Татьяна Орлова

За закрытыми дверями. Почему происходит домашнее насилие и как его остановить

Введение

Фактически работать над этой книгой я начала лет десять назад. Но сразу написать ее не удалось. В то время я находилась в абьюзивных отношениях[1], причем уже второй раз. Из первых таких отношений я выходила почти семь лет, но тут же встретила другого человека, с которым опять что-то пошло не так. На этот раз я намного быстрее поняла, что происходит, и уже через год мы расстались.

Однако тогда у меня возникло много вопросов к себе. Как же это все случилось? Почему я, будучи психологом и даже тренером психологического института, имея любящих родителей и друзей, так долго оставалась в странных партнерских отношениях? Почему не могла уйти, несмотря на призывы и предупреждения моих друзей? Как я выбирала именно таких партнеров? Что со мной не так? И не наступлю ли я на те же грабли в новых отношениях?

Именно в это время мне предложили набрать команду психологов для вновь открывающегося Московского кризисного центра помощи женщинам и детям. Это было неожиданное и очень вдохновившее меня предложение. Разумеется, я согласилась и собрала команду. Так образовался коллектив из двенадцати человек, с которыми я начала исследование темы насилия в отношениях.

Больше всего мне хотелось осмыслить мой личный странный опыт. И сделать что-то полезное, конечно.

В первые месяцы работы мы все были уверены, что быстро разберемся с этим домашним насилием – накидаем идей, и готово. Но вопрос оказался сложнее. Клиентки[2] приходили на терапию, рассказывали жуткие истории и быстро исчезали, иногда присылая эсэмэс «Спасибо, вы мне очень помогли, мы вновь восстановили наши отношения», после чего тянуло то ли выругаться, то ли заплакать.

Некоторые клиентки после, казалось бы, успешной работы, поиска и обретения внутренних опор вдруг накидывались на психолога с обвинениями и претензиями. Говорили, что он относится к ним с презрением, отвергает их, ведет себя непрофессионально.

Особенно угнетали случаи, когда долгое время в терапии вообще ничего не происходило. При всех стараниях психолога женщина продолжала жить с абьюзером, терпеть побои и оскорбления и чувствовать себя виноватой. От этого не менее виноватым чувствовал себя и психолог.

Я благодарна нашим интервизиям[3] с коллегами. В течение всех этих лет каждую неделю мы встречались на три часа, с неизменным интересом обсуждали сложные случаи и пытались описать внутренние механизмы происходящего. Все это было увлекательно, кроме всего прочего. Это поддерживало и позволяло не унывать – тема-то очень непростая, и та беспомощность, которая преследует клиентов, накрывала и нас с головой. Дружеская профессиональная атмосфера была противоядием от выгорания.

Удивительно, но в работе с клиентами мой личный опыт скорее помогал и становился постепенно все более и более ценным. Он, как особая линза, позволял понимать происходящее с клиентками, верить им и спрашивать о том, о чем я ранее никогда бы не спросила. Если бы не личный опыт, я давно забросила бы эту тему. Но он, как нерешенная головоломка, побуждал меня приглядываться к ней с разных сторон и слушать пострадавших[4].

Их было за эти годы очень много. В неделю я принимала человек по пятнадцать, потом по двадцать, потом по двадцать пять, а также супервизировала сложные случаи коллег, иногда работала на телефоне доверия.

Некоторые клиентки рассказывали о том же, что я пережила сама: про непонятную тягу и невозможность оставить человека, несмотря на всю боль, которую он тебе причиняет; про острую жалость, надежду и неизбежное разочарование; про забывание обид; про необходимость скрывать происходящее от близких как стыдную тайну. Какие-то клиентки говорили о совсем другой стороне насилия – о том, что некуда пойти, об отсутствии близких, которые поймут и поддержат, о тяжелом детстве и не менее тяжелом настоящем.

Первые авторы насилия[5] стали появляться в моем кабинете вслед за пострадавшими, ушедшими от них и проходящими терапию в кризисном центре. На сессиях они были совсем непохожи на преступников. Они выглядели потерянными и испуганными, как несправедливо обиженные дети. Каждый хотел рассказать свою правду, сообщить, почему с ним поступили нечестно, как будто психолог сможет рассудить их с партнеркой, что-то ей объяснить – и в мире все встанет на свои места. Некоторые готовы были работать над собой и приходили на терапию несколько раз, но лишь до тех пор, пока их вторая половина вновь не возвращалась в отношения.

Затем я познакомилась с абьюзерами неосознанными и нераскаявшимися, с теми, кто продолжал чувствовать себя правым. Например, один мужчина больше десяти лет тиранил и бил жену. Ему удалось остаться с детьми, когда она наконец ушла. Мы повстречались на комиссии по делам несовершеннолетних. На заседании рассматривалась просьба матери дать ей возможность видеться с детьми. Этот человек был как на иголках, постоянно подскакивал к жене и выкрикивал: «Вы посмотрите на нее, здесь она такая смирная! Видели бы вы ее дома, она же сама избивает меня, вот так она меня ударила!» – и ударил женщину прямо на глазах удивленной комиссии. Женщина при этом молчала и плакала. И даже после такой наглядной демонстрации, а также нескольких справок из травмпункта о сломанных ребрах комиссия ничем не смогла помочь ни женщине, ни детям. Резолюция была приблизительно следующая: «Он говорит, что не препятствует общению матери с детьми. Он возражает против экспертизы наличия насилия в отношении детей. А что мы можем с этим сделать?» И моя клиентка, и я испытали полнейшую беспомощность.

Удивительно было и то, сколько вдруг оказалось клиентов с насилием в семье. До кризисного центра я работала в Московской службе психологической помощи, но за годы практики там видела лишь пару случаев с таким запросом. Интересно, что многие из тех, кто обращался к нам в кризисный центр, ходили и раньше к психологам, но о насилии молчали. Я поняла, что и сама до этого пропускала какие-то важные сигналы и не задавала неудобные вопросы. Возможно, потому, что жила в деструктивных отношениях и, по сути, для меня это было табу.

Работая в кризисном центре, я как бы поменяла оптику и стала замечать то, чего остальные не видели и не ощущали. Со мной это случилось еще тогда, когда о насилии никто в соцсетях не писал, до эпохи #янебоюсьсказать, до дела сестер Хачатурян и создания центра «Насилию. нет»[6]. Такое открытие удивляло: ты вдруг видел, что мир на самом деле другой, но вокруг никто ничего не замечает.

В конце 2013 года, когда открылся кризисный центр, уже много лет работали центры «Анна»[7] и «Сестры»[8] и был создан Консорциум женских неправительственных объединений. Мари Давтян с Алексеем Паршиным[9] уже разработали законопроект «О профилактике семейно-бытового насилия в Российской Федерации» и были попытки внести его в Думу (они и по сей день пока ничем не закончились).

Я оптимистично смотрела в будущее: тогда мне казалось, что очень скоро этот закон будет принят, он же так логичен и справедлив. Пострадавшие смогут обращаться за помощью в полицию и опеку, мы создадим программы для работы с абьюзерами. Люди в семье будут чувствовать себя свободно и защищенно. Сейчас, в 2021 году[10], уже очевидно, что все не так легко. За этот закон придется бороться, вероятно, ближайшее десятилетие.

Когда-то казались приемлемыми такие формы насилия, которые кроме как дикостью и ужасом не назовешь. Постепенно люди поняли, что неправильно рубить головы или сжигать на кострах, и формы насилия стали мягче. На это понимание ушли столетия. А само насилие никуда не делось.

Сейчас мы стоим перед необходимостью осознать, что насилие в семье недопустимо. Несмотря на очевидность существования проблемы, пока не все разделяют это убеждение, но я продолжаю надеяться, что общественное сознание постепенно дозревает и до этой мысли. Еще пару десятилетий назад женщина, решившаяся уйти от избивающего ее мужа, переживала общественное осуждение. Родители могли сказать: «Как же ты без него? Потерпи ради детей. В доме нужен мужчина». В полиции заявление взяли бы с большим трудом, с сопутствующими комментариями типа «Видно, было за что», и ничего не стали бы делать. На работе могли и уволить за синяк и странное поведение, поэтому рассказывать о происходящем никому не стоило. Соседи недоумевали бы, что там у этой пары творится: то они вместе, то крики из-за стены, наверное, «Ей такое нравится». Поэтому держались бы в стороне, на призывы о помощи реагировали редко. Друзья постепенно бы исчезали. А те, кто все еще оставался бы рядом, уже не верили бы в изменения и смирились с неизбежным. Психолог, вероятно, предложил бы взять ответственность за свой вклад в отношения и подумать о том, как сама женщина провоцирует агрессора. Адвоката для защиты в суде пришлось бы искать самой за деньги, которые у пострадавших в основном забирает агрессор. Соцсетей и групп поддержки не существовало, не было и убежищ.

Если к этому добавить множество бытовых трудностей и ответственность за детей, почти полностью в такой семье лежавшую на женщине, то становятся понятными причины, почему пострадавшие так и продолжали жить со своими обидчиками.

За двадцать лет ситуация в чем-то осталась прежней и даже ухудшилась. Это касается прежде всего правового регулирования семейных отношений. Позорная декриминализация 116-й статьи УК о побоях почти полностью лишила пострадавших защиты и легализовала семейное насилие. Раньше юридически защищаться было трудно, а теперь стало почти бессмысленно.

Но возникли и положительные изменения:

• Информация о насилии стала доступной. Появилось много отечественных и иностранных статей и материалов на эту тему. Наш словарь пополнился понятиями «абьюз», «газлайтинг»[11], «эмоциональный шантаж»[12], «сексторшен»[13], «харассмент»[14]. Мы научились распознавать насилие, в том числе психологическое, и уже не готовы его просто терпеть.

• Проведено достаточно исследований на тему насилия, открыты механизмы, изучены последствия и изобретены методики работы с этой темой. Психологи не будут мирить пару и «восстанавливать» такие отношения, возлагать ответственность на жертву и оправдывать действия абьюзера.

• Появились убежища (их недостаточно, но они есть) и организации, где пострадавшие могут бесплатно получить помощь и поддержку[15].

• Обсуждать публично истории про насилие, которое произошло с нами, стало возможным и не стыдным. И если мы выносим такую историю в сеть – нас поддержат.

• Женщины перестали видеть себя помощницами мужчин и рассчитывают на равенство.

• Развестись уже не так страшно, и родственники все реже боятся «потерять кормильца».

• Мужчины поверили в психологию и обращаются за помощью.

• Мужчины и женщины – авторы насилия – тоже.

• Возник образ родителя, который разговаривает с ребенком на равных, как с другой личностью, уважает его чувства и принимает его жизненный выбор. И даже если реализовать этот идеал удается не всем, он потихоньку становится внутренним ориентиром.

• Проект закона о профилактике семейно-бытового насилия рассматривался в Государственной думе и имел большой общественный резонанс. Его первоначальная редакция включала следующие важные положения: семейно-бытовое насилие рассматривалось как преступление и выводилось из частного обвинения в публичное; таким насилием могло считаться насилие любых членов семьи по отношению к тем, с кем они проживают вместе или ведут совместное хозяйство; предлагались меры защиты для пострадавших, в том числе охранный ордер, и описывались конкретные меры за его нарушение; описывались меры воздействия на домашних агрессоров, предполагающие как тюремное заключение, так и психотерапевтические программы.

После внесения многочисленных поправок законопроект был рассмотрен в странной редакции: предлагалось применять этот закон только к зарегистрированным бракам; в понятие «насилие» не входили проявления физического насилия; не были точно описаны меры защиты потерпевших и не предлагалось мер лишения свободы для агрессоров; общественным организациям предписывалось «мирить» пары. И даже этот вариант столкнулся с огромным сопротивлением консервативных организаций и властей и в итоге был отложен. Но вскоре о нем узнали все. И тема домашнего насилия впервые зазвучала на государственном уровне. Очень хочется надеяться, что разум возобладает, пройдет еще некоторое время и закон будет принят. Думаю, мы дождемся.

И все же как у нас, так и в странах, более благополучных в отношении общественной оценки насилия, случаи абьюзивных отношений в семье по-прежнему есть. Несмотря на всю поддержку общества и возможность уйти, есть те, кто в таких отношениях остается. Такой была когда-то и я. И десять лет назад мне очень хотелось понять, что же это за магия и гипноз, судьба или божественное решение, отчего справиться с происходящим не удается никакими силами. Я искала ответы в профессиональной и популярной литературе, но действительно дельных не нашла. И тогда решила, что разберусь и напишу об этом книгу сама. Может, она кому-то будет полезна.

Эта книга – мой способ двигаться к большей осознанности, к ощущению неприемлемости насилия, к свободе, к уважению. Моя поддержка закона против домашнего насилия. И еще мне очень важно, чтобы термин «абьюз» не стал новым поводом для общественной травли. Чтобы мы не приписывали характеристику «абьюзер» какой-либо социальной группе: мужчинам, женщинам, верующим, атеистам, представителям любой расы или национальности. Чтобы мы боролись не с абьюзерами, а с абьюзом. Не обвиняли ни абьюзеров, ни жертв, но помогали им возвращать себе выбор: использовать насилие или нет, жить в нем или уйти.

В истории появления этой книги и в описании внутренних механизмов насилия участвовало несколько психологических команд. Кроме команды психологов кризисного центра были три волонтерские команды в «Насилию. нет»[16], участники моих учебных курсов и, конечно, та команда, которая сейчас рядом, – психологи нашего центра «НеТерпи: психологи за отношения без насилия».

Теперь немного о том, как устроена эта книга. В первой и второй главах я постаралась отойти на некоторое расстояние от чувств, выбрать позицию наблюдателя и разглядеть насилие в отношениях со всех сторон: посмотреть на него как на социальное, биологическое, культурное явление, разобраться в его сути, увидеть, почему мы не всегда можем его опознать, и найти признаки, которые будут отличать насилие от чего бы то ни было другого. С третьей по шестую главы я хотела, наоборот, подойти так близко, как только возможно, и детально разглядеть наши внутренние механизмы, порождающие и удерживающие нас в насилии. Здесь же я привожу интересные кейсы из практики, которые позволят читателям еще глубже погрузиться в тему и лучше понять действия жертвенных и абьюзивных механизмов. Главы с седьмой по девятую посвящены теме самопомощи в деструктивных отношениях. В них я хотела рассказать о том, что человек может сделать сам и в каких случаях ему потребуется помощь психолога. Последняя, десятая глава поднимает, на мой взгляд, важнейшую тему: почему насилие – социальная проблема и почему ее нужно решать на государственном уровне, – и вместе с этим дает повод для дальнейших дискуссий. В конце книги читатели найдут приложения по негативным посланиям, которые применяются в детско-родительских отношениях, по распознаванию насилия у себя в семье, а также список полезной литературы и организаций, помогающих жертвам насилия. Мне бы очень хотелось, чтобы эта книга стала поддержкой для вас.

Глава первая

Что именно мы называем насилием

Власть никогда не бывает принадлежностью индивида; она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе.

Ханна Арендт

Почему каждый по-разному определяет насилие?

Почему мы иногда не замечаем его?

Как и почему изменился наш взгляд на насилие за последнее десятилетие?

Почему люди верят мифам вроде «бьет – значит любит»?

Откуда берется виктимблейминг?

Всегда ли полезна помощь психолога?

Насколько распространено насилие в семьях и как это посчитать?

Насилие – довольно неопределенное понятие

В первый же год работы в кризисном центре у нашей команды возник целый список вопросов. Зачем людям насилие? Что это за странная потребность унижать другого? Почему в каких-то отношениях обсуждают и договариваются, а в каких-то развивается диктат власти? Осознают ли люди, производящие насилие, что именно они делают? И зачем им это?

Ответы были нужны немедленно: нас, сотрудников центра, назначили на роль главных экспертов по домашнему насилию в Москве, и каждый день нам приходилось общаться с журналистами. Странное чувство, когда тебе необходимо объяснить и починить то, о назначении чего ты не имеешь ни малейшего представления, как если бы речь шла о приборе с инопланетного корабля…

Сразу же после открытия центра стали приходить заинтересованные представители органов власти и разных изданий с еще одним волнующим вопросом: «Насколько распространено насилие в семьях?» В тот момент я тоже хотела бы это знать. Но только сейчас понимаю, что простого ответа на такой вопрос нет. Можно спокойно называть любую цифру: насилие есть в каждой семье, в каждой четвертой, в каждой сотой. Все будет правдой. И все зависит от того, что мы обозначаем словом «насилие».

Смотрите, как по-разному могут рассказывать о семейной ситуации разные люди, и при этом никто не будет называть происходящее насилием.

*[17] Он меня никогда не бьет, он заботливый, поддерживает меня. Да, он против моего общения с мамой и подругами. Установил мне геолокатор, говорит, что должен все время знать, где я нахожусь. Просто он ревнивый.

* Меня родители всегда любили. Да, строгие были, запретов было много, но время такое было, по-другому никак.

* Я не понимаю, что она от меня хочет, я всегда виноват. То я не так оделся, то слишком громко говорю, то постоять за себя не могу, то мало зарабатываю. В некоторые моменты я почти уходил от нее, но она останавливала меня неожиданной фразой типа «Но мы же решили поехать вместе в отпуск», «Я же хочу от тебя детей». И я думал, что все наладится.

* У нас в семье были приняты шуточки друг над другом. В детстве, может, мне это и не очень нравилось, когда папа ставил меня в такую дурацкую ситуацию и смеялся, а я ответить не мог. Но потом я привык и научился не реагировать.

Это насилие или нет? И если да, это одно и то же домашнее насилие или разные явления? Как минимум требовалось понять, что мы имеем в виду, когда употребляем словосочетание «домашнее насилие».

Сначала наша команда пошла простым путем и обратилась к Википедии. Там мы прочли вот что: «Домашнее насилие, также семейное или бытовое насилие, – насилие или дурное обращение одного человека по отношению к другому, совершаемое в домашних условиях, например в браке или сожительстве. Часто указывают, что домашнее насилие имеет целью обретение над жертвой власти и контроля. Может выражаться в форме физического, вербального, религиозного, репродуктивного, психологического, экономического и сексуального насилия, которое может варьироваться от едва различимых принудительных форм до изнасилования в браке и физического насилия, такого как удушение, избиение, нанесение увечий женским гениталиям, обливание кислотой <…> Также может включать насилие в отношении детей, родителей или пожилых людей. Домашнее насилие может быть названо насилием со стороны интимного партнера, если совершается супругом или партнером, состоящим в интимных отношениях, против другого супруга или партнера»[18].

Итак, домашнее насилие коротко можно определить как «дурное обращение». Но как понять, какое именно обращение «дурное», а какое – пока нормальное? Получается очень тонкая и нечеткая грань.

С 2002 года Всемирная организация здравоохранения (далее ВОЗ) публикует доклады о насилии, где признается сложность с определением самого понятия в связи с различиями в общественной норме. ВОЗ определяет насилие как «намеренное использование – реальное или угрожаемое – физической силы или власти против самого себя, другого лица, группы лиц или какого-то сообщества»[19]. Формы насилия при этом могут быть разные: использование силы или власти способно «причинить увечья, психологические травмы, привести к смерти, вызвать трудности в развитии или лишения»[20].

Борьба за власть, как отмечали многие психологи, начиная с Адлера[21], является почти неотъемлемым свойством человеческих отношений. Тогда выходит, что насилие есть в каждой семье? Но если и жертва, и агрессор считают себя пострадавшими, как определить, кому и в чем нанесен ущерб? К тому же ущерб иногда не совсем очевиден – ничего не сломано, синяков нет. А тот, кто применяет насилие, говорит, что стремится только к общей пользе. Всегда ли действия агрессора намеренные? И в чем именно состоит это намерение? Вопросов много, а ясных ответов не найдено.

Домашнего насилия нет?

Мы с коллегами сразу же столкнулись с точкой зрения, что никакого домашнего насилия не существует. Ее довольно неожиданно для нас высказал духовник нашего кризисного центра, ныне покойный отец Димитрий Смирнов. В Общественном совете при Президенте РФ он заявил, что нет такой проблемы, а есть мода, пришедшая с Запада, и продвигает ее «антисемейное лобби».

Эту же позицию позже заняли многие депутаты. Мы все можем вспомнить «шлепки» Мизулиной, которые привели к декриминализации побоев[22]. С трибуны она спрашивала: «Что же теперь, и шлепнуть ребенка нельзя? Неужели мы будем за все эти ничтожные провинности (то есть за все побои, где не нанесен средний или тяжелый ущерб здоровью, нет сломанных рук или выбитых глаз, а только синяки и страх перед партнером или родителем. – Т. О.) привлекать к уголовной ответственности?»

В момент обсуждения закона о профилактике семейно-бытового насилия к Мизулиной подключились традиционалистские организации. Их натиск на родительские чаты и дезинформация о законе профилактики насилия приостановили дальнейшее рассмотрение этого закона. Пафос их писем в чатах ватсапа состоял в том, что все нормальные родители иногда шлепают детей, и теперь у этих семей могут отнять ребенка.

Родители изрядно испугались и даже выходили на митинги протестовать. Хотя в реальности закон о профилактике семейно-бытового насилия вообще не относился к детско-родительским отношениям. На тот момент давно существовали другие законы, регулирующие насилие в отношении детей, и они говорили, что детей действительно бить нельзя. Правда, и эти законы в реальности почти не работали. Но родители об этом не знали и беспокоились, что новый закон станет инструментом изъятия детей из кровных семей. Вся эта кампания, разжигающая родительские страхи, ввела людей в заблуждение.

Но вернемся к сотням женщин, обратившихся в кризисный центр за помощью. Неужели они – это обманутые западной пропагандой несчастные, у которых хотят отобрать семью, самое безопасное место в мире? Мой собственный опыт не давал в это поверить. Я этот опыт не придумала, а пережила. И меня саму к антисемейному лобби точно не получится отнести: мои родители всю жизнь прожили не только в браке, но и в любви друг к другу и ко мне. Такие же семьи были у моих бабушек и дедушек. Оттого и было так сложно признать, что в моих отношениях все иначе, и назвать происходящее насилием. И только когда я это сделала, я смогла из него выйти.

Вот так возникла необходимость разбираться, существует ли домашнее насилие или это только слова. И очень хотелось понять, что этими словами называют разные люди.

Насилие – это ненормально. А есть ли норма?

Для большинства людей насилие – ситуация ненормальная. Но что вообще такое норма? Что считать нормальным, а что рассматривать как выход за границы, как ненормальное?

В бытовом представлении норма – незыблемая истина, некая аксиома. Но в реальности норма – подвижная категория, и нормально то, что мы договорились или привыкли считать нормальным. В течение человеческой истории менялись любые нормы – от стандартов красоты и воспитания детей до условий труда и прав человека.

Договоренность о нормах может быть итогом сознательного обсуждения, как, например, в психиатрии. Классификация заболеваний постоянно меняется, у специалистов появляются новые данные, и в результате обсуждений они корректируют границы нормы и болезни.

Нормой также может стать принятие происходящего и отказ от борьбы. Например, мы смиряемся с мелкими проявлениями коррупции, начинаем сами потихоньку включаться в коррупционные схемы – даем взятки при нарушении правил на дороге или носим дорогие подарки директору школы – и со временем относимся к происходящему спокойно, уже никак не реагируя и на коррупцию в опасных, вопиющих масштабах.

Норма не задана изначально, она возникает постепенно. Давайте посмотрим, как выглядит и как развивалась норма в применении насилия в семье.

Лет тридцать – сорок назад понятия «домашнее насилие» не было. Но были сами факты дискриминации, унижения, жестокости в семье (достаточно почитать художественную литературу, чтобы это заметить). С ними мирились как с частностями, старались не замечать. Для описания использовали такие обтекаемые выражения как «сложные отношения», «строгий муж», «конфликты в семье». К тому же развод был настоящей проблемой и его боялись намного больше, чем того, к чему все привыкли.

Несложно заметить, что сейчас общественная норма допустимого в отношениях другая. Мы опознаем насилие и скорее не готовы с ним соглашаться. Но как это произошло?

Сам термин «домашнее насилие» возник на Западе и связан с борьбой женщин за свои права и второй волной феминизма. Однако была ли это мода и навязанная идея? Открыть какое-то явление и придумать его – не одно и то же. Для человека Средневековья не было бактерий, вирусов, элементарных частиц и многих других явлений, которые сейчас составляют нашу бытовую реальность. Со временем люди узнали об этих явлениях, а не придумали их. Так же случилось и с домашним насилием. И это был важный переворот в сознании. Как только что-то названо, мы начинаем это видеть, изучать и можем изменить.

Как российское сознание заметило домашнее насилие

Как же в нашем российском обществе было открыто и признано, что определенные явления стоит назвать домашним насилием?

Первое, что возникло в поле общественного обсуждения, – это репортажи в СМИ о реальных трагедиях в семьях, когда женщин и детей убивали или калечили. Эти ситуации вызывали всплеск возмущения, становились темой ток-шоу. Но выводы в основном были о том, что мужчины-насильники – психически больные люди и мы как общество плохо за ними следим. Ни о каком домашнем насилии речь не шла.

Часто обсуждения заканчивались травлей и обвинением жертв[23]. Все возмущались, почему же они так долго терпели и не ушли сразу, подозревали для них какие-то выгоды. Тем, кто напрямую не сталкивался с физическим насилием, казалось, что жертвами становятся только особые женщины с комплексом жертвы, низким достатком и без образования, а абьюзерами – люди с тяжелыми психическими расстройствами. Пожаловаться на насилие в семье означало сразу стать объектом домыслов и подозрений: а все ли у тебя самой в порядке с психикой, а не провоцируешь ли ты партнера, а не извлекаешь ли ты выгоду из происходящего? И было совсем немного желающих рисковать репутацией, вынося личные истории в публичное поле.

При этом существовали отдельные общественные организации (например, уже перечисленные выше центры «Анна», «Сестры» и Консорциум женских неправительственных объединений), которые помогали пострадавшим, транслировали свое видение вопроса. Но их влияния оказывалось недостаточно, чтобы изменить бытовой взгляд на насилие. Специалистам был виден огромный масштаб проблемы, но общество в целом продолжало думать о ней как о единичных, исключительных случаях.

В 2016 году блокаду молчания прорвал флешмоб #янебоюсьсказать. Украинская акция быстро захватила все русскоговорящее пространство и в самой Украине, и в России, и в Беларуси. Тысячи историй о насилии над личностью в семье одновременно попали в сеть. Даже те, кто ничего не написал, смогли вспомнить и о своем опыте тоже.

Этот поток историй уже никак не мог рассматриваться как отдельные случаи, исключения из правила. Отрицать это явление стало трудно, а говорить о нем не стыдно. Через год возникла очень похожая история на Западе: акция #metoo разоблачала сексуализированное насилие и домогательства. В США акция закончилась громкими скандалами, разбирательствами и реальными тюремными сроками знаменитостей, злоупотреблявших властью. В России изменения произошли, к сожалению, только на уровне общественного сознания, но никаких изменений законодательства и осуждения агрессоров так и не случилось.

Тем не менее сети дали равную возможность высказаться и быть услышанными тем, кто раньше молчал. Возникли не только новые темы, но и новое явление – этические войны. В них отстаивалась иная позиция в вопросах пола, равенства в отношениях и также в вопросах насилия.

Как этические войны создали новую норму

На наших глазах менялась норма, появлялась новая этика. Общественная дискуссия поменяла взгляд людей на абьюз: вместо смирения с неизбежным и признания права сильного – четкое осознание, что насилие травмирует, что за него отвечает обидчик (не жертва!) и терпеть насилие не надо. К этой дискуссии подключились журналисты и общественные организации, психологи, адвокаты, активисты, блогеры, сделав ее более заметной и яркой. Но основным двигателем были все же голоса обычных пользователей. У тех, кто раньше не имел права голоса – женщин, детей, представителей дискриминируемых сообществ, – появилась равная возможность делиться своим опытом с читателями, а у читателей – осознавать и перерабатывать этот опыт. Острые темы, в том числе отношение к насилию, теперь вызывают сотни и тысячи возмущенных комментариев, рушат авторитеты, приводят к яростным столкновениям и вовлекают в обсуждение даже очень далеких от темы людей. Обсуждается приемлемость тех или иных практик в профессиональных сообществах (например, возможны ли сексуальные отношения между преподавателем и студентами или это сексторшен), обсуждаются травля в школе, медицинское насилие, появилось понятие «харассмент». Сеть стала работать как постоянная конференция, а иногда как огромный суд присяжных. Она выносит вердикт, что допустимо, а с чем мы теперь не готовы соглашаться и будем называть насилием.

Буквально за несколько лет совершенно по-новому стали звучать истории про жестокое обращение с детьми, про избиения в семье, про психологическое давление и контроль, возник термин «токсичный». Образовались специальные группы для поддержки и обсуждения опыта людей, переживших насилие. Сформировался общественный запрос на новые этические нормы.

Весь этот поток общественной рефлексии обрисовал границы того, что теперь мы называем насилием по отношению к личности. Общество договорилось, какие проявления можно считать насильственными. Не придумало, не было загипнотизировано и принуждено западным миром, а осознало опыт и договорилось.

Сеть, по сути, создала институт репутации как общественную оценку действий и ценности личности. На Западе репутация – мощный инструмент общественного давления, который имеет не только моральное значение, но и экономическое. Вы можете потерять работу, лишиться контрактов, если, с точки зрения общества, ваши высказывания и поведение неэтичны. Конечно, бывает и по-другому, когда интересы и взгляды какой-то общественной группы заставляют всех остальных замолчать и весь процесс начинает напоминать не обсуждение, а травлю. Тем не менее забота людей о своей репутации хорошо работает на изменение ценностей и представлений общества.

Есть признаки, что в России тоже появился такой институт. И несмотря на то что государство как будто бы не реагирует на насилие, не защищает пострадавших и не останавливает домашних агрессоров, общество с помощью репутации устанавливает границы допустимого. Теперь вполне реальна ситуация, когда человек, замеченный в том, что он избивает своих партнерш, с трудом сможет найти новую жертву. Обнародование неблаговидного поведения способно разрушить карьеру или как минимум защитить жертву от повторения насилия. Мы помним случаи с Региной Тодоренко[24] и Мариной Чайкой[25]. И нередко публичное обсуждение – единственная защита, на которую могут рассчитывать страдающие от насилия со стороны известных людей. К сожалению, репутации пока рушатся в таких случаях не всегда или далеко не сразу. Так, ничего не изменилось в жизни у Марата Башарова или Леонида Слуцкого, несмотря на большой общественный резонанс от их насильственных действий. В России репутация работает как будто бы иначе, чем на Западе. Там почти невозможно ее вернуть, если однажды потерял. Большая часть нашего общества по-прежнему смотрит на насилие сквозь пальцы, но все же реакция есть. Со временем (если мы останемся демократической страной и не превратимся в тоталитарное государство, где свобода слова невозможна) тенденция не принимать насилие как должное неизбежно будет расти и укрепляться.

Почему семья осталась закрытой от новой нормы

Повлияла ли новая норма на семьи, на то, как люди воспитывают детей и строят отношения? Безусловно! Но, как ни парадоксально, в большей степени – на те семьи, где и раньше насилия было немного. В дисфункциональных семьях изменения пока незначительны. Осознают ли члены такой семьи, что происходящее внутри нее можно назвать насилием? Как выяснилось, далеко не всегда. Разберемся, почему до сих пор многие продолжают называть насилие обычным воспитанием и нормальными отношениями.

Семья – закрытая система. Она может сохранять привычные способы коммуникаций, как бы ни менялось общество. Например, семьи эмигрантов десятилетиями могут поддерживать тот уклад жизни, который был принят на родине. Они готовят те же блюда, так же обращаются к старшим, так же воспитывают детей, как их предки. Эта устойчивость – не прихоть, а способ сохранять наработанный тысячелетиями опыт и передавать его следующим поколениям. Но она же и препятствует изменениям и нередко мешает адаптации, принятию нового.

Похожим образом, поколение за поколением, семьи сохраняют и насильственные паттерны[26] внутри системы. Если мы посмотрим на семьи, где используют жестокость, давление и контроль, то практически всегда увидим подобное поведение и в предыдущих поколениях. Мы также обнаружим запрет на вынесение информации в публичное пространство. Пока кто-то из семьи не обсудит происходящее с подругой, соседкой или не выложит в сеть, никто достоверно не знает, что творится внутри, за закрытыми дверями. Именно поэтому на такие семьи общественный диалог влияет в меньшей степени. Они как бы герметично изолированы от общества и таким образом диктуют и удерживают собственные нормы. Эти нормы связаны с тем опытом, который пережил род. Целые поколения, одно за другим, выработали свои способы справляться с ситуацией. И, как оказывается, эти способы могут быть совсем иными, чем в обществе в целом.

Как семья создает собственную норму

У насилия очень разные проявления – от грубых физических до тонких психологических или экономических. Их легко перепутать с защитой («давай ты не будешь носить такую короткую юбку»), заботой («тебе стоит бросить курить и начать лучше питаться»), беспомощностью («от твоих слов у меня сердце заболело»), иронией («ты же у нас самый умный»). Смысл сказанного напрямую зависит от контекста и интонации. Даже безобидный вопрос «Как дела?» может показаться угрожающим.

Семья, так же как и любое сообщество, проводит границы нормы путем договора. В одной семье он возникает через обсуждения, в другой – путем давления и неизбежного смирения со стороны тех, кто слабее. Это происходит регулярно и воспринимается как норма.

При закрытости семейных границ, когда в дом не приходят гости, когда «не выносится сор из избы», параллельно могут сосуществовать любые модели «нормального» во взаимоотношениях. Где-то будут орать каждый раз, выходя на прогулку, где-то могут вылить недоеденный суп за шиворот, а где-то – долго подбирать слова, чтобы не задеть чувства близких. И то, и другое, и третье с течением времени станет обыденным.

Именно в семье вырастает личность со своими установками, целями и ценностями. У детей до определенного возраста вообще нет возможности самим определять, что считать нормальным. Знание о том, как устроен мир и как с ним надо обращаться, они получают, наблюдая за близкими. В такой семье тот, кто проявляет насилие, предписывает всем членам норму и запрещает выносить информацию вовне. Альтернативный взгляд на ситуацию становится невозможен. Те, кто не в состоянии защититься или уйти, вынуждены принять происходящее как данность. Вырастая, они начинают считать насилие нормальным. Например, родители, бьющие детей, иногда рассказывают детям, что им еще повезло: в других семьях с ними бы обращались еще хуже, могли бы вообще сдать их в детский дом. А если они будут показывать свои синяки, то их уж точно туда заберут. Такой ребенок будет стыдиться происходящего с ним, чувствовать себя виноватым, скрывать последствия насилия от окружающих и думать, что приблизительно так все и живут.

Что влияет на индивидуальное опознавание насилия

Насилие определяется каждым человеком по-разному. Те, кого в детстве пороли, нередко уповают на то, что «вырос же я нормальным человеком», и сами чаще применяют телесные наказания к детям. Те, кто привык к критике в родительской семье, могут критиковать партнера и считать, что это ему на пользу. Ранний семейный опыт становится шаблоном, от которого человек отмеряет допустимое и «нормальное» поведение.

Огромную роль играют гендерные установки и пол. В традиционных семьях от мальчиков и девочек ожидают совершенно разного поведения. Делая тест для определения насилия в отношениях, мы проводили онлайн-опрос о том, как люди реагируют на психологическое насилие. В нем приняли участие около тысячи человек. Оказалось, что мужчины на 20 % реже женщин маркируют происходящее как насилие, а мужчины, пережившие насилие в детстве, – на 46 %[27].

И все же границы семьи не являются абсолютным барьером для проникновения новой информации. Дети ходят в школу и на работу; интернет, телевидение и медиа со временем начинают влиять на отношения даже в очень закрытых системах. Жители крупных городов, вовлеченные в обсуждения в соцсетях, экономически независимые, имеющие доступ к психотерапии и юридической помощи, яснее опознают насилие, чем сельские жители, зависящие от мнения соседей, экономически уязвимые и сохраняющие воспитательные принципы предыдущих поколений.

Особенно велика разница в определении насилия у представителей разных культур. Например, в афганской или кавказской семье жена должна беспрекословно слушаться мужа, а его требование не выходить из дома без сопровождения будет восприниматься как нормальное и законное. Но большинство женщин из европейских культур сочтут это насилием.

Насилие маскируется

В опознавании насилия много парадоксов. Так, в наиболее тяжелых ситуациях наше сознание отказывается видеть происходящее. Поэтому люди, живущие в тотальном контроле или подвергающиеся регулярным пыткам, часто менее обеспокоены ситуацией, чем те, кто ссорится из-за покраски стен или заказа еды.

Наш мозг прячет болезненную, травмирующую информацию от нас самих. Пострадавшие от предельной жестокости не успевают понять, как начинается очередной скандал. Стираются и слова, и обстоятельства, а припоминание связано с болезненными переживаниями. Как все началось? Трудно сказать. Едва насилие заканчивается, о нем не хотят думать, рассчитывая, что оно не повторится вновь. И поэтому люди, страдающие дома от истязаний, вне семьи часто выглядят так, будто у них все хорошо.

Наше сознание вытесняет негативные переживания. В результате рассказать о насилии не только стыдно и страшно, но и сложно. Нередко у пострадавшего создается ложное ощущение, что это незначительная, частная проблема. Не случайно в общественном поле долгое время видимыми были лишь отдельные случаи, где насилие уже отрицать невозможно – убитые и искалеченные женщины или дети, чьи истории попали в СМИ. В целом люди считали, что у них-то все в порядке.

Еще один парадокс насилия в том, что мы иногда не замечаем его, но замечаем его прямые последствия. Плоды насилия – депрессии, фобии, навязчивости[28], психосоматические заболевания, проблемы пищевого поведения, зависимости и суициды. Оно напрямую влияет на репродуктивную сферу и уход за детьми. Нежелание иметь детей, аборты, социальное сиротство во многих случаях обусловлены насилием, пережитым в детстве или длящимся в настоящий момент. И эти плоды выглядят намного заметнее, чем их реальные причины. Внимание семьи и общества направлено на лечение последствий. При этом насилие в семейных коммуникациях остается за кадром.

Многие последствия насилия утяжеляют и фиксируют ситуацию. Так, употребление алкоголя и наркотиков почти всегда ведет к новому насилию. И тогда их начинают считать первопричиной насилия, но часто выясняется, что здесь путаются причины и следствия. Например, по данным фонда имени Андрея Рылькова, занимающегося помощью наркозависимым[29], из 73 клиенток, употребляющих наркотики, 89 % пережили домашнее, сексуализированное и полицейское насилие. Мне кажется очень вероятным, что, если бы в предыдущем опыте не случилось травм насилия, их не пришлось бы «залечивать» наркотиками.

Влияние патриархального нарратива на семью

На восприятие насилия влияет и нарратив[30], разделяемый членами семьи. В широком смысле он отражает наше понимание устройства мира, фактически – создает контекст, в котором рассматривается событие.

Сейчас основными бытующими и конкурирующими нарративами можно назвать традиционный патриархальный и феминистический. Они определяют совершенно разный взгляд на отношения в семье.

В патриархальном нарративе мужчине приписывается главенствующая роль, а женщине – роль помощницы и «хранительницы очага», отвечающей за «погоду в доме». Такой контекст предоставляет мужчине право на насилие для поддержания своей лидирующей роли. Легитимное насилие и контроль видятся не как проблема, а как долг и обязанность. От женщины ожидают смирения, послушания, заботы по отношению к мужу и власти над детьми. Современные интерпретации этой модели часто развиваются не только внутри консервативной части общества, но даже и там, где люди ищут для себя чего-то нового. Например, на разнообразных женских тренингах, в частности в идеях о ведической женщине.

Патриархальный взгляд на мир не появился из ниоткуда. В недавнем прошлом это видение выглядело экономически обоснованным. В общем-то, человек не более ста лет живет в ситуации, когда всем хватает еды. До этого основное производство строилось на базе сельского хозяйства. Мужчины выполняли тяжелую физическую работу, и потеря кормильца всерьез угрожала выживанию семьи. Из-за высокой смертности требовалась высокая рождаемость, как следствие, в семьях было много детей. Женщина почти постоянно была беременной или кормящей и, вероятно, истощенной, поэтому обеспечивать семью продовольствием должен был мужчина. Старшим детям приходилось ухаживать за младшими, младшим с 5–7-летнего возраста – начинать работать. Брак не был источником любви и романтики. В первую очередь он связывался с имущественными правами, и муж с женой нередко знакомились во время свадьбы.

Устройство такой семьи – особый статус мужа в доме, отношение к женщине как к собственности, четкая возрастная иерархия – отражало экономическую ситуацию и помогало выживать. Эта картина мира уже учитывала, что ресурсов на всех не хватит и одному придется существовать за счет другого. Семейное насилие становилось почти неизбежным: требовалось объяснить, что мужчины ценнее женщин, что старшие имеют власть над младшими и с раннего возраста надо работать.

Эта семейная структура сейчас кажется несправедливой, но в итоге она позволяла выжить кому-то в роду. Все, кто уцелел, обучались такому способу действия и мышления, реализуя его и в новых семьях, в следующем поколении.

Стратегии выживания законсервировались в языке. В русской традиции всем известны пословицы: «Муж – голова, жена – шея», «Не выноси сор из избы», «Милые бранятся – только тешатся», «Бьет – значит любит», «Не жалей розг для сына». Даже детская считалочка про сороку-ворону, где сорока не дает каши младшему, так как он дров не рубил, воды не наносил, тоже отражает быт крестьянской семьи, жившей лет двести назад.

Есть культуры, чей образ жизни очевидно влиял на выраженность проявлений насилия. Так, животноводческие культуры, в которых пастухам приходилось отражать набеги хищников и воров, резать скот, менять место жительства, перегоняя стада в поисках новых пастбищ, отличались большей дифференциацией женских и мужских ролей и большим уровнем насилия, чем земледельческие культуры. И до сих пор народы, происходящие из животноводческих культур, демонстрируют признаки, которые были важны когда-то для выживания.

Ситуация в семьях народов на Кавказе качественно отличается от семейной ситуации на европейской территории нашей страны. Ролевые ожидания от мужчин и женщин отражают быт народа, которому приходилось постоянно сражаться за свои территории и выживать в борьбе за существование. У женщины из Грозного или Махачкалы положение в семье качественно иное, чем, например, у женщины из Саратова или Кемерова. Кавказская женщина не сможет принять самостоятельное решение о выборе партнера, профессии, месте жительства, не посоветовавшись с семьей, хотя девушки из других регионов вполне самостоятельны в этих вопросах. Кавказские мужчины гипербдительны, ревнивы и воинственны, они наделены большей властью в семье и имеют право и даже обязанность контролировать поведение женщин своей семьи. Очень часты ситуации избиений не только со стороны отцов и мужей, но и сестер братьями за «плохое поведение», причем не в детстве, а уже во взрослом возрасте. Для европейской женщины такой «присмотр» воспринимался бы как явное насилие и повод обращения в полицию. Насилия в кавказских семьях, особенно по отношению к женщине, очень много. Это повторялось веками и помогло народу выживать в трудных ситуациях, поэтому закрепилось как норма. До сих пор существуют практика «убийств чести», похищения невест и женское обрезание – но никакой яркой реакции общества на них нет, они ощущаются как неизбежные. Конечно, в семье из другого российского региона точно так же может существовать насилие. Но все же оно, будучи вынесенным в общественное пространство, получит негативную оценку.

Когда образ жизни меняется, а нарратив остается

За последние сто лет экономическая ситуация в мире сильно поменялась. В городах мужской труд не тяжелее женского, женщина может не только выжить сама, но и сама обеспечить детей, а ребенком при благоприятных условиях и вовсе возможно оставаться лет до тридцати.

Экономической необходимости в патриархальной модели больше нет, и она начинает отмирать, временно находя другие обоснования на уровне верований и убеждений. На наших глазах патриархальный нарратив сменяется феминистическим. Но и прежняя, основная модель пока не сдает позиций. Она становится чем-то вроде консерванта, удерживающего старый образ жизни, хотя реальный опыт подсказывает, что жизнь изменилась.

Свою роль в объяснение насилия вносит религия, а также ее индивидуальное понимание. Например, для только что пришедшего к вере православного человека очень важно следовать по духовному пути, терпеть скорби и смиряться со страданиями. Это может дополняться идеей «жена да убоится мужа» и идеей вечности брака. Тогда абьюз будет для человека духовным испытанием, в котором надо выстоять, жалобы станут сопротивлением божьей воле, а развод окажется невозможен.

Священник может поддержать эту позицию или не согласиться с ней. И от его поддержки или осуждения будет сильно зависеть судьба прихожан. Отношение РПЦ к домашнему насилию видоизменялось от категорического осуждения домашних агрессоров до поддержки декриминализации побоев и требований не вмешиваться в семью. К сожалению, последнее возобладало сейчас.

Существуют и другие варианты сохранения патриархальных взглядов, например когда они маскируются феминистскими мотивами. Нередко сталкиваюсь в практике с такой концепцией, когда женщина не согласна с традиционным распределением семейных ролей и власти, но по-прежнему считает, что задача мужчины – поддерживать экономическую стабильность. «Деньги, которые я зарабатываю, мои, а мужчина должен обеспечивать семью». Тогда на самом деле мы получаем вариант патриархальной модели, но дискриминированы уже мужчины. Часто этот взгляд дополняется приписыванием мужчинам изначально негативных свойств и ожиданием от них репараций.

Возникает как бы реванш за годы дискриминации, подобный тому, какой случается в семье, где в детстве мать жестко наказывала ребенка, а потом он вырос и начал сам с ней жестоко обращаться. Так искажается изначальное феминистическое представление о равенстве вне зависимости от пола.

Зачем обществу виктимблейминг

Обычно из патриархальной модели или ее модификаций вырастает виктимблейминг – обвинение жертвы. Ей приписывают желание провоцировать агрессора: неправильно оделась, плохая жена, хотела и сама напросилась… В виктимблейминге насилие все же видится как проблемное поведение, но ему ищутся причины. Оно переосмысливается как способ наказания виноватых.

«Ты меня вывела», – оправдывает абьюзер очередной скандал. Почему же так соблазнительно обвинить того, кто и так страдает? Мне кажется, все просто. Такое объяснение как бы делает происшедшее справедливым и снимает дальнейшие претензии. Больше не надо разбираться, ситуация разрешилась: жертва хотела, чтобы ее избили, и специально спровоцировала агрессора. Преступления нет. Стоит жертве согласиться (позже мы рассмотрим, как возникает это как бы добровольное принятие на себя вины), и проблема «решена».

Желание минимизировать усилия, снять проблему есть и в сравнительно новой тенденции – видеть в авторах насилия законченных негодяев. Назвав кого-то «абьюзером», мы выносим отношениям смертный приговор, ведь «абьюзеры» не меняются. Как станет понятно из следующих глав, это не совсем так, и мысль о неисправимости абьюзера – тоже уловка сознания.

Как феминистический нарратив влияет на семью

Феминистический нарратив развивается с конца XIX века, но, по большому счету, захватывает общественное сознание в России только последние десятилетия. Феминизм борется за экономические права женщин (право на равную оплату труда мужчин и женщин и одинаковую возможность реализовывать себя в профессии), репродуктивные права (право на аборт и контрацепцию), право на телесную неприкосновенность (против изнасилований и женского обрезания). В целом феминистическая оптика предполагает, что люди, в том числе партнеры в браке, имеют равные права. Разделяя эту точку зрения, мы сразу получаем возможность опознать некоторые коммуникации как насилие.

Мне, безусловно, близка феминистская оптика. И не потому, что я женщина. А потому, что она кажется мне точнее отражающей современные экономические реалии. Она лучше, чем патриархальная модель, помогает любому человеку, вне зависимости от пола, адаптироваться, раскрыть свой потенциал, опираться в большей степени на себя. Да, благодаря этому взгляду мы перемещаемся в эпоху индивидуализма, где самостоятельной, отдельно осознающей себя единицей становится каждая личность, а не род, семья или народ. В этой перспективе отношения перестают быть неизбежностью, но одновременно и не могут быть тюрьмой. Человек волен выбирать, хочет ли он быть в паре или ему хорошо одному, какие именно отношения ему нужны. Больше внимания в паре можно направить на доверие, близость, секс, взаимную поддержку, а не на бытовые и экономические вопросы.

Нарратив либо маскирует насилие, делает его законным, либо, наоборот, проявляет и обнаруживает его. Одна и та же бытовая задача будет по-разному решаться семьями, где есть иерархия партнеров или где оба считают друг друга равными. В патриархальной семье чаще будет применяться насилие, но в ней оно не будет так названо. В семье с партнерством насилия будет меньше, но о нем будут чаще говорить даже при небольшом нарушении границ. Например, вся нагрузка по воспитанию детей в патриархальной семье, скорее всего, автоматически ляжет на женщину – а как же иначе, она же мать. В семье, где есть равенство, партнеры могут обсудить, как они распределят эту нагрузку, вплоть до того, кто возьмет декретный отпуск. Продавливание собственной позиции или отказ от диалога в такой семье будут определены как насилие. Но в патриархальном нарративе это же поведение будет воспринято как норма.

Психологи: помощь или вред

Если насилие все же опознано в семье как проблема, тогда на него возможно реагировать. В действие вступают нарративы помогающих профессий. Семья оказывается на приеме у психолога, но часто после этого ситуация становится еще более запутанной. Далеко не все подходы полезны и эффективны в данном случае.

Одно из распространенных психологизированных обоснований насилия – идея о «созависимых отношениях» и треугольнике Карпмана как его схематичной модели. В этом треугольнике человек постоянно меняет свою роль, становясь то жертвой, то агрессором, то спасателем. В нем заявляется обоюдная ответственность агрессора и жертвы (их роли постоянно меняются) и утверждается, что у каждого есть выгода оставаться в зависимых отношениях.

В итоге тот, кто применяет насилие, может обоснованно сказать: «Так ты меня провоцируешь, потому что у тебя есть свои выгоды». И в этом, конечно, есть своя правда, выгоды как будто существуют, но, честно говоря, совсем небольшие. Скорее это минимальная компенсация за нанесенный ущерб, которая существенно меньше самого ущерба. Избил, потом подарил цветы. Стали бы вы таким путем добиваться цветов, если бы были свободны выбирать? Сомневаюсь. Но обычно у пострадавших выбора нет.

А тот, кто страдает от насилия, может прийти к выводу: «Со мной что-то не так, я эмоционально зависим(а), и, значит, в происшедшем есть моя вина». Сам термин «созависимость» определяет зависимость как свойство человека, неотъемлемую часть его характера, предполагает, что он, видимо, родился таким. То есть существуют люди зависимые и независимые, и ничего мы с этим не поделаем, ситуация безнадежна. Мы очень мало можем повлиять на то, какого мы роста, какова скорость наших мыслительных реакций и каковы неотъемлемые свойства нашей личности. Придется это учитывать и подстраиваться, нести свою часть ответственности за «зависимый» характер. Но я категорически не согласна – никаких специальных зависимых людей в момент рождения не существует. Мы все появляемся на свет с одинаковой потребностью в привязанности, так как мы совершенно беспомощны. А свойство всегда подстраиваться под другого образуется в результате применения к нам насилия. Созависимость – временное состояние. Мы можем повлиять на него и освободиться от этого бремени.

К тому же переход ролей, который рассматривается в треугольнике Карпмана как обязательное условие, на самом деле случается далеко не всегда. Кто-то может менять роли и быть как жертвой, так и агрессором, а кто-то всегда находится только в одной ипостаси. Применение и этой схемы, и понятия «созависимость», на мой взгляд, скорее запутывает ситуацию, чем проясняет ее.

Наверняка читатели уже сталкивались с объяснением, в котором объединяются насилие и тот, кто его производит, образуя конструкт «нарциссы» и «психопаты». Речь идет о том, что в паре есть «нарцисс» или «психопат», который отличается отсутствием эмпатии, желанием власти и контроля, жестокостью, тенденцией к самовозвеличиванию. Все это личностные дефекты, и «нарцисс» или «психопат» на протяжении жизни не изменится. Такая концепция наделяет абьюзеров неотъемлемыми, неизменными качествами. Они служат объяснением насильственного поведения и приговором одновременно. Эта простая теория, казалось бы, находит причины происходящего (насилие случилось из-за обидчика, опасного «нарцисса»). И сразу предлагает решение: надо изучать людей и больше не вступать в отношения с подобными личностями.

Но вопросы остаются. Например, почему кто-то становится «нарциссом»? Особенность генетики, искажение человеческой природы? Эта теория мало того что ведет к постоянной настороженности у пострадавших, вышедших из отношений насилия, и к стигматизации абьюзеров, но еще и порождает вопросы пострадавших к самим себе: «А если я кричала на детей после того, как на меня злился муж? А если я пилила его за выпивку и лежание на диване? Неужели и я нарцисс и психопат? И как же тогда быть?»

В результате такого видения человек капитулирует перед проблемой. Он утверждается во мнении, что некоторые люди изначально являются плохими, а отношения, где насилие возникло, уже не изменятся. Представление о неисправимости ситуации приводит к тому, что кто-то с большим трудом сознается в насилии, старается скрыть его даже от самого себя, а обнаружив насильственное поведение у другого, дорисовывает его образ до «опасного нарцисса». Такое представление ведет к маскировке насилия, внутреннему напряжению и изоляции.

Не все известные психологические концепции одинаково продуктивны в работе с насилием. Эта книга написана, чтобы рассказать о другом терапевтическом взгляде.

* * *

Попробуем подытожить. Насилие в семье возникает в результате множества факторов. Среди них общественное отношение к насилию, принадлежность к определенной культуре и нарративной концепции, наличие экономических ресурсов и их распределение, ранний детский опыт, коммуникативные навыки личности и семьи, а также травматический личный опыт (об этом поговорим дальше) и, наконец, влияние биологии в виде различных заболеваний (пока оставим это за границами нашего обсуждения).

От сочетания факторов будет зависеть, называет ли человек происходящее насилием, готов ли он с ним мириться, в какой мере насилие будет использоваться как инструмент воздействия в каждой конкретной семье.

Там, где насилие не опознается, его выраженность ничем не ограничена и зависит только от желания и потребностей тех, у кого сила и власть. Пострадавшие не имеют оснований ни сопротивляться, ни обращаться за помощью – ведь происходящее «нормально».

Насилие – проблема неявная. Сложно определить, сколько в итоге таких семей, где его практикуют. Даже подсчет случаев физического насилия затруднителен. Далеко не каждый пострадавший обращается за помощью и часто делает это только тогда, когда терпеть происходящее уже физически невозможно. Статистика по домашнему насилию на государственном уровне сейчас не собирается. Но косвенные показатели масштаба проблемы у нас все же есть. Так, по декриминализованной 116-й статье УК за те годы, пока побои еще считались уголовным преступлением, в Москве ежегодно подавалось чуть больше 100 тысяч заявлений. Как мы понимаем, подают их не сразу, а лишь когда все другие формы уговоров и воздействий исчерпаны. Случаев насилия намного больше, чем заявлений в полицию. При этом уголовные дела заводились лишь в 3 % случаев. Цифры говорят нам вовсе не о том, что насилие – проблема незначительная, а о том, что полиция и государство не были готовы на нее реагировать. Но даже эти цифры не отражают реального масштаба.

Насилие может возникнуть в результате следующих факторов:

Более правдивую картину можно было увидеть во время коронавирусного карантина в марте – июне 2020 года. Количество обращений в центры помощи выросло в 8–10 раз. И в 80 % случаев пострадавшие рассказывали о физическом, сексуализированном насилии, об истязаниях. Стало ли на самом деле в этот период больше семей, где применяют насилие? Как показывает анализ случаев – нет. Все пострадавшие сообщали, что проблемы были и раньше, но они терпели. Карантин стал катализатором, под действием которого ситуация обострилась и пострадавшие начали искать выход. Получается, что видимую статистику предположительно надо умножить на 8–10. И тогда на наших глазах проявляются масштабы этого айсберга – мы видим сотни тысяч семей только в Москве.

Глава вторая

Как работает насилие внутри семейной системы

Насилие – это узурпация свободной воли.

Гегель

На что именно воздействует абьюзер?

Почему мы соглашаемся с насилием и начинаем зависеть от других людей?

Иерархия – это всегда насилие?

Как насильственные паттерны передаются из поколения в поколение?

Как устроен цикл насилия?

Чем отличается насилие у человека и у животных?

Как проще – с насилием или без?

К чему именно применяется сила

В предыдущей главе я хотела показать, насколько важен и сложен вопрос об определении и опознавании насилия. И если с физическим насилием все более-менее понятно, хотя даже его люди не всегда замечают («он всего лишь толкнул меня», «я просто дала ему пощечину»), то с психологическим насилием все еще более запутанно. У меня не раз возникала идея описать это неощутимое, субъективное явление – и все время останавливала неподъемность, масштабность и неопределенность задачи.

Но однажды мне написал незнакомый человек, не психолог, а социолог и пиар-специалист Игорь Костриков. Он предложил сделать тест, определяющий насилие в отношениях. Как человеку, только столкнувшемуся с этой темой, ему казалось, что это будет несложно. Я заразилась его энтузиазмом и подумала: а вдруг у нас получится?

Идея была в том, чтобы записать максимальное количество ситуаций и высказываний, которые воспринимаются как насилие, выбрать из них самые точные и на их основе сделать тест. На тот момент у меня уже имелись идеи для опознавания насилия, все-таки я обучала психологов и видела множество клиентов. Опорой стало представление о насилии как о воздействии одного человека на другого. И производится оно на довольно неощутимые вещи: на представление о себе, на принципы и ценности, на контакты с другими, на твою зону ответственности, твои ресурсы, на тело, территорию, деньги. В психологии для этого есть понятие «психологические границы». Но как определить, где они начинаются? Там же нет видимой разделительной полосы.

Мы можем почувствовать, когда наши границы нарушают, по ощущению тревоги и дискомфорта в ответ на чьи-то действия или слова. Представления о границах у нас начинают закладываться с момента рождения и достраиваются в течение всей жизни. Сначала мы понимаем, что это моя игрушка, потом – что это мои свойства или мои ценности, потом ассоциируем себя с определенным сообществом, профессией, достижениями и так далее. Все эти границы образуют внутри нас рабочую модель реальности, помогающую осознать, кто я и как мне себя вести в мире. Она определяет наши действия и наше понимание происходящего.

Так вот, насилие – воздействие через границы на эту внутреннюю рабочую модель реальности другого человека. Воздействие происходит без согласия человека и вопреки его интересам, но в интересах агрессора или системы в целом (в данном случае семьи).

Насилие и привязанность

Механизмы воздействия одного человека на другого лучше всего заметны в детско-родительских отношениях. Мы видим, как рядом с контролирующими родителями вырастают дети, которые ничего не хотят. Рядом с депрессивными и отстраняющимися появляются те, кто постоянно пытается заслужить любовь. Рядом с взрывными и непредсказуемыми вырастают такие же непредсказуемые и отчаявшиеся люди.

И только рядом с любящими, внимательными взрослыми, которые уважают свободу и границы другого, может вырасти человек, опирающийся на себя, уважающий свои потребности и двигающийся к своим целям.

Эти закономерности описал психолог Джон Боулби, создатель теории привязанности. Он объяснил их потребностью человека сохранять привязанность к значимому взрослому, так как именно эта потребность позволяет выжить и выстроить свою личность.

Его последовательница Мэри Эйнсворт выделила четыре типа привязанности: тревожная, избегающая, дезорганизующая и надежная. При ближайшем рассмотрении в воспитании тех детей, у кого образуются первые три типа привязанности, мы обязательно обнаружим насилие.

Допустим, безразличные к ребенку родители – не берущие его на руки, не замечающие, что ему интересно и чего он хочет, равнодушные к его успехам (этот тип насилия принято называть неглектом, или пренебрежением, игнорированием важных эмоциональных потребностей). Своим поведением безразличные родители говорят ребенку: ты не нужен. Это очень тревожная информация, и она заставляет ребенка постоянно следить за реакцией родителей и привлекать их внимание, доказывая свою нужность.

Как ребенку приспособиться к такому поведению родителей, как выжить, если он чувствует себя лишним в семье? Он может стать удобным и пытаться заслужить любовь достижениями; или начать вести себя как-то особенно неприемлемо, например хулиганить или воровать. В первом случае родители могут по-прежнему не замечать ребенка, но хвастаться его достижениями в компании перед друзьями или родственниками; в другом варианте он станет источником их постоянного раздражения – они смогут найти в его поведении причины своих неудач и объединятся друг с другом для борьбы с ним. Но при любом исходе модель реальности и личностные границы такого ребенка поменяются вопреки его воле. Ребенок будет сориентирован не на свои желания, а на реакцию родителей, на то, чтобы быть ими принятым. Их желания станут для него важнее своих собственных.

Избегающая привязанность также возникает из-за применения насилия. Она характеризуется тем, что ребенок отстраняется от объекта привязанности. Обычно это связано с попытками родителя «воспитать, сформировать» личность ребенка, не дать ему вырасти «лентяем, оболтусом и эгоистом». На деле это оборачивается постоянным предписанием ребенку, что он должен делать и что ему делать запрещено. Такие родители, как правило, убеждены, будто бы предпринимают нечто полезное, иначе их дитя ждет плохое будущее. Но насилие отличается от воспитания тем, что не учитывает собственные потребности детей, не дает их личности пространства для самореализации, а навязывает родительское представление о хорошем и правильном, то есть опять же служит достижению родительских интересов. Например, требование идеально выполнять домашние задания без единой ошибки и жесткое наказание в случае неудачи очевидно работают на амбиции родителей. Это им важны успехи и достижения, так как в противном случае ребенка не надо было бы наказывать и заставлять.

Дезорганизующая привязанность характеризуется тем, что ребенок не знает, чего ждать от объекта привязанности, и так же непредсказуемо и непоследовательно реагирует на него. Родитель может в один момент проявлять любовь, а затем немотивированно и жестоко наказывать, устраивать эмоциональный бойкот, стыдить, манипулировать, запугивать, а затем снова проявлять любовь. И здесь мы видим насилие в воспитании. Потребности развития ребенка подменяются необходимостью обслуживать эмоциональные потребности родителя. В детском сознании появляется самая спутанная картина реальности: родителя приходится то утешать, то спасать, то прятаться от него, и надо стать старше своего возраста и взять ответственность за родителя, иначе в этой семье не выжить. Конечно, придется забыть о себе.

Какая бы из этих воспитательных стратегий ни применялась, в итоге ребенку придется пожертвовать собственными желаниями: общением с друзьями, свободным временем, играми и фантазиями, интересами, которые и создают внутреннюю мотивацию. Не быть наказанным или отвергнутым он может, только если иначе расставит внутренние приоритеты, начнет считать мамины или папины цели более важными. Это изменит не только его детство, но и его будущее, повлияет на выбор партнера, самооценку, профессию.

Я много работаю с клиентами, пережившими тяжелое детство, и вижу, чем в итоге платит человек за отказ от своих желаний. Например, ребенок, выросший рядом с вторгающимися, гиперопекающими родителями, живет обычно с ощущением не своей жизни, страдает от перфекционизма, никогда не чувствует удовлетворения от проделанной работы, постоянно оглядывается на авторитеты, не доверяет себе и так же критикует своих детей и партнеров. Все это не случайность и не врожденные свойства, а неизбежная побочка от насильственного воспитания. Личностные границы изменяются за счет смещения приоритетов со своих истинных потребностей на те, которые вольно или невольно навязывает доминирующий родитель. И это способ выжить в тяжелой для личности ситуации.

Как привязанность становится зависимостью

Поведение, при котором ребенок отказывается от своих задач развития и начинает обслуживать потребности родителей, действительно можно назвать созависимостью. Но это следствие, а не причина насилия. Семья из отдельных личностей в таком случае спаивается в одно целое, подчиненное удовлетворению потребностей более сильных и властных своих членов. И в ней остается очень мало пространства для индивидуальности и самоопределения, в том числе и у родителя, так как он занят поддержанием своей власти и совладанием с тревогой.

В большинстве определений насилия говорится о том, что оно необходимо для достижения власти и контроля. При ближайшем рассмотрении мы видим, что власть и контроль – только следствие, а начинается все с изменения потребностей. Их структура перестраивается, и удовлетворение чужих потребностей и целей становится обязательным условием реализации своих. Это было бы, возможно, не так плохо: благодаря этому механизму люди добровольно объединяются в сообщества. Такая связь существует и в детско-родительских отношениях с надежной привязанностью: мать что-то делает для ребенка, и он идет ей навстречу; ребенок что-то делает для матери, и она отвечает поддержкой и теплом. Подобные процессы мы наблюдаем в гармоничных парах, когда люди взаимно что-то делают друг для друга: проявляют внимание, поддерживают, утешают и т. д.

Но в отношениях насилия движение направлено в одну сторону: ребенок что-то делает для родителей, а его потребности так и остаются неудовлетворенными. Он все время надеется, что когда-нибудь мать полюбит, поддержит и утешит его, но этого снова и снова не происходит. Дефицит любви и поддержки становится все больше, а с ним, как ни странно, растут и иллюзорные надежды.

В таких семьях всегда возникают проблемы отделения выросшего подростка от семьи. И причины этого очевидны. В семье с надежной привязанностью родители, помогая ребенку удовлетворять его собственные потребности, дают ему необходимые ресурсы для взрослости, для самостоятельной заботы о себе. Он учится понимать, в чем нуждается и как этого достичь, и постепенно сможет получать это для себя сам. Тогда он спокойно отделится от родителей и будет строить собственную жизнь.

Но в насильственных отношениях потребности ребенка слишком долго игнорировались. Он переживает дефицит любви и поддержки и продолжает с надеждой смотреть на родителей, ожидая когда-нибудь от них это получить. Неоплаченный родительский долг удерживает его рядом с ними, хотя с годами только растет. Такие дети необязательно остаются физически рядом. Они могут уезжать в другие города и страны, но внутренне по-прежнему связаны с родителями, которые «задолжали» им любовь. Дети ведут с ними внутренний диалог, злятся, пробуют их убедить в том, что они неправы, и своей жизнью доказывают, что имеют право быть любимыми.

Можем ли мы оказаться жертвами без опыта насилия в детстве?

Насилие, пережитое в детстве, становится благодатной почвой, на которой в дальнейшем может вырасти насилие в паре. Но оказаться в отношениях с агрессором мы способны и без соответствующего детского опыта. Давайте посмотрим, как это бывает.

Насилие в отношениях двух взрослых людей тоже нередко выглядит как воспитание. И так же заставляет одного обслуживать потребности другого. Например, вечером после работы мужчина возвращается домой и проверяет, насколько тщательно жена помыла посуду, успела ли выгладить белье, и делает ей замечания, когда находит недостатки. Хочет ли женщина улучшать таким образом свои бытовые навыки, был ли у нее запрос на эту оценку? Маловероятно. Но мужчина так снимает напряжение после работы. А она может далеко не сразу опознать, что это абьюз. В ее семье все шли друг другу навстречу, старались слышать друг друга. И она рассчитывает на ответную готовность партнера идти навстречу. Вероятно, пройдет много времени, прежде чем она убедится, что это игра в одни ворота. Различные жизненные обстоятельства, например рождение детей, ипотека и пр., способны надолго ее задержать в этих отношениях, и ее личность за это время адаптируется и перестроится.

Другой пример – девушка, которая обижается и наказывает своего парня бойкотом каждый раз, когда он не угадал ее невысказанные желания. Теперь, чтобы оставаться в отношениях, он должен следить за мельчайшими изменениями ее лица и постоянно размышлять, чего же она хочет. Такие отношения, скорее всего, через некоторое время развалятся. Но если у этого парня были психологические травмы, даже не связанные с насилием, например его мама чем-то продолжительно и тяжело болела и он очень хотел ей помочь, тогда механизмы жалости и страха потерять близкого сохранят эти отношения.

Насилие может маскироваться под заботу. Отличие в том, что в итоге человек, о котором вроде бы заботятся, не приобретает, а теряет возможности управлять своей жизнью. Партнер, который каждый раз критикует наш выбор, чтобы мы «стали лучше», снижает нашу самооценку, делает нас неуверенными и беспомощными. Тот, кто предлагает не работать, чтобы мы могли больше времени уделять дому и семье, лишает нас карьеры и самореализации, разрушает нашу самостоятельность. Далеко не всегда и, главное, не быстро такое поведение опознается как абьюзивное. Насилие продвигается очень маленькими шагами, поэтому позволяет нам к нему адаптироваться и отступить настолько, насколько партнер залезет на нашу территорию.

Постоянное нарушение границ вызывает тревогу, беспомощность и угрожает потерей отношений. За партнером приходится постоянно наблюдать и защищаться. Когда на небе появляется туча, мы ищем зонт. Так же и с насилием. Пострадавший следит за поведением, лицом и словами агрессора, стремится понять его желания. Агрессору же претензии, угрозы, шантаж в адрес пострадавшего помогают снимать напряжение, успокаиваться. Однако, как мы убедимся дальше, напряжение исчезает только на время, а затем возвращается с новой силой. Поэтому насилие – не одноразовый, а постоянный процесс.

Казалось бы, стоит просто выйти из отношений. Но часто такие отношения сохраняются годами и десятилетиями. Из такой пары сложно выйти, и единство поддерживается вовсе не любовью. Атмосфера семьи со здоровыми отношениями и семьи с насилием отличается, как атмосфера гостеприимного дома, откуда не хочется уходить, и тюрьмы, откуда уйти попросту не можешь. В роли наших тюремщиков будут выступать не только сами абьюзеры или внешние обстоятельства (нет жилья, нет работы, есть маленькие дети, есть личные моральные обязательства), но и внутренние адаптивные механизмы сохранения привязанности. И хотя в этом случае травму от переживания насилия мы получаем, уже будучи взрослыми, сохранять привязанность пытаемся так же, как зависимый от жестокого родителя ребенок. Например, стараемся заслужить любовь достижениями, подстраиваемся под партнера, игнорируя собственные потребности и желания. Видимость отношений сохраняется годами, но приводит к истощению всех участников процесса.

Какие преимущества дает насилие

Насилие никогда не предполагает равных отношений. Оно переводит отношения из равных в иерархические или поддерживает уже сложившуюся иерархию. Равны ли мужчина и женщина в паре? Юридически – да. Но если объяснить другому, что «ты неопытна/неопытен, обычно ошибаешься, не все умеешь, и я буду расстроен(а), если сделаешь не по-моему», то можно получить больше прав и контроля над семейными решениями и ресурсами. И купить, допустим, автомобиль, которым будешь пользоваться один/одна, а не отложить на дачу, где отдыхали бы оба.

Не все иерархические отношения связаны с насилием. Родители должны принимать многие решения за маленького ребенка, это полезно для него самого. Дирижер в оркестре, режиссер или тренер руководят и распределяют партии и роли, и это полезно для всего коллектива. Насилием не является результат свободного договора между всеми участниками (например, пара договаривается, что семейным бюджетом будет заниматься кто-то один, так как это наиболее удобный для всех вариант). Такие коммуникации не требуют принуждения со стороны тех, кто обладает властью. Они устанавливаются с согласия всех участников и выгодны всем, свои личные потребности реализует каждый участник.

Но насилие позволяет установить власть – по праву сильного – даже тогда, когда это не в интересах других участников отношений и когда они с этим не согласны.

Многие связывают насилие с физическим воздействием. В реальности же не так важно, какими методами удается достичь власти над сопротивляющимися. Это могут быть и запугивание, и шантаж, и манипуляции, и обман, и эмоциональный контроль, и экономический контроль, и физическое воздействие.

Как насильственные поведенческие модели передаются из поколения в поколение

Когда мы знакомимся с историями клиентов, то видим, что структура семьи и способы родственников взаимодействовать между собой каким-то образом транслируются из поколения в поколение. Например, холодность матери по отношению к дочери связана с холодностью бабушки к матери; в истории семьи находятся жесткий властный отец, дед и прадед; в нескольких поколениях присутствует доминирование старших сиблингов или же, наоборот, предпочтение родителями младших; есть неравенство в семье по половому признаку: вкладывают в мальчиков, на девочках экономят.

В некоторых историях удается проследить начало семейного паттерна. Часто это связано с пережитыми семьей в прошлом испытаниями: войной, потерей кормильца, тяжелым заболеванием, какой-то трагедией, когда семья оказалась на грани выживания (голод, геноцид, тюремное заключение, вынужденный переезд, сиротство и т. п.). Чтобы выжить после потрясения, семье пришлось перераспределить роли, пойти на беспрецедентные жертвы, и ценой этих жертв могло стать насилие и развитие травматической реакции у детей.

Например, после того как отца объявили врагом народа и отправили в лагеря, матери надо было взять на себя заботу о трех детях. Она целыми днями пропадала на заводе, жила в страхе дальнейшего преследования и одновременно переживала утрату мужа. Никто больше не приходил в гости, ни о чем нельзя было рассказывать соседям и одноклассникам.

Физического насилия не наблюдалось, но дети будто потеряли разом и мать и отца – одного просто не было, а другая уже не могла быть той теплой и доброй мамой, какую они знали раньше. Дети постарались подстроиться: усвоили, что все, происходящее дома, надо хранить в тайне, а любовь – пытаться заслуживать.

В следующем поколении может возникнуть уже психологическое и физическое насилие в паре, появившееся на базе детских представлений об устройстве семьи. В качестве супруга может быть выбран эмоционально недоступный, холодный человек. Принцип неразглашения информации не даст пожаловаться на проблемы друзьям и родственникам, привычка заслуживать любовь сыграет свою роль в терпении и смирении.

Дети, родившиеся в этой семье, не будут связывать проявления насилия с репрессиями и тяжелым семейным периодом, они будут воспринимать его как норму. Но опять получат травму, от которой насилие может продолжиться в следующем поколении.

Возникнув однажды как механизм совладания с трудной жизненной ситуацией, насилие становится устойчивой нормой и передается следующим поколениям, хотя исходная ситуация уже в прошлом.

Насилие – циклический процесс

Домашнее насилие – не один эпизод, а множество повторяющихся событий. Они следуют одно за другим по заведенному кругу, как музыка из шарманки, но каждый раз меняют свою громкость – обычно все с большей интенсивностью, но иногда и с меньшей.

Этот круг начинается не с насилия, он всегда начинается с большой любви. Партнер носит на руках, дарит цветы, говорит, что встретил свою половину. Через какое-то время могут вдруг возникнуть недовольства и требования: не ходить одной в гости, поменять стиль одежды. Разыгрываются ссоры на почве убеждений, появляется разнообразная критика.

Эти неприятные проявления могут быть восприняты как притирка, и другой человек попытается подстроиться, чтобы вернуть мир и любовь. Но любовь не возвращается, претензии только возрастают, как и напряжение в паре, которое наконец разряжается большой ссорой. Пара расстается, и оба бывают очень разочарованы друг другом. Через несколько дней кто-то делает первый шаг навстречу, просит прощения. После примирения любовь возвращается, но длится не так долго, как в первый раз. В паре вновь начинает расти напряжение, и оно опять приводит к еще более тяжелому скандалу.

Далее цикл повторяется, с той только разницей, что периоды любви («медовый месяц») становятся все короче, а затем исчезают. В периодах напряжения все больше раздражения и холодности, а ссоры (акт насилия) становятся все интенсивнее. Этот процесс можно изобразить схематически.

Цикл насилия:

С теми или иными вариациями домашнее насилие выглядит как зацикленный, повторяющийся процесс. Цикл в каждой паре имеет свои уникальные особенности. Его длина может меняться от нескольких дней до нескольких лет; претензии в период роста напряжения звучат по-разному: и ревность, и идеологическое несогласие, и обесценивание, и попытка перевоспитать партнера; претензий может и вообще не быть, и тогда ссора возникает как бы внезапно и беспричинно. Выраженность насилия в момент ссоры тоже сильно отличается – от криков и оскорблений до физического насилия или же, наоборот, молчаливый бойкот и эмоциональная дистанция.

Насилие существует в разных биологических системах

Давайте посмотрим на насилие с эволюционной точки зрения. Когда вообще возникло насилие по отношению к близким и себе подобным? Является ли оно свойством только человеческой природы?

Обратившись к зоопсихологии, мы увидим, что насилие в отношении представителей своего вида есть и среди животных. Например, случаи каннибализма среди синиц в голодные годы; антилопы, выталкивающие из стада старую особь, когда пришли к водопою, где живут крокодилы; львы, убивающие детенышей другого самца; шимпанзе, поддерживающие иерархию и, соответственно, возможность оплодотворить больше самок, то есть передать больше своих генов путем агрессивных стычек и манипуляций. Функция внутривидового насилия – это выживание и передача своих генов за счет перераспределения ресурсов. Оно используется не постоянно, а в основном в пиковые, кризисные моменты; может быть приурочено к моментам сражений за самок.

У человека насилие приобретает новое качество: становится не разовым событием, а постоянным, циклическим процессом. Оно закрепляется через воспитательные стратегии и поколенческие травмы. Однажды возникнув для решения какой-то задачи адаптации и выживания рода, насилие продолжается в поколениях, в отрыве от первичной травмы.

За счет возможностей нашего сознания мы выработали многочисленные механизмы устойчивости к насилию и способы контролировать гнев. Мы значительно лучше животных выдерживаем агрессию наших близких и не теряем дееспособность. В животном мире насилие очень часто заканчивается смертью жертвы, если ей нечем ответить на агрессию. В человеческом же обществе такого не происходит, насилие как будто (почти, но не полностью) перестает угрожать жизни, его вполне можно замаскировать и открыто не показывать. Но теперь оно становится нашим постоянным спутником. Оно передается из поколения в поколение тогда, когда в перераспределении ресурсов уже нет особой необходимости. Мы обучаемся ему как полезному поведению у наших близких. К счастью, нас также отличает от животных и то, что благодаря пластичности человеческого сознания мы способны выйти из насилия, перестроить собственные привычные паттерны.

Как же опознать и измерить насилие?

Вернемся к тесту, о котором я говорила в начале главы. От меня требовалось несколько примеров психологического насилия. Это было несложно, с ходу вспомнилось штук тридцать характерных фраз и ситуаций. Потом я опубликовала этот список на своей странице в фейсбуке и предложила желающим его дополнить своими вариантами. В итоге уникальных высказываний оказалось около сотни. Все они были про разное, их необходимо было распределить по темам.

Например:

• Настраивает на вашем телефоне геолокатор, следит за местонахождением.

• Предлагает выбор «Или я, или он/она» (про друга/подругу/мать/сестру).

• Намекает, что писать откровенно о себе в соцсетях не стоит.

• Настойчиво задает вопросы о том, с кем вы провели время, разговаривали, встретились взглядом.

Вместе все это складывается в группу «Ограничение контактов».

А вот такие высказывания я определила под общим заголовком «Ограничение самостоятельности»:

• Говорит, что вы не очень самостоятельный человек, вам необходимо помогать и давать советы.

• Указывает, что его мнение – истина, а ваше мнение – неверное предположение.

• Пытается дотянуть вас «до своего уровня».

• Настаивает на том, что должен участвовать в принятии всех решений в вашей жизни.

В итоге я выделила двенадцать тем:

• Воздействие на образ жизни.

• Воздействие на способ мыслить.

• Ограничение самостоятельности.

• Ограничение социальных контактов.

• Экономический контроль.

• Восприятие партнера как части себя.

• Проекция (приписывание партнеру того, что испытываешь сам).

• Обесценивание и сравнение.

• Оскорбления, угрозы, шантаж, газлайтинг.

• Представление о гендерном неравенстве.

• Допустимость насилия в воспитании детей.

• Физическое и сексуализированное насилие.

Наверное, можно было бы все сгруппировать и по-другому, но как рабочая версия нам это подходило. На следующем этапе мы с коллегами разместили список в разных группах в фейсбуке и попросили желающих оценить, что из этого они считают насилием. Перед заполнением респонденты отмечали свой пол, возраст, образование, отвечали, находятся ли они в отношениях, а также переживали ли они насилие в детстве или во взрослом возрасте.

Тест добровольно заполнили 102 мужчины и 980 женщин (при том, что в группах, где мы размещали тест, было примерно равное количество мужчин и женщин). Заполнившие анкету мужчины определяли высказывание как насилие реже в 20 % случаев, чем женщины. Лучше распознавали насилие молодые респонденты.

Заметно было влияние предыдущего опыта насилия, и оно было разным у мужчин и женщин. Мужчины, пережившие насилие только во взрослом возрасте, определяли происходящее как насилие на 26 % чаще, чем те, кто пережил насилие в детстве. У женщин же этот разрыв был несущественным. И мужчины и женщины, находившиеся в отношениях, реже замечали насилие, чем те, кто был свободен.

Выводы были сделаны следующие:

• Женщин эта тема беспокоит почти в десять раз сильнее.

• Мужчины хуже распознают насилие, в том числе по отношению к себе.

• Чем моложе человек, тем яснее он видит, что над ним производят насилие.

• В отношениях человек становится терпимее к насилию.

• Мужчины иначе адаптируются к насилию, чем женщины.

• Мужчины, пережившие насилие в детстве, признают насилие нормой и часто не замечают его. Вероятно, они находят решение, которое облегчает для них насильственный опыт. Предполагается, что они в большей степени сами начинают использовать абьюз по отношению к тем, кто слабее, поэтому возникает нормализация происходящего. При этом мужчины, пережившие насилие только во взрослом возрасте, остаются к нему чувствительны.

• Женщины, по всей видимости, хуже адаптируются к насилию в детстве, у них возникает много проблем в связи с насилием по отношению к ним как в детстве, так и во взрослом возрасте, и они не перестают его замечать.

Мы с коллегами довольно выпукло увидели, что проблема разного восприятия насилия действительно существует. И неслучайно к психологам по этому поводу намного чаще обращаются женщины, а мужчин эта тема как будто не беспокоит. Но почему же происходит именно так? Очевидных гипотез поначалу не было, но постепенно они стали появляться, и о них я расскажу в следующих главах, когда мы приблизимся к пониманию внутренних механизмов насилия.

На основе этого опроса появился полезный список, который помогает замечать насилие в привычном поведении[31]. Я также собрала родительские послания, которые выдают токсичные родители детям[32]. Этими списками стоит пользоваться как проективным материалом. Они, безусловно, не отражают всех проявлений насилия в отношениях, но по их примеру вы, вероятно, вспомните, что происходило в вашем детстве или уже во взрослой жизни.

* * *

Домашнее насилие – это недобровольный механизм перераспределения ресурсов внутри семьи (или другой системы). Личность отказывается от своих потребностей и желаний и действует в интересах агрессора или системы в целом, чтобы сохранить принадлежность к системе и отношения привязанности.

Домашнее насилие разворачивается как многократно повторяющийся цикл. Все, кто участвуют в нем, меняют свою личность, у них вырабатываются механизмы адаптации к насилию. В дальнейшем эти механизмы могут вновь запускать насилие в паре и передаваться детям.

Насилие очень плотно соединяет людей вместе, но не за счет любви, нежности, поддержки. Эти скрепы буквально прибивают нас друг к другу обидой, страхом и ложной надеждой. Действуют они не только на пострадавших, но и на абьюзеров – «прибитыми» к отношениям становятся все участники процесса. Жертвы – за счет перестройки своих целей и устойчивой мотивации отдавать все не себе, брать ответственность не за себя, а за родителей, за мужа и т. п. Абьюзеры же сцеплены с пострадавшими за счет привычки опираться не на себя в регулировании своих нужд, прежде всего эмоциональных, но также и экономических, сексуальных, экзистенциальных.

А что же люди, выросшие без насилия? Разве им не нужны другие люди? Конечно нужны. Для рождения и воспитания детей, для командного решения многих задач. Веселье и радость возникают от общения и совместного творчества. Боль проходит быстрее, когда рядом есть тот, кто поддержит и утешит. Во всем этом есть много свободы, диалога, признания ценности каждого, уважения к границам, готовности чем-то делиться и благодарности за вклад в отношения. В таких отношениях люди не выживают за счет друг друга, но их присутствие в жизни друг друга рождает новое качество, что-то большее, чем если бы они жили одни. Такие отношения строятся и каждый раз подтверждаются взаимной поддержкой, уважением и свободой.

На первый взгляд, отношения без насилия выстроить сложнее: требуется каждый раз объяснять свою позицию и проявлять внимание к другому человеку, искать творческие и компромиссные решения. Насилие кажется быстрым и более эффективным инструментом: не надо долго договариваться, слушать, поддерживать, утешать, можно просто принять решение, которое нравится тебе самому. Но цена таких решений очень высока. Если избирается именно этот путь, он неизменно приводит к циклически повторяющемуся насилию.

Глава третья

Как перестраивается личность под действием насилия

Я против насилия. Потому что, когда кажется, что зло делает добро, это добро ненадолго. А зло остается навечно.

Махатма Ганди

Почему агрессор признается в любви, а потом унижает?

Почему жертвы игнорируют сигналы опасности в отношениях?

Что общего в личности жертвы и агрессора?

Почему мы забываем все плохое?

Зачем нам контроль?

Почему жертвы насилия не могут дать отпор агрессору?

Почему агрессоры так плохо контролируют гнев?

Где причины, а где следствия

Понимание механизмов насилия – это ключ к освобождению от него. Неправильная интерпретация запускает неправильные ответные действия, и в итоге насилия становится больше. Возьмем частую историю, когда родители жалуются, что дети специально выводят их из себя: разбрасывают вещи, мусорят, не хотят учиться, хамят… Родители испытывают колоссальную беспомощность, когда пытаются призвать ребенка к порядку и это не удается. Им кажется, что он получает удовольствие, издеваясь над ними. Объяснение его действий как злонамеренных, направленных лично против них, как будто не оставляет выбора: приходится взяться за ремень, чтобы «хорошо воспитать» ребенка, пресечь дурные наклонности. Но это ложное объяснение. В родительской беспомощности для ребенка нет никакого удовольствия. Наоборот, в этот момент он испытывает сильнейшую тревогу: будет ли применено к нему насилие? Такое воспитание не только не ограждает от дурных наклонностей, но и создает их внутри личности ребенка.

Другое распространенное заблуждение, когда женщина, пострадавшая от насилия, ожидает, что если агрессор искренне раскается, попросит прощения, то тогда она сможет к нему вернуться. И когда после раскаяния и примирения насилие опять повторяется, она переживает это как обман, лицемерие партнера. Неправильное понимание вызывает ложные ожидания. Раскаяние вовсе не гарантирует прекращение насилия, и само насилие – это не сознательный обман или лицемерие, а по большей части автоматически работающие механизмы внутри нас.

Когда речь идет о насилии, таких заблуждений много. Мы, отдельные люди и общество в целом, не до конца понимаем, что происходит внутри сознания как жертвы, так и обидчика, и приписываем им ложные мотивы. Отсюда вырастают виктимблейминг, идея о неисправимости абьюзеров, идея о вторичных выгодах пострадавших, удивление от выученной беспомощности и стокгольмского синдрома (сотрудничества с агрессором). В реальности большинство процессов, которые мы наблюдаем при домашнем насилии, объясняются нормальными адаптивными реакциями человеческой психики. Но на первый взгляд они кажутся чем-то странным и нездоровым.

Трудности с пониманием, что двигает личностью в такой ситуации, возникают и у специалистов. На учебных программах и лекциях о насилии мы обычно начинаем с описания того, что нам уже известно по этому вопросу. Участники программ очень точно описывают разнообразные признаки и симптомы, но они настолько нелогичны, несистемны, противоречивы, что сложно понять, с какого конца начинать с ними работать.

Например, сначала пострадавший не хочет жить с абьюзером, а буквально через несколько дней вновь к нему возвращается и переживает эти отношения как уникальные, возможно, самые ценные и интенсивные в жизни. Обыватель скажет о пострадавшем, что это человек беспринципный, безвольный, непоследовательный, поэтому с ней/с ним такое и происходит. Специалист воспользуется термином «пограничная личность». Получается, будто бы личностные особенности жертв объясняют, почему они оказываются в плену у абьюзеров. Но, как мы убедимся дальше, этот вывод неверный.

Понаблюдав за абьюзером, тоже обнаруживаешь много странностей и нестыковок. Только что человек относился к тебе очень хорошо, казалось бы, с большим доверием, и вдруг ситуация на пустом месте меняется, он видит в тебе врага и нападает. Все выглядит как тяжелая личностная патология и ведет к уже знакомым выводам: абьюзеры – изначально психически больные люди. А специалисты используют термин «нарциссическая личность», ранее говорили о «психопатии». Но каким бы словом мы это ни обозначали, оно не раскрывает сути происходящего.

В течение многих лет я размышляла о процессах насилия и твердо решила отказаться от гипотезы, что все его участники имеют какие-то врожденные личностные особенности. Наоборот, я сделала предположение, что насилие сформировало определенные личностные последствия у его участников. Ну а чтобы разобраться с противоречиями в поведении жертвы и агрессора, необходимо сначала определить, что же такое личность, как она работает.

Личность и субличности

В ситуациях повторяющегося насилия один и тот же человек в разное время думает и делает совершенно противоположное. Например, жалуется на обидчика, а потом его защищает; говорит, что очень любит, а потом унижает и бьет. Эти реакции как будто бы не могут быть выстроены в одну линию поведения, словно действуют несколько человек. Они не объясняются отсутствием личной позиции, так как каждый раз позиция имеется, и она очень яркая, просто совсем другая, чем была некоторое время назад.

Дело в том, что внутри личности есть не одно «я», а несколько частей, каждая из которых осознает себя как «я», и похоже, что эти части в данном случае имеют разный взгляд на ситуацию. Но норма это или тяжелое психическое заболевание?

То, что личность – структура не монолитная, а многомерная, предполагалось психологами давно. О существовании частей внутри личности говорили Карл Густав Юнг и создатель психосинтеза Роберто Ассаджиоли. Известный психоаналитик Уильям Рональд Фэйрберн впервые упоминает о двух частях личности, которые образуются в результате травматических переживаний. В шестидесятые годы выходит книга Дэвида Селани «Иллюзия любви. Почему женщина возвращается к своему обидчику», где автор на примерах показывает, что все пострадавшие от насилия имеют две части личности – Раненое Я и Надеющееся Я. Одна часть помнит о нанесенных обидах, а вторая – не помнит и старается заслужить любовь.

Долгое время наличие частей рассматривалось как тяжелое нарушение, необратимая патология, расколовшая целостную личность. И только с накоплением терапевтического опыта, в ходе длительного наблюдения за психологическими проявлениями возникли модели, которые начали видеть нормальную личность как сложноустроенную многомерную структуру. Самой яркой такой концепцией стала модель Ричарда Шварца и его подход IFS (или системная семейная терапия субличностей)[33]. Она предполагает, что любая человеческая личность состоит из многих субличностей, объединенных вокруг некоего центра, энергии Я – Селф. Каждая субличность может осознавать себя как отдельное «я», поэтому мы не замечаем, когда переключаемся между частями, и просто оказываемся в разных состояниях. Части обмениваются информацией, они связаны между собой. Но в некоторых случаях у частей образуются полярные позиции (например, одна жалеет человека, другая на него злится). Каждый, кто вел диалоги в своей голове, легко опознает такие противостоящие друг другу части.

Мы можем заметить присутствие части, когда захвачены неким состоянием и оно требует немедленных действий. Например, нахлынувшее на нас раздражение заставляет непроизвольно повышать голос. Потом это состояние отступает, будто его и не было, и нам может быть даже странно, почему мы так себя вели. А некоторые части личности мы стараемся изолировать и не взаимодействовать с ними, так как хранящаяся в них информация опасна. Иногда мы буквально проваливаемся в боль и одиночество – значит, мы погрузились в изолированную часть, которую Шварц точно назвал «изгнанником».

Мне представляется, что такое понимание личности – открытие, сравнимое с осознанием реальной анатомии нашего тела в эпоху Возрождения, когда прежде мы видели себя как приблизительно однородный кусок мяса, а потом поняли, что у нас есть различные внутренние органы. И органы эти очень слаженно работают, поэтому мы и не замечаем каждый из них в отдельности.

Сейчас мы смогли осознать, что и внутри нашего сознания есть такие «органы», связанные в систему, – субличности. Они отвечают за нашу адаптацию в этом мире. Их действия иногда кажутся нам самим непоследовательными и вредящими, но их истинные намерения – защитить и поддержать нашу личность. Количество субличностей огромно, их набор уникален для каждого человека.

Субличности делятся на два типа: проживающие опыт и управляющие нашим поведением (Шварц назвал их субличностями-менеджерами). Поговорим сначала о первом типе – субличностях, проживающих опыт. Они напрямую связаны с нашей событийной памятью, с тем, какими мы помним себя в разных ситуациях: играющий ребенок; школьник; девушка или юноша, строящие отношения; я-родитель; я-профессионал и т. д. Но есть особые ситуации, к которым очень внимательно относится наше сознание. Это ситуации, когда мы переживаем беспомощность, не можем действовать, наша адаптация нарушена. Например, насилие, а также природная катастрофа, потеря близких, тюремное заключение, тяжелая болезнь… Такие ситуации мы называем травмирующими, особенно если нам так и не удалось справиться и никто не пришел на помощь. Они как бы показывают нам, что мир устроен иначе, чем мы думали, и мы не знаем, как в нем жить.

Для выживания наше сознание нашло творческое решение – вернуть нас хотя бы к ощущению безопасности, если к реальной безопасности вернуться нельзя. Сознание изолирует травматический опыт, чтобы он не заполнил нас целиком. Тогда у нас остаются жизненные пространства, где как будто все идет по-прежнему, и при этом существует скрытый, вытесненный опыт, где мы совершенно беспомощны. Субличность, проживающая этот опыт, становится субличностью-изгнанником. Поскольку она изолирована от остального опыта, она переживает беспомощность, боль и несправедливость в полном одиночестве. Эти островки опыта могут храниться внутри нас в течение всей жизни без какой-либо переработки. Два образа мира, из картины травмы и обыденной жизни, никак не совмещаются между собой. В одном можно жить и этим миром управлять, а в другом – нет.

Человек иногда переживает не один тип травмы. Например, он страдал от жестоких наказаний дома и от психологического насилия в спортивной секции, или насилие в семье продолжалось на протяжении всего периода взросления, но переживалось по-разному. Тогда субличностей-изгнанников может быть несколько, и мы будем условно в этой книге объединять их в раненую часть личности.

Работа травматической диссоциации

Вытеснение информации о травмирующем событии и возникновение субличности-изгнанника, помнящей этот опыт, называется травматической диссоциацией, или расщеплением. Пострадавший очень быстро, обычно в течение 2–7 дней, забывает эмоции, которые сопровождали ссору, избиение или другую травму, в некоторых случаях он забывает и о самой травме. Во время тяжелых травм человек также может воспринимать себя как бы отдельно от происходящего. Например, люди, пережившие изнасилование, нередко рассказывают, что наблюдали за своим телом со стороны. Пострадавшие от истязаний почти всегда считают, что у них плохая память, они не помнят свое детство и быстро забывают обиды. Но на самом деле это не проблемы с памятью, а иной способ хранить и обрабатывать травмирующую информацию. Такая информация помещается в отдельную часть нейросети, у нее уменьшаются связи с остальной событийной информацией, и мы думаем, что забыли об этом. Но наш мозг хранит это знание, так как оно является важным предупреждением – такое может вновь повториться и туда нельзя больше попадать. Нередко при психотерапевтической работе удается восстановить детали пережитого опыта, которые казались полностью утраченными. Но сделать это можно лишь тогда, когда у личности достаточно ресурсов, чтобы иметь дело с опытом травмы.

Эффект маленьких вытесненных травматических событий суммируется и накапливается. Например, шлепающая ребенка мать каждый раз как будто не делает чего-то страшного: ребенок через некоторое время вновь бодр, весел и шалит. Матери представляется, что удар не сильный, но для человека с намного меньшей массой и высокой телесной чувствительностью «шлепок» очень похож на избиение, поэтому его сознание испытывает беспомощность. Веселье и бодрость, то есть возвращение обыденной картины мира, достигается за счет травматической диссоциации. Знания о том, что твоя мать может причинить тебе физическую боль, скапливаются в изолированной раненой части личности. Постепенно там сформируется представление о несправедливости и лицемерии близких и о собственной малоценности. Вот почему распространенное заблуждение о безопасности и даже пользе «шлепков» очень далеко от реальности.

Диссоциация защищает нас, но не полностью. Иногда мы все же попадаем в травмирующие переживания, то есть сливаемся с субличностями-изгнанниками, и тогда чувствуем себя максимально беззащитными и одинокими. Мы вновь ощущаем эмоции такими, какими они были в момент травмы, и в памяти всплывают сразу все травмирующие эпизоды и болезненные подробности.

Изгнанные переживания

Чаще травматический диссоциативный процесс начинает развиваться в детстве. Для ребенка самая страшная угроза – отвержение со стороны родителя, потеря привязанности. И не только для человеческого ребенка. Если детеныш любого млекопитающего потеряет родителя, он не выживет. Привязанность – биологически обусловленная стратегия поведения, генетически закрепленная у всех видов, заботящихся о потомстве.

Задача такого поведения – терпеть все что угодно, но стараться сохранять связь с фигурой привязанности. Если эта фигура адекватно отвечает на потребности ребенка, то есть кормит, заботится, общается, проявляет дружелюбие и ведет себя понятно и предсказуемо, тогда у ребенка все хорошо и картина мира непротиворечива. Но если заботящийся взрослый реагирует отвержением, ведет себя непонятно или даже опасно, то важно все равно не потерять привязанность. Для этого детское сознание удерживает внутри себя две картинки мира. В одной – заботящийся родитель, который существует как фантазия и надежда (тут включаются субличности-менеджеры; первую картинку подкрепляют редкие эпизоды заботы). В другой – реальный родитель и болезненные переживания ребенка от общения с ним, состояние гнева и беспомощности (тут работает субличность-изгнанник, которая помнит реально происшедшие события).

Для взрослого человека угрозой, кроме угрозы жизни, становится информация, которую сложно принять без потери адаптации. Например, когда близкий человек, который носил на руках, вдруг вас бьет. Эти новые данные потенциально могут поменять очень многое в жизни: представление о себе («со мной что-то не так»), о мире («я не нахожусь в безопасности»), о близких людях («им нельзя доверять»), о будущем («я больше не могу опираться на отношения»).

Если пострадавший в целом ощущает себя уверенно, у него есть другие жизненные опоры, то такое поведение, скорее всего, заставит его уйти из отношений. Тогда эта новая картина мира станет всего лишь печальным исключением из общего правила, в котором обычно люди не бьют близких людей.

Но иногда по разным причинам уйти невозможно или уже ранее, в детском опыте, наработан механизм травматического расщепления. В этом случае диссоциация становится предпочтительным путем адаптации, ведь благодаря ей можно и сохранить отношения, и создать иллюзию безопасности. Сознание сохраняет память об эпизоде насилия отдельно от основного знания о реальности. Субличность-изгнанник знает об избиении, она переполнена беспомощностью, болью и невыраженным гневом. Субличности-менеджеры строят привлекательную модель реальности, заставляют человека поменять поведение и не допускать травмирующий опыт в сознание. Каждый раз, когда ситуация будет напоминать ситуацию травмы, они будут активизироваться и как будто бы предотвращать катастрофу. Внешне это позволит человеку успокоиться, найти обоснования для продолжения отношений, и насилие через некоторое время повторится.

* Девушка встретила своего нынешнего супруга в 17 лет, когда ушла из дома матери, страдавшей шизофренией и сделавшей ее жизнь невыносимой. Их отношения с супругом развивались быстро и казались настоящим избавлением от домашнего ужаса. Его семья из интеллигентной университетской среды, он сам умный, красивый, интересный.

Однако через несколько месяцев после начала отношений он ее впервые ударил. Это произошло так внезапно, что напомнило ей эпизоды обострения маминой болезни. Как и в детстве, она сразу почувствовала беспомощность, поняла, что сделать ничего не удастся и придется принять ситуацию. Потерять отношения она никак не могла: супруг был первым человеком, который ее понял и рядом с которым ей было несколько месяцев очень спокойно. К тому же никаких других близких людей у нее в тот момент не было. Сначала она надеялась, что это случайность. Потом, когда физическое насилие стало регулярным, она научилась вести себя очень тихо, чтобы не вызывать его гнев. Из-за возникшего стыда она никому из подруг не рассказывала, и все считали их отличной парой.

В этом примере мы видим, что наработанные с детства механизмы – травматическая диссоциация опыта, а также надежда, страх и стыд – как будто бы спасают ситуацию и в этот раз. Они не позволяют уйти, заставляют надеяться на изменение ситуации. Человек остается в отношениях, перестраивает свое поведение, и насилие повторяется.

Контроль

Допустим, нашему сознанию удалось изолировать тревожный опыт. Дальше в действие вступает следующий механизм восстановления адаптации – контроль.

Распространено мнение, что контролируют только абьюзеры. Они следят за партнерами, проверяют переписку и подозревают измену в каждом звонке телефона. Но это не совсем так – контроль есть у любого человека. Он подобен охраннику, который бдительно следит, чтобы наше сознание не зашло в опасную зону, а наше тело не попало в угрожающую ситуацию. Такой охранник пристально наблюдает за показателями угрозы, ситуациями-триггерами[34], следит, не отзовется ли какой-то из них; и если это случилось, вызывает подкрепление – субличностей-менеджеров.

Система контроля нередко ошибается или становится гиперреактивной, обнаруживает все новые и новые угрозы. В каком-то смысле это заложено в самой природе контроля: если вы ищете что-то угрожающее – вы его обязательно найдете. Представьте, что вы идете в толпе и погружены в свои мысли. Вы не замечаете, какие люди идут рядом с вами. Но если вы ищете террориста с бомбой, очень многие покажутся вам подозрительными. Вы мысленно достроите контекст, и вот перед вами уже не студент, а боевик, не девушка в темном платке с грустными глазами, а наверняка шахидка с поясом смертницы. Ошибки восприятия будут не единичными – они неизбежно нарастают с накоплением травматического опыта.

Мы начинаем все пристальнее следить за знакомыми нам угрозами, чтобы в следующий раз их избежать. У животных эта система напрямую связана с запахами, так как они первыми свидетельствуют о появлении другого животного, а значит, о возможной опасности. У человека показателем опасности становится выражение эмоций на лице партнера, а также другие специфические сигналы, которые свидетельствовали об опасности в прошлый раз. Например, если человек пережил предательство, девушка стала встречаться с его другом, то теперь любой более долгий взгляд его партнерки в компании, улыбка, заинтересованный вопрос начинают тревожить его. Он уговаривает девушку уйти, и, допустим, она соглашается. Тревога отступает, но сама ситуация переносится в разряд подтвержденных угроз: я видел опасность, я предпринял действия для защиты, и это сработало. В следующий раз он уговорит ее не ходить на вечеринку. А так как контроль работает без перерывов, он займется поиском новых угроз и обнаружит для себя, допустим, возможность случайной встречи с привлекательным соседом на лестничной клетке. И с этой угрозой все повторится: как только она будет обнаружена и обезврежена, она станет для сознания подтвержденной. Поэтому зона контроля постоянно расширяется.

У авторов насилия эти процессы очень явные, но и у тех, кто страдает от насилия, происходит такой же процесс. Например, у девочки была холодная мама, которая объявляла ей бойкот и могла не общаться неделями. Теперь, когда девочка уже взрослая, она пристально следит за выражением лица своего мужа. Как только она замечает напряжение в его взгляде, начинает проверять, не обижен ли он, и задает ему множество вопросов. Его ответы на первый раз успокаивают ее, но стратегия закрепляется, и в следующий раз она будет активнее расспрашивать. Через некоторое количество повторений партнер может уже не так отреагировать, она услышит в его голосе отвержение и сделает вывод: ее гипотеза подтвердилась, он не хочет с ней общаться. В ней включится чувство вины, она начнет оправдываться и извиняться.

Контроль тестирует угрозы, но парадокс заключается в том, что само это тестирование их подтверждает и запускает адаптивные реакции, то есть включаются субличности-менеджеры, управляющие нашим поведением.

Защищающие нас субличности

Как я вижу на практике, субличности-менеджеры в основном состоят из базовой эмоции (например, тревога), набора ситуаций-триггеров, в ответ на которые эта эмоция возникает (например, строгий взгляд, долгое молчание и др.), телесных реакций (допустим, потеют руки, бьется сердце) и поведенческих стратегий как ответа на эмоцию (например, суетиться, задавать вопросы, чтобы понять, все ли в порядке).

Субличности-менеджеры включаются в тот момент, когда, с их точки зрения, есть угроза повторения травмы, и корректируют наше поведение. Способ, которым они пытаются удержать нас от повторения опыта беспомощности, выработался, когда впервые случилась травмирующая ситуация. Это могло произойти в очень раннем возрасте. Например, в детском саду на нас кричала воспитательница, если мы не ели суп, и мы научились быстро-быстро все съедать. Тогда это поведение помогло чувствовать себя более защищенным, оказалось полезным для выживания. Сознание закрепило его, автоматизировало и использует постоянно в ситуации тревоги: как только нам тревожно, мы стараемся много и быстро есть. Теперь это кажется вредным, так как приводит к лишнему весу, но намерение этой части исключительно положительное – она защищает нас от беспомощности.

Или, например, когда-то в детстве мы научились прятаться от кричащего отца – и до сих пор наш мозг подает сигнал и включает панику от громкого голоса или строгого взгляда, мы сжимаемся и замираем. Несмотря на то что взрослый человек вполне может вступить в конфликт и отстоять свое мнение, мы этого не делаем из-за автоматизированных реакций.

Под действием этих же механизмов мы не уходим годами из унизительных и опасных отношений. И не можем прекратить критиковать и контролировать своих близких, даже когда видим всю разрушительность и безуспешность наших действий.

Можно сказать, что субличность-менеджер – автоматизированный модуль адаптации к конкретным типичным ситуациям, который возник когда-то как реакция на травму. Его задача – удержать нас от нового попадания в эту травматическую ситуацию.

Адаптивных стратегий у нас несколько. Они связаны между собой и разворачиваются последовательно, друг за другом. Например, после сильной ссоры и расставания у пострадавшего возникает иллюзорная надежда на то, что все наладится, надежда вызывает жалость к обидчику и стремление его спасать, а это, в свою очередь, подключает вину, что пострадавший сделал недостаточно, и стыд перед другими, что с ним такое происходит. Все это субличности-менеджеры, которые приходят на помощь при угрозе столкновения с беспомощностью от потери отношений и отвержения.

Субличности, научившиеся справляться с насилием, работают внутри нас не только когда мы живем рядом с агрессорами. Эти механизмы остаются с нами и тогда, когда все травматические истории в прошлом. Именно они, желая самого хорошего для нас, вовлекают нас вновь в насильственные отношения или же запускают наше абьюзивное поведение.

* У молодой женщины возникает тревога, как только к ним собираются приехать гости. В груди появляется напряжение, как будто не хватает воздуха, развивается желание бежать и что-то делать. Она в панике носится по дому и пытается привести его в порядок, по дороге бросается на детей и мужа и угрожает им. На следующий день она обещает никогда так себя не вести, но повторяет это каждый раз перед приходом в дом посторонних людей.

Что скрывается за такими нелогичными действиями?

Оказывается, в детстве единственным человеком, кто приходил в их дом, был жесткий, вечно ворчащий дед со стороны отца. Мать клиентки боялась своего свекра и так же бросалась с угрозами на детей из-за разбросанных игрушек. Однажды девочку оставили одну с этим дедом, и он стал к ней приставать. Она не рассказала матери о происшедшем, но с тех пор старалась спрятаться или уйти из дома, когда он приходил.

Таким образом, у ребенка возникли два противоречивых знания о мире. С одной стороны, есть близкий родственник, и, хоть он и ведет себя неприятно, нападения от него девочка не ожидала. С другой стороны, тот же самый родственник вдруг применяет к ней непонятные и пугающие действия, и ее представления о доверии и безопасности рушатся; она хотела бы это прекратить, но не может. Противоречие сделало мир ребенка очень опасным. Чтобы в нем по-прежнему можно было жить, появились субличность-изгнанник (испуганная маленькая девочка), контроль и несколько субличностей-менеджеров. Первым включается контроль, он отвечает тревогой на приход людей в дом. Затем подключаются менеджеры: один заставляет женщину двигаться, и ей хочется убежать, а другой – возникшая в более старшем возрасте субличность – действует так же, как действовала мама в тот момент, когда насилие еще не случилось. Вторая субличность-менеджер не только создает ощущение стабильности, но и помогает разрядить гнев, в действительности адресованный деду, на близких. Третьей вступает субличность, вызывающая вину; она переживает из-за своего немотивированного поведения и тем самым старается сохранить свои теперешние отношения. В настоящее время никакой угрозы для взрослого человека больше нет, но остались и тревога от пережитого насилия, и защищающие от этого опыта стратегии. Даже несмотря на то, что женщина рада гостям, ее поведение вновь повторяется. Субличности-менеджеры работают в автоматическом режиме и могут не соответствовать контексту.

Реакции субличностей-менеджеров бывают двух типов – жертвенные и абьюзивные. Жертвенные механизмы направлены на саму жертву: она стремится изменить себя, чтобы не пережить насилие. Абьюзивные механизмы направлены на других людей: абьюзер стремится изменить окружающих, чтобы они не нанесли ему ущерб. Жертва надеется сдержать гнев абьюзера, а сам абьюзер – вновь не пережить опыт отвержения и беспомощности. Но ни то ни другое никогда в итоге не удается, хотя иллюзия безопасности сохраняется долгое время.

Реакция «бей – беги – замри – отключись»

Наше сознание стремится предотвратить попадание в ситуацию насилия и беспомощности или проконтролировать, чтобы агрессор не применил насилие. Но когда все старания оказались напрасными, происходит срыв контроля, и мы попадаем в переживания раненой части личности. Если в этот момент по отношению к нам происходит насилие, то и на этот случай у нашего сознания есть защитный механизм.

Нередко и пострадавшие, и авторы насилия рассказывают об особом психическом и физическом состоянии, которое захватывает их в момент акта насилия. Авторы насилия часто говорят о «щелчке», после которого они ничего не чувствуют, кроме ярости. Они точно понимают, как действовать, хотя действуют будто на автомате. Жертвы же рассказывают о том, что не могут сдвинуться с места или пошевелиться, ощущают оглушенность, замирают и видят все как в замедленном кино.

Реакция авторов насилия и жертв – часть системы «бей – беги – замри – отключись». Это весьма древняя система биологической защиты, расположенная в среднем мозге и существующая у многих биологических видов, эволюционно предшествующих нашему. Она включается, когда сознание расценивает происходящее как угрозу для жизни и ситуация требует немедленного ответа. Чтобы не тратить драгоценные секунды на размышление и оценку, отключаются все процессы, не связанные с выживанием в данный момент. Срабатывают мгновенные автоматические реакции, помогающие выжить наилучшим образом (как считает наша система).

Для выживания лучший ответ – это дать отпор, побороть противника, то есть реакция «бей». Но ресурсов может не хватить, и поэтому возникает второй тип реакции – «беги». Когда же и уйти не удалось, остается замереть в надежде, что хищник не заметит и пройдет мимо. Это напряженное замирание, после которого можно мгновенно убежать. Все эти реакции обеспечиваются так называемой каннабиноидной системой регуляции боли. При ее активизации мы не чувствуем боли, не испытываем тревоги, у нас сужено восприятие происходящего. Мы замечаем только опасность и не видим деталей. Но когда и таким образом защититься не удалось и хищник нас поймал, подключается следующая, расположенная рядом – опиоидная система регуляции боли. Она отвечает за реакцию «отключись», или имитацию смерти. Ее рецепторы есть не только в различных зонах мозга, но и в органах человеческого тела и мускулатуре. При ее запуске у нас не только не ощущаются боль и тревога, но и вообще нет какой-либо реакции на происходящее. Биологически это позволяет минимизировать повреждения, если враг нападает не с целью съесть, а с целью одержать победу. Выглядит это как внезапное расслабление и отключение от происходящего.

Можно предположить, что и у агрессоров, и у жертв в момент попадания в травму запускаются реакции обезболивания. Но у агрессоров работает каннабиноидная, а у жертв – опиоидная система реагирования на травму. В случае опасности жертвы впадают в ступор и даже не пробуют защищаться. А агрессоры чувствуют прилив энергии, у них сужено сознание и активизирован гнев. Гнев у агрессоров бесконтролен, а у жертв заблокирован.

Если нам неоднократно приходится защищаться по типу реакции «бей», «беги», «замри» или «отключись», сознание запоминает этот способ. Он начинает срабатывать автоматически и на значительно менее угрожающие стимулы.

Здоровая часть личности

Автоматизированные реакции работают как программы внутри биоробота. Они сложнее, чем любые созданные человеком системы, но принцип работы тот же: на стандартные ситуации – стандартные ответы. Все это вместе действует как большая запрограммированная система, настроенная на выживание. Но неужели все так печально и мы всего лишь биороботы, обреченные повторять свои программы? Конечно же нет!

У нас есть зона личности, которую я условно назвала «здоровой». Ее также можно было бы назвать «свободной», то есть делающей собственный выбор, ориентированной на проживание в «здесь и теперь», а не в прошлом. Эта зона и делает нас людьми. Находясь в ней, мы способны осознать, что с нами происходит, какие состояния нас захватывают, и выйти из них; увидеть, соотносятся ли эти состояния с реальностью; быть внимательными к нашим собственным потребностям и желаниям и стараться их удовлетворять; искать и находить новые решения. Человек, пребывающий в этой части своей личности, ощущает себя автором своей жизни, а не жертвой. В этой зоне мы испытываем интерес, вдохновение, смотрим на жизнь свежим взглядом и опираемся на свои реальные ресурсы.

Такая зона личности есть у всех, но в зависимости от захваченности травмой она может быть больше или меньше активизирована. Иногда мы ее как будто перестаем ощущать, и наша жизнь становится вынужденной, заданной кем-то – агрессором, родителями, обществом, – а не нами. Но ощущение авторства можно вернуть.

К здоровой части я бы также отнесла все ресурсы и опоры, которые не связаны с травматическим опытом. Это навыки, знания, социальные связи, накопленный опыт, не обусловленные опытом травмы. Например, женщина, страдающая от неуважения мужа дома, на работе делает прекрасную карьеру, ее ценят коллеги, она личностно и профессионально растет. Абьюзер, унижающий жену, строит равные отношения с друзьями, готов подставить плечо в трудной ситуации, прийти на помощь или, в свою очередь, попросить о помощи. Здоровая часть личности – не ширма или витрина. Она не выдумана для отвода глаз, а реально существует.

Здоровая часть – не только та, которая развивалась без влияния травмы, в новом поле. Здоровой частью личности становится и опыт переработанной травмы, осознанной по-новому, с опорой на реальные ресурсы личности. Тот, кто много пережил насилия и других травм, как ни странно, после терапии становится более устойчивым, знающим другие стороны жизни, глубоким человеком, чем тот, у кого не было подобного опыта. Этот опыт, пока он не переработан и вытеснен, забирает ресурсы. Но стоит его осознать, пересмотреть, завершить незавершенные чувства, и он превращается в мощный ресурс личности. На него можно опереться и из него получить поддержку.

Признаком того, что опыт травмы перешел в зону здоровой части, становится то, что человек, вспоминая о пережитом, чувствует себя в этом опыте не беспомощным, а выжившим, справившимся с ситуацией. Он не только сам опирается на это знание, но и часто хочет поделиться им с другими.

Части личности и субличности:

* * *

Справиться с насилием нам помогают определенные механизмы. Однажды пережив беспомощность и дезадаптацию, наше сознание стремится больше такого не допускать. Для этого оно включает процесс диссоциации и запускает контроль, который бдительно следит за надвигающимися угрозами. От этих угроз нас защищают жертвенные и абьюзивные поведенческие стратегии, которые разворачивают субличности-менеджеры. Их действия позволяют создать временную иллюзию безопасности, но реально защитить не могут, а иногда и впрямую вызывают погружение в беспомощность. Но если так случилось, на это у нас тоже есть ответ – реакции «бей – беги – замри – отключись». Они запоминаются мозгом как полезное поведение и автоматизируются.

В применении насилия и согласии с ним огромную роль играют опыт пережитых травм и наши защитные механизмы. Они заботятся о нас, стремясь сохранить нашу дееспособность и адаптацию в очень тяжелых ситуациях и при этом сберечь отношения привязанности, особенно остро необходимые для развития личности ребенка. И наоборот, в здоровых ненасильственных отношениях на первый план выходит осознанная, учитывающая ресурсы и потребности позиция взрослого человека. Чем более мы свободны, чем более устойчивы и ресурсны, тем меньше нам требуется насилия и тем меньше мы готовы с ним соглашаться.

Что бы с нами ни произошло, мы не безнадежны. У нас есть здоровая часть, которая способна всегда переучить автоматизированные механизмы, адаптировать их к реальности. В этом нам помогает психотерапия. Она позволяет вовремя «обновить систему». Пока терапии не существовало, у человека было мало шансов пересмотреть однажды возникший и далее автоматизированный процесс. На протяжении жизни люди, по сути, почти не менялись. Но теперь мы можем обновлять или переучивать защитные механизмы, возникшие ранее в ответ на насилие и травмы. А также искать новые, более конструктивные, ответы с опорой на ресурсы, имеющиеся у взрослого человека. И это делает нас свободными.

Глава четвертая

Как работают жертвенные механизмы

Собственное бессилие так же опасно, как чужое насилие.

Станислав Ежи Лец

Кто может оказаться жертвой насилия?

Как работают страх, надежда, фантазии и сексуальная зависимость?

Почему жертва добровольно берет вину на себя?

Чем похожи презрение и жалость?

Для чего нам суицидальные мысли?

Кто может стать жертвой насилия

Когда работаешь с тем, кто не может уйти от агрессора, каждый раз в какой-то момент вместе с клиентом будто проваливаешься в вязкую трясину. Всем понятно, что существует только одно решение – уходить из отношений, но сделать почему-то ничего не возможно, хотя и силы есть, и шаги ясны. Что-то незримое будто удерживает человека рядом с тем, кто причиняет боль, не позволяя сдвинуться с места. Возникает ощущение паралича воли.

Возможно, я бы очень злилась на таких клиентов и тоже присоединилась бы к хору обвинителей, утверждающих, что жертвам, наверное, нравится плохое обращение, раз они не уходят. Но я помнила свое состояние. Нет, я не была согласна с происходящим, и мне не нравилось, но я не могла выбраться.

Каждый, кто узнавал о моей ситуации, говорил мне одно – беги. И какая-то часть меня соглашалась с этим призывом. Но внутренняя топь засасывала быстрее, чем я понимала, что делать. Во мне как будто существовали совсем разные «я», и если вечером я ложилась спать одной, то утром обычно просыпалась новым человеком с другими мыслями. Одна часть меня знала, что так со мной нельзя обращаться, что это возмутительно и чудовищно. Но другая думала иначе. Она говорила: если уйти из этих отношений, то что-то важное в жизни исчезнет; этот человек, который так плохо со мной обращается, погибнет без меня, только я могу спасти его своей любовью; да и не так уж страшно то, что происходит; если еще чуть-чуть подождать, наверняка он все осознает и изменится, да он уже менялся и на самом-то деле где-то внутри, в глубине души это хороший человек…

От этих постоянных переключений настроения возникало недоверие к себе. Сложно было себя понять и быть уверенной в том, что именно я думаю. Я пыталась найти поддержку вовне – меня поддерживали и говорили хором: уходи. Но именно этого-то я сделать и не могла. И чувствовала себя очень виноватой перед всеми, кто мне помогал.

А еще меня сопровождал ужасающий стыд. В то время все знали: просто так жертвой не становятся. Если с тобой что-то такое случилось, проблема в тебе.

Теперь, по прошествии семи лет после всех этих переживаний, я разобралась, что же это было. Но даже сейчас пишу и ощущаю легкую тревогу: а ничего, что я, психолог, рассказываю о себе такое? Могут ли психологи быть настолько психически нездоровы? Профессиональная стигма «ты ж психолог!» как бы требует идеальности. Хорошо, что у меня наконец-то есть ответ. Во-первых, психологи тоже люди, а во-вторых, терпимость к насилию – не психическая болезнь. Это результат нормальной адаптации психики к ненормальным условиям.

Теперь я могу уверенно отвечать всем журналистам, традиционно задающим вопрос: «Кто может оказаться жертвой насилия?» Ответ такой: кто угодно. Нет никакого особого типа личности жертвы; есть обстоятельства, к которым человеку приходится вырабатывать адаптивные механизмы.

Мысль, что жертвами становятся только особенные, слабые, предрасположенные к подчинению, психически неуравновешенные люди, успокаивает всех, кто с насилием в своей жизни пока напрямую не сталкивался. Она обещает защиту: «Со мной такое точно не случится». Но это ложная гипотеза и ложное чувство безопасности. Любой человек может приобрести жертвенные защитные реакции, если у него не будет возможности дать отпор или выйти из отношений, где применяют насилие. Например, если вас возьмут в заложники, вы можете начать оправдывать террористов. Если насилие будет добавляться маленькими порциями в большую любовь, вы можете не заметить, как привыкнете к унижению, будете оправдываться и чувствовать себя постоянно виноватым. Если у вас есть неисцеленная психологическая травма (а людей без травм практически нет), она может актуализироваться и запустить внутренние переживания, которые удержат вас в отношениях с насилием.

Вот некоторые причины, по которым человеку бывает сложно уйти и он надолго остается в насильственных отношениях:

• Брак первый, в семье не принято разводиться.

• Брак внутри диаспоры, вся семья против развода.

• Брак венчанный, неправильно понятая вера как бы требует смирения и принятия насилия.

• Ощущение особого духовного пути и божьей воли.

• Плохие отношения с родителями, особенно если брак был бегством из семьи.

• Пережитая в детстве травма (необязательно травма насилия) и глубокое сопереживание партнеру, стремление его спасти от таких же тяжелых переживаний.

• Плохое соматическое состояние, инвалидность, зависимость от человека, который ухаживает.

• Отношения – собственный осознанный выбор, на который возлагалось много надежд.

• Экономические обязательства – кредиты, ипотека, отсутствие жилья.

• Публичность – невозможно обнародовать неприятную информацию, не разрушив имидж.

• У агрессора есть властные рычаги – работает в полиции, фсб, депутат, известный человек, связан с преступностью.

• Очень тяжелое физическое и сексуализированное насилие, которое сразу нанесло серьезную травму.

Ситуации разные, и не всегда они связаны с уязвимостью, иногда даже наоборот – как будто бы с ощущением собственной внутренней силы, ресурсности. Так бывает, когда один партнер имеет образование, работу и жилье и полностью содержит другого партнера, оскорбляющего, унижающего, пьющего и даже бьющего, не работающего, без жилплощади и образования. Что же не дает первому партнеру выйти из отношений? Выглядит странно и нелогично. На банальном бытовом уровне хочется сказать: «Наверное, человеку такое нравится». Но все совсем иначе.

Разберемся с «комплексом жертвы»

Давайте предположим, что есть ситуация, когда из отношений выйти нельзя и дать отпор обидчику тоже не удается. Тогда нам остаются попытки избежать повторения насилия и минимизировать ущерб от него. Наш мозг справляется с этой задачей прекрасно. Жертвенные механизмы – работа над собой для предотвращения повторения насилия, когда вовне ничего изменить нельзя.

Схема личности, использующей жертвенные механизмы:

Раненая часть: здесь собраны субличности-изгнанники. Они не составляют какой-то команды, скорее похожи на заключенных в камерах-одиночках. Каждый из них изолирован, не соединен со всеми остальными.

Адаптирующая часть: здесь собраны жертвенные механизмы – субличности-менеджеры, о которых мы говорили в предыдущей главе. Они связаны друг с другом и запускают цепочки реакций:

• надежда;

• страх потери отношений;

• страх конфликта;

• вина;

• стыд;

• самокритика и перфекционизм;

• равнодушие, безразличие к своим чувствам и потребностям;

• пребывание в фантазии;

• сексуальная зависимость;

• идеализация партнера;

• жалость и ощущение особой миссии, избранности;

• сотрудничество с агрессором (стокгольмский синдром);

• нормализация.

Переходные жертвенно-абьюзивные механизмы: здесь также собраны субличности-менеджеры, но их отличает то, что они иначе контактируют с субличностями-изгнанниками (на схеме не указаны). Они не блокируют их гнев полностью, как делают жертвенные субличности, а направляют этот гнев на себя. В результате запускаются:

• презрение;

• зависть;

• селфхарм (самоповреждения, например порезы или расцарапывание кожи);

• суицидальные попытки.

Здоровая часть: здесь собраны не связанные с травмой субличности, проживающие опыт, и субличности-менеджеры. Именно здоровая часть совершает жизненный выбор.

Посмотрим поближе на некоторые из адаптивных жертвенных механизмов. Все они появились в нашем сознании для того, чтобы помочь нам, с одной стороны, сохранить отношения, а с другой – уменьшить боль от насилия. В момент их появления они оказались полезными, поэтому сознание их автоматизировало и закрепило. Но когда человек приобретает ресурсы, чтобы действовать иначе, они сами становятся проблемой. Разберемся, как они возникают и работают.

Иллюзорная надежда

Когда случился акт насилия, например крупная ссора или избиение, и пара может расстаться, надежда первой приходит на помощь. Стоит обидчику принести цветы, сказать, что «больше никогда», и в сознании жертвы вспыхивает иллюзорная картинка: он все осознал, насилие не повторится.

Надежда – положительный прогноз на будущее – механизм вообще-то очень полезный, без него сложно достигать целей. Мы постоянно что-то прогнозируем и на что-то надеемся, чтобы была возможность действовать в неопределенной ситуации. Надежды, которые реально помогают нам, потихоньку преобразуются в цели и планы.

Но для тех, кто страдает от насилия, надежда становится ловушкой. Она строит иллюзорный прогноз, и человек, очарованный этой картинкой, принимает ее за реальность. Пострадавшие надеются, что партнер больше никогда не сделает им больно; что он будет хорошим отцом и у них наконец-то сложится семья; что он найдет работу; что он бросит употреблять алкоголь или наркотики; что он, наконец, все услышит и поймет; что его можно вылечить любовью… Человек надеется и на многое другое, чему не суждено сбыться.

Как механизм надежда появляется в детском возрасте и позволяет рассчитывать на любовь родителей, даже если в реальности никаких проявлений любви нет. Сознание не пытается проверить иллюзии, сравнить с реальностью. В этом отличие надежды-иллюзии от реалистичной надежды. Задача надежды-иллюзии – всего лишь снизить тревогу и сохранить отношения, обезболить хотя бы на какое-то время.

* Пара в отношениях около пяти лет, у них двое детей. Жена – дизайнер, муж – разнорабочий. Насилие между ними происходило в течение всего периода отношений с частотой раз в месяц. После каждого эпизода пара расставалась, но затем соединялась вновь.

Жена продолжает надеяться, что муж все осознал и больше не применит физического насилия, будет вести себя как хороший отец и начнет играть с детьми. Сможет разговаривать с ней и слушать ее. Они будут вместе проводить время в приятных интеллектуальных занятиях, обсуждать искусство, кино и философию. В реальности насилие регулярно повторяется.

Муж даже не представляет, что должен делать отец, кроме как держать в страхе детей. Все разговоры с женой ему кажутся бессмысленной потерей времени, и, с его точки зрения, то, что нравится им обоим, – это совместное приготовление пищи и секс.

Мы видим, как далеки бывают наши надежды от реальности. При простом сравнении ожиданий и фактов это стало бы ясно. Но секрет воздействия на нас данного жертвенного механизма – именно в отсутствии сравнения.

Страх

Страх выглядит как прямая противоположность надежды, но по механизмам очень близок к ней. Он тоже работает на основе прогноза и без сравнения с реальностью. То, чего мы боимся, кажется нам очень и очень опасным. Но то, что мы себе представляем, пока в реальности не существует; оно может вовсе не произойти или оказаться совсем иным, чем мы ожидаем. Фактически страх – это негативный прогноз будущего. Нам он обычно нужен, чтобы избегать опасных ситуаций. Как и надежда, страх строит картинку той реальности, которой еще нет.

В ситуации насилия страх работает прежде всего на предупреждение потери привязанности. Больше всего пострадавшие боятся потерять отношения и оказаться брошенными, одинокими. Истоки этого страха, несомненно, в детстве. Для взрослого человека потеря отношений печальна, но не катастрофична, однако если отношения теряет ребенок, он может и не выжить. Этот страх заставляет нас примиряться с ситуацией и идти навстречу обидчику, соглашаться на неподходящие условия, жертвовать собой.

* Молодой мужчина рассказывает, что переживает постоянный страх из-за регулярных бойкотов, которые устраивает ему девушка. Она прекращает с ним разговаривать внезапно, и он не всегда понимает, что могло привести к таким последствиям. Поэтому он безостановочно продумывает, что ей сказать и какова может быть ее реакция. А когда бойкот все же случается, он должен первым идти мириться, хотя и не понимает, в чем виноват.

Его страх состоит даже не в том, что он может потерять отношения, а в том, что с его девушкой что-то случится. В детстве его мать страдала от депрессии и несколько раз пыталась покончить с собой.

Наши страхи бывают связаны и с возможностью обострения конфликта, усиления агрессии партнера. Мы боимся в этом случае оказаться отвергнутыми и виноватыми. Такой страх удерживает от прояснения границ, требует терпеть, подчиняться и обходить острые углы или же, наоборот, настойчиво прояснять, спрашивать о том, что происходит, вызывая у партнера еще большее раздражение.

* Клиентка в детстве жила вместе с очень жестокой матерью, которая, приходя с работы, подолгу ее отчитывала и даже могла побить. Напряженное ожидание возвращения матери было настолько ужасным, что пугало ее даже больше, чем само насилие.

Она давно выросла, но если кто-то не отвечает ей на сообщение и приходится ждать ответа, если она не понимает эмоциональную реакцию партнера, на нее находит безотчетный страх, почти паника. Чтобы справиться, она по многу раз перезванивает человеку или задает множество вопросов, что он имел в виду, почему он именно так улыбнулся в прошлый раз, точно ли он сейчас занят и т. п., и пытается выяснить, что происходит, но от этого страх не уменьшается.

Два страха – потери отношений и возникновения конфликта – как две противоположности создают в сознании искусственный поведенческий коридор, по которому вынужден двигаться человек. Он уже не может вести себя свободно, он должен обходить острые углы и не имеет права протестовать, чтобы не потерять отношения.

Далеко не всегда та реальность, от которой защищает нас страх, связана с происходящим в нынешних отношениях. Часто реакция исходит из опасностей, которые пережил человек в прошлом. Страх, как любой механизм прогноза, исследует полученный опыт и проецирует его на реальность. Если в полученном опыте много негативных событий, опасностей, насилия и отвержения, а в данный момент человек живет во вполне безопасной ситуации, общая результирующая событий все равно будет негативной. В результате прогноз может очень сильно искажать реальность. Но даже если он правильный и нам действительно угрожает опасность, страх часто не предлагает конструктивных решений (разъехаться, выйти из отношений). Вместо этого он выдвигает решения, которые были бы уместны для ребенка, неспособного жить самостоятельно (терпеть, сглаживать ситуацию). Такие решения подходили бы нам, если бы мы были именно того возраста, когда пережили первую, изначальную травму. Но теперь, в реальности, они увеличивают риск, а вовсе не уменьшают его.

Стыд и вина

Еще один тип адаптивных жертвенных механизмов – стыд и вина. Несмотря на то что эти чувства нередко рассматриваются как совершенно разные, в работе я объединяю их как реакции, опирающиеся на внутренние правила. Эти правила описывают, как относиться к себе и общаться с другими. Например, нельзя перечить старшим, надо много работать и т. п.

Откуда у нас эти правила? На мой взгляд, они относятся к той рабочей модели реальности, которую мы строим с самого детства, и отражают то представление о мире, какое было у нас, когда мы жили в родительской семье. Правила начинаются со слов «ты должен», «надо», «нельзя», а при их нарушении развиваются стыд и вина.

Правила мы не выбираем. Их прививает нам семья тогда, когда мы и ответить толком не можем. «Ты только посмотри, какой же ты неряха! И не стыдно тебе!» – говорит мама двухлетнему малышу, измазавшемуся на прогулке. Иногда правило не всегда может быть озвучено, высказано; мы и сами догадаемся по реакции близких, что так делать нельзя.

Правила подаются как универсальные законы, но таковыми на самом деле не являются, а лишь отражают реальность коммуникаций в данной семейной системе. В одних семьях стыдят за пятна на кофточке, в других – нет; в одной семье детям можно выражать злость, в другой – запрещено.

Наказание за нарушение правил – отвержение, потеря привязанности, а значит, угроза для выживания. Мы уже знаем, что для ребенка это самое страшное. Поэтому вина и стыд переживаются очень болезненно.

Некоторые правила мы сформулировали сами, столкнувшись с травмирующим событием и собственной беспомощностью. Например, ситуация, когда вы, будучи ребенком, попытались ответить на уроке, а вас высмеял весь класс, может породить в вас внутреннее правило «не проявляйся, будь незаметным».

Есть ли отличия между стыдом и виной? На мой взгляд, правила, нарушение которых отзывается стыдом, подаются как правила для всех. Например, «никому нельзя быть слабым» или «нельзя ошибаться». Их нарушение ощущается как «я неправильный, со мной что-то не так», то есть возникает угроза для принадлежности к сообществу. Человеку от стыда хочется спрятаться, исчезнуть. А также скрыть информацию о том, что с ним происходит. Именно из-за стыда пострадавшие сохраняют в тайне ситуацию в семье и не ведут откровенных разговоров о своих переживаниях.

Правила, нарушение которых отзывается виной, – это правила для нас, они наше место в системе по отношению к кому-то. «Я виноват перед тобой», «я взял твою чашку и разбил ее», «маме можно орать на тебя, а тебе на нее – нет».

Далеко не всегда правила справедливы и полезны человеку. Часто они выгодны тому, кто их предлагает. А ребенок вынужден их соблюдать. Но и в семьях, где родители вообще никаких правил не придерживаются, дети также испытывают вину. Они формируют правила сами и страдают от их нарушения, потому что вина – противоположность беспомощности. Лучше какие-то правила, чем их полное отсутствие. «Если я виноват(а), значит, от меня что-то зависит, я управляю ситуацией», «когда-нибудь я исправлюсь и меня полюбят». В основном это чувство управляемости иллюзорно.

Например, ребенок может почувствовать вину за развод родителей, за то, что родился девочкой, что не выиграл городскую олимпиаду и вызвал этим болезнь бабушки. Так ребенок хотя бы символически старается оправдать ожидания родителей и продолжает верить, что они его любят, просто он недостаточно хорош. В дальнейшем такой способ закрепляется и используется во взрослом возрасте.

Не только абьюзеры и общество обвиняют пострадавших, что те «провоцируют» агрессора, но и сама жертва берет вину на себя. Недостаточно хозяйственная, не то платье надела, не о том спросила, а если бы так не сделала, то скандала и избиения удалось бы избежать… Это тяжелый выбор для нашего сознания, но он кажется лучшим, чем беспомощность и потеря отношений. Если бы сознание признало, что в избиениях виноват абьюзер, то пришлось бы с ним расстаться.

Есть у вины и еще одна функция – защита от разочарования, которое человек испытывает, когда его кто-то ругает. Если самому себя поругать и снизить ожидания, то внешняя оценка уже не вызовет настолько тяжелой реакции.

А может ли человек жить без вины и стыда? И как тогда будет обстоять дело с внутренними правилами? Мне представляется, что, когда мы вырастаем в отношениях надежной привязанности, система правил будет отражать реальные потребности человека, помогать реализовывать его цели и интересы. Поэтому звучать она будет скорее как «я хочу», «я решил». И в этом, на мой взгляд, одно из ключевых различий адаптации в насилии и без насилия. Человек, выросший в насилии, построит внутри целую конструкцию правил «надо» и «должен», чтобы соответствовать потребностям системы, а человек, выросший без насилия, будет хорошо понимать, чего он хочет и как можно реализовать свои желания и потребности. Он станет опираться на себя и без особого сопротивления двигаться к своим целям.

Лень и прокрастинация

Из понимания вины и стыда становятся легко объяснимыми такие механизмы, как лень и прокрастинация. На них, как на свои свойства, нередко жалуется человек, страдающий от внешнего давления. Но очевидно, что они – естественное следствие подавления воли, запрета на реализацию собственных потребностей и необходимости соответствовать потребностям других.

Классическая лень и прокрастинация выглядят приблизительно так: человек прекрасно понимает, что ему необходимо сделать, и, возможно, даже думает, что сделать это было бы очень полезно ему самому. Но никак не может взяться за важное дело. Вместо этого он играет, смотрит сериалы, ест и ненавидит себя за безволие.

В реальности это никакое не безволие, а целенаправленная защита личности от давления. В таком поведении участвуют как минимум две менеджерские субличности. Одна напоминает о «долге», она возникла в ситуации внешнего давления, когда пришлось выбрать не свои потребности, а потребности родителей или семьи в целом. Другая протестует против давления, не может выразить протест открыто и организует саботаж.

К сожалению, среди этих субличностей нет ни одной, которая могла бы задать вопрос личности в целом: а какие мои собственные потребности, чего я хочу? Раньше, в детстве, для таких вопросов не было места, и ответ на них все равно никого не интересовал. Лень была единственно доступной, пусть и слабо осознаваемой формой протеста. Теперь она закрепилась и маскируется под врожденную черту характера, но, по сути, остается протестом. Субличность не знает, что внешнего давления уже нет, и по-прежнему защищает «ребенка».

Чтобы избавиться от мнимой лени, достаточно осознать, чего я на самом деле хочу; признать, что я уже взрослый и у меня есть право двигаться к собственным целям, нравятся они кому-то или нет; признать, что я могу о них заявлять прямо и не стыдиться этого.

Перфекционизм

Из правил, нарушение которых наказывается стыдом и виной, целиком соткан идеал перфекциониста: для него нет права на ошибку, он обязан в точности соответствовать идеалу. Этот идеал чаще всего появляется как ответ на внешнюю критическую реакцию, нереалистичные ожидания родителей, сравнения, угрозы и жесткие наказания, рождающие глубокую неудовлетворенность собой. Собственное представление об идеале может быть основано не на родительских требованиях, а на личном выборе, на том, как вы представляете «правильного человека» и «правильную жизнь». Но за точностью соответствия этому идеалу обычно начинает очень жестко следить внутренний критик. Он критикует, оскорбляет и угрожает, когда вы не дотягиваете даже чуть-чуть. Стоит вам сделать маленькую ошибку – и он рисует страшные картины провала, а если вы были успешны – напоминает, что это ненадолго. Вы оказываетесь в той же ситуации, в какой живете, но теперь она разворачивается не в семье, а внутри вас.

Сам по себе идеал почти недостижим и часто максимально далек от реальных потребностей и свойств своего обладателя. Он нужен, чтобы выбраться из ситуации давления и обесценивания, справиться с беспомощностью. Двигаясь к нему, необходимо улучшать и преодолевать себя. Но даже проделав огромную работу, невозможно получить удовлетворение от победы над собой: каждый раз критик находит, к чему еще можно придраться, или обесценивает результаты.

* Восемнадцатилетняя спортсменка рассказывает о постоянной тревоге и неудовлетворенности собой. Она тренируется по многу часов в день, однако не чувствует, что хоть сколько-то приближается к цели. Даже когда она выигрывает очередные соревнования, ее внутренний голос уверяет, что это ничего не значит и следующие соревнования она может проиграть. Иногда тревога становится настолько сильной, что ей сложно тренироваться.

Про ее детство известно, что долгое время семья безразлично относилась к ее спортивным успехам. До того как она стала завоевывать призы, мать и бабушка жестко и несправедливо наказывали ее, часто избивали, обесценивали достижения. Спорт был ее единственной отдушиной, доказательством ее права на жизнь и ее собственной ценности. Она сказала себе, что будет лучшей и сможет вырваться из-под этого давления. Но теперь голос внутреннего критика заставляет ее работать еще и еще, и у нее возникает ощущение недостижимости цели.

Перфекционизм как противодействие внешнему давлению через необходимость соответствовать собственному идеалу сначала помогает, но затем загоняет человека в тупик. От бесконечного соревнования с самим собой человек изматывается, погружается в перманентную тревогу. Как и вина, перфекционизм создает заблуждение о том, что насилие закончится, когда будет достигнут желаемый идеал.

Равнодушие к себе

Следующий защитный жертвенный механизм – обесценивание собственной боли, чувств и желаний, равнодушие к происходящему. Вы слушаете человека, и у вас волосы шевелятся, сжимаются кулаки от несправедливости и ужаса. А он рассказывает свою историю с безразличием и отстраненностью. Впоследствии это безразличие убивает всякую возможность заботы о себе, понимания своих желаний. Функция этого механизма очевидна – обезболивание, позволяющее сохранить дееспособность даже в самых тяжелых ситуациях.

* Клиентка рассказывает, как ей жалко мужа, которого она попросила уехать после недельного запоя и дебоша. Уходя, он забрал все деньги, но немедленно их потерял и теперь ей звонит и просится обратно. У них трое детей, в квартире уже несколько лет незаконченный ремонт, работает в семье она одна.

Когда мы пытаемся исследовать, не жалко ли ей детей и себя, она говорит, что этот вопрос ее удивляет и почему-то какой-то особой жалости к себе или детям у нее нет.

Всем, наблюдающим ситуацию со стороны, заметно, что самым страдающим в этих отношениях является далеко не обидчик. У него, по сути, нет больших проблем: когда ему плохо, он снимает напряжение алкоголем и буйным поведением, а жена быстро его прощает. Все издержки такого поведения ложатся на женщину и детей, которым приходится в ущерб собственному развитию и здоровью обслуживать потребности отца. Не замечать этот дисбаланс возможно, только отказавшись что-либо чувствовать, не обращая внимание на свои потребности.

Фантазии

Механизм, близкий безразличию к себе и часто с ним сочетающийся, – погружение в мир фантазий. Я сама долго его не замечала у себя, хотя применяла постоянно. Да, в мире фантазий можно жить вечно, а что там происходит снаружи? Нет никакого «наружи»…

Как мне кажется, лично я приобрела эту привычку, когда в первом классе надолго оказалась в больнице. Положили меня туда осенью, а вышла я уже с первыми цветочками в июне. Даже зимы не видела, и мамы с папой тоже, их пускали один раз в одиннадцать дней – кто-то решил, что нужно именно так. Но они приходили каждый день и стояли под моим шестым этажом, а я старалась с высоты разглядеть их лица. Я почти не помню, какое было лечение, но у меня от него временно отнялись ноги, и несколько раз меня побили старшие девочки. Я все это время пробыла в мире своих фантазий – по сравнению с больницей там было замечательно. Потом этот навык сыграл со мной злую шутку: он помогал переживать все что угодно. В том числе и плохие отношения. Ты просто отключаешься от происходящего и думаешь о приятном. Я не раз наблюдала этот же способ у моих клиентов.

* У женщины тотально отсутствовал контакт с мужем: они не разговаривали и даже не здоровались более трех лет. Все это время он совершал сексуализированное насилие над их тринадцатилетней дочерью. А женщина ничего не замечала, живя в мире своих фантазий: за эти годы она написала несколько романов. Возвращение в реальность, когда дочь рассказала о насилии школьному психологу и пришлось привлечь опеку, было для нее очень болезненным.

Разумеется, погружение в мир фантазий может выглядеть не только как уход в творчество или вообще в некую виртуальную игру, но и, например, как вечный поиск прекрасного принца, постоянная влюбленность.

* Клиентка в процессе терапии обнаружила: все годы брака она утешает себя тем, что когда-то встретит «достойного мужчину», который будет «соответствовать ее уровню». Это дает ей ощущение, что она немножко не здесь, как будто живет не свою жизнь. В реальности ее брак продолжается уже двадцать лет, и в нем родились трое детей.

Заметить этот механизм очень непросто. Он как бы подменяет неудовлетворительную реальность на лучшую и тем самым снимает реально существующие проблемы. Смена реальностей настолько неощутима для нашего сознания, что может существовать годами. Она происходит как бы на заднем фоне, очень неявно, и при этом успокаивает, дает ощущение удовлетворения; все тревоги отступают. К сожалению, фантазия не снимает реальных проблем, которые от их игнорирования только растут и множатся.

Сексуальная зависимость

Еще один способ сохранения неприемлемых отношений – сексуальная зависимость. Казалось бы, тема наполнена удовольствием, но переживается она пострадавшими очень мучительно, зачастую дополнительно покрыта стыдом. Сексуальная зависимость воспринимается как запретный плод, который можно получить, только пройдя сквозь множество испытаний. И хотя логика говорит человеку, что ничего хорошего в этих отношениях его не ждет, сексуальное желание уверяет в обратном. Пострадавшие рассказывают о безумной тяге, которая сильнее них. И действительно, под ее действием они совершают невыгодные для себя и опасные поступки.

Можно было бы думать, что такое сексуальное желание, будучи явлением природным, биологическим, вполне нормально. Но когда мы рассматриваем его устройство пристальнее, выясняется, что оно усилено идеализацией партнера или гиперболизацией собственных ощущений. Желание представляет этот секс как рай, длящийся вечно. Однако в реальности он может продолжаться не так уж и долго, может быть связан с унижением, болью, а тот прекрасный эпизод вообще случился лишь однажды, в начале отношений.

Память реконструирует реальность, представляя единственный эпизод как идеальный процесс, вырезая все лишние детали и закольцовывая его в сознании, из-за чего он кажется бесконечным наслаждением. Это очень похоже на создание гиф-файла. Гифки закрыты от негативной реальности, где после секса тебя могут побить или унизить, а реальный секс может очень сильно отличаться от яркой картинки. Представление об идеальном сексе притягивает человека, заставляя его оставаться в невыносимой ситуации.

* Клиентка рассказывает о том, что ушла от властного и постоянно унижавшего ее партнера. Он не раз избивал и душил ее. Клиентка понимает, что продолжение этих отношений опасно, но ощущает непреодолимое желание вернуться к нему. Ей кажется, что в их отношениях есть некая мистическая связь и невероятная глубина.

Когда мы начинаем исследовать, что именно происходило в моменты близости, она неожиданно вспоминает много неприятных моментов: страх от его грубости, от жестких прикосновений, ощущение отстраненности и только ненадолго возникающий контакт, разочарование от быстро закончившейся связи и холод его безразличия к ней. Обо всех этих чувствах она совершенно забыла.

По аналогичному принципу идеализации сексуального опыта работает и идеализация партнера в целом. Человек относится к тебе плохо, но идеализация помогает разглядеть в нем что-то невероятно ценное и гиперболизирует это свойство, устраняя из сознания все параллельно возникающие негативные чувства. И тогда можно все простить, ведь он же очень талантлив, невероятно красив или обладает фантастическим чувством юмора.

Жалость к обидчику

На этом арсенал защитных механизмов далеко не исчерпывается. Существует еще, в частности, жалость к абьюзеру. Обычно она возникает после того, как насилие совершено и абьюзер просит прощения, или после того, как пара рассталась и абьюзер хочет вернуть отношения. Жалость переворачивает ситуацию в сознании пострадавшего, предлагает рассматривать абьюзера как беспомощного ребенка и взять за него ответственность.

Решения, которые предлагает жалость, выглядят как попытки спасти партнера. Но в действительности это только временные способы снятия эмоциональных и физических проблем. Они не ведут к реальным изменениям, зато сохраняют отношения. Под действием жалости связь восстанавливается, и насилие вновь повторяется.

* После очередного скандала, с криками и попыткой удушения, женщина просит мужа уехать. Он уезжает, но пишет ей множество сообщений, рассказывает, как он страдает без нее. Пострадавшая думает о том, что мужу некому помочь, вспоминает, как жестоко с ним обращались родители. Таким образом она переключается со своей боли на его страдания. Она чувствует себя сильнее и мудрее, чем он. Через некоторое время она готова его спасти и просит его вернуться.

Жалость – очень мощный и устойчивый механизм. Он способен сохранять любые, даже самые неприемлемые отношения. Как ни парадоксально, но чем хуже ведет себя агрессор, тем больше жалости он может вызывать у пострадавшего. Практически в любом примирении и возвращении обидчика задействована жалость.

Спасательство

Часто жалость подключает и активную стратегию по спасению партнера или родителя. В работе я не раз встречалась с тем, что изматывающий комплекс спасателя в основе своей – это ответ на ненужность, отвержение и бессмысленность собственной жизни, с которыми человек столкнулся в детстве. Тогда он сделал вывод: если я могу быть полезен – я нужен, я чего-то стою, а иначе я лишь обуза в семье. Такой печальный вывод ребенок делает вследствие эпизодов, когда значимые взрослые несправедливо наказывают его, оскорбляют, бросают, когда они безответственны или беспомощны и ему не к кому пойти со своей болью. Тогда ребенок мысленно сам берет ответственность за ситуацию, изобретает стратегии спасения. Например, находит на лестнице и приводит домой пьющих родителей или успокаивает убитую горем от развода мать. Иногда эта ответственность возникает как бы сама, но часто родители втягивают ребенка, возлагают эту ответственность на него.

* После тринадцати лет тяжелейшего брака женщина решила разойтись с мужем. Но перед этим она посоветовалась со своей десятилетней дочерью – стоит ли ей разводиться. Та ответила, что стоит.

В дальнейшем мать тяжело переживала развод. Девочка чувствовала ответственность за ее состояние, каждый день старалась что-то для нее сделать, боялась, что она покончит с собой. Когда девочка выросла, ее отец серьезно заболел. Она также стала испытывать вину, что его жизнь неудачно сложилась из-за ее решения. Пыталась его вылечить, долго и безуспешно.

Конечно, на самом деле ее ответственности не было никакой – ни в отношениях родителей, ни в случившемся разводе. Но любым ответом на вопрос матери «А надо ли мне разводиться?» она становилась ответственной за дальнейшую судьбу родителей.

Дети, втянутые в отношения и внутренне отвечавшие за родителей, позже легко берут ответственность за партнеров и могут всю жизнь посвятить тому, чтобы заслужить их любовь, вытаскивать их из разнообразных тяжелых обстоятельств. Спасение перерастает в миссию, дает жизненный смысл и возвращает собственную ценность.

* Успешный, хорошо зарабатывающий мужчина содержит сравнительно молодую мать, у которой есть профессия и которая вполне могла бы работать сама. Каждый месяц он высылает ей крупную сумму денег, но их регулярно не хватает. Мать звонит и просит еще, рассказывая о неотложных нуждах и в итоге выманивая большую часть его дохода. Он возмущается, испытывает бессилие, но не может отказать и выполняет все требования матери.

При этом в детстве мать очень редко проводила с ним время, она была всегда занята и недоступна. Сын старался привлечь ее внимание учебой и другими достижениями, но все было безуспешно.

Как мы видим, спасательство будто бы не поддается логике рассудка и работает против нас самих. Но если учесть, что его намерением было помочь ребенку получить хотя бы немного внимания, то его усилия становятся понятны. Необходимо договориться с субличностью, отвечающей за спасательство, рассказать ей, что теперь мы взрослые и не так нуждаемся во внимании родителей, поэтому можем вернуть им ответственность за их жизнь. Это не значит, что мы должны полностью отказаться от поддержки родителей или партнеров. Скорее речь о том, что мы становимся способны отличать реальные нужды от манипуляций доверием.

Стокгольмский синдром

И вот, наконец, самый известный и удивительный механизм – сотрудничество с обидчиком, его оправдание. Человеку нанесен большой ущерб, а он между тем переходит на сторону агрессора – как такое возможно? Клиенты рассказывают, что переживают это как потребность обнять пышущего яростью агрессора, прижать его к себе и тем самым успокоить…

* Женщина, страдающая от несдержанности и неожиданного гнева мужа, в момент конфликта или роста напряжения принимается говорить ему очень много хороших слов, рассказывает, как любит его и восхищается им. Однако сдержать его гнев этим не удается, он рассматривает все ее слова как лесть и не верит в ее искренность.

В терапии она открыла, что в детстве этот механизм ей помогал сдерживать гнев дедушки, поэтому ее каждый раз удивляет, что на мужа такие слова не действуют.

Близким механизмом оказывается стремление детей переключить внимание абьюзивного родителя, вызвав его гнев на себя. Часто это форма защиты другого родителя от скандала или драки.

* Женщина обращается к терапевту по поводу поведения своего пятилетнего сына, который закатывает истерики и на него регулярно срывается муж. Оказывается, что, до того как ребенок начал так себя вести, муж срывался на ней.

Иногда сотрудничество видится как единственная возможность для выживания. Возникает надежда, что поддержка абьюзера остановит его агрессию. Дети, долгое время наблюдавшие в семье насилие в адрес одного из родителей и защищавшие угнетаемого, с возрастом иногда переходят на сторону агрессора, присоединяются к унижениям и даже избиениям. Это особенно мучительно для тех, кто сохраняет отношения «ради детей, чтобы у детей был/была отец/мать».

Нормализация насилия

Отдельного упоминания стоит нормализация. Она повторяет человеку различные общественные мифы и идеи, консервирующие неприемлемую ситуацию. Пострадавшие думают о том, что:

• «Надо сохранять семью ради детей». Когда разбираемся, то понимаем, что все ровно наоборот. Именно ради детей такие отношения стоит прекращать, чтобы дети не выработали нездоровые, деструктивные адаптивные механизмы.

• «Разведенный (разведенная), да еще и с детьми, “разведенка с прицепом”, – это человек второго сорта, который никогда не найдет достойного партнера». В реальности все иначе, повторный брак может оказаться намного счастливее первого. В любом случае не стоит вступать в отношения с теми, кто высказывает в отношении тебя подобные идеи.

• «Во всех семьях то же самое». И это не так. Во многих семьях люди договариваются и уважают интересы и границы друг друга.

• «Он/она мужчина/женщина (отец/мать), так что имеет на это право». Тоже ложь, потому что никакой статус не дает права на насилие.

• «Стерпится – слюбится». К сожалению, со временем насилие не уменьшается, а, наоборот, возрастает и усиливается.

Эти идеи обычно передаются старшими родственниками или возникают из социума. Они обычно сопряжены со стыдом и страхом. Как и стыдящие правила, их стоит проверять на реальность. Весьма вероятно, что реальность уже изменилась, а идеи остались прежними.

Субличности, реагирующие на сексуализированное насилие

Сексуализированное насилие, особенно по отношению к ребенку, всегда является травмой, меняющей жизнь человека. Сознание реагирует на него травматической диссоциацией и созданием целого ряда защитных субличностей. Многие из них относятся к базовым жертвенным и абьюзивным механизмам. Так, обычно сексуализированное насилие сопровождается стыдом («я испорченная, грязная»), виной («я дал(а) повод так со мной поступить, я не смог / не смогла себя защитить»), жалостью к абьюзеру, стокгольмским синдромом, страхом повторения насилия и другими механизмами. Но поскольку этот вид насилия направлен на тело, возникают и специфические субличности, защищающие тело от повторения подобного опыта.

Первый механизм помогает перестать чувствовать отвращение и боль. Он подавляет телесную чувствительность в контакте с другими людьми. Уровень подавления может быть разным – от потери удовольствия от секса и невозможности оргазма до полной потери ощущений от телесного контакта, в том числе несексуального.

* В работе с клиенткой случайно всплыл тот факт, что ей неприятны любые телесные соприкосновения с другими людьми. Она избегает даже случайных контактов такого рода, долго готовится, если надо идти к врачу, с ужасом относится к массажу. Она всегда считала, что это ее свойство – она просто не кинестетик. Однако в процессе исследования этой части личности обнаружилось, что реакция возникла после неоднократных изнасилований и запугивания со стороны соседа, когда ей было восемь лет. Она не рассказала о насилии родителям, так как в этот момент тяжело болела ее мама, и потом как будто совершенно забыла об этом эпизоде.

Очевидно, что подавление телесной чувствительности в дальнейшем осложняет жизнь. Человеческая дружба и любовь пронизаны прикосновениями, объятиями, радостью и удовольствием от физической близости. Все это становится для человека сложным, вызывающим тревогу и, конечно, влияет на процесс построения отношений, невольно заставляя отстраняться, лишая близости.

Другой механизм меняет образ тела, заставляя человека резко полнеть. Тогда телесные изменения становятся ширмой, закрывающей человека от насилия; он будто бы невидим для насильника. Но наращивание массы тела может происходить и по другим причинам, например вследствие дефицита любви.

Еще один механизм – мысленное присоединение, идентификация с автором насилия. Этот механизм относится к разряду абьюзивных, потому что заставляет впоследствии вести себя по примеру агрессора. Так, один клиент, который пережил в детстве изнасилование со стороны значительно более старшего подростка, почувствовал, что в этом было что-то хорошее, что он узнал о жизни больше. Теперь, когда он вырос, он борется с желанием вступать в сексуальный контакт с детьми, «чтобы просвещать их», и поэтому обратился за терапией. Этот механизм в момент самого насилия защитил от унижения, позволил не быть жертвой, а мысленно объединиться с агрессором и с тех пор закрепился как успешная стратегия. Часто те, кто пережил сексуализированное насилие в детстве, никогда не осуществляют своих преступных желаний, но тем не менее постоянно испытывают за них вину, чувствуют себя плохими, достойными наказания.

Еще один механизм, который невольно возникает в момент сексуализированного насилия, – склеивание в сознании удовольствия и унижения. Этот механизм похож на предыдущий, но работает чуть иначе, помогая извлекать удовольствие из роли жертвы. В дальнейшем он может привести к тому, что удовольствие от партнерского секса без насилия станет невозможным.

Между жертвенным и абьюзивным

Существует целый класс защитных механизмов, в которых сочетаются жертвенные и абьюзивные черты: презрение, зависть, обида, самоповреждающее поведение, суицидальные мысли и попытки. В отличие от обычных жертвенных механизмов, в этих защитах не заблокирован гнев – человек продолжает его ощущать. Но направляет гнев не на обидчика, а на себя. Эти механизмы в некоторых ситуациях могут трансформироваться из жертвенных в абьюзивные. Например, презрение может работать и как жертвенный механизм (если помогает восстановить отношения и терпеть происходящее), и как абьюзивный механизм (если на основе него разворачивается пассивная агрессия – сарказм или придирки). Суицид может рассматриваться как единственный выход из невыносимой ситуации, и тогда это жертвенный механизм. Если же рассматривать его как способ давления на близких, он преобразуется в абьюзивный.

Презрение

Презрение – механизм, очень близкий к жалости, но противоположный по эмоциональной окраске. Подобно жалости, презрение меняет иерархию. Признавая агрессора незначимым, недостойным, ничтожным, пострадавший будто бы возвращает себе власть. Однако, так же как и жалость, презрение что-либо меняет лишь в сознании, а в реальности помогает сохранять отношения. Гнев в таких отношениях не может быть выражен, границы не могут быть прояснены. Контакт не может быть восстановлен, но и не может быть полностью разрушен, при этом боль притупляется. За счет презрения можно бесконечно долго находиться рядом с агрессором и не выражать ему никаких чувств.

* У клиентки развилась депрессия после изнасилования. Это преступление несколько лет назад совершил по отношению к ней один статусный мужчина в сообществе, к которому она принадлежит. Она не подавала заявления и не делала никаких шагов, чтобы наказать обидчика и дать ему понять, что она пережила. С тех пор она чувствовала себя небезопасно и беспомощно, и постепенно ее депрессия усилилась до такого состояния, что она потеряла работоспособность, была вынуждена уволиться. В терапии клиентка также не могла выразить свой гнев агрессору, ругая исключительно себя за то, что оказалась рядом с таким ничтожеством наедине. Агрессор же был как будто полностью невидим для нее – она ощущала этого человека «пустым местом», недостойным гнева. И только отказавшись от презрения, удалось этот гнев развернуть и направить на обидчика. Тогда ситуация стала не настолько безнадежной, уже не было необходимости ругать себя за происшедшее.

Почему же гнев в этой ситуации так сложно было выразить даже в терапии? Обычно за презрением стоит более ранний опыт переживания бессильного гнева, когда злость ни к чему не приводила. Например, родители тебя обесценивали, старший брат с тобой дрался, и ты каждый раз злился, но ситуация не менялась. В таком случае презрение становится хорошим выходом, позволяющим удерживать дистанцию с обидчиком. Но позже оно как автоматизированный механизм начинает использоваться и в тех случаях, где гнев вполне можно было бы выражать прямо.

Зависть

Что делает для нас зависть? Она говорит нам, что мы достойны большего, что происходящее несправедливо. Она как бы выравнивает нормы справедливости внутри, когда их невозможно перестроить снаружи. Если таким образом проще смириться с происходящим, то это жертвенный механизм. Если же благодаря зависти человек начинает атаку на того, кому он завидует, – абьюзивный. При исследовании этого механизма почти всегда обнаруживается смена адресата, которому в реальности предназначается гнев.

* Клиентка рассказывает, что мучительно завидует своим подругам, причем по разным поводам. У кого-то есть дети, а муж работает и заботится; у кого-то интересная работа; кто-то может себе позволить путешествовать. В терапии становится понятно, что зависть как будто говорит ей: «Это несправедливо, ты тоже имеешь право жить так!» При дальнейшем исследовании клиентка видит, что чувство адресовано матери. Это крик возмущения за потерянное детство, за отсутствие любви и внимания с ее стороны. Клиентка вспоминает, как в детстве ощущала, что она совершенно одна. Мать не замечала очевидные трудности с ее здоровьем: клиентка могла месяцами страдать от болей в животе, но ее не водили к врачу. Мать также не обращала внимания на успехи и достижения дочери. Клиентка помнит историю, как почти сразу нашла в мусорке подаренные маме поделки. Она никогда не рассказывала маме о своих проблемах в школе, о плохом отношении со стороны одноклассниц, так как маме это было безразлично. Она кормила дочь и следила, чтобы та ходила в школу; в остальном девочка как будто была для нее незаметной. Когда клиентка в процессе терапевтической сессии выражает гнев матери, она видит, как ее зависть отступает и уступает место любви и восхищению по отношению к друзьям.

Зависть позволяет будто бы притупить боль от происходящего, но не снимает ее полностью. Завидующий человек остро страдает от несправедливости, но ситуация не позволяет ему восстановить справедливость именно там, где это действительно было бы нужно. Тогда он пытается (в основном мысленно) восстановить ее в другом месте, там, где изменения для него доступны. Например, вместо того чтобы признать разочарование в собственном профессиональном выборе и гнев на родителей, которые на этом выборе настояли, человек завидует коллеге и мечтает «поставить его на место».

Иногда зависть побуждает человека к вредоносным действиям по отношению к тому, кому он завидует. Но даже когда эти действия достигают своей цели, они не приносят настоящего удовлетворения и успокоения завидующему, поскольку истинный источник его гнева совсем иной.

Селфхарм

Селфхарм, или самоповреждающее поведение, теоретически может иметь разные источники. Но в практике я сталкивалась только с тесной связью этой защитной стратегии и насилия в семье. Каждый раз это был мощный гнев на давление, унижение, обесценивание, применяемые к человеку с раннего детства. Давление всегда сопровождалось запретом на насилие по отношению к взрослым и разрешением насилия для самих взрослых. Селфхарм как бы становится имитацией происходящего в семье, только сам человек – и субъект, и объект этого поведения. Когда подросток режет себе руки, он одновременно и соблюдает правила («нельзя злиться на родителей»), и не соблюдает их («я больше не буду это принимать»). Он оказывается тем, кто проявляет агрессию, наказывает ребенка, и одновременно тем, по отношению к кому ее проявляют. Эффектом селфхарма, насколько бы ужасно он ни выглядел снаружи, становится возвращение себе ощущения дееспособности и пусть неполное, но успокоение. Как и в случае с другими переходными жертвенно-абьюзивными стратегиями, выходом становится возвращение себе права злиться на реального обидчика и выражение к нему гнева. (Лучше это делать в терапии, поскольку в реальной ситуации это может быть опасно.)

Суицидальные мысли и попытки

Суицидальные мысли и попытки очень часто сопровождают домашнее насилие. Как говорилось выше, они рассматриваются как всегда имеющийся запасной выход из ситуации. В этом качестве они будто бы возвращают человеку право выбора, отнятое агрессором. Иногда случается, что суицидальные мысли как защитный механизм активизируются значительно раньше, чем в них есть необходимость. Это случается, когда опыт травм настолько велик, что ситуация кажется намного хуже реальной. Человек также помнит, что в трудные периоды эти мысли облегчали существование. Тогда даже маленький триггер может запустить поток суицидальных мыслей.

В некоторых очень тяжелых ситуациях человек может мысленно «убивать» части своей личности. Я встречалась с таким способом выживания в невыносимых отношениях, когда после сексуализированного насилия со стороны родителей ребенок пережил как будто бы собственную смерть и мысленно стал другим человеком. После этого у него полностью поменялась идентичность, в том числе и гендерная, а пострадавшая часть как будто умерла вместе с тяжелыми воспоминаниями. Внутри эта часть была нагружена виной за происшедшее. Она казалась опасной темной силой, желающей захватить власть, и весь гнев клиента был направлен именно на нее, а не на реальных обидчиков.

* * *

Человек, страдающий от насилия, выстраивает сложную систему защит. Она позволяет переключить внимание, поменять свое положение в иерархии, внутренне ощутить себя неуязвимым, перестать чувствовать боль, создать иллюзорное ощущение счастья… Вся система работает надежно и безотказно. Именно поэтому от нее и от отношений, которые она сохраняет, так сложно отказываться. Ведь отказаться – значит шагнуть в неведомое. А вдруг оно окажется хуже, чем то, что есть? А вдруг нельзя будет выжить без отношений?

Многие боятся рисковать и тянут до последнего, до той условной границы, когда терпеть насилие станет невозможно. Иногда ждут специального события («ну, если он руку на меня поднимет, то я уж точно уйду»; «если она и при детях так будет со мной разговаривать, тогда это предел»). Но в реальности граница отодвигается, как горизонт: «сегодня я вытерпел оскорбления, а завтра смогу вытерпеть и пощечину». Иногда даже очень опасное поведение партнера уже не кажется таковым.

Если вы обнаружили у себя жертвенные механизмы, понаблюдайте, как менялась ваша терпимость к насилию за время отношений. Когда мы терпим то, что еще год назад казалось совершенно неприемлемым, – это повод задуматься и исследовать свои жертвенные реакции.

Если вы пережили насилие, начните помогать себе – составьте схему своих жертвенных механизмов. Понаблюдайте, как они заставляют вас сохранять отношения, в какой последовательности запускаются, от чего пытаются вас защитить. Тогда можно увидеть, к каким плодам приводят благие намерения защитных механизмов и что случится, если их не включать. Вполне вероятно, что наши опасения уже давно не актуальны, но сами реакции повторяются изо дня в день и мешают нам жить[35].

Глава пятая

Об абьюзерах и о том, почему они это делают

Самые нелепые поступки человек совершает всегда из благороднейших побуждений.

Оскар Уайльд

Он охотно берет самое тяжелое бремя и безропотно взваливает его на чужие плечи.

Джером К. Джером

Что думают о себе сами абьюзеры?

Чем они отличаются от авторов насилия и надо ли с ними работать психологам?

Почему одни абьюзеры ревнуют и подозревают своих жертв, другие пилят и перевоспитывают, а третьи врут и манипулируют?

Почему обидчики обвиняют в насилии пострадавших?

Бывает ли взаимное насилие?

Хотят ли абьюзеры измениться?

Стоит ли помогать абьюзеру?

Чувства и переживания пострадавших мне были более-менее понятны, потому что такой опыт когда-то пережила я сама. Мне легко было исследовать внутренний процесс клиентов и сочувствовать их страданиям. Но то, как себя осознают агрессоры, до определенного момента было совершенно неясно. Абьюзивных сторон собственной личности я не замечала. Были смутные подозрения, что я не ангел, но уж точно не абьюзер. За терапией такие клиенты обращались крайне редко и в основном приходили на разовые сессии, после которых у меня было много сомнений и запутанности в происходящем. Вопрос «Почему они это делают?» очень долго оставался для меня без ответа.

Мысленно я анализировала поведение тех, кто в разное время производил насилие в моей жизни. В процессе наблюдений проблема становилась еще сложнее. Почему на фоне полного спокойствия и хороших отношений ни с того ни с сего вдруг возникает безумное подозрение в измене? Почему небольшая придирка немедленно разрастается в дичайший скандал? И о чем этот скандал? Например, ссора с битьем посуды случается из-за вопроса о том, ехать нам на велосипеде или идти пешком. Но неужели человека так беспокоит именно это? Или он переживает о чем-то большем? Выглядело все нелогично, немотивированно, непонятно.

В цикле насилия есть некая точка, где у агрессора начинает расти напряжение. В жизни я это тоже наблюдала: у человека внезапно меняется взгляд, напрягаются мышцы лица, он будто слегка каменеет – и сразу становится понятно, что дальше будет сложно. Но почему так происходит? Изучение литературы ясного объяснения лично мне не дало. Я не могла принять версию про личностную патологию, отсутствие зеркальных нейронов и неспособность к эмпатии. Я видела у этих людей вполне нормальную способность к сочувствию, которая в некоторых ситуациях парадоксальным образом пропадала.

С течением времени, с накоплением обратной связи от клиентов, появились гипотезы, как могут действовать абьюзивные процессы. Тогда я стала замечать их и у себя. Интересно, что изнутри они совершенно не кажутся покушением на границы другого. Наоборот, это переживается как оправданная самооборона и, следовательно, очень сложно регистрируется и осознается.

Возможность понимать авторов насилия, а тем более оказывать им психологическую помощь в нашем обществе воспринимается неоднозначно и нередко болезненно, особенно теми, кто пострадал от токсичных отношений. Это, конечно, объяснимо. Пострадавшие только и делают, что понимают агрессоров, помогают им – в этом вся суть жертвенных механизмов. А агрессоры по-прежнему обращаются с ними плохо. И общество дополнительно нагружает пострадавших ответственностью: «сама виновата, плохо старалась». Работа с авторами насилия как будто означает, что мы опять возложим на пострадавших вину и предложим им идти навстречу обидчикам, понимать их и прощать, а также объясним поведение агрессоров их детскими травмами и тем самым реабилитируем абьюз.

С такой реакцией я встретилась, когда в центре «НеТерпи» мы собрались начать работу с авторами насилия. Я написала об этом пост на своей странице в фейсбуке. И, совершенно неожиданно для меня, в комментариях развернулась не просто дискуссия, а буквально война. Комментаторы яростно спорили, кто такие абьюзеры, можно ли их называть «авторами насилия», а не надо ли их еще и «героями насилия» назвать, стоит ли им помогать или лучше сразу уничтожить. Радикальная версия звучала так: это жестокие, неисправимые люди, причины их поведения – природная тяга к власти и отсутствие эмпатии. Аргументами служили истории жертв, действительно тяжелые, страшные.

Наше законодательство несправедливо и неэффективно реагирует на насилие. Осуждают тех, кто ничего не мог изменить в ситуации, и тогда, когда ситуация уже разрешилась ужасным для всех образом. Профилактическая работа не ведется, да и в принципе невозможна, так как истинная причина многих социальных проблем – домашнее насилие – не названа. Наказания за преступления в семье настолько незначительны, что они поддерживают абьюз, вместо того чтобы с ним бороться. В итоге пострадавшие чувствуют себя максимально незащищенными, а агрессоры ощущают полную безнаказанность.

У меня есть надежда, что появление программ по работе с абьюзом будет постепенно влиять на законодательство. Ведь если доказать, что абьюзивное поведение можно скорректировать психотерапевтическими методами, это станет дополнительным аргументом в поддержку закона против домашнего насилия. Кроме того, будут понятны пути профилактики. Далеко не всегда абьюз выглядит как откровенная жестокость и преступление. Часто проявления домашнего насилия незаметные, вполне бытовые. А значит, в массе своей абьюзеры – не маньяки и монстры, а те, кто рядом, кто вне дома может быть хорошим коллегой, соседом, нашим приятелем или подругой.

Попробуем ориентировочно подсчитать, сколько у нас абьюзеров. Если взять за некую данность, что от абьюза страдает каждая четвертая женщина, тогда каждый четвертый мужчина должен быть абьюзером. Таким образом, это приблизительно 12,5 % всего населения РФ. А еще кричащие на детей родители, бабушки и дедушки; отрывающееся на подчиненных начальство; педагоги, запугивающие учеников; буллящие[36] друг друга подростки и просто токсичные личности обоих полов. Тогда сколько? Половина? 75 %? 95 %? Ответить точно без специальных исследований нельзя. Но если все эти люди безнадежны и действительно неспособны меняться, то ситуация с законом против домашнего насилия выглядит тупиковой. Очень сложно принять закон, по которому миллионы людей должны быть признаны неисправимыми преступниками и потенциально могли бы сесть в тюрьму. Поэтому терапия абьюзеров – неизбежный путь и выход для всех нас.

Начнем с того, что абьюзеры разные и тяжелые преступления совершают далеко не все. Некоторые из агрессоров хотели бы действовать иначе, но не знают как. И если предположить, что абьюзивное поведение, как и жертвенное, – это не врожденное свойство, а выученная реакция адаптации, значит, оно может быть изменено и абьюзерам можно помочь.

Работая в кризисном центре, я сильно опасалась, не случится ли чего, если я поговорю в кабинете один на один с тем парнем, который избил свою жену. И попросила охранника быть где-то поблизости. В реальности абьюзер выглядел как робкий и несчастный человек, который ужасно сожалеет и очень раскаивается. И да, у него были свои причины: жена тоже заставляла его страдать. Он был уверен, что она над ним поиздевается, а потом уйдет. Мне он пришел на нее пожаловаться. Тогда никакой работы не получилось: я просто не знала, что же с ним делать. Как вернуть ему ответственность за совершенное насилие, как помочь иначе воспринимать партнерку, как перестать постоянно нападать, думая, что защищаешься? Теперь, по прошествии десяти лет, я, бывает, справляюсь с этими задачами, но тоже далеко не всегда.

Тот, кто дома прессует своего партнера, в обществе нередко выглядит обаятельным, добрым, вежливым и отзывчивым человеком, иногда даже застенчивым или робким. Сложно предположить при первой встрече, что он может вести себя агрессивно. Есть версия, что абьюзеры маскируются и скрывают свои неприглядные черты характера под личиной порядочных людей. Но, думаю, это не всегда так однозначно. В своих неабьюзивных проявлениях они вполне искренни. И мы никогда не встретимся с их гневом и раздражением, если именно в наш адрес этих чувств у них не возникнет. Но в некоторых ситуациях они нападают, причем внезапно. Когда и почему? Эту внезапную смену настроения я неоднократно наблюдала на терапевтической сессии.

* – Я не считаю психологию наукой. И не особенно верю, что вы мне поможете. Но я хочу, чтобы жена вернулась не позже чем через месяц. Вы готовы мне это гарантировать?

– Нет.

– Ну вот видите, это все одно шарлатанство для выманивания денег.

* – Вы прочитали мое письмо?

– К сожалению, у меня нет возможности между сессиями вступать в длинную переписку с клиентами. Мы обсуждали правила работы на прошлой встрече.

– А я вам скажу, что так не работают. Если вы хотите оказывать услугу, то, будьте добры, готовьтесь к сессиям. А не так, как вы это делаете, все тяп-ляп.

* – Вы крайне непрофессионально себя ведете, вы безразличны к людям и высокомерны. Я понимаю, вам все равно, что со мной.

– А как вы пришли к такому выводу?

– На прошлой встрече, когда я рассказывала, вы смотрели в сторону, а не на меня. Я тогда поняла, как я вам безразлична.

Гнев абьюзера обрушивается на собеседника как ушат холодной воды. И заставляет обдумывать, что же я не так сделала, где пренебрегла потребностями клиента, не предупредила о правилах, была неточна… Недочеты обязательно находятся, потому что я далеко не идеальна. Иногда я опаздываю, забываю какие-то детали предыдущего рассказа клиента, не всегда догадываюсь, что клиенту показалось что-то неприятным и он обиделся. Раньше в ответ на претензии у меня могло запускаться чувство вины и желание восполнить ущерб – предложить скидку или дополнительное время. И это у меня, специалиста, видящего клиента раз в неделю в течение часа! А если человек живет рядом с таким партнером каждый день, что с ним станет?

Почти все пострадавшие рассказывают, что ссоры, претензии, обиды возникают на пустом месте, на фоне абсолютного благополучия. К агрессии невозможно подготовиться и догадаться, что именно в этот раз ее спровоцирует. Агрессия пугающе внезапна, на фоне хороших отношений вдруг начинается: «Да кто ты такая, кому ты нужна?», «Ты никогда меня не слушаешь, почему не посоветовалась?», «С кем ты там переписываешься?», «Это твоя обычная безалаберность, ничего другого от тебя и не ожидал!» и т. д.

Неудивительно, что все, оказавшись в отношениях с таким человеком, задаются вопросами: «Почему они нападают?», «Чем я мог вызвать такое к себе отношение?». Многие стараются подстроиться и соответствовать ожиданиям абьюзера, однако это ни к чему не приводит, претензии и раздражение появляются вновь и вновь.

На вопрос пострадавших: «Могу ли я что-то изменить в его поведении?» – после многих безуспешных попыток приходится ответить однозначным «нет». Даже став идеальным, раздражения абьюзера не избежать.

С чего начинается абьюз: триггеры, образ врага и контроль

В близких отношениях абьюзер всегда найдет повод для насилия. Оно развивается не из-за внешних обстоятельств, зависящих от жертвы, а из-за внутренних. Определенные психологические процессы разворачиваются внутри абьюзеров. Иногда на психотерапевтической сессии они сами описывают этот внутренний механизм.

* – Расскажите, что случилось перед тем, как вы объявили ей бойкот?

– Я ужасно обиделся.

– На что?

– Она так порадовалась за родителей, что те купили новую машину. А когда я поменял ее старую машину на такую же новую, просто сказала: «Ну и хорошо». В тот момент я понял, как мало значения для нее имею.

– Как часто вы видите, что она безразлична к вам?

– Если подумать, то редко. Если бы у меня было время разобраться, то, может, это было не безразличие. Но меня как будто перещелкнуло.

* – Вот я прихожу с работы и вижу, что пол опять грязный. И дети сидят там. А я ведь ей говорил, как мне важно, чтобы пол был чистый. Я, конечно, сразу начинаю злиться.

– Почему это вам так важно?

– Возможно, потому, что в детстве у меня было раздражение на руках и мать старалась, чтобы пол был идеально чистым. Мне очень тревожно становится, когда грязно.

– А у ваших детей тоже раздражение на руках?

– Нет.

* – Я был за рулем очень долго на скоростной магистрали и ей звонил. Она не взяла трубку несколько раз. Я подумал, что она забыла о моем приезде и все будет как всегда. Потом, когда она взяла трубку, я заорал. И был обижен на нее все выходные, никак не мог успокоиться. Я хотел, чтобы она поняла и больше так не делала.

– Вы сказали: «И все будет как всегда». Она всегда забывает про вас?

– Нет. Но я почему-то всегда этого боюсь.

– А кто на самом деле забывал про вас?

– Возможно, родители. Им было не до меня.

Перед тем как испытать раздражение и начать атаку, автор насилия замечает некую важную для него деталь ситуации (триггер), чувствует тревогу, соотносит ее с опытом когда-то пережитой беспомощности, а затем дорисовывает реальность. И она начинает казаться ему угрожающей. Шаблоном, по которому он воссоздает эту реальность, служат вовсе не знания о своем партнере и опыт жизни с ним. Наоборот, в основном автор насилия игнорирует реальность отношений и ориентируется на болезненные переживания из своего прошлого.

Люди, которые рядом, постепенно оказываются вписанными в некий угрожающий образ врага. Это может происходить постепенно: детали накапливаются и наконец складываются в привычный пазл. Тогда насилие возникает в паре не сразу, а спустя, например, год, в какой-то трудный период. Но в некоторых, обычно более тяжелых случаях, образ врага накладывается на партнера через несколько дней после знакомства.

Реальные поступки партнера не в силах изменить его образ, созданный абьюзером. Все внимание автора насилия сосредоточено не на положительных моментах, а на угрозах. И тем тревожнее агрессору в спокойные моменты отношений. Картинка в его голове не складывается, представление о мире раздваивается: ранее – угрожающее, теперь – безопасное… Агрессор делает вывод, что нападение может быть внезапным. Поэтому он всегда начеку, особенно когда в отношениях все хорошо.

Схема личности, использующей абьюзивные механизмы:

Предупрежденный своей тревогой, агрессор нападает первым. В этом и состоит его адаптивная тактика – работать над окружением, не дожидаясь, пока случится что-то плохое. Его поведение напоминает поведение военачальника, к которому поступают данные о перемещениях врага. Однако его разведка каждый раз через временной коридор перемещается в другую эпоху и приносит ему сводку с давно прошедшей войны. И он, ориентируясь на ошибочные данные, нападает на мирную деревню.

Нападение начинается с раздражения, которое перерастает в патологическую ревность, постоянное соревнование, ложь, газлайтинг, перевоспитание партнера, экономическое насилие над ним или попытки физически его обезвредить.

Как именно будет действовать абьюзер, не зависит от поведения пострадавшей стороны (или только в малой степени зависит от него). Важно то, какой образ партнера в голове автора насилия и каких действий он от него ожидает. В зависимости от ожиданий запускаются абьюзивные стратегии, которые обеспечивают субличности-менеджеры. Я выделила четыре типа стратегий: «ревновать», «выиграть в соревновании», «перевоспитать», «напасть первым».

Стратегия «ревновать»

Одна из распространенных линий поведения абьюзеров – патологическая ревность. Она часто развивается на фоне абсолютной преданности партнера. Ведь у абьюзера есть опыт, что его могут бросить, обмануть или унизить. Возможно, в школе его предали друзья и он долго оставался изгоем; может быть, он в один момент потерял контакт с мамой, когда брак родителей распался; или его отправили к бабушке на несколько лет и он жил в ощущении одиночества и брошенности… Отношения, которые ему удалось сейчас создать, являются для него большой ценностью. Он не может позволить себе их потерять. Но жизненный опыт дал ему знание о том, что такое бывает – самые близкие люди могут его покинуть и предать. Поэтому и в новых отношениях его травматический опыт постепенно рождает сомнения: а будут ли его любить? А не найдет ли партнер кого-то лучше, чем он?

Тогда абьюзер начинает профилактику: ограничивает контакты партнера; следит за его передвижениями; сомневается в его самостоятельности, чтобы крепче привязать человека к себе; не рекомендует работать; требует поменять гардероб, отказаться от увлечений. Но даже когда партнер выполняет все это, страх предательства и потери не утихает. Его подпитывают сомнения: а если она поговорит с соседом, а если напишет бывший, а если в поликлинике с ней заговорит случайный мужчина и т. д. и т. п. Вариантов случайностей бесконечно много. Кроме того, сами по себе защитные меры и их выполнение как бы говорят абьюзеру, что реальная опасность есть. Он предпринял уже столько усилий – не зря ведь, не зря! – и поэтому тем более надо быть начеку.

Особенно тяжелые приступы ревности случаются, когда все рычаги уже задействованы, все требования партнер выполнил, а тревога осталась. В этих ситуациях у абьюзера больше нет возможности воздействовать на ситуацию, и потому он ощущает потерю контроля и беспомощность. Невозможность чем-либо защититься от этой беспомощности ввергает его в те же ощущения, когда он был предан и брошен. В этом состоянии его охватывает ярость, и он мстит тем, кто его бросил когда-то. Но пострадавшим оказывается ни в чем не виноватый партнер/партнерка.

Периоды потери контроля случаются через определенные промежутки времени. Их продолжительность зависит от того, как абьюзер контролирует тревогу и сколько ему требуется времени, чтобы прийти к полной невозможности ее контролировать.

* Женщина привела мужа на терапию. Практически всю сессию говорила она, он только молча кивал или отвечал односложно. Она рассказала, что он во всем прекрасный муж, но у него есть небольшой недостаток. Вдруг ни с того ни с сего он принимается ее ревновать совершенно на пустом месте. И тогда он не разрешает ей никуда выходить, на все переговоры они отправляются вместе и он просто сидит рядом с ней. Она перестала бывать у подруг, родственников, удалилась из соцсетей, не ведет никакой переписки, кроме рабочей, но и к ней он имеет полный доступ. И все равно он может внезапно устроить ей скандал, когда подумает, что на нее посмотрел сосед в подъезде или учитель в школе. В процессе ее рассказа он слушает, соглашается. Но потом говорит, что все, конечно, понимает, ревность вредит их отношениям, только ведь действительно что-то плохое теоретически может случиться. И его задача – это предотвратить.

В этом примере мы видим, что никакие доводы рассудка не работают, не останавливают тревогу и сомнения, запускающие ревность. И даже угроза потери отношений парадоксальным образом не может на нее повлиять.

Стратегия «выиграть в соревновании»

Субличности-менеджеры обеспечивают и другую стратегию поведения – конкуренцию. Она развивается как ответ на постоянные сравнения в детстве («Сын моей подруги уже читает, а ты что же?»); соперничество между братьями и сестрами, стравливание их родителями, выделение любимых и нелюбимых детей («Маша маленькая и то умеет, а ты взрослый оболтус»); требование к ребенку быть самым лучшим («Почему четверка? Если ты выучил, то тебе ставят отлично, если не выучил, то два. Промежуточные отметки ставят только дебилам»); необходимость доказывать свою нужность и право на любовь родителей. Тогда в любых отношениях человек должен победить, как будто это соревнование и выигрывает только один.

Несмотря на любовь, близость и хорошие периоды в отношениях, абьюзер испытывает тревогу от того, что партнер может оказаться лучше него. Он стремится обесценить достижения партнера; демонстрирует, что его мысли и действия неважны; оказывает на партнера экономическое давление; пугает, оскорбляет, манипулирует, чувствует мучительную зависть… Все эти действия и переживания снаружи могут проявляться чем-то невинным, например ироничными шуточками, в ответ на которые, однако, почему-то сложно защититься: тут же получишь статус человека без чувства юмора. Один партнер может запутывать другого, отрицая свои прежние слова и действия, создавая у другого партнера ощущение, что тот неадекватен (газлайтинг). Иногда абьюзер демонстрирует протестное поведение, саботирует все предложения партнера.

Как и в случае с ревностью, через определенные промежутки времени у агрессора накапливается ощущение: контролировать другого невозможно, унять тревогу нельзя. Рано или поздно он понимает, что ему не удается быть самым лучшим и он может проиграть. Тогда случаются срывы. Агрессор попадает в переживания раненой части, испытывает гнев и неспособен управлять собой.

* Пара обращается по поводу постоянных ссор. У обоих ощущение, что они очень стараются и постоянно что-то делают для семьи, но вот партнер не прилагает никаких усилий. Когда муж рассказывает, как сложно ему было привести дачу в порядок, жена сообщает, что он сделал это после ее долгих уговоров и только потому, что они устали обходить гору вещей на полу. Когда жена говорит, что она планирует их отпуск и продумывает маршрут, муж заявляет, что это бессмысленно, он вообще не хочет туда ехать.

В этом примере мы видим, как оба партнера стремятся обесценить действия друг друга. В итоге наступает обоюдное разочарование. Казалось бы, простое и очевидное решение – вместо обесценивания использовать взаимную поддержку. Но ввести правильные коммуникативные стратегии в этом случае будет непросто: абьюзивные механизмы закреплены долгим травматическим опытом каждого из партнеров, а также знанием, что другой может тебя обесценить первым.

Стратегия «перевоспитать»

Третий вариант защитного поведения – перевоспитание партнера. Выглядит оно как придирки, негативная оценка действий и мыслей, поучения без запроса. Эдакая «педагогика» по отношению к другому взрослому человеку. В некоторых случаях стратегия «перевоспитать» ощущается как занудство – стремление вернуть человека к тем темам, которые тебе интересны, и добиться тех выводов, которые тебе нужны. Вероятно, таков ответ на пережитое в прошлом давление, неуважение к личности ребенка, вторжение, оценку или гиперопеку со стороны родителей.

Отсутствие права на свой выбор, свое пространство, свою территорию создавали в детстве ощущение тревоги, неудовлетворенности собой и раздражения, которое невозможно было адресовать реальному обидчику. И ребенок научился сам так же себя вести, переадресовывая это кому-то более слабому, например подруге в школе. В терапии мы видим, что в такой семейной ситуации в сознании ребенка растет и крепнет внутренний критик. Его укоры и претензии настолько невыносимы, что нельзя на них не отвечать. Под его воздействием могут развиться жертвенные процессы, вина и стыд, но нередко он может стать причиной абьюзивного поведения, если включается переадресация. Она продолжает работать и во взрослом возрасте: не можете ответить начальнику на работе – ругаете жену; не удовлетворены собственной жизнью и чувствуете укоры внутреннего критика – пилите близких; муж злится на вас – вы срываетесь на детях, а дети вымещают злость на собаке.

* Мужчина говорит, что, идя домой, постоянно чувствует раздражение. Если подумать, то каких-то серьезных причин для этого нет. Но много мелких претензий к жене рождают частые скандалы. А на работе, где ему приходится иметь дело с недовольными клиентами, он этого раздражения совершенно не ощущает. Он также ведет себя очень осторожно и скромно в отношениях с начальником, никогда не отвечает на унижающую критику, сразу выполняет все поручения.

В этом примере мы видим классический случай переадресации гнева – вместо гнева на начальника или хамящих клиентов он выливается на жену. Как ни странно, у такого человека может быть внутренний запрет на выражение гнева: сознательно он думает, что злиться – это плохо. И тогда он становится очень беззащитен, не может отказать или постоять за себя. А накопленный гнев переадресуется в другие отношения, где он даже не осознается как гнев, а кажется «конструктивной критикой». В этом случае дальнейшей тактикой терапии стоит избрать вовсе не контроль гнева, а умение его правильно и прямо выражать реальным обидчикам. И прямо просить о помощи и поддержке у жены. Тогда внутреннее напряжение будет спадать и отношения в паре поменяют свое качество.

Стратегия «напасть первым»

Четвертый тип абьюзивного поведения связан с ощущением прямой угрозы, исходящей от партнера. Обычно это испытывают те, кого жестко и несправедливо наказывали в детстве, били в прямом смысле или в переносном – пользовались их доверием и наносили удар в слабое место. Такие люди стремятся держать свою жизнь в секрете, лгут, никогда не доверяют партнеру. Чтобы его обезвредить, они сразу нападают: могут оскорблять, пугать, шантажировать, манипулировать. Они намного легче переходят к физическому насилию, используют его не только в раненом состоянии, когда ощущают беспомощность, но и как способ контролировать партнера.

Даже если насилие в детстве не было физическим, но присутствовало обесценивание, унижение, это также плохо влияет на ребенка и формирует абьюзивную стратегию. В будущем у взрослого человека возникнет полный запрет на то, чтобы открывать себя в уязвимом состоянии, делиться своими переживаниями, говорить о своих желаниях. Причем хотя человек и не говорит о них, он надеется, что партнер сам догадается и их исполнит. Сама возможность рассказать другому о том, в чем вы нуждаетесь, кажется каким-то оскорбительным, унижающим действием. Открытие, что партнер не умеет читать мысли, переживается как обида.

* Она хочет поехать в семейный лагерь с детьми, нашла варианты и предлагает ему присоединиться. Он неожиданно разражается гневной тирадой, называя ее идиоткой, ни на что не способной дурехой, говорит, что лагерь – это угроза для всех. Она оправдывается и пытается объяснить, как возникла идея с лагерем, но он как будто не слышит, переходит на крик и кидает в нее книжку. Она молчит, впав в ступор. Наконец он уходит, хлопнув дверью. Наутро она видит нужную сумму денег на столе.

В этом примере мы видим, что агрессия разворачивается для второго партнера совершенно внезапно. У агрессора как будто другая точка зрения, но он даже толком не знает, с какой позицией партнера воюет, и попросту не слышит жену. Очевидно, он реагирует на что-то свое. Например, на некий страх, что с детьми в поездке случится что-то плохое, или на страх, что семья оставит его и что-то плохое случится с ним самим, или на то, что жена приняла самостоятельное решение. Как только гнев разряжается и тревога отступает, агрессору становится неважен сам предмет спора.

Когда насилие обоюдное

Абьюзивные стратегии могут сочетаться между собой, составляя сложный коктейль чувств и действий. Нередко они дополняются жертвенным поведением. Если в паре оказываются два абьюзера, сложно разобраться, кто начинает насилие, а кто страдает от него.

* Пара обращается за терапией. Она рассказывает, что ее муж – абьюзер, но он готов прийти на консультацию. Прямо на сессии она говорит, что он дважды за их совместную жизнь распускал руки, но она его простила. Описывая одну из этих ситуаций, она приблизительно так обращается к мужу: «Ты терпила и простофиля. Это все твоя мать с тобой сделала, ты с детства не мог ничего ответить, и теперь ты все такой же. Ей ответить не можешь, слабак, даже мужчиной тебя не считаю». Он долго молчит, потом говорит, что ему сложно сдерживаться, когда она так с ним общается, и он бы ей сейчас врезал.

В этом примере мы видим двух партнеров с тяжелой предысторией насилия в детстве. Обоих физически наказывали, и они сформировали абьюзивные защитные стратегии. Нередко кто-то один в такой паре считает партнера абьюзером, а себя жертвой, и совершенно не видит своих насильственных проявлений. Такие пары пытаются регулировать отношения с помощью вины: если ты абьюзер – значит, виноват.

Когда в терапии второй партнер сталкивается с пониманием, что тоже использует насилие в отношениях, он бывает возмущен и обескуражен. Непонятно, как же теперь регулировать отношения и кто виноват.

Реальным выходом из абьюза становится только замена категории вины на обоюдную ответственность. Если оба работают над собственным отказом от насилия, над умением обращаться за помощью и поддерживать партнера, через некоторое (правда, довольно продолжительное) время можно рассчитывать на восстановление доверия в такой паре.

О раскаянии абьюзера

Любая из четырех абьюзивных стратегий – это ответ на тревогу, возникающую у агрессора. Стратегии стараются защитить личность от потери контроля над ситуацией, но, разворачиваясь, каждый раз приводят именно к потере контроля. Как только это происходит, обидчик переживает беспомощность и гнев, направляет его на жертву – и происходит акт физического насилия или крупная ссора. Тогда накопившаяся тревога наконец разряжается и стихает. Больше не надо ничего контролировать: все страшное уже произошло, гнев вышел наружу и символически справедливость восстановлена.

Однако сразу после ссоры или акта физического насилия обидчик начинает испытывать страх потерять отношения. Некоторые абьюзеры видят то, что они совершили, ужасаются своим действиям, чувствуют раскаяние и искренне стремятся загладить вину. Мы знаем про подарки, букеты, обещания и «медовый месяц». Как мы тоже знаем, пострадавшие каждый раз верят этим обещаниям и надеются на исправление обидчика. Надо понимать, что абьюзер не лжет – он искренне хочет исправиться. В той субличности, с которой он в этот момент идентифицируется, он искренне верит, что больше никогда такого не повторит. Другое дело, что он не сможет этого выполнить. С течением времени вступят в действие другие адаптивные субличности-менеджеры, и он вновь начнет испытывать тревогу, контролировать партнера и применять насилие. Внутри абьюзера будто запущен часовой механизм: в свое время он сработает и неизбежно случится взрыв.

Легитимизация насилия

Не все абьюзеры стремятся загладить свою вину. У многих агрессоров после насилия включается жалость к себе. Они ощущают, как несправедливо все происходящее, и сожалеют, что насилие постоянно повторяется в их жизни. Тогда им на помощь приходит самовозвеличивающая часть личности, которая объясняет и узаконивает насилие. Именно из-за нее абьюзеров называют нарциссами.

Эта часть личности очень многофункциональна:

• Защищает низкую самооценку («я не верю, что меня можно любить просто так, поэтому надо увеличить мою привлекательность»).

• Создает иерархию в изначально равной ситуации.

• Дает право на применение насилия.

• Объясняет насилие действиями жертвы.

• Не дает встретиться с болью и осознать проблемы такого поведения, то есть сохраняет стабильность абьюзивного механизма.

Объяснение насилия, которое выдвигает эта часть, может быть любым: и абсолютно примитивным, и сложным, детально и развернуто проработанным. Это смесь личного опыта, патриархальных или конспирологических идей и семейных примеров. Речь может идти про «ограниченный женский ум», «намеренное выведение из себя», «недостаточный опыт и культурный/духовный уровень», «право того, кто приносит деньги в семью, принимать ответственные решения», про «православную семью, где глава – муж», про «дедов и отцов», про «необходимость уступать женщинам и идти навстречу их слабостям» и т. д. Звучит объяснение, например, так: «Я же тебе говорил – не выводи меня, не попадайся под руку. Но ты никогда меня не слушаешь, так и лезешь на рожон». Или так: «Ты младше меня и меньше разбираешься в жизни. Я вынуждена давать тебе советы. И конечно, я злюсь, если ты им не следуешь. Ведь я тоже от этого страдаю». Смысл объяснения всегда сводится к одному: абьюзер в чем-то превосходит свою жертву, он имеет право ее обучать, воспитывать, наказывать. Жертва провоцировала его, поэтому виновата и должна извиниться за случившийся скандал. Это сразу снимает вопрос об ответственности абьюзера за причиненный ущерб и насилие. Он, наоборот, ожидает извинений от жертвы и может еще не сразу ее простить.

* В семье разворачивается конфликт между отчимом, подростком и его матерью по поводу отношений ребенка с родным отцом. Подросток возмущен запретом, который высказал отчим: по его мнению, подростку не стоит идти со своим родным отцом в поход. Мать стремится сгладить ситуацию, говорит, что сын все неправильно понял. Она уверяет, что отчим положительно относится к их общению с отцом, а запрет касается только этого конкретно похода. Отчим в процессе разговора в основном насупленно молчит, но временами ведет себя очень нервно: вскакивает, хватает предметы, ударяет по столу. Свою позицию он прояснять не собирается. После разговора с ребенком у них с женой случается ссора. Мужчина обвиняет жену в унижении, называет ее шлюхой, после долгого скандала ударяет ее. На следующий день он требует от нее признания вины и возмущен ее поведением. В чем именно состоит ее вина, он обсуждать отказывается. Настаивает, что она должна понять, как именно она его «довела».

В этом примере мы видим, что мужчина, вероятнее всего, ревнует жену или конкурирует с ее бывшим мужем. Когда ребенок выбирает общение с родным отцом, в сознании отчима это достраивается до тревожного образа, где, видимо, он унижен, предан или покинут. Свой пугающий образ он слабо соотносит с реальностью и яростно воюет за уважение к себе. Ему кажется, что жене понятна его внутренняя реальность, поэтому объяснений не требуется. После большой ссоры часть его личности, легитимизирующая насилие, приписывает жене вину за происходящее. В его фантазии она не только его предала, но и намеренно не хочет понять.

Обвинения

Приглядевшись к части личности, легитимизирующей насилие, мы обнаружим там свод правил – тот же самый, какой лежит в жертвенных механизмах под виной и стыдом. Но в случае абьюза правила направлены против партнера – это он должен им соответствовать, это ему стоит стыдиться. Возникает уже не вина, а обвинение.

Источником правил служит собственный травматический опыт в семье. Обращение его на партнера позволяет самому защититься от стыда и вины. Например, у мужа есть аксиома семейной жизни: жена должна заниматься детьми. Убеждение порождает гнев и дает право на применение насилия, если мужчина вернулся с работы, а дети кричат и игрушки разбросаны. Было ли обсуждение, кто именно в семье занимается детьми, согласилась ли с этой позицией жена, что она получает взамен – все эти вопросы как будто снимаются незыблемым правилом. Но в реальности оно относится к экономической ситуации двухсотлетней давности, а в современном мире может рассматриваться только как дискриминация женщин.

Личина

В состав части личности, легитимизирующей насилие, иногда входит личина, которую агрессор демонстрирует социуму. В данном случае я говорю именно о личине, о привлекательной социальной маске, а не о здоровых личностных проявлениях, которые у авторов насилия тоже имеются. Под этой личиной обычно хранится стыд от производимых действий. А сама личина – то, каким человек хотел бы быть, если бы мог. Но, к сожалению, не может. Например, мать, применяющая насилие к своим детям, никогда этого себе не позволяет в присутствии других взрослых людей. Наоборот, она выглядит заботливой и внимательной. Поэтому, когда в дом приходят гости, дети расслабляются, но не сильно. Они знают, что, когда гости уйдут, будет разбор их поведения и они могут быть наказаны. При этом все окружающие уверены, что она хорошая мать.

Личина позволяет держать насилие в секрете от окружающих. Но само ее наличие свидетельствует о том, что агрессор осознает насилие как преступное действие, которое надо скрывать. Внутри личины лежат его тайные надежды и ожидания – именно таким он хотел бы быть. Агрессор убеждает, в том числе и себя, что уже таким человеком является.

Так приносит ли насилие удовольствие?

Многие видят удовольствие как основную причину происходящего: «Ей нравится меня выводить», «Он, пока не увидит мои слезы, не успокоится». Безусловно, к насилию часто добавляется удовольствие – от разрядки напряжения, от облегчения (как бы удалось справиться с проблемой). Сами агрессоры говорят, будто бы в момент насилия их «перещелкивает»: им становится все равно, что чувствует другой человек; они понимают, что ребенок/партнер сейчас зависит от них. В некотором смысле это приятное чувство контроля и безопасности. Вероятно, оно встроено в биологические механизмы «бей – беги – замри – отключись» и поддерживает поведение хищников или самцов, победивших в поединке. У большинства абьюзеров оно длится очень недолго и смешано с беспомощностью, поэтому самостоятельным смыслом не наделяется. Но в некоторых ситуациях удовольствие гиперболизируется и становится отдельным привлекательным мотивом. Это имеет огромные негативные последствия для партнеров и близких агрессора. Тогда, вероятно, и возникает садизм. Честно говоря, ко мне в терапию редко попадают люди с такими личностными свойствами. Думаю, у них мало мотивов обращаться к психологам, скорее они могли бы оказаться на приеме по решению суда.

Удовольствие от насилия раздуто и идеализировано. Оно возникает как компенсация и удерживается, чтобы спрятать множество неприятных переживаний: боль, беспомощность, одиночество, никчемность, гнев. Эти переживания человек обычно испытывает, когда теряет контроль и проваливается в свою раненую часть. Судя по немногочисленным описаниям авторов насилия, именно тогда и возникает удовольствие. Но этот вопрос нуждается в дальнейшем исследовании: пока у меня слишком мало данных.

Как помочь абьюзеру

Теперь, когда нам понятны механизмы и ошибки восприятия, заставляющие абьюзеров применять насилие, возникает главный вопрос. Можно ли изменить это поведение? И почему распространено мнение, что абьюзеры безнадежны, им нельзя помочь?

Те, кто применяет насилие, обращаются к психологу значительно реже, чем пострадавшие. Кажется, будто в семейной ситуации их все устраивает. Иногда они приходят к терапевту под давлением пострадавшей стороны, в основном чтобы пожаловаться и проконтролировать, какую информацию партнер выдает психологу. На первой встрече они демонстративно готовы сотрудничать, но рассказывают о том, как страдали от действий партнера, как он не прав по отношению к ним. Довольно сложно прервать поток обвинений и вернуться к ним самим. Признать собственные проблемы для них кажется очень опасным: вся система, на которой строилось отношение к партнеру, рушится. Агрессор сразу оказывается в уязвимом положении, как черепаха без панциря. К тому же разговаривать о произведенном насилии не только опасно, но и больно. Память о нем сопряжена с ощущением беспомощности, а значит, может вызвать повторную травму. Неудивительно, что весь предыдущий опыт вынуждает агрессора защищаться привычными способами. При любом подозрении на опасность он вновь нападает и, если партнер к нему возвращается, почти сразу уходит из терапии.

Агрессорам кажется, что насилие является их опорой и союзником. Вот какие плюсы оно дает:

• Разрядка, сбрасывание на ближних накопленного раздражения.

• Контроль материальных ресурсов, самостоятельность в принятии решений.

• Повышение самооценки за счет снижения самооценки другого.

• Возможность добиться желаемого поведения от партнера, причем быстро.

• Гарантия безопасности.

• Удовольствие от самого насилия (это очень сильная компенсация чего угодно).

Одним словом, у агрессора все под контролем и именно он распоряжается своей жизнью, хотя рядом есть другой человек. Заодно он распоряжается и его жизнью.

Но для обидчиков есть и минусы в применении насилия:

• Он никогда не может быть уверен, что его уважают, любят и с ним честны, потому что добивается этого силой.

• Несмотря на внешний агрессивный стиль поведения, он не уверен в себе, считает себя неценным, поэтому и любви добивается силой.

• Он живет в очень опасном мире, всегда в напряжении и вынужден все контролировать.

• Периодически и неизбежно он теряет контроль, в том числе над собой.

• Он может догадываться, что наносит близким серьезный ущерб.

• Он очень одинок.

Привычка – дело серьезное. Чаще на неприятные ощущения обидчик отвечает усилением насилия, жалостью к себе, потоком обвинений партнера. Но иногда осознание ситуации все же приводит его к необходимости изменений, особенно когда внутренние ценности не совпадают с тем, как он действует в жизни. Он ощущает, что вынужден давить на партнера/ребенка, ему и самому это не нравится, но он не знает, как иначе. Все авторы насилия, с которыми я работала, говорили об этой вынужденности. Оглядываясь назад, они хотели бы поступать по-другому, но в тот момент как будто выбора не было и появлялась уверенность в своей правоте.

Те, кто применяет насилие, иногда хотят что-то поменять. И если такое желание есть, то терапия абьюзивных механизмов вполне возможна.

* * *

Прочитав эту главу, читатель может задаться вопросом: а этично ли помогать людям, совершающим насилие? Сразу скажу: психологическая работа с абьюзером не предполагает его оправдания. Да, мы можем понять мотивы абьюзивного поведения. Но ответственность за насилие – на том, кто его совершает. Любая помощь агрессору начинается с называния происходящего словом «насилие». Направлена она на то, чтобы тот, кто производит насилие, остановил его, взял на себя ответственность за свои действия. И сам обидчик, и пострадавший, вероятнее всего, тут бессильны, поскольку находятся внутри отношений. Помочь агрессору может психолог, а также государство как субъект, наделенный властью.

Тяжелых преступлений на почве домашнего насилия очень и очень много. Жертвами в основном становятся женщины. Без закона о профилактике насилия это реально перерастает в фемицид[37]. Убитых, искалеченных, изнасилованных можно исчислять тысячами, если не десятками тысяч. Большинство женщин в колониях сидят за самооборону или нападение в ситуации насилия.

«Согласно данным судебного департамента Верховного суда России, только за два года (2017–2018 гг.) за умышленное убийство (ч. 1 ст. 105 УК РФ) были осуждены 2226 россиянок, а за причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть (ч. 4 ст. 111 УК РФ), – 950 жительниц России. Проанализировав более четырех тысяч приговоров, вынесенных россиянкам по этим двум статьям с 2016 по 2018 год (2552 приговора по ч. 1 ст. 105 УК и 1716 – по ч. 4 ст. 111 УК), мы выяснили, что большинство обвиняемых в убийстве женщин были жертвами домашнего насилия: 79 % – по ст. 105 УК и 52 % – по ст. 111 УК»[38].

Вспоминаются ужасные истории девушек, с которыми я разговаривала в одной из женских колоний и в кризисном центре. Одну из них насиловал отчим, она забеременела от него, родила в пятнадцать лет и утопила ребенка в колодце. Другая защищала детей от пьяного мужа и в драке убила его. Третья рассказывала, как в детстве отчим ее бил ремнем с пряжкой, а мать продавала как проститутку.

Для объективности картины отмечу, что насилие – не свойство мужской или женской психологии. Мы можем проявлять агрессию по отношению к близким вне зависимости от пола. Но она будет принимать разные формы, например физическое и психологическое насилие, и этот показатель напрямую зависит от пола и физической силы участников отношений. Я вернусь к этой теме в девятой главе, где буду говорить о терапии абьюзивного поведения и о том, почему физическое насилие чаще применяют мужчины.

В целом проблема насилия для женщин оказывается серьезнее, чем для мужчин. И дискриминация со стороны государства намного выше в отношении женщин.

Глава шестая

Цикл насилия

Когда впервые возникает цикл насилия?

А что бывает до этого?

Как внутренние механизмы абьюзера влияют на внутренние механизмы жертвы?

Как меняется цикл насилия с течением времени?

Каковы индивидуальные особенности цикла?

Подготовка к циклу

Теперь, когда мы поняли, почему пострадавшие остаются в отношениях, а агрессоры используют насилие, хотелось бы сложить вместе все детали, чтобы увидеть картину целиком: как одни шестеренки цепляют другие и крутится вся машина насилия.

Когда все начинается? Конечно, не тогда, когда он ее впервые ударил или она предъявила ему претензию по поводу уборки. И тем более не в момент их встречи.

Сначала человек получает знания о том, что его близкий может быть для него опасен: он может не заботиться о нем или его можно потерять. Скорее всего, этот близкий – родитель, и возникает этот опыт чаще в детстве. Он необязательно сводится к насилию дома. Это может быть депрессия матери, тяжелый развод родителей или несколько месяцев в больнице. Близкие чаще не замечают, что полученный опыт травмировал ребенка, а ему самому кажется, что все случившееся нормально. Например, возвращение ребенка домой после длительной госпитализации рассматривается семьей как окончание проблемы. Родители радуются выздоровлению, им кажется, что больше нет причин беспокоиться. А переживания изоляции, покинутости, беспомощности ребенок вытеснил и как бы забыл, но когда-то они проявят себя.

Больше всего на дальнейшие отношения повлияет опыт жизни рядом с насилием. И не так важно, будут ли дети только свидетелями родительских ссор или их самих будут жестоко наказывать. Если подумать, то никаких «свидетелей насилия» на самом деле не существует. Каждый, кто наблюдает насилие, испытывает беспомощность и гнев и переживает то же, что и жертва. Беспомощность в любом случае вызовет у детей все травматические реакции и научит с ними справляться. Такие дети почти неизбежно попадают в зону отчуждения и в социуме. Тяжелые переживания нагружают их эмоционально; сложно думать об учебе, когда дома надо выживать. А окружающие – учителя, родственники, знакомые – в основном не обращают на их проблемы внимания или не знают, как вмешаться. И нельзя сказать, что такие проблемы не заметны. Опыт пережитого насилия проявляется в проблемах с памятью, в обостренной реакции на агрессию, в изменении пищевого поведения, в разнообразных тревогах, страхах, соматических симптомах и заболеваниях. Педагог мог бы обратить внимание на такого ребенка, замкнутого, печального или, наоборот, агрессивного, и прояснить, что же происходит в его семье. Но внимательный учитель не всегда рядом, и ребенок страдает в одиночестве. Постепенно его трудности накапливаются и влияют на отношения в детском коллективе: с таким ребенком сложно дружить, к нему нельзя прийти в гости, он ведет себя отстраненно и от этого кажется чужим. Именно такие дети легко становятся жертвами травли. К тому же им некому пожаловаться: или родители не отреагируют, или ребенок сам не захочет их нагружать своими проблемами, ведь им и так тяжело.

Цикл запускается

Иногда пережитый опыт травмы становится вытесненным и невостребованным до того момента, пока не появится в жизни новый близкий. Человек, получивший травму привязанности, вступает в отношения с надеждой. Он очень нуждается в восполнении любви и заботы, которую недополучил в родительской семье. Но у него есть и большие опасения: он не до конца верит, что его можно полюбить. Не случайно он склонен не замечать ухаживаний и интереса в свою сторону, если они не выражаются в экстремальной форме. Он не видит возможностей создания пары, когда отношения начинаются с дружбы и уважительного приближения, или бессознательно ищет сильного человека, который защитит его от угроз жизни, путая силу и агрессию. Нередко люди сближаются, когда сочувствуют тяжелым переживаниям друг друга. Если у человека есть абьюзивные механизмы, то он склонен «преодолевать все преграды ради любви», то есть завоевывать избранницу/избранника, доказывая ей/ему, что достоин ее/его выбора. Из этого большого желания, а также неверия, что тебя могут любить просто так, из готовности преодолевать преграды ради любви возникает характерный рисунок развития абьюзивных отношений.

Отношения начинаются с очень ярких, романтичных, страстных моментов и развиваются быстро. Например, он перелезает через балкон и оставляет букет цветов, заваливает любовными посланиями, говорит, что встретил единственную. Она же начинает верить, что ее на самом деле любят. И даже если она не сразу отвечает взаимностью, то благодарность, жалость и чувство вины делают свое дело, и отношения завязываются. Каждый в этих отношениях верит в идеального партнера, как сам его понимает, и вписывает детали образа в реального человека, который на самом деле может быть совсем другим.

* Клиентка, молодая симпатичная женщина, рассказывает, что в детстве ее мама была постоянно занята своими творческими проектами. Ребенок оказался для матери обузой, она кричала или наказывала девочку бойкотом, не разговаривая с ней по несколько недель. Девочка рано научилась читать и спасалась в книгах, стала писать сама.

В школе она была одинока: с единственной подругой сложились зависимые отношения (подруга требовала ее бесконечного подчинения и преданности, но сама оставляла ради дружбы с другими девочками). Дважды она пережила травлю в классе, и в этих историях она тоже оставалась одна – ни родители, ни учителя не реагировали.

В институте ей наконец удалось выстроить вполне приемлемые отношения с одногруппниками, у нее появились друзья.

Сейчас ей около тридцати и она поменяла уже нескольких партнеров. Она общается со многими, но влюбляется только в тех, кто резко перестает обращать на нее внимание. С этого момента она завоевывает любовь, прилагает усилия и наконец добивается своего избранника.

Однако внутри отношений ей каждый раз приходится проявлять инициативу, из-за чего она чувствует себя недостаточно привлекательной и значимой, хочет увидеть подтверждения заинтересованности партнера, но не замечает их. Эти знаки внимания состоят для нее в желании проводить с ней время, в разговорах о ее чувствах, в подарках.

Тот мужчина, с которым она сейчас, ведет себя с ней ровно и, как ему кажется, тепло, однако их разговоры ему не нравятся: они слишком быстро превращаются в выяснения, а правда ли он ее любит, в обвинения или ее слезы, поэтому он от них уклоняется, старается приходить позже или переключить ее внимание на что-то другое – посмотреть вместе кино например.

В эти моменты она ощущает себя отвергнутой. У нее появляются подозрения, что у него кто-то есть. Она пробует контролировать его переписку, устраивает ему разборки из-за ревности, а потом не разговаривает с ним неделю. Мужчина искренне не понимает, о каком отвержении она говорит. Он старается убедить ее в своей верности, но это никак ее не затрагивает.

На терапии она говорит о невыносимом ощущении брошенности, которое нарастало у нее со временем во всех ее отношениях, и чаще она сама уходила первой.

Детство задает ребенку представления о мире. Опыт этого ребенка говорит, что любви и внимания придется добиваться и, возможно, научиться жить без любви. Девочка переживает отвержение и, вероятно, старается, чтобы мать ее заметила, но попытки безуспешны. У нее развивается травматическая диссоциация, позволяющая не провалиться полностью в беспомощность, и формируются механизмы совладания: одни помогают добиваться любви, привлекать внимание; другие – жить без любви, погружаясь в мир фантазий.

Опыт школьной жизни подтверждает ее знания о мире. Ей не удается выстроить отношения, где она была бы важна. И она учится это переносить. Она оказывается одна и перед лицом группового отвержения.

Когда она вступает в отношения, ранний опыт определяет выбор партнера: ее привлекают те, кого приходится добиваться. Рядом с ними активизируются ее наработанные механизмы: возникает надежда на любовь, стремление доказать свою ценность, умение выдерживать отвержение.

И вот она добилась своего избранника. Но в ее картине мира так не бывает. Она ощущает, что скоро может быть отвергнута, и ищет этому доказательства. Контроль заставляет ее следить за партнером и нападать на него, чтобы убедиться, что он действительно заинтересован в отношениях с ней. Однако эти проверки и обиды воспринимаются партнером как агрессивные, насильственные действия. Он не считывает за ними ее желание близости, а видит отвержение и угрозу. Он отстраняется и тем самым подтверждает ее гипотезу, что она совсем одна и ее не любят. После этого она первой рвет отношения.

Полный круг цикла

Абьюзивная динамика развивается постепенно. Понаблюдаем, какие именно процессы запускаются в паре и приводят к насилию.

• «Медовый месяц»

Отношения начались. Оба партнера видят друг в друге идеал – именно того, кто им нужен. Они не проверяют, действительно ли партнер им подходит, а приписывают ему необходимые свойства. Благодаря этому оба испытывают абсолютное доверие друг к другу и удовольствие от интереса и полной безопасности.

• Триггеры запускают контроль

У партнера, обладающего абьюзивными механизмами, возникает тревога: он вдруг видит в своем партнере того, кто может отвергнуть, бросить, причинить боль. Обычно это случается, когда сознание фиксирует, что идеальный образ партнера в каких-то мелочах не совпадает с реальным. Но иногда это происходит и без какого-либо несовпадения. Тревога возникает из-за прошлого опыта уязвимости.

• Включаются абьюзивные и жертвенные механизмы, растет напряжение

Партнер применяет профилактические меры воздействия – запускаются абьюзивные стратегии, возникает психологическое насилие.

Второй участник отношений бывает этим очень удивлен. Но поскольку только недавно в отношениях все было хорошо, он не хочет потерять такую уникальную связь и старается идти навстречу партнеру. Он надеется, что уступки помогут и жизнь вернется в прежнее русло.

Уступки, однако, не помогают. Для абьюзера они только подтверждают правильность его опасений: он защищался от угроз и ничего не случилось, значит, все было сделано правильно и надо продолжать.

Дальше в отношениях, быстрее или медленнее, растет напряжение. У абьюзера постоянно возникают тревога и все новые требования, претензии и защитные действия по отношению к партнеру. Жертва реагирует на действия партнера привычными для нее способами: боится потерять отношения, ищет причины происходящего в себе, испытывает вину и надежду, что скоро все плохое закончится; постепенно ей становится стыдно, что такое происходит с ней, она боится агрессии партнера и тщательно обходит острые углы.

• Возникает потеря контроля

Несмотря на все собственные усилия и усилия партнера, в какой-то момент агрессор попадает в состояние беспомощности. Он сделал столько попыток, а тревога не прошла – и у него случается срыв контроля.

• Жертва и агрессор оказываются в состоянии раненой части – акт насилия

Агрессор попадает в свои накопленные травматические переживания. Он переполнен гневом, одиночеством и болью. И уверен, что партнер, как и другие в его жизни, его не любит. В этом раненом состоянии он обращает гнев на жертву.

Отрицать плохое отношение партнера и его насилие становится невозможно, и жертва тоже попадает в состояние своей травмы. Она испытывает беспомощность, одиночество и боль. Ее гнев заблокирован, поэтому она замирает и не защищается.

Ссора может длиться от нескольких минут до нескольких дней.

Когда акт насилия закончен, агрессор выплеснул гнев, а жертва чувствует себя очень плохо, оба партнера решают разойтись, не быть вместе.

• Примирение и начало нового цикла

Диссоциативный процесс помогает быстро вытеснить эмоции о происшедшем, боль притупляется. В действие вновь вступают адаптивные механизмы, сохраняющие привязанность. Оба партнера понимают, что могут потерять отношения. Тот, у кого тревога сильнее, первым идет мириться.

Если это агрессор, то он обещает никогда насилие не повторять. И в момент обещаний он в них искренне верит.

Если мириться идет пострадавший, то он берет ответственность на себя и выдвигает версию о том, что сам спровоцировал агрессию. В этом случае у жертвы срабатывает не только страх потерять отношения, но и жалость к партнеру.

• Легитимизация насилия

Агрессор легко соглашается с версией пострадавшей стороны и объясняет насилие поведением партнера, а себя ощущает жертвой, неспособной изменить происходящее.

Но даже если первым мириться приходит абьюзер, существенно это ничего не меняет: объяснение для насилия через некоторое время обязательно появится.

• «Медовый месяц» – время без контроля

Когда пара возобновляет отношения, насилие не прекращается, а заходит на второй круг. В начале этого круга, как и в момент их первой встречи и влюбленности, оба вновь испытывают доверие друг к другу. «Медовый месяц» прекрасен тем, что контроль выключается и оба возвращаются к изначальной иллюзии об идеальном партнере.

Иллюзия некоторое время сохраняется, пока опять не вернется тревога. Как и в прошлый раз, она возникает из-за триггеров, напоминающих о вытесненных переживаниях раненой части.

С каждым новым кругом «медовый месяц» будет чуть короче, пока не исчезнет совсем, а насилие с каждым повторением будет все интенсивнее.

Индивидуальные особенности цикла

Циклы насилия могут различаться в зависимости от особенностей и жизненных обстоятельств пары. Так, если у обоих партнеров есть абьюзивные механизмы, они будут все время меняться ролями. В такой паре после «медового месяца» пострадавшая от насилия сторона берет реванш и выливает на применявшего насилие партнера свое раздражение – обвиняет, воспитывает и контролирует – до тех пор, пока тот вновь не начнет ответную агрессию.

Пара может жить не одна, и тогда в насилие будут включены и другие участники: дети, пожилые родственники, соседи по квартире, друзья и домашние животные. Добавление новых участников увеличивает интенсивность эмоций и выраженность насилия. Например, дети присоединяются к матери, чтобы защитить ее. Тогда отец ощущает себя в одиночестве против группы, и его страх и агрессия лишь возрастают. Бывает, что родственники пытаются погасить конфликт, последовательно присоединяясь то к одному, то к другому участнику. Но и эта тактика не приводит ни к чему, кроме еще более интенсивного насилия.

В парах, где у обоих партнеров есть абьюзивные механизмы, супругам удается примириться лишь в тот момент, когда они вместе объединяются против более слабого члена семьи – ребенка или пожилого родственника. Дети при этом, даже будучи только свидетелями, а как будто не жертвами происходящего, на самом деле переживают сильнейшую психологическую травму, испытывают беспомощность и впоследствии развивают у себя жертвенные или абьюзивные механизмы, чтобы с ней справиться.

Иногда насилие начинается не сразу, а только лишь когда партнеры попадают в трудную ситуацию и одному или обоим не хватает внутренних ресурсов, чтобы справляться с проблемами. Например, родился ребенок, или надо выплачивать ипотеку, или кто-то заболел, потерял работу, случилась значимая утрата близкого человека и т. п.

В этом случае насилие может быть временной стрессовой реакцией. Если поддержать партнера, переживающего напряжение, можно вновь вернуться к здоровым, ненасильственным отношениям. Но реакция может и закрепиться, и тогда насилие продолжит возникать циклически, даже когда стресс давно закончился.

При всем единообразии цикла насилия в каждой паре он носит уникальные черты. Понаблюдаем на конкретном примере, как он способен разворачиваться.

* Они познакомились на рабочей конференции семь лет назад и сразу понравились друг другу. Он говорит, что сразу опознали друг в друге что-то очень близкое. Оба занимались ИТ-решениями в финансовой сфере, оба много сделали в своей жизни, чтобы добиться того положения, которое сейчас имеют, оба стремятся к еще большему и строят далеко идущие планы, оба много страдали и не были счастливы в детстве. Казалось, что эта общность позволит нивелировать все различия и мелкие нестыковки, которые тоже были заметны.

Он вырос в простой семье в маленьком городе, детство свое помнит плохо. Говорит, что отец работал слесарем на заводе, бил мать, наказывал их с братом; мать была то тихой и замученной, то вдруг бросалась на детей и била их. У него получалось хорошо учиться, и постепенно мечта о переезде в большой город стала его надеждой вырваться.

Она из семьи, где всегда был достаток. В детстве часто ездили на курорты, училась она в частной школе, однако тепла и поддержки от родителей не было. Ее наказывали за любые провинности, мать могла дать пощечину или ударить по губам, лишить еды или перестать разговаривать. Напряжение и страх, что ее сдадут в детский дом, сопровождали все детство. В школе она стремилась быть первой: именно это обеспечивало надежду, что ее не унизят и не побьют. Но унижения тем не менее продолжались, родители никогда не были ею полностью довольны. Ее успехи в учебе и упорство позволили получить после института хорошую работу, она съехала от родителей и практически перестала с ними общаться.

Роман развивался быстро. Уже через месяц они стали жить вместе, а через три месяца решили пожениться.

Но вместе с этими планами сразу появились и трудности. Ссоры начались через неделю после свадьбы, когда они решали, какую квартиру снять. Он настаивал на экономии, она не видела для этого причин, ведь они оба неплохо зарабатывали. Все закончилось скандалом с оскорблениями с ее стороны, а он кричал и бил кулаком в стену. После этого ссоры повторялись часто, приблизительно через выходные случался большой скандал с битьем посуды, когда они оба орали.

Через год они создали общую компанию, которая требовала времени, сил и финансов, и в этот же период он стал ломать вещи и однажды на нее замахнулся, а она прекратила сопротивление – замирала и не защищалась.

Между ссорами случалось несколько хороших дней, когда возвращались радость и надежда, что все закончилось. В эти дни они опять чувствовали взаимную близость и понимание, было много секса и разговоров о совместных проектах. Она надеялась, что больше такого кошмара между ними не случится, он каждый раз это обещал. Затем напряжение возвращалось. Чаще всего оно начиналось с его возмущения походом в кафе или мелкой покупкой и, как правило, касалось потраченных денег. Но теперь она старалась сгладить ситуацию. Пробовала его уговаривать, признавала вину. Она стала бояться его потерять (разговоры про развод неизменно сопровождали их ссоры) и одновременно ей было страшно от возможности новой агрессии. У него разрослась тревога оттого, что ситуация выходит из-под контроля. Он чувствовал, что денег может не хватить ни на жизнь, ни на задуманные проекты, он не станет успешным и все планы рухнут. Постепенно он стал видеть в жене причину своих неудач.

С рождением ребенка обстановка в семье только ухудшилась. Она больше не помогала ему с проектом, занимаясь все время хозяйством. Он считал, что дети – это не вовремя, он к этому не был готов. Настаивал на аборте, хотя потом все же согласился на рождение ребенка. Но ответственность, как и заботу, воспитание, возложил на жену. Первое избиение случилось перед рождением ребенка, а потом избиения стали повторяться. Они происходили приблизительно раз в три месяца, и между ними в паре теперь были холод и отчуждение. Они почти не разговаривали, он много времени проводил вне дома, она посвящала себя материнским обязанностям.

В терапию пара обратилась после очередного такого избиения, когда женщина все же подала заявление о разводе. В этот момент муж развода не захотел и пытался ее обвинить в том, что она разрушает семью и уничтожает их общий бизнес.

Ее запрос состоял в том, чтобы определиться, надо ли разводиться или надежда все еще есть. В финансовом плане она ощущала зависимость от мужа: она уже три года была в декрете и опасалась, что потеряла квалификацию. На деньги, совместно заработанные в первые годы брака, они купили квартиру, но ипотека была не до конца выплачена, да и муж был не готов съехать. Ее родители могли бы ей финансово помочь, но просить их для нее оказалось хуже, чем оставаться в этом браке. Она задавалась вопросом, сможет ли выстроить свою жизнь отдельно.

В этом примере нетрудно выделить подготовительный этап в цикле насилия. Он состоит в том, что оба партнера жили в семьях с домашним насилием и теперь имеют травму привязанности. Ролевая модель, по мнению мужа, предполагает, что мужчина может применять физическое насилие. Жена в детстве сама переживала избиения и была вынуждена научиться выживать в таких условиях.

Начало цикла – стремительное развитие отношений, когда партнеры наделяют друг друга идеальными чертами.

Постепенно напряжение растет. Первым триггером для проявления насилия у мужа становятся различия в подходе к деньгам. Несмотря на достаточный доход, муж, как и вся его семья в детстве, чувствует себя уязвимым в финансовых вопросах, беспокоится, что не хватит средств, стремится экономить. В дальнейшем к этим триггерам добавится страх не потянуть ответственность за общий бизнес и семью. Ну а для жены возможность тратить материальные ресурсы на себя в детстве была единственным показателем любви родителей.

Паре с самого начала не удается обсуждать противоречия. Их обоих захлестывают эмоции, и они нападают друг на друга. Оба в этот момент чувствуют себя отвергнутыми и непонятыми. Однако рисунок ссоры меняется после того, как муж начинает применять физическое насилие. Теперь жена опасается высказывать свою точку зрения и стремится обойти острые углы. У нее начинают работать жертвенные стратегии.

Через некоторое время происходит срыв контроля. Первое избиение, как это часто бывает, случается во время беременности. В это время женщина чувствует себя более уязвимой и не может дать отпор, а мужчина испытывает тревогу – сможет ли он справиться с огромной ответственностью. Потом избиения станут повторяться.

Что же заставляет эту пару оставаться в отношениях? Во-первых, бытовой, материальный аспект: общий проект, недвижимость и, конечно, ребенок. А во-вторых, у обоих вновь активизировались их ранние адаптивные механизмы: у него – абьюзивные, в которых он следует за отцом; у нее – жертвенные, и она как будто вновь вернулась в свою детскую ситуацию, в которой умеет выживать.

Можно ли помочь такой паре выйти из насилия и сохранить отношения? Ответ зависит от того, возьмет ли муж ответственность за свой вклад в отношения и сохранится ли у жены желание оставаться в отношениях после всего пережитого. Если на оба вопроса будет положительный ответ, то им предстоит большая работа по терапии собственных травм. Паре нужно будет обсудить и переосмыслить совместный негативный опыт. После этого можно работать с изменением коммуникативных моделей, чтобы в итоге запрос на поддержку со стороны одного партнера считывался другим и находил в нем отклик. Этот процесс должен стать обоюдным. Тогда отношения будут каждый раз подтверждать ценность каждого и взаимно давать ресурсы.

А если обидчик не готов взять свою часть ответственности? Такое часто бывает. Тогда пострадавшей предстоит разблокировать свои жертвенные механизмы и увеличить дистанцию. Насилие можно будет остановить, но отношения не сохранятся.

* * *

Циклы насилия производят впечатление печальное и иногда безнадежное. Насильственные паттерны передаются из поколения в поколение без всякого личного выбора человека. Они, словно плесень, въедаются в культуру семьи, и каждый следующий ребенок вновь проведет детство в обстановке насилия, будет им заражен и вынужденно повторит судьбу родителей.

Люди жили так тысячелетиями. Почему же мы обратили на это внимание только теперь? Дело в том, что раньше положение действительно было безнадежно: развестись трудно, для изменений происходящего нет методов. Наше сознание (сознание каждого индивида, а в итоге общественное сознание) вытесняло эту информацию, как и любую, от которой мы не знаем противоядия и чувствуем себя беспомощными. Но теперь, похоже, наши глаза открылись. Причем мы готовы не только взглянуть на ситуацию насилия – у нас появились ресурсы, чтобы ее изменить. Иной уровень экономики, возможность дать слово тем, кто раньше молчал, общественное неприятие насилия, социальные институты поддержки пострадавших, новые терапевтические подходы, позволяющие буквально лечить последствия насилия и останавливать трансляцию негативного опыта новому поколению… Все это дает основание верить, что насилие как социальное заболевание удастся не только понять, но и вылечить. Именно о терапии мы поговорим в следующих главах.

Глава седьмая

Как остановить насилие по отношению к себе

Я заметил, что даже те люди, которые утверждают, что все предрешено и с этим ничего нельзя поделать, смотрят по сторонам, прежде чем переходить дорогу.

Стивен Хокинг

Что можно сделать самостоятельно, чтобы помочь себе и близким?

Как понять, что опасность очень серьезна?

Как отличить абьюз от житейских разногласий?

Как найти в себе силы на изменения?

Может ли жертва спасти абьюзера своей любовью?

Что делать, если все понимаешь, но регулярно заходишь на новый круг?

Получится ли сохранить отношения с абьюзером?

Как реагировать на сталкинг?

Никогда не сдавайтесь

За последние годы перед моими глазами прошли сотни семей с домашним насилием. Кому-то удалось выбраться, уйти от агрессора, построить новую жизнь или даже справиться с абьюзивными механизмами, оставаясь в той же паре. Но кто-то так и застрял в повторяющемся цикле, привычном и поэтому менее страшном, чем свободная жизнь. Эти случаи переживаются психологом как поражения. Возникает что-то сродни выгоранию, хочется опустить руки и перестать бороться. Кажется, все участвующие в помощи (друзья, соседи, родственники, помогающие специалисты) готовы присоединиться к обвиняющему хору: ну, раз она/он снова к нему/ней вернулась/вернулся, значит, так и надо, значит, ее/его все устраивает. Такая мысль как будто обезболивает наше разочарование. Но нет, не устраивает и не нравится, и правда в том, что это поражение, однако не окончательное.

Постепенно я научилась рассматривать такие ситуации как нормальное промежуточное состояние. Для меня стало важным не поддаваться разочарованию, не опускать руки и не прекращать попыток что-то изменить. Европейские исследования говорят о том, что даже в странах, где есть общественная и государственная поддержка для пострадавших, из деструктивных отношений они обычно выходят не раньше чем с седьмой попытки. В нашей реальности попыток может быть значительно больше. И если двадцать раз выйти из насильственных отношений не удалось, на двадцать первый – может получиться. Но стоит внимательно проанализировать ситуацию и увидеть, где происходит привычный срыв и начинается повторение старого круга. Необходимо попробовать действовать иначе.

Заметить насилие

Момент, с которого начинается изменение ситуации, – осознание, что же именно происходит в отношениях. Иногда не сразу удается разобраться: насилие это или забота, стремление к аккуратности (высшим ценностям, безопасности, рациональной экономии и т. д.) или контроль; ссоры и конфликты или уже абьюз. Принять неприятное осознание – все равно что обнаружить раковую опухоль во внешне здоровом теле. Рушатся планы и умирают надежды. Впрочем, надежды как раз сопротивляются и подкидывают новые и новые иллюзии.

Особенно часто не замечают происходящего те, кто находится в опасной для жизни ситуации. В этом случае все наше существо сосредоточено на выживании, и даже короткие передышки кажутся благом. Наша память вытесняет мысль о насилии и опасности быстрее, чем мы успеваем сделать выводы. Одна моя клиентка, которую муж избивал раз в неделю на протяжении полугода, на мои настойчивые предложения переехать в кризисный центр и привлечь полицию сказала: «Да что вы, сейчас-то все уже хорошо». Это был вторник, а последнее избиение было в воскресенье. Она знала, что впереди четыре дня спокойствия.

♦[39] Если к вам хотя бы однажды применяли физическое насилие или угрожали вашей жизни и здоровью, стоит проделать следующую практику:

Помните ли вы, когда был последний крупный насильственный инцидент? Отметьте его в календаре.

А когда были два предыдущих инцидента? Отметьте их тоже.

Вы увидите длину цикла насилия. Теперь вы можете приблизительно рассчитать, когда произойдет следующий эпизод.

Учтите, что циклы со временем укорачиваются, а насилие становится более интенсивным. На возникновение нового насильственного эпизода также может повлиять какая-то дополнительная сложная ситуация у абьюзера, поэтому насилие иногда случается и раньше, но вряд ли позже, чем промежуток цикла.

♦ Если вам в ближайшей перспективе угрожает возможность повторения насилия, начните продумывать план безопасности:

Соберите самые важные свои и детские документы и держите их отдельно, лучше не дома.

Постарайтесь накопить и спрятать какую-то сумму денег. Но даже если денег нет – не отчаивайтесь, большинство служб в такой ситуации помогают бесплатно.

Заведите альтернативную сим-карту.

Соберите самые необходимые вещи и храните их так, чтобы можно было быстро взять сумку и выскочить из квартиры.

Подумайте, с кем бы вы могли поговорить о происходящем. Попросите приютить вас в экстренной ситуации или как-то еще помочь. Обращайтесь к тем, кто не скажет: «А что ты хочешь – так все живут».

Подумайте, куда бы вы могли уйти: это может быть кризисный центр, квартира родственников или друзей, гостиница, хостел, съемная квартира.

Проконсультируйтесь с психологом из службы, специализирующейся на работе с домашним насилием[40].

Фиксируйте и сохраняйте все доказательства происходящего насилия (копируйте переписку, делайте скриншоты экрана с угрожающими эсэмэс, записывайте ссоры на диктофон). Старайтесь делать это незаметно, чтобы из-за этого, в свою очередь, не возникло насилие. Храните информацию не в компьютере, а на облачном диске под паролем.

Если произошло физическое насилие, обязательно обращайтесь в травмпункт, а лучше в больницу, и снимайте побои. Будьте внимательны к тому, как врач формулирует диагноз. Если он что-то не указал, попросите его дописать. Часто от точности описания и формулировок зависит решение судьи, признать ли происшедшее уголовным (средний и тяжкий вред здоровью, истязания) или административным (побои) преступлением.

Поставьте в известность о происходящем участкового. Напишите заявление. Если вы планируете побег, попросите о помощи.

Если есть дети, стоит поговорить с органами опеки и рассказать о ситуации. Это позволит избежать трудностей, если, например, вы уйдете, а партнер подаст заявление о похищении ребенка, а также поможет в ходе суда по определению места жительства детей.

Не ждите следующего эпизода насилия – уходите раньше. Сделайте это тайно от агрессора, лучше когда его не будет дома.

Тем, кто уже бывал в тяжелых отношениях и уже выходил из них, по-своему сложно определиться с происходящим. Они осознают опасность и постоянно приглядываются, как бы не пропустить признаки насилия и вновь не стать жертвой. Иногда из-за собственной тревоги можно принять нормальные прояснения границ за насилие. И либо начать защищаться там, где на тебя не нападают (и стать абьюзером в результате), либо разрушить здоровые отношения, либо от недоверия к себе вновь стать жертвой насилия. Сейчас так много статей и материалов про абьюз, что порой невольно хочется назвать абьюзом просьбу мамы убрать за собой посуду или нормальные разногласия по поводу проведения отпуска.

На что стоит обратить внимание при самостоятельной диагностике:

В любой паре люди отличаются друг от друга и по-разному смотрят на мир. Выслушать партнера, высказать свою точку зрения и прояснить границы – нормальный, правильный способ решения общих задач. Да, иногда переговоры затягиваются и кажутся утомительными. Но если партнерам удается исходить из идеи, что мнение обоих важно, и направлять энергию на поиск вариантов, а не на продавливание собственной версии, то решение в конце концов находится. И это естественный ненасильственный процесс.

Насилие начинается, когда партнер либо отказывается от диалога, не считая важным излагать свою позицию («другой должен догадаться, что я имею в виду»); либо в процессе диалога использует давление, угрозы, манипуляции, оскорбления («если не согласишься, я вообще никуда с тобой не поеду»; «не веди себя как твоя мать»; «давай ты не будешь все эти свои причины и чувства мне рассказывать, давай попроще все решим»); либо решает, что обсуждение – это слишком долго, быстро принимает собственное решение и затем реализует его как общее.

Стоит учитывать, что насилие в основном не связано с каким-то конкретным проблемным вопросом. Насилие – привычный способ, каким человек выстраивает отношения, поэтому проявляться оно будет везде. В основе его – сильная тревога. Невозможно обсудить тему и таким образом снять напряжение, договориться. На месте только что разрешенной задачи мгновенно возникают новые и новые поводы для претензий и требований.

Насилие делает изначально равные отношения иерархическими. Тот, кто применяет насилие, начинает в большей степени влиять на принятие решений и распределение ресурсов.

Насилие циклично. В нем есть очень хорошие периоды, когда кажется, что все закончилось, но за ними вновь наступают контроль и давление.

Насилие перестраивает цели одного из партнеров. Оно требует от пострадавшей стороны, чтобы та недобровольно и в ущерб себе меняла свой образ жизни, привычки, отказывалась от желаний, чем-то жертвовала в интересах партнера. И это не разовая история, которая может случиться в любых отношениях, когда приходится чем-то жертвовать для общего блага или помощи другому, а постоянный принцип. В итоге один все время оказывается в роли донора ресурсов для другого.

Насильственные отношения сопровождаются тревогой и страхом, причем с обеих сторон.

Абьюзом не является требование партнера, чтобы вы соблюдали условия добровольно заключенного совместного соглашения, например мыли посуду, в то время как он свою часть соблюдает, например ходит за продуктами. Если вы осознали, что договор несправедливый, необходимо провести повторные переговоры и поменять условия на более справедливые.

Терпеть или начать что-то менять

Если вы опознали отношения как насильственные, то в какой бы роли вы ни были, следующий вопрос: терпеть или что-то начинать менять? Но что?

Многим кажется, что такого выбора нет – они вынуждены терпеть. Да и как не терпеть, если иначе у вас отберут детей или вы окажетесь на улице без средств к существованию? А если ваш обидчик окажется на улице или покончит с собой? Но в реальности это иллюзия: выбор почти всегда есть.

Насилие часто развивается именно тогда, когда один из партнеров уязвим, лишен жизненных опор и поэтому чувствует себя в ловушке отношений. Например, в начале отношений были только претензии и придирки, но появились дети, женщина ушла в декретный отпуск, зависит от финансовой поддержки мужа, и начались избиения. И тогда самое важное – найти новые опоры, увидеть ситуацию шире, обратиться за помощью. Выстроить новые опоры можно всегда, хотя на это может потребоваться время.

* Девушка, убежавшая от токсичных родителей в другой город, встречает парня, который почти сразу начинает ее ревновать и через некоторое время бить. Отношения тем не менее продолжаются, и через год у них рождается ребенок. Муж не разрешает ей выходить на улицу. И только когда его нет дома, она может позвонить психологу. Она ощущает, что прервать насилие невозможно: у нее нет профессии и денег, нет жилья, на руках ребенок, перспектива уйти в никуда кажется еще страшнее.

Психолог в этой ситуации работает на две терапевтические цели. Во-первых, вернуть самоуважение и ощущение выбора; показать, что, несмотря на огромное давление и объективные трудности, она не сдалась, не опустила рук, не бросила ребенка; она ищет выходы и, значит, не согласна с тем, чтобы с ней так обращались. И даже ее звонок психологу – уже сопротивление. Она справилась и смогла уйти от родителей, на этот опыт можно опираться. Во-вторых, нужно найти варианты дальнейших действий, прояснить несколько вопросов.

Возможности и ресурсы. Какие возможности еще не испробованы? Может быть, есть подруги и дальние родственники, готовые помочь, но к ним было стыдно обратиться. Можно переехать в кризисный центр, даже если раньше это казалось странным («туда надо звонить, только когда уже совсем плохо, а у меня-то пока ничего»).

Доходы. Важно подумать о вариантах заработка, рассчитать доход, поискать работу с проживанием.

Юридическая помощь. Юрист поможет понять, как отстоять свои права на жилье у родителей, как подать на алименты, какие заявления и документы оформить, как собрать доказательства о происходящем насилии.

Многим страшно покинуть привычный, пусть и не устраивающий их мир, чтобы найти что-то лучшее. Существует ли оно? Жертвы в этом совсем не уверены. Однако чем больше удается создать опор, чем более самостоятельным и автономным становится человек, тем легче ему самому поверить, что он достоин лучшей жизни и сможет ее выстроить.

Когда быстрые варианты решений просто не существуют, надо подготовиться к длинной дистанции. «Если я не могу уйти сейчас, я смогу это сделать через несколько месяцев, через год, когда я создам или найду ресурсы». Стоит построить пошаговый план обретения этих ресурсов (например, приобретение профессии и поиск работы, присоединение к поддерживающим сообществам, прояснение юридических вопросов, вопросов с детьми, откладывание денег) и планомерно работать над его осуществлением.

Безусловно, никакой план не гарантирует защиты от повторения насилия, поэтому и план безопасности для экстренных ситуаций тоже понадобится. Стоит учесть и то, что тянуть с расставанием нас чаще заставляет не объективное отсутствие возможностей, а внутренний механизм сохранения привязанности (надежда, страх потери отношений, ощущение, что сам(а) не справишься, сексуальная привязанность и пр.). Над этими механизмами также лучше сразу начать работать.

♦ Как найти ресурсы, когда у вас ощущение, что никаких ресурсов нет:

1. Вспомните ситуации, когда вам что-то удавалось, вы с чем-то справились. Пусть даже это будет что-то маленькое с внешней точки зрения. (Например, вы каждое утро встаете и варите ребенку кашу, хотя вам трудно.) Это могут быть не только недавние, но и прежние удачи, успехи и достижения.

2. Подумайте, что эти конкретные достижения говорят о вас? О каких ваших свойствах, принципах, ценностях и целях они свидетельствуют? (Например, я хочу быть хорошей матерью и заботиться о своих детях. Каждое утро, когда я встаю, я думаю о том, что моя мать никогда не провожала меня в школу; ей было все равно, поем ли я, во что я одета, она вообще мной не интересовалась. Но я делаю все, чтобы моему ребенку было хорошо. Это мой собственный выбор. Я понимаю, каково это, когда никому нет до тебя дела, и я не хочу, чтобы кто-либо пережил такое. Я за то, чтобы люди заботились друг о друге, а не кричали и унижали.)

3. Подумайте о тех, кто разделяет ваши ценности. Возможно, вы знаете таких людей лично, а может быть, знакомы с ними по соцсетям или читали их статьи; возможно, это известные люди или герои сериала. Мысленно поставьте их рядом с собой. Почувствуйте, что вы не один/не одна. Мысленно спросите, что они думают по поводу вашей ситуации. Попросите их сказать вам что-то ободряющее, дать полезный совет.

4. Подумайте, с кем бы в реальности вы могли поговорить о ситуации и получить поддержку. Если таких людей нет, присоединяйтесь к группам в сети. Существуют чат и группа поддержки для пострадавших в центре «НеТерпи», группы поддержки в фейсбуке (например, «СТОП: нарцисс, психопат, абьюз, социопат», «Уши любви!;)»). Можно позвонить по телефону доверия, записаться на бесплатную консультацию к психологу и юристу[41]. Проговаривание ситуации – важнейший аспект обретения опор. У вас будет возможность прояснить все, что кажется вам непонятным, и найти людей, переживающих похожий опыт, что, в свою очередь, даст дополнительные силы на разрешение вашей собственной ситуации.

5. Составьте список трудностей и проблем, которые не дают вам выйти из ситуации насилия. Подумайте о гипотетических шагах для разрешения сложившейся ситуации, которые вы могли бы предпринять, если бы у вас были силы и ресурсы. А что бы вы сделали, если бы все было возможно? А что предпринял бы другой человек на вашем месте?

Посмотрите, в течение какого времени можно накопить необходимые ресурсы. Проранжируйте все шаги по степени осуществимости в данный момент, выберите самые простые и начните с них.

6. Составьте список занятий, которые вам нравятся, дают энергию, даже если в них нет объективной пользы. Посмотрите, какие из них вы могли бы практиковать уже сейчас.

Случается, что причиной сохранения отношений служит вовсе не трудная жизненная ситуация пострадавшей стороны, а жалость к обидчику, чувство вины и при этом отсутствие опор у партнера-абьюзера. Не может же он/она оставить его в таком состоянии, партнер без него/нее пропадет… Тогда выбор также исчезает: уйти невозможно, это все равно что матери бросить ребенка. Задачей терапии становится новое понимание своих внутренних долгов и обязательств. Необходимо разобраться, как возникла ответственность за другого взрослого человека, какими чувствами и прошлым опытом она подпитывается, насколько прошлый опыт похож на теперешнюю ситуацию. Обычно эта ответственность имеет давнюю историю, начинаясь с детства или с какого-то трагического жизненного эпизода: утраты близких, тяжелой болезни, травмирующего развода родителей, угрозы для жизни. Именно тогда перестраиваются приоритеты и ребенок эмоционально включается в спасение жизни близкого человека.

Понять, что благая цель имеет очень вредные последствия внутри отношений двух взрослых людей, совсем непросто. Я сама страдала именно таким взглядом на ситуацию и знаю это все изнутри. Возникает ощущение, что ты делаешь большое полезное дело, вопреки мнению общества не теряешь веры в человека и, конечно, когда-нибудь его спасешь. Для меня это были не просто отношения, а борьба за все, во что я верила. Я не могла ее проиграть. И никакая боль поражений, разочарование и усталость не могли меня сломить. Несколько лет прошло, прежде чем я увидела, что это ловушка сознания. Очень полегчало, когда пришло осознание: я трачу все свои силы ни на что, они проваливаются в бездонную пропасть без всякого видимого эффекта. И тогда наконец удалось признать очевидное, отказаться от лишней ответственности, от ощущения собственного всемогущества. Я увидела, к каким плодам приводит жалость (все больше инфантилизирует того, кого жалеют), и поняла тщетность надежд на изменения.

Может ли жертва спасти абьюзера своей любовью? Этот вопрос имеет только один ответ: нет. Сколько бы ни совершалось подвигов смирения, ни приносилось жертв любви и ни прокачивалось долготерпение, на поведение абьюзера это не влияет. В положительном смысле. В отрицательном – да. Как было рассмотрено выше, механизмы насилия цикличны, они связаны с тревогой в сознании абьюзера, а улучшение означает только, что скоро случится ухудшение. Цикл будет повторяться, пока у абьюзера есть возможность тиранить жертву, а на самом деле – контролировать свою тревогу за счет другого человека. А тревога остается, пока этот другой человек физически рядом.

Получается, чтобы что-то изменить, пара обязательно должна расстаться? Если насилие длится давно и уже стало привычным, вероятно, без создания дистанции ничего изменить не удастся. Можно расстаться не навсегда, только на время терапии. Но сделать это придется, так как привычное будет брать верх. Можно ли сохранить отношения? В некоторых случаях возможно, когда инициатива изменений исходит от обоих и автор насилия проходит долгосрочную терапию. Но гарантий сохранения отношений нет.

* К психологу обращается сорокалетняя женщина, многодетная мать. Она рассказывает, что последние пять лет ее муж не работает, так как не может найти подходящую работу, но и раньше он жил за счет временных заработков. Кажется, его это не очень заботит, он и не ищет заработок. Она не только кормит всю семью, они еще и живут в ее квартире, хозяйство и дети полностью на ней. При этом она терпит непрерывные издевательства со стороны мужа, его вечное недовольство и раздражение. Он контролирует все расходы, запрещает ей бывать где-то кроме дома, следит за ее перепиской и примерно раз в месяц у них случается большой скандал. Она понимает, что ситуация нездоровая, но развестись и выселить его она не может: у него нет ни жилья, ни работы, ни родственников. Ей очень его жалко.

Когда-то она так же жалела мать с инвалидностью; мать была прикована к постели, а отец над ней издевался. И хотя логически женщина понимает, что муж – взрослый человек и ведет себя совсем иначе, чем когда-то вела себя ее мама, ее сердце каждый раз сжимается от страха и боли за него. Муж в моменты примирения ей рассказывает, как ему обидно и тяжело в ситуации зависимости, а в моменты ссор упрекает, что она сама и ставит его в зависимое положение своей активностью, постоянно выводит его из себя и мешает проявлять инициативу.

В процессе терапии клиентке удалось осознать, что, несмотря на всю ее жалость и попытки взять ответственность не только за себя и детей, но и за мужа, мужу от этого лучше не становится. За десять лет брака он превратился из социализированного работающего мужчины в маргинала без друзей и занятий. Для детей такая семья также не стала тем надежным местом, где можно спокойно расти. Наоборот, каждый день дети боятся за мать и попадают отцу под горячую руку.

Через несколько месяцев терапии клиентка смогла отказаться от образа партнера как несчастного инвалида, у которого было трудное детство и сейчас ничего не выходит и которого необходимо отогреть добрым отношением. Она стала видеть в нем другого взрослого человека, способного брать ответственность. И ситуация начала меняться. Ее твердое намерение развестись чудесным образом повлияло на его проблемы с работой – она тут же нашлась. Он стал водить детей по утрам в школу и спрашивать, как ее дела, не надо ли ей чаю налить или приготовить поесть. Это вызвало ее сильное удивление: оказывается, все это время он мог так делать! В этой точке возник следующий вопрос: насколько долго продлятся изменения и стоит ли надеяться, что теперь ситуация поменялась к лучшему?

Существует большое искушение рассматривать такие ситуации в ключе виктимблейминга: вот же как пострадавшая может повлиять на абьюзера, значит, от нее все и зависит. Но нет. Изменения, к сожалению, только временные. Автор насилия ощутил, что может потерять семью, и стал предпринимать усилия для ее сохранения. Сам он в целом не изменился, такие же усилия он предпринимал и когда завоевывал свою избранницу. Так что ничего нового не случилось. Для реальных изменений автор насилия должен начать работать со своими абьюзивными механизмами.

♦ Если вы опознали свои отношения как насильственные, но думаете, что у вас нет выбора, поразмышляйте:

Какие именно чувства удерживают вас в отношениях?

Если многое держится на надежде, то на что именно вы надеетесь? Запишите эти надежды и сравните их с реальностью.

Если это страх, то чего именно вы боитесь? Как можно было бы защититься от угроз? Продумайте свои страхи, а не пытайтесь от них убежать.

Если это жалость, то чего она добивается? И удастся ли достичь этой цели таким путем?

Если это стыд и вина, то в чем именно вы виноваты? (Как работать с этими разрушительными чувствами, я расскажу в следующей главе.)

Каких именно ресурсов вам не хватает? Насколько быстро можно было бы их собрать? Какие ресурсы тем не менее имеются? Лучше всего составить их список.

На какие связи можно было бы опереться? Почему вы пока этого не делаете?

Расстались и снова встретились

Давайте повнимательнее приглядимся к внутренним процессам, в результате которых жертва возвращается к абьюзеру и запускается новый виток насилия.

Мало кому удается уйти сразу – после первого большого скандала проходят годы, прежде чем делаются выводы. За это время перестраиваются привычки, образ жизни, происходит отказ от важных потребностей. После выхода из отношений может оказаться, что у вас нет друзей, разрушены социальные связи, вы много лет не работали и потеряли квалификацию, вам негде жить, да и ради чего жить, пока не очень понятно. Получается так, что человек долгое время мечтает о свободе, но, получив ее, теряется. Страх будущего настолько велик, что начинаешь сомневаться в сделанном шаге. Отношения с бывшим партнером неожиданно представляются теплым семейным гнездом, в которое хочется вернуться.

Внутри активизируются психологические механизмы, которые раньше помогали переносить насилие: вина, ощущение собственной никчемности, жалость к партнеру, сексуальная зависимость, страх одиночества. Они продолжают работать и тогда, когда внешней угрозы нет. Внутренний критик говорит: «Какая ж ты никчемная! Да что ты сама можешь? У тебя в жизни одни провалы. Ты навсегда останешься одна». Как ни парадоксально, желая нас спасти и защитить, эти механизмы действительно добиваются нашей беспомощности и заставляют возвращаться в отношения.

Способы справляться с насилием сформировались еще в детстве и не учитывают реальный контекст. Тот факт, что человек давно взрослый и сможет заработать на жизнь, построить новые связи и в итоге выжить без насилия, нашим сознанием не рассматривается. Весь опыт говорит об обратном: защитные механизмы (страх, вина и стыд в основном) убеждают человека в неспособности выжить самостоятельно, он начинает сомневаться в правильности своего выбора, а когда партнер звонит с извинениями или приходит с цветами, никаких сил не согласиться уже нет. Пострадавшие описывают это словами: «Он сам пришел, как я могла его не пустить». Но исследование внутренних процессов позволяет заметить острый внутренний конфликт в момент, когда «он сам пришел». Одна часть сознания говорит, что вы этого не хотите; другая часть ставит эти мысли под сомнение, говорит, что их вам навязали, может, они и не ваши вовсе, резко включаются иллюзорные надежды, запускается жалость к бывшему партнеру. Этот внутренний процесс не только подрывает уверенность – обмякает и слабеет даже тело. Сопротивляться еще и внешнему напору другого человека становится невозможно.

После восстановления отношений адаптивные жертвенные субличности ощущают удовлетворение и расслабление. Но субличности, которые сопротивлялись восстановлению отношений и помнят о тяжелом опыте, наоборот, активизируются и испытывают тревогу. Запускается внутренний критик, и человек испытывает острый стыд: как же так, с ним опять это произошло! Возникает ощущение беспомощности и безнадежности; человек не верит, что когда-нибудь сможет справиться, и не понимает, что же случилось.

В этой ситуации стоит остановить растущую вину и стыд, сказать себе, что ничего страшного не произошло. Восстановления и разрушения отношений случаются очень часто и практически со всеми. Внутренний конфликт нормален и естественен: субличности с новым пониманием ситуации конфликтуют с теми субличностями, которые работали много лет. И пока окончательного перевеса на стороне нового понимания нет, пока все еще хочется проверить – а вдруг он изменился и жизнь наладится, – откаты могут происходить. Тогда необходимо просто вернуться на шаг назад, признать решение о восстановлении отношений ошибочным и продолжить собственную терапию.

А можно ли сохранить отношения?

Человек терпит насилие ради привязанности. Он обучается этому терпению с детства, и потеря отношений иногда ощущается почти как расставание с жизнью. «Можно ли сохранить отношения?» – ключевой вопрос, который волнует практически всех пострадавших от насилия.

Под идею сохранения отношений подводится много оснований.

1. «Надо сохранить семью ради детей». Одна из самых вредных идей: в результате ее осуществления страдают больше всего именно дети. Им приходится быть свидетелями насилия родителей, отчего они получают травму и вырабатывают механизмы адаптации к насилию. Таким детям сложно будет выбрать иной путь, кроме повторения родительского сценария. На них также ложатся вина и ответственность за страдание родителей, это же все ради них. Не говоря уже о том, что жить в атмосфере постоянного напряжения не полезно никому и развитию это совершенно не способствует.

2. «Без отца нормальных детей не воспитаешь». Конечно, образ ответственного, заботливого отца и любящих родителей очень нужен ребенку. Но если в семье ребенок видит совсем иное поведение, то это наносит ему больше вреда, чем пользы. Обычно маленькие дети защищают наиболее уязвимого родителя, а подрастая, сами присоединяются к агрессору. Это очень болезненное открытие для пострадавшей стороны, долгие годы терпевшей насилие.

3. «Разведенной женщине больше ждать от жизни нечего». Это убеждение в основном разделяют наши мамы и бабушки. Оно относится к тому времени, когда на «разведенку» неодобрительно оглядывались соседи, дети из такой семьи автоматически воспринимались как неблагополучные («без отца же растут!») и все с трудом сводили концы с концами. Теперь из вышеперечисленного остались только экономические трудности, и то не всегда. Часто один работающий родитель, алименты и отсутствие контролирующего все финансы партнера дают семье возможность жить лучше, чем до развода.

4. «Если я от него уйду, он совсем пропадет». Так чаще говорят о пьющих и употребляющих наркотические вещества партнерах. На многих примерах уже было доказано, что сама установка ложная. Во-первых, если не уйти, пьянство точно не остановится и с каждым месяцем будет только нарастать. Во-вторых, ущерб, который в процессе таких отношений наносится детям, настолько велик, что возникает выбор, кого спасать: детей (которых вполне можно спасти уходом) или партнера (которого нельзя спасти, даже если остаться). О себе человек обычно совсем не думает, так как привык ставить свои потребности и цели на последнее место. Но почему бы и не подумать о себе тоже?

5. «Развестись можно, но новые отношения все равно будут такими же». Такая опасность действительно существует. Перед тем как начинать новые отношения, стоит переосознать критерии выбора партнера, а затем быть внимательным в начале отношений, научиться обозначать свои границы и обсуждать проблемные темы. В этом случае будущая семейная жизнь не повторит предыдущий сценарий.

Гораздо более органичные причины для сохранения семьи – отношения как источник поддержки и утешения, устойчивости, радости. Такие отношения являются естественным противоядием против травм и болезненного опыта. И в некоторых ситуациях именно такие отношения можно вернуть. Хороший прогноз возникает в тех случаях, когда:

• Оба партнера готовы к работе над отношениями.

• Тот, кто применяет насилие, берет за него ответственность и готов в течение длительного времени проходить психотерапию.

• Насилие не приобрело масштабный характер, оно скорее психологического свойства; если насилие хотя бы однажды было физическим, паре лучше на время терапии разъехаться.

• У пары был длительный период отношений без насилия, а затем случилось некое стрессовое событие, после которого все и началось; значит, ненасильственные механизмы для них тоже возможны, а начавшееся насилие – лишь недавнее приобретение для совладания со сложной ситуацией.

Если эти условия (или хотя бы первые три) присутствуют, необходимо выбрать психолога, работающего с насилием в семье, и пройти длительный терапевтический курс.

Помощь психолога

С проблемами в паре хорошо работает эмоционально-фокусированная терапия. На мой взгляд, в ситуации насилия она должна быть дополнена индивидуальной работой с жертвенными и абьюзивными механизмами и лежащим под ними травматическим опытом.

♦ О чем стоит подумать, отправляясь на парную терапию:

• Насколько вы готовы обсуждать все темы на сессии в присутствии партнера?

• Иногда обсуждение сложных вопросов приводит к обострению конфликтов. Обязательно взвесьте, может ли это быть опасным для жизни и здоровья членов вашей семьи уже после сессии. Не приведет ли к росту претензий и упрекам со стороны партнера? Не накалится ли ситуация так, что начнет угрожать вашей жизни и здоровью?

• Предупредили ли вы психолога о характере ваших отношений?

• Есть ли у психолога опыт работы с насилием в паре?

В случае сомнений лучше начать с индивидуальной терапии.

Если вы понимаете, что партнер не заинтересован в работе над собой и над отношениями, не ждите улучшений. Время в этом случае работает не на вас. С каждым новым днем и месяцем ваша зависимость и смирение с происходящим будут возрастать; позже уйти будет сложнее, чем прямо сейчас. Единственная возможность жить в безопасности – все же решиться и выйти из отношений.

Обычно это приводит к целой череде изменений: ситуация меняется не только для ушедшего партнера, детей и родственников. Меняется она и для того, кто не хотел перемен. Возможна сильная реакция со стороны партнера, применявшего насилие. Он испытывает гнев и страх и может как проявлять агрессию в попытке удержать партнера, так и горячо раскаиваться и выражать готовность работать над собой. Во втором случае желаемая цель вроде бы достигнута: наконец-то партнер все осознал и даже записался к психологу. Для пострадавшего партнера сразу появляются надежда и такие прекрасные вдохновляющие перспективы, что сдаться им и вернуться в отношения очень легко. Вот это большая ошибка.

Не стоит рассчитывать на мгновенные изменения у того, кто долго практиковал насилие. Для реальных перемен нужны годы. Как только абьюзер убедится, что партнер вновь рядом, все его желание меняться может пройти. Не всегда помогает и поход к психологу, ведь специалисту можно изложить версию про несговорчивый характер партнера, про свою тяжелую жизненную ситуацию, а о насилии умолчать – и получить сочувствие и поддержку. После восстановления отношений мир и любовь длятся недолго. Вскоре начинает расти напряжение, и дальше вновь все идет по заведенному сценарию.

Реально восстановить отношения и получить качественные изменения можно только после продолжительной работы с абьюзивными и жертвенными механизмами. На эту работу лучше выделить от трех месяцев до года. Регулярные встречи с психологом будут сфокусированы на обсуждении насилия, его причин и последствий, на проработке травм и создании новых, альтернативных насилию способов коммуникации. Если по результатам работы станет понятно, что произошли серьезные изменения во взглядах на насилие и в поведенческих механизмах, тогда стоит попробовать восстановить отношения. Но не раньше.

К сожалению, даже в случае успешной терапии нет абсолютных гарантий, что насилие не возобновится или пара не разрушится.

Правда, бывает и обратная ситуация, когда освобождение от насильственных паттернов делает отношения глубже. В них наконец возникают обоюдное понимание и доверие.

В любом случае надо пробовать. Если оставить все как есть в надежде, что ситуация постепенно наладится, это приведет только к одному – к закреплению насилия.

♦ Как выбрать психолога для работы с насилием в паре:

• Если насилие приобрело физические формы и есть опасность для жизни и здоровья, парная терапия на первых этапах невозможна. Необходимо, чтобы автор насилия проходил терапию, а психолог получал от партнера обратную связь об имеющемся прогрессе. Важно, чтобы партнеры в период терапии жили раздельно.

• Психолог должен иметь соответствующую квалификацию, подразумевающую не только умение работать с парами, но и успешный опыт работы с насилием.

• Если насилие скорее психологического свойства, может подойти эмоционально-фокусированная терапия.

Сталкинг

Отдельно хочется сказать о сталкинге – навязчивом преследовании. Защититься от него иногда сложнее, чем от домашнего насилия. Сталкинг может быть продолжением отношений (когда пострадавший уходит, а агрессор продолжает его преследовать), но может быть и самостоятельной проблемой, когда вам неожиданно начинают оказывать знаки внимания, настойчиво добиваясь вашей благосклонности. На первых порах все выглядит невинно и даже романтично, но с течением времени приобретает все более угрожающие формы. Вас подкарауливают возле дома, присылают вам странные и неприятные подарки, портят ваше имущество, например автомобиль или дверь в квартиру и т. д. Сталкер может преследовать и онлайн: писать угрожающие или любовные письма, обещать обнародовать какую-либо информацию, распускать о вас слухи среди общих знакомых.

Тревога, которая охватывает в такой ситуации, совершенно естественна. В отличие от домашнего насилия, когда агрессор находится рядом и это позволяет пострадавшим иметь хотя бы иллюзию контроля его агрессии, здесь нападение всегда внезапно и угроза как будто существует всегда.

К сожалению, ответственность за сталкинг в нашем законодательстве не предусмотрена. Защищаться от нежелательного преследования пострадавшему приходится самому. И это очень непростая задача.

♦ О чем стоит помнить тем людям, которых преследуют:

• Необходимо прекратить все контакты со сталкером. Не надейтесь, что разговор или редкие ответы на его сообщения помогут ему что-то понять и остановить преследование. Иногда пострадавшие не прекращают общение из идеи, что таким образом смогут контролировать действия агрессора. В итоге это вольно или невольно втягивает их в отношения. Иногда сталкер заблокирован везде, кроме одного канала. Тогда именно там он усиливает свой напор: для него это сигнал, что воздействовать надо сильнее.

• Будьте внимательны к проявлениям жалости – именно она активизируется у жертвы и предлагает быстрые решения. Стоит помнить, что перед вами не ребенок или беспомощный инвалид, а другой взрослый человек, который до встречи с вами жил самостоятельно. Поддерживая диалог, вы ему не поможете, а только дадите ложную надежду. В конце концов, для него это тоже растрата сил впустую.

• Иногда тем, кого преследует обидчик после разрыва отношений, в глубине души становится приятно, что он проявляет столько внимания. Это может ощущаться как компенсация за время жестокости, унижений или безразличия. Или кажется, что это позволяет хоть как-то выразить накопленный на обидчика гнев. Но лучше не попадать в такую ловушку сознания и не соглашаться на восстановление отношений.

• Избегайте демонстрации своей привлекательности и ресурсности для сталкера, так как это активизирует его желание быть с вами. Если встреч все же не избежать, например вы вместе воспитываете ребенка или работаете в одной организации, старайтесь выглядеть нейтрально или плохо. Подумайте, что именно притягивает абьюзера к вам, и поменяйте эти качества в своем образе. Например, ему нравятся стройные яркие женщины. Постарайтесь одеться мешковато, подложите что-то под одежду, не красьтесь и не причесывайтесь. Как бы дико это ни звучало, но отбить желание помогает неприятный запах или сообщение о тяжелой болезни. Если сталкер пользуется вашими возможностями или деньгами, рассказывайте о финансовых провалах и кредитах. Сразу оговорюсь, что я не предполагаю, будто бы жертва провоцирует сталкера и надо убрать провокации. Сталкера провоцируют его собственные внутренние процессы. Но иногда с помощью такой маскировки можно стать для него невидимым. Конечно, если бы у нас была возможность просто обратиться в суд и получить охранный ордер, нам не надо было бы прибегать к этим уловкам.

• Если возможно, поменяйте место жительства. Попробуйте исчезнуть для преследователя хотя бы на несколько месяцев. Острое состояние у сталкера за это время может пройти, и он прекратит преследование.

• В случае опасности физического нападения стоит носить с собой какие-то средства защиты: электрошокер, газовый баллончик, свисток или сирену. Помогают вернуть уверенность курсы самообороны, например крав-мага.

* * *

Остановить насилие по отношению к себе возможно, хотя и далеко не просто. В этой главе я намеренно акцентировала внимание на одной задаче: физически прекратить насилие, уйти от агрессора или хотя бы временно разъехаться на период работы с психологом. К остальным задачам терапии нельзя приступать, пока пострадавший живет вместе с агрессором. Не стоит работать с травматическим опытом, учиться защищать свои границы, пока есть угроза, что насилие повторится в любую минуту. Новые навыки могут непредсказуемо повлиять на агрессивного партнера, например образовавшееся умение защищаться вызовет усиление его гнева – и насилия станет только больше.

Иногда расставание происходит за один день, но нередко на это уходят годы. Важно заметить насилие, найти внутренние ресурсы и опоры, обрести уверенность в себе и больше не соглашаться с происходящим. Далее события могут развиваться по-разному: придется уйти в кризисный центр, попросить партнера съехать или пойти вместе на парную терапию. И это только самое начало пути.

Скорее всего, это окажется марафоном, а не бегом на короткую дистанцию. И рассчитывать на немедленные результаты в нем не приходится. Будут откаты, разочарования в себе и временные поражения. Но стоит постоянно поддерживать себя, искать помощь и единомышленников. Знайте, что, как только вы начали свой марафон, вы уже победили. Надо только двигаться дальше, и тогда преодоление насилия станет вопросом времени.

Глава восьмая

Как преодолеть последствия насилия

– Она не умеет злиться, – сказала малышка Мю. – Это ее главный недостаток. Послушай, ты, – продолжала Мю, подступив вплотную к Нинни и бросая на нее грозные взгляды, – у тебя никогда не будет собственного лица, пока ты не научишься драться. Поверь мне!

– Ладно! – согласилась Нинни, осторожно отступая назад.

Туве Янссон

Почему абьюз остался в прошлом, а человеку может быть все еще плохо?

Как самому позаботиться о себе?

Где найти общение и поддержку?

Как избавиться от вины и стыда?

Как перестать бояться?

Чем опасна жалость к обидчику?

Что делать с гневом?

Как обращаться с опытом пережитых травм?

Насилие остановлено, что дальше?

Я занимаюсь проблемой насилия десять лет. Однако написать о психологической помощи пострадавшим оказалось сложнее всего. Непростая задача – на нескольких страницах изложить весь опыт, все нюансы и повороты сюжета, все исключения из правил и типичные случаи. О помощи жертвам насилия хочется написать отдельную, новую книгу (возможно, я напишу ее позже). А в этой книге я решила придерживаться центральной линии – борьбы за личностную автономию и свободу.

Сначала человек борется против тех, кто реально эту свободу ограничивает, – против токсичных родителей, абьюзивных партнеров. Но вот он смог сделать решительные шаги и больше не подвергается внешнему давлению. Кажется, искомая цель достигнута. Однако теперь свобода начинает ограничиваться изнутри. Те механизмы, которые человек приобрел за время насильственных отношений, продолжают работать и занимают место внешнего агрессора.

Человека охватывает отвращение к себе, внутренний критик указывает на разнообразные недостатки, развиваются страх одиночества и апатия. Может появиться новый претендент на роль внешнего агрессора, например новый партнер или даже терапевт, за которым надо будет следовать и четко выполнять его указания или бояться его и бороться с ним. Желаемая свобода уже не приносит радости, оказывается новой ловушкой. Это как в «Драконе» Евгения Шварца, где с избавлением от страшного внешнего врага жители не становятся свободнее: их начинают притеснять те, кто как будто бы победил дракона. Внешняя победа – лишь половина пути. До реального освобождения предстоит идти дальше, убив (а в реальности перестроив) внутренних драконов.

Дальнейший терапевтический путь для меня делится на три одинаково важных блока: работа со здоровой частью личности, работа с адаптивными жертвенными механизмами и, наконец, работа с раненой частью личности, разблокирование травматических переживаний.

В этой главе мы последовательно рассмотрим три блока применительно к пострадавшим, а в следующей – применительно к авторам насилия.

Блок 1. Работа со здоровой частью личности

Как восстановить опоры

Опоры и ресурсы – это то, что в широком смысле помогает человеку выживать и адаптироваться, чувствовать себя устойчиво в его жизненной ситуации.

Мы можем опираться на здоровье, красоту, образование, социальный статус, друзей, партнера, веру в Бога, творчество, интеллект, способности, работу, интересы, деньги, материальные ресурсы и многое другое. Например, красивая женщина рассчитывает на внимание мужчин; богатый человек знает, что деньги помогают ему решить любую проблему; творчество позволяет реализовываться в сложной, даже совсем плохой ситуации.

Все эти опоры могут удерживать нас в состоянии зависимости (например, квартира, принадлежащая мужу-агрессору, или платное образование, из-за которого приходится жить с токсичными родителями), но могут и способствовать нашей самостоятельности (например, образование дает возможность устроиться на хорошую работу и жить отдельно).

♦ Исследуйте ваши опоры.

Какие из них способствуют вашей уверенности и свободе? Какие возвращают вас в насильственные отношения? Какие опоры исчезли после выхода из отношений? Какие новые опоры возникли? На что еще вы могли бы начать опираться?

Ни одна опора не бывает полностью устойчивой и неуязвимой. Красота с годами меркнет, деньги обесцениваются, их теряют и забирают, муж может оказаться предателем, дети вырастают и уезжают в другие страны, образование оказывается невостребованным. Но пока мы живы, мы можем верить в себя и строить новые опоры. Именно этим приходится заниматься после выхода из насильственных отношений, так как многие опоры рушатся вместе с отношениями.

* Женщина, талантливо пишущий человек, получила журналистское образование, сразу после института вышла замуж и практически нигде не работала. Через пять лет брака родился ребенок. Муж полностью обеспечивал жену, но одновременно подавлял, контролировал и унижал. Довольно скоро в отношениях возникло и физическое насилие – его к ней и ее к ребенку. Через десять лет брака ей удалось развестись, но после первой радости от освобождения женщину охватила паника. Во многом эти десять лет она рассчитывала на мужа: он не только платил за квартиру, покупал продукты, отвозил и привозил ее, проводил время с ребенком, но и говорил каждый день, что делать, с кем общаться, определял, правильно она думает или нет. Она ощутила, что как будто лишилась брони, за которой прятала свою уязвимость и беспомощность. И от этого впала в апатию, раздумывала, не стоит ли все вернуть обратно.

Самым трудным было сделать первый шаг и начать поиск работы. Пришлось пройти дополнительное обучение, восстановить отношения с однокурсниками, поучаствовать в волонтерских проектах, завести страницы в соцсетях, устроить ребенка в детский сад. Каждый маленький успех и новое достижение придавали женщине решимости. Понадобилось около года, чтобы почувствовать себя устойчиво, получить работу и закрыть тему с ностальгией по отношениям с бывшим мужем.

Как начать защищать свои границы

С опорами тесно связана тема психологических границ. Мы говорим о наших границах, когда в общении соприкасаемся с другими людьми. Границы определяются тем, насколько мы уверены в себе, когда отстаиваем свою точку зрения, понимаем ли мы свои чувства и можем ли о них сказать, уважаем ли свои желания и желания других и т. д.

После насильственных отношений нужно особенно заботиться о некоторых проявлениях наших психологических границ:

• Осознание своих потребностей, самостоятельная забота об их удовлетворении

♦ Подумайте, в чем именно вы нуждаетесь.

Не можете ответить на этот вопрос? Кажется, что нуждаетесь только в том, чтобы быть в отношениях?

Тогда задайте себе следующие вопросы:

Какие свои желания вы регулярно игнорируете, считаете их неправильными? О каких ваших потребностях заботился бывший партнер?

Насилие заставляет человека не только не замечать свои потребности, но и отказаться от самой мысли, что они есть и о них можно заботиться самому. Это и понятно: в отношениях насилия приходится постоянно следить за желаниями другого человека.

Оказавшись без партнера, вы можете испытать острый дефицит любви, заботы, помощи в каких-то бытовых вопросах. Здесь нужно начать заботиться о себе, а не ждать удовлетворения своих потребностей от новых отношений. Такие ожидания рождают внутри ощущение уязвимости и несамостоятельности, поэтому перестроить это убеждение крайне важно.

Острое переживание одиночества и попытки срочно кого-то найти, чтобы заткнуть образовавшуюся внутреннюю брешь, почти неизбежно приводят к повторению насильственного сценария. Как так получается? Все очень просто: партнер из этой точки видится как тот, кто спасет, защитит, научит, практически возьмет на ручки, то есть он более сильный, а вы более слабый. Возникают неравные отношения, в которых один в роли ребенка, а второй в роли родителя, вылечивающего душевную боль и восполняющего дефицит любви к себе. Но там, где неравенство, очень легко образуется возможность монополии на принятие решений и узурпации власти.

Как вы могли бы начать заботиться о себе самостоятельно? Можно составить список своих потребностей и постепенно удовлетворять их, начиная с чего-то самого простого.

• Понимание и предъявление своих психологических границ, умение их отстаивать и при необходимости защищать

♦ Подумайте, по каким телесным реакциям вы замечаете нарушение ваших психологических границ? Как вы обычно реагируете на их нарушение?

Обычно нарушение границ отзывается внутренней тревогой. Но когда живешь в насилии, учишься эту тревогу подавлять. И теперь, когда насилие закончилось, можно больше так не делать.

Одна моя клиентка после выхода из длительных зависимых отношений вдруг обнаружила, что может при входе начальницы не вскакивать и стоять навытяжку, а спокойно поздороваться и продолжить пить чай, и ее не уволят. Ранее она не могла себе вообразить подобного поведения, несмотря на то что для культуры ее компании это было возможно. Право вести себя с другими на равных ощущалось как совершенная в сознании революция. Затем клиентка попробовала сказать о своих границах выросшим уже детям. В результате она стала разделять с ними обязанности по дому, а не пыталась все сделать самостоятельно. Потом она начала рассказывать о том, что именно ей важно в отношениях, и увидела, что можно просить партнера о поддержке и получать ее. Перемены произошли не сразу. Они растянулись на несколько месяцев, но в итоге изменили всю ее жизнь.

• Признание себя взрослым

Сколько бы нам ни было лет, если мы пережили травму и не справились с ней, в некоторых ситуациях мы можем по-прежнему вести себя так, будто мы дети: дрожать перед гневом воспитателя нашего ребенка в детском саду, замирать от строгого взгляда соседки, тушеваться, когда надо возразить родителям.

* Клиентка давно живет с мужем и детьми в европейской стране и при этом страдает от все возрастающих требований отца, оставшегося в России. Он каждый месяц рассказывает о многочисленных болезнях, давит на жалость и выманивает у нее большую часть зарплаты.

В детстве клиентка жила у бабушки, так как ее мать умерла, когда ей было пять лет, а отец активно занимался своей жизнью. В те редкие дни, когда он приходил в гости, девочка пыталась добиться его расположения. Он был очень важен для нее, но вот она была не уверена, что так же важна для него. Прошло почти тридцать лет, в жизни все поменялось, но отец по-прежнему контролирует дочь через страх отвержения и чувство вины.

В терапии мы с ней работали в том числе над осознанием своей взрослости и независимости от реакции родителя. Удалось признать, что, несмотря на все усилия, от реального отца получить заботу и любовь не удастся и заслужить хорошее отношение тоже. Но для взрослого человека это уже не имеет такого значения. Мы сами можем себя поддерживать и просить о поддержке тех, кто может ее дать. У нас самих есть жизненный опыт и экономическая независимость, у нас есть близкие и друзья. Наконец, мы можем в своем сознании создать образ альтернативных любящих, хороших матери или отца, тех, кто ведет себя совсем иначе, в ком мы всегда нуждались и на чью любовь имели право. Для клиентки полезно было от имени такого родителя написать себе поддерживающее письмо и регулярно читать его перед сном. Тогда детская зависимость оказалась невластна над сознанием. Стали возможными самоуважение и защита своих интересов, освобождение от постоянного финансового давления.

Самостоятельно избавиться от детской зависимости и увидеть в действиях родителя манипуляцию бывает сложно; в работе с травматическим опытом нужна помощь специалиста. Но и без терапии очень полезно сформулировать, что теперь возможно для меня как для взрослого человека из того, что было невозможно в детстве. Это даст возможность опираться на новые появившиеся ресурсы, а значит, быть свободнее в своих решениях.

♦ Подумайте о том, чем ваша ситуация теперь отличается от ситуации, когда вы были ребенком или находились в насильственных отношениях. Что теперь для вас возможно из того, что было невозможно ранее?

• Связи, дружба, принадлежность к сообществу

Насильственные отношения как будто бы защищали нас от одиночества – и вот мы сталкиваемся с ним лицом к лицу. Сложно бывает восстановить старые связи, вспомнить тех людей, на кого можно положиться, написать родственникам, с которыми по какой-то причине не общались, одноклассникам, друзьям, если их давно не видели.

♦ Обдумайте, что мешает вам больше делиться и быть открытыми в отношениях.

Чаще всего на пути открытости и доверия стоят смущение, стыд, страх отвержения. Как рассказать о своем опыте, чтобы тебя поняли? Как поделиться с другими, если стыдишься происшедшего? Смогут ли люди вынести такое, не отвернутся ли от тебя?

♦ С кем вам было бы не так страшно делиться своим болезненным опытом? Кто поддержал бы вас, если бы знал о происходящем?

Сложности возрастают и тогда, когда ваша родительская семья придерживается патриархальных взглядов, близкие уверяют, что надо было «потерпеть и сохранить семью», и перекладывают ответственность за ситуацию на вас. От такого общения в голове складывается искаженная картина, будто это объективная истина и все люди вас осудят. Но, разумеется, люди думают по-разному. Всегда существуют сообщества, где поддержат и поймут, поэтому стоит предпринять усилия по их поиску.

♦ Кто те люди, с которыми вам сейчас по пути? Где их можно встретить, как присоединиться к близким вам сообществам?

Во многих организациях, помогающих пострадавшим, есть группы и чаты поддержки. Я сама вела такую группу в центре «Насилию. нет»[42] и видела, как новая дружба дает силы проходить сквозь трудности свободной жизни. Такая группа работает и в центре «НеТерпи». Участникам сообществ ничего не приходится скрывать и все понимают друг друга: делятся опытом, приходят на помощь, начинают общаться вне группы.

Бывает достаточно даже одного человека, который в вас верит и с которым можно быть открытым и искренним. Но, конечно, чем больше людей на вашей стороне, тем спокойнее и увереннее вы себя чувствуете.

♦ Чем вы все же рискнули бы поделиться, чтобы понять, как человек реагирует?

Стоит начать делиться чем-то из своего опыта с другими людьми. Лучше не выливать на близких все сразу, а двигаться маленькими шагами, узнавая попутно, способен ли человек вынести такую информацию. Кому-то может быть тяжело и страшно столкнуться с историей про насилие: оно отзовется собственной вытесненной болью, и человек закроется, отстранится. Но так случается далеко не всегда, и найти друзей и поддержку вполне возможно.

• Экономическая устойчивость, готовность опираться на свой заработок

Очень непростые и пугающие всех вопросы: выживу ли я без поддержки того, кто обеспечивал меня, но применял ко мне насилие? А если я никогда не работал или уже совершенно потерял навыки? Бывает морально сложно пойти на какую-то непрестижную работу для денег и выживания. Непривычно писать о себе в соцсетях, признаваться, что ищете работу. Трудно позвонить знакомым и рассказать о себе как о специалисте, трудно попросить взять себя как сотрудника.

Здесь стоит помнить, что каждый шаг будто бы говорит: «Ты справляешься, у тебя получается». Каждое маленькое действие становится новой опорой. Не страшно, если в начале пути недостаточно денег и условия работы не до конца устраивают. Стоит поддерживать себя и двигаться вперед. Даже если «начало пути» случилось, когда вам пятьдесят, – да, это тоже только начало пути и впереди новые горизонты. И даже если все заработанные деньги будут уходить на няню, усилия стоят того. Полезно фокусировать внимание на том, что получается и удается, а также на том, что сейчас вы приобретаете свободу, независимость, новый профессиональный опыт. Если вы никогда не работали и вам сложно сориентироваться на рынке труда, стоит поговорить с карьерным консультантом. Часто такой консультант бесплатно принимает в центрах по работе с насилием (и в нашем центре «НеТерпи» тоже).

Сочувствие и сострадание к себе как наша главная опора

Как бы мы ни были травмированы, насколько бы мало у нас ни было ресурсов, всегда остается главная опора – осознанность, сочувствие и сострадание к самим себе. Ричард Шварц называет это состоянием Селф.

Но какое может быть сочувствие к себе? Пострадавшие от насилия относятся к себе не то что с сочувствием, а в основном с презрением, разочарованием и отвращением. Они говорят: «Я не могу сочувствовать себе, ведь я позволял так плохо с собой обращаться», «Я не могу перестать ненавидеть себя, ведь я так долго не делал никаких шагов, чтобы что-то изменить». Эти реакции – ответ на беспомощность, которую переживал человек. Ему не оставалось ничего другого, как начать ненавидеть и презирать себя. Однако под всеми адаптивными реакциями, в самом центре нас лежит совсем другое отношение – сочувствие к самому себе. Именно эта энергия позволяет нам жить, искать новые пути и замечать новые возможности.

Находясь в точке Селф, мы можем видеть добрые намерения наших защитных механизмов, даже тех, которые нам очень мешают. Мы можем понять, что иллюзии помогают не встретиться с болью, что вина защищает от беспомощности, а внутренний критик делает все, чтобы нас не бросили родители. Признавая добрые намерения наших защитных механизмов, мы способны их перестраивать, адаптировать к нашим теперешним возможностям, предлагать им другой путь защиты нашей личности. Все это становится возможным, когда мы смотрим на любое свое проявление с сочувствием и состраданием.

* Клиентка обращается с жалобой на то, что совершенно не выносит критику. Она старается сразу же прервать разговор и прекратить общение, но это очень мешает ей в жизни.

Терапевт. Расскажите о своем состоянии, когда вас критикуют.

Клиентка. Я совершенно не в силах этого вынести. Тут же прихожу в ужас от происходящего и думаю, что я полное ничтожество, ни на что не способна.

Т. Как вам кажется, что для вас делает это состояние?

К. Оно разрушает мои отношения, оно не дает мне нормально работать. Умом-то я понимаю, что ничего страшного, если мне надо кое-что подправить. Но я уже столько раз бросала хорошие проекты из-за этой своей привычки!

Т. Я вижу сейчас ваше раздражение, которое возникает на этот способ действовать. Оно естественно и уместно. Но попросите его временно отступить и дать место сочувствию и интересу.

К. Хорошо.

Т. Вновь посмотрите на это состояние и спросите его, что оно делает для вас?

К. Сейчас я вижу, как оно защищает меня от невыносимой боли. Мне приходит на память ситуация, как я стою перед классом и учительница показывает всем мою тетрадь, а весь класс смеется. Это было так унизительно, что я хотела умереть.

Т. Скажите той части вас, которая заставляет вас убегать, что видите ее добрые намерения. Она действительно заботится о вас и делает все, что может, чтобы защитить вас от позора и желания умереть.

К. Да, сказала. Это чувство как будто успокаивается, и ему приятно, что я смогла увидеть его положительную роль.

Т. Спросите, как оно думает, сколько вам лет?

К. Оно думает, что восемь.

Т. Расскажите ему о себе, о том, что вы уже взрослая и у вас за плечами много успехов, вас поддерживают друзья и уважают коллеги.

К. Оно удивлено. Спрашивает, надо ли меня дальше защищать. Оно чувствует себя ненужным.

Т. Спросите, что бы оно хотело делать, если бы вы разрешили вас больше так не защищать?

К. Оно не хочет уходить. Оно хочет просто быть рядом со мной и будет как одеялом меня накрывать и говорить, что со мной все хорошо, что меня любят.

Т. Можете ли вы принять этот его новый способ действовать?

К. Да, мне это подходит.

Состояние сочувствия к себе в ходе терапии все больше и больше проявляется и постепенно становится главной опорой, дающей нам уверенность и силы двигаться дальше. Именно из этого состояния мы сможем в дальнейшем поддержать те изолированные части нашей личности, которые помнят о травматическом опыте. У нашего сострадающего и сочувствующего Селф достаточно любви и возможностей, чтобы защитить наши детские части, восполнить недополученную в детстве любовь. И когда это происходит, мы как будто усыновляем сами себя. Тогда наконец заканчиваются попытки дополучить любовь от жестокого родителя или мифического партнера. Теперь любви достаточно, она в полной мере присутствует внутри каждого из нас.

Блок 2. Работа с адаптивными жертвенными механизмами

Как разблокировать вину и стыд

Пострадавшие от насилия часто испытывают стыд и вину, и вот почему:

• разрушили семью;

• разведены, без пары;

• не дали детям вырасти рядом с отцом (матерью);

• сами выбрали этого человека;

• принесли эмоциональные страдания другим;

• много работают, мало времени проводят с детьми;

• не соответствуют ожиданиям близких и т. д.

Вина и стыд могут быть уже иными, чем те, которые переживались внутри отношений (виновата, что плохая хозяйка, плохая мать, не позаботилась, спровоцировала и т. п.), но тем не менее они не исчезли совсем.

Эти чувства – результат нарушения правил, заложенных в детстве, и неравномерного распределения ответственности в отношениях. Опять всю ответственность за происшедшее несет не агрессор, а тот, кто от агрессии пострадал, к тому же он «не удержал» партнера. Для человека, не включенного в ситуацию, звучит как минимум несправедливо. Но ответственность распределилась именно так, потому что на пострадавшего давят его окружение и бывший партнер, а также потому, что человек был вынужден взять всю ответственность и вину на себя автоматически, по сформированному сценарию внутри насильственных отношений. Каковы бы ни были причины, вина мешает двигаться вперед, тяжелым грузом лежит на совести. Необходимо ее пересмотреть и деконструировать.

♦ Запишите, в чем вы видите свою вину и от чего испытываете стыд. Продолжите фразы: «Я виноват в том, что…», «Я должен…», «Нельзя…», «Стыдно…». Затем рассмотрите то, что вы написали и подумайте, возможен ли другой, альтернативный взгляд. Сформулируйте его и запишите рядом с исходной фразой. Например: «Я виновата, что оставила детей без отца» – «Да, дети нуждаются в любящих и заботливых родителях. Отец, подающий плохой пример детям, наносит им огромную травму. Не я лишила детей отца, а сам отец перестал вести себя как родитель, и я была вынуждена защитить детей». Если сложно сформулировать новое отношение, можно мысленно спросить себя, как бы это сделал тот человек, которого я уважаю.

Чаще всего вина оказывается либо навязанной (агрессор передал ее вам, чтобы снять ответственность с себя), либо иллюзорной (вы взяли ее на себя добровольно, чтобы думать, что вы управляете ситуацией).

В случае навязанной вины необходимо вернуть ответственность тому, кто действительно мог влиять на ситуацию. Например, бывший муж говорит, что пил и буянил, поскольку вы слишком много работали и уделяли ему недостаточно внимания. Тогда стоит проделать такое упражнение. Сядьте на стул, на пустом стуле напротив себя представьте бывшего мужа и верните ему ответственность за его поведение и жизнь. Скажите ему, что взрослый человек сам отвечает за то, пить или не пить, применять агрессию или идти на терапию и разбираться со своими проблемами.

В случае иллюзорной вины необходимо признать собственную беспомощность в этой ситуации. Например, вы чувствуете вину, поскольку выбрали недостойного партнера. Тогда стоит сказать самим себе, что увидеть это с самого начала было невозможно, вы не могли знать будущее и не управляете действиями других людей. Есть ситуации, в которых неопределенности очень много, поэтому здесь вы не можете быть виноваты.

Некоторые утверждения, которые вы запишете, могут относиться к реальной вине. Реальной можно назвать ту вину, которую вы готовы признать, так как она нарушает ваши внутренние принципы и вы могли повлиять на ситуацию, но не сделали этого. Например: «Я виновата в том, что била ребенка». Такую вину необходимо признать и восполнить нанесенный ущерб. Самому ребенку стоит сказать, что это было неправильно, что вы сожалеете о сделанном и обещаете этого никогда не повторять (сдержать обещание поможет исследование своих абьюзивных механизмов – поговорим об этом в следующей главе). Стоит понять, какую терапию надо организовать для ребенка. Если же ущерб восполнить не удастся, решите, чем можно искупить тяжелую реальную вину, чтобы она не была вечным вашим спутником. Возьмите себе обязательство, например какое-то время ездить волонтером в детский дом, посадить деревья или сделать еще что-то хорошее. Важно, чтобы обязательство было исполнимым и конечным и вина заканчивалась бы с его завершением.

Если некоторые фразы скорее относятся к стыду, а не к вине, стоит соотнести свое видение с видением окружающих. Например: «Стыдно быть разведенной». Но действительно ли ваши друзья думают, что стыдно быть в разводе? Может оказаться, что так никто не считает и в ответ вы услышите слова поддержки, а не осуждения. Но даже если они так думают, то взрослый человек может выбрать сообщество, поменять его на более близкое своим взглядам – найти новых друзей, присоединиться к группе поддержки.

Как справиться со страхом и иллюзорными надеждами

Пострадавшие от насилия часто испытывают страх, и вот почему:

• страшно остаться в одиночестве;

• страшно не справиться с самостоятельной жизнью;

• страшно не справиться с материнством;

• страшно не найти работу;

• страшно встретиться с агрессией партнера;

• страшно без причины – просто неопределенная тревога.

Переживать страх очень мучительно, сквозь него будущее видится нам угрожающим. Под влиянием страха мы можем остановиться и отказаться от наших планов. Однако страх – далеко не реальность. Это негативный прогноз, который делает наше сознание, глядя в будущее и опираясь на прошлый негативный опыт. В этом смысле страхи и надежды работают одинаково: и то и другое – прогноз, негативный или позитивный. Они очень напоминают мираж: да, такая реальность где-то существует, но не здесь и не в данный момент. Основная терапевтическая работа как со страхом, так и с надеждами состоит в их проверке на реальность.

♦ Попробуйте максимально конкретно сформулировать, чего именно вы боитесь. Обдумайте ваши страхи. Какова вероятность реализации именно такого сценария? Исходя из какого опыта вы видите реальность именно такой? Сосредоточьтесь на этих предположениях и подумайте, как вы могли бы на них отреагировать, если бы это была реальность. Что вы могли бы предпринять? Как избежать опасности, как к ней подготовиться?

При проверке на реальность часть страхов оказывается надуманной, пустой тревогой, которая относится к далекому прошлому. Обычно такие страхи исчезают, но иногда требуется работа с травмами, лежащими в их основании. Существуют и страхи, показывающие более реалистичные опасности. Благодаря этой практике к ним можно подготовиться, оценить риски и разработать план действий.

* Чтобы заглушить постоянную тревогу после развода, клиентка начала сильно переедать и заметно поправилась. Когда удалось сосредоточиться на самой тревоге, стало очевидно, что она боится быть непривлекательной, думает, что не смогла быть достаточно привлекательной для бывшего мужа, хотя сама ушла от него из-за его агрессии.

Тревога запускает самоосуществляющееся предсказание: заставляет ее постоянно есть, добавляя ей вес и тем самым показывая, что ее нельзя любить. Она садится на диеты, но справиться с полнотой не удается. Эта история связывает ее с детством, когда ей безуспешно приходилось с помощью достижений каждый раз доказывать матери свое право быть любимой и принятой в семье.

В терапии мы попробовали разделить детский опыт и опыт настоящего времени: если раньше потерять любовь матери действительно было опасно, то теперь ситуация совсем иная. Выход из отношений не разрушителен для взрослого человека. Клиентка сама может решить, в каком весе хочет оставаться. И даже если она сильно похудеет или поправится, ей необязательно возвращаться в отношения, где к ней применяли насилие.

♦ Похожую работу можно проделать с иллюзорными надеждами в ситуации, когда вы все еще живете с абьюзером. Выпишите надежды и проверьте их на реалистичность. Полезно записать напротив каждой из них обоснования – почему это случится. Может так оказаться, что обоснований не будет. Например, «Я надеюсь, что он все осознал и на этот раз наши отношения станут совсем другими», к сожалению, не имеет никаких разумных обоснований.

Как преодолеть жалость

Жалость к партнеру служит частой причиной восстановления отношений, причем тогда, когда, казалось бы, никаких причин для этого больше нет. Жалость вспыхивает и заставляет пострадавшего позвонить агрессору и поинтересоваться, как его дела; или открыть дверь, когда он придет; или оплатить его кредиты. В итоге отношения восстанавливаются и история повторяется. После «медового месяца» растет напряжение и насилие возвращается. Жалость, на первый взгляд хорошее чувство, приводит к очень тяжелым последствиям.

Совершенно неважно, почему жалость возникает: то ли после звонков и душераздирающих рассказов бывшего партнера, его попыток примириться и заверений, что все будет иначе, то ли в результате собственного чувства вины, то ли из-за давления родственников.

Намерения жалости всегда благие: она говорит нам о том, что мы должны помочь несчастному человеку. Но в реальности предлагает неработающие методы. Жалость обычно находит решения для достижения краткосрочного результата, ее задача – облегчить боль прямо сейчас. В долгосрочной перспективе эти решения всегда оборачиваются ухудшением ситуации: насилие продолжается, агрессор понимает, что так себя вести можно и в следующий раз его вновь простят.

* Пострадавшая рассказывает, что вновь вернулась к обидчику, так как «он сам пришел». Когда мы исследуем ситуацию, оказывается, что он написал ей несколько эсэмэс и внезапно ее охватила острая жалость к нему. Она ответила что-то нейтральное. После этого он пришел и стал звонить в дверь. И здесь ее жалость усилилась, она открыла и увидела, какими несчастными глазами он на нее смотрит. Конечно, она не могла его не впустить.

♦ Если вы замечаете у себя жалость к обидчику, запишите ответы на несколько вопросов. Чего добивается ваша жалость? Какие решения она предлагает? Например, она предлагает быстро помочь и облегчить страдания партнера, согласившись вновь восстановить отношения.

К каким краткосрочным результатам это приводит? Например, мы вновь будем жить вместе, нас ждет неделя хороших отношений, он перестанет страдать.

Каковы могут быть долгосрочные результаты? Он вновь начнет ревновать, потом выскажет мне претензии, почему я с ним расставалась, и я буду виновата. Придется через несколько месяцев опять просить его уехать, поскольку жить так совершенно невозможно.

Как иначе вы могли бы помочь человеку, чтобы это действительно изменило его жизнь? Можно сказать ему, что вы пока не готовы восстанавливать отношения. Вам обоим придется пройти курс терапии. И пока он не поработает со своим предыдущим опытом, заставляющим его ревновать, у вас не получится быть вместе.

Способны ли вы так же сострадать самим себе? Подумайте в этой ситуации о себе – вы имеете право на безопасность и свободу.

Стоит помнить, что реальной помощью агрессору является только остановка его насилия. Уйти от агрессора – вот самая лучшая поддержка, которая поможет ему по-новому взглянуть на себя, взять ответственность за свою жизнь и начать перестраивать свои абьюзивные механизмы.

Что еще удерживает нас в отношениях насилия

Кроме вины, стыда, страха, надежды и жалости, есть и другие защиты, сохраняющие отношения с абьюзером. От некоторых защит можно просто отказаться, как только их заметишь (например, от привычки пребывать в иллюзорном мире, постоянно фантазируя, как вы заживете, когда все наладится, или как вы наконец встретите принца). Другие защиты нуждаются в анализе и выстраивании опор (например, постоянное самоуничижение, о котором мы говорили в предыдущей главе). С третьими лучше разбираться в кабинете терапевта (например, с презрением, завистью, апатией; с шопоголизмом или нарушением пищевого поведения – зависимостью, возникшей как компенсация в насильственных отношениях; с сексуальной зависимостью от обидчика; с селфхармом и суицидальными мыслями). Каковы бы ни были все эти защиты, они работают на сохранение привязанности, а значит, на продолжение насилия. С ними можно справиться, особенно в терапии.

♦ Составьте для себя список защит (мыслей, чувств, привычек), которые вовлекают обратно в абьюзивные отношения. Эти механизмы мешают развиваться, оставаться независимым, говорят, что вы не сможете жить самостоятельно, повторяют слова и действия реальных агрессоров. Обычно таких механизмов несколько.

Блок 3. Работа с раненой частью личности: травма и гнев

Самостоятельная работа с травмами не только непродуктивна, но иногда и опасна. В ней всегда остается риск ретравматизации и попадания в беспомощность. Поэтому рассказывать о том, как справляться с травмой самостоятельно, я здесь не стану – поговорим о том, как такая работа может быть сделана в терапии. В одном кейсе мы постепенно увидим три части работы с раненой частью личности: преодолеть внутреннее одиночество; разблокировать гнев; пересмотреть выводы, сделанные в результате травмы.

Преодолеть внутреннее одиночество

Переживая травму, мы не только испытываем боль и беспомощность, но еще и остаемся со своими переживаниями в одиночестве. Внутри нас продолжают жить обиженные дети, преданные девушки и юноши, обманутые подростки, измученные взрослые. Никто не разделил их боль, не смог спасти, быть рядом. Эти чувства мы сохраняем внутри себя очень долго, порой всю жизнь. Нередко кажется, что травматические события давно забылись и уже не влияют на настоящий момент. Но на самом деле пережитые в травме чувства и ключевые обстоятельства бережно сохраняются нашим сознанием почти в неизменном виде. И влияют они на нас постоянно, так как они обставлены триггерами – датчиками, за которые отвечает контроль, чтобы мы повторно не оказались в ситуации беспомощности. Стоит датчикам сработать, как контроль запускает жертвенные или абьюзивные реакции в поведении.

Особенно явными становятся травмы, когда мы буквально проваливаемся в беспомощность, сливаемся с нашими частями-изгнанниками при повторении насилия. Чаще всего именно в подобном случае человек обращается к психологу, так как самостоятельно выбраться из этого переживания очень непросто. В процессе терапии происходит восстановление общения между основной частью личности, той, которую Шварц называет Селф, и отделенной частью-изгнанником.

* Вот такой у меня состоялся диалог с одной клиенткой – мы работали уже несколько месяцев над ее апатией и неуверенностью в себе.

Клиентка. Сегодня забирала дочь из сада. Мы гуляли, и вдруг мне стало почему-то очень грустно. Я вижу, как маленькие дети на площадке играют и подбегают к своим родителям, бабушкам. А те их сразу обнимают. Вот это удивительно, потому что в моей жизни, наверное, ни разу такого не было. Чтобы мама или отец меня обняли. Всегда был холод. Я помню, как однажды попыталась прижаться к маме, и она меня оттолкнула так, что я упала.

Терапевт. Вы сейчас рассказываете эту историю, и я вижу слезы у вас на глазах. Можете ли вы попросить девочку, которая до сих пор плачет внутри вас, мысленно сделать шаг в сторону и оказаться сейчас рядом с вами?

К. Да, попросила. Она маленькая и полупрозрачная. Ей года четыре.

Т. Скажите, что вы к ней чувствуете?

К. Раздражение и отвращение.

Т. Обратитесь к вашим раздражению и отвращению и скажите, что вы их замечаете. Только так вы могли справляться с собственной болью: вы испытывали отвращение к самой себе. Сейчас можно попробовать иначе. Попросите их отойти в сторону, расслабиться и отступить.

К. Да, они отступили. Девочка стала более реальной. Я вижу, как она дрожит, и испытываю к ней нежность.

Т. Дайте этой нежности проявиться, пусть девочка ее почувствует. Обратитесь к ней и скажите: «Ты моя часть, слышишь ли ты меня? Расскажи, что с тобой произошло».

К. Она говорит, что ее никто не любит и она никому не нужна.

Т. Скажите девочке, что с ней правда очень плохо обращались, ей не оказывали внимания, никогда не обнимали и это очень тяжело испытывать. Она долго оставалась одна с этими чувствами без всякой поддержки. Но теперь вы ее слышите. Больше она не будет одна.

К. Она улыбается, но как-то не верит, говорит, что она плохая.

Т. Ей пришлось сказать себе, что с ней что-то не так, чтобы объяснить и пережить эту ситуацию. На самом деле с ней все в порядке, она нормальный, хороший ребенок. Она достойна любви. И она не виновата в действиях взрослых.

К. Она подошла ко мне, и я ее обнимаю.

Т. Попросите ее рассказать побольше о том, что с ней происходило.

К. Сейчас всплывает несколько эпизодов…

Мы видим в этом примере, что травмированная часть переживает изоляцию и хранит внутри себя память о пережитых чувствах и событиях. С помощью психотерапии адаптирующие механизмы – отвращение и раздражение – успокаиваются, отступают. Тогда энергия Селф клиента, принимающая все части, наконец может увидеть раненую детскую часть, разделить ее чувства и взять ее под защиту. Беспомощность и одиночество травмированной части заканчиваются. Теперь предстоит разобраться с накопленным гневом и сделанными в результате травмы выводами.

Разобраться с гневом

Следующий этап в работе с раненой частью – вернуть способность защищать себя и свои границы. А для этого необходимо реабилитировать гнев. Как я уже писала в предыдущих главах, гнев у тех, кто переживал невозможность защититься, часто заблокирован. Вместо защиты или бегства пострадавшие замирают и как будто отключаются от происходящего. И даже если угроза не так велика, защитить себя все равно бывает сложно. Как это изменить?

♦ Есть подготовительная работа, которую стоит сделать самостоятельно, без помощи психотерапевта.

• Самое прямое влияние на возможность защищаться и разблокировать гнев оказывает работа с телом. Поэтому полезно осваивать любые практики самозащиты. Вам совсем не обязательно их применять, но телесная память скажет, что вы можете уже не замирать, а ответить. А тот, кто проявляет агрессию, вероятно, заметит это в вашей позе и выражении лица.

• Полезно записать, как вы обычно обращаетесь с гневом, например в ситуации, когда кто-то делает неприятные для вас вещи. Допустим, вы долго терпите, а потом взрываетесь. Или стараетесь никак не показать свою реакцию. Или реагируете так бурно, что потом долго не можете успокоиться и восстановить с человеком отношения. Все эти реакции мешают конструктивно разрешать конфликты и уверенно защищать границы. Они появились, когда прямо выражать свой гнев было невозможно или опасно или гнев был бессилен что-то изменить. Позже реакция закрепилась и осталась с нами надолго.

• Как научиться реагировать по-другому? Подумайте об альтернативах. Знаете ли вы, как иначе защищать свои границы? Попробуйте сформулировать, как вы хотели бы отреагировать на неприятные действия, на вторжение в ваши границы. Можно использовать шестиступенчатую формулу.

1. Обратную связь проще давать и получать в равных отношениях, следовательно, начать лучше с оснований, почему вы с оппонентом равны. Такие основания есть всегда: «Мы оба взрослые люди», «Мы работаем в одной организации» и т. п.

2. Сообщите факты без эмоциональной оценки: «Вы повышаете на меня голос», «Вы берете вещи с моего стола».

3. Сообщите о своем отношении к происходящему: «Мне это не нравится».

4. Попросите: «Я прошу вас так не делать».

5. Сообщите о преимуществах такого поведения: «Тогда мы будем быстрее договариваться», «Тогда мне легче будет пойти вам навстречу».

6. Если вы говорите уже не в первый раз и ваши слова не были услышаны, заявите о возможных санкциях: «В противном случае я буду вынужден тоже повышать голос», «Я буду вынужден обратиться к вашему руководителю», «Мне придется прекратить отношения с вами». Необходимо, чтобы санкции были исполнимыми и помогали возвращать ответственность, а не были чрезмерными или пустыми угрозами.

В итоге получается примерно так: «Николай, мы с вами живем в одном подъезде, и вы регулярно включаете громкую музыку после одиннадцати вечера. Мне это не нравится, и я прошу вас так больше не делать. Тогда я каждый раз буду улыбаться вам при встрече и радоваться нашему знакомству. В противном случае я буду вынуждена обратиться с заявлением к участковому».

Скорее всего, настолько длинный текст не понадобится. Но составить его полезно, чтобы почувствовать себя уверенно.

Такие формулы очень помогают в социальном пространстве, где важно ясно обозначать свои границы, причем без агрессии. Однако в ситуации с домашним насилием они, к сожалению, не работают. Бесполезно рассчитывать, что угрожающий вам партнер или родитель откажется от применения силы просто потому, что вы его попросите.

• Накопленный внутри нас гнев запускает длинные и мучительные внутренние диалоги. В интересах собственной безопасности лучше его «слить», а не высказывать агрессивному партнеру. Можно прибегнуть к практике, предложенной стратегическим терапевтом Джорджио Нардонэ, – сочинять «письма гнева». Возьмите лист бумаги и, обращаясь к своему обидчику, запишите все мысли и чувства теми словами, какими они проговариваются внутри вас, без всякой цензуры. Пишите, пока этот поток не иссякнет. Затем порвите, сожгите или просто отложите письмо. На следующий день эту практику можно повторить. Некоторые мои клиенты составляют два-три письма, и гнев заканчивается, но иногда приходится написать и сорок, прежде чем это случится.

Для тех, кто пострадал от насилия, разобраться с гневом – одна из задач психотерапии. Часть работы, например преодолеть замирание, возможна только совместно с терапевтом. Вернемся к нашему кейсу о работе с раненой частью личности и посмотрим, как далее в сессии происходит процесс разблокирования гнева.

* <Продолжение сессии>

Терапевт. Спросите у девочки, хочет ли она, чтобы вы помогли ей рассказать родителям о том, что она чувствовала.

Клиентка. Да, она бы хотела, чтобы мама узнала.

Т. Тогда давайте позовем маму, и вы расскажете ей, что чувствовал ребенок. Представьте маму перед собой. Что бы вы хотели ей сказать?

К. Что она издевалась над девочкой. Это было жестоко и несправедливо. Она никогда не брала ее на руки, не гладила по голове, никогда не хвалила. Кричала, могла ударить просто ни за что. Девочка ее боялась.

Т. Да, скажите ей об этом. И скажите, что этим она наносила ущерб ребенку. И это ее ответственность, ребенок в этом не виноват. Но сейчас ребенок находится под защитой, она больше не сможет обидеть его.

Клиентка кивает и говорит. Видно, как она становится все более энергичной.

Т. Спросите у девочки, все ли сказано. Хочет ли она что-то добавить?

Клиентка от лица девочки рассказывает, обращаясь к матери, об особенно болезненных эпизодах.

Т. Как реагирует мать?

К. Она смущена и ничего не говорит. Похоже, она хочет отвернуться.

Т. Скажите своей девочке, что, даже если мать не возьмет ответственность за совершенное, эта ответственность все равно останется на ней и когда-нибудь ей придется с этим разбираться. Скажите девочке, что она не получила от матери ни тепла, ни любви. Но она имеет право на эту любовь, и она ей необходима. Спросите, как ей кажется, были ли у мамы добрые намерения изначально, есть ли у нее какая-то хорошая материнская часть?

К. Да, наверное, да.

Т. Тогда попросите эту Хорошую Маму отделиться от реальной мамы. Спросите у Хорошей Матери, хочет ли она восполнить ребенку ту любовь, в которой нуждается дочь?

К. Да!

Перед мысленным взором клиентки девочка подходит к Хорошей Маме и они обнимают друг друга.

Изменить выводы, появившиеся в результате травмы

Последствия травмы могут сохраняться даже тогда, когда травма исцелена и вспоминать травматическое событие уже не больно. Важная часть работы с раненой частью личности – пересмотреть выводы, сделанные в результате травмы, или избавиться от страха, что это обязательно повторится. Выводы обычно касаются себя самого (я недостоин/недостойна любви, я неудачник/неудачница, я никчемный/никчемная), других людей (никому нельзя доверять, все против меня), своего будущего (я буду одинок/одинока, в жизни меня не ждет ничего хорошего). Они влияют на многие решения, которые мы принимаем ежедневно, и действительно приводят жизнь в соответствие с ожиданиями.

Когда травма исцелена, расстаться с этими выводами достаточно просто. Их стоит всего лишь обнаружить и пересмотреть (оставить, уничтожить). Посмотрим, как это происходит на сессии с клиенткой, которой уже удалось преодолеть одиночество травмированной части и разблокировать гнев.

* <Продолжение сессии>

Терапевт. Есть ли что-то, что остается еще у девочки как воспоминание о пережитом опыте?

Клиентка. Да, что-то есть. Она как будто не может говорить, что-то ей мешает. Это страх, он в горле. Она боится сказать что-то не то.

Т. Да, раньше этот страх помогал ей скрывать свои переживания от родных, чтобы избежать наказания. Но теперь ее никто больше не накажет. Хочет ли она сохранять его внутри себя?

К. Она хотела бы с ним расстаться. Но возможно ли это?

Т. Да. Попросите девочку показать, где этот страх располагается и на что он похож.

К. Это зеленая слизь в горле, она как пробка.

Т. Девочка может расстаться с ней разными способами: ее можно растворить светом, смыть водой, сжечь, закопать, вернуть тому, кому она принадлежит.

К. Просветить светом.

Т. Тогда направьте свет в то место, где располагается эта пробка. Не торопитесь, дайте ей полностью раствориться.

К. Все. Она растворилась. Девочка может говорить.

* * *

Терапия последствий насилия продолжается от нескольких месяцев до нескольких лет. Иногда случаются рецидивы и можно вновь оказаться в ситуации, от которой, казалось бы, вы давно ушли. Это нестрашно, главное не отчаиваться и просто вернуться в ту точку, где вы зашли на новый круг, начать заново.

За время работы с последствиями насилия человек многое меняет во внешнем мире: работу, круг общения, место жительства, приобретает новых друзей и интересы. Но главные изменения происходят внутри его личности. Он все больше и больше возвращает себе чувство самоуважения, доверие к собственным желаниям и выбору. Это не эгоизм и не гордыня, которыми так часто пугают абьюзеры своих жертв, а право быть собой и защищать личные границы.

В итоге все изменения складываются во внутреннюю уверенность и ощущение авторства собственной жизни. Право на свою жизнь было когда-то отобрано насилием, но теперь вы можете вернуть его себе.

Глава девятая

Как помочь автору насилия

Свобода означает ответственность. Вот почему многие боятся ее.

Бернард Шоу

Могут ли абьюзеры измениться?

Чем опасно традиционное представление о «настоящем мужчине»?

Почему автору насилия нужно повышать свою самооценку?

Как остановить собственный абьюз?

Как по-новому взглянуть на старую травму и начать доверять людям?

Где найти желание меняться

Самая сложная проблема в терапии авторов насилия – поиск мотивации для такой работы. Твердое общественное убеждение, что абьюзеры неизлечимы, поскольку не хотят меняться, действительно часто подтверждается на практике.

Мировой опыт этой работы построен на основе законов о предотвращении домашнего насилия. Они предписывают обидчикам обязательное прохождение курса по контролю гнева, ненасильственным коммуникациям, так что вопрос о мотивации снимается. Но мы живем в иной ситуации. В России до сих пор нет закона, побуждающего агрессоров отказываться от привычных способов взаимодействия. Пострадавшие могут рассчитывать только на добровольное решение обидчика и его осознанное желание меняться. Общество сталкивается с серьезной трудностью: насилие над другими – некая привилегия, а добровольно расставаться с привилегиями хотят немногие.

Тем не менее попытки создать программы профилактики абьюзивного поведения предпринимаются в нашей стране уже более десяти лет. В центре поддержки инициатив в области семьи, материнства, отцовства и детства «Урал» (г. Екатеринбург) такую работу ведут с теми, кто уже отбывает срок за насилие над родственниками. В Петербурге работает программа «Альтернатива насилию» (в прошлом «Мужчины XXI века»), которая изначально опиралась на скандинавские программы по работе с абьюзерами. На родине программы поддержаны местными законами, хорошо работают и имеют доказанную эффективность. В России же с этим возникает проблема и желающих проходить программу мужчин не очень много.

В центре «НеТерпи» мы тоже решили попробовать работу с абьюзерами. Мы исходили из гипотезы, что насилие не устраивает и самих обидчиков. Они тоже люди, которые нуждаются в любви, доверии и теплых отношениях, но не знают, как к ним прийти. Через месяц после открытия этого направления меня позвали дать интервью порталу «Такие дела». Я рассказала о нашем понимании абьюза, и через два дня мы получили около четырехсот писем с заявками на консультацию от тех, кто использует насилие в отношениях. Это было просто невероятно! «Кричу и бью сына», «Применяю легкую физическую силу к своему ребенку, хотя не считаю это нормальным», «Вспышки гнева на детей и партнера», «Я автор насилия, я не знаю, как с этим жить», «Думала, что не прибегну к этому, но недавно побила дочь», «Срываюсь на родных, в том числе на малыше», «Близким страшно рядом со мной», «Манера общения с родными у меня пренебрежительная»… Даже читать одно за другим эти описания было сложно. Столько людей вдруг признались в совершаемом насилии и в желании что-то менять! Но большинство заявок было от женщин, которые применяли насилие к детям. Мужчины, к сожалению, писали нам намного реже, всего в 5 % случаев. С одной стороны, все это было чудом: абьюзеры готовы обращаться за помощью. С другой стороны, чуда не произошло: мужчины среди них по-прежнему оказывались в меньшинстве.

Ну и что же получается, мужчины-абьюзеры неисправимы? Меняться они не хотят? Давайте разберемся. Написавшие нам женщины стали применять насилие сравнительно недавно, чаще с рождением ребенка. Они были все еще чувствительны к происходящему, видели абьюз как вынужденную меру и замечали его негативные последствия. А последствий довольно много: чувство вины, ощущение собственной беспомощности и неэффективности, разрушение надежд на доверие и любовь. Пришедшие к нам несколько сотен писем стали очевидным доказательством: абьюз не удовлетворяет тех, кто его использует недавно. Мужчины же, применяющие насилие к партнеркам, пользуются насилием с самого детства. Они срослись с ним и считают такое отношение к женщинам и в принципе к людям нормальным и неизбежным. У них не выработались иные механизмы снятия напряжения, так как абьюзивное поведение решало их проблемы. И они привыкли игнорировать негативные стороны насилия.

Откуда берется токсичная маскулинность

Почему возникает такая разница в поведении мужчин и женщин? Причины, мне кажется, находятся в традиционных гендерных воспитательных стереотипах. Мужчина с патриархальной точки зрения – глава семьи, кормилец, защитник; мальчикам предписано не раскисать, не ныть, бить первым. От девочек требуется совсем иное: терпеть, смиряться, понимать. При этом дети обоего пола приблизительно в равной степени страдают от насилия в своей семье (испытывают беспомощность и страх, например когда родители ругаются или дерутся) и, следовательно, получают травму. Но справляются они с травмой совершенно по-разному. «Настоящий мужчина» не должен быть слабым, рефлексирующим, побежденным, а ответить реальному обидчику (родителю, учителю, старшим детям в семье и т. д.) он не может. Единственным выходом для него становится перенаправление накопленного гнева на другой объект. Абьюз помогает чувствовать себя дееспособным, небеспомощным, как бы с тобой ни обращались. У девочек чаще всего такого выхода нет. Девочки физически слабее и на них больше давят, поэтому справиться с последствиями травмы им удается за счет самих себя, развития у себя жертвенных механизмов. Абьюзивные стратегии в основном появляются позднее, когда они могут перенаправлять свой гнев, допустим, уже на своих детей или партнера.

Тем, кто использует абьюз с детства, приходится игнорировать последствия как неизбежную побочную реакцию. Возникает концепция, которая легализует и объясняет насилие. Здесь снова действует механизм переадресации – переадресуется не только собственный гнев, но и ответственность. Эта же концепция запрещает рефлексию и обращение за помощью, называя их слабостью. Единственное, что невозможно переадресовать, – страдания от одиночества и постоянное тревожное ожидание нападения. Чтобы это компенсировать, развивается жалость к себе. Традиционно мужчины для совладания с напряжением используют алкоголь и другие вещества, что только ухудшает ситуацию. Весь этот комплекс реакций, который сейчас называют токсичной маскулинностью, пагубно сказывается на самих мужчинах. Как ни жестко звучит, но мужчине в России легче покончить собой, чем пожаловаться и начать что-то менять. Мы на одном из первых мест в мире по числу мужских суицидов (35 на 100 тысяч населения), наши мужчины намного реже обращаются к психологам, чем женщины. Наличие или отсутствие терапии, конечно, не причина суицидов. Их основная причина, на мой взгляд, в семейном насилии, но проблема мужчин состоит и в том, что общественные установки запрещают им жаловаться и показывать свою слабость.

Еще один феномен, о котором я писала выше, – меньшая различимость насилия, характерная для мужчин. Думаю, она объясняется формирующимися с детства абьюзивными стратегиями. Мужчины действительно не опознают насилие, потому что внутри себя рассматривают его как защиту, а не как нападение.

Возвращаясь к мотивации, хотелось бы думать, что требуется просто больше времени на изменение понимания мужественности. Время необходимо и на перестройку воспитательных стратегий для мальчиков и девочек – тенденция к равенству обоих полов сможет сократить и насилие в паре. Такая перестройка неизбежна, хотя, вероятно, произойдет не в этом поколении.

Но будем реалистами. На текущий момент мужчины-абьюзеры обращаются за помощью в основном вынужденно. Жены настаивают на посещении психолога или просто уходят, и только в этом случае мужчина согласен на терапию как шанс вернуть семью. На первой сессии скепсис клиентов-мужчин очень велик, однако постепенно они открывают для себя пользу терапевтического процесса. Тогда они способны увидеть, как тревога определяет всю их жизнь, не позволяет доверять, закрывает возможность для близости и поддержки и в итоге лишает свободы их самих.

Другая группа людей, которые не сразу начинают работать с абьюзивными механизмами, – те, кто сам страдает от насилия и преодолевает свое жертвенное поведение. Когда работа с жертвенными механизмами близится к концу, клиент может увидеть у себя другую, скрытую до этого сторону. Открытие возникает не случайно, ему предшествует лучшее понимание собственных границ. Соответственно, появляется возможность заметить, что он и сам вторгается в границы другого, например настаивает на правильном питании, попрекает маленькой зарплатой, отпускает унизительные шуточки в адрес партнера. Действительно, мы можем обладать и жертвенными, и абьюзивными реакциями одновременно. Полезно вернуть осознанность и обнаружить свои абьюзивные проявления, даже если в отношениях чаще оказываешься на другом полюсе.

Как я и говорила в предыдущей главе, любая терапия с людьми, вовлеченными в абьюз (неважно, в роли жертвы или агрессора), делится на три блока. Мы рассмотрели путь жертвы, теперь рассмотрим путь автора насилия.

Блок 1. Работа со здоровой частью личности

Границы и опоры

Как обстоит дело с опорами и границами у применяющих насилие? Эти люди, как правило, выглядят уверенными и властными, соответственно кажутся психологически устойчивыми, почти непробиваемыми. Но в действительности это иллюзия, поскольку их основная опора именно в насилии, и без него они испытывают невыносимую уязвимость. Нередко они могут применять насилие только к тем, кто субъективно слабее, но опасаются защищать себя перед более сильным оппонентом. Им бывает сложно ответить начальнику или перечить властной матери, зато они кричат на ребенка.

Но если насилие – единственная опора и основной способ разрядить напряжение, к тому же прикрывающий психологический дефицит, то, очевидно, отказаться от него невозможно. Поэтому началом работы должно стать выстраивание новых, альтернативных опор. По сути, в самом начале необходимо поверить, что с людьми (в том числе с детьми, партнерами и другими близкими) можно создавать равные, доверительные отношения и это безопасно. Абьюз – не союзник, а механизм, который забирает у человека все, к чему тот стремится.

Как поверить, что жить без насилия возможно

«Давайте вы мне объясните сначала, что такое этот ваш абьюз», – вот о чем в первую очередь говорят те, кто использует насилие. Такие люди искренне не понимают, где нарушают права другого человека, ведь они стремятся только к хорошему. Ну да, была пара эпизодов, когда перегнули палку, но с кем не бывает. А сейчас-то все хорошо.

♦«Как самому заметить, что я произвожу насилие?» Разобраться в этом поможет соприкосновение с собственными потребностями и надеждами, а также с опытом равных отношений.

• Подумайте о том, как выглядят для вас хорошие отношения. На что вы надеялись, когда вступали в брак, заводили ребенка? О каких ваших ценностях и потребностях это говорит?

Обычно люди надеются на любовь, поддержку и тепло от партнера. И этот образ совсем не совпадает с реальностью теперешних отношений. Человек мечтает о поддержке и любви, но живет в постоянном отвержении и тревоге. Он плохо понимает, что привело к столь плачевным результатам. Скорее всего, у него есть версия, что ему достался неправильный партнер, но, сколько он его ни исправлял, ситуация не стала спокойнее. К тому же партнер не соглашается жить дальше в этом постоянном воспитании, и приходится искать новое объяснение происходящего.

• Сравните равные и насильственные отношения. Воспользуйтесь любым имеющимся у вас опытом отношений без насилия. Например, отношения с друзьями, с кем-то из родственников, с коллегами, с партнером. Как вы чувствовали себя в этих отношениях? Что происходило между вами? На каких принципах эти отношения были основаны? Чем они отличаются от тех отношений, где вы применяете насилие? Что бы вы делали иначе, если бы у вас уже сейчас были равные отношения?

Если такого опыта нет, помогут примеры равных, уважительных отношений в кино, литературе, среди знакомых.

• Вспомните себя, когда вы сами в детстве подвергались насилию. Как вы себя ощущали? Понимали ли вы, что с вами обращаются несправедливо? Что вы чувствовали по отношению к обидчику и по отношению к себе?

Часто в этом месте человеку становится понятно, в чем именно состоит абьюз и что чувствует партнер. Однако возникает новая трудность: а как жить без насилия? Раньше оно помогало решить большинство проблем, что же делать теперь?

• Подумайте о том, что насилие препятствует достижению ваших целей. Скорее всего, вы хотите жить в безопасности, быть любимым, принятым, уважаемым близкими. Теоретически почти любой согласится, что насилие вредит отношениям. Но когда человек в глубине души продолжает верить, что насилие работает, то в спокойной ситуации он контролирует его применение, а стоит ему устать или пережить стресс, контроль ослабевает и человек прибегает к насилию.

Важно увидеть: причина насилия не усталость и напряжение, а выработанный способ снимать стресс за счет близких. Если такого способа разрядки в поведенческом репертуаре у человека нет, то никакая усталость не вынудит его, например, кричать или давить на других.

Обдумайте ситуацию, в которой вы применяете насилие. Почему вам казалось, что насилие помогает? Как в действительности оно влияет на отношения? На сознательном уровне окончательно откажитесь от насилия как от неработающего механизма.

• Что изменится для вас благодаря отказу от насилия? Что нового появится в вашей жизни? В реальности это может быть очень многое:

– контакт, тепло и поддержка близких, их любовь и уважение;

– вера в себя, самоуважение;

– право говорить прямо о своих чувствах, открытость;

– спокойствие, отказ от постоянного контроля, доверие к жизни.

• Действительно ли жизнь без насилия безопасна, стоит ли так рисковать? Этот вопрос можно исследовать в эксперименте. Чего вы на самом деле опасаетесь, когда действуете насильственно? Насколько реальна эта угроза? С каким вашим предыдущим опытом она связана и чем текущий момент отличается от пережитого травматического опыта в прошлом? Что будет, если вы не станете нападать? Обдумав ответы, выберите какую-то повторяющуюся ситуацию, где вы привычно используете абьюз, и попробуйте один раз от него отказаться. Оцените результаты.

* В родительской семье мальчику не хватало внимания. Мама была жесткой и холодной, никогда не брала на руки, не обнимала. Отец сначала проявлял внимание к ребенку и заботился о нем, хотя и регулярно выпивал. Но ушел из семьи и прекратил общение, когда ребенок только пошел в школу. Мальчик пережил это как предательство. Теперь во взрослой жизни он ожидает измены и ухода партнера, поэтому контролирует и беспочвенно ревнует.

При ближайшем рассмотрении становится очевидно, что угрозы, от которых он защищается, остались в прошлом. Ситуация в его браке непохожа на детскую историю. Он сам взрослый и не так уязвим в случае расставания, как был уязвим будучи ребенком. Его партнерка отличается от его родителей и действует совершенно иначе. Даже если они и расстанутся, это не будет катастрофой, так как отца было невозможно заменить, а встретить другую женщину вполне реально. Истории совершенно разные, и они требуют принципиально разного подхода.

Осознав это, клиент провел эксперимент. Он перестал каждый день допытываться у своей девушки, где и с кем она проводила время. В течение двух недель он не задал ей ни одного подобного вопроса. Его партнерка заметила это не сразу, но потом сказала, что отношения стали намного лучше.

Как восполнить дефицит самоуважения и доверия к миру

Мы обсуждали в предыдущих главах, что формы и намерения абьюзивного поведения очень различаются. В зависимости от травматического опыта у человека возникают совершенно разные опасения; таким же образом различаются и дефициты жизненных опор.

1. У тех, кто отчаянно ревнует своего партнера, скорее всего, отсутствует вера в то, что их могут любить и можно быть интересным для партнера без всякого принуждения. Если это про вас, стоит укреплять именно понимание: вы ценны сами по себе.

♦ Запишите ответы на вопросы и подумайте, почему и за что вы сами можете себя уважать. Что хорошего говорили о вас друзья и близкие люди? Почему рядом с вами может быть хорошо вашим близким? Запишите ситуации, когда вы чувствовали, что важны для своего партнера.

Человек, который не верит в собственную ценность, не верит и в то, что людям можно доверять, ведь его всегда предавали.

♦ Подумайте, чем тот партнер, с которым вы сейчас в отношениях, отличается от людей, когда-либо вас предававших. Чем отличаются ваши отношения от тех отношений?

Подумайте и о том, что, даже если вы с партнером расстанетесь, вы сможете выжить. Полезно додумать эту ситуацию до конца и понять, что расставание для взрослого человека – печально, но не смертельно. Что поможет вам справиться с потерей, если она вдруг произойдет?

Это размышление необходимо не для того, чтобы запланировать расставание, а для того, чтобы снять постоянную тревогу.

2. У тех, кто переадресовывает агрессию из одних отношений в другие, скорее всего, нет возможности защитить себя от более сильного обидчика.

♦Подумайте, действительно ли так опасно дать отпор реальному обидчику. Вам необходимо научиться замечать нарушение своих границ, говорить «нет» там, где на вас действительно нападают. Возможно, стоит исследовать свои жертвенные механизмы, заставляющие терпеть насилие.

От абьюзивного поведения будет сложно отказаться, если опасность реальна, а ресурсов по-прежнему недостаточно. Например, женщина кричит на ребенка, а на нее перед этим кричал муж. Тогда раздражение будет основным способом, которым она защищает свои границы. И пока нет возможности выйти из состояния абьюза по отношению к себе, почувствовать себя в безопасности не получится. А значит, будет трудно менять поведение. В таком случае стоит начать работу с другой стороны и посмотреть первоначально на жертвенные механизмы, удерживающие в отношениях.

3. У тех, кто воспитывает партнера и постоянно следит за его поведением, возникают сложности с пониманием пары, партнерства. Пара – это две точки зрения, а не одна общая; они обе важны и проясняются в диалоге. Если же пара превращается в некий единый организм, возникают сложности с определением личных границ: их как будто не существует. Это отражается во всех бытовых действиях. Можно прибираться в личных вещах партнера, рыться в его телефоне, требовать, чтобы он ходил на фитнес, настаивать на определенном качестве уборки или приготовления пищи… Границы нарушаются не только в вопросах, касающихся обоих партнеров и предполагающих общее решение (например, куда поехать в отпуск), но и в сугубо личных вопросах партнера (с кем партнеру общаться, что читать или носить). Иногда видение пары как единого организма дополняется идеей чтения мыслей друг друга и понимания потребностей без слов. И тогда ничего не обсуждается, но возникают обиды: «Партнер не догадывается о моих желаниях».

♦ Если вы обнаруживаете у себя такой способ мыслить и действовать, полезно ответить себе на следующие вопросы.

Знаете ли вы, в чем состоят ваши потребности? Можете ли предъявить их партнеру? Можете ли заботиться об удовлетворении своих потребностей самостоятельно?

Знаете ли вы, что с партнером можно совершенно по-разному смотреть на одни и те же вещи? Замечаете ли, что берете ответственность за другого взрослого человека даже в тех вопросах, где он вас об этом не просил? Знаете ли вы, где нарушаете его границы? Пробовали ли вы узнать его мнение по конфликтному вопросу?

С какими чувствами вы столкнетесь, если не будете делать замечания и воспитывать партнера? В чем опасность, если вы учтете его точку зрения и не будете продавливать свою?

В дальнейшем стоит попробовать:

• прямо говорить о своих желаниях и потребностях;

• спрашивать партнера о его видении ситуации;

• обсуждать вопросы, по которым вы имеете разное мнение;

• спрашивать партнера, хочет ли он знать ваше мнение по поводу его личных проблем и вопросов, и если он этого не хочет – не давать ему никаких советов.

4. Тем, кто конкурирует с партнером, чтобы показаться лучше, благороднее или эффективнее, стоит ответить себе на вопрос, где та инстанция, которая будет оценивать это соревнование.

♦ Ответьте на следующие вопросы.

В чем смысл выигрыша и опасность проигрыша? На какие более ранние отношения похожа данная ситуация, с кем раньше приходилось соревноваться? Почему тогда было так важно выиграть? Почему теперь соревнование уже не имеет смысла? К каким последствиям оно тем не менее приводит?

5. Тех, кто видит в партнере угрозу и поэтому испытывает тревогу, а затем агрессию, обычно жестоко наказывали или унижали в прошлом. Такие люди могут ожидать нападения даже в самой безобидной ситуации.

♦ Попробуйте осознать: в данный момент вам ничего не угрожает. Что говорит вам о том, что вы в безопасности? Чем ваша актуальная ситуация отличается от ситуации в вашем раннем или предыдущем травматическом опыте? Чем ваш теперешний партнер отличается от ваших родителей или предыдущего партнера? Какие новые возможности появились у вас по сравнению с вашим травматичным прошлым?

Когда сформулированы ответы на ключевые вопросы, отказ от насилия становится логичным и осмысленным, а новые опоры помогают поверить в себя.

Блок 2. Работа с адаптивными абьюзивными механизмами

Исследуем насильственные эпизоды

Теперь предстоит сделать еще один шаг и пристально рассмотреть отдельные эпизоды проявления насилия. Обычно насильственные действия – очень быстрый, почти мгновенный ответ на какой-то триггер. Мы даже не успеваем заметить, как начинаем орать или делать замечания. В этом и заключается проблема: насилие – автоматизированная реакция, и, даже если мы хотим действовать иначе, нам сложно себя остановить.

Но в терапии мы можем замедлиться и пристально рассмотреть, как разворачивается этот процесс. Тогда появляется шанс перезапустить его заново и обучить себя реагировать по-другому.

Ниже я описываю исследование, которое проще проводить вместе с терапевтом. Однако при достаточной настойчивости этим путем можно пройти и самостоятельно.

♦1. Попробуйте увидеть, в чем именно вы проявляете насилие по отношению к партнеру или ребенку. В этом может помочь список насильственных действий[43] – безусловно, не полный, но по примеру перечисленных ситуаций вы сможете определить, где действуете абьюзивно.

2. Сформулируйте, как в каждом конкретном случае вы объясняете себе насилие. Например, «Я повышаю голос, так как защищаюсь от возможного нападения партнера. Я думаю, что он намеренно меня провоцирует». Запишите свое объяснение. Попробуйте найти другие варианты объяснения ситуации: их может оказаться несколько. Например, «Мой гнев не связан с партнером (или ребенком), на самом деле я злюсь на (кого-то другого)». Или: «Партнер не собирался нападать и причинять мне боль, он даже не мог предположить, что меня это заденет». Или: «Кричать у меня уже вошло в привычку, я так успокаиваюсь».

3. Исследуйте, как начинается конкретный абьюзивный эпизод. Когда и как вы замечаете раздражение? Обычно оно сопровождается телесными реакциями: кровь приливает к лицу, сжимаются зубы, учащается сердцебиение и т. п. Как именно у вас проявляется раздражение? Сможете ли вы заметить его прежде, чем совершить какое-либо действие?

4. Вспомните, что вы испытываете непосредственно перед тем, как ощутить раздражение. Какими мыслями и чувствами оно на самом деле порождается? При внимательном наблюдении за собой вы заметите, что это беспомощность, страх, тревога, тоска или одиночество. Многие считают, что это усталость, но дело в том, что, когда человек устал, он легче попадает в состояние беспомощности. Усталость вызывает раздражение далеко не всегда, а только в сочетании с реальным или мнимым нарушением ваших границ и вашей абьюзивной стратегией, выработанной в течение жизни.

5. По какому именно поводу возникли беспомощность, тревога, страх? Насколько реальна опасность и исходит ли она со стороны того, к кому вы потом испытываете раздражение? Может оказаться, что вы боитесь совсем не того, на кого нападаете.

6. С каким полученным ранее опытом могут быть связаны тревога и беспомощность? Какие ситуации из прошлого всплывают в связи с этими чувствами? Необязательно на данном этапе погружаться в каждую ситуацию. Достаточно заметить общие похожие ощущения и назвать тот опыт, с которым они связаны. Чаще это события из детства или большие травматические эпизоды из прошлого.

7. Что именно вы делаете, какое насильственное действие совершаете, когда запускается цепочка реакций: событие-триггер => беспомощность и тревога => раздражение => насильственное действие? Есть ли какие-то варианты реакций? Допустим, «Иногда пытаюсь объяснять, иногда топаю ногами, в некоторых случаях кричу».

8. Каких целей вы хотели бы добиться своим насильственным действием? Удается ли это? Насколько устойчивым является результат? Например, «Я хотела бы, чтобы дети успокоились и вели себя тихо. Когда я кричу, это удается, но ненадолго. Потом они снова начинают шуметь, и мне надо опять делать то же самое».

9. Какие негативные последствия возникают от насильственного действия? Здесь надо реалистично посмотреть на ситуацию, не пытаясь сказать, что другой все забывает или это полезно для его перевоспитания. В реальности партнер/ребенок теряет доверие к отношениям, теряет уважение к себе, начинает защищаться от вас, копит гнев – или же насильственное действие просто перерастает в скандал. Мотивационный эффект от насилия нестойкий. Если вы хотели заставить ребенка заниматься с помощью крика (или игнора, или другого наказания), то это позволит добиться желаемого только в данный момент, а в следующий раз опять придется действовать насильственно. К тому же негативный эффект от таких действий может длиться всю жизнь. Или, например, если вы хотели убедиться, что жена вам верна, и поэтому начали выспрашивать у нее, с кем она разговаривала около подъезда, то это успокоит вас совсем ненадолго и, вероятно, перерастет в очередной семейный скандал. Зафиксируйте в своем сознании, что насилие приводит именно к таким последствиям.

Рассмотрим возможность самоисследования на конкретном примере. Предположим, вы раздражаетесь, когда приходите домой с работы, а жена не выходит вас встречать. Обычно вы объясняете это тем, что она намеренно вас игнорирует и демонстрирует вам свое пренебрежение. Но есть и альтернативное объяснение. Возвращаясь домой с работы, вы уже испытываете раздражение, и связано оно с вашей тревогой от сложных ситуаций в офисе. Жена знает, что вы часто с порога начинаете злиться, и испытывает страх. Она старается заняться чем-то важным на кухне, чтобы не встретиться с обвинениями и придирками.

Перед тем как испытать раздражение, по дороге из офиса домой вы чувствуете беспомощность и тревогу. Вы опасаетесь не справиться с трудной рабочей задачей и как будто бы ожидаете наказания. Если подумать реально, то все наказание, которое вам грозит, – неудовольствие начальника и его просьба переделать работу. Но вам почему-то очень тревожно и неприятно. Это ощущение очень похоже на то чувство, когда вы шли из школы домой и понимали, что вас строго накажут за замечание в дневнике.

И вот когда вы заходите домой, вы можете сразу кричать или придираться, а можете, если жены нет дома, пойти на кухню перекусить, немного полежать – и тревога и раздражение отступают. Но если жена дома, вы, скорее всего, скажете ей что-то неприятное. Вам вроде бы станет легче, и вы еще раз напомните жене о своих потребностях, о том, что вас надо уважать. Последствием же этой регулярной разрядки будет страх вашей жены, доверие исчезнет из отношений, между вами возникнет напряжение.

Мы видим, что реальной причиной срывов на жену являются полученный в детстве травматический опыт и привычные абьюзивные стратегии, а вовсе не ее поведение. Опыт травмы заставляет вас испытывать тревогу даже тогда, когда реальной опасности для взрослого человека нет, чаще всего на работе в общении с начальством или другими властными фигурами. Тревога перерастает в напряжение, которое вы можете адресовать только жене как более безопасному объекту. Вы обосновываете это как попытку защитить себя от ее неуважения, но в итоге отношения разрушаются и в них действительно появляется много отстраненности и неуважения.

Что было бы альтернативой абьюза в этом случае?

• Признать беспомощность и тревогу, понять, в чем состоит опасность и насколько она реальна.

• Сообщить о своей тревоге и нарушенных неудовлетворенных потребностях партнеру прямо и без давления, попросить о поддержке.

• Получить поддержку или найти другие способы себя поддержать и вернуть себе чувство самоуважения.

Это могло бы выглядеть так. Возвращаясь с работы, по телесным ощущениям (дыхание учащается, сосет под ложечкой, тяжесть в груди и т. п.) вы замечаете свою тревогу. Тогда вы говорите себе о том, что именно вас беспокоит, осмысливаете, насколько велики ваши шансы хорошо выполнить рабочий проект, анализируете, замечает ли руководитель ваши усилия.

Придя домой, вы признаетесь жене, что вам тревожно, и просите ее вас послушать. Если она готова, вы обсуждаете с ней происходящее на работе, рассматриваете разные варианты действий. Если она не может вас выслушать, вы обдумываете все самостоятельно или обсуждаете с кем-то еще. Тогда в этой истории совершенно не остается места для абьюза, а сами отношения становятся той надежной опорой, которая подтверждает ценность обоих супругов.

Работа с объяснением насилия

Допустим, мы продвигаемся в нашей работе. И нам уже понятно, в чем состоит абьюз: он не связан с нашим партнером, а происходит из наших тревог и опасений. Но все не так просто. Старые механизмы не сдаются и сразу не отступают, а находят новые уловки. Довольно скоро тот, кто только что отказался от насилия, начинает следить: а не применяет ли насилие партнер? И конечно, находит своей гипотезе подтверждение. Это может сильно затормозить процесс изменений. Нам придется все время обращаться к части, объясняющей и легитимизирующей насилие, и наделять происходящее новым значением.

♦ Опишите, каким вы видите своего партнера. Что вы думаете о нем? Каковы, по-вашему, его мотивы и намерения? Что он любит? О чем мечтает? Бывает ли, что он делает что-то хорошее для вас? Замечаете ли вы это, благодарите ли за это?

Маленькие незначительные детали и нестыковки в ожиданиях накапливаются и образуют негативный образ партнера, который каждый раз как будто объясняет происходящее насилие. Этот образ часто напоминает образ того родительского поведения, в котором воспитывался человек.

В такой ситуации полезно:

• найти различия между реальным партнером и родителем;

• начать замечать все хорошее, что делает партнер, отмечать это и благодарить.

♦ Запишите, как обычно вы объясняете насилие. Если думаете, что партнер виноват, то запишите, в чем именно. Если думаете, что он что-то должен, запишите, что именно.

Мысленно поставьте себя на место партнера. Согласен ли он с этими обязательствами? Как эти обязательства у него появились? Договорились ли вы о них?

Каков список ваших собственных долгов и обязательств перед партнером и семьей?

Обсудите с партнером, как каждый из вас видит разделение обязанностей и распределение ресурсов. Постарайтесь сделать ситуацию справедливой и подходящей для обоих.

Блок 3. Работа с гневом и переживаниями раненой части

О терапии травматического опыта

О работе с травматическими переживаниями стоило бы написать отдельную книгу, если бы их уже не было написано достаточно. Здесь я хочу рассказать только о том, что обойти работу с травмой не удастся: травматический опыт является мотором абьюзивного поведения. Но работать с травмой возможно исключительно в терапии. Не потому, что психолог что-то лучше знает, а потому, что у нас самих либо нет доступа к этому опыту, либо доступ к нему опасный и болезненный.

Как именно работать с травматическими переживаниями, зависит от терапевтического подхода, которым владеет психолог. Справляются с этой задачей такие направления, как IFS, EMDR[44], соматическая терапия Питера Левина[45], пролонгированная экспозиция КПТ[46], некоторые практики телесно-ориентированной терапии[47], психодрамы[48], расстановочные техники и их сочетания[49].

Очень важными в этой работе, на мой взгляд, становятся принцип «не навреди» и забота терапевта о безопасности клиента. Необходимо учитывать угрозы ретравматизации и в целом ресурсы клиента для такой работы.

Многие из тех, кто пережил насилие, хотят во время первой встречи быстро пересказать психологу все случившиеся с ними тяжелые истории, будто их таким образом можно просто перелить из одного сосуда в другой, как ядовитую жидкость. Те, кто использует насилие в отношениях, тоже иногда подробно рассказывают про скандал или драку и мгновенно оказываются захвачены болью и гневом. К сожалению, для терапевтического эффекта пересказывания недостаточно. Наоборот, погружение в этот опыт может возобновить чувство беспомощности, испытанное человеком в момент травмы. Следует сначала оценить точки опоры, имеющиеся для ее преодоления. Например, тот факт, что вы уже взрослый человек и не живете рядом с теми, кто может вторгаться в ваши границы; вы имеете право себя защитить, у вас для этого есть силы, а также вы можете позвать на помощь; у вас есть профессия, вы обеспечиваете себя сами; у вас есть близкие, которые вас поддерживают, и т. д. Начинать работу возможно только тогда, когда опор достаточно и человек ощущает себя в безопасности.

Как переосмыслить травматический опыт

Чтобы травматический опыт перестал быть токсичным, его необходимо переосмыслить из ресурсной точки в настоящем моменте – тогда исчезнет беспомощность. Иными словами, нужно из теперешнего «я» взглянуть на событие и найти силы справиться с ним, объединив реальности.

С большинством детских травм это возможно. Ребенок не может ничего ответить орущему или избивающему родителю, но теперь вы взрослый. Мысленно вновь оказавшись в прошлом, вы можете поддержать травмированного ребенка, защитить его и вытащить из той печальной ситуации, в которой он оказался.

Но, скажет читатель, какая тут польза, если все плохое уже случилось? Да, оно произошло когда-то, но в данный момент существует только как воспоминание и сделанные из него выводы. Если мы уберем из воспоминания беспомощность, наше мировосприятие тоже изменится.

Безусловно, на некоторые травмы из настоящего момента смотреть так же сложно, как и в прошлом, и беспомощность не исчезает. Эти травмы касаются вопросов выживания и, кажется, подрывают сами основы жизни. Часто это жестокость, пережитая уже во взрослом возрасте: изнасилования, пытки, военные травмы, многочисленные утраты близких и т. п. Но раз человек выжил, значит, точка опоры существует, ее можно найти или создать. Именно об этом писал Виктор Франкл, переживший концлагерь и нашедший в себе силы переосознать чудовищную реальность геноцида и смерти, жить дальше. Его точкой опоры стала помощь другим людям в поиске их смыслов.

В работе с такими травмами очень помогают группы поддержки. Они дают возможность делиться своим опытом с другими, перерастают в сопротивление пережитому насилию.

Выходом нередко становится новое видение, открытие новых жизненных целей: «я выжил, и в память об этом опыте я проведу дальнейшую жизнь не напрасно».

Иногда бывает важно признать факт своей смертности и конечности жизни. «Да, когда-нибудь я тоже умру, но, пока я жив, постараюсь сделать из моей жизни что-то по-настоящему хорошее».

Важно, чтобы этим новым видением устойчивая здоровая часть личности могла поделиться с травмированной частью. Это можно сделать в терапии, переигрывая ситуации из прошлого, добавляя в них новые детали, участников и понимание.

* Клиент начал работать с собственным абьюзивным поведением. Причиной, приведшей его в терапию, было решение жены уехать от него вместе с их пятью детьми. После этого он согласился ходить к психологу, хотя и не видел в этом особого для себя смысла. Многое в этом абьюзе происходило из его навязчивого стремления к чистоте и бесконечных придирок к жене по поводу неправильной уборки. Идеологически контроль и придирки поддерживались идеей о том, что мужчины и женщины не равны. Мужчина «берет себе жену», он «хочет от нее…» и поэтому может этого требовать. Хочет ли чего-то женщина – как будто не принималось в расчет. Казалось, достаточно того, что он обеспечивает семью материально. Клиент совершенно искренне не понимал, что здесь не так. То же самое было и в его родительской семье. И хотя он не видел ничего хорошего в отношениях своих родителей, это все равно казалось неизбежной данностью.

За несколько месяцев интенсивных занятий мы продвинулись очень мало. Я чувствовала, что мы топчемся на месте, в терапии ничего не происходит. Мы обсуждали мелкие бытовые подробности его жизни, цеплялись за детали его представлений – как пылесосить ковер, где может лежать собака и в какой последовательности необходимо загружать стиральную машину – и все время сталкивались с его отрицанием, что происходящее является неадекватным контролем и жена ощущает это как насилие.

Изменения начались, когда он стал замечать тревогу, лежащую под каждым приступом контроля. Тогда мы смогли исследовать тревожные ситуации, которые всплыли в связи с этим ощущением. Мы обсудили детство, где он был совершенно одинок, и его родителей, единственной формой воспитания у которых был ремень. В процессе работы он стал понимать, что у него тоже есть личные границы и они постоянно нарушались в его детстве. Ему это никогда не нравилось, никогда не казалось справедливым, но приходилось терпеть.

Через полгода работы он неожиданно вспомнил, что неоднократно пережил сексуализированное насилие со стороны соседа, с которым его оставляли родители. Ранее он почти об этом не думал и никому никогда не рассказывал. Да и рассказывать было некому. Эмоциональный барьер, который разделял его с другими людьми, был совершенно непреодолим, ему все приходилось понимать и проживать во внутреннем одиночестве. В его памяти возникло воспоминание, как он сидел в своей комнате и думал, что произошедшее непоправимо, что он окончательно запачкан и испорчен. И как внутри выросли жалость, презрение и отвращение к самому себе. Эти чувства не давали соприкоснуться с пережитым опытом, но и не позволяли его исцелить. Боли, беспомощность и страдания, которые перенес ребенок, как будто бы не было. Но на самом деле эти переживания определяли очень многое в его жизни: отношение к себе как к грязному и погибшему существу, недоверие к людям, необходимость постоянно держать оборону, ощущение всепроникающей грязи, неистребимую брезгливость и страх. И казалось, что ничего нельзя изменить, все уже случилось.

Но терапия дала доступ к этой внутренней реальности и показала, что выход возможен. Как и откуда он возник? В реальности этот ребенок сейчас живет внутри взрослого человека, который не согласен с пережитым насилием. Тогда у ребенка не было защиты, но теперь она есть. Нам нужно было мысленно отделить эту детскую часть, а также попросить отступить жалость, презрение и отвращение. И тогда клиент смог наконец ощутить сострадание и любовь к этому ребенку, смог мысленно взять его на руки, сказать, что в происшедшем нет его вины и что, несмотря на это насилие, все внутри него по-прежнему сохранно. Взрослый помог смыть с ребенка эту мысленную грязь, а затем выразил соседу-насильнику весь гнев, который долго хранился внутри мальчика, и выгнал соседа вон из своей жизни.

Только тогда настал покой, утихла тревога и появился доступ к сочувствию и любви, прежде всего к самому себе. Потом была и другая работа: с отношениями с родителями, с более поздними травмами, с убеждениями о женских и мужских ролях, о том, как договариваться и слушать других, поддерживать и признавать их чувства. Но результаты разблокирования детской травмы стали очевидны почти сразу: больше не надо было контролировать внешнюю чистоту. Задача, которая занимала человека не одно десятилетие, вдруг потеряла актуальность и энергию. Тревога ушла, а с ней и потребность придираться, исправлять, контролировать. Это было очень вдохновляюще и удивительно.

После работы с переживаниями раненой части стоит вернуться к новому пониманию того, как защищать свои границы и ненасильственно показывать другим, что тебе что-то не нравится. Нужно будет также справиться с выводами, полученными в результате травмы.

И наконец, последнее. Когда основная часть задач терапии решена и уже появилось ощущение свободы от абьюзивных практик, стоит задать себе вопрос: что я могу предпринять, чтобы вернуть все обратно?

♦ Составьте список потенциально опасных ситуаций и действий, чтобы быть внимательным к ним и предотвратить рецидив.

* * *

Завершая эту главу, хочу еще раз вернуться к мотивации. По моему мнению, признаться в своих абьюзивных механизмах даже сложнее, чем признаться, что ты жертва насилия. И то и другое связано со стыдом. Но перестать быть абьюзером – это еще и взять на себя ответственность за происшедшее, добровольно отказаться от привилегий насилия. Нужно отодвинуть в сторону все привычные объяснения на тему «почему я это делаю» и научиться по-новому общаться с другими людьми, переосмыслить травматический опыт. Это долгий, трудный путь, и не каждый готов идти по нему до конца. Но те, кому это удается, безусловно, люди отважные и в своей борьбе за доверие и близость достойные уважения.

Глава десятая

Проблема насилия в нашей стране

Почему насилие – это не только о проблеме внутри семьи?

Можем ли мы помочь измениться не только отдельному человеку или семье, но и в целом нашему обществу?

Насколько эта проблема влияет на всех нас?

И как она может быть решена на государственном уровне?

Насилие в больших системах: коллектив, государство

Наблюдая за абьюзивными процессами в семье, не могу не провести параллель с процессами, происходящими и в больших системах – коллективе, корпорации, государстве. Многие организации имеют иерархическую структуру, что предполагает разную степень ответственности и власти, разное распределение ресурсов. Разумеется, далеко не в каждой большой системе процветает абьюз. Однако динамика отношений в ней удивительным образом может разворачиваться так же, как и в обычной семье. Кто бы ни оказывался у власти, это тоже человек и в нем протекают те же самые психологические процессы. В больших системах действующими единицами становятся не только отдельные личности, но и группы людей, объединенные общими интересами и потребностями.

Первое, что отделяет абьюзивную организацию от здоровой, – неясность внутренних правил взаимодействия, их неисполнимость и противоречивость. Иногда сама корпоративная культура задает абьюзивную динамику в коллективе. Например, сложно адаптироваться в тех коллективах, где правил как будто совсем нет, но есть неписаные договоренности. Если вы их нарушаете, то к вам начинают относиться хуже. Другая крайность – это когда правил слишком много: жестко регламентировано время прихода на работу, время перекусов, выхода за территорию и в туалет, нельзя приносить чашку с чаем за рабочий стол или вести разговоры с коллегой дольше пяти минут, за сотрудниками постоянно наблюдают и наказывают штрафами. Еще один вариант – неисполнимые или противоречащие друг другу правила, когда вы будете как минимум неуспешны или наказаны, что бы вы не сделали. Например, от сотрудников требуют реализовать проект, но ограничивают доступ к необходимой информации. Во всех случаях у сотрудников таких компаний развивается непроходящая тревога, сильно осложняющая работу. Стремясь избавиться от нее, они запускают адаптивные жертвенные реакции.

Токсичным отношениям способствует и внутренняя конкуренция, изначально заданная или неявно поощряемая руководством. Она развивается, когда не разделены зоны ответственности, когда коллег и подразделения сравнивают между собой на общих совещаниях, когда сотрудников жестко подгоняют в ожидании труднодостижимых результатов.

Конкуренция нередко перерастает в культуру унижения и подковерных интриг. Каждый воюет с каждым в надежде получить свои преимущества с помощью запрещенных приемов; растет недоверие. Будет ли распространяться такой способ взаимодействия внутри коллектива, во многом зависит от руководителя. Если в личном опыте человека, наделенного властью и ответственностью, было много травм и этот опыт им непроработан, то абьюзивная динамика неизбежно возникает и в коллективе. Формы отношений тут многообразны: постоянный контроль и ручное управление, унижение сотрудников, удерживание их в постоянном страхе, использование личной власти в корыстных интересах. Кажется, что руководителю это дает сплошные преимущества. Но в реальности, как и домашний агрессор, он чувствует себя заложником ситуации, понимает, что не может иначе. Он живет в мире, где либо он – либо его.

Распространенный вариант абьюза в коллективе – травля (буллинг). Складывается группа, которая нападает стаей на одного. Обычно человек, оказывающийся жертвой, воспринимается как чужой и слабый. Таким человеком нередко становится тот, кто переживает насилие дома. Он не делится с другими своими переживаниями, так как ему стыдно, он не защищается в случае агрессии, так как ему страшно, он не обращается за помощью, так как не верит, что ему помогут. Конечно, со стороны он может казаться отстраненным, высокомерным, странным или опасным. Поэтому именно к нему будут цепляться те, кто хочет разрядить свою агрессию. Эта агрессивная группа также, скорее всего, будет состоять из тех, кто переживает насилие в семье (но использует абьюзивные способы адаптации). К абьюзерам примкнут люди со стокгольмским синдромом – по сути, с жертвенным механизмом, в данной ситуации ставшим абьюзивным.

Насилие иногда производится не одним человеком и даже не группой, а системой в целом. Например, медицинское насилие, когда ребенка разлучают с матерью, дееспособному человеку делают медицинские манипуляции без его согласия и при отсутствии ясной информации о происходящем, беспомощному пациенту хамят или угрожают. Педагогическое насилие – крик и унижение детей в школе и детском саду – настолько распространено, что кажется обычным. Еще одна острая и болезненная тема – полицейское насилие и насилие в местах лишения свободы. Оно связано с беззаконием, пытками, нарушением прав человека.

На государственном уровне еще один случай абьюза – тирания, когда государство использует насилие в интересах отдельных групп или людей. Как и в отношениях между отдельными людьми, насилие в масштабах государства меняет распределение власти и ресурсов, заставляет граждан реализовывать не свои цели и подчиняться тем правилам, которые им не выгодны. Проявляется оно и как грубая физическая сила (например, вооруженный переворот), и как ограничения, запугивания, финансовый контроль. Обычно насилие возникает в мелочах и поэтому не вызывает бурного протеста со стороны тех, кого постепенно лишают прав. Подобным образом и внутри семьи небольшие, но постоянные ограничения заставляют жертву учиться жить так, как ожидает от нее абьюзер, не выражать возмущения. Наше сознание стремится к адаптации, и чем медленнее изменения, тем проще адаптироваться к ним. К тому же и в семье, и в государстве работает легитимизация насилия. На уровне государства это система пропаганды, которая объясняет или маскирует случающееся насилие. В итоге у дискриминируемых групп отбирается право влиять на власть в стране, избирать и быть избранными, право распоряжаться ресурсами, реализовывать и другие свои права. Одновременно они оказываются в ситуации паралича воли: уже как будто не находится повода для сопротивления, самые активные изолируются правящими элитами, а право распространять информацию в обществе берется под контроль. Процессы в таком государстве удивительным образом напоминают процессы в абьюзивной семье: жизнь всех граждан страны полностью зависит от произвола того, кому принадлежит власть.

Граждане, которые не протестуют и не уезжают, говорят себе: «Возможно, репрессии нас не коснутся». Это тот же механизм иллюзорной надежды, который мы встречаем в абьюзивной паре. Начинают работать и страхи (быть наказанным, быть изгнанным, лишиться средств к существованию), запускаются самоцензура и стокгольмский синдром: часть людей будет стремиться сотрудничать с элитой, чтобы не пострадать и получить привилегии. Тем, кто не присоединится к элите, придется обслуживать потребности групп, находящихся у власти. Это может быть как будто не заметно, но реализуется через использование общих налоговых средств в интересах элиты, огромный разрыв уровня жизни обычных граждан и людей у власти, бесправие при попытке отстоять свои права в суде и т. п. Группы, которым принадлежит власть, получают неограниченную возможность принимать решения и управлять, но они же переживают все большую тревогу оттого, что потеряют контроль. Им приходится запрещать свободу слова, удерживать власть с помощью лжи и различных манипуляций, применять все больше и больше насилия, чтобы контролировать поведение граждан. Тревога со временем только растет, поэтому контроль и давление на дискриминируемые группы усиливается. Такая история конечна и обычно заканчивается революцией и развалом государства.

Насилие – это социальная проблема

Насилие может происходить не только в семье, но и во всех сферах жизни человека. Это социальный механизм, который контролирует распределение ресурсов внутри системы, и так или иначе в разных ситуациях мы вынуждены к нему прибегать. Например, государство регулирует соблюдение прав граждан с помощью законов и легитимного насилия в случае их нарушения. Но этот инструмент является опасным оружием и сам нуждается в пристальном внимании и контроле. Если мы даем ему проявляться свободно, он сам становится социальным заболеванием.

Проблему насилия нужно решать прежде всего внутри семьи. Однако усилия, которые должен затратить каждый человек, стремясь справиться с насилием в собственной жизни, были бы на порядок меньшими при поддержке общества и государства. Проще уйти из опасных отношений, когда и родственники, и соседи, и коллеги на твоей стороне, вызванный участковый приедет и защитит, а суд выдаст предписание обидчику проходить терапию и не приближаться к жертве. Пока далеко не все из этого в нашей стране возможно. Общественное сознание опознает домашнее насилие и в основном считает его недопустимым, но государство по-прежнему не видит такой проблемы и на нее не реагирует.

Конечно, больше не легитимно то, что еще сто лет назад признавалось на государственном уровне: муж применял насилие к жене, детей пороли розгами дома и в школе. Сейчас мы понимаем, что это беззаконие, игра против правил, несправедливость. Однако, несмотря на подписанную Конвенцию о защите прав человека, в нашей стране реальное равноправие оказывается под вопросом. Государство не может совсем не реагировать на общественное беспокойство и, например, финансирует шелтеры (убежища) в крупных городах, иногда выдает гранты на поддержку пострадавших, недавно перевело дела о насилии в семье из частного в публичное обвинение. Но основная позиция государства понятна: семья неприкосновенна. Нельзя вмешиваться в ее привычные внутренние взаимоотношения, традиции нужно беречь и сохранять. Эта позиция оборачивается попустительством по отношению к насилию, а значит, поддержкой абьюзивного поведения.

Наше государство в XXI веке взяло курс на консервативное патриархальное общество: оно не готово принять закон о предотвращении и профилактике насилия, не готово поддержать пострадавших и быстро реагировать на подобные случаи, зато готово объявить организации, борющиеся за права женщин, иностранными агентами. На государственном уровне проблема насилия не осознается и не кажется угрожающей. Не останавливая насилие, мы как бы поддерживаем его, признаем нормальным.

Другой ответ, почему государство не помогает, – ощущение масштабности проблемы насилия, ее безнадежности и неразрешимости. И в этом есть своя правда. Но не обращая внимания на проблему, мы, к сожалению, не можем избежать ее последствий. Вот с ними мы как раз и боремся и затрачиваем на это большие ресурсы. Проблема стоила бы нам намного дешевле, если бы мы реагировали на причину, а не на последствия. Но здесь у нас тоже большое слепое пятно: мы очень слабо осознаем реальные плоды и тот ущерб, который наносит обществу домашнее насилие.

Последствия домашнего насилия

Что мы считаем ущербом от насилия? В распространенном бытовом представлении это пострадавшие и убитые женщины и дети. До недавнего времени мы никак не могли их посчитать, так как государство не собирало эти данные. Совсем недавно, летом 2021 года, юристы из Консорциума женских неправительственных организаций и других организаций, работающих с темой насилия, а также журналисты из «Новой газеты» создали проект «Алгоритм Света». Благодаря ему наконец было установлено число женщин, убитых в результате домашнего насилия. В синопсисе этого исследования написано: «Российские женщины одни из самых незащищенных в мире. По данным отчета Всемирного банка Women, Business and the Law за 2018 год, Россия набрала ноль баллов в области законодательства по защите прав женщин, поскольку в стране не приняты законы о домашнем насилии, домогательствах на рабочем месте, а в Уголовном кодексе нет статьи о сексуализированном насилии на работе. В итоге место России оказалось среди таких стран, как Либерия, Габон, Иран, Йемен и ОАЭ.

В ходе нашего исследования мы выяснили, что с 2011 по 2019 год в России 66 % убитых женщин были жертвами домашнего насилия. Исходя только из опубликованных приговоров, за это время 12 209 из 18 547 женщин погибли от рук партнера или родственника. Много это или мало? К примеру, за 10 лет афганской войны погибло 14427 советских военнослужащих. Наше исследование подтверждает гипотезу о том, что наиболее опасное место для женщины в России – это дом»[50].

Проект «Алгоритм Света» – важное и показательное исследование, в котором мы впервые видим объем самых тяжелых последствий абьюза. Но насилие касается не только женщин, не только какой-то специальной и в масштабе страны, возможно, не столь значительной группы. Оно пронизывает все общество и только в редких случаях приводит к смертельному исходу. Если его плоды не так заметны, это не значит, что они не тяжелы.

Перечислим последствия насилия:

• Убийства на бытовой почве. Обычно именно они рассматриваются как последствия домашнего насилия. Но это неверный взгляд на проблему. Только в животном мире жертву съедают, человечество же научилось выживать рядом с насилием, однако оно не становится менее опасным. Этот показатель хоть и весьма тяжелый, но далеко не основной.

• Телесные повреждения (часто не рассматриваются в контексте домашнего насилия). Таких случаев очень много, но большинство пострадавших не обращаются за помощью, если не произошло чего-то совсем страшного, как в случае с Маргаритой Грачевой, которой муж-абьюзер отрубил кисти рук.

• Сексуальные преступления в отношении как взрослых, так и детей. В 2019 году в РФ зафиксировано 11 500 преступлений против половой неприкосновенности детей. Около 40 % выявляемых преступлений совершают родственники потерпевших. Будем учитывать, что о большинстве таких преступлений никто не знает: дети в 90 % случаев ничего не рассказывают о пережитом насилии. Таким образом, в реальности это сотни тысяч случаев.

• Различные насильственные преступления вне дома: нападения, драки, хулиганство и т. п. Они часто попадают в поле зрения полиции, но не связываются с домашним насилием. А в реальности практически каждый такой преступник – выходец из семьи, где насилие считается нормой. Прекрасная иллюстрация – документальный фильм «Мудрость травмы»[51]. В одном эпизоде авторы фильма обращаются к мужчинам-заключенным в американской тюрьме и просят их ответить на вопрос, кто из них сам переживал насилие в детстве. Их оказывается подавляющее большинство.

• Психологические травмы. Они совершенно не заметны государству и также не ассоциируются с домашним насилием, но их получают все участники абьюзивных отношений. Этими травмами в лучшем случае занимаются психологи, но чаще их попросту не лечат и они постепенно перерастают в депрессии, в соматические заболевания и психические проблемы.

• Суициды – в большинстве случаев прямое следствие домашнего насилия. Наша страна по этому показателю на одном из первых мест в мире.

• Алкоголизм, наркомания и другие виды зависимостей только кажутся самостоятельной проблемой, но развиваются как компенсация травмы привязанности. А травма привязанности появляется от домашнего насилия.

• Отказ от рождения детей, аборты, сиротство случаются именно там, где был тяжелый опыт отношений в прошлом или насилие по-прежнему актуально.

• Соматические заболевания возникают как следствие постоянного стресса и перенапряжения. Существуют исследования, показывающие прямую зависимость продолжительности жизни и перенесенного насилия – оно сокращает жизнь в среднем на десять лет.

• Нарушение восприятия, памяти, внимания у детей и как результат – трудности обучения в школе. Нейробиологические исследования доказывают, что дети, пережившие насилие, имеют меньший объем гиппокампа (зоны, отвечающей за память), большую миндалину (зону, отвечающую за контроль и ответ на насилие) и в целом у них иначе развивается мозг.

• Травля в школе и на работе возникает как трансляция в коллективе тех способов коммуникации, которые были в семье. Нам еще только предстоит исследовать эту тему. Уверена, мы увидим, как много насилия случается в рабочих коллективах и как это разрушительно влияет на экономические показатели и качество жизни людей.

• Потеря или снижение трудоспособности, инициативы, интереса к развитию.

Получается, что последствия насилия есть не только у тех, кого бьют. Люди, которые бьют других, употребляют наркотики, ревнуют на пустом месте или издеваются над подчиненными на работе, тоже страдают, но не связывают свой способ жизни с перенесенным опытом насилия. В итоге качественно меняется буквально все общество. След пережитого насилия можно заметить почти везде, где присутствуют унижение, обман, издевательства и нападения.

Как государство «справляется» с насилием

Проблема насилия настолько глобальна, что кажется неотъемлемым свойством человека. Тысячелетиями человечество пытается решить ее с помощью ответного насилия, законов, контроля, воспитательных мер, религии, духовной практики, а результаты все еще недостаточные. Хотя нельзя не заметить, что мы изменились за последние две тысячи лет, и прибивание к кресту уже не кажется нам нормальным способом перевоспитания преступников. Если нам удается меняться, значит, это в принципе возможно. Но надо сделать процесс более осознанным и управляемым.

Посмотрите, сколько ресурсов наше государство затрачивает, чтобы справляться с «незначительной» проблемой насилия:

• Полиция и ФСИН занимаются сдерживанием тех, кто пережил насилие в детстве, считает его нормальным и поэтому сам совершает насильственные преступления. Практически вся деятельность силовых ведомств – работа с последствиями насилия в семье. Нам только кажется, что воровство, ограбления или изнасилования – это разные проблемы; в реальности у них общий корень.

• Огромная часть затрат на здравоохранение связана с лечением хронических болезней – сердечно-сосудистых, кожных, желудочно-кишечных, нервных. Они тоже связаны с темой отношений и насилия. Люди, которые живут в постоянном стрессе и не могут найти выход, соматизируют проблемы. Такая тенденция особенно заметна у детей, живущих в детском доме. Они имеют недостаточную массу тела, множество болезней и отставание в развитии, хотя с ними занимаются, их кормят и лечат. Но стоит ребенку попасть в любящую семью, как он начинает догонять сверстников и его хронические болезни потихоньку проходят. У взрослых эти процессы не так заметны, но они тоже происходят. Проблемой озабочены в ВОЗ: там регулярно выпускают доклады о связи насилия и здоровья.

• Меняется демографическая ситуация – колоссальные затраты на борьбу с сиротством могли бы значительно сократиться, если бы мы занимались проблемой насилия в семьях. Дети, выросшие в тяжелых условиях и получившие серьезные психологические травмы, в дальнейшем не создают свои семьи.

• Экономика страдает, поскольку падает качество трудовых ресурсов: люди пьют, теряют интерес к деятельности. Во многих регионах попросту некому работать.

Меры, которые применяет государство, всего лишь помогают окончательно не скатиться в пропасть. Несмотря на солидные вложения, в социальной сфере нам не удается достигнуть успехов, которые вполне достижимы для большинства европейских стран. По количеству суицидов – 26,5 на 100 тысяч населения – мы на третьем месте в мире после Гайаны и Лесото. Согласно отчету ООН, Россия занимает первое место среди всех стран мира по потреблению героина, на ее долю приходится 21 % всего производимого в мире героина и 5 % всех опиумосодержащих наркотиков. Мы на последнем месте среди европейских стран по продолжительности здоровой жизни (в среднем 63,7 года) и явно ниже по ее качеству. И это все неудивительно: мы боремся только с последствиями проблемы, в то время как другие страны обращают внимание и на ее источник. Во всех европейских странах приняты законы о противодействии насилию в семье, и они приносят свои плоды. Только количество убийств сокращается после принятия закона в среднем на 20 %. Людям становится спокойнее и безопаснее жить в отношениях, поскольку они понимают, что если им потребуется помощь – то они всегда смогут ее получить. Закон сдерживает агрессоров, дает им понять, что их действия не останутся без последствий. Они также могут проходить специальные курсы и программы по преодолению абьюза, а если преступление уже совершено – такая программа становится для них обязательным условием. Все это делается не только из любви к людям, но и из соображений выгоды для экономики и здоровья социума.

К сожалению, наше государство пока не осознало, какую цену в реальности оно платит за поддержку насилия в семье. Это серьезное социальное заболевание хронического характера, и если его не лечить, мы придем к моральному, психическому, физическому и экономическому истощению социума.

Как бороться с насилием на государственном уровне

Представим, что наше государство когда-то осознает насилие как социальную проблему и захочет противостоять ей. Может ли государство повлиять на распространение насилия? Безусловно, может. Прежде всего, стоит опереться на опыт тех стран, где успешно борются с этим злом.

Сперва необходимо назвать проблему. Подобно тому, как пьющему человеку можно помочь только тогда, когда он признает себя алкоголиком, здесь тоже необходимо признать существование проблемы, причем на государственном уровне. Следующий шаг – обозначить отношение к ней, обрисовать норму, которой мы теперь станем придерживаться. В этом поможет принятие закона, который будет учитывать и профилактику насилия, и реагирование на него.

Но недостаточно только написать закон на бумаге, необходимо научить государственные службы опознавать насилие и правильно действовать. Сейчас помощь и защиту от нашего государства в ситуации насилия можно получить только случайно, если вдруг попался неравнодушный человек. Регулярная практика и система помощи в нашей стране не создана.

Возьмем, например, службу опеки, которая должна реагировать на жестокое обращение с детьми. В этом случае у опеки есть нужная законодательная база. Но принять меры она не сможет, даже если захочет. Во-первых, возникают неизбежные сложности с определением допустимого в воспитании. Каждый пользуется своими субъективными представлениями о норме, а четкие границы никем не обрисованы. Во-вторых, сотрудники органов опеки не получают специального образования, которое помогло бы им выявлять насилие по отношению к ребенку. У них нет инструментов и методов, чтобы обнаружить насилие. Реагируют они на то, что можно просто увидеть глазами: количество еды в холодильнике, чистота в доме, наличие постельного белья и одежды. Как мы понимаем, это не показатель качества отношений: насилие никто не будет демонстрировать при проверяющих. Для адекватной помощи необходимо создать систему выявления таких случаев и протоколы реагирования на них. Во многих ситуациях вмешиваться необходимо, но не для того, чтобы изъять ребенка, а чтобы помочь семье, поддержать родителей, научить их действовать иначе. К сожалению, какой-то ясной системы сопровождения, курсов для родителей тоже не существует.

Практически такая же ситуация с полицией. Мы знаем про одиозные случаи реакции полиции на насилие: «Будет труп, мы приедем и опишем». Но справедливости ради надо сказать, что в этом виновата не только сама полиция. У нее довольно мало законных оснований реагировать на насилие в семье – даже такого понятия не существует в юридическом языке. Полицейские должны каким-то образом влиять на ситуацию, но ни оснований, ни инструментов, ни регламента нет. Именно поэтому мы видим, как бестолково тратятся государственные ресурсы: да, полицейские приезжают, но опрашивают пострадавших на глазах у их обидчиков. Полицейские в основном мужчины. Нередко они невольно не доверяют женщинам, их вопросы могут звучать как виктимблейминг («А за что это он вас?»). Они не понимают сути процессов насилия и могут видеть своей задачей помирить пару. Ситуация в семье от такого «воспитательного воздействия» только ухудшается: агрессор понимает, что ничего серьезного ему не будет, наоборот, он может цитировать слова участкового и доказывать: «Видишь, и он со мной согласен, значит, было за что тебя». Пострадавшие окончательно теряют надежду на помощь и понимают: придется принять происходящее.

В европейских странах полиция проходит обучение тому, как реагировать на случаи домашнего насилия. Если есть возможность, пострадавшую опрашивает женщина-полицейский, и, конечно, отдельно от абьюзера. В случае угрозы для жизни ее сразу отправляют в кризисный центр. Непосредственно из центра она может принять участие по видеосвязи в заседании суда, где ей выпишут охранный ордер, а обидчику предпишут проходить специальный курс преодоления абьюза или, если он не готов, назначат реальный срок заключения. Программа длится от нескольких месяцев до года. И только при ее успешном прохождении с обидчика снимут охранные предписания.

Шелтеров в этом случае необходимо много. Так, в крупных городах США они есть в каждом районе. В таком центре женщина с детьми может жить от нескольких дней до нескольких лет. Кроме проживания ей дают возможность получить психологическую помощь, приобрести новую профессию и пройти медицинскую реабилитацию.

В России государственные кризисные центры есть только в крупных городах. Попасть в них, даже при наличии свободных мест, очень сложно. В Московском кризисном центре, например, требуются городская прописка и большой пакет документов, на сбор которых уходит несколько недель. При этом жить в центре можно не более двух месяцев. Восстановить психическое и физическое здоровье, приобрести социальные связи, найти новую работу за такой период невозможно, поэтому после двух месяцев передышки пострадавшая обычно едет обратно к абьюзеру.

Работа с авторами насилия у нас на государственном уровне не ведется, поскольку под ней нет никакой законодательной базы. Авторы насилия, желающие изменить свое поведение, обращаются в несколько общественных организаций, которые предлагают помощь, или к частным психологам. Но так как агрессорам, по большому счету, ничего не грозит за производимое насилие, мало кто из них реально готов работать над изменением поведения.

В тех странах, где осознают насилие как проблему, государство борется с институциональным и групповым насилием. Например, тюрьмы европейских стран напоминают скорее наши больницы или университетские центры, где заключенные получают не только ограничение свободы, но и обучение и реабилитацию (в чем большинство из них на самом деле и нуждается). В школах проводят специальную антибуллинговую работу, стараются уважать права детей. Эти меры уменьшают количество травм, которые в дальнейшем приведут к повторению насилия. Западный бизнес чувствителен к проблемам харассмента и насилия в коллективе.

Использование всех этих подходов вполне возможно и для нашей страны. Если мы двинемся по такому пути, то даже маленькие шаги постепенно изменят наше общество, сделают нас здоровее, свободнее и счастливее.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана без моего редактора Веры Логиновой. Ее бережность и оптимизм, глубокое погружение в тему и абсолютная уверенность, что эта работа нужна, помогли мне преодолеть неоднократно появляющееся желание все бросить и отказаться от этой затеи. Все девять месяцев, пока появлялись глава за главой, она так искренне поддерживала меня, с таким интересом задавала вопросы и предлагала подумать над разными аспектами темы, что не написать следующую главу было просто невозможно.

Вместе с Ириной Веселовой и Юлией Петропавловской, редакторами издательства «Есть смысл», мы проделали большую работу по доведению этого текста до читаемого вида. Это было трудно, и пришлось некоторые главы почти полностью переписать. Я очень благодарна редакторам за их настойчивость и бескомпромиссность.

Хочу сказать спасибо нашей психологической команде кризисного центра за прекрасные годы, проведенные вместе. Наталья Казанская, Катя Хломова, Алексей Гольдман, Ксения Зарипова, Александр Гончаренко, Павел Аветиков, Наталья Арцыбашева, Елена Крайниковская, Александра Федорова, Дарья Дмитриева, Владимир Дмитриев, Елена Смирнова, Зоя Звягинцева, Татьяна Доспехова – все, что здесь описано, появилось благодаря вашему профессиональному и дружескому участию, вашим идеям и открытиям, искреннему интересу, вашей готовности к эксперименту, к исследованию нового и нашей взаимной поддержке друг друга.

Я хочу поблагодарить команду центра «Насилию. нет»[52], вместе с которой был насыщенно прожит целый год жизни: Анну Ривину, Анну Ромащенко, Марию Замолоцких, Марию Твардовскую. Особенно я благодарна за идею сбора волонтерских психологических команд. Это было открытие, которое помогло профессионально вырасти десяткам специалистов. Именно с психологами-волонтерами мы обсуждали механизмы абьюза.

Хочется также сказать спасибо людям, которые поддержали нас в открытии собственного центра «НеТерпи»: Марине Писклаковой-Паркер, Юлии Галяминой, Дарье Милославской, а также всем, кто поверил в нас и позволил продолжить эту работу.

И конечно, огромная благодарность тем коллегам и друзьям, кто сейчас рядом, тем, кто делает центр «НеТерпи». Это Елена Хвалина, Ксения Иванова, Ольга Казарезова, Евгения Сапункова, Мария Гроховская, Евгения Рахматова, Елена Соломатина, Александра Малахова, Анастасия Геласимова, Анастасия Андриадзе, Екатерина Никольская, Василина Карякин, Виктория Ашихмина, Анна Безингер, Наташа Бочарова, Елена Север, Анастасия Тычинская, Алена Гончарова, Наталья Носачева, Елена Королева, Елена Крутова, Лидия Ефимова, Вероника Матавилкина, Елена Щелочкова, Елизавета Дорошенко. За год нашей совместной работы удалось помочь сотням пострадавших и авторов насилия. Мы работаем онлайн, поэтому к нам обращались и из Благовещенска, и из Лесосибирска, и из Петрозаводска. Больше всего мне нравятся в нашей команде равенство и свобода. Конечно, хорошо, что мы помогаем людям и делаем правильное дело. Но главное, я считаю, начать с себя: уважение к мнению друг друга, равенство и отказ от насилия – главные качества, которыми должна обладать команда, работающая с абьюзом. Пока удается, и за это спасибо, коллеги!

Я благодарна всем, кто работал со мной в качестве клиентов. Эта работа позволила мне вместе с клиентами исследовать множество ситуаций, чтобы в итоге понять, что же запускает насилие и как его можно преодолеть. В книге достаточно историй и примеров – они нужны для того, чтобы читатели также смогли прикоснуться к этому опыту и увидеть внутренние процессы, сопровождающие насильственные отношения. С участниками историй я постаралась обойтись бережно, изменить детали и сделать их неузнаваемыми, соблюдая конфиденциальность. Некоторые сюжеты иногда повторяются в жизни разных людей, поэтому все совпадения случайны. И я благодарна за саму возможность использовать эти примеры. Надеюсь, они послужат людям и помогут преодолевать ситуации домашнего насилия.

И конечно, хочется сказать спасибо моей семье – моим родителям Игорю и Нине Ведяшкиным, брату Алексею Ведяшкину и моим детям Ивану и Василисе за то, что они так серьезно относились к моему труду и всегда приходили на помощь, если мне надо было найти для него время. Надеюсь, мои дорогие, когда-нибудь вы тоже прочитаете эту книгу и почувствуете, что поддерживали меня не зря.

Приложение 1

Проверьте, есть ли в ваших отношениях насилие

Собрано Т. Орловой, под редакцией И. Кострикова, В. Ашихмина

Воздействие на образ жизни человека

1. Вас настойчиво просят бросить курить.

2. Давят, чтобы вы вели здоровый образ жизни.

3. Утверждают, что вы должны соблюдать диету.

4. Настаивают на том, чтобы вы не употребляли ни грамма алкоголя (даже если употребление происходит и так не чаще одного-двух раз в месяц).

5. Заставляют вас подстраиваться под свой режим, не дают выспаться.

6. Незаметно подкладывают то, что вы не едите (мясо, биодобавки и т. д.).

7. Следят за вашим питанием, хотя у вас ничего не болит и анализы в норме.

8. Дарят то, что считают для вас необходимым и полезным, а не то, что вы любите.

9. Требуют прятать татуировки и вынимать пирсинг.

10. Наводят порядок в ваших вещах без просьбы и разрешения.

Воздействие на принципы и способ мыслить, стремление изменить человека

1. Говорят, что вам надо развиваться духовно.

2. Говорят, что ваши друзья и подруги чем-то плохи («придурки», «странненькие» и т. д.).

3. Игнорируют ваши религиозные убеждения или атеизм.

4. Говорят, что ваши увлечения слишком глупые или, наоборот, заумные.

5. Повторяют, что ваши дела не столь важны, как его/ее дела, что вы занимаетесь не тем и не так.

6. Советуют бросить или поменять работу, отказаться от мечты и приобрести «нормальную» профессию.

7. Настаивают, что вы слишком много учитесь, что вы учитесь не тому.

8. Пытаются подстроить вас под желания своих родственников.

9. Обесценивают ваши взгляды, говорят, что вы передумаете или «перебеситесь».

10. Говорят, что вы делаете слишком много непрактичных вещей.

Ограничение самостоятельности

1. Часто находят различные ошибки в ваших действиях, делают вам замечания, раздражаются, если вы не справляетесь.

2. Говорят, что вы несамостоятельный человек, вам необходимо помогать и давать советы.

3. Нередко критикуют решения, принятые вами самостоятельно.

4. Могут уверенно рекомендовать вам, что для вас хорошо, а что нет.

5. Часто указывают, что его/ее мнение – истина, а ваше мнение неверное.

6. Пытаются дотянуть вас «до своего уровня».

7. Возражают против раздельного с вами отпуска. В ситуации, если отпуска по графику не совпали, запрещают уезжать.

8. Настаивают на решении проблем без просьбы с вашей стороны.

9. Настаивают на том, что должны участвовать в принятии всех решений в вашей жизни.

10. Дают советы и рекомендации в ситуации, когда оказались случайным свидетелем вашего разговора с другими людьми.

Ограничение контактов

1. Устанавливают программы слежения на ваш телефон, проверяют местонахождение.

2. Ставят ультиматум «или я, или он/она» (про друзей, кого-то из родственников и т. д.).

3. Намекают, что не стоит рассказывать о себе в социальных сетях.

4. Ревнуют без всякого повода с вашей стороны.

5. Испытывают тревогу за отношения с вами, когда вы знакомитесь с новым человеком, устраиваетесь на новую работу.

6. Очень хотели бы проверять (или проверяют) вашу личную переписку и ваши аккаунты в социальных сетях.

7. Просят вас удалить аккаунты в социальных сетях.

8. Блокируют ваш телефон на входящие звонки.

9. Настаивают, чтобы вы следовали строго установленному графику: когда, на сколько и с кем можно отлучаться из дома.

10. Говорят, что у вас слишком много знакомых.

11. Не дают вам быть в социуме столько, сколько вам нужно, заставляют уходить домой, когда вы только начали получать удовольствие от общения с другими людьми.

12. Не дают знакомиться с новыми людьми.

13. Критикуют вашу открытость.

14. Считают, что нельзя «выносить сор из избы».

15. Говорят: «И чтобы никаких подруг в этом доме».

16. Говорят, что вы должны меньше заниматься общественной и профессиональной деятельностью и больше фокусироваться на отношениях.

17. Обижаются, если вам хорошо с друзьями.

Обвинение в неприятных переживаниях и нежелание взять ответственность за свою жизнь

1. Часто говорят: «Я опоздал/опоздала из-за тебя» (обвиняют, злятся).

2. Считают, что ваши проблемы – только ваши, больше к этому никто не имеет отношения.

3. Обижаются на нейтральные сообщения в переписке, предполагая скрытое пренебрежение.

4. Считают, что вы должны вдохновлять на домашние дела.

Экономический контроль

1. Говорят, что вы должны обсуждать свои расходы, даже если у вас раздельный бюджет и оба партнера зарабатывают.

2. Настаивают, что если один партнер зарабатывает, а второй занимается детьми, то это деньги того, кто зарабатывает, и второй партнер должен точно обосновывать свои расходы.

3. Принимают решения о больших вложениях (крупные покупки, кредит) единолично, несмотря на то что вам придется тоже нести за них ответственность.

Представления о гендерном неравенстве, о закрепленных гендерных ролях (мужской вариант)

1. Мужчина настаивает на том, что он глава семьи, именно он принимает решения.

2. Считает, что женщина отвечает «за погоду в доме». Говорит, что если бы вы были лучшей женой, хозяйкой, любовницей, матерью, то тогда не было бы повода для ссор.

3. Часто упоминает, что дети – это дело матери.

Представления о гендерном неравенстве, о закрепленных гендерных ролях (женский вариант)

1. Считает, что женщина, как более слабая и более ранимая, имеет больше прав. Использует установку «девочкам надо уступать».

2. Говорит, что если бы вы были лучшим мужем, хозяином, мужчиной, отцом, то тогда не было бы повода для ссор.

3. Говорит, что мужчина должен больше зарабатывать / уметь все делать по хозяйству / полностью отвечать за семью.

Допустимость насилия в воспитании детей

1. Партнер считает, что детям не надо давать волю, а то они сядут на шею.

2. Считает, что можно использовать ремень или другой способ наказания, чтобы скорректировать поведение ребенка.

Критика и оскорбления

1. Считают, что вам идут на пользу критика и замечания в отношении вас.

2. Критикуют вашу одежду и внешность.

3. Высмеивают ваши недостатки.

4. Указывают в негативном ключе на вашу национальность.

5. Делают замечания, если вы громко разговариваете.

6. Считают, что в близких отношениях можно себе позволить быть более прямыми и даже грубыми, чем с чужими людьми.

7. Называют вас уничижительным словом или так, как вам не нравится.

8. Указывают на ваши «недостатки» (особенности, свойства), а не на ваши действия.

Сравнения, шантаж, манипуляции, газлайтинг

1. Если вы сделали что-то не так, как хочет человек, то он начинает жаловаться на недомогание.

2. Просят о чем-то, даже если вы твердо отказали, пока вы не согласитесь или не разозлитесь.

3. Выражают сомнение в вашей нормальности или адекватности, когда вы проявляете недовольство и другие эмоции.

4. Говорят: «Ты же знала, что так будет… Я же тебя предупреждал» и т. п.

5. В споре отвлекаются от темы и придираются к мелочам (речевые ошибки и т. д.).

6. Дают обещания, не собираясь их выполнять. Нарушают договоренности и делают по-своему.

7. Организовывают разделение обязанностей по принципу «я делаю все, что могу, а ты – все остальное».

8. Сравнивают вас с другими людьми не в вашу пользу.

9. Специально рассказывают о других мужчинах/женщинах, чтобы вызвать ревность.

10. Настаивают, чтобы вы считались с его/ее чувствами и обстоятельствами, при этом считая ваши чувства надуманными и не стоящими внимания.

11. Наказывают бойкотом и игнорированием.

12. Шантажируют ограничением контактов с детьми.

Переживание партнера как части себя

1. Считают, что вы должны понимать его/ее интуитивно.

2. Испытывают панику, если вы не написали или не позвонили в течение дня.

3. Человеку стыдно где-то оказаться вместе с вами.

4. Человека многое раздражает в вас, но он не уходит из отношений.

5. Упрекают, что вы не разделяете его/ее интересы и увлечения и настаивают на вашем участии.

6. Ревнуют к вашим занятиям и увлечениям.

Использование других видов насилия

1. Не спрашивая вас, человек громко слушает музыку, телевизор и т. п.

2. В гневе ломают и разбивают вещи, бьют кулаком в стены.

3. Не дают спать.

4. Лишают еды.

5. Замахиваются каким-либо предметом.

6. Дают пощечины, подзатыльники.

7. Избивают.

8. Кричат на вас.

9. Толкают вас.

10. Душат вас.

11. Угрожают самоубийством.

12. Угрожают убийством.

13. Угрожают холодным или огнестрельным оружием, средствами самообороны, ремнем и т. д.

14. Связывают.

15. Бьют детей.

16. Требуют, чтобы вы удовлетворяли сексуальное желание, даже если вы этого не хотите.

17. Настаивают на неприемлемых для вас сексуальных практиках.

18. Насилуют.

19. Изменяют, несмотря на договоренность о моногамных отношениях.

Приложение 2

Психологическое насилие в детско-родительских отношениях. Негативные послания

Собрано Т. Орловой, под редакцией Е. Север

1. Навешивание чувства вины, обвинение в том, что родителям из-за тебя плохо:

• «До тебя не дозвониться, ты занята. Вдруг со мной что-то случилось?»

• «Ты это заслужила. У всех дети как дети».

• «И кто такого ребенка сделал, откуда такие дети взялись на мою голову».

• «Надо было думать».

• «Ты сама доводишь отца до ярости».

2. Плохие прогнозы:

2.1. О будущем ребенка:

• «Будешь уборщицей» / «В дворники пойдешь».

• «Учись, дочка, похоже, замуж ты не выйдешь».

• «У тебя такой характер, с тобой никто жить не захочет».

• «Кто тебя замуж возьмет?»

• «У тебя такой характер непростой, держись за мужа. Никому другому ты нужна не будешь».

• «Еще в подоле принесешь».

• «Из тебя ничего не выйдет».

• «Пробуй, только ничего у тебя не выйдет, потому что это бред».

• «Как ты будешь жить?»

• «Все приличные люди от тебя отвернутся».

• «С таким гонором у тебя друзей никогда не будет».

2.2. О мире:

• «Ни один приличный человек на тебя не посмотрит, если ты диплом не получишь».

• «Все мужчины сначала хорошие, а потом сволочи».

• «Работа в удовольствие не бывает».

• «Никому доверять нельзя, любой тебя предаст».

3. Сравнения:

• «Вон в той семье дети учатся, вкладываются в свое будущее, а тебе ничего не надо».

• «Все культурные люди знают, а ты нет».

• «Да я в твои годы…»

• «Твоя сестра на одни пятерки учится».

4. Отказ от ребенка:

• «Я тебя в детдом отдам».

• «Ты мне не сын».

5. Отрицание чувств и мыслей ребенка:

• «Никого не волнует, что ты думаешь/чувствуешь».

• «Нельзя плакать просто так».

• «Хочешь – перехочешь».

• «О чем с тобой разговаривать, ты никого не слушаешь». (Подразумевается: мне неинтересно, что думаешь ты, главное – делай так, как я говорю.)

• «Зачем ты спрашиваешь, если все равно делаешь по-своему?» (Подразумевается требование беспрекословного, безрассудного подчинения «советам».)

• «Кто ты такая, чтоб на меня рот раскрывать?»

• «Тебя не спрашивали».

• «Замолчи и иди делай уроки».

• «Ты сначала разговаривать нормально научись, потом мнение свое высказывай».

• «Ребенок не должен иметь собственное мнение!»

• «Яйцо курицу не учит», «жопе слова не давали» и т. д.

6. Приписывание плохих качеств и намерений:

• «Тебя ничего по-настоящему не интересует, у тебя во всех музеях пустой взгляд».

• «Ты не умеешь слушать других людей».

• «Лень вперед тебя родилась».

• «Ты привыкла только брать, ты глухая внутри, ты не умеешь любить».

• «Ты эгоистка, эпатажница».

• «Ты ко мне подходишь, только когда тебе что-то нужно!»

• «Только и жрать может, а толку от тебя никакого».

• «Ты что, тупая?»

• «Ты, конечно, не очень достойна этого вуза, но тебе повезло поступить».

7. Издевательство над телом, внешними особенностями:

• «Ой, какая ты страшненькая у нас».

• «Неуклюжая ты у меня, зато добрая».

• «Ты знаешь сказку про гадкого утенка? Вот и ты выправишься».

• «Да, нос у тебя не вышел, ноги короткие, попа толстая, и бледная ты такая».

• «Страшная замухрышка в очках».

• «Ты, конечно, не красавица, но ничего, если накрасишься, приятная девушка».

• «С твоей внешностью можно носить только короткие стрижки».

• «На тебя позарится только дворник».

8. Влияние на пищевое поведение:

• «Твои габариты приближаются к габаритам Аллы Николаевны!» (Учительница по литературе, очень толстая.)

• «Хватит есть хлеб с маслом, будешь толстая, никто тебя любить не будет».

• «Ешь, а то сиськи не вырастут».

• «Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь».

• «Ты и так тумба, куда тебе еще сладкое».

9. Издевательство над образом мыслить и действовать, обесценивание:

• «Начиталась!»

• «Не наигралась еще?»

• «Кто тебя такую неряху замуж возьмет?»

• «Зачем ты тратишь время на ерунду».

• «Кому нужны эти куколки» (про рукоделие, хобби).

• «Ты уже взрослая и в игрушки больше не играешь».

• «Что ты читаешь всякую дрянь, почитай “Войну и мир”».

• «Что ты приготовила за помои».

• «Что это ты на себя напялила?»

• «За что ни возьмешься, все у тебя наперекосяк».

• «Зачем тебе высшее образование? Лучше руками работай. Это больше тебе подходит».

• «Что хуже дурака? Дурак с инициативой!»

• «Не ржи как лошадь».

10. Ограничение самостоятельности, ребенок рассматривается как часть родителя:

• «Надо было слушаться, а ты вечно самая умная».

• «Ты – часть меня, я же тебя родила».

• «Будешь делать как я сказал(а)».

11. Экономическое давление:

• «Тут твоего ничего нет».

• «Твои в этом доме только сопли».

• «Ты ноль без палочки».

12. Угрозы:

• «Неси ремень».

• «Расскажешь маме – придушу».

• «Делай, иначе получишь».

• «Не сделаешь – накажу».

• «Как бы сейчас дала тебе по первое число».

• «Будешь высовываться – получишь» и т. д.

13. Самооправдание родителей:

• «Вот такая плохая у тебя мать, не повезло тебе».

• «Найди себе другую маму, чтоб устраивала».

• «Мама вас любит и поэтому лупит/кричит».

14. Завышенные ожидания:

• «Ты же девочка/мальчик, ты должна/должен».

• «Ты должна окончить музыкальную школу, вуз с красным дипломом, защитить диссертацию».

Приложение 3

Список организаций, оказывающих помощь в ситуации насилия в отношениях

1. Всероссийский бесплатный телефон доверия для женщин, подвергшихся домашнему насилию: 8-800-7000-600.

2. «НеТерпи». Сайт: https://neterpi.com

3. «Насилию. нет»[53].

Телефон: +7 (495) 916-3000. Сайт: https://nasiliu.net

4. Независимый благотворительный центр помощи пережившим сексуализированное насилие «Сестры».

Телефон: +7 (499) 901-0201. Сайт: https://sisters-help.ru

5. Национальный центр по предотвращению насилия «АННА».

Сайт: https://anna-center.ru

6. Консорциум женских неправительственных объединений.

Сайт: https://wcons.net

7. АНО «Центр помощи семьям, находящимся в трудной жизненной ситуации, “Китеж”». Сайт: https://kitezh-center.ru

8. Центр экстренной психологической помощи МЧС России.

Телефон: +7 (495) 989-5050

9. Московский кризисный центр помощи женщинам и детям.

Сайт: https://krizis-centr.ru

10. Центр экстренной психологической помощи Московского психолого-педагогического университета.

Телефон: +7 (499) 795-1501

11. Кризисный центр «Екатерина» (г. Екатеринбург).

Телефон: +7 (952) 146-2223

12. СПб ГБУ «Кризисный центр помощи женщинам».

Сайт: http://pomogaemmamam.ru

13. ИНГО. Кризисный центр для женщин в Санкт-Петербурге.

Сайт: https://crisiscenter.ru

14. Автономная некоммерческая организация по оказанию социальных услуг «Мужчины XXI века».

Телефон: +7 (911) 095-0090

Другие организации, оказывающие помощь пострадавшим от домашнего насилия в регионах РФ, также можно найти на карте: https://nasiliu.net/karta-pomoshhi.

Приложение 4

Список рекомендованной литературы

Психотерапевтам

1. Андерсон Ф. Г., Суизи М., Шварц Р. С. Внутренние семейные системы: пособие по обучению системным навыкам. Лечение тревожности, депрессии, ПТСР и последствий злоупотребления веществами у пациентов, переживших травму. – М.: Научный мир, 2021.

2. Белькина Ю. Травма инцеста. Теракт внутри семьи // Гештальт-обзор. Украинское общество психологов, практикующих гештальт-подход. Программа «МГИ», Киев. – 2016. – № 7. – С. 44–59.

3. Бриш К. Х. Терапия нарушений привязанности: от теории к практике. – М.: Когито-Центр, 2014.

4. Ван дер Колк Б. Тело помнит все. Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают. – М.: Бомбора, 2020.

5. Ван дер Харт О., Нейенхэюс Э. Р. С., Стил К. Призраки прошлого. Структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы. – М.: Когито-Центр, 2013.

6. Виртц У. Убийство души. Инцест и терапия. – М.: Когито-Центр, 2014.

7. Джонсон С. М. Практика эмоционально-фокусированной супружеской терапии. – М.: Научный мир, 2013.

8. Калшед Д. Внутренний мир травмы. Архетипические защиты личностного духа. – М.: Когито-Центр, 2015.

9. Калшед Д. Травма и душа. Духовно-психологический подход к человеческому развитию и его прерыванию. – М.: Когито-Центр, 2017.

10. Кепнер Дж. Задачи исцеления. Психотерапия со взрослыми, пережившими в детстве насилие. – М., 2020.

11. Кернберг О. Отношения любви. Норма и патология. – М.: Класс, 2018.

12. Килборн Б. Травма, стыд и страдание. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2017.

13. Копытин А. И. Методы арт-терапии в преодолении последствий травматического стресса. – М.: Когито-Центр, 2014.

14. Кристал Г. Интеграция и самоисцеление. Аффект, травма и алекситимия. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2016.

15. Левин П. А. Пробуждение тигра – исцеление травмы. – М.: АСТ, 2007.

16. Леонард Л. Ш. Женская эмоциональная травма. Исцеление детской травмы, полученной дочерью в отношениях с отцом. – М.: Класс, 2011.

17. Мазур-Марецкая Е. С. Психическая травма и психотерапия // Консультативная психология и психотерапия. – 2003. – Том 11. – № 1. – С. 31–52.

18. Митчелл Дж. Скрытая жизнь братьев и сестер: угрозы и травмы. – М.: Когито-Центр, 2020.

19. Найп Дж. EMDR: полное руководство. Теория и лечение комплексного ПТСР и диссоциации. – М.: Научный мир, 2020.

20. Петрова Е. Замороженная жизнь. Заметки гештальт-терапевта о работе с последствиями психологической травмы. – СПб., 2018.

21. Ройтер К. Диалектическая поведенческая терапия ПТСР: тренинг навыков. Практические упражнения для преодоления травмы и посттравматического стрессового расстройства. – М.: Вильямс, 2021.

22. Селани Д. П. Иллюзия любви. Почему женщина возвращается к своему обидчику. – М.: Класс, 2013.

23. Теория семейных систем Мюррея Боуэна. Основные понятия, методы и клиническая практика. – М.: Когито-Центр, 2015.

24. Уокер П. Комплексное ПТСР: руководство по восстановлению от детской травмы. – М.: Диалектика-Вильямс, 2021.

25. Уорли Дж. Селф-терапия. Разбуди Внутреннего Ребенка. – СПб.: Питер, 2017.

26. Уэст М. В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений и пограничные психические состояния. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2020.

27. Фоа Э. Б., Хембри Э. А., Оласов-Ротбаум Б., Раух Ш. А. М. Пролонгированная экспозиция в терапии ПТСР: переработка травматического опыта. Руководство для терапевта. – М.: Диалектика, 2020.

28. Холлис Дж. Под тенью Сатурна. Мужские психологические травмы и их исцеление. – М.: Когито-Центр, 2016.

29. Шарфф Д., Шарфф Дж. Терапия физической и сексуальной травмы, основанная на теории объектных отношений. – М.: ЦПКиПТ, 2019.

30. Шварц Р. К. Системная семейная терапия субличностей. – М.: Научный мир, 2011.

31. Шигашов Д. Ю. Реабилитация детей и подростков, пострадавших от сексуального насилия. – СПб.: Наука и Техника, 2010.

32. Шутценбергер А. Синдром предков. Трансгенерационные связи, семейные тайны, синдром годовщины, передача травм и практическое использование геносоциограммы. – М.: Психотерапия, 2011.

33. Элбрехт К. Исцеление травмы в поле глины. Сенсомоторный подход в арт-терапии. – М.: Дипак, 2016.

Клиентам

1. Джонсон С. Обними меня крепче. 7 диалогов для любви на всю жизнь. – М.: МИФ, 2020.

2. Джонсон С. Чувство любви. Новый научный подход к романтическим отношениям. – М.: МИФ, 2020.

3. Морозова С. А. Я не боюсь говорить о сексуальном насилии. – М.: Никея, 2018.

4. Наказава Д. Дж. Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить. – М.: Эксмо, 2018.

5. Размахова О., Край А. Так будет не всегда. – М.: АСТ, 2020. URL: http://aboutdomesticviolence.info/book.pdf.

6. Садреева Д. Ты не виновата. Почему домашнее насилие это не про любовь. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

7. Саркис С. Газлайтинг. Как распознать эмоциональное насилие и вырваться на свободу из токсичных отношений и манипуляций. – М.: Феникс, 2021.

8. Уолинн М. Это началось не с тебя. Как мы наследуем негативные сценарии нашей семьи и как остановить их влияние. – М.: Бомбора, 2020.

9. Филльоза И. Идеальных родителей не бывает! Почему иногда мы реагируем на шалости детей слишком эмоционально. – М.: Иностранка: КоЛибри, 2018.

10. Форвард С. Эмоциональный шантаж. – М.: Эксмо, 2017.

11. Форвард С., Бак К. Вредные родители. Как вернуть себе нормальную жизнь. – СПб.: Питер, 2015.

12. Форвард С., Фрейзер Глинн Д. Безразличные матери. Исцеление от ран родительской нелюбви. – СПб.: Питер, 2020.

13. Ханика Б. Т. Скажи, Красная Шапочка. – М.: КомпасГид, 2018.

14. Эванс П. Не бьет, просто обижает. Как распознать абьюзера, остановить вербальную агрессию и выбраться из токсичных отношений. – М.: Бомбора, 2020.

Примечания

1

Абьюзивные отношения – отношения с применением насилия. Абьюз (от англ. abuse – злоупотребление, оскорбление, жестокое обращение) – насилие в межличностных отношениях. Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, примечания автора.

2

Я часто пишу именно о женщинах, так как работала в кризисном центре помощи женщинам и детям. Но в реальности процессы, связанные с насилием, развиваются независимо от пола.

3

Интервизия – обсуждение психотерапевтических случаев, вызывающих затруднения в работе, в группе равных специалистов. Ср. супервизия – обсуждение психотерапевтических случаев, вызывающих затруднения в работе, с более опытным коллегой.

4

Пострадавший (в некоторых подходах используется слово «выживший») – тот, кто пережил насилие в свой адрес или переживает его сейчас, но работает над тем, чтобы это насилие прекратилось. Ср. жертва – человек, по отношению к которому применяется насилие, и он терпит это и вынужденно сохраняет отношения.

5

Автор насилия – человек, применяющий или применявший насилие в отношениях, но готовый брать за это ответственность и проходить терапию. Ср. абьюзер – тот, кто применяет насилие в адрес другого человека и не готов брать за это ответственность.

6

Признан Минюстом РФ выполняющим функции иностранного агента.

7

Центр «Анна» более тридцати лет занимается в России помощью пострадавшим, оказывает им юридическую и информационную помощь на телефоне горячей линии, поддерживает региональные организации, работающие с этой темой. В 2016 году признан иноагентом.

8

Центр «Сестры» с 1994 года занимается помощью пострадавшим от сексуализированного насилия.

9

Мари Давтян – адвокат, руководитель Консорциума женских неправительственных объединений. Алексей Паршин – адвокат, президент Коллегии адвокатов «ВердиктЪ».

10

Год написания книги. Прим. ред.

11

Газлайтинг – форма психологического насилия, когда человека заставляют сомневаться в его адекватности и объективной картине мира (например, фразы типа «О чем ты? Ничего такого не было» и т. п.).

12

Эмоциональный шантаж – спекуляция чувствами в корыстных целях («Ты хочешь меня огорчить?», «Вот если бы ты по-настоящему меня любил(а)» и т. п.).

13

Сексторшен – попытки со стороны обладающего властью человека добиться сексуального внимания в обмен на какое-либо одолжение, услугу, например, секс в обмен на зачет со стороны преподавателя.

14

Харассмент – преследование, домогательства, психологическое и сексуализированное насилие в общественном пространстве обычно со стороны того, кто обладает властью и влиянием.

15

Информацию о центрах и убежищах см. здесь: Центр «Анна» // Куда обратиться в России? URL: https://anna-center.ru/wheretogo. (Дата обращения: 17.11.2021.)

16

Признан Минюстом РФ выполняющим функции иностранного агента.

17

Здесь и далее под знаком * приводятся реальные клиентские случаи (кейсы) из практики автора. Прим. ред.

18

Википедия // Домашнее насилие. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Домашнее насилие. (Дата обращения: 17.11.2021.)

19

Насилие и его влияние на здоровье. Доклад о ситуации в мире. URL: https://www.who.int/violence_injury_prevention/violence/world_report/en/full_ru.pdf. (Дата обращения: 17.11.2021.)

20

Насилие и его влияние на здоровье. Доклад о ситуации в мире. URL: https://www.who.int/violence_injury_prevention/violence/world_report/en/full_ru.pdf. (Дата обращения: 17.11.2021.)

21

Альфред Адлер (1870–1937) – австрийский психоаналитик, психиатр и мыслитель, создатель системы индивидуальной психологии.

22

Зампред конституционного комитета Совета Федерации Елена Мизулина внесла в Госдуму законопроект, исключающий уголовную ответственность за «побои в отношении близких лиц» без нанесения вреда здоровью.

23

Это явление называется виктимблейминг. Подробнее о нем см. «Зачем обществу виктимблейминг».

24

После неодобрительных слов Регины Тодоренко о тех женщинах, которые публично признаются в происходящем с ними домашнем насилии, журнал Glamour лишил ее звания «Женщина года», а компания Procter & Gamble разорвала с ней рекламный контракт. Регина услышала своих подписчиков и изучила вопрос. Она не только принесла извинения, но и сняла полезный фильм, где рассказала о домашнем насилии и о том, как с ним справляться.

25

Марина Чайка, жена Артема Чайки (бизнесмена, старшего сына бывшего генпрокурора РФ, а ныне полномочного представителя президента в Северо-Кавказском федеральном округе Юрия Чайки), в 2020 году опубликовала видеообращение с просьбой о помощи. Она говорила, что не может получить развод, а муж, располагающий «безграничной властью», забрал у нее документы и угрожал отобрать детей. Благодаря публичности и общественному обсуждению этого случая ей все-таки удалось развестись.

26

Паттерн – повторяющийся шаблон или образец, в данном случае – повторяющееся поведение.

27

Подробнее об этих исследованиях см. «Как же опознать и измерить насилие?».

28

Имеется в виду невроз навязчивых состояний – психическое расстройство, для которого могут быть характерны ритуальные действия, навязчивые повторяющиеся мысли.

29

Фонд содействия защите здоровья и социальной справедливости имени Андрея Рылькова. Признан Минюстом РФ иностранным агентом. URL: https://rylkov-fond.org. (Дата обращения: 17.11.2021.)

30

Нарратив – способ наделять смыслом и обосновывать события, в результате которого создается субъективная реальность говорящего.

31

См. Приложение 1 либо здесь: НеТерпи // Есть ли в ваших отношениях насилие? URL: https://neterpi.com/test. (Дата обращения: 17.11.2021.)

32

См. Приложение 2.

33

Подробнее см.: Шварц Р. К. Системная семейная терапия субличностей. М.: Научный мир, 2011; IfS Russia. URL: https://ifs-russia.ru. (Дата обращения: 17.11.2021.)

34

Триггер – пусковая схема, провоцирующий фактор; в психологии – событие, вызывающее у человека внезапное повторное переживание психологической травмы.

35

Более подробно о том, как разблокировать жертвенные механизмы, см. «Как преодолеть последствия насилия».

36

Буллинг – травля, издевательство, чаще групповая агрессия одних лиц в адрес другого или других.

37

Фемицид, или феминицид, – гендерно мотивированное убийство женщин и девочек (убийство мужчинами женщин просто потому, что они женщины).

38

«Я тебя сейчас, сука, убивать буду». Большинство женщин, осужденных за убийство, защищались от домашнего насилия. Исследование «Новой газеты» и «Медиазоны» // Новая газета. URL: novayagazeta.ru/s/articles/2019/11/25/82847-ya-tebya-seychas-suka-ubivat-budu (Дата обращения: 17.11.2021.)

39

Здесь и далее под знаком ♦ приводятся практические задания. Прим. ред.

40

Список таких служб см. в Приложении 3.

41

См. Приложение 3.

42

Признан Минюстом РФ выполняющим функции иностранного агента.

43

См. Приложение 1.

44

EMDR, или ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз), – метод психотерапии, разработанный Фрэнсин Шапиро на основе взаимосвязи движений глазных яблок и эмоционального состояния человека, пережившего травматический опыт.

45

Согласно позиции Левина, в результате травмы формируется блокировка в теле незавершенных эмоций гнева и энергии, которая должна была бы защитить в момент опасности. При работе используются физиологические реакции и процессы, которые направлены на разрядку этой энергии.

46

Пролонгированная экспозиция КПТ – это подход к травме в когнитивно-поведенческой терапии, когда клиент сосредоточивается и повторно проживает в безопасной ситуации терапевтического кабинета тревожащие его воспоминания.

47

Техники работы с травмой в телесной психотерапии направлены на отреагирование, трансформацию травматического материала и получение нового опыта безопасности и контакта с внутренними ресурсами.

48

Психодрама предлагает различные техники для индивидуального и группового повторного проигрывания травмирующего переживания и переосмысления его в результате добавления новых контекстов и персонажей.

49

Расстановочный (трансгенерационный) подход рассматривает травму в контексте семейной и родовой истории, ищет внутренние связи проблем в настоящем с более ранними событиями в жизни семьи.

50

Исследование проекта «Алгоритм Света». URL: https://readymag.com/u3045877410/algoritmsveta. (Дата обращения: 17.11.2021.)

51

«Мудрость травмы» (англ. The Wisdom of Trauma) – фильм канадского психотерапевта Габора Мате, вышедший в прокат в июне 2021 года на английском языке, но с возможностью русских субтитров.

52

Признан Минюстом РФ выполняющим функции иностранного агента.

53

Признан Минюстом РФ выполняющим функции иностранного агента.

Content

Татьяна Орлова
За закрытыми дверями. Почему происходит домашнее насилие и как его остановить

Введение

Глава первая Что именно мы называем насилием

Насилие – довольно неопределенное понятие

Домашнего насилия нет?

Насилие – это ненормально. А есть ли норма?

Как российское сознание заметило домашнее насилие

Как этические войны создали новую норму

Почему семья осталась закрытой от новой нормы

Как семья создает собственную норму

Что влияет на индивидуальное опознавание насилия

Насилие маскируется

Влияние патриархального нарратива на семью

Когда образ жизни меняется, а нарратив остается

Зачем обществу виктимблейминг

Как феминистический нарратив влияет на семью

Психологи: помощь или вред

Глава вторая Как работает насилие внутри семейной системы

К чему именно применяется сила

Насилие и привязанность

Как привязанность становится зависимостью

Можем ли мы оказаться жертвами без опыта насилия в детстве?

Какие преимущества дает насилие

Как насильственные поведенческие модели передаются из поколения в поколение

Насилие – циклический процесс

Насилие существует в разных биологических системах

Как же опознать и измерить насилие?

Глава третья Как перестраивается личность под действием насилия

Где причины, а где следствия

Личность и субличности

Работа травматической диссоциации

Изгнанные переживания

Контроль

Защищающие нас субличности

Реакция «бей – беги – замри – отключись»

Здоровая часть личности

Глава четвертая Как работают жертвенные механизмы

Кто может стать жертвой насилия

Разберемся с «комплексом жертвы»

Иллюзорная надежда

Страх

Стыд и вина

Лень и прокрастинация

Перфекционизм

Равнодушие к себе

Фантазии

Сексуальная зависимость

Жалость к обидчику

Спасательство

Стокгольмский синдром

Нормализация насилия

Субличности, реагирующие на сексуализированное насилие

Между жертвенным и абьюзивным

Презрение

Зависть

Селфхарм

Суицидальные мысли и попытки

Глава пятая Об абьюзерах и о том, почему они это делают

Стоит ли помогать абьюзеру?

С чего начинается абьюз: триггеры, образ врага и контроль

Стратегия «ревновать»

Стратегия «выиграть в соревновании»

Стратегия «перевоспитать»

Стратегия «напасть первым»

Когда насилие обоюдное

О раскаянии абьюзера

Легитимизация насилия

Обвинения

Личина

Так приносит ли насилие удовольствие?

Как помочь абьюзеру

Глава шестая Цикл насилия

Подготовка к циклу

Цикл запускается

Полный круг цикла

Индивидуальные особенности цикла

Глава седьмая Как остановить насилие по отношению к себе

Никогда не сдавайтесь

Заметить насилие

Терпеть или начать что-то менять

Расстались и снова встретились

А можно ли сохранить отношения?

Помощь психолога

Сталкинг

Глава восьмая Как преодолеть последствия насилия

Насилие остановлено, что дальше?

Блок 1. Работа со здоровой частью личности

Как восстановить опоры

Как начать защищать свои границы

Сочувствие и сострадание к себе как наша главная опора

Блок 2. Работа с адаптивными жертвенными механизмами

Как разблокировать вину и стыд

Как справиться со страхом и иллюзорными надеждами

Как преодолеть жалость

Что еще удерживает нас в отношениях насилия

Блок 3. Работа с раненой частью личности: травма и гнев

Преодолеть внутреннее одиночество

Разобраться с гневом

Изменить выводы, появившиеся в результате травмы

Глава девятая Как помочь автору насилия

Где найти желание меняться

Откуда берется токсичная маскулинность

Блок 1. Работа со здоровой частью личности

Границы и опоры

Как поверить, что жить без насилия возможно

Как восполнить дефицит самоуважения и доверия к миру

Блок 2. Работа с адаптивными абьюзивными механизмами

Исследуем насильственные эпизоды

Работа с объяснением насилия

Блок 3. Работа с гневом и переживаниями раненой части

О терапии травматического опыта

Как переосмыслить травматический опыт

Глава десятая Проблема насилия в нашей стране

Насилие в больших системах: коллектив, государство

Насилие – это социальная проблема

Последствия домашнего насилия

Как государство «справляется» с насилием

Как бороться с насилием на государственном уровне

Благодарности

Приложение 1 Проверьте, есть ли в ваших отношениях насилие

Приложение 2 Психологическое насилие в детско-родительских отношениях. Негативные послания

Приложение 3 Список организаций, оказывающих помощь в ситуации насилия в отношениях

Приложение 4 Список рекомендованной литературы

Примечания