Матвеем Кузьмичом.

Хорунжий начал что-то вполголоса объяснять, чертя на столе ногтем указательного пальца. Казаки окружили стол. Кучка арестованных стояла в ожидании неизвестного.

— Удивительное совпадение: весь вчерашний президиум в сборе. Может, продолжим разговор? — предложил Годомский.

— Не нравится мне это совпадение, — отозвался Трясин, который не проронил еще ни одного слова и поздоровался с товарищами молча. — Что-то недоброе они затевают. По родному батюшке знаю их звериную-натуру.

Кущенко двинулся к столу, где разговор перешел на шепот.

— Позвольте, господа, в чем дело? Почему нас подняли ночью? На каком основании? Мы протестуем!

— Вишь ты, они протестуют. А? — ткнул пальцем в сторону арестованных хорунжий. Казаки заухмылялись. — Вас велено перевести в тюрьму. Вот и все основание. Выполняйте! — приказал он. — Как вести, поняли?

— Знаем, — ответил за всех старый подхорунжий и заорал: — А ну, большевички, айдате к богу в рай…

— Никуда мы сейчас не пойдем. Разведите нас по камерам до утра.

— Да-да, не пойдем!

Но вооруженные казаки вплотную подошли к арестованным и оттеснили их к дверям.

— Выходить без разговоров!..

…Ночь была самая соловьиная: тихая, теплая. По темному небу плыли редкие кучки облаков. Ближе к луне они становились белыми, пушистыми. Когда луна показывалась из-за такого облачка, она сияла еще ярче.

Высокие тополя шевелили свежей, пахнущей весенними почками листвой.

Но арестованные ничего не замечали. Сойдя со ступеней, они попали в окружение конного конвоя, в котором было не меньше пятнадцати всадников. Впереди оказался тот самый подхорунжий, который прошлой ночью был за старшего при аресте Кущенко.

Кони нетерпеливо переступали ногами, всхрапывали, позвякивая удилами.

— Почет нам какой: ни одного рядового, — заметил Годомский. И верно, казачий конвой состоял из одного офицерья, хорунжих и подхорунжих.

— Вперед марш, ма-арш! — раздалась протяжная команда. По утрамбованной дороге зацокали подковы конских копыт.

Кущенко оглядел своих товарищей. Каждый смотрел себе под ноги и думал невеселую думу. Только беспокойный по натуре Годомский поворачивал голову то вправо, то влево, пытаясь что-то рассмотреть. Но перед глазами колыхались лишь гладкие крупы коней, и на фоне светлеющего неба зловеще возвышались мрачные молчаливые фигуры всадников. Едко пахло конским потом и винным перегаром.

Миновали татарскую мечеть, свернули на Сибирскую улицу. Замелькали еле различимые в темноте вывески купеческих лавок.

Сибирская улица упиралась в Солдатскую площадь. А за нею поворот налево, к тюрьме, одиноко маячившей своими угрюмыми корпусами за городом на пустыре.

Вдруг на самом повороте ехавший впереди подхорунжий натянул поводья, остановился, пропуская остальных всадников. Конный строй сломался, и подхорунжий оказался рядом с арестованными. Конвой продолжал двигаться, не замедляя шага.

— Ну-ка, расскажи, шалопутный сын, как ты душу большевикам продал? А? Доброго казака, отца родного опозорил… — сквозь зубы прорычал подхорунжий, поворачиваясь к Трясину.

— Это вы, собственно, кому говорите? — поднял Трясин голову.

— Тебе, гадина, кому больше?! Сколько тебе большевики заплатили? — и подхорунжий злобно пнул Трясина в бок носком сапога.

— Вы не имеете права нас оскорблять! Да еще драться! — возмутился Трясин.

— Что за самоуправство?! — подхватили остальные арестованные.

— А-а! Вам еще и права нужны?! — подхорунжий схватился за шашку: — Руби их!..

На Солдатской площади

Ахмет два дня не вылезал из своей землянки, готовился к походу. Из скудных запасов несеянной муки настряпал пресных лепешек, в огороде нарыл мелкой, как бобы, молодой картошки, нарвал батуну. Весь домашний скарб растолкал по разным тайникам.

Завернутые в тряпье винтовки лежали возле землянки, в густой крапиве. Выход назначили в ночь на понедельник.

Поздно вечером прибежал расстроенный Николка. Он плотно прикрыл за собою дверь и сообщил:

— Слышал, беда-то какая? Товарища Кущенко ночью контра увела. В тюрьму посадили…

— Тюрьма?.. Ай-ай… — только и мог вымолвить Ахмет.

— Так и ведут всех подряд… Флаги посдирали. В Совдепе столы перевернули, шарят… — рассказывал Николка.

Ахмет цокал языком, крутил головой и повторял:

— Черт-шайтан…

— Куда мы сейчас пойдем? Никак нельзя уходить… Надо узнать про дядю Ивана, — решил Николка.

Кивком головы Ахмет с ним согласился. На рассвете Николка побежал к Дядинским номерам, куда уводили арестованных. Ахмет остался караулить винтовки.

Путь из поселка до центра города был неблизким. Как ни спешил Николка, солнце его опередило. Кровавыми сполохами заметалось оно по окнам Дядинских номеров.

Возле подъезда Николка увидел Федю с узелком в руках.

— Позапрошлой ночью папку увели… Вчера пустили к нему, а сегодня не пускают. Говорят, нету… А ведь он тут, я знаю!

— Ничего, разузнаем. Ты постой-ка здесь, — и Николка стал продираться сквозь толпу.

Федя напряженно смотрел то на двери, за которыми скрылся Николка, то на окна в надежде увидеть отца. Из дверей Николка не вышел, а вылетел.

— Вот контра, еще толкается. — проворчал он, еле удерживаясь на нижней ступеньке крыльца. — Не пущают, говорят, нету, не содержится. Врут они все! Знаешь что? Ты покарауль, а я сбегаю к тюрьме. Ежели не тут, то там…

В это время из-за угла показалась группа вооруженных. В середке шел арестованный с заломленными назад руками. Один рукав бордовой сатиновой косоворотки был располосован от плеча до обшлага. Из прорехи виднелась мускулистая рука с кровавым рубцом.

— Вот этот приходил ночью папку арестовывать, — шепнул Федя, показывая на шедшего впереди подхорунжего.

Позади нехотя плелся пожилой казак. Николка не раз встречал его в вагоне почтовых грузчиков, когда прибегал отдать депеши Афанасию Кущенко. Он не ошибся. Это был тот самый атаманский холуй, который донес на кузнеца Степана. Сейчас вид у казака был какой-то растерянный.

Николка вгляделся в арестованного и кинулся к нему:

— Дядя Степан!

Но его отшвырнул подхорунжий:

— Марш отседова!

Кузнец по голосу узнал Николку, поднял голову.

— Не горюй, Коля! Зайди к деду Захарию, он гармошку тебе отдаст. Подарок от меня. Играй… — последние слова Николка едва расслышал из-за ругани конвоиров, которые принялись толкать Степана в спину.

Старый казак еще больше сгорбился, словно ему на плечи вдруг взвалили тяжелую ношу.

— Я побежал, — кивнул Николка Феде. А тот смотрел на двери, за которыми скрылся Степан и тихо плакал.

Николка бежал и думал про дядю Степана. Как давно он у него не был, не играл на гармошке. Не до того… Сегодня хотел забежать, рассказать про Ивана Васильевича, посоветоваться…

…Солнце уже поднялось над крышами, окрашивая в багровый цвет с разными оттенками клубы дыма из труб. Николка промчался мимо лавок, пересек Солдатскую площадь и остановился, оглушенный диким ревом коров. Этот рев он услышал издали. Но вблизи он звучал страшнее и громче.

За поворотом возле небольшой речушки с деревянным мостком коровы рыли землю копытами, становились на колени и бодали ее рогами. Во все стороны летели черные комья.

На рев бежали женщины из соседних улиц.

— Чего это они мурявкают? — недоумевали они.

— Крови испугались, — объяснил встревоженный пастух.

Трава на полянке была липкой от крови. Пораженный Николка остановился.

Пастух и хозяйки принялись растаскивать буренок. А к полянке все бежал народ.

— Кого тут порешили? За что? Кто? — сыпались вопросы. Но никто ничего не мог ответить.

— Страшное было дело, — наконец заговорил высокий мастеровой. — Домишко я себе на углу строю. Тесу навозил на крышу. А тес-то у меня стали растаскивать. Дай, думаю, заночую здесь, подкараулю хитников. Дочь взял с собой, Аннушку. Бросили мы на пол подстилки, Анна возле одного окна, я возле другого. Девка уснула, а мне не до сна. Лежу, слушаю. Чую, по Сибирской улице кони затопотали. «Ко мне, думаю, за тесом…» Встал, гляжу на дорогу. Вижу: люди на конях. А ближе подошли, я и разглядел их…

— Кого? Говори толком, не тяни, — раздались из толпы нетерпеливые возгласы.

— Да арестованных-то. Идут кучкой в середке. А на конях офицерье. Сперва все тихо было. Ну, едут и едут. А тут, гляжу, конвоиры сгрудились, прижали арестованных к тому вон забору и… только шашки засвистели. Один арестованный крикнул: «Братцы, нас рубят, отомстите!» А другой, высокий: «Всех не перерубите! Правду не задушите!» А конвой знай свое творит. Так всех в момент и порешили… Один через забор хотел перемахнуть. Офицер его шашкой достал…

В разговор вмешалась молодая женщина в синей кофте.

— У меня в ту пору ребенок запищал в зыбке. Перепеленала я его и села возле окна покормить. Все смертоубийство своими глазами видела. Как они их прикончили, послезали с коней, пошли к речке шашки мыть. Тут на телеге подъехали. Склали порубленных и увезли во-он туда, — махнула она рукой в сторону станции. — Страху натерпелась я — не дай бог…

Нашелся еще один очевидец, чернобровый парень.

— Я так понимаю, что загодя у них все было уговорено. Ни к чему бы им по нашему околотку мотаться и по окошкам колотить: «Закрывайте окна и двери и до утра носа не показывайте. Не то «красного петуха» пустим». Мы с девками аккурат на бревнышках сидели, сумерничали. Глядим, пятеро на полном скаку летят прямо к нам. «Разойдись по домам! — кричат. — Чтобы ни единой души здесь не было!» Девки визг подняли и бежать кто куда. А я спрашиваю: «К чему такие строгости?» На меня один замахнулся нагайкой. Что тут будешь делать?

Толпа слушала и подавленно молчала, окружив тесным кольцом полянку с потемневшей от крови травой. Мужчины стояли с непокрытыми головами и мяли в руках кепки и картузы. Женщины тихо всхлипывали.

— Ить они, супостаты, большевиков порешили, не иначе, — раздался приглушенный голос из толпы.

— А кого же больше? Советчиков наших. Этим гадам все добрые люди поперек дороги становятся…

Николка стоял в толпе и не мог отойти, чтобы бежать к тюрьме. Какая-то сила притягивала его в этой поляне, к этим людям. Он видел, как кто-то поднял окровавленную трубку, очки в золоченой оправе с выбитым стеклышком. Люди разглядывали находки, передавая из рук в руки.

Когда трубка оказалась рядом, Николка узнал ее. Это была та самая лакированная трубка с перламутровым мундштуком, которую привез из Москвы Афанасий в подарок Ивану Васильевичу. Узнал он и очки.

Перед глазами поплыли круги, перехватило дыхание. Николка поспешно закрыл рот, чтобы не закричать, выбрался из толпы и побежал. Но не к тюрьме, а к Ахмету.

Он уже не слышал, как запричитали женщины.

— За что же на ваши головушки такая лютая смертушка-а…

Мужчины что-то гневно кричали.

— Дядю Ивана убили-и… И товарища Го-одомского-о… — Николка повалился на нары, давая волю слезам, которые душили всю дорогу.

…А на Солдатской площади все гудел и волновался народ.

— Товарищи! Здесь погибли от поганых рук злодеев наши братья! — На груде бревен возле одного из домов стоял молодой парень и размахивал рукой с зажатой в ней кепкой. — Мы отомстим врагам за смерть наших товарищей!

— Отплатим сполна!

— Такое не прощается!

— Узнать бы только, кто сотворил это злодеяние.

— Узнаем! Про все дознаемся!..

Толпа заколыхалась, загудела еще громче.

В осиротевшей семье

Весть о злодеянии на Солдатской площади полетела из улицы в улицу, из дома в дом. К вечеру о нем знал весь город. Не ведала о своей беде лишь семья Ивана Васильевича.

Весь день Федя ходил возле Дядинских номеров, не раз просился к отцу, ждал Николку с вестями. На следующее утро снова пришел с узелком. За столом дежурил другой, молодой казак.

— Дяденька, пропустите меня к папке. К Кущенко, Ивану Васильевичу. Я позавчера у него был, а вчера не пропустили, говорят, нету. Я еду принес, поглядите: пирожки с батуном, молоко, — Федя развязал узелок: пусть проверяют, бояться нечего.

Но казак отвернулся и, глядя куда-то в сторону, буркнул:

— Говорят нет — стало быть нет. Не содержится…

А к подъезду, как и вчера, одного за другим приводили арестованных. Потом, грубо толкая в спины, вывели целую партию людей со связанными руками. Федя долго бежал стороной улицы, по которой вели под конвоем арестованных. Он вглядывался в угрюмые лица. Но отца среди них не нашел.

Под вечер Федя увидел возле подъезда того казака, который в первый день разрешил ему свидание. Мальчик обрадовался:

— Дяденька, меня к папке не пускают! Вчера не пустили, сегодня тоже… Проведите к нему. Вот хлеб, лук. Все проверяйте!

— Это к кому? К Кущенко, что ли?

— Ага, к нему. К Ивану Васильевичу. Проведите, дяденька!

Казак прищурил глаза, вроде что-то вспоминая, посмотрел сверху на Федю, для чего-то потрепал его по волосам и отвернулся:

— Глупой ты, малец, как есть глупой. Куда я тебя проведу? На тот свет, что ли? Рановато тебе туда… Иди-ка ты подобру-поздорову отседова и не ходи, не майся больше, — и он пошел вдоль улицы.

— А ты, малой, не связывайся с казаками, не кланяйся им, — посоветовал старичок из толпы ожидающих. — Они путного ничего не скажут, чистые звери. А ты солдатика-чеха поспрашивай. Как выйдет — ты к нему. Так, мол, и так, отца ищу… Только к офицерью не подходи…

К номерам подошли трое солдат.

— Узнайте про папку, дяденька, — обратился мальчик к пожилому сухощавому чеху с морщинистым лицом. Тот остановился, внимательно слушая Федины объяснения.

— Ку-щен-ко? Ваня-Иван? — переспросил он.

— Ага, дяденька, Иван Васильевич. Почему они не пускают к нему?

Солдат кивнул головой и скрылся за дверями. Федя ждал недолго. Чех медленно подошел к нему и посмотрел с жалостью.

— Малчик может уходить… Домой уходить… Нету Ваня-Иван. Сов-сем нету… — он развел руками, сокрушенно покачал головой. Потом порылся в кармане и вытащил галету: — На, кушай…

Федя вернулся домой ни с чем. Матери дома не было, и он пошел с ведром к колодцу. Черпая воду деревянным журавлем, Федя раздумывал над странными словами казака о «том свете» и чешского солдата, что папки «совсем нет» и никак не мог их понять.

Возле колодца, поставив ведра с водой на землю, о чем-то разговаривали две женщины. Они не замечали, что в ведра запустили головы гуси и расплескивали воду.

— Так, говорят, всех и порубили насмерть…

— Тише ты! Вон его сынишка воду черпает. Услышит, — донеслось до Феди. Женщины подхватили ведра и торопливо разошлись.

Долго Федя не мог отойти от колодца, не было сил поднять ведро.

Марийка с Сережей тихо сидели в переднем углу за столом и терпеливо ждали, когда их накормят. Маленький Мишенька лежал на подушке и сосал собственный кулак.

Феде стало жаль сестренку с братишками. Он подумал и развязал узелок, с которым ходил к отцу:

— Ешьте… И спать ложитесь.

Для Мишеньки размочил в молоке крошек.

Мать пришла уже в сумерках. Она не вошла, а вбежала. Посмотрела на Федю, словно о чем-то молча спрашивала его, потом на развязанный узелок и тяжко, со стоном, присела.

Федя понял: ей что-то известно об отце, но она не хотела верить слухам и все еще надеялась.

Тяжелое молчание нарушила жена бывшего околоточного надзирателя Степанида. Раньше она частенько забегала «по-соседски» за чем-нибудь.

— Ты ведь у нас известная мастерица на опары да закваски. Видно, слово знаешь, — льстила она Александре Максимовне.

— Это ее Мошкин подсылает вынюхивать да выслушивать. Знаем, какая опара ей нужна, — говаривал после каждого визита Федин отец.

После переворота Степанида вроде и дорогу забыла к соседям. А тут вдруг явилась…

— Бог в помощь, Максимовна. Сумерничаете? Ох, слышала уж я про вашу беду, спаси и сохрани, царица небесная. Не один твой-то. Пятеро их было. Вывели казаки из Дядинских-то номеров. Они, слышь, не идут, а их в толчки вытолкали. Да всех пятерых и порешили шашками по дороге. И твоего Ивана, царство ему небесное, вечный покой, — Степанида все это выпалила единым духом, словно боялась, что ей помешают.

— Уйди, Степанида, не трави душу, — только и могла вымолвить Александра Максимовна, не поворачивая головы.

— Дык я ить ничо… Как вот с сиротами-то будешь, горемычная. Четверо, мал-мала меньше…

— Уйди, говорят! — каким-то чужим, полным горя и боли голосом крикнула мать.

Степанида попятилась к двери.

— Христос с тобой… Не в себе человек, как есть не в себе, — забормотала она и удалилась, довольная собой.

Только после ухода соседки Федя пришел в себя.

— Папа! Па-па-а! — заплакал он громко, безудержно.

Мать вскочила с лавки, захлопотала, заметалась.

— Не надо, сынок, не надо… Беде не поможешь… Маленьких напугаешь. Пусть они поспят спокойно. На-ка водички выпей…

Федя пил, расплескивая воду из железного ковша. Завозились, застонали малыши. Мать бросилась к ним, а потом не выдержала, сама свалилась.

* * *

Больше суток мать не вставала с постели. Приходили дядя Афанасий, еще какие-то люди. Они сидели возле постели матери и молчали. Соседки покормили ребят.

Поздно вечером пришли еще двое — дядя Аким и Тимофей Раков. В руках у них белели небольшие свертки.

— Ты погодь, Максимовна, убиваться-то, — начал коновозчик. — Твой-то, сказывают, сбежал от них. Вытолкнул казака из седла, сам на коня и в переулок…

— Не надо… Не обманывайте меня… — вздохнула мать, поднимаясь с постели. — Этим не поможете. Я сама про него все вызнала. Пятеро их было, и он с ними…

— Да-а… Это Мошкин его выдал. Доберемся мы до них, до проклятых. Придет время…

Все надолго замолчали. Часто так бывает: когда горе большое — словам и слезам нет места. В доме стояла такая тишина, словно здесь никого не было.

— На заводе, как прослышали про это — работать отказались. Забастовали, — наконец раздался из темноты приглушенный голос Тимофея Ракова. — Белочехи с казаками по мастерским шныряют, ругаются. Некоторых бастующих прямо на месте уложили, других увели. Только наши на своем стоят.

Не говоря ни слова, мать зажгла лампу. Рабочие не уходили. Они хотели еще что-то сказать, да, видно, не решались. Наконец, оба разом подошли к столу, выложили свертки и пачку розовых кредиток.

— Что вы? Не надо, — заволновалась Александра Максимовна.

— Это — помощь заводского рабочего комитета семье нашего дорогого товарища, погибшего от рук злодеев. Так что не обижай, Александра Максимовна, не отказывайся. Тут заводские женщины одежонку кое-какую собрали, сапожки старшому. Не оставим вас.

— Спасибо, товарищи, — еле выговорила мать. Из глаз ее впервые полились слезы.

— Ты не стесняйся, поплачь, оно и полегчает. Вишь окаменел человек. Поплачь, ничего…

Федя бросился успокаивать мать. Гости на цыпочках вышли и тихо затворили за собою дверь.

И воевать-то недосуг…

Грустно стало в осиротевшей семье. Но горюй не горюй, а жить надо, и Александре Максимовне пришлось пойти на поденную работу. Уходя, она наказывала:

— Смотри, Федюня, за ребятами. Ты теперь у нас за старшего…

А что за ними смотреть? Съедят по куску хлеба с молоком и возятся у завалинки. И Мишутка вместе с ними.

Выйдет Федя на улицу, и там не веселее. Вахмистров Васька и Сенька лавочников при виде его начинали орать во все горло:

— Большевик идет! Сыпь ему соли на пятки! — и кидались камнями.

Не одному ему кидали вслед. У многих ребят в рабочем поселке отцы были арестованы. Вот и забавлялись буржуйские сынки, грозились «пустить кровя».

Не только Дядинские номера, все каменные амбары и подвалы были уже забиты арестованными. Весь город превратился в огромную тюрьму.

Обрадовался Федя, когда явились Николка с Ахметом. Они вошли робко, тихо поздоровались и встали у дверей.

— Вот и хорошо, что пришли, — встретила их Александра Максимовна. — Проходите, чего у порога-то? Федюня, достань из печи кашу, поешьте. Да смотри, ребят за ворота не выпускай, чтобы кто не обидел.

Александра Максимовна спешила в люди окучивать картошку, хотя своих дел было по горло.

Долго ребята молчали после ее ухода. Николка с Ахметом не знали, как начать разговор. Федя тоже молчал.

— Папу-то… убили… — еле выговорил он.

— Слышали мы, — также тихо отозвался Николка и тяжело вздохнул. Снова замолчали.

Тишину нарушили Марийка с Сережей. Подрались из-за деревянного коня и оба заревели. Федя принялся их успокаивать и разнимать. А в это время Мишенька подполз к железной тушилке, опрокинул ее, рассыпал угли и начал совать их в рот.

Ахмет подхватил под мышки малыша, потащил умывать. Воды в рукомойнике не оказалось. В кадке тоже было мало, ковш чиркал по дну. Умытого малыша он посадил на крылечко, а сам схватил ведра.

— Я водичка пошел таскать, — крикнул он из сеней.

Николка подобрал угли и заодно вымел пол. Что бы еще сделать, только бы не молчать? Вышел во двор, под сараем разыскал метлу, принялся подметать дорожку. Только теперь он заметил, что в этом доме совсем не стало порядка. И огород зарос травой.

Весь день трудились ребята. Федя тоже увлекся, глядя на Николку с Ахметом. Работа любое горе глушит…

Работал Николка и не мог себе простить, что сразу они с Ахметом не пришли сюда. Думали, что здесь не до них…

Когда вечером вернулась Александра Максимовна, в доме и дворе были чистота и порядок. Ребята сидели за столом и ели горячую картошку.

— А мы в огороде все полили. Завтра полоть будем, — сообщил Федя. Ахмет добавил:

— Кадушка теперь не рассохнется. Сорок ведер водичка таскал.

— Спасибо вам, дорогие помощники, — проговорила растроганная Александра Максимовна.

— Дайте и мне картошечки погорячей, — подсела она к столу.

…С появлением Николки и Ахмета, казалось, сама жизнь вошла в унылый дом. Чтобы отвлечь Федю от тяжелых дум, Николка придумал игру.

— Оказать помощь голодающим! — командовал он. Ребята хватали ведра, ковши, лейки и со всех ног бежали поливать огурцы и капусту.

— Разведчик Федор! Приказываю разузнать, где засела контра!

— Есть! — отвечал Федя и на четвереньках, крадышком, уползал между гряд. Потом сообщал в своем «донесении»: — Там контра свеклу душит.

— В атаку! За мной! — кричал Николка. В борозды летели стебли колючего осота, лебеда, пырей. Марийка с Сережей тоже неслись «в атаку». Но больше топтали грядки, чем пололи.

Николка с Ахметом пытались развеселить Федю и малышей. Хотя и самим было нелегко. Все не верилось, что Ивана Васильевича нет больше в живых. Каждое утро им казалось, что выйдет дядя Иван навстречу и спросит:

— Как живем, хлопцы?

Но выбегал Федя. Глаза у него блестели, а на щеках вновь появился румянец.

— Не можем мы сейчас уйти воевать. Как оставим тетю Сашу, малышей? Федюньку? Пропадут они без нас, — рассуждал Николка, когда они с Ахметом оставались одни.

Часто вечерами к Александре Максимовне заходила Николкина бабушка.

— На-ка, Максимовна, попотчуй ребятишек, — вытаскивала она каждый раз из фартука чашку с морковными паренками, сладкими, как патока. Хлебосольная была у Николки бабушка, последнее делила с друзьями. Потом с улыбкой выслушивала теплые слова в адрес внука.

А однажды явилась Варька. И сразу обрушилась на Николку:

— Ты что мне не сказал, что тете Саше подсобляете? Ладно, дедушка про все обсказал.

Она по-хозяйски оглядела кухню, прошла в горницу.

— Ну и работнички, из чашки ложкой! Кому сор в углах оставили? — всплескивала она руками.

Варька завернула кренделем косу на затылке, подоткнула подол юбки, чтобы не путалась, и принялась за дела. Она крутилась юлой: мыла окна, скребла подоконники, вытрясала половики. Командир из нее тоже получился строгий.

— Ахмет, выколоти подушки и одеяла! Николка, принеси растопки. Воды надо нагреть на щелок: рубахи буду стирать.

Николка, удивленный неожиданным приходом Варьки, с удовольствием выполнял ее поручения. Ему нравилось наблюдать, как она, приплясывая, терла голиком половицу за половицей.

— Чего уставился? Али делать нечего? Выноси во двор корыто, поставь на лавку, — прикрикнула Варька.

Потом распорядилась:

— Собирайтесь все трое в лес веники резать. Зима придет, чем пол мести будем? По соседям пойдем? Только густые лапки режьте. Да пальцы себе не отхватите.

— Хороший девочка Варька. Ай, хороший, — цокал Ахмет языком.

Когда друзья вернулись с огромными охапками березовых веток, во дворе уже сушилось белье на длинной веревке. А из чистой горницы доносилась колыбельная песенка:

Зыбаю-позыбаю, отец ушел за рыбою,

Мать ушла пеленки мыть, дедушка дрова рубить,

Дедушка дрова рубить, бабушка уху варить,

Ушку сварили, Мишу накормили-и… —

нежным голоском напевала Варька над маленькой кроваткой, в которой спал Мишенька. В ее пальцах проворно сновала иголка: Варька чинила Федину рубашку.

— Какая уж тут война, — вздохнул Николка, прислушиваясь к Варькиной песне. — Опять же веники, дрова… Бабушка в лес посылает за сушняком. Печь-то чем зимой топить? Я уж и тележку наладил. Будем возить каждый день: тете Саше, тебе и мне. Потом Варьке навозим. Сушняку-то в лесу множи-ина! А там картошка поспеет, копать надо. Капусту рубить. Эх! — Николка с досады цвиркнул сквозь щербину. Ахмет покрутил головой.

— Погодь, Ахметка… Знаешь что? Мы здесь будем воевать с ней.

— Будим, — как всегда согласился Ахмет. Потом спохватился и спросил: — С кем воевать-то?

— С контрой всякой… Они еще у нас попляшут!

Большевистский характер

Александра Максимовна нашла постоянную работу: поступила грузчицей на железную дорогу. Устроиться помогли товарищи из рабочего комитета. Домой приходила поздно и очень усталая.

— Как бы я без вас управлялась? — оглядывала она работу ребят. Под сараем до самой крыши высилась гора сухих дров. А малыши у Варюшки были всегда чистыми, сытыми, веселыми.

Вскоре нашлась работа и у Феди. Ахмет предложил ему:

— Айда сапоги чистить. Господа едут, много денег заработаем. Дома Варька с Николкой все сделают.

— А где я ваксы возьму?

— Ерунда вакса-та. Сажа в трубе есть? Ящик мала-мала сколотим.

Когда Федя с Ахметом явились к станционному забору со своими ящиками, чистильщики радушно встретили их.

— Садись, Ахметка, на свой угол. Ты, Федюня, рядышком устраивайся. А мы потеснимся. Всем хватит места.

— Па-ачистим сапожки, пажалста! — забарабанил щетками по ящику Ахмет.

— Ко мне, ко мне, господин!

— Барышня, туфельки почистим! — на разные голоса галдели мальчишки.

Добротно одетые господа валили со станции скопом, торопились в свои не так давно оставленные дома.

На деревянные ящики то и дело становились офицерские и казацкие сапоги, желтые чешские краги, господские штиблеты и туфли. Мальчишки бойко орудовали щетками. Их баночки и коробки наполнялись керенками.

Но ребята понимали: раз господа едут домой, хорошего в жизни не жди.

К концу дня Федя счет потерял, сколько ног становилось на его ящик.

— Гляди-ка, Федюня-то как ловко работает. Вроде всю жизнь в нашем ряду сидел, — расхваливали мальчишки. Они знали о Федином горе и старались быть к нему как можно внимательнее. Ни о чем не расспрашивали, не любопытничали, пытались позабавить его прибаутками:

И-их, барыня при-пы-ли-лася,

Алтын подала, за-да-ви-лася.

Чистим, чистим сапоги, чистим и баретки,

Стань на ящик, лапоток, в сто четыре клетки.

Напевали они хором и стучали в такт щетками.

Вечером, еле волоча затекшие от долгого сидения ноги, Федя вернулся домой и с гордостью выложил на стол целый ворох смятых бумажек. Александра Максимовна тихо ахнула при виде сына, перепачканного ваксой.

— Ох, горе-горькое! Что бы сказал отец… — она задумалась, глядя на заработанные сыном деньги. А Федя достал из кармана три пряника, два отдал Марийке с Сережей.

— Ешьте грузди, — сказал он, подражая голосу отца. Третий спрятал под подушку спящего Мишеньки.

За общей бедой забылись распри между мальчишками. Прекратились драки между «колупаевцами» и «мухоморовцами».

— Вечор енти… желтоногие гусаки соседа Петра увели. Избили у всех на глазах — страсть. Весь дом переворошили, кричат: «Где оружие?»…

— А у нас в улице облаву устроили. Пеших и конных полным-полно. Кто идет, кто едет — всех загребали. Говорят, какого-то большевика искали. Собачонка Кутька бабки Федоры на них залаяла. Казак-то ее шашкой…

— Нашли? — раздались нетерпеливые голоса.

— Большевика-то? Нет, огородами убег. Я сам видел. Бабка-то ревет, Кутьку жалко…

— Что собака, когда люди гибнут…

Федина работа закончилась неожиданно. Однажды к ряду чистильщиков подошел околоточный надзиратель «тараканий ус». Остановился и, дымя папиросой, оглядел ребят.

Его водянистые глаза уставились на Федю. Он приблизился, выпустил в лицо мальчика клуб дыма и поставил ногу на ящик.

Федя всем сердцем ненавидел этого человека, люто ненавидел всех, кто погубил отца. Даже по ночам, ворочаясь в постели и слушая, как вздыхает мать, он придумывал для них самые страшные кары.

— Вот вырасту — отплачу! — успокаивал себя мальчик.

Мошкин ждал, пошевеливая от нетерпения носком сапога. Перед самыми глазами Феди торчало колено, обтянутое синим сукном. Так бы и дал по этому ненавистному колену, чтобы «тараканий ус» взревел от боли. Искушение было так велико, что мальчик закрыл глаза.

— Ну, живее шевелись!

Он еще и нукает! Федя вскочил, с силой выдернул ящик из-под ноги Мошкина и прохрипел каким-то чужим голосом:

— Не буду чистить!..

От неожиданности и толчка «тараканий ус» замахал руками и чуть не упал. Папироса вылетела изо рта.

— Ты что, варнак? — побагровел околоточный. — Ты мне брось показывать большевистский характер, не то…

Что «не то», он так и не договорил, встретившись с гневными Федиными глазами. Плюнул и пошел прочь в нечищеных сапогах.

Мальчишки долго молчали.

— Зачем не чистил? — тихо спросил Ахмет.

— Это он… тех привел, когда папку арестовали…

— Этот?! — Ахмет даже привстал, чтобы лучше разглядеть удаляющегося врага, запомнить его.

С этого дня Федя забросил ящик и щетки на чердак…

Такие люди не умирают…

Осенью Федя пошел в школу. Но проучился только до холодов. Однажды вернулся домой расстроенный, положил сумку с книгами в угол и полез на печь, где сидели Марийка с Сережей. Мать была дома: прибежала покормить ребят. Нужда заставила Варьку пойти в няньки, и она появлялась теперь изредка.

— Ты что сегодня рано?

— Из школы выгнали…

— Только этой беды не хватало! За что?

— Сеньку лавочникова излупил.

Федя больше ничего не сказал, ожидая расспросов матери. Но она молчала и сидела, опустив на колени руки.

Феде стало жаль ее. За несколько месяцев с той поры, как погиб отец, мать постарела. На ее лице появились морщины, а глаза всегда были грустными. Когда она по утрам расчесывала волосы, Федя заметил в них серебристые пряди.

Федя видел, как мать походила по кухне, села возле стола, уронила голову на сложенные руки и о чем-то задумалась. Она часто так сидела и думала.

— Мама, я не виноват. Это он, Сенька, папу обругал, говорит: «Туда ему и дорога». — Федя соскочил с печки, сел рядом с матерью, обнял ее за похудевшие плечи.

— Смолчал бы уж ты, сынок…

— Ну да, как папа говорил? Сам в драку не лезь, но обиды никому не прощай. Сенька будет обзываться, а я молчи?! Как бы не так!

— Ладно, Федюня, переживем и это.

В потемках пришел Аким Иванович. Он часто заходил навестить семью друга, о котором горевал. Почти каждый раз приносил немного денег от заводского комитета.

— Поселок будто чумой поразило: ни огонечка. Люди боятся лампу засветить, чтобы не нагрянули. Ну и жизнь пошла, хуже не бывает, — заговорил старый коновозчик, отряхивая у порога шапку от снега.

— Куда уж хуже. В воскресенье у вахмистра гулянка была — натерпелись мы страху. Офицерье с казаками перепились, высыпали на улицу и давай из баловства палить. Я ребят в подпол загнала, сама с ними всю ночь просидела. Им ведь за людей не отвечать…

— Отвечать-то все равно придется. За все спросим, — отозвался из темноты Аким Иванович.

Александра Максимовна засветила лампу, но так прикрутила фитилек, что огонь был еле виден.

— Расскажи, что на заводе делается, — попросила она гостя, когда тот сел на лавку и закурил трубочку.

Александра Максимовна всегда расспрашивала о заводских делах и новостях. Осенью белочехи разгромили завод, погрузили на платформы станки из мастерских и увезли в Сибирь. Грузили, конечно, не сами, заставили рабочих, угрожая расправой. Кое-что заводским удалось припрятать. А лобовой станок Ивана Васильевича так и остался в опустевшей мастерской. Он был настолько громоздким, что его не смогли сдвинуть с места. Конечно, сделали вид, что не смогли…

— Что на заводе? — развел руками Аким Иванович. — Ходят люди на работу, а делать нечего. Без оборудования какие заработки? Вот мы и наводим порядок, скребем, чистим, изо всех углов мусор выгребаем. После переворота, как побывал завод в наших руках, — сердцем к нему приросли. Только и разговоров: «Придут наши — весь завод по винтику соберем». Надеются люди, верят…

— Скорей бы уж, — вздохнула Александра Максимовна.

Федя прислушивался к разговору старших и ждал удобного момента. Когда замолчали, тихонько попросил:

— Дядя Аким, расскажите про папу…

— Про твоего отца, паренек, без конца можно рассказывать, — оживился гость. — Редкой доброты был человек…

Под окнами заскрипел снег. Александра Максимовна еще прикрутила фитилек. Стало совсем темно. Но тревога оказалась напрасной: пришли Николка с Ахметом.

— Это мы… может, сделать чего надо, подсобить… — начал Николка, оправдываясь за непрошеное вторжение.

— Ничего не надо, ребятки, присаживайтесь. Подвинься, Федюня, — встретила друзей Александра Максимовна.

Когда все уселись, Аким Иванович продолжал:

— Он ведь не здешний родом-то, Иван Васильевич. Молодым вместе с отцом, Васильем Никитичем, прибыл сюда из-под Воронежа, из деревни Гудаевки. Не зря она так называлась: народ в ней жил неспокойный, все гудел и гудел. Против царя, значит, шел и против господ. Сказывал Василий Никитич, как гудаевских мужиков плетьми драли, в Сибирь на каторгу ссылали. Только не унимались они…

Дошел черед и до твоего деда, Федюня. Приказ ему был такой: собираться в ссылку на Урал, пожизненно. Сложил он узелки-кошелки да пятерых ребят-сирот и отправился вместе с другими, такими же ссыльными. С ним сестра, тетка твоя Арина, поехала по своей воле. С сыном Афоней, дядей твоим. Вон какой теперь Афоня вырос! Отца у него не было, а у деда бабка померла. Вот брат с сестрой и договорились помогать друг другу. Ребят поднимать, чтобы легче было, — неторопко рассказывал Аким Иванович, то и дело обращаясь к Феде. Но Николка с Ахметом понимали, что рассказывает он для всех, и внимательно слушали, кивая головами.

— Большущей семьей прибыли они в наш город. Дед твой был отменным кузнецом, барских рысаков подковывал, рессорные коляски ладил. Его золотые руки и здесь пригодились.

А Иван Васильевич по мастеровой части пошел. Сперва в учениках у своего отца, потом по разным мастерским. Когда на воинской платформе баню выстроили, он туда подался. Там проезжающие солдаты мылись, в этой бане. А отец твой отопление ремонтировал. К тому времени он с политическими спознался. Много их сюда в ту пору ссылали. Из Москвы, из Питера. Вот они и передавали отцу тайком листовки…

Солдат, известное дело, в баню идет в чем мать родила. А как начнет после мытья одеваться, глянь, в кармане, либо в рукаве листовочка для него приготовлена. Обработка была отменная, ото всяких паразитов.

И только через два года уволили Ивана Васильевича по подозрению. Тогда он и перешел на наш завод.

Да-а… Уважали его рабочие люди, со всякой бедой шли к нему. Потому что за правду стоял, за трудовой народ. Не зря его заводские большевики своим партийным вожаком выбрали. А ты помнишь, как гости к вам захаживали? — обратился дядя Аким к Феде.

— Помню. Мама большой самовар ставила.

— Вот-вот, большой самовар. Ты думаешь, они и вправду чаевничать приходили? Не-ет, ребятки, они на тайные сходки собирались. Вели разговор, как народ поднять, чтобы с царем и богатеями расправиться. Про забастовки договаривались. А то по целой ночи запрещенные книжки читали. А самовар — для отвода глаз.

Бывал я на этих сходках, приглашали иногда… Большие люди сиживали за этим столом. Многих из них в живых нету: за народ, за правду головы сложили. Вот так, ребятки…

Аким Иванович замолчал, задумался.

— Как-то арестовали Ивана Васильевича за то, что рабочих на забастовку подбивал. Как зачинщика. И других большевиков забрали в ту пору. Так все, как один, забастовали! Завод остановили. Тут жандармы нагрянули, грозятся: «Всех в Сибирь сошлем!» Да народ у нас не из пугливых. «Выпустите арестованных — будем работать».

— Выпустили?

— Куда они денутся? Выпустили! А в войну все грозились на фронт его послать. Да опять же опасались, что он и там, в окопах, солдат будет мутить, учить уму-разуму. Выходит, что сам царь его боялся.

Аким Иванович поднялся:

— Вот порешили Ивана Васильевича злодеи. А для нас он живой. Такие люди не умирают…

Федя долго лежал с открытыми глазами и думал об отце. Мальчику казалось, что вот-вот заскрипит под окнами снег, распахнется дверь, войдет отец, веселый, возбужденный, и прямо с порога спросит:

— Ну как, грузди, коленки целы?

Рядом посапывали Марийка с Сережей. В трубе завывал ветер.

Винтовки должны стрелять

Когда заявились в город «спасители» России, колчаковцы, жизнь на рабочей окраине, казалось, совсем замерла. Белогвардейцы вошли при полном параде, с духовой музыкой. Господа высыпали навстречу с большим караваем белого хлеба и золотой солонкой.

— Слава тебе, господи! Теперь уж накрепко, навсегда, — ликовали толстосумы, глядя на лихих всадников с шашками наголо и на военные повозки.

— Ах-ах! Какая красота! — взвизгивали барышни при виде золотых погон «их благородий».

Но это только казалось, что жизнь рабочих поселков замерла. Где-то в тайниках подпольный комитет большевиков собирал оружие. Под носом у врага проводились партийные сходки, как когда-то на Жандармской улице в домике у Кущенко. По невидимым проводам доходили радостные вести, что наши с боями идут на выручку.

— От Волги движутся…

— К Уфе подходят, — передавали друг другу рабочие, — скорее бы…

Борьба разгоралась. А у Николки с Ахметом винтовки все еще лежали завернутыми в тряпки. Всю зиму они бегали к Александре Максимовне, помогали по хозяйству. Да какие зимой дела? Снег во дворе разгрести, воды натаскать, дров приготовить. Свободного времени хоть отбавляй. И сидели друзья в землянке возле лампы-мигалки, строили планы.

— Залезем на собор, на колокольню. Как поедут на конях казаки, либо эти… колчаковцы, мы их из винтовок. А? — предлагал Николка.

— Э-эй, один убьем, а другой нас убьет. Бомба надо.

— Хорошо бы! А пулемет? Поубивать, другие подойдут — их поубивать, и так всех…

— Нету пулемет…

— Правда, нету.

Оставались винтовки. И они должны стрелять! Но не вылезешь с ними на такую прорву врагов. Значит, надо что-то придумывать. И друзья продолжали строить планы. Доставали из тайников винтовки, без конца чистили их.

— Рядовой Ахмет Шайфутдинов! Смиррно! Винтовку к но-ге! На пле-чо! Крру-гом! Заря-жай!

Ахмет подбирал живот, вздувшийся от картошки и травяных лепешек, вытягивался и ждал следующей команды.

— На месте шаго-ом… Разговоры в строю прекратить! — надрывался Николка, подражая командиру Могилеву. Хотя о «разговорах в строю» не могло быть и речи. Ахмет с великим старанием выполнял Николкины команды.

Рядовой из Ахмета получился исполнительный. Зато командир прямо-таки никудышный.

— Теперь ты командывай. Твой черед, — и Николка становился на Ахметово место.

Ахмет вытаращивал глаза, надувался, старался принять строгий вид. Но лицо у него вдруг расплывалось, и он уже ничего не мог поделать с собой.

— Чего зубы скалишь? — сердился Николка. — Командывай! Ну?!

— Мала-мала шагай… Ать-два! Смирна-вольна… Не умей я…

— А ну тебя! Сам буду командовать себе. Рядовой Николай…

Однажды во время такого «учения» в Ахметовой землянке получилась оплошка.

— Заряжай! Разряжай! — как всегда, отдавал команды Николка. — По врагам рреволюции огонь!

У Николки щелкнул затвор в незаряженной винтовке. А из Ахметовой прогремел оглушительный выстрел. Звякнуло разбитое стекло, и одновременно с улицы раздался истошный крик:

— Батюшки! Убиваю-ут!

По переулку со всех ног бежала Ахметова соседка с ведрами на коромысле. Из одного в два ручья бежала вода, обливая подол длинной юбки.

После Ахмет сам слышал, как эта соседка рассказывала женщинам у колодца:

— Иду я с ведрами, никого не трогаю. А их ка-ак вылетит трое из-за угла и давай в меня палить. Я — бегом, они — за мной. Ведерко насквозь прострелили, а в меня, бог миловал, не попали…

Женщины слушали, качали головами и вздыхали. Невдомек им было, что виновник переполоха рядом с ними черпает из колодца воду.

Время шло, а винтовки у друзей так и лежали без действия. После того, как Ахмет прострелил соседкино ведро, к винтовкам долго не прикасались.

— Ворона ты да еще чурка с глазами. Ладно что ведро, а если бы тетку подстрелил? — ругался Николка. — Еще в Красную гвардию собрались… Они-то вон как воюют! А мы здесь только баб пугаем.

Ахмет виновато помалкивал.

Но вскоре друзьям нашлось дело. Однажды в потемках в землянку постучался нищий в стариковском обрямканном зипуне, старой шапчонке, надвинутой до самых глаз, и с холщовой кошелкой через плечо.

Николка с Ахметом посторонились, пропуская гостя. А тот оглядел землянку, кое-как освещенную мизюкалкой, и проговорил молодым знакомым голосом, снимая шапку:

— Разыскал-таки я вас…

— Дядя Степан?! — удивился Николка. Ни за что бы он не признал кузнеца. От буйных смоляных кудрей Степана осталось одно воспоминание, зато борода и усы затянули все лицо. Только голос и глаза те же.

— Вас как… отпустили? — не выдержал Николка, оглядывая нежданного гостя. Ахмет в это время предусмотрительно закрыл на задвижку двери, завесил окно.

— Отпустили, Коля, — усмехнулся Степан. — Потому что догнать не смогли. Сбежал я, ребята. Из-под самого носа у них ушел. Да не один… Только об этом никому!

Николка с Ахметом головами мотнули: мол, не маленькие, понимаем.

— Теперь вот в таком виде, — Степан показал на свои лохмотья. — Сегодня здесь, завтра там… И к вам пришел. Не откажете?

— У-у, пажалста! Нары спать будишь, — Ахмет засуетился, расчищая место на широких нарах.

— А у соседей собака Пальма на всех чужих лает. Раз молчит, никого нету. Мы уж знаем, — успокоил Степана Николка.

— Вот и хорошо. Место здесь тихое. А теперь давайте ужинать. Голодные, наверно. Зато богатые сейчас сытно живут. Вон сколько надавали «старичку». Ничего, недолго им жировать…

Степан вытряхнул из кошеля несколько ломтей хлеба, куски пирога, вареные яйца.

Николка ел, а на языке так и вертелось о многом расспросить Степана. Он-то все знает!

— Зачем я к вам пришел, как вы думаете? — после ужина заговорил Степан. — Мы не можем сидеть и ждать, когда придет Красная Армия и прогонит врагов из нашего города. Вы парни уже взрослые, понимаете, что сейчас каждый рабочий человек, как может, борется за Советскую власть. У каждого свое дело. И я ведь не просто милостыню собираю по богатым дворам. Вам тоже дело найдется…

— В контру стрелять?! — перебил Степана Николка. — Это мы пожалуйста! Это можем! Да мы им, гадам, зададим баню с предбанником! У нас даже… — чуть было не проговорился Николка про винтовки. Ахмет вовремя крепко взял его за локоть и спокойно осадил:

— Зачем прыгать-та? Сиди мала-мала, слушай.

— Нет, Коля, убивать вам никого не надо. Здесь мы и без вас обойдемся, как время придет. Нам нужны ваши глаза и уши… Вы можете пролезть в любую щель, вас никто не остановит… Только запомните: увидите кого знакомого, проходите мимо, будто не знаете, чтобы не помешать ему. Не зря говорю, что каждый теперь при деле.

До поздней ночи кузнец наставлял своих новых помощников. А когда они проснулись утром, нары уже были пусты.

„При деле“

Задание у Николки с Ахметом нетрудное: следить, сколько проедет за город по Большому тракту военных. Потом сообщать Степану.

Засаду они устроили в чужом огороде и смотрели в дырки плетня из густых лопухов.

— Вон тот — самая злющая контра: товарища Кущенко арестовал, дядю Степана тоже, — шепотом сообщил Николка, указывая на подхорунжего, который вел по тракту казачий эскадрон.

— Ай-ай, — поцокал Ахмет языком, продолжая считать всадников.

Затем прошли два пеших отряда с винтовками, протарахтело по булыжникам несколько военных повозок с кладью. А куда они все направлялись — не спросишь. Ну, да там разберутся. Велено считать — значит, надо.

В первые же дни Николка с Ахметом уяснили, что движение по Большому тракту начиналось утром рано, а днем совсем прекращалось. Друзья приспособились вставать до солнышка, чтобы успеть полить грядки в огородах у Николкиной бабки и тети Саши. А после засады надо было позаботиться о пропитании.

Николкина бабка ворчала, что «парень совсем от рук отбился, дома гостем бывает», на что внук отвечал, что Ахмету одному в землянке тоскливо, вот он там и ночует.

— Уж ладно, коли так. Только вы там не балуйте, — смирялась бабка. Она была даже рада, что внук чем-то и где-то кормится, хоть дома останется лишний кусок. Время голодное: всю крапиву и лебеду поели.

Весной Николка с Ахметом зорили сорочьи гнезда за городом, пекли яйца, тем и питались. К лету перешли на зелень, варили похлебку из щавеля и пиканов.

Пиканы они собирали за станцией, на задворках плужного завода. Есть на Урале такая съедобная трава с широкими резными листьями. В начале лета она собирает свои соцветия в тугой початок, вроде кукурузного. Сваренные в подсоленной воде початки пиканов и на богатых столах принимались в охотку за хорошую еду. Правда, с маслом, либо со сметаной. А бедному люду не до охотки, лишь бы голод обмануть.

К вечеру друзья снова смотрели из своей засады на утоптанный тракт, считали всадников и пеших, которые теперь возвращались в город. Казаки лихо распевали «соловья-пташечку-канареечку». Видать, похозяйничали в пригородных деревнях и станицах.

Часто они вели арестованных крестьян и казаков со связанными руками. Об этом ребята спешили сообщить Степану.

Раз во время похода за пиканами возле чешских эшелонов они встретили Варьку в толпе торговок.

— Огурчики только с грядки сорванные!

— Курнички морковные!

— Молочка топленого кому-у! — наперебой кричали торговки возле офицерских вагонов.

Варька увидела Николку с Ахметом. Но сделала вид, что не заметила, отвернулась и, перехватив из одной руки в другую тяжелую корзинку, пронзительно закричала:

— Варенца холодного с пенками! Молока, творожку! Батуну зеленого!

— Откудова молоко? Коровы-то сроду не бывало, — нарочно громко крикнул Николка, чтобы услышала Варька. Уж очень обидным ему показалось, что она тут «контре» прислуживает.

— Ай-ай дурной башка! Варька-та нас не знаит… Мы тоже… Так нада, Степан говорил, — сообразил Ахмет и потащил друга дальше.

Откуда было знать Николке, что и Варька находилась «при деле», продавая чужой товар. Торговкам не разорваться, чтобы не упустить выручку и на базаре, и на станции, и в других людных местах. Они рады были услугам девчонки и за продажу давали каждый день по кринке молока.

Крутилась Варька возле чешских эшелонов и следила за всем, что творилось на станции. Потом подробно докладывала деду Захарию. И не любопытничала, куда уходил дедушка по ночам с ее донесениями.

Николке вскоре надоело это скучное занятие — сидеть в огороде и смотреть на дорогу.

— Чего их считать-то? Контры от этого не убудет. А винтовки без дела лежат… — ворчал он, пробираясь в засаду.

— Нада считать! Степан сказал, — твердил Ахмет.

Однажды Николка притащил в землянку большой виток колючей проволоки.

— Зачем таскал? — удивился Ахмет.

— Вот размотаем, тогда скажешь, что у меня на плечах голова, а не капуста, — ответил Николка, почесывая исцарапанный колючками живот. Однако не выдержал, поделился с другом своей задумкой.

— Нельзя… Степан-та ругать будит, — попытался урезонить его Ахмет.

— Мы только попробуем. Он и не узнает.

Не так-то легко было разматывать спаянную ржавчиной проволоку. А еще труднее высвободить колючки. Пальцы у обоих были в крови и ржавчине. Но ребята не обращали на это внимания. Колючки, — заостренные коротенькие проволочки, — они соединяли по несколько штук вместе, переплетая их между собой. Получались острые со всех сторон упругие «ежики».

— Поднесем мы им подарочек! Будут помнить! — грозился Николка, посасывая исколотые пальцы.

Николкины „ежики“

Ранним летним утром по середине улицы не спеша двигался казачий эскадрон. Сытые кони лениво помахивали хвостами.

— Гляди-ка, вон он, — шепнул Ахмет, показывая на знакомого подхорунжего, который, как всегда, ехал впереди.

Друзья лежали рядышком в лопухах. Когда казаки поравнялись с их засадой, ребята даже дышать перестали.

Вдруг конь подхорунжего с громким храпом взвился на дыбы, потом опустился на колени, ткнулся мордой в землю и, взлягнув задней ногой, повалился на бок. Всадник еле успел выскочить из седла и высвободить ногу из стремени. Его широкое лицо налилось кровью.

Вслед за конем подхорунжего начали взвиваться на дыбы и падать на колени другие кони. Громкий храп и ржание лошадей смешались с криками и руганью. В шуме и суматохе никто не слышал, как прозвучал выстрел…

Пока казаки опомнились и бросились искать того, кто стрелял в подхорунжего, друзья закинули винтовки в какую-то яму и перемахнули в соседний огород, затем в следующий. Без оглядки бежали они по улицам, петляли по переулкам.

В землянке Ахмет бросился на нары, обхватил голову руками и заплакал.

— Чего ревешь? Контру пожалел? Небось они никого не жалеют. Не вой! — набросился на него Николка.

— Не жалел я… Страшна-а…

— Чего страшно-то? От казаков убегли, больше бояться нечего. Да и не ты попал, а я…

— Нет я.

Николка храбрился, а самому было не по себе. Война — это не драка между колупаевцами и мухоморовцами: сегодня подрались ребята, а завтра помирились. В этой войне должна победить Советская власть! Николка готов драться за нее не на жизнь, а на смерть. Только бы винтовки вызволить из ямы…

Об этом же думал притихший Ахмет.

* * *

В потемках в землянку прибежал Степан. Он тяжело опустился на нары и долго не мог отдышаться. Видно, долго бежал.

— Я тут у вас пережду денек. Кто-то на тракту подхорунжего убил. Теперь его ищут, облавы по городу…

Николка при этом известии похолодел.

— Я говорил: не надо стрелять, а ты… — тихо упрекнул его Ахмет.

Но Степан услышал.

— Чего-чего? Кто стрелял?!

— Это… мы, — сознался Николка.

Ребятам пришлось выкладывать все. Рассказали они и про винтовки, и про Николкину затею с «ежиками». Ничего не утаили.

— Я говорил, не надо стрелять, — чуть не плача повторял Ахмет.

— Да-а… Вот и надейся на вас, — после долгого молчания проговорил Степан. — Да вы понимаете, что из-за вашей затеи людей похватают?!

Сначала Степан ругал обоих. Потом обрушился на одного Николку. Припомнил листовку, которую бывший рассылка приклеил на спину кучеру Яшке. Николка никогда не видел его таким сердитым.

— У нас каждое оружие на счету, а они играть вздумали! Эх вы, герои! Вот что: винтовки, если их не нашли казаки, я заберу, а вас отстраняю от всяких дел. Такая помощь революции не нужна! — снова принялся он распекать обоих.

Понурив головы, слушали друзья и молчали. Но последние слова кузнеца задели их за живое.

— Больше не будем, дядя Степан, только не гоните нас! Если надо, мы вам их всех пересчитаем, извергов проклятых.

Слушая Николку, Ахмет согласно кивал головой: мол, так-так, все сделаем.

— Ладно! Вот вам первое дело: достать винтовки. Только осторожно, чтобы никто не видел. А потом будем разговаривать…

…Было далеко за полночь, когда изжаленные крапивой вернулись друзья с винтовками в землянку. Степан ждал их, прислушиваясь к каждому шороху, лаю собак.

— Винтовочки что надо! Сослужат в нужный час. А где боеприпасы к ним?

Пришлось доставать и пересчитывать патроны. Только сейчас выяснилось, что стрелял в казака один Николка. У Ахмета винтовка оказалась незаряженной.

— Вот что скажу я вам, дорогие ребятки, — тихо и душевно заговорил Степан. — Ведь я понимаю, что вы ненавидите врагов, которые надругались над Советской властью, погубили дорогих нам людей. Но у вас еще мало знаний, нет закалки в борьбе. Этак и в беду попасть недолго, погибнуть за здорово живешь. А зачем погибать, когда скоро такое время настанет, что живи да радуйся?

За винтовки вам спасибо от имени революции и Советской власти. Они будут в надежных руках!

А дело вы сами себе нашли. — Степан наклонился, поднял с полу из-под нар забытый ребятами «ежик». — Вот этих штук наделайте-ка побольше. Скоро погоним незваных гостей, надо проводы им устроить… Хорошо Коля придумал, молодец!

…На следующую ночь Степан собрался уходить: облавы в городе утихли. Винтовки он забирал с собой.

— Дядя Степан, а гармошку-то когда возьмете? Вот она, — напомнил Николка.

— Я ее тебе подарил. А себе другую куплю. Вернем Советскую власть, тогда рабочий класс не только на гармошках, на роялях будет играть. Для всего народа…

После ухода Степана ребята вновь принялись за «ежики».

Обреченные

Чем больше приходило вестей о приближении Красной Армии, тем сильнее лютовали враги. Начались массовые аресты, еще яростнее засвистели казацкие нагайки.

Обо всем Александра Максимовна узнавала от старого коновозчика, навещавшего их семью.

— Беда, Максимовна… Большая беда свалилась на наши головы, — сообщил он. — Человек шестьдесят опять схватили. Предатель один выдал… Всех в Уфу увезли. Видно, места мало в наших тюрьмах.

А через несколько дней принес весть еще страшнее:

— Всех расстреляли супостаты.

Долго сидели и молчали в темноте. Аким Иванович выкурил не одну трубку. Потом ушел. Походка у него была тяжелая, старческая.

— Слыхала, Максимовна? В Мухоморовке казак парнишку засек, — оглядываясь, как бы кто не подслушал, сообщила у колодца соседка. — Из-за угла парнишка выскочил и коня напугал. Казак нагайку выхватил и давай хлестать. А много ли ребенку надо…

Раз, в темный июльский вечер, снова пришел Аким Иванович. Пробрался тайком огородами.

— Я к тебе и с добром и с худом, — торопливо начал он. — Радость великая: наши к городу подходят! Близко уж. А беляки совсем озверели, семьи большевиков принялись изничтожать. Всех подряд, от мала до велика. Днем кресты на воротах ставят, а ночью лютуют. Только стон стоит. Да ты не бойся, бог не выдаст, свинья не съест, — вставил он любимую поговорку. — Мы на заводе так придумали: уехать надо тебе с ребятами. Скрыться до поры до времени. У меня сват на разъезде живет. Человек надежный, место тихое. У него и переждешь. Недолго осталось… Собери-ка к завтрашнему дню кое-какое барахлишко. А я Воронка в телегу запрягу и к вечеру подъеду. Забросаем ребятишек травкой, сверху литовку: будто за кормом ездили. Никому и в голову не придет.

Весь день прошел в сборах и хлопотах. Александра Максимовна испекла «подорожников», собрала ребячьи рубашки в узелок, и к вечеру все присели на лавку, готовые в путь-дорогу.

— Варюша, мы сегодня уезжаем. К родне погостить… Когда приедем, Федюня прибежит, скажет, — объяснила Александра Максимовна Варьке, когда та появилась на пороге. — Только про это никому не говори.

— Николке с Ахметом можно сказать, — вставил Федя.

Варька понимающе кивнула головой, поцеловала Мишеньку и убежала.

Ребята были рады-радехоньки.

— А лес там есть? А ягоды? А речка?

— Есть, все есть. Сидите тихо, — отвечала мать на бесконечные расспросы. Федя отыскал в чулане удочку отца и поставил возле порога, чтобы не забыть.

Солнце село, а подводы все не было. Александра Максимовна нетерпеливо поглядывала в окно и вдруг увидела: по улице торопливо шли белогвардейцы, направляясь прямо к их воротам. В первом Федя узнал сына жандармского вахмистра Виктора Катрова, который явился в город вместе с колчаковцами. Катров был в офицерском мундире. Позади вышагивал «тараканий ус».

— Встаньте к окнам, не то разбегутся, — послышался голос со двора.

Трое вошли в дом.

— Все дома? — Катров остановился возле порога, оглядывая детей, словно пересчитывая их.

— Все, вашблагородь, — вынырнул из сеней Мошкин.

Ребята бросились к матери, облепили ее со всех сторон, так и застыли, глядя на вошедших широко раскрытыми глазами.

— Может сразу, вашблагородь? — подскочил околоточный.

— Ночью приказано… Заколачивайте!

Колчаковцы вышли. Слышно было, как на засов закрыли входную дверь и забили ее чем-то тяжелым. Потом долго стучали молотками по ставням.

— Ждите гостей! — с издевкой крикнули со двора.

Белогвардейцы уже хозяйничали где-то в другом доме, а перепуганная, обреченная семья Кущенко все еще сидела в потемках.

— Темно-о, — заплакал Мишенька.

— Сейчас, сейчас… Огонек будет, — очнулась Александра Максимовна, зажигая лампу. Прятаться и таиться уже не было смысла: самое страшное случилось.

«Не будет всех… Марийки… Сережи… Мишеньки…» — Александра Максимовна не могла сидеть на месте: надо что-то делать… Она достала чистые рубахи из узла:

— Надевайте, чтобы все чистенькое…

Переоделась сама и снова заметалась.

Горе придало силы. Она открыла крышку подпола.

— Мы уйдем отсюда, уйдем… — шептала мать, спускаясь по ступенькам с лампой в руке. Но сколько ни шатала камни фундамента, сколько ни двигала, ни один не шевельнулся.

Александра Максимовна выбралась из подпола и принялась ножом открывать створки ставней. Федя бросился помогать матери.

— Кто там царапается? Смирно сидеть! Успеете побывать и в раю и в аду, — послышались грубые окрики.

Все кончено, надежды нет… Долго сидела Александра Максимовна не шевелясь. Ребята забились в угол и с недетской надеждой смотрели на мать. Миша свернулся калачиком на полу и уснул.

— Мы им даром в руки не дадимся! Не-ет! — Александра Максимовна метнулась в сени и набрала большую охапку щепы, приготовленной на растопку.

— Федюня, наливай-ка в чугуны.

Варька еще накануне натаскала воды, и кадка в сенях была полна.

Откуда-то издалека слышались одиночные выстрелы.

— Мам, слышишь? Стреляют.

— Слышу, Федюня. Опять казаки балуются. А ты носи воду-то, носи.

Ярким пламенем заполыхали в печи дрова. А вскоре ключом забурлила вода в чугуне.

— Зачем это? — удивился Федя.

— Как войдут эти изверги… Я в них из ковша кипятком! Прямо в глаза! А вы тем временем бегите, прячьтесь в огородах… Пока они очухаются…

— А как же ты? Я без тебя не уйду.

— Потом и я… — мать отвернулась и принялась кочергой шуровать в печи. О себе она не думала.

Всю ночь слышались выстрелы. Всю ночь кипела вода в чугунах.

Новый день пробился узким лучиком света сквозь щель в ставнях, осветил спящих под столом ребят и пожелтевшее, измученное лицо Александры Максимовны. Она сидела на табуретке возле порога с ковшом в руке. Возле ног стоял чугун с кипятком, от которого валил густой пар. Пламя в печи угасало: бандиты грозились явиться ночью. Одна прошла… Надо ждать следующей.

Днем выстрелы стали слышнее и чаще. Где-то ухнули из орудия. Раз, другой… В стороне завода короткими очередями застрочил пулемет.

— Мам, слышишь? Опять стреляют.

— Слышу, сынок. Это наши! Красные! Придут и выручат нас, — успокаивала она ребят. А у самой тревожно замирало сердце.

Дети прислушивались к выстрелам, словно это была самая чудесная музыка. Даже в полутьме было видно, как у них заблестели глаза. На бледных лицах появились улыбки.

Издалека слышались крики «Урра-а!» По улице затопали кони.

Наступал вечер, а с ним новая тревога за детей. Щепа и дрова были сожжены. Александра Максимовна принялась собирать все деревянные предметы, которые были в доме. Возле печки оказались каток с вальком, мутовки, доски с полатей. Федя притащил свои санки из сеней и с большим сожалением положил в общую кучу заготовленного топлива.

Снова закипели чугуны в печи.

— Как плесну из ковша, вы им под ноги кидайтесь и бегом, — уже в который раз наказывала Александра Максимовна и в каком-то нервном исступлении металась от печи к порогу, меняла возле дверей чугуны. Когда в одном остывала вода, она цепляла его ухватом и снова толкала в пламя. На его место ставила другой: кипяток должен быть крутым, прямо с пылу.

Коротка июльская ночь. Но Александре Максимовне она показалась целой вечностью, кошмарной, жуткой.

Освобождение

На рассвете возле окон послышались шаги, голоса людей.

— Пришли… — прошептала Александра Максимовна и чуть не опрокинула себе на ноги чугун кипящей воды. — Федюня, хватай Марийку, становитесь у дверей! Я им в глаза, чтобы света не видели.

Малышей, Сережу и Мишу, забросала на кровати шубами и наказала молчать. Малы еще, не убежать им…

Было слышно, как вошли в ограду и долго возились возле сенных дверей, вытаскивая железный лом.

— Сейчас… сейчас… — Александра Максимовна зачерпнула полный ковш кипятку и встала за косяк двери. Рука с ковшом дрожала в нервном ознобе. — Сейчас… сейчас…

Распахнулась дверь, и Александра Максимовна с размаху плеснула кипяток из ковша.

— Уй-уй, какой горячий встреча! — раздался знакомый голос Ахмета. Он прикрыл голову руками и отшатнулся в сторону, чуть не ошпаренный кипятком. Хорошо, что Александра Максимовна метилась выше его головы.

— Как же это я… своих… — только и могла вымолвить она, опускаясь на пол. Ковшик со звоном покатился по полу. С головы ее сбился платок, и при утреннем свете забелели седые волосы.

— Федорка, ты дома? Красные пришли!

— А где Николка? — начал было Федя. Но в этот момент бывший заводской рассылка и совдеповский курьер появился на пороге.

— С праздничком! А мы думали, вы уехали. Дом-то заколочен. Потом гляжу — дым из трубы идет. Нет, говорю, Ахметка, так не бывает.

— Пошли скорей на улицу! Погляди, что там делается! — потащил Николка Федю.

— Он же грязный! Умойся сперва, — остановила сына Александра Максимовна. Она, наконец, пришла в себя и снова захлопотала. Надо было перемыть детей. Во время заточения в темноте они все перемазались сажей возле чугунов.

— После умоется, не то опоздаем, — отмахнулся Николка и потянул Федю за руку. — Гляди!

На улице показалась группа вооруженных красноармейцев. А в середине группы Федя увидел бывшего жандармского вахмистра и его сына белогвардейца Виктора Катрова. Рядом семенил околоточный надзиратель Мошкин. Руки у них были связаны за спиной.

Позади с растрепанными волосами причитали толстуха Катрова и долговязая Степанида. Появились было Сенька с Васькой, но, увидев ребят, тотчас исчезли.

— В бане спрятались, гады. Мы с Ахметом выследили и нашим указали, — горделиво пояснил Николка.

Федя молча смотрел вслед врагам. Это для них он придумывал кары одну страшнее другой. Так им и надо, злодеям! За все, за все…

Только он-то при чем? Все проходит без него, без его помощи, без его участия. Мал еще, говорят. А Николка? А Ахмет?

Федя оглядел друзей. Ничего не скажешь, молодцы. Только и он ростом не меньше, хоть и моложе. А в плечах еще и пошире будет, покоренастее.

— Мы за твоего отца с одним контриком разделались, — доложил Николка.

— Ага. Николка стрелял-та. Я позабыл винтовка зарядить, — добавил Ахмет. Ребята наперебой начали рассказывать Феде о винтовках, о колючих «ежиках», о подхорунжем. Лишь о том, что побросали винтовки в яму в чужом огороде, умолчали.

— А… винтовки ваши где? — спросил Федя.

— В ревком сдали, — невозмутимо ответил Николка. — Нам и без винтовок дело нашлось.

— Мне тоже найдется? — робко спросил Федя. — Я… я тоже хочу с вами.

Николка с Ахметом даже остановились. Теперь пришел их черед оглядывать Федю. Наконец, Николка решительно тряхнул вихром.

— Пойдем! Только вот… — Николка задрал подол своей рубахи, поплевал и начал старательно оттирать сажу с Фединых щек. — Неловко так-то, прямо к командиру. Теперь ладно. Пошли!

— Стойте! Куда вы?

Заплетая красную ленточку в косу, к ним со всех ног бежала Варька.

— Воевать пошли, — за всех ответил Федя.

— И я с вами.

Николка остановился, отвел Варьку в сторону и начал тоном старшего:

— Воевать — это дело не девичье. Мужское дело. А ты иди-ка к тете Саше. Одна она с маленькими остается. Подсоблять ей надо. Иди. И нас жди. Меня… — последнее слово Николка проговорил еле слышно. Шепотком. Но Варька поняла, потупилась, теребя косу. Николка повернул ее за плечи и шутя подтолкнул в спину.

А к Александре Максимовне спешил старый коновозчик:

— Живы?! А я-то извелся! Почему я не прибыл за вами? Нас вместе с Воронком арестовали в тот день. И со всеми коновозчиками за кормом послали для ихних коней. Под конвоем. Да наши отбили…

* * *

…Город походил на большой пчелиный улей во время облета. Стар и мал высыпали на улицы, по которым двигалась Красная Армия. Шли конные и пешие. Проносились тачанки с пулеметами. Колыхались пробитые пулями, выгоревшие от солнца и непогод знамена.

Из рабочих домиков бежали женщины с кружками холодного кваса, а кто и с кринкой молока.

— Охолоньтесь, дорогие, умаялись поди, — угощали они.

Красноармейцы на ходу пили, передавая друг другу кружки и кринки.

— Спасибо, хозяюшки, как нельзя кстати, — благодарили они, возвращая пустую посуду.

Навстречу войску вспыхивали алые флаги над воротами завода, над домами, словно весь город вдруг расцвел красными маками, которым вечно цвесть, не увядая.

Где-то на другой улице гремела торжественная музыка.

— Вот бы папа увидел! — проговорил Федя и вздохнул.

— Урра-а! — разносилось по всем улицам и переулкам.

…А над зубчатым горизонтом медленно выплывало солнце, тоже алое и яркое. Начинался новый день, ясный, ласковый. Самый счастливый день для жителей рабочих поселков освобожденного города.

Content

На бывшей Жандармской

Драка за угол

Секретный пакет

Николай Николаич

Надежный хлопец

Разговор в теплушке

Обеденный перерыв

„Позови с собою друга…“

С самоваром на речку!

Непонятные дела

„Озорству здесь не место…“

„Ни чешуйки, ни хвостика…“

Депеша в Питер

Богатырь Илья Муромец

Егерский марш

Колокольный звон

Три пятака

„Послужи людям…“

Время пришло!

Безработный Ахмет

В Совдеп за помощью

„Казацкий сын“

Тревожные ночи

Новая трубка

„Капуста“ из… Японии

В боевом строю

Незваные гости

В город пришла беда

Рискованная операция

Последний ужин

„Куда увели папку?..“

Сундук в сенях…

Поджаристый калачик

В камере с отцом

На рассвете

На Солдатской площади

В осиротевшей семье

И воевать-то недосуг…

Большевистский характер

Такие люди не умирают…

Винтовки должны стрелять

„При деле“

Николкины „ежики“

Обреченные

Освобождение