Лидия Лавровская

Рай рядом

Издательство благодарит художника Александра Отрошко за предоставленное право использовать в оформлении книги этюд «Набережная Сочи»

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л.Я. Лавровская, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Рай рядом

Вот же был нелепейший теремок! Длинный деревянный домишко с коробочкой-надстройкой над входом, эдакой несуразной кастрюлькой на плите! Ну ладно – юг, субтропики, чересчур утепляться нет надобности, да и дом не холодный, нет, но уж больно убогий. Детская музыкальная школа. И если кастрюлька дивного дымящегося кубанского борща полна разнообразных запахов, то «музыкалка» немолчно источала звуки. Мощные аккорды, остренькое стаккато фортепиано, плавные переливы скрипки и виолончели, пронзительное тутти тоненьких голосов – репетиция хора к празднику: «Ленин всегда живо-о-ой!»

Ох и тесная школа была, с узким коридором, с конурками-классами по бокам, еле-еле фортепиано втискивалось. Жанетта Дмитриевна тоже, хотя и весьма субтильная дама. Но при ней же всегда объемистая сумка и шляпка! Ну и жакет, плащ, пальто, шуба, зонтик от дождя ли, от солнца – такое зеленое китайское чудо в цветах и павлинах. Потом она любила, откинувшись всем корпусом, сидеть нога на ногу, покачивать, пошевеливать туфелькой на высоком каблуке. Вздергивая головку, громко вздыхать, пожимать плечами, открыв пудреницу, долго вглядываться в зеркальце… Да красивая, красивая, чего смотреть! На своем круглом крутящемся стуле Люся чувствовала, что инструмент и сама она вроде бы мешают Жанетте Дмитриевне. Или, скорее, исполняют роль публики при немногословной, но очень выразительной актрисе.

Топыря губки и хмурясь, учительница размашисто записывала наставления в дневник: «В «Колыбельной» став пальцы правильно! Став по номерам!» («Став»! Имелась в виду правильная аппликатура, чередование пальцев.) А в конце урока финальный, уже привычный номер-дуэт… дуэль, скорее: пристальный взгляд (глаза в глаза!) Жанетты Дмитриевны, громкий щелчок закрываемой пудреницы:

– Ну, всё пОняла?

Упрямый, угрюмый люсин ответ:

– Да, понялА. До свидания!

Домой теперь? Прочь, прочь от этой хорошенькой… Ани-даг? Сказка «Королевство кривых зеркал» Люсей давно зачитана-перечитана! Да нет, Жанетта не гадина, конечно, просто ее работа для нее – гадость, вот и все. А Люсе дома два часа заниматься, бренчать на пианино, как требует мама, не гадость?!

Но после фортепиано (да зачем, зачем оно мне??) два раза в неделю было сольфеджио. По узенькой лестнице, значит, надо подняться в другую конурку, в скворечник этот, торчащий над домом. И защебетать скворцом-соловьем, узнать, например, что такое доминант-септ аккорд, написать музыкальный диктант… Узкие деревянные ступеньки на этот крошечный «второй этаж» мурлыкали-скрипели, завлекая в другую сказку: «До… ре… ми… мя… у… мяу… мяу…» Нет, правда: Люсе здесь иногда вспоминалась кошка Муренка из любимого «Серебряного копытца». Тому причиной, наверно, картинка в книжке: избушка-теремок с точно таким же высоким «вторым этажом», к которому взвивается волшебный козлик Серебряное копытце и следом – таинственная Муренка…

А какими магическими пасами требовалось сопровождать пение! Дирижировать то есть, да по-разному, в зависимости от метра – двух, трех, четырехдольного. Ах ты доля, моя доля! Очень даже счастливая: бьешь эдак копытцем… ручкой то есть, стараешься, ждешь лавину самоцветов… пятерочку то есть, похвалу! И почти всегда получаешь от милого и доброго, луноликого и полнотелого Владимира Ильича, преподавателя сольфеджио. А вот другим девочкам они пореже достаются! Но Люся «не воображает», и когда приходится писать диктант, не закрывает его рукой – пусть заглядывает, списывает, кто хочет.

После сольфеджио она прямо-таки выпархивает счастливой пташкой из музыкалки этой неказистой. Неказистой? Но ведь сказано уже: юг и почти круглогодичная теплынь, а значит бесшабашная активность всяких травок-муравок, всей местной флоры, обилие вечнозеленых экзотов. И потому домишко почти скрыт тесными рядами молодых кипарисов под окнами – не пролезть, ничего толком не разглядеть с обеих сторон. Зато недалеко от входа можно беспрепятственно любоваться скульптурой скрипачки в человечий рост. Беленькой, вдохновенной, вознесенной над цветущими розочками, над всеми-всеми высоким постаментом… За ее спиной – «зал»: комната с низким потолком, где, хищно целясь в него черными крыльями, стоят два рояля. Здесь проходят академ-концерты, экзамен, то есть… Ну, это ужас, экзекуция тоскливее даже уроков Жанетты Дмитриевны.

Но зато, зато после уроков можно с другими девочками понестись вприпрыжку мимо городского храма вниз, вниз! По длиннющей лестнице в одно хорошее местечко, что-то вроде буфета. Тут, наоборот, потолки до небес, голые стены пустоватого зала. Очень неуютного, зато предлагающего вкуснятину: граненые стаканы кофе с молоком и булочки с роскошно благоухающей горячей сосиской. Дома почему-то они совсем другие…

Вот такие были приятности, связанные с музыкалкой: чудесный Владимир Ильич с его сольфеджио и буфет с сосисками. А, еще была темно-синяя квадратная нотная папка на тесемочках с выпуклым бородатым ликом Глинки – так весело было ею размахивать, фасонить, чтобы все видели и восхищались! Правда, однажды какая-то бабуся в автобусе не восхитилась, а возмутилась: «Что это, никак Боженьку туда-сюда стоишь, мотаешь?!» Умора! Ага, умора посреди моря стенаний: «Мам, ну не очень хочется ходить в эту музыкалку! Даже очень не хочется!»

Но начиналась Люсина «музыкальная история» вполне мажорно. Мама спрашивает буднично так, словно о чем-то обыкновенном… но не выдерживает, украшает бесцветную картинку солнечной улыбкой:

– Ты хочешь научиться на пианино играть, Люсик?

– А! О… Ну конечно!

Все равно что спросить, хочешь ли ты стать большой! Хочешь ли ты каждый день есть мороженое сколько влезет? Да!!! Да! Да!

– Мы купили тебе инструмент, скоро увидишь…

И вот прибывает большущий, спелёнутый какой-то хламидой, еле-еле втиснутый в их квартирку ИНСТРУМЕНТ. Не молоток либо топор, которым папа рубит дрова для здоровенной, в четверть комнаты печки – ФОРТЕПИАНО… Да, освобожденный от пут серый слон обернулся черным, лаково блестящим фортепиано, пианино, рядом с которым даже барыня-печка точно ёжится, подбирает белые бока! Само собой, негроидное чудо мгновенно становится роскошной доминантой «большой комнаты» в двенадцать метров. (В другой, «маленькой комнате», метров даже вдвое меньше, но все это убожество в век повсеместных коммуналок – хоромы, считается! Счастье!)

Та-ак, стоит себе, значит, чудо, блестит, молчит. Но тут мама подставляет к «инструменту» стул, открывает ключиком крышку… о, как заблестели под ней сахарные зубки-клавиши! Уверенно, переливчато мама прохаживается по ним пальцами – и вдруг прелестно, звонко звучит из-под них новая модная песня «Индонезия»! Вот, не так давно, в пятьдесят шестом году родной черноморский город даже посетил ее президент…

Морями теплыми омытая,

Лесами древними покрытая,

Страна родная Индонезия,

В сердцах любовь к тебе храним.

Тебя лучи ласкают яркие,

Тебя цветы одели жаркие,

И пальмы стройные раскинулись

По берегам твоим.

Папа, Люся, папины рабочие с хоздвора, под его началом затаскивавшие пианино, в изумлении и восторге! (Хотя подумаешь – невидаль: пальмы, море! У нас в городе-курорте с этим добром тоже все в порядке!) Нет, главное – красивая-то какая, просто очаровательная музыка, стихи, оживленная, улыбающаяся мама… Папа просит сыграть еще одну чудесную песню, которую Люся потом почему-то никогда нигде не слышала: «На Кубе, где бескрайний простор голубой…» И снова шумное одобрение, гулкие, громкие, от души аплодисменты: «Ай да Тамара Артемовна!»

Однако же – Индонезия, Куба… Как убедительно диковинный инструмент в этом первом домашнем концерте явил подмеченную еще Достоевским «мировую отзывчивость» русской души! Видать, таинственно посверкивающий лаком красавец так и взывал к экзотике, к неким райским островам и песням. Ах, эта далекая, прекрасная, сытая и справедливая «Гренада, Гренада, Гренада моя…»

Вообще-то у родителей музыкальные вкусы различались: отец, кубанский казак, предпочитал всем певцам и певицам Русланову, позднее Зыкину. Любил напевать «Ты Кубань, ты наша родина», Марш буденновцев («Мы – красные кавалеристы, и про нас/Былинники речистые ведут рассказ…») – служил-то молодым в кавалерии! Разумеется, фронтовые песни знал и любил: трех братьев потерял на войне, сам на танке дошел до Берлина, расписался на Рейхстаге. А в раннем Люсином детстве мог усыплять ее, посмеиваясь, такой потешной колыбельной:

Ай ну-ну-ну-ну-ну-ну,

Колотушек надаю!

Колотушек двадцать пять,

Чтобы Люсе крепче спать!

А мама пела дочке знаменитую моцартовскую, про птичек и рыбок, что заснули в саду и пруду. Да так нежно, чисто-чисто, мелодично! Замирала у репродуктора, когда передавали концерты классической музыки, строго шептала Люсе: «Слушай, слушай!» Покупала патефонные пластинки с шедеврами Чайковского и Шопена, восхищалась Обуховой, Барсовой, Шаляпиным. Небольшим приятным контральто всегда пела-напевала дома, вышивая крестиком, готовя, стирая. Как правило, романсы, народные песни: «На заре туманной юности/Всей душой любил я милую…», «Вот мчится тройка почтовая/По Волге-матушке зимой…» Мамочка была волжанка, плавала, как рыбка, и рыбу, таранку особенно, ценила больше любого мяса. Ее мать, Люсину бабушку, шестнадцатилетнюю сироту из волжской деревни, дедушка, образованный армянин, взял в жены «за красоту». Действительно, судя по сохранившейся старинной фотографии, ангельски была мила.

И сама мама, яркая брюнетка с чеканным профилем, гордой, прямой спиной, тоже была очень хороша! Особенно за фортепиано. Но, как всегда, не высокомерничала, наоборот, рассказывала, смеясь, как смеялся кое-кто над ними! Сглупили, мол, купили дочке дорогущую забаву – не ковер на стену, не шикарное зеркало-трельяж, например. Да еще из самой Москвы перли! Это ж еще за дорогу сколько пришлось отвалить? Когда можно спокойно играть на казенном пианино в клубе санатория хоть целый день, уж дочку завхоза не прогонят! «Ну, точно сглупили…»

В рассказах родителей с понижением голоса, со значительностью интонаций упоминалась эта космической величины сумма: две тысячи рублей! Чтобы собрать ее Люсина мама приспособилась кровь сдавать, и даже чаще, чем разрешалось, массаж всяким теткам делать частным образом. Инженер-железнодорожник по диплому, так и не полученному (в тридцатые годы репрессировали отца), где только не трудилась она всю свою долгую праведную жизнь! А папа вечерами, обложившись бумагами, «закрывал наряды» (загадочное, непонятное Люсе действо!) за неумелого «барина», санаторного инженера и за неумех в соседнем санатории. Там же подрабатывал еще и сторожем в смену с приятелем… В общем, собрали денежки.

А потом – опять расходы, платные учителя, так как мама едва знала ноты, играла на пианино, на домре, на гитаре, еще на чем-то там по слуху! Учила Люсю музыкальным азам соседка, миниатюрная, желтая, как китаянка, пропахшая «Беломором» Елена Львовна из приземистого барака во дворе. Но «не требовала», баловала ленивицу, и мама стала возить ее к дорогостоящим учителям музыкальной школы, в том числе к дорогому и Люсиному сердцу Владимиру Ильичу. (Как смущенно он однажды опустил глаза, заметив ее улыбочку: пел, плавно дирижируя, что-то вроде: «Фа ре си си…»! Сиси!! Ха-ха!) В общем, стали готовить Люсю к поступлению сразу во второй класс. А уж там обучение за символические пару рубликов, слава Богу.

На вступительном экзамене требовалось, кроме всего прочего, сыграть несколько пьесок, разученных с многоуважаемым педагогом, пианисткой Екатериной Дмитриевной. Предварительно «протерев клавиатуру от пота предыдущих экзаменуемых» – наставляла она. Поясняла: «Чтобы сыграть как следует, тщательно, хорошенько жми, протирай!» О да, пот с бедолаг-экзаменуемых так и капает, так и хлещет ручьями…

Увы, когда Люся стала «тщательно протирать-нажимать», бренькать клавишами, естественно, при этом, поднялся один из экзаменаторов, молодой, высокий, по фамилии Клин. И резко скомандовал «прекратить какофонию»! Ошеломленная Люся с ужасом уставилась на Екатерину Дмитриевну, но та отвела глаза.

Конечно, отыграла она с перепугу свою программку неважно, но поступила – конечно, в класс Екатерины Дмитриевны. На следующий год снова была ею предана, передана Жанетте Дмитриевне. Та тоже через пару лет сплавила «нахальную лентяйку» Марье Калинниковне. У нее Люся, можно сказать, расцвела – наверно, потому что Марья ставила правильные ударения, акценты, и в русском языке, и в обучении лентяек. И с добродушной улыбкой!

Только эта полная строгая дама с седыми кудрями примирила Люсю с музыкалкой. И еще замечательный предмет в старших классах появился: муз литра, музыкальная литература. Пожилой преподаватель Маевский вдруг резво подсаживался к роялю и наигрывал… что? Класс напрягался, лихорадочно прядал ушами: да, что? Кто? Шуман? Лист? «А вы должны знать, дорогие мои, вспоминайте! И в театр непременно ходИте на концерты – абонемент всем роздан, и бесплатно, между прочим!»

Люся ходила. И симфонические летние концерты, очень дешевые, иногда совсем бесплатные, они с мамой не пропускали: посчастливилось услышать, увидеть Рихтера и Гилельса, Ойстраха и Когана, Мравинского и Кондрашина. По собственному почину Люся даже стала разучивать дома легкие прелюдии, вальсы любимого Шопена, «Времена года» Чайковского, затем и непростенькую «Патетическую сонату» Бетховена. Находило на нее такое творческое, трудовое, распрекрасное настроение. А как родители радовались! Папа особенно гордился, похваливал, что бы и как бы она ни играла…

Нет, музыка – это, конечно, почти как воздух, она с Люсей… да с младенчества! Разноголосым немолчным «вокалом» птиц на старой груше и молодой черешне (в каких-то метрах всего от дома!), маминым негромким пением, мелодиями из репродуктора. Вот как, как красиво объяснить, что же такое для нее музыка, найти правильные слова? Слова, которыми Люсе так нравилось играть: нанизывать их, перебирать, подбирать, особенно когда пишешь сочинение на свободную тему… Ну да, музыка – это порой совершенно особенные, огромные чувства, даже слезы, которые Люся видела на глазах у мамы, когда они слушали «Неоконченную симфонию» Шуберта в Летнем театре! Это, например, всегдашний немой восторг от любимой сызмала страстной-прекрасной, сладко-томительной неаполитанской песни «Катари»… А когда, допустим, играешь «Апрель» Чайковского, «Подснежник» этот мелодичный, трогательный – и правда чувствуешь ведь, чувствуешь какую-то весеннюю свежесть?!

Но музыкальное поприще – все-таки не ее. Не Люсина это судьба, нет. Все сильнее ее увлекали «слова, слова, слова», многоцветный вымысел любимых книг, которых становилось все больше и больше… Чуткая мама, конечно, быстро поняла это, однако решила себе не поверить. Да и потом – неплохо играть хотя бы «для себя», как тогда говорили! Музыкантом всегда мечтала стать она сама. Но куда! Мамочка родилась за несколько лет до Октябрьской революции, и закончить астраханскую гимназию, как старшим сестрам и братьям, пожить в уюте и довольстве родительского дома не удалось. Ползучим пожаром разгорающаяся Гражданская война принесла долгий, постоянно сосущий голод. Он, а далее чудовищный, смертельный поволжский голод двадцатых, затем тридцатых годов прочувствованы ею собственным скукожившимся пустым желудком!

А детей в семье было семеро… нет, шестеро: старший, юный офицерик, вскоре убит в уличных боях. Красными, белыми? Не говорила мама Люсе, хотя вряд ли не знала. Но как же счастлива была, как благодарна Ленину (да, именно ему, и совершенно искренне!), когда их, дохленьких детишек, однажды вывезли в какую-то брошенную хозяевами усадьбу на Волге. А там пошили всем симпатичные одинаковые матроски, и, главное, стали кормить по чуть-чуть, но по часам, несколько раз в день! Вот удача-то какая, спасение…

Неподалеку жил известный композитор Гречанинов, «милый старичок», по ее словам, который приходил к ним с музыкальными уроками. Почему не заметил одаренную малышку, не позанимался именно с ней ясно: стеснялась, пряталась за спинами старших. Люся как-то поинтересовалась биографией Гречанинова: было ему тогда всего чуть за пятьдесят. Вскоре эмигрировал, еще тридцать лет прожил за границей, преподавал, сочинил немало музыки, но вот не сподобился направить, благословить черноглазую девчушку на музыкальную стезю… Которая могла бы стать блестящей!

Да, мамочка по слуху могла любую мелодию сыграть, подобрать – и так удивительно красиво, точно! То, чему Люся не научилась никогда, как и большинство детей в их «музыкалке». Но с детства вошло в мамину жизнь, определило ее не вдохновляющее напутствие маститого композитора, а унижение многолетней мучительной нужды… Они же, младшие, мама рассказывала, всё канючили дома, заснуть не могли: «Хлебушка бы, хоть бы корочку…» Отец как-то не выдержал и заехал тяжеленькой серебряной ложкой, которой помешивал свой травяной чай, по чьей-то ребячьей маковке! Поправил очки дрожащими руками, снова уткнулся в книгу… Потом, с открытием Торгсина, и столовое серебро, и даже детские нательные крестики – все ушло на эти «корочки»!

Да, серебряная ложка… Два слова о ней, волшебной, с которой счастливцы прямо-таки рождаются по известной поговорке. Вот, например, Толстой, уходя из Ясной Поляны, от спорной, на наш современный взгляд, «роскоши» ее уклада, кое-что забыл и в письме к дочери просит ему привезти. Что же? Том «Братьев Карамазова» и… пилочку для ногтей! Удивительно: нравственные, человеческие метания, философские, религиозные поиски-потрясения – кажется, всё случалось в долгой жизни графа Толстого. Нет, не всё – никогда не было голода и нищеты! Не случилось, к великому счастью русской, мировой литературы. Вот и уцелела уготованная ему по праву рождения серебряная ложка, за которой шеренгой няньки-мамки, учителя, гувернеры, и пилочка, и пиетет окружающих, и «ваше сиятельство, чего изволите?» Даром что столько лет добровольно прожил подвижником-тружеником: пахал, косил, сам себя обслуживал, пешком отшагал сотни километров, воевал, семь лет, по собственным подсчетам, провел в седле. Однако не бился в тисках нужды, а писал величайший роман человечества, «Войну и мир», и много, много еще чего абсолютно гениального.

Но сколько же у нас в России талантов и даже, несомненно, гениев, на всю жизнь ушибленных жестокими лишениями, трудной многовековой судьбой нашей великой страны! Войнами, войнами… Людей, чьи «искры божьи» не стали победительным, ярким пламенем, не сумели они согреть им себя и всех-всех вокруг! Только домашних и друзей изредка радовали, как Люсина мама, что так счастливо жила с Люсиным папой, безгранично любящим «своих девочек», фронтовиком, тружеником, человеком долга и щепетильной честности. До самой его близкой смерти в деревянном щелястом домишке с печкой да холодной водой в кране… О, как грустно думать, рассуждать обо всем этом!

Мамочка рассказывала, что иногда ей снилась сцена. Будто играть ей надо не на домре в оркестре, как в санаторной самодеятельности, как в реальности, а на рояле! И она идет, и ноги подкашиваются не от страха, – от радости, да такой огромной, что даже плакать хочется! «Вот, вот сейчас, сейчас выйду, сыграю наконец…» Зато Люся нахально не явилась на выпускной концерт в большом импозантном зале новой музыкальной школы. Должна была исполнять техничный этюд Мошковского, но ни он, ни собственная «техничность» здорово ей не нравились, вот и заявила, что сбила палец, играя в волейбол.

Больше того: получив диплом, долго даже не открывала пианино. Но любимое духоподъемное «Болеро» Равеля проигрывала на патефоне частенько. (Между прочим и папа им удивительно проникся, мог слушать несколько раз подряд!) А, услышав в репродукторе, скажем, «Шехеразаду» Римского-Корсакова, вся семья прямо-таки млела от изумительной, изысканной мелодии солирующей скрипочки, от могучего рокота оркестра. Бессловесная, волшебная сказка музыки пленяла, многокрасочно входила в душу, утешала, увлекала в Бог весть какие небесные выси… Которые как-то вот не жалуют, не жалеют наш добрый, отважный, такой многотерпеливый народ!

Да, «дела давно минувших дней», как говорится. Сейчас, кстати, по радио редко передают классику, даже песенную, а уж по телевидению и подавно. Почему?! Подумать только, эта райская гармоничная красота живет где-то рядом с нами, для многих почти неведомая… Зато гремит и скрежещет, терзая жестокой несправедливостью изболевшиеся русские души, новая война!

Недавно литературовед, педагог на пенсии Людмила Ивановна, Люся, приехав в родной город, прогулялась с внучкой-студенткой по центру. По местам, где некогда звенела-тренькала на все лады ее «музыкалка». Сто лет назад! Ну, не сто, конечно, но тоже немало… Недолго звенела, впрочем. Шестой, последний класс Люся заканчивала уже в новом солидном здании через дорогу. На месте смешного теремка теперь десятилетиями возвышались, сползая вниз по склону, бетонные террасы ресторана «Каскад». Который однажды даже удостоился стихотворных строчек от одного случайного посетителя, впоследствии Нобелевского лауреата. (О чем Людмила Ивановна писала не в одной своей публикации!) Но, оказывается, сломали и его, что-то такое громоздкое начали строить…Что, интересно?

– А ты знаешь, ба, мне иногда так хочется как следует играть на гитаре! Помнишь, немножко занималась в детстве, восстановить бы… Ты вон тоже иногда садишься за пианино, играешь. Без хорошей музыки ведь никак, особенно сейчас, правда?

Правда. Никак!

2022–2023

Места чужие и родные

Да, это «культовый», «знаковый» – как еще теперь говорится? – момент. Ввод советских войск в Чехословакию. Всеобщее нынче мнение: безобразие и подлость.

Но мы с подругой юности Ириной, тоже сочинкой, помним другое. Еще в университете рассказывала хорошенькая Яра, которую зимой все стали называть Снегурочкой: ходила-красовалась в белой короткой синтетической шубке, белых колготках, белых сапожках. Учились с ней на разных факультетах, но вдруг к нам, старшекурсницам, в общежитии стали подселять иностранок из Чехословакии – целый десант их в универе объявился! И Яра, еще девчушка, когда «вводили и вредили», однажды со смехом вспоминала: прибежал сосед, стал возмущаться, кричать о советских танках на улицах, а ее отец… Он был простой человек, рабочий на столичном заводе, не одобрял длинноволосых хиппи с «косячками», нахальных «гомиков», появившиеся в стране порнофильмы и стриптиз-бары. Так вот он сказал тогда веско и Яре очень памятно: «Советские танки? Снова, как в сорок пятом, когда фашистов раздавили? Вот и хорошо. Теперь можно будет спать спокойно!»

То есть был тогда наш Советский Союз для многих оплотом мира и строгой морали. Очень близкой к евангельской, между прочим! Конечно, хватало, хватало в стране фальши и лицемерия, но все равно главенствовала максима: «человек человеку друг, товарищ и брат!» («Возлюби ближнего своего как самого себя…») И никто особенно не сомневался, что в жизни это самое важное, а не деньги.

Но как же порой въедаются в голову чепуховые вроде мелочи! Для моей Ириши первым символом свободы, всего свежего, западного стали девушки-босоножки из Англии. Гостя в Москве, увидела их, целую стаю, в Архангельском соборе Кремля, у гробниц наших средневековых царей. Как всколыхнулось, изумленно и жалостно защемило сердце при виде бледных тонких ног под крохотными юбочками, чистеньких беззащитных пальчиков на вековых плитах! Таких серых и холоднющих даже летом, наверно, бр-р-р… «Еще заболеют, бедненькие, босиком и фактически без юбок! Вот же какие, ничего не боятся, что хотят, то и делают! А мы… а у нас… Все строем по команде, по указке!» (Вспомнились обязательные, очень даже нудные школьные тренировки-маршировки перед Седьмым ноября и Первомаем.)

Только ведь и англичанки были почти все, как из одного ларца, хотя и без видимой команды! Мода, модули поведения, моральные постулаты – они ведь тоже кем-то измышляются, настойчиво внедряются! Гораздо позже осозналось… Кем? Зачем? Например, наш христианнейший Федор Михайлович Достоевский тем не менее однажды обронил, что, возможно, некие космические силы некий эксперимент проводят с землянами! Но мало кого всякие такие материи занимают в юности…

Тогда, после краевого университета, еле вынесла кареглазая непоседа Ирочка два года учительства в степной кубанской станице – распределили, не отвертишься! После чего триумфом показался брак с не очень-то любимым финном (Вырвалась, вырвалась «из совка»!), а позже с более любимым французом. Парижанином! Но и этот потрескивающий и чадящий со временем семейный очаг разметал в пух и прах очень достойный человек, поляк, известный в Европе архитектор. Сотворил ей чертоги великой любви, явил новые страны и города, годы, десятилетия большого счастья… Не удивительно, что, овдовев, Ирина, всю долгую жизнь оптимистка и красавица, сникла, точно подменили ее. Вернулась на родину, поселилась в какой-то среднерусской глуши, молчаливо замкнулась в себе.

И все-таки позвонила мне однажды, не сразу, но свиделись! Ах, как же она похудела, поседела… живет одна, далеко в Канаде бездетный сын. В маленькой сельской школе, которую всё грозятся расформировать, преподает Ирина Николаевна сразу несколько предметов. И главный, любимый – литература. («И дети любят, я чувствую!») Да, русская несравненная, ни с какой другой не сравнимая, чудесная литература: целомудренная Татьяна Ларина, герой Болконский со знаменем в руках на поле Аустерлица… Но сейчас каникулы, что, вот так всё тоскует, бедная… совсем одна в чужих местах?

– На поле со знаменем… Да это ты героиня! На пенсии столько пахать-вкалывать! Тетрадки, тетрадки бесконечные, писанина отчетная и все такое, – прозаически-юмористически восклицаю я, – Или материальные проблемы есть какие-то? Что мы всё о литературе – ты о себе расскажи, Ириша, не молчи, не таи!

– Проблем нет…

Ирина задумчиво поправляет на столе кувшин с полевыми цветами. В зеленом, живописно заросшем палисаде учительского домика тоже полно цветов, в двух шагах – лес, цветочные луга… Идиллия!

– Как пахнут, да?

– Ну, конечно, Ира, хорошо здесь у тебя, на лоне природы. Но зимой все-таки скучновато, наверно? Да и вообще – места очень красивые, кто спорит, но ведь чужие! – упорствую я. Что вот она даже в родной наш теплый, замечательный Сочи не хочет приехать, навестить хотя бы?!

Ирина и тут промолчала… И как будто не слишком жалела, что я заехала всего на полдня – наметилась поездка по Золотому Кольцу, надо было спешить в Москву. Прощаясь, крепко обнялись, как прежде. Что это она все мигает, смаргивает… Слезы?! Торопливо вдруг говорит, почти шепчет:

– Морю нашему Черному привет! Приеду как-нибудь, конечно. А места эти… Знаешь, у меня дед-фронтовик, артиллерист, за селом похоронен, бои здесь были ужасные… Там скверик и очень достойная простая стела с именами погибших. Ребята-следопыты, такие умнички, искали родных, и нас с мамой так нашли, давно еще! Я всё металась, когда мужа и мамочку потеряла, в один год получила две урны…

Надумала сюда приехать и вдруг решила: останусь! Как-то легче мне здесь! К дедушке приду, цветы принесу, посижу – и душа успокаивается. А в Польше, да и в Чехии, в Прибалтике тоже, все сносят и сносят памятники нашим героям… Стыд какой! Нет, эти места для меня не чужие…

– Ох, Ириша… Что ж раньше-то не сказала? Да, как-то ухитрились сползти там, в Европе, от толерантности к черной неблагодарности. А помнишь университет? Помнишь чешку Яру… ну да, Снегурочку! Помнишь, что она нам рассказывала?

И мы, спеша, волнуясь, печалясь и смеясь, заговорили о том, с чего я начала эту историю.

Время и место

У матери на работе, в научном заведении, затеяли шахматный турнир. Наметилось девять участников: научсотруды, инженеры – головастый все народ. Только на красавца Горченкина глянуть с его шевелюрой дыбом, эдаким серым дымом, – сразу вспомнишь Эйнштейна да Ландау, уж никак не того кудрявого из «Машины времени»!

– Ты можешь принять участие, – сказала мама, – будешь десятым!

– Да я первым буду!

– Ой, да конечно, кто спорит…

Правда, почему бы и нет? Саша уже несколько лет ходил в шахматный кружок при Доме пионеров. Получил разряд, еще один, еще, стал кандидатом в мастера, на соревнования ездил, в нынешней загранице даже побывал: Харькове, Львове, Кишиневе. Выступал хорошо, победно, хотя и оказывался обычно младше всех! А впервые сел за шахматную доску с дедушкой: «Смотри, Санек, это – королева, этот парень – офицер…» Дед, человек простой, не заморачивался такими словами, как «ферзь» и «слон», если и знал, то не употреблял – и вообще предпочитал шашки. Но шахматным азам научил.

А в шахматный кружок меня, еще дошколенка, привела мама. Сам попросил, что ли? Не помню… В тесной комнате деревянного флигеля было полно детей, играли азартно и шумно, галдели, как курортники-картежники на пляже! Самый первый партнер, шпингалет с модной стрижкой, Вовка Третенко, попытался поставить мне детский мат. И все командовал скороговоркой: «Мальчик, мальчик, ты не так делаешь, надо вот так!» Но я не поддался. И пошло у меня, и пошло! Все виды спорта осваивал всегда с интересом, с легкостью, полюбил и этот минотавровский тест-лабиринт для мозгов, только прикинувшийся спортом. Тренер, молодой неженатый Лев Иванович больно хороший был: громкоголосый, с громадными детскими глазищами. Шахматы и нас, мелюзгу, здорово любил и, между прочим, так всегда застенчиво улыбался красивой маме! Мне пророчил золотые горы-Олимпы: «Вундеркинд»! Сколько тогда поездили с ним, с ребятами по соревнованиям, и все бесплатно: проезд, питание, проживание. Мать с отцом, отпуская меня, и в голову не брали какие-то опасности дальнего путешествия – хулиганы там, извращенцы! Ох, и времечко было, детское, советское, сто раз потом клятое… Сейчас зато – уж такое взрослое!

В общем, на шахматный турнир в научно-исследовательском институте записали третьеклассника Сашу десятым. Сказали, приходи, когда сможешь, и играй с тем, кто сможет тебе «уделить время». Да все в институте, маленьком южном филиале серьезного московского заведения, после обеда не больно-то корпели – разговорчики, перекурчики, чаечки бесконечные! О Сашинах успехах слыхали, но вид белобрысого мальца, расставляющего на доске фигуры загорелой лапкой с обкусанными ногтями, вначале как-то расслаблял… Зря! Потому что Саша приходил, выигрывал, приходил еще, еще выигрывал.

И так восемь раз. Победил и живописного адепта йоги и сыроедения, без пяти минут кандидата наук Горченкина. Тот, в отличие от других, воспринял свое поражение драматически. Еще долго всем очень нервно объяснял, что «…в эндшпиле зевнул, потому что позвали к телефону по крайне важному делу и, находясь в состоянии…»

– Ага, аффекта! Потому и убил старушку-процентщицу! То есть ладью, а надо было просто сделать рокировочку… – издевался инженер Щепкин, острослов-насмешник, спортсмен и рьяный книголюб. Да, водились в конце восьмидесятых и такие технари! Сам он, проиграв Саше, только хохотнул и долго жал ему руку, чуть не оторвал, здоровяк такой.

Последним Сашиным соперником оказался шахматист самый опасный – участник солидных городских соревнований Геннадий Иванович Моргунов, начальник архива. Розовощекий, с седоватой бородкой, смахивающий на Деда Мороза, хоть и без меховой шапки. Зато в шляпе, в плаще: с ведома начальства собирался домой, «к студентке моей, к дочке, приболела!» (Позднее его чадо, любимое, буквально трясся над ней – мама потом объясняла.) В бумажном царстве Моргунова – полки, полки, полки, папки, папки, папки… – Саша сразу жутко замерз. Тоже заторопился, явно забуксовал точно съежившимися от холода мозгами…

И проиграл.

– Зонтик-то есть у тебя? Вы же, молодые, такие нежные! Дома чай с лимончиком, с лимончиком попей обязательно. Вишь, батареи все никак не включат! – наставлял Геннадий Иванович, запирая на замки грохочущую железную дверь, но Саши уже и след простыл… И к маме в кабинет не зашел, уже несся прочь, прочь от позорного, неожиданного поражения: ну да, после восьми-то побед! И дождь, и ветер противный колючий – ничего не замечал…

Сказать, что расстроился тогда – ничего не сказать. Вот так подарочек от деда Мороза! Точно еловой шишкой засветил в глаз – за полчаса сдал ему неплохо начавшуюся партию… Геннадий Иванович спешил, и я повелся, не сумел затормозить его блиц-игру: «Давай, давай скорей думай, Сашок!» Всегда недолюбливал блиц, но мне только-только исполнилось девять, как тут возразить старшему, да еще торопящемуся к больной дочке… И не догадался предложить: «Сыграем в другой раз, если спешите! В ДРУГОЙ РАЗ!» Или надо было просто разжалобить Деда Мороза: холодина тут у вас, как на Новый год, пощадите-отпустите!

Помню, дома один, стуча зубами, вместо чая «с лимончиком, с лимончиком» мрачно напился ледяного молока из холодильника. Заболею – и пусть! И хорошо! Но Бог, добрый Боженька малолетних простофиль все-таки меня пожалел. Повелел: а ну-ка поешь как следует и за уроки, ничего с тобой не случится. Мог бы добавить: и не парься, все равно не угонишься за только-только народившимся малышом в соседнем, считай, городе, будущим чемпионом мира. Он-то как раз и прославится в блице, придет время!

А наутро в восточное окно сашиной комнатки брызнул не дождь – луч солнца. И день выдался теплейший – в субтропиках ноябрь часто такими вдруг балует. Город весь свежий, точно весенний после дождя, блестит, как графин с водой в президиуме какого-нибудь собрания-заседания. И мама, улизнув пораньше с работы (очень спокойно она отреагировала на проигрыш Моргунову: «Что ж, он тоже ведь, кажется, кандидат в мастера…»), повела Сашу в кафе-мороженое. По дороге еще шоколадку купила!

– Второе место – тоже неплохо, да? Ну что ты все хмуришься?! Смотри, как здесь уютно, какой вид бесподобный на море! Полюбуйся! И давай, соображай, что тебе хочется – заслужил! Поздравляю еще раз, Сашуль!

Когда они, со смаком загнав в воротца ртов разноцветные шарики-мячики мороженого, уже просто сидели, болтали, с набережной донесся шум. Точнее, пронзительные, дикие и очень радостные вопли: «О-о-ох, хорррошо-о-о! Ещ-ще-о-о! Еще-о-о!»

– И нам хорошо, но больше нету! – засмеялась мама, пододвигая к размякшему, улыбающемуся сыну последние квадратики «Аленки».

Подозвала официантку, расплатилась, и они, не сговариваясь, пошли на не умолкавший ни на минуту, загадочный трубный глас счастья…

И что же оказалось? Это два дебелых, крупных таких дядька плескались в прибое, в волнах, накатывающих на них то вкрадчиво, то весьма мощно. А они подпрыгивали, приседали, падали, размахивали руками и ногами, мотали головой, фыркали – и голосили, голосили безостановочно! Был не очень солидный шторм, когда, конечно, умеючи, можно поплавать и выйти – не утянет, каменюгами не побьет.

А как здорово купаться-качаться на таких волнах, раз уж не боятся эти горластые дядьки холода! И чего у берега копошатся? Помню, я, черноморский ребятенок, смотрел, смотрел и даже не сразу догадался: эти чудики не умели плавать… Надо же! Еще и орут как резаные, идиоты! Взрослым разве можно так себя несерьезно вести? А у меня все серьезно дальше некуда: продул игру по-глупому, а хочу только побеждать! Побеждать!! «Правильно! А иначе что ты за мужик? Да, не повезло, не в твою пользу оказалось время и место. Только чего торопиться? Если постараешься, станешь в свое время и гроссмейстером!» – убеждал отец. Какое-такое «свое время»? Снова отчаянно, обидчиво зазвенело в голове: «Ну почему, почему не остановил игру? Если не то было время и место?!»

Быстро темнеющее небо с первыми звездами, шумное море, шумно балдеющие дядечки… Мама ерошила Сашин чубчик, посмеивалась:

– Никакие они не идиоты! Смотри, просто ужасно счастливые! Как радуются! С севера, наверно, откуда-то. Вода уже градусов пятнадцать, а для них – как парное молоко. Ну и что, что не умеют плавать? Можно чего-то совсем не уметь и быть в восторге от таких вот простых вещей, видишь? Прыгают себе и прыгают! А ты расстраивался из-за старенького Моргунова… Еще выиграешь у него сто раз!

Мамуле хотелось еще сто раз меня утешить, конечно… Но после этого институтского турнира я как-то забросил шахматы. Занялся легкой атлетикой, теннисом – тоже неплохо пошло. Вообще еще многому пришлось в жизни научиться: например, успешно решать научные задачи поважнее, потруднее шахматных, говорить свободно на чужом языке, своими руками построить дом. И по-ребячьи все еще радоваться всякой малости вроде тающего на солнышке мороженого: вот, недавно, у моря с дочкой и сыном! Но уметь хитренько гнуть свою линию либо напирать эдаким бетонным волноломом, невзирая на «время и место»… Нет, не научился, хотя сейчас-то такие умельцы особенно «в шоколаде»!

Услыхал как-то об истоках громкой славы одного моего земляка, которому однажды удалось напроситься на день рождения могучего продюсера. И вот теперь оба дружно вспоминают на ТВ, как тот специально оговорил, чтобы напросившийся, ради Бога, не вздумал петь свои песенки! А дерзкий бард не послушался и в разгар пышного праздника все-таки спел… Всеобщий восторг, продюсер поражен и покорен. Да, но что за песня сразила развеселое ресторанное сборище, всех этих богатых и звездных, сытых и пьяненьких? О любимом, единственном, трагически погибшем родном брате-летчике! И время подошло, и место.

Про выпускников и второгодников

Визит к детям без очередного душевного расстройства по поводу Насти не получается… Умная же девчоночка, читала, считала бойко с четырех лет, в младших классах отличница была! И все забросила, стала пляшущей в мечтах, во сне, говорит, наяву звездой танцпола. Народ восхищается, зять и дочь двуглавым могучим Эльбрусом против, не сдвинешь с согласованной точки зрения. Запретили Настюше после девятого класса пойти в колледж искусств: одни, мол, слабоумные бросают элитный лицей! Вот она и учится через пень колоду…

Сегодня, зайдя в комнату внучки, Александра Юрьевна чувствует, впрочем, как и всегда, что беспомощна… Оттого беспощадна, как никогда! Тихонько эдак усаживается в кресло под огромным, сонно-страстным ликом немолодой испанки на плакате, легенды фламенко. Тихо вздыхает. Тихим отстраненным голосом вещает и стращает:

– Знаешь, родители правы, на твои двойки просто невозможно смотреть сквозь пальцы! Оставили б тебя, плясунья, на второй год в классе, как раньше практиковалось, ты бы по-другому запела да заплясала! Сидела бы жалким переростком с младшими детьми, а они бы пальцем на тебя показывали, дурой обзывали!

Кошмарная, на взгляд бабушки, картинка Анастасию, однако, не трогает. Косится смеющимся голубым глазом, ноги завела куда-то за уши, разлеглась на паласе – «оттачивает талию», объяснила! Где только ее у себя выискала, худоба?!

– Да брось ты свою физкультуру, слышишь? Вот куда эти ваши выверты, раскрасивые ваши дорожки шагов ведут, а?! Выпускной класс… а у тебя в дневнике, мама говорит…

– Это в твоем любимом фигурном катании дорожки шагов! А ты шаг сделаешь и охаешь, всё сидишь, телик смотришь!

Лучше скажи такое: кого из русских писателей два раза оставляли на второй год в гимназии? За неуспеваемость! Кто это, интересно, не успевал, а?

– Кто не успевал?! – Александра Юрьевна хмурится и морщится. Порицая неведомого нерадивого писателя, а больше хитромудрую внучку – что еще такое выдумала? Ох, Настя… Мне семьдесят, ей идет семнадцатый – зубы заговаривать дохленькой бабушке, сердечнице-склеротику-диабетику, научилась… Успела!

– Кто-то из малоизвестных, какой-нибудь Потапенко, дамский угодник, приятель Чехова? Да, помню, фильм был когда-то с Мариной Влади – «Насмешливое мое счастье»… Не об этом речь! Читать надо Чехова, классиков, к сочинениям готовиться, математику подтянуть!

У Насти если и было в мыслях поинтриговать бабулю – не получилось! Так и взвизгивает с торжеством, брыкнув в воздухе длинными ногами:

– Да сам Чехов не успевал! Точняк, прочитала недавно! Абсолютно проверенный факт! Не афишируемый, понятное дело.

– На второй год дважды оставили??

– Ага, оставили, не выставили, не вышибли! Проявили такую «божескую милость», как ты выражаешься, к парню. И к мировой литературе, так сказать. Представь себе, если считать вместе с приготовительным классом, учился бедненький гимназист аж одиннадцать лет. Совсем как я в моем дурацком лицее! Зачем только? Зачем?! Математику мы с Чеховым так и не полюбили!

Александра Юрьевна нервно, неуклюже выпрастывает грузное тело из кресла. Подходит к окну, к тучкам на небе вроде присматривается. Одну, другую фразу примеривает внучке в ответ – и ни та, ни другая не годится. Смотри-ка, что выискала про Чехова в интернете, в гаджетах этих своих! Вот ведь советовала зятю отдать ее в колледж, раз так увлеклась танцами… Бедная Настя! И бедный Чехов! Счастье, что Пушкина задачками хоть не насиловали… А я внучке невесть что наговорила… И что теперь ей отвечать?

Ответ, однако, имеется у самой Насти. Жесткий и отчужденный, как отповедь чемпиона горе-тренеру:

– Ученье такое – мученье, садизм-мазохизм, вот что! Переучился, перетрудился человек в детстве, здоровье потерял… Ну и что, что стал знаменитым? Правильно, самое настоящее «насмешливое счастье»! Зачем мне, например, физика, если я люблю физкультуру – как ты ор-рр-игинально называешь мой пилатес!!

Настя принимает совсем уж витиеватую позу на своем коврике, не забывая улыбаться бабушке тоже весьма насмешливо. Убила, убила ее второгодником Чеховым, понятно, и сказать-то нечего… Да нет, бабуля классная, не нудная, пошутить, посмеяться обожает, просто мама всегда поддакивает папе, а она папе с мамой… Это у нее называется «поддержанием родительского авторитета». А вот лучше бы нахмурила грозно бровки, как сейчас, да крикнула: «Оставьте мою любимую внучечку в покое!»

– Что еще за пилатес? Что за слова такие? Что ты такое вечно сочиняешь, балаболка, балерина?! – вскрикивает Александра Юрьевна. Совсем другое кричит… Совсем не по делу! Еще, глядишь, за лекарства схватится, старушечка моя…

И Настя, поспешно обращая грозу в ласковое солнышко, горизонталь в вертикаль, вскакивает с пола. Крепко обнимает бабушку, такую одышливую, неповоротливую толстушку – куда ей с командным мускулатурным папочкой тягаться?! Уж эти папочки…

– Да знаю, знаю, очень не повезло Чехову с отцом! Дома теснота, холод, крысы бегают, а он его все время колошматит, реально бьет Антона Павловича, заставляет у них в шопе… в магазинчике то есть, торговать, в церкви петь… Когда там было классику уроки учить?

Бабуля с облегчением подхватывает:

– Вот! А у тебя – отдельная комната, карманные деньги… Родители ни в чем тебе не отказывают, а ты всё убегаешь в свой танцевальный клуб! Поступишь в институт культуры – еще натанцуешься, а пока надо прилично закончить лицей. И я, ты знаешь, занималась танцами в доме пионеров, но когда выросла – нашла себя в музее, в краеведческой работе…

– Ага, танцовщица-музейщица моя! А не бросила бы танцы – здоровенькая была б, серьезно, бабуль! И зарядку утром не делаешь… Вот бери с меня пример, ну правда! Слушай, ба, ты когда мне довяжешь свитер тот, ажурный, беленький? А, принесла?! Спасибо огромное… А идет мне все-таки такой широкий рукав, да?

Разговор бабушки и внучки зажурчал уже спокойно, без всплесков, потом примолкли обе. Настя замерла у зеркала: обалденный свитер, супер! Да и сама красотка… Здорово! А лицей ненавижу, ненавижу – теряю два года! И старею, а танцы – дело молодых, как говорят… Вообще-то с этой бедой, с папочкой упертым вроде уже свыклась. Но все равно обидно! Ай, да ладно… Какое у бабушки грустное лицо, задумалась о чем-то таком?!

– …все вырезала фотографии балерин отовсюду, из «Огонька», из газет даже! Хотя были у меня и какие-то другие увлечения, были ведь? Так с ума не сходила, как Настюшка, по-моему. Или уже забыла?! – Александра Юрьевна силится вспомнить…

Крестины

Лет тридцать там располагалась телефонная станция, безостановочно гудела и клацала металлической начинкой, перекликалась женскими повышенными голосами. Такие вот крики чаек над нескончаемым штормовым рокотом в стенах бывшего храма… А до этого в нем жили строители с семьями, в комнатках с фанерными стенами шумели поди не меньше.

В последние годы тысячелетия рядом, в подвале бывшей ризницы, стали проводиться службы. Молодой энергичный крепыш отец Виктор вместе с бабусями-прихожанками привел его в «божеский» вид, на службу иногда приглашал голосистых певчих из городского собора. Свои вокалистки тоже подтянулись – и повалил в подвал народ. Которому нескончаемый гудёж в церкви стал казаться совсем уж непотребным! Долой, долой телефонщиков!

Лариса еще в советское время приложила к этим протестам руку, точнее, молодое перо. Узнала о храме, посетила: легло на душу его название в честь иконы Богоматери Всех Скорбящих Радость. Написала резонансную статью в своей курортной газете, еще была такая, читали в каждом доме. Посетовала печально на телефонных насельников – ясно, что не телефонных мошенников, не сами же вторглись. И горячо призвала к возрождению намоленной нашими прадедами церкви.

Большая, сложенная из светло-бежевого местного песчаника по образцу древних иерусалимских храмов, не подавляла она, не мрачила суровой стариной. Напротив, казалась теплой и приветливой – или просто увиделась Ларисе в ее легкую, счастливую минуту? В общем, не архитектурная какая жемчужина, но их, дореволюционных, в черноморском городе-курорте наперечет. Давно ли сам стал «всесоюзной здравницей», «летней столицей» и так далее? Девятнадцатый век, самый его кончик – он ведь был еще не за горами!

Прекрасными нашими Кавказскими… которые тоже, любой географ подтвердит, считаются «молодыми».

Ох, как же это все относительно: старые – молодые, долго ли, коротко… Только не скоро дело делается, скоро сказки сказываются да статьи пишутся в нашем неразворотливом отечестве! И то не всеми журналистами, кое-кто в редакции неделю рожает плёвую заметку. Ну, а если даже и пишутся скоро-споро и убедительно, с огоньком, с блеском?!

Увы, еще немало годков храм так и гудел по-старому, а в новейшее время был возвращен церкви. Отца Виктора тут быстренько сместили, переместили в станичный храм на Кубани, на смену явились два новых батюшки. Один из них, отец Флавиан, был вылитый красавец-кипарис, вроде тех, что, выстроившись в каре на церковном подворье, соревновались высотой с куполом. Этот баскетбольного роста добрый молодец с пучочком-хвостиком смоляных волос на подиуме даже рядом с Водяновой выглядел бы сногсшибательно. Еще неизвестно, на кого больше бы глазели!

С ним-то Лариса и столкнулась уже в предолимпийские сумбурные годы на крестинах внука.

Да, но вот почему еще понеслась когда-то в отдаленную, «отмененную» церковь на крутой горе. Услышала от матери о московском, тоже Скорбященском храме на Ордынке, есть там такое классическое, изящное детище знаменитых Баженова и Бове, первый начал, другой потом завершил. И вот она студенткой случайно заглянула туда, где, как потом узнала, молилась, исповедовалась Ахматова… Запомнился ей старенький седенький священник, который в боковом приделе пустой церкви говорил проповедь перед горсткой людей. Очень, очень тихим голосом. Мама не услышала толком, не поняла ни слова, но, говорит, такую необыкновенную РАДОСТЬ почувствовала! Утешение, умиротворение…

Хотя какие-такие скорби знала в ту пору? Ни скорбящей, ни даже поклонницей Ахматовой не была: любимая школьная учительница литературы и имени такого не упоминала, боготворила Маяковского. Прекрасно декламировала его, позднего, раннего: «Вселенная спит,/ положив на лапу/с клещами звезд огромное ухо…» О нем и в учебнике уж так комплиментарно писали, а об Ахматовой, Цветаевой, Гумилеве… да вы что? В наше замечательное время первого спутника Земли, первого космонавта – и такой декаданс? Ограждали юношество от этого!

И до сих пор матушка Ларисина гадает: может, то был духовник Анны Андреевны?! Необыкновенный, непростой старичок! Такой благодатный…

Да, но возвращаясь к отцу Флавиану… Нет-нет, возвращаясь к радости самой обычной – и самой удивительной и умилительной! К рождению Ларисиного внука. Белокожий, голубоглазый, со вздыбленной прядкой льняных волос над круглым крутым лобиком, к лету Тимофей был почти годовалым. Решили: пора крестить – и что-то проваландались. Потом надумали подгадать к его дню рождения в июле – когда самая зловредная жара, между прочим. Влажная, как носовой платок у насморочного больного, душная, как старинная домашняя процедурка «посидеть над картошкой»! Правда, утешением стало то, что прибыть в храм надлежало в десять утра, когда солнце еще вроде не очень зверствует.

Собралась большая компания, в основном молодые друзья сына с невесткой, ну и Лариса с мамой, Тимошиной прабабушкой. Муж сказал, что подобные мероприятия не посещает из-за «аллергии на поповство». В его жизни благостной встречи со священником не случилось: «Как правило, толстущие и загребущие!» И не возразишь, ибо близкая подруга Люси, профессиональное сопрано, подрабатывающая пением на клиросе, невесело шутила о том же: «Благих батюшек не встречала что-то, видно о своем благе чересчур пекутся!»

А вот Ларисе, как и матери, однажды повезло в новеньком, возникшем с нуля монастыре в горах, у быстрой речушки. Сырость, удаленность, явно неудачную географию обители скрашивали чудные цветы на пышных прихотливых клумбах, вдоль аккуратных дорожек. Маленький парк в регулярном стиле сотворили монахини! Но, будто протестуя против чинной упорядоченности, один розовый куст, большой, разросшийся, прямо-таки полыхал пунцовыми соцветиями. Революционер такой! И им тихонько любовался, тихонько улыбался, сидя на скамейке, щуплый сгорбленный священник в черной рясе и шапке. Ну вот, пожалуйста: «Красное и черное», Жюльен Сорель и церковники, мы, современные пассионарные индивидуумы, и «поповство»! Лариса догадалась тогда присесть, отодвинувшись на краешек…

Батюшка повернул к ней голову все с той же легкой, удивительно милой улыбкой. Блеснули добрые голубые глаза на маленьком, очень старом морщинистом лице. Что-то он негромко, участливо так спросил у Ларисы, что-то стал рассказывать о монастыре, потом замолчал. Его речь не отличалась образованностью, была совсем проста, но ей вдруг почудилось, что у отца Василия, так звали старичка, и нет надобности что-то говорить. Такое тепло от всей его худенькой фигуры повеяло на Ларису! Всех-то он точно жалеет и привечает, человеков всех, всяких, красных, черных, серо-буро-малиновых, и молча, без слов взывает к человечности. Вот, кажется, только и нужно, чтобы сидел рядом, щурился на солнце тихо сияющими, детскими глазами, покашливал, бросал хлебные крошки прилетевшим к его ногам голубям… Которые – ох, глупые птицы, а еще символ мира, считается! – совсем не прониклись, как Лариса, этой радостной успокоенностью, умиротворением… Клевали азартно, шумно, драчливо. И мы, люди, такие же?! Неужели такие? Но ведь «не хлебом единым»?!

Все это, однако, пришло на ум потом, когда узнала об отце Василии много хорошего и чудесного: помогает, болящих исцеляет добрым словом. А тогда Лариса просто сидела с ощущением тихой, нежной радости… Полчаса полнейшего мира и христианской любви в душе! Благодать.

Да, но речь-то о крестинах, об отце Флавиане. Оказалось, импозантный, приятный молодой человек, возможно, неплохой. Не то, что один лоснящийся стопудовый иерей, который скоростным методом отпевал горожан в похоронном заведении. Но его, Лариса слышала, все-таки турнули: повадился под занавес требовать от скорбящих родственников сумму больше, чем назначил! Якобы «для певчих». Нет, отец Флавиан на крестинах…

Но по порядку.

Конечно, не одни они с Тимохой – семь-восемь малышей с немалым числом сопровождающих с утра заполонили церковный двор. Один минус… даже два: весь он уже был залит кусачим южным солнцем! А скамеечек, коротеньких, несерьезных, всего несколько. Но ничего, сейчас пригласят в храм, можно чуть-чуть потерпеть.

И вот терпят уже полчаса, час… детки пищат, ноют, плачут, взрослые сдержанно, потом и несдержанно возмущаются, а из церкви никаких вестей! Двери наглухо закрыты. Да что же это такое?!

Наверно, только очень самоуверенный массовик-затейник не сбежал бы тогда от этой накаленной нарядной толпы из полусотни человек, да еще разных возрастов – от семивосьми недель до семидесяти-восьмидесяти лет! Взялся бы развлекать-увеселять на нещадном солнце в субтропическую жару-парилку! При температуре воздуха тридцать с лишним градусов! В течении полутора часов!

Ибо только в половине двенадцатого растворились заветные двери и совершенно умученный ожиданием народ был наконец был допущен в храм.

Оживленный, улыбающийся отец Флавиан, двинувшись из гулкой, ярко освещенной прохладной тишины навстречу людям, сразу начал с объяснений:

– К сожалению, к большому сожалению, вам пришлось подождать! Но донатор нашего храма, очень уважаемый человек, прибыл сегодня для участия в таинстве крещения. Памятуя его щедрое благотворение, мы, конечно же, не могли отказать. А теперь и ваша очередь настала, добро пожаловать!

Ага, большая шишка крестила дочку-сыночка, внука-внучку-жучку… Первобытная злоба черным вихрем накатила на Ларису, никогда не отличавшуюся христианским смирением. Она сделала шаг вперед и… сейчас, сейчас… Хлесткие слова саднили горло, шершаво рвались на волю. Но ее опередил рослый мужчина лет тридцати с девчушкой на руках:

– И это все, что вы можете сказать? На десять часов крещение назначено! А вместо этого маленькие дети и родители ждут все утро на жаре, покуда ваш донатор… Замучились все! Даже присесть нормально у вас негде! Извиниться за это безобразие не хотите? ИЗВИНИТЬТСЯ!

Вот такой тоже левую щеку не подставит, революционер! Физиономия у мужика было «с красным знаменем цвета одного», с той розой, что чаровала отца Василия. Так и пылала негодованием! Девочка, сущий ангелок в белом сарафанчике, испуганно гладила это взволнованное полыхание ладошками: «Папа, папа…»

Весь праздничный крестильный табор вмиг смолк, затоптался на месте, даже грудничков не стало слышно. Лариса тут уж не могла смолчать, подхватила: «Да, извиниться! ОБЯЗАТЕЛЬНО!» Прекрасная акустика вознесла ее громогласную лепту к самому куполу, и речь красного бойца-революционера украсилась достойным восклицательным знаком.

К чести отца Флавиана, он не тянул ни минуты. Тут же извинился. Пару раз с приятной улыбкой повторил скороговоркой: «Простите, простите…» Но революционер этот так и стоял, не шелохнувшись, в каждой черточке простого потного лица – возмущение, укоризна, решимость. Только почему «революционер»? Праведник! Правды, правдивого покаяния провинившегося перед людьми батюшки взыскует! Уже кое-кто, обтекая его, проходил вперед, к купели, но основная масса тоже не двигалась, закаменела… И тогда отец Флавиан наконец громко и внятно объявил, что просит, сердечно просит у всех присутствующих прощения. За причиненное неудобство «вследствие внезапно возникших непредвиденных обстоятельств».

– Вследствие подхалимажа! – негромко сказал кто-то из молодых за спиной Ларисы.

Но, однако, народ зашевелился, примирительно загалдел, какой-то совсем умаявшийся ребятенок истошно закричал, и отец Флавиан приступил к таинству крещения.

О да, тихое, святое, священное таинство… Но деткам-то сие было неведомо! Перепугались: большущая такая чаша-купель с плещущей водицей, сладкие голоса певчих, незнакомые крепкие мужские руки… И опять малыши, включая Ларисиного Тимошку, большого проказника, сопели, кряхтели, плакали, пищали… Но, в общем, терпели. Помимо божественной благодати определенно получили в то утро двойной заряд терпения! Полезное в жизни качество, между прочим.

Правда, отец Флавиан обращался даже с грудничками вполне умело и даже изящно, сверхнормативного стресса не добавлял. А как смотрелся! Эффектно откинутая голова, благожелательная, прямо-таки лучезарная полуулыбка – обаятельный светский человек, даром что священник. А святой ли… Да сколько их, отмеченных свыше, чистых и благодатных? Один на миллион? Но, как говорится, не стоит село, да и страна, конечно, без праведника, вот их на Руси немало. И в нескончаемой людской суетливой, несправедливой толчее, отнюдь не голубиной толкотне без них точно никак!

После окончания небыстрого обряда Ларисе удалось заполучить внучка себе на руки. Какой же он стал тяжеленький, когда только успел подрасти? Напереживался, бедный, тёр глаза кулачками, почти засыпал. Но все-таки утомленно, чуть капризно улыбнулся бабушке. С самого рождения такой улыбчивый ребятенок, в отличие от папы, большого буки в его возрасте…

Детки-детки, счастья вам, дорогие. Улыбайтесь, несмотря ни на что, не унывайте никогда! Вон, где-то за границей, Лариса вычитала, в табеле учеников начальной школы есть даже графа: чувство юмора. Как и терпение, полезная штука в мире, где со справедливостью плоховато.

Женитьба принцессы

Да… даже не верится, что всё… Всё! Да и раньше можно было закончить, если бы… Матушка умница, молчит, шелестит, как мышка, дома спокойненько, как в санатории… а что Элька вытворяла?! Ну, спасибо, мамуль!

Ну, спасибо, сынуль, отлип от компьютера своего… Сегодня воскресенье… с пятницы не видела! Сидит уже сколько на кухне, о чем-то думает. Высказывается иногда. Например:

– А еще бы тарелочку борща, мамчик?

Жует медленно, вдумчиво, задумчиво, прямо как географ Петр Максимович в школьной столовой, приверженец здорового питания, многолетний ухажер… Да что же там у него в башке, чересчур умной башке, спрашивается?!

Но спрашивать-то как раз нельзя. Спросишь – он будто очнется, насупится, станет все кидать в рот без разбора… Буркнет «спасибо» или «да работаю, работаю я…» и убежит в свою комнату. Работать якобы – в собственный отпуск! Закроется на ключ – и все. Когда еще надумает выползти. Станет ночью – раз было и такое! – куски таскать, пить-есть ледяное из холодильника… Деда дорогого, правда, пускает со стаканом чая, но ненадолго. Дед-то хозяин квартиры, просторной золотой сталинки еще его родителей, мог бы повлиять, кулаком стукнуть! Но давно только вялой ладошкой машет, сдал все позиции.

Ладно, пусть хоть молча посидит, у Галины тут красиво, уютно. Запахи опять же борщово-кофейные, успокаивающие, солнышко весеннее сквозь импортную дырчатую занавеску… Рисует забавные кружочки на любимом, красивом… самом, самом любимом и красивом лице! Смешливое «ку» режиссера Данелии – не от кухни ли российской, где жизнь семьи ярче всего кашеварится, клубится… от слова «клуб», что ли? Только теперь с Алексеем никакой задушевной каши не сваришь, это матери понятно.

Вздохнув, Галина обращает скорбный взор на курлыча-щий телик. Вовремя! Немолодой, очень приятный такой народный артист доверительно сообщает: «После женитьбы принцесса Ольденбургская занялась благотворительностью…» Ну, тут уж она не выдерживает: прыскает, кричит чересчур, может быть, громко:

– Ты смотри, что канал «Культура» вытворяет! «Женитьба принцессы»… Это уже не в какие ворота!

Да, чересчур громко… И слишком близко к больной теме, наверно?! Алексей хмурится, глаз от тарелки не поднимает, молчит. Не понял в чем юмор?! Вот только и гадать, расшифровывать собственного сына…

– А, ну это у вас в порядке вещей! Такие слова, как «золовка», «шурин» уже не знаете, «женитьбу» с «замужеством» путаете…

– Там что, про голубых, что ли?!

У Галины так и рот открылся – оттого, что он вдруг открылся у Лешки. И как?! Это он хочет сказать, что… Вот уж гадость! Конечно, еще не старая, да несовременная, сын-то, как теперь говорится, продвинутый, вся молодежь сейчас такая… Но подал голос! Теперь бы с ним так осторожно, потихоньку…

Но пока мать спешно взнуздывала свои правильные учительские мозги, Алексей, чмокнув ее в щеку, уже вскочил из-за стола. Цапнул из вазы большое яблоко, подкинул в руке пару раз… Хлопнула дверь кухни. Хлопнула дверь его комнаты… Все!

Уверяет, что-то интересное на компьютере придумывает… Может, и правда? Как узнать, как помочь сыночку? Что, что сделать?! Он вообще увлекающийся очень. И самостоятельный с детства – отец копеечными алиментами отделывался, жук такой, и Галина, педагог начальных классов, всю жизнь на две ставки! А сын с ключом от дома на шее… Всегда его так и тянуло в разные стороны: то математику взахлеб обожал-осваивал, то физкультуру-спорт: футбол, волейбол. То рыбачил с дедом, отчимом Галины, до ночи с буны не стащить, то занялись с ним ловлей птиц, дед решил – выгодное дельце.

Раз в холодное межсезонье вернулась домой после долгого муторного педсовета и увидела в полутьме скрюченную фигурку сына: свет не включил, форму школьную не снял, не поел даже, как оказалось. Дед у пивной, поди, толокся-ораторствовал, а Лешка каким-то самопальным станочком плел который час сеть: щеглов собрались ловить! Ручонки как ледышки… И во всем он так, на полную катушку выкладывается. И в Элеонору влюбился, видать, без оглядки, как младенец-дичок, как Маугли несмышленый. Только кто из них Маугли?? Не Элька разве? С ее-то парикмахерским образованием?!

Правильно говорят: взрослые дети – надо, значит, «отпустить». Да кто держал, кто вмешивался, интересно? Снимали прекрасную квартиру, сами захотели после свадьбы отдельно. Ну, не вышло у них, вернулся, опять с мамой да с дедом вместе – что плохого?! Молодой, здоровый, видный, все впереди! Но как заставить себя «отпустить», в какие прохладные воды опустить голову, раскаленную тревогой? Галине даже смотреть на сына невмоготу: похудел, глаза в пол-лица, и взгляд какой-то… все мимо, мимо… О чем-то думает безостановочно! Молчит! Дед, у него мозги давно уже набекрень, посмеивается: «Ничего такого с нашим парнем, задумка у него какая-то сверхсурьезная!» «Задумка»…

Элеонора зато, столкнулись на днях у супермакета, «цветет и пахнет»: так и повеяла райским, дорогущим, видать, ароматом! Принцесса Ольденбургская прямо… Кто теперь, интересно, ей всю зарплату, и немаленькую, отдает на парфюмерию, на ерунду всякую?! Что-то такое эта бабочка-стрекоза начала говорить, ресницами махровыми задергала: бяк, бяк, бяк… Глазеночки несчастные состроила… Галина не стала прислушиваться, поздоровалась, да и пошла своей дорогой. Из телефона давно удалила, еще когда парикмахерша вдруг стала названивать, страдалицу из себя корчить: «Алешенька разговаривать у вас вообще умеет? Почему все молчит и молчит?!»

Четверть века назад так же вот от отстранилась, фотки, письма гулевого мужа порвала, на телефонные звонки не откликалась. Вышла до срока на работу, так легче было справиться с постоянной саднящей болью, от которой в любой миг завыть, зареветь хотелось. С маленьким Алешей только о всем плохом забывала, кубарем неслась от чужих детей забирать своего из яселек… А у сына вот нет такого утешения! Но, конечно, слава тебе, Господи, что не сотворили малыша, не успели.

Галина неверными руками собирает со стола посуду, сваливает в мойку… Насчет ребенка, понятно, Элька проследила, опытная мадам, на два года старше сына. Очень выиграла от штампа в паспорте! Налицо доказательство, что пользуется успехом, мол, в ЗАКС позвали, сводили. Значит, можно теперь изображать разочарованную-обиженную, перебирать утешителей и не промахнуться со второй «женитьбой», еще выгоднее! А Лешка, несчастный, с ума сходит, раз в сутки котлету холодную грызет ночью. Поди, ядовитый куст олеандра под окнами готов сгрызть ради этой, этой… борщ весь съел, слава Богу… как раз отдраю сейчас кастрюльку…

Лучшая защита – не нападение. А хоровод! Мудрость прямиком из главной копилки мудрости и мути всех сортов, телевизора. Показали раз такой шевелящийся бублик в тундре: стадо оленей ходят по кругу, оттеснив к центру, подальше от опасности самок и детенышей. Съемка с вертолета, не из космоса, но будто космические сочувствующие силы подсказали! И вот, Галина чуть улыбается, взять бы сына за руки, тоже закружиться, захороводиться! Как в детстве вокруг елки, ближе к ее веселой зелени, дальше, дальше от грусти-печали… Прихватить еще Настю, с которой Лешка дружил в школе, олимпиадные задачки вместе решали… И беленькую Алену-москвичку… отдыхала однажды тут рядом, так уж им интересовалась! Свет клином сошелся, что ли, на его «Эльке-модельке»? Все придумывал ей разные прозвища! Любит, видать… такую вот дурищу и любит, что ты будешь делать… Наваждение какое-то!

Еще в школе как-то пришел очень поздно от Насти, Галина вся извелась. Уже ответил на ее звонок, выхожу, мам, еду, а все нет его и нет, и мобильник не отвечает. Хоть неголодный («да поел, поел, накормили!»), родители прекрасные, такие деликатные у девочки… Наконец приходит, рассказывает в двух словах. Долго ждал автобуса, а тут милиция заинтересовалась – еще бы, парень Леша высокий, заметный. «Открывай рюкзак, что там у тебя?» – перед олимпиадой дело было, стражей порядка стало всюду полным-полно.

– Слушай, мам, вот они хмыкали, когда нетбук увидели и два учебника по математике! Пожелали успеха на выпускных, культурно так… А Настя прям не сомневается, что нам места в московских вузах обеспечены!

Так и случилось, даром что ли они чуть ли не до утра перезванивались, все решали задачки, помогали друг другу, в олимпиадах побеждали! Только подружка осталась после учебы в Москве, разладилось почему-то у них с Алексеем на последних курсах. Ну почему?! Разве узнаешь у этого молчуна… А он вот вернулся, попал на хорошую работу – еще бы, компьютерщик с красным престижным дипломом! Многие возвращаются, не могут долго в отрыве от родных субтропиков… Тут-то и оплела, опутала его Элька, лиана, липучка! Мастерица из элитного салона красоты, и красивая очень – это правда. Хотя губки чересчур уж пухлые, под голливудскую звезду, что-то они там в них колют… Ужас! Больно ведь?!

Галина непроизвольно вздрагивает, будто из крана вместо теплой воды вдруг хлынул кипяток. Да, но зато какого парня сумела подцепить, женить на себе! Звонила, приходила настырно, деда с его жуткими мозолями потащила к себе в салон – добренькая! А Лешка-то все рыкал на нее, отмахивался… но это так! Оказывается, просто демонстрировал, кто главный, Галина так и застонала, когда сообразила… Ну да, гордился своей красоткой, но и грубил, обзывал «губошлепчиком»… Дообзывался! Супруга та еще принцесса, хотя голосочек и губешки дрожат теперь… Ой, да притворяется, у географа Петра Максимовича вон, говорят, тоже молодая жена кобенится! Зря, может быть, в конце концов дала ему, нудьге, отворот поворот… Хотя еще как кобенился отчим, из дома даже гнал географа! Это сейчас он дедок шелковый, а когда-то после смерти мамы еще как командовал…

Галина шумно вздыхает.

Что там у сына с Элькой произошло – неизвестно. Никогда Алеша особо про девчонок не рассказывал, вообще откровенностью не отличался. Думай теперь, что хочешь… Галина с тоской трет уже давно лучезарную кастрюльку: слава Богу, хоть борща, курицу хорошо поел, яблочко в комнату себе понес… Заканчивается, заканчивается ведь отпуск, а так и сидит взаперти, глазами компьютер буравит, переживает! И как, чем помочь?! Понятно ведь: не сейчас – потом бы все равно разбежались! Такие совершенно разные люди, абсолютно! Не две половинки яблока, как полагается, а одно здоровое, хорошее яблоко и верткая гусеница, забравшаяся в самую его сердцевинку… Эх, Алешка, дурачок!

…да, еще кое-что уточнить как следует… И – конец! Алексей медленно жует яблоко, не отрывая глаз от экрана компьютера, мысли хороводятся устало и счастливо… Вообще-то это будет бомба, уже давно ясно, давным-давно! Программа получилась – зашибись. Только дома и смог заняться как следует, на квартире все Элька лезла… Достала, надоела, как горькая редька… Да ну ее! Пускай себе по новой женится, принцесса! Или как там… выходит замуж. Жалко ее, дурочку, но… Жутко надоела, всю дорогу разговорчики, разборки, на тусовки всякие вечно тащит… У-уух… Да, точно, все! Неужели все?! Да вроде, проверить вот только еще раз пару моментиков… Нет, суперская программка вышла, точняк! Народ оценит, и даже очень! Настюшка, конечно, в своей Москве узнает – обалдеет.

Баден-Баден (повесть)

Любовь рождается в одно мгновенье —

И долго развивается потом.

С ней борется лукавое сомненье;

Она растёт и крепнет, но с трудом…

И лишь тогда последнее значенье

Её вполне мы наконец поймём,

Когда в себе безжалостно погубим

Упрямый эгоизм… или разлюбим.

И.С. Тургенев

1

– Кое-что, смотрю, надо бы подредактировать, Василий Васильевич!

С подчёркнутым вниманием Алина перебирает снеговой белизны, отличного качества листы из папки начинающего поэта Белянкина:

Конечно, вишня уж сошла,

Но я отправлюсь в милые края,

Туда, где меня муза в первый раз нашла,

Я чую, чую – снова ждет меня!

– Не понимаю, что здесь может быть не то? Это мои… да, эмоции перед поездкой в родной город – Ростов-на-Дону! Домиков с прекрасными садами когда-то много было, да… По-другому все было… Вам, молодым, трудно понять!

Белянкин вдруг становится сентиментален – и официален. Не «Алиночка» – «Алина Юрьевна», критику переносит туго. Сражается за каждую свою стихотворную загогулину, дескать, я так «чую». Санаторный управленец вздумал управлять Пегасом, а поэтический конек брыкается, насмехается… Берегись, наездничек!

Заветную папку, как всегда, самолично завез Алине в офис. Вместе с коробкой заграничных конфет… ммм… молодец! Любезничал, выпил чашку её лучшего чая, коробку запретил открывать – опять молодец! Отцу на юбилей пойдёт… Однако дорогому автору нужно ведь редакторское «просвещённое мнение»? Без взгляда со стороны никак нельзя! Хотя сегодня этот алинин взгляд будет… не слишком уж фальшивеньким? Кажется, раньше Василий Васильевич баловал ее более гладкими опусами:

– Ну вот, начиная с первой строчки! Вслушайтесь, пожалуйста: «Конечно, вишня уж сошла»! «Конечно, вишня уж сошла»! Будто скороговорка какая-то, вроде: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».

Не смогла, ох, не смогла строгая Алина Юрьевна ни выговорить как следует известную скороговорку про Сашу, ни удержаться от смешочка.

– Что за… хулиганские, да, хулиганские ассоциации! – внезапно сузившиеся за очками глаза Белянкина вот, сейчас, так и прожгут их, а там и Алину… – Никак не ожидал от вас услышать такое! Но если не нравится, я направлю… да, направлю мои произведения в другое место! Дайте-ка, я заберу мои., мои…

Ага, попробуйте! Алина захлопывает, тянет к себе бежевую тонкую папочку с решимостью… а, кто там у Толстого в «Войне и мире» выхватывал друг у друга «спорную вещь», портфель с завещанием?! Ох, «язык мой – враг мой, прежде ума рыщет, беду ищет» – недавно узнала окончание поговорки. Уж такой правильной! Да, правила, правила надо соблюдать!! И из них главное у главного редактора газеты «Курортный курьер» Алины Григоровой – никаких конфликтов со спонсорами. Уже пару лет во всех корпусах, на всех этажах санатория Белянкина – свежий номер, а где и подшивки ее «Курьера»! И стихотворные перлы главврача блистают в них не так уж часто, в сущности…

Алина качает головой, всплескивает тонкими руками в дизайнерских серебряных кольцах:

– Боже мой, Василий Васильевич! Где я и где хулиганство! Какие вы, поэты, ранимые, вот уж самая настоящая правда! Ну извините, хотя не пойму, в чем виновата, серьезно. Кстати, пора вам подумать о книге, сборнике вашей поэзии. Давно, очень давно хотела вам сказать! Как вы сами чувствуете? («чуете»…)

И сразу в уютном кабинете-офисе становится теплее на энное число градусов – так засиял Белянкин. Господи, он и в своем начальственном кресле такое дитятко?! Засияли очки, еще шире стала квадратная грудь в дорогом костюме… А широкое лицо с широким носом баснописца Эзопа так и раздалось по бокам от покаянно-праздничной улыбки:

– Да… Что-то я вскипел… Конечно, вы… это, филолог, я в курсе, из учительской семьи, да… вы лучше понимаете! А есть ведь у меня поэма… И довольно большая! Проза есть очень хорошая, очень интересная, писал для себя заметки, но… наберётся на книгу, да! И даже две книги можно опубликовать, да… прозы и поэзии! Разумеется, надо подумать…

– Давайте подумаем вместе, раз вы сегодня нашли время, заглянули ко мне собственной персоной! Чашечку налью еще, да?

А ещё через сколько-то чашечек и часа времени Алина выпроваживает-провожает гостя до двери. Умиротворенного, напоенного сполна чаем с лимоном и лестью. Договорились в общих чертах о совместной работе над книгой, рабочее название – «Избранное». Эх, было бы только, из чего выбирать!

Алина бодро ерошит каштановую модную стрижечку: да нет, Белянкин – неплохой дядька. И в городе пользуется уважением… но вот графоманит, как оказалось, масштабно. Так, может, проза у него и правда интересная, об интересных по крайней мере вещах? Работы, в общем, будет навалом, особенно со стишатами, конечно… «конечно, вишня уж сошла»!! Жесть. Но она не может позволить себе засветиться в книжонке, над которой будут ржать дорогие коллеги, например! Умница Танька, вон её стол слева, первая… Редактуру надо делать качественно, красиво. И не бесплатно ведь!

Еще был приятный моментик в их посиделках с Василием Васильевичем. Позвонила дочка, доложила, что идет делать «домашку» к подруге, с физикой у нее какие-то «непонятки». Седеющие брови Алининого стихотворца-спонсора так и затрепетали, театрально взмыли вверх:

– Удивляюсь, что дочка такая уже большая, физику учит! А вы – просто юная Дюймовочка! Прекрасно помню, да, когда мы с вами знакомились, я принял вас за старшеклассницу! Поверьте на слово!

А Дюймовочке ведь немало… ох, немало лет уже! Даже неохота думать сколько! В общем, неизвестно ещё, кто кому больше лапши на уши повесил.

2

В шаге от офиса на Воробьева вывалился, бессмысленно улыбаясь, массивный, седоватый… а, главврач «Кавказской здравницы», виршеплёт этот! Увидев его, сфокусировал взгляд, что-то бормотнул, затопал по коридору. Сама Алина выглянула из-за двери, в джинсах, в серой, крупной вязки кофте из тех, что именуют старушечьими. А на ней и такое чудо-юдо выглядит мило и молодёжно! Да, неравнодушен он к этой нежноголосой красоточке, командирше очень даже толковой. Лет десять назад здесь, помнится, восседала дама больших габаритов и силы голоса, вот у кого надо было чаями угощаться, старичок! Очень она к Воробьёву благоволила и, главное, по возрасту подходила… И, как известно, окончательно угробила «Черноморские вести», дурища. А вот Алинкин еженедельный «Курьер» держится на плаву, и достойно держится!

Воробьев, одной рукой чуть приобняв Алину, проходит к своему местечку у столика с электрическим самоваром:

– Так прочитала мою рецензию на книгу Географического общества, послал по электронке? Ну и?

– Замечательная, как всегда! Но пойдёт где-то в следующем месяце, не привязана ведь к конкретной дате. Устраивайтесь, Олег Сергеевич! Вон ваша кружка, печенье берите… А я на минутку займусь компьютером, хорошо? Кое-что сейчас надо быстро сделать.

Но Воробьев достает из рюкзака книгу, мол, первое издание у него уже имеется. В этом, третьем, полиграфия выше всех похвал, просто отменная, и фото шикарные… Презент!

Алина умница, в книгах разбирается. Видно, что рада:

– О, от такого библиофила такая роскошь! Не жалко? Спасибо…

Действительно, библиофил в третьем поколении, к книгам больше трепета, чем даже когда-то к дочери. Которая, понятно, выросла, вышла замуж за итальянца, исчезла с горизонта напрочь… А девчонкой с подачи матери подкалывала его за «книгоманию» в открытую! «На макулатуру денег не жалко, а мне на новую курточку жалко?!» Ну и фиг с ней, с её мамашей, освободился от всяких «уз» давно! Но вот если бы такая барышня, как Алина…

Размечтался! Вот то помалкивай да пиши в её обожаемый «Курьер». А еще в официозную «Курортную газету», в край, в столицу отправляй статейки за копеечный гонорар, на работу похаживай, за братом-инвалидом присматривай… Все уже расписано прочно, выверенно и не тобой… Кем?! Почему так тускло повернулась, развернулась второй своей половиной жизнь? Но счастье, что смог в не шибко просторную квартиру братца перевезти лучшие свои книги. А их все больше – тоже счастье, как бы ни открещивались от них, ни измывались сегодня. К мусоркам ценнейшие издания, бывает, выносят!

Хлебнув чай, Воробьев, не удержавшись, отставляет кружку, снова листает свой подарок. Книга – коллективный труд городского отделения Русского географического общества об эндемиках Причерноморья, и рецензия на нее написалась рекордно быстро. И уж, конечно, от души. Даже не рецензия – панегирик южной родной природе и людям, которые горой стоят за неё супротив нахрапистых «девелоперов» всех мастей. Тема, прочувствованная до малейших оттенков, знакомая, как содержимое своего компа.

В девяностые благодаря ей он стал знаменитостью знаменитого курорта. Молодым репортёром гремел в новой прогрессивной, провокационной, протестной и так далее газете «Правда-матка». Его и в центральных СМИ цитировали, и к суду привлекали, даже били разок! Со своим хорошим ростом, с пшеничным чубом, ухмылкой исподлобья – популярнейший был «мэн», к негодованию супруги. А еще книжник, театрал, эрудит, так что после краха «Правды-матки» перешел в солидную, старейшую «Здравницу». Тоже, как почти все городские издания, в конце концов приказавшую долго жить – такой вот курортный невеселый казус!

Что ж, появилось кое-что другое – «Курортный курьер», например, где Алина не только редактор, но и репортёр, соучредитель, соиздатель, «и швец, и жнец»! Вполне справляется с коллегой: эта ее энергичная Татьяна тоже многостаночница, классно добывает рекламу, подписку в школах, санаториях… барах, банях, ха-ха! Хотя время мощных тиражей, разумеется, прошло, сдохло – эра интернета ступила на землю козликом на зеленую травку…

– Ну вот, все! – Сладостно потянувшись, «швец и жнец» отваливается от компьютера. – Какие новости, Олег Сергеевич? Кстати, предупреждаю заранее: у отца на носу юбилей! Думает отметить с размахом, может, даже в кафе. Вы приглашены как один из самых папиных «достойных и думающих» – цитирую! – учеников.

Да, такая вот деталь: Воробьев окончил одну с Алиной школу, где замечательно, просто замечательно преподавал историю ее будущий отец. Вскоре стал директором, там и хорошенькая жена – русский-литература – появилась. Так что его и Алинина учеба, получается, с разрывом… во сколько, интересно, лет? Подсчитывать не хочется. Но этот юбилей Юрия Ивановича… Воробьеву точно теплого собачонка положили на грудь – такая какая-то умилительная радость охватила… Старею, чёрт! Наверно, разом поглупел мордой, как тот главврач! Хотя вряд ли получится сесть рядом с Алиной… неудобно… Но уж пригласить потанцевать?!

– У тебя великолепнейший папа, Алиночка!

3

Воробьев ушел, нехотя-нехотя оторвал Алину… скорее, оторвал себя от Алины – конфетки-ириски такой вот, прилипшей к десне… нет, к сердцу, кажется! А, ничего, есть масса всего, один альбом раритетный краеведческий, например… с ним зайду в следующий раз.

И у нее ушёл, умотал в магазин за чем-то вкусненьким весь ее рабочий настрой… Возвращалась с шоколадным батончиком во рту (ох, прорва калорий!), размышляла. Ведь согрешила, точно согрешила сегодня: сосватала идейку о собственной книге… кому?! Но вдруг у Белянкина проза сносная? И заплатить должен как следует… А Воробьев… даже не спросила: онто продолжает писать свой роман? Самый талантливый в городе автор! И не вспомнила про его книгу, кокетка чёртова! Болтала, глазками поводила, печенье не удержалась, съела за компанию две штучки – поняла давно, что очень нравится Воробьеву. Стреляному воробью, которому… да уж далеко за пятьдесят, наверно! Или поменьше?

Однако, вернувшись в офис, Алина четко, свирепо развернула себя мозгами и плечами в сторону компьютера: работы много, что еще за лирические размышлялки?! Три часа дня уже, а номер выходит послезавтра. Татьяна дома готовит материал по теннисному турниру, о фольклорном фестивале Полторацкий, режиссёр, должен написать, надо обоих поторопить… Ещё там кое-что проверить и перепроверить, раскидать по местам, оставшимся от чертовой рекламы…

В конце очень трудового дня Алина, мигая замученными глазами, глубоко дышит «по-научному», откинувшись в кресле. Под открытым настежь окном узкая улочка, забитая офисами и машинами, шуршала, гудела, выталкивала всех домой. Вот загорелись окна в старинном жилом доме через дорогу, и еще, на другом этаже… На узкий балкон с чугунной затейливой решеткой выскочила девица, стала эдак изящно махать кому-то… и хихикать, похоже. А, это её парень там внизу! Отсюда не видать… Ишь ты, какая принцесса на королевском балконе!

Алина валится животом и грудью на стол, елозя, вытягивает, выворачивает голову вправо. Шестеро! Шестеро парней стоят и дружненько машут принцессе! Резвушка фантазия, подружка алинина с детсада, тут же рисует картину аппетитную… Впрочем, невинную: принцесса, педагог английского, разбирала тему «Обед»… нет, лучше «Банкет» с учениками – официантами! Им нужна надбавка к зарплате за знание языка… Или они собрались кормить пассажиров обалденного заграничного лайнера… вот, недавно заходил в порт! Заскочить, что ли, сначала к родителям и умять тарелку борща?! Всегда в наличии, отец без него не может…

Ох, тётенька-редактор! Ты голодная. И немножко завидуешь беспечальной англичанке и её официантам, да? А Воробьев, говорят, последние годы хороводится с замужней певичкой камерного хора… Но живет у брата-колясочника, простого работяги, на лоджии и, может, попивает с ним на пару?! Хорошую родительскую квартиру в центре оставил жене с дочерью, те прекрасненько сдают ее, а сами шастают, наверно, по миру из отправной точки в Италии! Еще по сведениям, сын у него имеется в Питере, великовозрастный такой плод студенческого брака… Пожил интересный, даровитый мачо в свое удовольствие, что там говорить!

Алина усмехнулась, вставая из-за стола, бросая в сумку телефон, косметичку. Странно – худой, пожилой, всё равно Воробьев смотрится здорово. Где-то тут на полке подаренная им собственная книга, очень давняя, лучшая, говорил. Одна там повесть – класс, зерно в ней, если в двух словах…. да хватит и одного: дружба! Вот как в «Трёх товарищах» Ремарка. Парень-спортсмен приходит с чеченской войны контуженный, прямо-таки не в себе. Начинает вдруг рисовать мирные пейзажи и дарить близким, да вообще незнакомым людям! Потом идёт на поправку и решает, что эту его «мазню» надо уничтожить. И вот обходит народ, забирает свои подарки и сжигает, а у кого-то уже и нет их – выкинули. Один только друг-однополчанин, с которым пуд соли съели, не отдаёт ни в какую, дерётся даже с ним! Кричит: «Здорово ты все нарисовал!» И тогда уже герой всерьёз берется за живопись, становится настоящим, хорошим художником. Всё это очень сильно у Воробьёва написано! Там парочка страниц… нельзя на них долго останавливаться, слёзы подступают!

Вдруг остро захотелось позвонить Димке. «За жизнь», что ли, поговорить… он тоже хороший художник. И тоже человек, которому она нравится «с первого класса», всегда настаивает! Но встречаться стали в последнем, когда молния, морок, манна небесная первой большой любви настигли обоих. Потом надолго с муками разбежались, рассорились, разъехались на учебу по разным городам… потом помирились, поженились, потом… Нет-нет, никаких особых разговоров. С Димкой умнее помолчать… Хотя, бывает, обоим начинает казаться, что и не расставались никогда! В таких случаях они пару раз срывались вместе в горы, ещё куда-то…

Но нет, пусть с ним супруга разговаривает, сыновья-близнецы чирикают! Не станет Алина ничего менять, как бы им ни хотелось… и вроде с годами хочется всё меньше. Хотя, безусловно, бывший муж, Полинкин отец, у неё на особом счету, неизменный такой тюльпан-султан в букетике симпатизирующих ей мужчин. Тем более, что сама когда-то подала на развод, дико влюбившись в одного там «гения»… Который в результате оказался так, голым королём, мягко говоря… А, что вспоминать, проехали.

Только Димка будто уловил каким-то хитрым локатором её настроение – не раз такое случалось! Сам позвонил, когда она уже садилась за руль своей малышки-мицубишки. Очень непонятным каким-то голосом поинтересовался, как там…. и после длинной паузы – «моя Алина с Полиной?» «Моя»?! Но, действительно, как там, где там дочь, так и торчит у подружки Маруськи? Сделали физику и дурака валяют… А у него что за тон пасмурный какой-то, все норм?? Ну и у неё всё прекрасно с дочкой, со старичками-родителями, чао! Ага, вот только растревожилась из-за другого старичка зачем-то, Воробьёва этого… Балда!

И, сама себе удивляясь, вдруг позвонила ему.

– О! ты! А я как раз тут подумал, что…

– Я не сказала вам, Олег Сергеевич, застеснялась, что ли… Но отец страшно рад будет, правда-правда, если вы к юбилею напишите что-то! Семьдесят как-никак! И не в «Курьер», у нас я хочу сама сделать в редакторской колонке дочерний такой оммаж, вы понимаете…

– Ну о чём речь? Неужели сомневалась? А я вот о чём думал… Тут Роман Федоренко, из администрации, спортивный функционер, объявился с информационным поводом! Получил какую-то медальку за канцелярские рекорды, надо думать, и приглашает в пятницу в «Магнолию»! Вполне себе ничего кафе на набережной. Так что решай, есть шанс поплясать даже раньше юбилея Юрия Ивановича!

– Я позвоню… если соберусь, конечно. Счастливо! И спасибо за папу!

Алина торопливо даёт отбой. Вот кто, интересно, сочиняет, вяжет эти… цепочки?? Эти внезапные звонки по наитию, неведомому повелительному импульсу? Димка, значит, настроен на неё, она на Воробьёва, он… неужели на свою филармоническую толстуху?!

4

Полинка дома. Хотя света нет нигде в их просторной сталинке, наследстве маминых родителей. И очень тихо. А, вон сидит в кресле, коленки к носу подтянула… Жмурит от вспыхнувшего света глазищи, морщит лицо. Самое прекрасное, какое только можно вообразить, будучи в романтическом настроении! Серьезно, без материнского фанатизма: эти папины синие очи, отливающие дорогим металлом светлые волосы… И папина незлобивость с опасным довеском в виде маминых «взбрыков»! Известно, красота – визитная карточка, которую провидение даёт своим любимцам, а вот взбрыки могут все испортить! Провидение рассердится, обернётся привидением, начнёт вредничать, кошмарить. И как уберечься от заскоков, взбрыков, импульсов, как там ещё, они ведь будто с неба падают! То же самое провидение веселится, подбрасывает, точно! Вот с чего это она сегодня позвонила Воробьёву? Когда еще отцовский юбилей, ждать и ждать…

Алина шумно, покаянно вздыхает, привалившись к двери:

– Полинка, спала, что ли? Все окей?

– Папа позвонил, долго разговаривали…

– «За жизнь», да? Об этом, конечно, и до утра можно!

Значит, случился всё-таки этот разговор… И Димке вдруг понадобился, как и ей? А, ну, понятно: жёнушка достает: у муженька «зарплата маловата»! Знакомая минорная классика семейной жизни, канон, хотя звучит, как развеселая частушка… Зарплатамаловата, зарплатамаловата… Но можно же людям поговорить хотя бы по душам с теми, к кому тянется сердце? О, как душещипательно! А к кому оно у вас, Алина Юрьевна, тянется? Вы уж определитесь, будьте так любезны!

– Пошли ужинать, расскажешь.

– Нет, я так, перекусила. И рассказывать ничего не буду. Ты же не хочешь, чтобы папа вернулся!

Медленно, молча, дочь скрещивает по-турецки ноги, скрещивает руки на тощенькой подростковой груди. Ставит такой жирный двойной крест на каких-либо словесах о любимом папочке. Смотрите, какие трагические эффекты! Еще объявит после школы, что подается в артистки, не дай Бог… Но артистические задатки и у Алины имеются, еще какие! Каким теплым, тихим, убедительным голосом заводит она речь! Как красиво смотрится на белом дверном фоне, замерев, сцепив руки на куда более выигрышном бюсте!

– Помнишь, этот мальчик Коля, твой партнёр в танцевальном кружке, что говорил? Как он хотел с тобой дружить? Даже заплакал один раз, по твоим словам… А он тебе не очень нравился, ниже ростом и всё такое. А какой-то другой девочке нравился, и ты всё к ней его отсылала. Помнишь? А вот Светлане Георгиевне папа не просто нравится, она его жена, у них маленькие дети, это надо принимать во внимание?

– Просто ты его больше не любишь, вот и всё.

Мягкий алинин голос обретает жёсткость деревяшки, деревянной двери, от которой она тут же отлепляется. Щёлкает выключателем:

– «Сурьёзно»?? Ещё что скажешь, мудрая бабушка Ванга? Вот и сиди в темноте. Жуй-пережёвывай, что там тебе отец наговорил. А я пойду поем по-человечески.

Набросившись в кухне на котлеты с гречкой, Алина попутно дает себе команду мыслить рационально. Во всём разобраться, раскидать по полкам, расставить по местам… Да нет, неужели всё так просто, что даже Полинка может выдать «вердикт»? Какое-то вселенское ослепление этой чёртовой любовью, умопомрачение! Мало кто откажется от яркого, наэлектризованного мира улыбок, слез, «страха и надежды», как определил любимый Толстой. Такой вот сказочный воздушный корабль на тебя обрушивается, подхватывает… но после ведь рухнет, рухнет неминуемо! И твое поднебесное парение, магическое преображение всего, всего вокруг и самой тебя – они пройдут.

По крайней мере, у неё так было – и с Димкой, и с «гением», на которого все же не один год молодости ухлопан! С одним иностранным гражданином потом ещё… Но этот роман оказался покороче и в основном эпистолярный, слава Богу… Да, живое, пенящееся парное молоко скисает, вырождается в простоквашу… её лучше на ночь, для хорошего пищеварения.

«Для гормонального фона!» – подсказала бы разведённая подружка, ныне солидная чиновница Мария Владиславовна, которая принципиально никогда не ложится спать одна. И очень много теперь таких гармонисток! А вот Алине, поди ж ты, нужен рояль…

Ну хорошо, а эта Димкина верноподданная, эта папочкина дочка, – что, всё сидит в темноте, ярится на мать? Так, помою посуду и пойду за ушком почешу, слава Богу, она отходчивая.

Но Полинка сама заявляется на кухню. По-прежнему с ручками крестиком, с бровками, сведенными в одну широкую «сурьёзную» линию, с очередным вердиктом:

– Да ей просто в сорок лет детей надо было, вот и родила близнецов своих! А папа с ней даже не расписался!

– Не имеет значения, особливо в двадцать первом веке. Архаично рассуждаешь, доча… Давай за стол, поешь как следует.

5

В пятницу Алина проснулась рано, с малюсеньким, но явственным страхом. Не неприятным, нет… будоражащим, обещающим… что? Так пойти ей в «Магнолию»? Пандемийные строгости пошли на спад, смешно бояться людских скоплений и лишних калорий! Или что, Воробьёва она боится? Еще смешнее…

Октябрьское теплейшее утро было чудесным, даже жалко Полинку, которой переться в гимназию в такую рань. Сама Алина вставала в девятом часу и позже, а вот сегодня… Страхи страхами, но дальним сговорчивым уголком сознания она давно уже шерстила, инспектировала свой гардероб: что за жуткие тряпки! Ну есть пара вещей, а остальное… Нечего надеть!!

Звонил вчера Воробьёв, напоминал. Она ответила, что предельно занята, ещё ничего не решила. У окна смахивающий на куст букет мелких разноцветных хризантем хорош, как в первый день, будет стоять невесть сколько. Терпко благоухает, лезет в глаза праздничной яркостью… На днях забежал с ним ненадолго, поздравил с Днем босса – есть такой, оказывается. Похохмил: начинаю, мол, пробивать идею празднования Дня подхалима! А ведь не оставила Алина цветы в офисе, домой притащила… Интересно, о чём, как, каким тоном он запоёт, соловей-воробей, когда они будут танцевать, когда пойдет её провожать?! Он ведь пойдет её провожать? А потом? Картинки, фразочки так и возникали, набегая друг на друга, мелькали в голове… Будоражили! Ничего не решив, Алина вздохнула, тряхнула пышной девчачьей чёлкой: сколько можно валяться, на работу пора. И пора уж, наверно, набрать Воробьёва:

– Да, надумала! Пойду, злокозненно схрумаю три кило калорий… если какой-то аврал не случится до вечера. А про медальку дадим чисто информационно, пусть Федоренко не воображает себе… Нет-нет, в «Магнолии» и встретимся!

Разумеется, там и встретимся, чтобы тоже не воображал ничего такого… «Дабы не уповал!» – как шутила бабушка, с энтузиазмом приветствуя её первые, еще школьные, победы.

Днём, обежав торговую галерею, Алина купила чудный свитерок, который так и просился к ее фасонистым бежевым брюкам. Или все-таки темно-зеленую брендовую юбку надеть? А кое-какие демисезонные шмотки давно пора отдать на радость, на растерзание пышке Тамарочке, малоимущей соседке. Что-то, пожалуй, оставить на будущее для Полинки… Как-то Алина подзабросила походы по магазинам, вообще никогда не фанатела от тряпок, от вещей – родительская закалка. Вернее, папина. Мамусик что, она до сих пор над ним трясётся, ко всем втайне ревнует, поэтому считает необходимым наряжаться. Всё поверить не может, что ей навсегда такая удача (папа) в тридцать с лишним лет привалила! Нет, наряжаться, конечно, надо бы… Вот уже за это спасибо Воробьёву – что подвигнул, так сказать.

Только за это?!

Мгновенно перед глазами замельтешили говорящие кадрики довольно длинной уже киноленты с Воробьёвым в главной роли. Вот он с невозмутимой физиономией развлекает её изящным, уморительным анекдотом, хайповой городской байкой… Иногда только беззащитно, как-то насмешливо-нежно поглядывает на нее! Вот вдруг заскочил с редкой книжицей, коробкой печенья… Всегда ей симпатизировал, особенно последний год. А с августа… да, с двадцать четвёртого августа резко активизировался!

Оба тогда завелись на общественных слушаниях в мэрии, весьма колючая вышла дискуссия по поводу руин бывшего института курортологии. Потом этажом ниже, в столовой долго ещё сидели, не могли наговориться, навозмущаться. Следующим утром зашёл в офис с букетом мяты со своего сада-огорода: «Успокаивает!» Да уж, у Алины ни мяты, ни успокоительного мужского плеча, мужской руки давным-давно… да ничего! Эта её рабочая поездка почти годичной давности в краевой центр, когда к ней пристроился Димка… Потусили пару дней… это не в счет.

Заехав после работы домой, Алина выпила чашку какао и услала Полинку к родителям на выходные. Дочке, кстати, нравится, когда в её безапелляционный пухлый ротик так и смотрят заслуженные педагоги, со мной-то в детстве построже были… А в «Магнолию» дойду за полчаса пешочком, авто, понятно, отпадает, автобус… да, тоже. Ничего, красота не завянет, явлюсь такая чуть умученная, оторвавшись от уймы дел, в свитере, брюках и кроссовках (ох, дорогущих!!). Только к ночи свежего воздуха, мол, удалось глотнуть.

Интересно, а Воробьёв так и будет в джинсах? Ничего другого не видела на нём никогда… Вообще, идиотизм, если вдуматься! Сколько людей этот ковид задел, мазнул угрожающе, и забрал сколько, как всё это горько и страшно! Сколько месяцев боялись, прятались по своим норкам! Казалось, конца края этим кошмарикам не будет… Конца пока нет, но мозги уже заняты такой… такой кошмарной – ерундой! Вот такие коротенькие-коротенькие у людей, как куцый хвостик у трусоватого зайчика, память, любовь, жизнь…

А нечего удивляться и угрызаться. Дедушка, например, встретил бабушку на войне, тоже, кстати, учительскую дочку. Приглянулась она старшему сержанту, появившись из настоящей чёрной норы, скороспелой землянки – село фашисты сожгли. Улыбчивым лицом, говорил, приглянулась… вернее, ликом, светящимся от голода! И вот не она его, как положено на Руси, а он её усадил да накормил, письма потом друг другу всё писали… И чуть ли не с молодости бабуля похварывала, родить долго не могла, но никогда не жаловалась. И очень даже любила пошутить, посмеяться.

По крайней мере, посмеяться сегодня в компании Воробьёва точно не грех!

6

И правильно сделала, что пришла в эту уютную «Магнолию»! Штормовое море шлёт близкий, совсем близкий и громкий привет, веет рассыпчатыми брызгами. Эх, надо было пиджачок все-таки прихватить… На веранде, которую застолбил Федоренко, вполне многолюдно, хотя Воробьев предупреждал, что из-за ограничений гостей будет всего ничего. Ну и слава Богу, что народ наконец расхрабрился!

Алина покалякала, поулыбалась со знакомыми, массивного плотного «медалиста» Романа Евгеньевича поздравила. Сели с Воробьёвым одни (пресса!) за столик в углу, рядом с кадкой нежно-розового ядовитого олеандра. Не ядовито посмеялись над Романом с его медалью: уж так размашисто, лихо бросил ее в кавказский рог с вином! Прямо как Стенька Разин свою княжну «в набежавшую волну»! А дальше – смертельный номер. Медленно, эффектно, дирижируя себе свободной рукой, Федоренко, запрокинув розовую лысую голову, присосался к немаленькому рогу… Ах ты, наш пышнотелый олеандр! Массивная супруга, ещё кое-кто засуетились, возбуждённо перемещаясь кругами, фоткая Рому и так, и эдак. Все, даже высокие гости (сплошь начальство), повскакали из-за столиков, орали, топали ногами, аплодировали. Совершенно забили мерное рыканье волнующегося в кромешной ночи моря, всякие там ужасы-страшилки… Но ведь обязательные маски отменили же?! Все будет хорошо!

А следующим ударным номером оказалось прибытие самого высокого гостя – и правда, высоченного детины из команды губернатора. Которого Роман только что не целовал в плечико… фу! Воробьёв сумрачно налил в бокалы красное кубанское вино:

– За Федоренко, нашего распорядительного Фердыщенко! Чиновников осенила хорошая идея, турнир по плаванью, – и самим медальки достались. Хотя в приморском городе половина детей плавать толком не умеет! А нас, ребятишек, из воды, бывало, не вытащить…

Тут же осекся. Сообразил, видно: да когда это было, что брюзжать? Молодняк теперь уткнулся в планшеты да телефоны, на пляж не побежит бегом… Алина чутко угадала причину его заминки, заспешила с отвлекающей репликой:

– Ну нет, на персонаж Достоевского он не тянет, по-моему. Скорее, Антоши Чехонте!

Воробьёв встрепенулся, глянул на Алину очень по-доброму так:

– А, вот у кого действительно торжество, юбилей в этом году у Достоевского!

И позвал Алину на медленный танец. И стало, надо признаться, совсем прекрасно на полутёмной веранде кафешника, пронизанной ветром соленым и сладкой музычкой… Хотя Воробьёв не говорил ни слова, никаких сю-сю… только очень бережно обнимал! Ручищи у него большие, ну прямо рабоче-крестьянские, даром что без мозолей. И нежные…

Ещё танцевали, ещё пили и ели. Темпераментно, кружком, с «медалистом» посерёдке, плясали-прыгали, даже песни попели! О чем-то поговорили в своем уголке возле розового олеандра – с Воробьёвым всегда интересно! Так бы и сидела, развесив уши… И когда он смеется, у него такие смешные, родные какие-то морщинки разбегаются по лицу. Делают его похожим не на папу, нет, а на папиного племянника Юрика… так, капельку. Она давно заметила, еще когда в непривычно узком из-за пандемии кругу отмечали Новый год в офисе.

Алину приглашали танцевать, она раз пошла, но какая-то грудастая, в бордовом шикарном костюме, плюхнулась на её место, стала, жестикулируя, что-то впаривать Воробьёву. Ах ты, синьора Помидора! Больше Алина ни с кем не танцевала. И в конце концов задала «моему любимому автору, правда-правда!» важный вопросик:

– А скажите, пишется у вас роман, Олег? (Уже не Олег Сергеевич…) Давно, кстати, не спрашивала.

– И правильно делала, потому что… Да, пишется, но мне что-то не нравится. Считай, не пишется!

– А я вам дам беспроигрышный рецепт, недавно узнала. Надо ложиться спать головой строго на север, обязательно проверять по компасу… Что вы улыбаетесь, так Чарльз Диккенс укладывался в койку, повышал творческий потенциал, серьёзно!

Ой, как-то не так выразилась… Но никакой, никакой скользкой реплики от Воробьёва, которой очень легко было бы продолжить её шуточку! Дескать, в койке и по-другому можно… и так далее. Какой же он необыкновенный – молчит, задумался! И вдруг предложил ей виртуально махнуть из их знаменитого курорта на знаменитый курорт-побратим. Есть такой в Германии – Баден-Баден. Да еще в момент, когда там смертельно разругались Достоевский и Тургенев.

– Но уже пора… расходятся как будто человечки, да? Я по дороге расскажу… провожу… Не против?

Наконец-то сказал то, что надо.

7

Не похоже, чтобы Алина часто возвращалась домой с мужчиной, с мужской курткой на плечах! Так поздно, так медленно-медленно… Узнавал: вроде нет у неё никого! Моментами кажется: совсем девчонка рядом… Такая милая мордочка под кудрявой чёлкой! Защитить, зацеловать… Алинка-малинка!

Они идут, иногда ненадолго сцепляясь руками, по блещущему огнями бульвару, где ещё хватает гуляющих. Воробьёв все посматривает на Алину, улыбается. В мэрии, заскорузлой этой конторе с чудовищно раздутыми кадрами, с бездельниками этими, летом в первый раз разглядел по-настоящему. Барышня-то – боец! И говорить умеет здорово, по делу… И хотя выглядит такой тоненькой красоткой-студенткой, оказалось, не за горами сороковник! Он-то всё думал, максимум тридцать! А ещё раньше, зимой, оказалось – Юрия Ивановича дочка. Ну, а то, что пишет хорошо, город знает, любит, редактор серьёзный, он всегда ценил.

– Так о том, как поссорились Иван Сергеевич с Федором Михайловичем… Слушаешь?

Хотелось, очень хотелось Воробьёву впечатлить Алину одной историей. И надо бы, наверно, этот материал включить в роман, таким отголоском былых страстей, трагическим эхом из девятнадцатого, любимого им века. Не такого, в сущности, далекого! Вон, недавно реставраторы нашли конфету в рукаве бального наряда сестры последнего Романова. Тоже вальсировала, улыбалась, сладостями угощалась… и что из того, что была великой княжной? Молодая была, главное! А молодость недолгая штука… И очень хорошо, что она уйдёт, конечно, и у Алинки-малинки…

– Ой, да я Алинка-малинка в возрасте, а потому миролюбивая! Ссоры-разборки классиков… Да ну их!

– В возрасте… насмешила! В зеркало глянь! Нет, а ты вот представь: вдруг вместо того, чтобы цапаться, выяснять, кто больше любит Россию, они говорят о любви – к женщине, девушке! И рассматривают фотокарточку отнюдь не инфернальной какой Настасьи Филипповны, это уже потом вскоре Достоевский сочинил! Нет, разглядывают фото одной необыкновенной девушки, как… ты! Которой, как уверял Тургенев, надобно поклоняться, стихи писать и писать! Он её фотокарточки не только показывал – рассылал чуть ли не пачками: Фету, Боткину, ещё многим. А сам – пятидесятилетний красавец-богатырь, богач, европейская знаменитость! Знаешь, ещё в советской прессе читал… которая, конечно, была «с красным знаменем цвета одного», но отнюдь не жёлтая! Так вот, говорилось в той статье, что у девушки этой после замужества народилась дочь-великанша, и личиком вылитый Иван Сергеевич! Да… А теперь вопрос тебе, Алиночка: почему она за другого всё-таки вышла? Писал же ей Тургенев, что ни одно существо на свете не любит больше неё? Сохранились все его письма, записочки, сберегла она их! Можно почитать в Полном собрании сочинений, между прочим…

Ах, какая история, какие слова… точно лепестки дурманящего розового олеандра, рассыпанные красивыми взмахами! И, конечно, любой женщине, включая разумную разведённую Алину Григорову, приятно, когда её именуют «необыкновенной девушкой».

Она невольно останавливается, вглядываясь в оживлённое и совсем не старое лицо Воробьёва. Да, вот мужчины «в возрасте» прекрасно устраиваются с молоденькими, тем более такие неординарные! Заговорят, заморочят голову… Так Достоевский после всех любовных страданий заполучил юную Анну Григорьевну, идеальную жену! Конечно, было бы здорово, если б они с Тургеневым помирились, дружили бы семьями…

– О, как вы это всё здорово придумали, продумали! Да, жалко, что так и не женился Тургенев… Видно, не судьба была!

– Судьба, не судьба… Сального Фердыщенко помнишь, а следователь Порфирий Петрович тебя не заинтересовал? Ну, какие ещё были бы у него версии?

– Так девушку же не топориком тюкнули, просто за другого вышла! Версии… Может, просто предпочла «молодого и рьяного»? А ещё эта певица, примадонна знаменитая, Полина Виардо… Всю жизнь при живом, как говорится, муже командовала Тургеневым, дескать, она его единственная, вечная, великая любовь! Но что за девушка такая таинственная? Да говорите уже, мистификатор!

– А вот не скажу! И без топорика убить можно, жизнь сломать…

Воробьёв и Алина – странная какая сценка! – почти кричат друг на друга. У него сердитые глаза… Чего кипятится? За руку крепко схватил! Не понравилось про «молодых и рьяных»? А сам-то со своей певичкой… Алина заговорила тихо и размеренно, вежливым, веским голосом музейного гида, на чью сокровищницу знаний покусился профан:

– Олег Сергеевич, признайтесь, вы поведали совершенно фантастическую историю! Все пассии Тургенева известны, никакой следователь, никакой исследователь не требуется. Крепостные девушки, актриса Савина, еще там кто-то – ну и жадная, гулевая, выражаясь по-народному, Виардо, его идол… Певицы, надо думать, очень популярны у мужского пола!

Точно липкая паутинка упала на лицо Воробьёва, смяла, сморщила… Он трёт лоб, глаза рукавом, мотает головой, не отпуская другой рукой Алину:

– Ну уж… А Виардо, конечно, как все театральные, показушные натуры… Любят они заниматься мифотворчеством! Да, насмерть стояла на страже фальшивой легенды. Очень унизительной для Тургенева, вообще для мужчины, я считаю. Актёрка!

Цыганское некрасивое лицо прославленной «актёрки» памятливо всплывает перед глазами Алины… иссыхает, блекнет желтушной старинной фотокарточкой. Она уже с меньшим пылом выдергивает руку из хищных воробьёвских пальцев. Ну пусть уж держит, ладно. Воробьёв заглядывает ей в глаза… Обнимает за плечи и ускоряет шаг. Да, такой вот зрелый Кавказский дуб над гибкой молодой глицинией! Она вон, тоже вскоре обвила его талию… Молча сворачивают на ярко освещенную, но почти уже пустынную улицу:

– Вот здесь я живу… О, а у меня в кухне свет! Странно, дочка ведь… Значит, сам Бог велел позвать тебя на чашку чая!

8

Зайдя в сумрачный подъезд, они… ну, конечно, целуются, не могут остановиться! Так жарко кинулись друг другу, что уронили воробьёвскую ветровку и не заметили. Потоптались по ней… Наконец Алина, с трудом отстранившись, шепчет с запинками, приходя в себя:

– Что-то мы очень резво… Пойдем! Точно надо чай с лимоном выпить… А знаешь… та необыкновенная девушка, кто она всё-таки?

Взмывший фейерверком градус общения – сбить, сбить… Сбившееся дыхание – вернуть в нормальный режим! Алина, взяв Воробьёва под руку, поднимается по лестнице. Спокойно, спокойно! И что это Полинка на кухне шарашится, вернулась от деда с бабкой… вот пусть и познакомится с маминым другом!

– Необыкновенная девушка – ты.

– Нет, правда!

– Одна из дочерей Виардо. Талантливая художница, скульптор, и Тургенев на её портретах как архангел… да сам господь Бог! Видно, любила его… Но что ей пела, что плела ее мамаша, инфернальная эта баба, вот вопрос. Поди, костьми легла, тихонечко, иезуитски прикончила их счастье. Один Достоевский, великий знаток этих инфернальниц, мог бы что-то подсказать, Тургеневу, помочь ему…

Рассказывать старинную love story, с этой ее подспудной, неизбежной, намеренной темой (разница в возрасте) оказалось легче вот так, на широких ступенях солидного старого дома. Вроде мимоходом…

– А уж девушке вообще не надо было никого слушать!

– Эх, Баден-Баден! Да что за название такое? Вот писатели и бодались… Им бы мирно встретиться в Миргороде! – улыбается Алина.

Так её поссорившиеся классики волнуют? Не стоило, что ли, вылезать со своими литературными догадками?! И догадаться бы, кто там у неё дома! Может, пора ему и откланяться? Воробьёв замедляет шаги… в двух шагах от алининой двери, как выясняется. Пришли!

Пришли-то пришли и даже чуть обнялись в передней… Но на кухне вместе с дочкой сидел, пригорюнившись, подперев рукой патлатую голову, этот её бывший муж, о выставке которого Воробьёв даже писал когда-то…

Вскинулись оба, видно не слышали их прихода, девочка вскрикнула:

– Завтра ж выходной, я и позвала папу, он мой портрет хочет написать!

Увидев Воробьёва за спиной матери, изумлённо подняла бровки. Взглянула на отца и отвернулась, уставилась в прикрытое окно. Алина, пожав плечами, заговорила очень весело:

– Ну и ладно, вы, смотрю, уже поели, теперь все вместе чай попьём! Джентльмены знакомы, по-моему… А вот когда их проводим, пойдёшь спать, уж будь добра! Без десяти двенадцать!

– Да нет, джентльменам тоже пора. Действительно, поздно! – сказал Дмитрий… да, Дмитрий Григоров, Алина так ведь и носит его фамилию! Встал, мельком глянув блестящими глазами на Воробьёва. Считается, неплохой художник, трудяга, семейный парень с сыновьями-близнецами. Девочка его обожает, конечно, вон как схватила за руки! Алина же, мученически вздохнув, отошла к окну, повернулась спиной, смотрит, смотрит… Что ещё они там с дочкой узрели, кроме отражения кухни? А, ну да, просторной кухни с расписными всякими деревяшками, с большими квадратными натюрмортами на стенах… с их, надо полагать, автором загостившимся! Жил он здесь… и не прочь еще пожить, как видно!

– Да, наверно, чай в другой раз! – Воробьев так же прохладно лаконичен.

– Ну, что ж… – Алина медленно полностью закрывает окно – плотно, как следует, долго возится, устанавливает шпингалет… И в кухне от их раскаленного молчаливого квартета становится совсем уж жарко, совсем невмоготу!

Наконец все гуськом выходят в прихожую, коротенькие фразы прощания… В голове у Воробьева – избыток горячих решительных идей. Вот так взять и уйти?! Позвонить потом и вернуться… Да не звонить, просто вернуться! А с дочерью как? Вот это проблема… Как-нибудь уболтать её, большая ведь девица! А как отделаться от Дмитрия? Он же вон, куртку ему тянет с вешалки, подаёт: только вали скорее, мол!

А на улице навязывает, собственноручно вызывает «нашему знаменитому журналисту» такси. Самому тут недалеко, вполне можно пешком… Ага, ещё чего, тоже в планах вернуться!? Нет-нет, почему же не подвезти «знаменитого художника»? Не отказывайтесь! Очень, к слову, выставка была запоминающаяся в Арт-галерее!

Перекинулись преувеличенно громко парой светских фраз и замолчали до появления зелёного огонечка. На молодое, высокомерно-скорбное лицо «знаменитого художника» глядеть неприятно, ломко. Когда-то Воробьёв полез бы за сигаретой… подсобляло в похожих ситуациях. Эх, да что разнервничался-то, старичок? Но пасаран!

«Недалеко» оказалось далековато и совсем Воробьёву не по пути. Да что уж, сам подхватил «джентльменский» тон, заданный Алиной и Григоровым. Он-то мужик попроще… или посложней, может и подраться, и помириться, смириться… Смотря по обстоятельствам! Дмитрий, выходя из такси, сухо благодарит:

– Спасибо еще раз… за ту заметку о моей выставке.

«Заметку»… Полноценная большая статья была – понравился тогда Воробьёву неведомый художник Григоров! Смотри-ка, занозистый какой всё-таки. Да нет… это Алина у него занозой в сердце, видать.

9

На клацанье ключа в замке прикатил в прихожую Саня, поди, всё высматривал Воробьёва на лоджии.

– О, да ты ж как стеклышко! Вроде ж в кафе был?

– С дамой был.

– О, тогда что ж вернулся? – наивно удивился Саня. И тут же устыдился вопроса, заёрзал в своем инвалидном кресле, повернул-поехал в комнату. У этого работяги-столяра с неходячими ногами и золотыми руками щепетильности хватит на десяток интеллигентов! Застеснялся… И забуксовал, остановился:

– Так ты, может, голодный тоже? Пельмени есть! Руки только долго мой с улицы, всё время по телику предупреждают!

– Нет, спасибо, не голодный, Санёк. Да ты укладывайся, поздно…

В ванной Воробьёв испытующе глянул на себя в ранний Санин шедевр – старое, обвитое деревянным кружевом зеркало. Да нет, он-то не старый! Не выглядит он пенсионером, ну никак! Вполне ещё дядька ничего. Ну, постарше Димы Григорова… и что? Мимо опоясывавших комнату брата, сработанных им солидных книжных шкафов, прошел на лоджию. Ага, там один альбомчик раритетный надо найти… Завтра. Пусть Санёк укладывается.

Конечно, не спалось. С Маргаритой не так давно на дачу ездил, с руладами и расспросами помогла яблоки собрать, их в этом году прорва. Ну и, естественно, остались до понедельника, с Марго не скучно во всех отношениях. Но совсем это не то, другое, не сравнить никак с недолгими сегодняшними поцелуями в темном подъезде! Пробивает при одном воспоминании… И от чудесной такой Алинки-Малинки пришлось уйти по-глупому…

Вдруг очень отчетливо, будто вот, вчера случилось, вспомнился летний день, когда тоже в бешенстве выскочил из дома, поцапавшись с соседкой Олькой. Красивая, очень популярная во дворе девочка была со стрижкой под Мирей Матье. Но на два класса старше, оттого вечно задирала нос… Значит, тогда еще заколебал его до чёртиков вопрос возраста! («Я перед ней малявка, мелкий, она считает!») Потом-то все у них случилось, и Олька стала страшно ревновать Воробьева к его ровесницам… А он страшно гордился и всё подшучивал над ней: «Ах ты, моя старушечка Олечка!» Ну да, а если бы Алинка ему сейчас: «Ах ты, мой старичок»?!

Полным-полно в жизни таких разворотов, поворотов, превращений, подсказывающих, что не так уж много всяких страданий в ящике Пандоры. Ситуаций, сюрпризов… И все мучают и мучаются на земле людишечки, топчутся по невесть кем прочерченному кругу-колее!

Но и мученья могут вдруг обернуться счастливой встречей, например. Вот ведь тащился тогда по улице незнамо куда, смурной такой из-за Ольки. И кто-то сзади вдруг приобнял его за плечо. Ух, как он дернулся, слава Богу, не успел ругнуться. А это сам Юрий Иванович, любимый учитель! Шёл в магазин с сумкой, наблюдал за ним, оказывается. «Что стряслось, Олег?» Своих учеников всегда по имени звал, даже неуспевающих: «Алексей, ты и твой сосед по парте Геннадий прямым курсом выруливаете к двойке в четверти! А хорошие знания, хорошая оценка по истории важна не меньше, чем ваша пятёрка по физкультуре!» Олег же у него считался любимчиком: историю знал назубок, иногда даже выдавал свои «версии» событий! Иностранные «голоса» не слушал, запретного Солженицына тогда ещё не читал, но обо всем норовил сам судить-рядить, угадывать-догадываться. Юрий Иванович тоже, понятно, востёр на догадки, спрашивает негромко: «С девочкой поссорился?»

Нет, нет… Петр Первый переживал не из-за измены Екатерины, он переживал за Россию! Скоренько сочинился у Воробьёва неправдивый ответ:

– Так Высоцкий же позавчера умер, Юрий Иванович! Помните, когда про войну говорили, вы ещё слова его песни нам читали! – Сказал – и правда, кольнуло в сердце, что новых песен-то у любимого барда больше не будет…

И Юрий Иванович тоже погрустнел, и чуть ли не час они прошатались вместе! Пока солнце не стало совсем уж зверски припекать, и Юрий Иванович не вспомнил, что шёл в универсам. Очень памятная получилась прогулка, столько интересного Воробьев услышал! Например, то, что студентом МГУ Юрий Иванович однажды чудом попал на спектакль знаменитой Таганки «Десять дней, которые потрясли мир». В нём Высоцкий, напевая, с гитарой в руках, с ватагой других актёров прошёлся по проходу к сцене всего в нескольких метрах от Юрия Ивановича! Зальчик-то в театре совсем маленький, оказывается…

Ещё примерно такое говорил, будто думал вслух:

– Революция… Столько жертв, тяжелейшая война гражданская, братоубийственная! Зато «потрясённый» мир только выиграл, пожалуй! Изменился кардинально! Вот и Джон Рид, американец, автор книги, по которой была сделана инсценировка, ухватил масштаб события. Повсюду богатенькие, власть предержащие струхнули, уже не три шкуры стали драть с тружеников, а одну, скажем. И то хлеб… Ну ладно, пора мне за хлебом в магазин, загулялись мы с тобой, Олежка.

И на уроке, бывало, Юрий Иванович выдаст шуточку – весь класс в восторге! Но смешки благовоспитанные, сдержанные: дисциплина у него была абсолютная. При том, что не грозил, не распекал и реляции в дневник родителям не писал. Умудрялся вразумлять коротко и колоритно! И очень часто их, сопляков, во время ответа спрашивал: «Сам-то ты как думаешь?» Мало таких учителей! Вообще трагически мало педагогов-мужчин в школе, еще и поэтому столько расплодилось в стране слюнтяев-лентяев… Да, та ещё тема, утрата мужчинами – мужского, мужественности. Санёк, с толком окончивший ПТУ, недавно заметил, что ему по силам – «да хоть аэроплан собрать»! Но теперь, мол, из-за всех этих неумех стали нацеливать роботов на ударный труд.

Воробьёв тогда возразил, что и роботы нужны: собрали, например, не аэроплан, а древнюю картину из тысячи её осколков, найденных в Помпеях. Картины – это Санёк уважает, он краснодеревщик, высшей пробы специалист. Какой великолепный инкрустированный комод сотворил – и потом без сожаления отдал старой тетке. Кое-какую штучную мебель в гараж, он же мастерская, отправили, высвобождая место под книжные шкафы: сервант, этажерку, еще что-то… Большой авторитет Воробьёв для двоюродного брата!

И все-таки боязно за автоматизирующееся, роботизирующееся человечество. Хотя… Вот Юрий Иванович, помнится, не терпел зубрил, которые бездумно шпарили у доски по учебнику: «Это что за шарманка заиграла?» Такие «роботы» еще ведь страшнее… А их миллионы и миллиарды, всегда были и будут… Но есть ли будущее у такого человечества?!

Легче, спокойнее Воробьёву размышлять на неспокойные темы! Вот так, открыв настежь окно, ворочаться, пялиться в звездное небо, слушать шорохи громадного эвкалипта во дворе у подъезда… И вспоминать не дочь, а отца. Алина, между прочим, сказала как-то, что она папина дочка… Тоже, значит, умная, хорошая. Но чересчур хорошенькая! И молодая…

Вспоминать, какая она хорошая, хорошенькая и молодая больно.

10

Остаток ночи Алина почти не спала. Даже всплакнула. Тоска черная, зелёная, какая еще там бывает, придавливала к мокрой подушке. «Немолодой»… Немолодой? Еще какой молодой целоваться! А в Японии, например, пишут, уже разработали препарат, замедляющий старение… Опробовали на мышах, теперь приглашают волонтеров! Вот и пусть двигает в страну восходящего солнца, к гейшам, да! Зачем ушёл? Не позвонили, не вернулись, кстати, оба «джентльмена»… Не подрались, часом? Ох, какие глупости лезут в голову… Димка точно не станет махать кулаками, защищать экс-жену от кавалера, не от нахалов же уличных… было такое однажды! А его любимая креативная дочечка что удумала, до чего договорилась?! Вежливо-вежливо так после отбытия гостей спросила:

– Кто это, такой… ммм….немолодой?

– Очень известный, очень хороший журналист. Мой друг.

– Нет, вы дружите себе, я ничего не имею против! – разрешает Полина, – Но в таком случае я предпочитаю жить вместе с папой. Так ты чай хотела?

И рассказывает, изящно двигаясь по кухне, включая чайник, звеня посудой, удивительные новости. Отец, оказывается, сейчас занят интерьерами шикарной виллы московского бизнесмена – каждого уголочка! Попутно приступил к целой серии панно, на очереди гигантская фреска. Живёт в гостевом домике, куда, между прочим, он приглашает Полинку… даже пожить, да!

– Так что вы тут, мы там. Все окей!

– Молодчина, скоренько всех расселила, распределила. Но пригласил-то, наверное, в гости? Или что, сама просилась к нему на постой? Колись! И бедный папа, скрепя сердце, не сказал ни да, ни нет, только что-то мямлил… и на другую тему?

Алина знала своих «григорианцев», как календарь выхода номеров «Курьера» – наизусть!

Дочь, заметно омрачившись, всё же встаёт к заверещавшему чайнику, бросает пакетик в алинину чашку, наливает кипяток.

– Вот и хорошо, попью чай, пока ты пьёшь мою кровь, вампирша малолетняя!

Да нет, Алина любит Полину, Полина любит Алину, о чём речь. Но мама – командный, «злой полицейский», а папа… ну, понятно! Злым Диму Алина не видела никогда, сегодня тоже. Уязвлённым, омраченным… Прости, Димыч, прости!!

– Я, мама, к твоему сведению, могла бы ему помочь, он же творческий человек! Напоминать буду, например, что пора завтракать, готовить ему буду…

– Знаешь что, не пристраивайся ты к творческому человеку, он сам творчески разберётся! И пусть ему, кстати, близнецы пирожки и горшочек масла приносят, чай, не по лесу идти! Подросли уже, в школу вот-вот пойдут. А ты о себе подумай, разберись, в чем ТЫ творческая. Я в твоем возрасте домашние, классные сочинения так писала, что в других классах потом педагоги вслух зачитывали! Школьную радиогазету вела, в олимпиадах участвовала, ну и читала, читала запоем. Книги, между прочим, а не чепуху в телефоне, от которой ты «тащишься»! Совсем маленькой, помню, все лепила каких-то зверушек, куколок рисовала, из бумаги вырезала, самодельные книжки мастерила. Папа, он меня не так, как тебя воспринимал, построже, но похвалил однажды: «Какая ты у нас труженица! Вечно занимаешься чем-то интересным!» А тебе, значит, что, интересно яичницу отцу жарить? Ладно, короче… Я что хочу сказать…

Но нет, Полинка отвернулась, уставившись в некую даль далёкую… не слушает. Алина тоже её не слышит будто… А дочь ведь просто хочет, чтобы они были – семья, чтобы жили вместе, как когда-то, чтобы всё было хорошо! А мамочка всё невесть о чём думает! Еще и явилась с «немолодым» каким-то!

Да понятно, понятно, но проще увильнуть, увести разговор влево-вправо: «Тебе интересно отцу яичницу жарить?!» Можно, кстати, всему семейству жарить и парить, и быть при этом Мариной Цветаевой, например… Хорошо, но что же делать, что делать?! Дима – однолюб, как Алине однажды сказала его мать, мол, «в их роду все такие!» Действительно, свекровь со свекром, праведники эти, жили душа в душу, познакомившись полвека назад в пионерском лагере. Пока его, диабетика, проклятый ковид не скосил в прошлом году… А вот они с Димкой и разбегались, и разбежались в конце концов – из-за Алины, конечно. «Живопись и жена» – эти его незыблемые константы тяготили, хотелось новых впечатлений, что ли… И, главное, ещё не было настоящего, интересного ДЕЛА, очень напрягала непыльная работка в литературном музее сразу после университета. Полина родилась – ее мамочка-пенсионерка, можно сказать, узурпировала, тут же уволилась из школы! Правда, изредка кружили голову, залетали неведомо откуда стихи…

А вот Димон всегда был на творческом взводе! Фанател от любой мелочи. Вычитал где-то, что Репин не мог налюбоваться на лужу из-под пса, замерзшую в снегу: «Какая дивная охра!» Да, не только великая поэзия может родиться «из сора», это понятно… Одно время всё ездил с утра писать речку у главного городского моста, массу замечательных этюдов сделал. А она там тоже отнюдь не стерильная, летом болотом попахивает и той же «охрой». Но зато какие «необыкновенные переливы зелёного»! Вот такой счастливый человек бывший муж… Ещё бы эта перезрелая мадам не пристроилась, не родила от него деток-конфеток, полакомиться, полелеять на старости лет!

– Ну сядь, посиди со мной, Полинчик! Одну минуточку! И спать пойдём… Мы что-нибудь вместе с тобой придумаем, утро вечера мудренее, правильно?

А потом до этого мудрого, мудреного утра в бессонной голове опять всякая карусель-ерундель закрутилась. Что-то придумалось, что-то припомнилось… да в красках! Тех, что одни способны из обыкновенного и привычного сотворить пульсирующую, полыхающую, режущую глаза и сердце картину! Клиническую картину влюбленности. Ох, влипла…

Вот в начале года съездила с Димкой в Краснодар, оттуда уже одна полетела по делам в столицу. И ни разу не пришло в голову звякнуть, встретиться там с «гением», сценаристом Кожевниковым. Ради которого несколько лет моталась-металась между домом и Москвой! «Но для женщины прошлого нет,/ Разлюбила – и стал ей чужой…» Всё верно… Вернувшись к родным пенатам, и Димке не позвонила, не объявилась по той же причине. Или из-за близнецов? Или все же из-за Воробьёва?! Нравится, нравится, нравится ей давно, если совсем честно… Кажется, намекает, готов ради любви, как Тургенев, перевернуть всю свою жизнь! Правда, что ли?! А она, она готова?

11

«Последние дни октября оказались рекордно тёплыми даже для райского субтропического курорта. Листья ликвидамбаров не торопились желтеть, краснеть и багроветь, топырились прямо-таки майскими зелёными звездами. И солнце жарило с энтузиазмом новоиспечённой звезды, впервые попавшей на мировую сцену – на небосклон то бишь. Приезжие табунами плескались в море, «уже холодном» только для аборигенов. А после народ, особенно молодой, зажигал в бархатной ночи: «любимый город может спать спокойно», но не хочет! Он жизнерадостный, большой и с фантастическими параметрами. Длиннющей узкой ленточкой весело вьётся, жмётся к морю, в затылок ему зазывно дышат изумрудные горы, еще дальше заманчиво поблескивают уже снежные, ледяные… Красотища!»

Красотища, красотища… Игривые фразы нового очерка нанизывались в голове одна на другую как-то без огонька…

За ними громоздились и правда горы… горы печали. Черные, злые. Проступала горестная, согбенная фигурка… на коленях у постели умирающего великана. Ну да, огромного роста и значения человека. Точно, так и писали: «на коленях у изголовья»! Потом поехала хоронить его в Петербург… Клоди! Клава по-русски. А у меня нет любящей Клавы, которая хоть пресловутый стакан воды подаст, когда придет время… Но я-то не Тургенев! Трачу время на статейки в периодике, книгу почти забросил… Но кто читает сейчас книги? Чудаки и чудики, дураки и дурики… Ого, что за бред лезет в голову?! Алина ясно что читает! Это из-за неё так паршиво всё-всё? Из-за неё.

Воробьёв шагает на работу по солнечному городу, который сегодня для него точно невидимка: греет снаружи, до сердца не достаёт. Такое редко с ним случается! Вот торкнулся мобильник в нагрудном кармане, вкрадчиво выдал классическую трель: Маргарита. Который раз звонит, придется ответить.

– Не перестаю удивляться, какой же маленький у нас городишко! Кубанский хутор! Где-то какой-то журналист затанцевался с какой-то журналисткой – и мне тут же чёрт знает сколько доброжелателей об этом сообщают!

– Не трожь мой БОЛЬШОЙ, любимый хутор. Не могу сейчас говорить. Всё у тебя?

– Всё у тебя с журналисткой, лучше скажи!? Или еще… танцуешь?

– Нет, теперь мы поём дуэтом. Пока!

Вовремя позвонила. Иначе вряд ли бы когда высказался… А правильно сделал, что высказался? Правильно, неправильно, но прояснил ситуацию… самому ещё не понятную, совершенно непонятную, вообще-то! Черт, заклинило на красотках, у которых в наличии какой-никакой, бывший, пьющий, визитирующий, но муж.

Воробьёв смотрит на часы, хотя с этой частной гимназией (еще чуток подрабатывал в университете) ему здорово повезло. Свободное посещение, только библиотека и кружки в определённые дни и часы, зарплата по курортным меркам приличная. И спокойная, дружелюбная атмосфера, классы по пятнадцать человек – все, как должно быть во всех школах. Только бесплатно! Тогда и будут у нас в стране сплошь талантливые, интересные ребятишки, которые дорастут потом, глядишь, до талантливых, интересных людей!

Вот, кстати, Илья у Маргариты – человек интересный. Видел его всего раз, издали, хотя многое знает о них обоих, Марго – дама разговорчивая! Гидрологи, выпускники хорошего вуза, которых на излёте советской власти распределили в городской НИИ. Илья сразу защитил кандидатскую, получили квартиру… но мадам в конце концов подалась из науки в искусство. Вспомнила, что когда-то училась игре на фортепиано, что-то напевала-мурлыкала – и всерьёз занялась вокалом. Очень смотрится на сцене: голая до плеча рука, эффектно откинутая на рояль, откинутая назад пышноволосая голова яркой брюнетки. Поёт менее ярко, но в капеллу хоть не солисткой, но приняли. Однако сольные концерты случаются… не случилось, правда, родить детей. Из-за мужа, разумеется.

Откровенность Марго порой коробила. Особенно когда заводила самый длинный и критичный свой монолог – об Илье, конечно. Какое счастье, что Марина почти переселилась в Италию, разучилась, поди, всех оповещать: «Муж в гуще событий – какой гуще, каких событий, я не интересуюсь!» Такая вот была у нее песенка при тотальном тайном контроле! Сейчас другим заняты с дочкой, нянчатся с малышами, воробьёвскими внуками… Сама когда-то о втором ребенке и слушать не желала: «У тебя же есть двое – и хватит!» А он любил ее, хотел, чтобы сидела дома с детьми, пока он крутится… Зарабатывал тогда неплохо!

Но послушать Маргариту, так это муж был категорически против детей! Мол, его дело – разглагольствовать на застольях, ввергать народ в трепет умными речами. Их институт, филиал столичного НИИ, в девяностые годы выродился в заведение совершенно убогое, с горсткой сотрудников. С Ильей в том числе, как ни странно, потому что он вроде давно уже стал чудовищно пить. Полюбил приходить вечером с бутылкой на море, иногда там же и засыпает. Это ведь только в советское время пляж высвечивали стрелы прожекторов, пограничники патрулировали, гоняли публику.

– А наука в лице нашего полудохлого НИИ призвана защищать побережье от штормов, а не от алкоголиков! Вот, представь, приползает домой, видок – прямо утопленник уцелевший… воскресший то есть. Начинает везде шариться, искать заначку, что-то бормочет, орёт при этом безостановочно! – Марго трагически заламывала черные брови.

Официально они давно развелись, хотя живут вместе: она в комнате, он на лоджии, еще меньше, уже, чем у Воробьёва, в хрущёвках они такие. Но обустроить толком дачу, переехать туда с Марго, как она всё предлагает, ему не хотелось никогда. Может, из-за лоджии этой, Диогеновой бочки кандидата наук, «блестящего физика и математика», по признанию самой Маргариты?! Что-то как-то вкось пошло у него! Воробьёв невольно пожимает плечами. Докапываться до причин, по которым он несколько лет отбивается от глобальных планов Марго, неохота. Может, чувствовал, что встретится такая вот тоненькая, смешливая-насмешливая, молодая и умненькая Алина? Давно надеялся встретить такую?!

Воробьёв выходит на короткую улочку, которая вдруг обретает пронзительные шумы и краски. Она, оказывается, прекрасная, такая солнечная! Двое пацанят в красивой форме несутся навстречу, тормозят, здороваются…

– Стоп, парни! Куда это?

Мальчишки, задыхаясь, тараторят, что, мол, отпустили, поручили… во-оон в тот канцелярский магазин бегут!

– Улицу, значит, переходить не надо… Ну тогда можно рысью. Вперёд!

А вот симпатичный особнячок, гимназия, где на нём, как затейливых тату на рэпере, масса всего понемножку.

Это маленькая библиотека, кружки «Юный репортёр» и «Книгочей», помощь драмкружку и самодеятельности, организация творческих вечеров и встреч, постоянно обновляемый сайт в интернете. Директриса Анна Вагановна, старая знакомая, была прямо-таки счастлива заполучить Воробьёва. Хвастает перед родителями его регалиями: член Союза журналистов, «Золотое перо России», участник… победитель… и так далее. И притом не женского пола – умеет великий дипломат Аннушка находить и приманивать к себе именно мужичков! Вполне нормальных и профессиональных, как, например, последнее приобретение: фотограф Сережа Костин. Ведёт кружок, развесил везде потрясающие снимки – свои, детские. Классы, коридоры буквально преобразились! Сделал, между прочим, фото сотрудников, в том числе несколько портретов Воробьёва – блеск! Не очень пожилой как будто дядёк… И чего комплексовать?!

Воробьев открывает белую представительную дверь гимназии. О, внутри прохладней – и веселей, как всегда, слава Богу.

12

Папа хотел назвать дочь Алиной, в честь мамы, но она не разрешила. Всегда смеется: «Было бы, как в оперетте «Летучая мышь», зовут одну, прибегают со всех ног две!» О, что-то Полина не видела маму, со всех ног бегущую к папе… Короче, пошли на компромисс: сочинили рифму, назвали Полиной. Да ничего, ей нравится, но вот только на «Поля» хочется не откликнуться, а отругнуться! Фу… Этот влюблённый очкарик Тимка Хорошилов вечно нудит: «Поль, а, Поль!» Поляполь! Ну, точно ляп какой-то дурацкий! А вот мама может придумать с её именем что угодно, но всегда красиво, интересно: Полина-Полинезия, Полька-Доремифасолька, Польская панна Полина! Полинка-полонянка, половецкая беглянка! «Половецкие пляски» из оперы «Князь Игорь» смотрели с ней в компе – круто…

В этот выходной Полина думала пойти на мастер-класс в «Ритме», молодежной танцевальной студии, куда она то бросала ходить, то возвращалась. Брали назад без звука – плата у них ого, не все потянут. Но на мастер-класс мама категорически отказалась давать деньги. Папа вчера тоже – эх, не надо было ему объяснять мамины аргументы… Хотя они по делу, ничего не скажешь. Мамуля пять минут посмотрела видео с москвичами и стала насмехаться. Говорит, эти ваши московские мастера просто делают «чёс» по городам – денежки зарабатывают то есть. А танцуют совсем не-мастерски! И что такое вообще «стрит дане», от которого вы все с ума сходите? Уличные танцульки! Разбомбила просто.

И показала кусочек балета «Ромео и Джульетты» в Нью-Йорке на гастролях Большого театра. Когда еще первый спутник запустили, Гагарин полетел… Ужасно давно. Там Джульетта – знаменитая Уланова. Носится, как девчонка, на пальчиках по сцене, с кормилицей кружится, легонькая такая, счастливая… И сколько этой малышке, то есть Улановой, лет оказалось?! Мама когда сказала, Полина не поверила, просто не поверила! Сорок девять!!! Вот это – мама говорит, настоящее, это – ТАНЕЦ, не поспоришь. Хотя и стрит дане тоже, в общем…

В общем, вместо студии Полина решила пойти к папе. А чего тянуть? Приглашал же! С ним в последнее время что-то не очень понятно. Навестила недавно в воскресенье, мама напомнила, вторую свою бабушку, одна она теперь, бедная, похудевшая, жёлтая такая. Очень обрадовалась, папе тут же позвонила – и он вскоре приехал. Классно втроём посидели, поболтали, вкусного объелись, даже получилось пару раз бабушку рассмешить. Она раньше была такая боевая, командовала дедушкой и папой ещё как! А потом Полина ушла, а папа остался… Переночую, говорит, на старом месте, «помечтаю о невесте».

В его комнатке, их с мамой молодожёнском «гнездышке», так и висит ее большой портрет. Просто потрясающий: такой ангелок в белом платье, в белом пышном венке. Так мама, что ли, «невеста», о ней мечтать собрался? Всегда говорит, сам виноват, что «прозевал жену». Отправился на этюды в Грецию, понарисовал всего, исходил ее всю пешком за три месяца, а ехал-то на месяц! Мама разозлилась и слиняла, на москвича одного запала… «Помечтаю о невесте»! Бабушка на него так нервно глянула… А до этого Полина слышала, как она в прихожей, когда папа пришёл, шёпотом с ним всё говорила, что-то насчет того, что надо этой Светлане Георгиевне позвонить, «всё объяснить». Что «всё»? Никто ничего Полине не расскажет, ясное дело. Но папа, как вчера выяснилось, теперь работает и живёт у какого-то миллионера. Так… денежки на проезд есть? Да, хватит…

Да почему у какого-то, он даже фамилию назвал, просто Полина не запомнила. У дедушек-бабушек для таких одно название: «ворюги». Разворовали СССР! Хотя этот, папа говорил, что-то там делает в химической промышленности, кажется. Да, но она прекрасно запомнила, как найти чертоги химика: автобус 76, от автовокзала и до конца. Потом по дороге наверх, всё наверх, улица Абрикосовая, номер дома тоже отпечатался в голове чётко, записывать не надо.

И вот Полина идёт по петлистому шоссе мимо новых больших домов с малюсенькими детскими площадками, там пищат и визжат мелкие… А внизу все шире, все просторнее золотым таким мандарином море раскрывается! Сверкает, слепит, кажется тёплым-претёплым, совсем летним! Нее-ет, Полина, местный человек, больше туда не ходок, вода холодная.

А вот по обеим сторонам уже бетонной дороги пошли особнячки и особнячища за стенами, заборами и заборищами. Абрикосовая начинает ответвляться вправо, влево, приходится изучать таблички и номера… Хорошо хоть, что никакого пекла здесь, высоко над морем, нет, даже гуляет, поддувает ветерок. Но всё-таки сколько можно брести между этими доминами? Тихими и на вид пустыми: многие хозяева бывают наездами, папа говорил. Хмыкал: зато в городе собрались строить высотки с квартирками-коробочками по 15 квадратных метров! Молодые семьи прямо осчастливятся! Точно: постукаешься там лбами и локтями, шишки-синяки набьешь – по-настоящему подраться друг с другом захочется! А потом нежненько помириться! Прикольно…

О, вон и конец дороги, ура! Она упирается в высокую шикарную стену с огромными, тоже шикарными воротами, за ними в глубине блестит солнечным стеклом большой дом. И далеко позади плавно поднимается вверх, на гору, зелёный лес. Очень, очень всё красиво… Искомый номер 57! Неплохо папа устроился. А в детстве, смеялся, трёхкомнатная хрущёвка с его отдельной комнаткой казалась пределом роскоши, дальше уже – царские палаты!

Но сюрприза папе не получилось. Ворота не открылись, потому что за ними его не было…

– Да я вот тут решил… Да я тут рядом, на диком пляже! Захотелось искупаться… Что ж ты не позвонила раньше, не предупредила, что едешь?!

А потому что дурочка недогадливая. Не сообразила, что папа вчера страшно расстроился. Работа поэтому у него не пошла, вот и полез в холодное море. Ну ладно, не топиться же!

– Так что, подождешь меня или сама сюда спустишься? Тут недалеко кафешка, можно будет посидеть… Так как?

– Ну представь, стоять что ли буду под домом твоего миллионера! Супер! Еще подумают что-нибудь такое… Да нет, я приду! Объясни хорошенько куда.

Ой, надо еще будет маме на работу позвонить, сказать, что она с папой, так получилось. Подробности постараться как-нибудь проглотить… Долго иначе разжёвывать, куда и зачем её в субботу понесло ТАЙКОМ! Мамуля этого не любит. Другое дело послушный Полинке во всем и всегда папа!

И вот они сидят с отцом под выгоревшим тентом захудалой кафешки со стаканчиками бессовестно дорогого пломбира. Видать, из чересчур исправного холодильника – мороженое просто гранит пополам с мрамором! Пока каменюги на жаре становятся съедобными, можно сказать главное:

– Папа, послушай… Я хочу, чтобы вы с мамой помирились. Очень хочу. А ты?

– А я? Я… А мама-то хочет?

– Ты захочешь – и она захочет.

– Не уверен.

– Да я никогда этого дядьку раньше не видала! Ты заметил, она с ним на вы!

– Ну да.

– Что «ну да»! Папа!

– Ладно, мы об этом поговорим с мамой. О… вроде тает мороженое! Уже можно есть.

– Пап, да ты что! Подожди ещё чуть-чуть! Ты же всё быстро глотаешь, можешь горло простудить. Обидно будет в такую жарищу! И груминг бороды и усов давно надо сделать, волосы подстричь у хорошего мастера! Будет классно!

Отец молча смотрит на Пол инку, смотрит, смотрит… Потом притягивает к себе, целует куда-то в бровь, в челку:

– А ты совсем как мама! Моя мама, твоя мама… Командирша! Эх, любимые мои три мамы…

13

Нет, а зачем потащилась в выходной на работу?! Не было особой необходимости! Но «джентльмены» не звонят: ни тот, ни другой. Тишина… Подумаешь! Значит, надо самой создать рабочий шум! Одни только несчастные дети должны по субботам в школах отдуваться?! Полинка сегодня шла из дома с полузакрытыми глазами – не выспалась… Алина тоже, но против обыкновения встала её проводить, обняла, чмокнула в прихожей. Давно поняла, что все личные заботушки и обиды меркнут, просто уничтожаются на корню, если вдруг что-то серьёзное с дочкой. Однажды еще малявкой чуть ли не полночи шастала с девчонкой постарше – любовались праздничной иллюминацией! Алина не любит вспоминать те несколько абсолютно невыносимых часов, каждая жилочка в ней дрожала, голос срывался…

Ладно, «думай о хорошем, я могу исполнить…» Эй, кто там взялся исполнять?! Исполняй! Это «хорошее», это… ну, чтобы все родные были здоровы, само собой, и чтобы… Ну не хочется ей, больше не хочется быть одной! Вот прижал ее, притянул к твердой, тяжело дышащей груди Воробьёв вчера – и всё…

Стучит, бьётся страшно быстро её сердце, переплетаются их руки, он наклоняется, она тянет лицо к нему, потом становится на ступеньку… Они целуются, и это такое счастье, что она не может, просто не может думать об этой минуте, вспоминать её! Вот вдруг даже слёзы подступили к горлу…

Ну ладно, всё, всё. Офис как-то успокаивает… Для начала пару звонков надо сделать, обязательно ответить на письмо одной авторши, пригласить сюда для разговора, Татьянины бухгалтерские сводки глянуть. Ну и просмотреть ленту новостей, разумеется, что там нынешний день сулит urbi et orbi – городу и миру! Выходной – не для деловых дам, работёнка всегда найдется.

Отзвонившись, Алина со вздохом нырнула, погрузилась, поплыла по живому, многоголосому морю-океану, втиснувшемуся в жёсткий корпус компьютера. Так теперь создаются печатные издания. Это Бог знает когда авторы приносили-присылали рукописные каракули в редакцию, а наборщики в типографии, укладывая свинцовые буковки в слова, доносили их до читающей публики. Публика, просмотрев газетку, выбрасывала ее, употребляла в хозяйстве, но кто-то какие-то заметки вырезал ножничками, хранил!

У обеих Полинкиных бабушек полно таких вырезок: кулинарные рецепты, мудрые советы на все случаи жизни, сейчас их именуют лайфхаками. Шершавое какое-то, дурацкое слово (одного корня с «хакером», между прочим!), Алина старается его избегать. Свекровь, кстати, недавно звонила, похвалила, а больше покритиковала материал об уходе за розами, всю жизнь выращивает перед домом. Миллион, миллион алых роз из окна видит она…

Но почему, почему вдруг возникает, брезжит перед открытыми, плохо выспавшимися глазами знакомая фигура… зыбкая, сияющая улыбкой, с охапкой уже не хризантем – роз! Розы колючие, без хрустящего целлофана… осторожно, не уколитесь… не уколись, Олег!

Да это ты не уколись, дурочка! Вот не надо мечтать о небезопасных цветочках с шипами, есть хризантемы, «дубки», как их все называют. Оставила же в офисе одну веточку? Ну и смотри, любуйся – и переключайся, да, на работу, раз принц такой престарелый попался. Тоже все понимает и не звонит поэтому! НЕ ЗВОНИТ! Правильно, зачем ей с ним читать сказку, в конце которой подразумевается неизбежная веселенькая информация: «А потом принц помер от старости!» Или превратился в лысого, морщинистого дедулю, как муж маминой подруги тёти Зои… а ведь сумел когда-то увести молодку у мужа! Или не умер, не подурнел, а он, у него… «Закончился срок годности!» – как резюмировала Машка, чиновница Мария Владиславовна, выставив сожителя, ставшего «сексуально индифферентным». Алина не Машка, поспокойней в этом вопросе, но всё-таки… Эй, где вы, молодые, ретивые, розовощекие принцы с розочками?

Негромкий стук в дверь, шевеленье ручки – и на пороге возникает… Да, молодой, нехилый на вид, с подкупающей застенчивой улыбкой. Без роз, без хризантем, зато с намерением дать в газете «Черноморский курьер» объявление! Прекрасный незнакомец, оказывается, умеет чинить холодильники и не только. Недорого. Пенсионерам скидки.

– В субботу мы не работаем, я сейчас вообще-то заканчиваю. Рекламой занимается коллега, Татьяна Игоревна, но я, само собой, в курсе. Вот, посмотрите, наши расценки. Всё сейчас с вами сделаем, садитесь! – Можно было, конечно, без экивоков, реклама… ох, эта мать-кормилица всех СМИ реклама!! Но нужно и важно держать марку. И при этом очень, очень доброжелательно улыбаться.

Говорок посетителя тоже весьма доброжелательный:

– Да раньше потому не обращался, что я здеся недавно, переехал из края… Конечно, нравится у вас! В море купаюсь… Чё? Да не, живу пока у брата, это он женился на местной. Помогаю им пристройку делать к дому… А раз вы тут работаете, может, знаете столовую какую хорошую? Неподалеку чтобы? А., так я подожду, когда вы закончите, вот и покажете сами! А может, тоже пойдешь? Не? Да я вижу, что ты без обручального кольца, потому и говорю…

А, кстати, Татьяна как-то хохмила, советовала держать в столе подходящее колечко для общения с некоторыми посетителями! Да нет, должно быть на пальце у женщины обручальное кольцо. Не фиктивное – настоящее. Одной плохо, плохо… А вот почему и Димка не звонит? Если живет у какого-то нувориша, то, надо думать, серьезные трения у них с супружницей? Довольно красивая тетка, замужем никогда не была, всю жизнь, говорят, прокуковала вдвоем с матерью. А как осталась сироткой – тут и Димочка появился! Что не какая-то курортная роза-стервоза, спасибо, но…

– Большое спасибо, Михаил! Но… Я не представилась, разговорились мы с вами! Я – редактор «Курьера», а потому дел, как всегда, очень много. Рада, что вы теперь будете постоянно, надеюсь, фигурировать в нашей газете! Её в городе любят и читают, так что клиенты вам гарантированы. Ну, всего хорошего! А кафе и столовых у нас здесь много, найдёте что-нибудь на свой вкус.

– Я чё-то подумал, вы секретарша… Да я шёл… Смотрю: табличка «Курортный курьер». Ну и зашёл!

– И правильно сделали, Михаил. Всего, всего доброго!

…И дома Алина все ждала звонка от Воробьёва, мысленно издеваясь над своей нервозностью, изумляясь ей: успокойся, истеричка! Пять минут целовалась – пять пудов сопливых слезинок с тех пор уронила, да? Объявятся и тот, и другой когда-нибудь, куда они денутся? Но хотелось, чтобы сейчас…

Ближе к вечеру позвонила Татьяна. Не по работе, просто так, сказала. Это означало: сын хамит, муж, лодырь, достаёт, семейка надоела до чертиков. Алинина задача в таких случаях сводится к протяжным, сочувствующим возгласам: «Да… Ничего себе… Да забудь, забудь… Да хорошие у тебя ребята, и муж, и сын!» Вот тебе и благодать замужества. Удивительно, но сама Алина почему-то никогда ни на кого не выплескивается вот эдак. Бабские переживания всегда выливаются в какие-то многослойные фантазии, иногда стихи… Ну и работа классно отвлекает от всех грустей! Но сегодня что-то она совсем распустилась… А завтра воскресенье!

Да, воскресенье. И ближе к вечеру ее у дома подстерёг Воробьев. Сидел, нахмурившись, курил на детской площадке, на телестудию очень спешил, сказал! И позвал съездить с ним на дачу «пособирать хурму». А в десятом часу позвонил Димка, пригласил на миллионерскую виллу. «Я там не столкнусь нос к носу с твоим семейством?» – только и вздохнула. Димон сначала вроде не расслышал, но потом с длинными паузами пробормотал, что «с семейством почему-то не складывается, хотя пацаны-то отличные»… Но Алина уже пообещала Воробьёву насчет хурмы, так он ее, рыжую, спелую, медовую, без нажима, скороговоркой подал, как-то почти мимоходом:

– Слушай, побежал я, ждут… есть дело. Так ты не против запастись… зарядиться витаминами, так сказать? Бери сумки побольше!

– Ну да… Спасибо!

14

– А чего ты голову помыла? Сама говоришь, плохо для волос каждый день!

– А я вчера не мыла!

– Ну, позавчера… Куда-то собираешься, да?

Полинка зашла в комнату, руки в боки, перекрикивает жужжанье фена, поглядывает косо. Ах ты, инквизиторша! Алина выключает фен и получает еще порцию дочерней критики:

– Ты неправильно челку укладываешь, давай, я покажу!

Ну, это пожалуйста. Может, забудет, о чём спросила… Хотя…

– Меня тут позвали урожай собирать, так что челка быстренько от трудового пота станет никакой. Но показывай! На будущее! Может, сделаюсь даже красивей, чем ты, моя Полинка-малинка-хурма-маслинка!

Очень неплохих результатов можно добиться с дочкой, если говорить ей правду. Особенно по части ее внешности!! А вообще Алина сегодня перед этой соплюхой слегка робеет…

– Ой, ну прям, мам… Я тебе вчера говорила, мы с папой на море были, он купался… Потом столько разговаривали обо всем! Вот куда ты идешь? Ты послушай, послушай! Он будет воспитывать, помогать близнецам, это без вопросов, сказал. Но с бухгалтершей они совершенно разные люди! Абсолютно!

– Она экономист, во-первых, а во-вторых, не представляю, как можно воспитывать мальчишек на расстоянии.

– Ну и пусть! Главное, он тебя любит, а не её! Он рассказывал вчера… Мы сидим, жара такая, мороженым прохлаждаемся, и папа вдруг вспомнил, как встретил тебя в снегопад! Ну, он тебя с первого класса обожал, как меня эти приставалы Тимка и Карен… Но, говорит, понял, что это на всю жизнь, когда встретил тебя на улице тогда, случайно! Он тогда чуть не умер от счастья! Говорит, весенние каникулы были, и вдруг снег пошёл, прямо повалил! А он не очень утеплённый, ну и побежал домой. Конечно, мимо твоего дома, всегда, говорит, этим маршрутом старался – и на тебя наткнулся! Идёшь в белой куртке, в белой шапочке, такая Снежинка, и снежинки летают… Он так и встал, как вкопанный. А сам весь синий, наверно, потому что ты стала ему тереть лицо, а потом на минутку руку положила на грудь… И всё! И он стал твой навсегда!

Да, Димка ей рассказывал, и несколько прекрасных картин у него есть на эту тему. Одна пастель Алине особенно нравилась, хотя как раз на ней они не очень-то на себя похожи. А вообще эта встреча ей больше помнилась именно с его слов, по его прозрачно-голубым акварелям и романтичному панно в детском санатории «Смена». Нет, Димон, конечно, – талант… Ремарк, между прочим, писал, что мужчина не может жить ради любви, но ради другого человека – может! А Димка живет ради своих художеств… и вот если честно признаться, разве ее это не раздражало? Всегда, всегда! Что, неужели правда она такая собственница?! А ведь его чудесное панно вдохновило Алину на стихи, тоже, кажется, неплохие, надо бы найти их в компьютере…

– Мам, а к папе мы сегодня поедем? После твоего урожая? Или ты одна хочешь? Да я не обижусь, я же с ним пообщалась уже!

– Подожди… иди к себе, мне тут ещё столько дел надо… Слушай, знаешь… Сейчас стихи тебе найду, почитаешь, вот что! Иди пока!

Ужас какая приставучая девица эта Полька-парасолька… Нет, ты посмотри! Убила совсем настрой на амуры, авантюры… Да нет, на что-то большое, желанное, страшное – все вместе. Уже не щекочет, не горячит беспокойный такой костерок внутри… Что-то ничего уже неохота, потому что… потому что… Ну чего эта девица дома торчит в воскресенье, спрашивается?! А, вот эти стихи, нашла в планшете! Неплохо вроде получилось?

Мерзлый ландыш губ девичьих

На весеннем на морозе…

Март так метко, так отлично

Расшвырял снежинок грозди.

Юркнуть бы в подъезд пахучий —

Да к ребристой батарее!

Только в миллион раз лучше

Ручка в варежке согреет:

Трёт мальчишке нос и щеки,

На груди затихнет птицей…

Этот вечерок далёкий

В ночь вовек не превратится.

Снежной нежностью помечен,

Он светлее всё и слаще,

Беспечально юн и вечен,

И названье ему – счастье!

Кажется, удалось проникнуться Димкиными воспоминаниями! Присвоить их, что ли, потому что ей эта минутная встреча совсем «не зашла», как дочка формулирует. Она тогда очч-чень симпатизировала одному десятикласснику, как потом в универе одному преподавателю – трепетно, преданно, на расстоянии… Вот же дурища была! Да и сейчас что, намного мудрее? Даже Татьяна, если б знала о её метаниях, только хихикнула бы, наверно… Но что делать, если каждой клеточкой чувствуешь: красивый, краткосрочный романчик, да еще с Воробьёвым, немыслим, невозможен… Она же себя знает, это страшно может затянуть… зачем только?! Пусть со своей певичкой валандается, Тургенев!

– Полинка! Слушай! Иди-ка сюда, что скажу! К папе вечером тогда уж, а сейчас собирайся, поедешь со мной хурму собирать! Любишь ведь?

Кто не любит: хурма – очень вкусный субтропический фрукт, такое райское оранжевое яблочко… Несовременной великовозрастной Еве лучше с ним не шутить.

15

Она вроде боится меня! И себя, похоже… Ладно. Хорошо, что понял, а то мог бы, как вон, дождевая бочка, налиться до краев желчью да злостью… Мог решить, что просто издевается девушка над «старичком»! Да нет, нет… Неравнодушна она ко мне. Воробьёв в таких делах ещё соображает по старой памяти! В студенческие годы и потом, пока второй раз не женился, погулял, попользовался вниманием прекрасного пола. Прекрасного-ужасного, скорее, потому что уж очень злится, если ты отказываешься быть у него под каблуком, колпаком, контролем «ненавязчивым»! Вот только Алинка вряд ли станет его жучить в этом плане, просто некогда ей…

Эх, без всяких натяжек, они с дочкой – чудо! Настоящие поджарые модельки, смотрятся, как две сестры. Недаром на выставке Григорова было, помнится, несколько их двойных портретов, очень неплохих. Да нет, парень, конечно, мастер, ничего не скажешь. Лучше, понятное дело, если бы был мазилкой, бородач лохматый, и не встревал… Ладно, день-то какой сегодня великолепный, как по заказу! Небо, словно… шатер? Есть разве слово для этой прозрачной, блекло-синей благостной вышины?! Да есть, конечно, только слово, слова эти какие-то особенные, другие, которые удивительно умели найти Тургенев, Бунин… Куда нам, нынешним скоропишущим, скороживущим! Но вот эти золотые шары хурмы – они вроде сотни улыбок солнца, сотни его миниатюрных клонов на молодом деревце! А вон у дома великан-старикан, еще от прошлых хозяев, весь разулыбался…

Однако на какой цветистый романтический стиль потянуло! Хотя вовсе не удивительно здесь, на этом зелёном склоне, где перекликаются, смеются, тянут к ветвям гибкие руки сразу две черноморские Ассоль!

А он пока замаринованный шашлычок доведёт до ума на мангале, вот что.

Поднявшись по ступенькам за кое-какими причиндалами в дом, он в который раз удовлетворённо подумал, насколько же ему с ним повезло. С ним, с большим участком, где и сад, и подъезд нормальный, и навес для машины. Да, ещё же электричество, водопровод, как во всем этом садовом товариществе. В начале нового тысячелетия купил у знакомых, рванувших в Германию на ПМЖ. Отец ещё жив был, помог с деньгами, продал свою замечательную коллекцию марок. Шутил: «Все равно теперь слепой, что, щупать кусочки бумаги? Девок надо в любом возрасте щупать!» И подарил сыну этот огромный кусочище сказочного приволья!

Все скромненько, но сегодня стоило бы абсолютно сумасшедших денег. Место – считай, в черте города, неподалеку даже остановка автобуса. Но главное, что сразу подкупило, так это потрясающий вид на довольно близкое море, а с другой стороны – на просматриваемый вдали Главный Кавказский хребет… Живопись Боженьки! Открытка такая призывная: «Welcome to paradise!» – «Добро пожаловать в рай!» Стоишь вот на этой своей горушке под хурмой, айвой или высоченной черешней, подставляешь морду ветерку с моря, смотришь вокруг и… Да нет, что при этом порой чувствуешь, очень трудно человеческими словами передать! Недаром Марго так сюда рвется. Кухню здорово облагородила, в обеих комнатках обои заменила…

– Как же у вас здесь… Ну просто нет слов! Очень, очень хорошо!

Да, слов, бывает, не хватает даже им, профессионалам. И не только отдавая дань «божественным природы красотам». Вот как ей наконец сказать, что… А, ладно…

У Алины кепочка сползла на лоб, на плече пластмассовое ведерко с крепкой, особо вкусной шоколадной хурмой. Ставит его на землю, улыбаясь, смотрит вверх на Воробьёва. Он протягивает ладонь из окна:

– А ну, кинь мне одну шоколадненькую!

– О, какая ручища огромная! Не промахнуться!

– Так я ж трудовой сельский парень, в Высоком, в горах вырос! Отец врачевал, жили в доме деда: сад, огород, козочки-курочки, всё, как полагается. В город перебрались только когда в девятый класс пошел – отец поликлиникой стал заведовать.

Подлетает дочка, украдкой на них поглядывает. У неё ведро полное только наполовину – непорядок! Алина весело командует:

– Иди, иди ещё поработай! А сверху вы уж сами достанете, да, Олег Сергеевич? Я знаю, у садоводов бывают такие длиннющие шесты с такой штучкой на конце.

– Точно! Именно с такой штучкой!

И оба смеются так, будто это им, а не Полинке по тринадцать лет…

Но рано, рано барышни засобирались домой. Алина едва притронулась к шашлыку, к привезенной ею упаковке суши:

– Объелась хурмой, напиталась обалденными видами, горным вашим воздухом! Зачем только вы курите? Вы же говорили, давно бросили! – чуть взглянула на Воробьёва и, опустив голову, стала переставлять тарелки, прибирать на столе.

– Мы еще сегодня к папе… папу навестим. Да, мам? – деланно улыбается девочка, тоже посмотрев на Воробьёва, эдак свысока посмотрев!

– Вот и угостите его фруктами с дерева! – надо было Воробьёву это сказать. Всё равно ведь потащит папочке, можно не сомневаться. – И братишек угостите, близнецы у него, кажется?

Ого, как сощурились, как сверкнули очи у малявки! Ну, точно, папина дочка! А вот его Юля всегда с маменькой была заодно…

Однако папина дочка справилась с неудовольствием, промолчала. С аппетитом, видно же, ест, но уж так медленно, манерно… та еще цыпочка! Благонравным голоском вопрошает:

– А у вас есть дети, Олег Сергеевич? И внуков много, наверно?

– Трое! А дети далековато отсюда: дочка в Италии, сын в Петербурге. Солидный чиновник стал, мы его студентами на свет произвели, чуть постарше тебя! Ты вот когда думаешь от мамы-папы отпочковаться? Когда, например, замуж собираешься?

Алина встрепенулась, хохотнула с нахмурившимися бровями:

– Да что вы, Олег Сергеевич, она рослая, но в седьмом классе еще только! Ох, надо уже собираться… Не замуж! Домой.

Эта нахмуренность, вдруг даже какая-то отчуждённость взрослит ее загорелое лицо. Все равно, очень, очень молодое… Ага, вот так, значит?! «Домой»! А кто и что для неё дом?! Только ли дочечка? Или в комплекте с папочкой? Да понятно… Понятно. Но никого и никогда Воробьёв не удерживал, не упрашивал. Сказано «нет», пусть даже мягонько – нет так нет, ради Бога. Ох, как это женщин бесит обычно! Да пусть едут, пусть папу навещают… А ему что, может в Питер летануть на недельку?! Как раз грядут осенние каникулы… Развеяться, разгуляться, пожалуй? Да и сына, внука повидать заодно… хотя там в комплекте первая супруга с кислой гримаской… По тургеневским местам походить, вот что! Ха-ха.

16

Под вечер плелась с сумкой из магазина, пришлось обойти что-то громко обсуждающую, жестикулирующую юную парочку. Алина мельком глянула туда, куда энергично взлетали их руки. А, белый дымок над большим двухэтажным домом с высокой, как третий этаж, мансардой. Уже топят, что ли? Рановато… И вдруг страшные, нецензурные басовые вопли оттуда напрягли, резанули уши. Женские вскрики, визг! Стали громче, явно переместились во двор… Вслед за ними внутри мансарды вдруг сверкнул жуткий, ярко-оранжевый всполох. Пламя?! Оно тут же с дикой скоростью стало увеличиваться, разрастаться на глазах во все стороны… Над этим огненным, трепещущим пологом, совершенно закрывшим мансарду нарядного светлого дома, к небу потек серый столб дыма… вскоре стал черным. Пожар!

Он забушевал с неумолимостью киборга, молотящего башкой и конечностями всех вокруг. Алина с трудом оторвала глаза от этого кошмара: ребята вновь заговорили… Парень стал набирать ноль один, пальцы, мобильник его не слушались… он лишь пожал плечами: конечно, люди в многоэтажке рядом с горящим домом уже дозвонились! Они ведь тоже запросто могут полыхнуть! Ох, эта наша типичная-привычная домовая скученность… Полно на курорте построек, где соседи могут чуть ли не в окна прыгать друг другу – так они близко, буквально впритык! Вот снова надо будет писать на эту тему…

К счастью, новый многоквартирный дом устоял, зато загорелся еще один обшитый сайдингом особнячок… Клубы чернющего дыма над этим двойным ослепительным огненным шоу поднялись высоко, стали сбиваться в тучу. Алина проводила её взглядом. Она медленно поплыла туда, где урывками, разрозненный вершинами гималайских сосен, виднелся дальний закат над морем. Он пылал абсолютно, ну абсолютно тем же пронзительно оранжевым, уходящим светом! Вот, пожалуйста, фотки – свидетели, сделала как-то машинально…

Ещё, ещё даже ярче картинка вдруг сыплет ей в глаза мельчайший золотой песок, набегает наивной гурьбой гогеновской молодежи у океанских волн… А над горизонтом – пышный павлиний хвост нырнувшего в них солнца, тропический закат. Насыщенно-синие сапфиры, отливающие пурпуром рубины, прозрачные изумруды, топазы, ещё, ещё красивейшие, перетекающие друг в друга краски… Вечер празднично иссякает, но впереди детски нежное, лазоревое утро… Да… мирный, безмятежный рай! Парадиз. Всё, всех к чёрту забросить и туда бы, поскорее туда…

Алина постояла еще немного, пока с воем не прибыла первая пожарная машина. Лишь на это подвиг её профессиональный журналистский интерес. Впрочем, ясно было (вскоре подтвердилось!), что никто не пострадал. На ходу мельком еще раз просмотрела фото и видео, очень эффектные, жаль-жаль, что «Курьер» черно-белый… Надо же, информационный повод подстерёг её, считай, у собственного порога, целого и невредимого, слава Богу. Но там, в четырех стенах, настроение, отвратительное, предельно сумеречное все эти дни, станет ещё паршивей! Уже проверено… Телефон Воробьёва не отвечает, вырубился. Зачем же так резко, зачем он, спрашивается… Просто вот взял и исчез! Ну, что ж…

Где они, эти счастливые места на земле, где горят лишь одни закаты, а не полыхающие огнём дома, не испепеляющие человеческие страсти? И что страшнее, больнее? Вот гори всё синим да каким угодно огнем, только бы туда, где никто не ссорится, пусть даже молча, не бьётся, не бодается, как… Ну да, как в Баден-Бадене.

Ах, даже так?! Ну точно у нее крыша поехала… Загорелась!

Алина вяло опускается на скамейку перед своим подъездом. Достает из сумки лаваш, щиплет корочку, тянет в рот, глотает. Попробовала бы Полька во дворе такое учудить – сразу бы по рукам получила! Что ж, взрослым можно где угодно некрасиво, неправильно что-то жевать… и страдать, страдать…

Нет, ну пусть наши великие классики разругались когда-то там на веки вечные! Алина не великая, а потому не нужно, нельзя ей с хорошим человеком так разбегаться! Хорошим, небезразличным… любимым?! Или просто задело, что он вот эдак, молчком… Да нет, в любом случае как-то надо помириться. О-бя-за-тель-но! А там уж, как Бог даст.

Тетя Надечка (повесть)

Поколению моих родителей

Многое придется додумывать, даже придумывать там, где ничегошеньки не знаю. Потому что когда познакомились, ей было под тридцать, а мне – три-четыре, точно не помню. Тогда я понимала только то, что мамина подруга тетя Надя, Надечка, как все вокруг говорили, добрая и, с некоторой натяжкой, красивая. Красавица она в моем представлении была шаткая, потому что «под тридцать» в разговоре о ней, помнится, прозвучало приговором: старенькая… Значит, какая уж там красота! Только мама, Надина ровесница, могла быть бесспорно, бесподобно красивой!

Между прочим, вскоре после школы, тоже прекрасно помню, устрашающе взрослой, уже «немолодой», считала одну хорошенькую знакомую: ей было аж двадцать пять! А у Чехова учительнице Ольге в «Трех сестрах» двадцать восемь, и она страдает, что очень «постарела, похудела…» Другой учительнице из одного его позднего рассказа явно чуть за тридцать, а она «постарела, огрубела». Я сама учительница, поэтому тут-то все более или менее понятно: труд наш очень уж непростой, бывает, ощущаешь себя столетней черепахой Тортилой! А вообще не перестаёшь удивляться, насколько с годами у нас меняется представление о возрасте, взрослости, молодости, старости. Еще одно доказательство того, что, не изменяя мнений, жизнь не проживешь! А не изменяя своей любви? Долгой-долгой памяти об этой любви, без малого полувековой?! Надя прожила…

О ней, тете Надечке, Надежде Владимировне Никитиной, это мое повествование – соседке, наставнице, женщине талантливой и необычной. Статная, стройная такая была блондинка в стиле Валентины Серовой, с чарующим голосом. Звучным, подкупающе убедительным, определенно «актерским». При этом заведовала прачечной, полотенцами-наволочками! Ужас. То есть сегодня мне понятно, что ужас, а тогда иначе все рассуждали: какая-никакая начальница, что считалось поважнее статуса признанной звезды самодеятельности. Чуть ли не все тогда в нашем санатории «X лет Октября», сотрудники и отдыхающие, пели и плясали! И очень неплохо: главное ведь, считалось, громко и с душой.

Каким образом Надежда из нашего дома перебралась в приземистый толстостенок, на первом этаже которого располагался санаторный гараж и эта самая прачечная? Расскажу потихоньку. Интересно, что в ее комнатку над ними, одну из семи-восьми в коммуналке, вела массивная, прямо-таки средневекового вида железная лестница. У ее подножия под большой плодоносной айвой над бетонным умывальником вечно толкалась, плескалась детвора. В комнате, правда, была отопительная батарея, даже кран с горячей водой из котельной, что немолчно гудела рядом. Тетя Надя рассеянно, вскользь комментировала: «Мне повезло: я в тупичке, слышу только журчание оврага под окном и ребяток, когда они уж очень раскричатся! А бедняги соседи, чьи окна выходят к котельной… вот страдальцы! Вообще феноменально повезло с комнатой – за шкафом у свекрови ведь жила…»

Это уже поздние мои воспоминания, когда я заглядывала к Надежде Владимировне, приезжая на курорт к родителям. Она ведь так всю жизнь и прожила здесь, в этом своем обиталище – четырнадцати, что ли, квадратных метров, не больше. И сама с годами уменьшилась, стала такой негромкой, немногословной, чуть отстраненной: «Да меня хорошо здесь!» Неподалеку ударными темпами уже возводился новый корпус-небоскреб санатория, который в Перестройку из профсоюзного середнячка вдруг сделался весьма элитным. (Кто-то, видать, эдак судьбоносно указал на него начальственным кивком!) А наш дом да санаторные бараки, эти ветхие деревянные уродцы, как и дом тети Нади, лишь отгородили от корпусов, скрыли-законопатили мощным забором.

Но возвращаясь назад, в послевоенный город-курорт, к истокам Надечкиных триумфов в самодеятельности…

Хотя до этого был еще ее родной подмосковный город, не знаю, не помню названия, Серпухов, кажется. Круглое, круглее не бывает, сиротство: пьющий отчим, сменивший репрессированного отца, интеллигента из «бывших», погиб уже в сорок первом. Боевая красавица-мама, костюмер местного театра, умерла зимой сорок пятого, пытаясь избавиться от ненужной беременности… Надино учение в московском текстильном техникуме, прерванное войной, затем возобновленное и снова навсегда прерванное кудрявым старшим сержантом Толиком, чудо-механиком на земле и на море! Который – южный наш фрукт, участник легендарного парада Победы – вскоре победил и сердце Надечки.

Но почему все-таки текстильный техникум, а не какое-нибудь театральное столичное заведение? Очень Наде хотелось: мамин театр обожала, в школе успешно занималась гимнастикой, танцами. Но мать запретила: насмотрелась на нервных, неприкаянных актрис, которых зажимает режиссер, заедает быт, захлопывает публика и так далее. А ведь с каким упоением выбегала Надечка на школьную сцену! И с очумелым, горячим сердцем, рвущимся от ужаса в пятки… Но страх быстро уходил туда же в пятки, что ли, один пьянящий, звенящий высокой нотой восторг оставался! И ведь не только танцевала – со страстью читала патриотические стихи Пушкина, Маяковского. «Оковы тяжкие падут,/Темницы рухнут – и свобода/ Вас примет радостно у входа» – послание декабристам в Сибирь. Мать слушала, страдальчески нахмурившись, и лишь годы спустя стало ясно почему…

Отца Надечка вспоминала тепло, но нечасто, мала была, когда он исчез. Всё, по мнению мамы, в дурацкие споры-разговоры ввязывался, все хотел «достучаться до зашоренных мозгов». Не достучался, но «достукался», пропал навсегда в этой самой Сибири, как враг народа, и никто-никто не принял «радостно у входа», нет…

Но Анатолий… Что, выдернул ее из столицы и привез к матери в наш, тогда еще крепенький деревянный дом, в комнату-клетушку да за шкаф?! А все так жили после войны! Больше того: тут же, на территории санатория проживала с малолетним Толиным сыном его одноклассница. Не жена, потому что… нет, не знаю точно причины. Вроде нехорошо себя вела с отдыхающими, пока Толик воевал. «Сына мамке втулит и за порог!» – поджимала губы свекровь. Но будто бы сам Анатолий не очень-то поддерживал переписку, не отвечал на письма этой Вали-Валентины. Обмолвился, вроде похвалился как-то Наде, что на войне какая-то докторша была от него «без ума, без соображения».

Его сын, тоже Толик, уже почти доросший до школы, однако самочинно завел знакомство с… мачехой? При живой-то матери?! Кем бы ни приходилась Надечка этому кудрявому пацаненку, очевидной копии Анатолия старшего, вскоре они очень друг друга полюбили, без преувеличения. Народ изумлялся!

Очень все просто получилось. Как-то под вечер в свой выходной Надежда пошла на пляж, где муж – главный, дел по горло: на нем катерок, целая флотилия лодок, топчаны-лежаки, жизнь отдыхающих, в конце концов! (Строго так увещевал в рупор: «Гражданка с белым полотенцем на голове, вернитесь в зону купания!») Не до жены, в общем. Вот и отдыхала обычно в сторонке: читала, плавала неумело, но подолгу – потом научилась, еще как рассекала! Жара и духота отступали неохотно, от деревянного лежака пыхало жаром. Надя ложилась навзничь и смотрела, смотрела бесконечно в голубое небо… Так, наверно, здесь полеживала когда-то упрятанная, укутанная в замысловатый купальный костюм юная русская дворянка, а за тысячелетия до нее гречанка из тех самых «древних греков»! И горянка из местных племен, быть может, боязливо заходила в воду, мочила ножки там, где сегодня, в бикини и в наушниках, под модный мотивчик загорает местная девчонка-южанка и приезжая северянка из какого-нибудь Ханты-Мансийска…

Ну да, в райском местечке посчастливилось жить Надежде. Красивом, теплом, да и посытнее здесь было, чем в столице. Яблок, груш, алычи, мушмулы, прочих фруктов полно, растут сами по себе в санаторных парках, в лесочке, что за проспектом – приходи да обрывай! Первобытной счастливой Евой полезла Надя в сумку за яблоком. Очень вкусным, чуть кисловатым, зато бесплатным – точно, как в раю… Перевернулась на живот, кусала, смаковала, читала книжку. И вдруг увидела перед собой мальчонку этого, Толика – знала уже чей, показывали. Оттого сразу же вырвалось:

– Салют! С мамой пришел на море?

– Не-а! Я вон, с ребятами!

Вдали, у стены высокой буны мельтешила детвора. Старшие в одной кучке, мелкота, такие, как Толик, поодаль.

– Ты моя мачеха, что ли?

Загорелый, тощий, но складный такой кудрявый мальчишечка шмыгал ровненьким носиком, пристально смотрел на ее жующий рот. Надя поспешно вынула из сумки бутерброд: хлеб с маслом, довольно густо посыпанный сахаром.

– На! И никакая не мачеха, что выдумываешь. Просто Надя!

Вот так познакомились. Два слова об этой первой встрече услышала от Надежды Владимировны («угостила его, кудряша такого, бутербродом…») и стала представлять, как это было, как могло быть! А дальше уже так и буду вести рассказ, не искажая сути, конечно.

Да, так вот: потому, может быть, прикипела Надежда к «справному хлопчику», (словарь свекрови, кубанской казачки), что… Увы, довольно скоро выяснилось: у Надечки, «девушки с веслом», (это уже врача Никитина более поздняя шуточка!), с ее правильным личиком и литыми формами, есть проблема. Почему-то несколько раз срывалась желанная беременность… Только терпение, определяющая черта русской женщины, помогли ей пережить этот кошмар. Устроилась в главный городской кинотеатр билетером, упорно невесть от чего лечилась, к бабкам-травницам ходила, в церковь тайком… И не ныла, вышивала крестиком красочные картины (очень модно тогда было!), шила на всю семью, неплохо готовила – мамы покойной школа.

Но Анатолий оказался в самом деле южный «фрукт»: падок был на симпатичных пляжниц-курортниц! И после нескольких лет брака умотал с одной из них на другое море, Балтийское. Причем по-шпионски тихо и внезапно, спасибо, свекровь, вздыхая, призналась: дескать, его рижанка – большая начальница, будет с ней как сыр в масле кататься… Правда, упреждающие намеки, и очень обидные, со стороны Толика проскальзывали: «Любовь прокисла, семьи не вышло» – стишки такие есть, слыхала? Скучно мне дома сидеть, можешь ты это понять?»

Ну да, не ахти как интересно сидеть дома за шкафом. Когда за порогом эти южные олеандры-пальмы-магнолии, сбегающие табунками к необыкновенному, неописуемо прекрасному морю со странным, угрожающим названием… Да какое же оно Черное? Нет и нет, даже в шторм! Серое и взбаламученное, с грязно-белыми пенными гребешками – и бирюзовое, тихое, золотое-серебряное под солнцем… Всякое, только не черное. А камешки какие! Тоже серые и белые, и кирпично-рыжие, шоколадно-коричневые, в крапинку, в полосочку. Такие раскаленные в сезон, что плюхнешься сгоряча – можешь обжечь свое молодое тело, всегда самое красивое на пляже по авторитетному мнению Толика! Жить-поживать бы Наде со своим морячком да радоваться. Но тело оказалось с изъяном…

Хотя если б и родился еще один кудряш или кудряшка сложно предсказать поведение Анатолия. Может быть все равно пустился бы по морям, по волнам… Потому что через сколько-то лет из Риги двинул на Каспий, в знойную Махачкалу. С неизменной улыбкой, с целыми руками-ногами да с медалями на широкой груди был он в послевоенном, сплошь вдовьем и девичьем СССР на вес золота. Или даже какого-нибудь редкого драгоценного метеорита! Да, метеор такой вот, ослепительная вспышка – то здесь, то там.

Вот когда Надечка окончательно забыла о своем почти законченном техникуме (а в ту пору даже «семилетка», то есть семь классов образования были кое-что!) и пошла в прачечную, физическим трудом занялась. И громадные тюки с бельем таскать приходилось, и еще по-всякому надрываться. Но зато получила свою отдельную комнатку, и даже довольно скоро стала начальницей. Ну, правильно, в текстильном же техникуме училась?! Главврач санатория, бывший прифронтовой хирург Марья Никитична к Наде благоволила: работящая, культурная – хвалят ее люди! В санаторной самодеятельности к тому же стала вести конферанс, танцевала, выступала с баснями и юморесками, пела в хоре…

Смотришь теперь на старые желтые фотографии – глазам не веришь. Очень солидный оркестр народных инструментов, у всех пальцы на струнах, на лицах – музыкантское усердие. За оркестром – целых три ряда хористов. И эта полусотня, не меньше, народу – сплошь в живописных сарафанах да косоворотках, всё как полагается! Между прочим, немало мужчин: врачей, рабочих с хоздвора, хозяйственного двора то есть, не одно лишь бабье царство. Да, помню, помню: замечательно, очень картинно смотрелась самодеятельность на сцене летнего театра-кинотеатра, «летней эстрады», как тогда говорили…

О ней надо сказать особо. В длинном, страшненьком одноэтажном клубе-столовой только в самые холода давали концерты и крутили кино. Чуть теплело – переходили на Летнюю эстраду. Весьма значимое было место, у ворот которого на обширном «пятачке» проходили почти каждый вечер танцы. Толпами являлись даже из соседних санаториев отдыхающие, в основном, мужчины, и местные жители – в основном, женщины…

Уж этот знаменитый «пятачок» приятных знакомств, неприятных размолвок, нежных чувств и сокрушительных страстей! Однако, как правило, в рамках приличий, только асфальт вздрагивал, а летом буквально плавился под ногами самозабвенных танцоров. Вальс, танго – конечно, но и русскую плясали, и лезгинку, и лихой матросский танец «Яблочко». Да всё! Притомившись, нередко с большим чувством хором пели под баян: «Самое синее в мире Черное море мое!», например. Но это уже на моей памяти, а раньше, наверно, всё больше песни военных лет…

Надечка здесь была бесспорная царица, хотя приходила после бегства Толика не слишком часто. И каждый выход почти как первый бал Наташи Ростовой! Столько всегда хлопот с нарядом, желательно новым, или хоть с новым укра-шеньицем каким-никаким. Хотелось, оставшись так неприглядно без мужа, лучше всех быть, красивее всех! Плакать до икоты в подушку? Ох, бывало вначале, только вначале! А с пошивом затейливых платьев из ситчика ей помогала советами одинокая Полина, соседка. Санаторная медсестра и заодно прекрасная портниха с четырьмя дочками. Отец старшей, Алевтины, Альки, погиб, а остальных Бог дал – с помощью бойцов, которых санаторий, госпиталь в годы войны, исправно подлечивал и оздоравливал. Когда-то после особенно горькой потери наметившегося ребеночка Надя даже стала упрашивать Анатолия: «Давай возьмем Полинину Ирочку, такая хохотушка хорошенькая!» И увидев, как он мгновенно поскучнел, с удивлением пробормотала, еще один аргумент поторопилась привести: «Тогда и комнатку нам скорее выделят! А то всё обещают…»

Вот ведь что значит быть послушной, доверчивой маминой дочкой, потом, почти без передышки, молоденькой женой! Уверена была: добрый, добродушный Толечка тут же согласится. После его исчезновения потихоньку поняла многое: мужа своего, например. Да он и на котенка в доме, может, не согласился бы – лишнее беспокойство! А ему вокруг себя хотелось лишь приятного оживления и никаких ни в чем осложнений… Да и зачем ему была отдельная комната, да с хворой женой – он ведь почти не бывал дома! Ох, погоди, еще аукнется тебе, изменнику, еще ты, беглец, мерзавец такой… Но она, Надя, все равно не зачахнет – на танцплощадке успех у кавалеров бешеный! При ее вполне примерном поведении.

А главное, танцует-то как, как чечетку научилась бить, в каком вихревом темпе вальсирует! Только Александр Прохорович за ней со своим баяном поспевает, партнеры обычно скоро выдыхаются. Слабаки… А Надечке все бы кружиться ребячьим веселым волчком, расширив глаза, возбужденно улыбаясь – ненасытная такая! Уже от нее прыскают в разные стороны другие пары: что это тут выделывает белокурая дева-дервиш с уморенным вконец кавалером?! Один баян так и рассыпается виртуозными пассажами, поддерживая, подзадоривая Надежду…

Несколько слов о нем, Александре Прохоровиче Нестеренко, франтоватом товарище с непроницаемым аскетичным лицом, в войну партизане-десантнике, как много позже узналось. Длинными пальцами выделывал такие музыкальные чудеса, что впору подаваться в филармонию! Но ему, видно, и в санатории было неплохо: руководил клубом и всей самодеятельностью. От главврача – почет и поощрения всякие, от артистов – послушание и уважение, ибо начальствовал он толково и немногословно. Говорливой и голосистой была его жена, рентгенолог Марья Аполлоновна, артистка номер один до появления Надечки. Впрочем, это звание в дальнейшем им как-то удавалось делить полюбовно, по-честному.

Одно появление на сцене этой полной дамы с золотыми пергидрольными локонами, в длинном платье декольте вызывало гул и перешептывание публики. Так ведь еще и раскрывала накрашенный сердечком ротик и пела романсы – высоким, нежным голосом девочки-подростка. О любви, конечно, упоительной и обжигающей, несчастной, как правило: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось,/В этот час ты призналась, что нет любви…» Что, правда нет ее, любви, оказывается?! Неужели нет? Все равно – общий восторг, громоподобные аплодисменты, выкрики: «Бис, бис, бис! Браво!»

Хотя другие солистки успех Марьи Аполлоновны несправедливо относили за счет «голого» платья и мужа-начальника: «Пищит, как цыпленок некормленный!» Самим-то приходилось выступать в сарафанах – все были «народницы», вдохновлялись Руслановой. Но уж зато столько бус на грудь навешивали – ого! Одна хитроумница научилась делать их из косточек плодов экзотического гинкго, по какой-то особой рецептуре. Встречается иногда такое дерево в санаторных парках, говорят, двести тысяч лет назад появилось, дремучее ископаемое.

Да полным-полно вокруг диковинок: цветов, трав, кустарников, целые заросли подчас – любуйся, рви, только не с клумб! Но были у женского персонала и другого рода цветочки: детки «кустарного производства», как сказанул однажды некий остряк. А всё потому, что никогда не пустовали на курорте парки теплыми субтропическими вечерами! Особенно самые тенистые, запущенные их закоулки… Однако никто над мамочками не насмехался, не осуждал. Потому что сколько тогда по статистике было ребят «на десять девчонок»? Всё, всё нужно помнить, что эта война «сделала, подлая», как пел Окуджава.

О, вон куда, в какие кусты-кущи завели меня воспоминания… И правда ведь, только у меня в нашем большом доме был отец – всю войну прошедший, тяжело раненый, выживший, слава Богу. Полно было детей разных возрастов, и у всех – одни матери. А, нет, был еще юный мордатый папаша-самодур: выпивал, куражился над женой и дочуркой. Соседи ему тогда сообща «вправляли мозги»! Ну все, больше не подаю голос, прячусь за героями моего рассказа. Но вспоминаю, записываю вспомнившееся, повторюсь, очень правдиво, хоть и сумбурно, уж это точно…

Насчет самОй Летней эстрады надо все-таки сказать, досказать словечко. Ее построили года через два после войны: понятно, хотелось людям – людского, живого, жизнерадостного! Настрадались… Город-госпиталь, излечивший, да и похоронивший немало раненых, вздохнул полной грудью, заулыбался. И получилось у местных архитекторов и строителей всё прекрасно. Так радовала глаз вместительная сцена с выкрашенной золотой краской крутобокой лирой над классическим фронтоном! За таким пышным фасадом – кабинетик Нестеренко, несколько помещений для артистов и даже «удобства». Все, как в настоящем театре.

А вот и местная экзотика! Летнюю эстраду с ее наклонным полом, широким центральным проходом между рядами деревянных кресел, окружал высокий забор. И с одной стороны, там, где входные ворота с калиткой – шеренга великолепных кипарисов. Росли еще с тех самых времен, когда на этой земле была усадьба князей Волконских, вот ведь как! Очень удачно построили, подстроили ограду к этим сумрачным великанам, потому что их мгновенно облюбовали зайцы-безбилетники. Только в первое время вход даже на киносеансы был бесплатным, потом билеты на первые два ряда стоили десять копеек, на все остальные – двадцать. Нет, это уже цены шестидесятых годов, пожалуй… Но и тогда, и раньше детишки, да и неимущая молодежь постарше так и висели гроздьями на кипарисах! Самые смелые даже перемещались на более комфортабельный забор. И хотя всех их порой гоняли, шикали на них, тянули вниз за ноги, они, нахалята, глядишь, скоро опять на своих местах!

Вот так Надечка, репетируя перед концертом, однажды заметила на кипарисе Толика-маленького, стащила вниз (упирался!) и привела за сцену. Посадила перед настоящим старинным трюмо, причесала спутанные кудри, осторожно выудила из них кипарисовые хвоинки.

– Смотри, какой ты у нас красавчик! Вот я тебе русскую рубашечку сошью, будешь плясать! У нас есть такой шуточный танец… Нравится, как мы танцуем? Солировать будешь!

– А че это – солировать? Чё, солью посыпать? Не, мне хлеб с сахаром больше нравится!

– Да ты ж чудо моё! Солистом будешь, самым главным танцором! А у меня сегодня конфетки-подушечки с собой…

Надежда крепко обняла чумазика этого, эти хрупкие, сладкие детские косточки. Такой замечательный пацаненок, глазки такие смышленые! А мамаше – до фонаря-фонарика… Майка, трусы на нем линялые, замызганные – всё личную жизнь устраивала! Говорят, попивала с бабкой на пару, да с гостями, местными и отдыхающими. Потом, правда, один задержался – и оказался на удивление приличным, работящим мужичком. И вот на подходе общий их с Валентиной ребенок, тем более не до Толика ей теперь… Она даже начала здороваться с Надечкой, вполне добродушно улыбаться: «Привечаешь моего шкета? А я не в претензии, пускай!» Кстати, и со стороны мужа было такое же прохладное отношение к ребятенку, абсолютно Наде непонятное…

Она тогда только «вливалась» в самодеятельность, танцевала народные, в основном, танцы еще с тремя девушками. Но вот сумела ввести Толика в их квартет, себе в пару. Получилось у них отлично, очень слаженно и смешно, даже со старшим Толиком, большим любителем томного танго, не так здорово выходило! Потом уже Надечка разучила с мальчиком и «Стихи о советском паспорте» Маяковского, которые ей в школе однажды даже бисировать пришлось – невероятный был успех! И этот умелец, обезьянка такая, мгновенно усвоил все ее интонации и жесты. Картинно семафоря тощими ручками-хворостинками, пронзительно вещал с эстрады:

Я волком бы

выгрыз

бюрократизм.

К мандатам

Почтенья нету.

(Хлесткое движение правой руки от головы вниз и вбок)

К любым

чертям с матерями

катись

(левая рука сердито отшвыривается от груди в сторону)

любая бумажка…

Аудитория столбенела, замирала в боязливом непонимании: «любая бумажка»?! В ходу были совсем другие стишки: «Без бумажки ты букашка»! «Бумажки» народ у нас научился почитать и побаиваться…

Тем оглушительнее гремели аплодисменты, дружно, облегченно, после финальных мажорных строчек Маяковского, «любимого поэта наших вождей», как всегда Надечкой звонко объявлялось. Что было, конечно, преувеличением: Сталин – он да, Маяковского одобрял, зато Ленин его поэзией сильно озадачивался. Но неважно, овации Толик срывал сумасшедшие:

Читайте,

завидуйте,

я —

гражданин

Советского Союза.

Потом, раскрасневшись, сдвинув бровки, долго невозмутимо, с большим достоинством кланялся и прижимал руку к сердцу. (Все в точности, как с Надей репетировали…) И уходить со сцены не спешил! Так что иногда, не рассчитав, покидал сцену «под стук своих каблуков», задавака такой.

Да, но надо все же закончить, дорисовать картинку этой замечательной Летней эстрады, где Анатолий-младший и его наставница вкушали свои золотые-наливные, пьянящие яблочки успеха! Значит, на одной стороне забор с кипарисами, откуда Надя добыла, доставила прямиком в искусство Толика, а на другой тянулась беленькая изящная балюстрада с вазонами. В них всегда цвели какие-нибудь долгоиграющие цветы из санаторной оранжереи. За балюстрадой плотной сочной толпой зеленели бананы, позади опять-таки высился забор. Но его редко атаковали: пробираться к нему нужно было по колючкам, по крутому склону оврага, на дне которого шуршал ручей. Их здесь много и поныне, уже далеко не таких чистых, но по-прежнему, начиная с января, цветут в них цикламены, душистые примулы, – «барашки», как мы, детвора, их называли…

Так вот: в те времена забор справа и слева закруглялся, сворачивал к кинобудке. А тут попозже цвела высоченная черешня с бусинами густой смолы на блестящем темно-красном стволе. Ребятишки жевали их с большим удовольствием, особенно, когда голодные, шустрый Толик – первый, как ни подкармливала своего любимца Надежда. Но, признаться, назвать это мощное бетонное сооружение кинобудкой, будкой язык не поворачивается. Недаром во время Перестройки ее и правда перестроили под… прачечную! Все остальное кроме, слава Богу, кипарисов, снесли – зачем?! Жалко до сих пор… Пусть хоть так, в пристрастных отрывочных моих воспоминаниях оживет этот уголок, осененный горделивой и столь уязвимой золотой лирой. Где, как в некоем сказочном Золотом веке, выжившие в чудовищную войну люди так самозабвенно, радостно плясали и пели, смотрели сказочные фильмы, вроде «Кубанских казаков», в которых тоже все пели, плясали, дружили, любили…

Да-да, санаторная прачечная в кинобудке теперь. И Надина прачечная до сих пор целехонькая, но ее тоже перекроили внутри, соорудили несколько крошечных, кукольных каких-то квартирок. Но отдельных! Люди в них живут, конечно, сытнее и уже не увеселяются все вместе чуть ли не каждый вечер. Вот так теперь… Я педагог, не философ, который много умного, уместного, мог бы, наверно, сказать обо всем этом, порассуждать. И предложить рецепт всеобщего человеческого счастья?!

Но эти метаморфозы и многое другое уже в конце века случилось. А вот в самой его середине покинутая мужем Надечка чуть-чуть остыла к Толику, потому что влюбилась! В доктора Никитина.

Очень хороший врач и очень хороший человек – такое было всеобщее суждение. Не один же медик проживал на территории санатория, но только к Федору Львовичу бежали, звали к себе в экстренных случаях – скорую отвыкли вызывать! Он был чрезвычайно опытный и знающий доктор, совершенный бессеребренник, к тому же держался просто, добро творил будто бы мимоходом. Что еще о нем? Не красавец, но симпатичный, хотя не очень молодой. Да, еще из-за фронтового ранения чуть прихрамывал… И, самое главное, – одинокий, отчего барышни и бабоньки штурмовали его отчаянно: хитроумно, неумело, нагло, робко. И днем, и ночью, бывало! Но, кажется, без успеха, хотя свечку, как говорится, никто не держал.

Всем в санатории «X лет Октября», «Десятки» в обиходе, была известна семейная история Никитина. Однажды на девятое мая заглянул к приятелю, бухгалтеру Максиму Ивановичу – еще раньше обнаружили, что войну под занавес прошли на тех же фронтах, один хирургом, другой связистом. Ну, ясно, посидели за столом в палисаднике, отметили. Жена к докторской бутылке принесла закуску, посидела и ушла. Но прислушивалась – под окнами ведь расположились! В общем, кое-что расслышала, кое-что у мужа потом выпытала. И поделилась новостью, не удержалась, с одной там. Вышло в конце концов – со всем санаторием.

Так примерно было: москвича Никитина на фронт призвали сразу же, в столице осталась жена, высококвалифицированный фармацевт, и сын. А за год до победы по окончанию школы ушел добровольцем и он. Не сумела мать остановить юнца, убедить не торопиться: еще, мол, навоюешься! И когда вскоре пришла похоронка винила во всем себя, впала в состояние молчаливого бесчувствия. Как сомнамбула двигалась, еле перемещалась из одного места в другое, из одного дня в другой, работала через силу. Молча пришла раз домой, легла – и не захотелось больше вставать с постели… Но нашелся мужчина, коллега, который явился, навязался, накормил, расшевелил. Спас! Худосочный астматик, как-то сумел и приголубить… И не сразу она его оттолкнула, только когда окончательно пришла в себя.

Но зачем надо было все это мужу рассказывать, когда вернулся, наконец демобилизовался? Кому нужна такая откровенность?

– Может, хотела опередить, знаете ли! Соседки бы все равно на хвосте принесли, как говорится… Доложили вам! – осторожно высказал догадку Максим Иванович.

– Да нет, она такая – честная! Надо было ее просто понять! И простить. Да что прощать – она же сама не своя была. А я тогда страшно психанул, ушел, уехал. Сначала в Ростов к сестре, с дамочкой одной закрутил там, потом сюда двинул… Нехорошо. Жалею теперь.

Жалеет… Жалеет, что изменщицу бросил! А, например, двух самых неравнодушных к нему женщин, всем известных подруг-соперниц, – их он не жалеет! Одна библиотекарь в санатории, культурная, махонькая такая красуля, другая – его коллега-врач, тоже не уродина, молодая, видная… Бабоньки в санатории не знали, что и думать. Зачем же хорошему мужику одному перебиваться? Да, приезжала к нему пару раз из Ростова пухленькая такая, черноглазая… Но это вроде как не считается, не осталась же?! Такое было в «Десятке» единодушное мнение.

А Надечка ни с кем о личной жизни Никитина не судачила, ни с кем не соперничала и никаких хитростей не замышляла. Когда сообразила, что ей нравится Никитин («хороший какой человек!»), просто захотела сделать доброе дело. Однажды после работы обогнала его по дороге на пляж – май на дворе, уже и окунуться разок можно! Вернулась, обратилась с вопросом:

– Федор Львович, правильно? А я – Надежда! У вас дома много книг, говорят, любите значит литературу, да? Вот по радио недавно была передача, Чехова рассказики… Я обсмеял ась! Знаете, вам надо у нас в самодеятельности выступить с каким-нибудь юмористическим рассказом! У вас точно получится! Попробуете?

Никитин даже остановился, с удивлением вглядываясь в оживленное лицо Надечки, искрящиеся улыбкой серо-голубые глаза…

– Любите Чехова? А что еще читали?

– Ну, его юмористические рассказики… «Каштанку» когда-то читала!

– А «Даму с собачкой»?

– Смотрите, как он любил писать про животных! Нет, не читала… Хотя книжек много было в доме, еще от папы… А в общежитии в Москве всё учебники читала… – Надя вдруг смутилась под пристальным взглядом Никитина.

А он… Да еле справился Никитин с двумя мгновенно возникшими желаниями: засмеяться в голос и по головке погладить, пожалеть милую такую глупышку. «Дама с собачкой» – про животных! Но ведь и правда жил герой рассказа всю жизнь эдаким толстокожим павианом, лишь под старость полюбил в первый раз по-настоящему…

И уже через неделю после знакомства, подкрепленного еще парочкой встреч, перекинутых фраз у моря, Никитин появился на репетиции самодеятельности. В руках – томик Чехова: надумал выступить с рассказом «Лошадиная фамилия».

– Нет, Надечка, это не про животных, это наш профиль – стоматология, медицина, в общем! Очень, очень смешно, если как следует подать!

– Ой, да прекрасно подадите! Только погромче, пожалуйста! На задних рядах каждое слово должно быть слышно! А я «Даму с собачкой» прочитала, знаете… потом еще раз перечитала, чуть не плакала… Ну, вот сейчас будет ваша очередь!

Завклубом Нестеренко, давно уже дядя Саша для Надежды, как раз заканчивал репетировать с Томой и Тоней, голосистым дуэтом официанток, «подавальщиц», как тогда говорили. Песни новые, из нового фильма «Кубанские казаки», а звучат вроде как народные, такие душевные! «Каким ты был – таким ты и остался,/Орел степной, казак лихой…» Ах, да где же вы, орлы долгожданные, желанные, где?! Ждут вас по всей России одинокие женские души… Бабоньки тосковали-разливались по-соловьиному, но Александр Прохорович как следует их помучил: «каши во рту мне не надо, каша у вас в столовой! Четко каждое слово чтобы звучало! Поэтому – еще раз!» Сказал и рассыпал звонкий жемчуг своего роскошного, очень точного аккомпанемента – без всяких нот, между прочим, еще не появились, не издали, все по слуху! Профессионал.

У супруги Марьи Аполлоновны репертуар прежний, но она, конечно, присутствует – мало ли что. Доверия к подавальщицам и прачкам, вообще к лицам женского пола у этой рассудительной дамы нет никакого. Вид при этом витающей в неких эмпиреях рассеянной мечтательницы. Обмахивается веером, позевывает себе в первом ряду, покачивает ножкой в туфле на выгнутом каблуке. Но когда муж закончил наконец с Томой и Тоней, Марья Аполлоновна оживилась, приготовилась слушать Никитина: «Ах, это должно быть интересно…»

И правда, интересно, просто прекрасно у Никитина все получилось. Так как-то солидно, назидательно слова выговаривал, и очень, очень смешно! Надечка даже не ожидала. Приготовилась что-то подсказать, с улыбочкой сделать какие-то замечания… а нет никаких замечаний! Так здорово у него вышел этот замученный зубной болью генерал-майор, да и все остальные. На разные голоса читал, забавно так писклявил за детей – невозмутимый дядя Саша и тот чуть улыбался! А супруга даже пару раз рассыпчато, музыкально засмеялась, негромко, разумеется, – женщина воспитанная.

В общем, слушатели, включая девушек-подавальщиц, еще кое-кого, похлопали Никитину от души. Но затем Нестеренко, чуть смутившись (исключительный, небывалый случай!), обронил, что вряд ли нужно упоминать звание болящего страдальца, кто-то может не так понять…

– Так царский же генерал-майор! – улыбнулся Никитин, – Да еще отставной!

– Так вот это и нужно будет дополнить, сразу же пояснить: «отставной генерал царской армии», договорились, Федор Львович? Народ ведь у нас, в общем-то не слишком грамотный, литературно подкованный! – вид у дяди Саши был почти извиняющийся, к изумлению Нади. Ну что за ерунда эти его поправки?!

Не знала еще, как могут желающие прицепиться к слову-воробью да и подстрелить того, кто его неосторожно выпустил… Но Никитин спокойно, согласно, уже без улыбки покивал головой завклубу: обязательно, дескать, пояснит.

Марья Аполлоновна тут же поспешила, улыбаясь, вступить в разговор, ласково зажурчала:

– Вы так и будете читать? Лучше бы только изредка в книгу заглядывать, мне кажется. Постарайтесь наизусть выучить, Федор Львович! Полагается – наизусть.

Все-все наизусть, от и до «шпарить»?! Нет, этого Никитин не обещал: не та, мол, уже память. Но – смешливый, добрый взгляд в сторону Нади – постарается с выражением и ГРОМКО!

Без всяких микрофонов, конечно, самодеятельные артисты в ту пору выступали, и как правило с большим успехом. Уж очень старались!

И еще старались Надя и Федор Львович не привлекать внимание к взаимной своей заинтересованности, крепнущей взаимопомощи. Общались ведь все больше и чаще! Надежда раскрывала Никитину забавные секретики знакомого с детства мира сцены, подводные камешки самодеятельности. Он – потихоньку, одной, двумя фразами, в сущности раскрывал ей мир людей, идей, света и кромешной темени. Довольно верной, в целом, картинке мира, умница был! Может только чересчур большой пессимист. Или все переживал, казнил себя за сына: мало, совсем мало занимался мальчиком… За жену упрекал себя? Не ценил, изменял, и такое бывало! Одной Наде Никитин рассказал, не утаил, о судьбе покинутой им Татьяны: сменила работу, моталась по стране, сопровождала партии новейших медикаментов. И погибла в авиакатастрофе. Как будто не виноват, но… Виноват, виноват!

Светлые Надечкины глаза стали совсем лазоревыми от навернувшихся слез:

– Да ну что уж… А я? Совсем вот не понимала, что Анатолий просто любит кружить всем головы, любит, чтобы симпатичные женщины обращали на него внимание! Их вон сколько вокруг, сами на него бросаются. Мне свекровь намекала: и отец у него такой был… не семейный, в общем, человек! А я извелась, просто возненавидела его, всякого плохого, самого-самого ужасного ему в душе желала! Разве можно так…

Но это уже позже разговор возник, когда у Никитина с Надей распрямилась, подросла, народившись весенней яблоней-самосейкой, ЛЮБОВЬ.

Да, любовь… точно зазеленевшая под солнцем стылая дикая яблонька, зазвеневший ручьем снег да лед высоко-высоко в Кавказских горах! Всего однажды довелось побывать там Надечке, там, где всё так чисто и чудесно… Но впечаталось в душу навсегда и вот теперь всё вспоминалось, словно отогревало ее каждый день, каждую минуту! Редко и почти с оторопью вспоминался Толик, виновник стольких бессонных ночей, горьких рассветов с мятым, потухшим лицом! Смешочки, подколы-шуточки, случалось, и с матерком, скорые обнимашки… И раньше иногда коробила его веселая развязность, однако в том, что у них любовь, Надежда не сомневалась, слушалась во всем, гордилась: такой уверенный, широкогрудый, сильный мужчина, герой…

Такой-растакой, да оказалось – не твой. И слава тебе господи! А у Федора Львовича каждое его словечко – будто ею самой, ее сердцем произнесенное, такое родное: рассказывает ли он о Москве, читает ли вслух любимых Толстого, Чехова, докладывает, что за гостинец принес ей в пакетике! Каждая его улыбка, морщинки на крутом лбу, шрамик на подбородке – тоже ее! Любимые до холодочка в груди, до слез. В душном, шумном, сыром мирке прачечной, в зыбких клубах пара стоило лишь вспомнить, представить себе – так и перехватывало дыхание…

Но как же неспешно, пугливо, словно на цыпочках, но неуклонно и неостановимо шли они навстречу друг к другу! А вокруг – точно кавказский лес с его непролазными колючками, шершавыми плетущимися лианами: так и цепляются за одежду, ненароком могут и кожу пометить! «Старый он, Надюня, а тебе байдужэ! Ну шо ты кривишься, я ж по-доброму всегда к тебе. Скоко лет разницы у вас? Семнадцать лет, люди говорят! Но, мабуть, ему кого родишь…» (Бывшая свекровь) «Вообще немножко странно! Вот не видела, чтобы Толик хоть когда-нибудь был не в настроении, всегда новый анекдот расскажет, пошутит… А Федором Львович… ну, не буду, не буду, Надечка. Но уж очень он серьезный!» (Моя мама, счастливая жена молодого, хоть и трижды раненого мужа)

А однажды Надя набрала в библиотеке книг под надменным, молчаливым оком хозяйки, Евгении Филипповны, «Евгеши», как окрестили в народе за миниатюрность. А у дверей столкнулась с ее союзницей-соперницей Кругликовой. Эта молчать не стала, за себя и за Евгению зашипела гадости. За кофту дернула: «Ты бы полотенца получше отстирывала, прачка, а не за книжки хваталась!» Надечка натруженной рукой «девушки с веслом» (не самим же веслом!) так и двинула, отодвинула, вернее, от себя врачиху-вражину. Откуда прыть взялась? Не деликатничала, твердо так сказала: «Нервничать вредно! Правильно, товарищ доктор?»

Кто-то что-то, может, пытался присоветовать и Федору Львовичу, вероятно, были такие охотники… хотя вряд ли. Ему не смели, да и кто что плохое мог сказать про Надечку? Только разве – «больно молодая»…

Но ведь довольно долго и не было ничего между ними, одни очень доверительные, очень дружеские разговоры, часто в тихом, таком ласковом вечернем море (которое и в сентябре еще, «как парное молоко»!):

– Вот говоришь, Надя, мама тебя в текстильный техникум отправила. А ты ведь такая смелая, свободная на сцене, и с людьми тоже легко ладишь, ко всем с улыбкой… Не могла ее убедить, что твое место в театре? В театральный надо было тебе поступать!

Надежда смущалась, но отвечала честно. Говорила о том, в чем еще никому не признавалась:

– Что вы, я страшная трусиха была. Выступать нравилось, но волновалась всегда ужасно! Боялась так, что даже мечтать начинала: вот концерт отменят, вот у меня поднимется температура и придется сидеть дома… Стеснительная была. Я только когда муж уехал… бросил… А кругом люди – кто жалеет, кто смеется! Хоть беги в море топись. Такие жуткие были мысли иногда… Но нет, нет, я прямо себе сказала: ничего не знаю, никого не вижу. Просто себе танцую и пою, выхожу на сцену и улыбаюсь. Иду на работу, в магазин – и везде улыбаюсь! Вот и все. Расхрабрилась.

Вышли из воды, и даже полотенцем не надо вытираться – теплынь!

– Ну и дубина этот муж! Да как же можно было от такой девчоночки уехать? Такой по-настоящему смелой, геройской такой, оказывается! Красивой такой…

– У меня еще родить не получалось… – залилась краской Надежда, защипало в глазах… нет-нет, это соленая морская вода попала, все хорошо!

– Ну и что, что не получалось?! У тебя сердце доброе, и талант! Очень особенная ты барышня, я с такими еще не знакомился. Я не комплименты сочиняю, я говорю то, что есть, веришь?

Надя верила…

Следует сказать, что после войны их санаторий, «Десятка», еще относился к профсоюзу железнодорожного транспорта. Вскоре, увы, надолго стал обыкновенным профсоюзным. Но Надя с Никитиным успели уже на исходе той осени съездить по бесплатным билетам – полагались один раз в год сотрудникам. Их совместный вояж был в Ленинград, где у Никитина уцелела тетка, сестра матери.

О, что это была за поездка… Сколько исхожено, осмотрено исторических улиц, дворцов, парков с бесчисленными свежими ранами-разрушениями! Сколько раз взятый с собой томик Пушкина открыт! Это серое скорбное ленинградское небо, серая, неласковая река, способная на безумства: «Над омраченным Петроградом/Дышал ноябрь осенним хладом./ Плеская шумною волной/Нева металась, как больной…» Ах, какое счастье, что ужасы того, пушкинского, наводнения и эта долгая блокадная Голгофа уже позади! Да, осень, ветрено, холодно и даже очень, пальтишки у них обоих аховые, а комната у старой тетки в коммуналке не больше Надечкиной, но… Но точно освятил, окрылил их любовь на годы вперед великий, величавый и в своих трагических бедствиях город. Навсегда предназначил друг другу.

Вот почти затихла большая питерская коммуналка на пятом этаже обшарпанного серого домины. (Но с необъятной парадной лестницей, да с черной лестницей, с остатками прихотливого лепного декора, с изразцовыми печами!) Вот громко скрежетнуло – ведро, цинковое корыто, что ли? Какие-то шорохи, шаги, отдаленный разговор на повышенных тонах… Никитин тихонько поглаживает, аккуратно укладывает, прядка за прядкой, Надину богатую шевелюру за маленькое твердое ушко. Наклоняясь к нему, шепчет:

– Вот завтра в театр идем… А ты знаешь, какое место из «Евгения Онегина» мой отец часто вспоминал? С раннего детства у меня на слуху! Как раз сейчас тебе впору задуматься, артистка, актрисочка моя золотая:

Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана,

Что изменяли ей всечасно,

Что обманула нас она;

Что наши лучшие желанья,

Что наши свежие мечтанья

Истлели быстрой чередой,

Как листья осенью гнилой…

– Артистка… Неужели ты хочешь, чтобы я стала настоящей артисткой?!

– Нет, не хочу. Хочу, чтобы ты была всегда со мной, только этого хочу. Но это эгоизм, мужицкий эгоизм. Еще не поздно тебе подготовиться и попробовать…

– Молчи! Я тоже хочу только, чтобы мы были вместе. Вот и все!

Тетка недовольно шелестит со своей кровати:

– Дорогие мои, нагулялись – так спите! И мне дайте заснуть, я же работаю еще, мне утром на службу. Вот приеду на ваш курорт и начну у вас по ночам куролесить. Понравится?

– Да мы даже примкнем к вам! И с большим удовольствием, тетя Зина! Приезжайте обязательно куролесить! А сейчас, конечно, спокойной ночи, сладких снов, – Никитин крепче, еще крепче прижимает к себе Надю: мерзнет, бедняжка, на их разостланных жидких пальто – черный, щербатый паркет под ним весьма холодный:

– Там чьи кипы газет в коридоре, возле сундука? Прямо так и лежат, бесхозные как будто… Можно нам взять на ночь, тетя Зиночка? А то прохладно что-то!

– Да берите, наверно, только скорее. Один доброхот, в типографии работает, приносит для всех, в сущности…

Никитин принес, разложил ровненько. Вот тогда уж все заснули, и спалось прекрасно, и сладкие сны снились…

Вернулись к себе на юг и перестали таиться. Уже занялась Надечка долгим и муторным оформлением развода, Толику в Риге, видать, было не к спеху! Еще у Марьи Никитичны собиралась писать отказ от своей законной «площади» – совсем перебралась в комнату Никитина в бывшем княжеском флигеле, ненамного больше, но с прихожей, с отдельным входом… Когда по радио затрубили о врачах-вредителях. И в газетах, которые Никитин приносил домой, просматривал, хмурился, хмыкал, то же самое, оказывается.

– Это что, неужели правда отравители, Феденька? Как-то не верится… – многое стала понимать Надечка рядом с человеком, у которого расстреляли любимого отца, видного московского архиерея. Вполне светского человека – и стихи с юности сочинял, и на рояле обожал играть с супругой в четыре руки! Она тут вскоре и заболела, надорвалась, оставшись одна с выводком детей… Из коих в итоге остался только Федор Львович, самый младший, да две сестры.

– Бред все это, Надюша. Даже в голову не стоит брать.

Кто знал, что именно на его голову как раз и свалится этот бред! Вернее, пациент с гадким бредом. И отнюдь не фронтовик контуженный – обыкновенный нервозный мерзавец, в годы войны, скорей всего, тыловой таракан трусливый. Но сердце у него в самом деле барахлило, оттого Никитин и запретил местные сероводородные ванны: чревато, как говорится. А таракан завозмущался: «Тогда для чего я сюда приехал?!» Стал требовать, орать гнусное что-то такое про «врача-вредителя». Не больше, не меньше! Ну, Федор Львович вспылил, бывало с ним, конечно, не железный ведь. Пальцем не тронул невежественного психопата, сказал лишь пару фронтовых, ласковых! Однако психопат оказался непростой, железнодорожная столичная шишка с резвым пером. Накатал донос куда следует – и Никитина арестовали.

Только когда уже все это выяснилось! Не больно-то распространялся он о работе, и тут промолчал, ничего не рассказал Надечке. Да и ниже своего достоинства посчитал, наверно, говорить о каких-то дичайших обвинениях! И эти, эти… в скрипящих сапогах, что пришли под утро и забрали его, тоже ничегошеньки не объяснили. Только все книги с полок сгребли, взяли коробку с документами, фотографиями, боевыми наградами. А ничего больше и не было у Никитина в его голой комнате, одна ошеломленная Надя в кровати… И сразу же увезли его в крайцентр, оперативно и строго секретно. (Талдычили ей: «Кто она вам, гражданочка? Никто! Никакой информации о данном гражданине, забудьте сюда дорогу!») Ну как же, свой врач-злодей, «отравитель» объявился, беспартийный, и отец – поп! Потом еще дальше, в столицу оправили.

Конечно, после смерти вождя Никитина, как и всех медиков-«вредителей», довольно скоро выпустили. Но уж поистязали-помучили… Эх, самое оказалось в его жизни тяжкое, чудовищное времечко, здоровье капитально пошатнулось.

Одни лишь мысли о Надежде, которая, несомненно, верит и любит, триада эта, вера, надежда, любовь, спасали! Спасли, слава Богу…

А в это время Надечка, вернувшись в свою комнатку в коммуналке, движимая той же чудодейственной верой и любовью, по-своему обретала надежду. Нашла для этого достойную подмогу, облегчение бесконечных терзаний и страхов: организовала в санатории детскую самодеятельность.

И сразу же надо сказать: все, абсолютно все, начиная с женщин (Марьи Никитичны, главврача, библиотекарши Евгении Филипповны, Марьи Аполлоновны, соседки Полины), стали ей помогать. Во-первых, это было благородное, благое дело! Нет, это, все-таки, во-вторых. Во-первых, потому что давно разобрались люди, что за человек Никитин, никого, наверно, в санатории так не уважали. И его арест поразил, буквально придавил народ всей тяжестью несправедливой, злой кары неизвестно за что. Никто не верил в какую-либо вину этого безотказного «доктора Айболита», всю войну спасавшего раненых прямо с передовой, самого серьезно раненого! Надя, кстати, твердила, напоминала это всем постоянно. «Вот за что, за что, скажите?» Потому и стали все ей помогать.

Ходила поначалу совершенно убитая, худела на глазах… А потом взялась за самодеятельность, тем более что детей вокруг было пруд пруди. Несытых, не очень ухоженных, не присмотренных, как правило. Маленьких-то устраивали в садики, хотя не без сложностей. А школьники после уроков просто носились по территории, в разные свои игры играли, конечно. И отовсюду слышали: «Кыш! Идите отсюда, не горланьте!» Большая детская площадка тогда на всем курорте была одна: в городском парке, в другом совсем районе, куда надо было добираться полчаса на автобусе. Хотя трижды в год ребятишки получали от санатория в подарочных бумажных кульках конфеты-печенье-мандарины (в парке был свой мандаринник). Конечно, на Новый Год вместе с елкой в клубе, на Первомай и Седьмое ноября. А, еще в праздники катали нас, помню, часа два по городу в санаторных автобусах. Только потом малокровные и чахлые еще больше бледнели и жаловались, что голова кружится. Таких хватало…

Ну так насчет детской самодеятельности. Перво-наперво Надя задумала поставить пьесу-сказку, не больше, не меньше! Радостную, добрую, где герои, настрадавшись, намучившись, находят свое счастье, – справедливость и правда ведь обязательно побеждают! И поставить красиво, с зажигательными танцами и песенками, разумеется, с яркими костюмами, как в недавнем чудесном-расчудесном фильме «Золушка»! («Встаньте, дети, встаньте в круг!/Жил на свете добрый жук…») Легко сказать… И какую такую пьесу-сказку? С какими ребятами? С какими еще костюмами, песнями-плясками?!

Начинать надо было, конечно, со сказки. Но, опять же, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…

Дальше все было примерно так: вот пришла Надечка в библиотеку к Евгении Филипповне, попросила совета. Достала из сумки баночку сливового варенья. И миниатюрная Евгешечка молча, задумчиво потупив голову с корзиночкой толстых кос на детской шейке, направилась в подсобку. Как оказалось, кипятить воду и заваривать чай. Потом и уста разомкнула, заговорила, про Никитина спросила… А какие о нем новости, какие от него вести? Никаких пока, но чует Надино сердце, что жив и вернется! Только так: «жив и вернется»! И будет очень рад, узнав, что они тут хорошим делом занялись: детей решили приохотить к искусству.

Стали вдвоем просматривать детские пьесы Маршака, Шварца, Каверина, Алексея Толстого, найденные Евгенией Филипповной. (Библиотека в санатории была очень неплохая, но кое-что пришлось взять и в городской.) Весьма вдохновил Надежду «Золотой ключик», тем более что подросший Толик – ну это же вылитый Буратино! Умненький, бойкий и, что важно, хороший товарищ, ребята его любят. Но подыскать ему в компанию подходящих Пьеро, Артамона, Мальвину трудновато. И потом в этой сказке больно много взрослых персонажей, детвора с ними не справится. Ах, как комично, с исключительно серьезным лицом мог бы сыграть Карабаса Барабаса любимый Федор Львович, Феденька… Ничего, ничего, он вернется, еще выступит с юмористическими рассказами, да! Еще с детской самодеятельностью поможет, обязательно! Надя верила.

Вот все время нужно, необходимо верить хорошему, в хорошее! Иначе не родятся, не утешат горестно стесненное сердце желанные росточки надежды… Как год назад проклюнувшиеся росточки любви вместе с весной на дворе! А пока Надя читала и перечитывала «Дюймовочку». Толику здесь было где разгуляться, он по очереди всех женихов мог бы сыграть! И противного сынка жабы (а вот мамашу-жабу кто? Ой, да найдется!), и майского жука, и крота, и принца… А массовка, все эти лягушки-жабы, жучки, эльфы – вот где побольше детишек бы собрать, организовать! И Дюймовочка нужна хорошенькая, громкоголосая, и чтобы не боялась, не стеснялась на сцене. (Иринка, конечно!) А, еще ласточку надо найти, взрослую бы, желательно – ведь у нее на крыльях, под ее щебет летит Дюймовочка в теплые края, встречает своего принца! Марью Аполлоновну привлечь?!

Эх, Надежде бы такую ласточку, полетела бы хоть в теплые, хоть в холодные, самые холодные края, не задумываясь… Ну, все вроде? Ой, сценарий же надо написать по андерсеновской сказке, пьесы-то такой нет! А еще подобрать подходящие песни и танцы, с помощью дяди Саши, конечно. Уже говорила с ним, он чуть шевельнул бровями, глянул на Надю очень внимательно: «Попробуй. Но это все непросто!»

Евгения Филипповна, хмурясь и улыбаясь, сворачивает трубочкой какой-то листик… сворачивает и разворачивает, сворачивает и разворачивает! Быстренько записывает подошедшему посетителю в формуляр его книгу: «На море с собой, пожалуйста, не берите, обращайтесь аккуратно, пожалуйста!» Нерешительно улыбается Наде:

– Хорошо, что зашли. Я думала… я, конечно, могу написать сценарий «Дюймовочки», это интересно! Вот даже сочинила куплеты для жабенка! Конечно, не Пушкин, не Тютчев, которого так любит Федор Львович, но… Вот послушайте:

Знай, Дюймовочка, да-да!

Женишок я хоть куда!

Домик мой в болотной тине —

Посмотри, он твой отныне!

Говорит моя мамаша,

Скоро будет свадьба наша!

И все вместе, все втроем

Мы прекрасно заживем!

– Ой, как здорово! Просто замечательно, Евгения Филипповна! У вас настоящий талант, правда-правда. Дядя Саша музыку подберет – и все, номер готов! Толик маленький прекрасно споет речитативом… хотя вообще-то у него слух хороший! «Заживем все втроем…» – вот умора! Конечно, это только взрослые оценят, дети, слава Богу, не поймут юмора.

– Да уж, очень специфический юмор. Ах, Надечка, вы же сами знаете, как прелестно жить со свекровью! И я это очень хорошо помню. Безусловно, мы сейчас даже общаемся, обе потеряли на войне дорогого человека, она сына, я мужа, но те несколько лет, что жили вместе… Какой это был сплошной ужас!

Надя, охнув, порывисто сжимает маленькую ручку Евгеши, старается заглянуть в опущенные глаза:

– Я бутербродики принесла, сахар… давайте чай попьем, Евгения Филипповна! Ая с мамой Анатолия неплохо ладила, знаете… Ей вот теперь даже как будто неудобно за сына!

– У вас все хорошие, Надечка…

К соседке Полине Надя пришла вечерком с тем же делом. Со сказками Андерсена и круглой коробочкой монпансье для девчонок, а главное, для своей любимицы Ирочки – ей уже осенью в школу! Сидит в обнимку с младшей сестрой Олечкой и целлулоидным пупсом Сашей, белесым, как старичок – выцвел на солнце за долгое детство, превратился в альбиноса. Девочки стараются напялить на него новую рубашку, которую сшила второклассница Зоя. Кажется, чуть тесноватую… Самая старшая, Аля, первая владелица пупса, тогда еще пронзительно розового, как из бани, тоже дома. Хотя вот-вот упорхнет на танцы:

– А вы совсем перестали ходить, тетя Надя… Но вообще-то надо же поднимать настроение! Ну, всем приветик, полетела.

– Беги-беги! Красоточка! Кавалеры заждались, наверно… А ты, Ириша, вот скажи мне, хочешь быть Дюймовочкой? Помнишь, мы с тобой стихи Пушкина учили на Новый год, когда тебе еще лет пять было: «У Лукоморья дуб зеленый»? Так хорошо ты рассказала под елкой, книжку в подарок получила!

– Да, книжку про животных, про лисенка там, про скворушку, это птица такая, скворец называется, да, Олечка?

Сердце Иринки отдано всем маленьким, мелким, беззащитным, всем пищащим, мяукающим, тявкающим. Она обожает-жалеет Олечку, выпавших из гнезда птенцов, бездомных котят и собачат (их на курорте тучи!), майских жуков в санаторном розарии, отливающих позеленевшей бронзой. Точно старая мамина брошка, которую она почем-то никак не хочет отдать Але… Уже, кстати, появились, летают эти жуки, и придумщица Иринка однажды даже запустила парочку в свои длинные густющие волосы. Красиво ведь!

– Ну да, у тебя в книжке про скворца, а в сказке про Дюймовочку есть ласточка! Про Дюймовочку сказку вы все знаете, да, девочки?

– Не-е…

Полина, улыбаясь, подняла голову от стрекочущей швейной машинки, старой-престарой, украшенной двумя важными старорежимными физиономиями в расписных овалах – фабрикантами-производителями сего раритета:

– Как же, Ирка, Зойка, про Дюймовочку не слышали, что ли?! Она ж… ей фея подарила платье на бал к принцу, карету, туфельки хрустальные! Ой, нет, это Золушка вроде?

– Сейчас, сейчас девочки, прочитаем про Дюймовочку! Она, как и Золушка, мама правильно говорит, познакомилась с настоящим принцем и стала принцессой! Очень-очень доброй и хорошей девочкой, в чудесном наряде, с короной на голове… Хочешь сыграть Дюймовочку на сцене, Ириша?

Разумеется, Иринка загорелась, вскочила с места, запрыгала-завертелась в тесной комнате: «Да-а-а-ааа, хочу быть Дюймовочкой!» Тем более что мать тут же пообещала сшить сказочное чудо-платье – пышное, красивое-прекрасивое. Да и для Зои есть роли… и старшую Алю бы пригласить? Ах, как здорово будет, если девочки, тоже в новых платьишках, станут танцевать, подпевать всем женихам Дюймовочки! Не одному жабенку – Евгения Филипповна постарается, еще сочинит! А сама Надя уже придумала длиннющие стихи для прекрасного принца-эльфа, будто с небес к ней прилетели: «Забудь, Дюймовочка, все беды и напасти,/Нас ждет с тобой невиданное счастье!» И жаркий ответ Дюймовочки сочинился… Надо будет показать Евгешеньке, пусть что-то подправит, если нужно.

Предстоит, конечно, поход, серьезный разговор у главврача Марьи Никитичны, с нее надо было бы начинать, вообще-то. Придется просить списанное санаторное белье на костюмы (пошить для Нади не проблема, и Полина поможет!), еще фанеру на декорации – ну и чтоб мастера на хоздворе помогли с ними… Хорошенько продумать, разумеется, все-все, что необходимо! А это зависит от числа детей, взрослых, занятых в постановке, тут Надечке тоже надо как следует разобраться.

Вот, например, жили в нашем доме шустрые подростки Вася и Юра, друзья не разлей вода. Повариха тетя Галя так и покрикивала на них: «Эй вы, Васюры, брысь из-под моего окна с мячом, все стекла побьете!» Отцы на войне погибли, матери на работе… Кому вразумить, занять хорошим делом после школы, в каникулы? Неплохие ведь пацаны – и бывшие Надины соседи! Могли бы помочь с декорациями, установить-убрать, и в массовке, глядишь, поучаствовали бы, попрыгали майскими жуками! Надо разыскать их на пустыре у оврага, где мальчишки по вечерам носились с мячом. Такой вот у них доморощенный футбол без ворот, волейбол без сетки. Мяч часто закатывался невесть в какие колючки, но там ребят хоть не гоняли. А на санаторных спортплощадках только взрослые, отдыхающие, понятно.

Хотя уже стали тогда вновь появляться, как и повсюду в стране, школьные творческие и спортивные кружки. Потом уж спортивные, музыкальные школы, прекрасный Дом пионеров, все бесплатные! А сегодня на курорте большинство из них стоят немаленьких денег, да и самих общеобразовательных школ катастрофически не хватает. Переполненные классы по сорок с лишним учеников не исключение, а скорее правило… Лишь в последние годы на курорте спохватились, увидели наконец проблему, слава тебе, Господи! Волнуют меня такие вопросы – как педагога и бабушку внуков-учеников. Да как патриотку, в конце концов, как бы напыщенно это ни звучало. Ну вот, опять я не удержалась, подала свой голос…

Ну что ж, надо сказать, с огромным успехом прошла премьера «Дюймовочки» на Летней эстраде! Этому мои родители свидетели, а через несколько лет и я уже скакала-плясала лягушонком, жучком, эльфом вместе со старшим братиком и остальной ребятней. С восхищением внимая звонкоголосому Толику, и не принцу даже – королю эльфов с трепещущими марлевыми крылышками за спиной:

Забудь, Дюймовочка, все беды и напасти,

Нас ждет с тобой невиданное счастье,

Так весело, так интересно очень

Летать с тобой с цветочка на цветочек!

Розы и мимозы, все они теперь

Для тебя, хорошая, милая, поверь!

А Иринка-Дюймовочка – фарфоровая статуэточка в голубом накрахмаленном платье – стыдливо краснея, но очень, очень громко ответствовала, протягивая к Толику руки:

Я ничего уж не боюсь!

Всем сердцем я к тебе стремлюсь!

Взрослые участницы тоже всегда были выше всех похвал. Надежда улыбчиво и безошибочно вела спектакль – красавица-сказочница, сказительница-рассказчица. Марья Аполлоновна, ласточка в черно-белом эффектном наряде, серебристым голоском выводила нежнейшие рулады. О, какие чудесные «розы и мимозы» им и всем нам обычно преподносили родные и друзья, наши гордые, счастливые мамы в первую очередь, конечно…

Еще лет пять-шесть после премьеры, до ухода Толика в армию, звенела и порхала «Дюймовочка» в санаториях, пансионатах, даже в городском театре! Уже и я теперь могу с полным правом пуститься в рассказы, как памятливый, благодарный свидетель всех этих успехов, Надечкиных успехов, в первую очередь. И не только с «Дюймовочкой»! Было у детской самодеятельности немало сольных номеров: кто-то читал стихи, кто-то играл на фортепиано – в санатории имелся старинный, чуть ли не столетний немецкий инструмент, потом и новый приобрели. Вдруг возникали разные танцевальные, вокальные ансамбли: дуэты-квартеты-квинтеты. (Одному ведь страшновато выступать!) Помню, как я всё канючила: «Очень-очень хотим с Таней Егоршиной станцевать, можно, теть Надечка?» И она подготовила с нами очень милый номер, только на последнем этапе призвав на помощь дядю Сашу! А ведь еще и работала в своей переполненной пахучими парами прачечной, и обихаживала мужа, и шила нам костюмы, репетировала новые, старые номера… Когда отдыхала, интересно?

Так и липли мы к ней, детвора, когда она появлялась на Летней эстраде, боролись за ее внимание, жарко ревновали друг к другу! Дошколята теребили ее за платье, за руки, норовили обнять… Мальчишки, удачно порыбачив, приносили с моря ставриду и кефаль, угощали. Она, кстати говоря, на них могла и прикрикнуть, поругать, но всегда справедливо. И тут же спросить провинившегося с удивлением: «Ну как же так? Ты же ХОРОШИЙ человек, верно?» Артисты, и юные артисты в том числе, народ эмоциональный, подчас вздорный, но вот не помню, чтобы хоть кто-то держал на нее обиду! Такой, например, однажды был казус: Вовка Макаренков, огневой парнишка, в первый раз на сцене намертво забыл стихи. Убежал с трясущимися губами, устроил истерику: «Никогда в жизни! Всё!» И тетя Надя разрешила ему, как большому, выступать с книгой в руках, подсматривать, если что. Так он, а потом еще кое-кто из ребят, сделали татуировку на запястье: «Надежда». Ох, как она расстроилась! «Вы мне нашу дружбу докажите успехами на сцене, в школе! Что руки-то зря чернилить?»

Представляю, как вся «Десятка», все детишки были рады за свою тетю Надечку, когда Никитин вернулся! А он тут же ее питомцев постарше взял под крыло, сам подготовил с ними монтаж о Великой Отечественной войне. Пронзительные, чеканные стихи: «Я убит подо Ржевом» Твардовского, симоновское «Жди меня»… А между ними – «Синий платочек» и еще песни, которые, стоя поодаль с мужем, пела Марья Аполлоновна под негромкие переливы баяна… Люди слушали и плакали, знаю со слов родителей. Сколько-то лет всего прожили без войны, еще саднило, болело, не отступало! И очень хотелось верить, что жизнь теперь наступит самая прекрасная, и такого непостижимого злодейства, что случилось с Никитиным, тоже больше не будет никогда-никогда!

Знаменательно, что детская «Дюймовочка» вскоре вдохновила Александра Прохоровича на «взрослую» постановку старинного водевиля «Беда от нежного сердца». Не единожды, помню, смотрели его всей семьей, хихикать над шутками мы с братом начинали заранее и уж так восхищались Надей, Марьей Аполлоновной, да всеми нашими самодеятельными актерами! Впору было, считали некоторые, билеты на них продавать, но нет, всегда и везде выступали бесплатно. Зато в санатории время от времени им выписывались какие-никакие премии, существенные подарки, и детям тоже. Но все, или почти все, наверно, не ради них старались… А еще в конце пятидесятых началось строительство нового большущего клуба-столовой, с колоннами, высокими потолками – дворца прямо-таки!

Никитин и потом много помогал Наде с ребятишками – которые росли, уходили из самодеятельности, приходили другие. Тем более, что не скоро еще смог работать: из московской спецтюрьмы вышел с затяжными, сокрушительными приступами головной боли, после которых отходил несколько дней. Но все равно в Надиной жизни эти их годы в комнатке над прачечной стали главными. Да, «невиданным счастьем», как и посулил принц Дюймовочке! Курлыкал овраг под окном, басовито всхлипывала батарея отопления, а Надежда, проснувшись среди ночи на плече Никитина, улыбалась в темноте: «Дождалась, дождалась! Какая же я ВЕЗУЧАЯ!» Никогда в этом не сомневалась, как-то мне много лет спустя сказала… Такая любовь выпала в жизни, такого человека встретила! Детей – нет, не родила ему. Но детскую самодеятельность считала их общим с Никитиным детищем.

Детище это порой огорчало. Вернее, дети детища: Толик, например. Наш одаренный премьер подался в кулинарное училище с веселым замыслом стать поваром. Имел нахальство пошучивать: «Театр театром, а кушать хочется всегда!» Неважно все-таки кормила его мамаша Валентина… Но потом, когда служил на Дальнем Востоке, проявил себя в армейской самодеятельности, прогремел даже! И затем пришла Надежде от него открыточка: «Дембельнулся, сыграл Ромео в Народном театре! Триумф, ПЕРСПЕКТИВЫ, ура!» Замечательное известие… А вот Иринка молниеносно выскочила замуж за военного, где-то в Карелии, в Мурманской области, затем в ГДР «служила» с ним. Зато их дочки-близняшки еще в школе увлеклись танцами, а дальше хореография сделалось профессией. Выступали в известном ансамбле, тоже поездили по стране и заграницей. Никитин, правда, об этом уже не узнал, не порадовался…

Все-таки, преодолевая болезнь, через сколько-то лет он снова начал потихоньку работать в санатории. Съездили они с Надей и в Москву, как раз тогда, когда Терешкова полетела в космос.

– А ты бы могла отлично ее сыграть! «Я – чайка! Я – чайка!» Совсем не чеховская, минорная такая – наоборот, бесстрашная, космическая! До какого времени мы дожили, а? Сначала Гагарин, теперь вот и женщина во вселенной… Еще покажет матушка Россия чудеса миру, все впереди! Воевали, голодали, мучились не зря, нет, не зря… Надо будет как-то красиво рассказать об этой геройской девушке, Надюша! Вот приедем домой, подумаем, подберем материал.

– Мне-то уже не двадцать годков, к сорока дело идет, забыл? – смеялась Надежда, но принимала к сведенью, соглашалась, как всегда. Во взрослой самодеятельности так и оставалась на первых ролях: конферансье, мастерица разговорного жанра, плясунья и певунья. Умница и красавица! (Вечная была такая никитинская присказка: «моя умница и красавица…» Но ведь истинную правду говорил, не поспоришь!)

Поводил, показал Федор Львович в то лето жене родные свои места в Москве, изумительный собор семнадцатого века, место служения отца. Уцелел, благодарение Богу! А вот Никитина вскоре не стало. Не стало, может быть, и Надежды… то есть самой яркой ее ипостаси, хотя она прожила без любимого Феденьки еще почти полвека. Да и сейчас жива в моей памяти, и разве только в моей?

Не стало без нее в санатории и детской художественной самодеятельности… А там и взрослой. Но это происходило уже повсюду.

В конце шестидесятых я поступила в столичный вуз, рано выскочила замуж, и о тете Надечке узнавала от мамы. Овдовев, она ушла из прачечной, начала работать в санаторном парке: сажала, подстригала, обихаживала. В городском храме стала часто бывать, хотя не очень-то это приветствовалось в ту пору. Первые годы до кромешной темноты в любую погоду сидела с рукодельем, с книгой у моря. Открывала часто «Даму с собачкой». Ах, и поздний, очень нездоровый Чехов бывал мажорным, негромко, но так утешительно, убедительно мажорным… Герои «любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга… Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.»

Удивительно: ее, как и Никитина, годами стали мучить жестокие головные боли. И тогда надо было лечь, сесть, нянча в ладонях свинцовый лоб и виски, замереть, затихнуть… Но потом Надежда Владимировна выздоровела, хотя по-прежнему жила очень замкнуто. Отчего? Только чуть улыбалась в ответ на всякие такие вопросы. Устроилась работать в литературный музей смотрительницей, еще больше задружила с соседскими детьми, благо в коммуналке их всегда хватало. Она помогала им с уроками, угощала вкусненьким, не спеша продумывала, готовила подарки ко дню рождения, к Новому году – что-то собственноручно связанное или сшитое. И, конечно, разучивала с ними стихи. Ребятки изобретательно отлынивали, но уж «У лукоморья дуб зеленый» наизусть знали все!

Случалось, и обижали они Надежду, сами обижались, капризничали, серьезно огорчали ее, как мы в свое время… да нет, намного больше. (Дети новейших поколений всё «про-двинутее и продвинутее», как пожаловалась мне со смешком одна коллега!) Но и секреты свои доверяли, и выплакивали жгучие обиды-горести, и на свои свадьбы приглашали, впоследствии и на дозволенные уже крестины своих детей. Помню, всякий раз, когда мы с мамой заходили к Надечке, обязательно кто-нибудь из этой соседской детворы стучался, заглядывал или даже забегал без стука с чем-то очень-очень срочным! Тетя Надечка, конечно, выслушает, поможет, объяснит, успокоит, утешит…

В шумном, развеселом, на всю страну знаменитом городе-курорте столько лет одиноко жила-поживала еще очень красивая, моложавая благодетельница соседских ребятишек?! Даже моя мама, уже похоронившая папу, недоумевала: у нее рядом сын, его разрастающаяся семья, а у Надечки кто? Чужие дети… Да, вот такое негромкое, повседневное служение «доброму и вечному», словно сошедшее со страниц романов Толстого! Что ж, у него были перед глазами живые образцы подобных ангелиц, встречаются они и сейчас…

Вспоминаю нашу Надечку уже восьмидесятилетней. Даже нет, по-моему, прилично за восемьдесят ей было в мой последний приезд на родной юг! С прямой спиной, с вовсе не старушечьей фигурой шагнула она, задержалась в нынешнем тысячелетии, только читать, рукодельничать стала уже в очках.

– Говоришь, внучок рисует хорошо? Правда? А у меня вон, у окна, видишь пейзажик? Чудесный, правда? Настя, соседская девочка, в художественную школу ходит… Господи, не перестаю удивляться, сколько же талантов у наших детей, и тем больше, чем сами они меньше. Все могут, все умеют, за все берутся, если правильно к ним подойти. И на сцену без всякого страха бежали самые маленькие, помнишь? Вот нельзя допускать, чтобы все эти дары божьи потом куда-то улетучились, нельзя! Россия-матушка талантами богатеет, как Федор Львович говорил!

Тетя Надя вдруг оживилась, когда, с полчасика почаевничав, я засобиралась прощаться. И сразу разрушился привычный уже образ пышноволосой седой дамы, которая тебя вроде и слышит, но думает о чем-то своем. Вспомнилась прежняя Надечка… Даже выйдя со мной к этой их железной громиле-лестнице, всё повторяла: «Пестуйте своего художника! Если потом еще чем-то увлечется – не беда, пусть пробует!» Да, тетя Надя оставалась тетей Надей…

По словам мамы, пытался однажды подкатить к ней Анатолий, первый муж, заглянув как-то в родной город. Звонко, эдак музыкально постучал по жестянке почтового ящика на ее двери. Надежда открыла и как будто даже не удивилась. Улыбнулась этой своей рассеянной улыбкой, покачала головой, вымолвила: «Всего хорошего!» и захлопнула дверь. Он потом всем рассказывал с осуждением, с искренним непониманием такого «бессердечия»!

Зато очень украсил Надечкину жизнь Толик-младший. На Дальнем Востоке он не закрепился, несмотря на известность и полученную со временем квартиру: «театр театром, но голодно, холодно!» Объявился неподалеку, в крайцентре, в драматическом театре, еще молодой, сильно, но симпатично (да, так бывает!) потолстел и полысел. И когда выбрался навестить тетю Надю, привез афиши своих спектаклей, громадный торт, шампанское, «розы-мимозы», конечно. И уже больше не исчезал надолго никогда, к ее большой радости. Она вязала ему чудесные свитера и шарфы, снабжала любимым айвовым и персиковым вареньем. В девяностые годы Анатолий, не впервые разведясь, совсем переместился на родину, к одной давней знакомице. Надежда Владимировна вздыхала: гены, гены… «Но какой талант! И сердце доброе!» Очень им гордилась.

У нас здесь он стал солистом филармонии, популярным и по-настоящему любимым. Замечательно, по всеобщему мнению, читал рассказы Чехова, особенно «Даму с собачкой»…

Надечка посоветовала включить в репертуар, конечно.

Кто играет в дочки-матери (повесть)

Октябрь. Нина Романовна

С мутноватой цветной вклейки старого «Огонька» навеки пролился в детские глаза пруд. Заросший пруд. Заросший пруд в Домотканово. Как согласно, умиротворяюще, напевно выговаривается – До-мот-ка-но-во… Листать, однако, любимый толстенький атлас – напрасно. Передвигать с почтением и усладой, с почти взаправдашним усилием огромные страницы огромного библиотечного атласа – зря. Оно ведь очень маленькое и очень, очень далеко, пожалуй. И подросла, и состарилась – и не нашла!

Но хватит, хватит лепетать и лелеять себя, давнюю. Или же в самом деле речь о Домотканове? Тогда – вот один мой лукавый, горе-луковый день: одышливая пенсионерка топчется-толчется, что-то высматривает и выискивает на ближайшем рынке. Всегда ведь удается найти изъян в этой красочной картине нашего южного изобилия! Обнаружить нечто, родственное глохнущему пруду – цветы, фрукты-овощи попроще, поплоше, подешевле. Какая-такая пенсия у бывшей преподавательницы музучилища?..

С веткой оранжевых солнышек-дубков и нетяжелой сумкой выныриваю у стен бывшего кинотеатра, приглашающего – о, бесплатно! – на выставку городских художников. (Не забыть, не забыть обзвонить, зазвать подружек-старушек. А то забуду сегодня – забуду совсем, выставка закроется, захлопнется многоцветная шкатулка, вещь интересная, сродни шкатулке музыкальной!) Захожу в просторную остекленную пустыню, где лишь одна стена жилая, живая – и нахожу мой Домоткановский пруд! Никогда прежде не доводилось видеть его там, где положено: на стене достославного музея в кругу достославных русских пейзажей. И не являлась смелая идея последопытничать – картонный билетик на некую пригородную электричку (подмосковную вроде?), спортивный костюмчик, кеды и: «Где тут у вас заросший сто лет назад пруд?»

А он был чудесный. Очертания замерших на долгое мгновение вольных куп деревьев, неведомых трав, непробудных вод были чуть иные, и весь этот стародавний уголок казался меньше, камерней, чуть минорней. Но от холодноватых зеленых, жемчужных, серо-голубых потоков света, льющихся на мои морщины и мороки, стало привычно тепло. Пруд в Домотканово… Безмятежность и чистота, внятные и старому и малому, и еще какая-то грустно-радостно тревожащая сердце протяжная нота – голос красивой несчастливой Родины? Совсем забедовавшей, рассчитавшись с советским прошлым…

Подошла статная смотрительница, промолвила мне, застоявшемуся столбом единственному посетителю:

– Автор данной работы – пенсионерка, участница Великой Отечественной войны. Проработала сорок лет на швейном комбинате, почти ослепла и обратилась к живописи. С детства интересовалась искусством, но война помешала осуществить заветные планы. Напишите, если желаете, в книгу отзывов, дать вам? И… – после паузы, просто по инерции, конечно, ввиду моей ретро-авоськи и самовязанной кофточки:

– …возможно приобретение! Все, в принципе, продается.

– Все продается?

Я обомлела – и опомнилась:

– Картина замечательная! Между прочим, очень напоминает известную работу Серова «Заросший пруд в Домотканово». Но здесь он, смотрю, несколько иной, хотя тоже изумительный… – зашелестела эпитетами.

Смотрительница возвысила соболиные брови над крупными глазами:

– Не может быть! Мы брали ихние работы к нам в культурный центр с одним условием: никаких копий! Один там, представляете себе, представил «Мишки на дереве»! Что ж, никто, что ли, конфет таких никогда в жизни не ел, что он себе представляет!

– Я, наверно, ошиблась. Очень хороший пейзаж. Давайте, я напишу о художнице в вашу книгу отзывов!

Растревоженная смотрительница что-то ответила, театрально откинув голову, но за ее плечом возник некто прозрачный… нет, плотный, коренастый, исподлобья присматривается к картине – истово так, строго… Чуть смягчившись, кивает мне: «Тишина там неописуемая… А уж как жужжат портретируемые персоны!» Так врастяжку сказал, со смешком: «персо-о-ны…»

– А Ермолова? Тоже жужжала?

– Ну, братец… Ермолова, хватил! В повадках Ермоловой величия больше, чем во всех князьях и княгинях, вместе взятых!

Не успеваю удивиться тому, что живописец Серов (он, он это, конечно!) назвал меня «братцем», как видение исчезает, сливается с подрагивающей гладью домоткановского пруда, точно вытесненное резким контральто:

– …из приличных семей, главное, хорошистки, отличницы – сманили мою на пруд этот! С другими вот ничего такого не случается, не вываливаются ниоткуда… Главное, чего тебя в лодку понесло без спроса, чего понесло? Мать тебе разрешала? – Смотрительница смотрит на меня волооко, вопрошающе.

Я бормочу что-то о мудрейшей Агате Кристи, которая в пятидесятой или шестидесятой своей книге писала: настигающие людей события вовсе не являются следствием их хорошего или дурного поведения. Они просто приходят к кому-то… А кто-то всю жизнь проживет приятно-прилично… Пресно? Как сказать! Никаких тебе падений и выпадений… Господи, как там моя девочка в Ленинграде? То есть, в Петербурге, конечно…

Через неделю я препроводила на выставку двух своих приятельниц постарше – и не обнаружила там ни строгой смотрительницы, ни домоткановского пруда… Господи, да неужели из-за меня, из-за моей словоохотливости картину удалили?.. Легко нашла вместе с большеглазой девочкой адрес художницы, Бочаровой Л.И., в аккуратно разграфленной тетради. Не удержалась, спросила:

– Ты уже научилась плавать?

– Не-а…

– Мама у тебя красивая!

– Да… чуть не убила меня из-за этой лодки! Теперь вообще в парк не пускает, сижу тут вместо нее… Насмотрелась ужасов в своей больнице, кастеляншей там работала. А вообще-то, она артисткой хотела стать! Когда-то…

Когда-то и я, отставная музыкантша, нежная нескладеха-неудачница, любуясь знакомым прудом в альбоме Серова, сочинила занятную пьеску, деревенскую такую баркаролу – и, разумеется, не удосужилась ее толком записать, опубликовать… Как и многое другое. Вот отчего иногда получаются, случаются поступки, выходки, высказывания, совершенно непонятные нам самим? И долго потом сетуем, недоумеваем – что, «бес в ребро», «черт попутал»? Странно, что детская – неуверенность? недомыслие? – по-прежнему при мне, как намертво приросшая кожица лягушки, вовеки не ставшей прекрасной царевной, не покинувшей своего серенького – зелененького! – предела… («Ах, драгоценная вы наша, вам бы не музлитературу, не сольфеджио олухам вдалбливать….) А почему столько лет медлила на своей фабрике швея? Какие силы, недобрые и глумливые, тайно вяжут нам руки, исподволь погружая в глубины глохнущего пруда, баламутя душу его неизбывной горечью?

Но смиренную слепнущую швею заросший пруд окропил-таки живой водой: пейзаж, задумчивая вариация на тему Серова, написан прекрасно!.. И вот уже, храбрясь, приближаюсь к старушке за мольбертом – хрупкому седенькому эльфу… Добрыми больными глазами впивает она октябрьское полыхание кленовой аллеи… Милая Л.И.! Здравствуйте!

Нет, наверно, Бочарова Л.И., как одна моя знакомица, портниха, между прочим, курит крепчайшие папиросы, в ее обиталище шастают разноголосые вздыбленные коты, она их распекает басом и тоже крепенько… Тут я: «Простите, простите!» – «А, из-за вас мой пруд вышвырнули, всякое-такое наговорили! А я слепая, а я сорок лет на швейном комбинате… Чтоб вы в том пруду утонули! (Не так, конечно, станет она мне «выкать»…) Чтоб ты в нем утонула… утопла… утопла в ем!»

Однако, Л.И., Людмиле Ильиничне, Людочке, самой оказалось лет сорок:

– Это меня с Бороздкиной спутали! Почти ослепла, а насмешница, хохотунья – прелесть! Всю жизнь работала не швеей – художницей по тканям. Потом у нас, в реставрационной мастерской… Теперь одни цветы пишет, и такие радостные, яркие, в стиле ваших дубков – вы напрасно, конечно… вон тот кувшин подойдет. О, красота! Тоже очень люблю их, спасибо!

И я, и я уже почти люблю этот ясный серо-синий взгляд, ясную улыбку Людмилы Ильиничны. Она – вдруг? – не из Домотканова ли? Только там, наверное, и остались вот такие русичи с мягкими, волшебно-умиротворяющими напевными движениями и интонациями. И все-то у них ладится и спорится… А моя сороколетняя дочь Аня развелась во второй раз, ее тонкое лицо постоянно напряжено, стянуто в одну из сотен ее гримасок, которые так умиляли когда-то Анну Аркадьевну: «Одареннейшая натура!» Прирожденный, потомственный гуманитарий, теперь заведует отделом школьных учебников в книжном магазине. Анна Аркадьевна Корсакова, друг мой удивительный, никому не ведомая чудная поэтесса, свою работу в библиотеке, по крайней мере, любила, а вот бедная Анечка… Слышу явственно ее звонкий, рвущийся к нам на второй этаж детски-серьезный голосок: «Девочки, кто играет в дочки-матери? Почитаем деткам сказки!» Каково ей теперь без своих студентов, без кафедры… но ведь на зарплату доцента не прокормишься! Нечасто звонит, нечасто приезжает: магазин, Алиса, восьмиклассница, внучка моя, видать, забирают все силы… И так ли уж нужна я им теперь? «Обида, и не в первый раз,/Негаданным кипящим оловом…/Вернее, снега жгучий пласт/ На сердце мне – то бишь, на голову…»

– … такая старая, еще инстшугская работа. Копировала моего любимого Серова, фантазировала немножко… Муж как-то зашел на выставку, рядом ведь с домом, и договорился. Сложно у нас в семье сейчас с финансами. Двое детей, муж пока не работает… И работал – зарплату по полгода не платили, знаете ведь, как у нас всё сейчас в нашем распрекрасном крайцентре… да по всей стране! Ну, в общем, сложно. А картину купили, вы зря беспокоились. Эдакая смышленая мадам явилась из кинотеатра, раз копия, говорит, продайте подешевле! Но осанка – княгиня Орлова, Ермолова! Такую писать и писать… чего я уже давным-давно не делаю – когда мне? Работаю сейчас совсем не по специальности… даже не хочется говорить, где.

Почему? Почему я нескончаемо бреду по берегу неохватного заглохшего пруда, среди буднично глохнущих стеблей-судеб, так и не расцветших никогда полно, празднично, победно? Или долженствует всем нам затаиться по-заячьи да радоваться своей удаче – не сбросило еще с лодочки, не утащило без возврата на мутное мертвое дно? Откуда, кто, какой-такой осатаневший дед Мазай веками помахивал над Россией своим веселеньким куражливым веслом – половодьем степных наездников, полчищами Наполеона, ордами нацистов-нелюдей, подмявшими полмира? И потом издевательски окрестил ее «страной дураков»? Но много ли и там, «за бугром», счастливцев, победно творящих Красоту, возвысившихся над жирненькой ряской их «забугорной» зарегулированной трясины? Где тоже, наверное, хватает и стяжаний, и стенаний…

– А я рисую цветы на этом заколдованном пруду, ощупью, без страха, с улыбкой, с прибауткой к ним подбираюсь – и они начинают распускаться! – кто-то шепчет-шутит голосом моей Анны Аркадьевны, слабенько, старчески…. Прислушиваюсь.

Ноябрь. Лиза

Старая дама впереди меня косится внимательным глазом из-под прямой седой челки, поворачивается en face, молвит утверждающе: «Вы Лизонька! Вы приходили к Анне Аркадьевне Корсаковой! Между прочим, я недавно видела вас по телевидению и подумала…» Но тут потребовалось расплачиваться за пустяковые пачечки-пакетики в наших корзинках. (Дома Ирка захнычет, но покорится, – наши вкрадчиво тяготеющие к пышности фигуры полезно когда-никогда воспитывать, особенно перед зарплатой!)

От кассы идем бок о бок. Помню-помню: учительница музыки, соседка моей любимой Корсаковой, но тогда челка-то была бронзово-золотая, волнистая, вздрагивающая в корректном молчаливом кивке… Дама, кажется, Нина Романовна, тихонько произносит:

– Вы могли бы посодействовать в публикации… Я знаю все ее стихи!

И прежде всего, наверное, «Золотую осень! («Друг-осень, благоплодно ущедри/ Поля, понурых, сирых плечи/ Осыпь, блестя, посулами любви,/Шепни: «Не вечер!»/ «Не все то золото…» – бубнят дожди со зла,/ Но смело и смиренно жду тепла…») Нина Романовна будто услыхала – музыкант! И столько лет рядом с Анной Аркадьевной… Оживившись, вскинув челку, бледненькие впалые щеки, цитирует уже не знакомое мне, «Георгий-победоносец сорок пятого»:

Поэт-лауреат и не узнал

Его с копьем победным средь пожарищ,

Витийствуя – Помпей-де, Ганнибал…

Егорий он, какой там Велизарий!

Холоднокровно, с сочным матерком,

Рукой мужицкой зверю ухнул в темя,

А в пасть – братишек свежесбитый ком!

Бес притемнил икону, веру, время…

… и теперь дети и внуки погибших победивших братишек – вот, еле-еле, на кашках!

Ясно слышу манеру Анны Аркадьевны не делать различия, даже интонационно, между своей поэзий и всем прочим: прозой, жестом, смехом, слезами. (Ох и взрыдывала я пару раз в ее умиротворяющее плечо!) Просто иногда она говорила стихами – не декламировала, не декларировала, не пыталась печататься – не, не, не… Помню, объясняла смешливо:

– Почему не публикую стихи? Виной тому – ИМЯ! Мое имя! После Ахматовой…

– Ну как же, а Ахмадулина?

– Ах, ах! Ахмадулина! Фамилия – тут, видимо, другое! Соперничество и подхлест, подначка старшей – не бронзовей, не борзей, призванных не так уж и мало… А отчество «Аркадьевна» – тут просто окончательное «нет» моему стихотворчеству. Помните, Каренина написала детскую книгу – и наверняка не хуже этих шведок, Лагерлеф и Линдгрен (вот еще две фигуры в затылок!). И не опубликовала, потому что изначально у Толстого – грешна, грешна, надобно пострадать, дескать, а не подаваться в писательницы. Все это – ярмо чьего-то замысла (и в жизни, и в литературе – пересекаются очень!), актеры это знают. Бывает, отказываются играть болезнь, смерть – и правильно делают! Посему поэтесса Анна Аркадьевна, дорогая, пожалуйте под поезд, под другой какой транспорт, в пруд, в омут – и тому подобное. Или уж сидите тихонько в своей библиотеке, гражданка Корсакова! И сижу, и нахожу в этом утешительное счастье, не понятное моей мечтательнице Нине Романовне!

– Вам нравится меня ошарашивать, Анна Аркадьевна!

– Эпатировать, дитя мое! – Она смеется так, как ну никто в ее возрасте – бесхитростно, беспечно…

– Нет, правда! Выходит, и Пушкина кто-то замыслил по образцу – ну, кого… Какого-нибудь потрясающего древнегреческого поэта Александра, чьи стихи затерялись в веках?!

– Скорее, латинянина Катулла… Был такой гениальный поэт, страдавший будто бы от неверностей возлюбленной, и политика там примешивалась, травля… И было это тоже тысячелетия тому назад. Чувствовал, все чувствовал Александр Сергеевич, еще до мерзких запугиваний открытым, как теперь говорится, текстом – знаменитых этих цыганских пророчеств. А сколько яда, сколько угроз прямо в душу ему вливалось – один он знал! Помните – «Жизнь, зачем ты мне дана?/Иль зачем судьбою тайной/ Ты на казнь осуждена?» Все было предрешено «судьбою тайной» – как и у Катулла, у Христа… А мы до сих пор корим и клеймим его друзей за его последнюю мученическую зиму… Ведь не «Распни его!» Хуже: «Ах, как он смешон!» – Софи Карамзина, например, написала. Но «да сбудется по Писанию» – это ведь и о поцелуе Иуды!

– Тогда что есть добро и зло? Смысла не вижу!

– Я вижу сильную драматургию, изучение которой вас так увлекает, Лизонька. Довольно, впрочем, однообразную! При явной нелюбви, то есть, конечно, «тайной» и, значит, малопочтенной, к человечеству и его гениям. А Господу-то Богу пристало великодушие… Возможно, тут иные какие-то силы?! О них задумывался даже истовый христианин Достоевский; дескать, а вдруг кто-то экспериментирует с человечеством – как, выживут? Пушкину вот не суждено было, не пронесли «чашу сию мимо»:

Стишком о юбилейном мае

Не замарай листы, —

Заметь всесильных знаков стаю

Из выси темноты!

…И в смуглых пальцах звякнет чаша

Сквозь гул – речей? Реки?

А если в эти воды дважды?!

Покров любви сотки,

Обереги, чтоб жил и жил бы,

Спеши, не суесловь!..

Ах нет, напрасно… В каждой жилке

Стихает горько кровь.

Грубо говоря, есть два типа поэтов: долгожители-Мафусаилы, Гомерова еще традиция, и вот, агнцы на заклание. Зато какая посмертная общественная турбулентность – версии, вердикты, поиски виновных из ближнего, из дальнего окружения, самые ничтожные персонажи трактуются и так, и эдак…

У моря скорчился барак-уродец,

Но в предзакатный час

Гляжу – плывет вдали встречь непогоде,

Как бронзовый баркас!

Векам и верстам подневольны краски,

Затем, что ЗДЕСЬ, СЕЙЧАС

Вершится жизнь привычно и пристрастно,

И без прикрас…

… но все это зыбкие материи! Не надо куксить свое небесное личико, жизнь прекрасна – ничего правдивее сказать невозможно! Помните, какой гром громыхал на днях злодейский, заносчивый – грех не посмеяться над таким! Человечество не пропадет, потому что уже не разучится улыбаться, хохотать – ни за что…

Но вот у Нины Романовны вижу уж такой меланхоличный, даже скорбный промельк улыбки… Очнувшись от воспоминаний, пронесшихся тихим вихрем, поспешно спрашиваю ее:

– Так как там наша Анна Аркадьевна у самого синего моря? Не очень-то она рвалась, помните, уезжать, говорила, занимательней в гости летом ездить – и назад! К стыду своему, теперь только открыточки красивые шлю ей к праздникам, а вот от нее в последний раз получила поздравление – с новым девяносто шестым… с девяносто седьмым годом? И с чудесными стихами. Так они оказались вовремя, у меня сложилась тогда абсурдная такая жизненная ситуация… Насочиняла ей, помню, письмо на двадцати страницах!

Я повествую шутливо-торопливо, не в первый раз отметая, отодвигая несложные калькуляции – сколько же лет сейчас Анне Аркадьевне? Девчушкой она сиживала за одним дачным столом с Блоком, есть фотография… Мы медленно идем с Ниной Романовной к автобусной остановке. И вдруг, не сговариваясь, сворачиваем в маленький сквер. Здесь тихие, темные, оголившиеся деревья и звонкоголосые ребятишки в ярких курточках: чудеснейший из контрастов! Дышим ноябрьским вечерним воздухом, прохаживаемся и говорим, говорим… вспоминаем…

– Она могла забыть вам ответить, теперь она часто забывает… Но все равно Анна Аркадьевна – счастливейший человек, счастливейший! Бог с ней, со славой, подумайте только: глубокая старость, и все родные рядом, как она мне пишет, любят, балуют! Олечка, дочь, свои приписочки добавляет, спрашивает: «На фортепиано не ленитесь музицировать, Нинон?» Это не то, что, бывает, Новый Год не с кем уже встретить – кто далеко, кто болен серьезно, кто… Вот и вспомнишь умиленно нашу квартиру коммунальную, «наш ковчег, плывущий посуху,/Строго по советским кочкам»! Я одно время без ее стихов просто жить не могла – муж, мальчик почти, попал уже после войны из московского института – в бериевский застенок! Потом якобы смертельно простудился, сказали… Я вернулась, сюда к матери, сама мертвая, убитая – и в положении… Тогда Анна Аркадьевна впервые мне много своего почитала. Сколько же в ее семье прекрасных людей погибло! Родители – в Гражданскую войну, муж первый, братья – в Гулаге. Очень бедствовала она с дочкой, да еще с племянницей, с бабушкой-старушкой на руках, но всегда бодрилась: «Зато вид из окна на миллион червонцев и незарешеченный… Заходите почаще!» Тогда еще одно семейство обреталось в квартире, все норовили как-нибудь гаденько в моем присутствии…

– Да-да, помню эту энергичную, веселую струнку нашей, я считаю, уникальной поэтессы! Еще студенткой почувствовала, когда работала над курсовыми у нее в библиотеке, – улыбаясь во весь неподдающийся рот, я беру под руку расстроенную тоненькую «Нинон». – А уж сколько потом своих писаний, всяких неординарных публикаций домой Анне Аркадьевне приносила! Оценит, откомментирует, как никто…

Помню другое, почти дословно. Разговор однажды коснулся только-только вышедшей в ту пору новой биографии Достоевского. «О, его жизнь, его книги – это клокочущее какое-то, кровоточащее колдовство! «Все виноваты»? Нет! Четырнадцать тысяч убиенных младенцев, первых христианских мучеников, восемьсот тысяч детей, уничтоженных в Освенциме, – это не человеческие деяния. Все та же жестокая драматургия!» Завожу речь о необыкновенном пророческом даре Достоевского, о его привычке разгадку всех жгучих вопросов искать в Библии: вот просто открывал наугад и находил искомое, так и день своей смерти предсказал!

Анна Аркадьевна красиво пригорюнилась, примолкла в любимом кресле у необъятного окна, на фоне облетевших тополей и все более частых, медленных, мохнатых снежинок… Потом замечает: «Мы так с кузинами загадывали в детстве по изумительному подарочному тому Пушкина. На маленькой Земле великих книг, слава провидению, немало, начиная с «Илиады» и «Махабхараты». Что до провидцев…

Потянувшись к толстенному толковому словарю Ожегова, она решительно раскрывает его посередине, вглядывается… После долгого молчания говорит:

И неизбывность волшебства

Смиряет прыть сердцебиенья!

Под снежное коловращенье

Мои стада – любви слова

Пасуя вновь: «Трава, дрова,

Старушечек дворовых тени,

Земли размокшая халва,

Кусты сирени…

Я подошла, заглянула в словарь. Помню, как сейчас: вторым словом в средней колонке стояло «ПРОВИДЕНИЕ». И следом – «ПРОВИДЕТЬ», «ПРОВИДЕЦ»… Да, так и было!!

– Нина Романовна, вы позволите пригласить вас как-нибудь в гости – на чаек? Вот тогда и подумаем, где, какую подборку стихов Анны Аркадьевны можно опубликовать.

Однажды мы с вами и с нашей поэтессой очень мило втроем почаевничали, помните? Потом переместились к вам и вы так проникновенно играли Шопена, Моцарта… Такие старые знакомые ни в коем случае не должны терять друг друга из вида, верно ведь?

Декабрь. Иринка. Лиза.

Началось все резво.

Заходим со Станиславом на кухню. Моя творческая мамуля, сутра заступившая на сверхтворческую предновогоднюю вахту, ваяет-печет пирожки. В мойке – пакет с яблоками, свеженькие такие, прямо закраснелись при нашем появлении.

– Мам, – говорю, – зачет сдала (хрум-хрум), можешь поздравить (хрум), это Станислав, истинный друг юношества, хочет (хрум) дружить!

Мамуля недоуменно бормочет:

– Конечно, сломя голову схватила, руки не помыла… Здрасьте! И с чем это можно вас поздравить, интересно?

Станислав с улыбочкой объясняет:

– Поздравить можно с Новым годом! И, знаете ли, чтобы меня схватить, совсем необязательно мыть руки! Чисты мои помыслы, чисты мои поступки… – Настаивает: «Чисто TIDE», короче!

Мамуля гнет свое:

– И яблоки еще не мытые, Ира…

Вмешиваюсь, напоминаю увлекшейся вопросами гигиены родительнице: приветливей надо бы с другом дочери, и вообще – в нашей почтенной краевой столице отнюдь не бушует эпидемия яблочных отравлений!

Мамуля отрицает:

– Бушует! Не яблочных, а водочных, правильно, э… молодой человек? Что-то вы ерунду какую-то говорите…

Станислав интеллигентные вопросы парирует суперинтеллигентными:

– А вы мне наливали? Шучу!! Ну, успокойтесь, Елизавета Валентиновна (имя-отчество не перепутал!) Я не пьющий, только очень сильно интересующийся… вашей семьей!

Елизавета Валентиновна начинает растревоженной новогодней мухой кружить по кухне, шарить осыпанными мукой ручками-крылышками по всем плоскостям, потом орет:

– Да Ирка, где мои очки, в самом деле! Где твой прекрасный воспитанный мальчик Алеша, можно сказать, жених? Хотя я и без очков в состоянии разглядеть: господину… э… Станиславу ты во внучки годишься! Какая роскошная бородка с серебряной искрой – скажите, пожалуйста… просто мафиози!

– Санта Клаус! – поправляю я закусившую удила мамулю. Час назад, после разрешения «посидеть, подумать еще», презрев мое не поумневшее скорбное мычание (билет жуткий попался!), подарил зачет по латыни – ура! И сразу как-то так напросился в гости – поздравить с Новым Годом. Вот прикол! Ну, до лета дружить с ним домами можно… А там экзамен – и finita, дедушка-латинянин, знаток древних делишек и Диоклетианов там всяких!

– Я шестидесятого года, Лизка! – вскидывается меж тем Станислав, – ты, по-моему, тоже?

Жаль, летняя сессия как бы накрывается… Перебрал, перебрал старичок с юмором, это уже просто-напросто хамеж.

– Послушайте, господин преподаватель, не смейте так с моей мамой! Дверь на выход справа по коридору, если вы подзабыли!

Станислав-Санта Клаус сердито трясет бородищей, силится что-то брякнуть – забыл текст! В результате разворачивается и покидает раскаленную пирожками и словесной пиротехникой сцену… то бишь кухню. Вслед ему гремит последний, на засыпку (правильно не ответишь – проваливай к чертям, в печь вместе с пирожками!) мамулин вопрос: «Стасичек, это ты, что ли??» Какое-то развеселое мультяшное зверье на телеэкране за ее спиной шепотком точно подхватывает из сугробов: «Да-да, Стасичек, старичок, Санта Клаус или там дедушка Мороз, без разницы – ты ли это?»

Это, по крайней мере, завязка, по-умному – экспозиция! Новогодней композиции еще не ясного драматургического жанра, приключившейся прямо на глазах, на красивых близоруких глазах, из-за красивых близоруких глаз моей мамули, которая, между прочим, не за красивые глаза… Ой-ой-ой, перебор! Которая не зря, короче, в нашем городе считается главным знатоком мировой и местной драматургии, вот! Слава ее, конечно, никак не подкрепляется материально, но мы не алчные какие-нибудь, мы – талантливые! И многого постараемся добиться! Никто с людьми не играет, как с куклятами, инопланетяне там всякие, зря мамуля сомневается. Все в наших руках! И даже дружба с Санта Клаусом!

…нащупала очки (запотели – сняла, руки в муке, не протрешь; куда положила – забыла… Кто этот Новый Год выдумал?), в общем, нащупала, надела, вгляделась в сухопарую возмущенную спину…

И ослепла от сверкнувшей новогодним фонариком догадки: Стасичек! Станислав (реакция оголтелого отличника, наконец, выводит ситуацию из затяжного хаоса!) моментально развернулся… Улыбнулся с такой знакомой-знакомой, смущенной ребяческой гримаской: «Привет, Элизабет! Лиза…» Ну да, он, Стасик, нисколечко не заматеревший, Боже ты мой! Неуклюже извлек из профессорского жидкого портфельчика шампанское, конфеты и поздравил присутствующих с наступающим нынче Новым Годом! Ирка догадливым зайцем ускакала из кухни, цапнув по дороге коробку с конфетами: «Открой Деду Морозу лучше тортик, мамуля!» Не любит, не любит покупные торты. Пеки ей Наполеон, а когда успеешь? Придут люди, ничего не готово, то еще, это – и еще Стасик…

Вот уж его мамуля и папуля умели подойти к Новому Году во всеоружии! Уже за несколько дней до праздничного пира целый букетище кухонных ароматов вырывался на просторы их мрачноватого особнячка, высветленного лишь игривыми бликами хрусталя и полировки. И, конечно, дежурно-дефицитными рядами, рядами, рядами одним Стасиком освоенных книжных томов. Добирался и до его комнаты, где мы, бывало, готовились к сессии… Дурея от неотступного, недоступного запашочка, я, в ту пору неимущая иногородняя студентка, помнится, однажды начала кушать-клевать Стасика! Погруженного в глубины науки и оттого очень непонятливого… На наши возвысившиеся голоса явился папуля, обежал нас сметливым оком, заговорил скороговоркой: «Ночь на дворе, хватит, назанимались. Ей еще в общежитие топать, пальтецо-то бросовое, глядишь, околеет!.. Ну, что, ума набралась? Станислав считает – способная. Не дрейфь, глядишь, еще в дамки выбьешься! На нас только не больно рассчитывай!»

– Да ты что, ты что, папа! – всполошился Стасичек. А тот знай себе улыбался кривенько и оттирал сына от меня, от двери бугристым туловищем. Я, осатанев от лестного напутствия, похватав конспекты, так и выкатилась из дома… Мимо мелькнувших брюзгливых ряшек Стасикиных сестер, по двору, по переулку – к недалекой, огненно вознесшейся в бурое небо елке. Засмотрелась на нее, на смутно притягательное уже тогда старенькое здание краевого издательства здесь же на площади. В голове привычно-приятные застенчивые мыслишки со звоном разваливались, складываясь в огненные словеса: «К черту всех! К черту Стасика! САМА!» Но вскоре, дуреха, выскочила замуж за такого же нищего студентика… После университета еле перебивались втроем с дочкой в какой-то хибаре, где, цитируя раннюю Корсакову, «…бассейном Амазонки роспись стен,/ Все трещины да щели, и дозором/ Паук, и ни вестей, ни перемен,/ И окон звездные узоры!» Анна Аркадьевна аскезу одобряла: «Вполне литературное начало даровитого литературоведа, все по канонам!» – и закармливала меня вкуснейшими салатиками и бутербродами…

– Вот еще это мяско попробуй, готовила по спецрецепту… Ты так чудесно ешь, Стасик! Научился! А то помню, просто засыпал над тарелкой, тощий-претощий!

– Помнишь?.. А ты все такая же взрывная и красивая! Между прочим, никогда не терял тебя из виду, читал твои статьи, книгу твою очень, очень спорную, но интересную!

Даже в деканате на меня, как на зверюгу глянули, когда я назначил зачет на тридцать первое…

Развитие событий… Жители Сахалина и Камчатки тепло подняли бокалы ледяного пенящегося шампанского… О развитии событий слушайте в дальнейших выпусках новостей! (А вдруг кинутся к лодкам, поплывут друг к другу знакомиться, дружить – любимейшая мамулина идея!) Итак, развитие событий пока следующее: мамуля с розовыми девичьими щечками от досрочно поднятого шампанского выскакивает из прихожей, где хохотала-провожала своего Деда Мороза три часа, ну, может, чуть меньше.

– Ну, хоть три конфетки гостям оставила, нахалка?.. Напросился на Новый Год… Нине Романовне, Гале он, конечно, понравится… Алешиным родителям – несомненно! Так, наша новогодняя компания разрастается…

– Мама, кто это?

– Твой преподаватель латыни, профессор, между прочим!

– МА-МА!

– Мальчик, чей папуля-миллионщик, разрушил, в сущности… да, разрушил все хорошее, что у нас было… что могло бы быть! До знакомства с твоим отцом, разумеется.

– Не из-за этих упущенных миллионов наш папочка изначально так обиделся, что в конце концов прибился, по последним сплетням, к твоей богатенькой директрисе?!

– Бывшей директрисе, Ира!

– Бывший папочка! Я тоже умею обижаться… Так кто у Санта Клауса отец?

– Лапландский эдакий мудрец… покровитель, ободритель талантов, можно сказать.

– Ты уже стихами заговорила, как твоя Анна Аркадьевна… Так что за покровитель? Прямо-таки совковый князь Эстергази?

– Экспедитор на базе! На какой-то торговой. Бо-о-ольшой человек в те времена! Внушал мне однажды под Новый год: «Не дрейфь, еще в люди выбьешься!» Так сказать, «Per aspera ad astra», «Сквозь тернии к звездам»… или уже не надо переводить? Латынь, говорят, освоила?! Потом они всем семейством как будто в столицу переехали… Все, Иринка, пойдем на кухню, поможешь с салатами, любопытная Варвара. Ничего ведь не успеваем! – И через секунду:

– Звонят… Ну, значит, и помогут. Тогда доклевывай конфетки и отдыхай пока, после своего зачета. Не хо-о-чешь?.. Какая чудесная антикварная шаль, Нина Романовна, с Новым годом! Я о чем сейчас?! Когда-нибудь человечество расплюется со своим роковым несовершенством, по примеру моей высоко, высочайше сознательной первокурсницы! Представляете, полночи готовилась к зачету, сдала прекрасно, укладываю ее поспать чуточку… Нет, рвется нам помогать! – ну и так далее.

Пришедшая Нина Романовна в ответ начинает нахваливать свою дочку: вот, только что звонила из Питера, полчаса поздравляла! В общем, мамочки – они все одинаковые.

Новый год нового XXI века встречают радостные новосибирцы и ново…кузнечане? Телеэкран истоптан скачущими, стрекочущими зайчатами и бельчатами, баба Яга строит козни, Галкин голосит голосом Бабкиной, Ипполит принимает душ, дамы и девицы нашего города начинают срывать с себя фартуки, закапанные, заляпанные вкусностями, накрывать праздничный стол – вот такая, в общих чертах, драматургия! Морковный буратинистый нос Снеговика под елкой лукаво морщится от предвкушаемого немаленького чуда: к нам едет наш персональный Дед Мороз… Мамуля, тихонько бормоча стихи, режет соломкой последнюю морковь. Ее последняя в истекающем году решительная, разорительная задумка – издание сочинений одной фантастически пожилой поэтессы, не чуждой, вовсе не чуждой оптимизма:

Октябрь, ноябрь, декабрь —

Настойчивый отсчет:

Три… два… один… Строка

В крик, в пляс – и в новый год!

2000

Мороженое в море (повесть)

«Прощай, свободная стихия…»

Застать любимую, недавно обретенную жену, можно сказать, молодоженку, в объятиях чужого мужика?! Явно пьяненькую, с дурацкой улыбочкой и полузакрытыми глазами?! Такое мерзкое видение никогда не посещало, просто не могла посетить разумного, рационального Андрюшу Гребнева. И когда оно материализовалось, можно себе представить его остолбенел ость, а затем полнейшую осатанел ость! Бурливая струя кавказской крови, гены дедушкины, поди, взыграли, взвизгнули: «ИЗМЕНА! БЕЙ! РЕЖЬ!»

И пусть обнимали Янку не в постели, а в постельно-тесном, на взгляд мужа, танце в ресторанном полумраке, она тут же была вырвана из рук кавалера. Который получил кулачищем в глаз, хотя оказался лишь соседским недорослем Матюхой Гусевым! Осознав это в момент мордования нежного личика малолетнего соперника, Андрей с отвращением выдохнул: «Ах ты урод, тетя Мотя…»

Ой, да все эти танцы-манцы просто объяснялись. Чуть расползлась, увы, после родов Яна и никак, никак не могла «войти в свои берега». Решила необременительно сгонять вес не только любимым плаваньем, а еще и настольным теннисом. И очень в спарринги подходил безработный долговязый балбес Матвей, который весной отправлялся в армию.

Ну и повелось: Андрей в университет (последний год, слава Богу!), потом таксовать-зашибать лишний рублик, а супруга с ракеткой и спящим в коляске Тимкой – на спортплощадку. И вот как-то, когда сыночка забрали родители, Яна по приглашению своего спарринга спряталась от жары-духоты в прохладном подвале-ресторанчике. Есть ничего не ела (диета!), но полная безобидность «тети Моти» подвигла ее на один сладкий коктейльчик, потом другой…

А безобидный этот утром, когда умученная обвинениями, объяснениями и примирениями Янка проводила мужа и наконец толком заснула, – позвонил. И потребовал развестись и ждать его из армии! Даже какие-то угрозы зашуршал невнятным языком, видать, пересохшим от эмоций! Либо, не выдержав их накала, мобильник захрипел-засбоил. Яна послала Мотю почти по-матерному, но тотчас почувствовала, как это некрасиво и несправедливо. Надо было по-матерински…

Больше заснуть она не смогла. Надела подаренный Андреем индийский балахон, длинный, до пят, и потому очень нелюбимый, пошла на море поплавать, понырять досыта. Одна, опустошенная тяготами супружеской жизни, ужасаясь тому, что она – сплошные обязательства, обязанности… И – обыденность! Счастливый Матюшка – вон, в любви объясняется, в ресторан ведет, в армию идет, что хочет, то и делает… Ну, подумаешь, в глаз стукнули! А кто настучал Андрею? А, подружка Лизавета звонила вчера часа в четыре, и Яна даже не подумала скрывать, где, с кем находится!

Море не произвело обычного волшебного эффекта. Возвращалась домой, нарочно усугубляя душевный мрак, самой противной дорогой с кучей бетонных лесенок. Под жгучим сентябрьским солнцем штурмовала крутой подъем, когда на него с проспекта выкатилась тройка мясистых кавказских дядек, смахивающих на бандюков. Вдруг они остановились, бестолково затоптались, громко перекрикиваясь. Потом тяжело плюхнулись на скамейку, закурили и замолчали. Один, покосившись на приближающуюся Яну, высказался вполне культурно:

– Да ладно, фиг с ним!

На проспекте стояло авто с открытым верхом, рядом маячил, тоже курил какой-то тощий и молодой. Перестрелки-разборки в духе недавних сумасшедших девяностых, кажется, отменялись. А может, вовсе не планировались, и Яна полюбопытствовала:

– Вы что, ловите кого-то?

Дядьки нестройно ответствовали:

– Да не, мы на море хотели… А потом назад в гору лезть?! Какое уж море!

Да… «Прощай, свободная стихия», как печалился Пушкин! Какое море и какой уж там Мотя, «тетя Мотя» со своей вольной жизнью! Она – замужняя женщина, и воли-свободы ей теперь век не видать. Грустно…

Банки-склянки-бутылки

Пожилые соседи матери собрались с Андреем к источнику Пластунской воды – узнали, что студент-историк еще и таксует. Вообще-то в городе есть несколько бесплатных бюветов, но там с собой много не унесешь, нельзя. А за городом – пожалуйста! Торчит труба, из которой льется даром самая, говорят, целебная вода на свете – от множества болячек!

Поехали рано утором, до жары и пробок.

– А автобус туда не ходит! Почему, спрашивается? Знают, что у нас люди и так что-нибудь придумают, доедут! Вот мы недавно говорили: сестра с матерью даже в госпиталь к Алексею Степановичу добрались по фронтовым дорогам! – подает тихий голос с заднего сиденья его супруга.

– Так вы фронтовик, Алексей Степанович?

– Не похож? Ну а чего – без палки хожу, без очков читаю! На шестидесятилетие Победы нас с женой городские власти приглашали, столы хорошие накрыли… Так я там самый бравый был, скажи, Петровна! Только кино про войну не смотрю, глаза мокреют сразу, прям стыдно…

Андрей, у которого все четыре прадеда воевали, двое погибли, (сам поднимал архивы, выяснял!) к ветеранам войны относится по-особому. Расспрашивает, заносит самое значимое в компьютер. Что из этого получится – пока еще не решил, но то, что все эти воспоминания драгоценны, знает твердо.

– И откуда куда к вам в госпиталь родные добирались, очень интересно?!

– А вот, с сестрой младшей на днях вспоминали! Приехала к нам лечиться аж с Сибири, вода-то Пластунская для нее – ну и мы заодно попьем… Меня в сорок четвертом призвали из нашей деревни под Брянском, походил, попылил в пехоте.

А в Польшу вступили, – ранило малость в плечо. Мать узнала, переполошилась…

– Орден-то за что, за то, что ходил, пылил, дали? А один осколок сколько лет сидел, плечо болит и болит… Так рентген сделали и тогда уж узнали! – уточняет жена.

– Мать узнала и собралась с Валентиной ко мне!! Не перебивай, Петровна! Самогонку по маленьким банкам-бутылкам разлила – вот и доехали. А чаще, ясное дело, их так, за «спасибо» подвозили, это ж с Брянщины до Польши сколько топать…

А вот для Пластунской воды приготовили большие бутылки – она в холодильнике долго не портится. Андрей помог, конечно, и в жигуленок чудодейственную водичку загрузить, и выгрузить, и в квартиру занести. И деньги за дальнюю поездку отказался брать.

Худой, чуть сгорбленный, Алексей Степанович хмурится, теребит Андрея за плечо:

– Э, нет, Андрюша. Вы молодые, у вас сын родился. Бери, не помешает. Да еще я, знаешь, это… одалживаться не люблю – принцип у меня!

– Нет. Не надо. У меня тоже насчет фронтовиков принципы!

– Вот ты какой…

А вечером Янка, звонко чмокнув мужа, продемонстрировала ему аппетитные баночки с домашними садово-огородными закрутками:

– Мама твоя занесла гору памперсов Тимке, а ее соседка – вот что притащила! Такая очень домашняя бабуля «со следами былой красоты», как раньше в романах писали. И знаешь, что сказала? «Твой-то больно хороший! Всем бы девчоночкам такого мужа! Такой хороший!» Я смущаюсь, ахаю: «Да неужели?» А ты у меня, оказывается, и таксист еще просто супер – народ вкуснятину прямо в дом несет!

Андрей, Яна, Тимошка

Не слишком большой знаменитый олимпийский город у Черного моря – родина больших знаменитых спортсменов, шоуменов, политиков и политиканов, космонавтов и косметологов-продюсеров. И незнаменитых, но даровитых Яны и Андрея.

Познакомились еще школьниками, – и небанально. Ехали в маршрутке, переглядывались, а когда у Яны не оказалось кошелька (нашелся потом на дне сумки!), Андрей выручил, расплатился и, главное, усмирил заволновавшегося хамоватого водителя. Дальше все замечательно пошло у них и поехало, потому что Андрею страшно захотелось еще и еще большеглазую Яночку защищать от хамов, от ее рассеянности – от всего! Надолго померкли с детства интересовавшие парня дольмены, древние курганы и руины, которыми кишит кубанская земля и родное Причерноморье…

Но вот, уже студентами истфака, поженились, вот сотворили сына, который растет не по дням, а по часам… Дальше оба могут еще как блеснуть: Андрей раскопает какой-нибудь невероятный клад, а Яна выступит, скажем, на шоу «Голос», он у нее весьма неплохой!

А пока они почему-то часто ссорятся и даже, бывает, разбегаются, разъезжаются, потом съезжаются, мирятся… Потом опять звенят в нарядной однокомнатной квартирке раздраженные голоса, начинаются и долго не кончаются какие-то пустяковые разговорчики, разборки. Солирует, как правило, Яна:

– Вот почему ты не забрал Тимошку из садика? Я же просила! Просила! Успел бы, если бы постарался! Но, конечно, не постарался, как всегда…

– Вот почему ты забрал Тимошку из садика, я тебя просила? Просила?! Я потом собиралась его к родителям отвезти, уже с ними договорилась…

Андрей тоже, бывает, хмуро бурчит:

– Ага, выбросила такую потертую зеленую папку, наверно?! Неужели выбросила? Вспоминай, выбросила или нет, потому что я нигде не могу ее найти… – Ага, вот не выбросила этого замусоленного медведя, хотела ведь?! Тимоха оторвал ему второй глаз и чуть не проглотил, еле выцарапал у него изо рта!

На сердитые обвинения Яна реагирует с азартом – ох, актриса, актриса!

– Да ничего он не собирался глотать! Он вон, лапу медвежью в рот тащит… а ну, выплюнь, чудо! И доешь свое яблоко!! Так что зря ты, Андрюш, паникуешь как наши бабушки-прабабушки.

Сыночек с интересом вникает в пререкания родителей и, конечно, вносит свой вклад:

– Я медведь!! Сейчас папу проглочу, он вку-у-усненький! Будет у меня в животу!

– Вредненький он бывает, а не вкусненький, Тимочка! А маму что, неужели тоже хочешь проглотить? Ну-ка, ну-ка скажи!

– Не-е-т, я маму люблю! И черные очки мамины люблю, и мамин мобильник, и майку с золотыми птичками – все люблю!

– Конечно, если пацана таким тоном спросить, он и в любви к Бабе Яге признается!

– К Бабе Яге?! А если на тебя надавить, может, наконец признаешься… Колесова эта… По какому праву, интересно, она звонит черт знает когда? Ну да, коллега… или еще кто-то там?! Почему так поздно, когда ребенок уже спит, что за наглость?!

– Восемь вечера поздно?

– Восемь с чем-то! Почти в девять вчера позвонила!!

– А я не спал, мам, просто лежал…

– Вот, правильно сын говорит! Тимоха, ясное дело, не спал, потому что еще светло было! А звонила – на кафедре расписание консультаций переиграли, я же тебе объяснял. (Андрей теперь преподает в родном университете.)

Но Яну, как всегда, тема «все эти бабы» заводит капитально:

– Не надо, не надо нахалок защищать! И что ж удивительного, что светло, – июнь на дворе! А ты, Тимофей, когда папа с мамой разговаривают, не слушай, ясно?

– Почему? А чего вы ссоритесь?!

Действительно, слушаться родителей нужно, а слушать нельзя? Эх, мама, папа, это вы послушайте и послушайтесь ребятенка: его устами глаголет истина!

Подснежники и орхидеи

Ну вот, последняя на сегодня поездка нарисовалась: того и гляди снег пойдет. Небо скучное, белесое… Пора закругляться!

– Так вам куда, я не понял?

– Куда? В весну, за подснежниками, белыми любимыми цветами! Я заплачУ! Или заплАчу… сама уж не знаю. А кэб-мэн оказался с человеческим лицом, как будто можно поплакаться…

– Можно, но нежелательно. Так куда вам, уважаемая?

И такие попадаются пассажирки! Недаром Яна порой картинно хмурит, поднимает бровь, если он припозднится: «Ну, и кто она?»

А она, эта дамочка, хоть и не молоденькая, была красотка. И определенно в стрессе! Вылетела, как бешеная из ворот особняка, бешено замахала рукой, увидев его жигуленок…

– На проспект, пожалуйста, а потом я покажу, тут близко… О, да я знаю вас… и вашу маму, журналистку, хорошо знаю! Вы, помню, совершенно поразили всех на городской Олимпиаде года… года три назад? Пять? Чтобы старшеклассник так разбирался в истории…

Ну да, осенило Андрея: сидела не рядом, как сейчас, а за столом жюри, с края… Положив длинную ногу на ногу, в строгом таком костюме, невозможно красивая! И даже задала ему какой-то… какой-то эдакий вопрос…

– Так вы теперь занялись… м-м… конкретным делом? Старушка-история – уже не ваша история, молодой человек?

– Почему? Вот, закончил универ, теперь преподаю на истфаке. А таксую, потому что семья, – сами понимаете…

– Не понимаю! Что ж вы все рано так женитесь, Господи ты Боже мой? Как это у Пушкина: «… мой Ваня/Моложе был меня, мой свет,/А было мне двенадцать лет…» Или тринадцать? Я с цифрами всегда не очень… да и со всем остальным, очевидно. Курить-то можно здесь, надеюсь?

– Можно, но нежелательно!

Андрея прямо-таки покоробила собственная тупость. Заладил, точно робот: «Можно, но нежелательно!»

– Да курите! И не надо… не нервничайте так!

Какая же она все-таки красивая… и вздыбленная, измученная! Что же случилось? Личное что-то, конечно!

Женщина косится на него умным скорбным глазом под струящейся волной волос. Точно пораненная каким злыднем Василиса-премудрая, для которой нормальному мужику хочется стать медбратом, братом… и так далее. Курить не стала. Долго молчала и вдруг засмеялась:

– Это я так радуюсь, вот что! Сделала то, что давно должна была. А может, не должна… В конце концов, все решают звезды, или еще кто-то там, наверху… Вы, историк, это уже поняли?

– Ну… я не знаю… – косноязычие Андрея набирало обороты!

– Сейчас направо… и еще раз направо… Здесь остановите, пожалуйста. Я думаю, можно, замечательный мой коллега, подняться ко мне. Попьем чай, кофе, что там у меня есть, и поговорим об истории человечества. Приглашаю!

– Нет, не выходит сейчас у меня. Извините…

Кто мгновенно вякнул за Андрея это «нет»? «Кто-то там, наверху»? Только не он сам. Его ответ был: «ДА!» В конце концов, речь шла о безалкогольной беседе коллег-историков… Дурак! И денег, «кэбмэн» хренов, не взял, даже сумочку открыть не позволил… опять дурак! У нее только шуба – два его жигуленка, наверно… А на Олимпиаде тогда спросила… вспомнил о чем, ясное дело! Вспомнил, как разом всполохнулись другие учителя…

– Вот ты сказал, все поколения повторяют ошибки предыдущих. То есть люди попросту глупы? Или без их ведома все в мире так и идет по накатанной программе: драться и бояться?

Что он мямлил ей тогда? А как бы ответил сейчас? Наверно, возразил, что если действует чья-то программа, то уж больно подленькая, трусливая… О, какой снег пошел! Хуже нет, когда он начинает заваливать совершенно не пригодный для этого город. А красивая женщина в возрасте хочет весенние подснежники… У нас они появляются – ну да, в январе, который сменился февралем и на носу День Святого Валентина! Значит, презентует ей кто-то любимые цветочки, можно не сомневаться! А он надумал подарить Янке орхидею в горшке – намного шикарней…

Сны врут!

«И снится чудный сон Татьяне…» Это у Пушкина, а вот Яне, поклоннице поэзии Серебряного века, студентке-заочнице и администратору шикарной гостиницы действительно приснился чудный сон. Жених, муж! И с лицом близнецов Сашки-Мишки, соседей по старому дому. Они постарше были, но Яночку всегда очень даже замечали! Да, так вот четко-четко увиделись знакомые длинные брови и сощуренные глаза под ними. А она в воздушной фате, в белом платье с голыми плечами… Настолько это было взаправду, что Яна проснулась.

И удивилась сну: выйдя замуж в восемнадцать, заполучив кучу обид в браке и кудрявого карапуза Тимошку, жила она сейчас у родителей, и неплохо. Очень, по крайней мере, содержательно: масса друзей-знакомых, всяких интересных событий-мероприятий. Развестись официально, окольцеваться еще раз?! Да ну… Потом, может, когда стукнет лет двадцать пять, что ли, когда определится карьера…. Да хоть какая-то колея в жизни! Андрей вот себе нашел – археология, мог бы и ей что-то подсказать! Уехал в экспедицию на раскопки и ни разу еще не позвонил… Разлюбил? Неужели разлюбил?!

Наведя кой-какие справки, а потом потыкав все кнопки на пульте телевизора, Яна добилась отключения экрана и позвонила Сашке.

– Са-а-ш, это Яна, бывшая соседка, помнишь такую? Сто лет не виделись, а ты, говорят, ас по теликам! Что-то наш забарахлил… Вот, дали твой телефончик!

Сашка пришел, тут же устранил Янкину диверсию, заново обалдел от ее красоты и, хотя по телефону вякнул про таксу за вызов, от денег отказался. Они мило расположились на лоджии, среди маминых цветов и лиан. Пили кофе с бутербродами и болтали под птичьи колоратуры за раскрытыми окнами. (Папа был, разумеется, в своем Яхт-центре, мамуля выгуливала Тимоху.)

– Пацаненку есть где разгуляться в вашей новой квартире! Вот и я хочу сына или дочку, даже очень… – вдруг признался Сашка.

– И есть к кому обращаться с заявкой? – Яна игриво улыбнулась, прекрасно зная, что на данный момент он «в свободном полете».

– Да тут одна меня недавно ошарашила… В общем, думаем расписаться. У ребенка должен быть отец, сама понимаешь.

У Яны чуть дрогнуло сердце. Возмужавший широкоплечий Сашка оказался хорош не только во сне. Эдакий «сероглазый король»-пролетарий с белозубой улыбкой! С шуточками, совсем не наглыми. А близнец Мишка, по слухам, женился рано – по Интернету познакомился с девушкой из Питера и отчалил туда…

– Должен быть отец? Вот моему Тимошке лучше совсем без отца, чем такой!

– Что, чересчур ревнивый?

– То работа, то раскопки, то часами, часами за компьютером! И что мне, сидеть, слезки лить в четырех стенах? Так Андрей стал ТАК права качать… Ведь с восьмого класса с ним встречались, кто бы мог подумать, что… А, ладно!

Кусая губы, Яна стала собирать на поднос пустую посуду. Потом спохватилась:

– Ну, конечно же, поздравляю тебя, Сашечка, с грядущим бракосочетанием, с малышом! А как там брат-близнец, что сигналит? Говорят, жена у него просто красотка!

– Да красотка чуть не посадила недавно Михаила! Застал ее в кафе с одним там, чуть не убил обоих!

Яна застывает с подносом в руках, молча смотрит на Сашку. Неужели он в курсе, что… Ох, как Андрей взбесился однажды из-за малолетки Матвея! Чья мамаша потом всем растрезвонила, будто ее дитя чуть ли не изувечили! Яна вспоминает «чудный сон», белое платье… Очень похожее было у нее на свадьбе! Да ясно, это знак, чтобы они с Андреем снова как-то… Ну что вот они все ссорятся? И почему он, чучело такое, не звонит?! А Сашка, кажется, снова шуточки шутит…

– Признайся, ты эти ужастики только что сочинил!

– Само собой! Да знаю я твоего Андрея, нормальный парень. Нет, что ли?

Апельсин-вашингтон

Во дворе у бабушки Андрея растет уникум – высокий раскидистый апельсин, ему под восемьдесят, даже больше, чем ей! Но дивные золотые плоды в российских субтропиках толком не вызревают, кислые-прекислые. Бабушка эту кислинку добавляет в свои варенья-соленья, ко всему съедобному она относится с пиететом. Говорит, научилась у своей матери, которая после революции еле пережила страшный голод в Поволжье.

– Их было, Андрюша, семеро детишек от семи до семнадцати лет, раньше такие ведь были семьи! Так самые младшие в церкви после причастия норовили несколько раз встать в очередь за ложечкой кагора и просвиркой. А батюшка шипит, гонит их… Потом церковь закрыли, и просвирка бедным ребятам только снилась! Рассказываю все это Тимошке, если он капризничает за столом. Но вообще-то, вы вот жалуетесь, а у меня он прекрасно кушает! Как когда-то твоя мама у моей мамы…

Бабушки… С бабушкой, у бабушки все иначе, все хорошо и правильно! Андрей так ясно это понял после одной реплики Елизаветы II в английском документальном фильме. Королева в лесопарке своего поместья грустно уронила: «Везде этот плющ! Его совершенно не было при жизни бабушки…»

Но, продолжая цитрусовую тему, стоит вспомнить, как однажды рядом с университетом продавали прямо с грузовика абхазские апельсины. Кажется, первый раз в году, и Андрей не удержался, спросил:

– «Вашингтон»?

Есть такой сорт, удивительно сочный, сладкий и без косточек, Яна его обожала. Хмурый, непонятного рода-племени дядька буркнул в ответ:

– Че парень, того? Апельсин! Апельсин это! Абхазский! Какой еще Вашингтон?

Вот гады-перекупщики! Дремучие, колючие, как наши кавказские леса-заросли! Ни черта не знают… Но продавался действительно «Вашингтон», и Андрей накупил апельсинов на все деньги. Плюнул на глазеющих (возможно!) студентов и коллег и потащил бугристые пакеты к своему старичку-жигуленку. А в обед заехал на работу к Яне, угостил всех и посмешил утренней сценкой с апельсиновым торгашом.

Жена повела Андрея в их любимый уголок на последнем, пятнадцатом этаже, на веранду кафешки-кофейни, где всегда водились свежие пирожные. У подножия башни гостиницы «смеялось», как заметил классик, уходило за горизонт море, буйствовала субтропическая зелень. И они с Яной тоже много смеялись и целовались. Андрей вспомнил еще одну хохму:

– Слышишь, Ян, про Вашингтон не знаю, но в Нью-Йорке из-за пиццы ежегодно портят семь миллионов служебных документов! Как-то ухитрились подсчитать…

– Скажи лучше, как-то ухитрились сожрать эту пиццу на рабочем месте – совсем не боятся начальства, что ли?

– Ты боишься, да?! Выписываешь, наверно, клиентам всякие бумажки, строишь им глазки и лопаешь, признавайся, например… например, любимое мороженое! И даже не подсчитываешь, сколько бумажек и одежек успеваешь ежегодно закапать!

– О, какая фантасмагорическая картинка… Если бы! Даже твои апельсины не могу за стойкой как следует, от души почавкать…

– Ага, видел, слышал, как вы спокойненько себе чавкаете!..

После работы Андрей заехал к бабушке, привез и ей пакет апельсинов. Угощаясь вкусненьким бабушкиным компотом с «кислинкой» от дворового гиганта-долгожителя, опять рассказал утренний правдивый анекдот про вашингтон-апельсин. Евгения Артемьевна и похмурилась, и посмеялась:

– Ну, кто в Абхазии растил эти апельсины, название сорта, наверно, знают. Это все перекупщики наглые! Лишь бы денежки получить, а во фруктах разбираются, как… как свинья в апельсинах!

Судьбоносная губа

Особо не предаваясь воспоминаниям, – некогда! – Яна все же порой мысленно возвращалась к своему восьмому классу, когда жизнь вдруг вырулила на ужасно увлекательную дорожку. (Легкие разочарования-кочки не считаются!)

Дело было так: ее школьная учительница английского случайно оказалась на концерте, где Яна пела. Да, занималась в студии оперного вокала на радость родителям. Пела романсы – самой сейчас не верится! Собственно, это был творческий вечер известной в городе певицы, в котором та захотела представить некоторых своих учеников. Яну – после откровенных обидных колебаний. («Совершенно не одобряю твое увлечение бардовским репертуаром – явно в ущерб классическому!»)

На следующий день молодая англичанка Марина Игоревна, прежде Яну почти не замечавшая, после урока подозвала ее и объявила:

– Прическу лучше бы сменить, Яночка! Ты же хорошенькая девочка, но с таким крутым лбом надо бороться: не открывать, не прилизывать все назад в старушечий пучок, а сделать стрижку каре, например! Волосы у тебя вьются, будет хорошо. Бровям нужно придать форму, как следует подщипать. Фигурка у тебя неплохая… А, вот еще что, я вчера заметила: ты все время то кусаешь, то поджимаешь нижнюю губу – нельзя!

– Да что вы говорите?!

Но красотка-англичанка будто не заметила Янину злость, чирикала себе с улыбочкой – зоркая пичужка, углядевшая вроде бы съедобный сухарик:

– Вот, вот, и сейчас стоишь, поджав губы. Вид у таких девушек неприятный, ехидный какой-то, а надо, чтобы был… женственный! (Она, скорей всего, хотела сказать «сексапильный», ну и сказала бы. Яна про все такое давным-давно теоретически знала, но парней в упор не замечала, как и они ее.) В общем, помни: наоборот, оттопыривай, выпячивай губку, вот так! Произведет прекрасное впечатление, особенно на сильный пол! Wonderful, absolutely wonderful! А иначе, знаешь ли…

– Вам понравился концерт? – помнится, все-таки спросила Яна.

– Тебя вот я абсолютно не слышала – аккомпаниаторша чересчур громко стучала по клавишам, по-моему! – милосердно щебетнула напоследок Марина Игоревна (да нет, каркнула, каркнула, пророчица-наставница!). И с того дня иногда на уроке, взглянув на Яну, чуть-чуть надувала ярко накрашенные губки и улыбалась.

Все ее указания, надо сказать, Яна выполнила споро и успешно. А вот с английским у нее по-прежнему, как почти у всех в классе, был полный аут. С вокалом и правда тоже что-то не так… Да и с губой не всегда получалось! Яна даже повесила над кроватью большущий плакат-напоминание: «LIP! LIP! LIP!» («Губа», то есть.) И вскоре на День святого Валентина получила «валентинок» больше всех в классе! Ребята стали наперебой предлагать дружбу, начала встречаться с одним, с другим, но недолго. Уж больно нахальные, так и лезут с поцелуйчиками. И глупенькие. Сама Яна с подачи мамы-библиотекаря массу книг успела перечитать, пробовала играть на гитаре, сочинять песни-баллады…

Все равно намного веселей стало жить, отшивать ухажеров, обсуждать их и высмеивать с подружкой Лизаветой. Но когда попросился в бойфренды десятиклассник Андрюша Гребнев, с усиками, с успехами в истории (победитель краевой Олимпиады!), но такой по уши влюбленный, такой симпатичный, смешной, послушный… Вот когда «небосклон воспламенился богатыми цветами встающего солнца радости», как некогда писала романтичная графиня Евдокия Ростопчина!

А потом, когда наконец поженились, когда родился Тимоха, все больше почему-то стало поводов поджать губы по-старому. Совсем, совсем мало теперь Андрей обращает на нее внимание, помешан на своей археологии… Сидела раз в кафе с Лизой, жаловалась на мужа, кусала и кусала эту чертову губу, и тут подсел к ним Кирилл, взрослый двоюродный брат Лизаветы. Не без харизмы дядек! И нижняя губа у Яны сама собой вдруг кокетливо надулась, выпятилась, наглая… И что теперь с ней такой делать?!

Как бабушка Женя стала миротворцем

Объект сумасшедшей любви потихоньку становится тираном, это точно! Когда зацикленный на древних развалинах Андрей Гребнев вдруг зациклился на юной Яне Лихачевой, она убедилась, что неземное счастье существует. Еще бы, заходит, например, Андрюша за ней (договорились пойти на море), а у нее из-за злоупотребления мороженым горло шарфиком обвязано, побаливает. Так он тут же скидывает шлепки и босиком, чтобы совсем молниеносно, летит в аптеку! Как будто у Яночки как минимум приступ тропической лихорадки! А ее действительно от заоблачной высоты и полноты чувств уже буквально лихорадит…

Да, вот еще о высоте: начинающая привыкать к беспримерному обожанию Яна однажды по-тихому надулась на обожателя (из-за ерунды, в сущности!) и отключила телефон. Что же Андрей? А он идет по карнизу третьего этажа и возникает на фоне звезд в Янином окне с требованием прощения! И на пятый, и на десятый этаж полез бы, Ромео…

Их так и называли: Ромео и Джульетта Грехачевы (Гребнев+Лихачева), хотя их отношения долго были вполне безгрешными до… до неминучей свадьбы. Но не безоблачными и до, и после. Джульетта вечно дулась, капризничала, ревновала («Ну что ты всем улыбаешься до ушей?!»), кокетничала в отместку. Ромео бунтовал редко – хоть и метко.

И вот опять, опять, опять разбежались, разъехались. Вернулись к родителям из сообща подаренной теми милой маленькой квартирки. Назревал развод… А у них ребенок, такой замечательный пацаненок Тимка! А у Яны не только ребенок-пацаненок, но и внезапный феерический, платонический роман с директором ее гостиницы, не единожды разведенным шикарным дядькой… В море бы топить таких перестарков-обольстителей!

Этот, однако, не утонул, не заболел, не бросил Яну ради другой молоденькой красотки – ничего подобного. Просто его посетила бабушка Андрея! Которой не иначе как небесный зоркий ангел в лице дочери открыл глаза на разворачивающиеся события. («Случайно увидела Янку в машине Арзуманова, тот еще жук-сердцеед! Казанова! Сама когда-то попалась…») И отнюдь не увещеваниями и угрозами сразила Евгения Артемьевна зловредного «жука», нахально раскатывающего интеллигентную хорошенькую Янку в своем лексусе.

Молвила она ему следующее:

– Вы ведь встречались – было, было, не отрицайте! – с Ларочкой?

– Какой Ларочкой, простите? (Ларочек директор за полвека насыщенной жизни знавал, конечно.) Вы… о чем это вы? Я не понял цель вашего визита, уважаемая!

– С дочерью моей, всем известной журналисткой Ларисой Марченко?

– Бог мой, я даже не помню, где, когда… «Дела давно минувших лет», так сказать!

– А что вы скажете, если еще в те минувшие лета я знала, что вы – отец ее единственного сына?! И вашего, между прочим, тоже… у вас ведь только четыре дочки?!

– Только четыре… – промямлил обалдевший директор.

– Вот-вот! Мальчик ваш, как и тогдашний муж Лары, разумеется, не в курсе до сих пор, и я запрещаю, запрещаю вам разглашать… И я бы, разумеется, никогда… но так случилось, что вы, отец, можете окончательно разрушить семью своего сына!! Что вы на меня так смотрите?! Да, да, Андрей Гребнев, Янин муж – ваш сын! Хотите – поговорите с Ларочкой, хотя вряд ли она захочет, как говорится, ворошить прошлое. Она абсолютно счастлива со своим нынешним мужем!

– Я видел как-то у нас в гостинице… м-м-м… мальчика. Такой симпатичный окольцованный птенец…

– Очень образованный птенец, очень одаренный – с такими-то родителями! Только не подумайте, что я вам льщу! Ах, вы все, все можете… повлияйте, помирите ребятишек!

В результате фантазийной эскапады Андрюхиной бабушки Яна поняла, что не понимает ничегошеньки в людях! Жутко напористый директор оказался таким высокоморальным: сам вдруг признался, что у него к зеленой молодежи давно исключительно отцовские чувства. Ой, очень нужно было… Она ведь замужем!

Санта-Барбара

Андрей пьет третью чашку чая с принесенными пирожными, молчит, мычит, явно какой-то разговор «держит за щекой»! Мать, потягивая кофе из крохотной чашечки, выразительно поднимает ломкие черные брови, щурит зеленые глаза:

– Ну, что такое? Излагай!

– Ма… Тут в Яниной гостинице почему-то… Короче, давно, оказывается, ходят слухи, что я – сын ее директора! «Санта-Барбара» какая-то… Что, правда?

– Да ну… Да пусть болтают всякие глупости! Тебе-то что?

– Но я сам заметил, что он ко мне, к нам… На новогоднем корпоративе затащил меня на балкон и чуть ли не час разговоры разговаривал! Янку повысил в должности, вот сейчас предлагает нам какую-то льготную, почти даром, семейную путевку в Грецию… Ну вот скажи, ехать или не ехать? Что ему от нас надо?

– В Грецию? Какая прелесть! Парфенон и все такое – ты же историк! А папочке твоему в Краснодаре вот не приходит в голову как-то вас порадовать! Кончил платить алименты – все! Эй, почему не ешь мед, это полезней пирожных, которыми вы с Янкой питаетесь! Но могу, впрочем, сказать, что сто лет назад Валерий так красиво ухаживал за мной! А тут как-то встретились, тоже очень по-доброму поговорили, вспомнили молодость…

– Ну и…

Андрей медленно отодвигает чашку, высокомерно вздергивает подбородок, внимательно-внимательно глядит на красный, в веселых белых горошинках заварной чайник.

– Да, он что-то такое насчет тебя намекал, я, конечно, только посмеялась… Вот чудак, хочется ему сына – и все тут! Но вообще-то он просил меня сделать сюжет про его гостиницу, какие там интересные проходят ярмарки, конкурсы… Да ты не заморачивайся, ради Бога, на эту тему!

– Конечно, нет! Ни за что не пойду на эти его конкурсы! Конкурсы красавиц в купальниках?

– Все шуточки! К Янке он никакого отношения не имеет, если ты об этом! Абсолютно! Да и она вся в свою мать, очень домашняя, в сущности.

Лариса красиво поводит плечами, строго смотрит на сына.

– Да знаю. Яна говорит, что он, хоть и бабник, абсолютно на нее не реагирует! Предпочитает более… ммм… взрослых женщин.

– Нет, ну на меня он не разучился реагировать, буквально осыпал комплиментами! Да нормальный он дядька, Андрюш, умный, нежадный, что по нынешним временам очень даже… Ну да, ловелас, очаровать-охмурить сможет хоть Веру Брежневу – и что плохого? Увеличивает народонаселение России-матушки! Ой, да доедай уж все пирожные, куда нам с мужем такие калории! Аж смотреть страшно…

А недавно Яна принесла свежую весть касательно директора: вернулся, оказывается, к последней жене. И она собралась родить ему еще ребенка! УЗИ непреложно показало: сына! Счастливый, гордый невероятно, раньше жены рожали ему одних девчонок…

Услышав новость, бабушка Евгения Артемьевна позвонила дочери, вспомнила и о своем визите к «очарователю-охмурителю»:

– Поверишь, Ларочка, до сих пор сама не знаю, как это тогда все у меня сочинилось! Видно, вспомнила золотые дни нашего школьного театра, где я столько лет и режиссер была, и суфлер, и бутафор. И драматург, разумеется!

– А теперь стала еще и Вангой, мамуля! Вот просто навязала, напророчила мужику сына! Даст Бог, возьмется теперь за ум, стрекозел такой.

– Яночка говорит, безумно рад…

– А уж как ТЫ была рада, когда он отстал от Янки!

Евгения Артемьевна довольно хмыкает – ну прямо тебе энтузиаст-эпидемиолог, успешно «прижучивший» эдакого верткого вредоносного жучка:

– Так разве можно было допустить, чтобы дети разошлись из-за этого стрекозла? Или как там еще называется… плейбоя?! Чтобы Тимошечка рос без отца… ой, даже страшно подумать! Нет, по-моему, это тот случай, когда «Санта Барбара» вполне может пригодиться.

Синоним Русалочки

– Яночка, ты вот когда забирала сегодня Тимошку, забыла тебе рассказать…

Бабушка мужа Евгения Артемьевна, Тимкина прабабушка, как всегда звонит с очередной подробнейшей новеллой об обожаемом ребеночке:

– Читаем с ним андерсеновскую «Русалочку», и он вдруг спрашивает… Я, видишь ли, недавно ему объясняла, что такое синонимы, начали, заметь, по его инициативе, с прилагательного «смелый»! Быстренько подобрали: храбрый, отважный… А вот Андрюша меня однажды просто уморил с этими синонимами, никогда не забуду! Объявляет: немец – синоним фашиста! Я ему разъясняю, что нехорошо, неправильно так говорить. Вот, например, у дедушки Ленина один дедушка был немец. Так он меня тут же спрашивает: «Кто? Маркс или Энгельс?»

Евгения Артемьевна заливается счастливым смехом.

– Так что же там насчет Русалочки?

– А, ну просто Тимошечка – невероятно тонкий мальчик! Уж поверь мне, милое наше чадо просто чудо! Я даже не сразу уразумела, что он имеет в виду. Читали с ним сказку по очереди – он теперь даже с длинными словами неплохо справляется! – и малыш говорит: «Русалочка ведь синоним Нильса? Такая же, как Нильс!» И объясняет мне, непонятливой, что Русалочка отказалась убить принца, чтобы самой спастись, а Нильс не захотел убивать друга, гуся Мартина! Даже не побоялся из-за этого навсегда остаться лилипутиком… А Русалочка тоже очень-очень-очень принца любила, и поэтому… Вот когда я, помню, ставила со своими учениками андерсеновские сказки…

– Ой, спасибо вам огромное, Евгения Артемьевна, это вашими стараниями Тимка у нас такой тонкий-звонкий! Дома не очень-то любит читать, детям сейчас подавай мультики, компьютерные игры эти – научился в садике!

– Да уж, говорят, педагога-пенсионера в природе не существует, все учит и учит, воспитывает и воспитывает!

– Ой, да что вы, мы так рады…

Пролив щедрый искренний водопад благодарности на Андрюхину бабушку, Яна вдруг задумалась. И, уложив спать свое тонкое (но, слава Богу, не тощее!) шестилетнее чадо-чудо, убираясь на кухне, все думала, думала… А больше вспоминала. Андрей сидел за компьютером, что-то там сочинял по работе. Рукой подпирает подбородок, и не шелохнется вот уж час!

Яна положила ему рядом с мышкой мандаринку, растянулась наконец с мобильником на диване. Но как же привязчивы давние говорящие картинки, незабытые размышления и переживания! Вот вдруг в ушах у нее тихонько, настойчиво забасил папин голос…

Ах, папа с его бесконечными страхами за любимую дочечку! Брату Сереге такая забота и не снилась. Отец и ее замужество подстегнул, ускорил, можно сказать: «Нет, на раскопки летом не поедешь, хватит того, что поступила на его факультет! Ты что, когда-нибудь увлекалась историей? И кто ты ему, в качестве кого ты с ним поедешь? Андрей парень положительный, и все-таки… Пусть я старомодный, как ты считаешь, но…» И так далее! Ну, поженились, глупые студентики, мгновенно смастерили ребенка…

– Да не хочу я пока никаких детишек! Даже не потому, что учеба полетит к черту… Просто – зачем?! Сейчас же все это легко решаемо при маленьком сроке! Не тебе, мне ведь рожать, мучиться, живот огромный таскать и таскать, а я не хочу…

– А я хочу, хочу! Я хочу сына или дочку! Если ты меня любишь, то родишь, и все! Если любишь!

– Ты что горланишь, как сумасшедший?! Первый раз такой… Ты что?! Ужас прямо!

– Ничего. Если меня любишь, то… В общем, я все сказал.

Да, сказал тогда, как отрезал… И таким Андрей нечасто, но бывает – каменюга, не сдвинешь! Остается только подчиниться…

Яна встает и бесшумно идет за ширму, в Тимошкин уголок. Долго смотрит на чуть виднеющийся, растрепанный кудрявый затылок. Уснул мгновенно, шустрик-умник такой. Господи, какое счастье, что она, и правда, «очень-очень-очень» любила своего принца! И любит, конечно.

«Быть или не быть?»

Свеженький, неоднократно «обмытый» Янин диплом Евгения Артемьевна тоже отметила свежеиспеченным, совершенно дивным пирогом с капустой. Тимоха за чаем, приосанившись, прочел «У лукоморья дуб зеленый…», с подачи бабушки Жени, разумеется. А ее закадычная подруга и коллега, преподаватель английского, продекламировала монолог Гамлета, конечно, на-английском. «То be or not to be», быть или не быть…

– Ну что ж, быть тебе теперь педагогом, как мы, деточка!

Вот в этом Яна была отнюдь не уверена… Дома полистала толстый том Шекспира:

Быть или не быть – таков вопрос;

Что благородней духом – покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? Умереть, уснуть…

Ну, это лишнее. Еще чего! А, ну да, дальше про все эти несправедливости, нелепости жизни – сплошь и рядом во всем мире… История человечества в этом смысле неизменно, неприятно однообразна! Но, главное, в голове у нее уж такая сумятица, такое «море смут»! И как его «сразить противоборством»?!

Вот, получила наконец свой диплом, но любить историю, по крайней мере, так, как Андрей, не научилась. Преподавать сей интересный предмет? Кому-то что-то вдалбливать? Да ну… Тогда что: стать музейным, мало оплачиваемым червячком? Закопаться в архивы, заняться, скажем, светочами науки и культуры (их тыщи в городе-курорте перебывало!) и написать книгу, как советует мама? Или родить не книжку – еще мальчишку или «милую девчушечку», как деликатно подсказывает Евгения Артемьевна?

А может просто спокойненько остаться в своей суматошной гостинице – кто сейчас работает по специальности? Тем более, что Яне обещано повышение и собственный малюсенький кабинет! В котором она – а вдруг! – когда-нибудь снова почувствует, услышит приход стихов, что, бывало, осеняли ее в девичестве… Она эти словечки-строчки подхватит губами, как спелую шелковицу, прошепчет-проговорит еще и еще, обнимет заброшенную свою гитару… И сочинит и споет классную песню! Потом другую… Прославится? А почему нет? Вот только этот дипломом…Что с ним делать? Что делать, что делать… да пусть себе лежит, что с ним сделается? И все!

Игра слов великого и могучего русского языка, лучшей лингвы на свете, всегда веселит Яну. Но, наверно, страшно НЕ испытывать никакого страха перед выбором, от которого, может, зависит вся жизнь?! Что если для пришествия ее прекрасных стихов как раз нужна новая работа? Творческая?!

Между прочим, в один эстрадный коллективчик Олеська, давняя подружка по вокальной студии, уже не раз звала Яну! Соблазняла шикарными перспективами… И тогда точно «на новом месте приснится женишок-стишок невесте»?! Смех смехом, а что-то решать надо. Андрей в этом ей не помощник: «Думай, соображай, ты у меня умная. Вообще, работа для женщины вопрос второстепенный!» Тот еще домостроевец… Да что это мобильник так разрывается? А, Лизавета, как всегда, дня без нее не проживет. И как всегда с насмешечкой:

– Привет, историчка!

– Что? Ну да, кличка – «историчка»! Большое спасибо, Лизок!

– Ну не истеричка же! Хотя голосок какой-то нервный…

– Так, девочка моя, хватит словоблудия. Что надо?

– Действительно надо, Янусик! Маман моя придумала! Отцу в пятницу полтинник, так она хочет отметить с размахом и с твоими стихами! Как, помнишь, на мой день рожденья? Сочини что-нибудь такое, родители будут в восторге! Что-нибудь такое… да хоть частушки хохмачные! Типа наших школьных капустников, а?

Вот так, хохмачные частушки… А ей все мерещатся какие-то необыкновенные шансоны для всех душ и сердец, всех «племен и народов»! А им это и не нужно… Юморок нужен! Либо минимум одежки, да со стразами, да надутые губки, словно жаждущие зацеловать, заглотнуть микрофон… Ох нет, такой знаменитостью ей – не быть, не быть!

Про фейхоа и киви

– Ты садись, папа, кушай, устал ведь на своей ваза… виза… византийской крепости! А мы уже поужинали, и я маме помогаю! И бицепсы наращиваю, видишь? Пощупай!

Тимоха, скрипя зубами, щурясь от старанья, сгибает руку в локте. Очень он солидный и важный нынче: прокручивает на подаренной прабабушкой мясорубке веселенькие зеленые плоды фейхоа. (Блендер тут вроде не годится!) Потом надо все смешать с сахаром, как она учит – вкусно и жутко витаминозно!

Андрей щупает («Ого! Молодец!») и усаживается за накрытый стол в маленькой кухне. Действительно притомился – ездил со своими студентами к дичающим, заросшим бурьяном знаменитым развалинам, где даже информационный щит черт знает куда пропал. Полное безобразие, надо будет бить во все колокола! Потом еще уникальный дольмен осмотрели, а на обратном пути в деканат требовалось завернуть – город хоть небольшой, но длиннющий, сто с лишним километров вдоль моря, наездишься, находишься досыта.

Сев рядом, Яна (сегодня не ее смена в гостинице), развлекает своих мужичков, читает занятные психологические тесты из журнала. Вот, например, такой:

«Старушка просит вас поднести ей тяжелые сумки, а вы спешите на свидание с девушкой. Ваша реакция: а) объясняете, что спешите б) проходите молча мимо с) подносите сумки».

Андрей с полным ртом задумчиво тянет:

– Ну-у-у…

Тимофей встревает без долгих сомнений и самокопаний:

– Да поднесу, конечно! Я сильный! А девушке позвоню, все объясню – подождет!

– А если не подождет? Девушки – они разные бывают! – подначивает Яна.

– Если она хорошая девушка, подождет! А нет, так пусть валит! Чао-какао! И номер ее сотру из телефона, и не женюсь на ней! На бабушке этой женюсь!!!

Андрей, Яна и сам Тимка дружно хохочут. Парень в восторге, что насмешил родителей. Вот такой он: шутник, помощник, силач!

– Ну да, а вдруг у старушки-пенсионерки в этих сумках тяжеленькие пачки денег?! Миллионерша?! Ясное дело, можно жениться! – посмеиваясь, развивает тему Андрей.

– А если нету денег? Все равно ведь, пап…

– Да шучу я, Тим. В кого ты такой без чувства юмора? Конечно, надо помочь старенькой бабушке, хоть знакомой, хоть незнакомой. И уж точно не богачке!

– Очень даже хорошее у Тимофея чувство юмора, я ни с кем так не хохочу, как с ним. Ты же решил меня смешить одной только своей зарплатой, преподаватель вуза называется! Который все еще, бывает, таксует после работы… А руководство у вас, все знают, точно миллионеры! – сердито фыркает Яна.

Андрею, конечно, есть что на это возразить: а где, интересно, по-другому? Беспардонные начальники, зарабатывающие, трудяги, в десятки, сотни раз больше подчиненных – уж такая больная российская тема… Но в голове у него вдруг всплывает один утренний звонок, тогда он как-то не врубился, что ли:

«… все соседки у Елены Георгиевны зарятся на эти киви, она ведь недорого продает! И ничего больше на даче не осталось, эти, сказала, последние. Надо нам прямо сегодня поехать, взять килограммов десять, а то разберут!

– Я же говорю: не могу сегодня, еду со студентами за город. А потом еще кое-что надо будет… В общем, не получается! Завтра, ладно?

– Да полчаса все мероприятие, даже меньше. Будет Тимошка с витаминами, мне-то самой много ль надо?

– Сказал же, объяснил: завтра! У тебя вот всегда все-все срочно, ты не замечала? Всегда!

– Что ж, прекрасно! Сама поеду на автобусе.

– Ну, как хочешь…»

Звонила старенькая бабушка – родная… Да зачем же ей самой эти десять кило тащить, вот придумала!!

– Тимоха, быстренько, мой мобильник там, у дивана… Давай его сюда. Бабушке Жене срочно надо перезвонить!

Эх, Элтон, Элтон…

В город приехал Элтон Джон, дает один-единственный концерт на Центральном стадионе!

Пойти, естественно, нужно, – терпеливо объясняет Яна на кухне мужу и бабушке Евгении Артемьевне. Узреть своими глазами одутловатое бабье лицо мирового поп-идола, «приобщиться к легенде». Ну и песни его послушать, знаменитые, очень даже неплохие!

Андрей против:

– Да не столько песенки, сколько его биография всем известна! Иди, если хочешь, а я голубых этих с их свадьбами… Это же растлители человечества, по большому счету! Короче, не пойду. Тем более, что билеты, я не сомневаюсь, ого сколько стоят!

– Я же говорю, Лизаветина мама обещает провести бесплатно, есть у нее такая возможность! И не бурчи, пожалуйста.

– НЕТ. А вы с Лизкой идите, кто вам не дает! Бабушку вон возьмите, театралку нашу!

– О, станет у нас не только театралкой, а еще и… стадионщицей! Правильно, Евгения Артемьевна?

Любимая бабушка пришла в гости, как всегда, не с пустыми руками. Наклонившись над холодильником, загружает в него трехлитровую банку с виноградным компотом: «Попьете немного погодя прохладненький!» В колыхающейся в ее руках рубиновой влаге дрейфуют крупные разбухшие «бубочки» – вкуснятина необыкновенная…

Но Евгения Артемьевна, распрямив спину, неожиданно поддерживает Андрея:

– Да ну их, поп-звезд этих… К ним ведь прислушиваются, равняются на них! И приобщаются ко всяким гадостям – из обезьянничества, из любопытства… Я вот помню, в конце шестидесятых к нам приехал симфонический оркестр из США, большая редкость по тем временам. Театр, естественно, битком, «под завязку», как вы выражаетесь. Оркестрам Мравинского, Светланова, в сто раз лучшим, – а они у нас бывали каждое лето – и не снилось такое! В первых рядах жутко чванные особы красовались. Скорей всего, тогдашние «шишки»: директора гастрономов, гостиниц, овощных баз и так далее. И слушали, представьте себе, Моцарта и Чайковского! Вот я – за такое приобщение.

– Мои дорогие, так ведь Чайковский тоже ведь… тоже… Всем известно! – всполошилась Яна.

– Это сейчас всем известно! Он глубоко верующий человек был! И не трезвонил на весь свет, а казнился, мучился своей… мм… нестандартностью. А сегодня во Франции, например, из-за таких даже законодательство переделали. Там теперь пишут не «отец и мать», а «родитель 1», «родитель 2», – по телевидению была передача! Кошмар…

Андрей морщится так, будто у него разом заболели все зубы: тема «толерантной» Европы для него уж такая не новая! Студенты очень любят подискутировать.

Яна задумчиво кивает бабушке:

– Да уж… Знаете, по-моему, у Улицкой рассказ есть: профессор женится на уборщице! Приметил ее маленького сына, и в результате нормальный мальчишка сделался геем и ужасно плохо кончил… Надо еще ведь правильно воспитывать детей!

– А вот, тоже в субботу, будет концерт в музыкальной школе, где мама Андрюшина училась! Все порывалась бросить, а я стояла, как скала: ни за что! А теперь только благодарит. Иногда как заиграет мазурку Шопена – чудо! Прелестнейшая музыка, в миллион раз лучше бреньканья этого Элтона! Так я говорю: нужно нам, Яночка, повести на этот концерт Тимошу!

– Нет, ну вы идите, конечно, с Тимофеем, а мы уж тогда с Лизой на стадион…

Андрей запускает руку в пушистые Янкины кудри, щекочет ее в темечко, смеется:

– Эх, Элтон, Элтон! Такая красотка побежит на твой концерт со всех ног, а ты, бедолага, совершенно не в состоянии оценить!

Ура! Победа!

Двух, трехлетней крохой Андрей во дворе у бабушки любил постоять под отцветающей дикой черешней. Приговаривал: «Снег! Снег!», ловил кружащиеся лепестки руками – земля и асфальт далеко вокруг были белые-пребелые! Эдакая субтропическая идиллия… Евгения Артемьевна, раз объяснив, что это не снег, это просто весна уходит, больше внука не поправляла… Снег так снег! Не больно-то много его у нас. (Недаром уже Тимоха на вопрос, как называют спортсмена на коньках, заколебался: «Конист??»)

Никто, кстати, не сажал эту стройную высоченную красавицу-черешню! Как и сливу, алычу, шелковицу, старую грушу, которая тоже великолепно, пышно цветет до сих пор. Пальмы – два крылышка-усика – насадила везде Евдокия Ивановна, баба Дуся из соседнего деревянного дома-барака. Они вымахали будь здоров! А саженцы айвы и апельсина принес из школы, посадил один мальчик. Погиб потом в Великую Отечественную войну. Говорили, только пару писем успел прислать матери, она вскоре куда-то переехала… Даже баба Дуся, старожил двора, больше ничего не знает, а деревья – вот они! И когда Андрей говорит своим студентам о неизвестном солдате, то вспоминает и этого парнишку…

Старшая бабушкина подруга, художница, автор герба города-курорта, ставшего в войну милосердным городом-госпиталем, как-то рассказывала (Андрей еще мелкий был, но запомнил!):

– Сколько юношей тогда сами кинулись в военкомат! Двое – сначала один, через неделю, что ли, другой – пришли ко мне попрощаться. Хотя мы и не дружили даже, и учились в разных классах! Ребята хотели переписываться, я, конечно, обещала, и писала, но очень недолго пришлось писать…

– А что солдаты написали вам с фронта? Про войну? – Андрея сызмала, видать, муза истории Клио тюкнула-клюнула в темечко, – А где эти письма?

Художница, и в старости обаятельно красивая, горестно качала головой… На Западе вот после первой Мировой очень громко прозвучали голоса «потерянного поколения»! А наше, российское убитое поколение, почти поголовно убитое – верно, еще и позабытое… Как будто неглупая была барышня, из интеллигентной семьи, но вот не сохранила письма мальчиков, каюсь, каюсь!

Эх, нужно, необходимо, чтобы помнили о них, совсем юных, о молодых, о пожилых – всех-всех, кто не вернулся с этой жесточайшей схватки человечества! История – это обет, обязательство помнить ВСЕ… Наука? Вряд ли все-таки!

О чем только не передумал Андрей с Тимошкой на плече в день семидесятилетней годовщины великой Победы… Сын был хорош: в пилотке, с георгиевской ленточкой на груди, с портретом светлоглазого сержанта в поднятых руках! Рядом бабушка Евгения Артемьевна с платочком у глаз, Янина бабушка Анна Ивановна с большой фотографией родителей-военврачей. А вокруг – колышущееся море, море портретов наших героев… (Яна сделала замечательный видеофильм!)

– Пап, расскажи еще, как мой прапрадедушка-танкист оказался в Берлине, что он там делал!

– Как что – воевал! Так до Берлина надо было дойти сначала. Папа бабушки Жени воевал в Сталинграде, прямо на улицах, представляешь? Тяжело ранили его, лежал в госпитале целый год, а потом выучился, стал радистом-пулеметчиком в танке…

– А что он написал на этом… рейхстаге?

– Просто расписался!

– Фломастером?

– Не было их тогда, Тимофей, не изобрели еще. Мелом расписался. Может быть, поставил дату.

– Еще он, наверно, написал: «Ура! Победа!»

– Очень может быть…

А там, глядишь, – новый год, новый май на дворе! Снова весенним снегом закружатся лепестки черешни, снова пойдет путем-дорогой нашей памяти и благодарности Бессмертный полк… Бабушка Евгения Артемьевна, дочка танкиста, уже готовится!

Мякиш

Молодецкий свист за окнами… Димон! Жили-дружили с ним раньше в одном подъезде, в универе сошлись еще больше, даром что учились на разных факультетах… Опять, конечно, проблемы с Марой! Андрей свешивается из окна:

– Давай, поднимайся к нам, что стоишь?

– Нет, ты спускайся!

Яна выглядывает из кухни, где они с Тимкой варят борщ, хмыкает:

– Всё разводится со своей бальзаковской дамой… Ну, сходи! Телефон только возьми. На детской площадке уже пусто, темно – самые те условия, чтобы ему «пожалиться», тебе пожалеть! Ох, Димон-пижон… Такой мякиш оказался!

Пожалиться и пожалеть?! Да нет, что Димыча жалеть – здоровенный дядька, красивый такой, недавно усы стал отпускать… Вот, аж замочил их, выхлебав бутылку пива. Вытянул ножищи с лавочки на песочницу и принимается за другую: «Ну, раз ты не хочешь…» Раньше-то не сильно увлекался этим! Спортсмен был классный – серфингист, аквалангист. А уж сколько рыбачили с ним на бунах еще школьниками…

– В общем, развожусь! Запилила меня – тренькаю деньги, мало зарабатываю… А у самой барахла – вагон, из всех шкафов вываливается! Шопоголик… шопоголичка, честное слово!

– А, снова помиритесь. Мара ведь у тебя – шикарная женщина, как Янка выражается, «мечта поэта»!

– Но я-то компьютерщик, никакой не поэт! И Мара никакая не Мара, между прочим, а Мария, Мария Степановна! Сороковник скоро стукнет! И детей она мне точно не родит, сколько уже над этим работаем… А у Соньки, между прочим, двое и, говорит, еще будут! Встретил на днях… Слушай – красавица!

Сонька – это Сонечка Клементьева, болючая зарубка-зазубрина в биографии ухажеристого мачо Димона-Димыча. Эх, хорошая была компания: Димыч и Соня, Андрей и Яна…

– Ты после универа, считай, рядом с домом служил, а я-то в Бурятии! Так мне одна только Сонька позавидовала, и без подкола, это точно. «Ах, какая там природа необыкновенная! Бродят медведи с медвежатками… Здорово! Я к тебе приеду!» А я не отреагировал, дикая любовь была с одной там врачихой. Вот она и выскочила за этого своего… Он же полный идиот, я его однажды…

– Ладно тебе! А помнишь, как мы хоронили Сониного Мякиша?

– А… Да все я помню. Она особенная такая девчонка была!

В университете они оказались в одной группе: Димыч и пышноволосая симпатяга Сонечка, упертая «зверозащитница» (Янино словечко!). Подобранный котенок, дворняга – это ладно, но еще какие-то вывалившиеся из гнезда птенцы и даже сова жили у нее дома! Маленькая, серенькая, ручная, по имени Мякиш. Влюбленная парочка, Соня и Димон-пижон, прогуливали ее (или это «он» был?) на ремешке, водрузив на плечо или на руку, даже в лес носили ее (его)!

И вот однажды в три часа ночи рыдающая Сонечка звонит Димычу: Мякиш скончался… Тот высвистывает друга-соседа Андрея: нужно птицу похоронить, Соньку морально поддержать. Вызвали ночное такси и когда ехали мимо Янки, он и ее хотел привлечь к траурным мероприятиям! Андрей не дал.

– Позвони мне теперь кто ночью… Эх, такие мы смешные ребятишки были! А рассказать про все это Маре, так она скажет, что мы были просто идиоты! У них, психологов, все идиоты, они одни умные, всем советы раздают. А мне, может, ее идиотские советы не нужны, я и так знаю, что нам надо разбегаться!

– Слушай, у тебя сегодня все поголовно идиоты.

– Я первый! Зачем женился на Маре? Надо было подождать, когда ее дочка подрастет. А что, она уже в девятом, что ли, классе, ничего так тинэйджерка!

– Все, Димыч, захлопнись! Несешь уже черт знает что. Пошли к нам. Да не мотай головой, пошли! Борщ уже, наверно, сварился, картошку еще поджарим… Пошли! А то сейчас Янка все равно мне звонить начнет.

Гагра-Виагра

– Послушайте-ка, девушки, – это интересно!

Папа, расположившись в кресле, громко читает кусочки из пожизненно любимого журнала «Вокруг света», – как всегда, не может не поделиться «вкусненьким»!

«Когда в 1911 году в лондонском метро заработал эскалатор, чтобы пассажиры не пугались, первых смельчаков наверху угощали рюмкой бренди, и целый день вверх и вниз ездил одноногий инвалид… В копенгагенском метро поезда без машинистов… на станциях по стенам и на полу в солнечную погоду скачет живой солнечный луч – его «опускают» под землю с помощью системы зеркал!»

Яна откликается:

– Мне больше всего понравился одноногий инвалид, такой перековавшийся пират Сильвер из «Острова сокровищ: «Да не бойтесь, не пужайтесь, люди! Все путем!» То есть не люди – «леди и джентльмены!» Надо тебе, мамуль, вспоминать этого Сильвера, когда ты паникуешь насчет Тимки: «Ах, горлышко красненькое… Ах, чихнул два раза…»

Мама тихонько улыбается:

– А мне понравился лучик солнца под землей!

– А мне, значит, остается рюмка бренди! – шутит папа. Он спиртное не жалует, разве что вино виноградное, домашнее. Спортсмен-яхтсмен, заслуженный тренер!

Боже мой, вот заскочила Яна к родителям и в тысячный раз подумала, как же хорошо, как дружно они живут! В жизни не слышала, чтобы скандалили, выясняли отношения… Хотя однажды мамуля разоткровенничалась после одного Яниного неудобного вопроса:

– Ма, вот почему я Андрюхину бабушку, такую очень-очень добрую и, знаешь, такую юмористку… Вот почему я ее больше люблю, чем нашу бабушку?

– Ну… ты сама ведь ответила: очень-очень добрая! А у моей мамы столько лет не получалось родить, ну и стала партийным начальством. Папочку моего замечательного мы с ней рано похоронили… С тех пор она одна и одна, еще больше заледенела, что ли. Даже чуть не развела меня с твоим папой! У нас ведь, как у тебя с Андреем, тоже сначала было не всегда безоблачно, и я после каждой глупой ссоры по привычке бежала к маме. А она только хмурилась: «И ты ему ЭТО простишь?» Представляешь, мы все-таки мирились, и я чувствовала себя виноватой! Такой непринципиальной… Между прочим, помог Толстой, вычитала у него о материнской зависти к счастью дочери. Совершенно, конечно, бессознательной! Это в «Войне и мире» есть и еще где-то…

– Ну да – мамаша Элен Курагиной! Меня, когда читала, прямо покоробило: вот придумал дорогой граф гадость про матерей…

Но мамуля с мемуарных признаний, тогда помнится, снова переключилась на саму Яну, хитренькая! («Брак – это, конечно, компромиссы и компромиссы. Поймешь это – и будет у вас с Андреем тишь, гладь да божья благодать…» И так далее!)

– Минутку внимания! – Яна чуть повышает голос, – Дорогие мои, вот вы столько лет вместе – тишь, гладь и божья благодать, как мамочка выражается. «Вокруг света» читаете, а почему вместе давно не путешествуете? Между прочим, Андрюхина бабушка предлагает поехать с ней, с ее сестрой на выходные в Абхазию, в Гагру. Морем! Вычитала, что вполне подходящее расписание теплохода… или катера, что ли. И недорого. Вот такие мобильные бабушки-старушки! Ну, как?

Родители переглядываются; папа, хмурясь, открывает рот, чтобы – отказаться? Что ему битком набитый пассажирами катер… А мама обожает сидеть дома… или папа приучил? «Компромиссы и компромиссы»? Но тут прибежавший от дружка-соседа Тимоха, услышав Яну, начинает скакать и крутиться бешеным белобрысым дервишем. Пронзительно, с упоением прокатывать в беззубом рту букву «р» (научился, наконец, как следует выговаривать):

– Е-дем! Е-дем! Ур-ра-а-а! Гаг-ра! Гаг-ра! Виа-гра!

– Ты что это? Что еще за виагра, ребенок?!

– Ой, да шикарные девчонки! «Виа-Гра»! – сообщает отпрыск-детсадовец с улыбочками и ужимками. Вот так и сделает, шустрик, лет в тридцать пять бабушкой!

Справедливость

К Ирине Николаевне зашла Асечка, верная, старинная подружечка – еще с детского сада! Пили чай на кухне, негромко разговаривали, подпитываясь друг от друга участливым сердечным теплом. Вдруг, как всегда нежданно-негаданно, явился седой сухопарый «партконтроль» – матушка Анна Ивановна. Чаепитие сразу обрело иную тему и градус: на правах врача в третьем поколении мать пожелала коньячка:

– Неси-ка, Ира, ту пузатую подарочную бутылку, не все вам из нее прихлебывать. А что наш мацестинский чай пьете, это хорошо. Пишут, получил недавно золотые медали в Париже!

Далее – критика классной руководительницы подруг, которую Анна Ивановна недавно встретила:

– Растолстела! А довольно интересная была, одевалась шикарно по тем временам… Салатики ваши, бутербродики – это лишнее, а кекс отрежь, попробую.

– Да не шикарно, мама, просто со вкусом. А как читала наизусть Лермонтова, Блока! Вот если б не она, вряд ли я так бы увлеклась литературой, стала библиотекарем… Нас с тобой выделяла, очень любила, да, Ася? А что это ты бровки поднимаешь?

– Тебя – да, любила! А ко мне в девятом классе из-за нее «скорая» приезжала, – вдруг вздохнула Асечка. И – раз уж начала – продолжила:

– Бывало ведь часто с ней такое, помнишь? Задаст что-нибудь, а потом забудет спросить. Я и не выучила наизусть цитату критика, то ли Белинского, то ли Добролюбова – не помню уже. И пару получила! Да не просто в дневник, а прямо в журнал, одной мне, хотя никто этого Белинского не выучил! Справедливо?!

– Я что-то не помню…

– Да ты, наверно, выучила – просто обожала свою Ксению Святославовну! А я тогда пришла домой и так мне обидно: ни есть, ни пить не хочу, не могу… Слезы, сопли, тошнота к горлу подступают… Думаю: «Почему она – именно мне? За что?!» Потом так завыла, зарыдала, что меня стало рвать! Мама «скорую» вызвала, докторша то ли спрашивает меня, то ли утверждает: мол, с мальчиками спишь?! Я чуть со стыда не сгорела…

Ирина Николаевна смущенно обнимает подругу:

– А мне ни слова… О, а хотите я вас, мои дорогие, рассмешу? Недавно у меня в библиотеке отдыхающая, эдакая столичная гранд-дама, ужасно возмущалась по поводу справедливости! Даже цитировала Пушкина: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше…» Приехала в санаторий со знакомой, так та вся сверкает, привезла уйму колечек-цепочек. А эта побоялась, захватила один-единственный перстень. Не очень, говорит, дорогой, но красивый. И, сама не знает, как, утопила в море! А у приятельницы все драгоценные побрякушки целы и невредимы!

Аккуратно подбирая мизинцем крупинки кекса, подливая коньяк, Анна Ивановна выдала свою «вариацию на тему рококо», то есть рока – злого и несправедливого. И почему-то совсем не с коммунистических позиций:

– Значит, перстень? А у меня в детстве камень, простой камень – и тот отняли. Какие тогда игрушки могли быть? А, ну пупс был колченогий целлулоидный у сестры, которая в сорок втором умерла. Мама, медик, тут же ушла на фронт, отца догонять, меня с братом-дошколенком бабушке оставила. Да… А мы, девочки, пионерки, иногда играли в классики…

– Да мы тоже, мам! Помнишь, Асечка?

– Дай матери слово сказать! Вот нынешние детки, понимаете ли, этого не знают. Надо было камешком попасть в квадрат, потом до него допрыгать… Такой у меня был камень хороший – плоский, тяжелый, правильной формы! Я дала поиграть одной старшей девчонке, соседке, а она не отдает назад: «Да это мой камень!» Набычилась, глазищи сощурила… Так и не отдала! Очень было обидно, тоже плакала втихомолку. Мне с тех пор даже это имя – Зина – перестало нравиться! Мда-а-а… справедливость!

Анна Ивановна сердито кусает губы, а подруги, украдкой переглянувшись, не знают, что и думать! Представить ее скачущей на одной ножке и даже плачущей… Нет, это уж слишком!

Парни ничего не обещают!

Сегодня бабушке Ире забирать Тимоху из садика, и что-то слишком задумчиво он жует её дежурный витаминозный фрукт-банан. Так же молча принимается за яблоко, опустив льняную растрепанную головенку, – и не выдерживает:

– Знаешь что, ба?! Я влюбился! Только никому-никому не говори! Ни-ко-му!

Сюрпризы от Тимофея следует воспринимать без улыбки и вести беседу тихим, солидным голосом. Парень взрослый, вот-вот стукнет шесть лет, может обидеться.

– Так у тебя же была невеста, Хадижа, кажется! Ты тогда с мамой и тетей Лизой съездил на недельку в Абхазию, приехал и заявил, что…

– Да это я маленький совсем был!! Ну что ты вспомнила? Нет, я по-настоящему влюбился в Виолетту… Она красивая, вся в браслетах… очень красивая!

– Вот я надену штук десять браслетов и стану красивей твоей Виолетты!

– А она наденет сто браслетов и будет самая, самая красивая! И не спорь…

Родной город-курорт – искони многонациональный, многокультурный, и какие-либо споры-раздоры-разговоры на эту тему бабушке Ире несвойственны. Она искренне восхищается маленькой черненькой Виолеттой, которую как следует рассмотрела через пару дней. У девчушки огромные глаза, а ресницы, верхние и нижние, одинаково красиво изогнуты и ну о-о-очень длинные! Эти необыкновенные, сказочные очи похожи на сердцевину роскошного цветка пассифлоры, что вьется у бабушки на лоджии. Еще ей вспоминается чудесный рассказ Чехова «Красавицы» о юной армянке, этакой восточной пери на захолустном постоялом дворе…

– Вообще-то ты тоже неплохо смотришься! – снисходительно замечает Тимофей, принимая похвалы Виолетте с гордой улыбкой счастливого жениха. Обе бабушки у него, действительно, нестареющие красотки, их, случается, за его маму принимают.

Но от последующих через полгода откровений внука бабушка Ира в сердцах грозится поседеть! Очень расстраивается…

– Я влюбился в Катю, ба! У нас все серьезно. Она сама предложила мне ее поцеловать! Вообще-то она балованная, любит целоваться.

– Вот как?! И ваша воспитательница не возражает? Я думаю, и мама, и папа тоже будут не в восторге, если про такое узнают!

– Тогда я уйду из семьи!

– Боже мой, вот это разговорчики… Ну, хорошо, а как же Виолетта?

– А ее забрали из садика! Давным-давно!

Возразить нечего, не попрешь супротив народной максимы: «С глаз долой – из сердца вон!» Где теперь сверкают Виолеттины волшебные очи, где звенят ее браслеты? За тридевять земель, в другом районе!

И, увы, в отношении Тимохи к женскому полу стало проскальзывать жуткое легкомыслие. Катя Катей, а на концерте народного хора заявил, например, глядя на красавиц в кокошниках: «Женюсь прямо на всех!!!» Но апофеозом его дошкольных «любвей» (а все эти детсады-цветники, рассадники соблазнов!) стал следующий вопль души:

– Знаешь, ба, я сумасшедший!! Я влюбился сразу в пять девочек!! В Катю, Владу, Веронику, Марину и Полину! А в Артемиду, Ксюшу, Камиллу нет, не влюбился, они некрасивые. Я просто сумасшедший парень, да?!

Бабушку на сей раз почему-то больше заботят отвергнутые дурнушки:

– Некрасивые, говоришь? Зато имена у них красивые, и такие редкие! А в моем детском садике были одни Лены да Наташи… Рекомендую тебе обязательно влюбиться также в Артемиду, Камиллу и Ксению! Обязательно!

Тимофей пытливо вглядывается в непроницаемое лицо бабушки Иры. Шутит, конечно?! Да нет, вроде…

– Ну, я подумаю. Но ничего не обещаю!

Сюрпризы от прабабушек

Ворох рекламы и разномастной «прессы», что доставляет почта, не доставляет удовольствия прабабушке Анне Ивановне. Но не закопаться в этот ворох она не может даже в гостях у дочери. Читает чуть ли не все подряд! И вдруг срывает с носа очки, возмущенно поджимает губы, пошуршав-пошелестев старейшей городской газетой. (Ей в следующем году исполнится сто лет – газете, бабушке-то поменьше.)

– Ира, дочь, послушай, что пишут!! Рекорд, оказывается, Мацеста установила – тысяча пятьсот процедур в сутки. Смешно! Мацестинские источники – лучшие в мире, понимаете ли, сколько советских людей оздоровилось! Сталин принимал у нас ванны, специально дачу построили, Брежнев… Прекрасно помню, мне тридцать лет назад докладывали: больше шести с половиной миллионов ванн в год отпускалось. Это значит… это значит… что-то восемнадцать тысяч в сутки! Вот где рекорд!

– Ого, баб, как ты быстро считаешь! – удивленно таращит синие глаза Тимофей. Хватает мобильник:

– Ну-ка я на калькуляторе… В году 365 дней, да? Значит, будет… ну да, 17 8°8!

– Ира, смотри, как это он шустро… В шесть лет! Ну-ка, почитай мне вот здесь…

– Да мне семь скоро! Ну, может, не очень скоро… я вообще-то маленький! – спохватывается Тимоха: считать он любит, а читать не очень – мультики интересней!

Бабушка Ира хвастается:

– Он у нас даже эсэмэски пишет – довольно быстро, надо только подсказывать орфографию.

Тимофею слушать восторги бабушек приятно, но он справедлив:

– Это чепуха, вот прабабушка все в голове подсчитала! Круто! Я прямо офигел!

– ТИМОФЕЙ! Ирина, как он у тебя разговаривает?!

– Ой, извини, бабушка Аня, ты не любишь… Не офигел, а это… обалдел!

А через пару часов Тимоху поразила другая прабабушка, Евгения Артемьевна.

С ней он должен был в семь вечера идти на столичный балет. Не так чтобы очень рвался, но насчет театра с бабушкой Женей не поспоришь. Хотя ему самому недавно жутко понравилось выступление казачьего ансамбля, такие там были казачки-царевны в сказочных нарядах! С громкими песнями водили хороводы, а казаки бешено скакали, махали шашками. Ух, как сверкали… Вот бы ему такую! Бабушка немедленно объявила, что это гены ее дорогого папы, кубанского красавца-казака в Тимошке сказываются…

А тут вдруг она звонит и объявляет:

– Тимочка, мы с бабушкой Ирой уже договорились, с ней пойдешь в театр!

– Ты не пойдешь?

– Нет, я пойду. Мы увидимся, принесу вам билеты и тоже пойду! Но не одна. Специально тебе звоню, чтобы объяснить… Один мой молодой приятель – ну, моложе меня, по крайней мере, – пригласил составить ему компанию.

– А ты бы сказала, что у тебя уже есть билеты, что ты со мной идешь!

– Но у него ведь тоже два билета, и один билет пропал бы!

– Ну и пусть, ба, подумаешь… Пусть продаст!

– Да мы у театра с тобой увидимся, поболтаем!

– Это не считается…

Тимофей и сам не может понять, почему обязательно бабушка Женя должна с ним идти… Бабушку Иру он ведь тоже очень любит?! И нельзя все равно разговаривать, пока будут балеты танцевать! А после первого отделения они вообще обычно уходят, бабушка боится «перегружать ребенка»… Наверно, ей захотелось досмотреть все до конца?!

Хотя пацаненок чует, что дело в другом, что этот молодой приятель… Что еще за приятель? Он сам главный бабушкин приятель, главный друг, она всегда так говорила! Обманывала?! Раз с ним не пойдет, а с каким-то приятелем пойдет?!

Да… Прабабушки сегодня устраивают Тимошке сюрпризы.

Коммунистическая принципиальность

Ох, этот звонок от новой родственницы, матери Андрюхиной тещи… Старой партийной руководящей грымзы, ныне активистки КПРФ!

Именно Анна Ивановна на комиссии в райкоме когда-то задробила загранкомандировку первого мужа Ларисы. И не в какие-то капиталистические Америки – в сугубо социалистическую черноморскую соседку Болгарию. «Чересчур самоуверенный» журналист (с трудягами-родителями живший в убогой развалюхе!), мол, «невнятно осветил» жилищную политику СССР! Срезала, мерзавка, на важнейшем для их молодой семьи вопросе…

Самой Ларисе еще студенткой-отличницей журфака выпала удача посетить с городской делегацией английский курорт-побратим. Началась поездка – угораздило же! – через несколько дней после Чернобыля. Но нигде – ни на приеме у мэра, ни на различных встречах эта тема даже не возникала. В мире, что бы ни говорили теперь, тоже далеко не сразу все всё поняли.

В уютном Челтенхэме улыбчивые британцы показались поголовно аполитичными, но вполне счастливыми и спокойными. Очень радующимися всякой чепухе, вроде не слишком серых с утра тучек… Лариса, помнится, даже хмыкнула-хихикнула, когда местная журналистка поинтересовалась, чем именно их кормили на торжественном обеде в мэрии. Писать в прессе об этом?! Удивилась и одному из угощений: подали малюсенькую молодую картошку в мундире. Многое ей, пичужке, было тогда в новинку и очень забавляло.

А вскоре муж съездил по заданию редакции в Чернобыль, и его впечатления были поистине апокалипсическими… С тех пор Чернобыль и Челтенхэм в памяти Ларисы вместе, будто два полюса, будто ночь и день. Ах, как же хочется, чтобы наша Земля, этот малюсенький красивый шарик, спокойно крутился и крутился бы вместе со спокойным счастливым человечеством! Люди ведь, по сути, совсем не плохие! Вот даже христианнейший Федор Михайлович Достоевский однажды предположил, что над землянами просто проводится некий эксперимент. Ну да, это, мол, вытерпели, вынесли, людишки-муравьишки? А если мы вас еще так? И вот эдак? А вот здесь столкнем-поссорим, и там?

Но Анна-Ванна, как когда-то сама Лариса, так и продолжает всех делить на наших и не наших, коммунистов и ничего-не-понимающих… Не понравилась ей, видите ли, Ларисина статья о «турецком элементе», обосновавшемся у нас в крае:

– Этот, понимаете ли, султан Эрдоган…

– Согласна, но я не о нем, о простых людях написала! О пролетариате, который так чтит ваша партия, Анна Ивановна! А вы – «турецкий элемент»…

– Вы неправильно оцениваете политическую обстановку, дорогая Лариса! Совсем не время для таких статей, понимаете ли!

Замумифицировалась бабулька в мавзолее идей и лозунгов своего пионерского детства… Бывает, люди совершенно не меняются! Но под занавес разговора новая родственница удивила. Лариса ведь могла сдержаться, давняя неприязнь не дала:

– Этой весной еще раз полюбовалась на наследие вашего брата, с недавних пор заслуженного пенсионера! Его санаторий, помнится, прихватил городскую территорию, терренкур у моря, огородил железным заборищем. А когда на это указали, не стал ваш султан его переносить, построил еще один! Шли недавно с друзьями по этой длиннющей железной аллее – забор справа, забор слева! – и прикидывали, во сколько это обошлось государству! После паузы Анна Ивановна заметно возвысила голос:

– А я говорила Олегу! За эти двадцать «демократических» лет много было сделано неправильного у него в санатории. Который, понимаете ли, должен был стать образцом для всех!

– Ну да, несколько вполне крепких корпусов снес, понастроил бетонные громадины для московских начальничков. Не без выгоды для себя – все хором говорят! А под боком до сих пор целая воронья слободка бараков!

– Я, понимаете ли, младшего брата с детства опекала, сюда на юг перетянула. Но, к сожалению… Но как коммунист он никогда не отличался принципиальностью! – закашлявшись, прошелестела вдруг Анна Ивановна. Наконец заслужив этим, сама того не зная, Ларисино прощение.

К вопросу о курортных пляжах

В Гренландии по традиции эскимосская жена просыпается на час раньше мужа, чтобы разжевать – да-да, собственными зубами! – его заледеневшие сапоги из нерпы. Лариса хоть сапоги, хоть сандалии Стаса разжевала бы запросто, когда он повредил позвоночник. Защищал ее на пляже от нетрезвого приставалы, упал и приземлился в инвалидную коляску…

Только у нас юг, да и обувью Стас вовсе перестал пользоваться, едва шевелил длинными пальцами: «О, они у меня, как у босоножки Сикстинской мадонны!» И рвался на море. Там и позвоночник очнется, и родятся идеи новых, глубоко закодированных (нет, нет, не заумных!) пейзажей. То ли морских, то ли марсианских…

Но дальний, дикий, любимый пляж Стаса исключался, а организовать ближний было потруднее разжевывания сапог! Жил он с матерью, с семьей сестры близ угодий серьезного режимного санатория, для работников которого и сляпали перед войной их домишко. В сущности, барак, в новейшее время отсеченный железным забором с намертво заваренной калиткой.

Народ посмеивался: пришлым фигуристым пассиям начальника по режиму дозволено на пляже «фигурять», а иным-прочим – ни-ни! Дескать, сугубая секретность! Даже мать Стаса Евдокия Ивановна, инвалид второй группы, ветеран Великой Отечественной войны, работавшая в санатории еще в бытность его военным госпиталем, давно забыла туда дорогу.

Лариса, которая к тому времени уже не однажды бесстрашно и безуспешно ратовала на ТВ и в прессе за доступность береговой полосы (согласно Конституции и Водному Кодексу!), быстренько сориентировалась:

– Дусечка Ивановна, надо вам все-таки пойти, попросить разрешения пользоваться пляжем вместе с сыном-инвалидом! Вы же в санатории десятилетия отпахали, и Стас там раньше, говорите, работал в котельной. Должно получиться! Как-нибудь полковники-генералы и их детки потерпят двух инвалидов на пляже!

Нет, не получилось, не потерпят – отказали. Взбешенная, влюбленная Лариса (Стас хандрит и хандрит!) написала на сайты первых лиц государства. Мол, она не сомневается в целесообразности закрытого пляжа для них – мало ли кому захочется поглазеть на президентов-премьеров в плавках! Но почему на знаменитом курорте городят заборы все, кому не лень: санатории, пансионаты, гостиницы да рестораны? Взимают плату за проход на море или совсем не пускают даже ветеранов?!

Москва доверила ответить на Ларисино обращение краевым властям. А те прислали чуткую рекомендацию пользоваться пляжем санатория «Металлург» – в четырех автобусных остановках от барака бабы Дуси. Да еще пришел из мэрии дядька, дружески посоветовал с режимным санаторием не связываться и подписать бумажку об отказе от всяческих пляжных претензий. Евдокия Ивановна тут же ее подмахнула:

– Веришь ли, Ларис, шестнадцать лет мне, санитарочке, было! И не боялась скончавшимся раненым глаза закрыть, запросто из операционной руки-ноги отрезанные выносила! А потом вовсе, когда немцев погнали с Кубани, нас из санатория целой бригадой командировали в полевой госпиталь… Всю войну потом не боялась, а тут забоялась! Что с этими разведчиками связываться?! Такое про кого хочешь наразведывают, что только к стенке! Про Стасика, сыночка моего позднего, блаженного…

– Да что вы, с тридцать седьмого года семьдесят лет прошло! Нет, буду бороться…

Но пляжная проблема скоро отпала сама собой: Стас встал на костыли. Потом и вовсе ускакал от Ларисы на своих длинных ногах с длинными пальцами во Владивосток, к морю-океану… За сюжетами, сказал! Рядом, правда, давно маячил внимательный коллега, разведенец Владимир Константинович, вот и поженились. Живут вроде неплохо! Придирчивая матушка Евгения Артемьевна и даже сын с семейством, бывает, захаживают в гости.

А старенькая-старенькая баба Дуся недавно у своего барака упала и не встала. Дочь, соседи подобрали уже холодную. Из военкомата прислали солдатиков произвести на кладбище прощальный салют – очень красиво, значительно смотрелось…

К теще на блины

– Мам, знаешь какой у меня в семье формируется новый имидж? «Старая балда»!

– А старый имидж какой был?

– Просто «балда», наверно.

– Это ты что, новый анекдот мне сейчас рассказываешь?

– Нет, намекаю на то, что Владимир Константинович меня уважает, но не любит.

– О, это действительно что-то новенькое, Ларочка! Но ведь хуже, если муж тебя любит, но не уважает?! Ой, что это я говорю… И любит он, и уважает, просто его раздражает твоя популярность! Вот кто его знает в городе, сидит и сидит себе в телевизионных начальниках… Завидует он, вот что! И ревнует, разумеется.

– Да нет, ревную скорее я, появились кой-какие опасения. Вот что, мамулечка, тут маячит командировка в Крым. Проедусь по курортам-конкурентам, интересный должен получиться материал. Так ты уж потерпи, пригрей Володю! Звони, на ужин приглашай почаще! И, пожалуйста, пожалуйста, спокойненько выслушивай его жалобы в мой адрес, особо не спорь, ладно?

– Ах, вот оно что…

И результатом утреннего звонка дочери стали вечерние посиделки с зятем, которого Евгения Артемьевна недолюбливала. Нет, скорее «недоуважала», если продолжить тему любви и уважения. Такой типичный лысоватый, очень даже, на ее взгляд, нудноватый чиновник! Всегда с иголочки одетый и речистый:

– Ну вот взять хотя бы последний Ларисин «круглый стол»! Зачем ей надо было все время шокировать мэра?! Зачем, спрашивается? Она, как ведущая, наоборот, должна была его подстраховывать, ведь я ей сказал, специально предупредил, что…

– Да что его подстраховывать, он же не девочка-гимнастка на бревне! Понятно, что далеко не все от него зависит, но пусть ответит людям за свои прыжки и пируэты! Вот завуч моей школы возила по обмену детей в Штаты… Я, вы знаете, как Задорнов, американцев не жалую, но вот в городе, где их принимали, – примерно как наш! – в мэрии вместе с мэром всего семь человек. А у нас на шее тысяча управленцев сидит, а толку?

Уж Егению Артемьевну зятю вовек не переговорить, не переспорить, хотя он самонадеянно не оставляет попыток:

– И все-таки остановимся на том, что мэр со своей командой – фигура в городском ландшафте необходимая!

– Ну хорошо, остановимся… В ландшафте – это да!

– Например, вы конкретно, разве вы недовольны тем, какой великолепный ремонт город сделал в вашей гимназии? Слышали от бывших коллег, наверное? Все – от кабинетов до, как говорится, туалетов – просто шикарно, по последнему слову!

– Да, туалеты, коллеги жалуются, настолько привлекательны, что дежурным учителям только возле них и приходится топтаться!

– Ну, курение в туалетах всегда практиковалось, это уже вы, педагоги недорабатываете!

– Да что курение, там теперь старшеклассники норовят сексом заняться, дорогой Володя! Бедных детей угораздило родиться в век СПИДа и легоньких отношений! Ах, какое счастье, что у вас такая пожилая секретарша…

– Что? Бог знает, что вы… что вам в голову приходит!.. А блинчики, надо признать, исключительно удались, и начинка такая сочная… Только Ларисочке не говорите, сколько я из ваших ручек калорий потребляю. Это она у нас стройная статуэтка, а мне совсем необязательно!

– Зато обязательно, обязательно надо есть домашнюю пищу. И завтра, и послезавтра буду ждать вас, Володечка! С вами и поговорить так всегда интересно…

Вот, даже льстить этому хитромудрому зануде приходится! Ах, что не сделаешь ради единственной любимой дочечки… Но неужели зять в самом деле завел себе пассию?! А что, этих мужчин знай себе нахваливай, восхищайся – они и лапки кверху!

Знание – сила

Упитанный, чернобровый, с модной стрижкой, первокурсник Боря Злобин после консультации Андрея задержался у его стола:

– Да нет, я не насчет экзамена хочу спросить… Вы иногда интересные вещи рассказываете! А я, знаете, тоже откопал в мировой истории один потрясающий эпизод, просто супер! По нему снять бы как следует фильм – получится блокбастер всех времен и народов, честно. А если идею продать в Голливуд? Как-то это аккуратно сделать… Получится, как вы думаете?

– Прямо-таки в Голливуд? Отечественное кино не вдохновляет? А что за потрясающий эпизод?

– Мм… не могу сказать, сами понимаете! Секрет фирмы.

– Дрожите за свою интеллектуальную собственность? Ну да, знаменитый «Андрей Рублев», например, – вовсе не идея самого Тарковского. Утащил у своего друга Кончаловского! Но фильм получился потрясающий, исторически очень верный…

– А, это поляки, да? Я поэтому не хочу… Не только ведь поляки идеи воруют, вот в чем проблема!!

Дальше Андрей слушал вполуха. Так в чем все-таки проблема – острейшая, глобальная? В том, что знаний, эрудиции – ноль у большинства студентов?! Да, в этом вопросе мы уже, кажется, Америку догнали и перегнали…

В памяти Андрея всплывает недавний разговор с матерью:

– Знаешь, Шаляпин в мемуарах рассказал, как на гастролях в США дал билетик на «Фауста» известному врачу. А тот просит рассказать вкратце, о чем опера! Не слыхивал ни о Гете, ни о Фаусте с Мефистофелем. И Шаляпин с гордостью отмечает, что среди русской интеллигенции таких врачей, учителей и так далее, не водится! Ну, это до революции, а что имеем сегодня, Андрюшик?!

Сегодня вот вам студент-историк, для которого имена знаменитых наших кинорежиссеров – пустой звук, как говорится! Ого, как повествует о своих голливудских планах – взахлеб… А главное, эти незнайки, сворачивающие шею в сторону Запада, вовсе не комплексуют по поводу своего невежества! «Ну, не знаю, и что? И нечего мне на мОзги капать!»

– …там уж режиссеры покруче, чем Тарновский! У нас ведь даже дети одно штатское кино смотрят…

– Тарковский, Боря, Тарковский.

– Тарковский? А меня интересует Тарантино, например!

Нет, Тимка таким не станет, не должен… Андрей недавно возил сына на городской конкурс для старших детсадовцев, и тот с жаром объяснял, почему в их мальчиковую команду «знатоков» включили рыженькую Ксюшу:

– Она молодец, все знает про нашу черноморскую флору и фауну. И как у нас в России в старину было – пионеры там, комсомольцы, Николай Островский, например! Вот в «Денискиных рассказах» пионервожатая помогала младшим! Мы читали с мамой, знаем. Знание – сила, да, пап? А Эдик сказал, пионер – это который на пианино играет…

– Так, Борис, а вдруг ваша тема уже как-то обыгрывалась? Нужна информация! И поинтересуйтесь все же лучшими нашими кинематографистами, очень известными в мире! И в обязательном порядке посмотрите «Андрея Рублева».

– Да причем тут наши режиссеры, ну как вам объяснить?!

– Вы же ровным счетом ничего о них не знаете! И мои лекции, кстати, посещали не часто. А знание – сила, как любит цитировать мой сын…

Лучше ведь и не скажешь, знание действительно сила. То есть понимание, и если речь идет о делах человеческих, то и сострадание! Отсюда и «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»… К истории России, вообще к истории, в конце концов! А иначе зачем ею заниматься?!

Андрей наконец выходит из аудитории вслед за пасмурным, определенно заскучавшим первокурсником. Кажется, достал его наставлениями… И чего добился?!

– Да-да, Борис, до свидания, всего хорошего… Торопясь и тихо чертыхаясь, Андрей запирает тугую дверь на ключ. Столько еще дел сегодня… Но может, все же не зря возился с парнем? Ага, надо же отбить у Голливуда «блокбастер всех времен и народов!

Молодым надо стареть?!

У Тимохи полный комплект бабушек: бабушки Ира и Лара, а еще прабабушки Евгения Артемьевна и Анна Ивановна. С дедушками туго: фактически один дедушка Саша. Прадедушек уже нет на свете, а второй, краснодарский дедушка, что есть, что нет его, не показывается. А ведь хороший, говорят, журналист, и живет совсем недалеко… Даже не поздравляет Тимофея с днем рождения! Может, и не знает, что в августе?

Нет, оказывается, знает. Приехал в конце месяца, привез внуку классные подарки ко дню рожденья и к первому сентября – как-никак первый раз в первый класс! В общем, обернулся таким добрым августовским Дедушкой Морозом.

Принимала объявившегося родственника Яна. Андрей задерживался на работе и мог долго отсутствовать… Пятнадцать лет молчаливых алиментов плюс десять лет забвения – с чего бы ему торопиться? Даже на свадьбу сына отец не приехал, солидные деньги в подарок, правда, прислал. Ну, понятно, всю дорогу злится на бывшую супругу: приревновала его к одной там штучке и укатила в Берлин с немецким коллегой, спортивным журналистом! Только Андрей здесь при чем?

Тимофей сдержанно, подражая Яне, осмотрел подарки и приступил к серьезной беседе (кто его уполномочивал?!) с дедушкой Вовой-Володей:

– А ты чего уехал от бабушки Лары?

– А родители мои старые умерли, вот и переехал в столицу нашего края. Там у меня теперь тоже сын, хороший парень, школьник. Твой дядя, между прочим!

Удивительное сообщение о дяде-школьнике, однако, не сбивает Тимоху с курса:

– Почему это не взял с собой бабушку Лару?!

– Мы с ней часто ссорились – молодые были, глупые.

– А все старые так говорят! Я вот молодой, но не глупый.

– Ты маленький, а не молодой! А я не молодой, но и не старый, понятно? Какой я старый, а?! Какой старый?!

Дедушка, высокий, плечистый, в модненькой рубашке, схватил Тимоху на руки – тридцать с лишним кило! – и швырнул под потолок, к ужасу Яны:

– Хватит!!! Давайте уже к столу. Андрей, наверно, не скоро появится – работа, вы же понимаете…

– А Лариса с этим последним мужем, – Владимир Терлецкий, кажется, – работают неплохо на своем телеканале. Молодцы! Лариса, кстати, явно неравнодушна к Владимирам… – свекор красиво, небрежно валится на диван, улыбается Яне.

– Вот не надо так говорить, Владимир Анатольевич!

– Ну, разумеется, женская эта ваша солидарность…

– Какие-то у вас сейчас нелады в личной жизни?! Мне почему-то так кажется…

– Так мы еще и психологией увлекаемся? Знаете, Яночка, я, пожалуй, пойду, засиделся у вас… Я у друзей остановился – ждут, и даже очень ждут!

Свекор пружинисто вскакивает, треплет по голове Тимку, который тут же тянется к особо «зацененному» подарку, планшету. «Жутко навороченному»! Яна тоже поднимается, глядит на гостя… Действительно, не старый, загорелый, с чуть седоватым чубом над яркими глазами, точно, точно такими, как у Андрея! И насмешливыми, абсолютно не несчастными. Только она знает: это, может быть, еще ни о чем не говорит…

– Послушайте! Не выдумывайте, правда! И вообще – всякое бывает в жизни, в такой иногда просто сумасшедшей жизни… Я испекла яблочную шарлотку, знаете, как старалась? В общем, мужчины, быстро за стол, руки только помойте!

Тимофей, бегом! Потом, потом разберешься с замечательными дедушкиными подарками…

Яна почему-то волновалась, говорила быстро, громко. Вот жалко ей стало Андрюхиного отца, и все тут! Свекровь тоже как-то обронила: «Молодые были, глупые. Не сберегли большую любовь!» Зря Андрей не идет, прячется… А потом, скорей всего, психанет на нее за то, что долго валандалась с гостем, угощала, кормила-поила. Опять выйдет совершенно дурацкая ссора… Это что ж, надо им срочно стареть и умнеть, что ли?!

Рыбалка с отцом

– Привет, Володя! Молодец, что все-таки приехал, такие шикарные подарки внуку привез… Вот звоню поблагодарить, спасибо, спасибо большое!

Опять и опять звонить бывшему мужу – напряг, конечно. И нынешний просто бесится! Но – надо!

– А… ты. Да пожалуйста! Мы тут, я говорил Яне, завтра едем компанией, немножко порыбачим – мальцу должно быть интересно! Да и ты когда-то вроде интересовалась… Андрей еще не звонил… что он там надумал? Может, вообще не позвонит? Подозреваю, твое мнение для него решающее!

– Да ну нет, конечно! Он вполне самостоятельный дяденька. Между прочим, уже тридцатник стукнет через пару лет! Помнишь?

– Дяденька… Жалко!

– Жалко, что вы с ним так и не увиделись! А что же ты жену с собой не привез?

– Что, подружиться с ней хочешь? Это она меня снарядила сюда после твоего звонка! Пирогов напекла в дорогу и скоро родит мне еще сына, вот так!

– Поздравляю совершенно искренно! А вообще звоню еще, чтобы… Андрей ведь хочет, я знаю, в душе очень хочет с тобой на рыбалку! Ты вот сам позови его, позвони, а? Тимка уже моей маме рассказывает: «Когда буду ложиться спать, надо что-то такое придумать, чтобы приснилась большая-пребольшая рыба! Тогда точно ее поймаю!»

– Передай привет своей маме… или лучше не надо, это ее не обрадует.

– Зря ты это, Володя! Ты не думай, она…

– Андрей пусть звонит, договоримся насчет завтра!

И гудки в мобильнике… «Он бы давно успокоился, если бы ты стала пузатой, щекастой матроной!» – уверяет мама. Кажется, она права: оба журналисты, приходится иногда пересекаться. И вечно вокруг Ларисы толкутся мужички! Вот, недавно на автостоянке подвалил из мерседеса вполне интеллигентного вида дядек. С комплиментами, с просьбой показать ему, приезжему, город. А ей ведь через несколько лет на пенсию! Хотя Примадонне побольше было, когда она замутила с Галкиным…

Ох, да все это ерунда, главное, чтобы с этими краснодарскими сыновьями Владимир не забывал о старшем, черноморском! Ведь обидно, так обидно Андрею, что совершенно не нужен он отцу…

Ларисе вдруг вспомнился один разговор с ним, мальчишкой. Она тогда уже уехала из Германии, а тут его отец, первый муж, любимый и ненавидимый, вернулся с Севера. Рванул туда после их развода. И у них все опять закрутилось, хотя Володя здорово начал пить! К его тяжеленькому характеру еще и это, плюс время тяжелейшее – девяностые годы… Но сын – второй класс на одни пятерки закончил – ее попросил… Так ее просил…

Ну да, собирались вечером с пляжа «домой» – жили-гостили у одинокой Ларисиной тетки, жить с тещей муж всегда отказывался… Но, главное, Андрюша так просил! Схватил за руку, в глаза стал заглядывать. Худенький воробьишко такой, перышки мокрых волос торчат во все стороны! А она ему строго:

– Накупался? Хватит про папу. Где вот этот папа?! Когда еще пошел купить сигареты… Да пойдем, не будем ждать! И знаешь, что? Давай-ка отправимся сейчас к твоей любимой бабушке!

– Мам, мам, лучше давай папу подождем! Ты вот слушай, слушай, что я тебе говорю! Я говорю: пускай он с нами все время живет, ладно?

– Все время живет… Все время от него водкой пахнет!

– Ну и пусть! Да нет, он не пьяница, он хороший! На рыбалку обещает нас взять!

– Уж больно давно обещает! Ну, посмотрим…

А что там было смотреть? Пил, и долго еще пил, и в Краснодаре пил, как ей говорили… Но, может, ради Андрюхи надо было… Нет, надо почаще этот разговор вспоминать, вот и все! И продолжать звонить бывшему мужу, не обижаться, когда он не берет трубку, орет, хамит. У сына свадьба! У сына малыш родился! У сына малыш этот идет в первый класс! Целых тридцать лет скоро стукнет сыну! Господи, самой не верится…

Кто пишет бардовские песни?

Семилетие Тимофея отметили основательно и не раз: дома – для родных, на природе – с молодежью. Провели выходные в горах с палатками, с кучей провизии. На стоградусном августовском солнце купались в ледяной речке, загорали, жарили на костре шашлыки. Андрей предупредил: не брать никаких планшетов, чтобы детишки не пялились в экран с играми – сами играли бы в футбол, бадминтон, куролесили «по-человечески»! Так и вышло, и всем здорово понравилось.

Третье отмечание-празднование устроила для Тимохи и его друзей в своем дворе прабабушка Женя. Не в доме – в палисаде, которому положил начало ее отец, вернувшись с войны. Перво-наперво дошедший до Берлина герой-танкист посадил под окнами три корня «Изабеллы», которые обильно плодоносят по сей день. Евгения Артемьевна закармливает папиным виноградом родных, друзей, закатывает уйму банок компота на зиму. Вкуснота удивительная!

Но в августе гроздья сладкой красавицы еще только смуглеют в своих тенистых зарослях, и главным угощением детворе стали три большущих арбуза – тоже ведь ягода! К арбузам три дыни и три торта с семеркой свечей на каждом. (Андрей постарался, привез по бабушкиной просьбе.)

И разве могла она обойтись без импровизированной самодеятельности? «То ласками, то сказками» уговорила всех одиннадцать гостей (эдакая капризная разновозрастная футбольная команда!) что-нибудь «изобразить». В конце концов даже застенчивый парнишка-приезжий из Кишинева продекламировал стихотворение по-молдавски. А одну фигуристую пятиклассницу потом еле остановили: знойные песни про «сумасшедшую любовь» у нее буквально наступали друг другу на пятки!

Именинник тоже не подвел, так и сыпал стихами. Еще, конечно, много пели хором – бабушка по-дирижерски взмахивала ручкой. Про то, что «к сожаленью, день рожденья только раз в году», про голубой вагон и «облака, белогривые лошадки…» Правда, «без фанатизма». Зато с восторгом проревел и-прокричал и новомодный шлягер: «Она вернется, она заплачет,/И я надену ей кольцо на пальчи-и-ик!!!»

Даже Яну уговорила спеть бабушка, вынесла ей из дома свою древнюю гитару… Ох, как давно Яна не пела для Тимошки! Наверно, последний раз «мильон лет назад, когда я был маленький и не хотел засыпать, да, мам?» Она спела две свои старые песни и решительно объявила, что все это ерунда. Давайте-ка поиграем в «испорченный телефон», например, ребятки! А те удивляются: «Что еще за испорченный телефон, покемон – другое дело! Компьютерные игры – это да!» Но попробовали – и столько смеха, шуточек было…

Ближе к вечеру Тимофей и многие из гостей пошли ватагой под предводительством Андрея на море, а Яна осталась вместе с бабушкой наводить порядок в палисаднике.

– Смотри, Яночка, как теперь дети едят арбуз – половину оставляют! Мы-то выгрызали до зеленой корки… Что примолкла? Такая невероятно красивая была, когда пела!

Бабушкино восхищение как всегда очень, очень греет Яну, но, встряхнув каштановыми кудрями, она мрачно произносит:

– Знаете, Евгения Артемьевна… Вот считается, что оперный театр в Сиднее, в Австралии, потрясающий, его фотографируют нон-стоп… Эффектная, в общем, архитектура. Но зато акустика там никакая! Ноль! Такая глупая бесполезная красота…

Растравляя себя, добавляет со смешком:

– А у меня и внешность самая обыкновенная, это вы просто ко мне хорошо относитесь.

Бабушка на Янкины самобичевания реагирует вполне безмятежно, как на жалобные вскрики какой-то птицы-невидимки (вот, вот, опять!) в листве старой айвы за палисадом:

– А ты посильней намажь реснички – сразу необыкновенная красавица! И все! А песни бардовские обычно пишут грустные, несчастливые женщины… Ну и пусть себе пишут! Вам бы, Яночка, второго малыша завести, а? Кстати, в «Новостях культуры» недавно передали: Сиднейский театр закрывается на реставрацию. Значит, и с ним, как Тимоша выражается, «все будет в шоколаде»!

Дедушкины мечты сбываются!

Свою первую учительницу Тимофей обожает:

– Мне Наталья Николаевна всегда нравится! И когда хвалит нас, и когда ругает, когда сердится – всегда! И учиться нравится!

Разговор в гостях у приболевшей бабушки-прабабушки Анны Ивановны за ее особым, «медицинским» чаем с травками вертится вокруг первоклашки Тимохи и его первых школьных впечатлений. Яна с родителями вполне довольны. Бабушка, аналитик, критик, скептик и так далее, в сомнениях:

– У этого сорвиголовы семь пятниц на неделе!

Школа у Тимки особенная. Ее золотого медалиста космонавта Севастьянова в советское время знали все: побывал не раз в космосе, вел о нем популярную телепередачу. И школа, нынче гимназия, стараниями Виталия Ивановича расцвела, в ней даже есть замечательный музей космонавтики! Дедушка Саша со слов старшей сестры, одноклассницы будущего героя, свидетельствует: отличный был парень. Хотя и не давал списывать!

Когда Гагарин полетел в космос, сам дедушка, учившейся, конечно, там же, был, как и Тимоха, первоклашка:

– Уроки отменили, выстроили всех на линейку… И наш пожилой директор не мог говорить, плакал! Вместо него завуч рассказала о Гагарине. А я же сирота, сестра, молодая девушка, воспитывала. Вот и думаю: буду Риту слушаться, буду отличником и тоже в космос полечу! А если не я, то пусть хоть кто-нибудь из нашей школы полетит! Честное слово, такие вот мечты дрейфовали в голове… Виталий Иванович и полетел! А я уж поплыл кролем да баттерфляем, потом парусами заинтересовался…

Да, дедушка Саша уже сколько лет со своей молодежью летает под парусами по волнам, по морям… Скоро и Тимофея возьмет под свое крыло, под свой парус! Еще одна дедушкина голубая мечта (скорее, сине-серо-зеленая, черноморская!) – новые современные марины, построенные по всему побережью, в разы больше всяких разных красивых парусников и яхт…

Многоуважаемая теща Анна Ивановна насмешливо поднимает кустики бровей, поджимает губы:

– Милые мои, да вы вспомните советское время! Как при коммунистах-то было? В самых обычных профсоюзных санаториях, понимаете ли, лодочная станция. Отдыхающие катались, причем бесплатно. В море – прогулочные катера один за другим, «кометы» на подводных крыльях в Крым, в Грузию! Даже поздним вечером на море везде огоньки, музыка! Оживленное оно было, понимаете ли! Ну, яхт, разумеется, не было – как и ворюг этих, бизнесменов-олигархов!

– Ба, тебя укачивает, а я катался с дедушкой на яхтах! И мама, и бабушка Ира, и бабушка Женя, и бабушка Лара… И что мы – воры? Дедушка говорит, в девять лет всем школьникам можно записаться к ним в центр бесплатно! – вступается за любимого деда и всех своих любимых женщин, присутствующих и отсутствующих, Тимоха.

Это правда. Дедушкин Яхт-центр – не то, что расплодившиеся спортивные секции, где тебе и головкой не кивнут за так. Теперь нужны деньги даже чтобы научиться плавать – вот уж позор для приморского курорта! Не счесть нынче юных горожан, которые плавают топориком, по-собачьи, вообще никак! Уткнутся в планшеты-гаджеты и не ходят на море, бледнокожие, хиленькие…

Анна Ивановна тяжко вздыхает:

– Да, все теперь по-другому! Ну, хоть у вас о детях думают, Саша… Чай пей-ка активнее, оздоровляйся! И еще скажи-ка мне…

Но нахальный Тимошка тоже имеет животрепещущие вопросы к деду:

– Дедушка, дедушка, ну про космос ясно. А ты вот мечтал, чтобы кто-то из ваших ребят выиграл олимпийскую медаль?

– Да только об этом и мечтал все годы! И не перебивай бабушку. Пришел к ней в гости, а сам почему-то…

– Ну вот, та девушка, Стефания, и выиграла! Выиграла!!! Мы ж с ума все сошли от радости… Знаешь, ты теперь помечтай, чтобы я стал знаменитый чемпион всех чемпионов! На яхте! Или на лыжах… Нет, наверно, все-таки чемпион по нырянию с самой высокой высоты!

– Ладно, помечтаю. Ты только точно определись, Тимка, насчет чего мне мечтать!

Морщинка

Перед Новым Годом идти в Зимний театр не хотелось, хотя Лариса его обожает. Погода – пакость! Но работа есть работа.

В фойе некая стройная дева зацепила ее профессиональный взор. Стоит так пряменько в облегающем декольтированном платье, красиво сложив белые, по-бальному обнаженные руки. Эй, где вы, фотографы, где живописцы?!

Фланирующие вокруг дамы тоже вроде нарядные, но всё в брюках да кофтах! А эта – точно царевна-лебедь, оставшаяся зимовать с индюшками…

Лариса издали любовалась незнакомкой с грустью, о природе которой задумывался еще Чехов. Наверно, меланхолия эта – типично наша, русская! Иностранцы, как положено, восторгаются, а мы и к восхищению примешиваем томление души… Удрученной мимолетностью всего сущего? «А rose will bloom/And then will fade…» («Роза зацветет и увянет…») Но ведь и воровитые депутаты, «девелоперы» «топ-менеджеры» еще как увянут в свое время! И рвачи-подрядчики, которые почему-то не стали именоваться «контракторами», увянут!

Развеселившаяся Лариса снова взглянула на лебедушку. А к той вдруг подскочил Андрей, приобнял, повел ко входу в зал… Лариса поспешно нащупала в сумочке очки, всмотрелась. Стоп, так это же Янка! Со сногсшибательной прической-башней, с ниткой жемчуга на прелестной длинной шее Нефертити. Оказывается, невесточка-то у нее – красавица, она и не знала. Ну нет, конечно, и на свадьбе Янка была чудо как хороша, но то же свадьба!

Раздался последний звонок, вслед за ним известный всей стране тенорок сатирика, с которым Лариса планировала дать острое телеинтервью в своей программе «Гости города». А так бы дома отсиделась! Думалось ей сейчас совершенно не о сатире-юморе….

Вообще-то с детства, спасибо маме, Ларисе всегда так хорошо в театре – любом! А сегодня в зале после промозглой улицы особенно тепло и уютно, точно она нежилась где-то на природе… на пляже? С сынишкой-школьником, с мужем… С Володей, первым мужем, когда они снова сошлись однажды… Да, но он вдруг протягивает указательный палец к какой-то точке на ее загорелой шее. Тоже длинной и красивой, как у легендарной египетской царицы… Ведет, ведет палец все ниже, улыбается с нетрезвой насмешкой:

– Морщинка! М-да, старушка ты моя…

Черт, какая еще старушка, это ты старше меня почти на шесть лет! Что еще за морщинка?! Пива перепил, балбес?

Но она была, хотя и еле заметная, самая первая по счету! Дурацкая черточка на атлАсе нежной кожи, в Атласе молодого многообразного мира по имени Лариса… А у рыжей студенточки, из-за которой у них с Володей, почти еще молодоженов, все рухнуло, морщин, конечно, не наблюдалось! Так нужно ли снова огород городить с этим пьяницей, с этим, этим…

Смешно: недавно Лариса, за последние годы соблазнительно округлившаяся, стала искать – и не нашла ту самую морщинку! Зато на лице их появилось достаточно… Достаточно для того, чтобы уже нынешний муж, тоже Владимир, косил глазенками налево? Норовил одну там пышную тетку придержать, приобнять за задницу, как выяснилось? И на черта он нужен такой?! А годы прямо-таки летят кубарем, вот на подходе еще один…

Ну и что? И что? Надменно тряхнув пышной копной волос, Лариса потерла виски, сфокусировала взгляд на сцене. И очень вовремя! Там протеже сатирика, щекастая сатирикесса, снисходительно похохатывала, уперев ручку в увесистый выпуклый бок:

– Слушайте, да ни один, ни один мужчинка не стоит ни одной моей слезинки!! Ни один!

Вот же умница! Всё верно… И как после этого не любить театр?!

Мир под оливами!

Редкий случай, когда два всегда очень занятых человека, Лариса с Андреем, расселись на скамейке в скверике. Вокруг приведенных наконец в порядок, весело брызгающих фонтанов носится с детворой шустрый карапуз Тимошка. Фонтаны высокие, массивные; не перелезет, не свалится. Рядом, наоборот, почти без постамента, оперся на гитару Владимир Семенович Высоцкий.

– Вряд ли из бронзы, иначе бы стащили, продали даже его! Всем на всех наплевать!

– Ну, не надо так, Андрюшик! Эти общественные слушания – только ведь начало. Все равно такой красавец-санаторий просто должен снова принадлежать государству! Будем добиваться! И ведь уже есть наконец распоряжение не трогать санаторный дендропарк… Молодцы, что пришли с Тимкой хоть под занавес, поддержали. Ребенок наш так тихо сидел!

– Мам, какая ты оптимистка! Вот тут, неподалеку, ты же знаешь, остатки крепостной стены Навагинского форта – начало, фактически, нашего города! Совершенно в диком состоянии! Тут масштабные работы нужны, тут… А, что говорить! Та же история.

Лариса победно улыбается:

– Так не дали же на этом историческом месте построить жилой дом! Забыл уже? Семнадцатиэтажный! Сколько сражались… И ведь главный городской храм рядом! Чтобы еще над куполами развевалось бельишко на лоджиях, плавки да купальники?! Не-е-ет!

– Да помню, ма… Я еще в школе учился, когда затевали этот кошмар.

– Ну да! Кстати, уже большие маслины, такие пышненькие, на церковном дворе. Хоть с ними все в порядке. Вот ради уродливых новостроек у нас злостно, нагло снесли столько вполне приличных зданий, столько чудесной зелени погубили, а я вовек не забуду, как оливковую рощу уничтожили! Я тебе рассказывала…

Гнусная случилась история. И это после того как Лариса на ТВ расхвалила агронома Масленцова, да с шутками-прибаутками: мол, он прямо как родственник своим обожаемым маслинам-мандаринам! Опытная станция субтропических культур процветает! И в краевой газете дала большой очерк с фото: президент страны вручает старику орден. А мерзавцы-«девелоперы», которым «все по барабану», взяли и вырубили эту единственную оставшуюся в России рощицу маслин! Не терпелось соорудить для богатеньких еще кучу безвкусных «вилл»…

Ох, сколько их расплодилось на знаменитом курорте! Многие, как и махины-многоэтажки, стоят пустые, полупустые или недостроенные, брошенные… А городская очередь на жилье огромная – и почти не движется! Бараков, аварийных домов, задрипанных общаг-малосемеек полным-полно!

– Бабуска, баб, почему у тебя такое злое лицо? – это Тимоха подбежал, уперся перепачканными ручонками в Ларисины колени.

– Ау бабушки еще и злые, острые зубы! Вот, смотри! Всех плохих людей бабушка будет – ам! – кусать и грызть! Чтобы ты, Тимка, с друзьями жил в хорошем, красивом городе, да? Беги, играй, малышонок…

Какой же праздник на душе, когда неравнодушным горожанам, ей, журналистке, удается сохранить это хорошее и красивое! Ларису еще в советские времена коробило определение счастья по Марксу (написал в своей знаменитой анкете!): «Борьба». Почему не «Созидание»? «Мирное созидание»? Но если надо, она, конечно, поборется! И зубки острые покажет, еще как…

И вот еще сколько-то годков пролетело – потихоньку начали сносить на курорте бараки. И появился новый «объект культуры», говоря суконным, неживым языком, живейшая радость и достижение энтузиастов: «Черноморский форт». Позабытая, позаброшенная старина – особняк греческих купцов и остатки крепости – теперь единый историко-художественный комплекс! Весьма необходимый довольно молодому, в сущности, городу, раскинувшемуся на очень, очень древних человеческих путях и стоянках…

Картины, авторские изделия нынешних черноморских талантов, старинные пушки, ядра, архивные фотографии и карты – понравилось все это Тимохе. Уже большой парень, первоклассник. Сказал бабушке, что разбирается в таких вещах!

Все течет, все меняется…

В высокогорной олимпийской деревне главнее гор ничего быть не может! Такие они высокие, неправдоподобно красивые слева, справа – всюду. Не знаешь, куда смотреть, любоваться-восторгаться хоть в сотый раз! Но яркие флаги всевозможных стран, новенькие симпатичные дома среди пухлых, с голубизной сугробов тоже очень хороши…

Яна – морской человек, плавать может часами, а вот кататься на лыжах… Ну, часик – и хватит, пусть ее парни сами рассекают! Тимошку, который на пару с папой бесстрашно ныряет с аэрария (высота второго этажа!) и здесь не остановить. Снова и снова лихо скатывается с Андреем по совсем не пустяковому склону! И вдруг завалился набок, пол-мордашки, пол-шапочки с помпоном в снегу… Яна вскакивает.

– Не, мам! Мне не больно ни капельки! Совсем не больно!

И опять по движущейся ленте вверх, за отцом, пока Яна с Лизаветой нежатся на солнышке – открытая веранда кафе как раз у подножия трассы.

– Даже странно, Ян, что никаких лыжных курортов у нас недавно в помине не было, всех этих шикарных дорог, тоннелей… Защитники дикой природы до сих пор возмущаются! А у меня, аж не верится, не было машины! Ужасно странно…

– А мне ужасно странно, что у нас с Андреем не было Тимохи!

Сочный тенор над Яниным ухом вклиняется в разговор:

– Подвиньтесь-ка, девушки, дайте сесть усталому спортсмену. Ну да, Яна вроде… Помню, помню птичку певчую!

Мордатый, пузатый мужик в шикарном лыжном костюме, сжимая в ручище банку пива, плюхается рядом, начинает жадно хлебать из нее. Господи, просто какая-то ходячая-сидячая антиреклама здорового образа жизни! Карикатура! Но кто же это?

– Да Максим Фролов я! Не узнала? Я ж у тебя на свадьбе был special guest, спецгость! Пел, срывал аплодисменты!

О ужас! Максим, звезда вокальной студии, в которой Яна занималась школьницей… Как же они, девчонки восхищались голосистым высоченным блондином! Всерьез сравнивали его с Басковым – куда, мол, тому до стройняшки Макса! Гордились, что свою, без сомнения, потрясающую карьеру он начинает с ними…

– Вы… ты больше не поешь?

– Да разве есть время заниматься ерундой? Приехали с женой из столицы всего на пару дней. У тестя большая сеть ресторанов, работы до черта. Но я, девочки, такой южный фрукт, что со временем, гладишь, и здесь разверну высококлассный бизнес! Потесним, потесним зверюшек и лыжников!

Монолог Максима бесцеремонно прервала неулыбчивая пигалица в роскошной меховой куртке. Не глядя на подруг, скоренько повлекла мужа внутрь кафе.

– Тоже мне, ресторатор! Не переварил наш гений столичных деликатесов – его переварили! Тряпка! – издевается Лизавета, которая запомнила Макса гордецом Ленским. «Куда, куда, куда вы удалились?» Ах, какой шикарный был концерт, какой успех…

– Переварили? Да просто откормили нашего Ленского! Он, ты же видишь, лопается и от жира, и от счастья! У Хаксли в одном романе есть сюжетик: влюбленный джентльмен шантажом заставляет одну кокетливую леди выйти за него замуж…

– В чем шантаж?

– А он случайно увидел, как эта красавица, которая на людях романтично лепетала о смерти, за столом еле-еле сгрызала сухарик, тайком обжирается окороками и рябчиками! Может, когда наш Макс рвал душу в трагических ариях, в нем уже зрела тоска по этим самым рябчикам? И… как там жир-нючий такой деликатес называется… фуа гра?!

В самом деле, все течет, все меняется – люди и все-все вокруг них. К лучшему? Так не хочется слушать тех, что уверяют: к худшему! Может, раньше тут знойные слоны топтались, – вон, в соседнем Ставропольском крае нашли два скелета, Андрей говорил! Но всякие там маленькие хлопотливые пчелки-пичужки все равно остались, только, может, пищать по-другому стали… Яна смешливо поддевает подругу плечом, кое-что вспомнив:

– А уж как ты, Лизон, всегда уверяла: «Я мерзлячка! Никогда, ни за что не сунусь туда, где холодина, пусть хоть сто олимпийских стадионов понастроят!»

«Когда я вернусь…»

Старший брат наконец купил в Москве шикарную квартиру в рассрочку, и Яна подбила родителей проведать его всей семьей: двухэтажные поезда всего сутки в пути! Конечно, прихватила с собой Тимку, а муж-археолог – человек как всегда архизанятой…

Братишка Сережа – талант, лауреат балетных конкурсов. Солирует в мюзик-холле, в знаменитом ресторане выступает со своими номерами. Хотя бабушка Анна Ивановна убеждена, что, не будь он таким «бесхребетным», танцевал бы всех принцев в Большом театре! И жена не ушла бы, забрав дочку – «надоело куковать в съемных интерьерах!» Тот факт, что теперь эта «кукушка» вроде уже не одна, бабушка отметает:

– Так и передайте Сергею: приеду к нему в гости, когда он вернется в классический балет, восстановит семью! Всему виной всегда бесхребетность либо беспринципность!

Яна возмущается: брату снова жить с этой предательницей? И слава тебе Господи, что разбежались! Папа, кстати, с ней согласен.

А мама вздыхает:

– В чем-то бабушка права… Сереже из-за его доброты бывает непросто! Вот, помню, повезла его поступать в балетное училище, остановились, конечно, у Риты (любимая папина сестра). Он побежал во двор играть и тут же вернулся: какая-то старушка ключи забыла, не может попасть в квартиру. Рита говорит, веди, мол, ее к нам, чаем напоим.

А мальчик мой прямо со слезами: «Да я звал, но она решила сидеть на лавочке, ждать своих. Ну зачем я гулять пошел, только расстроился!»

Но не будь Сережа добрым, могли бы они вот так, особо не спрашивая, нагрянуть всем табором? – резонно рассуждает Яна. И в кого ему быть недобрым? Даже принципиальная Анна Ивановна, когда собирали деньги им с Андреем на однокомнатную, так звала их к себе, в свою сталинку! (Папа смеется: никакая теща не коммунистка – феминистка самая настоящая. Все для любимой внучечки, а уж внук сам пусть справляется!)

Квартира брата оказалась не такой большой, как они воображали, но ничего, разместились. Вот когда к родителям раньше наезжали гости, приходилось туго. Слава Богу, мамулин солидный санаторий, в котором она столько лет заведует библиотекой, дал-таки приличную квартиру. Да уж, популярная тема-проблема, чертов квартирный вопрос, который булгаковские москвичи завещали всей стране на долгие, такие долгие годы…

– Заказывайте, что хочется, здесь все вкусно, – улыбнулся брат, доставив родителей, Яну с Тимкой, тетю Риту с внучкой-школьницей, в тот самый элитный ресторан. Этим вечером у него как раз было выступление.

Его узнавали, здоровались, несколько шикарных дам подошли сделать с ним «селфи». А он спокойненький такой, улыбчивый, и не думает нос задирать! Посидел со своими и пошел готовиться… О Сережа, братишечка! Тонкий мягкий карандашик, что чертит победительные ураганные вихри только на сцене… Яна хлопала громче всех в зале, ладошки так и горели!

Отчалила компания поздно, и совсем в ночь-полночь вернулся домой Сергей. Попросил заварить чай с привезенной черноморской мелиссой: «как только ты, мам, умеешь!» Яна с отцом тихонечко ушли, оставили их вдвоем на кухне.

– Ой, да обыкновенный чай… спасибо, что помнишь! Одному тебе не очень в новой квартире, да? И как это одному…

Знаешь, когда мои родители приехали по распределению в наш город, то целых шесть лет жили в халупке рядом со своей поликлиникой. Бывшем морге, представь себе! Без всяких удобств! И прекрасно, мама говорит, жили… Квадратные метры – не в них ведь дело!

– Да нормально все, мам! С дочкой вижусь довольно часто, не думай. И тетя Рита с детства рядом. Волнуется, звонит. Вот когда вернусь к солнцу, к морю, тогда, скорей всего, появится семья…

– Вернешься?! Насовсем?

– Да наверно… Ты же сама знаешь, в наш город все обычно возвращаются! Особых столичных амбиций у меня нет, то ли к счастью, то ли к несчастью…

– А когда? Когда?! А эта твоя квартира?!

– Ну, не знаю… Когда-нибудь обязательно!

Никогда… Никогда?!

– Только и слышишь: «Выходи за меня!» В сериалах, конечно. Стоит такой соискатель, улыбается, глазенки честные, надежные… В жизни кого из замужних не спрошу – никто почему-то этой фразочки то ли не помнит, то ли не было ее. Вот тебе, например, Андрей говорил такое? Говорил? Вспоминай!

Лизавета аж привстала с коврика, на который они с Яной брякнулись после купания – открыли сегодня сезон. Конец мая, но жара стоит абсолютно летняя! Мокрые полотенца свисают с буны, как уморенные пеклом собачьи языки…

– М-м-м… Отстань! Не помню. Или не было. Но поженились с удовольствием!

Яна улыбается… Рыжая Лизаветина колли лежит, пыхтит и тоже улыбается длинной лисьей физиономией – добрейшей. А позади нее море совершенно золотое… Ой, кайф!

– А Тимка больше любит кошек… Все выпрашивает котенка!

– Заведите! Что разнежилась? Вода ледяная, если б не ты, я никогда, никогда бы…

– Хватит с него маминого Лютика. Иногда так его затискает, что бедный старый кот забивается, как мышонок, под ванну!

– Ах, кто бы меня потискал… И, главное, нежненько так мяукнул: «Выходи за меня!» Серьезно!

– Заклинило тебя что-то сегодня, Лизончик. Не бойся, потискают! Мяукнут! Ты только не гавкни в ответ.

А правда, говорят, самые классные мужья вовсе не у самых красивых! И еще Лизка очень хорошая и верная… Вредная иногда, конечно. А я какая? Тоже всякая… Янка за подругу – горой!

Лизавета долго молчит, хмуро гладит собаку, потом начинает размашисто собирать вещички, забрасывать в сумку: «Пойду уже!» И вдруг сжимает Янину руку:

– Помнишь, я отмечала день рожденья, семнадцать лет, без тебя? Ты в Москве была. И пришел Блинов, идиот, который вечно у меня математику скатывал. И еще две девахи, я их всех пригласила. Родители ушли, сидим красиво, жуем, пьем. А Денис вдруг говорит: «Скукота какая! Пошли отсюда!» Встают и уходят.

– Да ты что!

– Ага! Я чуть с ума не сошла… Рыдаю, локти кусаю, а эта троица возвращаются: «Что еще за слезки? Да мы пошутили!» Нормально?! Я как заору: «Ты, Блин, сволочь, пошел отсюда! И чтоб даже на глаза мне не попадался никогда, НИКОГДА!!!» А он: «Не будет тебе, Трошина, без меня пути!» И как заколдовал, гад… А у самого на днях сын родился!

– Ой, да ты всю дорогу его подкалывала, гнала. А он за тобой чуть ли не с первого класса…. Куда вот собралась? Сейчас Андрей приедет с Тимкой. Солнце еще какое зверское! А потом к нам… Да вон, смотри, вон они идут!

– Народу никого! Вы, что ли, всех разогнали, красотки? – кричит Андрей. А Тимка оглушительно свистит, научился недавно.

– Какой особо народ весной? Да если б не Янка, я б никогда…

Янины «мужики» (О, какие еще белокожие!), слегка поплавав и поныряв, растянулись на горячих камешках. Андрей, уткнувшись головой Яне в бок, краем уха слушает, как Тимоха играет с Лизаветой в «флору-фауну»:

– Я сказала «носорог», на «г» кончается, а не на «к». Носороги, а не носороки, балбес! Так что не «кипарис», а «гусь», например!

– Да не нужен мне твой гусь! Сама балбес! Гадюка!

– Что-о-о?!

– Ты ж говоришь, надо, чтобы на «г» начиналось? Гадюка!

Спорят, кричат… Кажется, вот-вот подерутся, честное слово! Наверно, потому Лизка замуж все не выходит? Экономический закончила, работает в серьезном банке, а все к Яне чуть что бежит, Тимохе подарочки тащит… Встретился как-то Денис Блинов, он теперь в другой район перекочевал. Андрей ему:

– Поздравляю! Слышал, жена у тебя настоящая грузинская княжна. Во даешь, молодой человек!

А Блин вздохнул, опустил голову и бурчит:

– Эх, Андрюша, да я от Лизкиного курносого носа, этих ее веснушек да вечных подколов знаешь как балдел… Как там она?

Розовый олеандр

Ох, как Янке надоело слушать Тимохины стоны: «Да когда уж я вырасту! Маленьким ничего нельзя!!» Для вразумления прочитала детенышу грустную андерсеновскую сказку «Елка» – та тоже все ныла, жаждала повзрослеть. Потом однажды (когда Андрей не отпустил с Лизаветой в Египет по льготной путевке – «там террористы»!!!) в голове у Яны вдруг розово-зелено забрезжила сказка… С родным субтропическим уклоном, про олеандр! Сочинилась и забылась.

Но как-то муж намертво уперся из-за… тоже уже забылось из-за чего. И обиженная Янка немало просидела за компьютером дома и на работе, переделывая сказочку так и эдак. Не растеряла в своей распрекрасной гостинице какие-никакие творческие импульсы!

Вот что получилось в итоге:

«В приморском, приветливом и теплом городе рос маленький олеандр. Тоненький, с длинными узкими листьями и душистыми розовыми цветами. Да-да, такая кроха уже цвела, представьте себе! Говорили, правда, что кустик очень ядовитый, даже когда-то отравил наполеоновских вояк! Они, глупые, мешали кашу да похлебку палками из олеандра.

Но, во-первых, это был не наш малыш, а его предок-родственник. А во-вторых – он ведь просто защищался! Зачем ломать ветки и обдирать с них листья, превращая в палки? Надо любоваться олеандрами, вот и все. Цветы у них бывают простые и махровые, очень пышные. И не только розовые – красные, белые, желтые! Очень красивые, особенно когда все вместе, как один большущий живой букет.

Доктора, между прочим, считают, что даже ядовитость олеандра бывает полезна! Из его листьев делают лекарство, которое помогает лечить сердечные, например, болезни. Но, может, если чаще замечать красоту, а не всякие некрасивости, сердце и так не будет болеть?

Ну ладно, вернемся к нашему малышу, розовому олеандру. Он, как все маленькие, очень, очень хотел поскорее вырасти и цвести долго-долго, все лето до поздней осени. И с июньскими жаркими лучами каждый раз превращаться в ароматный шатер, под чьим куполом розовеет миллион цветков – листья еле видны! И чтобы вокруг толпился и ахал от восторга миллион зрителей!

Да, вырасти, вырасти как можно скорее… Такая у малыша розового олеандра была розовая мечта.

И, представьте себе, она исполнилась, что не так уж часто бывает с детскими мечтами. Пролетело сколько-то годиков, и повзрослел, раздался вширь и ввысь маленький розовый олеандр, стал большим и могучим. Долго чудесно цвел и благоухал, и хоть не все, но многие это замечали и восторгались.

Одно плохо – в субтропическом городе все-таки случался и мороз, и снег, поэтому чтобы олеандр не замерз, поздней осенью его раскидистые ветви туго связывали бечевкой-веревкой. Разумеется, для его же блага, но…

Ох, как нерадостно тогда жилось-дышалось красавцу-олеандру! И еще было очень, очень обидно. Будь он умником-эрудитом, то, наверно, сравнил бы себя со скульптурой Микеланджело «Связанный раб»…

Да уж, становиться рабом обстоятельств очень невесело! Не утешали даже мысли о близком лете! О триумфальном цветении и восхищении в глазах какой-нибудь девчонки… «Ой, какой олеандр красивенький!» – пропищит она и весело поскачет на одной ножке… А хорошо, оказывается, быть маленьким!»

Ну вот, в Египет не пустили, зато родилась сказка. Яна прочла ее Тимке. Сын отреагировал не сразу. Молчал, морщил нос, а потом модняцкую песню затянул: «Сумасшед-ша-я! Но она моя! Хо-хо-хо!»

– Что еще за «хо-хо»? Мать сказку сочинила, не очень-то это обычное дело, между прочим! Не у всех мамы сказки пишут!

Да нет, Тимоха не олеандр – олень-осел упертый! Вылитый папочка! Еще посмотреть, где это террористы, кто терроризирует, ущемляет народонаселение в рамках собственной семьи! Надменно так боднул вихрастой головешкой:

– А бабушка Лара и дедушка Вова вон, в газеты пишут! И ничего хорошего быть малявкой! Ни-че-го! А вообще, ты какую это девчонку имела в виду?!

Джунгли, джунгли…

– Джунгли были у нашего дома, настоящие джунгли, даже в парке… такие заросли! Колючки, кусты лавровишни, целая роща мимозы, стволы у нее так и клонились, припадали к земле, как пьянчужки. Мы под вечер, как начинает темнеть, играли в игру «Подайте голос!» Надо было спрятаться, крикнуть и перебежать в другое место, там затаиться. Я однажды забралась в кусты самшита, который нынче заграничная бабочка везде сожрала, – так и не нашли!

– Такой бриллиант и не нашли?!

– Как ни странно! А что, украшали себя как могли! Из листьев магнолии мастерили шлемы, пояса – спичками скрепляли! И тянули в рот все подряд: послевоенные же дети! Ели, помню, даже молодые побеги розы. А когда у алычи только завязывались бубочки, страшно кислые, хрумали пригоршнями! И дружные такие ребятишки были… Вот сегодня по «Культуре» молодая певица рассказывала: пела Кармен, а партнер обнимает ее и будто случайно сдавливает горло! Она тогда как двинет локтем – губу ему в кровь и разбила! Кошмар… – мать театрально вздыхает.

Слушать ее Ларисе всегда интересно. Особенно когда мамулины рассказы сворачивают на привычные мосточки… на подмостки, то бишь, театра!

Некогда звезда школьной самодеятельности («О, какие у нас были концерты, городские смотры-конкурсы!»), почему Евгения Артемьевна стала учительницей? Но как в темной южной ночи блестят летом огоньки светлячков, так в груди заслуженной пенсионерки во все сезоны горит светлячок актерства! И ничего с этим не поделаешь. А тут еще услышала просто сногсшибательное известие по телевизору…

– И на центральном канале! Уфологи объявили: миллиард людей на земле – инопланетяне. У них отрицательный резус-фактор, голубые или зеленые глаза, блондинистые или рыжие волосы. Так это же я! Давно, правда, крашеная. Кто там командует в космосе? Для своих могли бы седину и отменить!

– Мне больше нравятся выводы ученых мужей из Йельского, кажется, университета: чтение художественной, именно художественной литературы продлевает жизнь на 2–3 года! Ты же у меня читательница… вернее, читающая актриса!

– Ну да, читаю, а больше перечитываю… А ты?

– А я болтаю по телефону или цапаюсь с супругом! Можно сказать, продолжаем с ним начатое на работе. Забыла уже, когда были в гостях, в театре…

– Ах, Ларочка, как в тебя был влюблен Скуратов! Народный артист СССР, такая величина!

– С противным шлейфом бывших жен и всяких там фобий. Боялся, например, меня демонстрировать общественности, мол, слишком молодая! И что я должна была делать – морщинами себя разрисовывать? Хотя замуж звал.

– Да просто боялся тебя потерять! Ты же у меня красавица… А как меня ревновал твой отец, гордый восточный орел! Столько лет грызлись да и разошлись. Зачем только тянули?

Мать и дочь в свои редкие посиделки посылают к черту режим и диету. Под тихую музыку допоздна болтают, пьют чай с домашними вареньями, даже лопают хлеб с маслом!

– Ма, если я уеду ненадолго… Андрюхин отец стал позванивать! Все намекает на нулевую личную жизнь. А в издательстве процветает, big boss!

– Так у него еще сын должен был родиться!

– Да врал он. Разбежался давно с этой молодкой, как выяснилось. Сыну-школьнику платит алименты.

– И пусть платит! И больше я ничего о нем не желаю слышать, Лара! Ни-че-го!! Он что, приехать хочет? – Евгения Артемьевна страдальчески морщится.

– Да нет, наоборот, зовет меня съездить с ним в Париж!

– И не вздумай! Не заблудись опять в этих его жутких эгоистичных джунглях! Но кажется, там сейчас поет Димочка Хворостовский…

– И, кажется, цветут каштаны…

– Нет и нет! Никаких каштанов. Вон, смотри, любуйся: у меня кактус зацвел!

В Россию за синей птицей

– Вика позвонила по Скайпу, сказала, приедет этим летом надолго: родители уж больно просят, особенно мать… Скучает!

– А сама, конечно, не скучает в Лондоне?

– Да когда ей, Андрюш? Я же говорила, учится в колледже на дизайнера – молодец, правда? Данька перешел в другую школу, непростую, платную; дом большущий – такую красоту там навела! А еще за двумя пудельками надо смотреть, за мужем, естественно…

– Вот мужа ты, Яна, упомянула в последнюю очередь, – как третьего пуделя, что ли? А Питер-то оказался настоящим мужиком!

– Джентльменом, ты хочешь сказать! У него теперь одна забота: проверять по заданию папы с мамой их магазины. Нет, вторая забота – выполнять пожелания любимой Викки…

Прибыв с десятилетним Данилкой в родные пенаты, Виктория очень скоро заглянула, да с подарками, к Андрею и Яне. Это та самая Вика-Виктория, что вышла замуж за лондонского фокусника. Непростого – в четвертом поколении! У его родных имеется и несколько магазинов со всяческими штучками для фокусов-покусов – вполне солидный, оказывается, бизнес.

Андрей, старшеклассником живший по обмену в лондонской семье, за богатым столом (Яна расстаралась!) болтал с Данькой по-английски. К досаде самолюбивого Тимофея:

– А вот по-русски, по-человечески можно, пап?!

– «По-человечески»? А ты исправляй, исправляй, человече, свою шаткую четверочку по английскому!

Проводив гостей, перебирали подарки, похваливали лондонцев. Вика, например, ничуть не зазналась: щебеча и смеясь, помогла Яне перемыть посуду, прибраться на кухне. Андрей, косясь в зеркало (А ничего, неплохо смотрится в майке с красным двухэтажным автобусом!), удивляется:

– И, по-моему, Виктория поумнела… вообще как-то очень интеллигентно стала держаться! А крестник мой – уже не Данилка, а типичный Дэн, все время перескакивает на английский. Ничего, у бабушек быстро восстановится. Полистает-почитает книжку, что я ему подобрал, сообразительный же парень… Вот никак не пойму – неужели Игорю все равно?!

Игорю, Данькиному папаше, другу-однокласснику Андрея, и правда все равно. Женился тинэйджером и сбежал от красотки-жены, когда у их сына еще зубки резались. Андрей, крестный отец ребятенка, был в шоке! Вика, однако, не посыпала голову пеплом, а навертела модную прическу и устроилась в известный салон. Сначала уборщицей, потом стала парикмахером, – Янка, Лизавета и куча других барышень только у нее стриглись!

Начали умелицу посылать на профессиональные конкурсы, пришлось взяться за английский. И тут в Интернете нарисовался pen-pal, друг по переписке, симпатичный Питер. А когда приехал в гости, оказалось – не из дома! От девиц под первым и вторым номером из целого списка его российских корреспонденток! Фанат русского балета, он отправился в Россию на поиски царевны-лебедя, жар-птицы и прочей небывальщины…

Однако номер три, белокурая звонкоголосая Вика, вроде не слишком стараясь, и правда оказалась искомой птицей-синицей. То есть белой лебедушкой. И хотя о «Лебедином озере» она знает понаслышке, как-то сразу прониклись они друг к другу!

А Игорь не женился – еще больше погрузился в компьютерные игры, в эту чертову «виртуальную реальность». И бывшая жена и даже англоязычный сын ему «по барабану». (Зато его мама в них души не чает!) К Игорю захаживает жидковолосая дева с проколотым носом, пирсингом, то есть, но нечасто. И чтобы его никто не беспокоил, он запирается в своей комнате на ключ, на зов и стук не реагирует…

Янка досадливо поводит плечом:

– Да ну его, Игоря! Вика говорит, у них таких еще больше, оттуда и повелись… А знаешь, Андрюш, что еще сказала? Посмотрела в Лондоне, вот счастливица, лучшее на свете «Лебединое озеро»! Мариинка к ним приезжала… И, говорит, теперь поняла, почему Питер искать любовь рванул к нам, в Россию!

«Травка зеленеет, солнышко блестит…»

Случается, зимой обычно или весной, зарядит дождь – и будто навеки! То моросит, то стеной льет. День нет солнышка, три, четыре – отменяется! Ужас… Становится как-то не по себе, точно кошкам, собакам и прочему зверью в солнечное затмение. Абсолютно непонятно, как выживают, например, питерцы неделями без лучика солнца! А мурманчане так вообще полгода в кромешном мраке!

Но уже ближе к лету солнце у нас начинает лупить так, что только держись. Держись тенёчка, то есть, или уж сиди дома. Однажды симпатичный гид в Стокгольме поделился с Ларисой своим наблюдением: туристы-северяне, например, держат нос… нет, не по ветру, – по солнцу! Покажется оно – тут же тянут к нему лица. А вот южане моментально прячутся в тень! А далее златокудрый этот викинг чуть понизил голос: «You are from the South, of course… I could show you more of the city tonight!» Мол, вам, южанке, могу показать Стокгольм и вечером! (А сам в сыновья ей годится, нахаленок…)

Матушка Евгения Артемьевна говорит, недавно завела себе хорошенький зонтик от солнца.

– Прекрасная вещь! Под шляпкой волосы все-таки мнутся, и вид не тот….

– Ах-ах! На прогулках Дмитрий Павлович, конечно, должен лицезреть тебя при полном параде!

– Разумеется! А ты теперь, слава Богу, в кепочке. Раньше-то всё носилась с непокрытой головой в самое пекло… Выглядишь, скажу я тебе, великолепно, на тридцать пять! Заметила, что в этом году с глицинией делается? Отцвела себе в апреле, июль на дворе, а она снова цветет! Вон, за домом такие роскошные лиловые гроздья… Так и ты! Зря только накинулась на варенье, вредно!! Возьми с собой и ешь понемножку.

– Следовать всем правилам – значит лишить себя всех удовольствий! Это кто так сказал? А, ну сегодня Я это сказала!

– Парню нашему тоже приготовила баночку, они-то с Янкой любят. А Тимке все бы чипсами дурацкими хрустеть!

Женщины ждут Андрея: звонил, что уже подъезжает. Поедут все втроем покупать бабушке кондиционер – зонтиком Евгения Артемьевна не ограничилась. Всю жизнь обходилась в жару распахнутыми окнами, не страшили никакие сквозняки. А тут частый и дорогой гость, друг юности Дмитрий Павлович посоветовал…

– Так это он посоветовал?! Да, мамуль… Про «российский след» в американской политике слышала? А я прямо ВИЖУ дмитрийский след в твоих планах! Ох, этот Дмитрий, Дмитрий этот Павлович, ненавистник сквозняков!

– Ну, хватит издеваться, Ларчик! Мне и бывший коллега Федор Александрович звонит чуть ли не каждый вечер. Все-таки согласись, мужское внимание бодрит! Тогда сразу и «травка зеленеет, солнышко блестит», правда?

– Это да, не поспоришь…

Андрей, войдя в незапертую дверь, подзадержался, стягивая кроссовки и слушая все эти шуточки-смешочки под бормотанье телевизора. Он-то как раз запланировал снова махнуть в Фанагорию на интереснейшие раскопки… На два месяца, до сентября! Конечно, правила диктуют взаимную супружескую верность, но «следовать всем правилам значит лишать себя всех удовольствий»? «Мужское внимание бодрит»? Что это еще за разговорчики?! Интересно, Янка тоже так думает??

Из полуоткрытой двери кухни выпархивает улыбающаяся мама… (Так вот все порхает и улыбается в последнее время!) И тут же, посерьезнев, молча вглядывается в Андрея. Всё всегда чувствует мгновенно! И вдруг снова улыбается до ушей… До маленьких своих ушек с маленькими, знакомыми с детства жемчужинами-сережками:

– А мужчины в своих разговорчиках тоже еще как шутят! Что, нет разве? Ага, вижу, вижу твою ухмылочку, не отворачивайся! И быстрей руки давай мой, Андрюшик. Чай с бабушкиным абрикосовым вареньем – это вещь!

«Мы выбираем, нас выбирают…»

Утром звонила Лизавета, неизменная-незаменимая Янина подружка, и по какому-то поводу выдала байку:

– Бабушка с дедом молодые как-то гуляют в парке, она в мини-юбке… Ножки до сих пор – класс! А навстречу тип в костюме-тройке, с маленькой книжкой в руке – а ля Гамлет такой. Крамаров! Страшно был знаменитый… ну знаешь, смешной, косой из «Джентльменов удачи»! Так чуть не съел бабулю этими глазами своими косыми!

– А у меня мама однажды шла на пляж – впереди высокий дядька в таких веселеньких трусах в горошек. Проходят мимо бадминтонной площадки, он поворачивает туда. Она смотрит – Лановой! Грэй из «Алых парусов»!

Яна с детства любила гриновскую феерию-сказку и старую кинокартину с Лановым. И вот – замужем, сын перешел во второй класс, но почему-то иногда так и мерещится принц под алыми парусами! Грэй, Грэй… Так и вертится в голове! О, какое море сегодня тишайшее, бледно-серебряное под неярким, в тучках, июньским солнцем… После концерта накупаемся!

Знаменитая певица Валерия Барсова, чье имя упорно связывают со Сталиным, завещала курорту свою прелестную дачу на морском берегу. Теперь, правда, море скрыли высоченные мачты сосен, совсем как в фильме «Алые паруса»… В доме музей, проходят популярные у горожан встречи и концерты. А сегодня Яна с мамой привели на «Вечер романса» Тимоху. Прихватили его друга Артема – все равно больше получаса не высидят! Так и вышло, и пришлось дослушивать отголоски музыки под окнами, со скамеечки во дворе, пока эти «энерджайзеры» его обследовали.

– Парни, разговаривать шепотом! Слушай, мам, исключительно про любовь поют… Ну вот нет и нет больше тем!

– А я все смотрю на эти розы, говорят, их сама Барсова сажала… И знаешь, вдруг вспомнила, как мы с одним мальчиком, москвичом, его родители каждый год снимали у соседей комнату… Да… Так мы с ним в розарии недалеко от дома ловили майских жуков! Я даже не знаю, сейчас есть они? Точно брошки – изумрудно-золотые, большие такие…

– Не знаю, видать, куда-то делись. А… куда делся мальчик?

– Представь себе, поступил в МГУ, умненький такой был! Мы переписывались…

– Ну, что замолчала? А, появился папа, не умненький, а умный, на восемь лет тебя старше – и выбрал тебя в жены! Родился Серега, вдруг лучше всех затанцевал, уехал в Москву в балетную школу, потом я родилась… А вы там в Москве, когда ты к Сереже приезжаешь, не общаетесь с этим… подросшим мальчиком? Папуля – он все-таки старый…

– Ну что ты такое говоришь?! Папе только шестьдесят!

– «Только»!! И что, совсем с умненьким не виделись?

Мать молчит, с удивлением вспоминая, что мальчугана, которого никогда так и не увидела взрослым, она ведь тоже когда-то выбрала в мужья! Мечтала: «Вырасту и выйду за Алика замуж!» Ужасно всегда ждала лета, его приезда…

– Ну что ты так смотришь? Конечно, нет! Сначала не хотелось из-за папы, а потом…

– Ревновал тебя? Ты ж у меня такая хорошенькая пухляшечка!

– Ну, все ревнуют… А ты сколько концертов в неделю устраиваешь Андрюше из-за своей глупой ревности?! Сама подумай: он ведь тебя выбрал, он…

– Мамулечка, да не выбирал он! Это я его выбрала!

У Яны по-прежнему чуть екает сердце, когда она вспоминает, как высокий парень в светлом свитерке летел к ее маршрутке! Сел напротив, брови серьезно сдвинуты, над губами золотятся волоски. Чуть улыбнулся, застенчиво так, отвел глаза… Еще раз взглянул украдкой… Такой милый! Ей надо было выходить, и она, нащупав кошелек в сумке, вдруг, сама себе изумляясь, брякнула, что забыла его дома! Андрей отреагировал мгновенно… Ну а дальше… А дальше ей захотелось, чтобы явился какой-то Грэй?! Вот уж…

Яна поспешно встает, идет за угол веранды: там стало что-то совсем тихо!

– Ну-ка, Тимка, Темка, быстренько убрались с клумбы! Все, все, уже идем на море!

Мороженое в море

Леонид Леонидович, очень большой чин в министерстве, приезжал в санаторий, как правило, в сентябре, в бархатный сезон, всегда с женой. Заглядывал (всегда без жены!) в уютную, всю в цветущих геранях, библиотеку Ирины Николаевны, просматривал периодику, шутил. Задержавшимся в ее владениях отдыхающим полагался чай, и он никогда не отказывался от чашечки. В этом году приехал один и почти сразу поведал, что ушел на пенсию, а его супруга в монастырь. Давно, мол, собиралась.

И пригласил Ирину Николаевну, тоже почти пенсионерку, дважды бабушку, «куда ей захочется»! Конечно, за десятилетия своей очень любимой работы она научилась изящно отклонять подобные предложения. Но в этот раз сидящая у окна дама, тоже любительница бархатного сезона, давняя знакомая, взмолилась:

– Пожалуйста, пожалуйста, возьмите и меня! Какой-то красивый бульвар объявился в городе – так хочется его увидеть! Возьмите надо мной шефство, дорогие мои!

А на желанном бульваре эта толстуха – подсадная утка хитрого Леонида Леонидовича, что ли? – сразу плюхнулась на лавочку, заохала и замахала ручками:

– Пожалуйста, пожалуйста, идите дальше без меня! Просто задыхаюсь в этой жаре! Вот посижу, полюбуюсь зеленью да сама поеду назад. Сама, сама! – закончила скороговоркой, как ушлый персонаж Никиты Михалкова в «Вокзале для двоих».

Ну и пошли дальше с Леонидом Леонидовичем вдвоем! Ирина Николаевна бодрым жестом профессионала-экскурсовода тоже замахала руками направо да налево:

– Вот наши чудесные цветущие олеандры! А вот университет, где очень успешно работает зять, папа моего Тимошки! А как поживают ваши замечательные внуки?

Но степенный разговор о замечательных детях и внуках что-то не клеился. Леонид Леонидович, передвигаясь со скоростью усталой улитки, вдруг резко сменил тему и поведал о душевной пустоте и холоде. И о горячем, очень давнем интересе к прекрасной библиотекарше! И повлек ее к первому же симпатичному кафе.

А там у входа, под цветастым зонтиком, как раз сидел с двумя модными дамочками зять Андрей… Пил кофе.

Он тут же вскочил и, неловко улыбаясь, объявил, что у него и коллег (те согласно закивали) «дырка в расписании». И замолчал, больше не садясь. Потом встрепенулся, подтащил к столику еще два стула для Ирины Николаевны и ее представительного грузного спутника. А сам, что-то такое пробормотав, довольно скоро исчез за пальмами и олеандрами. Его молодицы тоже засобирались, защелкали-зашуршали сумками и косметичками.

– Какая деликатная молодежь, особенно ваш зять! Сразу сообразил, что нужно нас двоих оставить в покое! Так что будем заказывать? – Леонид Леонидович положил пухлую руку (с маникюром!) на запястье Ирины Николаевны. Тихонько пожал…

Возмутил ее этим идиотским замечанием ужасно! Ужасно!

– Да Андрей просто растерялся! Он всегда со мной такой молчун, все больше улыбается… А с Яной так любят друг друга… Дочка, знаете, однажды на пляже из-за чего-то разобиделась, расстроилась и уплыла далеко-далеко. А когда стала возвращаться, Андрюша ее встречает в море, да не с пустыми руками! Стоит на подводной такой буне, параллельно берегу, с мороженым ее любимым! Представляете? Я мужа тоже очень люблю, серебряную свадьбу когда уже отмечали, движемся к золотой!.. Совершенно зря мы с вами эту прогулку затеяли! – голос у Ирины Николаевны чуть дрогнул.

Конечно, не «мы с вами», но обижать людей она не умеет. Только обижаться! В этот раз больше всего обиделась на себя, и надолго. Ну почему, зачем потащилась в город с этим москвичом? А зять? Может, и он не просто так оказался в кафе? Но эти его дамы-коллеги как будто постарше… Поведала о своих мученьях мудрейшей Асечке, подруге детства. Та только улыбнулась:

– Да ладно тебе переживать! Моя старшая на Новый год раз так нашампанилась, что муж потом от соседа ее оттаскивал, обнимались на балконе! И ничего! Живут дружно, любовь у них…

Как же все непросто!

Это кафе в центре еще в советские времена славилось вкусненькими пирожными. Лариса, бывало, бегала туда с подружками после школы. Чудное было времечко, ни о каких диетах и знать не знали! Потом приходила с маленьким Андреем – и вот снова надумала его привести, взрослый сын тот еще сластена. («Ну и я с ним съем одно малюсенькое безе, что ли…»)

Устроились на открытой площадке, рядом кустится что-то пышное, вечнозеленое, детишки бегают, пищат… В двух шагах – ресторан, который некогда удостоился посещения и даже стихотворения молодого Бродского. А спустя годы там же на поэтическом вечере его памяти блистал Михаил Козаков, Ларисин любимец…

По количеству знаменитостей курорт в сезон уступает только столице, и скольких она «взяла на карандаш», зацепила своими улыбчивыми, занятными вопросиками! Но сейчас, рассказывая о них всякие интересности, Лариса слегка нервничала. И даже причину кондитерского приглашения-пиршества присочинила. («Сегодня – четверть века, как я на ТВ. Такой вот тайный юбилей!») Заговорила о деле не сразу. Так, вскользь:

– А как ты смотришь на то, Андрюш… как тебе, если мы с отцом помиримся?

– Как это – помиримся? Я с ним не ссорился! Что это ты о нем вспомнила?

– Он, оказывается, хочет вам помочь с квартирой… Зря ты тогда на рыбалку с ним не поехал, от встречи увильнул!

– С квартирой помочь?! Да все нормально у нас с квартирой! – какими вдруг жесткими стали серо-синие глаза сына. И даже… да просто чужими!

– Но ведь будет когда-нибудь еще малыш…

– Нам ничего от него не нужно! Ты, если хочешь, – мирись. – И, с сердитым нажимом, – Все. ТЕМА ЗАКРЫТА!

Лариса мудро перескакивает на другую, а в голове мелькает: «Вот же глупая, будто не знаю сыночка! Надо было, конечно, начинать с Янки, нацелить на нее их любимую бабушку Женю… Будет, будет у ребят двухкомнатная! Но как же все-таки сказать ему, что я… что мы с отцом…»

– Тобой он всегда интересовался! К тебе, собственно, и приезжал, мама! Так что – миритесь, если хотите. Только…

Но сын ничего больше не сказал. И даже не доел последнее пирожное, чудик!

А Лариса могла, еще как могла сказать многое… Благодаря матери она в курсе всех Андрюхиных перманентных семейных драм. Главная Янкина претензия: муж – фанат! Так, бывает, увлекается своей археологией, что забывает обо всем на свете. О доме, о жене, о сыне – да, и о сыне! Ты ведь тоже, Андрей, далеко не идеальный отец! На все лето, случается, уезжаешь в экспедицию, и как там Тимка растет, интересуешься постольку поскольку… Мало на свете образцовых папаш, что уж и говорить. Так что лучше не поднимать ЭТУ ТЕМУ…

Лариса, допивая крохотными глотками остывший чай, как ни в чем не бывало, щебечет-чирикает о своем новом проекте на ТВ. Сын каменно молчит… Характер – в папочку! Это еще Янка молодая, свеженькая, неглупая, умеет повлиять на него. А что дальше будет? А я… Может, не надо мне с Владимиром снова огород городить, великовозрастной даме?! Еще замужней, между прочим? Но ведь я его… я… Я всегда его помнила, несмотря ни на что! Он – моя первая любовь… Господи, ну что, что же делать…

– …в общем, непросто будет с этим телепроектом, зато как интересно!

Андрей вдруг улыбается, будто колючая ежевика расцвела в этот серенький день на исходе осени:

– Мам, спасибо, просто объелся сладостями. Вкусно… Ты говорила, тебя подвезти? На работу? Здорово ты ее любишь, вся прямо раскраснелась. Еще раз поздравляю!

– Нет-нет, мне тут рядом, я еще в церковь хочу зайти. Иногда нахожу для этого время…

Сын, как всегда, целует Ларису на прощанье. А она так и приникает щекой к его плечу… Все-таки он добрый, такой добрый мальчишечка!

«Закон суров, но это закон»?!..

– Хо, раскопки, говорите? Ништяк! Всегда можно монетку какую – золотую, конечно! – стырить! Еще там чего… Больно умные вы, ребятки!

Глазенки пожилого обтерханного попутчика в электричке, ухватившего что-то из разговоров Андрея и его студентов, хитренько сузились, утонули в серых морщинах.

– Ты что, старичок? Того?

Котя Зуев, троечник-пофигист с никогда не закрывающимся ртом, отреагировал на серого дядька мгновенно. Раз-улыбался до ушей: сейчас он этого бомжа «укомплектует по полной»!

– Оставь, Константин. Такое у гражданина сложилось мнение. Все же слышали о разграбленных пирамидах, курганах. И о хищениях в музеях, даже в Эрмитаже! Ну, иногда и на раскопках случается.

– Да Андрей Владимирович, этот, этот… гражданин точно по себе судит! Смотрит поэтому на нас с ухмылочкой! Будто все мы тут, все мы, честное слово… – серьезная барышня Ксюша Картасиди даже заикаться стала.

– А не так, да? Сказал же какой там историк, прям академик – всегда будут в России воровать! Всегда! Вот и весь сказ.

Ого, вот как «народные массы» могут трактовать некогда брошенное Карамзиным словцо! Вроде Андрей сумел тогда ответить мужичку удачно, убедительно, тот заметно помягчел и даже стал с ним соглашаться…

Но ведь правда: терпеливый наш народ, который еще полтора века назад баре-господа продавали наравне со скотиной, воровал-выживал попросту! Да и самих господ батюшка-царь за одно «вольнодумство» мог упечь хоть в ссылку, хоть в каземат! А лучше были советские вожди-государи?! Вот, говорят, выжившие в блокаду ленинградцы долго еще прятали про запас всякие корки да крошки. Не сразу, видать, и бывшим рабам жить действительно вольно, богато и по закону…

Андрею вдруг вспомнилось, как малышом любил играть с монетками, нравились они ему! И однажды вытащил их из бабушкиного кармана… Та и не заметила, а мама отругала:

– Таскать тайком чужие деньги – это же воровство! Очень, очень стыдно! Что это ты собрался покупать?

– Да не хочу я покупать! Я просто так…

И еще, и еще раз не удержался! Однажды взял с полки целую горсть монет – такие замечательные блестящие кругляшки!

Вот тогда мать повела Андрея в милицию, не посмотрела на его зареванную несчастную мордаху! А там дежурный в форме быстренько вошел в роль и прочел Андрею целую лекцию, косясь на красивую маму. Она слушала и строго кивала, отодвинувшись от них эдак отстраненно… Ох, как все это было страшно! А еще, оказывается, самый главный-то на свете не милиционер, не мама, не бабушка, а – ЗАКОН. Надо делать все-все «по закону»! А иначе – очень нехорошо! И «карается по закону»!

Так Андрей считает и сегодня, «Dura lex, sed lex» – «Закон суров, но это закон»! И прекрасно знает, что не одни бомжеватые дядьки – старый друг Димка, например, давно уверился, что латинские присказки не для нас! Все та же, уж такая популярная российская песня…

Димон посмеивается:

– «Дура леке»… вот именно дура закон этот! Дурак, то есть. И для дураков! Умные обкрадут государство на миллиарды и под домашним арестом рисуют картинки да стишки сочиняют! А ты все злишься, когда идиоты-двоечники начинают перед сессией купюры совать. И я такой был, но, черт возьми, надо ж как-то развиваться! Вот, переезжаем с Марой весной – тесть, ушлый перец, все организовал. Домишко прямо на особнячок тянет! И в хорошем таком месте… Что, плохо, скажешь?

– Скажу… нет, спрошу: ради особняков живем, что ли? И на кой он вам двоим? Дочку свою Мара родителям сдала и забыла, ты говоришь…

– Хэ, так я там себе вип-мансарду обустраиваю! Тренажеры, все такое… Это ж здорово, когда жена этажом ниже, вроде и нет ее. Самый кайф!

Хобби

– Пап, я хочу играть на гитаре. Петь всякие песни и играть себе! Нормальное хобби, да?

– Хобби! По-русски говори: увлечение! Ну и пой, играй, кто тебе не дает. Вон, у бабушки Жени есть гитара. Бери и играй.

– Да нет, я хочу научиться играть, я ж не умею…

– А это, Тимофей, другое дело! Совсем не простое!

Андрей хмурится: черт, я же пацаном терпеть не мог, когда этот полурусский немец, мамин муж, так со мной разговаривал! Вечно цеплялся к словам! А сам тоже теперь умничаю с собственным сыном…

– Тимош, ты с мамой посоветуйся. Она пробовала играть на гитаре по самоучителю и разочаровалась, говорит. И петь бросила… А ты, когда поешь, по-моему, здорово фальшивишь!

Тимкина мордочка мгновенно скисает, нижняя губа выпячивается, набухает высокомерием, прямо как у высокородного Габсбурга. Критики он не переносит!

– Мама говорит, я в тебя пошел, ты тоже фальшивишь!

– Вот! И поэтому не стал в детстве осваивать гитару, а хотелось. Гитара ведь – замечательный инструмент! Вообще, чтобы научиться играть хоть на ней, хоть на пианино, надо знаешь как стараться? Тру-дить-ся! А у тебя любимый предмет – физкультура, по русскому-то четверочки! И с английским никак не разберешься, лентяй жуткий! Что еще знаешь, кроме «хобби»?

– Ага, то не говори по-английски, то говори по-английски… С этим своим крестным сыном из Лондона так все время по-английски! Со мной тебе некогда заниматься! А я твой нормальный, настоящий сын, между прочим…

А «между прочим» Тимоха прав, сто раз прав! Вот как в царской России во многих образованных семьях было: в понедельник, скажем, говорим дома по-французски, во вторник по-немецки… Со студентами вожусь, а до собственного отпрыска руки не доходят! Шибко занятый такой «сапожник без сапог»… Что, трудно хоть простейшие фразы изо дня в день повторять сыну, требовать от него ответа? «Sit down, let’s talk about your English! Any problems?» To есть, давай сядем, посмотрим, какие там у тебя проблемы с английским!

– Договорились, мой нормальный настоящий сын! Замечание твое принимаю к сведению и постараюсь исправиться.

Нет, надо, конечно, серьезно заняться с парнем языком… Ох, как над самим Андреем в детстве вилась бабушка, направляла мама! Английская спецшкола, спортивные всякие кружки и секции: теннис, плавание, бокс, еще что-то там! И наконец судьбоносный археологический кружок… А как сейчас мы со своими отпрысками? Вот вам, детишки, телефон, планшет – и не путайтесь под ногами!

– Ага, исправляйся, исправляйся, пап! Какой-то нам рассказ по картинке задали, я вообще-то не очень понял.

– Только не сейчас, Тим, ладно? Видишь, вот, разогреваю мамин плов, поедим – и надо мне мчаться на работу сломя голову к четвертой паре! А еще что в школе задали?

– Вечно ты «сломя голову на работу»! И все равно мало получаешь! И мама тоже…

– Это ты, пацан, мало у меня по шее получаешь! А ну, садись за стол, лопай и не выступай!

Нахалюга… Да разве я в детстве мог такое сказать отцу-матери? Вот же борзые деточки пошли! Так и секут, чем можно родителей подколоть! – удивляется Андрей.

Но обиженному Тимофею просто необходимо доказать: это папа подколол его зря! Тема музыкального «хобби» засела у него в голове накрепко:

– А все равно я неплохо пою, громко! И все слова знаю – и «Катюшу», и про маленького трубача, который «остался в траве некошеной» на войне. Настоящий герой! Бабушка Женя плакала… И бабушка Ира почти… Я ж с выражением! А ты говоришь!

Тут уж Андрею остается если не заплакать вслед за Тимохиными замечательными бабушками, то заулыбаться. Обняв сына за плечи, он усаживает его перед душистой дымящейся миской:

– Да ничего я не говорю, Тимка! Пой! Пой, как поётся… А пока поешь как следует, тогда еще лучше запоёшь!!

Поколение героев

– Знаешь, Андрюшик, я еще девочкой прочла в романе, не помню каком: в мир будто приходят одни и те же люди! Нисколько, мол, не изменились за тысячелетия. А я говорю: таких, как наши герои Великой Отечественной, не было и не будет! Вот мой отец: за плечами церковноприходская школа да реальное училище для казачат, один всего курс строительного института. Но никого я не встречала деликатней, интеллигентней его! Никогда голоса не повысит, не то чтобы выругаться… А всю войну прошел! Это у вас, молодых теперь «блин» через каждое слово. И редкой доброты папа был, высокий такой, сильный… Все уважали! От работяг у него на хоздворе слышала: «Всем бы таких начальников, как твой батя!» С людьми же по-человечески надо…

– Ба, верю на сто процентов! И от других то же самое слышал, до сих пор его помнят люди. Я интересовался! Советуют мне: напиши про него, про войну, раз ты историк.

– И напиши! Знаю, знаю, давно материалы готовишь… Это дело не одного дня, конечно!

Евгения Артемьевна с внуком Андреем, переговариваясь, идут зелеными цветущими дворами помянуть еще одного воина – девять дней, как проводили… Андрей не раз приглашал его на встречи со своими студентами, совсем немного не дожил ветеран до этого дня Победы…

И все равно, как обычно, тормошит, радует глаз наш южный солнечный красавец-май. Давным-давно отцвела пушистая неженка-мимоза, облетели-осыпались лепестки алычи, черешни и персика. Зато цветут и благоухают акации, каштаны, великолепные вьющиеся глицинии, жасмин. Пышными белыми шарами обернулись мелколистные кусты под милым названием «невеста». И в море вода уже семнадцать градусов, приезжие с «северов» купаются вовсю!

Выйдя на улицу, круто сворачивающую в гору, бабушка останавливается полюбоваться на роскошную клумбу тюльпанов всех цветов и оттенков:

– Какой же все-таки у нас город изумительный! А в Париже, передавали, прямо-таки африканские тропические ливни… Родители твои, по-моему, снова собираются туда на недельку!

– Я в курсе, в общем-то.

– Ты же знаешь, у твоего отца очень хорошая книга есть, документальная, о кубанских героях войны. Тоже, наверно, долго готовил, такая уж тема! Поговорил бы с ним как-нибудь, порасспрашивал, он журналист интересный… О, вон и многоэтажка Анатолия Кирилловича виднеется, тополя во дворе! Поди, народ уже собирается потихоньку…

Тем вечером Андрей рассказывал Яне:

– Представляешь, я нашему ветерану однажды непростой вопрос задал: «Приходилось своими руками убивать на войне?» Вот подумай: только призвали Анатолия Кирилловича, воюет в пехоте. Восемнадцать лет всего, но парень крепкий такой, деревенский. И тут случается рукопашный бой! Помнишь у Юлии Друниной стихи про рукопашный? Жуткая вещь… Ну, он мне и говорит: «Ты не убьешь – тебя фашисты убьют, Андрюша!» и смотрит так горестно этими глазами своими голубыми! Знаешь, совсем такими, как у Тимки, когда он совсем немножко виноват в чем-то…

А сегодня жена Анатолия Кирилловича вспоминала, плакала, бедная: «Добрей его никого не было, все знают! Вот у нас на даче мыши-крысы завелись, решила избавиться. Так он мышку освободил из мышеловки! Еще какую-то корочку ей кинул, покормил!

– Боже мой, Андрюш! Святой прямо…

– А целой компании бездомных кошек вокруг их участка вечно похлебку варил, – много лет, оказывается, в любую погоду пешком по горам ради них! Он только идет, а они уже шуршат к нему из всех кустов, сбегаются… Представляешь? И вот я думаю: может, бабушка и не преувеличивает? Может, действительно такого поколения героев в России не было и никогда не будет?

– И войны пусть никогда не будет…

«У нас все всегда так!!!»

«Эта вечная идиотская фразочка: «Да у нас всё всегда так!» Плохо, нелепо, несправедливо то есть. Но должно же быть когда-нибудь все хорошо, разумно и справедливо, черт побери?!

Вот рахваливают будто бы традиционную вежливость англичан: через каждое слово у них «please» да «thanks», а не «черт побери» или что похуже. (Помню ошалелые глаза, то бишь «культурный шок», комсомольского босса Жоры Быченко, которому задетый им же в лондонской толчее молодой человек сказал «Sorry».) Но ведь отнюдь не всегда британцы были такими!

Попалась мне, например, в чьих-то воспоминаниях такая сценка у английской билетной кассы: автора и Тургенева попытался грубо оттеснить некий здоровенный, модно одетый джентльмен. За что получил удар кулаком от нашего классика, который тоже был, как известно, богатырского склада! Подействовало: англичанин ухмыльнулся и тут же посторонился. «Они здесь только силу признают!» – пояснил Иван Сергеевич скандализированному спутнику…»

Лариса наморщила, потерла лоб, тщетно пытаясь выудить из него имя-фамилию этого спутника – раненько, матушка, впадаешь в беспамятство! Ладно, может, потом всплывет… Но всплыл знаменитый диалог Черчилля с одной там некрасивой деятельницей. Она ему любезно эдак: «Да вы пьяный!» А он ей не менее любезно: «А вы страшная! Я вот наутро протрезвею, а вы так и останетесь страшилкой!»

Лариса хмыкнула, споро набирая на компьютере развеселый текст. Развеселый? Но ведь в ее статье речь о том, чтобы в России перестали наконец хамить, материться, неулыбчиво коситься на всех и вся… И тогда быстрей станет все у нас хорошо и прекрасно?! Почему бы и нет?

Народ-то наш по большому счету замечательный – талантливый, щедрый, широкий! Вон, в Штатах, от индейцев что осталось? Горстка уцелевших в загонах-резервациях да экзотические названия вроде Миссисипи-Оклахома-Небраска! Столь вежливые нынче англосаксы продвигались на «дикий» запад по трупам «дикарей»… А мы продвигались на восток, все к тому же Тихому океану, никого при этом не «искореняя», не посягая на чужие верования, обычаи, язык. Дай-то Бог, станет, должно стать когда-нибудь в нашей стране все хорошо и прекрасно!

Хотя над Ларисиным упрямым оптимизмом кто только не посмеивается…

Зато муж Володя, сам журналист, свой острый язычок на ее счет будто сахарком присыпал! Знай выстреливает короткими колоритными резюме, вроде: «Статья последняя у тебя как гвоздь плотницкий – в точку!» Или: «Сегодня твой борщ прямо борец-чемпион, уложил меня на обе лопатки!» Да понятно: хочет, чтобы она окончательно перебралась к нему в крайцентр. Тоже не перечила, а похваливала, борщи варила! Сама подстригала, как когда-то, его аленделоновский, седеющий, редеющий вихор…

Но как же хочется продлить этот их последний (?!) долгий праздник встреч и ожиданий, звонков, подарков, шуточек, поцелуев… В их-то годы! Ему вот-вот оформлять пенсию, ей – следующей осенью… Сын Андрей недавно прямо рот раскрыл, когда увидел, как они, держась за руки, вприпрыжку ловят на пляже Тимоху, внучка своего шустренького…

А с Владимиром у них всегда так и было: с фонтаном-океаном эмоций, весело, ярко. Потому что он сам у нее яркий и уж такой родной! Она тогда и сказала, сказала сыну… Он ей, не то чтобы недовольно, но суховато:

– Ну, мам! Вы оба, по-моему, младше Тимофея сегодня! Вроде же в Афонские пещеры звали нас на выходные, а попали на море? Очередной экспромт?

Запыхавшаяся Лариса, смеясь, обняла его, не отпуская руки мужа – уж так любит, любит их обоих! Тимошку любит, белозубую Янку, так по-доброму улыбающуюся, любит…

– Ох, сынулька-сынулька! Да у нас все всегда так!

Только не Дездемона!

Яна на лоджии листает новые журналы из маминой библиотеки, не включая лампы. Ликвидамбр за окном, еще в октябре весело зеленевший, досрочно впускавший в дом сумерки, совсем оголился, Растерял свои поздние дивные листья: бордовые, малиновые, золотые. Кончается еще один год, а там еще, еще…!

Да, правильно они с Андреем сделали – ненароком слепили дочку! Зачем девочке старая мамаша? А, вот интересная страница: «Женские имена»! И ничего интересного… Как же назвать эту мамзельку, которая появится на свет где-то после женского праздника? Марта-Мимоза, что ли?

Рядом в комнате Андрей – есть, есть в нем педагогическая струнка! – что-то громко разъясняет Тимохе. Ну да, втолковывает то, что страшно интересно ему самому и не очень – сыну. («Зачем все эти кости раскапывать, мам, вот скажи?») Но Тимофей слушает, не перебивая. Рассматривает какие-то фотографии, мужественно мычит, поддакивает, всячески изображает энтузиазм. Или в самом деле заинтересовался?

– Главное, бронзовый шлем отлично сохранился, видишь? Первый-второй век до нашей эры, римская эпоха! Исключительно важная находка, хотя у нас в регионе не первая. Представь, две тысячи лет назад плюс… да, плюс еще почти пару сотен лет, жил-был такой царь, Митридат VI Евпатор. Воевал без конца, хотел освободить весь греческий мир от римлян. Даже возомнил себя Гераклом, избавителем человечества от всех зол! Известно, что он подкидывал оружие своим союзникам-сарматам, так что этот шлем, скорее всего…

– Пап, пап, а эти, которые из тюрьмы смылись, «джентльмены удачи», кино смешное, они тоже ведь какой-то шлем искали, помнишь?

– Что? Какое еще кино смешное?! Я тебе серьезные вещи рассказываю, а ты… Вот дурень!

Яна улыбается: дурень не дурень, но двухтысячелетние находки для Тимохи ничто в сравнении, скажем, с «артефактами» двадцатилетней давности! Вот уж было потрясение, когда он года в три-четыре впервые увидел старые фотки отца, голопузого младенца и детсадовца с чубчиком. («Это папа??? Сидит в песочнице, смеется… Папа?!»)

– Ой, Андрюш, это ты у нас с богами и царями запросто, а мы люди простые, мирные, смирные! Зачем нам какие-то войны, трагедии? Нам подавай комедии! – Яна, посмеиваясь, заходит в комнату.

Ей только что пришла в голову хохмочка… Если дочка тоже рано выйдет замуж и в один прекрасный день оглоушит их с мужем: «Скоро сделаю вас бабушкой и дедушкой!», она тогда – что? А она может взять и сама родить третьего ребятенка, ха-ха! Наш взрослый ответ малолеткам! А что, вон Лизаветина маман преподнесла ей братца в сорок с чем-то лет…

– Мужчины! Люди добрые, помогите! Как все-таки окрестить девочку-дочечку? Марта-Мимоза?

Андрей, однако, продолжает гнуть свою археологическо-педагогическую линию:

– Обсудим еще, любители комедий! Не забыли, что мы идем к бабушке Жене на кавказские чебуреки? Заодно вспомним, что в нашем фамильном древе имеется, как-никак, кавказская кровь! То есть мы – потомки тех самых древних воинов, которые когда-то…

– Пап, пап, а этот бабушкин… как его… тоже придет?

– Ну, может быть. Они ведь давным-давно знакомы, вот, снова стали дружить. То есть мы с тобой потомки тех воинов, которые…

– Да это я дружу с бабушкой Женей! Я!!

– Тимоха, не вопи, чудо мое! Кто это там у вас хотел избавить человечество от всех зол? От ревности тоже, наверное? Вот только противный Отелло – по-прежнему «живее всех живых»! – подкалывает Яна своих мужичков.

– Ага, всё ревнуем, все воюем… Глупенькие людишки не меняются, да? – то ли шутит, то ли сердится Андрей.

– Ну нет! У бабушки Жени на одной фотке она, малявка такая, стоит с погремушкой под елкой. Так наш парень спрашивает вполне серьезно: «Баб Женя, это у тебя микрофон? Выступаешь?» Такие теперь пошли продвинутые деточки! Но я про другое: Дездемоной мы дочку точно не назовем! Может, Евгенией?

Самый лучший день

Мощная, с чертовщинкой, получилась песня у земляка Григория Лепса – «Самый лучший день»… Сидели в кафешнике молодежной компанией, отмечали Янин день рождения и под Лепса вдруг завспоминали свой самый лучший день.

Янка заявила, что хоть и не помнит, как там все было (мама говорит, почти минусово, жутко холодно, она же пыталась открыть окно, что-то крикнуть отцу!), но тот, самый первый день рожденья – день потрясающего везенья! Однозначно самый лучший! Космические могучие силы могли и передумать, и родители могли не встретиться, и… Да мало ли что!

Лизавета, вечная оппонентка, наморщив крапчатую финтифлюшечку носа, хмыкнула:

– Да понятно, но имеется в виду, что ты эмоционально, а не рационально выбираешь из – ну, что-то там из десяти тысячи дней. Я вот, например…

– А ночи что, не считаются? Ночи, а?! Дисквалификация! То есть это… дискриминация! – перебил ее женившийся по сумасшедшей страсти Димон-Димыч, друг-приятель Андрея. Его пышногрудая великовозрастная супруга зажглась загадочной улыбкой, придвинулась к Димычу, одновременно отодвигая от него бутылочку коньяка.

И тут бестактный, да нет, просто безмозглый в тот момент Андрюшечка (всё коньячок наш кубанский!) стал кричать про грандиозную российскую победу на Зимней Олимпиаде. Не про день знакомства с Яной, не про свадьбу и даже не про рождение сына. (И дочка ведь ожидается весной!) Нет, вспомнил еще, как почти при нем нашли в Фанагории часть древней мраморной стелы! Да с надписью персидского царя Дария первого! Вот уж олух царя небесного – наипервейший…

Конечно, Янка обиделась. При гостях продолжала мило улыбаться, но уехала прямо из кафе к родителям, которые на те выходные забрали Тимку. Возвращаться домой не спешила: мол, у сына нарисовалась простуда. (Патриотический и, тем более, археологический раж бывает наказуем!)

Но дождливым, тоскливым февральским вечером, перечитывая записи в ноутбуке, означенные как «Мои вирши», наткнулась на эту:

«Стихи копошатся в голове, но я их не могу, никак не могу поймать! Наверно, потому что раньше не писала о таком! О Родине, по большому счету…

Мы сильные, счастливые, мы вместе,

Наш флаг превыше снежных облаков!

Нет, нет, остальное стерла, все как-то банально… Вот мы с Андреем болели, орали, просто жутко орали, ногами топали! А потом целовались и обнимались: наши ребята-бобслеисты победили! ОГРОМНОЕ счастье! И в общем зачете мы – ПЕРВЫЕ, ПЕРВЫЕ, ПЕРВЫЕ! Ура! Такая ведь сомнительная казалась идея – эта олимпиада! Андрюхина мать на ТВ, экологи, географы – все волновались, что нашей субтропической флоре-фауне конец, выступали без конца, переселенцы из Имеретинки протестовали… Много всего такого было. Но когда началась Олимпиада и все-все вокруг с улыбками, такие дружные, стало очень хорошо! А СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ ВООБЩЕ ИСКУПАЕТ ВСЕ! Самый, самый лучший в нашей жизни, наверно! Мы – сильные и добрые, мы все можем!»

– Господи, сколько заглавных букв! И неуклюжая фразочка: «…флоре-фауне конец, все выступали без конца», – удивилась Яна. Но, однако, написала ровно три года назад, сама отстукала пальчиками: «Самый лучший день в жизни!» И по-честному тут же позвонила Андрею. Целых три дня уже врозь…

– Так и написала?! Эх, Янчик… да правильно ведь! Ты подумай, без этой победы могло не быть и Крыма! Так бы ребятня училась по учебникам с фальсифицированной историей, не было бы этих страшно ценных раскопок на строительстве моста…

Все. Теперь Андрея не остановить… Но Яне удается:

– Ну, в общем, давай, приезжай сейчас за нами, ждем тебя с Тимофеем – и с дочкой! Очень…

Сочи, 2017

Первая любовь длиною в жизнь (эссе)

Она зарождалась в наших южных краях…

Думается, в жизни Пушкина первой, навеки памятной любовью, страстной и возвышенной, и будто бы безответной (но нет, чужая душа – потемки!) была Мария Раевская-Волконская (1805–1863). Три с половиной месяца подряд провели они вместе, бок о бок – недавний лицеист, прежде совсем не знавший близкого общества барышень-сверстниц, и тоненькая, романтичная Машенька с огромными черными выразительными глазами-звездами, дочь легендарного героя Отечественной войны 1812 года. «Нет, никогда порыв страстей/Так не терзал души моей!» («Евгений Онегин») – этот крик души наши пушкинисты комментируют почти единодушно. Не может, дескать, четырнадцатилетняя девочка возбудить эдакие эмоции. Но ведь шекспировской Джульетте и четырнадцати не было!

В бурные, любвеобильные молодые годы поэта не потерялось, было бережно сохранено суховатое письмо вовсе не близкого знакомца, генерал-майора князя Сергея Волконского: «Уведомляю вас о помолвке моей с Мариею Николаевною Раевскою – не буду вам говорить о моем счастии, будущая моя жена была вам известна…» По настоянию высокочтимого, горячо любимого отца девятнадцатилетняя Мария вышла замуж за Сергея Григорьевича. И полюбила этого едва знакомого, много старше нее заслуженного боевого генерала… («Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж!» – послание мужу с призывом встретиться в годовщину их свадьбы.) А через год, вопреки сильнейшему противодействию всей большой семьи Раевских, она следует за осужденным мужем-декабристом в Сибирь, став для России драматическим символом верности супружескому долгу. Вскоре еще одним национальным символом верности, символом девической, женской нравственной высоты и чистоты окажется ее литературная сестра, пушкинская Татьяна Ларина…

В тридцатые годы еще три героини Пушкина так или иначе продолжат тему безоговорочной верности священным узам брака. И, вольно ли невольно, всех их он назовет Мария! Это одинокая девственная красавица Марья Гавриловна в «Метели» (1930) с ее неведомым мужем, это выданная самовластным отцом за старого нелюбимого князя Марья Кириловна в «Дубровском» (1833), это Марья Ивановна в «Капитанской дочке» (1836), самоотверженно спасающая объявленного государственным преступником жениха… Светлые, любящие души со строгим кодексом поведения, впитанным с младенчества. Ведь, своевольная по натуре, Мария Волконская никогда не сочувствовала бунтарским взглядам мужа, позволившего себя увлечь, по ее первоначальной оценке, «низким из людей, презираемым его beau-pere (тестем – Л.Л.), его братьями и его женой» (письмо к брату Александру, 1826).

Хотя жизнь порой не щадит людских убеждений, и в своих «Записках» (конец 1850-х годов), повествующих о тридцатилетней сибирской эпопее декабристов, Волконская мудро замечает, что «суд над этим порывом чистого и бескорыстного патриотизма произнесет потомство». И полностью цитирует стихи Пушкина, которые он хотел и не успел, из-за ее спешного отъезда, передать «братьям»-узникам («Во глубине сибирских руд…»). С годами, видимо, изменились и взгляды княгини на святость брачных уз, но об этом позднее.

Замечательная работа умницы-пушкиниста П. Щеголева «Утаенная любовь Пушкина» (1911), его доказательство, что посвящение к поэме «Полтава» относится к Марии Раевской-Волконской, общеизвестны. Я хочу лишь показать, подчеркнуть, что она, видимо, также ПЕРВАЯ высокодуховная, глубокая и непреходящая любовь Александра Сергеевича, всю жизнь питавшая его великое творчество! Совершенно отличная от многочисленных иллюзорных влюбленностей юного Пушкина, не знавшего теплой родительской любви: в императрицу Елизавету Алексеевну, в сестру лицейского товарища и тому подобное.

Правда, одно из таких увлечений сам Пушкин однажды назвал «первой любовью». В сохранившейся программе автобиографии поэта есть такие строки «1813… Гр. Кочубей… 1814… Первая любовь». Удивительное признание для обретавшегося в весьма строгом, изолированном заведении юнца! Имелась в виду графиня Наталья Кочубей, его ровесница, дочь ближайшего сподвижника Александра I, жившего летом с семьей в Царском Селе. Пылкий лицеист, издали, надо полагать, «обожавший» милую девочку, в 1815 году посвятил ей весьма характерное, длинное и цветистое стихотворение «Измены»:

Непостоянный

Страстью играл,

Лилу, Темиру,

Всех обожал,

Сердце и лиру

Всем посвящал.

Что же? – напрасно

С груди прекрасной

Шаль я срывал.

Тщетны измены!

Образ Елены

В сердце пылал….

Разумеется, вряд ли эти восторженные отроческие признания и эмоции можно с полным правом посчитать любовью. Но Пушкин не забыл юную Наталью и впоследствии восхищался ее светским тактом; есть несколько свидетельств того, что «Татьяна в высшем обществе срисована с графини Строгановой, урожденной Кочубей» (П. Бартенев).

И вот Мария Раевская, еще одно прелестное расцветающее создание, озарившее жизнь поэта… Знаменательно, что, приступая к «Полтаве», Пушкин в рабочей тетради пишет столбцом, размышляет: «Наталья? Мария. Между красавицами. Похищение. Отец? Мазепа». Возможно, и творческая фантазия автора обрела опору и нужные краски, паря «между красавицами», между Натальей и Марией, которых его сердце приметило еще девочками!

Так или иначе, прообразом трагической героини поэмы «Полтава» Марии Кочубей, как и Татьяны Лариной («А та, с которой образован/Татьяны милый идеал…/О много, много рок отъял!»), стала одна из самых известных русских женщин XIX века Мария Раевская-Волконская.

Вспомним, что высокий пример самоотверженной любви и верности явила современникам женщина, не только глубоко чувствующая, но и мыслящая, великолепно образованная, что во все периоды ее жизни отмечали современники, а сын, Михаил Волконский, вспоминал: «Круг ее знаний выходил за пределы обычного уровня. Исторические науки и литература ее всегда более привлекали: ни разу не видал я в ее руках, что называется, пустой книги». Такую Haiypy, к тому же богато одаренную, отличающуюся яркой оригинальной внешностью, Александру Сергеевичу трудно было не заметить, не полюбить!

Их близкое знакомство началось в 1820 году в Екатеринославе (Днепропетровск) в день рождения Пушкина, 26 мая, или же на следующий день. Ему, похудевшему и ослабевшему от приступов лихорадки изгнаннику, уже известному поэту, исполнился двадцать один год. Ей, живой, хорошенькой барышне, горячо любящей поэзию и музыку, свободно владеющей английским и французским, идет пятнадцатый. Какие романтические обстоятельства! Ее семья направляется к целебным Кавказским водам, и благодаря верному петербургскому другу и почитателю Николаю Раевскому, молодого человека приглашают в путешествие, возглавляемое самим генералом Раевским, «милым, ласковым хозяином» (Пушкин в письме к брату).

Из Екатеринослава маленький караван – две кареты и коляска – приезжает на Азовском море, где зачарованным голубым глазам поэта предстает незабываемая картина: южные морские просторы, увиденные впервые в жизни, и стройная грациозная Машенька, шаловливо убегающая от волн. (Недаром она позднее признавалась, что у нее «piyrb в венах» и «живость характера»!) А уж как сам Александр Сергеевич, Саша, подвижный, белозубый, был забавен и говорлив, совсем не желая исполнять медицинские предписания! (Воспоминания доктора Е. Руды-ковского) Весел и умилен, восхищен, влюблен…

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

П. Губер, полемизируя с П. Щеголевым, убежденным в большой, длительной любви Пушкина к Марии Волконской, писал: «То обстоятельство, что первоначальный набросок этой строфы предшествует в черновых рукописях самым ранним редакциям первой песни «Онегина», не может иметь само по себе решающего значения. Сначала было задумано краткое лирическое стихотворение, а потом Пушкин решил включить его в поэму. Вот и все.» Думается, Губер глубоко ошибался!

Вспомним, представим себе: Саша и Маша, очень, очень молодые… И так естественно увидеть в них поэтичное подобие бессмертных Ромео и Джульетты, «сих двух очаровательных созданий шекспировской грации», по выражению Александра Сергеевича. Ведь даже в официальную книгу прибывших на воды он шутливо записал себя не титулярным советником, как полагалось, а «недорослем Пушкиным»! Поди, и не вспоминались будто обновленному поэту так занимавшие его после лицея «наперсницы порочных заблуждений» и «безумная любовь» («Погасло дневное светило», 1820), то есть некий роман в Петербурге, оказавшийся слишком уж «роковым» для его солнечной жизнелюбивой натуры! («Когда кинжал измены хладный, когда любви тяжелый сон меня терзали и мертвили…» Посвящение Николаю Раевскому в поэме «Кавказский пленник»)

Поклонявшийся Прекрасному во всех его проявлениях, поэт, думается, пленился и необычной внешностью юной Марии, которая позднее, прибыв в Сибирь, получила у декабристов «прозванье «lа fille de Gauge», девы Ганга». Это была «…стройная, более высокого, чем низкого роста, брюнетка с горящими глазами, с полусмуглым лицом, с немного вздернутым носом, с гордою, но плавною походкой» (А. Розен «Записки декабриста»). Как будто не красавица, но нет, пожалуй, лучше, значительнее красавицы!

Сохранилось, помимо немалого числа портретов Марии Раевской-Волконской, восторженное свидетельство польского аристократа Густава Олизара, в начале двадцатых годов питавшего к ней нежные чувства и затем неудачно посватавшегося. (Пушкин не преминул упомянуть об этом в стихах «Графу Олизару», своем ответе на стихотворное послание поляка.) Отвергнутый граф навсегда запомнил «стройную красавицу, смуглый цвет лица которой находил оправдание в черных кудрях густых волос и пронизывающих, полных огня, очах. Нужно ли удивляться, что подобная девушка, обладавшая при том живым умом и вокальным талантом, стала украшением вечеров».

Никто, думается, и не удивлялся! Олизар признавал, однако, что «почувствовал живой интерес» к ней даже раньше, еще «юной смуглянке с серьезным выражением лица». Наверное, именно такой виделась Машенька Раевская и Пушкину, но также и резвящаяся, весело, по-детски шалящая…. Вспомним, что не только барышни, но и мужчины семейства Раевских, закалившиеся в войнах с Наполеоном, дошедшие до Парижа, были удивительно молоды! В том судьбоносном для русской литературы мае прославленному генералу было лишь сорок восемь, его старшему сыну, полковнику – двадцать четыре, младшему, капитану Николаю Раевскому, большому другу своих сестер (о чем Мария Николаевна не раз с чувством вспоминает в письмах из Сибири), – восемнадцать. Как это помогает понять и почувствовать атмосферу, «градус» той замечательной поездки!

На живописных полудиких Кавказских минеральных водах путешественники пробыли до начала августа. Оттуда под охраной отряда удалых казаков, восхищавших поэта, по Кубанским степям, а далее по Черному морю добрались до деревушки Гурзуф на крымском побережье, где расположились в прихотливом дворце герцога де Ришелье. Пушкин в упомянутом письме к брату признавался: «Счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского… Свобода, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался – счастливое полуденное небо, прелестный край…»

Биограф Пушкина Бартенев писал: «Они всем обществом уезжали на гору Бештау пить железные… воды, и жили там в калмыцких кибитках за недостатком другого помещения. Эти оригинальные поездки, эта жизнь вольная, заманчивая… эта новость и нечаянность впечатлений, жизнь в кибитках и палатках, разнообразные протулки, ночи под открытым южным небом…» И, прибавлю, два молодых эмоциональных существа, юноша и девушка, изо дня в день совсем близко друг к другу!

Кавказские впечатления опального поэта красочно отразились в основанной на местных рассказах поэме «Кавказский пленник» (1820–1821) с ее байроническим, мрачно разочарованным во всем на свете страдальцем-героем. За ним легко угадывается фигура самого автора, отнюдь не возражавшего предстать в этом, весьма тогда модном образе (особенно перед барышнями)! «На юге он встретил семейство Раевских, замечательное по уму, и, сблизившись с ним, ездил вместе в Крым и на Кавказ…. Тут же он, кажется, испытал первую чистую любовь», – глухо проговаривается в своих воспоминаниях М. Юзефович, друг и сослуживец Николая Раевского. Поэт Всеволод Рождественский также высказал догадку, что Пушкин пережил «… первое в своей жизни глубокое чувство к одной из дочерей генерала Раевского. Есть основания думать, что это была младшая – Мария». А сам Александр Сергеевич 1822 году писал Н. Гнеди-чу, что в «Кавказском пленнике» «есть стихи моего сердца»!

Нетрудно догадаться, что образ Черкешенки с «огненным, невинным взором» (неотразимое сочетание, не правда ли?), поющей «песни гор, и песни Грузии счастливой», – а у Марии было прекрасное контральто – навеян ею. Два ее легких ангелоподобных изображения украшают беловую рукопись поэмы, рядом с автопортретом автора и вполне реалистично выписанными профилями других членов ее семьи. А одесский приятель Пушкина Туманский, познакомившись с Раевскими (в Одессе гостила жена генерала с двумя младшими дочками), объявил в письме к родственнице: «Мария, идеал пушкинской Черкешенки (собственное выражение поэта)»…

Скорей всего, желая соригинальничать, Туманский также обмолвился, что девушка «дурна собой». Как тут не вспомнить его убийственный эпистолярный отзыв о признанной красавице Наталье Николаевне Пушкиной: «Не воображайте, однако ж, чтобы это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина – беленькая, чистенькая девочка с правильными чертами и лукавыми глазами, как у любой гризетки»! (Удивительно: и на пушкинском поясном портрете невесты, сделанном в 1830 году на листке с планом издания произведений и денежными расчетами, о красоте ее унылого личика можно только догадываться.)

Однако простим придирчивого Туманского: этот, по мнению Пушкина, «славный малый», к тому же поэт, не мог не признать, что Мария «очень привлекательна остротою разговоров и нежностью обращения». Вспомним благородновозвышенные диалоги героев «Кавказского пленника»:

«О друг мой! – русский возопил, —

Я твой навек, я твой до гроба,

Ужасный край оставим оба,

Беги со мной…» – «Нет, русский, нет!

Она исчезла, жизни радость;

……………………………….

Возможно ль? Ты любил другую!..

Найди ее, люби ее;

О чем же я еще тоскую?»

Разумеется, общение Пушкина с Машенькой в подобном романтическом ключе вряд ли было возможно. Хотя бы потому, что рядом с ней были ее домашние: младшая сестра-погодок, отец, два брата, доктор Рудыковский, француз учитель, «англичанка, русская няня и компаньонка», а с 19 августа, в Гурзуфе, мать и две старшие сестры. И пусть юная воспитанная барышня Раевская вела себя, как всегда, скромно и благонравно (а в Крыму, может быть, гордо и отстраненно?!), мы не знаем и никогда уже, наверное, не узнаем, какими чувствами жило в ту пору ее сердечко. По-видимому, не знал этого с уверенностью и Пушкин, который сам, как благодарный гость семьи, думается, был подобающе сдержан с очаровательной девочкой, сестрой своего друга.

Тем не менее, вспомним, что в том же году с другой девочкой («лет 12»!), дочерью Давыдова, брата генерала Раевского по матери, молодой поэт, будучи их гостем в Каменке, позволял себе совсем другое поведение! «Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и раскрасневшись смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: «Посмотрите, что вы делаете; вашими взглядами вы совершенно смутили бедное дитя». «Я хочу наказать кокетку, – отвечал он; – прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня». С большим трудом удалось мне обратить все это в шутку и заставить его улыбнуться» (И. Якушкин «Из записок»).

В этих воспоминаниях – весь юный влюбчивый поэт, своенравный и обидчивый, как ребенок. Странно после них читать такие, например, умозаключения: «Мария Раевская в те годы была для Пушкина в первую очередь весьма ценным объектом… пищей для «ума холодных наблюдений», источником поэтического подсобного материала» (книга «Мария Волконская» М. Филина, изданная в массовой серии ЖЗЛ). Очевидно и другое: не в пример барышне Давыдовой, упрекать Машеньку Раевскую в кокетстве не было никаких оснований! Это не легковесная прелестница Ольга Ларина, это Татьяна, чья любовь к Онегину осталась неведомой даже самым близким.

Как показала вся дальнейшая жизнь княгини Волконской, эта незаурядная женщина, дочь полководца, правнучка гениального Ломоносова, была способна на чувства, хранимые глубоко и тайно. Вот и в трескучие морозы, следуя в Сибирь, по ее словам, «то пела, то говорила стихи» в своей кибитке… Какие? Чьи? Ах, кабы знать!

Но Мария Николаевна Волконская в своих «Записках», как всегда сдержанна. Да, уезжая в добровольное изгнание в Сибирь, она виделась с Пушкиным, полным «самого искреннего восхищения» женами декабристов, Он, собираясь писать книгу о Пугачеве, говорил ей: «перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках». Волконская отмечает (С горечью? С ревнивой досадой?): «Он написал свое великолепное сочинение, всеми хвалимое, но до нас не доехал». Ранее «наш великий поэт» сочинил эпитафию к надгробию ее первенца, оставленного в Петербурге у свекрови. Пушкин – давний преданный друг семьи Раевских, он посвятил ей, Марии, строфу из «Евгения Онегина» («Как я завидовал волнам/Бегущим бурной чередою/С любовью лечь к ее ногам!»), о ее очах «яснее дня, темнее ночи» написал в «Бахчисарайском фонтане». А это, между прочим, глаза Заремы, безудержной, готовой на всё ревнивицы…

Однако, по словам Волконской, Пушкин «в сущности, любил только свою музу» и «как поэт, считал своим долгом влюбляться во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых он встречал». (Косвенно, таким образом, признавая, что и в нее тоже!)

Когда же она пришла к таким убеждениям? Не с появлением ли в их сложившемся за три месяца маленьком невинном идиллическом мире – улыбки, взгляды, разговоры, стихи – старших сестер? И особенно Екатерины, такой взрослой (двадцать три года!), такой умной и уверенной, читавшей в подлиннике Байрона?! И насколько болезненно далось Машеньке ее открытие, ведь самыми жгучими обиды бывают в юности? Но и закаляют характер.

Пушкинисты Бартенев и Томашевский толкуют о большой безответной любви, будто бы поразившей поэта в Крыму и несколько лет питавшей его творчество. Но, думается, это все те же юношеские чувства Пушкина к Машеньке Раевской, любившей, не таясь, если не его, то его поэзию! («Узнай, по крайней мере, звуки,/Бывало, милые тебе…»). Несомненно, Мария была знакома с какими-то произведениями Пушкина еще в рукописи, о чем косвенно свидетельствуют строки из письма к Вере Вяземской, приславшей ей в Сибирь книгу Пушкина: «Я с радостью узнала Ваш почерк, так же, как и почерк нашего великого поэта на пакете, в котором находилась присланная вами книга. (Увы, неизвестно какая! – Л.Л.) Как я благодарна Вам за это любезное внимание с вашей стороны. Как радостно мне перечитывать то, что так восхищало нас в более счастливые времена»…

Да, впечатлительный поэт, назвавший старшую из барышень Раевских, Екатерину, в уже цитированном письме к брату «женщиной необыкновенной», «любезничал… спорил с ней о литературе и пр.» (по рассказам Волконской пушкинскому биографу Бартеневу, 1856). А по выражению самой, весьма критически настроенной Екатерины Николаевны, «корчил жестокого»: умной и достаточно опытной девушке нетрудно было отличить истинные чувства от надуманных!

И, действительно, уже через полгода в большом стихотворном послании к Давыдову (1821) Пушкин попутно весело подшучивает над ее без пяти минут мужем – генералом Орловым («обритый рекрут Гименея»). В этом году он снова тесно общается с Раевскими: в январе гостит у них в Киеве во время «контрактов», знаменитой ежегодной ярмарки, сопровождаемой различными увеселениями. Надо думать, это было чудесное время первых светских успехов Машеньки, которой в декабре, на Рождество, уже исполнилось пятнадцать. В этом возрасте в ту пору барышни, бывало, и замуж выходили! А в июне семейство Раевских и присоединившийся к ним граф Олизар приезжают навестить молодоженов Орловых в Кишинев, где под благодетельным крылом генерала Инзова обретался поэт…

Нам неизвестно точное время создания знаменитым акварелистом Соколовым первого из двух его портретов Марии, но сделанная с него в 1821 году Эри литография прекрасно передает обаятельную женственность большеглазой барышни в изящном «взрослом» наряде. В том же году Пушкин написал весьма примечательное стихотворение «Дева» – о ком же?! Кто эта «дева гордая», «милая», явно ревнивая, недоступный предмет всеобщего поклонения? Не о ней ли другой зачастивший к Раевским гость, влюбленный, восхищенный Олизар, через много лет вспоминал как об «украшении вечеров»?!

Я говорил тебе: страшися девы милой!

Я знал: она сердца влечет невольной силой.

Неосторожный друг, я знал: нельзя при ней

Иную замечать, иных искать очей.

Надежду потеряв, забыв измены сладость,

Пылает близ нее задумчивая младость;

Любимцы счастия, наперсники судьбы

Смиренно ей несут влюбленные мольбы;

Но дева гордая их чувства ненавидит

И, очи опустив, не внемлет и не видит.

И разве не очевиден тот факт, что в романтических поэмах, самых весомых творческих плодах общения поэта с четырьмя прекрасными, по мнению Пушкина, дочками генерала Раевского («все его дочери – прелесть»), тоже во весь голос звучит тема ЖЕНСКОЙ, а не мужской ревности? Это и «Кавказский пленник», и «Бахчисарайский фонтан», где предание о безвременно умершей любимой жене хана, грузинке, соединено с позднейшей легендой о страдалице гарема полячке Потоцкой. А где же стихи, которые мы вправе ждать от поэта, если его любимая предпочла другого?

Занятная деталь: в беседе с пушкинистом Гротом сохранявшая «в глубокой старости всю свежесть своего живого ума» Екатерина Орлова «решительно опровергает недавно напечатанное сведение, будто Пушкин учился там (в Гурзуфе – Л.Л.) под ее руководством английскому языку». Имеется в виду работа Анненкова, где говорится, что «под ее руководством и под руководством ее сестры, впоследствии кн. Волконской, Пушкин принялся на Кавказе за изучение английского языка, основания которого знал и прежде».

Многозначна эта оговорка «на Кавказе», где Екатерины тогда не было, была Мария, которая спустя десятилетие даже в Сибири, помимо нескольких русских журналов, будет получать «Британское обозрение»! Характерно, что Орлова не берется отрицать «руководство» младшей сестры в обучении поэта, храня на сей счет полное молчание. Значит ли это, что Машенька и, может быть, ее гувернантка, англичанка Мятен, занимались с поэтом английским?!

Интересно сопоставить строфу из «Евгения Онегина», на которую ссылается Волконская, (а есть в романе еще «И моря шум, и груды скал,/И гордой девы идеал,/И безыменные страданья…») с более ранним наброском «Таврида». В нем те же целомудренно-страстные чувства («За нею по наклону гор/Я шел дорогой неизвестной,/И примечал мой робкий взор/Следы ноги ее прелестной./Зачем не смел ее следов/ Коснуться жаркими устами») и почти те же строки:

Нет, никогда средь бурных дней

Мятежной юности моей

Я не желал с таким волненьем

Лобзать уста младых Цирцей

И перси, полные томленьем.

Обожаемая отцом невинная резвушка княжна Мария в «Бахчисарайском фонтане» голубоглаза, она ведь полячка, у ревнивой Заремы – глаза «темнее ночи», глаза Марии Волконской, по ее собственному признанию. Образ любимой девушки расплывается, двоится, обретая черты ее сестер и будто суля дальнейшее преображение в светлокудрую Ольгу и Татьяну, о которой в черновиках второй главы «Евгения Онегина» автор пишет:

Вы можете друзья мои

Себе ее [Ее лицо] представить сами

Но только с черными очами…

Неизменный поклонник красоты, Пушкин, однако, о любимой героине, своей «милой» Татьяне Лариной, пишет: «Ни красотой сестры своей,/Ни свежестью ее румяной/Не привлекла б она очей»! Волнующей тенью все та же черноокая дева появится и в «Путешествии Онегина»: «Скажи, фонтан Бахчисарая!/Такие мысли мне на ум/Навел твой бесконечный шум,/Когда безмолвно пред тобою/Зарему я воображал…» Совершенно совпадает с незаурядной личностью Марии Раевской и психологический портрет Татьяны в третьей главе романа, которая

…от небес одарена

Воображением мятежным,

Умом и волею живой,

И своенравной головой,

И сердцем пламенным и нежным…

Недаром поэт в ноябре 1836 года, за два месяца до роковой дуэли, делает знаменательное признание крымскому жителю Н. Голицыну: «…письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего Онегина и вы, конечно, узнали некоторых лиц». Подразумевались, вероятно, снова виделись поэту прекрасные девичьи лица… Или же одно, навсегда памятное, любимое лицо? Вспомним, что причиной трагических поворотов сюжета и в «Бахчисарайском фонтане», и затем в «Евгении Онегине» послужила ревность! И потому жизнь развела героев, и Татьяна, как и ревнивая (?!) Мария Раевская согласилась выйти замуж за князя-генерала…

Но, создавая «Бахчисарайский фонтан», разгадки имени той, к кому «летят» «все думы сердца», Пушкин не хотел, и в эпилоге поэмы намеренно уклончив:

Чью тень, о други, видел я?

Скажите мне: чей образ нежный

Тогда преследовал меня,

Неотразимый, неизбежный?

Марии чистая душа

Являлась мне, или Зарема

Носилась, ревностью дыша,

Средь опустелого гарема?

Я помню столь же милый взгляд

И красоту еще земную,

Все думы сердца к ней летят.

Об ней в изгнании тоскую…

…………………………….

Опомнись; долго ль, узник томный,

Тебе оковы добывать

И в свете лирою нескромной

Свое безумство разглашать?

Нет, никак не вяжется с волевой, великовозрастной Екатериной Раевской-Орловой этот «милый взгляд», недаром в кишиневском окружении генерала Орлова его жену прозвали Марфа Посадница! Сам же поэт в 1825 году писал Вяземскому о своей властолюбивой Марине Мнишек из «Бориса Годунова: «Славная баба: настоящая Катерина Орлова!» Подполковник Липранди, «к которому Пушкин имел исключительное доверие» (свидетельство их общего кишиневского знакомого Горчакова), в своих подробнейших мемуарах писал, что «ни одна из бывших тогда в Кишиневе не могла в нем порождать ничего более временного каприза». А граф Олизар, вспоминая несчастную любовь молодости, вообще утверждал, что Пушкин написал «свою прелестную поэму («Бахчисарайский фонтан» – Л.Л.) для Марии Раевской»!

Возвышенно, небесно чистая элегия «Редеет облаков летучая гряда», навеянная крымскими воспоминаниями, создана в Каменке – киевском имении матери генерала Раевского в конце 1820 года. (Там же вскоре, в 1821 году, закончен и «Кавказский пленник» с его певуньей Черкешенкой!) И милый, притягательный образ Машеньки, думается, вдохновил Пушкина и на этот шедевр:

… Когда на хижины сходила ночи тень —

И дева юная во мгле тебя искала

И именем своим подругам называла.

Высказывались догадки, что именно оттого, что Венера («звезда печальная, вечерняя звезда») некогда именовалась «Звездой Марии», Пушкин, отправляя в 1823 году элегию друзьям в Петербург, запретил публиковать эти три последние, слишком понятные строчки. В этом году, поселившись в Одессе, здесь осенью он снова видится с Машей Раевской, ей уже совсем скоро восемнадцать… В упомянутом выше письме поэт Туманский восхищается: «Вся эта фамилия примечательна по редкой любезности и по оригинальности ума». А в рукописи пушкинского романа в стихах наконец появляется героиня, черноглазая Татьяна Ларина и совершенно очаровательный, живой, изящный профиль Марии! Других сведений о том достаточно долгом (больше месяца!) пересечении двух молодых людей, двух необыкновенных судеб, к сожалению, нет…

С элегией же вскоре происходит непредвиденное: она печатается полностью в «Полярной звезде» Бестужева и Рылеева. Рассерженный Пушкин в двух письмах пенял за это Бестужеву: «Журнал может попасть в ее руки; что ж она подумает, видя с какой охотой беседую об ней с одним из петербургских моих приятелей… Признаюсь, одной мыслию этой женщины дорожу я более, чем мнением всех журналов на свете и всей нашей публики». Знаменательное признание, хотя ведь имеются в виду совершенно невинные строки! Что же такое ужасное могла подумать «дева юная»? Серьезную озабоченность Пушкина, казалось бы, пустяками можно объяснить лишь серьезными чувствами! А также исключительным целомудрием и скромностью предмета его любви.

В том же письме он в шутливом, нарочито небрежном тоне признается, что «элегическую мою красавицу» воспел и в «Бахчисарайском фонтане». А годом ранее в письме к брату поэт подсмеивается над доверчивым Туманским, который принял за «сердечную доверенность» его нежелание печатать эту поэму «….потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру» (1823).

Но отчего же «глупо влюблен»? По-видимому оттого, что в барышню! Вспоминается тонкое замечание Толстого в «Анне Карениной», что в глазах света «…роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине… имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна». И все-таки за будто бы легкомысленными эпистолярными строчками угадывается волнение, «вибрации» неостывшего большого чувства…

Отметим, что если Пушкину не хотелось видеть в Машеньке недостижимую Лауру Петрарки, то для отвергнутого графа Олизара она, по его воспоминаниям, «была той Беатриче, которой посвящено было поэтическое настроение, до которого я мог подняться». Он воспевал ее в горестных стихах под именем Амиры и на склоне лет признавался: «Если во мне пробудились высшие, благородные, оживленные сердечным чувством стремления, то ими во многом я был обязан любви, внушенной мне Марией Раевской… благодаря Марии и моему к ней влечению, я приобрел участие к себе первого русского поэта и приязнь нашего знаменитого Адама». Вот еще одно великое литературное имя рядом с именем Марии Раевской: поэт Адам Мицкевич, запечатлевший безответную любовь графа-стихотворца в «Аюдаге» (1825–1826), одном из его великолепных «Крымских сонетов» («Не так ли, юный бард, любовь грозой летучей/Ворвется в грудь твою, закроет небо тучей…»).

Вернемся, однако, к элегии, заключив, что Томашевский и Лотман в своих рассуждениях по поводу ее вдохновительницы, видимо, заблуждаются. Это не Екатерина Раевская и не собирательный поэтический образ, это Мария Раевская, вскоре уже, увы, княгиня Волконская… Тому причиной понятная сдержанность гордой Машеньки, а главное, думается, крайняя молодость поэта, весьма дорожащего своей свободой! Только приближаясь к тридцати годам, он впервые позволяет себе всерьез увлечься молоденькой барышней, родственницей Софьей Пушкиной, сватается, но получает отказ. А вот поразительное признание в стихах, посвященных Анне Олениной, с которой он тоже безуспешно пытался соединить судьбу (1828):

Не пой, красавица при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный.

Увы! Напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь – и при луне

Черты далекой бедной девы!..

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь – и предо мной

Его я вновь воображаю.

Через несколько лет в письме «далекой бедной девы» Марии Николаевны невестке Зинаиде Волконской (1831) появятся такие строки: «Вера Вяземская перестала мне писать с тех пор, как я назвала стихи ее приемного сына (Пушкина – Л.Л.), обращенные к его невесте, любовным вздором или же мадригалом, «что не любить оно не может». Откуда, отчего такая излишняя горячность с обеих сторон?!

Высказывались догадки, что это стихотворение («На холмах Грузии лежит ночная мгла») посвящено отнюдь не невесте Наталье Гончаровой, а тоже навеяно воспоминаниями о Раевской-Волконской! И доказательством тому могут служить не только ее профили в пушкинских рукописях. Очень важно, что стихи, вернее, их расшифрованный пушкинистом Бонди первый вариант, еще без должной пунктуации, были написаны на следующий день после вторичного посещения Пушкиным Кавказских минеральных вод в ходе его путешествия 1829 года. «С неизъяснимой грустью пробыл я три часа на водах…» («Кавказский дневник»):

Все тихо – на Кавказ идет ночная мгла

Восходят звезды надо мною

Мне грустно и легко – печаль моя светла

Печаль моя полна тобою

Тобой одной тобой – унынья моего

Ничто не мучит не тревожит

И сердце вновь горит и любит от того

Что не любить оно не может

Прошли за днями дни – сокрылось много лет

Где вы, бесценные созданья

Иные далеко иных уж в мире нет

Со мной одни воспоминанья

Я твой по-прежнему тебя люблю я вновь

И без надежд и без желаний

Как пламень жертвенный чиста моя любовь

И нежность девственных мечтаний

Эти удивительные катрены говорят сами за себя: молодой человек некогда полюбил страстно, возвышенно, нежно и сохранил в своем сердце это необыкновенное чувство… Нельзя не заметить, насколько стихи по своему настроению («грустно и легко») близки светлой меланхолии, пронизывающей давнюю элегию «Редеет облаков летучая гряда», в которой, однако, Пушкин еще не отважился сказать о своей любви!

О том же неумирающем, глубоком чувстве свидетельствует и «Посвящение» к «Полтаве», вся любовная линия которой – только в XX веке разгаданный парафраз трагической судьбы Марии Волконской. Невыдуманную украинскую красавицу, дочь страдальца Кочубея, – Пушкин подчеркивает это в своих примечаниях к поэме – он наделил не только особенностями ее живописной внешности, но даже именем Мария! (Для современников в замене реальной простонародной «Матрены» на «Марию», естественно, не было ничего необычного.) «I love this sweet пате» («Я люблю это нежное имя») написал поэт по-английски (что тоже говорит о многом!) над беловиком «Посвящения» к «Полтаве». Через три года то же имя получит его первый ребенок, его старшая дочь…

Отклики Марии Николаевны на «Полтаву» неизвестны, и неудивительно. Каково это – угадать свое сходство с несчастной подругой предавшего царя старого гетмана, знаменитого Мазепы, которого живописал в одноименной поэме еще Байрон?! Вспомнить, что и она, Мария, стояла перед подобным выбором («Скажи: отец или супруг/Тебе дороже?»)?! Ведь ее семья обвиняла Сергея Волконского в предательстве не одного лишь монарха: весьма дюжинная натура, князь перед свадьбой поклялся тестю порвать с тайным обществом! Даже любимый брат Николай писал княгине в Сибирь (начало 1830-х годов): «Я никогда не прощу ему – каково бы ни было его положение, безнравственности, с которой он, женившись на тебе в том положении, в котором находился, сократил жизнь нашего отца и был причиной твоего несчастья. Вот мой ответ, и ты никогда не услышишь от меня другого».

Сама Волконская вспоминала в «Записках», что когда ей сообщили о смерти отца, «потрясение было до того сильно, что мне показалось, будто небо на меня обрушилось; я заболела…» Вероятно, поэтому в скором времени не прожила и дня ее новорожденная дочь Софья…

Наверное, только любящие, поистине благоговейные строки пушкинского «Посвящения» могли смягчить душевные муки Марии Николаевны при знакомстве с гениальной трагической «Полтавой»! Кончина генерала Раевского (1829) последовала через полгода после ее выхода в свет, и не поэма ли вкупе с тяжелейшими утратами стала первой каплей из тех, что в конце концов подточили незыблемую, казалось, твердыню чувства Волконской к мужу?! Который, как авторитетно утверждал пушкинист Щеголев, оказался «бесконечно ниже своей жены и по уму, и по характеру, и по духовной организации… Среди декабристов он был даже и не крупный человек, а просто мелкий… Когда знакомишься с его следственным делом… выносишь тяжелое впечатление: охватывает сильно и глубоко чувство грусти от созерцания раскрывающегося противоречия между ранее существовавшим представлением и действительно бывшим. Вот уж, поистине, Волконский не тот человек, который может сам себя или которого могут другие представлять героем!»

Деликатная тема отношения знаменитой княгини к мужу весьма интересовала еще ее современников. Но, например, Лев Николаевич Толстой, восхищаясь Волконской, с возмущением отметал все слухи о ее многолетнем романе с декабристом Александром Поджио. Поражает будто бы случайное (но бывают ли случайности в творчестве гениев?!) сходство Наташи Ростовой, героини «Войны и мира», зачинавшегося как эпопея о декабристах, со знаменитой княгиней в дни ее юности. Обе – прелестные тоненькие черноглазые певуньи с «ртутью в венах»! Или такая деталь: Наташа в романе, выйдя замуж, сама кормит грудью детей, вопреки традициям того времени. На том же, к неудовольствию мужа, настояла в Сибири и Мария Николаевна, до самозабвения любившая сына и дочь (старших двух малюток супруги потеряли). Исключительно своим детям и внукам княгиня предназначала и знаменитые «Записки», опубликованные лишь в 1904 году.

Николай Алексеевич Некрасов с разрешения Михаила Волконского ознакомился с воспоминаниями его покойной матери еще в рукописи. Она вдохновила поэта на создание биографической поэмы «Княгиня М.Н. Волконская» (1873), пользовавшейся, по его словам, «таким успехом, какого не имело ни одно из моих прежних писаний». Светочи русской литературы продолжали воспевать эту необыкновенную, великую женщину! Но что бы сказала о поэме и о толстовской эпопее сама Мария Николаевна, так любившая литературу и историю, можно только гадать…

Известен ее проницательный отзыв об опубликованной в 1830 году исторической драме Пушкина «Борис Годунов». Она «…вызывает наше общее восхищение… талант нашего великого поэта достиг зрелости; характеры обрисованы с такой силой, энергией, сцена летописца великолепна, но, признаюсь, я не нахожу в этих стихах той поэзии, которая очаровывала меня прежде, той неподражаемой гармонии, как ни велика сила его нынешнего жанра…». Знаменательно, что сам поэт несколько лет ранее в черновике неотправленного, как считается, французского письма Николаю Раевскому рассуждает о той же «зрелости», лишь другими словами: «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».

Прочитав в Сибири «Повести Белкина», Волконская пишет о них младшей сестре Софье с лаконизмом и глубиной, достойными пера Белинского: «Повести Пушкина, так называемого Белкина, являются здесь настоящим событием. Нет ничего привлекательнее и гармоничнее этой прозы. Все в ней картина. Он открыл новые пути нашим писателям».

Несомненно, особое внимание княгини должна была привлечь героиня «Барышни-крестьянки» – очаровательная, своевольная Лиза Муромская, у которой «черные глаза оживляли… смуглое и очень приятное лицо», а также ее англичанка мисс Жаксон, запоминающийся, живой персонаж, с большим юмором созданный несколькими сочными мазками. Кстати, весьма нетипичное лицо среди гувернанток того времени, которые, как правило, были француженки (недаром Пушкину приходится объяснять, что Лизин отец слыл англоманом). Но – вот характер! – в процитированном письме к сестре, с которой Мария некогда делила свою наставницу, мисс Мятен, о «Барышне-крестьянке» ни слова…

Отметим, однако, весьма многозначительную авторскую характеристику героя рассказа, «без памяти» влюбившегося в юную Лизу: «Алексей (Совсем как сам Александр Сергеевич времен «Кавказского пленника»! – Л.Л.) несмотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкий малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности»!

Уже счастливо женатый, Пушкин в 1831 году начинает писать «Роман на Кавказских водах». Несомненно, задумывался сюжет, отличный от псевдоромана, блестяще описанного Лермонтовым в «Княжне Мэри»: один из героев, по замыслу Пушкина, претерпел муки черкесского плена. Об этом говорят подготовительные заметки поэта, опять предпочетшего прозу. В них он, снова посетив Кавказ, однако, упоминает факты, связанные с его памятной поездкой 1820 года. Видимо, это новая разработка темы «Кавказского пленника», в которой героиней становится уже не экзотическая Черкешенка, а Машенька, Мария Томская! Она «стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами…» Первая, «утаенная» (эпитет самого Пушкина) любовь не забывается, далекой чистой мелодией продолжает звучать в его душе.

Конечно, можно по-разному объяснять причины того, что любовный роман по лекалам «Кавказского пленника» не был написан (отложен на будущее?). Подумаем, например, о том, что поэма, проба пера молодого гения на кавказскую тему, впоследствии столь плодотворную для русской литературы, имела неслыханный, колоссальный успех, превзойти либо повторить который было бы непросто! Фрагменты поэмы, вышедшей в свет книгой с портретом автора, перепечатывались во многих журналах и альманахах. «И если «Руслан» дал поэту известность, то «Пленник» создал ему настоящую славу. Некоторые из стихов поэмы тотчас же стали поговорками… В 20-х годах «Пленник» вызвал много посредственных подражаний, а на другой год по выходе в свет был переделан в балет, ставший очень популярным и долго не сходивший со сцены» (В. Светлов, статья в «Юбилейном альбоме», 1899).

И героиней, «идеалом», а значит, и вдохновительницей громкого романтического шедевра была юная Мария Раевская… Уже один этот факт должен был еще в девятнадцатом веке дать пищу для размышления недогадливым пушкинистам. Ведь о будто бы равнодушном к влюбленной Черкешенке тоскующем пленнике, alter ego автора («Свобода! Он одной тебя/Еще искал в пустынном мире, /Страстями чувства истребя…»), тем не менее сказано:

Людей и свет изведал он

И знал неверной жизни цену.

В сердцах друзей нашед измену,

В мечтах любви безумный сон,

….……………………………….

Не мог он сердцем отвечать

Любви младенческой, открытой —

Быть может, сон любви забытой

Боялся он воспоминать.

Наверное, и сам юный поэт боялся полюбить чудесную чистую девочку Машу… и все-таки полюбил! Своевременно поняв это, россияне располагали бы качественно иной биографией Пушкина, романтика, который через всю жизнь и творчество пронес свою первую глубокую целомудренную любовь! Так, поэт не снял «Посвящение» к «Полтаве», даже пленившись Натальей Гончаровой, незадолго до сватовства к ней, когда поэма выходила из печати. Значит, очень хотел, чтобы Марии его любовь наконец-то стала известна в полной мере:

…Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, не признанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

Вспомним, что о прощальном музыкальном вечере в честь уезжающей в Сибирь героической княгини остались прочувствованные записи поэта Веневитинова и «царицы муз», талантливой Зинаиды Волконской. О нем и о последних разговорах с Пушкиным рассказала в своих воспоминаниях и сама Мария Николаевна. Отклики же поэта на столь неординарное событие нам неизвестны, что, судя по «Посвящению», косвенно свидетельствует о глубочайших переживаниях, о потрясении, быть может!

«Бывают странные сближения», – обронил однажды поэт. Вот еще одно: в достопамятном 1820 году у Раевских разыгрывалась лотерея, для которой Пушкин пожертвовал свой золотой перстень-печатку. Вырезанные на сердолике три амура в ладье, разумеется, символизировали любовь! И выиграла кольцо Машенька… О том – ни слова в ее «Записках», но она пронесла и сохранила сердоликовый перстень поэта через все перипетии, все путешествия своей многострадальной жизни, завещав сыну. Теперь эта реликвия находится в Пушкинском доме в Санкт-Петербурге.

Еще одно горестное «сближение»: в сентябре 1836 года поэт с семейством снял квартиру в доме недавно умершей матери декабриста, фрейлины Волконской. И, конечно, помнил, что там жила Мария Волконская. Отсюда княгиня заехала в Москву, где они расстались навеки и «в ту же ночь» кибитка помчала ее в Сибирь… Именно здесь, в бельэтаже «при въезде в ворота от Пущинского дома» началась Голгофа Марии Николаевны. Наперекор отцу, оторвавшись от грудного сына, она приехала сюда в надежде дождаться свидания с заточенным в Петропавловской крепости мужем. Остановившись у его родных, металась и мучилась от невыносимой душевной боли в тех самых стенах, где десять лет спустя метался и мучился от душевной, а потом и от физической боли Пушкин… Где он и умер.

Княгиня Мария Николаевна Волконская окончила свой земной путь 10 августа 1863 года, «на руках сына и дочери» в украинском имении зятя Кочубея, на три месяца опередив Наталью Николаевну Пушкину-Ланскую.

Content

Лидия Лавровская
Рай рядом

Рай рядом

Места чужие и родные

Время и место

Про выпускников и второгодников

Крестины

Женитьба принцессы

Баден-Баден (повесть)

Тетя Надечка (повесть)

Кто играет в дочки-матери (повесть)

Мороженое в море (повесть)

Первая любовь длиною в жизнь (эссе)