Лидия Яковлевна Лавровская

Под припев цикад и сов… Книга стихов

Не первый раз по примеру многих авторов, прежде всего любимой Ахматовой, критически пересматривала все написанное, особенно за последние четверть века. Недовольно отмахнулась от многого, кое-что правила, возможно, напрасно, но сегодня эти стихи мне слышатся такими. Вот и сложилась нежданно-негаданно эта книга.

И, наверно, сам Бог велел в юбилейный год вспомнить свои старые и новые стихи, посвященные Александру Сергеевичу, ими и начну.

Александр Сергеевич Пушкин

(1799–2024)

«Наше всё»

«Сверчок» и «Обезьяна», «Тигр», «Француз»,

С лицея он любимый данник муз,

Во всём – юнец особенного нрава…

И «наше всё» уж на века по праву!

Пушкин

Как солнце, что ни луч, посыл тепла,

Взрастит, очеловечит сердце

Свет-Александр тысячеперстный

Прикосновеньем славы и добра.

Сей Арион спасенный, спасший

Душ полчище – вчерашних, наших,

Грядущих… Братцы, Пушкину – ура!

1999

Пасхальный май XXI века

И по утру в окне

Сизый сирени дым…

Нет, не приснилось мне —

Маем живы одним!

Усладив маету

Бедных русских дорог,

На подмогу Христу

Пушкина дал нам Бог.

1999

Царское село

Дворцов и вод холодных сочетание,

И крон огромных путаные недра,

Над ними синим взмахом величальным

Пречистое – в лучах, в слезах ли – небо…

Здесь «Обезьянка», Хануман нечайный,

Властитель наш, порой нужнее хлеба,

Посверкивая светлыми очами,

Уже грустил, гримасничал победно!

Южная ссылка

В неуемном детском любознанье

Всё хрустит страницами томов

И грызет жемчужными зубами

Перья – под припев цикад и сов,

Ночи пиццикато… Лет орлов,

Пагуба кнутов перед очами,

Бальные игривые печали…

Над главою – Бог.

Последняя зима

Гул толков мерзостных мрачит, страшит,

Как толпищ грозное безлюдье,

На твердь бессмертия несется жизнь

С размаху грудью…

Всё, всё навыворот: ход мыслимых потерь,

Немыслимых приобретений,

Когда охотится стоглавый зверь

Дразнящей тенью.

Отступит – и опередит на шаг,

Прядя ушами:

Вот смерть! – поверх осатанелых врак, —

Тебе, избранник!

И никнет, пред мишенью серой слеп,

Вовеки уязвимый лучник – Феб.

«Пронеси чашу сию мимо…»

ЧЕРНАЯ РЕЧКА

Стишком о юбилейном мае

Не замарай листы,

Заметь всесильных знаков стаю

Из выси темноты…

И в смуглых пальцах звякнет – чаша?!

Сквозь гул – речей? Реки?!

А если в эти воды – дважды?

Покров любви сотки,

Обереги, чтоб жил и жил бы,

Спеши, не суесловь!

Ах нет, напрасно… В каждой жилке

Стихает горько кровь.

Пушкин и Грибоедов

Два Александра, два умнейших мужа

России рабской – и такой родной!

Неужто ей народ-Молчалин нужен

Да государь, господний рулевой?

Куда ж Дубровских, Чацких? За границу,

Коль кланяться, гнуть шеи не резон?

Но смотрят в души молодые лица

Поэтов наших… ИМ – земной поклон.

1998

«Куда ж нам плыть?»

При слове «корабль» враз Петровской гравюрой

В морщинках штриха

Игрушечный будто… Нет, бешеный, бурый

Разящий фрегат!

Кочанчики взрывов смешных – на бумаге,

Где в ряд облака.

А в уши гудит средоточьем отваги —

Ветр в снасти? Строка?

О, странствий приманка! Нескудная тема

Страны и стиха.

Куда же нам плыть, Александр? Робко, гневно

Русь в сборах пока…

Сочи, 1999

Любимому стихотворению

«Прощай, свободная стихия…»

А.С. Пушкин

У волн былых голубоглазый ангел —

Иль дьяволенок! – очень молодой,

О будущем своем не мысля ранге,

Смеялся, злился, был самим собой.

У волн былых взрослело сердце, ныло…

Ах, кто она, желанна и свежа,

Что повелительной улыбкой милой

На берегу сумела удержать?

У волн былых рвались, звенели строфы,

Являлись Байрон и Наполеон,

И Черной речки, северной Голгофы

Уже порой предчувствовался стон…

Современникам Пушкина

Снег вечности приял ваш след!

Положим, некто, добрый малый,

К родным заехал на обед.

Глядь, пойман зеркалами залы

Вот профиль, вот затылок… «Нет!

Неужто?? ОН ведь!» И под старость

Всё грел счастливца давний свет:

Обедать с Пушкиным случалось!

И разве – вдумайтесь! – смешон

Пушкиновед, нам отыскавший

Письмо, статеечку о том,

Как ОН шутил да кушал кашу?

К стихотворению Дельвига

На взятие Парижа (1814)

Антоша, Саша – мальчики-поэты…

Подскажут стих снежинки за окном,

Девичьи глазки, шпаги, эполеты

И Царкосельский общий милый дом,

И общая вполне любовь к России —

Отец ведь и немецкого не знал…

О, патриоты юные былые,

За вас сегодня – памятный бокал!

4 ноября 2023

26 мая (6 июня)

Гаджет, ловкий кукушонок,

Вытесняет нас беспечно

За порог родного дома,

Только Пушкин в нем – навечно!

Негритянский рот подвижный,

Голубых очей свеченье…

Он не древний, он не книжный!

Пушкин милый, с Днем рожденья!

2023

Вечер в деревне

Трех зримых солнц прощальное свеченье:

Одно в полях у горизонта,

Два других – в зрачках котенка

На моих коленях.

Задумавшись, притих…

И только

Мурлычет по-французски, в нос.

Как мир непостижим – и прост!

В нем миллионы звезд – и слез,

И нет любви, любви… Почти?

Нисколько?

Цыганка на зимнем базаре

Девяностые годы

Ах, погадай, спляши нам, оживи

Забеганность – и затхлость! – бедных будней,

Над колтуном волос возвысь свой бубен.

Над колкостью снежинок, нелюбви,

Невзгод привязчивых… И над загадкой судеб

Повсюду сплошь горючих, как ни лги.

Пишу

«И белый лист, и письмена…»

И белый лист, и письмена

Каракульки, шипами роз значки…

Пусть все не так! Здесь я вольна

Чутьем иль чудом, в полусне почти

Вернуть. Свершить. Рука одна

Творит услышанное, чуть не то – в клочки!

Сер оборотнем белый лист покуда

Не просияет стих – чутьем иль чудом.

«Из-под руки круглятся кружева…»

Из-под руки круглятся кружева

То тяжко, то ребячьи просто:

Строка, строфа… Какая роскошь

Спасаться от всех бед в словах,

Будто в волшебных завитках

Заветной нити вологодской!

Не потеряться б в черканных листках,

Меня зовущих рабски и господски…

«Сначала – звук. Грохочущий, свистящий…»

Сначала – звук. Грохочущий, свистящий,

Наивно длящий «эль», как леденец,

Являет, будто фокусника ящик

Жар мысли, блеск… И бред! Сребро – свинец!

Многоглаголят, жгут – трудны, легки —

Стихи… Опять стихи.

Дитё

Дитё… дитё плачет!

Ф.М. Достоевский

1

Фонтанов жизнь шумливая разбилась,

Осколки – мокрым глазом по углам…

«Война дворцам!» Глумливое льнет рыло

К плечам добролюбивых парижан,

Рычит: «Смерть Мессалине!»

Грязно, длинно

Растянут шлейф грехов вдовы Капет.

Христос прощал все вины…

«Гильотина —

Мамаше! Сыну!» И пощады нет.

2

О, равенство! Мечтою осиянный

Круг праведников рьяно правит суд,

Так скоро, споро так клеймя изъяны

Дворян, дворянок… Да любого вдруг!

Натруженный конвейер-эшафот —

Жилось чтоб лучше!!

Гулкости горючей

Подвал. Ствол шахты. Толща черных вод…

Глядит, глядит Дите из всех глубин —

Царевич наш и сгинувший дофин.

Моим репрессированным дедушкам

Армянский дед был красный партизан

В Гражданскую. И деток (семь!), посуду

Бивал, горяч и скор. О том не буду,

Так стукнула судьба: навет, обман,

Тюрьма… Наверно, было б чудо,

Когда бы жизнь не завершилась там!

В тот год мой белый дедушка, казачий

В снегах казахских гибнул, чуть иначе.

Земля вам пухом – говорю. И плачу

В душе по ласке вашей и тычкам.

Школьница пятидесятого года

– «Сто лет сей сундучок не открывала,

Раз интересно – на! Смотри подряд!» —

У тетушки в резной шкатулке малой

Минувшее… Вот, косу теребя,

Она в наивном фартучке, в носочках

На площади у клуба. Вдалеке

В шинели торс, известный… даже очень,

Без трубки, без газетки – налегке.

БЕЗ ГОЛОВЫ! – «А кто снимал? Знакомый?

– «При клубе был фотограф!» – «Жив-здоров

Тогда остался?» – «Что??» И бровь изломом,

И нотки страха в спотыканьи слов…

Солнце – навсегда!

Но кто летучей кистью смял огонь,

Мазнул над сколком солнца жестко, сильно

По кожице небес? И фиолетом гнили

Набрякла Запада прощальная ладонь…

Все, нету солнышка! Запрятали, зарыли

В морскую хмурь, потухло, слившись с дном.

Но чуя волн ласкающий ковыль – и

Поутру снова вскинется коньком!

Рождество

У зябкой ночи – благодати поступь,

Жизнь вечная – забрезжившим парком

У губ Христа отверстых…

И грубость толстых

попон,

Прель сена… И Мариино чело

В росинках пота… Так светло-светло

В хлеву от головенки

Ребенка!

Россия

Никогда не порхала синицей,

Через силу ступала порой,

А в лучистых глазах все дымится

Боль столетий и гнев твой святой.

Потерпи! Ты так долго терпела…

Но я знаю: осталось чуть-чуть!

Только б небо голубкою белой

Освящало твой праведный путь.

2023

Клеветникам России XXI века

Наверно, бес вас наплодил, чертяка,

Чтоб наш народ с досады хоть заплакал,

Стыдясь спасенных, вас, что так виляют,

«Не одобряют», подвывают, лают

Лукавой моськой, что при дяде Сэме!

Эх, сколько вас, злокозненное семя…

И в детстве, что ли, старшенькой сестре,

От всех вас защищавшей во дворе,

Вы, стайка малолетних шельмецов,

Плевали благодарственно в лицо?

Две Дарьи

Девушки-Снегурочки,

Девушки-подснежники —

Их уже и нет почти,

Нежной милой свежести.

Ту взорвали Дашеньку,

Эту – оболванили

И, к позору нашему,

Террористкой наняли!

Бесы

Не верится в беспамятное глупое человечество, тысячелетиями повторяющее одни и те же ошибки.

«…И колом в землю – замысел глумливый…»

…И колом в землю – замысел глумливый:

Землянам над куском своим урчать,

Крикливой коммуналкой косо, криво

Жить – да плевать в соседский чай!

Иначе – гнев начальственных баранов,

И в кружке кипяток лишь, пуст и крут…

Дурман когтит тысячелетья рвано,

Куда идем-бредем?!

В Е Д У Т.

Русские музы зарубежья – Анна, Марина, Надежда

Ах, лебедь распрекрасный самый,

Умри! Довольно прыг да скок!

Теперь в Париж, и там есть дамы,

Заняться коими – восторг!

Им – лучик солнца уже, меньше,

Полынью выстеленный шлях…

А этих гениальных женщин

Поймал лукавый на мужьях.

Краски

У моря скорчился барак-уродец,

Но в предзакатный час

Гляжу: плывет вдали, встречь непогоде,

Как бронзовый баркас!

Векам и верстам подневольны краски,

Затем, что ЗДЕСЬ, СЕЙЧАС

Вершится жизнь привычно и пристрастно,

И без прикрас.

«И были лошади ничьи…»

И были лошади ничьи

И по степям ничьим пылили,

Над ними в облаках, что в мыле,

Светила плыли, тоже горячи…

И сколь немыслящих голов

Уже не пего, не кауро —

Железно, кольцами Сатурна

Сжимали, гнули ипподром веков!

Японский Нестор

Оживает влажной розой

Иероглиф… Дальше кисть

Заскользила нежно, грозно —

Непреложнее, чем жизнь.

Пагода приоритетов

Нераздумчиво четка,

И единым силуэтом

Громоздятся в ряд века…

Тургеневская девушка

Так легко взлетела по ступеням,

В горле – плеск нежданных сладких слез,

Вкруг беседки – птиц весенних пенье,

И благоуханье нежных роз…

Ах, наинежнейшая из женщин

Девушка Тургенева в саду!

О спасенье мира – и не меньше —

Спозаранку грезит на беду.

Так легко взбежала по ступеням…

А потом и в монастырь, в народ,

На чужбину с жаждою спасенья,

На позорный эшафот пойдет.

Русские поэтессы

Анне, Марине

Поэтессы, небес невесты…

Нет, зачем? Именуйтесь: ПОЭТ!

Из мужского, крутого теста!

И по кручам зыбучим отвесным

Напророчили путь им крестный,

И страшнее его – нет.

Два слова к двум цитатам

Внук Николая I вел. кн. К.К. Романов после объявления войны Германией, родины другого деда и обеих бабок, выбираясь из нее в Россию, был высажен из вагона и с малыми детьми шел пешком.

По воспоминаниям современников

«Вы скажете, может быть, что немцы не дадут вагона. Давайте пари, что дадут!»

В. Ленин в письме к И. Арманд

6 марта 1917

Дадут, Вильгельм не подведет.

Поставив за два века пару дюжин

Принцесс и принцев дюжинных недужных

(Екатерина лишь не в счет!),

В довесочек к невиданной войне

Большевиков подкинуть было нужно!

Что ж, по веленью бесов ли, «по дружбе»

Германия расщедрилась – вполне.

«Весь мир – театр…»

Конь каурый удрученный

В сон томительный скакнет,

Моря плеск серо-зеленый

Громким ржаньем перебьет…

Расплету ему косицы,

Что лукавый навязал,

Приголублю – рыжей птицей

Грянет между волн и скал!

Воля, воля… Нам бы, овцам!

В некончающемся сне

Золотом каурым льется

Солнце в ледяном окне

Ледяных времянок сирых,

Будь там бомж иль богатей…

В мире нашем нету мира,

Лишь крикливый театр теней.

Ахматова шестидесятых

«Меня бес дразнит… Ахматова В почтовом поезде!»

А. Блок «Записные книжки», 1914

И с несомненностью постичь:

В серебряно-седой царице

Та , давняя – бесовский бич,

Почтовый райский голубь – длится,

Трепещет в строгом складе губ!

И, как лесных зверушек стая,

Мир, искони «жесток и груб»,

У ног поэта замирает.

«Родина, отринувшая многих…»

«Наша злая тоска по России даже не ностальгия, не патриотизм, а один Бог знает что…»

Русский парижанин первой волны эмиграции

Родина, отринувшая многих

Любящих, не клявших, не чужих,

Не виновна, нет. Спросить нам с Бога,

Что не защитил страдальцев сих?!

Им в изгнанье русское раздолье —

Изголовье сна и утра свет…

Что ж поделать с эдакой любовью,

У которой и названья нет?

Первая любовь

Зеленые холмы

Толстощекий складный бэби,

Светленький, такой хороший,

Хохоча, взвивался в небо,

Папкиной рукой подброшен.

Падало наклонно поле,

Сплошь рябое от ромашек!

Сын наш, налетавшись вволю,

Дремлет на коленях наших,

Сомкнутых, как руки, взгляды,

Как сердца в одном биенье…

Нынче там бетонным рядом

Блочные торчат строенья,

Перечеркивая склоны,

Где ромашек век не будет,

Хмуро держат оборону

Гаражи, сараи, люди.

Ночное озеро

Ловушками во тьме, разят бугры

Распаханной твердыни чернозема —

Обнявшись, топаем полночно, утомленно:

– Ох, ноги не сломать бы до поры!

– Нет-нет, дойдем!

Как древняя икона

Пресветлый кажет лик, так нам полей хоромы

Блеск озера вдали! Влечем дары

Души, впервые истово влюбленной,

Кувшинке каждой, каждой камышинке сонной,

Вошли во вкус, уж нам не до игры,

Спешим по пахоте, что пашем, к дому

Обетованному, как Иордань святому…

Зря. Под луной крупинками икры —

Асфальт!

Первая любовь

Льнут, тесно нижутся слова

На красной нити неотвязной мысли…

Ах нет, на нитях сердца – голова Здесь ни при чем!

Так страстно, чисто, Как освященные крестом,

Перебираем их. Потом

Рвем! Вместе с сердцем рвем

Те четки… Нить повисла,

Распались сердолики слов

Стекляшками: «…люблю… любовь…»

Быт

Нам бы веселой мудрости Хайяма

В раю бы жили, а не в окаянной

Ловушке быта серенькой обманной,

И не заметишь, как овраг в тумане…

Застрянешь – затоскуешь, вот беда.

И лишь Любовь спасает, как всегда!

«Доверчивая юная весна…»

Доверчивая юная весна…

Ах, гляньте: пара вишен на ладони

Любви неодолимой! Не до сна,

И рдеем мы, и сохнем…

Что ж, – и тонем.

Любовь все та же, лишь она нужна,

Чтоб выжить, выплыть, не коснуться дна,

Не нахлебаться черных вод вороньих —

Любовь, она одна!

Влюбленный

«Только влюбленный имеет право на звание человека»

Александр Блок

Приветила – свирелью лета,

Что волшебством

Льет жар в привычки и предметы,

Костер стал – дом,

Ковчег, вместилище СОБЫТИЙ:

Взгляд мельком, жест…

Он ими жив, он небожитель,

Солист, оркестр!

От всех потопов уплывет,

Шутя спасаясь:

Свирель из громовых высот

Ему играет

Гимн, колыбельную – да всё

Небесной манной!

Всех радуг ярче остриё

Свирели рдяной…

Но «Всё кончается!» – вот фраза

Земли утрат!

Безлюбье – вот он, безобразный

Нам всем колпак!

Бьет время леденящей Летой

В щепу ковчег —

Свирель навечно лишь с поэтом

Сквозь зной и снег,

А в прежнем сером оперенье —

Вцепись, держись! —

Кургузым суетливым эму

Дни, ночи – жизнь…

Эх, гриновский финал: любили долго,

Ушли в один и тот же день!

Круглогодичная сирень.

Вовеки не отравленная Волга.

Поэзия – выше!

Красавица – лебедь над тиной пруда,

Что ветром заоблачным дышит.

Ах, как дотянуться? Но знаю всегда:

Поэзия – выше!

Кавказа громады круты, высоки

У молний и громов под крышей,

Но как им без Пушкина легкой строки?

Поэзия – выше!

Вознесся собор, точно в небо окно,

Здесь все мы смиренней и тише,

И молим, и каемся… Но все равно

Поэзия – выше!

Что слово и слава высоких особ?

Душа моя их не услышит!

Да пусть задирают и нос свой, и лоб,

Поэзия – выше!

И что уж горячка, готовность убить,

«Уснуть, умереть» (если пышно!) —

Шекспировский пыл моей первой любви?

Поэзия – выше!

Два стиха о счастье

Из письма старого друга

Мерзлый ландыш губ девичьих

На весеннем на морозе…

Март так метко, так отлично

Раскидал снежинок грозди!

Юркнуть бы в подъезд пахучий —

Да к ребристой батарее!

Только в миллион раз лучше

Ручка в варежке согреет:

Трет мальчишке нос и щеки,

На груди затихнет птицей…

Этот вечерок далекий

В ночь вовек не превратится!

Снежной нежностью помечен,

Он светлее всё и слаще,

Беспечально юн и вечен,

И названье ему – счастье!

Зеленая ветка

О зеленой ветке стих:

Ливень чуточку утих —

И не мечется, не бьется

Ворохом листвы в оконце,

Вся блестит, свежа, красива…

– Алыча как будто? Слива?

– Слива! Сладкая такая…

Я с хозяином прощаюсь,

Не договорив о чем-то —

Вдруг польет как из бочонка?

Хоть он сердится украдкой,

Сердцу хоть совсем не сладко,

Я разумна и в ненастье,

Мне скорей домой попасть бы:

«Проводите до калитки!»

Это, кажется, ошибка?

Вся в алмазах ветка сливы…

Ох, как сложно быть счастливой!

С любовью к Элладе

Поэзия

Резвушки-рифмы льнут к груди,

Карабкаются на перо…

И так легко не уследить,

Что жизнь – зеро.

Что жизнь – зерно, что прорастет

И канет по капризу туч,

Ведь их улыбчиво распнет

Стих – звездный луч!

По углям зависти больной

Он, маг, пройдется босиком,

Судьбе придаст особый крой…

Он мне знаком —

Красавец Феб! Нет, горний лев,

Что тянется хребтом в струну,

Мурлычет в уши, одолев

Меня одну.

Возраст

Эллады древней белый парус

Блеснул нам амфорой, отысканной Кусто

В морях мифических! О, старость,

Пергамент чутких рук его… Не то!

Искателю чудес – быть с ними юным,

Как океанской арфы волны-струны!

Глюк. «Орфей и Эвридика»

…И умолит богов, шагнет

В темь смертную! Но канет Эвридика…

О, благолепный, дикий,

Лесной, горчащий мед! —

В дупле умрет,

Коль пало дерево зеленым ликом

В поток…

Заплачь, Орфей, под меломанов клики!

Орфей

Летящий час не ласк, не яств – трудов,

Рывков в стихийное пространство,

Из хлябей – к тверди берегов,

Сад вешний или пустошь…

Окаянство Сладчайшее: корпеть

Пчелой, взмывая, обмирая,

А он все веет в темя, мой Орфей,

Предощущеньем рая.

Казачий сонет

Наследницей воинственного люда

Прозваньем «казаки»,

Гнать лошадь на штыки

Под буркой смоляной не буду,

Страстям, пристрастьям и причудам

Судьбины вопреки,

Из царственной руки

Награду службе многотрудной

Не получу вовек… Покуда

У печки дома – у реки,

Наедине или прилюдно,

Морозцем, жаром у щеки,

Младенцем – стародавним чудом! —

Не явятся стихи…

«Ой, то не вечер, то не вечер…»

Казачьей песни отзвук, плач полынный

Кромсает стих – и крУгом голова…

Проснулась от негаданной теплыни

Коровка божья, в холод – умерла.

Но север-юг, юг-север – путь привычный

Поэтам-птахам, вроде нипочем,

«Победы-беды» – неумолчным кличем…

И если что – подставит Бог плечо.

Таруса. Та Русь…

Так искренни, сердечны и умны

Стихи поэтов о тебе, Таруса ,

Как монолог влюбленных, так длинны…

У очага их людно, громко, вкусно!

А за окном разливы тишины,

Оки, берез под небом нежно-грустным…

Там – сердцевина, соль земли, страны,

Великий сказ, хранящийся изустно,

Та Русь, что подарила дом и речь,

Которые мы призваны сберечь.

Гармонь на набережной

Что за музыка играет?!

Будто пряник рассыпает

Сахарной глазури блестки,

Будто колдовской расческой

Мне волосыньки ласкают,

Будто мама молодая,

Молодой отец пригожий

Слушают, обнявшись тоже!

Что за музыка играет?

Небывальщина какая…

Перебором звонким, длинным

Про калину да рябину

Алую, как штурм востока

Солнышком огненнооким

Поутру в окошке сельском

Утром майским иль апрельским!

Ах, старинные страданья…

А гармонь вдруг:

«MONEY-MONEY!!!!!»

Старый сочи

Проспект бывал величественно пуст

Минуту, две… и десять – летом, днем!

Какой бензин? Нет, олеандра куст

Шоссейных ароматов камертон.

Корой гремучей сыплет, юн и сед,

Махина-эвкалипт, лениво так…

И сутками настойчивей газет

Магнолий лампы отрицают мрак!

Слепят солдатский непривыкший взор

Курортника, как войлочный чепец,

Пижамы полосатенький узор,

Загар на прежних ранах – удалец!

Поехал на Мацесту. Дребезжит

«Коробочки» натруженной стекло,

На повороте дрогнул моря лик…

И с ним полвека как-то растрясло!

Шторм

Будто гортензий пышный ворох

Круглятся горы, крася город,

Как кудри – молодые плечи,

Белеющие в теплый вечер.

А дальше, дальше – снова горы

Ввысь громоздятся громко, гордо,

Валы-гробы грядут отвесно…

Шторм! Вздыбленная неизвестность.

«Считай, полвека детские картины…»

Считай, полвека детские картины

Ткут праздничную нитку-канитель:

Вот пируэт пушинки-балерины,

Словно фиалки радостная гжель,

Мерцающая сквозь снежок старинно…

(О, вешняя воскресшая Жизель!)

А солнышки, малютки-мандарины?

А ласточки вираж в дверную щель

Беленой хатки в вИшневом саду?

Десятилетий предварив гряду,

Увиделось когда-то в первый раз

Усладой глаз…

Август. Эвкалипт цветет

Пух одуванчиковый, что ли,

Окутал белоствольный сад?

Ах, братцы-принцы – с колокольню!

Еще б вам Черномора в ряд!

И августейший аромат

Звучит весенне-терпко, сольно

Под шторма летнего раскат

Вдали – басовый и привольный.

Пальма

С колючками доверчивого мая,

С каменьями совсем не нужных троп

Не расстаюсь – так пальма прижимает

К груди засохших листьев сноп.

Обид, горчайших разочарований

Всё шелестит и колет груз…

В свои, писательские севши сани,

Премудрой пальмой жить учусь.

Сожженная пальма[1]

Да, пальма, фея с веерами

Теперь обуглившийся столп…

Бес-поджигатель – между нами,

С ухмылочкой средь наших толп!

Забудется горючий пепел

И чья-то мерзостная глушь,

Весенний веер, зелен, светел,

Пахнет мечтой высоких душ!

Венеция пандемийная

Венецианских масок яркий всплеск

Сменила нынче марля пандемии…

Надолго? Нет! Рванет, как шар от кия

Бунт-карнавал – и все зажжет окрест!

С русалочьей улыбкою лагуна,

Струясь, блестя под солнцем чешуей,

Даст новой жизни старт: «…tre… due… uno!» —

И карнавальный заклубится рой!

Старый дом. Холодные девяностые

«Бассейном Амазонки роспись стен…»

Бассейном Амазонки роспись стен —

Все трещины да щели. И дозором

Паук. И ни вестей, ни перемен!

И окон звездные узоры.

«Мой серенький старинный гобелен…»

Мой серенький старинный гобелен

Прильнул к окну, боясь трухлявых стен:

Сараи, ствол без кроны, водосток,

Но, точно храм, окошко на восток!

Там две свечи прямятся вдалеке —

Два кипариса у зари в руке.

Ноябрь

Солнца апельсин осенний

Прыснул соком наугад,

Сосен бурые колени

Золотит на летний лад,

Пестрая черешня, лужи

Пыхнули огнем – держись!

Больно глазу! Больно глубже:

Легкая уходит жизнь,

Катит Мокрядь, дрянь-бабенка!

Защищаясь столько лет,

Печь заводит клёкот ломкий.

…Стану терпеливей, нет?

Рукописи горят!

День царапнул рисинкой града…

О, снежочек порхает уже!

С чертыханьем, смешной отрадой

Разгорается вечный сюжет:

Я топлю разупрямицу-печку,

Разжигаю щепой – и стихом

На тетрадных страницах млечных!

Пусть уж в небо летит прямиком,

В кружевную поросль снежинок,

Где прощальная птиц круговерть,

Чтобы крыльям ладным стрижиным

Сквозь дымящийся стих прозвенеть…

И не нужно в тесной хатенке

Снова строчки-цветочки растить?!

А по радио скрипочка тонко

Вяжет, тянет сочувствия нить.

«Приникаю к седенькой маме…»

Приникаю к седенькой маме —

Так нещадно со всех сторон

Глушь колючими жмет боками

Наш смешной «голубой вагон»!

Днем рабочим, таким надсадным,

Волочащим в утробе ночь,

Хорошо с этим плечиком рядом

Умалиться – я только дочь…

Хлещет, хлещет прядью глициний

Ветер щёки халуп-домов —

Как оплыли под грузом синим,

Как скрипят от витых оков!

Без людей уж бедуют, сами —

Только наш старичок живой.

Улыбнусь приунывшей маме:

«А не хочет расстаться с тобой!»

Веселые цветы

Цветет черешня

Так снежно-невесомо

Черкешенка-черешня

Невестится у дома…

И не до сна, конечно.

Тоска, но не седая

И даже не девичья —

Мне самым первым маем

Звенят концерты птичьи!

Притихну – в колыбели

Невинной, чуть нелепой,

Как нота этих трелей,

Цветок черешни этой.

«И не веришь, и не любишь…»

И не веришь, и не любишь,

Ничегошеньки не ждешь…

Но звенят литые трубы,

Сыплет с неба строчек дождь

Всё о вере и надежде,

Всё – как странно! – о любви?!

Стих летит, горячий, нежный…

Руку подставляй, лови,

Запиши… Над темью улиц

Нынче и луна, как брошь!

И жасмин невестой в тюле

Пахнет сладко – пьешь и пьешь!

Пасха

Точно приказ: молчок! Не пишешь —

И не пиши, другие есть.

Немой, неумолимо лишней

Мне жить-тужить явилась весть.

Лошадкой то шуршал, то цокал

На пасху незлобивый дождь,

Цветы шушукались на окнах…

Мой стих, ведь это ты идешь!

Спешишь, затейник-пастушонок,

Влача созвучий нежный бич,

И каждый миг души стесненной

Вновь свят и вкусен, как кулич!

Веселые цветы

Сплелись погожие деньки

В чужой оранжевый клубок,

А мне горючие стихи

Диктует кто-то, жжет висок.

Я благодатной глухоты

Не испрошу – стрижом замру…

Горят веселые

на ветру!

«Как бабенка несвятая…»

Как бабенка несвятая

У знакомых у ворот,

Лето медлит, усмехаясь,

Может, вовсе не придет?

Чахлый дождик спеленает

Серой сетью день за днем —

И сердечко не узнает,

Что ж такое крылось в нем?

Барашек

А небо все без края и конца

Ненастья насылает на людей…

В овраге зябнет, звякает ручей,

Но у щеки – букетика пыльца.

Премьер февральский черных мокрых круч,

То примула, «барашек» детских лет,

Застенчиво-веселый, нежный цвет,

Неустрашимости лиловый луч!

Золотая осень

«Белокожей веденецкой донной…»

Белокожей веденецкой донной

Дождика серебряную сеть

Поутру надела роща сонно —

Рыжие кудряшки поберечь!

А злодей выхватывает пряди,

Будто гладит, что-то лопоча,

Свирепея… И горит нещадно

Дев-березок общая свеча.

«Библейски «благоплодно ущедри»…»

Библейски «благоплодно ущедри»

Свои края, друг-Осень! Сирых плечи

Осыпь листвой блестящей в знак любви,

Шепни: «Не вечер!»

«Не всё то золото…» – бубнят дожди со зла,

Но смело и смиренно жду тепла.

Жовтень. Украина

Осень размашистой каплей дождя

Сумерки метит в окне квадратном,

Дышит очаг наш, легонько чадя,

Стареньким старшим братом.

Сливками будничный чай забелен —

Сладко, тягуче пьем.

Хатка мостится косо, уклонно,

Пряча под полом – погреб с вином?

Где уж! Курятник… Огромный

Древний орех под окном.

Мыши повсюду, котам вопреки,

Их у нас – раз, два… три!

Зябко шуршат дерева по-над полем,

Дальше, в обрыве, шиповник -кумач,

Ежится речка в янтарном раздолье —

Жовтень проносится вскачь…

Куры, котята, и мыши, и мы

Желтые смотрим сны.

Холода

Темнеет, замирает осень

С кленовым шорохом багряным,

Дождь хризантемы мерно косит

Хрустальным лезвием обманным…

Нет, многоцветья уж не будет.

Настрой глаза на скудость красок,

Вдохни мороз бесстрашной грудью —

И жди весенней вербы ласку!

Чудеса[2]

Вприпрыжку убежало в осень лето,

Всё как всегда и без чудес:

Противный мокрый жёлтый блеск

Да стаи уток в поднебесье где-то…

Но там же минус сто мороз?!

За десять чуя километров,

Друг к другу рвется моль всерьез…

А у меня все настроенья нету?!

Ох, чудо-кряквы! Ты, пылинка-моль!

Похлопать – не прихлопнуть! – уж позволь…

Деревенская весна

Март

Белым мотивом пропелся февраль,

Март молодой грязноват,

Дворик раскисший, неряшливый жаль —

Как заводные, звенят

Лютни ручьев! А резвушка-река

Будто поводит плечом:

Прочь слепоту, немоту! Свысока

Дом наш мигнет ей окном,

И затаится… Но надо вставать,

В печку подкинуть дрова —

Нянька-заря самовольно опять

Яркий светильник зажгла.

Апрель

Апреля голос непоставлен, ломок,

Весь – и смятение и смех,

В весеннем ожиданье дома —

Звоночек молодых утех!

Год без него, что мерзлый мех,

Без яхонта корона…

Музей В.Д. Поленова

Красота

Чиста, проста

Душою явленная Красота!

В домашней раме

Московским двориком, цветами, деревами

Живет себе… Так радость в сердце льет

Василия Премудрого чертог

Под грозовыми облаками…

Когда-нибудь утихнут, дай-то Бог!

«Близ этих стен – покой душе…»

Близ этих стен – покой душе

И тишь, такая тишь…

Художник милый, спишь

Под дубом башенным уже!

И над тобой, и над Окой

Неблекнущим цветком,

Столетним маяком

Сей храм, построенный тобой!

Звенят с зарей колокола…

А с горки на коне

В твоем как будто сне

Праправнучка – свежа, смела…

Музей «Дача певицы В.В. Барсовой»

Снегурочка

Памяти В.В. Барсовой и В.В. Сааковой

И в миг, когда седая поэтесса,

Ее закатных песен друг,

Из сада – нет, Снегуркиного леса

Цветы приносит… Никнет сердца стук:

Сопрано звуки из слепящей дали

Росинками на розы вдруг упали!

Круг друзей

Гостям дачи Валерии Барсовой

Хрустальный голос соловья – хозяйки…

В саду, и у рояля, у окна,

И моря шум, и вскрик гортанный чайки —

С улыбкой откликалась им она.

Смех, говор, аромат потухшей трубки,

И гость, картавя, попросил огня.

«Но прочитайте стих ваш нежный, хрупкий,

Звучит он, как молитва: «Жди меня»!»

Другие гости, вновь стихи и песни

В светлейших стенах… И в сердцах у нас!

Кто это, сам Козловский или Ленский

Здесь возвышает сладкозвучный глас?

Здесь обретает вновь и вновь бессмертье

С руладами сопрано визави…

И вот уж круг магический очерчен

Искусства, вдохновенья и любви.

«Друг, сыграй! Горит подсвечник…»

Роялю В.В. Барсовой и Денису Громову

Друг, сыграй! Горит подсвечник

Здесь у клавиш у старинных,

Веет розой и жасмином

В январе от звуков вешних!

Из столицы – нет, из рая,

Где цветенье вечной манной,

Прихватил ты, улыбаясь,

Воздух счастья несказанный

Русский соловей

С.Б. Поволоцкой

Маленькая женщина с голосом органным —

Будто бы из золота чудом многогранным!

Маленькая женщина – сердце золотое:

«Этот дом мой – городу, музам, звукам стройным,

Чтоб звенел наполненным ульем медоносным!»

Было все услышано… Жив заветный остров

Русского соловушки в шторм и в лихолетье,

И споют заздравную наших внуков дети!

О Петре

1

Нецарское совсем царево детство:

Брат младший матери святой

Неотвратимо, злобно, мерзко

Истребован на казнь толпой,

Не сытой трупами родных, предерзко

Убитых на глазах… Спаси, укрой,

Ты, Троица! Уже юнцом по лесу

Однажды мчал полунощной тропой

Сто верст верхом! Оборонит чудесно

Чудо-царя…

2

Изразец заморский жаркий

Печку красит бесподобно!

К ней, родимой, шибко жался,

Обжигался так прискорбно

Хваткий гусь, дружок, умелец,

В страхе нынче аж с утра:

Всяко дело зрит – и дельце! —

Всеохватный взор Петра,

И Данилыча – да палкой

За грабеж! Хоть мало их

Нужной, шкиперской закалки…

Царь у нас не мил, не тих,

Лихо на Руси, не счастье,

Вон холопов сколь в бегах!

Да и государь не часто

Ручки грел на изразцах.

3

Летит на верфь…

Там – тьма утех

Петру Лексеечу в работах ненапрасных!

Грядет развалисто, с опаской,

Меч пряча в мех,

Ладья-Русь – вверх,

На гребнь морей, вся из-под длани великана,

Могучей и на поле бранном!

У Троицы помолятся за всех.

Из цикла «My fair ladies. Десять строчек»

Жанна д‘Арк

Нет, огненных взглядов

И жарких признаний

Ей было не надо —

В народном преданье,

В напевах баллады

Души ее пламень!

За пылкость была и награда,

За смелость, за доблесть награда,

За святость награда, награда —

Костер нецелованной Жанне!

Кармен

Прельстительная!

И не дух, не разум

Вам страсть не укротят.

Губительная!

В воду разом

Вас, как слепых котят, —

Иль в пекло! Ах, как зряча!

Но видит лишь костер

Любви всеискупляющей. Иначе

Ночь. Нож. Ничтожен и остер.

Параша Жемчугова (Шереметева)

Фамилия раскатисто-шелестящая,

Достопамятная, блестящая —

Ей, чернявой девочке робкой,

Дворовой даровитой холопке,

Плясунье-певунье,

Лицедейке,

Буке-молчунье,

Чародейке!

Великолепье дворянских лилий —

Голосу звонче любых фамилий!

Анна Ахматова

Свидетельствуют современники: она

Пчелой гудела, бормотала ночью

Стихи свои в постели нищей стылой,

Будто по звездам странствуя, по лугу

Цветов железных этих желтых, жестких,

Поэзией наполненная вдоволь,

Сладчайшим и горчайшим этим медом!

Она, России скорбная Евтерпа,

Пчелы взыскательнее и целебней —

Ахматова. Богаче всех богатых.

С.А. Толстая

Бронёю от всех зол – святое бремя

Под сердцем, и шестнадцать раз —

Не на паркете томный вальс,

Не шутка и в то время!

Семья, поместье, гости, домочадцы,

Паломники… И терпкий пир души:

«Прочти вот, Соня, и перепиши

Опять все набело!» – не расстараться

Пусть тоже, может быть, шестнадцать раз,

Для Левочки любимого? И нас.

Анастасия Цветаева

«…и от судеб спасенья нет!»

А.С. Пушкин

…«Я бегом могу!

До липы… Вон до той! Хотите?»

Удостоверясь мельком – смотрят,

Хотят, – старушка улыбнулась,

По-девичьи сжав руки, будто

Решилась вдруг запеть, – и побежала

В такт бегу, скорому довольно,

Помахивая всё ладошкой,

Отмахиваясь и от девяноста лет,

И от судеб… И от аплодисментов!

Моя сестра

«Как жаль!» – звучит легко, по птичьи —

Какжаль, какжаль…

Мотивчик, экивок девичий,

Май – не февраль!

Да, май… В палате яркой белой,

Зарыта в шаль,

Узнав меня, привстала, села

Неузнаваемая! Как жаль.

Как на окне мои цветы,

Всё рядом ты…

Анна всея Руси

«Неумолимы превращенья…»

Неумолимы превращенья

Здесь, на земле, порой!

Ах, отчего

худышка эта, гимназистка,

ЧуднАя черноморская наяда,

Что уплывала к дальним кораблям,

Одышливой старухой обернулась,

Что улицу боялась перейти?

Но перевоплощенья в небесах,

Наверное, наверное, щадят

Больное и большое сердце Анны,

И ничего оно уж не боится,

И за Россию боль,

За сына смертный ужас

Его в безбрежье черном не когтят!

Качается волной одесской зыбка

Вселенной…

И незыблем свет стиха.

Комарово

Анна, небесная манна, Осанна…

Библейские звуки полотнищем алым —

И «будка» поэта, и водка, и банка,

Где только один огурец и остался.

Друзья молодые, смешные, хмельные

Всё хлопают… Ей? Комаров убивают!

О, пусть только так они кровь проливают,

О, пусть благоденствует наша Россия!

Русский язык

Громогласным диссонансом

На прекрасном Черном море,

На серебряном, зеленом —

Чайки! На парче, шуршащей

Неуступчиво и вечно

Под устами шумных ветров:

«Шш-ш-ш…» А я вот обижалась,

Прочитав у романиста

Родом из-под Роттердама,

Будто наш язык – «шипящий»!

о бы чайка ни кричала…

Посвящения

Мама

Птенчик бестрепетный щуплый,

Вечный! В беге упрямом

Кораблик спасения утлый —

Старенькая моя мама.

9 Мая

Отцу, фронтовику-танкисту

Их Жукова прожекторы вели

К желанной ослепительной победе!

Смертельна твердь чужой ночной земли,

Еще рывок, денёк… и вот – последний.

Урчит, затормозив, усталый танк,

Ребята – вверх к Рейхстагу по ступеням:

– Мел у кого?

– Пишу! Сейчас отдам…

Великие весенние мгновенья!

Фронтовика разговорить легко?

Как бы не так! Отделается шуткой:

«На танке укатил я далеко!»

Но майский день тот помнит по минутам…

Как красной кровью рдел победный флаг,

Стреляли как, «УРА!» кричали люди,

Как билось сердце: «Покорен Рейхстаг,

Фашистов больше никогда не будет!»

Задание, завет, наказ сынам —

Его сегодня не забыть бы нам.

Г. К. Жукову

Георгий-победоносец 45го года

Поэт-лауреат и не узнал

Его с копьем победным средь пожарищ,

Витийствуя: Помпей-де, Ганнибал…

Егорий он, какой там Велизарий!

Холоднокровно, с сочным матерком,

Рукой мужицкой зверю ухнул в темя,

А в пасть – братишек свежесбитый ком…

Бес притемнил икону, веру, время.

Судьба

Памяти В.П. Астафьева

Хватил он лиха, сирота сибирская,

Поголодав, повоевав, поумирав!

Судьба шутила, плющила и тискала,

Талант великий нехотя отдав.

Ветеранам Великой Отечественной

«А русская земля уж за холмом!»

«Слово о полку Игореве»

Вы, воины тех лет лихих,

Совсем еще юнцы, сказать по чести.

Бесстрашных, боевых таких

Попробуй, выкини из песни,

За вами главные слова!

Вы, возмужавшие едва

И маршем – прямо в пекло, в огнь и гром

Битв планетарных!

Плачет мама…

А русская земля НЕ за холмом.

Рыцарство

Памяти А.А. Хрущова, офицераартиллериста Русско-японской войны (1904-1905)

«Снарядов нет, солдатушки убиты.

Теперь одно: по сопкам – и к своим.

Окрест всё смертным грохотом залито —

Железа гимн.

Эх, проскочить бы! Чей-то стон протяжный…

Артиллерист мой, грудь в крови, – живой!

А был я рослый. И не чую тяжесть,

Крутой тропой

С солдатом на руках – всё стонет, бедный, -

Спускаюсь с сопки. Глуше боя вал.

Смотрю назад: японцев цепь на гребне!

Ну что ж, – финал.

Уж так бела исподняя рубаха

Солдата моего – что за мишень!

Несу его, заледенев от страха…

Погожий день, и облака белы!

Вверх лезу… И спускаюсь…

Японцы – по пятам, но не спеша.

Да… Молодцы, герои! И отстали.»

Быль. Хороша?

На седьмом этаже

Брату

Смотри, в окно нам метит туча

И море выгибает горизонт…

Мы над лесной стоглавой кручей

Зеленый, охлажденный пьем озон!

И чай я заварю роскошный,

Какой ты любишь, руки мой давай!

За стол садись, за стол к окошку!

Но ты – за тучей… Там не нужен чай.

Моим родным

Сонной кистью серой прелью

Утро мажет мне окошко,

Черпаю хворобы ложкой…

Эй, ложкарь, сыграй веселье!

Отстучи, отщелкай громко

Про морозец славный колкий,

Елок праздничных иголки —

Заискрит душа в потемках.

Как всегда, ей много надо:

Кружку чая бы в ладони

Где – неважно: в поле, в доме —

И кружок любимых рядом!

Сыну

* * *

И клич поэзии олений

Не умалит игры ручья,

Каштана шелестящей сени,

Твоей любви… Спеша, стуча

Натруженными каблуками,

Все хитрости земли презрев,

Ты мельком улыбнешься маме,

Как львенку – лев!

«Мелькнувший толстый заяц, горсть ракушек…»

Мелькнувший толстый заяц, горсть ракушек

В песке речном буравчиком следы…

Заласканы дорожки наши, души

Подарками земли, воды,

Беседой и безмолвьем дружбы,

Стихами – и стихиями судьбы.

Стихи подруге

Светлане Титовой

– Была добра? Плати! Жди наказанья!

Сказала ты, что эта неизбежность

Придумана не нами. Ведьмой злой?

Эх, кто бы приголубил эту ведьму,

Ей космы расчесал да горб расправил,

Расправил бы улыбкой все морщины,

Чтоб в свой черед она нас пожалела,

За милосердное не мстила дело!

Небесам

Не о любви – о милости, пощаде

Клокочет стих.

Ну, не любите. Только, правды ради,

Жалейте их!

Бесчисленных, таких однообразных

(Но слепок – чей?),

Из праха сотворенных – слепо разве? —

Слепых людей.

Творчество и творцы

Денису Громову, классическим музыкантам

Философу за фортепьяно

Кивают из-за тучек музы,

Жизнь кружевным ноябрьским грузом

КружИт, как лист кленовый рдяный.

А дальше вихрь какой завертит?!

Но смотрят в чашки без эмоций

В кофейне венской Гайдн и Моцарт:

Гадать не надо! Ты – бессмертен.

Чайковский

Вот замок, озеро, вот ивы!

Небесным облачком неспешным

Вплывает лебедь на подмостки…

Мотив то скорбный, то счастливый

Сердцам давно знаком, конечно,

Хоть имя – не всегда! Чайковский.

Грибоедов

Не удивимся персам окаянным

Пластавшим не посланника царя —

Посланца Божьего! Ах, так багряно

Порою чествуют поэтов… За моря

Повлекся полем, степью —

за бессмертьем.

Марина. Дорога домой

И.А. Кресиковой

Довольно уж избранничества манне

Горчить асфальтом чуждых площадей,

Как прахом марсианским… Где вы, Анна,

Прознали, что российский мор – нужней?

Ошиблись, нет – недвижим крюк стоп-крана

И не взнуздать грядущего коней

Памяти И.А. Кресиковой

Родник глубокий, голубой,

Родной… Казалось – бесконечный.

Как почернел сентябрь пустой,

Плеснув в лицо Холодной речки

Слезой!

Умереть в Париже

Булату Окуджаве

Лютеция, пусть лютиками в парках,

Пусть Триумфальной аркой,

Подковой везунков немногих,

Его проводишь дроги

Под купола вокзалов —

Всё будет мало.

«Высокий ранг жены Поэта…»

А.И. Клебановой

Высокий ранг жены Поэта —

Избранничества Божья мета,

Везенье? Крест? И каверзы свои?!

Полвека единенья и любви…

«Елена улыбкой любви, неуменьем…»

Елене Калюжной

Елена улыбкой любви, неуменьем

Дышать без камышин

Стихов неелейных

Нам в души – и выше! —

Певуче утешит, утишит

Боль свежих утрат и давнишних.

Натюрморт «Морозники»

Е.В. Травиновой

Он стройно-голубой и – теплый!

Загадки цвета, дара и добра

Извечны – мимолетны —

Как «в снег» и «в сушь» небесная игра.

«Карантинная симфония»

А.В. Чайковскому

Не избежал COVIDа… Одолел!

И снова он в седле, велик и смел,

Симфония – распевная, былинная —

Сложилась под названьем «Карантинная»!

«Green sleeves»

Татьяне, флейтистке по зову души

Так просто научиться, говоришь?

Пусть Гамлетова флейта

Вздохнет с улыбкой лишь

В твоих руках – поющий стебель лета,

Что, оттолкнув нагроможденье крыш,

Вознесся англицким куплетом

По-ангельски…

Черный лебедь

Русским балеринам

Скользящим па явись и высоту возьми

Заоблачную – птицей ночи!

Злодейкой? Перлом беспорочным,

Дщерь воздуха и сцены. И земли

Богинь, рабынь…

Ах, балерин, короче.

Ограде Михайловского дворца

Зимним медом сквозь чугун

Княжий дом лучится.

Музыка молчащих струн

Очень стройных, чистых…

Снежных шапок млечный груз

Линией – как четки.

Я впервые не сержусь,

Увидав решетку!

Четверостишия

Вечность

Как льдинки Кая, звезды в небесах

Слагают непростое слово «Вечность»…

В нем сказки многомудрая беспечность

И каинства неумолимый крах.

Басе

И Красоты седому паладину,

Что к высям устремляет каждый шаг,

В лесу откроется подснежник зимний

И в хижине звездой мигнет очаг.

Есенин

Обуглилась, болит душа-береза,

Крестьянство в корчах, в новой кабале,

Прибитое свинцом, штыком к земле!

Отыщет только рюмка край бесслезный.

Высоцкий

Он точно острый лермонтовский парус

И – правды остров в мельтешенье волн.

Рывками сердца поднимал – гитару?

Россию застоявшихся времен!

Злые девяностые

Глядеть нам на бетонный горизонт

Под проходящим бесконечность фаз

Недвижным, низким облаком забот

Как долго? До остеклененья глаз?!

«Ах, магазинный, длинный, дивный рай…»

Ах, магазинный, длинный, дивный рай!

Ряды, ряды… Вот то б купить, и то б…

Корпи, копи, побольше набирай!

И присмотри уж гроб.

«А кантовского неба разворот…»

А кантовского неба разворот

Нам примечать уж нынче не с руки!

Предел мечты и мыслимых высот —

Приспущенные европотолки.

«Под общим флагом «Особняк мой с краю»…»

Под общим флагом «Особняк мой с краю»

Лавируют успешно люди-лодки,

И флот их только силу набирает!

Но – до поры. До штормовой погодки.

«Мыкается, мечется…»

Мыкается, мечется

Тереком в ущелье

Человек… Извечное:

«Хлеба мне и зрелищ»?!

Прошу!

Небо-небо, не балуй, родное,

Может, я наград больших не стою,

Но насмешки сбереги для прочих,

Кто лишь для себя живет-хлопочет.

«Оранжевый огромный солнца круг…»

Оранжевый огромный солнца круг

Растаял в море отгоревшей свечкой,

Но над любимым Сочи, ярок, вечен,

Он снова засияет поутру…

Кавказская лошадка

Гнедая покосится большеглазо —

Ужимкой травести девичий взгляд

Покажется! Притопнет ножкой – разом

Обставит топ-моделей тощий ряд.

«Остров мадагаскар»

Названий дивных вот они, синицы,

В руке… И не поймать – куда!

Но сетчатые атласа страницы

Сердечко уловили навсегда.

Фотки, фотки…

Воспоминаний ворох ломкий,

Бумажный – сплошь в улыбках фото!

Судьбы обманной повороты,

Забывшей подстелить соломку.

Органная токката Баха

Сучащий ножками в разлете фрачных фалд,

Совсем не человечек этот

Творит игру теней и света,

Поющий этот рай, орущий ад…

К английским переводам Ахматовой

Пусть колоннаду величавых слов

Разрушило стаккато чуждой речи —

Мотив души грустит, горчит, как млечный

Высокий дым от жертвенных костров.

«Смахну смешками, пустенькой беседой…»

Смахну смешками, пустенькой беседой,

Нечаянными рифмами в строке

Дождь серый, толщу туч на небе

И тушь на плачущей щеке…

«Не убивай, холодный, белый…»

Не убивай, холодный, белый

Зрак ночи, столб-фонарь, луны мерцанье!

Ты так высок, весом! Она – малышка,

Потерянная меж гривастых туч.

Гриновский Гель-Гью

Пусть призрачный приветный город

Пахнет теплом, прикроет веки злу,

Что будто Вий чугунновзорый

В любом углу!

«Японцы умудренные прознали…»

Японские ученые установили: температура подушки должна быть на 4 градуса ниже температуры спящего.

Японцы умудренные прознали

Подушки градусы… Полезно ли, – вопрос

Из девяностых, из российской дали —

Когда подушка мокрая от слез?

Школьные маршировки

(Перед энной годовщиной Октябрьской революции)

На Театральной площади забавы —

Ход взад-вперед у школьников осенний!

Статисты малолетние державы

Дряхлеющего летоисчисленья.

Июньский вечер

Моря простор всеблагой сероокий,

А по бокам – два светила высоких:

Смотрит с востока луна, будто тает,

С запада – солнышко яблоком рая!

«За соснами трех слов…»

За соснами трех слов —

Дремучесть кущ всесильных,

В них и блуждали, и блудили:

Я ВАС ЛЮБЛЮ! Затмение. Зуд. Зов.

Личная жизнь Мальвины

Так иссушало, сердце горяча,

Так искушало, будто звон ключа

В ту дверь, где нарисованный очаг…

О том теперь – пожатием плеча.

«Бог подает. И разве певчий голос…»

Бог подает. И разве певчий голос

Лысеющего мальчика Рубцова,

Марины ежеутренняя школа —

«Труды пера»? Нет, пир во славу слова!

Октябрь

Листик осени воздушный…

Только листопад не слушай

И с улыбкой летней яркой

Стань для ближнего – подарком!

«„Тебе зачтется…‟ – доброта, что доблесть?..»

«Тебе зачтется…» – доброта, что доблесть?

Шест, чтоб прыжком – на высоту?

И нужен приз, как солнце поутру?

Но горний пик таит Голгофы отблеск…

Родина

Да, мы ее любим – огромную, старую…

А ухари доят: дай нефть им да газ —

И пусть изойдет вся потопом, пожарами!

Нет. Эдак не будет, не будет у нас.

«И слово пусть летит не пулей…»

И Слово пусть летит не пулей,

Но белым перышком благим!

И с ним мы горы бы свернули,

И стал бы мир другим.

«В небо лествица – безмолвие…»

«О, безмолвие, лествица в небеса!»

Ефрем Сирин

В небо лествица – безмолвие,

Ибо тихость душу не теснит…

Всех, возможно, бестолковее

Верующий в словеса пиит!

Портрет внука

Акварель В. Безверхой

Декабрь. Ветвей мятущихся плетенье

На рисовой бумаге злых небес

Сквозь ливня плеск… А дома – взгляд весенний

Лица, что никогда не надоест!

Внучка растет!

Куксится, кряхтит – ой, страшно!

Где болит?! Да кто же знает?!

Зуб! Седьмой! Ест ЛОЖКОЙ кашку!

Вот уж и стихи читает…

Черное море

А, может быть, как Лема океан,

Ты разумеешь истину, обман?

И помнишь парусов – и строф букет,

Который приносил тебе Поэт?!

Храбрость. Толстой в Севастополе

В огне окопы… Ужаса оковы,

Уродство страха?! Нет, не для Толстого,

Коль верует он в духа первородство,

Зачем о пустяковом?

«Вой торопыг, раздор, раздрай…»

Вой торопыг, раздор, раздрай,

Упреки, укоризны,

Мол, тормозит Отчизна!

«Любовь с терпеньем сопрягай…»

Любимый раскидистый платан

И с ветром теплым так и прянет в душу

После дождей безрадостной стены

Сей царь-паук – вестит прекраснодушно

Мне о письме, и снова от Весны!

Новогодние басенки

Не без пары строчек дедушки Крылова!

Стрекоза и муравей

Ах, стрекоза! Артистка так артистка!

Поет фольклор, и рок, и рэп, и диско,

В столице популярна жутко,

Хоть школьница еще, малютка.

Поведала классруку Муравью:

– По трем предметам – мрак! Ведь я пою…

– Вот тройку и поставим, все ж оценка!

Открылся, говорят, кружок фламенко,

Поешь ты на пятерку, от души,

На Новый год пойди и попляши!

И Пушкин слаб был в алгебре у нас,

Так что ж его – в коррекционный класс?

Поп-звезда павиан

У звездного артиста Павиана

Под окнами имеет место драма:

Горит там Кошкин особняк!

А у звезды горит очаг,

И строем с горячительным бутылки,

И гости с красноречьем жарким, пылким

Встречают дружно Новый год, —

Как вдруг такой вот поворот!

Пожарные, ау! Вот наконец

Явились, тушат дом. Один же спец

Из клубов дыма выскочил с Котенком!

«А нянька что ж? Да, с ними напряженка…» —

Вздыхают гости. Хмурится звезда:

«Ну и герой! Погибнуть мог, балда!

Какой бы шум вы все здесь подняли, друзья,

Когда бы это сделал я…»

Овечка Долли

Овечка Долли дивно хороша:

Походка, взгляд! А шерстка, а душа!

Но полюбила модника Павлина —

Размякла, как под ливнем глина…

Что ж, быть с ним в паре означает – «в тренде»!

Жизнь закрутилась, будто в Диснейленде…

И нынче Долли сплошь в татуировках,

А вымя – гляньте! Тоже ведь обновка!

В ушах, в надутых губках – бубенцы!

Другой такой уж точно нет овцы.

Но обожаемый Павлин сказал:

– Еще бубенчики спустить бы на глаза —

Чтоб в Новый Год все по новейшей моде!

Повесила. «Там окна? Двери? Вроде…»

Ну да, любовь слепа. И модной Долли

Наверно, пожелаем лучшей доли!

Крот-счетовод

Сей край давно вся фауна не жалует,

Все – супротив враждебной стаей.

Но за труды свои немалые

Крот-счетовод, однако, уважаем:

Своих совсем не любит муравьев, —

Зато чужое шибко чтит зверье

И даже признан ими в мире лучшим.

Мда… Вот уж интересный случай!

На Новый год – турне: Брюссель, Париж…

Зачем? Так враз не объяснишь!

Но басенка подсказывает нам:

Всех «лучших» лучше б скопом – к муравьям!

Им потрудиться за копейки да рублишки

Не лишне.

Рэпер попугай

На Новогодний бал отправилась Лошадка,

А там Мустанг, на выкрутасы падкий,

Мел гривой и хвостом, копытом бил,

Ее и так, и сяк вертел, крутил!

И кони, пони все не отставали —

Никто не усидел на месте в зале,

Под гром оркестра даже старый Лось

Напрыгался – откуда что взялось!

Довольны все, лишь рэпер Попугай

Кипел негодованьем через край:

Никто его, красавца, не заметил

В костюме с блестками, красивейшем на свете!

Скороговорки шустрой не услышал!

«Снесло, наверно, дурачинам крышу,

Меня ведь любят даже интуристы!

Обидели артиста…»

Несложно золотой костюм надеть,

Еще бы голос золотой иметь…

Про кузнечика

Кузнечик влип, как под Полтавой швед —

Влюблен он в бабочку, но та шуршит в ответ:

– Нам пожениться?! Что еще за бред?

Да это было б худшее из бед!

Глянь на себя: страшилище, скелет!

Зеленый-презеленый твой балет

Не полюблю и через тыщу лет,

Такая гадость – крокодилий цвет!

Тут крокодил к ней, а в зубах – браслет,

В зеленых лапах – коробок конфет,

В кармане… ах! «Зелененьких» букет!

Позвал с собой на Новый год в Пхукет

Так , потусить – и не услышал «Нет»,

И не понадобился свадебный обед

И верности обет.

Как грустно: дело тут не в цвете…

Вы не читайте басню малым детям!

Шакал-олигарх

Малютка хилый, бедный Олененок…

На мордочке тоскливая печаль,

Наверное, застыла уж с пеленок —

Рожать могучих надобно, как сталь!

И все ж родные устремились в бой,

Копейки собирают – шум и вой…

Весь лес уж озаботили собой,

За Олененка всей семьей – горой!

Помог им очень олигарх Шакал,

Что миллиарды наво… натаскал.

Он нищих попрошаек гнать не стал

На Новый год, представьте, обещал

Лекарства оплатить – хотя бы ЧАСТЬ.

(«Без денег самому бы не пропасть…»)

Ах, филантроп! У райских у ворот

Его потом, конечно, ждет почет

И похвала… А, может, не она?!

придется уж СПОЛНА?

Кусочек сыра

Под Новый год крутой продюсер Ворон

Вкушал на ветке в парке сыр рокфор,

Прислушиваясь к птичьим спорам

Да ссорам. Шумный разговор

Бедняги воробьи вели,

Барахтаясь внизу в пыли

Морозной, снежной, леденящей, стылой:

Мол, кабы угощенье было…

Вдруг вверх взглянули – и запели:

«Кого мы видим! Здесь, на ели!

Законодатель, столп культуры

На нас взирает с верхотуры!

А мы чирикаем, мы пляшем

Всех лучше и всем сердцем – ваши!

На все практически готовы…

Скажите золотое слово!»

В ответ продюсер каркнул, усмехаясь:

(Сыр выпал крохотным комочком вниз…)

«Доешьте, ладно, болтунишек стая!

Вот только не проситесь в шоубиз,

Там серости без вас хоть отбавляй!»

Сказал и был таков. Good bye.

Переводы

В.Н. Быстрову, с благодарностью за первую публикацию (1978)

Оскар Уайльд

Taedium vitae

Убить себя отчайным взмахом стали?

Надеть тряпье глупейшей из эпох?

Кудрями женскими зажать из сердца вздох?

Позволить, чтобы душу обокрали?

Быть в услуженье у судьбы? Едва ли

Всё это мне важнее, видит Бог,

Чем пух, который шлет чертополох,

Чем пены клочья в океанской дали…

Бегу от злоречивых дураков,

Что, знать меня не зная, осмеяли

Мой путь. В лачуге скроюсь, я оглох

От шума распрей в скопище людском,

Где белые цветы души завяли,

Поцеловавшись первый раз с грехом.

Симфония в желтом

На мост омнибуса гора

Едва ползет, как желтый жук,

Снуют прохожие вокруг

Бессмысленно, как мошкара.

Вот баржи с сеном золотым

У пристани стоят рядком,

Над ними шелковым платком

Повис туман, как желтый дым.

Листвою желтый вяз сорит…

И старой Темзы лишь одна

Дрожит зеленая струна,

Как рябью тронутый нефрит.

Роберт Фрост

Шум деревьев

Деревья растут у дома…

Ну почему их шум

Звуку любому другому

Предпочитаю я?

Деревья шумят – и вот,

Слыша их много дней подряд,

Вдруг не чувствую времени ход

И устойчивость бытия.

Ничто не идет на ум!

«Уходи !» – шумят деревья,

Но сами-то стоят.

А те, что старше и мудрее,

К ним прислушаться тоже надо,

«Останься здесь!» – говорят.

И вот я иногда

У порога спотыкаюсь,

Головой качаю, а рядом

Деревья шумят, качаясь.

Я однажды уйду куда-то,

Безрассудный сделаю шаг,

Когда расшумятся так,

К небу стремясь, деревья,

Облаков пугая гряду…

Мне всего не сказать никак —

Но я уйду.

Дэвид Герберт Лоуренс

Молодая жена

Любить тебя

Невыносимо больно.

С тобою робок я,

Страшусь тебя невольно,

Ночь, тайну, тесноту тая,

Глядит из твоих глаз.

Теперь я вижу, в первый раз,

Что есть у солнца тень.

Я с солнца не спускаю глаз,

К нему стремясь, а тень

Украдкой стережет свой час,

Пока сияет день.

Ночь ждет, чтоб голову поднять

В ногах у Красоты.

Хочу я петь и танцевать,

Быть подле Красоты.

Но глаз не в силах оторвать

От тени черноты.

Что там за звуки? Вот, опять…

Неявственный, окольный

Шум… Это Смерть живет

Там , где растет привольно

Цветок, где соловей поет,

Без памяти любя…

Любить тебя

Невыносимо больно.

Зимняя быль

Лишь кое-где в полях был снег вчера, —

Теперь им каждый стебелек укрыт.

Твой след хранила белая гора,

Он к кромке леса, к соснам вверх бежит.

Закрыла блеклая тумана пелена

Тебя, и лес, и неба бирюзу,

Но знаю: ждешь под соснами одна,

Глотая с зимним воздухом слезу.

Ты сразу же явилась на мой знак,

Но тем скорей прощанья час придет.

Гора крута, и медленен мой шаг.

Зачем пришла, ведь знаешь, что нас ждет?

Хилер Беллок

На смерть политика

Был с шумом, с помпой похоронен он,

Насмешки, брань неслись со всех сторон.

Лишь я рыдал, и было отчего —

Так жаль, что не повесили его!

Эрнест Доусон

Человеку в сумасшедшем доме

Руками тонкими безумец под замком

Сплетает стебли своего букета, —

Соломы клок без запаха и цвета,

Его миров поверженных фантом.

Прилежен, жалок… О, будто ножом

Зевак пронзает взгляд, где плещет Лета!

Какие грезы луч какого света,

Как хмель волшебный, пробуждает в нем?!

За благо восприму, о скорбный брат

Все, что глаза пустынные сулят —

Края вдали от тех, кто жнет и сеет

Тщеславья. Спеси сорное зерно?

…Любви превыше звездный вихрь, что веет

В его забвенья сирое окно.

Руперт Брук

Наполненная душа

Все позади теперь. Раз нам пришлось расстаться —

Прочь мысли тяжкие. Но как, душа моя,

Как с пустотой в душе могу я оставаться?

Про вечную любовь, что в книгах, вспомню я.

Еще мне вспомнится мать юная с ребенком,

И пашня влажная, так ждущая зерна,

И плач детей, и тут же смех их звонкий,

И после бури вновь небес голубизна,

И вечером в тиши вдруг птичьих крыльев взмах,

И песни красота, и мысли мощь святая —

Все это не умрет. Вот о таких вещах,

Прекрасных и простых, я думать начинаю,

Теперь они пусть будут предо мной,

В них обретет душа моя покой.

Кубань

Памяти моего отца

I

Приехали, а вишни нет – сошла,

Чернеет кое-где средь листьев пыльных

Комочек сморщенный, но сладкий, винный…

Давно стоит страшенная жара,

Земля суха. Смотри, в помоях мыльных

Луч солнца многоцветный, влажный, длинный,

По закоулкам рыскает с утра!

За хутором – огромная гора,

Иначе стог, а гор здесь нет и близко,

Таких, как дома. Но куда прекрасней

В соломе рыжей, будто у костра

С разбегу прыгать – высоко иль низко,

Полётов не бывает безопасней.

Ой, это мышь? Была и нет… Шустра!

Иль, вспоминаю, вот ещё игра:

Столб непривычно несолёных капель

Взметнуть не в море – в узкой быстрой речке

По имени Чамлык, махнув с бугра.

На берегу цветастый ситец, штапель,

Барахтаемся лишь в трусишках вечно,

Визжим, друг друга топим – детвора!

II

Ешь! Борщ кубанский, блёстками навар…

(Отец любил, чтобы «стояла ложка»,

Чтоб с салом был, и почему-то старым!)

А помидоров бронзовый загар?

А дыни, мелковатые немножко, —

«Колхозница»? А чай из самовара?

А сам тот долгожитель-самовар?

Какой-то пращурки, прабабки дар,

Красавец толстый, несмотря на годы.

А дух бахчи неуловимо сладкий?

В руках арбуза звонкий спелый шар?

И одноликость строгая природы,

Простор – повсюду лишь поля, посадки

И солнечных лучей кипящий взвар.

Вот в шелухе от семечек базар,

Горластый просто необыкновенно!

И, помню, будка тесная – «Игрушки».

Мизинцем, робко, в кукольный товар:

С льняными косами Наташи, Лены…

Но негритёнка подаёт старушка!

Обиды спазм, как солнечный удар.

III

Но, впрочем, тетка Анна не была

Тогда стара – вот разве скуповата,

Отец ее не жаловал ужасно:

«День битый на базаре!»

Нынче зла В торговле вроде нет, ну а когда-то

Не поощрялось. Но отца напрасно

Критиковать за это – так мала

Осталась бы надежда от стола

С бумагами, от сада, от дочуры

Его отправить торговать. Беспечность?

нь, глупость? Мать такою же слыла,

И посему родня, друзья у «дуры»

В саду кормились, в доме жили вечность,

Но всё равно всех в гости к нам звала.

Замечу: не румяна, не бела

Та кукла – вот уж после полюбила!

Бутуз курчавый говорил о многом:

Друг-Пепс из цирка – добрая скала,

Гравюра – мальчик Пушкин… Это было

Известьем первым – все угодны Богу,

Хотя не зная Бога я росла.

IV

У дома объясняла старичкам,

На лавочке клюющим мирно носом,

Что Бога нет! Однажды отказалась

Пойти послушать праздничный орган

И чудный хор в костёле древнем львовском.

Не убедила мать, как ни старалась:

«Что, в церковь? НЕТ!» – упёрлась как баран,

А было – восемь, семь? Душевных ран

Совсем уж кот наплакал: сдох котёнок,

Не выпал приз на ёлке дивный самый…

И странно, что не в сказках лишь обман,

Жестокость – правоверный октябрёнок,

Нередко вопрошающий упрямо:

«Откуда всякие фашисты, мам?»

Довольно впереди загадок, драм…

Найду успокоенье только в Боге,

Хотя сужу, конечно, неумело:

Гармония, любовь – спасенье нам,

Вот Бог! Философической дороги

Больших умов – боюсь. Моё ли дело?

Всю мудрость мира за Добро отдам.

V

Банально вышесказанное, нет —

Я не тревожусь, просто ощущаю,

Что небо благодетельней и выше,

Что есть теперь «в конце туннеля свет»!

Но на Кубань спешу – не успеваю

За детством следом. Надо бы потише

Черкать бумагу… Где мой чай и плед?

Ах, казахстанский слышится привет!

Там тоже степь с пахучими цветами,

Но, собирая сноп тюльпанов, знала:

Лежат здесь где-то бабушка и дед

За то, что оказались «кулаками» —

Простые казаки! Известно мало…

Куда теперь мне положить букет?!

«Всех чохом увезли, кто мал, кто сед —

Да в снег! Оно понятно, богатеи,

Хозяева, а пуще всех дед батькин,

Твой прадед, значит», – говорил сосед,

Да про его хозяйские рацеи,

Про то ещё, что глазки «ихней Катьки»

Наделали иных когда-то бед.

VI

Уж хутор спит. Толкуем во дворе

Тёть-Катиного белого домишка,

Я вроде любопытная Варвара!

А было это… да, уж в той поре,

Когда осталось Мальцевых не слишком,

От братьев от шести – отец мой старый

И самый старший. Позже, в ноябре

Его не стало. В слякотной дыре

Его зарыли. Тупо я молчала.

Весь день шёл тихий дождь, и были толпы

На том погосте – сочинской горе.

«Великодушный…», «Их, таких вот, мало…»

Так почему же лёг в ямине жёлтой

На жёлтой той, на плачущей заре?

Когда-то повезло в дурной игре

На красное и белое. «Будь старше, —

Сказал раз, – привезли бы на подводе,

Как хлопчиков знакомых по жаре!» —

Из боя с красными в последнем марше…

Война вторая пощадила вроде,

В Берлине был танкист мой! И в земле?!

VII

Нет! В памяти моей и малышом.

Храню я свято все его рассказы:

Вот друг-черкес, он звался Абакиром,

Играли вместе, в камышах притом

Убитого нашли однажды… Сразу

Другой малец, Карпушка, – слабым, сирым

Мне видится… Большой добротный дом

Прадедовский, где папа жил с пелён

И семилетний папа с шашкой деда

(Да, тот мальчишка так, иногородний),

И казаки… На улице гуртом

Сидят на корточках, ведут беседу,

Дымят, смеются: «Яшка важный сёдня!

А ну давай, разделайся с Карпом!»

И папа с шашкой, будто с топором

Громила пьяный, мчится на Карпушку!

Тот наутёк, надулась рубашонка…

Вот Яшка настигает за углом,

Рубаху протыкает, как подушку!!

А рядом крышу крыл отец мальчонки,

Не смел и пикнуть, порадеть о нём.

VIII

Ростки жестокости – шальной репей,

Чуть прорастут – потом пристанут цепко!

Казачество привычно стало славить,

Но – было ведь! – пугали им детей…

Прощать не устаёшь, коль любишь крепко,

Сквернее нет – семью свою ославить,

Но вспомнить всё, наверное, важней.

Наверное, и у святых людей

Карпушка – свой! – слезинкою нетленной.

Ведь грех, когда в привычку пушки, шашки!

Отец недаром до последних дней

О хлопце говорил повинно, гневно,

Благодаря судьбину за промашку:

В душе он что-то разорвал своей —

Ростки жестокости, всего верней!

Как он печалился о многих, многом:

Не стало на войне, и снимков нету,

Солдатиков, «кулацких сыновей», —

Братишек трёх! Отмечена ты Богом,

Кормилица-Кубань, кого ж к ответу

За расточение твоих кровей?

IX

А как бывало просто – виноват

Вот этот или тот без всех сомнений!

Вон те – «бомбисты», супротив народа,

А царь наш прямо от рожденья свят,

Те недомыслят, этот просто гений,

Вот этот – он за землю, за свободу,

А тот в колхоз не хочет – значит гад!

Раздул пожар вон тот, дегенерат,

А этот мудр, хоть и злодей немножко!

Скорбят о камикадзе все японцы,

Матросова в России помнят, чтят…

О, это бесконечная дорожка,

Направо те, налево эти… Солнце

Неколебимо светит всем подряд,

А зло гнездится в каждом из ребят —

Шумливых, шаловливых! Только надо

Остановиться с шашкой занесённой,

Пока она тебе ещё до пят,

Тогда Земля была бы светлым садом!

Зачем, за что в усердии бессонном

Рубить друг друга столько лет подряд?

X

Но Дурь несметна – края не видать,

Вновь наступает тесным душным лесом:

«Конфликты» да «разборки» те и эти…

Неужто вовсе не убудет рать

Попутанных неодолимым бесом?

БЕЙ! БОЙСЯ! – вот девиз тысячелетий.

Для этого растит парнишек мать?

Перед глазами ты, Кубань, опять:

Малиновое солнышко остыло

И падает себе в поля неслышно,

И звёзды незаметно, «яко тать»,

И месяц, набирая цвет и силу,

Из высоты вечерней тихо вышли:

Вселенский круг лиловый, как печать…

Нам только с этим небом вековать!

Ему видней, как ты, Кубань, бывало,

Всё горбилась у реченек полынных

Да так, что рук крестьянских не поднять,

Бинтов сыновьих горы настирала,

С Россией всей наплакалась безвинно…

С тобой да будет Божья Благодать!

Сочи, 1999

Любить Родину и петь о ней с любовью – это Божье дело…»

Словами Виктора Петровича Астафьева, великого русского прозаика и публициста, хочется начать разговор об автобиографической поэме сочинской поэтессы Лидии Лавровской «Кубань». Дело в том, что Лидия Яковлевна послала свою свежеизданную книжечку в дар любимому писателю – в далекое село Овсянка. И получила доброе, искреннее, большое письмо. Именно письмо, а не вежливую отписку от уже глубоко больного человека.

Виктор Петрович сообщил, что «о Кубани у меня не только светлое воспоминание, хотя случилась в Краснодаре первая самая святая любовь. Спасибо Господу за то, что Он наградил меня этим пресветлым чувством, спасибо жизни, судьбе. Поэма Ваша мне понравилась прежде всего неистовой любовью к родной земле. Я ведь тоже люблю свою суровую Сибирь и жить без нее не мог и не смогу…»

И окончание письма такое хорошее, что невозможно не процитировать: «Морю и солнцу поклон. У нас лето паршивое. Долго тянулась мохнатая весна, и вот она плавно перешла в лето. Но Родину и родителей не выбирают.

Кланяюсь В. Астафьев

16 июля 2000 года. С. Овсянка»

Спасибо Виктору Петровичу за патриаршемудрые слова! Видимо, это письмо – один из немногих последних автографов писателя…

А теперь вернемся к нашим кубанским подсолнухам и поговорим о кубанской родне Лидии Лавровской. В стихотворении «Моим дедушкам, погибшим до моего рождения» есть такие строки:

В тот год мой белый дедушка, казачий,

В снегах казахских гибнул…

Прадеды и деды поэтессы, потомственные казаки станицы Михайловской (под Курганинском) высланы были «всем чохом» далеко от родимого дома… Отец Лидии, Яков Игнатьевич Мальцев, родился в начале века, учился в церковно-приходской школе, в реальном училище для казачьих детей. После революции, призванный в армию, служил в Красной коннице. К началу Великой Отечественной работал в Сталинграде на заводе «Красный Октябрь» и тяжелейшее ранение получил в уличных боях за ставший родным волжский город. Через год все-таки вернулся в строй и дошел до Берлина на легендарном танке Т-34 радистом-пулеметчиком. Демобилизовавшись, старший сержант Мальцев поселился в курортном Сочи бобылем – жена еще в войну устроила свою судьбу, не дождалась! Но потихоньку восстановилось здоровье, пришло и большое семейное счастье…

Таковы сухие биографические данные, а за ними – пропущенный через кумач и горящее горнило времени казацкий характер. Характер (натура, душа, склад, нрав, норов), вобравший в себя животворную «сдобу» кубанских полей, скифских широкоскулых степей, залитых « кипящим взваром» южного солнца, солярных «знаков» – подсолнухов и яркими, повелевающими зовами предков…

Главы поэмы – неприхотливо, завораживающе панорамны, эпичны и – натюрмортно детальны. В поэтической палитре преобладают открытые, локальные цвета: желтый, малиновый, синий, впитанные и развитые творческим воображением ребенка… Жизнь каждого из нас проходит через генетическую память прошлого, и там, где идет речь о судьбе индивида, всегда читается горестно-героическая история целого этноса, история Отчей земли, которая давно стала бы «райским садом», когда б на ней не рубились, не схлестывались, а по-христиански, заповедно любили друг друга! Созидая добро и памятуя завет В.П. Астафьева в его письме к автору «Кубани»: «Любить родину и петь о ней с любовью – это Божье дело. Отсутствие благодарности – тягчайший грех современного общества».

Елена Калюжная

Осенний снег

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины…

А.С. Пушкин

И неизбывность волшебства

Смиряет прыть сердцебиенья!

В нежданный снегопад осенний

Мои стада – любви слова —

Пасу я вновь: «Трава, дрова,

Старушечек дворовых тени,

Земли размокшая халва,

Кусты сирени…

1

Сожженная, весной зеленеет пуще прежнего!

2

Утки летают на высоте, где мороз до -120! А моль чует самку за 10 километров! Такие поразительные факты…

Content

Лидия Яковлевна Лавровская
Под припев цикад и сов… Книга стихов

Александр Сергеевич Пушкин (1799–2024)

«Наше всё»

Пушкин

Пасхальный май XXI века

Царское село

Южная ссылка

Последняя зима

«Пронеси чашу сию мимо…»

Пушкин и Грибоедов

«Куда ж нам плыть?»

Любимому стихотворению

Современникам Пушкина

К стихотворению Дельвига На взятие Парижа (1814)

26 мая (6 июня)

Вечер в деревне

Цыганка на зимнем базаре Девяностые годы

Пишу

«И белый лист, и письмена…»

«Из-под руки круглятся кружева…»

«Сначала – звук. Грохочущий, свистящий…»

Дитё

Моим репрессированным дедушкам

Школьница пятидесятого года

Солнце – навсегда!

Рождество

Россия

Клеветникам России XXI века

Две Дарьи

Бесы

«…И колом в землю – замысел глумливый…»

Русские музы зарубежья – Анна, Марина, Надежда

Краски

«И были лошади ничьи…»

Японский Нестор

Тургеневская девушка

Русские поэтессы

Два слова к двум цитатам

«Весь мир – театр…»

Ахматова шестидесятых

«Родина, отринувшая многих…»

Первая любовь

Зеленые холмы

Ночное озеро

Первая любовь

Быт

«Доверчивая юная весна…»

Влюбленный

Поэзия – выше!

Два стиха о счастье

Из письма старого друга

Зеленая ветка

С любовью к Элладе

Поэзия

Возраст

Глюк. «Орфей и Эвридика»

Орфей

Казачий сонет

«Ой, то не вечер, то не вечер…»

Таруса. Та Русь…

Гармонь на набережной

Старый сочи

Шторм

«Считай, полвека детские картины…»

Август. Эвкалипт цветет

Пальма

Сожженная пальма

Венеция пандемийная

Старый дом. Холодные девяностые

«Бассейном Амазонки роспись стен…»

«Мой серенький старинный гобелен…»

Ноябрь

Рукописи горят!

«Приникаю к седенькой маме…»

Веселые цветы

Цветет черешня

«И не веришь, и не любишь…»

Пасха

Веселые цветы

«Как бабенка несвятая…»

Барашек

Золотая осень

«Белокожей веденецкой донной…»

«Библейски «благоплодно ущедри»…»

Жовтень. Украина

Холода

Чудеса

Деревенская весна

Март

Апрель

Музей В.Д. Поленова

Красота

«Близ этих стен – покой душе…»

Музей «Дача певицы В.В. Барсовой»

Снегурочка

Круг друзей

«Друг, сыграй! Горит подсвечник…»

Русский соловей

О Петре

Из цикла «My fair ladies. Десять строчек»

Жанна д‘Арк

Кармен

Параша Жемчугова (Шереметева)

Анна Ахматова

С.А. Толстая

Анастасия Цветаева

Моя сестра

Анна всея Руси

«Неумолимы превращенья…»

Комарово

Русский язык

Посвящения

Мама

9 Мая

Г. К. Жукову

Судьба

Ветеранам Великой Отечественной

Рыцарство

На седьмом этаже

Моим родным

Сыну

«Мелькнувший толстый заяц, горсть ракушек…»

Стихи подруге

Небесам

Творчество и творцы

Чайковский

Грибоедов

Марина. Дорога домой

Памяти И.А. Кресиковой

Умереть в Париже

«Высокий ранг жены Поэта…»

«Елена улыбкой любви, неуменьем…»

Натюрморт «Морозники»

«Карантинная симфония»

«Green sleeves»

Черный лебедь

Ограде Михайловского дворца

Четверостишия

Вечность

Басе

Есенин

Высоцкий

Злые девяностые

«Ах, магазинный, длинный, дивный рай…»

«А кантовского неба разворот…»

«Под общим флагом «Особняк мой с краю»…»

«Мыкается, мечется…»

Прошу!

«Оранжевый огромный солнца круг…»

Кавказская лошадка

«Остров мадагаскар»

Фотки, фотки…

Органная токката Баха

К английским переводам Ахматовой

«Смахну смешками, пустенькой беседой…»

«Не убивай, холодный, белый…»

Гриновский Гель-Гью

«Японцы умудренные прознали…»

Школьные маршировки (Перед энной годовщиной Октябрьской революции)

Июньский вечер

«За соснами трех слов…»

Личная жизнь Мальвины

«Бог подает. И разве певчий голос…»

Октябрь

«„Тебе зачтется…‟ – доброта, что доблесть?..»

Родина

«И слово пусть летит не пулей…»

«В небо лествица – безмолвие…»

Портрет внука Акварель В. Безверхой

Внучка растет!

Черное море

Храбрость. Толстой в Севастополе

«Вой торопыг, раздор, раздрай…»

Любимый раскидистый платан

Новогодние басенки

Стрекоза и муравей

Поп-звезда павиан

Овечка Долли

Крот-счетовод

Рэпер попугай

Про кузнечика

Шакал-олигарх

Кусочек сыра

Переводы

Оскар Уайльд

Taedium vitae

Симфония в желтом

Роберт Фрост

Шум деревьев

Дэвид Герберт Лоуренс

Молодая жена

Зимняя быль

Хилер Беллок

На смерть политика

Эрнест Доусон

Человеку в сумасшедшем доме

Руперт Брук

Наполненная душа

Кубань

Любить Родину и петь о ней с любовью – это Божье дело…»

Осенний снег

1