Нэнси Хьюстон

Дерево забвения

Роман

Перевод с французского Нины Хотинской

Москва

«Текст»

2022

Nancy Huston

Arbre de l’oubli

Copyright © 2021 by Nancy Huston

© ИД «Текст», издание на русском языке, 2022

* * *

Сесиль Рейналь.

И памяти ЖРС

…гибриды, замешанные из глины и духа…

Примо Леви. Фабрикант зеркал

Речь идет уже не о том, чтобы говорить, хозяин. Речь идет уже о том, чтобы голосить.

Ромен Гари. Тюльпан

* * *

Этот роман настолько же многоплановый и многообразный, насколько сильный и бескомпромиссный; в нем остается мало места для любви, нежности и сострадания.

В этом кровавом огненном мире, где избежать собственного прошлого, кажется, невозможно, еще не настал час для прощения.

«La Presse»

* * *

Уагадугу, 2016

Вы с Эрве вылетаете из аэропорта Ньюарка 12 января. Пересадка в Брюсселе, и ты покупаешь маленький черный блокнот, Шейна, и вписываешь туда слово БУРКИНА-ФАСО большими буквами. Все записи будут большими буквами, это крики, которые рвутся теперь из тебя.

Прибыв в Уага на следующее утро, вы снимаете номер в «Каване», скромном отеле, уже знакомом Эрве, чуть в стороне от центра города. Распаковав багаж, вы срываете с себя всю одежду, принимаете душ, нежно любите друг друга, снова встаете под душ, одеваетесь в чистое.

Эрве был прав: Африка — жесткий удар. Как только вы выходите пройтись по кварталу, все твои пять чувств переполняются новыми впечатлениями. Суровая сухая жара. Толпы на улицах. Сидящие на корточках мужчины у магазинов. Женщины с детьми на спинах и невероятными грузами на головах. Мальчишки гоняют на скутерах, которые трещат, выпуская клубы черного дыма. Дерутся малыши в красной пыли. Ни одной законченной постройки. На тротуарах громоздятся фрукты и овощи, мусор и шины, батареи и старое тряпье. Эрве объясняет тебе, что вездесущая вонь — от европейского пластика, который горит на открытом воздухе по окраинам города двадцать четыре часа в сутки. Гвалт, сумятица, трудно пройти. Но еще — улыбки людей. И музыка: негромкий ритм балафона[1] и барабана, слабый или исступленный, близкий или далекий, парит в воздухе ежеминутно, доносясь неведомо откуда.

Через день по приезде твое тело не выдерживает: мигрень и диарея, усталость и новые ощущения, ты не можешь встать с постели. Эрве гладит твои волосы, целует тебя в лоб, включает кондиционер, сообщает портье, что его жена проведет несколько часов в номере одна и надо предупредить ее, если вдруг восстановится подключение к Интернету, — и уходит на рабочее совещание.

В полдень ты съедаешь чашку риса в ресторане отеля, возвращаешься в номер и снова ложишься.

Когда ты просыпаешься, день идет на убыль, должно быть, уже больше шести часов. Близ тропиков сумерки наступают внезапно. Ты пересекаешь крошечный номер, встаешь у окна и смотришь на улицу внизу. В США, думаешь ты, мало кто способен представить себе такую бедность. Нет, действительно, у каждой семьи нет стиралки и сушки, телевизора, и холодильника, и посудомойки, и электрической плиты, и морозилки, и микроволновой печи, и машины, и компьютера, и и и и и и и и и…

Эрве звонит тебе на телефон отеля:

— Тебе лучше, Шейна, любимая?

(Ты просто обожаешь его плохое произношение твоего имени, в его устах оно звучит как shine, сверкать, или shy, робкий, а не shame, стыд.)

— Да, получше.

— Я встретил старых друзей. Мы в кафе «Капучино» в центре города. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы присоединиться к нам?

— Это стремно.

— Попроси на ресепшене вызвать тебе такси.

Ты размышляешь, принимаешь решение:

— Послушай, я думаю, мне лучше еще отдохнуть сегодня. Развлекайся, я спокойно тебя подожду. Тогда завтра я буду в форме.

— Я люблю тебя, Шейна, — говорит Эрве.

* * *

СВЕТ ВОЗВРАЩАЕТСЯ, ТИХОНЬКО, СЛАБЕНЬКО, ОН ЖЕЛТО-ВОСКОВОГО, МЕРТВЕННОГО ЦВЕТА. СЦЕНА ПРЕВРАЩЕНА В ЛАБИРИНТ С ВЫСОКИМИ СТЕНАМИ ИЗ СЕРОГО ГРАНИТА, ОНИ БЕГУТ НА КОРОТКИЕ РАССТОЯНИЯ, ПОВОРАЧИВАЮТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ И РЕЗКО ОБРЫВАЮТСЯ. ДЕТИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ — МЛАДЕНЦЫ, МАЛОЛЕТКИ, ПОДРОСТКИ — ШАРЯТ ОЩУПЬЮ ВПОТЬМАХ. ОДНИ СТОЯТ, ВЫТЯНУВ ПЕРЕД СОБОЙ РУКИ, ДРУГИЕ ПОЛЗАЮТ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ. ВСЕ ТО И ДЕЛО УДАРЯЮТСЯ О СТЕНЫ. МЛАДЕНЦЫ НЕ КРИЧАТ, БОЛЬШИЕ НЕ ПЛАЧУТ И НЕ ХНЫЧУТ. В ПОЛНОЙ ТИШИНЕ ОНИ ОЩУПЬЮ ИЩУТ СВОИХ МАТЕРЕЙ. КОГДА ОНИ НАТЫКАЮТСЯ НА СТЕНЫ, ИМ БОЛЬНО, И ПУБЛИКА ЧУВСТВУЕТ БОЛЬ — БАМ НОСОМ, БАЦ ЛБОМ, — НО НИКТО НЕ ПЛАЧЕТ. ПОПЫТКА ОБЛОМ ПОПЫТКА ОБЛОМ СНОВА ПОПЫТКА И СНОВА ОБЛОМ. ОНИ (…)

Бронкс, 1945

В этой комнате, где погашены все лампы, в комнате, в сердце квартала Морриса Хейтса на западе Бронкса, стоит кровать, на кровати подушка, а на подушке хорошенькая головка с темными кудряшками, головка пятилетнего мальчика. Он спал, Джоэль, он мирно спал, и чей-то стон вырвал его из сна.

Он садится в постели, испуганный, не зная толком, где он, и тотчас замирает, потому что стон раздается снова. И снова. И снова. Это так страшно. Стонет его мать, Дженка. Жуткий звук вырывается из ее горла горькими потоками, нескончаемыми, как рвота. За ним Джоэль слышит и голос отца. Павел то умоляет Дженку успокоиться, то его собственный басовитый рык перекрывает душераздирающие стоны жены.

Джоэль чувствует, как трепещет в груди сердце, как ускоряется его биение. Что не так? Что не так?

На другом конце комнаты его брат Джереми тоже нехотя выбрался из сна, спустил с кровати ноги, сидит, опустив голову, и чешет макушку. Всю жизнь, когда маленькому Джоэлю страшно, он кидается к родителям, но сейчас этот рефлекс блокирован волнами родительской паники, проникающей сквозь стены. Он бросается через комнату, он хочет успокоиться, прикоснувшись к знакомому телу. Джереми привлекает его в свою постель и прижимает к себе. За стеной продолжаются стоны. Два хрупких напряженных тельца долго лежат, прижавшись друг к другу, восьмилетний Джереми и пятилетний Джоэль, в пижамках в синюю полоску, совершенно одинаковых, если не считать размера.

— Что не так? — тихонько пищит Джоэль. — Джереми, что происходит?

— Я слышал, как звонил телефон, — говорит Джереми серьезно, будто это и есть ответ.

Стоны матери переходят в рыдания и мало-помалу стихают. Переплетясь руками и ногами, два мальчика долго не могут уснуть.

Будильник вырывает их из сна в семь часов, как и каждое утро, но они быстро понимают, что больше ничего не будет как раньше. Павел, уже одетый, чтобы идти на работу, суетится в кухне, готовит завтрак. Никогда он этого не делал. Не знает, где что лежит. Обжигается о кофеварку.

— Где мама? — спрашивает Джереми.

— О! Она неважно себя чувствует сегодня утром, пусть полежит в постели. Вы ведь уже большие, соберетесь сами, правда?

Джоэль видит вихор, торчащий на макушке отца. Будь здесь Дженка, она бы пригладила его или, по крайней мере, сделала бы замечание… но он не смеет. Внезапно кухня наполняется запахом горелого тоста, и Павел кидается к тостеру.;

— Я их поскребу, съесть еще можно, — бормочет он, доставая почерневшие ломтики хлеба.

Но когда он начинает скрести их ножом, ломтики рассыпаются.

— У мамы никогда не подгорают тосты, — говорит Джереми.

— Мама никогда не болеет, — подхватывает Джоэль.

— Она не то чтобы больна, — говорит Павел и, выбросив черные крошки в мусорное ведро, достает из шкафчика коробку корнфлекса. — Она просто взволнованна.

— Чем взволнованна? — спрашивает Джереми.

— Вы не беспокойтесь. Это взрослые дела. Не беспокойтесь.

Джоэль ест корнфлекс и смотрит на отца. Вихор придает ему комичный вид: он немного похож на Арчи, персонажа комиксов. Теперь, когда он об этом подумал, у Павла, оказывается, и глаза вытаращены как у Арчи. Все так странно этим утром. Все его пугает. Прошло уже много месяцев, как умер Гитлер и кончилась война, что же могло случиться такого ужасного? Что?

— Может быть, мама и вправду больна, — говорит он Джереми шепотом, когда они возвращаются в свою комнату.

— Да нет же, дурень, это из-за лагерей. Им, наверно, позвонили из… Праги.

— Я думал, война кончилась.

— Пусть она кончилась, это не значит, что мы будем получать только хорошие новости до скончания века. Ты совсем глупый, да?

До конца жизни Холокост будет ассоциироваться у Джоэля со сгоревшими тостами и непослушными вихрами.

В следующие ночи стоны продолжаются, и утра наступают без Дженки. Мальчики мало-помалу понимают, что все сестры их матери были перевезены из Терезина в лагеря смерти в Польше, ее мать тоже, два брата Павла тоже, — и никто из них не вернулся.

В другие дни приходят и хорошие новости. Они узнают, что один обожаемый кузен выжил. Что одной тетушке повезло добраться до квартала Маре в Париже, где ее спрятали добрые христиане. Потом речь заходит о процессе, где-то там.

Однажды, когда Павел читает «Таймс» в гостиной перед обедом, газета выскальзывает у него из рук и падает на пол.

— Внутренняя страница, — говорит он жене. — Страница шестнадцать. Страница шестнадцать. Ты можешь поверить такому…

Маленький Джоэль смотрит, как его мать идет через комнату, подбирает газету и открывает ее. На его глазах ее лицо теряет все краски. «Нет, мама, — думает он. — Нет, мама, прошу тебя, не кричи». Дженка садится на диван рядом с Павлом. Какова бы ни была новость на странице 16, двое взрослых, кажется, находят ее невероятной, и в то же время они как будто всегда ее знали. Дженка встает… и тотчас снова садится. Джоэль писает в штанишки.

Весь запад Бронкса так же волнуется, как и семья Рабенштейн. Это видно по тому, как люди вполголоса переговариваются на рынке. По вздохам женщин, нагруженных неподъемными сумками с мясом и овощами, когда они тяжело опускаются на крыльцо, чтобы передохнуть. По повадке мужчин, которые, в черных кипах, или в коричневых бархатных кепках, или в серых фетровых шляпах-борсалино, стоя или сидя компаниями в парках, с сигаретой или сигарой в зубах, опираются на трости и смотрят в пустоту.

Дома все хуже и хуже. Однажды ночью Дженка бросается на стены спальни, в другую ночь клоками рвет на себе волосы. Маленький Джоэль в ужасе. Как сделать, чтобы мама стала прежней, чтобы она ласкала его и радостно смеялась его сообразительности? Она уже не совсем здесь. Ее тело в Бронксе, но ее душа в Чехословакии, в месте под названием Терезин. Джоэль мало что понимает: все, что он может, это играть со своими плюшевыми игрушками и пытаться усовершенствоваться в шахматах. Вот уже несколько месяцев, как Джереми вбил себе в голову научить его играть в шахматы, но Джоэлю это еще трудно, и Джереми всегда обыгрывает его. Обыграй он старшего брата в шахматы хоть один раз, может быть, Дженка снова гордилась бы им, но Джереми ведет счет на листке плотной бумаги, который он приколол кнопками к дверце стенного шкафа, и пока у Джереми 86, у Джоэля 0.

Еще кое-что изменилось после ночи стонов: Павел записал обоих мальчиков в еврейский институт на авеню Марион. До сих пор они с Дженкой были светскими евреями и жили по принципу Бог один, и мы в него не верим, распространенному, чтобы не сказать мажоритарному в европейских метрополиях перед войной, но теперь они решили, что в память обо всех членах семьи, лишившихся жизни, мальчики будут носить кипы и ходить в еврейскую школу вечером по средам и утром в воскресенье.

Для Джоэля это означает приблизительно следующее: учиться делать халу и украшения к шабату, зажигать свечи на Рош а-Шана и строить домики на Суккот. Больше всего ему нравится в этот первый год печь блины без дрожжей, с огромным количеством лимона и сахара, на седер Песах, и вырезать из зеленой бумаги длинные цепочки жаб и кузнечиков в память о казнях Египетских. Джереми, как старший, уже учит иврит и читает Талмуд и Тору, готовясь к бар мицве. Дома он декламирует наизусть библейские пассажи, как болтливый попугай, и Дженка сияет от удовольствия, а Джоэль не знает, куда деваться. Он использует каждую свободную минутку, чтобы заучить все, что попадается под руку: благословение свечей, Шма и вахавта, слушай, Израиль, Предвечный наш Бог, Предвечный один, навеки благословенно имя славного царствия Его. Ты полюбишь Предвечного Бога твоего всем твоим сердцем, всей твоей душой, всем твоим существом. Но сколько ни поглощай знаний, он постоянно куксится, одержимый желанием вернуть старую (то есть молодую) Дженку.

В десять лет ему наконец удается обыграть Джереми в шахматы. С этого дня между братьями начинается открытая война.

Нашуа, 1955–1960

Лили-Роуз появилась на свет в Нью-Гэмпшире. Ее отец Дэвид Даррингтон, методист британского происхождения, работает агентом по недвижимости и искусно сочетает черты молодого махинатора с чертами ростовщика. Ее мать Эйлин, с ирландскими и немецкими корнями, хотя и пресвитерианского воспитания, была слегка беременна, когда они обвенчались в Первой конгрегационной церкви Нашуа, Единой церкви Христа. Их дочь окрестили в этом же приходе, и там же она все свое детство будет ходить в воскресную школу.

— Вы хотите знать, удовлетворяю ли я потребности моей жены? — любит повторять Дэвид Даррингтон шутливым тоном. — В полной мере! И одна из ее потребностей — работать!

На самом деле это не шутка, он говорит серьезно. Едва оправившись после родов, Эйлин возобновила свою профессиональную деятельность — она рисует цветы на поздравительных открытках. И оттого ли, что вдыхаемые в мастерской вещества разрушили ее яичники, или по другой причине, второй беременности не будет.

Хрупкая и бледная, с рыжевато-золотистыми волосами, маленькая Лили-Роуз так хороша, что Эйлин не может устоять перед искушением поиграть с ней как с куклой. Она связывает ее волосики в конский хвостик, или заплетает в косички и скрепляет заколками, или повязывает разноцветные банты; зимой она вяжет ей розовые и лиловые свитера, а летом шьет платьица из цветастого хлопка; она ругается, когда та пачкает или рвет одежду, потому что все стоит денег, а деньги — это такая вещь, к которой надо относиться очень бережно.

— Как душа? — задается вопросом Лили-Роуз к шести годам. Можно ли и душу свою положить в банк, чтобы потом инвестировать ее и получать проценты?

Так или иначе, большинство разговоров ее родителей — о деньгах.

Отец Дэвида Даррингтона, которого тоже зовут Дэвид Даррингтон, — нелюдимый и пьющий отшельник с кислым дыханием; он живет в бревенчатой хижине на юге Вермонта со своей бедной женой Роуз и двадцатью собаками, целыми днями пьет виски и стреляет косуль. Дэвид-сын одержим идеей доказать Дэвиду-отцу, что, не в пример ему, его жизнь в финансовом плане удалась, и вот доказательство этого успеха: в тридцать лет он уже владелец дома.

Дом этот расположен в двадцати минутах езды от Нашуа, на шоссе 101А, так что, можно сказать, некому восхищаться его идеальной отделкой, тщательно прибранными балконами и галереями, сверкающими чистотой окнами и красивой, посыпанной гравием аллеей, ведущей к гаражу, в который можно поставить одновременно «фольксваген жук» Эйлин и «форд тендерберд» Дэвида. Если не считать рабочих, которые приходят каждую осень чистить газон и аллею от листьев с помощью оглушительного аспиратора, только насекомые, пауки, мыши и птицы способны оценить показное совершенство дома во всем, от коврового покрытия в комнате, именуемой семейной, в полуподвале, до безупречной кровли.

Лили-Роуз ненавидит свое имя, которое ее родители придумали, соединив имена своих матерей. Ей также не нравится быть единственным ребенком, и она клянется, что, если когда-нибудь заведет детей, их будет у нее целый выводок.

Живут они, скорее, в лесу, чем в городе, и Лили-Роуз ребенок не только единственный, но и одинокий. Эйлин завозила ее в ясли утром перед работой и забирала вечером. В начальную школу она ездит школьным автобусом; так что другие дети не могут пригласить ее к себе на день рождения среди недели или провести вечер в пижамках у телевизора в субботу. Одна в своей комнате на втором этаже или в саду за домом, она поет, чтобы составить себе компанию.

Ей так нравится, как слоги и строфы встают на свои места, создавая порядок в ее мозгу. Было нам лет по двадцать, / Шалопаям, бандитам, юнцам. / И мы щеголяли в белом, /Как подобает… Слышите там?/ Так подобает, / Так подобает, / Белый цвет подобает продавцам. И псалмы она обожает. Возьми мою руку, Боже, / Кто мне тебя дороже, / Пусть поддержит твоя десница / Мою слабую, хрупкую длань, / Ибо как без тебя обратиться? / Поводырем мне стань!

Лили-Роуз держится за музыку.

Манхэттен, 1994

В начале учебного года, Шейна, когда тебе еще нет двух с половиной лет, родители записывают тебя в школу Святой Хильды и Святого Хуго на Западной Сто четырнадцатой улице.

Лили-Роуз уже работает в штате Сити-колледжа и обычно торчит в Гарлеме с восьми до восемнадцати часов; так что отводит тебя в школу Джоэль. Вы всегда идете пешком (кроме худших зимних дней, когда от угла Амстердам-авеню ледяной ветер бьет вам в лицо, едва ли не опрокидывает, в таком случае вы берете такси). О, эти прогулки с папой, Шейна! Эти прогулки с папой! Ты идешь всегда слева от него, потому что Джоэль стал туговат на правое ухо. Твоя маленькая ладошка притулилась в волосатой отцовской ручище (с золотым обручальным кольцом на безымянном пальце, которое ты любишь гладить), ты в полной безопасности и на седьмом небе, Джоэль — отец с головы до пят. Его цель — каждую минуту твоей жизни давать тебе случай учиться.

Ты смотришь во все глаза, слушаешь во все уши и быстро понимаешь смысл слов короткой дорогой, средней дорогой и длинной дорогой.

Короткой дорогой, когда вы опаздываете и срезаете путь по диагонали через кампус Колумбийского университета; это занимает четверть часа. Средняя дорога, от двадцати до двадцати двух минут, в форме буквы L, идет вдоль парка Морнингсайд (или через парк, если хорошая погода). Длинная дорога, твоя любимая, занимает добрых полчаса: она идет по Сто двадцатой улице до Риверсайд, а потом вдоль парка на берегу реки — все здесь бежит, дышит, смеется, чаруя вас деревьями в цвету, кучами золотистых листьев или сугробами свежего снега.

Вы идете и болтаете. Ты засыпаешь отца вопросами, и он всегда знает ответы. Когда он смеется твоим шуткам, тебе кажется, будто ты кусаешь ломоть поджаренного хлеба, намазанный медом и растопленным маслом. Молодые опытные няни, парни или девушки, забирают тебя, приводят домой и занимаются всем до тех пор, пока, в половине шестого, в коридоре не зазвучат шаги профессора Рабенштейна. Тогда они, улыбаясь, открывают дверь, и ты вылетаешь, точно пушечное ядро, бежишь по коридору и бросаешься папе на шею. А он поднимает тебя, кружит и прижимает к груди.

И нет другого определения у счастья.

* * *

УАГА — РОВНО ТО, ЧТО МНЕ СЕЙЧАС НУЖНО. ГОМОН, БАРДАК, СУМЯТИЦА, ВОНЬ ВЫХЛОПНЫХ ГАЗОВ ОТ ДЕШЕВЫХ МОТОЦИКЛОВ И ОТ ЕВРОПЕЙСКОГО ПЛАСТИКА, ГОРЯЩЕГО ПО ОКРАИНАМ ГОРОДА, КРУТАЯ СУХАЯ ЖАРА, КРАСНАЯ ПЫЛЬ, НЕДОСТРОЕННЫЕ ЗДАНИЯ, НА ТРОТУАРАХ ГРОМОЗДЯТСЯ ФРУКТЫ, ОВОЩИ, МУСОР, ШИНЫ, БАТАРЕИ И МЕТАЛЛОЛОМ, СМЕСЬ БОЛЕЕ ПРИЧУДЛИВАЯ, ЧЕМ В МАСТЕРСКОЙ ФРЭНСИСА БЭКОНА… И УЛЫБКИ ЛЮДЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О МУЗЫКЕ, НЕЖНОМ РИТМЕ БАЛАФОНА И БАРАБАНА, КОТОРЫЙ Я ЛОВЛЮ УТРОМ-ДНЕМ-ВЕЧЕРОМ, МЕДЛЕННЫЙ ИЛИ ИССТУПЛЕННЫЙ, ДАЛЕКИЙ ИЛИ БЛИЗКИЙ, ОТКУДА БЫ ТО НИ БЫЛО, ВСЕГДА.

Бронкс, 1948–1950

Дела Павла процветают, так что Рабенштейны могут покинуть квартиру в Кингсбридж-Хейтс и перебраться в дом в Ривердейле. Хотя у каждого есть теперь своя комната, мальчики постоянно цапаются. Точнее сказать, это Джереми терроризирует младшего братишку, наступает ему на босые ноги своими сапогами, смеется над его близорукостью, плюет ему в лицо, крадет и прячет его тетради, карандаши и очки, ябедничает, когда он опаздывает в школу, развязывает его шнурки или, наоборот, связывает ботинки вместе, разбрасывает по полу его грязные трусы. Когда Дженка бьет Джоэля за эти глупости, которых он не совершал, он не смеет пожаловаться на Джереми; он знает, что Джереми, в свою очередь, отлупит его, когда они останутся одни.

Ему тягостно думать, что до конца их жизни мать будет любить и почитать старшего брата больше, чем его, но он не знает, как это изменить. Нельзя же надеяться, что Джереми убьет его, как Каин Авеля, чтобы Джейка наконец поняла, что ошибалась, считая старшего более достойным любви, чем младшего, ведь в таком случае будет поздно радоваться, что ты любимый сын…

Возникает и другая проблема: Джереми начал учиться играть на скрипке. За короткое время он разучивает мелодии Малера, Дворжака и больше всего Яначека — те самые, что Дженка слышала когда-то на концертах в муниципальном зале или в Национальной Пражской опере и от которых она плачет по своей молодости.

— С ума сойти, как ты научился заставлять твою маму плакать за такой короткий срок, — восторгается она. — Опомниться не могу. Три такта Яначека — и мои слезные железы работают на всю катушку. Хотела бы я знать, как ты это делаешь.

Джоэль, не обладающий музыкальным талантом, не имеет никакого влияния на эти железы.

В глубине души больше всего ему хочется играть в бейсбол с друзьями после школы, но Дженка против.

— Слыханное ли дело такая глупость? — говорит она. — Бить по мячу битой, потом ловить его и посылать в исходную точку, ты можешь мне сказать, зачем все это? Ты можешь мне объяснить, какой интерес бегать сломя голову по полю в форме бриллианта? Твои предки умели резать и гранить бриллианты, вот это было дело. Когда-нибудь ты побываешь в Музее бриллиантов в Праге и поймешь, о чем я говорю.

Стадион «Янки» всего в нескольких остановках к югу от их дома, на четвертой линии подземки, но и речи быть не может, чтобы Джоэль пошел на матч любимой команды. Все его друзья имеют право туда ходить, только он — нет; и вдобавок он не может даже читать результаты бейсбольных матчей, потому что, вместо того чтобы покупать «Пост», как все отцы, Павел покупает «Таймс».

Одинокий и несчастный в школе, затюканный братом дома, Джоэль зарывается в книги. Он берет в школьной библиотеке том за томом и глотает их от первой до последней страницы. В четвертом классе он начинает вести подробные списки, записывает названия, авторов и темы, краткое содержание и свою личную оценку (по десятибалльной системе). Его любимые авторы (10/10) — Агата Кристи, Александр Дюма и Жюль Верн, на четвертом месте идет А. Дж. Кронин. К концу шестого класса в его списке уже двадцать страниц.

Однажды Дженка находит список на его столе. Она впечатлена и с восторгом рассказывает о нем Павлу за ужином. Следующей ночью Джереми крадет список. Когда Джоэль припирает его к стенке, он даже не дает себе труда отрицать.

— Это старье? — говорит он. — Газет не осталось, и я использовал его для растопки.

Джоэль лишается дара речи.

— И что с того? — продолжает Джереми. — Ты всегда можешь написать другой, ведь правда? Ну же, беби, кончай нюниться… Не говори мне, что ты побежишь жаловаться мамочке!

С этими словами он старательно давит своим грубым башмаком босые ноги Джоэля и плюет ему в лицо.

Джоэль опять идет в школьную библиотеку и начинает новый список. На этот раз он складывает его и прячет в потайном месте — наподобие тех гениз[2] в синагогах, где хранят священные книги в ожидании церемонии предания их земле.

Заранее готовясь к своей бар мицве, Джоэль начинает с одержимостью изучать правила Талмуда и Торы. Одно из них немного тревожит его, то, что запрещает расточать свое семя. Это один из худших грехов на свете, Бог просто-напросто убил Онана за это!.. Хотя, если вдуматься, Онан был наказан не за то, что мастурбировал, а за то, что, когда его брат умер и он женился на его вдове, как предписывает Тора, он не хотел делать ее беременной, потому что их сыновья считались бы сыновьями его брата, а не его, и он даже не имел бы права завещать им свое добро, так что он решил самоустраниться и изливать свое семя на землю. Ну да ладно, как бы то ни было, мораль сей басни та же: если изливать свое драгоценное семя попусту, становишься нечистым, будь то нарочно (для ублажения) или нет (во сне). Согласно устной традиции, раввины, которые видят эротические сны в канун Йом Кип ура или Рош а-Шана, не имеют права совершать обряды. Бедные! — думает Джоэль. Они, наверно, стесняются прийти в синагогу и сказать: Э-э, знаете, мне очень жаль, но придется найти кого-нибудь другого, чтобы совершать обряды в этом году…

Джереми — тот уже отпраздновал свою бар мицву. Он говорит, что хочет, когда вырастет, стать адвокатом, чтобы защищать новорожденное государство Израиль, но пока один закон он нарушает почти ежедневно, тот, что запрещает изливать свое семя нарочно (для ублажения). Джоэль это знает, потому что их комнаты рядом и сквозь стену он слышит, как старший брат пыхтит и стонет вечер за вечером. От этого, должно быть, остаются следы, потому что Дженка регулярно бранит старшего сына за испачканные простыни. Иногда Джереми протестует, рыдая: «Я не трогал себя, мама! Клянусь тебе!» — «А это что такое? — кричит Дженка. — А? Что это? Ткнуть тебя в это носом, чтобы ты признался, что это вышло из твоего шофха?»

Джоэль знает, как страшна бывает в гневе Дженка: она может ранить до глубины души и заставить краснеть, как девчонку; так что он горячо, постыдно доволен, когда достается Джереми, а не ему. Хуже всего, что попреки Дженки всегда бывают связаны с Холокостом. «Ты думаешь, мои сестры погибли, чтобы ты мог теребить свою штучку? — говорит она, например. — Ты думаешь, что шесть миллионов евреев развеялись дымом, чтобы ты вот так губил свое будущее? Так-то ты хочешь компенсировать потерю самых образованных людей Праги и Вены, Афин и Берлина?»

Однажды, разозленный тем, что ему достается чаще, чем младшему брату, Джереми купил номер «Модерн мен» и приткнул его под матрас Джоэля. Естественно, Дженка заметила его, как только вошла в комнату, чтобы убрать в шкаф стопки одежды, выглаженной Диной, прислугой с Ямайки. Она вытащила журнал и, увидев, что это, едва не упала. Не чувствуя себя в силах наказать такой страшный грех, она позвонила Павлу на работу.

Когда Джоэль возвращается в этот вечер с уроков талмуда-торы, отец зовет его в свой кабинет на втором этаже. В руке он держит журнал, свернутый цилиндром.

— Ты купил это, сын?

Глядя в пол, Джоэль мотает головой.

— Кто-то тебе его дал?

Джоэль снова мотает головой: нет.

— Как же тогда он к тебе попал?

Щеки Джоэля горят от стыда и ярости, но он молчит. Как бы ни наказал его отец, он больше боится кары от рук Джереми, если наябедничает. И сколько ни повторяет Павел свой вопрос на все лады, он хранит молчание. Тогда, продолжая осыпать его упреками, Павел театральными жестами принимается лупить сына номером «Модерн мен». Его удары, однако, не так сильны, как его крики; ему явно меньше хочется наказать сына, чем успокоить жену.

— Ты думаешь, ради этого я надрываюсь? Думаешь, я торчу шестьдесят часов в неделю в конторе, чтобы иметь такого сына, как ты? Сына, который ублажается в постели, разглядывая непотребных девок и трогая себя? Ты хочешь растоптать все надежды, которые мы на тебя возлагали, стать сутенером? К этому ты стремишься — быть жалким нью-йоркским подонком?

Наконец, театрально выдохнув, он швыряет журнал через комнату и падает в кресло.

— Я не желаю, чтобы ты приносил в дом такую пакость, понял? И не показывайся за ужином сегодня вечером. Твоя мать стряпает не для подонков. Понял?

— Да, папа.

Нашуа, 1963

Постоянно напевая вполголоса, Лили-Роуз растет. Живя в отдалении от города, она становится среди сверстников вроде парии и с головой уходит в учебу. Учительница первого класса поет ей хвалы перед всеми учениками и часто приводит ее в пример. В конце года она вызывает к себе Эйлин и Дэвида.

— Лили-Роуз, — сообщает она, — уже так хорошо выучилась читать, что для нее будет пустой тратой времени идти во второй класс.

И малышка переходит сразу в третий. Ученики злятся на эту девочку, которая в мгновение ока решает задачи, с которыми они справляются с трудом. Они смеются над ее кукольными одежками, обзывают недотрогой, божьей коровкой, подлизой. Образуется порочный круг: чем больше Лили-Роуз чувствует себя изгнанницей, тем больше она занимается, а чем больше она занимается, тем больше ее подвергают остракизму.

Когда ей исполнилось восемь лет, Дэвид постановил, что она должна научиться кататься на велосипеде, а Эйлин добавила, что пора учить ее шить. Но Лили-Роуз боится велосипеда и швейной машинки, двух устройств, чьи колеса крутятся, если нажать на педаль. В ее ночных кошмарах велосипед теряет управление и падает, швыряя ее на землю или под колеса грузовика; игла швейной машинки прокалывает ей пальцы, пришивая руки к ткани. И всегда в этих снах ее преследуют кровь и смерть.

Родители смотрят на нее, не веря своим ушам.

— Даты… что ты такое говоришь? Боишься швейной машинки? Боишься велосипеда? Да ты в своем уме?

Но она непреклонна. Вместо того чтобы учиться шить и кататься на велосипеде, она поет.

Родители не обращают особого внимания на ее пение, но время идет, и кто-то в голове теплым голосом начинает нашептывать ей, что у нее талант. Ее голос сулит ей славу: однажды она выйдет на сцену, как Арета Франклин, в великолепном платье с блестками, и будет петь в микрофон. Миллионы людей будут смотреть ее по телевизору, скандировать ее имя и драться за билеты на ее концерты.

Для Лили-Роуз этот голос в голове становится чем-то вроде бога, который смотрит на нее, ходит за ней повсюду и следит. Она силится быть достойной возложенных на нее надежд и становится зависимой от его похвал. И вот она спрашивает мать, можно ли ей брать уроки пения.

— Она хочет петь в церковном хоре, — говорит Эйлин Дэвиду. — Это было бы чудесно, правда?

Дэвид против, потому что уроки дороги. Но немного виски, немного духов — и Эйлин удается его уговорить.

— Ладно, — соглашается он, — но водить ее будешь ты.

Уроки проходят в церковном подвале, по субботам после обеда. Учитель, мистер Вэссен, — высокий молодой человек лет тридцати, лица которого почти не видно за очками и бородой. Лили-Роуз поначалу робеет, но мало-помалу осваивается в его присутствии. Между уроками она запирается в своей комнате и упражняется часами: интервалы, аккорды в мажоре и миноре, колоратуры, такт, техника дыхания, трели, фразировка; искусство пения с азов. Через несколько месяцев уроков мистер Вэссен говорит Эйлин, что успехи ее дочери многообещающи. Голос в голове Лили-Роуз поздравляет ее. Султан надежды трепещет в груди.

В июне, жарким летним днем, Эйлин надевает дочери платьице, которое только что сшила, из бледно-голубого хлопка, с очень короткими рукавчиками с рюшами. В половине четвертого, сидя за клавиатурой рояля, мистер Вэссен тестирует абсолютный слух своей ученицы и ее способность распознавать интервалы, не видя, что он играет: терция, квинта, кварта… Стоя слева от него, малышка угадывает безошибочно. Потом он говорит: «А теперь, Лили-Роуз, начиная с верхнего до, можешь спеть мне сексту?» В тот самый миг, когда ее голос берет верхнее «до», а горло и голосовые связки уже размыкаются для ля, мистер Вэссен, держа правую руку на клавишах, запускает левую ей под платье.

Время остановилось. Тело Лили-Роуз окаменело. Высокое «ля», которое она так грациозно выпустила вверх, замирает застрявшей в горле птичкой. Погладив ее поясницу и маленькие ягодицы, рука мистера Вэссена спускается меж тощих ляжек и ласкает невысокий бугорок ее лона сквозь белые хлопковые трусики, из тех, что Эйлин покупает три пары за доллар у Вулворта в центре города и стирает только с белым бельем, потому что, если постирать их с цветными одежками (даже светлыми, настаивает она), они сереют или розовеют и их уже никогда не отстирать, даже жавелевой водой! Эйлин объясняет все это дочери с величайшей серьезностью, потому что, пусть даже у нее есть работа вне дома, она из многих поколений домашних женщин, старательных и пылких, и хочет, чтобы ее дочь в совершенстве овладела премудростями домашнего хозяйства.

Но когда мистер Вэссен привлекает ее к себе, бормоча: «Какая красивая девочка, какая же ты красивая», — чары разом разбиваются. Вырвавшись из его рук, она хватает портфель, выбегает из комнаты, взлетает по лестнице и перестает бежать только у дома. Там она сообщает матери, что больше не хочет ни петь в церковном хоре, ни брать уроки пения. Как ни допытывается Эйлин, малышка не скажет больше ни слова.

Что же все-таки произошло и что это значит? Она думает об этом беспрестанно. Она знает, что мужчины могут возбуждаться. Это как электрический ток? Как когда нажимаешь на выключатель и загорается лампочка? Ее тело возбудило мистера Вэссена. В его теле вспыхнуло пламя. Его же прикосновение ее, наоборот, заледенило. От него ее тело окаменело.

Голос в голове призывает ее быть очень осторожной. Говорит, что отныне ей придется внимательнее следить за собой. Лили-Роуз начинает заботить ее внешность, она сравнивает себя с другими девочками. У нее пока нет груди, но у некоторых девочек в классе, старше ее на два-три года, она есть. В раздевалке, до или после уроков физкультуры, Лили-Роуз украдкой рассматривает их, спрашивая себя, будет ли и у нее попозже такая же грудь, которая дрожит, когда она идет, и болтается из стороны в сторону, когда она бежит. Она надеется, что нет.

Она начинает листать старые номера «Эль». Таская их у матери маленькими стопками по три-четыре штуки, она прячет их под кроватью и, закончив уроки, с увлечением читает рекламу и знакомится с ухищрениями красоты.

Слова и образы потоком льются в нее. Манекенщицы — идеальные современные принцессы: высокие, стройные, скромно наделенные грудью и бедрами. Обернув профиль к камере, они идут, слегка покачивая руками и ляжками. Камера ловит свежесть их взгляда и грацию движений. Их юбки, шерстяные, твидовые или кожаные, доходят ровно до колен. Рождественская распродажа, летняя распродажа: маленькие шляпки, таблетки, капоры. Ресницы можно удлинить тушью — желательно водостойкой, чтобы не потекла от дождя или от слез. В руках кожаные сумочки всех размеров и форм, с золотыми цепочками, ремешками, кнопками, кармашками, молниями. На ногах сапожки, лодочки на шпильках, ботики, сапоги до колен, до бедер. Женская мода. Аксессуары. Береты на золотисто-рыжих волосах. Женщины с мужьями на охоте на зеленеющей шотландской равнине. Развевающиеся килты. Женщины на лошадях, женщины с конюхами. Женщины с блестящими губами жемчужного цвета и с веками, подернутыми дымкой. Слово «жемчуг». Слово «дымка».

Каждое слово каждой рекламы — поэзия для Лили-Роуз. Она любит читать даже цены, непременно бросовые (всего 12,99 $ вместо 19,99 $!). Меховые манто стоят сотни долларов, и их недоступность — часть их красоты. Она обожает картинки с норковыми манто, кашемировыми свитерами, шелковыми шарфиками. Переворачивая глянцевые страницы, она трется щекой об эту нежность. Теплое слово «норка» восхищает ее в высшей степени, как и гладкое слово «кашемир» и сладкое слово «шелк». Никогда ни один человек не касался Лили-Роуз так тепло, как слово «кашемир». Ланвен, Шанель — французские ассоциации элегантности и шика. Все, что шикарно, французское, в том числе и слово «шик».

Она впитывает большими глотками этих женщин, пышных, мясистых, до головокружения рассматривает их бюстгальтеры, изучает кружевные узоры, сквозь которые угадывается мягкий изгиб их груди, запоминает их прически, длинные, идеально наманикюренные ногти, стройные ноги в нейлоновых чулках. Мужчинам она не уделяет ни мгновения — даже когда, держа в руках огромный бриллиант, они бросаются к ногам женщин и просят их руки. Интересует ее только безмолвная и дорогая красота манекенщиц. Щеки с пятнышками румян, надушенные мочки ушей, выщипанные брови, руки, смазанные увлажняющим кремом. Лили-Роуз лакомится рекламой, как другие шоколадом: не может остановиться. Она становится ненасытной.

Эйлин встревожена новым поведением дочери, которое она неверно истолковала как ранний взрыв пубертатного нарциссизма.

— Посмотри на нее, — говорит она Дэвиду однажды вечером, когда Лили-Роуз в коридоре прихорашивается перед большим зеркалом. — Она просто поглощена своими оборками, чулками, волосами, ногтями. На днях она попросила меня купить ей бюстгальтер и пояс — в девять лет! Ты можешь себе представить?

Озабоченный рынком недвижимости и несколькими скоротечными романами, Дэвид ничего не замечал.

— Она интересуется своей внешностью, — говорит он, — что может быть естественнее? А ты не делала то же самое, чтобы захомутать меня, а? Лак для ногтей и помада жемчужного цвета, лодочки на шпильках… тебе это ничего не напоминает?

— Дэвид, ради Бога, ей девять лет! Пояс… нет, это шутка! Ей нечего держать и поддерживать!

— Почему она не играет в принцесс? Все девочки это делают, правда? Так же, как мальчики играют в солдатиков.

Лонг-Айленд, 1996

Чтобы отметить десятую годовщину смерти Павла, Рабенштейны, обычно мало внимания уделяющие еврейским праздникам, решают справить седер Песах у Дженки в Ист-Хэмптоне. Клер, прислуга с Гаити, которая живет в двух часах на метро, в Рего-Парке, приехала в это утро раньше обычного, чтобы накрыть праздничный стол. Во главе стола, следуя указаниям Дженки, она ставит прибор для отсутствующего патриарха. А в центре — миску с соленой водой, тарелку мацы и чашечку с петрушкой.

Тебе, Шейна, четыре года, ты не можешь удержаться и нервно рассматриваешь свою бабушку — у нее пронзительный взгляд, дряблый подбородок, морщинистые щеки, крючковатый нос, а сколько ей лет, ты не можешь даже представить себе. Ты видишь, как дрожат ее руки и как она крепко сжимает льняную салфетку, чтобы они не тряслись. Видишь ее ногти, длинные и очень красные, словно она окунула их в свежую кровь. Ты думаешь, что, стоит тебе оговориться, и эта бабушка-ястреб набросится на тебя, схватит своими страшными когтями и проглотит в один присест, как полевую мышь.

Справа от Дженки сидит твой отец, самый красивый мужчина на свете, одетый сегодня в аспидно-серые брюки и черный кашемировый свитер. Джоэль недавно перенес лазерную операцию по коррекции близорукости и больше не носит очков; поэтому, несмотря на седеющие волосы и глубокие морщины между бровями, он совсем не выглядит на свой возраст.

Слева от Дженки сидит другой ее сын, твой дядя Джереми. Он лысый, всегда красный и потный, но ты очень его любишь, потому что он никогда не забывает принести тебе конфеты. Он старше твоего отца и голубой. Сейчас он жалуется на адскую путаницу туннелей и платных автострад, которую только что преодолел. Его друг Арнольд заявил, что у него аллергия на религиозные выкрутасы, и Джереми пришлось одному проделать трехчасовой путь от Хобокена до Ист-Хэмптона.

Рядом с Джереми посадили твою маму. Это ее первый седер, и ты замечаешь, что она на нервах. Ее тело неподвижно, но глаза мечутся, будто воробей, заключенный в ее черепе, бьет крылышками о стекло.

Ты тоже нервничаешь, Шейна. Ты самая младшая из собравшихся, и тебе предстоит задать пресловутые четыре вопроса церемонии Ма ништана. Зная, что тебе придется пройти это испытание, и желая, чтобы ты произвела благоприятное впечатление на его мать, Джоэль всю неделю каждый вечер повторял с тобой вопросы, пока ты не выучила их наизусть.

И вот кивком головы и легким тычком локтем он дает тебе сигнал к старту. Ты глубоко вдыхаешь — но, когда пытаешься заговорить, из твоего горла вырывается лишь мышиный писк. Ты откашливаешься и повторяешь вопрос, который открывает церемонию: Чем эта ночь отличается от всех других ночей?

Отлично, милая, говорит лапища Джоэля твоей маленькой ручонке. Браво. Теперь вперед. Задавай вопросы.

Крепко держась за папино тепло, ты говоришь: Ибо во все ночи мы едим хлеб дрожжевой или пресный; почему же в эту ночь едят только пресный хлеб?

Джоэль объяснил тебе, что на седер Песах едят хлеб без дрожжей в память о том, как евреи долго шли через Синайскую пустыню из египетского рабства и у них не было дрожжей.

Ибо во все ночи мы едим всякие травы; почему же в эту ночь едят только горькие травы? В данном случае петрушку, предупредил тебя Джоэль. Ты ненавидишь петрушку и надеешься, что тебя не заставят ее есть.

Ибо во все ночи, продолжаешь ты мужественно и упорно, и голос твой чуть меньше дрожит, потому что конец уже близок, мы не макаем и одного раза, почему же в эту ночь макают дважды? Джоэль объяснил тебе, что каждый из вас должен обмакнуть ветку петрушки в соленую воду и встряхнуть ее после этого в память о соленых слезах, которые проливали евреи в египетском рабстве.

Теперь ты готовишься задать последний вопрос, о лежании. Ибо во все ночи мы едим сидя или лежа; почему же в эту ночь едят лежа? Ты ожидала, что все гости разлягутся на подушках, разбросанных там и сям по гостиной Дженки, но они и не думают ложиться, все сидят прямо, точно кол проглотили, с торжественным видом… Все, кроме бедного дяди Джереми, который ерзает на стуле, косясь на Лили-Роуз. Ты знаешь, что у него никотиновое голодание и он ждет, когда можно будет отлучиться в сад покурить с невесткой.

Испытание наконец позади. С другой стороны стола твоя мама одобряет тебя широкой теплой улыбкой, Шейна… но ты, подчеркнуто отводя взгляд, поднимаешь на отца полные обожания глаза. Лили-Роуз встает так резко, что едва не опрокидывает стул.

— Не посмолить ли нам перед едой, Джерри? — говорит она, и лицо Джереми озаряется улыбкой, Джоэля — мрачнеет, а Дженкино краснеет от гнева.

* * *

МЫ С ЭРВЕ ИСПОЛЬЗУЕМ УАГА КАК БАЗУ, В ОЖИДАНИИ ОТЪЕЗДА НА ТОЙ НЕДЕЛЕ В МАЛИ ПОД ЭГИДОЙ «ТЬЮРИНГ ПРОДЖЕКТ», ВЫСАДИТЬ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ САЖЕНЦЕВ В РАЙОНЕ МОПТИ. ЛЕСОВОССТАНОВЛЕНИЕ. ЛУЧШЕ РАСТИ, ЧЕМ РАССТРАИВАТЬСЯ, СКАЗАЛ МНЕ ЭРВЕ ВЧЕРА УТРОМ, КОГДА МЫ ЛЕЖАЛИ РЯДОМ НА УЗКОЙ КРОВАТИ ПОСЛЕ ЛЮБВИ, И Я РАССМЕЯЛАСЬ. ЖАТВА ЛУЧШЕ ЖАЛОБЫ, ПОДХВАТИЛА Я, И МЫ СМЕЯЛИСЬ ТАК, ЧТО ПРИШЛОСЬ НАЧАТЬ НАШИ ЛАСКИ С НУЛЯ.

Бронкс, 1952

В свой черед в двенадцать с половиной лет Джоэль начинает готовиться к бар мицве. В синагоге на авеню Марион ему дали наставника — молодого человека с прыщавым носом, сальными волосами, гнилыми зубами и дурным запахом изо рта. Джоэль учится выговаривать длинные фразы на иврите, не вдыхая носом. Слова танцуют на губах. Удивленный его безупречным произношением, наставник только кивает и расшаркивается перед ним.

Наконец наступил великий день. Джоэль чувствует, что готов. Он хочет, чтобы Дженка гордилась им, как не гордилась даже Джереми. Синагога битком набита, его родители сидят в первом ряду, брат, слава Богу, отсутствует, — и он, Джоэль Рабенштейн, в центре внимания. Раввин, высокий и величественный в своих золоченых одеяниях, торжественно открывает деревянный ларец, в котором лежит свиток Торы, и разворачивает пергамент перед собой. Все как полагается, вот только… Джоэля беспокоит живот. У него крутит желудок. Когда он поднимает голову, его глаза встречаются с глазами раввина, и взгляд святого человека проникает в него до нутра.

Джоэль начинает петь строфы на иврите. Он все выучил наизусть, но, как ни странно, когда его голос читает восемнадцатую главу Книги Царств, описанная сцена оживает в нем; слова будто порождают действительность по мере чтения. Джоэль оказался среди пророков, которые на горе Кармил выбирают между двумя богами. Он видит, как они прыгают на алтарь и кричат. Когда Ваал, ложный бог, не отвечает, они вонзают мечи и копья в свою плоть, и брызжет их собственная кровь. Джоэль продолжает проговаривать текст, но у него все сильнее болит живот, потому что он потрясен тем, что показывают ему слова: острые лезвия, врезающиеся в тела быков и людей, брызжущая кровь, люди разделывают быков на куски и сжигают их на алтаре, нисходит огонь Господень, пожирает мясо и слизывает воду до последней капли.

На Джоэля накатывает тошнота. Раввин, снова глядя ему в глаза, видит, что он не верит.

Уже близится конец церемонии. Раввин покрывает голову Джоэля плотной белой тканью — потом, положив обе руки на ткань, наклоняется и говорит ему шепотом: «Сожми ягодицы и продолжай».

Ошеломленный, один, невидимый, Джоэль отчаянно краснеет.

Раввин уже отошел, он подносит к губам шофар и дует в него. Джоэль знает, что инструмент сделан из рога барана, который запутался в чаще. Музыка должна напомнить Богу о заслуге Авраама, в надежде, что Он простит людям их грехи. Не забывай! — молят золотые ноты, взмывая к Всевышнему. — Авраам был готов принести в жертву своего сына! Мы ведь заслуживаем отпущения грехов взамен, правда?

Через некоторое время парящие ноты становятся тягучими и гаснут, извещая мир, что Джоэль стал мужчиной… еврейским мужчиной. Он видит, что Дженка смотрит на него, сияя, полными слез глазами. Но когда люди окружают его, чтобы поздравить: Мазл тов! Мазл тов! — он шепотом дает себе четыре клятвы: никогда больше он не скажет того, во что не верит, не станет есть животных, не наденет кипу и ноги его не будет в синагоге.

Дженка убита внезапным отказом младшего сына есть сваренный ею куриный суп, ее бейглы с копченой лососиной и ее коронного фаршированного карпа. Вей ист мир! Она тяжко вздыхает и жалуется Павлу, но мальчик непреклонен. Он спокоен и тверд в своем решении есть отныне только овощи и молочные продукты. Когда у родителей гости, он тихо сидит на своем месте, съедает немного капустного салата и кусочек яблочного пирога, после чего вежливо извиняется. Покидая столовую, он слышит, как вздыхают взрослые за его спиной и вполголоса жалеют его, такого худого и бледного. Как можно не есть мяса? — говорят они, подкладывая себе еще Дженкиного бефстроганова. Человек по природе своей хищник. Он охотится с доисторических времен!

Бостон, 1965

Когда Дэвид Даррингтон-отец умер через год от цирроза, четверо его сыновей и их жены поняли, что им предстоит провести некоторое время в аду. Им придется не только организовать похороны старого отшельника, но и раздать его заплесневелое добро, найти новых хозяев его психованным собакам, продать его бревенчатую хижину и придумать, что делать с Роуз, их матерью, чьи тело и душа клонятся к закату очень быстро.

Лежа на животе у камина, маленькая Лили-Роуз делает уроки, в то время как Дэвид и Эйлин обсуждают все это в гостиной после обеда.

— Поезжай, мой ангел, — говорит Эйлин.

— Не может быть и речи, чтобы я поехал один. Это будет ад. Без тебя я не выдержу.

— Но кто останется с Лили-Роуз?

— Да, я знаю. Надо будет куда-то ее пристроить.

— Может быть, она могла бы побыть у моих родителей в Конкорде.

— Она там умрет со скуки.

— Спасибо! Но ты прав, это так…

— А что, если отправить ее к Джиму и Люси в Бостон? Там целый рой кузенов постарше, они ею займутся.

— Но она с ними едва знакома!

— Что ж, вот и познакомятся.

— Ты уверен? Разве ты не говорил мне, что эта ветвь твоей семьи принадлежит к… подонкам общества?

— Черт побери, Эйлин! Она может провести несколько дней со своими чертовыми двоюродными братьями! Бедность не заразна. Прекрати строить из себя отцов-паломников с «Мэйфлауэра»!

— Что такое подонки, мама?

Вот так в возрасте десяти лет Лили-Роуз оказалась одна в автобусе «Грейхаунд», следующем в Бостон.

Кузина Лола, шестнадцати лет, встречает ее на автовокзале на улице Тремонт и крепко обнимает, одновременно куря сигарету и жуя резинку.

— Привет, киска. А ты миленькая, надо же! Такая хорошая погода — давай пройдемся пешком? Дай мне твою сумку, я ее понесу.

— Мама велела мне сидеть дома, — тихо говорит Лили-Роуз.

— Да ну? Послушай, детка, тебе десять лет или два годика? Твоя мать могла бы уже отпустить тебя от своей юбки, правда? Не бойся, сладкая, я тебя не оставлю, буду тебя защищать, никто тебя не съест… Хотя ты была бы королевским кушаньем!

Говорит Лола и хохочет собственной шутке.

В этот вечер пятницы две девочки под ручку около часа идут по Тремонт и Коламбус до Гайд-сквера. Улицы полны жизни: мощные запахи, громкие голоса трещат на незнакомых языках, обрывки музыки вырываются из кафешек и машин. В толпе, запрудившей тротуары, Лили-Роуз видит мало людей со светлой кожей. С каждой секундой ее глаза все больше округляются.

Она высокая для своих десяти лет. Встречные мужчины оборачиваются на двух хорошеньких белых девчонок, провожают их взглядом. Каждый раз, когда мужчина задевает Лолу, нарочно ли, не нарочно, он, пользуясь случаем, шепчет ей что-то на ухо, и она хохочет.

Девочки! Девочки! Девочки! — обещают неоновые вывески на темных окнах баров улицы Тремонт. При мысли, что в силу простого факта — ты девочка, — можно получить хорошо оплачиваемую работу, которую ее мать сочла бы аморальной и которая вдобавок подвергнет ее опасности, у Лили-Роуз падает сердце. Она не знает, о какой опасности речь, но подозревает, что это имеет отношение к тому, что мистер Вэссен сделал с ней в церковном подвале.

Когда они добираются наконец до Гайд-парка, Лола впускает Лили-Роуз на первый этаж трехэтажного дома-развалюхи и знакомит ее со своими братьями Бобом и Стивом. Они красивы, мужественны и постарше: двадцатилетний Боб почти старый. Щетина у него растет так быстро, что ему приходится бриться дважды в день. Восемнадцатилетний Стив с волосами посветлее и щеками поглаже красив как бог: даже десятилетняя девочка это видит. Но мальчики слишком заняты: дуют пиво прямо из бутылки, копаются в моторе своей машины и испытывают ее на окрестных улицах; им не до хлипкой кузины, приехавшей из глухой дыры. Лили-Роуз понимает, что здесь, чтобы быть мужчиной, надо иметь машину с мощным двигателем.

В этом июле на город навалилась жара; в маленькой квартирке невыносимо душно. Каждый вечер после ужина — макароны или рис на пластиковых тарелках, — Лола тащит Лили-Роуз прогуляться по улицам квартала.

Две недели на Гайд-сквер она смотрит телевизор, играет с Лолой в карты, наблюдает за Бобом и Стивом, затаив дыхание. Это ее первое общение с людьми, которые живут одним днем, едят то, что есть, преклоняют голову, где придется, и болтают со всеми встречными. Люди без костяка, без планов и замыслов, прибиваемые к берегам случайными встречами и высшими силами, единственное постоянство которых — церковь по воскресеньям.

Лили-Роуз возвращается в Нью-Гэмпшир уже не совсем прежней.

С этого лета своих десяти лет она будет стараться соткать свою жизнь плотно, с местом на оси абсцисс, временем на оси ординат и постоянной занятостью, чтобы не выскользнуть между петлями и не скатиться в хаотичную жизнь, какой живут ее бостонские кузены.

Манхэттен, 1998

Ты его чувствуешь, Шейна, подспудное соперничество между Джоэлем и Лили-Роуз. Оно витает в воздухе, как запах канализации, слабый, но неотвязный. Ты начинаешь смутно понимать, откуда ветер дует: это связано с тем фактом, что Лили-Роуз не носила тебя во чреве и не рожала. Ты уже давно обнаружила, что для того, чтобы у нее сорвало резьбу, всего-то и нужно тебе уединиться с отцом. «Я не виновата, — думаешь ты, — что мой папа добрее мамы».

Школа Святой Хильды и Святого Хьюго — заведение экуменическое, но что с того: в кулуарах само собой разумеется, что все верят в Бога. Когда ты поступаешь в начальную школу после четырех лет в детском саду — отдали тебя рано, — оказывается, что утренняя служба в часовне обязательна. Джоэля это злит, но Лили-Роуз считает, что было бы ошибкой менять тебе школу сейчас: тебе нужно постоянство. И они советуют тебе в это время помечтать, подумать о чем-нибудь или даже украдкой почитать вволю.

Итак, ты тайная безбожница на службе, но это еще куда ни шло: с годами ты все больше страдаешь оттого, что ты единственная в школе не празднуешь ни Рождество, ни Рош а-Шана, ни Пасху, ни Йом Кипур. Наконец ты жалуешься на это Джоэлю и Лили-Роуз.

Почему атеисты никогда ничего не празднуют?

Они озадаченно переглядываются, совещаются и решают пойти на уступки. Дав тебе однозначно понять, что верят в призраков, троллей, колдунов и волков-оборотней не больше, чем в неопалимую купину, умноженных рыб и людей, воскресающих после смерти, они дают тебе разрешение праздновать Хеллоуин.

И вот каждый год с твоих семи лет Лили-Роуз покупает тебе маскарадный костюм в аптеке C/V в конце улицы. Избегая стереотипов жанра — принцесс, кукол Барби и прочих голубых фей, — она выбирает наборы, которые тебя разочаровывают: лягушка, кот, лиса. Далее она разочаровывает тебя еще больше, отправляясь вместе с тобой за конфетами — только внутри вашего дома, разумеется. Когда ты протестуешь, она объясняет тебе, что смуглым девочкам и белым женщинам не стоит гулять по Морнингсайд-Хейтс затемно, их могут ограбить, зарезать, а то и чего похуже.

Тебе мало радости ходить по унылым коридорам Батлер-холла рядом с матерью и звонить в двери, притворяясь пятнистым волосатым головастиком. Большинство даже не дают себе труда ответить, другие смотрят в глазок и уходят; даже те, что открывают дверь, оставляют цепочку и просовывают тебе дешевые сласти в щель.

Вернувшись домой, ты горько рыдаешь.

Успокаивая тебя, Лили-Роуз объясняет, что все на нервах, потому что Руди Джулиани, мэр Нью-Йорка, закрыл убежища для бездомных и теперь те бродят по городу тысячами, прося пищи, денег или помощи. И мы иногда их боимся, добавляет она, потому что скверные жизненные условия сказались на их душевном здоровье.

Ты рыдаешь и не можешь остановиться.

— Да не бери ты в голову, моя крошка, — говорит Лили-Роуз. — Есть проблемы, которые решить нелегко, даже взрослым!

* * *

Я ХОЧУ ОТДАВАТЬСЯ ЭРВЕ. Я ОБОЖАЮ ЭТОГО ТИПА, ОБОЖАЮ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ С НИМ. ОН ГОВОРИТ, ЧТО МЕНЯ НАДО ДЕРЖАТЬ В РУКАХ И ЧТО ОН ХОЧЕТ БЫТЬ ЭТИМИ РУКАМИ. Я ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ НА ЕГО ДЛИННЫЕ СИЛЬНЫЕ ПАЛЬЦЫ, ЧЕМ БЫ ОНИ НИ БЫЛИ ЗАНЯТЫ — ТИСКАЮТ ЛИ МОЮ ГРУДЬ ИЛИ ОКАЗЫВАЮТ ПЕРВУЮ ПОМОЩЬ ЖЕРТВЕ НАВОДНЕНИЯ. МЫ ВСТРЕТИЛИСЬ ВСЕГО ПОЛГОДА НАЗАД, НО НАМ ХОЧЕТСЯ РАБОТАТЬ ВМЕСТЕ ВСЮ НАШУ ЖИЗНЬ. ОН ЛЮБИТ МЕНЯ, МЫ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА ДО БЕЗУМИЯ, МОЖЕТ БЫТЬ, ОДНАЖДЫ Я БУДУ НОСИТЬ ЕГО РЕБЕНКА, НО ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПЛАНИРОВАТЬ БЕРЕМЕННОСТЬ, Я ДОЛЖНА ХОТЬ НЕМНОГО НАВЕСТИ ПОРЯДОК В БАРДАКЕ СВОЕГО «Я».

Бронкс, 1952–1958

В течение двух следующих лет тело Джоэля начинает реагировать на женскую красоту, и эти цепные реакции смущают его до глубины души, настолько они входят в конфликт с тем, что он почитает своим «я». Заучив наизусть шестьсот тринадцать заповедей по Маймониду, он понимает, почему женщины считаются нечистыми и так часто ассоциируются со смертью, злом, низостью и животным началом: потому что, если бы ничто не отвращало вас от них, только и осталось бы желание иметь их направо и налево. С его складом ума, более рациональным, чем религиозным, мастурбация кажется ему не столько тратой семени, сколько пустой тратой энергии. И хотя бы по этой причине он решает сделать все, чтобы избежать искушения.

Увы, город Нью-Йорк так и кишит искушениями всех сортов: девушки и тени девушек, заливистый смех, молодые женщины всех мастей, цветов и форм, женские груди, ягодицы, щеки, затылки и ноги, чудо — язык лижет мороженое, пухлые губки сжимаются, размазывая помаду, острые каблучки горделиво стучат по тротуару, афиши на кинотеатрах восхваляют прелести Джин Харлоу, Авы Гарднер и особенно смешливой Мэрилин, хрупкой и неотразимой…

Постепенно Джоэль вырабатывает технику в три этапа. 1) Сосредоточиться на предмете, воспламенившем твое желание; 2) превратить это пламя в красный свет; 3)затормозить и отвернуться.

Он обкатывает эту технику с большим терпением; через несколько месяцев он уже ощущает ее благотворное действие и меньше чем за год овладевает ею в совершенстве. Он считает себя единственным мужчиной, способным задушить свою эрекцию в зародыше. Он этим горд, почти самодоволен. Да: Джоэль Рабенштейн умеет гасить желание, ни больше ни меньше, это же сногсшибательно! Его тело, не в пример телам большинства молодых людей, слушается его как шелковое. Поэтому, подобно индусам, постигшим брахмачарью, он располагает большим количеством дополнительной энергии для учебы. И он вовсю ею пользуется. Когда Хью Хефнер в декабре 1953 выпускает первый номер «Плейбоя», друзья Джоэля в одночасье становятся его фанатами. Он же, спокойно отвернувшись, с головой зарывается в культурную антропологию: Рут Бенедикт, Маргарет Мид, Франц Боас[3]. Он не хочет обжираться ничем, кроме книг. Все свое свободное время он проводит в публичной библиотеке Нью-Йорка.

— О чем все эти книги? — спрашивает Дженка.

— О животных, — цедит он сквозь зубы.

— Ах вот как, значит, ты вдруг увлекся животными. Что в них такого, в животных?

— О! У меня есть множество вопросов на их счет.

Одержимый страданиями, которые причиняет род людской разным видам животных, он переписывает длинные пассажи из книг, тех, что берет в библиотеке, продолжая их собственными мыслями, комментариями и вопросами. Он заполняет крупным ровным почерком желтые блокноты один за другим. Переписав первые главы Книги Бытия, где Бог дарует человеку право называть животных земных, морских и небесных, он окружает эти цитаты восклицательными знаками.

Плохое начало, черкает он на полях. Полная глупость. Ясно выражаясь, Бог не существует вне человеческого мозга. Он лишь проекция наших собственных недостатков. Мы создали его по образу и подобию своему: гневливым и эгоистичным, раздражительным и непоследовательным.

Он изучает разные способы, которыми на протяжении веков мужчины (женщины почти никогда) резали животных и расчленяли их трупы. Документирует не только законы кошерных и халяльных боен, но также и корриды, и жертвоприношения вуду.

Иной раз, когда Джоэля нет дома, Дженка листает блокноты на его рабочем столе и читает его записи.

Во всей Европе, читает она однажды, нахмурив брови, евреев сажали в вагоны для скота и везли на бойню. Но еще раньше, чем с евреями обращались как со скотом, обращались как со скотом с животными. По какому праву мы угнетаем животных? Завоевав и поработив африканцев, мы заставили их работать на нас с утра до темна. Но еще раньше, чем обратили в рабство африканцев, в рабство обратили коров. По какому праву мы угнетаем животных? Авраам был готов принести в жертву Исаака. Зато маловероятно, чтобы баран-отец был готов принести в жертву барана-сына.

— Павел, ты можешь поверить, что наш семнадцатилетний сын пишет такое? — спрашивает Дженка. — Что все это значит?

Эта новая одержимость Джоэля тревожит ее. Она думает об этом, лежа вечером в постели, и слезы текут из уголков глаз, затекая на волосы над ушами и в уши.

— Павел, — говорит она севшим от слез голосом, — что с нами будет? И что будет с нашим народом? Павел?

Но ее муж, тяжело работавший весь день, уже храпит.

Нашуа, 1967–1968

Когда у Лили-Роуз в тринадцать лет без одного месяца начинает идти кровь, ее отношение к женщинам в «Эль» меняется. Восторг мало-помалу превращается в тревогу. Теперь она хочет их грации и красоты для себя — чтобы нравиться, не мальчикам, не мужчинам, но своему богу. Доброжелательный прежде, голос в ее голове стал с некоторых пор строгим судьей конкурса красоты. Трижды в день она должна встретить свой взгляд в зеркале и снискать его одобрение.

Ее тело разочаровывает ее. Стоя обнаженной перед зеркалом, она смотрит на свои бедра и находит их слишком толстыми, смотрит на свою грудь и находит ее слишком плоской. Ах! Если бы можно было взять плоть с бедер и прилепить ее к груди! Но нет никакой возможности убедить калории подниматься, а не спускаться. В отчаянии она, разбив свою копилку, покупает черный бюстгальтер пуш-ап. По низу чашечек пропущена железная проволока, а сами плотные чашечки подталкивают ее крошечную грудь вверх, создавая иллюзию декольте. Она прячет бюстгальтер в дальнем углу комода. В школе, на уроках математики или истории, возбуждается при одной мысли о нем.

Однажды Эйлин натыкается на бюстгальтер, прибираясь в ящиках Лили-Роуз.

— Дэвид, — говорит она в тот же вечер, — этому надо положить конец. Наша дочь теряет из виду все христианские ценности, которым я ее обучала.

— У нее хорошие отметки, — возражает Дэвид.

— Если не принять меры, она кончит как Лола, забеременеет в восемнадцать лет.

Дэвиду нечего ответить. Бросив школу в семнадцать лет и поступив ночной кассиршей на бензоколонку, Лола родила первого ребенка в девятнадцать… и, поскольку отец ребенка неизвестен, пустилась во все тяжкие меньше двух месяцев спустя. Дэвид знает от брата, что жизнь Лолы теперь ужасна. Он представляет себе запах пива и помойки, ванные комнаты с белым кафелем, окурки, размокшие в кофе, унылую акробатику под винными парами на переднем сиденье машин, когда звякают о зубы пряжки ремней и браслеты дешевых часов.

— У тебя есть идея? — спрашивает он, хмуря брови.

— Можно перевести ее в другую школу.

— В середине восьмого класса? И куда?

Эйлин называет частную католическую школу в нескольких километрах от Нашуа. Плата за обучение астрономическая… но, хоть Дэвид Даррингтон-отец окончательно и бесповоротно мертв, Дэвиду Даррингтону-сыну по-прежнему нужно снова и снова доказывать ему свой успех.

— Ладно, — говорит он после долгой паузы. — Наведи справки.

С первой же недели в новой школе Лили-Роуз близко сошлась с Петулой.

Поначалу ее родители вздыхают с облегчением, узнав, что она наконец нашла подругу. Потом, когда они знакомятся с этой подругой — в глаза не смотрит, грудь трясется, яркие украшения напоказ, — возвращаются все их тревоги. Но недели идут, а оценки Лили-Роуз не снижаются, и им нечего возразить против нарождающейся дружбы двух девочек.

Лили-Роуз перескочила через класс, а Петула дважды оставалась на второй год, и разница в возрасте между ними изрядная: Лили-Роуз только что исполнилось тринадцать лет, а Петуле почти шестнадцать. Не блестящая и не особо красивая, это полненькая и непоседливая девчонка, похваляющаяся тем, что может нарушить максимум правил в минимум времени. Она знакомит Лили-Роуз с новыми глаголами, которые все начинаются с буквы «п»: покурить, прогулять, пошляться-по-магазинам, пофлиртовать.

Обычно девочки после школы идут к Петуле. Там, в уплату авансом за уроки греха, Лили-Роуз делает за Петулу уроки. Потом, устроившись на задней галерее, выходящей на реку Мерримак, они совершенствуются в искусстве курить.

Небрежно чиркнуть спичкой. Когда пламя коснется кончика сигареты, вдохнуть через фильтр… ах! Этот оранжевый огонек. Выпустить первое облачко, не затягиваясь, чтобы не глотать дым, но со второй глубоко вдохнуть его. Лили-Роуз упражняется до никотиновой эйфории, до неприятного ощущения дыма в легких. Она держит сигарету большим и указательным пальцами. Через каждые две-три затяжки опускает ее, как карандаш, и постукивает по ней, стряхивая пепел в пепельницу. Она учится делать как ее отец: подержать клуб дыма во рту, округлив щеки, тихонько выпустить и смотреть, как он поднимается вверх, потом быстро вдохнуть его через ноздри и вернуть в легкие. За несколько недель техника отработана в совершенстве. Петула же специализируется на колечках дыма. Колечки Лили-Роуз похожи на клочья утреннего тумана, поднимающегося над Мерримаком осенью, а Петулины — идеально круглые, похожие на взмывающую гирлянду воздушных шаров.

У Петулы внушительная коллекция пластинок: десятки на сорок пять оборотов и больше двадцати на тридцать три. Она дает пластинки Лили-Роуз, и та слушает их на музыкальном центре в гостиной, когда родителей нет дома. Tambourine Man, Sound of Silence, Satisfaction… Стоя перед большим зеркалом, глядя на себя сквозь ресницы, качая головой вправо и влево в ритме музыки в подражание виденным по телевизору Дилану и «Битлз», она танцует до изнеможения. В устах этих мужчин слово «женщина» похоже на стон, на что-то маленькое и теплое, что они могут прижать к своему твердому телу и уничтожить поцелуем. Когда она слушает, как поют эти мужчины, ее тело дрожит изнутри и разливается росой. Это так прекрасно, что даже больно.

Петула смеется над «Битлз», с их длинными волосами, аккуратно подстриженными, вымытыми и причесанными, над ровными челками, над безупречными костюмами с галстуками, ей смешны их правильные рифмы и мерный ритм, их альбомы, которые они любезно подписывают ордам юных истеричек. Она копирует Пола, когда он обольщает публику сияющей улыбкой, Джона, когда он скромно поджимает губы, склонившись над гитарой, а потом поднимает голову на нужной ноте, чтобы спеть рефрен. She loves you, yeah, yeah, yeah…

— He-a! — издевается она. — «Битлз» — примерные мальчики, притворяющиеся плохими парнями. Настоящие плохие парни — «Стоунз». Сразу видно, что они знают толк в кайфе и трахе, правда?

— Да! — подтверждает Лили-Роуз, сглатывая слюну.

— А Элвис? — спрашивает она назавтра, когда девочки танцуют вместе под Ruby Tuesday в комнате Петулы.

— Элвис-Пелвис? Нет, ты шутишь? Это же has been, каменный век, ты не знаешь? Наши матери любили Элвиса!

Лили-Роуз хихикает и кивает, сильно сомневаясь насчет Эйлин.

По субботам они ходят в новый торговый центр. Лили-Роуз от него без ума. Ей нравится все: яркие, сочные краски, безликость в толпе, деньги, переходящие из рук в руки, высокие вращающиеся табуреты вдоль длинных стоек кафе, реклама из динамиков, жадность людей, которые бегают туда-сюда с сосредоточенным видом, делая покупки, звяканье касс.

Две девочки часами бродят по магазинам, рассматривая белье и духи, кремы для загара и баллончики с лаком, губную помаду и лак для ногтей головокружительной палитры оттенков, от бледно-розового до пурпурно-гранатового.

Петула научила Лили-Роуз войти в примерочную кабину с семью вещами и выйти с шестью… припрятав седьмую под своей одеждой. Ее большие голубые невинные глаза каждый раз вводят продавщиц в заблуждение.

— Вам ничего не подошло?

— Не в этот раз. Все равно спасибо!

Петула тоже примеряет одежки и выходит показать их Лили-Роуз. Она в теле, и все вещи ей тесны.

— Не маловато? — спрашивает продавщица.

— Нет, все отлично, — говорит ей Петула. — Я беру.

Когда она поворачивается, мини-юбка или шорты обтягивают ее зад, и мужчины в очереди у кассы бросают на нее короткие пронзительные взгляды, как будто не могут удержаться.

Манхэттен, 2001

Всего в девять лет ты начинаешь обретать формы, и Лили-Роуз этим удручена. Уверенная, что ты жуешь между трапезами, она сажает тебя на строгую диету, но это не мешает твоей груди наливаться, а бедрам округляться. Еще беда: твои волосы завиваются все сильней и уже образуют настоящую африканскую прическу, как она ни силится ее пригладить.

Потом самолеты врезаются в небоскребы. Вы живете в нескольких километрах к северу от башен-близнецов, ужас событий обошел вас стороной, и твои родители, не желая, чтобы ты принимала в слишком больших дозах картины катастрофы, выключают радио и телевизор в твоем присутствии. Но все равно весь город, вся страна в шоке.

В Ист-Хэмптоне в следующее воскресенье ты видишь, как твоя бабушка Дженка, сотрясаясь в спазмах, рыдает в объятиях твоего дяди Джерри.

* * *

ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, С ЧЕГО НАЧАТЬ. МОЖЕТ БЫТЬ, НАДО ПРОСТО ПУСТИТЬСЯ, ПРИПУСТИТЬСЯ НАОБУМ. О ЭРВЕ, КТО ДАСТ МНЕ КРАСНОРЕЧИЕ, ПОЭЗИЮ И ВЕРУ, В КОТОРЫХ Я НУЖДАЮСЬ, ЧТОБЫ СПОКОЙНО РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ МОЮ ИСТОРИЮ, — ДОСТАТОЧНО СПОКОЙНО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ЧТОБЫ БЫТЬ ВНЯТНОЙ? ХОЧЕТСЯ ВСЕ РАЗБИТЬ, ПЕРЕКОЛОТИТЬ. ДА, РАСКОЛОТЬ МОЕ ПРОШЛОЕ НА КУСОЧКИ И СМАСТЕРИТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА ИЗ ОСКОЛКОВ. ДЛЯ НАС, ЭРВЕ, ЛЮБИМЫЙ. ЧТОБЫ МЫ СМОГЛИ НАМЕЧТАТЬ СЕБЕ БУДУЩЕЕ.

Манхэттен, 1958

Раздосадованный тем, как родители пророчат Джереми блестящее будущее на адвокатском поприще и неустанно поют ему хвалы, Джоэль решает приналечь на свой диплом. Качество факультетов, на которые он сможет претендовать весной, во многом зависит от оценки за эту работу. Поставив крест на сне с конца ноября, он посвящает все свое свободное время написанию ста страниц пылкой и страстной мысли об отношениях человека и животных.

В большинстве примитивных религий, в том числе в иудаизме, — пишет он, — практиковалось принесение в жертву животных. Ритуальное убиение животных позволяло людям постичь собственную нравственность. Потом христиане привнесли новую идею. Они утверждали, что их Бог пожертвовал собственным сыном за их грехи и что этот сын просил своих учеников приносить символические, а не реальные жертвы. Отсюда причастие, в котором хлеб и вино символизируют тело и кровь Иисуса. Аналогичным образом, на протяжении последующих веков, виртуальное заменило собой реальное. Мизансцены подлинной смерти (принесение в жертву животных, гладиаторы, коррида, гильотина) постепенно заменил театр. Софокл. Страсти Христовы. Шекспир, потом Голливуд рассказывали нам истории, в которых трагический масштаб человеческой жизни был скорее сыгран, чем представлен. Все это время убийства отнюдь не прекращались, а может даже усугубились, хоть и скрытьем образом. Война утратила свой священный характер и стала всеобщей бойней. Постепенно отказываясь от жертвоприношений и корриды, положив конец наблюдению за реальной смертью животных, человек обратил миллионы животных в рабство с помощью одомашнивания, интенсивного скотоводства и принудительного труда. В наши дни жизнь этих созданий организована искусственно от рождения до смерти. Macelleria, итальянское слово, означающее мясную промышленность, имеет тот же корень, что французское massacre — бойня; и действительно, сегодня мы приступили к массовому убийству животных. Миллиарды коров и кур живут и умирают ежегодно в нечеловеческих условиях. Биг-мак и кока-кола — наше современное причастие. Надев христианскую личину, Америка говорит всему свету: ешьте, сие есть тело мое, сие есть кровь моя.

И в то время как виртуальное убиение заменило убиение священное, реальные бойни происходят ежечасно. Меньше двух десятилетий назад шестьдесят пять миллионов человек погибли в войне, продолжавшейся всего шесть лет, развязанной одним из самых богатых, образованных и технологически продвинутых народов мира. В то время как настоящие войны и настоящие убийства происходят повсюду на планете, наш современный западный мир вкладывает астрономические суммы денег в виртуальные войны и убийства в индустрии кино и телевидения. Реальные убийства слишком ужасны и не благоприятствуют катарсису; стало быть, эту традиционную функцию выполняет виртуальная смерть, позволяя нам репетировать, контролировать и наблюдать, снова и снова, переход от жизни к небытию, ожидающему нас всех.

Хотя Джоэль работает с полной отдачей и дисциплинированно, время течет в темпе, который пугает его. Иногда, в три часа ночи, слишком вымотанный, чтобы довести до конца рассуждение или изложить целый исторический период, в ужасе при мысли, что он может не уложиться в срок, желая ослепить родителей и вернуть себе их милости навсегда, он берет книгу одного из своих кумиров, Боаса или Бейтсона[4], и переписывает один-два абзаца, наспех объединяя их со своей прозой.

В последний день занятий перед рождественскими каникулами ученики на уроке истории сидят как на раскаленных углях в ожидании переклички. Один за другим они встают, подходят к столу учителя и забирают свои сочинения с его комментариями, нацарапанными красными чернилами на полях.

Худой и сутулый, как всегда один, Джоэль сидит на первой парте. Сердце его зашкаливает. Какую он получит отметку? Посмеет ли учитель поставить ему меньше, чем десять из десяти? Нервным движением он каждые три-четыре секунды поправляет очки на носу, хотя они даже не сползают.

— Джоэль Рабенштейн!

Он вскакивает на ноги, делает несколько шагов и останавливается как вкопанный, потому что вместо того, чтобы дать ему стопку страниц, как другим ученикам, учитель протягивает ему пустую руку.

— Рабенштейн, — говорит он, — я позволил себе передать ваше сочинение мистеру Уоллесу. Он прочел его вчера вечером и попросил меня передать вам, что ждет вас в своем кабинете ровно в двенадцать часов. Эльза Смит!

Возвращаясь на свое место, Джоэль чувствует, что его тело распадается на куски. Как… О Боже мой… О Боже мой… Ученики вокруг него хихикают. Какой позор… Никогда ему не оправиться. Никогда. Он краснеет: багровая волна поднимается от груди и быстро заливает по очереди затылок, уши, щеки и лоб. Его жизнь кончена. Нет, ничего не поделаешь, он наложит на себя руки. На обратном пути он пойдет на Генри-Хадсон-парквей и бросится под колеса грузовика.

Звенит звонок: уроки кончились. Отпущенная на каникулы молодежь устремляется в коридор. Джоэль идет к кабинету директора, почти не касаясь ногами пола, как во сне. Это не важно, ничто больше не имеет значения, он уже умер. Шесть миллионов европейских евреев погибли в Холокосте; кому какое дело до судьбы еврейского мальчишки, раздавленного грузовиком на западе Бронкса? Никто о нем даже не услышит. Тай, тай, свеча…[5]

Дрожащий, высокий, но согбенный до несуществования, он подходит к массивному дубовому столу, на котором лежат толстые разноцветные папки. Видит свой титульный лист, свои сто девятнадцать страниц безупречной стопочкой, — его сочинение лежит голое под самой лампой. Все на виду. Они здесь, неопровержимые доказательства его бесчестности, его грабежа, его плагиата. Директор, высокий седовласый мужчина, закрывает дверь и поворачивается к нему с широкой улыбкой. («Но, — думает Джоэль, — Червонная Королева тоже улыбалась, отдавая приказ отрубить Алисе голову».)

— Садитесь, мистер Рабенштейн, прошу вас, — говорит мистер Уоллес. — Послушайте, молодой человек. Я хочу вам сказать, что сегодня для меня историческая дата. Я прочел вашу работу вчера и буквально не мог оторваться. Я никогда не встречал ничего подобного — поверьте мне, я в профессии очень давно. Никогда ни один ученик этой школы не писал столь блестящей дипломной работы. Я сам защитил докторскую диссертацию в Оксфорде по истории и антропологии, и ваши рассуждения меня очень заинтересовали. Ну вот, сынок, я просто хотел вас поздравить. Вы далеко пойдете, я в этом уверен. Если вдруг вы захотите записаться осенью на семинар имени Франца Боаса в Колумбийском университете, я буду счастлив дать вам рекомендательное письмо.

Монаднок, 1969

В марте Петула говорит Лили-Роуз, что познакомилась с двумя молодыми людьми, у которых есть домик близ горы Монаднок, в часе езды на машине от Нашуа. Они пригласили ее провести у них уик-энд.

— Когда я спросила, можно ли взять с собой подругу, — добавляет она, — у них загорелись глаза.

— Сколько им лет?

— Года двадцать два-двадцать три.

— Где ты с ними познакомилась?

— О… Однажды я возвращалась от тебя на велосипеде, они остановились рядом со мной на светофоре и пригласили меня выпить в пабе.

— Нет… Ты пошла в паб с двумя совершенными незнакомцами?

— Я разве сказала, что они совершенные?

Лили-Роуз визжит от смеха, в упоении от смелости Петулы и от мысли об опасности. Но она знает: нечего и думать солгать родителям, что она проведет уик-энд у подруги; никогда они не позволят ей пропустить воскресную службу. Придется уговорить группу съездить туда и обратно в субботу. Даже чтобы получить разрешение отлучиться на целый день, ей придется нагородить горы лжи.

В назначенную субботу девочки приходят в «Пышки Данкина» в десять часов. Тощие, томные, под хмельком, Хэл и Дуг уже ждут их на табуретах у стойки. Машина парней, ржавый черный пикап, припаркована рядом. Хэл садится за руль. Не спросив Лили-Роуз, Петула усаживается на переднее сиденье рядом с ним. Лили-Роуз ничего не остается, как сесть назад с Дугом. В машине накурено, пахнет бензином и ногами. Стиснув колени, Лили-Роуз не сводит глаз с рук Хэла, держащих руль.

— Вы любите пиво, девочки? — спрашивает Дуг.

— Еще как! — восклицают Петула и Лили-Роуз в один голос и хором смеются.

Дуг открывает две бутылки и передает одну Петуле, а другую Лили-Роуз. С первого глотка алкоголь ударяет ей в голову. Как у кузины Лолы в Бостоне, она чувствует, что проваливается между частыми и надежными петлями действительности и скоро окажется на стороне подонков ткани общества, там, где поверхности коварны и непредсказуемы, там, где все может случиться.

— Курева у нас хватит? — спрашивает Хэл.

— Угу, я захватил целый блок.

Наклонившись к Лили-Роуз, Дуг запечатлевает мокрый поцелуй на ее шее. Его рука ныряет ей под юбку и скользит вверх по бедру. На этот раз ее тело не обращается в камень, просто фиксирует факт.

— А жратва? — спрашивает Петула. — Нам будет что пожрать, когда мы наконец приедем в этот ваш домик?

— Это вас съедят живьем, вы еще не усекли? — говорит Дуг.

Все четверо хохочут так, что дрожат стекла в машине.

— Не переживай, — говорит Хэл. — Мы захватили по дороге большую упаковку жареной курицы. Проголодаемся — разогреем.

Ляжки Лили-Роуз сжимают руку Дага, вроде бы здороваются, но в то же время не дают ей подняться выше. Она спрашивает себя, хочется ли ей, чтобы что-то произошло, надо ли тревожиться, но пиво растворяет вопросы вместе с ответами. Кстати, ее внутренний бог что-то притих. Она знает, что он вновь набросится на нее, как только она останется одна, но пока его молчание успокаивает.

«Это просто однодневная экскурсия, — думает она. — Я — day tripper, как поют „Битлз“».

Она совсем не замечает пейзажей, которые они проезжают.

Наконец под шинами хрустит гравий: затормозив, пикап паркуется у пыльного бревенчатого дома. Лили-Роуз видит, как ее рука тянется к ручке дверцы, как ее тело поворачивается, чтобы выйти из машины. Странное дело, ее глаза и мозг отказываются фиксировать детали происходящего; ее восприятие мира расплывчато. Неужели пол бутылки пива так на нее подействовали?

Первым делом она закрывается в ванной и достает из сумки бюстгальтер пуш-ап из черных кружев. Ей требуется добрых пять минут, чтобы застегнуть дрожащими руками все крючки и петельки. Из соседней комнаты слышен смех, и ей приходится сделать огромное усилие, чтобы убедить себя, что смеются не над ней.

Все начинается, как только они растопили дровяную печь. Затвердевшие суставы, затвердевшие губы. Жесткая щетина, дыхание, воняющее пивом. Мужские руки, бесцеремонно прижимающие их к сосновым стенам. Их тискают. Их лапают. Брань. Сигаретный дым, перетекающий из ртов мужчин во рты девушек. Твердые колени между мягкими ляжками. Лили-Роуз не успевает уследить. Потом Хэл и Петула поднимаются на второй этаж, и она остается вдвоем с Дутом в другой комнате. Двери закрыты, но до них продолжают доноситься мужское урчание и женский визг: ясно, что Петула теряет невинность. Говорят еще потерять вишенку, вспоминает Лили-Роуз, и в голове всплывает глупая шутка про девушку, которая была так худа, что, когда она глотала вишенку, восемь мужчин покидали город.

Ей бы так хотелось, чтобы Дуг с ней поговорил! Чтобы прошептал ее имя… Но он только прижимает ее к себе, шумно дыша. Она отворачивает лицо от кислого запаха пива. Он начинает расстегивать пряжку ремня.

— С ума сойти, что ты на целое десятилетие старше меня, правда? — шепчет она ему на ухо.

Движения мужчины замедляются, потом он и вовсе замирает.

— Не, — говорит он, — ты шутишь. Сколько тебе лет?

— Тринадцать с половиной.

— Ты меня морочишь. Тебе тринадцать лет, твою мать?

— Д-д-д-д-а-а-а. С половиной.

— Черт… — Качая головой, он отстраняется и застегивает ремень. — Ты выглядишь старше, твою мать.

— Да, я знаю… Я и чувствую себя старше.

Дуг вздыхает:

— Ну ладно… пойдем-ка прогуляемся в лесу.

— Ты бы предпочел, чтобы было наоборот, а? Ты предпочел бы подняться наверх с Петулой, а Хэл чтобы остался со мной?

— Не-е-е… я просто подумать не мог, что Петула притащит с собой девчонку, вот и все.

— Я не девчонка! Я знаю про…

— Ладно, пошли, вон туда.

Они долго идут молча.

«В конечном счете, — думает Лили-Роуз, — никто не увидит мой бюстгальтер. Не забыть бы его снять перед отъездом. Интересно, остались ли там, наверху, в комнате на втором этаже, на голом матрасе, брошенном на пол, пятна крови Петулы?»

— У тебя есть сигаретка? — спрашивает она, чтобы нарушить молчание.

— Конечно…

— Спасибо. Огоньку?

— Да. Э-э… Твои родители знают, что ты куришь?

— Ох! Я тебя умоляю. Избавь меня.

Она проделывает свой номер двойной затяжки, вдыхая дым носом, но Дуг этого не замечает.

Когда она возвращается домой в половине первого ночи, Эйлин ждет ее. Ее нос сразу уловил мощный запах страха, секса и лжи, окутывающий дочь, точно выхлопное облако. Дэвид еще не вернулся. Обычно, когда он приходит поздно, Эйлин старается особо не задумываться, где его носит, но в этот вечер, по причине «икс», она терзалась, измышляя химеры в виде белокурых волос, дорогих коктейлей, платьев с декольте и взрывов смеха; так что, когда дочь явилась, окутанная этим ядовитым туманом, ревность Эйлин обрушилась на нее. Она приказывает Лили-Роуз сесть.

Она все еще разоряется, когда несколько минут спустя приходит Дэвид, тоже пропахший алкоголем и грехом. Открыв дверь, он видит Лили-Роуз — та свернулась в кресле, подняв руки к лицу, чтобы защититься от ударов Эйлин.

Бросив на пол ботинки, которые нес в руках, и забыв о заранее заготовленном алиби, он восклицает:

— Что здесь происходит, черт побери?

— Твоя дочь шлюха! — вопит Эйлин. — Надо сказать, есть в кого! Я стараюсь научить ее быть респектабельной, а ты сводишь на нет все мои усилия. Она кончит как Лола, в канаве! Что отец, что дед, пьяницы и развратники, как же ей не пойти по кривой дорожке?

Эта обвинительная речь длится шесть или семь минут. И резко обрывается, когда, пройдя через комнату большими шагами, Дэвид хватает жену в охапку, отрывает от пола и швыряет через всю гостиную. Утонченное, изящное и женственное тело Эйлин завершает свой полет под массивным столом из канадской березы, опрокинув по дороге четыре из восьми таких же стульев.

Манхэттен, 2002

Однажды на перемене этой осенью одноклассница по имени Йоко спрашивает:

— Тебя удочерили или как?

— Меня или как, — отвечаешь ты с тайной надеждой юмором смягчить агрессивность девочки.

— Очень смешно, — парирует Йоко. — Но я хочу сказать, ты не похожа на родителей, вот я и подумала.

— Это твое полнейшее право, — говоришь ты ей тихо. — У нас республика.

— Неудивительно, что настоящие родители тебя бросили, — шипит Йоко.

Не найдя на это ответа, ты разворачиваешься и удаляешься на негнущихся ногах.

Вернувшись домой в этот вечер, Джоэль сразу видит, что ты не в духе.

— Что с тобой, детка?

— Моя настоящая мать меня бросила?

— Шейна, твоя настоящая мать Лили-Роуз. А твоя биологическая мать тебя не бросала. Мы трое заключили соглашение, ты это прекрасно знаешь.

Но… она меня не любила? — хочешь ты закричать и не смеешь.

В строгом смысле слова Джоэль и Лили-Роуз никогда не скрывали от тебя правду. Никогда не обходили ее на цыпочках, как постыдный секрет. Они просто дали тебе понять, что это давняя история, никак не влияющая на ваше будущее, и не стоит ее обсуждать. На редкие вопросы, которые ты робко сумела сформулировать, они отвечали так спокойно и с улыбкой, что невозможно было задать их во второй раз. Клик-клак! — словно говорила их улыбка, блестящая, как металлический замок сейфа. Факты, касающиеся твоего происхождения, были надежно заперты в темноте и тишине.

А потом однажды сейф треснул.

Первую серию «Прослушки»[6] показывают июньским вечером 2002 года. Твои родители не любят телевидение; смотрят разве что шестичасовые новости, пока Джоэль готовит лапшу вок с овощами, или документальный фильм вечером; но… сериал?

Проходит лето, и ты замечаешь, что Джоэль необычно возбужден в вечера «Прослушки» и старается не пропускать ни одной серии. Лили-Роуз тоже смотрит, но не так чудно́, скорее, чтобы не отставать. Тебе смотреть передачу не разрешают, поэтому ты не сразу понимаешь, что, собственно, притягивает твоего отца в этом сериале, посвященном расовым конфликтам и бандам наркодельцов в Балтиморе. И даже когда твой мозг приближается наконец к верному ответу, тебе трудно его сформулировать: чтобы оплодотворить, его сперма совершила путешествие на дно самого грязного квартала этого города, квартала, где (как ты понимаешь, слушая сериал из соседней комнаты) полицейские машины разъезжают по улицам, как банши, с ревущими сиренами и мигалками, брызжущими в потемки красным. Да, Шейна, ты была зачата в городе, известном всему миру памятником, свалить который не может ничто: это башни-близнецы бедности и преступления. Тебе начинают сниться кошмары про Балтимор.

Воскресным вечером в сентябре 2002 года, когда, сидя рядышком на диване, родители смотрят последнюю серию первого сезона, ты врываешься в гостиную и бросаешься на пол между их ног.

Джоэль тотчас хватает пульт и выключает телевизор.

— Хочешь, почитаем тебе сказку, детка?

— Нет, — говоришь ты. — Я только хотела посмотреть на Балтимор. Я же все-таки там родилась. — Эти слова, которые ты не собиралась произносить, падают в комнату, как тонна кирпичей. Тишина стоит полная.

— А, — говорит наконец Джоэль. — Что ж, этот сериал не для детей, так что придется найти другой способ показать тебе Балтимор.

— Мой родной город, — настаиваешь ты, чтобы посмотреть, сработает ли тонна кирпичей второй раз.

— Да, Шейна, ты права, это твой родной город, — говорит Лили-Роуз раздраженно-злым голосом, хорошо тебе знакомым, — он означает, что она начинает чувствовать себя исключенной из семейного круга. — Ты провела в Балтиморе за все про все пять дней твоей жизни. Но ладно, если тебя действительно мучает ностальгия, всегда можно тебя туда свозить.

— Лили-Роуз? — одергивает ее Джоэль с укоризной, находя голос супруги чересчур саркастичным.

— И я смогу встретиться с моей матерью, когда мы будем там? — спрашиваешь ты, ошеломленная собственной дерзостью.

— Твоя мать здесь, в этой комнате, — говорит Джоэль.

— С моей настоящей матерью, я хочу сказать.

— Твоя настоящая мать здесь, в этой комнате, — повторяет Джоэль.

Лили-Роуз встает. Ее глаза стали огромными, и она, кажется, совсем не дышит. С пола, где ты сидишь, она выглядит большой, и бледной, и парализованной.

— Ладно, — говорит она севшим голосом, и ей приходится откашляться, чтобы продолжать, — если Шейна считает, что пять дней важнее десяти лет…

— Речь не об этом, милая, — перебивает ее Джоэль.

— Если бы вы не приехали за мной, — не унимаешься ты, — я выросла бы в квартале, который показывают в «Прослушке»? Поэтому вы смотрите ее каждую неделю? Хотите знать, что бы со мной сталось, если бы…

— Шейна, ты меня удивляешь, — перебивает тебя Джоэль твердым голосом. — Никогда, ни единой минуты не было речи о том, чтобы ты росла в Балтиморе. Ты это прекрасно знаешь и знала всегда. С первого дня мы договорились все втроем — Лили-Роуз, твоя биологическая мать и я — о том, как все будет.

— Почему ты никогда не называешь ее имени?

— Какого имени?

— Имени моей матери. Почему у вас есть имена, а она — она просто моя биологическая мать? Как ее зовут?

— Как ты смеешь говорить с родителями таким тоном? — хмурится Лили-Роуз.

— Ее зовут Сельма Паркер, — говорит Джоэль.

Ты на минуту умолкаешь, застигнутая врасплох этим обрывком информации, на который и не надеялась.

— Когда тебе будет восемнадцать лет, ты сможешь с ней связаться, — говорит Лили-Роуз. — Мы всегда тебе это говорили.

— Почему восемнадцать? Почему надо ждать восемнадцати лет? Почему не в десять?

— Потому что в восемнадцать ты будешь совершеннолетняя и сможешь делать что хочешь, — отвечает Лили-Роуз.

— Но если мне хочется увидеть ее, пока я еще маленькая? А если она хочет меня увидеть?

— Она не хочет, — качает головой Лили-Роуз. — У нее есть свои дети. А ты не…

— Ладно, довольно, — тихо говорит Джоэль. — Разговор окончен. Да и вообще, уже поздно, тебе пора в кровать. Завтра в школу.

— Иначе говоря, — шипишь ты, — вы меня купили.

…и эта тонна кирпичей, третья по счету, положила конец дискуссии, потому что Лили-Роуз упала в обморок.

* * *

Я ПРИЗНАЮСЬ, ЧТО МУЗА НЕ ВСТРЕТИТ ОТКАЗА… НО ГДЕ ВЗЯТЬ МУЗУ? ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС.

Я ОБРАЩУСЬ К ИЕГОВЕ, ГНЕВНОМУ И ОДИНОКОМУ ВЕЛИКОМУ БОГУ ИЗРАИЛЯ, КОТОРЫЙ ПОРОДИЛ НАРОД МОЕГО ОТЦА, И ОН ПРОСТИТ МНЕ, ЧТО Я РОДИЛАСЬ В ТЕЛЕ ЖЕНЩИНЫ — И, ХУЖЕ ТОГО, НЕЕВРЕЙКИ.

Я ОБРАЩУСЬ К БОГУ НАРОДА МОЕЙ ПОЧТИ-МАТЕРИ, СТАРИКУ СО СТРОГИМИ ГЛАЗАМИ И БЕЛОЙ БОРОДОЙ, КОТОРЫЙ УЧИТ СКРОМНОСТИ И СДЕРЖАННОСТИ, ТЯЖЕЛО РАБОТАТЬ И МАЛО ОТДЫХАТЬ, И ОН, ШОКИРОВАННЫЙ МОИМИ МАНЕРАМИ ДИКАРКИ, ОТВЕРНЕТСЯ ОТ МЕНЯ, НАМОРЩИВ НОС.

ЧТО ЖЕ ДО БЕСЧИСЛЕННЫХ БОГОВ МОИХ ДРАГОЦЕННЫХ АФРИКАНСКИХ ПРЕДКОВ, НЕЗНАКОМЫХ, УБИЕННЫХ, РАССЕЯННЫХ ПО СВЕТУ, Я, БЫТЬ МОЖЕТ, ПОЧУВСТВУЮ БИЕНИЕ ИХ СЕРДЕЦ В МОЕЙ КРОВИ, КАК БАРАБАННЫЙ БОЙ, НО, ПРИГЛУШЕННЫЙ ВРЕМЕНЕМ И РАССТОЯНИЕМ, ОН БУДЕТ ПОЧТИ НЕСЛЫШЕН.

Манхэттен, 1958–1966

С этого разговора в кабинете директора жизнь Джоэля Рабенштейна идет прямой траекторией к успеху. Почти как Достоевский, он чувствует в себе глубинные перемены, потому что избежал запрограммированной смерти, хотя Федор стоял с завязанными глазами перед расстрельным взводом, а он, Джоэль, планировал броситься под колеса грузовика. Поступив на первый курс Колумбийского университета, он поселился в Верхнем Вест-Сайде, да так там и осел. Он нашел свою нишу — и, глубоко убежденный, что она принадлежит ему по праву, вычеркнул из памяти маленькие хитрости, на которые пришлось пойти, чтобы в нее попасть.

Как давно мечтал, он учится в семинаре Франца Боаса. В последующие годы его путь пересекается с Грегори Бейтсоном, Маргарет Мид и Майей Дерен[7]; каждый раз, скрывая свое возбуждение от общения с такими знаменитостями, он говорит с ними мягким и спокойным голосом, покоряя своеобразным сочетанием блеска и скромности. Неутомимый труженик, более склонный к профессиональным связям, чем кажется, он спокойно переходит в магистратуру, после чего входит в преподавательский состав и начинает взбираться по служебной лестнице: ассистент, преподаватель, старший преподаватель.

В это время свирепствует война во Вьетнаме — но, ослепленный своей страстью к этнологии религий, Джоэль, можно сказать, невосприимчив к политике. Джереми, напротив, пристально следит за ходом событий и готов защищать, пылко и талантливо, отказывающихся от военной службы по религиозно-этическим соображениям. С учетом солидности их университетских досье и прочного экономического положения родителей, мысль о том, что американская армия может призвать братьев Рабенштейн под знамена и отправить их рисковать жизнью в аду Индокитая, даже не приходит им в голову.

В 1962 году Джереми блестяще выдерживает экзамены в адвокатуру, и родители устраивают большой праздник в его честь, наняв клезмерский[8] оркестр, который творит чудеса, а их друзья, одетые с иголочки, с бокалами шампанского в руках, расхаживают по саду, поздравляя молодого красавца адвоката и измышляя дурацкие каламбуры типа: «Налей стаканчик в баре мицва!»

Заметив, что Дженка слишком часто звонит ему, чтобы петь хвалу великому адвокату Джереми, Джоэль публикует статью за статьей и книгу за книгой, посылает экземпляры и отрывки своих текстов самым титулованным антропологам планеты и коллекционирует в своих архивах их благодарственные письма, участвует в круглых столах и коллоквиумах, получает приглашения на другие коллоквиумы и круглые столы и впечатляет всех своей приветливостью, вежливостью и почтительностью. И коль скоро его антимастурбационная техника стала второй натурой, коллегам, проникающимся к нему дружбой, нечего беспокоиться за своих жен; на обедах и коктейлях, как в городе, так и в кампусе, Джоэль Рабенштейн очарователен с женщинами. Давая им почувствовать, что они прелестны (даже когда это не так), он не касается их груди, проходя мимо, и не таращится на их корму издалека.

По мере того как растет слава их младшего сына, выходя далеко за пределы кампуса Колумбийского университета и заполоняя страницы газет и книжные магазины, Павел и Дженка вновь нахваливают его своим друзьям. Свидетели признания, которое он снискал как мыслитель, они уже решили, что его вегетарианские причуды не имеют значения. Иногда им даже кажется, что звезда младшего сына взошла выше, чем старшего. На воскресных обедах в Ривердейле Дженка напоминает Джереми, что Джоэль в двадцать шесть лет уже закончил докторскую диссертацию и опубликовал две книги об эволюции ритуального жертвоприношения и потреблении мяса в Западной Африке. Она, конечно, не хочет на него давить, но не пора ли ему, Джереми, найти партнера, чтобы открыть кабинет, и женщину, чтобы создать семью?

Их генеалогическое древо было подрублено нацистами, и Павлу с Дженкой не терпится обзавестись потомством. «Надо превратить наши ветви в корни», — часто вздыхает Павел со слабой кривой улыбкой. Вопрос детородного возраста, разумеется, стоит не так остро для мальчиков, как для девочек; и все же время идет, Джереми скоро тридцать, а они, Павел и Дженка, не бессмертны. Так что — нет, она, конечно, не хочет на него давить, — но не пора ли подумать о серьезных вещах?

Вечерами в постели они дают волю своим тревогам, спрашивая себя, в частности, не втянули ли Джереми в одно из тех молодежных движений, которые сейчас протестуют против войны во Вьетнаме, разоблачают социальную несправедливость, помогают организовываться чернокожим, дразнят плебс, нападают на то, что называют истеблишментом, и вообще, поднимают-таки бучу в южных кварталах Манхэттена.

На самом деле за десять лет после ухода из Ривердейла Джереми не вступил ни в компартию, ни к «Синоптикам»[9], ни в движение «Студенты за демократическое общество», ни в Американский союз за демократические свободы, но он эволюционировал в направлении, которое его родители, знай они об этом, не одобрили бы точно так же: он решил полностью признать тот факт, что любит мужчин. Он не помнит поры, когда не был геем. Еще ночные сеансы стонов и пыхтенья, которые он позволял себе подростком — и которые подчас нарушали сон Джоэля, — вдохновлялись не «Плейбоем» и «Модерн мен», но образами святого Себастьяна, Иисуса и архангела Гавриила с полок наследия Праги Дженкиной библиотеки. Невероятное изображение Рембрандтом «Жертвоприношения Исаака» тоже не раз оказывалось полезным. А в 1957 году, на его двадцатый день рождения, один друг подарил ему «Комнату Джованни»[10], и это было откровение. Три дня он жил с героями этого романа, затаив дыхание, глубоко благодарный Болдуину, который нашел слова, чтобы выразить его собственные тайные потребности и чувства. Через несколько лет, поняв, что надо защищать гомосексуалистов перед судом, он вступил в Общество Маттачине, основанное Гарри Хэем[11], и стал якшаться в Вест-Вилледже с другими активистами гей-сообщества.

Однажды вечером в начале апреля 1966 Джоэль пошел в кинотеатр на Бликер-стрит посмотреть знаменитый документальный фильм Жана Руша[12] «Безумные учителя». В фойе перед сеансом он встречает коллегу и знакомого по имени Питер С. Британский этнолог, пузатый, бородатый, пресыщенный и сильно пьющий, Питер написал авторитетное исследование о колдовстве в Кении. Они договариваются выпить где-нибудь после сеанса.

Выйдя ровно в десять часов в чудесную прохладу весеннего вечера, они отправились на поиски бара, но не прошли и двух кварталов, как вдали раздались полицейские сирены и гомон мужских голосов. Джоэль, определенно склонный отступать перед любым конфликтом, предлагает укрыться в ближайшем кафе, но Питер другого мнения. «Пойдем посмотрим, что случилось», — говорит он и, не обращая внимания на нерешительность Джоэля, хватает его за руку и почти тащит за собой.

Толпа собралась перед баром «У Джулиуса» на Западной Десятой улице. Быстро попав в людской поток, Джоэль и Питер задают вопросы и постепенно восстанавливают последовательность событий. По образцу «сидячих манифестаций» против войны и сегрегации группа геев решила устроить «питейную манифестацию» в знак протеста против закона штата Нью-Йорк, запрещающего продажу алкоголя гомосексуалистам. Около девяти часов вечера они вошли в бар «У Джулиуса» и, усевшись у стойки, спокойно заявили: «Мы геи, мы тихие и хотим, чтобы нам подали спиртное». Бармен ответил им, что, к сожалению, это невозможно. Тогда геи вышли на улицу и теперь, под ярким светом неоновой вывески над входом в бар, обещают подать жалобу в Комиссию по правам человека, чтобы она предъявила иск Управлению штата по продаже спиртных напитков.

Толпа разделилась, одни поддерживают демонстрантов, другие насмехаются. Не любитель общаться с незнакомцами, Джоэль наблюдает за сценой в некотором отдалении и из тени соседнего дома вдруг видит своего брата. С сияющим лицом, небрежно обнимая за плечи усатого молодого человека в красной футболке, Джереми скандирует в унисон с остальными демонстрантами: Мы все педерасты. / И мы не двинемся с места! / Мы все педерасты. / И мы не двинемся с места!

В ужасе от мысли, что брат может заметить, что он заметил его, Джереми поспешно прощается с Питером: «Я только что вспомнил, я должен проверить кучу домашних работ на завтра, — говорит он. — Надо быстренько домой…» И, пожав ему руку, он спускается в метро на Кристофер-стрит.

«Питейная манифестация» широко освещается в СМИ, а поскольку Джереми не появился на обеде у Павла и Дженки в следующее воскресенье, Джоэлю не составило труда свернуть разговор к этой теме.

— Я случайно был в этом квартале в тот вечер, — говорит он, когда его мать кивком головы дает понять Лупите, новой прислуге с Тринидада, что она может подавать блюда, — и видел Джереми.

— Ты был там, он был там, многие бывают там, — говорит Павел.

— Нет, я видел его прямо «У Джулиуса», в группе Общества Маттачине.

Дженка бледнеет, Павел краснеет. После недолгой паузы они начинают говорить одновременно:

— Ты, верно, обознался. — Может быть, он был там, чтобы их защищать. — Возможно, они пригласили его как адвоката. — Не надо бы защищать таких людей…

Наконец Джоэль говорит совсем тихо:

— Оттуда, где я стоял, мне вправду показалось, что он из них.

Молчание.

— Мне не хочется есть, — говорит Дженка. Она откладывает вилку, встает и, пошатываясь, выходит из комнаты.

Джоэль и Павел остаются лицом к лицу в столовой в час пополудни, за столом, на котором дымятся, окутанные молчанием и солнечным светом, блюда с картофельным пюре, соусом и голубцами. Несмотря на царящую неловкость, Джоэль испытывает большое облегчение. Джереми наконец сошел с дистанции. У него нет больше конкурента.

— Можно воздать должное Дженкиной стряпне, даже если есть в семье фейгеле[13], правда же? — говорит он, улыбаясь. И, аккуратно вынув мясо, принимается жевать капустный лист.

— Куда мы катимся? — тихо шепчет Павел. И добавляет почти неслышно, поднося вилку ко рту: — Что сказал бы мой авва[14]?

Нашуа, 1970

В это лето Лили-Роуз снедает жгучее желание быть женщиной. Но для этого ей нужна одежда, а чтобы купить одежду, нужны деньги, а чтобы заработать денег, нужна работа.

— Можно мне поискать работу на лето, папа? — спрашивает она Дэвида, убедившись, что Эйлин ее не слышит.

— Попробуй, — отвечает ей отец. — Тебе пойдет на пользу, оторвешься немного от твоих книг. Посмотрим, найдется ли такой сумасшедший, чтобы нанять пятнадцатилетнюю девчонку.

Подумав, он решает ей помочь. Сын одного из его клиентов, парень по имени Билли, работает помощником официанта в «Деревенском трактире», веселой забегаловке в центре Нашуа. Дэвид идет туда и, оценив обстановку, уговаривает Майка, хозяина, нанять Лили-Роуз судомойкой.

— Вы не пожалеете, — заверяет он. — Как в моральном плане, так и в физическом моя дочь вполне зрелая для своих лет. Никакого риска! Надо только поставить ее в одну смену с Билли; он живет недалеко от нас и согласен привозить и отвозить ее на мотоцикле.

Майк — здоровяк-британец лет тридцати с гаком, у него светло-рыжая грива, симпатичная бриошь под передником в пятнах крови, теплый смех, акцент кокни и явная склонность к сомнительного вкуса каламбурам. Он носится во всю прыть по кухне, швыряет лепешки рубленого мяса на раскаленную плиту, где они шипят и шкварчат, пока он не перевернет их быстрым движением лопатки, потом кидается в холодную кладовую за новыми лепешками и яйцами, вытирает окровавленные руки о белый передник, вздувшийся на животе, мелко рубит помидоры, лук и корнишоны и хохочет взахлеб собственным шуткам.

Раковины находятся сразу за распашной дверью между кухней и залом ресторана. Работая справа налево, Лили-Роуз поднимает подносы из огромных серых пластиковых поддонов, которые приносят помощники официантов, берет с них грязную посуду, смахивает остатки пищи в огромное мусорное ведро под стойкой, погружает посуду в мыльную воду, трет ее губкой, потом погружает в раковину слева, с чистой водой, споласкивает, кладет на сушку, вытирает полотенцем и ставит на полки, откуда Майк возьмет ее через несколько минут, чтобы разложить на тарелках тосты, яйца, салат, корнишоны с укропом, кружки помидоров, зубочистки, прожаренный стейк, горячую картошку, и все это на третьей скорости.

Майк впечатлен тем, что Лили-Роуз выдерживает ритм. Он не подозревает, что эта внешняя грация отражает на самом деле ее пагубную потребность никогда не останавливаться. Что до Лили-Роуз, она благодарна Майку за то, что тот не пользуется ее пикантной позой у раковины, спиной к плите, руки до локтей в мыльной воде, чтобы потереться, нарочно или нечаянно, о ее миленький маленький задок.

Она быстро понимает, что «Деревенский трактир» состоит из двух противоположных миров: цивилизованного мира зала, где люди беседуют и оставляют чаевые, и дикого мира кухни, полного урчания и ворчания, крови, жира и свинских шуточек. Кассирша и официантки остаются на территории зала: девушки на высоченных каблуках, в темных платьях и передничках под цвет (розовый, желтый или белый) маленькой наколки в их взбитых волосах расхаживают между столиками как гусыни на каблучищах, покачивая бедрами и записывая заказы на ходу. Выкрикнув заказы Майку пронзительными голосами, они вешают их на гвоздики над окошком для передачи блюд. Повара же и судомойки проводят дни в жаркой сумятице кухни, разбираясь по ходу с мясом и микробами, мыльной пеной и кровью, костями и листьями салата. Только помощники официантов — с большим серым поддоном на высоко поднятой руке, стараясь удержать равновесие, — проходят через распашную дверь между двумя мирами.

Когда в часы пик суматоха усиливается, Майк иногда просит Лили-Роуз оставить раковины и помочь ему. Он учит ее, как очистить и порезать луковицу за десять секунд — алле-оп! на сковородку!

— Теперь возьми эту картофелину, милая, и очисти ее так, как будто от этого зависит твоя жизнь!

В несколько секунд картофелина превращается в аккуратные дольки: их швыряют горстями в металлические корзины, которые погружаются в кипящее масло, и они выходят оттуда хрустящие и золотистые, хорошо прожаренные, готовые принять соль и уксус.

— Отлично, милая, а теперь принеси мне два сочных филея из холодной!

Каждый раз, когда он называет ее милой, Лили-Роуз тает. Ей так хочется чувствовать себя любимой, что она просто не может поверить, будто в этом нет ничего личного. Тем временем Билли уже ругается, потому что поддоны с посудой громоздятся у раковины и он не знает, куда поставить новые.

Этим летом сердце Лили-Роуз бьется в ритме «Деревенского трактира». Ей нравится его кипучая энергия, вечные шутки, голоса официанток, которые хвалятся чаевыми или жалуются на них же, клочья дыма и смех, просачивающиеся в окна, когда Билли с поваренком делают перерыв на кофе, веселый звон кассы, когда кассирша Стелла нажимает на Total и ящик, полный банкнот и монет, выезжает, стукаясь о ее живот.

Через неделю или две Майк вспоминает, что так и не заполнил формуляр для ее карточки социального страхования. Она слышит, как он шутит с поваренком:

— Год рождения тысяча девятьсот… пятьдесят пятый, черт побери, ты представляешь? Я нанимаю младенцев!

Однажды, хотя она никогда не жаловалась на должность судомойки, Майк просит ее поработать в зале. Он отыскивает форму ей по размеру — юбка, передник, воланы и наколка — и предлагает добавить к этому красивые туфельки и улыбку. Все меняется. Ей так нравилось резать лук с хозяином в жаре и суете кухни — и вот она выкрикивает заказы через окошко для передачи блюд.

— Все путем, милая! — кричит ей Майк в ответ. — Считай, уже готово!

Минуту спустя он шумно ставит тарелки на окошко. Если он медлит и клиенты нервничают, он кричит ей:

— Скажи им, пусть пока поглазеют на тебя, милая, скоротают ожидание!

И ей, стало быть, приходится теперь справляться с взглядами незнакомцев — на каждой подаче новый поток, особенно мужчины устремляют на нее оценивающие взгляды, — и учиться доставлять клиентам удовольствие. Если не делать этого, они жалуются, зато если делать, оставляют больше десяти процентов на чай. Лили-Роуз любит чаевые. Как она ни старается сделать равнодушное лицо, подходя к столику, из-за которого только что ушли клиенты, пламя надежды бушует в груди, и глаза жадно шарят по столешнице в поисках монет и банкнот среди салфеток и под тарелками. Она сует деньги в карман передника, и ей не терпится пересчитать их посте смены. Скоро она сможет купить себе все, что нужно, чтобы поехать отдыхать на озеро с Петулой и ее семьей.

Однажды утром, в жаркую погоду, проходя мимо одного из бутиков, в которых Петула учила ее воровать, она видит на тротуаре стойку с одеждой пастельных цветов и ценник сверху: ВСЕГО 7,99 $! Она быстро перебирает наряды, остановившись на хлопковом ансамбле, желтом в красный цветочек — топик и бриджи, — и смотрит на размер. Потом легкими шагами входит в бутик, достает кошелек и покупает его, даже не примерив.

Под вечер компания подростков вваливается в «Деревенский трактир» и усаживается у стойки. Среди них красивый черноволосый парень, который учится в том же католическом лицее, что и она, только уже в выпускном классе: она знает, что его зовут Джино и он итальянец по происхождению.

— Во сколько ты заканчиваешь сегодня, Лили-Роуз? — спрашивает ее Джино, когда она приносит ему вторую пепси.

Услышав от него свое имя, она чувствует, как на щеках расцветают пунцовые цветы.

И быстро растопыривает над стойкой восемь пальцев.

Через некоторое время группа становится шумной, и, большая редкость, из кухни выходит Майк. Его широкие плечи и грозный голос убедили молодежь свалить. Лили-Роуз боится, что они уйдут совсем — еще только половина восьмого, — но нет, в окно она видит, как они околачиваются на паркинге, покуривая и перебрасываясь шутками. В восемь часов она шепотом предупреждает Билли, что ему не надо ее отвозить: друзья из лицея предложили ее подвезти. Потом в умывальной, быстро сняв форму, она надевает свой новый желтый ансамбль. Коротенький топик едва прикрывает грудь, а бриджи начинаются много ниже пупка. Отлично.

— Смотри аккуратней, — шепчет Стелла, подняв глаза от кассы, когда Лили-Роуз проходит мимо нее, сверкая голым животом.

На паркинге ее приветствует восхищенный свист. Группа между тем выросла, их теперь десять или двенадцать.

— Мы едем на вечеринку, — говорит ей Джино. — Хочешь с нами?

— Еще как.

— Тебе не надо спросить разрешения?

— Не-а…

Они набиваются в две машины. Лили-Роуз среди них самая младшая, но парни обращаются с ней как с другими девочками, поддразнивают и подпихивают, сажают к себе на колени, предлагают ей сигареты и дают прикурить. Восторгаются тем, как она изящно курит, вдыхая облачка дыма из носа, будто научилась этому в утробе матери. Остальные девочки помалкивают, только хихикают, и Лили-Роуз решает им подражать. Сердце ее отчаянно колотится. Может быть, она будет танцевать с Джино сегодня вечером, может быть, он крепко прижмет ее к себе, может быть, засунет свой язык ей в рот…

До дома, где проходит вечеринка, еще далеко, но они уже слышат доносящуюся оттуда музыку. Пройдя по узкой аллее к входной двери, Лили-Роуз вздрагивает при виде гостиной, заполненной танцующими парочками. Когда она входит, головы поворачиваются, и она вдруг чувствует себя кем-то другим, девушкой секси. Джино приносит ей пиво из кухни, их руки соприкасаются, когда он передает ей бутылку, и ее кожа трепещет от его прикосновения. Но уже почти девять часов, скоро ее родители начнут беспокоиться… Она находит телефон в комнате на втором этаже и, мысленно подготовив свое алиби, набирает домашний номер. Трубку снимает Дэвид.

— Привет, — говорит она.

— Роуз! Где ты?

(После смерти своей матери в прошлом году Дэвид сократил имя дочери.)

— Ой, извини. Понимаешь, Стелла пригласила меня в кино после работы, фильм вот-вот начнется, и мы решили, что проще всего мне будет переночевать потом у нее.

Увы, Дэвид слышит музыку снизу.

— Что происходит, черт побери? Ты где? Что это за музыка?

Чем больше он выспрашивает, тем путанее становятся ее ответы. Наконец он говорит:

— Ты на вечеринке, да?

Ее молчание — знак согласия.

— Я сейчас за тобой приеду. Дай мне точный адрес. О’кей, никуда не уходи, я еду.

И тут Лили-Роуз чувствует, как на глазах скукоживается, превращаясь из женщины в девчонку. Как же сохранить лицо?

— Мне очень жаль, — говорит она хозяевам дома. — Это смешно, но мой друг недоволен, что я пошла на вечеринку без него, он сейчас за мной приедет. Он рвет и мечет! Думаю, мне лучше выйти и подождать его на крыльце, иначе он здесь все разнесет.

Хозяева прощаются, озадаченно глядя на эту девчонку с голым животом, которую они знать не знают. Направляясь к двери, Лили-Роуз видит, что Джино танцует с другой девушкой.

Потом, в машине, Дэвид поглядывает на нее искоса. Она боится, что он начнет пытать ее, где она взяла этот желтый ансамбль… курила ли она… пила ли… целовалась ли с кем-нибудь… Но нет, он молчит. Вдруг она замечает, что руки его на руле дрожат.

Когда они приезжают домой, припарковав машину, он берет ее за руку и ведет в подвал.

Манхэттен, 2003

Твоя первая кровь, Шейна, приходит через несколько недель после твоего одиннадцатого дня рождения.

— Но ведь еще рано! — восклицает Лили-Роуз. — Ты слишком мала, этого не может быть! Это, наверное, болезнь.

Когда гинеколог подтвердил, что это действительно пубертат и все в порядке, Лили-Роуз тотчас нашла новый повод для беспокойства.

— Гигиенические тампоны могут быть канцерогенны, — говорит она тебе. — Лучше пользоваться прокладками.

Тебе неудобны эти громоздкие прокладки — но, сказать по правде, Шейна, тебе неудобно почти все. Ты не знаешь, что делать с твоим лицом, голосом, волосами, грудью. Тебе кажется, что ты неуместна везде и всегда, ты чувствуешь себя лишь макетом или эскизом тебя и не знаешь, как добраться до настоящей Шейны. Ты прочла бесчисленные романы о любви, но не отождествляла себя ни с одной из героинь. Мальчики в школе и мужчины на улице бросают на тебя одобрительные взгляды, дают почувствовать свой интерес, свое желание; они пытаются приблизиться к тебе… но никогда в ответ не забилось чаще твое сердце, не заблестели глаза, не подскочил уровень окситоцина.

Лили-Роуз не говорит Джоэлю о твоем преждевременном пубертате; она не хочет, чтобы он забивал себе этим голову. Даже ей, по правде сказать, не очень хочется думать об этом, потому что она как раз выпускает сборник новелл, основанных на воспоминаниях о ее собственном отрочестве.

«Несовершеннолетняя», первое и последнее художественное произведение Лили-Роуз Даррингтон, выходит в конце июня 2003 года. В порядке рекламной кампании пресс-атташе организует ей в июле то, что довольно помпезно называет турне coast-to-coast, отправив ее подписывать экземпляры книги в Сент-Луис, Портленд, Сан-Франциско и Майами. Но Джоэль согласился дать зимний семинар в университете Мельбурна и тоже будет отсутствовать весь июль.

Встает проблема: что делать с Шейной? Невозможно оставить тебя с Дженкой: ей уже девяносто, она продала виллу в Ист-Хэмптоне и живет теперь в роскошном доме престарелых в Бельморе. Увы, не можешь ты пожить и у любимого дяди Джерри в Хобокене: Арнольд недавно узнал, что он ВИЧ-положительный, и Джереми все свое свободное время ухаживает за ним. У тебя нет в Святой Хильде близкой подруги, которую ты могла бы умолить взять тебя с собой на каникулы. А у всех твоих бывших нянь уже есть планы.

— Ты поживешь у дедушки с бабушкой в Нашуа, — сообщает наконец Лили-Роуз веселым голосом.

— Но я же их едва знаю!

— Да, но это все-таки твои дедушка с бабушкой, это твоя семья.

— Но ведь даже ты их не выносишь! Ты их никогда не навещаешь!

— Я знаю, милая, ты права. Но даже если я в ссоре с матерью, на тебе это отражаться не должно.

— Они, в сущности, славные люди, — поддерживает ее Джоэль. Сам он всегда старался пореже бывать в доме Даррингтонов, но другого выхода не видит. — Вот увидишь, — добавляет он немного смущенно, — лес вокруг изумительный.

Лицо Лили-Роуз озаряется улыбкой.

— Да! Тебе пойдет на пользу подышать чистым воздухом, подальше от жары и загазованности Нью-Йорка. И ты сможешь купаться, в Христианской ассоциации молодежи есть чудесный бассейн!

— У меня даже купальника нет, — отвечаешь ты, надувшись. — Все мои купальники мне малы.

Чтобы наладить с тобой отношения, Лили-Роуз ведет тебя в шикарный бутик на Мэдисон-авеню и покупает дорогой цельный купальник. Она выбрала его в основном из-за черных воланов, которые скрывают твои ляжки, слишком, на ее взгляд, полные.

Дедушка с бабушкой встречают тебя на автовокзале в Нашуа.

— Одиннадцать лет, скоро восемнадцать! — говорит Дэвид вместо приветствия.

— Дэвид, ради Бога, — одергивает его Эйлин.

Так задан тон на все твое пребывание: твое тело стало проблемой. По дороге к паркингу на вашу троицу оборачиваются, и ты почти можешь прочесть мысли людей. Хм-м? Пухленькая юная метиска с двумя белыми стариками, кто же она? Их прислуга? Кухарка? Приходящая медсестра?

Ускорив шаг, Дэвид и Эйлин садятся с тобой в новенький спортивный автомобиль. Через двадцать минут Дэвид паркует машину на аллее, безупречно посыпанной гравием, и Эйлин показывает тебе три комнаты на втором этаже — задуманные, как ты догадываешься, для многочисленного потомства, которое так и не появилось на свет. Комнаты идеально чистые и прибранные. Пестрые занавески с накрахмаленными оборками, стены увешаны открытками с пожеланиями в рамках, комоды из канадской березы, на которых стоят, каждая на круглой кружевной салфеточке, миниатюры английского фарфора. Покрывала — псевдопетчворк, и на каждой кровати громоздятся горкой полдюжины подушечек в квакерском стиле.

Эйлин приготовила для тебя самую маленькую комнату.

— Мне будет меньше работы, когда ты уедешь, — объясняет она тебе, улыбаясь.

— Спасибо, бабушка, — бормочешь ты по поводу и без повода, а сама думаешь, как тебе продержаться десять дней в этом замке Спящей красавицы. Когда дедушка с бабушкой ложатся спать, тишина в доме становится оглушительной. Не зная, за что уцепиться, ты почти не спишь ночами.

Тянутся дни, жаркие, влажные, бесконечные. Война в Ираке приносит тревоги. Каждый вечер Дэвид усаживается перед выпуском новостей, шумно одобряет Джорджа У. и опрокидывает стакан за стаканом виски; тем временем Эйлин уводит тебя на заднюю галерею и учит основам вязки крючком.

Один-единственный раз, разморенная жарой, ты уступаешь уговорам деда с бабушкой и отправляешься в город, чтобы освежиться в бассейне. Там ты понимаешь уже в женской раздевалке, что, сколько бы ни закрывал твой новый купальник, твое тело все равно останется коричневым, массивным и чувственно-пышным в сравнении со всеми другими присутствующими телами. Переодевшись, ты встаешь перед зеркалом и пытаешься заправить волосы под резиновую шапочку, которую одолжила тебе Эйлин — Без этого тебя не пустят в бассейн! — но курчавые пряди без конца выбиваются, а шапочка так тянет волоски на затылке, что хочется завопить. Капли пота катятся по твоему лицу. Ты видишь, что белые девочки и женщины смотрят на тебя и с улыбкой переглядываются. При входе в душ некоторые из них приветливо здороваются с тобой, чтобы ты знала, что они не расистки, но, когда ты отвечаешь на приветствие, они не знают, что еще сказать.

Джоэль и Лили-Роуз каждый день шлют тебе электронные письма, он из Мельбурна, где сейчас зима и почти всегда уже завтра, она из Миссури, где разница во времени несколько часов в другую сторону. В ответ ты копируешь и вставляешь одно и то же послание ежедневно — У меня все хорошо, и я не очень по вас скучаю, — предпочитая дождаться встречи семьи на Манхэттене, чтобы сорваться и выкричаться вволю за то, что они сослали тебя в эту дыру, полную белых дебилов-яппи.

В середине твоего пребывания Эйлин и Дэвид сообщают тебе, что их друзья Фостеры пригласили их в воскресенье на барбекю.

— Ох! Я бы лучше осталась здесь и почитала, — уверяешь ты, но они настаивают:

— Нет, нет, мы не хотим оставлять тебя дома одну. Внуки Фостеров тоже будут там, они, кажется, твои ровесники, вы сможете поиграть вместе, будет отлично! У них большая лужайка, и есть сетка для бадминтона. Ты умеешь играть в бадминтон, Шейна? Нет? Ну что ж, давно пора научиться!

Кое-как тебе удается преодолеть и это испытание: барбекю, пристальные взгляды, фальшивые улыбки, маниакальный надзор Эйлин: Ох, моя дорогая. Ты ешь слишком много, слишком быстро, у тебя томатный соус на подбородке, дай я тебе помогу, — и она смачивает кончиком языка уголок бумажной салфетки и трет тебе подбородок своей тошнотворной слюной… после чего, решительно не желая учиться правилам бадминтона, ты растягиваешься на лужайке, как можно дальше от всех, и ждешь, когда это кончится.

Через несколько минут маленький щенок, смешная помесь, мчится прямо на тебя, галопом пересекая лужайку. Остановившись как вкопанный, он смотрит на тебя, склонив голову набок и подняв хвостик. У него голубые глаза, черные ушки, белая мордочка с черным пятном вокруг одного глаза, лапки белые, а тело и хвост черные, с буро-рыжими подпалинами там и сям — и как только ты начинаешь гладить его по голове, он сворачивается клубком у твоих ног и заявляет: Шейна, я твой. Ты должна взять меня к себе.

На другом конце лужайки люди продолжают есть и пить, болтают и смеются как ни в чем не бывало, в то время как ты, Шейна, за тысячу миль отсюда, потеряла голову от любви.

— Я возьму его с собой в Нью-Йорк, — громко говоришь ты.

Дэвид оборачивается и смеется, но Эйлин заливается краской, потому что так не делают, когда ты в гостях у людей, нельзя просить у них их вещи.

— А, этот ублюдок! — говорит мистер Фостер. — Наша колли Лесси ощенилась в прошлом месяце. Отец — соседский хаски, отсюда голубые глаза. Остальных мы уже раздали, остался только этот, самый хилый и самый уродливый.

— Я возьму его с собой в Нью-Йорк, — повторяешь ты еще громче.

— Может быть, мы позвоним ее матери, узнаем, что она на это скажет? — предлагает мистер Фостер.

Ты бы предпочла позвонить отцу, но об этом не может быть и речи: в Мельбурне четыре часа утра.

Прерванная посреди интервью с литературным журналистом в Портленде, Лили-Роуз, мягко говоря, не выказывает энтузиазма. Эйлин протягивает тебе свой мобильник, грустно кивнув головой.

— Алло, — буркаешь ты.

— Привет, дорогая, — говорит Лили-Роуз. — Послушай, мой ангел, собаки обычно не любят больших городов.

— Но ведь мы живем между двумя парками, мама! И у многих людей есть собаки!

Ты слышишь, как Лили-Роуз на том конце провода глубоко вздыхает. Ты не называла ее мамой после вашей ссоры из-за «Прослушки» больше года назад.

— Пожалуйста, мама! Я буду гулять с ним утром и вечером, обещаю! Я все возьму на себя, кормежку, прививки, все. Хорошо? Пожалуйста, мама! Хорошо?

Между вами повисает напряженное молчание, которое Лили-Роуз наконец прерывает вздохом:

— Ладно, хорошо. Скажи дедушке с бабушкой, что все о’кей, я разрешаю тебе взять щенка. Как-нибудь справимся.

Ты не можешь удержаться от победоносной улыбки, возвращая мобильник Эйлин. Присев, ты берешь щенка на руки и шепчешь ему на ушко хорошую новость.

— Как ты его назовешь, Шейна? — спрашивает мистер Фостер.

Застигнутая врасплох, ты колеблешься. В голове крутятся слова колли, хаски, Лэсси… Подняв глаза, ты различаешь табличку с названием улицы, где вы находитесь.

— Пуласки, — говоришь ты твердо, и все смеются. — Его зовут Пуласки, — повторяешь ты громче.

В возрасте двух недель Пуласки еще достаточно мал, чтобы легко поместиться в дорожную сумку Эйлин. Подняв его в салон Грейхаунда, ты видишь чистокровную борзую, которая бежит к автобусу, и находишь ее до смешного невзрачной и уродливой в сравнении с твоей чудесной помесью. Каждый раз, когда Пуласки скулит, ты суешь руку в сумку, чтобы погладить его, и он тотчас успокаивается. Чувствуя себя способной утихомирить его, ты содрогаешься от счастья. На остановке в Хартфорде ты надеваешь ему поводок, и вы вместе бегаете по площадке для отдыха. Когда вы снова садитесь в автобус, водитель широко улыбается тебе, и ты знаешь, что у тебя блестят глаза.

* * *

ПОКУДА БОГИ УПОРНО, ЕДИНОДУШНО БЕЗМОЛВСТВУЮТ, МОИ РАЗНЫЕ «Я» ГОВОРЯТ ВСЕ ОДНОВРЕМЕННО: ОНИ ВОРЧАТ, ХНЫЧУТ, КРИЧАТ И РУГАЮТСЯ, ПРЕВРАЩАЯ МОЙ МОЗГ В ОЖИВШУЮ ВЕРСИЮ «КАПРИЧОС» ГОЙИ.

— ВЫ ЕХАЛИ ПОЕЗДОМ, МЫ ПЛЫЛИ ПАРОХОДОМ, ГОВОРИТ ОДНО ИЗ НИХ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, У ВАС НЕ БЫЛО ВДОБАВОК КО ВСЕМУ МОРСКОЙ БОЛЕЗНИ.

— У НАС БЫЛИ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ И МЫСЛИМЫЕ БОЛЕЗНИ, ГОВОРИТ ДРУГОЙ ГОЛОС, БОЛЕЛИ СЕРДЦЕ И ЖЕЛУДОК, БОЛЕЛИ ДУША И НУТРО.

— У НАС ТОЖЕ ВСЕ ЭТО БОЛЕЛО… И К ТОМУ ЖЕ НАШЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ДЛИЛОСЬ ПОЛГОДА, ВАМ-ТО НАДО БЫЛО ПЕРЕСЕЧЬ ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ЕВРОПЕЙСКИХ ГРАНИЦ, НЕ ЦЕЛЫЙ ОКЕАН. СКОЛЬКО ЭТО ЗАНЯЛО, НЕДЕЛЮ ИЛИ ДВЕ?

— ПУТЬ ЛЕГКО МОГ ДЛИТЬСЯ МЕСЯЦ, С ОСТАНОВКАМИ, СТОЛЬ ЖЕ БЕСКОНЕЧНЫМИ, СКОЛЬ И НЕОБЪЯСНИМЫМИ, В ЧИСТОМ ПОЛЕ, И МЛАДЕНЦЫ КРИЧАЛИ В ТЕМНОТЕ. У ВАС-TO НЕ БЫЛО С СОБОЙ ДЕТЕЙ: НОВОРОЖДЕННЫХ У ГРУДИ МАТЕРИ, БЕРЕМЕННЫХ ЖЕНЩИН, ВЗДУМАВШИХ РОЖАТЬ.

— НЕТ, ТОЛЬКО САМЫЕ КРЕПКИЕ МОЛОДЫЕ МУЖЧИНЫ И САМЫЕ ПЛОДОВИТЫЕ МОЛОДЫЕ ЖЕНЩИНЫ. ЛУЧШЕЕ ИЗ АФРИКАНСКОГО ГЕНЕТИЧЕСКОГО НАСЛЕДИЯ, СЛИВКИ СЛИВОК, САМЫЙ ЦВЕТ, СОРВАННЫЙ, ВЫРВАННЫЙ, ЭКСПОРТИРОВАННЫЙ, ДЕПОРТИРОВАННЫЙ, ГОД ЗА ГОДОМ ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТИЯ… ПО ЭТОЙ ВОТ ПРИЧИНЕ СЕГОДНЯ АФРИКЕ ТАК ТРУДНО НАГНАТЬ ДРУГИЕ КОНТИНЕНТЫ, РАЗБОГАТЕВШИЕ НА НАШЕМ ДАРМОВОМ ТРУДЕ.

— ДОСТАНЬ-КА КАЛЬКУЛЯТОР: ВЫ ПОТЕРЯЛИ ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК ЗА ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТИЯ, МЫ — ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ДЛЯ ВАС, КОГДА ВЫ ПРИБЫВАЛИ ПО НАЗНАЧЕНИЮ, ЕСЛИ ВАМ УДАВАЛОСЬ ПЕРЕЖИТЬ ПУТЕШЕСТВИЕ, ЭТО НЕ ОЗНАЧАЛО АВТОМАТИЧЕСКИ СМЕРТИ. СМОТРИТЕ, СКОЛЬКО ИЗ ВАС ВЫЖИЛИ, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ИСТОРИЮ.

— ТО, ЧТО МЫ ПРЕТЕРПЕВАЛИ НА ПЛАНТАЦИЯХ… ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ЭТО ЖИЗНЬЮ?

— ДА, Я НАЗЫВАЮ ЭТО ЖИЗНЬЮ.

— НАС УБИВАЛИ РАБОТОЙ.

— НАС ТОЖЕ УБИВАЛИ РАБОТОЙ, А ПОТОМ ПРОСТО УБИВАЛИ. НАША РАБОТА БЫЛА ЛИШЕНА СМЫСЛА. ВАША, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ПОЛОЖИЛА НАЧАЛО ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ И СПОСОБСТВОВАЛА ОБЩЕМУ БЛАГОСОСТОЯНИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

— ЧТО В НЕМ ТАКОГО ХОРОШЕГО, В ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ?

ГОЛОСА ДЕЛАЮТ ПАУЗУ, НО ПОТОМ РАЗОРЯЮТСЯ ЕЩЕ ПУЩЕ.

— У ВАС-TO БЫЛО ВРЕМЯ ПЕТЬ, ВЫ ИЗОБРЕЛИ ДЖАЗ, БЛЮЗ И СПИРИЧУЭЛС И ПЕРЕДАЛИ ИХ ВАШИМ ДЕТЯМ. НАША ЖЕ КУЛЬТУРА БЫЛА УНИЧТОЖЕНА.

— НАША ТОЖЕ. НО МЫ НЕ СДЕЛАЛИ ИЗ ЕЕ УНИЧТОЖЕНИЯ КУЛЬТА. ПОТОМУ ЧТО ВЫ УМЕЛИ ЧИТАТЬ, А МЫ НЕТ, ВЫ МОНОПОЛИЗИРУЕТЕ ВНИМАНИЕ МИРА, ДЕЛАЕТЕ ДЕНЬГИ, СТРОИТЕ ПАМЯТНИКИ, ВЕШАЕТЕ МЕМОРИАЛЬНЫЕ ТАБЛИЧКИ, ДЕРГАЕТЕ ЗА НИТОЧКИ, ДИКТУЕТЕ ЗАКОНЫ, ВЛИЯЕТЕ НА ПРАВИТЕЛЬСТВА…

— ЭТО ВЕРНО, НАША ТРАДИЦИЯ БЫЛА КНИЖНОЙ, А ВАША УСТНОЙ.

— НАВЕРНО, ПОЭТОМУ ВЫ НЕ УМЕЕТЕ ТАНЦЕВАТЬ.

— КАК ЭТО МЫ НЕ УМЕЕМ ТАНЦЕВАТЬ? ДА ВЫ БЫЛИ КОГДА-НИБУДЬ НА ТРАДИЦИОННОЙ ЕВРЕЙСКОЙ СВАДЬБЕ?

— ДА, ПОТОМУ И ГОВОРЮ, ЧТО ВЫ НЕ УМЕЕТЕ ТАНЦЕВАТЬ.

С КЕМ ТЫ РАЗГОВАРИВАЕШЬ, ШЕЙНА?

— САМА С СОБОЙ, ШЕЙНА. Я РАЗГОВАРИВАЮ САМА С СОБОЙ.

Манхэттен, 1970

Павел начинает терять слух; волосы Дженки седеют и редеют; он страдает язвой желудка, а она артрозом. На традиционном воскресном обеде в Ривердейле присутствует теперь Арнольд, друг Джереми, адвокат, специализирующийся на налоговом праве. На неделе двое мужчин живут парой в Хобокене; в выходные они развлекаются порознь на юге Манхэттена. Павел находит у Арнольда массу достоинств, среди которых хороший вкус по части кубинских сигар и коньяка; Дженка же, напротив, холодна с ним, невольно видя в нем дверь, захлопнувшуюся перед носом ее мечты о потомстве.

Никогда стареющая чета не упускает случая выказать свой ангст[15] перед бесплодием обоих сыновей.

— О! Мы уже отчаялись, — говорят они, как бы передавая друг другу микрофон и делая вид, что шутят, хотя им совсем не до шуток. — Чем мы прогневили Господа Бога, чтобы заслужить таких детей? Фейгеле и монах.

— Серьезно, Джоэль, — говорит Дженка, — с каких пор ты решил стать монахом? Ни мяса, ни алкоголя, ни табака… И по части мужских шалостей тоже никак, верно?

— Я не должен был тебя ругать за покупку «Модерн мен», — вздыхает Павел, печально качая головой.

Все смеются, в том числе и Джоэль, что избавляет его от необходимости отвечать на вопрос Дженки.

— Почему ты никогда не приводишь к нам своих подружек? — не унимается та в следующее воскресенье. — Мы недостойны с ними познакомиться?

Даже когда родители не поют его вслух, их рефрен постоянно звучит у него в ушах: Когда же ты женишься на хорошей еврейской девушке и подаришь нам выводок внуков в утешение за потерю всех наших друзей, родных и соседей, вырванных из спокойной жизни в Праге, Брно, Остраве и Теплице, увезенных в Терезин и убитых в Берген-Бельзене и Освенциме?

Однажды майским вечером, решив пообедать в «Террасе», ресторане, расположенном на крыше Батлер-холла, Джоэль заметил новую официантку, хрупкую и грациозную, с тонким лицом и черными как смоль волосами, немного похожую на Одри Хепберн. Она принимает у него заказ, и глаза Джоэля непроизвольно начинают следить за перемещениями молодой женщины по террасе. Это его удивляет. Вот уже пятнадцать лет его мозг убивает в зародыше любой трепет сексуального интереса, еще прежде чем он его осознает. Но в этот вечер, сам не зная почему, он неспособен сосредоточиться на принесенном с собой «Таймс». Поставив перед ним запеканку из цветной капусты, официантка поднимает красивые карие глаза и встречает его взгляд. Он сражен наповал.

Помоги мне Бог, я влюблен, молнией проносится в его голове невольная мысль. В ту же минуту другая часть его мозга формулирует совсем другую фразу, какую-то банальность по поводу заката солнца, и вот эта фраза уже танцует на его губах. Голова молодой женщины поворачивается, чтобы посмотреть на небо на западе, и, когда она отвечает ему теплым и хрипловатым голосом, тестикулы Джоэля реагируют с таким энтузиазмом, что он произносит еще одну банальность, смешной комплимент о гармонии пунцового цвета неба с цветом щечек официантки. Как ни странно, вместо того чтобы нахмуриться и быстро удалиться, та задерживается возле него:

— Вам принести еще что-нибудь, сэр?

Джоэль включается в игру. Каждая грань его существа действует в согласии с другой гранью — и раз в кои-то веки, вместо того чтобы анализировать происходящее, он просто принимает его. Как в симфоническом оркестре, где сотня музыкантов разного возраста, настроения, этнического происхождения и религиозных убеждений синхронизируют свои таланты, чтобы исполнить Девятую симфонию Бетховена, все его качества, врожденные и благоприобретенные, чудесным образом сливаются, чтобы сделать его обольстительным. Еще до кофе он узнает, что молодую женщину зовут Натали, что она родилась двадцать лет назад в Нижнем Ист-Сайде, что ее дед и бабушка бежали из царской России от погрома (Какого? — спрашивает он с разочарованной улыбкой. 1895? 1900? 1905?)… и что в глубине своего существа она не официантка, но актриса.

— Театр или кино?

— Пока в основном театр, — говорит Натали, — но мне случается участвовать в съемках. По правде сказать, я жду своего шанса.

Она живет в Вест-Вилледже, делит квартиру с подругой и ходит на курсы драматического искусства, в школу Герберта Бергдорфа.

Молодая женщина сразу освоилась и счастлива в обществе Джоэля. Она узнает, что он еврей, как и она, что живет здесь же, в Батлер-холле, и преподает в Колумбийском университете. Что преподает? Этнологию.

— Это очаровательно! — воркует она. — Признаться, я довольно смутно представляю себе, что это такое, но это, должно быть, очень экзотично.

Если любовь — океан, то Джоэль похож на не умеющего плавать, выброшенного за борт. Его тело уговаривает его не переживать: если он предоставит ему инициативу, все будет хорошо. Он повинуется и не жалеет об этом. Дома, позже вечером, его руки придерживают перед Натали дверь, помогают ей снять жакет и наливают стакан лимонного сока.

— Я не купил вина, — извиняется он.

Но молодой женщине, привыкшей встречаться с мужчинами, стремящимися ее напоить, воздержанность профессора даже нравится. К концу вечера они желают друг друга так сильно, что голова идет кругом.

Они начинают встречаться. Танцы и опера в Линкольн-центре, пьесы Беккета на юге города, кино на Амстердам-авеню. После каждого выхода Джоэль провожает Натали до ее квартиры на Западной Четвертой улице. Стоя на крыльце с отчаянно бьющимся сердцем и напрягшимся, тоже бьющимся членом, он обнимает ее, покрывает короткими горячими поцелуями ее руки и щеки, касается губами ее губ и желает ей доброй ночи. Его чистота ее поражает.

Потом, во время бесконечно долгого пути в метро или в такси с Четвертой на Сто девятнадцатую улицу, Джоэль не скучает, совсем наоборот. Он думает о Натали. И мало-помалу понимает, что она предназначена ему в жены — ибо его тело, вместо того чтобы твердо держаться подальше от соблазна, как делало всегда, неотвратимо влечет его к нему.

Несмотря на разницу в возрасте, Джоэль и Натали питают к своим еврейским корням на диво схожие чувства. Они дошли до бар и бат мицва — и баста. Но чтобы доставить удовольствие своим семьям, теперь они решили устроить традиционную свадьбу с белым балдахином, бородатым раввином, разбитым бокалом, танцующими мужчинами и прочими атрибутами. Четверо родителей без ума от радости. Дженка и Павел от возбуждения не знают, куда деваться. А в глазах Георгия и Айры Гринфилд, родителей Натали, академический и финансовый статус их новоиспеченного зятя с лихвой компенсирует его вегетарианские капризы. В вечер свадьбы, отведя Джоэля в сторонку, Айра шепчет ему на ухо:

— Могу я доверить вам мою тайную надежду, дорогой профессор? Я втайне надеюсь, что брак и материнство выбьют из головы моей дочери эту идею стать актрисой. Вот моя тайная надежда. Иметь такого мужа, как вы, и стать матерью его детей — чего еще может желать женщина? Я полагаюсь на вас.

Приблизившись в эту ночь к телу своей новоиспеченной супруги, Джоэль испытывает священный трепет, которого не ощутил, развернув свиток Торы в день своей бар мицвы. Что же до Натали, уже познавшей в библейском смысле некоторое количество мужчин, она взволнована почестями, которые ее супруг воздает каждому сантиметру ее плоти. Джоэль играет на ее теле, как на флейте, от волосяного покрова до кончиков пальцев ног, задерживаясь на полдороге долгими движениями языка и пальцев так, что неожиданным, чтобы не сказать небывалым образом все тело Натали превращается в музыку.

И личная теплоцентраль Джоэля, несмотря на долгие годы простоя, работает превосходно.

Нашуа, 1970

Джино и его друзей скоро призовут служить стране; некоторые из них вернутся через год в черных пластиковых мешках; но для Лили-Роуз этим летом нет ничего важнее вопроса, что надеть на пляж и как добиться ровного загара. Ее новое голубое бикини выглядит куда хуже дома, чем в бутике. Она находит, что оно полнит ей бедра и округляет живот. Петула объяснила ей, что в бутиках используют худящие зеркала: их хозяева знают, что, чем красивее чувствуют себя женщины, тем больше они потратят денег.

— Будь очень осторожна, когда загораешь, — предупредила, кстати, она тебя. — Поняла? В первый день не больше четверти часа на солнце. Потом добавляй по четверть часа в день, пока не дойдешь до трех часов. По идее, через неделю из расчета по три часа на солнце у тебя будет безупречный загар.

Но она еще работает полный день в «Деревенском трактире», и кожа ее цвета манки, когда они с Петулой уезжают на озеро. В первый же день на пляже она получает сильнейший солнечный ожог, и следующие дни ей приходится проводить взаперти в доме. Все остальные здесь, совсем рядом, развлекаются как шальные с моторными лодками, поплавками, надувными плотами, радиоприемниками, зонтиками и инструкторами по плаванию, а она мажет свою багровую и горящую кожу кремом «Нивея», курит сигареты и читает романы Аннемари Селинко[16]. Изо всех сил стараясь сосредоточиться на истории Дезире[17], она слышит, как те брызжутся, хохочут и пронзительно визжат. Она представляет себе их глаза, блестящие от воды, солнца и сексуального возбуждения (ибо эти звуки, если их перевести, означают, что девушек, в том числе Петулу, бросают в воду парни, у которых стоит под плавками).

Упакованная с головы до ног, она выходит к остальным в час обеда — в носках и сандалиях, в хлопковом шарфике и шляпе с широкими полями, чтобы не дать солнцу нанести новый урон ее распухшему носу. А когда ожоги наконец зажили, она все равно не может больше надеть голубое бикини и выйти развлекаться с остальными, потому что температура резко упала с тридцати до шестнадцати градусов и солнце не показывается.

В последний вечер каникул в сарае устраивают вечеринку фолк-музыки. Родители Петулы приходят в начале вечера и танцуют, словно молодые, но, к счастью, быстро устают и уходят спать до полуночи.

Праздник заканчивается около двух часов ночи, и музыканты приглашают Лили-Роуз и Петулу разделить косяк в своей комнате. Сидя на кровати, гитарист и скрипач начинают играть старые хиты; Петула и ударник уже обжимаются в углу. А Лили-Роуз тянет к аккордеонисту, тощему парню с кудрявыми волосами, чьи глаза кажутся огромными под бифокальными очками. Он сидит по-турецки прямо на полу, широко улыбаясь, как какой-нибудь Пан или греческий кентавр, держит аккордеон между ног, то поднимая его, то опуская, и поет. В какой-то момент все меняется: Лили-Роуз оказывается на месте аккордеона, и ее ноги обвивают талию музыканта-кентавра. Он напевает, улыбаясь, держит ее и энергично покачивает, потом, откинув назад кудрявую голову, усаживает на себя. Веселые язычки пламени пляшут в огромных глазах. Лили-Роуз, зажмурившись, отдается этому странному состоянию зыбкого безразличия, вызванному марихуаной, и вот, без подготовки и без всякой страсти, единственно в силу косяка и минимума мужского желания, она дает в себя проникнуть возвратно поступательными движениями и в конечном счете лишить себя невинности мужчине, имени которого толком не расслышала.

Манхэттен, 2003

Ты проводишь август, показывая Пуласки вехи его новой жизни: корзинку и миски на кухне; коридоры, лифты и швейцаров Батлер-холла; поводок; и, на улицах и в окрестных парках, неизбежных других живых существ, и собак, и людей.

Ты обучаешь его: «Сидеть. Ждать. О’кей, пошли. На! Ищи! Хорошо, Пуласки! Хорошая собачка!» Уже через несколько дней он мчится к тебе, как только ты его зовешь. Когда ты садишься на скамейку в парке, чтобы почитать, он прыгает и бегает вокруг тебя зигзагами, задирает лапу, метя территорию, тычется мордочкой в твои колени. Ночью он спит в ногах твоей кровати.

Когда приходит время идти в школу, а Джоэль все еще в Мельбурне, ты тревожишься: как Пуласки будет один взаперти в квартире с утра до вечера? Вдобавок в первый же день занятий Лили-Роуз запланировала тебе урок фехтования после школы.

Вернувшись около семи часов, ты не слышишь ни привычного стука когтей Пуласки по паркету, ни его нетерпеливого дыхания. Он не выходит тебя встречать. А в кухне тебя ждет и вовсе непонятная сцена: песик лежит в корзинке со странной штукой из голубого пластика на шее и тихонько скулит.

Кровь отливает от твоих рук, от ног, от лица. Голосом одновременно пронзительным и невесомым ты кричишь:

— Что с моей собакой? Что слу…

— Ничего страшного, дорогая, — отвечает Лили-Роуз, ставя два готовых обеда в микроволновку. — Я отвела его к ветеринару, чтобы стерилизовать.

— Что сделать?

— Маленькую хирургическую операцию, чтобы потом у него не было щенков.

— Ты хочешь сказать, что он никогда не сможет заниматься любовью?

— Собаки не занимаются любовью, милая, они просто делают щенков, а мы не хотим, чтобы они у него были, правда? В Нью-Йорке и так слишком много бездомных собак; Общество защиты животных истребляет их тысячами каждый год.

В первый момент ты не в силах ничего сказать. Потом, кинувшись к корзине, хватаешь своего щенка на руки.

— Бедный Пуласки, — шепчешь ты. — Бедный Пуласки… А что это за голубая штуковина?

— Без этого, — говорит Лили-Роуз, — он будет лизать швы, и они могут воспалиться. Это называется воротник Виктории, — продолжает она, радуясь возможности сменить тему, — потому что в эпоху королевы Виктории дамы британской знати носили одежду, стесняющую движения. Невероятно, правда? Платья с кринолином, замысловатые турнюры, большие воротники из жестких кружев, высокие каблуки… Вроде как когда-то бинтовали ноги китаянкам, идея была заявить миру: Мой муж так богат, что мне нет нужды работать!

Никогда ты не ненавидела Лили-Роуз так, как в эту минуту. Ваш обед проходит в полном молчании.

Вернувшись в свою комнату, ты ищешь в Интернете, узнаешь, в чем состоит эта хирургия, и тебя едва не выворачивает наизнанку. Операция делается под общим наркозом, значит, она болезненна. Усыпив животное, ветеринар делает надрез у мошонки, перерезает канальца тестикул, достает их через отверстие и все зашивает. «Что он делает с яичками, которые извлекает у бедных спящих собачек? — думаешь ты. — Может быть, однажды он откроет музей естественной истории, где люди смогут сравнить засушенные тестикулы чихуахуа, датских догов, спаниелей и сенбернаров. Ох! Пуласки, — рыдаешь ты, — мне жаль! Мне так жаль! Я позволила Лили-Роуз украсть тебя и кастрировать, и теперь твои яички исчезли навсегда! Ты не кобель и не сука, ты евнух!»

Обезумев от ярости, ты возвращаешься в кухню, где Лили-Роуз убирает остатки вашего обеда.

— Как ты могла это сделать, не предупредив меня, за моей спиной? — кричишь ты. — Ты дождалась, когда я уйду в школу, и отвела его к ветеринару!

— Ничего подобного, — заверяет тебя Лили-Роуз, не теряя хладнокровия. — Ветеринар был в отпуске. Прекрати, Шейна, — добавляет она более властным тоном, — прекрати сейчас же. Ты раздуваешь пустяк, это нелепо. Миллионы собак оперируют в Соединенных Штатах каждый год.

С этих пор ты не разговариваешь с Лили-Роуз, обходясь междометиями. Ты приходишь на кухню завтракать, обедать и ужинать, но не желаешь встречаться с ней взглядом и отвечать на ее вопросы.

Неделю Лили-Роуз изо всех сил старается не замечать твое неразумное поведение, после чего делает попытку помириться. Однажды вечером, когда ты выходишь из своей комнаты в туалет, она загораживает тебе дорогу в коридоре и кладет руки на плечи.

— Подумай, дорогая, умоляю тебя. Через несколько месяцев Пуласки повзрослеет. Не хотелось бы, чтобы он дрался с другими кобелями в парке, бегал за течными суками, терся о ноги наших гостей и принес десятки щенков, которые никому не нужны, — я права или нет?

Ты убегаешь в туалет и хлопаешь дверью перед ее носом.

Джоэль следит за вашим конфликтом издалека и ничего не может сделать для его разрешения. В своих ежедневных электронных письмах он лишь пишет, как ему не терпится познакомиться с новым членом семьи.

Наконец однажды, в конце сентября, он сообщает тебе эсэмэской, что такси из аэропорта уже подвезло его к Батлер-холлу. Как во времена твоего детства, ты мчишься по коридору и с разбегу бросаешься папе на шею… вот только теперь ты выше его и едва его не опрокидываешь.

Потом ты разражаешься рыданиями.

— Лили-Роуз мне не мать, — говоришь ты. — Она кастрировала Пуласки, и я никогда больше не буду с ней разговаривать.

— Не переживай, моя крошка, — бормочет Джоэль, пытаясь выглядеть сильным и надежным, несмотря на свои шестьдесят четыре года и шестнадцать часов разницы во времени. — Все будет хорошо.

На этот раз, однако, он ошибается.

* * *

ЭРВЕ, МНЕ НЕ ДАЕТ ПОКОЯ ТЕМА БЕРЕМЕННОСТИ НА ПЛАНТАЦИЯХ.

ДАЖЕ КОГДА ОТЕЦ РЕБЕНКА БЫЛ ВАШИМ ЛЮБИМЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ЭТО НАВЕРНЯКА БЫЛО ДУШЕРАЗДИРАЮЩЕ — НОСИТЬ, ПОТОМ КОРМИТЬ И ТЕТЕШКАТЬ МАЛЫША, ТОЧНО ЗНАЯ, ЧТО ВЫ ЕГО ПОТЕРЯЕТЕ — В ВОЗРАСТЕ ДВУХ, ПЯТИ ИЛИ ДЕСЯТИ ЛЕТ, — И, ГЛАВНОЕ, ЗНАЯ, КАКАЯ ЖИЗНЬ ЕГО ЖДЕТ. НО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ВЫ МОГЛИ БЕСКОНЕЧНО ЛАСКАТЬ, УСПОКАИВАТЬ ЕГО, ПЛАЧУЩЕГО, ПЕСНЯМИ О БОГЕ И ИИСУСЕ, О ДАЛЕКОЙ РЕКЕ, О НАДЕЖДЕ И ТЕРПЕНИИ, И МОЛИТЬСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С НИМ НА НЕБЕСАХ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

НО КОГДА ОТЕЦ БЫЛ ВАШИМ УГНЕТАТЕЛЕМ И НАСИЛЬНИКОМ, КАК НЕ СОЙТИ С УМА, ПО МЕРЕ ТОГО КАК ЕГО ДИТЯ РАСТЕТ В ВАШЕМ ЧРЕВЕ? ХОЗЯИН — ИЛИ ОДИН ИЗ ЕГО СЫНОВЕЙ, БРАТЬЕВ, КУЗЕНОВ ИЛИ ДРУЗЕЙ — ОВЛАДЕЛ ВАШИМ ТЕЛОМ И ИЗЛИЛ В НЕГО СВОЕ СЕМЯ, ОНО ПРОРОСЛО, И У ВАС ВПЕРЕДИ ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ РАЗМЫШЛЯТЬ ОБ ЭТОМ, ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ ОТТОРГНУТЬ РЕБЕНКА, КОТОРОГО ВЫ КОРМИЛИ МОЗГОМ ВАШИХ КОСТЕЙ, БАЮКАЛИ ДВИЖЕНИЯМИ ВАШЕГО ТЕЛА, УСПОКАИВАЛИ МУЗЫКОЙ ВАШЕГО ГОЛОСА.

Манхэттен, 1970–1975

Профессор Рабенштейн теперь человек женатый, и университет предоставляет ему в Батлер-холле квартиру с дополнительной комнатой. Джоэль перевозит вещи Натали из Вест-Вилледжа и говорит ей, что она, если хочет, может бросить работу официантки: ему будет только в удовольствие содержать ее, пока не сложится ее карьера актрисы. Натали в восторге, она согласна. Хозяйством занимаются темнокожие женщины, которые живут в самых дальних уголках Куинса и Бруклина и проводят по три часа в день в метро.

На воскресных обедах в Ривердейле Дженка и Павел обращаются с новоиспеченной снохой как с принцессой. Дженка закармливает ее жирными кушаньями и сахаристыми сладостями, чтобы округлить бедра и тем самым облегчить роды. Но у них, конечно, все впереди, думают они, когда в половине пятого машина четы выезжает задним ходом с их аллеи, чтобы успеть вернуться на Манхэттен до пробок. Не горит. Натали так молода! Ей всего двадцать лет… двадцать один… двадцать два…

В первые годы брака Натали и Джоэль прилагают искренние усилия, чтобы освоиться каждый в мирах друг друга. Джоэль проводит вечер за вечером в барах на Бродвее, кивает и улыбается, глядя, как его жена поглощает ошеломительные количества алкоголя и сигарет, мутных идей и гамбургеров с кровью, а сам между тем мысленно переписывает проблематичный абзац статьи, над которой сейчас работает, и ждет, когда настанет время уходить. А Натали проводит вечер за вечером в душных квартирах профессоров, которые старше ее родителей, отчаянно таращась на хрустальные бокалы, серебряные приборы и меню, на преодоление неизбежных этапов которого уходит три часа, в то время как Джоэль и его коллеги беседуют на абстрактные темы, а их жены скромно помалкивают рядом. Одетая в маленькое черное платье, Натали так юна, стройна и сексуальна по контрасту с этими дамами — размалеванные лица, лифтинг, выкрашенные в рыжий цвет волосы, диеты и аэробика, — что она зачастую чувствует себя лишь очередной блестящей медалью на лацкане своего знаменитого мужа.

Как-то одна из жен делает великодушную попытку включить ее в разговор — поворачивается к ней и, понизив голос, спрашивает, есть ли у нее дети. Натали краснеет, опускает глаза и качает головой — нет… Но позже, в такси с Джоэлем, она взрывается:

— Мне хотелось сказать: «Нет, но я сделала семнадцать абортов». Или: «Нет, но, по правде сказать, я ненавижу детей, а вы?»

— Но дорогая, почему ты все время молчишь? — протестует Джоэль. — Почему ты думаешь, что людям неинтересно то, что ты можешь им сказать?

Расплакавшись, Натали объясняет, что ничего не понимает в темах, на которые они говорят, что ей на все это плевать с высокой колокольни, и, вообще, не надо было идти с ним на этот вечер.

Через некоторое время им приходится признать, что профессора и актеры — категории взаимоугнетающие, и их друзья смешиваются примерно так же легко, как вода и масло.

Поездки за границу приносят мало успокоения. Университеты во всем мире приглашают Джоэля читать лекции о неолитической революции[18], о закате животного жертвоприношения, становлении животного рабства и отношении всех этих феноменов к современной войне. Каждый раз он уговаривает Натали поехать с ним. «Вот увидишь, — говорит он, — Лондон — фантастический город, мы пойдем в театр… Вот увидишь, Мексика великолепна, мы посмотрим пирамиды ацтеков и майя… Вот увидишь, Флоренция очаровательна… Вот увидишь…» Каждый раз Натали артачится, но работы у нее нет, одиночество она плохо переносит и дает себя уломать… о чем сразу же жалеет.

На обедах, устроенных за границей в честь Джоэля, его супруге часто преподносят символические подарки: букет цветов, статуэтку, типичную безделушку местных промыслов. Натали обычно бросает их в мусорное ведро в отеле перед отъездом; однажды, обезумев от ярости, она швыряет дорогой флакон духов из окна их номера на семнадцатом этаже.

И поскольку Джоэль реагирует на эти перепады настроения с бесконечным терпением, скандалы усиливаются. Весь вечер на людях Натали ходит с приклеенной улыбкой; когда же они остаются вдвоем, она дает себе волю, дуется, кричит и топает ногами. Но как она ни пытается всеми способами вывести из равновесия своего идеального мужа, сорвать его с катушек — все тщетно. Даже когда она в истерике билась лбом о пол их гостиничного номера, Джоэль ни разу не сорвался. И, подобно толстому бежевому ковру, по которому она, рыча, катается, великодушное молчание мужчины лишь усугубляет отчаяние женщины.

Так чете Рабенштейн удается испортить поездки в Мексику, в Лондон, во Флоренцию, в Вену, в Токио и в Мельбурн.

Нашуа, 1970–1971

Однажды, прибираясь в ящике с бельем Лили-Роуз, Эйлин натыкается на упаковку противозачаточных таблеток.

Она идет на кухню, наливает себе стакан холодной воды, садится и задумывается. Ей всего сорок лет, но уже довольно давно все реже случаются сеансы супружеской любви между ней и Дэвидом, и она намерена прекратить их вовсе. В конце концов, они не собираются заводить еще детей, а она так загружена рисованием открыток и хозяйственными делами, что, честно говоря, нет ни времени, ни сил на глупости. Та сентябрьская ночь, когда Дэвид швырнул ее через гостиную, положила конец всякому эротическому общению между ними. Теперь одна только мысль о сексе и обо всем, что с ним связано — грязь, мокрая плоть, исступленные толчки, краснота, животное начало, — ей отвратительна.

С галереи портретов, которые она развесила в своей памяти, ее предки — все женщины энергичные, трудолюбивые, с крепкими телами и чистыми душами, которые умели стискивать зубы и доводить до конца любую неблагодарную работу, — скрестив руки, судят ее строже некуда. Ясно, что она не состоялась как мать, хоть и не знает, в какой именно момент и каким образом. Лили-Роуз стала подростком своевольным, нервным и разболтанным… и вдобавок теперь еще и безнравственным! Противозачаточные таблетки в пятнадцать лет — это край.

Эйлин готовит маленькую речь для Дэвида и спокойно выдает ее, когда он возвращается.

— Разбирайся с ней сам, — говорит она. — Я умываю руки. Ты все время говоришь мне, что времена меняются. Что ж, ты, наверно, понимаешь новую мораль; я — нет. Не только не понимаю, но и не имею никакого желания понимать. Ясно, что нашей дочери плевать с высокой колокольни на уважение людей, и я уже не знаю, что с ней делать. Это уже ни в какие ворота.

— У нее превосходные оценки! — вяло протестует Дэвид, как всегда, когда Эйлин придирается к их дочке. — Ладно, она, наверно, слишком юна, чтобы заниматься любовью, но молодежь сегодня более зрелая, чем в нашу пору. И по крайней мере, она ответственно подходит к своей сексуальной жизни, принимая таблетки… Тебе ведь не хотелось бы, чтобы она сообщила нам, что беременна?

— Как Лола, ты хочешь сказать?

Дэвид поднимает руку, и Эйлин дает задний ход:

— Прости, Дэвид. Я поклялась, что буду вести этот разговор спокойно и внятно. Коль скоро Лили-Роуз взяла за образец твою мораль, а не мою, пусть ответственность за нее будет на тебе. Ее добродетель меня больше не касается. Следующим летом она получит аттестат; затем, на мой взгляд, чем скорее она покинет этот дом, тем лучше.

С этого дня каждый раз, когда Лили-Роуз встречается со своими дружками, Эйлин поднимается после ужина на второй этаж, а Дэвид сидит в гостиной до ее возвращения, читает газеты или смотрит телевизор у камина.

Друзья привозят ее к полуночи.

— Все путем? — спрашивает Дэвид, всматриваясь в лицо дочери, когда она заглядывает на минутку в гостиную.

— Да, папа, — говорит она, удаляясь по коридору. — Пока, спокойной ночи.

Мало-помалу она превращается в пустой сосуд, в робота. Парни пользуются ею. Они встречаются с ней и пользуются ею, после чего уверяют всех, что она доступна, что с ней можно делать все, даже не надевая презерватива, потому что она принимает таблетки. Когда они заканчивают пользоваться ее телом, она возвращается домой и насыщается знаниями.

Она получает аттестат с отличием, и ей присуждают стипендию в Колледже Смита на западе Массачусетса — в этом учебном заведении, в то время как американская армия убивает в среднем шестьдесят пять тысяч вьетнамцев в год, студентов старательно держат подальше от политики.

На факультете, как и в лицее, Лили-Роуз ведет себя подобно роботу, принимая поочередно ошеломительные количества мужчин в свое тело и такие же ошеломительные количества знаний в свою голову. С годами ее внутренний голос, окрепший и разросшийся, стал обширным пантеоном богов, которые отслеживают и осуждают каждый ее жест. В первый год у Смита в атаках этих крикливых богов почти тонет все остальное. Как заткнуть уши, чтобы не слышать нескончаемой литании их критики? Ха! Я же говорил тебе, маленькая дурочка, ты набрала еще килограмм. У тебя оторвалась пуговица, просто отлично! Посмотри на эту испачканную тетрадь, она прекрасно отражает состояние твоих мозгов. Ты попусту теряешь время, Лили-Роуз Даррингтон. Ты тратишь слишком много денег. Сможешь ли ты когда-нибудь вести себя прилично? Посмотри! Твои волосы тусклые! Твои ногти грязные! А твой лифчик воняет! Чтобы снискать их милость, она лишает себя пищи и сна, работает в кампусе до закрытия библиотеки, заполняет записями блокнот за блокнотом… Но, кажется, ничто не может избавить ее от никчемности.

На каникулах она возвращается в Нашуа, и каждый раз дом выглядит все более гнетущим. За трапезами они обычно смотрят телевизор. Дэвид распустился, слишком много пьет, отрастил животик. Эйлин теперь посвящает все свободные часы работе в церкви. Ее лицо избороздили глубокие морщины: горизонтальные на лбу, вертикальные в уголках губ.

В результате несовпадения расписания на втором году учебы Лили-Роуз записывается на курс французского языка и французской литературы — и обнаруживает, к своему удивлению, что боги не говорят на этом наречии. По мере того как ее мозг заполняется иностранным языком, голоса слабеют. Движимая таинственным образом проснувшимся инстинктом выживания, она подает запрос на год учебы в Париже… и его принимают.

Летом перед отъездом во Францию она живет у родителей в Нашуа и учит французский шестнадцать часов в день; богам для своих атак приходится довольствоваться ее ночными снами. И в тот самый момент, когда ее самолет приземляется в Орли, они прячутся в самый мрачный уголок ее существа. Сама себе не веря, она убеждается несколько раз: Возможно ли это? Да, нет никаких сомнений: голоса все еще здесь, но она их больше не слышит. Облегчение ее не знает границ. Весь год боги будут ворчать и бурчать вдалеке; она не услышат их атак.

Манхэттен, 2005

По мере того как Пуласки взрослеет, его кости начинают расти вкривь и вкось и болеть. Когда ты бросаешь ему палки в парке Морнингсайд, он бежит за ними враскоряку. В глубине души Джоэль вынужден признать, что он тоже раздражен патологической энергией своей жены: вместо того чтобы подождать до полугода, когда Пуласки достигнет зрелого возраста, Лили-Роуз поспешила его оперировать, как она спешит всегда и во всем. Из-за ранней кастрации у пса появился целый букет проблем со здоровьем, в том числе дисплазия бедра, симптомы которой уже видны.

Тебе, Шейна, Джоэль терпеливо повторяет, что твоя мама хотела как лучше, что девочки должны уважать своих матерей и что в двенадцать, почти тринадцать лет ты можешь сделать над собой усилие и простить ее. Но сделать над собой усилие не получается. Ты в ярости. Он уже хромает, твой чудесный голубоглазый песик, и ему, наверно, понадобится полная замена бедренного сустава.

Чувствуя себя зачумленной в собственном доме, Лили-Роуз делает то, что делает всегда, когда ей нужно успокоиться: бросается очертя голову в работу. Кафедра жанров попросила ее прочесть весной курс лекций о женской автобиографии, и она с упорством маньяка зарылась в подготовку.

Чтобы погасить страсти, Джоэль предлагает тебе сопровождать его в командировку в Гавану на пасхальные каникулы. Куба официально решила создать музей и святилище религии йоруба[19], и Гаванский университет пригласил профессора Рабенштейна — уже всемирно известного специалиста по животному жертвоприношению — на церемонию открытия.

Благодаря своим связям с влиятельными университетскими деятелями в Оттаве Джоэль сумел организовать поездку меньше чем в две недели, достав фальшивые канадские паспорта для вас двоих и визу домашнего животного для Пуласки. Итак, вы летите сначала на север, потом на юг и в несколько часов перебираетесь от цветущих деревьев Манхэттена к снежным сугробам Торонто, а затем к жгучему и слепящему солнцу Гаваны. Пуласки в грузовом отсеке хорошо переносит воздушное крещение.

В полете твой отец рассказывает тебе, почему принял это приглашение. Повернувшись вполоборота к иллюминатору, ты смотришь на зеленый пейзаж Флориды внизу и внимательно слушаешь, не говоря ни слова. Он хотел понять, говорит он тебе, каким образом сантерия, анимистская религия, завезенная на Карибы обращенными в рабство африканцами, выжила на Кубе. Как христианские ритуалы в Советском Союзе, языческие ритуалы тайно хранились на протяжении шести десятилетий репрессий и коммунистического жаргона.

— Кстати о церемониях… — заключает он, когда самолет готовится к посадке в Гаване, — тринадцать лет — переломный возраст во всех культурах, по очевидным причинам. Так вот… короче… ну… мы с твоей мамой решили, что, за неимением бар мицвы или первого причастия, ты можешь рассматривать эту поездку как церемонию посвящения во взрослый возраст. Если, конечно, идея тебе нравится.

Ты краснеешь и пожимаешь плечами. У тебя уже два года месячные, но ты не имеешь ни малейшего желания обсуждать признаки и символы пубертата с отцом.

Такси привозит вас в отель «Гавана Либре» в сердце квартала Ведадо. В холле отеля фотовыставка, здесь гордо красуются Фидель и его бородатые товарищи, которые, возглавляя днем кровавое восстание против режима диктатора Батисты, каждый вечер приходили отдыхать в роскошных апартаментах этого отеля.

— Да уж! — вздыхает Джоэль. — Нелегко быть революционером круглые сутки!

Открытие святилища запланировано только на завтра, и остаток дня вы можете посвятить осмотру города. Перекусив и распаковав багаж, вы отправляетесь пешком в сторону Старой Гаваны. Пуласки мужественно бежит следом, прихрамывая. Вы пробиваетесь сквозь толпу, и Джоэль помогает тебе разобраться в действительности, открывающейся перед вами. Он объясняет тебе, почему единственные машины на улице, если не считать скромных русских «Лад», — американские модели 1950-х годов, с крыльями, вмятинами и кричащих цветов; почему красивые церкви все заброшены; почему колониальные здания ветшают и обрушиваются.

Ты таращишь глаза, Шейна: это твоя первая встреча с настоящей бедностью. Почти все великолепные виллы — пустые раковины, открытые небу, подпертые досками и камнями. Цепляясь за балки между вторым и третьим этажами, деревья и кусты тянут свои ветви кверху, а их корни свисают вниз. По мере того как город окутывает ночь, ты понимаешь, что все эти не-дома обитаемы; сотни мужчин и женщин ходят мелкими шажками по балкам со своими скудными пожитками, стряпают на маленьких жаровнях прямо на полу, спят, закутавшись в одеяла, среди лиан в комнатах без стен и потолка.

Но происходит и кое-что другое. Ты замечаешь это не сразу, захваченная странностью кубинского города: вездесущая музыка, атмосфера безделья и неминуемой разрухи, тощие, облезлые собаки, которые интересуются Пуласки, нюхают у него под хвостом, вяло пытаются забраться на него и тут же убегают. Но через некоторое время ты замечаешь, что прохожие смотрят на вас как-то очень настойчиво. Ты не понимаешь почему. Твой испанский, нахватанный на улицах Верхнего Манхэттена, не позволяет тебе разобрать, что говорят попадающиеся вам навстречу мальчишки и мужчины, иногда девушки, да и женщины тоже. Puta, perra, zorra, ramera[20] — этих слов ты не знаешь. Но мало-помалу, поставив себя на их место, начинаешь видеть то, что видят они: тебя, молоденькую девушку, смуглую и налитую, в узкой зеленой мини-юбке, белой маечке без рукавов и белых сандалиях на низких каблуках, украшенных розовыми блестками; Джоэля, белого мужчину шестидесяти пяти лет, одетого в элегантные черные джинсы, белую рубашку от Лакоста с короткими рукавами и расстегнутым воротом и дорогие черные кроссовки. Оглядевшись вокруг, ты видишь несколько парочек, во всем похожих на вашу, прогуливающихся на набережной Малекон, — и вдруг понимаешь, почему в старом городе тощий молодняк обоих полов ошивается у туристических отелей. Содрогнувшись, ты смотришь на отца… но, снова пустившись в исторический экскурс, Джоэль так ничего и не понял: в глазах прохожих вы представляете такое же типичное клише современной Кубы, как американские машины и обрушившиеся церкви. Как он мог этого не предвидеть? — думаешь ты.

На улице Акоста какая-то женщина плюет тебе под ноги. Джоэль останавливается как вкопанный и испепеляет ее взглядом. Новый плевок приземляется у его ног, и она удаляется, с отвращением качая головой.

Даже теперь Джоэль как может игнорирует ситуацию.

— Не обращай внимания, Шейна, — говорит он. — Мы с тобой знаем правду, они — нет.

Вы ускоряете шаг. Описав большой круг, чтобы вернуться в центр города, вы садитесь выпить лимонаду на террасе кафе «Монсеррат» Внутри играет группа латино. Вы пытаетесь поймать ритм и заразиться радостью, льющейся с эстрады, но безуспешно.

За соседним столиком мужчина лет сорока в черной бейсболке с красным кленовым листом на козырьке клеится к цветным девушкам. Сначала он прижимает к себе высокую, элегантную молодую женщину с эбеновой кожей и целует ее взасос; десять минут спустя он уже обнимает за плечи двух совсем юных мулаток.

— Это отвратительно, — говоришь ты. — У него эрекция напоказ.

Джоэль с несчастным видом уставился в стол. Впервые на твоей памяти он не находит слов. Наконец он говорит:

— Милая… это не должно испортить нам удовольствие быть здесь на каникулах вместе, с Пуласки.

Но ваше удовольствие все же испорчено — не недоразумением, но действительностью. Каждая минута трех дней, которые вы провели в Гаване, отравлена ею. Джоэль хочет, чтобы тебя успокоило то, что он называет правдой, — то, что он твой генетический отец, что он воспитывал тебя с рождения и что разница цвета вашей кожи никого не касается. Но для тебя эта правда не имеет значения в сравнении с той, которую постигла ты, — с тем, что миллион раз в год туристы мужского пола из Канады (или из Европы, или из Азии, но больше всего из Канады) суют несколько песо в руки кубинского молодняка обоих полов за право излить свое семя в их изголодавшиеся тела. И эта правда составляет часть более общей правды, которую отец всеми силами от тебя скрывал, — того, что, во всех смыслах слова «иметь», люди, похожие на него, имеют людей, похожих на тебя, с незапамятных времен.

И тебе, Шейна, от того, что ваш личный случай является исключением из этого правила, само правило переварить ничуть не легче.

* * *

КРИЧА И КРЯХТЯ, ВЫ ПРОИЗВЕЛИ НА СВЕТ КРОШЕЧНОГО МЛАДЕНЧИКА, МАЛЬЧИКА ИЛИ ДЕВОЧКУ, ВАМ ЕГО ПРИНЕСЛИ ВЫМЫТЫМ И СПЕЛЕНАТЫМ, И, ПУСТЬ РЕБЕНОК ПОХОЖ НА СВОЕГО ОТЦА, ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОГО ВЫ НЕНАВИДИТЕ ЗА ТО, ЧТО ОН ВАС СТЕГАЛ И НАСИЛОВАЛ, СТЕГАЛ И НАСИЛОВАЛ, СТЕГАЛ И НАСИЛОВАЛ, ВАШИ ГРУДИ НАБУХАЮТ, КОГДА МЛАДЕНЕЦ ПИЩИТ ОТ ГОЛОДА, ВАШИ СОСКИ ТВЕРДЕЮТ, И ЭТО СИЛЬНЕЕ ВАС, ВЫ ДОЛЖНЫ ВЗЯТЬ ЕГО НА РУКИ И НАКОРМИТЬ. ВАШЕ МОЛОКО БРЫЗЖЕТ ЕМУ В РОТИК… НО ДАЖЕ СЕЙЧАС, КОГДА ОН БЕРЕТ ВАШУ ЖИЗНЕННУЮ СИЛУ, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ЕЕ СВОЕЙ, ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ЭТО НЕНАДОЛГО, И ПУСТЬ ВЫ ВЫБЕРЕТЕ ЕМУ САМОЕ КРАСИВОЕ ИМЯ НА СВЕТЕ, ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ИМЯ ЕМУ ИЗМЕНЯТ И ВЫ НЕ БУДЕТЕ НИЧЕГО ЗНАТЬ О НЕМ.

ВЫ ПОТЕРЯЕТЕ ЕГО ТАК ЖЕ, КАК ПОТЕРЯЛИ ВСЕХ ВАШИХ РОДИТЕЛЕЙ И ПРЕДКОВ, ЭТИХ МУДРЫХ ЛЮДЕЙ, ЭТИХ СВЯТЫХ ЛЮДЕЙ, ЧТО КРУЖИЛИ ВОКРУГ ДЕРЕВА ЗАБВЕНИЯ. ТРИ СОТНИ ЛЕТ ИХ ВОСПОМИНАНИЯ ТЕРПЕЛИВО ЖДАЛИ ИХ В УИДА, НО ТУДА НЕЛЬЗЯ БЫЛО ВЕРНУТЬСЯ.

ЗНАЕТЕ ВЫ И ТО, ЧТО ДАЖЕ ПОСЛЕ ПРОДАЖИ ВАШЕГО РЕБЕНКА ВАШ ХОЗЯИН И ЕГО СЕМЬЯ ПРОДОЛЖАТ НАДРУГАТЕЛЬСТВА НАД ВАШИМ ТЕЛОМ, ЧТО ВАШИ ГРУДИ БУДУТ ПО-ПРЕЖНЕМУ ВОСПЛАМЕНЯТЬ ЖЕЛАНИЕ МУЖЧИНЫ И КОРМИТЬ ЕГО МЛАДЕНЦЕВ-ПОЛУКРОВОК.

МИЛЛИОН АФРОАМЕРИКАНОК ПРОВЕЛИ ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ СВОЕЙ БЕРЕМЕННОСТИ, ТО ЕСТЬ ДВЕСТИ СЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ, ТО ЕСТЬ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ЧЕТЫРЕСТА ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧАСОВ, ТО ЕСТЬ ОКОЛО ЧЕТЫРЕХСОТ ТЫСЯЧ МИНУТ, ОТТОРГАЯ РЕБЕНКА, КОТОРОГО НОСИЛИ, ПОКА НОСИЛИ ЕГО.

ВОТ ТАК ЖЕ, ПОКА Я РОСЛА У НЕЕ В ЖИВОТЕ, СЕЛЬМА ГОТОВИЛАСЬ К МОЕМУ ОТСУТСТВИЮ. ЗА СВОЮ БЕРЕМЕННОСТЬ ОНА РАЗЛЮБИЛА МЕНЯ, РАЗЛАСКАЛА, РАЗОБНЯЛА. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ЕЙ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИЛИ.

Я ХОЧУ НОСИТЬ РЕБЕНКА ЭРВЕ, НО КАК НОСИТЬ РЕБЕНКА В ТЕЛЕ, ЗАЧАТОМ В ТЕЛЕ ЖЕНЩИНЫ, КОТОРАЯ НЕ ХОТЕЛА ЕГО ЗНАТЬ?

Манхэттен, 1977

Каждый раз, когда Джоэль и Натали возвращаются домой после катастрофического обеда в городе или еще более катастрофической поездки за границу, они мирятся на подушке. Подстегиваемые страхом перед бездной, которая день ото дня разверзается между ними, их объятия достигают головокружительных высот. Но Натали никогда не забывает смазать гелем и вставить диафрагму, прежде чем соединить свое тело с телом мужа, — так что, взбираясь к вершинам экстаза, Джоэль чувствует, как Дженка шепчет ему на ухо: Фи! К чему все это пыхтенье, все эти ужимки, вся эта чепуха, если не будет на финише внуков? И ей вторит Библия: …и будете сеять семена ваши напрасно[21]. Из далеких уроков Торы в синагоге на авеню Марион память подкидывает ему еще одну цитату: Не пред нашими ли глазами отнимается пища, от дома Бога нашего — веселье и радость? Истлели зерна под глыбами своими, опустели житницы, разрушены кладовые, ибо не стало хлеба[22]. Он ищет, откуда цитата, и вздрагивает: она из книги пророка Иоиля, то есть Джоэля.

Одержимая мечтой стать великой актрисой, Натали сознательно, чтобы не сказать маниакально относится к контрацепции. И все же после семи лет брака случается осечка: в тот самый день, когда прослушивание приносит наконец плоды — ей дают роль Инес в пьесе Жан-Поля Сартра «Взаперти», — она узнает, что беременна. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы участвовать в репетициях и произносить реплики типа «Палач — каждый из нас для двух других», ощущая удары ножкой в мочевой пузырь. Впрочем, сообщив о своей беременности Джоэлю, она тут же добавляет, что материнство не предусмотрено ни в ближайших, ни в долгосрочных ее планах. Она хочет играть. Она хочет и его, Джоэля, — да, да! Она любит его, очень любит и ничего бы так не желала, как провести остаток жизни с ним, — но еще больше она хочет сделать успешную карьеру актрисы. А материнство положит ей конец, она видела такое не раз.

— Не сердись на меня, умоляю, — говорит она Джоэлю, рыдая. — Мне очень жаль. Постарайся меня понять. Я рождена для театра. Каждый раз, когда я слишком долго остаюсь вдали от сцены, мне хочется умереть.

Взволнованный Джоэль силится быть рациональным. Через центр планирования семьи на Семьдесят второй улице он находит клинику в Бруклине, где соглашаются сделать аборт. Чета отправляется в клинику на такси. Растерянный, с серым лицом, Джоэль сидит в холле, пока медицинская бригада ковыряется в матке его жены. В тот же вечер они возвращаются в Батлер-холл.

Увы, не обходится без осложнений. Наутро Натали просыпается с сильным жаром. Она теряет много крови. Боясь воспаления, в ужасе от мысли, что придется вновь проделать часовой путь до Бруклина с женой в таком состоянии, Джоэль вспоминает об отделении «скорой помощи» в больнице Святого Луки в двух кварталах от них. Они идут туда пешком.

В этой второй больнице за Натали ухаживает симпатичная медсестра, афроамериканка по имени Арета Паркер. Когда она выходит из Святого Луки три дня спустя, двух молодых женщин уже связала настоящая дружба.

Париж, 1974

Парижское отделение Колледжа Смита находится в Ред-холле, прелестной постройке конца XVIII века, расположенной в сердце квартала Монпарнас. Лили-Роуз с первого взгляда влюбилась в это место, каждая деталь которого чарует ее: входные двери массивного дерева, вестибюль, два внутренних дворика, засаженные деревьями и кустарником, извилистые коридоры и кривоватые лестницы, старая библиотека на втором этаже, выходящая в большой, обшитый панелями зал, где красуется рояль, маленькие классные комнаты, куда восемь-девять студенток Смита приходят послушать французских профессоров, рассказывающих им об истории, литературе и совсем новой дисциплине: феминистской теории. За короткое время Лили-Роуз становится слушательницей, а потом и студенткой этого последнего курса, который ведет профессорша из Канады с жесткими голубыми глазами по имени мадемуазель Кюти.

В классе почти все курят. Сама мадемуазель Кюти выкуривает на каждом занятии три сигареты «Голуаз» с фильтром: одну, доставая из портфеля записи и представляя автора дня, вторую во время перерыва на кофе и последнюю в конце занятия, когда дает ученицам домашнее задание. Лили-Роуз открывает для себя захватывающую череду новых французских мыслительниц: Люс Иригарей, Элен Сиксу, Юлия Кристева, Моник Виттиг[23]… Лихорадочно конспектируя в тетрадь, она старается постичь их сложные теории, в которых фигурируют непереводимые понятия, такие, как желание, взгляд, объект а, символическая кастрация, фаллос, спекулум, комплекс Электры, хора.

В остальное время она бродит по улицам Латинского квартала, где ее танцующие юбки, взлетающие над длинными ногами, любопытный вид, рыжеватые волосы и открытый взгляд выдают наивную иностранку. Эта уязвимость — мощный магнит для мужчин всех возрастов, цветов и размеров. Встречая ее на улице, они склоняются к ней и шепчут на ухо такие вещи… Уличный французский далек от языка школьных учебников, и ей трудно уловить смысл их фраз, — но, пока она вежливо просит повторить, только мужчину и видели.

Ее первый сексуальный опыт в Городе Света обернулся фиаско.

Задрав голову, она спокойно идет по улице Месье-ле-Пренс в Шестом округе, как вдруг молодой человек ускоряет шаг, чтобы ее нагнать.

— Мадемуазель, вы совершенно очаровательны.

Она отвечает ему благодарной улыбкой.

— Могу я угостить вас кофе? — спрашивает мужчина.

— Почему бы нет? Я знаю милое местечко на площади Одеон: «Дантон». Это в двух шагах!

От растерянности мужчина промахивает бордюр тротуара и едва не спотыкается.

— Это, пожалуй, чересчур изысканно для меня, — говорит он.

— Ничего страшного! Я вас приглашаю. Почему всегда приглашает мужчина? По-моему, это сексизм, вы не находите?

Мужчине не по себе, но он соглашается.

Они усаживаются друг напротив друга в кафе со слепящими лампами, месте встреч молодых и не очень людей, которые мечтают быть писателями, издателями, мыслителями или революционерами. Почувствовав неловкость своего собеседника со светлой бородой и голубыми глазами, Лили-Роуз решает его разговорить. Она узнает, что его зовут Маден, что он учится на медицинском факультете и родился в Алжире.

— Да? — удивляется она. — Вы совсем непохожи на алжирца!

— Это потому что вы плохо знаете Алжир, — говорит Маден, и Лили-Роуз нравятся гусиные лапки, появляющиеся в уголках его глаз, когда он улыбается. — Я бербер.

Но, не желая углубляться в рассуждения о североафриканской истории и географии, он меняет тему и заговаривает о политике. К его немалому удивлению, Лили-Роуз никогда не слышала о войне в Алжире, хотя она закончилась всего десять лет назад. Она даже не знает, что Франция когда-то владела колониями в Северной Африке.

— Это правда? — переспрашивает ошеломленный Маден.

— Да… извините! Расскажите мне об этом!

Маден понимает, что, если он хочет позже оказаться на высоте в постели, ему следует воздержаться от воспоминаний о французских солдатах, которые держали голову его отца под водой, а его дядю кастрировали совсем не символически. Так что он только улыбается Лили-Роуз и рекомендует ей посмотреть «Битву за Алжир»[24]. Но она и о Понтекорво тоже никогда не слышала, более того, Маден выясняет, что ей неизвестны имена Франца Фанона[25], Жан-Люка Годара, Катеба Ясина[26] и Криса Маркера[27]. Ошеломленный ее невежеством, он отчаянно ищет тему для разговора.

— Что вы, собственно, изучаете? — спрашивает он.

— Феминистскую теорию, — отвечает Лили-Роуз.

Теперь очередь Мадена расписаться в своем неведении.

— Что это? — оторопело спрашивает он.

Лили-Роуз в свой черед перечисляет длинный список авторов, о которых Маден понятия не имеет. Его красивые голубые глаза мечутся по кафе в надежде найти предлог, чтобы встать и оставить эту невозможную девицу.

— Хотите шоколадное пирожное? — вдруг спрашивает она, и слово «да» слетает с его губ, прежде чем он успевает задуматься.

Он пропустил завтрак, и в животе у него урчит от голода; к тому же он с детства питает слабость к шоколаду. Но если молодая женщина угощает его вдобавок к кофе еще и пирожным, как ему избавиться от нее потом? Она уже знает, что он снимает номер в отеле «Стелла», заведении скромном (чтобы не сказать больше), совсем рядом с тем местом, где пересеклись их пути.

Лили-Роуз находит Мадена привлекательным. Его мягкие манеры, соломенного цвета борода, голубые глаза с гусиными лапками и страсть к политике выгодно отличаются от американских преподавателей и студентов, с которыми она спала в последние годы, — мужчинами многословными и настойчивыми, которые долго хвалятся своими шикарными отпусками и академическими пальмами, а потом вдруг умолкают, словно становясь другим человеком, и принимаются трудиться над ней изо всех сил, придавив ее своим телом, — после чего, отбыв повинность, храпят на ее груди, пока она обдумывает курсовую работу на тему образов воды в романах и переписке Вирджинии Вулф.

Деваться некуда, Маден приглашает Лили-Роуз подняться к нему в номер и там, в жутком хаосе учебников по медицине, конспектов, переполненных пепельниц и грязных носков, соблазняет ее по мере своих возможностей. Никогда он не встречал такой женщины: просто забавы ради готовой совокупиться с совершеннейшим незнакомцем, без обещания новой встречи, без признаний, без справки о состоянии здоровья, без каких бы то ни было обязательств, без чувства вины, без любви… короче говоря, без ничего.

Ну вот… и что же… да ничего.

Манхэттен, 2005

Дэвид и Эйлин посылают Лили-Роуз довольно сухое письмо, в котором приглашают вас, тебя и Пуласки, снова провести у них две недели следующим летом.

— Я не поеду, — отказываешься ты наотрез.

— Можно узнать почему?

— Мне там нехорошо.

— Почему? Мои родители тебя недостойны?

— Нет, не из-за твоих родителей, из-за других. Как они на меня смотрят. Будто я животное в цирке, самозванка какая-то.

Лили-Роуз ошеломлена.

— Мне очень жаль, что ты нарвалась на расистов, — тихо говорит она.

— Расы не существует, — поправляет ее Джоэль.

— Как же, — фыркаешь ты.

— Раса, — продолжает Джоэль, — не больше не меньше как миф, выдуманный сильными, чтобы оправдать угнетение слабых.

— Как же, — повторяешь ты. — Расскажи это людям в Христианской ассоциации молодежи в Нашуа.

— Что особенного в нашей семье, — говорит Лили-Роуз, пытаясь разрешить все проблемы одной фразой, — это вопрос не расы, нет, но любви. Ты была желанным ребенком, Шейна! Мы любили тебя еще до твоего рождения. Поэтому ты наша дочь.

— Так или иначе, — отвечаешь ты, — в Нашуа я не поеду.

После шока в Старой Гаване ты больше не выносишь взглядов окружающих и стараешься не появляться на людях с отцом. С Лили-Роуз даже еще хуже: вы так непохожи друг на друга, что избегаете знакомств.

Только с Пуласки ты можешь дать волю твоей страстной натуре. Ваша любовь безоговорочна, потому что не имеет никакого отношения к прожектам и фантазмам, к построениям и клише. Вы приемлете друг друга день ото дня, не задавая вопросов. Правда, болезнь песика уже становится проблемой. Из-за ранней кастрации левая коленная чашечка плохо пригнана; суставы не скользят друг по другу, а трутся и скрипят. Не то чтобы сильная боль, но постоянное трение… вроде напряжения между тобой и Лили-Роуз.

В твоих глазах прихрамывающая походка Пуласки — символ всего, что неладно в семействе Даррингтон-Рабенштейн.

* * *

УЖЕ, НАВЕРНО, ШЕСТЬ ЧАСОВ. СВЕТ МЕНЯЕТСЯ. АФРИКАНСКИЕ СУМЕРКИ ЯРКИ И ВНЕЗАПНЫ.

ЭРВЕ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ОТДАЕШЬСЯ МНЕ В ПОСТЕЛИ И ВНЕ ПОСТЕЛИ, ТВОИМ ТЕЛОМ, И ТВОЕЙ КРАСОТОЙ, И ТВОИМИ НУЖДАМИ. ТЕБЕ ЗНАКОМА БОЛЕЗНЬ. ТЫ НА «ТЫ» СО СМЕРТЬЮ УЖЕ МНОГО ЛЕТ. ПЛОТЬ СМЕРТНА, НО ТЕБЯ ЭТО НЕ СТРАШИТ. ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ, ЛЮБОВЬ МОЯ.

МЫ РАСЦВЕТАЕМ ДРУГ ВОЗЛЕ ДРУГА. МЫ ДРУГ ДРУГУ НУЖНЫ. ВЕРНИСЬ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ. Я ЗНАЮ, ЧТО МОГУ ЛИШЬ УСУГУБИТЬ СВОЙ СТРАХ, ИЗЛАГАЯ ЕГО НА БУМАГЕ, НО ФАКТ ОСТАЕТСЯ ФАКТОМ, ЭРВЕ, МНЕ ВНЕЗАПНО СТАЛА ОЧЕНЬ ДОРОГА МОЯ ЧЕРТОВА ЖИЗНЬ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ У НАС ДВОИХ БЫЛА ИСТОРИЯ.

Найроби, 1978

Вскоре после аборта Джоэль едет в Кению. Питер С., коллега, вместе с которым он видел сидячую манифестацию геев «У Джулиуса», готовит новую книгу о связях колдовства и колониализма и пригласил его съездить на пару недель в Найроби для работы на местности. В вечер приезда двое мужчин устроились после обеда в креслах бара-балкона своего отеля. В зыбких сумерках холла внизу юные проститутки грызутся за новых клиентов. Питер предлагает Джоэлю воспользоваться их присутствием и удивлен, когда Джоэль отвечает ему, что это не в его привычках.

— Ты серьезно? — спрашивает Питер, подняв кустистые брови и выпуская клубы сигарного дыма. — Посмотри вон на ту, что сидит у бара. Миниатюрная драгоценность, не правда ли? Девятнадцать лет, ни дня больше, хоть и выглядит суперпрофессионалкой. Поверь мне, ей нужнее твои деньги, чем тебе твоя добродетель. Одна банкнота из твоего бумажника прокормит ее семью целую неделю. И ты хочешь отказать ей в этом? Ну же, вперед! Вот увидишь: вдобавок они все обрезанные, поэтому нетребовательны. Ты можешь делать с ними все, что хочешь, лишь бы сунул банкноту в сандалию. Что, ты беспокоишься о Натали? Забудь! До твоей жены полпланеты, а чего она не знает, то ей не повредит. Давай же, чего ты ждешь? Только не забудь попросить у нее презерватив.

Ни в коей мере не прельщенный этой перспективой, Джоэль молчит.

— Можем пойти вдвоем, если хочешь, — добавляет Питер.

Отмахиваясь от этого предложения, Джоэль, не понимая толком, каким образом, вдруг оказывается у бара. Молодая женщина тотчас, послав ему ослепительную улыбку, называет цену. Меньше чем через две минуты Джоэль уже с ней вдвоем в тесном номере. Девушка успела запереть дверь и срывает с себя яблочно-зеленую мини-юбку и конфетно-розовый топик, а мозг Джоэля (хоть он и находит ее соблазнительной) роется в своих старых мусорных баках, отыскав не только знакомые пассажи из Талмуда о растраченном семени, но и, учитывая, что он никогда не касался кожи небелой женщины, библейский текст, выученный наизусть десятилетия назад, в котором Всевышний проклинает Хама, смуглого сына Ноя, за то, что он увидел наготу своего отца. Однако если внимательно вчитаться в пассаж, ясно, что Хам сделал это не нарочно: мертвецки пьяный Ной упал на ложе, широко распахнув полы своей одежды, и Хам, случайно зашедший в это время за чем-то в шатер, не мог не увидеть семейные ценности, это не его вина, так в чем же он согрешил? К тому же, случайно увидев срам своего отца, он сделал все, чтобы минимизировать урон, кинулся вон из шатра, чтобы предупредить братьев, после чего было, конечно, проще простого войти в шатер, пятясь, и, шаря руками за спиной, прикрыть выставленную напоказ отцовскую штучку. Джоэль всегда находил несправедливым то, что Бог наказал Хама, обрек его быть рабом своих братьев до конца дней, в чем некоторые видят библейское оправдание рабства африканцев южнее Сахары. Тем временем, с помощью нескольких имеющихся в ее распоряжении английских слов, труженица секса улыбается и призывает Джоэля перейти к действию, а он понимает, что даже не спросил, как ее зовут. Но и спроси я, думает он, пока, встав перед ним на колени, девушка пытается убедить его сморщенный пенис встать, она, разумеется, назвалась бы псевдонимом. Вымышленным именем. Да и наши настоящие имена тоже вымысел, если вдуматься: они — часть тех историй, которые наши родители рассказывают себе о том, кто они, и откуда взялись, и кем им хотелось, чтобы мы стали.

Нет, решительно, там, внизу, ничего не происходит.

«Соберись, милый», — говорит молодая женщина по-английски с акцентом. Потом, мягко толкнув его на кровать, она принимается кряхтеть, прижимаясь телом к его телу, и седлает его, как настоящая карикатура на шлюху, а ведь вблизи видно, что она несовершеннолетняя, грудь едва сформировалась, ей, наверно, лет тринадцать-четырнадцать, и Джоэль зол на себя до смерти: как он мог так влипнуть только из-за своей дурацкой потребности быть со всеми вежливым и никому не перечить? Всего четыре часа назад он высадился в аэропорту Джомо Кениаты, и вот лежит на матрасе, кишащем насекомыми и микробами, в тесной и душной комнате с обдолбанной несовершеннолетней девчонкой? Хорошо еще, что он отказался от предложения Питера присоединиться к их играм, ой-вей. Вдруг вспомнив, что сказал ему Питер о кенийских проститутках — что они нетребовательны и можно делать с ними все, что захочешь, Джоэль решает, что хочет он одного — одеться и уйти. Протянув руку, он зажигает лампу на прикроватном столике. Полоса света падает на кровать, и девушка резко отстраняется, чтобы защитить глаза; только теперь Джоэль с ужасом замечает отсутствие клитора, отсутствие малых губ, шрамы, швы, перечеркивающие интимность молодой женщины.

Назавтра в отеле поднимается небольшая суматоха, потому что в пять часов утра молодая проститутка была найдена мертвой в одном из номеров, и полицейские опрашивают всех туристов об их распорядке дня. На миг испуганному Джоэлю думается, не он ли виновник — что если, потрясенный видом изувеченных органов девушки, он потерял рассудок до такой степени, что схватил ее двумя руками за шею и сжимал, пока она не умерла… но нет. Оказывается, жертва — не та, с которой он поднялся в номер, другая.

Нортгемптон, 1975

В ярости оттого, что их держали в узде десять долгих месяцев, боги Лили-Роуз набрасываются на нее сразу по приземлении в Бостоне. Она собиралась отдохнуть летом у родителей в Нашуа, но внутренние атаки возобновились с такой силой, что она вскрыла себе вены и наглоталась снотворных, поэтому Эйлин и Дэвиду приходится ежедневно по очереди проделывать путь от своего роскошного дома на шоссе 101А до психиатрической больницы Маклин в Белмонте.

В больнице один из психиатров мягко поддразнивает Лили-Роуз, спрашивая, не хотела ли она последовать примеру поэтессы Сильвии Плат — которая тоже в двадцать лет пыталась наложить на себя руки между двумя курсами колледжа Смита. Лили-Роуз просит Эйлин купить «Под стеклянным колпаком», единственный роман Плат, и привезти ей в больницу. Описания терапии электрошоком в середине XX века так ужасны, что парадоксальным образом успокаивают Лили-Роуз. Она приходит в себя настолько, чтобы вернуться к занятиям в начале учебного года.

На этом четвертом и последнем году обучения она прочла полное собрание сочинений Плат, отождествляя себя с ней всем своим существом. Она почти предпочла бы, чтобы поэтессы не было на свете, и тогда она могла бы стать ею. В точности как у Лили-Роуз, у Сильвии был злой внутренний бог, нечто вроде мужского сверх-я, которого она назвала Джонни Паник.

Однажды, слушая интервью Плат и ее мужа Теда Хьюза, записанное в Лондоне в 1961 году, Лили-Роуз удивилась, что молодая женщина говорит не с тягучим бостонским акцентом, как можно было ожидать, но с британским, почти таким же острым и аристократическим, как у Вирджинии Вулф. Если бы Плат могла сменить язык, вдруг спрашивает себя Лили-Роуз, — если бы поселилась в Париже, Мадриде или Риме, а не в Лондоне, она все равно покончила бы с собой, засунув голову в духовку?

Эта проблематика завораживает ее. Уника Цюрн, немецкая художница-экспатриантка, выбросилась из окна в Париже после ссоры на родном языке со своим другом, скульптором Хансом Беллмером. Все происходит так, будто эти женщины-артистки пытались защититься от самоубийства, живя за границей и говоря на иностранном языке — или, по крайней мере, как Плат, на иностранной версии своего родного языка. И даже если толчком к роковому поступку часто служила ссора с любовником, ключ к их самоубийству, казалось, крылся в детстве. Чьим нападкам подвергалась маленькая Сильвия? Старшего брата? А маленькая Уника?

Самоубийство, пишет Лили-Роуз, это всегда убийство себя другим. Задолго до брака с Леонардом Вулфом Вирджинию мучили голоса в голове; эти голоса начали терзать ее вскоре после того, как два старших сводных брата положили ее, маленькую, на подоконник и засовывали руки ей под юбку, щупая ее. Она утопилась в пятьдесят девять лет, когда голоса, ставшие оглушительными, не давали ей слышать настоящий мир, и она испугалась, что никогда не сможет от них освободиться.

А Симона Вейль? Лили-Роуз убеждена, что французская женщина-философ тоже подверглась надругательству от рук своего старшего брата или кого-то еще. Ибо, подобно Вулф, Плат и многим другим молодым женщинам, Вейль истязала собственное тело: слишком много сигарет и кофе, слишком мало сна и пищи; в конце концов, в возрасте тридцати четырех лет она уморила себя голодом.

В какой момент «я» оборачивается против себя? Лили-Роуз убеждена, что этот надлом всегда кроется в детстве. Она пишет, и ей вдруг становится трудно дышать. Мистер Вэссен конечно же. Именно с того пресловутого урока пения с мистером Вэссеном ее тело закаменело и из доброжелательного голос в ее голове стал безжалостным.

Теперь она знает, что хочет сделать: написать дипломную работу, а потом и докторскую диссертацию о самоубийстве среди женщин-артисток, в надежде доказать, что, за редкими исключениями, семя саморазрушения прорастает в детстве. Некоторые артистки смогли помешать расцвести ядовитому растению, начав новую жизнь на чужом языке. Лили-Роуз тоже решает работать на французском: не только чтобы держать на расстоянии столь взрывоопасное вещество, но и для того, чтобы воспользоваться увлекательными и непереводимыми концептами, усвоенными на парижских лекциях мадемуазель Кюти.

Как ни злятся ее боги, как ни скрипят зубами, все сработало, как она и надеялась; в этом году, благополучно защитив диплом у Смита, она принята в докторскую программу кафедры французского языка в нью-йоркском Сити-колледже в Гарлеме. Она парит над землей. Почти чудесным образом ее жизнь наконец вошла в колею.

Манхэттен, 2005

В первые дни твоего двенадцатого и последнего года в школе Святой Хильды и Святого Хуго у тебя появляется наконец настоящая подруга.

Родившаяся в Порт-о-Пренсе на Гаити, Фелиса Шарлье росла в основном в Кембридже, в Массачусетсе. Это полная и дерзкая девушка, она ярко одевается и обожает шутить; ее глаза — два огнемета; ее смех сладостен и дик. Ты находишь ее пленительной. Ее отец, хирург, работает на «Врачей без границ»[28]. Ее мать лаборантка; она долго жила в Кембридже, штат Массачусетс, и переехала в Гарлем после их развода в прошлом году. И, не доверяя качеству государственных школ в квартале, записала Фелису в Святую Хильду.

Однажды утром, когда вы рядышком пьете яблочный сок на перемене, Фелиса вдруг говорит:

— Это правда, что антрополог Джоэль Рабенштейн — твой папа?

— Правда.

— А твоя мама цветная?

— Не-а… тебя это удивляет, да?

Долгое и отрадное молчание повисает между вами, только осенний ветер треплет ваши шарфики и срывает листья с деревьев во дворе.

— Или, вернее, да, — говоришь ты наконец, впервые заговариваешь об этом не в семейном кругу. — Вообще-то моя мать цветная, но я никогда ее не видела. Она живет в Балтиморе.

— А…

Фелиса не произносит больше ни слова, но ее жгучие глаза дарят тебе столько сопереживания, какого ты никогда еще не получала.

Вы становитесь неразлучны. По субботам с утра вы встречаетесь на Амстердам-авеню и идете бегать с Пуласки в один из окрестных парков. Вы забавляетесь, подражая прохожим: вот девушки жеманятся, прихорашиваются и виляют бедрами, вот парни гаркают, переругиваются и курят, вот матери ворчат, старики пошатываются и пускают слюни. Пуласки — с его хромотой, вопрошающими голубыми глазами и теплым телом — кажется вам больше всех похожим на человека.

В одну из суббот Лили-Роуз приглашает Фелису выпить чаю в Батлер-холле. Налив вам чай, она садится, как всегда, на самый краешек стула. Разговор не клеится.

— Признаться, я всегда путаю Гаити и Таити, — говорит Лили-Роуз, хихикнув.

Фелиса размешивает сахар в чашке, не поднимая глаз.

— Это, наверно, потому, что их названия — анаграмма друг друга, — продолжает Лили-Роуз.

— По правде сказать, — замечает Фелиса, — Гаити — часть того же острова, что и Доминиканская республика.

— Вот как? — говорит Лили-Роуз. — Надо бы подумать об объединении всех таких маленьких стран, правда? Чтобы они стали сильнее? Я хочу сказать, нелепо иметь международную границу внутри крошечного острова.

— Ну, проблема в том, — отвечает Фелиса, — что мы были обращены в рабство двумя разными европейскими странами.

— Вот как? — повторяет Лили-Роуз и краснеет.

Позже, в твоей комнате, Фелиса говорит:

— Не знаю, как можно быть бестелесной при таком теле. Как ей это удается?

— Это, должно быть, ее протестантское воспитание, — небрежно бросаешь ты, радуясь возможности покритиковать Лили-Роуз за ее спиной. — Ее нервирует, что я не могу избавиться от своей задницы и стать такой же эфирной, как она.

— Вот что главное для белых, — говорит Фелиса. — Быть бестелесными. Надо бы организовать Движение сопротивления анорексии!

И вы это делаете: правда, вы двое — единственные его участницы. В школе вы держитесь друг друга, и это вас защищает. Другие девушки часами говорят о диетах и ведут беспощадную войну со своими округлостями, а Фелиса гордо демонстрирует свои пышные формы и подбадривает тебя, чтобы ты делала то же самое.

Еще она посвящает тебя в политику.

— Какое странное имя — Шейна, — говорит она тебе однажды. — Похоже на shame, стыд. Откуда оно?

— Вообще-то из идиша.

— Так ты еврейка?

— Нет. Но это от sheyn, то же самое, что schön по-немецки, это значит красивый.

— Так ты красивая?

— Нет.

И вы обе хохочете.

— Но ты права, — признаешь ты, — это похоже на shame. Они все время говорят мне да нет же, нет, это красота, а я все время думаю да нет же, нет, это стыд.

— Шейна… Кроме шуток, какое странное имя.

— Они выбрали его еще и потому, что это почти полная анаграмма Нашуа, города в Нью-Гэмпшире, где выросла моя мать.

— Скажите на милость, твоя мать просто фанатка анаграмм. Нашуа… рабовладельческий город.

— Нет, ничего подобного.

— Мой отец говорит, что все города в Соединенных Штатах рабовладельческие.

— Нет, Новая Англия была аболиционистской — ты выросла в Бостоне и должна бы это знать. В Нью-Гэмпшире многие богатые люди предоставили свои дома в пользу Подземной железной дороги[29].

— Ага, но как они разбогатели?

— Ну, на прядильных фабриках.

— И что делали на этих прядильных фабриках?

— Как что… текстиль.

— Текстиль из чего?

— Ну… из хлопка?

— А откуда брался хлопок? Ты видела, чтобы хлопковые коробочки качались на ветру в заснеженных лесах Нью-Гэмпшира? Или, может быть, хлопок свалился с Луны? А сахар для знаменитой бостонской патоки? Ты видела поля сахарного тростника в Массачусетсе?

Через несколько месяцев ты уже достаточно доверяешь Фелисе, чтобы рассказать ей о твоей поездке с Джоэлем в Гавану.

Выслушав историю молча, она обнимает тебя и долго не отпускает.

* * *

О МАМАМАМАМОЯ ИЗНИЧТОЖЕННАЯ, ТЫ ЧЕРНАЯ ДЫРА В МОЕМ КОСМОСЕ, БЕЗДНА БЕСКОНЕЧНОГО МОЛЧАНИЯ. Я БРОСАЮ В ТЕБЯ СЛОВА — ПЛАНЕТЫ, АСТЕРОИДЫ, МЕТЕОРЫ, ЦЕЛЫЕ ГАЛАКТИКИ СЛОВ, И В ТОТ САМЫЙ МИГ, КОГДА ОНИ ПАДАЮТ В ТВОЙ ЗИЯЮЩИЙ ЗЕВ, ТЫ ЗАГЛАТЫВАЕШЬ ИХ, КАК СВЕРХМОЩНЫЙ ПЫЛЕСОС, И ПРЕВРАЩАЕШЬ В ПУСТОТУ, ЕЩЕ БОЛЬШЕ ПУСТОТЫ. АНТИМАТЕРИЯ. ТЫ МОЯ АНТИМАТЕРЬ. МОЯ НЕ-, МОЯ ПРЕ-, МОЯ КОНТР-, МОЯ А-МАТЬ. Я МОГУ КРИЧАТЬ НА РАЗРЫВ ЛЕГКИХ, МОИ КРИКИ, НЕ ДОЛЕТЕВ ДО ТЕБЯ, ОБРАТЯТСЯ В НИЧТО, И НИКОГДА ИХ ЭХО НЕ ОТЗОВЕТСЯ ИЗ ТВОИХ ГЛУБИН, ЧТОБЫ ДОЙТИ ДО МОИХ УШЕЙ. ЕСЛИ БЫ Я МОГЛА СЛЕПИТЬ ВСЕ СЛОВА МИРА В КРОШЕЧНЫЙ ШАРИК, ПЛОТНЫЙ, КАК АТОМ, Я БЫ РАЗЛОМАЛА ЕГО И ЗАПУСТИЛА В ГОЛОВУ БОГА.

Манхэттен, 1979–1982

Через девять лет чета Джоэль — Натали еще не распалась, но процесс идет, и серьезно. Они еще встречаются время от времени в гастрономическом магазине «Забар», чтобы вместе сделать покупки, но обедают вдвоем лишь раз или два в неделю. Натали уже под тридцать, скоро она станет слишком старой для первых женских ролей в репертуаре, ее карьера застыла на мертвой точке. Джоэль встает рано; пока его жена повернется в постели и снимет маску для сна, его уже нет. Днем, когда он преподает, она ходит по прослушиваниям или ошивается в актерских агентствах в надежде быть замеченной. Вечером он закрывается в своем кабинете, читает и пишет, а она одна идет в театр.

Наконец в ноябре 1979, когда десятки американцев удерживают в заложниках в американском посольстве в Иране, Натали встречает калифорнийского продюсера по имени Мел, безумно в него влюбляется и сообщает Джоэлю, что хочет развода.

Дженка так шокирована, что у нее нет слов. Ее младшему сыну уже около сорока; его лучшие годы позади. Разговаривая по телефону с подругами, она обрушивается на сегодняшних молодых женщин, для которых нет ничего святого, кроме их карьеры, счета в банке и оргазмов.

И вот, когда старый голливудский актер на пенсии готовится стать сороковым президентом Соединенных Штатов, когда в далекой стране под названием Афганистан ЦРУ, для борьбы с прорусскими коммунистическими силами на месте, предоставляет финансовую помощь, классифицированные разведданные и военное обучение моджахедам «Аль-Каиды»[30] под руководством молодого человека по имени Усама бен Ладен, Джоэль Рабенштейн остается в Батлер-холле один. Университет великодушно делает вид, что ничего не замечает, и позволяет ему сохранить за собой большую квартиру.

Однажды, жарким днем в августе 1982 года, он спокойно пишет под вентилятором в своей библиотеке, как вдруг звонит телефон. Он снимает трубку: это заведующий кафедрой антропологии.

— Привет, Рабенштейн, как дела? Послушай, у нас было несколько совещаний в последнее время, и я решил, что лучше сначала обсудить с тобой: когда я в будущем году выйду на пенсию, как ты смотришь на то, чтобы возглавить кафедру?

Джоэль чувствует, как волна эйфории охватила все его тело. Удовольствие так велико, что ему трудно найти слова.

— Что ж… — бормочет он наконец, — это была бы огромная честь!

Шеф смеется:

— Ну так поздравляю, Рабенштейн! Считай, дело решенное.

Как только тот вешает трубку, Джоэль, не удержавшись, набирает номер родителей. Теперь это междугородний звонок — Павел вышел на пенсию несколько лет назад, и чета купила большой дом в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде.

К удивлению Джоэля, трубку снимает не Дженка, а Павел. Слово, которое он произносит, тоже неожиданно.

— Наконец-то, — говорит он.

— Пап?

— Я думал, ты никогда не позвонишь.

— Что случилось? Где мама?

— Что случилось, что случилось, ты что, новости не смотришь? Джереми позвонил нам уже час назад.

— Я провел все утро за книгами.

— Включи радио. Террористическая атака в Париже. Ресторан под названием «Гольденберг» в сердце еврейского квартала. Думают, что это палестинцы. Настоящая кровавая баня, десятки убитых и раненых. Джоэль, твоя мать в истерике. Опять начинается! Опять начинается! Она все время твердит, что опять начинается.

— О Боже мой…

— Приходил врач, сделал ей укол, чтобы она могла поспать. Джоэль, Джоэль, я слишком стар, чтобы заново переживать такие вещи.

— О Боже мой…

— Так почему ты позвонил, если был не в курсе?

— Просто так.

— Ты позвонил просто так?

— Угу. Просто объявиться, узнать, все ли в порядке.

Манхэттен, 1985

За несколько месяцев до ее тридцатого дня рождения Лили-Роуз звонит ее гинеколог. Он говорит, что получил результаты ее ежегодного мазка и ему нужны дополнительные анализы.

— СПИД? — спрашивает она. (В эти дни все только и говорят об этой новой жуткой эпидемии.)

— О! Все не так страшно, — спешит успокоить ее врач. — Но понадобятся дополнительные обследования.

Он записывает ее на следующую неделю.

Чуть позже приходит диагноз: у Лили-Роуз дисплазия цервикального канала. И если вирус папилломы человека (ВПЧ) далеко не так смертелен, как вирус иммунодефицита человека (ВИЧ), общего у них то, что оба они передаются половым путем. Доктор перечисляет факторы риска, и Лили-Роуз признает, что могла бы поставить галочку практически у каждого пункта: сексуальные отношения до восемнадцати лет, да, больше пачки сигарет в день, да, многочисленные сексуальные партнеры, да-да-да.

— Со временем, — говорит врач, — это назовут болезнью девушек для утех.

— Этого еще не хватало!

— В наши дни пока лишь отмечают, что заболеваемость нулевая у монахинь и высокая у женщин с многочисленными партнерами.

— А! Понятно. Шейка матки считает и сравнивает: ну-ка, ну-ка… Тот ли это пенис, что вчера? Нет, не правда ли? Гм-м, так мне и казалось. Значит, это будет, постой-ка… восемнадцать разных пенисов в этом месяце. Ничего себе! Отращу-ка я немного дополнительных клеточек!

— Нет, нет! — смеется врач. — Это просто вопрос вероятности. Чем больше партнеров, тем выше риск встретить носителя ВПЧ.

— А, ясно! Вы говорите это не для того, чтобы женщины легких нравов испытывали комплекс вины.

— Уверяю вас, это не в моем стиле, мисс Даррингтон. Времена изменились. Если вам хочется винить себя, задумайтесь лучше о сигаретах. У курящих женщин в четыре раза выше риск рака шейки матки, чем у некурящих.

— Гениально. Теперь я одновременно больна и виновата. Надо бы выпить по этому поводу.

Врач снова смеется. Но потом, предупреждая ее, что он хочет сказать что-то важное, постукивает рукой по результатам анализов.

— Дисплазия цервикального канала — предраковое состояние, — говорит он. — Главное — реагировать быстро, потому что, если заболевание перерастет в рак, вы рискуете никогда не стать матерью. Мы будем действовать поэтапно: сначала биопсия, затем конизация и наконец резекция диатермической петлей.

У Лили-Роуз леденеют руки. Она записывается на первое обследование.

Вернувшись на Восточную Шестую улицу, она срывается. Готовя себе одинокий ужин, швыряет и бьет все, что попадается ей под руку. Меня хотят превратить в верную толстуху жену! — рвет и мечет она. Нет, ну какова наглость, нет, во что я ввязалась?! Для него само собой разумеется, что каждая женщина хочет стать матерью? А я не желаю, чтобы быть только маткой! Ублюдки-морализаторы! Они считают, что тело женщины создано, чтобы вынашивать младенцев, и что мое еще не выполнило свое предназначение. Думают, мы только на это и годны! Чертовы врачи-фаллократы! Они хотят наказать нас за то, что мы — женщины нашего времени, женщины, которые сызмала курят, пьют и трахаются вволю. Ревнивцы! Завистники! Их раздражает, что бабы живут, как хотят, вместо того чтобы быть послушными и верными, как их мамаши и жены!

На следующий день, 26 июня 1985 года, она познакомилась с Джоэлем Рабенштейном.

Манхэттен, 2005–2006

Еще до конца осени Фелиса катит бочку на школу Святой Хильды и Святого Хуго.

— Я предпочитаю предрассудки лицемерию, — говорит она. — Предпочитаю миссионеров псевдоэкуменистам. Послушай, она ведь религиозная, эта школа! Она носит имя двух чертовых святых, да или нет? Уж лучше признаться, что ты католик, чем кружить вокруг потомитана[31], строя из себя толерантных. Нет, это правда, а ты как думала? Ты видела, чтобы мусульманин молился Аллаху в стенах нашей школы? Или чтобы индус курил ладан? Или анимист впадал в транс? Ты думаешь, нам позволили бы устроить церемонию вуду? Нет, Шейна. На самом деле, чтобы быть принятой в Святую Хильду, надо принадлежать иудеохристианской элите, быть верным Американской мечте и делать вид, будто веришь, что Штаты воплощают свободу и справедливость на планете Земля. Знаешь что? Нам надо бойкотировать церемонию вручения дипломов в июне. Что скажешь? Ты со мной?

От столь радикального подхода Фелисы ты теряешься.

— Это несерьезно, — говоришь ты. — Как можно туда не пойти?

— Ну, например, все девушки должны быть в белых платьях. Можно сказать, что мы обратились в индуизм, а для индусов белый — цвет траура, так что мы не хотим одеваться в белое.

Узнав, что эта церемония будет происходить в церкви Риверсайд, мать Фелисы добивается особого разрешения получить диплом по почте. Джоэль предлагает сделать то же самое для тебя, но Лили-Роуз категорически против.

— Это чистый индивидуализм, — говорит она пронзительным голосом. — Ты всю жизнь изучаешь ритуалы и обычаи, скрепляющие другие культуры. Шейна провела в этой школе двенадцать лет, и как раз когда этот важный этап ее жизни подходит к концу, ты хочешь, чтобы она пропустила ритуал окончания.

В мае они получают письмо из школы с указанием формы одежды для церемонии и адресом бутика в центре, где можно купить такую одежду. Лили-Роуз ведет тебя туда в следующую субботу. В магазине тесно и душно, примерочная кабина крошечная; ты сразу чувствуешь себя не в своей тарелке. Лили-Роуз приносит тебе маленькие белые платья и помогает примерять их, она пыхтит и потеет, натягивает и утрамбовывает, силясь заставить твою плоть слушаться. Но твой локоть все время стукается о ее лоб, твои ноги наступают ей на ноги; твоя грудь вываливается из слишком тесных корсажей, а глаза мечут в пол молнии стыда и ярости. Примеряя одно платье за другим, ты похожа на порнозвезду. После сорока минут пота и борьбы Лили-Роуз вынуждена опустить руки. Она звонит в школу и уговаривает разрешить тебе, в порядке исключения, надеть длинное платье.

На генеральной репетиции, за два дня до события, ученикам-христианам велят склониться перед крестом, когда они выходят из трансепта в конце церемонии. За ужином ты рассказываешь об этом родителям.

— Ученики-евреи тоже должны склоняться? — спрашивает Джоэль.

— Нет.

— Но, Джоэль, — говорит Лили-Роуз, — Шейна не еврейка.

— Да, но она и не христианка.

— Не спорю — но ведь церемония будет в церкви, так почему бы ей не поклониться кресту, как бы вежливо проститься с хозяином, пригласившим ее к себе? В Риме веди себя как римлянин, не так ли?

— А если мы предоставим Шейне решать, хочет она кланяться или нет? — говорит Джоэль. — Это не главный вопрос для будущего человечества.

— Я не могу этого слышать! — кричит Лили-Роуз. — Каждый раз, когда между нами возникает разногласие, ты кладешь конец дискуссии агрессивным обобщением!

Нервничая из-за ссоры между родителями, ты подкладываешь себе три ложки картофельного пюре. Лили-Роуз хмурит брови и злобно смотрит на твою талию.

Проснувшись утром великого дня, ты видишь кровь на своей пижаме и содрогаешься от отчаяния. Только этого тебе не хватало! Теперь, когда ты будешь готовиться пересечь алтарь, чтобы пожать руку епископу и взять диплом, придется думать, не расцвел ли большой красный цветок в стиле Джорджии О’Кифф[32] сзади на твоем платье, ведь тогда все поймут, что ты мало того что самая корпулентная девушка из твоего выпуска и единственная в длинном платье, так у тебя вдобавок еще и сильнейшее вагинальное кровотечение. Ах! Если бы только ты могла взять с собой в церковь Пуласки! Но ты не можешь. Если бы только ты могла! Но ты не можешь. Если бы только ты… Но ты не можешь. Перед уходом ты тщательно прикрепляешь в трусики не одну, а сразу две гигиенические прокладки.

В два часа, взволнованные и возбужденные, все ученики выпускного класса (ну почти: не хватает только твоей единственной подруги) ждут в зале собраний церкви. Июньское солнце просачивается в высокие узкие витражи, рассеиваясь в воздухе мягким цветным светом. Звучит труба, к ней присоединяется орган, их золотые ноты заполняют пространство: началось.

Открывая шествие, мужчина средних лет в парадном одеянии несет черный с золотом флаг школы с инициалами святых и двумя великолепными эмблемами, короной и кивером. За ним по проходу идет преподавательский состав в черных платьях и оранжевых шарфах — Слава Господу в небесах! Великий мир на земле! — следом духовенство в черных сутанах и фиолетовых стихарях и администраторы в строгих костюмах и черных галстуках. Сидя лицом к алтарю, Лили-Роуз Даррингтон, белая англосаксонская протестантка из Нью-Гэмпшира, в дорогом красном костюме, купленном специально для этого случая, Джоэль Рабенштейн, еврей из Бронкса, исполненный достоинства, седоватый, одетый в смокинг, и все остальные принаряженные родители, избранные за их разнообразие хорошего тона, оборачиваются на скамьях, чтобы посмотреть, как священники, преподаватели, администраторы и меценаты идут по центральному проходу в ритме торжественной музыки. Ряд за рядом они встают и достают мобильные телефоны, чтобы заснять шествие. Тем временем мужчина во главе процессии уже дошел до священного алтаря, в центре которого высится гигантский крест. Высокие, стройные и бородатые, высеченные в белом камне стен трансепта и окруженные неоготическими кружевами, десятки иудейских и христианских пророков ждут его там. Наконец и сдавшие экзамены ученики тоже присоединяются к колонне. Нарядные, как на свадьбу, — мальчики в темных костюмах и белых рубашках, с приколотыми к лацкану букетиками белых цветов, девочки (кроме тебя) в коротеньких белых платьях, прозрачных колготках и белых сандалиях, с букетиками белых цветов в руках, — они идут в размеренном ритме, отступив друг от друга на пять-шесть шагов, чтобы позволить родным заснять их, когда они поравняются с ними. Они идут в алфавитном порядке, так что ты в числе последних и у тебя полно времени, чтобы задуматься, не протекут ли твои гигиенические прокладки. От платья все чешется, а от новых туфель болят ноги. Наконец, парализованная страхом, ты присоединяешься к колонне и входишь в трансепт со своими одноклассниками. Но едва вы садитесь в деревянные кресла, как приходится снова встать, потому что органист уже играет первые аккорды псалма. Вы подхватываете слова: Бог есть любовь, Бог есть свет, Бог отец наш… Ты выстаивала утреннюю службу много лет, так что знаешь слова и поешь их непроизвольно… но осекаешься, видя, как твой отец поджимает губы в недовольной гримасе.

Священник поднимается по ступенькам, кладет страницы на спину золоченого орла и приступает к хвале основательницы Святой Хильды, которая задумала эту школу как место, объединяющее семьи любого происхождения, отражая таким образом многообразие города Нью-Йорка. Ты слышишь, как Фелиса смеется и мечет молнии в твоей голове: Многообразие города Нью-Йорка, держи карман шире. С каких это пор ньюйоркцы делят наследие креста и королей, стрел и витражей, фанфар и сутан? Нет, какую чертову пьесу здесь играют, ты можешь мне сказать? «Ричарда III»? «Генриха IV»? Короли и королевы, епископы и священники, святые и пророки, все как есть белые, не говоря уже об этой музыке, сочиненной мужчинами в париках, как на подбор белыми и пузатыми, на жалованье у европейских монархов, чьи народы разбогатели на том, что похищали, заковывали в цепи и перевозили в Америку миллионы африканцев. В тот самый момент, когда Гендель, Бойс, Крофт и Грин писали свои душевные «Аллилуйя», их правительство извлекало три четверти своих доходов с налогов на товары, произведенные рабами.

Церемония продолжается. Публика вяло аплодирует речам и бормочет «аминь» после молитв. Один из попечителей призывает выпуск никогда не забывать думать о тех, кому повезло меньше, чем им. Наконец снова звучит труба, и орган заполняет пространство громовыми аккордами «Воспойте Господу новую песнь»: настало время всем выйти в центральный проход и уйти. Под гром аплодисментов епископы в парадных вышитых платьях спускаются из трансепта и склоняются в глубоком поклоне перед крестом; вслед за ними то же делают ученики. Что до тебя, Шейна, тебе по-прежнему не дает покоя кровь, непрестанно текущая из глубины твоего существа; ты пересекаешь трансепт, поворачиваешься к алтарю, решаешь склониться перед крестом, передумываешь и отворачиваешься так резко, что букетик цветов выпадает из твоих рук. Когда ты нагибаешься, чтобы его поднять, твой диплом выскальзывает из-под левой руки и тоже падает на пол с громким стуком.

* * *

ЭРВЕ, Я ЧАСАМИ НЕ МОГЛА УСНУТЬ, ТЕБЯ НЕ БЫЛО ВСЮ НОЧЬ, Я ПЫТАЮСЬ НЕ ПАНИКОВАТЬ, НО НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПРИСЛАЛ НИКАКОГО СООБЩЕНИЯ В ОТЕЛЬ, ЧТОБЫ ОБЪЯСНИТЬ ТВОЮ ПУГАЮЩУЮ ЗАДЕРЖКУ. ВОЗДУХ ТЯЖЕЛ ЭТИМ УТРОМ В УАГАДУГУ, НАСЫЩЕН ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ, И ВСЕ МЕНЯ УГНЕТАЕТ: КРАСНАЯ ПЫЛЬ, ИЗНУРЯЮЩАЯ ЖАРА, ГУДЕНИЕ МНОЖЕСТВА МОТОЦИКЛОВ, ПОКА Я ПИШУ. ТЯЖЕЛО, КОГДА ПРИХОДИТСЯ ВЫБИРАТЬ МЕЖДУ АСТМАТИЧЕСКИМ ДЫХАНИЕМ КОНДИЦИОНЕРА И БЕСПОЩАДНОЙ СУХОЙ ЖАРОЙ. ЛЮБОВЬ МОЯ, ЛЮДИ ИЗ «ТЬЮРИНГ ПРОДЖЕКТ» ЖДУТ НАС В МОПТИ, А Я НИКАК НЕ МОГУ С ТОБОЙ СВЯЗАТЬСЯ. ТВОЙ ТЕЛЕФОН ЗВОНИТ В ПУСТОТУ, КАК И ТЕЛЕФОН В КАФЕ «КАПУЧИНО», ГДЕ ТЫ НАЗНАЧИЛ МНЕ ВСТРЕЧУ.

Манхэттен, 1985

Разделенные всего двумя десятками кварталов, миры Колумбийского университета и Сити-колледжа соприкасаются мало: первый — частный и дорогой, второй — бесплатный и государственный, первый состоит из солидных кирпичных строений, увитых плющом, второй — нагромождение современных кубов и обветшалой неоготики, первый — пристанище белых людей, второй точно в сердце Гарлема.

Бернард, сорокалетний коллега Лили-Роуз и, кстати, ее нынешний любовник, был приглашен на торжества по случаю избрания Джоэля Рабенштейна в Американскую академию наук. Эти двое давно знакомы: подростками они ходили в один шахматный клуб в Бронксе. Согласится ли Лили-Роуз сопровождать Бернарда на этот вечер? Она читала и оценила книги Рабенштейна, и ее приятно возбуждает перспектива познакомиться с ним вживую.

На празднике, то рядом с Бернардом, то одна, в босоножках на высоких каблуках и красном платье с вызывающими разрезами, она пробирается сквозь толпу, улыбаясь и покуривая, и головы мужчин поворачиваются ей вслед. Джоэль наблюдает, как она беседует с семью или восемью мужчинами по очереди, одаривая каждого одинаковой ослепительной улыбкой, как движется с неловкой грацией, вдыхая дым сигареты, выдыхая его через нос и вдыхая второй раз, а челка под Лорен Бэколл художественно закрывает левый глаз.

Завороженный контрастом между развязным поведением молодой женщины и ее хрупким видом, Джоэль уговаривает ее выйти с ним на балкон подышать воздухом. Там он узнает, что, помимо преподавания в Сити-колледже, она готовит докторскую диссертацию о самоубийстве среди великих женщин-артисток, кирпич на пятьсот страниц, который надеется превратить однажды в книгу. Джоэль внимательно слушает Лили-Роуз, а та рассказывает ему, как Плат сунула голову в духовку и вдохнула газ, как Вулф набила карманы камнями и вошла в реку Уз, как Вудман[33] выпрыгнула из окна семнадцатого этажа, как Арбус[34] вскрыла себе вены в ванне, а Секстон[35] наглоталась выхлопных газов своей машины. Он поражен не столько содержанием этих трагедий, сколько безразличным, чтобы не сказать ироничным тоном, которым она их описывает.

— Моя теория состоит в следующем, — объясняет она. — Во-первых, в наши дни большинство женщин так или иначе подвергаются сексуальным надругательствам в детстве — надо как минимум удвоить современную оценку от двадцати пяти до тридцати процентов, — и, во-вторых, среди великих женщин-артисток процент наверняка близок к ста. Не все девочки, которых тискают в детстве, становятся гениями, — добавляет она со смехом, и седеющие брови Джоэля ползут вверх, — но большинство гениальных женщин явно подвергались надругательствам. Я вовсе не предлагаю, — уточняет она, закуривая новую «Вирджинию слим» и глубоко затягиваясь, — мужчинам обязательно насиловать девочек, чтобы обеспечить регулярный приток великих женщин-артисток, но связь бесспорна!

В эту минуту Джоэль берет ее за руку. Он как наяву видит красную гоночную машину, мчащуюся на стену со скоростью двести пятьдесят километров в час. Ему хочется сесть за руль этой машины, затормозить, ехать медленно, открыть ей живописные дороги.

— А вы? — спрашивает она. — Над чем вы сейчас работаете? Должна сказать, мне очень понравилась ваша книга о диссоциации.

Привыкший к лести, Джоэль очарован прямотой Лили-Роуз.

— Я пытаюсь пойти немного дальше в той же теме, — признается он. — Я размышляю о способности человека приостанавливать эмпатию. Обычно слово «человечность» употребляют для обозначения доброты, великодушия, тепла и эмпатии… но это дешевая лесть. На самом деле нас характеризует наша способность не проявлять эмпатию, но приостанавливать ее.

— Я сомневаюсь, что гориллы-насильники испытывают эмпатию к своим жертвам, — отвечает Лили-Роуз.

Они смеются и возвращаются в зал наполнить свои бокалы: он яблочным соком, она шампанским.

В эту ночь Лили-Роуз побывала в квартире напротив парка Морнингсайд, где жила Натали и где, скорее всего, будет жить она сама. Когда они начинают целоваться, им кажется, что упоительное взаимодействие природы и культуры в их мозгу заставит их сорвать одежду за меньшее время, чем требуется, чтобы сказать эти слова, но этого не происходит. Назавтра у нее назначена биопсия, а из шейки матки, залитой спермой, взять биопсию наверняка будет затруднительно, так что Лили-Роуз приходится посвятить Джоэля в состояние своего здоровья. Сознавая, что дисплазия цервикального канала — не самое поэтичное выражение, которое можно прошептать на ухо любовнику, она предпочитает свести все к грубой шутке. Джоэль слушает ее, серьезно кивая. Потом, поскольку любовью заниматься им нельзя, Лили-Роуз решает пожаловаться. Сидя по-турецки на кожаном диване Джоэля, все еще в красном платье, она поносит врачей, которые, послушать ее, только и хотят вызвать у женщин комплекс вины, посягают на их свободу и стремятся превратить их в добродетельных и моногамных жен, предназначенных одному лишь материнству. Джоэль не может удержаться от улыбки. Он серьезно сомневается, что врачи вынесли моральный приговор эротической жизни Лили-Роуз, но он уже обожает ее.

Они встречаются назавтра, всего через несколько часов после биопсии, — и, с легким сердцем пренебрегая рекомендациями врачей, ложатся в постель. Таинственным образом Джоэль знает, что Лили-Роуз суждено стать его второй женой, потому что красный свет не вспыхивает в его мозгу, когда он снимает с нее бюстгальтер. Их объятия ни с чем не сравнимы.

В последовавшие за этим месяцы они естественно и гармонично становятся парой. Лили-Роуз расторгает арендный договор в Ист-Вилледже и переезжает в более просторную квартиру Джоэля на севере Манхэттена. Познакомившись с родителями, друзьями, неврозами и пищевыми привычками друг друга, они решают, что совместная жизнь возможна. Эйлин даже не пыталась приобщить Лили-Роуз к азам домашнего хозяйства, а Майк научил ее готовить только гамбургеры, жареную картошку и пирожки с луком, так что она ничего не имеет против вегетарианских чудес, которые стряпает ей Джоэль.

Они открыли общий банковский счет, обручились, съездили в Италию и в конце года сыграли сверхскромную свадьбу в южной части города. Каждый пригласил одного-единственного друга, своего свидетеля.

С той же спокойной уверенностью, с которой он принимает все свои решения, Джоэль Рабенштейн поклялся любить Лили-Роуз вечно и сделать все, что в его силах, чтобы защитить ее от Дженки. По контрасту с буйными амбициями Натали его волнуют молодость и разочарованность новой супруги. Конечно, характер у Лили-Роуз не сахар, но он уверен, что сможет сделать ее счастливой.

Лили-Роуз, со своей стороны, благодарна Джоэлю за то, что он принимает ее такой, какая она есть — изломанной, неуверенной в себе и взбалмошной. Он, похоже, не опасается, что с ее душой, похожей на горсть стеклянных осколков, она когда-нибудь будет ставить ему палки в колеса. Наоборот, он без конца твердит ей, что для него это подарок, просто чудо; конечно, ее душа изранена, но любовь мало-помалу сможет ее исцелить, она сама увидит, все будет хорошо.

Известие о второй женитьбе младшего сына стало для Павла и Дженки ударом — не столько из-за гражданской церемонии, на которую они не были приглашены (хотя это, конечно, их обидело), сколько потому, что новая супруга Джоэля — бледная, худенькая и смазливая блондиночка из Нью-Гэмпшира по имени Лили-Роуз Даррингтон, иначе говоря, шикса. Они не расисты, ничего не имеют против гоев, но шикса не сможет подарить им внуков-евреев, и не надо делать вид, что это не проблема, ибо проблема есть. Соблазнив их сына, Лили-Роуз вот так, запросто, превратила их жизнь в трагедию. Им придется оставить всякую надежду обзавестись когда-нибудь внуками-евреями и увидеть их бар и бат мицву, не знать покоя в уверенности, что память и традиции будут переданы, памятные таблички прибиты к фасадам домов Европы, пропет кадиш по жертвам нацизма, дорогие имена названы и повторены, лелеемы и хранимы в сердце их семьи на грядущие века.

Джоэль глубоко любит своих родителей, но принимает решение не терзаться комплексом вины. Баста, кончено. В конце концов, он уже взрослый человек — более того, человек, облеченный серьезной ответственностью не только как уважаемый антрополог и член престижной Академии наук, но и как врачеватель души Лили-Роуз Даррингтон. Он старается успокоить Дженку по телефону:

— Мама, ты помнишь, как у меня болел живот в день моей бар мицвы? Я очень уважаю нашу историю! Но, учитывая, что Лили-Роуз выросла в другой традиции, а именно протестантской, мы решили рассказать нашим будущим детям историю иудаизма в числе других.

Что ж, во многих отношениях Джоэль идеальный сын, и Дженке приходится признать, что, сравнив свою судьбу с судьбой большинства ее подруг в Ист-Хэмптоне, она не может (или, по крайней мере, не должна, потому что повод найдется всегда) жаловаться.

Павел же впадает в депрессию. Его язва перерастает в рак желудка.

Манхэттен, 2006–2007

Раздраженные лицемерием Святой Хильды, твои родители звонят матери Фелисы, и все втроем договариваются о выборе вашего лицея — по-прежнему частного учебного заведения, разумеется, но строго не конфессионального на сей раз: это общая и подготовительная школа при Колумбийском университете, на Западной Девяносто третьей улице.

Лицей еще теснее сближает вас. Незаметно вы становитесь женщинами. Фелиса уже встречается с мальчиками, ты нет, но вы часто разговариваете о сексе.

Однажды, когда вы, сидя на скамейке в Центральном парке, объедаетесь брецелями, Фелиса в очередной раз возвращается к тому, что вы называете сотворением Шейны.

— Ты знаешь, как твой отец это сделал?

— Не совсем. Но я однажды слышала, как мать дразнила его, упоминая банку от варенья и резиновую грушу.

— Надо же! Как это кустарно. Местная кухня, только это и стоит разговора, а? Но… по-твоему, этот… э-э… сок, понимаешь, как он попал в банку от варенья?

— Обычная процедура, я думаю.

— М-м гм-м.

Вы жуете брецели, пытаясь представить себе это. Через некоторое время ты со вздохом роняешь:

— С ума сойти, как подумаешь, что в банках спермы всего мира есть горы мягкого порно.

— Странно, что это называют банками, — хихикает Фелиса.

— Ну ведь мужчины делают вклад, верно?

— Да, да…

— Ты думаешь, это всегда работает?

— Ну… Не знаю… Если они пресыщаются, что, по-твоему, происходит? Это же как с наркотиками: люди привыкают, им нужна более сильная доза, иначе не сработает. Так что, наверно, бывает, что мягкое порно больше не действует на мужчин, которые исчерпали его прелести.

— Угу, ты права. Мужик слишком долго сидит в кабине, служащие банка понимают, что возникла проблема. Они окликают друг друга: Эй, Джейн! Кажется, что-то не ладится у мужика в кабине F! О’кей, Сьюзи. Э-э… Что там у него? А, он говорит, что ему нужны африканские лесбийские игры. У тебя нет этого под рукой? Постой, я посмотрю… Нет, мне жаль, африканских игр сейчас нет, есть либо азиатские лесбийские игры, либо африканские лесбиянки-школьницы, как ты думаешь, то или другое подойдет?..

Вы прыскаете со смеху, крошки от брецелей описывают в воздухе дугу и падают на газон, где их клюют голодные воробьи.

— Может быть, другие доноры привыкли к еще более жестким штучкам, — говорит Фелиса. — Хлысты, цепи, типа того…

— Я думаю, для моего папы, после Лили-Роуз, хватило и мягкого.

— В каком-то смысле эта женщина тебе тоже мать.

— Кто, Лили-Роуз?

— Нет, труженица секса, которая разделась, размалевалась, научилась открывать рот так, что становится ясно: она умирает от желания быть изнасилованной, верно? Она тоже сыграла роль в твоем зачатии!

— Гм-м, ты права. Даже главную роль. Я никогда об этом не думала. Она тоже моя мать.

В другой раз, сидя рядышком на твоей кровати с компьютером Фелисы на коленях, вы решаете предпринять поиск в Сети. Из статьи в Википедии вы узнаете, что в Соединенных Штатах в 1991 году никакой закон не регламентировал суррогатное материнство.

Ты находишь современный сайт суррогатного материнства в Мэриленде. Вы кликаете на него, и открывается фотография белой молодой женщины, чья широкая голубая рубашка указывает, что она на пятом или шестом месяце. Лица ее не видно. Видны бледные руки перед выпуклым голубым животом — и в этих руках бумажник, из которого высовывается веером внушительное количество банкнот. Замечательный выбор заслуживает награды, гласит подпись, и большинство суррогатных матерей в Соединенных Штатах бывают вознаграждены за драгоценную услугу, которую они оказывают.

— Кажется, они заплатили Сельме тридцать тысяч, — говоришь ты.

— Сколько они ждали? — спрашивает Фелиса чуть позже.

— До чего?

— До того, как приехать за тобой в бывший рабовладельческий штат и увезти тебя в штат свободный?

— Пять дней.

— Пять дней?

— Ага.

— Значит, они даже не дали Сельме тебя кормить? Она, наверно, принимала лекарства или перевязала грудь, чтобы пропало молоко?

Однажды, когда ты ночуешь у Фелисы, ты признаешься шепотом со своей кровати:

— Знаешь, это странно, но… Я так и не смогла зафиксировать тот факт, что Лили-Роуз меня удочерила. Они говорили мне об этом сотни раз, но у меня не получилось удержать это в голове, не знаю почему. Как будто моя память в этом месте — пустой песчаный пляж. Сколько я ни записываю на песке все факты, волны каждый раз смывают их. Я даже не знаю, происходило ли это в большом балтиморском дворце правосудия, в том, который показывают в «Прослушке», или в обычном районном суде.

Помолчав, Фелиса начинает смеяться:

— Интересно, о чем две твои мамы могли говорить в ожидании прихода судьи? Ты представляешь себе, как Лили-Роуз отчаянно ищет тему для разговора?

— Привет, Сельма, рада с вами познакомиться! — говоришь ты.

Подражая бостонскому акценту Лили-Роуз, вы продолжаете по очереди:

— Э-э… как дела в магазинчике, где вы работаете? Клиентов много?

— Случались убийства в последнее время?

— А ваш мальчик… он уже начал колоться? Его отец дает иногда о себе знать?

— Э-э… Элегантно, не правда ли, платье Ареты? Я не хочу сказать, что ваше не… Э-э…

— Э-э… Вы знаете Моник Виттиг? Нет? Правда? Вы не читали ни одной ее книги?

— Э-э… Вы читаете книги?

— Э-э… Газеты, иногда?

Фелиса продолжает смеяться одна в темноте, пока вдруг не понимает, что ты плачешь.

— Тебе бы надо съездить с нами на Гаити будущим летом, — говорит тебе мать Фелисы наутро за завтраком.

— Ва-ау! Я поговорю с родителями.

По телефону, тем же вечером, Фелиса:

— Ну? Что сказали твои родители?

— Они сказали: «Ты шутишь?» И показали мне, что написано на сайте Государственного департамента: Воздержитесь от поездок на Гаити в силу разгула преступности, социальной нестабильности и киднеппинга.

В полном списке противопоказаний, куда более длинном, упоминаются также демонстрации, горящие шины и перекрытые дороги, но замалчиваются другие возможные препятствия удачным каникулам на Гаити, такие как ураганы, наводнения, тропические бури и землетрясения. Фелиса провела в Порт-о-Пренсе почти все прошлое лето, но почти не видела своего отца: доктор Шарлье работал по двадцать часов в сутки, оказывая помощь жертвам урагана «Деннис» на юге острова.

* * *

ИНОГДА В МОЕМ МОЗГУ ПО НОЧАМ, ЭРВЕ, Я НАХОЖУСЬ В ОГРОМНОМ ТЕАТРАЛЬНОМ ЗАЛЕ, ПОХОЖЕМ НА «ПАРАДИЗ» ИЛИ РАДИО-СИТИ-МЮЗИК-ХОЛЛ.

ЗАЛ ПОЛОН. СВЕТ МЕДЛЕННО ГАСНЕТ, ШОРОХИ И ШЕПОТЫ ПУБЛИКИ СТИХАЮТ. ПОТОМ — АТАКА ОДНОВРЕМЕННО НА ГЛАЗА И УШИ: ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЕ СОФИТЫ И ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ ГРОХОТ МУЗЫКИ МЮЗИК-ХОЛЛА, В СТИЛЕ «МУЛЕН-РУЖ» ИЛИ «ГОЛУБОГО АНГЕЛА».

Манхэттен, 1985–1988

Весь первый год их брака отмечен обследованиями и хирургическими вмешательствами вокруг дисплазии Лили-Роуз. Восторженная и помолодевшая от любви Джоэля, она переносит их стоически и даже с юмором. Когда все закончено и ее мазки снова в норме, Джоэль сияет.

— Что, если мы заведем ребенка? — шепчет он ей однажды вечером в постели. — Наши дети будут продолжением нашей любви, ее видимым результатом.

От этого сделанного задыхающимся шепотом признания Лили-Роуз так безумно счастлива, что впервые в жизни испытывает оргазм.

Трепеща от счастья, в следующем месяце она перестает принимать таблетки. Она даже звонит своей матери в Нашуа, чтобы сообщить ей, что надеется сделать ее бабушкой до конца года. Эйлин отвечает, мол, она рада узнать, что ее дочь решилась наконец остепениться. Лили-Роуз чувствует себя слишком зрелой и радостной, чтобы вступать с ней в пререкания.

Год спустя, поскольку никакая беременность не случилась, чета проходит ряд обследований. Быстро становится ясно, что в бесплодии повинен не Джоэль, и Лили-Роуз начинает рисовать температурную кривую. В дни ее овуляции, когда приливает жар, они занимаются любовью по-новому свободно: дико, яростно, нежно, долго и во всех возможных и мыслимых позах; часто, кончая, Джоэль уже не может отличить верх от низа, право от лева, снаружи от внутри.

Еще через год Джоэль говорит Лили-Роуз, что, если они смогут иметь детей, это было бы, разумеется, гениально, но он будет любить ее так же и без всяких детей. Это лучшее, что он мог ей сказать. Лили-Роуз приободряется.

Но по мере того как месяцы проходят без результата, она начинает стыдиться своего бесплодия. Завидев первое пятнышко крови на своих хлопковых трусиках или на шелковой пижаме, она горько рыдает. Ей кажется, что ее тело предает ее, открывая грязные секретики всему свету, показывая ей, как А плюс Б, до какой степени она скверная и пустая, лживая и непостоянная, короче, недостойная любви своего мужа. Как будто, посмотрев на ее матку, разочарованный Бог с отвращением покачал головой и сказал со вздохом: Нет, так не годится. Совсем не годится. Как младенец может хорошо себя чувствовать в таком лоне? Ничто не может там вырасти. Среда слишком кислая, слишком едкая. Ребенок Джоэля Рабенштейна никак не может укорениться там и расцвести! Слишком много мужчин тупо изливались туда, не заботясь о будущем своего семени. Это пустыня, полная кактусов и сухих камней.

Она ходит к специалистом, которые посылают ее к специалистам еще более знающим. Те, пытаясь понять, где гнездится проблема, берут у нее анализы крови, делают мазок шейки матки, посев в чашках Петри, вводят хирургические зеркала ей в вагину и камеры в матку. Чтобы увидеть, что происходит в ее недрах, специалисты по эхографии мажут ей живот липким гелем и водят по нему датчиком. Все беременные подруги Лили-Роуз делают это обследование, чтобы отслеживать рост младенца in utero[36]; она же — нет. Глядя на пустой орган на сером экране, она вспоминает «Йерму», пьесу Гарсиа Лорки (она обожает Гарсиа Лорку, по ее мнению, он один из редких мужчин, которые не были сторонниками мужского господства, из всего европейского литературного канона, возможно, потому, что он был геем). Бедная Йерма выросла в Испании в начале XX века в строго католической деревне, и ее, бесплодную, отторгают и ненавидят — даже побивают камнями женщины, которые боятся, что она уведет их мужей.

Кольпоскопии впечатляют Лили-Роуз. В первый раз, когда она погружается сквозь лобковые волоски в «Происхождение мира» Курбе, чтобы проникнуть в пещеру Платона, у нее вырывается горький смешок. Врач смотрит на нее озадаченно. Лили-Роуз не решается объяснить ему, что картинка на экране напоминает ей современные романы, которые она изучала и много раз разбирала на лекциях, романы, в которых героя-мужчину одновременно влечет и отталкивает это таинственное завихрение, из которого выходит любая человеческая жизнь. Люсьен Флерье, например, в «Детстве хозяина» Сартра приходит в ужас при виде матери, сидящей голой на биде, массы дрожащей розовой плоти, целиком обреченной имманентности. Или Якуб в «Вальсе на прощание» Кундеры проклинает женскую слизистую, ограничивающую царственную свободу мужчин. Готов, Сартр? Готов, Кундера? — мысленно спрашивает она теперь. Готовы, мужики, посетить Дом ужасов западной философии? О’кей, держитесь крепче, поехали! Соскользнем по розовому, влажному, трепещущему туннелю, где невнятные мягкие наросты свисают и капают впотьмах… Все ниже и ниже, все дальше и дальше… Осветим эту спящую полость, где, nolens volens[37], были выкованы все души истории человечества, в том числе и ваши…

Когда метро везет ее на север города после этих обследований и бесконечных переживаний, она зачастую близка к истерике. Дома Джоэль обнимает ее и укачивает.

— Это не твоя вина, любимая, — шепчет он ей. — Наверняка все можно исправить. Балуй себя, люби себя, это лучшее, что ты можешь сделать.

И, зная, что у Лили-Роуз нет к этому дара, он делает за нее все. Он готовит ей вкусную и здоровую пищу, нежно раздевает ее, массирует ей ноги, читает стихи в постели и, чтобы доказать, что он любит ее безотносительно к вопросу фертильности, занимается с ней любовью каждый день, в том числе когда у нее месячные (хотя ему так и не удалось до конца забыть, что законы иудаизма это строго запрещают; у ортодоксальных евреев мало того что нельзя прикасаться к своим женам в эти дни, можно стать нечистым, просто сев на стул, где сидела женщина с регулярным недомоганием!).

Рак желудка у Павла дает метастазы. Всего за год он чахнет, слабеет и умирает. Ему устраивают похороны. Невозможно отрицать, что семья Рабенштейн отнюдь не плодится, а, наоборот, редеет. Дженка решает сохранить красивый дом в Ист-Хэмптоне, все еще лелея мечту, что однажды, несмотря ни на что, его коридоры, комнаты и сад оживит однажды топот маленьких ножек… Но годы идут, летят, а живот и грудь Лили-Роуз остаются все такими же безнадежно плоскими.

Наконец однажды, когда она пригласила чету на свой семьдесят пятый день рождения, Дженка пошла напролом.

— Где мои внуки? — спрашивает она, как только они открывают дверцу машины.

Лили-Роуз бледнеет. Она кладет руку на запястье Джоэля, чтобы не дать ему выйти из машины.

— Эй, куда вы их дели, моих внуков? Спрятали в багажник?

— Джоэль, — говорит шепотом Лили-Роуз, — давай я возьму машину и вернусь на Манхэттен.

— Дорогая, прошу тебя. Это она так шутит.

— Это не смешно!

— Я знаю. Мне очень жаль. Постарайся на нее не обижаться. Ты же знаешь, почему…

— Да, я знаю, но, если бы ты мог объяснить твоей матери, что я не кобыла из Сити-колледжа, которую должен осеменить племенной жеребец из Колумбийского университета, чтобы рожать псевдоеврейских скаковых лошадок, меня бы это устроило. Ты можешь попытаться — хотя бы — вдолбить это ей в голову? Пожалуйста? Джоэль?

И Джоэль отвечает ей, что да, он может и он это сделает.

После обеда, под предлогом помочь матери убрать со стола (потому что она согнулась, постарела, у нее все болит, артроз ее убивает), он идет вслед за ней на кухню и говорит ей ласково, но с укоризной:

— Мама…

— Я знаю, ты мне скажешь, что это меня не касается.

— Нет, нет. Конечно, это тебя касается, я, наверно, должен был сам затронуть эту тему…

— Ну так затронь ее! Затронь! Не стесняйся.

— Ну… Дело в том, что мы пытаемся…

— Прости, что говорю тебе это, — перебивает его Дженка, — но вы оба не молодеете. Тебе сорок восемь лет, твоей жене тридцать три. В тридцать три года у моей матери уже было шестеро детей, ты представляешь себе? Ах! Но сегодня все происходит иначе. В двенадцать лет женщины начинают принимать таблетки, и их тела уже никуда не годятся, они больше не умеют делать того, что им положено!

— Мама, послушай. Дело в том, что мы с Лили-Роуз не совсем уверены, что тело женщины предназначено только для рождения детей, но ладно, здесь, в твоей кухне, мы не будем углубляться в тонкости теории пола. Главное, что, да, похоже, у нас действительно проблема бесплодия. Мы занимаемся этим, и я обещаю держать тебя в курсе. Спасибо, что беспокоишься.

— Вот что бывает, — плачется Дженка тем же вечером по телефону своей лучшей подруге, — когда в двадцать лет пишут диссертации и читают лекции, вместо того чтобы рожать детей. Зачем ей нужны все эти дипломы, ты можешь мне сказать? Ее муж — очень уважаемый профессор, даже исключительный, зачем же ей надо писать семьсот страниц про женщин-артисток, которые убили себя? Или разглагольствовать о европейском романе перед бандой чернокожих и латиносов, которые ковыряют в носу и слушают плеер, пока она говорит?

Манхэттен, 2007

Ни с того ни с сего в субботу утром, за завтраком, Лили-Роуз говорит тебе самым веселым голосом:

— Слушай, дорогая, что, если я приглашу тебя пообедать в Гарлеме? Мы можем встретиться у меня на работе, я покажу тебе кампус.

— Но… зачем? — спрашиваешь ты, и на тебя накатывает неудержимое желание стать маленькой, как Алиса, и спрятаться в чашке с хлопьями.

— Но… потому что я там работаю! Мне вдруг подумалось, что ты бываешь в кампусе твоего отца с рождения, а в моем еще не была ни разу. И будет здорово пообедать в Гарлеме, правда?

Ты не знаешь, как отказаться. Ты дуешься, тебе страшновато; ты закругляешь субботние утренние дела, заканчиваешь делать уроки, потом едешь сто четвертым автобусом до Сто тридцать пятой улицы и идешь пешком на восток. Лили-Роуз в чем-то права, это действительно несколько шокирует: ты провела всю свою жизнь на Сто девятнадцатой улице, но еще никогда ноги твоей не было в Гарлеме. Жизнь семьи ориентирована к югу: Музейная миля[38], Линкольн-центр, Гринвич-Вилледж, Хобокен, Лонг-Айленд…

Несколько минут от автобусной остановки до Сити-колледжа погружают тебя в кипящий котел смятения. Женские взгляды тебя оценивают, мужские ласкают. Какие-то торговцы заговорщицки тебе улыбаются, какие-то молодые мамочки даже здороваются. Уставившись в тротуар, ты идешь нетвердой походкой, тихонько умоляя их не обращать на тебя внимания. Не смотрите на меня, не заговаривайте со мной, я не та, что вы думаете. Я изолированный слог без возможной рифмы. Одинокий зверь, этакое чудовище Франкенштейна, блуждающее в поисках родственной души, которую не найти.

Когда ты наконец врываешься в кабинет Лили-Роуз, та вовсю барабанит по клавиатуре своего компьютера. Вот и ты! — восклицает она, искренне обрадованная, повернувшись в кресле.

Она ведет тебя в афро-карибскую забегаловку на бульваре Фредерика Дугласа. Когда вы входите, головы посетителей поворачиваются: Лили-Роуз здесь единственная белая. Вы наполняете тарелки рыбой, листовой капустой, картофелем и пикантным соусом, взвешиваете их, берете в холодильнике банки имбирного лимонада, выбираете столик (в углу, чтобы не отвлекал телевизор) и усаживаетесь друг против друга.

Ты напряжена. Ясно, что Лили-Роуз решила тебе что-то сказать, и, похоже, она тщательно подготовила свою речь — по крайней мере, в уме, если не письменно. Наконец она глубоко вдыхает и начинает:

— Спасибо, что пришла ко мне сегодня, моя милая. — Ты терпеть не можешь, когда она называет тебя моей милой. — Ты не можешь себе представить, до какой степени это важно для меня. Спасибо, Шейна. Мне надо рассказать тебе кое-что. Я думала, что никогда этого не сделаю, но… глядя на тебя эти последние месяцы, видя, как ты понемногу превращаешься в женщину, я решила, что должна это сделать. Вот… О, моя милая! Мы с тобой так давно знакомы, ты и я, а? Я хочу сказать… я встретила тебя, когда тебе был один день от роду, и удочерила через несколько дней.

Ты заливаешься краской.

— Я не могу тебе сказать, как была горда и взбудоражена, пустившись в это семейное приключение с твоим отцом. В тот день, когда тебя принесли в Батлер-холл и устроили в твоей комнате, ты сразу уснула в кроватке с сеткой, а мы с Джоэлем повернулись друг к другу и сказали в один голос: «Мы сделали это!» Я была без ума от радости, Шейна, надеюсь, что ты это знаешь. Это видно на фотографиях в наших альбомах.

У Лили-Роуз дрожит голос. Она отводит взгляд и смотрит сначала на неоновые трубки на потолке, потом на толстую кассиршу, которая подпиливает себе ногти, наконец на других клиентов. И начинает плакать.

— Я сразу вернулась к работе. Няни занимались тобой днем, но… довольно часто мне приходилось задерживаться на работе допоздна. А Джоэль чаще работал дома и видел тебя больше, чем я. И вы были спаяны, как… будто волшебным клеем склеены, понимаешь? Просто неразрывно. И конечно… несмотря ни на что… была и генетическая связь. Я не хотела зацикливаться на этом, я даже поклялась себе этого не делать! Но это было так, никуда не денешься, и я не могла этого забыть.

Слезы текут из уголков ее глаз. Тебе все больше не по себе.

— Возвращаясь с работы к семи часам, я заставала вас вот так, — она сжимает руки так крепко, что белеют суставы, — и мне казалось, что… что для меня не осталось места, понимаешь? Джоэль был твоим отцом, твоей матерью, твоей луной, твоим солнцем, твоим небом… Рядом с ним в чем еще ты могла нуждаться? Часто, когда я брала тебя на руки и прижимала к себе, ты плакала и тянула ручки к Джоэлю. Меня это, конечно, ранило. Джоэль говорил мне, что это всего лишь этап и не надо воспринимать так трагично… но мне стало… нестерпимо. Мне казалось, что я все погубила, Шейна. Казалось, что я недостойна называться матерью. Это создало напряжение между мной и твоим отцом. Уж не помню, сколько сеансов я разбиралась в этом с доктором Ферзли…

Ты озираешься. К счастью, шумит вентилятор и бормочет телевизор, так что речь Лили-Роуз не слышна другим посетителям.

— Я уже говорила тебе о моем детстве. Но чего ты не знаешь, так это того, что маленькой, по причинам, которых я не буду здесь перечислять, я всегда чувствовала себя лгуньей. Это ужасное ощущение, Шейна. Мне понадобились годы психотерапии, чтобы его преодолеть… И вот тогда, когда мы с твоим отцом приняли это замечательное решение стать родителями, оно ко мне вернулось с новой силой. Я шла погулять с тобой в коляске, заходила в магазин, в банк, не важно, я представляла тебя как мою дочь, и тут люди: Ах вот как? Как будто… никто мне не верил. Может быть, потому, что мне было так трудно поверить в это самой. Джоэль все время говорил тебе: Вот твоя мама… Правда, твоя мама красавица?.. Ну-ка поцелуй маму… И даже когда ты это делала, Шейна, даже когда ты обнимала меня своими ручонками и садилась ко мне на колени, даже когда, позже, ты начала говорить и стала звать меня мамой, — я все еще не могла в это поверить.

Крупные слезы катятся по щекам Лили-Роуз и падают на капустные листья. Она не притронулась к своей тарелке. Другие посетители теперь открыто вас рассматривают; ты, Шейна, закаменела от стыда.

— Я решила, что тебе надо знать этот эпизод из нашего далекого прошлого, потому что… ну, потому что он есть, понимаешь? Он есть, и мы не можем его зачеркнуть. Так оно было между нами — и пусть я тебя обожаю, пусть тысячи хороших воспоминаний наложились на это потом, боль тех первых месяцев еще не прошла. Может быть, подсознательно, это одна из причин того, что наши отношения стали… трудными в последние годы.

Лили-Роуз уже рыдает и говорит все громче. Тебе, Шейна, хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя. Некоторое время вы обе молчите, опустив глаза на ваши подносы. Потом Лили-Роуз вдруг смеется.

— Смешно, — говорит она, — все мое отрочество я была помешана на загаре, и тон, которого я хотела добиться, — в точности твой натуральный: маккиата, понимаешь? Но мне так никогда и не удалось! Лето за летом моя кожа была либо белой, как манка, либо багровой от ожогов — никогда у меня не получался восхитительный промежуточный оттенок, золотисто-каштановый.

Лили-Роуз опять смеется, и новые головы поворачиваются в ее сторону. Ты знаешь, что ей хочется, чтобы ты посмеялась вместе с ней, но у тебя не получается. И тогда она заводит свою коронную речь, чтобы не сказать лекцию…

— Вся эта история с загаром такое надувательство, Шейна! Ты, конечно, замечала, что миллиарды цветных по всему миру не нежатся долгими часами на пляжах, а? Так делают только белые. Однако на самом деле это совсем недавний феномен, он существует всего несколько десятилетий. Ведь много веков, наоборот, Запад пел хвалы белоснежной коже. В то время как Иосиф, Мария и Иисус были, разумеется, смуглыми палестинцами, все художники Возрождения писали их бледными. Белизна рифмовалась с чистотой, с крыльями ангела — особенно у женщин, чьи платья, юбки и кружевные платочки обязаны были быть такими же белыми, как их душа, — достаточно вспомнить Отелло и Дездемону, не правда ли? Те же метафоры цвели пышным цветом на всем протяжении эпохи Просвещения и до романтизма девятнадцатого века включительно: Гете, Байрон, Теннисон, Лонгфелло, Шелли, вся эта клика! А почему? Да очень просто: смуглый цвет лица ассоциировался с крестьянами, которые трудились с утра до вечера под солнцем, то есть с бедностью, светлая же кожа говорила о жизни праздной и домашней, то есть о богатстве. Но потом грянула промышленная революция, и все перевернулось с ног на голову: низшие классы теперь, вдруг, уже не выдубленные солнцем крестьяне, а бледные рабочие, болезненные и рахитичные, которые трудятся по шестнадцать часов в день в шахтах и на заводах. Значит, чтобы отличаться, высшие классы должны уже не осветлять себе кожу, а, наоборот, делать ее темнее! И после того как их кожа белела тысячелетиями в холодном климате, они насильно придали ей чувственный смуглый оттенок, выставив ее на солнце! Судя по всему, Коко Шанель ввела эту моду в двадцатых годах, и это распространилось как пожар в джунглях, охватив богатые классы на всем Западе. С этих пор иметь коричневую кожу — оставаясь, естественно, официально белым, — означало, что вы богаты и способны потратить баснословные суммы, чтобы загорать на тропических пляжах или в соляриях. Разумеется, эти посмуглевшие люди оставались тем не менее расистами — загар не мешал им, например, голосовать за освобождение их драгоценных белых сыновей от военной службы или против школьных автобусов, перевозящих цветных детей в белые кварталы…

Ты заледенела от ярости, Шейна. Ученая речь твоей матери пригвоздила тебя к стулу, зашила рот, затопила мысли. Вскочив со стула, ты идешь к двери и покидаешь забегаловку, оставив Лили-Роуз одну разбираться с ее нетронутой едой, озадаченными взглядами и неодобрительно нахмуренными бровями.

* * *

МЫ ВИДИМ ВЕРЕНИЦУ ТАНЦОВЩИЦ… НЕТ, СОТНЮ ДЕВУШЕК И МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН, ПЯТЬДЕСЯТ ОТТЕНКОВ КОРИЧНЕВОГО, ВЫСТРОИВШИХСЯ в РЯД ПЕРЕД НАМИ, КАК МАЖОРЕТКИ «РАДИО-СИТИ» ИЛИ ТАНЦОВЩИЦЫ «ФРЕНЧ-КАНКАНА», ТОЛЬКО У НИХ НЕТ НИ ПЯТНАДЦАТИСАНТИМЕТРОВЫХ КАБЛУКОВ, НИ РОЗОВЫХ БОА, НИ ПОДВЯЗОК, НИ ЧУЛОК В СЕТОЧКУ, НИ ПОЯСКОВ, НИ СТРАЗОВ, НИ ПАЙЕТОК, НИ ГЛАМУРНЫХ ТОПИКОВ, СВЕРКАЮЩИХ, ОБЛЕГАЮЩИХ, ЧЕРНЫХ, КРАСНЫХ, КОНФЕТНО-РОЗОВЫХ, ОРАНЖЕВЫХ, ЗОЛОТЫХ, С ГЛУБОКИМ ВЫРЕЗОМ, НИ СТРИНГОВ, НИ УЛЬТРАКОРОТКИХ ШОРТИКОВ, ДА И НИКАКОГО, ПО ПРАВДЕ СКАЗАТЬ, КОСТЮМА, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ БЫТЬ ОДНОГО РОСТА, МЕТР ВОСЕМЬДЕСЯТ, ОНИ ВСЕХ РОСТОВ ОТ МЕТРА ПЯТИДЕСЯТИ ДО МЕТРА ДЕВЯНОСТО, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ БЫТЬ ОДНОГО ВОЗРАСТА, ДВАДЦАТИ ДВУХ ЛЕТ, ОНИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ ОТ ДВЕНАДЦАТИ ДО СОРОКА, И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ПРЫГАТЬ, ТАНЦЕВАТЬ, ИСПОЛНИТЬ АКРОБАТИЧЕСКИЕ АНТРАША, ВИЛЯТЬ ЗАДОМ, ТРЯСТИ ГРУДЬЮ И НА МИГ ПОКАЗЫВАТЬ НАМ ВОЛНУЮЩИЙ ВЫБРИТЫЙ ЛОБОК, ОНИ СТОЯТ ЛИЦОМ К ПУБЛИКЕ, НЕПОДВИЖНЫЕ И НАГИЕ.

ГРОМОПОДОБНАЯ МУЗЫКА, СОПРОВОЖДАЮЩАЯ И ОПРОВЕРГАЮЩАЯ ИХ НЕ-ТАНЕЦ, ПРОДОЛЖАЕТСЯ ДОБРЫХ ДЕСЯТЬ МИНУТ.

ПОТОМ — ТЕМНОТА.

Манхэттен, 1990

Однажды Джоэль заговаривает о проблеме с Аретой Паркер, той самой медсестрой, которая десять лет назад подружилась с Натали после ее неудачного аборта. (Ему трудно это признать, даже про себя, но он всегда отдыхал душой с прозаической Аретой, по контрасту со своими сложными женами.) Выслушав его краткое резюме тупика, в котором они оказались, Арета говорит ему, что, по ее опыту, необъяснимое бесплодие чаще всего бывает вызвано дисфункцией в мозгу гипоталамуса и связанной с ним слизистой железы, отвечающих за секрецию репродуктивных гормонов.

— Что ты пытаешься мне сказать? — пронзительным голосом спрашивает Лили-Роуз за ужином. — Что все происходит в моей голове?

— В каком-то смысле да… Но ведь каждый знает, то, что происходит в голове, очень реально!

— Но я хочу иметь ребенка от тебя, Джоэль! — рыдает Лили-Роуз. — Я ничего на свете так не хочу!

— Я знаю, милая. Беда в том, что мозг занят не только нашими желаниями. Мозг — это чертов Вашингтон, Белый дом. Он держит в руках разные полномочия — художественные, военные, исполнительные, судебные, — и иногда эти полномочия входят в конфликт. Надо просто подождать, чтобы они выстроились по порядку, вот и все. Достаточно набраться терпения.

Так Лили-Роуз узнает смысл слова «терпение».

Наконец она получает хоть какой-то диагноз: ее бесплодие, судя по всему, объясняется недостаточностью corpus luteum.

— Чего? — переспрашивает она.

— Желтого тела, — говорит ей врач. — Это эндокринная структура, помогающая яичнику производить эстроген, эстрадиол и, главное, прогестерон.

— Недостаточность желтого тела. У меня? Мне недостает желтого тела?

— Да. Похоже на дефект яичника, он не производит достаточно corpus luteum, чтобы вы смогли забеременеть.

С этими словами врач протягивает ей рецепт.

Еще больше, чем противозачаточные таблетки, которые она принимала подростком (и находка которых так потрясла Эйлин), гормональное лечение имитирует симптомы беременности. Ее тошнит по утрам, и она набирает вес. Ей не дают покоя джинсы и юбки, не сходящиеся на талии; через несколько месяцев лечения она уже только об этом и думает. Она ненавидит каждую частицу своего тела, но больше всего ненавидит свой живот, теперь постоянно округлившийся, но не от обещания новой жизни. Джоэль каждое утро приносит ей таблетки вместе с апельсиновым соком и свежим номером «Таймс». Она отодвигает газету, не открыв, и мрачно глотает лекарство. (Неужели это надо делать, чтобы иметь маленького?) Джоэль целует ее щеки с потеками слез, нежно занимается с ней любовью под душем и складывает нетронутые газеты в коридоре, чтобы их забрал швейцар. Поэтому в августе чета почти не обращает внимания на вторжение своей страны в Кувейт. А когда лето сменяется осенью, а осень зимой, они практически не участвуют в спорах своих друзей и коллег о месторождениях нефти, химической войне и необходимости отстранения от власти Саддама Хусейна в Ираке. Как война во Вьетнаме двадцать лет назад беспокоила Лили-Роуз меньше, чем ее голубое бикини, так и сегодня война в Персидском заливе заботит ее меньше, чем вся эта дряблая и бесполезная плоть вокруг ее талии. В надежде поменьше есть она больше курит, перейдя от одной к двум пачкам «Вирджиния слим» в день. Хуже того, она перестала работать над своей диссертацией. Закончит ли она ее когда-нибудь?

— Прошу тебя, не беспокойся, — умоляет ее Джоэль. — Я люблю тебя, даже если мы никогда не сможем завести ребенка. Я люблю тебя ради тебя, а не за возможный плод твоего чрева.

— Значит, за мой мозг и за плоды, которые может он принести?

— И за это тоже, конечно.

— Но если я не закончу диссертацию? Если никогда не напишу книгу? Если мой мозг тоже окажется бесплодным? Если я так и буду сидеть на толстой попе, жрать гамбургеры, курить сигареты и смотреть телевизор до конца моих дней… ты еще будешь меня любить?

— Конечно, я еще буду тебя любить, милая.

Этот разговор происходит у них не реже раза в день.

Лили-Роуз впала в депрессию. Ей постоянно страшно. Под Рождество она заявляет, что больше не в состоянии читать лекции. С помощью Джоэля она заполняет формуляры, и Сити-колледж предоставляет ей отпуск по болезни.

Утром, удостоверившись, что у нее есть все, что нужно, Джоэль нежно целует ее в лоб и уходит в Колумбийский университет. Пока он читает лекции и председательствует на заседаниях кафедры, она сидит на краю кровати и смотрит на парк Морнингсайд внизу. Она видит, как девочки-подростки с конскими хвостиками и плеерами бегают трусцой по тропинкам, как цветные няни катают коляски с белыми детьми, как бабушки всех цветов болтают на скамейках… и ей хочется их всех убить. Возвращаясь вечером, Джоэль застает ее сидящей лицом к стене и видит, что вместо обеда она выкурила две пачки сигарет.

— Милая…

— Я хочу умереть.

— Милая…

— Я хочу умереть.

— Да нет же, Лили-Роуз, это не ты хочешь умереть, это женщины, над которыми ты работаешь, все эти замученные, забитые, поруганные женщины… Но все, что ты делаешь, ты делаешь на все сто! Ты так глубоко погружаешься в истории этих женщин, что даже забываешь, что они — это они, а ты — это ты. Послушай, твоя тема действительно взрывоопасна! С ней надо обращаться осторожно, принимать ее в мини-дозах… Милая, ты не думаешь, что тебе пошло бы на пользу показаться какому-нибудь профессионалу, который посмотрит на нашу ситуацию со стороны? Я с удовольствием оплачу сеансы, это не проблема…

К немалому удивлению Джоэля, Лили-Роуз соглашается. Друзья сводят ее с некой доктором Ферзли, психоаналитиком лет шестидесяти ливанского происхождения, чей кабинет находится рядом с кампусом Нью-Йоркского университета на юге Манхэттена. Лили-Роуз сразу успокаивает теплая средиземноморская аура психотерапевтши. Весь первый сеанс она рассказывает ей о проекте своей диссертации.

— Это просто завораживает, — говорит доктор Ферзли. — Это может стать важной книгой. В истории всех этих женщин как будто слышится один и тот же месседж: Ладно, мое тело было захвачено, но я оставлю после себя нечто бестелесное и захвату не подлежащее!

Лили-Роуз говорит, что она в восторге от ее слов.

— Это мужественно с вашей стороны, — продолжает доктор Ферзли, — что вы хотите углубить вопрос о связи между сексуальным надругательством и артистическими чаяниями… Есть какая-то особая причина, по которой вам показалось, что именно вы должны рассказать об этих женщинах?

— Нет, нет, — отвечает Лили-Роуз, — никакой особой причины. Ничего в моей собственной истории, если вы это хотели сказать. Просто… Я невольно видела сходство.

— Однако же вы сказали, что у вас тоже были мысли о самоубийстве в последнее время?

— Да, но это совсем другое дело, — начинает Лили-Роуз… и осекается.

— В чем же разница? — мягко спрашивает докторша после недолгой паузы.

— Я хочу сказать, если я убью себя, тому будет объективная причина: потому что я не могу иметь ребенка. Смерть всех этих женщин была связана с травматическими событиями их детства, как правило, включающими инцест…

Чтобы держать на расстоянии саморазрушительные мысли Лили-Роуз, доктор Ферзли прописывает ей золофт. Теперь она поглощает каждый день антидепрессанты и гормоны, никотин и алкоголь, не говоря уже о валиуме, который пьет на ночь, чтобы уснуть. Различные субстанции ведут химическую войну внутри ее тела, вызывая такие страшные кошмары, что зачастую она вскакивает с постели в три часа ночи, будя мужа.

— Расскажите мне об этих кошмарах, — участливо просит ее доктор Ферзли на следующем сеансе. — Вы их запоминаете? Этой ночью, например?

После долгой паузы Лили-Роуз говорит почти шепотом:

— Это было о corpus luteum.

— О чем?..

— О желтом теле. Говорят, я вырабатываю его недостаточно. Поэтому мне не удается зачать.

— Гм-м… У вас есть какие-то особые ассоциации с желтым цветом?

— С желтым цветом?

На этот раз пауза тянется бесконечно.

Однажды утром, в жаркую погоду, проходя мимо одного из бутиков, в которых Петула учила ее воровать, она видит на тротуаре стойку с одеждой пастельных цветов и ценник сверху: ВСЕГО 7,99 $! Она быстро перебирает наряды, остановившись на хлопковом ансамбле, желтом в красный цветочек — топик и бриджи, — и смотрит на размер. Потом легкими шагами входит в бутик, достает кошелек и покупает его, даже не примерив.

— А дальше?.. — спрашивает доктор Ферзли.

— Нет, нет, ничего… На этом воспоминание кончается.

— Хорошо… Что ж, наверно, пришло время закончить и наш сеанс… Однако не стесняйтесь, звоните мне, если еще что-нибудь вспомните… Или даже просто поболтать.

Бостон, 2008

В августе Фелиса приглашает тебя присоединиться к ней в Бостоне на карибском карнавале. Джоэль и Лили-Роуз в восторге, они оплачивают тебе поездку и удваивают карманные деньги на неделю.

Фелиса встречает тебя на том же автовокзале, где Лола встречала Лили-Роуз сорок лет назад; как и они, вы идете вдоль по улице Тремонт под ручку. Фелиса принарядилась по такому случаю в шорты с розовыми пайетками и маленький топик, ты же щеголяешь в черных джинсах в обтяжку и дорогой белой мужской рубашке от Сакса: подарок Лили-Роуз этой весной на твое шестнадцатилетие.

Вы еще не дошли до площади Дадли, Шейна, а музыка сока[39] уже начинает тебя мучить. Она будто зовет тебя! Увы, как ты ни напрягаешь свои силы, ритм входит в тебя, но ты не входишь в ритм. Внезапно вас подхватывает, несет и уносит ликующая толпа, все эти цветные, которые идут за повозками, раскачиваясь, подпрыгивая и приплясывая. Для тебя очевидно, что эти люди не афроамериканцы, что они выросли в другом месте, где им позволено было дышать, где их душа была не так придавлена тяжестью расизма, прошлого и настоящего, а тело не так изуродовано скверной едой, наркотиками и яростью. Пронизанные фольклором и священными ритуалами, они провели долгие недели за шитьем костюмов и сооружением повозок для этого карнавала, напитываясь ритмом чатни — наполовину калипсо[40], наполовину индийским, — и вот, в какой-то спокойной радости или радостном спокойствии, они идут по бульвару Мартина Лютера Кинга в ритме steel drums[41] Тринидада. Как будто весь мир — павлин, вокруг них бушуют краски: колеса из перьев в окружении других колес из перьев, темно-синий в окружении ярко-зеленого, в обрамлении конфетно-розового, белизна и золото повсюду и пламенеющие султаны, красно-оранжево-золотые; огромные маски, воплощающие африканских богов; мужчины, в одежде с леопардовым принтом с королевскими метками, расхаживающие на ходулях. Вытянутые, пятиметровой высоты сооружения из перьев, такие тонкие, что дух захватывает, медленно скользят по улице. Тысячи людей танцуют, шагают и празднуют, посылая тебе сияющие улыбки и теплые взгляды. Как и жители Гарлема в прошлом году, эти антильцы убеждены, что ты одна из них, но они ошибаются, Шейна, ты из никого. Недостаточно иметь темную кожу: никто не научил тебя надевать на голову корону из золотых перьев, обнажать живот, покрывать руки листьями из зеленых блесток. Фелиса то и дело встречает людей из своего квартала или из своего детства, называет их братом и сестрой, она не задумывается, умеет ли танцевать, имеет ли право танцевать, танцует ли убедительно, — нет, она просто танцует, и точка. Она подпрыгивает, и ее большая грудь подрагивает, она подбадривает тебя, мол, присоединяйся, но твое тело неподатливо. А когда оно наконец расслабляется достаточно, чтобы откликаться на музыку, то делает это невпопад: зажмурившись, ты поднимаешь руки и мечешься во все стороны. Ты знаешь, что нельзя этого делать — на карнавале объединяются с открытыми глазами, — но, чтобы испытать хотя бы подобие единения, тебе надо их закрыть.

Мощные и глубокие мужские голоса скандируют beat soca; ожерелья на женских грудях подпрыгивают в разных ритмах. Тебя завораживают женщины: у них блестящие от пота лица, ногти кораллового цвета, на бедрах бикини со сверкающей бахромой. Движения их бедер откровенно похотливы, но в них нет ни грамма обольстительной вульгарности, только чувственность и плодовитость.

— Боже мой, — говоришь ты Фелисе, повысив голос, чтобы перекричать шум карнавала, — как подумаю, сколько времени тратят наши одноклассницы, ломая голову, как растопить свои задницы…

Фелиса кивает, посмеиваясь, потом кричит в свою очередь тебе в ухо:

— Сельма дала тебе сиськи и попку, но ее не было с тобой, чтобы научить тебя ими пользоваться.

— Вот. Я не умею танцевать.

— Шестнадцать лет жизни в Верхнем Вест-Сайде погубили в тебе чувство ритма.

— Вот.

Я не умею быть здесь, заявляет твое тело, буйствуя в ритме музыки. Ты невольно спрашиваешь себя, что подумала бы Лили-Роуз, если бы увидела тебя в эту минуту… что подумала бы твоя бабушка Дженка… А Джоэль, кстати? Бывал ли он на карнавале? Во время своих многочисленных поездок в Африку давал ли хоть раз себе волю вот так? Тебе трудно это себе представить.

Ты с размаху врезаешься в другого танцора.

— Эй! Останься с нами, моя красавица! — говорит Фелиса, ловя тебя в объятия.

Следуя за величественным скольжением повозок, колонна движется теперь в направлении парка Франклина. Разноцветные знамена колышутся на ветру, гордо провозглашая родины тех, кто их держит: Барбадос, Пуэрто-Рико, Куба, Гондурас, Доминиканская Республика, Сент-Винсент, Тринидад-и-Тобаго, Ямайка, Гренада… Даже маленькие дети машут флагами.

— Смотри! — восклицает Фелиса, показывая тебе на огромное красно-синее знамя. — Это гаитяне. Французский флаг минус убитый белый!

Почему все выглядят такими счастливыми? — спрашиваешь ты себя, Шейна, на грани обморока.

* * *

КОГДА СНОВА ЗАЖИГАЕТСЯ СВЕТ, К ЦВЕТНЫМ ЖЕНЩИНАМ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ НА СЦЕНЕ СОТНЯ БЕЛЫХ МУЖЧИН, ОНИ СТОЯТ ЛИЦОМ К НИМ, ПОПАРНО, СПИНОЙ К ПУБЛИКЕ. ТИШИНА. МУЖЧИНЫ ОДЕТЫ С НОГ ДО ГОЛОВЫ В БЕЛОЕ ИЛИ В КОЛОНИАЛЬНОЕ ХАКИ. С ПЕРВЫМ УДАРОМ ВОЕННОГО БАРАБАНА ОНИ КЛАДУТ РУКИ НА ПЛЕЧИ ДЕВУШЕК И ЖЕНЩИН И ПРИБЛИЖАЮТСЯ К НИМ. ПО МЕРЕ ТОГО КАК БАРАБАННЫЙ БОЙ УСКОРЯЕТСЯ И ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МОЩНЫЙ РОКОТ, ОНИ РАССТЕГИВАЮТ ШИРИНКИ И МЕХАНИЧЕСКИ ТРАХАЮТ ЖЕНЩИН В ТЕЧЕНИЕ МИНУТЫ.

СРЕДИ СОТНИ БЕЛЫХ МУЖЧИН МОЖЕТ БЫТЬ И НЕСКОЛЬКО ЦВЕТНЫХ: ЭТО РАБЫ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ КАК ПРОИЗВОДИТЕЛИ.

ТЕМНОТА.

Манхэттен, 1991

Узнав, что доктор Ферзли предложила Лили-Роуз звонить ей в любое время, Джоэль хмурит брови. Он знает, что это нарушение основных правил психоанализа. Неужели доктор Ферзли считает, что ее пациентка в опасности?

Эта гипотеза оказывается верна. Проснувшись на следующее утро, Джоэль находит вторую половину постели пустой. Открыв дверь в гостиную, он видит ярко-красную ночную рубашку Лили-Роуз, как будто небрежно брошенную на ковер, но ведь Лили-Роуз никогда ничего не разбрасывает. Прежде чем малейшая осознанная мысль успевает оформиться в его мозгу, слова «она умерла» слетают с губ. Нет никакого зазора между этим мгновением и следующим, когда, опустившись подле нее на колени, он щупает ей пульс и набирает 911. «Скорая помощь» везет их в больницу Святого Луки, завывая сиреной.

Только много позже доктор Ферзли сумеет собрать воедино фрагменты истории молодой женщины. Незадолго до попытки самоубийства у нее всплыло воспоминание, связанное с подвалом их дома в ту ночь после вечеринки, тело отца, прижимающееся изо всех сил к ее телу, яростно притиснувшее ее к стиральной машине, потому что он испугался за нее, за безопасность своей маленькой девочки. Затылком она чувствовала дыхание отца, шумное и частое, а его руки, как ремни, опутали ее, яростно завязались вокруг ее торса, слишком крепко сжимая эту восхитительную юную плоть, открывшуюся ему в новом желтом ансамбле в красных цветах. На этот раз все референции на грифельной доске ее «я» были внезапно стерты, и не тело, но разум Лили-Роуз окаменел, превратившись в надгробную плиту, гладкую и пустую, над жизнью без имени, без дат и без мест, на заброшенном кладбище.

Тем временем в больнице Святого Луки четыре часа утра, и, пока врачи делают его жене промывание желудка, заставляя ее исторгнуть водку и валиум, которые она проглотила несколько часов назад, Джоэль размышляет. Конечно, его жене всего тридцать четыре года, и есть еще небольшая надежда, что она сможет зачать, но они пытаются уже пять лет, и их постоянные неудачи ее буквально убивают. «Материнство пойдет ей на пользу, — думает Джоэль. — Позволив ей сосредоточиться на чем-то, кроме нее самой, оно удалит ее от острых предметов внимания, которыми она режет себя ежеминутно. Если бы она могла кормить и любить маленького ребенка, может быть, немного этой любви перешло бы и на нее. Может быть, она сама подарила бы себе немного этой самой любви, которой лишили ее родители, и ощутила бы на себе ее целительную силу. Тогда она снова смогла бы писать, закончила бы диссертацию, вернулась к нормальной жизни… Надо найти способ дать ей ребенка».

Он выходит из палаты жены около десяти утра. Прежде чем покинуть больницу, заходит на сестринский пост, чтобы рассказать о событиях ночи Арете.

— Боже мой, Джоэль, это пугает, — говорит та, качая головой. — У тебя есть время выпить кофе?

Сидя за чашками плохого кофе на Амстердам-авеню, они удрученно обсуждают семейную ситуацию Даррингтонов — Рабенштейнов и составляют список возможных вариантов. Оба знают пары усыновителей, и, стало быть, им известно, что, если только не ехать в сомнительные страны вроде Китая или Румынии, процедура эта дорогая и сложная.

— А ЭКО? — спрашивает Джоэль.

— Нет, дружище, тебе не захочется это делать.

И Арета вкратце рассказывает ему о всех сложностях оплодотворения in vitro: ежедневные гормональные уколы, бесчисленные поездки в клинику на эхографию, анализы крови, извлечение яйцеклетки, подсадка… Мало того что один цикл искусственного оплодотворения стоит восемь тысяч долларов, добавляет она, еще и процент успеха чрезвычайно низок. Многие пары пытаются раз за разом и в конце концов опускают руки. В общем, надо быть готовым выбросить пятьдесят тысяч долларов в окно.

Джоэль вздыхает. В том состоянии, в котором находится Лили-Роуз, невозможно просить ее пройти такую тяжкую процедуру.

Пока они ждут второй чашки скверного кофе, Арета меняет тему. У нее тоже не все гладко. Она беспокоится за свою младшую сестренку Сельму в Балтиморе. Джоэль уже знает кое-что о молодой женщине: та стала матерью в семнадцать лет, а отец ребенка так и не женился, хоть и оставался с ней какое-то время… но смылся к своим дружкам-наркоторговцам у Лексингтонского рынка. Сегодня Сельме двадцать четыре года, а ее сыну Тренту семь. Они живут в тесной квартирке в Сандтаун-Винчестере. Сельма работает на полставки кассиршей в соседней лавке. Ее зарплаты едва хватает, чтобы платить за квартиру, и она все время боится, что ее мальчика затянет мир наркотиков.

— Они в долгу как в шелку, — говорит Арета. — Я посылаю ей чек время от времени, но что ты хочешь, я не могу позволить это себе часто, дружище, ты же знаешь, как дорого жилье в Нью-Йорке. Два-три дня назад Сельма позвонила мне и сказала, что с нее довольно. Их квартира разваливается на глазах, и никто не почешется приехать из центра города, чтобы сделать ремонт. У них проблемы с трубами, с проводкой, тараканы, да все наперекосяк! Недавно ночью таракан упал с потолка в комнате Трента, бедный малыш проснулся с воплем, потому что эта тварь запуталась в его волосах… и Сельма совсем слетела с катушек. Утром она звонит в город: «Ради бога, пришлите нам парня из санитарной службы!» Ей говорят: «Ждите». Она весь день проторчала дома, а когда под вечер парень наконец нарисовался, он заявил, что в счет будет входить определенное количество сексуальных услуг. Она послала его ко всем чертям и всю ночь просидела, глядя на тараканов. Вчера она позвонила мне и сказала, что приняла решение. Уж если так унижаться, лучше торговать собой.

Какое-то время — нижняя губа на полистироловой чашке, верхняя губа на крышке — двое друзей молча пьют кофе, и каждому не дает покоя тягостная картина: Джоэлю реальный образ жены, которая лежит в больнице в нескольких кварталах отсюда со свежепромытым от проглоченных ядов желудком, Арете же гипотетический образ младшей сестренки, скатившейся до профессии если не самой древней, то самой печальной на земле, где незнакомцы платят за то, чтобы обволакивать вас своими словами и своими запахами, мучить вас своим голодом и своим гневом, наполнять вас своим полупотомством.

— Принести вам еще что-нибудь? — звучит над ними пронзительный голос официантки в розовой униформе.

И тут, как двойная заря, одна и та же идея вдруг рождается в его и в ее мозгу.

Манхэттен, 2008

Вернувшись с карибского карнавала в Бостоне, ты снова пристаешь к Джоэлю и Лили-Роуз по поводу твоего происхождения. Это сильнее тебя: ты должна любой ценой вскрыть замок их сейфа. Из фактов, запертых в нем, ты с уверенностью знаешь три: во-первых, что Сельма Паркер родилась в Балтиморе 10 апреля 1968 года; затем, что она жила на западе города, точнее, в трущобном квартале Санд-таун-Винчестер, до тех пор, пока крошечная версия тебя не проросла в ее лоне; и, наконец, что ее сестра Арета, медсестра из отделения акушерства больницы Святого Луки на Манхэттене, послужила связующим звеном между ней и твоим отцом.

Этот последний факт — единственный, который ты можешь сунуть им под нос, и ты настаиваешь, чтобы Джоэль дал тебе телефон Ареты. Он поднимает бровь, но в конце концов соглашается.

И все вдруг идет очень быстро.

В лихорадке, дрожа от страха, ты набираешь номер твоей незнакомой тетки.

Арета назначает тебе встречу на завтра, за час до начала ее ночного дежурства.

Разговор выходит нелегким.

— Она спрашивает иногда, как я живу?

Пауза. Потом:

— …Не совсем.

— Не совсем?

— Ну нет, Шейна. По правде сказать, она никогда не спрашивала о тебе. Я понимаю, это, наверно, нелегко признать, но…

Она:

— … Сколько ей сейчас лет, сорок один?

— Точно. Мне скоро пятьдесят, а она на восемь лет моложе меня.

— И… чем она занимается?

— Работает в бакалейной лавке.

— Вот как? Все еще?

— Ага. В «Семь-одиннадцать»[42] в своем квартале.

— Она еще живет в Сандтаун-Винчестере?

— Нет, она теперь на востоке. Живет в Дуглас-Хомс, на углу Иден-северной и Файет-восточной. Ее участок выходит на Файет-восточную. Знаешь, что забавно? На западе она жила на улице Пуласки-северной, а теперь, если идти прямо по Файет-восточной, она переходит в шоссе Пуласки. Забавно, правда?

На несколько секунд у тебя перехватывает дыхание.

— Ты шутишь, — говоришь ты совсем тихо.

— В чем дело?

— Арета, ты хочешь сказать, что моя мать… твоя сестра… я хочу сказать… Сельма… всегда жила на улицах под названием Пуласки?

— Ага, чудно, правда? Но…

— Арета, — говоришь ты, и твое сердце отчаянно колотится, — ты не могла бы… Если тебе не трудно… просто… в каком-то смысле… поговорить с Сельмой, что она скажет насчет визита?

— Ты хочешь сказать… чтобы ты… поехала к ней туда?

— Да.

— Но, моя дорогая, я знаю, что она скажет. Я могу тебе сразу сказать, что она скажет.

Ты смотришь на нее. Тебе не нужно задавать вопрос, на который ей не нужно отвечать.

— Может быть, я могла бы… написать ей письмо?

— Никто больше не пишет писем в наши дни… Во всяком случае, не Сельма.

— Вот как?

— Ну да… Не забывай, что она бросила школу в четырнадцать лет.

— А… я не знала.

— Я единственная из семьи дошла до аттестата.

— О’кей. Но не могла бы я просто… передать ей записку, чтобы… спросить, можно ли мне приехать в Балтимор? Чтобы познакомиться, понимаешь? Я вовсе не думаю о… ссоре. Само собой!

— Да, но зачем, Шейна? Она захочет это узнать.

— Ну, чтобы поговорить немного. Просто… узнать ее, хоть чуть-чуть.

— Мне очень жаль, дорогая, но… ей это совсем не интересно, я уверена. Тебе это, должно быть, странно и даже тяжело, но… подумай. Не можете же вы просто стоять в дверях и таращиться друг на друга!

— Ты можешь показать мне фото?

— …Не вижу, какой тебе с этого прок.

— Прошу тебя.

— Нет, моя дорогая. Мне очень жаль. Мне было бы неприятно это делать.

— Я на нее похожа?

Арета вздыхает.

— Да, — говорит она. — На удивление. Тот же рост, те же размеры, все круглое там, где нужно, как говорили мужчины в старину. Конечно, в последнее время она немного набрала вес — но ты вылитая она в семнадцать лет, почти близняшка.

— Волосы?

— У нее более курчавые.

— Кожа?

— Немного светлее.

— Светлее?

— Ага. Наша мать была светлокожая, а отец черный как сажа. Он африканец. Наверно, ты унаследовала это от него!

— Откуда из Африки?

— Мали.

— Мой дед малиец?

— Деточка… у тебя разве мало дедов и бабушек? Ни к чему называть моего отца твоим дедом. Это только еще больше собьет тебя с толку.

— Дай мне ее адрес, Арета, умоляю тебя.

Арета нехотя достает мобильный телефон, ищет адрес Сельмы в Балтиморе и, нацарапав его на клочке бумаги, протягивает тебе. «Дуглас-Хомс», — написала она.

Дуглас или Дугласс? — спрашиваешь ты себя, возвращаясь в свою комнату. Назван в честь Фредерика Дугласса, бывшего раба и талантливого писателя-аболициониста, или в честь кого-то другого? Ты просматриваешь несколько сайтов в Сети: возможны оба написания. Потом, забив в поисковик дату рождения Сельмы, ты узнаешь, что 10 апреля 1968 года было не лучшим днем для появления на свет в Балтиморе. Только что убили Мартина Лютера Кинга: в ответ на это событие город превратился во всеобщий мятеж, глаз циклона, названный вскоре бунтом Страстной недели. Заполыхав сначала в восточных кварталах, ярость быстро охватила и запад. День за днем обезумевшие от ярости мужчины и женщины неистовствуют на улицах. Они бросают камни и бранятся, бьют окна, грабят магазины и зажигают пожары, чье пляшущее оранжевое пламя открывает телезрителям всей страны невиданный Baltimore by night[43]. Показывают, разумеется, длинные улицы, их знаменитые смежные дома с одинаковыми крылечками, но показывают и развалюхи, крытые толем, с косо висящими дверями на ржавых петлях, утопающие в мусоре и сорной траве. Спиро Агню, губернатор Мэриленда, объявляет комендантский час и вводит Национальную гвардию; президент Джонсон добавляет федеральные войска. Сапоги топчут беззащитную плоть, пули прошивают тела, и итог неутешителен: шесть убитых, сотни раненых, тысячи арестов. И вот, посреди всех этих празднеств, Сельма Паркер инкогнито выскользнула в мир.

Чувствуя непривычное напряжение, исходящее от хозяйки, Пуласки заползает под твой стол и тревожно обнюхивает ноги. Ты гладишь его по холке — и забиваешь, впервые, имя Пуласки в поисковик.

Завороженная, ты узнаешь, что Казимир Пуласки (1745–1779), поляк по происхождению, был видным генералом в американской Войне за независимость. Он руководил восстанием мятежников в Польше, которое правительство потопило в крови, после чего бежал в Париж. Там он узнал от Бенджамина Франклина, что идет борьба за свободу в английских колониях Северной Америки. Несмотря на плохое знание английского, Пуласки пересекает Атлантику; он сыграет первостепенную роль в завоевании независимости Соединенными Штатами. Военный до мозга костей (ни жены, ни детей, никаких известных связей с женщинами), он создаст кавалерию Соединенных Штатов, организует кровавую борьбу американских войск против Великобритании, даже спасет жизнь Джорджу Вашингтону во время главного сражения. Поэтому по всей стране его имя дают памятникам, улицам и паркам; его статуя украшает площадь Свободы в Вашингтоне; в Чикаго даже установлен праздничный день в его честь… Стоп! — говоришь ты себе наконец в три часа ночи. Я не хочу тонуть в абсурдных поисках. Я хочу написать моей матери.

Но какой выбрать тон? Формальный? Развязный? Юмористический? Слезливый? У каждого варианта свои подводные камни. Дорогая мадам Паркер… Дорогая миссис Паркер… Привет, Сельма, сколько лет, сколько зим… Сильный и уверенный голос может ее напугать, от слабого и хнычущего она отвернется. Весь остаток ночи ты пишешь письмо, рвешь один вариант за другим и начинаешь сначала… В конечном счете ты выбираешь ложь в нейтральном и лаконичном стиле: Я собираюсь в Балтимор по причинам, связанным с моей учебой, пишешь ты, и мне пришло в голову дать Вам о себе знать. Я бы очень хотела с Вами встретиться и буду рада спланировать мою поездку в любую дату, которая Вас устроит, до Рождества.

С бешено колотящимся сердцем, с влажными руками, ты отправляешь письмо на следующий день.

Осень выдается бурной не только для твоей семьи, но и для всей планеты, ибо Соединенные Штаты погрузили мир в экономический спад, самый глубокий после кризиса 1930-х годов. В октябре, потеряв около миллиона долларов на бирже, Дэвид Даррингтон покончил с собой, вылетев с автострады между Нашуа и Милфордом. Он сделал все, чтобы замаскировать свое самоубийство под несчастный случай, чтобы Эйлин и Лили-Роуз могли хотя бы получить страховку, но это не сработало: после тщательного изучения следов шин страховщики пришли к выводу, что это был обдуманный поступок со стороны водителя. Эйлин пришлось продать дом, чтобы выжить, от этого удара она повредилась умом, и у Лили-Роуз нет другого выхода, как поместить свою мать в специализированный дом престарелых в Конкорде.

Ты обращаешь мало внимания на кризис и его последствия для семьи; ты даже не присутствуешь на похоронах твоего деда.

Рождество приближается, наступает, вот оно уже прошло… никаких вестей из Балтимора.

* * *

СВЕТ. СОТНЯ БЕРЕМЕННЫХ АФРОАМЕРИКАНОК СОБИРАЮТ ХЛОПОК ПОД ПАЛЯЩИМ СОЛНЦЕМ. СОФИТЫ ТАК СИЛЬНЫ, ЧТО ИХ СВЕТ ОСЛЕПЛЯЕТ, И БОЛЯТ ГЛАЗА. БЫСТРО-БЫСТРО СНУЯ ПО РЯДАМ ПОСАДОК ХЛОПКА, ЖЕНЩИНЫ ОТДЕЛЯЮТ МЯГКИЕ БЕЛЫЕ КОРОБОЧКИ ТОЧНЫМИ ДВИЖЕНИЯМИ ЛОВКИХ ПАЛЬЦЕВ И СКЛАДЫВАЮТ ИХ В ГЛУБОКИЕ МЕШКИ. ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ОДНА ИЗ НИХ ОТВОРАЧИВАЕТСЯ, ЧТОБЫ ПРОТОШНИТЬСЯ, УТЕРЕТЬ ЛОБ ИЛИ СОГНУТЬСЯ ОТ БОЛИ, НО ОНИ ЭТО ДЕЛАЮТ, НЕ НАРУШАЯ РИТМА. ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО, ЕСЛИ НАРУШАТ РИТМ, ОДИН ИЗ ЦВЕТНЫХ НАДСМОТРЩИКОВ, СТОЯЩИХ В ЧЕТЫРЕХ УГЛАХ СЦЕНЫ, ТУТ ЖЕ ПОДОСПЕЕТ С КНУТОМ.

Манхэттен, 1991

Джоэль Рабенштейн заплатит Сельме Паркер тридцать тысяч долларов, если она согласится выносить его ребенка, который будет также ребенком Лили-Роуз Даррингтон, ибо та усыновит его при рождении и будет любить, лелеять, растить и воспитывать до взрослого возраста, вот, в общем, и все, что можно сказать на эту тему.

Еврейские гены будут переданы. Эта невольная мысль застает Джоэля врасплох. Ему глубоко плевать на гены, но этого, конечно, нельзя сказать о Дженке. Ну да ладно: из любви к матери и из уважения к ее утрате, тень которой нависла над его жизнью с того далекого дня, когда эта утрата, взорвавшись ночным плачем, вырвала его из сна, он готов предоставить свои еврейские гены, чтобы сделать ребенка.

Верит он зато в воспитание. Они с Лили-Роуз окружат ребенка красотой, умом, культурой, знанием и восхищением. Они будут бегать и играть с ним, научат его любоваться звездным небом, напитают его своей любовью, дадут силу и мужество, которые будут ему нужны, чтобы расцвести. К тому же материнство залечит раны Лили-Роуз: благодаря любви малыша она преодолеет свою тягу к «Вирджинии слим», золофту, валиуму и водке, допишет диссертацию и опубликует ее. Более того, осуществив тайную мечту, которую лелеет с лицейских лет, она напишет роман. Насколько полезнее для нее будет предаться литературному труду, чем читать год за годом одни и те же старые лекции в Сити-колледже! И Джоэль почтет за большое счастье содержать ее, пока она будет писать.

Если бы Джоэль на минуточку поскреб гладкую поверхность своего сознания, чтобы увидеть монстров, блуждающих впотьмах там, внизу, ему пришлось бы признать, что есть и другая причина, по которой он готов отправить свою сперму в Балтимор с железнодорожной компанией «Амтрак» в дорожной сумке Ареты: это помогло бы ему взять реванш над Джереми за все муки, которым тот подвергал его в их детстве, наступая ему на ноги, плюя в лицо и обыгрывая в шахматы. Отцовство сделает Джоэля любимым сыном Дженки раз и навсегда. Но он никогда не скребет гладкую поверхность своего сознания. Подсознательное для него — терра инкогнита. Психоаналитики — это хорошо для других, ему они не нужны. Он прекрасно себя чувствует.

Осталось только убедить жену.

Вернувшись домой в этот вечер, он застает Лили-Роуз бледной, исхудавшей и обессиленной. Она сидит в постели, подложив под спину подушку, и пытается заставить свой мозг снова сосредоточиться на сложной ткани слов Вирджинии Вулф. Поскольку радио и телевизор в квартире обычно выключены, она не знает, что, для того чтобы обеспечить Соединенным Штатам доступ к неограниченным ресурсам энергии на Среднем Востоке, президент Джордж Буш только что вовлек мир в безумную войну с Ираком. Не знает она и того, что в силу более высокого процента безработицы среди афроамериканцев (тринадцать процентов), чем среди американцев европейского происхождения (пять процентов), много больше цветных, чем белых, записываются в армию. Она совершенно не отдает себе отчета в том, что в этот самый момент тысячи темнокожих солдат, попавших в мясорубку воины, причины которой для них темный лес, пересекают Атлантику на скорости тысяча километров в час с приказом убивать мусульман, таких же невинных, как и они сами. Она никогда не узнает, что Малкольм Паркер, младший братишка Ареты и Сельмы, стало быть, родной дядя ее собственной дочери, нелепо погибнет в начале февраля, став одной из ста сорока шести американских жертв войны, которая звалась в ту пору войной в Персидском заливе и которую позже назовут первой войной в Персидском заливе. Что же до иракских жертв, хотя их в тысячу раз больше, им никогда не проникнуть в сознание Лили-Роуз. Ну да ладно.

Войдя в их спальню, Джоэль застает свою супругу погруженной в чтение «Моментов бытия». Он целует ее в лоб, хлопает ладонью по подушке и, чтобы создать в спальне сексуальную и позитивную атмосферу, ставит диск с классикой джаза. Затем, налив им обоим по бокалу красного калифорнийского вина, он собирается с духом и начинает.

— Милая, — говорит он, когда их бокалы стукаются друг о друга, — у меня есть гениальная идея.

Глаза Лили-Роуз не поднимаются, чтобы встретиться с его глазами.

— Вчера на Амстердам-авеню я встретил Арету.

У Лили-Роуз Арета ассоциируется с Натали, женщиной, которая не только вышла замуж за Джоэля (как и она сама), но и зачала с ним ребенка (чего ей сделать не удается), — а потом, предпочтя материнству карьеру, пошла на аборт и чуть не умерла от внутреннего кровотечения… но тут, появившись, точно ангел искупления в небе над кварталом Морнингсайд, Арета Паркер спасла ей жизнь. Лили-Роуз этот драматический эпизод из прошлого ее мужа всегда казался одновременно трагичным и прекрасным. Она убеждена, что Джоэль вел себя замечательно от начала до конца, и ее раздражает мысль, что эти две женщины это видели. Несмотря на свои феминистские убеждения, каждый раз, представляя себе отчаянно интимные сцены, которые все трое разделили в ходе той судьбоносной ночи, она испытывает жгучую ревность. Натали давным-давно исчезла, слава Богу, но Арета по-прежнему работает поблизости, и даже все эти годы спустя Лили-Роуз все еще чувствует себя неловко, когда они встречают ее на улице или Джоэль говорит, что пил с ней кофе на Амстердам-авеню. Она стыдится своей ревности, но от этого уколы еще больнее.

И вот Лили-Роуз одну за другой и в сотый раз проходит станции своего личного крестного пути… Вдруг она понимает, что Джоэль задал ей вопрос.

— Прости?

— Ты помнишь, что у Ареты есть младшая сестра в Балтиморе?

— Нет, я забыла.

— Ее зовут Сельма. Это молодая женщина, ей двадцать четыре года, судя по всему, очень симпатичная. Она одна растит сынишку, Трента, и с трудом сводит концы с концами.

— Мм-гм… Э-э, не хочу тебя обидеть, — говорит Лили-Роуз слабым голосом, поставив свой бокал на ночной столик и берясь за пачку «Вирджинии слим», — но я не вижу связи с колебаниями цен на нефть.

— Любимая. Послушай, Лили-Роуз. Послушай, милая…

Джоэль тоже ставит свой бокал. Потом он ныряет под простыни рядом с ней. Прижимается спиной к раме кровати. Обнимает ее. И, в успокаивающем ритме «Ain’t Misbehavin» Фэтса Уоллера, потом «Blue Moon» Билли Холидэй, тихонько баюкает ее, пока она курит сигарету.

— Как медсестра-акушерка, — продолжает он наконец, — Арета многое узнала о новых репродуктивных технологиях. И…

Пока он облекает в слова их озарение, Лили-Роуз медленно поворачивается на кровати и оказывается лицом к нему, раскрыв от удивления рот. Джоэль немного ждет, чтобы дать ей осознать его идею. Потом берет ее руки в свои, смотрит ей прямо в глаза и, тщательно прицелившись, выпускает стрелу, которая, он надеется, попадет в цель.

— Милая, мы можем иметь нашего ребенка — ребенка, ребенка. Через год наш маленький мальчик или наша маленькая девочка будет здесь, с нами, в этой самой кровати между нами двоими.

— Это будет твой ребенок, — говорит Лили-Роуз мрачно.

— Нет, любимая. Это будет наш ребенок. Сельма будет только его биологической матерью.

— И она сказала «да»?

— Да. Арета ей звонила, и она сказала «да».

— Ты позволил Арете позвонить, даже не поговорив со мной?

— Я подумал, и мне показалось, что лучше действовать в таком порядке. Если ты сейчас откажешься, Сельма, конечно, будет разочарована. Но будет хуже, если ты понадеешься и все твои надежды рухнут. Отказаться от денег не так страшно, как отказаться от ребенка, правда? Я неправильно поступил?

— …Она сказала «да»?

— Да.

— Она сказала «да»?

— Да, Лили-Роуз.

— А для нас… это по средствам, мы можем себе это позволить?

— Да, это посильно.

— Сколько ты ей обещал?

— Это посильно, мое сокровище. Никакая цена не слишком высока.

Они смотрят друг на друга. У обоих глаза полны слез. Джоэль сжимает руки Лили-Роуз.

— Я знаю, что ты будешь замечательной мамой.

— Ты думаешь?

Рыдая, она припадает к плечу мужа.

— Серьезно. Ты будешь просто изумительной мамой для этого маленького человечка. Ты дашь ему всю любовь, которой Эйлин не смогла тебе дать.

— Гм-м. И Дженка будет наконец довольна.

— Не надо преувеличивать. Если Дженка будет довольна, она потеряет свой статус еврейской мамы.

Они от души смеются.

Бруклин, 2010

В январе 2010 года в Порт-о-Пренсе задрожала земля, вызвав обрушение тысяч домов и домишек, церквей и дворцов, убив сотни тысяч людей… в том числе родного отца Фелисы. Теперь настал твой черед утешать подругу, баюкать ее, успокаивать и ласкать, плакать вместе с ней.

Фелисе претит манера американской прессы замалчивать события неделя за неделей, и она принимает решение присоединиться к «Репортерам без границ»[44]. Во время выпускных экзаменов вы обе упорно трудитесь и, как результат, получаете аттестаты. Фелиса поступает на факультет современной истории в Нью-Йоркский университет. За неимением других идей, ты подаешь документы в Колумбийский, и, поскольку Джоэль там уважаемый профессор, допускается нарушение определенного количества условий приема, чтобы принять тебя.

Но ты рассеянна. Угнетена. Растерянна. Ты не можешь сосредоточиться и получаешь плохие оценки по всем предметам. Родители дипломатично уговаривают тебя обратиться за психологической помощью, но ты этого не делаешь.

В конце первого курса ты не выдерживаешь. Ты бросаешь Колумбийский университет, делаешь ручкой Батлер-холлу и снимаешь с Фелисой крошечную квартирку в подвале в Бедфорд-Стайвесанте, в самом сердце Бруклина. Пусть ты еще зависишь от Джоэля и Лили-Роуз в финансовом плане, тебе не терпится хотя бы освободиться от их власти в повседневной жизни.

Разумеется, Пуласки ты берешь с собой. Но пес плохо перенес переезд и так и не привык к новому окружению. Каждое воскресенье вы возите его подышать воздухом и побегать в Проспект-парк, но бегать он уже толком не может. Он растолстел, быстро устает, и ему, кажется, все время больно. Хуже того, всего в семь лет у него уже проявляются симптомы сенильности. Его голубые глаза умоляют тебя простить ему его промашки.

— Как страдание собак молчаливо, — говорит Фелиса однажды вечером, когда вы с ней делите кастрюлю вареного риса на обед.

— А человеческое шумно, — отвечаешь ты. Некоторое время вы молча жуете рис.

— Как собаки невинны, — говоришь ты.

— А люди виновны, — отзывается Фелиса. — Особенно Лили-Роуз.

— Точно.

Чуть позже, когда вы изо всех сил делаете вид, будто вам нравится консервированный компот из яблок, ты говоришь:

— Называть. В сущности, все вращается вокруг этого. Кто имеет право называть, а кто нет. В иудейской традиции именно непроизносимость имени Бога — тетраграмма YHWH — доказывает его абсолютное превосходство. Никто не может его назвать. Зато он может назвать Адама, Адам может назвать животных, животные не могут никого назвать, белые могут назвать цветных…

— Цветные, — подает реплику Фелиса, — могли называть своих детей, но только временно. Каждый раз, когда ребенок менял хозяина, он получал новое имя. Отсюда, конечно, Малкольм Икс[45].

— Женщины тоже, — перебиваешь ты ее, — должны бы все называться Иксами. До недавнего времени они тоже должны были менять имя, меняя хозяина. От рождения они носили имя отца, позже — имя мужа. Моя бабушка Эйлин с гордостью называла себя не просто миссис Даррингтон, но миссис Дэвид Даррингтон! И даже если, как феминистки первой волны, сохранишь свою девичью фамилию, ничего женского в этом нет, это все равно фамилия отца.

— В наши дни можно носить фамилию матери, — говорит Фелиса, — но это лишь отодвигает проблему поколений: это фамилия деда по матери.

— Зачем мы притворяемся? Все знают, что в счет идет только мужская генеалогия. Взгляни на первую страницу Библии: мужчины рождают мужчин, поколение за поколением, до бесконечности.

— Даже женская мастурбация не такой тяжкий грех, как мужская, потому что она не влечет растраты семени.

— У нас нет семени, а стало быть, нет и имени, чтобы передавать. Мы не рождаем, рождают мужчины за наш счет. Плоть стирается, потому что она явна. Плоть забывается, потому что она очевидна.

— Кого когда заботило генеалогическое древо Сельмы? Попробуй проследить… не десять, но хотя бы два поколения, оно чахнет и исчезает.

— Я думаю, что буду зваться теперь Шейна U. U как Uterus — матка: одно из самых неблагозвучных и нелюбимых слов из всех существующих.

— Любопытно, не правда ли, что имя нашего первого дома так скверно звучит на наш слух!

U — буква в форме матрицы, сумки, мешка. U — буква, которая выносила нас всех. U — то, чем была Сельма для Джоэля и Лили-Роуз. Безымянная матка. Женшина по имени Uterus.

Обнявшись, вы направляетесь каждая в свою комнату без окон.

В то время как Сельма не хочет ничего знать о тебе, ты все сильнее жаждешь подробностей о ее жизни. Желая все понять о ее прошлом, ее происхождении, ее предках, городе Балтиморе, штате Мэриленд, Африке и рабстве, ты записываешься на курс «Африкана» в Бруклин-колледже. Твои изыскания уводят тебя много дальше содержания лекций. Ты поглощаешь все, что попадается под руку: книги, сериалы, фильмы, романы, эссе, документальное кино, историю, экономику… объедаясь до тошноты ужасами прошлого твоей страны, которое ты все больше воспринимаешь как суть твоей страны, земли, на которой были воздвигнуты все героические статуи Вашингтона, Джефферсона и Пуласки.

Ты пишешь дипломную работу о материнстве в рабстве.

Во время твоих редких визитов в Батлер-холл ты донимаешь родителей разговорами о политике. Достаточно пустяка — и тебя уже не остановить. Рассказывая, например, о своей недавней поездке в Кембридж — Фелиса непременно хотела познакомить тебя с местами своего детства, — ты добавляешь, что, посетив кампус Гарварда, кипела от ярости, и добрых десять минут мечешь громы и молнии в адрес Новой Англии.

— Дело в том, — говоришь ты, повышая голос, — что все западные богатства нажиты воровством. Поэтому, когда выпускники Гарварда торжественно выступают по обсаженным деревьями аллеям среди достопочтенных кирпичных зданий, увитых плющом, в спокойствии своего изысканного кампуса, они попирают ногами головы нескольких поколений афроамериканцев, которые, после того как убивались на работе от рождения до смерти за ноль центов, были брошены в землю, и сегодня их топчут симпатичные молодые студенты в гимнастических шортиках и черных мантиях для выпускных церемоний, в свитерах с латинскими надписями такого-то братства или сестринства.

— Шейна, нельзя так говорить, — произносит Лили-Роуз напряженным голосом.

— Нет, можно, раз я это сказала.

— Нельзя так говорить. Предки студентов Гарварда тоже тяжело работали.

— Речь идет не только о студентах Гарварда, — продолжаешь ты, перебивая ее, — речь идет обо всех! Миленькие маленькие бизнесмены и бизнесвумены, которые расхаживают по Гарвард-сквер и Вашингтон-сквер, миленькие маленькие патроны и их секретарши на Массачусетс-авеню и на Мэдисон-авеню обязаны всем своим ослепительным успехом поту, и напряжению сил, и подавленной ярости, и бесплатной работе под палящим солнцем миллионов мужчин, женщин и детей, чьи предки прибыли из Африки в цепях и которых могли хлестать до крови за малейшее неповиновение, или за секунду рассеянности, или вовсе ни за что, просто из-за каприза их хозяина…

— Не переменить ли нам тему, детка? — говорит Джоэль. — Мы так редко видимся, жаль губить два коротких часика, которыми мы располагаем, поссорившись на тему рабства.

— Я ни с кем не ссорюсь, я излагаю факты. Потому что во время этого визита я как будто получила удар под дых, осознав, до какой степени красивые деревеньки Новой Англии с их ослепительно-белыми церквями и аккуратными домиками, разбросанными среди прекрасных гор, зеленеющих лесов и ухоженных садов, населенные милыми мальчиками и девочками, которые каждое утро отправляются в школу с ранцами за спиной, выросли на всех этих линчеваниях, избиениях, грязи и насилии. Вообще-то повсюду в этой стране лицо гармонии, индустрии и энергии неотделимо от изнанки ужаса и горя: перерезанные цветные глотки и разорванные цветные вагины, оккупированные цветные матки и отрубленные цветные пенисы.

— Шейна, — говорит Лили-Роуз дрожащим от сдерживаемого гнева голосом, — я не могу понять, почему воскресный чай с родителями кажется тебе подходящим моментом, чтобы извлекать на свет самые гнусные стороны далекого прошлого нашей страны!

— Это не далекое прошлое! — вопишь ты и, разбушевавшись, надрываешь глотку еще пуще, крича так громко, что тебе приходится шумно переводить дыхание в конце каждой фразы. — Это происходит ежеминутно, прямо у вас под носом! Достаточно прочесть названия шикарных бутиков в центре любого западного города! Что мы там видим? Сахар и хлопок! Хлопок и сахар! А это значит, что еще и сегодня — вдали от глаз, вдали от мысли — на заводах, которые обваливаются и обрушиваются, — цветные за мизерную зарплату производят дешевые хлопковые футболки, в которых белые смогут играть в бадминтон, и мороженое, которое они смогут лизать, когда им захочется пить!

Следует насыщенная электричеством пауза. Ошеломленный, бессильный и вполне предсказуемый Джоэль снова спрашивает тебя, очень тихим голосом, не хочешь ли ты обратиться за помощью к профессионалу.

— Потому что, — выкрикиваешь ты и вскакиваешь так резко, что опрокидываешь низкий столик, на который Лили-Роуз поставила пирог из магазина деликатесов и фарфоровый чайный сервиз, унаследованный после смерти Эйлин, — потому что вас устраивает думать, что безумие в моей голове, а не в истории Соединенных Штатов — в табличках у входа во все парки страны, гласящих: добро пожаловать туда, добро пожаловать сюда — и выдающих совершенно фиктивную версию событий, которые там происходили, — умалчивая об убийствах и грабежах, о вопиющей несправедливости — о реках крови, туземной и африканской!

Ты так кричала, что у тебя болит горло.

Лили-Роуз в ужасе смотрит на осколки расписанного вручную фарфора, рассыпанные по ковру гостиной. Внезапно она понимает, что с нее довольно.

— Шейна, ради всего святого! — говорит она, в свою очередь повысив голос. — Как ты смеешь прийти сюда и читать нам мораль, когда ты пользовалась каждую секунду твоей жизни — и продолжаешь пользоваться, с твоего позволения, — богатством этого мира, от которого тебя якобы воротит? Когда ты начнешь сама платить за квартиру, оплачивать счета за электричество и финансировать свою учебу, ты, может быть, будешь вправе докучать нам подобными прописными истинами, но пока…

Отнюдь не смягчившись с возрастом, отвращение Джоэля к выплескам эмоций только возросло. Когда вы с Лили-Роуз ссоритесь, он никогда не выходит на арену, а потихоньку ретируется в самый дальний уголок гостиной-столовой, усаживается в кресло-качалку, надевает очки и погружается в чтение газет.

Его малодушие только разжигает словесное пламя Лили-Роуз.

— Ты телеуправляемый! — кричит она уже ему. И поскольку он упорно не принимает ничью сторону: — Знаешь что? Я бы предпочла, чтобы ты меня взял и швырнул через комнату, чем мучить меня своим психоригидным терпением и улыбчивой снисходительностью!

Джоэль бледнеет, и его рука крепче сжимает подлокотник кресла: это (ты знаешь, Шейна) самое сильное проявление гнева, на какое он способен. Возвращаясь домой бродвейским омнибусом, потом автобусом С, ты спрашиваешь себя, не приближается ли чета к разводу.

В начале нового года Фелиса переезжает к своему дружку. По счастью, они нашли квартиру совсем рядом, и ты продолжаешь видеться с лучшей подругой практически каждый день. Когда становится ясно, что Пуласки умирает от рака костей, именно Фелиса идет с тобой к ветеринару. И когда ты просишь доктора положить конец мучениям собаки, она обнимает тебя за плечи.

Сжимая обеими руками его лапу, ты смотришь, не моргнув глазом, как шприц входит в его плоть.

— Мне так жаль, Пуласки, — шепчешь ты. — Я люблю тебя, Пуласки. Боже мой, как я буду жить без тебя? Я тебя обожаю, Пуласки. Спасибо, что был моим другом, Пуласки. Спасибо, что был, Пуласки. Хорошая собачка. Хорошая собачка, Пуласки. Хорошая собачка. Хорошая собачка. Хорошая собачка.

Веки пса медленно опускаются и закрывают гноящиеся голубые глаза; биение его пульса все медленнее и наконец совсем стихает. Фелиса тихонько выходит из комнаты. Ты остаешься со своей собакой еще целый час.

Ты даже не позвонила родителям, чтобы сказать им, что Пуласки больше нет.

* * *

КАКУЮ ЗВУКОВУЮ ДОРОЖКУ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЗДЕСЬ, ЭРВЕ? ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, НЕ МИЛЫЕ РАСИСТСКИЕ ПЕСЕНКИ ИЗ «ПОРТИ И БЕСС». МОЖЕТ БЫТЬ, СЧИТАЛОЧКУ ИЗ ДЕТСТВА МОЕЙ ПОЧТИ-МАТЕРИ? МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ ПРЫГАЮТ ЧЕРЕЗ ВЕРЕВОЧКУ НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ И СЧИТАЮТСЯ, КОМУ БЫТЬ ПЕРВОЙ. AM, СТРАМ, ГРАМ / ПИК И ПИК И КОЛЕГРАМ, СКАНДИРУЮТ ОНИ ТЕМ ПРОНЗИТЕЛЬНЫМ И ВЛАСТНЫМ ТОНОМ, КАКИМ ИЗЪЯСНЯЮТСЯ ДЕВОЧКИ, КОГДА ТОЧНО ЗНАЮТ, КАК ВСЕ ДОЛЖНО ПРОИСХОДИТЬ: AM, СТРАМ, ГРАМ / ПИК И ПИК И КОЛЕГРАМ / СХВАТИМ НЕГРА И МАДАМ / И ЕМУ ОТРЕЖЕМ СРАМ / AM, СТРАМ, ГРАМ!

МОЖНО УСЛЫШАТЬ ЭТУ СЧИТАЛКУ ДВА ИЛИ ТРИ РАЗА, А ПОТОМ, В ТО ВРЕМЯ КАК ДИСЦИПЛИНИРОВАННО, ПО-ВОЕННОМУ, СТО ЖЕНЩИН ПРОДОЛЖАЮТ БОРОЗДИТЬ ХЛОПКОВОЕ ПОЛЕ ПОД ОСЛЕПИТЕЛЬНЫМ СОЛНЦЕМ, МОЖЕТ БЫТЬ, МЫ УСЛЫШИМ ФРАГМЕНТ РОМАНА ДЖЕЙН ОСТИН, ИЛИ ЖЕ В РОСКОШНОМ ЛОНДОНСКОМ БУТИКЕ ГЕРОИНЯ ЩУПАЕТ ШТУКУ ХЛОПКА И ДУМАЕТ, ХОЧЕТСЯ ЛИ ЕЙ ЕГО КУПИТЬ ИЛИ НЕТ.

ТЕМНОТА.

Балтимор и Терезин, 1991

Жребий брошен. Чудо свершилось. Путем зачатия, столь же непорочного, как зачатие Девы Марии, родилась человеческая жизнь. Еврейский сперматозоид, сильный, активный, боевитый и хороший пловец, сумел проникнуть внутрь большой афроамериканской яйцеклетки, которая его дожидалась. Крошечный эмбрион сформировался в матке Сельмы Паркер, и его клетки задвигались, закипели, начали делиться и размножаться. Через несколько недель пылко и ровно забилось сердечко. Эмбрион потихоньку растет в животе у Сельмы. Появляются первые зачатки его конечностей, первый эскиз мозга… глаза… уши… Идут недели, и пять чувств просыпаются одно за другим, готовя это маленькое тельце к познанию мира, чтобы выжить в нем.

Во втором триместре беременности Сельмы — когда, благодаря первой эхографии, они уже уверены, что ребенок действительно есть и что это, скорее всего, девочка, — они перевозят Сельму на восток города, но, прежде чем позаботиться о приданом и уведомлениях о рождении, Лили-Роуз проявляет неожиданную инициативу: не съездить ли им в Чехословакию?

— У нас с тобой так и не было медового месяца, милый, — говорит она Джоэлю.

— Нет проблем. Проведем Рождество в Праге!

И он бронирует им билеты первого класса на самолет и номер в роскошном отеле.

Еще не в курсе того, что готовится в Балтиморе, Дженка не может понять, с какой стати ее сноха-шикса вдруг заинтересовалась ее молодостью. Но по просьбе Джоэля, она отыскала старый план Праги и нарисовала красные звездочки на местах, которые надо посетить.

— Вот здесь кафе, где я встретила твоего отца… Здесь, наверху, рядом с замком, дом Кафки… Ни в коем случае не пропустите еврейский музей, еврейское кладбище… Здесь старая-новая синагога, где Павел отпраздновал свою бар мицву… Ой-вей, ой-вей! Как жаль, что твой отец не дожил, он помог бы вам спланировать поездку…

— Вы не хотите поехать с нами, мама? — ласково спрашивает Лили-Роуз.

— Плохая идея с моим артрозом. Я буду вам обузой. Нет, нет! Езжайте вдвоем. Фотографируйте все, а вернувшись в Нью-Йорк, покажете мне, как выглядит моя страна сегодня, через шестьдесят лет после нашего поспешного отъезда…

Лили-Роуз кивает, целует свекрови руки и обещает ей сделать много фотографий. Но выражение, которое употребила Дженка, запало ей в голову: наш поспешный отъезд. Ее свекор и свекровь — евреи из Чехословакии, а она не знает практически ничего об участи чешских евреев во время войны! Лили-Роуз провела несколько дней за изысканиями в публичной библиотеке, и то, что она узнала, потрясло ее.

— Если мы хотим лучше узнать историю нашей семьи до рождения нашего ребенка, — говорит она Джоэлю, — надо посетить еще и Терезин.

И они решают во время каникул заехать и в лагерь, где многие члены семьи Дженки и Павла нашли свою смерть и откуда другие были депортированы в Освенцим.

На протяжении всего визита в лагерь Лили-Роуз делает записи.

«Терезин, — пишет она. — Вот банкноты, сделанные для исключительного пользования евреям в гетто Терезиенштадт. Вот фотографии, которые показывали делегации международного Красного Креста: на них подростки играют в футбол, девочки играют в куклы, старушки играют в карты, а молодые женщины чистят овощи — мирная жизнь автономной еврейской общины. Вот барак русских: длинная комната с кроватями в два этажа и шкафчиками. Вот барак чехов: то же самое. Вот барак евреев: голая камера в форме куба с цементными стенами и полом, где пятьдесят узников были заперты стоя. Вот комната, где били и пытали узников. Вот ров, где нацисты заставляли двоих евреев биться насмерть и смотрели на них, попивая газированную воду. Вот место, где находился расстрельный взвод; заключенные входили в эту дверь и выстраивались у стены вон там. Вот душ. Краны то открывали на полную мощность, и в таком случае чередовали кипяток и ледяную воду, то внезапно закрывали, когда заключенные были еще в мыле. Вот казино, где нацисты играли в карты. Вот детские рисунки. Вот крематорий: там могли сжигать до ста сорока тел в день. Когда нацисты поняли, что освобождение лагеря близко и неизбежно, они развеяли по ветру содержимое двадцати двух тысяч урн. Гиды лагеря живут в самом Терезине. Они повторяют эти фразы из года в год. Вот ров, где нацисты заставляли двоих евреев биться насмерть и смотрели на них, попивая газированную воду».

Лили-Роуз не знает, что страна, где она сейчас находится, распадается: Словакию и Чешскую республику разрывает с самого падения Берлинской стены два года назад и последовавшего за ним краха Варшавского договора; скоро бархатная революция уступит место бархатному разводу, и год рождения Шейны станет и годом смерти Чехословакии.

Только в январе 1992 года, когда Сельма беременна на седьмом месяце, Джоэль и Лили-Роуз сообщают своим родителям о скором рождении дочери. Дженка сначала думает, что это шутка; поняв, что все серьезно, она в шоке. Дэвид и Эйлин, поговорив между собой, заявляют, что будут считать будущего ребенка своей внучкой и обращаться с ней соответственно, какого бы цвета она ни была.

Балтимор, 2015

Когда ты приближаешься к твоему двадцать третьему дню рождения, Лили-Роуз сообщает Джоэлю, что будет просить развода по причине несовместимости. Но Джоэль, как обычно, предпочитает не гнать волну, и чета в конечном счете разводится по обоюдному согласию.

И вот твоя немедленная реакция на это событие, Шейна, — ты покупаешь билет на автобус до Балтимора.

Покинув Манхэттен, ты через пять часов прибываешь на автовокзал на улице Гейнс, близ порта, берешь напрокат машину и едешь прямо на улицу Файет, где сворачиваешь налево. Ты провела бессчетное количество часов, сверяясь с планом города, и дорожная сеть Балтимора, можно сказать, впечатана в твои нейроны. Ты покидаешь центр города с его элегантными старыми и современными зданиями и всего через десять минут оказываешься в Вестерне. И там, кроме вишен в цвету, ничего красивого и не увидеть.

Ты не только смотрела каждую серию «Прослушки» по нескольку раз, но и прошерстила Интернет, чтобы попытаться понять трагическую участь западного Балтимора. После волнений 1968 года и особенно после экономического кризиса 1980-х средние классы, как цветные, так и белые, в большинстве своем покинули город: в самых типичных кварталах со смежными домами, выкрашенными свежей краской и когда-то прелестными, тысячи жилищ были брошены. Сегодня — заколоченные окна, стены, изъеденные плющом, двери, покрытые граффити, сады, заваленные мусором, — они или пусты, или захвачены жирными крысами и тощими людьми. Ты видела столько фотографий этого квартала, что думаешь, будто знаешь, чего ждать, но действительность этих пустующих жилищ погружает тебя в океан грусти. Вот что Лили-Роуз называла «дном», думаешь ты: повсюду хаос, бесконтрольность, слои, мешанина, концы, связанные как попало…

С мокрыми от слез щеками ты медленно едешь по разоренному пейзажу, и тебе не хочется выходить из машины. Улицы пусты, но ты видишь много церквей, винных погребков, мечетей и бакалейных лавок. Как бы то ни было, говоришь ты себе, надо заправить топливом тело и душу. Следуя своему внутреннему плану с бешено колотящимся сердцем и мозгом на автопилоте, ты выезжаешь на Пуласки-северный, паркуешь машину и трижды шепчешь имя твоего любимого пса. Внезапно у тебя бегут мурашки по коже: «В каком же именно доме, между Франклином и Винчестером, жила Сельма, когда зачала меня?»

Рванув с места, ты поднимаешься к Орлеану, поворачиваешь направо и едешь на восток к Дуглас-Хомс, ряду одинаковых коричневых домиков. Ты знаешь, что Джоэль оплатил переезд Сельмы в этот квартал, полуеврейский, полуафроамериканский, после первого триместра ее беременности. Почему именно тогда? Потому что через три месяца можно быть почти уверенным, что беременность будет доношена. Не правда ли, папа? — говоришь ты вслух, барабаня пальцами по рулю. Было бы жаль выбросить тридцать тысяч долларов на младенца, который загнется, не родившись? Новый вопрос приходит тебе в голову: помогала ли Арета Джоэлю и Лили-Роуз составить контракт, который должна была подписать Сельма? Или все произошло неформальным образом: устная договоренность между четырьмя взрослыми людьми?

Идеальное положение, думаешь ты, выехав на Иден-северную: на полпути между синагогой и еврейским музеем на Джойсе и родильным домом Джона Хопкинса на Каролине-северной. Значит, здесь я явилась в историю. Рожденная на незнакомой улице незнакомого квартала в незнакомом городе от незнакомой женщины, которую я никогда не увижу.

Ты находишь номер дома Сельмы и паркуешься перед ним. Ты приготовилась, на случай, если кто-нибудь спросит, сказать, что ждешь друга, но никто не обращает на тебя ни малейшего внимания. Ты сидишь там до вечера, с двух до семи часов, глядя на входящих и выходящих афроамериканок: Подходящий возраст? Подходящие габариты? Почти все полные, некоторые откровенно толстые. Шесть лет назад Арета сказала тебе, что Сельма набрала вес; может быть, к этому времени она уже превратилась в монгольфьер? Э-э… Извините, мадам… Вас зовут случайно не Сельма Паркер? Вы не моя мать? Э-э… Вы меня любите? Я хочу сказать… Э-э… Вы любили бы меня? Ты всматриваешься и в цветных молодых людей, проходящих поблизости: что, если один из них — твой единоутробный брат Трент? Если ты выйдешь из машины и начнешь прохаживаться по улице, бормоча себе под нос Трент, Трент, Трент, может быть, один из них обернется и скажет тебе: Ты ко мне обращаешься? Потом ты понимаешь: нет, Тренту сейчас больше тридцати лет, вряд ли он еще живет у своей мамы на Иден-северной. У нашей мамы. А может быть, его убили на одной из американских войн, в Ираке или в Афганистане…

Через несколько дней после твоего возвращения из этого паломничества город Балтимор снова взрывается серией жестоких мятежей, которые длятся неделями. Как и в пору рождения Сельмы полвека назад, они вызваны убийством афроамериканца — только жертва на этот раз не крупная фигура национального масштаба, как Мартин Лютер Кинг, а просто местный парнишка, некий Фредди Грей, умерший в тюрьме после полицейского допроса, оставившего на нем многочисленные травмы, в том числе четыре сломанных позвонка.

Долгими часами в одиночестве за своим рабочим столом в Бруклине ты смотришь на пылающие улицы, которые знаешь теперь лично, и это оказывается слишком для тебя. Мучимая кошмарами ночью, головокружениями и тошнотой днем, в ужасе от мысли попасть в аварию, ты идешь в психиатрическую клинику Вудхалла и просишь поместить тебя на лечение.

* * *

НА ЭТОТ РАЗ, КОГДА ВНОВЬ ЗАГОРАЮТСЯ СОФИТЫ, ЦВЕТ ИХ КРАСНЫЙ, ЯРКО-КРАСНЫЙ, НАПОМИНАЮЩИЙ КРОВЬ. КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЯ СЦЕНА ЗАЛИТА КРОВЬЮ. ЭТИМ КРОВАВЫМ СВЕТОМ ЗАЛИТЫ ТЕЛА, ВЫГНУТЫЕ ИЛИ СКОРЧЕННЫЕ, БЬЮЩИЕСЯ В КОНВУЛЬСИЯХ, РАСПЯТЫЕ, СТО ЖЕНЩИН С ЦВЕТНОЙ КОЖЕЙ РОЖАЮТ ПРЯМО НА ЗЕМЛЕ. ОНИ КРЯХТЯТ И СТОНУТ, ТУЖАТСЯ И ПРУЖАТСЯ, СМЕЮТСЯ И ПЛАЧУТ, КАК МОГУТ ПОМОГАЮТ СЕБЕ. МЕЖДУ ИХ ЛЯЖЕК КАПАЕТ КРОВЬ, ВЫХОДЯТ МЛАДЕНЦЫ, ЕЩЕ КРОВЬ, ПЛАЦЕНТА.

ТЕМНОТА.

СВЕТ. ЖЕНЩИНЫ СЖИМАЮТ В ОБЪЯТИЯХ СВОИХ СПЕЛЕНАТЫХ НОВОРОЖДЕННЫХ, ТИХО ГОВОРЯТ С НИМИ, НАПЕВАЮТ КОЛЫБЕЛЬНЫЕ, ЦЕЛУЮТ ИХ. СВЕТ ОЧЕНЬ МЯГКИЙ.

ТЕМНОТА.

В ТЕМНОТЕ ДЕТЕЙ ВЫРЫВАЮТ ИЗ ОБЪЯТИЙ МАТЕРЕЙ.

Манхэттен, 2015

Фелиса каждый день навещает тебя в клинике. Она обнимает тебя, и ты прижимаешься к ее успокаивающему телу. Она только что вернулась из Бенина, где ее любимая неправительственная организация, «Тьюринг проджект», помогает строить начальные школы. Она говорит тебе, что в конце своей поездки побывала в прибрежном городе Уида.

— Ты, наверно, много слышала про Уида, детка, — продолжает она, ласково гладя твой лоб.

— Да, мамочка, я видела упоминание о нем во многих книгах.

— Ты, конечно, знаешь, что на протяжении четырех столетий тысячи мужчин, женщин и детей брали в плен в окрестных странах и привозили в Уида.

— Да, мамочка. Я читала об этом много раз.

— И ты знаешь, что тех, кто был слишком слаб для плавания через океан, хоронили заживо.

— Да, мамочка.

— Но говорят, что другие, прежде чем их толкали, тащили или швыряли на эти большие корабли, называемые негритянскими, участвовали в ритуале забвения. Это ты знала, милочка?

— Нет, мамочка, — бормочешь ты уже сонным голосом. — Что такое ритуал забвения?

— Ну вот, милая, говорят, что на площади в сердце города Уида росло прекрасное дерево, и, прежде чем направиться к дверям Невозврата, будущие рабы приходили обойти это дерево. Женщины обходили его семь раз, мужчины девять.

— Зачем, мамочка?

— Ну, милочка, они были достаточно умны, чтобы знать, что в их новой жизни за морями воспоминания будут тяготить их больнее цепей. Оживший на плантациях Бразилии, Санто-Доминго или Джорджии, каждый образ радости и нежности былых времен будет кинжалом, вонзенным в сердце. И тогда они вручили свою душу дереву. Они вверили ему все африканские воспоминания, чтобы оно их бережно хранило, лелеяло и берегло, пока они не вернутся, чтобы продолжить нить своей истории с того места, на котором она была перерезана.

— И они вернулись, мамочка?

— Нет, дорогая.

— Нет?

— Нет. Больше миллиона рабов посадили на корабли в Уида и отправили через океан, и никто не вернулся.

— Никто?

— Нет, детка. Ни один. Год за годом, десятилетие за десятилетием дерево терпеливо ждало их возвращения, но тщетно.

— И оно все еще ждет, мамочка?

— Нет, дорогая. Сегодня его больше нет. Все исчезло: его узловатые ветви и перепутанные корни, его ствол и его соки. Мелко порубленные истории похищенных африканцев стали опилками, воздухом и пылью.

— Ох, мамочка… как это грустно!

— Не плачь, милая.

— Но ты плачешь.

Лили-Роуз и Джоэль тоже навещают тебя в клинике — по совпадению в одно и то же время. Они смущены, оказавшись лицом к лицу. Ты отворачиваешься от них, когда они с тобой говорят.

Вернувшись в палату после их визита, ты кусаешь свои руки. Засовываешь кулаки в рот с такой силой, что от зубов кровоточат суставы. Потом ты тихонько бьешься головой о стену и разговариваешь сама с собой. Тук-тук. Кто там? Я. Кто я? Пиф-паф, ты убит. Это смешно, правда? Кто там? Пиф-паф, ты убит. Это смешно, правда?

Назавтра ты рассказываешь Фелисе свой ночной кошмар.

— Я была в каком-то туннеле. После того как мои глаза привыкли к темноте, я увидела, что вдоль стен стоят клетки со скорчившимися в них цветными женщинами. Я не знала, что делать. Фелиса, я не знала, что делать! Я просто легла на пол посреди туннеля и прошептала: Сестры мои, сестры мои… Но едва эти слова слетели с моих губ, я поняла, что они не только лживы, но и самонадеянны.

— А что говорят тебе врачи?

— Они говорят: мисс, в вас слишком много гнева. Они говорят: мисс, вы в перманентном состоянии ярости. Ваш гнев вас душит, это от него вы больны. А я им говорю: неправда! Не в этом моя проблема! Моя проблема в том, что во мне недостаточно гнева!

Тебя выписывают из клиники с медицинским предписанием длиной в руку и подписанным соглашением о том, что ты будешь приходить на консультации три раза в неделю.

У себя дома ты тоже лежишь в постели. Тебе хочется, чтобы все кончилось.

— Боже мой, глазам не верю! — говорит Фелиса, заскочив к тебе под вечер, чтобы взглянуть, как ты. — Нет, ты только посмотри, сколько гадости тебя заставляют принимать. Шейна, тебе не нужны эти антидепрессанты, они разрушат твой мозг. Знаешь, что тебе нужно? Работать, вот что. Пойдем со мной на собрание «Тьюринг проджект». Это будет тебе очень полезно, вот увидишь.

На одном из этих собраний, в конце весны 2015 года, она познакомила тебя с Эрве, врачом с Гаити, коллегой и близким другом ее покойного отца. Он на двенадцать лет старше и на несколько сантиметров ниже тебя. Он приглашает тебя пообедать.

Сидя напротив него, ты заворожена его пальцами. Его голосом. Его креольским и французским акцентом. Огнем в его глазах. Его широкой радостной улыбкой, когда он смотрит на тебя. Белизной его зубов, когда он смеется.

В двадцать два года ты еще девственница… а потом, после уик-энда у Эрве в Куинсе, уже совсем не девственница. Мужчина плывет в твоем теле, покачивается на твоих волнах, тонет в твоей теплой плоти. Лежа на тебе, в тебе, он стонет: «Да, Шейна, да, Шейна, да, да, да, любовь моя, я хочу тебя всю, иди, иди, любимая, иди ко мне, расслабься, иди», — и здесь, на его большой кровати на двадцать четвертом этаже башни в Куинсе, в квартире, из панорамных окон которой открывается Вильямсбургский мост и роскошный вид на небоскребы на юге Манхэттена, в тебе рушится плотина, безумная сила любви пронизывает тебя, тонны обломков, грязи, мусора, ужасов и горя проплывают над разбитой преградой, и их уносит вода, неиссякаемые крики вырываются из твоего рта.

После любви Эрве готовит тебе поесть. Орудуя большим ножом, быстрыми и точными движениями он режет на тонкие ломтики мучнистые дешевые овощи и кладет их на сковородку. Ты придвигаешь свой стул к плите, чтобы быть поближе к нему, но остаешься сидеть, прислушиваясь к незнакомому, небывалому, вибрирующему ощущению между ног. Пока Эрве стряпает, ты засовываешь руки ему под рубашку и гладишь его круглый живот, его безволосую грудь.

— Почти готово, — говорит он. — Осталось только приготовить пикантный соус.

Ты любима этим человеком, и это повергает тебя в бесконечное изумление. Ты обожаешь запах его тела. Ты трогаешь его губы, снова губы и губы снова. Ты всматриваешься в морщинки между его бровями от сильной и бурной радости, тихонько касаешься его шеи, запускаешь руки в завитки волос, уже седеющие на висках, тычешься носом в его губы, твой язык в его ушах, твой язык на его языке. Оставшись одна, ты ласкаешь себя, вспоминая его тело: руки, нос, веки, безволосую грудь, худые бока, смуглую мускулистую спину, необычайно чувствительный половой орган… и порой, когда наслаждение отрывает тебя от земли, почти теряешь сознание.

В последовавшие за этим недели вы бросаете свою жизнь под ноги друг другу. Эрве был женат, но больше не женат; у него есть двенадцатилетний сын в Порт-о-Пренсе. Он побывал в странах, даже названий которых ты не знаешь. Как когда-то отец Фелисы, он приходит на помощь жертвам наводнений и ураганов, мятежей, насилия, войны. Он вскрывает тела и закрывает их. Он несет их на руках и предает земле.

Как прежде с отцом, ваши разговоры часто бывают похожи на монолог: он говорит, ты слушаешь. Ты с легкостью отказываешься от своих мнений, но, когда Эрве говорит пафосным тоном, ты взвиваешься.

Однажды за ужином, ни с того ни с сего, он вдруг принимается поносить афроамериканцев, которые отвернулись от божеств-лоа[46] своих предков и приняли монотеизм.

— Он мне претит, этот парень-совсем-один-там-наверху-на-небесах, — разглагольствует Эрве. — Зовись он Аллах, Яхве или попросту Бог с большой буквы, этот чувак запрещает все, что мне дорого. Он карает соблазн, секс, музыку…

Воспитанный в культе вуду, крепко привязанный к многочисленным гаитянским божествам, Эрве не выносит ни цветных евангелистов, полагающих себя единственными истинными учениками Христа, ни хасидов, считающих себя подлинными потомками иудеев Ветхого Завета; что же до активистов «Нации ислама»[47], которые якобы могут проследить свою родословную до пророка Мухаммеда, хоть он и признает за Малкольмом Икс и Луисом Фарраханом[48] ораторские таланты, но от их идеологии покрывается сыпью.

— С ума можно сойти все же, какая у американцев короткая память, — говорит он. — Никто не проводит параллелей между сегодняшними исламистами и «Нацией ислама» Элайджи Мухаммада едва ли полвека назад, с Малкольмом Литтлом, он же Икс, ставшим Эль-Хаджем Маликом Эль-Шабаззом, Кассиусом Клеем, ставшим Мохамедом Али, Луисом Уолкоттом, ставшим Фарраханом…

— Ты прав, — говоришь ты. — Я сама никогда не проводила параллелей. Надо сказать, в моем лицее нам не каждый день говорили о «Нации ислама»… А как попал ислам в Соединенные Штаты, ты знаешь?

— Ты спрашиваешь серьезно?

— Ну да.

— Но, деточка моя, это же европейские работорговцы завезли ислам в Соединенные Штаты еще в семнадцатом веке! Привозя рабов из африканских мусульманских стран!

Ты краснеешь. Ни из какого курса ни в какой школе ты не узнала, что ислам — одна из главных религий в Субсахарской Африке.

— Зато Америка, — добавляет Эрве, — ответственна за подъем радикального ислама в Сахеле и на Среднем Востоке. «Исламское государство», «Аль-Каида» и «Талибан»[49] — все они расцвели в ответ на бесконечные войны, которые эта страна вела в Ираке и Афганистане, и ее постоянную поддержку Израиля против Палестины. Тебе даже в голову не приходит проверить эти теории на своих родителях.

Совершенно неожиданно, когда вы доходите до 11 сентября, ваш спор перерастает в ссору. Для тебя, Шейна, это воспоминание детства: ты рисуешь своему любовнику трогательный образ Дженки в объятиях твоего дяди Джерри, с трясущимися от рыданий плечами.

— Неизгладимая травма, — говоришь ты. — Для семьи, для города, для всей страны…

Эрве встает, пересекает комнату и смотрит в окно. Он долго стоит так, ничего не говоря.

— В чем дело?

Он вздыхает, ждет, потом оборачивается и смотрит на тебя:

— Знаешь, Шейна, любимая, тебе нечего мучиться вопросом принадлежности. Ты думаешь, что ты ниоткуда, но на самом деле ты стопроцентная американка.

— Ты хочешь сказать?..

— Просто, что нет общей меры. Когда горстка иностранцев, вооруженных куттерами, нападает на нью-йоркский квартал, оставив за собой три тысячи американских жертв, это называется терроризмом, а в ответ истребляют несколько сотен тысяч арабов в странах, никак с этим не связанных. Но когда горстка американцев, вооруженных атомными бомбами, стерла с карты два мегаполиса, оставив за собой сто пятьдесят тысяч японских жертв, это называется business as usual[50] и не влечет никакого наказания.

В этот день, Шейна, ты лишаешься дара речи. В твоем распоряжении недостаточно фактов, чтобы протестовать.

Эрве обращается с тобой как с тепличным цветком, ходячим недоразумением, почти удачным опытом в похищении души; и ты смеешься и плачешь в его объятиях. Он занимается с тобой любовью и дает тебе заниматься любовью с ним. Он впечатлен твоей библиотекой, твоим красноречием, твоими литературными познаниями.

— Но что ты будешь делать со всем этим, Шейна, сокровище? — спрашивает он тебя однажды. — Не можешь же ты всю свою жизнь учиться. Ты еще никогда не работала?

— Нет, — признаешься ты.

Ему надо ехать в Мали в январе, в связи с проектом лесовосстановления Фонда Тьюринга: десять тысяч саженцев будут посажены в районе Мопти, и его попросили быть сопровождающим врачом.

— Поедем со мной, — говорит он. — Лучше расти, чем расстраиваться.

— Жатва лучше жалобы, — подхватываешь ты, и он смеется.

Потом слова теряются, и в следующие два часа вас поглощает музыка плоти, изгибы и порывы, звуки, пот, дыхание.

— Африка будет для тебя шоком, — предупреждает Эрве в вашу следующую встречу. — Надо выехать заранее, за несколько дней, чтобы ты акклиматизировалась. Не думай, что ты сойдешь с самолета и сразу станешь сажать деревья под палящим солнцем.

— Не беспокойся, я уже видела бедность, — заверяешь его ты, вспомнив западный Балтимор.

— Да, но нет, — мягко говорит Эрве. — Да, но нет. На мой взгляд, лучший вариант использовать Буркина-Фасо как базу. Уага — приятный город, мы можем провести там два-три дня, прежде чем ехать в Мопти. Это день пути, не больше.

Этим летом ты записываешься на интенсивный курс: Африка и новая глобализация.

Что тебе нужно, красавица, так это интенсивный курс настоящей жизни.

Уже осенью ты начинаешь подготовку к путешествию. Ты полна энергии, деятельна и любопытна. Ты хочешь узнавать. Жаждешь помогать. И крепко влюблена.

— Я себя едва узнаю, — признаешься ты Фелисе.

— Дерзай, прекрасное чудо! — говорит она тебе.

Благодарности

…Жермен Аконьи, Дженнифер Аллейн, Хлое Бейкер, Клоду Баррасу, Buteo buteo, Элен Кастель, Кристиану Эггеру, Шейле на Джиг, Лилли Хаунгнихин, Сильване Мои Виршо, Ги Оберсону, Оливии Профизи, Салие Сану, Агате Джокам Томо и Алисе Уолкер за то, что поделились своими дарами;

…моему агенту Мишелю Канонидису и моим издателям Еве Шане и Пьеру Фильону за то, что много раз перечитывали рукопись и неоднократно подбадривали автора;

…Мириам Андерсон и Кате Валлиски за их поправки и предложения;

…Гарри Бернасу и Надин Эгельс за то, что одолжили мне свои истории;

…и наконец, Дани Лаферьеру, который 16 января 2019 года написал мне:

«Легба[51], бог, который стоит на грани, позволяющей переходить из зримого мира в мир незримый (туда и обратно), будет с тобой в этом году».

Выходные данные

Нэнси Хьюстон

ДЕРЕВО ЗАБВЕНИЯ

Роман

Редактор Ю. Зварич

Художественный редактор К. Баласанова

Корректор С. Войнова

Произведено в Российской Федерации

Подписано в печать 30.05.22. Дата изготовления 15.06.22.

Формат 70 х 100 1/32. Усл. печ. л. 14,26. Тираж 3000 экз.

Заказ № 2774.

Издательский дом «Текст»

125315 Москва, ул. Усиевича, д. 21

Тел.: +7 (499) 150 04 72

E-mail: textpubl@yandex.ru

Отпечатано в типографии ООО «ТДДС-СТОЛИЦА-8»

Россия, 111024, г. Москва, шоссе Энтузиастов, д. 11А, корп. 1

Тел.: (495) 363-48-84

http://capitalpress.ru

Примечания

1

Балафон — ударный музыкальный инструмент, идиофон. Популярен во многих странах Африки. Инструмент состоит из 15–22 прямоугольных дощечек, изготовленных из дерева ши или других твердых пород. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Гениза — у евреев место хранения пришедших в негодность свитков Торы, священных текстов (Танаха, Талмуда, молитвенников и т. д.) и их фрагментов, содержащих имена или эпитеты Бога, а также предметов ритуала, уничтожение которых запрещено еврейскими религиозными нормами.

3

Рут Бенедикт (1887–1948) — американский антрополог, представитель этнопсихологического направления в американской антропологии. Профессор Колумбийского университета.

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог, представительница этнопсихологической школы. Получила всемирную известность благодаря исследованиям по социализации детей и подростков в Полинезии. Основательница Института сравнительной культурологии, член Национальной академии наук США.

Франц Ури Боас (1858–1942) — американский антрополог, этнолог и лингвист, один из основателей современной антропологии. Член Национальной академии наук США.

4

Грегори Бейтсон (1904–1980) — британо-американский ученый, работы которого связаны с эпистемологией, кибернетикой, теорией информации, антропологией, теориями социализации и коммуникации, экологии.

5

Из монолога Макбета, трагедия У. Шекспира «Макбет».

6

«Прослушка» — американская телевизионная полицейская драма, действие которой происходит в Балтиморе и его окрестностях. Главный сценарист — Дэвид Саймон, писатель и бывший журналист криминальной хроники.

7

Майя Дерен (1917–1961) — американский режиссер независимого кино, хореограф, этнограф, теоретик авангарда.

8

Клезмер, или клезмерская музыка — традиционная народная музыка восточноевропейских евреев и особенный стиль ее исполнения. Исполнители музыки в этом стиле — клезмеры.

9

Weather Underground Organization, или Weathermen («Синоптики») — леворадикальная боевая организация, действовавшая в США с 1969 по 1977 г. Была сформирована из радикального крыла движения «Студенты за демократическое общество» (SDS), выступавшего против войны во Вьетнаме.

10

«Комната Джованни» — роман американского писателя Джеймса Болдуина, впервые опубликованный в 1956 году. Повествует о событиях из жизни Дэвида, живущего в Париже американца, который влюбляется в молодого официанта-итальянца Джованни.

11

Общество Маттачине — одна из первых гей-организаций, которая была создана в 1950 г. в Лос-Анджелесе коммунистическим активистом Гарри Хэем. Свое название сообщество берет от одноименной группы актеров французского Театра Масок. Большинство его членов были активистами Коммунистической партии США.

12

Жан Руш (1917–2004) — французский кинорежиссер, этнограф, антрополог. В сфере этнографии (антропологии) известен как крупный специалист, внедривший в научный оборот методы визуальной антропологии — фиксации этнографического материала кинематографическими средствами.

13

Гомосексуалист (идиш).

14

Арамейско-сирийское слово, означающее «отец».

15

Ангст (Angst) — неопределенный, безотчетный страх-тоска.

16

Аннемари Селинко (1914–1986) — австрийская писательница.

17

Книга Аннемари Селинко «Дезире» посвящена Дезире Клари, бывшей невесте Наполеона Бонапарта, а позже — королеве Швеции и Норвегии.

18

Неолитическая революция, или неолитизация — переход человечества от присваивающего хозяйства к производящей экономике, имеющей в своем составе сельскохозяйственные подотрасли, а также выделяющееся в отдельную отрасль ремесло.

19

Йоруба — группа родственных негроидных народов, населяющих западную Африку. Небольшая диаспора есть в Канаде. Общее число — около 40 миллионов человек.

20

Шлюха, сука, лиса, проститутка (исп.).

21

Левит, 26,16.

22

Книга пророка Иоиля, 1,16–17.

23

Люс Иригарей, или Иригаре (р. 1930) — французский философ и психоаналитик, занимается феминистской ревизией социальной теории.

Элен Сиксу (р. 1937) — французская постструктуралистка, писательница и литературный критик, теоретик феминистского литературоведения. Авторству Сиксу принадлежит концепция «женского письма».

Юлия Стоянова Кристева (р. 1941) — французская исследовательница литературы и языка, психоаналитик, писательница, семиотик, философ и оратор болгарского происхождения.

Моник Виттиг (1935–2003) — французский автор и теоретик феминизма. Писала о преодолении социально навязанных гендерных ролей, изобрела термин «гетеросексуальный контракт». Первый роман «Опопонакс» опубликовала в 1964 г. Второй, «Герильеры», вышедший в 1969 г., стал поворотной точкой в лесбийском феминизме.

24

«Битва за Алжир» — историческая кинодрама итальянского режиссера Джилло Понтекорво, основанная на реальных событиях войны за независимость Алжира (1954–1962). Фильм снят в традициях итальянского неореализма по мотивам книги Саади Ясефа, одного из лидеров Фронта национального освобождения (ФНО), который выступил в качестве продюсера и исполнителя одной из главных ролей. Фильм вышел на экраны в 1966 году и удостоился высшей награды Венецианского кинофестиваля — «Золотого льва святого Марка». При этом был долгое время запрещен во Франции.

25

Франц Омар Фанон (1925–1961) — франкоязычный вест-индский революционер, социальный философ и психоаналитик. Один из теоретиков и идейных вдохновителей движения новых левых и революционной борьбы за деколонизацию в странах Третьего мира на протяжении уже более чем четырех десятилетий.

26

Катеб Ясин; настоящее имя Мохаммед Хеллути (1929–1989) — алжирский писатель, поэт и драматург. Широко известен его роман «Неджма», благодаря которому Катеб Ясин считается одним из основателей современной алжирской литературы.

27

Крис Маркер, настоящее имя — Кристиан-Франсуа Буш-Вильнёв (1921–2012) — французский кинорежиссер-документалист, фотограф и писатель, признанный во всем мире мастер и реформатор документального кино, создатель жанра фильма-эссе.

28

«Врачи без границ» — международная независимая некоммерческая медицинская гуманитарная организация, которая оказывает чрезвычайную медицинскую помощь людям, пострадавшим в результате военных конфликтов, голода, эпидемий, вынужденной миграции, природных катастроф более чем в 70 странах мира.

29

Подземная железная дорога — обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 г.

30

Организация признана террористической и запрещена на территории России.

31

Потомитан — один из главных атрибутов гаитянского культа вуду.

32

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) — американская художница.

33

Франческа Стерн Вудман (1958–1981) — американская фотохудожница. Наиболее известна своими черно-белыми фотографиями, на которых изображены как она, так и ее друзья.

34

Диана Арбус (1923–1971) — американский фотограф, представительница нью-йоркской школы, одна из центральных фигур критической фотографии, связывающей иррациональные принципы изображения и рациональное представление о действительности.

35

Энн Секстон (1928–1974) — американская поэтесса и писательница, известная благодаря своей предельно откровенной и сокровенной лирике, лауреат Пулитцеровской премии (1967 г.). Тематикой некоторых ее произведений была депрессия, которой страдала поэтесса на протяжении многих лет. После нескольких попыток покончила с собой в 1974 г.

36

В матке (лат.).

37

Волей-неволей (лат.).

38

Музейная миля — отрезок Пятой авеню в Нью-Йорке, на которой расположены десять нью-йоркских музеев.

39

Сока — современная танцевальная музыка Карибских островов.

40

Калипсо — афро-карибский музыкальный стиль, образовавшийся на Тринидаде и Тобаго в XX веке, был популярен в 1950-х годах. Корни калипсо возникли в XIX веке у африканских рабов на сахарных плантациях.

41

Стальной барабан — ударный музыкальный инструмент Тринидада и Тобаго.

42

7-Eleven — оператор крупнейшей сети небольших магазинов в 18 странах под управлением Seven-Eleven Japan Со., Ltd.

43

Ночной Балтимор (англ.).

44

«Репортеры без границ» — влиятельная международная неправительственная организация. Девиз организации: «Без свободной прессы ни об одной борьбе никогда не узнают».

45

Малкольм Икс, или эль-Хадж Малик эш-Шабазз — афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Известен как защитник прав чернокожего населения США, резкий критик американцев европейского происхождения, виновных, по его мнению, в преступлениях против афроамериканцев.

46

Лоа — в религии вуду невидимые духи, посредничающие между богом и человеком; подобие христианских святых. Наделены огромной силой и почти неограниченными возможностями.

47

«Нация ислама» — политическое и религиозное движение афроамериканцев, основанное в 1930 году в Детройте, штат Мичиган, Уоллесом Фардом Мухаммадом. Вероучение «Нации ислама» сильно отличается от традиционного ислама, хотя основано на его ценностях.

48

Луис Фаррахан (р. 1933) — американский общественный деятель. Лидер радикальной организации «Нация ислама». Фаррахана часто обвиняли в расизме и антисемитизме, хотя сам Фаррахан отвергал эти обвинения.

49

Эти организации признаны террористическими и запрещены на территории России.

50

Обычное дело (англ.).

51

Папа Легба — одна из центральных фигур в религии вуду, особенно в ее гаитянском варианте, один из духов-лоа, которого приверженцы религии считают посредником между людьми и всеми остальными лоа.

Content

Нэнси Хьюстон
Дерево забвения
Роман

Уагадугу, 2016

Бронкс, 1945

Нашуа, 1955–1960

Манхэттен, 1994

Бронкс, 1948–1950

Нашуа, 1963

Лонг-Айленд, 1996

Бронкс, 1952

Бостон, 1965

Манхэттен, 1998

Бронкс, 1952–1958

Нашуа, 1967–1968

Манхэттен, 2001

Манхэттен, 1958

Монаднок, 1969

Манхэттен, 2002

Манхэттен, 1958–1966

Нашуа, 1970

Манхэттен, 2003

Манхэттен, 1970

Нашуа, 1970

Манхэттен, 2003

Манхэттен, 1970–1975

Нашуа, 1970–1971

Манхэттен, 2005

Манхэттен, 1977

Париж, 1974

Манхэттен, 2005

Найроби, 1978

Нортгемптон, 1975

Манхэттен, 2005

Манхэттен, 1979–1982

Манхэттен, 1985

Манхэттен, 2005–2006

Манхэттен, 1985

Манхэттен, 2006–2007

Манхэттен, 1985–1988

Манхэттен, 2007

Манхэттен, 1990

Бостон, 2008

Манхэттен, 1991

Манхэттен, 2008

Манхэттен, 1991

Бруклин, 2010

Балтимор и Терезин, 1991

Балтимор, 2015

Манхэттен, 2015

Благодарности

Выходные данные

Примечания