БЕЗДНА

ПРАВДИВАЯ ИСТОРІЯ[1]

Посвящается Еленѣ Сергѣевнѣ Рахмановой.

Tempora quibus nec vitia nostra, nec remedia pati possumus.

Livius.

ПРОЛОГЪ

I

Предъ трономъ красоты тѣлесной

Святыхъ молитвъ не возжигай…

Н. Павловъ.

Глухой, словно осипшій отъ непогодъ и времени, колоколъ старинной каменной церкви села Буйносова, Юрьева-тожь, звонилъ ко всенощной. Въ воздухѣ начинало тянуть предвечернею свѣжестью на смѣну палившаго утромъ жара. Высоко подъ лазоревымъ небомъ рѣяли ласточки, бѣжали волокнисто-бѣлыя гряды веселыхъ лѣтнихъ облачковъ.

Церковь со своею полуобрушенною, какъ и сама она, оградой и пятью, шестью кругомъ нея старыми березами, Богъ вѣсть какимъ чудомъ уцѣлѣвшими отъ безпощаднаго мужицкаго топора, стояла особнякомъ у проѣзжей дороги, на половинѣ разстоянія между селомъ и усадьбой бывшихъ его господъ, принадлежавшихъ къ древнему, когда-то княжескому и боярскому роду Буйносовыхъ-Ростовскихъ. Когда-то верстъ на двадцать кругомъ сплошь раскидывались владѣнія этихъ господъ… Но времена тѣ были уже далеки…

Въ минуту, когда начинается нашъ разсказъ, у церковной ограды остановилась легонькая, на рессорахъ, телѣжка съ тройкой добрыхъ гнѣдыхъ лошадокъ въ наборной по-ямщицки сбруѣ. Молодой парень-кучеръ, стоя лицомъ къ кореннику, озабоченно и поспѣшно оправлялъ свернувшуюся на ѣздѣ нѣсколько на бокъ дугу. Чей-то запыленный, легкой лѣтней матеріи рагланъ лежалъ на обитомъ темно-зеленымъ трипомъ сидѣніи телѣжки.

— Что это, Григорія Павловича лошади? раздался за спиной кучера звучный гортанный голосъ молодой особы, медленно подходившей къ церкви со стороны пространнаго сада, за которымъ скрывалась усадьба.

Тотъ обернулся, узналъ знакомую «барышню», снялъ шляпу и поклонился:

— Точно такъ-съ, ихнія!

— Гдѣ же онъ?

— А сичасъ вотъ въ церковь прошли… ко всенощной стало-быть…

Какая-то странная усмѣшка пробѣжала по ея губамъ.

— Откуда ѣдете? коротко спросила она чрезъ мигъ.

— Изъ Всесвятскаго… Отъ генерала Троекурова, добавилъ онъ какъ бы уже съ важностью.

Она чуть-чуть усмѣхнулась еще разъ, вытащила изъ кармана юпки довольно объемистый кожаный портсигаръ, прошла за ограду и, замѣтивъ въ муравѣ растреснутую могильную плиту съ полустертыми слѣдами высѣченной надписи, усѣлась на ней, дымя закуренною тутъ же папироской.

Парень искоса повелъ на нее глазомъ и какъ бы одобрительно качнулъ головой. «Въ акуратѣ барышня!» говорило, казалось, его румяное, бойкое и самодовольное лицо.

«Барышня» была дѣйствительно очень красива въ своемъ простенькомъ, но изящно скроенномъ платьѣ изъ небѣленаго холста, убранномъ русскими кружевами съ ободочками узора изъ красныхъ нитовъ, подъ которымъ вырисовывались пышно развитыя формы высокаго дѣвственнаго стана, и въ соломенной шляпѣ à la bergère, утыканной кругомъ полевыми цвѣтами, только-что нарванными ею въ полѣ. Изъ-подъ шляпы выбивались густыя пряди темныхъ, живописно растрепавшихся волосъ кругомъ правильнаго, строго-овальнаго и блѣднаго лица. Надъ большими, цвѣта aquae marinae глазами рѣзко выдѣлялись отъ этой блѣдности кожи тонкія, какъ говорится, въ ниточку, дуги почти совершенно черныхъ бровей… «Берегись женщины блѣдной, черноволосой и голубоглазой», говорятъ въ Испаніи…

Она курила и ждала, упершись взглядомъ въ растворенную дверь храма, откуда доносилось до нея уныло торопливое шамканье стараго дьячка.

Такъ прошло съ четверть часа.

Но вотъ на проросшую травой каменную паперть вышелъ изъ церкви бѣлокурый, статный молодой человѣкъ лѣтъ тридцати съ чѣмъ-то, съ пушистою свѣтлою бородкой и миловиднымъ выраженіемъ свѣжаго и нѣжнаго какъ у женщины лица. Онъ сразу замѣтилъ дѣвушку и, съ мгновенно засіявшимъ пламенемъ въ глазахъ, поспѣшно сбѣжалъ со ступенекъ къ ней.

— Что-жь это вы до богомольства уже дошли? съ какою-то холодною ѣдкостью насмѣшки спросила она его первымъ словомъ, не трогаясь съ мѣста.

Онъ покраснѣлъ, не находя отвѣта, смущенный не то вопросомъ, не то радостною неожиданностью встрѣчи съ нею.

— Да-съ, вотъ проѣзжали, зашли, возразилъ за него грубоватымъ тономъ вышедшій вслѣдъ за молодымъ человѣкомъ толстякъ среднихъ лѣтъ, въ черепаховыхъ очкахъ и просторномъ люстриновомъ пальто, — не мѣшало бы и вамъ, полагаю, зайти лобикъ перекрестить: завтра большой праздникъ, второй Спасъ…

— Ахъ, докторъ, это вы! перебила она его съ пренебрежительнымъ движеніемъ губъ, въ отвѣтъ на его замѣчаніе:- Вы къ намъ? Сестра посылала въ вамъ сегодня нарочно…

— Да-съ; посмотримъ вотъ да него, посмотримъ… Новые симптомы какіе-нибудь замѣтили?

— Все то же!… Возбужденъ очень былъ вчера вечеромъ, ночью никому спать не далъ…

Толстякъ скорчилъ гримасу:

— Ну, и требовалъ?..

— Само собою!

— И дали?… Сколько?

— Не знаю, спросите сестру… Я въ это не вмѣшиваюсь, — гадко! воскликнула она вдругъ съ отвращеніемъ, подымаясь со своей плиты и направляясь за ограду.

— А на чьей это могилкѣ изволили вы проклажаться между прочимъ? спросилъ, оглянувъ покинутое ею сидѣніе, все съ тою же гримасой на толстыхъ губахъ, докторъ, въ которомъ читатель, смѣемъ надѣяться, успѣлъ узнать знакомаго ему Николая Ивановича Ѳирсова [2].

— Не знаю, отвѣтила она черезъ плечо, — кого-нибудь изъ доблестныхъ предковъ, надо полагать…

Онъ быстро и значительно поглядѣлъ на молодаго человѣка, какъ бы говоря: «хороша, а?» Тотъ подавилъ вырывавшійся изъ груди его вздохъ и опустилъ глаза.

— Прикажете, я васъ довезу, Антонина Дмитріевна? спросилъ ее Ѳирсовъ, когда они втроемъ вышли на дорогу, гдѣ стоялъ экипажъ пріѣзжихъ.

— А Григорій Павловичъ же? Въ этой таратайкѣ третьему мѣста нѣтъ.

— А Григорій Павловичъ маленько подождетъ меня… Я къ вамъ вѣдь не на долго-съ. Мы вотъ спѣшимъ, чтобы засвѣтло къ нимъ въ Углы поспѣть: у Павла Григорьевича Юшкова опять подагра разыгралась.

Антонина Дмитріевна иронически прищурилась на него:

— А я предлагаю вамъ ѣхать одному. Это будетъ удобнѣе для васъ… и для меня. А мы васъ съ Григоріемъ Павловичемъ подождемъ въ саду… Пойдемте, Григорій Павловичъ, проговорила она чуть не повелительно, двигаясь по краешку пыльной дороги.

Молодой человѣкъ послушно пошелъ за нею.

Докторъ досадливо поглядѣлъ ему во слѣдъ, но дѣлать было нечего: онъ крякнулъ, ввалился кое-какъ съ помощью кучера въ телѣжку и покатилъ въ усадьбу.

— Вамъ запрещено къ намъ ѣздить? не замедляя шага и не глядя на своего спутника, спросила его нежданно дѣвушка.

Ему точно кто плеснулъ водой въ лицо. Онъ вскинулъ на нее сверкавшіе глаза, но сдержался.

— Я не мальчикъ на помочахъ, Антонина Дмитріевна, выговорилъ онъ, насколько могъ спокойнѣе, — и вашъ вопросъ по меньшей мѣрѣ страненъ…

— И чтобы вы не вздумали ослушаться, къ вамъ даже менторъ приставленъ, продолжала она тѣмъ же тономъ, будто и не слышала вовсе его возраженія.

— Менторъ? кто это?..

— А вотъ этотъ Фальстафъ. который васъ по заутренямъ возитъ. Скажете — нѣтъ?

И она громко разсмѣялась:

— Какъ онъ это тонко придумалъ увезти меня, чтобы спасти своего Телемака отъ соблазна, и какъ, должно быть, бѣсится теперь, что это ему не удалось!.. Какой отвѣтъ въ самомъ дѣлѣ будетъ онъ теперь Троекуровымъ держать?..

Досадой и тоской отзывались эти шпильки въ душѣ молодаго человѣка. На лицѣ его сказывалось страданіе.

— Съ чему говорите вы мнѣ этотъ… вздоръ? вырвалось у него невольно.

— Не «вздоръ», — это вы напрасно! Кому же неизвѣстно, что вы состоите на положеніи любимчика у здѣшняго великаго генерала, насмѣшливо подчеркнула она, — и что вы имъ предназначаетесь въ мужья его Машеньки? Онъ поэтому, какъ дальновидный господинъ, и счелъ нужнымъ установить заранѣе наблюденіе за вашею moralité.

— Ничего подобнаго нѣтъ и не бывало! горячо протестовалъ Юшковъ: — Машенька Троекурова — пятнадцатилѣтняя еще дѣвочка; родителямъ ея вѣроятно и, въ голову до сихъ поръ не приходило думать о ея замужствѣ… И не такіе они люди вообще, чтобы загадывать объ этомъ заранѣе… Я эту семью глубоко уважаю и люблю, Антонина Дмитріевна, поспѣшилъ онъ прибавить вѣско, въ очевидномъ намѣреніи не допускать ее продолжать разговоръ въ этомъ тонѣ,- а Борису Васильевичу лично многимъ обязанъ…

— Какъ же, слышала, невозмутимо объяснила она:- отъ жандармовъ спасъ когда-то и нигилиста обратилъ въ вѣрноподданнаго и «блюстителя основъ», какъ говоритъ Щедринъ.

Юшковъ вспыхнулъ до самыхъ волосъ. Онъ разсердился не на шутку.

— Вы напрасно думаете уколоть меня вашими насмѣшками, проговорилъ онъ дрожащимъ отъ внутренняго возбужденія голосомъ, — я убѣжденія мои не почитаю нужнымъ оправдывать ни предъ кѣмъ.

Она обернулась къ нему и широко улыбнулась:

— Я васъ объ этомъ и не прошу. Какое мнѣ дѣло до вашихъ, да и до чьихъ бы ни было «убѣжденій»? У меня у самой ихъ никакихъ нѣтъ.

Улыбка у нея была прелестна, а низкій гортанный голосъ, мягкій и проницающій, такъ и просился въ душу молодаго человѣка. Гнѣвъ его стихъ мгновенно.

— Мнѣ никто не «запрещаетъ» и запретить не можетъ бывать у васъ, Антонина Дмитріевна, началъ онъ чрезъ минуту съ замѣтною уже робостью и прерываясь въ рѣчи, — но, признаюсь вамъ, я самъ… удерживаюсь, и если бы не встрѣтилъ васъ сейчасъ, я… дѣйствительно… я не вошелъ бы къ вамъ въ домъ, а дождался бы вотъ тутъ, у церкви, пока Николай Ивановичъ не вернулся бы отъ вашего батюшки…

— Очень любезно! Почему же это такъ, можете отвѣтить?

— Вы сами знаете…

— Что я знаю?

— То, что вамъ до меня никакого дѣла нѣтъ.

— Нѣтъ, медленно промолвила она, — я люблю такихъ… невинныхъ, какъ вы.

Онъ готовъ былъ разсердиться опять…

— Это я вамъ не въ укоръ говорю, успокоительно добавила она:- напротивъ! Сама я, можетъ быть, чувствовала бы себя счастливѣе, если бы могла, вотъ какъ вы, во что-то вѣрить, чему-то служить…

— Да развѣ безъ этого, скажите, можно жить? съ оттѣнкомъ чуть не отчаянія перебилъ онъ ее.

— Вотъ какъ видите, засмѣялась она, выпрямляясь вся, словно для того, чтобы дать ему возможность оцѣнить весь безукоризненный складъ ея роскошнаго облика, — и даже желѣзнымъ здоровьемъ пользоваться при этомъ.

Онъ безсознательнымъ движеніемъ схватился за голову.

— Зачѣмъ напускаете вы на себя такой цинизмъ, Антонина Дмитріевна!

Она пожала плечами:

— Кто же вамъ сказалъ, что я «напускаю на себя», во-первыхъ; и почему правда, по-вашему, — «цинизмъ»?

— Да развѣ можно такъ думать въ ваши годы, съ вашею наружностью… при вашемъ умѣ, наконецъ? пылко воскликнулъ онъ:- неужели «ничего во всей природѣ», какъ сказалъ Пушкинъ, благословить вы не хотите?

— Ни кто и ни что «во всей природѣ» въ благословеніи моемъ не нуждается, иронически возразила она на это.

— Вѣдь это ужасно! продолжалъ онъ горячиться. — Я первую такую, какъ вы, дѣвушку — женщину вообще — встрѣчаю въ жизни. И я не хочу вѣрить, не вѣрю, чтобъ это было искренно… Нѣтъ въ мірѣ, даже въ животномъ мірѣ, существа, которое могло бы обойтись безъ привязанности, безъ ласки… безъ любви.

— На языкѣ науки то, что называете вы «любовью», имѣетъ другое имя, безпощадно отрѣзала она въ отвѣтъ:- вы напрасно о «животномъ мірѣ» упомянули. Физіологія не допускаетъ произвольныхъ фантазій вашей эстетики.

Онъ не отвѣчалъ: это было уже слишкомъ рѣзко, слишкомъ «цинично», дѣйствительно…

Они стояли теперь предъ рвомъ, окаймлявшимъ старый, пространный и запущенный садъ усадьбы ея отца. Ровъ успѣло уже почти до верху завалить отъ времени и неприсмотра.

Люди и животныя ближайшихъ деревень равно безпрепятственно проникали чрезъ него для всякой своей потребы въ этотъ «барскій» садъ, — разбитый при Елисаветѣ искуснымъ въ своемъ дѣлѣ французомъ, выписаннымъ изъ Версаля тогдашнимъ владѣльцемъ Юрьева, генералъ-поручикомъ Артеміемъ Ларіоновичемъ Буйносовымъ, сподвижникомъ Апраксина и Ласси въ Семилѣтней Войнѣ,- и распоряжались въ немъ на полной своей волюшкѣ: поѣдали и вытаптывали молодую поросль, сдирали кору съ липъ и березъ, рубили на вѣники сиреневые кусты… Слѣды старыхъ аллей давно исчезли; ихъ замѣнили змѣившіяся во всѣ стороны тропинки. проложенныя овцами и крестьянскими дѣтьми, бѣгавшими сюда, въ силу старой рутины, «по ягодки и орѣшки», давно уже повыведенные здѣсь въ общемъ разорѣ… Угрюмо звенѣли посохлыя вершины, чернѣли пни поломанныхъ бурей или сваленныхъ наспѣхъ воровскимъ топоромъ вѣковыхъ деревьевъ; вытравленная скотомъ на луговинахъ трава выдавалась кое-гдѣ по низямъ приземистою, жидкою отавой…

Юшковъ вслѣдъ за Антониной Дмитріевной перепрыгнулъ черезъ ровъ и очутился съ нею въ саду. Она, молча, бережно и гадливо глядя себѣ подъ ноги, повела его извилистою тропинкой по направленію къ виднѣвшейся издали каменной скамьѣ, сѣрѣвшей подъ низкими вѣтвями коряваго стараго дуба.

— Знаете вы, какъ называлось это мѣсто въ старину? спросила она вдругъ, дойдя до него и оборачиваяясь къ своему спутнику.

— Не знаю.

— Храмъ утѣхъ.

Онъ засмѣялся.

— Серіозно! Тутъ стояла, говорятъ, статуя Венеры, и напудренныя бабушки назначали здѣсь по ночамъ своимъ любезнымъ амурныя rendez-vous.

Молодаго человѣка снова покоробило отъ этихъ словъ. Она замѣтила это и надменно повела губами:

— Что, не понравилось выраженіе? Mauvais genre находите?

— Нахожу некрасивымъ, да, твердо произнесъ онъ, — но меня еще болѣе возмущаетъ эта вѣчная злоба въ вашихъ рѣчахъ.

— Злоба! повторила она какъ бы невольно, опускаясь на скамью, глянула ему прямо въ лицо и проговорила отчеканивая:

То сердце не научится любить,

Которое устало ненавидѣть [3].

Жуткое чувство охватило его вдругъ. Онъ точно въ первый разъ видѣлъ теперь эти глаза… Въ первый разъ, дѣйствительно, поражало его въ соединеніи съ тѣмъ, что выговорено было ею сейчасъ, соотвѣтствующее выраженіе ея голубыхъ, съ мертвеннымъ блескомъ цвѣтнаго камня глазъ… «Тутъ все порѣшено и похоронено, тутъ ни пощады, ни возврата къ свѣту нѣтъ», пронеслось у него въ мысли внезапно и скорбнымъ откровеніемъ… По тѣлу его пробѣжала нервная дрожь; онъ сѣлъ подлѣ нея, провелъ себѣ рукой по лицу:

— Вы рѣшительно желаете упорствовать въ своемъ человѣко и міроненавидѣніи? сказалъ онъ насилованно-шутливымъ тономъ.

— А вамъ бы очень хотѣлось помирить меня съ ними?

Онъ быстро поднялъ голову:

— Да, я долго лелѣялъ въ душѣ эту надежду.

— А Троекуровъ, что же… а ваши пуритане — отецъ и дядюшка — что бы сказали?

Онъ готовился отвѣтить… Она остановила его движеніемъ руки:

— Нѣтъ, пожалуйста, безъ объясненій; я знаю заранѣе все, что можете вы мнѣ сказать. Это потеря словъ была бы одна…

— Позвольте однако, Антонина Дмитріевна, вскликнулъ онъ неудержимо, уносимый тѣмъ страннымъ, мучительнымъ обаяніемъ, которое, не смотря ни на что, производила она на него, — я хотѣлъ только заявить, что если бы вы захотѣли…

— Вы бы не остановились ни передъ какимъ препятствіемъ, договорила она за него:- знаю напередъ, я вамъ сказала. И я на это отвѣчу вамъ со свойственнымъ мнѣ «цинизмомъ», какъ вы выражаетесь. Я бы со своей стороны ни на что и ни на кого не поглядѣла, если бы выйти за васъ замужъ почитала для себя выгоднымъ. Но я этого не нахожу.

Онъ перемѣнился въ лицѣ, растерянно взглянулъ на нее…

Она обвела взглядомъ кругомъ:

— Вы видите это разореніе, нищету, мерзость? Мнѣ нужно по меньшей мѣрѣ полтораста тысячъ дохода, чтобы вознаградить себя за все то, что выносила я до сихъ поръ среди этого.

— Я ихъ не могу вамъ дать! съ прорывавшимся въ голосѣ негодованіемъ выговорилъ Юшковъ.

— Я знаю, невозмутимо подтвердила она: — а Сусальцевъ повергаетъ ихъ къ моимъ ногамъ, промолвила она съ ироническимъ паѳосомъ.

— Вы думаете итти за Сусальцева? чуть не крикомъ, крикнулъ молодой человѣкъ.

— А что?

— Вѣдь это купчина, человѣкъ инаго міра, инаго воспитанія!…

Она перебила его смѣхомъ:

— Сословные предразсудки en l'an du Christ dix huit cent septante six, какъ выражается мой маркизъ-папаша? Вы прелестны своею наивностью, Григорій Павловичъ!…

— Вы правы, воскликнулъ онъ опять, вскакивая съ мѣста, — я наивенъ, я глупъ, — я совсѣмъ глупъ, чувствую! Предъ вашею реальностью мнѣ остается только смиренно преклониться, подчеркнулъ онъ съ какимъ-то ребяческимъ намѣреніемъ уколоть ее въ свою очередь.

Она и бровью не моргнула на это.

— Какъ жаль, что сестра моя Настя не видитъ васъ въ этомъ прекрасномъ негодованіи, медленно проронила она; — она почитаетъ себя нигилисткой, но имѣетъ сердце чувствительное и питаетъ въ немъ тайное, но страстное обожаніе въ вамъ.

— Вашъ сарказмъ и сестру родную не щадитъ! возразилъ онъ досадливо, морщась и краснѣя невольно.

— Напротивъ, это я изъ участія къ ней. А что вы не послѣдовательны, въ этомъ я не виновата.

— Чѣмъ «непослѣдователенъ?» недоумѣло спросилъ онъ.

— Вы такъ хлопочете о спасеніи, о примиреніи съ жизнью женскихъ душъ, погибающихъ въ «отрицаніи». Отчего же относитесь вы неотступно съ этимъ ко мнѣ,- къ неисцѣлимой, вы знаете, — а не попробуете тамъ, гдѣ дѣйствительно, я вамъ отвѣчаю, «елей вашихъ рѣчей благоуханныхъ» можетъ пойти въ прокъ… Или въ самомъ дѣлѣ, примолвила она, зорко остановивъ на немъ загадочный взглядъ, — олицетворяющееся во мнѣ зло имѣетъ такую неотразимую привлекательность для добродѣтельныхъ эстетиковъ, какъ вы?

Юшковъ растерянно взглянулъ на нее — и не нашелъ еще разъ отвѣта…

II

Ed or, negletto e vilipeso, giace

In le sue case, pover, vecchio e ciecco…

Machiavelii.

Докторъ Ѳирсовъ, между тѣмъ, въѣхавъ на красный дворъ усадьбы, давно поросшій травой и на которомъ паслись теперь три стреноженныя чахлыя лошади, велѣлъ остановиться предъ крыльцомъ длиннаго, каменнаго дома, съ такимъ же надъ середкой его каменнымъ мезониномъ, построеннаго въ томъ казарменномъ стилѣ ящикомъ, въ какомъ строилось все и вся въ русскихъ городахъ и селахъ въ Александровскую и Николаевскую архитектурныя эпохи. Онъ осторожно спустилъ съ телѣжки свое громоздкое туловище и, приказавъ кучеру отъѣхать ждать его на большую дорогу позади сада, прошелъ въ открытыя настежь сѣни, не совсѣмъ довѣрчиво ступая подошвами по разсохшимся и разъѣхавшимся мѣстами половицамъ. Сѣни вели въ огромную, бывшую танцовальную залу съ безчисленнымъ количествомъ оконъ по длинѣ ея и ширинѣ, съ полуобвалившеюся штукатуркой расписаннаго букетами плафона и съ разбитыми стеклами взбухшихъ и загнившихъ рамъ, хлопавшихъ отъ сквознаго вѣтра съ трескомъ ружейнаго выстрѣла; вмѣсто всякой мебели стоялъ въ этой залѣ объемистый, нагруженный пудовыми булыжниками, катокъ для бѣлья и, отъ окна къ окну, подвязанныя концами къ задвижкамъ, тянулись веревки, на которыхъ просыхали какія-то женскія шемизетки. Двѣ, слѣдовавшія за залой, гостиныя представляли тотъ же видъ запущенности и разоренія: окна безъ занавѣсей, надтреснувшій отъ мороза долго нетопленныхъ зимой комнатъ мраморъ подоконниковъ, выцвѣтшіе и порванные обои съ пробитыми въ обнаженномъ кирпичѣ дырьями гвоздей изъ-подъ висѣвшихъ когда-то на нихъ цѣнныхъ зеркалъ и картинъ, давно сбытыхъ или хищнически забранныхъ въ чужія руки… Сборная, недостаточная по объему покоевъ мебель, увѣчные столы и стулья всякихъ эпохъ и видовъ мизерно лѣпились здѣсь вдоль панелей или кучились по угламъ безпорядочнымъ и безобразнымъ хламомъ, покрытымъ чернымъ, сплошнымъ слоемъ пыли, къ которому годами не прикасалась человѣческая рука… Рядъ «пріемныхъ аппартаментовъ», въ которыхъ очевидно давно уже никто не принимался, замывала «боскетная», служившая теперь жилищемъ владѣльцу этихъ развалинъ, — бывшему совѣтнику посольства, отставному камергеру и дѣйствительному статскому совѣтнику, Дмитрію Сергѣевичу Буйносову.

Здѣсь было нѣсколько чище и удобопомѣстительнѣе. Комната оправдывала свое названіе «боскетной» довольно хорошо сохранившимися на стѣнахъ ея старинными, теперь уже не находимыми болѣе нигдѣ обоями, изображавшими древнегреческій пейзажъ, во вкусѣ Первой Имперіи, съ оливковыми рощами, аттическими храмами, стадами бѣлорунныхъ овечекъ, пастушками и пастушками, лежащими обнявшись на зеленыхъ берегахъ голубыхъ ручьевъ. Раздѣлена она была пополамъ грубо крашеною подъ красное дерево, домодѣльною сосновою перегородкой, на которой навѣшано было въ почернѣлыхъ рамахъ нѣсколько фамильныхъ портретовъ: суровыя или улыбающіяся лики пудреныхъ кавалеровъ съ лентами и звѣздами на форменныхъ, обшитыхъ галунами кафтанахъ… Такой же домодѣльный, длинный жесткій диванъ, крытый дешевымъ ковромъ, расположенъ былъ вдоль перегородки; продѣланная въ ней дверь вела въ заднюю, темную часть комнаты, уборную хозяина. Въ передней, кромѣ дивана, стояли старинный письменный столъ Jacob (краснаго дерева съ мѣдью), такое-же бюро со стоявшими на немъ англійскими часами Нортона, звонившими каждую четверть часа какимъ-то таинственно-серебристымъ звономъ, и два, три древнія, глубокія кресла, обитыя порыжѣлымъ сафьяномъ. Темныя сторы завѣшивали на половину длинныя, въ четыре стекла вышины, окна, выходившія въ садъ.

У одного изъ этихъ оконъ сидѣлъ теперь самъ больной въ новенькомъ, изящномъ, о двухъ большихъ, легкихъ колесахъ, креслѣ-самокатѣ, обратившемъ первымъ дѣломъ вниманіе входившаго доктора.

— Съ обновкой! проговорилъ онъ веселымъ тономъ, останавливаясь на порогѣ комнаты:- давно-ли обзавелись?

— А, докторъ, здравствуйте! какъ бы нѣсколько свысока произнесъ Дмитрій Сергѣевичъ, уронилъ руки на колеса и двинулъ ими кресло свое шага на два впередъ;- да, вотъ видите, j'ai acquis le moyen de me remuer quelque peu.

— Изъ Москвы выписали?

— «Выписалъ!» захихикалъ онъ вдругъ горькимъ смѣхомъ:- un gueux comme moi, на какія деньги мнѣ… «вы-пи-сы-вать?» повторилъ онъ такимъ же ироническимъ и не совсѣмъ твердымъ голосомъ:- милостивецъ одинъ, un bienfaiteur, преподнесъ мнѣ… въ даяніе…

— Это такой? допытывался любопытный какъ женщина провинціальный эскулапъ.

— Ну, этотъ здѣшній… le Rothschild de l'endroit, vous savez…

— Совсѣмъ не саве, засмѣялся тотъ, — не знаю, про кого вы говорите.

— Ну, какъ же (и рука недужнаго невѣрнымъ движеніемъ махнула по воздуху)… Je ne puis jamais me mettre dans la tête ces fichus noms-là… Суз… Сусликовъ enfin! вскликнулъ онъ чуть не радостно, словно поймавъ за хвостъ ускользавшее отъ него имя.

— Су-саль-цевъ, Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ, протяжно отчеканивая, поправилъ его изъ-за перегородки чей-то женскій голосъ.

— Суздальцевъ, c'est èa! закачалъ онъ утвердительно головой, — Провъ Ефимовичъ Суздальцевъ… Суздаль, une ville du gouvernement de Wladimir… Провъ, qui évidemment vient du latin: probus… Bien nommé du reste, très juste, — этакая, знаете, простая, честная русская душа… Il me revient tout à fait (то-есть онъ мнѣ совсѣмъ нравится) ce garèon-là! тономъ покровительственнаго одобренія примолвилъ онъ.

— Здравствуйте Настасья Дмитріевна! крикнулъ докторъ, не слушая его болѣе.

— Здравствуйте, отозвалась она, выступая изъ двери съ наволочкой въ рукѣ,- спасибо, что пріѣхали!..

Она была ниже ростомъ сестры, которую напоминала, впрочемъ, общимъ характеромъ чертъ, худа, или, какъ говорится, жидка на видъ. Густая масса темныхъ, довольно коротко остриженныхъ волосъ, собранныхъ подъ черную синелевую сѣтку, словно придавливала къ низу ея тонкій и легкій обликъ своимъ безполезнымъ для нея изобиліемъ. Но ея большіе, нисколько не похожіе на глаза Антонины, коричневые въ синемъ бѣлкѣ, словно изъ-за какой-то чуть прозрачной дымки строго и спокойно глядѣвшіе глаза — были великолѣпны. На желтовато-блѣдномъ лицѣ явственно сказывались слѣды заботъ и безсонно проводимыхъ ночей… Одѣта она была въ длинную, синяго цвѣта, похожую покроемъ на рясу монастырскаго служки, холстинковую блузу, перетянутую въ таліи широкимъ кожанымъ кушакомъ на пряжкѣ.

Ѳирсовъ, сморщивъ брови; повелъ на нее искоса участливымъ взглядомъ.

Она подошла ко креслу отца, вытащила изъ-за спины его подушку, быстро смѣнила грязную наволочку принесенною ею свѣжею и, не глядя ни на кого, заговорила, обращая рѣчь къ доктору:

— Я васъ опять просила пріѣхать, Николай Иванычъ, потому что знаю васъ за порядочнаго человѣка и что вы не откажете, хотя мы не только не въ состояніи платить вамъ за визитъ, но еще…

— А вотъ и не пріѣду больше никогда, съ сердцемъ перебилъ онъ ее, — коли станете чушь городить!

Недужный въ свою очередь заметался въ своемъ креслѣ.

— Quel manque de goût, quelle absence de tact! восклицалъ онъ, хватаясь за голову и принимаясь качаться со стороны на сторону:- вѣдь они теперь ничего этого не понимаютъ, докторъ… Дочь моя, ma fille, скорбно подчеркнулъ онъ, она не понимаетъ, что это ложное смиреніе, cette fausse humilité… что это всѣмъ обидно… и вамъ, и мнѣ… Ну да, я теперь нищій, un gueux… Я когда-то давалъ des dix pounds [4] à Londres за докторскій визитъ… а теперь не могу… я ничего не могу… Но я — je suis un Буйносовъ… я не всѣмъ стану одолжаться… Я умѣю цѣнить ваши procédés… Вы порядочный человѣкъ, вы не требуете какъ лавочникъ… comme ce sacré кабатчикъ, mon ех-рабъ, который смѣетъ… отказывать… когда я умираю съ холода… Кровь моя стынетъ, докторъ, ледъ, у меня ледъ въ жилахъ… я согрѣться прошу… согрѣться… et ce misérable… ce misera…

Языкъ у него путался; онъ оборвалъ, уткнулъ нежданно свою всклокоченную сѣдую голову въ уголъ подушки и всхлипнулъ жалобнымъ, ребяческимъ всхлипомъ.

Тяжелое впечатлѣніе производили эти жалкія и безполезныя какъ въ бреду слова его и слезы… Это былъ человѣкъ лѣтъ шестидесяти пяти, сухо сложенный и мускулистый, съ породисто-тонкими чертами гладко выбритаго лица и со сказывавшимися въ каждомъ его движеніи признаками тщательнаго, по-старинному, прежде всего свѣтскаго, но несомнѣнно культурнаго воспитанія. Красиво изогнутый носъ, строго очерченныя, еще совершенно черныя брови и чрезвычайно изящная линія губъ, свидѣтельствовавшая о сильно развитомъ въ его природѣ чувствѣ вкуса, вызывали на первый взглядъ понятіе чего-то характерно-своеобразнаго и далеко не дюжиннаго. Но налитая кровью сѣть подкожныхъ жилокъ, бѣжавшихъ какъ нити паутины по этому оголенному лицу; но отекшіе, слезившіеся глаза, то тревожно бѣгавшіе по сторонамъ, какъ бы съ намѣреніемъ куда-то запрятаться, то нежданно и лихорадочно вскидывавшіе свои неестественно расширенные зрачки подъ безобразно приподнимавшіяся брови; но робкій, срывавшійся звукъ голоса, странно противорѣчившій иной разъ самоувѣренному и властному, по старой привычкѣ, пошибу его рѣчи, не оставляли сомнѣнія, что предъ вами находился давно порѣшенный, давно отпѣтый человѣкъ…

— Вы слышали? мрачно улыбаясь кривившимися губами, указала на него взглядомъ дочь:- изъ-за этого вотъ онъ въ прошлую ночь грозилъ мнѣ, что повѣсится… Мочи моей съ нимъ болѣе нѣтъ! вырвалось у нея чрезъ силу.

— Не хорошо, Дмитрій Сергѣичъ, не хорошо! произнесъ укорительнымъ тономъ Ѳирсовъ, грузно опускаясь въ кресло подлѣ его сидѣнія и отыскивая у него пуль-съ подъ рукавомъ его затасканнаго, изъ больничнаго верблюжьяго сукна скроеннаго, по-домашнему, длиннымъ рединготомъ, халата.

Буйносовъ наклонился къ нему и заговорилъ порывистымъ и дребезжащимъ шопотомъ.

— Вы не вѣрьте… не вѣрьте всему, cher docteur… Ну да, c'est vrai, j'ai été un peu excité hier soir! Но я… мнѣ тоже «мочи нѣтъ» — со мной здѣсь поступаютъ, какъ… какъ дочери Лира avec leur pauvre père, «most savage and unnatural»… [5] Elles ont beau jeu… я безъ ногъ, безъ силъ, безъ денегъ, un pauvre paria mis hors la loi… Moi, un Буйносовъ!

— Ну, конечно, словно прошипѣла дочь (чувствовалось, что, она была раздражена до полной невозможности сдержаться), — въ день вѣнчанія на царство батюшки-осударя Алексѣя Михайловича «князь Юрій, княжъ Петровъ сынъ, Буйносовъ Ростовскій на обѣдѣ въ Грановитой палатѣ въ большой столъ смотрѣлъ». Не разъ слышала отъ васъ объ этомъ подвигѣ… Еще бы не гордиться послѣ этого!…

Старикъ замахалъ руками.

— «Смотрѣлъ», потому что онъ старшій стольникъ былъ, c'était son devoir, и въ тотъ же день въ бояре пожалованъ былъ. Я это сто разъ объяснялъ ей, докторъ, а она нарочно, elle le fait exprès…

— А есть у васъ еще тѣ капельки, которыя я ему намедни прописалъ? спросилъ Ѳирсовъ, оборачиваясь на дѣвушку.

— Есть.

— Дайте ему!… Ему раздражаться вредно, примолвилъ онъ, замѣтно напирая на послѣднія слова.

Губы и брови ея сжались. Она молча направилась за перегородку.

— Вотъ моя жизнь, докторъ! тотчасъ же началъ опять больной. Онъ приподнялъ голову, глаза его заискрились болѣзненнымъ блескомъ: — «Таковъ-ли былъ я разцвѣтая»? comme а dit Пушкинъ.

— Ну, что уже объ этомъ, Дмитрій Сергѣевичъ! Не вернешь! молвилъ Ѳирсовъ убаюкивающимъ голосомъ старой няни: «Ничего, молъ, свѣтикъ мой, зашибся, — пройдетъ»…

Но тотъ продолжалъ возбужденнымъ и обрывавшимся въ безсиліи своемъ языкомъ:

— Нѣтъ, вы не знаете, вы поймите только! J'ai reèu une éducation de prince, я говорю на пяти языкахъ… я былъ самымъ блестящимъ кавалеромъ моего времени. Въ двадцать лѣтъ maître de ma fortune… И какая фортуна! пять тысячъ душъ, не заложенныхъ, въ лучшихъ губерніяхъ… Il ne m'en reste plus rien que ce trou, эта Аракчеевская казарма, отъ одного вида которой у меня подъ ложечкой болитъ… Выстроилъ ее при отцѣ моемъ un triple coquin d'intendant, который тутъ былъ, Фамагантовъ…

Онъ засмѣялся вдругъ почти весело:

— Quel nom, ah? Фа-ма-гантовъ… C'était si comique, что я пятнадцать лѣтъ продержалъ его здѣсь изъ-за этого… изъ-за смѣха, который доставляла мнѣ каждый разъ эта подпись: «маіоръ Фамагантовъ» — подъ его рапортами… Онъ мнѣ рапорты писалъ, по-военному… C'était un майоръ въ отставкѣ. Et voleur avec cela!… Я сюда прежде никогда не ѣздилъ: видъ этого дома me soulevait le coeur. Когда мнѣ случалось пріѣзжать лѣтомъ въ Россію, я бывалъ въ моемъ Тамбовскомъ имѣніи, Зарѣчьи, qui me venait de ma mère, — она рожденная княжна Пужбольская была… Тамъ домъ — дворецъ, строенный по планамъ Растрелли… On me volait de tous les côtés, я зналъ, mais qu'у pouvais-je faire? Я служилъ за границей, при посольствахъ… le meilleur de mon existence у а passé… Я самимъ покойнымъ Государемъ былъ назначенъ почетнымъ кавалеромъ, chevalier d'honneur, при коронаціи de la reine Victoria… Первый секретарь въ Парижѣ, потомъ совѣтникъ въ Вѣнѣ aux plus beaux jours de l'aristocratie autrichienne… Des succès de femme en veuxtu — en voilа, et partout… Я съ именемъ моимъ и состояніемъ могъ жениться на знатнѣйшей невѣстѣ въ Европѣ et arriver à tout…

Докторъ счелъ нужнымъ вздохнуть и развести руками въ знавъ участія въ этой исповѣди.

— J'ai agi en gentilhomme… Я далъ имя мое бѣдной дворянкѣ — они мнѣ сосѣди были по Зарѣчью, — que j'avais eu la maladresse de séduire, проговорилъ онъ шопотомъ, — я женился на ней… On m'а toujours reproché cette bêtise… Съ такою женой, дѣйствительно, — elle ne savait même pas le franèais, — я не могъ уже болѣе думать о дипломатической карьерѣ… даже въ Петербургѣ не могъ жить… Но я всегда былъ un honnête homme: я какъ совѣсть мнѣ говорила, такъ и сдѣлалъ… Et puis c'était une si excellente et douce créature, — знаете, какъ по-русски говорится, безотвѣтная такая, m'adorant de toute son âme…

Онъ тихо заплакалъ и сталъ искать кругомъ выпавшій у него изъ рукъ платовъ — утереть глаза.

Фирсовъ поднялъ его съ полу и подалъ ему. Онъ продолжалъ, всхлипывая и разводя платкомъ по лицу дрожавшими пальцами:

— Она мнѣ говорила, умирая: «Безъ меня у тебя все прахомъ пойдетъ; ты слишкомъ баринъ большой, слишкомъ довѣрчивъ и простъ»… Простъ, — elle me l'a dit en toutes lettres, конечно не въ обиду мнѣ, pauvre femme… И она была права: послѣ ея смерти началась для меня la grande dégringolade… Я тогда жилъ въ отставкѣ, въ Москвѣ…

— А тамъ двухаршинныя стерляди, инфернальная Англійскаго клуба, Цыгане и прочая. усмѣхнулся и подмигнулъ отставной жуиръ-докторъ.

— А эманципацію вы забыли? вскликнулъ Дмитрій Сергѣецичъ, — l'émancipation qui m'а achevé?

— Ну да, конечно, согласился тотъ;- такъ вѣдь съ этимъ ничего не подѣлаешь, ваше превосходительство, помириться: надо… И слабость осилить постараться, добавилъ онъ впоілголоса.

Старикъ заметался опять въ своемъ креслѣ, отворачиваясь отъ него:

— Oh, mon Dieu Seigneur, онѣ здѣсь pour un petit verre de plus готовы съѣсть меня!

— Вы вотъ изъ-за этихъ птиверъ безъ ногъ сидите, а будете продолжать — и того хуже будетъ, предваряю васъ серьезно.

Глаза сверкнули и туловище недужнаго быстро перевалило въ сторону говорившаго:

— Что хуже, что еще можетъ быть хуже? залепеталъ онъ трепетнымъ шопотомъ:- la mort?.. Я зову ее, какъ избавительницу. Я самъ… я самъ… (Онъ оборвалъ на полуфразѣ, испуганно оглядываясь кругомъ)… Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше!.. Все прошлое, все мое сокрушено и попрано… Я родился бариномъ, такимъ и умру dans ma misère, — а они, ma descendance, вы слышали, они плюютъ… ils crachent avec délice на все, что было свято для меня и для отцовъ моихъ… Сынъ былъ — и нѣтъ его… Онъ ушелъ «народу служить»… учить мужиковъ господамъ горло рѣзать… Это мой сынъ… первенецъ мой, comme on dit!.. На что же жить еще, для кого? Нищъ, старъ, безсиленъ, un fardeau et une honte pour tout ce qui m'entoure…

Онъ засмѣялся нежданно опять, какъ бы про себя, ѣдкимъ? надрывающимъ смѣхомъ:

— Avoir passé la moitié de sa vie à danser des cotillons avec des princesses du sang — и дойти до того, что какой-нибудь кабатчикъ…

— Да какой rабатчикъ? чтj это онъ вамъ дался, Дмитрій Сергѣевичъ! перебилъ его Фирсовъ съ изумленіемъ.

— Я вамъ это скажу, отвѣтила вмѣсто него дочь, выходя изъ-за перегородки и протягивая доктору пузырекъ съ лѣкарственными каплями:- онъ (она кивнула на отца,) вчера, не довольствуясь тою порціей (она какъ бы не рѣшалась прибавить, чего,), которую вы дозволили ему давать, сталъ требовать отъ меня еще. У меня оставалось въ бутылкѣ на небольшую рюмку. Я налила ему. Ему показалось мало. Начались крики, слезы, отчаяніе… Я ему говорю: «вамъ это вредно; запрещено, да и нѣтъ больше, все: въ цѣломъ домѣ ни капли болѣе не найдешь». Онъ и слушать не хочетъ: «посылай на село, къ Макару»!.. А съ чѣмъ послать? Мы забрали у Maкара на двадцать рублей слишкомъ въ долгъ, и онъ, отпуская послѣдній штофъ, объявилъ рѣшительно Маврѣ, что не станетъ больше въ кредитъ давать… А у меня ни гроша не было, — я такъ и говорю ему, но онъ…

— Epargnez nous ces ignobles détails!

И Дмитрій Сергѣевичъ замахалъ руками… Но голосъ его звучалъ гораздо болѣе приниженіемъ, чѣмъ повелительностью:- доктору это нисколько не можетъ быть интересно…

— Я и не для «интереса», не для забавы его начала объ этомъ, возразила дѣвушка (она говорила теперь съ полнымъ самообладаніемъ, медленно и отчетливо): — я передаю ему факты, я не имѣю права скрывать ихъ отъ него… Вы сравниваете себя съ королемъ Лиромъ, жертвой безчеловѣчныхъ дочерей. Пусть докторъ, спеціалистъ, скажетъ, насколько вы правы, а я виновата, стараясь удержать васъ отъ того, что вамъ вредно… Что онъ дозволилъ, я вамъ даю, — вы и сегодня утромъ и предъ обѣдомъ получили вашу порцію. Макаръ не давалъ больше въ кредитъ, — у меня кольцо съ изумрудомъ оставалось отъ покойной матери: я сегодня отправила его въ кабакъ въ обезпеченіе долга, и вы свое получили… Что же еще дѣлать, чтобы вы не почитали вашу «descendance» вашими злодѣями?…

Старикъ внезапно схватилъ себя за голову и залился истерическимъ плачемъ, встряхивавшимъ все его тѣло какъ въ жестокой лихорадкѣ:

— Кольцо, l'anneau de sa mère… въ кабакъ… она его въ кабакъ отдала… для… для меня!.. Я… je suis un monstre, docteur!.. Я довелъ дѣтей моихъ… до нищеты… до такого униженія… Настя, ma fille, прости… отца, несчастнаго твоего отца!.. Я… я обезумѣлъ отъ старости и страданій, ma pauvre tête s'en va… Я оклеветалъ ее, обидѣлъ, а она… C'est mon Antigone, docteur, она тутъ, всегда, при мнѣ, день и ночь, ходитъ за мною, старается развлечь… Она мнѣ книги читаетъ… Elle m'а relu mon vieux Corneille, Shakespeare… и недавно, вотъ, комедію одну Островскаго… C'est horriblement vulgaire… Но у нея талантъ… не будь она Буйносова, изъ нея выйти бы могла une grande artiste… Elle а des inflexions de voix si touchantes, что я плачу… какъ ребенокъ… Какъ вотъ теперь… когда она… когда она отдала… а ее misérable Макаръ l'anneau de son infortunée mère.

— Ну успокойтесь, ну успокойтесь, ваше превосходительство! заговорилъ Ѳирсовъ, наклоняясь опять къ нему и вглядываясь ему въ лицо. — Накапайте-ка ему капелекъ двадцать пять, обернулся онъ къ дѣвушкѣ.

Она подошла къ отцу съ рюмкой, приставляя ее къ его губамъ. Онъ послушно выпилъ до дна, откидываясь назадъ, съ пригвожденнымъ къ ней взглядомъ, и, оторвавшись отъ стекла, прильнулъ къ ея рукѣ съ тихимъ всхлипываніемъ:

— Mon Antigone! прошепталъ онъ чуть слышно.

Все лицо ея дрогнуло; она отвернулась, отводя руку изъ-подъ его губъ.

— Что, спитъ какъ — плохо? поспѣшилъ спросить докторъ, морщась, чтобы не выдать защемившаго у него на сердцѣ чуветва безконечной жалости къ обоимъ имъ…

— Всю ночь на пролетъ не спалъ сегодня, сказала Настасья Дмитріевна.

— Аппетитъ есть?

— Никакого.

— Мнѣ холодно, проговорилъ старикъ плачущимъ голосомъ, глядя искательнымъ взглядомъ на Ѳирсова.

— Ну, ну, не замерзнете! усмѣхнулся тотъ:- это вамъ отъ безсонницы кажетъ…

Онъ поднялся съ мѣста и, обращаясь опять къ дѣвушкѣ:

— Чрезъ полчаса дайте ему ложку хлорала и затѣмъ каждые полчаса по ложкѣ, пока уснетъ. Сонъ абсолютно необходимъ вамъ, Дмитрій Сергѣевичъ: вы и согрѣетесь отъ него, и успокоитесь… Ну-съ, а теперь прощайте! На возвратномъ пути изъ Угловъ, денька черезъ два, заѣду въ вамъ опять.

— А вы въ Углы… Зачѣмъ? быстро спросила Настасья Дмитріевна.

— У Павла Григорьевича подагра разгулялась опять… Не молодъ человѣкъ, увѣченъ, серьезное можетъ разыграться. Пріѣхалъ за мною Григорій Павловичъ, мы вотъ съ нимъ и отправились.

— Григорій Павловичъ съ вами? Гдѣ же онъ?

— А мы тутъ у церкви встрѣтились съ вашею сестрой, отвѣчалъ Ѳирсовъ, хмурясь:- сидитъ съ ней у васъ въ саду, меня дожидаючись.

Словно искра блеснула и тутъ же померкла въ коричневыхъ глазахъ дѣвушки. Она быстро отвела ихъ.

— Ну-съ, сказалъ докторъ, — прощайте!.. А вы, ваше превосходительство, надѣюсь, будете умницей: ни себя волновать понапрасну, ни дочь огорчать не станете… Надо вамъ и ее пожалѣть, добавилъ онъ ему на ухо, протягивая руку на прощанье.

Старикъ ухватился за нее обѣими своими:

— Я знаю, докторъ, знаю, зашепталъ онъ, весь дрожа и ежась, — я ее измучилъ бѣдную, я… Mais soyez tranquille, я ничего не буду просить больше у нея, я послушенъ буду… Только теперь позвольте… мнѣ холодно… un petit verre, un tout petit verre… согрѣться… réchauffer mes veines glacées…

Ѳирсовъ пожалъ плечомъ:

— Птиверъ… опять! Не можете до ужина дождаться! Вѣдь этакъ мы никогда сна не добьемся. Извольте-ка хлоралу принять, а тамъ получите положенное въ свое время, промолвилъ онъ строгимъ тономъ.

Дмитрій Сергѣевичъ испуганно заморгалъ слезывшимися глазками и словно ушелъ весь въ глубину своего сидѣнія.

— Мавра, посиди съ отцомъ! приказала между тѣмъ Настасья Дмитріевна вошедшей въ комнату приземистой и колодообразной бабѣ, повязанной платкомъ и съ передникомъ подъ мышками:- я доктора провожу…

И она вышла съ нимъ изъ комнаты.

III

Изъ ближайшей гостиной выходила дверь на балконъ съ лѣстницей въ садъ.

— Держитесь ближе къ стѣнѣ, молвила дѣвушка Ѳирсову, спускаясь по ней:- доски посередкѣ всѣ прогнили, того гляди провалятся.

Толстякъ испуганно прижался къ сторонкѣ, медленно переступая ногами по краю ступенекъ.

— А вы бы поправить велѣли, пробормоталъ онъ, — не Богъ знаетъ, чего стоитъ.

Она уже сбѣжала внизъ и глядѣла на него оттуда невеселымъ взглядомъ.

— «Не Богъ знаетъ чего», повторила она, — а откуда его взять? Живемъ-то всѣ мы, знаете, на какой доходъ? Чудомъ какимъ-то мельница осталась у него одна, свободная отъ долговъ. Четыреста рублей платитъ. Все остальное заложено въ банкѣ и по второй закладной у Сусальцева. Землю обрабатываютъ крестьяне изполу, и дохода отъ хлѣба и другихъ статей едва хватаетъ на уплату процентовъ… Я зарабатываю переводами въ журналѣ Прогрессъ рублей тридцать въ мѣсяцъ. Ну и считайте, сколько-то всего выйдетъ. А вѣдь всѣхъ накормить, напоить и одѣть надо, и на лѣкарство ему что идетъ… да что на однѣ тряпки свои сестрица моя, Антонина Дмитріевна, изъ общаго дохода издержитъ, добавила она со внезапнымъ раздраженіемъ въ голосѣ.

— Мое дѣло сторона, барышня, молвилъ на это докторъ, успѣвшій тѣмъ временемъ благополучно спуститься бочкомъ съ ненадежной лѣстницы, — а только мнѣ извѣстно, что еще въ прошломъ году Борисъ Васильевичъ Троекуровъ предлагалъ вашему батюшкѣ…

Глаза у Настасьи Дмитріевны такъ и запылали; она перебила его.

— Ахъ, пожалуйста, не говорите объ этомъ!.. Милостыни мы отъ вашего большаго барина принимать не намѣрены… Онъ, дѣйствительно, присылалъ сюда прошлою зимой Григорія Павлыча со всякими великодушными предложеніями: уплатить Сусальцеву и перевести закладную на себя, причемъ хотѣлъ Юрьево взять въ аренду, изъ доходовъ его уплачивать проценты по всѣмъ долгамъ, а отцу моему обезпечить чистаго дохода двѣ тысячи четыреста рублей въ годъ.

— Такъ чего же вамъ лучше! воскликнулъ Ѳирсовъ.

— Онъ намъ подачку предлагалъ! съ сердцемъ возразила она:- я знаю. что можетъ дать Юрьево: земля выпахана, луговъ мало, скота содержать нечѣмъ, — за уплатой процентовъ онъ «аренду» выплачивалъ бы отцу изъ своего кармана… и тѣшился бы сознаніемъ, что онъ содержитъ насъ отъ щедротъ своихъ. А этому никогда не бывать!.. Господинъ благодѣтельствовать намъ вздумалъ, и въ то же время презираетъ насъ со всей высоты барства своего и денегъ…

— Съ чего это вы взяли?

Но она перебила опять:

— Не притворяйтесь незнайкой, сдѣлайте милость, меня вѣдь вы не проведете! Вы лучше меня знаете, какого мнѣнія во Всесвятскомъ о нашемъ «нигилистическомъ гнѣздѣ», какъ они тамъ говорятъ… Когда мы поселились здѣсь, онъ (она разумѣла отца,) непремѣнно требовалъ, чтобы мы туда ѣздили… Я не могу безъ отвращенія вспомнить теперь объ этихъ поѣздкахъ! Когда мы пріѣзжали, весь домъ превращался въ окаменѣлость какую-то. Сама краснѣла, конфузилась и, если тутъ находилась дочь ея, спѣшила подъ разными глупыми предлогами выслать ее изъ комнаты… чтобъ она однимъ воздухомъ не дышала съ такими зачумленными, какъ мы. «Генералъ» вашъ становился учтивъ до гадости, — тою грансеньорскою учтивостью учтивъ, которая въ намѣреніи своемъ равняется пощечинѣ и на которую пощечиной же такъ и подмываетъ тебя отвѣтить… Съ нимъ, съ несчастнымъ нашимъ, были очень любезны, — но во всѣхъ глазахъ такъ и читался трепетъ, какъ бы онъ не сдѣлалъ чего-нибудь неприличнаго… Ну и дождались! Не доглядѣла я разъ какъ-то, онъ и показалъ себя имъ во всей прелести… Съ тѣхъ поръ мы туда ни ногой, а они, разумеется, и тѣни не показали желанія продолжать съ нами знакомство… Такъ съ какого права, съ новымъ взрывомъ гнѣва заключила Настасья Дмитріевна, — осмѣливается господинъ Троекуровъ предлагать намъ милостыню!..

— Ну-съ, это ваше съ нимъ дѣло, какъ знаете! молвилъ на это Ѳирсовъ, нетерпѣливо дернувъ плечомъ (онъ съ видимымъ неодобреніемъ и неохотой слушалъ ея рѣчи), — а что касается вашего больнаго, то я скажу вамъ-съ, что онъ плохъ… и что вамъ слѣдовало бы какъ-нибудь… помягче что-ли… обращаться съ нимъ. Что-жь понапрасну-то раздражать человѣка въ такомъ положеніи!.. Да-съ, помягче, повторилъ онъ, внезапно нахмуриваясь, — и присмотромъ не оставляйте. Онъ вотъ все о смерти толкуетъ… и такое словечко у него вырвалось: «Самъ я, говоритъ, самъ»… При его мозговомъ состояніи идейка-то эта легко въ манію превратиться можетъ… а тутъ и до грѣха не далеко… Такъ вы ужь поосторожнѣе съ нимъ какъ-нибудь!…

— Ахъ, болѣзненно вырвалось у дѣвушки въ отвѣтъ, — знаю я все это, знаю!… Сердце переворачивается у меня отъ жалости въ нему… А съ тѣмъ вмѣстѣ такое зло иногда на него беретъ!… Я справиться съ собой не могу. Сейчасъ бы, кажется, отдала всю себя за него на растерзаніе, а иной разъ сама готова, рада колоть его и мучить… Онъ добръ, да, мягокъ какъ ребенокъ, но въ сущности глубокій эгоистъ. Онъ въ сущности всю жизнь прожилъ «бариномъ», то-есть ни о комъ не заботясь и ни о чемъ серьезно не думая.

— Такой ужъ вѣкъ ихъ былъ, барышня, ничего съ этимъ не подѣлаешь, замѣтилъ примирительно докторъ.

Но она, не слушая его, продолжала съ возрастающею горячностью:

— Онъ жалуется на насъ, на брата… А какъ воспиталъ онъ насъ?… Матери мы лишились рано; онъ сдалъ насъ на руки глупой старой Француженкѣ, бывшей своей… любезной, которая весь день спала, или румянилась и ходила жаловаться ему на нашу непочтительность, а онъ при насъ. же издѣвался надъ ней и называлъ «vieille ramollie»… Учились мы, Богъ знаетъ, какъ и чему. Пока были деньги, нанимали намъ учителей всякихъ наукъ, нужныхъ и ненужныхъ, потомъ и совсѣмъ никакихъ; сами мы ужь съ сестрой, вздумали въ гимназію… Съ братомъ тоже: онъ былъ очень способенъ, но не усидчивъ, пылокъ, перебывалъ во всевозможныхъ заведеніяхъ, нигдѣ не упрочился, безцѣльно ходилъ вольнослушателемъ въ университетъ. Отецъ относился въ этому съ полнымъ равнодушіемъ… Если, какъ говоритъ онъ теперь, сынъ его «плюетъ на все то, чѣмъ жили и чему вѣровали отцы», и отдаетъ свою жизнь на… на другія цѣли, какъ бы черезъ силу выговорила дѣвушка, и черная тѣнь пробѣжала по ея лицу, — то кто же виноватъ въ этомъ? Что посѣешь, то и пожнешь, не даромъ сказано…

«Дѣйствительно», молвилъ про себя Николай Ивановичъ Ѳирсовъ: «безобразіе сѣяло, безобразіе и взросло, только съ другаго конца, а какое лучше — ужь право не знаю»!..

— Скажите, спросилъ онъ громко своимъ добродушно-грубоватымъ тономъ:- давно сталъ онъ зашибать?

— Еще въ Москвѣ, отвѣтила она съ глубокимъ вздохомъ, — вотъ когда начался этотъ его разгромъ… Случилось это какъ-то вдругъ разомъ… Имѣнія наши, домъ въ Денежномъ переулкѣ, послѣдній стаканъ въ этомъ домѣ,- все было продано. Мы переѣхали во флигелекъ дома тетки, сестры его, графини Лахницкой, на Остоженкѣ. Сестру Тоню она вызвала жить въ себѣ въ Петербургъ, а мы тутъ, братъ Володя и я, провели съ нимъ полтора года въ четырехъ маленькихъ комнатахъ. Вотъ тутъ онъ съ отчаянія, полагаю, и отъ скуки… Въ Англійскій клубъ онъ пересталъ ѣздить: онъ не имѣлъ духа являться «нищимъ», какъ говорилъ онъ, предъ людьми, знававшими его въ другомъ положеніи, никого не хотѣлъ видѣть, не принималъ, — и цѣлые дни не выходилъ изъ комнаты… Началось съ того, что онъ все больше и больше рому сталъ подливать въ чай свой вечеромъ… Я ему какъ-то разъ замѣтила; онъ засмѣялся и отвѣчалъ мнѣ, что «Англичане пьютъ каждый вечеръ, но что это не мѣшаетъ имъ быть владыками Океана». Но послѣ этого онъ сталъ скрывать отъ насъ, пряталъ бутылки въ печь, подъ кровать… Въ это время умерла тетка Лахницкая, дѣти ея продали домъ какому-то купцу, Антонина Дмитріевна вернулась изъ Петербурга, никого тамъ не заполонивъ… и мы рѣшились переѣхать всѣ сюда, въ единственный уголъ, принадлежащій еще намъ на этомъ свѣтѣ… и то, съ горькою улыбкой договорила Настасья Дмитріевна, — благодаря исключительной любезности господина Сусальцева.

— Да, дѣйствительно, грузно засмѣялся толстякъ, — купчина этотъ, видно, самыхъ галантерейныхъ правилъ индивидуй: не то ужь, что подноситъ, на колесахъ подвозитъ дары свои.

Онъ подмигнулъ съ явнымъ намѣреніемъ лукавства:

— Его превосходительству на пользу; а въ угожденіе чье, можете мнѣ сказать?

— Не въ мое, конечно!

И она какъ бы презрительно поморщилась.

— Та-акъ-съ! комически протянулъ онъ:- сестрица Антонина Дмитріевна на сей разъ заполонила?… Ну, что-жь, и прекрасное это дѣло! не дождавшись отвѣта, воскликнулъ онъ чрезъ мигъ, весело потирая руки: — одно развѣ, что купецъ, да по нынѣшнимъ временамъ гдѣ же богачей дворянъ взять! На батюшкину фанаберію сестрица ваша, само собою, вниманія не обратитъ, — такъ я говорю, барышня?

— А вамъ этого очень хочется? нежданно выговорила Настасья Дмитріевна.

— Чего это? спросилъ онъ, нѣсколько огорошенный.

— Чтобы сестра вышла скорѣе за Сусальцева и отняла бы этимъ у васъ страхъ за Григорья Павловича Юшкова?

Толстякъ добродушно засмѣялся опять:

— А вѣдь вы въ точку попали, барышня, въ самую точку! Дай Богъ сестрицѣ вашей въ полное свое удовольствіе лгать, въ золотѣ купаться, а что для Григорья Павловича она особа совсѣмъ не подходящая, это точно, скажу вамъ, такъ!.. И не только не подходящая, примолвилъ онъ съ усиленнымъ выраженіемъ, — а даже опасная, можно сказать.

Ироническая, чтобы не сказать горькая, усмѣшка скользнула по губамъ дѣвушки:

— И, по-вашему, опасность эта для него минетъ, какъ только станетъ она женой другаго?

Онъ поднялъ разбѣжавшіеся глаза на нее, но она уже вскинулась съ мѣста и торопливо пошла впередъ по тропинкѣ, ведшей въ глубь сада, вглядываясь прищуреннымъ взглядомъ въ каждую прогалину, открывавшуюся межъ деревьевъ.

Ѳирсовъ, тяжело отдуваясь, засѣменилъ за нею на своихъ коротенькихъ и пухлыхъ ножкахъ.

IV

Антонина Дмитріевна и Гриша (мы позволимъ себѣ для удобства называть его старымъ, знакомымъ читателю [6] уменьшительнымъ его именемъ,) сидѣли на каменной скамьѣ бывшаго Храма Утѣхъ, о существованіи котораго здѣсь свидѣтельствовала дѣйствительно безобразная груда извести и камня, — обломки пьедестала давно кѣмъ-то я куда-то увезенной статуи Венеры. Разговоръ ихъ смолкъ. Въ полускучающей, полуусталой позѣ, закинувъ руку за затылокъ и прислонясь имъ къ стволу дуба, покачивавшаго надъ ними свои вырѣзные листья, дѣвушка недвижно и безцѣльно глядѣла вверхъ на проходящія облака, а Гриша, опустивъ слегка голову, съ ноющимъ сердцемъ и приливавшею въ головѣ кровью, пожиралъ искоса взглядомъ ея соблазнительный и надменный обликъ… Въ памяти его проносилось гдѣ-то давно читанное имъ сказаніе о таинственныхъ нимфахъ древней Эллады, обитавшихъ въ заповѣдныхъ лѣсахъ, посвященныхъ Діанѣ; неисцѣлимымъ безуміемъ карали онѣ дерзновеннаго, рѣшавшагося проникнуть подъ ревниво хранившія ихъ отъ взора смертныхъ сѣни и узрѣть ихъ роковыя красы. «Любовь къ ней — гибель одна», говорилъ себѣ молодой человѣкъ, «но отчего же неотразимо такъ влечется въ ней чувство?»… И онъ вздрагивалъ подъ впечатлѣніемъ какого-то мгновеннаго суевѣрнаго ужаса…

— А вотъ и Менторъ вашъ идетъ за вами, а съ нимъ и ваша жертва, услышалъ онъ, какъ сквозь сонъ, ея металлическій, насмѣшливый и невозмутимый голосъ.

Онъ быстро поднялъ глаза и невольно покраснѣлъ, увидя подходившую въ нему Настасью Дмитріевну.

— Здравствуйте, Григорій Павловичъ, протягивая ему руку, проговорила она, насколько могла спокойнѣе, но съ такою же невольною краской на лицѣ и съ мучительнымъ сознаніемъ смущенія своего въ душѣ.

Онъ, молча, съ глубокимъ поклономъ пожалъ ея холодные пальцы.

— А мы о тебѣ сейчасъ говорили, сказала ей сестра все тѣмъ же своимъ насмѣшливымъ тономъ:- Григорій Павловичъ питаетъ къ тебѣ большую симпатію.

Брови Настасьи Дмитріевны судорожно сжались:

— Я твоихъ шутокъ не прошу! отрѣзала она.

— Нѣтъ, право! Спроси его самого.

Выразительные глаза дѣвушки вскинулись на мигъ на Гришу, полные тревожнаго ожиданія, и тутъ же опустились. пока онъ учтивымъ и нѣсколько смущеннымъ голосомъ произносилъ вынужденный отвѣтъ свой:

— Я васъ дѣйствительно очень уважаю, Настасья Дмитріевна…

— Очень вамъ благодарна… Не за что!

Она отодвинулась отъ него, но, какъ бы спохватившись, спросила тутъ же:- У васъ, говоритъ Николай Иванычъ, батюшка заболѣлъ?

Онъ не успѣлъ отвѣтить.

— Если бы не такой случай, мы бы конечно Григорія Павловича у себя въ Юрьевѣ не имѣли счастія видѣть, протянула Антонина Дмитріевна. И звукъ ея голоса былъ теперь почти нѣженъ и какимъ-то внезапнымъ задоромъ сверкнули остановившіеся на немъ глаза.

Его всего словно приподняло вдругъ; взглядъ его загорѣлся…

— Вы никогда особенно не цѣнили это «счастіе», mademoiselle Antonine, произнесъ онъ дрогнувшимъ голосомъ въ видѣ шутливаго со своей стороны упрека, но Настасья Дмитріевна мгновенно поблѣднѣла отъ этихъ словъ.

Сестра поглядѣла на нее, улыбнулась побѣдною улыбкой и тутъ же, въ довершеніе торжества:

— Да, почти презрительно сказала она:- я цѣню только то, что можетъ быть на что-нибудь полезно…

Губы молодаго человѣка побѣлѣли отъ досады и боли:

— Слова ваши даже не совсѣмъ учтивы, Антонина Дмитріевна!…

Она захохотала:

— Учтивость — вещь не современная; спросите у Насти: она у насъ по части прогресса сильна.

— Оставишь-ли ты меня когда-нибудь въ покоѣ! гнѣвно воскликнула та…

— Пора, Григорій Павловичъ, пора! послышался голосъ нагнавшаго компанію доктора.

Гриша снялъ шляпу и, какъ бы забывая въ-торопяхъ подать руку своимъ собесѣдницамъ, поклонился имъ общимъ поклономъ и тронулся было къ своему спутнику. Онъ чувствовалъ себя злымъ донельзя…

— Мы васъ проведемъ до дороги, молвила тѣмъ временемъ, какъ ни въ чемъ не бывало, Антонина Дмитріевна, подымаясь со скамьи.

— Позвольте мнѣ въ такомъ случаѣ предложить вамъ руку, поспѣшилъ сказать Гриша сестрѣ ея, подвертывая локоть.

Антонина Дмитріевна, не удостоивая ихъ взглядомъ, прошла мимо и, продѣвъ руку свою подъ руку доктора, зашагала съ нимъ въ ногу.

— Васъ, конечно, не скоро теперь увидишь? порывисто и полушопотомъ спросила Настасья Дмитріевна Гришу, пройдя съ нимъ нѣсколько шаговъ.

— Это болѣе чѣмъ вѣроятно, отвѣтилъ онъ съ напускною небрежностью тона: — отъ меня здѣсь никакой и никому пользы ждать нельзя, иронически добавилъ онъ, намекая на только-что сказанныя ему сестрой ея слова.

Она окинула его быстрымъ взглядомъ и засмѣялась нервнымъ, глухимъ смѣхомъ:

— А пословицу знаете: отъ мила отстать, въ умѣ не устоять?

Онъ понялъ, поморщился и пожалъ плечами:

— Я отвѣчу вамъ другою: и крута гора, да миновать нельзя… Желаю отъ души вашей сестрицѣ исполненія всѣхъ ея желаній…

Они молча дошли до канавы, чрезъ которую, все также ведя подъ руку красавицу Антонину, осторожно перебирался теперь толстякъ докторъ.

— Я прощусь здѣсь съ вами, Григорій Павловичъ, сказала Настя, останавливаясь:- мнѣ пора къ моему больному… Надолго, значитъ, прощайте? вырвалось у нея помимо воли.

— Не знаю, Настасья Дмитріевна, но во всякомъ случаѣ, если бы… еслибъ я на что-либо могъ пригодиться вамъ, или кому изъ вашихъ, прошу не стѣсняясь располагать мною; я готовъ во всякое время.

— Спасибо!… Даже вѣрю, что съ вашей стороны это не одни слова… Вотъ, добавила она съ насилованнымъ смѣхомъ, — если удастся мнѣ когда-нибудь поступить на сцену, я напишу вамъ, чтобы вы непремѣнно пріѣхали на мой дебютъ.

— А развѣ вы собираетесь?

Но она, не отвѣчая, кивнула ему короткимъ кивкомъ и побѣжала стремглавъ по направленію въ дому. Нервы одолѣвали ее: еще мигъ, думалось ей, и она «разревется какъ дура, — очень нужно!»…

— А вы куда же мою романтическую сестрицу дѣвали? спросила Антонина Дмитріевна Гришу, когда онъ очутился подлѣ нея и доктора на большой дорогѣ, гдѣ ждали ихъ лошади.

— Достойная особа сестрица ваша! наставительно отчеканилъ вмѣсто него Ѳирсовъ, строго воззрясь въ нее сквозь очки.

— Чего же это именно достойная? насмѣшливо подчеркнула она.

— Извѣстно чего: всякой похвалы — и подражанія, да-съ, подчеркнулъ онъ въ свою очередь, съ явнымъ уже намѣреніемъ укола.

— Ни того, ни другаго, презрительно уронила на это она, — потому что она никогда не достигаетъ того, чего ей хочется. Métier de dupe est un sot métier, говорятъ Французы.

Ѳирсовъ досадливо передернулъ очки свои, готовясь отвѣтить ей какою-нибудь рѣзкостью, но Гриша дернулъ его за рукавъ:

— Въ разговорахъ съ Антониной Дмитріевной послѣднее слово всегда остается за нею: это аксіома, проговорилъ онъ тономъ учтивой шутки:- намъ остается только преклониться и уѣхать.

— Воистину такъ! засмѣялся толстякъ, сдернулъ фуражку съ головы, низко опустилъ ее, надѣлъ опять и полѣзъ въ подъѣхавшую къ нимъ телѣжку.

Гриша отвѣсилъ дѣвушкѣ такой же почтительный поклонъ и прыгнулъ въ экипажъ вслѣдъ за своимъ спутникомъ.

Антонина Дмитріевна послала рукой поцѣлуй въ воздухъ:

— Передайте это отъ меня Машенькѣ Троекуровой! произнесла она съ насмѣшливымъ паѳосомъ, прищуренно глядя на молодаго человѣка.

— Пошелъ! крикнулъ онъ кучеру, надвигая на лобъ шляпу чуть не злобнымъ ударомъ по ея мягкой тульѣ.

— Экая вѣдь язва эта особа! заговорилъ докторъ, едва тронулись они съ мѣста.

Гриша не отвѣчалъ.

— А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, какъ выражается дядюшка вашъ Василій Григорьевичъ… Поразительный даже можно сказать женскій субъектъ, примолвилъ толстякъ, косясь на все такъ же безмолвнаго своего товарища. — А я вѣдь секретъ про нее знаю, выложилъ онъ чрезъ мигъ опять, подмигивая и хихикая съ самымъ лукавымъ видомъ.

— И я знаю, произнесъ спокойно Гриша.

— А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?

— Замужъ она выходитъ…

— За кого?

— За купца за этого, за Сусальцева.

— Въ точку! Неужто сама сказала?

— Сама.

— Ишь ты, шельма!…

И онъ всѣмъ грузнымъ туловищемъ своимъ повернулся къ Юшкову:

— Ну, а вы что-жь?

Гриша не могъ не улыбнуться.

— А я что? Я — ничего.

— Ничего? протянулъ, покачивая сомнительно головой, тотъ:- смотрите вы, вамъ, можетъ, какъ вотъ раненымъ въ сраженіи, съ перваго раза и не кажетъ, а потомъ… рѣзать приходится…

— Я давно ее отъ себя отрѣзалъ, Николай Ивановичъ, повѣрьте! не далъ говорить ему далѣе молодой человѣкъ, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившіеся глаза;- въ ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяніе бездны что-ли, — я сознавалъ это въ минуты самаго безумнаго увлеченія ею… Съ вами я буду говорить совершенно откровенно, какъ никогда не рѣшился бы, да и не имѣлъ случая говорить съ отцомъ или съ Борисомъ Васильевичемъ… Они оба ни единымъ словомъ никогда не проговорились о догадкахъ своихъ насчетъ отношеній моихъ въ ней, хотя я въ глазахъ ихъ постоянно читалъ, что они объ этомъ думаютъ… Разъ только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez, Гриша!» когда, въ ея присутствіи, подали мнѣ во Всесвятскомъ записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитріевной и въ которой она просила меня просто о какой-то книгѣ. Я показалъ эту записку, вмѣсто отвѣта, Александрѣ Павловнѣ, но она только вздохнула, покачала головой и вышла изъ комнаты…

— Помню, при мнѣ было, сказалъ Ѳирсовъ;- извѣстно, каждому, кто васъ любитъ, радости мало видѣть, какъ васъ въ омутъ тянетъ… Ну, а съ наставленіями опять, да совѣтами къ вамъ лѣзть безъ спроса тоже вѣдь не приходится, потому вы не маленькій: самъ-молъ, скажете, знаю, что мнѣ вредъ, а что польза!…

— И знаю дѣйствительно, почти съ сердцемъ вскрикнулъ Гриша, — и давно знаю! Вы совершенно правы, — я не маленькій, мнѣ тридцать четвертый годъ, — давно пора самому умѣть отличать добро отъ зла… Я такъ и поступалъ: вы знаете, что я предъ нынѣшнимъ днемъ полтора мѣсяца сюда носу не казалъ, и не вздумалъ бы и сегодня… У насъ съ вами такъ и условлено было, что вы зайдете къ больному, а я буду васъ у церкви ждать… Я не виноватъ, что она тутъ очутилась, когда мы вышли на паперть…

Все это было такъ, — но онъ слишкомъ горячился, слишкомъ доказывалъ, и старый практикантъ не то недовѣрчиво, не то лукаво усмѣхался кончиками губъ, внимая его пылкимъ рѣчамъ.

— Знаю, знаю, молвилъ онъ, — собственнолично бичевочкой себя повязали, на хотѣніе свое намордничекъ надѣли — полные баллы за это заслуживаете… А только что скажу я вамъ на это одно…

— Что еще? вырвалось нетерпѣливо у Гриши.

— А то, что искренно вамъ желаю я никогда болѣе не встрѣчаться съ нею.

Молодой человѣкъ усмѣхнулся черезъ силу:

— Она выходитъ замужъ, — гарантія, кажется, достаточная для вашего успокоенія.

Толстякъ вздохнулъ даже:

— Ну, батюшка, гарантіи этой два гроша цѣна… И даже напротивъ!

— Что «напротивъ?»

Тотъ обернулся на спрашивавшаго, воззрился въ его недоумѣвающее лицо — и неожиданно фыркнулъ:

— Ахъ вы невинность, невинность!..

Онъ не договорилъ и, пыхтя отъ натуги, полѣзъ въ карманъ своего раглана за портсигаромъ…

V

Ужасный вѣкъ, ужасныя сердца!

Пушкинъ. Скупой Рыцарь.

Красавица Антонина долго и недвижно слѣдила прищуренными глазами за удалявшимся экипажемъ. Обычная ей, не то злая, не то скучающая, улыбка блуждала по ея губамъ. Она чувствовала себя въ ударѣ; она еще бы потѣшилась надъ этимъ «Телемакомъ съ его Менторомъ», исчезавшими за облакомъ пыли, поднявшейся изъ-подъ колесъ ихъ телѣжки, словно говорила эта улыбка.

Солнце садилось. Большое крестьянское стадо, мыча и тѣснясь въ узкомъ прогонѣ межъ двухъ плетней, выбѣгало съ пароваго поля на дорогу къ селу; съ глухимъ звяканіемъ его колокольцевъ сливался въ гулкомъ воздухѣ визгливый гикъ погонявшихъ его босоногихъ мальчишекъ въ заплатанныхъ рубашкахъ, въ рваныхъ шапкахъ на затылкѣ. Лохматыя собаки неслись за ними, лѣниво полаивая, какъ бы во исполненіе давно надоѣвшей имъ обязанности…

Дѣвушка гадливо поморщилась: «русская идиллія», какъ выражалась она внутренно, была ей глубоко и какъ-то особенно ненавистна, — и отвернулась отъ поднявшейся опять изъ-подъ коровьихъ копытъ пыли, которую вѣтеръ несъ ей прямо въ лицо. Глаза ея въ ту же минуту остановились на подвигавшемся довольно быстрыми шагами съ этой стороны дороги по ея направленію какомъ-то прохожемъ.

Онъ былъ одѣтъ въ дырявый и длинный монашескій подрясникъ, перетянутый наборчатымъ ремнемъ, [7] какъ любятъ носить у насъ деревенскіе коновалы и Цыгане-барышники, съ черною суконною фуражкой фабричнаго фасона на головѣ и узловатою палкой въ рукѣ. Высокій и тонкій, съ рѣденькою, короткою и свѣтлою бородкой, онъ, повидимому, былъ еще очень молодъ, не смотря на далеко не юношеское выраженіе испитаго лица его, истрескавшагося отъ солнца, вѣтра и наслоившейся на немъ нечистоты въ продолженіе очевидно дальняго пути.

Дѣвушка глядѣла все внимательнѣе по мѣрѣ его приближенія: изъ-подъ воспаленно-бурой коры, покрывавшей это лицо, все яснѣе для нея выступали какъ бы знакомыя ей черты. Въ глазахъ ея загорѣлось видимое любопытство…

Онъ также, и давно, узналъ ее. Поравнявшись съ мѣстомъ, на которомъ стояла она у канавы, онъ торопливо и какъ бы тревожно окинулъ взглядомъ кругомъ и, убѣдясь, что, кромѣ ихъ двоихъ, никого нѣтъ, поспѣшно перебѣжалъ раздѣлявшую ихъ ширину дороги и очутился подлѣ нея.

— Тоня! проговорилъ онъ глухимъ голосомъ.

— Такъ это ты въ самомъ дѣлѣ! вскликнула она:- гляжу издали, точно Володя… Что-жь это за костюмъ? Откуда ты?

Онъ сурово глянулъ на нее:

— Долго разсказывать — и не здѣсь конечно!.. Говори скорѣе: могу найти я у васъ убѣжище, дня на два, на три… Потомъ уйду опять…

— Травятъ, — а? коротко выговорила она, и пренебрежительная усмѣшка скользнула слегка по ея алымъ губамъ.

Его передернуло.

— Отвѣчай на то, что спрашиваютъ, отрѣзалъ онъ:- никого у васъ?

— Никого. Былъ Юшковъ съ докторомъ; сейчасъ уѣхали.

— А чрезъ садъ пройти — не увидятъ?

Она пожала равнодушно плечами.

— Не знаю, а впрочемъ кому тамъ?

— Такъ идемъ скорѣе!

Онъ перебрался вслѣдъ за нею чрезъ канаву въ садъ.

— А что старикъ? спрашивалъ онъ, шагая рядомъ съ нею подъ деревьями и поминутно оглядываясь.

— Все то же.

— То же? какъ бы уныло протянулъ онъ.

— Отъ хорошихъ привычекъ отставать къ чему же? отвѣтила она со злою усмѣшкой.

— По тебѣ вижу! такою же усмѣшкой ухмыльнулся и онъ.

— Что по мнѣ?

— Та же ты все!

— Какая?

— Змѣя, извѣстно, объяснилъ онъ, вскидывая плечомъ.

Но она не сочла нужнымъ оскорбиться:

— По мудрости, засмѣялась она, — сравнительно съ тобою и Настей, — змѣя дѣйствительно!

— А Настя что, здравствуетъ? оживляясь вдругъ, спросилъ онъ.

— Твоими молитвами, — на сцену готовится, примолвила она, все такъ же смѣясь.

— Съ нимъ все возится?

— Какъ слѣдуетъ… Онъ вѣдь теперь совсѣмъ безъ ногъ, примолвила Тоня будто en passant, — съ того самаго дня, какъ ты исчезъ…

Что-то словно кольнуло молодаго человѣка подъ самое сердце; брови его болѣзненно сжались.

— Доигрался! проговорилъ онъ сквозь зубы по адресу отца, какъ бы съ намѣреніемъ осилить занывшее въ немъ чувство. И тутъ же перемѣняя разговоръ:

— А куда вы меня помѣстите? спросилъ онъ: — въ комнату мою, бывшую рядомъ съ нимъ, я полагаю, теперь не удобно… Да и показываться-ли мнѣ ему — не знаю, право, промолвилъ онъ, задумавшись.

— Комнату твою теперь занимаетъ Настя… а ты, пожалуй, можешь въ ея бывшую, въ мезонинѣ, небрежно объяснила Антонина Дмитріевна, — я тебя туда проведу и скажу Настѣ, она устроитъ какъ-нибудь…

— У меня, сказалъ помолчавъ Володя, — давно намѣчено одно мѣсто въ домѣ. Въ буфетѣ, въ углу за шкафомъ, люкъ есть, а подъ нимъ лѣсенка въ пустой подвалъ: тамъ вина да варенье хранились, должно быть, въ пору барства… Ну, а теперь соломки охапку или сѣнца натаскать туда, и преотлично будетъ на этомъ царскомъ ложѣ послѣднему изъ Буйносовыхъ, подчеркнулъ онъ со злобною ироніей. — У васъ все одна Мавра слугой?

— Въ домѣ одна… Кухарка и прачка на кухнѣ живутъ…

— У Мавры дѣвочка дочь… Ну, эта не выдастъ — нѣмая! усмѣхнулся онъ. — Такъ я вотъ тамъ поселюсь… Въ случаѣ чего шкафъ стоитъ только на люкъ надвинуть — и ищи меня подъ землей! процѣдилъ онъ, кривя губы.

— А искать будутъ?

И она пытливо вскинула на брата свои красивые и холодные глаза.

— Ну, веди, веди! нетерпѣливо возгласилъ онъ вмѣсто отвѣта, кивая на выходившее въ тотъ же садъ «черное крыльцо» дома, въ которому подходили они въ эту минуту.

Она, не торопясь, все съ тѣмъ же пренебрежительнымъ выраженіемъ въ чертахъ, поднялась по ступенькамъ крылечка, прошла чрезъ пустую бывшую «дѣвичью» и вывела брата въ длинный и широкій корридоръ, освѣщенный съ противоположнаго конца его стеклянною дверью, выходившею въ «танцовальную залу», уже знакомую читателю. Прилѣпленная въ одной изъ стѣнъ этого корридора, крутая и почти совершенно темная лѣстница въ два колѣна подымалась въ мезонинъ, состоявшій изъ четырехъ весьма просторныхъ комнатъ, отдѣленныхъ одна отъ другой тонкими досчатыми перегородками (въ предположеніяхъ строителя дома, майора Фамагантова, мезонинъ этотъ долженъ былъ служить «запасною половнной», предназначавшеюся для пріѣзда гостей, или помѣщенія «гувернантокъ» и «учителей»; но половина эта такъ и осталась не отдѣланною ни имъ, ни его преемниками). Одна лишь изъ этихъ комнатъ, избравшая себѣ въ жилище Антониной Дмитріевной, имѣла нѣсколько жилой видъ. Она нашла средство оклеить голое дерево чистенькими обоями, обить полъ дешевымъ сѣрымъ сукномъ, повѣсила ситцевыя занавѣси на окна и кисейныя надъ кроватью, и велѣла перенести сюда и отчистить и исправить все, что нашла еще годнаго въ мебельной рухляди дома. На стѣнахъ у нея выглядывали изъ золотыхъ рамъ кое-какія хорошія гравюры, на столахъ и комодахъ разставлены были иныя цѣнныя bibelots, полученныя ею въ даръ въ пору пребыванія ея въ Петербургѣ у тетки, графини Лахницкой, или поднесенные ей недавно «Ротшильдомъ de l'endroit», какъ выражался ея отецъ, Провомъ Ефремовичемъ Сусальцевымъ. Она теперь одна жила въ мезонинѣ — жила особнякомъ, выходя изъ своей комнаты лишь для прогулокъ и изрѣдка въ обѣду внизъ (ей «претила» грубая кухня деревенской кухарки, и она по цѣлымъ недѣлямъ иной разъ питалась шоколатомъ, конфетами и страсбургскими пирогами изъ дичи и foie gras, которые привозилъ ей вмѣстѣ съ Maccou новѣйшихъ французскихъ романовъ, буквально поглощавшихся ею за одинъ присѣстъ, все тотъ же очарованный ею Сусальцевъ). Къ отцу заходила она разъ въ день, по утрамъ, «когда», по выраженію ея, «онъ былъ еще возможенъ», здравствовалась съ нимъ, обмѣнивалась двумя, тремя словами (онъ самъ какъ бы смущался ея присутствіемъ, ежился и помалчивалъ,) и величественно удалялась въ свой «апартаментъ», гдѣ проводила цѣлые дни за чтеніемъ Габоріо, Зола е tutti quanti, и куда, кромѣ Сусальцева, котораго принимала она здѣсь «въ видѣ особой милости», имѣла доступъ лишь Варюшка, дочь Мавры, нѣмая, но шустрая дѣвчонка лѣтъ четырнадцати, спеціально забранная ею себѣ въ горничныя, и которую она весьма скоро отлично умѣла выдрессировать на эту должность.

«Непрезентабельнаго» брата, въ его «лохмотьяхъ и грязи», она, само собою, не сочла нужнымъ допустить въ это свое sanctum sanctorum, и повела его прямо въ отдаленнѣйшую отъ своей, выходившую на дворъ, бывшую Настину комнату. Мебель здѣсь состояла изъ какого-то криваго стула, двухъ стульевъ и стараго дивана съ вылѣзавшею изъ-подъ прорванной покрышки его мочалой.

Молодой человѣкъ такъ и повалился на этотъ диванъ, раскинувъ руки и упираясь затылкомъ въ его деревянную спину.

— Ну же и усталъ я! проговорилъ онъ, усиленно дыша и съ судорожнымъ подергиваніемъ лицевыхъ мускуловъ.

Онъ скинулъ фуражку; длинные, бѣлокурые волосы его, влажные и спутанные, разсыпались жидкими косицами по плечамъ… Была пора, еще недавно — это былъ цвѣтущій красивый юноша, но цѣлый вѣкъ темныхъ дѣяній и смертельныхъ тревогъ успѣлъ пройти для него съ той поры…

Что-то похожее на жалость промелькнуло на ледяномъ лицѣ безмолвно взиравшей на него сестры:

— Я тебѣ сейчасъ Настю пошлю, сказала она и вышла изъ комнаты.

Онъ долго сидѣлъ такъ, порывисто и тяжело дыша, съ раскинутыми руками и ощущеніемъ глубокаго физическаго изнеможенія. Онъ словно теперь только, достигнувъ «убѣжища», сознавалъ, до какой степени доходила его усталость… «Вздумайся имъ арестовать меня теперь, я бы, кажется, и пальцемъ пошевельнуть не могъ», пробѣгало у него въ головѣ.

Но за этою мыслью пронеслась другая. Онъ привсталъ, приподнялъ свой подрясникъ и вытащилъ изъ-подъ него два, подвязанные къ пёрекрещивавшимся у него черезъ плечи бичевкамъ, довольно объемистые холщевые мѣшка съ какими-то повидимому бумагами или книгами.

«Куда бы припрятать это покамѣстъ?» думалъ онъ, окидывая взглядомъ кругомъ себя.

Гулъ быстро подымавшихся по лѣстницѣ ступеней донесся до его слуха… Онъ первымъ побужденіемъ готовъ былъ подвинуть мѣшки подъ диванъ, но тутъ же пріостановился:

— Это Настя!…

Это была дѣйствительно она, запыхавшаяся, съ тревожнымъ волненіемъ въ чертахъ, въ выраженіи широко раскрытыхъ глазъ…

— Володя! чрезъ силу воскликнула она, переступая черезъ порогъ комнаты и не чувствуя себя въ силахъ произнести другаго слова.

Она быстро направилась въ нему, протягивая на-ходу руку… Ее подмывало кинуться ему на шею, прижаться головой въ его груди… Но она знала: онъ не любилъ «нѣжничанья».

Онъ и точно удовольствовался короткимъ, товарищескимъ пожатіемъ этой сестриной руки и спокойно проговорилъ: «Здравствуй, не ожидала?» Но по блеснувшей на мигъ искрѣ подъ его вѣками она поняла, что онъ былъ радъ ее видѣть, радъ въ самой глубинѣ своего существа.

Она, удержавъ руку его въ своей и сжимая ее безсознательнымъ движеніемъ, тихо опустилась на диванъ подлѣ него.

— Что? выговорила она только шопотомъ, неотступно глядя ему въ лицо.

— Что! повторилъ онъ дрогнувшимъ вдругъ отъ злости голосомъ, воззрясь въ свою очередь въ ея коричневые глаза:- по всей Россіи какъ зайцевъ пошли ловить…

— Но ты…

— Я?… былъ, да весь вышелъ.

— Это что же? не поняла она.

— Очень просто: взяли, да уйти успѣлъ.

Она похолодѣла вся, выпустила его пальцы:

— Ахъ, Володя!…

Онъ чуть не сердито дернулъ плечомъ:

— Ты что же думала, будутъ они вѣкъ съ нами въ жмурки играть? Глупы они, глупы, а все же и у нихъ самолюбіе когда-нибудь должно заговорить…

Онъ машинально поднялся съ мѣста, по давней привычкѣ толковать «о серіозныхъ предметахъ», расхаживая по комнатѣ, но тутъ же сѣлъ опять; ноги его дрожали и подкашивались.

Сердце сжалось у сестры его:

— Какъ ты утомился, Володя, тебѣ бы лечь, уснуть…

— Теперь не заснешь пожалуй отъ самой усталости этой… А поѣсть чего-нибудь да выпить, я бы съ удовольствіемъ… Съ утра ни маковой росинки…

Она вскочила:

— Ахъ, а я и не подумаю!… Сейчасъ!… У насъ сегодня баранина была, осталась… Выпить тебѣ чего же, квасу хочешь?

— А посущественнѣе не дашь? усмѣхнулся онъ:- для него вѣдь держишь, чай?…

— Ты ужь успѣлъ привыкнуть! вырвалось у нея со вздохомъ:- хорошо, я принесу…

Въ дверяхъ въ эту минуту показалась Антонина съ папиросой во рту:

— Ну, а въ чистый видъ не полагаешь ты его привести ужь кстати? брезгливо кивая на Володю, спросила она сестру.

— У тебя тутъ въ комнатѣ умывальникъ, вода… Могла бы сама предложить! съ сердцемъ возразила Настя, поспѣшно выходя за дверь.

— Пожалуй!… Пошли мнѣ снизу Варюшу, я велю подать ему.

Братъ повелъ на нее недобрымъ взглядомъ. Губы его шевельнулись съ очевиднымъ намѣреніемъ «оборвать» ее. Но онъ сдержался и проговорилъ обрывисто:

— Дай папиросу, — двое сутокъ не курилъ.

Она молча подошла въ дивану, высыпала на него всѣ папиросы изъ своего портсигара, поморщилась еще разъ съ видимымъ отвращеніемъ на лохмотья брата и все такъ же безмолвно и величественно повернулась и ушла къ себѣ.

VI

La fiammo d'esto incendio non m'assale.

Dante. Inferno.

Она пришла опять чрезъ часъ времени. Ее весьма мало озабочивала судьба брата, — она давно разумѣла его какъ «tête fêlée» и «неудачника», которому «ничего въ жизни и не оставалось дѣлать, какъ гибнуть вмѣстѣ съ такими же, какъ самъ онъ, шутами»; но приключенія его могли, «должны» были быть любопытны. Эти переодѣванія, скитальчества, бѣгства — «тотъ же Габоріо», говорила она себѣ… И пришла слушать, какъ ѣздила въ Петербургъ на литературныя чтенія, устраиваемыя извѣстными господами въ пользу какой-нибудь отставной гарибалдійки" (sic) или "студентовъ, не имѣющихъ возможности кончить курса въ университетѣ по независящимъ отъ нихъ обстоятельствамъ".

Володя, — мы будемъ продолжать называть его такъ, — умытый, въ статскомъ платьѣ (Настасья Дмитріевна добыла ему жакетку, брюки и сорочку изъ оставленныхъ имъ дома бѣлья и одежды) и сытый, сидѣлъ на своемъ диванѣ, рядомъ съ младшею сестрой и затягивался всласть оставленными ему Тоней папиросами, закуривая ихъ одну вслѣдъ за другой о пламя стоявшей на столѣ одинокой стеариновой свѣчи въ позеленѣломъ мѣдномъ шандалѣ. Онъ какъ бы просвѣтлѣлъ весь лицомъ и духомъ, облекшись въ это свѣжее бѣлье, насытивъ голодъ и подкрѣпивъ силы двумя большими рюмками очищенной. Какое-то на мигъ затишье слетѣло ему въ душу, а съ нимъ и иное что-то прежнее, лучшее…

Онъ уговаривался съ Настей "объ отцѣ", когда Тоня вошла въ комнату: ему хотѣлось видѣть "несчастнаго", но онъ и боялся этого, — онъ зналъ, что окончательный ударъ старику былъ нанесенъ имъ, Володей, его исчезновеніемъ изъ-подъ родительскаго крова, для цѣлей, которыхъ самъ онъ не скрылъ отъ отца. Старикъ, дѣйствительно, лишился ногъ въ тотъ самый день, полтора года назадъ, когда Володя подъ какимъ-то предлогомъ уѣхалъ на крестьянскихъ дровняхъ въ ближайшій уѣздный городъ и прислалъ ему оттуда письмо ("и къ чему я это сдѣлалъ тогда? лучше было бы просто ничего не писать, пусть бы думалъ, что я въ Москву уѣхалъ попытаться что-ли опять въ университетъ поступить", говорилъ теперь сестрѣ молодой человѣкъ, покусывая губы), письмо, въ которомъ говорилъ отцу, что онъ идетъ, что онъ "обязанъ итти въ народъ, помочь избавиться ему отъ тиранніи правительства и господъ"…

— Что же бы ты теперь могъ сказать ему? тоскливо и тихо говорила въ свою очередь Настасья Дмитріевна:- вѣдь ты не отказался отъ своихъ убѣжденій?

— Конечно, нѣтъ! отвѣтилъ онъ съ какимъ-то намѣреннымъ жаромъ, взглянувъ искоса на подошедшую въ нимъ старшую сестру.

— Такъ чтобы хуже ему послѣ этого свиданія не сдѣлалось, Володя! Вѣдь онъ непремѣнно началъ бы говорить съ тобою объ этомъ, — это его idée fixe, главное, что его гложетъ… Онъ еще сегодня: "Mon fils", говоритъ, "un Буйносовъ, ennemi de son souverain et de sa caste"…

Володя слушалъ ее, раздумчиво покачивая головой.

— Феодалъ, молвилъ онъ какъ бы про себя, — наивный, убѣжденный феодалъ! Онъ и между своими-то ископаемое какое-то… Сравнительно съ остальною консервативною слякотью нѣкотораго съ этой стороны даже уваженія достоинъ.

— Отъ васъ это "уваженія"? презрительно отчеканила Тоня, скидывая ногтемъ мизинца пепелъ съ папироски.

Онъ не удостоилъ ее отвѣтомъ.

Она протянула руку къ столу, на которомъ лежали теперь его мѣшки съ бумагами:

— Что это ты съ собою притащилъ: прокламаціи?

— Оставь, пожалуйста! крикнулъ онъ, схватывая ихъ и закидывая себѣ за спину.

Настало общее молчаніе.

— Что, ты будешь, или нѣтъ, разсказывать свои aventures? заговорила она первая:- я для этого пришла сюда.

— И съ этимъ можешь отправляться восвояси, отрѣзалъ онъ:- никакими моими "aventures" потѣшать я тебя не намѣренъ.

— И не нужно! Le petit chose Доде, по правдѣ сказать, гораздо интереснѣе того, что ты можешь разсказать… Bonsoir, la compagnie! заключила она театрально-комическимъ поклономъ и удалилась.

— И что это она изъ себя изображаетъ? злобно, едва исчезла она за дверью, спросилъ Володя Настасью Дмитріевну.

Та пожала плечомъ.

— Какъ всегда: презрѣніе ко всему, что на нее не похоже.

— А у самой-то что въ головѣ? вскликнулъ пылко молодой человѣкъ.

— Собственная персона и деньги.

— Которыхъ нѣтъ, хихикнулъ онъ.

— Но будутъ, и большія.

Онъ взглянулъ не нее вопросительно.

— Откуда?

— Про Сусальцева слышалъ?

— Это который Шастуновское Сицкое купилъ…

— И котораго мы состоимъ должниками;- онъ самый.

— Ну, такъ что же?

— Она положила выйти за него замужъ.

— Такъ мало-ли что!..

— Нѣтъ, это у нихъ дня три какъ порѣшено.

— Что ты!

— Я тебѣ говорю.

— А онъ знаетъ? спросилъ помолчавъ Володя:- вѣдь это опять ему ударъ будетъ: "дочь-молъ моя, Буйносова, за аршинника, за пейзана", примолвилъ онъ, явно насилуя себя на иронію.

— Я ему не говорила и не скажу, поспѣшила сказать дѣвушка.

— А сама придетъ ему объявить — и того хуже, замѣтилъ онъ, морщась.

Настасья Дмитріевна взглянула на брата влажными глазами.

— Подождала бы хоть… Ему не долго, по словамъ доктора…

На мигъ настало опять молчаніе.

— Когда я ушла отъ него, онъ засыпалъ, начала она опять:- я ему дала хлоралу, онъ сегодня принялъ безъ отговорокъ. Если тебѣ хочется видѣть его, Володя, я тебя проведу потомъ къ нему, когда онъ будетъ крѣпко спать…

Но мысли брата ея были уже далеко отъ предмета ихъ разговора. Онъ, вставъ съ дивана, шагалъ теперь вдоль комнаты, опустивъ голову, и лицо его, казалось ей, становилось все мрачнѣе каждый разъ, когда онъ изъ темнаго угла выступалъ опять въ кругъ свѣта, падавшаго отъ свѣчи, стоявшей на столѣ… Собственная ея мысль съ новою тревогой словно побѣжала за нимъ.

— Володя! тихо проговорила она.

— Что?

Онъ остановился.

— Какъ же ты…

Она не имѣла духа досказать вопросъ свой. Но онъ понялъ.

— Да вотъ какъ видишь, молвилъ онъ, силясь усмѣхнуться, — гдѣ день, гдѣ ночь, съ сѣвера на югъ, съ запада на востокъ… Россію-матушку вдоль и поперекъ исходилъ, всякія рукомесла и коммерціи произошелъ: во Псковской губерніи кузнечилъ, въ Саратовской наборщикомъ былъ, въ Кіевѣ въ Лаврѣ богомолкамъ финифтяные образки продавалъ… Да и мало-ли! махнулъ онъ рукой, не договоривъ и принимаясь опять съ нервнымъ подрагиваніемъ плечъ шагать по комнатѣ.

— Гдѣ же, вся холодѣя, спросила она, — гдѣ же тебя… взяли?

Онъ остановился опять и заговорилъ, — заговорилъ со внезапнымъ оживленіемъ, какъ бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, "выложить душу", предъ этою сестрой, единственнымъ существомъ, нѣжность котораго была ему обезпечена въ этомъ мірѣ.

— Подъ Нижнимъ, въ деревнѣ Мельниковѣ… Три дня сидѣлъ я тамъ въ кабакѣ, мужиковъ поилъ водкой, объяснялъ имъ, что пора скинуть имъ петлю, все туже съ каждымъ днемъ затягивающуюся кругомъ ихъ шеи, пора отказаться отъ податей, питающихъ правительственный деспотизмъ, пора наконецъ отнять у дворянъ и эксплуататоровъ землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалаго народа… Объяснялъ, разумѣется, счелъ нужнымъ прибавить Володя въ отвѣтъ недоумѣло-вопрошавшему взору сестры, — объяснялъ понятнымъ, мужицкимъ ихъ языкомъ…

— И что же? спросила она.

— Поддакивали, горько жаловались въ свою очередь на "тяготу", на безземеліе, на полицію, — и пили, жестоко пили, благо подчивалъ я не щадя… Велъ я все въ тому, что-бъ они міромъ положили податей не платить и требовать прирѣзки отъ помѣщичьей земли…

— И согласны они были?

— Галдѣли во всѣ голоса, — а ихъ тутъ чуть не вся деревня собралась, — одобряли: "не знаемъ-молъ, какъ тебя звать, а только спасибо тебѣ, что насъ, темныхъ людей, уму-разуму учишь, и безпремѣнно мы такъ, значитъ, міромъ всѣмъ положимъ… Что-жь молъ дармо платить-то!.. И насчетъ земли все это ты по истинѣ говоришь"…

— Чѣмъ же кончилось?

Саркастическая усмѣшка, словно помимо воли разскащика, пробѣжала по его губамъ:

— Сидѣлъ, говорю, я съ ними тутъ три дня. Голова отъ дурмана разлетѣться готова, а въ карманѣ ни гроша ужь не осталось. "Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конецъ сдѣлать, а то что же такъ попусту намъ съ вами въ кабакѣ языкомъ ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порѣшить настоящимъ манеромъ, а то у меня и денегъ-то больше нѣту поить васъ"!.. "Н-ѣ-ѣ-ту"? протянули кругомъ. И за этимъ словомъ вся эта пьяная орава такъ и навалилась на меня: "Ребята, къ становому его"!.. И отвели.

Настасья Дмитріевна будто предвидѣла это заключеніе и только головой повела.

— Дальше что же?

— Становой, какъ слѣдуетъ, въ "темную" посадить велѣлъ, а становиха, сочувствующая намъ личность, уловчилась выпустить меня, — самъ-то онъ благо уѣхалъ въ другой конецъ уѣзда, гдѣ тоже одинъ изъ нашихъ орудовалъ; снабдила меня вотъ тѣмъ подрясникомъ, въ которомъ ты меня видѣла, — братъ у нея тутъ случился, послушникъ изъ Бабаевской пустыни, — и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, усмѣхнулся Володя:- денегъ мнѣ ея до самой Москвы хватило, на пароходѣ до Твери, а оттуда на товарномъ поѣздѣ…

— А изъ Москвы какъ жь ты?…

— Какъ видѣла, пѣшандрасомъ пятый день марширую…

— И какъ же? дрогнулъ голосъ у спрашивавшей:- кормиться вѣдь чѣмъ-нибудь нужно было…

— Гроши!… Въ иномъ мѣстѣ даромъ кормили изъ-за этого самаго монашескаго подрясника… Да и перехватилъ къ тому же малую толику въ Москвѣ, у одного тамъ нашего, легальнаго.

— Долго оставался ты въ Москвѣ?

— Утромъ пріѣхалъ, къ ночи ушелъ.

— Развѣ негдѣ было тебѣ остановиться?…

— Ненадежно… Общая травля пошла, забираютъ одного за другимъ… Ловкій прокуроръ завелся у нихъ… Ну, и жандармерію подтянули, какъ видно… Весь клубокъ до конца размотаютъ, злобно пропустилъ онъ сквозь зубы.

Наступило молчаніе. Сестра съ поблѣднѣвшими губами, вся выпрямившись на диванѣ. слѣдила за нимъ глазами. И кто скажетъ, какою мукой исполнены были теперь голова ея и сердце! "изъ-за чего, изъ-за чего обрекъ онъ себя на гибель!" стояло гвоздемъ въ ея помыслѣ.

— И у другихъ… та же неудача? пролепетала она.

Онъ вопросительно взглянулъ на нее…

— Народъ пропагандѣ вашей не сочувствуетъ? пояснила она.

Онъ только кивнулъ, закусивъ губу.

— Такъ что же тогда, Володя!…

Темною тучей обернулось на нее лицо брата.

— Наше дѣло правое, мы должны были итти — и пошли! промолвилъ онъ съ горячимъ взрывомъ, какъ бы оправдывая себя не только въ ея, но и въ собственныхъ глазахъ.

Она почуяла этотъ оттѣнокъ въ его выраженіи:

— Правое-ли, Володя, подумай! воскликнула она, безсознательно заламывая руки: — правое-ли, когда тѣ, для кого приносите вы себя въ жертву, не признаютъ, не принимаютъ васъ и выдаютъ врагу!…

— Все равно! возразилъ онъ нетерпѣливо: — вѣковое рабство отняло у этихъ людей всякое сознаніе ихъ гражданскихъ правъ: нашъ долгъ пробудить ихъ! Мы должны были итти, и пошли… и будемъ дѣйствовать. пока послѣдняго изъ насъ не забрали! повторялъ онъ съ лихорадочно прерывавшимся голосомъ и путаясь ногами на ходу; — революцію можно вызвать въ Россіи только въ настоящее время, — понимаешь? Теперь, или очень не скоро… быть можетъ, никогда! подчеркивалъ онъ: — теперь обстоятельства за насъ; чрезъ десять, двадцать лѣтъ они будутъ противъ насъ… Понимаешь ты это… донимаешь?

Она уныло закачала головой:

— Нѣтъ, Володя, не понимаю… То, что я вижу вокругъ себя, то, съ чѣмъ самъ ты вернулся теперь, все это, напротивъ…

Онъ махнулъ нетерпѣливо рукой, прерывая ее:

— Да, ты не понимаешь! Такъ слушай…

Онъ продолжалъ, какъ бы отчитывая выученный урокъ:

— Каждый день, каждый часъ, отдѣляющій насъ отъ революціи, стоитъ народу тысячи жертвъ и уменьшаетъ шансы на успѣхъ переворота… Это очень просто, пояснилъ онъ; — пока, теперь то-есть, самый сильный и могущественный врагъ, съ которыхъ приходится намъ бороться, — это правительство. Но врагъ этотъ стоитъ совершенно изолированный; между нимъ и народомъ не существуетъ еще никакой посредствующей силы, которая могла бы помочь врагу остановить и удержать народное движеніе, разъ бы оно началось. Дворянство сокрушено самимъ правительствомъ; tiers état еще не успѣло выработаться… Но пройдетъ еще нѣсколько лѣтъ, и условія эти измѣнятся. Уже теперь существуютъ въ зародышѣ всѣ условія для образованія у насъ, съ одной стороны, весьма сильнаго консервативнаго элемента крестьянъ-собственниковъ, съ другой — капиталистской, торговой и промышленной, консервативной же буржуазіи. А чѣмъ сильнѣе будетъ это образовываться и укрѣпляться, тѣмъ возможность насильственнаго переворота станетъ болѣе проблематическою… Говори же, должны-ли мы были, или нѣтъ, итти въ народъ съ революціонною пропагандой именно въ настоящій моментъ, когда намъ благопріятствуютъ общественныя условія?…

— Да, медленно и тихо проговорила она, — вы и пошли, и чего же достигли?… Вѣдь дѣло ваше оказывается та же сказка про синицу, которая похвалялась, что море зажжетъ…

Онъ не ожидалъ этихъ словъ, этого обиднаго сравненія; изможденныя щеки его покрылись мгновеннымъ румянцемъ, глаза сверкнули.

— Давно-ли ты стала плевать на наши убѣжденія? крикнулъ онъ язвительно, закидывая назадъ свои длинные волосы машинальнымъ движеніемъ руки.

Но она не смутилась; она рѣшилась высказать ему все:

— Къ чему ты говоришь это, Володя? Вопросъ не въ "нашихъ убѣжденіяхъ", а въ томъ пути, который вы избрали, чтобы помочь народу. Путь этотъ не вѣренъ, вы должны это видѣть теперь… То, что ты мнѣ сейчасъ проповѣдывалъ, вы вычитали у вашихъ женевскихъ вожаковъ: вы могли обольщаться ихъ теоріями, пока пропаганда была еще у васъ только въ намѣреніи… Но теперь, теперь, когда вы испытали на дѣлѣ такое ужасное разочарованіе… Ты упорствуешь, ты хочешь доказать мнѣ и себѣ самому, что вы были правы… Но я тебѣ не вѣрю, ты не можешь этого серіозно думать!… Я не умнѣе тебя, но я предчувствовала, и съ каждымъ днемъ становилось для меня яснѣе, что ничего, кромѣ того, съ чѣмъ ты вернулся теперь домой, не можетъ ожидать ваше дѣло.

— Откуда же этотъ даръ пророческаго предвидѣнія? спросилъ онъ съ неудачнымъ намѣреніемъ глумленія, затягиваясь во всю грудь и пуская дымъ въ потолку, что-бъ избѣгнуть невольно тревожившаго его блеска устремленныхъ на него зрачковъ ея.

— Оттого, пылко выговорила она, — что я хочу правдѣ прямо въ глаза смотрѣть, а не тѣшиться обманомъ, какъ бы любъ онъ для меня ни былъ… Народу не нужна ваша пропаганда, онъ ея не хочетъ!… Онъ совсѣмъ не то, что мы думали… Мы съ тобою въ Москвѣ читали Лассаля, изучали вопросъ о пролетаріатѣ. Но нашъ крестьянскій міръ, народъ, это совсѣмъ не то. Я теперь третій годъ вожусь съ крестьянами, бываю въ ихъ избахъ, лѣчу ихъ; я приглядѣлась въ нимъ, прислушалась, поняла… То, что ему нужно, этому народу, вы никогда не будете въ состояніи дать ему! Вы все на экономической почвѣ думаете строить, а у него въ мозгу и въ сердцѣ два крѣпкія слова засѣли, которыхъ топоромъ у него не вырубить: Богъ на небѣ и Царь на землѣ. И не вѣритъ онъ вамъ потому, что чуетъ въ васъ враговъ этихъ своихъ завѣтныхъ понятій.

— Да, силясь усмѣхнуться, возразилъ ей братъ. — пока не успѣли насчетъ сего научить его уму-разуму.

Она пожала плечами.

— Нѣтъ! Народъ нашъ гораздо умнѣе, гораздо проницательнѣе, чѣмъ мы это себѣ представляли, Володя… Онъ свою правду, ту правду, которую мы признать не хотимъ, держитъ неколебимо въ головѣ… Вспомни, напримѣръ, хоть исторію Герцена съ раскольниками, у которыхъ онъ думалъ найти ядро для революціи въ Россіи, и какъ онъ удивленъ былъ, что эти же раскольники, преслѣдуемые правительствомъ, оказались, — я еще недавно перечла разсказъ объ этомъ у Кельсіева, — самыми вѣрными подданными Царя…

Володя перебилъ ее гнѣвнымъ возраженіемъ:

— Кельсіевъ, развѣ это авторитетъ! Онъ предатель былъ и шпіонъ.

— Ахъ, опять эти слова! воскликнула Настасья Дмитріевна возмущеннымъ голосомъ, — шпіонъ, предатель!.. А если это неправда, если онъ дѣйствительно, вотъ какъ я теперь, мучительно. но неизбѣжно пришелъ… долженъ былъ притти къ этому разочарованію во всемъ, чему предъ этимъ вѣрилъ!.. Вѣдь и я, значитъ, по-твоему, тоже предательница, потому что не вѣрю больше въ революцію, не вѣрю тому, о чемъ мы съ тобой такъ пламенно мечтали, думая, что это такъ необходимо и такъ легко должно осуществиться… Но не могу же я вдругъ обратиться въ слѣпую и глухую, когда то, что я вижу кругомъ, говоритъ мнѣ съ каждымъ днемъ все сильнѣе, что эти мечтанія наши — ложь была одна и призракъ, что ты… что всѣ вы губите себя напрасно, и мало того, что губите себя, совершаете еще величайшее преступленіе предъ тѣмъ же народомъ, во имя котораго вы будто бы дѣйствуете…

— Преступленіе! растерянно повторилъ Володя.

Страстная убѣжденность сестриной рѣчи пронимала его насквозь; она забирала его теперь за самые корни тѣхъ мучительныхъ сомнѣній, которыя не разъ охватывали его душу въ продолженіе его революціонной эпопеи и противъ которыхъ каждый разъ ратовала его воля съ тою же энергіей, съ какою выступали древніе отшельники на борьбу съ соблазнами искушавшаго ихъ духа тьмы.

— Да, преступленіе — и худшее изъ всѣхъ! подтвердила она съ какою-то неженскою силой выраженія:- вы подъ именемъ свободы хотите навязать ему деспотизмъ, въ тысячу разъ ненавистнѣйшій, чѣмъ тотъ, отъ котораго вызываетесь избавить его; вы насиловать совѣсть его хотите, снести съ лица земли то, что искони ему дорого и свято — и замѣнить это… Чѣмъ замѣнить? воскликнула она зазвенѣвшимъ вдругъ какою-то безнадежностью голосомъ, — что могли бы дать мы, ты подумай, этому народу вмѣсто боговъ, которымъ молится онъ до сихъ поръ?… Вѣдь у всѣхъ у васъ идеала никакого нѣтъ, кромѣ все той же революціи, во что бы ни стало!… Развѣ этимъ можетъ быть живъ человѣкъ народа, выросшій на иныхъ…

Братъ перебилъ ее еще разъ (онъ видимо хватался за послѣдній аргументъ свой):

— Мы ничего не намѣрены "навязывать"; мы стремимся уничтожить тотъ старый, сгнившій до тла сословный и правительственный строй, который препятствуетъ свободному проявленію народной воли, — мы анархіи хотимъ!…

— Анархіи, да, знаю… Ну, хорошо! а тамъ что?

— Тамъ, молвилъ онъ, качнувъ головой снизу вверхъ, — тамъ сама жизнь покажетъ, что нужно будетъ дѣлать [8].

— А хочешь, я тебѣ скажу, чѣмъ бы выразилась эта народная воля, если бы вы какъ-нибудь, помимо ея, успѣли разнести "старый правительственный строй" и замѣнить его вашею анархіей? Онъ, народъ, призвалъ бы того же Царя, противъ котораго вы идете, и чѣмъ безпощаднѣе сталъ бы расправляться Царь съ вами, "бунтовщиками", тѣмъ выше поднялся бы онъ въ его глазахъ… Дико это, невѣжественно, — какъ хочешь разсуждай, — но для меня это такъ же неопровержимо теперь, какъ то, что предо мною эта свѣча горитъ!..

Молодой револкщіонеръ прыгнулъ съ мѣста, словно ужаленный.

— Такъ что же изъ словъ твоихъ вывести слѣдуетъ? что мы не только не нужны, но еще и вредны тому сахому, скованному по рукамъ и ногамъ, русскому человѣчеству, мужику и рабочему, на освобожденіё котораго обрекли мы свою жизнь, — что мы же, мы — злодѣи его и губители?…

— Не нужны ему и вредны для самихъ себя, да, молвила Настасья Дмитріевна, усиленно переводя дыханіе;- я чувствую, какъ это тяжело тебѣ слышать отъ меня, чувствую по той мучительной внутренней работѣ? чрезъ которую сама я прошла, пока дошла до того? что ты теперь отъ меня слышишь… Вѣдь и мнѣ досталось это не легко, Володя, не легко было мнѣ отказаться отъ того, на чемъ воспитали мы себя съ тобою съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ стали самостоятельно думать… Когда ты рѣшился итти тогда, полтора года назадъ, послѣ этого письма къ тебѣ отъ Волка, я уже прозрѣвала нашу фальшь, чуяла ошибку, но ничего не сказала тебѣ, не останавливала, — я еще не довѣряла вполнѣ своимъ впечатлѣніямъ… Ты для меня, ты знаешь, былъ до сихъ поръ самое близкое существо на свѣтѣ,- но ты знаешь тоже, что я сумѣла бы пожертвовать всѣмъ, начиная съ себя самой, тому, что для меня истина; я духомъ не робка и не слабонервна. Я понимала хорошо, на какую опасную игру ты шелъ тогда, и не отговаривала тебя ни единымъ словомъ потому, что ваше — наше еще тогда для меня — дѣло казалось еще мнѣ великимъ и необходимымъ… Еслибъ я продолжала въ него вѣрить, я, не моргнувъ глазомъ, приняла бы вѣсть о ссылкѣ твоей въ Сибирь; я видѣла бы въ тебѣ мученика святой идеи, которой покланялась всю жизнь… Но теперь, когда ты самъ на себѣ испыталъ весь этотъ обманъ, я не могу, я должна тебѣ все выговорить. Безсмысленно итти на каторгу и унести съ собою за это въ награду презрѣніе и проклятіе того самаго народа, который ты воображалъ себѣ облагодѣтельствовать… И ты самъ это чувствуешь, самъ понимаешь, Володя! горячо вскликнула дѣвушка, — не можешь не понимать…

Она замолкла мгновенно, пораженная видомъ мучительнаго страданія, которое прочла теперь на его лицѣ. Онъ былъ блѣденъ какъ полотно, губы его дрожали…

— Къ чему ты это мнѣ говоришь!… забормоталъ онъ прерывавшимся голосомъ:- еслибъ я и въ самомъ дѣлѣ… къ чему говорить!… Итти мнѣ назадъ — развѣ это возможно? Отказаться… отъ революціи значитъ не жить болѣе… Вѣдь это — ты вѣрно сказала, — одно, одно, что у насъ есть!…

Она трепетно и безмолвно прислушивалась къ его словамъ, опустивъ глаза, чтобы не смущать его ихъ выраженіемъ, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на днѣ души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.

Онъ зашагалъ еще разъ по комнатѣ, сожмуривая вѣки какъ бы отъ какой-то внезапной физической боли.

— У насъ нѣтъ другихъ идеаловъ… задачъ другихъ нѣтъ, говорилъ онъ все такъ же обрывисто и глухо, — внѣ этого дѣла мы… мы ни на что не годны, да!.. Вѣдь на этомъ, пойми ты, на этой абсолютной идеѣ революціи успѣло воспитаться уже цѣлое поколѣніе молодежи… поколѣніе, воспріявшее съ дѣтства одни лишь чувства отрицанія и ненависти ко всему существующему строю…

Онъ вдругъ оборвалъ, подошелъ къ сестрѣ и заговорилъ мгновенно измѣнившимся, почти ласковымъ голосомъ:

— Скажи сама: ну что-бъ я сталъ дѣлать, переставъ быть революціонеромъ? Куда бы ты опредѣлила меня: въ сторожа, въ солдаты, въ надсмотрщики по акцизу?..

— Ахъ, Володя, неодолимо сказалось ею, — все лучше, чѣмъ твоя жизнь!..

Онъ горько усмѣхнулся.

— Но вѣдь для иной нужно то, чего у меня нѣтъ. Я ничему серіозно не учился, ни къ чему не приготовленъ… Да и не впряжешься въ другія оглобли. Когда мысль какъ по рельсамъ привыкла въ теченіе цѣлыхъ годовъ бѣжать все по одному и тому же направленію, не заставишь ты ее съ бухты-барахты повернуть въ другую сторону и начать на изнанку то, надъ чѣмъ изощряла она себя цѣлые годы… Ты женщина: у васъ эти переходы какъ-то легче и естественнѣе совершаются… Искреннѣе-ли вы, или беззастѣнчивѣе, не знаю… Но я…

Онъ вдругъ словно что-то вспомнилъ, вздрогнулъ, — и проговорилъ мрачно и вѣско:- Понимаешь-ли ты, чѣмъ пахнутъ эти слова: "ренегатъ" и "предатель!"… Ты говоришь: "разочарованіе"; положимъ, я могу видѣть… Но до этого никому нѣтъ дѣла, я долженъ итти, подчеркнулъ онъ, — итти до конца…

— Куда: въ тюрьму, въ Сибирь?..

— Въ тюрьму, въ Сибирь, какъ бы безсознательно повторилъ онъ, встряхнувъ головой, и добавилъ съ насилованною веселостью:- у насъ, извѣстно, изъ Сибири прямая дорога — въ Женеву.

— А тамъ что: нищета, праздность, толченіе воды…

— Пошлютъ сюда опять, сказалъ онъ на это.

— И ты снова… не договорила она.

— Снова! кивнулъ онъ утвердительно.

— Вѣдь это безуміе. безуміе! могла только выговорить она.

Недобрымъ блескомъ сверкнули глава брата въ отвѣтъ ей. Духъ тьмы успѣлъ уже вполнѣ восторжествовать теперь надъ колебаніемъ его на мигъ смѵтившейся воли.

— Каждое положеніе въ жизни, заговорилъ онъ наставительнымъ тономъ, — влечетъ неизбѣжно за собою извѣстныя, истекающія изъ самой сути его послѣдствія въ ту или другую сторону. Медикъ можетъ заразиться въ своемъ госпиталѣ и умереть въ три дня отъ злокачественной жабы, но за то можетъ прославиться; солдату въ сраженіи предстоитъ или пуля въ лобъ, или Георгіевскій крестъ за отбитое знамя… Мы — тѣ же воины революціи, и шансы въ той же мѣрѣ у насъ: Нерчинскіе рудники, или перевернуть Россію и стать надъ нею главами… Кто же, скажи, изъ насъ, изъ проклинающей съ дѣтства весь существующій порядокъ молодежи, — а имя ей легіонъ, — откажется отъ этой игры?

— Вы проиграли ее, о чемъ же говорить еще! горячо возразила дѣвушка.

Онъ засмѣялся короткимъ, презрительнымъ смѣхомъ:

— Наше дѣло — та же тысячеглавая гидра древнихъ; оно безсмертно. Снесешь одну голову, — на мѣсто ея наростаютъ тутъ же три другія. Мы разбиты сегодня, — завтра мы воспрянемъ съ новыми, свѣжими силами на борьбу, на побѣду!…

— На побѣду! повторила она съ болѣзненнымъ звукомъ въ голосѣ.

— Да, сказалъ онъ, кривя губы, — ея по-твоему быть не можетъ, потому, что народъ не свободы, а все того же своего Царя-де хочетъ?

Она только головой повела…

Онъ подошелъ къ ней, низко наклонился, — лицо его вдругъ стало какимъ-то зеленовато-блѣднымъ, — и онъ процѣдилъ медленно и чуть слышно:

— Ну, а что, если мы его подымемъ не противъ Царя, а изъ-за Царя?

Она не поняла, но вздрогнула вся разомъ внезапнымъ лихорадочнымъ ознобомъ и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно въ это позеленѣвшее братнино лицо…

Но онъ быстро откинулся отъ нея, отошелъ… и въ то же время догорѣвшая до конца свѣча въ шандалѣ вспыхнула въ послѣдній разъ и потухла. Настасья Дмитріевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сдѣлалось вдругъ невыразимо страшно.

VII

Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…

— У Тони есть свѣчи; погоди, я сейчасъ… молвила дѣвушка, направляясь въ потьмахъ къ двери.

— Тсс!… послышался ей вдругъ въ этой тьмѣ встревоженный шопотъ брата.

Она остановилась какъ вкопаная, напрягая слухъ, притаивъ дыханіе…

Изъ корридора доносились подымавшіеся снизу по лѣстницѣ легкіе, но торопливые шаги.

— Идутъ! проговорилъ чуть слышно надъ самымъ ухомъ ея Володя.

— Нѣтъ, это… это Варюша… къ Тонѣ вѣрно за чѣмъ-нибудь…

Она ощупью добралась до перилъ лѣстницы, схватилась за нихъ, наклоняя голову внизъ:

— Варюша, ты?

Дѣвочка, услыхавъ голосъ, прыгнула черезъ три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своимъ нѣмымъ языкомъ.

— Ты къ Тонѣ? спросила замирая Настасья Дмитріевна.

— Мм!… мм!… все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, какъ поняла Настасья Дмитріевна, отвѣтила та.

— Ахъ, Боже мой, тутъ какъ въ погребѣ, я не вижу тебя… Погоди!

И она кинулась на узкую полоску свѣта, выбивавшуюся изъ-подъ дверей у Антонины Дмитріевны на другомъ концѣ корридора, рванула замокъ, вбѣжала въ комнату…

Сестра ея, въ ночномъ бѣломъ пудермантелѣ, въ атласныхъ туфляхъ на босыхъ ногахъ, съ распущенными по плечамъ длинными, высыхавшими волосами (она только-что совершила свои омовенія предъ сномъ), сидѣла, протянувшись на кушеткѣ, и читала Le petit chose при свѣтѣ стоявшей подлѣ на столикѣ розовой спермацетовой свѣчи въ изящномъ бронзовомъ бужуарѣ,- подаркѣ все того же влюбленнаго Сусальцева.

Настасья Дмитріевна, не проронивъ слова, схватила этотъ бужуаръ и выбѣжала съ нимъ въ корридоръ.

— Это что за невѣжество! визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.

Но растерянное выраженіе сверкавшихъ глазъ брата, испуганный видъ Варюшки — оба стояли теперь тутъ, за порогомъ ея комнаты, озаренные пламенемъ свѣчи, которую держала въ рукѣ Настя, — обратили негодованіе ея въ изумленіе и чаяніе чего-то необычайнаго.

— Что случилось? пробормотала она. — Ты что, Варюшка?..

Нѣмая дѣвочка разомъ вся обратилась въ движеніе; голова, плечи, руки, лицевые нервы — все заходило у нея. Она то приподымалась на цыпочки, будто намѣреваясь достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы впередъ и загибала ихъ одинъ за другимъ, жалобно цыкала языкомъ, кивала въ сторону дома, обращенную на дворъ, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядомъ на Володю…

— Какіе-то люди, и много ихъ, проговорила Антонина Дмитріевна, привыкшая понимать ее. — Тебя ищутъ, скороговоркой примолвила она по адресу брата.

— Да, да, закивала утвердительно нѣмая.

— Ты была на дворѣ?

— Да.

— Для чего?

Дѣвочка какъ бы смущенно усмѣхнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.

— Это ты ночью въ огородъ бѣгала огурцы воровать? строго проговорила Антонина Дмитріевна: — кого же ты видѣла?

Варюшка быстрымъ движеніемъ подняла руку въ уху.

— Разглядѣть не могла, темно, — но слышала разговоръ: такъ?

— Да, да!

— Что же ты слышала?

Дѣвочка такъ же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрестъ пальцами кисти своихъ рукъ.

— Выслѣдили, арестовать пріѣхали, процѣдилъ сквозь зубы Володя.

— Уходи, уходи скорѣе… чрезъ садъ можно! воскликнула черезъ силу Настя.

— Не уйдешь теперь… оцѣпили, должно быть…

— Да, да! закивала опять нѣмая.

— Лишь бы успѣть, вспомнилъ онъ вдругъ, — въ буфетѣ люкъ есть, въ подвалъ… я говорилъ Тонѣ… Если надвинуть шкафъ… не отыщутъ…

— Такъ скорѣе идемъ, идемъ! возгласила Настасья Дмитріевна и побѣжала къ лѣстницѣ.

— Отдай мнѣ мой бужуаръ! крикнула ей вслѣдъ сестра:- какъ же это ты туда съ огнемъ идешь? Вѣдь если домъ окружили, такъ со двора васъ какъ на сценѣ увидятъ… Въ буфетной даже и стекла въ окнахъ всѣ разбиты…

Та остановилась, растерянно обернулась на поспѣшавшаго за нею брата.

— Какъ же найти въ этой темнотѣ?… пролепетала она.

Глаза у нѣмой такъ и забѣгали. Она схватила молодаго человѣка за руку:- "я и въ потьмахъ найду мѣсто", говорило все какъ бы радостно загорѣвшееся лицо ея, — и потащила его за собою.

— Она прячетъ въ этомъ подвалѣ все, что стащитъ въ огородѣ, объяснила смѣясь догадливая Тоня, — можете ей довѣриться!

Она взяла бужуаръ изъ рукъ сестры, посвѣтила имъ, пока они втроемъ спускались съ лѣстницы, и, вернувшись въ свой апартаментъ, закурила папироску и усѣлась опять за чтеніе Le petit chose…. Но строки и буквы прыгали у нея предъ глазами, и она досадливо кинула книгу на столикъ… "Дорвался таки до послѣдняго, проносилось у нея скачками въ головѣ,- какъ глупо!… Переодѣванія, прятанія въ подвалѣ, точно въ старыхъ романахъ… И все равно отыщутъ, въ тюрьму посадятъ, сошлютъ… Да еще какія-то прокламаціи съ собою притащилъ, вспомнила она, — что-бъ и насъ всѣхъ заодно съ нимъ, пожалуй, затасуали". И брови ея сжались озабоченно и злобно.

А виновникъ ея довуки съ Настей и Варюшей, спустившись въ нижній этажъ (они, чтобы не отстать другъ отъ друга, держались за руки, — нѣмая впереди,), пробрались въ буфетную и направились къ лѣвой ея стѣнѣ, гдѣ, между дощатымъ кухоннымъ столомъ для мытья посуды и старымъ крашенымъ шкафомъ, въ которомъ до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязныя господскія скатерти и салфетки, прорѣзанъ былъ въ полу люкъ надъ пустымъ давно ни въ чему не служившимъ каменнымъ подваломъ, вышиной въ полтора человѣческаго роста, и пространствомъ шага въ четыре во всѣ стороны, съ двумя рѣшетчатыми отдушинами, выходившими на "красный дворъ" надъ самой землей.

Дѣвочка, присѣвъ на корточки, тотчасъ ощупала желѣзное кольцо, ввинченное въ люкъ, приподняла его и, удерживая одною рукой надъ головой своею, съ замѣчательною для своихъ лѣтъ силой юркнула подъ него, какъ змѣя, на узкую лѣсенку, спускавшуюся въ подвалъ, не выпуская руки Володи и какъ-то особенно дергая ее: "Спускайся-молъ скорѣе!"

— Придержи; Настя! шепнулъ онъ сестрѣ.

Она различила въ темнотѣ край приподнятаго люда, уцѣпилась за него обѣими руками… Спутники ея благополучно спустились въ подземелье…

Пронизывающею, могильною сыростью обдало тамъ сразу молодаго революціонера; онъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ, машинально шагнулъ къ отдушинамъ, откуда несло еще не успѣвшимъ остыть послѣ жаркаго дня воздухомъ…

А Варюша между тѣмъ совала ему въ пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были двѣ длинныя морковки, оставшіяся у нея тутъ въ углу изъ запаса всякихъ съѣдобныхъ въ сыромъ видѣ овощей, которыя она имѣла страсть похищать тайкомъ съ огорода.

— Спасибо, сказалъ онъ, невольно усмѣхаясь и сжимая ея руки, — я ѣсть не хочу…

Вдругъ онъ почувствовалъ, что ея губенки крѣпко прижались въ его рукѣ, и что-то влажное и теплое капнуло въ то же время на нее…

— Ты добрая дѣвочка, Варя, вырвалось у него дрожащимъ звукомъ:- поцѣлуй меня!..

Но она уже карабкалась вверхъ по лѣстницѣ, словно ничего не слышала… Люкъ опустился.

— Ну, вотъ и погребли заживо! съ напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказалъ себѣ чрезъ мигъ Буйносовъ, услыхавъ глухой скрипъ чего-то тяжело скользившаго надъ головой. Это Настя съ Варюшкой общими усиліями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали съ мѣста, на сколько могли беззвучно, къ счастію ихъ — въ эту минуту пустой и потому не особенно грузный сосновый на ножкахъ шкафъ, норовя наугадъ поставить его такъ, чтобы скрыть подъ нимъ кольцо и желѣзныя петли люка.

— Должно быть, довольно, прошептала наконецъ Настасья Дмитріевна; обшарь рукой, Варя!

Дѣвочка кинулась на земь, тщательно обвела ладонями кругомъ и подъ шкафомъ: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительнымъ движеніемъ барышню за платье.

— Вѣрно, Варя? спросила для большаго убѣжденія своего та.

— Мм!.. мм!.. промычала нѣмая и потянула ее за собою въ двери: "Нечего-молъ болѣе намъ дѣлать здѣсь".

Онѣ, все также въ потемкахъ, поспѣшно поднялись вверхъ въ мезонинъ. Варюша побѣжала къ Антонинѣ Дмитріевнѣ. Настя осталась въ корридорѣ, прижавшись къ периламъ лѣстницы въ ожиданіи, "что будетъ далѣе". Сердце у нея невыносимо билось, ноги подкашивались…

Братъ ея тѣмъ временемъ стоялъ у своей отдушины, напряженно прислушиваясь къ долетавшимъ сквозь узкое отверстіе ея звукамъ: кто-то будто переступалъ подошвами по травѣ тутъ же, въ ближайшемъ отъ него разстояніи, и отъ времени до времени тяжело переводилъ дыханіе. Но, кромѣ стеблей росшаго у стѣны бурьяна, которые могъ онъ сквозь рѣшотку осязать рукой, Володя ничего во мракѣ различить не могъ… "Стоитъ тутъ кто подъ окномъ, или мнѣ это только представляется?" какъ винтомъ сверлило у него въ головѣ,- и ничего мучительнѣе этого вопроса, казалось ему, не испытывалъ онъ еще съ самаго рожденія; въ его душѣ ныла злобная, невыносимая тоска…

Но вотъ уже совершенно явственно зашуршали въ бурьянѣ чьи-то ноги: кто-то торопливо подходилъ къ дому, къ тому самому окну буфетной, подъ которымъ находился подвалъ.

— Что? донесся до Володи короткій шепоткомъ вопросъ басоваго голоса.

Другой — "а, вотъ онъ, стоялъ-таки тутъ!" пронеслось въ головѣ молодаго человѣка, — такой же низкогортанный голосъ отвѣчалъ тѣмъ же шопотомъ:

— Приходили, кажись, сюда въ комнату, ваше всблародіе, — вѣрно это. Безъ огня, и разговору не слыхать было, а только ходили, стульями что-ль двигали… И съ опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я вѣрно дослышалъ.

— Предварить успѣли! досадливо пробормоталъ первый изъ говорившихъ:- изъ-за плетня, я замѣтилъ тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумалъ кто изъ окна, ты такъ и навались…

— Будьте покойны, ваше… пропуску не дадимъ.

— Да окно замѣть хорошенько…

— Замѣчено, съ угла четвертое.

— Ну, значитъ пропалъ я! проговорилъ мысленно Буйносовъ, стискивая зубы…

VIII

Слѣдовавшія за возвращеніемъ ея наверхъ минуты показались вѣчностью Настасьѣ Дмитріевнѣ. Она все стояла на верхней площадкѣ лѣстницы, опершись о перила ея, устремивъ глаза внизъ и ожидая каждый мигъ, что "вотъ они сейчасъ, сейчасъ войдутъ, пойдутъ шарить по всѣмъ комнатамъ…" "Они къ нему заберутся, разбудятъ!" ударило ее внезапно словно камнемъ въ голову: вся поглощенная тревогой о братѣ, она забыла объ отцѣ "несчастномъ"…

Она кинулась внизъ, пробѣжала въ свою комнату, сосѣднюю съ покоемъ старика; осторожно потянула дверь къ нему, вошла на кончикахъ ногъ…

Онъ спалъ, уложенный подушками, у окна, въ глубокомъ вольтеровскомъ креслѣ, служившемъ ему обыкновенно ложемъ, (больныя его ноги не переносили лежачаго положенія,) — спалъ мирнымъ, рѣдко дававшимся ему сномъ. Маленькая керосиновая лампа подъ стекляннымъ колпакомъ, прикрытымъ зеленымъ бумажнымъ абажуромъ, поставленная на какой-то старинной тумбѣ изъ краснаго дерева, за спинкой кресла. освѣщала ободкомъ падавшаго отъ нея свѣта верхъ его черепа, его всклокоченные, густые и не совсѣмъ еще сѣдые волосы. Дыханія его почти не было слышно…

"Заснулъ какъ ребенокъ, послѣ столькихъ ночей, и если вдругъ теперь…" И сердце нестерпимо заныло у дѣвушки.

— Мавра, наклонилась она къ толстой бабѣ, приставленной ею къ больному на время своего отсутствія и качавшейся теперь отъ одолѣвавшаго ее сна. сидя на стулѣ насупротивъ его, — если будетъ шумъ въ домѣ… и его разбудитъ, скажи… скажи ему, повторила она прерывавшимся голосомъ, — что-бъ онъ не безпокоился… что гости… господинъ Сусальцевъ — знаешь? — Провъ Ефремовичъ… Ну, что онъ пріѣхалъ… понимаешь?..

— Провъ Е… А чего-жь этто онъ по ночамъ ѣздитъ?.. У насъ, барышня, сами знаете, про гостей бѣлья нѣтъ… Развѣ съ собою привезли… залепетала въ отвѣтъ, протирая глаза обѣими руками и зѣвая до ушей, мать Варюши.

— Тебя о бѣльѣ не спрашиваютъ, возразила ей чуть не плача Настасѣя Дмитріевна:- ты только скажи ему… если онъ услышитъ и спроситъ: кто… Успокой его, понимаешь? Скажи, что пріѣхали… ночевать, гости… И ни за что сама не отходи отъ него, пока я не вернусь!…

— Чего-жь уходить-то, сама знаю, не бросить ихъ недужнаго! пробурчала угрюмо Мавра, очевидно уколотая раздраженнымъ тономъ барышни.

Та, все такъ же поспѣшно и осторожно, выскользнула изъ комнаты и направилась опять въ корридоръ.

На противоположномъ концѣ его, за стеклянною дверью, ведшею въ залу, блеснулъ, показалось ей, свѣтъ — и въ тотъ же мигъ погасъ… Но вотъ опять вспыхнулъ онъ, все сильнѣе разгораясь… Тамъ были люди, до нея уже доносился гулъ двигавшихся ногъ… "Сѣни у насъ со двора никогда не запираются, тамъ и замокъ давно проржавѣлъ", сообразила она, — "они прямо и взошли".

Она безтрепетно направилась въ залу, отворила дверь…

— Кто тутъ, что нужно? громко и твердо выговорила она.

Только-что зажженный фонарь съ круглымъ мѣднымъ рефлекторомъ мгновенно приподнялся на уровень ея лица и ослѣпилъ ей въ первую минуту глаза. Но въ то же время раздался чей-то, будто уже слышанный ею голосъ, и кто-то быстро подошелъ къ ней:

— Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands! говорилъ онъ, сопровождая эти слова какимъ-то слащаво-любезнымъ хихиканьемъ.

Она узнала не очень давно назначеннаго въ ихъ уѣздъ исправника, который, не далѣе какъ двѣ недѣли назадъ, пріѣзжалъ къ нимъ въ Юрьево "рекомендоваться" и очень потѣшалъ ея сестру Тоню своею комическою особой. Это былъ худой, на длинныхъ ногахъ, господинъ лѣтъ тридцати шести, съ придурковатымъ выраженіемъ вытянутаго впередъ, какъ бы постоянно чему-то удивлявшагося лица и съ необыкновеннымъ апломбомъ размашистыхъ движеній и витіеватой французской рѣчи. Звали его Сливниковымъ. Бывшаго гвардейскаго кавалериста, "des revers de famille" — успѣлъ онъ объяснить въ тотъ же первый пріѣздъ свой, — "заставили его обратиться теперь въ одну изъ спицъ государственной колесницы, un des rayons du char de l'état"… Тоня, пронеслось нежданно тутъ же въ памяти Настасьи Дмитріевны, такъ и расхохоталась ему на это въ лицо, и когда онъ спросилъ ее, "чему она такъ весело смѣется", она пресерьезно увѣрила его, что это отъ удовольствія, доставленнаго ей его "остроумнымъ сравненіемъ"…

— Mademoiselle Bouinossof, одна изъ двухъ дочерей здѣшняго владѣльца, съ церемоніймейстерскою важностью округляя руки и сжимая губы сердечкомъ, представлялъ онъ между тѣмъ Настасью Дмитріевну, двинувшемуся къ ней за нимъ военному въ голубомъ мундирѣ съ полковничьими погонами, державшему въ рукѣ освѣтившій ее потайной фонарь. Другой, довольно большаго объема, экипажный фонарь съ зажженною въ немъ свѣчей выступилъ въ то же время изъ сѣней, несомый здоровымъ, усатымъ жандармомъ, за которымъ слѣдовали какой-то мизернаго вида человѣчекъ въ сибиркѣ, подпоясанный краснымъ крестьянскимъ кушакомъ, и знакомый Настасьѣ Дмитріевнѣ мужикъ съ бляхою на кафтанѣ — полицейскій сотскій села Буйносова. Военный (она не ясно различала черты его немолодаго, обросшаго волосами лица,) подошелъ къ ней съ учтивымъ поклономъ:.

— Долгъ службы, сударыня, заставляетъ насъ потревожить вашъ покой… произнесъ онъ какъ бы нѣсколько конфузливо, низкимъ и пріятнымъ голосомъ:- вы, впрочемъ, повидимому, не изволите рано ложиться спать? добавилъ онъ тотчасъ за тѣхъ совершенно инымъ — "инквизиторскимъ", сказала она себѣ,- тономъ.

— У меня старикъ-отецъ больной… я иногда всю ночь не раздѣваюсь, проговорила она поспѣшно. — Что же вамъ угодно… въ эту пору… ночью? сочла она нужнымъ спросить еще разъ, придавая, насколько позволяло это ей все сильнѣе разыгрывавшееся внутри ея волненіе, выраженіе недоумѣнія своему лицу.

— О болѣзненномъ состояніи вашего батюшки намъ извѣстно…

— Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater! вмѣшался, разводя руками и склоняя галантерейно голову, изящный исправникъ.

— Намъ извѣстно, повторилъ, хмурясь и неодобрительно взглянувъ на своего болтливаго спутника, полковникъ, — и мы постараемся, насколько это будетъ зависѣть отъ насъ, не безпокоить его…

Онъ примолкъ на мигъ и произнесъ затѣмъ будто нѣсколько смущенно опять:

— Мы имѣемъ порученіе арестовать брата вашего, сударыня… бывшаго студента Владиміра Буйносова…

— Брата! его здѣсь нѣтъ! крикнула она съ какой-то внезапною злостью.

Онъ съ видомъ сожалѣнія повелъ плечами и возразилъ тихо и не сейчасъ:

— Братецъ вашъ выслѣженъ шагъ за шагомъ отъ самой Москвы и прибылъ сюда въ седьмомъ часу вечера… Намъ очень тяжело, повѣрьте, сударыня, примолвилъ онъ съ выраженіемъ полной искренности въ интонаціи, — она почуяла это, — но мы обязаны исполнить наше порученіе.

— Le service de l'état, mademoiselle, счелъ опять нужнымъ присовокупить отъ себя исправникъ Сливниковъ, выкидывая впередъ обѣ руки и ловко вытягивая при этомъ кончиками пальцевъ безукоризненно выглаженные рукавчики сорочки изъ-подъ обшлаговъ своего полицейскаго сюртука.

— Это ваше дѣло! отрѣзала Настасья Дмитріевна замиравшимъ голосомъ, — но я предваряю васъ, что вы… никого не найдете… и только перепугаете на смерть моего несчастнаго отца… Онъ теперь заснулъ послѣ многихъ ночей… страданія… Не входите по крайней мѣрѣ къ нему, ради Бога! вырвалось у нея безсознательнымъ стономъ изъ груди.

Голосъ у жандармскаго штабъ-офицера дрогнулъ въ свою очередь:

— Клянусь вамъ, сударыня, что мы войдемъ къ нему лишь въ крайнемъ случаѣ… Гдѣ его покой?

— На противоположномъ концѣ дома… Изъ этой залы направо, черезъ двѣ комнаты, боскетная, — такъ называли прежде, — это его спальня теперь…

Полковникъ кивнулъ головой и, приподнявъ фонарь свой, двинулся къ корридору:

— По лѣвой рукѣ что? спросилъ онъ.

— Рядъ необитаемымъ или пустыхъ комнатъ; бывшій кабинетъ, столовая… буфетная, словно проглотила она, — большая дѣвичья, въ которой спитъ единственная наша служанка въ домѣ, съ дѣвочкой-дочерью, и выходъ на черный дворъ…

— А братецъ вашъ гдѣ помѣщается? спросилъ опять полковникъ самымъ натуральнымъ тономъ.

Она была такъ озадачена этимъ вопросомъ, что осталась безъ языка въ первую минуту…

— Братъ, когда жилъ съ нами, рѣзко и подчеркивая проговорила она оправившись, не видя, но чувствуя "инквизиторскій взглядъ этого человѣка", неотступно прикованный въ ней, — занималъ комнату рядомъ съ отцомъ, ту, въ которой живу я теперь… Но онъ уже полтора года какъ уѣхалъ отсюда… и мы съ тѣхъ поръ не видали его…

Полковникъ направилъ пламя своего фонаря въ глубь корридора:

— Эта лѣстница въ верхній этажъ ведетъ?

— Да, въ мезонинъ.

— Большое тамъ помѣщеніе?

— Четыре комнаты.

— Заняты кѣмъ-нибудь?

— Въ одной изъ нихъ живетъ сестра моя; другія тоже пусты… тамъ и не бываетъ никто: насъ всего вѣдь трое въ этихъ хоромахъ, съ плохо выходившею у ней ироніей отвѣчала она, между тѣмъ какъ все сильнѣе и невыносимѣе разбирали ее страхъ и тоска.

— Прелестная сестрица ваша только-что започивала, надо полагать? молвилъ игриво господинъ Сливниковъ, улыбаясь и покручивая вытянутые въ нитку à la Napoléon III усы свои.

— Не знаю… я сидѣла внизу, у батюшки… Она давно спитъ, вѣроятно; теперь ужь поздно…

— Нѣтъ, мы видѣли сейчасъ свѣтъ на верху… mais un instant après огонь погасъ, tout est retombé dans l'ombre…

— Комната вашей сестрицы на дворъ выходитъ? спросилъ жандармскій полковникъ тѣмъ же своимъ неторопливымъ и естественнымъ тономъ.

— Нѣтъ… въ садъ, отвѣтила она, инстинктивно запинаясь…

— Значитъ, не въ ея комнатѣ, подчеркнулъ онъ, — видѣли мы сейчасъ со двора огонь?

Вся кровь прилила къ головѣ Насти. Въ той комнатѣ, откуда они со двора могли видѣть огонь, она сейчасъ была съ Володей, и тамъ — только теперь вспомнила она, — остались его мѣшки съ бумагами… съ бумагами, которыя все откроютъ, все докажутъ… А онъ забылъ о нихъ и она также… О, Господи!..

— Я сейчасъ узнаю, я у нея спрошу, пробормотала она растерянно, порываясь вдругъ бѣжать на верхъ.

Штабъ-офицеръ остановилъ ее движеніемъ руки:

— Я попрошу васъ, сударыня, позволить мнѣ сопровождать васъ… Фурсиковъ, обратился онъ къ не отстававшему отъ него маленькому человѣку въ сибиркѣ,- свѣту бы побольше!..

— Сею минутой! быстро отвѣтилъ тотъ, вытаскивая изъ кармана два стеариновые огарка и зажигая ихъ тутъ же о свѣчу фонаря у жандарма.

— Не угодно-ли, сударыня? промолвилъ полковникъ, кивая по направленію лѣстницы и въ то же время наклоняясь въ уху Фурсикова, которому прошепталъ нѣсколько словъ. — А ты бери свѣчу, свѣти намъ! приказалъ онъ стоявшему у дверей корридора сотскому.

Деревенскій полиціантъ, принявъ дрожавшими руками огарокъ изъ рукъ Фурсикова, двинулся впередъ съ испуганнымъ лицомъ, немилосердно стуча своими смазными сапогами.

— Разуться бы ему, ваше… а то на весь домъ слыхать, шепнулъ полковнику, юркнувъ къ нему бочкомъ, человѣкъ въ сибиркѣ.

Съ сотскаго мигомъ стащили сапоги, причемъ онъ, по собственной уже иниціативѣ, поспѣшно скинулъ съ себя кафтанъ и, легкій теперь какъ птица, неся высоко надъ головой зажженный огарокъ и постоянно оборачиваясь на слѣдовавшихъ за нимъ "жандарскаго командира и барышню", зашагалъ вверхъ по ступенямъ.

Дѣвушка едва волочила ноги; въ глазахъ у нея двоилось, ссохшіяся губы словно прилипли одна къ другой. "Въ головѣ ни одной мысли не осталось", чувствовала она.

Не доходя двухъ ступенекъ до корридора въ мезонинѣ, она вдругъ дрогнула вся и чуть не опрокинулась навзничь… Спутникъ ея поспѣшно поддержалъ ее за спину. Она откинулась, словно ужаленная этимъ прикосновеніемъ, прижалась къ периламъ съ какимъ-то внезапнымъ, нервнымъ страхомъ, устремивъ глаза на пламя свѣчи въ рукахъ стоявшаго надъ нею, уже на самой площадкѣ, сотскаго…

И въ этотъ мигъ услышала она громкій, преувеличенно громкій, возгласъ сестры:

— Кто это, кто идетъ?… нельзя… я не одѣта!…

Настя вдругъ теперь, будто вскинутая рессорой, очутилась наверху и жадно устремила глаза впередъ…

Антонина Дмитріевна въ ночной кофтѣ, съ распущенными по плечамъ волосами и бужуаромъ въ рукѣ, стояла на поpoгѣ той роковой комнаты но правой сторонѣ корридора, гдѣ…

"О, Боже мой, если она только догадалась и успѣла спрятать, пронеслось въ головѣ ея сестры, — я ей все, все прощу я буду благословлять ее всю жизнь!"…

А та все съ тѣмъ же преувеличеннымъ выраженіемъ недоумѣнія, испуга и негодованія продолжала восклицать:

— Настя, кто это, зачѣмъ?… Ахъ!… визгнула она уже совсѣмъ отчаянно, увидавъ поднявшагося вслѣдъ за сестрой голубаго штабъ-офицера съ потайнымъ фонаремъ своимъ въ рукѣ, дунула на свою свѣчу, подалась тѣломъ назадъ въ комнату и захлопнула предъ собою обѣ половинки двери.

— Прошу васъ, сударыня, не извольте безпокоиться… началъ было тотъ.

Но она не дала ему продолжать:

— Дайте мнѣ выйти, дайте пройти въ свою комнату!… Я сюда зашла нечаянно… Вы меня въ осадѣ держите! кричала она изъ-за двери не то сердитымъ, не то шутливымъ голосомъ.

— Сдѣлайте одолженіе, извольте пройти, мы вамъ не мѣшаемъ.

За дверями послышался ея смѣхъ:

— Какъ "не мѣшаете?" Я вамъ говорю, я не одѣта, а у васъ цѣлая иллюминація… Отойдите хоть немножко отъ двери… я проскользну какъ тѣнь за вами.

Невольная улыбка пробѣжала подъ густыми усами пожилаго жандармскаго служаки: его подкупилъ на мигъ этотъ женскій молодой смѣхъ, звучавшій такъ искренно, казалось ему. "Веселаго темперамента особа", подумалъ онъ.

— Извольте, сударыня, я глядѣть не буду.

И онъ подвинулся впередъ на нѣсколько шаговъ.

— Тоня, можешь пройти! крикнула ей сестра.

За спиной полковника послышался скрипъ раскрывшихся дверныхъ половинокъ, легкіе шаги быстро скользнули по половицамъ, и съ другой, лѣвой стороны корридора раздался голосъ: "Благодарствуйте, monsieur le gendarme", и щелкъ замкнувшейся двери.

Штабъ-офицеръ поспѣшно обернулся и направилъ фонарь свой вслѣдъ этому голосу: чуткое ухо его различило въ нихъ какую-то подозрительную ноту…

Но особа съ "веселымъ темпераментомъ" успѣла уже исчезнуть за дверями, противоположными тѣмъ, изъ которыхъ она только-что выбѣжала.

Онъ поморщился съ выраженіемъ упрека по собственному адресу и, молча, въ сопровожденіи не отстававшаго отъ него сотскаго, вошелъ въ эту только-что оставленную его комнату.

Настасья Дмитріевна, остановясь на порогѣ, такъ и вонзилась дальнозоркими глазами въ глубь ея.

Тамъ, на столѣ, еще не прибранные, стояли блюдо съ объѣденнымъ до кости бараньимъ ребромъ, приборъ, графинчикъ съ водкой… Сердце у нея захолонуло… А на диванѣ, на диванѣ — она помнила, какъ братъ, сидя на немъ, вырвалъ мѣшки, свои у Тони изъ рукъ и кинулъ въ уголъ, — тамъ-ли еще они?… Нѣтъ, ихъ тамъ нѣтъ болѣе, нѣтъ!… "Тоня успѣла пронести ихъ за спиной этого голубаго, — умница, спасительница!"… А онъ, онъ, видимо, имѣлъ подозрѣніе и думалъ тутъ найти что-нибудь… Какъ онъ осматриваетъ все внимательно!… наклонился вотъ надъ диваномъ… даже руку, руку въ прорѣху подъ покрышку сунулъ… "Ищи, ищи, хитрѣе тебя нашлись!" говорила себѣ мысленно дѣвушка съ охватившимъ ее теперь мгновенно безумно-радостнымъ ощущеніемъ и отважно, съ невиннымъ выраженіемъ на лицѣ, глядя на обратившагося къ ней въ эту минуту штабъ-офицера.

— Это вашъ братецъ изволилъ здѣсь ужинать? иронически проговорилъ онъ, зорко въ свою очередь глядя ей въ глаза.

Она молча и пренебрежительно приподняла лишь на это плечи, какъ бы не находя даже нужнымъ отвѣтить словомъ на такой несообразный вопросъ, и тутъ же безсознательно обернула голову на шумъ раздавшихся за нею въ корридорѣ торопливыхъ шаговъ.

Мимо нея, напоминая собою ручнаго журавля, готовящагося взмахнуть со двора на кровлю птичника, пронесся на длинныхъ ногахъ своихъ исправникъ Сливниковъ, направляясь къ жандармскому штабъ-офицеру. Онъ наклонился къ его уху и зашепталъ о чемъ-то, возбуждавшемъ очевидно въ немъ необычайное волненіе. Его вытянутое впередъ, кувшиномъ, лицо изображало одновременно таинственность, усердіе и внутренній трепетъ…

— А-а! протянулъ въ отвѣтъ на это шептаніе штабъ-офицеръ съ мимолетною усмѣшкой. — Я васъ попрошу остаться здѣсь, сказалъ онъ ему, сжавъ вдумчиво брови, — и…

Онъ пріостановился, повелъ взглядомъ на дѣвушку:

— Если бы сестрицѣ вашей угодно было… одѣться и принять господина исправника въ своемъ покоѣ, я былъ бы вамъ очень благодаренъ.

— Зачѣмъ это? вырвалось у нея невольно испуганнымъ тономъ.

Онъ продолжалъ, какъ бы не слыхавъ:

— Я бы и васъ попросилъ пробыть съ сестрицей и господиномъ Сливниковымъ… имѣющимъ честь быть вамъ лично знакомымъ, покамѣстъ я не вернусь сюда?

— Что же, это вы насъ теперь арестовать хотите? вскликнула Настасья Дмитріевна съ намѣренною запальчивостью.

Ее поразилъ тотъ оттѣнокъ чуть не женской мягкости, съ которымъ отвѣчалъ ей этотъ "инввизиторъ":

— Не имѣю относительно этого никакого приказанія, а смѣю просить васъ остаться здѣсь, сударыня, изъ одного, повѣрьте, участія къ вамъ.

Она похолодѣла вся вдругъ: тайникъ брата ея отысканъ, поняла она какъ-то разомъ…

Полковникъ отвелъ между тѣмъ исправника въ уголъ:

— Постарайтесь непремѣнно, обрывисто и вполголоса молвилъ онъ ему, — войти къ этой барышнѣ… къ другой…

— Знаю, замигалъ тотъ, и сумракъ его лица внезапно смѣнило сіяніе удовольствія, которое обѣщало ему возлагаемое на него порученіе:- mademoiselle Antonine, персона необыкновенная!

— Чѣмъ такъ?

— Красота… Une cariatide, mon colonel! И умъ… пирамидальный умъ!… Она воспитывалась въ Петербургѣ, въ домѣ тетки, извѣстной графини Лахницкой… въ салонѣ которой и я блисталъ когда-то! примолвилъ онъ нежданно и испустилъ глубокій вздохъ.

— Ну, такъ посмотрите, что-бъ она не провела васъ, эта умница!… Придется, можетъ быть, сдѣлать обыскъ въ ея комнатѣ, а до времени я буду васъ просить внимательно наблюдать за нею… да и за сестрой не мѣшаетъ… чтобы чего-нибудь не успѣли онѣ утаить или уничтожить…

Господинъ Сливниковъ усмѣхнулся самодовольно и игриво:

— Полковникъ, можете быть покойны; самыя коварныя женщины въ свѣтѣ, могу сказать, не были въ состояніи провести меня; j'ai des yeux de lynx pour pénétrer leur astuce… Но полковникъ не счелъ нужнымъ слушать далѣе. Онъ вышелъ въ корридоръ и, приказавъ сотскому оставаться со своимъ огаркомъ на площадкѣ лѣстницы "и никого не пускать внизъ до его возвращенія", самъ быстро спустился по ступенькамъ въ нижній этажъ.

IX

"Что же дѣлать, что же дѣлать теперь?" словно клещами рвало въ мозгу Настасьи Дмитріевны. За нѣсколько мгновеній предъ этимъ "ни одной мысли не оставалось у нея въ головѣ", говорила себѣ она;- тысячи обрывочныхъ, путавшихся, противорѣчивыхъ, мучительныхъ мыслей одолѣвали ее теперь. "Бѣжать внизъ за этимъ голубымъ, или не бѣжать?…" Они, очевидно, объясняла она себѣ, отыскали подвалъ подъ буфетомъ, — "онѣ съ Варюшкой въ темнотѣ не надвинули, вѣрно, шкафа такъ, чтобы прикрыть имъ весь квадратъ люка, и поперечная линія одной изъ сторонъ его могла обозначиться на глади некрашенаго пола," — они брата ея берутъ въ эту минуту… А если нѣтъ, перекидывало ее вдругъ въ противоположную сторону, — если она ложно истолковываетъ волненіе, замѣченное ею на лицѣ этого прибѣжавшаго снизу "глупаго исправника", и его шушуканіе à parte съ тѣмъ?… Можетъ быть, напротивъ, "они тамъ въ отчаяніи, что ничего найти не могутъ…" Бѣжать туда, показать, что этимъ интересуешься, — не усилитъ-ли она этимъ ихъ увѣренность, что тотъ, за кѣмъ пріѣхали они, спрятанъ въ домѣ?… Она и безъ того уже, казалось ей опять, "слишкомъ много разговаривала съ этимъ жандармомъ, недостаточно хорошо сыграла роль: ей слѣдовало не разговаривать, а показать самое рѣшительное негодованіе, что смѣютъ ночью врываться, изъ-за какихъ-то безсмысленныхъ подозрѣній, въ домъ мирныхъ гражданъ, къ больному старику и беззащитнымъ женщинамъ…" Да, но они не приняли бы словъ ея въ уваженіе, и вышло бы хуже: "они безъ церемоніи ворвались бы въ нему, къ несчастному…" Нѣтъ, итти нельзя, — надо оставаться здѣсь "гордо и равнодушно", спокойно ждать. А между тѣмъ, всплывало снова кипучею волной въ головѣ ея, — а между тѣмъ "они теперь его, Володю…"

— Съ чѣмъ это вы сейчасъ прибѣжали къ этому… господину жандарму? не выдержавъ, обратилась она со внезапнымъ вопросомъ въ исправнику, очутившись съ нимъ вдвоемъ въ корридорѣ, въ полутьмѣ.

Онъ тотчасъ же напустилъ на себя видъ необыкновенно таинственный, выкинулъ руки впередъ, вытягивая рукавчики свои изъ-подъ обшлаговъ, и отчеканилъ медленно и вѣско:

— Вы мнѣ позволите не отвѣчать вамъ на этотъ… тенденціозный вопросъ, si j'ose m'exprimer ainsi.

— Почему такъ и что тутъ тенденціознаго? протянула она съ досадливою ироніей въ тонѣ.

— La discrétion est le premier devoir de mon état, mademoiselle, объяснилъ онъ, склоняя голову нѣсколько набокъ и быстро, старо-кавалерійскимъ пошибомъ, сдвигая въ то же время каблуки свои, на которыхъ, впрочемъ, увы! уже не звенѣло шпоръ.

— Это однѣ пошлыя французскія фразы — больше ничего! вскликнула Настя внѣ себя.

Господинъ Сливниковъ очень оскорбился.

— Позвольте, милостивая государыня, процѣдилъ онъ съ ядовитою учтивостью, — выразить вамъ мое удивленіе, слыша со стороны женской особы… такія… странныя опредѣленія!.. Я имѣлъ честь быть принятымъ у тетушки вашей, la comtesse Lachnitzki… и вообще dans les meilleurs salons de Pétersbourg… и никакъ не ожидалъ, чтобы изъ вашихъ… pour ainsi dire, устъ… Я, впрочемъ, не считаю себя въ правѣ, прервалъ онъ себя вдругъ, — заниматься моею… personnalité въ эту минуту. Обязанность моя заставляетъ меня просить вашу сестрицу… mademoiselle Antonine Bouinossof… сдѣлать мнѣ честь принять меня для… для нѣкоторыхъ… Гдѣ ея комната? отрѣзалъ онъ, никакъ не отыскавъ надлежащаго термина, чтобы выразить, для чего именно нужно было ему видѣть "mademoiselle Antonine".

— Сестра моя ложится, если не совсѣмъ уже въ постели! съ неодолимымъ испугомъ въ голосѣ отвѣтила ему на это дѣвушка, — ея нельзя видѣть!

— Я не имѣю права въ этомъ сомнѣваться, возразилъ онъ на это съ оттѣнкомъ все той же нѣкоторой ядовитости: — часъ, дѣйствительно, нѣсколько поздній… Но, вы понимаете, le service de l'état avant tout, я вижу себя принужденнымъ…

— Но это не возможно, совершенно не возможно! громко, горячо, не давая ему продолжать, протестовала она.

— Съ кѣмъ это ты споришь, Настя? раздался голосъ Антонины изъ-за двери въ ея комнату ("спорившіе" стояли какъ разъ насупротивъ этой двери).

— Съ господиномъ исправникомъ… monsieur Сливниковъ, котораго ты знаешь… Онъ непремѣнно для чего-то. хочетъ тебя видѣть… Развѣ можно этого требовать… отъ дѣвушки… въ такое время? растерянно залепетала ей въ отвѣтъ сестра.

— Pour service d'état, mademoiselle, жалобною фистулой, для вящшаго убѣжденія красавицы, счелъ нужнымъ пропѣть въ свою очередь исправникъ, — иначе, vous comprenez, я слишкомъ… je suis trop bien élevé, mademoiselle…

— Вы одни? спросила Антонина.

— То-есть вдвоемъ, захихивалъ онъ:- mademoiselle votre soeur и я.

Она тоже засмѣялась за дверями:

— А тотъ же гдѣ, l'oiseau bleu?

— Онъ пошелъ внизъ… отвѣтила, не договоривъ того, что просилось ей на языкъ, Настя.

— А-а!.. Хорошо, погодите, я сейчасъ сдѣлаю себя презентабельною, къ страшному изумленію своему услышала она отвѣтъ сестры.

Сливниковъ вскинулъ побѣдно голову вверхъ и вытянулъ еще разъ изъ-подъ обшлаговъ свои безукоризненно свѣжіе рукавчики.

Минутъ черезъ пять ключъ щелкнулъ въ замкѣ, дверь отворилась, показалась щедушная фигурка Варюши, съ любопытствомъ устремившей свои большіе, черные глаза на незнакомаго ей господина, и изъ глубины только-что освѣщенной лампою, просторной, наполненной мебелью и представлявшей вообще весьма "комфортабельный" видъ комнаты послышались слова хозяйки:

— Войдите!… Bonsoir, monsieur Сливниковъ!

Она полулежала на низкой кушеткѣ, словно вся потонувшая въ широкихъ и длинныхъ складкахъ облевавшей ее кашемировой блузы пунцоваго цвѣта съ бѣжавшимъ по всѣмъ краямъ ея широкимъ узоромъ à la turque; такого же цвѣта ленточный бантъ съ длинными концами перехватывалъ на затылкѣ ея распущенные волосы. Бѣлая, изящная, до локтя обнаженная рука свободно подымалась надъ опавшимъ вокругъ ея широкимъ рукавомъ блузы, упиралась на спальныя подушки, лежавшія подъ головой ея, и на ладонь этой руки опирался въ свою очередь ея чуть выдававшійся впередъ, словно выточенный подбородокъ… Она смотрѣла какою-то "восточною царицей" въ этой лежачей, нестѣсненной позѣ, въ этихъ яркихъ цвѣтахъ и пышныхъ складкахъ: такъ, по крайней мѣрѣ, представилось восхищенному исправнику, "блиставшему когда-то" въ салонѣ графини Лахницкой. "Клеопатра, принимающая Антонія", пронеслось у него нѣсколько смутнымъ, но пріятно защекотавшимъ его вдругъ воспоминаніемъ.

Онъ быстро направился къ ней, расшаркиваясь отъ самаго порога и широко округляя руки.

— Mademoiselle, j'ai bien l'honneur…

— Mo-onsieur, протянула она преувеличеннымъ тономъ французской актрисы.

Она приподнялась слегка и медленно повела на него снизу вверхъ не то скучающимъ, не то насмѣшливымъ взглядомъ.

Онъ стоялъ теперь предъ нею и глядѣлъ на нее въ свою очередь не то восторженно, не то растерянно, съ высоты своего длиннаго туловища.

— Садитесь же, разъ вы здѣсь, уронила "Клеопатра", видимо тѣшившаяся его замѣтнымъ смущеніемъ. — Вы желали видѣть меня для какого-то… service d'état. Такъ вы, кажется, сказали?.. Что же вамъ угодно?

Бѣдный Сливниковъ окончательно растерялся: въ мозгу его никакъ не слагалось яснаго представленія, какая именно роль предлежала ему въ этомъ "service d'état".

— Mon Dieu, mademoiselle, промямлилъ онъ, — vous comprenez qu'il у а des circonstances…

— Говорите, пожалуйста, по-русски, перебила она его тономъ капризнаго ребенка:- мы вѣдь съ вами не мазурку на балѣ танцуемъ…

— Да, вы правы, Антонина Дмитріевна, воскликнулъ нежданно на это со вздохомъ, похожимъ на стонъ, бывшій кавалергардъ, встряхивая плечами, на которыхъ уже давно отсутствовали рогожки блестящихъ серебряныхъ эполетъ, — время счастливыхъ мазурокъ для меня навѣкъ миновало; я здѣсь по должности… je ne suis que l'esclave d'un triste devoir…

И, проведя себѣ рукой по волосамъ, онъ эффектно опустился прямо противъ нея на стулъ, стоявшій рядомъ съ валикомъ кушетки, въ который упирались ея, вдѣтыя въ крохотныя туфли, обнаженныя ноги, и такъ и замеръ вдругъ въ страстномъ созерцаніи ихъ. Глаза у него заискрились, какъ у стараго кота предъ кускомъ курятины.

Она, не смущаясь и не отдергивая этихъ выступавшихъ изъ-подъ края блузы нѣжно бѣлыхъ, узенькихъ, породистыхъ ногъ, чуть-чуть охваченныхъ кругомъ мѣховою темною оторочкой ея пунцово-атласныхъ "mules", застукала ими какъ бы нетерпѣливо по валику:

— Вы мнѣ все же не объяснили, въ чемъ состоитъ теперь этотъ вашъ "devoir?"

Онъ хотѣлъ отвѣтить… но только руками развелъ.

— Ваша свѣтскость не рѣшается выговорить роковаго слова, засмѣялась она своимъ холоднымъ, ироническимъ смѣхомъ; такъ я вамъ скажу сама. Вамъ нужно у меня… какъ это говорится?.. обыскъ сдѣлать?

Исправникъ прижалъ стремительно обѣ руки ко груди:

— Mais pas du tout, mademoiselle, вы ошибаетесь… Я, во всякомъ случаѣ… мнѣ ничего подобнаго не предписано…

— Пожалуйста, можете! молвила она на это, будто не слыхавъ его возраженія и все также лежа съ закинутыми за голову руками. — Варя вамъ дастъ мои ключи, ищите! Je vous défie найти что-нибудь у меня: я ни сама писать, ни получать писемъ терпѣть не могу, а когда получаю — рву, прочитавъ…

— Я вамъ вѣрю, Антонина Дмитріевна, вѣрю! поспѣшилъ заявить онъ, наклоняясь съ мѣста чуть не до самыхъ туфель ея ("сейчасъ бы ихъ долой, а губами къ этой peau rose — и не оторвался бы, кажется, до смерти! " проносилось въ головѣ господина Сливникова въ эту минуту).

Но вдругъ онъ невольно пріосанился и насторожилъ уши:

— А еслибъ у меня были… еслибы мнѣ вздумалось держать у себя… чьи-нибудь бумаги, говорила "Клеопатра" съ какимъ-то загадочнымъ подчеркиваніемъ и разстановкой, — неужели вы думаете, что я… не успѣла бы ихъ скрыть, уничтожить… сжечь наконецъ, прежде чѣмъ вы или этотъ вашъ голубой господинъ догадались бы притти искать ихъ у меня?

— Сжечь? повторилъ совершенно безсознательно исправникъ, — гдѣ?

— А хоть бы вотъ тутъ! медленно проговорила она, лѣнивымъ движеніемъ руки указывая на печь со створчатыми мѣдными заслонками, подлѣ которой стояла ея кушетка. — Вы развѣ не слышите, что здѣсь гарью пахнетъ? спросила она его чрезъ мигъ съ тѣмъ же загадочнымъ выраженіемъ на подергивавшихся злою усмѣшкою губахъ.

Онъ недоумѣвая глядѣлъ на нее… Гарью, и даже именно жженою бумагой, пахло дѣйствительно, казалось ему, даже казалось, что онъ это почувствовалъ, какъ только вошелъ въ комнату… Но, "еслибъ это была правда, неужели бы она рѣшилась первая, такъ открыто и смѣло…"

Настасья Дмитріевна, вошедшая вслѣдъ за нимъ и съ мучительною тревогой прислушивавшаяся къ этому разговору изъ глубины комнаты, встрѣтилась въ эту минуту взглядомъ съ глазами Вари. Дѣвочка стояла въ углу, за спиной исправника, и указывая ей быстрымъ движеніемъ опущенныхъ вѣкъ на двѣ чугунныя вьюшки, вынутыя изъ трубы и лежавшія на полу за выступомъ печки… Сомнѣнія не оставалось: Володины мѣшки сгорали въ эту минуту за этими притворенными мѣдными заслонками… Настасья Дмитріевна, со внезапнымъ порывомъ. подбѣжала къ сестрѣ, схватила ея руку и крѣпко, судорожно сжала ее.

Та мелькомъ оглянула ее, и въ мимолетной усмѣшкѣ, скользнувшей по ея губамъ, сказалось обычное ей высокомѣрное, чтобы не сказать презрительное, выраженіе.

— Вы видите, какъ сестра моя довольна много, monsieur Сливниковъ? обратилась она тутъ же къ нему.

— Я вижу, что вы ужасно любите мистифировать вашего ближняго, широко засмѣялся онъ на это, рѣшивъ внутренно, что "прелестная красавица" тѣшится и даже нѣсколько кокетничаетъ съ нимъ.

— Вы думаете?..

И, не ожидая отвѣта, она, съ капризнымъ laisser aller свѣтской женщины, перекидывающейся отъ скуки съ предмета на предметъ въ бесѣдѣ съ неинтереснымъ гостемъ, перебила себя новымъ вопросомъ:

— Скажите, пожалуйста, какъ могъ такой человѣкъ, какъ вы, попасть въ исправники?

Сливниковъ такъ и просіялъ (онъ, разумѣется, понялъ ея слова въ самомъ лестномъ для себя смыслѣ,) и, отблагодаривъ ее за любезность нѣжно умиленнымъ взглядомъ, взъерошилъ волосы нервною рукой и вдохнулъ изъ самой глубины легкихъ:

— Hélas, mademoiselle, я самъ часто дѣлаю себѣ этотъ вопросъ… Mais que voulez vous, — la fatalité! Я былъ молодъ, мое положеніе, чадъ нѣкотораго успѣха въ свѣтѣ, и… puisqu'il faut tout avouer, примолвилъ онъ съ неподражаемымъ паѳосомъ, — и… заблудшія женщины меня потеряли…

Антонина Дмитріевна привскочила на своей кушеткѣ, спустила ноги, подалась. лицомъ прямо къ его лицу:

— Какъ вы сказали: кто васъ потерялъ, какія женщины?.. И, не выдержавъ, такъ и покатилась со смѣху…

Бывшій гвардеецъ чуть не свалился со своего сидѣнія. Онъ не ожидалъ этого безцеремоннаго, этого оскорбительнаго смѣха, — онъ такъ мало ожидалъ его въ эту минуту… Все лицо его запылало, губы задрожали. Невѣдомо, что нашелъ бы онъ отвѣтить "дерзкой особѣ", если бы въ этотъ самый мигъ гулъ выстрѣла, внезапно раздавшагося въ нижнемъ этажѣ дома, не поразилъ слуха всѣхъ бывшихъ въ комнатѣ…

— А-а! безотчетно крикнули въ перепугѣ обѣ сестры…

Настя кинулась со всѣхъ ногъ въ корридоръ. Исправникъ, опрокинувъ впопыхахъ два стула, сверкая не то злобно, не то растерянно блуждавшими глазами, понесся стремглавъ за нею.

— Куда вы, куда, сударыня?.. нельзя, я не могу позволить! кричалъ онъ, догоняя ее и схватывая за руку.

Она съ негодованіемъ вырвала ее.

— Пустите меня… пустите… вы съ ума сошли!..

— Нельзя, говорю вамъ, нельзя… я не дозволяю!… Сотскій! наскочилъ онъ въ азартѣ на злосчастнаго мужика съ бляхой, который ни живъ, ни мертвъ, съ поблѣднѣвшимъ какъ полотно лицомъ, продолжалъ все такъ же стоять у перилъ со своимъ огаркомъ, — ты мнѣ жизнью своей и дѣтей твоихъ отвѣтишь, если кто-нибудь выйдетъ отсюда безъ моего приказанія!…

И онъ чуть не кубаремъ, путаясь и цѣпляясь каблуками за ступени, полетѣлъ внизъ по лѣстницѣ.

X

Настасья Дмитріевна не ошиблась въ первомъ предположеніи своемъ: тайникъ брата ея былъ открытъ маленькимъ человѣкомъ въ сибиркѣ (это былъ одинъ изъ самыхъ бойкихъ московскихъ "агентовъ", дѣйствительно выслѣдившій нашего "пропагандиста" отъ самой Москвы и успѣвшій о прибытіи его въ Юрьево дать знать верстъ за восемь въ уѣздный городъ находившемуся тамъ по случаю начавшихся въ губерніи арестовъ жандармскому полковнику,), — открытъ по слѣду, оставленному подошвами ея и Варюши на слоѣ пыли, покрывавшей полъ буфетной, и по продольной щели люка, выглядывавшей изъ-подъ шкафа… Объ этомъ обстоятельствѣ и прибѣжалъ наверхъ Сливниковъ извѣстить жандармскаго штабъ-офицера. Тотъ, осмотрѣвъ мѣсто, тотчасъ приступилъ къ дѣлу; велѣлъ отодвинуть шкафъ, поднять люкъ за открывшееся кольцо его и, наклонившись самъ надъ зачернѣвшею предъ нимъ глубиной подвала, направилъ въ нее свѣтъ своего фонаря… Изъ глубины этой въ тотъ же мигъ раздался выстрѣлъ…

Когда нашъ, глубоко уязвленный сестрами Буйносовыми, исправникъ влетѣлъ въ дверь буфетной, онъ въ первую минуту едва могъ дать себѣ отчетъ въ томъ, что совершалось предъ нимъ. Со двора въ окно, съ грохотомъ сабли и звономъ стекла, посыпавшагося изъ сорванныхъ рамъ, стремительно влѣзалъ на звукъ выстрѣла оставленный тамъ для наблюденія жандармъ. Полковникъ, все также держа въ рукѣ свой прострѣленный, но не погасшій фонарь, стоялъ надъ отверстіемъ подвала рядомъ съ Фурсековымъ, свѣтившимъ кому-то внизъ большимъ экипажнымъ фонаремъ въ одной рукѣ и зажженнымъ огаркомъ въ другой. Снизу изъ темени подвала доносился гулъ какой-то борьбы, глухіе возгласы и тяжелый хрипъ ускоренныхъ дыханій.

— Гляди, что-бъ онъ въ тебя… коротко, не договаривая, остерегалъ сверху полковникъ.

— Не выпалитъ, ваше всбл… за руки держу, отвѣчалъ снизу голосъ.

— Держи! кричалъ Фурсиковъ, быстро передавая фонарь свой и огарокъ подоспѣвшему со двора жандарму и готовясь самъ спуститься въ подземелье съ развязаннымъ кушакомъ своимъ въ зубахъ.

— Оставь… сдаюсь! послышался изъ подвала другой голосъ.

— Какъ отняли, такъ и сдаешься, отвѣтилъ на это добродушный солдатскій смѣхъ. И изъ подвала поднялась до пояса по лѣстницѣ бравая фигура другаго служиваго въ жандармской формѣ, прыгнувшаго туда прямо, помимо этой лѣстницы, едва успѣлъ раздаться выстрѣлъ.

— Ривольверъ ихній извольте получить, ваше… доложилъ онъ, протягивая оружіе начальнику и принимая веревку изъ рукъ сыщика. — Связать прикажете? обрывисто и понижая голосъ спросилъ онъ чрезъ мигъ.

— Выходите! молвилъ вмѣсто отвѣта штабъ-офицеръ, наклоняясь въ отверстію.

Фигура служиваго исчезла, и вмѣсто него, медленно подымаясь по ступенькамъ, показался блѣдный какъ смерть "пропагандистъ", порывисто переводя духъ сквозь судорожно стиснутые зубы, злобно сверкая глазами, неестественно бѣгавшими по сторонамъ.

— Обыскать… можетъ ножъ… или что… подшепнулъ какъ бы въ видѣ вопроса Фурсиковъ на ухо полковнику.

Онъ, не ожидая разрѣшенія, подскочилъ въ Буйносову и какъ-то очень быстро и ловко провелъ сзади руками по обѣимъ сторонамъ его туловища отъ плечъ и до сапожныхъ голенищъ, запустивъ по пути эти рук и въ карманы (оказавшіеся пустыми) его жакетки, плачевно изодранной въ пылу единоборства… и, также быстро выхвативъ переданный имъ въ руки жандарма зажженный огарокъ, кинулся съ нимъ свѣтить оставшемуся въ подвалѣ товарищу:

— Гляди, Лазаревъ, шепталъ онъ, ложась грудью на край люка и опуская свой свѣточъ въ отверстіе на всю длину руки, — не подвинулъ-ли онъ гдѣ чего… Кирпичъ ощупай… можетъ гдѣ вынутъ…

— Ваша фамилія? коротко, для формы, спрашивалъ между тѣмъ арестованнаго штабъ-офицеръ.

— Не желаю отвѣчать, рѣзко отвѣтилъ на это тотъ.

— Ахъ, батюшки-свѣты, баринъ нашъ молодой! визгнула въ то же время какая-то женщина у двери, выходившей въ корридоръ.

— Что за особа? вскинулся съ мѣста безмолвный до сихъ поръ исправникъ Сливниковъ, находя нужнымъ заявить и о своемъ усердіи. Онъ кинулся было за нею…

Но "особа" — это была старуха Мавра, выбѣжавшая стремглавъ на шумъ выстрѣла изъ комнаты старика Буйносова, — успѣла уже исчезнуть во мракѣ корридора…

Охая и вздрагавая съ испуга, вбѣжала она теперь обратно въ "босветную", гдѣ больной, разбуженный и встревоженный тѣмъ же выстрѣломъ, лихорадочно метался въ своемъ креслѣ.

— Qu'est ce qu'il у а?… что за шумъ… кто стрѣлялъ тутъ? забормоталъ онъ;- вы оставили меня одного… Настя гдѣ, ma fille? говорилъ онъ озираясь, — гдѣ барышня?..

— Не знаю, батюшка, ничего не знаю, заголосила баба въ отвѣтъ, — не видала… Стало, и ихъ забрали…

— Кого?.. кого "забрали"?.. Что ты говоришь? вскликнулъ старикъ, затрясшись весь и ухватываясь костлявыми пальцами за ручки кресла.

— И ума не приложить, кормилецъ, что у насъ тутъ дѣется! Народу понаѣхало — страсть! Полиція, жандары, видать… И съ барчукомъ съ нашимъ, съ Володимеромъ Митричемъ…

— Съ Вольдемаромъ, съ моимъ сыномъ! перебилъ ее баринъ:- жандармы, говоришь ты, привезли? Жандармы!…

Онъ тяжело, судорожно перевелъ дыханіе, примолкъ на мигъ, какъ бы соображая

— Ils l'ont pris, — c'est cela!… Такъ должно было кончиться, je l'avais prévu depuis longtemps…

Голосъ его оборвался. Онъ разсуждалъ громко съ самимъ собою, примѣшивая, по обыкновенію, французскія фразы къ русской рѣчи, болѣзненно мигая отяжелѣвшими вѣками и растерянно уставившись на свою толстую собесѣдницу…

— Доподлинно доказать этого не могу, батюшка, объясняла она ему тѣмъ временемъ:- привезли, стало, ихъ, аль сами они были тутъ попрятамшись, а только я своимъ глазамъ видѣла: они сами и есть, изъ подвала, что подъ столомъ въ буфетной, изволите знать, — гляжу, по лѣстничкѣ оттедова подымаются, Володимеръ Митричъ нашъ, значитъ… А ихъ тутъ сичасъ жандаръ, аль какой тамъ другой изъ ихнихъ, — потому дымъ и тёмно, хоша фонари у нихъ, такъ комната-то глубокая, сдали не различить, — только онъ его, голубчика моего, за рученьки, за ноженьки… вязать знать хотѣлъ… Я тутъ сичасъ и убѣгла со страху, всхлипнула въ заключеніе Мавра, жалостливо качая головой.

Глаза стараго "кавалера посольства" мгновенно блеснули искрой:

— И онъ, Voldemar, выстрѣлилъ въ того, кто наложилъ на него руку?

— И, что вы, баринъ, не стрѣляли они, нѣ, чего Бога гнѣвить!… Развѣ въ подвалѣ стрѣляли… потому оттедова дымъ шелъ… а чего не видала — не могу сказать…

— Il а voulu же tuer, le malheureux, лепеталъ про себя Дмитрій Сергѣевичъ, — il а songé à l'honneur de son nom… Un Буйносовъ "на скамьѣ подсудимыхъ", comme ils disent а présent! Смерть лучше, да, — cela aurait mieux valu… Онъ живъ? какъ бы безсознательно спросилъ онъ вслухъ.

— Живы, батюшка, живы, насчетъ этого не извольте безпокоиться! Говорятъ. Сама слышала: "Не хочу, молъ, говорятъ, отвѣчать"!… Громко такъ выговорили, въ голосъ… А ужь что имъ отвѣчать требуется — не могу доподлинно доложить, не дослышала…

Голова старика изнеможенно упала на грудь:

— Они привезли его теперь сюда pour le confronter avec sa scoeur, съ Настей… Elle а toujours partagé ses idées subversives… Они и ее возьмутъ, — ils me la prendront… Ah! c'est le dernier coup!… вырвалось у него стономъ.

Мавра подбѣжала къ нему:

— Не извольте убиваться, батюшка-баринъ, можетъ Богъ дастъ…

Онъ повелительнымъ движеніемъ руки заставилъ ее замолчать и повелъ кругомъ себя долгимъ взглядомъ неестественно расширившихся вдругъ зрачковъ. Внутри его словно созрѣвало въ эту минуту какое-то важное, крупное рѣшеніе…

— Assez souffrir! проговорилъ онъ наконецъ чуть слышно, и, обращаясь къ Маврѣ:- ты ступай, ступай опять туда! сказалъ онъ, — и оставайся пока… ну, пока они тамъ совсѣмъ… Ты мнѣ не нужна, понимаешь?

Она недоумѣвая поглядѣла на него. Ее такъ и подмывало бѣжать опять на зрѣлище происходившаго въ буфетной, но она боялась "барышни", строго наказывавшей ей не покидать недужнаго.

— А какъ если вамъ что потребуется, баринъ? нерѣшительно проговорила она.

— Ничего мнѣ не требуется; ступай! Я… я спать буду…

— Развѣ барышню отыскать пойду… Спросить ихъ…

Онъ замахалъ опять руками и чуть не плачущимъ голосомъ:

— Не нужно, крикнулъ онъ ей, — никого мнѣ не нужно, говорятъ тебѣ, ни тебя, ни барышни… Я, понимаешь, я покою… я спать хочу…

Баба помялась на мѣстѣ — и вдругъ широко осклабилась:

— Можетъ, выкушаете… на сонъ грядущій? не то лукаво, не то таинственно подчеркнула она.

Глаза его внезапно такъ и запрыгали, губы судорожно затряслись:

— А у тебя… есть? прошепталъ онъ, подмигивая.

— На шкаликъ осталось… Съ моимъ удовольствіемъ, примолвила она, выходя за перегородку и, повозившись тамъ съ минуту, вынесла на подносѣ большую рюмку свѣтлой влаги.

Онъ схватилъ ее дрожащими отъ жадности руками, пригубилъ, сморщившись, будто отъ какого-то гадливаго ощущенія, и торопливо опрокинулъ затѣмъ себѣ въ горло.

— Ну, вотъ… вотъ теперь и согрѣлся, заговорилъ онъ, гладя себя рукой по груди, съ блаженнымъ видомъ:- теперь я усну… крѣпко усну, засмѣялся онъ какимъ-то страннымъ смѣхомъ. — Прощай, Мавра, спасибо!…

Онъ приткнулся головой въ подушкѣ и закрылъ глаза.

Мавра постояла, постояла надъ нимъ, — онъ оставался недвижимъ.

"Должно, започивали въ самдѣлѣ", рѣшила она, "потому ежели теперича и сына у нихъ роднаго забрали, такъ это они вполнѣ чувствовать не могутъ; потому все, почитай, какъ не въ полномъ своемъ разсудкѣ,- и какъ если имъ, значитъ, во время свою плепорцію отпустить…"

Разсужденія своего она до конца не довела и, скинувъ для большей предосторожности стоптанные башмаки свои, которые сунула тутъ же подъ ближайшее кресло, поспѣшно понеслась босикомъ въ корридоръ, пугливо прижимаясь во мракѣ къ стѣнкѣ и со страстнымъ любопытствомъ направляясь на свѣтъ, слабо выбивавшійся изъ буфетной.

Туда только-что вошло теперь новое лицо: невысокаго роста молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати восьми, съ жиденькими бѣлокурыми волосиками на кругленькой головкѣ и золотымъ pince-nez на вздернутомъ къ верху пуговкой носикѣ. Это былъ товарищъ прокурора, Тарахъ-Таращанскій (товарищи по Училищу Правовѣдѣнія называли его "Трахъ-Тарарахъ",), заигравшійся въ ералашъ у предсѣдателя Управы, въ городѣ, и потому нѣсколько опоздавшій своимъ прибытіемъ (онъ вмѣстѣ съ жандармскимъ полковникомъ состоялъ членомъ той же особой коммиссіи по политическимъ дѣламъ и извѣщенъ былъ имъ своевременно объ имѣвшемъ быть въ Юрьевѣ арестованіи).

Онъ тѣмъ болѣе, казалось, старался придать внушительности своей наружности, чѣмъ менѣе дано ему было отъ природы. Онъ глядѣлъ надменно сквозь свои оптическія стекла, и все лицо его имѣло такое выраженіе, будто онъ говорилъ себѣ въ это время: "Ахъ, какъ здѣсь скверно пахнетъ"!

Въ расположеніи духа онъ былъ сквернѣйшемъ: во-первыхъ, проигралъ у предсѣдателя пять робберовъ сряду, а, во-вторыхъ, выходя изъ тарантаса, запнулся высокимъ каблукомъ о подножку, упалъ и нѣсколько зашибъ себѣ колѣнку.

— Тутъ у васъ самъ чортъ ногу переломитъ, говорилъ онъ фальцетомъ, фыркая и морщась, Фурсикову, выбѣжавшему на шумъ его экипажа встрѣчать его въ сѣни съ огаркомъ въ рукѣ. — Что, накрыли? коротко и какъ бы презрительно кинулъ онъ ему вопросъ.

Агентъ передалъ ему обо всемъ происшедшемъ.

— Такъ!… Гдѣ-жь это у васъ тамъ? Проведите! произнесъ онъ повелительнымъ и скучливымъ голосомъ.

Онъ вошелъ, прихрамывая, въ буфетную, не протянулъ, а сунулъ, не размыкая пальцевъ, всю руку свою въ руку жандармскаго штабъ-офицера, тутъ же отдернулъ ее и проговорилъ сквозь зубы: "вы безъ меня уже все покончили, кажется", закинулъ голову въ сторону арестанта, котораго одинъ изъ жандармовъ держалъ за локоть.

— Это что за живыя кандалы! грозно крикнулъ онъ вдругъ:- прочь руки!

Ошеломленный служивый поспѣшно вытянулся, пристегнувъ по формѣ эти руки во шву своихъ брюкъ, и вопросительно покосился въ сторону своего начальника.

Полковниуъ только чуть-чуть поморщился.

— Господинъ Буйносовъ? спрашивалъ между тѣмъ арестанта, разглядывая его съ любезною, словно поощрительною улыбкой, товарищъ прокурора. И тутъ же:- Вы, впрочемъ, нисколько не обязаны отвѣчать, поспѣшилъ онъ прибавить, — дѣло слѣдствія уяснить и опредѣлить вашу личность.

Онъ отошелъ опять въ полковнику и проговорилъ скороговоркой:

— Ничего не нашли при немъ?

— Были, по всей вѣроятности, у него прокламаціи и эти ихъ книги, отвѣчалъ вполголоса тотъ досадливымъ тономъ, — но это, кажется, успѣли уничтожить… У него тутъ двѣ сестры, пребойкія, повидимому, дѣвицы. Я просилъ господина исправника понаблюсти за ними, пока я тутъ… распоряжался. Но, кажется, поздно. Онъ сейчасъ передавалъ мнѣ: по его мнѣнію, онѣ все сожгли въ печкѣ предъ тѣмъ, какъ онъ вошелъ къ нимъ. Онъ слышалъ, входя туда, запахъ жженой бумаги…

Таращанскій разсмѣялся, словно ужасно обрадованный:

— Само собою! Что же вы думаете, всѣ эти лица глупѣе насъ съ вами, полковникъ? проговорилъ онъ почти громко.

Сливниковъ, вертѣвшійся около разговаривавшихъ, поспѣшилъ заявить въ свою очередь, таинственно наклонясь къ его уху:

— Un petit обыскъ у этихъ дѣвицъ ne serait pas à dédaigner, monsieur le substitut, подчеркнулъ онъ, считая нужнымъ дать понять, что мнѣ-молъ, видите, извѣстно даже то, какъ называется во Франціи товарищъ прокурора: — ce sont des personnes fort délurées, et même très insolentes, промолвилъ онъ, напирая (очень ужь онъ чувствовалъ себя оскорбленнымъ этими "дѣвицами").

— Вы же сами сейчасъ говорили полковнику, что эти "дѣвицы" успѣли уже все сжечь, пренебрежительно отвѣтилъ ему Таращанскій, не глядя на него и вертя вокругъ пальца шнуркомъ своего pince-nez, — чего же тамъ еще искать!.. И какъ это вы всѣ, господа, любите безполезно усердствовать! проговорилъ онъ вдругъ на манеръ сентенціи: — арестуютъ теперь эту молодежь десятками по всѣмъ угламъ Россіи, и у всѣхъ одно и то же находятъ: тѣ же прокламаціи, та же Сказка о четырехъ братьяхъ… Возы этого добра въ Москву навезли. Лишній экземпляръ вамъ что-ли нуженъ?..

Онъ пожалъ плечами, прищурился на молча внимавшее ему серьезное лицо пожилаго штабъ-офицера и пропустилъ какъ бы въ спеціальное назиданіе его:- Раздули все это юное фантазёрство въ государственный заговоръ и…

Громкій голосъ арестанта не далъ ему договорить:

— Что же вы, долго меня на ногахъ держать будете? насилованно грубо говорилъ онъ:- я усталъ, спать хочу.

— Васъ отвезутъ сейчасъ спать въ городъ, строго проговорилъ ему на это жандармскій полковникъ.

— Оформить, дѣйствительно, можно будетъ тамъ, завтра, одобрительно кивнулъ на это товарищъ прокурора, разчитывавшій застать партнеровъ своихъ еще въ сборѣ у картежника-предсѣдателя.

Шумъ спора, торопливый топотъ чьихъ-то шаговъ за раскрытыми дверями буфетной прервали его еще разъ.

— Это онѣ, вскликнулъ Сливниковъ, — malgré ma consigne!..

Онъ кинулся въ корридоръ.

— Что тамъ такое? досадливо уронилъ Таращанскій:- еще какой-нибудь избытокъ офиціальнаго усердія!..

И онъ, вздѣвъ на носъ pince-nez и вскинувъ голову вверхъ, отправился за исправникомъ.

Онъ увидѣлъ его, раскидывающаго въ волненіи руками, лицомъ къ лицу съ молодою особой, казавшеюся не менѣе взволнованною, чтобы не сказать раздраженною, чѣмъ онъ самъ. Мужикъ-сотскій, все съ тѣмъ же перепуганнымъ видомъ, освѣщалъ ея блѣдное лицо, держа высоко надъ головой своей облѣпившій ему всѣ пальцы стеариномъ огарокъ.

— Я не могу… я не хочу, наконецъ, говорила она внѣ себя, — оставаться тамъ далѣе подъ стражей… Я не арестантка, я у себя въ домѣ, имѣю право на полную свободу моихъ дѣйствій… Да, я насильно вырвалась оттуда, я оттолкнула вашего сторожа… и сбѣжала сюда… Что же, вы за это меня колесовать будете? вскрикнула она въ заключеніе вызывающимъ тономъ и сверкая влажными отъ проступавшихъ на нихъ слезъ негодованія глазами.

— Mais permettez, mademoiselle, восклицалъ въ свою очередь исправникъ, продолжая разводить руками, — вы понимаете, ma consigne…

— Позвольте! визгливо перебилъ его голосъ господина Тарахъ-Таращанскаго, и самъ онъ выступилъ впередъ. — Я имѣю честь видѣть одну изъ… изъ хозяекъ этого дома, не правда-ли? обратился онъ къ Настасьѣ Дмитріевнѣ;- я здѣсь представитель прокурорской власти, сударыня, и въ этомъ качествѣ обязанъ выслушать… и удовлетворить всякое ваше… законное требованіе. Что вамъ желательно?

— Мнѣ желательно, все такъ же пылко отвѣтила она, — свободно пройти къ больному отцу… къ себѣ въ комнату, наконецъ… А господинъ исправникъ поставилъ на верху у лѣстницы своего сотскаго и приказалъ никого не пускать оттуда…

— Mademoiselle, je ne fais pas de l'arbitraire, горячо протестовалъ Сливниковъ, — я только исполнялъ приказаніе, данное мнѣ господиномъ пол…

— Позвольте! не далъ ему договорить опять тотъ же фальцетъ. И низенькій "представитель прокурорской власти" глянулъ снизу вверхъ на длиннаго исправника, какъ будто хотѣлъ его тутъ же спалить молніей своего взгляда.

Сливниковъ, дѣйствительно, какъ бы оторопѣлъ весь… Видимо довольный произведеннымъ впечатлѣніемъ, Tapaщанскій отнесся снова въ дѣвушкѣ:

— Я не нахожу возможнымъ одобрить образъ дѣйствій господина исправника въ настоящемъ случаѣ, но, великодушно примолвилъ онъ, — смѣю думать, что онъ при этомъ руководился соображеніями гораздо болѣе гуманнаго, чѣмъ, такъ сказать, чисто полицейскаго свойства. Формальности службы заставили насъ всѣхъ съѣхаться сюда для арестованія одной личности… Я считаю безполезнымъ называть ее… И зрѣлище этой процедуры не могло, конечно, доставить вамъ особеннаго удовольствія…

— И ее арестовали… эту личность? поспѣшила и едва была въ силахъ проговорить она.

— Повидимому.

— Что это значитъ? удивленно спросила она, глядя на него во всѣ глаза.

Онъ чуть-чуть усмѣхнулся:

— Арестованный назвать себя не пожелалъ.

"Я такъ и знала", пронеслось въ головѣ Насти: "онъ не сказалъ своей фамиліи; есть, можетъ быть, надежда"…

— Скажите, вдругъ вспомнила она, — кто стрѣлялъ здѣсь, — я слышала сверху, — онъ?

— Само собою, небрежно промолвилъ на это представитель юстиціи, оглянулся и, видя, что сконфуженный исправникъ ушелъ опять въ буфетную:- Это не должно безпокоить васъ, добавилъ онъ. — выстрѣлъ не имѣлъ послѣдствій, и мы обойдемъ вѣроятно и вовсе этотъ эпизодъ въ нашемъ протоколѣ… А бумаги его вы сожгли? такъ и ошеломилъ онъ ее нежданнымъ вопросомъ.

Она вся въ лицѣ перемѣнилась, вздрогнула…

Онъ ухмыльнулся уже со всей высоты своего величія:

— Я, надо вамъ сказать, вообще всему этому не придаю никакого серьезнаго значенія!…

Вышедшій въ корридоръ въ эту минуту штабъ-офицеръ притронулся къ его локтю. Таращанскій обернулся и отошелъ съ нимъ въ сторону.

— Я свое кончилъ, Валеріанъ Петровичъ, сказалъ полковникъ, — и увожу сейчасъ арестанта. Если бы вы съ вашей стороны сочли нужнымъ произвести дальнѣйшее дознаніе въ этомъ домѣ…

— Никакого! отрѣзалъ тотъ:- я бы девять десятыхъ и тѣхъ, которые у насъ сидятъ, отпустилъ на всѣ четыре стороны, а не то что-бъ увеличивать ихъ число…

Штабъ-офицеръ мотнулъ головой, какъ бы говоря: "Это ваше дѣло"! и отправился распоряжаться своимъ…

XI

Кто-то въ то же время дернулъ растерянную Настасью Дмитріевну сзади за платье.

Она быстро обернулась и увидала Мавру… Толстая баба вся тряслась, тяжело переводя духъ…

— Что такое?… зачѣмъ ты здѣсь?… что батюшка? пробормотала дѣвушка со внезапнымъ замираніемъ.

— Не знаю, барышня, что и сказать, выговорила та чрезъ силу:- тёмно у нихъ… и голосу не подаютъ…

— Что значитъ "не подаютъ"? Онъ спитъ?

— Не могу доподлинно сказать, матушка-барышня, потому вошла я къ нимъ сичасъ — тёмно, смотрю, а сами видѣли — лампа у нихъ горѣла… "Баринъ, говорю, а баринъ"!… а они голосу не подаютъ. Я тутъ очень спужалася и побѣгла васъ искать…

— Онъ спалъ, да, я видѣла… и у него горѣла лампа… Погасла какъ-нибудь, вѣрно… Я говорила тебѣ не оставлять его… зачѣмъ ты ушла?… обрывались слова у Насти, пока она, не теряя времени, бѣглымъ шагомъ неслась въ темную глубину корридора, по направленію къ дѣвичьей, чрезъ которую былъ ходъ въ спальню больнаго.

— Сами они послали меня сюда, матушка, объясняла Мавра, поспѣшая за нею, — потому, какъ здѣсь выпалили, они мнѣ: "Поди сичасъ, узнай", говорятъ… И вдругорядь посылали опять, послѣ того, значитъ, когда я имъ про барчука, про Володиміра Митрича докладывала…

— Ты ему сказала про брата?.. Господи!.. Развѣ не могла ты понять, что не слѣдовало этого говорить ему!..

— А почемъ мнѣ понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, гдѣ мнѣ разсудку занять… И ничего отъ эвтаго отъ самаго, что я сказала, вреда имъ не случилося, ей-же ей, говорю… "Ступай, говорятъ, опять туда, а я спать хочу," — только всего и сказали они на этто…

Въ глубокой темнотѣ вошли онѣ въ дѣвичью.

— Тутъ на лежанкѣ коробка со спичками была, сказала дѣвушка, — сыщи скорѣй!.. Шандалъ у него за перегородкой на комодѣ стоитъ…

И съ нетерпѣливою тревогой, съ нестерпимо бившимся сердцемъ вошла сама, не ожидая, въ его комнату, добралась ощупью до этого комода, судорожно ухватилась за попавшійся какъ-то сразу подъ пальцы ей шандалъ и проговорила полугромко — не испугать-бы, если спитъ:- "Папа"!..

Отзыва не послѣдовало.

Она сдержала дыханіе, судорожно насторожила ухо… "Папа"! крикнула уже она теперь…

— Мати Пресвятая Богородица, спаси насъ! визгнула въ свою очередь на этотъ крикъ Мавра, роняя изъ рукъ коробку спичекъ, съ которою пробиралась къ барышнѣ.

Она кинулась подымать ихъ съ полу… Но дрожавшіе пальцы только безсильно тыкались о шероховатыя половицы…

— Давай же, давай скорѣе огня! задыхающимся голосомъ взывала въ ней межъ тѣмъ Настасья Дмитріевна.

Она чиркнула объ полъ попавшуюся ей наконецъ подъ руки спичку, поднялась съ нею. приложила къ свѣтильнѣ, которую протягивала ей барышня…

Дѣвушка выбѣжала съ загорѣвшеюся свѣчей за перегородку.

Первымъ дѣломъ кинулись ей въ глаза блеснувшіе отъ свѣта чуть не подъ самыми ногами ея осколки стекляннаго матоваго колпака лампы, какимъ-то непонятнымъ въ первую минуту образомъ свалившейся съ довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, какъ уже было упомянуто нами, стояла въ одномъ изъ переднихъ угловъ комнаты, рядомъ съ окномъ, выходившимъ въ садъ, и за самымъ кресломъ больнаго, помѣщавшимся у этого окна. Взглядъ дѣвушки устремился на уголъ спинки этого кресла, въ которомъ такъ привыкла видѣть она потонувшій въ глубинѣ большой подушки тонкій профиль старика-отца… Уголъ былъ пустъ теперь, подушка лежала на сидѣніи, наполовину свѣсившаяся внизъ, — а внизу, у ножки кресла…

— Папа! крикнула она еще разъ, бросаясь со свѣчей къ тому чему-то невообразимо страшному, что увидѣла она тутъ, упала на колѣни, низко наклоняясь лицомъ въ полу, простирая руки впередъ…

— Мавра, ножницы… ножъ… скорѣе… разрѣзать! простонала она…

Баба метнулась къ ней, наклонилась въ свою очередь и отпрянула въ невыразимомъ ужасѣ;

— Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы намъ съ вамъ въ отвѣтъ не попасть! Полицея тутъ, жандары… Звать надо, людей звать скорѣе…

И, полоумная отъ объявшаго ее страха, она выскочила изъ комнаты въ корридоръ, голося:

— Кормильцы, родимые, спасите… со старымъ бариномъ несчастіе!..

Изъ буфетной въ эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась къ нему:

— Сердечный ты нашъ, голубчикъ сизый, ведутъ тебя въ темницу темную, за семь замковъ желѣзныихъ, хоша бы дали тебѣ, младу вьюношѣ, напослѣдяхъ съ отцомъ родныимъ проститися!..

— Чего ты причитаешь, старая, что тамъ случилось? перебилъ ее, быстро подходя, жандармскій полковникъ.

— Не моя вина, батюшка, ваше сіятельство, видитъ Царица Небесная, не моя! заголосила она въ новомъ перепугѣ,- сами они меня погнали…

— Кто погналъ, куда? говори толкомъ!

— Баринъ, генералъ нашъ, сюда послали, когда палить тутъ стали, значитъ…

— Ну, и что же?

— А пока я тутъ въ колидорѣ стояла, они, остамшись одни…

— Ну?…

— И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно! истерически зарыдала она: тамъ… надъ ними…. - барышня, Настасья Дмитріевна, убиваются…

Арестантъ, блѣдный какъ смерть, обернулся къ штабъ-офицеру; онъ сразу понялъ все:

— Слова ея значатъ, что отецъ мой лишилъ себя жизни, неестественно рѣзко зазвенѣлъ его голосъ:- я хочу взглянуть на него!…

— Извольте! качнулъ головою тотъ.

— Еще не поздно, можетъ быть, помочь можно, вскликнулъ товарищъ прокурора, двигаясь первый съ мѣста:- куда итти? ведите! обратился онъ къ Маврѣ. — Да огня давайте сюда побольше!…

— Quel drâ-ame, monsieur le substitut! вскидывая длинныя руки свои вверхъ, трагически протянулъ, шагая за Таращанскимъ, исправникъ Сливниковъ; на немъ лица не было и губы его тряслись.

— Лазаревъ, ступай, можешь понадобиться! отдалъ полугромко приказаніе полковникъ одному изъ жандармовъ.

Всѣ быстро направились въ "мѣсту пронсшествія"…

Настасья Дмитріевна стояла на колѣняхъ, поддерживая приподнятую ею съ полу бездыханную голову отца. Онъ былъ еще совсѣмъ тепелъ, но надежды у нея не оставалось: жизнь — это было для нея очевидно, — безвозвратно покинула его… Съ перваго же взгляда стали ясны для всѣхъ условія, при которыхъ могъ онъ осуществить свое гибельное намѣреніе. На сторонѣ окна, ближайшей въ креслу, въ которомъ онъ проводилъ ночи, вбитъ былъ въ стѣну большой гвоздь, о который обматывался толстый снурокъ подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этомъ окнѣ (недужный, просыпавшійся обыкновенно съ зарей, любилъ глядѣть на первую игру лучей солнца, восходившаго прямо противъ него, въ вершинахъ и прогалинахъ сада). Двойной конецъ этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на разстояніи вершка отъ нея. Старикъ, по всѣмъ признакамъ, притянулъ въ себѣ этотъ конецъ, сложилъ его въ петлю, всунулъ въ нее голову и рванулся всѣмъ тѣломъ со своего сидѣнія внизъ… Отъ размаха откатившееся назадъ кресло ударилось въ стоявшую за нимъ тумбу и свалило толчкомъ стоявшую на ней ламцу, а снурокъ такъ оттянуло къ низу, что голова кочти "асалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой, Настасья Дмитріевна, съ тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самыхъ слабыхъ существъ въ минуты великихъ опасностей и безумнаго отчаянія, приподнявъ на половину одною рукой рухнувшее наземь тѣло, вырвала другою изъ стѣны самый гвоздь, съ котораго спускался роковой снурокъ петли, и распустила ее, отецъ ея не подавалъ уже и признака жизни…

— Кончено! проговорила она теперь съ какимъ-то потрясающимъ спокойствіемъ, почти безсознательно обводя взглядомъ толпу собравшихся вокругъ нея пришлыхъ, чуждыхъ ей лицъ.

Никто изъ нихъ не нашелся отвѣтить въ первую минуту. Слишкомъ сильно было впечатлѣніе, слишкомъ поразительна это зрѣлище…

— Помогите… поднять, проговорила она, осиливая себя.

Служивый жандармъ, котораго звали Лазаревымъ, выступилъ впередъ.

— Не трогай! повелительно крикнулъ раздраженный голосъ.

И Владиміръ Буйносовъ, съ перекошеннымъ лицомъ, кусая губы и сверкая взглядомъ, протѣснился къ сестрѣ:

— Держи крѣпче за затылокъ, обрывисто выговорилъ онъ, подходя къ мертвому и ухватывая самъ его подъ колѣни.

Но бодрость измѣнила дѣвушкѣ,- она пошатнулась… Сливниковъ, забывая свои "обиды", кинулся къ ней:

— Permettez moi de vous remplacer, mademoiselle!..

Тѣло перенесли на диванъ.

Глубокое безмолвіе стояло кругомъ. Никто повидимому не зналъ, что ему дѣлать далѣе…

Товарищъ прокурора, какъ бы исполняя какую-то особую формальность, подошелъ къ трупу со свѣчей въ рукѣ, освѣщая деревенѣвшій уже ликъ и стеклянно-мутные, страшно выкатившіеся изъ-подъ вѣкъ яблоки глазъ…

— Глаза бы вы ему закрыли! шепнулъ словно сердито арестанту пожилой штабъ-офицеръ, морщась и оттягивая себѣ усы до боли.

Молодой человѣкъ, машинально повинуясь, наклонился надъ этимъ страшнымъ лицомъ, протягивая къ нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила вѣки мертвеца, прикрыла ихъ ладонью и какъ бы замерла вся при этомъ.

Она очнулась чрезъ мигъ, взглянула на брата безконечно-скорбнымъ взглядомъ и, въ неудержимомъ порывѣ, кинулась ему на грудь.

— Володя, прошептала она съ прорвавшимся рыданіемъ, — не забывай, на чью совѣсть должно пасть это!..

XII

Да какъ же не любить-съ, сами изволите разсудить: Алимпіада Самсоновна — барышня, какихъ въ свѣтѣ нѣтъ…

Островскій. Свои люди, сочтемся.

На другой день послѣ переданнаго нами читателю, часу въ одиннадцатомъ утра, у Антонины Дмитріевны въ комнатѣ ея, въ мезонинѣ, шелъ живой разговоръ со стоявшимъ предъ нею рослымъ, чуть-чуть дороднымъ, красивой наружности мущиной лѣтъ тридцати двухъ, съ небольшою русою бородкой, подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими изъ его лиловаго цвѣта шведскихъ перчатокъ. Одѣтъ онъ былъ безукоризненно, въ сплошной, темно-сѣрый лѣтній костюмъ; синій атласный галстукъ заколотъ былъ цѣнною черною жемчужиной величиною въ ноготь; вѣнскія ботинки изъ желтой юфти обували его огромныя, какъ и его длани, ноги… Стоялъ онъ по привычкѣ къ вѣчному движенію, не дозволявшей ему и четверти часа усидѣть на мѣстѣ…

— И, сдѣлайте милость. говорилъ онъ, — не безпокойтесь ни о чемъ. Все будетъ, можете повѣрить, сдѣлано прилично и хорошо… Если сестрицѣ вашей, Настасьѣ Дмитріевнѣ, ужь непремѣнно этого требуется, мы можемъ счесться съ нею послѣ… А теперь ужь позвольте мнѣ все это взять на себя… Почитаю, такъ сказать, своимъ долгомъ… заранѣе, подчеркнулъ онъ со страстнымъ взглядомъ по ея адресу, и тутъ же покраснѣлъ по самые волосы.

— Можете, протянула она въ отвѣтъ съ легкою усмѣшкой…

Она полулежала въ креслѣ съ закинутыми за затылокъ руками и глядѣла на него въ упоръ своими прекрасными аквамариновыми глазами. — Знаете что, Провъ Ефрем… Нѣтъ, перебила она себя, смѣясь, — а никогда не привыкну къ этому вашему имени!…

— Мудреное, дѣйствительно, усмѣхнулся и онъ, но брови его слегка повело: — на латинскомъ языкѣ значитъ хорошій человѣкъ… Такой я и есть, могу сказать по истинѣ, промолвилъ онъ уже совсѣмъ весело, — такимъ и здѣшній народъ меня прозвалъ, — можетъ, сами слышали: "строгъ, говорятъ, а справедливъ"…

— А вы бываете, и точно, "строги?" спросила она, прищурясь и пристально воззрясь въ него опять.

— Случается… Съ вами никогда не случится! воскликнулъ онъ неожиданно, съ сіяющимъ отъ внезапнаго прилива счастія лицомъ.

— Я и не позволю, медленно и холодно возразила она на это.

Профъ Ефремовичъ Сусальцевъ въ свою очередь теперь пристально устремилъ на нее свои большіе каріе глаза. "Посмотрѣлъ бы я, какъ бы ты не позволила, кабы мнѣ вздумалось!" словно сверкнуло на мгновеніе въ этихъ глазахъ. Но онъ какъ бы тутъ же устыдился своей мысли и нѣсколько смущенно промолвилъ:

— Вы, кажется, о чемъ-то начали было, Антонина Дмитріевна?

— Да, я хотѣла… Вы будете очень рады?

— Чему-съ? изумился онъ.

— Повезти меня съ собою въ городъ… Вѣдь вамъ туда нужно?…

— Нужно, какже… насчетъ гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!…

Онъ схватилъ ея руку и жадно прильнулъ въ ней губами.

— Да, къ похоронамъ нуженъ трауръ, а у меня ничего чернаго нѣтъ… А, главное, уѣхать хоть на нѣсколько часовъ ото всего этого, примолвила она со внезапнымъ выраженіемъ отвращенія на лицѣ: — я мертвыхъ, какъ ребенокъ, боюсь… мнѣ вездѣ слышится будто запахъ трупа…

Она вздрогнула:- я заболѣю непремѣнно, если это должно продолжаться болѣе сутокъ…

— Къ чему же тянуть, помилуйте; завтра, въ одиннадцатомъ часу, свеземъ на кладбище.

— Затрудненія могутъ быть, говорятъ: вѣдь онъ не своею смертью умеръ…

— Будьте покойны: затрудненія — побоку; имѣлись въ виду — и устранены. Такой случай вышелъ благопріятный. Ночевалъ я въ городѣ, на фабрикѣ… На самомъ выѣздѣ она у меня, какъ знаете… Встаю я всегда рано, а тутъ такъ случилось, что, за счетами, да перепиской, и вовсе не ложился. Вышелъ на зарѣ голову нѣсколько освѣжить. Иду по шоссе, гляжу, въ городъ тарантасъ ѣдетъ. Знакомый господинъ, вижу, товарищъ прокурора Тарахъ-Таращанскій. "Откуда?" спрашиваю. Онъ мнѣ тутъ и объяснилъ про вашъ здѣшній… камуфлетъ… Очень я, знаете, обезпокоился за васъ, и рѣшилъ тотчасъ же сюда ѣхать; а между тѣмъ, въ предвидѣніи непріятностей, выспросилъ у него все, что и какъ, относительно вотъ этого самаго обстоятельства, что "неестественною смертью", какъ вы говорите… Онъ, Тарахъ этотъ, баринъ, знаете, очень легонькій, — ужь такая, должно быть, у всѣхъ у нихъ порода, у этихъ судейскихъ теперешнихъ, съ добродушнымъ смѣхомъ ввернулъ говорившій, — за то съ нимъ, спасибо, все легко и оборудовать. Человѣкъ въ этомъ отношеніи самый, можно сказать, либеральный!.. Насчетъ исправника и говорить нечего: телячья голова, изъ кавалеристовъ, порядковъ никакихъ не понимаетъ, — ну-съ, и крючковъ тоже отъ него никакихъ ожидать нельзя. Главная загвоздка тутъ — попъ здѣшній, онъ же и благочинный по этой мѣстности… Только съ этимъ народомъ извѣстно какой разговоръ!.. Имѣлъ я уже съ нимъ таковой: разстались мы вполнѣ довольные другъ другомъ… На всякій случай надлежащее свидѣтельство можно еще будетъ попросить у доктора, у Николая Иваныча, лѣчившаго покойнаго; онъ человѣкъ хорошій, конечно не откажетъ… Словомъ, заключилъ Сусальцевъ, — ail right, какъ говорятъ Джонъ-Були; проводимъ усопшаго до послѣдняго жилища, какъ слѣдуетъ по закону христіанскому, съ честью и поминовеніемъ.

Но Антонина Дмитріевна не слушала его и преслѣдовала свое въ головѣ:

— Я бы часу лишняго не хотѣла провести здѣсь послѣ похоронъ, сказала она:- придумайте, какъ это сдѣлать; вы человѣкъ практическій.

Онъ глянулъ стремительно ей въ лицо и покраснѣлъ опять по самыя уши.

— Очень просто, отвѣтилъ онъ дрогнувшимъ голосомъ, — переѣзжайте въ Сицкое.

— Съ вамъ? Одна? вскликнула она, будто изумившись, — потому что сестра Настя ни за что не согласится…

— А хотя бы однѣ!.. Церковь у меня тутъ же въ домѣ, Антонина Дмитріевна, поспѣшилъ онъ прибавить, испугавшись вдругъ "неприличія", какъ подумалось ему, своего предложенія:- когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете въ этомъ самомъ Сицкомъ жить…

Она, словно застыдившись вся, поспѣшно опустила глаза.

— Не мнѣ, а вамъ… назначить слѣдуетъ, пролепетала она невиннымъ голосомъ пятнадцатилѣтней дѣвочки.

Провъ Ефремовичъ нежданно всѣмъ своимъ грузнымъ тѣломъ рухнулъ ей въ ноги:

— За это слово милліона мало! вскликнулъ онъ въ неописуемомъ восторгѣ:- впервой рѣшились вы наконецъ подарить меня имъ. А то было у насъ все будто кончено, а рѣшительнаго, послѣдняго, — вотъ этого самаго, — недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, — онъ безумно цѣловалъ ей колѣни, — такъ отъ меня, отъ меня зависитъ?.. Извольте! Чрезъ три дня. — дольше терпѣть душа не въ силахъ!..

— "Чрезъ три дня", повторила Антонина все тою же невинною интонаціей, — какой вы рѣшительный!.. Я впрочемъ такихъ люблю! усмѣхнулась она, и рука новой. Далилы какъ бы невольнымъ порывомъ нѣжности пробѣжала по щетинѣ волосъ Самсоновой головы, преклоненной предъ нею. Алыя губы ея коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно:- хорошо, я согласна!..

Онъ вскинулъ голову вверхъ, ухватилъ ее за станъ своею огромною рукой, привлекъ къ себѣ и такъ и впился губами въ ея губы.

Она оттолкнула его, вскрикнула отъ неожиданности и гнѣва:

— Мужикъ! вырвалось у нея… Но тотчасъ же, сдержавшись:- хоть бы позволенія попросилъ сначала! примолвила она мягко, съ капризною ноткой въ голосѣ, давая этимъ оброненному ею жесткому слову значеніе шутки.

Онъ между тѣмъ вскочилъ на ноги, ударилъ себя ладонью по широкой груди:

— Эхъ вы, кисейная барышня, мужики-то получше вашихъ бояръ умѣютъ любить!..

— Это я вижу, сказала она, и Провъ Ефремовичъ мгновенно, какъ ледъ подъ лучами весенняго полудня, растаялъ и расплылся весь предъ тою неотразимою улыбкой, съ которою она теперь взглянула на него:

— Нѣтъ у меня противу васъ ни воли, ни разсудка, вотъ что я вамъ скажу-съ, проговорилъ онъ страстно и досадливо:- въ бичевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда ужь я, кажись, на мягкую пряжу не похожъ! разсмѣялся онъ громко своему сравненію:- такъ ужь вы меня, барышня, поберегите сами немножко!

— А вотъ вы сядьте тутъ, противъ меня, — что это у васъ за привычка вѣчно на ногахъ торчать, точно башня какая-то; затылокъ заболитъ глядѣть на васъ снизу! Садитесь и поговоримъ толкомъ…

— Сѣлъ-съ! возгласилъ онъ съ веселою покорностью, опускаясь на стулъ прямо противъ ея кресла и укладывая каждую изъ рукъ своихъ на каждое изъ своихъ колѣнъ.

Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:

— Вы вотъ сказали: "чрезъ три дня", и я согласилась. Но развѣ это можно?

— Почему не можно?

— Нужны формальности…

— Это точно, кого у кого въ карманѣ грошъ. А если деньги, такъ всю эту формальность не то въ три дни, въ три часа обдѣлать можно.

— Положимъ… Но мнѣ, напримѣръ, посаженые отецъ и мать нужны, шаферъ…

— Вопросъ, дѣйствительно!..

Онъ качнулъ головой:- Вы какъ желаете, чтобы пофорсистѣе было, или попроще?

Она невольно поморщилась:

— Что это за выраженіе "пофорсистѣе" и для чего вы меня спрашиваете?

— За выраженіе извините, дѣйствительно мужицкое, другой разъ не скажу. А спрашиваю потому, что если съ шикомъ справлять свадьбу, такъ вамъ Бориса Васильича Троекурова съ супругой въ посаженые пригласить надобно: первыя лица по здѣшнему мѣсту.

— Никакихъ Троекуровыхъ и никакого шика! пылко возразила она:- и никого на свадьбѣ, кромѣ необходимыхъ лицъ.

— Самъ я такъ полагалъ… особенно въ виду того, что только-что вотъ, скажутъ, отца похоронили… Хорошо-съ, перебилъ онъ себя:- въ такомъ случаѣ Николая Ивановича Ѳирсова, доктора, просите съ супругой: люди подходящіе, простые…

— Пожалуй, молвила Антонина съ легкою гримасой.

— Ail right! Ну-съ, а теперь на счетъ шафера… Имѣете кого въ примѣтѣ?

Словно какая-то змѣйка пробѣжала у нея въ глазахъ; она прищурилась, прикусила губу и чуть-чуть повела головой:

— Есть.

— Кто таковъ?

— Юшковъ, Григорій Павловичъ; вы его знаете?

— Предводителя старика сынъ, земецъ нашъ? знаю! Что же, малый отличный.

— Вы находите? сказала она насмѣшливо.

— Чего-жь не находить! Про него худа не слышно. Предсѣдателемъ въ управу думаемъ его даже выбрать.

Антонина Дмитріевна закачала головой.

— Только онъ не пойдетъ, сказала она.

— Куда это: въ, предсѣдатели управы?

— Нѣтъ, ко мнѣ въ шафера.

— Во! Почему такъ?

— Потому, что я выхожу за васъ.

— За "мужика!"

У Сусальцева глаза засверкали.

Она лукаво значительнымъ взглядомъ глянула на него:

— Если бы вы даже были великій князь, — все равно.

Онъ понялъ и широко, добродушно осклабился:

— Ривалъ, значитъ, мнѣ былъ! Что-жь, губа-то у него не дура, сказать по правдѣ…

Онъ наклонился, протягивая руку къ ея рукѣ:- Позволенія прошу, подчеркнулъ онъ со смѣхомъ.

Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою подъ губы. Онъ съ преувеличенною почтительностью приложился къ ней и, удерживая ее въ своей:- А дозволено будетъ спросить, молвилъ онъ со внутреннею тревогой, которую она тотчасъ же угадала подъ его веселымъ тономъ, — почему у васъ съ этимъ самымъ Григоріемъ Павловичемъ Юшковымъ дѣло не вышло?

— То-есть, почему я не вышла за него замужъ?

— Вы сказали, красавица моя!

— Почему? повторила она — и такъ и погрузилась глазами въ его глаза: — потому, что сила силы ищетъ, а онъ тряпка!

Сусальцевъ прыгнулъ съ мѣста, ударяя себя ладонью о ладонь въ порывѣ восхищенія:

— Сказали-тo вѣдь какъ мѣтко: "сила силы ищетъ"! Какъ свайкой въ самое кольцо хватили… Богатырь вы у меня просто, прелесть моя!…

Онъ сѣлъ опять, счастливый, польщенный, радостный…

— Ну, значитъ, и не нужно намъ Григорья Павдовича! Поищемъ другаго… Прикажете, я вамъ моего Потемкина представить мору. Старенекъ, на ноги палъ маленько, а господинъ совсѣмъ приличный, холостой, шаферскую должность исправить еще можетъ отлично.

— Какой "Потемкинъ"? съ любопытствомъ спросила дѣвушка.

Онъ расхохотался:

— Потемкинь, извѣстно, фаворитъ былъ, такъ я этимъ самымъ прозвищемъ барина этого и зову; фамилія ему Зяблинъ, штабсъ-капитанъ въ отставкѣ, аристократъ тоже, — потому онъ въ той же фаворитской должности вѣкъ свой провелъ, а теперь на подножномъ корму, такъ сказать, остался.

— Почему вы его вашимъ называете?

— А такъ, продолжалъ смѣяться Провъ Ефремовичъ, — что я его, почитай, съ имѣніемъ, съ этимъ самымъ Сицкимъ, пріобрѣлъ. Купилъ я его, какъ вамъ извѣстно, у одного князька безпутнаго, Шастуновъ по фамиліи, за полцѣны купилъ, сказать по истинѣ… Одинъ лѣсъ тамъ всѣхъ моихъ денегъ стоитъ, увидите!… Ну-съ, а какъ купилъ я, да въѣхалъ туда хозяиномъ, узнаю, старичекъ тамъ одинъ во флигелѣ обрѣтается на жительствѣ. Ни управитель, ни въ должности какой, а такъ, докладываютъ мнѣ, живетъ съ самой смерти княгини покойницы, матери, то-есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулакъ была, милліончика два сыну оставила; ну, а онъ, извѣстно, по дворянскому обычаю, живо, годиковъ въ пять, въ шесть, все это въ трубу спустилъ… Такъ у этой княгини, узналъ я, жилъ въ фаворитахъ лѣтъ двадцать сряду этотъ самый баринъ, Зяблинъ, и все, говорятъ, водила она его обѣщаніемъ выйти за него замужъ. Выйти не вышла, да и обезпечить его не подумала. Хватило ее въ одинъ прекрасный день ударомъ, какъ громомъ, пикнуть не успѣла. А онъ такъ и остался, какъ ракъ на мели: ни спереди, ни сзади ничего нѣтъ, и головы приклонить некуда… Такъ и застрялъ онъ тутъ въ своемъ флигелѣ, въ родѣ старой мебели. Князекъ, въ память матери, велѣлъ его не трогать и довольствіе ему отпускать. Ну, можете представить, какое ужь тутъ довольствіе, въ пустой усадьбѣ: щи, да баранины кусокъ носили отъ управляющаго, — а человѣкъ-то на серебрѣ, Французомъ-поваромъ изготовленное кушанье ѣсть привыкъ, — тяжело-съ!… Пожелалъ я съ нимъ познакомиться; вижу — человѣкъ воспитанный, деликатный: и робость-то въ немъ, и гоноръ барскій при нищетѣ, все это, знаете, сразу видать… "Вы, говоритъ онъ мнѣ, сдѣлайте милость, не стѣсняйтесь, я могу сегодня же выѣхать отсюда". — "Куда же вы, говорю, думаете?" А онъ мнѣ на это: — "Все равно, говоритъ, и на улицѣ умереть можно"… Меня, скажу вамъ-съ, всего будто перевернуло отъ этихъ словъ, жалость такая взяла… "А я такъ думаю, говорю ему, что вамъ здѣсь все же покойнѣе, чѣмъ на улицѣ будетъ, и насчетъ смерти тоже повременить можно, а какъ если не побрезгуете моимъ обществомъ, такъ я очень радъ буду; вдвоемъ, говорю, извѣстно, позабавнѣе будетъ время волочить"… Такъ онъ у меня и живетъ четвертый годъ.

— Что же, онъ васъ въ самомъ дѣлѣ очень "забавляетъ"? уронила насмѣшливо Антонина.

Сусальцевъ поморщился:

— Да вы, какъ это, можетъ полагаете, что я его у себя въ родѣ шута держу? Очень ошибаетесь въ такомъ случаѣ. Не таковъ, во-первыхъ, у меня карактеръ, да и шутовь-то вообще въ нашемъ коммерческомъ мірѣ въ настоящее время встрѣтить можно развѣ только въ комедіяхъ господина Островскаго; мода на нихъ давно прошла, повѣрьте слову!.. А насчетъ Евгенія Владиміровича Зяблина, такъ если я въ шутку — и то не въ глаза ему, — Потемкинымъ его называю, такъ въ дѣйствительности-то я къ нему, скажу вамъ откровенно, какъ къ родному привязался. Баринъ, говорю, воспитанный, деликатный, и въ домѣ его не слышно… Одна слабость…

— "Слабость", какъ бы испуганно повторила дочь покойнаго Дмитрія Сергѣевича Буйносова.

— Самая невинная, не безпокойтесь, разсмѣялся опять ея собесѣдникъ:- туалетъ. По цѣлымъ часамъ проводитъ старичекъ у зеркала, галстуки новенькіе повязываетъ, да ботинки примѣряетъ… Открылъ я ему кредитъ, до 800 рублей, у портнаго моего и сапожника въ Москвѣ,- онъ и блаженствуетъ… Такъ вотъ-съ, если вамъ угодно будетъ его себѣ въ шафера взять, онъ такимъ джентльменомъ выйдетъ вѣнецъ надъ вами держать, что лучше и не надо.

— Я очень рада буду, сказала Антонина Дмитріевна, помолчала и чрезъ минуту:- А послѣ свадьбы куда мы съ вами? спросила она небрежнымъ тономъ.

Сусальцевъ нѣсколько оторопѣлъ:

— Я полагалъ, поживемъ въ имѣніи… Вѣдь у меня въ Сицкомъ домъ дворецъ, Антонина Дмитріевна, добавилъ онъ въ видѣ убѣждающаго довода.

— Знаю… но я думала…

— Что вы думали, красавица моя? Какъ прикажете, такъ и будетъ!

— Я полагаю, что такъ какъ мы думаемъ жениться тотчасъ послѣ… этой смерти, здѣсь кругомъ всякіе толки пойдутъ, вы сами сейчасъ упомянули объ этомъ. Я вообще глубоко равнодушна къ тому, что про меня могутъ сказать; вы, не знаю!.. Во всякомъ случаѣ лучше, чтобы ни до васъ, ни до меня не доходили пока никакіе людскіе пересуды и сплетни. А для этого, по-моему, самое разумное уѣхать.

— И то дѣло, согласился онъ съ полувздохомъ. — Куда же прикажете?

— За границу.

— Можно!.. Въ мѣстечко Парижъ, первымъ дѣломъ, разумѣется? Могу послужить вамъ надежнѣйшимъ гидомъ. За науку много тамъ денегъ просадилъ…

— Вы говорите свободно по-французски? сочла нужнымъ справиться Антонина.

— Говорю… А по-англійски и совсѣмъ хорошо, отвѣчалъ Провъ Ефремовичъ:- отецъ покойный три года выдержалъ меня на конторѣ у мистера Броули и К° въ Лондонѣ… А для чего это вы меня спросили, говорю-ли я по-французски? молвилъ онъ черезъ мигъ.

— Хотѣла знать…

Не совсѣмъ искренняя усмѣшка пробѣжала по его губамъ:

— Боитесь, что-бъ я въ обществѣ держать себя прилично не умѣлъ?.. Будьте покойны, прелесть моя: не посрамимъ земли Русской и Богомъ данной намъ аристократки-женушки.

— Перестаньте вздоръ говорить, сказала Антонина, шутливо ударивъ его пальцами по рукѣ,- а распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали. Ѣхать въ городъ, такъ сейчасъ. Ступайте, а я одѣнусь и сойду къ вамъ на крыльцо.

— Повинуюсь моей повелительницѣ!…

Онъ все такъ же преувеличенно церемонно расшаркнулся предъ нею и вышелъ изъ комнаты своею увѣсистою, слегка вздрагивавшею, какъ бы отъ преизбытка силы, походкой.

"Повелительница" его вдумчиво, нахмуреннымъ и долгимъ взглядомъ повела ему вслѣдъ, потянулась въ своемъ креслѣ, высоко поднявъ руки надъ головой, и, какъ бы отъ неодолимаго утомленія уронивъ ихъ разомъ на колѣни, прошептала:

— Уфъ, какъ съ нимъ трудно будетъ!…

XIII

Quo vos vi, e quo vos vey!…

Изъ поэзіи трубадуровъ.

Sunt lacrymae rerum.

Борисъ Васильевичъ Троекуровъ часа полтора назадъ вернулся во Всесвятское изъ своего малороссійскаго имѣнія, куда онъ уѣхалъ только дней за десять предъ тѣмъ и гдѣ думалъ прожить съ мѣсяцъ времени, но откуда поспѣшно примчался назадъ, испуганный телеграммой жены, извѣщавшей его, что сынъ ихъ, тринадцатилѣтній Вася, заболѣлъ сильнымъ дифтеритомъ.

Опасенія оказались преувеличенными. Вернувшійся отецъ, прямо изъ коляски пробѣжавшій въ комнату мальчика, нашелъ его уже совершенно здоровымъ, и Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, котораго онъ засталъ тутъ вмѣстѣ съ Александрой Павловной, воспользовался случаемъ сдѣлать "при генералѣ жесточайшую", какъ выражался онъ, "сцену его барынѣ" за ея "вѣчные, безсмысленные страхи" и зато, "какъ она осмѣлилась, безъ вѣдома его, врача, отвѣчающаго за все, послать мужу лживую телеграмму".

Громкій, веселый смѣхъ присутствующихъ — обычное во Всесвятскомъ послѣдствіе "грубостей" добряка-доктора — отвѣчалъ на его выходку. Но толстякъ долго не хотѣлъ успокоиться и, уйдя отъ Васи вслѣдъ за Троекуровымъ въ его кабинетъ, продолжалъ, расхаживая вдоль и поперекъ комнаты, язвить невыносимый нравъ Александры Павловны, у которой-де "букашка вѣчно выходитъ Монбланъ, что въ Швейцаріи".

Хозяинъ, слушавшій его и шутливо отъ времени до времени поддакивавшій ему изъ-за растворенной двери своей спальни, гдѣ онъ теперь совершалъ омовенія послѣ дороги и перемѣнялъ бѣлье, но которому это наконецъ начинало надоѣдать, счелъ нужнымъ перемѣнить разговоръ:

— А что у насъ новаго здѣсь? спросилъ онъ.

— "Новаго!" повторилъ Ѳирсовъ, останавливаясь на-ходу и какъ бы весь встряхиваясь отъ удовольствія, доставленнаго ему этимъ вопросомъ (онъ былъ "живая мѣстная газета", какъ называлъ его Троекуровъ): — коробъ цѣлый успѣли набрать, ваше превосходительство, за недѣлю вашего отсутствія.

— Вотъ какъ! Напримѣръ?

— Перво-наперво — поимка политическаго преступника, съ переодѣваньями, прятаньемъ въ подземелье, стрѣльбой и прочими бенгальскими огнями, какъ слѣдуетъ быть мелодрамѣ; второй актъ, самоубійство старца; третій, похороны и пиръ въ три этажа по этому случаю. Апоѳеозъ — неожиданная свадьба. И все это въ четыре дня времени! Живо? По сенсаціонности "событіямъ изъ американской жизни", какъ пишется въ газетахъ, не уступитъ, а?..

Борисъ Васильевичъ, вымытый, переодѣтый, вышелъ изъ спальни, присѣлъ къ своему письменному столу и, закуривая папироску:

— Что такое, разсказывайте! промолвилъ онъ съ обычною ему сдержанностью тона.

Докторъ со свойственными ему въ свою очередь кудреватостію и обиліемъ рѣчи пространно передалъ о "катастрофѣ" въ усадьбѣ Буйносевыхъ.

— Это ужасно! вырвалось съ невольною дрожью у его слушателя.(

— Я предвидѣлъ, что онъ этимъ кончитъ, бѣдный старецъ, молвилъ Ѳирсовъ, — и предварялъ дочь, Настасью Дмитріевну, что-бъ она глядѣла за нимъ въ оба, что она и дѣлала, надо ей въ этомъ отдать справедливость… Да тутъ случилась эта исторія поимки брата ея, нигилиста… минутки не доглядѣла, а тотъ и… Эта Настасья Дмитріевна изо всей семьи одна заслуживаетъ сочувствія и даже уваженія… хотя и съ нея этою нигилятиной маленько каплетъ, да все она человѣкъ, а вѣдь тѣ…

— Что она думаетъ дѣлать?

— И сама, полагаю, не знаетъ пока… Вотъ осмотрится…

— Не нужно-ли ей чего? спросилъ, какъ бы застыдясь и глядя себѣ въ ногти, Борисъ Васильевичъ.

Докторъ понялъ и махнулъ рукой:

— Не приметъ! Гордости у нея въ сколько! — онъ показалъ себѣ на горло:- въ актрисы все собиралась…

— А сестра ея?

— Сестра? повторилъ со внезапнымъ смѣхомъ толстякъ:- а это вотъ самое интересное. Послѣ всей этой катастрофы положеніе дѣвицъ, изволите понимать, оказалось не особенно утѣшительнымъ. Въ домѣ ни гроша мѣднаго; отецъ чуть не на глазахъ полиціи руку на себя наложилъ, значитъ, лишенъ по закону христіанскаго погребенія; брата въ ту же ночь забрали жандармы. Хоть волкомъ вой вѣдь въ такомъ казусѣ; какъ быть, къ кому прибѣгнуть?.. И тутъ-съ неожиданно, — я-то впрочемъ объ этомъ ранѣе зналъ, — какъ кукла изъ табакерки выскакиваетъ молодчина, купецкій сынъ, извѣстный вамъ Провъ Ефремовъ Сусальцевъ, и, знаете, какъ въ пѣснѣ солдатской поется: "прилетѣлъ орелъ, все въ порядокъ привелъ". Кого попросилъ, кого подмазалъ, похороны безпрепятственно справилъ, а послѣ похоронъ закатилъ въ городѣ,- Настасья Дмитріевна, да и та тоже, Антонина, ни за что не хотѣли поминальнаго обѣда у себя въ домѣ,- закатилъ, говорю, пиръ въ три этажа, на который пригласилъ все наше чиновничество и земство и за шампанскимъ, вставъ въ ростъ, объявилъ намъ…

— И вы тамъ были? усмѣхнулся Троекуровъ.

— Какъ не быть! Я тутъ въ нѣкоторомъ родѣ главную роль играю; слушайте дальше!… Объявилъ вамъ, говорю, что "онъ имѣетъ честь вступить чрезъ два дня въ бракъ со старшею дочерью того достойнаго лица, которому только-что отданъ послѣдній христіанскій долгъ, Антониной Дмитріевною Буйносовой, и считаетъ по этому случаю своимъ долгомъ принести сердечное извиненіе своимъ одноземцамъ и вообще достопочтеннѣйшимъ лицамъ здѣ присутствующимъ" — такъ и выразился, буквально, — "за то, что не имѣетъ возможности пригласить ихъ на свадебное торжество, такъ какъ, вслѣдствіе семейнаго горя, постигшаго будущую жену его, торжество это можетъ произойти лишь въ самомъ тѣсномъ родственномъ кружкѣ "и, такъ сказать, инкогнито". Не вру, такъ и отпустилъ — нарочно, примолвилъ Ѳирсовъ, — потому малый онъ далеко не глупый и не безграмотный, а выдавать себя за простячка и тѣмъ легче людей морочить страсть любитъ!… Послѣ этого вынимаетъ онъ какое-то письмо изъ кармана, съ глубокимъ поклономъ передаетъ его мнѣ, я какъ разъ противъ него за столомъ сидѣлъ, и обращается торжественно съ рѣчью: "Позвольте-молъ, высокоуважаемый Николай Ивановичъ, передать вамъ заключающуюся въ этихъ собственноручныхъ строкахъ къ вамъ нареченной невѣсты моей Антонины Дмитревны просьбу ея, какъ не имѣетъ она никого въ эту минуту болѣе близкихъ ей, и по особому уваженію своему къ вамъ, сдѣлать ей честь принять на себя быть ей за отца при бракосочетаніи ея со мною, а также передать достойнѣйшей супругѣ вашей, Анфисѣ Дмитріевнѣ, таковую же просьбу удостоить быть у нея замѣсто матери…" И замѣтьте, шельмецъ, какъ ловко подвелъ, передавая мнѣ эту просьбу и письмо ея при всѣхъ и врасплохъ, что-бъ я, въ случаѣ чего, и предлога не успѣлъ найти къ отказу…

— Ну, и что же свадьба?

— Перво-наперво выѣхали мы туда, часу въ одиннадцатомъ, въ великолѣпномъ экипажѣ, ландо, который онъ прислалъ за нами. Проѣхали пятнадцать верстъ въ какія-нибудь двадцать пять минутъ; кони — черти! Хорошо-съ! Подкатили подъ крыльцо. Глядимъ, вышелъ встрѣчать насъ невообразимый франтъ какой-то, въ перчаткахъ, въ лакированныхъ ботинкахъ, усы въ сосульку помадою прикрученные. Шляпу снялъ, расшаркивается и мямлитъ что-то непонятное. А лицо — что твое яблоко печеное и ножки отъ ветхости подвертываются. Воззрился я въ него… Батюшки, да это Зяблинъ, — знаете, тотъ, что при старухѣ Аглаѣ въ должности помпадура состоялъ; находится онъ теперь у Сусальцева въ томъ же Сицкомъ на положеніи не то пріятеля, не то метрдотеля… Поняли мы изъ его жестовъ, что хозяинъ насъ на верхъ проситъ. Пошли. По лѣстницѣ бѣжитъ навстрѣчу намъ самъ. Жену мою сейчасъ подъ руку и ведетъ въ гостиную знакомить съ невѣстой; та съ похоронъ отца за два дня предъ тѣмъ на жительство къ нему переѣхала. Очень любезна, само собой, благодаритъ насъ и, какъ настоящая уже хозяйка, предлагаетъ повести насъ и бывшихъ еще тутъ посаженыхъ самого, тетку его какую-то старую и дядю-глухаря, домъ осмотрѣть. Самъ, услыхавъ это, такъ и просіялъ. "На половину, говоритъ, князь Ларіона ведите"! Этотъ самый князь Ларіонъ Шастуновъ, значитъ, о которомъ вамъ извѣстно отъ Василія Григорьевича Юшкова; ну а что онъ за баринъ былъ такой — моему Прову, разумѣется, не вѣдомо. "Пожалуйте", только говоритъ, и Анфису мою опять подъ руку… Вижу, и мнѣ тоже надо, подвернулъ локоть калачикомъ, подхватилъ Антонину, — зашагали… Ну-съ, палаты барскія — одно слово!.. И не съумѣю вамъ просто выразить, Борисъ Васильевичъ, какъ тяжело мнѣ тутъ стало вдругъ, сказалъ докторъ, и въ голосѣ его нежданно послышалась далеко не привычная ему невеселая нота. — Не родился я бариномъ, какъ вамъ извѣстно, и никакихъ особенно аристократическихъ инстинктовъ въ себѣ до сихъ поръ не замѣчалъ. А тутъ мнѣ какъ бы обидно за прошлое стало, за то, что въ этихъ палатахъ со всѣхъ стѣнъ будто живымъ словомъ говоритъ… Сынъ этотъ Аглаинъ, шушера, должно быть, безмозглая, продалъ заглазно Сусальцеву имѣніе съ усадьбой все какъ-есть, со всѣмъ въ ней находившимся, не выговоривъ себѣ, хотя бы на память о родѣ своемъ, ни единой вещицы отъ предковъ… И все это такъ тутъ и осталось на этой половинѣ "князь Ларіона": портреты ихъ семейные. Матушка-Екатерина во весь ростъ, генералы на коняхъ въ звѣздахъ и лентахъ — времени ея орлы, бюсты мраморные, миніатюры, картины чудесныя…

— Знаю, перебилъ, сдвинувъ слегка брови, Троекуровъ, — я все это хотѣлъ купить у Шастунова послѣ смерти его матери, но онъ не согласился, и вслѣдъ затѣмъ, какъ меня извѣстили, поспѣшилъ покончить съ Сусальцевымъ… Онъ очевидно мнѣ не хотѣлъ продать…

— Отчего такъ?

И у любопытнаго доктора такъ и запрыгали брови.

Борисъ Васильевичъ только плечомъ пожалъ, и мимолетная, не то презрительная, не то унылая усмѣшка скользнула подъ его полусѣдыми усами.

— Что же Провъ Ефремычъ, спросилъ онъ тутъ же, — очень чуфарится доставшимся ему наслѣдіемъ Шастуновыхъ?

— Ходитъ кругомъ, какъ медвѣдь по гумну, пальцемъ тычетъ: "Взгляните, говоритъ, вотъ на этотъ портретецъ: сочно какъ писано!" Про сочность-то онъ отъ кого нибудь слыхалъ, а кѣмъ писано и кто писаный — ничего онъ про то не знаетъ и ничего-то это ему не говоритъ. Батька его въ Вятской губерніи лыкомъ торговалъ, съ того богатѣть началъ что на 500 верстъ кругомъ липовые лѣса ободралъ, такъ что о нихъ теперь и помину въ тѣхъ мѣстахъ не осталось. Одну онъ эту родовую доблесть и завѣщалъ сынку. Такъ этотъ, знаете, ходитъ теперь посередь тѣхъ ликовъ мраморныхъ и писаныхъ, да и думаетъ, должно быть, про себя: "тѣ, съ коихъ васъ тутъ сняли, господа были большіе, воины знаменитые, кровью своей и дѣлами Россію великою сдѣлали, а вотъ я, вахлака-кулака сынъ, въ хоромахъ ихнихъ теперича хозяиномъ состою, потому, значитъ, пришло наше царство мужицкое, и мы теперь на мѣсто ихъ потомковъ сядемъ"…

Троекуровъ одобрительно кивнулъ на эти слова и спросилъ опять:

— Ну, а супруга его теперешняя что?

— Про нее что говорить! Какъ рыба въ родной стихіи въ этой роскоши себя чувствуетъ; большая барыня изъ нея такъ свѣтомъ и свѣтитъ, хотя по званію и купецкая жена она теперь… Покажетъ она Прову видовъ, да и отполируетъ его при этомъ, пожалуй. Онъ, полагаю даже такъ, не безъ этого разсчета и жениться на ней вздумалъ, между прочимъ, потому, говорю, малый по природѣ далеко не глупый и не безъ амбиціи…

— А курьезный она экземпляръ женщинъ новой формаціи, насколько я могъ замѣтить, когда она еще ѣздила сюда съ отцомъ, вдумчиво сказалъ Борисъ Васильевичъ:- изъ нея будто воздушнымъ насосомъ всю женскую сущность вытянули и въ жилы вмѣсто крови накачали какого-то vinaigre de toilette съ подмѣсью доли крѣпкой водки. Цинизмъ безсердечія, который она любитъ выказывать, совершенно въ ней искрененъ, и доходитъ у нея даже до извѣстнаго градуса дѣйствительной силы: она многихъ покоритъ въ теченіе своей жизни, но едва-ли найдется, кто покорилъ бы ее въ свою очередь.

— Я такихъ бы въ пеленкахъ еще придушивалъ! пробурчалъ съ сердцемъ Ѳирсовъ.

Собесѣдникъ его разсмѣялся:

— А еще посаженымъ отцомъ у нея былъ. Хорошъ!

— Былъ-съ, дѣйствительно, разсмѣялся и докторъ, — и не только посаженымъ, а и за шафера, противу всякаго закона, все время, почитай, выстоялъ.

— Какъ такъ?

— А такъ, что шаферомъ у невѣсты назначенъ былъ этотъ самый помпадуръ бывшій, Зяблинъ, да ужь больно ветхъ оказался на эту должность. Какъ вынесъ попъ вѣнцы, да пришлось ему руку, во всю длину вытянувъ, — рослая вѣдь она, знаете, — на цыпочки подняться съ этимъ вѣнцомъ надъ нею, не выдержалъ старый франтъ: ноженьки подогнулись, рука туда, сюда… Думаю, или по головѣ ее сейчасъ хватитъ обручемъ мѣднымъ, или самъ свалится. А рядомъ съ нимъ жениховъ шаферъ, родня ему какой-то, верзила здоровенный; ему бы, олуху, сейчасъ товарищу въ помощь притти, подхватить у него вѣнецъ другою рукой, да продержать, пока тотъ отдохнетъ, а онъ стоитъ истуканомъ, глазами въ затылокъ Прова упершись, не видитъ ничего. Ну, а я тутъ сзади съ Анфисою стою по званію нашему посаженыхъ. Вижу, плохо дѣло, подскочилъ, взялъ у Зяблина вѣнецъ, держу… А онъ и совсѣмъ осовѣлъ, отошелъ назадъ, на стулъ опустился… Я такъ все время и отбылъ за него, и кругомъ налоя за ними крутился…. съ животомъ этимъ моимъ, можете себѣ представить! Анфиса моя чуть не задохлась, зажимая себѣ ротъ платкомъ, чтобы не наскандалить смѣхомъ на всю церковь… Ужь за то что хохоту было потомъ, за завтракомъ, когда старый франтъ сталъ извиняться предъ новобрачной, увѣряя ее, что "зрѣлище счастія, ожидающаго единственнаго друга его, Прова Ефремовича, такъ глубоко взволновало его, что онъ не могъ удержать своихъ слезъ и, какъ въ туманѣ, передалъ на нѣсколько мгновеній, не помнитъ кому, вѣнецъ, который держалъ надъ головой прелестной новобрачной"… Ну-съ, а послѣ завтрака, поспѣшилъ докончить Ѳирсовъ, замѣтивъ выраженіе какъ бы нѣкоторой скуки на лицѣ своего патрона, — подкатилъ подъ крыльцо великолѣпный дорожный дормезъ, выписанный Провомъ по телеграфу изъ Москвы, единственно для переѣзда съ молодою женой изъ Сицкаго въ городъ, двѣнадцать верстъ всего-съ, а тамъ сѣли они на желѣзную дорогу и покатили.

— Куда?

— За границу.

— А! Надолго?

— Я вотъ съ этимъ самымъ вопросомъ обратился къ Прову; только вмѣсто него она мнѣ отвѣтила: "А сколько, говоритъ, мнѣ поживется!…" Подольше бы, матушка, подумалъ я тутъ, — тѣмъ намъ пріятнѣй!..

— А вамъ что?

Онъ повелъ губами:

— Я все, знаете, въ виду нашего… Григорія Павлыча…

Борисъ Васильевичъ иронически усмѣхнулся:

— Дитятку отъ лихорадки оберегаете?

— Подальше отъ зла, все лучше, знаете…

— А мужественно схватиться съ нимъ грудь о грудь и побороть его — нѣтъ!.. Удивительное переживаемъ мы время! Сильныхъ бойцовъ оно даетъ лишь на гибель и преступленія, а въ противоположный лагерь подставляетъ однихъ какихъ-то… сладкопѣвцовъ Сикстинской капеллы, чтобы выразиться прилично, не годныхъ ни на какую борьбу, безвластныхъ надъ самими собою…

Онъ оборвалъ, примолкъ на минуту и договорилъ:- Еслибъ этой барынѣ вздумалось его только пальцемъ поманить, Григорій Павловичъ вашъ промучился бы и простоналъ бы сутки цѣлыя, забившись въ какой-нибудь уголъ, а на другія помчался бы на четверенькахъ за нею за границу, хотя бы это должно было стоить жизни старику отцу его!..

Николай Ивановичъ Ѳирсовъ открылъ было ротъ для возраженія, но не нашелъ или не хотѣлъ высказать его и только вздохнулъ; вслѣдъ затѣмъ, вытащивъ часы, проговорилъ скороговоркой: "А мнѣ въ больницу пора", и торопливо вышелъ изъ кабинета.

XIV

И какъ вино, печаль минувшихъ дней

Въ моей душѣ чѣмъ старѣй, тѣмъ сильнѣй.

Пушкинъ.

Борисъ Васильевичъ остался одинъ.

Онъ оперся локтемъ о ручку кресла и головой объ руку, закрылъ глаза и впалъ въ глубокое раздумье…

Двѣнадцать лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ разстались мы съ нимъ, читатель, и десять съ того времени, когда онъ снова, генераломъ въ отставкѣ, водворился на постоянное жительство въ своемъ Всесвятскомъ, покидая его лишь изрѣдка для недолгихъ поѣздокъ за границу на морскія купанья или въ Рагацъ, гдѣ онъ лѣчился отъ испытываемыхъ имъ въ довольно сильной степени нервныхъ страданій, — послѣдствій тяжкой раны въ черепъ, полученной имъ въ лѣсахъ Люблинской губерніи, во время польскаго мятежа… Ему въ настоящую минуту минуло сорокъ семь лѣтъ. Не смотря на почти сплошную сѣдину волосъ его и бороды, онъ все еще казался свѣжъ и моложавъ на видъ; но въ глазахъ, глубоко ушедшихъ теперь подъ полукругъ бровей, не сверкалъ уже прежній, непреклонный блескъ стали; его замѣнилъ сдержанный, какъ бы безотрадный пламень мысли, прошедшей чрезъ суровую внутреннюю работу…

Тревога, причиненная ему телеграммой жены, безсонная ночь въ вагонѣ, разсказъ доктора о смерти старика Буйносова и наконецъ разговоръ о Гришѣ Юшковѣ, все это ударило опять по его нервамъ и болѣзненно натянуло ихъ… Онъ былъ не доволенъ собою, "рѣзкостью" сужденія, выговореннаго имъ сейчасъ о молодомъ человѣкѣ, горячую привязанность котораго къ себѣ онъ зналъ и въ которомъ самъ — давно-ли еще это? — видѣлъ будущаго зятя… Нѣтъ, конечно, не такого "нетвердаго на своихъ ногахъ" спутника жизни нужно его Машѣ,- и "Александра Павловна согласится съ нимъ"… Но имѣлъ-ли право онъ, Троекуровъ, относиться такъ неснисходительно къ тому, что заставило бы, какъ выразился онъ, этого молодаго человѣка "побѣжать на-четверенькахъ" за чужою женой, за женщиной, къ тому же не любившею его? Ту же вѣковѣчную повѣсть безсмысленной или преступной, но поглощающей, но неодолимой страсти, не довелъ-ли онъ самъ ее нѣкогда до послѣдней страницы, и при какихъ условіяхъ, при какихъ отягчающихъ обстоятельствахъ! Гриша свободенъ;- онъ былъ женатъ, отецъ семейства, онъ губилъ — безпощадно сознательно, "мерзко" губилъ — не одного себя, и не палъ окончательно въ бездну не по своей волѣ…

Много воды утекло съ той поры, но, благодаря-ли раздраженному состоянію его организма, или тому строгому, чтобы не сказать аскетическому, настроенію, которое уже давно владѣло имъ, воспоминанія о заблужденіяхъ его прошлаго принимали у него съ теченіемъ лѣтъ все болѣе и болѣе острый характеръ. На него находили иной разъ припадки душевной тоски, въ которыхъ онъ проникался какою-то нестерпимою злостью къ самому себѣ, ко всему "безсмыслію и грѣховности" прожитой имъ жизни, и томился, и казнился ими, какъ какой-нибудь отшельникъ древней Ѳиваиды…

И теперь такія же ѣдкія воспоминанія проносились предъ нимъ. Но они бѣжали далѣе, захватывали періодъ времени, слѣдовавшій за отъѣздомъ его изъ Всесвятскаго, куда онъ въ тѣ дни думалъ никогда не вернуться… Онъ видѣлъ себя командиромъ полка среди враждебнаго края, гдѣ все кругомъ дышало измѣной, гдѣ въ глазахъ самихъ офицеровъ своихъ, смущаемыхъ доходившими до нихъ чрезъ Евреевъ листками Герцена [9] и соціалистическою проповѣдью петербургскихъ журналовъ, онъ читалъ недоумѣніе и колебаніе… Онъ весь отдался дѣлу своему, службѣ, вызывая примѣромъ своимъ ревность въ подчиненныхъ, строго затягивая узды распущенной до него дисциплины. Полку его суждено было принять удары первыхъ, еще вѣрившихъ въ себя, силъ поднявшагося возстанія. Банды были многочисленны, схватки упорны; солдаты выбивались изъ силъ, преслѣдуя чрезъ густые лѣса и болота по горло выроставшіе какъ изъ-подъ земли то здѣсь, то тамъ новые и новые сброды повстанцевъ. Троекуровъ былъ неутомимъ: въ тревожной, отвѣтственной боевой жизни онъ находилъ отводъ отъ тѣхъ мучительныхъ личныхъ помысловъ, которые глодали ему душу; чѣмъ-то былымъ, юнымъ, "кавказскимъ" вѣяло на него среди этихъ лѣсовъ Холмщины, изъ-за каждаго дерева которыхъ выглядывалъ врагъ, ожидался выстрѣлъ… И вотъ однажды — какъ живо помнилъ онъ этотъ день! — онъ, во главѣ двухъ ротъ, надъ которыми принялъ начальство самъ, выступилъ ночью въ походъ и, послѣ утомительнѣйшаго перехода во мракѣ по невѣдомымъ лѣснымъ тропинкамъ, очутился на зарѣ предъ помѣщичьею усадьбой, въ которой, какъ было ему донесено лазутчиками, имѣла ночевку довольно значительная банда инсургентовъ. Застигнутые врасплохъ, лишенные рачительно принятыми мѣрами возможности бѣжать въ какую бы то ни было сторону, повстанцы рѣшились отчаянно защищаться. Они засѣли въ двухъ-этажномъ хозяйскомъ домѣ, въ службахъ, окружавшихъ его, въ хлѣвахъ и амбарахъ, и производили оттуда чрезъ всѣ отверстія убійственный огонь по осаждавшимъ. Изъ числа послѣднихъ человѣкъ уже тридцать выбыло изъ строя. Разъяренные солдаты натаскали подъ градомъ путь охапки соломы, сѣна и и щепокъ подъ входную, загроможденную изнутри, дверь дома — и зажгли ихъ… Дверь вспыхнула чрезъ нѣсколько мгновеній; огненные языки побѣжали вверхъ, цѣпляясь за рѣшетчатую дратву стѣнной облицовки, обнаружившейся изъ-подъ обвалившейся отъ выстрѣловъ глиняной штукатурки; дымъ черными клубами повалилъ въ окна, на половину заваленныя со стороны осажденныхъ всякими подушками и перинами… "Они сдадутся сейчасъ, или ни одному изъ нихъ не выйти оттуда живому", сказалъ себѣ Троекуровъ. Онъ слѣзъ съ лошади, кинувъ поводья ея сопровождавшему его всюду конюху своему, Скоробогатову, — котораго, надѣемся, не забылъ читатель, — и стоялъ шагахъ въ тридцати напротивъ загоравшагося зданія, внимательно слѣдя за происходившимъ и постукивая машинально по высокому сапогу кончикомъ нагайки, висѣвшей у него по обыкновенію на кисти правой руки. Дѣйствительно, чрезъ нѣсколько минутъ изъ круглаго окна чердака подъ самымъ фронтономъ дома высунулась длинная жердь съ подвязаннымъ къ ней, въ видѣ парламентерскаго флага, бѣлымъ носовымъ платкомъ. Троекуровъ кинулся къ своимъ, вламывавшимся уже сквозь пламя на лѣстницу, съ поднятою рукой и громкимъ приказомъ: "Ребята, сдаются… Смотри, брать живыми, не колоть!" И въ то же мгновеніе онъ услыхалъ за собою испуганный возгласъ Скоробогатова: "Берегись, ваше вскблагородіе!" а надъ собой изъ втораго этажъ голосъ, кричавшій по-польски съ сильнѣйшимъ русскимъ акцентомъ: Пальце (стрѣляйте), панове, то самъ ихъ довудца (начальникъ) есть!" Онъ быстро поднялъ голову на этотъ голосъ, показавшійся ему знакомымъ. Онъ узналъ теперь и говорившаго… Тотъ мгновенно свѣсился всѣмъ туловищемъ черезъ подоконникъ съ револьверомъ въ рукѣ и крикнулъ уже прямо по его адресу по-русски: "А, нагаечникъ! Такъ на-жь тебѣ!.." Глаза Троекурова мгновенно застлало туманомъ, — онъ ничего уже далѣе не помнилъ…

Когда онъ, какъ узналъ это впослѣдствіи, на десятый день пришелъ въ сознаніе, была ночь. Онъ лежалъ на постели въ довольно просторной, незнакомой ему комнатѣ, освѣщенной низкою лампой, заставленною отъ него какимъ-то развернутымъ большимъ фоліантомъ, но тусклый пламень которой дозволилъ ему различить двѣ человѣческія фигуры, безмолвно и недвижно сидѣвшія у него въ ногахъ. Одною изъ нихъ былъ докторъ Ѳирсовъ, другою — жена… Онъ скорбно вспоминалъ теперь: онъ узналъ ее тотчасъ же и тутъ же закрылъ поспѣшно глаза подъ наитіемъ какого-то досадливаго, чуть не злаго ощущенія. Онъ какъ-то сразу сообразилъ все: онъ былъ раненъ, она извѣщена была объ этомъ и пріѣхала, не теряя минуты, оставивъ дѣтей на рукахъ "какой-нибудь Лизаветы Ивановны", — пріѣхала съ домашнимъ врачомъ своимъ, со всѣми средствами къ успѣшному его врачеванію, съ несказанною тревогой въ душѣ, съ неотступною рѣшимостью не покидать его постели до его выздоровленія… или смерти… Ко всѣмъ винамъ его предъ нею присоединялась еще новая отвѣтственность за всѣ тѣ муки, которыя испытывала она теперь изъ-за него, присоединялась и тяжесть благодарности за ея "непрошенное великодушіе"…

И долго не былъ онъ въ состояніи одолѣть это чуть не враждебное чувство къ ней, къ этому преданному и тихому женскому существу, исхудавшему и блѣдному какъ наволока подушки, на которой покоилась его забинтованная голова, молча и не отрываясь глядѣвшему на него своими впалыми, казавшимися теперь огромными, темно-карими глазами. Долго еще, пользуясь своего дѣйствительною физическою слабостью, онъ притворялся, что не замѣчаетъ ея присутствія, избѣгалъ ея взгляда, не говорилъ ни съ ней, ни съ "ея" докторомъ, внушавшимъ ему теперь со своей стороны какое-то отвращеніе, и отвѣчалъ на ихъ вопросы отрывистыми междометіями, имѣвшими цѣлью отнять у нихъ надежду на дальнѣйшія объясненія… Но, угадывала или нѣтъ Александра Павловна то, что происходило на душѣ у ея мужа, онъ ни разу не могъ замѣтить въ выраженіи лица ея, въ тонѣ рѣчи или невольномъ движеніи какой-либо признакъ неудовольствія или тайнаго упрека. Онъ былъ живъ, спасенъ, рана шла къ лучшему, — ей ничего, казалось, другаго не нужно было… Она неслышною походкой скользила по комнатѣ, подносила ему безмолвно лѣкарство въ урочные часы, "перстами легкими какъ сонъ" приподымала и поддерживала больную голову его, когда полковой докторъ, спеціально пользовавшій своего раненаго командира, съ помощью Ѳирсова перемѣнялъ на ней перевязки; и словно вся сама, благоухающая какъ ландышъ въ смиреніи своемъ, горѣла при этомъ лишь трепетнымъ желаніемъ, что-бъ онъ не замѣчалъ ея, не почиталъ себя обязаннымъ благодарностью за непрестанный, денный и нощный, уходъ ея за нимъ…

Онъ заснулъ какъ-то рано вечеромъ и проснулся глубокою ночью. Та же лампа за большимъ фоліантомъ мягко освѣщала комнату. Но Ѳирсова въ ней не было. Одна она сидѣла на обычномъ мѣстѣ, въ ногахъ его, — сидѣла, уронивъ голову на край его ложа, и онъ, вглядѣвшись въ абрисъ затылка ея и плечъ, увидѣлъ, какъ вся она вздрагивала отъ рыданій, которыя заглушала въ складкахъ одѣяла, покрывавшаго его… Безконечное чувство раскаянія и жалости охватило его въ эту минуту. "Саша"! проговорилъ онъ задрожавшимъ голосомъ… Она вскинула голову вверхъ, испуганно устремила на него глаза… "Прости меня"! прошепталъ онъ. Она вскрикнула, перекинулась черезъ кровать къ его рукѣ, прильнула къ ней — и такъ и замерла…

Мѣсяца чрезъ полтора онъ ѣхалъ съ нею въ покойномъ дорожномъ дормезѣ, à petites journées (онъ далеко не былъ еще въ состояніи переносить переѣзды по желѣзнымъ дорогамъ), на югъ, въ Италію, ища врачующей благодати солнца и уединенія… Они нашли ихъ въ маленькомъ городкѣ Пельи, на Генуэзской рѣкѣ [10], огражденномъ отъ ненастій сѣвера полукругомъ поросшихъ пиніями горъ, — счастливомъ уголкѣ,?гдѣ вѣчно ясны небеса", гдѣ розы круглый годъ цвѣтутъ не отцвѣтая,

In grimer Laub die Gold-Orangen glüh'n,

Der Lorbeer hoch und still die Myrte steht [11]…

они поселились надъ городомъ, на Villa Doria, въ старомъ palazzo XVII вѣка, съ фресками на стѣнахъ, высокими залами и волшебнымъ видомъ на Геную и зелено-голубую даль Средиземнаго моря. Чрезъ двѣ недѣли затѣмъ Анфиса Дмитріевна Ѳирсова, сіяющая счастіемъ (она лишь за два мѣсяца предъ тѣмъ вышла замужъ за толстяка-доктора, сопровождавшаго со Скоробогатовымъ Троекуровыхъ за границу), съ нянею и Нѣмцемъ-курьеромъ, говорившихъ на всѣхъ языкахъ, привезли въ полномъ здравіи въ Пельи дѣтей изъ Всесвятскаго… Александра Павловна, какъ выражалась она, почувствовала себя теперь "какъ въ Царствѣ Небесномъ"…

Медленно между тѣмъ поправлялся раненый. Онъ вспоминалъ, какъ въ тѣ дни просиживалъ по цѣлымъ часамъ на террасѣ, подъ жгучимъ тепломъ италіянскаго зимняго солнца, устремивъ глаза на золотистую рябь тихо плескавшагося моря, безъ мысли, безъ движенія, "живя, какъ говорилъ онъ себѣ теперь, сладкою и тупою жизнью растенія". Его словно оковала здѣсь какая-то парализія психическихъ отправленій, отупѣніе ощущеній и сознанія… Въ такомъ состояніи провелъ онъ почти всю зиму… "Оттаетъ, погодите!" утѣшалъ никогда не унывавшій Николай Ивановичъ Ѳирсовъ Александру Павловну, начинавшую серьезно тревожиться.

Скоробогатовъ, исправлявшій теперь должность камердинера при своемъ "генералѣ" (Борисъ Васильевичъ произведенъ былъ въ этотъ чинъ за то самое дѣло, въ которомъ былъ раненъ, — дѣло, кончившееся полоненіемъ почти всей банды, застигнутой въ усадьбѣ,), каждый разъ, какъ входилъ къ нему утромъ со свѣжевычищеннымъ барскимъ платьемъ на рукѣ, вглядывался въ него избока своими узкими, татарскими глазками и, сердито отвернувшись вслѣдъ затѣмъ, мурлыкалъ себѣ что-то подъ носъ.

— Что это ты? спросилъ его однажды, замѣтивъ это, наконецъ, баринъ.

— Что-бъ тому, говорю себѣ, ваше превосходительство, неожиданно отвѣтилъ старый служивый, — шельмецу этому на томъ свѣтѣ ни дна, ни покрышки!

— Кому это?

— А что вотъ сдѣлалъ вамъ такъ, что и по сейчасъ прежняго куражу не можете вы себѣ достать.

Глаза Троекурова усиленно заморгали… Въ первый разъ въ эту минуту воскресало въ его памяти то, что произошло съ нимъ тогда. Но онъ усиленно усмѣхнулся:

— Да, угодили меня ловко! какъ бы небрежно уронилъ онъ.

— А кто? полушопотомъ и подчеркивая молвилъ Скоробогатовъ, наклоняясь съ нему, — успѣли замѣтить?

— Ннѣтъ! съ усиліемъ произнесъ Борисъ Васильевичъ.

— А я его призналъ, ваше пр… Самый тотъ есть шарлатанъ, съ подвязною бородой, изволите помнить, что въ Крусановскихъ лугахъ кость вамъ перешибъ. Нашъ, Русскій, не то что-бъ изъ Поляковъ, — измѣнщикъ, стало быть… Не успѣлъ въ матушкѣ-Расеѣ набаламутить, такъ, значитъ, въ безмозглымъ съ эвтимъ въ слуги пошелъ… Бѣда! Стою этто я съ вашимъ рыжимъ, какъ вы изволили слѣзть, — гляжу, флагъ они выкинули: ну, думаю, пардону просятъ, наша взяла!… Вы тутъ сичасъ къ дому бросились, — а онъ, вижу, въ тотъ самый разъ подбѣгъ къ окну… Онъ, ваше превосходительство, онъ самый! Хоша въ чамаркѣ и на головѣ четыруголка ихняя, а я его издалечка сразу призналъ, — бѣлесый такой, плюгавый изъ себя… Подбѣгъ, говорю, своимъ чтось кричитъ, а самъ перегнулся по-надъ васъ и изъ ривольвера сверху цѣлитъ… Я тутъ лошадь бросилъ, съ вамъ: "Брегись, кричу, ваше…!" А вы, гляжу, ужь и съ ногъ валитесь… Ахъ ты, Господи!… И Скоробогатовъ отчаяннымъ движеніемъ ударилъ себя изо всей силы ладонями по бедрамъ… — Не дали-жь ему за то пардону солдатики, добавилъ онъ чрезъ мигъ, сверкнувъ глазами, — въ рѣшето штыкамъ искололи…

Троекуровъ съ поблѣднѣвшимъ лицомъ уперся въ него взглядомъ. Онъ хотѣлъ сказать что-то… и не могъ. Но старый солдатъ понялъ упрекъ, выразившійся въ этомъ взглядѣ:

— А что-жь ему, анаѳемѣ, другого сдѣлать, ваше пре — ство? возразилъ онъ недовольнымъ тономъ: — потому, первое сказать, Бога онъ своего забылъ, противу своихъ воевать пошелъ; а вторымъ дѣломъ, какъ же онъ, песъ, когда флагъ они выкинули, — сдаемся, значитъ, въ полонъ, — а онъ въ само-то время стрѣлитъ?.. Собакѣ, говорится, собачья и смерть, такъ ему и надо было! сурово заключилъ онъ.

— Разсказывалъ ты объ этомъ кому-нибудь здѣсь? спросилъ его Борисъ Васильевичъ послѣ довольно продолжительнаго молчанія.

— Что-жь мнѣ разсказывать, ваше пре — ство! Самъ понимаю…

— Что ты понимаешь?

И внезапная краска выступила на лицѣ Троекурова.

— Потому что-жь тутъ хорошаго, что вы отъ своего чуть смерти не получили!.. За Расею стыдно, ваше… добавилъ онъ въ видѣ объясненія.

— Хорошо, ступай… и что-бъ объ этомъ никому!…

— Слушаю-съ…

На летаргическое состояніе, въ которое погружена была до этой минуты мысль Троекурова, разговоръ этотъ произвелъ дѣйствіе электрической искры. Онъ какъ бы вдругъ встряхнулся весь, загорѣлся опять пламенемъ жизни… Но не на радость ему было это мгновенное воскрешеніе. Образъ "измѣнщика", выстрѣлившаго въ него и исколотаго затѣмъ "въ рѣшето" его солдатами, сталъ неотступно и болѣзненно преслѣдовать его теперь… "Почему такъ случилось", спрашивалъ онъ себя съ какою-то странною, суевѣрною внутреннею тревогой, — "что среди вооруженнаго сброда повстанцевъ-Поляковъ я долженъ былъ натолкнуться именно на того единственнаго русскаго человѣка, которому убить меня могло доставить удовольствіе? Неужели приписать это тому чему-то безсмысленному, что люди зовутъ "слѣпымъ случаемъ?"… Нѣтъ, слѣпыхъ случаевъ не бываетъ, — все тѣсно связано к органически истекаетъ одно изъ другаго въ этомъ мірѣ, причины и послѣдствія, зло и наказаніе, и законъ роковаго возмездія стоялъ не даромъ краеугольнымъ камнемъ въ вѣрованіяхъ древнихъ народовъ… Кто мнѣ докажетъ, что этотъ несчастный, стрѣляя въ меня, не былъ избраннымъ орудіемъ кары, назначенной мнѣ высшимъ опредѣленіемъ, послѣ чего погибъ самъ жестокою смертью за все то злое, что совершено было имъ въ свою очередь на этой землѣ?.."

И то жгучее чувство самоосужденія. съ которымъ онъ въ Москвѣ, по полученіи письма отъ княжны Киры [12], рѣшилъ уйти ото всего въ темные ряды арміи, разгоралось у него съ новою силой… Гроза тѣхъ страшныхъ дней навсегда повидимому миновала теперь. Не исполнилъ-ли онъ въ настоящее время, говорилъ онъ себѣ иронически, "все, что отъ порядочнаго человѣка требуется въ подобныхъ случаяхъ": покаялся, просилъ жену простить ему, и она великодушно, безъ колебаній и условій, даровала ему это прощеніе… Но всели это, удовлетворенъ-ли онъ въ душѣ своей?… Нѣтъ, далеко, не все! Состоялось примиреніе, вернулось согласное супружеское сожитіе; но обрѣлъ-ли онъ вмѣстѣ съ тѣмъ тотъ "истинный смыслъ жизни", котораго не доставало ему до сихъ поръ, ту высоту духовнаго подъема, которымъ опредѣляется этотъ смыслъ?.. "Надѣть узду на себя не трудно, — надо знать, для чего ты ее надѣваешь", разсуждалъ Троекуровъ; "Александрѣ Павловнѣ никакой узды не нужно, чтобы находить въ себѣ удовлетвореніе, которое та (онъ разумѣлъ Киру,} и я тщетно искали всю жизнь. Не потому-ли это, что она вѣкъ свой думала о другихъ и забывала о себѣ"?..

Къ женѣ онъ испытывалъ теперь чувство совершенно для него новое — чувство какого-то набожнаго благоговѣнія. Душевный цвѣтъ ея будто впервые распустилъ предъ нимъ всѣ свои лепестки и охватилъ все существо его своимъ неотразимымъ ароматомъ… Чувство это выражалось у него наружно въ какой-то прилежной, какъ бы почтительной внимательности въ ней, къ ея словамъ и мнѣніямъ, въ малѣйшему желанію, которое онъ угадывалъ у нея. Прежній фамиліарный, легкій, чуть-чуть насмѣшливый тонъ его съ нею, тонъ первыхъ временъ супружества, въ которомъ сквозь нѣжность влюбленнаго мужа всегда невольно проглядывало сознаніе умственнаго превосходства его надъ нею, замѣнилъ теперь оттѣнокъ постоянной серьезности и уважительности въ отношеніяхъ, въ разговорахъ его съ нею, будто боялся онъ оскорбить шутливымъ или легкомысленнымъ словомъ ту чистую святыню, которую носила она въ себѣ. Онъ будто постоянно ждалъ отъ нея какихъ-то откровеній, какихъ-то "свѣточей въ ночи"… Александра Павловна — все та же неизмѣнная "Сашенька" первыхъ дней — весьма скоро замѣтила эту перемѣну, но она не польстила ей, не обрадовала ея, — она ее страшно испугала. Она почуяла, что этотъ "сильный, умный человѣкъ", мужъ ея, чего-то требуетъ теперь отъ нея, требуетъ именно, объяснила она себѣ тутъ-же, того же "умнаго, что находилъ онъ, у Киры"… и чего "откуда же я ему возьму"? съ отчаяніемъ восклицала она внутренно… И вся она какъ улитка ушла вслѣдъ за этимъ въ свою скорлупку…

Увы, благосклонныя читательницы мои, между этими супругами, которыхъ бурная волна жизни вынесла, казалось, благополучно къ новымъ медовымъ берегамъ, стало съ этой минуты какое-то роковое недоразумѣніе, образовался провалъ, которому съ теченіемъ времени суждено было все упорнѣе итти въ глубь. То, что по всѣмъ даннымъ должно было имъ служить къ тѣснѣйшей связи между ними, чуть не разводила ихъ опять. "Не то, не то", сказывалось въ душѣ Сашеньки въ отвѣтъ на благоговѣйную внимательность къ ней мужа, — "не то, что въ тѣ счастливыя времена, когда сажалъ онъ меня на колѣни и говорилъ: "Ну, разсказывай, глупая моя дѣвочка"! Онъ кается, бѣдный, ему все еще стыдно предо мной, потому что онъ честный, благородный, и я ему навсегда простила все, все… но онъ ее все еще помнитъ, ему все хочется найти во мнѣ то, что было въ ней, а я не могу, не могу, заключала она со мгновенно проступавшими у нея изъ глазъ слезами. "Она родилась ангеломъ милости и всепрощенія", говорилъ въ свою очередь мысленно Троекуровъ, — "но забыть все же она не въ состояніи. Согнутый листъ бумаги, какъ ни расправляй его потомъ, сохраняетъ навсегда слѣдъ своей складки; въ такой нѣжной душѣ, какъ ея, согнутому не разогнуться до самой смерти. Прошлое обаяніе исчезло… Прежняго довѣрія… прежняго счастія она уже не въ силахъ мнѣ дать"!.. Оставалось довольствоваться, какъ съ горечью выражался онъ мысленно, "внѣшнимъ обрядомъ супружескаго благополучія"…

Они вернулись въ Россію. Борисъ Васильевичъ со страстною жадностью погрузился въ дѣло управленія своими обширными помѣстьями. Онъ весь былъ полонъ теперь помысловъ "о другихъ" и рѣшимости осуществить ихъ на практикѣ.

Годы проходили. Многаго успѣлъ онъ достигнуть, — еще болѣе посѣяннаго имъ осталось безплоднымъ, благодаря новымъ условіямъ быта нашей бѣдной родины… Но онъ не отчаивался, онъ упорно шелъ впередъ въ своихъ планахъ экономическаго и нравственнаго преуспѣнія зависѣвшаго отъ него сельскаго и рабочаго населенія…

Годы проходили, но "согнутое" все также не разгиналось; между женой его и имъ состояло все то же густое облако недоразумѣнія, для разсѣянія котораго достаточно было бы, можетъ быть, одного слова, одного освѣщающаго слова… Но такія слова почему-то никогда не срываются съ устъ нашихъ, когда они нужны… Троекуровы мало-по-малу какъ бы сжились съ этимъ положеніемъ. Для обоихъ ихъ проходила уже пора, когда человѣкъ дерзко и упорно требуетъ у судьбы личнаго, непосредственнаго счастія. У нихъ подростали дѣти, — подростала красавица-Маша, въ которой отецъ ея съ тайнымъ восхищеніемъ узнавалъ всю душевную прелесть ея матери съ чѣмъ-то болѣе полнымъ, болѣе широкимъ…

Образъ ея въ эту минуту проносился въ мысленномъ представленіи Бориса Васильевича. Стянувшіяся на лбу морщины мгновенно разсѣялись, и тихая улыбка пробѣжала по его губамъ. Онъ поднялъ вѣки.

Кто-то стучался къ нему въ дверь изъ гостиной и спрашивалъ его оттуда:

— Можно войти?

— Конечно! поспѣшилъ онъ отвѣтить, узнавая голосъ жены и вставая итти навстрѣчу ей.

Она была все еще очень хороша, не смотря на нѣкоторую опухлость очертаній, причину которой слѣдовало приписать гораздо болѣе безтревожію деревенской жизни, чѣмъ тому, что названо Расиномъ "des ans l'irréparabl outrage". Ей было еще только тридцать четыре года… Ея глаза "волоокой Геры" глядѣли все такъ же строго и прямо, но въ складкахъ губъ было что-то невыразимо мягкое и притягательное… Губы эти какъ бы слегка подергивало теперь отъ волненія:

— Мнѣ сейчасъ, тревожно заговорила она, входя, — доложили, что пріѣхала Настенька Буйносова, — ты помнишь, la саdette, которая ходила за отцомъ… Онъ такъ ужасно погибъ, — разсказывалъ тебѣ Николай Иванычъ?… Tй вѣрно что-нибудь нужно, и я велѣла скорѣе просить ее. Но она приказала отвѣтить, что желаетъ тебя видѣть… Ты никогда ихъ не любилъ… но она такъ несчастна теперь… Ты позволишь пригласить ее къ тебѣ?

— Для чего спрашивать. Alexandrine? само собою!…

— Такъ я скажу…

Она повернулась итти и, пріостановясь на пути, проговорила съ радостною усмѣшкой:

— Васю Николай Иванычъ пустилъ въ садъ гулять.

Онъ кивнулъ на это, усмѣхнувшись тоже, и спросилъ:

— А Маши все еще нѣтъ?

— Вѣдь разъ верхомъ, она вѣчно на полдня пропадетъ! чуть-чуть поморщившись, проговорила Александра Павловна и вышла.

XV

Троекуровъ прошелъ самъ въ гостиную встрѣчать пріѣзжую.

Блѣдная, осунувшаяся, вся въ черномъ, она была видимо нѣсколько смущена, входя, но также видимо поборола тутъ же рѣшительнымъ усиліемъ это смущеніе и, пожавъ слегка дрожавшими пальцами протянувшуюся къ ней руку хозяина, проговорила твердо и спокойно:

— Васъ вѣроятно должно удивить то, что вы видите меня у себя, Борисъ Васильевичъ, но…

— Прежде всего я этому искренно радъ, Настасья Дмитріевна, перебилъ онъ ее дѣйствительно искреннимъ и участливымъ тономъ, какъ-то сразу заполонившимъ ее: — я былъ въ отсутствіи, вернулся только сегодня и сейчасъ узналъ отъ Николая Ивановича Ѳирсова о вашемъ несчастіи. Но не пройти-ли намъ во мнѣ въ кабинетъ; тамъ намъ будетъ удобнѣе разговаривать…

Въ кабинетѣ онъ усадилъ ее на мягкій диванъ и сѣлъ самъ на стулъ противъ нея, ожидая, что она скажетъ.

Она начала не сейчасъ, какъ бы сосредоточиваясь и колеблясь:

— Смерть отца — не одно несчастіе, павшее на меня, Борисъ Васильевичъ; въ ту же ночь — вамъ вѣроятно извѣстно? — брата моего увезли жандармы.

Троекуровъ повелъ утвердительно головой.

— Я о немъ… о моемъ братѣ пріѣхала говорить съ вами, вымолвила она черезъ силу.

Онъ съ невольнымъ въ первую минуту изумленіемъ глянулъ ей въ глаза… Она поняла и, внезапно оживляясь:

— Я знаю, вамъ это можетъ показаться…. безсмысленнымъ съ моей стороны, воскликнула она скорбно зазвенѣвшимъ голосомъ: — но я теперь… я одна на свѣтѣ, не знаю, къ кому обратиться за совѣтомъ… за помощью.

Онъ порывисто ухватилъ ее за обѣ руки и крѣпко пожалъ ихъ:

— Что могу я для васъ сдѣлать, Настасья Дмитріевна?

— Спасти его, если можете!

— Какъ? вѣско проговорилъ онъ.

Она опять замедлила отвѣтомъ, какъ бы соображая, что именно хотѣлъ онъ выразить этимъ вопросомъ. Печальные глаза ея поднялись на мигъ на Троекурова и снова опустились…

— Я не знаю, заговорила она наконецъ, прерываясь чутъ не на каждомъ словѣ,- я рѣшилась обратиться къ вамъ, потому что мнѣ извѣстно… Григорій Павлычъ Юшковъ мнѣ самъ это разсказывалъ… когда онъ студентомъ еще попался за прокламаціи… онъ вамъ одолженъ былъ… что его выпустили… Вы, конечно, можете мнѣ возразить, что Григорій Павлычъ другое дѣло, что ваши семейныя отношенія, дружба съ его отцомъ…

— И прежде всего, договорилъ за нее Троекуровъ, насколько моръ мягче, — и прежде всего увѣренность, подчеркнулъ онъ, — что его революціонерство было лишь временнымъ безразсудствомъ молодости, которое не имѣло и не могло пустить въ немъ корней, что заключенія недѣльки на двѣ межъ четырехъ стѣнъ будетъ совершенно достаточно какъ для наказанія, такъ и для отрезвленія его. Такъ поняли и въ Петербургѣ тогда, и его мальчишество не имѣло для него болѣе серьезныхъ послѣдствій.

Онъ примолкъ на время, сосредоточиваясь въ свою очередь, пытливо глянулъ ей въ лицо и продолжалъ:

— Брата вашего я совсѣмъ не знаю… не видалъ даже никогда, кажется. Но вамъ я вѣрю, Настасья Дмитріевна, произнесъ онъ съ удареніемъ, — и ото всей души желалъ бы помочь вамъ. Если вы дадите мнѣ честное слово, что братъ вашъ такой же не совсѣмъ твердый на ногахъ, но не испорченный въ корень молодой человѣкъ, попавшійся въ сѣти, разставленныя ему какимъ-нибудь негодяемъ-товарищемъ, какъ было это тогда съ Юшковымъ, я обѣщаю вамъ сдѣлать для него все, что сдѣлалъ… что былъ въ состояніи сдѣлать для того въ свое время… Порядки по политическимъ дѣламъ, если вамъ извѣстно, усложнены теперь участіемъ въ нихъ суда; за успѣхъ моего ходатайства я могу отвѣчать еще менѣе, чѣмъ прежде… Но все равно, я готовъ поѣхать въ Петербургъ, обратиться къ министру юстиціи, — я его знаю давно… и за отличнаго человѣка, — словомъ, сдѣлать все, что отъ меня зависитъ… Но мнѣ для этого надо ваше слово, Настасья Дмитріевна, заключилъ онъ.

Она сидѣла растерянная, глядя на него во всѣ глаза: что должна… что могла она отвѣтить ему?

— Братъ мой не "негодяй", пробормотала она, ухватываясь въ своемъ смущеніи за одно изъ выраженій, употребленныхъ имъ сейчасъ, нисколько не относившееся къ ея брату:- онъ заблуждается, я признаю… Но побужденія его чисты и высоко честны!…

Глаза у Троекурова усиленно заморгали:

— Вѣсъ и значеніе словъ, сказалъ онъ, — такъ передерганы у насъ въ послѣднее время, что въ нихъ разобраться трудно. Я оставлю поэтому совершенно въ сторонѣ вопросъ о томъ, что слѣдуетъ въ дѣйствительности разумѣть подъ "чистотой" и "высокою честностью побужденій" вашего брата. Въ виду того, для чего вамъ пришла добрая мысль обратиться ко мнѣ, мнѣ нужно знать только одно: полагаете ли вы, что онъ въ состояніи отказаться отъ этихъ своихъ "побужденій" и всего того, что изъ нихъ исходитъ въ его теперешнемъ катихизисѣ, или нѣтъ?

Она судорожно заломила скрещенные пальцы своихъ блѣдныхъ рукъ:

— Что мнѣ сказать, какъ отвѣчать за него!… Я знаю только, что его взяли… что его сошлютъ…

— Думаете-ли вы, что это будетъ несправедливость? спросилъ онъ.

Она пристально воззрилась въ него и какъ-то неожиданно для самой себя воскликнула:

— Нѣтъ, я этого не думаю… но простить всегда можно!…

— "Простить", повторилъ онъ, — прекрасно! Что же, братъ вашъ послѣ такого прощенія отказался бы отъ революціонной пропаганды и обратился бы въ мирнаго гражданина?

Она безсознательно вздрогнула: послѣдній разговоръ съ "Володей", его заключительныя слова во всемъ ихъ ужасѣ пронеслись у нея теперь въ памяти:

— Не знаю… прошептала она чуть слышно.

— Изъ вашего отвѣта, извините меня, молвилъ на это помолчавъ Троекуровъ, — я, кажется, имѣю право заключить безъ ошибки, что тотъ, о "прощеніи" котораго вы хлопочете, не сбитый временно съ толку юноша, но убѣжденный, непримиримый врагъ существующаго порядка и можетъ быть удовлетворенъ только полнымъ разрушеніемъ его. Такъ это?

Онъ ждалъ отвѣта.

— Пропаганда ихъ безвредна, нежданно отвѣтила вмѣсто этого отвѣта дѣвушка, — и сами они это теперь видятъ. Народъ не принималъ ихъ и выдавалъ властямъ.

Не то печальная, не то ироническая улыбка пробѣжала по лицу ея собесѣдника:

— А властямъ въ свою очередь надлежало возмутителей отпустить на всѣ четыре стороны, дабы народъ зналъ, что то, что онъ извѣка, вмѣстѣ со своими правителями, разумѣлъ дѣломъ преступнымъ, правители эти теперь считаютъ безвредною шалостью, что они слишкомъ гуманны и либеральны стали, подчеркнулъ онъ, — что-бъ осмѣлиться мыслить и поступать такъ же безхитростно и здраво, какъ онъ, какъ этотъ народъ?… Вѣдь такъ это выходитъ по вашему Настасья Дми…

Онъ не успѣлъ договорить. Двери изъ его библіотеки шумно распахнулись настежъ и изъ нихъ вылетѣла молодая дѣвушка со шлейфомъ амазонки, перекинутымъ на руку, и въ маленькой круглой мужской шляпѣ, тутъ же слетѣвшей наземь съ прелестной, будто выточенной головки въ порывистости движенія, съ которою она кинулась въ Борису Васильевичу:

— Папа, голубчикъ, ты вернулся, какъ я счастлива! лепетала она низкимъ груднымъ голосомъ, охватывая шею отца обѣими руками и звонко, на всю комнату, цѣлуя его въ обѣ щеки: — мы только-что во дворъ вскакали, со Скоробогатовымъ, а Анфиса Дмитріевна мнѣ изъ флигеля въ окошко кричитъ: "генералъ пріѣхалъ!"… Я сейчасъ поняла почему — и прямо помчалась въ твоему крыльцу… Et me voilà! расхохоталась она, раскидывая руки врознь: — тебя напугала телеграмма maman, да? Она отправила ее безъ меня, я бы никогда не допустила…

— Ты не видишь, что у меня гости, Маша? прервалъ онъ ее съ улыбкой, словно солнечнымъ лучомъ озарившею ему все лицо, поворачивая ее за плечо лицомъ въ Настасьѣ Дмитріевнѣ, глядѣвшей въ свою очередь со своего мѣста на дѣвушку глазами, полными невольнаго восхищенія.

Она была въ самомъ дѣлѣ очаровательна. Высокая, широкоплечая и тонкая, бѣлокурая какъ былъ отецъ, съ болѣе яркимъ, чѣмъ у него, золотистымъ оттѣнкомъ цѣлаго лѣса волосъ, двумя толсто-сплетенными косами падавшихъ у нея до колѣнъ, съ темными, какъ у матери, глазами и бровями, она была свѣжа какъ майская роза и здорова какъ горный воздухъ… Ей еще четырехъ месяцевъ не хватало до полныхъ шестнадцати лѣтъ, но она была развита физически какъ восемнадцатилѣтняя особа и уже года полтора носила длинныя платья по настоянію отца, находившаго "смѣшнымъ, ridicule", говорилъ онъ, — "одѣвать ее ребенкомъ, когда она успѣла на полголовы перерости мать", и къ нѣкоторому неудовольствію Александры Павловны, вѣрной старымъ традиціямъ, которую покойная Марья Яковлевна Лукоянова одѣвала въ коротенькія юпочки и панталончики до шестнадцатилѣтняго возраста невступно.

— Ахъ, Боже мой, mademoiselle Буйно… Настасья Дмитріевна, вспомнила она, быстро подбѣгая въ гостьѣ съ протянутою рукой, — какъ я васъ давно не видала!..

— Давно! конфузливо улыбаясь, отвѣтила та, пожимая ея пальцы;- я бы васъ не узнала, вы такъ выросли… и волосы совсѣмъ будто другаго оттѣнка стали: они у васъ теперь цвѣта спѣлаго колоса…

Троекуровъ утвердительно закивалъ:

— Blonde comme les blés, промолвилъ онъ смѣясь.

"Que je l'adore et qu'elle est blonde"… — Чистыми, звучными контральтовыми нотами залилась вдругъ во всю грудь Маша… И тутъ же, покраснѣвъ по самые глаза, съ заблиставшими мгновенно на рѣсницахъ росинками слезъ, схватила обѣ руки гостьи, прижала ихъ къ себѣ…

— Простите, простите! воскликнула она:- вы въ траурѣ… я знаю, у васъ умеръ отецъ, а я, сумасшедшая…

Она также мгновенно опустилась, уронила себя въ сосѣднее кресло и закрыла себѣ ладонями лицо.

Настасью Дмитріевну это ужасно тронуло. Въ этомъ домѣ, о которомъ еще такъ недавно она съ такою желчью отзывалась доктору Ѳирсову, она чувствовала себя теперь какъ бы охваченною нежданно цѣлою атмосферой искренняго благоволенія и участія къ ней… Она невольнымъ движеніемъ нагнулась къ дѣвушкѣ, притронулась къ ея локтю…

Та откинула руки, повернулась къ ней вся прямо:

— Поцѣлуйте меня, чтобы доказать, что вы на меня не сердитесь!..

И сама горячо прижалась къ ея изможденному лицу своими свѣжими губами…

— Настасья Дмитріевна, я увѣренъ, не сердится на тебя, потому что уже успѣла узнать тебя насквозь, сказалъ ей отецъ, продолжая счастливо улыбаться: — coeur d'or et tête folle.

— Да, maman меня за это всегда пилитъ, за мои extravagances, жалобно проговорила Маша по адресу Настасьи Дмитріевны.

Та не могла оторваться глазами отъ нея:

— Вы катались верхомъ? спросила она ее.

— То-есть, какъ "катались"? возразила дѣвушка какъ бы чуть-чуть обиженно, — я по дѣлу ѣздила.

— Куда? сказалъ Троекуровъ. И по тому вопроса гостья поняла, что онъ совершенно серіозно относился къ сказанному дочерью.

— Къ отцу Алексѣю, въ Блиново, отвѣчала она, — насчетъ Евлаши Макарова… Вообразите, обратилась она снова въ Настасьѣ Дмитріевнѣ,- мальчуганчикъ необыкновенно способный, нравственный, — онъ у насъ тутъ въ школѣ на заводѣ первый ученикъ былъ, — и вдругъ мать вздумала отдать его на бумагопрядильную фабрику въ Серпуховъ. А тамъ дѣти безо всякаго призора и ученія, и страшное пьянство между рабочими; это значитъ погубить мальчика! Я и поѣхала въ отцу Алексѣю, — его крестьяне тамъ всѣ очень уважаютъ, что-бъ онъ уговорилъ его мать оставить Евлашу здѣсь… Ее какой-тo братъ тамъ въ Серпуховѣ съ толку сбиваетъ…

— Что-жь отецъ Алексѣй?

— Ахъ, папа, онъ очень жалуется, бѣдный! Ты помнишь, онъ добился, что Блиновскіе положили приговоромъ, какъ у насъ давно во Всесвятскомъ, закрыть бывшій у нихъ кабакѣ, и ужасно этому радовался. Дѣйствительно, онъ говоритъ, ползимы прошло какъ нельзя лучше, безо всякихъ "скандаловъ", какъ онъ выражается; сами крестьяне очень довольны были и благодарили его. Только узналъ объ этомъ въ Царствѣ Польскомъ Троженковъ и велѣлъ поставить у себя постомъ кабакъ на самой межѣ Блиновскихъ. "Съ тѣхъ поръ, говоритъ отецъ Алексѣй, хуже прежняго пошло… Двѣ семьи на прошлой недѣлѣ опять тамъ положили раздѣлиться: осенью"… Онъ просто въ отчаяніи… Ахъ, чтобы не забыть: я ему про твою мысль о страхованіи урожая сообщила…

— А! Что же онъ говоритъ?

— Говоритъ "превосходно", но что, по его мнѣнію, это дѣло "всероссійское", а не одного уѣзда или даже губерніи, а тѣмъ болѣе одного хозяйства, какъ бы пространно оно ни было, что этимъ слѣдуетъ серіозно заняться правительству…

— Еще бы! вскликнулъ съ живостью Борисъ Васильевичъ:- я записку объ этомъ въ прошломъ году въ Петербургъ послалъ… И, само собою, она тамъ такъ и погибла въ какомъ-нибудь департаментскомъ столѣ… Виноватъ, Настасья Дмитріевна, перебилъ онъ себя, — мы тутъ съ дочерью о своихъ дѣлахъ, будто никого третьяго нѣтъ…

Она не успѣла отвѣтить.

Маша съ обычною ей стремительностью вскочила съ мѣста:

— А мнѣ еще къ maman нужно: она не знаетъ, что я вернулась, и вѣрно безпокоится, selon son habitude…

И она побѣжала къ двери гостиной… но, не добѣжавъ. обернулась къ отцу:

— Папа, а я Григорія Павлыча видѣла!

— Гдѣ?

— Встрѣтились на дорогѣ. Онъ по своей должности (Юшковъ служилъ непремѣннымъ членомъ въ уѣздной управѣ,) ѣхалъ какія-то свѣдѣнія собирать. Онъ сказалъ мнѣ, что Павлу Григорьевичу совсѣмъ лучше, а что самъ онъ сюда къ обѣду будетъ… Будетъ, будетъ, будетъ, чуть-чуть не запѣла опять Маша, но сдержалась, и со словами: "я сейчасъ вернусь, Настасья Дмитріевна!" выпорхнула изъ комнаты.

— Какая она у васъ прелесть. Борисъ Васильевичъ! вырвалось неудержимо, едва она исчезла, у Буйносовой.

— Д-да! протянулъ онъ съ благодарнымъ взглядомъ:- даровита и дѣльна не по лѣтамъ, не смотря на все свое ребячество…

Онъ замолкъ и задумался…

Что-то будто кольнуло теперь Настасью Дмитріевну. "Что же однако я здѣсь дѣлаю?" вспомнила она: "въ Володиномъ дѣлѣ онъ мнѣ, какъ я предчувствовала, помочь отказывается. и я за это винить его не могу." прошепталъ ей внутренній голосъ: "а за тѣмъ что-же у меня общаго со всѣми ими!"… Но, странное дѣло, ей вмѣстѣ съ тѣмъ не хотѣлось уѣзжать…

Она тѣмъ не менѣе двинулась на своемъ диванѣ съ намѣреніемъ встать и проститься, когда Маша влетѣла опять въ кабинетъ, запыхавшаяся отъ быстраго бѣга черезъ весь домъ:

— Настасья Дмитріевна, ужасно торопясь заговорила она:- maman велѣла васъ спросить, позволите-ли вы ей возобновить знакомство съ вами? Ей очень хочется и, если вы согласны. она сейчасъ придетъ къ вамъ сюда. *

— Ахъ, Боже мой, зачѣмъ же! вскликнула та, ужасно смутившись отъ мысли о неучтивости, сдѣланной ею, когда, но пріѣздѣ своемъ, на приглашеніе слуги "пожаловать въ генеральшѣ" она весьма сухо отвѣтила, что "желаетъ видѣть Бориса Васильевича Троекурова", и, быстро подымаясь съ мѣста:- я пойду къ ней, если она позволитъ, подчеркнула она. — Ступайте, ступайте, Настасья Дмитріевна! съ какою-то отеческою ласковостью въ звукѣ голоса сказалъ ей на это Троекуровъ:- если кто-либо способенъ понимать и умягчать чужое горе, такъ это конечно Александра Павловна.

XVI

Какъ это сдѣлалось, Настя Буйносова не съумѣла бы сказать, но колоколъ въ столовой звонилъ къ обѣду, а она все еще сидѣла въ маленькомъ будуарѣ хозяйки дома, вдвоемъ съ нею, какъ бы вовсе забывъ, что на свѣтѣ есть нѣчто, называемое временемъ. То, что испытывала она теперь, похоже было на блаженное состояніе усталаго и измерзшаго въ долгомъ зимнемъ странствованіи путника, погружающагося изнемогшимъ тѣломъ въ теплую и благовонную ванну. Задушевный обиходъ ея собесѣдницы, сердечность ея незатѣйливой рѣчи и неотразимая улыбка, глухая тишина уютнаго покоя, въ которомъ бесѣдовали онѣ, самая обстановка его, не рѣзавшая глаза своею роскошью, но ласкавшая взглядъ гармоніей и изяществомъ общаго ея тона, убаюкали скорбную душу дѣвушки. Накипь раздраженія и муки, нанесенная въ нее годами неумолчной тревоги, семейнаго разлада и унижающей нужды, распускалась въ какомъ-то давно, или, вѣрнѣе сказать, никогда еще невѣданномъ ею чувствѣ внутренняго затишья. Она словно переставала быть прежнею собою и втягивалась вся въ этотъ чужой, но уже какъ бы близкій и дорогой ей міръ иныхъ, мирныхъ чувствъ, иныхъ привычекъ, иныхъ помысловъ и задачъ… "За что же я ихъ такъ не любила, что именно не нравилось мнѣ у нихъ"? проносилось у нея урывками въ мозгу, — и она никакъ теперь уяснить себѣ этого не могла… Она только-что передала Александрѣ Павловнѣ, какъ послѣ похоронъ отца дошла до такого изнуренія, что не могла даже быть на свадьбѣ у сестры и пролежала у себя три дня одна одинешенька въ Юрьевѣ, не имѣя силы двинуться ни единымъ членомъ, въ какомъ-то каталептическомъ состояніи, — почувствовала себя получше только третьяго дня, "и едва," говорила она, "вернулась способность думать, мысль о братѣ заныла во мнѣ съ такою силой, что я готова была сейчасъ же хоть пѣшкомъ отправиться въ Петербургъ… Но что могла бы я тамъ сдѣлать одна, всѣмъ чужая?… И тутъ я вспомнила разсказъ Григорья Павловича Юшкова о томъ, что сдѣлалъ для него вашъ мужъ когда-то… и цѣлый день вчера промучилась въ колебаніи: обратиться къ нему, или нѣтъ?…"

— Боже мой! даже воскликнула Александра Павловна:- что же могло васъ остановить?

— Теперь мнѣ самой это почти смѣшно кажется, съ откровенною усмѣшкой отвѣтила Настасья Дмитріевна, — но вчера я была еще подъ впечатлѣніемъ прежняго… а прежде, я вамъ прямо признаюсь. Александра Павловна, мнѣ тяжело было здѣсь.

Та вдумчиво остановила на ней свои большіе глаза:

— Я васъ понимаю. Вамъ приходилось переносить столько мученія и лишеній, а у насъ всего слишкомъ много, и мы кажемся такими счастливыми, сказала она, выражая говорившее въ ней глубоко христіанское чувство этими наивными, въ свѣтскомъ смыслѣ почти неумѣстными словами.

— "Кажетесь?" повторила дѣвушка съ изумленіемъ:- неужели только?..

Троекурова слегка смутилась и покраснѣла:

— Полное счастіе — въ небѣ, а здѣсь у каждаго свой крестъ и, по мѣрѣ силъ, дано каждому… И за все надо благодарить Бога! заключила она поспѣшно, увидавъ входившаго слугу.

— Кушать подано, доложилъ онъ: — господа въ столовой дожидаются.

— Пойдемте скорѣе! молвила хозяйка, вставая; — мы заболтались и прослышали звонъ, а имъ тамъ всѣмъ ѣсть хочется…

— Что же это такое! вскликнула растерянно Настя, — сколько наконецъ времени я у васъ сижу!

— Чѣмъ долѣе, тѣмъ лучше, возразила хозяйка, пропуская руку подъ ея локоть и увлекая ее съ собою къ двери. Настасья Дмитріевна не противилась…

Въ столовой онѣ нашли въ сборѣ весь домашній кружокъ Всесвятскаго. Только-что пріѣхавшій Гриша Юшковъ разговаривалъ спиной въ двери съ Машей, стоявшею въ амбразурѣ окна, сквозь которое косой лучъ клонившагося къ западу солнца обливалъ ея молодую красоту какимъ-то побѣднымъ пурпурнымъ сіяніемъ. Она ему передавала что-то съ большимъ оживленіемъ, разводя руками и глядя ему прямо въ лицо весело сверкавшими глазами… Увидавъ входившихъ, она бросила его, кинулась въ гостьѣ и возгласила громогласно. указывая рукой на молодаго человѣка:

— Настасья Дмитріевна, а вотъ и Григорій Павловичъ!

— Очень рада, пролепетала дѣвушка со внезапнымъ біеніемъ сердца. — Мы давно знакомы, сочла она нужнымъ прибавить, пытаясь улыбнуться.

Онъ живо обернулся на ея слова, поклонился ей преувеличенно низкимъ поклономъ, причемъ въ немалой досадѣ своей почувствовалъ, что покраснѣлъ, и, не отвѣчая, поспѣшилъ подойти къ рукѣ хозяйки.

— Павлу Григорьевичу лучше, мнѣ Маша сказала, молвила Александра Павловна, цѣлуя его по-старинному въ лобъ.

— Онъ даже къ вамъ собирался сегодня, отвѣтилъ онъ? — можетъ быть, и прикатитъ послѣ обѣда.

— Ахъ, какъ я буду рада; сто лѣтъ мы съ нимъ не видались!…

— Здравствуйте, барышня, здравствуйте! говорилъ тѣмъ временемъ подошедшій къ Настѣ Николай Ивановичъ Ѳирсовъ;- узналъ, что вы здѣсь, нарочно обѣдать пришелъ… Хвалю, хвалю, давно бы такъ! добавилъ онъ шопотомъ и подмигивая ей смѣющимся взглядомъ.

— А вотъ этого джентльмена помните, Настасья Дмитріевна? спросилъ ее съ улыбкой Троекуровъ, подводя въ ней сына, тонкаго, какъ жердь, не по лѣтамъ выросшаго мальчика, изяществомъ наружности своей представлявшаго дѣйствительно типъ юнаго "джентльмена", благовоспитаннаго и благодушнаго. Онъ, въ противоположность сестрѣ, былъ черноволосъ, какъ мать, съ голубовато-сѣрыми, какъ у отца, глазами, никогда словно не улыбавшимися.- Miss Simpson; monsieur Blanchard; Вячеславъ Хлодомировичъ Павличекъ, воспитатель моего сына; Петръ Петровичъ Молотковъ, преподаватель нашего училища; Владиміръ Христіановичъ Пецъ, директоръ здѣшняго сахарнаго завода, медленно и явственно называя имена стоявшихъ у стола лицъ, познакомилъ съ ними дѣвушку хозяинъ… Она кланялась конфузливо и робко въ отвѣтъ на ихъ поклоны, обводя кругомъ разбѣгавшимися глазами: она такъ давно не была "въ обществѣ", такъ отвыкла видѣть "людей"…

Хозяйка посадила ее между собою и докторомъ, пригласивъ по другую свою сторону Пеца, которому хотѣла поручить что-то въ Москвѣ, куда онъ ѣхалъ завтра. Маша заняла обычное свое мѣсто, подлѣ отца. Остальные размѣстились, кто какъ хотѣлъ. Обѣдали за большимъ круглымъ столомъ, одна форма котораго какъ бы исключаетъ всякую іерархію мѣстъ…

Общій, оживленный разговоръ завязался вслѣдъ за первымъ же блюдомъ. Мотивъ подала ему Маша, сообщившая учителю Молоткову о поѣздкѣ своей къ отцу Алексѣю въ Блиново и объ его обѣщаніи уговорить мать Евлаши Макарова оставить сына въ школѣ.

— А не "уговоритъ", усмѣхнулся Борисъ Васильевичъ, — можно будетъ иначе…

Глаза Маши блеснули; она всегда угадывала мысль отца съ полуслова:

— Я такъ и сказала отцу Алексѣю, папа, что я готова изъ своихъ денегъ заплатить ей вдвое противъ того, что могъ бы ей посылать Евлаша изъ своихъ заработанныхъ денегъ на Серпуховской фабрикѣ.

— Не разоришься, усмѣхнулся онъ опять, — да и недолго бы пришлось платить. Вѣдь онъ у васъ кончаетъ, кажется? обратился онъ въ Молоткову.

— Въ послѣдній классъ переходитъ, отвѣтилъ тотъ.

— А потомъ что же: все-таки не миновать ему этой бумагопрядильни, которая такъ страшитъ Марью Борисовну?

— Жаль было, Борисъ Васильевичъ, сказалъ Молотковъ, упершись взглядомъ въ оконечность приподнятаго имъ ножа, — мальчикъ замѣчательно способный!

— Такъ вы что же бы думали?

Молотковъ съ улыбкой повелъ глазами въ сторону Маши, подгонявшей его черезъ столъ самыми поощрительными кивками, и отвѣчалъ:

— Я бы могъ его въ годъ времени, Борисъ Васильевичъ, ко второму классу гимназіи приготовить: онъ отлично пошелъ бы тамъ.

— Зачѣмъ это вы мнѣ ранѣе не сказали, Петръ Петровичъ?… вмѣшался Юшковъ:- дядя мой, вы знаете, располагаетъ процентами съ капитала, оставленнаго ему княземъ Ларіономъ Васильевичемъ Шастуновымъ именно вотъ на такіе случаи…

— Ахъ, оставьте, пожалуйста, Григорій Павловичъ, жалобнымъ голосомъ прервала его Маша:- развѣ не можемъ мы это сами съ папа устроить!… Ты молчишь, папа? тревожно воззрясь въ отца, вскрикнула она тутъ же.

— "Устроить" не долго, сказалъ онъ ей, — но вопросъ не въ этомъ, а въ томъ, на благо-ли это будетъ мальчику? Разъ въ гимназіи, онъ пріобщается въ такъ-называемому у насъ міру "интеллигенціи" и порываетъ съ тѣмъ, къ которому принадлежитъ по рожденію, по всѣмъ впечатлѣніямъ и складу понятій своего дѣтства… Этотъ разрывъ, какъ бы рано ни произошелъ онъ, не можетъ не отзываться на всей дальнѣйшей жизни человѣка…

— Да, сожалительно, что въ Россіи это такъ есть! промолвилъ въ полголоса Павличекъ, наставникъ Васи Троекурова, обращаясь къ сидѣвшему подлѣ него воспитаннику своему.

— Что вы говорите, Вячеславъ Хлодомировичъ? спросилъ хозяинъ, до котораго донеслись эти слова.

— Я говору, скромно, чтобы не сказать робко, отвѣчалъ молодой ученый, Моравецъ родомъ, успѣвшій въ теченіе четырехлѣтняго пребыванія своего въ Россіи совершенно удовлетворительно овладѣть ея письменнымъ и разговорнымъ языкомъ, но до сей минуты все еще не справившійся, какъ говорилъ онъ, "со свистящею Ю и деревяннымъ Л", — я говору, что слѣдуетъ весьма сожалѣть о томъ обстоятельствѣ, на которое ваше превосходительство сейчасъ указало. Въ другихъ странахъ образованіе не мѣшаетъ оставаться въ томъ кругу и при тѣхъ бытовыхъ условіяхъ, среди которыхъ человѣкъ родился.

— Oh, en France c'est pourtant exactement la même chose, возразилъ m. Blanchard, бывшій воспитанникъ Парижской политехнической школы и инженеръ, состоявшій при заводѣ Троекурова по технической части и дававшій дѣтямъ его уроки французскаго языка и математики:-un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père.

— Я знаю, знаю, во Франціи это тоже такъ, завивалъ утвердительно головой Павличекъ; — но въ Даніи, въ Швеціи… въ нашей сторонѣ это не такъ, не такъ! Вы въ Богеміи… у Чеховъ, поправился онъ, — весьма часто можете видѣть поселянина, имѣющаго свое testimonium maturitatis въ карманѣ, а иногда даже дипломъ отъ университета и который самъ запрягаетъ своихъ коней въ фуру и ѣдетъ съ ними въ поле работать.

— Ну, до этой миѳологіи намъ далеко! громко засмѣялся Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, почитавшій какъ бы обязанностью своею постоянно относиться скептически къ тому, что называлъ онъ "классическими фантазіями" Павличка, съ которымъ былъ, не смотря на то, величайшій пріятель:- у насъ какъ только "вышелъ изъ народа", такъ сейчасъ на теплое чиновничье мѣстечко, а не выгорѣло — въ нигилисты норовитъ.

— А Ломоносовъ, а наши іерархи? вскликнулъ неожиданно Вася съ широко выступившимъ у него на щекахъ румянцемъ.

— Николай Ивановичъ преувеличиваетъ, по обыкновенію своему, заговорилъ опять Борисъ Васильевичъ, быстро окинувъ сына какъ бы тревожнымъ взглядомъ; — не одинъ Ломоносовъ выходилъ и будетъ, надо надѣяться, выходить въ Россіи изъ народа. Но по тому судя, какъ у насъ ведется дѣло теперь, можно опасаться, что отъ народной почвы будутъ все чаще отрываться искусственно привлекаемые къ высшему образованію люди дюжинныхъ способностей и дряннаго характера, годные лишь развѣ на пополненіе извѣстной арміи "умственнаго пролетаріата", то-есть жальчайшаго и вмѣстѣ съ тѣмъ опаснѣйшаго класса лицъ, какой только можетъ существовать въ государствѣ.

— И это тѣмъ болѣе вѣрно, молвилъ директоръ завода Пецъ, Русскій и православный, не смотря на свою нѣмецкую фамилію, — что въ послѣднее время сталъ замѣчаться такой фактъ, что этотъ людъ низменное происхожденіе свое въ какую-то заслугу себѣ вмѣняетъ и за нее привилегій требуетъ… У насъ въ Технологическомъ институтѣ, разсказывали мнѣ, недавно такой анекдотъ произошелъ. Поставилъ профессоръ одному такому за отвѣтъ единицу на экзаменѣ. Тотъ въ амбицію, объясненія требуетъ. "Сколько вы заслужили, столько я вамъ и поставилъ", говоритъ ему профессоръ. А тотъ себя въ грудь кулакомъ, и выпалилъ: "Я, говоритъ, изъ народа вышелъ, мнѣ лишній годъ на курсѣ просидѣть разсчетъ составляетъ, такъ вы что-же мнѣ колъ ставите!"… Точно будто кто его просилъ "выходить!"…

— Ну, а профессоръ, само собою, доводомъ такимъ умилился до слезъ и выправилъ колъ на тройку? спросилъ, надрываясь отъ смѣха, толстякъ докторъ, за которымъ такъ и залился своимъ звенящимъ молодымъ хохотомъ Вася.

— Не знаю, но очень вѣроятно… тамъ у насъ либерализмъ теперь во всей силѣ.

— Eh bien, c'est la roue qui tourne, комически возгласилъ Blanchard, пожимая плечами: — on disait autrefois: "Saluez, vilains, voilà Crillon [13] qui passe!" Ils disent aujourd'hui: "Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas"..

— Bravo, monsieuer Blanchard!

И Маша порывисто захлопала въ ладоши.

Галантный Французъ приложилъ руку къ сердцу и низко склонилъ по ея адресу лысую голову свою надъ тарелкой. Она снова обратилась къ отцу:

— А я все же, папа, къ прежнему, о Евлашѣ. Согласенъ ты на предложеніе Петра Петровича?

— А я вижу, отвѣтилъ онъ съ притворною досадой, — что у васъ съ Петромъ Петровичемъ устроенъ по этому случаю противъ меня заговоръ… Смотрите, примолвилъ онъ серіозно, — вы на отвѣтственность свою берёте большое дѣло: цѣлую судьбу человѣка… Отъ бумагопрядильни, разумѣется, слѣдуетъ его избавить. Но у насъ же тутъ, во Всесвятскомъ, ему, на самый-ли заводъ поступилъ бы онъ, или въ контору, если онъ склоненъ болѣе къ письменнымъ занятіямъ, обезпечена будущность, вполнѣ соотвѣтствующая той рамкѣ, въ которой онъ родился, обезпеченъ заработокъ на все время, пока онъ будетъ къ состояніи работать, и безбѣдное существованіе подъ старость…

— У насъ на заводѣ особенное рабочее положеніе, объяснилъ вполголоса Пецъ, перегибаясь черезъ столъ къ Настасьѣ Дмитріевнѣ, жадно, какъ онъ замѣтилъ, прислушивавшейся къ разговору: — плата постояннымъ нашимъ рабочимъ увеличивается на десять процентовъ чрезъ каждыя пять лѣтъ; изъ нея же вычитается обязательно четыре процента въ особую эмеритальную кассу, куда Борисъ Васильевичъ вноситъ со своей стороны ежегодно шесть процентовъ изъ чистой заводской прибыли. Изъ образовавшагося у насъ теперь уже довольно значительнаго капитала рабочій, прослужившій у насъ безупречно пятнадцать лѣтъ, получаетъ отъ завода весь нужный матеріалъ и помощь деньгами, по разсчету, на перестройку, обязательную же, избы своей на каменную, по одному изъ имѣющихся у насъ для этихъ построекъ плановъ, по его выбору; а чрезъ двадцать пять, если захочетъ выбыть изъ завода, двѣ трети послѣдняго жалованья, которое онъ получалъ за работѣ, будутъ обращаться ему въ пожизненную пенсію…

— Да это Лассалевское ученіе на практикѣ! восторженно воскликнула дѣвушка.

Пецъ засмѣялся:

— Ужь не знаю, право, своимъ умомъ дошли, кажется…

— Я объ этомъ предметѣ много думалъ въ послѣдніе дни, Борисъ Васильевичъ, говорилъ тѣмъ временемъ Молотковъ;- у насъ дѣйствительно теперь, благодаря льготамъ по военной повинности, многочисленнымъ стипендіямъ въ заведеніяхъ и такъ далѣе, искусственно, какъ вы вѣрно замѣтили, привлекается къ высшему ученію много молодыхъ личностей изъ низшихъ сословій, для которыхъ полученное ими образованіе обращается затѣмъ часто въ источникъ страданій, а иногда и въ гибель, развивая въ нихъ потребности не но мѣрѣ средствъ и претензіи не по мѣрѣ способностей… Но вѣдь есть однако въ народѣ натуры, исключительно даровитыя, для которыхъ тѣсный кругъ образованія элементарной школы оказывается недостаточнымъ.

— Эти натуры сами, такъ или иначе, не безпокойтесь, всплывутъ на верхъ, вѣско выговорилъ Троекуровъ, — но народная школа никакъ не должна имѣть въ виду эти исключительныя натуры. Изъ крестьянскаго ребенка сдѣлать грамотнаго христіанина, а при этомъ подготовить его по возможности твердо, то-есть практично, къ какой-либо ремесленной или промышленной спеціальности, которая дала бы ему средство зарабатывать хлѣбъ свой тамъ, гдѣ земля не окупаетъ полагаемаго на нее труда, — вотъ единственная задача народнаго обученія. Задаваться иными, болѣе "широкими" soi-disant цѣлями, какъ дѣлаютъ это наши петербургскіе или екатеринославскіе педагоги, не только ошибка, а преступленіе, по-моему!..

— Никакъ ужь не "мои", возразилъ усмѣхаясь молодой учитель, студентъ Виѳанской семинаріи, — уже потому, что эти господа ровно ничего своего здороваго не сказали намъ до сихъ поръ, а все лишь пережевываютъ и перемалываютъ, что прочтутъ въ нѣмецкихъ книжкахъ. Нѣмецкая же школа намъ не указъ: вся она построена на раціонализмѣ, а у насъ она можетъ стоять только на Церкви; иной народъ нашъ не признаётъ, да и не признаетъ никогда, пока останется вѣрнымъ себѣ и своей исторіи, Церковью созданной.

Троекуровъ утвердительно кивнулъ.

— Папа, возгласила Маша, сидѣвшая какъ на иголкахъ въ продолженіе этого разговора. — увѣряю тебя, что Евлаша останется такимъ же хорошимъ христіаниномъ и честнымъ мальчикомъ въ гимназіи, какъ онъ былъ у насъ въ школѣ, а сидѣть за книжкой ему, само собою, будетъ гораздо пріятнѣе, чѣмъ за теркой стоять.

Всѣ разсмѣялись.

— Да, добавилъ Молотковъ, — у мальчика голова рефлективная.

— "Рефлективная!" повторилъ Борисъ Васильевичъ съ веселою, безобидною ироніей:- послѣ этого мнѣ остается конечно только сложить оружіе.

Прелестные вишневые глаза Маши заблистали, какъ двѣ звѣздочки:

— Такъ это можно почитать конченнымъ, папа, да?… Она наклонилась къ нему и въ полголоса:- и умоляю тебя, что-бъ это изъ жалованья, которое ты мнѣ даешь… Я хочу, что-бъ онъ былъ… какъ это говорится, Боже мой!.. да, что-бъ Евлаша былъ моимъ, собственно моимъ, стипендіатомъ, пока онъ будетъ въ гимназіи, а потомъ въ университетѣ… Потому что онъ непремѣнно въ университетъ поступитъ… и на историческій факультетъ, — я непремѣнно потребую отъ него, — это самый лучшій предметъ занятій… И вообрази, папа, — голосъ ея звенѣлъ уже громкими и восторженными нотами, — изъ него вдругъ выйдетъ замѣчательный человѣкъ, знаменитый ученый, которымъ похвалится вся Россія!…

— Россія учеными своими не привыкла хвалиться, комически застѣнчивымъ тономъ произнесъ докторъ.

— Потому что она ихъ не знаетъ, возразилъ Пецъ.

— Потому что они блещутъ въ ней своимъ отсутствіемъ, отпарировалъ тотъ.

— Потому что хвалить свое вообще, кажется, не въ натурѣ русскихъ людей, примирительно замѣтилъ Павличекъ, сидѣвшій между ними.

— И любезно будто бы, и ядовито, у, какъ! расхохотался Ѳирсовъ:- сейчасъ виденъ Славянинъ, прошедшій чрезъ горнило европейскаго образованія; наша братія, неумытые русскіе люди, передразнилъ онъ слегка выговоръ Павличва.

Miss Simpson, чопорная пожилая Англичанка, молча все время пережевывавшая блюдо за блюдомъ своими длинными и крѣпкими зубами, при словѣ "неумытые" (она понимала по-русски), будто вскинутая пружиной, такъ и впилась черезъ столъ негодующимъ взглядомъ въ лицо господина, выражавшагося такъ не gentlemanly.

Еще не подали сладкаго, какъ подъ окнами столовой, выходившей на дворъ, послышался стукъ подъѣзжавшаго ко крыльцу экипажа.

— Это Павелъ Григорьевичъ! обратилась съ радостнымъ взглядомъ ко Гришѣ Александра Павловна, безмолвствовавшая до сихъ поръ, какъ всегда, когда при ней, какъ выражалась она не то шутливо, не то смиренно, "заводилисъ умныя рѣчи".

— И даже съ дядей, отвѣтилъ онъ, глядя черезъ спину въ открытое окно.

Хозяинъ поспѣшно всталъ съ мѣста итти навстрѣчу старикамъ-братьямъ; хозяйка послѣдовала его примѣру, а за нею поднялись и всѣ остальные…

— Ну вотъ, ну вотъ, такъ и зналъ, архіерейская встрѣча, послышался затѣмъ въ дверяхъ смѣхъ и еще бодрый, густой басъ стараго моряка:- ну, не стыдно-ли? Вѣдь, чай, еще не дообѣдали?…

— Сейчасъ кончаемъ, говорила Александра Павловна, цѣлуя его и Василія Григорьевича въ голову.

— Ну и кончайте, а мы посидимъ съ вами…

— Не хотите-ли чего-нибудь?

— Что это вы! Вѣдь мы съ Василіемъ старосвѣтскіе помѣщики. Со смерти бѣдной моей Вѣры Ѳоминишны, вздохнулъ Павелъ Григорьевичъ (Вѣра Ѳоминишна скончалась отъ простуды года четыре предъ тѣмъ, напившись ледяной воды изъ ключа послѣ двухчасовой варки на солнцѣ, при тридцати градусахъ жары, какого-то диковиннаго смородиннаго сиропа), — онъ у меня за Пульхерію Ивановну состоитъ: въ часъ пополудни заставляетъ меня обѣдать.

— И что же, хорошо, Паша, ближе къ природѣ, возразилъ тотъ съ тихимъ и счастливымъ смѣхомъ, нѣжно пожимая въ то же время обѣими своими толстожилыми, дрожащими руками тонкую руку Маши, подбѣжавшей къ нему съ радостнымъ привѣтомъ.

— Вотъ онъ и удовлетворенъ, продолжалъ смѣяться морякъ, указывая на брата, — увидѣлъ свой предметъ и въ небесахъ! Вы думаете — онъ для кого напросился пріѣхать со мною сюда? Единственно для Маріи Борисовны. Ночью ею бредитъ, не шучу!…

— Не совсѣмъ, не совсѣмъ, а есть немножко! сіяя своими уже тускнѣвшими, но все еще юношески восторженными глазами, молвилъ на это старикъ, не отрываясь ими отъ дѣвушки.

— Не балуйте меня очень, Василій Григорьичъ, смѣялась она, — а то я еще хуже стану, чѣмъ есмь.

— Нельзя, нельзя, пролепеталъ онъ какъ бы таинственнымъ шопотомъ:- на разстояніи четверти вѣка другую вотъ встрѣчаю…

Онъ не договорилъ, и изъ-подъ его старческихъ покраснѣвшихъ вѣкъ выступили двѣ крохотныя, какъ брызги осенняго дождя, росинки слезъ.

— Борисъ, говорила тѣмъ временемъ хозяйка, — у насъ сладкое сегодня мороженое; я велю подать въ гостиную. Messieurs et dames, je vous prie!…

Маша подхватила стараго своего поклонника подъ руку и, медленно подвигаясь съ нимъ нога въ ногу, молвила ему на ухо:

— А я вотъ сейчасъ съ вашимъ племянникомъ такъ ссориться буду!…

— Чѣмъ онъ провинился, птичка моя райская, чѣмъ? испуганно пробормоталъ онъ.

Она засмѣялась:

— Пусть самъ вамъ потомъ разскажетъ. Только это не страшно, промолвила она успокоительно.

XVII

Въ гостиной хозяйка посадила опять подлѣ себя гостью и, обращаясь къ Павлу Григогорьевичу Юшкову:

— Вы Настасью Дмитріевну Буйносову помните? проговорила она, глядя ему прямо въ глаза съ выраженіемъ — будьте-молъ, очень васъ прошу, любезны съ нею.

Услыхавъ фамилію Буйносовыхъ, старый морякъ безсознательно передернулъ обрубкомъ отрѣзанной своей руки, и видимая тѣнь неудовольствія пробѣжала по его лицу. Но взглядъ Александры Павловны тотчасъ же смягчилъ его и перемѣнилъ расположеніе къ "этой особѣ"… "Не даромъ же, видно, взялъ ее подъ крылышки нашъ ангелъ" (такъ называлъ онъ въ глаза и за глаза Александру Павловну), разсудилъ онъ.

— Какже-съ, встрѣчались здѣсь… А давно этому, годика два будетъ, отвѣчалъ онъ привѣтливымъ тономъ.

Онъ подалъ ей руку, сѣлъ подлѣ нея…

— Настасья Дмитріевна… совсѣмъ одна осталась теперь, какъ бы что-то желая объяснить, съ задержкой произнесла Троекурова.

— Знаю, знаю… горе немалое! участливо вздохнулъ онъ, глядя на дѣвушку, на впалые глаза ея и щеки. "Съ сестрой очевидно ничего общаго!" пронеслось у него въ головѣ. — Вы остаетесь у себя въ Юрьевѣ? спросилъ онъ.

— Нѣтъ, сказала она какъ бы нѣсколько смущенно, — я думаю на дняхъ въ Москву ѣхать.

— На долго?

— Не знаю, но сюда я вѣроятно не вернусь.

— Тяжело слишкомъ, я понимаю, промолвила Александра Павловна.

— Въ Москвѣ поселитесь? спросилъ опять Юшковъ.

— Едва-ли, отвѣтила она не сейчасъ и не сейчасъ опять добавила:- тамъ меня прямо не примутъ…

— Куда?

Настя вдругъ и совсѣмъ смутилась. Отвѣтъ — прямой отвѣтъ на вопросъ, вызванный ея же словами, — какъ бы не осмѣливался теперь выпасть изъ ея устъ. "Какъ покажется это здѣсь страннымъ, дикимъ!" думалось ей… Она робко подняла глаза на хозяйку, но тутъ же, какъ бы прочтя въ ея улыбкѣ нежданное себѣ поощреніе, мгновенно рѣшилась:

— Я желаю поступить на сцену, выговорила она слегка дрогнувшимъ голосомъ.

Первая мысль ея однако оказалась вѣрною. Павелъ Григорьевичъ, хмурясь, задергалъ себя за длинную, бѣлую теперь какъ лунь бороду и опустилъ глаза; что-то испуганное, жалостливое сказалось въ чертахъ хозяйки:

— Въ актрисы! скорбно дрогнулъ ея голосъ.

— Жить чѣмъ-нибудь надо, а я ни на что другое не способна, поспѣшно, съ выступившею у нея вдругъ краской на лицѣ, объяснила дѣвушка, будто извиняясь и стараясь въ то же время доказать себѣ, что ей "все равно, что бы они ни думали объ этомъ"…

Александра Павловна взяла ее за руку и, не выпуская ея изъ своей:

— Вѣдь это ужасная карьера, милая, прошептала она, — со всѣхъ сторонъ…

— Много ужь грязи придется видѣть! брезгливо отмѣтилъ морякъ.

— Знаете что, поторопилась заговорить Троекурова, испугавшись, что-бъ эти слова не оскорбили какъ-нибудь дѣвушки, — не рѣшайтесь такъ, сейчасъ… Поговорите сначала съ Борисомъ Васильевичемъ. Онъ такъ много жилъ, видѣлъ въ своей жизни и думалъ… Онъ вамъ можетъ хорошій совѣтъ дать…

— Вѣрно! И Павелъ Григорьевичъ качнулъ головой:- Борисъ Васильевичъ въ этомъ случаѣ всѣхъ насъ компетентнѣе, какъ пишутъ у насъ теперь въ газетахъ, какъ бы съ новою брезгливостью добавилъ онъ.

— Право, милая, настаивала Александра Павловна, нѣжно пожимая ея руку и глядя ей тревожно въ лицо, — поговорите съ нимъ!… Вотъ онъ теперь толкуетъ съ monsieur Бланшаромъ и Николаемъ Ивановичемъ о новомъ корпусѣ, который они хотятъ пристроить въ нашей больницѣ, а когда онъ кончитъ, мы его позовемъ…

— Ахъ, право, это напрасно, я… начала было Настя и не договорила: она чувствовала себя въ какомъ-то заколдованномъ кругу, изъ котораго не имѣла силы вырваться…

Маша тѣмъ временемъ, усадивъ подлѣ Василья Григорьевича Юшкова учителя Молоткова, съ которымъ онъ тотчасъ же и вступилъ по обыкновенію въ преніе по поводу какого-то ненравившагося ему "новаго педагогическаго пріема", поманила къ себѣ рукою заговорившаго было съ miss Simpson Гришу, увлекла его съ собою къ окну, въ сторону сада, и начала съ оника:

— Зачѣмъ вы такъ не любезны были съ нею?

— Съ кѣмъ это, съ miss Simpson? съ притворнымъ смѣхомъ спросилъ онъ, будто не понимая, про кого она говоритъ:

— Безъ увертокъ пожалуйста! строго выговорила Маша:- Когда она вошла съ maman въ столовую, я нарочно назвала васъ: вы поклонились ей, будто въ первый разъ ее видите. Это, во-первыхъ, неучтиво, а во-вторыхъ, une finesse cousue de fil blanc.

— Какая finesse? досадливо сморщась, воскликнулъ онъ, избѣгая въ то же время ея глазъ.

Но она неумолимо допекала его:

— Вы хотѣли показать maman… и всѣмъ, что вы съ нею едва знакомы, когда это неправда, когда вы къ нимъ постоянно ѣздили… Правда, не для нея, подчеркнула она съ какою-то странною смѣсью веселой насмѣшки и серьезнаго упрека, — но вѣдь это все равно…

— Какъ, и вы туда же? вырвалось неудержимо у молодаго человѣка.

Брови у нея сдвинулись:

— Куда "туда же"? холодно и гордо уронила она.

Гриша глянулъ на нее искоса и счелъ за лучшее засмѣяться опять:

— Кто это, скажите, далъ вамъ право меня допрашивать… и вообще командовать мною? подчеркнулъ онъ какъ бы въ шутку.

— Кто? пылко повторила она съ засверкавшими глазами:- вы сами, ваше поведеніе!…

— Это еще что? какое "поведеніе"?…

— Развѣ мнѣ не досадно… вѣдь вы мнѣ какъ братъ съ дѣтства… развѣ не досадно мнѣ видѣть, какъ вы маетесь и не имѣете при этомъ le courage de vos sentiments… Вѣдь я васъ насквозь вижу: вы стараетесь показать себя спокойнымъ и равнодушнымъ, думаете всѣхъ обмануть, а вамъ слово промолвить трудно со времени одной свадьбы.

Онъ хотѣлъ возразить, остановить ее, но она не дала ему на это времени:

— Всѣ говорили, что это было бы для васъ самое большое несчастіе, и вы сами это, вѣрно, увидѣли… потому что допустили, что не вы, а другой взялъ ее… Такъ будьте же тогда мущиной, не выдавайте, что васъ мучитъ!… Еслибъ это со мной случилось, я бы или поставила на своемъ противъ всего міра, или такъ съумѣла бы себя стиснутъ, что моя подушка не знала бы, что я думаю и чувствую! вскликнула красавица-дѣвочка съ выраженіемъ страстной и неодолимой энергіи.

Гришу эта выходка окончательно взорвала:

— А я васъ прошу, Марья Борисовна, отчеканилъ онъ, весь поблѣднѣвъ даже отъ досады, — избавить меня отъ вашихъ уроковъ. Я чуть не на двадцать лѣтъ старѣе васъ…

— На семнадцать! поправила она скороговоркой.

— Все равно!.. И дѣлать вамъ замѣчанія мнѣ относительно того… что до васъ во всякомъ случаѣ отнюдь не касается, пробормоталъ онъ, — по меньшей мѣрѣ смѣшно!..

Она покраснѣла до самыхъ ушей… но тутъ же разсмѣялась, жалостливо глянула на него:

— Ну, такъ и погибайте, какъ знаете! А я такихъ мущинъ, какъ вы, уважать не могу…

И, стремительно вскинувшись съ мѣста, понеслась въ противоположную сторону комнаты, опустилась на стулъ подлѣ Василія Григорьевича и проговорила ему на ухо:

— Выпѣла ему все до конца.

— Что это, моя птичка? обернулся на нее; не понявъ въ первую минуту, старецъ.

— А я вамъ говорила: Гришѣ, племяннику вашему…

— Да, да, Гришѣ, блаженно засмѣялся онъ;- "выпѣли", говорите… И хорошо, чтобы долго помнилъ, а?

— Желала бы!

И тонкія брови Маши сдвинулись еще разъ.

— Ну, а онъ что же, благодарилъ, надѣюсь?

Она чуть-чуть пренебрежительно приподняла плечи:

— Изволили разгнѣваться, по обыкновенію… Онъ уѣдетъ съ вами теперь въ Углы и недѣлю цѣлую потомъ сюда не покажется, чтобы доказать мнѣ свое великое неудовольствіе… А чрезъ недѣлю соскучится, положитъ гнѣвъ на милость, и все по-прежнему пойдетъ… Вѣдь я его наизусть знаю, дядя Базя, съ легкимъ вздохомъ примолвила дѣвушка, несказанно радуя старика ласкательнымъ уменьшительнымъ, которымъ называла она его въ дѣтствѣ.

Большіе голубые глаза его остановились на ней съ невыразимою любовью:

— Пери вы моя!.. Видѣнье райской стороны!.. лепеталъ онъ восторженно на своемъ романтическомъ языкѣ временъ Свѣтланы и Рыцаря Тогенбурга…

— Борисъ, молвила Александра Павловна подошедшему къ нимъ мужу, — Настасьѣ Дмитріевнѣ надо будетъ посовѣтоваться съ тобою объ одномъ… предметѣ.

— Очень радъ, поспѣшилъ онъ отвѣтить, — тѣмъ болѣе, что мы, кажется, утромъ не совсѣмъ успѣли договориться… Не пройдемъ ли мы опять ко мнѣ, Настасья Дмитріевна, предложилъ онъ дѣвушкѣ,- здѣсь намъ будетъ не такъ свободно.

Онъ усадилъ ее въ кабинетѣ на прежнее мѣсто, а самъ опустивъ вдумчиво голову и засунувъ руку за бортъ застегнутаго сюртука, медленно зашагалъ по комнатѣ:

— Мнѣ не хотѣлось бы оставить въ васъ ни тѣни сомнѣнія, началъ онъ, — относительно искренняго, сердечнаго, скажу я, желанія быть вамъ на что-либо пригоднымъ. Съ несчастію, вы отнеслись ко мнѣ, прося содѣйствія именно въ томъ, въ чемъ я самымъ рѣшительнымъ образомъ долженъ отказать вамъ. Я не могу ходатайствовать, поймите, у властей по дѣлу, къ которому, будь я на ихъ мѣстѣ, я отнесся бы по всей вѣроятности еще строже, чѣмъ они… Вы говорили сегодня о "прощеніи". Я не допускаю прощенія для тѣхъ, которые прежде всего о немъ и не просятъ и, главное, не дали бы его сами никому, если-бы власть когда-либо попалась имъ въ руки…

Онъ остановился на-ходу и пристально взглянулъ на молча внимавшую ему дѣвушку съ улыбкой, сквозь которую пробивалось выраженіе ѣдкой внутренней горечи:

— На ваше счастіе, сказалъ онъ, — такихъ безпощадныхъ, какъ я, не много найдется въ гуманнѣйшей Россіи нашихъ дней. Если я не почитаю возможнымъ принять на себя ходатайство за вашего брата, то вы отъ этого нисколько не потеряете, — напротивъ! Выгородить его или довести, по крайней мѣрѣ, степень его виновности до минимальнѣйшихъ размѣровъ будутъ стараться лица, гораздо болѣе вліятельныя тутъ, чѣмъ могъ бы быть въ этомъ случаѣ я.

— Кто такіе? изумленно вскликнула Настя.

— Весь тотъ судебный персоналъ, чрезъ руки котораго пройдетъ онъ: адвокаты, прокуроры, судьи…

— Вы думаете?… И въ мысленномъ представленіи ея въ ту же минуту выросла маленькая и рѣшительная фигура "представителя прокурорской власти" Тарахъ-Таращанскаго, и визгливый фальцетъ его прозвенѣлъ еще разъ въ ея ухѣ: "Я вѣдь всему этому не придаю никакого серьезнаго значенія*. — Вы думаете? оживленно повторила она.

— Увѣренъ, отвѣтилъ съ тою же ѣдкою улыбкой Троекуровъ: — вѣдь судьи и подсудимые того же взращенія цвѣтки будутъ, тѣмъ же духовнымъ млекомъ вспоенные, на тѣхъ же Чернышевскихъ и компаніи воспитанные… Но объ этомъ довольно!… Вы не гнѣваетесь на меня за мою откровенность? спросилъ онъ нежданно, протягивая ей руку.

— Хотѣла бы, не могу! слабо усмѣхнулась она, пожимая ее:- еще собираясь къ вамъ, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мнѣ другаго отвѣта, и поѣхала только, чтобы не обвинять себя потомъ, что не сдѣлала въ этомъ случаѣ всего, что было въ моей власти.

— И не раскаиваетесь теперь, что поѣхали? тихо и мягко спросилъ онъ.

— Нѣтъ, Борисъ Васильичъ, — и глаза ея засіяли добрымъ сіяніемъ: — я не ждала, признаюсь вамъ, того сердечнаго пріема, который встрѣтила здѣсь… и никогда не забуду его…

— Ну, и прекрасно, прекрасно!… не далъ онъ ей говорить далѣе. Онъ подвинулъ кресло и сѣлъ къ столу, прямо противъ нея: — а теперь поговоримте собственно о васъ. О чемъ желаетъ Александра Павловна, чтобы вы "посовѣтовались" со мною?

— Ее очень испугало, молвила со слабою усмѣшкой Настя, — намѣреніе мое поступить на сцену.

— А вы желаете?…

— Да!… Вы этого тоже не одобряете? вырвалось у нея невольно…

— Это будетъ зависѣть… сказалъ онъ.

— Отъ чего?

— Отъ того побужденія, которое подвигаетъ васъ на это намѣреніе.

— Я сказала Александрѣ Павловнѣ: жить чѣмъ-нибудь надо, а у меня къ этому, кажется, способность есть.

— И только?…

— Что?

— Только способность? подчеркнулъ онъ.

Она поняла… и поняла то, что "этотъ человѣкъ пойметъ ее" въ свою очередь, что "ему можно будетъ сказать все", все то, о чемъ такъ много передумано ею, и чего до сихъ поръ не находила она возможнымъ повѣрить ни одной душѣ живой въ средѣ своихъ… Не даромъ же глядѣлъ онъ на нее теперь "такими добрыми и умными глазами"…

— Ахъ, Борисъ Васильичъ, проговорила она задушевно, — я такъ намучилась… я туда ушла бы вся…

— Въ искусство? пояснилъ онъ.

— Да!… Я такъ давно живу одною этою надеждой!… Въ тѣ долгіе часы, которые я, бывало, проводила по ночамъ надъ нимъ… надъ несчастнымъ отцомъ моимъ, вымолвила она чрезъ силу, съ судорожнымъ подергиваніемъ губъ, — я знала, что… при его состояніи… ему не долго жить, что я останусь потомъ одна, безъ средствъ, что надо будетъ мнѣ приложить къ чему-нибудь руки, я все упорнѣе… все любовнѣе, спѣшно примолвила она, какъ бы поймавъ на лету желанное выраженіе, — ухватывалась за эту мысль… Это былъ мой якорь спасенія, Борисъ Васильичъ, примолвила она и смолкла на мигъ.

Онъ не отрываясь глядѣлъ на нее, отъ времени до времени поводя сверху внизъ головою. какъ бы приглашая ее продолжать.

— Жить мнѣ… да и всѣмъ намъ… въ Юрьевѣ было не легко, начала она снова:- съ сестрой мы мало сходились, у нея другія требованія… другія понятія… Братъ ушелъ. Онъ… съ этою слабостью своей… вѣчно терзавшій себя воспоминаніями объ утерянномъ прежнемъ, недовольный собою и нами, ни съ чѣмъ не мирившійся и на все досадовавшій какъ ребенокъ… И каждый день тѣ же грошовые разсчеты, мелкія лишенія, старческія, малодушныя жалобы его на недостатокъ удобствъ, въ которымъ привыкъ онъ съ пеленъ… О мукѣ я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мнѣ въ душу, если бы вы знали!… А я не родилась злая, Борисъ Васильевичъ, мнѣ тяжело ненавидѣть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христіанка я для этого…

— Вы не вѣруете? спросилъ совершенно спокойно Троекуровъ.

Но этотъ вопросъ какъ бы смутилъ ее нѣсколько.

— Я не атеистка, впрочемъ, словно извиняясь, отвѣтила она, — я признаю невѣдомую… высшую силу… Но Провидѣніе, какъ говорится, было слишкомъ безпощадно ко всѣмъ намъ, чтобы могла я вѣрить въ его "безконечную милость" и сносить съ покорностью его удары во имя его "будущихъ…" гадательныхъ наградъ, добавила Настя съ неудачнымъ намѣреніемъ улыбки;- еслибъ я вѣровала, сказала она по минутномъ размышленіи, — какъ дается это инымъ… я ушла бы теперь, не задумываясь, въ монастырь, въ пустыню, "спасать себя молитвой и постомъ", какъ говоритъ старецъ Пименъ у Пушкина…

Она остановилась вдругъ, пораженная выраженіемъ страданія, сказавшагося въ эту минуту на лицѣ ея собесѣдника.

— Вы дурно себя чувствуете? быстро спросила она.

— Ничего, также поспѣшно проговорилъ онъ, — въ головѣ нѣсколько подергиваетъ… старая обычная у меня боль, нисколько не мѣшающая мнѣ слушать… Продолжайте, сдѣлайте милость!

Дѣвушка заговорила опять; она въ этой исповѣди своей находила какое-то невѣдомое ей до тѣхъ поръ душевное удовлетвореніе.

— Христіанскаго смиренія во мнѣ не было, повторила она, — но и доброму, что оставалось у меня въ душѣ, я не хотѣла дать погибнуть въ этомъ аду… Чѣмъ наполнить, на что отдать ее, душу, думала я безустанно, чтобы стоять внутри себя выше житейскихъ терзаній… чтобы было у меня что-нибудь главное… недосягаемое… чему бы я могла предаться такъ, чтобы все возмущающее въ жизни потеряло для меня всякое значеніе… Не знаю, такъ-ли я выражалась и понятно-ли для васъ это чувство, Борисъ Васильичъ?…

— Совершенно, сказалъ онъ, — и совершенно понятно, что это "главное", на что могли бы вы "отдатъ душу", вы попытались искать въ искусствѣ…

— Да, радостно воскликнула она, не правда-ли?… У меня къ театру была страсть съ дѣтства; я помню, въ Москвѣ, на послѣднія деньги, бывало, ѣдешь съ братомъ плакать надъ Садовскимъ въ Любимѣ Торцовѣ… А что ночей на пролетъ провела я за Шиллеромъ и Шекспиромъ… Я долго однако боролась съ собою: я люблю дѣтей, и у меня дипломъ изъ гимназіи есть; я думала сначала посвятить себя педагогіи, поступить куда-нибудь въ учительницы. Но я слишкомъ раздражена, слишкомъ нервна; я бы воспитанникамъ своимъ принесла болѣе вреда, чѣмъ пользы… А на сценѣ тѣ же нервы могутъ еще службу мнѣ сослужить: съ помощью ихъ я буду въ состояніи вѣрнѣе, тоньше принимать въ себя и передавать внутреннюю жизнь лицъ, которыхъ мнѣ придется изображать…

Она говорила съ воодушевленіемъ, съ разгоравшимися все ярче глазами, и все лицо ея, впалое и желтое, словно преобразилось подъ свѣтомъ этихъ дымчатыхъ и глубокихъ глазъ… "Да она просто красива"! сказалъ себѣ въ изумленіи Троекуровъ…

Онъ продолжалъ глядѣть на нее, тихо покачивая головой.

— У васъ сценическая, выразительная, подвижная наружность, — безспорно. Остается знать…

— Есть-ли у меня талантъ? договорила она за него.

— Да, усмѣхнулся онъ.

— Кажется, есть, отвѣтила дѣвушка безъ притворнаго скромничанья: — покойный отецъ думалъ такъ, по крайней мѣрѣ, а у него было много вкусу и навыка, онъ такъ много видѣлъ на своемъ вѣку… Я прочла съ нимъ много женскихъ драматическихъ ролей: Корделію, Дездемону, Марію Стюартъ, Теклу въ Валленштейнѣ, и изъ нашего репертуара…

— Знаменитую Катерину въ Грозѣ? неожиданно спросилъ Троекуровъ. И Настя не могла разобрать, похвалою-ли или ироніей отзывался у него этотъ вопросъ. Онъ впрочемъ не далъ ей времени объяснить себѣ это:

— Во всякомъ случаѣ вамъ слѣдуетъ, я полагаю, пройти извѣстную подготовительную школу съ какимъ-нибудь хорошимъ спеціалистомъ… А для этого, и не для одного этого, пока вы не поступите на сцену… средства нужны, Настасья Дмитріевна, молвилъ онъ, не глядя на нее и понижая голосъ.

— Я теперь обезпечена, воскликнула она: — тетка наша, Лахницкая, оставила по завѣщанію три тысячи рублей сестрѣ моей Антонинѣ съ тѣмъ, чтобы она пользовалась процентами съ нихъ до замужства, а когда выйдетъ, передала бы ихъ мнѣ въ полное распоряженіе. Тетка предчувствовала, что Антонина со своею красотой найдетъ себѣ скоро богатаго мужа и не будетъ нуждаться въ этихъ деньгахъ…

— Какія же это деньги три тысячи рублей? возразилъ онѣ: — на проценты ихъ не проживете, а начнете брать изъ капитала, на долго-ли хватитъ?

— До поступленія на жалованье. Вѣдь если окажется талантъ, не гроши же дадутъ! А не будетъ таланта, и капитала никакого не нужно будетъ: пойду въ какую-нибудь общину, въ сестры милосердія.

— Вы желали бы поступить въ Московскій театръ?

— Конечно; но все равно, я и въ провинцію готова.

— Тамъ… потяжелѣе будетъ, проговорилъ онъ съ разстановкой.

Она вздрогнула слегка и твердымъ голосомъ:

— Послѣ того, что суждено мнѣ было испытать, сказала она, — ничто меня не устрашитъ и все отъ меня отскочитъ.

И такъ много внутренней силы послышалось въ этихъ словахъ, что Троекурова точно всего приподняло:

— Идите же съ Богомъ въ путь, порывисто вырвалось у него, — и да хранитъ Онъ васъ отъ недочетовъ и унынія!…

— Вы благословляете? благодарно и ласково глядя ему въ лицо, проговорила Настя.

Онъ задумался вдругъ и отвѣчалъ не сейчасъ:

— Александра Павловна будетъ, конечно, не довольна такимъ моимъ "благословеніемъ…" хотя, по обыкновенію, ничѣмъ мнѣ не покажетъ этого, добавилъ онъ съ какою-то странною, унылою улыбкой и словно про себя;- для нея точно такъ же трудно допустить, чтобы дѣвушка, какъ вы, могла рѣшиться итти въ актрисы, какъ и то, что-бъ эта дѣвушка была "недостаточно христіанкою", чуть-чуть подчеркнулъ онъ; но я позволю себѣ быть нѣсколько… какъ бы это сказать, чтобы не слишкомъ обидѣть себя?… нѣсколько объективнѣе въ этомъ случаѣ… Не всѣмъ дано, какъ ей, родиться безгрѣшною, impeccable et immaculée! Духъ вѣры и смиренія есть даръ, величайшій даръ, и не дается онъ всякому, кто захочетъ. А душу живую все же чувствуетъ въ себѣ каждый, и такъ или иначе ищетъ отрѣшить ее отъ буднишней грязи, алчетъ — и у сколькихъ это напрасно выходитъ, — отдать ее на что-то "главное недосягаемое", — вы хорошо это сказали! — въ чемъ поглотилось бы его личное, назойливое, вѣчно ноющее я… Вы нашли его въ искусствѣ — что же, съ Богомъ, идите! повторяю. Искусство — то же спасеніе! Оно тоже лучъ изъ того неба… въ "награды" котораго вы не вѣруете.

Онъ оборвалъ вдругъ и сморщился, будто отъ чего-то горькаго, какъ всегда это бывало съ нимъ, когда иное слово въ пылу разговора, вырывавшееся у него изъ глубины души, могло, по его мнѣнію, быть сочтено за "фразу" слушателями его.

— Я однако въ поэзію пустился, кажется, промолвилъ онъ съ насилованнымъ смѣхомъ, подымаясь съ мѣста.

— Ахъ, если бы вы знали, вскликнула на это горячо Настя, — какъ давно я ни отъ кого не слышала этой "поэзіи" и какъ сладко мнѣ ее слышать!…

— Очень радъ!…

Онъ присѣлъ опять къ столу.

— Такъ вотъ что, Настасья Дмитріевна, поспѣшилъ онъ заговорить опять:- я дамъ вамъ письмо въ Москву къ одному хорошему моему знакомому; зовутъ его Ашанинъ. Большой повѣса, весело промолвилъ Борисъ Васильевичъ, — но золотой по сердцу человѣкъ; онъ свой въ театральномъ мірѣ, поставитъ васъ тамъ въ сношеніе со всѣми, кто будетъ вамъ нуженъ, и сдѣлаетъ для васъ вообще все, что только можно сдѣлать, — отвѣчаю вамъ за это… Но при этомъ уговоръ, заключилъ онъ.

— Какой? съ нѣкоторымъ изумленіемъ спросила она.

— Во-первыхъ, вы остановитесь по пріѣздѣ въ домѣ моемъ на Покровкѣ и устроитесь тамъ на все время, пока пробудете въ Москвѣ…

Она хотѣла возразить, но онъ остановилъ ее движеніемъ руки:

— Во-вторыхъ, вы должны обѣщать Александрѣ Павловнѣ… и мнѣ, что будете почитать Всесвятское роднымъ для себя мѣстомъ, куда станете пріѣзжать проводить время, которое окажется у васъ свободнымъ. Артистамъ уединеніе и отдыхъ бываютъ нужны въ интересѣ же ихъ таланта, а здѣсь вы будете пользоваться ими среди людей, искренно къ вамъ расположенныхъ и такъ же мало стѣсняя себя вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ если бы вы были у себя въ Юрьевѣ.

Настя не успѣла отвѣтить.

Въ незапертыя изъ гостиной двери кабинета входила хозяйка дома:

— Что, кончили? спросила она съ порога.

— Надѣюсь, отвѣтилъ Троекуровъ, вставая и направляясь къ ней, — но боюсь, что ты останешься не совсѣмъ довольною тѣмъ, къ чему мы пришли.

— Вышло несогласно съ вашими убѣжденіями, Александра Павловна, сказала въ свою очередь дѣвушка, подходя въ ней съ улыбавшимся лицомъ.

— Ахъ, милая, вскликнула она на это, — какое громкое слово вы сказали: "убѣжденія"! У меня на это никакой претензіи нѣтъ. Я просто думала… какъ ужасно должно быть для порядочной дѣвушки въ этомъ мірѣ театра, гдѣ кругомъ такъ много дурныхъ чувствъ… и дурныхъ примѣровъ, какъ бы робко домолвила она.

— И ты совершенно права en principe, сказалъ ей мужъ, — но для Настасьи Дмитріевны все это не такъ страшно, какъ для другой, менѣе испытанной жизнью; я тебѣ объясню, и ты, я увѣренъ, согласишься…

— Это зачѣмъ же, Борисъ! прервала его словно испуганно Александра Павловна: — ты конечно лучше меня въ состояніи разсудить все въ этомъ случаѣ… "Объяснять" мнѣ ничего не нужно… Я напередъ съ тобою согласна, если ты находишь, что такъ надо…

Брови Троекурова на мигъ какъ бы болѣзненно сжались, — но тутъ же съ прояснившимся лицомъ:

— Настасья Дмитріевна, сказалъ онъ, — обѣщаетъ за то пріѣзжать къ намъ во Всесвятское проводить все время, которое будетъ у нея свободнымъ во время ваканта, если она поступитъ на Московскую сцену, или между своими ангажементами, если поѣдетъ въ провинцію.

— Я не обѣщала еще, Борисъ Васильевичъ! протестовала дѣвушка…

Александра Павловна протянула ей обѣ руки:

— Не отказывайте!… Вѣдь тамъ у васъ опять душа наболитъ! быстро и чуть не шопотомъ проговорила она.

Слезы нежданно такъ и брызнули изъ глазъ Насти и руки ея въ неудержимомъ порывѣ обняли шею Троекуровой:

— Какая вы добрая, какая вы добрая! лепетала она, сдерживая, насколько могла, свои нервы, что-бъ и совсѣмъ не расплакаться…

XVIII

Ich sehne mich nach Thränen.

Heine.

Поздно, часу въ двѣнадцатомъ ночи, уѣхала она изъ Всесвятскаго. Вечеръ пронесся для нея съ неимовѣрною быстротой и въ какомъ-то чаду… Ей то-и-дѣло представлялось, что это было не явь, а сонъ, невозможный сонъ. Такъ радостно, свѣтло, обольстительно, куда ни взглянешь, было въ этой большой гостиной съ ея картинами въ золотыхъ рамахъ по стѣнамъ и темною зеленью апельсинныхъ деревъ и камелій въ ея углахъ! Привѣтливыя и милыя, молодыя и старыя лица кругомъ, незлобивыя, увлекательныя рѣчи, нежданные взрывы дѣвичьяго смѣха, отъ котораго "будто запахомъ фіялокъ весной на всѣхъ повѣетъ вдругъ", говорила себѣ Настя Буйносова. О, какъ все это далеко было отъ мрака, отъ унынія, отъ злобы вѣявшихъ на нее столько лѣтъ въ стѣнахъ и отъ стѣнъ Юрьева!… "Неужели же все это богатство дѣлаетъ?" спрашивала она себя. Но нѣтъ, она помнила, когда и у отца ея были хоромы полныя цѣнныхъ картинъ и рѣдкой утвари, когда тамъ давались пиры на всю Москву, когда они, дѣти, ходили въ шелку и въ бархатѣ,- а не то это было, не эта "благодать", не это что-то "умиряющее и подымающее"… Старый морякъ Юшковъ былъ особенно въ ударѣ въ этотъ вечеръ: онъ разсказывалъ про Малаховъ Курганъ, съ котораго его съ оторванною рукой снесли матросы бѣгомъ на перевязочный пунктъ за нѣсколько минутъ предъ тѣмъ, какъ по настилкѣ дымящихся русскихъ труповъ вбѣжали въ укрѣпленіе торжествующіе Французы; про адмирала Нахимова, котораго онъ звалъ не иначе, какъ по имени и отчеству: "Павелъ Степановичъ", — причемъ голосъ его, чуялось ей каждый разъ, какъ будто "надтрескивался"… "Вѣдь все равно-съ, всѣ мы тутъ ляжемъ", приводилъ онъ съ улыбкой, которая такъ и врѣзалась въ ея памяти, безсмертныя въ смиренномъ мужествѣ своемъ слова его, "Павла Степановича", при отдачѣ приказанія подчиненнымъ не подвергать себя непріятельскимъ выстрѣламъ безъ нужды. И не могла она забыть того глубоко вдумчиваго выраженія, съ какимъ изъ-за кресла отца внималъ этимъ разсказамъ тринадцатилѣтній сынъ Троекуровыхъ, и внезапный тутъ же, дрожавшій отъ сдержанныхъ слезъ, возгласъ его сестры: "Ахъ, вы всѣ тамъ святые какіе-то были!…" Да, это былъ невѣдомый понынѣ для Насти міръ, старый, "честный" міръ семьи и родныхъ преданій, въ который не вѣрила, или который презирала она такъ много лѣтъ сряду съ высоты своихъ "освободительныхъ идей", и который открывался теперь предъ нею во всемъ обаяніи своей тихой прелести. Словно какіе-то золотые лучи прорывались насильственно сквозь ткань облекавшаго ее траурнаго покрывала… "Есть же у насъ въ Россіи свое, крупное и дорогое", сказывалось внутри ея, — "изъ-за чего горятъ восторгомъ эти молодыя созданія и сверкаютъ эти чудесныя слезы на ихъ глазахъ, изъ-за чего легли тамъ Павелъ Степановичъ и тысячи такихъ же смиренныхъ и великихъ душою, какъ онъ. А мы съ Володей не знали, не хотѣли и знать всего этого… Онъ и теперь не сдался бы на моемъ мѣстѣ; онъ и среди всѣхъ этихъ милыхъ людей остался бы такимъ же… непреклоннымъ", вспомнилось ей при этомъ вдругъ какимъ-то рѣжущимъ и смущавшимъ ее диссонансомъ…

И, по мѣрѣ того, какъ старыя, дребезжавшія дрожки — единственный вегикулъ, сохранившійся въ сараяхъ Юрьева, — на которыхъ ѣхала она, приближались къ ея усадьбѣ, мысль о братѣ возвращалась въ ней все настойчивѣе, а съ нею возникало мало-по-малу какое-то странное раскаяніе за то душевное умиротвореніе, которое выносила она изъ Всесвятскаго. Ей представлялось, что съ нимъ порывались послѣднія нити, связывавшія ее съ этимъ братомъ, бывшимъ для нея до сихъ поръ самымъ дорогимъ существомъ на свѣтѣ. Она припоминала, что для него, въ виду единственно его спасенія, поборола она въ себѣ то враждебное чувство, которое внушали ей до тѣхъ поръ Троекуровы, и рѣшилась ѣхать къ нимъ. И что же? Она не нашла тамъ въ его защиту тѣхъ горячихъ словъ, которыя, казалось ей, когда она уѣзжала изъ Юрьева, польются изъ устъ ея съ неотразимою силой убѣжденія. Она сдалась, сдалась на первые же доводы этого "очаровательнаго", — она сознаетъ это, — но все же "узковатаго барина", не желающаго признать "честныя", хотя бы и ошибочныя "побужденія молодежи". Онъ ей прямо сказалъ, что "не допускаетъ прощенія для тѣхъ, кто о немъ не проситъ", и она не протестовала: хуже, — она какъ бы согласилась въ ту минуту въ душѣ своей, что Володѣ нельзя, не слѣдуетъ прощать… А затѣмъ она и какъ бы совсѣмъ забыла о немъ думать… Ее какъ-то разомъ затянуло всю въ очарованный кругъ этого дома, въ эту мирно текущую, счастливую чужую жизнь. Она уѣхала вотъ сейчасъ оттуда свѣтлая духомъ, чуть не радостная. Имѣетъ ли она на это право? спрашивала себя теперь Настя, роясь съ какою-то внезапною жаждой новой муки въ только-что затихшей бѣдной душѣ своей… Нѣтъ, она "не можетъ и не должна мириться съ жизнью", пока онъ, Володя, томится и страдаетъ; какъ бы ни признавала она его неправымъ, какъ бы ни расходилась нынѣ съ цѣлями, которыя преслѣдуетъ онъ… съ тѣмъ чѣмъ-то ужаснымъ, на что намекнулъ онъ ей въ тотъ страшный вечеръ, — она "не станетъ рвать цвѣтовъ подъ окнами его тюрьмы", сказала себѣ дѣвушка какимъ-то внезапно пробѣжавшимъ у нея въ мысли поэтическимъ оборотомъ, заставившимъ ее тутъ же невольно усмѣхнуться, и голова ея машинально наклонилась къ большому букету азалій и розъ, который держала она въ рукѣ… Букетъ этотъ предъ отъѣздомъ ея принесъ ей изъ оранжереи Гриша Юшковъ, и она видѣла, какъ красавица-Маша зоркими глазами слѣдила за нимъ, когда онъ робко и неловко подносилъ ей, и съ лукавою улыбкой шепнула что-то на ухо его старика-дяди, а тотъ такъ и просіялъ весь и весело закачалъ своею сѣдою, всклокоченною головой… "Онъ самъ бы конечно не подумалъ о такой любезности, ему очевидно она, эта прелестная дѣвочка, приказала сходить для меня къ садовнику за этими цвѣтами". И Настасья Дмитріевна вздохнула… "А интересно, прочатъ-ли тамъ въ самомъ дѣлѣ за него эту дѣвочку?" пронеслось у нея чрезъ мигъ опять, но она немедленно затѣмъ махнула рукой и проговорила громко подъ гулъ колесъ своего допотопнаго экипажа: "Ахъ, какое мнѣ до всего этого дѣло!…"

Когда она очутилась опять дома, въ своемъ запустѣломъ, неуклюжемъ и мрачномъ обиталищѣ (съ нею жила тутъ теперь одна толстая, успѣвшая за эти дни отъ непробуднаго спанья одурѣть чуть не до идіотизма, Мавра; нѣмую Варюшку Антонина Дмитріевна Сусальцева увезла съ собою за границу), ее охватило вдругъ какимъ-то ледянымъ холодомъ. Весь ея старый, безотрадный строй мысли словно вихремъ налетѣлъ на нее опять и сжалъ за горло желѣзными когтями, звеня ей въ ухо: "ты моя, и никто тебя теперь отъ меня не вырветъ!…" Пока ея грузная слуга, тыкаясь во всѣ углы спросонья, готовила ей постель, она, уложивъ голову на руки, долго сидѣла недвижно, уткнувшись безсознательно взглядомъ въ пламя единственной свѣчи, стоявшей предъ нею на столѣ. "Готово, барышня!" второй разъ пропѣлъ надъ ея ухомъ тягучій голосъ бабы, когда она наконецъ вышла изъ своего оцѣпенѣнія.

— Я завтра въ Москву ѣду, Мавра, сказала она и, опустивъ руку въ карманъ, вынула оттуда два письма.

На одномъ изъ нихъ читалось: Владиміру Петровичу Ашанину и адресъ. Другое было на имя управляющаго домомъ Бориса Васильевича Троекурова, на Покровкѣ.

Она положила первое письмо на столъ рядомъ со шляпою, скинутою ею съ головы.

— А это не нужно! рѣшила она, разрывая на четыре куска письмо къ управляющему:- они благородные, добрые, чудесные люди, я вся распустилась съ ними, но отдаться я имъ все-таки не хочу, какъ и никому на свѣтѣ! "Душа наболитъ опять", говорила эта милая женщина. Пусть! И у нея свое что-то, должно быть, наболѣло тоже… А мнѣ и некогда будетъ: не своею я отнынѣ жизнью жить буду, а тѣхъ, кто устами моими говорить будутъ, слезами моими плавать… Тоже "лучъ съ неба", вспомнила она слова Троекурова, — и какая-то неопредѣленная улыбка скользнула на мигъ по ея изнеможенному лицу…

КОНЕЦЪ ПРОЛОГА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

О vol, ch'avete l'intelleti sani,

Mirate la dottrina che s'asconde

Sotto I velame delli versi strani.

Dante.

I

Près des bords où Venise est reine de la mer…

André Chénier.

Близь мѣстъ, гдѣ царствуетъ Венеція златая…

Пушкинъ.

Свѣтлою мѣсячною ночью, въ половинѣ августа 1878 года, отъ Шацетты въ Gran Canale спускалась серената. Надъ широкимъ, квадратнымъ досчатымъ помостомъ, настланномъ на двухъ большихъ, связанныхъ бокъ-о-бокъ, баркахъ, возвышался сквозной павильйонъ изъ длинныхъ брусьевъ, обтянутыхъ спирально полосами яркой пунцовой ткани въ переплетъ съ гирляндами изъ свѣжей зелени, бѣжавшими отъ нихъ вверхъ лучеобразными нитями въ невысокой мачтѣ, составлявшей центръ постройки и надъ которою, подъ набѣгами слабаго вѣтерка, дувшаго отъ Джудекки [14], тихо шуршали въ прозрачномъ воздухѣ складки италіянскнаго флага съ краснымъ савойскимъ крестомъ на его бѣлой серединѣ. Трепетный мутный свѣтъ безчисленнаго количества разноцвѣтныхъ бумажныхъ фонарей обливалъ со всѣхъ сторонъ собранную на помостѣ довольно большую толпу мужскаго и женскаго хора, игралъ индѣ капризными бликами на виднѣвшихся въ рукахъ музыкантовъ инструментахъ, на серебряныхъ клапанахъ флейтъ, на блестящей мѣди трубъ и валторнъ, — и розы въ волосахъ пѣвицъ словно млѣли и трепетали подъ этимъ имъ невѣдомымъ фантастическимъ сіяніемъ. Впереди, темными силуэтами рисуясь на голубоватомъ фонѣ ночи, три гондольера, стоя на кормѣ въ той своей классической наклонной позѣ, которую обезсмертила кисть Каналетто, тужась и усердно ворочая руками, работали каждый своимъ единымъ длиннымъ весломъ, двигая внизъ прикрученное веревками къ гондоламъ ихъ все это тяжелое пловучее зданіе.

Серената устроена была съ цѣлью какой-то патріотической подписки хозяевами многочисленныхъ отелей въ Венеціи, и должна была у каждаго изъ нихъ исполнить назначенный для него по программѣ музыкальный нумеръ. Въ моментъ остановки павильйонъ освѣщался весь пламенемъ красныхъ, зеленыхъ, синихъ огней; изъ отеля въ отвѣтъ взлетали къ небу шипящія ракеты, и бумажная монголфьерка съ пылающимъ подъ нею спиртомъ медленно подымалась въ воздухъ, привѣтствуемая восторженными кликами цѣлаго роя дѣтей, съ заборовъ, съ балконовъ, съ крышъ взиравшихъ на "spettacolo questo divino", на такое "божественное зрѣлище"…

Все далѣе плыла серената, и съ каждымъ мгновеніемъ становилось значительнѣе число примыкавшихъ къ ней гондолъ. Стройныя, таинственныя и мрачныя въ своемъ традиціонномъ траурномъ обликѣ [15], выплывали онѣ изъ сосѣднихъ лагунъ и малыхъ каналовъ, беззвучно и мягко, какъ полетъ ночной птицы, скользя по зеркальной глади зеленыхъ водъ. Со всѣхъ скинуты были будки и съ сидѣній ихъ жадно, въ свою очередь, глядѣли на зрѣлище forestieri всѣхъ странъ, возрастовъ и видовъ: голубоглазыя англійскія миссы и деревянные Нѣмцы, совершающіе свою прогулку по Италіи, Французы-художники съ козлиною бородкой, въ остроконечныхъ и широкополыхъ шляпахъ, оливколицые Индійцы въ чалмахъ, прибывшіе для чего-то съ послѣднимъ пароходомъ изъ Бомбея въ Европу, Далматинцы изъ Тріеста съ усами въ три этажа, съ добродушно суровымъ выраженіемъ своихъ славянскихъ лицъ… Разноязычныя восклицанія, живой говоръ раздавались кругомъ въ интервалахъ между исполненіемъ музыкальныхъ піесъ. Новоприбывшія гондолы изворотливо, какъ змѣи, втирались въ тѣсные ряды ближайшихъ въ павильону, все шире и шире раскидывая сомкнутый кругъ ихъ; слышался металлическій лязгъ сталкивавшихся бронзовыхъ кониковъ [16], плескъ забиравшаго впередъ весла? и все это, лихорадочно спѣша и тѣснясь, боясь быть оттертыми въ свою очередь, неслось затѣмъ разомъ за отплывавшимъ опять съ мѣста пловучимъ концертомъ…

Исполнено было уже нѣсколько нумеровъ. Усердный, хотя и не совсѣмъ стройный оркестръ, составленный изъ любителей, лавочниковъ и ремесленниковъ, проигралъ увертюру изъ Сороки воровки и маршъ вѣнчанія изъ Пророка; хоръ пропѣлъ смѣло, чтобы не сказать лишняго, молитву изъ Моисея; какая-то не молодая, съ большимъ носомъ и надтреснутымъ голосомъ, особа пролепетала слащавенькій романсъ Stella confidente… Серената въѣзжала въ Gran Canale.

Новая остановка; снова ракеты и бенгальскіе огни, и изъ-за пламени и дыма ихъ зазвучалъ на помостѣ голосъ…

То былъ мужской, проницающій голосъ, высокій баритонъ съ тѣмъ груднымъ теноровымъ тембромъ, какой дается только "сынамъ Авзоніи счастливой", голосъ не прошедшій — было ясно, — никакой школы, пѣвшій, какъ поетъ птица, но страстный, но нѣжный, но неотразимо обаятельный въ безъискусственности своей голосъ.

La bionditia in gondoletta

пѣлъ онъ старую, извѣстную мѣстную канцонету, и чѣмъ-то словно эпическимъ, стародавнимъ и благоухающимъ понесло вдругъ отъ этихъ звуковъ, среди этой лунной и праздничной ночи, предъ этими старыми, волшебными въ запустѣлой красотѣ своей дворцами Венеціи, изъ мраморныхъ оконъ которыхъ когда-то въ такія же мѣсячныя ночи внимали задумчиво пѣвцамъ такихъ же серенатъ патриціянки-красавицы Тиціана и Веронеза, бѣлокурыя дочери Лоредановъ и Дандоло…

Таково, по крайней мѣрѣ, было впечатлѣніе, произведенное пѣвцомъ и его пѣснью на молодую, одѣтую всю въ черное, женщину, сидѣвшую рядомъ съ другою и въ обществѣ трехъ сопутствовавшихъ имъ мущинъ (изъ которыхъ одинъ былъ очень красивый и въ очень красивомъ мундирѣ италіянскій офицеръ), въ большой гондолѣ Hôtel Danielli, управляемой двумя гондольерами, облеченными ливрейно въ матросскій бѣлый съ синимъ костюмъ:

— Ah, marquis, громко вскликнула она, — on se croirait vraiment au temps des doges et il ne manque qu'une pâle Desdémona au balcon de cet adorable palais Grimani!

— Ou si vous aimez mieux rester dans l'histoire, comtesse, благовоспитанно засмѣялся маркизъ, человѣкъ лѣтъ сорока пяти, съ тонкими чертами и лукавымъ выраженіемъ глазъ.- une Catherine Cornaro à la veille de partir reine pour Chypre. [17].

— И какъ онъ поетъ, этотъ человѣкъ! возгласила она опять со вздохомъ восторга.

— Monsieur Vermicella, проговорила на это пренебрежительно-насмѣшливымъ тономъ на томъ же французскомъ языкѣ другая сидѣвшая въ гондолѣ дама, облеченная въ изящнѣйшую тальму изъ темно-синяго drap de velours, богато обшитую золотымъ шнуркомъ по тогдашней модѣ, и съ газовою на круглой шляпѣ вуалью, спущенною до самаго подбородка, во избѣжаніе вреда, какой могъ нанести ночной воздухъ ея свѣжему и прекрасному лицу, и дама кивнула на офицера, сидѣвшаго по другую сторону: — Monsieur Vermicella говоритъ, что онъ хорошо знаетъ этого человѣка: его зовутъ Луиджи Керубини; онъ сапожникъ.

— Si, si, ze (то-есть, je) le connais bien cet uomme (homme) puisqu'il me coud mes stivale… mes bottes, поспѣшилъ перевесть съ самодовольнымъ смѣхомъ офицеръ Вермичелла, который былъ настолько же обиженъ природой въ умственномъ отношеніи, насколько щедро одаренъ ею съ наружной стороны, и говорилъ при томъ по-французски непростительно дурно.

Графиня, не отвѣчая, взглянула на него чуть не съ ненавистью и замолкла, будто обиженная.

— Кстати о палаццо Гримани, знаете-ли вы его легенду? спросилъ ее маркизъ.

— Нѣтъ! отрѣзала она.

Онъ чуть-чуть повелъ кончикомъ губъ, какъ бы засмѣявшись внутренно тому, что угадывалъ подъ ея внезапнымъ неудовольствіемъ, и заговорилъ своимъ свѣтскимъ, нѣсколько изысканнымъ языкомъ:

— Я начну какъ въ сказкахъ: жилъ да былъ (il у avait une fois) здѣсь дожъ по фамиліи Тіеполо [18] и ему принадлежалъ вотъ этотъ, прямо напротивъ, не менѣе прелестный palazzo той же лучшей эпохи Возрожденія. Дворцомъ этимъ уже нѣсколько лѣтъ восхищалась Венеція, когда на мѣстѣ палаццо Гримани все еще стояло старое обиталище этой фамиліи, не отличавшееся ни размѣрами своими, ни изяществомъ. Тогдашній владѣлецъ его былъ человѣкъ богатый, но разсчетливый или скудой, l'histoire ne le précise pas, и довольствовался скромнымъ жилищемъ, оставленнымъ ему предками въ это блестящее Cinque Cento (въ XVI вѣкѣ), когда страсть къ искусству неудержимо увлекала всю остальную тогдашнюю венеціанскую аристократію къ постройкѣ всѣхъ тѣхъ художественныхъ чудесъ, мимо которыхъ проѣзжаемъ мы теперь… Но у этого Гримани былъ сынъ, а у Тіеполо дочь, и молодые люди влюбились другъ въ друга. Такъ какъ обѣ фамиліи были равно богаты, равно записаны въ Золотую книгу [19] и въ отношеніяхъ онѣ были не враждебныхъ, то Гримани, не допуская и мысли, чтобы могло быть ему отказано, отправилъ къ дожу посланныхъ просить для сына руку его дочери. Но къ немалой досадѣ своей узналъ о такомъ отвѣтѣ того: "Скажите Гримани, что я отдамъ дочь мою за его сына, лишь когда онъ выстроитъ palazzo, равный красотой моему, а то у меня каждое утро болѣла бы душа, глядя чрезъ каналъ, при мысли, что моя дочь изъ великолѣпныхъ палатъ моихъ перешла на жительство въ такой жалкій домишко, какъ его". "Такъ объявите же Тіеполо", воскликнулъ Гримани, "что я выстрою такія палаты, что балконъ ихъ будетъ шире всего фасада его дворца"… И исполнилъ свое слово: сплошной балконъ, облегающій, какъ вы видите, весь фасадъ палаццо Гримани, длиннѣе протяженіемъ фасада дворца Тіеполо… Это chef d'oeuvre знаменитаго тогдашняго венеціанскаго архитектора Саммикіели… Знаете, что на одни основанія его — мѣсто тутъ было страшно болотистое, — пошло милліонъ двѣсти тысячъ свай, протянулъ онъ подчеркивая, — превосходнѣйшаго краснаго лѣса… Одна французская компанія предполагала въ прошломъ году купить этотъ дворецъ, чтобы снести его и вытащить для продажи эти сваи, пріобрѣвшія теперь, послѣ такого долгаго пребыванія въ водѣ, крѣпость желѣза и огромную цѣнность. Къ счастію, городъ не согласился на такой актъ вандализма…

— Спекуляція хорошая; дрова здѣсь очень дороги, съ быстротой и краткостью телеграфной депеши промолвилъ, обернувшись къ офицеру Вермичеллѣ, третій изъ мущинъ гондолы, высокій и полный, стоявшій на носу ея и не принимавшій до этой минуты никакого участія въ разговорѣ, а глядѣвшій, не отрываясь, на серенату сквозь огромнѣйшій бинокль, футляръ котораго висѣлъ у него на ремнѣ черезъ плечо.

Дама подъ вуалью быстро и какъ бы испуганно вскинула голову по его направленію; но онъ уже успѣлъ замолкнуть и снова навелъ свой бинокль на павильонъ съ его пѣвцами и музыкантами.

— Это очень мило, что вы разсказываете, скучливо-любезнымъ тономъ сказала дама, обращаясь къ маркизу: — у васъ много еще такихъ исторій?

— Есть, если вамъ не скучно слушать, исторія palazzo Contarini, dit dette, figure, отвѣтилъ онъ, глядя впрочемъ не столько на нее, сколько на ту, которую назвалъ графиней.

Но эта молодая женщина видимо не интересовалась его исторіями. Подъ негромкіе звуки его повѣствованія она всѣмъ ухомъ прислушивалась къ разговору, который велся рядомъ съ нею въ гондолѣ, только-что оттѣснившей ту, въ которой за нѣсколько мгновеній предъ тѣмъ видѣла она невзрачную чету какихъ-то старыхъ Англичанъ съ зубами, длинными какъ у верблюда, и съ неизбѣжнымъ Murray [20] въ рукѣ. Ихъ замѣнили теперь двое молодыхъ людей; изъ которыхъ одинъ, обросшій волосами чуть не по самые глаза и въ истрепанной мягкой шляпѣ, надвинутой по самыя брови, сидѣлъ, укутавшись въ какой-то не то пледъ, не то одѣяло, словно отъ холода; другой, бѣлокурый и стройный, одѣтый прилично, глядѣлъ, прищурившись, на palazzo Grimani, o которомъ только-что разсказывалъ маркизъ. Онъ, поняла она съ первыхъ его словъ, слышалъ этотъ разсказъ:

— Да, братъ-Волкъ, говорилъ онъ по-русски своему спутнику, — на это вотъ зданьице милліонъ двѣсти тысячъ однѣхъ свай пошло… Глубоко запустили свои корни эти старыя цивилизаціи, процѣдилъ онъ чрезъ мигъ, перескакивая очевидно чрезъ цѣлый рядъ мысленныхъ посыловъ.

— А ну ихъ съ чорту! прохрипѣлъ человѣкъ въ пледѣ.

Бѣлокурый разсмѣялся:

— Ты все такъ же прямолинеенъ, вижу, Волкъ, сказалъ онъ.

— А ты не аристократничай! отрѣзалъ тотъ какъ бы грозно.

Настало на минуту молчаніе, послѣ чего бѣлокурый началъ опять:

— Какъ же ты сюда добрался?

— Извѣстно какъ: кочегаромъ.

— Отъ Суэза?

— Во! отъ самаго Сингапура.

— Тяжело?

— Чего "тяжело!".. Ничего… Въ Красномъ морѣ жарконько было, будто вспомнилъ онъ нечаянно.

— Съ языкомъ какъ ты справлялся?

— Какого тамъ языка нужно! Пришелъ наниматься, говорю: сох, на руки показалъ. "Well", говорятъ, ступай!.. Разговоръ не дологъ.

— Жалованье получалъ?

— А то какъ!… Кормили то-жь… Пять фунтовъ чистогану пріобрѣлъ, какъ бы уже съ нѣкоторою торжественностью примолвилъ онъ.

— Въ Россію… думаешь? послѣ новаго молчанія спросилъ бѣлокурый, понижая голосъ.

— Какъ вотъ рѣшимъ… въ Женевѣ, какъ бы нехотя промычалъ тотъ.

Съ платформы грянулъ въ эту минуту хоръ изъ Травіаты.

Графиня съ нетерпѣніемъ ждала, когда онъ умолкнетъ. То, что пришлось ей услышать сейчасъ, возбудило въ высшей степени ея любопытство. А любопытства и воображенія было у нея много, очень много…

Незнакомые ей молодые люди продолжали свою бесѣду между тѣмъ, не слушая музыки и не обращая видимо никакого вниманія на то, что происходило предъ ними. Они были вполнѣ поглощены теперь другъ другомъ… Когда пѣніе прекратилось, графиня услышала слѣдующее:

— …Четверо сутокъ проплутали мы въ этомъ бору, говорилъ бѣлокурый; — въ сентябрѣ дѣло, было, холодъ тамъ въ ту пору уже лютый, дождь ледяной, а на насъ сермяги однѣ крестьянскія… до костей пронимало… Изъ силъ выбились къ тому же; если-бы не фляжка съ коньякомъ, которую она выкрала для меня у отца и дала на прощанье, я, пожалуй, такъ и сгинулъ бы тутъ отъ изнеможенія…

— Знаю, промычалъ опять тотъ, котораго звали Волкомъ, — было со мной такое-жь на Шилкѣ… Что-жь этотъ твой Степка… какъ бишь его?…

— Степка Фроловъ, по прозванію Зарѣзъ… Эхъ, знатный парень! перебилъ себя говорившій:- вотъ оружіе чудесное на какое угодно предпріятіе… если-бы понадобилось, проговорилъ онъ вѣско и вполголоса.

— Д-да, протянулъ загадочнымъ тономъ Волкъ:- изъ рабочихъ?

— Маляръ, Питерецъ… грамотный, у Ивашнина въ школѣ былъ…

Тотъ повелъ головой:

— Готовый, значитъ?

— Насквозь!… Дороги онъ самъ не зналъ, за то зналъ хорошо, что провѣдали бы про то, что онъ способствовалъ мнѣ бѣжать, его бы въ тюрьму, какъ пить дать, упекли. Самъ я ему объ этомъ говорилъ. "А наплевать, говоритъ; что тамъ будетъ — дѣло незнамо, а теперича тебя, Владиміръ Митричъ, выручать надо"… Ну, и повелъ… и погибалъ тамъ со мною, въ лѣсу въ этомъ…

— Какъ же выдрались-то?

— Очень просто: нежданно, негаданно, сквозь лѣсъ вода блеснула… Оказалось, мы къ Сухонѣ вышли…

"Сухона, Сухона, припоминала графиня, — это гдѣ-то près Архангельскъ. Онъ туда былъ сосланъ и ушелъ à travers cette forêt, гдѣ чуть-чуть не погибъ. А другой изъ Сингапура — c'est dans l'Inde… кочегаромъ, бѣдный… Ужасно!… Онъ тоже бѣжалъ… изъ Сибири, это ясно, — на какомъ-нибудь американскомъ пароходѣ… И теперь оба здѣсь, à Venise, devant ces merveilles de l'art… Политическіе преступники, des réfugiés politiques", перевела она — и воображеніе ея разгоралось все сильнѣе и сильнѣе. "Какъ это интересно, какъ интересно!.. И непремѣнно un petit roman во всѣхъ этихъ случаяхъ!.. Какъ бы я хотѣла знать, кто была эта женщина… une femme mariée ou une jeune fille?.. которая украла у своего отца ce flacon de cognac и дала ему "на прощанье?"… Она его любила, — непремѣнно!.. Какъ она плакала, можетъ быть, бѣдняжка, когда отдавала она ему это!.. L'amour, toujours, partout l'amour"…

— Ахъ, опять этотъ голосъ! вскликнула она тутъ-же громко.

Луиджи Керубини, сапожникъ офицера Вермичеллы, пѣлъ теперь арію изъ и Furioso Доницетти.

Raggio d'amor рагеа

Neir primo april degli anni…

и какъ пѣлъ! "A réveiller une morte", говорилъ, чуть-чуть подчеркивая и усмѣхаясь однимъ уголышкомъ губъ, маркизъ. Она слушала… Сердце у нея сильно билось, а глаза не могли оторваться отъ бѣлокураго незнакомца, сидѣвшаго въ своей гондолѣ такъ близко къ ней, что она могла бы дотронуться до него рукой. И среди этой синей венеціанской ночи, подъ эти страстные звуки юга, предъ мысленными очами ея стоялъ мрачный, страшный сѣверный лѣсъ, занесенный снѣгомъ, — тотъ самый лѣсъ, что писанъ на декораціи послѣдняго акта Жизни за Царя, — и тамъ, подъ нависшею елью, "въ шубкѣ", дрожа отъ холода и муки, стоитъ она, — "jeune fille ou femme mariée", — любившая его, и говоритъ ему: "Прощай, спасайся, будь счастливъ, а я… я умру безъ тебя, но что тебѣ до этого! Мы, женщины, рождены, чтобы любить, страдать… et mourir pour vous"…

— Vous rêvez, comtesse? спросилъ шепоткомъ маркизъ, наклоняясь къ ней вслѣдъ за послѣднею нотой аріи.

Она вздрогнула, усиленно моргнула глазами:

— Oui, et d'un mauvais rêve, быстро проговорила она, приникая опять ухомъ къ тому, что говорилось въ сосѣдней гондолѣ.

— Такъ гдѣ-жь тебя найти тутъ? спрашивалъ Волкъ.

— А я, какъ пріѣхалъ съ Бортнянскими, такъ и остался въ Hôtel Bauer, только въ дешевый нумеръ перебрался…

— Какіе такіе Бортнянскіе? спросилъ опять тотъ.

— Семейство одно русское… Случай мнѣ вышелъ въ Вѣнѣ: ѣхали они въ Италію на зиму, учитель нуженъ имъ былъ къ дѣтямъ…

— Что-жь, дѣло! хихикнулъ Волкъ почему-то.

— Да… да не выгорѣло.

— А что?

— Телеграмму здѣсь получили они. Родственникъ какой-то ихъ богатый умеръ въ Петербургѣ, они скоропостижно и взмыли всѣ туда, наслѣдство дѣлить… Такъ я и остался…

— Гм!.. Это гдѣ же твой Бауэръ?

— Подлѣ San-Moise; церковь такая есть… Вспомни десять заповѣдей, засмѣялся молодой человѣкъ, — и пророка Моисея.

— Добре, не распространяйся, найду… Нумеръ?

— Двадцать девятый. Пролетова спроси, maestro russo Proletof.

— Пролетовъ, повторилъ по слогамъ Волкъ, — по виду что-ли? коротко спросилъ онъ тутъ же.

— По самому настоящему, отвѣтилъ молодой человѣкъ съ новымъ смѣхомъ:- подписано: "с. — петербургскій градоначальникъ"… Ишь, загалдѣли какъ! перебилъ онъ разговоръ, словно послѣ какого-то сна возвращаясь къ сознанію окружавшей его дѣйствительности и устремляя прищуренные глаза впередъ.

Съ гондолъ, съ берега, неслись крики и громкія рукоплесканія пр адресу восхитившаго публику пѣвца. "Cherubini, bravo! Fora (выходи), Cherubini, avanti (впередъ)!"… И въ багровомъ освѣщеніи загорѣвшихся вновь по этому случаю потѣшныхъ огней выступилъ къ самому краю помоста человѣкъ лѣтъ подъ сорокъ, невзрачной наружности, въ изношенномъ пальто и съ шеей. повязанною какимъ-то лиловымъ кашне, и принялся неловко раскланиваться направо и налѣво, откидывая въ сторону, по-италіянски, руку со шляпой во всю длину ея, будто солдатъ на караулѣ, салютующій проѣзжающему командиру.

— Il n'est pas beau votre cordonnier! все тѣмъ же своимъ скучливо-пренебрежительнымъ тономъ проговорила дама въ вуалѣ сосѣду своему Вермичеллѣ.

Графиня внезапнымъ порывомъ наклонилась въ ея уху и прошептала ей:

— А посмотри тутъ влѣво, подлѣ меня, этотъ… (она почему-то не сказала срывавшееся у ней съ языка "нашъ Русскій")… Точно Ванъ-Диковскій портретъ…

Тотъ, о которомъ говорила она, стоялъ теперь въ ростъ въ своей гондолѣ, озаренный отблескомъ огней съ серенаты, и дѣйствительно въ строгомъ обликѣ его молодаго, правильнаго лица съ бѣлокурыми волосами, вившимися подъ низкою и мягкою черною шляпой, было въ эту минуту что-то эффектно, картинно-красивое.

Дама, склонивъ нѣсколько голову набокъ, потянулась ею впередъ по указанному направленію и вдругъ быстрымъ, словно испуганнымъ движеніемъ, откинулась всѣмъ тѣломъ назадъ въ спинку своего сидѣнья…

Спущенный вуаль не дозволялъ видѣть выраженія ея лица, но спутницѣ ея этого не было и нужно. Цѣлый міръ самыхъ смѣлыхъ, невозможныхъ догадокъ и соображеній зароился мгновенна въ пылкой головѣ графини… Но она была слишкомъ благовоспитана и свѣтски опытна, чтобы выразить это чѣмъ-либо наружно. Она поспѣшила даже отнестись съ какимъ-то вопросомъ къ маркизу, котораго знала за очень тонкаго и наблюдательнаго человѣка, что-бъ отвлечь его вниманіе отъ внезапнаго смущенія своей сосѣдки, въ случаѣ, если онъ успѣлъ замѣтить его.

— Madame elle est incommodée? [21] спрашивалъ между тѣмъ ту, сложивъ губы сердечкомъ и голосомъ, "какъ медъ Гимета сладкимъ", офицеръ Вермичелла, горѣвшій къ ней пламенною страстью и слѣдившій поэтому за каждымъ ея жестомъ съ зоркостью лягавой собаки.

— Я озябла, отвѣтила она, успѣвъ тутъ же овладѣть собою, — воздухъ очень свѣжъ сегодня… Находите-ли вы, примолвила она чрезъ мигъ какъ бы шутливо и не относясь ни къ кому особенно, — что эта музыка стоитъ того, чтобы мы прослушали ее до конца?

— Другими словами, засмѣялась графиня, — "мнѣ скучно, поѣдемте домой!"… Счастливый супругъ, повышая голосъ, обратилась она по-русски къ мущинѣ, стоявшему на кормѣ гондолы, — вашей женѣ бай-бай хочется.

— А vos ordres, Madame! торопливо оборачиваясь и шагая въ остальному обществу, проговорилъ тотъ свороговоркой имѣвшуюся у него словно всегда готовою въ карманѣ французскую фразу.

— Le modèle des époux! произнесла съ комическимъ паѳосомъ молодая женщина и продолжая на томъ же языкѣ:- я васъ втроемъ съ monsieur Вермичеллой высажу къ Даніелли, а мы съ маркизомъ, если ему не будетъ скучно, проѣдемся еще немножко… Я сегодня въ мечтательномъ настроеніи, смѣялась она, — а онъ удивительно умѣетъ угадывать и отвѣчать на всякое женское настроеніе…

— Oh, comtesse!… благодарно вскликнулъ онъ, только прикладывая руку къ сердцу…

Высадившись на Riva dei Sehiavoni, у отеля Даніеллй, дама въ вуалѣ обратилась къ мужу и сопровождавшему ихъ офицеру:.

— Messieurs, я спать хочу и потому не приглашаю васъ къ себѣ… о чемъ вы впрочемъ очень сожалѣть не будете, такъ какъ, по обыкновенію, отправитесь вѣроятно играть въ домино къ Флоріани, что гораздо веселѣе моего общества.

— Ужинать къ Квадро [22] поѣдемъ… avec bouteille champagne, быстро проговорилъ на это мужъ на ухо офицеру и подталкивая его подъ локоть.

Но Вермичелла въ отвѣтъ испустилъ глубокій вздохъ, повелъ на даму долгимъ взглядомъ своихъ прекрасныхъ миндальныхъ глазъ и произнесъ чуть не плача:

— Oh, madame elle est très messante (méchante) ce soir!..

— Bonne nuit! крикнула она, не отвѣчая ему, оставшимся въ гондолѣ маркизу и графинѣ.

— Bonne nuit et beaux rêves, Tony! засмѣялась опять та — до завтра!… Ты въ которомъ часу зайдешь за моимъ Никсомъ въ Лидо на купанье?

— Какъ всегда, въ часъ! крикнула Tony скороговоркой, исчезая за дверями отеля.

Мужъ подхватилъ офицера подъ руку и повлекъ его съ собою чрезъ Ponte délia paglia по направленію къ площади Святаго Марка. Для взаимнаго обмѣна мыслей они поставлены были въ необходимость употреблять французскій языкъ, на которомъ оба объяснялись невозможнымъ образомъ, но это нисколько не мѣшало имъ повидимому отлично понимать и находить величайшее удовольствіе въ обществѣ другъ друга. "Счастливый супругъ", по крайней мѣрѣ, не могъ и дня провести безъ обожателя жены своей, причемъ поилъ и кормилъ его со всею безудержностью русскаго угощенія, отъ котораго столбенѣлъ, а иной разъ приходилъ въ совершенное отчаяніе бѣдный Вермичелла, чувствовавшій себя гораздо болѣе созданнымъ "ухаживать за signora Russa", чѣмъ для обжорства съ ея законнымъ обладателемъ.

— Куда же мы ѣдемъ, графиня? спрашивалъ между тѣмъ свою спутницу маркизъ.

— Куда хотите, гдѣ потемнѣе и пострашнѣй… Къ Ponte dei Sospiri прежде всего.

— Я вижу, усмѣхнулся онъ, — что вы не въ "мечтательномъ", какъ сказали, а въ какомъ-то мрачномъ настроеніи духа находитесь…

— Совсѣмъ нѣтъ, прервала она его, — я хочу только сильныхъ впечатлѣній сегодня. Разскажите мнѣ какую-нибудь ужасную исторію!

— О выходцахъ съ того свѣта? спросилъ онъ, уже совсѣмъ разсмѣявшись.

— Нѣтъ, нѣтъ, напротивъ: что-нибудь… политическое…

Онъ внимательно покосился на нее своими умными глазами:

— Странное впечатлѣніе однако производитъ на васъ музыка, графиня! Elle ne vous poétise pas; elle vous prosaïse au contraire, il me semble, примолвилъ онъ какъ бы тономъ нѣжнаго упрека.

— Почему это? Потому что я произнесла слово "политика?" Политика политикѣ рознь: я говорю не о той скучной вещи, которою занимаются дипломаты и газеты, а o томъ, что такъ часто бываетъ интересно, какъ въ романѣ или въ оперѣ… какъ въ Гугенотахъ напримѣръ, борьба партій, тайные заговорщики, узники, убѣгающіе изъ своихъ тюремъ, и такъ далѣе…

— Это значило бы прочесть вамъ курсъ современной исторіи моего отечества, съ 1815 года и до самаго вступленія нашего въ Римъ, сказалъ на это маркизъ: — вся Италія въ продолженіе полустолѣтія только и дѣлала, что конспирировала.

— Да, да, какъ бы радостно проговорила она. — Silvio Pellico…

Она запнулась, не припоминая въ головѣ никакого другаго имени.

— И много другихъ… включая сюда и вашего покорнаго слугу, добавилъ онъ какъ бы мимоходомъ.

— Вы, вы были заговорщикомъ! вскликнула она, оборачиваясь къ нему всѣмъ лицомъ.

— И даже приговоренъ къ смерти.

— О!.. могла только сказать она и вся вздрогнула.

Ponte dei Sospiri возносилъ прямо предъ ней въ эту минуту смѣлый изгибъ своего перекинутаго свода, и тусклое пламя маслянаго фонаря со стороны дворца дожей дрожало унылымъ свѣтовымъ пятномъ на крайнемъ изъ его рѣшетчатыхъ оконъ. Точно кто-то внутри пробѣжалъ мимо этого окна съ факеломъ въ рукѣ, представилось на мигъ ея возбужденному воображенію… Она усмѣхнулась, но то жуткое ощущеніе, котораго искала она въ этотъ вечеръ. продолжало блаженно сжимать ей грудь. Чѣмъ-то гробовымъ дѣйствительно вѣяло отъ высокихъ, почернѣвшихъ стѣнъ вѣковыхъ зданій, мимо которыхъ плыла она съ бѣжавшею впереди ея гондолы узкою лентой зеленой, коварной воды, "унесшей въ море", думалось ей, "такъ много жертвъ, такъ много жизней молодыхъ, прекрасныхъ, благородныхъ"… Ей было и страшно, и сладко среди нѣмой, словно зловѣщей тишины, царившей кругомъ, и не хотѣлось ей прервать ее, не хотѣлось вырваться изъ-подъ ея мрачнаго обаянія. Точно ее живую захватили какіе-то невидимые призраки и увозили въ царство тѣней, и самъ подземный владыка въ огненной коронѣ ждалъ ее на судъ гдѣ-то тамъ далеко впереди, гдѣ пламя одинокой свѣчи изъ чьего-то открытаго окна отражалось трепещущею искрой въ дремлющей влагѣ канала…

Легкая дрожь пробѣжала у нея по тѣлу; она чуть-чуть встряхнула головой и обернулась еще разъ къ своему спутнику:

— Вы были приговорены къ смерти, повторила она; — когда же это было?

— Въ 1849 году. Мнѣ было едва двадцать лѣтъ. Кругомъ Карла Алберта собирались тогда всѣ, у кого въ груди билось италіянское сердце. Я поступилъ волонтеромъ въ Піемонтскую армію… Я родомъ Ломбардіецъ, — слѣдовательно въ ту пору австрійскій подданный, слѣдовательно измѣнникъ, — а Австрійское правительство не шутило съ этимъ… Король, какъ вы знаете, разбитъ былъ при Новаррѣ, арміи его не стало… Дѣло мое было ясное: я и мои земляки, сражавшіеся въ ея рядахъ, подлежали смерти… Къ счастію. я успѣлъ вовремя перебраться во Францію, гдѣ и прожилъ, — приговоренный заочно къ растрѣлянію австрійскимъ военнымъ судомъ, — въ теченіе десяти лѣтъ сряду.

— Десять лѣтъ далеко отъ родины… отъ такой родины, какъ ваша, словно поправилась она. что-то вспомнивъ, — это ужасно!..

— Ужаснѣе было то, возразилъ онъ со внезапною горячностью въ звукѣ, въ выраженіи голоса, — что у меня, у насъ, и родины въ дѣйствительности никакой не было. Италія въ тѣ годы, какъ говорилъ Меттернихъ, была только "этнографическій терминъ".

— За то она ваша теперь вся послѣ столькихъ вѣковъ чужаго владычества, вы свободны… О, какая эта великая вещь — свобода! вскликнула вдругъ графиня съ какимъ-то страннымъ въ устахъ ея паѳосомъ:- я понимаю, что за нее отдаютъ жизнь… И въ моемъ отечествѣ, въ Россіи, есть молодые люди, une jeunesse ardente et généreuse, которые всѣмъ ей жертвуютъ, но ихъ преслѣдуютъ, ссылаютъ на галеры (aux galères), или они должны бѣжать за границу, какъ это было съ вами… Но вы, Италіянцы, уже пережили ужасное для васъ время, вы побѣдили, вы счастливы теперь…

Къ немалому ея удивленію, собесѣдникъ ея отвѣчалъ на это тяжелымъ вздохомъ:

— Это ужь другое дѣло, comtesse! задумчиво проговорилъ онъ.

— Какъ это?

— Не знаю, отвѣтилъ онъ не сейчасъ: — оттого-ли, что лучшія силы наши ушли на ту борьбу… или потому, что мы тогда молоды были… но l'Italia una, единая Италія, лучше была, кажется, когда намъ дозволено было только представлять ее себѣ въ мечтаніяхъ…

Онъ оборвалъ вдругъ, какъ бы отгоняя докучную мысль, и, наклоняясь съ мѣста къ молодой женщинѣ, промолвилъ сладкимъ и вкрадчивымъ голосомъ:

— Вѣрьте, графиня, на свѣтѣ есть только одно неизмѣнно прекрасное, это все же любовь… Но вы не хотите слышать объ этомъ…

— Любовь, машинально повторила она и усмѣхнулась внутренно, вспомнивъ, что за полчаса предъ тѣмъ говорила себѣ то же, "почти въ тѣхъ. же выраженіяхъ"… Но ей не понравилось, что онъ вздумалъ начать объ этомъ "опять" здѣсь, въ этой гондолѣ и мракѣ, и этимъ "вкрадчивымъ и сладенькимъ" голосомъ, и такъ близко наклонившись къ ней, что краемъ своей шляпы чуть не задѣлъ ея лица:- Мнѣ кажется, cher marquis, сказала она со смѣхомъ, — что мы оба съ вами слишкомъ зрѣлы (trop mûrs), чтобы думать объ этомъ.

— Вы не имѣете никакого реальнаго основанія говорить это относительно себя самой, пылко возразилъ онъ;- что же меня касается, то я скажу вамъ, что пока у человѣка бьется сердце, онъ заставить его перестать любить не въ состояніи…

— О, да это уже становится серьезнымъ! продолжала она смѣяться, и понизивъ голосъ:- вы, кажется, желаете дать поводъ нашимъ гондольерамъ разсказывать о насъ завтра всякія небылицы въ отелѣ…

Онъ выпрямился весь съ обиженнымъ выраженіемъ въ лицѣ, подавилъ вздохъ, вырывавшійся у него изъ груди, и замолкъ.

Прошло нѣсколько минутъ молчанія…

— Не сердитесь, любезный маркизъ? тихо промолвила она, протягивая ему руку.

Онъ почтительно пожалъ ее.

— Вы всегда умѣете обезоруживать меня однимъ словомъ, однимъ движеніемъ… Сердце у васъ плѣнительно доброе, но природа холодная, сказалъ онъ съ выраженіемъ, имѣвшимъ все подобіе искренности.

Она усмѣхнулась.

— Что же дѣлать? "Tel est mon caractère", профредонировала она вполголоса припѣвъ изъ Brigands Оффенбаха. — А вы должны оказать мнѣ услугу, маркизъ, какъ бы вспомнила она вдругъ.

— Приказывайте, графиня!

— Вотъ видите, начала она не совсѣмъ увѣренно, — я не знаю, какъ быть съ моимъ мальчикомъ. Ему уже десятый годъ. Я почти все время моего траура провела за границей; теперь живу здѣсь для его морскихъ купаній, зиму думаю провести во Флоренціи или въ Римѣ. Онъ учится со своимъ Англичаниномъ, но родной языкъ начинаетъ совершенно забывать… да и нужно, что-бъ онъ серьезно, грамматически началъ ему учиться…

— Вы желали бы учителя русскаго языка? Во Флоренціи я могу вамъ рекомендовать…

— До Флоренціи еще далеко, съ живостью прервала она его, — мнѣ хотѣлось бы скорѣе… Мнѣ… вчера… говорилъ мой Giacomino, — онъ отъ кого-то слышалъ въ отелѣ,- что одно семейство моихъ соотечественниковъ привезло сюда съ собою учителя… Но оно принуждено было почему-то вернуться въ Россію, а онъ, говорятъ, остался…

Маркизъ зоркими глазами и опытнымъ ухомъ слѣдилъ за выраженіемъ ея лица и звукомъ рѣчи…

— Молодой человѣкъ этотъ учитель?

Онъ чуть не поймалъ ее этимъ нежданнымъ вопросомъ. "Какое вамъ до этого дѣло"! чуть не вырвалось у нея досадливо въ отвѣтъ. Но она сдержалась вовремя и, приподнявъ слегка плечи:

— Я этого никакъ не могу вамъ сказать, не видавъ его никогда въ лицо, не зная даже, какъ его зовутъ… Вѣроятно молодой, примолвила она совершенно спокойно;- теперь, у насъ по крайней мѣрѣ, совсѣмъ нѣтъ, кажется, старыхъ учителей…

— Я завтра же наведу справки, графиня.

— Ахъ да, онъ, кажется, живетъ въ Hôtel Bauer… говорилъ мнѣ Giacomino… Да, именно въ Hôtel Bauer, я хорошо помню теперь…

— Найти его легко такимъ образомъ, сказалъ маркизъ съ легкимъ подергиваніемъ лицевыхъ мускуловъ.

— Но вотъ въ чемъ просьба, начала она опять тѣмъ же не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ: — я бы, не хотѣла послать пригласить его… отъ себя. Вы понимаете, это заранѣе связало бы меня нѣкоторымъ образомъ…

— Вы желаете, то-есть, чтобы я, какъ бы ничего не слыхавъ отъ васъ, но зная только, что вы ищете учителя для вашего сына и желая оказать вамъ одолженіе, отыскалъ его отъ себя, подчеркнулъ онъ, — и привелъ въ вамъ?

— Какъ вы догадливы, дорогой маркизъ! воскликнула молодая женщина.

— На бѣду себѣ, проговорилъ онъ сквозь зубы, учтиво наклоняя въ то же время голову. — Завтра же желаніе ваше будетъ исполнено.

— Благодарю тысячу разъ!

И она еще разъ протянула ему руку.

— Но становится и въ самомъ дѣлѣ холодно, кажется… А casa (домой)! обернулась она съ приказаніемъ стоявшему за нею на кормѣ гондольеру.

II

Графинѣ Еленѣ Александровнѣ Драхенбергъ было никакъ не болѣе двадцати девяти лѣтъ. Но, по особаго рода хвастовству, она не упускала ни одного удобнаго случая говорить о себѣ, какъ о женщинѣ, имѣющей "sa trentaine bien sonnée", какъ бы съ цѣлью заявить этимъ о тѣхъ правахъ на полную свободу поступковъ, которая, по ея мнѣнію, сопряжена была для женщинъ съ тридцатилѣтнимъ возрастомъ, а, можетъ быть, просто изъ-за удовольствія выслушивать возгласы недовѣрія и горячія опроверженія, которыми отвѣчали на эти ея увѣренія поклонники ея и "друзья"-мущины (друзья-женщины вѣрили ей само собою на-слово). Она дѣйствительно была замѣчательно молода на видъ. Роста выше средняго, чуть-чуть полна, рыжа какъ бѣлка лѣтомъ, она, какъ всѣ рыжія, отличалась необыкновенною тонкостью, бѣлизной и свѣжестью кожи. Черты ея были неправильны, лобъ не въ мѣру высокъ (она въ виду этого еще раньше моды кудрявила волосы на лбу), но все вмѣстѣ взятое составляло нѣчто своеобразно милое и привлекательное, благодаря живому выраженію прекрасныхъ карихъ глазъ и прелестному очерку свѣжихъ и полныхъ губъ, изъ-за которыхъ ослѣпительно сверкали ея, словно подобранный жемчугъ, крупные и ровные зубы. Съ этою наружностью она могла нравиться, и нравилась болѣе, чѣмъ многія женщины самой безспорной красоты.

Единственная дочь умнаго и дѣловитаго отца, умѣвшаго нажить огромное состояніе на золотыхъ пріискахъ и всякихъ иныхъ толково и счастливо ведомыхъ предпріятіяхъ, Елена Александровна, послѣдняя отрасль древняго новгородскаго рода Борецкихъ, выдана была на девятнадцатомъ году жизни матерью, Полькой по рожденію, за Нѣмца-мужа, глубокій трауръ по которому, по свойственной ей своеобразности, продолжала носить молодая женщина до сихъ поръ, хотя имѣла бы уже по существующимъ на то въ свѣтѣ правиламъ полное право замѣнить шерстяныя свои ткани шелковыми, такъ какъ шелъ одиннадцатый мѣсяцъ со дня его кончины. "Une faèon d'expiation, объясняла она, полувздыхая, полусмѣясь, близкимъ ей людямъ, — pour m'être tant ennuyée avec ce brave homme de son vivant". Графъ Отто Фердинандовичъ Драхефонъ-Драхенбергъ былъ и точно достойнѣйшій, но тяжеловѣснѣйшій изъ смертныхъ вообще и изъ супруговъ въ особенности… "Остзейскій дворянинъ" въ полномъ значеніи понятія, выражаемаго этими двумя словами, онъ былъ примѣрный, равно уважаемый начальствомъ и товарищами, эскадронный командиръ одного изъ гвардейскихъ кирасирскихъ полковъ, строго держался законовъ "хорошаго общества", отчетливо и усердно оттанцовывалъ всѣ танцы на придворныхъ балахъ, и въ вопросахъ чести дочитался авторитетомъ всею петербургскою военною молодежью. Тридцати съ чѣмъ-то лѣтъ отъ роду, онъ былъ полковникъ и флигель-адьютантъ, и при весьма небольшихъ средствахъ. которыя получалъ изъ родительскаго замка въ Курляндіи, умѣлъ жить приличнѣе многихъ изъ своихъ однополчанъ, тратившихъ тысячъ по тридцати въ годъ и бѣжавшихъ въ нему же во дни безденежья "перехватить рублей триста на недѣльку времени", въ чемъ онъ находилъ возможность никогда имъ не отказывать. Наружности онъ былъ совсѣмъ рыцарской, болѣе внушительной, чѣмъ красивой; потомокъ меченосцевъ сказывался съ перваго взгляда въ его высокомъ, сухомъ и мускулистомъ станѣ, въ холодномъ блескѣ блѣдно-голубыхъ глазъ и въ силѣ растительности безконечно длинныхъ и кудрявыхъ льняныхъ усовъ, — "первыхъ по всей гвардіи", говорили съ гордостью "за полкъ" и съ тайною завистью по отношенію къ самимъ себѣ новоиспеченные корнеты, которыхъ муштровалъ онъ на офицерской ѣздѣ… Лучшаго супруга для дочери не могла и представить себѣ Гедвига Казиміровна Борецкая, рожденная графиня Лахницкая, во внутреннемъ чувствѣ которой каждый "родовитый" иноземецъ, въ силу уже одной крови, текущей въ его жилахъ, долженъ былъ быть не въ примѣръ аристократичнѣе, цивилизованнѣе и "надежнѣе какъ мужъ во всѣхъ отношеніяхъ" любаго "Московита", хотя бы самаго знатнаго и добропорядочнаго. "Этотъ, по крайней мѣрѣ, не истощилъ себя съ кокотками и не проиграетъ состоянія твоего въ Яхтъ-клубѣ", напирала она, исчисляя дочери достоинства графа Драхенберга. Дочь, со своей стороны, была такого мнѣнія, что съ Драхенбергомъ вальсировать очень ловко, что нѣмецкій акцентъ въ его французской рѣчи "не особенно противенъ" и, наконецъ, что никто лучше его не ѣздитъ верхомъ на каруселяхъ придворнаго манежа… Благодаря сочетанію такихъ лестныхъ о немъ мнѣній, счастливый курляндскій графъ выхватилъ, какъ говорится вульгарно, "изъ-подъ носу" своихъ совмѣстниковъ руку одной изъ богатѣйшихъ невѣстъ въ Россіи… Съ первыхъ же шаговъ своихъ на супружескомъ поприщѣ онъ осуществилъ возлагавшіяся на него Гедвигою Казиміровною надежды въ мѣрѣ, далеко превысившей даже ея ожиданія. Онъ уплатилъ ей чистыми деньгами причитавшуюся ей вдовью часть, исчисливъ оную, "съ соизволенія графини Елены Александровны", тысячъ на семь дохода выше того, на что имѣла она право по закону, и счастливая теща, благословляя такого "beau fils modèle", переселилась вслѣдъ затѣмъ въ Вѣну, гдѣ года два спустя вышла вторымъ бракомъ за графа Пршехршонщовскаго, прокутившагося галиційскаго помѣщика, который лѣтъ на пятнадцать былъ ея моложе, и на котораго заглядывались женщины, когда онъ на гуляньѣ въ Пратерѣ съ высоты элегантнѣйшаго лондонскаго догкарта привѣтствовалъ знакомую даму "d'un coup de chapeau", правя своими four in hands кровными лошадьми моднаго цвѣта Isabelle… Состояніе жены своей, оставленное покойнымъ отцомъ; ея въ нѣсколько запутанномъ видѣ, графъ Отто Фердинандовичъ въ нѣсколько лѣтъ управленія привелъ въ такое блестящее положеніе, что ежегодный доходъ съ заводовъ ея и земель, не превышавшій семидесяти пяти тысячъ, когда онъ вступилъ съ нею въ бракъ, возросъ чрезъ пять лѣтъ до ста двадцати, и Драхенбергъ, уже тогда отецъ, указывая на маленькаго сына, говаривалъ, потирая руки, въ веселыя минуты, что онъ "къ совершеннолѣтію этого шибсдика надѣется благоразумною экономіей сколотить свободный милліончикъ, за который тотъ, надо полагать, скажетъ ему merci"…

Все это было бы прекрасно, если бы мужъ Елены Александровны удовольствовался своимъ положеніемъ финансоваго главы того товарищества на паяхъ, которое называется супружествомъ въ свѣтѣ. Но онъ, въ силу своихъ патріархальныхъ понятій, почиталъ еще себя серьезно призваннымъ быть духовнымъ руководителемъ "данной ему небомъ подруги жизни (seiner Lebensgenossin)" и это призваніе свое исполнялъ съ такою убійственною добросовѣстностью, что въ первое время ихъ супружества доводилъ жену чуть не до лютаго отчаянія. Отто Фердинандовичъ берегъ супругу свою и ея репутацію пуще зѣницы ока, неуклонно слѣдовалъ за нею повсюду, тревожно слѣдилъ за каждымъ словомъ ея и движеніемъ, производилъ въ умѣ тщательную разцѣнку нравственныхъ качествъ ея свѣтскихъ пріятельницъ и бальныхъ кавалеровъ. Возвращаясь съ нею съ бала или раута, онъ начиналъ еще въ каретѣ и продолжалъ затѣмъ, идя за нею въ ея спальню, безконечно длинно и безконечно нудно подвергать "правильному обсужденію" "неприличную смѣлость" такого-то оброненнаго ею предъ тѣмъ-то "фатомъ" выраженія, или опасность, которая могла-де грозить ей отъ сближенія съ такою-то слишкомъ "фривольною" женщиной изъ ея знакомыхъ. "Обсужденіе" заканчивалось неизбѣжнымъ нравоученіемъ о томъ "достоинствѣ", съ какимъ должна держать себя женщина "высокаго рожденія (eine adelige Person)" вообще и носящая его имя въ особенности, причемъ пускался въ тотъ дидактическій "высокій" тонъ, присущій съ дѣтства каждому Нѣмцу, которымъ говоритъ ему проповѣдникъ съ каѳедры и лицедѣй съ театральныхъ подмостокъ. У молодой женщины начинало нестерпимо ныть подъ ложечкой и сводить судорогой пальцы на ногахъ. "Ну хорошо, оставь меня только, я спать хочу"! восклицала она, махая руками, готовая разрыдаться отъ досады и скуки… Но неугомонный супругъ переходилъ тогда къ соображеніямъ по части хозяйства и "свѣтскихъ обязанностей". Начиналось подробнѣйшее изложеніе тѣхъ причинъ по которымъ "им необходимо" дать обѣдъ такого-то числа, пригласить къ нему тѣхъ-то лицъ и потратить на него столько-то денегъ; вытаскивалось изъ кармана menu, "требовавшее внимательнаго разсмотрѣнія" и которое "en tonte confidence" составлено ему было "по дружбѣ" однимъ пріятелемъ, извѣстнымъ гастрономомъ… "О, Боже мой, оставишь-ли ты меня наконецъ"! плакала уже впрямь теперь жена, насилу сдерживаясь отъ желанія швырнуть ему въ голову только-что снятымъ ею съ руки браслетомъ. Отто Фердинандовичъ, весьма боявшійся женскихъ слезъ, расширялъ каждый разъ послѣ этого все такъ же недоумѣло свои блѣдно-голубые глаза, осторожно приподнималъ плечи и удалялся, но на другой же день являлся утромъ къ женѣ съ тѣмъ же menu въ рукѣ и съ озабоченнымъ видомъ приглашалъ ее пройти съ нимъ въ столовую, "сдѣлать маленькую репетичку" предполагаемаго "ихъ" обѣда, "чтобы напередъ знать, кто подлѣ кого будетъ сидѣть, такъ какъ въ этихъ случаяхъ очень важно, чтобы не посадить рядомъ людей, которые терпѣть другъ друга не могутъ", а также, чтобы "сговориться заранѣе" насчетъ тѣхъ нюансовъ, — онъ особенно хлопоталъ о "нюансахъ", — которыми должны они, мужъ и жена, руководиться, каждый со своей стороны, въ своихъ frais d'amabilité относительно "главныхъ" и "неглавныхъ" изъ своихъ приглашенныхъ…

Но графиня Елена Александровна была не того рода особа, чтобы долго терпѣть "назойливое" попечительство своего супруга. Въ одинъ прекрасный вечеръ она замкнула на замокъ дверь своей спальни, а на слѣдующее утро объявила ошеломленному мужу, что она родилась въ свѣтѣ и знаетъ, какъ вести себя тамъ, по крайней мѣрѣ, такъ же хорошо, какъ и онъ, что по ночамъ она спать хочетъ, а не слушать его пасторскія сентенціи (такъ и сказала "пасторскія", что особенно показалось "giftig", язвительнымъ и ужаснымъ бѣдному Отто Фердинандовичу). "Я хочу наконецъ дышать свободно", безпощадно объясняла она; вы имѣете право требовать отъ меня лишь одного, что-бъ я не дѣлала скандала, не срамила вашего имени, и на счетъ этого вы можете быть покойны: я не стану васъ обманывать хотя бы уже потому, что по-моему это ставитъ и мужа, и жену въ равно глупое положеніе. Лучшее доказательство этому то, что я вамъ теперь говорю: другая женщина на моемъ мѣстѣ давно бы кинулась на шею первому встрѣчному мущинѣ изъ одной злости на ваши проповѣди, и вы объ этомъ никогда бы не узнали, по примѣру всѣхъ мужей на свѣтѣ,- а я предпочитаю объясниться съ вами откровенно. C'est à prendre ou à laisser: или вы оставите меня жить по моему разумѣнію, дружиться съ кѣмъ я хочу, ѣздить куда мнѣ вздумается и, главное, безъ васъ и безъ вашихъ нотацій, — или я завтра же уѣду къ матери, въ Вѣну, гдѣ, говорятъ, гораздо веселѣе жизнь, чѣмъ здѣсь, и тогда я ни за что не отвѣчаю"…

Выходка эта страшно перепугала графа Драхенберга. Онъ настолько уже успѣлъ узнать характеръ графини, чтобы не сомнѣваться въ томъ, что она буквально исполнитъ угрозу свою — уѣдетъ въ Вѣну къ этой "старой дурѣ", своей матери, "die alte Närrin", какъ называлъ онъ in petto тещу, "на пропащее житье", если онъ не подчинится предъявляемымъ ему требованіямъ. Въ душѣ его первымъ ощущеніемъ заныло жгучее и злобное раскаяніе по поводу "безсмысленныхъ узъ", которыми связалъ онъ себя: ему, Драхенбергу, благородному плоду чистыхъ соковъ германскаго древа, возможно-ли было взять въ подруги этотъ прямой продуктъ славянской несостоятельности и распущенности (Liederlichkeit), да еще въ его двойномъ букетѣ — русской и польской крови! "О lieber Gott, nein, das war doch ein Wahnsinn, ein Wahnsinn!" блѣднѣя, восклицалъ онъ про себя, растерянно упершись взглядомъ въ раскраснѣвшееся отъ волненія лицо той, которая такъ дерзко дозволяла себѣ заявлять о своемъ какомъ-то правѣ дышать свободно, отдѣльно отъ законнаго своего сожителя… Но эта дерзкая "способна на все", подумалъ онъ тутъ же, способна не только уѣхать, но еще увезти съ собою его сына… а съ этимъ, пожалуй, взять у него назадъ "полную довѣренность", данную ему на управленіе ея имѣніями, и дать подобную же первому попавшемуся негодяю, который разоритъ ее и ихъ наслѣдника… Отто Фердинандовичъ былъ человѣкъ чувствъ самыхъ возвышенныхъ, конечно, но онъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и человѣкъ положительный, ein solider und praktischer Mann: негодованіе клокотало въ благородной душѣ его, но онъ не счелъ благоразумнымъ дозволить себѣ выразить его на словахъ:

"Не выпустилъ изъ устъ онъ пламенныхъ рѣчей

И бога гнѣвнаго сдержалъ въ груди своей" [23].

Онъ только "убѣдительно" просилъ графиню Елену одуматься, разсудить, "насколько правильно съ ея стороны пренебрегать тѣми полезными для нея указаніями, которыя онъ, какъ ближайшее къ ней мужское лицо и другъ"… Она не дала ему продолжать. "C'est à prendre ou à laisser!" съ жестокосердою настойчивостью повторила она… Отто Фердинандовичъ вспомнилъ еще разъ о "наслѣдникѣ"… и о "довѣренности" и уступилъ.

Но помириться съ новымъ положеніемъ своимъ онъ все-таки не могъ: ему не доставало того легкомыслія, или того добродушія, съ какимъ славянскій мужъ ужился бы съ такимъ положеніемъ, находя въ немъ даже нѣкоторую привлекательную сторону, и Отто Фердинандовичъ считалъ нужнымъ при всякомъ случаѣ давать это чувствовать своей обидчицѣ. Наливалъ-ли онъ ей воды за столомъ, спускалъ-ли ее съ лошади въ манежѣ, или принималъ чашку чая изъ ея рукъ на вечерѣ у ней en petit comité, куда онъ каждый разъ признавалъ для себя необходимымъ являться, его уныло вытянутое лицо говорило ей неизмѣнно то же: "ты видишь-молъ, какъ я приличенъ, учтивъ и даже милъ съ тобою, но я все же уязвленъ, и ты это понимай!"… Елена Александровна понимала дѣйствительно: видъ "этого spectre de Banco", котораго, какъ увѣряла она, изображалъ теперь ея обезоруженный "властелинъ", раздражалъ ее хуже зубной боли. Но это нисколько не располагало ее отдать себя снова подъ его ярмо. Она только старалась до возможности избѣгать всякихъ встрѣчъ и разговоровъ съ нимъ, и свиданіе съ глазу на глазъ допускала лишь въ тѣхъ неизбѣжныхъ случаяхъ, когда ему бывала необходима подпись ея подъ какимъ-либо документомъ по ея имѣніямъ, которыми онъ продолжалъ все также полноправно и удачно управлять. Обитая подъ однимъ кровомъ, супруги наши были теперь такъ же чужды другъ другу, такъ же разнились въ образѣ жизни, какъ жители противоположныхъ полушарій. Отто Фердинандовичъ командовалъ полкомъ въ окрестностяхъ столицы, гдѣ и проживалъ половину своего времени, вставалъ съ зарей, весь день проводилъ на службѣ. Жена его подымалась съ постели въ два часа пополудни и ложилась въ пять утра, принимала каждый день "между пятью и шестью", обѣдала, ѣздила по театрамъ, чаевала и ужинала въ "coterie intime" отчаяннѣйшихъ "кокодетокъ", — ихъ же царство настало въ тѣ дни, — говорила, самымъ модно-циническимъ argot парижскихъ бульваровъ, декольтировалась "avec un chien de tous les diables", по выраженію толстенькой графини Ваханской, ближайшей ея пріятельницы, и укладывала въ лоскъ своимъ кокетствомъ все сонмище военныхъ и гражданскихъ сановниковъ, папильйонирующихъ въ видѣ "отдыха" отъ великихъ трудовъ своихъ на благо отечества въ извѣстныхъ гостиныхъ петербургскаго большаго свѣта. "Въ сіяющей лысинѣ каждаго изъ этихъ государственныхъ старцевъ", увѣрялъ какой-то mauvais plaisant, "вы можете видѣть какъ въ зеркалѣ отраженіе неподражаемой chute d'épaules графини Драхенбергъ"… Самъ графъ Анисьевъ, занимавшій теперь весьма видный постъ и не смотря на свои давно ушедшіе за полвѣка годы, слывшій у женщинъ за "homme irrésistible", предпринялъ правильную осаду сердца огневой красавицы — "la femme de feu", — ее же не безъ ехидства прозвала такъ, по заглавію одного, весьма скабрезнаго романа Belot, все та же маленькая и толстенькая Lizzy Ваханская (носившая вслѣдствіе этого въ свою очередь прозваніе Boulotte), намекавшая этимъ якобы единственно на рыжеватость своей "meilleure amie". Но сердце это не сдалось графу Анисьеву, и прозвище, данное графинѣ Драхенбергъ, могло дѣйствительно — весьма долгое время по крайней мѣрѣ — относиться съ единственно огненному цвѣту ея волосъ. При всей суетности ея жизни и распущенности рѣчей, усвоенной ею въ обществѣ пріятельницъ своихъ "кокодетокъ", въ душѣ ея теплилась не малая доля идеализма своего рода, смутнаго исканія чего-то "интереснѣе" того, что "въ области чувства" могла она ожидать отъ петербургскихъ свитскихъ генераловъ и статскихъ карьеристовъ… Давъ имъ наглядѣться бывало вволю цѣлый вечеръ на свои блистательныя плечи, наслушавшись ихъ казенныхъ любезностей и остротъ, понадерганныхъ изъ Figaro и всякихъ французскихъ книжекъ, поставляющихъ готовыя mots россійскимъ "козёрамъ", она садилась въ карету, глубоко утомленная, и съ нервною зѣвотой гадливо говорила себѣ, укутываясь въ пушистый бѣлый мѣхъ своей ротонды: "Они еще скучнѣе со своими обольщеніями, чѣмъ мой мужъ со своею добродѣтелью".

Такъ прошло нѣсколько лѣтъ. Но то, что Французы насмѣшливо называютъ "психологическимъ моментомъ" въ жизни женщины, не минуло наконецъ и ея. За годъ предъ тѣмъ, какъ встрѣчаемся мы съ нею въ Венеціи, она въ Крейцнахѣ, куда ѣздила лѣчить ребенка своего отъ золотухи, встрѣтилась съ человѣкомъ, предъ которымъ разлетѣлась въ прахъ вся ея нерушимая до той минуты внѣшняя безупречность. Это былъ нѣкій Венгерецъ, графъ Шегединъ, музыкантъ, поэтъ и путешественникъ. Лѣтъ онъ былъ уже не совсѣмъ молодыхъ, прихрамывалъ притомъ на правую ногу, какъ лордъ Байронъ, но его полуцыганская, полуразбойничья наружность носила отпечатокъ такой силы, въ черныхъ какъ ночь глазахъ горѣла такая неотразимая воля соблазна, что "женщина, — говорили про него бывалыя барыни, — которую онъ удостоивалъ своимъ вниманіемъ, должна была или безпрекословно сдаться ему тотчасъ, или бѣжать отъ него скорѣе въ какой-либо невѣдомый еще людямъ уголокъ земли (такъ какъ всѣ вѣдомые исхожены-де имъ были вдоль и поперекъ), гдѣ бы не имѣлъ онъ возможности преслѣдовать ее… Репутацію имѣлъ незавидную: онъ, по ходившимъ о немъ слухахъ, проигралъ и прожилъ на своемъ вѣку два или три огромныя наслѣдства, былъ два раза женатъ, каждый разъ на богатыхъ красавицахъ, и каждый разъ красавицы эти умирали спустя годъ послѣ брака, неизвѣстно какъ и отъ чего, въ какой-нибудь отдаленной странѣ, куда влекла ихъ мужа страсть къ приключеніямъ или наживѣ, и откуда вѣсти едва доходили до Европы. Увѣряли, что онъ когда-то служилъ въ англійской арміи въ Индіи, покушался произвести возмущеніе между сипаями, былъ въ этомъ уличенъ, судимъ и приговоренъ къ смерти, но спасся какимъ-то чудеснымъ образомъ при помощи жены какого-то раджи, очутился затѣмъ на одномъ изъ острововъ Малайскаго архипелага, населенномъ дикими, провозгласившими его якобы царемъ надъ ними… Все это, конечно, сильно отзывалось сказкой; вѣрно было то, что онъ принадлежалъ дѣйствительно къ одному изъ древнѣйшихъ родовъ Венгріи, но не владѣлъ тамъ, ниже въ какой иной землѣ, никакимъ недвижимымъ имуществомъ, что значительныхъ капиталовъ за нимъ тоже никто не зналъ, что не мѣшало ему проживать тысячъ пятьдесятъ гульденовъ въ годъ, и что его же одноземцы называли его "средневѣковымъ condottiere, странною игрой судьбы перенесеннымъ цѣликомъ въ XIX вѣкъ"… Дурная слава графа Шегедина, какъ это неизбѣжно бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, послужила ему на пользу въ глазахъ Елены Александровны еще болѣе, можетъ быть, чѣмъ его музыка, французскіе стихи и звеняще-проницающій голосъ. Онъ съ этимъ своимъ темнымъ прошедшимъ, напоминавшимъ легенду о Раулѣ Синей Бородѣ, съ загадочными условіями настоящаго своего существованія, со своею наружностью "кондотьеріа", такъ мало походилъ на "прилизанные", шаблонные, "до гадости одинъ другаго повторяющіе" типы дешевыхъ невскихъ Ловеласовъ!

Онъ не ухаживалъ за нею, не расточалъ словъ, но она была окололдована съ первой минуты… Онъ овладѣлъ ею нежданно, внезапно, — она сама потомъ не въ силахъ была объяснить себѣ какъ… Онъ сидѣлъ однажды у нея послѣ обѣда со своею цитрой, на которой игралъ съ какимъ-то удивительнымъ, захватывавшимъ за тончайшіе нервы слушательницъ его выраженіемъ. Она внимала ему, не отрываясь взглядомъ отъ его поникшихъ въ инструменту вѣкъ, вся захолодѣлая отъ непонятнаго, никогда еще до той минуты неиспытаннаго ею волненія… Шегединъ оторвалъ вдругъ на полутактѣ руки отъ струнъ и протянулъ ихъ къ ней, устремивъ на нее въ упоръ свои сверкавшіе черные глаза. Она поднялась съ мѣста и безотвѣтно, безвластно пошла на этотъ нѣмой зовъ… Онъ охватилъ ея станъ желѣзною рукой, привлекъ въ себѣ, приникъ къ ея губамъ пылающими губами… Она ничего далѣе не помнила…

Изъ Крейцнаха онъ поѣхалъ за нею на Таунское озеро, въ Гмунденъ, гдѣ мальчику ея предписано было пользоваться горнымъ воздухомъ. Русскихъ тамъ не было никого, ниже какихъ-либо знакомыхъ графини изъ чужеземцевъ. Она свободно могла отдаваться своей любви… Любовью-ли впрочемъ называть то, что испытывала она въ тѣ дни? Нѣтъ, это было скорѣе какое-то навожденіе, что-то похожее на рабское подчиненіе ясновидящей таинственному вліянію своего магнетизёра: тутъ было упоеніе и трепетъ, блаженство и страхъ, — "неправедныя ночи и мучительные дни". Было что-то безудержное, чуть не звѣрское въ знойныхъ порывахъ страсти этого человѣка, вызывавшихъ въ ней иной разъ, невольно такіе же пламенные отзвуки… Но за ними слѣдовали у нея часы какой-то надрывающей физической тоски, если можно такъ выразиться: она не раскаивалась, не упрекала себя ни въ чемъ, она готова была, казалось ей, назвать графа Шегедина любовникомъ своимъ предъ цѣлымъ свѣтомъ, — но ей было тяжело, словно предъ смертнымъ часомъ… Онъ еще менѣе, чѣмъ она, способенъ былъ объяснить себѣ то, что происходило въ ней въ ту пору, и со свойственною ему раздражительностью упрекалъ ее въ холодности: "Я безсильна", отвѣчала она ему, слабо усмѣхаясь, — "я безсильна отвѣчать, какъ бы вы желали, à votre amour de tigre"…

— Вы называете меня "тигромъ", сказалъ онъ ей однажды на это:- да, я люблю васъ лютымъ и ревнивымъ какъ у хищника чувствомъ и не выпущу васъ болѣе изъ моихъ объятій; вы должны быть моею на вѣки… моею женой…

— Но я замужемъ, je suis mariée, вы знаете! воскликнула она.

— Vous vous démarierez, voilà tout, рѣзко выговорилъ онъ;- вы разведетесь: я этого хочу! Мужъ вашъ не препятствіе, если вы меня любите.

Она подняла на него глаза и тутъ же опустила ихъ и замолкла. Разводъ, это значило разлука съ сыномъ; мужъ, "законъ" отняли бы его у нея въ этомъ случаѣ, она понимала, а ребенокъ ея былъ дорогъ ей, и никогда ей такъ сильно не сказывалось это, какъ въ ту минуту… Но возражать она не имѣла силы: у нея своей воли уже не оставалось; вся она. чувствовала молодая женщина, была въ "его" власти.

Она согласилась на все, отгоняя всѣ возникавшія въ ея головѣ возраженія… Графъ Шегединъ, какъ оказывалось, былъ весьма свѣдущъ по части существующихъ къ Россіи постановленій о разводѣ. Онъ объяснилъ молодой женщинѣ, что мужъ ея долженъ "принять вину на себя", дабы дать ей законное право выйти замужъ за него, Шегедина, и что весь вопросъ заключается въ томъ, "какую цѣну захочетъ положить графъ Драхенбергъ за свое отреченіе"… "А если ни за какія деньги не захочетъ согласиться?" вырвалось у нея невольно. Шегединъ только плечами пожалъ на это и презрительно улыбнулся, — и ей самой тогда представилось, что "хотя мужъ ея и считается самымъ благороднымъ человѣкомъ въ Петербургѣ", но что все же онъ "разсчетливый Нѣмецъ" и предпочтетъ "соглашеніе à l'amiable" за крупную сумму "открытому скандалу"…

Наступала осень; графинѣ давно было пора вернуться въ Петербургъ. Шегединъ долго не рѣшался отпустить ее. Онъ звалъ ее въ Вѣну, къ матери, съ которою близко былъ знакомъ и чрезъ посредство которой, по его мнѣнію, можно было начать "прямые переговоры" съ графомъ Драхенбергомъ… "Это значило бы все испортить", возражала молодая женщина: "моя мать не пользуется никакимъ авторитетомъ въ глазахъ мужа; напротивъ, я одна, личнымъ объясненіемъ съ нимъ, могу склонить его дать мнѣ свободу…"

Страстный Венгерецъ сдался на ея убѣжденія, но съ тѣмъ, что самъ онъ мѣсяцъ спустя послѣ пріѣзда ея въ Петербургъ пріѣдетъ туда "на помощь ей и покровительство…" Она уѣхала.

Но, очутившись снова въ домѣ своемъ на Сергіевской, Елена Александровна пришла вдругъ въ смущеніе. Она какъ-то внезапно почуяла, что "разсчетливость" Отто Фердинандовича дальше извѣстныхъ предѣловъ не пойдетъ, что онъ дѣйствительно "настолько все-таки рыцарь, что продать жену свою другому ни за какія деньги не согласится," а слѣдовательно нечего и начинать съ нимъ разговоръ объ "этомъ…" Да и когда же было ей разговаривать съ нимъ? Русская армія стояла въ тѣ дни подъ Плевной. Войска мчались на парахъ съ сѣвера за Дунай, а въ числѣ ихъ полкъ, которымъ командовалъ графъ Драхенбергъ. Онъ только-только успѣлъ дождаться ея возвращенія, чтобы "проститься съ сыномъ" и передать ей, "графинѣ", въ запечатанномъ пакетѣ "на случай, если онъ не вернется", подробное изложеніе "системы дѣйствій", которой слѣдовалъ при управленіи ея имѣніями и которую "онъ осмѣливается ей совѣтовать удержать и впредь, когда другой станетъ этимъ заниматься". Возможно-ли было ей, въ самомъ дѣлѣ, въ такую минуту заявлять ему, что она желаетъ развестись съ нимъ?.. Она чуть не расплакалась даже, когда онъ, прощаясь съ нею въ передней, прижалъ руку ея въ губамъ, и перекрестила мгновеннымъ движеніемъ его наклоненную голову… А тотъ между тѣмъ слалъ ей каждый день изъ Вѣны, куда переѣхалъ изъ Гмундена и гдѣ успѣлъ совершенно привлечь на свою сторону графиню Пршехршонщовскую, пламенныя и тревожныя письма, допытываясь, "въ какомъ положеніи стоятъ ихъ дѣла", напоминая ей о ея "обѣтахъ (ses serments)" и заявляя, что невыносимое безпокойство, испытываемое имъ, заставитъ его по всей вѣроятности ускорить пріѣздъ свой въ Петербургъ. А въ Петербургѣ, въ томъ особомъ свѣтскомъ кружкѣ, въ которому принадлежала графиня, связь ея съ Шегединомъ была уже предметомъ общихъ разговоровъ. О Гмунденской "идилліи" первая узнала какимъ-то чрезвычайнымъ путемъ графиня Ваханская, находившаяся въ ту пору въ Біарицѣ, и, вернувшись оттуда, разблаговѣстила объ этой "amusante histoire" по всѣмъ благоприличнымъ домамъ столицы, въ тотъ пріемный часъ предъ обѣдомъ, когда въ "интимный кабинетъ" хозяйки расчесанный франтъ-слуга въ бѣломъ галстукѣ вноситъ уставляемый на раздвижномъ столикѣ серебряный tea-kettle съ чайнымъ приборомъ и всякимъ сладкимъ печеньемъ… Венгерскій донъ-Жуанъ не покидалъ еще своей квартиры на Ringstrasse, а на набережныхъ Невы уже каждая изъ "кокодетокъ" готовилась in petto къ состязанію, имѣвшему конечною цѣлью отбитъ его у "femme de feu,"- между тѣмъ какъ ее, эту счастливицу, рѣзали на кусочки кругомъ того же tea-kettle и сладкаго печенья на раздвижномъ столикѣ, съ тѣмъ единодушіемъ завистливаго злословія, которымъ отличается искони изящный петербургскій гранмондъ. Графинѣ Драхенбергъ въ то же время сообщали тѣ же пріятельницы, подъ видомъ сердечнаго участія и предостереженія, объ "ужасныхъ клеветахъ, "atroces calomnies," на ея счетъ, которыя онѣ-же разносили по городу… "И это пока еще нѣтъ его здѣсь; что же будетъ, когда онъ пріѣдетъ, когда мы съ нимъ какъ на сценѣ принуждены будемъ являться предо всѣми ими?" тревожно думала молодая женщина и все чаще объ этомъ задумывалась… Подъ владычествомъ страннаго чувства находилась она со времени разлуки своей съ нимъ, она, какъ сказочная царевна, словно только-что ушла изъ очарованнаго замка, гдѣ все дышало обольстительною, но ревнивою, но страшною властью похитившаго ее волшебника, и жадно вбирала въ себя воздухъ вновь обрѣтенной ею свободы. Та власть и любезна была ей, и пугала ее… и съ каждымъ днемъ все сильнѣе брало это послѣднее ощущеніе верхъ надъ первымъ… Ну да, она любила его, любила несомнѣнно, никого еще до него не любила она такъ, да и вовсе не любила; но вѣдь эта любовь ея къ нему — "рабство"… "Рабство", докучливо стучало у нея въ головѣ: "онъ всю тебя хочетъ, каждый твой помыселъ, каждое сердечное движеніе". Онъ ничего не способенъ оставить ей, даже для сына… для сына! Онъ ревновалъ ее въ этому ребенку, онъ "ненавидѣлъ его въ душѣ, потому что не могла-же разлюбить его совсѣмъ изъ-за него"…Не даромъ зовутъ его "Синею Бородой": кто знаетъ, сдѣлайся онъ ея мужемъ, и дрожь пробѣгала у нея по тѣлу, "не кончила-ли бы и она такъ, какъ его первыя двѣ жены?"… Ну да, она его любитъ, но "имѣетъ-ли она право отказаться для него отъ сына… и ото всего"… И когда же? Теперь, когда "политическія дѣла въ такомъ положеніи", когда мужъ ея… отецъ ея ребенка понесъ свою жизнь на поле сраженія… Нѣтъ, нѣтъ, я люблю этого человѣка, но есть минуты, когда надо умѣть жертвовать собою…

Въ одно прекрасное утро графиня Елена Александровна поѣхала въ главное управленіе Краснаго Креста, просидѣла тамъ болѣе часу, вернулась оттуда прямо домой, велѣла никого не принимать и засѣла за большое "объяснительное" письмо въ графу Шегедину. Въ письмѣ этомъ она сообщила ему, что у нея "сердце нестерпимо сжимается при мысли о томъ, какое впечатлѣніе произведутъ на него ея строки", но что есть въ жизни обстоятельства, "des circonstances impérieuses pins fortes que la volonté humaine", предъ которыми человѣкъ долженъ поневолѣ смириться, и что подъ гнетъ такихъ обстоятельствъ попала она вслѣдъ за возвращеніемъ въ отечество. "Нравственная обязанность, падающая на нее, какъ на лицо, владѣющее значительнымъ состояніемъ, въ ту трудную годину, которую переживаетъ нынѣ Россія, столько же, сколько и желаніе, заявленное ей въ высшихъ сферахъ (dans les hantes sphères de notre Cour), поставили ее въ необходимость, пожертвовавъ крупную сумму на раненыхъ, принять еще лично въ завѣдываніе одинъ изъ госпиталей, устраиваемыхъ Краснымъ Крестомъ въ различныхъ мѣстностяхъ на театрѣ войны за Дунаемъ (какой именно, она не говорила), и она немедленно должна туда ѣхать". Она "умоляла" его не сѣтовать на нее за то, что называла она "печальнымъ, но священнымъ долгомъ", и отложить "ихъ лучезарныя мечты (leurs rêves radieux)" до лучшаго будущаго… Нелицемѣрная слеза, дѣйствительно выпавшая при этомъ изъ глазъ нашей графини и размазавшаяся большимъ кляксомъ по ея свѣженачертанному лиловыми чернилами писанію, должна была, по ея мнѣнію, убѣдить его самымъ неотразимымъ образомъ въ несомнѣнной искренности тѣхъ "sentiments douleureux et amers" и жалобъ на "sort fatal", на роковую судьбу, отдаляющую моментъ ихъ свиданія "на неопредѣленное время", которыми заканчивалось ея посланіе.

Но, получивъ его, венгерскій "тигръ" заскрежеталъ отъ ярости. Эта "бѣлоснѣжная" женщина съ ея русскими милліонами его покидала, бѣжала отъ него, бѣжала очевидно нарочно въ районъ мѣстности, занимаемой русскою арміей, куда его не пустятъ, гдѣ ей нечего опасаться его преслѣдованія… Но, можетъ быть, еще не поздно, онъ еще застанетъ ее въ Петербургѣ, свидится съ нею… А свидится — побѣда останется за нимъ: онъ знаетъ власть свою надъ нею, онъ возьметъ свое, "хотя бы сто тысячъ московскихъ чертей, кумушекъ и соперниковъ стояли между ею и имъ"… И въ тотъ же день вечеромъ графъ Шегединъ, угрюмо уткнувшись въ уголъ вагона Вѣнско-Варшавской дороги, катилъ, новый Язонъ, добывать ускользнувшее изъ рукъ его золотое руно къ ледянымъ берегамъ Финскаго залива.

Но онъ уже не засталъ тамъ графини, и Lizzy Ваханская, съ которою онъ ранѣе встрѣчался за границей и въ которой, зная о ея дружбѣ съ той, поѣхалъ тотчасъ же по пріѣздѣ, къ немалому ея восхищенію, злорадно объявила ему, что она не далѣе какъ вчера получила телеграмму отъ этой "pauvre Elly", которая въ настоящую минуту находится въ Никополѣ, "ужасной, нездоровой трущобѣ, гдѣ она рискуетъ потерять бѣлизну своей кожи, son plus beau titre à l'adoration des hommes", домолвила она со своимъ ехидно-добродушнымъ остроуміемъ.

Шегединъ тѣмъ не менѣе еще не потерялъ надежды. "Женскій капризъ, славянская безтолковость, жалкая боязнь глупыхъ толковъ", объяснялъ онъ себѣ тѣмъ или другимъ мотивомъ нежданное бѣгство своей жертвы; — "но ей тамъ скоро надоѣстъ, онъ легко убѣдитъ ее вернуться". И между тѣмъ какъ общество "кокодетокъ" à qui mieux mieux расточало предъ нимъ свои соблазны, — онъ попалъ въ моду съ перваго же появленія своего въ гостиной Lizzy; онъ собиралъ всякими тонкими путями точныя свѣдѣнія о состояніи, о прошломъ, о "спеціальномъ" положеніи графини Драхенбергъ въ свѣтѣ, объ отношеніяхъ ея къ мужу, — и тѣмъ сильнѣе росло въ немъ рѣшеніе овладѣть ею, во что бы ни стало, чѣмъ яснѣе становилось для него, что ни "Дворъ" (онъ почему-то воображалъ себѣ сначала, что Дворъ можетъ стать между ею и имъ, ни мужъ, ни иныя "внѣшнія условія" не послужатъ помѣхой его желанію, если только она останется вѣрна своимъ обѣтамъ…

Но, къ немалому изумленію его и тревогѣ, она не отвѣчала на страстныя письма, которыя продолжалъ онъ слать ей каждый день, да и никому не писала, какъ бы нарочно для того, чтобы лишить его возможности имѣть какія-либо о ней вѣсти… Графъ Шегединъ былъ человѣкъ внезапныхъ и дерзкихъ рѣшеній: онъ собирался ѣхать въ Одессу, а оттуда подъ чьимъ-либо паспортомъ, подъ видомъ какого-нибудь агента поставщиковъ провіанта на армію, перебраться за Дунай, отыскать ее… какъ вдругъ какое-то, откуда-то полученное имъ сообщеніе заставило его, совершенно неожиданно для всѣхъ, мгновенно выѣхать изъ Петербурга за границу… Куда? зачѣмъ? — осталось тайной, объясненія которой тщетно добивались очарованныя имъ петербургскія mondaines у чиновъ австрійскаго посольства; трансъ- и цислейтанскіе дипломаты отвѣчали на вопросъ загадочными пожатіями плечъ и холодными улыбками, причемъ офиціально заявляли, что "l'embassade impériale n'en а aucune connaissance"… Заходили между тѣмъ какіе-то странные слухи невѣдомаго происхожденія, заговорили о "поддѣлкѣ" какихъ-то австрійскихъ бумагъ, о "государственномъ преступленіи", въ которомъ будто бы принималъ участіе этотъ недавній любимецъ петербургскихъ гостиныхъ и раскрытіе котораго заставило его бѣжать де въ Америку… Дамы съ тѣмъ большимъ негодованіемъ протестовали in corpore противъ "такой клеветы", чѣмъ настоятельнѣе повторяли ее поклонники ихъ, завидовавшіе успѣхамъ венгерскаго "condottiere" въ ихъ очаровательной средѣ…

Вѣсть объ этомъ, поспѣшно сообщенная въ Никополь графинею Ваханскою, Елена Александровна приняла почти равнодушно… Увы, страсть ея къ графу Шегедину была для нея въ настоящую пору поконченное дѣло, что Нѣмцы называютъ "ein überwundener Standpunkt"; она пережита была ею и сдана въ архивъ съ тѣмъ легкимъ духомъ, съ тою простодушною безсовѣстностью, на которыя имѣютъ особую привилегію женщины. Иными помыслами и впечатлѣніями полно было ея пылкое воображеніе. Дѣло Краснаго Креста — къ которому примкнула она первоначально, видя въ немъ для себя лично выходъ изъ затруднительнаго положенія, — стало теперь въ глазахъ ея дѣломъ жизни. Она отдалась ему, сама не зная какъ, порывисто, мгновенно, съ какою-то внезапною жаждой самоотверженія и жертвы, какъ отдалась Венгерцу, все тѣмъ же безсознательнымъ побужденіемъ своей впечатлительной природы. Эта изнѣженная, избалованная, капризная свѣтская барыня оказалась вдругъ самою дѣятельною распорядительницей, самою неутомимою и усердною сестрой милосердія, проводила дни и ночи въ госпиталѣ, перевязывала самыя гнойныя раны, не морщилась ни предъ какимъ надрывающимъ зрѣлищемъ искалѣченія, ни предъ какимъ претящимъ обрядомъ ухода за больными. Способность преодолѣвать чувство отвращенія, которой отнюдь не подозрѣвала она въ себѣ до тѣхъ поръ, доставляла ей глубокое внутреннее услажденіе, "Я воображаю, что было бы съ Lizzi на моемъ мѣстѣ!" говорила она себѣ съ улыбкой торжества и сожалѣнія по адресу пріятельницы. Она сыпала деньгами на "своихъ" раненыхъ, "своихъ" врачей, "своихъ" сестеръ, и совершенно искренно была убѣждена въ ту минуту, что врачевать увѣчныхъ и недужныхъ "тѣлесно и духовно" было ея настоящимъ призваніемъ на землѣ…

Долго-ли продолжалось бы въ ней это восторженное душевное состояніе, сказать трудно; но ея дѣятельность по Красному Кресту прервана была на третьей же недѣлѣ смертью мужа, убитаго наповалъ пулей въ грудь… Она все кинула, отправилась на мѣсто битвы, испросила разрѣшеніе вырыть тѣло и повезла его въ свинцовомъ гробѣ чрезъ всю Россію въ замокъ предковъ его въ Курляндію, гдѣ Отто Фердинандовичъ, какъ стало извѣстно ей по вскрытіи пакета съ его завѣщаніемъ, положеннаго на храненіе въ полковой ящикъ, желалъ быть похороненнымъ въ фамильномъ склепѣ, подлѣ отца своего, убитаго подъ Гроховимъ въ Польскую кампанію въ рядахъ того же полка, во главѣ котораго такъ же доблестно, какъ онъ самъ, погибъ теперь сынъ его.

Къ госпиталю своему графиня болѣе не возвращалась. Пока приводила она въ исполненіе волю мужа и утѣшала, сама проливая при этомъ чистосердечнѣйшія слезы, его старушку мать, русскія войска успѣли дойти до Санъ-Стефано. Война почиталась оконченною… "On n'а plus besoin de moi", рѣшила молодая вдова, у которой, за смертью мужа, оставались на рукахъ заботы объ управленіи своимъ огромнымъ состояніемъ. Не мудрствуя лукаво, она передала это управленіе пожилому Нѣмцу, бухгалтеру, состоявшему у покойнаго въ большомъ довѣріи, котораго назначила своимъ главноуправляющимъ, и первыми вешними днями отправилась съ сыномъ въ Швейцарію… "Непріятной встрѣчи" за границей ей опасаться не приходилось: какъ она узнала, ея "тигръ", котораго ошибочно считали скрывшимся въ Америку, убитъ былъ, на родинѣ своей, на поединкѣ съ редакторомъ одной пештской газеты, опубликовавшей какой-то жестоко позорившій графъ Шегедина документъ. Извѣщенный объ этомъ, Шегединъ понесся прямо изъ Петербурга въ венгерскую столицу, гдѣ нанесъ диффаматору своему публичное оскорбленіе, и палъ затѣмъ съ прострѣленнымъ черепомъ, унося въ могилу ключъ къ разъясненію этой исторіи, — о ней же въ Петербургѣ имѣлись весьма смутныя свѣдѣнія, такъ какъ прежде всего тамъ въ свѣтѣ никто не читаетъ нѣмецкихъ газетъ, да и въ самыхъ вѣнскихъ листкахъ по этому предмету никакихъ особыхъ подробностей не заключалось… Какое впечатлѣніе произвела эта новая смерть на графиню, не знаемъ; во всякомъ случаѣ она окончательно дѣлала ее свободною…

Въ Люцернѣ, гдѣ сынъ ея пользовался молочнымъ лѣченіемъ, она нашла довольно пріятное общество, въ томъ числѣ отставнаго русскаго генерала Троекурова съ прелестною семнадцатилѣтнею дочерью. Она тотчасъ же поспѣшила познакомиться съ ними: дѣвушка наружностью своей и милымъ нравомъ очаровала ее съ перваго раза, а объ отцѣ ея она слышала много въ Петербургѣ, какъ объ "элегантѣ", и покорителѣ сердецъ прежнихъ временъ. Живыхъ слѣдовъ этого былаго "элегантства" она не могла не признать въ немъ, но самъ онъ показался ей мрачнымъ и надменнымъ, "un orgueilleux taciturne". Онъ дѣйствительно держался относительно ея на строго учтивой ногѣ и видимо не желалъ допустить никакой интимности между ею и своею дочерью. Это стало особенно замѣтно ей со времени пріѣзда въ Люцернъ одной русской четы.

Графиня Елена Александровна по матери была племянница нѣкоей, весьма свѣтской, много принимавшей и любимой въ Петербургѣ старушки, графини Лахницкой, рожденной Буйносовой (мужъ ея, давно умершій генералъ-адьютантъ, былъ родной братъ Гедвиги Казиміровны). У нея познакомилась она въ одно прекрасное утро съ прибывшею изъ Москвы, незнакомою ей до тѣхъ поръ племянницей этой тетки, дочерью ея роднаго брата, Антониною — "Tony" — Буйносовой, которую старушка выписала въ себѣ на житье, такъ какъ, говорила она, вздыхая, на ушко графинѣ Драхенбергъ, "братъ мой совсѣмъ разорился, бѣдной дѣвочкѣ ѣсть нечего дома". Узнавъ объ этомъ, Елена Александровна по свойственной ей восторженности и мягкости сердца сочла нужнымъ оказать дѣвушкѣ самый горячій пріемъ, стала съ перваго же раза называть ее "ma cousine" и "ты", хотя въ сущности ровно никакого родства между ними не было, приглашала постоянно къ себѣ, вывозила на балы, на которыхъ старуха-тетка перестала уже бывать. Дѣйствительные двоюродные братья "Тони", сыновья графини Лахницкой, оба женатые и занимавшіе уже видныя положенія. были гораздо менѣе сочувственно расположены къ своей бѣдной родственницѣ. Они — да и вообще таково было впечатленіе, произведенное юною Москвичкой въ петербургскомъ high life, — находили, что при ея "незавидномъ матеріальномъ положеніи" она должна была бы чрезвычайною скромностью "se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté", а она, напротивъ, "смотритъ и говоритъ такъ величаво, будто увѣрена, что весь міръ долженъ быть у ногъ ея". На это графиня Драхенбергъ пламенно возражала, что "Тони тысячу разъ права; что въ другія, лучшія времена, когда у людей было больше поэзіи въ сердцѣ, весь міръ дѣйствительно лежалъ бы у ногъ такой красавицы", и старалась доказать это всѣмъ молодымъ людямъ, "Jeunes gens à prendre" своего круга, которымъ безпрестанно ставила на видъ, какъ "они глупы", не предлагая руки своей и сердца ея "splendide cousine", какъ выражалась она. "Jeunes gens à prendre" отвѣчали ей на это, смѣясь, что кузина ея безъ сомнѣнія хороша на диво, но что она ужь "слишкомъ умная и ученая"… У графини за этимъ опускались руки: ей было хорошо извѣстно, какимъ пугаломъ представляются "умъ" и "ученость", да еще у женщины, Боже мой! въ золотой средѣ петербургскаго Яхтъ-клуба… Такъ прошла цѣлая зима, а въ концѣ ея умерла почти внезапно старушка Лахницкая. За этою смертью Тоня Буйносова оставалась въ Петербургѣ безъ крова, такъ какъ ни одинъ изъ ея двоюродныхъ братьевъ не предложилъ ей поселиться у него въ домѣ. Предложила Елена Александровна. Но дѣвушка не согласилась принять "положеніе приживалки" у этой миѳической родственницы; "а другаго, какъ ни верти", откровенно сказала она ей, "мы съ тобою для меня не выкроимъ".

— Да, ты такая, задумчиво замѣтила на это графиня: — для тебя все или ничего.

— А пока придетъ, промолвила Тоня, кривя свои побѣлѣвшія отъ внутренней кипѣни губы, — отправляюсь въ Москву на черстный хлѣбъ моего маркиза-папаши.

— И неужели не вернешься болѣе въ Петербургъ?

Красавица глянула прямо въ лицо спрашивавшей:

— Вернусь, когда буду хоть на половину такъ же богата, какъ ты.

Она, дѣйствительно, уѣхала на другой день, и графиня съ тѣхъ поръ совершенно, какъ говорится, потеряла ее изъ виду. Другъ другу онѣ не писали… Такъ прошли цѣлые четыре года.

И вотъ однимъ сіяющимъ іюньскимъ днемъ, совершая свою обычную утреннюю прогулку, въ обществѣ попавшихся ей по дорогѣ Троекуровыхъ, отца и дочери, и недавно представленнаго ей Италіянца, маркиза Каподимонте, увидѣла она шедшую по аллеѣ навстрѣчу имъ стройную, очевидно новопріѣзжую въ Люцернъ, даму въ восхитительномъ туалетѣ, въ которомъ опытный глазъ свѣтской женщины тотчасъ же призналъ произведеніе великаго Ворта. "Изъ Парижа, и непремѣнно Русская"! сказала она себѣ, взглянула пристальнѣе…

— Tony! вскрикнула она въ изумленіи.

— Я! отвѣтила та, спокойно улыбаясь и подходя въ ней.

Графиня радостно схватила ее за обѣ руки, прижалась губами къ ея щекѣ.

— Ты здѣсь… давно-ли?… Замужемъ… за кѣмъ? вырывались у нея торопливо одинъ за другимъ вопросы.

— Замужемъ, да! коротко отвѣтила дама. И, оборачиваясь въ Троекурову, который, приподнявъ учтиво шляпу, отходилъ отъ нихъ съ дочерью подъ руку:- Le général ne me reconnaît pas, il paraît? проговорила она вѣско.

Онъ чуть-чуть сдвинулъ брови, но все такъ же учтиво приподнялъ шляпу еще разъ:

— Узнаю теперь: госпожа Сусальцева, если не ошибаюсь? отвѣтилъ онъ на томъ же французскомъ языкѣ.

"Су-саль-цева, quel nom' cocasse!" пронеслось въ головѣ графини, между тѣмъ какъ молоденькая дочь Троекурова не то тревожно, не то съ какимъ-то жаднымъ любопытствомъ — показалось Еленѣ Александровнѣ,- вскидывала на "Тоню" свои лучистые глаза.

— Папа, тебѣ пора въ ванну! какъ бы вспомнила она чрезъ мигъ, увлекая отца впередъ по аллеѣ.

Молодыя женщины остались однѣ.

— Ну, разсказывай скорѣе про себя, разсказывай все, все! торопливо заговорила графиня Драхенбергъ, подхватывая "кузину" подъ руку и усаживая ее рядомъ съ собою на ближайшей скамейкѣ.

Черезъ четверть часа она знала о ней все въ главныхъ чертахъ, дополняя остальное своимъ фейерверочнымъ воображеніемъ. "Tony богата, очень богата теперь… Конечно, au prix d'une mésalliance". Но графиня не видѣла въ этомъ особеннаго неудобства. "Родовые предразсудки" говоря демократическимъ языкомъ. никогда не пускали особенно глубокихъ корней въ міровоззрѣніе русскаго общества; да и въ силу чего держались бы они?

У насъ нова рожденьемъ знатность,

И чѣмъ новѣе, тѣмъ знатнѣй,

замѣчено не даромъ великимъ поэтомъ… А графиня Елена Александровна къ тому же, столько же изъ противорѣчія "балтійскому феодализму" наскучившаго ей мужа, сколько изъ личнаго убѣжденія "qu'il faut être de son siècle", издавна почитала и заявляла себя женщиной "либеральною" и безусловною поклонницей новѣйшихъ прогрессовъ… Она поэтому тотчасъ же разсудила, что Tony, выйдя замужъ за этого "richissime négociant", поступила какъ умная женщина, "comme une personne d'esprit, qu'elle est"… что, конечно, довольно непріятно называться madame Sousaltzef и что особу съ такою фамиліей княгиня Андомская въ Петербургѣ ни за что не допуститъ перейти за порогъ своей гостиной… "Mais on peut parfaitement se ficher de la princesse Andomski après tout!" отважно возражала она себѣ тутъ же, "а если мужъ Тони сколько-нибудь приличенъ, то они со своими милліонами вездѣ будутъ приняты… Вѣдь ѣздятъ же всѣ къ биржевикамъ Довонаки и Гиневену…"

— Ну вотъ, ты и добилась своего! радостно говорила она "кузинѣ";- помнишь твои слова предъ отъѣздомъ?… такъ и вышло: изъ "ничего" "все".

— Не совсѣмъ, проговорила, чуть поморщившись, та и поспѣшно прибавила:- но главное сдѣлано: я почти въ сѣдлѣ (j'ai le pied dans l'étrier)…

Графиня, какъ бы поймавъ налету недоговоренную ею мысль, громко разсмѣялась:

— Да, говорятъ же вѣдь теперь, что надо только разъ умѣть выйти замужъ, а тамъ…

Появленіе мужа Тони прервало ихъ разговоръ. Онъ произвелъ на графиню очень благопріятное впечатлѣніе. "Слишкомъ плотенъ, но хорошъ лицомъ и одѣваться умѣетъ", рѣшила она по первому взгляду. Когда же на вопросъ его жены по-англійски, гдѣ онъ былъ, Сусальцевъ на томъ же языкѣ — нѣсколько уличнымъ лондонскимъ акцентомъ, "avec un accent quelque peu cockney", не могла не замѣтить она, — но совершенно свободно отвѣтилъ, что ходилъ на почту справляться, не получено-ли на ихъ имя писемъ, poste restante, — свѣтская барыня нашла, что онъ "совершенно приличенъ pour un mari", и положила принять его подъ свое особое покровительство.

Она и чета Сусальцевыхъ стали неразлучны съ того дня, видѣлись съ утра до вечера, совершали вмѣстѣ прогулки по горамъ и озеру, устраивали пикники на высотахъ Авсенштейна [24]. Съ нимъ обыкновенно присоединялся маркизъ Каподименте, человѣкъ очень свѣтскій, "пріятный", начитанный и умный, ухаживаніе котораго за нашею графиней становилось съ каждымъ днемъ все замѣтнѣе… Она со своей стороны какъ бы не замѣчала этого ухаживанья и старалась держаться съ обожателемъ своимъ тѣхъ "товарищескихъ", чуть-чуть фамиліарныхъ пріемовъ, которыми женщина даетъ чувствовать не нравящемуся ей мущинѣ, что онъ "ни на что болѣе претендовать не долженъ". Она была въ тѣ дни въ какомъ-то стихѣ брезгливости, при которомъ и салонный flirt, и amour de tigre были ей равно противны. "Моя созерцательная жизнь (ma vie contemplative) вполнѣ удовлетворяетъ меня, и я ничего другаго не прошу отъ судьбы", говорила она и про себя, и вслухъ, наслаждаясь совершенно искренно, какъ всегда это бывало у нея, сознаніемъ объявшаго ее теперь полнаго безстрастія и соотвѣтствовавшимъ такому настроенію ея духа величавымъ спокойствіемъ окружавшей ее альпійской природы… маркизъ чуть-чуть вздыхалъ вслѣдъ за такими ея заявленіями, но все такъ же мягко, осторожно и упорно продолжалъ, выражаясь языкомъ поэтовъ, сыпать подъ стопы ея розы своего "ничѣмъ несокрушимаго" боготворенія. "Allez, cela flatte toujours une femme!" говорила ему по этому поводу въ видѣ поощренія г-жа Сусальцева своимъ вѣчно ироническимъ тономъ. Мужъ ея за то пользовался всякимъ случаемъ выражать влюбленному Италіянцу свое безграничное въ нему сочувствіе. Онъ видимо изучалъ его и старался подражать изящной непринужденности всего его внѣшняго склада, его манерѣ покручивать прищуриваясь усы, носить шляпу подъ извѣстнымъ угломъ наклона и закидывать небрежно ногу одну на другую. При каждой встрѣчѣ съ нимъ онъ жалъ ему, въ избыткѣ чувства, руку съ такою силой въ своихъ огромныхъ лапахъ, что тотъ каждый разъ морщился отъ боли и отправлялъ мысленно въ чорту московскаго медвѣдя. Самъ Сусальцевъ въ обществѣ игралъ по большей части въ молчанку, но самымъ внимательнымъ образомъ прислушивался въ занимательнымъ разсказамъ много видѣвшаго маркиза и къ "умнымъ разговорамъ", ими вызываемымъ, заявляя о принимаемомъ ими въ нихъ интересѣ одобрительнымъ кивкомъ или значительною усмѣшкой въ-пору, — иной разъ цѣлою несложною, но правильно произнесенною фразой… "Онъ по-французски плохъ и жены боится", давно рѣшено было графиней; но когда шла у нея рѣчь о ея protégé съ другими, она самымъ серьезнымъ тономъ говорила о немъ, какъ о человѣкѣ, поглощенномъ обширными экономическими предпріятіями, и которому постоянная забота объ этихъ "предпріятіяхъ" мѣшаетъ принимать участіе, "comme il l'aurait pu, à nos frivoles causeries mondaines".

Съ Троекуровыми отношенія графини со времени пріѣзда Сусальцевыхъ какъ бы совсѣмъ прекратились. Она не могла не замѣтить, что ея компанія не приходилась по вкусу ни отцу, ни дочери; встрѣчаясь съ нею на прогулкѣ, они холодно раскланивались и проходили мимо, не останавливаясь. Сусальцевъ при этихъ встрѣчахъ, какъ бы движимый невольнымъ чувствомъ почтенія, скидалъ поспѣшно первый шляпу съ головы и отвѣшивалъ имъ низкій поклонъ…

— Вы могли бы быть менѣе усердны въ вашихъ учтивостяхъ! желчно отрѣзала ему однажды жена по этому случаю.

Онъ слегка покраснѣлъ:

— Что-же, человѣкъ почтенный, пролепеталъ онъ, — и дѣвица дочь его опять…

— Такая же противная фуфыря, какъ онъ самъ! перебила она.

Онъ замолкъ.

— У тебя что-то съ ними есть, Tony, вмѣшалась графиня:- vous ne vous aimez pas, pourquoi?

— Я къ нимъ совершенно равнодушна, уронила та въ отвѣтъ съ высокомѣрнымъ и презрительнымъ движеніемъ губъ, — но имѣла la malchance внушить несчастную страсть одному жалкому господину, котораго monsieur de Troëkourof прочилъ въ мужья своей царевнѣ, и они мнѣ вдвоемъ этого простить не могутъ.

— Вы его знаете? быстро обернулась графиня къ Сусальцеву.

— Кого это-съ? спросилъ недоумѣло тотъ.

— А вотъ этого, котораго жена ваша называетъ "жалкимъ господиномъ".

— Знаю-съ, широко осклабился онъ.

— И что же онъ въ самомъ дѣлѣ жалкій?

— Ничего не "жалкій", возразилъ онъ, самодовольно встряхивая плечомъ: — весьма даже благоприличный, по-моему, и вполнѣ комильфотный молодой человѣкъ… А впрочемъ, какъ вамъ извѣстно, ваши женскіе вкусы съ нашими рѣдко когда сходятся.

Графиня зорко вскинула глазами на него, на "кузину" и громко разсмѣялась.

— Oh, les maris! вскликнула она, отвѣчая на какую-то пробѣжавшую у нея въ головѣ мысль и замѣтивъ подходившаго къ нимъ въ эту минуту маркиза:- Ah, voici notre ami Capodimonte! Что же, рѣшено, куда мы отправляемся?..

Дѣло шло о рѣшеніи, куда ѣхать всею компаніей изъ Люцерна, гдѣ всѣмъ начинало становиться скучно. Сусальцевы уже второй годъ проводили за границей, переѣзжая изъ Парижа въ Швейцарію, или на какія-нибудь германскія воды, и обратно. Дѣла давно звали мужа въ Россію, но онъ все медлилъ отъѣздомъ: очень ужь хорошо жилось ему, очень ужь "лестны" были для него успѣхи жены на "чужой сторонѣ". А успѣхи ея были несомнѣнны. Въ томъ пестромъ, легко доступномъ Вавилонѣ всевозможныхъ "племенъ, нарѣчій, состояній", что именуется парижскимъ свѣтомъ, гдѣ плебейскіе звуки ея фамиліи "Sousalzef", возглашаемые huissier въ ceребряной цѣпи на порогѣ блестящей залы, не шокировали ничьего иноземнаго уха, а красота, роскошные туалеты и широкое русское хлѣбосольство ея мужа приманивали въ ея домъ на обѣды и вечера цѣлыя тучи поклонниковъ, льстецовъ и прихлебателей, — она съ перваго появленія своего попала въ звѣзды первой величины. Безъ нея не обходились ни одинъ праздникъ, ни одна "première" (первое представленіе) въ театрѣ; Etincelle [25] въ Figaro чуть не каждую недѣлю распространялась въ детальномъ изложеніи о необыкновенныхъ кружевахъ, тканяхъ, шляпкахъ и уборахъ, "marqués au coin du goût le plus pur et le plus distingué", въ которыхъ "tout Paris" могъ ее видѣть на такомъ-то раутѣ, балѣ или пріемѣ новаго члена въ Académie franèaise; всѣ иностранныя sommités и высочества изъ Almanach de Gotha, попадающія въ постоянно движущійся калейдоскопъ "великаго града (la grande ville)", спѣшили представляться ей и расточали ей то, что Пушкинъ, говоря о Вольтерѣ [26], называлъ "земныхъ боговъ напиткомъ"… Но все это не удовлетворяло ее лично. Въ натурѣ ея было презирать то, что легко ей доставалось. Она презирала этотъ окружавшій ее сбродъ нажившихся вчера богачей изо всѣхъ странъ вселенной, аристократическихъ именъ, носимыхъ людьми съ лакейскою наружностью, лавочниковъ, состоящихъ въ званіи республиканскихъ министровъ, весь этотъ міръ цинической рекламы, всепоглощающей корысти и пустозвонства безъ конца… Роскошь, въ которой купалась она, (они прожили тысячъ триста съ половиной за это время,) пріѣдалась ей; ей хотѣлось чего-то другаго, власти, вліянія, значенія. Положеніе, пріобрѣтенное ею, представлялось ей чѣмъ-то "не настоящимъ", самозваннымъ, ему недоставало санкціи Петербурга. Ее влекло туда, въ этотъ угрюмый, "скучный Петербургъ", знакомый по одному лишь сезону, проведенному ею тамъ, и не оставившій въ ней особенно отрадныхъ воспоминаній, но въ которомъ, говорила себѣ она, "есть по крайней мѣрѣ une vraie vraie, общество, къ которому принадлежитъ она по рожденію, и роль въ которомъ, казалось ей почему-то, можетъ дѣйствительно польстить самолюбію женщины…" Такъ или иначе, она чувствовала какой-то внутренній зудъ "попробовать Петербурга". И чѣмъ труднѣе, сознавала она, было для нея теперь быть снова признанною (réacceptée) тамъ "своею" при томъ имени, которое она носитъ, при томъ мужѣ, "котораго она дала себѣ", тѣмъ сильнѣе сказывалась въ ней жажда борьбы и чаяніе побѣды. Она исподоволь готовила въ ней свои подходы, улавливала въ свои тенета всѣхъ петербургскихъ перелетныхъ птицъ изъ крупныхъ, завязывая нити "дружескихъ" отношеній съ ними, для чего laisser-aller парижской жизни представляло ей полное удобство… Игру свою вела она съ чрезвычайнымъ искусствомъ. Лукаво холодный задоръ ея кокетства производилъ на тѣхъ рѣдкихъ избранныхъ, для которыхъ почитала она нужнымъ прибѣгать въ нему, неотразимое обаяніе, между тѣмъ какъ безупречная tenue ея въ свѣтѣ, та самая величавость ея пріемовъ, въ которой обвиняли ее въ петербургскихъ гостиныхъ, когда она была дѣвушкой, и которую теперь находили совершенно умѣстною въ ея положеніи замужней, красивой и "независимой" (то-есть богатой) женщины, вызывала одобреніе со стороны самыхъ collets montés изъ ея соотечественницъ. "C'est une femme très bien!" возглашали онѣ хоромъ, многодумно кивая челами. Сама княгиня Андомская, которая, по мнѣнію графини Драхенбергъ, "не дозволила бы въ Петербургѣ госпожѣ Сусальцевой перейти за порогъ ея гостиной", — княгиня Андомская, отъ преизбытка важности не произносившая уже болѣе буквы а, замѣнивъ ее буквою е, какъ требующею болѣе умѣреннаго раскрытія челюстей, встрѣтившись съ нею, съ тою же madame Sousaltzef у англійскаго посла въ Парижѣ, протянула ей три пальца и, изобразивъ на своемъ couperosé лицѣ нѣчто въ родѣ намѣренія улыбки, произнесла почти слышно: Il у &#233; longtemps que vous hébitez Péris?… Да, разсуждала Tony, у нея уже теперь успѣлъ образоваться — "а далѣе еще болѣе будетъ" — достаточно обширный кругъ отношеній въ петербургскомъ grand monde, что-бъ имѣть ей право надѣяться, что, когда она переѣдетъ туда, всѣ успѣютъ уже пріобыкнуть къ ея "невозможной фамиліи"… Останется все-таки мужъ, конечно… Но вѣдь это неудобство отвратимо: мужа "можно будетъ тамъ просто не показывать"…

Встрѣча съ Elly Драхенбергъ являлась для нея новымъ, очень вѣскимъ шансомъ для этого чаемаго ею въ будущемъ преуспѣянія своего въ Петербургѣ. Ей нужна была именно "такъ поставленная" въ тамошнемъ свѣтѣ, съ такимъ рѣшительнымъ характеромъ и такою "горячею головой (tête ardente)" женщина, чтобы послужить ей вѣрнымъ лоцманомъ, "pour la piloter" между всякихъ подводныхъ утесовъ, которые даже при самыхъ счастливыхъ условіяхъ могли бы все-таки встрѣтиться ей на пути. И она обѣими руками ухватилась за нее. Графиня въ свою очередь была очень рада ей. Она цѣнила въ Тонѣ ея рѣшительность, ея невозмутимый aplomb и саркастическій, чтобы не сказать прямо презрительный, взглядъ на жизнь и на людей, представлявшійся молодой вдовѣ такою "силой" сравнительно со способностью къ "вѣчнымъ иллюзіямъ", которую она торжественно признавала за собою.

— Остается знать, кто изъ насъ счастливѣе? говорила ей графиня.

— Счастья нѣтъ и вовсе, коротко отвѣтила на это та.

— О!… могла только вскрикнуть графиня:- ты не вѣришь въ счастье?

— Его нѣтъ, повторяю; есть извѣстное состояніе духа, какъ говорится, при которомъ тебѣ менѣе скверно, чѣмъ обыкновенно; есть условія жизни, ставящія тебя въ возможность менѣе страдать, чѣмъ другіе люди; но то абсолютное, всестороннее удовлетвореніе, которое разумѣется подъ названіемъ счастья, — вещь несуществующая, да и немыслимая.

Elly пристально уперлась ей взглядомъ въ лицо:

— Tu est trop savante, voistu, Tony, и ты никогда видно не любила!

— Никогда, это правда, чуть ухмыльнулась Сусальцева;- а ты?

Графиня вся какъ бы ушла въ себя, глубоко вздохнула и медленно повела головою сверху внизъ.

— Ну, а что же Каподимонте! продолжала насмѣшливо "кузина".

Elly быстро вскинулась и замахала рукой:

— Ахъ нѣтъ, такого не нужно!…

— Какого же тебѣ надо?

— Ужь не знаю, право… Никого не нужно теперь, никого! рѣшила она, громко разсмѣявшись.

III

"Кузины" уже вторую недѣлю жили въ Венеціи, куда пріѣхали съ италіянскихъ озеръ, гдѣ прожили мѣсяца полтора, побывавъ и въ Лугано [27], и въ Белладжіо [28], и на Isola-Bella [29]. Графиня все такъ же, какъ и въ Люцернѣ, восторженно наслаждалась тамъ природой. Здѣсь, въ "столицѣ Адріатики", присоединилось къ этому восхищеніе искусствомъ. Врожденное въ ней чувство изящнаго никогда еще не сказывалось у нея съ такою силой, не охватывало ее такъ цѣпко и такъ алчно. Она по цѣлымъ часамъ съ дрожавшими на рѣсницахъ слезами умиленія простаивала предъ мадоннами Gian [30] Bellini въ церкви del Bedentore (Спасителя) и готова была каждый разъ чуть не разцѣловать жидвобородаго капуцина, указывавшаго ей на нихъ костлявымъ, страшно грязнымъ пальцемъ все съ тою же своею заученною фразой: Sono i fiori della pittura veneziana (это цвѣтъ венеціанской живописи); она "не хотѣла уходить" со внутренняго двора palazzo дожей и увѣряла, что "велитъ принести себя сюда предъ часомъ смертнымъ, что-бъ отдать Богу душу на ступеняхъ Scala dei Giganti, унося такимъ образомъ въ небо послѣднее впечатлѣніе того прекраснѣйшаго, что создано человѣкомъ на этой землѣ". Tony снисходительно только улыбалась "фантастическимъ бреднямъ, fantaisies saugrenues" своей пріятельницы. Сама она, по ея выраженію, "дозволяла возить себя смотрѣть то, что, говорятъ. непремѣнно будто нужно видѣть", прибавляя съ этому съ какою-то торжествующею презрительностью: "я ровно ничего не понимаю въ этой старой мазнѣ, но что-нибудь, надо же дѣлать: буду ѣздить смотрѣть на эту "мазню"… Она въ сущности очень скучала въ Венеціи, но не рѣшалась уѣзжать. Въ Біарицъ, во-первыхъ, куда она по требованію моды ѣздила купаться два года сряду, было слишкомъ рано, а во-вторыхъ, сюда, какъ узнала она по газетамъ, долженъ былъ на дняхъ пріѣхать князь Іоаннъ, высокое лицо, съ которымъ ей очень хотѣлось и было удобно познакомиться здѣсь (онъ долженъ былъ пробыть въ Венеціи нѣсколько дней), гдѣ поневолѣ "каждый день будешь встрѣчаться на площади Святаго Марка", и котораго къ тому же Elly давно и хорошо знаетъ, а слѣдовательно представитъ ей… "а тамъ уже она знаетъ, какъ повести дѣло"… И madame Sousaltzef, "отъ нечего-дѣлать покамѣстъ". принялась, вмѣсто купанья въ шумныхъ волнахъ океана, ѣздить каждый день на Лидо погружаться въ мирныя струи адріатическаго побережья, куда возила съ собою, по просьбѣ кузины, ея девятилѣтняго сына. которому такія же ванны предписаны были докторомъ. Ихъ обыкновенно сопровождали на пароходѣ туда и обратно мужъ ея и офицеръ Вермичелла, ожидавшіе, пока она и мальчикъ выйдутъ изъ воды, на широкой деревянной террасѣ кафе-ресторана, устроеннаго на сваяхъ надъ самымъ моремъ наряду съ купальнями, попивая сиропъ изъ сока тамаринда пополамъ съ коньякомъ и обмѣниваясь веселыми рѣчами на миѳическомъ французскомъ языкѣ. Этимъ способомъ скучающая барыня нашла возможность убивать большую часть утра, изъ котораго "безъ этого она не знала бы, что дѣлать"… Тѣмъ временемъ графиня, въ сопровожденіи маркиза Каподимонте, плавала въ гондолѣ до всѣмъ каналамъ и каналеттамъ запустѣлаго города, обозрѣвая подробно каждую его достопримѣчательность, отыскивая въ магазинахъ и лавчонкахъ антикваріевъ всякое художественное старье, къ которому разыгралась у нея теперь настоящая страсть. Маркизъ, какъ это нерѣдко случается встрѣтить въ Италіи въ средѣ людей его круга и возраста, былъ тонкій и начитанный знатокъ художествъ и оказывалъ своей "прекрасной спутницѣ" настоящія услуги, предостерегая ее противъ тѣхъ ухищренныхъ обмановъ, которымъ подвергаются богатые дилеттанты изъ иностранцевъ при покупкахъ этого рода, научая ее распознавать отличительные признаки руки дѣйствительнаго "артиста" и знакомя ее по этому случаю съ цѣлою исторіей искусства въ его отечествѣ въ различныхъ проявленіяхъ его и фазисахъ. Молодая вдова слушала его съ жаднымъ вниманіемъ, называла "homme charmant" и благодарно жала ему руки. Поощренный этимъ, онъ пытался не разъ заговаривать о своихъ "чувствахъ", — но она рѣшительно отклоняла всѣ подобныя изъявленія. Она все еще находилась въ полосѣ "безстрастія"… Да и помимо того, ей, какъ говорила она Тонѣ, "не такого было нужно". Маркизъ. Конечно, былъ одаренъ всякими привлекательными качествами: онъ былъ и вполнѣ свѣтскій, — тонкій и благовоспитаный, — и почти ученый человѣкъ; наружность его была изящная, "distinguée", черные глаза блестѣли какъ у двадцатилѣтняго юноши, говорилъ онъ и "разсказывалъ" съ замѣчательнымъ краснорѣчіемъ и горячностью; онъ даже, она не сомнѣвалась, дѣйствительно любилъ ее, — "конечно, ея большое состояніе имѣлось имъ въ виду, но и сама она, ея blanche nature du Nord", какъ выражался онъ, "возбуждала въ немъ страстное чувство", — она это видѣла по его глазамъ… Но это не представляло для нея ничего новаго; это было въ ея понятіи "что-то среднее между любовью того, "тигра", и тѣмъ "тепленькимъ", чего до оскомины, въ теченіе десяти лѣтъ сряду, наслушалась она въ Петербургѣ отъ свитскихъ генераловъ… Она все это "наизусть знала", она "насквозь видѣла ее cher marquis"… Нѣтъ, Gian Bellini, Beронезъ, Palma Vecchio и вся эта "феерическая декорація неба, моря и старыхъ дворцовъ", — вотъ все, все, что ей теперь нужно"!…

Вчерашній случай — этотъ "интересный émigré politique, котораго Tony непремѣнно знаетъ", — откинулъ ее вдругъ въ сторону ото всѣхъ тѣхъ волшебствъ природы и искусствъ, созерцаніе которыхъ поглощало воображеніе ея все это послѣднее время. Ей жадно, до боли жадно захотѣлось теперь открыть тайну любви, le secret d'amour, она не сомнѣвалась, существовавшую между "этою ледяною Tony и тѣмъ бѣлокурымъ", бѣжавшимъ съ дальняго сѣвера чрезъ темные лѣса, гдѣ спасъ его "ce flacon de cognac", подарокъ женщины, его любившей… "Онъ былъ, можетъ быть, первымъ единственнымъ предметомъ ея, Тони, и, разлученная съ нимъ, она рѣшилась выйти de désespoir за своего… Сусальцева… Или, можетъ быть, тотъ жестоко обманулъ ее, и она тогда съ досады, par dépit"… Во всякомъ случаѣ она, Elly Драхенбергъ, узнаетъ непремѣнно эту тайну. Tony — замкнутый замокъ, отъ нея ничего не добьешься: но онъ, этотъ молодой человѣкъ… маркизъ его непремѣнно отыщетъ и привезетъ, она пригласитъ его, — сыну ея, дѣйствительно, надо начать учиться хорошенько родному языку, — пригласитъ давать ему уроки, она приголубитъ его ("je l'apprivoiserai"), внушитъ ему довѣріе, дружбу… О, она все узнаетъ, что его касается, всю его эпопею любовную и политическую, "toute son épopée amoureuse et politique"…

Она даже проснулась сегодня ранѣе обыкновеннаго, завтракала — что не всегда случалось у нея, — съ сыномъ и воспитателемъ его, мистеромъ Уардомъ, совершенно деревяннымъ Англичаниномъ лѣтъ сорока, и объявила имъ, что "нашла для Никса русскаго учителя, такъ какъ очень стыдно, что онъ до сихъ поръ почти совсѣмъ не умѣетъ писать по-русски", причемъ не то вопросительно, не то тревожно глянула въ лицо Уарда, какъ бы желая прочесть на немъ впечатлѣніе, какое могло произвести на него это извѣстіе. Но ровно ничего не прочла она на этомъ лицѣ: Англичанинъ, не подымая глазъ, продолжалъ уписывать свою баранью котлетку.

— Онъ молодой, этотъ новый учитель, мама? съ любопытствомъ спросилъ ее за то Никсъ по-русски, и этотъ вопросъ какъ-бы нѣсколько почему-то смутилъ ее.

— Что тебѣ до того, молодой онъ или старый? сказала она, усмѣхаясь:- все равно надо тебѣ будетъ съ нимъ учиться, и хорошо учиться.

— Ахъ, какъ же можно, возразилъ мальчикъ. — Съ молодымъ мнѣ гораздо будетъ веселѣе, чѣмъ съ mister Уарормъ; тебѣ тоже, правда, мама?

Графиня даже покраснѣла слегка:

— Ты все вздоръ болтаешь, Никсъ!..

Она отправила его послѣ завтрака гулять со своимъ Англичаниномъ въ Giordino Reale (Королевскій садъ), и въ ожиданіи маркиза, являвшагося въ ней обыкновенно между полуднемъ и часомъ съ программой "экскурсіи", предполагавшейся ими на тотъ день, усѣлась на балконѣ своего "appartement" въ бельэтажѣ, выходившаго на Riva dei Schiavoni. Очаровательнѣйшій видъ Венеціи открывался, съ этого балкона. Прямо насупротивъ его, надъ широкимъ воднымъ пространствомъ, заворачивающимъ крутымъ изгибомъ вправо въ Джудекку, облитые блескомъ италіянскаго утра, словно любуясь отраженіемъ своимъ въ изумрудномъ зеркалѣ влаги, побѣдно возносились изящные купола Santa Maria della Sainte и San Georgio Maggiore; надъ башенкой таможни золотая Фортуна съ зеленымъ шаромъ подъ ногой отчетливо вырисовывалась въ разрѣженномъ воздухѣ; высоко, подъ яркою голубизной неба, висѣли недвижно легкіе и бѣлые какъ пухъ клубы облачковъ, будто не рѣшаясь разстаться съ этимъ чуднымъ краемъ земли, а ниже, віясь надъ высокими черными гребнями скользившихъ по лагунѣ гондолъ, рѣяли большія морскія птицы сѣро-молочнаго цвѣта, сверкая на солнцѣ серебристыми оконечностями своихъ длинныхъ и сильныхъ крыльевъ…

Графиня, защищенная отъ солнечныхъ лучей полотномъ опущенной надъ балкономъ маркизы, глядѣла не отрываясь на эту уже привычную ей картину, прислушиваясь невольно къ доносившемуся до нея вѣчному гулу рѣчей и смѣха баркаголовъ (лодочниковъ) на ближайшей пристани, въ зазывнымъ крикамъ продавщицъ рыбы и фруктовъ… "Что же за праздникъ для глазъ долженъ былъ быть здѣсь, невольно проносилось у нея въ головѣ, когда помимо всего этого корабли со всѣхъ окраинъ міра везли свои сокровища царственнымъ купцамъ этого волшебнаго города, когда изъ оконъ этихъ разрушающихся теперь дворцовъ вывѣшивались на диво толпѣ многоцѣнные ковры и ткани Востока, и сами они, и дочери ихъ, и жены, и всѣ, и все населеніе облечены были во всю эту разнояркость цвѣтовъ и живописность покроя эпохи Возрожденія, которыя такъ обаятельно глядятъ на насъ съ историческихъ полотенъ въ palazzo дожей, изъ рамъ портретовъ Тиціана!… Увы, я родилась слишкомъ поздно, мнѣ надо было увидѣть свѣтъ здѣсь, тогда… jaurais été peut être une seconde Catherine Cornaro, o которой говорилъ вчера маркизъ," вспомнила она, насмѣшливо улыбнувшись по собственному своему адресу.

А глаза ея между тѣмъ какъ бы машинально приковывались къ каждой изъ гондолъ. пристававшихъ въ Riva dei Schiavoni. Въ каждомъ лицѣ, подымавшемся съ пристани на набережную, она чаяла увидать маркиза…

Пушечный выстрѣлъ на площади Святаго Марка уже довольно давно извѣстилъ городъ о полуднѣ, а его все еще не было. Молодую женщину начинало разбирать нетерпѣніе.

Но вотъ, кинувъ случайно взглядъ по направленію Піацеты, она увидала его, всходившаго по мраморнымъ ступенямъ… Онъ былъ не одинъ: рядомъ съ нимъ легкою, молодою поступью, подъ широкополою шляпой на головѣ, шагалъ ея вчерашній незнакомецъ, "l'objet de Tony". Она его сейчасъ узнала… У нея даже сердце слегка забилось: она никакъ не ожидала, чтобы маркизъ "такъ поспѣшилъ исполнить ея порученіе"…

А Каподимонте въ свою очередь, прищуривая глаза отъ солнца, не отводилъ ихъ, съ приближеніемъ къ Hôtel Danielli, отъ балкона, на которомъ еще издали, подъ низко опускавшимися фестонами маркизы, отличилъ онъ облаченный въ бѣлый батистъ, по-утреннему, силуэтъ предмета своей страсти… Подойдя къ самому балкону, онъ поднялъ глаза и, притронувшись къ шляпѣ, спросилъ снизу:

— Vous êtes visible, comtesse?

Въ голосѣ его она тотчасъ же почуяла какое-то раздраженіе.

— Toujours pour vous, cher marquis, поспѣшила она отвѣтить съ оттѣнкомъ чуть не нѣжности въ звукѣ голоса, слегка свѣшиваясь къ нему головой черезъ перила и быстрымъ взглядомъ окидывая тонкій обликъ его спутника.

Тотъ, не подымая на нее глазъ, стоялъ внизу съ видомъ полнѣйшаго безучастія въ этому разговору и разсѣянно глядѣлъ куда-то въ сторону.

Маркизъ проговорилъ ему нѣсколько словъ, притронулся еще разъ въ шляпѣ и быстро вошелъ въ двери отеля. Молодой человѣкъ, видимо замедляя шаги, послѣдовалъ за нимъ.

"Pas empressé du tout, et l'autre — furieux", сказала себѣ со внутреннимъ смѣхомъ графиня: "интересно знать — почему?.."

Она занимала цѣлый аппартаментъ въ пять или шесть комнатъ, изъ которыхъ первая съ лѣстницы служила чѣмъ-то въ родѣ пріемной, гдѣ постоянно дежурилъ курьеръ ея Джіакомино.

— Маркизъ Каподимонте, доложилъ онъ теперь, появляясь на порогѣ гостиной, куда только-что прошла съ балкона его госпожа.

— Съ нимъ еще кто-то? какъ бы небрежно спросила она.

— Si, eccelenza, но его сіятельство приказалъ доложить только о себѣ.

— Просите!… Не хочетъ-ли онъ мнѣ сдѣлать сцену? подумала она, и брови ея озабоченно сжались.

Она не ошибалась. Едва ступивъ въ комнату и отвѣсивъ ей преувеличенно учтивый поклонъ, Каподимонте началъ:

— Графиня, я исполнилъ ваше приказаніе, что-бъ дать вамъ новое доказательство моей нелицемѣрной преданности и дружбы въ вамъ: я отыскалъ… и привелъ сюда этого господина, котораго вы… желали видѣть. Но я желаю со своей стороны, чтобы вы (онъ видимо едва сдерживалъ клокотавшую въ немъ досаду), чтобы вы не думали, что провести меня легко…

— Изъ чего же вы заключили, что я могу это думать? прервала его она тономъ холоднаго достоинства, вопросительно въ то же время подымая на него глаза.

Онъ продолжалъ болѣе спокойно, но съ язвительнымъ оттѣнкомъ въ выраженіи:

— Вы говорили мнѣ, что ищете учителя вашего языка для сына и что вы… случайно… узнали, что есть такой здѣсь, въ Венеціи… Изъ вашихъ словъ слѣдовало заключить, что вы никакого понятія объ этомъ учителѣ не имѣете, никогда въ лицо его не видѣли, не знаете его фамиліи.

— Все это правда; что же дальше? перебила она его опять.

— Но тѣмъ не менѣе адресъ этого таинственнаго незнакомца, — все такъ же случайно, конечно, — вамъ былъ извѣстенъ, и по этому адресу я, повинуясь вашему желанію, отыскалъ его… и нашелъ не учителя, а…

— А кого же?

— Un beau jeune homme, хихикнулъ насилованно маркизъ, — qui ne m'а pas le moindrement l'air d'un marchand de participes (который нисколько по-моему не похожъ на учителя).

— Почему же это вамъ такъ кажется? рѣзко выговорила графиня; она начинала сердиться…

Онъ такъ и вперилъ горящіе зрачки свои въ ея лицо.

— Потому что это тотъ самый молодой человѣкъ, который вчера на серенатѣ сидѣлъ въ гондолѣ рядомъ съ нашею и съ котораго вы все время глазъ не спускали!…

— Вы видѣли! помимо воли, неудержимо вырвалось у нея.

— Видѣлъ, съ горечью воскликнулъ онъ, — и еще вчера догадывался… а теперь мнѣ это совершенно ясно…

Она вдругъ, къ немалому его удивленію, разразилась громкимъ смѣхомъ:

— Что вамъ ясно, vilain jaloux? что вы видѣли? Ничего вы настоящаго не видѣли и не догадываетесь…

Онъ недоумѣло глядѣлъ на; нее…

— Eh bien, c'est vrai, онъ сидѣлъ тамъ подлѣ насъ въ гондолѣ, и я слышала его разговоръ съ товарищемъ и узнала, что онъ — я вамъ повѣрю его тайну: вы, я знаю, не выдадите ни его, ни меня, — un réfugié politique, — но я, клянусь вамъ, видѣла его вчера въ первый разъ въ жизни… Я узнала тоже изъ этого разговора, что онъ пріѣхалъ сюда съ однимъ русскимъ семействомъ въ качествѣ учителя, и подумала, дѣйствительно, о моемъ сынѣ..

Она какъ бы запнулась на мигъ…

— И только? подчеркнулъ Каподимонте, не отводя отъ нея тревожнаго взгляда.

— Нѣтъ, я не хочу скрывать отъ васъ, молвила она, широко улыбаясь своими пышными и свѣжими губами, — есть одно обстоятельство, возбуждающее во мнѣ большой интересъ къ этому молодому человѣку… Но не по отношенію ко мнѣ лично, увѣряю васъ! поспѣшно примолвила она, слагая крестообразно, для вящшаго убѣжденія его, руки свои на груди:- Тутъ другое лицо заинтересовано.

— Кто же? такъ же поспѣшно спросилъ онъ.

— Я не назову… не могу назвать вамъ ее… Я и сама, впрочемъ, ничего не знаю и подозрѣваю только… Я для этого и хотѣла познакомиться съ нимъ… Я должна убѣдиться… Попросите его войти, пожалуйста, вы оставили его тамъ же morfondre avec mon courrier въ передней: вѣдь это неучтиво…

На выразительномъ лицѣ маркиза сказалось страданіе.

— Я ничего не понялъ изъ вашихъ объясненій, печально молвилъ онъ, — но я долженъ, я хочу вамъ вѣрить: вы пожелали ближе узнать этого никогда до вчерашняго вечера вами невиданнаго молодаго человѣка не изъ какого-либо личнаго чувства, а единственно изъ любопытства. Положимъ такъ, но я осмѣлюсь вамъ напомнить, что любопытство, подчеркнулъ онъ, — погубило на этомъ свѣтѣ не одну женщину.

— La vieille histoire de grand'mère Eve, разсмѣялась она въ отвѣтъ, пожимая плечами:- будьте покойны, я ученая, je suis bien apprise… Подите, приведите мнѣ его сюда!

Маркизъ глубоко вздохнулъ, поклонился и пошелъ за "нимъ".

IV

Die Kälte kann wahrlich brenneu

Wie Feuer.

Heine.

Чрезъ нѣсколько минутъ графиня и маркизъ вышли вмѣстѣ въ гостиную.

— Графиня, началъ офиціальнымъ тономъ маркизъ, — позвольте вамъ представить monsieur… monsieur Ро… Pospelof, si je prononce juste, выговорилъ онъ съ нѣкоторымъ трудомъ.

— Juste, подтвердилъ тотъ, какъ бы снисходительно кивнувъ головой.

Графиня изъ-подъ полуопущенныхъ рѣсницъ окинула его недолгимъ, но зоркимъ взглядомъ, указывая ему въ то же время на кресло подлѣ себя учтивымъ движеніемъ руки. Дневной свѣтъ, при которомъ видѣла она его теперь, дозволилъ ей отчетливо разсмотрѣть его правильныя, блѣдныя черты, — "будто слегка полинявшія краски на пастелевомъ портретѣ", сказала себѣ она, — острый блескъ его сѣрыхъ зрачковъ, тонкій и нервный складъ всей его наружности… Она осталась довольна. "Il doit être de bonne famille", сложилось у нея тутъ же заключеніе, "и многое успѣлъ перечувствовать на своемъ вѣку"…

Маркизъ усѣлся на легонькомъ стулѣ, уставивъ его такъ, что-бъ имѣть возможность равно слѣдить за выраженіемъ лицъ хозяйки и своего спутника, и заговорилъ опять:

— Вы меня просили, графиня, справиться, возможно-ли вамъ будетъ найти въ Венеціи un professeur de langue russe для вашего сына, и я… послѣ многихъ неудачныхъ попытокъ, подчеркнулъ онъ лукаво, — имѣлъ счастіе узнать о monsieur Pospelof… котораго и упросилъ сегодня побывать со мною у васъ.

— Bien merci, cher marquis! не дала ему продолжать' она и, обращаясь къ "профессору":- Вы давно уже здѣсь? спросила она его по-русски.

— Нѣтъ, не очень, выговорилъ онъ словно нехотя.

— И давно изъ Россіи?

— Я въ Вѣнѣ предъ этимъ жилъ, уклончиво и морщась отвѣтилъ онъ: ему видимо не нравились эти вопросы.

Но она продолжала:

— Вы здѣсь одни, или съ кѣмъ-нибудь?…

— Я пріѣхалъ съ однимъ семействомъ, но они должны были вернуться въ Россію, а я… предпочелъ остаться…

— Вы давали уроки… въ этомъ семействѣ?

— Давалъ.

— Русскаго языка?

— Русскаго языка… да и всего, въ сущности, чуть-чуть улыбнулся онъ опять: — дѣти еще только въ гимназію готовились.

"Улыбается, точно снисходитъ; une nature fière, я очень люблю это въ мущинахъ", пронеслось въ головѣ нашей графини.

— Мой сынъ тоже маленькій, громко заговорила она:- ему всего девять лѣтъ. У него Англичанинъ… но я бы хотѣла, что-бъ онъ началъ русскую грамматику и ариѳметику тоже en russe… и если бы вы согласились…

Она договорила, взглянувъ на молодаго человѣка чуть не молящимъ взглядомъ.

Онъ только головой качнулъ: что же, молъ, извольте, если этого вамъ такъ хочется.

— Онъ очень добрый и способный мальчикъ, вы увидите… Онъ ушелъ теперь гулять съ mister Уардомъ, но сейчасъ долженъ вернуться… Я непремѣнно хочу показать его вамъ…

Поспѣловъ опять молча повелъ головой.

— Вы учились въ университетѣ, не правда-ли? спросила она его вдругъ,

— Д-да, пропустилъ онъ сквозь зубы и съ запинкой, не ушедшею отъ ея вниманія.

— Въ Петербургскомъ?

— Н-нѣтъ… въ Московскомъ.

— Вы тамъ многихъ знаете… въ Москвѣ?

— То-есть, кого же это?… Изъ вашего круга никого не знаю, счелъ онъ нужнымъ, и притомъ нѣсколько грубовато, пояснить ей.

— Нѣтъ, я спросила васъ потому, что здѣсь… въ этомъ же отелѣ… живетъ одна московская… родня мнѣ…

Онъ глядѣлъ на нее, будто говоря: "какое мнѣ до этого дѣло?"

"Погоди же", молвила она мысленно въ свою очередь, "что вотъ ты сейчасъ скажешь?"

— Madame Sousaltzef, Antonine, рожденная Буйносова… Вы не слыхали о ней?

Она пристально, жадно глядѣла ему теперь въ лицо… Лицо это мгновенно дрогнуло, — она это видѣла, "ясно видѣла", — едва произнесла она имя "Tony", глаза метнули искру, брови тѣсно сжались какъ бы отъ напряженія мозга надъ ворвавшеюся въ него докучливою мыслью. Но онъ тотчасъ же оправился, вскинулъ голову и глянулъ въ свою очередь ей въ глаза не то пытливымъ, не то вопрошающимъ взглядомъ.

— Нѣтъ, не слыхалъ; а что? выговорилъ онъ совершенно твердо и спокойно.

Она же сконфузилась теперь.

— Tony… Madame Sousaltzef… настоящая красавица, пролепетала она, — и обращаетъ этимъ на себя общее вниманіе… Я думала, вы могли съ нею гдѣ-нибудь встрѣтиться… хотя бы здѣсь, въ Венещи… Но вы говорите, что вы еще очень недавно здѣсь…

Поспѣловъ, не отвѣчая, глядѣлъ на нее все тѣмъ же смущавшимъ ее взглядомъ.

Она отвернулась отъ него къ маркизу. Онъ сидѣлъ, насупясь, отчасти обиженный этимъ продолжительнымъ ея разговоромъ на непонятномъ ему языкѣ, еще болѣе досадуя на живую игру физіономіи молодой вдовы, которая, совершенно основательно разсуждалъ онъ, имѣла бы совсѣмъ иной видъ, если-бъ у нея съ этимъ "réfurié russe" шелъ разговоръ объ условіяхъ найма его въ учители ея сыну.

— Je parlais à monsieur de l'exquise beauté de ma cousine Tony, сказала она ему, какъ-то особенно усмѣхаясь.

"А!" тотчасъ же сообразилъ тонкій италіянецъ, "мнѣ дается понимать, что la cousine и есть та особа, о которой она мнѣ говорила; но она не проведетъ меня: господинъ этотъ интересуетъ ее лично, а не косвенно, по отношенію къ другой. Una perfida comédie и questo, предательскую комедію разыгрываетъ она со мной". И губы его даже побѣлѣли отъ ревнивой досады.

Но губы эти любезно усмѣхались въ то же время.

— Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony, говорилъ онъ по адресу чаемаго имъ соперника.

Но тотъ, съ видимымъ желаніемъ положить конецъ этимъ рѣчамъ, обратился къ хозяйкѣ съ вопросомъ по-русски:

— Въ какое заведеніе полагаете вы нужнымъ подготовить вашего сына?

Вопросъ этотъ засталъ ее въ расплохъ.

— Я, признаюсь вамъ, до сихъ поръ объ этомъ еще серьезно не думала. Мальчикъ мой записанъ въ Пажескій Корпусъ, но онъ до сихъ поръ все еще не укрѣпился здоровьемъ, и я боюсь, что онъ вообще для военной службы не будетъ годиться. Въ такомъ случаѣ надо будетъ его въ Лицей…

— Само собою! иронически какъ бы сорвалось съ языка Поспѣлова.

— Что это значитъ? изумилась она.

— Значитъ, что куда же поступить сыну вашему, какъ не въ привилегированное заведеніе! подчеркнулъ онъ съ прежнимъ невозмутимымъ выраженіемъ въ лицѣ.

— Вы…

Она пріостановилась на мигъ:- vous êtes démocrate?

— Въ молодомъ поколѣніи вы аристократическихъ убѣжденій не найдете, коротко отвѣтилъ онъ съ полупрезрительнымъ движеніемъ губъ.

— Я знаю… Я сама du reste… je suis très libérale d'opinions, промолвила графиня и даже вѣско кивнула сверху внизъ, въ видѣ вящшаго подтвержденія своихъ словъ.

— Да, вмѣшался маркизъ, — и это меня всегда удивляло въ русскихъ женщинахъ.

— Удивляло? повторила она: — это должно было бы васъ радовать, мнѣ кажется. васъ, чуть не поплатившагося жизнію за свободу…

— Не за женскую, во всякомъ случаѣ, засмѣялся онъ;- эманципація женщинъ, то-есть обезличеніе, то-есть опошленіе женской обособленности — это не только конецъ всякой поэзіи, это еще конецъ всей человѣческой цивилизаціи.

— Reste à savoir, замѣтилъ на это Поспѣловъ чистѣйшимъ французскимъ акцентомъ, — насколько эта "поэзія цивилизаціи" дала хлѣба голодающимъ человѣческимъ массамъ.

И этотъ акцентъ, и мысль, выраженная въ его фразѣ, совсѣмъ подкупили графиню: она одобрительно и быстро завивала головой.

— Да, это большой вопросъ! промолвила она глубокомысленнымъ тономъ, который былъ столько же не обыченъ, сколько забавно милъ въ ея устахъ.

Маркиза это еще пуще взорвало. Глаза его загорѣлись, онъ готовилъ громоносное возраженіе… Но въ это же время въ восхитительномъ утреннемъ платьѣ изъ soie écrue, обшитомъ кружевами и большими голубыми бантами, подъ широкою соломенною шляпой, кругомъ которой бѣжала пышная гарнитюра изъ бѣлыхъ и голубыхъ перьевъ, показалась въ растворившейся двери сосѣдней комнаты Антонина Дмитріевна Сусальцева.

— Никсъ здѣсь? спросила она съ порога, не входя.- Bonjour, marquis!…

Онъ сидѣлъ прямо въ полосѣ свѣта, врывавшагося съ улицы сквозь продольную щель не совсѣмъ притворенныхъ половинокъ двери, выходившей на балконъ (всѣ жалузи оконъ, по обычаю теплыхъ странъ, въ эти часы дня были опущены), и Сусальцева его одного въ первую минуту различала въ полутьмѣ покоя.

Онъ съ учтивымъ поклономъ поднялся съ мѣста въ отвѣтъ ей.

— Никсъ сейчасъ вернется… Да войди же, Tony! послышался ей тутъ же голосъ графини, сидѣвшей спиной въ балкону.

Антонина Дмитріевна сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ по направленію въ ней.

— Ma chère Tony, позволь тебѣ представить соотечественника, monsieur Поспѣлова, проговорила та, какъ бы намѣренно растягивая слова, указывая рукой на сидѣвшаго противъ нея молодаго человѣка, котораго скрывала до тѣхъ поръ отъ глазъ вошедшей высокая спинка его кресла.

Онъ и Сусальцева обернулись въ то же время лицомъ другъ въ другу…

У нея мгновенно дрогнули приподнявшіяся вѣки и побѣлѣли губы; глубокая морщина сложилась между бровями Посцѣлова… Но coup de théâtre, котораго ожидала графиня Драхенбергъ, не случилось. Они глянули другъ другу въ глаза — и разомъ поняли другъ друга. "Я для всѣхъ — незнакомый тебѣ человѣкъ", сказалъ ей тягучій, чуть не грозный взглядъ его. "Мнѣ только этого и нужно", отвѣтили ему ея холодные глаза. И съ банальною полуулыбкой свѣтской женщины, которой представляютъ въ гостиной ничѣмъ, для нея не интереснаго незнакомца, она небрежно сулонила голову, не ожидая его поклона, молча прошла въ столу подлѣ хозяйки, сѣла и протянула руку за сигареткой въ вазочкѣ изъ венеціанскаго стекла, стоявшей на этомъ столѣ.

"Mon effet est manqué!" досадливо пронеслось въ головѣ графини:- "они, очевидно, оба умѣютъ необыкновенно владѣть собою и успѣли — она послѣ вчерашней серенаты, онъ послѣ того, что я сегодня говорила о ней (и въ чему я говорила!), — приготовиться въ возможной встрѣчѣ не у меня, такъ въ иномъ мѣстѣ… Но они не даромъ сейчасъ такъ взглянули другъ на друга! Я прочла въ ихъ глазахъ: ils se connaissent, ils se sont aimés и хотятъ скрыть этотъ бывшій романъ свой ото всего свѣта"… И болѣе чѣмъ когда-либо заговорило въ ней желаніе "aller au fond de ce mystère, проникнуть въ самую глубь тайны"…

— Monsieur Поспѣловъ такъ добръ, что соглашается давать уроки моему Никсу, сказала она громко.

Сусальцева, ни на кого не глядя, вынула восковую спичку изъ коробочки миланскаго издѣлія съ раскрашеннымъ изображеніемъ какой-то, сцены изъ Niccolo de'Lapi [31], закурила папироску и уронила медленно съ губъ:

— Еслибъ у меня были дѣти, я бы ихъ ранѣе десяти лѣтъ ровно ничему не учила.

— Ceci est de l'exagération, madame, замѣтилъ ей смѣясь маркизъ, который въ свою очередь наблюдалъ внимательно за нею и "réfugié russe", и точно такъ же, какъ и предметъ его страсти, уловилъ "подозрительное" выраженіе обмѣненныхъ ими въ первую минуту взглядовъ. "La rossa ha forse raggion, рыжая (то-есть графиня Драхенбергъ) права, быть можетъ, въ своихъ предположеніяхъ", говорилъ онъ себѣ радостно въ эту минуту, "и не обманывала меня, говоря о другой…"

— А вы не находите, продолжала между тѣмъ "кузина" все на томъ же французскомъ языкѣ, щурясь на Поспѣлова съ какимъ-то иронически вызывающимъ выраженіемъ на лицѣ,- что это раннее ученіе ни къ чему въ сущности ненужныхъ вещей вызывается почти всегда гораздо болѣе капризомъ маменекъ (des mamans), чѣмъ дѣйствительною потребностью дѣтей?

"Это въ мой огородъ; она, кажется, начинаетъ ревновать меня", — и графиня съ безсознательнымъ вопросомъ на глазахъ повела ими на маркиза Каподимонте… Она прочла въ его улыбкѣ подтвержденіе своей догадкѣ, и ей стало вдругъ какъ-то необычайно весело…

"Змѣя"! думалъ въ то же время эмигрантъ: "пользуется тѣмъ, что я ее тутъ при всѣхъ оборвать не могу, и подпускаетъ свои шпильки"…

— Это зависятъ… началъ было онъ громко, но вбѣжавшій въ эту минуту въ комнату кудрявый и красивый мальчикъ, сынъ графини, избавилъ его отъ досадливой необходимости продолжать.

— I am ready, aunty, я готовъ, тетя! восклицалъ набѣгу Никсъ, кидаясь въ Антонинѣ Дмитріевнѣ.

— Никсъ, поди сюда! кликнула его мать. И, оборачивая въ себѣ спиной, она указала ему на сидѣвшихъ противъ нея мущинъ:- Ты видишь ces messieurs? кланяйся!

Мальчикъ послушно шаркнулъ ножкой, протягивая рученку маркизу и, обернувшись тутъ же къ матери, спросилъ робко и вполголоса:

— Who is this other gentleman, m'а (кто этотъ другой господинъ, мама)?

— Поди познакомься съ monsieur Поспѣловымъ, ласково толкнула она его впередъ, — ты съ нимъ будешь учиться писать порядочно по-русски… не такъ, какъ теперь ты пишешь, что мнѣ даже стыдно за тебя…

Сусальцева поспѣшно поднялась со своего мѣста и, прерывая ее:

— Однако намъ пора, Никсъ, пароходъ сейчасъ пойдетъ…

— Mister Ward уже пошелъ туда и твой husband (мужъ) тоже, воскликнулъ мальчикъ и кинулся изъ комнаты, такъ и не познакомившись съ "monsieur Поспѣловымъ"…

Графиня поднялась въ свою очередь проводить уходившую за нимъ "кузину" (она сгорала нетерпѣніемъ "остаться съ нею минутку наединѣ").

— Послушай, сказала она, какъ только очутились онѣ въ сосѣдней комнатѣ, схватывая ее за руку, — ты должна мнѣ все, все разсказать!..

— Что это "все"?

И "Топу" мгновенно нахмурилась, какъ небо въ сентябрѣ.

— Tu connais ce jenne homme… и ты… Ты въ ссорѣ съ нимъ теперь?…

— Откуда ты это взяла?

— Ты была съ нимъ такъ неучтива сейчасъ!.. On n'est impertinente comme cela qu'avec un homme qu'on а aimé.

— Et avec ceux que l'on veut vous imposer! гнѣвно отрѣзала Сусальцева, не глядя на нее и торопливо выходя въ корридоръ.

Вернувшись опять на свое мѣсто въ гостиной, графиня почувствовала себя вдругъ какъ-бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общаго разговора не могло установится между ею и двумя ея собесѣдниками, изъ которыхъ одинъ — нужно-ли называть маркиза? — очевидно все болѣе и болѣе тяготился присутствіемъ другаго. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпѣливое покусываніе имъ своихъ прекрасныхъ усовъ, которые онъ нервнымъ движеніемъ то-и-дѣло забиралъ какъ-то внизъ нижнею губой…

Онъ и заговорилъ первый, съ видимою цѣлью выжить того, "другаго".

— Графиня, я ничего не говорилъ о вашихъ условіяхъ à monsieur Pos-pelof, такъ какъ вы ихъ мнѣ не сообщали…

Она, вся покраснѣвъ, быстро прервала его:

— Oh, mon Dieu, это совершенно будетъ зависѣть отъ monsieur Поспѣлова… Я заранѣе согласна на все…

— Я получалъ у Бортнянскихъ 150 франковъ въ мѣсяцъ… на всемъ готовомъ, примолвилъ какъ бы нехотя молодой человѣкъ (ему, видимо, точно также было не пріятно говорить объ "условіяхъ").

— Такъ мало! вскликнула графиня:- я не смѣю вамъ предложить ("une si jolie tournure et parlant si bien le franèais!" проносилось у нея въ головѣ), — но мнѣ кажется… вѣдь я бы желала, чтобы вы каждый день давали часъ урока Никсу… мнѣ кажется, что по… по 10 франковъ за часъ… Напасть за границей на хорошаго русскаго преподавателя — это такая находка!… И вы мнѣ сдѣлаете удовольствіе, не правда-ли? сказала она по-русски и какъ-то очень торопясь, — приходить кушать съ нами: мы всегда и завтракаемъ, и обѣдаемъ, сынъ мой, mister Ward и я, одни чуть-чуть подчеркнула она, — здѣсь, въ моемъ appartement…

Онъ какъ бы подозрительно глянулъ на нее изподлобья, помолчалъ и по минутномъ размышленіи:

— Это, пожалуй, все вмѣстѣ гонораръ и чрезмѣрный составитъ… не соотвѣтствующій настоящей цѣнѣ труда… А впрочемъ, какъ вамъ угодно, сказалъ онъ чрезъ мигъ подъ набѣгомъ какой-то новой мысли, — я согласенъ.

Онъ прищурился и повелъ взглядомъ въ сторону. Она въ свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчанія.

— Я позволю себѣ напомнить вамъ, графиня, заговорилъ опять маркизъ (его опять начинала охватывать ревность), — что вы сегодня собирались ѣхать со мною смотрѣть портретъ Cesare Borgia въ Fondaco de'Turchi. [32]

— Ахъ, да!… но мы успѣемъ! пролепетала она…

Поспѣловъ тотчасъ поднялся съ мѣста со шляпой въ рукѣ:

— Когда же приходить на первый урокъ? спросилъ онъ обрывисто.

— Да завтра же… Непремѣнно завтра, вскликнула она, и опять такъ же поспѣшно и по-русски: — а сегодня вечеромъ приходите на музыку, на площадь Святаго Марка; я тамъ буду… Мнѣ такъ бы хотѣлось поговорить съ вами… о Никсѣ,- но теперь неловко произнесла она вѣско, намекая на присутствіе третьяго лица и съ оттѣнкомъ дружеской довѣрчивости въ тонѣ.

Тонъ этотъ, впрочемъ, насколько дано ей было прочесть на лицѣ, не произвелъ никакого подкупающаго впечатлѣнія на "интереснаго эмигранта". Онъ все такъ же безучастно поглядѣлъ на нее, склонилъ голову, холодно пожалъ ея руку, еще холоднѣе притронулся къ протянувшимся тутъ же къ нему съ торопливою любезностью пальцамъ маркиза и, не сказавъ ни да, ни нѣтъ на приглашеніе молодой женщины, медленно и молча вышелъ изъ комнаты.

Едва смолкли шаги его за дверью, графиня съ какимъ-то строгимъ выраженіемъ въ чертахъ повернулась всѣмъ тѣломъ къ маркизу:

— Avez vous compris maintenant?

Онъ чуть-чуть усмѣхнулся:

— Relativement à madame Tony?.. Oui, il у а quelque chose. Mais quoi, то-есть, что именно? спросилъ онъ, напирая.

Графиня какъ бы жалостливо глянула ему въ лицо, пожала плечомъ — и быстро поднялась съ мѣста:

— Ѣдемте въ вашъ Fondaco de'Turchi!..

V

— Ad augusta.

— Per augusta.

— Les morts nous servent.

V. Hugo. Hernani. Acte IV, же. III.

Въ Hôtel Bauer, куда прямо вернулся нашъ эмигрантъ отъ графини Драхенбергъ, дебелый, похожій на пивной котелъ и отъ пива и шнапса сизо-краснаго цвѣта Нѣмецъ "Portier", постоянно относившійся свысока къ "бѣдному чорту, armer Teufel", занимавшему самый скромный, тѣсный и мрачный нумеръ во всей гостиницѣ, внушительно заявилъ ему, что его спрашивалъ "какой-то подозрительный малый чуть не въ лохмотьяхъ, ein liederlicher Kerl", изъясняющійся на какомъ-то "никому невѣдомомъ діалектѣ", и изъявлялъ желаніе ожидать его, des Herrn Pospelof, возвращенія въ его комнаты, но что онъ, "Portier", разумѣется, въ виду возложенной на него прямой обязанности "оберегать покой и имущественную цѣлость высокоуважаемыхъ господъ (der hochgeächteten Herrschaften), въ отелѣ "пребывающихъ", не пустилъ эту "сволочь (Lumpgesindel)" — несомнѣнно-де "приходившую просить милостыни", — даже на лѣстницу подняться, вслѣдъ за чѣмъ тотъ просилъ, "насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, изъ его путаницы", передать г. Поспѣлову, что ему очень нужно его видѣть и что онъ будетъ ожидать его по близости, на площадкѣ предъ церковью San-Moise.

Поспѣловъ, внезапно вспыливъ (онъ тотчасъ же догадался, кто его спрашивалъ), рѣзко отвѣтилъ на это, что къ нему приходилъ не какой-то "Kerl", а добрый его пріятель, и что онъ въ свою очередь проситъ на будущее время, "пока только останется самъ жить въ этой нѣмецкой трущобѣ", пускать это лицо къ нему въ нумеръ, "безъ дурацкихъ умствованій", во всякое время дня и ночи… И тутъ же, заключивъ по разсвирѣпѣвшему мгновенно лицу Нѣмца цербера, что на такую откровенную рѣчь его тотъ отпуститъ ему немедленную реплику, нѣчто въ родѣ того, что ты-молъ такая же "сволочь" и "нищій", какъ твой пріятель, онъ поспѣшилъ выйти изъ сѣней и быстрыми шагами направился къ San-Moise.

Онъ не ошибся: тамъ, усѣвшись на верхней ступени маленькой пристани протекающаго мимо церкви канала, прямо насупротивъ дома, занимаемаго русскимъ въ Венеціи консуломъ, ожидалъ его Волкъ, въ своей помятой, съ порванными полями шляпѣ и истасканныхъ дѣйствительно до "лохмотьевъ" пальто и нижнемъ платьѣ.

Онъ былъ страшно, въ буквальномъ значеніи этого слова, дуренъ собою, съ какими-то негритянскими, шлепающими губами) грубо мясистымъ носомъ, переломленнымъ посрединѣ вслѣдствіе паденія въ дѣтствѣ, и зловѣще выглядывавшими изъ-подъ низко нависшихъ бровей узкими и хищными глазами (этимъ глазамъ своимъ и крупнымъ, острымъ зубамъ, способнымъ, казалось, перегрызть надвое за одинъ разъ самую твердую сапожную подошву, онъ и одолженъ былъ своимъ прозвищемъ Волка). Роста онъ былъ невысокаго, плотно сложенъ: толстыя синія жилы, разбѣгавшіяся по его огромнымъ, коричневато-краснымъ рукамъ, походили на веревки или на какое-то изображеніе сѣти рѣчныхъ притоковъ на географической картѣ большаго масштаба. Цѣлая шапка мохнатыхъ, жесткихъ, какъ конскіе, и вспутанныхъ волосъ спускалась ему почти на самые глаза… "Натолкнется на тебя въ лѣсу баба, отъ страха помретъ", подшучивали надъ этого наружностью его товарищи… Но онъ не послѣднюю роль игралъ между этими товарищами въ общемъ ихъ дѣлѣ…

Онъ былъ неповоротливъ и медлителенъ въ своихъ движеніяхъ, и Поспѣловъ тотчасъ же заключилъ о значительности того, что имѣлъ ему сообщить Волкъ, по той необычной ему поспѣшности, съ которою тотъ поднялся на ноги, завидѣвъ его, и пошелъ въ нему навстрѣчу.

— Читать на здѣшнемъ языкѣ можешь? было его первымъ словомъ. И, быстро вытащивъ изъ кармана смятый листъ вышедшаго въ тотъ же день нумера Gazetta di Venezia, ткнулъ пальцемъ на отдѣлъ телеграммъ: — гляди тутъ, изъ Петербурга…

Поспѣловъ италіянскаго языка не зналъ, но по сродству его съ хорошо знакомымъ ему французскимъ языкомъ тотчасъ же разобралъ и понялъ сообщавшееся здѣсь извѣстіе.

— "Сегодня, въ 9 часовъ утра"… началъ онъ переводить задрожавшимъ отъ волненія голосомъ…

— То-есть, вчера это, значитъ, пояснилъ скороговоркой Волкъ:- ихняго 16-го, нашего 4-го числа.

— "На прогулкѣ, начальникъ русской политической полиціи и генералъ-адьютантъ Императора, Мезенцовъ, убитъ неизвѣстными людьми. Преступники успѣли скрыться"… Это нашихъ дѣло! вскликнулъ тутъ же Поспѣловъ съ загорѣвшимися мгновенно глазами.

Волкъ не счелъ даже нужнымъ отвѣтить: онъ повелъ только на товарища не то торжествующимъ, не то презрительнымъ взглядомъ: "какое же, молъ, можетъ быть въ этомъ сомнѣніе!"…

— "Ammazato", перечелъ Поспѣловъ слово, корня котораго онъ не находилъ во французскомъ языкѣ,- я, можетъ быть, не такъ понялъ: онъ, можетъ быть, только раненъ — значитъ?…

— Убитъ, грознымъ тономъ отрѣзалъ тотъ: — на пароходѣ моемъ механикъ сказывалъ, "killed" говоритъ, и даже рукой показалъ, какъ когда кого ножомъ… Killed слово я знаю.

— Удачнѣе еще, значитъ, чѣмъ съ Треповымъ вышло, нервно засмѣялся на это его собесѣдникъ.

— Извѣстно, мужская рука; да еще если кинжаломъ…

— А какъ ты думаешь, чья? чья именно? Я полагаю, что…

— Полагаешь, такъ держи про себя! сердито прервалъ его Волкъ:- для дѣла безразлично.

Молодой человѣкъ моргнулъ нѣсколько смущенно вѣками и промолвилъ уже какъ бы невольно:

— И ушли… "скрылись"… Въ бѣлый день… Молодцы!..

— Не выдаетъ никто… общественное сочувствіе… Вѣрочкинъ процессъ показалъ, ронялъ медленно слова свои Волкъ въ отвѣтъ съ такимъ выраженіемъ на лицѣ, что "все-то это тебѣ еще объяснять надо"…

— Да, кивнулъ утвердительно Поспѣловъ, — особенно теперь, когда правительство такъ осрамило себя на этой войнѣ… и въ Берлинѣ… Наступилъ самый настоящій моментъ активной борьбы… Вѣдь у нихъ очевидно это теперь систематически организовано, по верхамъ пошли, намѣченные: Треповъ, теперь Мезенцовъ…

Безобразный ротъ Волка растянулся въ широкую, звѣрскую усмѣшку (такъ должны ухмыляться шакалы, почуявъ запахъ падали):

— По горламъ всѣхъ пройтись надо, понятно! прошипѣлъ онъ сквозь стиснутые зубы.

Товарищъ его видимо разгорался все сильнѣе въ свою очередь.

— Вѣдь это открытое объявленіе войны! воскликнулъ онъ:- убійствомъ этимъ соціалистская молодежь смѣло кидаетъ перчатку въ лицо автократіи… Наконецъ-то, наконецъ!… Онъ судорожно и радостно потиралъ себѣ руки. — И если она не сдастся теперь, такъ вѣдь и повыше достать можно…

Онъ оборвалъ вдругъ и безсознательно обвелъ кругомъ себя глазами… Но все было тихо на безлюдной площади. Лишь старый бѣднякъ, отставной гондольеръ [33], кормящійся чентезимами [34] отъ "buona mano", подачки господъ, гондолы которыхъ подтягивалъ онъ багромъ къ пристани, дремалъ на ступенькахъ съ этимъ своимъ багромъ въ морщинистыхъ рукахъ, пригрѣваемый горячимъ солнцемъ, да издали съ канала доносился отъ времени до времени тотъ протяжно гортанный, спеціально свойственный мѣстнымъ баркаіоламъ, крикъ, которымъ, во избѣжаніе столкновеній, даютъ они о себѣ знать собратьямъ, предъ заворотомъ въ то или другое изъ безконечныхъ колѣнъ водныхъ протоковъ Венеціи: "Тхе-е-у"!..

Волкъ молчалъ, тупо уставя глаза въ грудь товарища; только мясистыя губы его подергивала та же усмѣшка хищнаго звѣря, чующаго запахъ трупа…

— Вѣдь они тамъ замышляютъ теперь, дѣйствуютъ, борятся, Волкъ, началъ снова Поспѣловъ, волнуясь, — а мы тутъ съ тобою, безполезные, задыхаемся въ бездѣйствіи!..

— Я сегодня вечеромъ ѣду, коротко сказалъ тотъ.

— Въ Россію?…

— Въ Женеву. Справки, первое, навести нужно… а тамъ само собою…

— И я съ тобой. Къ чорту мою графиню съ ея гонораромъ! вырвалось какимъ-то неудержимымъ и веселымъ взрывомъ у Поспѣлова.

Узенькіе глаза Волка такъ и впились ему въ лицо:

— Какая графиня?

— Мнѣ тутъ опять кондиція выходитъ: мальчишку учить.

— Во! пропустилъ сквозь зубы тотъ:- Русскіе?

— Фамилія нѣмецкая, только она Русская.

— "Она", кто это то-есть?

— Графиня эта, мальчишки мать.

— А мужъ?

— Мужа нѣтъ: она — вдова.

— Во! повторилъ какъ бы машинально Волкъ. — Молодая?

— На видъ моложе меня кажетъ, улыбнулся почему-то невольно Поспѣловъ, — а впрочемъ кто-жь ихъ разберетъ, свѣтскихъ этихъ…

— Попалъ-то какъ къ ней?

— А ужь это у нея спроси! Отродясь и фамиліи ея не слыхивалъ: Драхенбергь, петербургская… Не думалъ я, не гадалъ, является нынче утромъ въ мой отель Итальянецъ какой-то, маркизъ; велитъ просить меня въ салонъ, что очень-молъ ему нужно переговорить со мною… Ну вотъ, съ этимъ самымъ предложеніемъ пришелъ, что одна-молъ его знакомая, ваша, говоритъ, "компатріотка", ищетъ преподавателя русскаго языка для маленькаго сына и что онъ, узнавъ, что я въ этомъ качествѣ пріѣхалъ сюда съ однимъ русскимъ ceмействомъ…

— Ты и отправился? перебилъ его Волкъ.

— Повелъ онъ меня самъ.

— Ну?

— Я и пошелъ за нимъ, засмѣялся Поспѣловъ озабоченному виду, съ которымъ внималъ ему товарищъ.

— И порѣшили?

— Да… Вѣдь я еще не зналъ… что… молвилъ молодой человѣкъ, какъ бы оправдываясь.

Но собесѣдникъ его не далъ ему продолжать:

— Кондиціи какъ?

— И не ожидалъ даже! Сама по 10 франковъ за часъ урока предложила, а урокъ каждый день и кормежка отъ нея же.

— Ишь ты! вдумчиво пропустилъ Волкъ и чавкнулъ безсознательно челюстью, какъ бы вкушая инстинктивно всю ту сладость "кормежки", которая ожидала товарища за столомъ графини. — Богачка значитъ?

— По обстановкѣ судя, и очень даже… Да и Итальянецъ этотъ, маркизъ, намекнулъ какъ-то про это… Самъ-то онъ, какъ я понялъ, виды на нее имѣетъ, усмѣхнулся еще разъ Поспѣловъ.

— А молодой самъ-то?

— Ну, нѣтъ! Молодится изъ послѣдняго, видать, а на макушкѣ-то уже рѣдко и въ бородѣ сѣдью пробиваетъ. Только шельма, видно, прожженая, эксплуататоръ…

— А ты не дозволь! нежданно проговорилъ Волкъ.

Поспѣловъ съ изумленіемъ взглянулъ на него:

— Это какъ же?…

Тотъ въ свою очередь повелъ на него прежнимъ, пренебрежительнымъ взглядомъ: "ничего-молъ ты самъ сообразить не въ состояніи"…

— Дѣло-то кажись ясное, медленно протянулъ онъ;- аристократкѣ этой аманта требуется, не изъ старья, а изъ свѣжатины, само-собой; денегъ на него жалѣть она не будетъ, что хошь проси, только по вкусу придись…

Поспѣловъ понялъ и весь вспыхнулъ:

— Что-жь это ты мнѣ, воскликнулъ онъ съ сердцемъ, — сойтись съ женщиной изъ-за денегъ предлагаешь!…

— А хоша бы! грубымъ мужицкимъ языкомъ отрѣзалъ Волкъ. — Аль не нравится занятіе?… А вѣдь бабъ-то, почитай, не мало на своемъ вѣку загубилъ, примолвилъ онъ, хихикнувъ. И въ его прищурившихся въ щелочку, съ какимъ-то неумолимымъ выраженіемъ глазъ можно было прочесть и рѣшительный приказъ Поспѣлову, и злорадное чувство торжества надъ человѣкомъ, которому Волкъ почиталъ себя въ правѣ предлагать унизительную роль, и тайную зависть къ этому молодому, красивому товарищу, которому такую роль можно было предложить.

Поспѣловъ отвернулся отъ него и проговорилъ поспѣшно и досадливо:

— Я на свинство не пойду, и ѣду съ тобою сегодня въ Женеву, благо на проѣздъ и жратву дорогой денегъ хватитъ, добавилъ осъ, стараясь перейти на шутливый тонъ.

— Да ты что, чортъ тебя подери, услышалъ онъ вдругъ зашипѣвшую какъ у змѣи рѣчь Волка, — ты революціонеръ, аль нѣтъ? Ты въ свое удовольствіе жить думаешь, аль нашему дѣлу служить?

— Я оттого и хочу ѣхать съ тобою, горячо возразилъ молодой человѣкъ, — что хочу служить ему…

Но Волкъ не слушалъ его:

— Въ нашемъ дѣлѣ нѣтъ "свинства", кромѣ измѣны ему! говорилъ онъ грозно, и пѣна закипала въ углахъ его безобразныхъ губъ:- что на пользу его, то и свято. Ты дворянскій-то гоноръ свой въ печку кинь, коли хочешь честнымъ революціонеромъ быть! Все противъ враговъ добро, все пригодно; какое въ рукахъ средство есть, тѣмъ и орудуй: подвохомъ-ли, насиліемъ, страхомъ или лаской, все едино, — пока не насталъ часъ, когда передушитъ ихъ всѣхъ до одного соціальная революція!..

Это былъ какой-то дикій, бѣшеный порывъ, полуискренній, полуразсчитанный на эффектъ, — одинъ изъ тѣхъ, которыми угрюмый, тупо молчаливый по обыкновенію Волкъ "билъи въ извѣстныхъ случаяхъ "навѣрняка" въ той средѣ, къ коей принадлежалъ онъ и гдѣ слылъ за человѣка съ "огромнымъ запасомъ воли" и большою "организаторскою способностью"; въ эту свою "способность" прежде всѣхъ вѣрилъ онъ самъ… У Волка было самое настоящее "революціонное прошлое": родомъ изъ мѣщанъ, онъ былъ студентъ Петровской академіи въ пору "Нечаевской исторіи", какимъ-то чудомъ не попалъ въ число завѣдомыхъ участниковъ ея, принадлежалъ потомъ въ кружкамъ Долгушина и Чайковскаго и въ такъ называемомъ "Жихаревскомъ" процессѣ имѣлъ честь очутиться въ числѣ тѣхъ десяти избранныхъ изо 193 призванныхъ, которыхъ "гуманнѣйшее" судилище отечественныхъ сенаторовъ увидѣло себя, скрѣпя сердце, вынужденнымъ сослать въ Сибирь… Онъ былъ на нѣсколько лѣтъ старѣе того, кто теперь назывался Поспѣловымъ и котораго онъ же, лѣтъ за пять назадъ, вовлекъ въ "дѣло революціи". Онъ привыкъ издавна тѣшиться "рабскимъ" подчиненіемъ ему, "вахлаку", какъ любилъ онъ называть себя съ особаго рода гордостью, этого барчука-молодчика, и замѣченное имъ теперь въ немъ какое-то "своеволіе" взорвало его.

— Голубаго енарала устранили, продолжалъ онъ, — такъ у тебя и слюни потекли. Вотъ-молъ поѣду, сейчасъ и на мою долю выпадетъ героемъ себя показать… А если въ тебѣ тамъ вовсе и не нуждаются?.. Что ты тутъ знаешь, изъ Архангельскихъ лѣсовъ вернувшись?.. Я самъ въ Россію теперь прямо не пру (Поспѣлова такъ и покоробило отъ этого "я самъ", ясно указывавшаго на разстояніе, которое отдѣляло положеніе его отъ положенія Волка въ "революціонной" іерархіи), а ѣду добывать языка, что тамъ и какъ: указаніе будетъ — отправлюсь. А такъ, зря, — онъ дернулъ плечомъ, — спасиба никто не скажетъ… Въ ловкачахъ недостатка у нихъ нѣтъ (то-есть, "поболѣе тебя людей умѣлыхъ", прочелъ опять Поспѣловъ въ глазныхъ щелочкахъ Волка), — ужь чего желать лучше: въ бѣлый день, посередь столицы, ножомъ пропороли и ушли! — И голосъ Волка дрогнулъ отъ внутренняго чувства удовлетворенія. — А что имъ средства нужны, подчеркнулъ онъ, — такъ ты этого, конечно, не разумѣешь, а мнѣ оно изъ самаго этого факта явствуетъ. "Скрылись", сказано. Какъ скрылись? Не бѣгомъ же: городовые кинулись бы, захватили бы тутъ же… Значитъ, въ экипажѣ, лошади добрыя, не у извощика взятыя, и не чьи-нибудь господскія опять, — по нимъ тотчасъ бы на слѣдъ напали. Лошади свои, значитъ, были, купленныя, и экипажъ. На все на это денегъ не мало пошло… И если дальше, все болѣе и болѣе средствъ понадобится… Средства всегда для нашего дѣла нужны! вдругъ оборвавши, махнулъ онъ рукой, какъ бы почитая безполезнымъ излагать громко далѣе роившіяся въ головѣ его соображенія;- понимаешь теперь?

Поспѣловъ молчалъ: авторитетный тонъ, съ которымъ обращался въ нему Волкъ, одновременно и возмущалъ и какъ бы порабощалъ его внутренно.

— Понимаешь теперь, что отъ тебя требуется? вѣско повторилъ тотъ.

— Послушай, Волкъ, началъ молодой человѣкъ, встряхнувшись, — вѣдь это же одна твоя фантазія! Изъ того, что барыня эта пригласила меня на уроки сыну, далеко еще не слѣдуетъ, что-бъ она… Онъ какъ бы застыдился договорить, и въ то же время какимъ-то "лучомъ, просящимся во тьму" [35] пронесся въ его памяти свѣжій обликъ графини Драхенбергъ съ ея пышными губами, и подъ ухомъ его точно зазвучалъ ласковый голосъ, говорившій ему: "приходите вечеромъ на площадь Святаго Марка; мнѣ очень хочется переговорить съ вами…"

— Приложи трудъ! На бабъ языкъ-то у тебя медовый, извѣстно! цинически опять хихикнулъ Волкъ: — становаго дочку, что бѣжать-то тебѣ помогла, съумѣлъ окрутить вѣдь?

— Такъ тамъ прежде всего дѣло убѣжденія было, поспѣшно возразилъ Поспѣловъ: — я ее предъ тѣмъ въ нашу вѣру совсѣмъ обратить успѣлъ.

Глаза Волка такъ и запрыгали:

— А тутъ тебѣ кто-жь мѣшаетъ! Бабы-то всѣ на одинъ ладъ, какъ если только добре примется ловкій молодчикъ… А тѣмъ тебѣ чести болѣе будетъ, какъ если аристократка. Самъ же ты, дворянскій сынъ, всѣ эти барскіе выкрутасы продѣлывать можешь… Послушай, Володька, началъ онъ вдругъ горячимъ и какъ бы ласкательнымъ тономъ (голова его видимо работала надъ цѣлымъ планомъ, мгновенно возникшимъ теперь въ ней), — тутъ можетъ для тебя дѣло большое выйти, выдвинуться въ глазахъ всей партіи можешь, крупное положеніе занять!.. Привлечь эту твою барыню къ нашему дѣлу, воспользоваться средствами ея, связями, — богатая штука! Вѣдь тамъ на верхахъ-то тоже горючаго матеріала не мало: подожги лишь умѣючи — вспыхнетъ!..

— Она мнѣ сказала, что она очень "либеральна", какъ-то невольно вырвалось у Поспѣлова.

Волкъ презрительно подобралъ свои огромныя губы:

— Ну, это мы "либеральство-то" ихнее знаемъ, — гроша мѣднаго не стоитъ, фарисейство поганое одно!.. А ты въ настоящее ее введи, въ самую суть, чтобы вняла она и прониклась….

— Время все же нужно было бы на это, раздумчиво молвилъ Поспѣловъ, — а долго-ли она тутъ думаетъ остаться — не извѣстно… Да и оттерли бы, пожалуй…

— Кто это?

— Да мало-ли! неопредѣленно уронилъ онъ, и краска чуть-чуть выступила на его блѣдныя щеки. Онъ почему-то не счелъ нужнымъ сообщать товарищу о г-жѣ Сусальцевой, которую именно имѣлъ въ виду, говоря о возможности быть "оттертымъ".

Тотъ повелъ на него подозрительнымъ взглядомъ, но не счелъ нужнымъ въ свою очередь выразить громко то, что думалъ въ эту минуту.

— Ну, твоя забота! quasi-равнодушно произнесъ онъ:- а только повторяю: большое дѣло можетъ выйти, помни!..

— Такъ ты рѣшительно не хочешь, что-бъ я съ тобой ѣхалъ? воскликнулъ молодой человѣкъ.

— Сказано разъ! какъ топоромъ отрубилъ Волкъ:- урокъ тебѣ заданъ — орудуй!

Поспѣловъ безмолвно приподнялъ плечи и опустился, какъ бы подшибленный этимъ разговоромъ, на верхнюю ступеньку пристани, на которой дремалъ съ багромъ своимъ въ рукѣ старикъ-гондольеръ… Но въ душѣ его, рядомъ съ оскорбительнымъ сознаніемъ нравственной подчиненности своей, журчало, какъ ручеекъ весной, что-то ему еще неясное, но тихо убаюкивающее, примѣшивавшееся къ мысли о "заданномъ ему урокѣ"…

Волкъ поглядѣлъ сверху внизъ на склонившагося какъ бы къ ногамъ его товарища, и глаза его будто усмѣхнулись… "Хорошій денекъ выдался" ему сегодня… Онъ чувствовалъ себя снова силой въ той обычной ему области нелѣпо-злой и судорожной дѣятельности, изъ которой исторгла его ссылка и въ которой возвращался онъ теперь при открывавшихся его "дѣлу" новыхъ, широкихъ горизонтахъ. Предъ нимъ въ воображеніи развивался цѣлый рядъ "неслыханныхъ", имѣвшихъ поразить "весь міръ" дерзостью своею, "предпріятій", которымъ можетъ, — должно будетъ", поправился онъ мысленно, — положить начало "великое событіе" 4 августа въ Петербургѣ. Онъ предвкушалъ вѣскость той роли, которая неминуемо должна будетъ пасть на его долю въ этихъ "предпріятіяхъ", — и его животно-алчное самолюбіе торжествовало заранѣе. Слѣпое покорство "барчука" служило ему теперь какъ бы мѣриломъ того значенія, какое приметъ онъ тамъ, "на мѣстѣ", среди коноводовъ "движенія"… "Подвигъ удивительный, безспорно", проносилось у него въ головѣ, "милліоны людей содрогнутся отъ ужаса, прочтя сегодняшнюю телеграмму; но самъ-то подвигъ можетъ быть, и даже болѣе чѣмъ вѣроятно, — лишь изолированный фактъ, не истекающій изъ общей, ясно опредѣленной и послѣдовательной программы". А она-то именно и нужна, нужна сильная, твердо сплоченная "организація"… "Но они — онъ ихъ всѣхъ знаетъ, — никогда не могли добиться ничего подобнаго". Онъ одинъ, Волкъ, способенъ создать такую "органивацію" и встать во главѣ "всего"…

Размышленія эти навели его на какое-то свѣтлое — если только допустить, что оно могло быть у него, — настроеніе духа; онъ почти весело заговорилъ съ товарищемъ:

— Ты на меня, Володька, полагаю, за порученіе печаловаться не станешь; кормежка будетъ тебѣ сладкая, прочее занятіе и того сладчай…

— Я не для этого вступалъ въ партію! съ новою досадой въ голосѣ вскликнулъ бѣлокурый эмигрантъ.

— Понадобишься на иное — вызовемъ! съ покровительственнымъ оттѣнкомъ въ тонѣ возразилъ ему Волкъ:- можетъ, всѣ потроха скоро потребуются; на то идетъ… Что удралъ-то ты — наши въ Женевѣ знаютъ?

— Я еще изъ Вѣны Михайлѣ и Вейсу писалъ; не отвѣчали.

— Можетъ, и нѣтъ ихъ тамъ… А въ Вѣнѣ изъ нашихъ кто?

— Полячекъ и Арончикъ… Арончикъ мнѣ и мѣсто у этихъ Бортнянскихъ сыскалъ, — а то чуть было съ голоду совсѣмъ не околѣлъ…

Волкъ качнулъ головой:

— Отъѣшься теперь… Гляди-жь, орудуй, — большое дѣло!… Дней чрезъ пять жди письма. Можетъ, шифромъ напишу, какъ если что особенное… Ключъ помнишь?

— Старый?

— Извѣстно… Инструкцію тебѣ пришлемъ… Ну, а теперь прощавай!

— Куда же ты?

Поспѣловъ вскочилъ на ноги…

Но Волкъ, не отвѣчая, заворачивалъ уже за уголъ церкви.

Молодой человѣкъ недоумѣло глядѣлъ ему во слѣдъ… "А на счетъ денегъ какъ, есть-ли у него? проносилось у него въ головѣ: я бы могъ ему дать, изъ послѣднихъ, а тамъ получить за уроки, хоть впередъ, всегда можно… Такъ, вѣдь, нужны бы онѣ ему были, онъ бы просто сказалъ: "дай!" Проводить его поѣхать вечеромъ развѣ?… А если онъ на это да еще грубостью мнѣ отвѣтитъ: "что за нѣжности, скажетъ, при нашей бѣдности!"… "Сильная натура!" какъ бы объяснилъ себѣ тутъ же Поспѣловъ, — и тутъ же вздохнулъ какимъ-то безсознательнымъ вздохомъ облегченія, увидавъ себя одного на площади вмѣстѣ со старикомъ-гондольеромъ, все такъ же сладко дремавшимъ на солнцѣ со ржавымъ багромъ своимъ въ рукахъ…

VI

Надъ piazza di San-Marco — этимъ, по выраженію Наполеона I, "салономъ, которому одно солнце достойно служить люстрой," — сіялъ полный мѣсяцъ свѣтлѣй, чѣмъ дневное свѣтило въ полунощныхъ странахъ. Бронзовые вулканы на Torre dell'Olorogio [36] прогудѣли молотами своими по колоколу десять часовъ, и за послѣднимъ ихъ ударомъ военный италіянскій оркестръ, только-что отыгравшій, подъ громъ рукоплесканій тѣснившейся кругомъ него толпы, какое-то увлекательное испанское jaleo, собравъ пульпеты и ноты и закинувъ за спину валторны и трубы, отправился вспять въ свои казармы. мѣрно и гулко ударяя по мраморнымъ плитамъ грубыми подошвами пѣхотныхъ полуботинокъ [37]. Толпа разбрелась вслѣдъ за ними, и только величавая тѣнь, падавшая отъ Campanile (колокольни св. Марка), чернѣла теперь на сплошной пеленѣ луннаго свѣта, обливавшаго площадь. Но подъ длинными аркадами обрамляющихъ ее "Старыхъ" и "Новыхъ" Прокураторій горѣли огни фонарей и ярко освѣщенныхъ магазиновъ, сновали еще съ остатками товара на лоткахъ продавцы confetti (засахаренныхъ плодовъ), набѣленныя и нарумяненныя по самые волосы fioraie (торговки букетами) подносили съ умильными улыбками свои розаны и гвоздики подъ носъ прохожимъ, да охрипшій уже до сипоты газетчикъ выкрикивалъ напослѣдяхъ: "Tempo, signori, Tempo, Gapitano Fracassa, Messagiere, ben arrivati da Roma" [38].

Насупротивъ кафе-ресторана Quadro, наполовину подъ аркадами, наполовину выступивъ стульями на площадь, вокругъ вынесенныхъ туда двухъ-трехъ столиковъ съ мраморными досками, расположилось общество, состоявшее изъ лицъ, уже знакомыхъ читателю, и нѣкоторыхъ другихъ, которыхъ мы поспѣшимъ ему представить.

Между графиней Драхенбергъ и г-жей Сусальцевой, составлявшими центръ круга, съ моноклемъ въ правомъ глазу, въ цилиндрѣ на полулысой головѣ, уткнувшись безстрастнымъ лицомъ въ созерцаніе ботинки своей правой ноги, горизонтально вскинутой на лѣвую, сидѣлъ одутлый и неказистый русскій дипломатъ изъ "новѣйшихъ", баронъ Кеммереръ, только-что прибывшій "на отдыхъ" съ Берлинскаго конгресса. Это былъ одинъ изъ тѣхъ вѣчно скучающихъ и наводящихъ собою невыносимую скуку индивидуумовъ, которыхъ, именно потому, должно быть, что они такъ скучны самимъ себѣ и другимъ, вы неизбѣжно встрѣчаете повсюду, гдѣ люди собираются съ цѣлью по возможности весело провести время. Въ Парижѣ, Стокгольмѣ, Вѣнѣ, куда ни кидала барона его служебная одиссея, онъ всюду производилъ впечатлѣніе "пудовика", но за то повсюду онъ всѣхъ зналъ и всѣ его знали; нигдѣ не бывало праздника, интимнаго вечера, дѣтскаго бала, куда, словно подъ какимъ-то неизбѣжнымъ гнетомъ обстоятельствъ, не сочли бы необходимымъ пригласить въ числѣ первыхъ барона Кеммерера… Онъ пріѣхалъ лишь сегодня утромъ, но успѣлъ уже отыскать въ Венеціи и посѣтить съ полдюжины знакомыхъ, въ томъ числѣ графиню Драхенбергъ, которая собиралась въ эту минуту отправиться en pique-nique отобѣдать со своимъ обществомъ у Quadro и такимъ образомъ какъ бы вынуждена была пригласить и новопріѣзжаго соотечественника (они послѣ обѣда всѣ тутъ и остались, по-италіянски, предаваться на чистомъ воздухѣ dolce far niente).

Совершенную противоположность ему представлялъ сидѣвшій противъ Сусальцевой у столика за кружкой лимонной воды, изъ которой онъ то-и-дѣло отпивалъ глотки въ пылу разговора, крѣпко сложенный баринъ, лѣтъ сорока восьми, съ огненнаго цвѣта бородой лопатой, почти такого же цвѣта загорѣлымъ лицомъ подъ мягкою черною шляпой, которая въ жару бесѣды сдвинулась ему на самый затылокъ, и съ подвязанною широкимъ чернымъ платкомъ лѣвою рукой. Звали его князь Пужбольскій [39]. Онъ участвовалъ въ войнѣ за Балканами, поступивъ въ ряды глубокой арміи тѣмъ же прапорщикомъ, какимъ вышелъ изъ нея по окончаніи Крымской кампаніи, былъ раненъ подъ Плевной, пользовался въ томъ госпиталѣ Краснаго Креста, гдѣ одно время распоряжалась графиня Елена Александровна (онъ приходился ей какимъ-то родственникомъ по отцу,) и, по заключеніи Санъ-Стефанскаго договора, очутился опять въ своей роли перелетной птицы, тѣмъ же старымъ и разоренымъ холостякомъ, страстнымъ любителемъ искусства и неисправимымъ болтутомъ и спорщикомъ. Онъ только часа два тому назадъ вернулся изъ Падуи, куда ѣздилъ спеціально "взглядывать еще разъ (Пужбольскій все такъ же плохо справлялся съ глагольными формами роднаго языка,) на божественныя фрески Джотто въ церкви Madonna dell'Arena", — и такъ неистово доказывалъ теперь маркизу Каподимонте, что изъ нихъ Страшный судъ писанъ самимъ великимъ maestro, а не "какимъ-нибудь ученичкомъ его, Taddei Gaddi", какъ утверждалъ тотъ, будто дѣло шло въ эту минуту о судьбѣ цѣлой его жизни.

Маркизъ въ свою очередь велъ пренія нѣсколько болѣе нетерпѣливо, чѣмъ это было въ его привычкахъ. Его внутренно глубоко раздражала "эта рыжая русская сирена" въ ея вдовьихъ тканяхъ, которая, казалось ему, "никогда еще не была такъ соблазнительна, какъ нынче, въ эту свѣтлую ночь, Съ ея озареннымъ луной, какимъ-то необычно радостнымъ лицомъ"… Нѣтъ, онъ "положительно никогда еще не видѣлъ у нея такого лица"… И, "что она ни говори", онъ знаетъ. откуда это лицо. Вотъ онъ сидитъ за нею — "ея эмигрантъ": онъ тутъ сейчасъ "бродилъ (andava vagando) у музыки, нисколько повидимому не намѣреваясь или даже не осмѣливаясь подойти къ ихъ компаніи, но она слѣдила за нимъ глазами, — онъ, Каподимонте, хорошо это видѣлъ, — и позвала его, не стѣсняясь, громко, съ тою чертовскою развязностью, какою владѣютъ всѣ эти Русскіе (questa desinvoltura di tutti diavoli ch'hanno questi Russi), и посадила за собою на стулъ, и то-и-дѣло теперь оборачивается къ нему съ какими-то рѣчами на ихъ проклятомъ языкѣ". "Per Dio, есть отъ чего съ ума сойти"! восклицалъ внутренно маркизъ, между тѣмъ какъ Пужбольскій, завладѣвъ окончательно рѣчью и, тѣми невѣроятными прыжками, которыми отличался его разговоръ, перескочивъ неожиданно отъ Джотто и Таддео Гадди къ римскимъ катакомбамъ, а отъ катакомбъ къ Мамелюкамъ-Бахаритамъ, съ какимъ-то страстнымъ визгомъ въ голосѣ доказывалъ въ этотъ моментъ своему собесѣднику "огромное вліяніе персидской культуры на искусство Египтянъ въ царствованіе Псамметиха II и его наслѣдниковъ".

— Знаете что, вѣдь это очень скучно, вашъ ученый диспутъ, messieurs, перебила его, не стѣсняясь, — "и на самомъ интересномъ мѣстѣ", сказалъ онъ себѣ досадливо, — г-жа Сусальцева (онъ былъ только-что представленъ ей графиней), поднося руку въ лиловой перчаткѣ въ своему зѣвнувшему рту.

Неизбѣжный офицеръ Вермичелла, сидѣвшій подлѣ нея и которому разговоръ о Бахаритахъ и Псамметихѣ II казался тоже невыносимо скучнымъ, съ торжествомъ поглядѣлъ теперь на мужа красавицы, умѣстившагося за столикомъ рядомъ съ нимъ:

— Gabbato il seccatore! [40] фыркнулъ онъ чуть слышно ему на ухо.

Тотъ не понялъ словъ, но довѣрчиво подмигнулъ и ущипнулъ, въ знакъ сочувствія, пріятеля своего за локоть такъ, что бѣдный Вермичелла чуть не взвизгнулъ.

Пужбольскій хотѣлъ отвѣтить чѣмъ-нибудь "колкимъ", но не нашелъ, какъ всегда это бывало съ нимъ въ такихъ случаяхъ, слегка смутился и только сдвинулъ нервнымъ движеніемъ свою пуховую шляпу съ затылка на самые глаза.

— Tempo, capitano Fracassa, ben arrivati da Roma! прохрипѣлъ надъ самою головой его проходившій мимо газетчикъ.

Онъ вздрогнулъ нервно отъ этого голоса, сердито обернулся, — но тутъ же, сунувъ два пальца въ карманъ жилета, вытащилъ оттуда десять centesimi и протянулъ ихъ продавцу.

— Второй день не знаю, что творится въ мірѣ, проговорилъ онъ, въ видѣ объясненія, ни къ кому не обращаясь особенно:- что говоритъ телеграфъ?

Онъ развернулъ нумеръ Tempo, нагнулся къ столику, на которомъ горѣла свѣча въ стеклянномъ колпакѣ въ видѣ тюльпана… и вдругъ вскрикнулъ.

— Qu'est ce 'qu'il у а? вскрикнула въ свою очередь испуганно графиня.

— Мезенцовъ убитъ! едва имѣлъ онъ силу выговорить…

— Seigneur mon Dieu!…

Всѣ головы кругомъ невольнымъ движеніемъ словно принагнуло къ нему, какъ вѣтромъ колосья на нивѣ; всѣ они теперь были блѣдны, какъ и онъ самъ. Только на красивомъ, но глупомъ лицѣ офицера Вермичеллы изображалось дѣтское недоумѣніе: "chè cosa (что такое)?"

— Какъ убитъ, что… Читайте, читайте текстъ! залепетали кругомъ словно чѣмъ-то сдавленные голоса.

Пужбольскій прочелъ, переводя по-французски и комментируя уже съ пылающими отъ негодованія глазами:

— En plein jour, au centre de la capitale!…

И, вспомнивъ вдругъ о томъ, что тутъ въ ихъ обществѣ и по сосѣдству сидѣли иностранцы, завизжалъ на своемъ фантастическомъ русскомъ языкѣ:

— И эти негодяишки, ces misérables, успѣли скрываться, — имъ позволили скрываться, убѣгнуть… Тутъ не было, видать, ни полиціи, никого… Это только у насъ, dans la chère matouchkа, возможны des choses pareilles!…

Быстрымъ и острымъ какъ молнія, никѣмъ не замѣченнымъ въ общей тревогѣ взглядомъ обмѣнялись г-жа Сусальцева и сидѣвшій за стуломъ графини "эмигрантъ". "Это ваша братія сотворила?" словно говорила она. — "А еслибъ и такъ!" отвѣтили ей мгновенно сверкнувшіе глаза его.

— Какъ это ихъ тутъ же народъ въ клочки не разнесъ! воскликнулъ въ то же время Сусальцевъ, разводя своими огромными ручищами, словно самъ собираясь "разнести" кого-то "въ клочья".

Дипломатъ, скинувъ ногу съ колѣнки и выпустивъ монокль изъ глаза, потянулся машинально къ листку, лежавшему предъ Пужбольскимъ.

— C'est officiel? спросилъ онъ единственно по привычкѣ къ подобнымъ вопросамъ, самъ видимо сознавая, насколько это не имѣло смысла въ данномъ случаѣ.

— Да развѣ такія извѣстія могутъ сочиниваться, напустился на него князь по-русски опять, — и развѣ васъ удивляетъ, что у насъ, dans la cara patria, все, все, mêm ces choses incroyables, все возможно…

— Pauvre Мезенцовъ, я такъ хорошо его знала! жалостливо, вздохнула графиня Драхенбергъ.

— Tué, mais pour quelle cause, за что убитъ онъ? заговорилъ маркизъ Каподимонте:- личное мщеніе, какъ вы полагаете?

— Е chè! чисто итальянскими возгласомъ и движеніемъ плеча запальчиво возразилъ Пужбольскій, воззрясь въ спрашивавшаго, какъ будто намѣревался вцѣпиться ему въ глаза, — вы слышали, онъ былъ главный начальникъ русской политической полиціи…

— Елена Александровна, вотъ пріятная встрѣча! раздался неожиданно въ эту минуту за спиной графини чей-то голосъ.

Она обернулась, поднявъ голову…

— Monseigneur! вскликнула она, поспѣшно вставая.

Дипломатъ вскочилъ со стула въ свою очередь. Остальное общество какъ бы невольно послѣдовало его примѣру. Одинъ Поспѣловъ, безсознательно поднявшійся вслѣдъ за другими, тутъ же, съ вызывающимъ выраженіемъ на лицѣ, опустился снова на свое мѣсто, — но этотъ подвигъ гражданскаго мужества пропалъ безслѣдно: его никто не замѣтилъ.

— Мы никакъ не ожидали васъ такъ скоро, говорила тѣмъ временемъ графиня, горячо пожимая протянутую руку подошедшаго:- въ газетахъ говорилось, что вы должны быть сюда 20-го, по нашему 8-го то-есть.

— Газеты лгутъ всегда, извѣстно, засмѣялся онъ, — впрочемъ я самъ поспѣшилъ, хотѣлъ сюда скорѣе… Какъ хорошъ этотъ городъ, эта площадь! говорилъ онъ, обводя вокругъ себя восхищеннымъ взглядомъ. — Можно присѣсть къ вамъ? спросилъ онъ графиню, опускаясь на близъ стоявшій порожній стулъ. — Вы согласны, господа? обернулся онъ съ полуулыбкой въ двумъ сопровождавшимъ его пожилымъ людямъ.

— Графъ Тхоржинскій, назвалъ онъ ихъ молодой вдовѣ, указывая на высокаго, бодраго, съ румянымъ лицомъ и цѣлымъ лѣсомъ серебристо-сѣдыхъ волосъ старика, который сразу однимъ щегольствомъ поклона, отвѣшеннаго какъ-то одновременно всему сидѣвшему здѣсь обществу, отрекомендоваль себя всѣмъ вполнѣ свѣтскимъ человѣкомъ: — генералъ Троекуровъ…

— Мы знакомы съ генераломъ, живо промолвила графиня, протягивая руку Троекурову и отвѣчая въ то же время любезною улыбкой устъ и глазъ на поклонъ сѣдаго графа. — Вы давно изъ Люцерна, или, можетъ быть, съ тѣхъ поръ гдѣ-нибудь еще были?.. Et votre charmante enfant, mademoiselle Marie, она не съ вами?

— Она поѣхала гулять въ гондолѣ съ одними знакомыми, коротко отвѣтилъ Троекуровъ, опускаясь на стулъ, насупротивъ Пужбольского, стараго своего знакомаго, которому молча протянулъ руку черезъ столъ. "Plus grinchu que jamais", сказала себѣ молодая женщина, взглянувъ на его сморщенный лобъ и подтянутыя губы (онъ видимо не по своей охотѣ попалъ сюда).

— Съ цѣлымъ пансіономъ дочерей и племянницъ леди Динморъ, съ которымъ вотъ мы всѣ пріѣхали на одномъ поѣздѣ сегодня изъ Милана, прибавилъ веселымъ тономъ. кивнувъ на своихъ спутниковъ, тотъ, котораго графиня Драхенбергъ назвала "monseigneur": — прелестнѣйшій молодой цвѣтникъ, въ которомъ дочь генерала стоитъ дѣйствительно первымъ нумеромъ.

— Elle est adorable! восторженно воскликнула графиня и, обернувшись тутъ же на своихъ:

— Monseigneur, permettez moi de vous présenter… Le prince Jean, молвила она скороговоркой, вспомнивъ вовремя, что большая часть ея компаніи не знаетъ, кому намѣрена она ее представлять:- ma cousine Sousaltzef… née Bouinosof, поспѣшила она прибавить…

Князь Іоаннъ пристально взглянулъ на голубоокую барыню, которая, полувставъ на мигъ, медленно склоняла, въ отвѣтъ на его быстро учтивый поклонъ, свою прекрасную голову съ какою-то очень изящно выходившею въ своемъ ансамблѣ смѣсью почтительности, любезности и чего-то самоувѣреннаго и вызывающаго на улыбавшемся лицѣ?

— Не знаю, помните-ли вы меня, но я какъ теперь васъ вижу, сказалъ онъ ей, какъ бы желая этимъ дать присутствующимъ обращикъ той спеціальной памяти на лица, которою владѣютъ по большей части особы его положенія: — на балѣ въ англійскомъ посольствѣ, въ Петербургѣ, зимой 1874 года, вы были вся въ бѣломъ, съ гирляндой сирени на головѣ,- цвѣта нѣсколько болѣе лиловаго, чѣмъ въ природѣ, замѣтилъ онъ смѣясь, и съ такими же букетами на платьѣ…

— А я могу вамъ сказать на это, немедленно возразила она, — что на этомъ же балѣ вы были въ вашемъ гусарскомъ мундирѣ, который я такъ люблю.

— Et qui semble créé pour monseigneur! ввернулъ тутъ же съ какою-то особенною, чисто польскою ловкостью льстиваго тона графъ Тхоржинскій.

— Но съ тѣхъ поръ вы какъ-то исчезли изъ Петербурга? продолжалъ князь Іоаннъ, видимо любуясь "точенымъ обликомъ" той, съ которою говорилъ.

Графиня Драхенбергъ не дала ей отвѣтить… Она ужасно радовалась успѣху кузины и сочла нужнымъ еще "подогрѣть" его:

— Да, она съ тѣхъ поръ переселилась въ Парижъ, гдѣ всѣхъ съ ума сводитъ, отъ Макъ-Магона до Гамбетты, и совсѣмъ забыла о своемъ отечествѣ. Не правда-ли, monseigneur, ей непремѣнно надо вернуться, и теперь же, зимой, пріѣхать въ Петербургъ?…

Князь Іоаннъ не успѣлъ отвѣтить, такъ какъ въ то же время радостно улыбавшаяся графиня встрѣтилась взглядомъ со странно раскрывшимися и такъ и упершимися въ нее глазами Прова Ефремовича Сусальцева, все еще стоявшаго въ ростъ у своего стула: "а меня, молъ, что же думаешь ты представить, или нѣтъ?" — и она заторопилась заговорить опять:

— Monsieur Сусальцевъ… мужъ моей кузины, произнесла она съ такимъ невольнымъ оттѣнкомъ въ голосѣ, какъ будто въ силу единственно этого его званія мужа она и находила нужнымъ его называть.

Провъ Ефремовичъ быстро, по-военному, прищелкнулъ каблуками вѣнскихъ своихъ ботинокъ, наклоняясь въ то же время всѣмъ корпусомъ впередъ, въ знакъ глубочайшаго своего почтенія, — но лицо его было темнѣе тучи: онъ понялъ этотъ оттѣнокъ графини и вскипѣлъ сердцемъ…

А она, какъ бы во избѣжаніе могущаго завязаться за этимъ разговора между "monseigneur" и имъ, начала скорѣе представлять подъ рядъ всѣхъ остальныхъ сидѣвшихъ въ кружкѣ ея лицъ.

— Le marquis Capo di Monte, un grand ami а nous; monsieur Vermicella, officier de Tannée italienne…

Вермичелла вскочилъ, поднесъ правую руку къ своей расшитой золотымъ галуномъ и шнуромъ фуражкѣ и проговорилъ какъ на плацпарадѣ:

— Luogotenente dello quattordecesimo regimento… [41].

Но графиня продолжала, не давъ ему договорить:

— Князь Пужбольскій…

— Старый знакомый! усмѣхнулся князь Іоаннъ. Вы поступили въ армію опять, я слышалъ, и ранены были? спросилъ онъ его.

— Поступилъ и раненъ былъ! пропищалъ фальцетомъ своимъ словно обиженно Пужбольскій.

Графиня слегка испуганно взглянула на него — и тотчасъ же отвернулась:

— Баронъ Кеммереръ…

— Здравствуйте, Кеммереръ! закивалъ ему князь Іоаннъ:- вы откуда теперь?

— Изъ Берлина…

— А! на конференціяхъ были?…

Тотъ только молча головой повелъ.

Оставался послѣдній въ кружкѣ, ближе всѣхъ сидѣвшій къ графинѣ, а слѣдовательно и въ высокому собесѣднику ея, "эмигрантъ". Въ подвижныхъ чертахъ молодой вдовы на мигъ сказалось колебаніе: "представить и его, или нѣтъ?"… Но она тотчасъ же осилила себя и, взглянувъ на молодаго человѣка съ улыбкой, какъ бы говорившею ему: "ты ничего не бойся!" храбро произнесла:

— Monsieur Поспѣловъ!…

Князь Іоаннъ чуть-чуть прищурился на незнакомое лицо — и любезно протянулъ ему руку…

Сусальцева глядѣла на нихъ во всѣ глаза. Поспѣловъ чувствовалъ на себѣ этотъ взглядъ — и съ какою-то иронически побѣдною улыбкой наклонился и пожалъ эту руку. Онъ потѣшался въ душѣ въ эту минуту…

Настало на мигъ молчаніе, которое тутъ же прервано было словами князя Іоанна:

— Вы сейчасъ, кажется, о чемъ-то очень горячо разсуждали, и я помѣшалъ вамъ продолжать?…

— Ахъ, мы дѣйствительно говорили о такомъ печальномъ предметѣ, вскликнула графиня: — ce pauvre Мезенцовъ… вы знаете?…

— Знаю! отвѣтилъ онъ короткимъ кивкомъ, и лицо его потемнѣло.

— Вамъ извѣстны какія-нибудь подробности, monseigneur?

— Ровно никакихъ! живо возразилъ онъ: — узналъ сегодня изъ газетъ, какъ всѣ.

— Ужаснѣе всего, она понизила голосъ, — что это. кажется, политическое дѣло.

— Oh, on ne peut pas savoir, mo іеще не звѣстно, счелъ нужнымъ перевести на ломаный русскій языкъ графъ Тхоржинскій, приподымая плечи.

Пужбольскій такъ и привскочилъ на своемъ стулѣ…

— C'est à dire qu'on ne peut pas en douter! визгнулъ онъ. И, вспомнивъ опять объ "иностранцахъ, сидящихъ тутъ", которыхъ онъ въ эту минуту отправлялъ мысленно къ чорту, продолжалъ по-русски:- но у насъ, кажется, не хотятъ увидать (то-есть видѣть), что дѣлается, и закрываютъ глаза нарочно. Я, ровно мѣсяцъ назадъ, былъ въ Одессѣ, когда тамъ былъ этотъ судъ надъ нигилистами: Ковальскимъ et consorts… Я чуть не плакалъ de rage et de honte. C'était… Это былъ стыдъ изъ стыдовъ! Всѣ власти растерявались, les accusés плевали судьямъ въ лицо, à la lettre, les grots mots летѣли въ воздухѣ… на улицѣ стрѣливали въ солдатъ…

— Я его смолоду знаю, промолвилъ улыбаясь князь Іоаннъ на ухо графинѣ Драхенбергъ:- все такъ же безъ толку горячится и нелѣпо говоритъ по-русски.

— Incorrigible! сказала она громко, смѣясь и покачивая головой на Пужбольскаго…

Проходившій подъ аркадами въ эту минуту высокій, здоровый, замѣчательно красивый человѣкъ, лѣтъ подъ сорокъ, со смуглымъ лицомъ и чрезвычайно энергичнымъ, чтобы не сказать жестокосердымъ, выраженіемъ этого лица и черныхъ, съ какимъ-то красноватымъ отливомъ, глазъ, остановился на мигъ неподалеку отъ нашего общества, увидѣлъ князя Іоанна и быстро направился въ нему, приподнимая шляпу въ видѣ извиненія предъ находившимися тутъ дамами.

— Monseigneur, заговорилъ онъ на французскомъ языкѣ съ замѣтнымъ иностраннымъ акцентомъ, — я ѣздилъ сегодня въ Мурано [42] и, только вернувшись сейчасъ, узналъ о вашемъ пріѣздѣ, былъ у васъ въ отелѣ — и меня направили сюда… Мнѣ такъ хотѣлось скорѣе увидать васъ…

— И мнѣ тоже, monseigneur, я очень радъ васъ видѣть, молвилъ князь Іоаннъ, вставая и пожимая протянутую его руку.

— Si vous vouliez faire un tour avec moi, сказалъ тотъ:- мнѣ многое хотѣлось бы вамъ сказать.

— Съ удовольствіемъ…

Они взялись подъ руку.

— Я сейчасъ вернусь, шепнулъ, проходя мимо Троекурова, князь Іоаннъ.

— Il duca di Madrid, don Carlos [43], промолвилъ вполголоса Вермичелла, указывая кивкомъ на удалявшагося съ княземъ Іоанномъ смуглаго красавца, — oun (un) bien bel uomme (homme)!

Красавца впрочемъ почти всѣ присутствовавшіе уже знали въ лицо, встрѣчая каждый вечеръ подъ аркадами.

— Да, хорошъ! сказала какъ бы снисходительно г-жа Сусальцева.

— Звѣрски хорошъ! вскликнула графиня Драхенбергъ и чуть-чуть вздрогнула, вспомнивъ внезапно о своемъ "тигрѣ".

— C'est le représentant des deux plus grands principes de la terre, громко и внушительно произнесъ графъ Тхоржинскій:- la religion et la légitimité.

— Un mauvais représentant! замѣтилъ на это усмѣхнувшись маркизъ Каподимонте.

— Это потому, что онъ звѣрь, un fauve, какъ говоритъ ma cousine Drachenberg? напустился на него вдругъ князь Пужбольскій, — а я говорю, что такихъ надо цѣнить въ наше дряблое время… А, Троекуровъ, правда? повернулъ онъ опять на русскій языкъ: — я только и мечтаю видѣть такихъ, des fauves, у насъ во власти!

И, не ожидая отвѣта, продолжалъ, кипятясь все сильнѣе:

— Власть… власть, опирающаяся на… на населеніе, поймалъ онъ какъ бы налету слово, — въ восемдесять, — теперь даже можетъ быть во сто милліоновъ людей, со всѣми способами, орудіями въ рукахъ, — и дозволять убить своихъ fonctionnaires en plein jour, давать преступникамъ скрыться, не умѣть справиться avec une horde de chenapans, съ какими-то… козлами, которые смѣютъ думать, что они могутъ (онъ опять не находилъ слова,)… могутъ пободать ее своими скверными рогами!…

Графиня, Сусальцева, самъ Троекуровъ не могли не расхохотаться комизму этихъ словъ и произношенія, въ соединеніи съ тѣмъ гнѣвнымъ тономъ, которымъ произносились они.

— Э, все равно! весь покраснѣвъ, вскликнулъ Пужбольскій, махая рукой:- вы всѣ хорошо понимаете, что я хотѣлъ говорить!…

— Виноватъ, я не понялъ, выдвигаясь изъ-за стула графиня Драхенбергъ, промолвилъ "эмигрантъ", необычайно спокойнымъ; видимо разсчитаннымъ на эффектъ тономъ.

Всѣ, дѣйствительно, обернулись на него взглядомъ.

— Что вы не понимали, что? яростно взвизгнулъ Пужбольскій.

— Вы сейчасъ сказали, что власть, опирающаяся на столько-то милліоновъ народа и имѣющая въ рукахъ всѣ средства дѣлать все, что ей вздумается, не можетъ справиться съ какими-то нѣсколькими "козлами", — вы такъ, кажется, выразились? — которые бодаются вмѣсто того, чтобы послушно плясать по дудкѣ ея пастуховъ…

— Ну да, я сказывалъ… Я это сказалъ, поправился пламенный князь.

— Но "справиться-то" съ "козлами" все же эта власть желаетъ, надобно полагать? вопросительно промолвилъ Поспѣловъ.

— Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? горячился тотъ:- résumez!…

— Если же она съ ними не справляется, продолжалъ невозмутимо молодой человѣкъ, — значитъ, не можетъ справиться.

— Какъ не можетъ!… Власть въ Россіи не можетъ!… Почему не можетъ? разъяренно лопоталъ Пужбольскій.

— Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успѣшно тѣми матеріальными "орудіями", какъ вы говорите, что дѣйствительно находятся еще въ рукахъ этой власти, отошла уже, повидимому, отъ нея, объяснилъ Поспѣловъ, стараясь выражаться тѣмъ "приличнѣе", чѣмъ несдержаннѣе были діалектическіе пріемы его возражателя, и угадывая какимъ-то инстинктомъ сочувствіе къ своимъ словамъ, сказывавшееся на лицѣ сидѣвшей къ нему спиной графини Драхенбергъ, — потому что сама она чувствуетъ себя несостоятельною со всѣхъ сторонъ.

— Милостивый государь, крикнулъ князь, судорожно вскинувъ голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылкѣ,- я васъ не знаю и… ("и знать не хочу", чуть не соскочило у него съ языка,) вижу только, что вы принад… изволите принадлежатъ, иронически поправился онъ, — къ такъ называемымъ "новымъ людямъ", которые не хотятъ знать ни исторіи, ни духа народности… и я съ вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вамъ только могу сказывать, что вся Россія…

— Россія, ухватываясь за это слово, не далъ ему договорить эмигрантъ, и губы его сложились въ язвительную улыбку, — которую за всю кровь ея народа, пролитую на Балканахъ, наградили Берлинскимъ трактатомъ…

Пужбольскаго точно кто внезапно ведромъ холодной воды окатилъ. Онъ разомъ смолкъ, передернулъ еще разъ свою шляпу съ затылка на глаза и раскинулъ руками:

— Противъ этого я ничего не могу сказать!…

Графиня Драхенбергъ быстро обернулась со стуломъ своимъ прямо къ молодому человѣку, апплодируя ему кончиками пальцевъ:

— Браво, monsieur Поспѣловъ, разбитъ Пужбольскій, совсѣмъ разбитъ!…

Маркизъ Каподимонте, болѣзненно слѣдившій все время за выраженіемъ ея лица, весь поблѣднѣлъ теперь и, обращаясь къ Вермичеллѣ:

— Caro mio, прошепталъ онъ ему скороговоркой по-италіянски, — пойдемте прогуляться: вы видите, что у нихъ пошли тутъ какіе-то свои, домашніе разговоры…

Вермичелла растерянно и послушно поднялся за нимъ съ мѣста…

— Маркизъ, дайте мнѣ руку, вставая въ свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробѣгалъ въ ея аквамариновыхъ глазахъ), — я пройтись хочу.

Мужъ ея, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повелъ взглядомъ во слѣдъ уходившимъ и тотчасъ же отвернулся. Онъ остался "слушать".

— Позвольте однако, заговорилъ какъ рыба молчавшій до сихъ поръ баронъ Кеммереръ, заговорилъ, словно камни ворочалъ, ни на кого не глядя, а прищурившись правымъ глазомъ на кончикъ ботинки, вскинутой имъ опять на колѣно ноги своей, какъ будто искалъ въ ней мотивовъ для своей аргументаціи, — эти жалобы на Берлинскій трактатъ… которыя мнѣ не разъ уже приходилось слышать… и читать въ патріотической… московской, разумѣется, печати, подчеркнулъ онъ ироническимъ тономъ, — мнѣ кажутся не совсѣмъ основательными… Не могъ же въ самомъ дѣлѣ ареопагъ Европы, собравшійся въ Берлинѣ, пропустить… une chose aussi absurde, entre nous, договорилъ дипломатъ, окинувъ бѣглымъ взглядомъ внимавшихъ ему и сообразивъ, что "можно говорить", такъ какъ оставалась одна "русская семья", — aussi absurde que le traité de San-Stefano!…

— Да какое намъ дѣло до Европы, до вашего "ареопага"! На что намъ было въ Берлинъ итти! завопилъ на это еще бѣшенѣе прежняго князь Пужбольскій;- тутъ не какія-то ваши политическія комбинаціи… тутъ шелъ вопросъ о вѣковой задачѣ Россіи… Въ Константинополѣ, подъ звонъ колоколовъ святой Софіи должны мы были рѣшить его…

Баронъ Кеммереръ, лѣниво усмѣхаясь, качнулъ головой съ пренебрежительнымъ видомъ человѣка, посвященнаго въ высшія тайны, которому приходится объяснять азбуку малолѣтнимъ:

— Надо было avant tout войти туда, уронилъ онъ словно съ высоты башни.

— Pardieu! вздернулъ только плечами Пужбольскій.

— И какъ же это: безъ пушекъ, безъ обоза, чуть не безъ сапогъ, съ Австріей на флангѣ и англійскимъ флотомъ въ Галлиполи?

Пужбольскій ударилъ всею ладонью по мрамору столика, стоявшаго предъ нимъ:

— И ничего, ничего бы не помѣшало!.. Я былъ тамъ самъ, слышалъ, глядѣлъ… Des mirages, которые сейчасъ бы разсѣевались, какъ только начальство поняло бы то, что понималъ каждый маленькій офицеръ, каждый солдатъ…. русской душой своей понималъ. Не обозы, не "сапоги" рѣшаютъ дѣло въ такихъ случаяхъ, а духъ войска, духъ страны, которая поставляетъ его подъ ружье!.. За всю ту кровь, онъ кивнулъ на Поспѣлова, — "которая была пролита" на этой великодушной войнѣ "за идею", мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглаваго, sur les murs de Byzance и "ударить въ колоколъ въ Царь-Градѣ", какъ сказалъ admirablement pauvre feu Тютчевъ!..

Баронъ, сунувъ монокль свой подъ правую бровь, повелъ на горячившагося "оригинала" тоскливо скучающимъ взглядомъ: какая, молъ, обуза объясняться съ профанами!

— И къ чему-жь бы это повело? спросилъ онъ сквозь зубы, ожидая какого-нибудь новаго, "нелѣпаго отвѣта, quelque réponse saugrenue", какъ выражался онъ мысленно.

Генералъ Троекуровъ, безмолвно, съ нервно-помаргивавшими глазами прислушивавшійся все время какъ бы разсѣянно къ этимъ спорамъ, поднялся въ эту минуту со стула, собираясь итти навстрѣчу завидѣнной имъ издали цѣлой группѣ дамъ, переходившей площадь со стороны Новыхъ Прокураторій, — и, предупреждая чаемый дипломатомъ отвѣтъ Пужбольскаго:

— Прежде всего, сказалъ онъ, пріостанавливаясь на-ходу на мигъ, — къ тому бы "повело", что не было бы поводовъ къ тѣмъ выводамъ, которые мы имѣли случай слышать сейчасъ въ разговорѣ (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшаго голову слушать его эмигранта), ни къ тѣмъ фактамъ, состоящимъ съ ними въ ближайшемъ родствѣ, обращикъ которыхъ вы могли видѣть въ сегодняшней телеграммѣ изъ Петербурга.

И онъ прошелъ мимо.

— Oui, ils sont jolis les факты: оправданіе Вѣрочки et le reste! крикнулъ ему вслѣдъ одобрительнымъ возгласомъ Пужбольскій… Онъ повелъ кругомъ себя торжествующимъ взглядомъ. Сказанное Троекуровымъ, въ его понятіи, "резюмировало всю сущность пренія и разрѣшало его"… И всѣ, очевидно, говорилъ онъ себѣ, поняли это точно такъ же, какъ онъ Пужбольскій: баронъ, опустивъ голову. словно разжевывалъ новую и не легко дававшуюся пониманію его мысль; Сусальцевъ утвердительно покачивалъ головой; графиня Драхенбергь недоумѣло вопрошала глазами молодаго — "новаго", какъ назвалъ его тотъ же Пужбольскій, человѣка, которому она только-что апплодировала; "новый человѣкъ" въ свою очередь морщился и кусалъ губы, видимо чѣмъ-то недовольный… Одинъ графъ Тхоржинскій, сидѣвшій въ полутѣни позади дипломата, какъ-то странно улыбался, показалось нашему князю…

— Ахъ, папа, какое волшебство эта Венеція! раздался за нимъ въ это время звучный молодой голосъ.

Онъ живо обернулся…

Ухватившись обѣими руками за руку Троекурова, скользила беззвучно и гибко по плитамъ площади, словно ласточка надъ прудомъ, прелестная бѣлокурая дѣвушка, направляясь къ аркадамъ, въ обществѣ пяти или шести такихъ же юныхъ и цвѣтущихъ существъ, какъ она сама. Это былъ "цвѣтникъ" леди Данморъ, возвращавшійся подъ водительствомъ самой маменьки, высокой, внушительнаго вида и красноносой дамы, какъ подобаетъ быть англійской peeress, съ ночной прогулки въ гондолѣ, въ занимаемые имъ покой въ Hôtel San-Marco, помѣщающемся въ томъ же зданіи Старыхъ Прокураторій.

— Здравствуйте, моя прелестная! остановила дѣвушку на проходѣ, поймавъ ее за руку, графиня.

— Ахъ, извините, я васъ не видѣла, вскликнула та, отрываясь отъ руки отца и оборачиваясь всѣмъ сіяющимъ лицомъ своимъ къ молодой вдовѣ,- здравствуйте… или, вѣрнѣе, добрый вечеръ!.. Мы сейчасъ въ гондолѣ до самаго Лидо доѣхали и назадъ. И такая прелесть эта Венеція, это море!..

— Good night, Mary dear, sleep well! залепетали въ то же время прощавшіяся съ нею молодыя дѣвицы, пока Троекуровъ учтиво раскланивался, благодаря леди Динморъ за дочь.

— О, she's charming, она очаровательна, и такъ хорошо говоритъ по-англійски! восклицала та въ отвѣтъ:- надѣюсь, что мы завтра соберемся опять вмѣстѣ на экскурсію куда-нибудь.

— Непремѣнно, непремѣнно!..

Послѣдовали рукожатія, поцѣлуи, смѣхъ, обмѣнъ какихъ-то раковинъ, найденныхъ въ компаніи на прибоѣ волнъ въ Лидо…

— Посидите немножко съ нами, говорила графиня, когда "Mary" осталась одна съ отцомъ.

— Поздно, она устала, отвѣтилъ Троекуровъ, взявъ опять дочь подъ руку.

— Вы ужь домой собираетесь? раздался за ними голосъ князя Іоанна: — я предлагаю отвезти васъ въ моей гондолѣ, мы съ вами въ одномъ отелѣ.

Съ княземъ подъ руку шла г-жа Сусальцева, маневрировавшая предъ тѣмъ такъ, чтобы встрѣтиться съ нимъ подъ аркадами въ ту именно минуту, "quand il en aura assez разговора своего съ донъ-Карлосомъ". Въ разсчетѣ она не ошиблась, и достигнутый ею новый "успѣхъ" сказывался въ улыбкѣ, чуть игравшей на ея холодныхъ чертахъ.

— Всѣмъ пора домой, впрочемъ, двѣнадцать бьетъ.

И графиня Драхенбергъ внезапно поднялась съ мѣста. — Маркизъ исчезъ? проговорила она какъ бы озадаченно про себя, оглядываясь кругомъ.

— Вы гдѣ стоите? спросилъ ее князь Іоаннъ.

— Вотъ съ нею, указала графиня на "кузину", — у того же Даніелли, два шага отсюда.

— Такъ мы васъ проводимъ… Вы знакомы съ Маріей Борисовной? обернулся онъ къ своей дамѣ, указывая смѣющимися глазами на дѣвушку.

— Mais certainement! поспѣшно вымолвила Сусальцева, протягивая ей руку, — а съ генераломъ и давно, добавила она капризно "милымъ" тономъ, — но онъ меня. никогда узнавать не хочетъ.

— Вы ошибаетесь, и Троекуровъ отвѣсилъ ей низкій поклонъ:- не узнавать васъ нельзя, проговорилъ онъ загадочно, между тѣмъ какъ мгновенно похолодѣвшіе пальцы его дочери едва ощутительно сжимали лиловую перчатку красивой барыни.

— Вы видите, сказалъ Сусальцевой смѣясь князь Іоаннъ, — какъ умѣли быть любезно находчивы люди прошлаго поколѣнія… Итакъ въ путь, mesdames et messieurs!.. Графъ Тхоржинскій, я надѣюсь еще увидѣть васъ какъ-нибудь въ теченіе тѣхъ трехъ дней, которые разсчитываю провести здѣсь?

— Sans faute, monseigneur! отвѣтилъ тотъ, низко кланяясь.

— Вы остаетесь только три дня здѣсь? словно воркнула г-жа Сусальцева подъ ухомъ князя Іоанна.

— Увы, только! весело подчеркнулъ онъ.

— А отсюда куда?

— Во Флоренцію думаю.

— Ахъ, какъ это хорошо! уже громко вскликнула она:- и я туда же сбираюсь.

"Безъ меня что-ль?" чуть не крикнулъ ей мужъ, за отсутствіемъ друга своего Вермичелли, видѣвшій себя теперь такимъ же одинокимъ и покинутымъ среди всей этой компаніи, какъ Робинзонъ на своемъ островѣ. И какая-то злая волна нахлестнула и сдавила ему грудь…

— Passez, monseigneur! говорила между тѣмъ графиня князю Іоанну, приглашая его движеніемъ руки пройти висредъ со своею дамой и, пропустивъ за ними Троекуровыхъ, отца и дочь:- Баронъ, вашу руку! обернулась она къ Кеммереру.

Пары двинулись.

Пужбольскій побѣжалъ solo за ними.

— До свиданія, monsieur Поспѣловъ, сказала, пріостанавливаясь на мигъ, молодая вдова сурово глядѣвшему на нее, показалось ей, эмигранту (онъ стоялъ недвижно, ухватясь рукой за спинку стула, съ котораго только-что поднялась она), и голосъ ея зазвучалъ для него какою-то неотразимою ласковостью, — я васъ жду завтра, не правда-ли?.. Къ завтраку, въ половинѣ одиннадцатаго, добавила она уже шопотомъ, уходя подъ руку съ Кеммереромъ.

Онъ чуть-чуть качнулъ головой въ отвѣтъ, опустился снова на стулъ и вытащилъ изъ кармана пачку дрезденскихъ папиросъ Лаферма.

Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ повелъ на него неопредѣленнымъ взглядомъ. "Не пригласить-ли этого, чортъ его знаетъ, кто онъ такой, выпить бутылочку холодненькаго?" проносилось у него въ головѣ… Будь тутъ Вермичелла, онъ съ нимъ теперь и не одну бы выпилъ… Ну, а съ этимъ, "нѣтъ, не приходится!.." "И куда этотъ дьяволъ Итальянецъ дѣвался?" спрашивалъ онъ себя, морщась и озираясь кругомъ:- "поди, ревнуетъ тоже!" пропустилъ онъ, хихикнувъ, сквозь судорожно заскрипѣвшіе вдругъ зубы.

И какъ-то разомъ, вскинувшись весь, Провъ Ефремовичъ зашагалъ своею подрагивающею походкой въ догонку удалявшихся паръ по направленію Піацетты.

VII

И путаетъ, и вьется, и ползетъ,

Скользитъ изъ рукъ, шипитъ, грозитъ и жалитъ.

Змѣя, змѣя!…

Пушкинъ. (Борисъ Годуновъ.)

— Желаете огня? спросилъ Поспѣлова чей-то голосъ.

Онъ поднялъ глаза.

Графъ Тхоржинскій, оставшійся теперь одинъ съ нимъ, протягивалъ ему съ любезною улыбкой на красивомъ старческомъ лицѣ зажженную восковую спичку.

Молодой человѣкъ поблагодарилъ, наклоняясь къ огню со своею папироской въ губахъ.

— Вы очень спорите пріятно, я съ большимъ удовольствіемъ слухалъ, проговорилъ тотъ, глядя на него смѣющимися глазами, — чего не могу сказать про тѣхъ, кто вамъ оппонировалъ, прибавилъ онъ уже нѣсколько презрительно.

— Да, съ невольнымъ самодовольствомъ сказалъ Поспѣловъ, — этотъ спорившій со мною… князь, что-ли?… путаный какой-то… И тотъ, генералъ…

— А такъ, такъ!… Баламуты москевской школы.

— Вы полагаете — славянофилы?

— А такъ… Патріоты россійски, зъ ихъ словъ видно — все іеще въ силу кнута вѣрютъ.

Поспѣловъ нѣсколько недоумѣло глянулъ ему въ лицо.

— А вы-жь слухали, объяснилъ веселымъ тономъ Тхоржинскій, — о власти Россійскаго правительства, "о-пи-ра-ю-щейся" протянулъ графъ старательно и трудно выговаривая слоги, — на 80 и даже на 100 милліоновъ жителей, и что она власть, можетъ всѣ затрудненія, въ которыхъ теперь находится, кончать по-прежнему палкой.

Эмигрантъ презрительно приподнялъ плечи.

— Да, это старье изъ аристократовъ тѣшится и по сейчасъ еще подобными иллюзіями… Вы впрочемъ сами, спохватился онъ, какъ бы слегка извиняясь, — сами, кажется, титулованный…

Тхоржинскій уже громко засмѣялся.

— Я человѣкъ Европы, европейскій человѣкъ, и съ той стороны, vom andern Ufer, смотрю на Россію, а чрезъ то-жь само очень мнѣ такъ понравилось слово, что вы сказали: "не-со-стоя-тельность", отчеканилъ онъ опять, напирая съ особеннымъ тщаніемъ на букву о и понижая голосъ: — 3абіеніе генерала Мезенцова доказываетъ дѣйствительно большую "несостоятельность" со стороны Россійскаго правительства, какъ ни объяснять его будемъ, добавилъ онъ.

— А вы какъ его объясняете? съ любопытствомъ спросилъ Поспѣловъ.

— А яжь ницъ не кѣмъ… я ничего не знаю, поспѣшно поправился тотъ, вскидывая вверхъ плечами, — я только, что въ газетахъ писано, то я и знаю… Какъ и вы, я думаю?

И живые глаза его такъ и вперились въ лицо молодаго человѣка.

— Какъ и я, сказалъ тотъ съ небрежною улыбкой.

— Un fait bien regrettable en tout cas! началъ опять Тхоржинскій. — Вы будьте такъ ласкавы позволить мнѣ говорить по-французски? какъ бы извинился онъ:- я хотя и россійскій подданый есмь, хихикнулъ онъ слегка, — але всежь на вашемъ языкѣ не могу объясняться свободно.

— Сдѣлайте милость, я говорю по-французски…

Разговоръ продолжался на этомъ языкѣ, на которомъ польскій графъ выражался съ замѣтною изысканностью и щеголеватостью нѣсколько стародавняго салоннаго пошиба.

— Прискорбный фактъ во всякомъ случаѣ! повторилъ онъ, покачивая головой съ озабоченнымъ видомъ.

— Которому вы извиненія не находите? съ прорывавшеюся въ голосѣ раздражительностью спросилъ эмигрантъ.

Собесѣдникъ его пожалъ плечами:,

— Я человѣкъ старыхъ традицій и не могу допустить, чтобы дозволено было самопроизвольно убивать на улицѣ беззащитныхъ людей, каковъ бы ни былъ приводимъ къ тому мотивъ.

Онъ пріостановился на мигъ, раскурилъ сигару и продолжалъ; пріискивая и отчеканивая слова, будто говорилъ съ каѳедры:

— Но я, съ другой стороны, знакомъ съ исторіей и знаю, что бываютъ эпохи… несчастныя эпохи (онъ даже вздохнулъ). когда роковая сила обстоятельствъ выбиваетъ, такъ сказать, цѣлыя поколѣнія изъ колей нравственнаго разумѣнія, почерпаемаго нами въ христіанскомъ ученіи. Это почти исключительно тѣ эпохи, когда деспотизмъ властителей достигаетъ точки, гдѣ народы — въ лучшихъ ихъ представителяхъ по крайней мѣрѣ — не въ состояніи болѣе переносить его. Возмущеніе Спартака въ древнемъ Римѣ, гёзы при герцогѣ Альбѣ, флибустьеры [44] въ XVIІI вѣкѣ, греческіе клефты и множество тому подобныхъ примѣровъ, — все это въ разныя времена является все тѣмъ же живымъ протестомъ лучшихъ людей того или другаго народа противъ тиранніи…

— Ну конечно, само собою! закивалъ утвердительно Поспѣловъ, очень обрадовавшись этому подбору историческихъ фактовъ, о которыхъ никогда не приходилось ему слышать въ "революціонныхъ дебатахъ" его партіи.

— При этомъ, къ сожалѣнію, тѣмъ живымъ бы проповѣдническимъ тономъ говорилъ графъ Тхоржинскій, — развивается почти всегда не въ мѣру фанатизмъ идеи, доходящій до попранія всего, что до тѣхъ поръ почиталось людьми святымъ, и заставляющій иногда лицъ самыхъ благородныхъ, самыхъ великодушныхъ по природѣ прибѣгать къ средствамъ, не только не гуманнымъ, но и нерѣдко совсѣмъ безчеловѣчнымъ.

— Средства эти вызываются крайнею необходимостью, возразилъ молодой человѣкъ, — и винить въ нихъ слѣдуетъ не тѣхъ, кто принуждены ими пользоваться, а тотъ порядокъ вещей, который заставляетъ прибѣгать къ нимъ.

Красивый старецъ загадочно усмѣхнулся на эту фантастическую аргументацію:

— Конечно, протянулъ онъ, но для меня остается еще весьма сомнительнымъ… Не знаю, какъ для васъ, — и онъ пытливо вскинулъ глаза на Поспѣлова:- назрѣлъ-ли протестъ противъ существующаго въ Россіи порядка настолько, чтобы въ этомъ фактѣ, съ котораго начали мы нашъ разговоръ (онъ кивнулъ подбородкомъ на листокъ газеты, оставленный Пужбольскимъ на столѣ), можно было дѣйствительно видѣть дѣло народной, или, вѣрнѣе выражаясь, общественной Немезиды…

Эмигрантъ не далъ ему договорить:

— Оправданіе Вѣры Засуличъ судомъ присяжныхъ, горячо вскликнулъ онъ, — доказало, кажется, достаточно ясно, какъ относится русское общество къ людямъ, жертвующимъ собою для освобожденія его отъ деспотизма автократіи, а слѣдовательно и чего оно само желаетъ.

Графъ Тхоржинскій утвердительно кивнулъ:

— Такъ было понято и въ Европѣ — невѣроятное, надо сказать, по тамошнимъ понятіямъ — оправданіе этой русской Charlotte Corday, какъ назвалъ ее, кажется, Рошфоръ; но при этомъ однако…

Поспѣловъ перебилъ его еще разъ:

— Высшіе сановники правительства публично, изо всѣхъ силъ апплодировали вмѣстѣ съ прочими, когда присяжные вынесли свой приговоръ; чего вамъ еще больше!

— Знаю, какимъ-то ехиднымъ смѣхомъ засмѣялся Тхоржинскій, — царедворцы Людовика XVI тоже апплодировали первымъ революціоннымъ рѣчамъ въ Jeu de paume… Вы знаете латинское изрѣченіе: Quem vult perdere dementat, тѣхъ Богъ ослѣпляетъ, кого хочетъ погубить; въ исторіи опять найдемъ мы не мало такихъ примѣровъ: правительства стремятся быть либеральнѣе, чѣмъ этого желаютъ сами ихъ народы, и этимъ готовятъ себѣ пропасть… Не то-ли, быть можетъ, происходитъ теперь и въ Россіи, — я не знаю (онъ приподнялъ плечи и еще разъ вопросительно взглянулъ на молодаго человѣка)… Въ Петербургѣ, дѣйствительно, и общество, и правительственныя сферы настроены, повидимому, весьма либерально; но въ Москвѣ — она вѣдь до сихъ поръ почитается сердцемъ Россіи, подчеркнулъ насмѣшливо графъ, — въ ея печати высказывается, кажется, противъ этого весьма сильная оппозиція?…

Поспѣловъ гнѣвнымъ движеніемъ швырнулъ на площадь окурокъ своей папироски.

— Какой же порядочный человѣкъ обращаетъ вниманіе на то, что говоритъ и печатаетъ это московское мракобѣсіе!…

Польскій графъ какъ бы недовѣрчиво повелъ плечомъ.

— Они однако опираются на сочувствіе массъ… не интеллигентныхъ массъ, конечно, прибавилъ онъ какъ бы въ утѣшеніе своего слушателя.

— У насъ эти массы — дубье, безыдейная толпа, не знающая, чего ей нужно и куда ей переть своею тупою головой! отозвался желчно молодой человѣкъ съ какимъ-то, казалось, особеннымъ, личнымъ раздраженіемъ противъ этой "безыдейной толпы."

— А-а! протянулъ словно удивленно тотъ, — но, сколько мнѣ извѣстно, интеллигентная молодежь въ Россіи въ своихъ освободительныхъ попыткахъ имѣла до сихъ поръ въ виду исключительно эти массы и ихъ экономическое благополучіе, другими словами, переворотъ на началахъ соціализма. Развѣ это перемѣнилось въ послѣднее время, и движеніе, протянулъ онъ, — задалось другими цѣлями?

Этотъ прямой, категорически поставленный ему вопросъ смутилъ въ первую минуту нашего эмигранта. Онъ не желалъ, — да и "не могъ бы" въ сущности, уколола его пронесшаяся при этомъ у него мысль, — отвѣчать на него положительно.

— Я этого не знаю! вырвалось у него досадливо.

Графъ Тхоржинскій прищурился, сбросилъ ногтемъ мизинца пепелъ своей сигары и, набравшись дыму, пустилъ его вверхъ тонкою струей…

— Вы были въ Вѣнѣ? уронилъ онъ лѣниво, съ видомъ человѣка, спрашивающаго о чемъ-то первомъ попавшемся, чтобы спросить что-нибудь, и нисколько не интересующагося имѣющимъ послѣдовать отвѣтомъ.

Но эмигрантъ какъ-то мгновенно почуялъ, что вопросъ имѣлъ значеніе и цѣль.

— Бывалъ, неопредѣленно отвѣтилъ онъ, зорко слѣдя за выраженіемъ лица своего собесѣдника.

Но лицо это ровно ничего не говорило ему: оно куда-то глядѣло вверхъ по направленію церкви Святаго Марка…

— Давно? услышалъ онъ новый вопросъ.

— Н-нѣтъ, не очень…

— Не знаете-ли вы тамъ, спросилъ чрезъ мигъ все тѣмъ же лѣнивымъ тономъ графъ, — одного молодаго человѣка… по фамиліи (онъ какъ будто старался ее припомнить)… Зюдервейнъ, кажется?

— Арончикъ… чуть не вырвалось у того, — Ааронъ Зюдервейнъ? спросилъ онъ громко.

— Его зовутъ "Ааронъ?" Я не зналъ… Онъ дѣйствительно по типу Еврей, но совершенно Русскій по языку, показалось мнѣ… и по способности увлекаться, добавилъ красивый старецъ съ улыбкой.

— Я тамъ тоже Квицинскаго знаю, проговорилъ вдругъ смѣло Поспѣловъ, какимъ-то внезапнымъ, внутреннимъ откровеніемъ почуявшій вдругъ опять и готовый теперь побожиться въ томъ, что говорившій съ нимъ зналъ "всю подноготную" не только объ "Арончикѣ" и Квицинскомъ (носившемъ въ партіи кличку "Полячка"), но и о немъ самомъ, Поспѣловѣ, и о такихъ лицахъ, принадлежащихъ къ партіи, о которыхъ самъ Поспѣловъ до сихъ поръ не имѣлъ понятія.

— Квицинскаго, равнодушнымъ тономъ повторялъ между тѣмъ графъ, — нѣтъ, я не знаю такого ("ты врешь, навѣрное врешь!" пронеслось тутъ же въ головѣ эмигранта)… А съ господиномъ Зюдервейномъ имѣлъ удовольствіе встрѣтиться у одного моего вѣнскаго знакомаго: онъ показался мнѣ очень способнымъ… хотя и съ слишкомъ горячею головой… Это вообще недостатокъ, сколько я могъ замѣтить, нынѣшняго молодаго поколѣнія.

— Вы находите? пробормоталъ Поспѣловъ, не отрываясь отъ него любопытствующимъ и нѣсколько тревожнымъ взглядомъ.

Графъ Тхоржинскій принялся смѣяться какимъ-то тихимъ и чрезвычайно благодушнымъ смѣхомъ.

— Я питаю нѣкоторую слабость къ молодежи, признаюсь вамъ. Человѣкъ я одинокій, старый, давно простился съ волненіями свѣта и, "забывъ его, забытый и имъ", по выраженію Горація, — oblitusque eorum, obliviscendus et illis, проскандировалъ онъ даже съ видимымъ самоуслажденіемъ, — живу себѣ въ сторонѣ, ни во что не вмѣшиваясь и слѣдя издали за тѣмъ, что происходитъ въ мірѣ, въ родѣ стараго моряка, знаете, давно отказавшагося отъ плаваній, но котораго все тянетъ на берегъ глядѣть на эволюціи проходящихъ мимо кораблей. Изъ любопытства живу, можно сказать, — время теперь такое интересное… Das alte stürzt, какъ сказалъ Шиллеръ,

es ändert sich die Zeit

Und neues Leben blüht ans den Ruinen,[45]

и вотъ эта именно молодая жизнь, побѣдно проростающая сквозь разваливающееся старое, имѣетъ для меня, старика, неотразимую притягательность. Я предпочитаю общество молодежи всякому другому… и даже, скажу съ гордостью, имѣлъ случай замѣтить, что не всегда наскучаю ей моимъ… И знаете, что я вамъ скажу, примолвилъ онъ полушопотомъ, словно собираясь сообщить какую-то тайну, — болѣе всѣхъ нравится мнѣ нынѣшняя русская молодежь…

Онъ поглядѣлъ на своего собесѣдника, словно ожидая отъ него выраженія благодарности за проговоренное имъ, но тотъ не нашелъ ничего сказать на это, и графъ Тхоржинскій началъ опять:

— Ее окрестили, да и сама она, кажется, гордится этимъ прозвищемъ, "нигилисткою", а между тѣмъ я не знаю натуръ, болѣе безкорыстно, болѣе самоотверженно идеальныхъ въ своихъ стремленіяхъ, чѣмъ эти русскіе нигилисты… Оттого мнѣ ихъ такъ и жаль! совершенно нежданно для Поспѣлова заключилъ онъ.

— Чѣмъ же заслужили они это ваше сожалѣніе? нѣсколько обиженно спросилъ тотъ.

Графъ Тхоржинскій вздохнулъ опять:

— Потому, что знамя, подъ которымъ шли они до сихъ поръ, должно привести лишь въ полному краху надеждъ ихъ вообще и съ гибели каждаго изъ нихъ въ отдѣльности.

— "Знамя", то-есть, что вы подъ этимъ понимаете?

— Соціальный переворотъ à tout prix и немедленно.

— Наша молодежь не можетъ отказаться отъ принциповъ, которые восприняла она себѣ въ плоть и кровь! съ горячимъ эмфазомъ въ голосѣ протестовалъ Поспѣловъ.

— Для чего же "отказываться!" возразилъ графъ медлительнымъ тономъ и снисходительно улыбаясь, — sed est modus in rébus, вы знаете; крѣпости не всегда штурмомъ берутся, ихъ можно и обойти, и обложить: результатъ выходитъ тотъ же, но вы войско свое сберегли… А иллюзій мы себѣ дѣлать не будемъ, войска-то у васъ не много!…

И такъ вѣско и увѣренно произнесены были эти слова, что молодой человѣкъ остался безгласенъ. Его даже будто и не удивило совсѣмъ, что этотъ совсѣмъ невѣдомый ему старикъ послѣ нѣсколькихъ минутъ разговора прямо уже говорилъ ему "вы", разумѣя подъ этимъ "войско нигилистовъ".

— Ваша дѣятельность, все также говорилъ графъ между тѣмъ, — обречена на безплодіе, пока вы остаетесь изолированною группой мечтателей-теориковъ, сѣющею какіе-то умозрительныя сѣмена на пользу какого-то стада тупоголовыхъ — вы сейчасъ сами, кажется, выразились такъ? — и неумѣвшею или пренебрегавшею до сихъ поръ намѣтить себѣ ту ближайшую цѣль, достиженіе которой могло бы единственно обезпечить успѣхъ вашихъ жк плановъ соціальнаго преобразованія въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ.

— Ну да, знаю, промолвилъ свысока Поспѣловъ, — парламентаризмъ, говорильню, гдѣ засѣдали бы всякіе разжирѣвшіе буржуа, плутократы и адвокаты-либералы на розовой водѣ!…

— Начала представительное и федеративное, строго и внушительно выговорилъ тотъ, — при которыхъ всѣ различныя народности, входящія въ составъ Россіи, получили бы право свободно развиваться согласно своимъ особеннымъ историческимъ и бытовымъ условіямъ, каждая отдѣльная личность нашла бы для себя недостающія ей теперь гарантіи неприкосновенности индивидуальной и имущественной, а вы, благодаря полной свободѣ печати и ассоціацій, сопряженной съ такимъ порядкомъ вещей, возможность безпрепятственно, не боясь жандармовъ, распространять ваше ученіе и устною и печатною проповѣдью… во всѣхъ тѣхъ мѣстностяхъ вашей страны, гдѣ оказались бы люди расположенными принять его…

Что-то какъ бы невольно презрительное послышалось эмигранту въ этихъ послѣднихъ словахъ, но онъ не успѣлъ на этомъ остановиться…

— Вотъ что слѣдовало написать на вашемъ знамени, и тогда вы увлекли бы за собою, такъ мнѣ это по крайней мѣрѣ кажется, со стороны глядя, невиннымъ тономъ вставилъ Тхоржинскій, — не однихъ такихъ же, какъ вы сами, молодыхъ идеалистовъ… Вы могли бы стать тогда дѣйствительно боевою силой прогрессивнаго движенія въ Россіи; ея апатичная интеллигенція, видя въ васъ истинныхъ представителей своихъ политическихъ стремленій, должна была бы, volens nolens, оказать вамъ активную поддержку, между тѣмъ какъ теперь… (онъ приподнялъ плечи), ибо вы не должны обольщать себя, скажу вамъ откровенно, относительно рукоплесканій оправданію Засуличъ, ни тѣхъ, которыя, можетъ быть, раздадутся, и тому, что было совершено вчера въ Петербургѣ. Русское правительство, какъ вы прекрасно сказали, оказывается теперь не-со-сто-ятельно, проговорилъ онъ по-русски, расчленяя слоги опять, — и всѣ рады, когда это тѣмъ или другимъ образомъ доказывается ему лишній разъ; но сочувствій къ вашей собственно программѣ едва-ли насчитаете вы много и въ самой Россіи, а тѣмъ паче въ инородныхъ, гораздо болѣе цивилизованныхъ, чѣмъ она, краяхъ, подвластныхъ ея державѣ… А это, кажется мнѣ, могло бы быть совсѣмъ, совсѣмъ иначе, съ какою-то намѣренною тягучестью въ тонѣ и словно въ résumé всего выше имъ сказаннаго протянулъ польскій графъ, затягиваясь снова во всю грудь, — если-бы вы захотѣли быть болѣе практичными!…

Поспѣловъ молчалъ… Онъ чувствовалъ, что весь разговоръ этотъ былъ начатъ не даромъ, что въ немъ заключались какія-то указанія, какія-то предложенія, быть можетъ весьма важныя для партіи въ эту минуту, которыя какъ бы ждали какого-то отвѣта… Но какого и на что именно отвѣта? Во всѣхъ этихъ рѣчахъ не было въ сущности ничего переходящаго за рамки "обыкновенной болтовни русскихъ либеральныхъ газетъ", но было что-то такое неуловимое, настоящее, "къ чему у меня ключа нѣтъ", говорилъ себѣ молодой человѣкъ, и сознаніе своей невидной роли въ партіи заскребло у него опять досадливо на сердцѣ, какъ утромъ въ разговорѣ съ Волкомъ.

— Я полагаю, надумался онъ сказать наконецъ, — что русское движеніе (онъ не рѣшился почему-то выговорить прямо "революціонное",) готово будетъ войти въ соглашеніе со всякою дѣйствительною силой для борьбы противъ общаго врага.

Графъ Тхоржинскій повелъ на него загадочнымъ взглядомъ:

— Вы скоро думаете въ Россію? спросилъ онъ прежнимъ небрежнымъ тономъ.

Поспѣлову стало опять неловко…

— Мнѣ придется еще нѣкоторое время пробыть здѣсь, отвѣтилъ онъ сквозь зубы.

— А - а!.. пріятно проводите время въ Италіи, какъ бы насмѣшливо сказалъ тотъ.

— Я живу уроками, поспѣшилъ заявить молодой человѣкъ, морщась.

— Много ихъ имѣете здѣсь?

— Нѣтъ… пока одинъ…

— У кого, смѣю спросить?

— У… у графини Драхенбергъ, слегка запнулся Поспѣловъ.

— Которая тутъ сидѣла сейчасъ?.. Очень пріятной наружности и любезная, сколько можно судить на первый взглядъ, дама…

Молодой человѣкъ не отвѣчалъ…

Собесѣдникъ его слегка зѣвнулъ, оглянулся кругомъ.

— Однако мы съ вами одни на всей площади остались; фонари даже потушили, засмѣялся онъ, подымаясь съ мѣста и протягивая руку Поспѣлову:- съ большимъ удовольствіемъ провелъ съ вами время, промолвилъ онъ уже (такъ показалось тому по крайней мѣрѣ,) не то скучливымъ, не то пренебрежительнымъ тономъ.

— А сами вы долго думаете пробыть въ этомъ городѣ? счелъ нужнымъ спросить эмигрантъ въ свою очередь какъ можно спокойнѣе.

— Не знаю… я еще не рѣшилъ, съ очевидною неохотой уронилъ въ отвѣтъ ему графъ Тхоржинскій.

— Вы должны еще явиться къ князю Іоанну? съ какимъ-то ребяческимъ намѣреніемъ уколоть его отпустилъ Поспѣловъ.

— "Явиться"? повторилъ графъ, и глаза его сверкнули. — Я не русскій чиновникъ, а вольный дворянинъ… (Un gentilhomme indépendant).

И быстрымъ вольтомъ измѣняя немедленно выраженіе своей физіономіи, онъ продолжалъ, уже улыбаясь: — Я давно знаю князя Іоанна и посѣщаю его (je vais le voir), когда нахожусь съ нимъ въ одномъ городѣ, какъ многихъ другихъ, такихъ же, какъ онъ, принцевъ, съ которыми знакомъ въ Европѣ; я люблю умныхъ людей, даже когда они принцы, ввернулъ онъ нѣсколько язвительно, — но не имѣю съ нимъ никакихъ дѣлъ и ни чѣмъ съ нимъ не связанъ… Я, повторяю вамъ, вольный гражданинъ (un libre citoyen) и ни отъ кого, какъ и ни отъ чего на свѣтѣ, не завишу! заключилъ онъ, весьма замѣтно напирая на эти послѣднія слова.

"Да", подумалось тутъ же нашему эмигранту: "тебя самъ чортъ на крючокъ не поймаетъ!"

Красивый старецъ усмѣхнулся еще разъ и, пославъ оконечностями пальцевъ нѣчто въ родѣ поцѣлуя по адресу все еще не двигавшагося со своего стула Поспѣлова, зашагалъ, слегка посвистывая, бодрымъ и быстрымъ шагомъ по направленію hôtel San-Marco, въ которомъ онъ занималъ нумеръ рядомъ съ "цвѣтникомъ леди Динморъ", какъ выражался князь Іоаннъ.

VIII

У насъ дома не здорово: тараканъ съ печи упалъ.

Поговорка.

Другаго рода разговоръ происходилъ въ это время на Riva dei Schiavoni, въ покоѣ, занимаемомъ въ нижнемъ этажѣ Hôtel Danielli четою Сусальцевыхъ.

Антонина Дмитріевна, простившись съ сопровождавшею ее компаніей (при семъ положено было, что на слѣдующій день "кузины" будутъ "дѣлать князю Іоанну les honneurs de Venise", поѣдутъ съ нимъ "повсюду" и возьмутъ съ собою маркиза Каподимонте, такъ какъ "лучшаго чичероне князю конечно не найти", на что князь Іоаннъ со своей стороны изъявилъ полное свое согласіе,), прошла къ себѣ въ комнату и собиралась, при помощи нѣмой дѣвочки, Варюшки, привезенной ею съ собой изъ Россіи и состоявшей у нея на положеніи "второй горничной" (первая была бойкая и ловкая Француженка, весьма расположенная къ "фамиліарству", вслѣдствіе чего Сусальцева держала ее только "для большихъ оказій",), приступить къ раздѣванію, когда дверь изъ гостиной въ эту комнату широко отворилась, и на порогѣ ея весьма нежданно для красивой барыни показался ея мужъ.

Онъ никогда до этой минуты (она пріучила его къ этому съ первыхъ же дней ихъ брака и пребыванія за границей,) не позволялъ себѣ входить къ ней, не постучавшись предварительно въ дверь и не дождавшисъ, пока она скажетъ: "entrez"! Что же такое произошло, что могло дать ему теперь поводъ "такъ забыться"? И полугнѣвно, полутревожно она съ мѣста своего предъ зеркаломъ смѣрила его взглядомъ отъ ногъ до головы:

— Что это за манеры? уронила она высокомѣрно, — развѣ такъ врываются въ женскую спальню порядочные люди?

— Ну-съ, насчетъ манеръ мы разсужденіе отложимъ пока въ сторону, рѣзко выговорилъ на это Провъ Ефремовичъ, рѣшительно входя въ комнату, — а мнѣ съ вами потолковать требуется.

— О чемъ это?

— А вотъ-съ услышите!

— И долго вы намѣрены "толковать"? язвительно спросила она:- я, предваряю васъ, умираю, спать хочу.

— Повремените крошечку, авось и въ живыхъ останетесь, отвѣтилъ онъ съ видимымъ въ свою очередь намѣреніемъ ироніи.

Онъ опустился въ кресло неподалеку отъ ея туалетнаго стола, уложивъ руки на колѣна и опустивъ голову, какъ бы собираясь съ мыслями.

— Варюшка, ступай! скучливымъ тономъ молвила Антонина Дмитріевна дѣвочкѣ, переобувавшей ей въ эту минуту ноги въ спальныя атласныя mules, — я позвоню тебя, когда нужно будетъ.

Дѣвочка приподняла отъ пола свое худенькое личико, обернулась на Сусальцева быстрымъ и вызывающимъ взглядомъ, медленно встала въ ростъ и также медленно, озираясь подозрительно на-ходу, будто хищный звѣрекъ, вышла изъ комнаты.

— Я васъ слушаю! произнесла вслѣдъ затѣмъ ея барыня, обращаясь къ мужу съ тѣмъ именно "величественнымъ" оттѣнкомъ интонаціи и головнаго движенія, съ какимъ на французской сценѣ королевы и принцессы говорятъ предъ ожидаемымъ зрителями монологомъ перваго сюжета: "Je vous écoute, parlez!"

— Вы это какъ же, Антонина Дмитріевна, началъ съ-оника Сусальцевъ, — во Флоренцію собираетесь?

— Да… А что? съ искреннимъ удивленіемъ спросила она.

— Ничего-съ, хихикнулъ онъ: — удивительно только мнѣ это маленько показалось, что вы такъ при всѣхъ твердо объявляете, а я… вѣнчанный мужъ вашъ… со всѣми вмѣстѣ впервой объ этомъ узнаю…

Антонина Дмитріевна принялась смѣяться.

— Прежде всего, не "впервой", потому, что еще въ Люцернѣ, при васъ, собираясь сюда, мы рѣшили съ Elly и маркизомъ, что поѣдемъ потомъ во Флоренцію и Римъ. Во-вторыхъ, мнѣ очень хорошо извѣстно, что вамъ совершенно все равно, куда ѣхать.

— Почему же это можетъ быть вамъ такъ хорошо извѣстно? А если даже, напротивъ того, я полагаю такъ, что не только во всякія Флоренціи тащиться, а даже и совсѣмъ съ заграничнымъ вояжемъ покончить надо.

— Съ чего же это вы вздумали? испуганно воскликнула Сусальцева.

— А съ того, очень просто, что если въ нашемъ коммерческомъ дѣлѣ на чужихъ полагаться, а самому, вмѣсто призору хозяйскаго, однѣ денежки по чужимъ краямъ сыпать, — самымъ скоропостижнымъ образомъ можно въ трубу вылетѣть.

— Развѣ вы получили какія-нибудь нехорошія извѣстія изъ Россіи? съ новою тревогой пролепетала она.

— Извѣстія аль неизвѣстія — все равно-съ, досадливо возразилъ Провъ Ефремовичъ. — Человѣку на то мозги даны, чтобы самъ разсужденіе могъ имѣть: позабавились, мало не милліончикъ франковъ въ два года просвистали, — баста, клапанъ заткнуть пора!

Онъ, какъ бы намѣренно и даже усиливаясь, выражался теперь чисто "купеческимъ" пошибомъ рѣчи, отъ котораго со времени женитьбы своей и въ обществѣ благовоспитанныхъ соотечественниковъ, съ коими почти исключительно, благодаря женѣ, водился въ Парижѣ, успѣлъ было совсѣмъ отвыкнуть; внутреннему раздраженію его словно утѣшительнѣе было выливаться въ грубовато-энергическую форму выраженія той среди, изъ которой вышелъ онъ…

— Вы, кажется, сами, колко замѣтила Антонина Дмитріевна на упрекъ, слышавшійся ей въ этихъ словахъ мужа, — не мало потѣшились на потраченныя вами за то время деньги.

— Извѣстно, хихикнулъ еще разъ Провъ Ефремовичъ, — за науку въ мои годы платить не дешево приходится.

— За какую науку?

И брови у нея сжались.

— А то какъ же-съ! Съ князьями вашими и графами вожжаться умѣть, подъ ручку съ ними за панибрата но бульварамъ прогуливаться, безъ счету и отдачи имъ billets de mille [46] въ видѣ якобы займа предоставлять, и все это благороднѣйшимъ манеромъ, иронически подчеркнулъ онъ, — что-бъ и тебя за чистокровнѣйшаго жантильома принимали, — наука тоже не маленькая для нашего брата!…

Ее всю коробило отъ этого "хамскаго" тона, какъ говорила она себѣ внутренно…

— Не я, конечно, съ едва сдерживаемымъ отвращеніемъ молвила она громко, — учила васъ ссужать деньгами встрѣчнаго и поперечнаго, а если вы, какъ говорите, выучились "держать себя" иначе… или умѣли прежде, такъ за это порядочный человѣкъ, вѣско подчеркнула она въ свою очередь, — можетъ быть только благодаренъ тѣмъ, кому онъ этимъ обязанъ.

Провъ Ефремовичъ слегка опѣшилъ: противъ этого возражать ему было нечего… А "сердце сорвать" все-таки на чемъ-нибудь нужно было… Онъ придрался къ ея же словамъ:

— Какъ если "порядочный", такъ и съ нимъ, полагаю, люди должны порядочно обращаться!

Она намѣренно и продолжительно зѣвнула.

— Для чего и на какомъ основаніи говорите вы мнѣ этотъ вздоръ? Какая васъ муха укусила сегодня?

Его такъ и взорвало вдругъ отъ этого пренебрежительнаго тона: щеки его раскраснѣлись, глаза запылали…

— А такая-съ, воскликнулъ онъ рѣзкимъ голосомъ, — что, каковъ я ни есть, а на роль мужа пѣвицы согласія моего не будетъ никогда!

— Это еще что такое "мужъ пѣвицы"?

И глаза ея пытливо приковались въ его лицу.

Но онъ, какъ бы съ тѣмъ, чтобы не давать ей читать на этомъ лицѣ, вспрянулъ съ мѣста и зашагалъ словно на пружинахъ по комнатѣ съ судорожнымъ подрягиваніемъ своихъ могучихъ рукъ и ногъ.

— Каковъ ни на есть, повторилъ онъ на-ходу, — а былъ я всегда, есмь и буду самъ-человѣкъ… и чтобы меня въ родѣ перваго дворецкаго при красавицѣ-женѣ почитали — это дудки-съ, этому никогда не бывать!.. Очень я хорошо понимаю, что при вашей наружности и воспитаніи каждому лестно состоять съ вами въ знакомствѣ… а только опять полагаю я такъ, что, находись вы… въ обстановкѣ… пониже не чѣмъ въ какой находитесь теперь, число этихъ вашихъ ферлакуровъ и пріятельницъ изъ знатныхъ сократилось бы не на малую толику…

— Что же, вспыхнула вся Антонина Дмитріевна, — вы желаете, кажется, уколоть меня тѣмъ, что взяли меня безъ состоянія?..

Она усмѣхнулась злою усмѣшкой, вскинула слегка плечами вверхъ и проговорила какъ бы про себя:- Это меня впрочемъ не удивляетъ.

"Чего отъ тебя, мужика, и ждать иного", досказалъ себѣ за нее Провъ Ефремовичъ, и самъ покраснѣлъ до волосъ, не то отъ обиды, не то отъ "совѣсти".

— Никакъ я и ничѣмъ не намѣренъ колоть васъ, началъ онъ, насколько могъ мягче и приличнымъ языкомъ, — а желалъ только сказать, что въ супружествѣ каждый свою долю приноситъ: одинъ — одно, другой — другое. Зачѣмъ же пренебрегать-то одному другимъ… и самимъ вамъ, примѣрно, можетъ-ли бытъ пріятно, если вашего мужа, при васъ же, ни во что ставить будутъ?

Сусальцева потянулась съ папироской въ рукѣ къ одной изъ свѣчей, зажженныхъ на ея туалетномъ столѣ, и медленно заговорила:

— Съ первой минуты, когда вы такъ… безцеремонно ворвались ко мнѣ, я поняла, что вы чѣмъ-то оскорбились… и даже именно чѣмъ… Князь Іоаннъ сейчасъ недостаточно былъ любезенъ съ вами, — такъ?

Этотъ выраженный вслухъ чужими устами тайный мотивъ его раздраженія, какъ всегда бываетъ въ такихъ случаяхъ, смутилъ Прова Ефремовича.

— Никакихъ "любезностей" мнѣ его не нужно, пробормоталъ онъ досадливо, — ни братъ онъ мнѣ, ни сватъ, и въ дружбу къ нему не прошусь. Высокихъ особъ, какъ онъ, не мало тоже перевидать успѣлъ, и Уэльскаго принца, и Голландскаго, и нѣмецкихъ всякихъ, и даже многихъ, какъ вамъ извѣстно, въ вашемъ салонѣ, у себя въ домѣ, значитъ, въ Парижѣ, принималъ. Такъ мнѣ не невидаль такое лицо, и очень хорошо я понимаю, какъ себя съ такимъ должно держать… И напрасно поэтому родственница ваша, графиня фонъ-Драхенбергъ, будто за стыдъ себѣ почла назвать меня ему, вырвалось у Сусальцева какъ бы противъ воли.

Жена его еще разъ приподняла плечи:

— И все-таки представила васъ, — чего-жь вамъ больше?

— Да-съ, и такъ, будто фамилія моя ей губы жгла.

— Ахъ, Боже мой, вскрикнула съ неудержимымъ глумленіемъ Антонина Дмитріевна:- вы бы еще хоотѣли, что-бъ у нея фамилія Сусальцевъ медомъ истекла изъ устъ?

Провъ Ефремовичъ широко раскрывшимися зрачками глянулъ въ ея злобно сверкнувшіе глаза и поблѣднѣлъ, какъ полотно… Онъ какъ-то разомъ, всѣмъ существомъ понялъ въ этотъ мигъ, что эта женщина, его жена, ненавидѣла его…

При первомъ столкновеніи (онъ два года сряду, смутно предчувствуя это, тщательно избѣгалъ его,) это должно было обнаружиться. Она ненавидѣла его, его плебейскую фамилію, его "мужичество", и не была въ силахъ преодолѣть въ себѣ этого чувства, — онъ это ясно увидалъ теперь… Мальчики запрыгали у него въ глазахъ.

— Напрасно въ такомъ случаѣ, заговорилъ онъ, скрипя лихорадочно зубами, — рѣшились вы такую зазорную фамилію на себя принять… напрасно!.. Вашей бѣлой кости не мало теперича молодцовъ по міру шляется, могли бы любаго боярскаго или княжескаго рода по себѣ найтить, — въ волостяхъ даже писарями иные служатъ, съ Юрьевымъ вашимъ по сосѣдству крестьянъ сосутъ, доходы тоже порядочные, жить можно… А то вы ишь кого себѣ взяли, — нашего брата, сермягу сѣрую…

Онъ чувствовалъ, что "еще немножко" — и онъ кинется на нее, изобьетъ ее въ кровь, своими огромными "мужицкими" руками… Онъ сдержался, оборвалъ рѣчь, передохнулъ. — Толковать съ вами пространно объ этомъ предметѣ, полагаю я, незачѣмъ. А скажу я вамъ просто, съ чего началъ, опять: оставаться за границей я не согласенъ и даю вамъ потому три дня сроку на сборы, а затѣмъ — не угодно-ли домой, въ Россію?

— Не угодно! самымъ хладнокровнымъ тономъ молвила она на это.

— Чего-съ? какъ бы не довѣряя ушамъ своимъ, переспросилъ Сусальцевъ:- вамъ не угодно ѣхать со мною?

— Нѣтъ! повторила она тѣмъ же тономъ.

— Такъ что же вы дѣлать полагаете? уже нѣсколько какъ-бы растерянно спросилъ онъ опять.

— Поѣду во Флоренцію, какъ сказала.

— Съ чѣмъ это, позвольте узнать?

— Вы мнѣ дадите денегъ, сколько нужно будетъ.

— Я дамъ!..

Онъ захохоталъ, словно давился: — съ чего-жь это вы взяли?

Она повернула на него взглядомъ, выражавшимъ полнѣйшее удивленіе:

— Я не разведенная съ вами жена; вы обязаны давать мнѣ содержаніе соотвѣтственно вашему состоянію.

— Состоянія моего никто не считалъ, закричалъ онъ съ новымъ порывомъ гнѣва, — а содержаніе давать обязанъ женѣ мужъ, когда она съ нммъ, а не врозь живетъ.

— Я васъ отъ себя не гоню, а ѣхать съ вами не могу.

— Почему не можете?

— Мнѣ вреденъ холодъ въ Россіи.

— Давно-ли это?

Она только засмѣялась и закурила новую папироску.

— Ну-съ, это какъ вы себѣ знаете, отрѣзалъ Провъ Ефреновичъ, чувствуя, какъ поднявшаяся кровь билась стремительно въ его вискахъ, — а только, если вамъ угодно оставаться за границей безъ меня, я вамъ гроша не дамъ.

— Не дадите добровольно — заставятъ! невозмутимо произнесла она въ отвѣтъ.

— "Заставятъ"? едва былъ онъ въ силахъ выговорить:- кто-жь это… и какъ… можетъ заставить меня?..

— Очень просто: я подамъ просьбу, куда слѣдуетъ, что вы, при вашихъ средствахъ, изъ злобы на меня оставляете меня умирать съ голоду.

— Вы… вы подадите?..

— Подамъ!

Сусальцевъ, не помня уже себя, ринулся на нее съ мѣста съ высокоподнятыми кулаками…

Но онъ не успѣлъ еще добѣжать до нея, какъ она стояла въ ростъ у стѣны. нажимая пуговку воздушнаго звонка, въ силу продолжительности котораго чуть-ли не весь отель долженъ былъ сбѣжаться сейчасъ въ ея покой.

И въ то же время изъ ближайшей комнаты выскочила очевидно все время подслушивавшая подъ дверью Варюшка и кинулась между барыней своею и ея мужемъ, готовая (онъ это видѣлъ,) вцѣпиться ему немедленно ногтями въ лицо.

Провъ Ефремовичъ вздрогнулъ съ головы до ногъ, плюнулъ во весь ротъ по адресу жены и бросился вонъ изъ комнаты…

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

— Все тотъ же вы?

— Зачѣмъ мѣняться мнѣ!

Горе отъ ума.

Владиміру Петровичу Ашанину уже перевалило за пятьдесятъ лѣтъ, но "безлошадное крыло времени", какъ говорилось встарь, коснулось лишь словно pro forma этого "баловня природы" съ той поры когда мы впервые познакомились съ нимъ, благосклонный читатель мой. Въ порѣдѣвшей довольно замѣтно шапкѣ его волосъ начинали кое-гдѣ проглядывать серебряныя нити, но волосы эти все такъ же живописно кудрявились вокругъ смуглаго, все еще свѣжаго чела и большіе черные глаза горѣли все тѣмъ же юношески пылкимъ, соблазняющимъ женщинъ огнемъ, какъ въ тѣ давно минувшіе годы когда въ полупрозрачной тьмѣ майскихъ ночей поджидалъ онъ Ольгу Акулину въ аллеяхъ Сицкаго. "Обломокъ старыхъ поколѣній", онъ оставался неизмѣнно вѣренъ традиціямъ своего былаго донъ-жуанства и, вопреки всякимъ "новымъ вѣяніямъ", плѣнялъ теперь демократокъ-дочекъ все тѣми же вкрадчиво дерзкими пріемами обольщенія какими въ оны дни завоевывалъ сердца маменекъ "барынь". Въ свѣтъ онъ давно пересталъ ѣздить, да и какой же теперь "свѣтъ" въ Москвѣ? А въ послѣднее время всѣ часы остававшіеся у него свободными отъ занятій по театру проводилъ въ Стрѣльнѣ за Тверскою заставой, или въ одномъ скромномъ домикѣ на Патріаршихъ прудахъ: очень ужь полюбилъ Владиміръ Петровичъ цыганское пѣніе за этотъ годъ…

Мы застаемъ его въ настоящую минуту у себя дома, въ его изящно убранной, холостой квартирѣ въ мѣстности сосѣдней съ Большою Дмитровкой. Десять часовъ только-что пробило въ его кабинетѣ, отдѣлявшемся отъ спальни большою ковровою занавѣсью. За нею, въ спальнѣ, происходитъ обычное здѣсь утреннее священнодѣйствіе. Дюжій русскій парикмахеръ Ѳедоръ, переименовавшій себя "для репутаціи" во французскаго "Théophile, coiffeur", наводитъ красоту за своего кліента: брѣетъ ему подбородокъ, подвиваетъ усы а выливаетъ на его расчесанную волосокъ къ волоску голову цѣлый флаконъ eau athénienne… Но вотъ онъ кончилъ. Старый красавецъ, оглянувъ себя въ послѣдній разъ въ широкое туалетное зеркало у котораго сидѣлъ, скинулъ съ плечь пудермантель и, отпустивъ "Теофиля", направился въ уголъ къ висѣвшей тамъ большой иконѣ Спасителя, предъ которою теплилась неугасимая лампада, и сталъ благоговѣйно на молитву, обернувшись спиной къ увѣнчанной гроздіями гологрудой вакханкѣ, глядѣвшей пьяными глазами съ противоположной стѣны… Тотъ же двойственный характеръ набожности и грѣховности носило а все остальное здѣсь: за столѣ предъ зеркаломъ, между цѣлою массой англійскихъ щетокъ, черепаховыхъ гребней, ногтяныхъ пилокъ и всякихъ иныхъ принадлежностей тщательнаго туалета, гранатовыя четки лежали рядомъ съ маленькимъ блѣдно-розовымъ башмачкомъ, очевидно скинутымъ "на память" съ ножки молоденькой балерины; перламутровые крестики изъ Іерусалима, финифтяные образки отъ кіевскихъ святынь висѣли надъ кроватью покрытой жемчужнаго цвѣта атласнымъ одѣяломъ, расшитымъ по краямъ гирляндой розъ изъ справа и съ огромнымъ вензелемъ владѣльца его по срединѣ, работа и подарокъ влюбленной мастерицы рукодѣлья. Запахъ лампаднаго масла пробивалъ сквозь своеобразный букетъ только-что откупоренной большой стклянка духовъ, содержавшей въ себѣ какую-то смѣсь иланъ-иланга, ландыша и вервены, которую Ашанинъ приготовлялъ самъ по изобрѣтенному имъ особому рецепту… Во всемъ этомъ было что-то невольно говорившее о типахъ кавалеровъ давно исчезнувшихъ временъ когда религіозный энтузіазмъ и земныя страсти переплетались органически въ какое-то одно, цвѣтистое цѣлое. Недаромъ прозывалъ Ашанина "un raffinй [47] du temps de la Saint-Barthélémy петербургскій пріятель его, князь Щенятевъ, большой зубоскалъ, острословъ и неудачникъ…

Въ кабинетѣ ждали хозяина похолодѣвшій уже стаканъ чая и актеръ Ростиславщевъ, сѣдовласый и добродушный мудрецъ, за потерей голоса перешедшій безъ малѣйшаго неудовольствія съ амплуа перваго тенора московской оперы за роли податчика писемъ и гостя въ труппѣ Малаго Театра, совершенно довольный пятью рублями разовыхъ которые получалъ за выходъ, благодаря особому предстательству за него Ашанина. Онъ, въ изъявленіе благодарности и преданности Владиміру Петровичу, являлся къ нему аккуратно каждый день въ десять часовъ утра, присаживался къ круглому столу за которымъ тотъ отпивалъ свой чай изъ стакана медленными глотками, дымя въ интервалахъ изъ пѣнковой трубки, изображавшей нагую сирену съ рыбьимъ хвостомъ; вынималъ изъ стоявшаго тутъ же футляра затасканныя отъ частаго употребленія карты и принимался за пасьянсъ, за которымъ хозяинъ въ свою очередь слѣдилъ зоркими глазами. Разговоры между ними были коротки и относилась исключительно къ ихъ домашнимъ, театральнымъ дѣламъ. Съ первымъ ударомъ одиннадцати часовъ Ростиславцевъ также аккуратно вставалъ, раскланивался и отправлялся на репетицію. Не видя у себя утромъ за пасьянсомъ Ростиславцева Ашанинъ по всей вѣроятности удивился бы въ такой же мѣрѣ какъ еслибъ ему сказали что воры прошедшею ночью похитили Царь-пушку изъ Кремля.

— Здравствуйте, Петръ Михайловичъ, говорилъ онъ, выходя, омовенный тѣлесно и духовно изъ спальни и садясь на свое плетеное кресло у стола;- что новаго?

— Три декораціи разрѣшено написать для новаго балета, отвѣтилъ тотъ, укладывая червонную даму на трефоваго короля.

— Вы почемъ знаете? быстро спросилъ Ашанинъ;- у насъ офиціально ничего нѣтъ изъ Петербурга.

— Шрамъ, декораторъ, письмо получилъ, встрѣтилъ его сейчасъ идучи сюда; самъ хотѣлъ къ вамъ быть съ этимъ, пріятель у него тамъ въ конторѣ есть: вмѣсто семи, пишетъ, декорацій, на какія просятъ у васъ въ Москвѣ разрѣшенія, баронъ согласенъ на три, а представленную смѣту въ десять тысячъ изволилъ сократить на двѣ съ половиной.

— Я зналъ это, съ какою-то словно торжествующею улыбкой проговорилъ на это Ашанинъ.

Ростиславцевъ поднялъ за него съ изумленіемъ глаза:

— Какъ такъ, вѣдь вы, говорите, ничего офиціально не получали?

— Я и не офиціально… Варвара Аѳанасьевна открыла, примолвилъ какъ бы таинственно старый красавецъ.

— Гадалка? въ самомъ дѣлѣ? давно это?.

И отставной теноръ, смѣшавъ карты не вышедшаго пасьянса, принялся торопливо тасовать ихъ, не отрываясь взглядомъ отъ своего собесѣдника, откровеніе котораго видимо заинтересовало его.

— Вчера заѣзжалъ къ ней предъ театромъ… Есть тутъ одно обстоятельство безпокоющее меня, примолвилъ слегка морщась Ашанинъ.

— Насчетъ Зильбермана? участливо спросилъ Ростиславцевъ.

Тотъ махнулъ рукой:

— Я немъ и думать забылъ! Коли отсрочить не хочетъ, пусть подаетъ ко взысканію… Пусть всѣ они подаютъ! Рано ли, поздно ли, одинъ конецъ — опишутъ… Нѣтъ, я о другомъ…

Ростиславцевъ качнулъ головой: знаю-молъ о чемъ.

— Такъ что жь вамъ Варвара-то Аѳанасьевна напророчила?

— Я вамъ говорю, просто удивительно что за даръ прозрѣнія у этой женщины! Глядитъ въ гущу — она за кофейной гущѣ гадаетъ — будто въ зеркалѣ все такъ и проходитъ предъ ней… "У васъ, говоритъ, много теперь заботъ всякихъ и безпокойства, только вы запрасно не тревожьтесь, потому все это должно къ вашему удовольствію кончиться. Перво-наперво, говоритъ, женщина тутъ одна, съ которою вы въ близости состоите, брюнетка, дѣвица она или изъ актерокъ, не знаю, а только не изъ вашего дворянскаго сословія показываетъ… И молодая она, изъ себя красивая и большую къ вамъ преданность имѣетъ." "Сколько времени, можете сказать, спрашиваю, состою я съ этою женщиной въ близости?" "Въ августѣ четыре года будетъ", отвѣчаетъ. Именно такъ, какъ вамъ извѣстно.

— Удивительно! вскликнулъ Ростиславцевъ, слегка даже перемѣняясь въ лицѣ подъ вліяніемъ суевѣрнаго чувства.

Ашанинъ, съ выраженіемъ подобнаго же суевѣрнаго благоговѣнія въ чертахъ и тонѣ голоса, продолжалъ:

— Вы, говоритъ, сами спервоначала очень любили эту женщину и привыкли, но теперь она вамъ въ тягость, а вамъ совѣсть мѣшаетъ кинуть ее и отъ этого самого вы себѣ покою не знаете. Только все это неожиданно для васъ развяжется какъ нельзя лучше, такъ что вы сами удивитесь." "Какъ же это можетъ развязаться?" спрашиваю я ее опять. "Очень просто: такой будетъ случай что она васъ будетъ ожидать къ себѣ по обѣщанію, а вы не пріѣдете; она очень разсердится за это и сама пожелаетъ разойтись съ вами…"

— Что же, Владиміръ Петровичъ, воскликнулъ прерывая Ростиславцевъ, — если такъ, то дѣйствительно чего же лучше! Съ одной стороны Зильберманы всякіе, а тутъ женщина на рукахъ… Коли сама васъ развяжетъ, благословляйте Создателя…

Старый Донъ-Жуанъ усмѣхнулся:

— Погодите, я не досказалъ. Разрывъ, какъ уже знаете, долженъ произойти изъ-за того что я не пріѣду къ ней по обѣщанію, но главная тутъ причина "другая женщина"…

— Ну такъ! комически вздохнулъ отставной теноръ.

— И это въ связи съ представленіемъ моимъ въ Петербургъ о декораціяхъ для новаго балета.

Ростиславцевъ даже руками всплеснулъ:

— Что вы! все это она въ гущѣ видитъ?

— "Показываетъ", повторяя выраженіе Варвары Аѳанасьевны, подтвердилъ Ашанинъ съ полнымъ убѣжденіемъ въ несомнѣнности такого "показанія" кофейной гущи. — "Вы, говоритъ, хлопочете на счетъ какихъ-то денегъ и будто какъ бы не для себя собственно, а въ какомъ-то чужомъ интересѣ. Деньги эти вы получите, только не всѣ, и узнаете объ этомъ чрезъ одну молодую даму, а въ скорости послѣ того изъ-за самой этой дамы выйдетъ у васъ ссора съ вашимъ предметомъ."

— Что за притча! засмѣялся Ростиславцевъ, — дама-то эта выходитъ — я; потому объ отказѣ барона сообщено вамъ сейчасъ мною.

Въ кабинетъ въ эту минуту донесся изъ передней звонъ колокольчика, и вслѣдъ за тѣмъ вошелъ въ комнату дежурный капельдинеръ въ придворной ливреѣ, съ письмомъ и визитною карточкой въ рукѣ.

Анастасія Дмитріевна Ларина, прочелъ Ашанинъ на карточкѣ, взглянулъ на письмо… "Отъ Ошмянскаго", быстро выговорилъ онъ, взглянувъ на Ростиславцева, вскрылъ поспѣшно конвертъ и обращаясь къ дежурному:

— Попроси эту госпожу въ гостиную! приказалъ онъ и принялся читать. Но едва пробѣжавъ первыя строки, онъ задрожавшею мгновенно рукой протянулъ письмо Ростиславцеву:

— Читайте: вѣрно или нѣтъ видитъ Варвара Аѳанасьевна.

Письмо было изъ Петербурга отъ состоявшаго въ пріятельскихъ отношеніяхъ съ Ашанинымъ секретаря всевластнаго въ ту пору въ театральномъ вѣдомствѣ лица и начиналось такъ:

"Пользуясь случаемъ отъѣзда подательницы, г-жи Лариной, которая сама изъяснитъ вамъ о предметѣ своихъ желаній и для которой, не сомнѣваюсь, вы сдѣлаете все что отъ васъ зависитъ, какъ и для всѣхъ кто только прибѣгаетъ къ вамъ, я со своей стороны считаю не безполезнымъ извѣстить васъ, до полученія вами формальнаго о томъ извѣщенія, что на послѣднее представленіе ваше о новыхъ декораціяхъ его высокопревосходительство…" Слѣдовало буквальное повтореніе того что писалъ декоратору Шраму пріятель его изъ той же канцелярія главнаго театральнаго управленія.

— Удивительно! повторилъ спирающимся голосомъ отставной теноръ, нервно дернувъ плечомъ.

Ашанинъ принималъ очень горячо къ сердцу всѣ интересы театра, и скаредничанье барона, постоянно отказывавшаго, въ прямой ущербъ дѣйствительныхъ выгодъ дѣла, тамъ гдѣ расходы на оное представлялись совершенно необходимыми, приводило его всегда въ крайнее раздраженіе. Но въ настоящемъ случаѣ чувство досады сводилось у него на "нѣтъ" въ виду того удовлетворенія которое доставляло ему "поразительное" доказательство несомнѣннаго пророческаго дара гадалки, въ совѣщаніяхъ съ коею онъ проводилъ цѣлые часы по нѣсколько разъ въ недѣлю; онъ, чуть не ликуя, направился своими торопливо-мелкими шажками въ гостиную, гдѣ его ожидала госпожа Ларина.

Это была еще весьма молодая, но съ усталымъ, блѣднымъ и худымъ лицомъ особа, одѣтая въ скромное, хорошо скроенное, шерстяное платье темнаго цвѣта и въ такой же скромной, но свѣжей шляпкѣ съ полуопущенною вуалеткой, сквозь которую сквозили большіе и прекрасные, сколько можно было судить, глаза.

— Не знаю, узнаете ли вы меня, Владиміръ Петровичъ? проговорила она, увидавъ его и подымаясь съ турецкаго дивана роскошно расшитаго шелковыми узорами по красному сукну, какъ и вся остальная мебель этой парадной пріемной пожилаго московскаго Донъ-Жуана.

— Ахъ, Боже мой, конечно! воскликнулъ онъ, протягивая руку и дружески пожимая ея тонкіе пальцы:- карточка ваша мнѣ ничего не сказала; Лариной я никакой не знаю, но по голосу и лицу узналъ васъ съ первой минуты… Вы замужъ вышли вѣроятно съ тѣхъ поръ какъ я имѣлъ удовольствіе видѣть васъ здѣсь — тому два года кажется? — на этомъ самомъ мѣстѣ, примолвилъ Ашанинъ, съ ласкательнымъ оттѣнкомъ въ улыбкѣ и тонѣ рѣчи.

Она усмѣхнулась слегка:

— Нѣтъ, я все также не замужемъ; Ларина — мой театральный псевдонимъ… который я возобновляю теперь, примолвила она сквозь слезы.

— Возобновляете? повторилъ вопросительно Ашанинъ.

— Да, я цѣлый годъ… я была за Дунаемъ во время войны, какъ бы застыдясь объяснила она.

— Въ Красномъ Крестѣ?… И вернулись оттуда цѣлы и здравы? спросилъ онъ съ живымъ участіемъ.

— Нѣтъ, у меня былъ тифъ… какъ у всѣхъ тамъ, добавила она съ новою легкою усмѣшкой, — но, какъ видите, жива… Я изъ Петербурга привезла вамъ письмо отъ господина Ошмянскаго, поспѣшила она перемѣнить разговоръ.

— Какже, благодарю васъ очень! Онъ мнѣ пишетъ прося о моемъ содѣйствіи вамъ… Но въ чемъ — вы сами мнѣ должны объяснить, говоритъ онъ… Для этого мнѣ рекомендаціи его не нужно, молвилъ улыбаясь Ашанинъ, — мы съ нимъ старые знакомые и чрезъ посредство человѣка котораго я ото всей душа люблю и уважаю, Бориса Васильевича Троекурова… Давно не было его въ Москвѣ, и я въ послѣднее время не имѣю о немъ никакихъ извѣстій… А вы?

— Я слышала, онъ за границей съ дочерью.

— Сами вы не были въ его мѣстахъ?

— Нѣтъ, я прямо изъ Болгаріи проѣхала въ Петербургъ съ общиною сестеръ въ которой состояла.

— Навидались вы тамъ всякихъ ужасовъ, за Дунаемъ, воображаю, сказалъ Ашанинъ, все внимательнѣе вглядываясь въ свою собесѣдницу.

— Да, подтвердила она, — но съ тѣмъ вмѣстѣ пришлось видѣть столько самоотверженія, покорности, столько (она какъ бы искала выраженія)… святыхъ чувствъ что о темныхъ сторонахъ забываешь… Нельзя не полюбить ото всей души русскаго простаго человѣка когда узнаешь его такъ какъ намъ дано было узнать его теперь, пояснила дѣвушка. Въ голосѣ ея слышалась трогательная нота; она приподняла вуалетку, и предъ Ашанинымъ сверкнули какъ двѣ звѣзды ея загорѣвшіеся глубокіе каріе глаза.

Онъ видѣлъ ихъ тому два года эта глаза, это все такъ же какъ и теперь блѣдное и выразительное лицо, но они въ ту пору не произвели за него никакого впечатлѣнія. Въ настоящую же минуту онъ чувствовалъ что его "подмываетъ", какъ выражался онъ внутренно. "Изъ за этой женщины", по предсказанію Варвары Аѳанасьевны, долженъ былъ произойти у него разрывъ съ тою "фараонкой" [48] изъ Стрѣльны, которую "совѣсть не позволяла ему до сихъ поръ покинутъ", и онъ глядѣлъ теперь за эту ниспосылаемую ему таинственною судьбой "избавительницу" съ полною уже готовностью предоставить eй со своей стороны всякое право и основаніе споспѣшествовать его избавленію.

— Вы надолго теперь въ Москву? поспѣшилъ онъ спросить въ соотвѣтствіе тому что роилось у него теперь въ головѣ.

— Это будетъ отчасти отъ васъ зависѣть, отвѣчала она на это какъ бы не совсѣмъ увѣренно.

— Отъ меня? Въ такомъ случаѣ вы отсюда никогда не уѣдете! воскликнулъ Ашанинъ, и лицо его, по давнишней привычкѣ, приняло тотчасъ же то елейно вызывающее выраженіе, напоминавшее нѣсколько заигрываніе старой кокотки, которое до сихъ поръ производило, какъ онъ зналъ, неотразимый эффектъ на женщинъ удостоиваемыхъ имъ своего вниманія.

Но дѣвушка въ отвѣтъ на это взглянула на него такимъ "невинно" удивленнымъ взглядомъ что ему стало тутъ же совѣстно (ему припомнилось письмо отъ Бориса Васильевича Троекурова которое она привезла ему въ первый разъ и мѣсто въ этомъ письмѣ гдѣ говорилось о "полномъ уваженіи и участіи коихъ достойна эта молодая особа"), и, опустивъ свои лукавые глаза, онъ продолжалъ уже надлежащимъ тономъ:

— Съ Краснымъ Крестомъ вы теперь покончили и думаете опять на сцену, такъ ли?

— Да.

— Имѣете вы ангажементъ куда-нибудь?

— Я бы могла, еслибы захотѣла, поступить опять въ *** (Ларина назвала одинъ изъ большихъ русскихъ университетскихъ городовъ): тамошній антрепренеръ очень просилъ меня объ этомъ когда я собралась въ сестры…

— Вы тамъ большой успѣхъ имѣли, я знаю, перебилъ ее Ашанинъ: — васъ видѣлъ одинъ мой знакомый въ Маріи Стюартъ и отзывался съ восхищеніемъ о вашей игрѣ.

Лицо Лариной заалѣло слабымъ румянцемъ: отзывъ этотъ видимо вызывалъ въ ней давно не испытанное ощущеніе радости.

— Тамошняя публика, дѣйствительно, была очень благосклонна ко мнѣ, сказала она и какъ бы невольно добавила:- но положеніе провинціальной актрисы ужасно тяжело!…

— Не тяжелѣе все же, думаю, усмѣхнулся ея собесѣдникъ, — того креста который взялись вы нести въ военномъ госпиталѣ, среди умирающихъ и зараженныхъ, при всевозможныхъ лишеніяхъ и изнуряющемъ трудѣ?

— Ахъ, какъ можно! вскликнула горячо недавняя сестра:- тамъ о лишеніяхъ не думаешь, тамъ рядомъ съ трудомъ такое душевное спокойствіе… такое удовлетвореніе, примолвила она, безсознательно подчеркивая;- знаешь что ты нужна, что ты истинному дѣлу служишь и какъ въ семьѣ себя чувствуешь, среди братьевъ, всѣ тебя любятъ, радуются тебѣ…

Она оборвала вдругъ и отвела глаза въ сторону, будто говоря себѣ: "къ чему объ этомъ распространяться"! Ашанинъ качнулъ головой:

— Въ театральномъ быту приходится испытывать совершенно противоположное: не удовлетвореніе и братскія чувства, а терзанія и вражду… А все же васъ опять туда тянетъ?

— Тянетъ, Владиміръ Петровичъ! вырвалось неудержимо изъ устъ Настасьи Дмитріевны. И столько искренности и неожиданной наивной какой-то прелести сказалось въ эту минуту во всей ея наружности что въ вѣчно юной головѣ пожилаго красавца снова закопошилась мысль: а вѣдь по гаданію непогрѣшимой Варвары Аѳанасьевны выходитъ что никакая иная какъ эта "женщина" должна его вызволить изъ узъ фараонки"…

— И еслибы вы нашли возможность, говорила она между тѣмъ, — исполнить теперь то на что давали вы мнѣ нѣкоторую надежду два года назадъ…

Онъ не далъ ей договорить:

— Зависѣло бы это отъ меня, вы бы завтра приняты были въ труппу Малаго Театра. Но мы здѣсь лишенныя всякаго значенія пѣшки на шашешницѣ: слоны и ферязи орудующіе нашимъ злополучнымъ театральнымъ дѣломъ сидятъ въ Петербургѣ и будто единственно для того чтобы тормозить и придушивать все что можетъ служитъ преуспѣянію его… Вы не были тамъ у барона Каниппера?

— Онъ меня не принялъ, и меня въ его канцеляріи направили къ секретарю его, господину Ошмянскому.

— Который, въ свою очередь, какъ они всегда тамъ дѣлаютъ, направляетъ васъ ко мнѣ, зная напередъ что станемъ мы отсюда просить о принятіи васъ въ труппу, патронъ его сочтетъ непремѣннымъ своимъ долгомъ, въ виду все того же соблюденія экономіи, à tout prix, отказать вамъ въ этомъ наотрѣзъ, желчно выговорилъ Ашанинъ, оборачиваясь машивально въ то же время на входившаго въ эту минуту въ комнату камердинера своего Максима, маленькаго, юркаго и смѣтливаго малаго, съ птичьимъ лицомъ и плутоватымъ пошибомъ наружности слугъ старинныхъ французскихъ комедій, — un Frontin digne de son maitre, какъ говорилъ про него все тотъ же князь Щенятевъ… Онъ быстро подошелъ къ барину, сунулъ ему какое-то письмо въ пальцы и по одной игрѣ его физіономіи Ашанинъ догадался кѣмъ оно было ему писано.

— Извините, проговорилъ онъ, поспѣшно вставая и подходя къ окну прочесть письмо.

Оно содержало лишь нѣсколько словъ: "Два дня не видала. Если не можешь обѣдать, пріѣзжай непремѣнно сегодня вечеромъ. Жду отвѣта".

— Кто принесъ? спросилъ вполголоса Донъ-Жуанъ.

— Кухарка ихняя, отвѣтилъ еле слышно Лепорелдо;- говоритъ, весь вчерашній день проплакали ожидамши васъ.

— Хорошо, скажи что обѣдать не могу, а вечеромъ буду… непремѣнно, промолвилъ Ашанинъ, безсознательно повторяя подчеркнутое "фараонкою" въ запаскѣ слово. Но лицо его замѣтно омрачилось…

— Извините, повторилъ онъ, возвращаясь къ своему мѣсту противъ дивана на которомъ сидѣла его гостья.

— Не задерживаю ли я васъ? проговорила она, — у васъ дѣло, можетъ-быть…

— Ахъ нѣтъ, пожалуста! вскликнулъ онъ, какъ-то вдругъ страшно испугавшись что она "сейчасъ встанетъ и уйдетъ";- никакого у меня дѣла нѣтъ въ эту минуту, кромѣ вашего, и я весь къ вашимъ услугамъ.

— Что же мое дѣло, промолвила она печально, — когда я вижу изъ вашихъ словъ что нѣтъ надежды…

— Надежды никогда терять не надо, усмѣхнулся онъ;- представленіе о васъ мы во всякомъ случаѣ сдѣлать можемъ, а тамъ быть-можетъ и вывезетъ… У насъ на драматическія роли европейскаго репертуара исполнителей нѣтъ, а возобновить этотъ репертуаръ моя всегдашняя мечта… Вѣдь это просто позоръ: какой-нибудь антрепренеръ въ губернскомъ городѣ находитъ возможность поставить Марію Стюартъ, напримѣръ, а московская Императорская сцена не можетъ этого сдѣлать — сыграть некому!… Нашъ бытовой репертуаръ погубилъ у васъ цѣлое поколѣніе актеровъ, воскликнулъ съ горечью старый театральный энтузіастъ;- воспитавшись на Любимахъ Торцевыхъ да за Подхалюзнныхъ — пойдти, подымись на высоту Гамлета или Валленштейна! Геніальный актеръ былъ покойный Провъ Михайловичъ Садовскій, а вздумалъ попробовать себя въ Лирѣ, срамота вышла… Школа, традиція, воспитательное значеніе театра — все это у насъ сметено съ лица сцены, хоть сначала начинай!… Да что объ этомъ говорить! перебилъ онъ себя, проводя рукою по лбу, — не поможешь!.. Возвратимся къ вамъ, это гораздо интереснѣе. Мы будемъ просить о васъ отсюда, я уговорю это сдѣлать нашего здѣшняго набольшаго; но вамъ слѣдовало бы прежде самимъ заявить о себѣ…

— Дайте мнѣ дебютъ! поспѣшила она сказать на это.

Онъ усмѣхнулся:

— Заставьте насъ дать вамъ его поневолѣ, а не изъ милости.

— Я васъ не понимаю, промолвила дѣвушка, глядя за него съ удивленіемъ.

— Я вамъ открою одну изъ нашихъ тайнъ, отвѣтилъ онъ ей шутливо:- вотъ видите, начальство у насъ терпѣть не можетъ печати, но вмѣстѣ съ тѣмъ страшно ее боится, и всякій невѣжда и оборвышъ пишущій театральныя рецензіи въ газетахъ по двѣ съ половиною копѣйки за строчку представляется ему силой съ которою слѣдуетъ не считаться… Интриганы знаютъ это хорошо и проводятъ и поддерживаютъ этимъ путемъ всякую бездарность и мерзость на сценѣ… Воспользуемся же этимъ орудіемъ и мы въ интересахъ хорошаго дѣла. Вамъ прежде всего надо было бы показать себя на частной сценѣ, въ Артистическомъ Кружкѣ, напримѣръ, и въ піесѣ которая у васъ не идетъ, — въ той не хотя бы Маріи Стюартъ. Объ успѣхахъ вашихъ въ этой роли въ *** было не разъ уже говорено въ газетахъ, и я не сомнѣваюсь что такой же успѣхъ вы будете имѣть и здѣсь. Въ Артистическій Кружокъ вы будете приглашены когда только захотите, — я берусь это устроить. А какъ только вы тамъ сыграете, мы и пустимъ сейчасъ въ ходъ "благодѣтельную гласность". Возьму я за бока одного знакомаго мнѣ здѣшняго корреспондента петербургской газеты Призывъ — она вѣдь тамъ за Евангеліе идетъ у лицъ правительственныхъ;- онъ про васъ и протрубитъ въ своемъ московскомъ фельетонѣ, благо ему случай этимъ лишній выйдетъ выругать правительственное вѣдомство… Дрянь вѣдь, по правдѣ вамъ сказать, весь этотъ людъ невообразимая! презрительно засмѣялся Ашанинъ:- самъ онъ чиновникъ и рода и нрава чиновническаго, и отъ казны норовитъ какъ бы побольше жалованья получить, а посмотрите чего онъ тутъ не настрочитъ — и про казенную монополію, и про чиновничій произволъ въ сферѣ искусства, и про гибель молодыхъ талантовъ "вслѣдствіе печальныхъ условій нашего общественнаго устройства" и такъ далѣе, и такъ далѣе… Намъ-то все это на благо будетъ, оживленно договорилъ онъ:- я постараюсь повести дѣло такъ чтобы какъ разъ вслѣдъ за его фельетономъ пришло въ Петербургъ ваше представленіе о принятіи васъ на драматическія роли классическаго репертуара, и тогда является огромнѣйшій шансъ что замъ не откажутъ изъ-за боязни чтобы дирекцію по поводу васъ не выбранили еще разъ въ газетѣ Призывъ.

Настасья Дмитріевна тихо засмѣялась.

— Для моего самолюбія пожалуй и не очень лестно изъ-за такихъ поводовъ добиться чести поступить на Императорскую сцену, но я самолюбію моему давно велѣла смолкнуть, промолвила она съ полувздохомъ.

— Помилуйте, ему въ этомъ случаѣ и говорить нечего! поспѣшно вскликнулъ Ашанинъ:- безъ рекламъ, подкупа или устрашенія ничего не добьешься въ вашъ вѣкъ; все и вся поневолѣ должны подчиняться этому закону.

Изъ передней раздался опять звонъ колокольчика, и вслѣдъ за тѣмъ быстрыми шагами, не замѣчая или дѣлая видъ что не замѣчаетъ разговаривавшихъ въ гостиной, прошелъ мимо ихъ въ кабинетъ декораторъ Шрамъ, красивый малый и закулисный сердцеѣдъ Ашанинской школы, съ какою-то папкой подъ мышкой.

Ларина поднялась съ мѣста:

— У васъ дѣла, Владиміръ Петровичъ, я васъ совсѣмъ заговорила… Когда же вы позволите мнѣ зайти опять къ вамъ узнать?..

У него еще разъ пронеслось въ головѣ о Варварѣ Аѳанасьевнѣ и ея предсказаніяхъ… Онъ поспѣшилъ отвѣтить:

— Позвольте мнѣ самому явиться къ вамъ… Я надѣюсь еще сегодня устроить дѣло о приглашеніи васъ Артистическимъ Кружкомъ… Я бы могъ привезти вамъ вечеромъ отвѣтъ. Можно?

— Очень вами буду благодарна… если не очень поздно, примолвила она, какъ бы нѣсколько поколебавшись.

— Гдѣ вы остановились?

— У Харитонія въ Огородникахъ, домъ Срѣтенской… Я тамъ у старушки хозяйки живу, Лизавету Ивановну спросите, ее всѣ тамъ знаютъ.

— Лизавета Ивановна, "анделъ мой"! вскликнулъ онъ смѣясь, — да и я ее издавна знаю… Вы съ нею чрезъ Александру Павловну Троекурову познакомились?

— Нѣтъ, когда я два года тому назадъ покидала деревню чтобъ ѣхать сюда, я встрѣтилась въ нашемъ городѣ съ докторомъ Ѳирсовымъ, что живетъ у Троекуровыхъ, — онъ лѣчилъ моего покойнаго отца и очень хорошій человѣкъ;- онъ меня и направилъ съ запиской къ этой старушкѣ, такъ какъ я… не знала гдѣ мнѣ пристать въ Москвѣ, добавила дѣвушка съ нѣкоторою запинкой, — а теперь я у нея опять остановилась.

— Божья душа! промолвилъ Ашанинъ, видимо тронутый. — Все та же она за всѣхъ радѣлица и богомолица?

— Все та же, подтвердила съ такою же въ свою очередь тронутою улыбкой Настасья Дмитріевна;- у нея вѣдь маленькое состояніе послѣ отца осталось, но оно у нея все на бѣдныхъ ушло. Александра Павловна ей этотъ домикъ купила съ полнымъ хозяйствомъ и взяла съ нея слово сохранить все это въ цѣлости до смерти, а то она бы опять все раздала… Ноги теперь у нея слабы стали; бѣгать по больнымъ и нуждающимся, какъ бывало прежде, ей уже тяжело становится, такъ она квартиру свою въ страннопріимный домъ обратила. Вѣчно у вся какія то старушки недужныя живутъ, да дѣти сироты, которыхъ она какъ-то удивительно всегда умѣетъ пристраивать къ добрымъ людямъ… Мнѣ тамъ очень хорошо живется! вырвалось какъ бы помимо воли у дѣвушки.

Ашананъ пристально взглянулъ на нее своими большими черными глазами и вздохнулъ почему-то во всю грудь.

— Такъ я къ вамъ и Лизаветѣ Ивановнѣ объявлюсь сегодня непремѣнно, Настасья Дмитріевна, сказалъ онъ, — и надѣюсь съ добрыми вѣстями.

Онъ крѣпко пожалъ ей руку, проводилъ до передней, раскланялся съ оттѣнкомъ какой-то особой почтительности — и, Богъ вѣсть чѣмъ необыкновенно довольный, вернулся своими мелками шажками въ кабинетъ, гдѣ Ростиславцевъ въ ожиданіи его раскладывалъ уже третій пасьянсъ.

II

Mihi praeter omnes angulus ridet.

Horat.

Захочу, одинъ въ четырехъ каретахъ поѣду.

Островскій. Бѣдность не порокъ.

Это былъ одинъ изъ тѣхъ, выросшихъ какъ грибы послѣ пожара Двѣнадцатаго Года, деревянныхъ, оштукатуренныхъ въ позднѣйшее время, одноэтажныхъ домиковъ, комнатъ въ пять шесть, съ мезониномъ въ двѣ "свѣтелки", надъ скрипучею лѣстницей, какихъ еще не мало — и слава Богу! — осталось въ Москвѣ бѣлокаменной;- одинъ изъ тѣхъ домиковъ съ крошечнымъ садикомъ и цвѣтничкомъ подъ самыми окнами, гдѣ въ комнатахъ вѣчно пахнетъ жженымъ кофе и геранью, и по чисто вымытому полу, отъ двери къ двери, бѣжитъ дорожка изъ толстой парусины; на почетномъ мѣстѣ въ гостиной, чинно уставленной старинною краснаго дерева мебелью, висятъ литографированныя изображенія императора Николая I-го или митрополита Филарета, оклеенныя чернымъ бордюромъ по стеклу, да глядитъ съ почернѣвшаго полотна какой-нибудь дѣдъ секундъ-майоръ въ екатерининскомъ мундирѣ;- одинъ изъ тѣхъ тишайшихъ уголковъ въ которыхъ пришлаго, усталаго отъ жизненной битвы человѣка охватываетъ внезапно неотразимымъ ощущеніемъ мира и забытья…. "Такъ бы кажется и опочилъ здѣсь до втораго пришествія", проносится у него на мигъ въ головѣ. — "Если до этого не успѣешь ты тутъ десять разъ умереть со скуки", скептически договариваетъ онъ себѣ, вздыхая, минуту спустя…

Лизавета Ивановна Срѣтенская не скучала въ своемъ "пріютѣ", какъ называла она принадлежавшій ей домикъ у Харитонія въ Огородникахъ. Она чувствовала себя въ немъ "какъ въ Царствіи Небесномъ" и смущалась порою лишь мыслью о томъ что "вотъ ей дано такъ много, а у другаго ни крова, ни хлѣба", и что она этимъ "можетъ соблазняетъ иного на зависть", а въ Писаніи именно сказано чтобы не быть для ближняго предметомъ соблазна… Она очень боялась всегда "приступа" этой мысли, такъ какъ за нею постоянно слѣдовалъ въ мозгу маленькой особы прямой изъ нея выводъ: "отдай все во имя Его", побудившій ее уже разъ въ молодости обратить себя добровольно въ нищую. А отдать она не почитала себя теперь въ правѣ, такъ какъ "анделъ" ея, Александра Павловна, "уготовавъ ей этотъ пріютъ для мирнаго въ старости житія и кончины", очень бы уже огорчилась еслибъ она, Лизавета Ивановна, этимъ "пренебрегла"… "Анделъ Александра Павловна", къ тому же, въ не частыя побывки свои въ Москвѣ постоянно останавливалась у нея въ этомъ домикѣ (домъ за Покровкѣ, наслѣдіе Остроженковъ, оставался все также никогда Троекуровыми не обитаемымъ) съ сыномъ своимъ Васей. — "Христовымъ избранникомъ", какъ называла его Лизавета Ивановна, питавшая къ мальчику какое-то восторженно благоговѣйное чувство вслѣдствіе одной особенности, о которой въ свое время узнаетъ читатель… Она поэтому тщательно старалась не допускать себя "путаться мыслями за счетъ дома и прочаго", хотя бы и "спасенья себя ради".

Помѣщалась она сама "на верху", въ одной изъ "свѣтелокъ" мезонина съ десятилѣтнею тщедушною дѣвочкой, дочерью одной помершей знакомой ея просвирни, которую пріютила она у себя, спасая сначала малютку отъ побоевъ вѣчно пьянаго отца, а послѣ его смерти и просто ради того что "куда же ей, пичужкѣ Божіей, дѣться-то"! На томъ же простомъ основаніи "скрипѣла" у нея второй годъ въ сосѣдней комнатѣ древняя, бездомная и сирая "странница", Таисія Филипповна, "подобранная" ею въ одинъ большой праздничный денъ въ церкви, гдѣ она отъ изнеможенія и духоты пала въ толпѣ безъ чувствъ. "Не давать же ей помирать тутъ, анделъ мой, аль чтобы въ участокъ ее стащили", объясняла по этому случаю Лизавета Ивановна, "а у меня въ ту пору и свѣтелка-то рядомъ съ моею свободная стояла; я и попросила добрыхъ людей снести ея сюда, благо отъ церкви-то до меня рукой подать; а ничего, отошла тутъ сейчасъ, а только въ скорости потомъ ноги у нея отнялись… Такъ такъ вотъ и живетъ съ того дня у меня, сердечная"…. "Сердечная" стонала съ утра до ночи, не то отъ боли въ ногахъ, не то отъ скуки по прежней бродячей жизни и привередничала какъ малый ребенокъ, но какъ бы тѣмъ паче вызывала заботы и нѣжность своей хозяйки, "баловавшей ее неустанно чаемъ съ "вареньицемъ" или "манною кашкой съ сахарцемъ и корицей" изъ обильнаго запаса всякихъ сластей и деревенской провизіи, которыя вѣрная обычаямъ старины высылала "по первопуткѣ" цѣлыми возами Александра Павловна Троекурова изъ Всѣхсвятскаго старой своей пріятельницѣ въ Москву.

Внизу, въ зальцѣ, довольно пространной комнатѣ съ лѣпнымъ карнизомъ, узенькими кисейными занавѣсями на окнахъ и небольшимъ количествомъ какихъ-то очень стариннаго фасона съ рѣзными спинками стульевъ, стояла узкою стороной къ свѣту пара длинныхъ пялецъ и такой же длинный липоваго дерева столъ съ гладкою, некрашеною поверхностью. Тутъ вѣчно шла та или другая работа "Бога для", какъ выражалась хозяйка. На столѣ кроились ризы для священниковъ какихъ-то бѣдныхъ деревенскихъ приходовъ изъ "остаточковъ" парчи и "муаре", которыя добывала Лизавета Ивановна ото всякихъ своихъ доброхотовъ "купецкой націи", ситцевыя рубашки и платьица для той или другой "пичужки" изъ сиротъ. Вышивать въ пяльцахъ воздухи или коврика подъ иконы, въ четыре, иной разъ въ восемь рукъ, собирались по утрамъ дѣвочки и взрослыя дочери всякихъ отставныхъ чиновницъ и офицерскихъ вдовъ, сосѣдокъ Лизаветы Ивановны, въ средѣ которыхъ пользовалась она огромною популярностью и уваженіемъ, хотя нѣкоторыя изъ нихъ и почитали нужнымъ за глаза — отъ "духа вѣка" не уйдешь и у Харитонія въ Огородникахъ — относиться о ней какъ о "совсѣмъ безъ развитія и даже въ нѣкоторомъ родѣ юродивoй особѣ"… По обѣимъ сторонамъ зальца расположены были двѣ выходившія за улицу комнаты, изъ которыхъ одна, по правой сторонѣ, съ прилегавшею къ ней коморкой въ видѣ алькова составляла "покой Александры Павловны". Сюда, "окромѣ какъ если кто изъ Всѣхсвятскаго", хозяйка никого никогда не пускала и самый ключъ отъ двери въ это отдѣленіе дома постоянно носила у себя въ карманѣ. комната слѣва, уютно уставленная скромною, но покойною мебелью, занимаема была теперь Настасьею Дмитріевною Лариной. Подлѣ нея, въ небольшой столовой, собиралась въ урочный часъ трапезовать вся сборная семья жилицъ Лизаветы Ивановны; къ ней же принадлежалъ еще двѣнадцатилѣтній гимназистикъ, сынъ одного дальняго родственника хозяйки, изъ духовнаго званія, порученный ей состоявшимъ на службѣ гдѣ-то въ Рязанской губерніи отцомъ, и котораго она устроила въ выходившей окномъ за дворъ, рядомъ со столовою, узенькой заставленной шкапами комнаткѣ, служившей первоначально буфетною. "Въ тѣснотѣ люди живутъ и счастливы бываютъ, анделъ мой", говорила она ему какъ бы въ видѣ утѣшенія каждый разъ какъ входила въ его "дырочку" наблюсти держитъ ли онъ ее и себя "въ чистотѣ"…

— Съ тетей тутъ господинъ какой-то васъ дожидаются, говорилъ этотъ гимназистикъ, выбѣжавъ отворить дверь съ улицы на звонокъ вернувшейся отъ Ашанина Настасьи Дмитріевны.

— Кто такой? машинально спросила она, быстро входя въ сѣни.

— Не знаю, большущій такой, здоровый… И тетя его не знаетъ. Онъ васъ спрашивалъ, такъ она посылала меня сказать ему что вы обѣщались скоро быть, а потомъ и сама къ нему сошла, объяснялъ мальчикъ, подымаясь за цыпочки чтобы снять ей съ плечъ тяжелый, омоченный только-что полившимъ дождемъ бурнусъ.

— Спасибо, Петя милый, вотъ ты какой дамскій угодникъ! съ ласковою улыбкой молвила она ему, сбрасывая калоши съ ногъ;- а что же ты не въ гимназіи самъ?

— Праздникъ большой сегодня, Покрова Богородицы, отвѣтилъ онъ, словно съ упрекомъ, показалось ей, взглянувъ на нее;- мы съ тетей только изъ церкви вернулись какъ этотъ пріѣхалъ.

— Да, да, торопливо проговорила она, и какъ бы невольно домолвивъ:- я не успѣла быть въ церкви, у меня дѣло было очень нужное, — прошла въ зальце.

Тамъ у рабочаго стола, посреди комнаты, сидѣлъ насупротивъ хозяйки дома человѣкъ котораго она менѣе всего думала увидать здѣсь.

— Провъ Ефремычъ! вскликнула она, быстро направляясь къ нему, — вы вернулись… давно?… А Тоня гдѣ же?

— Здравствуйте, сестрица, какимъ-то поразившимъ ее съ перваго раза дѣланнымъ тономъ выговорилъ онъ въ отвѣтъ, подымаясь съ мѣста и церемонно подходя ей къ ручкѣ. — Сестрица ваша Антонина Дмитріевна за границей продолжаетъ пребывать, добавилъ онъ тутъ же съ насилованною усмѣшкой.

У Лариной ёкнуло сердце отъ какого-то дурнаго предчувствія…

— Лизавета Ивановна, голубушка, здравствуйте, мы съ вами еще не видались сегодня, поспѣшно промолвила она, проходя къ ней и цѣлуясь съ ней щека въ щеку. — Шуринъ это мой, указала она на гостя, — сестры мужъ, Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ.

— Знаю, анделъ мой, знаю, сказывали они мнѣ. Чрезъ Николая Иваныча, золотаго моего, узнали что вы у меня стоите и пріѣхали они вотъ, объяснила маленькая особа съ оживленнымъ выраженіемъ за своемъ сморщенномъ какъ печеное яблоко старческомъ личикѣ.

Ей далеко еще шестидесяти лѣтъ не было, но, глядя на нее, невольно приходилъ въ голову вопросъ: "въ чемъ у вся душа держится"? какъ говорятъ въ народѣ. Эта ея вѣчно болѣвшая за все и всѣхъ душа словно спалила ея хрупкій физическій организмъ и "держалась" въ разрушенномъ тѣльцѣ, дѣйствительно, словно лишь въ силу какихъ-то еще невѣдомыхъ наукѣ физіологическихъ законовъ; вся она была точно прозрачная, безъ кровинки подъ кожей, худая и хилая, какъ малый ребенокъ, по попрежнему бодрая и свѣтлая духомъ, вѣчно озабоченная ближнимъ и забывающая о себѣ, никогда не жалуясь и каждаго утѣшая, — утѣшая тѣмъ именно донимающимъ душу словомъ что извлекаетъ воду живую изъ камня безчувственнаго…

— Вотъ вы съ братцемъ и поговорите, анделъ мой, поговорите по душѣ, лепетала она съ болѣзненнымъ напряженіемъ въ чертахъ, опираясь обѣими руками о столъ чтобы приподняться со своего мѣста, — а мнѣ еще къ отцу Павлу надо, къ благочинному, насчетъ дьячихи-вдовы попросить…

— Какъ же это вы пойдете, милая. Дождь какъ изъ ведра льетъ, заботливо замѣтила ей Настасья Дмитріевна, — и ноги у васъ слабы такъ…

— И ничего, поплетусь помаленьку — дойду; недалечко вѣдь, за проулокъ сейчасъ и къ крылечку его выйдешь… Коли нужно — Богъ завсегда силы дастъ; это вы безъ сумленія будьте, анделъ мой… До пріятнаго свиданія, сударь, обернулась она на Сусальцева, — займите сестрицу словомъ хорошимъ, утѣшнымъ; не весела все она у насъ, задумчивая… Извѣстно, каждому крестъ нести дано, заключила она нежданно, пристально глянувъ ему въ лицо, — и сердце знаетъ горе души своей, въ Притчахъ премудраго Царя Соломона сказано… До пріятнаго свиданія!…

И она тихо поплелась изъ комнаты.

Сусальцевъ проводилъ ее долгимъ взглядомъ:

— Почтеннѣйшая старушенція надо быть! какъ бы безсознательно вырвалось у него громко.

— Ее "Божьею душой" зовутъ, и совершенно справедливо, молвила Настасья Дмитріевна;- я не знаю какъ и благодарить Николая Ивановича Ѳирсова за то что далъ онъ мнѣ случай сойтись съ нею… Вы чрезъ него узнали что я въ Москвѣ и здѣсь? поспѣшила она спросить.

— Чрезъ него; онъ мнѣ письмо ваше къ нему показывалъ.

— Такъ вы изъ нашихъ сторонъ теперь, не прямо изъ-за границы?

— Я полтора мѣсяца какъ оттуда вернулся, мрачно отвѣтилъ Сусальцевъ.

— Изъ Парижа? спросила дѣвушка какъ бы съ тѣмъ лишь чтобы спросить что-нибудь: она чуяла что онъ пріѣхалъ къ ней недаромъ, не изъ какой-нибудь "родственной учтивости", а съ чѣмъ-то что должно было принести съ собою новую печаль ея давно пріобыкшему къ однѣмъ печалямъ сердцу и инстинктивно отдаляла моментъ когда это что-то сдѣлается ей извѣстнымъ.

— Изъ Венеціи прямымъ путемъ, отвѣтилъ онъ на ея вопросъ.

— Тоня тамъ… осталась? спросила она опять слегка дрогнувшимъ голосомъ.

— Была тамъ-съ когда я уѣзжалъ, а теперь гдѣ — мнѣ неизвѣстно.

"Вотъ оно"! пронеслось въ мозгу Настасьи Дмитріевны, и губы ея побѣлѣли.

— Она вамъ не пишетъ? растерянно пробормотала она.

— Собственноручныхъ строкъ своихъ не удостоиваетъ, словно прошипелъ Сусальцевь, — вмѣсто нихъ за то на дняхъ пріятную цыдулку въ видѣ банкирскаго перевода имѣлъ счастіе получать.

Дѣвушка недоумѣвая поглядѣла на него только.

— Я объ Антонинѣ Дмитріевнѣ желалъ именно объясниться съ вами, сестрица, началъ черезъ мигъ Провъ Ефремовичъ, укладывая могучія длани свои на колѣни, между тѣмъ какъ она устало опускалась на стулъ, только-что оставленный Лизаветой Ивановной;- я всегда почиталъ васъ за вполнѣ уважительную особу и смѣю надѣяться что могу дѣйствительно поговорить съ вами "по душѣ", какъ сказала отлично эта ваша почтенная хозяйка, съ которою имѣлъ я сейчасъ удовольствіе бесѣдовать.

Онъ видимо старался говорить "красно" и "степенно".

— Конечно можете, тихо произнесла она.

Онъ опустилъ голову и, слегка вздохнувъ, поднялъ ее опять.

— Какъ если, заговорилъ онъ своеобычнымъ оборотомъ, — были бы вы, сестрица, мужняя жена и отъ этого своего мужа кромѣ ласки, уваженія, и можно сказать, полнаго баловства ничего не видали съ самаго дня замужества, почли ли бы вы что за это надо вамъ быть ему благодарной?

— Я полагаю… Да, конечно, я была бы ему за это благодарна, твердо выговорила дѣвушка подумавъ.

— Такъ-съ. А теперь, съ другой стороны, если жена и этого (Провъ Ефремовичъ щелкнулъ ногтемъ большаго пальца о ноготь безыменнаго) не можетъ найти сказать въ упрекъ мужу, обязана ли она по закону и совѣсти… по совѣсти и закону, повторилъ онъ, — исполнить его требованіе когда онъ при этомъ имѣетъ въ виду единственно ихъ, можно сказать, коллективный интересъ?

— Въ чемъ же требованіе? спросила Настасья Дмитріевна, избѣгая прямаго отвѣта.

— Очень просто-съ: за два года пребыванія нашего съ Антониной Дмитріевной, за границей, или такъ прямо сказать, съ самаго перваго дня нашего брака, истратили мы до милліончика франковъ, по нынѣшнему курсу за наши деньга около 400 тысячъ серебра выходитъ. Въ два года, хорошо-съ? А въ дѣлахъ у себя дома между тѣмъ полное, можно сказать, неглиже, чуть не до совершеннѣйшаго разстройства довели довѣренные въ мое отсутствіе; я даже ужаснулся какъ пріѣхалъ… И давно бы пора было мнѣ, по истинѣ сказать, расточенію этому нашему конецъ положить, да все малодушествовалъ, знаете, къ стыду моему признаюсь. Вижу, сестрица ваша, а моя супруга законная, такъ въ эту жизнь веселую нашу втянулась что ни о чемъ другомъ и думать не желаетъ, я такъ все и откладывалъ со дня за день объясниться съ всю насчетъ этого… Наконецъ, вотъ въ этой самой Венеціи, объявляетъ она при мнѣ чужимъ, со мною словомъ предварительно не обмѣнявшась, что думаетъ она за ними во Флоренцію ѣхать, — значитъ, опять въ ту же волну должны мы попасть… Я тутъ оставшись съ нею наединѣ и говорю ей что замѣсто этого намъ окончательно до дому, въ Россію требуется… Такъ вы что же думаете она мнѣ за это?…

И глаза Сусальцева засверкали мгновеннымъ, острымъ блескомъ.

— Тоня не захотѣла ѣхать? съ тоскливою усмѣшкой и словно помимо воли отвѣтила ему свояченица.

— Въ точку-съ! вскликнулъ онъ, кривя судорожно губы:- "я, говоритъ, не поѣду, а вы какъ знаете"… Пречудесно это, какъ находите?… Мало того-съ!.. "Какже это вы не поѣдете," прямо говорю ей, "какъ если я вамъ денегъ не согласенъ буду давать за дальнѣйшее пребываніе ваше за границей?" А она мнѣ за это: "Дадите", говоритъ…

Слова слипались у него въ горлѣ. Воспоминаніе обиды съ новою, жгучею силой рвало его за сердце.

— "Не захотите добровольно", говоритъ, прохрипѣлъ онъ черезъ силу, — "такъ васъ молъ заставятъ дать"… Заставятъ, а!…

Онъ вскочилъ внезапно съ мѣста, красный какъ ракъ, потрясая сжатыми въ кулакъ руками:

— И заставила вѣдь, дѣйствительно заставила! истерически захохоталъ онъ.

— Провъ Ефремовичъ, успокойтесь, ради Бога! вскликнула испуганно дѣвушка.

Онъ какъ-то разомъ овладѣлъ собою, провелъ рукой по лицу, усмѣхнулся черезъ силу:

— Извините меня, я дѣйствительно… отъ природы горячъ маленько, много себѣ этимъ порчу даже, можно сказать… Только сами разсудите, сестрица, какъ напримѣръ, къ такому поступку отнестись: 20 числа прошлаго мѣсяца получаю я чрезъ Ахенбаха и Колли трансфертъ по векселю въ 25 тысячъ франковъ, выданному госпожею Антониною Сусальцевой одному тамъ въ Венеціи банкирскому дому, и предлагается мнѣ при этомъ на волю платить по немъ или нѣтъ, такъ какъ вѣрность платежа обезпечена другою подписью.

— И вы заплатили?

Онъ нервно передернулъ плечами:

— Не заплатить было нельзя-съ. У насъ вѣдь тоже честь своя купеческая есть, фирмой своею дорожимъ… Разчетъ у Антонины Дмитріевны вѣрный былъ. Деньги-то эти, 25 тысячъ франковъ, не облыжно получила законная моя, Прова Ефремова Сусальцева, супруга; такъ какъ же это я могу допустить чтобъ ихъ кинула ей въ подачку, съ малости своей большой, какая-нибудь аристократка трехъ-этажная, графиня фонъ-деръ-Драхенбергъ!

— Елена Александровна Драхенбергъ, вдова, которая была въ Красномъ Крестѣ за Дунаемъ? вскликнула Настасья Дмитріевна.

— Та самая.

— Я у нея въ госпиталѣ была тамъ…

— Родственница вѣдь она вамъ.

— Какая родственница? удивилась дѣвушка.

— Этого уже объяснить я вамъ не могу, а только что онѣ съ сестрицей вашею постоянно "кузинами" величались, и даже меня, иронически промолвилъ Сусальцевъ, — удостоивала барыня сія большая, въ интимности, то-есть когда никого кругомъ не было чтобъ ей этого стыдиться, меня удостоивала "кузеномъ" называть.

— Она свѣтская, легкомысленная, но очень доброй души женщина, замѣтила Ларина.

— Чего ужь добрѣе когда женѣ противъ законнаго мужа бунтовать помогаетъ, подъ ея векселями поручительницей подписывается! Настоящая грандама, что говорить!…

— Я сестру мою въ образѣ ея дѣйствій относительно васъ нисколько не оправдываю, молвила Настасья Дмитріевна, — и графиня, конечно, гораздо лучше бы сдѣлала еслибы близость свою съ нею постаралась употребить на примиреніе ея съ вами; но сама она слишкомъ поверхностно относится и къ своимъ и къ чужимъ дѣламъ, а Тоня слишкомъ самостоятельна и упорна чтобъ изъ этого могло выйти что-либо серіозное. Разъ же та рѣшилась просить ее помочь ей, такая женщина какъ она, я совершенно понимаю, ни минуты не могла подумать ей отказать.

Провъ Ефремовичъ язвительно засмѣялся, онъ видимо особенно золъ былъ на графиню Драхенбергъ.

— Это дѣйствительно что она ни себѣ, эта другимъ ни въ чемъ отказать не можетъ. Денегъ у нея попросятъ — извольте; любезный ей потребуется — первый съ улицы пожалуйте!

— Этого быть не можетъ! горячо запротестовала дѣвушка, вынесшая изъ отношеній своихъ съ молодою вдовой въ Болгаріи впечатлѣніе далеко не соотвѣтствовавшее подобному отзыву о ней.

— Отъ вашей же сестрицы слышалъ, поспѣшилъ объяснить Сусальцевъ:- язычекъ-то у Антонины Дмитріевны изволите вѣдь звать какой! Нѣтъ, нѣтъ да и отпуститъ вдругъ, какъ ножомъ пырнетъ. Отыскала теперь эта графиня ваша молодца какого-то, мальчишкѣ ея будто бы русскій языкъ преподавать, а Антонина Дмитріевна по этому случаю такъ прямо мнѣ про все и отрѣзала: "Новаго Альфонса, говоритъ, взяла себѣ изъ нигилистовъ"… А "Альфонсъ", знаете, — ѣздили мы съ всю въ Паршкѣ на премьеру [49] этой самой піесы Дюма-фиса смотрѣть, — насчетъ любовницы своей живущій человѣкъ значитъ.

— Видѣли вы этого учителя? съ тревожнымъ любопытствомъ въ глазахъ спросила дѣвушка.

— Видѣлъ, какже. Ничего себѣ, молодой, бѣлокурый, лицомъ недуренъ. Предъ самымъ это моимъ отъѣздомъ, на площади Святаго Марка, вечеръ онъ съ вами со всѣми въ компаніи провелъ. Былъ тутъ даже одинъ изъ высокопоставленныхъ особъ, князь Іонанъ, такъ она, графиня-то представляла и его вмѣстѣ съ прочими: "Monsieur Поспѣловъ", назвала его, и тотъ ему руку далъ… мнѣ не далъ, хихикнулъ Провъ Ефремовичъ;- а ему далъ, удостоилъ чести…

— И Тоня была тутъ съ вами?

— Само собой.

— И говорила съ нимъ?

— Съ кѣмъ это, съ учителемъ? Дожидайтесь, какже! Антонина Дмитріевна съ одними принцами да королевичами привыкла разговаривать, промолвилъ Сусальцевъ съ какою-то странною смѣсью самодовольства и ироніи въ тонѣ;- этотъ самый князь Іоаннъ все ее тутъ подъ ручку водилъ… Станетъ она какимъ-нибудь Послѣдовымъ, или какъ его тамъ по настоящему зовутъ, заниматься!.. Она его, сказываю вамъ, "кузининымъ Альфонсомъ" зазываетъ…

— Ахъ, эта безсердечная Тоня! негодующимъ, ѣдкимъ кликомъ вырвалось на это у Настасьи Дмитріевны.

— Задача, дѣйствительно, сестрица ваша, Антонина Дмитріевна! подхватилъ Провъ Ефремовичъ, натолкнутый опять этими словами на главный предметъ своей заботы;- нутро у нея каменное какое-то, справедливо изводили замѣтить… не пронять ее ничѣмъ!.. Только и меня вѣдь не легко доѣхать! вскрикнулъ онъ вдругъ съ новымъ взрывомъ, вскакивая съ мѣста;- разъ удалась ей штука, а теперь шалишь, не поддѣнешъ!..

Онъ прошелся по комнатѣ, судорожно потеръ рукою лобъ, подошелъ къ столу и сѣлъ опять.

— Вы вѣдь совершенно правильно пишете по французски, сестрица? озадачилъ онъ Ларину неожиданнымъ вопросомъ.

— Да, а что? недоумѣло проговорила она.

— Просьбица у меня къ вамъ покорнѣйшая: составить отъ моего имени письмо къ этой вашей графинѣ; я бы его переписалъ и послалъ къ ней.

Настасья Дмитріевна невольно усмѣхнулась.

— Зачѣмъ же по-французски, развѣ не все равно вамъ его самому по-русски написать?

— Русское письмо она пожалуй и читать не станетъ: "дѣловое", скажетъ, и къ управляющему своему въ Петербургъ отошлетъ… Да та вообще, по-французски напишешь, гораздо внушительнѣе такой барынѣ покажется.

— Въ чемъ же должно заключаться это письмо?

— А вотъ въ чемъ-съ. Сказать требуется ей отъ меня что вотъ молъ, получивъ къ уплатѣ выданный женою моей, за ея, графини Драхенбергъ, поручительствомъ вексель банкиру такому то (онъ поспѣшно вытащилъ изъ кармана портфель, а изъ него уплаченный трансфертъ и передалъ его свояченицѣ), я, единственно изъ уваженія моего къ ней, не желая вводить ее безполезно въ убытокъ, рѣшился оную уплату учинить, но такъ какъ (Сусальцевъ поднялъ при этомъ вверхъ указательный палецъ правой руки) жена моя, оставаясь за границей вопреки моему желанію, на дальнѣйшее такое баловство съ моей стороны претендовать никакъ не въ правѣ, то я и считаю долгомъ извѣстить ее, графиню, что не намѣренъ впредь ни гроша платить за Антонину Дмитріевну, и буде вздумается имъ опять на меня такой же трансфертъ послать, такъ я его возвращу ей обратно, пусть сама по поручательству за любезнѣйшую "кузину" и платитъ… А чтобъ она, заключилъ Провъ Ефремовичъ съ надменнымъ выраженіемъ вскидывая голову, — а чтобъ она меня за то скаредникомъ обругать не могла, напишите ей что я въ тотъ же часъ сумму равную той въ какой ей вздумается поручиться за мою супругу отпишу въ пожертвованіе на госпиталь, либо школу какую-нибудь… Пусть она, эта барыня трехъ-этажная, знаетъ что мнѣ, Прову Сусальцеву, на расходъ наплевать, а что только ей съ моею Антониною Дмитріевной объегорить меня никогда не удастся… Никогда-съ! повторилъ онъ во весь голосъ, ударяя своею могучею пятерней по столу, такъ что мирно покоившіяся на немъ катушки нитокъ, наперстки и ножницы вспрыгнули, зазвенѣли и покатались. — Извините-съ! пробормоталъ онъ тутъ же, сконфуженно наклоняясь къ полу подымать упавшее.

III

Въ тѣни таинственнаго храма

Учусь сквозь волны ѳиміама

Словамъ наставниковъ внимать,

И, забывая гулъ народный,

Ввѣряясь долѣ благородной,

Могучимъ вздохомъ ихъ дышать.

Фетъ.

Настасья Дмитріевна безмолвно слушала, неподвижно устремивъ глаза въ какую-то точку на противоположной стѣнѣ. Старая, знакомая тоска сжимала ей грудь. Эта "безсердечная" сестра ея, этотъ "нигилистъ", — она опять надрывалась сердцемъ, думая о нихъ… "Имъ суждено было встрѣтиться въ чужомъ краю, и Тоня, безъ жалости къ мученичествамъ, чрезъ которыя прошелъ онъ, имѣетъ духъ позорить его въ глазахъ другихъ!"… А онъ? Онъ, какъ оказывается, пристроился пока — и къ такой милой женщинѣ какъ эта графиня Елена Александровна, "которую, вспоминала дѣвушка, всѣ мы такъ любили тамъ, въ госпиталѣ, за ея милоту душевную, искренность и горячность" — но надолго ли?.. Да и какой онъ учитель!.. "Графиня, конечно, свѣтская, не глубокая женщина, но вѣдь и она это пойметъ съ первыхъ его педагогическихъ пріемовъ съ ея ребенкомъ… Или она въ самомъ дѣлѣ влюбилась въ него? Онъ интересенъ, женщина можетъ увлечься имъ… Но какая же дѣйствительно роль въ такомъ случаѣ предстоитъ ему въ ея домѣ?" И Настасья Дмитріевна чувствовала какъ внезапный румянецъ выступилъ вслѣдъ за этою мыслью за ея блѣдныхъ щекахъ…

Она знала что онъ успѣлъ бѣжать за границу… Онъ состоялъ въ числѣ подсудимыхъ въ извѣстномъ процессѣ ста девяноста трехъ…. Настасья Дмитріевна ѣздила нарочно въ ту пору въ Петербургъ, присутствовала при томъ судбищѣ… Предреченное ей Троекуровымъ въ бытность ея во Всѣхсвятскомъ блистательно оправдалось теперь: защитники, прокуроры, судьи дружно вели дѣло къ тому чтобы свести вину судимыхъ на "нѣтъ…" Онъ былъ оправдавъ вмѣстѣ со всѣми почти остальными, но вскорѣ потомъ послѣдовало административное распоряженіе о водвореніи его на жительство въ одинъ изъ сѣверныхъ городовъ Вологодской губерніи. Она видѣлась съ нимъ предъ этимъ, предлагала сопутствовать ему въ ссылку, поселиться съ нимъ въ этомъ городкѣ, съ тайною мыслью "помирить его съ жизнью", утишить злобное раздраженіе его духа, но онъ наотрѣзъ отклонилъ ея предложеніе. "Я уйду оттуда, ты мнѣ только помѣшать можешь", объявилъ онъ ей напрямикъ. Съ несказанною тревогой въ сердцѣ уѣхала она тогда въ ***, куда, благодаря усиленному ходатайству о ней Ашанина у тамошняго антрепренера, получила ангажементъ въ его труппу на ничтожное жалованье — и вся погрузилась въ свое искусство… Тяжелы были для вся первые шаги на театральныхъ подмосткахъ, ей суждено было пройти весь тотъ скорбный эволюціонный путь, испить всю ту отравленную чашу что достаются въ удѣлъ девяти десятымъ провинціальныхъ лицедѣевъ прежде чѣмъ успѣютъ она завоевать себѣ "любовь публики", а съ этимъ и извѣстное матеріальное обезпеченіе. Что тайныхъ слезъ пролила она въ тѣ дни, сидя надъ тою или другою пустою ролью въ убогой и сырой квартирѣ въ двѣ комнаты, которую внимала она отъ хозяевъ въ самой глухой части города, сберегая деньги оставленныя ей графиней Лахвицкой, — для него же сберегая… "Онъ насилу, насилу согласился взять у меня изъ нихъ нѣсколько когда вышедъ изъ тюрьмы безъ гроша, — и Тоня рѣшается такія мерзости говорить про него!" съ новою горечью проносилось въ ея мысли по этому поводу… Дебюты Лариной прошли съ успѣхомъ, но ея тотчасъ же оттерла отъ настоящихъ ролей занимавшая первое женское амплуа въ труппѣ "артистка" Флоразская-Ларапиніеръ, тридцативосьмилѣтняя очаровательница, плѣнявшая издавна сердца ***скихъ любителей драматургіи. Красивая женщина и актриса "безъ игры", выражаясь техническимъ терминомъ, она состояла въ ближайшихъ отношеніяхъ съ извѣстнымъ всей провинціальной Россіи "знаменитымъ первымъ сюжетомъ" — Славскимъ, человѣкомъ, какъ и она, не лишеннымъ таланта и нахаломъ неслыханнымъ. Они вдвоемъ держали злополучнаго антрепренера подъ настоящимъ терроромъ и самовластно распоряжалась судьбами остальныхъ членовъ труппы (Славскій, въ видѣ "малой шутки", разказывалъ между прочимъ въ мѣстныхъ салонахъ, куда извѣстность его и бойкій французскій языкъ давали ему доступъ, будто онъ съ содержателями театровъ заключалъ контракты не иначе какъ со включеніемъ въ нихъ спеціальнаго пункта по которому ему предоставляется де право "поучать собственноручно своихъ собратьевъ по искусству"). Выбиться изъ-подъ этого гнета долго, мучительно долго, казалось невозможнымъ Лариной — руки у нея падали… Одно нежданное обстоятельство выдвинуло ее вдругъ.

Она выходила однажды изъ театра послѣ утренней репетиціи и натолкнулась на крыльцѣ на одного бородатаго молодаго человѣка въ круглой шляпѣ, по всѣмъ признакамъ студента, который видимо ждалъ ее тутъ; такъ какъ завидѣвъ ее тотчасъ же обратился къ ней со словами:

— Госпожа Ларина, я бы желалъ переговорить съ вами.

Она ужасно испугалась; разговоръ съ молодымъ, незнакомымъ человѣкомъ здѣсь, на театральномъ подъѣздѣ, въ минуту разъѣзда актеровъ, когда изъ этого могла выроста за кулисами цѣлая сплетни…

— Извините, мнѣ некогда, я спѣшу домой, торопливо пролепетала она, направляясь къ стоявшему вблизи извощику.

Онъ пошелъ за всю:

— Вы, можетъ-быть, думаете я по части ферлакурства намѣренъ, такъ выкиньте это изъ головы, грубовато вымолвилъ онъ:- мнѣ вамъ нѣчто передать требуется о близкомъ вамъ человѣкѣ…

Онъ оглянулся кругомъ и прибавилъ:

— Здѣсь, пожалуй, дѣйствительно неудобно: я могу къ вамъ отъявиться. Гдѣ вы живете?

Она сказала…

Чрезъ полчаса студентъ входилъ къ ней въ комнату.

Сердце у нея усиленно билось. "Близкій человѣкъ" могъ быть никто иной какъ тотъ ссыльный, она это впередъ звала. Что суждено ей узнать о немъ?…

— Вамъ настоящая-то фамилія Буйносова, вѣрно? спросилъ ее съ оника студентъ.

— Вѣрно.

— Настасья Дмитріевна?

— Да.

— Такъ вотъ что: поручено передать вамъ что Владиміръ Буйносовъ — Владиміръ Дмитріевичъ, братъ вашъ значитъ, — сосланный въ городъ Вельскъ, благополучно удралъ оттуда и находится въ настоящее время за границей, въ Вѣнѣ.

— Удалось! вскрикнула она съ радостнымъ въ первую минуту чувствомъ;- отъ кого вы узнали?

Онъ зорко глянулъ ей въ лицо.

— Вы изъ нашихъ, или нѣтъ? подчеркнулъ онъ.

Она повяла и подняла на него глаза въ свою очередь.

— Нѣтъ, твердо произнесла она.

— Странно! процѣдилъ онъ сквозь зубы и полупрезрительно, полунасмѣшливо примолвилъ:- Искусству для искусства служите въ вашемъ театрѣ, значитъ… Ну, въ такомъ случаѣ достаточно вамъ знать то о чемъ вамъ мною сообщено, и ничего болѣе.

— Какъ онъ успѣлъ уйти оттуда? вырвалось у вся.

— И этого сказать вамъ не могу, потому не знаю. Я не тамошній, здѣшній, что приказано передать вамъ, то я и передалъ.

— Писать ему какъ, не научите ли меня? спросила она опять:- по почтѣ нельзя вѣдь?

Студентъ разсмѣялся:

— Еще бы! На чей адресъ, перво-наперво, вы бы туда писали? Не по своему же волчьему паспорту онъ тамъ живетъ, какъ полагаете!… Если вздумаете, добавилъ онъ подумавъ, — занесите письмо въ швейцарскую университета на мое имя, Ивану Николаеву Коробкину, юристу втораго курса, для передачи Владиміру Дмитріеву; я буду звать…

— Какъ же вы доставите?…

— Ну, это опять-таки вамъ знать не для чего… А только благонадежны будьте: по вашей почтѣ дойдетъ, прибавилъ онъ съ видимымъ самодовольствомъ.

— Благодарю васъ!…

— Не за что!

Онъ поднялся съ мѣста.

— Не роскошно жительствуете! молвилъ онъ оглядываясь;- ходу вамъ въ театрѣ не даютъ?…

Она невольно усмѣхнулась этой безцеремонности тона.

— Не даютъ, это правда, вздохнула она тутъ же.

— У Фіоринской рукъ не лижете, извѣстное дѣло!… А у васъ ничего, правда въ игрѣ есть… Вы только важность-то по боку; попростѣе знаете…

— "Важность"? повторила въ изумленіи Ларина:- въ чемъ же это вы замѣтили у меня?

— А вотъ, напримѣръ, я васъ на-дняхъ Въ чужомъ пиру похмѣлье видѣлъ. Вы кого изображать должны? Дочь бѣднаго учителя, честную демократку, значитъ. А у васъ нѣтъ, нѣтъ да и проглянетъ барышня съ манерами… Это, говорю вамъ, по боку надо!… А впрочемъ, поощрительно заключилъ уходя студентъ, — узнавъ теперь чья вы сестра, мы положили васъ поддерживать, можете разчитывать…

Обѣщаніе это оказалось не пустою фразой. Съ того дня въ ***скомъ театрѣ противъ общей до тѣхъ поръ "любимицы публика Фіоринской-Ларапиніеръ" образовалась и быстро разрослась многочисленная, состоявшая преимущественно изъ университетской молодежи, партія протестантовъ, которымъ присвоена была кличка Ларинцевъ, соотвѣтственно фамиліи молодой актрисы избранной ими предметомъ новаго поклоненія "за честное отношеніе къ реальной идеѣ въ искусствѣ", въ противоположностъ Фіоринской, тѣмъ же рѣшеніемъ разжалованной въ "представительницу старой буржуазной рутины". Верхи театра разражались теперь все чаще и чаще неистовыми плесками и кликами одобренія каждый разъ какъ Ларина выступала на сцену; ее вызывали при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ, вызывали по несчетному числу разъ и въ антрактахъ, и по окончаніи спектакля, и въ теченіе его, прерывая и нарушая сценическую иллюзію этими лихорадочными, насилованными восторгами; вздумали даже вызвать однажды когда она не принимала участія въ представленіи, во время одной изъ наиболѣе удававшихся Фіоринской сценъ въ Бойкомъ Мѣстѣ. Въ театрѣ произошелъ скандалъ. Бывшая "любимица" очень эффектно упала тутъ же въ обморокъ. Губернаторъ, присутствовавшій на спектаклѣ, послалъ полицію "вывести и переписать нарушителей порядка". Ихъ оказалось человѣкъ двадцать. Одного изъ посланныхъ исполнить губернаторское приказаніе полицейскихъ "помяли" довольно сильно. Составленъ былъ о семъ протоколъ и переданъ за рѣшеніе мироваго судьи. Мировой судья приговорилъ двухъ изъ "мявшихъ" къ трехрублевому штрафу, а остальныхъ освободилъ "за недоказанностью вины". Нѣсколько молодыхъ офицеровъ полка стоявшаго въ городѣ, остававшіеся вѣрными культу "божественнаго бюста" Фіоринской и возмущенные "оскорбленіемъ Ларинцами въ ея лицѣ артистки и женщины," не удержались въ свою очередь шикнуть ея "соперницѣ" въ первый разъ какъ выступила она за сцену послѣ "происшествія". Полковой командиръ отправилъ ихъ за этотъ поступокъ за недѣлю на гауптвахту. Но Ларинцевъ это не удовлетворило: они искали всякаго случая "заводить исторіи" съ "представителями грубой силы". Одна изъ такихъ "исторій" дошла чуть не до побоища… Деликатное военное начальство "въ виду сего" авторитетно "посовѣтовало" своимъ подчиненнымъ "воздержаться на время отъ посѣщенія театра и вообще публичныхъ мѣстъ". Наука такимъ образомъ восторжествовала надъ грубою силой… Остальные старовѣры Фіоринской-Ларапиніеръ изъ штатскихъ стушевались, со своей стороны, запуганные мѣстною "прессой" ставшей само собою на сторону науки и "честной" служительницы "реальной идеѣ въ искусствѣ".

Нѣкій Левіаѳановъ изъ удаленныхъ учителей [50], состоявшій подъ надзоромъ полиціи и редактировавшій въ то же время издававшійся за казенную субсидію мѣстный листокъ, помѣстилъ въ немъ подъ заглавіемъ Современныя задачи искусства цѣлый трактатъ по поводу исполненія въ первый разъ Лариною роли Катерины въ Грозѣ. Въ трактатѣ доказывалось что въ-тотъ-молъ могучій моментъ развитія до котораго достигло современное человѣчество, производительность носящая названіе художественной потеряла всякое самостоятельное значеніе та въ правѣ существовать лишь какъ послушное орудіе иныхъ гражданскихъ цѣлей, — что-молъ "давно и доказано геніальнымъ критикомъ Темнаго Царства" [51]. "Изъ этого совершенно ясно, говорилось далѣе, что каждое литературное, а тѣмъ паче драматическое (какъ наиболѣе непосредственно дѣйствующее на массовые инстинкты) произведеніе заслуживаетъ вниманія лишь потолику поколику имѣетъ важность "заключающійся въ немъ гражданскій мотивъ". Разумѣя "важнѣйшими" изъ такихъ "мотивовъ" тѣ въ коихъ изображается "борьба личности съ пригнетающею ея свободу неправдой существующихъ соціальныхъ условій" и признавая въ этомъ отношеніи Грозу Островскаго "вещью по силѣ протеста не имѣющею себѣ равной во всей литературѣ", г. Левіаѳановъ переходилъ затѣмъ "къ игрѣ молодой артистки, появленіе которой въ роди Катерины", восклицалъ онъ, "было цѣлымъ откровеніемъ для интеллигентной части ***ской публики"… Объ "откровеніи" впрочемъ говорилось мало, но очень много и пространно опять о "честности служенія идеѣ", проявлявшейся де въ каждомъ словѣ, жестѣ, взглядѣ гжи Лариной-Катерины, которые и вызывали-молъ поэтому особенно восторженныя выраженія сочувствія со стороны нашей дорогой университетской молодежи, всегда столь чутко относящейся къ каждому проявленію высокихъ идеаловъ свободы (стоявшее вслѣдъ за этимъ слово "равенства" было почему-то единственное во всей статьѣ вычеркнутое вице-губернаторомъ, цензуровавшимъ газету) и братства человѣческихъ отношеній"… Статья заканчивалась весьма "ядовитымъ" намекомъ на всѣмъ извѣстную въ городѣ компанію нѣкоторыхъ отставныхъ военныхъ и статскихъ генераловъ, холостяковъ доживавшихъ въ *** остатокъ своихъ веселыхъ и даже бурныхъ когда-то дней. Гласилось именно слѣдующее: "Одни старики-жуиры и отставные бонвиваны, которыхъ обрѣтается еще малая толика въ нашемъ губернскомъ бомондѣ, состоящіе и понынѣ въ рангѣ пѣтуховъ-цѣнителей античныхъ прелестей гжи Фіоринской-Ларапиніеръ, — да простятъ намъ читатели этотъ каламбуръ невольно просящійся подъ перо когда заходитъ рѣчь о столь заслуженной артисткѣ какъ гжа Фіоринская, — однѣ эта превосходительныя руины оставались равнодушными къ блестящему успѣху гжи Лариной и даже видимо старались выражать противъ него протестъ своимъ комильфотнымъ молчаніемъ и кислыми улыбочками. Но да не смутится этою беззубою манифестаціей наше восходящее театральное свѣтило: сіи послѣдніе Могикане крѣпостническихъ временъ — уже не люди; это живыя мощи, которыхъ пренебрегла убрать съ лица земли безпощадная, выражаясь языкомъ московскихъ классиковъ, коса времени. Sit eis terra levis!"

Статья произвела въ городѣ эффектъ необычайный. "Жуиры" и "бонвивнаы" отправили одного изъ своихъ съ выраженіемъ негодованія на нее и жалобой къ губернатору. Губернаторъ принялъ посланнаго въ объятія и чуть не плача выразилъ ему со своей стороны "глубочайшее соболѣзнованіе о такой непріятности". — "Но какъ же вы, ваше превосходительство, можете допускать чтобы подобные пасквили печатались въ газетѣ издающейся за казенныя деньги, подъ вашимъ ближайшимъ наблюденіемъ?" спросилъ его тотъ. — "Je n'у puis rien, mon cher, je n'у puis rien", и почтенный администраторъ судорожно пожалъ плечами, "въ статьѣ антиправительственнаго я ничего не наxoжy, да и вообще"… Онъ наклонился къ уху своего собесѣдника и прошепталъ: "Я могу вамъ показать, noir sur blanc, секретную инструкцію вмѣняющую намъ начальствующимъ лицамъ, въ обязанность: не раздражать прессу…" Представитель генераловъ "жупровъ" съ тѣмъ и отъѣхалъ какъ говорится, а сами генералы перестали посѣщать театръ, равно какъ и губернаторскій домъ… Ларинцы въ свою очередь послали редактору мѣстнаго листка трехъ "депутатовъ" изъ своей среды для выраженія ихъ "глубочайшаго сочувствія его гражданскому мужеству" и врученія ему "почетнаго" билета на имѣвшій быть вскорѣ послѣ того студентскій балъ. На балѣ этомъ послѣ ужина, вслѣдъ за обильными возліяніями пива и иныхъ вдохновительныхъ напитковъ, торжествующаго Левіаѳанова — его тутъ же единогласно провозгласили "вторымъ Добролюбовымъ" — "дорогая молодежь" подвергла качанію до безчувствія и отвезла мертвецки пьянаго домой…

Соотвѣтственно всему этому внѣшнему возбужденію, въ самомъ театрѣ произошла цѣлая революція. Сообразительный антрепренеръ увидѣлъ себя вдругъ свободнымъ отъ тисковъ въ которыхъ держали его до сихъ поръ соединенныя силы двухъ главныхъ его сюжетовъ… "При томъ громадномъ сочувствіи которое такъ быстро сумѣла завоевать себѣ Настасья Дмитріевна Ларина со стороны здѣшней интеллигентной публики, сборы мои до конца сезона обезпечены", говорилъ онъ уже прямо, тономъ дружеской откровенности гжѣ Фіоринской-Ларапиніеръ, давая ей тонкимъ образомъ понимать что еслибы, молъ, тебѣ опять вздумалось требовать мѣсячной прибавки или втораго бенефиса, такъ знай что я и вовсе могу теперь безъ тебя обойтись… "Заслуженная артистка", безсильная бороться съ "новымъ свѣтиломъ", слегла въ постель, у нея разлилась желчь. Лариной пришлось одной держать репертуаръ. Гонораръ ея со ста пятидесяти рублей въ мѣсяцъ повышенъ былъ до трехсотъ. "Знаменитый" Славскій беззастѣнчивымъ вольтомъ перекинулся тутъ же отъ оставшейся, какъ нахально выражался онъ, за флагомъ наѣздницы на сторону взявшей первый призъ, и повелъ немедленно же атаку на ея сердце. Онъ почиталъ дѣломъ самолюбія своего, равно какъ и разчета, покорять и обращать себѣ въ "рабу" каждое первое женское амплуа той труппы въ которой игралъ онъ въ данный моментъ и, не взирая за свои далеко не молодые годы, каждый разъ "безъ промаха" достигалъ своей цѣли, благодарной "овечьей способности бабьей натуры", говорилъ онъ все тѣмъ же своимъ циническимъ языкомъ, въ силу которой женщина неизмѣнно-де "спотыкается о тотъ же камень на дорогѣ о который споткнулись бѣжавшія предъ нею"… Но перезрѣлому закулисному ловеласу пришлось на этотъ разъ разочароваться въ своихъ чаяніяхъ. Онъ возбуждалъ одно отвращеніе къ Лариной… Славскій не допускалъ впрочемъ чтобы какая бы то ни была женщина могла испытывать къ нему подобное чувство и приписывать брезгливость молодой актрисы "слабому развіятію въ ней мозговъ". "По глупости своей не въ мѣру долго въ честность играетъ", разсуждалъ онъ…

Но она была дѣйствительно честна, — честна въ смыслѣ нѣсколько болѣе серіозномъ чѣмъ то "служеніе идеѣ" въ роли Катерины въ Грозѣ о которомъ трубили Левіаѳановы и K°, и умна въ придачу. Она нисколько не обольщалась на счетъ внезапнаго своего "блестящаго успѣха" и отнюдь не удовлетворялась имъ. Въ немъ было даже что-то колючее, чуть не оскорбительное для нея, — сознаніе несоразмѣрности награды съ заслугой. Всѣ эти чествованія и шумъ поднятый изъ-за нея были — это было ей совершенно ясно — нѣчто не имѣющее ничего общаго съ дѣломъ искусства, дѣломъ которому она дѣйствительно стремилась служить. Оваціи "дорогой университетской молодежи" имѣли въ виду не ее лично, не ея "далеко еще незрѣлую игру," строго говорила она себѣ,- а того удачливаго "политическаго агитатора" сумѣвшаго "удрать", по выраженію студента Коробкина, изъ мѣста ссылки своей за границу. На все очевидно возлагались лавры заслуженные въ понятіяхъ этой молодежи "подвигомъ" ея брата "въ борьбѣ съ автократіей"; она, по тѣмъ же понятіямъ, должна была быть "поддерживаема" не потому что она талантъ, а на основаніи того что она имѣетъ честь быть его сестрой… Сама Настасья Дмитріевна сомнѣвалась въ себѣ, въ этомъ талантѣ, который превозносили теперь въ ***,- сомнѣвалась именно потому что та, носившая названіе "интеллигентной", часть публики въ которой чаяла она найти себѣ компетентныхъ цѣнителей и судей, видимо подчеркивала своими рукоплесканіями почти исключительно мѣста заключавшія въ себѣ, или въ которыхъ эта публика думала видѣть, намекъ за все ту же "идею" извѣстнаго пошиба. До художественности, доброкачественности, отдѣлки ея игры интеллигентамъ этимъ видимо никакого дѣда не было, — да "едва ли и понимали они что-либо въ этомъ", должна она была весьма скоро убѣдиться… Самый репертуаръ который приходилось исполнять ей, все это наводненіе піесъ изъ русскаго современнаго быта, порожденное театромъ Островскаго, съ ихъ "направленіемъ", съ ихъ плоскимъ, неумѣлымъ, часто и совсѣмъ безграмотнымъ разговоромъ, съ ихъ все тѣми же, вездѣ, до отчаянія шаблонными характерами плута капиталиста, "барина" развратника и глупца, учителя мученика "гражданскихъ убѣжденій" и "развитой" дѣвицы въ образѣ гуверантки или "курсистки", представляло собою такое поразительное однообразіе мотивовъ, такое отсутствіе данныхъ изъ которыхъ могло бы въ исполненіи создаться сценически жизненное, оригинальное и интересное само по себѣ лицо что ей "рѣшительно, чувствовала она, не за чемъ было настоящимъ образомъ испробовать себя"… "Неужели," говорила она себѣ внутренно въ тѣ минуты тоскливаго раздраженія нервовъ которыми такъ обилуетъ жизнь артиста, "не отбиться мнѣ никогда отъ протестующаго" хныканія Воспитанницъ и Бѣдныхъ Невѣстъ, отъ этихъ все тѣхъ же жалкихъ словъ, все той же слезливой жертвы родительскаго или общественнаго гнета! Хотя бы дали разъ расправить крылья на настоящей роли"!.. Ее все настоятельнѣе тянуло къ поэзіи женскихъ типовъ Шекспира и Шиллера. "Сыграть Корделію, Дездемону, королеву въ Донъ-Карлосѣ; говорить этимъ благороднымъ, изящнымъ языкомъ, чувствовать себя на сценѣ женщиной, а не все тою же овцой покорною или возмущенною, — о, только послѣ этого могла бы она сказать себѣ вѣрно, призвана ли она дѣйствительно быть актрисой художницей своего дѣла"!..

Этому желанію ея суждено было осуществиться: "Знаменитый Славскій, имѣвшій лично претензію "умѣть носить костюмъ" и "подъѣзжавшій", какъ говорится, къ ней со всѣхъ сторонъ, задумалъ поставить въ свой бенефисъ, въ угоду ей, Марію Стюартъ, въ которой предназначалась ей главная роль. Фіорниская, еще желтая послѣ болѣзни, но разчитывавшая произвести эффектъ на публику количествомъ имѣвшихся у нея настоящихъ и фальшивыхъ брилліантовъ, безъ особаго неудовольствія согласилась играть Елизавету. Самъ Славскій игралъ Лейстера.

Дни посвященные Лариной изученію своей роли была счастливыми днями въ ея существованіи. Она въ первый еще разъ дѣйствительно "уходила вся въ чужую жизнь", осуществляла ту свою мечту художественнаго воспроизведенія о которой говорила Троекурову во Всѣхсвятскомъ. Она чувствовала себя объятою какимъ-то "священнымъ пламенемъ восторга". Какую личность, какую женщину приходилось ей изображать, какое богатство, какое безконечное разнообразіе мотивовъ, оттѣнковъ, звуковъ заключалось въ этомъ "характерѣ", какая игра взаимно противорѣчащихъ побужденій и чувствъ сведенныхъ въ одинъ гармоническій, неотразимый аккордъ: нѣжность, страсть, обольщеніе, гордость, мстительность, жажда жизни и презрѣніе смерти!… И все это въ широкихъ, изящныхъ рамахъ царственности и культуры, въ высшихъ формахъ той воспитанности которая ей, Лариной, ставилась въ упрекъ студентомъ Коробкинымъ, отъ которой приходилось и точно чураться ей за сценѣ въ виду "реальнѣйшаго" изображенія типовъ современной отечественной драматургіи… "Марія Стюартъ — отъ одного этого имени будто розами вѣетъ", говорила она себѣ со счастливою улыбкой, и уста ея невольно шептали Шиллеровскіе стихи заученные ею еще въ дѣтствѣ,- обращеніе плѣнной королевы къ облакамъ пробѣгавшимъ по небу надъ ея темницей съ мольбой отвести привѣтъ ея Франціи, "отечеству ея молодости (mein Jugendland)":

Ich bin gefangen, ich bin in Banden,

Ach, ich hab'keinen andern Gesandten,

Frey in Lüften ist eure Bahn,

Ibx seyd nicht dieser Königin Unterthan!…

Она добыла все что можно было достать въ городѣ историческихъ матеріаловъ относящихся до шотландской королевы, перечла два извѣстные романа Валтеръ-Скотта (Аббатъ и Монастырь) въ которыхъ, по свидѣтельству Минье, [52] "великій романистъ сумѣлъ изобразить ея обаятельную личность въ такой полнотѣ и правдивости красокъ до которыхъ не могли достичь самые тщательные и подробные историческіе этюды о ней", — перечла, подолгу останавливаясь на каждой страницѣ, вдумываясь въ каждую черту, въ каждое слово вложенное авторомъ въ уста Лохлевенской узницы. [53] Только послѣ этой предварительной подготовки перешла она къ самой драмѣ, къ изученію своей роли. Въ первый разъ при этомъ воспользовалась она своимъ первенствующимъ теперь положеніемъ въ театрѣ: она потребовала отъ антрепренера и Славскаго "не менѣе осьми полныхъ репетицій", объявляя рѣшительно что "въ противномъ случаѣ отказывается участвовать въ бенефисѣ". Не довольствуясь этимъ, она то и дѣло зазывала къ себѣ репетовать отдѣльныя сцены того или другаго изъ участвовавшихъ въ драмѣ товарищей (ее любили въ труппѣ сколько могутъ актеры любить другъ друга и довольно охотно дѣлали ей пріятное), а въ томъ числѣ игравшаго роль Мортимера молоденькаго женьтремье Печорина, актера съ миловидною наружностью и горяченькимъ темпераментомъ, котораго ненавидѣлъ и почиталъ соперникомъ своимъ у Лариной Славскій. Отставкой корнетъ, прослужившій не болѣе двухъ лѣтъ въ полку и поступившій на сцену, какъ сама Ларина, по врожденной страсти къ лицедѣйству, Печоринъ (псевдонимъ) четвертый годъ перекочевывалъ съ одного провинціальнаго театра на другой, не заходя до сихъ поръ, какъ и она, роли по душѣ во всемъ томъ злополучномъ репертуарѣ который выпадалъ на долю его амплуа. Онъ ухватился теперь за Мортимера со всѣмъ пыломъ молодаго честолюбія рвавшагося "выйти на большую дорогу". Онъ былъ мало образованъ, крайне наивенъ и недалекъ по природѣ, но у него имѣлось то неизъяснимое артистическое чутье которымъ угадывается многое, что не дается часто самому добросовѣстному и тщательному труду другаго. Ларина замѣтила это въ немъ съ первыхъ же дней ихъ совмѣстнаго служенія. Она теперь въ интересахъ піесы сочла нужнымъ "зааяться" имъ, "понаправить его"… Онъ выслушивалъ ея совѣты, принималъ ея указанія съ глубокимъ вниманіемъ, съ пылавшими отъ удовольствія и благодарности глазами, и съ каждымъ разомъ становился все болѣе и болѣе удовлетворительнымъ… "Знаете, сказала ему однажды поощрительно Настасья Дмитріевна, оставшись съ нимъ вдвоемъ у себя, — вы гораздо лучше сыграете Мортимера чѣмъ этотъ вѣчный позёръ Славскій — Лейстера." У Печорина мгновенно все лицо покрылось краской и задрожали губы. "Все это вы, вы"… прерывающимся голосомъ пролепеталъ онъ, схватилъ шапку и выбѣжалъ изъ комнаты…

На бенефисъ Славскаго собрался весь городъ. Сами генералы "жуиры", которымъ бенефиціантъ, весьма потѣшавшій ихъ всегда за ужиномъ въ клубѣ своей "blague de tous les diables", развезъ билеты по домамъ со "слезною" просьбой "не испортить ему праздника своимъ отсутствіемъ", рѣшили нарушить на этотъ разъ данный ими вслѣдъ за статьей Левіаѳанова обѣтъ "ne plus remettre les pieds dans cette sale boutique" (то-есть театръ) и заняли in corpore cbou прежнія мѣста въ первомъ ряду креселъ. Въ качествѣ людей бывалыхъ "вкусившихъ наслажденія искусствомъ на всѣхъ извѣстныхъ сценахъ Европы" они не ожидали особеннаго удовольствія отъ "старомодной, сентиментальной нѣмецкой драмы" и еще менѣе отъ исполненія ея провинціальною труппой; но зрѣлище "великолѣпныхъ плечъ" Фіорниской и состязаніе ея съ Лариной "cette petite morveuse prétendant jouer du vrai tragique", должны были въ ихъ понятіи послужить имъ нѣкоторою "компенсаціей" за чаемую скуку… Ларинцы, со своей стороны, готовились дружно "всею партіей" поддержать "свою" актрису: въ этомъ въ сущности заключался для нихъ весь интересъ предстоявшаго спектакля. Что должно было даваться за этомъ спектаклѣ, было для нихъ безразлично… Да и въ самомъ дѣлѣ, Марія Стюартъ, Шиллеръ, "этотъ добрый пошлякъ Шиллеръ" (sic), какъ выражался одинъ изъ "отцевъ умственнаго движенія въ Россіи" въ шестидесятыхъ годахъ [54],- что могли сказать имъ эта имена? Счастливые сыны реальнаго вѣка, воспитанные своими авторитетами на презрѣніи исторіи и "эстетики", — для нихъ все это было звукъ пустой, нѣмыя этикетки за сосудахъ съ невѣдомымъ содержаніемъ…

При такомъ "настроеніи" своихъ зрителей вышла предъ ними Ларина въ темныхъ тканяхъ заключенной въ англійскомъ замкѣ королевы-красавицы, съ длиннымъ чернымъ вуалемъ, падавшимъ съ головы ея до колѣнъ… Въ залѣ воцарилась мгновенно мертвая тишина. Съ первыхъ же словъ разговора Маріи съ приставленнымъ надзирать за нею суровымъ пуританиномъ (сэръ Амміясъ Паулетъ) зазвенѣла какая-то всѣмъ сочувственная, находившая себѣ эхо въ каждомъ изъ присутствовавшихъ нота. Это былъ именно тотъ тонъ, тотъ звукъ голоса который приличествовалъ этой женщинѣ, этому долголѣтнему, истомившему, но не сломившему царственный духъ ея страданію, и эта же внимавшая ей неподготовленная, равнодушная или враждебная "эстетикѣ", толпа зрителей поняла это тѣмъ таинственнымъ чутьемъ высшаго что хранитъ въ глубинѣ своей каждая человѣческая душа и что внезапно, часто безсознательно, но неотразимо исторгаетъ изъ нея отзвукъ на все отмѣченное печатью этого высшаго на землѣ… Ларину не прерывали теперь представители "дорогой университетской молодежи" обычными неистовыми рукоплесканіями, они жадно и нѣмо прислушивались къ падающимъ съ устъ ея размѣреннымъ періодамъ стихотворной рѣчи, и странное обаяніе производила за нихъ рѣчь эта и заключавшееся въ ней содержаніе. Въ этомъ ничего не было знакомаго имъ, близкаго, своего, никакого отношенія къ "злобѣ дня", никакой "гражданской идеи", предъ ними разыгрывалась скорбная повѣсть "давно замолкнувшихъ страстей", давно отошедшей во мракъ прошлаго борьбы двухъ властительницъ, двухъ непримиримыхъ женскихъ темпераментовъ: безпощаднаго разчета и преступнаго легкомыслія, ледянаго ума и обольстительнаго въ самыхъ ошибкахъ своихъ сердца, а между тѣмъ эта "безыдейаая" драма, помимо ихъ воли, "захватывала" ихъ, уносила въ струяхъ своего трагическаго теченія. Отъ нея вѣяло для нихъ чѣмъ-то чего не дано было тамъ вкушать отъ произведеній отечественныхъ драмокропателей, чѣмъ-то глубоко-трогательнымъ и незлобивымъ, чѣмъ-то высокочеловѣческимъ, спокойвымъ и благороднымъ. Въ узкую душную область ихъ убѣжденій врывалось живое представленіе иныхъ двигавшихъ людьми идеаловъ и побужденій, героическихъ самопожертвованій во имя задачъ и вѣрованій не имѣющихъ ничего общаго съ тѣми которыя учили ихъ чествовать Левіаѳановы и К°, съ высоты каѳедръ, со столбцовъ своихъ "просвѣтательныхъ" чаяаній… Обаяніе художественной концелціи держало ахъ въ своей власти; какимъ-то благодатнымъ, умиряющимъ умиленіемъ проникалась нежданно для себя теперь эта безпрестанно раздражаемая и раздраженная "молоде;къ"…

Ларина съ каждою новою сцеyой крѣпла въ своей роли. Она, со своей стороны, чутьемъ чуяла тотъ магнетически-взаbмодѣйствующій токъ, образующійся въ данные моменты между актеромъ и его публикой, при которомъ у исполнителя словно выростаютъ неодолимыя крылья на которыхъ онъ можетъ унести всѣхъ. Она уже не боялась за успѣхъ піесы, забыла о роли, она не играла, она сама переживала чувствомъ, кровью, нервами психическій процессъ изображаемаго ею лица… Въ знаменитой сценѣ встрѣчи съ Елизаветою (Фіоринская особенно старательно и удачно вела свою роль въ этой сценѣ), когда, вся горя негодованіемъ и гордостью, отплативъ язвительнымъ, непрощаемымъ словомъ за оскорбленіе, [55] Марія заставляетъ вѣнчанную обидчицу свою удалиться, "унося остріе стрѣлы ея въ груда", и кидается въ судорожномъ порывѣ на шею старой няни (Анна Кеннеди) со словами:

"О, какъ мнѣ сладко, Анна! Наконецъ,

За годы униженій и страданьа,

Магъ торжества, отмщенья былъ мнѣ давъ"!

она залилась настоящимъ, неудержимымъ, жгучихъ рыданіемъ. Вся зала огласилась въ отвѣтъ продолжительнымъ стономъ восхищенія. Сами генералы не выдержали и апллодировали "à tout rompre"… Въ послѣднемъ актѣ, въ сценахъ исповѣди и прощанія Маріи, предъ тѣмъ какъ идти ей на эшафотъ, барыни въ ложахъ плакали назврыдъ. Заколовшійся въ предыдущемъ актѣ Мортамеръ-Печоринъ (онъ имѣлъ въ своей роли, какъ предсказывала ему Ларина, большой и вполнѣ заслуженный успѣхъ) стоялъ въ кулисѣ блѣдный какъ смерть, кусая себѣ губы до крови, чтобы не разрыдаться тоже за весь театръ… Онъ кинулся къ Лариной едва успѣла она сойти со сцены и безъ словъ судорожно приникъ губами къ ея рукѣ. Она ухватилась въ свою очередь за его руку — ноги ея подкашивались отъ волненія и усталости — и вывела съ собою предъ занавѣсъ за неистовый ревъ "требовавшей" ее публики, забывъ о бенефиціантѣ только что отрисовавшемся въ своей роли двуличнаго Лейстера… Она ничего не помнила; вызовамъ ея не было конца. Добравшись наконецъ до уборной, она упала тамъ на диванъ въ обморокъ… Конца трагедіи происходящаго во дворцѣ Елизаветы никто не дослушалъ. Студенты гурьбой ждали у актерскаго крыльца, за улицѣ, выхода Лариной изъ театра. Ее подхватали, едва показалась она, усадили въ сани съ отпряженною лошадью и довезли до ея квартиры десятки рукъ этой обезумѣвшей отъ восторга толпы…

Да, это былъ знаменательный незабвенный для молодой актрисы вечеръ. Она впервые тутъ почувствовала свою силу и ширь на которую была способна она. То что удалось теперь передать ей были уже не тѣ грубые сколки или каррикатуры съ дѣйствительности, не тѣ вѣчныя варіаціи на все тотъ же мотивъ погребенія кота, какъ выражался ядовито одинъ старый русскій актеръ про отечественныя драмы новѣйшихъ временъ, — которыя приходилось ей исполнять до сихъ поръ, — это было вдохновенное созданіе великаго поэта, это было искусство… Невѣдомымъ ею до сихъ поръ удовлетвореніемъ исполнена была она теперь; успѣхъ ея представлялся ей чѣмъ-то въ родѣ награды за доброе дѣло. Дѣйствительно было нѣчто благотворное — она это чуяла, угадывала, осязала какъ бы — въ томъ впечатлѣніи какое произвела на своихъ зрителей. Хотя бы лишь на этотъ вечеръ, на нѣсколько часовъ, она оторвала ихъ отъ пошлости жизни, ото лжи и потугъ искалѣченной мысли и унесла съ собою въ свѣтлый міръ искусства, гдѣ та же вѣчная игра человѣческихъ страстей облекается въ чарующія и возвышающія человѣка изящество и благородство формы. "Какія у всѣхъ у нихъ были хорошія, разнѣженныя лица", говорила себѣ Ларина съ мягкою улыбкой вспоминая выраженіе всѣхъ этихъ юныхъ "демократовъ", когда они, примчавъ на себѣ сами до ея квартиры, вошла чинною толной въ ея маленькую гостиную, прося "въ знакъ благодарности за дарованное тамъ наслажденіе" дозволенія "пожать на прощаніе" и — совсѣмъ уже не по демократически — "поцѣловатъ" ея руку… Никто изъ нихъ очевидно не чествовалъ въ ней въ эту минуту сестру ея брата. Въ ея лицѣ Марія Стюартъ, безсмертная обольстительница, влекла къ себѣ эта молодыя нежданно пробужденныя сердца…

Трагедія прошла восемь разъ въ теченіе мѣсяца, дѣлая полные сборы, — явленіе почти небывалое въ провинціальныхъ театрахъ. Руководители ***ской "интеллигенціи" почуяли даже въ успѣхѣ "такого сорта вещи" нѣчто въ родѣ бревна на пути шествія "освободительныхъ идей" въ любезномъ имъ отечествѣ. Нѣкій очень рьяный маленькій профессоръ, израильскаго рода, похожій не то на майскаго жука, не то за уличную тумбу, читавшій въ то время въ университетѣ "о Карамзинѣ" и "распатронивавшій" между прочимъ, какъ выражались его слушатели, бѣднаго исторіографа "на всѣ корки" за его Письма русскаго путешественника, въ которыхъ молъ онъ, "распространяясь на цѣлыхъ страницахъ объ игрѣ видѣнныхъ имъ въ Парижѣ актеровъ, какъ бы нарочито просмотрѣніе совершавшуюся тамъ въ то же время на глазахъ его революцію, это священнѣйшее право народовъ доросшихъ до сознанія своихъ правъ", — профессоръ этотъ, по тому же поводу, упомянулъ на лекціи весьма ловко о томъ "горячемъ сочувствіи" которое другой, "германскій писатель покрупнѣе гослодщва симбирскаго дворянина Карамзина", а именно Шиллеръ, питалъ "къ великому дѣлу свободы вынесенному на плечахъ своихъ Франціей на исходѣ XVIII вѣка". "Это былъ", подчеркивалъ маленькій человѣкъ, меча громы сквозь очки и потрясая кулачкомъ надъ лоснивишеюся будто отъ ваксы головой, "это былъ не позднѣйшій, офилистрившійся Шиллеръ какой-нибудь Мессинской Невѣсты или Маріи Стюартъ, — это былъ Шиллеръ первыхъ лучшихъ временъ своихъ, Шиллеръ Разбойниковь и Коварства и Любви, въ которыхъ горитъ благотворнымъ пожаромъ святая ненависть къ угнетенію и эксплуатаціи слабаго и бѣднаго сильнымъ и богатымъ!…" Слушатели поняли намекъ "либеральнаго" наставника иные опустили смущенно голову, другіе улыбнулись. Одному изъ ультра-Ларинцевъ намекъ даже и вовсе не понравился, онъ сложилъ обѣ руки въ трубочку и свистнулъ въ нее на всю аудиторію. Либеральный профессоръ, въ свою очередь, ощутилъ нѣкоторое смущеніе, закашлялся и перешелъ опять къ распатрониванію Карамзина… Левіаѳановъ, между тѣмъ, поучалъ публику въ своемъ листкѣ что "выходящій молъ изъ ряда талантъ гжи Лариной, способенъ конечно подкупать ея зрителей во всякой, какую ей ни вздумается исполнить роли", но что не слѣдуетъ забывать что Марія Стюартъ вмѣстѣ съ Орлеанскою дѣвой принадлежатъ къ числу самыхъ неудачныхъ драмъ нѣмецкаго поэта какъ по неинтересности вообще ихъ сюжетовъ, такъ и по мѣщански рутинному отношенію къ нимъ самого автора. "Вѣроятно поэтому", ядовито говорилось въ заключеніе, "піесы эти и пользуются свободнымъ обращеніемъ на россійскихъ театрахъ, между тѣмъ какъ произведеніе съ такимъ міровымъ значеніемъ какъ Вильгельмъ Телль заходится у насъ и понынѣ подъ строжайшимъ запретомъ"…

Лариной въ то же время приходилось расплачиваться за свои лавры. Отвергаемый ею Славскій не могъ простить ей ни своей неудачи, ни еще менѣе того "дерзкій пассажъ" съ нимь въ вечеръ его бенефиса, когда она на вызовъ ея публикой, вывела съ собою не его, бенефиціанта, перваго сюжета и "знаменитость", а "мозгляка актеришку, сволочь, цѣна которому грошъ"… "Это я вамъ припомню-съ"! отпустилъ онъ ей, стиснувъ зубы, тогда же за кулисами, въ ту минуту какъ она, чуть не падая за каждомъ шагу отъ изнеможенія, проходила со сцены мимо его въ свою уборную, а публика, вспомнивъ наконецъ о "виновникѣ праздника", выкликала теперь и его, Славскаго… Расшатавшаяся было связь его съ Фіоринской съ этой минуты окрѣпла сильнѣе прежняго. Достойная чета пустила тутъ же въ ходъ двойную кознь имѣвшую въ виду донять врага, какъ говорится, "не мытьемъ такъ катаньемъ". Съ одной стороны, о любовныхъ отношеніяхъ Лариной и Печорина повѣствовалось не только какъ о "фактѣ" не допускающемъ никакого сомнѣнія, но и сообщались при этомъ подробности изъ которыхъ можно было заключить что онѣ поступали въ общее свѣдѣніе не иначе какъ благодаря хвастливой невоздержности языка самого Печорина. Съ другой, въ одно изъ пріемныхъ matinées губернаторши, милостивымъ расположеніемъ которой пользовался Славскій, имъ была разказана самымъ невиннымъ и сочувственнымъ къ предмету его разказа тономъ "романическая исторія" одного бѣднаго юноши (онъ не назвалъ его фамилію) изъ судившихся по жихаревскому процессу" (ста девяноста трехъ), который де не будучи самъ ни въ чемъ замѣшанъ принялъ на себя добровольно вину одной страстно любимой имъ особы, принадлежавшей къ организаціи нигилистовъ и игравшей даже, какъ говорятъ, очень значительную роль между ними, и сосланъ былъ такимъ образомъ вмѣсто нея — она не была даже привлечена къ суду — въ Сибирь или куда-то за сѣверъ".

— Ah, quel héros, quel noble caractère! воскликнули на это его слушательницы, — а она за которую пострадалъ несчастный, она что?

— А она ничего, благоденствуетъ, иронически отпусталъ Славскій.

— Гдѣ же она, кто? Вы ее знаете?

Онъ значительно усмѣхнулся:

— Знаю.

— Можете сказать замъ кто?

— Нѣтъ, ужъ увольте, mesdames!

— Можете, покрайней мѣрѣ, сказать къ какому кругу общества она принадлежитъ.

Онъ какъ бы заколебался:

— Она… она — актриса, какъ бы помимо воли вырвалось у него.

Губернаторша, петербургская барыня среднихъ лѣтъ и общества, съ остатками "пикантной" красоты и большою юркостью въ характерѣ, вонзилась ему глазами въ лицо:

— Она здѣсь эта актриса, въ вашей труппѣ?

— Н-нѣтъ, почему вы думаете! уклончиво проговорилъ онъ, продолжая улыбаться.

— Я увѣрена… я угадала… Это Ларина, notre charmante Marie Stuart!..

И она даже руками всплеснула.

Славскій какъ бы испуганно вскинулъ свои вверхъ.

— Я ее не называлъ, прошу замѣтить! счелъ онъ нужнымъ заявить.

Губернаторша, особа "развитая", какъ и подобаетъ быть русской сановницѣ послѣдней формаціи, величаво пожала плечами на это.

— Вы могли бы назвать ее безо всякой опасности для себя и для нея: я допускаю всѣ убѣжденія когда они искренни, подчеркнула она, и обратившись къ сидѣвшимъ тутъ двумъ, тремъ дамамъ изъ ея intimité: — я хочу пригласить ее завтра обѣдать къ вамъ; nous la ferons canser, voulez vous?

Дамы единогласно и шумно изъявили на это согласіе. Славскій ожидалъ что вслѣдъ за тѣмъ хозяйка обратится и къ нему съ тѣмъ же, приглашеніемъ, но таковаго не послѣдовало. Онъ тотчасъ же поднялся и ушелъ въ великой досадѣ, "сыгравъ лишь на руку, какъ говорилъ онъ себѣ, этой недотрогѣ проклятой".

Сановница между тѣмъ отправила въ тотъ же день съ полицейскимъ "милую записку" къ Лариной, въ которой заключалось приглашеніе на обѣдъ, исполненное изощреннѣйшихъ любезностей. Записка пришла въ очень тяжелую для получившей ее минуту. У молодой актрисы сидѣлъ студентъ Коробкинъ, который, въ качествѣ горячаго приверженца ея и перваго покровителя, счелъ нужнымъ придти "предварить ее о мерзостяхъ распространяемыхъ Фіортинскою и Славскимъ насчетъ ея и Печорина". Дѣвушка была глубоко взволнована и возмущена этимъ; вслѣдъ за постановкой Маріи Стюартъ на сцену, Печоринъ даже ни разу не былъ у нея, она видѣлась съ нимъ только въ театрѣ и никогда не вела съ нимъ бесѣды а parte. "Извините меня предъ генеральшей", молвила она растерянно, со стоявшими еще у вся въ глазахъ слезами, торопливо влетѣвшему къ ней посланному губернаторши, "но я нездорова и не въ силахъ принять ея приглашенія; я очень благодарю ее, но не могу у вся быть ("сплетня пошла теперь по всему городу, тамъ еще пожалуй будутъ мнѣ на это намеки дѣлать", проносилось у нея болѣзненно въ головѣ, "да и на что мнѣ эти свѣтскія барыни!"), никакъ не могу"… "Генеральша" была поражена какъ громомъ нежданною "дерзостью" этого отказа, этимъ "manque complet de savoir vivre". "Развѣ она писать не умѣетъ, не знаетъ что на письмо отвѣчаютъ письмомъ"? Она потребовала чтобъ ей было подробно доложено "какъ исполнено было ея порученіе и что именно было сказано въ отвѣтъ за ея записку". Полицейскій Меркурій, отставной унтеръ, не старый и видимо шустрый, держа руки по швамъ, но бойко пяля зрачки на генеральшу, доложилъ ей все "до малости".

— Одна она была или кто-нибудь былъ тутъ еще? спросила сановница.

— Былъ-съ! гаркнулъ онъ.

— Много было?

Генеральша даже покраснѣла отъ мысли что афронтъ сдѣланный ей этою не умѣющею жить лицедѣйкой имѣлъ свидѣтелей…

— Никакъ нѣтъ-съ: одинъ всего гость тутъ съ ними сидѣлъ.

— Не знаете кто?

— Не могу знать, ваше пр — ство… Изъ самыхъ изъ этихъ нигилистовъ, надо полагать, ваше… нежданно домолвилъ онъ какъ бы сообразивъ.

Она изумленно вскинула на него глаза.

— Почему вы полагаете?

— А какъ намъ по примѣтамъ хорошо извѣстно, ваше — ство, потому нечесаный и шляпа, значитъ, широкая, и одѣяло этто опять на плечахъ, все какъ слѣдоваетъ у студентовъ ихней націи…

"Mon billet est veau la déranger dans за conférence politique ou amoureuse", со злою ироніей проговорила мысленно губернаторша и, отпустивъ проницательнаго унтера, прошла къ мужу въ кабинетъ передать ему о своей "déconfiture".

Начальникъ губерніи, послѣ совѣщанія съ супругой, отправилъ въ свою очередь посланнаго за антрепренеромъ театра и, по прибытіи сего послѣдняго, приступилъ тотчасъ же къ разспросамъ о томъ что ему извѣстно о личности и прошломъ состоящей въ его труппѣ актрисы Лариной — "по всей вѣроятности псевдонимъ"? ввернулъ губернаторъ мимоходомъ, — о которой дошли до него кое-какія неблагопріятныя свѣдѣнія.

— Въ какомъ отношеніи, ваше пр — ство? спросилъ огорошенный содержатель театра.

Губернаторъ, нѣсколько кисло усмѣхнувшись, заявилъ что онъ "разумѣется не намѣренъ да и не считаетъ себя въ правѣ касаться частной жизни молодой артистки", которая "впрочемъ, сколько ему извѣстно, и не заслуживаетъ въ этомъ отношеніи никакого упрека", любезно промолвилъ онъ, но тутъ же, слегка поморщившись, добавилъ: — "къ сожалѣнію, этого кажется нельзя сказать про ея воззргьнія на существующій государственный и общественный порядокъ"…

Аатрепреаеръ со своей стороны заявилъ что о "воззрѣніяхъ" гжи Лариной ему ничего неизвѣстно, кромѣ того что по театральной своей службѣ она весьма исправна, роли свои знаетъ на зубокъ и на репетиціи никогда не опаздываетъ; а что также и насчетъ знакомствъ весьма осторожна и мало кого къ себѣ приглашаетъ, такъ какъ постоянно занята ролями. О "прошедшемъ" ея онъ равно ничего не имѣлъ сообщить его превосходительству, кромѣ того что познакомился съ нею въ Москвѣ въ началѣ зимняго сезона, принявъ ее въ труппу по рекомендаціи одного извѣстнаго въ московскомъ театральномъ мірѣ лица, а что "настоящая ей фамилія, какъ значится въ ея видѣ, Буйносова, дочь дѣйствительнаго статскаго совѣтника и камергера".

— Буйносова! вскрикнулъ губернаторъ, — такъ я отца ея зналъ, Дмитрія Васильевича Буйносова… Большую игру велъ въ Московскомъ Англійскомъ клубѣ и въ свое время чуть въ посланники не попалъ… И это его дочь, скажите пожалуста!…

Почтенный сановникъ вздохнулъ, задумчиво пожалъ руку "вызваннаго" и отпустилъ его на этомъ съ миромъ. Но, встрѣтившись въ тотъ же вечеръ въ клубѣ съ жандармскимъ штабъ-офицеромъ его губерніи, онъ отвелъ его въ сторону и, передавъ о "ходящихъ довольно странныхъ слухахъ относительно политическаго прошлаго этой милой молодой актрисы Лариной," оказывающейся дочерью очень извѣстнаго въ свое время и хорошо ему знакомаго человѣка, просилъ сообщить ему "келейно, помимо всякой офиціальности", имѣются ли по ихъ вѣдомству какія-либо подтверждающія такіе слухи данныя. Штабъ-офицеръ озабоченно сжалъ брови, собирая свои воспоминанія и, припомнивъ, объявилъ категорично что по процессу ста девяноста трехъ судился дѣйствительно нѣкій студентъ Буйносовъ, — "по всей вѣроятности братъ вашей здѣшней Рашели", засмѣялся онъ, — былъ судомъ оправданъ и сосланъ затѣмъ административно въ Вологодскую губернію, откуда нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ успѣлъ бѣжать и скрыться за границей, но что о какой-либо дѣвицѣ Буйносовой у нихъ никакого рѣшительно производства не было, и что поэтому то что разказывается объ актрисѣ Лариной слѣдуетъ объяснить "подвохомъ подъ нее" устроеннымъ кѣмъ либо изъ "ея же театральныхъ". Губернаторъ вспомнилъ со своей стороны что "это было пущено въ гостиной его жены знаменитымъ Славскимъ".

— Ну такъ, извѣстный интриганъ! прибавилъ штабъ-офицеръ, — я его къ себѣ въ домъ пускать пересталъ.

— Да и я велю ему съ нынѣшняго же дня запереть мою дверь, строго сказалъ на это губернаторъ.

Вмѣстѣ съ этимъ изгнаніемъ его изъ салоновъ ***скихъ властей, Славскаго ожидалъ въ театрѣ новый и даже сугубо непріятный "пассажъ". Возмущенные пущенною имъ клеветой на предметъ ихъ культа, ларинцы торжественно освистали его на другой же день послѣ визита Коробкина у Настасьи Дмитріевны, — освистали такъ что онъ, не доигравъ сцены, долженъ былъ уйти за кулисы. Весь зеленый отъ бѣшенства подъ своими румянами выскочилъ онъ туда, ища кого поглотить.

— Это все изъ-за вашей ст…! рявкнулъ онъ площадною бранью попавшемуся ему подъ глаза Печорину.

Лицо молодаго человѣка стадо блѣдно какъ саванъ; онъ двинулся съ мѣста не помня себя:

— Что вы сказали… про кого? еле въ силахъ былъ онъ выговорить.

— Ваша ст…. Ларина устроила извѣстно, повторилъ тотъ.

Оглушающая оплеуха чуть не сшибла его съ ногъ. Онъ пошатнулся, схватился за щеку… Присутствовавшіе оттащили отъ него Печорина.

— Если угодно вамъ будетъ потребовать отъ меня сатисфакціи, крикнулъ ему отставной корветъ, — я во всякое время къ вашимъ услугамъ.

Но "знаменитый артистъ" былъ уже снова въ полномъ обладаніи своей прирожденной наглости. Онъ окинулъ своего оскорбителя полнымъ презрѣнія взглядомъ и ударивъ себя ладонью по груди:

— Чиномъ не вышелъ еще чтобъ отъ тебя Славскій сатисфакціи требовалъ! надменно произнесъ онъ, повернулся на длинныхъ ногахъ своихъ и величественно зашагалъ къ своей уборной…

"Сокрушеніе врага и торжество добродѣтели въ лицѣ дѣвицы Лариной", какъ выражались ***скіе шутники, разумѣвшіе этимъ новыя восторженныя оваціи, которыя были сдѣланы молодой актрисѣ при выходѣ ея за сцену вслѣдъ за сдѣлавшимся тотчасъ же извѣстнымъ въ залѣ театра "наказаніемъ" Славскаго за оскорбленіе ея, не въ силахъ были разогнать то тяжелое, подавляющее настроеніе духа которое владѣло ею теперь. "Послѣ того что суждено мнѣ было испытывать въ жизни, ничто меня не устрашитъ и все отъ меня отскочитъ", похвалялась она Борису Васильевичу Троекурову въ молодой самонадѣянности своей, когда наканунѣ поступленія ея за театральное поприще, говорилъ онъ ей объ ожидавшихъ ее тамъ тяжкихъ испытаніяхъ… Въ дѣйствительности оказывалось что ничто отъ нея не "отскакивало", а каждая малость, напротивъ, причиняла ей paнy и засѣдала въ ней надолго. Мотивы къ вѣчно новымъ душевнымъ мукамъ какъ бы находили въ ней тѣмъ болѣе воспріимчивости чѣмъ давнѣе знакома она была со страданіемъ. Ее еще съ первыхъ дебютовъ начало гнести сознаніе безпомощности ея и сиротства среди этихъ "товарищей по искусству" съ которыми не связывало ее ничего кромѣ взаимныхъ репликъ на подмосткахъ сцены. Ее постоянно коробило внутренно отъ ихъ "нравовъ" и привычекъ, отъ ихъ "ремесленническаго" отношенія къ своему дѣлу. Ей подчасъ казалось что она рано или поздно должна задохнуться въ этой атмосферѣ раздраженныхъ самолюбій, лютой зависти и безпощадныхъ клеветъ, среди этой разнузданности рѣчей, въ невылазномъ омутѣ этихъ мелкихъ интригъ и грязныхъ кляузъ… Но ее лично щадило все это относительно пока случай, а затѣмъ и несомнѣнный ея талантъ не выдвинули ея на первый планъ, пока не объявлена она была "свѣтиломъ". Мелкая букашка, она могла кой-какъ пройти стороною отъ лужи; ей роковымъ образомъ слѣдовало быть обрызганною съ ногъ до головы разъ ей приходилось переѣзжать поперекъ этой лужи на золотой колесницѣ успѣха… Имя ея теперь было на всѣхъ устахъ, — а много ли чистыхъ человѣческихъ чувствъ въ этомъ мірѣ! Злостная, грубая, нелѣпая клевета пущенная на нее — она знала, она помнила извѣстную апофтегму Бомарше — отъ вся "всегда что-нибудь останется"…. "Найдутся всегда люди, десятки, сотни людей которые радостно ей, повѣрятъ и станутъ злорадно повторять ее другимъ"… Ларина была умна, мы уже сказали, и слишкомъ изстрадалась, изстрадалась съ дѣтства, чтобы не вынести изъ опыта жизни значительной доли горечи и недовѣрія къ людямъ. Въ тотъ самый вечеръ когда послѣ "пассажа" со Славскимъ привѣтствовала ее публика шумными рукоплесканіями и клаками, очевидно выражая этимъ и неизмѣнное расположеніе свое къ ней, и негодующій протестъ противу взведенной на все въ двойномъ видѣ напраслины (объ "анекдотѣ" Славскаго у губернаторши зналъ тоже весь городъ), а она низко присѣдала, приложивъ руку къ груди и поводя благодарными глазами съ высоты сцены на всѣ стороны залы, внутренній голосъ неотступно шепталъ ей: "Сколько изъ этого хора привѣтствующихъ тебя голосовъ слѣдуетъ отнести на долю любителей гама и скандала по поводу чего бы онъ не производился, и многіе ли изъ этихъ неистово апплодирующихъ тебѣ теперь искренно убѣждены въ томъ что ты заслуживаешь уваженія?.. Самое заступничество за все этой публики представлялось ей во глубинѣ души чѣмъ-то обиднымъ; какія-то вспышки родовой гордости загорались въ ней; "она не изъ тѣхъ кому нужны защитники въ толпѣ"… Такое же недоброе чувство, какъ ни старалась она побороть его въ себѣ, внушалъ ей выступившій за нее рыцаремъ Печоринъ: она избѣгала его насколько это было въ ея власти, не обмѣнялась съ нимъ словомъ послѣ той исторіи. Молодой человѣкъ въ свою очередь точно прятался отъ вся въ театрѣ, и когда приходилось ему репетовать съ ней, упорно глядѣлъ въ землю, боясь встрѣтиться съ ней глазами… У себя дома Ларина теперь ни души уже болѣе не принимала.

Она сидѣла дома одна и жадно зачитывалась вѣстей съ театра войны, которыя обильно сообщались въ тѣ дни газетами обѣихъ столицъ. Какая-то неодолимая сила все лихорадочнѣе влекла мысль ея "туда, гдѣ люди теперь гибнутъ тысячами за святое дѣло" и все настойчивѣе шептала ей что "тамъ теперь настоящая задача, тамъ — призваніе"… Измученная, раздраженная безпрерывною сутолокой и ядовитыми уколами театральной жизни, она въ какомъ-то невыразимо заманчивомъ свѣтѣ рисовала себѣ это "высшее изо всѣхъ существующихъ для женщины" призваніе. Тамъ, далеко, въ баракѣ, среди раненыхъ, въ поглощающихъ все время и всѣ физическія силы занятіяхъ, никому невѣдомая сестра, — тамъ для нея "миръ душевный и удовлетвореніе"…

Послѣ "второй Плевны" она не выдержала. Годовой срокъ контракта ея съ антрепренеромъ ***скаго театра кончился. Труппа собиралась перекочевать на Нижегородскую ярмарку; на время пребываніе ея тамъ Лариной предложенъ былъ ангажементъ въ 600 рублей и бенефисъ. Она отказалась и уѣхала въ Одессу. Тамошнее отдѣленіе Краснаго Креста опредѣлило ее сестрой и переслало недѣли черезъ двѣ за Дунай.

По пути туда, на какой-то станціи не доѣзжая Унгенъ, къ окну вагона изъ котораго она разсѣянно глядѣла на толпу пассажировъ ея поѣзда высыпавшую на платформу подошелъ къ ея окну какой-то съ отроставшею бородой молодой человѣкъ въ кителѣ и военной фуражкѣ.

— Вы тоже туда… на театръ войны, Настасья Дмитріевна? произнесъ онъ робкимъ, слегка даже дрожавшимъ голосомъ, прикладывая руку къ козырьку.

— Печоринъ! невольно вскликнула она, узнавая недавняго "товарища".

— Ряполовскій, чуть-чуть усмѣхнулся онъ:- настоящую мою фамилію ношу опять… Я въ прежній мой полкъ поступилъ, поспѣшилъ объяснить онъ.

— Гдѣ же онъ? спросила она.

— А я самъ не знаю, отвѣтилъ Ряполовскій съ какою-то совсѣмъ ребяческою интонаціей и съ видимою благодарностью за вопросъ:- гдѣ-то тамъ, говорятъ, въ самомъ центрѣ дѣйствій…

— Въ Нижній не захотѣли? спросила она, усмѣхнувшись тоже.

Онъ какъ-то мгновенно вскинулъ на нее глаза, весь заалѣвъ:

— Нѣтъ… что же, васъ ужь нѣтъ вѣдь въ труппѣ…

И, такъ же мгновенно испугавшись недовольнаго, показалось ему, выраженія ея лица, торопливо приложилъ опять пальцы къ фуражкѣ, пролепеталъ какія-то неразслышанныя ею слова прощанія — и исчезъ… Онъ такъ и не показывался болѣе Настасьѣ Дмитріевнѣ…

Четыре мѣсяца спустя, въ госпиталь Краснаго Креста, въ которомъ она, за отбытіемъ графини Драхенбергъ, оставалась одно время старшею, привезла послѣ сраженія подъ Горнимъ Дубнякомъ значительную партію раненыхъ. Въ одномъ изъ нихъ она узнала Ряполовскаго. Онъ былъ тяжело раненъ въ голову и долго не приходилъ въ сознаніе. "Такъ и отойдетъ не очнувшисъ", отвѣтилъ сквозь зубы осматривавшій его рану врачъ за вопросительный взглядъ стоявшей у койки Настасьи Дмитріевны… Но предсказаніе оказалось не совсѣмъ вѣрнымъ. Раненый очнулся поздно вечеромъ, открылъ глаза. Женскій дикъ, съ повязанною бѣдою косынкой годовой, съ большими, устремленными на него, темными глазами, полуосвѣщенный мерцаніемъ лампы спускавшейся съ потолка, наклонился надъ нимъ… Какимъ-то лучемъ освѣтилось внезапно его мертвенно блѣдное лицо. "Марія Стюартъ", еле слышно пролепеталъ онъ… — "Вамъ надо повязку перемѣнить", дрогнувшимъ голосомъ проговорила она… Онъ не отрывался отъ нея потухающимъ взглядомъ. Она потянулась осторожною рукой къ его повязкѣ… "Сестрица… Настасья Дмитріевна… благословите меня!" угадала она скорѣе чѣмъ разслышала… Перемѣнять перевязку было уже не къ чему…

IV

— Такъ какъ-же, сестрица, спрашивалъ Сусальцевъ впавшую въ глубокую задумчивость Наталью Дмитріевну, — согласны вы будете?

— На что? воскликнула она какъ съ просонья.

— А насчетъ этого самаго письма къ графинѣ Драхенбергъ, что я вамъ сейчасъ говорилъ…

— Ахъ да, вспомнила дѣвушка;- что же, если вы считаете это непремѣнно нужнымъ, я готова…

— По-французски-съ, начерно, поспѣшилъ онъ напомнить, — а я ужъ собственноручно перепишу потомъ.

— Хорошо. Когда оно вамъ нужно?

— Да еслибы возможно, поскорѣе… что жь съ этимъ медлить? Еслибы, къ примѣру, къ завтрему могли вы заготовить?…

Настасья Дмитріевна кивнула въ знакъ согласія. Провъ Ефремовичъ схватилъ ея руку и пожалъ ее до боли въ своей могучей длани.

— И не могу вамъ сказать просто, сестрица, какъ благодаренъ вамъ за родственныя ваши ко мнѣ чувства! воскликнулъ онъ растроганнымъ тономъ;- я человѣкъ не дурной, повѣрьте, и еслибъ Антонина Дмитріевна пониматъ это хотѣла…

Онъ оборвалъ короткимъ вздохомъ, прищурился слегка на свояченицу и заговортилъ опять какъ бы нѣсколько смущенно:

— Позвольте васъ, сестрица, обезпокоить однимъ моимъ вопросомъ.

— Какимъ? спросила она, подымая на него глаза въ свою очередь какъ бы чуть-чуть испуганно.

— Не нуждаетесь ли вы въ чемъ теперь?

Она не успѣла отвѣтитъ.

— Потому, продолжалъ онъ торопливо, — вы бы меня смертельно оскорбили и огорчили сердечно еслибъ обошли меня въ такомъ случаѣ… Я всею моею душой, могу сказать, всегда готовъ по-родственному… по-братски….

— Спасибо вамъ, прервала его Ларина, морщась и краснѣя, — мнѣ ничего не нужно…

Но у него былъ такой просящій и какъ бы оробѣвшій вмѣстѣ съ тѣмъ видъ что она тутъ же прибавила:

— Я не изъ гордости, Провъ Ефремовичъ, право… Еслибъ я очутилась когда-нибудь въ большой нуждѣ, я скорѣе бы, конечно, обратилась къ вамъ чѣмъ къ кому-либо другому за… за временнымъ одолженіемъ, чуть-чуть подчеркнула она.

Онъ еще разъ ухватилъ ея руку обѣими своими:

— И повѣрьте, не то чтобъ я, вы одолжите меня этимъ превыше мѣры… Потому я, сестрица, расположеніемъ вашимъ дорожу чрезвычайно и близкое себѣ лицо вижу въ васъ. Я лаской не избалованъ: родительницы лишился еще въ дѣтствѣ, батюшка мой былъ человѣкъ суровый… Такъ если такая особа какъ вы, которую я по всѣмъ правамъ долженъ уважать, оказываетъ мнѣ дружественное чувство, то я со своей стороны всю душу, кажется, готовъ положить…

Онъ смолкъ отъ нахлынувшаго на него умиленія и отвернулся, мигая влажными глазами…

Настасья Дмитріевна вдумчиво глядѣла на него: въ мысли ея слагалось какое-то соображеніе:

— Вы добрый человѣкъ, Провъ Ефремовичъ, молвила она, — вашимъ словамъ вѣрить можно, и я вамъ вѣрю дѣйствительно… Я не въ нуждѣ, повторяю, и съ этой стороны мнѣ не о чемъ у васъ проситъ, но вы, быть-можетъ, могли бы мнѣ послужить добрымъ совѣтомъ въ одномъ обстоятельствѣ…

Она какъ бы вдругъ заколебалась продолжатъ…

— Говорите, сестрица, сдѣлайте милость, воскликнулъ Сусальцевъ;- я радъ радешенекъ буду если только чѣмъ могу…

Она еще разъ зорко воззрилась ему въ лицо:

— Знаете ли вы, начала она дрогнувшимъ голосомъ, — кто этотъ молодой человѣкъ, Поспѣловъ, котораго вы видѣли въ Венеціи у графини Драхенбергъ… и про котораго Тоня говорила вамъ такія гадости? примолвила дѣвушка со мгновенно выступившимъ у нея опять при этомъ вспоминаніи румянцемъ негодованія на щекахъ.

Онъ раскрылъ широко глаза:

— Нѣтъ, не знаю-съ, впервой и увидалъ его только тутъ на самомъ канунѣ моего отъѣзда… А вамъ, что же, извѣстенъ онъ развѣ?

— Это братъ нашъ съ Тонею, медленно прошептала она, безсознательно озираясь кругомъ, — Володя… Владиміръ Дмитріевичъ Буйносовъ.

Провъ Ефремовичъ руками всплеснулъ и даже поблѣднѣлъ весь:

— Сосланный?

Ларина утвердительно кивнула.

— Уйти значитъ успѣлъ, и теперь… въ Венеціи… А Антонина Дмитріевна "Альфонсомъ" его зоветъ, роднаго-то брата!…

Онъ вскочилъ съ мѣста, прошелся, пробѣжалъ въ лихорадочномъ волненіи по зальцу, сѣлъ опять:

— Вамъ какже это извѣстно, сестрица?

— Я отъ него письмо получила.

— Оттуда?… по почтѣ? примолвилъ тутъ же испуганно Сусальцевъ.

— Нѣтъ; я была еще тогда въ Болгаріи. Письмо доставлено мнѣ было по случаю…

Она опять пріостановилась, почитая неудобнымъ сообщить ему подробно о "случаѣ". А произошло это такъ:

На первыхъ порахъ службы ея въ госпиталѣ, послѣ извѣстнаго дѣла на Зеленыхъ Горахъ, привезенъ былъ въ числѣ раненыхъ молодой пѣхотинецъ изъ вольноопредѣляющихся, довольно тяжело раненый въ ногу. Это былъ субъектъ непривлекательной наружности и жестокаго нрава, мрачно относившійся ко всему его окружавшему и переносившій какъ бы съ досадой уходъ и заботы о немъ врачей и сестеръ. Настасья Дмитріевна была поэтому весьма удивлена когда однажды послѣ перевязки, — дѣло было вечеромъ, большинство раненыхъ кругомъ спало, — человѣкъ этотъ какимъ-то страннымъ, какъ бы испытующимъ взглядомъ посмотрѣвъ ей въ глаза, тихо проговорилъ:

— Возьмите у меня подъ подушкой письмо, это вамъ отъ брата.

— Отъ… вашего брата? спросила она не понявъ.

— Отъ моего! фыркнулъ онъ:- никакого брата у меня не имѣется; отъ вашего, отъ Буйносова.

Она поспѣшно сунула руку подъ подушку, ощупала и вытащила конвертъ.

— Какъ оно къ вамъ попало? невольно спросилось ею.

— Изъ Горнаго Студня доставлено, какъ бы также невольно сорвалось у него съ языка.

— Отъ кого?

Онъ вдругъ весь пришелъ въ раздраженіе:

— Вамъ этого нисколько знать не нужно, прошипѣлъ онъ, — и не старайтесь… и оставьте меня, прошу; вы свое дѣло сдѣлали, и мнѣ съ вами разговаривать нечего…

Она удалилась въ большомъ недоумѣніи. Какимъ путемъ могло это письмо попасть въ Горный студень, письмо отъ русскаго бѣглаго ссыльнаго, и очутиться теперь для передачи ей въ рукахъ темнаго армейца, не имѣющаго очевидно никакихъ точекъ соприкосновенія съ блестящей средой пребывавшею въ ту пору тамъ, въ томъ неказистомъ болгарскомъ мѣстечкѣ? "Неужели это въ связи съ тѣми толками?", спрашивала она себя, вспоминая слышанное ею что-то за нѣсколько дней назадъ отъ пріѣзжавшаго изъ Горнаго Студня врача о прибытіи де туда какого-то "довѣреннаго отъ русскихъ эмигрантовъ", благосклонно будто бы выслушаннаго въ продолжительной аудіенціи и уѣхавшаго съ какими-то надеждами… Все это очень походило на сказку, и Настасья Дмитріевна, озабоченная своимъ насущнымъ дѣломъ, пропустила въ ту пору эти "розказни", какъ говорится, мимо ушей. Они теперь невольно приходили ей на память.

Но ей не удалось провѣрить ихъ: проѣзжавшій врачъ уже вернулся къ мѣсту своей службы, а мрачный передатчикъ письма умеръ нѣсколько дней спустя отъ воспаленія венъ… Въ самомъ же письмѣ не заключалось ни слова о способѣ какимъ оно доставлялось ей. Володя въ нѣсколькихъ строкахъ извѣщалъ сестру что онъ благополучно пребываетъ въ Вѣнѣ, гдѣ имѣлъ случай поступить учителемъ въ одно русское семейство, съ которымъ уѣдетъ по всей вѣроятности на зиму въ Италію. "Письмо твое изъ ***, говорилось далѣе (она отправила его чрезъ посредство Коробкина), въ которомъ ты сообщаешь о патріотическомъ (прилагательное это было въ подлинникѣ подчеркнуто) намѣреніи твоемъ поступить въ госпиталь за Дунаемъ, я получилъ и пишу тебѣ на всякій случай туда; отвѣчать же мнѣ если вздумаешь очень прошу не по почтѣ, дабы ты себя совершенно безполезно не компрометировала, ибо не сомнѣваюсь что гдѣ русская власть тамъ всѣ письма читаются. А такъ какъ особенныхъ оказій доставить мнѣ письмо частнымъ образомъ ты легко не найдешь, то и воздержись вообще отъ писанія. Впрочемъ, можешь и такъ поступить: напиши, вложи въ конвертъ съ адресомъ Василію Ивановичу Поспѣлову (значусь нынѣ подъ сею кличкой), а конвертъ вложи въ другой на имя Степана Михайловича Мурзина въ Москвѣ, и отошли опять-таки не по почтѣ, а если найдешь кого ѣдущаго прямымъ путемъ въ Москву, то съ нимъ. Тамъ пусть спроситъ Мурзина, его всѣ знаютъ, а онъ ужь найдетъ средство пересдать мнѣ письмо за границу, гдѣ бы я ни былъ." Настасья Дмитріевна воспользовалась указаніемъ и отправила "съ оказіей" отвѣтъ брату въ Москву на имя указаннаго имъ лица. Получилъ ли письмо Володя или нѣтъ, осталось неизвѣстнымъ, такъ какъ она затѣмъ до настоящей минуты не получала отъ него ни строчки и, по возвращенія ее въ Россію, узнала о судьбѣ его впервые изъ того что пришлось ей услышать отъ Прова Ефремовича Сусальцева.

— Ахъ, вѣчная для меня мука эта мысль о братѣ! говорила она теперь сочувственно и жадно внимавшему ей зятю;- я бы кажется полжизни отдала съ радостью еслибъ могла его спасти!

— То-есть, какъ это "спасти"? спросилъ недоумѣло тотъ, — конечно какъ еслибъ онъ рѣшился просить помилованія… такъ и тогда вѣдь…

Дѣвушка скорбно улыбнулась.

Развѣ такіе люди какъ онъ на это способны? Онъ въ свое вѣритъ какъ язычникъ какой-нибудь въ идоловъ своихъ… а если и пересталъ вѣрить, все равно, умретъ, а не сознается, самолюбіе!.. Нѣтъ, я объ этомъ и думать не могу… Но вотъ то что о немъ говоритъ Тоня, — это ужасно!.. И какой онъ педагогъ, чему онъ со всѣми этими идеями своими можетъ научить ребенка этой бѣдной доброй графини? Вѣдь это также безсовѣстно… испортить, отравить молодую жизнь… Самъ онъ пропалъ, зачѣмъ же чужихъ губить!… У меня все это не выходитъ изъ головы… И вотъ объ этомъ я и хотѣла бы посовѣтоваться съ вами, Провъ Ефремовичъ… Нельзя ли было бы его тамъ, за границей, пристроить къ какому-нибудь занятію, работу ему найти, а то что же это за бродячее, безцѣльное… позорное наконецъ существованіе! горячо воскликнула она, судорожно заламывая руки.

— Чего ужь хуже когда человѣкъ изъ себя дѣлать что не знаетъ! утвердительно закачалъ годовой Провъ Ефремовичъ, и прибавилъ подумавъ:- занятіе почему же, можно найти ему и за границей, и даже не то чтобы какимъ-нибудь ремесленникомъ, а по коммерческой части… Языки вѣдь онъ знаетъ?

— Такъ же хорошо какъ Тоня и я.

— И чудесно! Такъ вотъ я бы могъ предложить прямо: по нашему дѣлу, напримѣръ, постоянно требуются свѣдѣнія изъ Франціи и Англіи насчетъ новыхъ образцовъ, красокъ и всего прочаго. Какъ еслибъ онъ захотѣлъ этимъ заняться, я бы его на свой счетъ туда отправилъ, пусть бы поучился, а тамъ коммиссіонеромъ бы его назначилъ, и отъ другахъ фирмъ современемъ могъ бы онъ заказы получать. Не то что пропитаться, капиталецъ бы такимъ способомъ, и даже не въ очень продолжительное время, могъ бы зашибить Владиміръ Дмитричъ, жизнь свою навсегда обезпечить.

Настасья Дмитріевна привскочила даже на стулѣ отъ радости.

— Какъ мнѣ благодарить васъ за это, Провъ Ефремовичъ, какъ благодарить я ужь право не знаю! Это именно спасенье для него, исходъ… Я ему сейчасъ же объ этомъ напишу…

— По почтѣ! еще разъ испуганно воскликнулъ Сусальцевъ.

— Нѣтъ, невольно усмѣхнулась она:- тутъ есть, въ Москвѣ, одно лицо чрезъ которое я уже однажды переслала ему письмо…

— Смотрите, сестрица, и Провъ Ефремовичъ закачалъ годовой, — вы осторожнѣе съ этимъ народомъ, потому по нынѣшнему времени, сами знаете, кавардакъ у васъ по государству идетъ, путаница; кто вѣрный, кто измѣнникъ, разобрать даже трудно, такъ чтобы какъ-нибудь вамъ, да и мнѣ, не вляпаться во что-нибудь неподходящее?…

— Васъ я даже и не назову въ письмѣ, сказала на это дѣвушка, — скажу просто что дѣлаютъ ему такое-то предложеніе, а что отъ кого оно идетъ онъ узнаетъ въ послѣдствіи если будетъ согласенъ принять его… А насчетъ того человѣка чрезъ котораго я думаю писать, примолвила она, подумавъ, — то я не знаю имѣю ли я право сообщить вамъ его имя…..

— А Богъ съ нимъ! воскликнулъ Сусальцевъ:- звать мнѣ его нисколько не требуется, я вѣдь единственно изъ опасенія относительно васъ собственно чтобы вамъ не нажитъ себѣ какой непріятности изъ-за этого.

— Авось я миную ее, усмѣхнулась Настасья Дмитріевна, — а во всякомъ случаѣ великое вамъ спасибо за все!

Провъ Ефремовичъ поднялся съ мѣста и вытащилъ часы:

— Въ добрый часъ, сестрица!.. А я, будьте ужь въ этомъ вполнѣ благонадежны, во всякое время готовъ служить вамъ чѣмъ могу… Съ вами я теперь прощусь, ждутъ меня по одному дѣлу…

Онъ протянулъ ей руку и крѣпко пожалъ ея тонкіе пальцы:

— Какъ если дозволите опять заѣхать къ вамъ… Позвольте однако объ одномъ спросить васъ, сестрица, вспомнилъ онъ вдругъ: — почтенная старушенція ваша сказывала мнѣ что вы думаете теперь на нашу Малую сцену постулитъ. Очень было бы хорошо колибъ такъ, и я даже всею душой порадовался… На чемъ же дѣло стоитъ въ настоящую пору, желалъ бы звать?

Ларина передала ему о разговорѣ своемъ утромъ съ Ашанинымъ.

— Ашанинъ, Владиміръ Петровичъ, засмѣялся Сусальцевъ, — милый человѣкъ…

— Вы его знаете?

— Кто жъ его по Москвѣ-то не знаетъ! Стараго закала, хорошій баринъ, благородный… Только ужь вы, сестрица, того… поосторожнѣе съ нимъ, нежданно принимая вдумчивый видъ выговорилъ Провъ Ефремовичъ.

— Въ какомъ же это отношеніи? удивилась Настасья Дмитріевна.

— А какъ вы дѣвушка, пролепеталъ онъ нѣсколько смущенно, и однѣ… потому насчетъ женскаго пола они тутъ съ Николаемъ Григорьичемъ Эдельштейномъ, съ капельмейстеромъ, первые ходоки…

— Сердце у меня за семью замками, Провъ Ефремовичъ, полувздохнула, полуулыбнулась въ отвѣтъ ему она:- добраться до него и этому всеобщему покорителю не удалось бы если только допуститъ что ему бы это вздумалось.

— И чудесно, скажу вамъ-съ, что подъ замками держите, вздохнулъ въ свою очередь Сусальцевъ, — потому золотое оно у васъ, такъ и хранитъ его надо для достойнаго… А какъ вотъ если, какъ у супруги моей, у Антонины Дмитріевны, вмѣсто сердца булыжникъ съ мостовой имѣется…

Онъ не договорилъ, махнулъ рукой и, торопливо пожавъ еще разъ руку свояченицы, вышелъ быстрыми шагами изъ комнаты.

Настасья Дмитріевна прошла въ свою и принялась за письма.

V

Ne nous faisons pas d'illusions, le monde est gouverné par les sociétés secrètes.

Napoléon III

Было еще не поздно когда она дописала. На небѣ прояснѣло. "Съѣздить къ этому Мурзину сейчасъ, попроситъ переслать скорѣе письмо къ Володѣ", пришло ей въ голову.

Она его никогда не видала, но "вѣдь не на обумъ же указалъ Вододя на него какъ на лицо чрезъ которое могутъ быть доставляемы ему письма" и которому она уже разъ послала изъ Болгаріи такое письмо для передачи брату — "не прогонитъ же онъ ее отъ себя"!..

Въ казенномъ домѣ, куда она прежде всего отправилась, швейцаръ какъ-то особенно предупредительно (лицо о которомъ она спрашивала внушало ему видимо большой решпектъ) сообщилъ ей адресъ Мурзина, сказавъ что "Степанъ Михайлычъ должны быть безпремѣнно у себя дома теперь".

Мурзинъ жилъ въ Старой Конюшенной, въ нововыстроенномъ домѣ, и занималъ довольно большую квартиру во второмъ этажѣ, куда и направилъ дѣвушку дебелый парень въ синей сибиркѣ, состоявшій здѣсь на положеніи привратника.

Она подошла къ указанной имъ двери налѣво, дернула за пуговицу колокольчика… Но въ то же самое время дверь внезапно отворилась, чуть не задѣвъ ее по головѣ, и на площадку лѣстницы быстро вышла женская особа въ пальто и низко надвинутой на брови шапочкѣ, повязанной внизъ къ подбородку чернымъ вязанымъ шарфомъ, который она какъ бы инстинктивно потянула себѣ на лицо испуганнымъ движеніемъ при неожиданномъ видѣ Настасьи Дмитріевны. За нею на порогѣ показался очевидно хозяинъ квартиры проводившій ее до передней, средняго роста, лѣтъ тридцати пяти, съ продолговатыми, блѣдно-голубыми глазами, словно застывшими подъ своими недвижными вѣками. Онъ не то смущенно, не то подозрительно глянулъ на стоявшую предъ нимъ въ недоумѣніи Ларину и тотчасъ же перевелъ глаза на торопливо сбѣгавшую внизъ по ступенькамъ лѣстницы недавнюю гостью свою. Ему видимо хотѣлось остановить ее, сказать ей нѣсколько словъ, но онъ не рѣшался въ присутствія посторонней…

— Вы ко мнѣ? скороговоркой обратился онъ къ Настасьѣ Дмитріевнѣ, когда шаги той смолкли за отворенною ей привратникомъ дверью на улицу.

— Господинъ Мурзинъ… Степанъ Михайловичъ? проговорила Ларина.

— Я.

— Мнѣ бы хотѣлось переговорить съ вами… неувѣреннымъ голосомъ объяснила она.

Онъ еще разъ подозрительно оглянулъ ее снизу вверхъ.

— Фамилія моя Буйносова… Вы изъ Болгаріи получили отъ меня въ началѣ этого года письмо для передачи…

— А, знаю! не далъ онъ ей кончить;- не угодно ли будетъ войти?..

Онъ пропустилъ ее впередъ, въ темную переднюю, вошелъ самъ, заперевъ за собой дверь на крюкъ.

Она скинула пальто, калоши. Онъ повелъ ее въ свой кабинетъ, довольно просторную комнату, съ полками библіотеки кругомъ и цѣлымъ ворохомъ газетъ, брошюръ и бумагъ на столахъ и стульяхъ.

— Не угодно ли вамъ присѣсть будетъ? коротко проговорилъ онъ, указывая кресло у письменнаго своего стола.

Она опустилась въ него.

Онъ сѣлъ насупротивъ, уставившись на нее пристальнымъ, смущавшимъ ее своею неотступностью, взглядомъ и видимо ожидая чтобъ она начала разговоръ.

Но она оставалась безмолвна, какъ-то безсознательно ожидая въ свою очередь чтобъ онъ поощрилъ ее говорить.

Такъ прошло съ полминуты.

— Я письмо ваше своевременно отправилъ, сухо, какъ бы офиціально проговорилъ онъ наконецъ, — и, какъ мнѣ извѣстно, оно дошло по назначенію.

— Я чрезвычайно благодарна вамъ, поспѣшно отвѣчала она, — и прошу извиненія что такъ прямо, безо всякаго съ моей стороны объясненія, отправила его на вашъ адресъ…. Мнѣ такъ сказано было сдѣлать въ письмѣ полученномъ мною отъ брата передъ этимъ…

— Вы гдѣ его получили, прервалъ ее Мурзинъ:- въ Горномъ Студнѣ?

— Изъ Горнаго Студня, объяснила она:- я была въ госпиталѣ въ **.

— Развѣ онъ тамъ былъ? воскликнулъ изумленно ея собесѣдникъ.

— Кто? съ неменьшимъ удивленіемъ спросила дѣвушка.

Мурзинъ не отвѣчалъ; брови его сжались и блѣдные глаза вскинулись опять съ тѣмъ же выраженіемъ подозрительности на Ларину:

— Какъ именно доставлено вамъ было это письмо, можете мнѣ сказать?

— Чрезъ одного раненаго послѣ второй Плевны, котораго привезли къ вамъ…

Онъ еще разъ поморщился.

— Знаете кто это былъ?

— Нѣтъ; мы фамилій никогда не спрашивали тамъ… Онъ умеръ притомъ чрезъ нѣсколько дней послѣ того какъ передалъ мнѣ это письмо.

— Онъ ничего вамъ не говорилъ, передавая его?

— Ровно ничего! подчеркнула Настасья Дмитріевна.

— Писалъ вамъ опять братъ съ тѣхъ поръ? спросилъ онъ обрывисто.

— Нѣтъ, во я имѣю о немъ извѣстіе… стороной, онъ въ Венеціи былъ въ послѣднее время, на мѣстѣ…

Мурзинъ повелъ годовой, какъ бы говоря "знаю".

— И мнѣ теперь необходимо извѣстить его объ одномъ обстоятельствѣ, продолжала Ларина, быстро доставая изъ кармана заготовленное письмо къ брату;- мнѣ ужасно совѣстно безпокоить васъ опять, но если вы имѣете все также возможность доставить его…

— Очень нужное? не давая ей договорить, кивнулъ онъ на конвертъ который она съ какою-то невольною робостью протягивала ему черезъ столъ.

— Да, очень, подтвердила она:- у насъ съ нимъ родственникъ есть одинъ… зять, онъ имѣетъ дѣла съ за границей и хочетъ доставить тамъ брату мѣсто по своей торговлѣ…

На лицѣ Мурзина выразилось очевидное для Лариной безпокойство.

— Развѣ онъ недоволенъ своимъ теперешнимъ положеніемъ? воскликнулъ онъ поспѣшно.

— Я не знаю… не думаю, возразила она, — и даже полагаю напротивъ: графиня Драхенбергъ — онъ поступилъ учителемъ къ ея сыну — очень хорошая женщина; я съ ней познакомилась въ Болгаріи… Но братъ мой вовсе не созданъ… не подготовленъ быть педагогомъ… особенно воспитателемъ. Но еслибъ онъ былъ и другой даже, какое будущее въ учительствѣ, притомъ за границей, гдѣ Русскіе живутъ лишь проѣздомъ?… Разъ ужь онъ принужденъ жить въ изгнаніи, вздохнула тяжело дѣвушка, — надо подумать какъ ему лучшимъ образомъ устроиться тамъ.

— А я полагаю, молвилъ на это Мурзинъ, ехидно, показалось ей, прищурившись на дѣвушку, — я полагаю что человѣкъ тѣхъ убѣжденій которыхъ держится вашъ братъ, и которыя вы вѣроятно раздѣляете…

Онъ пріостановился на мигъ, пытливо глядя ей прямо въ глаза.

"Не раздѣляю, нѣтъ!" чуть не крикнула она на это въ первую минуту, но тутъ же, въ силу какого-то инстинкта, прикусила губы и опустила глаза. "Пусть договоритъ!" проносилось у нея въ головѣ.

— Такой человѣкъ, я полагаю, докторально продолжалъ Мурзинъ, — имѣетъ въ виду "занятія" нѣсколько болѣе широкаго и общеполезнаго характера чѣмъ эгоистическую заботу о собственномъ "устроеніи" по какой-нибудь торговой части… и мы съ вами, съ этой стороны, никакъ не въ правѣ отрицать raison d'être его настоящаго "учительства":- оно, весьма можетъ быть, заключаетъ въ себѣ очень серіозную и опредѣленную цѣль, вѣско заключилъ Мурзинъ.

Настасья Дмитріевна не поняла, и пытливо въ свою очередь взглянула на говорившаго.

— Если это состоитъ въ томъ что онъ мальчику, котораго поручили ему учить, станетъ проповѣдывать тѣ же "убѣжденія" какія самого его заставили бѣжать за границу, то, по моему, это… (недобросовѣстно, срывалось у нея съ языка, но она удержалась) слишкомъ рано во всякомъ случаѣ.

Ученый собесѣдникъ ея двусмысленно усмѣхнулся.

— Это зависитъ отъ взгляда. Нѣкоторые полагаютъ что на той стадіи гражданскаго развитія на которой находимся мы въ настоящую пору наука вообще къ дѣлу не важна, а что главное развивать съ юныхъ лѣтъ въ наростающемъ поколѣніи критическое отношеніе къ существующему соціальному порядку…

— Ахъ, вотъ за это самое и расплачивается теперь братъ! скорбно вырвалось теперь у Настасьи Дмитріевны;- вѣдь онъ оторвавъ ото всего близкаго, роднаго… и это безвозвратно, на всю жизнь…

— Это же вамъ это сказалъ? съ какимъ-то не то ироническимъ, не то вызывающимъ оттѣнкомъ въ звукѣ голоса промолвилъ на это Мурзинъ.

Она вскинула на него изумленно свои большіе глаза.

— Онъ стоекъ, онъ не повинится никогда! пролепетала она, недоумѣло.

Онъ повелъ плечомъ.

— Это отъ него и не потребуется.

— Но тогда какъ же?..

Мурзинъ поднялъ руку на высоту глазъ, поглядѣлъ на свои ногти и чуть-чуть усмѣхнулся еще разъ.

— Мало ли какія перемѣны могутъ быть! лѣниво уронилъ онъ. Но какая-то необыкновенная увѣренность въ чемъ-то что, въ его убѣжденіи, должно было непремѣнно случиться слышалась въ этихъ словахъ.

— Амнистія? радостно вскликнула подъ впечатлѣніемъ ихъ дѣвушка.

— Н-да… то или другое, загадочно произнесъ Мурзинъ, и тутъ же какъ бы спохватившись:- Вы пишете здѣсь (онъ указалъ глазами. на положенное ею на столъ письмо ея къ "Володѣ") объ этомъ… коммерческомъ мѣстѣ которое предлагается вашему брату?

— Пишу, да.

Онъ помолчалъ.

— Вы продолжаете желать чтобъ оно было ему доставлено?

— Да, желаю… если это васъ не обезпокоитъ, добавила она невольно смущенная холодностью его тона.

Онъ въ первую минуту не отвѣчалъ, и на лицѣ его она прочла самое искреннее удивленіе тому что она упорствовала въ желаніи своемъ отправить письмо о томъ что онъ, Мурзинъ, почиталъ почему-то безполезнымъ сообщать эмигранту.

— Хорошо-съ, процѣдилъ онъ наконецъ, закуривая папироску и медленно пуская изъ нея струйки дыма въ воздухъ, — я постараюсь найти случай… препроводить… это письмо… по адресу…

И вдругъ воззрился въ нее съ какимъ-то суровымъ, чуть не угрожающимъ выраженіемъ въ чертахъ.

— Вы понимаете что было бы совершенно неумѣстно съ вашей стороны повѣрять кому бы то ни было чрезъ кого вы нашли средство переписываться съ вашимъ братомъ… Я съ нимъ не знакомъ, не принадлежу къ его… фракцій, и оказываю вамъ услугу единственно изъ того что порядочные люди… какіе бы вы были во мнѣніяхъ ихъ оттѣнки, ввернулъ онъ подчеркивая, — должны по возможности давать другъ другу руку помощи въ виду… общей цѣли, уже словно проглотилъ онъ.

Настасья Дмитріевна вспыхнула вся и поднялась съ мѣста.

— Меня еще никто въ жизни не былъ въ правѣ упрекнуть въ нескромности, дрогнувшимъ голосомъ вымолвила она.

Мурзинъ всталъ тоже.

— Вы меня извините, я говорилъ на всякій случай… а заподозривать васъ я не имѣю никакого права, хотя…

— "Хотя"? повторила она вопросительно.

Насилованная усмѣшка пробѣ;кала по его губамъ.

— Хотя собственно о вашихъ личныхъ убѣжденіяхъ мнѣ ничего неизвѣстно.

— Это должно быть для васъ совершенно безразлично, съ такою же улыбкой отвѣтила она.

— Однакоже…

Она не дала ему времени продолжать.

— Я актриса, была одно время сестрой милосердія, и въ томъ и въ другомъ положеніи ни o чемъ кромѣ своего дѣла не думала.

— А-а! какимъ-то страннымъ возгласомъ протянулъ Мурзинъ.

Она протянула ему руку:

— Позвольте мнѣ еще разъ искренно благодарить васъ, молвила она, пожимая его тонкіе и холодные пальцы, наклонила голову въ знакъ прощанія и направилась ко двери.

Онъ вышелъ молча за нею въ темную переднюю, подалъ ей пальто…

— Еслибы вамъ, промолвилъ онъ весьма неожиданно для нея, налагая руку на крюкъ отворить ей двери на лѣстницу, — еслибы вамъ пришла когда-нибудь охота "думать серіозно", я буду всегда радъ помочь вамъ какъ и чѣмъ могу.

Она не отвѣчала, поклонилась еще разъ и поторопилась уйти.

"На что же они надѣются всѣ"? стояло у нея неотступно въ головѣ во все время проѣзда своего отъ Мурзина къ Харитонію въ Огородникахъ, — "есть же у нихъ что-то опредѣленное, положительное въ виду, чего они увѣрены достигнуть… Вѣдь вотъ не мальчикъ… человѣкъ пользующійся здѣсь извѣстностью, и онъ такъ убѣжденно говорилъ о перемѣнахъ послѣ которыхъ Володя могъ бы будто вернуться въ Россію открыто, не боясь за прежнее… Страшно даже!" сказала она себѣ вдругъ, и нервная дрожь пробѣжала у вся по тѣлу…

Она вернулась вся озабоченная домой.

Въ зальцѣ у Лизаветы Ивановны сидѣли за пяльцами, подъ наблюденіемъ хозяйки (шла спѣшная работа ковра), три молодыя особы. Всѣ онѣ, завидя входящую, съ любопытствомъ подняли на все глаза. Двухъ изъ нихъ Лариной уже случалось видѣть здѣсь; третья, высокая, тонкая брюнетка, съ роскошными темными волосами и блѣднымъ лицомъ была ей незнакома, но она тотчасъ же узнала ее: это была та самая особа съ которою она встрѣтилась у дверей Мурзина.

Дѣвушка видимо узнала ее въ свою очередь, зардѣлась мгновенно румянцемъ по самые глаза и низко, низко склонила голову надъ своею работой.

Настасья Дмитріевна, не останавливаясь, поспѣшила пройти къ себѣ.

— Ну что, анделъ мой, каковы дѣла? заговорила, входя за всю, Лизавета Ивановна, — хлопочете вы?

— Да, нужно мнѣ было съѣздить опять… по одному обстоятельству, пролепетала она. — Скажите, кто это у васъ новая, блѣдная такая, красивая, за пяльцами сидитъ? спросила она тутъ же.

— Красивая, точно, анделъ мой, и хорошая, больно хорошая, благочестивыхъ родителей дочь, завздыхала вдругъ маленькая особа, — я за нее каждый день особливо молюсь, потому… начала и не договорила она…

Ларина поглядѣла за все съ удивленіемъ:

— Потому… что?

Та озабоченно замотала головой.

— А чтобы, значитъ, Царица Небесная, прошептала она своимъ своеобразнымъ языкомъ, — прикрыла ее ризою Своею, душу ея отъ соблазна и наважденія лукаваго отвела…

— Какъ ее зовутъ?

— Курсакова, анделъ мой, Курсакова, Лидія Петровна. Отецъ ея казначеемъ служитъ… Хорошей фамиліи люди, старинные, пожилые ужь, по-Божески живутъ. Младшая это дочь у нихъ; старшія замужъ хорошо выданы… И этой вотъ самой Лидіи Петровнѣ отличныя партіи представлялись, да вотъ тутъ это самое… не договорила она опять.

— Несчастная любовь? сказала съ полуусмѣшкой Настасья Дмитріевна.

— Несчастная, именно что несчастная! вскликнула Лизавета Ивановна, — потому, первое, женатый человѣкъ…

— Женатый?

— Съ женой они, по нонѣшнему, врозь живутъ; она съ другимъ, съ мужемъ родной сестры въ связь вошла и дѣти у нихъ даже, — нонѣ вѣдь это, анделъ мой, очень просто, безъ стыда, потому страха Божескаго въ людяхъ нѣту ужь нисколько, и кто законъ блюдетъ того даже глупымъ почитаютъ… Ну, а самъ онъ тоже вотъ этимъ самымъ занимается какъ бы душу невинную дѣвичью съ пути истиннаго совратить…

"Мурзинъ"! чуть не произнесла громко Ларина. — Влюбилъ ее въ себя? спросила она.

Лизавета Ивановна скорбно закачала головой:

— Влюбилъ, или чѣмъ инымъ смутилъ, только какъ потерянная она ходитъ, не ѣстъ, не пьетъ, родителей своихъ ажъ до отчаянія сокрушаетъ. Потому понять нельзя: въ домъ къ нимъ самый этотъ человѣкъ не вхожъ и о немъ даже, можно сказать, болѣе догадываючись дошли, а не такъ чтобы доподлинно, то-есть… Можетъ, даже и напрасно на него поклепъ взвели (маленькая особа набожно перекрестилась при этомъ), а только-что съ того самаго времени у нея это и пошло какъ начала она разными науками заниматься.

— Что же, она, лекціи что ли слушаетъ?

— Нѣ, отецъ пущать пересталъ. Самъ онъ человѣкъ съ понятіемъ, доходить до всего можетъ… Ну, и полюбопытствовалъ онъ въ эти тетрадки заглянуть, и замѣтилъ онъ, — что именно не скажу вамъ, анделъ мой, потому я отъ Писанія сколько-нибудь могу, а насчетъ этихъ наукъ и прочаго свѣтскаго темна темнешенька, прямо говорить надо; а только-что онъ мнѣ,- я съ нимъ въ давнемъ пріятельствѣ нахожусь, — "это, говоритъ, и не такую молодую голову съ толку сбить можетъ, потому наболтано тутъ всяческаго; лучше, говоритъ, пусть поменьше знаетъ, да чтобы въ Бога и законъ вѣру не потеряла." Такъ и запретилъ ей ходить. Тутъ и затосковала она не въ мѣру, однако противу отца съ матерью не супротивилась, какъ они люди почтенные, настоящіе, и она ихъ дѣйствительно душой уважаетъ, да и нравъ-то у нея вообще, какъ у голубки, знаете, самый это тихій, ласкательный… А только, завздыхала опять Лизавета Ивановна, — узнали намнясь ея родители что она съ какимъ-то ученымъ гдѣ-то видается и всѣ ночи на пролетъ книжки какія-то отъ него читаетъ, и отъ того самаго и сонъ и аппетитъ потеряла совсѣмъ…

— Голубушка Лизавета Ивановна, сказала Ларина, — познакомьте меня съ этою дѣвушкой! Ея душевное состояніе интересуетъ меня… и понятно мнѣ, я сама чрезъ все это прошла, я бы, можетъ-бытъ, могла ей быть полезна.

— Ахъ, анделъ вы мой, на словѣ на этомъ вашемъ душевномъ спасибо! воскликнула радостно та;- дай-то вамъ Царица Небесная въ эвтомъ предметѣ благоспоспѣшенія всякаго!.. Сейчасъ, сейчасъ я вамъ ее сюда приведу…

— Куда же вы, я сама могу къ ней пойти туда; ноги вы свои берегите! удерживала ее Настасья Дмитріевна.

Но старушка съ юношескою торопливостью поднялась на эти слабыя ноги свои и поплелась въ зальцу.

— Ушла! объявила она, разводя руками, чрезъ нѣсколько минутъ возвращаясь оттуда;- васъ испужалась ишь, говорятъ дѣвушки.

— Меня! промолвила Ларина машинально; ей было совершенно понятно изъ-за чего именно видъ ея "испугалъ" эту заинтересовавшую ее собой жертву той же умственной путаницы, изъ которой сама она "выкарабкалась какимъ-то чудомъ", говорила она себѣ теперь.

— Какъ теперь чужой кто, объяснила Лизавета Ивановна, — такъ она и прочь, аль вся въ себя, какъ улитка, уйдетъ, слова отъ вся не добьешься. Ко мнѣ даже рѣдко ходить стала, какъ-анъ прежде всѣхъ чаще, бывало, по сосѣдству — на Чистыхъ Прудахъ они тутъ живутъ, домикъ у нихъ свой, — всѣхъ чаще за пяльцами шить приходила, аль другую какую работу возьметъ, потому насчетъ жалости, если помочь кому нужно, первая это она завсегда бывала… Ну, а ноньче развѣ въ недѣльку разъ на часокъ забѣжитъ, да и опять домой, эти его книги читать что отъ нихъ покой потеряла она совсѣмъ.

Маленькая особа глубокопечальнымъ взглядомъ глянула на свою собесѣдницу, примолкла на мигъ и заключила нежданно:

— Что это, анделъ мой, какъ нынче свѣтъ мудренъ сталъ! Умныхъ-то да ученыхъ почитай развелось видимо-невидимо, а только я такъ спрошу: кому нонче жить хорошо?

"Кому, въ самомъ дѣлѣ"? — словно никогда не представлялся ей этотъ вопросъ съ той высшей, душевной точки отправленія съ которой, чувствовала она, дѣлался онъ ей теперь Лизаветой Ивановной, — пронеслось въ головѣ Настасьи Дмитріевны. И обѣ онѣ тяжело задумались и примолкли.

Часу въ одиннадцатомъ вечера — половина дома уже отошла на покой, и сама хозяйка, уложивъ свою сиротку и разцѣловавшись за сонъ грядущій съ привередницей Таисіей Филипповной, собиралась опочить на узкомъ и жесткомъ диванчикѣ служившемъ ей ложемъ, — никогда небывалый въ такую позднюю пору звонъ колокольчика въ передней поднялъ переполохъ въ укромномъ обиталищѣ Лизаветы Ивановны. Таисія Филипповна привскочила и застонала на своемъ сѣнникѣ; проснувшаяся дѣвочка заплакала; гимназистикъ въ одной рубашечкѣ растерянно метнулся въ сѣни отворять, по привычкѣ, дверь. Лизавета Ивановна принялась испуганно креститься, но тутъ же вспомнивъ слышанное ею утромъ отъ Лариной что къ ней вечеромъ обѣщался пріѣхать "по дѣлу" Ашанинъ, успокоила своихъ домочадцевъ и спустилась со своей свѣтелки внизъ, какъ-то вдругъ инстинктивно разсудивъ что съ такимъ "кавалеромъ", какимъ она помнила "Владиміра Петровича" (она его лѣтъ пятнадцать не видала), "не годится оставлять дѣвицу одну", да еще "въ ночной часъ".

Поздній гость былъ дѣйствительно Ашанинъ. Маленькая особа (онъ ее едва узналъ, во привѣтствовалъ самымъ дружескимъ образомъ) пригласила его въ зальцу, куда вышла изъ своей комнаты и Ларина, и усадила все къ тѣмъ же пяльцамъ, составлявшимъ какъ бы центръ тяжести этого покоя.

Вѣсти привезенныя Ашанинымъ очень обрадовали Настасью Дмитріевну:

— Артистическій кружокъ, говорилъ онъ, — чрезвычайно доволенъ, узнавъ что вы согласны будете дать въ немъ нѣсколько представленій. Условія такія: вамъ — половина частаго сбора; выборъ піесъ предоставляется вамъ, а они со своей стороны подберутъ подходящихъ актеровъ. Завтра утромъ будетъ къ вамъ старшина распорядитель, съ которымъ, если вамъ будетъ угодно — и это я вамъ совѣтую — вы можете заключитъ формальное условіе.

— Не знаю какъ и благодарить васъ, Владиміръ Петровичъ!..

Онъ надѣялся что вслѣдъ за этимъ у нихъ завяжется "артистическая бесѣда", съ которой ничего не будетъ уже легче перейти на обычныя ему амурныя темы, но дѣвушка ограничилась этою "благодарностью"; она очевидно не была вообще расположена теперь разговаривать. Онъ попробовалъ было "приняться" за Лизавету Ивановну, заговорилъ о покойной Марьѣ Яковлевнѣ Лукояновой, о Троекуровыхъ, — но маленькая особа умирала отъ сна и то и дѣло крестила маленькимъ крестомъ свои позѣвывавшія поблеклыя губы. Старый красавецъ повертѣлся еще минутъ пять на своемъ стулѣ, всталъ наконецъ, простился, и въ довольно кисломъ настроеніи духа отправился прямо спать домой.

Это нисколько не помѣшало ему впрочемъ, два дня спустя, сидя за утреннимъ пасьянсомъ съ актеромъ Ростиславцевымъ и распространяясь опять о "необыкновенномъ прозрѣніи" гадалки Варвары Аѳанасьевны, разказывать пріятелю съ самымъ искреннимъ внутреннимъ убѣжденіемъ слѣдующее:

И вообразите, какъ напророчила, такъ въ точію и исполнилось. Моя (онъ разумѣлъ Фараонку) третьяго дня, какъ вамъ извѣстно, написала мнѣ чтобъ я непремѣнно пріѣзжалъ къ ней вечеромъ. Я обѣщалъ и непремѣнно хотѣлъ исполнить, но мнѣ послѣ театра необходимо было заѣхать къ этой Лариной, которой я устроилъ спектакли въ Артистическомъ клубѣ. Я тамъ у нея засидѣлся такъ долго что ѣхать къ моей было уже поздно, отправляюсь къ ней вчера. Пріѣзжаю, — мебель куда-то перетаскиваютъ, выбѣгаетъ ея кухарка и объявляетъ мнѣ что "Татьяна Николаевна уѣхали на новую квартиру, а на случай я буду, приказала мнѣ сказать чтобъ я не трудился болѣе ѣздить къ ней"…

— Что вы! вскликнулъ отставкой теноръ;- такъ, значитъ, у васъ съ ней кончено?

— На вѣки вѣчныя! торжественно возгласилъ Ашанинъ, сверкая глазами;- буквально по предсказанію Варвары Аѳанасьевны что выйдетъ у васъ ссора изъ-за той самой дамы которая привезетъ мнѣ изъ Петербурга извѣстіе объ отказѣ вамъ барономъ въ декораціяхъ.

— Удивительно! глухо произнесъ Ростиславцевъ, качнулъ значительно головой, и перенесъ даму пикъ на короля червей.

VI

Кто герой? Тотъ кого не потрясетъ взглядъ женщины.

(Изъ индійской рукописи I вѣка по Р. X.)

Въ третьей изъ залъ галлереи palazzo Pitti [56], предъ Видѣніемъ Іезекіиля Рафаэля, этою маленькою картиной, по грандіозности замысла и очаровательности исполненія не имѣющей себѣ равной въ мірѣ, стояли въ одно свѣтлое октябрьское утро бѣлокурый молодой человѣкъ и молодая же дама въ круглой, червой шляпѣ съ перомъ, изъ-подъ которой выбивались въ изящномъ безпорядкѣ пряди вьющихся рыжеватыхъ волосъ. Оба они равно молча и недвижно глядѣли на возносимаго "поверьхъ облакъ" апокалиптическими звѣрями и ангелами-дѣтьми Бога силъ, но далеко не равное повидимому впечатлѣніе производило на нихъ это геніальное полотно. между тѣмъ какъ въ жадно взиравшихъ на него, широко раскрытыхъ глазахъ молодой женщины сказывался не поддѣльно-страстный художественный восторгъ, на лицѣ ея служанки выражалось не то какое-то тоскливое утомленіе, не то досадливое сознаніе чего-то удручающаго и раздражающаго.

Она быстро обернулась на него, вся сіяющая.

— Что вы про это скажете? проговорила она по-русски въ полголоса, въ виду цѣлой стаи Американокъ облеченныхъ во всѣ цвѣта радуги, въ сопровожденіи своихъ кавалеровъ и подъ водительствомъ чичероне подвигавшихся въ это время къ картинѣ.

— Символика какая-то! процѣдилъ онъ сквозь зубы и какъ-то неестественно щурясь.

— Ну да, конечно, живо возразила она, — такъ и должно быть, вѣдь это видѣніе пророка… въ Библіи… Развѣ вы не читали?

— А вы? спросилъ онъ ухмыляясь.

— Что я?

— Читали сами?

Нѣтъ, она, бѣдная, "сама" не читала, или хорошо не помнила, и залепетала, видимо сконфузясь.

— Все равно… Вещь сама за себя говоритъ… Это такая прелесть, такое величіе и поэтичность концепціи!..

— Принято восхищаться, извѣстно!..

— The famous vision of Hezekiel! сквернымъ англійскимъ акцентомъ произнесъ за ними водившій американскую компанію чичероне.

Заатлантическія дѣвы и Джонатаны такъ и кинулись всѣ вооруженными pince-nez глазами за картину.

— Beautiful indeed!.. O-o, the lovely painting! [57] загоготали кругомъ ихъ птичьи гортани.

— То же вотъ, пропустилъ бѣлокурый, — не сказать бы имъ — онѣ бы такъ и прошли мимо, не замѣтивъ; а на, молъ, говорятъ имъ, вотъ этимъ самымъ восхищаться требуется, онѣ и въ пискъ!.

— Такъ на то онѣ и изъ той страны гдѣ ничего этого нѣтъ и быть не можетъ, проговорила дама чуть-чуть пренебрежительно и скороговоркой, отходя и направляя шаги въ слѣдующую залу.

"Да и не нужно вовсе никому", чуть не добавилъ къ словамъ ея молодой человѣкъ, но почему-то сдержался и поплелся за нею, устало передвигая ноги.

Она повела его прямо къ очаровательному портрету герцогини Урбино, извѣстному подъ названіемъ "La bella di Tiziano", [58] остановилась и опять спросила:

— Ну, а это какъ вамъ нравится?

Онъ посмотрѣлъ на полотно, потомъ за нее, и усмѣхнулся слегка.

— Въ родѣ васъ нѣсколько!..

Она вся вспыхнула отъ удовольствія.

— Развѣ потому что и она рыжа какъ я… Это любимѣйшій цвѣтъ женскихъ волосъ у мастеровъ венеціанской школы, какъ бы поучительно вставила она, — но гдѣ же мнѣ съ моей frimousse идти въ сравненіи съ этою идеальною красавицей! Я никакъ не ожидала что вы способны льстить.

— Льстить? повторилъ онъ, — а я думалъ, напротивъ, вы на меня разсердитесь.

— За что?

— Да потому что лицо у этой госпожи самое интеллигентное.

— Ахъ, вы съ этой стороны нашли у вся сходство со мною? расхохоталась молодая женщина.

Онъ не смутился:

— Нѣтъ, у васъ все же больше смысла въ выраженіи.

— Merci beaucoup!.. Но скажите, перемѣняя тонъ молвила она, глядя ему съ любопытствомъ въ глаза, — неужели вы и къ этой, просто женской, прелести остаетесь равнодушны какъ и ко всему остальному?

Молодой человѣкъ засмѣялся:

— Съ чего же приходить въ восторгъ отъ нѣмаго полотна!

— А еслибъ она была живая, влюбились бы? быстро спросила она.

— Не знаю… Я не влюбчивъ, почелъ онъ какъ бы нужнымъ прибавить.

Она видимо хотѣла что-то сказать на это, не сказана, и только съ неопредѣленнымъ выраженіемъ пожала полными плечами своими:

— Поѣдемте домой, васъ ничѣмъ не разшевелишь.

— Поѣдемте! усмѣхнулся онъ опять.

Они вышли, спустились съ лѣстницы. Ливрейный слуга въ штиблетахъ и culotte courte кинулся за ожидавшимъ на площади ландо вашей дамы… Но она уже перемѣнила намѣреніе.

— Не хотите ли на полчаса сюда, въ Boboli? [59] обратилась она къ своему спутнику, — у меня есть билетъ для входа отъ префекта.

— Извольте.

— Предложите мнѣ руку по крайней мѣрѣ, засмѣялась она опять.- Quel sauvageon! прибавила она, глядя ему еще разъ прямо въ глаза.

Онъ молча подставилъ ей локоть; она продѣла въ него руку, и такъ и повисла на его рукѣ…

У входа въ садъ разгуливалъ полицейскій стражъ. Взглянувъ на пропускной билетъ поданный ему молодою женщиной, онъ почтительно приложилъ руку ко лбу и указалъ вслѣдъ за тѣмъ на раздваивавшуюся впереди аллею, какъ бы говоря: "вправо или влѣво, куда угодно"!

Въ саду было пустынно какъ на Робинзоновомъ островѣ. Тѣнь и свѣжесть такъ и манили укрыться отъ жгучаго италіянскаго солнца подъ густолиственную сѣнь вѣковыхъ платановъ. Наша чета усѣлась на скамью у мраморнаго Фавна…

— Ахъ, какъ хорошо! заговорила дама, сладостно вдыхая полный аромата воздухъ;- когда подумаю какая теперь гадость въ Петербургѣ!.. А здѣсь "лавромъ и лимономъ пахнетъ." Это у Пушкина, кажется, гдѣ-то…

— Не знаю.

— Въ Каменномъ Гостѣ, да, вспомнила… Вы читали?

— Н-нѣтъ, кажется…

— Вы и поэзіи не любите? вскликнула она чуть не въ отчаяніи.

— Отчего же! Некрасова даже и очень люблю.

— Некрасова, протянула она съ гримаской неудовольствія на алыхъ губахъ.

— Ну, конечно, "мужицкій поэтъ", по вашему? скривилъ онъ губы въ свою очередь.

— Развѣ онъ "мужицкій" въ самомъ дѣлѣ? удивилась она; — я ничего его не читала… Нѣтъ, нѣтъ, погодите: "Что ты жадно глядишь на дорогу", что Цыгане поютъ, — это вѣдь его?

— Его.

— Ну, вотъ это я знаю. Се n'est pas mal du tout… И все въ такомъ родѣ, въ демократическомъ, у него?

— "Муза мести и печали", какъ-то невольно изысканно проговорилъ молодой человѣкъ:- настоящій поэтъ своего… нашего, какъ бы поправился онъ, — поколѣнія.

— Да-а? Ахъ, я непремѣнно въ такомъ случаѣ хочу прочесть его всего. Я хоть и старуха сравнительно съ вами, но все же еще недалеко отстала отъ этого вашего поколѣнія… Мы заѣдемъ отсюда къ Vieusseux [60], и я скажу ему выписать для меня…

— Хорошо сдѣлаете! одобрилъ онъ качнувъ головой, — просвѣтитесь.

— Вы находите что мнѣ это нужно? промолвила она серіознымъ тономъ, межь тѣмъ какъ глаза ея смѣялись.

— Вы, разумѣется, говорите это насмѣхъ, возразилъ онъ нѣсколько раздраженнымъ тономъ, — и полагаете что вамъ черезчуръ достаточно того что вы знаете и въ чемъ, по вашему, вся мудрость человѣческая заключается, а что вотъ меня, напротивъ, требуется выдрессировать къ разумѣнію всѣхъ тѣхъ прелестей которыя мнѣ недоступны… по великой тупости моей, конечно, такъ вѣдь это? заключилъ онъ съ насилованною ироніей.

— За что же вы разсердились, Василій Иванычъ? жалобнымъ голосомъ произнесла молодая женщина;- я ничего про себя не думаю, кромѣ того что ничего серіозно не знаю, какъ всѣ мы, свѣтскія, а ужь никакъ не имѣю претензіи "дрессировать" васъ къ чему-то… А мнѣ просто жалко… ну да, жалко что такой молодой человѣкъ… молодая душа не находитъ въ себѣ никакого отклика на всѣ эти Чудеса искусства которыя я вожу васъ показывать вотъ ужъ сколько дней, а вы, какъ слѣпой какой-то, точно не видите совсѣмъ… Вѣдь все это наслажденія, autant de jouissances, которыя вы будто назло отбрасываете отъ себя, а мнѣ это больно… не разсердитесь на меня опять! — больно за васъ…. Вы не можете же мнѣ запретить de vous porter intérêt, какъ бы неудержимо досадливо вырвалось у нея, и легкій румянецъ выступилъ подъ бѣлоснѣжною кожей ея лица.

Та же внезапная краска покрыла на мигъ и его блѣдныя щеки; глаза сверкнули… Но онъ тотчасъ же опустилъ ихъ.

— Что же дѣлать, не такъ воспитанъ видно чтобы понимать изящное, подчеркнулъ онъ, стараясь сохранить тотъ же ироническій тонъ.

— Не правда! горячо вскликнула она, — вы не семинаристъ какой-нибудь чтобы не понимать…

— Бывшій семинаристъ именно, перебилъ онъ ее;- вы мой паспортъ видѣли: "Не кончившій курса въ Казанской Духовной Академіи, сынъ священника…"

Она замахала руками.

— Не правда, не правда, vous parlez le franèais tout aussi bien que moi, я не вѣрю вашему паспорту!…

— Вы полагаете, онъ… фальшивый?

Молодой человѣкъ измѣнился въ лицѣ…

— Оставьте, какое мнѣ дѣло! торопливо, не доканчивая фразъ, заговорила она: я знаю васъ, а имя все равно… Вы имѣете свои причины, и я уважаю… Когда-нибудь потомъ… когда я заслужу ваше довѣріе… вы мнѣ скажете. А теперь я не хочу, не хочу, и не смѣйте говоритъ объ этомъ!… Я. знаю только que vous êtes aussi bien né que moi, и совсѣмъ не то чтобы вы не были въ состояніи понимать, а просто vous vous faites fort de mépriser l'art, и вотъ это самое я и хотѣла бы знать почему вы считаете нужнымъ его презирать?

Невольная усмѣшка пробѣжала въ складкахъ губъ Поспѣлова (читатель, не сомнѣваемся, давно успѣлъ узнать его, равно какъ и его собесѣдницу): слова ея видимо польстили его самолюбію. Но брови его въ то же время сжались съ какимъ-то сосредоточеннымъ, чтобы не сказать мрачнымъ, видомъ.

— Я ваше искусство, "l'art," не презираю, началъ онъ съ замѣтно дидактическимъ оттѣнкомъ въ рѣчи, — и не скажу, какъ сказано это было нѣсколько лѣтъ назадъ, впрочемъ совсѣмъ не въ томъ смыслѣ какой былъ данъ этимъ словамъ во враждебномъ лагерѣ, что "сапоги выше Шекспира". Я даже нахожу что оно имѣло свою raison d'être въ прежнее время, когда человѣчество не было такъ развито, или, говоря опредѣлительнѣе, когда изъ этого человѣчества почиталось людьми лишь извѣстное привилегированное меньшинство, — все же остальное были илоты, рабы, вассалы, порабощенныя, безправныя, безгласныя существа, потерявшія всякій образъ человѣческій. Для этого меньшинства искусство дѣйствительно представляло собою нѣкій облагораживающій элементъ. Заказывать картину какому-нибудь Рафаэлю или Тиціану все же былъ шагъ впередъ противъ гладіаторской рѣзни или глупыхъ рыцарскихъ турнировъ, хотя бы уже потому что тутъ уважался человѣкъ безотносительно къ его происхожденію и за трудъ его платили деньги, а не брали его даромъ. Наконецъ это давало производящей этотъ трудъ личности возможность выходить изъ состоянія илотизма въ которомъ находились ея собратія…

— Отчего же "илотизма"? возразила графиня Драхенбергъ;- искусство въ Италіи разцвѣло именно въ ту эпоху когда почти каждый городъ былъ отдѣльною республикой и граждане этихъ городовъ пользовались полною свободой. Здѣсь во Флоренціи, я читала, было даже время междуусобныхъ ея войнъ, когда самый низшій классъ народа, его такъ и зазывали "i popolani", взялъ верхъ надъ остальными и правилъ ими сколько-то мѣсяцевъ или лѣтъ, уже не помню.

— Ну, это все равно! нетерпѣливо вскликнулъ эмигрантъ, въ своемъ качествѣ революціонера не вѣдавшій да и не почитавшій нужнымъ знать никакихъ историческихъ фактовъ:- полнаго соціальнаго равенства здѣсь, какъ и въ остальномъ мірѣ, никогда не было; свободой пользовались только богатые, умѣвшіе тѣмъ или другимъ путемъ накопить себѣ капиталы, которыми они, какъ всюду и всегда, эксплуатировали трудъ бѣдняка, наживались потомъ его и кровью.

— Да, это конечно… недоумѣло пролепетала сбитая съ позиціи молодая женщина;- и это "всюду, всегда", comme vous di-tes, бываетъ avec les pauvres gens!.. вздохнула она самымъ искреннимъ образомъ при этомъ.

Голосъ Послѣлова зазвенѣлъ внезапнымъ, горячимъ увлеченіемъ:

— И вамъ, скажите, никогда не приходило за мысль что этотъ вѣчный гнетъ богатаго надъ бѣднымъ не можетъ быть долѣе терпимъ, что соціальныя условія при которыхъ возможенъ онъ должны быть низвергнуты?…

— Une révolution, да? прошептала она дрогнувшимъ голосомъ, забѣгая впередъ того что ожидала отъ него услышать. Мурашки пробѣжали у нея по тѣлу, ей стало разомъ и жутко, и въ то же время сладко, сладко отъ того именно чувства неопредѣленнаго страха которое заставило ее вздрогнуть.

— Вамъ это кажется очень страшно? чуть-чутъ насмѣшливо сказалъ онъ.

Она подняла на него глаза съ какимъ-то внезапнымъ и очень забавнымъ выраженіемъ отваги:

— Совсѣмъ нѣтъ; en France, sous la Terreur, женщины которыхъ веди на гильйотину удивляли всѣхъ своимъ безстрашіемъ. Если les gens de notre classe должны погибнутъ въ Россіи я не побоюсь, soyez sûr… Мнѣ кажется даже что эта мысль умереть на эшафотѣ, предо всѣми, должна экзальтировать такъ что на него пойдешь весело какъ на балъ… "Décolletée et manches courtes", пронеслось у вся тутъ же капризнымъ зигзагомъ мысли, "чтобы показать имъ себя въ послѣдній разъ dans tous mes avantages", и сама она чуть не расхохоталась громко этому своему "сумашедшему" представленію.

— Для чего же вамъ погибать когда вы могли бы, напротивъ… вскликнулъ было и тутъ-же оборвалъ эмигрантъ.

— Что могла бы, что, говорите… говорите же! съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ въ глазахъ, въ звукѣ голоса приставала она къ нему;- вы можете все мнѣ говорить, все, я умру скорѣе чѣмъ васъ выдать… я вѣдь знаю…

— Что вы знаете? быстро обернулся онъ на все, въ свою очередь, съ изумленнымъ и недовольнымъ выраженіемъ въ чертахъ.

Она мгновенно сложила руки на груди какимъ-то дѣтски умоляющимъ движеніемъ:

— Ради Бога, не сердитесь на меня, я нечаянно… слышала…

— Что слышали?…

— Вашъ разговоръ съ товарищемъ въ гондолѣ, въ Венеціи… помните, на серенатѣ?… Вы не подозрѣвали что подлѣ васъ были Русскіе и говорили между собой громко… Со мною была Tony, ея мужъ и маркизъ. Но всѣ они слушали музыку, и я одна… Я никому изъ нихъ не сказала, никому, клянусь вамъ… И мнѣ такъ захотѣлось послѣ этого познакомиться съ вами…

— Такъ, значитъ, смущенно спросилъ Поспѣловъ, — маркизъ не случайно нашелъ меня въ моемъ отелѣ?

— Нѣтъ, я его послала, сказавъ что мнѣ нуженъ русскій… наставникъ для моего сына… Мнѣ и нужно было дѣйствительно, поспѣшила она прибавить, — и что я слышала отъ моего курьера что въ отелѣ Бауеръ есть одинъ такой… Онъ васъ нашелъ тамъ… и привелъ тогда…

Поспѣловъ поникъ головой и какъ-то неопредѣленно развелъ руками.

— Я узнала изъ вашего разговора, съ лихорадочнымъ одушевленіемъ продолжала между тѣмъ графиня, — что вы были сосланы куда-то на сѣверъ… C'est inique cela! вскликнула она какъ бы въ скобкахъ, — но ушли съ какимъ-то мужикомъ и чуть не погибли въ лѣсу отъ холода, и васъ только спасъ un flacon de cognac, который вамъ дала эта дочь кого-то… я не разслышала… Скажите мнѣ пожалуста: c''était une jeune fille, или замужняя?…

— Она была дочь становаго… и не замужняя, какъ-то само собою сорвалось съ устъ молодаго человѣка. Его словно вдругъ захватило и понесло что-то чему онъ противостоять уже не могъ.

— И она любила васъ?

— Думала вѣроятно… Во всякомъ случаѣ я былъ не первый, кажется, прибавилъ онъ не то пренебрежительно, не то какъ бы въ чемъ-то извиняясь.

— Вамъ не было жалъ ее покидать?

Онъ пожалъ плечами:

— Въ вашемъ исключительномъ бытѣ, промолвилъ онъ съ извѣстною долей полузапущенной, полуискренней театральности, — субъективныя чувства каждаго изъ васъ такъ привыкли подчиняться верховной, гражданской идеѣ, которой всѣ мы посвятили жизнь, подчеркнулъ онъ, — что о нихъ никому изъ васъ просто не думается, да и какъ бы стыдно думать… Особа эта къ тому же и не имѣла ничего привлекательнаго для меня… Она мнѣ была нужна какъ соглядатай за отцомъ, которому поручено было наблюдать за мною, и какъ пособница для моего бѣгства; я и воспользовался ея… расположеніемъ.

Графиня словно только и ждала этого, на иной взглядъ безсердечнаго, чтобы не сказать циническаго, признанія. Она всплеснула руками и воззрилась восхищеннымъ взглядомъ въ своего собесѣдника:

— Вы герои всѣ, герои!.. Знаете, вѣдь я всю жизнь мечтала встрѣтить кого-нибудь такого какъ вотъ вы, un citoyen, un Brutus, который отдалъ бы себя всего на служеніе d'une noble idée, восклицала она, вполнѣ убѣжденная въ эту минуту что ни о чемъ иномъ дѣйствительно не мечтала "всю жизнь";- я даже думала что cara patria ихъ вовсе производить не можетъ… но теперь я вижу что есть они, есть!..

Эмигрантъ съ видимымъ изумленіемъ вперилъ въ все глаза:

— Я этого никакъ не ожидалъ, признаюсь, промолвилъ онъ радостно зазвенѣвшимъ голосомъ:- вы, аристократка, петербургская барыня… какимъ образомъ могли сложиться у васъ такія честныя убѣжденія?

— Ахъ, именно потому что я петербургская и все это тамъ наизусть знаю… весь вашъ мондъ… Понимаете, вѣдь они всѣ тамъ "рабы", comme vous dites… хуже — лакеи! Ils vous disent de belles paroles, такіе либеральные на словахъ, а на дѣлѣ… Alexis Толстой такъ хорошо про нихъ сказалъ что у нихъ въ натурѣ у всѣхъ "ползать предъ тѣмъ или этимъ на брюхѣ"… [61] Я всю жизнь провела съ ними, насмотрѣлась на войнѣ… Патріотизма, des sentiments élevés, ни на грошъ ни у кого; смѣлаго, честнаго слова никто сказать не смѣетъ; только и въ мысли какъ бы ножку подставить своему же collègue, и самому сѣсть на мѣсто повыгоднѣе, entrer en faveur, да денегъ, денегъ побольше сорвать, жалованья, арендъ, земель съ лѣсами, тамъ ихъ теперь тысячами десятинъ раздаютъ, кто только выпросить сумѣетъ… Вы понимаете что когда все это видѣла вблизи и всю эту изнанку знаешь, можно получить отвращеніе къ Петербургу и тѣмъ кто въ немъ держитъ le haut du pavé?..

И алыя, полныя какъ спѣлая вишня, губы молодой вдовы сложились въ очень милое въ своей искренности и весьма шедшее къ характеру ея подвижнаго лица выраженіе гадливости.

Эмигрантъ не отрывался теперь глазами отъ этого свѣжаго лица съ румянцемъ объявшаго ее внутренно волненія, и Богъ вѣсть что въ эту минуту преобладало въ его чувствѣ: восхищеніе ли женщиною, или уваженіе ко гражданкѣ которую "прозрѣвалъ" онъ въ ней теперь… Онъ усмѣхался какою-то счастливою улыбкой:

— Безполезно было бы слѣдовательно, говорилъ онъ, — объяснять вамъ raison d'être революціонной партіи въ русской молодежи, партіи прямо положившей себѣ задачей, coûte que coûte, низвергнуть ту монгольскую власть и азіятскіе порядки при которыхъ у насъ плодиться и множиться могутъ только рабы и лакеи; вы сами это теперь должны понимать.

— О да, я понимаю!.. И это у васъ все такъ интересно, вскликнула она снова:- заговоры, тюрьмы, бѣгства, точно въ романѣ Александра Дюма père… Я говорила это тогда же маркизу… вообще, разумѣется, говорила, поспѣшила она прибавить, — мы съ нимъ послѣ этой серенаты поѣхали въ гондолѣ подъ Pont des soupirs, и мнѣ такъ страшно сдѣлалось, вспомнивъ что тутъ прежде происходило… Скажите, неожиданно вдругъ спросила она, — вы не задѣваете масокъ когда собираетесь для вашихъ совѣщаній въ какомъ-нибудь souterrain?

— Н-нѣтъ… для чего это? проговорилъ онъ, нѣсколько огорошенный.

— Я думала… Прежде всегда такъ, кажется, дѣлали чтобы не могли узнать лицъ, въ случаѣ еслибы тутъ случился какой-нибудь шпіонъ…

— Правительство такъ мало даетъ денегъ на своихъ шпіоновъ, и всѣ они такъ глупы, кромѣ тѣхъ которые для пользы дѣла поступаютъ иногда въ эту должность изъ вашихъ же, что всѣхъ мы ихъ на перечетъ знаемъ, возразилъ на это не то хвастливымъ, не то пренебрежительнымъ тономъ Поспѣловъ;- изъ вашей же собственной среды предателей быть не можетъ, потому каждый знаетъ что за малѣйшую измѣну его ожидаетъ смерть.

— Смерть! повторила протяжно графиня съ омрачившимся внезапно лицомъ и вздрагивая, — да, это конечно… Но зачѣмъ, скажите, пронеслось у нея и громко сказалось тутъ же, — зачѣмъ этого бѣднаго Мезенцова убили, — un si brave homme! Я его хорошо звала.

— Убили не бравома, не вашего знакомаго, а офиціальную личность, шефа царскихъ шпіоновъ.

— Вы же сами говорили что всѣ они такъ глупы…

Поспѣловъ нахмурился.

— Тутъ вопросъ въ принципѣ, докторально проговорилъ онъ:- надо было доказать правительству что ни brave homme'а ссылки, ни преслѣдованія не въ силахъ сломить энергію и живучесть революціонной партіи. Смерть генерала Мезенцова, это вызывная перчатка смѣло брошенная теперь революціонною молодежью въ лицо автократіи! подвернулась ему подъ языкъ бойкая фраза, уже сказанная имъ въ разговорѣ съ Волкомъ, и фраза эта произвела теперь желанное дѣйствіе: графиня опустила глаза, закачала головой и убѣжденно произнесла:

— Oui, certainement, le principe est une grandee chose…

— Борьба началась, продолжалъ Послѣловъ торжественнымъ тономъ, — борьба на жизнь и смерть…

Она, мгновенно забывъ о "principe", схватила его за локоть, глядя ему съ какимъ-то жаднымъ перепугомъ въ глаза:

— Да? Вы знаете? Кого-нибудь еще будутъ убивать?…

— Я ничего не знаю, а только… Послушайте, Елена Александровна, перебилъ онъ себя, говоря себѣ мысленно что "ее требуется нѣсколько просвѣтить", — если только вы, какъ я въ правѣ заключить изо всего того что вы сейчасъ говорили, личность вполнѣ развитая, вы должны понимать что есть высшія требованія и что жертвы приносимыя имъ представляются для каждаго истиннаго революціонера вопросомъ совершенно второстепеннымъ. Русская пословица говоритъ: "дрова рубятъ, щепки летятъ", а французская: "qui veut la fin veut les moyens". Прямая задача состоитъ въ достиженіи побѣды революціонныхъ, избавительныхъ началъ, пояснилъ онъ, — а что при этомъ придется устранить нѣсколько личностей, такъ вѣдь это только необходимое… весьма печальное, можетъ-быть, я согласенъ, но необходимое, повторяю, неизбѣжное, естественное послѣдствіе самаго революціоннаго процесса. Ни одинъ изъ фазисовъ поступательнаго движенія человѣчества къ своему освобожденію не обходился безъ крови, — ничего съ этимъ не подѣлаешь, Елена Александровна… Въ мірѣ насѣкомыхъ даже, вспомнилось ему вдругъ смутно прочитанное имъ въ какой-то популярной зоологической статьѣ нѣчто могшее, по его мнѣнію, "идти къ дѣлу" въ эту минуту, — есть породы въ которыхъ абсолютнымъ условіемъ рожденія особей является повальная смерть всѣхъ роженицъ.

Фантастическая зоологія, увѣнчалась полнымъ успѣхомъ:

— Это ужасно что вы мнѣ говорите, тяжело вздохнула графиня, — mais c'est bien intéressant! И она еще разъ склонила покорную голову предъ "неотразимою", представлялось ей, apгументаціей своего собесѣдника. "Онъ такъ хорошо говорилъ и такъ умно смотрѣлъ при этомъ" что она "все бы кажется слушала, слушала его… и глядѣла"…

Новый вопросъ, имѣвшій вызвать новое съ его стороны "краснорѣчивое" возраженіе, готовъ былъ уже слетѣть съ ея устъ, когда вдругъ изъ-за поворота аллеи донесся до нихъ скрипъ чьихъ-то торопливыхъ шаговъ по песку и сквозь зелень вѣтвей мелькнулъ свѣтло-сѣрый цилиндръ…

— Маркизъ! вскликнула графиня, и все говорившее въ ней за мигъ предъ этимъ оживленіе слетѣло разомъ съ ея лица.

Эмигрантъ какъ-то безсознательно быстро поднялся съ мѣста, которое занималъ рядомъ съ нею на скамьѣ, но тотчасъ же оправился и всталъ, вытянувшись въ ростъ, чуть не въ боевую позицію.

Быстро подходившій къ нимъ между тѣмъ маркизъ Каподимонте отнюдь впрочемъ не вызывалъ своимъ наружнымъ видомъ необходимость такой позиціи. Свѣжій, точно сейчасъ изъ ванны, элегантный отъ прюнелевыхъ ботинокъ и до этого своего сѣраго цилиндра, которымъ, скинувъ его съ головы за десять шаговъ не доходя графини, онъ салютовалъ ее (saluer du chapeau) какъ шляпой, откидывая руку въ сторону, съ бѣлымъ цвѣткомъ въ петлицѣ и широкою улыбкой подъ красиво прикрученными усами, — онъ, казалось, былъ весь веселость, любезность… и безпечность.

— J'arrive de Rome, говорилъ онъ, съ какою-то особенною изысканною почтительностью пожимая протянувшуюся къ нему руку молодой вдовы и самымъ дружескимъ образомъ привѣтствуя въ то же время заморгавшими глазами ея кавалера, — et je tenais à vous donner le plus vite possible des nouvelles de madame Tony… Я узналъ въ отелѣ гдѣ вы останавливались, объяснилъ онъ, — что вы взяли окончательно ту виллу на Colli [62] на которую я вамъ указывалъ и уже переселились туда. Я ѣхалъ къ вамъ, когда проѣзжая мимо Pitti, узналъ ваше ландо, — et me voici!

— Grand merci, cher marquis! преодолѣвая насколько могла свою досаду, улыбалась ему она;- что Tony, хорошо ей въ Римѣ живется?

— Отлично повидимому; нашла очень приличное и теплое помѣщеніе — въ Римѣ холодно зимой — и до весны не думаетъ оттуда трогаться.

— Le prince Jean toujours? какъ-то вдругъ разсмѣялась графиня.

— Toujours! подтвердилъ, сдержанно, какъ бы только изъ учтивости улыбнувшись со своей стороны маркизъ, и тутъ же воскликнулъ: — Но какая неосторожность, графиня: вы сидите на мраморной скамьѣ; это гибельно въ нашемъ климатѣ и этого никогда не слѣдуетъ забывать здѣсь. Я вижу что monsieur Pospelof, примолвилъ онъ съ самою любезною улыбкой по адресу молодаго человѣка, — гораздо предусмотрительнѣе васъ: онъ очевидно все время стоялъ на ногахъ пока вамъ вздумалось отдохнуть здѣсь отъ вашей… вѣроятно продолжительной… прогулки sous ces ombrages fleuris (онъ указалъ кругомъ рукою), но въ этомъ случаѣ я осмѣливаюсь думать что къ его courtoisie примѣшивалась нѣкоторая доля эгоизма (un petit grain d'égoisme), — ему слѣдовало бы предварить васъ.

— Никакой courtoisie и никакого эгоизма! отрѣзалъ, впрочемъ видимо смущенно, эмигрантъ; — я не подумалъ… да и не зналъ въ сущности что не слѣдуетъ садиться…

Маркизъ только взглянулъ на него, и все такъ же вѣжливо усмѣхнулся опять.

Графиня Драхенбергъ была уже на ногахъ. "Противный человѣкъ, проносилось у нея въ мысли, всегда все видитъ и все угадываетъ!"…

— Merci pour le bon avis, сказала она громко, — намъ, Русскимъ, никогда не мѣшаетъ напоминать о здоровьѣ; мы нисколько не привыкли беречь его… Можетъ-бытъ потому, промолвила она нежданно, прищурившись куда-то вдаль, — потому что мы вообще не дорожимъ жизнью…

У Поспѣлова почему-то дрогнули вѣки. Маркизъ вопросительно, чуть не тревожно вперилъ глаза въ говорившую.

Но алыя губы ея улыбались теперь опять съ тѣмъ "сегto non so ché di voluttuoso" [63] что неотразимо чаровало его въ этой "сѣверной женщинѣ", и лепетали любезно и лѣниво:

— Вы ѣхали ко мнѣ съ визитомъ, cher marquis; я предлагаю вамъ мѣсто въ моемъ экипажѣ и обѣдъ à la fortune du pot; вы мнѣ за столомъ разкажете подробно о Tony и o "вѣчномъ городѣ".

Прозорливый Италіянецъ былъ обезоруженъ. Онъ молча, съ радостно забившимся сердцемъ, поклонился въ знакъ согласія и, подставивъ, не откладывая, локоть молодой женщинѣ, повелъ ее мѣрнымъ шагомъ къ выходу.

Она усадила его рядомъ съ собою въ ландо. Поспѣловъ занялъ мѣсто на передней скамьѣ; во все время пути онъ поводилъ глазами то вправо, то влѣво, тщательно избѣгая встрѣтиться ими со своими спутниками, и сложивъ губы трубочкой, свисталъ не слышно какую-то арію.

VII

Шесть недѣль прошло уже со дня поступленія Поспѣлова на должность учителя къ маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенбергъ, но въ первый еще разъ сегодня довелось ей разговориться съ нимъ въ волю. До этой минуты ей какъ-то не удавалось оставаться съ нимъ рядомъ вдвоемъ. Прежде всего ее, когда они жили въ Венеціи, "стерегли, точно двѣ цѣпныя собаки" (мы повторяемъ то что говорила она себѣ внутренно), маркизъ Каподимоате и гжа Сусальцева, — одинъ изъ ревности, другая изъ того "бившаго въ глаза" чувства недоброжелательности къ молодому эмигранту которое, по объясненію пылкаго воображенія графини, происходило, "какъ это почти всегда бываетъ dans les grandes passions, вслѣдствіе страсти испытанной ими первоначально другъ къ другу"… Долгъ безпристрастнаго повѣствователя обязываетъ васъ впрочемъ замѣтить что г-жа Сусальцева, проводя въ ту пору всѣ дни и вечера съ "кузиной", менѣе всего заботилась о чувствахъ ея къ кому бы то вы было. Послѣ размолвки съ мужемъ и внезапнаго его отъѣзда въ Россію, "кузина" представлялась ей нѣкіимъ спасительнымъ берегомъ, къ которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсѣмъ надежно оснащенною на-ново ладьей. Разчетъ тутъ былъ самый прямой. Во-первыхъ, нужны были деньги, которыя, какъ мы уже знаемъ, и ссужены ей были банкиромъ подъ поручительство графини. Во-вторыхъ, князь Іоаннъ, во слѣдъ которому стремилась она во Флоренцію, долженъ былъ, какъ оказывалось, провести тамъ не болѣе трехъ, четырехъ дней, предполагая затѣмъ ѣхать въ Римъ и пробыть тамъ до русскихъ Святокъ. Надлежало слѣдовательно вмѣсто Флоренціи, куда сначала предполагали ѣхать "этаблироваться" на зиму обѣ молодыя женщины, склонить "Нелли" къ переселенію въ италіянскую столицу, куда звалъ ее и князь Іоаннъ, говоря что "иначе у него во всей тамошней русской колоніи не будетъ ни одной интимной знакомой". На основаніи сдѣланнаго имъ при этомъ перечисленія лицъ составлявшихъ въ ту пору эту колонію въ Римѣ, Сусальцева сообразила, съ другой стороны, что это были по большей части все незнакомыя ей, къ тому же принадлежавшія къ самой fiue fleur петербургскаго свѣта особы, съ которыми войти въ близость было бы для вся гораздо затруднительнѣе тамъ, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановкѣ въ какой она находилась теперь, чѣмъ на берегахъ Сены, гдѣ она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всѣми свѣтилами парижской vie moudaine. ей нуженъ былъ поэтому въ Римѣ, какъ на будущее время и въ Петербургѣ, женскій, твердо поставленный въ свѣтѣ, chaperon, подъ покровомъ и при содѣйствіи котораго она могла бы быть признана тамошнимъ русскимъ людомъ "своею" и почувствовать себя "tout aussi à l'aise qu'à Paris." Chaperon этотъ былъ готовъ въ лицѣ все той жe "кузины Драхенбергъ", состоявшей по родству, воспитанію и отношеніямъ въ ближайшихъ связяхъ съ большинствомъ этихъ лицъ изъ fine fleur. Она перезнакомитъ ее со всѣми. Она же въ "случаѣ чего приметъ на свой страхъ и тѣ "assiduités" князя Іоанна которыхъ чаяла прекрасная Антонина Дмитріевна видѣть себя лично предметомъ въ Римѣ, гдѣ при тѣхъ же условіяхъ (то-естъ за тою же удобною ширмой старой дружбы его къ "Нелли") нѣтъ никакой причины, весьма правильно разсуждала она, не быть продолженію того что такъ хорошо началось въ Венеціи"… Объ этомъ своемъ новомъ plan d'installation на зиму гжа Сусальцева толковала каждый день графинѣ, которую, съ другой стороны, старался всячески склонитъ на то же маркизъ, принужденный ѣхать самъ въ Римъ по какимъ-то весьма для него важнымъ и не терпѣвшимъ отлагательства дѣламъ. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. "Климатъ въ Римѣ, утверждала она, былъ, по мнѣнію докторовъ, съ которыми она совѣтовалась еще въ Петербургѣ, вовсе неблагопріятенъ для здоровья ея мальчика. Къ тому же она должна была бы тамъ представиться ко двору, такъ какъ лично знакома съ королемъ и королевой Италіи, при которыхъ состоялъ покойный мужъ ея въ пору пребыванія ихъ величествъ въ Петербургѣ. "Это неминуемо повлекло бы за собою то что я была бы принуждена aller dans le monde, а этого именно я вовсе не хочу", заключила она самымъ рѣшительнымъ тономъ.

— Но почему не хочешь, почему? приставала къ ней однажды болѣе обыкновеннаго Антонина Дмитріевна:- твой трауръ кончается, ты недостаточно еще стара чтобъ отказаться вдругъ отъ свѣта безо всякой разумной причины, и еслибы ты это сдѣлала, всѣ стали бы отыскивать эту причину — а такъ какъ люди злы прежде всего, то и нашли бы ее въ томъ по всей вѣроятности чего у тебя и въ головѣ нѣтъ, можетъ-быть…

Графиня поняла намекъ и вся вспыхнула.

— Причину, ты хочешь звать причину! пылко вскликнула она, — такъ я тебѣ скажу: въ Римѣ проводитъ эту зиму моя мать, графиня Пршехровщевская, имѣвшая безуміе выйти замужъ уже бабушкой за человѣка годящагося ей по лѣтамъ въ сыновья, который безстыдно обираетъ ее и обманываетъ и котораго она, какъ я видѣла это въ проѣздъ мой чрезъ Вѣну, ревнуетъ какъ тигрица; а я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смѣшныя стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснѣть за нихъ…

Елена Александровна не лгала, не прибѣгала къ извороту чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнѣніе петербургскихъ докторовъ о климатѣ Рима, и то что графиня Пршехровщевская, наполовину разоренная своимъ gandin-супругомъ, и ревновавшая его "какъ тигрица", проводила тамъ зиму, все это было совершенно справедливо, — но все же того что составляло главную, хотя можетъ-быть и для вся самой не совсѣмъ ясную, сущность ея помысловъ графиня не высказывала… А высказать ее могла бы она въ двухъ словахъ: "на что мнѣ теперь свѣтъ, дома гораздо любопытнѣе".

Любопытство, страстное желаніе узнать, "изучить" новый, незнакомый ей и "во всякомъ случаѣ интересный типъ", — "l'attrait de la saveur particulière du nihiliste russe", какъ объяснялъ это со своей стороны съ саркастическою улыбкой маркизъ Каподимонте въ интимныхъ разговорахъ своихъ объ этомъ съ Mme Tony, вотъ что несомнѣнно стояло теперь первымъ пунктомъ въ мысленномъ процессѣ молодой вдовы. Она дѣйствительно "знала наизусть" все что называютъ свѣтомъ", и чѣмъ-то безвозвратно постылымъ вѣяло для вся теперь ото всего что носило на себѣ его печать. Какъ старому gourmet ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще невѣдомое наслажденіе своему давно пресыщенному вкусу, ея дремавшей со временъ "венгерскаго тигра" и воспрянувшей теперь съ новою силой жажды жизни и фантазіи требовалось именно то нѣчто, ни съ чѣмъ ей знакомымъ не схожее, не укладывающееся ни въ какія извѣстныя рамки, рѣзко характерное, полустрашное, полузахватывающее, что сказывалось ей нѣмымъ, но уже краснорѣчивымъ для нея языкомъ въ усталомъ лицѣ, въ молчаливой, но высокомѣрной усмѣшкѣ этого бѣлокураго "заговорщика, съ которымъ," говорила она мысленно съ какою-то сладостною дрожью по всему тѣлу, "свело ее тайное предопредѣленіе судьбы"…

Но какъ мы уже сказали выше, образъ жизни ея въ Венеціи не представлялъ ей удобнаго случая къ сближенію съ нимъ, къ тѣмъ "интимнымъ разговорамъ" которые въ ея чаяніи должны были открыть ей такъ много "d'absolument neuf", такъ много безконечно интереснаго. Маркизъ являвшійся къ ней каждый день въ часъ пополудни для поѣздокъ къ антикваріямъ и неизмѣнно сопровождавшій ее по вечерамъ на площадь Святаго Марка, г-жа Сусальцева съ отъѣзда мужа раздѣлявшая всѣ трапезы съ нею и ея домочадцами, "вѣчно стояла между ею и имъ", досадливо жаловалась себѣ самой Елена Александровна. Поспѣловъ со своей стороны отнюдь, повидимому, не питалъ намѣренія выходить изъ строго опредѣленной роли учителя-наемника. Онъ аккуратно приходилъ къ своему ученику въ 10 часовъ утра, диктовалъ ему "изъ Ушинскаго", выслушивалъ со строгимъ вниманіемъ заданный "разказать собственными словами" урокъ изъ Краткой Священной Исторіи (графиня непремѣно требовала чтобъ "этотъ предметъ" входилъ въ программу занятій русскаго преподавателя) и безучастно, но по возможности совѣстливо объяснялъ урокъ "на слѣдующій разъ" изъ той же Исторіи, видимо стараясь не подымать глазъ на неизмѣнно присутствовавшую при этомъ мать мальчика. То же повторялось за завтракомъ и обѣдомъ: онъ сидѣлъ опустивъ глаза въ тарелку и разжимая ротъ лишь для необходимыхъ и по возможности кратчайшихъ отвѣтовъ на робкіе вопросы съ которыми изрѣдка обращалась къ нему хозяйка. Но самолюбіе, а съ нимъ какое-то всегда присущее женщинамъ въ подобныхъ случаяхъ чутье говорило графинѣ что источникъ этой чрезмѣрной, ледяной сдержанности съ всю молодаго человѣка слѣдуетъ искать ни въ чемъ другомъ какъ въ тѣхъ странныхъ, становившихся съ каждымъ днемъ непонятнѣе для нея отношеніяхъ въ которыхъ находился онъ съ неразлучавшеюся съ нею Tony, и что пока она, эта Tony, будетъ тутъ, слѣдуетъ отказаться ото всякой надежды что онъ перемѣнитъ свою явно предвзятую manière d'être. Лишенная возможности "заглянуть ему въ душу, voir clair dans son âme", какъ выражалась она внутренно, она тѣмъ прилежнѣе наблюдала за нимъ съ его внѣшней стороны — и приходила все къ болѣе и болѣе благопріятнымъ для него заключеніямъ. "Онъ революціонеръ", говорила она себѣ (и мы знаемъ что въ этомъ заключалась для вся не малая доля притяженія), "но порядочный человѣкъ, un hommecomme il faut, вмѣстѣ съ этимъ. У него ничего нѣтъ общаго съ тѣми нигилистами которыхъ изображаютъ намъ всегда такими грязными, съ длинными волосами и ногтями вѣчно въ траурѣ. У него ногти круглые, taillés en amande, и длинная аристократическая рука; онъ за столомъ никогда не ѣстъ съ ножа, какъ эти бѣдные мои госпитальные доктора въ ***, которые такъ лязгали бывало ножами своими по зубамъ за обѣдомъ что у меня просто дѣлались des nausées, и я вставала и уходила, подъ предлогомъ головной боли, чтобы не видѣть этой гадости; его скромный единственный костюмчикъ, бѣдный, у него нѣтъ средствъ имѣть ихъ много, а то, я увѣрена, онъ не уступилъ бы самому маркизу въ элегантности своей tenue. Костюмчикъ его сидитъ на немъ свободно и красиво…. И ко всему этотъ его pur accent franèais! Сомнѣнія быть не можетъ: онъ — un jeune homme de bonne maison приставшій по искреннему убѣжденію къ новымъ теоріямъ, и изъ-за этого вѣроятно разсорился съ родными, покинулъ ихъ и все, et comme les nobles chevaliers errants d'autrefois, отправился искать правды въ этомъ скверномъ мірѣ, а за это попалъ въ тюрьму и изгнаніе, pauvre jeune homme!…" И все сильнѣе разгоралось у молодой вдовы желаніе "повѣрить все это въ дѣйствительности", услышатъ подтвержденіе своихъ предположеній изъ собственныхъ устъ "бѣднаго жёнома".

Съ неотвязчивою Tony и союзникомъ ея, маркизомъ, графиня согласилась наконецъ на томъ что она пріѣдетъ въ Римъ, "но не надолго и не сейчасъ, такъ какъ намѣрена прежде всего устроиться le plus chaudement possible во Флоренціи, которую избираетъ своею главною кантониръ-квартирой, какъ говорилъ ея покойный мужъ, и откуда она уже будетъ дѣлать, если только позволитъ здоровье сына, — "ceci avant tout", внушительно объясняла она, — непродолжительныя поѣздки въ то или другое мѣсто, въ Римъ, Неаполь, можетъ-быть въ Палермо, котораго она никогда еще не видала…. Антонина Дмитріевна не спорила болѣе, такъ какъ заручилась формальнымъ обѣщаніемъ "кузины" дать ей письмо къ проводившей зиму въ Римѣ пріятельницѣ своей Lizzy Ваханской, самой живой и извѣстной изо всѣхъ петербургскихъ mondaines, которая звала Tony еще въ Петербургѣ, когда та жила у старушки Лахницкой, всегда была мила съ всю, "и будетъ теперь въ восхищеніи, я тебѣ за это отвѣчаю, горячо утверждала Елена Александровна, сдѣлать тебѣ les honneurs de Rome и не только познакомить, но и подружить тебя со всею русскою колоніей". Кромѣ того, положено было что Сусальцеву будетъ провожать въ Римъ маркизъ, который брался устроить ее тамъ наикомфортабельнѣйшимъ образомъ и содѣйствовать ея вступленію въ общество мѣстной римской аристокраии, съ которою связывали его многія дружескія и даже родственныя связи, такъ какъ его мать была Римлянка родомъ.

Въ силу такой комбинаціи вся наша компанія перекочевала съ венеціанскихъ лагунъ на берега Арно, съ тѣмъ чтобы прожить еще тамъ вмѣстѣ недѣли двѣ… Когда, собираясь туда, графиня замѣтно краснѣя и съ тревогою на душѣ сообщила русскому учителю Никса о предположенномъ отъѣздѣ, спѣша оговорить при этомъ что "это впрочемъ будетъ въ значительной степени зависѣть отъ того, согласится ли онъ, Василій Иванычъ, переселиться съ ними во Флоренцію и продолжатъ, давать тамъ уроки своему ученику", Поспѣловъ счелъ почему-то нужнымъ изобразить на липѣ своемъ какъ бы нѣкоторое недоумѣніе и колебаніе… Елена Александровна ужасно заволновалась.

— Еслибы вы имѣли жестокость мнѣ отказать, вскликнула она жалобнымъ тономъ, — я просто не знала бы что дѣлать! Никсъ сдѣлалъ съ вами такъ много успѣховъ et je tiens tant чтобъ онъ хорошо учился по-русски… Насчетъ условій, вы понимаете, и она заикаясь смущенно отвела голову въ сторону, не зная "какъ деликатнѣе приступить къ этому отвратительному вопросу о деньгахъ", — я тамъ хочу нанять виллу… вы будете жить съ нами… et quant aux honoraires, вы понимаете, уже не по урокамъ… а помѣсячно, я думаю… Я впрочемъ не знаю, словно испуганно перебила она себя тутъ же, — какъ вы захотите… И сумму тоже назначьте, ради Бога сами… сколько хотите… Я все съ радостью готова… когда идетъ дѣло объ образованіи моего сына…

— Нѣтъ, ужъ это вы какъ знаете, обрывисто промолвилъ эмигрантъ, — а ѣхать мнѣ все равно.

— Я даю нашему Англичанину trois cent livres [64] par an, заторопилась сказать графиня, — и если вы зайдете что это достаточно…

"Много!" невольно сказалось въ первую минуту въ сознаніи молодаго человѣка, но онъ вспомнилъ о Волкѣ, какъ-то безсознательно вздохнулъ… и кивнулъ въ знакъ согласія.

Она обернулась теперь на него вся сіяющая.

— Merci de toute mon ame!..

И протянула ему свою мягкую, бѣлую руку съ узоромъ синенькихъ жилокъ, будто разрисованныхъ подъ ея тонкою кожей.

Онъ прикоснулся къ ней оконечностью пальцевъ, глядя куда-то поверхъ головы ея и силясь не моргнуть, между тѣмъ какъ кровь внезапнымъ приливомъ била до боли въ его виски.

Угадала ли это молодая вдова, не знаемъ; но никогда еще съ тѣхъ поръ какъ познакомился онъ съ ней не случалось Поспѣлову подслушать въ ея голосѣ такихъ радостно звенящихъ нотъ.

— Маркизъ и Tony, дѣйствительно точно пѣла она какой-то торжествующій гимнъ, — пробудутъ съ нами тамъ только двѣ недѣли, а потомъ уѣдутъ въ Римъ.

— И вы тоже? какъ бы невольно вторя ей зазвучалъ въ свою очередь голосъ эмигранта какою-то нежданною, ребяческою шутливостью. "Она не поѣдетъ", говорило ему внутреннее чутье съ неотразимою увѣренностью. "Ни за что не поѣдетъ!.."

Онъ былъ правъ: она отвѣтила ему такимъ же ребяческимъ, беззавѣтнымъ смѣхомъ и задвигала отрицательно указательнымъ пальцемъ по воздуху.

— Ни, ни, ни, никакъ! Я имъ обѣщаю и буду говорить до конца что буду и пусть они меня тамъ ждутъ, а я… я ихъ надую… надую! повторила она, какъ бы чувствуя какую-то особую потребность и удовольствіе выразиться теперь именно этимъ вульгарнымъ, "смѣшнымъ" въ ея понятіи словомъ. — Я жажду тихой домашней жизни послѣ нашей здѣшней toute en dehors… Развѣ что вамъ очень скучно будетъ? не то вызывающимъ, не то робкимъ тономъ домолвила она вопросительно.

Поспѣловъ хотѣлъ что-то отвѣтить… и не нашелъ. Глаза ихъ встрѣтились на мигъ, и разомъ опустились у обоихъ.

Разговоръ на этомъ оборвался и не возобновлялся болѣе. А въ первое время по переѣздѣ во Флоренцію графиня повидимому и думать позабыла о намѣреніяхъ своихъ вести "тихую домашнюю жизнь". Тамъ во многочисленной колоніи соотечественниковъ нашлось у нея такъ много давнихъ друзей, а тѣ кого встрѣчала она здѣсь впервые выражали такъ искренно и сердечно желаніе сблизиться съ всю и ея красавицей "кузиной" что дамы наши еще болѣе чѣмъ въ Венеціи охвачены были и унесены круговоротомъ свѣтской разсѣянности; имъ не хватало дня для всѣхъ тѣхъ matinées, luncheons, обѣдовъ и parties de campagne, которые давались и устраивались въ честь ихъ… Такъ продолжалось до отъѣзда гжи Сусальцевой въ "вѣчный городъ", куда рыцаремъ-охранителемъ отправился съ всю маркизъ Каподимонте. На слѣдующій же день графиня Драхенбергъ перебралась всѣмъ домомъ изъ hôtel Victoria въ нанятую ею виллу подъ городомъ, по сосѣдству съ San Miniato, знаменитымъ во дни флорентинской независимости монастыремъ-цитаделью, гдѣ на разрушенныхъ нынѣ валахъ, возведенныхъ въ тѣ дни всетворящимъ геніемъ Микель-Анжело, стоялъ великій художникъ съ фитилемъ у пушекъ, отстаивая родной городъ отъ осаждавшаго его врага, — и увѣдомила знакомыхъ что назначила у себя пріемные дни и вечера по пятницамъ. "Иначе, говорила она любезно и весело, — тѣ кого я желаю и кто желаетъ меня видѣть, рискуютъ совершая цѣлое путешествіе сюда не заставать меня почти никогда дома: я жадна до искусства, а его цѣлыя сокровища въ этихъ италіянскихъ Аѳинахъ, какъ говорятъ Нѣмцы, и ихъ мнѣ въ цѣлый годъ не пересмотрѣть". Эти обязательно посвященныя свѣту пятницы давали ей возможность располагать свободно своимъ временемъ во всѣ остальные дни недѣли. "Наконецъ-то!" воскликнула она съ радостнымъ всплескомъ рукъ, сообщая Василію Ивановичу о томъ какъ она "хитро распорядилась"…

Наконецъ!.. Надо было прежде всего, по ея понятіямъ, растормошить его, заставить зазвенѣть въ немъ артистическую струнку, а то "онъ черезчуръ уже какъ-то кажется ко всему равнодушнымъ", разсуждала молодая женщина… И начались у нихъ тѣ художественныя странствованья по галлереямъ и храмамъ Флоренціи, обращикъ которыхъ мы имѣли случай представить читателю въ предыдущей главѣ и о конечныхъ послѣдствіяхъ коихъ онъ узнаетъ изъ слѣдующихъ.

VIII

Какое счастіе: и ночь, и мы одни.

Фетъ.

— Вы устали, графиня? говорилъ въ десятомъ часу послѣ обѣда на виллѣ молодой вдовы маркизъ Каподимонте, исчерпавъ весь свой запасъ новостей о Рамѣ и o "Mme Tony", которая, какъ оказывалось изъ его передачи, при содѣйствіи Lizzy Ваханской, воспылавшей къ ней съ первой минуты ея пріѣзда самою горячею симпатіей, была тамъ отлично принята, успѣла представиться ко двору и весьма даже понравиться королевской четѣ, и "плыла теперь на, всѣхъ парусахъ по волнамъ самаго неоспоримаго успѣха".

— Да, признаюсь, отвѣчала полулежавшая въ длинномъ креслѣ хозяйка, улыбаясь и сдерживая зѣвокъ прорывавшійся сквозь ея пышныя губы;- это путешествіе по переходамъ изъ Uffizii въ Pitti съ ихъ нескончаемыми подъемами и спусками m'а cassé bras et jambes.

— Если прибавить еще къ этому вашу продолжительную прогулку въ Boboli, чуть-чуть подчеркивая пропустилъ онъ лукаво, — можно только удивляться вашей неутомимости.

— Мой спутникъ за то, живо возразила она, все такъ же улыбаясь и насмѣшливо кивая на Поспѣлова, который, опершись о косякъ открытыхъ на обѣ половины дверей выходившихъ на широкій балконъ-террасу увитый пахучими розами и козьею жимолостью, глядѣлъ куда-то вдаль, не принимая участія въ разговорѣ,- мой спутникъ никакъ не въ правѣ этимъ похвалиться: онъ до сихъ поръ не можетъ придти въ себя отъ утомленія.

— Или отъ избытка (le trop plein) перечувствованнаго имъ… артистическаго наслажденія, съ легкою задержкой, какъ бы затруднившись на мигъ въ выборѣ надлежащаго прилагательнаго, и самымъ любезнымъ тономъ промолвилъ Каподимонте:- monsieur Pospelof ne nous а pas fait ses confidences.

— Я не художникъ, для меня этихъ наслажденій не существуетъ, отрѣзалъ тотъ, не перемѣняя положенія.

Маркизъ усмѣхнулся недоброю усмѣшкой подъ своими прикрученными усами, но не лочелъ нужнымъ отвѣтить и обращаясь къ графинѣ:

— Я осмѣлюсь дать вамъ совѣтъ пораньше спать лечь сегодня, сказалъ онъ:- вы собираетесь, кажется, завтра опять на довольно утомительную экскурсію. Vous allez à Vallombrosa [65] avec la comtesse Gamba, n'est-ce pas?

— Какъ это вы успѣли узнать, едва пріѣхавъ? засмѣялась она.

— Мнѣ сказала сама графиня, которую я встрѣтилъ на Lungarno [66], ѣдучи съ желѣзной дороги въ мой отель, и которая даже имѣла любезность пригласить меня быть ея кавалеромъ… если только, разумѣется, вы будете на это согласны, добавилъ онъ, почтительно склоняя свою тщательно расчесанную и раздушенную голову.

— Ah, marquis, pouvez vous en douter! протянула она въ свою очередь съ шутливою преувеличенностью акцента и движенія округло приподнявшихся рукъ. И тутъ же:- Что за прелестная женщина эта графиня Гамба! вскликнула она, — je suis plus que jamais sous son charme… И какая наружность, красивая, умная и характерная! Да, это дѣйствительно дочь вашего жгучаго неба, вашей плодородной земли…

— Вы и она — равной величины свѣтила въ созвѣздіяхъ противоположныхъ полушарій: въ ней, вы правы, жгучій и рѣзкій пламень нашего юга; въ васъ — обаятельно мягкая прелесть вашихъ задумчивыхъ сѣверныхъ сіяній, проговорилъ за это маркизъ съ тою цвѣтистостью и собранностью рѣчи которыя такъ неподготовленно и заурядъ, въ силу генія самой народности ихъ, срываются съ языка людей его страны, и сопровождая слова свои страстнымъ взглядомъ по адресу "delia bella Russa".

Она звонко разсмѣялась:

— Monsieur Pospelof, vous entendez? Вотъ какъ надо говорить съ женщинами, а ваше поколѣніе этого не умѣетъ; хуже, пренебрегаетъ этимъ!…

— У нашего поколѣнія задачи посеріознѣе чѣмъ говорить любезности женщинамъ, все также не двигаясь уронилъ на это эмигрантъ точно съ башни.

"Che brutta bestia (какое животное)"! чуть не произнесъ громко изящный Италіянецъ, и губы его сложились въ выраженіе какой-то неодолимой гадливости.

— Вотъ почему, можетъ-быть, возразилъ онъ, медленно и вѣско, но все съ тою же благовоспитанною сдержанностью въ тонѣ,- и оказывается оно, къ сожалѣнію, такимъ безплоднымъ до сихъ поръ въ своихъ попыткахъ всякаго рода создать что-либо могущее стать на высотѣ его претензій (pouvant s'élever à la hauteur de ses prétentions).

Онъ сидѣлъ полуобернувшись къ дверямъ балкона въ какой-то выжидательной позѣ, какъ бы готовясь къ новому, рѣшительному возраженію на то что ожидалъ услышать отъ своего оппонента… Графиня, со внезапною тревогой, готовая со своей стороны, въ качествѣ хозяйки дома, тотчасъ же остановить (mettre le holа), чаемую ею "стычку" между этими двумя — она давно это разумѣла — взаимно враждебными по натурѣ своей лицами, быстро перебѣгала взглядомъ отъ одного къ другому…

Но никакой "стычки" не послѣдовало. Молодой человѣкъ какъ бы и вовсе не слыхалъ "вражьей отповѣди". Онъ невозмутимо продолжалъ глядѣть со своего мѣста куда-то въ даль, весьма эффектно облитый золотымъ сіяніемъ полнаго мѣсяца глядѣвшаго на балконъ со своей недосягаемой высоты.

Каподимонте поднялся не спѣша съ кресла, взялъ шляпу и протянулъ руку хозяйкѣ:

— А demain, comtesse!.. Monsieur, j'ai bien l'honneur de vous saluer, примолвилъ онъ съ холодною учтивостью, кивая головой въ сторону Поспѣлова и, не ожидая возвратнаго поклона того, — мнѣ его не нужно, молъ, — направился изъ гостиной по пути къ сѣнямъ.

— Au revoir, cher marquis! крикнула ему въ слѣдъ графиня, и обернувшись на эмигранта:- Проводите его по крайней мѣрѣ! сорвалось у вся досадливо.

— На то у васъ лакеи есть, отрѣзалъ онъ какъ ножомъ и, словно сорвавшись съ привязи, быстро зашагалъ по комнатѣ къ дверямъ противоположнымъ тѣмъ откуда вышедъ гость.

— Погодите, куда же вы!.. не то испуганно, не то жалобно вскликнула она.

Онъ остановился на порогѣ сосѣдней зады.

— За что вы разсердились…. Василій Иванычъ? пролепетала она.

— Не разсердился… А только я у васъ не… мажордомъ… или какъ это у васъ тамъ называется, раздраженно отвѣтилъ онъ.

Прищуренные глаза ея побѣжали за нимъ чрезъ все разстояніе покоя:

— Подите сюда!.. Сядьте… вотъ тутъ, противъ меня…

И такъ повелительно и въ то же время ласкательно звучалъ въ эту минуту ея голосъ что Поспѣловъ, внезапно затихнувъ, молча и послушно двинулся къ ней и опустился, потупивъ вѣки, на указанное ею мѣсто.

— Мажордомъ… какъ вамъ не стыдно! Развѣ я васъ когда-нибудь… развѣ кому-нибудъ можетъ придти въ голову de vous traiter en subalterne?.. Я обратилась къ вамъ какъ къ близкому… другу дома, прося васъ оказать любезность человѣку… моему гостю… съ которымъ, passezmoi le terme, вы были просто неучтивы…

Онъ слегка покраснѣлъ.

— Чѣмъ это? Я не вашъ свѣтскій, тонкостей вашихъ не понимаю.

— Неправда! перебила она:- я вамъ еще утромъ сказала что я думаю о вашемъ семинарствѣ. Вы очень хорошо все понимаете и только нарочно… Вы наконецъ и за меня за что-то вознегодовали: я старалась всячески втянуть васъ въ разговоръ; вы упорно молчали, или когда удостоивали насъ съ маркизомъ отвѣтомъ, то такъ что онъ ни на минуту не могъ усомниться что онъ вамъ противенъ…

— За то онъ вамъ необыкновенно пріятенъ! съ какою-то безудержною вдругъ запальчивостью такъ и вылетѣло у Поспѣлова.

"Ревностъ"!… У молодой вдовы забилось сердце…

— Ужасно! насмѣшливо протянула она;- оттого мнѣ такъ и досадно что вы дѣлаете все чтобы внушить ему о васъ дурное мнѣніе.

— Очень мнѣ его мнѣніе нуж… Да что вы это дразнить меня вздумали? перебилъ онъ себя на полусловѣ и весь насупился опять.

— А немножко подразнить нельзя развѣ? спросила она нежданно, полушепотомъ, наклоняясь къ нему и снизу вверхъ словно впиваясь смѣющимися глазами въ его глаза. По лицу его пробѣжало благоуханною струйкой ея свѣжее дыханіе…

У него задвоилось въ глазахъ и ссохлось какъ-то разомъ во рту будто отъ приступа жестокой лихорадки… Но онъ не хотѣлъ поддаться… Нѣтъ, не такъ, не этимъ путемъ, "какъ бы тамъ ни злосовѣтовалъ Волкъ", разчитывалъ онъ, "человѣкъ убѣжденія", достичь власти надъ нею…

Онъ откинулъ голову назадъ, провелъ себѣ по лбу слегка дрожавшею рукой…

— Вамъ все смѣшки, Елена Александровна (онъ, въ силу все тѣхъ же своихъ "убѣжденій", избѣгалъ постоянно называть ее ея титуломъ), смѣшки да потѣхи, все тотъ же вашъ свѣтскій обычай, хоть и увѣряли вы меня сегодня же, предъ появленіемъ этого вашего фата-Италіявца, что надоѣло все это вамъ давно до смерти… Не даромъ, видно, говорится что горбатаго одна могилка исправитъ, промолвилъ онъ съ видимо намѣренною грубоватостью.

Но пресыщенную свѣтомъ петербургскую барыню чаровала въ немъ именно эта непривычная ея слуху грубоватость. Какая-то высшая сила мнилась ей въ этомъ… Она съ принявшимъ мгновенно выраженіе виноватости лицомъ, безмолвно, чуть не благоговѣйно внимая глядѣла на него теперь…

— Вы меня поймали сегодня на эту вашу удочку, продолжалъ онъ все такъ же, — я вамъ открылъ, и самъ не знаю какъ, многое чего вамъ знать вовсе не нужно… что, какъ вижу я теперь, можетъ лишь развѣ на часъ какой-нибудь занять, faute de mieux, ваше праздное любопытство…

Ona yjke чуть не ллакала.

— Нѣтъ, ради Бога, не говорите такъ, молила она.- Vous me faites mal!… То что я вамъ сказала утромъ, я вамъ повторю теперь: вы для меня toute une révélation, я поняла что вы… и такіе же, какъ вы, благородные молодые люди…. toute une jeunesse généreuse… что вы поклялись всѣ спасти Россію отъ этихъ ея взяточниковъ и чиновниковъ, et rendre tout le monde heureux, и что васъ за это гонятъ, сажаютъ въ тюрьмы и посылаютъ Богъ знаетъ куда… Я это, клянусь вамъ, Василій Иванычъ, — и ея бѣлоснѣжныя, сквозившія до плечъ сквозь легкую ткань платья, руки сложились крестомъ на груди, — такъ уважаю… И что это вамъ вздумалось про меня?.. Такъ уважаю, je sens en moi tant d'échos à ces nobles aspirations что я Богъ знаетъ, кажется, что дала бы чтобы помочь вамъ всѣмъ чтобы добиться того къ чему вы стремитесь!..

У нашего революціонера судорожно заморгали вѣки. "Неужели такъ, просто, безъ труда и работы съ его стороны, сами козыри просятся въ руки?", проносилось у него въ мозгу.

— Вы, говорите, готовы были бы… помочь? глухо произнесъ онъ, будто не разслышавъ…

— О, да, всѣмъ чѣмъ могу! восторженно подтвердила молодая женщина.

— И могли бы многимъ!.. съ какою-то внезапною, нервною торопливостью выговорилъ Поспѣловъ.

— Чѣмъ, чѣмъ, говорите, я готова…

Онъ задвигался въ своемъ креслѣ, собираясь зачать… И вдругъ, словно какою-то иголкой, кольнуло его внутренно. Слова Волка предъ разставаньемъ съ нимъ въ Венеціи звенѣли въ его ухѣ: "Ты тамъ съ всю свои барскіе выкрутасы сумѣешь продѣлать!" И въ то же время почувствовалось ему что "это самое, столь справедливо презираемое въ партіи барство", переданное ему въ кровь отъ рожденія, "будто какая-то наслѣдственная язва", стоитъ теперь "бревномъ" между имъ и тѣмъ что поручено ему исполнить, что "языкъ у него вдругъ какой-то суконный сталъ" и не поворачивается, не въ силахъ "просить денегъ у женщины… и еще у этой женщины которую онъ"… А между тѣмъ онѣ необходимы имъ тамъ, деньги, онъ это знаетъ. Не далѣе какъ два дня назадъ получено имъ было отъ Волка письмо изъ Лемберга, писанное шифромъ, въ которомъ, разобравъ его посредствомъ условленнаго ключа, прочелъ онъ слѣдующія, обрывистыя какъ телеграммы, но многознаменательныя строки: "Застрялъ здѣсь по пути; за грошами дѣло. Пришли что можешь скорѣе, ждутъ меня тамъ. Предпріятія задуманы великолѣпныя. Средства Лорда (это былъ псевдонимъ молодаго, богатаго энтузіаста принадлежавшаго къ партіи) всѣ туда пойдутъ. На твой источникъ полныя надежды всѣхъ; не ударь лицомъ въ грязь. Говорилъ, большой авторитетъ пріобрѣсти можешь, отъ тебя зависитъ"…. Поспѣловъ поторопился тотчасъ по означенному въ письмѣ подробному адресу выслать товарищу четыреста франковъ изъ шести сотъ, которые по счастливой случайности принесены ему были въ то же утро "въ счетъ жалованья" курьеромъ графини, Джіакомино, исправлявшимъ у нея должность приходо-расходчика… Но дальше, на задуманныя "великолѣпныя предпріятія" о которыхъ говорилъ Волкъ, на нихъ не сотни, а тысячи нужны, и ихъ необходимо достать: на его "источникъ", прямо сказано, "разчитываютъ всѣ", и будущее положеніе его въ революціонной іерархіи зависитъ безусловно отъ той великой услуги которую онъ въ настоящемъ случаѣ можетъ оказать партіи… И самый благопріятный моментъ для этого насталъ: она сама чуть прямо не предлагаетъ, говоритъ что "готова всѣмъ чѣмъ можетъ" и жадно ждетъ отъ него указанія… Но все же проситъ у нея денегъ, денегъ… Когда ей можетъ придти въ голову что тутъ не партія, а онъ, онъ самъ для себя… вымогаетъ…

Онъ заговорилъ спѣша, съ насилованною горячностью", "взвинчивая себя", какъ говорится, шумихою собственныхъ словъ, въ надеждѣ какъ-нибудь съ разлета, какъ скакуны на охотѣ переносятся черезъ ровъ и ограды, оставить за собою то чувство неодолимой, "барской" брезгливости, что сковывало ему языкъ, не дозволяло ему съ первой же минуты прямо, открыто, "какъ требовалъ его революціонный долгъ", приступитъ къ дѣлу.

— Чѣмъ вы можете помочь, спрашиваете? говорилъ онъ:- всѣмъ! Апостолатомъ, миссіонерствомъ, распространеніемъ въ вашемъ кругу тѣхъ честныхъ убѣжденій которыми руководится революціонная молодежь и лучшіе люди вашей интеллигенціи, тѣхъ "nobles aspirations", какъ вы выражаетесь, которымъ, какъ говорите, вы вполнѣ сочувствуете…

— О да, да! закивала она и головой и руками, — я всегда была d'opinions libérales и объявляла это громко, sans me gêner, всѣмъ… Au prince Jean сколько разъ, et il était même toujours de mon avis… Миташевъ, когда онъ былъ министромъ, называлъ даже меня за это un écureuil révolutionnaire", écureuil, потому что бѣлки рыжи какъ я, — ее qui au fond n'était pas très aimable pour moi, и что эту бѣлку непремѣнно когда-нибудь повѣсятъ въ клѣткѣ на окно III Отдѣленія… Je m'en moquais comme de raison и продолжала, и буду теперь "распространятъ" plus que jamais!…

— Вашъ либерализмъ до сихъ поръ былъ ни на что не нужное свѣтское фрондерство pour passer le temps, перефразировалъ въ болѣе мягкихъ выраженіяхъ эмигрантъ грубый приговоръ по этому предмету, высказанный ему Волкомъ, — отъ этого ни на шагъ не можетъ двинуться впередъ дѣло революціи. Если вы дѣйствительно желаете служить этому дѣлу, идти вмѣстѣ съ нами къ тѣмъ же освободительнымъ цѣлямъ, вы не должны, не имѣете болѣе права довольствоваться этимъ либеральнымъ дилеттантствомъ. Вы обязаны проникнуться искреннею, святою ненавистью къ нашему азіятскому правительству, къ соціальному строю держащемуся имъ и для него, къ тѣмъ преступнымъ порядкамъ подъ гнетомъ которыхъ изнываютъ милліоны живыхъ человѣческихъ организмовъ… Вы обязаны постоянно помнить что по всему лицу Россіи ежедневно, ежечасно, стонутъ разбитыя груди бѣдняковъ, текутъ слезы по изнеможеннымъ лицамъ страдальцевъ…

Бойкія слова и готовыя формулы изъ революціоннаго катихизиса кипучимъ и обильнымъ ключемъ полились изъ его устъ; онъ заговорилъ о "неисходной страдѣ народной" о "голодныхъ желудкахъ массъ" и o "разжирѣвшихъ на потѣ ихъ и крови кулакахъ и хищникахъ на всѣхъ ступеняхъ общественной лѣстницы", о "бездарности", о "тупости правителей" и о "доводимыхъ до полнаго отупѣнія, до лишенія всякаго человѣческаго образа населеніяхъ"…

— Oh, c'est affreux! вскрикивала отъ времени до времени внимавшая ему свѣтская барыня. Вся трепетная, блѣдная отъ волненія, глядѣла она не отрываясь на этого краснорѣчиваго и прекраснаго "tribun populaire"… "Mirabeau, Mirabeau!" проносилось у вся въ головѣ, "какъ онъ хорошъ былъ бы à la chambre des députés, на возвышеніи, съ этимъ выразительнымъ лицомъ и чудесными глазами, et que la Russie serait heureuse!…"

— Но часъ избавленія близокъ, продолжалъ онъ съ улыбкой чаемаго торжества за устахъ:- съ каждымъ днемъ пріобрѣтаемъ мы все болѣе и болѣе приверженцевъ въ интеллигентной средѣ русскаго общества, въ печати и вліятельныхъ кругахъ, и съ каждымъ часомъ все очевиднѣе начинаетъ пасовать правительство предъ силой общественнаго сознанія примыкающаго къ революціи…

— И вы побѣдите, весь народъ пойдетъ за вами! произнесла въ энтузіазмѣ своемъ она, всплескивая ладонями.

— Народъ, повторилъ машинально эмигрантъ и словно поперхнулся на этомъ словѣ… Въ памяти его, во всемъ ея безобразіи возставала сцена въ кабакѣ, въ эпоху "хожденія въ народъ", три дня его революціонной проповѣди… — Народныя массы, заговорилъ онъ оправясь, — опять доведены вѣковою тиранніей до полускотскаго состоянія, относительно этого нечего себя обманывать. У насъ была своя пора розовыхъ иллюзій, страстной вѣры въ народъ, когда намъ казалось легко мирною пропагандой соціальныхъ идей уяснить ему его экономическія условія и гражданскія права, пробудить въ немъ сознаніе своей силы, и тѣмъ вызвать его самого на борьбу съ автократіей, но мы должны были убѣдиться что на это потребовались бы годы, а насъ по пятамъ преслѣдовало правительство… Мы по-прежнему теперь служимъ народу, какъ бы въ чемъ-то извиняясь, добавилъ эмигрантъ, — но уже не разчитываемъ на его иниціативу. Побѣда революціи безо всякаго спроса его дастъ ему свободу и счастіе…

Графиня не спрашивала въ чемъ же именно должно было состоять то "счастіе" на которое не требовалось никакого предварительнаго "спроса" у тѣхъ кому предполагалось дать оное, и хорошо дѣлала, ей не сумѣлъ бы отвѣтить ея бѣлокурый Мирабо. Для него, какъ и для всей партіи, это всегда составляло "вопросъ второстепенный", подробность, которую предоставлялось разрѣшить "самой жизни". Ему достаточно было какъ-то огульно вѣрить что стоило только "революціи" побѣдить "автократію" — и потекутъ отовсюду млеко и медъ по селамъ и весямъ пространной Россіи, и неизъяснимымъ блаженствомъ исполнятся немедля тѣ "разбитыя груди", засіяютъ тѣ "изнеможеныя лица бѣдняковъ" о которыхъ говорилъ онъ своей слушательницѣ… И никогда еще такъ искренно, такъ всецѣло не вѣрилось ему въ это близкое "наступающее" счастіе всѣхъ какъ въ эту минуту, въ этомъ высокомъ слабо освѣщенномъ одною лампой покоѣ, съ его обтянутыми старинною шелковою тканью стѣнами, расписнымъ плафономъ и широко открытыми на балконъ дверями, сквозь которыя вмѣстѣ съ запахомъ цвѣтовъ словно врывалась къ нимъ вся млѣющая нѣга италіянской ночи…

Въ голосѣ его нежданно зазвучала какая-то умиленная нота:

— Недаромъ по крайней мѣрѣ, скажемъ мы себѣ тогда, потребовала отъ насъ эта борьба съ деспотизмомъ столько силъ, столько жертвъ… А еслибы вы знали сколько лучшихъ изъ нашихъ братьевъ, пока еще не пришелъ нашъ часъ, томится теперь въ изгнаніи, голодаетъ, зябнетъ, изнываетъ въ казематахъ, въ центральныхъ тюрьмахъ!..

— C'est affreux? affreux! даже всхлипнула на этотъ разъ глубоко растроганная молодая женщина:- такая преданность à une noble idée и такая награда за это!.. Но, скажите, неужели нельзя сдѣлать такъ чтобъ эти несчастные ссыльные имѣли по крайней мѣрѣ чѣмъ топить у себя, и что ѣсть?..

— Какъ сдѣлать! Насъ много, а ограниченныхъ денежныхъ средствъ которыми можетъ располагать партія едва достаетъ на самое дѣло революціи. Теперь же болѣе чѣмъ когда-нибудь, въ виду задуманныхъ предпріятій, таинственно подчеркнулъ онъ, — нужны ей средства, большія средства… и ихъ могло бы доставитъ ей лишь какое-нибудъ очень состоятельное лицо сочувствующее нашимъ цѣлямъ, внезапно "съ разлета", какъ онъ и чаялъ, сорвалось у него само собою съ языка.

— Что же, не дала ему передохнуть графиня, — я первая буду ужасно рада дать что могу… что нужно…

— А рады, такъ чего же лучше!..

Рубиконъ былъ перейденъ, и такъ легко, такъ просто! Словно птицы запѣли на душѣ Поспѣлова.

— Я ничего не вымогаю у васъ, Елена Александровна, замѣтьте, вы сами предлагаете, какъ бы для очистки совѣсти, вымолвилъ онъ съ веселою улыбкой и въ первый разъ съ начала разговора обнимая ее всю широко-раскрывшимся горячимъ взглядомъ.

Она чуть-чуть прижмурила глаза, какъ бы отъ внезапнаго свѣта…

— Я бы хотѣла чтобъ! мнѣ это стоило хоть какой-нибудь жертвы, но у меня больше денегъ чѣмъ надо… Я не проживала здѣсь и половины моихъ доходовъ, и мой управляющій пишетъ что за прошлое полугодіе у него оказалось невысланныхъ мнѣ двадцать восемь тысячъ которыя онъ положилъ въ банкъ на текущій счетъ… Disposezen по мѣрѣ того какъ нужно будетъ, я вамъ дамъ чекъ…

— Нѣтъ, нѣтъ, живо возразилъ онъ, — я отстраняюсь. Этимъ распорядиться могутъ только на мѣстѣ. Я напишу, если позволите, кому слѣдуетъ… со всѣми предосторожностями, разумѣется, чтобы вашего имени никогда не было… а тамъ можно будетъ выслать вашъ чекъ тому лицу которое будетъ уполномочено партіей.

— Дѣлайте какъ найдете лучшимъ, небрежно уронила графиня и поднялась съ мѣста, какъ бы съ тѣмъ чтобы прекратить дѣловой разговоръ. — А ночь какая, посмотрите, и видъ отсюда при этомъ освѣщеніи! молвила она чрезъ мигъ, выходя на бѣломраморныя плиты устилавшія балконъ.

Молодой человѣкъ послѣдовалъ за нею….

Вся потонувшая въ морѣ луннаго свѣта, у ногъ ихъ лежала вѣчно юная, убранная во всѣ сокровища своей художественной красоты Флоренція и, разсѣкая ее пополамъ, желтый Арно катилъ по узкой ея долинѣ свои рябившія золотомъ воды. Узорчатая цѣпь обнимающихъ ее горъ бѣжала темно-синею грядой по всей линіи горизонта. "Какъ мужъ на стражѣ въ тишинѣ", выступалъ вѣнчанный хвоями Monte Senario съ пріютившимся на его склонѣ мирнымъ Фіезоле, родиною Fra Angelico. На противоположной окраинѣ, справа надъ холмомъ, гдѣ нѣкогда, спасаясь отъ ужасовъ чумы, внималъ Бокаччіо изъ устъ очаровательныхъ синьйоръ и лукавыхъ кавалеровъ соблазнительнымъ разказамъ своего Декамерона, неслись блѣдно-лиловою дымкой пары вечерняго осенняго тумана… А прямо, прямо насупротивъ, поверхъ десятковъ тысячъ крышъ, памятниковъ, башенъ, изъ самаго сердца города, какъ лучшая его жемчужина, какъ бы синтезъ всей изшедшей отъ него творческой силы искусства, несся къ серебрянымъ звѣздамъ волшебный Campanile (колокольня) Джотто, съ надвигавшимся на него сзади осьмиугольнымъ куполомъ Santa Maria del fiore… А надо всѣмъ этимъ небо, темно-лазурное, словно окаменѣвшее, италіянское небо, и тишь, блаженная тишь какъ въ могилѣ…. какъ въ раю…. Тамъ, внизу, будто гдѣ-то неизмѣримо далеко отъ нихъ, горятъ огни, снуютъ кучками люди. А здѣсь, кругомъ ни звука человѣческаго, ни струи въ воздухѣ, ни шелеста въ листкахъ розъ цѣпляющихся по пиластрамъ террасы и доносящихъ до нихъ свой упоительный запахъ…

Графиня уронила руки на перила и налегла на нихъ своею пышною грудью.

— Ахъ, какъ хорошо! вылетѣло у вся глубокимъ, счастливымъ вздохомъ.

— Да… хорошо! вырвалось за ней у эмигранта.

Она, не измѣняя положенія, быстро повернула къ нему шею.

— А! наконецъ-то нашелся такой моментъ когда и васъ зацѣпило, monsieur l'indifférent au beau!..

— Попался, нечего дѣлать! засмѣялся онъ въ отвѣтъ весело звенѣвшимъ смѣхомъ.

Такого "момента", такого свѣтозарнаго луча, дѣйствительно, еще не бывало, не сверкало еще никогда на мрачномъ фонѣ его жизни… Онъ еще не вполнѣ могъ разобраться въ своихъ ощущеніяхъ, но его уже охватывало чувство какого-то никогда еще не испытаннаго имъ удовлетворенія. Онъ исполнилъ все что отъ него ожидалось, болѣе чѣмъ могли ожидать отъ него: партіи теперь открывался кредитъ на такую крупную сумму что успѣху "предпріятій" ничто уже не могло помѣшать… И достигнуто это прямо, "честно", побѣднымъ словомъ "гражданскаго убѣжденія", а не тѣмъ претившимъ его "барству" циничнымъ путемъ на который злорадно указывалъ ему Волкъ… Да, онъ совершилъ все что предписывалъ ему его "революціонный долгъ" — и въ правѣ теперь дать наконецъ волю своему "субъективному чувству", пойти, широко раскрывъ жадныя объятія, на соблазнъ этой ночи этой женщины…

— Попались, повторила она трепетнымъ голосомъ какъ бы вся млѣя и ожидая въ свою очередь…

Онъ безъ словъ подошелъ къ самымъ периламъ, полусклонившись надъ ней, со страстнымъ, едва сдерживаемымъ желаніемъ прильнуть тутъ же поцѣлуемъ къ отдѣлявшейся отъ ворота платья нѣжной кожѣ ея затылка, à la naissance des cheveux, какъ говорятъ Французы, къ той черточкѣ на которой безчисленными колечками вились ея роскошные пахучіе волосы.

— Одна Tony никогда не пойметъ этой прелести, говорила она тѣмъ временемъ какъ бы задумавшись на мигъ. И вдругъ, со мгновенно засверкавшимъ взглядомъ, обернулась къ нему всѣмъ тѣломъ, очутясь при этомъ въ такомъ близкомъ разстояніи отъ него что онъ невольно подался шагъ назадъ:- скажите, вы ее очень любили?

— Tony?

И онъ повелъ съ усмѣшкою плечомъ: — Tony мнѣ сестра, и мы терпѣть не могли другъ друга съ самаго дѣтства. Она всплеснула руками въ невыразимомъ изумленіи:

— Ваша сестра?…

— Да… Настоящее имя мое: Владиміръ Буйносовъ.

— Такъ вы… вы тотъ ея братъ о которомъ она мнѣ какъ-то разъ сказала en passant что онъ давно пропалъ безъ вѣсти… Vous êtes mon cousin?…

— Если хотите…

— Что?

— Давать мнѣ это названіе.

— А вы?

И лихорадочно раскрывшіеся глаза ея съ поблѣднѣвшимъ внезапно лицомъ такъ и вонзились въ его глаза…

— Я… мнѣ этого мало, едва былъ онъ въ силахъ выговорить отъ подымавшагося ему къ горлу внутренняго трепета.

Она вскинулась вся, вздрогнула…

— О, я это знала, я предчувствовала! вырвалось у нея какимъ-то кликомъ торжества.

— Что… что предчувствовали?…

— Что?… Что ты будешь мой — вотъ что! пролепетала она, нежданнымъ движеніемъ закидывая ему руку за голову и притягивая ее къ своимъ пылавшимъ губамъ…

IX

Neo defait fides.

Tacit. Annales.

Вѣяло весной, жаворонки уже звенѣли въ разрѣженномъ воздухѣ. Стаявшій снѣгъ журчалъ и прядалъ ручьями по канавамъ и оврагамъ. Теплый вѣтеръ несся въ лицо и кое-гдѣ на взлобкахъ паровыхъ полей ложилась уже маслянистыми пластами взрѣзанная земля подъ сохой прилежнаго крестьянина…

Но въ кабинетѣ Бориса Васильевича Троекурова во Всѣхсвятскомъ, еще трещалъ каминъ,

…отливами огня

Минувшій тѣсный міръ зимы напоминая, [67]

и у этого камина не то въ усталомъ, не то въ угрюмомъ безмолвіи сидѣли самъ хозяинъ и два пріятеля его, Павелъ Григорьевичъ Юшковъ и князь Пужбольскій, вернувшійся изъ Италіи позднею осенью съ Борисомъ Васильевичемъ и его дочерью и прогостившій всю зиму во Всѣхсвятскомъ. Они только-что вернулись всѣ трое пѣшкомъ изъ церкви гдѣ, въ присутствіи почти трехтысячнаго населенія крестьянъ окрестныхъ деревень и рабочихъ Троекуровскаго сахарнаго завода, отслуженъ былъ благодарственный молебенъ за "чудодѣйственное спасеніе Освободителя-Царя отъ руки злодѣя"…

Всѣ трое равно казались поглощенными тѣми глубоко захватывавшими ощущеніями которыя вынесли они изъ храма, и менѣе всего, видимо, хотѣлось каждому говорить о томъ чѣмъ были вызваны они у него на душѣ,- а на языкъ не шло ничто другое.

Троекуровъ прервалъ молчаніе первый. Онъ прищурился на стоявшіе на каминѣ старинные Нортоновскіе часы:

— Второй часъ, сказалъ онъ, — а Гриши все нѣтъ.

— На Савельевской греблѣ застрялъ, пари держу, быстро возразилъ на это Павелъ Григорьевичъ:- тамъ теперь проѣхать — адъ!

— Я все ждалъ, признаюсь, что онъ къ молебну подъѣдетъ… началъ было опять и тутъ же замолкъ Борисъ Васильевичъ.

На мигъ настало опять молчаніе.

— Да, прислали бъ ихъ сюда посмотрѣть какъ этотъ народъ молился…. неопредѣленно, понуривъ голову и какъ бы про себя, проговорилъ старый морякъ.

Пужбольскій понялъ, и такъ и подскочилъ на своемъ креслѣ.

— И отдали бъ ихъ на его, на его судъ! воскликнулъ онъ:- онъ бы имъ показывалъ настоящій jugement de Dieu, какъ dans le moyen âge!

Онъ пропустилъ пальцы въ свою огненную бороду и дернулъ ее свирѣпо внизъ, словно желая испытать на самомъ себѣ предвкушеніе того что могло ожидать ихъ при такомъ "средневѣковомъ" судѣ народномъ.

Дверь изъ гостиной въ эту минуту шумно отворилась. На порогѣ ея, вся сіяющая, показалась красавица Маша, крикнула "Пріѣхалъ!" и стремительно понеслась назадъ.

Сидѣвшіе поднялись съ мѣста и пошли на встрѣчу пріѣзжему.

Онъ стоялъ посреди гостиной, наклонясь надъ протянувшеюся къ нему рукой Александры Павловны и цѣлуя ее, въ помятомъ дорожномъ пальто, успѣвшій уже загорѣть докрасна отъ вѣтра и весеннихъ лучей въ продолженіе двадцативерстнаго переѣзда въ коляскѣ изъ города, гдѣ онъ вышелъ изъ вагона Московско-Курской желѣзной дороги.

— Наконецъ-то, Гриша, наконецъ! лепетала радостно Александра Павловна, цѣлуя его въ свою очередь въ лобъ.

Маша стояла подлѣ, широко раскрывъ свои вишневые глаза, и глядѣла на него съ какимъ-то недоумѣлымъ выраженіемъ, точно спрашивая себя: все тотъ ли онъ, не подмѣнили-ли ли ей его?.. Она съ нимъ около году не видалась. По возвращеніи своемъ съ отцомъ изъ-за границы она не застала Гриши въ ихъ странахъ: онъ уѣхалъ въ ноябрѣ въ Петербургъ по тяжебному дѣлу въ одномъ изъ департаментовъ стараго Сената о какой-то лѣсной пустоши доставшейся ему по наслѣдству отъ матери, и только теперь возвращался съ береговъ Невы въ родные края.

"Красный такой… и бороду отпустилъ… и совсѣмъ не идетъ къ нему", проносилось у нея короткими абзацами въ головѣ, "и начнутъ они теперь всѣ обнимать его и разспрашивать… и до самаго вечера не успѣешь съ нимъ поговорить"…

Его дѣйствительно всѣ спѣшили обнять теперь: и отецъ, и Борисъ Васильевичъ, и достигшій за два послѣдніе года размѣровъ пивной бочки докторъ Ѳирсовъ, и большой пріятель его, Mr. Blanchard, едва переводившій дыханіе отъ спѣха съ которымъ прибѣжалъ съ завода на звонъ бубенцовъ его ямщицкой тройки. Гриша едва успѣвалъ отвѣчать и улыбался съ тѣмъ растеряннымъ, словно опьянѣвшимъ видомъ какой имѣется всегда у человѣка въ этихъ случаяхъ, на возгласы, спросы, предложенія сыпавшіяся на него со всѣхъ сторонъ:

— Цѣлъ вернулся, здоровъ?

— Слава Богу, какъ видите!.. Телеграмму мою когда получили?

— Третьяго дня вечеромъ… Что такъ долго изъ города ѣхали?

— Дорога ужасная…

— На Савельевской греблѣ, воображаю…

— Два часа бились, едва вывезли лошади…

— Проголодался? Завтракъ тебѣ готовъ.

— Нѣтъ, благодарю, позавтракалъ на станціи желѣзной дороги, ѣсть не хочется. А чаю выпилъ бы съ удовольствіемъ.

— Сейчасъ, сейчасъ!..

И Анфиса Дмитріевна Ѳирсова, бывшая тутъ же, кинулась распорядиться.

— Мы васъ поджидали къ молебну, говорила Александра Павловна.

— Къ молебну? вопросительно повторилъ Гриша, и тутъ же, вспомнивъ, слегка вздрогнулъ, потеръ себя рукой по лицу. — Да, ужасно!..

— Ужасно!.. На такомъ близкомъ разстояніи… пять пуль — и ни царапины…

— Одна впрочемъ, какъ говорятъ, нашлась въ подкладкѣ пальто.

Александра Павловна крестилась:

— Чудо Божіе, чудо!.. Какъ зато и молились за него у васъ сегодня, Гриша! Старики, молодые, дѣти, все плакало…

— Vous l'avez vu? съ жаднымъ любопытствомъ въ глазахъ и голосѣ допытывался Blanchard.

— Qui?

— L'assassin… Le prestoupnik? счелъ онъ нужнымъ перевести по-русски.

— Потомъ, потомъ! прервалъ хозяинъ дома, — дайте ему прежде всего привести себя въ порядокъ и напойте чаемъ, а тамъ милости просимъ ко мнѣ.

Чрезъ полчаса пріѣзжій, умытый и переодѣтый, сидѣлъ на диванѣ подлѣ хозяйки въ кабинетѣ ея мужа, куда собрались всѣ обитатели дома внимать вѣстямъ о страшномъ событіи привезеннымъ имъ изъ Петербурга. Онъ передавалъ ихъ взволнованнымъ голосомъ, еще весь подъ впечатлѣніемъ видѣннаго имъ тамъ и слышаннаго. Напряженно, не отрывая отъ него глазъ, съ лихорадочнымъ волненіемъ на лицахъ, слушали его всѣ. Одинъ Борисъ Васильевичъ, сидя къ нему въ полоборота, какъ бы разсѣянно слѣдилъ, прищуривъ вѣки, за колечками табачнаго дыма срывавшимися съ его губъ и уносимыми теченіемъ воздуха въ пылавшій предъ нимъ каминъ. Чѣмъ озабоченнѣе бывалъ онъ внутренно, тѣмъ по обыкновенію невозмутимѣе казался его наружный видъ… Молодая дочь его, въ свою очередь, видимо не намѣрена была выдавать то впечатлѣніе которое производили на нее слова говорившаго: она сидѣла поодаль ото всѣхъ, у окна, и наклонивъ голову, складывала быстро двигавшимися пальцами пѣтушокъ изъ какого-то листочка печатной бумаги, поднятой ею съ пода.

Я былъ на Дворцовой площади, разказывалъ Гриша, когда Государь, часа уже три послѣ происшествія, выѣзжалъ изъ Зимняго Дворца; онъ ѣздилъ къ часовнѣ у Лѣтняго сада въ память 4 апрѣля, оттуда въ Казанскій соборъ и затѣмъ вернулся. Я стоялъ у самаго Салтыковскаго подъѣзда и видѣлъ его близко, когда коляска его съѣзжала и въѣзжала потомъ опять подъ крыльцо. Онъ былъ совершенно спокоенъ… нѣсколько блѣденъ, — онъ страдаетъ астмой и, говорятъ, иногда совсѣмъ задыхается, — въ шинели и бѣдой конногвардейской фуражкѣ. Площадь съ утра кипѣла народомъ: часть толпы успѣла уже разойтись, но еще много оставалось, тысячи двѣ, я думаю, а когда онъ возвращался изъ Казанскаго, все что было на Невскомъ Проспектѣ ринулось бѣгомъ за его экипажемъ… И все это стономъ стонало ура, пополамъ со слезами… которыя всѣхъ насъ, признаюсь, равно душили и никто удержать не могъ. Подлѣ меня у самыхъ перилъ стоялъ старикъ съ длинною бѣдою бородой, какой-то лабазникъ или мелкій торговецъ, по одеждѣ судя. Онъ обѣими руками такъ и уцѣпился за эти перила чтобы не сбили его напиравшіе сзади и захлебывался громкимъ рыданіемъ: "Батюшка, Божій Помазанникъ, храни тебя Отецъ Небесный"!.. Поразилъ ли Государя этотъ старческій голосъ среди общаго клика, только онъ вдругъ обернулся, кивнулъ въ нашу сторону съ высоты коляски и чуть-чуть усмѣхнулся… Я этой усмѣшки забыть не могу: такая безконечная доброта и глубокая, глубокая печаль… А старикъ какъ стоялъ, такъ и рухнулъ на колѣни… Государь тутъ же вошелъ во дворецъ, сказавъ нѣсколько словъ полицейскому офицеру, стоявшему на подъѣздѣ. Тотъ подошелъ къ намъ: "Его величество, говоритъ, изволилъ приказать всѣхъ благодарить, но проситъ разойтись, такъ какъ императрица нездорова и можетъ быть потревожена шумомъ". Все смолкло въ одну минуту и стало расходиться. Я помогъ моему старику подняться на ноги, — но онъ до того былъ взволнованъ, что шатался отъ слабости, и мы его съ какимъ-то парнемъ изъ рабочихъ насилу доведи до Адмиралтейскаго бульвара, гдѣ и усадили чуть живаго на скамейку. Парень побѣжалъ къ Невѣ за водой, принесъ ему. Онъ выпилъ, отдышался и опять свое началъ: "Грѣхъ то, грѣхъ на всю Россію какой, въ Помазанника Божія палятъ… Убивцы, измѣнники"! И до сихъ поръ такъ и звенятъ у меня въ ухѣ его голосъ и эти слова "измѣнники", примолвилъ Гриша, нервно передернувъ плечами.

— И это, воскликнулъ Пужбольскій, — dans sa propre capitale, въ трехъ шагахъ отъ своего дворца, Русскій царь… И все это возможно, все это будто такъ должно быть у нихъ!..

— Именно такъ, продолжалъ молодой Юшковъ;- я въ тотъ же вечеръ встрѣтился въ одномъ домѣ съ однимъ чиновнымъ лицомъ, тайный совѣтникъ какой-то… Разговоръ, разумѣется, шелъ о томъ что произошло утромъ. Каждый сообщалъ что ему пришлось узнать, услышать въ теченіе дня, всякія подробности, слухи. Господинъ этотъ сидѣлъ развалясь въ своемъ креслѣ, молча и позевывая какъ человѣкъ которому все это ужасно надоѣло. И вдругъ слышу: "Ну да", говоритъ онъ самымъ равнодушнымъ тономъ, "духъ вѣка, повѣтріе на царствующихъ лицъ: прошлою осенью стрѣляли въ Италіянскаго короля; мѣсяцъ спустя въ Испанскаго… у васъ сегодня этотъ Соловьевъ"… И посмотрѣли бы вы съ какимъ пренебреженіемъ взглянулъ онъ при этомъ на всѣхъ и плечами пожалъ: "стоитъ ли, молъ, толковать о такомъ вздорѣ"!..

— Что же, сказали вы ему что онъ… вся запылавшая крикнула съ мѣста Маша, и не досказавъ, поспѣшно отвернулась къ окну, учащенно дыша высоко подымавшеюся грудью.

— Не успѣлъ бы еслибъ и вздумалъ, отвѣтилъ Гриша:- ему въ это время сунулъ въ руки карту хозяинъ дома, и они преспокойно отправились къ ломберному столу. И какая польза говоритъ, мало ли ихъ такихъ въ этомъ миломъ городѣ Петербургѣ!…

— Да, раздраженно промолвилъ Павелъ Григорьевичъ, — вѣдь то что выросло и выплодилосъ на этомъ болотѣ мы ни въ какомъ другомъ углу вселенной не увидимъ. Ни одного вѣдь живаго мѣста въ этой ходячей мертвечинѣ, что зовутъ петербургскимъ человѣкомъ не осталось. Для чего, на какую потребу живетъ такой человѣкъ и какъ самому ему не придетъ въ голову никогда что онъ зловредный паразитъ на русскомъ организмѣ — я никогда не понималъ.

— Скажите: гангрена, Павелъ Григорьевичъ, замѣтилъ докторъ, — съ каждымъ днемъ все сильнѣе заражающая организмъ этотъ своимъ гніеніемъ.

Троекуровъ, все также не оборачиваясь и задумчиво глядя въ пламя камина, усмѣхнулся унылою улыбкой:

— Въ Петербургѣ люди изъ породы вашего тайнаго совѣтника обросли словами; будто мхомъ какимъ-то непроницаемымъ, и ихъ тараномъ не прошибешь. Способность къ самостоятельному сужденію въ нихъ такъ слаба что они ни минуты не могутъ продержатъ никакой идеи въ головѣ и тотчасъ же роняютъ ее на полъ… Не всѣ же они отъ природы дураки и негодяи, и у многихъ изъ нихъ, я полагаю, должно было не разъ являться мучительное сознаніе своей несостоятельности ко всемъ къ чему только прилагаютъ они руки. Но уяснить себѣ ея причины никто изъ нихъ не въ состояніи, какъ не въ состояніи разгрызть орѣха беззубый старческій ротъ. Возникла въ мозгу мысль — и тутъ же и вылетѣла вонъ, по непривычкѣ, по неспособности къ самому простому собственному логическому построенію. Рука злодѣя подымается на русскаго вѣнценосца. Въ здравомъ, ничѣмъ постороннимъ не исковерканномъ сужденіи какого-нибудь лабазника тотчасъ же совершенно правильно и притомъ исторически вѣрно складывается понятіе что покушеніе на его царя, "на помазанника Божія", есть "грѣхъ на всю Россію" и что въ какой бы мѣрѣ ни былъ къ этому грѣху причастенъ русскій подданный, дѣломъ ли, словомъ или хотя бы помышленіемъ однимъ, онъ все равно измѣнникъ предъ своею страной, своимъ народомъ… У петербургскаго чина изъ того же даннаго факта слагается въ мозгу нѣчто невыразимо корявое. "Въ Европѣ, разсуждаетъ онъ, носятъ высокіе цилиндры и длиннополыя пальто — и мы носимъ пальто и такіе же цилиндры; ergo, если въ Европѣ стрѣляли и въ Италіянскаго, и въ Испанскаго короля, то почему же не стрѣлять и у насъ?" И онъ этимъ выводомъ своимъ совершенно удовлетворенъ и успокоенъ. Онъ доказалъ себѣ лишній разъ что онъ настоящій "Европеецъ" и "современный" человѣкъ, и ничего ему больше не нужно, и онъ благодушно отправляется затѣмъ играть въ карты, такъ какъ, въ убѣжденіи его, онъ безаппелляціонно все рѣшилъ и спорить съ нимъ можетъ придти въ голову лишь какому-нибудь "московскому ретроградству"!

— Et remarquez, заораторствовалъ опять Пужбольскій на своемъ миѳическомъ русскомъ языкѣ,- что этотъ петербургскій Européen меньше всего Européen dans le sens высшей культуры, что онъ ничему никогда серіозно не учивается, никогда ничего durch und durch не знаетъ, а помнитъ опять-таки только одни "слова" которыми онъ "поросъ", comme vous dites très bien, mon cher, какъ мухоморъ какой-нибудь, не разумѣвая что они настоящее (то-есть настоящимъ образомъ) значутъ, изъ чего вышли и къ чему дѣйствительно могутъ примѣниваться…

— Имъ оттого и царь ни по чемъ что его у нихъ въ головахъ нѣтъ, хихикнулъ какимъ-то глухимъ смѣхомъ докторъ Ѳирсовъ.

Пужбольскій схватился обѣими руками за голову:

— Oh mon Dieu, mon Dieu, что за путаница, и какою все это скверною штукой un jour ou l'autre разыграться будетъ!..

Гриша утвердительно кивнулъ:

— Симптомы скверные, дѣйствительно. Наканунѣ отъѣзда моего, утромъ, проѣзжаю я по набережной Мойки на Пѣвческій мостъ; вижу, — на тротуарѣ у зданія Гвардейскаго Штаба стоитъ толпа, человѣкъ пятьдесятъ, уткнувшись глазами въ стѣну. Я соскочилъ съ извощика, — туда. На этомъ самомъ мѣстѣ, какъ вамъ извѣстно изъ газетъ, произошло покушеніе… Въ стѣнѣ, вдавленныя въ известь штукатурки, три углубленія: первое въ три четверти человѣческаго роста и въ одинъ почти дюймъ глубины; другія, перпендикулярно надъ нимъ, одно другаго выше и слабѣе. Это слѣды удара и рикошетовъ одной изъ пуль… И съ ранняго утра до поздней ночи, какъ говорилъ мнѣ стоявшій тутъ за мосту городовой, третій ужь день стоятъ предъ этимъ и глядятъ, одна смѣняя другую, толпы кафтановъ и чуекъ, — народъ… Подошелъ я, слышу громкій разговоръ, не стѣсняясь… Не молодой какой-то, видимо рабочій, скуластый и сухой, въ фуражкѣ и синей поддевкѣ, руки въ карманъ запущены, голосъ хриплый, но не пьяный, — ни одного тутъ пьянаго не было, — и глаза моргаютъ съ какимъ-то очень злымъ и рѣшительнымъ выраженіемъ, — прямо около меня стоитъ. Стоитъ и возглашаетъ: "Не долга расправа — въ Неву всѣхъ"!.. Я привыкъ къ рѣчи рабочаго нашего, крестьянина; только тутъ тонъ какой-то совсѣмъ особый — нахальный… Заинтересовало это меня. "Кого это, говорю, собираетесь топить, ребята"? спрашиваю и улыбаюсь нарочно… Посмотрѣли бы вы какъ онъ на меня обернулся, какъ взглянулъ, — точно раздавить меня этимъ взглядомъ хотѣлъ. "А это чьихъ рукъ дѣло"? спрашиваетъ, тыча пальцемъ на стѣну. Я не успѣлъ отвѣтить какъ загалдѣла уже чуть не вся толпа. Съ другой моей стороны очутился какой-то, судя по закоптѣлому лицу и рукамъ, слесарь, — такой же на языкъ бойкій. И пошли вдвоемъ, — а остальные поддакиваютъ и словечки свои ввертываютъ… Ну, и наслушался я!.. "Кто, говорятъ, постоянно бунты затѣваетъ? А на Казанскомъ мосту въ позапрошломъ году что было?.. А нонече зимой какъ даже черезъ мостъ ихъ не пускали, медицинскихъ этихъ самыхъ, что вздумали они, очумѣлые, къ самому Наслѣднику Цесаревичу продрать?.. А какъ эту поганку что въ генерала Трепова стрѣлила судъ отпустилъ, что было? кто въ жандаровъ камнями пущалъ"?… "Извѣстно, господа, студенты! Царь-Батюшка народъ отъ крѣпости избавилъ, такъ этто они со злости на него убивцу послали", подкрикивали уже со всѣхъ сторонъ, и все громче… Даже городовой подошелъ и сталъ увѣщевать "потише, что галдите!" во съ видимою робостью и pro forma, — полиція въ Петербургѣ теперь "въ полномъ конфузѣ", какъ говорятъ… Попробовалъ я однако возразить: "здодѣй, говорю, показывая на стѣну, — и не господинъ, и не студентъ"… "Все одно", кричатъ, "изъ ихняго сословія, одного гнѣзда воронье. Всѣхъ бы на одну осину"!..

— На чистоту, значитъ! ввернулъ еще разъ докторъ.

— Такъ я и отошелъ не добившись возможности быть выслушаннымъ. А городовой стоитъ тутъ, глядитъ на меня и только плечами пожимаетъ: ничего, молъ, баринъ, съ ними не подѣлать!

— На этомъ весь разчетъ основанъ, сказалъ Борисъ Васильевичъ:- люди держащіе нити того что у васъ происходитъ теперь — люди не глупые и оппортунисты не хуже самого monsieur Gambetta. Попробовали они произвести смуту пропагандой въ народѣ. Ничего изъ этого не вышло, но изъ получившагося отъ этихъ попытокъ опыта вынесли они себѣ въ будущее руководство два равно и совершенно вѣрныя положенія: народъ крѣпокъ, но правительство слабо. Ergo: народъ надо оставить въ сторонѣ, а всѣ усилія направить къ тому чтобъ это правительство "сдѣлать окончательно невозможнымъ". Пошли убійства правительственныхъ лицъ, "терроръ", въ Харьковѣ, Кіевѣ… нагнали дѣйствительно страха на мѣстныя власти; въ Петербургѣ сконфузились… изо всего этого все-таки никакого переворота, никакого бунта, никакого прямаго успѣха для анархіи не произошло. Надо очевидно выше взять, надо прямо схватиться съ тѣмъ на чемъ зиждется весь смыслъ, вся мощь, всѣ упованія страны. То чего не въ состояніи была достигнуть "пропаганда", разсудили они, сдѣлаетъ цареубійство. Оно подыметъ этотъ народъ во имя этого же царя, противъ всего что стоитъ между нимъ, народомъ, и престоломъ, наводнить кровью Россію… Да, недурно, недурно разчитано! какъ-то вдругъ оборвавъ заключилъ устало Троекуровъ и снова повернулся лицомъ къ камину.

Павелъ Григорьевичъ Юшковъ судорожно провелъ рукой по лицу:

— "Русскій бунтъ, безсмысленный и безпощадный", повторилъ онъ, вспоминая слова Пушкина.

— О назначеніи временныхъ генералъ-губернаторовъ съ чрезвычайными полномочіями вы знаете? спросилъ Гриша.

— Какъ же, читали: трехъ…

— Для единства власти, договорилъ Борисъ Васильевичъ, совершенно повидимому серіозно, но на всѣхъ устахъ въ то же время пробѣжала улыбка.

— А Ветлянская чума что же? спросилъ въ свою очередь Ѳирсовъ. — Налетѣлъ орелъ, все въ порядокъ привелъ?.. А ужаса-то какого нагнали за все государство! Въ Петербургскомъ Таймсѣ телеграмма изъ Царицина помните: "Крикните кличъ къ Русскому народу. Люди мрутъ безпомощно". И ни слова правды не оказалось… Вотъ вы не объясните ли намъ, провинціаламъ: на что эта штука понадобилась? Европу пугать что ли?

— Ну да, ну да, визгнулъ Пужбольскій, — лишній дать ей резонъ кричать о нашемъ варварствѣ…

— И безсиліи, прибавилъ Троекуровъ, — это тоже въ разчеты входитъ…

— C'est ca! Я уже и читалъ въ Débats или какой-то другой газетѣ: "Un nouveau fléau vient de s'abattre sur la malheureuse Russie, déjà dévorée par le double lèpre de la banqueroute et du nihilisme…"

— Въ Петербургѣ разказываютъ, сказалъ молодой Юшковъ, — что въ Германіи одинъ очень умный человѣкъ про наши теперешнія дѣла выразился очень зло и, по несчастію, не безосновательно: "Dummheit ist eine Gottes Gabe, doch misbrauchen darf man sie nicht" [68].

Всѣ улыбнулись опять…

— И въ Петербургѣ всѣ этимъ ужасно довольны и другъ другу сообщать спѣшатъ? какъ бы уронилъ Борисъ Васильевичъ.

— Я человѣкъ отъ десяти слышалъ.

— Непремѣнно! Это удивительная черта русскихъ, и по преимуществу петербургскихъ, современныхъ людей: они въ оплеваніи ихъ чужими и собой самими находятъ какое-то высшее наслажденіе и цинически гордятся этимъ. Геніальнѣйшій, напримѣръ, и любимѣйшій для нихъ отечественный писатель — Щедринъ, который имъ изъ года въ годъ, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ безъ церемоній говоритъ что всѣ они или взяточники, или идіоты, когда не то и не другое вмѣстѣ. Это уже не Гоголевскій "видимый смѣхъ и невидимыя слезы"; это безкорыстное самоуслажденіе своимъ умственнымъ и нравственнымъ холопствомъ, ничего не имѣющее общаго съ трезвымъ сознаніемъ своихъ недостатковъ, которое влечетъ за собою и стыдъ, и естественное желаніе отрѣшиться отъ нихъ…

— Нѣтъ, ни отчего они не отрѣшатся и ничему не научатся! вырвалось на это у стараго моряка такимъ глубоко скорбнымъ тономъ что всѣхъ какъ бы разомъ обдало холодомъ:- явятся новые злодѣи, новое покушеніе, и онъ, и съ нимъ Россія очутятся въ томъ же безпомощномъ положеніи! — Вася, что съ тобою! вскликнула безмолвно внимавшая до этой минуты разговору Александра Павловна, испуганно воззрясь въ сына.

Юноша (ему только-что минуло 17 лѣтъ) сидѣлъ за угломъ камина, полускрытый кресломъ отца отъ расположившихся кругомъ его собесѣдниковъ, но матери его съ ея мѣста онъ весь былъ виденъ; отъ заботливаго взгляда ея не ускользнуло то алчное и болѣзненное выраженіе съ какимъ прислушивался онъ къ словамъ говорившихъ… Она давно уже слѣдила за нимъ: она видѣла полтора часа тому назадъ съ какимъ страстнымъ умиленіемъ молился онъ въ церкви за молебномъ, знала что съ самаго дня полученія во Всѣхсвятскомъ извѣстія о покушеніи на царскую жизнь онъ "самъ не свой сталъ", какъ выражалась она мысленно… Она всегда боялась за его здоровье — онъ былъ всегда такой тонкій, деликатный, росъ такъ быстро, такой былъ воспріимчивый и чувствительный, — а тутъ онъ аппетита лишился… или нарочно морилъ себя голодомъ можетъ-быть, ѣлъ за обѣдомъ черезъ силу когда она ему замѣчала объ этомъ, плохо спалъ… Вячеславъ Хлодоміровичъ Павличекъ, наставникъ его, съ которымъ онъ жилъ въ одной комнатѣ, передавалъ ей что, проснувшись третьяго дня среди ночи, увидѣлъ его, Васю, на колѣняхъ предъ стуломъ на которомъ онъ разложилъ Евангеліе и читалъ при свѣтѣ зажженной имъ свѣчи, — и Павличекъ счелъ нужнымъ сдѣлать ему за это замѣчаніе, сказалъ ему что "на все есть время"… Сама она всегда была набожна, и Вася унаслѣдовалъ это отъ вся. Онъ съ самыхъ юныхъ лѣтъ "думалъ о Богѣ", но въ послѣднее время это приняло такой характеръ… Особенно съ тѣхъ поръ какъ попалъ ему въ руки Дневникъ Достоевскаго… Она, конечно, "должна благодарить Отца Небеснаго за такого сына": онъ ни единожды еще въ жизни не подалъ повода ни ей, ни отцу упрекнутъ его въ чемъ-нибудь, онъ не по годамъ строгъ къ себѣ, разсудителенъ и серіозенъ… Но это… это… Странно!.. Не въ монахи же онъ себя готовитъ… И "Борисъ это давно замѣтилъ", она видитъ, "и его тоже безпокоитъ это". Онъ ей до сихъ поръ ничего не говорилъ, — "онъ можетъ-быть думаетъ что я это одобряю", проносилось у нея въ головѣ,- но онъ видимо старается отвлечь его отъ его мыслей, разсѣять его, сталъ много ѣздить съ нимъ верхомъ, бралъ его зимой всегда съ собой за охоту. H Вася одно время какъ бы встрепенулся, не такъ безучастно глядѣть сталъ на все… Но вотъ "этотъ ужасъ" въ Петербургѣ, и онъ опять… И не нужно было ему совсѣмъ здѣсь сидѣть въ эту минуту. Они говорятъ о томъ, а онъ слушаетъ — и ни кровинки у него въ лицѣ, и руки дрожатъ, она это чуетъ… Господи, онъ чуть со стула не свалился…

— Вася, что съ тобой!..

И она кинулась къ нему.

Борисъ Васильевичъ съ судорожно заморгавшими глазами быстро обернулся къ нимъ на колескахъ своего кресла. Все встревожилось, вскинулось…

— Ничего, мама, ничего… усталъ немножко… голова закружилась, лепеталъ Вася, бодрясь что было силъ.

Маша уже летѣла къ нему съ захваченными ею за столѣ графиномъ съ водой и стаканомъ.

— Усталъ, да и слалъ, вѣрно, дурно опять, и въ церкви потомъ… говорила, сама дрожа вся, Александра Павловна.

— Марія Борисовна, захватите-ка въ уборной папеньки флаконъ съ одеколонцемъ и дайте братцу понюхать, да ужь и мамашѣ кстати… она вѣдь рада случаю изъ-за вздора въ отчаяніе приходить… А молодца сейчасъ въ постель — и слать безпробудно до самаго обѣда, а за обѣдомъ бифштексъ покраснѣе и рюмку добраго портвейну — и онъ у насъ изъ-за стола какъ встрепаный встанетъ, успокоивалъ всѣхъ толстякъ докторъ, наливая "молодцу" воды и посмѣиваясь со своимъ грубоватымъ и веселымъ добродушіемъ.

Юноша отпилъ, поднялся разомъ на ноги, оглянулся кругомъ не то застѣнчиво, не то задумавшись, — глаза его какъ-то вдругъ загорѣлись и засверкали, — и прямо направился къ креслу старика Юшкова.

— Павелъ Григорьевичъ, трепетнымъ голосомъ проговорилъ онъ, — вѣдь этого не будетъ, не можетъ быть…

— Чего это, мой голубчикъ, о чемъ ты? воскликнулъ недоумѣвая тотъ.

— Что еще разъ… въ Государя?.. Вѣдь Богъ этого не можетъ дозволить?.. Вѣдь это грѣхъ, грѣхъ "на всю Россію", какъ говорилъ этотъ старикъ Гришѣ…

— И ничего не будетъ, и нечего вамъ объ этомъ думать, и сейчасъ спать, а не то мушку на все тѣло налѣплю! закричалъ на него докторъ, схватилъ за плечи, повернулъ къ себѣ спиной и затолкалъ къ двери.

— А ты, Вася, хорошій, я тебя люблю!..

И Маша съ разбѣга кинулась къ брату, охватила его шею обѣими руками, прижалась щекой къ его щекѣ — и оба они разомъ залились дѣтски неудержимыми, внезапными и стремительными слезами…

X

Маша пришла въ себя первая и, съ краской стыда во всю щеку за свою "глупость", вылетѣла вонъ изъ комнаты. Братъ и Александра Павловна послѣдовали за нею.

Павелъ Григорьевичъ Юшковъ какимъ-то безсознательнымъ движеніемъ — на его старческихъ вѣкахъ дрожали блестящія росинки — обернулся къ сыну:

— Это поколѣніе лучше чѣмъ ваше будетъ, Гриша!..

Пужбольскій не далъ ему говорить далѣе, путаясь самъ въ словахъ и съ трудомъ разбираясь въ хаосѣ мыслей приливавшихъ ему въ голову:

— Да много ли ихъ, много ли такихъ! Вѣдь это… Comment dites vous ca?… Это отпрыскъ отъ оставшихся еще кое-гдѣ хорошихъ корней… послѣ общей рубки. Mais la forêt n'est plus! Было, fuit — и нѣтъ больше. De profundis, отпѣли и сдали въ архивъ… Мы вотъ всѣ тутъ — мы les dernières épaves выкинутые на берегъ — на новый берегъ гдѣ такъ скверно… Не намъ однимъ скверно — lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо? Его дѣти (онъ кивнулъ подбородкомъ на хозяина) не могутъ думать, чувствовать иначе какъ самъ онъ, какъ мы… У насъ, comme on dit, связующія нити были, вѣковыя связи, и съ верхомъ, и съ низомъ, des attaches et des traditions… "Грѣхъ на всю Россію" — это прямо изъ народнаго чувства выскакивало, и мы это всѣ тутъ понимаемъ in imo pectore, потому мы то же самое чувство съ молокомъ матерей нашихъ сосали, et le jeune homme а fondu en larmes, потому что онъ le fils de son père… А le современный петербургскій тайный совѣтникъ, la satanée "интеллигенція" qui же croit l'Europe и ни съ одной серіозной европейской книгой слаживать (сладитъ) не можетъ — они себя съ дѣтства какимъ молокомъ питывали! визжалъ уже пламенный князь на самыхъ высокихъ нотахъ своего фальцета:- Они лягушки du Базаровъ de monsieur Tourguenef сасывали вмѣсто молока, потому что у ихъ матерей, у стриженыхъ, и молока никакого не можетъ бытъ, а должна прыскивать изъ грудей одна желчь пололамъ съ чернилами изъ аптеки — самыя скверныя de toutes comme on sait, пояснилъ онъ въ заключеніе.

Смѣшливый толстякъ докторъ не выдержалъ и покатился со смѣху на всю комнату.

Пужбольскій вперилъ въ него широко раскрывшіеся, недоумѣлые глаза, не зная разсердиться ли на него, или расхохотаться самому…

Вошедшій торопливо слуга подалъ въ это время Борису Васильевичу крупнаго размѣра визитную карточку.

Визитная карточка — въ деревнѣ… Это было такъ необычно что Троекуровъ, не дотрогиваясь еще до нея, поднялъ глаза и спросилъ:

— Что такое?

— Господинъ Свищовъ изволили пріѣхать, отвѣтилъ слуга, — а съ ними этотъ самый… графъ…

— Какой графъ?…

Троекуровъ поднялъ съ подноса карточку и прочелъ громко

Графъ Петръ Капитоновичъ

Снядецкій-Лупандинъ

Двора Е. И. В. Камергеръ.

Онъ чуть-чуть пожалъ плечами, прижмурился:

— Проси! сказалъ онъ, — да спроси прежде не желаютъ ли они закусить или переодѣться, и въ такомъ случаѣ отведи въ отдѣленіе для гостей.

Слуга вышелъ.

— Ты знаешь этого господина? поспѣшилъ спросить люболытвый Пужбольскій.

— Понятія не имѣю.

— Еще одинъ изъ symptômes du temps! хихикнулъ князь:- всѣ демократы, привилегіи и титулы презираютъ, и въ то же же время то и дѣло выростаютъ какъ грибы Dien sait comme et pourquoi какіе-то графы которыхъ никто не знаетъ…

— Я вамъ скажу кто этотъ, вспомнилъ Павелъ Григорьевичъ:- у васъ въ уѣздѣ вдова старушка помѣщица жила, бездѣтная, — умерла недавно, — Слуцкая по фамиліи, рожденная Лупандина; такъ онъ ей племянникъ родной, и имѣніе отъ нея наслѣдовалъ, во владѣніе вступатъ пріѣхалъ изъ Петербурга. А графомъ сдѣлался года три почитай тому назадъ, по матери: Полька она была, послѣдняя въ родѣ, стало-быть… Только онъ какъ-то добился чтобъ ему ея фамилію съ титуломъ дозволили присоединить къ своей. Старушка Слуцкая разказывала мнѣ, помню, это очень подробно, да я забылъ… И не интересно впрочемъ… Ну-съ, а вотъ Свищовъ для чего къ вамъ явился, обратился онъ къ Троекурову, — куріозно!…

— Le général Suichof, усмѣхнулся Борисъ Васильевичъ.

— Да, засмѣялся и Юшковъ, — дѣйствительно, по фамиліи: свищъ. А знаете что ему нужно?

— Не знаю.

— Пари готовъ держатъ: въ мировые судьи баллотироваться вздумалъ, а не то и въ предсѣдатели управы.

— Вы полагаете?

— Посмотрите! Съ тѣхъ поръ какъ пріятель его Троженковъ провалился торжественно второй разъ на выборахъ и вся ихъ партія разбита въ пухъ и не смѣетъ головы поднять, благодаря вамъ…

— Отчего же мнѣ? запротестовалъ прерывая его Троекуровъ:- скажите, благодаря тому что вы у васъ четвертое трехлѣтіе предводитель и предсѣдатель земскаго собранія и что съ вами готовы служитъ всѣ порядочные люди въ уѣздѣ.

— А не будь васъ и вашего тузоваго положенія, засмѣялся старый морякъ, — при которомъ никто не почитаетъ для себя выгоднымъ быть съ вами въ оппозиціи, давно бы и я не сидѣлъ на своемъ консульствѣ, всѣ "порядочные люди" прогнаны бы были на чернякахъ на выборахъ, и въ управѣ распоряжалась бы на полной своей волюшкѣ извѣстная орда охочихъ до земскихъ денегъ. Нечего вамъ скромничать, довольно и того что сами вы никакой должности принятъ не хотите.

— Помилуйте, возразилъ весело Борисъ Васильевичъ, — я гласный, да и кандидатомъ къ вамъ подбаллотированъ на послѣднихъ выборахъ…

Онъ не успѣлъ докончить. Дверь изъ гостиной отворилась, и изъ вся, расшаркиваясь на ходу, выступили въ кабинетъ пріѣзжіе: Свищовъ, какъ интродукторъ, впереди, за нимъ графъ съ польско-русскою фамиліей.

Хозяинъ съ вѣжливою поспѣшностью всталъ и пошелъ имъ навстрѣчу.

— Графъ Петръ Капитоновичъ Синдецкій-Лупандинъ, вашъ новый землевладѣлецъ и согражданинъ, пылая горячимъ желаніемъ нвакомства съ вашимъ превосходительствомъ, какъ главнымъ представителемъ крупнаго землевладѣнія… а также, смѣю, сказать интеллигенціи въ нашемъ уѣздѣ, просилъ меня доставить ему случай… явиться предъ васъ, si j'ose m'exprimer ainsi, широко округляя руки произнесъ Свищовъ напыщеннымъ тономъ, въ которомъ чуткое ухо Троекурова тотчасъ же различило извѣстный оттѣнокъ шутовства, того что Франйцзы называютъ blague и что было ему всегда особенно ненавистно.

— Я не губернаторъ и не архіерей, ко мнѣ просто пріѣзжаютъ, а не "являются", медленно промолвилъ онъ, но съ такимъ оттѣнкомъ въ свою очередь что мгновенно "потерявшій контенансъ" Свищовъ отскочилъ отъ него и стремительно кинулся жать руку только теперь замѣченнаго имъ Павла Григорьевича Юшкова. — Очень радъ! сказалъ тутъ-же Борисъ Васильевичъ, протягивая руку "новому согражданину."

— Enchanté, промурлыкалъ тотъ, садясь въ кресло на которое указывалъ ему хозяинъ и, видимо, также не совсѣмъ увѣренный въ своемъ "контенансѣ".

Это былъ средняго роста, гладко выбритый и подчесанный, съ красненькими щечками, похожій на подержаннаго вербнаго херувима, господинъ, которому при этой наружности можно было равно дать въ иные дня тридцать пять лѣтъ, какъ въ другіе — пятьдесятъ, смотря по тому состоянію въ которомъ заходилось его пищевареніе (онъ какъ истый Петербуржецъ страдалъ катарромъ желудка) и по количеству сна отпущеннаго ему капризною судьбой за прошлую ночь. Самъ онъ всячески изощрялся придать себѣ какъ можно болѣе моложавости, такъ какъ со времени полученія имъ графскаго титула чрезвычайно озабоченъ былъ мыслію "передать его въ дальнѣйшее потомство", для чего требовался прежде всего прямой "законный наслѣдникъ", — новоиспеченный же графъ былъ холостъ, а слѣдовательно ближайшій in spe продолжатель его рода могъ явиться у него не иначе какъ продуктомъ брака, притомъ "выгоднаго", къ чему онъ и стремился всѣми задушевными помыслами своими. Графскій титулъ, скажемъ къ слову, былъ для Петра Капитоновича источникомъ безконечнаго самоуслажденія — и такой же неустанной муки: онъ съ нимъ, если можно такъ выразиться, потерялъ всякій центръ тяжести. Неважный и небогатый чиновникъ одного изъ безчисленныхъ петербургскихъ министерствъ, онъ прожилъ лучшую часть своей жизни въ той сѣренькой атмосферѣ тамошняго "втораго общества", изо всѣхъ силъ напрягающагося корчить первое, гдѣ равныя тамъ и здѣсь претензіи и скука не искупаются у подражающихъ тою безукоризненностью формъ, внѣшней культурности и обстановки, которою по крайней мѣрѣ могутъ похвалиться подражаемые; гдѣ представительницы прекраснаго пола смахиваютъ на грандамъ Александринскаго театра или шикоэны (sic) на манеръ героинь романовъ г. Боборыкина и въ счастливомъ смѣщеніи французскаго языка съ нижегородскимъ зазываютъ другъ друга "madame Гринева", "madame Булыжников"; гдѣ на суареяхъ ведетъ мазурку неистово ревностный и топочущій гвардейскій юнкеръ, въ кабинетѣ хозяина, превращенномъ въ коптильную печь, меланхолическіе столоначальники, облеченные (говоря языкомъ въ тѣхъ же романовъ) въ "безукоризненныя фрачныя пары", и сумрачные военные академисты въ поручичьихъ погонахъ ведутъ "дебаты" о "соціальныхъ вопросахъ", а козыремъ вечера (извѣстно что въ каждомъ петербургскомъ домѣ, на какой бы ступени общественной іерархіи ни стоялъ онъ, есть всегда кто-то вышепоставленный которымъ козыряютъ хозяева) является какой нибудь "дяденька статсъ секретарь" или "дипломатъ" изъ турецкаго или бразильскаго посольства… Петръ Капитоновичъ почитался въ этомъ обществѣ "вполнѣ комильфотнымъ кавалеромъ", съ прекраснымъ французскимъ прононсомъ (sic) и "настоящими камеръ-юнкерскими манерами"… Но, увы! этимъ манерамъ и "прононсу" долгіе годы дано было являть себя на свѣтскомъ поприщѣ никакъ не выше салона madame Егушевой, жены сенатора и чьего-то товарища, весьма рѣшительной и расписанной барыни, принимавшей "по середамъ" въ синей огромной казенной, казной же омеблированной, квартирѣ, гдѣ у каждой двери стоялъ по службѣ министерскій курьеръ съ горящею какъ жаръ мѣдною бляхой во всю грудь… И вдругъ, благодаря вліятельному ходатайству за него той же благоволившей къ нему "madame Егушевой", министръ особымъ докладомъ испрашиваетъ ему высшее соизволеніе присоединить къ своей фамилію его матери съ принадлежавшимъ ей титуломъ, — мечтой всей его жизни, въ осуществленіе которой онъ до послѣдней минуты вѣрить не смѣлъ. Онъ — графъ, графъ, "его сіятельство"… Петръ Капитоновичъ недѣли двѣ кряду не могъ придти въ себя отъ восторга и метался въ наемной каретѣ по городу, развозя знакомымъ новыя свои карточки украшенныя коровой "о девяти жемчужинахъ", заказывалъ и покупалъ себѣ по магазинамъ платки, бѣлье, бумагу, бювары, костяные ножи, всякую нужную и ненужную штуку лишь бы можно было налѣпить на все въ томъ или другомъ видѣ все ту же корону надъ вычурнымъ шифромъ… Но вслѣдъ затѣмъ настали часы "серіознаго размышленія" о новомъ своемъ положеніи, въ теченіе коихъ новый графъ, вспомнивъ прочтенное имъ во всякихъ французскихъ романахъ о томъ что "noblesse oblige" и что "on doit frayer avec ses pairs", рѣшилъ что для него нѣтъ болѣе общества въ томъ "кругу" гдѣ онъ вращался до сихъ поръ; что разъ онъ теперь "вельможа" (онъ даже усмѣхнулся не" то радостно, не то нѣсколько совѣстясь, когда это именно слово "вельможа" влетѣло ему какъ-то въ голову), ему "такъ и нужно держать себя"! Вслѣдствіе этого Петръ Капитоновичъ, весьма аккуратно до тѣхъ поръ соображавшій свои расходы съ получаемымъ имъ жалованіемъ и процентами съ капитала тысячъ въ двадцать пять наслѣдованнаго имъ отъ родителей, ухлопалъ въ первый же годъ половину этого капитала на омеблированіе нанятой имъ на Сергіевской ("въ аристократическомъ кварталѣ", какъ онъ выражался) квартиры въ rez-de chaussée, покупку "по случаю" кареты и саней съ медвѣжьею полостью и заказъ выѣздной съ гербовыми басонами ливреи своему слугѣ. Устроившись такимъ образомъ, перекрасивъ заново карету, на дверцахъ которой велѣлъ, само собою, намалевать опять-таки свой графскій гербъ, и нанявъ мѣсячнаго извощика, онъ увидѣлъ себя вполнѣ готовымъ и достойнымъ "frayer avec ses pairs"… Но къ нѣкоторому, нѣсколько нежданному, удивленію своему, новый графъ на первомъ же вечерѣ въ свѣтѣ, - въ настоящемъ, куда повезъ его одинъ изъ его сослуживцевъ, не "титулованный" какъ онъ, но давно свой въ этомъ мірѣ, долженъ былъ прійти къ печальному убѣжденію что его перы отнюдь не выражали особенной радости, ни даже удовольствія видѣть его въ своей средѣ, что на ледяныхъ устахъ обольстительныхъ дамъ которымъ называли его пробѣгала при этомъ неслыханномъ ими до тѣхъ поръ имени "графъ Сандецкій-Лупандинъ" не то удивленная, не то — о ужасъ! — насмѣшливая улыбка… Петру Капитоновичу стало какъ-то вдругъ до очевидности ясно что въ этомъ высокомѣрномъ въ своемъ рабскомъ тщеславіи и всезнающемъ въ суетливой мелочности своей петербургскомъ grand-monde ему не суждено пустить корней, что онъ для этого монда останется на вѣки вѣковъ все тотъ-же какой-то чиновникъ, "изъ тѣхъ изъ которыхъ никогда не дѣлаются министры", безъ состоянія и родства, и не совсѣмъ уже молодой притомъ, и даже "не élégant de tournure"… и наконецъ, просто "ridicule", смѣшной, съ этимъ, ни къ селу ни къ городу, пристегнутымъ къ нему графствомъ… Онъ вернулся весь желтый съ того вечера, проклиная все и вся. "Вотъ еслибъ я, говорилъ онъ, кривя губы отъ горечи чувствуемой имъ во рту, — вотъ еслибъ я сумѣлъ подцѣпитъ сиротку съ полумилліончикомъ дохода какъ какой-нибудь "duc" de-Печенѣговъ, да притомъ апломбомъ бы его владѣлъ, такъ они бы всѣ мнѣ подошвы вылизали, а я… я бы имъ показалъ тогда"… Невѣдомо что бы показалъ uмъ нашъ графъ еслибы "владѣлъ апломбомъ" дюка, во во всякомъ случаѣ "сиротки" съ подобающимъ доходомъ, имѣвшей служить ему первою ступенью къ тому чтобы "показать", у него никакой въ виду не имѣлось. Петръ Капитоновичъ весьма благоразумно разсудилъ поэтому что "до поры до времени надо касательно свѣта попридержаться", и рѣшилъ искать пока себѣ "перовъ" въ клубѣ, куда какъ разъ выбаллотированъ былъ къ этому времени.

Тамъ онъ, дѣйствительно, въ качествѣ винтёра, играющаго "по четверти point, при малыхъ онёрахъ", тотчасъ попалъ въ желанный соусъ aux fines herbes. Партнеры его конечно не всѣ были графы и князья, но за то все тайные совѣтники или генералъ-адьютанты, "Александровскіе кавалеры," — шутка! "Да-сь, это не то что каротировать по сороковой съ madame Буряткиной, моей директоршей департамента", говорилъ онъ себѣ мысленно, съ нѣмою, но блаженною гордостью обѣгая взглядомъ троицу сановныхъ лысинъ сидѣвшихъ съ нимъ за столамъ зеленымъ столомъ и тщательно изучая при этомъ самоувѣренный пошибъ ихъ сужденіи и рѣчей, тотъ, выражаясь его языкомъ, отличавшій ихъ "форсъ" котораго не доставало ему самому, да и за который, смиренно сознавалъ онъ внутренно, онъ и "претендовать" не могъ до тѣхъ поръ пока носимый имъ теперь титулъ "не уравнялъ положеній"…

Съ практической же точки зрѣнія судя, "титулъ" скорѣе ухудшилъ чѣмъ вознесъ "положеніе" Петра Капитоновича, продолжавшая все также оказывать ему протекцію "madame Егушева" выхлопотала ему, правда, камергерскій ключъ; но министръ чрезъ котораго должно было идти объ этомъ представленіе, человѣкъ свѣтскій и чрезъ свѣтъ попавшій на свой высокій постъ, скорчилъ весьма кислую гримасу когда товарищъ его повелъ ему объ этомъ рѣчь. "Я не хочу отказывать вамъ, mon cher, заявилъ онъ, — но пожалуста чтобъ ужъ это было послѣднее. Я видѣлъ вашего Лупандина dans le monde: il y fait triste, figure, сказать по правдѣ, и камергерство такъ же мало какъ и графство которое мы ему выхлопотали поможетъ ему съ этой стороны… Онъ къ тому же и способностями не боекъ, кажется, а?…" Вслѣдствіе такого приговора графъ обойденъ былъ денежною наградой къ Новому Году, на которую онъ весьма разчитывалъ, такъ какъ его "перы" въ клубѣ нещадно обыгрывали его въ винтъ "по четверти съ малыми онёрами". Съ другой стороны, министерскіе сослуживцы его, частью завидуя, частью негодуя за тотъ самый "форсъ" который онъ дѣйствительно начиналъ мало-по-малу "напускать на себя", честили его за всѣхъ перекресткахъ "индюкомъ въ графскомъ званіи", "камергеромъ царя Бобеша" [69] и тому подобными изысканными наименованіями, и устраивали ему по службѣ всякіе, какъ выражались они, "камуфлеты", имѣвшіе цѣлью заставить его "перейти въ другое вѣдомство"… А остатки капитала его въ то же время таяли у него въ рукахъ съ каждымъ днемъ все замѣтнѣе, и близокъ уже былъ, съ трепетомъ сознавалъ онъ, тотъ часъ когда послѣдній отъ нихъ грошъ вылетитъ изъ его изукрашеннаго короной "о девяти жемчужннахъ" бумажника.

Внезапная смерть еще не совсѣмъ древней скопидомкія тетки, — онъ былъ единственный ея наслѣдникъ, — оставлявшей ему сотъ пять десятинъ хорошаго чернозема, не заложенныхъ ни въ какомъ банкѣ, и кое-какія деньги въ бумагахъ, выручила его. Онъ возликовалъ душой и немедленно понесся за крыльяхъ пара въ обѣтованный край, къ той землѣ о которую, новый Антей, ему стоило, разчитывалъ онъ, лишь ударить ногой чтобы воспринять отъ нея новую, невѣдомую силу… Да, онъ теперь землевладѣлецъ, ландлордъ, "представитель крупной собственности", — ему предстоитъ теперь "настоящая, соотвѣтствующая его фамиліи карьера": онъ "распрощается съ министерствомъ" и перейдетъ на службу по выборамъ… Его изберутъ сначала въ уѣздные — даже можетъ быть прямо въ губернскіе — предводители, а тамъ… Тамъ уже само собою, говорилъ онъ себѣ въ радужныхъ мечтахъ, придутъ и "сиротка", а связи, и "лизаніе у него подошвъ петербургскимъ мондомъ, — вся возобновленная для него справедливою судьбой одиссея дюка, "le duc de Petschenégof", — этого вѣчнаго образца, этой лучшей жемчужины петербургской умѣлости…

Въ одномъ съ нимъ вагонѣ ѣхалъ, возвращаясь изъ-за границы "въ родныя палестины", говорилъ онъ, давно знакомый читателю, если не позабытый имъ за давностью времени, Свищовъ [70]. Московскій "браво", какъ называли его смѣясь знакомые, успѣлъ совершенно околдовать за это время новаго ландлорда.

Все тотъ же коренастый короткошея, чрезмѣрно по мѣрѣ накопленія лѣтъ раздавшійся въ ширь, Свищовъ, со своею щетиной полусѣдыхъ волосъ на плоской головѣ, густою барбишкой и "угрожающими небу" усами, дѣйствительно подходилъ теперь характеромъ своего облика подъ типъ средневѣковаго наемнаго убійцы, но еще вѣрнѣе напоминалъ стараго французскаго зуава, повидавшаго и продѣлавшаго всякое въ жизни… Этой наружности соотвѣтствовало и то духовное содержаніе которое заключалось подъ нею. Его безцеремонные пріемы и безшабашное благёрство давало, по мнѣнію многихъ, полное основаніе называть его "среднимъ братомъ между Хлестаковымъ и Ноздревымъ". Но онъ во всякомъ случаѣ былъ умнѣе Хлестакова и тоньше, даже добродушнѣе въ своей наглости чѣмъ Ноздревъ. Онъ всегда умѣлъ кстати самъ посмѣяться надъ своимъ враньемъ и почти всегда находилъ какой-нибудь остроумный выходъ когда чувствовалъ себя уже слишкомъ тѣсно припертымъ къ стѣнѣ. Принятый въ гомеопатической дозѣ, онъ былъ даже иногда забавенъ, но не было человѣка который послѣ пріема его не пришелъ бы въ извѣстное раздраженіе нервовъ…Кромѣ благёрства, его одолѣвала вѣчная страсть "помистифицировать" ближняго, и требовалось съ перваго же раза "lui donner sur les pattes", какъ говорятъ Французы, чтобъ отнять у него охоту къ дальнѣйшимъ попыткамъ навязать своему собесѣднику смѣхотворную роль… Онъ былъ, впрочемъ, довольно остороженъ и дозволялъ себѣ разыгрывать свои "штучки" на полной волюшкѣ только съ тѣми кто, какъ наивный въ самомнѣніи своемъ графъ Петръ Капитоновичъ Снядецкій-Лупандинъ, довѣрчиво совалъ голову въ его крокодилову пасть.

Что онъ дѣлалъ, чѣмъ наполнялъ жизнь съ того времени какъ видѣли мы его въ числѣ исполнителей Гамлета въ Сицкомъ, мы не беремся сказать. Онъ нѣсколько лѣтъ сряду пропадалъ изъ Россіи. Злые языки увѣряли что онъ былъ во Франціи актеромъ, торреадоромъ въ Испаніи и что, проигравшись однажды въ пухъ въ Гомбургѣ, поступилъ въ должность крупье въ то же милое заведеніе гдѣ "пропустилъ" онъ до послѣдняго гроша свои кровныя русскія деньги. Все это сильно отзывалось фантазіей, но отнюдь нельзя было поручиться чтобы самъ онъ, Свищовъ, въ пылу своего неудержимаго привиранья, не распустилъ про себя эти слухи… Несомнѣнно было то что въ парижскомъ театральномъ и газетномъ мірѣ, гдѣ у него видимо были какія-то знакомства, онъ разказывалъ про себя невѣроятныя вещи, чему служила доказательствомъ одна попавшая случайно въ руки Борису Васильевичу Троекурову за границей книжонка посвященная, подобно сотнямъ подобныхъ ей, появляющихся въ наши дни въ Парижѣ, закулисной жизни "столицы міра", а въ книжонкѣ этой, между прочимъ, повѣствовалось о нѣкоемъ "извѣстномъ кавказскомъ генералѣ Свищовѣ,- le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase", состоявшемъ будто бы въ должности "главнаго агента Императорскихъ русскихъ театровъ во Франціи, "agent général des théâtres Impériaux russes en France". Генералъ этотъ, читалось далѣе, "извѣстный въ своемъ отечествѣ многочисленными сочиненіями по исторіи и архитектурѣ, состоитъ вмѣстѣ съ тѣмъ руководящимъ редакторомъ (directeur) одного изъ вліятельнѣйшихъ московскихъ журналовъ (une des revues politiques les plus influentes de la vieille cité des czars) и владѣетъ, при этомъ, сотнею тысячъ десятинъ дѣвственныхъ лѣсовъ (une centaine de milliers d'hectares de forets vierges) подлѣ этого города"… "Сотня тысячъ десятинъ дѣвственнаго лѣса" генерала Свищова соотвѣтствовала, увы! въ дѣйствительности, пропорціи 1.000:1, такъ какъ изъ довольно порядочнаго имѣнія наслѣдованнаго имъ отъ отца онъ, послѣ всѣхъ "эволюцій" и "трибуляцій" своей жизни, успѣлъ сохранить полуразрушенную усадебку верстахъ въ десяти отъ Всѣхсвятскаго, съ количествомъ въ ней земли едва достигавшимъ нормы ценза установленнаго въ этой мѣстности для пользованія полнотой земскихъ правъ… Этотъ лоскутъ земли далъ ему возможность нѣсколько лѣтъ назадъ поласть, какъ говорится, "фуксомъ" въ члены уѣздной управы вмѣстѣ съ пріятелемъ своимъ Троженковымъ, вернувшимся въ то время изъ Западнаго края, гдѣ бывшій корреспондентъ Герцена, затѣмъ пламенный "руссификаторъ", пріобрѣлъ отъ казны на "льготныхъ правахъ" конфискованную ферму, которую тутъ же тайною сдѣлкой передалъ за приличную мзду во владѣніе мѣстному Поляку помѣщику, вслѣдствіе чего и былъ удаленъ "безъ шума" отъ занимаемой имъ должности… Ни онъ, ни Свищовъ не продержались долго и на земскихъ должностяхъ своихъ, и завалены были "черняками" на слѣдовавшихъ за тѣмъ выборахъ, несмотря на то что Троженковъ успѣлъ составить себѣ довольно большую партію среди избирателей крестьянъ, благодаря кабакамъ, коихъ держалъ цѣлыхъ пятнадцать въ уѣздѣ, и ростовщичеству, въ которомъ никакой выжига "міроѣдъ" не могъ съ нимъ сравниться. Послѣ этого пораженія Свищовъ, владѣвшій счастливою способностью всякое непріятное для него обстоятельство обращать въ шутовство, объявилъ тутъ же въ буфетной земскаго собранія что, "за такимъ проваломъ, ему ничего другаго не остается дѣлать какъ удалиться на берега Гвадалквивира".

— Не въ Пиренеи ли? спросилъ его случившійся подлѣ него въ ту пору докторъ Ѳирсовъ.

— Почему "въ Пиренеи"? удавился онъ въ первую минуту.

— Контрабанду перевозить, невозмутимо отвѣтилъ тотъ.

— Отличное занятіе, отличное, непремѣнно попробую! во всю глотку, не смутясь нисколько, расхохотался Свищовъ.

И, дѣйствительно, улетѣлъ опять года на два къ какимъ-то невѣдомымъ берегамъ…

Онъ только теперь возвращался оттуда въ родныя мѣста, съ намѣреніями которыя дальнѣйшій разказъ разъяснитъ намъ по всей вѣроятности…

— Вы недавно изъ Петербурга? спрашивалъ хозяинъ графа Снядецкаго-Лупандина, познакомивъ его первоначально съ лицами находившимся въ комнатѣ и учтивымъ движеніемъ указывая ему затѣмъ на ящикъ папиросъ, стоявшій на столѣ подлѣ котораго они сидѣли.

Графъ повелъ молча головой въ знакъ благодарности, взялъ папироску, помялъ ее въ рукахъ, и еще не закуривая:

— Третьяго дня… Я впрочемъ еще на прошлой недѣлѣ думалъ выѣхать, но тутъ случилось это… покушеніе, выговорилъ онъ таинственно и внушительно:- неловко, знаете надо было во дворецъ показаться, — я и отложилъ на нѣсколько дней…

— Отсутствіе графа во дворцѣ было бы слишкомъ замѣтно, вы понимаете, тономъ серіознѣйшаго убѣжденія поспѣшилъ объяснить стоявшій за нимъ Свищовъ, высовывая языкъ и плутовски подмигивая въ то же время Николаю Ивановичу Ѳирсову, съ которымъ только-что успѣлъ обмѣняться рукопожатіемъ.

— Д-да, меня знаютъ… скромно промямлилъ въ подтвержденіе Петръ Капитоновичъ и счелъ нужнымъ тутъ же перемѣнить разговоръ:- Я такъ благодаренъ… (Онъ запнулся на мигъ, такъ какъ никакъ не могъ вспомнить имени и отчества Свищова) à monsieur Свищовъ за то что онъ доставилъ мнѣ случай пред… (онъ опять запнулся, сообразивъ что выраженіе "представиться" было бы не совсѣмъ прилично его графскому достоинству) случай… войти въ сношенія съ такими лицами какъ… Онъ не договорилъ, но обвелъ глазами всѣхъ присутствовавшихъ, любезно и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ бы нѣсколько снисходительно улыбаясь, вспомнивъ кстати "очаровательную манеру" съ которою улыбался въ подобныхъ случаяхъ генералъ Павановъ, подъ начальствомъ котораго онъ имѣлъ счастіе начать свою службу. — Вы мнѣ позволите, обратился онъ тутъ же къ Павлу Васильевичу Юшкову, — явиться лично къ вамъ, какъ къ достойному представителю здѣшняго дворянства, къ которому я въ настоящую пору имѣю тоже честь принадлежать…

Павелъ Васильевичъ молча поклонился.

— И вашей… почтенной… вашей семьѣ тоже? повернулся графъ къ хозяину, кланяясь въ свою очередь изящнымъ кивкомъ внизъ.

— Что "моей семьѣ?" спросилъ озадаченный Борисъ Васильевичъ, который разсѣянно слушалъ его фразы.

— Je voudrais avoir l'honneur de me présenter à madame de Troëkourof et aux autres personnes de votre famille, произнесъ графъ отчетливо и галантерейно, но съ такимъ оттѣнкомъ что въ этомъ, молъ, случаѣ "честь" не для одного меняю

— Ахъ, да, конечно!… Троекуровъ взглянулъ за часы:- мы будемъ скоро обѣдать, вы ихъ увидите всѣхъ…

Петръ Капитоновичъ повелъ еще разъ уже съ полнымъ самодовольствомъ головой внизъ.

— И надолго вы къ намъ? спросилъ его старый морякъ.

— Самъ еще опредѣлить не могу… Я просилъ Савву Леонтьевича — нынѣшняго моего министра — отпустить меня недѣльки на три безъ формальнаго отпуска, разумѣется, по моимъ домашнимъ обстоятельствамъ; но можетъ-быть пробуду долѣе… Во-первыхъ, всякія тутъ формальности по вводу во владѣніе меня въ имѣніе покойной тетки моей Лупандиной; а кромѣ того (графъ при этомъ широко и съ тѣмъ же выраженіемъ нѣкоторой снисходительности осклабился и перекинулъ правую ногу на лѣвую) я совершенный новичокъ въ провинціальной жизни и ея такъ-сказать интересахъ… и желалъ бы поучиться… У васъ, я слышалъ, на дняхъ выборы.

— 14 числа экстренное земское собраніе по случаю избранія новаго предсѣдателя управы на мѣсто… недавно скончавшагося, проговорилъ какъ бы нехотя Павелъ Григорьевичъ, — Ѳедора Ивановича Бароцкаго!…

— Да, который застрѣлился?… бухнулъ прямо графъ.

Никто не отвѣтилъ ему.

— Какая-то, говорятъ, была усмотрѣна въ управѣ растрата земскихъ суммъ? продолжалъ онъ, понижая голосъ.

— По ревизіи назначенной тотчасъ по его смерти оказалось все налицо до копѣйки, сухо выговорилъ на это Юшковъ

— Конечно, такъ какъ… началъ было Петръ Капитововичъ, поднялъ глаза на Свищова и замолкъ, внезапно сконфуженный киваніемъ и морганіемъ которыми очевидно приглашалъ его тотъ прикусить языкъ.

Дѣло состояло въ томъ что покойный Бароцкій, служившій когда-то во флотѣ подъ командой Павла Григорьевича человѣкъ честный, но слабый, вовлеченъ былъ безпутнымъ сыномъ въ какую-то спекуляцію въ результатѣ которой обоимъ имъ грозилъ судъ. Чтобы выкарабкаться изъ волчьей ямы въ которую попали они надо было немедленно ввести куда-то или кому-то деньги… Предсѣдатель управы имѣлъ слабость воспользоваться имѣвшимися у него въ распоряженіи земскими деньгами разчитывая немедленно же пополнить ихъ чаемою имъ въ самомъ скоромъ времени какою-то "получкой". Получка, какъ всегда бываетъ въ этихъ случаяхъ, оказалась призракомъ, а слухи о растратѣ уже бѣжали по уѣзду и "оппозиціонная" партія, съ Троженковымъ во главѣ, кричала крикомъ о "мошенничествѣ пресловутыхъ охранителей" и о безотлагательной необходимости ревизіи денежной отчетности управы. При такихъ обстоятельствахъ явился въ одинъ прекрасный день Бароцкій къ Борису Васильевичу Троекурову. "Спасите мою ничѣмъ до сихъ поръ незапятнанную честь", началъ онъ съ перваго слова, и разказалъ ему все. Троекуровъ выслушалъ молча до конца, поднялся съ мѣста, вынулъ изъ бюро свою банковую книжку и, не подымая глазъ, коротко спросилъ: "Сколько?" — "Двѣнадцать тысячъ." Онъ надписалъ эту сумму на чекѣ, оторвалъ его и, все такъ же не глядя, передалъ черезъ столъ Бароцкому. Тотъ взялъ листикъ дрожащими пальцами, съ выступившимъ на лбу холоднымъ потомъ. "Скажите откровенно", вырвалось у него вдругъ стономъ, "вы презираете меня?" — "Нѣтъ… Я васъ жалѣю", промолвилъ чрезъ мигъ Борисъ Васильевичъ. — "На моемъ мѣстѣ вы не поставили бы себя въ такое положеніе?" Троекуровъ подумалъ. "Не знаю… не думаю." — "Съ вами бы и случиться не могло: вы такъ богаты." Троекуровъ подумалъ опять. — "Конечно, это принять въ соображеніе надо…" Бароцкій всталъ, протянулъ руку — "Спасибо, я изъ города пришлю вамъ законный документъ." — "Къ чему?.." — "Нѣтъ, милостыни я не прошу; не съ меня, такъ съ наслѣдниковъ моихъ взыщете." Онъ уѣхалъ изъ Всѣхсвятскаго прямо въ Москву, получилъ по чеку, положилъ, вернувшись, недостававшія деньги въ сундукъ управы и въ тотъ же вечеръ застрѣлился. Онъ сознавалъ себя "спасеннымъ" въ чужихъ, но не въ собственныхъ глазахъ…

Ни единымъ словомъ никому о томъ что произошло между ними не проговорился Борисъ Васильевичъ. Но когда ревизія, назначенная Павломъ Григорьевичемъ вслѣдъ за смертью Бароцкаго, засвидѣтельствовала, къ немалому удивленію всѣхъ, что всѣ числившіяся по книгамъ управы суммы состоятъ "полностью" въ кассѣ, старый морякъ тотчасъ же сообразилъ какъ это могло произойти. Сообразили это и другіе, и Троженковъ (къ которому первымъ дѣломъ отправился Свищовъ по пріѣздѣ, захвативъ съ собою "по пути" и спутника своего графа), передавая имъ "веселенькую исторію управскихъ грошей", объяснялъ прямо что "выкраденныя ихнимъ (то-есть "охранителей'') предсѣдателемъ управы деньги пополнены была "ихнимъ же атаманомъ, магнатомъ* (подъ этою кличкой значился Троекуровъ), причемъ повѣствовалось что хотя "магнатъ этотъ, опосля того что Бароцкій у него два часа въ ногахъ валялся, а согласился дать ему въ займы тѣ деньги по два процента въ мѣсяцъ, одваче такъ унизилъ притомъ сего бѣднягу своею грубостью что тотъ стерпѣть не могъ и съ гонору сеоего большаго застрѣлилъ себя на финалъ".

Сообразивъ изъ знаковъ Свищова что продолжать разговоръ о "семъ бѣднягѣ" въ этомъ домѣ "неудобно", Петръ Калитововичъ счелъ нужнымъ перевести его "на болѣе такъ сказать общій сюжетъ", какъ выразилъ онъ это себѣ мысленно.

— Замѣчательно какъ въ наше время люди часто и легко лишаютъ себя жизни, началъ онъ съ озабоченнымъ выраженіемъ въ физіономіи, и какъ бы сообразивъ въ тотъ же моментъ отчего это можетъ происходить, пріятно усмѣхнулся и добавилъ:- все отъ роскоши; дороговизна жизни все увеличивается…

— А честность все упадываетъ, выпалилъ какъ изъ пистолета прерывая его князь Пужбольскій, какъ рыба молчавшій все это время и наблюдавшій изъ-подлобья за пріѣзжимъ, въ которомъ съ первыхъ же его словъ призвалъ родовые признаки ненавистнаго ему петербургскаго "чина".

— Д-да, конечно… пролепеталъ графъ, словно съ нѣкоторымъ испугомъ взглянувъ на него, и тотчасъ же перемѣнилъ разговоръ, обратившисъ съ вопросомъ къ старику предводителю:- будутъ ли въ губерніи въ этомъ году дворянскіе выборы?

— Въ декабрѣ, да, будутъ, отвѣтилъ тотъ, и спросилъ въ свою очередь:- думаетъ ли графъ пріѣхать на нихъ?

— Непремѣнно-съ… Я бы вообще почелъ для себя честью… послужить моему дворянству… насколько хватило бы у меня… способностей, скромно опустивъ глаза и слегка заикаясь заявилъ Петръ Капитоновичъ.

— Изъ Петербурга? буркнулъ опять Пужбольскій.

— Что-съ?..

— Изъ Петербурга служить?

— Почему же "изъ Петербурга"?.. Я намѣренъ очень много жить въ деревнѣ, почитая это, такъ-сказать, наиболѣе раціональнымъ и даже въ видахъ общей, государственной пользы для дворянина-собственника съ извѣстными средствами…. и именемъ, какъ бы слегка подчеркнулъ графъ Снядецкій-Лупандинъ и, улыбнувшись въ сторону хозяина, — чему я даже вижу такой поощрительный примѣръ здѣсь, галантерейно примолвилъ онъ.

— Что же, отлично-съ! одобрительно проговорилъ Павелъ Григорьевичъ, чуть-чуть усмѣхаясь подъ сѣдыми усами.

— Я полагаю что дворянству предстоитъ въ настоящую пору стремиться возвратить себѣ утерянное имъ значеніе, продолжалъ Петръ Капитоновичъ, входя постепенно "въ форсъ";- я конечно не отрицаю благодѣтельности совершенныхъ у насъ реформъ, и даже съ большимъ вниманіемъ постоянно читаю газету Призывъ, которая именно стоитъ на этой точкѣ… Я самъ даже, могу сказать, либералъ… какъ долженъ быть всякій образованный человѣкъ въ наше время… Но у меня есть имя, я понимаю que je ne suis pas un chacun… И потомъ вѣдь это нельзя же, въ-каждомъ государствѣ должно быть высшее сословіе, une aristocratie, а у насъ…

— У насъ въ Петербургѣ "интеллигенція"; mein Liebchen was willst du noch mehr? не удержался ввернуть опять Пужбольскій, котораго раздражала уже одна мысль что "ce monsieur" принималъ на себя роль защитника русской аристократіи.

— Да-съ, возразилъ графъ, — но вѣдь все это, entre nous, сбродъ; я имѣлъ случай со многими изъ нихъ встрѣчаться… хотя ни съ кѣмъ изъ этого міра, разумѣется, близко не знакомъ, поспѣшилъ онъ объяснить:- у нихъ нѣтъ того чувства которое у насъ, напримѣръ, у людей de bonne maison… того что Французы такъ хорошо выражаютъ словами noblesse oblige…

— А "интеллигенція" n'oblige pas!.. громко расхохотался неугомонный князь.

— Именно, именно! довѣрчиво разсмѣялся и Петръ Капитоновичъ, — у нихъ нѣтъ того, знаете… въ одной московской газетѣ, которую я впрочемъ не люблю, очень хорошо было сказано разъ "преемство"… У нихъ "преемства" нѣтъ… А безъ этого развѣ можно?… Возьмите англійскую палату лордовъ, все тамъ на этомъ стоитъ. Особенно теперь это у насъ чувствуется когда…

Онъ пріостановился на мигъ.

— Когда что?

Румяненькое лицо графа приняло еще разъ выраженіе необыкновенно значительное и таинственное.

— Когда мы идемъ къ конституціи…

— Да-а? загадочно протянулъ Борисъ Васильевичъ своимъ спокойнымъ тономъ.

— Такъ и "идемъ"? хихикнулъ за нимъ Пужбольскій.

— Непремѣнно-съ! Огромные шансы за… въ самыхъ высшихъ сферахъ…

— Можетъ-быть, не спорю, есть и въ самомъ персоналѣ нынѣшнихъ правительственныхъ лицъ такіе которые объ этомъ мечтали, нѣсколько раздраженнымъ голосомъ сказалъ на это Павелъ Григорьевичъ, — но теперь послѣ этого покушенія…

— Напротивъ! не далъ ему кончить графъ, чувствовавшій себя въ этотъ моментъ уже на апогеѣ "форса" въ присутствіи этихъ провинціаловъ которымъ, сознавалъ онъ съ торжествомъ, не могли быть извѣстны тѣ закулисные ходы петербургской интриги о коихъ онъ почерпалъ свѣдѣнія у "перовъ" своихъ въ клубѣ. — Нужныя мѣры для внѣшней безопасности, само-собою, приняты: генералъ-губернаторы, безсмѣнное дежурство дворниковъ у воротъ, и прочее; но всѣ понимаютъ что это мѣры "профилактическія", какъ говоритъ le comte Pavanof, со своимъ всегдашнимъ краснорѣчіемъ, а не радикальныя… Одно лицо… я не хочу назвать его по фамили… Андреевскій кавалеръ, прекрасно даже сказалъ по этому случаю что "на событіе 2 апрѣля надо смотрѣть какъ на второе предостереженіе абсолютному режиму"!

— "Предостереженіе" въ чемъ? и почему "второе"?

— Первое — Каракозовъ, прошепталъ Петръ Капитоновичъ, — а "въ чемъ" (и онъ покровительственно усмѣхнулся опять) понимается само собою… У насъ объ этомъ именно былъ очень интересный разговоръ въ клубѣ. Играемъ мы: Basile Шастуновъ — въ должности шталмейстера, объяснилъ онъ въ скобкахъ, — Михаилъ Иванычъ Луповъ, генералъ-адьютантъ, статсъ-секретарь Мольскій и я. На второмъ робберѣ подходитъ къ вамъ баронъ Фицгеймъ — Александровскій кавалеръ — и говоритъ: "я…"

Борисъ Васильевичъ, поглядѣвъ на часы, поднялся съ мѣста.

— Вы докончите намъ интересный вашъ разказъ за столомъ, учтиво сказалъ онъ, — четыре часа, мы въ деревнѣ обѣдаемъ рано.

Графъ поспѣшно поднялся въ свою очередь, галантерейно шаркнувъ и склоняя голову на-бокъ…

Хозяинъ направился первый къ двери, указывая ему дорогу. Остальные потянулись за ними.

Послѣднимъ шелъ Пужбольскій, пресеріозно взбѣшенный, и ругался сквозь зубы что было мочи по адресу "de ce comte pour rire." [71]

— Oh l'animal, le cuistre, le чиновникъ! Я бы на мѣстѣ Троекурова къ чорту его посылалъ, а онъ его обѣдать приглашивалъ, и онъ будетъ намъ свои писарскія глупости отмочить!…

XI

Въ столовой собрался все тотъ же знакомый уже читателю кругъ домочадцевъ Всѣхсвятскаго, окружавшихъ вмѣстѣ съ хозяйкою и ея дочерью только что прибывшаго новаго гостя, человѣка лѣтъ двадцати шести, одутловатаго и отъѣвшагося какъ купчикъ изъ Зарядья, и съ совершенно купецкимъ пошибомъ наружности и пріемовъ, хотя онъ и видимо тщился изображать собою то что Французы называютъ fine fleur d'élégance. Подстриженные à la Capoul волосы; отложные, длинными мысками спускавшіеся на бѣлый пластронъ рубашки воротнички (онъ былъ во фракѣ и бѣломъ галстукѣ), надъ которыми гораздо болѣе чѣмъ нужно выставлялась жирная бѣлая шея; улыбочки сердечкомъ и вылощенные пудрой кисти сдобныхъ рукъ, которыми онъ то и дѣло проводилъ по рыжеватой продушевной илангъ-илангомъ бородкѣ, свидѣтельствовали прежде всего о необыкновенно лестномъ мнѣніи которое внушала ему его собственная особа, а затѣмъ и о непреклонномъ желаніи внушить о себѣ такое же мнѣніе въ этомъ домѣ.

Степанъ Гавриловичъ Острометовъ принадлежалъ къ породѣ тѣхъ фонъ-Визинскихъ недорослей типъ которыхъ, постепенно измѣняясь во внѣшнихъ чертахъ съ теченіемъ десятилѣтій отдѣляющихъ васъ отъ вѣка Екатерины и прилаживаясь къ "требованіямъ времени", остается по сущности все тѣмъ же и въ наши блаженные дни. Сынъ богатой, взбалмошной и не отличавшейся избыткомъ нравственныхъ правилъ матери, это былъ ни чему серіозно не учившійся, ни гдѣ не успѣвшій кончать курса и ни на что дѣльное не пригодный малый, съ огромными претензіями на "шикъ" и "эффектъ", — въ чемъ, какъ извѣстно, выражается, увы! весь духовный идеалъ современнаго человѣчества. Онъ не былъ лишенъ своего рода даровитости, владѣлъ большою памятью, пѣлъ звучно мягкимъ баритономъ разухабистый репертуаръ "Стрѣльневскихъ Цыганъ" съ надлежащими придыханіями, присвистами и притопываніями, и сыпалъ риѳмами какъ бисеромъ, уснащая ими самодѣльные куплеты на мотивы всякихъ Маленькихъ Фаустовъ, Зеленыхъ острововъ и иныхъ классическихъ произведеній опереточной музы. Онъ вылѣпливалъ при этомъ изъ воска или глины всякія "пикантныя" женскія головки, рисовалъ каррикатуры, выкрадывая мотивы ихъ изъ стараго Musée Philippon и "занимался египтологіей", то-есть покупалъ всякія трактующія объ Египтѣ дорогія изданія съ рисунками и атласами, пріобрѣлъ "подлинную" мумію, и вздѣвалъ на голову по утрамъ какой-то ржавый чугунный горшокъ, который выдавалъ за пріобрѣтенный имъ будто бы цѣною золота въ Булакскомъ музеѣ подлинный шлемъ Рамзеса II. Въ силу этихъ данныхъ Острометовъ почиталъ себя не въ шутку "артистомъ", и даже большимъ артистомъ, талантамъ котораго удивился бы несомнѣнно міръ еслибъ его "боярскій родъ" дозволилъ ему явить ихъ "предъ толпою". Въ это свое боярство Острометовъ вѣрилъ такъ же искренно какъ и въ свою артистичность, хотя въ дѣйствительности выходило что изо всѣхъ его именитыхъ предковъ извѣстенъ былъ лишь одинъ его дѣдъ, безлошадный кулакъ и ростовщикъ, успѣвшій всякими неправдами "отъ двухсотъ душъ нажить цѣлыя пять тысячъ", какъ выражались мѣстные старожилы, и пять или шесть заложенныхъ ему и просроченныхъ платежомъ домовъ въ Москвѣ, а артистичность сводилась на мелкотщеславную, увлекающуюся à froid, неустойчивую и лживую актерскую натуру… Онъ въ прошломъ году лишился матери и пріѣхалъ на весну въ унаслѣдованное имъ отъ вся имѣніе, Борисово, верстахъ въ 12 отъ Всѣхсвятскаго, навезя съ собой туда цѣлую компанію непризнанныхъ поэтиковъ печатавшихъ произведенія свои въ московскихъ мелкихъ листкахъ по 7 копѣекъ за стихъ, учениковъ консерваторіи съ сомнительнымъ голосомъ и провинціальныхъ актеровъ не добившихся ангажемента. Все это пило, ѣло, скакало по полямъ на рабочихъ лошадяхъ, голосило опереточныя аріи, било посуду, нахлеставшись ликеромъ, и состояло съ хозяиномъ въ тѣхъ "амикотовскихъ" отношеніяхъ которыя возможны между людьми только въ ваше просвѣщенное время и при той убогой долѣ воспитанности какая дается девяти десятымъ вашего теперешняго такъ-называемаго "интеллигентнаго" общества. Степанъ Гавриловичъ, или какъ называла его эта компанія, "Степа Говориловъ", словно въ благовонномъ маслѣ купался въ этомъ морѣ гама, сиплаго смѣха, циническихъ разговоровъ и заискивающей лести подъ замаскированною грубостью выраженій. Онъ чувствовалъ себя орломъ парящимъ надъ этимъ стадомъ "умственнаго пролетаріата" и считалъ нужнымъ поражать его каждый день новыми доказательствами изобрѣтательности своего "художественнаго" воображенія. Онъ выходилъ утромъ въ столовую, куда собиралась завтракать компанія, облеченный съ ногъ до головы въ старобоярскую одежду, въ парчевомъ охобнѣ и аксамитовомъ полукафтаньѣ, въ желтыхъ кожаныхъ сапогахъ и высокой собольей шапкѣ, садился къ столу и, треснувъ пятерней по спинѣ сосѣда, говорилъ ему: "А плесни-ка мнѣ щецъ, парень"!.. А на другой день вылеталъ Испанцемъ, въ короткихъ штанахъ и цвѣтной сѣткѣ севильскаго цирюльника на головѣ, съ гитарой въ рукѣ и со свѣжеиспеченною серенадой на мотивъ Мандолинаты… Онъ, нисколько не стѣснялся являть себя во всемъ шутовствѣ этихъ переодѣваній и по окрестнымъ селамъ и деревнямъ, на тройкѣ грохочущихъ бубенцами лошадей, или верхомъ на лошади увѣшаной яркими кистями и золочеными бляхами какого-то "марокскаго" конскаго прибора. Крестьянскія бабы высыпали съ хохотомъ на улицу поглазѣть на невиданное зрѣлище, босоногіе мальчишки стремительно бѣжали за нимъ, визжа отъ удовольствія и указывая на него пальцами, но Степа нисколько этимъ не возмущался. Онъ съ торжествующею улыбкой, медленно проѣзжалъ мимо курныхъ избъ печальной родины подъ своимъ испанскимъ sombrero, въ полномъ сознаніи своихъ неотъемлемыхъ правъ на общее вниманіе: каковъ молъ вы на есть и хоть бы предъ мужичьемъ, а все же шикъ!..

Но въ одинъ недавній прекрасный день Степа Гавриловъ предсталъ предъ сонмъ своихъ гостей въ новомъ и нежданномъ воплощении. Онъ вышелъ къ завтраку въ безукоризненномъ утреннемъ туалетѣ нашихъ дней, застегнутый на всѣ пуговицы, нахмуренный и важный, обвелъ компанію строгимъ взглядомъ и въ глубокомъ безмолвіи принялся за ѣду. Никто въ первую минуту не счелъ нужнымъ обратить на это вниманіе, — во вслѣдъ за послѣднимъ блюдомъ, опрокинувъ себѣ въ горло стаканъ вина и отеревъ усы салфеткой, Стела повелительно кашлянулъ, прерывая этимъ обычные звуки смѣха и легкаго разговора раздававшихся кругомъ стола, откинулся въ спинку своего сѣдалища и началъ такъ

— Ну, ребята, довольно погуляно, довольно повыпито и всяческой ерунды наболтано; пора и честь знать!

Дюжины двѣ изумленно раскрывшихся глазъ разомъ устремились на него:

— Это насчетъ чего ты?

— Кому это ты вздумалъ нотацію прочесть?

— Самъ-то ты ерунда нумеръ первый! заголосили кругомъ.

— Оставьте, господа, сказалъ, приглашая къ молчанію движеніемъ руки актеръ Костяковъ, остроумный малый, напоминавшій широкимъ лысымъ лбомъ и вьющимися кругомъ затылка длинными кудрями чуть-чутъ сѣдѣвшихъ волосъ извѣстный портретъ поэта Беранже, и спеціальностью котораго было "рѣзать" Степу при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ,- оставьте! Вы не видите развѣ что онъ вамъ импровизатора хочетъ представить? Теки словомъ, Степа, теки, да не проливай, гляди!

Все расхохоталось.

— Презрѣнье — мой отвѣтъ за глупыя слова, возразилъ трагическою интонаціей Острометовъ, высокомѣрно глядя на актера, — а слово мое такое что гульбѣ моей съ вами конецъ… А потому — никого не гоню, но и никого не удерживаю! договорилъ онъ, такимъ же театральнымъ жестомъ руки указывая на дверь.

Компанія такъ и завыла вся:

— Что-о?

— Какъ?..

— За такую дерзость можно и въ физію получить, хрипѣлъ пьяный съ утра быкообразный эксъ-телеграфистъ, писавшій обличительныя статьи въ одномъ изъ листковъ малой прессы подъ псевдонимомъ "Коломенскій Моншеръ".

— Какая блестящая импровизація! невозмутимо хохоталъ Костяковъ, одобрительно кивая головой Отелѣ.

— Vous êtes bête, Степа! прошепелявилъ въ тоже время съ мѣста, вскидывая плечомъ, недоучившійся студентъ Пятковъ, лучшій его пріятель.

— Господа, па гро мо, па! примирительно воскликнулъ на это Пельцъ, декораторъ одного изъ московскихъ театровъ, бывшій въ числѣ компаніи.

Степа вскочилъ, принялъ подходящую, по его мнѣнію, къ данному случаю позу, а именно: сунулъ правую руку за бортъ своего моднаго застегнутаго сюртука, а вытянутыми пальцами лѣвой забарабанилъ по стоявшей предъ нимъ тарелкѣ.

— Répétez! возгласилъ онъ, грозно уставясь глазами на своего обидчика.

— Чего это?

— Répétez! пробасилъ еще разъ Острометовъ.

— Je vous répète que vous êtes bête, Степа, повторилъ въ риѳму все тѣмъ же своимъ шепелявымъ языкомъ Пятковъ, спокойно глядя ему въ лицо.

Воинственность нашего героя спасовала разомъ за этими словами. Но нельзя же было такъ-таки и поджать хвостъ предо всѣми. Онъ величаво, и избѣгая упорно заправленнаго на него взгляда Пяткова, проговорилъ, щурясь на противоположную стѣну:

— Вы понимаете, милостивый государь, что потомокъ бояръ Острометовыхъ не можетъ требовать удовлетворенія отъ перваго встрѣчнаго.

— А ты попробуй, я можетъ-быть и согласенъ буду, громко засмѣялся на это студентъ.

— Ну-ка, бояринъ, ну-ка, вывернись!… Тащитъ тебѣ что ль царя Рамсая шлемъ, или суповою крышкой голову прикроешь, а то вѣдь тебя Пятковъ пополамъ расшибетъ, онъ у насъ Бова-королевичъ, надрывался отъ хохота Костяковъ.

Степа быстро повернулся, кинулся къ двери и, полуотворивъ ее, крикнулъ съ порога:

— Убирайтесь вы всѣ къ чорту!..

Коляска была по его приказанію заблаговременно запряжена; онъ вскочилъ въ нее и уѣхалъ.

Невообразимый гамъ и ругая поднялись въ компаніи… "Такъ на вотъ тебѣ, подлецу", крикнулъ Коломенскій Моншеръ, ухватываясь за скатерть и скидывая ее на полъ со всею стоявшею на столѣ посудой… Костяковъ насилу удержалъ расходившихся протестантовъ отъ дальнѣйшаго разора Степинаго обиталища…

Къ вечеру компанія кой-какъ угомонилась и потянулась, кто какъ успѣлъ, на дрогахъ или въ деревенскихъ телѣгахъ, въ городъ, отстоявшій отъ Борисова въ нѣсколькихъ верстахъ, и укатила съ вечернимъ поѣздомъ въ Москву.

Причины побудившія Острометова такъ безцеремонно изгнать отъ себя живую коллекцію "талантовъ" которыхъ почиталъ онъ себя меценатомъ исходили изъ нѣкоего романическаго источника. Еще въ прошломъ году въ Москвѣ, зимой, онъ однажды въ Маломъ Театрѣ увидалъ въ ложѣ бельэтажа, рядомъ съ графинею Бородинскою, одною изъ почтеннѣйшихъ особъ московскаго большаго круга, бѣлокурую съ темными глазами и бровями, дѣвушку, всю отмѣченную тѣмъ высшимъ изяществомъ о которомъ до сихъ поръ и не снилось никогда нашему недорослю, въ томъ разнузданномъ мірѣ въ которомъ онъ былъ рожденъ, повитъ и вскормленъ. Она была предметъ общаго вниманія и любопытства. Изъ креселъ въ антрактахъ всѣ глаза и бинокли оборачивались то и дѣло на ложу въ которой сидѣла она. "Кто это, кто?" спрашивалъ Степа, спрашивали и кругомъ его. Но никто не могъ дать удовлетворительнаго отвѣта. Юная красавица была очевидно не Москвичка, а пріѣзжая, "какая-нибудь петербургская родня графини Бородинской", а изъ знакомыхъ Стелы никто, какъ и самъ онъ, не былъ вхожъ въ домъ графини… "Погодите, сейчасъ узнаемъ", объявилъ онъ, выбѣжалъ въ корридоръ бельэтажа, отыскалъ глазами единственнаго ливрейнаго лакея находившагося тамъ, и поманилъ его къ себѣ кончиками пальцевъ. Высокій, благообразный слуга, со внушительными бакенбардами и физіономіей исполненною чрезвычайной важности, только поглядѣлъ на него и не шевельнулся съ мѣста. Степа въ свою очередь изобразилъ на лицѣ своемъ важность и, подойдя къ нему близко, спросилъ его небрежнымъ тономъ:

— Вы графини Бородинской человѣкъ?

— Такъ точно, съ видимою неохотой пропустилъ тотъ сквозь зубы.

— Кто это съ графиней сидитъ молодая особа, не можете мнѣ сказать?

— Не могу знать, отрѣзалъ слуга и отвернулся.

У Степы сжались кулаки и губы дрогнули въ безсильномъ гнѣвѣ. А дѣлать было нечего; онъ повернулъ налѣво кругомъ и удалился.

Графиня Бородинская и ея спутница поднялись съ мѣста уѣзжать до окончанія спектакля. Степа, не сводившій бинокля съ ихъ ложи, соскочилъ тотчасъ же со своего мѣста и понесся къ подъѣзду. Но дамы уже садились въ карету. "Montez, Marie!" донесся до него изъ глубины ея старческій голосъ. Дѣвушка лежимъ, словно птичьимъ движеніемъ порхнула въ дверцы; ручка щелкнула, лакей вскочилъ на козлы къ кучеру, лошади тронули…

Ее зовутъ "Marie": ничего другаго не могъ узнать Степа. Напрасно искалъ онъ случая новой встрѣчи, ѣздилъ каждый день по театрамъ, добился приглашенія за одинъ большой балъ, за который непремѣнно, по его соображеніямъ, должна была пріѣхать графиня Бородинская. Графиня Бородинская была тамъ дѣйствительно, но одна, совершенно одна, и никто на тонкіе разспросы его не сумѣлъ отвѣтить, гостила ли у нея въ послѣднее время какая-нибудь ея петербургская родня. Степа впалъ даже въ нѣкоторое уныніе и каждый день, закатывая глаза подъ лобъ, присаживался къ фортепіано и тоскливо напѣвалъ:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты

Какъ мимолетное видѣнье…

Видѣнье такъ и улетучилось, какъ говорятъ теперь, съ тѣмъ, казалось, чтобы никогда уже болѣе не представать предъ его очарованныя очи…

И вдругъ опять, за дняхъ, среди еле зеленѣющихъ весеннихъ полей, на границѣ своихъ владѣній, онъ встрѣтился съ нею, — она промчалась мимо него за гнѣдомъ англійскомъ скакунѣ, свѣжая какъ майскій день подъ своею мягкою шляпой, украшенною вороньимъ крыломъ, — промчалась, и тутъ же черезъ минуту сдержала лошадь, остановилась и обернулась, глядя на него издали съ выраженіемъ глубокаго изумленія и едва сдерживаемаго смѣха… А онъ, — онъ ѣхалъ шутомъ, въ боярской своей шапкѣ и обшитомъ галунами охобнѣ, на своей гремящей бубенцами тройкѣ,- ѣхалъ къ какому-то мелкопомѣстному сосѣду, изъ отставныхъ поручиковъ, состоявшему въ числѣ все той же его "забубенной" компаніи. Стела покраснѣлъ по самые глаза: сознаніе этого своего шутовства въ первый еще разъ оказалось у него въ мысли. "Пошелъ"! крикнулъ онъ кучеру, машинально опустивъ голову и съежась какъ бы съ тѣмъ чтобъ умалиться, стаять, исчезнуть отъ этихъ заправленныхъ за него издали дѣвичьихъ глазъ. Онъ мчался такъ съ версту, погоняя своего возницу и рискуя сто разъ сломать дроги и колеса своего экипажа на рытвинахъ и колеяхъ размытой тающими снѣговыми ручьями дороги. Когда онъ рѣшился наконецъ глянуть назадъ, наѣздница уже исчезла. "Легче"! приказалъ онъ, и вздохнулъ не то радостнымъ, не то тяжелымъ вздохомъ. Кучеръ, бойкій молодой парень, обращавшійся съ бариномъ съ тою фамильярностью которую современный прогрессъ внесъ въ нравы молодаго поколѣнія русскаго простонародья (со Степой, впрочемъ, никто иначе не обращался), обернулся къ нему, широко осклабясь:

— Лихо ѣздитъ барышня! подмигнулъ онъ съ видимымъ одобреніемъ, — первый сортъ!

— Не знаешь кто? быстро спросилъ Степанъ Гавриловичъ.

— Какъ не знать! Перваго, значитъ, богача по здѣшнему мѣсту, генерала Троекурова, дочка будетъ….

Онъ еще разъ обернулся и подмигнулъ барину:

— Посвататься бы вотъ вамъ, Степанъ Гавриловичъ.

— А ты помалчивай лучше, своротишь сейчасъ! крикнулъ какъ бы гнѣвно на него Острометовъ.

Но слова парня такъ сочувственно откликались во глубинѣ его души что онъ въ то же время чуть не прыгалъ за своемъ сидѣньи… "Дочь генерала Троекурова, перваго богача по здѣшнему мѣсту, вліятельнѣйшаго лица по всей губерніи, со связями, значеніемъ въ Петербургѣ, гордеца не желающаго принять никакой, ни дворянской, ни земской должности, а между тѣмъ вертящаго всѣмъ и всѣми", — объ этомъ довольно наслушался Степа отъ сосѣдей со времени пріѣзда своего въ деревню: да кому же и въ самой Москвѣ не извѣстно было имя этого аристократа… "Вотъ этакую кралю подхватить, да сѣсть съ всю рядомъ въ ложѣ бельэтажа, или проѣхать на тысячныхъ рысакахъ въ коляскѣ на гуляньѣ въ Паркѣ,- фу ты, шикъ какой!" стояло у него неотразимо въ головѣ… Да и чѣмъ же, въ самомъ дѣлѣ, не женихъ онъ ей? Онъ и самъ богатъ и "именитъ родомъ", и "собой картина", и "артистъ", — онъ не видитъ причины которая могла бы ему помѣшать стать претендентомъ на руку этой красавицы, дочери этого "аристократа"… Надо конечно покончить тотчасъ же съ тѣмъ безобразіемъ, съ тою компаніей въ которой протекала его жизнь до сихъ поръ: это сказалось какъ-то разомъ, какъ бы какою-то извнѣ налегавшею на него властью въ эту минуту. Кучеръ его поэтому былъ весьма удивленъ когда, не доѣзжая полуверсты до усадьбы сосѣда къ которому отправлялись они, баринъ велѣлъ ему свернутъ направо и править на Углы, имѣніе предводителя Юшкова, съ которымъ Острометовъ уже былъ знакомъ какъ съ лицомъ офиціальнымъ, являвшись къ нему по случаю ввода его во владѣніе имѣніемъ послѣ смерти матери.

Но бойкій парень удивился еще болѣе и даже вознегодовалъ нѣсколько когда, не отъѣхавъ и нѣсколькихъ саженъ по новому направленію, баринъ отдалъ новое ему приказаніе повернуть назадъ.

— Куда жъ это опять? грубовато спросилъ онъ.

— Домой.

Парень круто и сердито дернулъ вожжами.

— Ну вы, баламуты!… невѣдомо по какому адресу пропустилъ онъ сквозь зубы.

А баринъ въ это время разсуждалъ про себя, оглядывая свой боярскій костюмъ: "Нельзя въ этомъ, нельзя; старыхъ понятій господинъ, за ряженаго приметъ, въ серіозъ теперь играть требуется…"

Онъ вернулся домой, а за другой денъ, облачившись съ утра въ серіозный туалетъ, вышелъ къ завтраку, за которымъ и произошла та сцена о которой мы только что доложили читателю и послѣ коей Степанъ Гавриловичъ, во избѣжаніе дальнѣйшихъ непріятностей, выскочилъ изъ столовой и укатилъ изъ Борисова во всю прыть своихъ лошадей.

Онъ на этотъ разъ направился прямо въ Углы, засталъ Павла Григорьевича Юшкова дома и, принявъ насколько это было въ его силахъ скромный видъ, сообщилъ ему заискивающимъ тономъ что онъ, рѣшившись поселиться на постоянное жительство въ деревнѣ, желалъ бы имѣть честь познакомиться съ достойнѣйшими представителями мѣстнаго дворянскаго сословія, а потому и счелъ нужнымъ явиться прежде всего къ нему, Павлу Григорьевичу, а затѣмъ осмѣливается просить представить его, какъ новаго помѣщика, и "его превосходительству генералу Троекурову", о которомъ онъ такъ много слышалъ "какъ о лицѣ замѣчательномъ во всѣхъ отношеніяхъ".

Старый морякъ, чуть-чуть нахмурившись, поглядѣлъ за него (o безсмысленномъ образѣ жизни "новаго помѣщика" въ его Борисовѣ дошли до него слухи); не нравился ему этотъ жирный, бѣлый, купеческаго склада франтъ, но отказать ему въ просьбѣ онъ не считалъ возможнымъ уже по своему званію предводителя относительно дворянина его уѣзда.

— Извольте-съ, проговорилъ онъ скороговоркой;- я сей часъ самъ собираюсь во Всѣхсвятское, такъ если вамъ угодно будетъ…

Огоньки запрыгали отъ радости въ глазахъ Степы:

— Съ наслажденіемъ! точно захлебываясь проговорилъ онъ.

Но, къ немалому его огорченію, тому на что такъ страстно надѣялся онъ не суждено было сбыться на этотъ разъ. Во Всѣхсвятскомъ дома была одна Александра Павловна; Троекуровъ съ дочерью уѣхали верхомъ въ городъ, гдѣ у Бориса Васильевича было какое-то дѣло по заводу, и должны были вернуться только вечеромъ. Сама хозяйка страдала мигренью, и Острометовъ понялъ что было бы съ его стороны совершенно безтактнымъ продолжить свой визитъ болѣе чѣмъ этого требовало строгое приличіе. Онъ поднялся чрезъ полчаса совершенно безцвѣтнаго разговора и принялся прощаться. Александра Павловна протянула ему руку:

— Борисъ Васильевичъ будетъ очень сожалѣть что вы не застали его дома. Но, надѣюсь, вы у насъ не послѣдній разъ… Пріѣзжайте попросту, по-деревенски, какъ-нибудь обѣдать, примолвила она съ обычною ей доброжелательностью и ласковостью обращенія.

— Съ наслажденіемъ! вскликнулъ Степа, поднося руку къ сердцу и расшаркиваясь настоящимъ театральнымъ маркизомъ.

Боясь возвратиться въ Борисово, — гдѣ гости его могли бы остаться на зло ему, его могла ожидать "нѣкоторая трепка", какъ говорилъ онъ себѣ мысленно, онъ отправился изъ Всѣхсвятскаго къ тому сосѣду къ которому не доѣхалъ наканунѣ и остался у него ночевать, отправивъ кучера въ Борисово за вѣстями и съ приказомъ пріѣхать за нимъ на слѣдующій день на свѣжихъ лошадяхъ. Парень вернулся съ докладомъ объ отбытіи компаніи, причемъ, молъ, перебита была ею вся фаянсовая и стеклянная посуда стоявшая на столѣ въ минуту сцены.

— Ну ее и съ ними къ чорту! махнулъ на это молодецки рукой Степанъ Гавриловичъ и, сіяющій какъ піовъ, отправился съ успокоеннымъ сердцемъ восвояси.

И вотъ онъ теперь чистокровнымъ Европейцемъ, во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, продушенный илангъ-илангомъ, прикатилъ въ каретѣ четверкой къ обѣду во Всѣхсвятское и, округляя руки, раскланивался направо и налѣво и жалъ руки незнакомымъ ему до этой минуты лицамъ которыхъ ему поименно называла Александра Павловна: "monsieur Blanchard", "Владиміръ Христіановичъ Пецъ", "Петръ Петровичъ Молотковъ"…

— А вотъ и мужъ мой, обернулась она ко входившему въ столовую Троекурову;- monsieur Острометовъ, Борисъ… Ахъ, скажите мнѣ пожалуста ваше имя и отчество; такъ неловко безъ этого, улыбнулась она.

— Степанъ Гавриловичъ, низко кланяясь, проговорилъ молодой человѣкъ.

Троекуровъ протянулъ ему руку:

— Очень радъ…

И обернувшись въ сторону шедшаго за нимъ лица, подвелъ его легкимъ движеніемъ руки къ женѣ:

— Графъ Снядецкій-Лупандинъ, ma chère… А это дочь моя, Марья Борисовна Троекурова, примолвилъ онъ съ улыбкой, указывая гостю на Машу.

Что-то словно жаломъ кольнуло Степу Острометова въ грудь.

Хозяйка представила его до сихъ поръ всѣмъ, кромѣ дочери. А тутъ отецъ первымъ дѣломъ знакомитъ съ нею этого какого-то графа, "навѣрно ужъ петербургскаго", и несомнѣнно, чуялъ онъ съ невыразимою тревогой, пріѣхавшаго сюда въ тѣхъ же цѣляхъ, съ тѣми же намѣреніями съ какими онъ самъ…. Но лицо его тутъ же просило:

— Pardon, Степанъ Гавриловичъ, поспѣшно проговорила Александра Павловна, — я забыла познакомить васъ съ моею Машей.

Дѣвушка, широко усмѣхаясь своими румяными устами, протянула ему руку и пожала его слегка задрожавшіе пальцы быстрымъ и твердымъ, какъ бы мужскимъ, движеніемъ, между тѣмъ какъ графъ, съ которымъ она только что обмѣнялась такимъ же рукожатіемъ на мужской манеръ, продолжалъ расшаркиваться, склонивъ почтительно голову нѣсколько набокъ, словно никакъ не желая уступить въ изяществѣ самому ему, Острометову.

— Ты помнишь господина Свищова? сказалъ Троекуровъ женѣ, указывая на быстро подходившаго къ нимъ "московскаго браво".

— Certainement…. Какъ васъ давно не видать было! Вы не живете болѣе въ нашихъ странахъ? спросила она.

— Je suis comme les paladins, toujours par monts et par vaux, отвѣтилъ Свищовъ, молодцовато приподнимая вверхъ одинъ изъ разбойничьихъ усовъ своихъ, наклоняя галантно голову и слегка пристукивая каблукомъ.

— Vous revenez de France, comme toujours? спросилъ его, въ свою очередь, смѣясь, M. Blanchard.

— Un peu, mon neveu! отвѣтилъ тотъ, подмигивая, чистѣйшимъ пошибомъ парижскаго rapin. [72]

Blanchard только поглядѣлъ на него и чуть-чуть повелъ плечомъ.

— Господа, милости просимъ, сказалъ хозяинъ, направляясь къ столу.

Александра Павловна сѣла, пригласивъ взглядомъ петербургскаго графа занять мѣсто около себя съ дѣвой стороны (съ правой постоянно сидѣлъ подлѣ нея за столомъ Павелъ Григорьевичъ Юшковъ когда бывалъ во Всѣхсвятскомъ).

Острометова хозяинъ посадилъ подлѣ себя. Маша заняла свое обычное мѣсто по другой бокъ отца, — и восхищенный Степа имѣлъ такимъ образомъ возможность увидать вблизи предметъ своего тайнаго обожанія. Онъ находился, впрочемъ, въ довольно угнетенномъ состояніи духа. Онъ еще въ первый разъ въ жизни видѣлъ себя въ настоящемъ порядочномъ обществѣ. Все, начиная отъ хозяевъ и кончая послѣднимъ изъ слугъ, носило на себѣ печать той почтенности, внутреннаго достоинства и какого-то величаваго устоя жизни о какихъ и понятія не могъ онъ себѣ составить въ богатомъ, но безалаберномъ домѣ своей матери, съ его грубымъ гостепріимствомъ и распущенностью, полнымъ съ утра гама, сутолоки и сброда всякихъ Богъ вѣсть откуда и какъ являвшихся и пропадавшихъ гостей, имена которыхъ часто едва помнила его хозяйка. Это были совершенно русскіе семьи и домъ въ ихъ лучшемъ, возведенномъ въ "перлъ созданія", по выраженію Гоголя, образѣ, въ которыхъ жилось честно и истово, по завѣтамъ дѣдовской старины, безо всякихъ уступокъ наслѣдственной правды безпочвенной суетѣ новыхъ временъ. Степа не былъ въ состояніи отдать себѣ ясный отчетъ въ томъ что чувствовалось имъ въ этихъ стѣнахъ, но что-то похожее за испугъ овладѣло имъ въ первыя минуты, — первый разъ въ жизни почувствовалъ онъ боязнь за свою "порядочность"… Но присущее ему самомнѣніе тотчасъ же взяло верхъ надъ этимъ проблескомъ внутренней скромности, и онъ, поднявъ глаза, обвелъ ими смѣло широкій кругъ своихъ сотрапезниковъ. Вниманіе его привлекалъ болѣе всего "петербургскій графъ", въ которомъ онъ почему-то чуялъ себѣ соперника и который въ свою очередь испытывалъ, казалось, такое же чувство нѣкоторой неувѣренности въ себѣ. Онъ съ видимымъ стараніемъ тщился попасть въ настоящій тонъ грансеніорства какой почиталъ для себя обязательнымъ въ своемъ новомъ званіи, отвѣчая на далеко не сложные вопросы хозяйки о томъ давно ли онъ изъ Петербурга и долго ли думаетъ оставаться въ ихъ странахъ. Острометовъ не могъ не замѣтить при этомъ что глаза этого соперника, обращаясь къ матери, то и дѣло искрились косымъ лучомъ по направленію дочери и что выраженіе ихъ не оставляло за малѣйшаго сомнѣнія въ томъ впечатлѣніи какое производила на него юная красавица. Самъ Степа едва смѣлъ глядѣть за нее, а тѣмъ болѣе завести съ нею разговоръ. Сидѣвшій между ними хозяинъ, учтиво обмѣнявшійся съ нимъ нѣсколькими словами безсодержательнаго разговора и впавшій затѣмъ въ какое-то озабоченное повидимому молчаніе, счелъ бы это вѣроятно неприличнымъ, разсуждалъ Степа… Маша видимо также не испытывала никакого особеннаго желанія завести съ нимъ рѣчь и съ серіознымъ лицомъ разговаривала въ полголоса съ высокимъ Французомъ Бланшаромъ, чертившимъ кончикомъ ножа по своей тарелкѣ какой-то воображаемый планъ (планъ строившейся во Всѣхсвятскомъ новой шкоды, находившейся подъ особымъ попеченіемъ дѣвушки). Отъ времени до времени глаза ея, какъ замѣтилъ Степа, отрывались на мигъ отъ этой тарелки ея сосѣда и, чуть-чуть прищурившись, устремлялись на противоположную сторону стола, гдѣ, между сѣдовласою дамой съ англійскимъ типомъ облика и плотнымъ господиномъ съ огненною бородой и сердитымъ выраженіемъ лица, сидѣлъ бѣлокурый и нѣжнолицый молодой человѣкъ, который въ свою очередь задумчиво и украдкой вскидывалъ отъ времени до времени глаза на Машу, и тотчасъ же какъ бы боязливо опускалъ ихъ… "Это еще кто?" спрашивалъ себя Острометовъ покусывая озабоченно усы.

Маша и Гриша Юшковъ поглядывади другъ на друга съ какимъ-то страннымъ чувствомъ любопытства и какъ бы нѣкоторой безсознательной тревоги. Они давно не видались, почти годъ цѣлый. Что-то совсѣмъ новое сказывалось молодому человѣку въ выраженіи, во взглядѣ, въ сдержанныхъ движеніяхъ этой дѣвушки, успѣвшей за время его отсутствія разцвѣсти во всю полноту своей женской прелести. Онъ не имѣлъ еще случая говорить съ нею, но чувствовалъ заранѣе что въ ней не оставалось уже и тѣни тѣхъ угловатостей, тѣхъ ребяческихъ вспышекъ и выходокъ которыхъ такъ часто въ прежнее время былъ онъ у вся предметомъ и "жертвой", какъ говорилъ онъ ей тогда смѣясь. "Совсѣмъ, совсѣмъ женщина стала", думалъ онъ, и ему отъ этой мысли становилось какъ будто неловко, и онъ какъ-то невольно морщился и опускалъ глаза. Въ ушахъ его, нежданнымъ наплывомъ воспоминанія, звенѣли слова сказанныя ему отцомъ въ одну мучительную минуту его недавняго прошлаго, въ одинъ изъ тѣхъ дней когда, послѣ свадьбы и отъѣзда Антонины Дмитріевны Буйносовой, онъ не зналъ куда дѣваться отъ снѣдавшей его тоски. Не выдержалъ старикъ однажды, глядя на него. "Не въ томъ бѣда, сурово проговорилъ онъ, что муку терпишь, а въ томъ что счастье ты свое на вѣки погубилъ." Озадаченный Гриша поднялъ на него блѣдное лицо свое. "Коли-бъ теперь Борисъ Васильевичъ и Александра Павловна и думали о тебѣ попрежнему для Маши, объяснилъ старый морякъ, такъ я бы самъ по долгу совѣсти счелъ нужнымъ положить этому конецъ…" Хотя ни слова никогда объ этомъ до сихъ поръ не было говорено ему отцомъ, Гриша зналъ что этотъ бракъ съ Машей былъ сладостнѣйшею мечтой и пламеннымъ чаяніемъ старика и что того же ждали Троекуровы, мужъ и жена, съ самыхъ юныхъ лѣтъ Маши. Онъ звалъ что въ этой семьѣ не выдадутъ дочери иначе какъ за человѣка котораго будетъ звать вдоль и поперекъ, прошлая жизнь котораго будетъ открытою книгой для озабоченныхъ дѣйствительнымъ ея счастьемъ родителей. А онъ — его Александра Павловна называла прямо своимъ старшимъ сыномъ, въ немъ Борисъ Васильевичъ видѣлъ своего воспитанника, довѣренное лицо, которому поручалъ онъ ближайшіе свои интересы и надзоръ за управленіемъ своими имѣніями во время своихъ отсутствій изъ Россіи. Онъ зналъ при этомъ что въ гордомъ сознаніи своей духовной и матеріальной независимости, при своемъ своеобразномъ взглядѣ на обязанности человѣка его положенія къ землѣ, Троекуровъ менѣе всего склоненъ былъ прельщаться тѣми преимуществами которыя давало бы будущимъ претендентамъ на руку его Маши то "свѣтское положеніе" на которое ловятся девяносто девять сотыхъ папенекъ и маменекъ въ Россіи. Ему не нужно было въ зятѣ ни титула, ни денегъ, вы шифра на эполетахъ; онъ хотѣлъ благовоспитаннаго человѣка и работника, который могъ бы быть ему преемникомъ въ той дѣйствительно земской дѣятельности которой посвятилъ онъ всего себя и къ которой, какъ бы предчувствовалъ Борисъ Васильевичъ, его прямой наслѣдникъ, сынъ, имѣлъ мало склонности. "Къ иному тянетъ Васю"! вырвалось у него однажды въ присутствіи Гриши съ какимъ-то болѣзненнымъ вздохомъ… Все это зналъ Гриша, и давно, не придавая даже этому какого нибудь особеннаго значенія, считалъ какъ бы дѣломъ порѣшеннымъ что ему въ болѣе или менѣе отдаленномъ будущемъ предстоитъ сдѣлаться мужемъ этой подраставшей бойкой дѣвочки, съ которою онъ постоянно находился въ какихъ-то дружески бранчивыхъ отношеніяхъ, ссорясь и мирясь съ нею по десяти разъ на день… Страсть къ Антонинѣ Буйносовой вырвала какъ бы всесокрушающимъ ударомъ грома изъ души его всѣ его мирныя прежнія помышленія. Читатель уже знаетъ изъ первыхъ главъ вашего разказа какое смущеніе вызвала эта страсть въ томъ тихомъ интимномъ мірѣ среди котораго жилъ до сихъ поръ молодой человѣкъ.

Онъ повялъ тогда изъ словъ отца что имъ разбито было цѣлое зданіе иллюзій и надеждъ. Но въ ту пору онъ равнодушно, чуть не пренебрежительно отнесся къ этимъ словамъ… А теперь, теперь они звучали въ его воспоминаніи чѣмъ-то щемящимъ и назойливымъ и вызывали рядъ новыхъ воспоминаній всякихъ мелкихъ, ничтожныхъ по себѣ фактиковъ, но изъ совокупности которыхъ слагалось во внутреннемъ его сознаніи убѣжденіе что отецъ былъ правъ, что въ намѣреніяхъ родителей Маніи относительно его, Гриши, произошло существенное измѣненіе, что "ими потеряна въ него вѣра", что, обращаясь съ нимъ все такъ же какъ съ близкимъ, они не видѣли уже въ немъ того кто такъ долго былъ для нихъ исключительно, родственно дорогъ… И все темнѣе становилось на душѣ молодаго человѣка… Время успѣло сдѣлать свое: раздражающее, болѣзненное чувство которое внушила ему Антонина Буйносова успѣло замереть, оставивъ въ немъ лишь какой-то осадокъ желчныхъ сожалѣній и стыда за себя, за "позорную роль" въ которую она поставила его относительно себя. Онъ если еще и не забылъ ея, то вспоминалъ какъ сонъ, какъ тяжелый сонъ подъ впечатлѣніемъ котораго человѣкъ долго не въ состояніи очнуться и войти въ обычную колею жизни. Онъ почиталъ себя теперь радикально исцѣленнымъ, возвращеннымъ къ жизни, "къ здоровой, нормальной жизни", какъ выражался онъ внутренно. Онъ съ какимъ-то особенно радостнымъ чувствомъ ѣхалъ изъ Петербурга во Всѣхсвятское; онъ тамъ, на берегахъ Невы, жадно стремился "скорѣе, скорѣе опятъ въ ту родную, здоровую атмосферу, подальше отъ тамошняго безсмыслія и безсердечія, отъ цинизма этого себялюбія, тщеславія и мошенничества"… И вотъ онъ пріѣхалъ, онъ здѣсь, — но это уже не то, не то, онъ это чувствовалъ какими-то тончайшими фибрами своего существа, А она, эта недавняя "бѣдовая" дѣвочка, какъ она хороша стада съ этою ея теперь сдержанностью движеній и спокойнымъ взглядомъ!…

Что думала въ то же время Маша — трудно сказать. Она сама не разбиралась въ путаницѣ мыслей, мгновенно набѣгавшихъ и такъ же быстро исчезавшихъ въ ея головѣ. Это были даже не мысли, а какіе-то обрывки мыслей, какія-то недочувствованныя, торопливыя, рѣзко противорѣчившія другъ другу ощущенія. "И гораздо лучше еслибъ онъ остался себѣ тамъ, въ Петербургѣ, а то о чемъ вамъ теперь говорить съ нимъ?.. Бороду отпустилъ и красный такой… И что онъ тамъ дѣлалъ въ Петербургѣ,- опять въ какую-нибудъ влюбился… Папа говорилъ что онъ ему процессъ выигралъ въ Сенатѣ и что онъ свое дѣло, за которымъ ѣздилъ, хорошо ведетъ, что онъ становится очень дѣловымъ, — это очень хорошо… И совсѣмъ не идетъ къ нему борода, зачѣмъ онъ старитъ себя!.. Я ему разкажу, непремѣнно разкажу что я видѣла ее за границей… Онъ какой-то сердитый пріѣхалъ, миссъ Симпсонъ говоритъ съ нимъ, а онъ едва отвѣчаетъ; это даже не учтиво… И какъ долго я его не видѣла, цѣлую вѣчность!.. Какъ будетъ съ нимъ maman теперь, любопытно. А то она въ послѣднее время будто избѣгала совсѣмъ говорить о немъ… Да и папа тоже…"

— Вы не давно изъ-за границы вернулись, Борисъ Васильевичъ? спрашивалъ между тѣмъ Острометовъ, тяготясь молчаніемъ которое считалъ нужнымъ хранить до этой минуты.

— Да, отвѣтилъ Троекуровъ, словно съ просонковъ, — я былъ за границей.

— Avec mademoiselle? продолжалъ тотъ, взглядывая на Машу съ видимымъ желаніемъ вызвать ее на отвѣтъ.

— Да и я была тоже, сказала она.

— Въ первый разъ?

— Въ первый, да…

Степа выразилъ на лицѣ своемъ необыкновенное удовольствіе:

— Я воображаю ваше восхищеніе!

— Чему?

— Ah mon Dieu, всѣмъ… Помилуйте, Европа… Послѣ нашего-то…

Маша подняла на него весело загорѣвшіеся глаза:

— Я ваше предпочитаю… Да и вы тоже, кажется?

— Я? Почему вы такъ думаете?

— Я васъ встрѣтила на дняхъ… — вѣдь это были вы? въ такой большой шапкѣ, наряженные въ допетровскій костюмъ… Я такъ и разсудила что вы непремѣнно должны быть славянофилъ.

Подъ усами Бориса Васильевича скользнула невольная улыбка; онъ повелъ чуть-чуть взглядомъ въ сторону Стелы я затѣмъ осторожно покачалъ годовой по адресу дочери.

Степа покраснѣлъ до самыхъ ушей, но нашелся:

— Это у меня фамильный нарядъ, отъ предка моего, Ефрема Острометова, бывшаго стольникомъ при царѣ Михаилѣ Ѳедоровичѣ.

— Скажите пожалуста, какъ онъ у васъ хорошо сохранился! самымъ серіознымъ тономъ проговорила Маша:- я думала, вы его изъ театра взяли.

Хозяинъ счелъ нужнымъ положитъ конецъ этому разговору:

— Monsieur Blanchard, обратился онъ къ Французу, — въ какую вышину полагаете вы вывести стѣны школы?

Blanchard пустился въ техническія объясненія.

Но и до хозяйки, и до ея гостя съ лѣвой стороны донесся черезъ раздѣляющее ихъ отъ Маши пространство стола хвостикъ разговора ея съ потомкомъ "стольника Остромета." Александра Павловна вспомнила какъ Маша на дняхъ, по возвращенія съ прогулки, разказывала ей хохоча объ этой встрѣчѣ съ нимъ, и съ ужасомъ, широко открывъ глаза, устремила ихъ теперь на дочь. Графъ Снядецкій-Лупандинъ повелъ въ свою очередь глазами на смутившееся на мигъ лицо Степы — и ухмыльнулся. Степа поймалъ на лету этотъ взглядъ и вскипѣлъ съ этой минуты непремиримою ненавистью къ петербургскому "аристократу"…

— Вы объ этомъ_съ Борисомъ Васильевичемъ поговорите, громко промолвилъ въ это время Павелъ Васильевичъ Юшковъ, отвѣчая этими словами на цѣлую рѣчь которую велъ ему съ самаго начала обѣда сидѣвшій подлѣ него Свищовъ.

— О чемъ это? спросилъ оборачиваясь Троекуровъ.

— О желѣзной дорогѣ на ***, которая должна примкнуть къ магистральной линіи у вашего города.

— А развѣ такая линія предполагается?

— Это будетъ въ значительной мѣрѣ зависѣть отъ вашего превосходительства, полушепотомъ, какъ бы таинственно, произнесъ "московскій браво" и даже подмигнулъ слегка.

Борисъ Васильевичъ вопросительно взглянулъ на него только, и обратился снова съ какимъ то вопросомъ къ Бланшардъ.

XII

Въ гостиной, куда перешли пить кофе, общество разбилось на группы. Хозяйка, ужасно озабоченная мыслью объ "inconvenance" Маши съ этимъ, "бѣднымъ молодымъ человѣкомъ который въ первый разъ пріѣхалъ въ домъ обѣдать," всячески старалась собственною своею любезностью изгладить въ немъ "дурное впечатлѣніе", какое, по ея мнѣнію, должна была произвести на него ея дочь. Она посадила его теперь подлѣ себя, разспрашивала подробно обо всемъ что въ ея понятіяхъ могло интересовать его: о его матери, о которой она слыхала какъ о большой музыкантшѣ, о мѣстѣ его воспитанія, о томъ живалъ ли онъ и прежде въ деревнѣ и нравится ли ему природа ихъ мѣстностей. Степа, состоявшій всегда съ матерью въ отношеніи двухъ враждующихъ лагерей, ни въ какихъ мѣстахъ воспитанія не пробывшій долѣе шести мѣсяцевъ и любившій природу единственно на холстѣ театральной декораціи, отвѣчалъ на это, закатывая глаза къ потолку, что молъ потеря матери нанесла ему "зіяющую рану, которую никакое время не въ состояніи будетъ закрыть", что "счастливѣйшими годами его жизни будутъ конечно всегда его студенческіе годы" и что "жизнь онъ разумѣетъ только въ природѣ и для природы." Александра Павловна даже нѣсколько умилилась, услыхавъ такія хорошія, хотя и не совсѣмъ понятныя ей, слова.

А графъ Снядецкій-Луландинъ между тѣмъ расточалъ всѣ цвѣты своей петербургской свѣтскости предъ взиравшею на него безмолвно и какъ бы пытливо Машей. Она будто изучала его, она "такихъ" еще не видала. "Говори, говори, любопытно"! прочелъ бы онъ, еслибы былъ способенъ къ наблюдательности въ эту минуту, въ ея голубыхъ, искрившихся и внимательныхъ глазахъ. Но онъ, сидя противъ нея на кончикѣ кресла съ чашкою кофе въ рукахъ, до горячей влаги котораго не рѣшались еще притронуться его губы, онъ объяснялъ себѣ внимательное выраженіе этихъ глазъ тѣмъ выгоднымъ впечатлѣніемъ которое очевидно производила на нее его особа, его "свѣтское положеніе", интересъ вносимый въ ея "скучную деревенскую жизнь", тѣмъ что онъ разказывалъ ей о столичной жизни, о томъ высшемъ мірѣ о которомъ, говорилъ онъ себѣ, "она не можетъ имѣть никакого понятія"… Онъ со своего чиновничьяго міровоззрѣнія не въ состояніи былъ угадать что эта воспитанная въ деревенской глуши дѣвушка складывала въ умѣ своемъ изо всего того что сообщалъ онъ ей заключеніе о немъ самомъ не далеко расходившееся съ тѣмъ какое о немъ вывелъ большой петербургскій свѣтъ велѣлъ за его появленіемъ въ гостиныхъ въ его новопріобрѣтенномъ графскомъ званіи. Онъ почиталъ себя ровней, чуть даже не выше стоящимъ на іерархической лѣстницѣ ("вѣдь она же не титулованная", разсуждалъ онъ) этой дочери "никакой должности незанимающаго отставнаго генерала", которой повѣствовалъ онъ теперь все о тѣхъ же Александровскихъ кавалерахъ партнерахъ его въ клубѣ, о послѣднемъ выходѣ въ "Зимнемъ" и о назначеніи графа Паванова, — "этого véritable homme d'état", пояснилъ онъ внушительнымъ тономъ, — на высшій государственный постъ.

— Павановъ? повторила вопросительно Маша; — ахъ да! вспомнила она, — онъ еще родня папа.

— Родня? протянулъ Петръ Капитоновичъ съ особымъ оттѣнкомъ уважительности и впалъ даже въ нѣкоторую задумчивость по этому случаю.

"Тутъ все, все, — красота, воспитаніе, богатство, связи, большія связи"! перебиралъ онъ мысленно, — "и къ тому еще какой-то оригиналъ или лѣнтяй отецъ, который держитъ ее взаперти въ деревнѣ и ждетъ чтобы петербургскіе женихи явились къ нему сюда за лакомымъ кусочкомъ… Ну и прекрасно, прекрасно, я тутъ теперь, тутъ и посмотримъ теперь, посмотримъ…"

И Петръ Капитоновичъ умильно, искательно прижмуривая глазки отъ сладости охватывавшихъ его чаяній, обращался снова къ дѣвушкѣ съ разказами о шталмейстерѣ князѣ Шастуновѣ и статсъ-секретарѣ Мольскомъ, съ которыми онъ былъ "tout à fait intime"…

А на противоположномъ концѣ гостиной "Московскій браво", стоя покачиваясь на каблукахъ и вздергивая молодцоватымъ движеніемъ руки зуавскіе усы свои вверхъ, объяснялъ безмолвно курившимъ, сидя за диванѣ, хозяину дома и Павлу Васильевичу Юшкову "неисчислимыя выгоды" обѣщаемыя новопредполагавшеюся желѣзною дорогой, о которой, многозначительно подчеркивалъ Свищовъ, "онъ уполаомоченъ переговорить съ ними".

— Кѣмъ же это? коротко спросилъ Троекуровъ.

— Позвольте до поры до времени умолчать объ этомъ, съ тѣмъ же многозначительнымъ видомъ отвѣтилъ тотъ;- для насъ прежде всего важно чтобы ваше превосходительство и многоуважаемый Павелъ Васильевичъ, какъ лица вліятельныя не только въ здѣшнемъ уѣздѣ, но и во всей губерніи, дали, такъ сказать, моральную опору вашему проекту.

— "Вашему?" Кто же это вы? спросилъ опять Борисъ Васильевичъ;- извините меня, я съ анонимами имѣть дѣло не люблю.

Свищовъ сдвинулъ брови:

— Позвольте васъ спросить прежде всего, Борисъ Васильевичъ, признаете ли вы въ принципѣ полезность этой линіи?

— Это будетъ зависѣть отъ того на какое серіозное количество грузовъ можетъ разчитывать она, а слѣдовательно отъ степени ея доходности.

— У насъ все это выработано до малѣйшей подробности. Со мною здѣсь въ портфелѣ подробное исчисленіе, данныя, карта, смѣты, словомъ, всѣ нужныя и точнѣйшія свѣдѣнія… Я все это вамъ сейчасъ же представить могу… Вы на цифрахъ убѣдитесь что это будетъ одна изъ доходнѣйшихъ для своихъ акціонеровъ линій въ Имперіи.

— Мѣстности черезъ которыя должна пройти она могутъ дѣйствительно доставить ей значительное число зерна, но едва ли чего-либо другаго, замѣтилъ старикъ предводитель.

— А заводъ его превосходительства, воскликнулъ восторженно Свищовъ, — что онъ одинъ на нея грузовъ дастъ.

Троекуровъ холодно усмѣхнулся:

— Ну-съ, обо мнѣ вы пожалуста не хлопочите; я и безъ желѣзной дороги могу обойтись.

— Знаю-съ, знаю-съ, вскликнулъ опять тотъ:- у васъ на пятнадцать верстъ къ городу шоссе проводится на собственный вашъ счетъ; вы, по принципу Смайльса, все самопомощью, подмигнулъ онъ по привычкѣ, склоняя преувеличенно голову и прихлопнувъ каблуками. — Я впрочемъ, прошу вѣрить, ни какъ бы и не осмѣлился выразить что-либо что могло бы быть сочтено вами ca captatio benevolentiae, если смѣю такъ выразиться, съ моей стороны. Ваши гражданскіе принципы извѣстны… Я и имѣю единственно въ виду всѣмъ извѣстную ревность вашего превосходительства объ общемъ благѣ…

— Но позвольте, съ видимымъ неудовольствіемъ перебилъ его Троекуровъ, — прежде всего надо знать: входитъ ли эта линія въ предполагаемую правительствомъ сѣть?

— Нѣтъ-съ, не входитъ… Но ее включатъ, если только земство нашей губерніи согласно будетъ взять на себя иниціативу этого дѣла, вѣско произнесъ Свищовъ.

— Вотъ какъ. То-есть, какъ это было въ Орлѣ и Саратовѣ? Но съ тѣхъ поръ, если не ошибаюсь, состоялось именное повелѣніе чтобы никакихъ земскихъ дорогъ не строить и не гарантировать.

Свищовъ ухмыльнулся съ нѣкоторою уже торжественностью:

— Ни строить, ни гарантировать земству и не нужно будетъ. Желается только чтобъ отъ него получено было формальное постановленіе что оно считаетъ линію эту необходимою для пользы края.

— И такъ ему и поднесутъ ее, по щучьему велѣнью, вы полагаете? засмѣялся Павелъ Васильевичъ.

— Такъ и "поднесутъ", какъ вы изволите говорить, подтвердилъ, вторя его смѣху и садясь противъ него на стулъ, Свищовъ.

— Вы увѣрены? протянулъ, все болѣе и болѣе хмурясь, хозяинъ дома.

— Безъ этой увѣренности я бы и не осмѣлился заговоритъ съ вами объ этомъ предметѣ… Я для этого нарочно посланъ сюда изъ Петербурга…

— Въ качествѣ чего же? спросилъ Борисъ Васильевичъ такимъ тономъ который какъ бы сразу сбилъ съ позиціи петербургскаго посланца.

Онъ даже чуть-чуть покраснѣлъ:

— Я состою участникомъ въ компаніи, которой можетъ быть отдана постройка предполагаемой линіи, отвѣтилъ онъ не сейчасъ, — я предъ вами не считаю нужнымъ это скрывать… Каждый, вы понимаете, при общемъ нашемъ теперешнемъ дворянскомъ разореніи, принужденъ стараться пристроиться какъ можетъ… Я не полагаю впрочемъ, счелъ онъ нужнымъ примолвить уже бравурно, — я не полагаю чтобы было стыдно принимать участіе въ дѣлѣ гдѣ выгода которую можешь самъ получить отъ него сопряжена съ прямымъ благомъ цѣлыхъ сотенъ тысячъ населенія… Я вотъ въ этихъ самыхъ видахъ и уполномоченъ моими довѣрителями войти въ сношенія съ вліятельнѣйшими лицами въ земствѣ нашей и coсѣдней губерній, дабы склонить ихъ къ принятію активнаго, такъ сказать, участія въ предпріятіи дѣйствительно обѣщающемъ — ваше превосходительство никакъ не можете отвергнутъ это — развитіе величайшаго благосостоянія во всей окрестной странѣ.

Троекуровъ пристально воззрился въ него, и неожиданно разсмѣялся:

— Скажите откровенно, кому это нужно въ Петербургѣ?

"Московскій браво" не былъ рѣшительно способенъ къ дипломатической выдержкѣ. Распущенностъ и благёрство его натуры тотчасъ же сказались во всемъ выраженіи его задергавшагося лица, его плутовски замигавшихъ глазъ:

— Нужно-съ, до зарѣза нужно кое-кому высокопоставленному…

Но онъ тутъ же смекнулъ что это была далеко не подобающая серіозности предмета "tenue" съ его стороны и, быстрымъ превращеніемъ придавъ чертамъ своимъ глубокомысленность и таинственность, примолвилъ шепотомъ:

— Я могу вамъ только сказать, Борисъ Васильевичъ, что гарантіей въ успѣхѣ вашего дѣла служитъ ближайшее участіе въ немъ одной прекрасной особы… которой отказа бытъ не можетъ… И онъ подмигнулъ еще разъ.

Хозяинъ не далъ ему договорить. Онъ какъ-то весь разомъ поднялся съ мѣста:

— Ну, знаете, mon cher monsieur Свищовъ, мы лучше этотъ разговоръ оставимъ. Попробуйте ужь вашу агитацію — такъ вѣдь это, кажется, называется теперь въ газетахъ? — начать съ другихъ уѣздовъ или губерній; тамъ вы можетъ-быть найдете "вліятельныхъ людей" посговорчивѣе насъ съ Павломъ Васильевичемъ… Потому что, примолвилъ Троекуровъ, взглянувъ на стараго моряка, — мы съ нимъ вѣроятно и теперь, какъ всегда, не разойдемся во мнѣніи…

— Само собой! кивнулъ только подбородкомъ въ отвѣтъ старый морякъ — и поднялся тоже.

Они молча прошли чрезъ всю гостиную къ столу, за которымъ одиноко сражались въ пикетъ докторъ Ѳирсовъ и князь Пужбольскій, продолжавшій все также внутренно дуться на этихъ наѣхавшихъ во Всѣхсвятское гостей, которыхъ онъ за своемъ энергичномъ французскомъ діалектѣ называлъ мысленно огуломъ "une collection d'infects personnages".

Свищовъ, сильно озадаченный, но видавшій на своемъ вѣку и не такія, какъ говорится, "взбучки", язвительно поглядѣлъ во слѣдъ отходившимъ отъ него послѣднимъ "Могиканамъ стараго режима", дернулъ презрительно плечомъ, и безъ васъ, молъ, обойдется дѣло, и направился, улыбающійся, словно распредовольный, къ группѣ сидѣвшей около хозяйки.

Онъ взялъ стулъ, усѣлся прямо противъ нея и подмигнувъ по неизмѣнному обыкновенію сидѣвшему подлѣ нея Острометову, съ которымъ, несмотря на разницу лѣтъ, издавна состоялъ на ты, и обращаясь къ Александрѣ Павловнѣ:

— А вы не слышали, спросилъ онъ съ оника, — какъ поетъ другъ мой Etienne?

— Вы поете? спросила въ свою очередь Степу она.

— Второй Форъ и Котоньи [73], помилуйте! захихикалъ Свищовъ не то восторженно, не то насмѣшливо.

— Ахъ, тогда пожалуста laissez vous entendre!

И Александра Павловна повела глазами по направленію стоявшаго посреди гостиной большаго рояля: — вы сами аккомпанируете?.. А то Маша могла бы.

— Я давно отказался ото всякой итальянщины и мою только свое родное, сказалъ за это какъ бы отговариваясь Степа.

— Чайковскаго романсы поете? быстро отнеслась къ нему съ вопросомъ Маша, — я обожаю всю его музыку.

— Д-да, небрежно отвѣтилъ онъ, — но это не моя спеціальность.

Она открыла большіе глаза:

— А какая же ваша?

— Я цыганистъ, отвѣтилъ онъ, снисходительно улыбаясь.

— А!…

— Да-съ, вмѣшался Свищовъ, — и доходитъ въ этомъ жанрѣ до геніальности. C'est épatant de galbe! присовокупилъ онъ фигурнымъ языкомъ парижскихъ gommeux [74] и потянулъ усъ кверху.

— Не понимаю! проговорила дѣвушка, вопросительно глядя на него.

Онъ самодовольно ухмыльнулся:

— Языкъ мой все еще не можетъ отвыкнуть отъ своей парижской рѣчи, je vous demande grâce pour lui, mademoiselle. Я хотѣлъ сказать… Но не скажу, — вы сами поймете когда услышите моего друга Etienne… Матрена Ивановна съ тобой? обратился онъ къ Острометову съ нежданнымъ вопросомъ, отъ котораго ничего не понявшей въ немъ Александрѣ Павловнѣ сдѣлалось даже въ первую минуту жутко.

— Обязательно; мы съ ней не разстаемся, отвѣтилъ, осклабясь въ свою очередь, Степа.

— "Матрена Ивановна" друга моего Этьена, поспѣшилъ объяснить Свищовъ, во успокоеніе замѣченнаго имъ ужаса хозяйки, — не есть какая-либо женская особа plus ou moins pschut, [75] а нѣкое мусикійское орудіе которымъ онъ владѣетъ не хуже знаменитаго Сихры. [76] А "Матреной Ивановной" названо оно Этьеномъ изъ присущаго ему чувства патріотизма, расхохотался невѣдомо къ чему Свищовъ. — Теки за Матреной Ивановной, Etienne!

Степа всталъ и поспѣшно направился изъ гостиной въ переднюю.

Графъ Петръ Капитоновичъ Снядецкій-Лупандинъ счелъ нужнымъ заявить о своемъ недоумѣніи относительно того что довелось ему слышать сейчасъ:

— О какомъ это "орудіи" вы говорила и почему оно доkжно называться "Матреной Ивановной", не понимаю!..

И онъ съ нѣкоторымъ ироническимъ намѣреніемъ приподнялъ плечи и прищурился на "московскаго браво".

— Есть много на землѣ и небѣ, другъ мой графъ, что и не снилось вамъ на берегахъ Невы, возразилъ на это находчивый Свищовъ;- воззрите и уразумѣйте! примолвилъ онъ, указывая на Степу, возвращавшагося въ комнату съ крупною, украшенною перламутромъ, семиструнною гитарой въ рукѣ.

— Гитара! Все же не понимаю почему она должна называться Матреной Ивановной, игриво началъ опять графъ:- инструментъ преимущественно испанскій; ее бы скорѣе слѣдовало назвать Инезильей или Пахитой, n'estce pas, mademoiselle? обратился онъ съ этимъ вопросомъ и умильною улыбкой къ Маріи Борисовнѣ.

Она ничего не отвѣтила, съ видимымъ молодымъ любопытствомъ вся устремившись глазами на Острометова и его "орудіе".

— Такъ прикажете? спросилъ тотъ хозяйку, усаживаясь на прежнее мѣсто.

— Ахъ пожалуста, я очень рада….

— Съ чего же начать? говорилъ онъ, натягивая колки на ручкѣ гитары.

— А вотъ сейчасъ графъ про Испанію сказалъ: ты и поднеси ему изъ андалузской поэзіи, посовѣтовалъ Свищовъ.

Степа запѣлъ. Голосъ его, уже значительно надорванный, звучалъ все еще прелестными звуками мягкаго груднаго баритона съ теноровымъ тембромъ и наусканнымъ цыганскимъ пошибомъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ по качеству голосовъ которые, какъ большинство получаемыхъ русскими людьми отъ природы даровъ, гибнутъ безвременно отъ нерадѣнія и недостатка школы… Пѣлъ онъ на весьма извѣстный, дѣйствительно испанскій мотивъ какія-то невозможныя слова:

За любовь мою въ награду

Ты мнѣ слезку подари, —

И помчусь я съ ней въ Гренаду

На крылахъ моей любви.

Разсѣянные по угламъ гостиной чада и домочадцы Всѣхсвятскаго торопливыми и осторожными шагами потянулись къ поющему и сомкнулись кругомъ него внимательною тѣсною стѣной. Пужбольскій, сдававшій въ эту минуту карты, откинулся, не додавъ прикупки, въ спинку своего стула, восклицая:

— Tudieu, quelle voix!… Но что это за слова, какія онъ слова поетъ?

Тамъ я въ перстень драгоцѣнный

Эту слезку заключу,

И за талисманъ чудесный

Своей кровью заплачу,

продолжалъ заливаться Степа.

— Non, c'est un peu fort, это чортъ знаетъ что такое! такъ и прыснулъ пламенный князь, вскакивая съ мѣста;- онъ хочетъ летѣть въ Гренаду со слезкой, съ одною слезкой, pour la fourrer dans une bague…. Да вѣдь она по дорогѣ сто тысячъ разъ успѣетъ высыхать "на крылахъ его любви"… И онъ за это будетъ свою кровь проливать; oh l'imbécile, l'imbécile!….

Онъ кинулся съ мѣста къ пѣвцу, сопровождаемый смѣшливымъ докторомъ, которому и голосъ Острометова, и этотъ комическій взрывъ его партнера доставляли равно не малое удовольствіе.

— Pardon, monsieur, обратился князь къ Степѣ, едва допустивъ его допѣть до конца, — кто эти слова сочинилъ: которыя вы сейчасъ пѣли?

Стела какъ бы смущенно опустилъ глаза:

— Пріятель мой одинъ…

— Самъ, самъ творилъ, прервалъ его Свищовъ, надрываясь отъ хохота и подмигивая спрашивавшему обоими глазами:- все его, и слова и музыка, подчеркнулъ онъ лукаво.

— Ah!… Alors je n'ai rien à dire, проговорилъ кланяясь Пужбольскій, и быстро зашагалъ назадъ къ покинутому имъ игорному столу.

Инцидентъ этотъ нисколько впрочемъ не помѣшалъ дальнѣйшему успѣху "втораго Фора". Несомнѣнно красивый голосъ его и самый этотъ цыганскій пошибъ его пѣнія, неотразимо дѣйствующій на русскіе нервы, произведи на зрителей самое чарующее впечатлѣніе. Маша, не отрываясь, слѣдила за переборами руки его по струнамъ гитары, какъ будто отъ нихъ, отъ этихъ струнъ, неслись тѣ живые звуки которые глубоко хватали ее за душу; но глазъ она не поднимала. "Взглянешь на его лицо — и разочаруешься", проносилось у нея въ мысли…. Самъ Борисъ Васильевичъ, опустившись въ отдаленіи въ кресло и закрывъ глаза рукой, словно ушелъ весь во мглу какихъ-то далекихъ, щемящихъ воспоминаній. Учитель Молотковъ, самъ весьма музыкальный и обладавшій хорошимъ голосомъ молодой человѣкъ, билъ безсознательно ладонями по воздуху, намѣчая ладъ пѣсни и весь словно потонувъ въ ея забирающей мелодіи…

Но вотъ Степа оборвалъ вдругъ, шевельнулъ плечами, оглянулся кругомъ какимъ-то строгимъ взглядомъ. Руки его мягко притронулись къ струнамъ опять…

Ай, ту, береза…

Началъ онъ pianissimo, и чѣмъ-то неотразимо жгучимъ ударило теперь по сердцамъ у всѣхъ. Что-то ни съ чѣмъ не сравнимое, родное, самобытное, несущее къ какой-то далекой, таинственной старинѣ, что-то бодрящее и сладко томительное въ одно и то же время плыло и сверкало въ волнѣ этихъ звуковъ, приправленныхъ какими-то безсмысленными, дикими словами… Все замерло на мигъ въ лихорадочномъ ожиданіи, готовое тутъ же пристать на самой вершинѣ постепенно крѣпчавшаго crescendo…

Aй, ту, береза,

Ту мира береза,

Ай, ту, матессе,

А я твереза.

Ой, думала, думала,

Ой, гадала, гадала! [77]

И дѣйствительно, Острометовъ внезапно метнулъ еще разъ взглядомъ кругомъ, и всѣ, Маша, Молотковъ, Пецъ, Гриша, докторъ Ѳирсовъ, сіяя мгновенно загорѣвшимися глазами, подхватили разомъ:

Ай, ту, береза…

— Народъ сочинившій такую вещь — великій народъ, батенька мой! вскликнулъ докторъ Ѳирсовъ, швыряя карты свои на столъ въ порывѣ восторга.

— Не сочинилъ, закипятился тутъ же Пужбольскій, — а занесъ съ какихъ-нибудь вершинъ Памира, или въ Золотой Ордѣ ей научился. Это Востокъ, чистый Востокъ, mon cher monsieur…

— Россія-матушка, ширь, русская, необъятная ширь, стоялъ на своемъ Ѳирсовъ, смаргивая съ рѣсницъ выкатившіяся на нихъ слезы.

Одинъ графъ Снядецкій-Лупандинъ не примыкалъ впечатлѣніями своими къ такому потоку общаго увлеченія. Онъ даже удивлялся что "дѣвушка хорошаго дома какъ дочь генерала Троекурова могла такъ прямо, вмѣстѣ съ какими-нибудь служащними у ея отца" подпѣвать "глупой цыганской пѣснѣ"… "Ужъ конечно въ Петербургѣ она себѣ этого сдѣлать не позволила бы… но тутъ, конечно, провинція"… А "этотъ поющій купчикъ" на котораго "точно на Патти глазѣетъ и съ ума сходитъ здѣшняя деревенщина", — '"онъ ему рѣшительно не правился…

Подсѣвшій къ нему Свищовъ еще болѣе разбередилъ проступавшее у него чувство нерасположенія къ "этому купчику":

— Талантъ-съ своего рода, шепнулъ онъ ему на ухо, подмигивая и хихикая, — соперникъ опасный!

Петръ Капитоновичъ огрызся:

— Не нахожу, и притомъ къ чему тутъ вы о какомъ-то соперникѣ говорите!..

И онъ отвернулся отъ него, изображая на лицѣ своемъ оскорбленное достоинство.

— Тридцать тысячъ дохода и отъ поротыхъ Татарами знаменитыхъ бояръ происходитъ, хихикнулъ еще разъ ему подъ ухо, не смущаясь, нахалъ.

— Еще, еще, пожалуста!.. раздавалось кругомъ между тѣмъ.

— "Чаруй меня, чаруй"! запѣлъ даже съ мѣста, къ общему хохоту, своимъ фальшивымъ голосомъ Ѳирсовъ на припѣвъ извѣстнаго романса Даргомыжскаго.

Пѣніе продолжалось до истощенія всего имѣвшагося въ запасѣ у Степы репертуара. Общее настроеніе притомъ поднято было до той точки возбужденія за которою неминуемо должно слѣдовать утомленіе. Но всѣ еще глаза горѣли, и что-то разнѣженное сказывалось у всѣхъ на лицахъ…

— А гдѣ же Вася? спросила вдругъ Александра Павловна, обернувшись къ наставнику сына, Павличку, тихо въ эту минуту подошедшему и опустившемуся на стулъ за ея кресломъ;- онъ тутъ былъ сейчасъ…

— Онъ сказалъ мнѣ что къ себѣ пойдетъ, отвѣтилъ тотъ какъ бы нѣсколько недовольнымъ тономъ.

— Здоровъ онъ? тревожно спросила она.

— Совсѣмъ здоровъ, я спрашивалъ…

— Такъ отчего же… не договорила она.

— "Шумно", говоритъ, "слишкомъ".

Она вздохнула.

— Я его удерживалъ… Но полагаю что было бы вредно еслибы принуждали его къ, тому что противно его наклонностямъ. Это только заставило бы его упорнѣе слѣдовать имъ, объяснилъ, будто извиняясь въ чемъ-то, Павличекъ.

— Да, да, конечно, прошептала Александра Павловна, подавляя новый вздохъ.

— Ну-съ, пора, Троженковъ ждетъ васъ, шепнулъ, подходя опять къ графу, "московскій браво", — десятый часъ въ началѣ, пока доѣдемъ…

Петръ Капитоновичъ растерянно (ему даже жутко стало отъ мысли что "вотъ-вотъ сейчасъ и уѣхать отсюда надо") взглянулъ на него, но тутъ же послушно поднялся съ мѣста и сталъ прощаться.

— Развѣ вы не поужинаете съ нами? спросила любезно удерживая его хозяйка.

— Mille mercis, madame, отвѣтилъ за него расшаркиваясь Свищовъ, — луна взошла, какъ разъ время пуститься въ путь по нашимъ отвратительнымъ путямъ прегражденія, сострилъ онъ;- au clair de la lune mon ami Pierrot и покорный вашъ слуга будутъ имѣть по крайней мѣрѣ возможность знать на какомъ именно мѣстѣ обречены они сломить себѣ шею, громко захохоталъ онъ въ заключеніе, между тѣмъ какъ исполненное все того же достоинства лицо его товарища по путямъ прегражденія стало вдругъ чернѣе, тучи.

Степа, перекинувъ черезъ плечо орденскую ленту, на которой подвязана была его "Матрена Ивановна" — что придавало ему нѣкій видъ маскараднаго трубадура, — принялся прощаться въ свою очередь.

— Спасибо вамъ, ото всей души спасибо! горячо проговорила Маша, протягивая ему руку и крѣпко, своимъ мужскимъ движеніемъ, сжимая ее, — вы вамъ всѣмъ доставили сегодня такую радость… Я говорю радость — это больше чѣмъ удовольствіе… Надѣюсь, это не въ послѣдній разъ?

Онъ не успѣлъ отвѣтить.

— N'ayez peur, mademoiselle, возгласилъ за него Свищовъ, — другъ мой Etinne и не разрывная съ нимъ Матрена Ивановна къ услугамъ вашимъ во всѣ дни и часы ихъ музами хранимаго существованія.

— Позвольте, говорилъ тѣмъ временемъ графъ, подходя къ Борису Васильевичу и раскланиваясъ съ самою отборною свѣтскостью, — позвольте выразить вашему превосходительству душевнѣйшую благодарность за ласковый пріемъ вашъ… и вмѣстѣ съ тѣмъ надѣяться что вы не откажете мнѣ въ дозволеніи теперь, какъ сосѣду, наскучать вамъ изрѣдка моимъ посѣщеніемъ…

— Очень радъ… До свиданія! промолвилъ Троекуровъ, пожимая протянутую ему руку. — Прощайте-съ, замѣтно подчеркнулъ онъ, отвѣчая этими словами на прощальный поклонъ подошедшаго въ эту минуту Свищова…

"Э-э, да это, братъ, тебѣ абшидъ en toute forme", основательно объяснилъ себѣ Петръ Капитоновичъ и покосился на своего спутника, сложивъ губы въ презрительную по адресу его улыбку.

Хозяева, по неизмѣнному ихъ обычаю, проводили гостей до самой передней.

— Il est vraiment tout à fait impossible, ce monsieur Свищовъ, тихо сказала мужу, возвращаясь въ гостиную, Александра Павловна, — у него со всѣми такая непріятная фамильярностъ…

— Всѣ они хороши, промолвилъ сквозь зубы Борисъ Васильевичъ:- обращики русской воспитанности въ послѣдовательности поколѣній.

И онъ отошелъ къ Павлу Васильевичу Юшкову и усѣвшемуся подлѣ него директору завода Пецу, оживленно о чемъ-то заговорившимъ въ эту минуту.

Александра Павловна быстро прошла чрезъ гостиную въ свой покой, а оттуда въ отдѣленіе дома которое занимали сынъ ея и Вячеславъ Іосифовичъ Павличекъ.

Между тѣмъ, въ тарантасѣ, увозившемъ изъ Всѣхсвятскаго графа Снядецкаго-Лупандина съ его спутникомъ Свищовымъ, происходилъ такого рода разговоръ.

— Вы меня извините, говорилъ Петръ Капитоновичъ (онъ былъ очень возбужденъ и видимо старался поддержать въ себѣ это возбужденіе), — вы меня извините, но я принужденъ выразить… замѣтить, такъ сказать, вамъ мое удивленіе тому какъ вы, можно сказать, странно… болѣе даже чѣмъ странно, относились ко мнѣ въ домѣ гдѣ я въ первый разъ… и гдѣ по моему положенію я заслуживаю, позвольте мнѣ сказать, болѣе уваженія…

— Да вы это о чемъ, съ чего вы? спрашивалъ недоумѣло "московскій браво", стараясь въ темнотѣ разглядѣть выраженіе лица говорившаго.

— Тѣмъ болѣе, продолжалъ язвительно тотъ, — что, сколько я могъ замѣтить, сами вы не пользуетесь въ этомъ домѣ какимъ-нибудь, такъ сказать, особеннымъ расположеніемъ.

— А на чорта оно мнѣ нужно! воскликнулъ нахалъ, — плюю я на ихъ расположеніе.

— Такъ, можетъ-быть, и они со своей стороны… началъ и не договорилъ графъ, — а это мнѣ, позвольте вамъ сказать, весьма непріятно что вы позволяете себѣ при дамахъ называть меня такимъ неприличнымъ образомъ…

— Какъ это зазывать… про что это вы?

— Сами, кажется, должны понять!… Еслибы мы были съ вами и въ болѣе, такъ сказать, интимныхъ отношеніяхъ, такъ и тутъ… А мы съ вами недавно только на желѣзной дорогѣ познакомились, и вы позволяете себѣ при дамахъ называть меня какимъ-то Pierrot… Я для васъ не pierrot, милостивый государь, и ни для кого не желаю быть Pierrot, и не могу дозволить вамъ этой дерзости, кипятился все болѣе и болѣе Петръ Капитоновичъ, — не могу и не хочу! кричалъ онъ уже крикомъ, стуча кулакомъ по кожанному фартуку пристегнутому къ кузову тарантаса.

Свищовъ расхохотался самымъ безцеремоннымъ образомъ:

— Ахъ, такъ это вы вотъ изъ-за чего, изъ-за французской пѣсенки, которую всякое малое дитя знаетъ:

Au clair de la lune Mon ami Pierrot…

— И я знаю-съ, я не хуже васъ воспитанъ:

Prête-moi ta plume

и прочее… Только вы не имѣли никакого права относить это ко мнѣ, и я покорнѣйше прошу васъ не забывать что я въ моемъ положеніи… въ моемъ, такъ сказать, званіи, произнесъ онъ съ необыкновенною внушительностью, — не могу этого ни вамъ, ни кому иному на свѣтѣ дозволить.

— Ого, какъ грозно, ваше сіятельство! захохоталъ, не смущаясь, изъ своего угла Свищовъ;- это что же должно собою изображать: вызовъ мнѣ что ли?

— То-есть, какъ вы это понимаете: "вызовъ"? опѣшилъ внезапно графъ Снядецкій-Лупандинъ.

— На барьеръ, то-есть, желаете поставить меня? объяснилъ спокойно тотъ;- такъ я отъ этого никогда не отказываюсь, считаю долгомъ предварить васъ.

Петру Капитоновичу сдѣлалось холодно:

— Я полагаю, въ настоящемъ случаѣ было бы, такъ сказать, рановременно прибѣгать къ такой крайности, пробормоталъ онъ, кутаясь какъ-то особенно тщательно въ шинель свою, — но я васъ очень прошу впредь…

— Такъ что жь объ этомъ толковать! перебилъ его спутникъ за полусловѣ. — Есть у васъ спички папироску зажечь?..

XIII

Гриша Юшковъ въ теченіе всего вечера не проронилъ ни слова. Онъ сидѣлъ вдали отъ пѣвшаго Острометова, погруженный въ какое-то странное настроеніе духа. Волна пѣнія уносила и его вмѣстѣ съ прочими, но къ сладостному ощущенію производимому на него этимъ пѣніемъ примѣшивалось какое-то назойливое ощущеніе недовольства, что-то похожее на досаду не то за самого себя, не то на пѣвца, на нескрываемый восторгъ возбуждаемый его голосомъ въ слушателяхъ его и слушательницахъ… Этотъ "концертъ", проносилось у него въ мысли, нарушалъ весь обычай, весь издавна знакомый и дорогой ему обычай вседневной жизни во Всѣхсвятскомъ: тихіе разговоры въ тѣснодружескомъ кружкѣ или чтеніе хорошей книги за круглымъ столомъ, на которое послѣ вечерняго чая собирались всѣ жители дома, веселый смѣхъ Маши, вѣчные споры его съ нею… Онъ ѣхалъ изъ Петербурга радостно чая найти все тѣми же эти издавна заведенные милые ему порядки. И вдругъ не то, совсѣмъ не то: новыя лица, глупая гитара какая-то… И никогда музыкантшею она не была, а теперь и не оторвешь ее, точно будто околдованная сидитъ…" И онъ изподлобья слѣдилъ, все замѣтнѣе хмурясь и покусывая губы, за восхищеннымъ выраженіемъ искрившихся глазъ дѣвушки, — и на душѣ его становилось все тоскливѣе и тоскливѣе…

Онъ поспѣшно поднялся съ мѣста и отошедъ въ самый отдаленный уголъ гостиной, къ одному изъ оконъ выходившихъ въ садъ, въ ту минуту когда гости поднялась прощаться: ему инстинктивно претило быть вынужденнымъ подать руку этимъ незнакомымъ и уже антипатичнымъ ему людямъ.

Въ окно свѣтилъ сквозь полуобнаженныя еще вѣтви кленовъ и лилъ поднявшійся на темно-голубое ночное небо мѣсяцъ и какія-то веселыя узорчатыя тѣни бѣжали, словно играя, по дорожкамъ сада, по просохшей уже глади террасы разстилавшейся предъ домомъ. Гриша заглядѣлся за нихъ и обернулся лишь когда никого изъ "чужихъ" уже не оставалось въ гостиной. Пецъ, Молотковъ, Blanchard вышли вслѣдъ за хозяевами въ сѣни провожать ихъ. Одинъ Павелъ Васильевичъ, убаюканный музыкой, остался дремать въ углу дивана, да князь Пужбольскій съ докторомъ Фирсовымъ продолжали сражаться въ пикетъ на противоположной сторонѣ комнаты… Но нѣтъ, вотъ и она тутъ, — Маша… Она откинулась головой въ спинку своего кресла и, уложивъ руки на его ручки, сидитъ недвижно, уставившись взглядомъ въ пространство въ какомъ-то "блаженномъ", желчно сказалось ему въ мысли, забытьи…

Онъ подошелъ къ ней съ какимъ-то страннымъ смущеніемъ.

— Я не зналъ, началъ онъ съ напускною насмѣшливостью, — что на васъ такъ можетъ сильно дѣйствовать музыка.

— Почему же не думали? сказала она, не перемѣняя положенія.

— Вы никогда даже и учиться ей не хотѣли. Я помню что изъ-за этого въ оны дни было у насъ слезъ и капризовъ съ маменькой, засмѣялся онъ въ отвѣтъ.

— И не хотѣла играть никогда, потому что чувствовала что никогда изъ этого у меня ничего не выйдетъ. И оттого именно что любила всегда музыку, не хотѣла оскорблять своихъ ушей тѣмъ что могла ожидать отъ собственнаго моего исполненія.

— Оригинально, какъ и все у васъ, а впрочемъ…

Онъ не договорилъ.

— "Впрочемъ" что?

И она пристально теперь остановила на немъ свои лучистые глаза.

— Вы для меня теперь почти совсѣмъ новое лицо. Я оставилъ васъ ребенкомъ…

— А теперь, перебила она его, — заходите во мнѣ такую перемѣну что узнавать болѣе не хотите. Такъ?

— Почему же "не хочу?" возразилъ онъ съ живостью;- очень прошу напротивъ.

— Чего это?

— Позволить возобновить съ вами знакомство, насилованно засмѣялся онъ опять.

— Вы въ самомъ дѣлѣ этого желаете? спросила чуть не строго дѣвушка.

— Я полагаю что сомнѣваться въ этомъ вы даже права никакого не имѣете, сказалъ на это Гриша, подавляя внезапное смущеніе.

Она опустила на мигъ глаза, сжалъ раздумчиво брови:

— А Петербургъ что же? какъ бы ни къ селу на къ городу обратилась она къ нему съ вопросомъ.

Но онъ повялъ.

— Тоска, мертвечина, отвращеніе! вырвалось у него прямо изъ души.

Она улыбнулась чуть-чуть, какъ бы одобрительно кивнула подбородкомъ, замолкла опять на минуту и вдругъ подняла на него еще разъ глаза снизу вверхъ во всю сіяющую ширину ихъ.

— А я кого-то видѣла въ Венеціи, Григорій Павловичъ!..

— Кого это? спросилъ онъ дрогнувшимъ невольно голосомъ и мгновенно вспыхивая по самые глаза.

— Вотъ этого я терпѣть не могу, — лицемѣрія! вскликнула пылко Маша:- вы очень хорошо знаете о комъ я говорю.

— Положимъ знаю, отвѣтилъ онъ не сейчасъ, — что же изъ этого?

Она въ свою очередь не сейчасъ отвѣтила:

— Это вамъ лучше звать чѣмъ мнѣ.

— Мнѣ это все равно, произнесъ онъ съ неожиданною, поразившею дѣвушку искренностью выраженія твердостью.

— И это правда? протянула она, глядя на него избока.

— Что же вы полагаете, и онъ пожалъ плечами, — если кто-нибудь схватилъ простуду, такъ ему вѣкъ и оставаться простуженнымъ.

— Такъ это часто и бываетъ, возразила она вдумчиво.

Онъ усмѣхнулся опять:

— Нѣтъ, слава Богу, я изъ больницы выписался. Чуть-чуть замѣтная улыбка пробѣжала по губамъ Маши, но она какъ бы недовѣрчиво, медлительно закивала своею бѣлокурою головкой.

— Вы не вѣрите? поспѣшно спросилъ онъ.

— Почему же, если вы говорите… Только…

Она не договорила, какъ бы о чемъ-то задумавшись вдругъ.

— Что "только"?

— Нѣтъ… я думала, чѣмъ же вы жить теперь будете…

"Тобою"! чуть не сорвалось съ устъ молодаго человѣка въ какомъ-то внезапномъ порывѣ всего его охватившей нѣжности.

— Такъ вы полагали что безъ этого мнѣ и жить нельзя будетъ? сказалъ онъ громко, стараясь придать голосу своему насмѣшливый оттѣнокъ;- въ мои годы есть въ жизни другіе задачи и идеалы.

— Ну да, "въ ваши годы", это у васъ старая привычка говорить о вашихъ годахъ; только годы ничего не значатъ… Вы знаете пословицу: каковъ въ колыбелькѣ, таковъ и въ могилкѣ…

Она вдругъ вздохнула:

— У васъ характера нѣтъ, Гриша, вотъ бѣда!

Гришу Юшкова всего передернуло. Ничто такъ обидно и болѣзненно не могло задѣть его какъ подобный упрекъ, и потому именно болѣзненно и обидно что самъ онъ въ глубинѣ сознанія не могъ не призвать всей основательности этого упрека. Но все же не хотѣлось ему склонить безотвѣтно голову подъ этимъ ударомъ:

— Съ вашей стороны не великодушно, во-первыхъ, злоупотреблять превосходствомъ характера вашего надъ моимъ, подчеркнулъ онъ, стараясь принять шутливый тонъ;- а, во-вторыхъ, если это и дѣйствительно такъ, такъ вѣдь это относится не къ одному мнѣ, Марія Борисовна. Я сынъ своего вѣка, а люди этого вѣка всѣ, какъ извѣстно, безхарактерны… Возьмите хоть всѣ мужскіе типы у Тургенева; развѣ въ нихъ вы найдете хоть одного героя похожаго на тѣхъ которыми восхищаетесь вы въ Валтеръ-Скоттѣ или даже въ вашихъ нынѣшнихъ англійскихъ романахъ? Всѣ они въ своемъ родѣ Гамлеты… или вѣрнѣе даже Гамлетики, маленькіе, узенькіе Гамлетики, прибавилъ онъ съ невеселою ироніей, — но во всѣхъ ихъ одна общая имъ черта: преобладаніе разсудка, фантазіи, "рефлективности", какъ говорится, надъ волей, надъ дѣйствіемъ. Положимъ, самъ Тургеневъ принадлежалъ къ типамъ этого сорта, но всѣ мы воспитались на нихъ и на немъ; всѣ мы взросли подъ условіями при которыхъ не на чемъ было развиваться въ насъ элементу воли, некуда было употребить ее…

— А отецъ мой? а вашъ отецъ? пылко перебила его Маша, — вы ими были воспитаны, а никѣмъ другимъ; развѣ есть въ нихъ хоть тѣнь чего-нибудь похожаго на наши жалкіе "Тургеневскіе типы"?.. Я ихъ отъ этого и терпѣть не могу всѣхъ что они такъ жалки, такъ постыдны для васъ, Русскихъ!..

Горячія слова эти отозвались новымъ щемящимъ чувствомъ въ душѣ молодаго человѣка.

— Да, пробормоталъ онъ, — отецъ вашъ, мой отецъ — это другіе люди, но вы забыли о той прежней школѣ чрезъ которую прошли они, о тѣхъ устояхъ на которыхъ держалось все то чему служили они. А вѣдь мы, мое поколѣніе, мы взросли на свѣжихъ обломкахъ стараго и въ хаосѣ постройки новаго, недодуманнаго, недодѣланнаго, недосказаннаго. У насъ изъ рукъ вырвали нити. связывавшія насъ съ прошлымъ, а свѣта не дали чтобы разобраться въ темнотѣ обѣщаемаго намъ будущаго. Откуда же намъ характера набраться, Марья Борисовна?

Она медленно покачала головой:

— Не то, совсѣмъ не то вы говорите. Они, тѣ о комъ я сказала, вынесли изъ стараго все лучшее что можетъ служить и теперь, и чѣмъ они и теперь "служатъ", какъ вы говорите. Ничего отъ васъ больше и не требуется — живите, поступайте такъ какъ они живутъ и поступаютъ, по совѣсти и по долгу.

— Я не полагаю чтобы съ этой стороны могъ кто-либо обвинить меня, возразилъ нѣсколько обидчивымъ тономъ Гриша.

— Ахъ, вы не понимаете меня! вскликнула нежданно со слезами въ голосѣ дѣвушка:- я видно не умѣю объяснить, но понимаете вы что мнѣ это больно, точно ножемъ меня рѣжутъ когда я вижу что послѣ того, — вы знаете, проговорила она какъ бы въ скобкахъ, — другое совсѣмъ чѣмъ прежде думаютъ о васъ всѣ у насъ. Вы можетъ-быть и не замѣтите сами, потому что васъ все такъ же любятъ какъ прежде, но… не знаю какъ это сказать… но уже не вѣрятъ въ васъ такъ, какъ до этого.

— Вамъ и не нужно было говорить мнѣ объ этомъ, вздохнулъ Гриша: — я чутокъ на такіе оттѣнки, я давно замѣтилъ… H не виню никого: такъ это и должно было случиться… Обо мнѣ составилось мнѣніе въ теченіе годовъ котораго я въ дѣйствительности не заслуживалъ, — никто не виноватъ, кромѣ меня самого, въ томъ что подо мной разбился пьедесталъ на который возвела меня слишкомъ большая благосклонность къ моей особѣ… А теперь все кончено, Марья Борисовна, да? спросилъ онъ дрожащимъ шепотомъ, съ лихорадочною тревогой въ глазахъ.

— Ахъ, и не знаю, ничего я не знаю! вскликнула она, вскакивая нежданно съ мѣста, — ничего не могу сказать.

И она быстрыми шагами отошла отъ него.

— Куда же вы? спросилъ онъ чуть не съ отчаяніемъ.

— Къ брату Васѣ. Мама сейчасъ прошла, вы и не замѣтили… Она навѣрно къ нему, не заболѣлъ ли онъ!…

XIV

Онъ давно душою жаркой,

Въ перегарѣ силъ,

Всю неволю жизни яркой

Втайнѣ отлюбилъ…

И не разъ въ минуты битвы

Съ жизнью молодой,

Въ упоеніи молитвы

Находилъ покой.

Фетъ. Легенда.

По пути къ покоямъ брата Маша встрѣтилась съ возвращавшеюся оттуда матерью.

— Ты къ Васѣ? спросила Александра Павловна.

— Да, maman, я вижу вы ушли къ нему и подумала, здоровъ ли онъ…

— Ничего, говоритъ, совершенно здоровъ, и дѣйствительно жару нѣтъ, голова свѣжа. Онъ ушелъ къ себѣ потому, говоритъ, "слишкомъ шумно" и онъ этого не любитъ… Ахъ, Боже мой, проговорила вдругъ болѣзненно Александра Павловна, опускаясь въ кресло (разговоръ происходилъ въ ея маленькой гостиной), — я ужъ и не знаю что будетъ съ нимъ дальше.

— Съ Васей, maman?.. o чемъ вы безпокоитесь?

— Ахъ, Marie, развѣ ты не вы лишь, развѣ онъ похожъ на мальчика его лѣтъ! Ни рѣзвости, ни смѣха, безотвѣтный и смиренный какой-то, точно подстрѣленная птичка…

— Онъ прелесть просто, maman, святой какой-то! вскликнула восторженно Маша.

Александра Павловна вздрогнула вся отъ словъ дочери:

— Ахъ вотъ то что ты говоришь, вотъ это самое мнѣ и страшно въ немъ!..

Маша, съ присущею ей порывистостью, кинулась на колѣна предъ матерью, охватила шею ея обѣими руками, цѣлуя ее въ лобъ, въ щеки, въ глаза.

— Мамочка, душечка моя, говорила она не то плача, не то смѣясь, — вѣдь это же все отъ васъ у него, эта кротость, смиреніе, онъ вамъ настоящій сынъ! На что же вы сѣтуете?

Александра Павловна въ свою очередь прижала обѣими руками къ груди своей бѣлокурую головку дочери.

— Нѣтъ, Маша, нѣтъ, я въ его годы не такая была, я не объ одномъ Богѣ думала.

Она сложила пальцы и хрустнула ими судорожнымъ движеніемъ.

— И ужасно то что я не могу, я не въ правѣ… вѣдь правда, Маша, съ тревожною поспѣшностью прибавила она, — не смѣю упрекать его въ этомъ, потому всѣ мы, христіане, должны прежде всего о Богѣ думать. Но онъ, она вздрогнула опять, — онъ, прости меня Господи, онъ уже слишкомъ… И отецъ твой это видитъ, и это его мучаетъ, я знаю…

— Да о чемъ вы, maman, о чемъ? спрашивала тревожно Маша;- Вася очень чувствителенъ, за него сегодня этотъ молебенъ за Государя и то что разказывалъ Гриша очень подѣйствовало, это правда; ему, я понимаю, представилось что въ такой денъ эти гости, и музыка… Онъ былъ такъ настроенъ что это все могло показаться ему… грѣхомъ, и онъ ушелъ отъ него. Но все-таки я не вижу почему вамъ такъ безпокоиться, maman…

Александра Павловна тихо провела рукой по лбу:

— Не знаю, Маша; еслибъ я одна была у него, я можетъ-быть и не безпокоилась бы такъ. На все воля Божія, Онъ лучше знаетъ… Но Вася у отца единственный сынъ, и я понимаю что Борисъ не такого бы хотѣлъ въ немъ видѣть…

Она примолкла на мигъ, глянула безконечно нѣжнымъ взглядомъ въ глаза все такъ же колѣнопреклоненной предъ ней дочери, и чуть-чуть усмѣхнулась.

— Тебѣ бы надо было родиться мальчикомъ, Marie, а ему быть бы вмѣсто тебя. Ты была бы готова на всякую battle of life… [78] Ты говорила съ Гришей сейчасъ? спросила она почти безъ перерыва, съ видимымъ желаніемъ перемѣнить разговоръ.

— Говорила maman, да! отвѣтила дѣвушка, прямо глядя матери въ лицо.

— Что же онъ? спросила та какъ бы нѣсколько неувѣреннымъ голосомъ.

Маша широко улыбнулась:

— Онъ говоритъ что "выписался изъ больницы".

— Это что же значитъ, — развѣ онъ былъ боленъ въ Петербургѣ?

— Это онъ, мамочка, symboliquement parlant, и Маша совсѣмъ ужъ разсмѣялась;- это значитъ, то-есть, что онъ о той, вы знаете, больше не думаетъ.

— Это онъ самъ тебѣ сказалъ или ты объ этомъ начала? спросила ее поспѣшно мать.

— Я сказала ему что встрѣтились съ ней за границей.

— Ахъ, зачѣмъ ты, зачѣмъ?..

— Потому что и теперь, какъ и во всемъ, maman, я желаю знать ясно à quoi m'en tenir, твердо и отчетливо отвѣтила на это Маша.

Александра Павловна видимо хотѣла сказать что-то, но сочла неудобнымъ или несвоевременнымъ говорить: она только вздохнула и поднялась съ мѣста.

— Такъ иди къ Васѣ, поговори съ нимъ… Онъ тебѣ, какъ сестрѣ, больше можетъ-быть скажетъ чѣмъ матери, проговорила она дрожавшимъ слегка голосомъ…

Отдѣленіе дома занимаемое Васей Троекуровымъ и его наставникомъ состояло изъ трехъ комнатъ: первая служила "классною", слѣдующая за ней общею имъ спальней, а третья, въ сторонѣ, съ полками обширной библіотека по стѣнамъ и большимъ письменнымъ столомъ, занимавшимъ чуть не цѣлую треть ея, отдана была подъ кабинетъ Вячеслава Іосифовича Павличка. Онъ всѣ часы остававшіеся ему свободными отъ занятій съ его воспитанникомъ проводилъ за писаніемъ большаго историческаго сочиненія "Объ отношеніяхъ юго-западныхъ славянскихъ народностей къ Россіи въ теченіе первыхъ трехъ вѣковъ слѣдовавшихъ за эпохой апостольской миссіи Святыхъ Кирилла и Меѳодія".

Онъ только-что вышелъ изъ классной, гдѣ оставилъ Васю одного за книгой, и прошелъ къ себѣ, заперевъ за собой, какъ это было въ его обычаѣ, дверь на ключъ.

— Можно войти? громко спросила, не входя еще, Маша притрогиваясь къ замку двери въ классную.

— Это ты, Маруся? услышала она ласковый голосъ брата, — войди!

Она замѣтила входя что онъ поспѣшнымъ движеніемъ отпихнулъ, сложивъ, развернутую предъ нимъ книгу и всталъ въ ростъ предъ столомъ, какъ бы съ тѣмъ чтобы закрыть ее отъ глазъ сестры. Но дальнозоркій, быстрый глазъ Маши уже успѣлъ прочесть ея заглавіе: это было извѣстное Сказаніе о путешествіи инока Парѳенія ко Святымъ Мѣстамъ.

— Ты одинъ? спросила она, не подавая вида что замѣтила его маленькую хитрость.

— Одинъ, отвѣтилъ онъ, садясь опять и укладывая локоть на столъ такъ чтобъ опять закрыть имъ книгу отъ сестры.

— А Вячеславъ Іосифовичъ? спросила она.

Вася кивнулъ въ сторону кабинета.

— И заперся какъ всегда? засмѣялась она.

— Да, онъ говоритъ что безъ этого онъ работать не можетъ… Мама сейчасъ у меня была, началъ онъ тутъ же, съ какимъ-то, показалось ей, безпокойствомъ глядя за сестру.

— Да, она мнѣ говорила, я съ ней сейчасъ встрѣтилась;

— Отчего это, скажи, мамаша тревожится все обо мнѣ, Маша? Она вообразила себѣ почему-то что я нездоровъ, хотѣла непремѣнно чтобъ я термометръ подъ мышку взялъ, температуру измѣрить… Сегодня утромъ еще, я понимаю, у папа въ кабинетѣ, я не могъ удержаться когда говорили про это злодѣйство… и… такъ глупо расплакался… Но теперь, потому что я ушелъ когда начались тамъ эти пѣсни и смѣхъ… Правда, я тебѣ скажу откровенно, вернно, обрываясь за словахъ, говорилъ юноша, — въ такой день какъ сегодня, когда мы молились утромъ въ церкви за спасеніе Государя…

— Ну вотъ, я отгадала, я такъ и сказала сейчасъ maman, не дала договорить ему Маша, — я поняла что тебѣ это показалось… грѣхомъ, Вася. Ты строже всѣхъ въ домѣ смотришь за это… Хотя, ты понимаешь, милый, что еслибъ это было неприлично, папа не допустилъ бы у себя этого пѣнія, промолвила она, мягкимъ осторожнымъ тономъ прикрывая легкій упрекъ заключавшійся въ этихъ словахъ.

Онъ понялъ, зарумянился весь и заволновался.

— Боже мой, Маша, неужели ты или мама можете думать что я осмѣливаюсь судить моихъ родителей! Да я, я…

Слезы подступали къ его горлу:- для меня каждое ихъ слово, желаніе — законъ… Я просто ушелъ потому что, сама ты знаешь, мнѣ въ большомъ обществѣ тяжело, особенно съ незнакомыми, я тебѣ прямо скажу; я больше у себя люблю сидѣть съ книгой…

— Инока Парѳенія читать? досказала Маша съ чуть-чуть насмѣшливою улыбкой.

Вася вспыхнулъ еще разъ, смутился, машинально отодвигая локоть отъ книги на которую кивала усѣвшаяся у стола сестра его, и самъ какъ бы невольно усмѣхнулся чрезъ мигъ.

— Да, я читалъ его, словно повинился онъ, и глаза его мгновенно заблистали:- Ахъ, какая это прелесть, Маша, если-бы ты звала!…

Она молча, внимательно уставилась на него нѣсколько печальными глазами:

— Отчего это ты, скажи, Вася милый, только такія особенно книги и любишь читать?

— Отчего? медленно повторилъ юноша, опустивъ глаза и глубоко задумался. — Я тебѣ скажу, тихо заговорилъ затѣмъ онъ опять вскидывая свои серіозные свѣтло-голубые глаза на сестру, — но я прошу тебя, умоляю, не говори объ этомъ пока ни мамашѣ, ни папа: они ничего не скажутъ можетъ-быть, но въ душѣ, я знаю, они опять станутъ безпокоиться обо мнѣ…. А ты не знаешь какъ мнѣ тяжело это видѣть, угадывать, Маруся!… Я тебѣ скажу одну ужасную вещь, зашепталъ онъ вдругъ, блѣднѣя и съ дрожью въ голосѣ:- мнѣ иногда хотѣлось бы чтобъ они меньше любили меня, меньше думали обо мнѣ.

— Что это ты, Богъ съ тобой, Вася! промолвила испуганно дѣвушка.

Онъ закрылъ себѣ обѣими руками лицо.

— Я тебѣ сказалъ, это, ужасно, я чувствую… Но ты пойми, я мучаюсь мыслью что ихъ огорчаю, что я не отвѣчаю тому чѣмъ бы желали они видѣть меня, особенно папа… Я понимаю, онъ такой дѣйствующій, сильный, а я… Что же дѣлать, Маша, когда я въ жизни ничего милаго для себя не вижу, а одно беззаконіе и грѣхъ?…

— Вася, Господи, откуда это у тебя все? вскрикнула испуганно дѣвушка, схватывая его за руки и наклоняясь вся къ его заплаканному лицу.

— Ахъ, давно, Маша, давно, вотъ ужь больше года все это преслѣдуетъ меня. Я помню, когда мы были прошлою осенью съ maman въ Москвѣ, я говорилъ съ Лизаветой Ивановной разъ вечеромъ, и она мнѣ сказала вдругъ: Въ послѣдняя времена отступятъ человѣки отъ вѣры, внемлюще духовомъ лестчимъ и ученіемъ бѣсовскимъ, это изъ Сираха… И я вотъ съ тѣхъ поръ сталъ думать все объ этомъ больше и больше… Ты только подумай объ этомъ, Маша, говорилъ онъ, весь горя и схватывая въ свою очередь руку сестры, — въ какія времена мы живемъ съ тобой!… Ты скажешь, домъ нашъ…. Правда, у васъ по "божески живутъ", какъ говоритъ Анфиса Дмитріевна; но мы за то словно островъ среди бурнаго моря… Мы и вотъ у Юшковыхъ тоже… а кругомъ, а дальше по всей Россіи?… Когда Николай Ивановичъ читаетъ послѣ обѣда газеты папашѣ, развѣ это не ужасъ все что тамъ сообщаетъ ея? Люди каждый день убиваютъ себя и другихъ, и все больше молодые, у которыхъ родители отъ горя послѣ этого умереть должны… Надъ Богомъ, надъ церковію безъ стыда и страха смѣются и кощунствуютъ. Повсюду нечестіе, ненависть, неправда; невинныхъ преслѣдуютъ, злодѣевъ защищаютъ и оправдываютъ… И наконецъ, послѣднее это… на Царя, на помазанника Божія… По истинѣ, будто въ "послѣднія времена", о которыхъ сказалъ Христосъ… Самъ папа, какъ ты думаешь, какое все это на него дѣйствіе производить? Ты никогда не замѣчала развѣ какое лицо у него бываетъ иногда послѣ такого чтенія? Мнѣ представляется, точно его раскаленнымъ желѣзомъ жгутъ въ эти минуты, такъ ему больно…

— Но онъ и не склоняетъ головы предъ зломъ, Вася, горячо возразила ему сестра;- онъ старается бороться съ нимъ сколько можетъ, чтобы все по крайней мѣрѣ что отъ него зависитъ не страдало, было ограждено отъ этого зла. Народу кормящемуся отъ него жить хорошо, ты самъ знаешь, онъ о немъ заботится какъ о собственныхъ дѣтяхъ. У насъ крестьяне и нравственнѣе, и меньше пьютъ, и богаче живутъ чѣмъ во всѣхъ прочихъ частяхъ губерніи. Это говорилъ, ты самъ слышалъ, за столомъ губернаторъ, когда былъ здѣсь, и онъ это прямо приписывалъ доброму вліянію папа и порядкамъ которые заведены имъ во Всѣхсвятскомъ.

Она на минуту примолкла, все такъ же устойчиво глядя въ глаза брату, я заговорила опять:

— Ты наслѣдникъ папа, Вася, ты долженъ быть продолжателемъ его дѣла, когда его не будетъ на свѣтѣ, и прямымъ помощникомъ его когда пройдешь свой курсъ въ университетѣ.

— Да, я знаю, это мой долгъ, это желаніе и мечта моего отца… Но для этого нужно то что у него есть, его твердость, его воля. Онъ какой-то богатырь, папа, вырвалось у юноши внезапнымъ, восторженнымъ взрывомъ, — вотъ какъ въ былинахъ нашихъ поется о Вольгѣ или Добрынѣ… Но я, я чувствую, во мнѣ нѣтъ силы. Мнѣ не командовать, какъ ему, дано, Маша; я годенъ на то только чтобы молиться за нашъ народъ и съ вашимъ народомъ, проговорилъ онъ чуть слышно, опуская руки и глаза будто въ изнеможеніи.

— Что же это, ты въ монахи хочешь? вся блѣдная, такимъ же шепотомъ проговорила Маша.

— Нѣтъ… во священники, едва разслышала она его отвѣтъ, и всплеснула руками.

— Въ священники! повторила она, какъ бы еще не вѣря ушамъ своимъ.

Онъ быстро поднялъ теперь глаза и заговорилъ лихорадочно-быстро, съ видимымъ намѣреніемъ не дать ей времени на возраженіе:

— Я знаю, знаю все что на это могутъ мнѣ сказать: что это вы съ чѣмъ не сообразно, не согласно ни съ обычаями, ни со званіемъ, ни съ тѣмъ наконецъ что мнѣ предстоитъ, какъ ты вотъ сейчасъ сказала, какъ "продолжателю дѣла моего отца". Но вѣдь противъ этого я могу тебѣ сказать что прежде, въ Малороссіи, это именно было въ обычаѣ въ дворянскомъ сословіи идти во священники. Не далѣе какъ въ вашемъ родѣ прадѣдъ папа по матери, Моисей Петровичъ Остроженко, полковникъ малороссійскаго войска, подъ старость поставленъ былъ настоятелемъ церкви своего же села, Глубокаго, которое досталось папа послѣ дяди. Ты видишь!.. А ты подумай, Маша, еслибъ я тамъ же, въ Глубокомъ, или хоть здѣсь бы, во Всѣхсвятскомъ, призванъ былъ священнодѣйствовать, быть духовнымъ отцемъ нашихъ крестьянъ, развѣ я не былъ бы настоящимъ тогда помощникомъ въ дѣлѣ моего отца и не избралъ бы вмѣстѣ съ тѣмъ лучшее что дано человѣку сдѣлать на землѣ?

Маша безмолвно глядѣла на него; она старалась разобрать въ головѣ своей что изъ этихъ болѣзненно волновавшихъ ее словъ брата слѣдовало отнести на долю юношескаго, временнаго увлеченія и что, съ другой стороны, заключалось въ нихъ дѣйствительно грознаго для чаяній, для будущаго ея родителей.

— Мнѣ говорила Лизавета Ивановна про одного отца Алексѣя, продолжалъ между тѣмъ Вася: — онъ теперь въ Петербургѣ въ какомъ-то приходѣ, а предъ этимъ былъ священникомъ въ одномъ селѣ той же Петербургской губерніи. Ему было не болѣе двадцати пяти лѣтъ когда онъ поступилъ туда. Село это было самое разоренное во всемъ уѣздѣ, народъ отъ пьянства дошелъ до того что нищенствовалъ по дорогамъ, воровалъ и разбойничалъ до того что многихъ должны были въ Сибирь сослать, а дѣти отъ неухода и бѣдности умирали чуть не всѣ до одного едва родясь. И благодаря пастырскому слову этого священника, его заботамъ и участію ко всякой бѣдѣ, ко всякимъ затрудненіямъ прихожанъ, въ пятнадцать лѣтъ времени село это узнать нельзя было: вмѣсто развалинъ построились крѣпкія, здоровыя избы, кабакъ общимъ приговоромъ крестьянъ закрытъ былъ на вѣчныя времена, на ихъ счетъ выстроена прекрасная каменная школа, и теперь въ этомъ селѣ нѣтъ, говорятъ, крестьянскаго дома въ которомъ не было бы по крайней мѣрѣ трехъ лошадей и столько же коровъ. Зимой крестьяне эти ѣздятъ извозничать въ Петербургъ, и одинъ пріѣзжавшій оттуда знакомый Лизаветы Ивановны ѣздилъ съ такимъ извощикомъ и отъ него все это слышалъ про ихъ бывшаго пастыря, котораго тотъ называлъ "настоящимъ учителемъ и служителемъ Божіимъ"… Какой же еще славы, какой лучше награды можетъ ожидать для себя человѣкъ въ этой жизни и вѣчной, когда дано ему такимъ истиннымъ служеніемъ слову Божьему достигнуть и духовныхъ и матеріальныхъ результатовъ, — сама скажи, Маша!

Она все также молчала, не сводя съ него глазъ отражавшихъ болѣзненную тревогу.

А онъ говорилъ съ тѣмъ же лихорадочнымъ одушевленіемъ и какъ бы спѣша цѣликомъ вылиться предъ этою тревожно внимающею ему сестрой:

— Мы съ тобой не знаемъ, Маша, и догадаться даже не въ состояніи какою жаждой къ божественной истинѣ исполнена душа русскаго человѣка… Ты вотъ посмотри у Достоевскаго, въ каждомъ изъ выводимыхъ имъ лицъ, сквозь все что онъ писалъ проходитъ все то же исканіе вѣчной правды, — правды во Христѣ, которая дышетъ въ каждой страницѣ и вотъ этой самой книги, молвилъ Вася, притягивая къ себѣ отпихнутое имъ въ сторону, при входѣ сестры, Сказаніе о путешествіи инока Парѳенія и быстро развертывая его. — Да на вотъ, какъ нарочно развернулось на такомъ мѣстѣ… И онъ принялся читать: "Итакъ я, окаянный и несчастный, жаждущій капли живой воды — напоить свою изсохшую душу, ходилъ повсюду, но все по сухимъ кладезямъ, и нигдѣ не могъ найти скорбной и юной душѣ своей утѣшенія…" Онъ родился раскольникомъ, Маша, но съ юныхъ лѣтъ "началъ приходить въ нѣкое сумнѣніе о своей вѣрѣ или сектѣ, говоритъ онъ, и всегда о томъ размышлялъ что сколько я ходилъ и странствовалъ по Россіи, по своимъ монастырямъ и скитамъ, а ничего добраго не видалъ и никакой пользы душевной не получилъ кромѣ одного соблазна и душевнаго вреда"… И мучился онъ такимъ образомъ и искалъ въ теченіе многихъ лѣтъ, пока не обратился къ истинной церкви и не успокоилъ души въ подвижничествѣ на Аѳонѣ… Въ вашемъ лживомъ, испорченномъ мірѣ до этой живой душевной стороны русскаго человѣка никому дѣла нѣтъ, о ней и не знаетъ никто… А въ ней-то все и есть, — все будущее ваше — и можетъ-бытъ всего человѣчества, которое нашъ народъ призвавъ спасти отъ мамона, отъ владычества плоти надъ духомъ… Я тебѣ сказалъ: въ мірѣ я вижу одну злобу и отступленіе отъ законовъ Божіихъ, — но не думай однако чтобъ я, какъ онъ вотъ, — Вася кивнулъ на книгу раскрытую предъ нимъ, — хотѣлъ бѣжать отъ людей на Аѳонъ, душу свою спасать. Это… какъ тебѣ сказать, — въ этомъ было бы какъ бы что-то эгоистичное съ моей стороны! Не одну душу мою я хотѣлъ бы спасти, а вырвать изъ духовнаго невѣжества души братій моихъ о Христѣ, достойнымъ пастыремъ этихъ душъ сдѣлаться, Маша… Поняла ты меня?..

Она медленно, неопредѣленно кивнула головой. Она чувствовала что прямаго, "безотносительнаго" возраженія ему она не въ силахъ была придумать. Она чувствовала себя не только пораженною, но и словно подавленною этимъ духовнымъ подъемомъ, этимъ восторженно христіанскимъ, настроеніемъ юноши брата, все внутреннее строеніе котораго, если можно такъ выразиться, во всей полнотѣ своей только теперь нежданно разоблачалось предъ ней. Да и какъ возражать? За него, за правоту его стремленія стояло все что лежало краеугольнымъ камнемъ въ нравственномъ строѣ, въ быту и преданіяхъ ея семьи. Ни отецъ ея, ни мать, сознавала она, не сочли бы себя въ правѣ запретить, воспрепятствовать сыну принять духовный санъ еслибъ онъ рѣшительно изъявилъ на это свое желаніе. "Это разбило бы всю жизнь ихъ, говорила себѣ мысленно Маша, но они покорились бы этому"…

Но ей все еще не хотѣлось вѣрить чтобъ это было "совсѣмъ серіозно". Она старалась объяснить себѣ то что говорилъ ей сейчасъ братъ и впечатлѣніемъ этой книги читаемой имъ, и тѣмъ что дано было ему перечувствовать нынѣшнимъ утромъ при молебствіи о Государѣ, и разказами Гриши Юшкова о страшномъ событіи… "Это въ немъ уляжется чрезъ нѣсколько дней, онъ одумается, а спорить съ нимъ теперь значило бы только подливать масла въ огонь… Да я и не сумѣла бы"…

Она чрезъ силу усмѣхнулась:

— Ну положимъ, Вася, ты бы сдѣлался священникомъ. Вѣдь священникъ долженъ быть женатъ. Гдѣ же ты нашелъ бы дѣвушку нашего… воспитанія, которая согласилась бы сдѣлаться попадьей?

Вася строгими глазами взглянулъ на нее:

— А какъ ты думаешь, мамаша нашла бы противъ этого что-нибудь сказать, еслибы мужу ея вздумалось сдѣлаться "попомъ", подчеркнулъ онъ съ замѣтнымъ намѣреніемъ упрека въ интонаціи этихъ словъ.

— Мамаша! вскинула головой дѣвушка, — развѣ ты найдешь такую другую теперь?

— Это правда…

Онъ уложилъ голову на обѣ руки и примолкъ.

— Ты сказала "воспитаніе", заговорилъ онъ чрезъ минуту опять:- у насъ извѣстно что называютъ воспитаніемъ: хорошія манеры, чтобъ умѣла одѣваться по модѣ и по-англійски говорить… Мнѣ этого не нужно, я за душу, а не за манеры жену себѣ возьму, все равно будь она самая простая дѣвушка… Анфиса Дмитріевна, напримѣръ, у мамаши просто горничная была, а посмотри какъ съ нею счастливъ Николай Ивановичъ… И даже чѣмъ проще будетъ она, тѣмъ больше буду я любить ее, только бы понимала она меня и любила то на что хочу я себя всего отдать, заключилъ вдумчиво юноша.

Маша порывисто вскочила съ мѣста и кинулась къ брату.

— Вася, голубчикъ, милый, залепетала она сквозь слезы, обнимая его и цѣлуя, — ты такой хорошій, чистый… Я тоже понимаю тебя, повѣрь… Но, ради Бога, ради Бога, не отдавайся этому… Да и ты вѣдь слишкомъ молодъ еще, и вѣдь для этого тебѣ надо было бы въ семинарію идти, а ты долженъ поступить въ университетъ и папа непремѣнно хочетъ чтобы ты кончилъ курсъ… Я ничего, ничего не скажу maman о нашемъ разговорѣ. Она и такъ, ты уже знаешь, угадываетъ что-то и мучается за папа. А ему это былъ бы такой ударъ!.. И тѣмъ больше, пойми, что онъ не рѣшится никогда отговаривать тебя прямо… Вася милый, подумай ты объ этомъ, вникни и отложи хоть думать объ этомъ до времени… И ни словомъ пока, ни словомъ не давай имъ понимать о твоемъ намѣреніи. Вѣдь иначе это былъ бы дѣйствительно "эгоизмъ" съ твоей стороны, — а тебѣ именно, такому христіанину, не надо забывать пятую заповѣдь: Чти отца твоего и матерь твою, да благо ты будетъ, и да долголѣтенъ будеши на земли.

Слезы въ свою очередь брызнули ручьемъ изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ Васи:

— Маруся, душка, я все готовъ сдѣлать, все… Я ничего не скажу, я поступлю въ университетъ, какъ желаетъ папа, буду учиться прилежно, онъ будетъ доволенъ мною… Но меня зоветъ, Маша, зоветъ какой-то голосъ… Я сны все такіе вижу…

Онъ внезапно оборвалъ, какъ бы встряхнулся весь и поспѣшно отеръ глаза платкомъ…

— Ну и довольно, проговорилъ онъ твердо;- обѣщаю тебѣ что ни ты, ни кто не услышитъ отъ меня слова объ этомъ пока я совершеннолѣтнимъ не буду, чтобы никто не имѣлъ права попрекнуть меня ребячествомъ… А тамъ… тамъ какъ Богъ мнѣ повелитъ, такъ я и поступлю!..

Онъ усмѣхнулся, протянулъ руку сестрѣ:

— Такъ, Маша, ты довольна?

Она глубоко вздохнула:

— "Довольна"… не знаю; но, мнѣ кажется, другаго нельзя отъ тебя и требовать пока, отвѣтила она не сейчасъ. — Ну и прощай!.. Поздно, ты вѣрно скоро спать ляжешь?

— Да, одиннвадцать, лягу сейчасъ.

Она коснулась его лба своими свѣжими губами:

— Ложись и постарайся не видать твоихъ тѣхъ сновъ… проговорила она ему на ухо звенѣвшимъ глубокою печалью голосомъ.

Вася довелъ ее до двери, опустилъ голову на грудь и медленными шагами подошелъ къ ближайшему, освобожденному уже отъ своей зимней рамы окну. Онъ растворилъ его на обѣ половинки и жадно потянулъ грудью струю широко ворвавшагося извнѣ свѣжаго весенняго воздуха… Мѣсячная ночь, мягкая и теплая, стояла надъ землей, вся проникнутая торжествомъ и тайною; въ неизмѣримыхъ пространствахъ неба блѣдными точками сверкали алмазныя звѣзды, міры неисчислимые какъ пески морскіе…

Вася долго и недвижно вглядывался въ эту ночь, въ эти неизмѣримо далекія звѣзды. Его уносилъ неудержимый молитвенный восторгъ… "О свѣте тихій безсмертнаго Отца Небеснаго, шептали безсознательно уста его, — "о Христе Спасе, Сыне Божій"…

Стихи изъ Іоанна Дамаскина Толстаго, котораго онъ зналъ наизусть, такъ и ворвались ему въ память, въ душу, въ эту минуту:

"О, мой Господь, моя надежда,

Моя и сила и покровъ, —

началъ онъ уже громко, —

Тебѣ хочу я всѣ мышленья,

Тебѣ всѣхъ мыслей благодать,

И думы дня, и ночи бдѣнья,

И сердца каждое біенье,

И душу всю мою отдать"!..

И новыя отрадныя, блаженныя слезы заструились по нѣжному лицу его.

XV

Въ это же время въ пятнадцати верстахъ отъ Всѣхсвятскаго, въ низенькомъ, закопченомъ зальцѣ усадьбы принадлежавшей давно знакомому моимъ читателямъ Степану Акимовичу Троженкову сидѣли самъ хозяинъ и полчаса тому назадъ прибывшій къ нему гость.

Это былъ еще молодой человѣкъ, весьма невзрачнаго и мрачнаго вида, коренастый и сутулый, одѣтый въ поношенное пальто, изъ-подъ котораго, охватывая тѣсно его красновато-бурую, мясистую шею, выглядывалъ косой воротъ грязной ситцевой рубахи, и въ высокихъ сапогахъ поверхъ брюкъ. Выбритая повидимому за нѣсколько дней борода успѣла уже опять отрости рыжеватою щетиной волосъ колючихъ и жесткихъ какъ и волосы на головѣ, очевидно одновременно съ бородою остриженные подъ гребень. Небольшіе, узкіе глазки какъ бы неохотно подымавшіеся на говорившаго съ нимъ изъ-подъ нависшихъ надъ ними бровей, бѣгали по сторонамъ съ выраженіемъ какой-то чуткой, стоявшей вѣчно на сторожѣ, подозрительности.

Хозяинъ въ свою очередь съ едва скрываемою досадой и внутреннимъ волненіемъ поглядывалъ на своего гостя. Господинъ этотъ, что говорится, какъ снѣгъ на голову упалъ къ нему въ домъ, — въ эту маленькую залу служившую ему столовой гдѣ онъ только что расположился чай пить въ одиночествѣ. Вошелъ нежданно изъ сада въ отворенную туда дверь, спросилъ, не кланяясь и не снимая фуражки съ головы, такой то ли онъ, "Троженковъ Степанъ Акимычъ", и получивъ утвердительный отвѣтъ протянулъ ему вытащенную изъ кармана визитную карточку, а самъ угрюмо и устало опустился на стулъ, насупротивъ хозяина и, не ожидая его приглашенія;

— Налейте-ка мнѣ стаканъ, смерть пить хочется, проговорилъ онъ.

Хозяина видимо покоробила такая нежданная безцеремонность. Онъ молча и насупившись передвинулъ черезъ столъ гостю уже налитый имъ для себя стаканъ, взглянулъ небрежно на переданную имъ карточку…

На ней стояли имя, отчество и фамилія одного его, Троженкова, московскаго знакомаго и приписка рукой этого послѣдняго: "Очень прошу передать подателю сего слѣдующее съ васъ за сдѣланныя мною по вашимъ порученіямъ въ Москвѣ покупки, счеты по которымъ вамъ мною пересланы". Приписка заканчивалась крючкомъ въ видѣ росчерка, имѣвшимъ повидимому нѣкое особенное значеніе, такъ какъ устремившіеся на него глаза Степана Акимовича какъ-то усиленно заморгали, и карточка слегка задрожала въ державшей ее рукѣ его.

— Вы въ Москвѣ… проѣздомъ были? спросилъ онъ гостя какимъ-то неопредѣленнымъ тономъ.

— Былъ въ Москвѣ, да, уронилъ тотъ не понимая, или не желая понять то именно что его спрашивали.

— Какъ нашли вы Степана Михайловича? Здоровъ онъ?

— Должно-быть.

— Вы съ нимъ давно знакомы?

— Не видалъ никогда.

— Какъ же такъ?..

Троженковъ кивнулъ недоумѣло на карточку которую все еще держалъ въ рукѣ.

— Одна личность мнѣ отъ него передала… Насчетъ подлинности не сомнѣвайтесь, какъ бы счелъ нужнымъ замѣтить гость.

— Я и не думаю… промямлилъ не договаривая хозяинъ, оглянулся кругомъ и спросилъ:- вы ко мнѣ тутъ садомъ прошли; а экипажъ же вашъ гдѣ остался? я колесъ не слыхалъ…

— И слышать не могли: пѣхтурой добрался.

— Со станціи?

— Съ полустанка***.

— Восемнадцать верстъ! изумленно вырвалось у Троженкова.

Тотъ только плечомъ вздернулъ.

— Съ утра, стало, маршировали?..

И, не дождавшись отвѣта:- Осмѣлюсь спросить имя и отчество ваше, молвилъ, искательно улыбаясь, Степанъ Акимовичъ, — такъ знаете, неловко въ разговорѣ, когда не знаешь…

— Зовутъ меня Левъ Гурьевичъ, по фамиліи Бобруйскій… Соотвѣтствующій сему и паспортъ имѣю при себѣ, прибавилъ онъ, съ какимъ-то дерзкимъ вызовомъ на лицѣ глядя на своего собесѣдника.

Тотъ какъ-то растерянно ухмыльнулся:

— Паспортъ, да, конечно, въ виду полиціи… Вы изъ Петербурга собственно? спросилъ онъ вдругъ.

Называвшій себя Бобруйскимъ качнулъ утвердительно головой:

— Состою студентомъ въ Технологическомъ институтѣ.

— Та-акъ, протянулъ Троженковъ и примолвилъ:- Пошла тамъ теперь травля на молодежь, а?

Бобруйскій скривилъ губы въ презрительную усмѣшку:

— Извѣстно, съ перепуга мѣропріятія потребовались…

Троженковъ ухмыльнулся опять:

— Какже, какже, читали, безсмѣнныхъ дворниковъ завели, нумера на фонаряхъ чтобы горѣли; генералъ-губернаторовъ по провинціямъ разослали, добрымъ людямъ жить мѣшать…

Онъ повелъ еще разъ осторожно взглядомъ кругомъ, наклонился черезъ столъ къ гостю и выговорилъ коротко и спѣшно:- А не выгорѣло, а?

Тотъ такъ и вонзился въ него своими пронзительными глазками:

— Вы что же, радуетесь, небось? пропустилъ онъ сквозь стиснувшіеся зубы.

Троженковъ оторопѣлъ на мигъ:

— Можетъ, вы и ошибаетесь, пробормоталъ онъ.

— А коли такъ, то пословицу знаете?…

— Какую?

— Прошлаго поминаемъ, грядущаго чаемъ.

Степанъ Акимовичъ качнулъ недовѣрчиво головой вверхъ:

— Не выгоритъ и впередъ, такъ я полагаю, промолвилъ онъ унылымъ тономъ.

— Кто-жь это вамъ сказалъ? горячо возразилъ Бобруйскій, весь приходя въ движеніе.

— Да ужъ такъ, извините, что обѣщаютъ синицы море зажечь, а въ результатѣ нѣтъ ничего, шишъ выходитъ, съ позволенія сказать.

"Технологъ" съ такою злобною страстностью воззрился теперь на говорившаго что у того дрожь даже пробѣжала по тѣлу;

— А моральное дѣйствіе, а терроръ напустили на всю Россію, — это вы ни во что считаете? Вся Европа знаетъ теперь о силѣ русской революціонной партіи и что Русскому правительству приходится съ нею считаться какъ равному съ равнымъ.

— "Партія", конечно, произнесъ вдумчиво Степанъ Акимовичъ, — да революціи-то, согласитесь, нигдѣ пока не видать.

Слова эти произвели видимо извѣстное впечатлѣніе на его собесѣдника:

— Извѣстно, промычалъ онъ какъ бы про себя, — какъ если однимъ выносить все на плечахъ, а остальные по норамъ прятаться будутъ…

Троженковъ заговорилъ мягкимъ, вкрадчивымъ голосомъ:.

— А какъ же прикажете имъ быть, вотъ этимъ самымъ что "по норамъ", какъ говорите вы, прячутся? Для чего жъ имъ дармо въ петлю лѣзть, когда они настоящаго предъ собой не видятъ. Дѣйствительно, и много, можетъ даже очень много, такихъ которые понимаютъ и готовы (онъ видимо не находилъ надлежащаго выраженія)… готовы на дѣло… Да вѣры у нихъ полной нѣту: не видятъ еще ничего положительнаго… Потому, сами согласитесь, чего по сю пору добилася "партія"? Смѣло, отважно, что говорить! въ Харьковѣ губернатора уложили, въ Кіевѣ барона жандармскаго на тотъ свѣтъ спровадили, — да толкъ-то какой изъ того вышелъ? Героевъ перехватали, въ острогъ посадили, тѣмъ все и покончилось… теперь опять въ Петербургѣ: пустили молодца съ револьверомъ, выпустилъ пять пуль, ни одною не попалъ, вздернутъ опять на висѣлицу, тѣмъ все и покончится… На что же послѣ того, сами скажите, надѣяться можно настоящимъ манеромъ?..

— Такъ что жь вы этимъ глаза-то колете!.. Ну, промахнулся, стрѣлять не умѣлъ болванъ… Такъ развѣ съ нимъ и міръ кончился?.. Не онъ, такъ другой, не сегодня, завтра… бормоталъ, обрываясь и захлебываясь молодой человѣкъ, весь видимо кипя обхватившею его злостью: — Ну, а коли бы попалъ онъ въ цѣль и поднялся бы затѣмъ бунтъ въ народѣ…

— Въ народѣ! перебилъ его Троженковъ (его самого теперь повело отъ злости произнося это слово);- что такое вашъ народъ, мужикъ?.. развѣ это человѣкъ есть? Баранъ это, волъ безмозглый, скотина неразумная! Развѣ можетъ онъ понять телячьими мозгами своими что люди ему про свободу говорятъ! Какъ если довести его до бунта, такъ онъ всякаго сюртушника, всякаго чисто одѣтаго человѣка рѣзать почнетъ.

Бобруйскій нежданно осклабился, какъ бы чѣмъ-то обрадованный, и прошипѣлъ:

— Этого самаго и требуется.

Троженковъ изумленно воззрился ему въ лицо:

— Такъ онъ вѣдь такимъ манеромъ ни одного интеллигентнаго человѣка не оставитъ въ живыхъ въ Россіи?..

— Коли не изъ нашихъ, такъ туда и дорога! фыркнулъ на это тотъ.

— Такъ какъ же въ томъ случаѣ овецъ отъ козлищъ отличить?

— Тамъ видно будетъ, отрѣзалъ какъ ножомъ Бобруйскій.

У Степана Акимовича пробѣжали опять по спинѣ мурашки; онъ опустилъ глаза и поглядѣлъ чрезъ очки уже совсѣмъ оробѣвшимъ взоромъ на своего собесѣдника:

— Что же потомъ? спросилъ онъ еле слышно.

— Извѣстно что — анархія!

И Бобруйскій презрительно покосился на него: какъ-молъ ты самыхъ простыхъ вещей не понимаешь!..

Степанъ Акимовичъ примолкъ на мигъ, кашлянулъ…

— Такъ какъ же "анархія", началъ онъ опять, — вѣдь кто только на время можетъ годиться, а къ устройству какому-нибудь должно же придти; безъ устройства никогда еще люди не жили.

— "Устройство", повторилъ какъ бы машинально Бобруйскій:- коли нужно оно, сама жизнь покажетъ, а намъ… революціонной партіи, то-есть, поспѣшилъ онъ поправиться, — до него дѣла нѣтъ. Ея дѣло — разрушеніе, разрушеніе, понимаете вы!

Онъ вдругъ поднялся, вскочилъ съ мѣста, выпрямился, словно выросъ; въ расширившихся глазахъ загорѣлось внезапно какое-то дикое, безпощадное вдохновеніе:

— Легальные, какъ вашъ Мурзинъ, какъ вы; понимаемъ мы васъ, насквозь видимъ, не надуете! — разчитываютъ руками партіи жаръ загрести въ свою пользу: пусть, молъ, она черную работу сдѣлаетъ, а мы плоды отъ нея пожнемъ… Такъ этому не бывать! Мы вамъ камня на камнѣ не оставимъ, изъ чего бы вамъ было зданіе свое строить… не дадимъ вамъ!.. Все уничтожимъ, спалимъ, разобьемъ! глухимъ, сдавленнымъ голосомъ восклицалъ онъ; — прогнилъ старый міръ до мозга костей своихъ, мы снесемъ его съ лица земли, на то отдаемъ свою энергію, силы, жизнь, и мы побѣдимъ, побѣдимъ, побѣдимъ…

Онъ оборвалъ вдругъ какъ бы уже безсильный говорить далѣе; губы его, руки поводило судорогами; накипь злобныхъ чувствъ, испытанныхъ неудачъ, жажды мщенія и чаемаго торжества словно заливала его до края. Онъ былъ страшенъ, и Степанъ Акимовичъ, съежась всѣмъ тѣломъ на своемъ стулѣ, чувствовалъ какъ леденѣли у него оконечности и опущенные глаза не смѣли оторваться отъ какого-то пятна на полу на которое устремлены были они.

Но Бобруйскій сѣдъ опять, передохнулъ и неожиданно спокойнымъ голосомъ спросилъ:

— Ну-съ, такъ насчетъ денегъ какъ же?

— Какихъ денегъ? растерянно пробормоталъ Троженковъ.

— А по карточкѣ-то, коротко объяснилъ тотъ.

— Ахъ да… Степанъ Михайловичъ проситъ передать вамъ что я остался ему долженъ по покупкамъ моимъ въ Москвѣ… Только я сумму не припомню…

Бобруйскій чуть-чуть ухмыльнулся:

— Я помню: четыреста.

— Что-съ?

— Четыреста рублей пожадуйте!

Степанъ Акимовичъ даже въ лицѣ измѣнился.

— Четыреста рублей!.. Этого быть не можетъ!… У меня ихъ нѣтъ, ей Богу, нѣтъ, проговорилъ онъ тутъ же, встрѣтившись взглядомъ съ устремленными на него свирѣпыми, показалось ему, глазами гостя;- время у насъ теперь рабочее настало, только выдавай, а о получкѣ раньше осени и думать нечего.

— Очень досадно, невозмутимо промолвилъ его собесѣдникъ;- въ такомъ случаѣ, извините, я буду принужденъ сидѣть у васъ тутъ пока не добуду средствъ двинуться далѣе.

Онъ сунулъ руку въ карманъ панталонъ, вытащилъ оттуда нѣсколько мелкихъ монетъ и кинулъ ихъ на столъ:

— Съ этими куда доѣдешь?

— А вамъ далеко нужно? спросилъ Троженковъ.

— Далеко, кивнулъ утвердительно тотъ.

Троженковъ смущенно почесалъ себѣ за ухомъ:

— Сто могу предложить… Послѣдніе, ей Богу!…

— Четыреста, на копѣйки меньше.

— Коли нѣту у меня, нѣту! увѣрялъ чуть не плача Степанъ Акимовичъ.

— Какъ знаете! ждать мнѣ, значитъ, у васъ надо.

— Чего это ждать?

— Сказано мнѣ такъ въ Москвѣ что, на случай у васъ не окажется, вышлютъ мнѣ съ одною особой которая должна пріѣхать въ наши мѣста.

— Куда-жъ именно-то? Уѣздъ у насъ великъ…

Бобруйскій не сейчасъ отвѣтилъ:

— Тутъ есть отъ васъ по близости село одно Юрьево, Буйносово тожь…

— Знаю…

— Такъ вотъ туда.

— Кто же такой, что за личность?

— Знакомая одна Степана Михаиловича… Вамъ впрочемъ это должно быть совершенно безразлично, грубымъ тономъ отвѣтилъ гость.

Троженковъ съежился весь опять и задвигался на своемъ сидѣньѣ:

— Конечно, конечно, мало ли у него знакомыхъ… И скоро должна она быть?

— Не знаю.

— Такъ она, можетъ, и долго не будетъ? озабоченно промолвилъ Степанъ Акимовичъ.

— Можетъ и долго, со злорадною насмѣшливостью подтвердилъ Бобруйскій. — А боязно вамъ, а? тѣмъ же тономъ спросилъ онъ, — что засяду я у васъ невѣсть на сколько времени?

— Чего же мнѣ бояться, я… началъ было, пріободрясь, Троженковъ, но тутъ же смолкъ и поблѣднѣлъ, напрягая ухо къ донесшемуся до него въ эту минуту сквозь открытое окно шуму колесъ какого-то экипажа. — Тсс!..

— Ѣдутъ… Кто? спросилъ, прислушиваясь тоже, чуть-чуть дрогнувшимъ голосомъ гость.

— Темно и далеко еще, не видать, отвѣчалъ хозяинъ подбѣгая къ окну и выставляя наружу голову;- знакомые одни тутъ мои хотѣли быть; можетъ, они.

— Кто такіе?

— Владѣльцы тутъ здѣшніе… Одинъ изъ Петербурга впрочемъ, графъ новоиспеченный, — не слыхали? — Снядецкій-Лупандинъ по фамиліи; другой — Свищовъ, по всей Москвѣ извѣстный — знаете можетъ?

— Не вожжаюсь я съ вашими графами! отрѣзалъ на это сердито Бобруйскій, и тутъ жке:- а какъ не они? прошепталъ онъ.

Степанъ Акимовичъ не отвѣчалъ.

— Я тутъ по пути къ вамъ мѣста замѣчалъ: рѣчка у васъ вся камышемъ заросла… Въ случаѣ чего, забиться туда, самъ чортъ не сыщетъ… Развѣ выдадите, промолвилъ онъ съ засверкавшимъ еще разъ грознымъ пламенемъ въ глазахъ, такъ вѣдь вамъ въ такомъ случаѣ мѣсяца не прожитъ, хихикнулъ онъ въ заключеніе.

— Они, они! радостно воскликнулъ въ отвѣтъ на эти слова Степанъ Акимовичъ, поспѣшно возвращаясь отъ окна къ столу:- тарантасъ свой узнаю, въ немъ они поѣхали… Никуда забиваться вамъ не треба; сидите, поужинаете въ веселой компаніи… Да еще, можетъ, добудемъ отъ нихъ что вамъ нужно для путешествія вашего, говорилъ онъ, уже весело потирая руки.

— Какъ такъ? спросилъ изумленно гость.

— А вотъ…

И Троженковъ торопливо изложилъ ему планъ нѣкоего образа дѣйствій, о приведеніи коего въ исполненіе читатель узнаетъ изъ слѣдующей главы.

XVI

Колеса новоприбывшихъ грохотали уже подъ самыми окнами. Хозяинъ выбѣжалъ встрѣчать ихъ на крыльцо. Свищовъ первый выскочилъ изъ экипажа.

— Готовь ужинать на троихъ гостей! съ хохотомъ возгласилъ онъ;- très facrant collegium, кромѣ насъ двухъ съ графомъ привезъ тебѣ третьяго, — и онъ указалъ на Острометова, вылѣзавшаго изъ своей, слѣдовавшей за тарантасомъ, кареты. — Степанъ Гавриловичъ Острометовъ, Степанъ Акимовичъ Троженковъ, разводилъ онъ театрально руками, представляя ихъ другъ другу;- два Степана, два стакана, достойные чокатся на дружеской пирушкѣ…

Edite, bibite, collegiales,

Post multa saecula Pocula nulla,

запѣлъ онъ громкимъ и хриплымъ голосомъ, надрываясь отъ смѣха и похлопывая тяжелою какъ пудовая гиря дланью по спинѣ то одного, то другаго представленныхъ имъ другъ другу лицъ.

— Очень радъ, очень радъ! повторялъ хозяинъ, пожимая кругомъ руки.

— О немъ до тебя навѣрно вѣсти дошли, продолжалъ расписывать Свищовъ, указывая на Острометова:- Степа Говориловъ, душа человѣкъ, милліонеръ, поэтъ, музыкантъ, балетоманъ, на всѣ руки хватъ,

Вотъ этакихъ людей бы сѣчь-то,

И приговаривать: писать, писать, писать!…

— Ну полно тебѣ, голубчикъ, полно! прерывалъ его съ притворною скромностью Степа, весь пыжась между тѣмъ отъ удовольствія которое причиняли ему эти шутовскія похвалы.

Графъ въ то же время, изображая на лицѣ своемъ видъ грансеніора удостоивающаго своимъ присутствіемъ любительскій спектакль въ "буржуазномъ" домѣ, и вспоминая "какъ очаровательно при такихъ оказяхъ умѣлъ держать себя" его бывшій начальникъ и вѣчный образецъ, графъ Павановъ, снисходительно и тонко усмѣхался однимъ кончикомъ губъ.

— Въ комнаты пожалуйте, господа, приглашалъ хозяинъ, — свѣженько еще на дворѣ… А у меня, прибавилъ онъ, понижая голосъ, — пріѣзжій тутъ одинъ сидитъ.

— Кто такой? вопросилъ графъ чуть-чуть морщась, но все съ тѣмъ же намѣреніемъ грансеніорской снисходительности въ интонаціи голоса.

— Рекомендованный мнѣ изъ Москвы Степаномъ Михайловичемъ Мурзинымъ…

— Три Степана, три стакана!.. запѣлъ, прерывая его съ новымъ хохотомъ, Свищовъ.

— Степанъ Михайловичъ Мурзинъ, одно изъ свѣтилъ русской науки, многодумно качнулъ головой Степа, вспомнивъ кстати о занятіяхъ своихъ "египтологіей".

— Да-съ… Такъ вотъ онъ самый прислалъ мнѣ письмо съ этимъ молодымъ человѣкомъ… Спеціалистъ по техническимъ знаніямъ, а я мельницу думаю перестраивать, такъ вотъ… Пожалуйте, господа, пожалуйте! не договорилъ Троженковъ, пропуская гостей своихъ изъ передней въ залу.

— Левъ Гурьевичъ Бобруйскій, представилъ его хозяинъ новымъ гостямъ своимъ и назвалъ ихъ поименно тоже.

Графъ, не подавая руки, повелъ поощрительно головой въ сторону "спеціалиста по техническимъ знаніямъ": не стѣсняйтесь, молъ, тѣмъ что видите предъ собою такое лицо какъ я. Свищовъ подозрительно прищурился, выводя очевидно свое какое-то особенное заключеніе изъ мрачной наружности того же "спеціалиста".

Тотъ, со своей стороны, отвѣчалъ на поклонъ ихъ небрежнымъ, чтобы не сказать грубымъ, движеніемъ головы.

— Ну что, позабавились у нашего магната? поспѣшилъ заговорить Троженковъ, обращаясь къ графу.

— Очень пріятно было, очень, отвѣчалъ тотъ, — почтенная семья и барскій домъ въ настоящемъ смыслѣ слова.

— Отъ вонючей свѣчки стараго помѣщичьяго плантаторства послѣдній огарокъ догораетъ, вотъ какъ вѣрнѣе могли бы сказать! злобно хихикнулъ на это "московскій браво".

— Странное сравненіе!

И графъ съ недовольнымъ видомъ высоко приподнялъ плечи.

— Нѣтъ, ваше сіятельство, нѣтъ, это въ точности такъ, господинъ этотъ деопотизмомъ старыхъ предразсудковъ своихъ и реакціонерствомъ имѣетъ самое пагубное вліяніе на весь здѣшній околотокъ; настоящій врагъ прогресса…

— Насчетъ вашего проекта — полнѣйшее фіаско, сказалъ Свищовъ, значительно взглянувъ на хозяина, — въ содѣйствіи своемъ отказалъ наотрѣзъ: сахаръ свой онъ и по шоссе повезетъ, а на общій интересъ ему наплевать.

— Потому гражданинъ великій! язвительно прошипѣлъ Троженковъ;- отъ него другаго и ожидать нельзя было.

— Это на счетъ чего же? спросилъ Петръ Капитоновичъ.

— Желѣзная дорога предполагается, имѣющая привести неисчислимыя пользы всему краю, но отъ которой не ожидаетъ для себя личной выгоды нашъ генералъ, значитъ, и не треба ея!..

Графъ насторожилъ ухо:

— Желѣзвая дорога? и генералъ Троекуровъ на все не согласенъ? Удивляюсь!.. Въ нашъ просвѣщенный вѣкъ каждая новая линія есть, такъ-сказать, новый проводникъ цивилизаціи… Я со своей стороны, господа, имѣю честь состоять нынѣ въ числѣ крупныхъ землевладѣльцевъ здѣшней мѣстности, и готовъ всегда… Такъ что еслибы вамъ по этому дѣлу нужна была, такъ сказать, рука въ Петербургѣ…

— Сильнѣйшею располагаемъ уже тамъ, сильнѣйшею, — и Свищовъ замигалъ обоими глазами;- согласіе отъ здѣшняго генерала требовалось единственно pro forma: обойдемся безъ него отлично.

— Я предложилъ, а тамъ какъ вамъ угодно будетъ, сказалъ на это графъ, видимо уколотый тѣмъ что его "рука въ Петербургѣ" оставлялась безъ вниманія.

Свищовъ, со свойственною ему фамильярностью, потрепалъ его по плечу:

— Спасибо намъ скажете что не почитаемъ нужнымъ воспользоваться въ настоящее время протекціей вашего сіятельства, не желая мѣшать за первыхъ порахъ дружеству вашему съ нашимъ магнатомъ… Планамъ вашимъ препятствовать не хотимъ, поймите деликатность! добавилъ онъ, понижая голосъ до шепота и лукаво подмигивая.

Петръ Капитоновичъ покраснѣлъ даже:

— Какіе планы, я васъ не понимаю? досадливо пробормоталъ онъ.

— Ну, ну, сіятельный, не притворяйтесь!.. Вѣдь и ты туда же, Степа? обратился онъ неожиданно къ Острометову.

— Что я?

— На счетъ культа красоты генеральской дочки, Маріи Борисовны… Губа-то у тебя не дура, братъ, почитаю обязаннымъ сознаться. Тиціановыхъ красавицъ напоминаетъ барышня, да и деньжищъ не малую толику отвалитъ въ приданое ей папаша. Такихъ невѣстъ въ Россіи много ли!..

Степа въ свою очередь изобразилъ недовольство на своемъ, сіяющемъ обыкновенно какъ мѣдный тазъ, лицѣ.

— У тебя всегда дурацкія шутки!..

Но Свищовъ продолжалъ гаерничать, какъ говорится, "во всю".

— А ну-ка, ну-ка, поклянись графу что не питаешь злокозненнаго намѣренія стать ему поперекъ дороги?

— Милостивый государь, позвольте, воскликнулъ выходя изъ себя Петръ Капитоновичъ, между тѣмъ какъ Степа растерянно хлопалъ глазами, не зная обижаться ему или радоваться мальчишеской выходкѣ стараго нахала.

Хозяинъ счелъ нужнымъ вмѣшаться.

— Не обращайте вниманія, господа, закивалъ онъ на Свищова, — не можетъ человѣкъ безъ того, зуда извѣстный, школьникъ и на шестомъ десяткѣ какой былъ студентомъ…

— Я полагаю, надо знать съ кѣмъ шутить можно, величественно отрѣзалъ на это Петръ Капитоновичъ. "И чорть меня понесъ сюда ѣхать!" проносилось у него въ головѣ.

— Ну, а насчетъ кормленія что же? спрашивалъ тѣмъ временемъ Свищовъ, какъ бы ничего не слыхавъ и не замѣчая.

И онъ побѣжалъ на встрѣчу слугѣ, входившему въ эту минуту въ комнату съ грудой тарелокъ и столовыхъ приборовъ.

Компанія усѣлась за столъ.

— Вина тащи больше, Ѳедька, вина! командовалъ "московскій браво".

— Не важное оно у меня, въ городѣ вашемъ лядащемъ купленное, извинялся Степанъ Акимовичъ, — а вотъ насчетъ вишневки, молвилъ онъ, направляясь къ одному изъ оконъ, на которомъ стояло нѣсколько засмоленныхъ бутылокъ этого напитка, — могу рекомендовать; настоящая наша хохлацкая, съ пидъ Пивтавы, запеканка.

— Давай, давай ее сюда, отличная штука!.. А старка [79] есть?

— И старка найдется, смѣялся Степанъ Акимовичъ, отправляясь къ шкафу и доставая оттуда новую бутылку.

— Восхитительно, упоительно! запѣлъ діаконскимъ басомъ Степа Острометовъ, ужасно, видимо, старавшійся изображать изъ себя въ эту минуту лихаго малаго.

Старка дѣйствительно оказалась отличною. Черезъ десять минутъ отъ нея не оставалось ни капли.

Ѳедька между тѣмъ внесъ, съ трудомъ держа въ рукахъ, и уставилъ на столъ блюдо съ огромнымъ кускомъ жареной говядины.

— А la franèaise, messieurs, я буду рѣзать, заголосилъ Свищовъ, вооружаясь большимъ кухоннымъ ножомъ:- давайте ваши тарелки; побольше или поменьше — говори каждый! Вамъ побольше разумѣется? съ безцеремоннымъ смѣхомъ спросилъ онъ Бобруйскаго, не проронившаго ни единаго слова до этой поры и прислушивавшагося къ рѣчамъ этихъ незнакомыхъ ему людей съ нескрываемымъ выраженіемъ глубокаго къ нимъ презрѣнія въ прищуренномъ взглядѣ и судорожно подергивавшихся губахъ.

— Побольше дѣйствительно, отвѣтилъ тотъ совершенно спокойно, — а только вы-то изъ чего заключили?

— Да ужь вижу, зубы у васъ такіе, объяснилъ Свищовъ не смущаясь.

— Какіе жь у меня зубы, по вашему?

— Извѣстно, волчьи, расхохотался онъ во всю мочь.

"Спеціалиста" словно обухомъ пришибли эти слова въ первое мгновеніе. Онъ смолкъ, замѣтно поблѣднѣлъ и повелъ только на нахала взглядомъ отъ котораго тому стало неожиданно жутко.

Лицо его тотчасъ же пріятно осклабилось и голосъ зазвучалъ какъ бы ласкательно:

— Вы давно изъ Петербурга?

— Недавно, отрѣзалъ Бобруйскій, принимаясь уписывать свою порцію.

— Что у васъ тамъ дѣлается, что дѣлается въ Петербургѣ! поспѣшилъ заговорить хозяинъ, обращаясь къ графу.

— А что?

— Помилуйте, жить покойно никому не даютъ: что ночь, то у одного, то у другаго обыски производятъ, въ III Отдѣленіе таскаютъ; интеллигентное юношество подъ власть дворниковъ отдали…

Свищовъ закивалъ утвердительно головой:

— У насъ, извѣстно, никогда и ни въ чемъ мѣры не знаютъ.

Графъ Снядецкій-Лупандинъ счелъ нужнымъ протестовать:

— Вы согласитесь однако, господа, произнесъ онъ внушительно, — что послѣ того что произошло въ день 2 апрѣля правительство не могло не прибѣгнутъ къ нѣкоторымъ исключительнымъ, такъ сказать, мѣропріятіямъ…

— Положимъ, возразилъ съ напускною горячностью Троженковъ, — оно можетъ тамъ себѣ распоряжаться для самоогражденія, употреблять своихъ агентовъ на разоблаченіе крамолы, какъ строчатъ себѣ извѣстные московскіе публицисты, ядовито пропустилъ онъ, — но оно, позвольте вамъ сказать, не имѣетъ никакого права лишать массу гражданъ законныхъ гарантій свободы, а учащуюся молодежь даже крова и хлѣба… Тѣмъ болѣе что и крамолы никакой нѣтъ… Какой-нибудь одиночный случай!.. А остальное одна выдумка жандармовъ и шпіоновъ того же правительства.

— Я полагаю, вы ошибаетесь, заговорилъ опять графъ съ кислою усмѣшкой (ему казалось что онъ въ эту минуту какъ бы представлялъ собою въ нѣкоторой мѣрѣ это "правительство"), — правительство въ данномъ случаѣ менѣе всего виновато: у насъ есть партія… къ счастію немногочисленная… почитающая себя plus royaliste que le roi, какъ говорится, и которая науськиваетъ его въ своихъ газетахъ на всякое стѣсненіе свободы. Но настоящіе наши государственные люди — я, смѣю сказать, близокъ ко многимъ изъ нихъ, примолвилъ онъ съ самоувѣренною скромностью, — эти люди исполнены самыхъ либеральныхъ намѣреній и горячо отстаиваютъ во всѣхъ случаяхъ тотъ освободительный духъ которымъ проникнуты, такъ сказать, всѣ благодѣтельныя реформы нашего царствованія… У меня даже недавно былъ по поводу этого самаго очень итересный разговоръ въ клубѣ. Играли мы: генералъ-адьютантъ Луповъ, Александровскій кавалеръ, шталмейстеръ князь Шастуновъ, графъ Наташавцевъ, директоръ департамента, и я… И Наташанцевъ прекрасно тутъ сказалъ: "Я, говоритъ, прослужилъ почти всю жизнь на дипломатическихъ постахъ, знаю Европу вдоль и поперекъ, и скажу вамъ, messieurs, что по своему демократическому духу нѣтъ страны въ мірѣ гдѣ свободныя учрежденія имѣли бы такъ много шансовъ пустить корни какъ въ Россіи."

И Петръ Капитоновичъ съ высокомѣрною уже улыбкой обвелъ взглядомъ своихъ собесѣдниковъ: что, молъ, можете вы послѣ этого сказать?..

Но, къ нѣкоторому его изумленію, ссылка его на авторитетъ такого лица какъ графъ Наташанцевъ, "прослужившій почти всю жизнь въ Европѣ", не произвела ожидаемаго имъ дѣйствія.

— Ваши графы могутъ ворочать себѣ языкомъ сколько имъ угодно, буркнулъ, жуя говядину свою во всю щеку, Бобруйскій, — а настоящее-то положеніе таково что послѣ тѣхъ "мѣропріятій" о которыхъ вы говорили интеллигентной молодежи въ Петербургѣ чуть не стадомъ всѣмъ приходится бѣжать оттуда, либо съ голоду помирать.

— Отчего же "съ голоду"? спросилъ Петръ Капитововичъ, чувствуя новый уколъ отъ рѣзкаго тона съ какимъ произнесены были эти слова, — я не понимаю…

— Само собой что не понимаете: играете въ клубѣ, жалованья можетъ нѣсколько тысячъ получаете, такъ гдѣ же вамъ это знать! А какъ еслибы вы потрудили себя поглядѣть на тѣ конуры и углы въ которыхъ заставляетъ нужда жить русскую молодежь… да когда еще и изъ такихъ хлѣвовъ гонитъ его вонъ хозяйка отъ страха полиціи, да если еще онъ не стипендіатъ, а кормится единственно отъ уроковъ, и ему теперь въ нихъ отказываютъ ради того что онъ студентъ, а на студента теперь, благодаря правительству вашему, хуже чѣмъ на уличнаго мошенника смотрятъ, такъ вы вотъ это мозгами своими сообразите!…

"Невозможный тонъ, невозможный"! говорилъ себѣ графъ Снядецкій-Лупандинъ, чувствуя себя совсѣмъ уже не въ обществѣ своихъ "перовъ".

— Я конечно не стану съ вами спорить, такъ какъ вамъ, надо полагать, это по собственному опыту извѣстно… началъ было съ видимымъ намѣреніемъ язвительности онъ…

Но Свищовъ не далъ ему продолжать.

— Нѣтъ, ваше сіятельство, нѣтъ, заговорилъ онъ какъ бы примирительно, — противъ этого возраженія нѣтъ. Положеніе вашей учащейся молодежи ужасно, это фактъ. Правительство обязано обезпечить всѣми средствами ея существованіе, а оно, напротивъ, тѣснитъ ее всячески и возбуждаетъ, и удивляется еще потомъ что видитъ въ ней себѣ врага.

— Именно такъ, именно, подтвердилъ Троженковъ;- а эти послѣднія стѣсненія ужъ ни на что не похожи…

Онъ кашлянулъ и какъ бы скользнулъ взглядомъ въ сторону Бобруйскаго:- Молодымъ людямъ дѣйствительно приходится теперь умирать съ голоду, и еслибы, къ счастію, общество само не поняло что оно обязано придти имъ на помощь…

Свищовъ прижмурился и зорко воззрился въ него:

— Какимъ манеромъ? коротко спросилъ онъ.

— Въ Петербургѣ и въ Москвѣ открыта въ пользу ихъ подписка.

"Московскій браво'" беззвучно повелъ губами. "Эксплуатація сейчасъ въ ходъ пойдетъ"! тотчасъ же сообразила его сметливая голова.

— Негласная, разумѣется? сказалъ онъ чуть-чуть насмѣшливо:- иначе, само собой, полиція не дозволила бы.

Степанъ Акимовичъ кивнулъ головой внизъ:

— Само собой!.. И прекрасно идетъ, примолвилъ онъ;- вотъ спроси ихъ, указалъ онъ на Бобруйскаго.

— Нѣсколько тысячъ ужь собрано, кивнулъ тотъ утвердительно въ свою очередь.

— Господа, запеканочки повторительно! возгласилъ хозяинъ, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканамъ гостей своихъ:- добрая запеканка, а?

— Въ голову бьетъ ужь очень, отозвался графъ.

Степа Острометовъ взглянулъ на него съ пренебрежительною улыбкой и, не отрывая отъ губъ, опорожнилъ стаканъ свой до дна.

— Вы видно въ Петербургѣ одну дамскую малагу или люнельчикъ привыкли пить, проговорилъ онъ, молодцовато стукнувъ донышкомъ стакана по столу.

— Почему вы такъ думаете, милостивый государь? тотчасъ же и огрызся на это Петръ Капитоновичъ.

— Господа, позвольте два слова, торжественно вымолвилъ въ эту минуту хозяинъ:- мы здѣсь въ дружеской компаніи, между людьми равно интеллигентными и имѣющими, смѣю доложить, право вполнѣ довѣрять гражданскимъ чувствамъ другъ друга. Я полагаю поэтому что никто изъ насъ сора изъ избы не вынесетъ.

— Pardieu, воскликнулъ Степа, на половину уже готовый, — on est gentilhomme, ou on ne l'est pas!

— На какой предметъ интродукція? захохоталъ "Московскій браво".

— Къ тому говорю, господа, пояснилъ Троженковъ, — что въ лицѣ Льва Гурьевича Бобруйскаго имѣю честь вамъ представитъ довѣренное лицо комитета образовавшагося для сбора по всей Россіи пожертвованій на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей подъ двойнымъ гнетомъ нужды и преслѣдованій правительства…..

— Бррраво! крикнулъ Степа.

— Я не сомнѣваюсь, господа, продолжалъ Троженковъ, — что каждый порядочный человѣкъ, каждый, можно сказать, либеральный умъ пойметъ какое значеніе имѣетъ эта молодежь для всего будущаго Россіи…

— Понимаемъ! рявкнулъ опять Острометовъ.

— Въ ея стремленіяхъ, въ ея неодолимой никакими препятствіями энергія мы видимъ залогъ будущей свободы страны нашей, — страны которая до сихъ поръ умѣла заслужить себѣ единственно названіе "большой Ѳедоры", и только при осуществленіи того къ чему общими усиліями своими стремится эта молодежь можетъ добыть себѣ право на то чтобъ уважающіе себя люда назвали ее своимъ отечествомъ.

— Каковъ Демосѳенъ, каковъ! покатывался уже со смѣха Свищовъ, — острея, ядовитости-то сколько!

— Итакъ прежде всего предлагаю всѣмъ вамъ равно священный тостъ, господа, выговорилъ со слезами умиленія въ горлѣ ораторъ:- за нашу дорогую молодежь!

— Урра! повторилъ Степа, топая ногами и стуча ножомъ по своей тарелкѣ.

Третья бутылка запеканки разлита была по стаканамъ. Свищовъ потянулся черезъ столъ со своимъ стаканомъ къ Бобруйскому:

— Старое студентство въ лицѣ моемъ привѣтствуетъ молодое въ лицѣ нашемъ. Vivat academia et pereat… да погибнетъ, то-есть, все что стоитъ на пути его преградой къ прогрессу и свободѣ, да гибнетъ, да, урра!…

— А вы что же, ваше сіятельство, не прихлебываете? обратился хозяинъ къ графу:- смѣю думать что тостъ мой находитъ полное сочувствіе и въ вашемъ, могу сказать, просвѣщенномъ чувствѣ?

— Конечно…. помилуйте…. молодежь…. Это, какъ вы изволите справедливо говорить, единственная ваша надежда….. Я всегда радъ…. бормоталъ несвязно Петръ Капитоновичъ, у котораго зачинало двоиться въ глазахъ.

— Радъ бы въ рай, да грѣхи не пускаютъ, за цуфуски свои не надѣетесь, должно-быть? захихикалъ Степа, вливая себѣ залпомъ въ гордо третій стаканъ полтавской наливки.

— Что хотите вы этимъ сказать, милостивый государь? обернулся къ нему красный, какъ ракъ Петръ Капитоновичъ.

Но хозяинъ прервалъ ихъ опять новою рѣчью:

— При такомъ очевидномъ у всѣхъ васъ единодушіи, господа, я считаю вполнѣ умѣстнымъ въ настоящую минуту обратиться къ вамъ съ приглашеніемъ выразить, такъ сказать, вещественными доказательствами невещественныя отношенія ваши къ вашей дорогой молодой интеллигенціи. Да будетъ здѣ предстоящій Левъ Гурьевичъ Бобруйскій живымъ очевидцемъ и свидѣтелемъ нашего общаго къ ней душевнаго расположенія и сочувствія къ неправедно претерпѣваемымъ ею мукамъ!… Вотъ моя лепта, господа! заключилъ онъ, вытаскивая изъ кармана бумажникъ, вынулъ изъ него радужную ассигнацію и кинулъ ее на столъ.

— Урра!… Бери все! завопилъ Степа Острометовъ, швыряя въ свою очередь портфель свой на столъ:- двѣсти… триста… не знаю сколько, все бери… на молодежь!

Троженковъ потянулъ къ себѣ бумажникъ и принялся считать вложенныя въ него деньги:

— Двѣсти семьдесятъ три рубля…

— Еще вотъ на, бери! гоготалъ Степа, запуская пальцы въ кармашекъ жилета и выкидывая оттуда нѣсколько мелкихъ монетъ, — и еще дамъ… Что нужно?.. Мнѣ наплевать, я бояринъ… Для молодежи… я самъ, самъ… А вы что же? уставился онъ вдругъ пьяными глазами на Петра Капитоновича, — или только что графомъ прозываетесь, а въ карманѣ фюіить, вѣтеръ свищетъ?..

Тотъ даже съ мѣста вскочилъ. Губы его дрожали.

— Милостивый государь, заговорилъ онъ задыхаясь отъ волненія, — я не могу вамъ дозволить вашего дерзкаго обращенія со мной и приглашаю васъ извиниться, а иначе…

— А ну-ка, ну-ка, что иначе-то? Или думаете, я васъ испугался?..

— Вы пьяны, и потому разговаривать съ вами въ эту минуту я считаю лишнимъ, а когда придете въ себя…

Графъ не договорилъ и только плеча приподнялъ.

— Ну, и что же… ну, и приду, и все равно… Изъ Петербурга, графъ… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! не унимался расходившійся Степа.

— Во хмѣлю вельми задоренъ юнецъ… хохоталъ въ свою очередь Свищовъ, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствіе;- не обращайте вниманія, графъ!..

Петръ Капитоновичъ весь обратился въ величественностъ:

— Я, признаюсь вамъ, жилъ всегда въ такомъ обществѣ гдѣ люди умѣютъ себя иначе держать и отвѣчаютъ за свои поступки, подчеркнулъ онъ вѣско.

"Московскій браво" придалъ немедленно серіозное выраженіе своей физіономіи.

— На этотъ счетъ будьте покойны, прошепталъ онъ, наклоняясь къ нему:- его можно будетъ заставить дать вамъ надлежащее удовлетвореніе.

— Вы полагаете? пробормоталъ графъ Снядецкій-Лупандинъ, глядя на него уже нѣсколько растерянно…

— Убѣжденъ… и даже очень радъ буду что вы дадите ему хорошій урокъ, подтвердилъ Свищовъ тѣмъ же серіознымъ тономъ.

— А вы вываливайте, вываливайте-ка изъ кошеля, господинъ графъ петербургскій; нечего съ сосѣдомъ шептаться! повторялъ тѣмъ временемъ Степа, еле уже шевеля языкомъ и хлопая пятерней по скатерти, — на моло-дежь!.. На нашу до-доро-гую моло-дежъ…

— Позвольте безъ вашихъ совѣтовъ! отрѣзалъ Петръ Капитоновичъ, и обращаясь къ Бобруйскому, съ тѣмъ же глубоко-презрительнымъ выраженіемъ въ чертахъ безобразнаго лица безмолвно внимавшему происходившей предъ нимъ стычкѣ:- Я со своей стороны, какъ бы покровительственно усмѣхнулся онъ, — весьма радъ внести и свою доброхотную лепту на предметъ столь достойный общественной поддержки какъ тотъ который… на который вы уполномочены собирать… Сколько прикажете?

— Какая жь "доброхотаая лепта" коли вы спрашиваете! фыркнулъ на это тотъ.

— Вашему сіятельству, поторопился вмѣшаться опять хозяинъ:- по званію уже вашему, смѣю думать, никакъ не приличествуетъ жертвовать въ меньшемъ объемѣ чѣмъ такому, напримѣръ, пролетарію какъ я, выговорилъ онъ съ кисло-сладкою улыбкой.

— Извольте-съ! героически сдерживая прорывавшуюся у него извнутри досаду, усмѣхнулся въ свою очередь графъ, вынимая изъ бумажника сторублевую бумажку. — У васъ что же, сборная книжка есть, записываются? какъ бы небрежно спросилъ онъ опять Бобруйскаго.

— Въ данномъ случаѣ книжка немыслима, ваше сіятельство, помилуйте! заспѣшилъ еще разъ отвѣтить за того Троженковъ:- собирается безъ вѣдома и какъ бы даже въ видѣ протеста противъ правительства. Еслибы жандармерія какимъ-нибудь случаемъ напала на такую книжку, могли бы выйти самыя великія непріятности для всѣхъ почтенныхъ лицъ коихъ имена прочли бы въ ней голубые шпіоны тѣ…

— Совершенно вѣрно, я этого обстоятельства не принялъ во вниманіе, согласился немедленно Петръ Капитоновичъ, ужаснувшись даже въ душѣ при мысли что "голубые шпіоны" могли бы прочесть его графское имя въ такой книжкѣ.

— Мы на вѣру, ваше сіятельство, на вѣру! глухо засмѣялся Степанъ Акимовичъ, собирая въ пачку лежавшія на столѣ ассигнаціи и передавая ихъ Бобруйскому. — Извольте получить, Левъ Гурьевичъ.

Тотъ сгребъ деньги въ комокъ и сунулъ ихъ за пазуху безъ дальнѣйшаго разговора.

— Ну, а ты, братъ, что же не присоединяешься? обратился хозяинъ къ Свищову съ замѣтно для того лукавымъ оттѣнкомъ въ шутливомъ тонѣ вопроса.

— Съ удовольствіемъ, съ удовольствіемъ… еще бы! "Le général Suichef" погрузилъ руку въ карманъ панталонъ и вытащилъ оттуда двѣ красненькія… Онъ взглянулъ на нихъ какъ бы съ удивленіемъ, усмѣхнулся и дернулъ плечомъ.

— Какъ на смѣхъ захватилъ съ собою сегодня такую малость что не смѣю предложитъ… А потому сдѣлай мнѣ одолженіе, caro amico, внеси за меня такіе же сто рублей… Возвращу при первомъ свиданіи.

Троженковъ повелъ на него чуть не бѣшенымъ взглядомъ, но нашелъ силу сохранить отчасти спокойный видъ.

— Хорошо, промолвилъ онъ скороговоркой.

— Такъ пожалуйте!

И Бобруйскій, глядя на него во всѣ глаза, протянулъ тутъ же къ нему руку за деньгами.

Свищовъ закусилъ себѣ губу до боли чтобы не расхохотаться во всю глотку, до того забавенъ былъ для него отчаянный видъ Степана Акимовича, попавшагося въ собственную ловушку. "Я, братъ, бывалый, не надуешь, камуфлеты самъ умѣю подпускать", говорилъ онъ себѣ, мысленно торжествуя, между тѣмъ какъ Троженковъ дрожащими пальцами перебиралъ мелкія ассигнаціи въ вынутомъ имъ собственномъ портфелѣ и отсчитывалъ изъ нихъ нужную сумму подъ неотступно устремленнымъ на него взглядомъ Бобруйскаго.

— Я полагаю, однако, пора и по домамъ, сказалъ подымаясь въ то же время съ мѣста графъ Снядецкій-Лупандинъ:- свѣтаетъ.

Розовое сіяніе ранней весенней зари брежжило дѣйствительно уже въ окна.

— И точно, пора, подтвердилъ "московскій браво", быстро подымаясь тоже (ему никакъ не хотѣлось дать случай Троженкову для какого-нибудь "объясненія" съ нимъ наединѣ). — Вамъ отсюда близко, верстъ пять всего, а мнѣ во свояси цѣлыхъ пятнадцать тащиться, такъ я ужъ у васъ переночую, объявилъ онъ графу съ обычною своею безцеремонностью.

— Сдѣлайте милость, пропустилъ сквозь зубы тотъ.

— All right!.. Ѣдемте!.. Ѳедька, вели тарантасъ подавать!.. Ласковому хозяину за хлѣбъ-соль и дружбу спасибо въ поясъ, а за запеканку до полу, шумно заявлялъ Свищовъ, ухватывая руку Степана Акимовича и стискивая его холодные, вырывавшіеся отъ него пальцы.

— Свищовъ, другъ сердечный, тараканчикъ запечный, застоналъ вдругъ плачущимъ голосомъ, покачиваясь на своемъ стулѣ, Степа Острометовъ, — на кого ты оставляешь меня, сироту!

— Не оставлю, братъ, не оставлю, хохоталъ тотъ въ отвѣтъ:- упакую тебя въ карету и отправлю въ Борисово поклажеобразно.

— Merci, mon ami!.. Ты… Я тебя люблю, потому ты, братъ, шельма, умный… всякаго об… обородуешь… Я своихъ тѣхъ, дураковъ, въ шею, а тебя нѣтъ, потому я… бояринъ… Я этого петербургскаго графа… Я раздавлю!

И Степа хватилъ кулакомъ по столу такъ что все на немъ зазвенѣло и закачалось.

— За что жъ это вы, помилуйте, посуду мою бьете! вскликнулъ грубо Троженковъ, все сильнѣе и сильнѣе разгоравшаяся досада котораго какъ бы искала только случая вырваться наружу.

— Ѳедька, крикнулъ Свищовъ въ свою очередь, — а помоги ты мнѣ его поднять!..

— Извините… я заплачу, за все заплачу, мнѣ наплевать, я… бо… бояринъ! лепеталъ Степа, безсмысленно мотая рукой по воздуху.

Свищовъ и Ѳедька подхватили его подъ мышки съ обѣихъ сторонъ и вывели на крыльцо.

XVII

Проводивъ гостей и пожавъ въ послѣдній разъ на крыльцѣ руку графа (онъ старался не глядѣть въ то же время на Свищова), Степанъ Акимовичъ вернулся въ столовую, гдѣ Бобруйскій, сидя все также за столомъ, затягивался дымомъ папироски, пуская его затѣмъ тонкими, длинными струйками въ воздухъ. Маленькіе глазки его слѣдили за ними, прищурившись и помаргивая.

— А ловокъ пріятель вашъ, ловокъ! заговорилъ онъ, насмѣшливо глядя на угрюмо вытянутую физіономію хозяина:- огрѣлъ васъ на сто рублей-то, а?.. Старая жила, видать!

— Рокамболь, — читали вы романъ французскій? — такъ вотъ онъ самый и есть Рокамболь, надувало и разбойникъ! воскликнулъ тотъ съ такимъ забавнымъ взрывомъ не остывшей еще досады на Свищова что на лицѣ "технолога" пробѣжала невольная усмѣшка. Но онъ тотчасъ же принялъ свой прежній мрачный видъ.

— А убѣжденій какихъ человѣкъ? коротко спросилъ онъ.

— Какихъ хотите! фыркнулъ въ отвѣтъ Степанъ Акимовичъ

— Либералъ изъ постепеновцевъ? презрительно уронилъ на это гость.

— Враль, скажите, изъ самыхъ первыхъ!

Бобруйскій поморщился.

— Въ случаѣ еслибъ о сегодняшнемъ у васъ тутъ въ окрестности болтать стали, не сбрехнетъ онъ чего… ненужнаго? подчеркнулъ онъ слегка.

— Н-нѣтъ, возразилъ Степанъ Акимовичъ, — насчетъ этого опасаться нечего. Во-первыхъ, потому для него выгоды въ томъ нѣтъ. Верхнее чутье у человѣка есть: времятеченіе какое теперь — добре тоже понимаетъ и что неизвѣстно еще чья возьметъ; такъ для чего ему на гибель, можетъ, обрекать себя?.. А второе, нуженъ я ему, чорту, въ здѣшнемъ мѣстѣ. Вели мы съ нимъ оппозицію противъ магнатской партіи вашей, въ управу выбраны были даже, а теперь у васъ опять другое дѣло въ виду…

— А что онъ васъ огрѣлъ сейчасъ, такъ это вамъ подѣломъ! неожиданно перебилъ его собесѣдникъ.

— Чего такъ? пробормоталъ онъ недоумѣло.

— Положено съ васъ четыреста рублей получить, а вы отъ скаредности своей большой ста рублями полагали отдѣлаться, а что остальные за себя дураковъ со стороны заставите заплатить… Такъ вѣдь это напрасно, скажу я вамъ.

— Что напрасно?

— А такъ что триста рублей все равно съ васъ взыщутся.

Степанъ Акимовичъ въ лицѣ даже перемѣнился:

— За что же такъ? Вамъ требовалось четыреста цѣлкашей, получили пятьсотъ безъ малаго, чего вамъ еще больше?

— Такъ то сверхъ абонемента, а свою дань вы своимъ чередомъ внести должны… Не нравится, а? злорадно взглянулъ Бобруйскій на растерянный видъ своего собесѣдника;- а пословицу знаете: взялся за гужъ, не говори что не дюжъ.

Троженковъ какъ бы встряхнулся вдругъ:

— Позвольте вамъ замѣтить что я ни за что не брался и ни къ чему въ сущности не обязанъ…

— Ну, вы это объясняйте тамъ себѣ Мурзину или кому знаете… А только вотъ что я вамъ скажу-съ: попадись къ намъ кто хотя кончикомъ волоска, такъ не уйдетъ онъ отъ насъ и до конца вѣка, протянулъ Бобруйскій такимъ тономъ отъ котораго у Троженкова руки и ноги похолодѣли. Онъ безмолвно опустилъ голову.

Выраженіе какого-то торжества сверкнуло въ глазахъ Бобруйскаго.

— Да, сказалъ онъ, какъ бы вспомнивъ вдругъ, — а кто этотъ "магнатъ" о которомъ у васъ тутъ рѣчь шла съ гостями вашими? Не долюбдиваете вы его съ пріятелемъ, а?

Губы дрогнули у Троженкова:

— Вотъ кого бы съ корнемъ вырывать надо такъ это такихъ эксплуататоровъ и ретроградовъ, прохрипѣлъ онъ, — никому и ничему порядочному ходу не даетъ человѣкъ, сидитъ какъ паукъ въ своей резиденціи, паутиною своей весь уѣздъ опуталъ, да и почитай всю губернію барству своему подчинилъ. Самъ никуда, а губернаторы и власти къ нему какъ къ мощамъ прикладываться ѣздятъ.

— Чтожъ онъ, важный очень?

— Троекуровъ; первымъ себя аристократомъ по всей Имперіи почитаетъ. Въ Петербургѣ самые первые люди ему ни почемъ…

— И богатство большое?

— Кабы не ограбилъ онъ меня, съ сумой теперича бы ходилъ, отвѣтилъ на это Троженковъ, и зубы его скрипнули отъ старой, не остывшей съ лѣтами злости.

— Какъ такъ "ограбилъ" онъ васъ? спросилъ изумленно гость.

— А такъ что законы у насъ ужь такіе мудрые въ Россіи!

И Степанъ Акимовичъ махнулъ рукой отчаяннымъ движеніемъ.

— А теперь замѣсто чѣмъ у меня, у него тысячъ полтораста, а не то и всѣ двѣсти доходу будетъ; заводъ одинъ чего стоитъ!

— Заводъ?

— Да, сахарный, первый по всему краю здѣшнему.

— А мѣсто-то самое какъ называется?

— Имѣніе, то-есть, его, генерала вашего?

— Да.

— Село Всѣхсвятское.

— Далеко отсюда?

— Верстъ пятнадцать будетъ.

— Въ какой сторонѣ?

— Тутъ сейчасъ отъ околицы моей вправо взять, на Блиново, а тамъ первый встрѣчный мальчишка укажетъ… Да вамъ на что это?

— А можетъ, я и понавѣдаюсь въ тѣ мѣста, какъ бы небрежно уронилъ Бобруйскій.

— Берегитесь! воскликнулъ Степанъ Акимовичъ.

— Чего это? Шлагбаумы у него развѣ по дорогамъ стоятъ? безъ визы, какъ на заграничныхъ паспортахъ, въ царство его не пускаютъ?

— Да для чего вамъ туда надо?

Тотъ встряхнулъ насмѣшливо плечами:

— Любопытенъ я очень…

— Я говорю, промямлилъ Степанъ Акимовичъ, — на случай еслибы вамъ вздумалось…

— Что "вздумалось"?

— Остаться тамъ какъ-нибудь… на время…

— А можетъ и останусь, ухмыльнулся тотъ.

— Берегитесь! повторилъ Троженковъ:- много тому лѣтъ назадъ, до Каракозова еще дѣло было, ввернулъ онъ шепотомъ, — былъ тутъ одинъ, родственникъ ему даже по женѣ приходился, Овцынымъ звали его, изъ первыхъ еще, знаете, дѣятелей…. Такъ его этотъ самый генералъ нашъ…

— Жандармамъ выдалъ?

И глаза Бобруйскаго сверкнули.

— Самъ распорядился, качнулъ отрицательный головой Троженковъ.

— Какъ такъ?…

— А такъ что избилъ его нагайкой въ кровь…. Говорю вамъ, звѣрь, особь допотопная!… Хорошо его въ ту пору отработалъ за это Герценъ въ своемъ Колоколѣ, я ему тогда корреспонденціи отсюда посылалъ, да все-жь ничего изъ того не вышло! скорбно вздохнулъ Степанъ Акимовичъ.

— Ну, меня не изобьетъ; я его какъ курицу одною рукой задушу, пропустилъ на это сквозь зубы Бобруйскій, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.

— Какъ знаете, а только, по моему, безполезно будетъ. Сильные у него здѣсь корни запущены.

— А сами же вы говорите: "вырвать" ихъ надо, замѣтилъ будто уже шутливо Бобруйскій.

— Такъ-то такъ, а знаете, не промахнуться чтобы….

— Спросъ не бѣда, увидимъ!… Вотъ что, сказалъ онъ, помолчавъ съ минуту:- коли кто-нибудь изъ вашихъ этихъ, что были сейчасъ, спроситъ невзначай про меня, такъ вы имъ говорите что выписывали вы меня изъ Москвы насчетъ вашей мельницы, да дорого я съ васъ за нее запросилъ; вы меня и отпустили, а я за родину свою, въ Воронежскую губернію, за другой же день, сегодня значитъ, и уѣхалъ. Поняли?

— Чего-жъ не понять!… А какъ если кто изъ нихъ "невзначай" же васъ во Всѣхсвятскомъ встрѣтитъ, знакомые они всѣ тамъ, а графъ этотъ и тотъ мозглякъ что отъ запеканки отъ моей нагрузился допьяна, такъ тѣ, слышали? — на генеральской дочкѣ свататься окромя того вздумали, — таскаться, стало-быть, туда будутъ, можетъ не одинъ разъ на недѣлѣ.

— А ну ихъ къ чорту!… Не захочу, не встрѣчусь! презрительно отрѣзалъ на это Бобруйскій.

Степанъ Акимовичъ поглядѣлъ на него теперь словно уже съ нѣкоторымъ благоговѣніемъ:

— Отважные, какъ посмотрю я на васъ: къ волку въ пасть прямо лѣзете!

Слова эти повидимому пришлись по вкусу того къ кому она относилась. Онъ снисходительно повелъ губами:

— А какъ если тутъ даже отваги никакой нѣтъ, а разчетъ простой?

— Разчетъ?…

— Да. Если, напримѣръ, кого-нибудь полиція по городу ищетъ, а онъ въ это время у полицеймейстера на чердакѣ сидитъ, такъ сколько у него шансовъ будетъ противъ того кто въ иное какое мѣсто вздумалъ бы спрятаться?..

— А ищутъ! внезапно вскликнулъ на это Степанъ Акимовичъ, перемѣняясь въ лицѣ.

Собесѣдникъ его, не отвѣчая, только прищурился на него.

— Слать пора, проговорилъ онъ, зѣвнувъ;- тутъ что ли можно? указалъ онъ на узенькій и низкій угольный диванъ деревенскаго издѣлія, составлявшій, вмѣстѣ съ обѣденнымъ столомъ и дюжиной вѣнскихъ стульевъ, всю мебель зальца въ которомъ они находились.

— Можно и здѣсь, пробормоталъ хозяинъ;- я вамъ сейчасъ послать велю.

— Не нужно, я такъ… Подушку, коли лишняя есть, одолжите!

И Бобруйскій, видимо съ трудомъ двигая ноги отъ усталости, потащился съ мѣста къ дивану и протянулся на немъ во всю длину, закинувъ руки за затылокъ.

— Вотъ и подушка, молвилъ Троженковъ, бѣгавшій за нею въ свою спальню.

— Отлично!..

Бобруйскій сунулъ ее себѣ подъ голову, повернулся лицомъ къ стѣнкѣ и тутъ же захрапѣлъ.

Степанъ Акимовичъ въ глубокомъ раздумьи долго и недвижно стоялъ надъ нимъ, покачалъ затѣмъ головой, глухо вздохнулъ и осторожно, на цыпочкахъ, выбрался изъ комнаты въ свою опочивальню.

Но заснуть онъ долго не могъ и тревожно переворачивался на своей постели до седьмаго часа утра. Усталость взяла свое однако: онъ заснулъ тяжелымъ сномъ, полнымъ какихъ-то лихорадочныхъ сновидѣній, и проснулся къ полдню, весь въ поту.

Предъ нимъ стоялъ со стаканомъ чая на жестяномъ подносѣ слуга его, все также, несмотря на его чуть не пятидесятилѣтній уже возрастъ, сохранявшій имя "Ѳедьки" подъ которымъ познакомились мы съ нимъ впервые въ домѣ незабвеннаго Елпидифора Павловича Акулина. [80]

— Заспалися же вы сегодня страхъ, говорилъ онъ, — ужь не недужится ли вамъ, даже подумалъ.

— А гостю подалъ? спросилъ Степанъ Акимовичъ, перенося стаканъ съ подноса на стоявшій подлѣ постели столъ, уложенный всякими бумагами и счетами.

Ѳедька качнулъ годовой:

— И помину ихъ нѣту, гостя-то вашего.

— Какъ нѣту?

— А такъ что ушли…. Самъ я еще подняться не успѣлъ, а ужъ ихъ и слѣдъ простылъ. Какъ пришедъ, такъ и ушелъ — моментально, значитъ, широко осклабился Ѳедька, произнося съ видимымъ удовольствіемъ словцо вычитанное имъ въ газетахъ, которыя онъ поглощалъ съ какимъ-то остервенѣніемъ.

Хозяинъ вдумчивымъ взглядомъ уставился ему въ лицо, прикусилъ губу и какъ бы безсознательно проговорилъ:

— Давай одѣваться, да пѣгаго вели въ телѣжку запречь!..

Онъ проѣздилъ цѣлый день по сосѣднимъ съ его усадьбами деревнямъ, гдѣ держалъ кабаки, учитывая своихъ кабатчиковъ и собирая съ нихъ выручку, — онъ доводилъ ихъ при этомъ до изнеможенія, до кроваваго пота придирчивостью своею и подозрительностью, — и вернулся домой, пообѣдавъ по пути на какомъ-то постояломъ дворѣ, къ заходу солнца.

Въѣзжая къ себѣ во дворъ, онъ увидѣлъ на немъ отпряженный тарантасъ свой, данный имъ наканунѣ для поѣздки во Всѣхсвятское графу Снядецкому-Лупандину и Свищову и въ которомъ же они уѣхали отъ него утромъ въ имѣніе графа. Кучеръ Степана Акимовича водилъ тутъ же по двору выпряженныхъ изъ него, слегка взмыленныхъ лошадей.

— Гналъ-то чего тройку? крикнулъ онъ на него гнѣвно.

— Моя вина — я гналъ, раздался въ отвѣтъ съ крыльца голосъ вышедшаго изъ дома на стукъ его экипажа "московскаго браво":- обнять тебя спѣшилъ, объяснялъ онъ со своимъ трескучимъ хохотомъ.

— Благодарю, не ожидалъ! язвительно пропустилъ Троженковъ, и даже руками развелъ.

— Ну, ну, вертай гнѣвъ свой назадъ, какъ говорится у васъ по-хохлацки, да ступай скорѣе сюда, продолжалъ смѣяться тотъ:- такою трагикомедіей угощу тебя что скажешь спасибо.

Онъ подскочилъ къ телѣжкѣ, приподнялъ и стащилъ съ нея высохшаго какъ мумія подъ старость Степана Акимовича своими мускулистыми руками и облобызалъ силой въ пергаментныя его щеки:

— Вотъ такъ лучше, кричалъ онъ, не давая тому времени выговорить слова и увлекая его съ собою въ знакомую уже намъ столовую;- жду тебя не дождусь.

— Чего вамъ еще треба? отрѣзалъ все также серчливо хозяинъ.

— Ну чего губы надулъ! Самъ меня на сто рублей подцѣпить хотѣлъ, когда знаешь въ какихъ я въ настоящую минуту тонкихъ нахожусь, это дружба по твоему называется? А съѣсть меня готовъ теперь что я изъ того вывернулся съ обычною мнѣ дипломатическою ловкостью, лукаво подмигнулъ нахалъ, и примолвилъ успокоительно:- верну ихъ тебѣ, верну, будь покоенъ!

— Отдашь, не брешешь? вскликнулъ Троженковъ, жадно впиваясь въ него глазами.

— Будь покоенъ: изъ первыхъ прибылей вашего дѣла отсчитаю радужную тебѣ въ возвратъ…

Онъ опустился разомъ за стулъ, зорко глянулъ въ свою очередь въ глаза собесѣднику своему, и понижая голосъ до шопота:

— А теперь говори настоящее: на что подпаска-то эта собирается?

— На что? повторилъ морщась тотъ:- слышалъ, кажется…

Свищовъ покачалъ годовой.

— Смотри, проговорилъ онъ съ разстановкой, — чтобы чего не вышло!

— Да ты что полагаешь…?

— Ничего не полагаю и полагать не хочу… а залѣзать въ чортово болото не совѣтую…

Онъ примолкъ на мигъ, повелъ какъ бы машинально взглядомъ кругомъ комнаты:

— Ѳедька говоритъ, онъ еще спозаранку ушелъ, этотъ твой…

— Ушелъ, глухо отозвался Степанъ Акимовичъ.

— Hélas, elle a fui comme une ombre,

En me disant: je re-e-viens…

запѣлъ "le général Suichef." — Куда? кинулъ онъ вопросъ, прерывая себя на полутактѣ.

— Не знаю.

— Назадъ будетъ?

— Для чего ему назадъ быть! Въ Воронежскую губернію, на родину свою, говорилъ, ѣхать хочетъ… Не сговорилися мы насчетъ мельницы…

— А ты его "насчетъ мельницы" выписывалъ насмѣшливо повторилъ "московскій браво".

— А то на что еще? уже словно обиженно возгласилъ Троженковъ:- на три постава хочу строить, настоящую, со всѣми приспособленіями современной техники. Просилъ Мурзина выслать мнѣ спеціалиста… Да такую цѣну заломилъ чортъ… Съ тѣмъ мы и разсталися.;

— Ну, какъ тамъ знаешь! Коли не вернется, хорошо; а колибъ совсѣмъ не являлся, и того лучше было бы… А теперь я тебѣ вотъ о чемъ… Лошадей твоихъ я заѣздилъ, а тарантасъ опять возьму у тебя, и пошли ты сейчасъ Ѳедьку нанять мнѣ лошадей на деревнѣ. Выпью у тебя чаю и сейчасъ же маршъ!..

— Куда?

— Къ Острометову.

— Что ты у него позабылъ?

Свищовъ вытащилъ изъ кармана письмо запечатанное краснымъ сургучемъ, съ изображеніемъ на немъ крупнаго герба подъ графскою короной, и протянулъ его пріятелю.

— Щожъ се таке?

— Благородный вызовъ на барьеръ, съ комическимъ паѳосомъ проговорилъ Свищовъ.

— Это графъ твой вызываетъ?

— Онъ самый.

— Того телю упитаннаго?

— Ты сказалъ!

— Отъ-то дурень! За что такъ?

— При тебѣ вѣдь поругались вчера, слышалъ…

— Такъ тотъ же пьянъ былъ. Чего съ пьянаго спрашивать?

— А гоноръ графскій на что же есть! Я ему объяснилъ что этого такъ оставить нельзя.

Степанъ Акимовичъ пытливо глянулъ въ лицо говорившему:

— Нашто это тебѣ, объясни мнѣ, прошу!

Свищовъ ткнулъ себя пальцемъ въ лобъ:

— Соображенія высшаго порядка, многоуважаемый.

— Должны они, значитъ, на поединокъ выходить послѣ этого? спросилъ чрезъ мигъ опять Троженковъ.

— Никогда, отвѣтилъ серіознѣйшимъ тономъ его собесѣдникъ, между тѣмъ какъ всѣ черты его подергивало отъ пронимавшаго его все такъ же смѣха.

— Извиненія тотъ просить будетъ, полагаешь?

— Никакъ. Пріѣдетъ, напротивъ того, тебя въ секунданты къ себѣ просить.

Степанъ Акимовичъ испуганно замахалъ руками.

— Не пойду, ну его совсѣмъ.

— Глупо! Когда говорю я тебѣ что ничего изъ этого не выйдетъ, комедія одна.

— Выгода же какая жъ изъ того будетъ, не дойду я до того никакъ!

— А вотъ какая: во-первыхъ, выходить они на барьеръ не выйдутъ, а разговоръ объ этомъ такой пустимъ что до Москвы и до самаго Петербурга дойдетъ, постараться можно… Въ газеты корреспонденцію съ мѣста такого рода пустимъ что вся, молъ, исторія вышла изъ соперничества двухъ противниковъ претендующихъ равно на руку дочери одного извѣстнаго здѣшняго сахарозаводчика и аристократа… Понялъ теперь?

И Свищовъ подмигнулъ съ торжествующимъ выраженіемъ на лицѣ.

На лицѣ его слушателя выразилось въ свою очередь удовольствіе:

— Штука сія добрая есть! Нашему магнату не понравится…

— Такъ даже не понравится что какъ узнаетъ онъ объ этомъ, то велитъ своимъ лакеямъ рыцарей нашихъ за порогъ къ себѣ не пускать.

— Такъ вѣдь ты же самъ повезъ къ нему сего твоего графа? возразилъ на это изумленнымъ тономъ Степанъ Акимовичъ.

— Повезъ!… Мало того, примолвилъ похваляясь Свищовъ:- такъ даже навинтилъ и его что у него теперь изъ головы не вышибить что долженъ онъ непремѣнно присвататься къ Троекурова дочери.

— Какъ онъ теперь свататься будетъ коли ты самъ такъ устроить хотишь чтобы тотъ его къ себѣ не пускалъ?

— На то и веду чтобы такъ вышло.

— Не разумѣю, хоть убей!

И Троженковъ недоумѣло пожалъ плечами. "Московскій браво" поглядѣлъ на него съ видомъ сожалѣнія:

— Эхъ, какъ посмотрю на тебя, уменъ ты, да не совсѣмъ. Такъ слушай! Пріѣхалъ этотъ господинъ сюда изъ Питера въ надеждѣ чрезъ дворянскіе выборы карьеру себѣ сдѣлать. Графство себѣ какое-то лядащее добылъ, имѣнье наслѣдовалъ порядочное, отъ природы тупъ: въ силу всего этого аристократомъ себя почитаетъ.

— Такъ! подтвердилъ Степанъ Акимовичъ.

— Въ башкѣ его, значитъ, первымъ дѣломъ сложилось что долженъ онъ здѣсь войти въ знакомство и дружбу съ такими же аристократами какимъ почитаетъ онъ себя самъ, и разумѣется, первымъ нумеромъ является тутъ Троекуровъ, онъ о немъ еще въ Петербургѣ слышалъ. На желѣзной дорогѣ, какъ ѣхали мы съ нимъ сюда, подробно меня разспрашивалъ что и какъ, и что непремѣнно хочетъ быть у него. "Вы, молъ, съ нимъ знакомы"? — "Знакомъ". — "Можете меня представить"? — "Съ удовольствіемъ". И дѣйствительно, я съ удовольствіемъ, и насчетъ тоже женитьбы его съ барышней такую пѣну ему сбилъ… Потому все равно онъ не чрезъ меня, такъ чрезъ предводителя, или самъ поѣхалъ бы просто, "представился" бы. И, разумѣется, обратился бы сейчасъ въ послушнаго сателлита, безвольно вращающагося вокругъ того же генеральскаго солнца. Въ магнатскомъ лагерѣ было бы лишь однимъ голосомъ больше… А мы на него разчетъ свой должны вести.

— Какой разчетъ?

— А такой что чѣмъ больше надѣется онъ теперь на дружбу и даже родство съ Троекуровымъ, тѣмъ злѣе станетъ онъ на него когда ему тамъ дверь предъ носомъ захлопнутъ. Понялъ?

— Понялъ! А опосля что?

— "А опосля", передразнилъ его Свищовъ, — онъ натурально душою и тѣломъ перекинется со злости къ нашей партіи.

— Добре! А тамъ что?

— А тамъ то что мы его въ предводители выберемъ.

— Ну-у! протянулъ недовѣрчивымъ тономъ хозяинъ.

— И выберемъ, и будь ты въ этомъ благонадеженъ.

Глаза такъ и загорѣлись у Свищова:- Старикъ Юшковъ за дряхлостью лѣтъ можетъ и самъ откажется, а можетъ и не доживетъ до новыхъ выборовъ. А если и захочетъ опять баллотироваться, такъ тутъ желѣзная дорога наша ему поперекъ дороги ляжетъ.

— И онъ на нее не согласенъ? спросилъ живо Троженковъ.

— Разумѣется; съ генераломъ одна душа у нихъ какъ всегда. Тотъ такъ прямо при немъ мнѣ и сказалъ: "Мы съ Павломъ Григорьевичемъ, говоритъ, и на сей разъ вѣроятно во мнѣніи не разойдемся". А олухъ старый годовой киваетъ: "Само собою", говоритъ.

— Оппозиція, значитъ, полная вамъ будетъ?

— На ихъ же шею… А потому, понимаешь, половина ихъ партіи, коли еще не болѣе, перейдетъ въ этомъ вопросѣ на вашу сторону. Кто себѣ врагъ, а тутъ одинъ дуракъ не пойметъ что выгоду можетъ себѣ, почитай, каждый выкроитъ изъ такого дѣла гдѣ милліоны потекутъ въ губерніи. Кого прямо заинтересоватъ можно, а кто на поставкахъ будетъ разчитывать пользу себѣ получить: кирпичъ, камни, шпалы, стройка будокъ и станцій, продовольствіе рабочихъ, продажа вина… Кабаковъ что ты однихъ новыхъ по линіи поставишь, многоуважаемый! воскликнулъ онъ съ новымъ смѣхомъ, ударяя въ порывѣ восторга пріятеля своего по плечу съ такою силой что тотъ даже вскрикнулъ:

— А ну тебя, сиволапаго! и принялся тереть плечо ладонью. — Выгоду, конечно, каждый свою понять долженъ, подтвердилъ онъ по нѣкоторомъ молчаніи, — и они могутъ, дѣйствительно, на выборахъ въ меньшинствѣ остаться.

— А какъ когда мы имъ представимъ человѣка новаго, петербургскаго, каммергера… Да и самый его этотъ титулъ, что конечно, говорю опять, гроша въ сущности не стоитъ, а на уѣздную-то массу все же эффектъ онъ свой произведетъ… А какъ еще шепнуть ловко что онъ де нарочно присланъ сюда изъ Петербурга извѣстною особой, подчеркнулъ таинственнымъ тономъ Свищовъ, — которой ни въ чемъ отказа не можетъ быть, чтобы добиться для формы заявленія земства насчетъ этой дороги… Такъ если всю эту обстановку устроить надлежащимъ образомъ, можемъ мы ихъ сломить, какъ ты полагаешь?

Онъ говорилъ спѣшно, обрывисто, съ лихорадочнымъ оживленіемъ, весь словно приподнятый накипью назрѣвшаго въ немъ интрижнаго замысла.

Троженковъ, видимо разожженный горячностью рѣчей пріятеля, покачивался на своемъ стулѣ, раздумывая и соображая:

— Д-да, выговорилъ онъ наконецъ, — можетъ пройти, можетъ… Выберутъ въ предводители чтобъ онъ на земскомъ собраній предсѣдалъ по этому самому вопросу… Даже огромнымъ большинствомъ пройти можетъ, какъ бы уже про себя промолвилъ онъ чрезъ мигъ, потирая себѣ руки нервнымъ движеніемъ.

— То-то же, дошелъ, наконецъ, своимъ умомъ! Ну, а теперь посылай скорѣе лошадей мнѣ нанять; хочу еще сегодня поднести картель другу моему Степѣ Говорилову.

— Въ ночь пріѣдешь; спать ужь онъ будетъ.

— А я его съ постели подниму: пусть терзается отъ страха смертнаго! злорадно отозвался на это "московскій браво".

XVIІІ

Пошла стряпня, рукава встряхня!

Пословица.

Троженковъ ошибался: Степа Острометовъ еще не спалъ, когда подъ крыльцо его деревенскаго дома подъѣхалъ, еле-еле дотащившись до него на скверныхъ крестьянскихъ лошаденкахъ, Свищовъ.

Степа, въ халатѣ, всклоченный, съ помятою еще послѣ вчерашней попойки физіономіей, ужиналъ или, вѣрнѣе, обѣдалъ, такъ какъ поднялся съ постели часу въ девятомъ вечера, въ своемъ кабинетѣ въ компаніи нѣкоего сосѣда своего и пріятеля "отставнаго унтеръ-офицера изъ дворянъ" (такихъ не мало развелось въ наши дни), по фамиліи Плеханова, малаго лѣтъ двадцати пяти, съ красненькимъ какъ яблочко, безбородымъ личикомъ и румяными губками рта похожаго на пуговку. Предъ нимъ лежали на тарелкахъ обглоданные остатки только что поконченныхъ цыплятъ и стояла на три четверти уже пустая бутылка мадеры.

— Свищура, друже сердечный, здорово! радостно вскликнулъ Степа, увидавъ входящаго;- откуда ты? Отъ хохла твоего?… Ну, накаталъ онъ меня, братъ, запеканкой своею! И добрая же была она, покойница! хрипло загоготалъ онъ, — ты такой, Плеша, въ жисть не пивалъ, обратился онъ къ своему компаньйону, — да и не по силишкѣ тебѣ! На что ужь я питухъ, молодцовато крякнулъ онъ, — да и то съ ногъ сшибло.

Свищовъ тѣмъ временемъ опустился на стулъ, уткнулся глазами въ полъ и принялся обѣими руками крутить зуавскіе усы свои съ такимъ мрачнымъ видомъ что Острометовъ удивленно поглядѣлъ на него:

— Что молчишь, усталъ, питаться хочешь? Я велю сейчасъ… Эй, человѣкъ, кликнулъ онъ слугу:- приборъ, и подавай что тамъ есть.

— Я къ вамъ, какъ бы не почитая нужнымъ отвѣчать на такіе суетные вопросы, проговорилъ гробовымъ голосомъ Свищовъ, — я къ вамъ отъ графа Петра Капитоновича Снядецкаго-Лупандина.

— Это ты, значитъ, къ нему послѣ вчерашняго поѣхалъ… Я вѣдь, братъ, ничего не помню, примолвилъ все съ тою же самодовольною молодцоватостью Степа, махнувъ рукой.

— Отъ котораго я уполномоченъ передать вамъ письмо, продолжалъ тотъ какъ бы опять пропуская сказанное мимо ушей.

— Письмо?…

У Степы какъ-то вдругъ екнуло серди, е отъ этого страннаго, офиціальнаго тона человѣка съ которымъ онъ состоялъ въ обычной ему "амикошонской" дружбѣ.

Тотъ вынулъ конвертъ изъ кармана, поднялся съ мѣста, передалъ его Острометову, кивнувъ при этомъ короткимъ холодно-учтивымъ поклономъ и, усѣвшись, принялся опять все также мрачно крутить усы свои.

Степа задрожавшими пальцами сорвалъ обложку письма… Предъ нимъ смутно пронеслось представленіе о чемъ-то происшедшемъ между нимъ и тѣмъ кто писалъ ему теперь, но что именно произошло, онъ никакъ это не могъ возстановить въ своей памяти.

Письмо, писанное по-французски (оно отъ слова до слова продиктовано было Петру Капитоновичу Свищовымъ), гласило между тѣмъ слѣдующее:

"Милостивый государь, — ваше невыразимое поведеніе (Votre inqualifiable conduite) относительно меня вчера за ужиномъ у господина Троженкова (monsieur de Trojenkof) ставитъ меня въ неизбѣжную необходимость просить у васъ удовлетворенія, которое приличествуетъ благорожденнымъ людямъ (qui est d'usage entre gens bien nés), а потому покорнѣйше прошу васъ поручить избранному вами лицу уговориться объ условяхъ имѣющей быть между вами встрѣчѣ съ подателемъ сего, господиномъ Свищовымъ (monsieur de Svistchof) сдѣлавшимъ мнѣ честь принять на себя званіе моего секунданта".

Это было, какъ говорится, коротко и ясно… Слишкомъ ясно! Роковыя строки запылали въ глазахъ Степы Говорилова въ видѣ огненной надписи начертанной невидимыми перстами на стѣнѣ пиршеской залы царя Валтасара. Почтовый листокъ выпалъ у него изъ рукъ.

— Что это… что я ему сдѣлалъ? пролепеталъ онъ, мѣняясь въ лицѣ.

— Это вы должны сами звать, произнесъ Свищовъ на глубочайшихъ басовыхъ нотахъ своего голоса.

— Ничего не знаю… Не помню, Христосъ мнѣ свидѣтель! принялся креститься обѣими руками "потомокъ бояръ Острометовыхъ".

— Вы позволили себѣ, при трехъ свиѣьтеляхъ, тщательно подчеркнулъ тотъ, — наговорить графу такихъ дерзостей которыя могутъ быть омыты только кровью одного изъ васъ.

— Да я былъ пьянъ, до положенія ризъ пьянъ, самъ ты видѣлъ! принялся въ волненіи колотитъ себя кулакомъ въ грудь Степа, въ вящее убѣжденіе посланца отъ своего врага:- ты пожалуста, другъ мой, объясни ему это, образумь… Что-жь въ самомъ дѣлѣ, изъ-за такой глупости… Я могу даже написать ему, ты только помоги мнѣ изложитъ получше…

— Вы забываете, кажется, произнесъ съ высшимъ достоинствомъ "московскій браво", — что я состою секундавтомъ, а въ настоящую минуту и представителемъ вашего противника и что вы поэтому не имѣете никакого права разчитывать на какія-либо пріятельскія услуги съ моей стороны. Тѣмъ болѣе что никакихъ ни устныхъ, ни письменныхъ объясненій отъ васъ графъ принимать не намѣренъ; онъ такъ меня и просилъ вамъ передать.

— Чего-жь онъ хочетъ? взвизгнулъ отчаяннымъ голосомъ Степа Говориловъ.

— Крови, я вамъ сказалъ, пробасилъ Свищовъ, закусывая губу до боли чтобы не разразиться хохотомъ удовольствія которое доставляло ему зрѣлище террора напущеннаго имъ на свою жертву. — И полагаю что для вашей репутаціи, протянулъ онъ, — лучше будетъ отложитъ всякія такія объясненія въ сторону и приступить прямо къ дѣлу.

— "Къ дѣлу", повторилъ растерянно Степа, безсознательно разводя руками.

— Да… Иначе довѣритель мой, и я самъ, можемъ подумать что вы только на оскорбленіе храбры.

Слова эти внезапно словно хлыстомъ хлестнули по больному тщеславію Степы. Поблѣднѣвшее лицо его заалѣло мгновенно выступившею на немъ краской. Онъ повелъ быстрымъ взглядомъ на говорившаго, на кругленькое личико Плеханова, безмолвно, съ наивнымъ любопытствомъ въ ребяческихъ чертахъ внимавшаго непонятному для него на половину разговору, и поднялъ голову съ очевиднымъ намѣреніемъ показать себя со своей стороны на высотѣ положенія. Ему достало даже силы вызвать на уста что-то въ родѣ небрежной улыбки, которая по его мнѣнію какъ нельзя болѣе приличествовала въ данномъ случаѣ "настоящему джентльмену":

— Что же, театрально проговорилъ онъ вмѣстѣ съ тѣмъ, — если вашему графу непремѣнно требуется кровь, я для его удовольствія могу пролить мою.

— Или его, докторально добавилъ "le général Suichef":- въ честномъ бою шансы противниковъ совершенно одинаковы.

— Какъ случится… Хотя его крови я нисколько не жажду, отвѣтилъ на это Острометовъ, и съ такою повидимому спокойною твердостью что вражій посланецъ какъ бы съ недоумѣніемъ покосился за него: не ошибся ли я молъ въ разчетѣ на его трусость?

— Намъ остается, значитъ, приступитъ къ обсужденію условій дуэли… Имѣете ли вы въ виду секунданта?

— Секунданта?.. Да вотъ другъ мой, Ахиллъ Аггевичъ Плехановъ, позвольте васъ познакомить… Плеша, ты не откажешься быть моимъ секундантомъ… за полѣ чести, сказалъ Степа, стараясь придать этимъ словамъ тотъ же небрежно-шутливый тонъ; но шутливости, ниже небрежности на этотъ разъ не вышло, и въ голосѣ его зазвучала какая-то дѣтски жалобная нота.

— Имѣете ли вы опытность въ подобнаго рода дѣлахъ? спросилъ Свищовъ, глядя изподлобья на "Плешу" суровымъ взглядомъ и медленно покручивая "грозный усъ".

— Я въ военной службѣ былъ, зарядить пистолетъ и стрѣлять, все это могу, скороговоркой, видимо польщенный и обрадованный предстоявшею ему ролью, поспѣшилъ отрапортовать тотъ.

Свищовъ поднялся, покачался на каблукахъ, все такъ же сурово поглядывая на него изъ-подъ нахмуренныхъ бровей

— Такъ пройдемте въ другую комнату, рѣшилъ онъ, и наставительно прибавилъ:- секунданты всегда отдѣльно, безъ посредства противниковъ, совѣщаются и опредѣляютъ условія.

— Мнѣ извѣстно! утвердительно закивалъ, словно весь сіяя отъ восхищенія, "отставной унтеръ-офицеръ".

— Захватите свѣчку, тамъ темно! скомандовалъ Свищовъ, направляясь въ другую комнату.

Плехановъ торопливо схватилъ одинъ изъ двухъ шандаловъ стоявшихъ на столѣ и, высоко подымая его надъ головой, поспѣшилъ за нимъ.

Степа остался одинъ.

Ему хотѣлось подняться, пройтись по комнатѣ, "размять ноги". Но эти ноги, онъ чувствовалъ, были холодны и недвижны какъ ледяная глыба; руки дрожали, вся кровь приливала къ сердцу, и оно мучительно, невыносимо билось у него въ груди. А предъ внутренними очами, in the mind's еуе, по выраженію Гамлета, — пробѣгали картины одна другой страшнѣе… Вотъ онъ стоитъ на полянкѣ въ лѣсу… Заря, птички поютъ, утренніе лучи играютъ и трепещутъ по распускающимся листьямъ березъ, и такъ мирно кругомъ, такимъ счастьемъ и довольствомъ дышетъ эта зарождающаяся жизнь весны… А противъ него, о ужасъ! стоитъ "петербургскій графъ" со своимъ желтымъ "чиновничьимъ лицомъ" и наводитъ за него пистолетъ, — какой-то длинный, ужасно длинный пистолетъ, по ярко гладкому стволу котораго искрится ослѣпительная струйка свѣта, и отъ нея онъ, Степа, не можетъ оторвать глазъ своихъ… А Свищовъ рядомъ, въ нѣсколькихъ шагахъ, накручивая усъ за палецъ, считаетъ какимъ-то медленнымъ, роковымъ, безпощаднымъ голосомъ: "Разъ, два, три!.." Дымъ, выстрѣлъ, что-то толкнуло его въ грудь… Онъ падаетъ и слышитъ, какъ бы въ самой глубинѣ уха своего слышитъ испуганный крикъ Плеханова: "Прямо въ сердце, на повалъ, убитъ!" И все это такъ живо представлялось ему, такъ реально, чуть не осязательно… Не даромъ высшею волей Неба дана была Степѣ артистическая натура.

Ледяная дрожь пробѣгала по всему его тѣлу… Онъ уставилъ локти за столъ и уронилъ въ ладони лицо, по которому ручьемъ внезапно полилась изъ его глазъ жгучія, неотразимыя слезы…

Но вотъ какъ-то вдругъ, нежданно, слезы изсякли, лицо отдѣлилось отъ рукъ, Степа какимъ-то пріободреннымъ и какъ бы вопросительнымъ взглядомъ прищурился за дальній, полуисчезавшій во мракѣ уголъ просторной комнаты, — а въ кончикахъ губъ его заиграло что-то похожее за лукавую улыбку.

— Эй, кликнулъ онъ, — кто тамъ?

Изъ передней на зовъ этотъ вышедъ полусонный слуга.

— Чего прикажете?

— Освѣтить, что это за темь здѣсь! Лампу зажги и принеси сюда!

Голосъ Степы звучалъ теперь властно и повелительно, какъ у человѣка состоящаго въ полномъ обладаніи своего я… Онъ пододвинулъ къ себѣ одинокую свѣчу остававшуюся за столѣ, закурилъ о пламя ея папироску и, откинувшись въ спинку своего сѣдалища, принялся пускать кольца дыма вверхъ, въ совершенно уже терпѣливомъ теперь ожиданіи окончанія переговоровъ секундантовъ.

Слуга внесъ зажженную лампу и поставилъ ее на столъ.

— Хорошо, можешь удалиться, уронилъ Степа.

"А, вотъ они!" сказалъ онъ себѣ съ новымъ, невольнымъ біеніемъ сердца, услыхавъ шаги входившихъ изъ сосѣдней комнаты въ кабинетъ Свищова и Плеханова.

— Ну, чѣмъ же вы рѣшили, господа? спросилъ онъ, беззаботно затягиваясь и закидывая ногу одну за другую; — считаю нужнымъ сказать вамъ, cher monsieur Swistchof, прибавилъ онъ съ театральнымъ жестомъ, — что я напередъ согласенъ на всѣ условія вашего графа, такъ какъ онъ, судя по его письму, почитаетъ себя обиженнымъ и ему поэтому предоставляется, по правиламъ дуэли, предлагать ихъ.

— Мы уже все рѣшили, Степа, все. Отлично будетъ! заявилъ, радостно разводя руками, Плехановъ: — барьеръ за двадцать шаговъ; каждый изъ васъ можетъ пройти пять шаговъ впередъ, а стрѣлять по сигналу… У меня и пистолеты есть, настоящіе, кавалерійскіе, надо ихъ только почистить отдать, заржавѣли очень, въ кладовой они у меня, сыро тамъ очень… Я въ городъ для этого съѣзжу, тамъ у меня охотникъ есть знакомый, Кондратій… Отлично будетъ все, Степа, отлично!

Степа слушалъ, глядя по сторонамъ и позѣвывая съ видомъ человѣка которому прежде всего смертельно спать хочется.

— Очень хорошо, лѣниво произнесъ онъ, слегка потягиваясь.

"Да онъ, чортъ его возьми, совсѣмъ молодцомъ держится!" говорилъ себѣ Свищовъ, мрачно и, безмолвно поглядывая на него въ это время, — "клялся я тому и божился что струситъ онъ непремѣнно и будетъ на мѣстѣ прощенія у него просить, а тутъ пожалуй окажется что тотъ отъ страха въ Петербургъ удеретъ… Ужъ очень глупо выйдетъ въ такомъ случаѣ…

— Намъ остается поэтому рѣшить только насчетъ времени и мѣста, сказалъ онъ громко.

— Когда угодно, исключая завтрашняго дня, поспѣшно отвѣтилъ Острометовъ:- вы понимаете, надо же имѣть время сдѣлать кое-какія распоряженія на случай…

Онъ какъ бы не счелъ нужнымъ договорить. — А затѣмъ когда вамъ угодно!

— Насчетъ мѣста, началъ опять секундантъ графа Снядецкаго-Лупандина, — я предложилъ бы для удобства противниковъ среднее разстояніе entre leurs résidences respectives, ввернулъ онъ почему-то по-французски, — а именно, лѣсокъ въ имѣніи общаго знакомаго нашего Степана Акимовича Троженкова, будто самою природой устроенный для подобнаго рода пріятнаго времяпрепровожденія, уже нѣсколько игриво объяснилъ онъ.

— Мнѣ все равно, промолвилъ все съ тѣмъ же джентльменскимъ равнодушіемъ Степа, — всякое мѣсто годится pour se couper la gorge, щегольнулъ и онъ подходящею ad hoc французскою фразой.

Свищовъ отвѣчалъ на это поклономъ по всѣмъ правиламъ рыцарскаго обычая: апробую, молъ, и хвалю, Разговаривать дальше было не о чемъ.

Свищовъ кашлянулъ, поклонился еще разъ:

— Мнѣ остается затѣмъ, проговорилъ онъ, выдерживая до конца принятую имъ на себя офиціальную роль, — пожелать вамъ доброй ночи и вернуться къ пославшему меня, который уже рѣшитъ окончательно въ какой именно день быть предстоящей между вами встрѣчѣ. Я буду имѣть честь обратился онъ къ Плеханову, — извѣстить васъ объ этомъ письменно никакъ не позднѣе завтрашняго вечера.

— Отлично, отлично будетъ! блаженно заголосилъ тотъ;- я рано утромъ съѣзжу въ городъ къ Кондратію съ пистолетами, и пуль у него возьму, и всего…

— Да, сдѣлайте милость, это ужь на васъ возлагается; у графа никакого оружія нѣтъ, а у меня револьверъ одинъ, — съ этимъ выходить въ дуэли не полагается.

— Не полагается, поспѣшилъ подтвердить отставной унтеръ-офицеръ съ видомъ знатока, — какъ можно съ револьверомъ! Смѣшно даже…

И онъ залился вдругъ раскатистымъ, тоненькимъ смѣхомъ, похожимъ впрочемъ болѣе на крысій пискъ чѣмъ на настоящій человѣческій смѣхъ.

— Итакъ имѣю честь кланяться, господа! сурово произнесъ "le général Suichef", какъ бы протестуя этимъ тономъ противъ неприличной въ такую минуту веселости. Онъ кивнулъ присутствующимъ короткимъ кивкомъ, повернулся и зашагалъ по направленію къ передней, весьма недовольный въ душѣ результатомъ своего браннаго посольства.

— Вы могли бы переночевать у меня, крикнулъ ему въ слѣдъ хозяинъ дома:- а то что же вамъ ночью ѣхать.

— Позвольте на сей разъ отклонить ваше гостепріимное предложеніе, отвѣтилъ на это съ достоинствомъ тотъ:- я уже имѣлъ случай замѣтить вамъ что въ настоящую минуту обязавъ забыть мои личныя, какъ давнишняго знакомаго вашего, отношенія къ вамъ… Sauf à les reprendre plus tard, если вамъ угодно будетъ, милостиво заявилъ онъ въ заключеніе и вышелъ на этой фразѣ съ побѣднымъ лицомъ въ переднюю.

Плехановъ выбѣжалъ провожать его въ переднюю, но Степа не счелъ нужнымъ сдѣлать то же. Онъ остался сидѣть на своемъ стулѣ, придавъ теперь лицу своему новое, печально вдумчивое выраженіе, имѣвшее въ его разчетѣ произвести надлежащее впечатлѣніе на пріятеля, такъ "неприлично", находилъ онъ, радовавшагося выпадавшей ему долѣ участія въ предстоящей дуэли.

— Ну вотъ и устроили, все отличнѣйшимъ образомъ, Степа, заговорилъ, дѣйствительно будто ногъ подъ собою отъ удовольствія не чувствовалъ, "Плеша", возвращаясь въ кабинетъ, — мы сейчасъ положили съ этимъ господиномъ что мнѣ нечего оставаться у тебя теперь ночевать, а непремѣнно надо ѣхать скорѣе къ себѣ, гдѣ у меня пистолеты, чтобы попасть утромъ рано-рано къ Кондратью.

— Вотъ пистолеты ужь блеснули,

Гремитъ о шомполъ молотокъ,

вспомнилъ изъ Онѣгина Степа и ухмыльнулся трагическою усмѣшкой. — Тебѣ это, кажется, большое удовольствіе доставляетъ? проговорилъ онъ съ нѣкоторою язвительностью.

— Что же, Степа, возразилъ ему на это тотъ, осклабляясь въ свою очередь широкою, счастливою улыбкой, — я очень радъ, дѣйствительно, сослужить тебѣ службу… Вѣдь это весело, Степа, знаешь!

— Весело! глухо, по театральному, отозвался Острометовъ.

— Конечно, храбрость свою испытаешь… То-есть, нервы хотѣлъ я сказать, потому что собственно храбрости никакой нѣтъ на свѣтѣ, а только нервы; это вамъ физіологія доказываетъ, съ профессорскою важностью пояснилъ Плехановъ.

Степа даже съ нѣкоторымъ изумленіемъ поглядѣлъ на него:

— Эхъ ты, Ахиллъ!.. А у самого у тебя нервы есть или нѣтъ, какъ ты думаешь?

— А не знаю, право, не думалъ никогда… Кажется, нѣтъ, добродушно разсмѣялся онъ:- мнѣ все равно.

— Все равно, то-есть, жить или умереть?

— Конечно… Нѣтъ, вотъ я тебѣ разкажу, случай былъ одинъ, когда я служилъ въ полку, вспомнилъ вдругъ отставкой унтеръ-офицеръ: — мы вотъ такъ вечеромъ разъ сидѣли на квартирѣ у одного изъ вашихъ вольноопредѣляющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкинъ, не бѣдный былъ и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вотъ именно объ этомъ самомъ, о храбрости, пошелъ у васъ разговоръ. И кто-то тутъ сказалъ что все же для каждаго должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкинъ говоритъ на это: "А вотъ я, говоритъ, ни чуточки ея не боюсь; скажи мнѣ кто-нибудь хоть сейчасъ застрѣлиться, я такъ и сдѣлаю"… А у насъ былъ другой вольноопредѣляющійся, Шефельсонъ, изъ крещеныхъ Евреевъ, — и жидъ же, я тебѣ скажу, жидъ! — онъ и говоритъ Пеструшкину: "Такъ вы, можетъ, застрѣлитесь отъ того что у васъ денегъ нѣтъ?" и смѣется, знаешь, такъ глупо… А Пеструшкинъ вынулъ изъ кармана конвертъ и вытащилъ изъ него деньги, онъ только утромъ получилъ съ почты, — триста рублей было:- "Ошиблись, говоритъ, вотъ видите." Жидъ и расхохотался: "Ну, говоритъ, теперь, значитъ, вы ни за что не застрѣлитесь." — "Пари?.."

— Это, то-есть, кто же, жидъ предложилъ? спросилъ Острометовъ, сильно заинтересованный разказомъ.

— Нѣтъ, самъ Пеструшкинъ это ему предлагаетъ…

— Серіозно?

— А вотъ слушай! Сидитъ онъ себѣ, какъ теперь вижу, на стулѣ верхомъ, толстую папироску куритъ, — самъ онъ знаешь вертѣлъ всегда, — и смѣется. "Снимите, говоритъ, пожалуйста со стѣны вотъ этотъ револьверъ." Тотъ снялъ. "Заряженный!"' спрашиваетъ. — "Не могу сказать навѣрно, говоритъ Пеструшкинъ:- я недавно изъ него стрѣлялъ, а всѣ ли заряды выпустилъ не помню: кажется не всѣ." — "Такъ-какое-же вы пари предлагаете?" спрашиваетъ опять жидъ. "А такое что я сейчасъ вложу револьверъ въ ротъ и буду дергать курокъ на всѣ шесть зарядовъ. Не выстрѣлитъ, деньги эти показываетъ, — ваши, а выстрѣлитъ, — вы товарищамъ въ память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько сколько въ кого влѣзетъ"… И жидъ этотъ, можешь себѣ представить, началъ еще съ нимъ тутъ торговаться, вынулъ двадцать пять рублей и говоритъ что онъ больше "ни гроша не можетъ пожертвовать на пари". А глаза у подлеца такъ и впились въ деньги на столѣ. Пеструшкинъ вынулъ изъ пачки двадцатипятирублевую бумажку. "Ну, вотъ, говоритъ, мои противъ вашихъ, а остальныя все равно пусть идутъ компаніи на тризну по мнѣ. Согласны?" спрашиваетъ. Жидъ даже вздрогнулъ: онъ, знаешь, разчитывалъ на гешефтъ: держать двадцать пять противъ трехсотъ. "Что же, говоритъ, дѣлать, согласенъ". Пеструшкинъ взялъ револьверъ и сунулъ его себѣ въ ротъ…

— И ему позволили? воскликнулъ, весь даже поблѣднѣвъ Степа.

— Кто?

— Да всѣ вы… Сколько васъ тутъ было?

— Человѣкъ шесть.

— Какже вы могли дозволить… не былъ онъ даже въ силахъ договорить.

— А какже не дозволять было когда человѣкъ хочетъ? Вѣдь это было бы же нарушеніе свободной воли человѣка, Степа, самымъ убѣжденнымъ тономъ отвѣтилъ на это Плехановъ.

Стела рукой махнулъ:

— Ну, ну, продолжай!..

— Вотъ онъ положилъ его въ ротъ и началъ за курокъ держатъ. Разъ — ничего, другой — ничего, третій опять ничего… А жидъ, знаешь, стоитъ противъ него, даже лицо его все дергаетъ. "Не заряженный", говоритъ… Вдругъ, какъ грянетъ…

— Черепъ въ дребезги? договорилъ за него Степа, совершенно отчетливо, съ переворачивавшимъ всю его внутренность ужасомъ, воспроизводившій всю эту сцену въ своемъ артистическомъ воображеніи.

— Да, знаешь, кровью его и мозгомъ такъ и обрызгало одного тутъ. Грекъ у насъ такой былъ, Психаки, который ближе къ нему сидѣлъ… Такъ вотъ я къ тому это разказалъ, Степа, заключилъ "Плеша", улыбаясь своею дѣтски наивною улыбкой, — что развѣ это храбростью слѣдуетъ называть? Это просто у кого только нервы крѣпки.

Степа, уложивъ локти на столъ, сидѣлъ, ухватившись руками за голову и закрывъ глаза. Невозмутимое спокойствіе пріятеля производило на него какое-то подавляющее впечатлѣніе.

Такъ прошло нѣсколько времени. Онъ поднялъ наконецъ голову и воззрился на своего собесѣдника, который между тѣмъ, все съ тою же улыбкой на алыхъ губахъ рта похожаго на пуговку, выбиралъ съ неприбранныхъ еще со стола тарелокъ съ остатками ужина цыплячьи косточки и кидалъ ихъ въ широко открывавшуюся на встрѣчу имъ пасть большаго, кудластаго тернёва Степы, вбѣжавшаго вслѣдъ за нимъ изъ передней.

— Эхъ ты, Ахиллъ! промолвилъ еще разъ Острометовъ съ какимъ-то на этотъ разъ страннымъ оттѣнкомъ не то удивленія, не то зависти, — ты, пожалуй, готовъ при случаѣ такую же штуку отмочить?

Тотъ беззаботно плечами пожалъ:

— Что же, Степа, конечно, еслибъ я въ такомъ же положеніи былъ… Пиль, Блекъ! крикнулъ онъ, приловчаясь кинуть новую косточку такъ чтобъ она попала прямо въ носъ собакѣ.

— Да вѣдь тутъ какое же "положеніе", Плеша? Изъ-за чего, подумай, сдѣлалъ эту глупость человѣкъ.

"Плеша" посмотрѣлъ на него какъ бы съ удивленіемъ:

— Да какже, Степа, вѣдь обидно что какой-нибудь жидъ смѣетъ говорить что ты можешь застрѣлиться только потому что у тебя денегъ нѣтъ.

"Степа Говориловъ" не нашелъ ни единаго слова отвѣтить на такой резонъ. Но изъ разговора съ пріятелемъ онъ вынесъ окончательное убѣжденіе что "трагическія рѣчи", которыя онъ было намѣренъ былъ повести съ нимъ относительно грозившей ему молъ "гибели" на поединкѣ съ графомъ Снядецкимъ-Лупандинымъ, были бы совершенно излишними. "Плеша" просто не понялъ бы ихъ. "Ему, дураку, и въ самомъ дѣлѣ все равно что жить, что умереть; а я…" недоговорилъ себѣ Степа и какъ-то высокомѣрно усмѣхнулся только.

— Вотъ что, Плеша, сказалъ онъ послѣ новаго молчанія, — ты оставайся у меня преспокойно ночевать, а завтра утромъ мы съ тобой поѣдемъ къ тебѣ; я возьму у тебя пистолеты и самъ повезу въ городъ къ твоему Кондратію, ты мнѣ только адресъ скажи… Или даже, я думаю, можно будетъ тамъ достать получше чѣмъ твои: вѣдь твои, ты говоришь, старые очень, заржавленные: можетъ-быть и совсѣмъ не годиться будутъ…

— Я ужъ объ этомъ думалъ, Степа, поспѣшилъ заявить тотъ;- въ городѣ стоитъ пѣхотный баталіонъ, у какого-нибудь офицера непремѣнно, я думаю, найдутся пистолеты. Я отыщу, у всѣхъ перебываю, отличные достану, увидишь, отличные!…

— Я самъ это все сдѣлаю, перебилъ его Острометовъ;- а ты долженъ оставаться.

— Къ чему же это, Степа! взвизгнулъ Плехановъ плаксивымъ голосомъ ребенка у котораго отбираютъ любимую игрушку.

— Ты долженъ ждать извѣщенія отъ секунданта моего противника, развѣ не помнишь? Онъ тебѣ сказалъ что ты долженъ ждать его никакъ не позднѣе завтра вечеромъ: ты слѣдовательно весь день долженъ ждать его. А то вдругъ письмо еще до обѣда придетъ, а тебя нѣтъ…

— Такъ вѣдь ты же вернешься изъ города до обѣда?

— Конечно, но что-нибудь… непредвидѣнное можетъ задержать меня… А ты долженъ сейчасъ же, немедля, отвѣтить на то что онъ напишетъ что мы очень рады и будемъ на мѣсто въ тотъ часъ въ какой они тамъ въ письмѣ назначатъ… Ты понимаешь, Плеша, надо тутъ показать что мы съ тобой de vrais gentilshommes, промолвилъ онъ, откидывая назадъ голову движеніемъ исполненнымъ все той же неисправимой въ немъ театральности и забывая при этомъ что "Плеша", какъ говорится, "ни въ зубъ не зналъ" никакого иностраннаго діалекта.

Но непонятая имъ французская фраза произвела тѣмъ не менѣе рѣшающій эффектъ на отставнаго унтеръ-офицера: онъ склонилъ покорно голову, вздохнулъ изо всей груди и пробормоталъ:

— Такъ гдѣ же мнѣ ждать, Степа: у себя, или опять пріѣхать сюда?

— Сюда, разумѣется. Онъ сюда пришлетъ непремѣнно… Ты мнѣ у себя отдашь пистолеты, я съ ними поѣду въ городъ, а ты сейчасъ же на своихъ лошадяхъ возвращайся сюда и жди письма и меня.

— Хорошо, пролепеталъ печально Плехановъ.

Степа поднялся съ мѣста, потягиваясь и зѣвая во всю глотку:

— Ну, а теперь по постелькамъ… Какую же я высыпку сейчасъ задамъ! браво примолвилъ онъ къ этому, косясь на пріятеля съ желаніемъ подмѣтить какое впечатлѣніе произведутъ на него эти слова.

Но румяному Ахиллу было не до его бравости: онъ сидѣлъ надувши губки, готовый заплакать. Ему такъ хотѣлось къ Кондратію, а такія пріятныя хлопоты предстояли ему было: достать пули, порохъ и прочее, къ "разнымъ офицерамъ" съѣздитъ (можетъ-быть какой-нибудь изъ нихъ знакомый найдется, или "веселенькій анекдотикъ" ему разкажетъ между прочимъ, думалъ бѣдняжка); а тутъ "сиди одинъ цѣлый день съ Блекомъ!…"

XIX

Много загублено заячьихъ душъ.

Слава усердному гону тявкушъ.

Слава тебѣ, неизмѣнный Нахалъ,

Ты словно вѣтеръ пустынный леталъ!

Некрасовъ.

Рано утромъ, переночевавъ на полпути у Троженкова, неутомимый Свищовъ прибылъ въ Бѣлево, усадьбу унаслѣдованную графомъ Петромъ Капитоновичемъ Снядецкимъ-Лупандинымъ отъ покойной тетки. Старуха прожила всю жизнь въ деревнѣ, и домъ ея былъ, какъ говорится, полная чаша. Древняя чета, изъ бывшихъ дворовыхъ, мужъ и жена, прослужившая ей съ юности до самой смерти и оставленная ея наслѣдникомъ на прежнихъ должностяхъ своихъ, содержала этотъ домъ въ чистотѣ и "аккуратности", переносившихъ невольно воображеніе того кто входилъ въ него въ первый разъ къ мирнымъ временамъ стародавняго дворянскаго житья. Петръ Капитоновичъ со своей петербургской точки зрѣнія находилъ что ему "здѣсь недостаетъ современнаго комфорта" и что для этого "нужно будетъ со временемъ выписать кое-что отъ Гальпена, [81] перемѣнить обои и обивку, и вообще переставить все по нынѣшнему," но въ сущности находилъ эту обстановку "довольно приличною для своего званія". А Свищовъ, входя теперь въ эти чистыя и свѣтлыя комнаты, съ полинялымъ отъ лѣтъ, но безъ пятнышка стариннымъ штофомъ мебели и занавѣсей, горками фарфора и серебра въ углахъ гостиной и дубовымъ подомъ лоснившимся какъ паркетъ, думалъ со своей стороны: "И совсѣмъ даже какъ слѣдуетъ быть для уѣзднаго предводителя дворянства".

Онъ засталъ хозяина въ его кабинетѣ совсѣмъ одѣтымъ, хотя было еще очень рано, съ похолодѣвшимъ стаканомъ чая на письменномъ столѣ, у котораго, погрузившись въ глубину стариннаго вольтеровскаго кресла, читалъ онъ, высоко приподнявъ книгу къ прищуреннымъ глазамъ, Исторію города Глупова, сочиненіе господина Щедрина.

Онъ быстро закрылъ ее, кинулъ на столъ и обернулся на заслышанные имъ шаги входившаго:

— А, вы!.. Я васъ еще ночью поджидалъ, какъ вы обѣщали пріѣхать… И, признаюсь, нѣсколько безпокоился, спадъ даже дурно.

— Да, вы какъ-то ужь очень желты сегодня, отозвался насмѣшливо Свищовъ;- что жь, вы полагали, сократили меня на пути разбойники?

— Нѣтъ, а все же, знаете… Отечественныя дороги, да еще въ ростепель… Могли васъ на какой-нибудь колдобинѣ вывернуть…

— Насилу до Троженкова на возвратномъ пути дотащился; кляча мужицкія попались невозможныя, объяснилъ Свищовъ не садясь, взялъ безцеремонно папироску изъ ящика стоявшаго на столѣ, закурилъ ее и принялся, молча и насупясь, расхаживать по комнатѣ.

Петръ Капитоновичъ, дѣйствительно какъ-то "особенно желтый" послѣ дурно проведенной ночи, съ видимою тревогой слѣдилъ за нимъ глазами.

Прошло нѣсколько минутъ. Его такъ и порывало заговорить, но словно что-то задерживало слова его въ горлѣ.

— Что же письмо? промолвилъ онъ наконецъ чрезъ силу.

— Передалъ, коротко отвѣтилъ на ходу тотъ.

— Передали! Господину Острометову?..

— А то кому же еще? По адресу, извѣстно.

— Я, то-есть, хотѣлъ спросить, лично ли ему… въ руки? сказалъ, слегка заикаясь, графъ.

— Въ собственныя, подчеркнулъ съ новою насмѣшливою нотой въ тонѣ Свищовъ, продолжая, не глядя на говорившаго, маршировать по комнатѣ отъ двери до двери.

У Петра Капитоновича сперло дыханіе еще разъ.

— Что же онъ? скорѣе угадалъ чѣмъ услышалъ его гость.

— Согласенъ, точно отрубилъ онъ.

— Драться?

— Само собой!

Петръ Капитоновичъ судорожно ерзнулъ въ своемъ креслѣ, подаваясь всѣмъ тѣломъ впередъ:

— Безъ разговору?

— Былъ разговоръ у меня съ его секундантомъ объ условіяхъ…

— Нѣтъ, поспѣшно перебилъ графъ, — я говорю насчетъ извиненій… У васъ съ вами именно была рѣчь о томъ что вы отъ него прежде всего потребуете… des excuses écrites въ его глупомъ поведеніи… и только въ случаѣ еслибъ онъ отказался, тогда ужь отдадите ему мое письмо… Вы мнѣ даже честное слово давали что онъ напишетъ все, непремѣнно все что вы только сочтете нужнымъ продиктовать ему.

"Московскій браво" остановился посреди комнаты, закрутилъ усъ на палецъ и, покачиваясь съ каблука на носки и обратно, выговорилъ, отчеканивая отдѣльно каждое изъ своихъ словъ:

— Я ему сказалъ что вы никакихъ, ни устныхъ, ни письменныхъ извиненій отъ него принимать не намѣрены, а требуете его всенепремѣнно къ барьеру. Dixi! заключилъ онъ, глядя теперь уже во всѣ глаза на Петра Капитоновича.

Тотъ въ неописанномъ волненіи вскочилъ съ мѣста и схватилъ себя за волосы:

— Что вы со мной дѣлаете, что дѣлаете!.. Еслибъ я могъ знать, я бы никогда не поручалъ вамъ… Помилуйте, это, что называется, abus de confiance съ вашей стороны! Я васъ никогда объ этомъ не просилъ… Помилуйте, растерянно восклицалъ онъ, — въ моемъ положеніи идти на настоящую дуэль съ какимъ-то молокососомъ… который можетъ меня увѣчнымъ сдѣлать, или даже застрѣлитъ самымъ глупымъ образомъ… какъ какого-нибудь зайца… Я васъ послушался относительно этого… вызова, довѣряя вашимъ словамъ что онъ "испугается" — вы мнѣ въ этомъ клялись и божились — и поспѣшитъ "униженно извиниться", говорили вы мнѣ именно въ этихъ выраженіяхъ, или не говорили?… А вы, вы…

Онъ нервно, болѣзненно закашлялся, замахалъ отчаянно руками, упалъ опять въ кресло, блѣдный и вздрагивающій не то отъ негодованія, не то отъ страха, — "отъ страха того глупаго положенія въ которое ставитъ его теперь этотъ наглецъ" объяснялъ онъ себѣ мысленно.

Свищовъ въ свою очередь взиралъ на него невозмутимо и безмолвно, тѣшась въ душѣ всею этою, нагнанною имъ на слабонервнаго и умоограниченнаго человѣка, душевною тревогой. Его мистификаторская натура находила въ этомъ зрѣлищѣ какое-то спеціально удовлетворявшее ее наслажденіе.

— Я полагалъ, заговорилъ онъ не сейчасъ, — что въ вашемъ "положеніи" и въ виду того что вы изъ этого положенія думали сдѣлать, переселяясь изъ столицы въ провинцію, вамъ именно неприлично было стерпѣть при свидѣтеляхъ дерзости отъ "какого-нибудь молокососа", какъ вы весьма резонно выражаетесь, и что поэтому вамъ слѣдуетъ дать ему приличную острастку, заявить себя, такъ сказать, съ перваго же раза, въ назиданіе впредь и во страхъ всѣмъ ему подобнымъ, такъ какъ время, извѣстно вамъ это или неизвѣстно — не знаю, пошло теперь грубое, и кулачное право, вопреки прогрессу, болѣе чѣмъ когда-нибудь у насъ въ ходу… Зубы надо показывать теперь, ваше сіятельство, прежде всего зубы!.. Насчетъ извиненій я вамъ говорилъ и, конечно, имѣя всѣ данныя предполагать что молокососъ этотъ дѣйствительно придетъ въ перепугъ отъ вашего картеля… Но признаюсь, нежданно расхохотался "наглецъ", я тутъ "маленькимъ ошибка давалъ", передразнивая армянскій говоръ, выразился онъ словами одного ходячаго анекдота.

— На неожиданный отпоръ изволили наткнуться? желчно отозвался на это графъ.

— Д-да… Съ начала и совсѣмъ было ошалѣлъ онъ, казалось, отъ испуга, а тамъ вдругъ, невѣсть откуда, прыть какая-то нашла, мы молъ самъ съ усамъ, драться, такъ драться, и "напередъ", говоритъ, "на всѣ условія согласенъ". Удивилъ даже, признаюсь!.. И ничего теперь съ этимъ не подѣлать, развелъ Свищовъ руками, — выходить вамъ теперь на барьеръ необходимо.

— Чортъ знаетъ что такое! крикнулъ Петръ Капитоновичъ, ударяя по столу костянымъ ножомъ схваченнымъ имъ тутъ же и переламывая его при этомъ на двое.

Онъ швырнулъ его куски на полъ и словно уронилъ себя въ спинку своего кресла:

— Искалѣчитъ, говорю, пожалуй, или и совсѣмъ отправитъ… глухо простоналъ онъ, — вѣдь это же глупо, согласитесь, глупо!

— А какъ если вы его, напротивъ? продолжалъ потѣшаться Свищовъ.

— Судъ, значитъ, тогда, скамья подсудимыхъ, скандалъ…

— Судъ оправдаетъ, объ этомъ разговаривать нечего.

— Ахъ, оставьте пожалуста! занылъ Петръ Капитоновичъ, оборачиваясь къ нему спиной.

Свищовъ вытянулъ языкъ по адресу этой спины, покачался еще разъ съ пятки на носокъ и обратно, и проговорилъ громко:

— Ну-съ, вотъ что: выйти на барьеръ, какъ я уже имѣлъ честь донести, вамъ необходимо, а на счетъ того что изъ сего далѣе произойти можетъ, у васъ теперь съ вами другой разговоръ пойдетъ.

— Какой еще разговоръ?..

— А такой, началъ, медленно роняя слова, Свищовъ, — что дѣйствительно, какъ вы говорите, вышло бы въ концѣ концовъ довольно "глупо" еслибы затѣянная нами исторія, совершенно впрочемъ основательно затѣянная, поспѣшилъ онъ добавить, — привела къ какому-нибудь нежеланному, чтобы не сказать печальному, исходу… Требуя поэтому направить дальнѣйшій ходъ вашихъ дѣйствій по другому, такъ сказать, каналу. Какъ вы объ этомъ полагаете?

— Ничего не полагаю, ибо ничего не понимаю, досадливо отрѣзалъ Петръ Капитоновичъ не оборачиваясь.

— Да, я вообще уже замѣтилъ что вы насчетъ пониманія нѣсколько туги…

— Однако позвольте, милостивый государь, — и уколотый графъ перекинулся теперь всѣмъ туловищемъ въ сторону дерзкаго своего собесѣдника, — вы себѣ позволяете со мною такой тонъ…

— La paix, la paix, monsieur le comte! прервалъ его въ свою очередь со смѣхомъ тотъ;- я, знаете, тоже не люблю когда меня слушаютъ оборотившись ко мнѣ неподобающею частью тѣла, а вы вотъ почитаете это, кажется, признакомъ хорошаго воспитанія.

Петръ Капитоновичъ покраснѣлъ какъ ракъ:

— Прошу меня извинить, пробормоталъ онъ, — я… именно… слишкомъ хорошо воспитанъ чтобы… въ моемъ собственномъ домѣ… Вы о чемъ-то начали говорить? спѣшилъ онъ перемѣнить рѣчь, — я дѣйствительно не совсѣмъ понялъ, виноватъ.

Свищовъ засмѣялся опять:

— И не трудно впрочемъ: я пока присказку велъ, а сказка у васъ впереди.

— Сказка? повторилъ недоумѣло графъ.

Свищовъ подошелъ къ стулу стоявшему у стѣны, переволокъ его къ столу за которымъ сидѣлъ хозяинъ, сѣлъ, оперся подбородкомъ на сложенныя имъ за столъ руки и, глядя не на слушателя своего, а прямо чрезъ окно за синѣвшую на дворѣ подъ яркими лучами солнца большую лужу, заговорилъ полушелотомъ:

— Еслибъ я, напримѣръ, попросилъ у васъ лошадей и какой-нибудь экипажъ, хотя бы телѣгу, съѣздить немедленно въ городъ что бы вы сказали?

Петръ Капитоновичъ продолжалъ недоумѣвать:

— Могу вамъ служитъ. Коляску мою которую я посылалъ чинить туда, вчера вечеромъ, послѣ вашего отъѣзда, привезли обратно. Кромѣ того, я узналъ, тутъ у тетушки были старыя крытыя дрожки, очень покойныя и совсѣмъ еще крѣпкія; такъ если вамъ угодно будетъ воспользоваться ими… Но зачѣмъ вамъ въ городъ и даже "немедленно"? спросилъ онъ съ видимымъ уже любопытствомъ.

— Тамъ можно будетъ съ кое-кѣмъ переговорить, загадочно промолвилъ за это "le général Suichef."

— Съ кѣмъ же? дрогнулъ голосъ у графа.

— Съ кѣмъ потребно будетъ…

Петръ Капитоновичъ сразу теперь, огуломъ, понялъ все — и покраснѣлъ пуще прежняго:

— Послушайте однако, залепеталъ онъ, — вѣдь это, знаете…

— Что знаю?

— Это какъ-то не совсѣмъ… Могутъ сказать…

— Кто сказать, что?

— Я ужъ не знаю право; но вы понимаете, un homme bien né…

— Дальше же что, хихикалъ, подгоняя какъ бы споткнувшагося за этомъ "bien né" графа, его безцеремонный собесѣдникъ.

— Этотъ господинъ… Острометовъ — мальчишка… фатъ… Онъ можетъ распустить слухи что я, такъ-сказать, испугавшись его, предварилъ… Вы понимаете, человѣку въ моемъ положеніи… прибѣгать къ такимъ средствамъ…

— Къ какимъ это? невозмутимо проговорилъ "московскій браво".

— Вѣдь это, согласитесь, въ нѣкоторомъ родѣ… доносъ…

— На кого же это, на себя самого, то-есть? Вѣдь вы же Острометова вызвали, а не онъ васъ.

Графъ растерянно уперся въ него глазами:

— Да, къ несчастію, послушался вашего совѣта… А теперь, вы согласитесь, я поставленъ, такъ сказать, въ безвыходное положеніе…

— Я вамъ на это пословицей отвѣчу.

— Пословицей?…

— Да-съ: честь приложена, а отъ убытка Богъ избавитъ.

Петръ Капитоновичъ заметался опять:

— Глупѣйшее положеніе, глупѣйшее!

— Какъ знаете! Можно дѣло и совсѣмъ безъ послѣдствій оставить.

— Какъ же такъ?

— Въ городъ я не поѣду, о времени встрѣчи о которой я долженъ былъ извѣстить Острометовскаго секунданта ничего не напишу: за этомъ и замретъ.

— Но вѣдь онъ въ такомъ случаѣ при первой со мной встрѣчѣ будетъ имѣть право меня… трусомъ, такъ сказать, назвать…

— Ну, это конечно можетъ случиться, и онъ даже навѣрно это сдѣлаетъ, самымъ спокойнымъ тономъ подтвердилъ Свищовъ.

— Вы видите!… Каково же это въ моемъ положеніи!…

И такое отчаяніе зазвучало при этомъ въ голосѣ злополучнаго графа Снядецкаго-Лупандина что нашему мистификатору даже какъ будто жаль его стало теперь:

— Послушайте, ваше сіятельство, сказалъ онъ, — отчего не хотите вы допустить что въ нашемъ богоспасаемомъ отечествѣ имѣется у предержавныхъ властей извѣстная доля и собственной иниціативы? Развѣ не можетъ полиція, хотя бы и не столичная, а наша простая, уѣздная, безо всякаго, какъ вы безпощадно выражаетесь, "доноса", провѣдать о томъ что вотъ тамъ-то и тамъ-то готовится между такими-то извѣстными въ мѣстности лицами то-то и то-то? А въ такомъ случаѣ слѣдуетъ ли ей, или нѣтъ, принять къ прегражденію сего, плутовски подчеркнулъ онъ, — подобающія со своей стороны мѣры?

У слушавшаго эту рѣчь начинало мало-по-малу проясняться чело:

— Конечно, если она сама, такъ сказать… я не имѣю средствъ препятствовать… Но иначе, вы понимаете, въ моемъ положеніи…

— Сама, конечно, подтвердилъ Свищовъ, прикусывая губу, — я иначе и не понимаю… Только ей, знаете, помочь надо немножко… Такъ я поѣду, графъ, послѣ какой-то особенно вѣской паузы примолвилъ онъ, поднимаясь съ мѣста.

Петръ Капитоновичъ почему-то почувствовалъ себя въ эту минуту какъ-то необыкновенно бодрымъ и даже отважнымъ духомъ:

— Лошади мои и экипажъ къ вашимъ услугамъ, а въ томъ что вы намѣрены тамъ учинить, уже нѣсколько игриво прибавилъ онъ, — я умываю руки, предваряю васъ.

— Пилатъ, проконсулъ, осторожный, travesti et ulustre! воскликнулъ за это Свищовъ, безпрепятственно уже оглашая воздухъ давно мучившимъ его внутренно хохотомъ.

Петръ Капитоновичъ тоже засмѣялся. На унылой еще за нѣсколько мгновеній назадъ душевной нивѣ его начинали разцвѣтать опять ландыши и незабудки…

Разговоръ затѣмъ перешелъ какъ-то вдругъ на всякіе "веселенькіе" мотивы. Графъ отдалъ приказаніе запрягать лошадей въ старыя дрожки тетки, на которыхъ гость его изъявилъ готовность "пропутешествовать" въ городъ. Но онъ такъ увлекся пріятностью бесѣды со своимъ хозяиномъ что отправился въ путь лишь въ первомъ часу пополудни.

XX

Изъ Бѣлева до города было верстъ двадцать пять, и Свищовъ пріѣхалъ туда часу въ пятомъ. Онъ ведѣлъ везти себя на станцію желѣзной дороги, пообѣдалъ тамъ на скоро котлеткой съ картофелемъ, выпилъ бутылку пива и, приказавъ кучеру графа дать лошадямъ корму и ожидать его возвращенія, вышелъ самъ на улицу.

Городъ былъ ему хорошо знакомъ, и онъ своею размашистою походкой направился по главной его улицѣ прямо къ дому который занимаемъ былъ земскою управой въ ту пору когда онъ состоялъ въ ней членомъ. Управа и теперь помѣщалась въ этомъ домѣ, и онъ, подходя къ нему, увидѣлъ сидѣвшаго на ступенькѣ крыльца, съ коротенькою трубкой въ зубахъ, стараго солдата сторожа, съ самаго введенія земскихъ учрежденій состоявшаго здѣсь въ этой должности.

— Здорово, Ефимычъ, сказалъ онъ.

— Здравія желаю, вашесблародіе, проговорилъ старый служивый, поспѣшно вставая и вытягиваясь, и почтительно пряча трубку свою за спину.

— Бравый ты все, попрежнему, милостиво ухмыльнулся Свищовъ, — здоровъ все?

— Покорнѣйше благодарю вашесбла… Богъ по грѣхамъ терпитъ, отвѣтилъ, видимо польщенный комплиментомъ, тотъ, пріосаниваясь.

— Ну, и отлично!.. А ты вотъ что мнѣ скажи: гдѣ тутъ у васъ исправникъ живетъ?

— А тутъ, вашесбла… по близости, переулочекъ направо минете, тутъ сейчасъ и будетъ, купца Толстопятова домъ, ставни расписныя, фигуристый такой.

— Знаю.

— Такъ вотъ въ эвтомъ самомъ домѣ, вашесбла…

— Вѣдь онъ у васъ теперь новый, исправникъ? спросилъ опять Свищовъ.

— Такъ точно, недавно, съ полгода не болѣ какъ назначевы сюда; а то былъ у васъ до прежъ того Сливниковъ господинъ, изъ гвардейскихъ…

— Знаю, при мнѣ былъ, славный малый.

— Легкій господинъ дѣйствительно, осклабился не то одобрительно, не то какъ бы насмѣшливо сторожъ.

— Легкій, повторилъ машинально Свищовъ… "Какой вѣдь всегда мѣткій эпитетъ умѣетъ зайти вашъ народъ!" пронеслось у него въ мысли. — Ну, а нынѣшній каковъ? сказалъ онъ громко.

— Ничего, начальникъ настоящій можно сказать. Съ Балкановъ они, майоръ.

— Какъ "съ Балкановъ"?

— Съ генераломъ Скобелевымъ, значитъ, въ походъ туда ходили, Егорья даже достали себѣ тамъ; потому рука у нихъ прострѣленная, и даже по сей часъ не владѣютъ.

— Молодчина, значитъ?

— Ничего, аккуратные…

— Зовутъ его какъ?

— Фамилія имъ Ипатьевъ будетъ, Ѳедоръ Иванычъ.

— Что онъ теперь дома, не знаешь?

— Должно, дома, пообѣдамши; они завсегда въ третьемъ часу обѣдаютъ.

— Ну прощай, Ефимычъ, очень радъ что видѣлъ тебя.

— Счастливо оставаться, вашес…

Свищовъ направился къ квартирѣ исправника.

— Дома Ѳедоръ Ивавычъ? спросилъ онъ у отворившей ему дверь въ сѣни пожилой, чистоодѣтой женщины.

— Дома-съ, пожалуйте; какъ объ васъ сказать?

— Окажите: изъ уѣзда землевладѣлецъ одинъ, фамилію я самъ ему скажу.

— Пожалуйте, повторила женщина, вводя его въ небольшую, чисто какъ она сама, но бѣдно глядѣвшую комнату, съ разставленными чинно по стѣнкамъ дешевыми стульями крытыми полосатымъ тикомъ, крашенымъ столомъ покрытымъ ярославскою салфеткой и окнами безъ занавѣсей и сторъ.

— Они сейчасъ пожалуютъ, сказала женщина, уходя въ сосѣднюю комнату.

Изъ нея дѣйствительно вышелъ чрезъ минуту исправникъ, человѣкъ лѣтъ сорока пяти, высокій и худой, съ нѣсколько болѣзненнымъ и строгимъ лицомъ и подвязанною черною шелковою полосою рукою, застегнутый за всѣ пуговицы сюртука и съ Георгіевскимъ крестомъ въ петлицѣ.

Онъ привѣтствовалъ вошедшаго учтивымъ наклоненіемъ головы и вопросительно уставился за него большими, серіозными и умными глазами.

— Позвольте вамъ представиться: Свищовъ, вашего уѣзда… помѣщикъ, какъ говорилось въ крѣпостныя времена…

И онъ щелкнулъ каблуками на военный манеръ.

Исправникъ молча кивнулъ подбородкомъ.

— Желалъ бы, если позволите, продолжалъ тотъ, покручивая усъ и какъ бы шутливо, — получить отъ васъ аудіенцію минутъ на десять разговору.

— Имѣете ко мнѣ надобность?

— Въ нѣкоторомъ, такъ-сказать, родѣ, если милость ваша на то будетъ.

— Не угодно ли будетъ пожаловать ко мнѣ въ кабинетъ, отвѣтилъ майоръ, видимо нѣсколько морщась отъ гаерническаго пошиба тона и пріемовъ обращающагося къ нему лица.

То что называлъ онъ "кабинетомъ" была такъ же скромно какъ и предшествовавшая ей убранная комната. У окна за двухъ козлахъ уставлена была широкая и длинная площадка сколоченнаго изъ досокъ стола, на которыхъ натянута была, обитая по бортамъ гвоздиками съ мѣдною шапкой, американская клеенка желтоватаго цвѣта. На столѣ, въ сѣрыхъ обложкахъ, съ наклеенными на нихъ заголовками, аккуратно сложенныя горкой лежали дѣла и текущія "къ подписи", рядомъ съ двумя-тремя томами Свода Законовъ въ затасканныхъ переплетахъ. Къ стѣнѣ, прямо насупротивъ плетенаго кресла съ круглою спинкой, на который сѣлъ теперь хозяинъ, приглашая движеніемъ руки посѣтителя занять мѣсто на другомъ стоявшемъ подлѣ стола, обитомъ такою же клеенкой креслѣ, прикрѣплены были простыя, не крашеныя полки съ книгами, а надъ ними на темно-сѣромъ фонѣ обоевъ виднѣлись хромолитографированный портретъ Царствующаго Государя и въ рѣзвой деревянной рамочкѣ изображеніе красиваго молодаго генерала съ бѣлымъ орденомъ на шеѣ,- генерала Скобелева.

— Чѣмъ могу служить? началъ исправникъ.

— Это требуетъ нѣкотораго развитія, если позволите мнѣ такъ выразиться, счелъ почему-то нужнымъ засмѣяться Свищовъ и, вытаскивая изъ кармана портъ-сигаръ, набитый имъ предъ отъѣздомъ изъ ящика графа Снядецкаго-Лупандина:

— Позволите закурить? промолвилъ онъ pro forma, зажигая тутъ же спичку и закуривая папиросу о пламень ея.

Хозяинъ молча глядѣлъ на него только.

— Дѣло, изволите видѣть, заговорилъ опять "московскій браво", — свойства самаго конфиденціальнаго, какъ выражаются у васъ на службѣ, а потому я считаю нужнымъ просить васъ заранѣе хранить его пока подъ замкомъ, какъ говорится… Во всякомъ случаѣ не проговориться какъ-нибудь что вы узнали объ этомъ отъ меня.

— Я не имѣю привычки "проговариваться", сухо отрѣзалъ въ отвѣтъ исправникъ.

Свищовъ чуть-чуть смущенно морганулъ глазами:

— Я не сомнѣваюсь, пробормоталъ онъ, — но вы изволите усмотрѣть изъ моего разказа что здѣсь требуется нѣкоторая особенная осторожность.

— Въ чемъ дѣло? такъ же сухо опять спросилъ тотъ.

— Вамъ вѣроятно не безызвѣстно что въ числѣ здѣшнихъ землевладѣльцевъ состоитъ, недавно получившій наслѣдство отъ тетки, камергеръ, чиновникъ особыхъ порученій при министрѣ, графъ Снядецкій-Лупандинъ…. почти сановникъ, хихикнулъ неисправимый мистификаторъ не совсѣмъ кстати, но тутъ же принялъ многозначительный видъ и примолвилъ вѣско:- лицо во всѣхъ отношеніяхъ почтенное.

Исправникъ кивнулъ еще разъ:

— Имѣлъ честь видѣть, былъ у меня по дѣлу о вводѣ его во владѣніе.

— Д-да… Такъ вотъ съ этимъ вполнѣ почтеннымъ лицомъ случилось на дняхъ весьма непріятное приключеніе.

— Приключеніе?…

— Иди, выражаясь правильнѣе, столкновеніе съ другою личностью… такъ какъ "лицомъ" его собственно зазвать нельзя. Представьте себѣ недоросля изъ дворянъ, какъ говорилось встарь, богатаго и ни къ чему негоднаго маменькинаго сынка, — и этотъ мальчишка позволилъ себѣ наговорить графу въ одномъ домѣ, при свидѣтеляхъ, весьма неприличныя вещи, которыя не могутъ быть терпимы никакимъ порядочнымъ человѣкомъ… Вы конечно согласны съ этимъ? примолвилъ онъ, глядя прямо въ лицо Ипатьева.

Тотъ не отвѣчалъ и внимательно глядѣлъ ему въ свою очередь въ глаза.

— Что оставалось дѣлать графу послѣ этого, сами скажите?

И не ожидая отвѣта:- онъ потребовалъ отъ него, какъ водится между порядочными людьми, надлежащихъ извиненій, или такого же… надлежащаго, то-есть удовлетворенія.

— Такъ! коротко проговорилъ за это майоръ;- дальше-съ?

— Недоросль нашъ… фамилія его Острометовъ, я кажется забылъ зазвать его…

Исправникъ качнулъ головой.

— Знаю-съ, сказалъ онъ.

— Знаете?

И Свищовъ вперилъ въ него изумленные глаза.

— Такъ что же вамъ угодно было мнѣ сообщить? невозмутимо промолвилъ тотъ.

Свищовъ раздумчиво повелъ на него взглядомъ еще разъ и продолжалъ:

— Господинъ Острометовъ не счелъ нужнымъ извиниться, какъ это ему слѣдовало, такъ какъ сказаны была имъ графу дерзости въ пьяномъ видѣ, въ чемъ онъ могъ сознаться нисколько не роняя своего достоинства, а очень обрадовался, напротивъ, повидимому, какъ это часто бываетъ въ его годы, случаю показать себя храбрецомъ и…

Какая-то тѣнь усмѣшки пробѣжала на мигъ по безцвѣтнымъ губамъ исправника. Зоркіе глаза Свищова какъ бы на лету поймали ее; онъ пріостановился.

— И…? повторилъ холодно и уже совершенно серіозно тотъ.

— Дуэль назначена, вымолвилъ "московскій браво" словно черезъ силу;- фактъ глупѣйшій, согласитесь? счелъ онъ нужнымъ примолвить, высоко вздергивая плечами.

Исправникъ въ свою очередь не почелъ нужнымъ отвѣчать на этотъ возгласъ.

— Позвольте васъ спросить, сказалъ онъ, — изъ какого источника доставлены вамъ свѣдѣнія о которыхъ вы сообщаете мнѣ въ настоящую минуту?

Свищовъ какъ бы оторопѣлъ нѣсколько, но тотчасъ же овладѣлъ собой и засмѣялся принужденнымъ, обрывистымъ смѣхомъ:

— Вы мнѣ позволите быть совершенно откровеннымъ съ вами, заговорилъ онъ, наклоняясь и притрогиваясь пальцами фамильярно къ колѣнкѣ своего собесѣдника (причемъ Ипатьевъ невольнымъ, какъ бы гадливымъ движеніемъ отодвинулся отъ него и поморщился);- я въ нѣкоторомъ родѣ играю активную роль въ этой трагикомической исторіи, такъ какъ графъ Снядецкій-Лупандинъ просилъ меня передать письмо его господину Острометову, а затѣмъ, если тотъ не согласится за извиненіе, быть его… секундантомъ… Вы понимаете что порядочный человѣкъ не можетъ отказать въ подобныхъ случаяхъ… Я и согласился, надѣясь привести къ соглашенію… Но такъ какъ оно приняло этотъ оборотъ, я, понимаете, считаю долгомъ, такъ сказать, совѣсти сдѣлать все возможное чтобы не допустить встрѣчи… совершенно безсмысленной, согласитесь, по вызывающему ее мотиву, а которая можетъ привести между тѣмъ къ какому нибудь весьма… печальному исходу… Вы согласны, не такъ ли? съ какимъ-то будто искательствомъ въ тонѣ заключилъ онъ.

Исправникъ, садя въ полоборота къ столу и опираясь на него лѣвымъ локтемъ, невозмутимо внималъ этимъ рѣчамъ. Только въ серіозныхъ, нѣсколько какъ бы усталыхъ, глазахъ его пробѣгало что-то не то безпокоившее, не то раздражавшее Свищова…

— Надѣюсь что сообщеніе мое во всякомъ случаѣ будетъ принято вами въ надлежащемъ смыслѣ и не подастъ повода какому-нибудь истолкованію могущему набросить тѣнь на мои намѣренія, произнесъ онъ съ выраженіемъ словно оскорбленнаго даже предположеніемъ этой "тѣни" достоинства.

Исправникъ отдѣлилъ локоть отъ стола, потеръ руки одна о другую и проговорилъ своимъ ровнымъ, негромкимъ голосомъ, съ едва опять уловимою усмѣшкой:

— Мнѣ объ этомъ ужь было извѣстно.

— Какъ извѣстно! вскликнулъ ошеломленный Свищовъ, — когда же вы успѣли…

— Сегодня утромъ я получилъ извѣщеніе…

— У васъ былъ Острометовъ!..

И Свищовъ ударилъ себя ладонью по лбу. "Какъ я не догадался что онъ непремѣнно отмочитъ эту штуку"! чуть не вслухъ выговорилъ онъ.

— У васъ былъ Острометовъ! повторилъ онъ утвердительно и разражаясь внезапнымъ смѣхомъ.

— Я вамъ этого не говорилъ-съ, а предполагать вы можете что вамъ угодно, строго отрѣзалъ ему на это въ отвѣтъ исправникъ.

— Ну конечно, хихикнулъ безцеремонно нахалъ, — вы по должности своей обязаны изъ такихъ вещей дѣлать тайны…

Но острый и холодный какъ сталь взглядъ остановившихся на немъ глазъ "майора съ Балканъ" прервалъ его на полусловѣ. "Съ этимъ человѣкомъ шутки плохи", сказалось ему внутренно.

Онъ поднялся съ мѣста.

— Вамъ, значитъ, теперь извѣстно все съ обѣихъ, такъ сказать, сторонъ, промолвилъ онъ съ явнымъ, но плохо выходившимъ въ дѣйствительности, намѣреніемъ придать словамъ своимъ шутовской тонъ, — и я могу къ имѣющимся у васъ свѣдѣніямъ прибавить лишь то — такъ какъ относительно сего пункта вамъ ничего еще не могло быть доставлено — что встрѣча между противниками имѣетъ быть завтра, въ восемь часовъ утра, подчеркнулъ онъ, — въ лѣсу, близь усадьбы деревни Быково, принадлежащей Степану Акимовичу Троженкову, о которомъ вы вѣроятно слышали, если не знакомы лично…

Исправникъ поднялся тоже и кивнулъ подбородкомъ:

— Это теперь безразлично, сказалъ онъ:- я послалъ часа уже два тому назадъ становаго къ графу Снядецкому-Лупандину и къ господину Острометову потребовать отъ нихъ подписки, что они драться не будутъ.

— А!… такъ вы не полагаете сами… или тотъ же становой… выѣхать на мѣсто? пролепеталъ сбитый очевидно съ позиціи Овіящовъ.

— Полагаю безполезнымъ: господа эти драться не будутъ, отвѣтилъ на это исправникъ тономъ презрительный оттѣнокъ котораго не ускользнулъ отъ чуткаго уха "московскаго браво"; его слегка покоробило.

— За симъ мнѣ остается только просіять у васъ извиненія за безпокойство, сухо промолвилъ онъ, кланяясь и быстро поворачиваясь на каблукахъ въ сторону двери.

Хозяинъ проводилъ его до порога, сухо поклонился въ свою очередь и вернулся къ своему столу.

Дурное расположеніе Свищова, вызванное не совсѣмъ удачною бесѣдой съ этимъ "Скобелевскимъ ежомъ", какъ выражался онъ мысленно, продолжалось впрочемъ недолго. Выходя на улицу, онъ уже ухмылялся подъ зуавскими усами своими. "Такъ и лучше, пожалуй, вышло, разсудилъ онъ, — въ газеты можно будетъ пуститъ что дуэль не состоялась по вмѣшательству полиціи, которую извѣстилъ о ней отецъ особы изъ-за которой должна была произойти она"…

И совершенно довольный такою своею "комбинаціей" онъ, весело посвистывая, направился обратно къ станціи желѣзной дороги, сѣлъ въ ожидавшія его тамъ дрожки графа, и велѣлъ кучеру ѣхать, но не домой, а въ сторону, въ Троженковское Быково.

XXI

Владиміръ Христіановичъ Пецъ, управляющій сахарнымъ заводомъ Всѣхсвятскаго, сидѣлъ у себя утромъ въ конторѣ и занимался провѣркой какихъ-то счетовъ, когда пришли ему доложить что его "кто-то" спрашиваетъ.

— Кто такой? спросилъ онъ, не отрывая глазъ отъ лежавшаго предъ нимъ листа исписаннаго цифрами.

— Не знаю-съ, отвѣтилъ вошедшій съ докладомъ молодой малый изъ состоявшихъ въ конторѣ писарей, — фамилію не сказалъ, а только говоритъ что пришелъ изъ Москвы и желаетъ васъ видѣть.

— Сейчасъ!

И, провѣривъ послѣдніе итоги, Владиміръ Христіановичъ поднялъ глаза и сказалъ:- Проси.

Писарь вышелъ и, проговорилъ "пожадуйте", пропустилъ въ комнату лицо совершенно незнакомое управляющему заводомъ, но съ которымъ читатель нашъ встрѣтился недавно у Степана Акимовича Троженкова и котораго мы будемъ продолжатъ называть тою же фамиліей подъ которою онъ значился тамъ.

Владиміръ Христіановичъ, не подымаясь съ мѣста, отвѣтилъ наклоненіемъ головы на довольно почтительный поклонъ которымъ привѣтствовалъ его вошедшій и вопросительно и молча уставился на него глазами.

Наружный видъ этого "неизвѣстнаго" не понравился ему на первыхъ порахъ. "Очень ужь онъ невзрачно глядѣлъ и хамовато"… Но Владиміръ Христіановичъ былъ весьма мягкій и "жалостливый" человѣкъ. "Нужда"! подумалъ онъ тутъ же…

А тотъ заговорилъ между тѣмъ:

— Извините меня что рѣшился васъ обезпокоить, не имѣя къ тому никакого права, можно сказать. И даже единственно чѣмъ могу въ нѣкоторой степени оправдать себя, такъ это тѣмъ что отношусь къ вамъ какъ къ человѣку получившему, мнѣ извѣстно, образованіе въ томъ же заведеніи гдѣ и я самъ заходился.

— Вы технологъ? живо спросилъ Пецъ.

— Былъ имъ дѣйствительно, вздохнулъ ему въ отвѣтъ тотъ.

— Не кончили курса?

Бобруйскій вздохнулъ еще разъ:

— Обстоятельства не дозволили…

Онъ сунулъ руку за бортъ своего поношеннаго пальто, вытащилъ изъ кармана сложенный вчетверо листъ бумаги большаго формата и подалъ ее черезъ столъ Владиміру Христіановичу.

Тотъ развернулъ его и пробѣжалъ глазами.

Это было форменное, за надлежащими подписью и печатью, увольнительное свидѣтельство выданное начальствомъ заведенія "состоявшему студентомъ третьяго курса технологическаго института, сыну крестьянина Льву Гурьеву Бобруйскому", помѣченное однимъ изъ чиселъ августа 1878 года.

— Что же вамъ помѣшало кончить курсъ, вамъ всего годъ оставался? спросилъ участливо Пецъ.

— Голь непролазная и нездоровье, отвѣтилъ съ горечью "технологъ";- уроженецъ я, изволите видѣть, Воронежской губерніи, гимназію тамъ прошелъ, а затѣмъ куда же!… Къ техническимъ занятіямъ всегда имѣлъ охоту, потащился въ Петербургъ, въ институтъ поступилъ… А средства, сами понимаете, какія у вашего брата! Отецъ прасолъ, какъ у Кольцова поэта, и онъ скривилъ при этомъ губы въ видѣ усмѣшки, — еле концы съ концами сводитъ, семья большая… Думалъ я, само собой, уроками пробиваться, да только, сами знаете, какая теперь конкурренція, особенно если ты еще не классикъ, подчеркнулъ онъ язвительно, — а къ тому еще сталъ я катарромъ горловыхъ связокъ страдать, иной разъ по цѣлымъ мѣсяцамъ безъ голоса сижу, такъ какіе ужь тутъ уроки!.. Три года однако проскрипѣлъ, надѣялся все до выходнаго экзамена продержаться… Не вывезло, и онъ махнулъ рукой безнадежнымъ движеніемъ, — слегъ, тифъ у меня тутъ голодный сдѣлался, пролежалъ въ больницѣ съ полгода…

— Вы теперь откуда же, изъ Петербурга? спросилъ Пецъ, котораго этотъ разказъ, дышавшій, казалось ему несомнѣнною искренностью, заставлялъ забывать неблагопріятное впечатлѣніе произведенное на него въ первую минуту наружнымъ облакомъ говорившаго.

— Я изъ Петербурга еще прошлою осенью выбылъ, продолжалъ тѣмъ временемъ тотъ, — потому докторъ въ больницѣ сказалъ мнѣ что тамъ мнѣ и мѣсяца не прожитъ въ сырости и холодѣ, а чтобъ ѣхать мнѣ немедленно поправляться за родину. Я и послушался, поѣхалъ, прожилъ тамъ по настоящее время, поправился дѣйствительно…. А какъ почувствовалъ себя лучше, такъ, знаете, и потянуло опять туда, курсъ кончитъ, права настоящія получить.

— Ну и что же?…

— Дотащился я до Москвы…. Знакомый тамъ у меня есть одинъ изъ нашихъ воронежскихъ, думалъ у него малую толику добыть на проѣздъ въ Питеръ. Вдругъ узнаю: въ Царя стрѣляли! — Бобруйскій даже вздрогнулъ. — Я, знаете, въ ужасъ пришелъ…. Потому, извѣстно, какъ бы счелъ онъ нужнымъ объяснить, — первое дѣло въ подобныхъ случаяхъ подвергается подозрѣнію вся учащаяся молодежь; винная она или невинная, полиція все одно преслѣдуетъ, на шеѣ, почитай, сидитъ…. И въ самой молодежи, надо такъ сказать, отъ этого самаго неудовольствіе и ропотъ…. а какъ если ты не раздѣляешь ея мнѣній….

Онъ оборвалъ, будто застыдясь прорвавшейся у него откровенности.

— Не вся же однако молодежь, я полагаю, замѣтилъ тихо Владиміръ Христіановичъ, — придерживается крайнихъ мнѣній.

"Бывшій студентъ" словно ужасно обрадовался этимъ словамъ.

— Не вся, это вы совершенно справедливо говорите, далеко не вся! вскликнулъ онъ, но тутъ же вздохнулъ и прибавилъ:- только вѣдь, сами знаете, противъ рожна не прать. Общій тонъ ужъ такой: не либеральный человѣкъ въ глазахъ товарищей все равно что шпіонъ и подлецъ: говорить съ тобой перестанутъ, а не то и публично обругаютъ послѣдними словами…. А съ моимъ характеромъ этого не выдержать, самъ я обругаю…. Не то что другіе что въ душѣ такъ же какъ и я протестуютъ противъ…. противъ этого больнаго теченія мыслей, проговорилъ онъ напирая, какъ бы очень довольный подвернувшемуся ему на языкъ подходящему выраженію.

Владиміръ Христіановичъ внималъ ему, одобрительно покачивая головой. Онъ самъ былъ въ свое время въ числѣ этой учащейся молодежи, зналъ ея нравы и тотъ ложный стыдъ который большинству изъ вся препятствуетъ открыто и отважно заявлять свое личное, независимое мнѣніе наперекоръ дѣйствительно "больному теченію мыслей", навязываемому ей ничтожнымъ по большей части, но обладающимъ дерзостью и глоткой, меньшинствомъ.

— Знавъ все это, продолжалъ Бобруйскій, — да еще какъ я въ разчетѣ своемъ на полученіе денегъ нѣсколько ошибся, меня, знаете, и взяло раздумье; слова Писанія припомнились: удались отъ зла и сотвори благо. Въ Петербургъ попасть теперь, прямо въ жерло значитъ…. Да и къ тому же, говорю, не съ чѣмъ. Тутъ я и разсудилъ окончательно поискать себѣ занятія какого-нибудь по технической части чтобы, знаете, хоть и на самой небольшой должности, да пожитъ въ спокойствіи, пока все это смятеніе пройдетъ, и чтобы сколотить себѣ грошъ ко грошу хоть небольшія средства для поступленія опять, чрезъ годъ что-ли или даже позднѣе, въ институтъ, курсъ кончить.

Все это носило опять въ сознаніи "души человѣка" Пеца, какъ называлъ его Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, печать "такой задушевности" что онъ чувствовалъ себя все болѣе и болѣе расположеннымъ принять участіе въ этомъ, такъ мало возбудившемъ въ немъ къ себѣ на первыхъ порахъ сочувствія "несчастномъ" человѣкѣ.

— Кто васъ къ вамъ сюда направилъ? спросилъ онъ.

— Случай. Ѣхалъ со мной изъ Москвы какой-то коммиссіонеръ что-ли; такъ онъ тутъ разказывалъ въ вагонѣ, положенія ваши здѣшнія хвалилъ очень… Я и вздумалъ на счастье: можетъ, зайдется какое-нибудь мѣстечишко…. Онъ мнѣ, этотъ человѣкъ, про васъ очень даже сочувственно отзывался, примолиталъ Бобруйскій, скорчивъ какую-то особенную, не то заискивающую, не то пренебрежительную улыбку: ты, молъ, не думай во всякомъ случаѣ что это я изъ подлости;- "свое, говоритъ, дѣло насквозь знаетъ и жить подъ его началомъ людямъ хорошо"… Я и рѣшился окончательно, особенно узнавъ отъ него что вы тоже изъ Технологическаго.

— Позвольте, эти добрыя слова, усмѣхнулся Владиміръ Христіановичъ, — отвести по ихъ настоящему адресу: я творю лишь волю поставившаго меня. У насъ, дѣйствительно, людямъ жить хорошо, могу это прямо сказать, но все это прямо же исходитъ отъ того кому мы здѣсь всѣ служимъ. Борисъ Васильевичъ Троекуровъ, которому принадлежатъ имѣніе это и заводъ, превосходный человѣкъ въ полномъ объемѣ этого слова, примолвилъ онъ съ какою-то растроганною нотой въ голосѣ.

— Слышалъ, какже; этотъ ѣхавшій со мной человѣкъ не находилъ даже словъ достаточно прославлять его. Видно дѣйствительно изъ ряда вонъ выходящій господинъ, выговорилъ тотъ самымъ убѣжденнымъ тономъ.

Владиміръ Христіановичъ былъ окончательно заполоненъ этимъ сочувственнымъ отзывомъ о его патронѣ.

— Я долженъ предваритъ васъ, началъ онъ раздумчиво, — что отъ насъ люди отходятъ рѣдко, и подходящаго для васъ занятія собственно по заводу я въ настоящую минуту не могу вамъ предложить никакого, тѣмъ болѣе что, извините меня за откровенность, теоретическія познанія которыя пріобрѣтаются вами вообще въ Технологическомъ институтѣ равняются, къ сожалѣнію, нулю какъ только принимаемся мы за какое-нибудь спеціальное дѣло. Тутъ-съ, у насъ, требуется просто навыкъ, вниманіе и аккуратность. При всемъ моемъ желаніи, хотя бы и имѣлась у меня свободная по заводу должность, я могъ бы предоставить вамъ ее лишь послѣ полнаго ознакомленія вашего съ процессомъ вашего производства, а для этого не недѣля и не мѣсяцъ нужны… А вотъ чтобъ могу предложитъ вамъ: у меня письмоводитель, очень хорошій молодой человѣкъ изъ нашихъ здѣшнихъ крестьянъ, призвавъ отбывать воинскую повинность и долженъ былъ покинуть насъ по этому случаю. Такъ вотъ если хотите… Тридцать рублей въ мѣсяцъ, къ Рождеству и Пасхѣ наградныя по заслугѣ, подчеркнулъ онъ усмѣхаясь, — хорошая свѣтлая комната съ бѣльемъ, обѣдъ общій для всѣхъ конторскихъ… Сыты будете, провизія у насъ хорошая и кухарка мастерица своего дѣла, засмѣялся уже и совсѣмъ добрякъ.

Лицо "технолога" словно все расплылось отъ умиленія.

— Помилуйте, пробормоталъ онъ прерывающимся какъ бы отъ нежданной радости голосомъ, — да я и не за такое положеніе готовъ бы былъ съ восторгомъ… Постараюсь оправдать ваше довѣріе. Пишу я грамотно, могу прямо сказать, а за неопытность на первыхъ шагахъ простите; пригляжусь, не хуже другаго орудовать стану, надѣюсь.

— И приглядываться-то долго не придется, возразилъ на это весело Пецъ, не хитромудрая канцелярщина… А только вотъ что-съ: я принять васъ готовъ и, какъ это мнѣ предоставлено Борисомъ Васильевичемъ, имѣю полную на то власть, такъ какъ за подвѣдомыхъ мнѣ лицъ отвѣчаю я, а слѣдовательно право выбора ихъ и увольненія должно натурально принадлежать мнѣ. Но у меня ужъ такъ положено что я никого не назначаю и не смѣщаю не предваривъ о томъ сперва моего генерала. А потому ужь вы мнѣ позвольте сходить къ нему… Мнѣ же къ нему и нужно кстати.

И Пецъ, собравъ лежавшіе предъ нимъ на столѣ листки счетовъ, вложилъ ихъ въ большой конвертъ и поднялся съ мѣста. — А вы меня тутъ подождите… Не проголодались ли вы съ дороги, заморить червяка не хотите ли?..

— Если будетъ на то милость ваша, будто смущенно промолвилъ Бобруйскій, — я, знаете, со вчерашняго вечера кромѣ стакана чаю ничего… притомъ со станціи пѣшкомъ, отощалъ дѣйствительно нѣсколько.

— Сейчасъ, сейчасъ! засуетился Владиміръ Христіановичъ, — пойдемте со мной.

Онъ отворилъ дверь, позвалъ сидѣвшаго тамъ молодаго писаря докладывавшаго ему о посѣтителѣ:- Отведи ихъ сейчасъ, голубчикъ, въ столовую, поспѣшилъ онъ закомандовать, — и вели тамъ подать что есть позавтракать… Я къ генералу и чрезъ полчаса назадъ буду. До свиданія, Левъ Гурьевичъ!

И онъ, быстро шагая, направился ближайшимъ путемъ, то-есть черезъ садъ, въ домъ своего "генерала".

Борисъ Васильевичъ сидѣлъ за большимъ столомъ въ своей библіотекѣ и выписывалъ карандашемъ за бумажкѣ какія-то статистическія цифры изъ лежавшей предъ нимъ книги. Онъ тотчасъ же отложилъ свое занятіе увидавъ входившаго и ласково привѣтствовалъ его.

— Балансъ за прошлый мѣсяцъ, сказалъ Пецъ, кладя за столъ принесенный имъ конвертъ.

— Хорошо-съ. Ничего болѣе, Владиміръ Христіановичъ? спросилъ Троекуровъ, которому хотѣлось скорѣе возвратиться къ своему дѣлу.

Пецъ замѣтилъ это и поспѣшилъ заговорить:

— На мѣсто вашего Алексѣя Пѣвцова, письмоводителя, явился тутъ ко мнѣ одинъ бывшій студентъ технологъ, такъ я хотѣлъ доложить вашему превосходительству…

— А развѣ изъ нашихъ молодыхъ людей некого вамъ назначать? прервалъ Борисъ Васильевичъ съ нѣкоторымъ изумленіемъ.

— Соловцова бы можно было, ила Безпятаго, да они какъ и Пѣвцовъ подлежатъ повинности; назначишь, а его тутъ чрезъ мѣсяцъ въ присутствіе потребуютъ…

— Да, это такъ… А этотъ что же, "технологъ" вы говорите? Какъ же онъ за такую мелкую, писарскую должность идти хочетъ?… Вѣдь у нихъ всегда претензіи большія…

— Нѣтъ-съ!

И управляющій переданъ о плачевной одиссеѣ явившагося къ нему за мѣстомъ. — Толковый а здравый понятіями, повидимому, человѣкъ, заключилъ онъ.

Троекуровъ неопредѣленно качнулъ головой:

— Что же, если онъ за васъ хорошее впечатлѣніе производитъ…

Владиміру Христіановичу сдѣлалось вдругъ какъ бы чего-то страшно; ему вспомнилось что "впечатлѣніе" произведенное на него въ первую минуту этимъ явившимся къ нему "съ вѣтра" незнакомцемъ было именно не хорошее и что онъ только потомъ, подкупленный разказомъ его о бѣдственности своего положенія, подавилъ въ себѣ это впечатлѣніе… Онъ хотѣлъ сказать объ этомъ, "оговориться за всякій случай"… Но въ эту минуту дверь изъ кабинета отворилась, и на порогѣ ея показалась Александра Павловна.

— Ты занятъ, Борисъ?… Ахъ, здраствуйте, Владиміръ Христіановичъ, молвила она, входя и подавая этому руку.

— Нѣтъ, мы кончили, сказалъ ей мужъ;- тебѣ нужно переговорить со мной?

— Да, я хотѣла…

Онъ обернулся къ Пецу:

— Такъ вы пожалуста распорядитесь насчетъ этого какъ вы знаете; мнѣ въ выборъ чиновниковъ вашей государственной канцеляріи, шутливо сказанъ онъ, — вмѣшиваться даже неприлично какъ-то.

Пецъ поклонился и вышелъ съ неуспокоившеюся смутой въ мысляхъ. До сихъ поръ "чиновники его государственной канцеляріи" были все туземцы, крестьянскіе юноши, бывшіе воспитанники пріятеля его Молоткова, главнаго руководителя школы во Всѣхсвятскомъ, за добронамѣренность каждаго изъ которыхъ могли отвѣтить и этотъ воспитатель ихъ, и самъ онъ какъ за свою собственную. А тутъ онъ въ первый разъ беретъ подъ ближайшее себѣ начало человѣка совершенно чужаго, — "съ вѣтра, съ вѣтра", проносилось у него опять въ мозгу, — и притомъ вполнѣ зрѣлаго, даже немолодаго сравнительно съ его "безусою командой", у котораго слѣдовательно сложились насчетъ всего вполнѣ опредѣленныя понятія, и съ ними, пожалуй, еще считаться придется… "Да нѣтъ, онъ кажется въ самомъ дѣлѣ человѣкъ хорошій, добрыхъ правилъ, хотя съ виду дѣйствительно на дикообраза смахиваетъ," старался доказать себѣ добрякъ, возвращаясь въ конторскую столовую, въ которой будущій его письмоводитель жадно доѣдалъ поданный ему большой кусокъ мяса и запивалъ его квасомъ изъ объемистаго деревяннаго жбана. Но прорывавшаяся въ чертахъ управляющаго озабоченность не ускользнула отъ зорко направившихся на него глазныхъ щелокъ "технолога". Онъ поспѣшно всталъ со стула, утеръ усы верхомъ руки и проговорилъ глухо и тревожно:

— Отказъ получили?

— Отчего вы думаете? живо возразилъ на это Пецъ и даже покраснѣлъ чуть-чуть:- генералъ, какъ всегда, предоставилъ моему усмотрѣнію, и я принимаю васъ… на свой страхъ, подчеркнулъ онъ какъ бы невольно.

— Постараюсь заслужить, повѣрьте!… Кусокъ хлѣба дали… залепеталъ дрожавшимъ голосомъ, словно не находя словъ для выраженія своей благодарности, тотъ.

"Несчастный"! подумалъ опять Владиміръ Христіановичъ, "моэетъ быть дѣйствительно пропалъ бы иначе…"

— Пойдемте, я вамъ комнату вашу покажу, можете сейчасъ же поселиться.

Бобруйскій, торопливо и неловко поклонившись, затопоталъ, идя ему вслѣдъ, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.

XXII

Оставшись одна съ мужемъ, Александра Павловна поглядѣла, слегка сожмурившись, на дверь изъ которой только-что вышелъ Владиміръ Христіановичъ, какъ бы съ тѣмъ чтобъ увѣриться что онъ заперъ ее за собой, и обернулась затѣмъ къ Троекурову:

— Можно говорить, Борисъ?

— Конечно, другъ мой, что такое? поспѣшно отвѣтилъ онъ, въ свою очередь глядя на нее вопросительно.

— Я хотѣла… насчетъ Маши, зачала она съ замѣтною робостью.

— Насчетъ Маши? повторилъ онъ уже съ тревогой въ голосѣ.

— Да… и Гриши, добавила глухо Александра Павловна.

— А!… Что же? спросилъ онъ, зная впрочемъ заранѣе о чемъ именно хочетъ говорить она.

Она подняла за него свои, все такъ же еще прекрасные, съ ихъ строгою вдумчивостью выраженія, глаза и слегка вздохнула:

— Мы говорили съ тобой объ этомъ въ прошломъ году… Ты тогда очень перемѣнилъ твое мнѣніе о Гришѣ, послѣ этого его несчастнаго amour mal placé къ mademoiselle Буйносовъ…

— Ну да, съ какимъ-то болѣзненнымъ оживленіемъ прервалъ ее Борисъ Васильевичъ, — и ты со мной согласилась тогда… Дѣло не въ амурѣ, безъ этого не обойтись никому въ молодости, а Гриша къ тому же гораздо моложе своихъ лѣтъ, — даже не въ предметѣ его страсти, а въ безхарактерности, въ тряпичности которую онъ показалъ тутъ…

— Она не хорошая, Борисъ, испорченная, она его нарочно съ ума сводила, привлекала чтобъ отвлечь его отъ насъ; она нашъ домъ терпѣть не могла и рада была возможности сдѣлать что-нибудь для васъ непріятное, она знала что мы любимъ Гришу какъ роднаго и что намъ будетъ больно видѣть…

Борисъ Васильевичъ перебилъ еще разъ:

— А онъ, зная все это лучше чѣмъ она, давалъ себя прельщатъ и водить за носъ, играть собой какъ мальчишкой такой барынѣ какъ эта, у которой изъ-подъ красоты живаго существа такъ и дышетъ духовною мертвечиной и гнилью. И онъ ничего этого не видѣлъ, не чуялъ, разобрать не могъ, игралъ у вся не стыдясь роль d'amoureux transi… Развѣ такого мужа достойна наша Маша!…

И онъ досадливо вздернулъ плечи вверхъ.

— Ахъ, Борисъ, тоскливо промолвила Александра Павловна, — дурныя женщины, къ несчастію, умѣютъ всегда губить мущинъ, даже самыхъ лучшихъ.

Онъ внезапно смутился, воззрился въ нее быстрымъ, полнымъ тревоги и какой-то острой муки взглядомъ… Но онъ ошибся: она сказала это безъ задней мысли, не намекомъ; да и была ли бы способна на намекъ эта "голубивая душа"? подумалось ему тутъ же;- у вся просто вырвалось изъ устъ невинное общее мѣсто, труизмъ прописной сентенціи… Но въ душевномъ сознаніи ея мужа воспрянула опять при этомъ память прошлаго, живое представленіе тѣхъ дней когда и онъ шелъ на такую "гибель", уносимый водоворотомъ безсмысленной страсти…

— И не дурныя губятъ, глухо проговорилъ онъ, — поддайся только человѣкъ на искушеніе…

Онъ еще разъ пристально вперилъ глаза на свѣтлый съ тихою озабоченностью въ чертахъ обликъ жены… Вѣки его судорожно моргнули:

— Ты это сама по опыту знаешь, Саша… Неужели не боишься ты того же для твоей дочери?…

Она поблѣднѣла вся вдругъ, вскинула въ свою очередь съ выраженіемъ чуть не испуга глаза на мужа… Въ первый разъ послѣ шестнадцати лѣтъ, послѣ той ночи когда онъ, раненый, въ томъ жидовскомъ мѣстечкѣ Царства Польскаго, просилъ ее "простить ему", напоминалъ онъ ей o прошломъ, о томъ близкомъ ей и роковомъ существѣ съ ея русалочьими зелеными глазами, исчезнувшемъ завсегда подъ мрачными сводами католическаго монастыря, которое дѣйствительно чуть не на вѣкъ погубило ея счастье…

— Борисъ, къ чему ты это вспомнилъ! вскликнула она тревожно, — все это давно минуло… Ты настрадался тогда еще болѣе чѣмъ я…

Его точно что-то вдругъ подхватило, понесло. Онъ схватилъ руки жены, прижимаясь къ ихъ ладонямъ горячими устами:

— Ты — ангелъ, другъ мой, ты — вся любовь и прощенье… Но такова ли Маша, простила ли бы она въ подобномъ случаѣ, пронесла ли бы она какъ ты сквозь испытанія свою чистоту душевную?

— Маша, повторила Александра Павловна и задумалась. — Маша въ тебя, Борисъ, промолвила она чрезъ мигъ съ тихою улыбкой:- она будетъ всегда голова dans son ménage.

Троекуровъ утвердительно кивнулъ:

— Да, она сильна духомъ, она знаетъ чего хочетъ… Но есть ли это залогъ счастья для нея — и, напротивъ, не будетъ ли для вся вѣчный источникъ душевной тоски въ томъ что будетъ она сознавать вѣчно превосходство свое надъ мужемъ?

— Ахъ, не знаю, Борисъ, тоскливо проговорила Александра Павловна, — я была бы несчастная еслибы со мною такъ было… Но она знаетъ какой онъ, и все-таки любитъ его.

— Гришу? произнесъ машинально Борисъ Васильевичъ;- она тебѣ говорила?

— Нѣтъ, но я чувствую… Я впрочемъ ошибаюсь можетъ-быть: она привыкла къ нему съ дѣтства какъ къ брату, какъ къ Васѣ… Но мнѣ кажется… я вчера съ той минуты какъ онъ вернулся наблюдала за нею и потомъ спрашивала.

Она передала разговоръ съ дочерью наканунѣ вечера.

— Ты умнѣе меня, Борисъ, заключила она, — разсуди самъ какъ это понимать. Какъ ты скажешь, такъ и надо будетъ дѣйствовать.

— Ахъ, пожалуста не говори ты мнѣ про мой умъ! какимъ-то пылкимъ взрывомъ вырвалось на это нежданно въ отвѣтъ у Троекурова:- у насъ, кажется, съ тобою до сихъ поръ существуетъ какое-то недоразумѣніе на этотъ счетъ. Умъ мой гроша не стоитъ сравнительно съ тѣмъ что подсказываетъ тебѣ инстинктъ твоего сердца. Его будемъ слушаться, а не того чего въ силахъ я достигнуть холоднымъ соображеніемъ разсудка… Ты пойми это, другъ мой, пойми, и вѣрь въ себя больше, какъ я въ тебя вѣрю! заключилъ онъ, завладѣвая опять ея нѣжными руками и глядя любовно въ самую глубь ея вишневыхъ зрачковъ.

Все ея лицо зардѣлось румянцемъ; на рѣсницахъ заискрились блестки слезъ… Она высвободила свои руки и закинула ихъ за шею мужа:

— Борисъ, милый мой!..

Она чувствовала: это было нежданное, внезапное разрѣшеніе того чего-то что стояло между ниши въ теченіе столькихъ лѣтъ, колючаго, необъясненнаго… Ледъ прорвался и свободная волна довѣрія и счастья охватывала ихъ обоихъ теперь въ свои живительныя объятія.

— Умъ, все умъ, повторялъ Троекуровъ, выговаривая въ слухъ наплывавшія къ нему въ голову спѣшно и безпорядочно мысли, — безплодныя потуги времени потерявшаго вѣру во все иное… И въ которомъ именно менѣе всего видно этого ума которому всѣмъ жертвуется, горько улыбнулся онъ. — Старая вѣчная правда не изъ ума вышла, а изъ того вотъ что ты душой своей понимаешь…

Онъ въ свою очередь ухватилъ голову Анны обѣими руками, приникъ къ ея лбу крѣпкимъ поцѣлуемъ, всталъ, словно пріободренный весь, отряхнувшійся отъ какого-то тяжкаго, назойливаго бремени отягощавшаго его.

— Ты права, заговорилъ онъ снова расхаживая по комнатѣ:- Маша жизнью своей съ самаго дѣтства приготовлена къ тому чтобы любить его, да и мы сами съ тобою видѣли въ немъ давно будущаго ей мужа. Не опрометчивы ли мы были въ этомъ случаѣ, не знаю…

— Онъ все же добрый, благородный, честный, Борисъ, поспѣшила сказать Александра Павловна, — и любитъ насъ, особенно тебя, avec fanatisme…

— Да, и я знаю что по крайней мѣрѣ то что создано мною здѣсь, во Всѣхсвятскомъ, я могу передать ему послѣ моей смерти съ полною увѣренностію что онъ будетъ продолжать его, какъ говорится, свято и ненарушимо, между тѣмъ какъ Вася…

Онъ не договорилъ и, сжавъ какъ бы болѣзаенно брови, уставился взглядомъ куда-то въ окно.

— О Васѣ я хочу съ тобой особо какъ-нибудь переговорить, а теперь вотъ что, я первая, какъ ты видишь, je tiens à Гриша, сказала Троекурова, — но я также очень хорошо понимаю его недостатки… И опять то еще что Маша кромѣ него никакого молодаго человѣка, можно сказать, не видѣла, она своего сердца еще не испытала… Не думаю, признаться, но она можетъ какъ-нибудь встрѣтиться съ другимъ который ей больше понравится.

— Не въ родѣ ли этого пѣвца который у насъ былъ вчера съ гитарой? засмѣялся за это Борисъ Васильевичъ.

Засмѣялась и Александра Павловна:

— Нѣтъ, Маша а trop bon goût pour cela…

— Или этотъ другой вербный херувимъ изъ петербургскаго департамента, продолжалъ шутить онъ, — который рапортовалъ вамъ вчера обо всѣхъ Александровскихъ кавалерахъ состоящихъ въ числѣ его знакомыхъ?

— Ну, этотъ и не думаетъ, кажется…

Троекуровъ иронически усмѣхнулся:

— Надѣюсь во всякомъ случаѣ что ни одинъ изъ нихъ не рѣшится явиться къ тебѣ или ко мнѣ просить ея руки.

— Ужь конечно Маша не дастъ ни одному изъ нихъ повода надѣяться… Но я говорю, Борисъ, не о такихъ которые, само собой, не могутъ быть для Маши des partis sérieux, а o томъ что, мнѣ кажется, для того чтобъ у насъ съ тобой на совѣсти ничего не оставалось, надо было бы дать ей случай видѣть другихъ молодыхъ людей, настоящихъ, какъ-то наивно-забавно подчеркнула Александра Павловна, — хотя бы для того чтобъ она могла провѣритъ насколько дѣйствительно серіозно нравится ей Гриша.

Какая-то тѣнь пробѣжала на мигъ по лицу Троекурова:

— Она за границей имѣла случай видѣть такихъ.

— Иностранцевъ?.. Боже сохрани ее и насъ отъ нихъ!..

— Нѣтъ, и Русскихъ, настоящихъ, подчеркнулъ онъ насмѣшливо въ свою очередь, — изъ самой петербургской fleur des poix.

— Она, когда вы вернулись, называла мнѣ многихъ изъ нихъ которыхъ вы видѣли въ Италіи и въ Парижѣ, но ни одинъ изъ нихъ не произвелъ на нее впечатлѣнія, я это знаю.

— Вотъ видишь!

— Да, но вѣдь не всѣхъ же она тамъ видѣла, Борисъ, которые въ Россіи есть?

Онъ не могъ не засмѣяться опять:

— Совершенно справедливо, и намъ поэтому остается съ тобой потребовать со всей Имперіи жениховъ на смотръ нашей дочери, какъ это водилось встарь относительно невѣстъ для русскихъ царей.

Этотъ легкій, насмѣшливый тонъ отозвался какимъ-то особенно радостнымъ ощущеніемъ въ душѣ Александры Павловны. Онъ напоминалъ ей тѣ первые, счастливые дни ея супружества когда она съ такимъ блаженнымъ покорствомъ преклонилась предъ умственнымъ превосходствомъ мужа и нетерпѣливо ожидала и радостно старалась давать ему случай "подразнитъ ее"…

— Ты хоть и царь во Всѣхсвятскомъ et autres lieux, Борисъ, весело возразила она ему, — но власть твоя на всю Россію еще не простирается, да и къ чему же собирать когда ихъ можно такъ увидѣть.

— Жениховъ? Гдѣ же это?

— Въ Москвѣ, напримѣръ…

— Какіе же тамъ женихи, студенты?

— Ну въ Петербургѣ…

— Ты бы хотѣла въ Петербургъ ѣхать? воскликнулъ онъ изумленно.

— Я! не то испуганнымъ, не то негодующимъ тономъ отвѣтила она;- ужъ конечно еслибы какое-нибудь несчастіе заставило меня покинуть ваше гнѣздо здѣсь, я бы менѣе всего подумала переѣхать туда. Я бы тамъ просто жить не могла, не умѣла, я такъ отвыкла отъ толпы, отъ свѣта… И я съ ужасомъ думаю еслибъ намъ пришлось туда ѣхать за одну зиму… Но я думаю опять чтобы Маша потомъ не могла насъ внутренно упрекнуть что мы не дали ей возможности видѣть, выбрать.

— Кого, изъ какого міра выбирать тамъ? съ замѣтнымъ волненіемъ, принимаясь опять ходить по комнатѣ, заговорилъ Борисъ Васильевичъ:- изъ флигель-адьютантовъ или церемоніймейстеровъ что-ли? Тамъ другаго сорта людей нѣтъ въ нашемъ обществѣ… Они съ дѣтства ни къ чему иному не готовятся. Старыя имена, дворяне, владѣльцы еще чуть не цѣлыхъ уѣздовъ — и ничего кромѣ холопства, подвоховъ другъ подъ друга, лакейской интриги ни у кого у нихъ въ предметѣ нѣтъ! Мятутся, добываютъ всякими низостями чины и кресты, о которыхъ тутъ же отзываются съ "либеральнымъ" презрѣніемъ, вымаливаютъ какъ нищіе, если не крадутъ, деньги у безсмысленно тароватой казны и тратятъ ихъ также безсмысленно какъ она на роскошь безъ пользы, безъ величія и безъ вкуса… И никому изъ этихъ набитыхъ вѣтромъ головъ, изъ этихъ холопствующихъ soi disant "grands seigneurs" не втемяшишь въ голову что ему мѣсто не тамъ, не въ дворцовыхъ и министерскихъ переднихъ, а у себя въ имѣніи, среди народа, на почвѣ той земли которая одна можетъ дать ему и силу, и значеніе, и уваженіе, въ которомъ ему по всей справедливости отказываетъ теперь Россія… А они еще, безмозглые, въ своемъ клубѣ о конституціи теперь толкуютъ!… Ахъ, да что тутъ говорить! раздраженно оборвалъ вдругъ Троекуровъ, и махнулъ рукой какимъ-то безнадежнымъ движеніемъ.

— Неужели всѣ такіе, всѣ? печально выговорила Александра Павловна; — но вѣдь еще недавно какъ-то говорили у насъ что въ послѣднее время многіе уже, особенно между молодыми людьми, переѣзжаютъ жить изъ столицъ къ себѣ въ имѣнія, и у насъ въ губерніи много даже такихъ.

— Да, кое-гдѣ дѣйствительно являются такіе… піонеры, — но отъ того ли что пробудился у нихъ здравый смыслъ, или просто потому что имъ въ Петербургѣ не чѣмъ болѣе жить, мнѣ до сихъ поръ неизвѣстно.

— А я думаю именно потому что тамъ начинаютъ понимать теперь то что ты понялъ давно.

— Если такъ, усмѣхнулся онъ опять, — то, я подагаю, вамъ нечего съ Машей искать тамъ тѣхъ которые этого еще не понимаютъ.

Александра Павловна задумалась:

— Я тебѣ говорила… я думала, pour l'acquit de notre conscience, чтобъ она была не въ правѣ упрекнуть насъ потомъ…

Борисъ Васильевичъ остановился за ходу. Глаза его усиленно заморгали: обычный у него признакъ помысла тревожившаго его въ данную минуту:

— Ты боишься, она можетъ пожалѣть въ послѣдствіи… не договорилъ онъ.

Она поняла, задумалась за мигъ опять:

— Нѣтъ, разъ полюбитъ Маша, она сожалѣть не станетъ, и бояться ей нечего. Гриша не такой человѣкъ чтобъ уйти когда-нибудь изъ-подъ ея вліянія: онъ будетъ любить и вѣрить въ нее до смерти.

— Что же, слегка вздохнулъ Троекуровъ, — довѣримся ея инстинкту… А что онъ будетъ у нея подъ башмакомъ, это вѣрно, усмѣхнулся онъ тутъ же съ невольно прорвавшимся выраженіемъ какой-то презрительности въ тонѣ.

— Что же дѣлать, Борисъ, печально проговорила на это Александра Павловна, — когда у васъ теперь у однѣхъ женщинъ остался характеръ.

— У однѣхъ женщинъ, да!.. уныло повторилъ онъ. Маша умна, началъ онъ опять чрезъ мигъ, — она во всякомъ случаѣ приглядываться станетъ къ нему, не рѣшится сразу. Они почти годъ не видались, она тогда была еще ребенокъ, и онъ для нея чуть новый человѣкъ…

Онъ какъ-то разомъ оборвалъ и замолкъ. Александра Павловна вскинула на него на мигъ глаза и тотчасъ же опустила ихъ…

— Я ожидала что ты такъ рѣшишь, Борисъ, сказала она послѣ долгаго молчанія, — а теперь мнѣ вдругъ страшно сдѣлалось.

— Страшно?

— Да; будетъ ли тутъ, дѣйствительно, счастье?…

Борисъ Васильевичъ нервно передернулъ плечами:

— Что ей придется стоять на сторожѣ его, это болѣе чѣмъ вѣроятно; но для такой натуры какъ Маша это можетъ-бытъ и нужно… Помнишь у Лермонтова:

А онъ, тревожный, проситъ бури,

Какъ будто въ буряхъ есть покой.

КОНЕЦЪ ВТОРОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

C'est moins l'amitié qui assemble les gens d'aujourd'hui que la sympathie des haines communes.

G. Droz.

I

…Car les destins et les flots sont changeants.

Béranger

.

Часу въ одиннадцатомъ утра, свѣтлымъ, теплымъ днемъ, въ половине мая, старая дребезжавшая, очевидно извощичья коляска вкатилась подъ въѣздныя ворота давно знакомаго нашему читателю Сицкаго [82]. Все тотъ же грубо отесанный левъ разѣвалъ надъ ними свою каменную пасть, но на позолоченной мѣдной доскѣ, на которую опирались его лапы, вмѣсто бывшаго историческаго герба князей Шастуновыхъ, красовались теперь двѣ вычурно переплетенныя главныя буквы имени теперешняго его владѣльца: П. и С. За то прежняя чугунная дрекольемъ рѣшетка замѣнена была новою, не отличавшеюся особеннымъ вкусомъ, но блестѣвшею такою же позолотой по изгибамъ и выпуклостямъ фантастическаго своего рисунка. Выступавшій за нею массивный домъ, съ его широкимъ, опиравшимся на тяжелыя колонны балкономъ и висячими галлереями, соединявшими его съ длинными параллелограмами стоявшихъ обокъ его флигелей, блестѣли подъ солнцемъ, словно только-что вымытые, въ своей свѣжей съ глянцевитымъ отливомъ свѣтло-сѣрой краскѣ. Прежніе каменные сплошные парапеты галлерей замѣнены были рѣшетками одного рисунка съ рѣшеткой льва, и надъ каждымъ изъ пересѣкавшихъ ихъ поставовъ сѣроватаго мрамора возносилась высѣченная изъ такого же мрамора ваза полная цвѣтовъ. Ярко горѣвшій невысокій куполъ съ крестомъ виднѣлся на правомъ флигелѣ, надъ церковью, которую устроила покойная княгиня Аглая Константиновна Шастунова въ память дочери, на мѣстѣ той самой залы бывшаго театра, гдѣ нѣкога княжна Лина, въ образѣ Офеліи, промелькнула на мигъ падучею звѣздой… Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ стремился очевидно обратить мѣсто своего жительства въ нѣкую царскую резиденцію.

Но этотъ возобновленный видъ старой барской усадьбы вызвалъ далеко не отвѣчавшее ожиданіямъ ея новаго владѣльца впечатлѣніе на молодую. замѣчательно красивую барыню въ щегольскомъ costume de voyage, съ опущенною до рта синею вуалеткой и въ маленькой круглой шляпѣ, сидѣвшую въ коляскѣ рядомъ со скромною, но тоже не безыизвѣстнаго щегольства одѣтою дѣвочкой лѣтъ шестнадцати, горничною своею. Барыня возвращалась изъ Италіи, и на глаза ея, пріобыкшіе къ чудесамъ тамошняго искусства, все это золото и глянецъ отзывались крайнею безвкусицей.

— Купецъ такъ и виденъ! презрительно уронила она сквозь зубы.

Спутница ея, будто очень обрадованная, одобрительно закивала головой и засмѣялась нѣмымъ смѣхомъ, широко раскрывая свои алыя губы.

Коляска между тѣмъ, обогнувъ большую раскинутую посередь двора клумбу, усаженную сплошь кустами высаженныхъ изъ оранжереи розъ въ цвѣту, подкатила на двухъ тощихъ извощичьихъ клячахъ къ подъѣзду дома.

На грохотъ ея выбѣжалъ изъ-за большихъ стеклянныхъ дверей, ведшихъ въ сѣни, молодой парень, остриженный въ скобку, въ безукоризненно чистой бѣлой рубахѣ, подпоясанной краснымъ снуркомъ надъ пестрядевыми панталошками, всунутыми въ сапоги.

— Европейскія претензіи — и прислуга изъ трактира! произнесла какъ бы про себя опять, но совершенно громко пріѣзжая дама, насмѣшливо окидывая его чуть-чуть прижмурившимися глазами. — Провъ Ефремовичъ дома? спросила она.

— Въ поля, съ часъ времени будетъ, выѣхали… А вамъ что требуется, сударыня?

— Требуется прежде всего, чтобы ты зналъ, что надо высаживать дамъ, когда онѣ дѣлаютъ честь пріѣзжать къ твоему господину, отрѣзала она ему въ отвѣтъ, приподымаясь въ коляскѣ:- не учили тебя, видно, этому?

Оторопѣлый малый бросился, вскинувъ руки вверхъ, съ очевиднымъ намѣреніемъ подхватить ее подъ мышки.

Но она быстрымъ скачкомъ выпрыгнула сама мимо этихъ рукъ на гладкія плиты широкой площадки подъѣзда.

Горничная ея, также быстро соскочивъ съ другой стороны, подбѣжала къ ней, глядя лукаво смѣющимися глазами на оторопѣвшую фигуру парня въ бѣлой рубахѣ.

— Когда-жь онъ пріѣдетъ изъ полей? подчеркнула барыня.

— Это вы, то-ись, насчетъ хозяина спрашиваете? Такъ эвтово я не могу знать, проговорилъ онъ, встряхиваясь, — потому они какъ случится, иной разъ къ обѣду, а то и…

Она нетерпѣливо перебила его:

— Да что у васъ никого толковѣе тебя нѣтъ въ домѣ?

— Никандра Панкратьичъ, клюшникъ, у насъ есть, окромя другихъ прочихъ, торопливо отвѣтилъ онъ, — а какъ если милость ваша прикажете, такъ я могу къ Евгенію Владиміровичу сего минутой избѣгать.

— Евгеній Владиміровичъ? повторила она:- это господинъ Зяблинъ, то-есть… Онъ еще живъ?

И она чуть-чуть усмѣхнулась.

— Въ полномъ здравіи находятся, видимо уже ободренный отвѣтилъ парень, проводя верхомъ руки по губамъ съ тѣмъ, чтобы прикрыть слагавшуюся на нихъ такую же улыбку. — Да вотъ-съ они и сами идутъ, примолвилъ онъ уже шепоткомъ, кивая въ сторону одного изъ флигелей на выходившаго оттуда, еще моложаваго издали глядя, но видимо тяжело опиравшагося на твердую бамбуковую трость господина въ изящно скроенномъ лѣтнемъ костюмѣ перловаго цвѣта, легкомъ голубенькомъ галстучкѣ и широкополой панамѣ, защищавшей отъ лучей солнца его примигивавшіе глаза и коротко остриженную голову.

Это былъ Зяблинъ, нашъ старый другъ Зяблинъ, разочарованный "бригантъ" пятидесятыхъ годовъ, безподобный "Eugène" бывшей владѣлицы Сицкаго, — по-прежнему изящный, все такъ же строго послушный послѣдней модной картинкѣ и нынѣ, не смотря на подагру, катарръ желудка и прочія невзгоды его семидесятилѣтняго возраста.

Изъ оконъ помѣщенія, занимаемаго имъ въ этомъ флигелѣ, онъ увидѣлъ пріѣзжую, узналъ ее и спѣшилъ теперь къ ней, — спѣшилъ, несказанно изумленный и озадаченный этимъ ея пріѣздомъ, не зная, чѣмъ будетъ отвѣчать на чаемые имъ "неизбѣжные" съ ея стороны вопросы, но чувствуя присущимъ ему чутьемъ благовоспитаннаго по-старому человѣка, что "нельзя же такъ оставить даму на подъѣздѣ"…

— Madame… какой неожиданный сюрпризъ! залепеталъ онъ, скидывая съ головы еще по пути шляпу и слабо шаркая плохо уже повиновавшимися ему ногами.

— Здравствуйте, monsieur Зяблинъ!… Вы, кажется, удивляетесь, что я пріѣхала? нѣсколько высокомѣрнымъ тономъ спросила она тутъ же.

Зяблинъ мгновенно оробѣлъ:

— Помилуйте, я, напротивъ, могу сказать, tout à fait enchanté, madame… Но вы такъ нечаянно, не предваривъ… Мы съ Провомъ Ефремовичемъ никакъ не ожидали…

Она насмѣшливо прищурилась на него:

— Вы съ нимъ думали, можетъ быть, что я навсегда сбѣжала?

Старый "бригантъ" окончательно растерялся.

— Mon Dieu, madame, можете-ли вы полагать!.. вскрикнулъ онъ, шаркая опять и прижимая руку къ сердцу.

— Что же я однако стою здѣсь! перебила она дальнѣйшее изліяніе его протеста:- мои комнаты внизу, надѣюсь, никѣмъ не заняты?

— Никѣмъ, помилуйте… Мы здѣсь въ домѣ одни съ Провомъ Ефремовичемъ… Вы желаете тамъ… остановиться? спросилъ онъ съ нѣкоторымъ уже, тотчасъ же и подмѣченнымъ ею, колебаніемъ.

Брови красивой барыни сдвинулись мгновеннымъ и гнѣвнымъ движеніемъ:

— А гдѣ же по-вашему можетъ "остановиться" хозяйка, вѣско подчеркнула она, — какъ не въ своемъ покоѣ?

— Mais certainement, madame, certainement, весь изогнулся онъ любезнымъ поклономъ, разсудивъ мысленно совершенно правильно, что пока другъ его Провъ Ефремовичъ "не разсудитъ иначе", онъ, Зяблинъ, не въ правѣ видѣть въ его женѣ "другое что, какъ именно хозяйку". Онъ притомъ же "un gentilhomme", а она — дама, слѣдовательно…

— Я на тотъ предметъ только говорю, поспѣшилъ онъ заявить, — что будетъ-ли вамъ тамъ покойно… Вы насъ не предварили, и вашъ appartement, какъ я полагаю, находится въ совершенно неприбранномъ видѣ, запертъ наглухо, какъ изволите видѣть, — и онъ указалъ старчески дрожавшею уже рукой на длинный рядъ оконъ нижняго этажа по лѣвой сторонѣ крыльца, наглухо дѣйствительно закрытыхъ внутренними ставнями, — съ вашего отъѣзда за границу въ такомъ видѣ… не открывали. Провѣтрить, полагаю, прежде всего надо…

— Такъ распорядитесь, я устала!

Зяблина видимо покоробило отъ этого тона. Онъ пріосанился, взглянулъ на нее какъ бы съ удивленіемъ и, обращаясь къ малому въ бѣлой рубахѣ, стоявшему все такъ же съ недоумѣлымъ видомъ на крыльцѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ:

— Сбѣгай скорѣе, любезный, проговорилъ онъ съ достоинствомъ, — за Никандромъ Панкратьевичемъ, скажи, что супруга Прова Ефремовича изволила пріѣхать и желаетъ…

Но въ то же время, выходя изъ сѣней, появился самъ Никандръ, высокій и здоровый, со свѣжимъ и серьезнымъ лицомъ, человѣкъ лѣтъ сорока съ чѣмъ-то, въ такой же русской рубахѣ на выпускъ, и высокихъ сапогахъ, подпоясанный утыканнымъ мѣдными головками ремнемъ, къ которому, соотвѣтственно занимаемой имъ въ домѣ должности, подвѣшена была цѣлая связка ключей.

— Супруга Прова Ефремовича, повторилъ отчеканивая Зяблинъ, — желаютъ занять свои комнаты.

Ключникъ съ величавою почтительностью повелъ головой внизъ и проговорилъ спокойно:

— Пожалуйте, сударыня!..

— Dites moi, je vous prie qu'estce que tous ces половые que je trouve ici? спросила досадливо Антонина Дмитріевна, взглянувъ на старца, пріятеля ея супруга.

"Бригантъ" опустилъ глаза въ землю и чуть-чуть шевельнулъ плечами: "половые" самому ему претили давно; "эти волоса въ скобку, смазныя голенища, косые вороты въ этомъ старомъ княжьемъ гнѣздѣ,- профанація"!.. говорилъ онъ себѣ мысленно не разъ.

— Пожалуйте! повторилъ ключникъ, отворяя во всю ширину стеклянную дверь въ сѣни.

Варя (читатель, надѣемся, узналъ въ горничной г-жи Сусальцевой нѣмую дѣвочку, съ которою онъ имѣлъ случай встрѣтиться въ началѣ нашего разсказа) притронулась слегка пальцами къ рукѣ своей госпожи, глядя ей въ глаза и беззвучно шевеля губами.

Антонина Дмитріевна поняла.

— Съ нами одинъ чемоданъ, сказала она ключнику;- велите его внести ко мнѣ, а за сундуками пошлите сейчасъ подводу на станцію, чтобъ они непремѣнно были здѣсь къ вечеру.

Варя, быстро прижавъ два пальца лѣвой руки, подняла вверхъ три остальные вмѣстѣ съ пятью пальцами правой.

— Восемь мѣстъ всего, объяснила барыня, между тѣмъ какъ нѣмая проворно вытаскивала изъ кармана портмоне, а изъ него багажный билетъ и передавала его Никандру.

— Слушаю, пошлемъ-съ, промолвилъ тотъ съ тѣмъ же невозмутимымъ спокойствіемъ:- пожалуйте!

Полный аппартаментъ въ нижнемъ этажѣ, состоявшій изъ пяти комнатъ, — большой гостиной, кабинета, будуара, спальни, туалетной съ мраморною ванной и комнаты для горничной, — уготованный Провомъ Ефремовичемъ для молодой супруги и въ которомъ пробыла она лишь нѣсколько дней предъ вѣнчаніемъ и отъѣздомъ своимъ за границу, оставался наглухо запертымъ съ самой минуты этого отъѣзда. Раза два лишь въ годъ рачительный ключникъ входилъ въ него съ однимъ изъ молодцовъ, состоявшихъ слугами въ домѣ, и приказывалъ выколотить мебель и смести пыль съ пола, чехловъ и холста, прикрывавшаго обитыя шелкомъ и дорогимъ французскимъ кретономъ стѣны гостиной и будуара, — выбирая всегда для этого время, когда "хозяинъ" уѣзжалъ изъ Сицкаго. Самъ Профъ Ефремовичъ, проходя большими сѣнями мимо наружныхъ, запертыхъ и укрѣпленныхъ теперь широкимъ поперечнымъ желѣзнымъ болтомъ съ большимъ висячимъ на немъ замкомъ дверей, какъ-то невольно каждый разъ отворачивался и морщился…

— Что же это, изъ моихъ комнатъ кладовую сдѣлали? сердито вскрикнула Антонина Дмитріевна, остановившись предъ этими незнакомыми ей еще, обитыми крупными головками гвоздей, дверями.

— На всякъ случай, сударыня, объяснилъ своимъ спокойнымъ тономъ Никандръ, выбирая ключъ изъ своей связки и поднося его къ замку, — потому какъ у насъ во всемъ нижнемъ этажѣ никто не помѣщается…

Двери съ визгомъ заржавѣвшихъ петель и лязгомъ желѣза о желѣзо отворились настежъ.

На пріѣзжихъ пахнуло какъ изъ погреба сырымъ и затхлымъ запахомъ… Антонина Дмитріевна брезгливо откинула голову назадъ. Ѣдучи сюда, она готовилась "пережить нѣсколько непріятныхъ минутъ," но этого перваго, физическаго впечатлѣнія она не ожидала, — и оно показалось ей какъ-то особенно тяжелымъ.

Ключникъ спѣшилъ между тѣмъ отворять оконныя ставни.

— Да и окна скорѣе, вскликнула она, — тутъ задохнуться можно!…

Теплый воздухъ и солнечный свѣтъ ворвались разомъ, словно торжествующее войско на валъ непріятельской крѣпости, въ глубокій до этой минуты мракъ просторной комнаты.

Хозяйка ея какъ бы въ изнеможеніи опустилась на стоявшее посреди гостиной pâté, обводя унылымъ взоромъ кругомъ.

Стѣны, мебель, золотыя рамы блестящихъ зеркалъ, художественныя очертанія булевыхъ шкафиковъ и столовъ съ флорентійскою мозаикой — все исчезало подъ однообразнымъ, "мертвящимъ", казалось ей, покровомъ желтовато-сѣраго холста и грубой кисеи съ консолей и этажерокъ убраны были знакомыя и любезныя ей груды фарфора и бронзы; полъ безъ ковра рѣзалъ глаза неприглядностью кое-гдѣ разщелившихся досокъ своихъ… Чѣмъ-то мертвящимъ, дѣйствительно, вѣяло отъ этого запустѣнія. "Я его не предварила, конечно," проносилось въ головѣ молодой женщины; "но тогда онъ, можетъ быть, уѣхалъ бы нарочно, чтобы не встрѣтиться со мною, а теперь je suis maîtresse de la place," сказала она себѣ тутъ же, и что-то въ родѣ усмѣшки пробѣжало на мигъ по ея озабоченному лицу.

Зяблинъ, войдя вслѣдъ за нею въ комнаты, стоялъ съ панамой своею и палкой въ рукѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея и слегка покачивалъ головой, какъ бы угадывая ея ощущенія и слагая съ себя и съ пріятеля своего отвѣтственность за нихъ: мы-молъ вѣдь, вы понимаете, не могли святымъ духомъ знать, что вамъ вздумается пріѣхать.

Варя тѣмъ временемъ успѣла скользнуть въ слѣдующія за гостиной комнаты и возвратиться оттуда. Подбѣжавъ къ барынѣ, она, съ видимымъ неудовольствіемъ въ чертахъ, быстро зашевелила губами и пальцами.

— У меня въ туалетной воды нѣтъ въ кранахъ, обратилась съ новою досадой Сусальцева къ ключнику…

— Накачаемъ сейчасъ, коротко отрѣзалъ онъ, проходя далѣе въ будуаръ открывать ставни и окна.

— Да велите скорѣй внести мой чемоданъ, я переодѣться хочу… Будьте такъ добры, обратилась она по-французски къ Зяблину, — когда мужъ мой вернется, велѣть мнѣ доложить объ этомъ чрезъ мою горничную.

— Приказаніе ваше будетъ, сударыня, исполнено, отвѣтилъ "бригантъ", галантерейно склоняя свою подкрашенную въ цвѣтъ воронова крыла голозу.

— Да нельзя-ли пока хотя въ моемъ будуарѣ снять эти противные чахлы; я не привыкла сидѣть на этой гадости.

— Сымемъ-съ, отозвался на это изъ-за дверей будуара Никандръ.

Антонина Дмитріевна, въ сопровожденіи Вари, прошла въ туалетную. Зяблинъ вышелъ на крыльцо, надвинулъ шляпу на самыя брови и, усѣвшись въ одно изъ стоявшихъ тутъ желѣзныхъ креселъ, уложилъ подбородокъ на сложенныя надъ набалдашникомъ палки руки и вперилъ по направленію льва свои примигивавшіе отъ слабости глаза, въ тревожномъ ожиданіи возвращенія своего пріятеля. "Лишь бы только баталіи какой не произошло", думалъ онъ: "человѣкъ онъ хорошій, конечно, только все же за это мужичье отвѣчать нельзя"…

II

Титъ Титычъ.

Чтобъ я перенесъ такую обиду надъ собой!… Да что это за времена пришли! Нѣтъ, стой!… Настасья, смѣетъ меня кто обидѣть?

Настасья Панкратьевна.

Никто, батюшка, Китъ Китычъ, не смѣетъ васъ обидѣть. Вы сами всякаго обидите.

Титъ Титычъ.

Я обижу, я и помилую, а то деньгами заплачу.

Островскій. Въ чужомъ пиру похмѣлье.

Прошло часа полтора. Старый "бригантъ", сладко пригрѣтый весеннимъ солнцемъ, опустивъ голову на грудь и выпустивъ палку изъ рукъ, начиналъ подремывать на своемъ желѣзномъ сѣдалищѣ, когда грохотъ знакомаго ему экипажа по каменной настилкѣ льва вырвалъ его внезапно изъ тѣсно уже начинавшихъ обнимать его объятій сна. Онъ встрепенулся, усиленно приподнялъ вѣки, устремляя зрачки впередъ…

Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ, огибая клумбу, катилъ къ крыльцу на бѣговыхъ дрожкахъ, запряженныхъ доброю, сытою пѣгашкой, лоснившеюся отъ пота. Хозяинъ ея, подъ стать ей, держа вожжи одною рукой, вытиралъ другою большимъ фуляромъ свое влажное, точно послѣ бани, и загорѣлое до цвѣта мѣди лицо.

— Ну, баринъ, весело заголосилъ онъ, завидя Зяблина, — откаталъ же я крутъ сегодня, верстъ двадцать, безъ передышки, почитай… Бери Пѣгаша, крикнулъ онъ выбѣжавшему изъ сѣней парню въ бѣлой рубахѣ,- да, гляди, сказать Артешкѣ кучеру, чтобы до проводки вытереть его досуха, а опосля второй разъ!..

Парень поспѣшно взялъ лошадь подъ уздцы, между тѣмъ какъ Сусальцевъ, тяжело перекинувъ ногу черезъ сидѣнье дрожекъ, спускался наземь и расправлялъ члены съ какимъ-то блаженнымъ чувствомъ здоровой усталости.

— Ну, веди!.. Здорово, баринъ, не видались еще сегодня, поднявшись по ступенькамъ, подалъ онъ свою широкую руку пріятелю: почивали какъ прошлою ночью?

— Благодарю!.. Я все поджидалъ васъ, торопливо промямлилъ тотъ.

— Во!.. Аль что у васъ особенное есть? спросилъ нѣсколько удивленно Провъ Ефремовичъ.

— Дѣйствительно… Неожиданное даже совершенно, пролепеталъ опять одолѣваемый смущеніемъ "бригантъ".

Сусальцевъ дернулъ нервно плечами:

— Да что у насъ, неблагополучіе какое? Такъ говорите прямо, чего тутъ!..

И онъ машинально повелъ кругомъ себя вопросительнымъ взглядомъ.

Зяблинъ не успѣлъ отвѣтить.

— Это что-жь? проговорилъ дрогнувшимъ голосомъ Сусальцевъ, указывая рукой на открытыя сплошь окна по лѣвой сторонѣ нижняго этажа.

— Антонина Дмитріевна прибыла, выговорилъ чуть слышно "бригантъ".

— Антонина Дмитріевна!..

Сусальцевъ поблѣднѣлъ какъ полотно подъ своимъ загарромъ. — Давно?

— Часа два… Приказала сейчасъ же предварить ее, когда вы вернетесь, таинственно прибавилъ Зяблинъ и съ видимымъ безпокойствомъ глянулъ въ лицо пріятелю: — вы ужь пожалуйста…

Голосъ его оборвался.

— Что? будто разсѣянно спросилъ тотъ.

— Сдержите себя! еле слышно произнесъ Зяблинъ.

Въ глазахъ Сусальцева мелькнула какая-то жгучая искра.

Онъ выпрямился. какъ бы пріосанился, откидывая голову и плечи назадъ, и внезапнымъ движеніемъ, словно купальщикь, собирающійся кинуться въ студеную воду, зашагалъ своею быстрою, подрагивавшею походкой къ аппартаменту Антонины Дмитріевны.

Онъ вошелъ въ гостиную. Она была пуста, но изъ-за двери сосѣдняго будуара донесся до него хорошо ему знакомый съ его гортанными звуками голосъ, — голосъ жены. Она о чемъ-то спрашивала у бывшей очевидно съ нею тамъ нѣмой дѣвочки, горничной ея, такъ какъ отвѣтовъ на вопросы ея не слышалось и она продолжала говорить одна… Сусальцевъ остановился посреди комнаты, тяжело переводя дыханіе.

Но шумъ его шаговъ донесся до будуара.

— Кто это, mon mari? услышалъ онъ ея вопросъ и смѣхъ, — свѣжій, беззаботный смѣхъ…

— Я! постарался онъ произнести какъ можно спокойнѣе.

— Такъ войдите же, я одѣта. Онъ вошелъ.

Будуаръ, со снятыми уже со стѣнъ его и мебели чахлами и разложенными по столамъ и диванамъ кипами бѣлья и туалетовъ, только-что вынутыхъ изъ прибывшаго съ г-жею Сусальцевой чемодана, походилъ теперь на какой-то не то модный, не то ювелирный магазинъ. Яркіе лучи солнца перебѣгали струйками по нѣжнымъ цвѣтамъ юпокъ, корсажей и накидокъ, горѣли искристыми блестками на брилліантовой грани брошекъ и фермуаровъ, покоившихся на синемъ бархатѣ своихъ раскрытыхъ футляровъ… Антонина Дмитріевна, наклонившись надъ круглымъ столомъ посреди комнаты, разбиралась въ цѣломъ кладѣ лежавшихъ на немъ кружевъ.

— Bonjour, Probe! не перемѣняя положенія, проговорила она тѣмъ спокойнымъ тономъ, съ какимъ здороваются съ людьми, съ которыми видѣлись еще вчера.

"Probe" недвижно и безмолвно глядѣлъ на нее: языкъ его не ворочался, въ глазахъ стоялъ туманъ…

Она подняла на него смѣющіеся глаза:

— Можете къ ручкѣ подойти, я дозволяю…

— Къ ручкѣ!..

Лицо его сдѣлалось вдругъ страшно: яблоки глазъ словно хотѣли выскочить изъ-подъ вѣкъ; въ углахъ губъ закипѣла пѣна…

— Вонъ отсюда! крикнулъ онъ неестественнымъ, визгливымъ фальцетомъ, дрожа всѣмъ тѣломъ.

Антонина Дмитріевна, повидимому, предвидѣла этотъ ожидавшій ее пріемъ и заранѣе приготовилась къ нему. Она поблѣднѣла слегка, но не смутилась, не отвела глазъ, поднявшихся на мужа, и тѣмъ же спокойнымъ тономъ, съ какимъ сейчасъ привѣтствовала его своимъ "bonjour, Probe":

— Принеси Прову Ефремовичу стаканъ воды, Варя! сказала она нѣмой дѣвочкѣ, откладывавшей въ особый картонъ на другой сторонѣ стола кружева, отбираемыя барыней.

Варя злыми какъ у дикой кошки глазами глянула въ свою очередь прямо въ лицо Сусальцева и съ глухимъ мычаніемъ вышла изъ комнаты.

— Если бы вы были порядочный человѣкъ, твердо выговорила Антонина Дмитріевна, все также не отрываясь взглядомъ отъ мужа, — вы бы знали, что одни варвары могутъ такъ обращаться съ женщиной!..

Сусальцева какъ-то невольно повела отъ этихъ словъ; зрачки его усиленно заморгали…

Она стояла предъ нимъ, блѣдная и свѣжая, какъ бѣлая роза, въ восхитительномъ, шитомъ гладью батистовомъ matinée на шелковомъ подбоѣ моднаго цвѣта vieil or, съ такого же цвѣта пышными бантами и кружевами valenciennes отъ горла и до крошечныхъ mules, обувавшихъ ея ноги поверхъ ажурныхъ bas chinés. Изъ-подъ широкихъ рукавовъ, бѣлѣя снѣжнымъ оттѣнкомъ на золотистомъ фонѣ подкладки, выглядывали ея словно выточенныя, безукоризненной формы руки, съ блестѣвшими на длинныхъ породистыхъ пальцахъ драгоцѣнными кольцами. Какъ бы небрежно собранные въ одинъ огромный узелъ, роскошные волосы, вившіеся кудрявою франьей надо лбомъ, словно едва держались на верху головы подъ воткнутымъ въ нихъ гребнемъ изъ écaille blonde въ формѣ графской короны. Тонкій, знакомый Сусальцеву запахъ вервены вѣялъ отъ нея, отъ этихъ ея тканей и бѣлья, разложенныхъ въ комнатѣ, и билъ ему какъ вино въ голову…

Но чувство обиды все такъ же нестерпимо ныло еще въ немъ:

— Для чего вы пріѣхали, что вамъ отъ меня нужно? спросилъ онъ сквозь судорожно стиснувшіеся зубы.

— Я вернулась домой, къ мужу, очень просто, невозмутимо отвѣтила она на это.

— Къ мужу! нервно захохоталъ онъ:- изволили вспомнить, что у васъ мужъ есть, когда, видно, отказала вамъ въ дальнѣйшемъ кредитѣ ваша графиня.

Антонина Дмитріевна спокойно улыбнулась:

— Мнѣ ея болѣе не нужно было; я просто взяла у банкира 30,000 франковъ, — вы на дняхъ трансфертъ получите.

У Прова Ефремовича искры запрыгали въ глазахъ.

— Да съ чего-жь вы взяли, что я платить буду! крикнулъ онъ, затопотавъ ногами.

Варя возвращалась со стаканомъ воды на подносѣ.

— Совѣтую вамъ охладиться, иначе вы заболѣете…

И, обращаясь въ дѣвочкѣ, между тѣмъ какъ Провъ Ефремовичъ машинальнымъ движеніемъ схватывалъ стаканъ и проглатывалъ воду однимъ глоткомъ:

— Уложи цѣлыя опять въ картонъ, Варя, кивнула она на лежавшія на столѣ кружева, — и запри его въ спальнѣ въ шифоньерку, а порванныя отложи въ особый пакетъ; надо будетъ отослать ихъ въ Москву къ Минангуа, тамъ хорошо чинятъ…

— Слушаю! отвѣтила кивкомъ нѣмая, собрала кипу кружевъ въ картонъ и вышла съ нимъ въ сосѣднюю спальную.

— Пріучись запирать за собою двери, крикнула ей шутливо вслѣдъ барыня:- одни коронованныя лица и собаки не запираютъ дверей.

Дѣвочка поспѣшила исполнить приказаніе.

Антонина Дмитріевна лѣниво потянулась, чуть-чуть зѣвнула, при чемъ блеснулъ жемчугомъ на солнцѣ двойной рядъ ея маленькихъ, ослѣпительно бѣлыхъ зубовъ, и опустилась на близъ стоявшую кушетку, закинувъ за голову свои до локтя при этомъ движеніи опроставшіяся изъ-подъ рукавовъ пышныя, матово-блѣдныя руки.

Выпитая вода если и не совсѣмъ "охладила", такъ дала нѣсколько остыть бѣшеному гнѣву Сусальцева. "Плюнуть ей опять въ безстыжіе глаза и уйти", проносилось въ мозгу его. Но нѣтъ, разсудилъ онъ, "не теперь, такъ позже, а дѣло на чистоту вывести съ нею надо будетъ; она меня теперича думаетъ хладнокровіемъ одолѣть, такъ еще посмотримъ, кто кого!"…

Онъ опустился на низенькое кресло въ трехъ шагахъ отъ ея кушетки, заложилъ ногу за ногу и, охвативъ колѣнку обѣими руками, закачался на своемъ сидѣньи:

— Такъ это вы какъ же-съ, "домой", изволите говорить, "къ мужу" вернулись. На кой прахъ, позвольте спросить?

— Красивое выраженіе! уронила на это съ презрительною усмѣшкой Антонина Дмитріевна.

— Мы мужики-съ, по-мужицки и выражаемся, вамъ это до замужства вашего должно было быть извѣстно, возразилъ онъ ей съ такою же усмѣшкой.

Она искоса повела на него взглядомъ и безсознательно поморщилась: этотъ тонъ, поняла она, заключалъ въ себѣ гораздо болѣе опасности, чѣмъ то, чего могла она ожидать отъ его запальчивости.

— Да, я знаю, что вы охотно надѣваете на себя личину "мужика", когда хотите забыть то, что предписываетъ вамъ долгъ порядочнаго человѣка.

— Ну-съ, мы этого "порядочнаго человѣка" отложимъ покамѣстъ въ сторону, иронически перебилъ онъ ее, — а обратимся къ сути. Для чего, спрашиваю опять, опосля того, что вы почитай въ продолженіи почти что года не удостоили меня ни единой строчки…

— А вы писали мнѣ? перебила она его въ свою очередь.

— Мнѣ что же писать было, когда вы, противно моей волѣ. рѣшились остаться тамъ, — то-есть, значитъ, прямо начихались надъ законнымъ мужемъ вашимъ?

Антонина Дмитріевна приподнялась на своей кушеткѣ, растянулась затѣмъ на ней опять вся, съ ногами, уложивъ голову на тонкую, съ длинными оборками наволочку пуховой подушки, и, упершись щекой на руку, обернулась въ сторону мужа.

— "Противъ вашей воли", повторила она: — вѣдь такъ прежде съ крѣпостными объяснялись, а теперь гдѣ-нибудь на Востокѣ въ гаремахъ съ рабынями развѣ говорятъ, — да и туда ужь прогрессъ доходитъ. А вы… я по крайней мѣрѣ такъ думала… вы все-таки человѣкъ современный, вы должны понимать, кажется, что супружескій деспотизмъ не допускается въ наше время, что "воля" мужа еще не все, а требуется еще согласіе съ другой стороны, подчеркнула она: — вы не можете не знать, что никто въ просвѣщенной Европѣ иначе не смотритъ на брачныя отношенія.

Провъ Ефремовичъ, продолжая все также покачиваться на своемъ креслѣ, охвативъ колѣнку руками, выслушалъ терпѣливо до конца это поучительство.

— Европа Европой-съ, сказалъ онъ въ отвѣтъ, — а и у насъ въ Россіи тоже свой смыслъ имѣется, и даже пословица такая есть, можетъ слышали: со своимъ-молъ уставомъ въ чужой монастырь не ходи… А окромя того, сами мы въ Европѣ были, какъ вамъ извѣстно, — знаемъ-съ: тамъ жена не въ примѣръ даже болѣе въ покорствѣ у мужа состоитъ, чѣмъ у насъ. Такъ вы это напрасно на тамошніе порядки ссылаетесь… Я же, сказать къ слову, не изъ каприза какого пустаго просилъ васъ тогда вернуться со мной въ отечество: прожито было нами, сами знаете, не въ мѣру много; въ тому же безъ хозяйскаго присмотра дѣловъ нельзя было оставлять; долѣе…

— Тратили тамъ вы, а не я "не въ мѣру", воскликнула она:- безъ васъ я въ восемь мѣсяцевъ времени прожила тысячъ шестьдесятъ франковъ, — ужь, кажется, нельзя скромнѣе!

— Это мы опять-таки въ сторону отложимъ, сударыня, — онъ нервно передернулъ плечами, — да и вообще пространно намъ съ вами разговаривать пользы не имѣется. Взялъ я васъ за себя, почитая, что будете вы соблюдать свои супружескія обязанности, какъ слѣдуетъ вѣнчанной женѣ, по закону христіанскому, а какъ если вы полагаете, что состоите со мною въ родѣ этого нынѣшняго "фиктивнаго брака", такъ, можетъ, вы по этому предмету очень ошибаетесь, ибо я на оное рѣшительно не согласенъ.

— Какой "фиктивный бракъ", что вы за вздоръ говорите!…

Онъ всталъ въ ростъ, глядя на нее сверху внизъ усиленно помаргивавшими глазами:

— Какъ бы ни сказалъ-съ, все одно, — вы понимать должны.

— Что понимать, вскликнула она:- какія ваши намѣренія?

Онъ не нашелъ отвѣта въ первую минуту. "Намѣренія"?

Онъ самъ себѣ опредѣлить не могъ: были-ли какія такія у него? Онъ до этого ея вопроса чувствовалъ только "обиду" свою "во всѣхъ суставчикахъ", чувствовалъ, что жена своимъ поступкомъ всю душу "вымотала изъ него"; онъ послѣ первоначальныхъ мукъ и тоски, снѣдавшихъ его по возвращеніи изъ-за границы, тщился всѣми силами отогнать отъ себя самую мысль о ней, понуждалъ себя видѣть въ ней "отрѣзанный ломоть, не стоящій того, чтобъ о немъ думать". И онъ дѣйствительно, говоря его языкомъ, "только начиналъ теперь отходить маленько", позабывать ее "на вольной волюшкѣ деревенскаго житья, въ мирномъ житіи съ пріятелемъ-бариномъ, безо всякихъ заботъ окромя хозяйственныхъ"… И вдругъ она опять тутъ вернулась, все такая же, "дерзкая и красивая", и "куражится" надъ нимъ "въ этихъ своихъ кружевахъ, шелку и батистѣ" и, "будто правая, допрашиваетъ его о его намѣреніяхъ"…

— Вамъ направо, мнѣ налѣво — и вся не долга! отрѣзалъ онъ какъ-то вдругъ, скороговоркой, какъ бы спѣша скинуть скорѣе съ плечъ непосильное бремя.

Она приподнялась на локтѣ, не то изумленно, не то скорбно воззрившись въ него своими широко открывшимися аквамариновыми глазами:

— Вы не шутя "гоните меня прочь отъ себя, Probe?…

И слезы послышались ему въ трепетныхъ звукахъ этихъ словъ.

"А хороша-то какъ, негодница"! пробѣжало у него тутъ же дрожью по спинѣ.

Но онъ весь тотчасъ же словно ощетинился противъ этого "соблазна", сурово сдвинулъ брови:

— Если законному мужу покориться не хотѣли, такъ и пріѣзжать вамъ незачѣмъ было.

Она закрыла глаза рукой, опустивъ голову къ колѣнямъ… Плечи ея вздрагивали словно отъ рыданья…

Сусальцевъ этого не ожидалъ никакъ. Новое "надсмѣяніе", колкости, угрозы, "какъ тогда, въ Венеціи", — все это не удивило бы его. Но этотъ безмолвный плачъ…

— О чемъ это вы? спросилъ онъ съ невольною мягкостью.

Она не отвѣчала, не подымала головы…

На душѣ у него заскребла жалость… Онъ подошелъ ближе къ самой ея кушеткѣ:

— Перестаньте, нечего… Сами должны понимать…

— Я понимаю. что вы жестоко, незаслуженно поступаете со мной, промолвила она, не отнимая руки отъ глазъ. И вдругъ, чрезъ мигъ, — разомъ привстала, уронила эти руки, подняла на него слегка покраснѣвшія вѣки:- И не умно при этомъ, добавила она совершенно для него неожиданно.

Онъ оторопѣло устремилъ на нее вопрошающій взглядъ.

— Да, не умно, не разсчетливо, повторила она:- вы лишаетесь во мнѣ, я уже не говорю жены, ничѣмъ въ сущности серьезно не виноватой предъ вами, но помощницы, хорошаго друга, который могъ бы быть вамъ настоящимъ образомъ полезенъ.

— Въ чемъ это-съ? все такъ же изумленно спросилъ Сусальцевъ.

Антонина Дмитріевна усмѣхнулась. Слѣды слезъ успѣли какъ-то уже совершенно исчезнуть съ ея свѣжаго, оживленнаго лица.

— Вы имѣете время меня выслушать?

— Сдѣлайте милость, проговорилъ онъ машинально въ отвѣтъ.

— Такъ садитесь тутъ и слушайте.

И она указала ему на кресло подлѣ самой кушетки, на которой сидѣла она теперь, нѣсколько наклонившись впередъ, съ опирающимися на колѣни руками. Она опустила глаза и начала, раздумчиво перебирая кольца на выточенныхъ пальцахъ своихъ:

— Выходя за васъ замужъ, я, повѣрьте, прельстилась не вашимъ состояніемъ… За бѣднаго человѣка я не вышла бы, конечно, добавила она тутъ же съ новою усмѣшкой, — бѣдный человѣкъ въ моихъ понятіяхъ безсильный человѣкъ, а я всегда выше всего на свѣтѣ, я вамъ это говорила еще до замужства, ставила и ставлю въ человѣкѣ силу.

— "Сила силу ищетъ", дѣйствительно слышалъ я тогда отъ васъ, вспомнилъ Провъ Ефремовичъ, кивнувъ головой.

— Я надѣялась, я вѣрила, что въ васъ именно заключается это качество, которое я такъ цѣню въ людяхъ и котораго такъ недостаетъ у насъ, куда ни взглянешь, Я была стараго дворянскаго рода дѣвушка, — то, что вы называли "кисейная барышня", воспитанная, вы знаете, какимъ отцомъ, аристократомъ… и пьяницею, промолвила она брезгливо и поспѣшно, какъ бы предупреждая то. что самъ онъ могъ бы замѣтить на ея слова;- вы человѣкъ не знатный, купецъ просто, я говорю это вамъ не въ укоръ. напротивъ: меня это именно влекло въ васъ, что вы человѣкъ, не связанный ничѣмъ съ прошедшимъ, свѣжій, "почвенный", какъ говорятъ теперь, человѣкъ, — что до чего бы вы ни дошли, вы всегда будете сынъ вашихъ дѣлъ, enfant de vos oeuvres, какъ говорятъ Французы. Дворянство наше отжило свой вѣкъ, отъ него нечего болѣе ждать; будущее, разсуждала я. принадлежитъ именно людямъ, какъ вы, сильнымъ по характеру и независимымъ по средствамъ.

"Куда это она ведетъ"? недоумѣвалъ Сусальцевъ, слушая ее и въ то же время съ какимъ-то невольно сладостнымъ ощущеніемъ вдыхая вѣявшее отъ нея тонкое благоуханіе.

— Вы человѣкъ умный, безспорно, говорила она между тѣмъ, все съ тѣмъ же выраженіемъ въ наклоненномъ къ кольцамъ пальцевъ своихъ лицѣ,- но погруженный до сихъ поръ весь въ личныя ваши дѣла, вы не имѣли времени, или просто пренебрегали, обращать вниманіе на общія, на то, куда теченіе времени и обстоятельствъ ведетъ теперь все наше государство.

— Наше дѣло коммерческое, возразилъ онъ полушутливо на это, — а куда итти государству, на это есть у насъ Царь съ архистратигами своими!

— А если оказывается, что задача превыше способностей ихъ и средствъ, если прежній порядокъ сталъ ни на что болѣе не годенъ, и сами эти, какъ вы выражаетесь, "архистратиги" сознаютъ это вполнѣ,- что вы на это скажете?

— А скажу-съ все таки, что дѣло наше сторона; какой бы тамъ порядокъ ни былъ, у насъ про то совѣтовъ спрашивать не будутъ.

— Кто же вамъ это сказалъ? А если, напротивъ, въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ, какъ имѣю я полное основаніе думать, должны будутъ прибѣгнуть къ созыву лучшихъ по опытности своей и практическому знанію людей, которымъ предоставлено будетъ обсудить настоящее положеніе дѣлъ въ Россіи и спасти ее отъ окончательной гибели, почему — или никогда въ самомъ дѣлѣ вы объ этомъ не думали? — не могли бы вы быть въ числѣ этихъ призванныхъ?

— Я-съ! могъ только вскрикнуть озадаченно Сусальцевъ.

— Вы, мой мужъ, протянула она, озаряя его всего лучистымъ взглядомъ, — тотъ, для кого я была всегда такъ честолюбива и кто такъ не благодаренъ мнѣ теперь за это!…

Голосъ ея задрожалъ, какъ бы не одолѣвая охватившаго ее волненія.

"Probe" былъ совершенно сбитъ съ толку. Съ чему "выкладывала" она все это, "на какой конецъ" и "что правды" могло быть дѣйствительно въ томъ, что говорила она? Да и давно-ли стала она такъ "честолюбива для него?" Въ первый еще разъ со дня первой ихъ встрѣчи, когда онъ пріѣхалъ къ покойному ея отцу по дѣлу закладной на Юрьево, говорила она ему этимъ языкомъ и объ "этихъ предметахъ". Давно-ли сама стала разсуждать "о другомъ чемъ, какъ о тряпкахъ и о связяхъ съ высокопоставленными особами… Не даромъ видно", говорилъ себѣ Провъ Ефремовичъ, стараясь внутренно иронизировать, "воспользовалась барыня милостивыми разговорами князя Іоанна и ему подобныхъ великихъ господъ міра сего"… Но вмѣстѣ съ тѣмъ эти нежданныя откровенія ея задѣвали за какую-то живую струну его существа, дразнили въ немъ что-то еще неясное для него самого, но несомнѣнно копошившееся уже въ его душевной глуби.

— Какъ же это, позвольте спросить васъ, я по вашему мнѣнію могъ бы быть "призванъ" къ этому самому дѣлу, о которомъ вы говорите, въ силу какихъ правъ моихъ?

— Чрезъ земство; вы вѣдь, кажется, членъ его здѣсь?

— Состою гласнымъ, дѣйствительно.

— Вамъ надо быть предсѣдателемъ.

— Чего это: земскаго собранія то-есть? Такъ, по закону, предсѣдаетъ въ немъ нашъ предводитель дворянства, старецъ нашъ почтеннѣйшій, Павелъ Григорьевичъ Юшковъ.

— Вѣдь есть управа; такъ, кажется, называется?

— Это само по себѣ.

— Ну такъ вотъ тамъ, развѣ вамъ нельзя быть предсѣдателемъ?

— Коли выберутъ, — конечно, да и какъ если будетъ на то мое согласіе; только я никогда на это согласиться не намѣренъ былъ.

— Это почему?

— А очень просто, что въ жалованьи земскомъ я не нуждаюсь, а временемъ своимъ дорожу-съ; такъ изъ чего мнѣ его тратить на дѣлопроизводство пустое?

— Если бы такое положеніе должно было заключать въ себѣ конечную для васъ цѣль, вы были бы правы; но я вамъ не даромъ указываю на него: оно можетъ служить для васъ ступенью для того, что я мечтаю для васъ…

Антонина Дмитріевна понизила голосъ и еще ближе наклонилась къ сидѣвшему противъ нея мужу:

— Я видѣлась въ Римѣ съ людьми, которые очень скоро должны будутъ играть у насъ первостепенную роль… Вы объ Алексѣѣ Сергѣевичѣ Колонтаѣ слышали, напримѣръ? спросила она какъ бы въ скобкахъ.

— Какъ не слыхать-съ! Человѣкъ вліятельный и, можно даже сказать, между правителями нашими по уму выдающійся!

— Ну такъ вотъ вы будете имѣть случай познакомиться съ нимъ лично. Онъ еще зимой вернулся въ Петербургъ и думаетъ послѣ окончанія сессіи въ Государственномъ Совѣтѣ ѣхать въ свое Орловское имѣніе. Онъ обѣщалъ мнѣ заѣхать по пути въ Сицкое и провести у насъ нѣсколько дней, примолвила Сусальцева, какъ бы вовсе позабывъ или просто пренебрегая вспомнить, что за нѣсколько еще минутъ предъ этимъ шелъ у нея съ мужемъ вопросъ о томъ, чтобы самой ей отправляться изъ Сицкаго, куда глаза глядятъ.

Провъ Ефремовичъ со своей стороны словно вовсе позабылъ о томъ, что сейчасъ "вышло" у него съ женой. Слова ея видимо заинтересовывали его все болѣе и болѣе.

— Такъ что же этотъ самый Колонтай, Алексѣй Сергѣичъ, говорилъ вамъ-съ? спросилъ онъ.

— Все это само собою пока еще секретъ, да и окончательно не оформлено и заключается собственно въ однихъ предположеніяхъ. Но на то и данъ намъ умъ, чтобы въ томъ, что еще представляется гадательнымъ, распознать признаки имѣющаго за собою дѣйствительное raison d'être, того, то-есть, что по естественному духу вещей должно осуществиться въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ.

— Самый этотъ "созывъ", то-есть, какъ вы говорили? переспросилъ Сусальцевъ.

— Да. Правительство, прижатое къ стѣнѣ нигилистическимъ движеніемъ, съ одной стороны, съ другой — всякими злоупотребленіями, неспособностью и ненадежностью собственныхъ своихъ агентовъ, принуждено будетъ обратиться за помощью и совѣтомъ къ самой странѣ… Конституціи прямо оно не рѣшится дать: слишкомъ сильно связано оно еще традиціонными привычками своего самодержавства, вымолвила съ многозначительнымъ видомъ Антонина Дмитріевна, повторяя очевидно наизусть разсужденія, слышанныя ею отъ "людей, съ которыми она видѣлась въ Римѣ", — оно на первый разъ прибѣгнетъ къ полумѣрѣ, въ родѣ усиленія Государственнаго Совѣта выборными людьми, находящимися у него подъ руками: соберетъ, напримѣръ, предводителей дворянства и предсѣдателей управъ.

— Губернскихъ однихъ, или и уѣздныхъ тоже?

— И тѣхъ, и другихъ, вѣроятно… Это впрочемъ — подробность, поспѣшила сказать Сусальцева:- главное, чтобъ у васъ къ этой порѣ была уже нога въ стремени.

— То-есть, чтобъ я попалъ въ предсѣдатели нашей уѣздной управы?

— Именно.

Провъ Ефремовичъ уронилъ въ раздумьи голову на грудь.

— Это, пожалуй, устроить и можно какъ-нибудь, промолвилъ онъ чрезъ нѣсколько времени. — Мѣсто самое это теперь у насъ вакантно; бывшій предсѣдатель — Бароцкій былъ нѣкто — изъ моряковъ, старикъ хорошій, запутался только какъ-то черезъ сына, растрата у него въ кассѣ оказалась. Деньги-то внесъ за него, говорятъ, Борисъ Васильевичъ Троекуровъ, потому по назначенной послѣ смерти его ревизіи суммы всѣ оказались налицо. Одначе все же онъ застрѣлился съ этого самаго сраму, а опосля того на четырнадцатое число прошлаго мѣсяца назначено было экстренное собраніе для выборовъ на его мѣсто. Только тутъ случилось, что у Павла Григорьевича Юшкова старичекъ братъ очень больной сдѣлался и такъ онъ этимъ теперь озабоченъ, что должностью своею и по нонѣшній день даже заниматься не можетъ. Такъ, по общему къ нему уваженію, рѣшено у насъ было съ этимъ дѣломъ выборовъ отложить до сентября, какъ при томъ время теперь лѣтнее, собираться гласнымъ, особливо изъ крестьянъ, тяжело очень. И даже скажу вамъ-съ, мнѣ даже и говорено было, чтобъ я баллотировался, только я оставилъ тогда втунѣ, потому не разсчетъ…

— Огромный "разсчетъ", вскрикнула Антонина Дмитріевна, — въ виду того, что я вамъ говорила сейчасъ… и о чемъ вы, надѣюсь, никому, никому не промолвите ни слова: вѣдь это величайшая еще тайна!

— Для чего говорить, сами понимаемъ!

Сусальцева примолкла на мигъ въ свою очередь.

— Что у васъ тутъ, все такъ же, какъ и прежде, вліятеленъ Троекуровъ? спросила она затѣмъ.

— Извѣстно, по званію своему и богатству, а и болѣе того-съ, надо сказать, по большому разуму своему, человѣкъ большой вѣсъ имѣетъ.

— Онъ, пожалуй, усмѣхнулась она недоброю усмѣшкой, — самъ бы пошелъ вамъ въ конкурренты, если бы зналъ то, о чемъ я вамъ передала?

Профъ Ефремовичъ пожалъ плечами:

— Борисъ Васильевичъ? Какъ еслибъ онъ захотѣлъ, даннымъ-давнешенько былъ бы у насъ губернскимъ предводителемъ. Только политику онъ такую держитъ, что никакихъ должностей ни по дворянской, ни по земской службѣ принимать не желаетъ. Гласнымъ уѣзднымъ и губернскимъ единственно дозволилъ себя выбрать.

— И всѣми при этомъ вертитъ? злобно договорила за него жена.

— Что же, дурнаго совѣта никому не дастъ господинъ этотъ.

— А съ вами какъ онъ? спросила она, сожмуривая брови.

— Во взаимномъ уваженіи состоимъ съ его превосходительствомъ, чуть-чуть усмѣхнулся Сусальцевъ.

— Интриговать не будетъ, чтобы васъ не выбрали?

— Съ чего-жь это ему!.. Можетъ, конечно, ему и пріятнѣе было бы видѣть своего брата-дворянина на этой самой должности, а только я вполнѣ надѣюсь, что онъ противъ меня ничего имѣть не будетъ, потому прямо могу сказать, ничего дурнаго, окромя хорошаго, ему про меня не извѣстно.

— Ну, такъ скорѣе принимайтесь за хлопоты, чтобы вамъ къ сентябрю подготовить себѣ большинство на выборахъ, вскрикнула молодая женщина:- вѣдь это вы можете сдѣлать?

— Въ моей власти, надѣюсь, отвѣтилъ онъ протяжно, — а только, знаете, стоитъ-ли это самое дѣло труда, потому навяжешь себѣ обузу на плечи, отъ своего дѣла оторвешься, а тамъ, можетъ, пшикъ одинъ выйдетъ?

— Ахъ, Боже мой, заметалась даже съ несвойственною ей суетливостью движеній Антонина Дмитріевна, — неужели думаете вы, что я вамъ все это съ вѣтру говорю? Такъ вотъ, когда пріѣдетъ Алексѣй Сергѣевичъ, вы изъ его устъ можете услышать… И не отъ одного его: къ этому времени будетъ сюда вашъ новый губернаторъ; онъ Алексѣю Сергѣевичу племянникъ…

— Фамилія ему Савиновъ будетъ?

— Да, Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ, очень милый человѣкъ… Онъ мнѣ сказалъ, что поѣдетъ ревизовать уѣзды и распорядится такъ, чтобы къ концу имѣть возможность заѣхать къ намъ.

— Слышали про него, какже-съ, въ сосѣдней губерніи вице-губернаторомъ былъ, промолвилъ Сусальцевъ, какъ бы насмѣшливо проведя губами.

Антонина Дмитріевна замѣтила это:

— Что же такое слышали вы?

— Да такъ, говорятъ, свистунъ великій, карьеристъ петербургскій… А, впрочемъ, можетъ и врутъ, равнодушно добавилъ онъ.

— Онъ на стараго чиновника не похожъ, это правда, нѣсколько рѣзко возразила ему жена: — я съ нимъ ѣхала изъ Вѣны: онъ совсѣмъ Европеецъ, а теперь такіе нужны Россіи люди.

— На этотъ счетъ, пожалуй, можно и другое сказать, какъ бы недовѣрчиво промолвилъ Провъ Ефремовичъ и тутъ же замолкъ, не почитая почему-то нужнымъ распространяться далѣе объ этомъ предметѣ.

Антонина Дмитріевна повела еще разъ на мужа ласковымъ до нѣжности взглядомъ:

— Я могу ошибаться, проговорила она чуть не робко, — но во всемъ этомъ для меня главное была мысль о васъ, Probe, о томъ, чтобъ устроить вамъ положеніе, соотвѣтствующее тѣмъ способностямъ, которыя даны вамъ отъ природы. Вы имѣли возможность до сихъ поръ прикладывать ихъ лишь въ тѣсной сферѣ личныхъ интересовъ… Вамъ представляется теперь случай послужить благу всего отечества… а мнѣ гордиться вами, Probe…

Бѣдный "Probe" чуялъ чутьемъ, что это были "слова одни", что ни до какого блага отечества, ни до его, Прова, службы оному ей въ сущности дѣла нѣтъ, что во всемъ этомъ преслѣдовала она свои особенныя, чуждыя ему цѣли, — но чувствовалъ въ то же время, что онъ безсиленъ предъ этими пріятно щекотавшими его самолюбіе словами ея, что онъ "прямо идетъ на ея удочку, пасуетъ предъ ея женскою ловкостью"… Гнѣвъ его, "законный гнѣвъ", смолкалъ въ его душѣ, или, вѣрнѣе, рокоталъ уже глухими, съ минуты на минуту все слабѣвшими перекатами, какъ удаляющаяся гроза. Другія ощущенія насильственно и побѣдно врывались мало-по-малу въ существо его. Съ тонкимъ запахомъ вервены, вѣявшимъ отъ "этой красавицы-жены его", вносилось въ него и впечатлѣніе ея женской прелести, пронизалъ его насквозь забирающій пламень не отрывавшихся отъ него блѣдно-голубыхъ ея глазъ. Легкая дрожь пробѣгала по его членамъ, пальцы рукъ, уложенныхъ на колѣни, судорожно подергивались, словно барабаня какую-то боевую тревогу.

— Какъ бы вы обо мнѣ ни судили, Probe, но лучшаго друга себѣ, повѣрьте, вы все же не найдете, говорила она тихимъ, дрожащимъ, умиленнымъ голосомъ, протягивая руку и притрогиваясь оконечностями пальцевъ къ его рукѣ.

У него замутилось въ глазахъ; онъ схватилъ эти пальцы, сжимая ихъ въ своихъ до боли.

— Вѣрно это вы говорите, вѣрно? едва былъ онъ въ силахъ выговорить.

— А вы, не отвѣчая на вопросъ, залепетала она нѣжно-укорительнымъ тономъ, — какъ приняли вы меня, неблагодарный! Вы надѣялись, вы желали, чтобъ я никогда не вернулась, чтобы кончено все было между нами!

— Для чего вы это теперь говорите! вырвалось уже у него неудержимо:- можетъ, я кажный день ждалъ тебя сюда, кажный часъ ждалъ… и ждать пересталъ, и мучился этимъ безмѣрно!..

— Да-а? протянула она, тѣмъ же дрожащимъ голосомъ, — я, значитъ, хорошо сдѣлала, что вернулась?

Онъ уже не владѣлъ собою, онъ съ мѣста, съ глухимъ стономъ, стономъ счастія, скользнулъ къ ея ногамъ, погружая голову въ пахучія складки ея батистовой юпки.

Она тихимъ движеніемъ руки приподняла за подбородокъ его большую, остриженную голову, глянула, наклонившись къ ней, прямо глазами ему въ глаза, покачала медленно головой съ какою-то снисходительною улыбкой и поднесла розовую ладонь свою подъ его пылавшія губы. Онъ такъ и впился въ нее ими…

— Ну, а теперь довольно, сказала она чрезъ мгновеніе, — садитесь!

Онъ повиновался, вздыхая и весь еще вздрагивая отъ волненія.

Она продолжала улыбаться:

— И признайтесь, что это вы сейчасъ выдумали изъ любезности, а въ дѣйствительности нисколько не ждали меня, не думали даже обо мнѣ.

— Тоня, и не совѣстно тебѣ? вскликнулъ онъ съ невыразимымъ внутреннимъ услажденіемъ произнося это "Тоня" и это "тебѣ", и говоря себѣ, что онъ теперь "во всѣ старыя права свои вступилъ опять".

— Нѣтъ, потому, что иначе бы позаботились бы вѣроятно, чтобъ я могла въѣхать сюда въ приготовленныя для житья въ нихъ комнаты, а не въ какой-то подвалъ, и чтобы были у меня, какъ я привыкла, приличные слуги, а не половые какіе-то изъ московскаго трактира…

Провъ Ефремовичъ ужасно сконфузился и почувствовалъ себя уколотымъ въ то же время.

— Что же, Тоня, какъ мы тутъ одни съ Евгеніемъ Владиміровичемъ жили, пріемовъ я никакихъ не дѣлалъ… А люди извѣстные мнѣ, вѣрные…

"Притомъ съ родни", могъ бы онъ даже прибавить, такъ какъ нерѣчистый ключникъ Никандръ, чествовавшій его "вашею милостью" и собственноручно только-что занимавшійся сниманіемъ чахловъ въ аппартаментѣ Антонины Дмитріевны, приходился ему троюроднымъ братомъ по отцу.

Красивая барыня слегка поморщилась.

— Ваши "вѣрные ліоди" могутъ при васъ оставаться; только мнѣ ужь вы пожалуйста дайте настоящихъ и чтобъ я этихъ рубашекъ и подстриженныхъ головъ болѣе не видала: вы понимаете, что съ такою прислугой никого порядочнаго принимать у себя нельзя.

— Хорошо, Тоня, выговорилъ покорно Сусальцевъ, — я выпишу людей изъ Москвы.

Она одобрительно кивнула:

— Я вамъ дамъ списочекъ, какихъ и сколько ихъ мнѣ именно нужно… Да, вспомнила она тутъ же, — я хотѣла вамъ сказать (она говорила теперь короткою, владычною рѣчью, тономъ хозяйки, вошедшей опять въ обладаніе всѣми своими правами): я полагаю помѣстить губернатора и дядю его на той половинѣ, которая называется у васъ почему-то "князь-Ларіоновыми комнатами", такъ вы пожалуйста распорядитесь, чтобъ онѣ къ этому времени были прибраны, какъ слѣдуетъ, и чтобы занавѣси навѣсили… Такая гадость эти голыя окна! брезгливо заключила она, щурясь и отворачиваясь отъ свѣта, вливавшагося дѣйствительно ослѣпительною волною въ будуаръ сквозь окна, кретоновыя занавѣси къ которымъ, только что вынутыя изъ хранившаго ихъ сундука, усиленно разглаживались теперь въ сосѣдней комнатѣ, по приказанію ключника Никандра, двумя дебелыми прачками въ ситцевыхъ сарафанахъ.

Прова Ефремовича видимо коробило опять отъ этихъ рѣчей. Онъ чувствовалъ, что ему не слѣдовало дозволять ей принять опять этотъ повелительный тонъ, слѣдовало протестовать, не допускать сводить себя съ положенія полновластнаго хозяина на степень "какого-то подневольнаго женѣ прикащика"… Но онъ менѣе всего въ эту минуту способенъ былъ сосредоточиться на мысли объ оскорбленіи его хозяйскаго достоинства. Она такъ неотразимо красиво возлежала теперь предъ нимъ въ этихъ кружевахъ своихъ и батистѣ, такъ чудно томенъ, казалось ему, былъ взглядъ обращавшихся на него глазъ ея, такъ свѣжо и сочно алѣли ея влажныя губы…

Онъ потянулся къ ней съ повернутою вверхъ ладонью:

— Ручку можно? проговорилъ онъ съ замирающимъ голосомъ.

Она чуть-чуть усмѣхнулась опять и лѣниво опустила на нее руку.

Онъ сжалъ ее почти до боли, приникая къ ней всѣмъ лицомъ своимъ.

— Тоня… ты моя? уже едва слышно прошепталъ онъ опять.

— Ахъ, оставьте!…

Она быстро высвободила свои пальцы изъ его желѣзной длани.

— Успѣете, бы одумавшись и смягчаясь вдругъ, примолвила она тихо:- я устала, спать хочу…

"Успѣете" звенѣло райскимъ звукомъ въ ушахъ влюбленнаго мужа.

— Краля ты моя, прелесть неописанная, спи, голубка, спи, залепеталъ онъ глухою интонаціей старой няни, убаюкивающей ребенка:- сама проснешься, или велишь разбудить когда?

— Да, къ обѣду… Въ которомъ часу у васъ здѣсь обѣдъ?

— Когда прикажешь. Въ пять что-ли?

— Пожалуй… Хорошъ у васъ поваръ? спросила она, не раскрывая глазъ.

— У насъ тутъ безъ тебя кухарка готовила… Искусная впрочемъ на русскія блюда, поспѣшилъ онъ прибавить въ извиненіе.

— Фи, гадость, я такъ отвыкла отъ грубой кухни… Вы ужь непремѣнно, сегодня же, подчеркнула она сквозь одолѣвавшій ее повидимому сонъ, — выпишите изъ Москвы повара… хорошаго!..

— Сегодня же исполню, Тонечка, успокоительно промолвилъ Проръ Ефремовичъ, осторожно подымаясь съ мѣста и окидывая въ послѣдній разъ жаднымъ взглядомъ соблазнительный обликъ жены.

Она чуть-чуть кивнула ему подбородкомъ:

— До свиданія, Probe, я сплю…

Онъ вышелъ на цыпочкахъ изъ комнаты. Кровь била ему въ виски, глаза застилалъ радужный, блаженный туманъ… Онъ спѣшилъ на воздухъ.

На площадкѣ подъѣзда, на томъ же желѣзномъ стулѣ, держа палку между ногъ, со сложенными на набалдашникъ ея руками, сидѣлъ все такъ же подъ широкополою панамой своею Зяблинъ, видимо ожидая его и съ замѣтнымъ безпокойствомъ въ напряженномъ выраженіи лица.

— Ну что, благополучно? поспѣшилъ онъ спросить, завидѣвъ выходившаго изъ сѣней пріятеля.

— А вы что же думали, катавасія какая-либо произойдетъ, засмѣялся въ отвѣтъ на это Сусальцевъ.

— Нѣтъ, а все же, зная вашъ… пылкій характеръ…

— Мужикъ, прямо говорите, думали, кулаки сейчасъ въ ходъ пуститъ. Угадалъ, баринъ, а?

— Вы ошибаетесь, Провъ Ефремовичъ, отвѣтилъ какъ бы уже нѣсколько обиженно "бригантъ":- я такого мнѣнія про васъ никогда не имѣлъ и не желалъ имѣть…

— Напрасно, баринъ, напрасно, потому какъ случится; въ иную минуту я за себя не отвѣчу… Ну, а тутъ не то вышло, совсѣмъ не…

Онъ оборвалъ на полусловѣ и, какъ-то вдругъ болѣзненно сморщивъ свое широкое загорѣлое лицо, устремилъ безцѣльно глаза въ пространство… То, съ чѣмъ онъ вышелъ изъ будуара жены, словно развѣивалъ теперь свѣжій вѣтерокъ, несшійся ему въ лицо изъ-подъ надвигавшейся по небу съ сѣвера дождевой тучи. Онъ жадно втягивалъ его себѣ въ легкія, словно послѣ пьяной ночной пирушки выходя изъ спертой атмосферы трактира. И чѣмъ бодрѣе физически начиналъ онъ себя чувствовать, тѣмъ тяжелѣе становилось у него на душѣ.

— Плоть-человѣкъ, духомъ немощенъ, — вотъ что, баринъ! выговорилъ онъ неожиданно, обернувшись къ Зяблину.

Тотъ вскинулъ на него недоумѣло свои старческіе глаза.

— Что такое?

Но пріятель его не отвѣтилъ. Онъ махнулъ рукой и направился быстрыми шагами подъ одну изъ висячихъ галлерей по пути къ конюшнямъ.

III

О, zarte Sehnsucht, susses Hoffen,

Der ersten Liebe goldne Zeit…

Schiller. Bas Lied von der Glocke.

Мирно по-прежнему текла жизнь во Всесвятскомъ. Но въ прежнему прибавилось теперь еще нѣчто новое, какая-то струя молодаго, животрепещущаго счастья. Нужно-ли докладывать догадливому читателю, изъ какого источника изливалась и текла она? Нужно-ли говорить ему притомъ, что не била она искрометными брызгами, не шумѣла грохотливымъ потокомъ, а неслась свѣтлымъ, еле еще замѣтнымъ для постороннихъ глазъ, но "отражавшимъ уже небо" ручьемъ, какъ говорили въ старину поэты? Маша Троекурова и Гршпа Юшковъ переживали еще ту первоначальную пору, ту зарю любви, когда чувство, какъ листья на деревьяхъ весной, только завязываетъ свои нѣжныя почки и, словно не вѣря еще себѣ самому, ждетъ, когда "съ востока яркаго все шире налетающіе дни", по выраженію Фета, принесутъ ему достаточно тепла и силы для полнаго роста и цвѣтенія. Дружеская, почти братская пріязнь дѣвушки къ Гришѣ еще какъ бы робко, какъ бы колеблясь, отдавалась наплыву иного чего-то, болѣе проницающаго и захватывавшаго ее, внезапное ощущеніе чего иной разъ нежданно покрывало все лицо ея румянцемъ. Отношенія ея къ нему зачастую отзывались прежнимъ, привычнымъ ей ребяческимъ задоромъ, дразненіемъ, полунасмѣшливымъ, полунаставительнымъ тономъ, нѣсколько комическимъ тономъ какого-то превосходства, который она издавна приняла въ обращеніи съ нимъ. Онъ, со своей стороны, старался держаться съ нею своей прежней манеры, чуть-чуть высокомѣрной снисходительности къ "балованному ребенку", какъ называлъ онъ ее, "выходки" котораго, какъ бы иногда и ни были онѣ колки для его самолюбія, "не могли, само собою, быть принимаемы имъ въ серьезъ"… Но оба они чувствовали особымъ, внутреннимъ чутьемъ, что все это, этотъ тонъ, эти насмѣшки, были не что иное, какъ какая-то игра, какая-то комедія, которую они "ломали", Богъ вѣсть для чего, другъ предъ другомъ, и что "не то, не то совсѣмъ" говоритъ у нихъ иной разъ языкъ и смѣхъ, "глупый смѣхъ", вырывавшійся у нихъ изъ устъ, между тѣмъ какъ глаза его съ невольнымъ, всего его озарявшимъ восхищеніемъ останавливались на ней, а она досадливо чувствовала, что рдѣетъ вся, какъ маковъ цвѣтъ, подъ этимъ его прикованнымъ къ ней взглядомъ…. Ихъ встрѣчи и разговоры притомъ были не долги и всегда какъ-то спѣшны, хотя уже шла вторая недѣля, какъ жили они подъ однимъ кровомъ. Всѣ трое Юшковы, оба старика и Гриша, по приглашенію Троекуровыхъ, переѣхали къ нимъ на жительство изъ своихъ Угловъ, послѣ того, какъ Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, испугавшись сильнаго припадка грудной жабы у почти восьмидесятилѣтняго теперь Василія Григорьевича, объявилъ имъ, что дни почтеннаго старца изочтены, и что ихъ продлить на нѣкоторое еще время можно лишь при самомъ тщательномъ и безпрерывномъ уходѣ за нимъ и постоянномъ наблюденіи врача, а что между тѣмъ самъ онъ, Ѳирсовъ, связанъ своею больницей во Всесвятскомъ и можетъ бывать въ Углахъ лишь наѣздомъ, а слѣдовательно отсутствовать въ ту самую минуту, когда больному понадобиться можетъ болѣе всего его присутствіе. Слѣдовало поэтому или выписать особаго "практиканта" изъ Москвы, или перевезти страждущаго во Всесвятское, "гдѣ и онъ, медикъ, да и, что лучше его, всѣ женскіе мозги и руки дома будутъ къ услугамъ страдальца", объяснялъ ни въ какія тяжелыя минуты не перестававшій буфонить докторъ… Никакого "практиканта", разумѣется, не выписали, а больнаго съ величайшими предосторожностями перевезли во Всесвятское, гдѣ онъ съ братомъ и племянникомъ помѣщенъ былъ со всевозможнымъ удобствомъ въ одномъ изъ выходившихъ въ садъ павильйоновъ, значившихся "для гостей", гдѣ жила когда-то княжна Кира Кубенская. Тамъ дѣйствительно нѣжныя женскія руки мягкимъ прикосновеніемъ своимъ заставляли его почти забывать свои страданія, — чуткіе женскіе "мозги" угадывали заранѣе, предупреждая ихъ, его болѣзненныя прихоти… Троекуровы мать и дочь дежурили у него весь день, смѣняясь чрезъ каждые два часа. Анфиса Дмитріевна являлась вечеромъ и ночевала у него въ комнатѣ на большомъ диванѣ за его кроватью, невидимая имъ, но готовая каждую минуту, прерывая свою полудремоту, подбѣжать къ нему, перевернуть его своими сильными руками на другой бокъ, растереть затекшую руку, приподнять безсильно съѣхавшую съ подушки голову… Старецъ, впрочемъ, не испытывалъ мучительныхъ страданій: онъ тихо угасалъ, тяжелѣе дыша каждый день, начиная "не чувствовать уже болѣе ни рукъ, ни ногъ". Но духомъ онъ былъ все также свѣтелъ; покрывавшіеся мутною пеленой, большіе голубые глаза теплились все еще не угасшимъ пламенемъ. "Я счастливъ", говорилъ онъ, когда одышка давала ему быстротечный отдыхъ, — "я не надѣялся такъ умирать; сладко, когда точно ангельскія крылья вѣютъ надъ тобой", улыбался онъ, со стоявшими на волоскахъ рѣсницъ блестящими слезками, наклонявшимся надъ нимъ этимъ женскимъ, старавшимся въ свою очередь успокоительно улыбаться ему, лицамъ. Къ полдню ему почти всегда становилось легче. Всѣ обитатели дома собирались въ тѣ часы кругомъ его кровати. Онъ любилъ видѣть ихъ тутъ "всѣхъ", слушать "живой разговоръ", стараясь вызвать на какое-нибудь "разсужденіе" брата своего и Бориса Васильевича, а самому безмолвно внимать, не отрываясь въ то же время взглядомъ отъ Маши, отъ "этой другой, явившейся ему райскимъ видѣніемъ на разстояніи четверти вѣка", какъ выражался онъ ей, когда она была еще пятнадцатилѣтняя дѣвочка, своимъ романтическимъ языкомъ временъ Свѣтланы… Но теперь эти тускнѣвшіе глаза его съ какимъ-то особымъ, какъ бы тревожнымъ вниманіемъ перебѣгали отъ нея къ сидѣвшему тутъ же, часто рядомъ съ нею, племяннику, словно допытываясь, словно вопрошая и говоря ему: "Принялъ-ли ты во внутрь всю ея душевную прелесть, будешь-ли ты вѣкъ, всю жизнь, разумѣть и цѣнить даруемое тебѣ отъ неба сокровище?"…

Изо всѣхъ присутствовавшихъ словно одинъ только понималъ и въ свою очередь "принималъ себѣ во внутрь" значеніе этихъ нѣмыхъ вопросовъ отходившаго къ вѣчности старика. Этотъ одинъ былъ Борисъ Васильевичъ Троекуровъ, и одинъ онъ глубоко задумывался и поникалъ челомъ отъ охватывавшей его затѣмъ душевной заботы, между тѣмъ какъ и Александра Павловна, и старый морякъ, обнимая тѣмъ же сочувственнымъ взглядомъ больнаго и молодыхъ людей, обмѣнивались мгновеннымъ взглядомъ и тихо улыбались угадываемой каждымъ у другаго мысли.

Разумѣли-ли, въ свою очередь, молодые люди сокровенный смыслъ этихъ допрашивавшихъ ихъ старческихъ взглядовъ, мы не знаемъ, но въ отвѣтной на нихъ улыбкѣ Маши не сказывалось, во всякомъ случаѣ, смущенія. "Не бойтесь за меня, я съумѣю постоять за свое счастье", гораздо скорѣе говорили, казалось, ея прямо смотрѣвшіе глаза и твердо очерченныя линіи алыхъ губъ и круглаго, широкаго подбородка…

Такъ сидѣли они всѣ однажды кругомъ больнаго, когда вошедшая съ урочной чашкой молока, которымъ единственно питался теперь онъ, Анфиса Дмитріевна Ѳирсова передала въ полголоса бывшей своей "барынѣ", что пріѣхала "одна особа" и желаетъ видѣть ее, Александру Павловну, или Бориса Васильевича, не болѣе какъ на четверть часа, такъ какъ знаетъ, что имъ теперь не до постороннихъ и сидятъ они постоянно, какъ сказывали ей люди, у больнаго.

— Кто такой? спросила нѣсколько изумленно Александра Павловна: она какъ-то давно не имѣла случая принимать визиты.

— Онѣ теперь другую фамилію носятъ, Лариной называются, а только-что онѣ ужь были прежде у васъ; изъ Юрьева барышня, Настасья Дмитріевна…

— Борисъ, слышишь, Anastasie Bouinossof… L'artiste, сочла нужнымъ объяснить Александра Павловна, поспѣшно вставая.

— А!.. Очень радъ… Изъ Москвы она? спросилъ онъ машинально Ѳирсову.

— Отъ сестры, должно быть, отъ Сусальцевой, отвѣтила та, ухмыльнувшись;- вернулась вѣдь та недавно изъ-за границы къ мужу.

Троекуровъ улыбнулся въ свою очередь:

— Это ужь, должно быть, молитвамъ вашимъ онъ обязанъ: вы вѣдь у нея съ Николаемъ Ивановичемъ посажеными были.

Ѳирсова закачала головой и рукой махнула.

— Однако я пойду къ ней… Она и тебя желаетъ видѣть, Борисъ, сказала Александра Павловна, — извините, Василій Григорьевичъ, милый!

— Ахъ вы, мои дорогіе, да развѣ вы изъ-за меня стѣснять себя будете? проговорилъ онъ сквозь одышку, глядя на нее съ безконечнымъ умиленіемъ и благодарностью…

— Какъ я рада, какъ я рада видѣть васъ, милая! говорила Александра Павловна, входя въ гостиную и издали еще протягивая обѣ руки быстро шедшей ей навстрѣчу Лариной.

Онѣ обнялись.

— Наконецъ-то вздумали вы вернуться въ родныя мѣста… Вы изъ Москвы теперь?

— Да.

— Прямо?

— Съ желѣзной дороги прямехонько, улыбнулась дѣвушка.

— Вотъ это прелестно, спасибо, милая, — это значитъ, вы насъ не забыли.

— Никогда, Александра Павловна, никогда не забуду васъ и Бориса Васильевича! вскликнула тронутымъ голосомъ Настасья Дмитріевна:- вы были для меня утѣшителями, поддержали мою бодрость въ самую тяжелую минуту моей жизни, это не забывается…

— Полноте, милая! поспѣшила прервать ее Троекурова. — Вы у насъ поживете?

— Ахъ, нѣтъ, мнѣ надо къ сестрѣ, въ Сицкое… И притомъ, я знаю, вамъ не до гостей, у васъ тяжело больной другъ въ домѣ…

— Да, глубоко вздохнула Александра Павловна, — онъ, бѣдный, доживаетъ послѣдніе дни; ему вѣдь ужь восемьдесятъ лѣтъ скоро, и такая болѣзнь… Но вы вѣдь добрая, вы не взыщете, мы перемежаемся у него съ Машей, а когда у меня свободные часы, я была бы такъ рада быть съ вами… Видите, какая я эгоистка, примолвила она, пожимая руки молодой гостьи.

— Вы ангелъ! задушевно отвѣтила та, — и побыть съ вами, прямо говорю, было бы для меня счастье, я вотъ только-что вошла въ ваши стѣны, а ужь на меня повѣяло чѣмъ-то успокоительнымъ и чистымъ… Все равно, какъ у Лизаветы Ивановны… Вѣдь я у нея жила все время въ Москвѣ, прибавила она съ тихою усмѣшкой.

— Да, я знаю, она мнѣ писала… Я такъ рада этому, если бы вы знали! Я скажу вамъ откровенно, — и Александра Павловна какъ бы нѣсколько смутилась тѣмъ, что желала сказать:- когда вы такъ рѣшительно объявили мнѣ, что хотите сдѣлаться… артисткой (она словно не смѣла сказать "актрисой"), мнѣ было ужасно страшно въ первое время за васъ… Можетъ быть очень глупо съ моей стороны, но у меня ужь такія старыя понятія; вы меня заинтересовали съ перваго того раза, когда пріѣзжали къ намъ après la mort de monsieur votre père; я все мучилась мыслью, все думала, что такая жизнь для дѣвушки… но когда я узнала потомъ, — Николай Ивановичъ имѣлъ про васъ постоянныя извѣстія и вы ему даже писали, — какъ вы себя умѣли поставить и что вы въ Москвѣ живете у моей доброй Лизаветушки, тогда я совсѣмъ успокоилась… Такъ неужели же вы у насъ нисколько не останетесь? прерывая себя, оживленно спросила она опять.

Ларина умиленными глазами глядѣла на "андела Сашеньку", какъ продолжала называть Троекурову хозяйка ея въ Москвѣ. "Вотъ здѣсь, дѣйствительно, душой отдохнешь", проносилось у нея въ мысли; "а тамъ, я знаю, пытка ждетъ"…

Она уѣхала изъ Москвы послѣ послѣдняго, блестящаго представленія Коварства и Любви, даннаго въ пользу какого-то благотворительнаго дѣла въ театрѣ Секретарева, и на которомъ она въ роли Луизы произвела, какъ говорится, "настоящій фуроръ", — уѣхала, вызванная письмомъ шурина своего, Прова Ефремовича Сусальцева, заключавшагося въ слѣдующихъ, довольно лаконическихъ строкахъ:

"Любезная сестрица, Анастасія Дмитріевна! Всегдашнее уваженіе мое въ вамъ и какъ вы самая разсудительная и способная всякое обстоятельство обсудить здраво и въ настоящемъ разумѣ, то я осмѣлюсь васъ просить въ особую мнѣ милость, а также въ удовольствіе, полагаю, вашей сестрицѣ, а моей супругѣ Антонинѣ Дмитріевнѣ, прибывшей на дняхъ сюда изъ чужихъ краевъ, пожаловать къ намъ погостить въ усадьбу мою Сицкое, гдѣ все готово для встрѣчи вашей съ честью и великою въ тому, какъ не можете сомнѣваться, съ моей стороны радостью. А также и со стороны сестрицы вашей безъ сомнѣнія. Если благоволите телеграфировать, когда полагаете прибыть, за вами на станцію вышлются лошади.

"Съ моею постоянною въ вамъ уважительностью и братскимъ, смѣю сказать, расположеніемъ, пребываю вашъ готовый въ услугамъ, П. С.

Сестра ея вернулась къ мужу?.. Она со дня посѣщенія ея Сусальцевымъ на ея квартирѣ у Лизаветы Ивановны не имѣла никакой вѣсти о ней. А теперь шуринъ обращается въ ней за помощью, — "за помощью", да: онъ очевидно не ждалъ ея возвращенія и теперь "не знаетъ, какъ быть съ этою своевольною, капризною, безсердечною Тоней"; онъ чувствуетъ, что она, Настя, нужна ему, имъ, что безъ нея, можетъ быть, пойдетъ, если ужь не идетъ, такая сумятица, "такой кавардакъ…" Она собралась въ два дня и поѣхала.

— Я не могу оставаться у васъ долго, добрѣйшая Александра Павловна, объясняла она, вздыхая, — за мною выслалъ beau frère мой лошадей на станцію прямо везти меня къ нимъ въ Сицкое, а я, вотъ видите, свернула на нихъ вмѣсто того въ вамъ, хотѣла скорѣе обнять васъ, увидѣть опять ваши милыя мѣста…

— Вы ихъ отошлите сейчасъ, а васъ потомъ наши лошади отвезутъ… — Нѣтъ, впрочемъ, перебила себя тутъ же Троекурова и даже покраснѣла слегка, — это можетъ ихъ обидѣть, я понимаю, они вѣроятно нетерпѣливо ждутъ васъ, а мы васъ точно нарочно на дорогѣ перехватили.

— Я имъ нужна, я думаю, да, сказала на это раздумчиво дѣвушка, — и думаю даже объ этомъ со страхомъ, признаюсь вамъ, добавила она съ какою-то внезапною откровенностью, — я, ѣдучи сюда, говорила себѣ, что надо мнѣ будетъ объ этомъ именно посовѣтываться съ вами и Борисомъ Васильевичемъ; вы показали мнѣ оба такъ много расположенія, что я рѣшаюсь…

— Да вотъ онъ самъ, Борисъ, перебила ее хозяйка, указывая на входившаго въ гостиную мужа.

Настасья Дмитріевна быстро поднялась съ мѣста, направляясь къ нему. Онъ крѣпко, дружески пожалъ ея руки и, не выпуская еще ихъ изъ своихъ, внимательно и ласково, съ легкою улыбкой, глянулъ ей въ лицо:

— Хорошо живете? Нѣсколько пополнѣли даже, и на лицѣ ни слѣда сценическихъ передрягъ, ниже притираній, промолвилъ шутливо онъ;- очень радъ васъ видѣть, молодая особа. Объ успѣхахъ вашихъ знаю, читалъ; не сомнѣвался, впрочемъ, никогда и даже, какъ помните, благословилъ на дѣло, не смотря на оппозицію моей генеральши.

И онъ съ ласковою насмѣшливостью взглянулъ на жену, вызывая видимо въ ней этимъ какую-то радостную отвѣтную усмѣшку.

— И кончилось тѣмъ, что сама "генеральша", засмѣялась Ларина, — помирилась съ нимъ, съ этимъ моимъ ужаснымъ дѣломъ, подчеркнула она тѣмъ же веселымъ тономъ.

— А теперь, Борисъ, наша милая артистка ѣдетъ къ своимъ въ Сицкое и хочетъ опять посовѣтоваться съ тобою о чемъ-то, поспѣшила сказать ему жена.

Онъ опустился на стулъ противъ нихъ.

— И отлично; говорите, а мы будемъ слушать, барышня.

"Ахъ, какіе милые люди"! говорила себѣ дѣвушка, вспоминая опять, что "тамъ ждетъ ее пытка". И она торопливо, какъ бы не желая пропустить того добраго настроенія, которое побуждало ее теперь "выложить все, все" предъ этими "милыми людьми", передала имъ о несогласіи, "вышедшемъ между сестрой ея и ея мужемъ", о причинѣ этого несогласія, о "трудномъ характерѣ Тони, съ которымъ не одному Прову Ефремовичу не легко справиться", о ея нежданномъ теперь пріѣздѣ къ нему послѣ того, какъ она противъ его воли осталась одна за границей и цѣлые полгода не давала ему знать о себѣ, "точно пропала совсѣмъ, въ воду канула".

— И вотъ что онъ мнѣ теперь пишетъ, молвила она, вынимая изъ кармана письмо шурина и протягивая его Троекурову.

Онъ пробѣжалъ его глазами, чуть-чуть невольно усмѣхаясь его своеобразной, купецкой редакціи.

— Человѣкъ онъ не дурной и не глупый, этотъ вашъ beau frère.

— Даже и очень не дурной, лучше Тони, прямо скажу, хотя она мнѣ и сестра родная, подтвердила, вздохнувъ опять, Настасья Дмитріевна.

— Я съ нимъ встрѣчался за границей въ прошломъ году. Онъ, скажу вамъ откровенно, возбуждалъ во мнѣ всегда жалость къ себѣ. Зепрегъ себя самъ конь въ короткія оглобли, длиненъ шагъ, а ходу нѣтъ, и наѣздникъ помыкаетъ имъ какъ опоенною клячей, сестрица, то-есть, ваша въ этой должности наѣздника, если позволите мнѣ такъ выразиться.

— Именно такъ! качнула головой она, — и то страшно, что въ одинъ прекрасный день конь этотъ потеряетъ терпѣніе и можетъ лягнуть такъ, что и конь, и наѣздникъ разлетятся въ дребезги.

Борисъ Васильевичъ не то презрительно, не то печально шевельнулъ плечомъ:

— Вы это что же, по Китъ Китычамъ Островскаго судите? Но типы Островскаго въ настоящую пору ужь пережитой историческій моментъ. Россійскій "прогрессъ" проникъ и до Китая-города, купеческія дочки зачитываются Дарвиномъ, а маменьки ихъ разсуждаютъ о послѣднемъ романѣ Zola по прочтенному ими фельетону петербургской газеты, а не то даже и по оригиналу. Никто ужь въ этомъ мірѣ по Домострою жизни своей не правитъ, а тѣмъ паче передовики въ родѣ почтеннаго Прова Ефремовича, вкусившаго всласть отъ прелестей парижскихъ бульваровъ. Отечественный нервъ давно ужь у него притупился: "покуражится", какъ выражаются они, малую толику, это еще пожалуй, а въ уздѣ все-таки останется: сестрица ваша дѣло свое знаетъ.

— Мнѣ жаль его и совѣстно за нее, проговорила уныло Ларина:- я знаю напередъ, что онъ будетъ мнѣ на нее жаловаться и просить "уговорить" ее… Но въ чемъ уговаривать? Отказаться отъ своей и подчиниться его волѣ? Такъ развѣ она на это способна, если бы даже и признала это въ принципѣ правильнымъ? Она родилась владычицей.

Троекуровъ утвердительно качнулъ подбородкомъ. Молча внимавшая разговору Александра Павловна какъ-то жалостливо вздохнула и тихо закачала головой: есть же, молъ, такія женщины.

— А если хотите принять мой совѣтъ, сказалъ онъ въ отвѣтъ гостьѣ,- постарайтесь отстраниться ото всякаго вмѣшательства и предоставьте имъ разобраться самимъ. Сестрица ваша во всякомъ случаѣ въ накладѣ не останется, а онъ…

— Можетъ кончиться тѣмъ, что они разведутся, проговорила она какъ бы испуганно.

Онъ засмѣялся.

— Это опять-таки, думаю, вышло бы Антонинѣ Дмитріевнѣ на руку. Но и это едва-ли предполагать можно: въ концѣ концовъ почтенный Провъ Ефремовичъ чувствуетъ себя въ душѣ польщеннымъ имѣть женой такую Европейку, какъ ваша сестрица.

Она поникла головой и еще разъ вздохнула.

— А что же вы, вы намъ о себѣ разскажите, участливо заговорилъ опять Борисъ Васильевичъ.

— Я все вамъ разскажу, все, когда-нибудь въ другой разъ, если позволите. А теперь я точно на иголкахъ, все думаю, что меня тамъ ждутъ, безпокоятся… Я только хотѣла бы на вашу Марью Борисовну прелестную взглянуть, если можно, обратилась она въ Троекуровой.

— Я ее велю позвать сейчасъ, сказала та, протягивая руку въ пуговицѣ воздушнаго звонка у стѣны…

Но въ эту самую минуту, быстро отворяя дверь, выходившую въ садъ, внеслась въ комнату сама Маша съ огромнымъ букетомъ ландышей въ рукѣ.

— Не дамъ, не дамъ ни цвѣточка, кричала она, полуобернувшись лицомъ къ саду, кому-то, очевидно бѣжавшему за нею; она вся запыхалась и ускоренно переводила дыханіе; широкополая соломенная шляпа ея, зацѣпившись бокомъ за дверь, съѣхала на сторону, и она со смѣхомъ сорвала ее съ головы;- можете сами нарвать, я не для васъ старалась!

— Маша! кликнула ее мать.

Она быстро обернулась, прищурилась со свѣта въ сравнительную темноту комнаты.

— Ахъ, Настасья Дмитріевна! вскрикнула она, узнавая и кидаясь къ гостьѣ.- я и не знала, что вы здѣсь!

Она своимъ мужскимъ рукожатіемъ дружески, то-есть чуть не до боли, стиснула тонкіе пальцы актрисы, радостно улыбаясь ей, между тѣмъ какъ та съ нескрываемымъ восхищеніемъ любовалась во всѣ глаза ея сіяющею, молодою красотой.

— Ахъ, сколько я о васъ слышала прошлою зимой въ Москвѣ, у тетки Бородиной! Тамъ кажется всѣ влюблены въ васъ, и мущины, и женщины, всѣ въ восторгѣ отъ вашего таланта, и мнѣ такъ хотѣлось, такъ хотѣлось васъ видѣть, но мнѣ не удалось, я всего оставалась тамъ три дня, а въ это время вы не играли…

Она тутъ же обернулась на входившаго теперь, въ свою очередь, въ гостиную изъ сада молодаго человѣка и разсмѣялась своимъ звонкимъ, дѣвичьимъ смѣхомъ.

— Ландышей вамъ ни-ни, не стоите, а ступайте скорѣе сюда и поднесите ихъ отъ моего имени большому русскому таланту; жалую васъ въ званіе моего портъ-букетмейстера, выговорила она нарочно словно давясь.

Гриша Юшковъ, нѣсколько смущенно и неловко принявъ букетъ изъ рукъ юной красавицы, передалъ его Лариной съ поклономъ и насилованною усмѣшкой. Онъ никакъ не ждалъ видѣть ее въ эту минуту, да и вообще здѣсь, и его словно кольнуло, какъ это бывало каждый разъ съ нимъ при воспоминаніи объ отношеніяхъ своихъ къ Буйносовымъ.

Какая-то, тутъ же впрочемъ потухшая, искорка пробѣжала и въ глазахъ актрисы. Но смятенія въ душѣ ея не подняла эта нежданная встрѣча съ нимъ: то прежнее "безслѣдно", сказывалось ей въ эту минуту, исчезло изъ души ея.

— Спасибо вамъ, моя прелестная, весело промолвила она, — и вашему porte-présent то же. Здравствуйте, Григорій Павловичъ.

Она протянула ему правую руку, принимая другою подносимые имъ ландыши и погружая въ нихъ лицо.

— Прелесть!… Вѣдь эти ландыши почти все равно, что ваша фотографическая карточка, Марья Борисовна, улыбнулась она, все съ тѣмъ же искреннимъ любованіемъ глядя на нее.

Маша комически присѣла и раскланялась.

— Вы ее окончательно испортите, закачала головой Александра Павловна:- она у насъ и такъ самонадѣянна.

— Не "надѣянна", а "стоятельна": самостоятельна, отчеканила слогораздѣльно и смѣясь дѣвушка, — спросите у Григорія Павловича.

— Самовольны, еще вѣрнѣе, отвѣтилъ онъ на это съ полуусмѣшкой.

Борисъ Васильевичъ прищурился на обоихъ и какъ-то машинально, про себя, качнулъ головой въ свою очередь.

Маша искоса поглядѣла на молодаго человѣка, опустила голову и слегка прикусила себѣ губу: могла бы, молъ, многое тебѣ на это сказать, да не хочу.

Настасья Дмитріевна между тѣмъ собралась уѣзжать. Она перецѣловалась еще разъ съ Троекуровой и ея дочерью, пожала руки мущинамъ и, повторивъ, что ее ждутъ сестра и шуринъ, обѣщала "непремѣнно пріѣхать опять, какъ только обстоятельства позволятъ", и торопливо направилась къ передней. Ее пошли провожать всѣ на крыльцо.

Александра Павловна по ея отъѣздѣ вернулась опять на свое "дежурство" къ больному; Борисъ Васильевичъ прошелъ въ кабинетъ. Молодые люди остались на крыльцѣ, какъ бы не зная, что дѣлать и куда итти.

— Вамъ когда очередь? спросилъ Гриша.

Она подняла голову на большіе часы башенки, возвышавшейся надъ фронтономъ дома.

— Чрезъ часъ и двадцать пять минутъ;- а что?

— Такъ, я спрашиваю…

— Pour passer le temps?

— А до того времени что вы полагаете съ собой дѣлать?

Она лукаво прищурилась на него.

— Другими словами, вы желаете, чтобъ этимъ еще свободнымъ моимъ временемъ я пожертвовала вамъ?

Голосъ у него чуть-чуть дрогнулъ.

— А съ вашей стороны это будетъ "жертва?"

— Смотря какъ! Если вы обѣщаете мнѣ быть большимъ умникомъ…

— А по-вашему что подъ этимъ понимается?

Они, между тѣмъ, какъ бы безотчетно спустившись съ крылечныхъ ступенекъ, медленно шли бокъ-о-бокъ мимо фасада дома, направляясь къ калиткѣ сада, откуда за нѣсколько минутъ предъ этимъ вбѣжали въ гостиную послѣ прогулки въ самой глуби его за рѣчкой, гдѣ Маша, въ какомъ-то внезапно налетѣвшемъ на нее капризномъ настроеніи духа, молча набирала роившіеся въ изобиліи подъ старыми кленами благоухающіе цвѣты, изъ которыхъ "ни одного", какъ мы уже знаемъ, не хотѣла отдать Гришѣ, отвѣчая на его просьбы объ этомъ, что онъ "самъ нарвать можетъ, а не сентиментальничать по-нѣмецки". Въ настоящую минуту настроеніе это, казалось ему, "успѣло соскочить съ нея: "; но онъ дѣлалъ видъ, что ничего не замѣчаетъ, и только поглядывалъ на нее осторожно избока, стараясь угадать, о чемъ именно думала она въ этотъ мигъ.

Но она молчала, оставивъ его вопросъ безъ отвѣта, и шла дальше, опустивъ глаза и вертя около губъ сорванную ею мимоходомъ вѣточку сирени.

Они вошли въ садъ подъ густолиственную сѣнь старыхъ, тихо шелестевшихъ липъ.

Она вдругъ остановилась, обернулась на него и зорко глянула ему въ лицо.

— Вы не ожидали увидѣть эту даму? спросила она быстро, какъ бы обрывая.

— Нѣтъ, нѣсколько озадаченно отвѣтилъ онъ, хотя еще только сейчасъ на крыльцѣ говорилъ себѣ мысленно, что у нея съ нимъ будетъ непремѣнно разговоръ "объ этомъ".

— И что же вы, ничего?

— То-есть что именно? усмѣхнулся онъ нарочно.

— Сердце не ёкнуло?

Онъ пожалъ плечомъ:

— Вы опять за то же!…

— Не нравится "тревожить язвы старыхъ ранъ"… У кого, бишь, это сказано, не помните?

— Не помню.

Она покачала головой и засмѣялась:

— Разгнѣвались!… Какъ вамъ это не идетъ, если бы вы знали!…

— Нѣтъ, послушайте, Маша… Марья Борисовна, счелъ онъ почему-то нужнымъ поправиться, — пора наконецъ этому положить конецъ. Неужели ничего другаго не имѣемъ мы сказать другъ другу?… Неужели, поправился онъ опять, — почитаете вы своею непремѣнною обязанностью донимать меня этимъ вѣчнымъ напоминаніемъ о томъ, что давно прошло, сгинуло, стаяло, какъ прошлогодній снѣгъ…

— Такъ-ли? протянула, перебивая его, дѣвушка;- послушайте, Гриша, заговорила она вѣско, какъ бы обдумывая каждое свое слово, — вы слышали, сейчасъ она говорила: сестра ея вернулась, та, ваша прежняя; ни можете опять съ нею встрѣтиться, она васъ опять… завертитъ, вы такой… безпомощный!

— Да что-жь это за мука, Господи! вскликнулъ онъ тоскливо, — за кого же вы меня наконецъ принимаете!…

— Я это не для себя говорю, тѣмъ же вѣскимъ тономъ возразила она;- еслибъ это случилось, вы знаете, вы бы совсѣмъ уже пропали въ глазахъ papa, да и maman тоже; вы знаете, что и теперь… Я не знаю, какъ это сказать по-русски: il y a hésitation chez eux…

Гриша схватилъ ее за обѣ руки: онъ загорѣлся весь, глаза его блистали:

— А у васъ, Маша, у васъ, говорите, ради Бога! У васъ этой hésitation, этого колебанія нѣтъ, вы вѣрите въ меня?

Вѣки ея судорожно моргнули. Она не отняла рукъ своихъ и въ свою очередь глянула ему прямо въ глаза:

— Меня заслужить надо, Гриша, это вы поймите, проговорила она съ какимъ-то страннымъ смѣшеніемъ гордости и нѣжности въ звукѣ дрогнувшаго голоса и обернулась, вся заалѣвъ…

IМ.

Es ist kein leerer schmeichelnder Wahn

Erzeugt im Gehirne der Thoren,

Im Herzen kündet es laut sich an:

Zu was Besserm sind wir geboren;

Und was die innere Stimme spricht,

Das täuscht die hoffende Seele nicht.

Schiller. Hoffnung.

Больной угасалъ съ каждымъ днемъ. Онъ говорилъ все рѣже, все медленнѣе, все съ большимъ усиліемъ. Онъ зачастую задыхался, такъ что съ мгновенія на мгновеніе можно было ожидать послѣдняго. Докторъ Ѳирсовъ уже не отходилъ отъ него и не допускалъ болѣе "собираться гуртомъ" вокругъ его постели: "ему и такъ мало воздуху", говорилъ онъ. Кислородъ, который давали вдыхать страдальцу, уже не облегчалъ его, какъ прежде. "Атрофія нервовъ", объяснялъ сквозь зубы Николай Ивановичъ… Уже былъ священникъ: исповѣдалъ и причастилъ его… Глубокое уныніе завладѣло всѣмъ домомъ: господа и люди равно скорбѣли сердцемъ о "святомъ старичкѣ", какъ называла его Анфиса Дмитріевна.

И вотъ минута настала. Утромъ, въ десятомъ часу, въ столовой только собрались въ первому завтраку, поспѣшно вошла въ нее заплаканная Ѳирсова со словами: "Пожалуйте, желаетъ видѣть всѣхъ".

Всѣ вскочили съ мѣстъ.

— Отходитъ? еле слышно, поблѣднѣвъ какъ полотно, проговорилъ Павелъ Григорьевичъ… Ноги его подвернулись отъ внезапной слабости, и онъ опять упалъ въ свое кресло.

Сынъ и сидѣвшій подлѣ него учитель Молотковъ кинулись къ нему.

— Ничего, ничего, усиленно пролепеталъ онъ, стараясь улыбнуться и приподымаясь опять при ихъ помощи.

Они взяли его подъ руки.

— Спасибо, самъ пойду, говорилъ, бодрясь, старый морякъ, и зашагалъ за выбѣжавшею уже изъ столовой семьей Троекуровыхъ; но Гриша чувствовалъ, какъ тяжело опиралась на его локоть рука отца и съ какимъ замѣтнымъ трудомъ передвигалъ онъ дрожавшія отъ волненія ноги. "Господи, неужели и онъ…" пронеслось съ ужасомъ въ мысли молодаго человѣка.

Умирающій лежалъ, или, вѣрнѣе, сидѣлъ въ своей постели, съ горой подушекъ за спиной, на верхней изъ нихъ покоилась, слегка завалившись назадъ, его большая, худая голова съ широко открытыми глазами, словно въ какомъ-то пушистомъ облавѣ облегавшихъ ее какъ снѣгъ бѣлыхъ, длинныхъ и все еще кудрявившихся волосъ. На лицѣ скрывалось изнеможеніе, не мука. Потухавшій взглядъ направленъ былъ на приходившуюся прямо противъ его кровати дверь, изъ которой, притаивъ дыханіе, съ тѣмъ чувствомъ растерянности и неловкости, которое овладѣваетъ людьми въ этихъ случаяхъ, входили одинъ за другимъ друзья его проститься съ нимъ навѣки…

Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, сумрачный и важный, какимъ еще никогда не видали его, держалъ пуль-съ у кисти безжизненно лежавшей на бѣломъ пикейномъ одѣялѣ руки его, не отрываясь глазами въ то же время отъ стрѣлки дорожныхъ бронзовыхъ часовъ въ футлярѣ, стоявшихъ на столикѣ по другой сторонѣ кровати.

— Дорогіе мои! послышался задыхавшійся голосъ старика…

Медлительная, съ выраженіемъ какого-то таинственнаго, одному ему будто понятнаго, счастія улыбка складывалась на его синѣвшихъ уже губахъ:

— Отхожу въ лоно Вѣчнаго, къ Творцу моему… Простите, всѣ!..

Померкшіе глаза его остановились на Александрѣ Павловнѣ:

— Благословите… меня… чистая! внятно прошепталъ онъ.

Она быстро подошла, подняла сложенные пальцы, широко перекрестила его и приложилась губами въ его лбу, глотая слезы, удерживая чрезъ силу душившее ее рыданіе.

— Маша, пролепеталъ онъ тутъ же.

Маша, скользнувъ изъ-за плеча матери и судорожно кривя губы, припала лбомъ къ его подушкѣ, цѣлуя его сѣдые, шерстившіе нѣжныя щеки ея, волосы.

Онъ послѣднимъ усиліемъ какъ бы прижался къ ней; рука, которую онъ видимо хотѣлъ поднять надъ головой ея, съ мучительною натугой шевелила безсильными, костенѣвшими уже пальцами…

— Тамъ… съ нею… о тебѣ… пролепеталъ онъ какъ въ бреду. Но Маша поняла: на порогѣ иной жизни это было у него все то же представленіе о какой-то идеальной связи между ею и тою, давно отошедшею въ вѣчность княжною Линой Шастуновой, "съ которой встрѣтится онъ тамъ…"

— За отцомъ Матвѣемъ послали? отойдя отъ постели, торопливо спрашивала между тѣмъ Александра Павловна на ухо Анфисы Дмитріевны.

Та утвердительно кивнула.

Высокій, строгаго вида священникъ входилъ въ эту же минуту въ комнату.

Окружавшіе постель разступились, давая ему пройти… Лучъ солнца, пробиваясь изъ-подъ опущенныхъ сторъ, блеснулъ на позолотѣ креста, поднятаго имъ надъ умиравшимъ…

— Вѣровахъ, тѣмъ же возглаголахъ, явственно и умиленно произнесъ тотъ.

Докторъ, не выпуская руки его изъ нажатыхъ на пульсъ пальцевъ своихъ, обвелъ окружающихъ быстрымъ, строгимъ взглядомъ: "Сейчасъ конецъ", говорилъ этотъ взглядъ…

— Василій, братъ!.. неудержимо вскликнулъ, роняя голову на одѣяло, Павелъ Григорьевичъ, котораго сынъ опустилъ на кресло подлѣ постели…

— Голубчикъ… прощай!.. Всѣ… простите… послышался опять предсмертно хрипѣвшій уже голосъ старца. Мутные глаза его какъ бы старались обнять, собрать въ одинъ фокусъ эти всѣ наклонившіяся надъ нимъ милыя ему лица…

И вдругъ, словно весь озаренный неземнымъ уже восторгомъ, усиленно моргая вѣками, какъ бы отстаивая свой остатный мигъ жизни для послѣдняго завѣта:

— Да не гаснутъ свѣточи въ рукахъ вашихъ!.. проговорилъ онъ и затихъ весь…

— Отходную, батюшка, шепнула Анфиса отцу Матвѣю.

— Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Іисуса Христа, иже не хотяй смерти грѣшному, но обращенія и живота, молимся и Ти дѣемъ… полушопотомъ началъ священникъ.

— Господи помилуй! раздался дрожащій юношескій голосъ, голосъ Васи. Онъ стоялъ за всѣми, скрестивъ опущенныя руки и не отрываясь полными слезъ глазами отъ изнеможеннаго лика отходившаго, какъ бы воспринимая внутрь себя это зрѣлище безбоязненной, "непостыдной, мирной" кончины…

— Душу раба Твоего Василія отъ всякія узы разрѣши и остави прегрѣшенія ему, яже отъ юности, вѣдомая и невѣдомая…

Николай Ивановичъ Ѳирсовъ выпустилъ изъ своей руку Василія Григорьевича, поднялъ голову и перекрестился.

Всѣ единымъ движеніемъ опустились на колѣни… Женщины зарыдали… Все также не отрывавшіеся отъ усопшаго глаза Васи сіяли какъ двѣ звѣзды.

— Праведникъ былъ! прошепталъ какъ бы про себя отецъ Матвѣй…

---

Смерть брата произвела на Павла Григорьевича Юшкова поражающее впечатлѣніе, какъ ни былъ онъ приготовленъ къ ней издавна. Но самъ онъ былъ далеко не молодъ, а прежняя трудовая морская жизнь и Севастопольское сидѣнье конечно не даромъ были имъ прожиты… Его должны были на рукахъ поднять со смертнаго одра брата, на который безсильно рухнулъ онъ грудью въ минуту послѣдняго цѣлованья: у него отнялись ноги… Докторъ увѣрялъ впрочемъ и его, и всѣхъ остальныхъ въ домѣ, что это "локальное" и временное нервное пораженіе, не грозящее нисколько общему состоянію организма, и которое непремѣнно должно уступить лѣченію электричествомъ и массажемъ, "превосходно приспособляемыми теперь наукой къ такого рода случаямъ" (изъ Москвы поэтому поспѣшно выписанъ былъ для сего какой-то извѣстный массажеръ, а молодой, недавно поступившій въ больницу Всесвятскаго помощникомъ къ Николаю Ивановичу, врачъ, спеціально занимавшійся въ Москвѣ электротерапіей, являлся каждое утро въ комнату Павла Григорьевича пользовать его по всѣмъ правиламъ ея), но съ женой онъ былъ болѣе откровененъ: "Въ эти годы подшибленнаго танцоромъ опять не поставишь", говорилъ онъ со своимъ всегдашнимъ добродушнымъ шутовствомъ, — "ну, а на облегченіе все же надѣяться можно"… Усопшаго повезли хоронить въ Углы, рядомъ съ покойною Вѣрой Ѳоминичной Юшковой. Старый морякъ, не смотря ни на какія увѣщанія доктора и Троекуровыхъ, присутствовалъ при отпѣваніи и погребеніи, вися на плечахъ сына и слугъ, поддерживавшихъ его съ обѣихъ сторонъ, такъ какъ сѣсть въ кресло во время службы онъ ни за что не согласился… Подлѣ могилъ жены и брата онъ тутъ же велѣлъ вырыть заранѣе третью для себя, и долго не соглашался переѣхать опять во Всесвятское, какъ о томъ настоятельно просили Троекуровы и, чуть не бранясь, требовалъ Николай Ивановичъ. "Оставьте меня съ ними послѣдніе дни доживать", говорилъ онъ, указывая на эти родныя ему могилы… Одно "простое разсужденіе" Маши, какъ выражалась она, заставило его уступить. "А какъ же Гришѣ быть?" говорила она: "вѣдь еслибъ онъ не остался съ вами въ Углахъ, я бы его презирала, а безъ него также мнѣ… и всѣмъ намъ". поспѣшила она прибавить, "скучно будетъ". Какъ ни глубоко печаленъ былъ старый морякъ, онъ не могъ не усмѣхнуться. "Противъ васъ, какъ при Нордъ-Остѣ, никакіе паруса не устоятъ", отвѣтилъ онъ и переѣхалъ опять въ павильонъ Всесвятскаго, занявъ себѣ теперь подъ спальню именно ту комнату. гдѣ отошелъ въ жизнь вѣчную "праведникъ-братъ"…

V

Дни, слѣдовавшіе за возвращеніемъ Троекуровыхъ и Павла Григорьевича изъ Угловъ, были тяжелы и для него, и для нихъ. Домъ съ утра до вечера былъ полонъ гостей. "Весь уѣздъ", какъ говорится, мѣстное дворянство и земство сочли нужнымъ перебывать во Всесвятскомъ у почтеннаго старика предводителя, котораго дѣйствительно любили весьма многіе, а не уважать не могъ никто, для выраженія своихъ соболѣзнованій по случаю кончины его брата и приключившагося съ нимъ самимъ недуга. Кромѣ участія, не малое число "соболѣзновавшихъ" побуждены были къ этому желаніемъ узнать, настолько-ли этотъ недугъ важенъ, чтобы заставить старика рѣшительно отказаться отъ лежавшей на немъ должности, и дѣйствительно-ли въ такомъ случаѣ вступитъ въ исправленіе ея, какъ подбаллоткрованный къ нему кандидатъ, "генералъ" Троекуровъ, такъ упорно и въ теченіе столь долгихъ лѣтъ отказывавшійся ото всякой общественной службы. Вопросъ этотъ былъ весьма важенъ для нѣкоторыхъ явныхъ и тайныхъ уѣздныхъ честолюбцевъ и интригановъ. Свищовъ, узнавъ о случившемся, возликовалъ душой: предъ нимъ открывалось теперь обширное поле дѣйствій…

Поединокъ, устроенный стараніями его между графомъ Снядецкимъ-Лупандинымъ и Острометовымъ, въ видахъ нужнаго ему "скандала", не перешелъ, какъ мы уже знаемъ, за границу предварительныхъ переговоровъ. Посланный имправникомъ становой для отобранія отъ противниковъ подписки о томъ, что они драться не будутъ, получилъ отъ обоихъ эти подписки безъ малѣйшаго возраженія. Графъ счелъ только нужнымъ пожать плечомъ, какъ бы говоря: "нѣмѣю предъ закономъ", а Степа не то надменно, не то иронически усмѣхнулся и, уронивъ сквозь зубы: "я крови этого господина не жажду", — предложилъ становому водки. Вышла совсѣмъ не та "картина", какую, затѣвая эту исторію, рисовало себѣ пылкое воображеніе "московскаго браво". Но онъ не даромъ возился съ парижскимъ театральнымъ міромъ и заимствовалъ отъ драматурговъ его способность строить интригу "на кончикѣ иголки". Имѣющихся подъ рукой данныхъ достаточно ему было для дальнѣйшаго успѣшнаго развитія "политики бытовой драмы", какъ говорилъ онъ самъ себѣ, заранѣе потѣшаясь веселымъ зрѣлищемъ, которое должна была она доставить ему. Пущены были прежде всего, и довольно ловко, весьма неясные, имѣвшіе подать поводъ самымъ обильнымъ варіантамъ, слухи о чемъ-то, происшедшемъ между молодымъ владѣльцемъ Борисова и наслѣдникомъ старушки Лупандиной, петербургскимъ графомъ, пріѣхавшимъ-де нарочно съ цѣлью присвататься къ дочкѣ генерала Троекурова; говорилось даже, что самъ "генералъ" выписалъ означеннаго графа изъ Петербурга, но что дочкѣ его весьма естественно нравится не графъ, а болѣе его юный Степанъ Гавриловичъ; — и что изъ этого все и вышло. Но o томъ, въ чемъ именно состояло это "все", шла большая разноголосица: большинство толковало о дуэли, но обыватели духа болѣе мрачнаго и уѣздныя кумушки утверждали, что Степа "со своею пьяной компаніей" собрался поджечь своего "ривала" и подъѣхалъ къ нему ночью на "четырехъ тройкахъ" съ цѣлью привести этотъ "ужасный замыселъ" въ исполненіе, но графъ и гостившій у него въ то время Свищовъ, еще не спавшіе въ эту минуту, выбѣжали-де встрѣчать враговъ и стрѣляли въ нихъ "изъ револьверовъ", вслѣдствіе чего тѣ постыдно обратились въ бѣгство… Самъ Свищовъ, рыскавшій теперь по уѣзду въ видахъ пропаганды привезеннаго имъ изъ Петербурга проекта желѣзной дороги, когда спрашивали его про эту "исторію", облекался въ самую непроницаемую таинственность и ограничивался однимъ отвѣтомъ: "Во всякомъ случаѣ до трагическаго не доходило еще." Враги со своей стороны никуда не казали глазъ, сидѣли дома безвыѣздно: графъ, занимаясь повѣркой старыхъ счетовъ и инвентаря унаслѣдованнаго имъ имѣнія, а Степа Говориловъ за лѣпкой изъ воска статуетки-шаржа, изображавшей его "ривала" въ видѣ стрекозы въ мундирномъ фракѣ, съ перомъ за ухомъ, въ просительной позѣ, съ протянутою въ рукѣ бумагой, на которой начертано было: "Une demoiselle à marier" [83].

Вмѣстѣ съ тѣмъ отправлена была Свищовымъ "со всевозможными предосторожностями", то-есть переписанная рукой какого-то дьячка, корреспонденція на имя пріятеля своего, нѣкоего Клейна, московскаго агента газеты Призывъ. Этотъ Клейнъ, ловкій и беззастѣнчивый малый, примѣняя вполнѣ "образцовые порядки европейской печати" къ порученной ему службѣ "отечественному Таймсу" (руководители Призыва иначе и не разумѣли своего листка какъ "русскимъ Times"), умѣлъ обратить это агентство въ очень выгодную для себя оброчную статью. Онъ отыскивалъ и поставлялъ газетѣ корреспонденціи изо всѣхъ угловъ Россіи, платя писавшимъ ихъ по три и оставляя себѣ двѣ изъ полныхъ пяти копѣекъ, платимыхъ за строку газетой. Эти двѣ копѣйки шли ему "за просмотръ" и ядовитость, которую обязанъ онъ былъ подпускать въ тѣ изъ этихъ корреспонденцій, добродушные составители которыхъ не успѣвали еще воспріять себѣ въ плоть и кровь требуемый "оппозиціонный тонъ". Но въ недостаткѣ "сметки", какъ извѣстно, менѣе всего можно обвинить русскихъ людей, особенно послѣдней формаціи. Незлобивѣйшіе изъ легіона корреспондентовъ Призыва такъ изловчались въ самомъ скоромъ времени напускать надлежащаго "оппозиціоннаго яда" въ свои писанія, что всѣ они до единаго представлялись читателю какъ бы писанными одною рукой, сообщались-ли въ нихъ извѣстія изъ Архангельска или Эривани, изъ Екатеринбурга или Бреста-Литовскаго, и о чемъ бы ни говорили они: о рыболовствѣ или о конокрадствѣ, о самоубійствѣ гимназиста IV класса, не выдержавшаго экзамена изъ греческаго языка, или о тонкорунныхъ овцахъ въ Новороссійскомъ краѣ. Державшему главный камертонъ агенту оставалось такимъ образомъ просматривать эти вымуштрованныя, какъ солдаты на плацу, одна подъ одну строки съ улыбкой достодолжнаго одобренія и упрятывать въ карманъ свои двѣ копѣйки безъ дальнѣйшаго труда… Свищовъ, умѣвшій при случаѣ "жертвовать малымъ для большаго", предоставилъ пріятелю получить и всѣ пять за доставляемое имъ въ газету чрезъ его посредство "Письмо изъ ***каго уѣзда", прося только "доставить ему скорѣе мѣсто въ нашемъ уважаемомъ органѣ". Онъ жадно вскрывалъ теперь у Троженкова или графа Петра Капитоновича, у которыхъ поперемѣнно гостилъ въ это время, бандероли нумеровъ обоими или получаемаго Призыва, но не находилъ пока въ нихъ своей корреспонденціи и начиналъ безпокоиться.

Объ "исторіи" какимъ-то глухимъ эхомъ дошло и до Всесвятскаго, но въ домѣ были такъ поглощены заботой объ умиравшемъ Василіи Григорьевичѣ, что она, какъ говорится, "прошла мимо ушей" у всѣхъ. Самъ Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, котораго Троекуровъ называлъ "ходячею газетой", не обратилъ на нее никакого вниманія. Онъ былъ поэтому очень удивленъ, когда однажды утромъ, нѣсколько дней послѣ похоронъ старика, возвращаясь изъ павильйона послѣ обычнаго своего утренняго визита Павлу Григорьеву (ноги котораго находились въ томъ же безжизненномъ состояніи), нашелъ у себя Владиміра Христіановича Пеца, который, быстро поднявшись со стула, подошелъ къ нему съ какою-то газетною вырѣзкой и со словами:

— Прочтите-ка, Николай Ивановичъ, только-что въ письмѣ изъ Петербурга отъ брата получилъ; что за мерзость!

Ѳирсовъ вздѣлъ на носъ pince-nez и протянулъ руку.

— Откуда это?

— Изъ Призыва, само собою; если ложь и клевета, такъ ужь само собою тамъ!

Онъ принялся читать:

Изъ ***каго уѣзда (отъ нашего корреспондента). Въ нашемъ богоспасаемомъ, съ немалыми претензіями на "аристократизмъ", углу (въ которомъ, впрочемъ, дѣйствительно многіе держатся еще упорно затхлыхъ понятій и склада жизни добрыхъ крѣпостническихъ временъ) чуть не состоялось на дняхъ нѣчто обѣщавшее повести за собою довольно печальныя, быть можетъ, послѣдствія, но къ счастію кончившееся пока ничѣмъ, или, по крайней мѣрѣ, очень малымъ, какъ говорится, благодаря вмѣшательству нашей уѣздной полиціи. Объ этомъ весьма загадочномъ впрочемъ до сихъ поръ происшествіи весьма много толкуютъ по здѣшнимъ весямъ. Въ общихъ чертахъ дѣло сводится къ тому, что между двумя весьма состоятельными, принадлежащими къ фалангѣ крупныхъ нашихъ землевладѣльцевъ лицами, изъ которыхъ одинъ еще очень молодъ, а другой постарѣе и гораздо починовнѣе, должна была произойти на дняхъ кровавая встрѣча, главную причину которой слѣдуетъ, какъ увѣряютъ, искать въ амурномъ совмѣстничествѣ. Amour, tu perdis Troie! сказалъ не даромъ французскій поэтъ. Предметомъ страсти обоихъ нашихъ уѣздныхъ рыцарей называютъ нѣкую молодую особу, дочь одного господина, занимающаго, такъ сказать, первую ступень нашей локальной іерархической лѣстницы и держащаго себя, въ силу ранга своего и богатства, чѣмъ-то въ родѣ божка или венгерскаго магната. Не извѣстно, насколько дѣйствительно поощряла вельможная дѣвица исканіе того или другаго изъ двухъ претендателей на ея руку, если и не обоихъ разомъ, такъ какъ и это бываетъ иногда въ обычаѣ прекраснаго пола. Но видно однако, что каждый изъ рыцарей нашихъ почиталъ себя въ правѣ разсчитывать на взаимность этой новой Елены Троянской, вслѣдствіе чего положили они рѣшить оружіемъ вопросъ о томъ, чье изъ нихъ чело должна окончательно наградить вѣнкомъ la dame de leurs pensées. День и часъ поединка былъ уже назначенъ, когда, какъ говорятъ, отецъ прекрасной, узнавъ случайно объ этомъ, поспѣшилъ обратиться, къ кому слѣдуетъ, перепугавшись скандала, невыгоднаго во всякомъ случаѣ для дочери его и его самого. Отъ соперниковъ отобраны были надлежащія въ сихъ случаяхъ "подписки"; тѣмъ и кончилась эта трагикомедія, о которой упоминаю здѣсь ради отсутствія всякихъ у насъ иныхъ, заслуживающихъ дѣйствительнаго интереса извѣстій. Въ такой странѣ, какъ наша (эти строки пристегнуты были сюда, въ видахъ все того же "общаго тона газеты", уже рукою самого ядовитаго агента Клейна), гдѣ общественная жизнь лишена всякихъ серьезныхъ задачъ, и мыслящія существа обречены влачить почти животную жизнь; и такого рода, увы, жалкія приключенія какихъ-то двухъ вздыхателей, собиравшихся уничтожить другѣ друга, по преданіямъ давно отжитыхъ временъ, изъ-за прекрасныхъ глазъ своей синьоры, могутъ, за неимѣніемъ лучшаго, служить предметомъ оживленныхъ толковъ въ этихъ нашихъ забытыхъ прогрессомъ "палестинахъ"!

Ѳирсовъ нервно сощелкнулъ пальцемъ pince-nez съ переносицы и швырнулъ вырѣзку наземь:

— Это изъ Троженковскаго Быкова идетъ! гадливо вымолвилъ онъ:- негодяй!… Не въ первый разъ отъ него эти пакости!

— Раздавить бы его въ ступѣ за это! пылко воскликнулъ въ негодованіи своемъ Пецъ.

— Стрихнина бы я ему за этакую штуку въ рецептѣ прописалъ, заявилъ со своей стороны комически докторъ, — да въ Сибирь, пожалуй, за то погонятъ дураки присяжные, а у меня и рука бы не дрогнула, ей Богу: міръ отъ зловреднаго бы животнаго избавилъ… Ну-съ, а только вотъ что: надо, чтобъ эта мерзость не дошла какъ-нибудь до Бориса Васильевича.

— Откуда же дойдетъ? газеты этой онъ не получаетъ, а мы съ вами докладывать ему объ этомъ конечно не станемъ.

Докторъ поднялъ съ пола вырѣзку и принялся опять ее читать:

— "Претендатели!" Разумѣются тутъ само собою этотъ пѣвецъ цыганствующій и графъ изъ петербургской министеріи… И этимъ будто чучеламъ наша Марья Борисовна надежды подавала! Станетъ она, этакая краля! Да и разъ-то всего на всего и видѣла она ихъ.

— А что у нихъ что-то вышло, объ этомъ ужь нѣсколько дней толки идутъ, замѣтилъ Владиміръ Христіановичъ.

— Слышалъ, можетъ, что и вышло дѣйствительно, такъ причемъ же тутъ Марья Борисовна! Да они, чортъ ихъ дери, понастоящему-то не то что думать о ней, а подошвы ея лизать не должны смѣть, выходя уже совсѣмъ изъ себя вскликнулъ толстякъ, все болѣе и болѣе разгораясь негодованіемъ.

— О комъ это вы? раздался за его спиной голосъ вмѣстѣ съ шумомъ отворившейся двери, и въ комнату вошелъ Борисъ Васильевичъ Троекуровъ.

Докторъ такъ растерялся, что не способенъ былъ произнести ни единаго слова въ отвѣтъ, и торопливо и неловко закинулъ за спину руку съ корреспонденціей Призыва.

— Здравствуйте, Владиміръ Христіановичъ, коротко проговорилъ вошедшій, подавая Пецу руку и обращаясь къ доктору:- я къ вамъ зашелъ за какими-то каплями, которыя вы обѣщали женѣ.

— Ахъ да, да, виноватъ, необычайно засуетился тутъ же докторъ, видимо ужасно обрадованный этою диверсіей:- нарочно вѣдь домой пришелъ за ними… да вотъ засталъ пріятеля и заболтался… Сейчасъ, сейчасъ, онѣ у меня тутъ въ аптечкѣ.

И онъ засѣменилъ своими короткими ножками по направленію сосѣдней комнаты.

— Погодите, остановилъ его на-ходу Троекуровъ, — что это у васъ за бумажка въ рукѣ?

— Ка… какая бумажка? заикнулся тотъ во весь ротъ.

— Да вотъ эта, кусочекъ газеты какой-то.

— Это… ничего, такъ, ничего не значащій клочекъ, пробормоталъ опять докторъ.

— Дайте мнѣ его сюда; разъ напечатано, секрета тутъ быть не можетъ, съ улыбкой, но настойчивымъ, не допускавшимъ возможности отказа тономъ, выговорилъ Троекуровъ.

Пецъ даже поблѣднѣлъ весь. Голосъ Николая Ивановича Ѳирсова застоналъ какою-то дѣтскою фистулой.

— Ваше превосходительство! Борисъ Васильевичъ! Не читайте, ради Бога! Не стоитъ, клянусь вамъ!

— Дайте сюда, я знаю, что это.

Онъ былъ совершенно спокоенъ, только блѣдные глаза у него, какъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, моргали усиленнѣе обыкновеннаго.

Онъ только-что получилъ письмо отъ Пужбольскаго… Пламенный князь дней за десять до смерти старика Юшкова уѣхалъ въ Петербургъ, по дѣлу залога послѣдняго своего имѣнія въ Обществѣ Взаимнаго Поземельнаго Кредита, и, встрѣтивъ тамъ какія-то затрудненія, сообщалъ о нихъ пріятелю, прося совѣта; въ заключеніе же едва разборчиво, видимо отъ волненія, водившаго перомъ его въ эту минуту, приписывалъ слѣдующее (письмо разумѣется писано было по-французски):

"Мнѣ говорили въ одной гостиной объ одной корреспонденціи изъ вашихъ мѣстъ, касающейся между прочимъ тебя и твоихъ. Я прочелъ и еще весь дрожу. Дорого бы далъ, чтобы знать имя автора и наклеить ему это пакостное писанье посредствомъ оплеухи на харю (et lui coller son infâme libelle au moyen d'un soufflet sur la face)".

"Libelle" этотъ очевидно для Троекурова заключался именно въ томъ клочкѣ газеты, который докторъ держалъ въ рукахъ, и о немъ разсуждали домочадцы его въ ту минуту, когда онъ входилъ въ комнату.

Онъ взялъ вырѣзку изъ дрожавшихъ пальцевъ Ѳирсова, поднесъ ее къ глазамъ, съ какою-то безсознательною брезгливостью поведя при этомъ поджавшимися губами, и прочелъ до конца. Ни одинъ мускулъ не шевельнулся въ это лицѣ, только само оно стало страшно блѣдно…

— Такъ дайте же капли, пожалуйста, такъ же невозмутимо произнесъ онъ, протягивая руку съ печатными строками, которыя возвращалъ ему.

Но докторъ, избѣгая встрѣтиться съ нимъ глазами, уже мчался въ другую комнату, откуда вылетѣлъ чрезъ мигъ опять съ требуемымъ въ зажатыхъ пальцахъ руки.

— Вотъ-съ; чрезъ два часа по десяти капель. Я говорилъ Александрѣ Павловнѣ, и женѣ тоже, чтобы въ темномъ мѣстѣ пузырекъ держали, отъ свѣта портятся.

— Спасибо! сказалъ Борисъ Васильевичъ, кивнулъ въ видѣ поклона и вышелъ.

Управляющій заводомъ чуть не восторженнымъ взглядомъ поглядѣлъ ему вслѣдъ:

— Воля надъ собою у человѣка какая! Видѣли, вѣдь бровью не шевельнулъ!

Докторъ озабоченно качнулъ головой.

— Да-съ, а въ душѣ-то этой его гордой что дѣется теперь… Подлецы! вскликнулъ онъ, харкая во весь ротъ въ вырѣзку изъ газеты Призывъ, выпавшую изъ руки Троекурова, неистово топча и растирая ее ногой…

Борисъ Васильевичъ шелъ по двору изъ флигелька, занимаемаго докторомъ, по направленію къ павильону Павла Григорьевича Юшкова, съ которымъ оставилъ жену, нарочито замедляя шаги, чтобы дать остыть нѣсколько первому накипу хватившаго его негодованія. Безполезно, чтобы кто-нибудь догадывался, что онъ въ данную минуту тѣмъ или другимъ взволнованъ, — стояло первымъ правиломъ въ его житейскомъ обиходѣ, а болѣе всего съ этой стороны боялся онъ нѣжной душевной чуткости Александры Павловны, угадывавшей всегда какимъ-то тончайшимъ инстинктомъ все, что происходило въ немъ.

Быстро приближавшійся лошадиный топотъ заставилъ его поднять глаза и обернуться.

Къ крыльцу подъѣзжалъ на взмыленной тройкѣ небольшой тарантасъ съ кѣмъ-то сидѣвшимъ въ немъ въ форменныхъ пальто и фуражкѣ. Троекуровъ узналъ не очень еще давно назначеннаго въ уѣздъ исправника, майора Ипатьева, съ которымъ впрочемъ онъ имѣлъ уже случай познакомиться.

Майоръ, узнавъ его въ свою очередь, вылѣзъ изъ своего экипажа и направился не спѣша въ нему, учтиво прикладывая въ то же время руку къ козырьку.

Его сдержанные пріемы и нѣсколько строгій видъ нравились Борису Васильевичу. Къ тому же онъ былъ Кавказецъ, почти товарищъ. Онъ радушно протянулъ ему руку:

— Очень радъ видѣть васъ у себя… Хотя, примолвилъ онъ съ ласковою улыбкой, — я едва-ли ошибусь, предполагая, что на сей разъ удовольствіемъ видѣть васъ я обязанъ гораздо болѣе желанію вашему навѣстить нашего дорогаго больнаго, чѣмъ меня и моихъ собственно.

— Я, дѣйствительно, отвѣтилъ не смущаясь исправникъ, — желалъ узнать лично о состояніи здоровья Павла Григорьевича… Но мнѣ тѣмъ болѣе пріятно…

Онъ поклонился.

Они пожали еще разъ другъ другу руки.

— А я тѣмъ болѣе радъ вамъ, началъ затѣмъ Борисъ Васильевичъ, — что думалъ самъ на дняхъ ѣхать въ городъ, чтобы поговорить съ вами объ одномъ… обстоятельствѣ.

— Всегда къ услугамъ вашего превосходительства, проговорилъ на это нѣсколько офиціально тотъ.

Троекуровъ взялъ его подъ руку:

— Павелъ Васильевичъ живетъ, въ павильонѣ, въ саду; я васъ проведу, а по пути потолкуемъ.

— Сдѣлайте милость!…

— Въ одной петербургской газетѣ помѣщена на дняхъ корреспонденція изъ нашихъ мѣстъ, въ которой передается о дуэли, предполагавшейся якобы быть между двумя здѣшними землевладѣльцами и которая остановлена была своевременнымъ распоряженіемъ уѣздной полиціи, то-есть, вами.

— Знаю-съ, читалъ, сказалъ коротко исправникъ.

— А!.. Признаете-ли вы, что фактъ этотъ вѣренъ?

— Не солгу, вѣренъ, отвѣтилъ не сейчасъ исправникъ.

— Говорится тамъ дальше, что полиція, то-есть, вы же опять, извѣщены были объ этомъ фактѣ отцомъ той особы, изъ-за которой будто бы должна была произойти эта дуэль. И это вѣрно?

— Безстыднѣйшая ложь! вскликнулъ на это майоръ, быстро поднимая на собесѣдника своего вопрошающіе и какъ бы даже нѣсколько испуганные глаза.

Троекуровъ чуть-чуть усмѣхнулся:

— Изъ тона вашего отвѣта не трудно понять, что вы заключающійся въ этой корреспонденціи болѣе чѣмъ прозрачный намекъ на этого отца и дочь отнесли по настоящему его адресу. Это избавляетъ меня отъ необходимости объяснять вамъ, почему счелъ я себя въ правѣ обратиться къ вамъ съ настоящими моими вопросами.

— Это грязныхъ рукъ дѣло, Борисъ Васильевичъ! вырвалось какъ-бы невольно у "майора съ Балканъ".

Новая, горькая усмѣшка скользнула по губамъ бывшаго Кавказца:

— И не въ нашей власти казнить ихъ за это, — таково положеніе вещей у насъ! пропустилъ онъ сквозь сжатые зубы. — Позвольте еще одинъ вопросъ… послѣдній, примолвилъ онъ.

— Извольте…

— Считаете-ли вы возможнымъ сказать мнѣ, изъ какого именно источника получили вы свѣдѣніе о томъ, что предполагается эта дуэль? Именъ имѣвшихъ драться я не спрашиваю: они всему уѣзду извѣстны.

Игнатьевъ еще разъ поднялъ на него глаза.

— Нѣтъ, Борисъ Васильевичъ, отвѣтилъ онъ, подумавъ:- я полагаю, что обязанности мои не даютъ мнѣ на это права.

Троекуровъ одобрительно кивнулъ:

— Да, вы честный человѣкъ, и другаго отвѣта я не долженъ былъ ожидать отъ васъ… Но вотъ что я вамъ скажу, добавилъ онъ нежданно, пристально воззрясь самъ теперь въ лицо своего собесѣдника: — вы презираете того… или тѣхъ, подчеркнулъ онъ, — кѣмъ доставлено вамъ это свѣдѣніе.

Исправникъ не отвѣчалъ, но что-то дѣйствительно презрительное сказалось на мигъ на его серіозномъ и блѣдномъ лицѣ.

VI

Тяжелы были живому, дѣятельному старому моряку недвижность и бездѣйствіе, на которыя былъ онъ облеченъ своимъ недугомъ. Еще тяжелѣе, быть можетъ, отзывалась въ душевной глубинѣ его смерть нѣжно любимаго брата и сознаніе, что и для него самого съ потерею ногъ наступало "начало конца". Но тѣмъ спокойнѣе, тѣмъ безтревожнѣе старался онъ являть себя въ глазахъ другихъ. Онъ, улыбаясь, чуть не весело привѣтствовалъ входившаго къ нему съ хозяиномъ дома исправника, сидя у открытаго окна въ выписанномъ для него изъ Москвы креслѣ о двухъ колесахъ, съ накинутымъ ему на колѣни Александрой Павловной, въ огражденіе отъ сквознаго вѣтра, пледомъ.

— Здравствуйте, майоръ, очень радъ; спасибо, что не забыли инвалида… Да-съ, вотъ видите, какъ подрѣзало, указалъ онъ на свои ноги, протягивая ему руку и сжимая пальцы ему до боли.

Ипатьевъ чуть-чуть поморщился даже.

— По рукѣ судя, сила не преминетъ вернуться вамъ и въ ноги скоро, усмѣхнулся онъ слегка. почтительно кланяясь въ то же время Александрѣ Павловнѣ и дружелюбно Гришѣ, сидѣвшимъ на низенькомъ диванѣ подлѣ недужнаго.

— Дай Богъ, дай Богъ, какъ бы небрежно проговорилъ тотъ, — а только полагаю, что данный мнѣ непрошенно отдыхъ отъ службы слѣдуетъ мнѣ разумѣть, какъ безсрочный отпускъ… Я уже подалъ формальное заявленіе объ увольненіи моемъ отъ должности…

— Знаю-съ… Въ исправленіе ея, значитъ, вступитъ его превосходительство? указалъ глазами исправникъ на Троекурова.

— Не надолго, сказалъ тотъ:- я подаю со своей стороны заявленіе о болѣзни… Пусть бремя власти, усмѣхнулся онъ, — падетъ на молодыя плечи нашего депутата отъ дворянства, здѣ предстоящаго, — и онъ кивнулъ на Гришу. — пусть поработаетъ на пользу общую.

Давно уже и Троекуровъ, и Павелъ Григорьевичъ, никогда впрочемъ не сговариваясь объ этомъ другъ съ другомъ, питали желаніе видѣть Гршпу преемникомъ отца въ должности предводителя ихъ уѣзда. Состоя депутатомъ отъ дворянства уже второе трехлѣтіе, онъ въ прошлые выборы (за три безъ малаго года до настоящаго момента нашего разсказа) долженъ былъ быть подбаллотированъ кандидатомъ къ отцу, но предъ самыми выборами принужденъ былъ ѣхать въ Петербургъ, какъ и въ настоящемъ году, по дѣламъ своего процесса, — и Троекуровъ принужденъ былъ согласиться на баллотированіе самого его въ эту должность, чтобы не дать враждебной партіи возможности провести имѣвшагося у нея своего кандидата (съ тѣхъ поръ умершаго), въ лицѣ нѣкоего отставнаго подполковника Нахгольца, завѣдомаго пьяницы, но "господина", державшагося за то самихъ "современныхъ убѣжденій", что и требовалось его сторонникамъ. На ожидавшихся нынѣшнею осенью выборахъ Павелъ Григорьевичъ (это было рѣшено уже давно) долженъ былъ окончательно отказаться отъ баллотированія, а Борисъ Васильевичъ предложить на его мѣсто Гришу, выборъ котораго былъ обезпеченъ, такъ сказать. напередъ при томъ большинствѣ, которымъ до сихъ поръ располагала партія "охранителей", какъ называли ее Троженковъ и К°. Въ виду этого теперь представлялось совершенно умѣстнымъ, чтобы, за выходомъ въ отставку отца его и отказомъ его кандидата, Григорій Павловичъ вступилъ въ отправленіе предводительской должности и имѣлъ такимъ образомъ случай заявить о себѣ на дѣлѣ заранѣе, нѣсколькими уже мѣсяцами службы въ ней, имѣвшему избрать его окончательно дворянству.

Исправникъ видимо понялъ эту комбинацію и какъ бы одобрительно качнулъ головой, но ни слова не сказалъ при этомъ. Ни Павелъ Григорьевичъ, ни Троекуровъ со своей стороны не нашли нужнымъ продолжать на эту тему. Разговоръ примолкъ.

Въ дверяхъ въ эту минуту показался слуга съ докладомъ.

— Графъ Лупандинъ пріѣхали; спрашиваютъ, могутъ-ли видѣть господина предводителя.

— Охъ, ужь эти мнѣ визиты сожалѣнія! досадливо морщась, воскликнулъ старикъ, тутъ же смущенно поведя взглядомъ на Ипатьева, и поспѣшно протянулъ ему руку: — вамъ я искренно радъ, а тутъ человѣкъ, котораго я едва знаю, петербургской породы…

Троекуровъ обернулся къ слугѣ:

— Скажи, что Павелъ Григорьевичъ утомлены, принять не могутъ.

Слуга было двинулся итти и вернулся:

— Они спрашивали также на счетъ вашего превосходительства и генеральши…

Александра Павловна поднялась съ мѣста:

— Я пойду сейчасъ, Борисъ, въ домъ…

— Безполезно! проговорилъ онъ властнымъ, рѣзкимъ голосомъ. Глаза его мгновенно блеснули своимъ давнишнимъ, стальнымъ блескомъ.

Она недоумѣло, почти испуганно воззрилась въ него. Но онъ уже усмѣхался слегка дрожавшими, показалось ей, губами:

— Не лишайте насъ вашего пріятнаго общества, проговорилъ онъ съ насилованною шутливостью;- мы всѣ васъ объ этомъ просимъ, не такъ-ли, господа? обратился онъ къ старому моряку и Ипатьеву.

— Само собою! добродушно засмѣялся Павелъ Григорьевичъ.

Исправникъ повелъ головой внизъ, искоса взглянувъ на Троекурова: онъ еще болѣе, чѣмъ Александра Павловна, имѣлъ основаніе не разумѣть какъ шутку слышанное имъ сейчасъ.

— Скажи, что извиняются, не принимаютъ, взглянулъ еще разъ Троекуровъ на слугу, кивнулъ и, какъ бы вспомнивъ о чемъ-то вдругъ, вышелъ за нимъ изъ комнаты, затворивъ за собою дверь.

— И когда бы этотъ господинъ ни пріѣзжалъ, говорить тоже: не принимаютъ… А также если… другой этотъ… господинъ Острометовъ… пріѣхалъ бы, тоже не принимать. Понимаешь?… И другимъ скажи, чтобы ни генеральшѣ, ни мнѣ никогда объ нихъ не докладывали.

— Слушаю-съ, выговорилъ слуга, робко потупляя глаза предъ "страшнымъ", чувствовалось ему въ эту минуту, взглядомъ барина.

Борисъ Васильевичъ вернулся въ комнату.

Александра Павловна, слегка поблѣднѣвшая, жадно, но осторожно слѣдила за нимъ изъ-подъ вѣкъ, опущенныхъ на кусокъ канвы, по которому водила она иглой. Гриша въ свою очередь, безмолвный и сосредоточенный, старался объяснить себѣ, "что все это должно было значить". Предводитель и исправникъ вели бесѣду о какомъ-то новомъ случаѣ конокрадства, при которомъ еще разъ судъ оправдалъ преступниковъ.

Троекуровъ, уже совершенно овладѣвшій собою, вмѣшался въ разговоръ.

Но не прошло пяти минутъ, какъ тотъ же слуга вошелъ съ новымъ докладомъ хозяйкѣ дома:

— Госпожа Ларина пріѣхали.

— Ларина? повторилъ недоумѣло Павелъ Григорьевичъ.

— Это Настенька, Настасья Дмитріевна Буйносова, ея театральная фамилія, поспѣшно объяснила Александра Павловна. И глаза ея вопросительно обернулись на мужа. — Что же, ее принять, или не принять?

— Да, да, вспомнилъ… Я бы радъ былъ ее видѣть, вскликнулъ Павелъ Григорьевичъ, — интересная особа, знаете! прибавилъ онъ по адресу Ипатьева.

— Такъ ее, если желаете, можно попросить сюда къ вамъ, живо отозвался на это Троекуровъ, взглянувъ въ свою очередь на жену какъ-бы съ отвѣтомъ: — это совсѣмъ другое дѣло!

— Я приведу ее сейчасъ!

И она, какъ-то радостно торопясь. вышла принимать гостью.

Настасья Дмитріевна была видимо тронута пріемомъ, который былъ сдѣланъ ей старымъ морякомъ. Она знала, какъ въ оны дни недружелюбно относился онъ ко всей семьѣ ея, помнила, что при первой встрѣчѣ ея съ нимъ здѣсь, во Всесвятскомъ, не смотря на всю повидимому любезность, съ которою онъ говорилъ съ ней, онъ, казалось ей тогда, только перемогалъ въ себѣ внутреннее чувство враждебности къ ней, Буйносовой, изъ-за дружбы и уваженія къ хозяевамъ дома, дружески принявшимъ ее подъ свой кровъ. Теперь чувствовалось ей совершенно иное. Онъ съ какою-то почти нѣжною внимательностію говорилъ съ нею, разспрашивалъ объ ея "артистической дѣятельности", поощрялъ ее на "дальнѣйшіе успѣхи", какъ бы совершенно позабывъ о той брезгливости, съ которою въ ту первую встрѣчу ихъ выражался о "грязи, которую придется ей видѣть" на избираемомъ ею поприщѣ. Но она ошибалась: почтенный старецъ. именно потому, что помнилъ, что говорилъ ей тогда, старался "заставить ее теперь забыть объ этомъ"… Опухшіе старческіе глаза его съ какимъ-то особымъ выраженіемъ мягкости и ласки глядѣли на дѣвушку, такъ бодро выносившую свою дѣвичью честь и достоинство сквозь "рифы и скалы", невзгоды и соблазны своей тяжелой карьеры…

Исправникъ между тѣмъ собрался уѣзжать, отказавшись рѣшительно отъ приглашенія хозяевъ остаться обѣдать. Гриша пошелъ проводить его.

— А Марья Борисовна? спросила Ларина по ихъ уходѣ.

Маши не было дома; она уѣхала верхомъ верстъ за десять отъ Всесвятскаго, къ больной женѣ одного знакомаго ей священника, которой повезла стклянку лѣкарства, предписаннаго ей докторомъ Ѳирсовымъ.

— Что же у васъ, милая, въ Сицкомъ? спросила вполголоса Александра Павловна гость-то.

Та слегка усмѣхнулась.

— Ничего… Лучше, чѣмъ я думала, примолвила она чрезъ мигъ и громко, какъ бы говоря этимъ, что она готова на полную откровенность предъ всѣми ими, такъ явно доброжелательными ей людьми.

— Я не ошибся, усмѣхнулся Троекуровъ, — предсказывая вамъ заранѣе, что почтенный Провъ Ефремовичъ впряжется опять въ свои оглобли.

— Почти, ухмыльнулась она опять. — Онъ, впрочемъ, какой-то странный: очень мнѣ обрадовался и съ первыхъ же почти словъ объявилъ мнѣ, что хочетъ "много по душѣ мнѣ разсказать", — но такъ во все время, пока я тамъ была теперь, ничего не разсказалъ и даже, какъ я могла замѣтить, избѣгалъ случаевъ остаться со мной наединѣ.

— Какъ и слѣдуетъ, подтвердилъ кивкомъ Троекуровъ:- смирился… и хорошо сдѣлалъ, примолвилъ онъ не то иронически, не то серіозно.

— Онъ, узнавъ о вашемъ несчастіи, обратилась Ларина къ старику Юшкову, — на другой же день послѣ похоронъ брата вашего поѣхалъ къ вамъ въ Углы, но уже не засталъ васъ и теперь собирается опять…

Она запнулась и какъ-то вдругъ примолкла.

— Что же, я очень радъ, онъ человѣкъ хорошій, Провъ Ефремовичъ, сказалъ какъ бы поощрительно Юшковъ.

— Онъ хотѣлъ бы также и васъ, и Александру Павловну видѣть, заговорила опять та, поднявъ на хозяевъ будто чего-то робѣвшіе глаза.

— Мы съ нимъ давно знакомы, сказалъ Троекуровъ:- добро пожаловать!..

Настасья Дмитріевна опять помолчала: она видимо чѣмъ-то затруднялась…

— Вотъ видите, рѣшилась она наконецъ выговорить: — Прова до сихъ поръ знали всѣ здѣсь, какъ холостаго человѣка. а потомъ онъ женился, уѣхалъ съ женой за границу и вернулся сюда опять безъ нея… Но она теперь пріѣхала, будетъ жить съ нимъ здѣсь… Онъ бы желалъ повезти ее ко всѣмъ знакомиться…

Александра Павловна безсознательно качнула головой, невольно какъ бы одобряя законное чувство мужа, стремящагося "поставить жену на настоящій путь".

Ларина замѣтила это движеніе и видимо обрадовалась.

— Онъ прежде всего желалъ бы ее представить вамъ, но не знаетъ… будетъ-ли вамъ это пріятно.

Троекурова совершенно растерянно взглянула еще разъ на мужа.

Его какъ бы передернуло слегка теперь отъ этого нѣмаго вопроса.

— Мы не имѣемъ никакого права отклонить такое желаніе вашего beau frère… Для насъ во всякомъ случаѣ очень лестно, вымолвилъ сухо, но свѣтски-учтиво онъ.

— Конечно, конечно, милая, заспѣшила обрадованно Александра Павловна, завладѣвая рукой гостьи и пожимая ее обѣими своими.

Павелъ Григорьевичъ въ это время обратился къ мужу ея съ какимъ-то вопросомъ, относившимся къ суду надъ конокрадами, о которомъ у нихъ-только что была рѣчь съ исправникомъ. Тотъ подсѣлъ за столикъ у окна насупротивъ его. Дамы продолжали разговаривать, сидя другъ подлѣ друга на диванѣ, какъ-то безсознательно понизивъ голоса до шопота.

— Что же сестра ваша? спрашивала Троекурова.

Ларина чуть-чуть повела плечами:

— Все та же спокойная, самоувѣренная, повелительная… какъ всегда!

— Было у нея какое-нибудь объясненіе съ мужемъ на пріѣздѣ, вы не знаете?

— Я ей говорила, съ какимъ раздраженіемъ онъ отзывался мнѣ прошлою осенью, когда былъ у меня въ Москвѣ, о томъ, что она противъ его воли осталась за границей, и что я увѣрена была тогда, что онъ не захочетъ болѣе никогда видѣть ее.

— Что же она вамъ сказала на это?

— Засмѣялась только. "И неужели же, спросила я, онъ тебѣ ничего не сказалъ про это, когда ты теперь такъ нечаянно для всѣхъ насъ вернулась сюда, не упрекалъ тебя, не сдѣлалъ тебѣ сцены?" Она мнѣ на это говорить: "Да, онъ что-то тамъ было началъ, зашипѣлъ, но вѣдь это со мною не беретъ; ты видишь, какой онъ теперь шелковый, какъ слѣдуетъ". И, дѣйствительно, между ними какъ будто ничего и не происходило… Только все же я предвижу, что ни говори Борисъ Васильевичъ, а у нихъ когда-нибудь дурно кончится.

И Настасья Дмитріевна вздохнула.

— Дѣтей у нихъ нѣтъ, вотъ что дурно и для нея, и для него, сердобольно вздохнула и Александра Павловна, и добавила чрезъ мигъ какимъ-то скачкомъ мысли и какъ бы нѣсколько конфузливо: — вѣдь про нее, кромѣ того только, что она все по-своему хочетъ дѣлать, ничего дурнаго нельзя сказать… про вашу сестру, n'est-ce pas? Я, по крайней мѣрѣ, ничего такого не слыхала никогда.

— И никогда не услышите, я такъ полагаю, отвѣтила Ларина: — увлекающіяся страстью женщины подаютъ поводъ къ невыгоднымъ толкамъ о нихъ, а Тоня никогда въ жизни не увлечется… во всякомъ случаѣ не выдастъ себя, медленно промолвила она по минутномъ размышленіи.

— Какъ я васъ понимаю, милая, заговорила опять Троекурова, — pardon pour ma franchise, вамъ, должно быть, не очень по себѣ было тамъ у нихъ?…

— Нѣтъ, прямо отвѣтила та, — не "по себѣ", именно; тяжело и одиноко я тамъ себя чувствовала.

— Поживите съ нами! Я увѣрена, что вы у насъ отдохнете; мы всѣ душой, какъ видите. расположены къ вамъ.

Ларина обняла ее:

— Знаю, дорогая Александра Павловна, и воспользуюсь, если позволите, вашимъ предложеніемъ, — подышу вашимъ цѣлебнымъ воздухомъ нѣсколько дней… Только хотѣла бы я все-таки съѣздить хоть на сутки къ себѣ, въ Юрьево… къ бѣдному отцу моему на могилу, домолвила она дрогнувшимъ голосомъ.

— Когда хотите, милая, когда хотите, скажите только наканунѣ, чтобы лошади были для васъ готовы.

VII

Вечеромъ предъ сномъ въ тотъ же день, оставшись одна съ мужемъ, Александра Павловна приступила къ разговору, въ которому готовилась съ утра:

— Борисъ, ты не хотѣлъ, чтобъ я приняла сегодня этого графа изъ Петербурга… я всегда забываю его фамилію… Я такъ поняла, что ты вообще не желаешь, чтобъ онъ ѣздилъ въ намъ. Такъ это?

— Совершенно такъ, подтвердилъ онъ, кивнувъ.

— Ты имѣешь что-нибудь противъ него?

Онъ поморщился.

— Имѣю во всякомъ случаѣ причину не желать его видѣть въ моемъ домѣ… Ни того тоже, этого пѣвца съ гостинодворскою физіономіей…

— И его также?… Ты узналъ, что они нехорошіе люди? протянула она, глядя на него тревожно своими большими глазами.

— Хорошаго въ нихъ дѣйствительно не много, полагаю, но до этого мнѣ дѣла нѣтъ, — и онъ повелъ пренебрежительно губами, — а нахожу просто, что имъ не для чего сюда ѣздить.

Александра Павловна потупилась на мигъ, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:

— Борисъ, c'est а cause de Маша?

Онъ коротко повелъ только головой опять.

— Бѣдные! нежданно вздохнула она.

Онъ поглядѣлъ на нее съ удивленіемъ.

— Ну да, Борисъ, если они въ самомъ дѣлѣ влюбились въ нее, — все-таки жалко…

Онъ досадливо дернулъ плечомъ:

— Какая тутъ любовь, мерзость одна!

Воспоминаніе о прочтенномъ имъ утромъ въ Призывѣ подняло ему опять всю желчь въ голову.

— Понимаешь ты, обрывисто и злобно вырывались у него слова, — они вздумали драться изъ-за нея… и не дрались… И разгласили… И объ этомъ въ газетахъ подлѣйшіе намеки… Довольно тебѣ знать?

Она всплеснула руками, вздрогнувъ вся отъ волненія:

— Въ газетахъ! Господи, какъ же смѣютъ печатать такія вещи! Маша, развѣ она подала какой-нибудь поводъ…

— А имъ развѣ какой-нибудь поводъ нуженъ?.. Они все могутъ теперь, все, и ничего къ огражденію тебя отъ нихъ не существуетъ! Выносить имя твое на площадь, врываться въ семейную твою святыню имѣетъ теперь право каждый наглецъ, и ты безсиленъ противъ него, безсиленъ, понимаешь?

Онъ сталъ вдругъ страшно блѣденъ, губы его тряслись, вѣки судорожно моргали и сжимались.

Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:

— Борисъ, голубчикъ, успокойся, ты себѣ только вредъ дѣлаешь…

Онъ налилъ себѣ стаканъ воды изъ графина, стоявшаго на столѣ подлѣ его кровати, выпилъ его залпомъ, медленно провелъ рукой по лицу и усмѣхнулся:

— Ты права. Пора бы мнѣ привыкнуть давно къ тому, что все у насъ теперь возможно… Пора спать, прощай.

Но ни онъ, ни жена не смыкали почти глазъ въ эту ночь.

---

Въ этотъ же день, по возвращеніи графа Снядецкаго-Лупандина въ себѣ въ усадьбу послѣ неудачнаго его визита во Всесвятское, произошло между нимъ и остававшимся ждать его "московскимъ браво" довольно бурное объясненіе.

Свищовъ ждалъ его нетерпѣливо. Въ отсутствіе Петра Капитоновича привезены были изъ города письма и газеты и въ томъ числѣ Призывъ, въ которомъ, едва успѣлъ онъ развернуть листъ, кинулась ему прямо въ глаза его корреспонденція. Онъ самодовольно и жадно перечелъ ее въ ея печатномъ видѣ, снисходительно улыбнулся пристегнутому къ ней пріятелемъ его Клейномъ "обязательно либеральному припѣву" и радостно сталъ тереть себѣ руки. "Какъ разъ приспѣло вовремя, какъ разъ!" ликовалъ онъ. Недаромъ подъ всякими предлогами старался онъ со дня на день оттянуть этотъ визитъ своего пріятеля-жертвы къ Троекуровымъ, чтобы пришелся онъ никакъ не ранѣе того времени, когда "камуфлетъ", пущенный Призывомъ, успѣетъ уже тамъ произвести свое дѣйствіе. "Лишь бы только успѣли они сегодня же прочесть это, да и получаютъ-ли они Призывъ?" тревожилъ его теперь только вопросъ.

У него даже сердце отъ удовольствія усиленно забилось, когда увидѣлъ онъ изъ окна въѣзжавшую во дворъ коляску возвратившагося графа и, по разсчету времени прошедшаго между отъѣздомъ его и возвращеніемъ, разсудилъ, что "онъ, молъ, тамъ и четверти часа не успѣлъ пробыть"… Не приняли! побѣднымъ возгласомъ вырвалось изъ груди Свищова, и онъ выбѣжалъ встрѣчать вернувшагося хозяина на крыльцо.

— Что такъ скоро? спросилъ онъ съ притворнымъ изумленіемъ.

Петръ Капитоновичъ, не отвѣчая, чтобы не признаться въ своемъ злоключеніи предъ кучеромъ и выбѣжавшимъ встрѣтить его слугой, медленно вылѣзъ изъ экипажа, поднялся по ступенькамъ и, подхвативъ Свищова подъ руку, вошелъ съ нимъ въ домъ.

Онъ остановился въ первой комнатѣ и, снимая съ головы щеголеватый лѣтній фётръ, пріобрѣтенный въ Петербургѣ у Брюно, широко отнесъ вмѣстѣ съ державшею его рукой въ сторону:

— Вообразите, не приняли! проговорилъ онъ упавшимъ голосомъ.

— Гм! промычалъ многозначительно Свищовъ и, опустивъ голову, принялся наматывать усъ свой на палецъ:- какъ это, то-есть, не приняли, не могли по какой-нибудь… основательной… причинѣ, или намѣренно, вы полагаете? отчеканилъ онъ.

Тотъ руками развелъ:

— Да вотъ какъ было. Спросилъ я сначала, можно-ли видѣть старика предводителя. Побѣжали… Онъ не въ домѣ, а гдѣ-то во флигелѣ или въ саду живетъ… Времени прошло довольно, знаете, ждать меня заставили въ коляскѣ… Возвращается наконецъ лакей: "Утомилися, говоритъ, они, принять не могутъ…"

— Ну что же, это, можетъ, и дѣйствительно такъ…

— Я такъ и понялъ… Только спрашиваю я его послѣ того: А генералъ, спрашиваю, а супруга его? А онъ мнѣ на это такъ рѣшительно, знаете: "Извиняются, говоритъ, не принимаютъ". Да вы, говорю, докладывали обо мнѣ? - "Точно такъ-съ, отвѣчаетъ, они изволили сказать, что извиняются, не могутъ принять*. Мнѣ, знаете, это такъ странно показалось. — Что, говорю, вашему больному не хуже-ли стало? — "Нѣтъ-съ, говоритъ, все въ томъ же положеніи…" И даже, я вамъ скажу, показалось мнѣ при этомъ, будто онъ какъ-то… улыбается… Я, разумѣется, не сталъ съ нимъ больше разговаривать и уѣхалъ… И, долженъ вамъ сказать, всю дорогу объ этомъ думалъ… и рѣшительно недоумѣваю, что это можетъ значить.

— Значитъ, прочесть уже успѣли, нежданно для Петра Капитоновича промолвилъ ему на это въ отвѣтъ его постоялецъ.

Онъ вперилъ въ него широко раскрывшіеся зрачки:

— Что прочесть?…

— А вотъ пойдемте въ кабинетъ: въ послѣднемъ нумерѣ Призыва… Увидите!..

Графъ кинулся туда со всѣхъ ногъ.

Нумеръ газеты, развернутый на третьей страницѣ, съ отмѣченною краснымъ карандашомъ корреспонденціей изъ ***скаго уѣзда, лежалъ на самой середкѣ его письменнаго стола, противу самаго его кресла (Свищовъ старательно подготовилъ "полный эффектъ").

Онъ грузно, разомъ, опустился въ него и принялся жадно за чтеніе.

"Московскій браво", ставъ къ нему въ полоборота по другой сторонѣ стола, молча и внимательно слѣдилъ, косясь на него избока, за выраженіемъ его физіономіи, продолжая крутить свой безконечный усъ и покачиваясь, по обыкновенію, съ носковъ на пятки и обратно.

Петръ Капитоновичъ поперемѣнно блѣднѣлъ и краснѣлъ по мѣрѣ чтенія. Онъ за послѣднею строкой вскочилъ внезапно съ мѣста, сгребъ лихорадочною рукой газету въ комъ и швырнулъ ее бѣшено наземь.

— Это чортъ знаетъ, что такое, скандалъ на весь міръ… Кто это писалъ, кто… Вы! крикнулъ онъ, глядя на Свищова такъ, будто готовился вцѣпиться ему тутъ же въ глаза.

— Колибъ я, такъ я бы васъ объ этомъ предварилъ заранѣе, возразилъ тотъ, не смущаясь.

И вѣки, и руки Петра Капитоновича безпомощно опустились за этимъ отвѣтомъ. Онъ разсудилъ, что, молъ, дѣйствительно "какая могла бы произойти изъ этого польза для Свищова…"

— Вѣдь это же все-таки, очевидно, кѣмъ-нибудь здѣшнимъ написано… пробормоталъ онъ.

Мистификаторъ нашъ принялъ вдумчивый видъ.

— Можетъ быть да, а можетъ и нѣтъ. Къ дѣйствительному факту, какъ видите, примѣшана чистѣйшая ложь; это, напротивъ, должно было бы намъ указать, что корреспонденція писана лицомъ не изъ здѣшнихъ, или, по крайней мѣрѣ, изъ такихъ, которыя, по пословицѣ, слышали звонъ, да не знаютъ, гдѣ онъ… Но, съ другой стороны, можно полагать и то, что написано это такъ, намѣренно, для отвода глазъ…

— Но кѣмъ же это тогда, кѣмъ? восклицалъ растерянно Петръ Капитоновичъ.

— А старую юридическую формулу не помните: fecit cur prodest? Кому выгодно, тотъ и настрочилъ.

Графъ еще разъ развелъ руками:

— Не понимаю!… Неужели же господинъ Острометовъ? проговорилъ онъ шопотомъ:- но вѣдь его это точно такъ же задѣваетъ, какъ и меня… съ весьма, можно сказать, оскорбительной для каждаго благорожденнаго человѣка стороны… Конечно, въ моемъ званіи это особенно чувствительно, чуть не плачущимъ уже голосомъ простоналъ онъ, — но и для него все же, хотя онъ и…

— Безъ титула и безъ придворнаго мундира, договорилъ за него Свищовъ, лукаво подмигивая обоими глазами;- а если, положимъ, онъ, разсудивъ, что ему съ такимъ соперникомъ, какъ вы, не въ силу тягаться, — положилъ, что коли ему уже приза не взять, такъ пусть онъ и вамъ не достанется, — и подвелъ вотъ эту мину (и Свищовъ при этомъ отшвырнулъ кончикомъ сапога подкатившійся ему подъ ноги комъ смятой графомъ газеты), отъ которой, въ его разсчетѣ, должны вы были оба взлетѣть на воздухъ. Я, впрочемъ, вы понимаете, никого не считаю себя въ правѣ обвинять, счелъ нужнымъ онъ тутъ же прибавить съ пошибомъ perfect gentleman'а въ интонаціи и движеніи вскинутой небрежно въ воздухъ руки, — je poée des arguments vis-à-vis des vôtres, voilà tout.

Но Петръ Капитоновичъ его не слушалъ:

— Я этого никакъ не могу оставить такъ, восклицалъ онъ, принимаясь шагать безпорядочно вдоль и поперекъ кабинета, — не могу… въ моемъ положеніи… оставить это безъ протеста… Я долженъ имѣть объясненіе съ генераломъ Троевуровымъ… Если онъ не захочетъ лично выслушать меня, я напишу ему…

— Что вы ему напишете?

И Свищовъ, быстро повернувшись на каблукахъ, очутился, лицомъ въ лицу съ метавшимся по комнатѣ собесѣдникомъ своимъ.

— Что-съ? Что напишу? воскликнулъ на, это тотъ съ какимъ-то взмахомъ новаго злобнаго отчаянія, — это все вы-съ, вы, съ вашею дуэлью… Я долженъ былъ презрѣть… въ моемъ положеніи… съ такимъ мальчишкой!… А тутъ полиція понадобилась… Не благовидно вѣдь это, вы понимаете, у меня имя… Генералу могло быть передано…

Онъ схватился вдругъ за голову и упалъ въ изнеможеніи въ подвернувшееся ему по пути кресло:

— Онъ тамъ именно былъ въ ту минуту, когда я пріѣхалъ… Вотъ только теперь вспомнилъ я…

— Кто?

— Исправникъ.

— У Троекурова?

— У предводителя, мнѣ сказали. Стояла тутъ тройка въ тарантасѣ; я спросилъ, чья… Его, мнѣ сказали. Теперь понимаю, почему этотъ… афронтъ мнѣ… Онъ передалъ о… о вашемъ визитѣ ему…

Свищова видимо передернуло; онъ сдвинулъ озабоченно брови и просунулъ безсознательно языкъ между губъ.

— Не полагаю, не такой, повидимому, человѣкъ… А впрочемъ, чортъ ихъ знаетъ! пробурчалъ онъ.

Петръ Капитоновичъ раскинулъ руками во всю ширину ихъ:

— Понимаете вы теперь, милостивый государь, въ какое положеніе вы меня поставили! Вѣдь я теперь, такъ сказать, на днѣ рѣки, на самомъ днѣ рѣки нахожусь, какъ говоритъ гдѣ-то Тургеневъ… или кто-то другой… изъ извѣстныхъ писателей…

Къ немалому его удивленію, наперсникъ его отвѣчалъ на это громкимъ взрывомъ смѣха:

— А я такъ полагаю, что при всей вашей петербургской опытности вы лишены, можно сказать, всякой нужной въ рѣшительныя минуты жизни сообразительности.

— Это что-жь такое значитъ? совершенно растерявшись опять, пробормоталъ графъ.

— А то-съ, что, вмѣсто того; чтобы бить тревогу и приходить въ лихорадочный трепетъ, весьма не соотвѣтствующій вашему положенію, soit dit en parenthèse, иронически протянулъ онъ, — вы должны были бы отслужить молебенъ за то, что, благодаря именно всему этому нашему эпизоду, создается теперь для васъ уже не фиктивное, не фигуральное, такъ сказать, а настоящее положеніе, une vraie situation, на которомъ у васъ уже всѣ шансы помѣряться съ генераломъ Троекуровымъ, какъ равный съ равнымъ, а не состоять у него, при вашемъ имени и званіи, въ роли сеида или мальчика на побѣгушкахъ, какъ стремились вы къ этому очевидно — и во что вы бы непремѣнно и обратились, не случись того, на что вы такъ слабодушно теперь жалуетесь.

— Позвольте, милостивый государь, позвольте, у васъ тутъ какой-то выходитъ потокъ совершенно не имѣющихъ смысла фразъ, заявилъ, не понимая, Петръ Капитоновичъ.

Свищовъ еще разъ иронически захихикалъ:

— Говорю, сообразительности вамъ недостаетъ. Такъ вотъ вамъ-съ просто-напросто: желаете вы въ нынѣшнемъ же году попасть въ предводители дворянства здѣшняго уѣзда?

— Въ предводители… въ нынѣшнемъ году… повторилъ машинально графъ.

Читатель уже знаетъ изъ объясненій московскаго "браво" съ пріятелемъ его Троженковымъ о комбинаціи, при которой "петербургскій графъ" имѣлся въ виду, какъ номинальный вождь "протестантовъ" ***скаго уѣзда противъ партіи "охранителей", во главѣ которой стоялъ ненавистный имъ "магнатъ". Недугъ и несомнѣнный затѣмъ выходъ въ отставку старика Юшкова, "его послушнаго орудія", являлись теперь для нашихъ интригановъ исходнымъ пунктомъ для начала рѣшительныхъ дѣйствій. Необходимо было прежде всего не допустить, чтобы на предводительскую должность была опять избрана "генеральская креатура", какъ выражался Свищовъ, для котораго, въ виду проводимой имъ желѣзной дороги, весьма было важно то, чтобы въ имѣвшемъ быть осенью земскомъ собраніи предсѣдало лицо, не враждебное его планамъ. Онъ имѣлъ въ настоящую пору, послѣ многочисленныхъ его экскурсій съ этою цѣлью по уѣзду, довольно основательныя причины надѣяться, какъ предсказывалъ онъ это и ранѣе Троженкову, что на приманку выгодъ, обѣщанныхъ всякими работами при чаемой постройкѣ этой дороги, "подловятся" и такія лица, которыя до сей минуты примыкали всецѣло къ "Троекурово-Юшковскому лагерю". Соотвѣтственно этому, голоса этихъ лицъ должны были въ его разсчетѣ на дворянскихъ выборахъ перейти на сторону оппозиціи въ пользу имѣемаго быть ею выставленнымъ кандидата.

— Оппозиція эта, доказывалъ теперь Свищовъ Петру Капитоновичу, — не могла вообще взять верхъ надъ охранителями не по недостатку популярности въ уѣздѣ,- напротивъ, этотъ нашъ здѣшній генералъ гнететъ, можно сказать, здѣсь все и всѣхъ и внушаетъ къ себѣ общее омерзѣніе, — а потому главнымъ образомъ, что некого было ей до сихъ поръ выставить во главу свою. Подходящаго лица не было, представительнаго лица, вы понимаете, подчеркнулъ онъ опять, — соединяющаго въ себѣ условія, необходимыя для такой вліятельной и почетной въ данной территоріи должности, какъ предводитель… Ma-ré-chal, протянулъ онъ съ хохотомъ:- поѣзжайте только въ Парижъ и карточки ваши покажите съ такимъ титуломъ, maréchal de la noblesse de и прочая, и посмотрите, какіе вамъ тамъ падамъ до ногъ будутъ дѣлать… А вы у насъ теперь этотъ марешаль tout trouvé, особою благостью Провидѣнія дарованный намъ отъ береговъ Невы.

— Позвольте однако, скромно пытался возразить Петръ Капитоновичъ, — я полагаю, что, какъ человѣкъ новый, совершенно еще незнакомый господамъ дворянамъ уѣзда, которому нынѣ имѣю честь принадлежать, я не могу смѣть надѣяться на успѣхъ тамъ, гдѣ, по собственнымъ же словамъ вашимъ, такое подавляющее вліяніе имѣло до сей минуты лицо, о которомъ мы говоримъ… Я не прочь, конечно, — мы уже имѣли случай объ этомъ съ вами говорить, — послужить моимъ… согражданамъ, но я первоначально думалъ, признаюсь вамъ, опереться, такъ сказать, именно на это лицо, какъ на представителя партіи… или, чтобы выразить мою мысль вѣрнѣе, представителя тѣхъ мнѣній, которыхъ я, вы согласитесь, при положеніи моемъ и званіи, обязанъ, такъ сказать, держаться, многозначительно домолвилъ онъ.

"Московскій браво" въ отвѣтъ на это уперъ руки въ бока и громко фыркнулъ:

— Sancta simplicitas! "Опереться" на генерала Троекурова, чтобы попасть къ намъ въ предводители, ха-ха-ха!… Такъ неужели-жь вы не знаете, что у него давнымъ-давно кандидатъ свой готовъ, отъ юности своея на то воспитанный и вспоенный…

— Кто такой? тревожно зазвучалъ голосъ графа.

— А будущій зять его…

Это былъ окончательный ударъ.

— Зять! повторилъ, замирая весь, Петръ Капитоновичъ, — кто такой?

— Да сынъ того же закадычнаго друга его; предводителя бывшаго…

— Этотъ бѣлокурый молодой человѣкъ, котораго звали Гриша и который все время пребывалъ въ молчаніи?

— Онъ самый… А вы и не догадались? Эхъ вы, петербургскіе Юпитеры! надрывался Свищовъ, наслаждаясь растеряннымъ видомъ своей жертвы.

— Вы мнѣ однако, везя меня въ этотъ домъ, ничего объ этомъ не говорили, вскинулся вдругъ "петербургскій Юпитеръ".- и даже напротивъ…

— Что "напротивъ?"

— Поощряли… въ нѣкоторомъ родѣ.

— А если я, напримѣръ, отвѣтилъ на это мистификаторъ, едва удерживавшій смѣхъ, не перестававшій пронимать его, — знавъ обо всемъ этомъ, не счелъ нужнымъ предварять васъ, чтобы не смущать васъ заранѣе, надѣясь со своей стороны, что, какіе бы тамъ планы ни строилъ нашъ генералъ насчетъ своей дочери, но что, увидѣвъ васъ, и онъ, и она перемѣнитъ свои намѣренія. оцѣнятъ и положеніе ваше, и званіе… и наконецъ личныя ваши качества и преимущества предъ такимъ, можно сказать, ничтожнымъ во всѣхъ отношеніяхъ, сравнительно съ вами, субъектомъ. какъ этотъ Гриша Юшковъ. Такъ я не виноватъ, что вы…

Графъ не далъ ему договорить очевидно нелестной для него фразы:

— А что онъ дѣйствительно изъ себя изображаетъ, этотъ господинъ? спросилъ онъ, стараясь придать въ свою очередь ироническій оттѣнокъ своему, все еще обрывавшемуся отъ внутренняго волненія, голосу.

— Ничего ровно: въ деревнѣ при папашѣ, депутатъ отъ дворянства нашего уѣзда.

— Только-то! высокомѣрно ухмыльнулся графъ.

— Д-да-съ, и вотъ изволите видѣть, какую Василису-царевну уготовляютъ ему въ супруги… А вы вотъ со всѣми вашими петербургскими авантажами за флагомъ остались, до того, что и въ щелочку-то теперь взглянуть вамъ на нее не дозволяется.

И Свищовъ даже языкъ ему высунулъ въ видѣ пріятельской шутки.

Петръ Капитоновичъ вспыхнулъ весь, заерзалъ на мѣстѣ, хотѣлъ отвѣтить, рѣзко отвѣтить, "положить конецъ этому нахальству"… Но ничего не сказалъ и уныло поникъ головой. Онъ вспомнилъ во-время, что "опереться" можетъ только теперь на этого человѣка, на этого нахала. "Онъ во всякомъ случаѣ уменъ и прожженъ", разсудилъ постулянтъ на предводительскую должность: а ему, Петербуржцу, нельзя обойтись безъ проводника, безъ нити для прохожденія сквозь мытарства предстоявшей ему выборной одиссеи. Притомъ это былъ заядлый врагъ его недруговъ, а Всесвятское со всѣми его обитателями представлялось уже теперь Петру Капитоновичу не то ястребинымъ, не то вороньимъ гнѣздомъ, подлежавшимъ разору и уничтоженію. Воспоминанія о тѣхъ "мнѣніяхъ", которыхъ онъ за пять минутъ предъ этимъ, "въ виду положенія своего и званія", считалъ себя "обязаннымъ держаться", успѣли и вовсе вылетѣть у него изъ головы. Графъ Снядецкій-Лупандинъ весь уже теперь принадлежалъ "оппозиціи".

VIII

Проживъ съ недѣлю во Всесвятскомъ, Настасья Дмитріевна Ларина собралась ѣхать въ свое Юрьево. Шелъ третій годъ, какъ она покинула его. Театральныя странствованія по Россіи и пребываніе сестрой милосердія за Дунаемъ не давали ей до сихъ поръ достаточно свободнаго времени для исполненія давнишняго желанія посѣтить это мрачное, покинутое, но все же "родимое гнѣздо",помолиться надъ покоившимся тамъ прахомъ "несчастнаго" и все же дорогаго ей отца. Къ тому же шуринъ ея Сусальцевъ, когда она была въ Сицкомъ, просилъ ее объ этомъ. "Побывайте", говорилъ онъ ей; "поставленъ мною туда вѣрный человѣкъ дѣло вести. А все же хозяйскій глазъ не мѣшаетъ". — "Какая я хозяйка", возражала на это Ларина. "А такая, что однѣ. Супруга моя, Антонина Дмитріевна, ни во что это входить не хочетъ; братецъ же вашъ… въ безвѣстной отлучкѣ", объяснялъ полуиронически, полусожалительно Провъ Ефремовичъ… Настасья Дмитріевна почуяла въ этихъ словахъ деликатный намекъ на то, что какъ бы ни былъ мало достоинъ уваженія въ глазахъ его "Володя", онъ не считаетъ его de facto лишеннымъ тѣхъ правъ на наслѣдство послѣ отца, которыхъ, какъ "выбывшаго самовольно за предѣлы отечества*, лишилъ его законъ. "Хорошій вы человѣкъ!" сказала она ему, тотчасъ же и прерывая этотъ разговоръ.

Благодарность къ "хорошему человѣку" вызвала у нея уже слезы на глазахъ, когда однимъ свѣтлымъ вечеромъ, послѣ ранняго обѣда у Троекуровыхъ пріѣхала она въ Юрьево. Она едва узнавала его. Мрачный, почти развалившійся домъ, изъ котораго выѣхала она, растерзанная мукой, глядѣлъ теперь почти весело, свѣжеокрашенный, подъ новою, желѣзною крышей, съ чисто выметеннымъ предъ нимъ и усаженнымъ липками краснымъ дворомъ, по другой сторонѣ котораго тянулся цѣлый рядъ исправленныхъ или нововыстроенныхъ хозяйственныхъ построекъ. Запущенный садъ, въ которомъ въ ту пору безпрепятственно разгуливали и паслись крестьянскія лошади и скотъ ближайшей деревни, обнесенъ былъ теперь здоровою оградой, частоколомъ, съ вырытою предъ нимъ широкою и глубокою канавой, чрезъ которую никакой шаловливый жеребенокъ или парнишка не рѣшились бы перескочить; всѣ аллеи были возобновлены, расчищены и посыпаны песочкомъ; предъ террасой, выстроенною вновь на каменныхъ столбахъ, раскинутъ былъ цвѣтникъ съ кустами алѣвшихъ на немъ подъ лучами заходившаго солнца піоновъ… На всемъ лежала печать порядка, обдуманности и присмотра, "какъ бы ожидающаго", показалось Настасьѣ Дмитріевнѣ, "похвалы съ минуты на минуту имѣющаго прибыть хозяина".

Вышелъ ее встрѣчать плечистый и загорѣлый мущина лѣтъ 40, въ коротенькомъ пиджакѣ поверхъ рубахи съ косымъ воротомъ, съ пушистою бѣлокурою бородкой и весело улыбавшимися живыми глазами — "поставленный" Сусальцевымъ "прикащикъ", прирожденная смышленость котораго говорила съ перваго раза въ этихъ умныхъ глазахъ и каждомъ движеніи его бодраго и чрезвычайно подвижнаго тѣла.

Онъ почтительно высадилъ пріѣзжую изъ экипажа, какимъ-то ловкимъ движеніемъ руки и локтя отворилъ предъ лею настежь обѣ половинки входныхъ дверей и, пропустивъ ее въ сѣни, старательно заперъ опять эти половинки во избѣжаніе сквознаго вѣтра.

Внутри дома поразило ее то же возрожденіе, какъ и въ наружномъ его обликѣ. Всѣ полы были перестланы и свѣже выкрашены, паркетъ возобновленъ въ пріемныхъ комнатахъ, стѣны оклеены красивыми обоями, мебель исправлена и обтянута ситцемъ подъ обои или пеньковою матеріей пріятнаго цвѣта для глазъ, на всѣхъ окнахъ навѣшены занавѣси и сторы… Ее видимо ждали: въ столовой на кругломъ столѣ посреди комнаты лежали тщательно выглаженныя и уложенныя скатерть и салфетки, стекло и полдюжины серебряныхъ приборовъ, имѣвшихъ очевидно служить трапезѣ, заказанной для нея, въ какой бы часъ она ни пріѣхала.

Она медленно переходила изъ одного покоя въ другой, не находя при этомъ новомъ видѣ ихъ ни одного изъ тѣхъ колючихъ ощущеній, къ которымъ готовилась она, ѣдучи сюда всю дорогу и мучась уже однимъ предвкушеніемъ ихъ… "Добрякъ, видимо, заботился все время, чтобы ничто тутъ слишкомъ тяжело не напомнило мнѣ о прежнемъ", думала она теперь, вся растроганная, замѣтивъ, что въ бывшемъ кабинетѣ ея отца оставлена была вся бывшая въ немъ мебель, но разставлена въ совершенно иномъ порядкѣ, и большое кресло, на которомъ онъ такъ печально покончилъ съ жизнью, отставлено было, съ замѣтнымъ намѣреніемъ не привлечь на него ея перваго взгляда. въ самый темный уголъ горницы, за перегородку,

Но она отыскала его глазами, слегка вздрогнула и, проведя себѣ рукой по вѣкамъ, обвела взоромъ опять кругомъ свѣжо и весело глядѣвшихъ на нее теперь темно-синихъ стѣнъ кабинета съ золотымъ багетомъ, бѣжавшимъ у его карниза… "Ахъ, Володя, Володя", неслось у нея въ мысли, — "вѣдь могъ же бы ты"…

Она не договорила себѣ своей мысли и обернулась къ провожавшему ее и остановившемуся на порогѣ комнаты прикащику:

— Давно это все… передѣлано?

— Собственно домъ или и прочее? спросилъ онъ въ свою очередь.

— Да… это все? повела она неопредѣленно рукой.

— Ремонтъ-то мы собственно начали въ позапрошломъ году, по заграничному приказу Прова Ефремовича. Больно ужь было все упавши, объяснилъ онъ, — почитай, что однѣ стѣны цѣлы оставались. Службы тоже, по хозяйству, это ужь первымъ дѣломъ требовалось, потому хозяйство повели мы, теперича въ полномъ видѣ, какъ слѣдоваетъ. А насчетъ собственно дома, такъ что изволите видѣть здѣсь, обои и матеріи — все это они сами по собственному скусу выбирали въ Москвѣ осенью прошлою.

"Это онъ тогда, послѣ свиданія со мною въ Москвѣ, когда говорилъ мнѣ, что не избалованъ онъ лаской и готовъ всю душу положить за того, кто окажетъ ему ее", вспоминала Настасья Дмитріевна;- "я отклонила помощь, которую онъ предлагалъ мнѣ, такъ вотъ онъ нашелъ средство устроить такъ, что я на этотъ разъ отказаться не могу: Юрьево принадлежитъ женѣ его, какъ и мнѣ… какъ и Володѣ", тутъ же примолвила она мысленно.

— Прикажете чего покушать, сударыня? спрашивалъ ее между тѣмъ прикащикъ.

— Я не голодна… развѣ позднѣе захочется…

— Когда прикажете. У меня супружница завсегда можетъ — за настоящаго повара, въ Москвѣ училась; довольны останетесь.

— Большое вамъ спасибо, сказала Настасья Дмитріевна;- скажите мнѣ пожалуйста, какъ зовутъ васъ.

Крупные, ровные, бѣлые зубы сверкнули изъ-подъ раскрывшихся въ широкой улыбкѣ губъ управителя:

— А зовутъ меня, какъ и хозяина, Провомъ.

— Отчество ваше и фамилія?

— И фамилія тоже Сусальцевъ.

— Сусальцевъ? повторила невольно дѣвушка.

— Такъ точно: Провъ Сусальцевъ, только отчество будетъ у насъ разное, потому онъ отъ Ефрема, а я отъ Панкрата; онъ Ефремовичъ, а я Панкратьичъ. Никандру ключника изволите знать въ Сицкомъ?

— Видѣла, да…

— Такъ онъ мнѣ братъ родной, а мы съ нимъ хозяину троюродными будемъ, изъ одного роду, значитъ.

"Новая Россія!" сказалось почему-то въ мозгу Настасьи Дмитріевны, между тѣмъ какъ "троюродный" прикащикъ ея шурина глядѣлъ на нее какимъ-то добродушно насмѣшливымъ взглядомъ, какъ бы забавляясь внутренно тѣмъ изумленіемъ, которое угадывалъ въ ней. Но она понимала, что онъ ни мало не оскорблялся этимъ изумленіемъ ея, какъ и не думалъ внушать ей какого-либо особаго решпекта къ своей особѣ этимъ указаніемъ на родство свое съ "хозяиномъ". Онъ видимо самъ не придавалъ этому никакого значенія. "Ефремовичъ" — самъ, выражаясь купеческимъ словомъ, а "Панкратьичъ" у него наемникъ и слуга, хотя оба они Провы и оба Сусальцевы, и ничего тутъ удивительнаго и неестественнаго нѣтъ, потому "каждому свой предѣлъ, его же не прейдеши".

Было еще свѣтло, и Настасьѣ Дмитріевнѣ не захотѣлось откладывать до завтра того, что составляло главную побудительную причину ея пріѣзда въ Юрьево.

— Я хочу на батюшкину могилу сходить, сказала она:- чрезъ садъ можно?…

— Пожалуйте-съ; на тотъ случай, что пожелаютъ хозяева ближайшимъ путемъ въ храмъ Божій, калитка въ оградѣ продѣлана и мостикъ чрезъ канаву; прямо на дорогу выйдете.

Она поблагодарила его дружественнымъ кивкомъ и, выйдя на новую террасу, спустилась съ нея въ садъ, направляясь чрезъ него къ знакомой читателю изъ начала нашего разсказа церкви.

И здѣсь узнала она щедрую и заботливую руку шурина. Наружный видъ стараго, чуть не разваливавшагося три года тому назадъ храма былъ не узнаваемъ; стѣны, крыша были исправлены, подштукатурены и выкрашены, ограда поставлена новая, надгробныя плиты предковъ ея очищены ото всякаго хлама и сора временъ господскаго оскудѣнія… "Тѣни бояръ Буйносовыхъ, благодарите попавшаго къ вамъ въ родство мужика за то, что могилъ вашихъ не топчутъ болѣе коровьи копыта!" съ невольною горечью пронеслось въ головѣ дѣвушки.

Подъ стать общему характеру этихъ фамильныхъ плитъ, лежала гладко выполированная доска изъ темно-сѣраго мрамора надъ могилой отца ея. Дмитрій Сергѣевичъ Буйносовъ родился 1811, ум. 1876 года, читалось на ней, и ниже два слова: Господи помилуй. Памятникъ этотъ поставленъ былъ ею, Настей (она отдала на него четвертую часть денегъ, полученныхъ ею въ наслѣдство отъ тетки Лахницкой), и никакой другой надписи на немъ она не хотѣла: чего, кромѣ помилованія, могла она просить за него, и о чемъ вспоминать въ его многогрѣшной жизни?..

Она опустилась предъ нимъ на колѣни, низко склонила голову, и вся ушла въ сосредоточенную, глубокую и умиленную молитву.

Когда, отеревъ наконецъ обильно лившіяся въ теченіе ея слезы свои, она перекрестилась въ послѣдній разъ, поднялась и отошла отъ могилы, она увидала Прова Панкратьевича Сусальцева, поджидавшаго ее у калитки ограды. Онъ держалъ въ рукѣ наскоро видимо собранный, но довольно искусно связанный букетъ изъ красныхъ и бѣлыхъ піоновъ пополамъ съ сиренью, который и подалъ ей со словами:

— Можетъ, пожелаете на могилку положить? Цѣлъ останется лежать хоть до весны до будущей, потому у насъ теперь калитка на погостъ запирается, и ключъ я къ батюшкѣ отнесу опять.

— Спасибо вамъ отъ души!.. А я бы желала видѣть батюшку, примолвила она поспѣшно, — попросить его завтра отслужить заупокойную обѣдню…

— Такъ что-жь вамъ безпокоиться, я ему сейчасъ объясню; въ которомъ часу прикажете?

— Въ какомъ ему удобнѣе будетъ, скажите ему, а я весь день свободна…

Настасья Дмитріевна легла спать въ этотъ вечеръ въ какомъ-то давно ею не испытанномъ умиротворенномъ настроеніи духа.

На другой день, отслушавъ заказанную ею заупокойную обѣдню, она вернулась домой и, открывъ старое бюро, ключъ отъ котораго привезла съ собою, принялась перебирать хранившіяся тамъ письма и бумаги покойнаго отца. Это дѣло такъ заняло ее, что она не замѣтила, какъ летѣли часы, и что она, кромѣ чашки чая, оставалась безъ пищи съ самаго утра. Рачительный управитель пришелъ ей напомнить объ этомъ. Она наскоро пообѣдала и тотчасъ вернулась въ своему бюро,

Провъ Панкратьевичъ пошелъ за нею.

— Хозяинъ приказывалъ, когда вы пожалуете, сударыня, сказалъ онъ ей, — представить вамъ всѣ книги и счеты по имѣнію; можетъ, что пожелаете замѣтить или перемѣнить…

— Нѣтъ, нѣтъ, живо перебила его Настасья Дмитріевна, — нечего мнѣ смотрѣть и замѣчать нечего. Имѣніе при отцѣ моемъ ничего не приносило, а если приноситъ теперь, такъ это потому, что Провъ Ефремовичъ вложилъ въ него деньги, и слѣдовательно доходъ не что другое, какъ процентъ съ его капитала, а я въ его денежныя дѣла не имѣю ни права, ни желанія вмѣшиваться.

Онъ поглядѣлъ на нее:

— Мнѣ это не извѣстно-съ, потому у насъ по книгамъ такъ значится, что на вашу часть, сударыня, изъ чистаго дохода отсчитывается третья доля…

— А я не хочу, не хочу объ этомъ слышать! воскликнула она досадливо и, тутъ же смягчая тонъ:- И я васъ очень буду просить написать ему… потому что я всегда стѣсняюсь сама говорить о деньгахъ… Напишите, что мнѣ ничего не нужно, что я зарабатываю достаточно, чтобы жить безъ нужды, и что я ему очень благодарна, но не могу принять отъ кого бы то ни было то, на что я ни съ какой стороны не имѣю права. Онъ и безъ того сдѣлалъ для насъ слишкомъ много, заключила она невольно, поведя взглядомъ кругомъ комнаты.

— Какъ вамъ будетъ угодно, сударыня, промолвилъ управитель сочувственнымъ и, какъ почуялось ей, одобрительнымъ тономъ въ голосѣ. — Побудете здѣсь еще? спросилъ онъ чрезъ мигъ, — или желаете обратно ѣхать, потому въ такомъ случаѣ насчетъ лошадей въ которомъ часу прикажете?

— Да такъ часу въ седьмомъ, чтобы засвѣтло туда пріѣхать.

— Слушаю-съ.

Онъ вышелъ. Она принялась опять за отцовскія бумаги. Но не прошло получаса, какъ онъ опять, осторожно отворяя дверь, вошелъ въ комнату.

— Извините, сударыня, за безпокойство; тутъ васъ одинъ спрашиваетъ.

— Кто такой? изумленно обернулась она на него.

— Не сказывается. "Желаю, молъ, говоритъ, видѣть барышню, Настасью Дмитріевну". Я его даже совсѣмъ пущать не хотѣлъ, потому много ихъ теперь, проходимцевъ этихъ, шляется. Только кучеръ, что привезъ васъ отъ генерала, говоритъ, онъ у нихъ въ конторѣ на заводѣ служитъ, такъ я такъ подумалъ, что онъ, можетъ, къ вамъ за дѣломъ за какимъ.

— Не случилось-ли чего во Всесвятскомъ, не дай Богъ! представилось дѣвушкѣ. — Просите его, пожалуйста, что ему надобно?

Чрезъ пять минутъ вслѣдъ за управителемъ вошелъ человѣкъ, увидавъ котораго, Настасья Дмитріевна внезапно дрогнула и какъ бы смутилась.

Это до безобразія некрасивое лицо, эти зловѣщіе, съ какимъ-то выраженіемъ лукавства и хищности глядѣвшіе изъ-подъ нависшихъ бровей глаза, — она ихъ видѣла еще недавно во Всесвятскомъ. Раза два или три, на прогулкахъ по аллеямъ обширнаго тамошняго сада, представала предъ нею фигура этого человѣка гдѣ-нибудь на перекресткѣ дорожекъ или за какимъ-нибудь кустомъ, и всегда какъ бы не ненарокомъ, а словно, говорило ей какое-то внутреннее чутье, съ намѣреніемъ встрѣтиться, подойти, заговорить съ ней. Но онъ не подходилъ и скрывался тутъ же, замѣтивъ, что она была не одна, видимо избѣгая попасть на глаза другимъ. Она однажды даже прямо наткнулась на него на поворотѣ какой-то аллеи и съ безсознательнымъ испугомъ отшатнулась назадъ. Онъ какъ-то странно ухмыльнулся, готовясь очевидно начать разговоръ съ нею. Но въ ту же минуту раздался голосъ нагонявшей ее Маши. Онъ быстро повернулся и исчезъ; но она успѣла указать Машѣ на его неуклюжій, заворачивавшій въ боковую дорожку обликъ и спросила кто это. "Я его не знаю", отвѣтила та: "какой-то новый, въ конторѣ у Владиміра Христіановича служитъ". Настасья Дмитріевна съ этой встрѣчи никогда не выходила уже одна гулять въ садъ.

Онъ стоялъ теперь предъ нею, неловко и угрюмо отвѣсивъ ей при входѣ короткій цоклонъ, и зорко глядѣлъ на нее своими узкими, недобрыми глазами.

Далекое уже воспоминаніе мелькнуло внезапно въ ея памяти, и сердце мгновенно сжалось острою болью. Она видѣла его еще раньше, чѣмъ теперь во Всесвятекомъ, видѣла въ Москвѣ, въ годы первой юности, у брата, "у Володи". "Волкъ!" проговорила она мысленно, и нервная дрожь пробѣжала еще разъ у нея по тѣлу.

Читатель въ свою очередь узналъ, не сомнѣваемся, въ нежданномъ посѣтителѣ то загадочное лицо, которое въ настоящую пору разгуливало по Россіи съ законнымъ видомъ въ карманѣ, выданнымъ на имя студента третьяго курса Технологическаго института Бобруйскаго.

— Вы желали меня видѣть? проговорила Ларина, насколько могла спокойнѣе.

— Точно, отрѣзалъ онъ коротко и грубо.

— Что вамъ угодно?

Онъ повелъ изподлобья глазами на стоявшаго съ нимъ рядомъ Прова Панкратьевича.

— Имѣю сообщить о братѣ вашемъ, прохрипѣлъ онъ.

— О Володѣ?

Онъ только кивнулъ на это.

Она смущенно взглянула на управителя, который въ свою очередь, подозрительно и внимательно устремивъ глаза на введеннаго имъ гостя, видимо опредѣлялъ его теперь окончательно въ мозгу своемъ однимъ изъ тѣхъ "шляющихся проходимцевъ", о которыхъ только-что говорилъ свояченицѣ "хозяина".

Но онъ не счелъ возможнымъ ослушаться нѣмой просьбы, сказывавшейся въ ея глазахъ, и тутъ же медленно вышелъ изъ комнаты, притворивъ за собою дверь наполовину, дабы "въ случаѣ чего" быть тутъ "наготовѣ".

Но Бобруйскій замѣтилъ это и, презрительно усмѣхнувшись, быстрыми двумя шагами сталъ прямо предъ лицомъ дѣвушки.

— Шпіоновъ тутъ не надобится; желаю разговора съ вами наединѣ, прошепталъ онъ скороговоркой.

Она, молча повинуясь, направилась нервною, неровною походкой изъ гостиной, въ которой находились они, въ кабинетъ, опустилась на стулъ у окна, лицомъ къ двери и проговорила, овладѣвая смущеніемъ первой минуты:

— Что вы знаете о Володѣ?

— Имѣю отъ него письмо къ вамъ, отвѣтилъ онъ, уставившись ей глазами прямо въ лицо.

Она быстро протянула руку:

— Давайте.

— Подавайте прежде свое! рѣзко выговорилъ онъ.

— Что это "свое?" воскликнула она въ недоумѣніи.

— Извѣстно что: съ чѣмъ вы сюда Мурзинымъ присланы.

— Я… Мурзинымъ… прислана?… Вы съ ума сошли!

Лицо его все повело.

— Аль шутки шутить со мною вздумали?… Такъ ужь лучше оставьте, потому я этого не терплю, вымолвилъ онъ грозно.

Но у Настасьи Дмитріевны натура была не робкая: она безстрашно воззрилась въ него теперь въ свою очередь.

— Тутъ недоразумѣніе какое-то; я господина Мурзина не видала съ прошлой осени и не имѣю съ нимъ никакихъ сношеній. Предъ моимъ отъѣздомъ изъ Москвы, я вспоминаю теперь, у меня была одна… одна общая моя съ нимъ знакомая и просила меня отъ его имени взять письмо для передачи: здѣсь какому-то неизвѣстному мнѣ лицу, но я отказалась.

— Отказались? протянулъ онъ не то недовѣрчиво, не то глубоко изумленно:- почему такъ?

— Имѣю на то свои причины, твердо произнесла она.

— Во какъ! хихикнулъ онъ злобно. — А приходилъ отъ него кто же къ вамъ?

— Не полагаю нужнымъ называть, тѣмъ же недопускавшимъ дальнѣйшаго объ этомъ разговора тономъ отвѣтила она.

Приходила въ ней дѣвушка, съ которою познакомилась она у Лизаветы Ивановны Срѣтенской, Лидія Петровна Курсакова. Изъ разговора маленькой особы съ нашею актрисой мы уже знаемъ о тѣхъ таинственныхъ отношеніяхъ не то любви, не то чего-то иного, быть можетъ, болѣе опаснаго, которыя существовали между этою дѣвушкой и вліятельнымъ въ извѣстныхъ московскихъ кружкахъ, ученымъ юристомъ, котораго звали Мурзинымъ. Ларина, которую она очень интересовала своею молодостью, миловидностью и замѣтною въ ней какою-то нравственною растерянностью, не разъ пыталась вызвать ее на откровенность, съ доброю цѣлью "облегчить ей душу, если возможно". Но Лидія Петровна съ видимымъ страхомъ уклонялась отъ всякаго разговора, въ которомъ могла бы она дать возможность чужому оку заглянуть хоть на мигъ въ душевный тайникъ свой. Она или просто не отвѣчала на иные, казавшіеся ей опасными вопросы Настасьи Дмитріевны, или сжимая ей крѣпко руку, говорила, глядя на нее влажными карими глазами: "Нѣтъ, милая, оставимъ, для васъ не интересно"… Ларина поэтому невольно удивилась, когда однажды, очутившись съ нею вдвоемъ въ зальцѣ Лизаветы Ивановны, молодая знакомая ея сообщила ей торопливымъ тономъ, что имѣетъ до нея "большую, большую просьбу". — "Рада служить вамъ, въ чемъ дѣло?" отвѣтила она ей. — "Вы ѣдете на дняхъ къ себѣ въ деревню, въ ***скій уѣздъ". — "Да, я говорила вамъ". — "Не можете-ли вы" — и голосъ дѣвушки уже чуть не болѣзненно задрожалъ при этомъ, — "взять на себя доставку одного письма…" — "Кому?" "Тутъ написано". Она осторожно вытащила изъ кармана довольно объемистый пакетъ, адресомъ внизъ, и какъ бы не смѣя протянуть его прямо своей собесѣдницѣ: — "Это вы посылаете?" пожелала узнать та, не отрывая отъ нея взгляда. — "Нѣтъ… меня просили"… — "Я знаю, кто", вѣско произнесла Ларина. Дѣвушка вспыхнула по самыя брови; руки ея протянулись впередъ безсознательнымъ, умоляющимъ движеніемъ. — "Я не назову его", успокоительно промолвила Настасья Дмитріевна, — "но не возьму на себя никакого его порученія и, по тому искреннему участію, которое вы мнѣ внушаете, не совѣтую и вамъ, милая"… Она не успѣла договорить: Лидія Курсакова вскинулась однимъ прыжкомъ съ мѣста и, какъ испуганная лань, выбѣжала изъ комнаты.

Непрошенный гость тѣмъ временемъ продолжалъ глядѣть на Ларину своими злыми, полуприщуренными глазами.

— Такъ, значитъ, не имѣю я отъ васъ ничего получить? пропустилъ онъ сквозь зубы.

— Ничего, подтвердила она.

— Значитъ, и письма Володькинаго не получите, объявилъ онъ, подымаясь съ мѣста.

Она вспыхнула даже отъ негодованія:

— Да какое же право имѣете вы не отдавать его мнѣ?

— А такое, что не отдамъ: велѣно въ обмѣнъ; колибъ отъ васъ что получилъ, такъ и я бы вамъ предоставилъ, а какъ отъ васъ ничего нѣтъ, такъ и съ меня требовать вамъ нечего.

Онъ злорадно ухмылялся, видимо потѣшаясь надъ нею. Ее взорвало.

— И не надо! сказала она, вставая въ свою очередь: — прощайте.

Онъ этого никакъ не ожидалъ. "Характеръ — дѣвка!" пронеслось у него въ головѣ.

— На аккомодацію что-ль итти съ вами? пробурчалъ онъ, между тѣмъ какъ она, не глядя на него, направлялась назадъ въ гостиную.

Она пріостановилась на мигъ, полуобернулась.

— Что еще? съ невольною гадливостью уронила она.

Онъ зашипѣлъ отъ злости:

— Да вы, госпожа, съ этимъ вашимъ барскимъ презрѣніемъ не могите глядѣть на меня, потому я, можетъ, еще болѣе всѣхъ васъ, господъ-то, презираю, а окромя того вамъ это и отозваться можетъ…

— Я не боюсь васъ и… и ненавижу! вскликнула Настасья Дмитріевна въ неудержимомъ порывѣ: — вы погубили моего брата, вы заставили его вести преступную… и позорную жизнь, домолвила она какъ бы уже помимо воли.

— Ага, узнали! хихикнулъ онъ опять своимъ противнымъ, язвительнымъ смѣхомъ.

— Да, я вспомнила, я видѣла васъ тогда… Онъ гимназистомъ еще былъ, а вы уже давно взрослый… Вы ловите этихъ простодушныхъ, довѣрчивыхъ мальчиковъ…

— Не ловимъ — сами просились, истины искали, аки елень къ источникамъ воднымъ сами бѣжали ко мнѣ за нею, съ нежданнымъ эмфазомъ и засверкавшимъ взглядомъ возгласилъ онъ, — я имъ и далъ ее… А и сами-то вы не единымъ духомъ развѣ съ братомъ дышали въ ту пору? я вѣдь тоже помню!

— Да! горячо вскликнула она на это, — мы въ тѣ дни истины искали съ Володей, всею душой алкали ея… Мы смущены были нашею жизнью дома, горемъ, непосильными испытаніями; мы ребячески думали, что міръ можетъ быть перестроенъ на началахъ справедливости, общей для всѣхъ и каждаго… не вашими путями, нѣтъ, не тѣмъ, во что уклевли вы его!

— Такъ вотъ вамъ, нате же, читайте! къ немалому ея изумленію, поспѣшно вытаскивая изъ кармана и протягивая ей письмо въ порванной обложкѣ, возразилъ на вспыльчивую рѣчь ея "технологъ":- коли вы отъ истины отвернулись опять въ вашей старой барской лжи, такъ вотъ что вамъ братъ вашъ пишетъ на поученіе ваше.

— Вы прочли его письмо ко мнѣ? негодуя вскливнула она опять.

— Мы прочли, дѣйствительно, подчеркнулъ онъ:- семейныхъ тайнъ для насъ нѣтъ;- открыто и прозрачно какъ стекло должно быть каждое дѣйствіе каждаго, и все обязаны знать высшія партіи… А вы полагали, перебилъ онъ себя, язвительно ухмыляясь еще разъ, — что правительство ваше одно пользуется правомъ перлюстраціи?

Ларина его не слушала болѣе: она вся погрузилась въ чтеніе братнинаго письма.

Это былъ весьма опоздалый отвѣтъ на письмо ея, писанное еще въ прошломъ октябрѣ, послѣ разговора ея о немъ съ Провомъ Ефремовичемъ Сусальцевымъ. Онъ извинялся за этотъ поздній отвѣтъ тѣмъ, что не находилъ до настоящей минуты (письмо его по датѣ отправлено было три недѣли тому назадъ, изъ которыхъ болѣе двухъ, заключила она, пролежало у Мурзина и въ карманѣ "Волка") вѣрнаго случая для доставки его ей "въ собственныя руки", и затѣмъ прямо приступалъ къ главному мотиву ея письма. "Я долженъ быть очень благодаренъ супругу прекрасной госпожи Сусальцевой", иронически писалъ онъ, "съ которымъ не имѣю чести быть знакомымъ, хотя и встрѣчались мы каждый день въ разныхъ мѣстахъ Италіянскаго государства, такъ какъ супруга его не только не сочла нужнымъ познакомить насъ, но и сама не нашла для себя удобнымъ признать во мнѣ единоутробнаго, о чемъ я впрочемъ, какъ ты можешь себѣ представить, сожалѣю мало, а удивляюсь еще менѣе. Удивляюсь болѣе тому, что ты мнѣ пишешь о предложеніи ея мужа. Тебѣ должно быть извѣстно, что я эмигрировалъ изъ кары патріи не для того, чтобы набивать себѣ карманы коммерческими предпріятіями, а чтобы служить честному дѣлу, которому посвятилъ всю жизнь. Убѣжденія мои тебѣ извѣстны, и никакія силы въ мірѣ, ни личныя соображенія не заставятъ меня измѣнить имъ какъ здѣсь, такъ и въ Россіи, куда я могу очень неожиданно для тебя вернуться въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ."

Послѣднія слова эти были два раза подчеркнуты въ подлинникѣ.

— Онъ пишетъ, что, можетъ быть, скоро будетъ въ Россіи! испуганнымъ голосомъ воскликнула Настасья Дмитріевна, дойдя до этого мѣста.

— Вызовутъ, такъ само собой вернется, повелъ на это плечомъ "технологъ".

— "Вызовутъ!"… Кто?

Онъ поглядѣлъ на нее сверху внизъ:

— Извѣстно, кто: мы.

— Для чего, на что онъ нуженъ вамъ?

— Ну, ужь это дѣло не ваше!

Она поледенѣла вся; ей ясно представилось, что они могутъ вызвать его лишь для какого-нибудь темнаго, "ужаснаго" дѣла. Рыданіе сперлось въ ея горлѣ.

— Уходите, довольно! махнула она ему отчаяннымъ движеніемъ.

— Это съ чего вы? хрипло спросилъ онъ, насупившись и кусая губы.

— Оставьте вы его, пощадите! растерянно вырвалось у нея.

— Эхъ вы! гражданскаго-то чувства ни на грошъ не осталось! Поганый, узкій эгоизмъ семейнаго курятника… А вѣдь изъ васъ, пожалуй, могъ бы толкъ выйти, добавилъ онъ чрезъ мигъ, какъ бы съ сожалѣніемъ окидывая ее новымъ взглядомъ.

Она какъ бы встряхнулась вся отъ этихъ словъ.

— Довольно, я вамъ сказала, перебила она его:- мнѣ говорить съ вами болѣе не о чемъ.

— И мнѣ-то болѣе нечего съ вами толковать, высокомѣрно возразилъ онъ, — а только вотъ что: болтать о томъ, что я въ вамъ сюда приходилъ, я вамъ не совѣтую.

— Я отъ васъ совѣтовъ никакихъ принимать не намѣрена и ни къ чему не обязываюсь.

— Ну, это вы лжете, самоувѣренно и дерзко отрубилъ онъ, — потому знаете, что у насъ по Моисееву закону: око за око, зубъ за зубъ; за себя не боитесь, такъ вѣдь руки у насъ длинныя, до Володьки достанутъ.

И такъ дѣйствительно безпощадно-страшно сверкнулъ пристально остановившійся на ней взглядъ его при этомъ, что слова замерли въ ея горлѣ и вѣки сожмурились во мгновенномъ, нервномъ испугѣ, побороть который въ эту минуту была она не въ силахъ.

Когда открыла она ихъ опять, "Волка" уже не было въ комнатѣ.

IX

"Волкъ", выходя отъ Настасьи Дмитріевны, походилъ дѣйствительно на того звѣря, названіемъ котораго окрещенъ былъ въ обществѣ своихъ единомышленниковъ. Онъ весь, словно ощетинясь и сверкая запламенѣвшими глазами, быстро шагалъ по пыльной дорогѣ, направляясь обратно ко Всесвятскому по тому же образу пѣшаго хожденія, по которому пришелъ и оттуда въ Юрьево. Десяти, пятнадцативерстные переходы были шуточнымъ времяпровожденіемъ для человѣка, исходившаго сотни такихъ верстъ по Забайкальскимъ вершинамъ и низямъ, въ пору бѣгства его съ каторги. Онъ воспользовался сегодня отлучкой дня на два по заводскимъ дѣламъ начальника своего, Владиміра Христіановича Пеца, въ Москву и, выйдя изъ села съ палочной въ рукѣ какъ бы для прогулки, отмахалъ въ три часа разстояніе, которое мужицкая лошадь едва успѣла бы пробѣжать своею мелкою рысцой за это время. Неутомимъ былъ "Водкъ" и тѣломъ, и вѣчною кипѣнью своего духа. Но духъ этотъ былъ возмущенъ въ настоящее время перенесенной имъ сейчасъ "неудачей". Онъ никакъ не ожидалъ, что будетъ возвращаться "отъ этой особы" ни съ чѣмъ. Ему въ Москвѣ, откуда отправлялся онъ съ извѣстною намъ карточкой Мурзина къ Троженкову, было "положительно" сказано, что онъ "въ весьма непродолжительномъ времени получитъ извѣстныя инструкціи и деньги чрезъ эту самую особу, имѣвшую ѣхать въ ту мѣстность". Онъ зналъ особу эту издавна, зналъ за сестру "Володьки" Буйносова, "выученика" своего въ "дѣлѣ революціи", и которая въ "тѣ дни" единомыслила съ братомъ во многомъ, а теперь, полагалъ онъ, послѣ ссылки этого любезнаго ей брата, и "совсѣмъ, должно быть, готова, — не даромъ же состояла она", по соображенію его, "въ кружкѣ такого человѣка, какъ Мурзинъ"… И вдругъ — "осѣчка": никакихъ инструкцій", и не своя, а врагъ — прямой врагъ, и къ тому же "характеръ", съ которымъ ничего не подѣлаешь (онъ былъ слишкомъ опытенъ въ практикѣ борьбы съ чужою волей, чтобы не понять сразу, съ кѣмъ приходилось ему имѣть дѣло). Онъ и не пытался, какъ мы видѣли, переубѣждать, ни даже вовлечь ее въ серьезное разсужденіе; "плюнулъ и ушелъ", говорилъ онъ себѣ теперь фигурально, "зарубивъ ей только на память, что руки у нихъ длинны и что, въ случае чего, не сдобровать ни ей, ни Володькѣ". "И придушимъ, коли что", бормоталъ онъ на-ходу сквозь судорожно стиснутые зубы. Но въ груди его шевелилось и что-то другое, похожее на безпокойство. Онъ былъ не доволенъ и Мурзинымъ, и собою… "Какъ же такъ, зря, прямо указать, что вотъ такая-то передастъ тебѣ… А она вонъ что за тварь выходитъ… И теперь она меня съ лица признала, и чортъ ее еще знаетъ, не способна-ли она дѣйствительно"… "Волкъ" не договаривалъ и нервно надувалъ щеки. "И никакого извѣщенія ни изъ Москвы, ни изъ Питера, оставаться, аль махнуть въ Кіевъ, на свиданіе съ тамошними, какъ было о томъ предположеніе. Деньги теперь есть, какъ бы опять на слѣдъ свой жандармовъ не навести… Нѣтъ хуже, какъ вотъ такъ, Иваномъ Царевичемъ, на перепутьи стоять, вправо аль влѣво итти — не знать, а настоящее дѣло, можетъ, въ это самое время у тебя изъ рукъ выплыло". "Волкъ" былъ въ нѣкоторомъ родѣ романтикъ этого своего дѣла. Оно влекло, обнимало, поглощало его всего этою своею именно романическою стороной, мрачною поэзіей подпольнаго житья, безпрерывнымъ напряженіемъ нервовъ въ безпрерывной битвѣ за существованіе, блаженными минутами только-что избѣгнутой смертельной опасности и торжества изощренныхъ обмановъ надъ вражьими предосторожностями и розысками. Онъ въ самыхъ неуспѣхахъ партіи почерпалъ каждый разъ новую бодрость, находилъ новые поводы къ убѣжденію себя и товарищей въ неминуемости ея ближайшей побѣды, умѣя съ какою-то особою проницательностью отыскивать Ахиллесову пяту противника и изобрѣтать новые виды и способы предпріятій, направленныхъ противъ него. Въ партіи, или, говоря вѣрнѣе, въ средѣ высшихъ руководителей ея, столько же цѣнили эти неотъемлемыя качества "Волва", сколько боялись безграничной дерзости его замысловъ, въ ту пору еще казавшихся слишкомъ смѣлыми "многимъ". Онъ почитался "ничѣмъ не замѣнимымъ орудіемъ", но "господиномъ о двухъ головахъ, бьющимъ слишкомъ на рискъ", а потому до самаго sanctum sanctorum революціоннаго дѣла онъ не допускался. Тотъ таинственный Далай-Лама, въ рукахъ котораго, по догадкамъ "Волка", должны были сходиться въ одинъ узелъ всѣ раскинутыя по Россіи нити "движенія", оставался ему неизвѣстенъ, какъ не извѣстенъ былъ тѣмъ пѣшкамъ, которыми самъ "Волкъ" самовластно двигалъ, личный персоналъ того загадочнаго "исполнительнаго комитета", во имя котораго командовалъ "Волкъ"… Его до болѣзненности развитое самолюбіе и алчность ко власти мирились не легко съ тою оппозиціей, которую нерѣдко встрѣчали его предложенія у лицъ, занимавшихъ равное съ нимъ положеніе въ революціонной іерархіи, и которую объяснялъ онъ "несомнѣннымъ"-де вліяніемъ этого высшаго для нихъ, а ему невѣдомаго и ненавистнаго уже поэтому авторитета; онъ и дѣйствовалъ, гдѣ могъ, на свой страхъ, не совѣтуясь съ другими и пользуясь лично имѣющимися у него подъ руками средствами и подначальною ему группой чистыхъ "анархистовъ". Въ замыслѣ и подготовленіи покушенія 2 апрѣля онъ игралъ значительную роль, успѣвъ съ замѣчательною обдуманностью замести слѣды свои настолько, что дѣйствительное участіе его въ немъ осталось не только не доказаннымъ, но даже проблематическимъ для производившагося по этому дѣлу въ то время слѣдствія. Обстоятельство это объяснялось главнымъ образомъ тѣмъ, что настоящее имя "Волка", то, подъ которымъ судился онъ и осужденъ былъ въ процессѣ ста девяноста трехъ, не значилось болѣе въ судебно-полицейскихъ спискахъ политическихъ преступниковъ. Онъ помѣченъ былъ тамъ утонувшимъ въ одномъ изъ притоковъ Ангары во время бѣгства съ завода, на которомъ долженъ былъ отбыть назначенный ему судомъ срокъ каторги, чему основаніемъ послужило полученное отъ сибирскаго начальства донесеніе съ обстоятельнымъ изложеніемъ подробностей этого случая и законно засвидѣтельствованными показаніями двухъ Бурятъ и какого-то казака, представившихъ даже выброшенную на берегъ теченіемъ шапку бѣжавшаго, послѣ того какъ самъ-де въ виду ихъ, свидѣтелей, преслѣдовавшихъ его, "пошелъ ключомъ ко дну, не доплывъ и до половины рѣки". Насколько при этихъ показаніяхъ обманывали, или сами обмануты были помянутые свидѣтели — вопросъ, на которомъ мы останавливаться не станемъ. Но законно засвидѣтельствованный фактъ смерти извѣстнаго по Жихаревскому процессу революціонера отнималъ естественнымъ образомъ у слѣдователей всякій поводъ узнать его въ лицѣ, промелькнувшемъ накъ-то сбоку въ разслѣдованіи настоящаго преступнаго дѣла. "Волкъ" былъ для нихъ лицо новое, безъ живаго образа, съ неизвѣстнымъ прошлымъ, на которомъ можно было бы построить какую-нибудь близкую къ истинѣ гипотезу для уразумѣнія степени его личнаго участія въ преступленіи. Онъ могъ поэтому безъ особенныхъ затрудненій выбыть изъ Петербурга и найти въ Москвѣ указаніе, куда итти дальше для исчезновенія и вовсе на время съ "главной арены движенія"… У Троженкова, какъ намъ извѣстно, узналъ онъ о заводѣ во Всесвятскомъ и о владѣющемъ онымъ "магнатѣ", и весьма основательно разсудилъ, что надежнѣйшее на нужное ему время отдыха убѣжище можетъ онъ найти подъ кровомъ этого "аристократа", подъ которымъ "менѣе всего", конечно, станутъ искать его "шпіоны".

Въ разсчетѣ своемъ "Волкъ" не ошибся и мирно проживалъ уже третью недѣлю подъ крыломъ Владиміра Христіановича Пеца, занимаясь немудренымъ дѣломъ заводской переписки, трапезуя здорово и сытно и внушая возрастающее съ каждымъ днемъ довѣріе ближайшему начальнику своему тѣмъ усердіемъ и "безотвѣтностью", съ которыми онъ велъ свое письменное дѣло и исполнялъ кое-какія порученія, которыя давались ему собственно по заводу… На заводѣ онъ близко присматривался и прислушивался въ нравамъ, настроенію и сужденіямъ рабочихъ — и со свойственною ему сообразительностью смекнулъ съ первыхъ же разовъ, что "никакой пропаганды" тутъ вести нельзя. Рабочимъ было слишкомъ жить хорошо при тѣхъ "Лассалевскихъ" порядкахъ, какъ выразилась когда-то Настасья Дмитріевна Буйносова Владиміру Христіановичу [84], которые введены были въ заводское положеніе Всесвятскаго, чтобъ оставалась малѣйшая надежда возбудить среди нихъ смуту. Да "Волкъ" и не думалъ о "пропагандѣ". Онъ одинъ изъ первыхъ въ партіи уразумѣлъ ложь и тщету хожденія въ народъ и давно обозвалъ ее "идилліей тупоголовыхъ барановъ". "Не съ того конца, по-дурацки начато", проповѣдывалъ онъ своимъ: "бей по головѣ, и во имя ея же веди массы къ анархіи"… Не даромъ же Володя Буйносовъ, послушный ученикъ его, еще до ссылки ихъ обоихъ говорилъ сестрѣ, что Русскій народъ можно поднять только "изъ-за царя, а не противъ царя"… [85] "Волкъ" поэтому внимательно выслѣживалъ то впечатлѣніе, какое недавнее покушеніе на жизнь "Государя-освободителя" должно было произвести на это многочисленное и почти все грамотное, слѣдовательно "болѣе развитое", заводское населеніе. Но случаевъ разговаривать съ нимъ представлялось ему мало: на работѣ каждому было не до болтовни. А на "откровенныя бесѣды" въ кабакѣ разсчитывать было нечего, такъ какъ и кабаковъ-то ни одного верстъ на пять кругомъ "Троекуровскаго царства" не существовало. Оставались одни воскресные дни, въ которые имѣлась возможность, прогуливаясь вечеркомъ по ближайшимъ деревнямъ, присѣсть на заваленкѣ въ "калякающимъ старикамъ" и мало-по-малу навести искусно разговоръ на желанную тему.

Такъ и удалось сдѣлать на дняхъ "Волку", но воспоминаніе объ этой недавней его бесѣдѣ съ "мужичьемъ", рядомъ съ тѣмъ, что онъ только-что вынесъ изъ разговора съ Лариной, усиливало еще въ немъ теперь то "сознаніе неудачи" и назойливое какое-то чувство безпокойства, съ которыми возвращался онъ во Всесвятсвое.

Онъ шелъ быстрымъ, гимнастическимъ шагомъ, глядя себѣ подъ ноги, весь погруженный въ невеселыя размышленія.

Шумъ мчавшагося за нимъ по дорогѣ экипажа заставилъ его первымъ, безсознательнымъ движеніемъ кинуться въ сторону за кусты, мимо которыхъ, рядомъ съ дорогой, лежала протоптанная пѣшеходами тропинка, и, уже скрытый этими кустами, глянулъ онъ на перегонявшую его коляску четверкой, въ которой, глубоко задумавшись въ свою очередь и прямо глядя предъ собою изъ-за опущенной вуали, ѣхала по одному съ нимъ направленію сестра "Володьки Буйносова".

"У, проклятое барское отродье"! пробурчалъ ей "Волкъ" во слѣдъ съ невыразимою ненавистью.

Былъ уже часъ осьмой на исходѣ. Экипажъ Лариной давно перегналъ его. Вотъ и послѣдняя, верстахъ въ двухъ отъ Всесвятскаго, лежащая на пути его деревня Бужарово. Онъ зашагалъ по длинной, единственной улицѣ ея, заворачивавшей крутымъ поворотомъ къ мосту, перекинутому черезъ протекавшую тутъ грязную рѣчку, и, очутившись за этимъ колѣномъ ея, остановился внезапно подъ инстинктивнымъ впечатлѣніемъ какой-то сразу почуянной имъ опасности.

У крайней, тотчасъ имъ узнанной, большой чистой избы, на приставленной къ стѣнѣ скамейкѣ сидѣлъ его патронъ, "генералъ", а рядомъ съ нимъ длиннобородый, сѣдой какъ лунь старикъ, котораго "Волкъ" точно такъ же узналъ, — хозяинъ этой избы. Уложивъ руки на колѣни и обернувъ опущенную голову къ своему собесѣднику, онъ повидимому передавалъ ему нѣчто, чему тотъ внималъ, не отрываясь отъ него взглядомъ. Расположившіеся по другой сторонѣ улицы нѣсколько человѣкъ пожилыхъ крестьянъ слѣдили оттуда съ замѣтнымъ любопытствомъ за этимъ разговоромъ, представлявшимъ для нихъ, надо было полагать, какой-то особый интересъ. Одинъ изъ нихъ держалъ подъ уздцы красиваго караковаго иноходца, впряженнаго въ легкій кабріолетъ, въ которомъ очевидно пріѣхалъ сюда " генералъ".

Первымъ, такимъ же инстинктивнымъ побужденіемъ "Волка" было — бѣжать. Но онъ былъ слишкомъ опытенъ и властенъ надъ собою, чтобы отдаться этому первому движенію. Бѣжать приходилось бы по той же улицѣ, впередъ или назадъ, на-виду у всѣхъ… Къ тому же тутъ лошадь: "нагонитъ, сшибетъ сразу. А тутъ, можетъ, и вовсе не о томъ"… пронеслось и не досказалось въ его мозгу.

— Да вотъ этотъ самый человѣкъ и есть, громко проговорилъ въ эту минуту сѣдой старикъ, увидавъ его первый своими зоркими мужицкими глазами, выпрямилъ свою согбенную спину и указалъ на него быстро протянувшимся въ сторону подходившаго пальцемъ.

Троекуровъ такъ же быстро обернулся на него.

Будто только ожидая этого, группа любопытствовавшихъ двинулась къ нимъ стѣной чрезъ улицу.

"Волкъ", какъ бы не слыхавъ сказаннаго и не обращая ни на кого вниманія, зашагалъ опять впередъ, небрежно помахивая палочкой.

Но пройти мимо самого "генерала" и притвориться, что не замѣтилъ его или не узналъ, было бы черезчуръ "нелѣпо", разсудилъ онъ, и, не доходя шаговъ пяти до Бориса Васильевича, снялъ шляпу, не замедляя шага и прищуриваясь какимъ-то невольнымъ морганіемъ вѣкъ на лѣсную чащу, зеленѣвшую по другую сторону моста, къ которому направлялся онъ.

— Пожалуйте сюда! услыхалъ онъ повелительный голосъ.

Онъ остановился, поводя глазами съ видомъ человѣка не увѣреннаго, что кличутъ именно его.

— Подойдите, я васъ зову, повторилъ Троекуровъ.

"Волкъ" двинулся еще на шагъ, поднося опять руку къ шляпѣ.

— Вы состоите у Владиміра Христіановича въ конторѣ въ должности письмоводителя?

— Такъ точно, отвѣтилъ онъ, какъ бы съ нѣкоторымъ удивленіемъ: ты, молъ, знаешь, такъ зачѣмъ спрашивать?

— Фамилія ваша Бобруйскій?

— Бобруйскій.

"Генералъ" обернулся къ старику:

— Онъ?

— Самый онъ и есть, какъ сказывалъ тебѣ, ваше превосходительство. Не одинъ я, вотъ сосѣдей спроси, указалъ старикъ на подошедшихъ крестьянъ, — всѣ тутъ слыхали, какъ онъ этто ономнясь расписывалъ.

— Чаво это?

— А на счетъ того самаго, что господа быдто на Царя убивцу выслали.

— Такъ, такъ, знамо тотъ самый. Безпремѣнно, баитъ, господское это дѣло, потому некому какъ имъ… Батюшка-Царь народъ изъ-подъ земли вырылъ, всѣмъ трактъ показалъ, землей одѣлилъ, такъ за эвто, молъ, самое господа извести его хотятъ, милостивца нашего, загалдѣли крестьяне.

Приземистый, кривой мужиченко подползъ подъ самое ухо Бориса Васильевича:

— Смутьянъ, ваше превосходительсгво баринъ, возмущалъ насъ поистинѣ!…

— Можетъ, самъ онъ изъ ихнихъ, изъ эвтихъ самыхъ некудашевъ, пробасилъ другой, взирая на "Волка" съ лютымъ лицомъ и неестественно вытягивая шею въ его сторону.

— Хорошо, вымолвилъ Борисъ Васильевичъ своимъ властнымъ голосомъ, подымаясь со скамьи:- не откажетесь подтвердить это, коли спросятъ васъ?

— Это, тоись, это же, батюшка?

— Исправникъ, слѣдователь, все равно, кому требоваться будетъ.

Крестьяне не успѣли отвѣтить. "Волкъ" браво выступилъ впередъ.

— Что это вы показывать будете? спросилъ онъ, поводя кругомъ искривившимися злымъ пламенемъ глазами.

Крестьяне какъ бы смутились на мигъ и подались назадъ, не отвѣчая.

— Чаво вы, испужались что-ли? выговорилъ укорительно все такъ же оставшійся сидѣть на скамьѣ старикъ:- при васъ говорилъ, сами сейчасъ предъ генераломъ показывали.

— Да что я говорилъ, дурачье? принялся вдругъ смѣяться "Волкъ", — сами болтали: "Баютъ, говорили, что царя господа извести хотятъ", — а я вамъ на это: "И я, говорю, слыхалъ, да только мало-ли что люди врутъ"…

— Нѣ… неправда твоя… Самъ объ этомъ зачалъ. Доподлинно сказывалъ, что господа… И про присягательную господчину тоже, и про все прочее таковое… заголосили кругомъ.

— Врете вы, олухи! протестовалъ со своей стороны обвиняемый.

— Подай, братъ, сюда лошадь! крикнулъ Троекуровъ державшему ее. — Вы во Всесвятское шли? обернулся онъ къ "Волву".

— Домой, пробормоталъ неувѣреннымъ голосомъ тотъ.

— Такъ я васъ довезу. Садитесь.

— Къ чему-жь это? я и самъ дойду… Для чего вамъ безпокоиться, ваше превосходительство! поспѣшилъ онъ принять тонъ, имѣвшій соотвѣтствовать подначальному положенію его относительно "патрона".

— Садитесь, говорю вамъ! повторилъ Борисъ Васильевичъ тономъ, въ свою очередь не допускавшимъ возраженія.

"Волкъ" быстрымъ взглядомъ обѣжалъ еще разъ окружавшихъ и молча вскочилъ въ кабріолетъ.

Троекуровъ сѣлъ подлѣ него, подобралъ вожжи.

— Пусти, спасибо!

Крестьянинъ, державшій лошадь подъ уздцы, отошелъ въ сторону.

— Прощай, Капитонъ… Сиди, сиди, ноги у тебя плохи! крикнулъ онъ владѣльцу избы, пытавшемуся подняться съ мѣста на прощаніе съ бариномъ, "генераломъ".

— До свиданія, ребята!

— До свиданія, батюшка, ваше превосходительство, счастливо оставаться! зазвучали хоромъ голоса^ закивали усердно крестьянскіе бороды и затылки.

Добрый конь понесся, плавно перебирая ногами. Мостоныя бревна гулко задрожали подъ ними… Дорога пошла лѣсомъ.

— Я, ваше превосходительство, заговорилъ вдругъ Бобруйскій, — никакъ не могу понять смысла того, что сейчасъ тутъ произошло. Я въ чемъ-то будто обвиняюсь, между тѣмъ какъ…

— Я съ вами не говорю, не далъ ему продолжать Борисъ Васильевичъ.

Онъ не глядѣлъ на него и правилъ, рачительно сдерживая иноходца на рытвинахъ и колеяхъ плохой лѣсной дороги.

"Задушить тутъ тебя сразу, а самъ въ лѣсъ"… промелькнуло опять въ мозгу "Волка". Но онъ тутъ же машинально дернулъ плечомъ и погрузился въ размышленія. "Попался, да не совсѣмъ еще. Разсчитаетъ, само собою, бѣда не большая: на первое время у этого Троженкова схорониться можно, а тамъ увидимъ… Вотъ если полиціи выдать думаетъ, такъ тутъ опять вопросъ: къ чему придраться могутъ? Разговоръ съ крестьянами — ерунда; на томъ и стоять буду, что они же говорили, а я только то и сказалъ, что дѣйствительно уже объ этомъ слышалъ, но что это, молъ, однѣ людскія враки".

И "Волкъ" съ проясненнымъ уже челомъ глянулъ искоса на сидѣвшаго рядомъ съ нимъ "генерала"… "Безстрашный тоже!" промолвилъ онъ мысленно, съ какою-то странною смѣсью одобренія и прирожденнаго чувства ненависти къ "барской породѣ" взирая на невозмутимо спокойный обликъ этого "господина", которому очевидно и въ голову не приходило, что помѣщавшійся рядомъ съ нимъ человѣкъ не обинуясь задушилъ бы его тутъ же, въ этомъ лѣсномъ безлюдьи, еслибъ это дѣйствительно понадобилось ему въ эту минуту.

Изъ-за деревьевъ мелькнули красныя стѣны и высокая дымящаяся труба завода Всесвятскаго, и кабріолетъ, огибая его, подкатилъ ко крыльцу небольшаго флигеля, служившаго помѣщеніемъ Владиміру Христіановичу Пецу. На крыльцѣ его, съ сигарой въ зубахъ, сидѣлъ кто-то, одѣтый въ полицейскій мундиръ, видъ котораго заставилъ "Волка" безсознательно сморщиться. "Вотъ оно что, ждалъ меня, чортъ!… Обыскъ, знать, произвелъ ужь", сообразилъ онъ тотчасъ же — и тутъ же усмѣхнулся: "да найти-то ничего не нашелъ".

Онъ угадалъ не совсѣмъ вѣрно.

— Вотъ господинъ Бобруйскій, проговорилъ Борисъ Васильевичъ, кидая вожжи выбѣжавшему на стукъ его кабріолета слугѣ управляющаго и подымаясь по ступенькамъ крыльца въ исправнику.

Тотъ приложилъ учтиво руку къ фуражкѣ въ знавъ благодарности и, не теряя времени, обратился къ "Волку":

— Господинъ Бобруйскій, такъ?

— Сказали вамъ сейчасъ! грубо вырвалось у того въ первую, минуту.

— Состоите здѣсь письмоводителемъ въ конторѣ? продолжалъ исправникъ совершенно спокойно.

— Состою.

— Давно?

— Третья недѣля будетъ.

— Паспортъ имѣете?

— Безъ того не приняли бы, полагаю, уже какъ бы шутливо и спокойнымъ, въ свою очередь, тономъ возразилъ спрашиваемый.

— Гдѣ онъ?

— Взятъ отъ меня, какъ водится, управляющимъ здѣшнимъ, господиномъ Пецомъ.

— Онъ, къ сожалѣнію, въ Москву уѣхалъ дня на два, сказалъ на это Троекуровъ.

— Все равно-съ, ваше превосходительство, улыбнулся "Волкъ", — поспортъ я сейчасъ могу предоставить, потому онъ у меня же со всѣми прочими въ конторскомъ шкапу.

Исправникъ и Борисъ Васильевичъ невольно переглянулись: "что у такихъ людей всегда паспорты въ порядкѣ, само собою разумѣется", пронеслось у обоихъ ихъ въ мысли.

— Я васъ попрошу, отнесся опять исправникъ къ "письмоводителю", — провести меня въ занимаемое вами здѣсь помѣщеніе.

— Сдѣлайте милость.

И онъ, повернувшись, зашагалъ къ заводу, гдѣ въ особомъ флигелѣ для служащихъ отведена была ему комната.

Исправникъ и Троекуровъ пошли за нимъ.

Навстрѣчу имъ попался шедшій изъ своей школы учитель Молотковъ съ однимъ изъ механиковъ завода.

— Я попрошу васъ, сказалъ имъ Борисъ Васильевичъ, — послѣдовать за господиномъ исправникомъ; ему нужны будутъ понятые люди. добавилъ онъ, чуть-чуть усмѣхаясь, и кивнувъ имъ, направился къ себѣ въ домъ.

Проворный отставной служивый, состоявшій сторожемъ по корридору, на который, въ числѣ другихъ, выходила комната, занимаемая Бобруйскимъ, поспѣшно отворилъ ее имѣвшимся у него двойнымъ ключомъ. Въ ней, кромѣ мебели и бѣлья, съ которыми отдавались эти помѣщенія подъ жительство всѣхъ служащихъ на заводѣ должностныхъ лицъ, не оказалось на первый взглядъ ни одного предмета, принадлежащаго лично постояльцу ея, ни платья, ни сапоговъ, ниже чего-либо иного.

— Что же вашего тутъ есть? спросилъ у него невольно исправникъ.

Бобруйскій засмѣялся.

— Что на мнѣ видите, подчеркнулъ онъ, — то и есть.

— Дѣвствительно, что ничего у нихъ нѣту, ваше вскородіе, окромя что на себѣ, да перемѣны одной изъ бѣлья, счелъ нужнымъ подтвердить сторожъ, отворяя на обѣ половинки вдѣланный въ стѣнѣ шкапъ, въ которомъ "дѣвствительно" оказалась одна свѣже вымытая ситцевая рубаха съ косымъ воротомъ. — Сакъ-вояжъ былъ съ ними такой махонькій, какъ они прибыли къ намъ, а больше ничего и не видалъ я у нихъ.

На лицѣ учителя Молоткова выразилось чувство какой-то щемящей жалости къ "несчастному: "

— Я слышалъ точно отъ Владиміра Христіановича Пеца, что господинъ Бобруйскій явился къ нему въ крайней нуждѣ, съ тѣмъ, что имѣлъ на тѣлѣ… и даже сутки не ѣвши.

Лицо исправника осталось безстрастнымъ.

— Гдѣ вашъ этотъ сакъ-вояжъ? спросилъ онъ.

— Можете полюбопытствовать, ухмыльнулся еще разъ Бобруйскій, шагнувъ къ кровати и вытаскивая изъ-подъ лежавшей на ней подушки подержаную до ветхости кожаную сумку съ плохо державшимся на ней мѣднымъ ободочномъ замка, который онъ тотчасъ же и раскрылъ на обѣ стороны. Въ ней оказалось нѣсколько мѣдныхъ пятаковъ и десятокъ папиросъ, завернутыхъ въ оборванный кусокъ газетнаго листка, на оголовкѣ котораго въ глаза исправника тотчасъ метнулся день его выхода: 3 апрѣля 1879 года.

Онъ быстро и зорко взглянулъ въ лицо "письмоводителю". "Что взялъ!" прочелъ онъ какъ-то инстинктивно на этомъ лицѣ.

Исправникъ тутъ же опустилъ глаза на высокіе, забрызганные грязью сапоги "Волка".

— Я попросилъ бы васъ разуться, сказалъ онъ.

Всклокоченная голова Бобруйскаго вскинулась вверхъ неудержимымъ движеніемъ:

— Это вамъ на что же?

— Я васъ попрошу исполнить мое требованіе, медленно, но съ неотразимою настойчивостью произнесъ тотъ.

— Да что вы меня въ воровствѣ какомъ подозрѣваете! вскликнулъ тотъ, сверкая глазами.

— Сапоги долой, говорятъ вамъ!

Дикая натура "Волка" не выдержала. Быстрымъ, мгновеннымъ движеніемъ запустилъ онъ руку въ сапогъ подъ сгибъ голени… Что-то блестящее, металлическое сверкнуло въ немъ — и тутъ же звякнуло на полъ, выбитое кулакомъ кинувшагося на него сторожа.

— А-а, револьверъ, такъ и надо было ожидать, невозмутимо проговорилъ исправникъ.

— Разувайтесь, господинъ, коли сказываютъ, говорилъ между тѣмъ бравый служивый, стискивая "для предосторожности" кисть руки Бобруйскаго до боли.

Механикъ, вошедшій съ Молотковымъ, шагнулъ къ нему въ свою очередь, видимо возмущенный оказавшимся въ сапогѣ револьверомъ и готовый со своей стороны воспрепятствовать всякой дальнѣйшей попыткѣ виновнаго къ сопротивленію.

— Это не законно, я протестую! хрипѣлъ въ бѣшеномъ сознаніи своего безсилія тотъ.

— Выворачивай! скомандовалъ коротко исправникъ сторожу, между тѣмъ какъ Молотковъ, волнуемый самыми противоположными чувствами жалости, негодованія, брезгливости, отворачивался морщась къ окну.

— Пакетъ какой-то, ваше вскороліе! вскликнулъ сторожъ, отворотивъ голенище и запуская руку до локтя въ глубь одного изъ сапоговъ: — деньги, стало быть, доложилъ онъ тутъ же, вытаскивая оттуда и протягивая исправнику пачку ассигнацій, обернутую въ порванный лоскутъ носоваго платка.

Исправникъ взялъ ихъ и, обернувшись въ Молоткову:

— Не потрудитесь-ли пересчитать? сказалъ онъ, кидая пакетъ на близъ стоявшій столъ.

Молодой учитель, съ замѣтнымъ отвращеніемъ перекидывая ассигнаціи ногтемъ указательнаго пальца, перечелъ ихъ.

— Четыреста семьдесятъ пять рублей, выговорилъ онъ тихо и какъ бы чрезъ силу.

— Это ваши деньги? отнесся исправникъ къ Бобруйскому.

— Значитъ мои, коли у меня нашли, отрѣзалъ грубо тотъ.

— Это не резонъ, чуть-чуть усмѣхнулся исправникъ: — сейчасъ было заявлено, что вы пришли сюда "въ большой нуждѣ" и даже голодный.

— А съ тѣхъ поръ я могъ и получить, почемъ вы знаете!..

— Бумажка какая-сь, доложилъ въ это время сторожъ, шарившій въ другомъ сапогѣ.

— Покажи!

— Это былъ обрывокъ какого-то, наполовину вылинявшаго письма, нѣкоторыя строки котораго можно было однако прочесть безъ затрудненія. Затрудненіе, какъ могъ тотчасъ же въ этомъ убѣдиться исправникъ, заключалось въ ихъ содержаніи: онѣ не представляли никакого смысла и походили на какой-то безсвязный подборъ словъ, какія пишутся иной разъ для пробы новаго пера. "Шифръ", сказалъ онъ себѣ мысленно.

— Больше ничего? спросилъ онъ опять у сторожа.

— Ничего, а ни-ни, ваше вскородіе, отвѣтилъ тотъ, захватывая сапоги за подошвы и встряхивая ихъ, обернувъ голенищами 'внизъ.

— Позволите обуть, значитъ, опять? иронически и съ полнымъ уже хладнокровіемъ спросилъ "письмоводитель".

— Можете… А затѣмъ попрошу васъ передать мнѣ вашъ паспортъ:- вы говорили, что онъ у васъ гдѣ-то въ шкапу.

— Въ конторѣ, точно такъ… Могу свободно итти, или почтете сперва нужнымъ связать мнѣ руки назадъ, какъ мазурику? спросилъ "Волкъ" тѣмъ же хладнокровно глумящимся тономъ.

— Мы пойдемъ за вами, отвѣтилъ на это просто исправникъ, давая ему этимъ понять, что не считаетъ нужнымъ принимать съ нимъ какія-либо "экстраординарныя мѣры".

Слухъ объ "обыскѣ у письмоводителя" успѣлъ уже между тѣмъ разнестись по всему заводу. Цѣлая толпа набралась въ корридоръ, тѣснилась у дверей комнаты….

— Позвольте пройти, господа, говорилъ исправникъ, выходя изъ нея вслѣдъ за Бобруйскимъ, — и ничего любопытнаго нѣтъ, я попросилъ бы васъ разойтись.

Оттѣснились, но не послушались, и вся толпа длиннымъ хвостомъ потянула за направлявшимися въ контору лицами.

Извѣстное уже намъ свидѣтельство, выданное изъ Технологическаго Института бывшему студенту Бобруйскому, оказалось дѣйствительно въ шкапу въ числѣ конторскихъ бумагъ.

— Хорошо-съ, сказалъ исправникъ, укладывая его въ карманъ:- я попрошу васъ подождать меня здѣсь минуту.

— А мои деньги! вскликнулъ "письмоводитель".

— Онѣ будутъ переданы мною здѣшнему владѣльцу и, если окажутся дѣйствительно вашими, будутъ возвращены вамъ въ свое время.

— Это когда же, то-есть? крикнулъ "Волкъ".

Исправникъ не отвѣчалъ, обвелъ глазами комнату съ набившимся въ нее народомъ и вышелъ, направляясь къ дому. "Волкъ" въ свою очередь довелъ вокругъ себя взглядомъ звѣря, попавшагося въ клѣтку. "Уйти нельзя", это было для него ясно. Онъ презрительно ухмыльнулся; опустился на стулъ и, обернувшись на Молоткова:

— Папироску можете дать? уронилъ онъ высокомѣрно, будто одолжая его этимъ обращеніемъ къ нему.

Тотъ молча, стараясь не глядѣть на него, протянулъ ему свой портъ-сигаръ…

— Владиміра Христіановича нѣтъ, и я не могу сказать навѣрное, отвѣчалъ Троекуровъ на сообщеніе зашедшаго къ нему для этого исправника о результатахъ обыска, — но заранѣе поклясться готовъ, что найденныя вами деньги не похищены у насъ. Эти люди подкапываются подъ казначейства, но не таскаютъ платковъ изъ кармана. Во всякомъ случаѣ вопросъ о воровствѣ слѣдуетъ, мнѣ кажется, вовсе устранить. Онъ пришелъ сюда съ этими деньгами…

— И я то же думаю, кивнулъ утвердительно исправникъ.

— А нужда и голодъ пущены были въ дѣло въ виду разжалобить моего добраго Пеца. Надо было ему усѣсться тутъ, найти надежный центръ, откуда могъ бы онъ раскинуть свою паутину…

— И не глупо придумано, усмѣхнулся его собесѣдникъ:- если его ищутъ, такъ менѣе всего, разсчитывалъ онъ, сунутся сюда…

— Во владѣнія такого извѣстнаго ретрограда, какъ вашъ покорный слуга, усмѣхнулся слегка Борисъ Васильевичъ:- это вѣрно. И дѣйствительно могъ бы онъ прожить здѣсь долго въ полной безопасности: мой добрякъ Пецъ въ восхищеніи былъ отъ его исправности и скромности. Да натура не выдержала, языка сдержать не могъ.

Троекуровъ передалъ о показаніи крестьянъ и о предварительномъ разговорѣ своемъ со старикомъ Капитономъ, умнымъ и степеннымъ домохозяиномъ, котораго онъ давно зналъ и любилъ и который со своей стороны питалъ въ "генералу" полное, такъ рѣдко теперь встрѣчаемое въ отношеніяхъ "народа" къ "господамъ", довѣріе.

— Спасибо вашему превосходительству, сказалъ исправникъ, — безъ вашего содѣйствія, на формальный спросъ, который нужно мнѣ будетъ имъ сдѣлать, крестьяне, пожалуй, не стали бы отвѣчать откровенно, а теперь имъ отказаться нельзя: я сошлюсь на то, что они вамъ говорили.

— Пожалуй. Вы человѣкъ новый въ уѣздѣ, они васъ еще не знаютъ. Ну, а мнѣ они съиздавна привыкли вѣрить… А впрочемъ они такого франта ни въ какомъ случаѣ покрывать бы не стали: не любитъ у насъ народъ этихъ некудашекъ.

— "Некудашекъ"? повторилъ вопросительно исправникъ. Борисъ Васильевичъ усмѣхнулся.

— Не слыхали до сихъ поръ? Удивительно мѣтокъ нашъ народъ на прозвища. Некуда итти, некуда дѣваться, ни на что негодный человѣкъ…

— Да, видно не долюбливаетъ онъ ихъ. Я, признаюсь, нѣсколько удивился даже поспѣшности, съ которою прибѣжалъ мнѣ объ этомъ донести сотскій изъ той деревни, прямо, помимо становаго…

— Тутъ все того же Капитона рука. Безъ ногъ ужь старикъ, еле движется, а все знаетъ, все видитъ и всѣмъ ворочаетъ тамъ… Когда вы заѣхали сегодня сообщить мнѣ объ этомъ, я разсудилъ, что я скорѣе, или вѣрнѣе, ближе узнаю отъ него всю подноготную, и просилъ васъ обождать меня здѣсь, пока самъ съѣзжу. Оказывается, что этотъ "некудашка" дѣйствительно подъ видомъ прогулки являлся уже нѣсколько дней сряду по вечерамъ въ деревню, прилаживался къ крестьянамъ и заводилъ издалека разговоръ о событіи 2 апрѣля, которое гораздо болѣе волнуетъ народъ, сказать кстати, чѣмъ это вообще могутъ думать. Норовилъ онъ поддѣлаться совершенно подъ негодующее чувство крестьянъ и страхъ ихъ за любимаго Царя, такъ что на первыхъ порахъ они относились къ нему какъ бы даже сочувственно. Ну, а затѣмъ онъ и началъ на тему "господскаго", будто бы, заговора "противъ Царя-Батюшки, желающаго-де надѣлить народъ остающеюся у помѣщиковъ землей, а господъ взять всѣхъ на жалованье". Тутъ они и насторожились; проповѣдь эта въ нашей мѣстности никакого успѣха имѣть не можетъ… И съ этой стороны, смѣю сказать, выговорилъ Борисъ Васильевичъ съ какою-то невольною гордостью, — мое почти двадцатилѣтнее пребываніе здѣсь не осталось безъ добраго вліянія. Что ни толкуй наши умники о прирожденномъ, исторически развившемся будто недовѣріи и недобрыхъ чувствахъ "мужика" къ "барину", я смѣло скажу, что это ложь, будь только баринъ настоящій, а не прощалыга-эксплуататоръ или не петербургскій верхоглядъ. Меня здѣсь знаютъ крестьяне на сто верстъ кругомъ и изъ-за ста верстъ приходятъ за совѣтомъ…

— И за помощью, Борисъ Васильевичъ, я это знаю, въ которой вы никогда не отказываете.

— Не отказываю, нѣтъ, потому что знаютъ, что я даю ее только тѣмъ, кто въ ней истинно нуждается, а дармоѣдовъ, норовящихъ сорвать "что изъ милости" у человѣка имущаго, гоню въ шею. И это народъ здѣсь понимаетъ и, позволю себѣ сказать опять, уважаетъ меня, можетъ быть, болѣе всего за то именно, что я никакимъ дряннымъ людишкамъ потачки не даю…

Онъ оборвалъ вдругъ, какъ бы застыдясь того, что такъ долго говорилъ о себѣ…

— Вы, говорите, нашли у него лоскутовъ письма какого-то шифромъ?

Исправникъ вынулъ этотъ лоскутокъ изъ кармана и протянулъ ему:

— Да, и такой же клочокъ оборваннаго газетнаго нумера отъ 3 апрѣля, — дня, то-есть, когда въ газетахъ сообщены были первыя извѣстія о покушеніи… Это конечно ничего не значитъ: онъ могъ, какъ и всякій другой изъ публики, купить экземпляръ газеты, гдѣ бы то ни было, изъ любопытства узнать подробности событія, всѣхъ поразившаго… но мнѣ что-то говоритъ, что купленъ онъ былъ въ Петербургѣ, а что слѣдовательно молодецъ этотъ прибылъ оттуда прямымъ путемъ въ нашу мѣстность.

— Очень можетъ быть, по времени сходится… Вы его увезете съ собою?

И глаза Троекурова заморгали.

— Непремѣнно.

— И?..

— Отберу показанія отъ крестьянъ, а его посажу, а затѣмъ сдамъ жандармамъ.

Борисъ Васильевичъ только кивнулъ.

— До свиданія, еще разъ благодарю, ваше превосходительство.

Исправникъ пожалъ протянутую руку хозяина и вышелъ.

Въ конторѣ состояло все, по-прежнему. Бобруйскій, сидя у конторскаго стола, молча и сосредоточенно курилъ папироски одну за другою, безцеремонно вынимая ихъ изъ оставшагося лежать на столѣ портъ-сигара Молоткова. Молодой учитель, отвернувшись отъ него, барабанилъ машинально пальцами по стеклу закрытаго окна, предъ которымъ стоялъ. Въ душѣ его продолжало бороться чувство жалости съ воспоминаніемъ о непріятномъ впечатлѣніи, какое произвелъ на него "письмоводитель" при первой его встрѣчѣ съ нимъ у Владиміра Христіановича Пеца и объ одномъ случайномъ его разговорѣ съ нимъ на совмѣстной прогулкѣ по саду Всесвятскаго, въ которомъ "этотъ человѣкъ" — Молотковъ это еще тогда замѣтилъ, но пропустилъ безъ вниманія, — какъ бы старался вывѣдать, какихъ именно "убѣжденій" держится онъ, Молотковъ… Еще увеличившаяся толпа любопытствующихъ все такъ же наполняла комнату и сосѣдній корридоръ.

— Я прошу рѣшительно, господа, выйти отсюда, съ неудовольствіемъ выговорилъ исправникъ, входя:- Ваше присутствіе здѣсь совершенно лишнее… Не угодно-ли вамъ будетъ собраться ѣхать со мною? отнесся онъ къ своему арестанту.

— Куда это? спросилъ тотъ съ тою же опять презрительною усмѣшкой безобразныхъ губъ, которая давала его наружности какой-то особенно антипатичный характеръ.

— Пожалуйте! сказалъ на это исправникъ, движеніемъ руки показывая ему на дверь.

— Сила солому ломитъ, хихикнулъ "Волкъ" во весь ротъ, подымаясь съ мѣста:- будь по-вашему.

И онъ неспѣшнымъ, тяжелымъ шагомъ вышелъ въ корридоръ.

У крыльца стояла тройка подъ тарантасомъ исправника.

— Ваше высокородіе, подбѣжалъ къ нему и залепеталъ механикъ, свидѣтель при обыскѣ,- не прикажете-ли къ вамъ на козлы сѣсть? Дорога у насъ, куда ни ѣхать, скрозь лѣсомъ пойдетъ, такъ чтобы не вздумалъ на ѣздѣ-то выскочить и бѣжать.

— А что же, пожалуй, садись!..

"Волкъ" самъ между тѣмъ вскочилъ въ тарантасъ и разсѣлся, продолжая дымить папироской въ углу его, съ видомъ человѣка, собирающагося въ пріятное путешествіе и желающаго совершить его самымъ комфортабельнымъ образомъ.

Исправникъ сѣлъ въ свою очередь. Механикъ полѣзъ на козлы.

— Трогай!

— Куда прикажете? обернулся кучеръ.

— Въ деревню Бужарово. Знаешь?

— Я знаю, отозвался механикъ:- изъ воротъ направо.

— Кланяйтесь Владиміру Христіановичу, авось скоро увидимся, крикнулъ бравурно "Волкъ", подымая голову въ окну конторы, изъ котораго отворившій его Молотковъ глядѣлъ невеселымъ взглядомъ на отъѣзжавшихъ.

Тарантасъ покатилъ.

X

Dem bösen Geist gehört die Erde,

Nicht dem guten.

Schiller. Wallensteins Tod.

Степанъ Акимовичъ Троженковъ стоялъ на крыльцѣ своего дома въ Быковѣ, готовясь сѣсть въ поданную ему телѣжку и ѣхать по своимъ кабакамъ, когда хорошо знакомыя ему старыя дрожки покойной тетки графа Снядецкаго-Лупандина, въ которыхъ совершалъ теперь свои путешествія по окрестнымъ весямъ пріятель его Свищовъ, вкатили на дворъ, и самъ онъ, завидѣвъ издалека еще хозяина, замахалъ ему поспѣшно шляпой съ видомъ человѣка, имѣющаго сообщить важную, нетерпящую отлагательства новость.

Троженковъ, велѣвъ своей телѣжкѣ отъѣхать отъ крыльца, къ которому подкатывалъ экипажъ гостя, торопливо въ свою очередь сбѣжалъ со ступенекъ къ нему.

— Случилось что? спрашивалъ онъ не то съ любопытствомъ, не то съ какою-то невольною тревогой, объяснявшеюся сильно озабоченнымъ, чтобы не сказать мрачнымъ, выраженіемъ лица московскаго "браво".

Тотъ соскочилъ съ дрожекъ своихъ наземь, подхватилъ его подъ руку и, подымаясь съ нимъ вмѣстѣ опять вверхъ по ступенькамъ крыльца, зашепталъ ему на ухо многозначительно и угрюмо:

— Нарочно къ тебѣ изъ города свернулъ, предупредить въ случаѣ, что ты тутъ можешь быть замѣшанъ…

— Что такое… въ чемъ замѣшанъ? повторилъ Троженковъ дрогнувшимъ голосомъ.

Свищовъ оглянулся, нагнулся еще ниже къ самому его уху:

— Этотъ твой-то, изъ Москвы, что собиралъ деньги на студентовъ…

— Ну?..

— Забрали!

Троженковъ поблѣднѣлъ:

— Жандармы?

— Исправникъ вчера вечеромъ изъ Всесвятскаго привезъ.

— Въ острогъ?

— Извѣстно.

— Съ чего это?

— Не знаю. Фактъ только тотъ: привезъ и посадилъ… А ты надуть меня вздумалъ намедни: "въ Воронежскую, молъ, губернію, на родину свою отправился". А онъ во куда затесался: въ самому магнату на заводъ!

— Такъ я почемъ же зналъ! Какъ сказывалъ онъ мнѣ, такъ и я тебѣ…

— Ври больше!..

— Да ты говори настоящее, заметался Степанъ Акимовичъ:- видѣлъ ты его самъ что-ли?

— Гдѣ-жь самъ! Говорю, вчера привезли, а я только сейчасъ ѣздилъ туда… Сторожъ управскій, Ефимъ, передавалъ…

— А съ чего-жь Ефимъ этотъ его знаетъ, того?

— И не знаетъ онъ его совсѣмъ, а только видѣлъ, какъ пріѣхалъ съ "какимъ-то" исправникъ, а отъ кучера исправникова узналъ, что "съ завода съ генеральскаго". "Повезъ, говоритъ, его сначала на квартиру жандармскаго подполковника, да того дома не было:' уѣхалъ въ кому-то въ гости въ деревню. Слѣдователя тоже въ городѣ нѣтъ. Такъ онъ его въ острогъ и сдалъ отъ себя"… И какъ описывалъ его съ лица Ефимъ, никто это другой, какъ онъ.

Троженковъ слушалъ, видимо смущенный и растерянный, устремивъ на говорившаго какъ бы вдругъ совершенно потухшіе глаза.

— Что, братъ, штука скверная, проговорилъ его пріятель съ какою-то смѣсью ироніи и сожалѣнія, косясь на него въ свою очередь:- говорилъ я тебѣ, не сдобровать… А я, поспѣшилъ онъ вдругъ прибавить, — такъ это напередъ и знай, коли потянутъ меня въ допросу, все покажу, какъ было, что онъ у тебя съ нами ужиналъ и собиралъ пожертвованія на "преслѣдуемую правительствомъ учащуюся молодежь", и что я одинъ на это денегъ не хотѣлъ дать, потому я приверженецъ порядка, законности и прочаго…

— Ну, это брешешь, отвѣтилъ нежданно Троженковъ, подымая голову и какъ бы совершенно уже совладавъ со своимъ первымъ впечатлѣніемъ, — не покажешь, потому что деньги давалъ и твой графъ петербургскій, а онъ у тебя теперь первый козырь въ игрѣ.

Московскій "браво" расхохотался теперь уже во весь ротъ.

— Не напугаешь вѣдь тебя, старую лису, всякую штуку знаешь… А все же дѣло скверное и для тебя, какъ я понимаю, заговорилъ онъ опять серьознымъ тономъ: — если станутъ выслѣживать и доберутся, что онъ у тебя тутъ былъ… Самъ онъ конечно не покажетъ, люди эти не выдаютъ своихъ.

— Да ты съ чего-жь взялъ, что я ему "свой"? воскликнулъ съ какимъ-то даже не совсѣмъ лицемѣрнымъ негодованіемъ Степанъ Акимовичъ:- видѣлъ я его тутъ, какъ и ты, въ первый разъ отъ роду; отъявился онъ во мнѣ съ карточкой одного знакомаго…

Онъ опять задумался:

— Треба дѣло сіе справить, пробормоталъ онъ и, поднявъ глаза на Свищова:- въ Москву треба сейчасъ ѣхать, пояснилъ онъ.

— Эй, Ѳедька!

Выбѣжавшему на этотъ зовъ малому онъ приказалъ уложить ему въ сакъ перемѣну бѣлья, гребешокъ и щетку и ждать его домой въ завтраму вечеромъ.

— Ну, заявилъ ему московскій "браво", когда они остались опять на крыльцѣ,- а я, такъ и знай, раньше въ тебѣ не буду, какъ когда все это ты "справишь", не то, пожалуй, еще попадешься съ тобою, а у меня, братъ, кожа одна, не купленая, такъ я ее беречь долженъ.

— И береги, и береги себѣ ее, и ничего отъ тебя я и не прошу; тилипайся [86] соби, якъ знаешь, язвительно засмѣялся на это Хохолъ, — ловкій ты, ловкій самъ какъ лисъ и шельма прожженая.

— Не даромъ я, братъ, хохоталъ на это въ свою очередь тотъ, — всѣ части свѣта произошелъ, людей насквозь видѣть научился.

Пріятели затѣмъ, покивавъ другъ другу самымъ дружелюбнымъ образомъ, сѣли каждый въ свой экипажъ и покатили одинъ вслѣдъ за другимъ въ ворота, за которыми разъѣхались одинъ вправо, другой влѣво.

---

Дорога была гладкая, лошади добрыя, и Степанъ Акимовичъ успѣлъ прибыть въ городъ за цѣлый часъ до отхода поѣзда въ Москву. Онъ за это время повидался со сторожемъ Ефремомъ, шустрымъ и пронырливымъ малымъ, знавшимъ всегда и все, что происходило въ маленькомъ городкѣ, и отъ котораго за "цѣлковый рупь" можно было все провѣдать, и съ секретаремъ мироваго съѣзда, желчнымъ господиномъ изъ бывшихъ учителей уѣзднаго училища, ненавидѣвшимъ "по принципу", какъ выражался онъ, администрацію, — и убѣдился изъ ихъ сообщеній (секретарь жилъ прямо насупротивъ квартиры исправника и видѣлъ привезеннаго имъ вчера арестанта), что "забранный" во Всесвятскомъ былъ дѣйствительно, какъ говорилъ Свищовъ, не кто иной, какъ явившееся въ нему съ карточкой Мурзина лицо, назвавшееся ему технологомъ Бобруйскимъ.

Въ одиннадцатомъ часу вечера поѣздъ привезъ его въ Москву. Онъ взялъ извощика и велѣлъ везти себя въ Старую Конюшенную.

Не доѣзжая шаговъ на двадцать до дома, гдѣ жилъ-тотъ, въ кому онъ ѣхалъ, Троженковъ отпустилъ извощика, далъ ему проѣхать далѣе и исчезнуть въ ночной тмѣ, а самъ неспѣшнымъ и осторожнымъ шагомъ дошелъ до этого дома и дернулъ такимъ же неторопливымъ движеніемъ за пуговку звонка, блестѣвшаго мѣднымъ ободкомъ при свѣтѣ уличнаго фонаря.

Дверь полуотворилась и въ ней показалась рослая фигура парня въ сибиркѣ, служившаго въ домѣ привратникомъ.

— Къ кому вамъ-съ? какъ бы недовѣрчиво оглянувъ быстрымъ взглядомъ прибывшаго, спросилъ онъ.

— Желалъ бы видѣть Степана Михайловича Мурзина, отвѣтилъ тотъ скороговоркой:- дома онъ?

Парень отвѣтилъ не сейчасъ:

— Дома-съ… Только они въ этотъ часъ не принимаютъ, потому заняты…

— Меня онъ приметъ, я знаю, живо возразилъ Троженковъ.

— А какъ о васъ сказать? спросилъ, подумавъ, тотъ.

Степанъ Акимовичъ подумалъ въ свою очередь. Онъ почиталъ "излишнимъ" называть себя этому "подозрительному" привратнику…

— Погоди, вотъ сейчасъ.

Блестящая мысль осѣнила его. Онъ вытащилъ изъ кармана бумажникъ, а изъ бумажника сохранявшуюся тамъ карточку самого Мурзина, съ которою явился къ нему арестованный во Всесвятскомъ, быстро надписалъ на ней карандашемъ "отъ Бобруйскаго" и передалъ ее парню.

— Снесите ему сейчасъ.

Тотъ молча пропустилъ его въ сѣни, заперъ за собою и за нимъ входную дверь и, указавъ ему рукой на ясеневый плетеный диванъ, приставленный къ одному изъ боковъ подымавшейся вверхъ широкой лѣстницы, — посидите, молъ, дома, — неспѣшно поднялся самъ во второй этажъ.

"Какъ до министра какого, сразу не допустятъ", язвительно говорилъ себѣ Степанъ Акимовичъ въ ожиданіи его возвращенія.

Дѣйствительно, прошло минутъ десять, пока послышались ему опять шаги на лѣстницѣ и голосъ привратника, звавшаго его сверху:

— Пожалуйте, просятъ.

Невзрачнаго вида пожилая женщина, съ недобрымъ взглядомъ и подтянутыми къ низу углами рта, приняла отъ него пальто въ передней и молча кивнула подбородкомъ на дверь первой комнаты, служившей гостиною, неосвѣщенной, или, вѣрнѣе, освѣщенной только свѣтомъ, исходившимъ изъ сосѣдняго съ нею кабинета хозяина. Троженковъ вошелъ, направляясь на этотъ свѣтъ.

Но въ это время вышелъ къ нему изъ кабинета самъ хозяинъ, держа свѣчу надъ головой:

— А, это вы… Я никакъ не могъ понять… Что-жь это вы прямо себя не назвали?

— Да у васъ тутъ швейцаръ такимъ лютымъ глядитъ, будто на мазурика какого, пускать даже не хотѣлъ. Можетъ, подумалъ я себѣ, вы чего опасаетесь, такъ я для вѣрности вашу же карточку послалъ.

Мурзинъ сожмурился съ видимымъ неудовольствіемъ:

— Опасаться мнѣ нечего, пропустилъ онъ сквозь зубы. — А къ чему вы это приписали "отъ Бобруйскаго"? быстро спросилъ онъ тутъ же.

— А оттого написалъ, что пріѣхалъ нарочно изъ села поговорить объ этомъ съ вами.

Тотъ внимательно глянулъ на него своими холодными, блѣдно-голубыми глазами и, указавъ ему на кабинетъ:

— Войдите пожалуйста, медленно выговорилъ онъ.

Онъ пропустилъ его впередъ и, затворивъ за собою дверь, спустилъ обѣ половинки висѣвшихъ надъ нею занавѣсей.

Гость усѣлся, по его нѣмому приглашенію, въ креслѣ, стоявшемъ близъ письменнаго стола, покрытаго всякимъ печатнымъ и рукописнымъ матеріаломъ. Самъ хозяинъ опустился въ свое рабочее кресло съ деревяннымъ сидѣньемъ и спинкой и, наклонясь быстрымъ движеніемъ къ гостю, спросилъ полушопотомъ:

— Гдѣ онъ теперь, во-первыхъ?

— Въ острогѣ сидитъ, быстро прошепталъ тотъ въ свою очередь.

— Во… Бобруйскій? тутъ же поправился спрашивавшій, и его какъ бы застывшіе обычно глаза мгновенно блеснули, и широко раскрылись. — Давно?

— Вчера взяли.

— Гдѣ, какъ случилось? спрашивалъ Мурзинъ, проводя себѣ рукой по лицу съ видимымъ намѣреніемъ не дать замѣтить охватившаго его волненія:- говорите!

— Что самъ знаю, то и вамъ передамъ, отвѣтилъ, поводя плечами, Степанъ Акимовичъ, стараясь тоже казаться совершенно спокойнымъ, между тѣмъ какъ глаза его тревожно допрашивали лицо собесѣдника, стараясь угадать по выраженію его, насколько дѣйствительно грозилъ имъ обоимъ опасностью арестъ "этого человѣка".

Мурзинъ внимательно выслушалъ его разсказъ. Онъ только слегка поморщился опять, когда Степанъ Акимовичъ счелъ нужнымъ повиниться ему въ томъ, что произнесъ его имя при представленіи Бобруйскаго своимъ гостямъ — "для авторитета", объяснялъ онъ, "потому безъ того, съ какой стороны было мнѣ рекомендовать сего неизвѣстнаго", — но не обратилъ видимо на это особаго вниманія, весь поглощенный важностью самаго факта.

— Онъ арестованъ незаконно! воскликнулъ Мурзинъ, когда Троженковъ кончилъ: — исправникъ не въ правѣ былъ motu proprio взять его безъ предварительнаго соглашенія съ судебнымъ слѣдователемъ… и въ данномъ случаѣ съ уѣзднымъ жандармскимъ начальникомъ, присовокупилъ онъ съ брезгливою гримасой, — такъ какъ предполагается тутъ, разумѣется, политическое, а не какое-либо иное злое дѣяніе. Онъ можетъ быть тотчасъ же освобожденъ на основаніи этого прокурорскимъ надзоромъ.

— И я то самое въ головѣ держалъ, закивалъ одобрительно Степанъ Акимовичъ: — колибъ умница нашъ, Семенъ Семеновичъ Тарахъ-Таращанскій, товарищъ прокурора, былъ сейчасъ въ городѣ, я-бъ и къ вамъ сюда не пріѣхалъ, потому онъ сего небога сейчасъ выпустилъ бы; я знаю… онъ ихъ всѣхъ, бисовыхъ дѣтей, становыхъ да исправниковъ якъ чортъ ладону не терпитъ.

— Онъ теперь въ Москвѣ и въ эту минуту даже винтитъ въ клубѣ, сказалъ Мурзинъ, подымая глаза на стоявшіе у него на столѣ часы: — можно было бы сейчасъ его повидать, промолвилъ онъ, какъ бы соображая.

— Доброе дѣло! закивалъ опять Троженковъ, примолкъ на мигъ, а затѣмъ:

— Время только теперича очень скверное, вздохнулъ онъ вдругъ, — самое жандармское; можетъ, онъ и не рѣшится теперь, а?

И маленькіе глаза его такъ и впились въ лицо собесѣдника.

Та же мысль очевидно копошилась въ это время и въ мозгу Мурзина. Онъ весь какъ бы ушелъ въ себя; острые бѣлые зубы его нервно покусывали поджавшіяся губы, недвижные зрачки не отрывались отъ тѣхъ же часовъ, на которые устремились они за минуту предъ тѣмъ.

Такъ прошло еще нѣсколько мгновеній.

— А дать его увезти въ Петербургъ нельзя… Нельзя, повторилъ онъ какъ-то странно вѣско.

— Нельзя? повторилъ за нимъ вопросительно и гость, впиваясь въ него опять глазами.

— Нѣтъ… Человѣкъ нужный, отвѣтилъ тотъ какъ бы про себя, все такъ же не отводя глазъ отъ часовъ.

Троженковъ пододвинулся къ нему съ кресломъ на самое близкое разстояніе и выговорилъ таинственно:

— Изъ главныхъ онъ, а?

Мурзинъ, словно пробужденный внезапно ото сна, встряхнулъ головой и обернулъ ее въ сторону гостя:

— Что это вы спрашиваете?… И кто-жь его знаетъ: главный онъ, или не главный?… И на что онъ главный? Пустой это разговоръ только, извините! уронилъ онъ досадливо и пожалъ плечами.

— Такъ вы-жь сами говорите, возразилъ нѣсколько обиженно Троженковъ, — что нельзя его дать на съѣденіе жандармамъ.

— Ну да, говорю; грѣшно давать губить людей способныхъ, преданныхъ дѣлу, на которыхъ партія прогресса можетъ возлагать твердыя надежды и…

Онъ вдругъ разомъ оборвалъ и закусилъ губу.

— А онъ же погибнетъ, когда Тарахъ не выпуститъ его сейчасъ изъ острога, ядовито выговорилъ Степанъ Акимовичъ.

Мурзинъ обернулся на него теперь уже всѣмъ тѣломъ и проговорилъ, словно отчеканивая:

— А въ такомъ случаѣ придется вѣроятно его оттуда вызволить.

Троженковъ какъ-то невольно откинулся на спинку своего кресла.

— Кто-жь это его "вызволять" будетъ? машинально выговорилъ онъ.

— Не знаю… Вамъ, можетъ быть, поручатъ.

— Мнѣ? А не дай Боже! привскочилъ онъ даже на своемъ мѣстѣ.

— Вы были бы не одни, конечно, еслибъ это потребовалось, тѣмъ же медлительно вѣскимъ тономъ молвилъ на это Мурзинъ, — но содѣйствіе ваше, какъ человѣка, хорошо знакомаго съ мѣстностью и имѣющаго тамъ нужныя отношенія, признаютъ, можетъ быть, необходимымъ.

Степанъ Акимовичъ и руками замахалъ:

— А ну ихъ всѣхъ!

— Не захотите, протянулъ Мурзинъ, — такъ такъ и скажете; ваше дѣло… Разумѣется, примолвилъ онъ затѣмъ такимъ тономъ, отъ котораго у Троженкова пробѣжала мгновенно дрожь по спинѣ,- принимая уже на себя и всю отвѣтственность за тѣ послѣдствія, которыя можетъ повлечь вашъ отказъ.

"Зарѣжутъ, отравятъ, сѣрною кислотой обольютъ!" проносилось въ перепуганномъ мозгу Степана Акимовича…

— Подумайте, залепеталъ онъ, — какъ же это я… никогда еще такой активной роли не приходилось мнѣ играть…

— Потому что до сихъ поръ не имѣлось въ васъ нужды. Но никто, принадлежащій къ извѣстному… лагерю, выговорилъ, какъ бы затруднившись на мигъ найти подлежащее выраженіе; Мурзинъ, — никто не въ правѣ отказать въ личномъ своемъ содѣйствіи, когда этого требуютъ общія цѣли.

— Общія цѣли, повторилъ, заикаясь отъ волненія, Троженковъ:- я, конечно, сочувствовалъ всегда, и не отказывалъ… У Герцена еще корреспондентомъ былъ, не страшился никого…

Собесѣдникъ его усмѣхнулся пренебрежительною улыбкой:

— Ну, дѣло-то теперь посерьезнѣе выходитъ, чѣмъ въ розовую эпоху Герцена. Вѣдь вы идилліи съ нимъ разводили въ тѣ дни; это младенческое состояніе мысли давно пережито русскимъ… освободительнымъ движеніемъ, договорилъ онъ, опять пріостановившись на мигъ на выборѣ соотвѣтствующаго прилагательнаго.

— Я до вашихъ тайнъ никогда допущенъ не былъ, не знаю; отозвался на это Степанъ Акимовичъ.

Мурзинъ поглядѣлъ на него недовольнымъ взглядомъ, точно такъ же, какъ нѣсколько часовъ тому назадъ глядѣлъ самъ Степанъ Акимовичъ на пріятеля своего Свищова, когда тотъ назвалъ Бобруйскаго ему "своимъ", и отвѣтилъ ему почти такими же словами:

— Отчего же до моихъ, и какія такія тайны вы предполагаете? Я, какъ и всѣ сочувствующіе идеѣ прогрессивнаго движенія, служу ей и борцамъ за нее, насколько позволяетъ мнѣ это мое общественное, не только легальное, но и служебное положеніе, подчеркнулъ онъ, — а про тѣ какія-то особенныя "тайны", на которыя вы почему-то намекаете, я ничего не знаю.

— Такъ все-жь больше, чѣмъ я, знаете, уже съ нѣкоторою ядовитостью возразилъ Троженковъ.

Тотъ чуть-чуть усмѣхнулся опять.

— Немногимъ, можетъ быть, больше. Ступеней много на этой лѣстницѣ, до верху не добраться, вырвалось у него какъ бы невольно.

Но Степанъ Акимовичъ чутьемъ почуялъ, что загадочность этихъ словъ была намѣренна и имѣла въ виду произвести на него наибольшее впечатлѣніе, а вмѣстѣ съ тѣмъ что это впечатлѣніе и произведено на него дѣйствительно, и что его тутъ же объялъ опять какой-то неотразимый терроръ этой незримой, но безконечно вверхъ тянущейся "лѣстницы", съ одной изъ "ступеней" которой, можетъ быть, ему изрѣчена гибель за ослушаніе… "Убьютъ, какъ пить дадутъ", пронеслось у него опять въ мысли…

— Такъ вотъ что-съ, заговорилъ послѣ нѣкотораго молчанія Мурзинъ:- не придумаетъ-ли онъ самъ средства уйти… Человѣкъ онъ находчивый, прибавилъ Мурзинъ, которому, очевидно для Степана Акимовича, былъ хорошо извѣстенъ "человѣкъ", со своей стороны говорившій ему, Троженкову, что онъ Мурзина "никогда не видалъ".

— А кто-жь его знаетъ, можетъ, и придумаетъ, я про то ничего не могу сказать.

— А передать ему туда записку можете?

— Передать…

— Ну да, уже нетерпѣливо проговорилъ Мурзинъ:- и въ центральныхъ тюрьмахъ съ ихъ инквизиторскимъ надзоромъ находятъ средство, а не то что въ какомъ-нибудь первобытномъ уѣздномъ острогѣ… И не такую даже простую вещь, записку, а всякій инструментъ, нужный для данной цѣли, отчеканилъ онъ въ заключеніе.

Степанъ Акимовичъ громко вздохнулъ:

— Постараюсь.

— Нѣтъ, ужь вы пожалуйста такъ не говорите, — это должно быть сдѣлано.

И отъ "грознаго, какъ блекъ кинжала", показалось Троженкову, звука этихъ словъ пробѣжала у него опять дрожь по спинѣ.

— Хорошо, исполню, промолвилъ онъ чуть слышно.

Хозяинъ поднялся со своего мѣста.

— Я попрошу васъ подождать меня здѣсь нѣсколько. Не поскучайте, примолвилъ онъ уже съ любезною улыбкой: — вотъ тутъ лежитъ послѣдній нумеръ Глашатая Европы: прочтите тамъ во "внутреннемъ обозрѣніи" очень бойкую выходку противъ нашихъ московскихъ генераловъ отъ обскурантизма.

Онъ направился къ маленькой, незамѣченной до сихъ поръ его гостемъ, оклеенной обоями двери, ведшей изъ кабинета въ его спальню — довольно большую комнату, служившую ему? повидимому, другимъ, интимнымъ, кабинетомъ, судя по заваленному бумагами столу, стоявшему у стѣны, противоположной той, у которой виднѣлась кровать, покрытая большимъ вязанымъ одѣяломъ, падавшимъ до полу.

За этимъ столомъ, опершись локтями о покрывавшее его сукно и уронивъ голову въ ладони, сидѣла молодая женщина, наклонившись надъ лежавшимъ предъ ней вырѣзаннымъ изъ какой-то газеты и слегка уже пожелтѣвшимъ отъ времени печатнымъ столбцомъ, рядомъ съ какимъ-то письмомъ.

Она такъ была погружена въ чтеніе или въ свои мысли, что не повернулась, очевидно не слыхавъ, на шумъ шаговъ вошедшаго Мурзина.

Онъ стоялъ теперь у самаго стола и съ мягкою усмѣшкой спрашивалъ ее тихо и ласково:

— Что, разобрали, Лидія Петровна?

Она вздрогнула вся, откинулась назадъ и какъ бы испуганно подняла на него свои темные, красиваго очерка глаза, казавшіеся особенно большими и блестящими отъ худобы и блѣдности ея красиваго, глубоко-печальнаго лица.

— Да, разобрала, произнесла она трепещущимъ голосомъ.

— Что же?

— Говорится, что назначено собираться въ Липецкѣ и когда… Больше ничего, прибавила она съ какимъ-то изнеможеніемъ.

— Ничего больше и не нужно, одобрительно завивалъ онъ:- въ Липецкѣ — хорошо, мѣсто центральное… Можете вы мнѣ сдѣлать удовольствіе, дитя мое?

Она, не отвѣчая, подняла только опять на него свои печальные глаза.

— Надо тѣмъ же шифромъ передать это свѣдѣніе въ запискѣ.. къ одной личности, и прибавить въ этому слѣдующія слова: "Можете-ли бѣжать сами, или нужна помощь, извѣстите".

Дѣвушка (читатель, не сомнѣваемся, узналъ въ ней ту Лидію Петровну Курсакову, съ которой онъ имѣлъ уже случай встрѣтиться у Харитонія въ Огородникахъ, въ домѣ Лизаветы Ивановны Срѣтенской,) все также молча взяла крошечный листикъ почтовой бумаги изъ стоявшаго на столѣ картона и принялась писать, вскидывая отъ времени до времени глаза на печатный столбецъ, заключавшій въ себѣ, надо было полагать, ключъ въ тѣмъ непонятнымъ для обыкновеннаго смертнаго строкамъ, которыя выписывала она на этомъ листкѣ.

— Спасибо, сказалъ Мурзинъ, принимая его изъ протянувшейся къ нему руки, когда она кончила, и нѣжно тутъ же пожимая эту руку. — Что, устали? спросилъ онъ, внимательно глядя ей въ лицо.

— Нѣтъ, слабо выговорила она, высвобождая пальцы свои изъ-подъ его губъ и проводя ими медленнымъ движеніемъ по лбу.

Онъ наклонился къ ней съ улыбкой, плохо скрывавшею досадливое выраженіе, сказывавшееся въ его надвинувшихся бровяхъ:

— Упреки совѣсти опять!

Она не отвѣчала.

— Я, видно, безсиленъ успокоить ваши внутреннія возмущенія… И противъ чего, подумайте! Противъ того святаго дѣла, которому вы служите! тономъ упрека промолвилъ онъ.

— "Святаго"! повторила она глухо, какимъ-то надтреснутымъ звукомъ.

Лицо его потемнѣло:

— Вы его можете всегда оставить, вы знаете, вы ничѣмъ не связаны, холодно уронилъ онъ.

Она быстро, страстно вскинула на него глаза:

— И тогда что же… кончено? зазвенѣлъ, обрываясь, ея голосъ.

Онъ пожалъ плечами:

— Разъ порвано будетъ то существенное, что связывало насъ, остальное исчезаетъ само собою.

Она закрыла себѣ лицо руками и припала ими въ столу. Плечи ея, спина вздрагивали отъ прорывавшихся у нея изъ груди рыданій.

Мурзинъ глядѣлъ на нее, опустивъ голову и нервно покусывая губу. Но ни единаго слова не почелъ нужнымъ выговорить въ успокоеніе бѣднаго созданія.

Такъ прошло нѣсколько мгновеній.

— Виноватъ, Лидія Петровна, сказалъ онъ наконецъ, отыскивая глазами картонъ на столѣ и вынимая оттуда обложку, въ которую вложилъ взятый у нея листикъ бумаги:- у меня тамъ въ кабинетѣ посѣтитель ждетъ эту записку; я пойду…

Она быстро откинулась отъ стола и повела кругомъ себя растеряннымъ взглядомъ:

— Который часъ? вскрикнула она какъ съ-просонковъ.

Мурзинъ вынулъ часы изъ кармана.

— Половина двѣнадцатаго.

— Ахъ, Боже мой, — она вскочила съ мѣста, — дома что подумаютъ! Я отпросилась къ одной знакомой… У нея я никогда такъ поздно не сижу. Папаша встревожится, пошлетъ за мною, а меня тамъ не будетъ…

Мурзинъ видимо встревожился въ свою очередь:

— Зачѣмъ вы мнѣ ранѣе не сказали? я бы не задержалъ васъ этимъ писаньемъ…

Онъ поспѣшно подалъ дѣвушкѣ лежавшія на стулѣ шляпку, ея и мантилью, которую накинулъ ей на плечи.

— Ну, до свиданія, дитя мое, успокойтесь и спите хорошо, какъ можно ласковѣе старался онъ выговорить и, наклонившись къ ней, поцѣловалъ ее отечески въ лобъ.

Она безъ словъ припала этимъ лбомъ къ его плечу и залилась новыми слезами.

Онъ давно привыкъ властвовать надъ собою, но на лицѣ его помимо воли сказалось, что онъ охотно вышвырнулъ бы ее въ эту минуту за окно… Онъ осторожно отстранилъ ее отъ себя и, прошептавъ ей на ухо: "Однако вамъ въ самомъ дѣлѣ пора, милая", быстро прошелъ въ корридоръ, соединявшій жилыя комнаты съ кухней и чернымъ ходомъ.

— Афимья! кликнулъ онъ прислуживавшую ему пожилую женщину:- доведи барышню до перваго извощика.

Лидія Петровна вышла за нимъ.

— Прощайте, какимъ-то внезапно сухимъ, обрывистымъ голосомъ произнесла она, проходя мимо него и протягивая ему руку.

Онъ хотѣлъ поцѣловать ее, но она вырвала у него свои холодныя, какъ ледъ пальцы и исчезла вслѣдъ за Афимьей.

"Чистое мученье!" сказалъ онъ про себя, поглядѣвъ ей вслѣдъ, и быстрыми шагами повернулъ обратно въ кабинетъ, гдѣ Троженковъ, въ ожиданіи его, наслаждался "бойкою выходкой" Глашатая Европы противъ "московскихъ генераловъ отъ обскурантизма".

— Вотъ-съ вамъ, сказалъ онъ ему, передавая обложку:- постарайтесь, чтобы завтра же онъ ее получилъ. Времени терять нечего; пожалуй, они его увезутъ въ Петербургъ, прежде чѣмъ успѣешь что-нибудь сдѣлать.

— Такъ и передать, незаклеенною? спросилъ тотъ.

Мурзинъ вспыхнулъ даже:

— Послушайте, вы или притворяетесь, или совершеннѣйшій агнецъ чистоты и невинности. Не въ обложкѣ, кажется, дѣло, а въ томъ, чтобы записка дошла, а мнѣ не извѣстно, какимъ путемъ сочтете вы удобнымъ доставить ее. Можетъ быть просто изъ руки въ руку чрезъ сторожа, а то потребуется въ хлѣбъ запечь или въ сапогъ зашить… Мало-ли какъ это дѣлается! Для удобства видите, на какой мелкаго формата бумагѣ написано, — онъ вынулъ ее изъ конверта и показалъ, — а что въ ней написано, пойметъ только тотъ, къ кому она адресована.

— Такъ, такъ, подтвердилъ сконфуженно Степанъ Акимовичъ, кивая и укладывая бережно ее въ свой бумажникъ.

— И вотъ-съ, на всякій случай, еще, нежданно для него примолвилъ Мурзинъ, выдвигая одинъ изъ ящиковъ своего письменнаго стола и доставая оттуда какой-то завернутый въ бумагу небольшой, узкій, повидимому металлическій, предметъ, — это вы доставите ему вмѣстѣ съ запиской… Ну-съ, а теперь извините, сказалъ онъ безцеремонно:- я думаю еще въ клубъ, поймать тамъ Тараха. До свиданія, — онъ протянулъ ему руку:- вы ужь пожалуйста завтра съ первымъ же поѣздомъ уѣзжайте: передать надо непремѣнно завтра, а тамъ увидимъ!

Степанъ Акимовичъ уложилъ переданное ему въ карманъ, вздохнулъ и раскланялся.

XI

Настасья Дмитріевна Ларина, которую Троекуровы удерживали со дня на день во Всесвятскомъ, вошла однажды рано утромъ въ Александрѣ Павловнѣ съ записочкой, полученною ею только-что съ нарочнымъ, посланнымъ къ ней Провомъ Ефремовичемъ Сусальцевымъ изъ Сицкаго.

— Beau frère меня спрашиваетъ, не обезпокоитъ-ли онъ васъ сегодня своимъ посѣщеніемъ… Онъ хочетъ привезти вамъ Тоню, сестру, промолвила она съ легкою запинкой.

— Ахъ, милая, разумѣется, поспѣшила отвѣтить Александра Павловна, замѣтивъ это:- я… мы очень будемъ рады увидать и его, и ее.

— Такъ я ему такъ и напишу.

— Конечно, конечно… Надо будетъ предварить Бориса, чтобъ онъ куда-нибудь не*уѣхалъ.

Выходя изъ покоя Александры Павловны, Настасья Дмитріевна наткнулась въ гостиной на Бориса Васильевича, входившаго туда изъ сада, гдѣ онъ съ нѣкотораго времени принялъ привычку пить послѣ завтрака чай подъ тѣнью одной старой, очень любимой имъ липы; она сообщила ему о запискѣ Сусальцева.

Онъ учтиво склонилъ голову:

— Милости просимъ, мы дома, сказалъ онъ при этомъ сдержанно.

Она склонила, голову въ свою очередь и хотѣла итти далѣе. Онъ остановилъ ее движеніемъ руки:

— Настасья Дмитріевна, два слова.

— И побольше, Борисъ Васильевичъ, усмѣхнулась она:- я каждому вашему слову рада, вы знаете.

— Такъ вотъ что: я проведу васъ до вашего павильйона (она помѣщалась во флигелѣ насупротивъ того, въ которомъ жили Юшковы) и переговоримъ по пути.

— Очень рада.

Они спустились въ садъ.

— Третьяго дня, началъ онъ, — когда у насъ за завтракомъ заговорили объ этомъ бывшемъ у Владиміра Христіановича въ конторѣ письмоводителѣ, котораго наканунѣ арестовалъ исправникъ, всѣ были такъ заняты этимъ происшествіемъ, что не имѣли времени наблюдать другъ за другомъ. Но я — не знаю, замѣтили-ли вы это? — не покидалъ васъ глазами…

— Я чувствовала на себѣ этотъ взглядъ вашъ, Борисъ Васильевичъ, быстро отвѣтила она, — и понимала, что волненіе, которое я дѣйствительно испытывала въ эту минуту, не ускользнуло отъ васъ…

— Вы знали этого человѣка? быстро спросилъ и онъ, заморгавъ вѣками.

— Я встрѣтила его раза два, три здѣсь у васъ, въ саду, — но только въ тотъ самый день, когда его взяли, имѣла случай припомнить, что я его гораздо раньше еще этого видѣла… знала…

— Но позвольте, вы въ этотъ день были у себя въ Юрьевѣ и проѣхали оттуда обратно мимо меня въ Бужаровѣ за какіе-нибудь полчаса предъ тѣмъ, какъ я его оттуда увезъ сюда?

— Онъ приходилъ туда ко мнѣ, въ Юрьево, какимъ-то невольнымъ шопотомъ проговорила дѣвушка.

— А!.. Будетъ-ли съ моей стороны нескромностью спросить васъ, въ силу чего позволилъ себѣ онъ это?

Она какъ бы смутилась на мигъ, но, тотчасъ же преодолѣвъ себя, отвѣтила твердымъ голосомъ:

— Онъ доставилъ мнѣ письмо отъ брата.

— Отъ сосланнаго?

— Отъ эмигранта: онъ успѣлъ бѣжать за границу.

— Въ Женеву?

— Нѣтъ, онъ въ Италіи… на мѣстѣ.

И голосъ Лариной замѣтно дрогнулъ.

— Чѣмъ же онъ тамъ занимается?

— Онъ учитель у одного мальчика, сына одной знакомой мнѣ русской дамы…

Борисъ Васильевичъ какъ то безсознательно покачалъ головой.

— Удивительно!… Вы меня извините, молодая особа, поспѣшилъ онъ сказать тутъ же, — но умѣютъ же вѣчно русскія даны выискивать именно такихъ наставниковъ для своихъ дѣтей!

— Не извиняйтесь, Борисъ Васильевичъ, вскликнула она болѣзненно, — меня не мало мучитъ эта мысль! Я ее знаю, эту даму, служила у нея подъ начальствомъ въ госпиталѣ за Дунаемъ; ее зовутъ графиня Елена Александровна Драхенбергъ. Вы ее, можетъ быть, также знаете?

— Графиня Драхенбергъ? Конечно знаю и постоянно встрѣчался съ нею въ прошломъ году за границей… Да я, должно быть, и вашего брата въ такомъ случаѣ видѣлъ, вспомнилось мгновенно Троекурову: — на площади св. Марка, однажды вечеромъ, въ тотъ самый день, когда получено тамъ было извѣстіе о смерти Мезенцова, сидѣлъ за нею одинъ бѣлокурый, красивой наружности молодой человѣкъ…

— Это былъ онъ, навѣрное, Володя, братъ мой.

— И онъ еще тутъ затѣялъ съ пріятелемъ моимъ Пужбольскимъ разсужденіе о томъ, что правительство въ Россіи не въ силахъ справиться съ революціоннымъ движеніемъ. А эта барыня видимо сочувствовала ему, одобрительно кивала и вскрикивала "браво"! Но, усмѣхнулся Борисъ Васильевичъ, — мнѣ приходится еще разъ просить у васъ извиненія: мнѣ представилось въ то время, что этотъ красивый ораторъ состоялъ при ней далеко не на скромномъ положеніи учителя ея сына.

Болѣзненное чувство сказалось еще разъ на лицѣ Лариной. Она нервно провела по немъ рукой:

— Ахъ, не говорите!… Я не могу этого не сознавать, и это гложетъ меня. Я ему писала именно въ виду этого… Мой beau frère, онъ истинно добрый человѣкъ, хотѣлъ было его устроить тамъ по моей просьбѣ, найти ему мѣсто по торговлѣ… Но онъ не хочетъ принять, онъ пишетъ мнѣ, что ушелъ изъ Россіи не для того, чтобы набивать себѣ карманы, а чтобы служить все тому же своему дѣлу…

— И весьма вѣроятно, служитъ ему дѣйствительно, промолвилъ раздумчиво Борисъ Васильевичъ: — эта его рыжая барыня очень богата, а революціи нужны деньги… Такъ вотъ это самое письмо съ отказомъ вашего брата, обратился онъ снова къ первоначальному предмету ихъ разговора, — и приходилъ къ вамъ въ Юрьево передать этотъ Бобруйскій… Бобруйскій, само собою, не его настоящая фамилія.

— Нѣтъ! вѣско произнесла Ларина.

— А настоящую вы знаете?

— Знаю, по крайней мѣрѣ, прозвище, подъ которымъ онъ извѣстенъ былъ брату Володѣ, когда въ Москвѣ — Володя тогда вольнослушателемъ въ университетъ ходилъ, — онъ бывалъ у него, и я его видѣла тогда, разговаривала даже съ нимъ… Я вѣдь тогда тоже, Борисъ Васильевичъ, мечтала о переустройствѣ общественнаго зданія, договорила Настасья Дмитріевна съ какою-то полувиноватою, полусмущенною улыбкой.

Что-то милое, чистосердечное и просящее сказывалось при этомъ въ ея большихъ коричневыхъ глазахъ, и слабый румянецъ заигралъ при этомъ на ея желтовато-блѣдномъ, задумчивомъ лицѣ.

Троекуровъ сочувственно взглянулъ на нее и усмѣхнулся опять:

— И это прозвище?… спросилъ онъ.

Она остановилась на ходу, поднесла руку къ глазамъ.

— Позвольте мнѣ не называть его, Борисъ Васильевичъ… Я боюсь, объяснила она прямо.

— Чего это? воскликнулъ онъ, сдвигая брови.

— Онъ мнѣ прямо пригрозилъ, что малѣйшая нескромность моя выместится на братѣ, на Володѣ.

— Они на это дѣйствительно способны, сказалъ на это, подумавъ, Борисъ Васильевичъ, — но я спросилъ васъ не съ цѣлью передать его имя слѣдователю.

— Лучше въ такомъ случаѣ, чтобъ оно осталось для васъ неизвѣстнымъ, поспѣшно возразила Ларина: — если онъ окажется, можетъ быть, очень важный преступникъ, вы не будете, по крайней мѣрѣ, мучительно колебаться между желаніемъ помочь розыскамъ, открывъ его имя, и боязнью довести этимъ до отчаянія страхъ мой за брата… О, если бы не этотъ страхъ! вскликнула она въ неудержимомъ порывѣ, съ загорѣвшимся мгновенно пламенемъ во взглядѣ,- съ какимъ блаженствомъ предала бы я… да, предала этого преступнаго человѣка, погубившаго моего несчастнаго Володю!

Борисъ Васильевичъ повелъ одобрительно головой.

— Мысль ваша основательна, и на этомъ мы покончимъ нашъ разговоръ.

Они доходили до ея павильйона. Онъ пожалъ ей руку.

— А знаете, судя по тому, какъ выразилось у васъ въ звукѣ голоса и въ выраженіи чертъ негодованіе на этого негодяя, вы должны быть дѣйствительно очень хороши въ роли Маріи Стюартъ.

Она вся заалѣла даже отъ удовольствія:

— Надѣюсь, что какъ-нибудь зимой въ Москвѣ вы меня увидите; я была бы такъ счастлива, Борисъ Васильевичъ!

---

Часу въ третьемъ пополудни щегольская дорожная карета четверкою крупныхъ, сытыхъ лошадей, подкатила подъ крыльцо дома Всесвятскаго. Изъ нея прытко выскочилъ одѣтый съ иголочки Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ и, вытягивая впередъ могучія свои руки, бережно высадилъ всю потонувшую въ изящныхъ складкахъ накидки и самоновѣйшаго визитнаго туалета красавицу жену. Онъ подставилъ ей затѣмъ локоть и повелъ вверхъ по ступенямъ лѣстницы съ ловкостью самаго завзятаго свѣтскаго элемента. Пребываніе въ Парижѣ такъ и отзывалось въ томъ особомъ шикѣ, очень похожемъ на то, что на православномъ языкѣ называется "съ кондачка", сказывавшемся въ его подрагивавшей при этомъ походкѣ и особой старательности, съ которою онъ норовилъ итти въ ногу съ медленно двигавшеюся, благодаря узкимъ своимъ юпкамъ, спутницей своей.

Хозяйка ждала ихъ въ гостиной.

Провъ Ефремовичъ, никогда не видавшій ее до тѣхъ поръ (онъ до того времени бывалъ во Всесвятскомъ единственно по дѣламъ и видѣлся тамъ только съ Борисомъ Васильевичемъ), расшаркнулся предъ нею еще за десять шаговъ, откинувъ лѣвую со шляпой руку въ сторону, а правую приложивъ въ сердцу. Антонина Дмитріевна спокойно и величаво, будто королева, осчастливившая посѣщеніемъ своимъ домъ одного изъ ея подданныхъ, подошла въ Александрѣ Павловнѣ и, неторопливымъ движеніемъ силоняя голову, произнесла не громко:

— Je tenais à me rappeler à votre souvenir, madame, en qualité de voisine.

— Prenez place, je vous prie, пролепетала на это въ отвѣтъ та съ какою-то робостью.

И дѣйствительно, эта блестящая свѣтская женщина, этотъ поражающій "прелестью ансамбля и гармоніей подробностей" туалетъ, самоувѣренность каждаго движенія, взгляда и вмѣстѣ съ тѣмъ "несомнѣнная distinction", вѣявшая, казалось, отъ этой женщины вмѣстѣ съ исходившимъ отъ нея едва слышнымъ, но сладко проницающимъ запахомъ ея духовъ, навели на бѣдную Александру Павловну, такъ давно не бывавшую "dans le monde", какой-то инстинктивный страхъ. Она почувствовала себя "такою провинціалкой" предъ этою представительницей "de toutes les élégances", какъ выражались, вспоминала она теперь, французскія газеты, про эту сидѣвшую у нея теперь въ гостиной "русскую звѣзду всемірнаго Парижа"… "О чемъ говорить мнѣ съ нею?" думала она съ тоской.

Но та, будто нисколько не замѣчая ея замѣшательства, поставила ее тотчасъ же à l'aise, заговоривъ о братѣ ея, генералѣ Лукояновѣ, много уже лѣтъ состоявшемъ военнымъ агентомъ при одномъ изъ европейскихъ правительствъ и котораго Антонина Дмитріевна "очень часто видала въ Парижѣ, а нынѣшнею зимой и въ Римѣ".

— Мы съ нимъ такъ давно не видались, вздохнула Троекурова, — что я бы его, кажется, теперь и не узнала совсѣмъ; онъ и не пишетъ никогда, точно чужой сталъ…

— Большой поклонникъ моей супруги! пріятно осклабился Провъ Ефремовичъ.

— Je l'aime beaucoup, уронила въ свою очередь его супруга со своею царственною величественностью.

— Борисъ Васильевичъ! воскликнулъ въ то же время громко мужъ, поднимаясь навстрѣчу входившаго въ комнату Троекурова.

— Здравствуйте, Провъ Ефремовичъ, очень радъ васъ видѣть.

Онъ пожалъ ему руку и склонился предъ женой его холоднымъ, но изощренно учтивымъ поклономъ благовоспитаннаго человѣка и хозяина.

Она медленно протянула ему руку и, какъ бы не замѣчая, пожимаетъ-ли онъ ее или нѣтъ, обернулась въ хозяйкѣ:

— Вашъ мужъ рѣшительно избѣгалъ меня за границей, mais j'espère que vous le ramènerez à de meilleurs sentiments pour moi, chère madame, et que nous ferons bon voisinage.

Троекуровъ притворился, будто не слышалъ, но Александра Павловна совершенно сконфузилась отъ этихъ словъ:

— Mais certainement, madame… Я такъ люблю сестрицу вашу…

— Да, я знаю, вы и генералъ всегда ее предпочитали мнѣ, когда я еще въ дѣвушкахъ бывала здѣсь съ нею; вѣдь мы съ вами очень давнишніе знакомые, примолвила она къ этому такимъ неожиданнымъ тономъ bonne enfant, что у Александры Павловны и сердце размякло. "Она очень много выиграла съ тѣхъ поръ, какъ замужемъ", подумалось ей.

— Да вотъ и сама mademoiselle Anastasie! воскликнула она, ласково кивая на входившую Ларину.

— Здравствуй, Тоня, привѣтствовала сестру та и, обмѣнявшись рукопожатіемъ съ шуриномъ, присѣла въ дивану, на которомъ бесѣдовали гостья съ хозяйкой.

— А какъ чувствуетъ себя нашъ почтеннѣйшій Павелъ Григорьевичъ? спрашивалъ между тѣмъ Бориса Васильевича Сусальцевъ:- узнавъ о смерти его братца, я разлетѣлся было къ нему въ Углы, да узналъ тамъ, что и съ нимъ этотъ недугъ приключился и что онъ въ настоящую пору находится подъ вашимъ дружескимъ, такъ сказать, кровомъ. Очень бы желалъ засвидѣтельствовать мое высокопочитаніе этому достопочтеннѣйшему патріарху нашему.

— Нѣсколько позднѣе развѣ: онъ объ эту пору обыкновеные отдыхаетъ.

— Искренно уважаю человѣка… Во всякомъ случаѣ, очень прошу ваше превосходительство выразить ему отъ меня мое искреннѣйшее…

Онъ не договорилъ слова, шаркнулъ, сидя, ножкой и приложилъ руку къ сердцу.

Антонина Дмитріевна между тѣмъ полуиронически, полуодобрительно сообщала Троекуровой о страсти мужа ко всякимъ передѣлкамъ, украшеніямъ и улучшеніямъ, производимымъ имъ въ своемъ Сицкомъ:

— Cela tourne à la monomanie, усмѣхнулась она чуть-чуть своими пышными и надменными губами.

— Смѣю надѣяться, ввернулъ тутъ же Провъ Ефремовичъ, чувствовавшій себя какъ-то особенно въ ударѣ вслѣдствіе мало почему-то ожиданнаго имъ ласковаго пріема жены его "генеральшей", — смѣю надѣяться, что вы, сударыня, съ его превосходительствомъ Борисомъ Васильевичемъ… и со всею семьей, не откажете по-сосѣдски пріѣхать къ намъ на денекъ хлѣба-соли нашей откушать…

— Ахъ, Боже мой, конечно, я непремѣнно… залепетала опять Александра Павловна, взглядывая на мужа.

— Да ужь позвольте, безъ церемоній безъ этихъ визитныхъ, а понастоящему, какъ водится въ деревнѣ.

Антонина Дмитріевна повела головой:

— Sans faèons, oui, n'est-ce pas?

— Да вотъ-съ позвольте, продолжалъ совсѣмъ уже расходившійся Сусальцевъ, — мы съ женой ждемъ на будущей недѣлѣ одного ея хорошаго знакомаго, Борисъ Васильевичъ съ нимъ навѣрное тоже знакомъ, Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай… Изволите навѣрное знать, ваше превосходительство?

Троекуровъ усмѣхнулся:

— Знаю съ ротмистрскаго чина.

— Изволите видѣть, угадалъ… Такъ онъ вотъ обѣщалъ быть, и съ племянникомъ своимъ, Савиновымъ, Аполлономъ Савельичемъ, что назначенъ къ намъ губернаторомъ… Можетъ, повидаться съ ними вамъ интересно будетъ, такъ милости просимъ въ ту пору на скромную трапезу, чѣмъ Богъ послалъ.

Вѣки Бориса Васильевича нервно моргнули, но онъ не почелъ себя въ правѣ отказывать и наклонилъ молча голову въ знакъ согласія.

Внимательный наблюдатель могъ бы замѣтить по легкому дерганью лицевыхъ мускуловъ сидѣвшей на диванѣ красивой барыни, насколько коробилъ ее внутренно купецкій тонъ приглашеній ея мужа, но она со свойственнымъ ей тактомъ не почитала удобнымъ осадить его въ "этомъ домѣ".

— Laissez moi de mon côté vous dire sans phrase: venez, chère madame, сказала она, протягивая любезно руку Александрѣ Павловнѣ.- Et avec votre charmante demoiselle, n'est ce-pas? примолвила она, оглядываясь, какъ бы ища глазами ту, къ которой относился этотъ лестный эпитетъ.

— Я не знаю, гдѣ она, Маша… Не уѣхала-ли верхомъ? обернулась Троекурова къ Настасьѣ Дмитріевнѣ.

— Нѣтъ, я ее видѣла съ четверть часа тому назадъ въ саду, отвѣтила та.

— А вы, сестрица, обернулся на нее въ то же время шуринъ, не вернетесь къ намъ къ этому времени?.. Совсѣмъ отбило васъ отъ нашего Сицкаго прекрасное Всесвятское, широко засмѣялся онъ, поводя глазами на хозяевъ: понимаю, молъ, и не могу не извинить.

— Вернусь, вернусь, не безпокойтесь! отвѣтила весело Ларина.

Сестра ея съ какимъ-то страннымъ вниманіемъ устремила на нее глаза:

— А!.. Я очень рада…

— Чему это?

— Нѣтъ, я почему-то думала, что ты отсюда прямо собираешься назадъ, въ Москву, небрежно уронила "Тоня".

Настасья Дмитріевна вспыхнула по самые глаза… Она поняла: сестра считала для себя нисколько не желательнымъ вводить ее, актрису, въ общество ожидаемыхъ ею друзей изъ "гранъ-монда".

Александра Павловна поняла тоже. Она схватила руку артистки:

— Нѣтъ, мы ее отъ себя ни за что такъ скоро не отпустимъ! вскликнула она, притягивая ее къ себѣ за эту руку и нѣжно цѣлуя Ларину въ разгорѣвшуюся отъ обиды и боли щеку.

Провъ Ефремовичъ взглянулъ на жену и со своей стороны покраснѣлъ какъ ракъ: онъ охотно побилъ бы въ эту минуту эту невозмутимо и разсѣянно глядѣвшую куда-то въ уголъ, сіяющую въ своемъ шелку и бархатѣ, красавицу.

Онъ хотѣлъ что-то сказать, заявить, что "и онъ-съ женой точно такъ же будутъ стараться удержать сестрицу какъ можно долѣе въ здѣшнихъ странахъ"… Но въ это время изъ передней раздались торопливые шаги, и въ гостиную вошелъ, увидѣлъ гостей и, весь перемѣнившись въ лицѣ, остановился недоумѣло и неловко посреди комнаты Гриша Юшковъ.

Борисъ Васильевичъ, метнулъ на него съ мѣста зоркимъ и безпокойнымъ взглядомъ.

Александра Павловна насилованно засмѣялась:

— Что же вы, Гриша, испугались? Подойдите!

— Нѣтъ, я… я не ждалъ… пробормоталъ онъ растерянно, стараясь усмѣхнуться въ свою очередь и подходя къ дивану.

Онъ быстро наклонился поцѣловать руку хозяйкѣ и, успѣвъ кое-какъ справиться съ собой, раскланялся предъ гостьей глубокимъ поклономъ.

— Вамъ представлять Григорія Павловича не нужно вѣдь, не правда-ли? сказала Александра Павловна.

— Нѣтъ, мы давно знакомы, отвѣтила та съ короткою усмѣшкой и повела милостиво головой въ сторону молодаго человѣка, не подавая ему руки.

Сусальцевъ за то стиснулъ его тонкіе пальцы въ своей могучей длани такъ, что тотъ чуть не крикнулъ.

— Радъ васъ видѣть, Григорій Павловичъ, отъ души радъ, повѣрьте, всегда! Только вы вотъ насъ знать не хотите, никогда побывать въ Сицкомъ не желаете!

Гриша неопредѣленно мотнулъ своею бѣлокурою головой… Онъ былъ золъ донельзя, золъ прежде всего на себя. "И съ чего онъ это смутился, растерялся такъ глупо при видѣ ея? Что она теперь ему"?… И онъ мгновенно, смѣло вскинулъ и остановилъ на ней глаза. "Прямо съ модной картинки соскочила, такая же бездушная и красивая, какъ она, какъ размалеванная бумага", иронически поторопился прибавить онъ мысленно… Нѣтъ, она для него "ничто", ничто теперь, онъ глядитъ на нее теперь спокойно, "невозмутимо спокойно, сердце не колыхнется", и какая-то побѣдная улыбка заиграла у него на губахъ. Онъ былъ уже доволенъ собою…

— Вы изъ Угловъ, Гриша? спрашивала его между тѣмъ Александра Павловна, съ тайною тревогой слѣдя за нимъ взглядомъ.

— Да, отвѣтилъ онъ, взирая на нее въ свою очередь какими-то счастливыми глазами, — возился тамъ три дня съ наймомъ рабочихъ на косовицу, насилу вырвался… А гдѣ же Марья Борисовна? спросилъ онъ, оглядываясь и какъ-бы подчеркивая имя дѣвушки съ особою старательностью.

— Не знаю, говорятъ — въ саду… Она вѣрно не знаетъ, что у насъ… любезные гости… Вы бы ее сыскали и привели, Гриша…

Онъ вскочилъ съ мѣста:

— Сейчасъ!..

И побѣжалъ въ садъ.

— Марья Борисовна! крикнулъ онъ въ большой аллеѣ, оглядываясь во всѣ стороны.

— Ау! раздалось въ отвѣтъ не издалека, и сквозь вѣтви мелькнуло голубенькое кисейное платье, летѣвшее къ нему по газону черезъ лужайку.

— Вы вернулись… когда… сейчасъ? спрашивала его Маша, протягивая ему обѣ руки и внимательно заглядывая ему въ глаза.

— Сейчасъ, да, — онъ торопливо, нѣжно, не выпуская этихъ рукъ изъ своихъ, цѣловалъ ихъ поперемѣнно одну за другою:- а у васъ гости; вы не знали?

— Нѣтъ, напротивъ, знала и нарочно не пошла.

Она продолжала все такъ же глядѣть на него вопросительнымъ взглядомъ… Но онъ улыбался такъ "ясно", такъ "искренно"! Все лицо ея освѣтилось:

— Я такъ рада, Гриша, что вы вернулись!..

— Maman васъ требуетъ туда, послала меня за вами, говорилъ онъ.

— "Послала"… И вы сейчасъ и побѣжали?

— Сейчасъ, какъ видите.

— А если бы не послала, сами бы не вздумали?… Вы тамъ долго безъ меня сидѣли?

Онъ весело, юношески расхохотался:

— Дѣвка косы не успѣла бы расплести, какъ говорятъ крестьяне.

— То-то! И она съ комическою строгостью погрозила ему пальцемъ:- Безъ меня не смѣть!

— Такъ пойдемте вмѣстѣ, васъ ждутъ.

— Да не хочу я, топнула она ногой, — не хочу, понимаете, видѣть эту женщину!

— А какая она разодѣтая, изящная, поддразнивалъ ее молодой человѣкъ:- вотъ вы также изъ Парижа что туалетовъ, я думаю, себѣ навезли, а противъ нея, нѣтъ, вамъ далеко!

— А вамъ туалеты нужны, тряпки! вскрикнула она полусердито, полусмѣясь:- вы духовную красоту цѣнить не умѣете? протянула она съ самымъ забавнымъ эмфазомъ.

— Стремлюсь къ ней всею душой, да не нахожу, продолжалъ онъ блаженно подтрунивать:- какая же у васъ "духовная красота". когда вы родной матери приказанія не хотите исполнять?

— Ну такъ пойдемте-жь! вспорхнула она сразу, какъ птица съ вѣтки, и понеслась бѣгомъ въ дому.

Онъ поспѣшилъ за нею.

Добѣжавъ до террасы, она мигомъ остановилась, обернулась въ нему и, усиленно переводя дыханіе:

— Смотрите же! многозначительно проговорила она и, медленно поднявшись по ступенькамъ, вошла, спокойная и сдержанная, en grande demoiselle, въ отворенныя на обѣ половинки двери гостиной.

Антонину Дмитріевну даже кольнуло будто что-то при видѣ этой свѣжей, какъ весенній цвѣтъ, дѣвичьей красоты. "Она еще похорошѣла съ-за границы", подумалось ей.

— Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie, выговорила она, любезно вмѣстѣ съ тѣмъ протягивая ей руку, и, обернувшись къ ея матери, произнесла тѣмъ шопотомъ, которымъ говорятъ въ сторону на сценѣ:

— Plus charmante que jamais!…

Маша, не отвѣчая, опустила глаза и, будто не замѣчая или не смѣя взять эту протянувшуюся къ ней руку, присѣла предъ гостьей церемоннѣйшимъ, низкимъ реверансомъ и опустилась, все такъ же не отрывая глазъ отъ полу, на самый кончикъ стула, стоявшаго подлѣ Настасьи Дмитріевны Лариной.

И та, и мать оглянулись на нее съ изумленіемъ: Маша теперь очевидно нарочно изображала изъ себя пугливую и глупенькую пансіонерку, не знающую, куда дѣть руки, ноги въ присутствіи "чужихъ".

Сусальцева чуть-чуть прищурилась на нее, потомъ на Гришу, на лицѣ котораго прочла тотчасъ же какое-то необычное ему "праздничное" оживленіе, и слегка прикусила нижнюю губу своими острыми бѣлыми зубами. "Все это" ей очень не нравилось.

Она повела усталымъ взглядомъ на мужа: довольно, молъ, сидѣли.

Онъ послушно поднялся съ мѣста. Поднялся за нимъ и хозяинъ.

Александра Павловна подумала: "Слѣдовало бы, кажется, изъ учтивости удержать, просить остаться", но вслѣдъ затѣмъ разсудила, что "такъ, должно быть, теперь принято и въ деревнѣ пріѣзжать съ визитомъ на четверть часа", — и не удерживала.

Стали прощаться.

— Родители ваши, обратилась еще разъ къ Машѣ на томъ же французскомъ языкѣ Антонина Дмитріевна, — обѣщали пріѣхать къ намъ обѣдать на будущей недѣлѣ. Надѣюсь, что и вы сдѣлаете намъ это удовольствіе?'

Маша отвѣтила новымъ церемоннымъ реверансомъ:

— Pardon, madame, но меня еще никуда не возятъ въ свѣтъ.

— Какой же "свѣтъ" обѣдать запросто у сосѣдей?…. Впрочемъ я понимаю, добавила она тутъ же съ едва уловимымъ, тонкимъ, какъ остріе иголки, намѣреніемъ укола, — вамъ и дома хорошо.

Глаза Маши блеснули какимъ-то торжествомъ, вскинувшись мгновенно на красавицу барыню:

— Очень хорошо, да… очень! повторила она, напирая.

Мать испуганно уставилась на нее опять.

"Elle же moque de moi, la péronnelle!" пронеслось въ головѣ Антонины Дмитріевны. Но она только усмѣхнулась и равнодушно отвела глаза. "Что, молъ, съ дурочкой дольше говорить, думаетъ она про нее", объяснила себѣ Александра Павловна.

Хозяева пошли провожать гостей до передней. Сусальцевъ заторопился принести женѣ ея модный, шелковый съ большими перламутровыми пуговицами и бантами "cache-poussière".

Она, совершенно автоматично давая себя ему укутывать и застегивать, лѣниво повернула голову въ сторону молодаго человѣка, машинально двинувшагося вслѣдъ за прочими.

— А вы, Григорій Павловичъ, уронила она съ губъ, — могу-ли я надѣяться тоже видѣть васъ у себя?

Онъ подошелъ, кланяясь и не зная, что отвѣтить…

— Пріѣзжайте, а то я могу подумать, что вы меня боитесь, засмѣялась она самымъ незлобивымъ, казалось, смѣхомъ, но тайный, вызывающій смыслъ котораго рѣзнулъ какъ ножомъ по сердцу Маши.

— Вы поѣдете? точно выстрѣлила она тутъ же, между тѣмъ какъ красивая барыня, отвернувшись отъ того, съ уже съ кѣмъ говорила, и, подавъ въ послѣдній разъ руку Александрѣ Павловнѣ, выходила вслѣдъ за мужемъ на крыльцо, къ которому подъѣзжалъ ея блестящій дорожный экипажъ. Гриша не успѣлъ отвѣтить.

— А почему же бы не поѣхалъ онъ? раздался за нимъ строгій голосъ возвращавшагося изъ передней Бориса Васильевича: — или въ самомъ дѣлѣ ты думаешь, что для него опасенъ одинъ ужь видъ этой обольстительной особы? Но вѣдь это былъ бы тогда окончательный ему приговоръ!

И онъ прошелъ мимо въ свой кабинетъ.

Молодой человѣкъ засмѣялся не совсѣмъ искренно.

— Ну что вы скажете, Марья Борисовна?

Она подумала, подняла на него глаза (она ему ужасно напоминала отца своего въ эту минуту).

— Папа правъ, какъ всегда… Увидимъ!…

XII

…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase.

Barbier.

Новый губернаторъ, пріѣхавшій въ знакомый намъ уѣздный городъ для ревизіи, только-что вернулся со смотра пожарныхъ лошадей и, инструментовъ въ домъ городскаго головы, гдѣ была приготовлена ему квартира. Онъ отпустилъ любезнымъ поклономъ на крыльцѣ сопровождавшихъ его уѣздныхъ чиновъ и быстрыми шагами вбѣжалъ въ комнату, служившую ему кабинетомъ и спальней. Скинувъ широкополую шляпу съ орлинымъ перомъ, привезенную имъ изъ Тироля, въ которомъ вояжировалъ мѣсяцъ тому назадъ, онъ кинулъ ее на столъ, отирая тончайшимъ батистовымъ платкомъ нѣсколько запотѣвшій лобъ (день былъ жаркій), и опрокинулся въ кресло съ блаженнымъ видомъ человѣка, только-что отдѣлавшагося отъ скучнаго и, въ его понятіяхъ, ни на что въ сущности не нужнаго занятія. Это былъ прыткій и юркій, средняго роста, худой и темно-русый человѣкъ лѣтъ 36–37, одѣтый въ безупречный парижскаго фасона черный, бархатный veston, свѣтло-синіе панталоны и прюнелевыя escarpins (ботинки), тѣсно охватывавшіе довольно маленькую ногу, которою онъ очень щеголялъ… Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ былъ сановникъ. послѣдней формаціи, считалъ форму вещью совершенно несовременною и готовъ былъ бы пожалуй скорѣе отказаться отъ своей должности, чѣмъ рѣшиться воздѣть на свою "интеллигентную" и раздушенную голову ту безобразную фуражку съ краснымъ околышемъ и а кокардой, въ которую облекаются "по старой рутинѣ" въ пору своихъ офиціальныхъ разъѣздовъ по губерніи иные "допотопные", какъ выражался онъ презрительно, изъ его коллегъ. Онъ въ этомъ "veston", "escarpins" и тирольской шляпѣ ѣздилъ по дорогамъ, городамъ и селамъ ввѣренной просвѣщенному управленію его части Россіи, въ нихъ же ревизовалъ подвѣдомыя ему учрежденія, поощрялъ или "давалъ нагоняи" подначальнымъ ему лицамъ.

Молоденькій, съ годъ тому назадъ выпущенный изъ Петербургскаго лицея, почти такъ же безукоризненно элегантный, какъ и его патронъ, чиновникъ особыхъ порученій усталою походкою вошелъ за нимъ въ комнату и словно выронилъ изъ рукъ на столъ довольно объемистый портфель съ бумагами, вынесенный имъ изъ экипажа, въ которомъ они разъѣзжали все утро по всякимъ "присутствіямъ".

— Quelle corvée, mon cher, hein! взглянулъ на него съ улыбкой губернаторъ, потягиваясь и зѣвая во всю глотку. Говорилъ онъ какъ-то особенно мягко и сочно, точно карамельку сосалъ въ это время.

— Sale métier, va! отвѣтилъ ему на это въ тонъ чиновникъ, старательно подражая голосу и ухваткамъ опереточнаго буффа Ру, котораго съ особенною любовью изучалъ въ послѣдній годъ пребыванія своего въ лицеѣ, и, скорчивъ брезгливую гримасу, взглянувъ на свои руки, посѣрѣвшія на оконечностяхъ пальцевъ отъ пыли, покрывавшей портфель:- je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général, продолжалъ онъ все тѣмъ же комическимъ тономъ, направляясь въ столику, на которомъ разставленъ былъ выложенный изъ дорожнаго несессера серебряный умывальный приборъ изящнаго его начальника.

— Faites, mon cher, faites! засмѣялся опять тотъ, вытягивая ноги и туловище уже въ совершенно горизонтальное положеніе.

У дверей послышались шаги.

— Кто та-амъ? пѣвуче протянулъ губернскій сановникъ, не перемѣняя положенія и устремивъ въ потолокъ свои небольшіе, но чрезвычайно живые, блестящіе, какъ у мышенка зоркіе и постоянно съ какимъ-то безпокойствомъ бѣгавшіе кругомъ глаза.

Показался урядникъ, исправлявшій на время ревизіонной поѣздки его превосходительства должность разсыльнаго.

— Товарищъ прокурора, Тарахъ-Таращанскій, доложилъ онъ, — желаютъ видѣть ваше…

— Тарахъ, а! Проси… Une forte tête, mon cher, обратился онъ къ чиновнику, — et à convictions très avancées.

— Вашему превосходительству… протянулъ, входя въ комнату, товарищъ прокурора съ тѣмъ особымъ оттѣнкомъ аллюра и произнесенія словъ, который значится на простонародномъ языкѣ подъ выраженіемъ "неглиже съ отвагой". Онъ былъ въ вицъ-мундирѣ и бѣломъ галстукѣ; тяжелый золотой pince-nez надменно сверкалъ надъ мясистою пуговочкой, служившей ему вмѣсто носа.

— Привѣтъ вамъ, солнце юстиціи! фамильярно-веселымъ тономъ отвѣтилъ на это губернаторъ, приподымая туловище съ кресла и, обративъ его разомъ изъ горизонтальнаго въ вертикальное положеніе, протянулъ гостю своему руку:- никакъ не ожидалъ, очень радъ! Какими судьбами?

Онъ указалъ ему рукой на другое кресло.

Тарахъ сѣлъ, вытянулъ въ свою очередь ноги во всю длину, снялъ pince-nez съ носа и, держа его въ рукѣ, глянулъ сквозь стекла замигавшими глазами на молодаго чиновника, только-что успѣвшаго отереть руки о губернаторское полотенце и поглядывавшаго со своей стороны на Таращанскаго лѣнивыми и нѣсколько оловянными глазами.

— Прескучная исторія… Какъ всѣ онѣ, впрочемъ, какъ бы гадливо уронилъ онъ:- я впрочемъ зналъ, что вы будете здѣсь съ этому времени…

Мышиные глазки Аполлона Савельевича перебѣжали мигомъ отъ него на чиновника:

— Mon cher Соловцовъ, сказалъ онъ, — портфель надо передать Ивану Ивановичу (Иванъ Ивановичъ былъ правитель канцеляріи, сопровождавшій его превосходительство въ вояжѣ). Соловцовъ кивнулъ, подошелъ къ двери:

— Урядникъ! крикнулъ онъ:- возьмите, отнесите къ Ивану Ивановичу.

И вслѣдъ за нимъ вышелъ изъ комнаты.

— Мы одни, обратился теперь губернаторъ въ Тараху, подвигая въ нему ящикъ съ папиросами, стоявшій на сосѣднемъ столѣ,- если имѣете что сообщить мнѣ, прошу, я васъ слушаю.

Тотъ взялъ папироску, помялъ ее въ пальцахъ, вздѣлъ опять свои оптическія стекла на носъ и заговорилъ все тѣмъ же скучающе-гадливымъ тономъ:

— Все то же опять, глупо, не современно… Та же вѣчная повадка администраціи къ произвольнымъ дѣяніямъ, къ стѣсненію человѣческой свободы… Я вамъ говорю это безъ церемоніи: вы недавно назначены, не солидарны съ тѣмъ, что если не заведено, то поддерживалось во всемъ традиціонномъ безобразіи своемъ вашимъ предшественникомъ.

— Что такое: взятки? быстро вскрикнулъ молодой сановникъ, и лицо его тутъ же облеклось въ выраженіе самой неумолимой строгости.

— Ну что это! вскинулъ пуговкою своей вверхъ товарищъ прокурора: стоитъ-ли, молъ, говорить о такомъ вздорѣ! — нѣтъ, у насъ тутъ исправникъ какой-то безкорыстный Торквемада оказывается.

— Хорошій человѣкъ, говорятъ, возразилъ Аполлонъ Савельевичъ:- Скобелевскій герой, примолвилъ онъ не то снисходительно, не то чуть-чуть насмѣшливо.

Тарахъ досадливо дернулъ плечомъ:

— А я вотъ этихъ самыхъ "героевъ", воспитанныхъ на автоматической деревянности своего милитаризма, никогда бы не назначалъ на должность, гдѣ прежде всего требуется человеѣкомъ быть, вѣско подчеркнулъ онъ, — и умѣть сдерживать излишнее усердіе своего вѣрноподданничества.

— Пожалуйста, передайте, что онъ учинилъ, торопливо выговорилъ губернаторъ:- я самъ… вы меня давно знаете… я ненавижу и никакъ не намѣренъ терпѣть въ моемъ управленіи этого нестерпимаго "trop de zèle", лежащаго вообще во плоти и крови представителей нашего административнаго элемента.

— А то учинилъ, отвѣчалъ все такъ же досадливо товарищъ прокурора, — что поставилъ меня въ положеніе самое затруднительное,

— Именно?…

— Исторія состоитъ въ слѣдующемъ, началъ тотъ, хмурясь и нервно перебирая плечами:- владычествуетъ тутъ въ окрестностяхъ нѣкто генералъ Троекуровъ, сахарозаводчикъ, богачъ… Ну-съ и держитъ себя тутъ въ родѣ, знаете, какого-то Екатерининскаго вельможи…

— Слышалъ, — Савиновъ слегка кивнулъ, — умный человѣкъ говорятъ.

— Тѣмъ хуже-съ, возразилъ язвительно его собесѣдникъ:- этой кастѣ людей, подобаетъ по существу самаго дѣла быть дураками, а какъ если выродится ненарокомъ какой-либо изъ нихъ неглупымъ, такъ совсѣмъ выходитъ дѣло дрянь.

Аполлонъ Савельевичъ чуть-чуть насмѣшливо прищурился на него:

— Не любите вы ату "касту"…

— Не люблю-съ, злобно отрѣзалъ Тарахъ:- я демократъ-съ и горжусь этимъ.

Губернаторъ поспѣшилъ успокоить его:

— Въ нашъ вѣкъ, конечно… я совершенно понимаю васъ… Такъ что-жь этотъ генералъ Троекуровъ?

— Поступилъ къ нему въ контору письмоводителёмъ не кончившій курса студентъ Технологическаго Института, Бобруйскій нѣкто… Студентъ, само собою, какъ есть, не преображенецъ или кавалергардъ какой-нибудь, воспитанный на "преданности": идеи молодыя, свѣжія… Отецъ прасолъ, мужикъ, ненависть въ "барамъ" съ молокомъ матери впиталъ… Такъ вѣдь этакихъ теперь сотни тысячъ, все молодое поколѣніе, можно сказать…

Аполлонъ Савельевичъ пустилъ струйку дыма вверхъ и еще разъ одобрительно качнулъ головой.

— А генералу это претитъ? усмѣхнулся онъ.

— Не любятъ-съ эти господа, не любятъ-съ, громко хихикнулъ и товарищъ прокурора и продолжалъ:- Пошелъ онъ какъ-то вечеромъ отъ скуки погулять по деревнѣ, присѣлъ у избы въ крестьянамъ; разговоръ пошелъ. Затолковали объ этомъ глупомъ покушеніи 2 апрѣля: кому, молъ, нужно Царя Батюшку извести. Извѣстно кому — у народа это изъ головы не выбьешь — господамъ, въ отместку за лишеніе ихъ крѣпостныхъ правъ надъ народомъ. А ты, молъ, что думаешь? спрашиваютъ письмоводителя. Ну, а у того, понятно, прирожденная злоба заговорила: "И я, говоритъ, слышалъ тоже, что господа"…

— Позвольте однако, перебилъ губернаторъ, — вѣдь это ложь, и онъ очень хорошо долженъ былъ знать, что ложь. Какой же этотъ Соловьевъ "господинъ"! Сынъ придворнаго служителя, во всѣхъ газетахъ напечатано.

— Я его съ этой стороны и не защищаю. Съ прирожденной злости, говорю, сказалъ… Такъ вѣдь въ этомъ и дѣло-съ, чтобъ отличать степени и оттѣнки преступнаго дѣянія. Ну, замѣчаніе можно было сдѣлать, выговоръ, отказалъ бы, наконецъ, отъ должности, — это понятно. Нѣтъ-съ, почувствовалъ себя баринъ въ самомъ принципѣ, въ самомъ существѣ своего кастоваго міровоззрѣнія задѣтымъ, потребовалось ему неосмотрительное слово возвести въ государственное преступленіе. Самъ на мѣсто выѣхалъ, барскими ручками своими забралъ раба Божьяго и сдалъ его вашему исправнику, покорному послушнику своему и раболѣпцу. А тотъ его своею властью въ острогъ посадилъ.

— Гм! неопредѣленно промычалъ на это губернаторъ, раздумчиво сдвигая брови.

— И совершенно незаконно-съ, замѣтьте, вскликнулъ Тарахъ:- лицъ, заподозрѣваемыхъ въ участіи въ политическомъ преступленіи, полиція имѣетъ право задерживать лишь съ обоюднаго соглашенія жандармскаго начальства и судебнаго слѣдователя. Въ данномъ случаѣ исправникъ вашъ арестовалъ это лицо по первому донесенію какого-то деревенскаго сотскаго и просьбѣ этого здѣшняго ландлорда, съ собственной иниціативы, не истребовавъ на то разрѣшенія подлежащихъ властей. Онъ извиняется тѣмъ, что въ эту минуту ни одного изъ нихъ не было въ городѣ, но что на слѣдующій же день онѣ были имъ объ этомъ извѣщены и со своей стороны не протестовали противъ его распоряженія. Но во всякомъ случаѣ арестъ по буквѣ закона не имѣлъ надлежащаго основанія… и я могъ бы, въ сущности, сейчасъ же отпустить этого несчастнаго…

Онъ не договорилъ и досадливымъ движеніемъ скинулъ пальцемъ pince-nez cо своей пуговки…

— И прекрасно бы сдѣлали, — я-бъ ужь конечно не протестовалъ со своей стороны, засмѣялся губернскій сановникъ, спрашивая себя мысленно въ то же время, имѣлъ-ли бы онъ въ этомъ случаѣ самое право протестовать.

— Да-съ, вамъ легко говорить, возразилъ раздраженно товарищъ прокурора, — а не угодно-ли вамъ въ нашу кожу влѣзть, ваше превосходительство, когда въ настоящую пору судебное вѣдомство служитъ козломъ отпущенія за всѣ безобразія русской жизни и всѣ промахи, произволы и стѣсненія этой жизни нашимъ убогимъ правительствомъ. Отпусти я теперь этого неосторожнаго болтуна, вся-то вина котораго состоитъ въ сущности въ томъ, что онъ не сходится понятіями съ аристократическимъ оптимизмомъ генераловъ Троекуровыхъ, такъ одна ужь эта московская печать подыметъ такой гвалтъ… Вотъ гдѣ она у насъ сидитъ, эта печать! хрипнулъ онъ, проводя себѣ пальцемъ по горлу.

— Злая сила, дѣйствительно! подтвердилъ многодумно Аполлонъ Савельевичъ.

— Въ настоящую минуту въ особенности, послѣ этого покушенія, надо всѣмъ верхъ взяла, въ трубы и литавры трубитъ и звонитъ, грозитъ и пугаетъ; мы, молъ, предупреждали, мы, молъ, всегда говорили, внѣ насъ, охранителей и сикофантовъ, нѣсть спасенія!

И Тарахъ даже раскашлялся отъ хватавшей его за горло злости.

— Вы понимаете, что при такихъ условіяхъ приходится, стиснувъ зубы, какъ говоритъ Тургеневъ, уступать беззаконно и произволу и поступаться голосомъ совѣсти… Положеніе трагическое, повѣрьте!

Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ сочувственно вздохнулъ:

— Да-съ, всѣмъ порядочнымъ людямъ въ Россіи надо подать другъ другу руки и тѣсно сплотиться противъ этого обскурантизма и мракобѣсія…

Онъ оборвалъ, задумался — и все лицо его вдругъ освѣтилось лучомъ какой-то внезапно налетѣвпіей на него мысли:

— Враги прогресса, заговорилъ онъ нежданно конфиденціальнымъ и многозначительнымъ тономъ, — враги прогресса слишкомъ рано, впрочемъ, заторопились торжествовать побѣду. Ихъ дѣло далеко еще не выгорѣло. Настоящей реакціи не будетъ, я могу васъ въ этомъ завѣрить. Послѣ перваго, понятнаго смущенія, произведеннаго этимъ фактомъ покушенія, правительство само пойметъ, что, для избѣжанія повторенія таковыхъ, оно должно пойти откровенно на уступки, требуемыя духомъ времени и возрастающею съ каждымъ днемъ возмужалостью русскаго общества.

— Э, полноте, ваше превосходительство, возразилъ, кривя губы, представитель юстиціи, — давно морочатъ насъ этими обѣщаніями; ничего изъ этого не выходило и не выйдетъ!

— Посмотримъ! выговорилъ какъ бы противъ воли губернаторъ.

Тарахъ внимательно воззрился въ него:

— А вамъ развѣ что-нибудь новое по этому предмету извѣстно?

— Ничего ровно! произнесъ тотъ съ какою-то искусственною торопливостью;- а что далеко не въ угоду партіи, говорящей въ московской печати, начинаютъ искать людей, лучшимъ доказательствомъ этому можетъ вамъ послужить хотя бы мое назначеніе, промолвилъ онъ шутливо и самодовольно.

Товарищъ прокурора молча повелъ головой: аргументъ юркаго его собесѣдника мало удовлетворялъ его повидимому.

— Ну-съ, такъ какъ же вы думаете насчетъ этого студента? спросилъ черезъ мигъ губернаторъ, возвращаясь къ первоначальному предмету ихъ разговора.

— Что мнѣ думать!.. Я даже не былъ въ состояніи допросить его настоящимъ образомъ: сіатика у него, боль до крика, повернуться не можетъ. Велѣлъ перевести его въ земскую больницу… Поправится, препроводятъ въ Московскій тюремный замокъ… Если что окажется такое, отъ чего его выгородить нельзя будетъ, — процедура извѣстная: нашимъ судомъ судить будутъ — присяжные, по всей вѣроятности, оправдаютъ; военнымъ — сошлютъ безо всякаго сомнѣнія въ таръ-тарары. Какъ Господь Богъ имъ тамъ въ Петербургѣ на душу положитъ, отъ того и будетъ зависѣть судьба человѣка. Во всякомъ случаѣ успѣетъ озлиться въ тюрьмѣ до бѣшенства, пока еще рѣшатъ, какому суду его подвергнуть…

— У него, само собою, долженъ былъ быть сдѣланъ обыскъ? Нашли что-нибудь?

— Деньги, четыреста рублей, и какой-то обрывокъ письма.

— Компрометтантнаго для него?

— Нельзя ничего сказать пока… Шифромъ писано, ключъ котораго мнѣ не извѣстенъ, отвѣтилъ небрежно Тарахъ со все болѣе и болѣе скучающимъ видомъ на лицѣ,- въ Москвѣ разберемъ.

— А денегъ у него откуда столько, изъ жалованья накопилъ?

— Нѣтъ, онъ всего три недѣли какъ поступилъ на этотъ Троекуровскій заводъ. Говоритъ, получилъ ихъ отъ одного должника отца его для передачи ему… Это, впрочемъ, не важно…

— Интересная онъ личность по впечатлѣнію вашему?

— Субъектъ интеллигентный, во всякомъ случаѣ… Мнѣ о немъ еще въ Москвѣ говорилъ Мурзинъ, Степанъ Михайловичъ. Слышали о немъ?

— Мурзинъ, кому же не извѣстенъ онъ по репутаціи?.. заторопился заявить Аполлонъ Савельичъ, выражая въ лицѣ какъ бы даже нѣкоторое неудовольствіе за предположеніе, что ему могло быть неизвѣстно такое "свѣтило": — онъ знаетъ этого студента?

— Не лично, говоритъ, но слышалъ съ очень похвальной стороны о немъ… А ты тутъ вотъ, вскликнулъ съ новымъ взрывомъ досады товарищъ прокурора, — лишай такого человѣка свободы, тащи на судъ, распинайся, чтобъ ему обвинительный приговоръ вынесли присяжные… Вѣдь это мы, сказать правду, ваше превосходительство, лучшій цвѣтъ и сокъ молодой Россіи приносимъ въ жертву правительственному Молоху!..

— Люди идеи, сознаться надобно, таинственнымъ шопотомъ поддакнулъ губернскій сановникъ, уныло разводя руками: что же, молъ, съ этимъ дѣлать!

Тотъ поглядѣлъ на него сквозь свои стекла:

— Мы все-таки надѣемся, уронилъ онъ, — что вы, какъ человѣкъ порядочныхъ убѣжденій, нѣсколько умѣрите, по крайней мѣрѣ, безтолковое по большей части рвеніе къ "долгу службы" вашихъ полицейскихъ чиновъ?

— Въ этомъ не сомнѣвайтесь, отвѣтилъ на это, вѣско качнувъ головой, губернаторъ:- девизомъ моего управленія я поставилъ: примиреніе администраціи съ судебнымъ вѣдомствомъ и земствомъ, или даже вѣрнѣе скажу: полное подчиненіе административнаго орудія руководящей функціи этихъ двухъ живыхъ либеральныхъ элементовъ, отъ которыхъ Россія единственно можетъ ожидать свѣта.

— И въ накладѣ не останетесь, повѣрьте, захихикалъ вдругъ, какъ бы вспомнивъ что-то очень пріятное, Тарахъ:- какъ тамъ ни грызи насъ московская печать, а предшественника-то вашего мы сковырнули… Да и въ Казани воеводу тоже снесли. Жить съ нами въ ладахъ не мѣшаетъ, ваше превосходительство… А этотъ у васъ здѣшній исправникъ Ипатьевъ, скажу вамъ-съ, — и онъ еще разъ скривилъ губы на сторону, — настоящій салдафонъ, безо всякаго гуманнаго развитія, топорщина.

— Что же, его устранить можно, зѣвнулъ на это Аполлонъ Савельевичъ, поднося руку къ глазамъ и прищуриваясь на свои щегольски-отточенные ногти.

— И хорошо сдѣлаете! одобрилъ товарищъ прокурора, вставая и подавая ему руку на прощанье.

Губернаторъ поднялся въ свою очередь проводить его до дверей:

— Я воображаю, какъ его скверно кормятъ, этого вашего арестованнаго, въ здѣшнемъ отвратительномъ острогѣ,- я сегодня мелькомъ его видѣлъ… Одною изъ главныхъ задачъ предстоящей мнѣ дѣятельности, счелъ онъ нужнымъ заявить, — будетъ улучшеніе вообще въ моей губерніи содержанія арестантовъ и вообще мѣстъ заключенія. Я, бывши вице-губернаторомъ въ ***, исправлялъ тамъ въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ должность губернатора и успѣлъ устроить за это время въ тамошней тюрьмѣ буфетъ и кабинетъ для чтенія. Въ настоящую пору, когда въ этихъ мѣстахъ содержится такъ много лицъ интеллигентнаго класса, нельзя ихъ оставлять безъ тѣхъ извѣстныхъ удобствъ жизни, которыми они привыкли пользоваться на свободѣ. Они — арестанты, конечно, но все же люди-съ, — этого забывать не надо!

— Люди, именно, подтвердилъ Тарахъ, — и при другихъ соціальныхъ условіяхъ были бы, можетъ быть, лучшимъ украшеніемъ и славою общества своей страны… До свиданія, ваше превосходительство, до пріятнаго!..

---

Не успѣлъ онъ исчезнуть, какъ урядникъ вошелъ съ новымъ докладомъ:

— Господинъ Свищовъ.

— Свищовъ… Свищовъ…. повторилъ молодой сановникъ, прищуренно взглянувъ на него, потомъ на потолокъ: — кто такой?..

— Не могу знать, ваше…

— А, вспомнилъ, знаю!

И веселая улыбка сложилась на губахъ Аполлона Савельевича:- Проси!

"Московскій браво" внесся гимнастическимъ шагомъ въ комнату, склонилъ голову, шумно пристукнулъ каблуками и поднялъ вверхъ до высоты глаза свой безконечный усъ:

— Позвольте напомнить вамъ собою, превосходительный губернаторъ, веселые вечера въ Ambigu, ужины у Brébant и mademoiselle Amanda de folle mémoire.

— Здравствуйте, cher monsieur Свищовъ, отозвался тотъ, протягивая ему руку со смѣхомъ, — какъ я радъ васъ видѣть!.. Que bon temps vous me rappelez!..

— Вѣкъ юный, прелестный…

запѣлъ глубокимъ басомъ Свищовъ. — Да-съ, времечко хорошее было, бремя государственныхъ заботъ не придавливало еще тогда юной главы вашей въ долу, примолвилъ онъ своимъ обычнымъ нахально-шутовскимь тономъ.

— Ну, какія тамъ "государственныя заботы!" съ небрежною скромностью заявилъ Аполлонъ Савельевичъ:- un pauvre préfet, исполнитель высшихъ предписаній.

— И въ губерніи своей "магъ и волшебникъ", загоготалъ гость, — въ которому я являюсь ходатаемъ о благѣ ввѣреннаго ему края.

Губернаторъ комически всплеснулъ руками:

— Какъ! Et toi, Brutus, aussi! Боже мой! На что же надѣяться послѣ этого! Увидѣвъ васъ, я было совсѣмъ забылъ мою офиціальность и перенесся душою въ счастливымъ днямъ моей парижской жизни десять лѣтъ тому назадъ…

— Ohé, l'amant d'Amanda! подмигнулъ на это и присвистнулъ Свищовъ, — quelle noce, crédié, въ тѣ дни!… А помните, какъ она, бывало, подопьетъ и затянетъ своимъ визгливымъ французскимъ фальцетомъ:

Lon, lon, la, quand ma tasse est pleine,

Lon, lon, la, de vin d'Argenteuil,

Lon, lon, la, que l'orage vienne,

Lon, lon, la, moi je m'en bats l'oeil…

— Отличная дѣвочка была, и не жадная!

Аполлонъ Савельевичъ, съ видимо элегическимъ намѣреніемъ, испустилъ глубокій вздохъ и закачалъ раздушенною головой:

— Les myrtes sont flétris, les roses mortes, произнесъ онъ на распѣвъ стихъ изъ Гюстава Надо.

— "Таковъ въ удѣлъ прекраснаго на свѣтѣ!" выпалилъ въ отвѣтъ изъ Шиллера Свищовъ и вскинулъ ногой вверхъ.

— Да вы мнѣ скажите прежде всего, началъ опять губернаторъ, — чему обязанъ я удовольствіемъ видѣть васъ здѣсь, въ этой трущобѣ? Вы что: здѣшній обыватель, землевладѣлецъ, земскій дѣятель, или просто проѣзжій, опоздавшій на поѣздъ, — гдѣ собственно обрѣтается теперь вашъ центръ тяжести? Вѣдь вы, кажется, до сихъ поръ были лишь блаженный cytoyen de l'univers?

— "И здѣсь, и тамъ, вездѣ я твой",

запѣлъ снова въ отвѣтъ "московскій браво", уже изъ Варламовскаго романса, и приложилъ руку къ сердцу, — а въ настоящую минуту пребываю въ этихъ палестинахъ съ цѣлью даровать неблагодарнымъ соотчичамъ ближайшее средство сообщенія съ Европой… Вамъ, вѣроятно, не безъизвѣстно, какъ говорится на вашемъ офиціальномъ языкѣ, объяснилъ онъ тутъ же, упершись многозначительнымъ взглядомъ въ самые глаза своего собесѣдника, — о предполагающейся въ Петербургѣ желѣзнодорожной линіи, имѣющей пройти чрезъ всю вашу губернію на ***?

Губернаторъ насторожилъ уши.

— Слышалъ какъ-то дѣйствительно, осторожно пропустилъ онъ своимъ женски-мягкимъ голосомъ.

— Знаете, кто этимъ интересуется? протянулъ таинственнымъ шопотомъ тотъ, все также не отрываясь отъ него глазами.

Мышиные глазки губернскаго сановника такъ и забѣгали: "Ты-то почему знаешь и какую роль играешь при этомъ?" говорили они.

— Я полагаю, всѣ, отвѣтилъ онъ съ дипломатическою ловкостью, — кто только желаетъ наиполнѣйшаго развитія желѣзной сѣти въ Россіи.

— Vivent les gens d'esprit, мы другъ друга поняли!

И Свищовъ, лукаво прижмуривая правый глазъ, трепнулъ широкою ладонью своей, въ видѣ одобренія, по лядвеѣ посадившаго его подлѣ себя "хозяина губерніи".

Тотъ даже привскочилъ на мѣстѣ отъ этой неожиданной и далеко не показавшейся ему лестною "фамильярности":

— Однакоже вы… не договорилъ онъ, хмурясь и вскидывая плечами.

— Мы поняли другъ друга, превосходительный, повторилъ Свищовъ, будто ничего не замѣчая:- вы видите во мнѣ агента компаніи, къ которой примыкаетъ извѣстная вамъ особа, подчеркнулъ онъ, — а я съ этой минуты уже не сомнѣваюсь, что вы всѣмъ вліяніемъ вашимъ будете содѣйствовать нашимъ планамъ.

— Позвольте, проговорилъ съ достоинствомъ Аполлонъ Савельевичъ, — мое "вліяніе" здѣсь ни причемъ; я не инженеръ и не директоръ департамента желѣзныхъ дорогъ.

— Laissez donc, mon cher préfet, иронически напирая, перебилъ его съ хохотомъ "московскій браво";- вы очень хорошо знаете, чѣмъ можете быть въ этомъ случаѣ полезны. Дѣло теперь стоитъ такъ…

И онъ быстро, въ жару изложенія безпрестанно тыкая пальцами въ ногу или туловище своего собесѣдника, — во избѣжаніе чего тотъ откатилъ отъ него наконецъ кресло свое на нѣкоторое разстояніе, — сообщилъ ему то, что уже извѣстно нашему читателю: о "необходимости" имѣть офиціальное заявленіе земства тѣхъ уѣздовъ, чрезъ которые должна была пройти предполагаемая линія, относительно чаемой отъ нея пользы для края; о томъ, что здѣсь предвидится такому заявленію сильная оппозиція со стороны "охранительной партіи", во главѣ которой стоитъ генералъ Троекуровъ, "человѣкъ, рѣшительно враждебный всякому прогрессивному начинанію, и эксплуататоръ народнаго труда всей здѣшней мѣстности", но "вредное вліяніе котораго можетъ быть парализовано благопріятными для прогрессивной партіи новыми выборами на земскія должности", — къ чему онъ, Свищовъ, и прилагаетъ теперь всѣ свои старанія…

Губернаторъ внимательно прислушивался въ его словамъ, покусывая губу и разбѣгаясь глазами во всѣ стороны, но лицо его при этомъ выражало какъ бы полную безучастность. Онъ отнюдь не намѣренъ былъ "комирометтировать" себя "avec un quidam de cette espèce", какъ называлъ онъ мысленно Свищова, и досадовалъ на "неосторожныхъ", довѣрившихъ такому "quidam'у" закулисную тайну предполагаемой постройки, содѣйствіе которой имъ было обѣщано, кому слѣдовало, въ Петербургѣ при назначеніи его, на воеводство.

— Вы понимаете, mon cher monsieur Свищовъ, засосалъ онъ свою карамельку, когда тотъ кончилъ, — что желаемое вами заявленіе зависитъ единственно отъ свободнаго рѣшенія господина земства ввѣренной мнѣ губерніи… Говорю "господина", какъ говорилось въ старину: "господинъ Великій Новгородъ", "господинъ Псковъ Великій", ввернулъ онъ, любезно смѣясь, — и гнести, такъ сказать, моимъ губернаторскимъ авторитетомъ на соображенія этихъ господъ я и не въ правѣ, и не намѣренъ никакъ. Je tiens en trop haute estime les assemblées publiques, я нѣмѣю предъ ними, voilа ma devise! Могу только сказать поэтому, что, каково бы ни было тамъ рѣшеніе, протеста съ моей стороны не будетъ: это я могу обѣщать вамъ положительно заранѣе.

— Ну-съ, а направить, а шепнуть, какъ сами вы и въ Петербургѣ какъ объ этомъ думаютъ, подмигнулъ еще разъ Свищовъ, — вы полагаете несогласнымъ съ вашею haute impartialité?

— Я своего мнѣнія не скрываю, уже съ нѣкоторою величественностью произнесъ просвѣщенный губернаторъ:- въ какомъ бы пунктѣ и между какими бы пунктами ни вздумалось современному прогрессу провести желѣзнодорожное сообщеніе, я бы только порадовался и содѣйствовалъ бы этому всею зависящею отъ меня властью.

— Слушаю-съ! протянулъ гаерническою интонаціей Свищовъ и, ухвативъ руку сановника, потрясъ ею сверху внизъ, точно тыкая пестомъ въ ступѣ,- nous nous entendons!..

Тотъ вырвалъ у него съ сердцемъ свои помятые пальцы, готовясь протестовать самымъ рѣшительнымъ образомъ противъ этого нахальнаго обращенія съ собою.

Но въ то же время у дверей комнаты раздался еще разъ голосъ урядника:

— Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ!

Губернаторѣ вскочилъ съ мѣста и, съ нахмуреннымъ еще челомъ, пошелъ навстрѣчу входившему.

— Почтеннѣйшій Провъ Ефремовичъ, вы предупредили меня, возгласилъ онъ сладчайшимъ голосомъ, протягивая ему обѣ руки:- сегодня же съ вечернимъ поѣздомъ я жду сюда дядю, съ которымъ мы должны были тотчасъ же ѣхать въ ваше княжеское, какъ его здѣсь всѣ называютъ, Сицкое.

Провъ Ефремовичъ не понялъ льстиваго намѣренія, заключавшагося въ этихъ словахъ:

— Оно дѣйствительно, допрежь того какъ мною куплено, Шастуновыхъ князей было, отвѣтилъ онъ.

— Ахъ, я не въ этомъ смыслѣ, засмѣялся тотъ: оно, говорятъ, у васъ удивительно устроено и великолѣпно содержится.

— Ничего-съ, уголокъ сносный, скромно и небрежно ухмыльнулся на это Провъ Ефремовичъ.

Онъ держалъ себя холодно, чтобы не сказать строго: ты, молъ. губернаторъ, да мы и не такихъ видали.

— Достопочтеннѣйшему мануфактуристу и землевладѣльцу мое высокопочитаніе! ворвался тутъ же въ разговоръ неугомонный Свищовъ, подбѣгая къ Сусальцеву съ протянутою рукой. И, не давая тому времени отвѣтить на его привѣтствіе, обратился въ губернатору:

— Вотъ, превосходительный, мы сейчасъ съ вами говорили о мѣстныхъ интеллигентныхъ силахъ: вы видите предъ собою крупнѣйшую, можно сказать, изъ нихъ: капиталъ, умъ, энергія — все-съ соединено въ предстоящемъ здѣсь человѣкѣ.

— Это ужь вы слишкомъ, позвольте… залепеталъ Сусальцевъ.

— Такой отзывъ не долженъ васъ удивлять, поспѣшилъ любезно заявить со своей стороны "начальникъ губерніи", хмурясь въ то же время въ сторону "московскаго браво", — этотъ отзывъ всеобщъ… Вы, смѣю думать, земецъ, и усердный, примолвилъ онъ торопливо, съ видимымъ намѣреніемъ не дать говорить Свищову.

— Гласный, и даже изъ самыхъ послѣднихъ по дѣятельности, какъ бы смѣясь надъ самимъ собой отвѣтилъ Провъ Ефремовичъ.

— Ахъ, это стыдно, стыдно! засосалъ карамельку Аполлонъ Савельевичъ:- въ настоящее время, когда въ дальнѣйшемъ развитіи нашего государства земскимъ учрежденіямъ предстоитъ играть такую важную роль…

Свищовъ не далъ ему договорить:

— Эгоистъ онъ, превосходительный, захихикалъ онъ, — о приращеніи своихъ милліоновъ единственно помышляетъ. А мы его вотъ на зло возьмемъ, да и выберемъ въ предсѣдатели нашей управы; поневолѣ придется послужить общему благу.

Сусальцевъ даже покраснѣлъ слегка:

— Что же… я служить никогда не отказывался… Не выбирали до сихъ поръ, проговорилъ онъ съ искусственнымъ смѣхомъ.

— И прекрасно, прекрасно, закивалъ головой губернаторъ:- такіе люди, какъ вы, должны принимать на себя общественныя функціи… именно такіе, подчеркнулъ онъ, — свѣжіе, можно сказать… Мы объ этомъ уже говорили съ Антониной Дмитріевной, наклонился онъ къ нему на ухо съ этимъ сообщеніемъ.

"Понялъ! отъ тебя, должно, и идетъ!" вспомнилъ Сусальцевъ разговоръ свой съ женой. Но продолжать на эту тему въ присутствіи "такого хлыща безпардоннаго", какимъ былъ въ его понятіяхъ давно знакомый ему "по дѣяніемъ своимъ" Свищовъ, было бы, по его мнѣнію, излишне.

— Когда вамъ будетъ угодно, обратился онъ къ Савинову, — лошади и экипажи къ вашимъ услугамъ. Они прибыли со мной и будутъ ждать тутъ у васъ на дворѣ… Дядюшку вашего, Алексѣя Сергѣевича, позвольте мнѣ встрѣтить на станціи. Буду туда въ часу прибытія поѣзда.

— Ахъ, зачѣмъ вамъ безпокоиться, онъ врагъ всякихъ офиціальностей, счелъ нужнымъ заявить громко Аполлонъ Савельевичъ: "Еще бы ты не поѣхалъ встрѣтить!" говорилъ онъ себѣ мысленно въ то же время.

— Считаю долгомъ… хозяина, отчеканилъ съ достоинствомъ Провъ Ефремовичъ, вставая и расшаркиваясь.

Губернаторъ, пожимая я не выпуская его руки до самыхъ дверей, провелъ его до половины сосѣдней комнаты, раскланялся и быстрымъ шагомъ вернулся въ кабинетъ.

Остававшійся тамъ Свищовъ кивнулъ ему головой по адресу уходившаго, потянулъ пальцемъ къ низу уголъ праваго глаза и высунулъ языкъ во всю его длину.

Но Савинову онъ успѣлъ уже надоѣсть какъ горькая рѣдька.

— Pardon, monsieur Свищовъ, безцеремонно отнесся онъ въ нему:- мнѣ еще надо заняться съ моимъ правителемъ канцеляріи… Наши дебаты, кажется, съ вами кончены.

Нѣсколько огорошенный "московскій браво" поглядѣлъ на него:

— Vous me mettez à la porte?

Изящный сановникъ пожалъ плечами:

— Извините меня, но у меня есть обязанности… Nous ne sommes plus à Paris…

— "Ахъ, тяжела ты, шапка Мономаха"! Понимаю-съ! До пршіемнего видзенья, пане вельможный!..

И, повернувъ налѣво кругомъ, "le général Suicheflf" вышелъ тѣмъ же своимъ гимнастическимъ шагомъ изъ комнаты, не оборачивая головы.

XII

Прибавилось духа,

Затихла тоска,-

И слушаетъ ухо,

И пилитъ рука.

Фетъ.

"Волкъ" нервно и озабоченно, склонивъ голову и покусывая крупныя губы, расхаживалъ вдоль и поперекъ небольшой камеры въ одно окно съ желѣзною рѣшеткой, имѣвшейся для арестантовъ въ земской больницѣ города ***. Онъ съ видимою осторожностью ступалъ по доскамъ пола, разминая свои обутыя въ войлочныя больничныя туфли ноги, во избѣжаніе шума, могущаго выдать обманъ, которому одолженъ онъ былъ переводомъ сюда изъ острога. Онъ очень ловко тамъ, на другой же день послѣ своего ареста, притворился пораженнымъ ревматическимъ припадкомъ, лишившимъ его будто бы способности не только двигаться, но и подняться съ досокъ наръ, на которыхъ лежалъ онъ, когда утромъ смотритель острога зашелъ взглянуть на него. Онъ казался такимъ страдающимъ и безпомощнымъ, что тотъ счелъ нужнымъ послать за докторомъ. Докторъ явился, осмотрѣлъ… Это былъ еще довольно молодой и взъерошенный парень, не глупый, очень разсѣянный съ виду и весьма себѣ на умѣ въ дѣйствительности, страстный поклонникъ Щедрина и самъ пописывавшій обличительно-юмористическія статейки въ разныхъ московскихъ и петербургскихъ сатирическихъ листкахъ подъ псевдонимами "Малъ да удалъ" и "Панургъ козлинаго стада". "Политическій арестантъ" вызвалъ въ немъ тотчасъ же, само собою, полное сочувствіе въ себѣ. Повѣрилъ онъ или не повѣрилъ его недугу, но видъ онъ не медля принялъ подобающій, "серьезный", и, отведя смотрителя нѣсколько въ сторону, объяснилъ ему, что "держать человѣка при такомъ страданіи въ этомъ клоповникѣ безсовѣстно и что его необходимо положить на койку въ больницѣ… Вѣдь и каторжнымъ милосердіе оказываютъ", говорилъ онъ съ нѣкоторою уже язвительностью, "а тутъ человѣкъ можетъ быть еще и совсѣмъ невинный"… Смотритель, придерживавшійся также убѣжденій "самыхъ гуманныхъ", пришелъ въ великое отъ такихъ словъ смущеніе, отвѣчая, что онъ "конечно самъ вполнѣ раздѣляетъ", но что онъ лицо подначальное и что объ этомъ надо доложить жандармскому помощнику, а не то, какъ онъ слышалъ, долженъ прибыть самъ товарищъ прокурора, господинъ вполнѣ либеральный, такъ тотъ непремѣнно велитъ перевести… "Вы ужь потерпите крошечку"! обратился онъ съ просительнымъ видомъ къ арестанту.

Тотъ только страдальчески замычалъ въ отвѣтъ.

Товарищъ прокурора, вызванный еще наканунѣ изъ Москвы телеграммой жандармскаго подполковника, заѣхалъ въ тотъ же день въ тюрьму. Мы уже знаемъ изъ разговора его съ губернаторомъ, что въ виду болѣзненнаго состоянія арестанта онъ не счелъ возможнымъ продолжать начатаго было имъ допроса и, отложивъ "формальность" до выздоровленія его. велѣлъ немедленно перевести въ больницу.

"Волкъ" провелъ тамъ ночь на покойномъ матрацѣ, спалъ отлично и, совершенно бодрый духомъ, размышлялъ теперь, расправляя члены послѣ долгаго насильнаго лежанья, о томъ, какъ онъ "выберется изъ этого мѣста". А что онъ выберется такъ или иначе, въ этомъ онъ не сомнѣвался. Не въ такихъ "передѣлкахъ" случалось ему бывать. Къ тому же у него были и основанія надѣяться.

Отъ него сейчасъ только ушелъ докторъ, заставшій его лежавшимъ на кровати.

— Ну что, батенька, не полегчало за ночь? спросилъ онъ фамильярно веселымъ тономъ, присаживаясь ему въ ногамъ.

— Ломитъ все, простоналъ тотъ.

— А нуте-ка, дайте я васъ маленечко ощупаю… Болитъ? спросилъ онъ, надавливая на какой-то нервъ на бедрѣ.

— Да-а…

— А тутъ?

— Тоже.

Докторъ посмотрѣлъ ему вдругъ прямо въ глаза и засмѣялся:

— На койкѣ-то у насъ попокойнѣе будетъ лежать, чѣмъ въ острогѣ?

"Волкъ" не отвѣтилъ и зорко въ свою очередь глянулъ ему въ лицо.

Тотъ безцеремонно трепнулъ его ладонью по якобы больному мѣсту и хихикнулъ опять:

— Полежите у насъ, батенька, полежите, ничего… Въ Московскій замокъ не хочется небось, прошепталъ онъ тутъ же скороговоркой, лукаво прижмуривая правый глазъ…

И, не дождавшись отвѣта, обратился ко входившему въ эту минуту фельдшеру:- натереть бокъ скипидарнымъ масломъ, да суконкой докрасна… Пріятели у васъ тутъ, проговорилъ онъ опять со своимъ разсѣяннымъ видомъ, когда они остались одни:- Троженкова, Степана Акимовича, знаете?

— Знаю.

— Ну вотъ!.. Въ обѣдъ полную порцію! скомандовалъ онъ возвращавшемуся со стклянкой своему подчиненному, — коли булки свѣжей нѣтъ, ко мнѣ пошлите, саекъ мнѣ изъ Москвы привезли…

— Спасибо, докторъ, счелъ нужнымъ простонать опять мнимый больной, подставляя бокъ подъ суконку фельдшера.

— Ну чего тамъ! качнулъ головой тотъ, и снова какъ бы невзначай подмигнулъ ему обращеннымъ на него глазомъ.

Онъ всталъ и направился къ двери.

— Поправляйтесь, батенька, поправляйтесь!.. У насъ тутъ спокойно, тревожить никто не станетъ, добавилъ онъ, какъ-то едва замѣтно подчеркивая, и вышелъ изъ камеры.

"Теперь ясно, отъ этого Троженкова надо ждать…" неопредѣленно мурлыкалъ себѣ подъ носъ натертый докрасна "Волкъ", оставшись одинъ, осторожно подкрадываясь къ круглому со вставленнымъ въ него стекломъ отверстію двери, выходившей въ общій больничный корридоръ, по которому прохаживались въ эту минуту два выздоравливающіе больные изъ крестьянъ въ больничныхъ халатахъ и молодой солдатъ съ ружьемъ на плечѣ, поставленный на часы предъ самою его "арестантскою камерой".

"Съ этой стороны нечего и думать", сказалъ себѣ "Волкъ" въ заключеніе своихъ какихъ-то особенныхъ мысленныхъ посылокъ, и, отойдя къ кровати, улегся на спину, скрестивъ руки на груди вперивъ неподвижно зрачки въ потолокъ… Онъ ждалъ.

Такъ прошло съ часъ времени.

Замокъ въ двери щелкнулъ. Вошелъ больничный сторожъ, старый отставной солдатъ, держа въ обѣихъ рукахъ миску въ больничнымъ бульйономъ, а подъ мышками суповую тарелку и оловянную ложку.

Онъ уставилъ все это на ночной столикъ подлѣ кровати и затѣмъ полѣзъ своею заскорузлою, слегка дрожавшею — онъ былъ "въ легкомъ подпитіи", — рукой за бортъ своего полукафтанья, откуда вытащилъ румяную, пятикопѣечную московскую сайку:

— Къ самому, значитъ, фершелъ посылалъ взять вамъ, пролепеталъ онъ, — нате вотъ…

— Это отъ доктора? сказалъ арестантъ:- спасибо ему.

— "Спасибо"! проговорилъ укорительно сторожъ, получившій только-что отъ доктора строгій выговоръ "за нетрезвое состояніе", — а за что ругается, спросите, такъ и самъ того не знаетъ…

— А онъ у васъ, видно, человѣкъ хорошій, поддразнилъ его "Волкъ", торопливо принимая у него изъ рукъ сайку и сжимая ее инстинктивно обѣими руками.

Тотъ злобно рукой мотнулъ.

— Хорошій! Оболдуй облѣзлый, а не то что… Купилъ онъ теперича пару лошадей, заплатилъ пару полтинъ, думалъ на нихъ до неба доѣхать, а онѣ у него за городъ не успѣли выѣхать, обѣ охромѣли. Какъ есть облѣзлый!

— А развѣ онъ куда ѣздилъ сегодня? съ любопытствомъ спросилъ арестантъ.

— Нѣ! Ночевалъ у него одинъ изъ его, значитъ, пріятелевъ, вчера изъ Москвы пріѣхалъ, Острожниковъ господинъ, можетъ слышали? Такъ онъ ему этихъ самыхъ своихъ одровъ запречь велѣлъ, въ имѣніе ихъ отвезти, а они не успѣли изъ улицы выѣхать, оба и охромѣли, такъ и вернулись домой, захихикалъ ядовито старикъ.

— Почемъ ты все это знаешь? вторилъ ему "Волкъ", чувствовавшій себя все въ болѣе и болѣе хорошемъ расположеніи духа.

— Чего-жь не знать, когда онъ у насъ тутъ на дворѣ на самомъ во флигелѣ помѣщается… Квартиру тоже дала управа ему…

— Такъ этотъ, ты говоришь, Острожниковъ и не уѣхалъ?

— Лошадей у Криваго, у извощика, наняли, чего ему тутъ валандаться: богачъ, кабаковъ держитъ дюжины двѣ, за цѣной не постоитъ.

— Ну, хорошо, старина, я лопать стану, а ты иди себѣ; другое блюдо можетъ есть? сказалъ "Волкъ", желавшій теперь какъ можно скорѣе остаться одному.

— Кура, извѣстно, полагается, принесу-пойду…

Едва успѣлъ онъ выйти за дверь, какъ "Волкъ", для большей предосторожности обернувшись на кровати лицомъ къ стѣнѣ, принялся медленно разламывать принесенную ему отъ доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковымъ, а слѣдовательно заключала въ себѣ нѣчто, что должно было служить его "вызволенію изъ узилища", говорилъ онъ себѣ уже шутовски мысленно.

Онъ не ошибался: внутри сайки нашелъ онъ прежде всего двѣ сложенныя въ квадратики самаго мелкаго объема записки, изъ которыхъ одна, писанная рукою Лидіи Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьимъ-то невѣдомымъ почеркомъ, гласила слѣдующее:

"Роща за больницей. Лошади. Нынѣшнею ночью. Тутъ нужное".

Задрожавшіе пальцы "Волка" нервно ткнули дальше въ хлѣбную мякоть. "А!" вырвалось у него невольно изъ груди. Онъ нащупалъ тамъ что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунулъ сайку подъ подушку и прилегъ на нее головой, прижмуривъ глаза отъ усиленно забившагося у него въ эту минуту сердца. Онъ зналъ, это была тончайшая англійская пила, съ помощью которой ничего не будетъ ему стоить "сегодня ночью" уйти "сквозь вотъ это самое окно", говорилъ онъ себѣ, глядя на довольно жидкія и уже ржавыя желѣзныя полосы, скрещивавшіяся двойнымъ рядомъ за этимъ, отворявшимся внутрь камеры, окномъ. "Молодецъ Мурзинъ!" Онъ не сомнѣвался, что "это придумано въ Москвѣ", куда ѣздилъ очевидно Троженковъ для совѣщанія, узнавъ объ его, "Волка", арестованіи… "За больницей, роща", да, вотъ она зеленѣетъ своею темно-зеленою хвоей… Тамъ его будутъ ждать, очевидно; Троженковъ увезетъ его къ себѣ… "Камыши по рѣкѣ", вспомнилъ онъ, "въ случаѣ чего не отыщутъ"… Да нѣтъ, времени терять нечего, ему надо въ Липецкъ… "Въ Липецкъ, всѣ они тамъ будутъ; вотъ мы и увидимъ, и увидимъ"… И глаза "Волка" загорались и метали искры дѣйствительно, какъ у того звѣря, чье онъ носилъ названіе, когда лютою морозною ночью щелкаетъ онъ на перепутьи кровожадными зубами, чуя близость свѣжаго мяса. Они должны будутъ подчиниться его слову, его волѣ, его неустранимой логикѣ, онъ возьметъ верхъ, онъ станетъ во главѣ движенія, вопреки всему тому неизвѣстному для него, чему очевидно подчинялись они до сихъ поръ… У него денегъ нѣтъ: "отняли, проклятые!", скрежеталъ онъ, вспоминая объ этомъ. Все равно, онъ у того же Троженкова возьметъ. Лишь бы добраться скорѣе… "Въ Липецкъ, въ Липецкъ!…"

Нервы расходились у него страшно. Оконечности ножныхъ пальцевъ сводило какимъ-то невыносимымъ судорожнымъ замираніемъ, въ виски била кровь до боли… "Ну, вздоръ, справиться съ собой надо", рѣшилъ онъ, вскакивая съ постели и принимаясь опять шагать въ своихъ неслышныхъ туфляхъ, держась ближе къ стѣнѣ, чтобы не попасть подъ уголъ зрѣнія часоваго, расхаживавшаго по корридору… "Добрую высыпку надо задать до вечера", сказалъ онъ себѣ, приведя себя наконецъ ходьбой въ нѣсколько болѣе спокойное состояніе.

Онъ дѣйствительно легъ и заставилъ себя уснуть.

Солнце заходило за темно-лиловую, грозовую тучу когда онъ проснулся. Собиралось ненастье… "Отличное дѣло!" блеснуло тутъ же въ головѣ арестанта. Камера его начинала уже утопать во мракѣ. Сквозь окно, изъ-за прогалинъ шуршавшей подъ вѣтромъ, шагахъ пятидесяти отъ больничныхъ зданій, рощи индѣ сверкали узкія багровыя полоски заката. Глухой гудъ далекаго еще грома доносился по временамъ до чуткаго слуха "Волка" сквозь затворенныя оконныя рамы… "Не замазаны ли онѣ?" пришло ему вдругъ на мысль, — и какъ это я до сихъ поръ не провѣрилъ!"

И быстро вскочивъ, онъ кинулся къ окну, но тутъ же остановился. "Нѣтъ, погодить маленько, когда совсѣмъ темно станетъ."

Онъ опять легъ… Но нетерпѣніе превозмогло. Онъ подкрался къ окну, ухватилъ обѣими руками задвижки сверху и снизу, потянулъ къ себѣ… Рама поднялась, слабо визгнувъ заржавленными петлями… Онъ быстро притворилъ ее и прыгнулъ къ кровати: сквозь стекло двери косымъ лучомъ падалъ въ камеру свѣтъ только-что зажженной керосиновой лампы на стѣнѣ корридора противоположной его двери… "До окна не добѣгаетъ", съ новымъ радостнымъ ощущеніемъ замѣтилъ "Волкъ".

Замокъ двери щелкнулъ въ то же время.

Онъ уже лежалъ на своей койкѣ, скорчившись и глухо охая, какъ бы пересиливая боль.

Вошелъ фельдшеръ съ мазью и стклянкой какой-то невинной микстуры.

— Помазать вамъ еще? спросилъ онъ соннымъ голосомъ.

— Ахъ, не трогайте, я только что покойно улегся, какъ бы чуточку полегчало… Оставьте, если можно, я самъ потомъ могу… Не безпокойте себя.

— Извольте, я могу оставить, равнодушно проговорилъ тотъ опять. — Свѣчу вамъ принести?

— Пожалуй, только я спать хочу… Вы мнѣ спичекъ оставьте.

— Могу…

— Послушайте, началъ опять "Волкъ" стонущимъ тономъ, — нельзя ли попросить этого часоваго… Спать не могу, какъ начнетъ онъ ходить точно меня въ больное мѣсто ножомъ тычетъ.

— По должности своей ходитъ, нельзя, пропустилъ фельдшеръ сквозь зубы;- a впрочемъ, я скажу… Коли вамъ какая надобность, такъ тутъ у васъ въ стѣнѣ у койки звонокъ къ сторожу, добавилъ онъ зѣвая, — придетъ.

— Хорошо, мнѣ бы только уснуть скорѣе…

Онъ остался опять одинъ. Въ корридорѣ шаги часоваго замолкни: онъ усѣлся съ ружьемъ въ рукѣ на стоявшую тамъ скамью. Раскаты грома все чаще и все ближе рокотали за окномъ… Арестантъ лежалъ на кровати, на спинѣ, съ закинутыми за голову руками. Время неслось, a съ нимъ и тысячи мыслей, образовъ, представленій мелькали въ мозгу его, а ему казалось иной разъ что цѣлые часы успѣли, пробѣжать съ минуты ухода фельдшера… Но нѣтъ, онъ зналъ что часовые смѣняются каждые три часа и что при новой смѣнѣ могутъ къ нему войти, для удостовѣренія что онъ тутъ дѣйствительно. Надо поэтому дождаться ея, и тамъ уже, когда, новый часовой уходится и присядетъ, какъ этотъ…

Вотъ и она, смѣна. Топотъ тяжелыхъ шаговъ, лязгъ опускаемыхъ ружей раздались за дверью. Она отворилась на мигъ, мелькнуло чье-то лицо, струя свѣта добѣжала до лежавшаго, заставивъ его невольно прижмурить глаза, — и все исчезло затѣмъ, дверь защелкнулась опять; новый часовой. зашагалъ мѣрнымъ, увѣсистымъ шагомъ, съ регулярностью маятника застилая теперь тѣнью своей чрезъ каждыя полминуты тускло свѣтнвшее сквозь стекло двери пламя лампы въ корридорѣ. "Когда-то онъ еще уходится какъ тотъ котораго смѣвилъ онъ… a тамъ, въ рощѣ, уже ждутъ, пріѣхали навѣрное…"

Оглушающій ударъ грохнулъ словно надъ самою больницей и крупный ливень вслѣдъ за нимъ, сопровождаемый внезапнымъ порывомъ вихря и дребезжащими отгулами грома, зазвенѣлъ въ стекла окна.

"Самое время!" пронеслось въ головѣ "Волка"… Онъ подбѣжалъ въ окну, дернулъ за задвижки — и едва удержалъ въ рукахъ раму отъ ударившаго въ нее напора вѣтра. Одно изъ стеколъ треснуло, слабо звеня…

Онъ быстро обернулся, тревожно устремивъ взглядъ въ круглое оконце двери… Но тамъ, за нимъ, все тою же регулярною походкой, то застилая, то открывая вновь свѣтъ корридорной лампы, прохаживалась автоматическая фигура часоваго.

Вихрь тутъ же стихъ, словно разбитый въ прахъ неотразимою силой лившихъ съ неба потоковъ…

"Волкъ" отворилъ теперь рамы на обѣ половины. Онъ стиснулъ вынутую имъ изъ сайки узенькую пилу, укрѣпленную на твердомъ стальномъ стержнѣ, между тѣмъ какъ каменные зубы его пережевывали въ мякоть сунутыя имъ въ ротъ найденныя въ сайкѣ записки. "Спилить края, а тамъ сами погнутся", сказалъ онъ себѣ, пробуя рукой степень устоя одной изъ продольныхъ полосъ рѣшетки окна и чувствуя въ этой рукѣ какъ бы приливъ такой силы, которая погнула бы и не такое препятствіе.

Пила завизжала по желѣзу сквозь шумъ дождя, обливавшаго его снаружи своими брызгами… "Услышитъ!"… Онъ вспомнилъ о мази, оставленной ему фельдшеромъ, прыгнулъ къ столику и, зажавъ пузырекъ въ рукѣ, вернулся къ рѣшеткѣ.

Свѣтъ изъ двернаго оконца какъ бы мгновенно померкъ. Онъ живо обернулся. "Лампа погасла?"

Нѣтъ, она свѣтила, но между ею и окномъ онъ различилъ лицо часоваго, вглядывавшагося въ его камеру… "Волкъ" быстрымъ шагами, наклонивъ голову, приползъ въ своей кровати, сѣлъ и принялся усиленно кашлять.

Звукъ этого кашля достигъ слуха любопытствовавшаго солдата и успокоилъ его повидимому. Онъ отошелъ отъ двери, а затѣмъ шаги его и совсѣмъ смолкли… "Уходился!" И мгновенная усмѣшка зазмѣилась по безобразнымъ губамъ арестанта.

Смазанная скипидарнымъ масломъ пила дѣйствовала отлично. Чрезъ нѣсколько минутъ одна изъ вертикальныхъ полосъ рѣшетки была снизу подпилена. "Волкъ" надавился на нее всею силой своихъ желѣзныхъ мышцъ. Она подалась, крякнула и, скользнувъ въ его рукѣ, грохнулась оземь съ расщепившимся деревомъ обшивки, въ которую вбита была вверху… "Волкъ" глухо и язвительно засмѣялся про себя: "Изъ гнилья строили, а земскія денежки въ карманъ себѣ положили…"

Онъ быстро принялся теперь за нижнюю продольную полосу… Ливень стихалъ, но рука двигалась съ какою-то словно съ каждымъ мигомъ все возрастающею силой. Еще одно послѣднее движеніе… И локоть его неосторожнымъ взмахомъ, выдергивая пилу, ударилъ о раму оконной половинки. Разбитое стекло полетѣло со звономъ на землю…

И въ то же время явственно донеслись до него тяжелые и торопливые шаги поднявшагося очевидно на этотъ звонъ часоваго въ корридорѣ.

"Волкъ", перегнувшись чрезъ подоконникъ, навалился весь на полосу, встряхивая ее руками, погнулъ, сдвинулъ, сорвалъ ее — и вслѣдъ за нею, не выпуская ея изъ рукъ, готовый разможжить голову первому, кому вздумалось бы остановить его, очутился на землѣ, прыгнувъ изъ окна съ полуторасаженной высоты, но цѣлый и невредимый, попавъ какъ въ кашу въ густую грязь, успѣвшую образоваться на дворѣ отъ ливня.

Онъ кинулся бѣжать въ направленіи къ рощѣ.

Онъ внимательно изучилъ окружающую мѣстность въ теченіе дня, но теперь на дворѣ стояла темь непроглядная и дождь, сыпавшій въ эту минуту уже мелкими, но непрерывными и стремительными каплями, сѣкъ его по лицу, по вѣкамъ глазъ словно желѣзными опилками. Сквозь влажную пелену онъ едва различалъ огоньки въ окнахъ службъ, обнимавшихъ дворъ больницы четыреугольникомъ со свободнымъ между корпусами пространствомъ земли, обнесеннымъ со стороны поля невысокимъ заборомъ.

Но терять времени было нечего. Изъ окна, откуда выскочилъ онъ, доносились до него лязгъ замка въ двери, торопливый топотъ ступней, бѣжавшихъ въ камеру, и кривъ: "Держи, держи!" Онъ пустился бѣжать стремглавъ прямо на тѣ мелькавшіе предъ нимъ огоньки сквозь дождь и тьму и, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ, круто завернулъ влѣво къ забору, гдѣ утромъ онъ запримѣтилъ калитку.

Ничего не видя по-прежнему, держа одну руку впередъ на всякій случай и не выпуская изъ другой желѣзной полосы, вырванной имъ изъ окна, онъ ударился изо всей силы ладонью о заборъ, котораго не предполагалъ столь близкимъ и не удержался отъ невольнаго стона, вызваннаго болью. И въ то же время кто-то, выскочивъ изъ ближайшаго зданія, кинулся на него съ новымъ крикомъ: "Стой, кто тамъ? Держи!" Тяжелая рука ухватила его за рукавъ, дернула…

Онъ вырвался, взмахнулъ своею полосой… Что-то грохнулось оземь съ глухимъ воплемъ… "Волкъ", шаркая ладонью по забору, побѣжалъ къ углу къ калиткѣ… Вотъ она: рука удачно набрела прямо на желѣзное кольцо ея. Онъ рванулъ за него — и вылетѣлъ въ поле.

А на дворѣ стояла уже тревога, изъ избъ выбѣгали люди, замелькали фонари, кто-то ударилъ въ колоколъ, созывавшій служащихъ на обѣдъ… "Волкъ" бѣжалъ безъ оглядки, скользя и утопая въ грязи пустыря, чрезъ который несли его обутыя въ больничные "шлепанцы" ноги. Ему чудилось преслѣдованіе, людскіе голоса, лошадиный топотъ… И онъ бѣжалъ, едва переводя духъ, потерявъ всякое сознаніе разстоянія, безсильный дать себѣ отчетъ, далеко-ли ему еще до этого лѣса, въ которомъ ждало его спасеніе…

Онъ уже достигъ его, и что-то, словно чернѣе самой ночи, зіяло оттуда на него изъ-подъ нависшихъ вѣтвей и иглъ высокихъ сосенъ, когда набѣгу нога его задѣла за широко раскинувшійся корень дерева, и онъ со всего размаха полетѣлъ головой внизъ, разбивъ себѣ при паденіи все лицо въ кровь. Онъ потерялъ на минуту сознаніе и, придя въ себя, вскочилъ на ноги, но тотчасъ же упалъ опять отъ нестерпимой боли зашибленнаго имъ колѣна.

Новый стонъ вылетѣлъ изъ его груди и замеръ тутъ же.

До него явственно донеслось фырканье и встряхиванье лошадей на самомъ близкомъ отъ него разстояніи. "Это отъ Троженкова", сказалъ онъ себѣ; пересиливая боль, онъ поднялся опять и направился хромая на эти звуки.

— Эй, тамъ, помоги! рѣшился онъ крикнуть, хватаясь за стволъ дерева, чтобы не свалиться еще разъ.

— Тутъ, пожалуйте, отозвался на это шопотливо чей-то голосъ.

— Подойдите, я расшибся, итти не могу.

— Вы изъ больницы? спросилъ тотъ же голосъ, и чья-то рука дотронулась до него.

— А вы изъ Быкова?

— Такъ точно, Степанъ Акимовичъ прислали, я васъ два часа мѣста больше какъ жду здѣсь… Счастливо выбраться изволили? хихикнулъ къ этому знакомый читателю Ѳедька.

— Убилъ тамъ кого-то, должно быть, отвѣтилъ на это какъ бы невольно "Волкъ";- ну, усади меня тамъ скорѣе и вези; мочи нѣтъ.

Ѳедька довелъ его до телѣжки, усадилъ, подсѣлъ къ нему, и лошади, гулко шлепая по лужамъ и промоинамъ лѣсной дороги, побѣжали крупною рысью по пути къ Быкову.

XIV

Часу въ одиннадцатомъ утра на другой день послѣ переданнаго нами читателю, тарантасъ исправника Ипатьева подъѣзжалъ ко крыльцу большаго дома въ Сицкомъ, гдѣ молодой губернаторъ и дядя его, дѣйствительный тайный совѣтникъ, членъ Государственнаго Совѣта, Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай имѣли пребываніе уже третій день.

Исправникъ выскочилъ изъ экипажа и вошелъ въ сѣни, изъ которыхъ вышелъ ему навстрѣчу благообразный слуга во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, изъ цѣлой команды слугъ, выписанной въ послѣднее время Провомъ Ефремовичемъ Сусальцевымъ изъ Москвы, по требованію его изящной супруги. Рубахи съ косымъ воротомъ, подстриженные въ скобку волосы изъяты были вовсе теперь изъ обращенія въ Сусальцевскихъ палатахъ, поставленныхъ вновь "на вполнѣ европейскую ногу", какъ выражался Евгеній Владиміровичъ Зяблинъ.

— Мнѣ требуется видѣть господина губернатора, объяснилъ исправникъ, — проведите меня пожалуйста къ нему.

Слуга замялся нѣсколько:

— Они въ настоящую минуту изволятъ завтракать съ прочими господами…

— Все равно, доложите.

Тотъ какъ бы недоумѣло глянулъ на него изподлобья, провелъ рукой по весьма внушительнымъ бакенбардамъ, пушисто топырившимся по его щекамъ, и направился затѣмъ неторопливымъ шагомъ къ лѣстницѣ, уставленной кадками съ померанцовыми деревьями до самаго перваго этажа.

Прошло пять минутъ, прошло десять, — онъ не возвращался.

Ипатьевъ расхаживалъ вдоль и поперекъ пространныхъ сѣней, уткнувшись глазами въ землю и нервно пощипывая кончики усовъ. "Точно просителя какого заставляютъ ждать", невольно приходило ему на мысль.

— Пожалуйте! раздалось наконецъ сверху.

Онъ поднялся по ступенькамъ.

— Просятъ обождать, они къ вамъ выйдутъ, объявилъ слуга, введя его въ первую гостиную, гдѣ на стѣнѣ висѣлъ все тотъ же "portrait d'ancêtre", Екатерининскій генералъ-аншефъ князь Шастуновъ на боевомъ конѣ, повѣшенный сюда княгинею Аглаей Константиновной [87] и проданный Сусальцеву вмѣстѣ со всею прочею родовою движимостью Сицкаго ея безпутнымъ "Базилемъ".

Тутъ пришлось исправнику ждать еще минутъ двадцать, и съ каждою минутой становилось ему все тяжелѣе. Онъ мелькомъ взглянулъ на образъ свой, отражавшійся въ одномъ изъ огромныхъ зеркалъ, украшавшихъ стѣны гостиной, на цвѣтные канты своего полицейскаго мундира. "Почитаютъ за одно съ лакеемъ". И желчная улыбка скривила его губы.

Но вотъ отворилась дверь ближайшаго покоя и въ комнату вышелъ Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ въ лѣтнемъ, ослѣпительно бѣломъ и мастерски выглаженномъ coutil съ головы до ногъ, клѣтчатомъ шотландскомъ галстучкѣ и съ папироской въ правой рукѣ.

Онъ протянулъ два пальца лѣвой своему подчиненному и, прищурившись:

— Я завтракалъ, извините, уронилъ онъ небрежно: — вы ко мнѣ по дѣлу, или какъ добрый знакомый? добавилъ онъ въ видѣ любезной шутки.

Но "майору съ Балканъ" шутка эта показалась неумѣстною:

— Знакомство мое съ вашимъ превосходительствомъ зависитъ единственно отъ служебныхъ отношеній, и на другое я не почитаю себя въ правѣ претендовать, сухо выговорилъ онъ въ отвѣтъ.

Едва замѣтное смущеніе пробѣжало въ мышиныхъ глазкахъ губернскаго сановника, но онъ тотчасъ же подавилъ его, усмѣхнулся чуть-чуть насмѣшливо и склонилъ голову по пупоклономъ:

— Въ такомъ случаѣ мнѣ остается только выслушать то, что вы имѣете мнѣ сообщить.

Онъ повернулъ къ себѣ близъ стоявшее кресло, уронилъ себя въ его мягкое сидѣнье, закинувъ ногу за ногу и указалъ рукой исправнику на другое кресло противъ себя:

— Сдѣлайте милость.

— Я счелъ долгомъ пріѣхать доложить вашему превосходительству, началъ медленно тотъ, — что нынѣшнею ночью изъ земской больницы въ городѣ ушелъ переведенный туда изъ острога третьяго дня, по приказанію товарища прокурора, политическій арестантъ, о которомъ вашему превосходительству извѣстно.

— А, да, этотъ Бобруйскій, знаю… Какъ же это онъ ушелъ, интересно? спросилъ губернаторъ съ тѣмъ выраженіемъ любопытства, съ какимъ досужій читатель пробѣгаетъ дневникъ происшествій въ своей газетѣ.

Исправникъ передалъ фактъ бѣгства такъ, какъ онъ уже извѣстенъ нашему читателю.

Аполлонъ Савельевичъ покачалъ головой и засмѣялся:

— Ловко однако!.. И зашибъ этого сторожа, вы говорите… Серьезно?

— Оказалось, къ счастію, не опасно… Разсѣкъ кожу на черепѣ однако…

— Удивительно рѣшительный этотъ народъ, надо признаться, заключилъ сановникъ въ видѣ морали басни. — Вы говорите, онъ скрылся въ лѣсу?

— Такъ точно. Слѣды его ногъ въ больничныхъ туфляхъ ясно отпечатались на мокрой землѣ до самой опушки лѣса. Тамъ ждалъ его экипажъ, телѣга или тарантась, который увезъ его далѣе. Это видно изъ свѣжей колеи, проведенной колесами этого экипажа, и изъ того, что слѣды его подошвъ пропадаютъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ опушки, смѣшиваясь съ отпечаткомъ ступней человѣка въ обыкновенныхъ сапогахъ. который очевидно ждалъ его тутъ съ лошадьми. Предъ тѣмъ, какъ ему влѣзть въ телѣгу, онъ, надо полагать, гдѣ-нибудь зацѣпился и поранилъ себя, такъ какъ видны слѣды крови на одномъ мѣстѣ посуше, гдѣ дождь не успѣлъ смыть ихъ.

— А вы ужь успѣли побывать на мѣстѣ?

— На зарѣ выѣхалъ произвести дознаніе.

— Д-да, протянулъ неопредѣленно губернаторъ, — и куда же это могли увезти его?

Короткая усмѣшка пробѣжала по губамъ исправника: — Весьма недалеко-съ.

— А! Вы почемъ же знаете?… Ну да, конечно, какъ бы вдругъ догадался Аполлонъ Савельевичъ, — вы прослѣдили колеи, оставленныя этими колесами?

— Колеи дѣйствительно идутъ по тому направленію, но для меня и безъ этого совершенно ясно, что его могли увезти только въ одно мѣсто, куда я и отправилъ одного человѣка прослѣдить его окончательно и гдѣ, не сомнѣваюсь, можно будетъ арестовать его сегодня.

— Какое же это мѣсто?

И брови губернатора строго и многозначительно сдвинулись.

— Быково называется. Владѣлецъ его, по фамиліи Троженковъ, человѣкъ давно извѣстный по неблагонамѣренности своей и состоящій у насъ подъ негласнымъ надзоромъ, былъ когда-то корреспондентомъ лондонскаго Колокола…

— Человѣкъ интеллигентный значитъ?

Ипатьевъ чуть-чуть поморщился.

— Это ужь какъ понимать, проговорилъ онъ съ невольною пренебрежительною улыбкой, — а только что онъ тутъ въ уѣздѣ пользуется, и основательно, весьма незавидною репутаціей, держитъ цѣлую массу кабаковъ, занимается кулачествомъ, а при этомъ разыгрываетъ какого-то либерала, интригуетъ и мутитъ противъ всѣхъ здѣшнихъ порядочныхъ людей.

— А "порядочными" кого вы именно называете? ухмыльнулся въ свою очередь, прищурившись на говорившаго, его собесѣдникъ.

— Я уже имѣлъ честь докладывать вашему превосходительству въ городѣ: въ настоящую пору весь должностной, персоналъ дворянства и земства здѣшняго уѣзда состоитъ изъ лицъ совершенно почтенныхъ, начиная съ предводителя, который, къ сожалѣнію, принужденъ теперь по болѣзни отказаться отъ должности…

— Да, знаю, изъ бывшихъ севастопольскихъ героевъ… Ну, генералъ Троекуровъ само собою, о которомъ маѣ постоянно приходится слышать теперь? подчеркнулъ съ нѣсколько насмѣшливымъ оттѣнкомъ Аполлонъ Савельичъ.

— Дѣйствительно, подтвердилъ Ипатьевъ, — человѣкъ изъ ряду выходящій.

— Вы находите?…

Губернскій сановникъ прищурился опять и закурилъ новую папироску:- онъ, говорятъ, феодаломъ какимъ-то держитъ себя здѣсь.

— Не замѣчалъ, ваше превосходительство, коротко отвѣтилъ на это тотъ.

— Такъ вы что же, заговорилъ послѣ небольшаго молчанія его начальникъ, — полагаете ѣхать арестовать этого Бобруйскаго у господина Троженкова?

— Такъ точно; я такъ думалъ даже прямо отсюда…

Губернаторъ не далъ ему договорить:

— Я смѣю думать, со своей стороны, что если онъ тамъ и дѣйствительно находится, такъ все-таки его вамъ тамъ, прямо руками не выдадутъ.

— Само собою; придется тщательный обыскъ произвести.

Аполлонъ Савельичъ вскинулъ голову вверхъ съ нѣкіимъ негодующимъ видомъ:

— Другими словами, ворветесь въ домъ совершенно, быть можетъ, мирнаго и непричастнаго къ дѣлу этого бѣгства гражданина, такъ какъ положительныхъ уликъ вы противъ него не имѣете и основываетесь только на личныхъ вашихъ догадкахъ, потревожите его, спокойствіе, неприкосновенности его home, какъ говорятъ Англичане, и все это для того> чтобы, по всей вѣроятности, ничего не найти и подать поводъ только къ новымъ нареканіямъ на произволъ администраціи… Позвольте, — и новый просвѣщенный представитель этой "администраціи" остановилъ величественнымъ движеніемъ руки чаемое возраженіе со стороны своего очевидно придерживавшагося "старыхъ взглядовъ" подчиненнаго, — я имѣю со своей стороны нѣкоторыя свѣдѣнія о лицѣ, котораго вы заподозриваете, какъ участника въ бѣгствѣ вашего арестанта. Господинъ Троженковъ, здѣшній землевладѣлецъ, принадлежитъ къ земской партіи, состоящей въ настоящую минуту не во власти, слѣдовательно партіи, легально оппозиціонной, говоря европейскимъ парламентскимъ языкомъ, и съ этой стороны придираться къ нему мы не имѣемъ никакого права. Положимъ, что, помимо этого, онъ придерживается убѣжденій нѣсколько крайнихъ, но и до этого намъ съ вами дѣла нѣтъ, позволю я себѣ замѣтить. Мы, слава Богу, дожили, кажется, въ Россіи до той степени гражданскаго пониманія, когда за убѣжденія людей не преслѣдуютъ, если за ними нѣтъ фактовъ, свидѣтельствующихъ прямо о какомъ-нибудь зломъ умыслѣ. А вѣдь вы такихъ фактовъ въ оправданіе того насильственнаго обыска, который вы намѣрены произвести у него, представить не можете, я полагаю. Но допустимъ, что арестантъ дѣйствительно увезенъ Троженковымъ, — кто вамъ поручится, что вы найдете его тамъ? Не слѣдуетъ-ли предполагать, напротивъ, что онъ его, въ такомъ случаѣ, въ прошлую же ночь успѣлъ отправить далѣе, или такъ припряталъ, что никакіе ваши обыски ничего не въ состояніи будутъ открыть? Въ обоихъ случаяхъ изъ этого выйдетъ только скандалъ на весь уѣздъ, на всю губернію, новые крики, новое возбужденіе общественнаго мнѣнія противъ власти, которая теперь болѣе, чѣмъ когда-нибудь, должна бояться возбуждать его противъ себя и держаться относительно его какъ можно осторожнѣе и… скромнѣе, прямо скажу.

Ипатьевъ поднялъ на начальника свои строгіе, серьезные глаза и воззрился въ него съ видомъ глубокаго изумленія.

— Какъ же быть однако, ваше превосходительство? медленно выговорилъ онъ:- фактъ тотъ, что арестованный чело вѣкъ ушелъ изъ мѣста заключенія, что полиція имѣетъ полное основаніе предположить, что онъ нашелъ убѣжище тамъ-то; слѣдуетъ ей, или нѣтъ, исполнить прямую свою обязанность, то-есть, употребить всѣ зависящія отъ нея мѣры задержать его тамъ, гдѣ онъ находится, или выслѣдить дальнѣйшій путь его слѣдованія, если его уже тутъ нѣтъ?

Губернатора слова эти какъ бы сбили нѣсколько съ позиціи; онъ нахмурился.

— Все это прекрасно, сказалъ онъ, пріискавъ новый аргументъ, — но здѣсь дѣло идетъ не о какомъ-нибудь простомъ арестантѣ, а o политическомъ; относительно этихъ лицъ существуютъ особыя правила; иниціатива здѣсь принадлежитъ не полиціи; она въ этихъ случаяхъ должна служить лишь послушнымъ орудіемъ распоряженія двухъ спеціально поставленныхъ для этого учрежденій: прокурорскаго надзора и жандармскаго начальства. Имѣете-ли вы отъ нихъ полномочіе на обыскъ у господина Троженкова?

— Товарищъ прокурора и здѣшній жандармскій штабъ-офицеръ уѣхали вчера въ Москву, отвѣтилъ Ипатьевъ, — я имъ телеграфировалъ по первомъ извѣстіи о случившемся, но до сихъ поръ отвѣта не имѣю ни отъ того, ни отъ другаго.

— Вотъ видите! хихикнулъ какъ бы побѣдно Аполлонъ Савельевичъ.

— Я вслѣдствіе того, холодно возразилъ исправникъ, — и счелъ нужнымъ пріѣхать доложить объ этомъ вашему превосходительству. Не можетъ быть никакого сомнѣнія въ смыслѣ тѣхъ отвѣтовъ, которыхъ я жду отъ этихъ господъ, но они могутъ запоздать еще, а время между тѣмъ теряется, и бѣжавшій дѣйствительно направленъ можетъ быть куда-нибудь дальше своимъ соучастникомъ.

Спокойный, самостоятельный тонъ, съ которымъ говорилъ съ нимъ этотъ его подчиненный "изъ фронтовиковъ", рѣшительно не нравился Аполлону Савельевичу и оскорблялъ его внутренно какою-то чуемою имъ нотой какъ бы презрѣнія къ его, какъ онъ понималъ, вполнѣ "интеллигентнымъ" и "современнымъ" воззрѣніямъ.

— Вы, сдѣлайте милость, меня въ это дѣло не вмѣшивайте, вскликнулъ онъ раздраженно, — а поступайте на свой страхъ, какъ знаете… Я, надо вамъ сказать, врагъ всякаго лишняго усердія, такъ какъ изъ моей служебной опытности убѣдился, что оно ведетъ всегда къ послѣдствіямъ, о которыхъ приходится потомъ жалѣть… И вамъ могу предложить только тотъ же совѣтъ.

Блѣдныя губы Ипатьева дрогнули:

— Изъ этихъ словъ вашего превосходительства мнѣ слѣдуетъ заключить, что никакихъ мѣръ для поимки убѣжавшаго арестанта мнѣ принимать не слѣдуетъ? вѣско отчеканилъ онъ.

Изящный губернаторъ окончательно осердился:

— Вы ничего подобнаго изъ моихъ словъ заключать не въ правѣ; я вамъ выразилъ мое мнѣніе, а затѣмъ предоставляется вамъ поступать по вашему усмотрѣнію… А что, до усердія, такъ я вамъ сказалъ не даромъ: мнѣ именно съ этой стороны жаловалось на васъ одно изъ спеціальныхъ лицъ, отъ которыхъ вы ждете теперь отвѣта на вашу телеграмму. Говорятъ, что при исполненіи вашихъ обязанностей вы руководствуетесь лишь однимъ жесткимъ примѣненіемъ буквы закона и совершенно пренебрегаете тою гуманною осмотрительностію, безъ которой нельзя обойтись въ нашъ вѣкъ, если мы, то-есть. администрація, не хотимъ оказаться окончательно одіозными въ глазахъ общественнаго мнѣнія.

Ипатьевъ выслушалъ до конца, чуть-чуть усмѣхнулся кончикомъ губъ и всталъ въ ростъ.

— Въ прежнее время, ваше превосходительство, люди въ моей должности получали замѣчанія отъ начальства въ случаѣ какого-нибудь упущенія по службѣ; въ настоящемъ случаѣ я получаю таковое отъ васъ за слишкомъ точное исполненіе моихъ обязанностей. Но я иначе служить не умѣю и не желаю.

Юркіе глазки губернскаго сановника забѣгали теперь съ пугливымъ выраженіемъ сторожеваго овражка въ новороссійскихъ степяхъ.

— Почтеннѣйшій…. онъ старался припомнить его имя и отчество и никакъ не могъ. — почтеннѣйшій… майоръ, спѣшно заговорилъ онъ, — вы меня не поняли… я васъ попрошу присѣсть опять и выслушать.

Голосъ его зазвенѣлъ чуть не умоляющимъ звукомъ.

Но его тутъ же откинуло какимъ-то особымъ теченіемъ мысли въ совершенно противоположную сторону. Онъ поднялся съ мѣста въ свою очередь.

— А впрочемъ, произнесъ онъ съ величавымъ движеніемъ руки, которому могъ бы позавидовать самъ графъ Павановъ, родоначальникъ администраторовъ того сорта, къ коему принадлежалъ Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ, — а впрочемъ, я не привыкъ стѣснять ничьей свободы; если вы находите, что убѣжденія ваши не дозволяютъ вамъ служить со мною…

— Я буду имѣть честь прислать вамъ формальную просьбу объ увольненіи меня отъ должности сегодня же изъ города, невозмутимо выговорилъ на это исправникъ, поклонился и направился къ двери.

"А какъ же въ самомъ дѣлѣ съ этимъ арестантомъ", вспомнилось вдругъ губернатору: "вѣдь онъ теперь станетъ всѣмъ разсказывать, что я не дозволилъ ему принять своевременныя мѣры… Можетъ дойти до московской печати…"

Онъ кинулся было вслѣдъ уходившему, но пріостановился опять. "Тарахъ au fait скажетъ мнѣ за это великое спасибо, и въ судебномъ вѣдомствѣ я буду находить послѣ этого полную поддержку… Mais quel fichu métier", заключилъ онъ, подумавъ опять, — "не даромъ говорятъ: положеніе хуже губернаторскаго."

Онъ усмѣхнулся остроумію этой ходячей поговорки, ловко швырнулъ окурокъ своей папироски въ пустой очагъ сосѣдняго камина, оглянулъ съ видимымъ удовольствіемъ въ стоявшемъ надъ нимъ зеркалѣ изящное отраженіе своего бѣлоснѣжнаго coutil и шотландскаго галстучка, и отправился, глядя по пути съ неменьшимъ удовольствіемъ на блестящіе носки своихъ escarpins, въ апартаментъ прекрасной хозяйки Сицкаго, за которою третій день отчаянно ухаживалъ.

XV

Въ пятомъ часу въ тотъ же день Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ забѣжалъ въ большую, отдѣланную имъ въ "русскомъ стилѣ", столовую, взглянуть послѣднимъ хозяйскимъ взглядомъ на убранство стола къ "парадному обѣду", который давалъ онъ въ этотъ день своимъ "именитымъ гостямъ". "Убранствомъ" онъ остался доволенъ и, замѣтивъ pro forma распоряжавшемуся тутъ толстопузому, весьма внушительнаго вида метрдотелю, чтобы "не перемораживать шампанскаго, а подать въ аккуратѣ", собирался кстати зайти въ кухню для какихъ-то инструкцій повару, выписанному имъ за большія деньги изъ Москвы, но вмѣсто кухни быстро повернулся и устремился въ сѣни, завидѣвъ чрезъ окно подъѣзжавшую къ крыльцу дома коляску.

Въ коляскѣ этой сидѣли Борисъ Васильевичъ Троекуровъ и Гриша Юшковъ.

— Ваше превосходительство!… Григорій Павловичъ! восклицалъ хозяинъ, встрѣчая ихъ на крыльцѣ и пожимая имъ руки съ выраженіемъ самой нелицемѣрной радости во всей своей массивной фигурѣ. — А Александра Павловна что же, а ваша прелестная барышня? залепеталъ онъ тутъ же съ видимымъ безпокойствомъ, вскидывая глаза въ даль: — или онѣ за вами ѣдутъ?

— Жена вчера, гуляя въ саду, оступилась, вытянула себѣ жилу въ ногѣ и принуждена была лечь, а Маша никуда безъ нея не выѣзжаетъ… Мнѣ очень жаль, прибавилъ учтиво Троекуровъ.

Лицо Сусальцева видимо омрачилось. Онъ подхватилъ Бориса Васильевича подъ локоть и наклонился къ нему, давая пройти впередъ его молодому спутнику:

— Ваше превосходительство, извините меня, залепеталъ онъ, — но я такъ дорожу вашимъ… добрымъ расположеніемъ, и какъ я знаю, сколько это будетъ моей женѣ больно… и, можно даже сказать, обидно, позвольте просить васъ сказать мнѣ откровенно: не имѣется-ли — "у генеральши", срывалось у него съ языка, но онъ сдержался и сказалъ:- у Александры Павловны какой-нибудь особой причины… избѣгать, такъ сказать, знакомства съ нами?

Борисъ Васильевичъ успокоительно усмѣхнулся.

— Полноте, любезнѣйшій Провъ Ефремовичъ, я вамъ не лгу, говоря, что жена лежитъ, а какъ только поправится, она непремѣнно будетъ у вашей супруги.

— Конечно, пробормоталъ бѣдный Провъ Ефремовичъ, стараясь принять шутливый тонъ, — съ офиціальнымъ, такъ сказать, визитомъ… Но я полагалъ такъ, чтобы попросту, по-сосѣдски… Или, можетъ быть, она думала, что можетъ у насъ встрѣтиться за обѣдомъ съ кѣмъ-нибудь для себя… и для васъ непріятнымъ? добавилъ онъ уже совсѣмъ шопотомъ.

— Съ кѣмъ же это? спросилъ нахмурившись Троекуровъ.

Сусальцевъ сразу сконфузился. Онъ имѣлъ въ виду графа Снядецкаго-Лупандина и Острометова, съ которыми былъ знакомъ, но вслѣдствіе "отказа имъ отъ дома" у Троекуровыхъ не пригласилъ ихъ на сегодняшній обѣдъ; — теперь же онъ сразу понялъ, что "далъ маху", и что никакъ не слѣдовало дать разумѣть, что онъ объ этомъ знаетъ.

— Нѣтъ, принялся онъ изворачиваться, — я хотѣлъ сказать, что никого мы на сегодняшній обѣдъ не приглашали изъ здѣшнихъ, окромя вашего семейства… и само собою наши гости, губернаторъ нашъ съ дядюшкою Алексѣемъ Сергѣевичемъ Колонтаемъ и генераломъ Бахратидовымъ, получившимъ, какъ вамъ извѣстно, новое назначеніе на Югѣ. Мы съ нимъ по Парижу давно знакомы, и вотъ онъ теперь сдѣлалъ любезность женѣ заѣхать по пути къ намъ… Оказывается, онъ вашего превосходительства старый сослуживецъ и отзывается о васъ самымъ, то-есть, дружескимъ и, можно даже сказать, восторженнымъ образомъ; жалѣетъ, что вы рано покинули службу, что васъ ожидала блестящая карьера.

Борисъ Васильевичъ слабо усмѣхнулся и качнулъ головой.

— Да, я его давно знаю…

Все это говорилось, пока они медленными шагами проходили чрезъ сѣни и подымались по мраморнымъ ступенямъ уставленной померанцовыми деревьями лѣстницы, на верхней площадкѣ которой стоялъ въ ожиданіи ихъ Гриша Юшковъ. Молодой человѣкъ былъ видимо въ самомъ скверномъ расположеніи духа. Онъ пріѣхалъ сюда единственно потому, что это было, какъ выражался онъ мысленно, потребовано у него отцомъ Маши "въ видѣ испытанія его твердости", — и эта мысль глубоко раздражала его. "Какая-то вѣчная опека, надзоръ за мною, какъ за ребенкомъ, недовѣріе"… Онъ упорно молчалъ во все время пути отъ Всесвятскаго къ Сицкому. Борисъ Васильевичъ не прерывалъ этого молчанія: онъ угадывалъ источникъ его, и въ свою очередь; уткнувшись въ уголъ коляски, глядѣлъ прищурившимися глазами въ даль, погруженный въ свою обычную невеселую думу.

Прекрасная хозяйка Сицкаго, само собою, сочла за басню "исторію" вытянутой жилы Александры Павловны Троекуровой (хотя тутъ дѣйствительно ничего, выдуманнаго не было, и Троекурова лежала съ холодными компрессами на ногѣ въ своемъ будуарѣ,) и приняла это за прямое доказательство нежеланія со стороны этой "pécore" вести знакомство съ нею, Сусальцевою. Но, какъ ни глубоко оскорбилась она этимъ, ни единый мускулъ не дрогнулъ въ ея лицѣ, когда Провъ Ефремовичъ, введя въ гостиную новоприбывшихъ, счелъ первымъ дѣломъ нужнымъ торопливо и вздыхая доложить ей о "прискорбномъ случаѣ, лишающемъ ихъ удовольствія" и такъ далѣе.

— C'est bien fâcheux! произнесла она тономъ банальнаго сожалѣнія, величественно протягивая руку Троекурову съ кушетки, на которой полулежала въ волнахъ своего шелка и кружевъ, окруженная избранными лицами, гостившими въ это время подъ ея роскошнымъ кровомъ.

— Le général Troécourof, выговорила она протяжно, обнимая ихъ всѣхъ однимъ лѣнивымъ взглядомъ.

Громкія восклицанія раздались на это въ отвѣтъ.

— Троекуровъ, cher ami, какъ давно!

И Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай, быстро поднявшись съ кресла, заспѣшилъ съ обѣими протянутыми руками къ вошедшему.

— А ну-ка, ну-ка, увидимъ, узнаешь-ли стараго камрада? засмѣялся въ свою очередь сидѣвшій подлѣ хозяйки темнокудрый генералъ съ южнымъ типомъ лица. — Въ одной палаткѣ жили, подъ одною буркой ночевать случалось, обратился онъ, лукаво почему-то подмигивая своей красавицѣ-сосѣдкѣ.

— Узнаю, перемѣнился мало наружно, а внутренно какъ, не знаю, засмѣялся со своей стороны Борисъ Васильевичъ, обмѣнявшись дружескимъ рукожатіемъ съ Колонтаемъ.

Генералъ прыгнулъ съ мѣста и кинулся обнимать его:

— Тотъ же все братъ, теплый человѣкъ, душа-человѣкъ, какъ былъ, возгласилъ онъ такимъ тономъ, что въ сущности слова эти могли равно относиться и къ "старому камраду", и съ нему самому.

— Скажи, зачѣмъ ты совсѣмъ исчезъ съ горизонта, сколько вѣдь ужъ лѣтъ хоть бы плюнуть пріѣхалъ въ Петербургъ. говорилъ Колонтай.

— Онъ это и дѣлаетъ: плюетъ на него и дома сидитъ, острилъ весело генералъ.

— Насъ радуетъ за то его превосходительство пребываніемъ своимъ межъ насъ, ввернулъ свое слово хозяинъ и самодовольно улыбнулся такому "ловкому" своему комплименту.

— Нечего мнѣ у васъ дѣлать, отвѣтилъ съ насилованною шутливостью Троекуровъ.

— И правда твоя, братъ, правда, поддакнулъ генералъ, — нечего въ Петербургѣ здоровымъ людямъ дѣлать. Я и самъ не долго тамъ оставался, а какъ выѣхалъ, такъ точно изъ погреба на свѣжій воздухъ вылѣзъ.

— Не уйдешь вѣдь отъ него рано или поздно, сказалъ ему на это Алексѣй Сергѣевичъ съ какимъ то многозначителнымъ, показалось Троекурову, оттѣнкомъ въ интонаціи.

Генералъ замахалъ обѣими руками:

— Богъ съ нимъ, Богъ съ нимъ! Вотъ временную свою должность исполню, да и сбѣгу на хуторочекъ какой, чтобы виноградничекъ былъ, да орѣшникъ большой съ тѣнью; такъ тамъ и застряну до самой смерти.

— Какъ великіе люди древняго Рима, засмѣялась хозяйка, — уходившіе послѣ тріумфовъ къ себѣ въ имѣніе, землю пахать и капусту садить?

— Именно, именно, прекрасная женщина! расхохотался онъ горловымъ смѣхомъ и, завладѣвъ ея рукой, припавъ къ ней галантнымъ поцѣлуемъ.

— Познакомьте меня съ господиномъ Троекуровымъ, шепталъ тѣмъ временемъ Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ, находившійся тутъ же, на ухо хозяину дома.

Сусальцевъ засуетился.

— Ахъ, Боже ты мой, извините!.. Ваше превосходительство, Борисъ Васильевичъ, позвольте познакомить: нашъ новый, молодой начальникъ губерніи, Апо…

— Мой племянникъ, обернулся Колонтай къ Троекурову, — прошу любить и жаловать.

— Я очень радъ случаю, заговорилъ льстиво "племянникъ", — ко мнѣ со всѣхъ сторонъ доходитъ такъ много о высшей степени полезной дѣятельности здѣсь вашего превосходительства…

— Мнѣ о вашей также пришлось слышать не далѣе какъ часъ тому назадъ, отвѣтилъ ему на это весьма для него неожиданно Троекуровъ.

— Вотъ какъ, молвилъ онъ съ невольнымъ ощущеніемъ, вызваннымъ далеко "не симпатичнымъ ему", понялъ онъ тотчасъ же, выраженіемъ стальныхъ глазъ "этого господина":- я въ губерніи безъ году недѣля, отъ кого же могли вы слышать…

— Отъ здѣшняго исправника… или вѣрнѣе бывшаго исправника, Ипатьева, такъ какъ онъ, кажется, принужденъ вами теперь подать въ отставку.

Глазки интеллигентнаго юнаго сановника такъ и разбѣгались; на щекахъ выступила краска:

— Это не совершенно согласно съ истиной, ваше превосходительство, началъ было онъ уже кисло, но въ то же время генералъ Бахратидовъ подхватилъ "стараго камрада" подъ руку и быстро отвелъ его въ сторону:

— Я такъ радъ, братъ, встрѣтить тебя здѣсь; ты такой умный былъ всегда, голова твоя толковая, посовѣтоваться бы съ тобою хотѣлъ, чтобы поучилъ ты меня. Попалъ я теперь, братъ, знаешь, самъ ужь я и не знаю какъ, на высокій административный постъ, во время такое трудное, и самъ не знаю, прямо тебѣ скажу, на какомъ инструментѣ теперь играть.

Борисъ Васильевичъ засмѣялся:

— Сколько помню, здравый смыслъ у тебя всегда былъ; вотъ тебѣ и "инструментъ".

Генералъ подмигнулъ и ущипнулъ ему локоть:

— Такъ, братъ, и я своимъ умишкомъ разумѣлъ, да вотъ какъ побылъ теперь въ Петербургѣ, такъ и совсѣмъ съ панталыку сбился: тамъ теперь совсѣмъ иное требуется.

— Чѣмъ здравый смыслъ? договорилъ Троекуровъ:- такъ ты что же, полагаешь, что тебѣ отъ своего отказаться нужно?

Бахратидовъ со смѣхомъ принялся трепать его по спинѣ:

— Эхъ ты, бритва старая, все также остро брѣешь!.. Поговорить мнѣ надо съ тобою по душѣ; вотъ какъ-нибудь послѣ обѣда найдется случай. Самъ бы къ тебѣ пріѣхалъ, да спѣшу на мѣсто, въ ночь отсюда выѣзжаю.

Гриша Юшковъ въ это время, войдя въ слѣдъ за Борисомъ Васильевичемъ, стоялъ нѣсколько поодаль оживленной группы говорившихъ, не замѣчаемый ими, и нѣсколько растерянно оглядывался, не зная, садиться-ли ему, или ожидать, пока "усядутся напередъ старшіе". Онъ какъ бы сквозь туманъ видѣлъ предъ собою красивое пятно тканей, въ которыхъ утопала хозяйка; ему какъ-то безсознательно не хотѣлось вглядываться въ нее пристально.

Но она — онъ это скорѣе почуялъ, чѣмъ увидѣлъ, — подзывала его къ себѣ заморгавшими по его направленію вѣками:

— Вашъ генералъ одаренъ повидимому такимъ даромъ поглощенія, насмѣшливо сказала она ему, указывая на мѣсто подлѣ себя, — что всѣ меня, какъ видите, покинули для него. Постарайтесь хотъ вы быть нѣсколько любезнѣе… Способны? промолвила она, вглядываясь лучистымъ взглядомъ въ самую глубь его глазъ.

— Насколько съумѣю, постараюсь, отвѣтилъ онъ развязно, храбро выдерживая этотъ взглядъ и говоря себѣ: "прошла пора, напрасно!"… — Только чѣмъ занять васъ, право уже не знаю; я такъ не богатъ мотивами, а вы ихъ столько наслышались съ тѣхъ поръ, какъ мы видѣлись, полагаю, и со столькихъ струнъ.

— А у васъ что же, какъ на родной балалайкѣ, засмѣялась она, — всего двѣ или даже одна? Все равно, концертируйте!

Онъ засмѣялся въ свою очередь:

— Спасибо за сравненіе.

— Балалайка, c'est peu élégant, вы находите?

— Оригинально за то, а вы всегда этимъ отличались.

— Это какъ понимать слѣдуетъ: въ поощреніе мнѣ, или въ уколъ?

— А это ужь рѣшительно какъ вамъ Господь Богъ на душу положитъ.

Она еще разъ какъ бы пытливо глянула ему въ глаза. Онъ еще разъ съ полнымъ повидимому спокойствіемъ выдержалъ этотъ взглядъ.

— Скажите, правда? нежданно спросила она.

— Что? вскликнулъ онъ съ видомъ глубокаго изумленія, хотя какъ-то разомъ угадалъ внутренно, къ чему относился этотъ вопросъ.

— У васъ все кончено, говорятъ?

— Что "кончено". Гдѣ? продолжалъ онъ наружно недоумѣвать.

— Не понимаете?

— Увѣряю васъ, нѣтъ.

Антонина Дмитріевна загадочно усмѣхнулась:

— И я, если хотите, понимаю это съ трудомъ, но это повидимому фактъ. Гнѣвъ на васъ изволили преложить на милость?

И она еле замѣтнымъ движеніемъ указала на Бориса Васильевича Троекурова.

Молодой человѣкъ неудержимо вспыхнулъ по самые глаза.

— Что же для васъ, спросилъ онъ, стараясь сохранить все свое хладнокровіе, — можетъ быть тутъ непонятнаго?

— Многое…

По губамъ ея пробѣжала новая, странная усмѣшка:

— Вы: какое намѣрены теперь принять положеніе относительно меня, враждебное или союзное?.

— "Союзное?" повторилъ Гриша, — противъ чего или кого же это?

— Contre la malchance, неопредѣленно отвѣтила она: — или вы все того же мнѣнія, что на меня положиться нельзя?

— Сколько мнѣ помнится, вырвалось на это у него, — вы прежде всего не хотѣли сами…

Голосъ его оборвался вдругъ.

— Чего не хотѣла?

— Изображать собою каменную гору, на которую "можно положиться", отвѣтилъ онъ, уже овладѣвъ собою и насилуя себя опять на шутливый тонъ.

— Такихъ горъ нѣтъ, во-первыхъ, потому что каждая можетъ при извѣстныхъ условіяхъ дать трещину и осыпаться, а во-вторыхъ…

Онъ ждалъ заключенія, но она не договорила и засмѣялась опять:

— Признайте во мнѣ одно доброе качество — откровенность.

Онъ преувеличенно развелъ руками:

— О, на счетъ этого отдаю вамъ полную справедливость.

— Вотъ видите!

— Вы въ этомъ отношеніи самому князю Бисмарку не уступите, продолжалъ молодой человѣкъ съ какою-то странною смѣсью тайнаго раздраженія и удовольствія за то направленіе разговора, которое давало ему возможность, какъ представлялось ему въ эту минуту, "колоть" ее въ свою очередь.

— Признаю справедливость сравненія, съ комическою серьозностью выговорила она, — мнѣ не даромъ приходилось слышать въ Европѣ, что я родилась pour être ambassadrice, и я чувствую дѣйствительно въ себѣ всѣ способности какой-нибудь княгини Ливенъ…

И вдругъ какая-то мгновенная искра мелькнула въ ея аквамариновыхъ глазахъ; всякій признакъ шутливости сбѣжалъ съ ея лица. Она опустила вѣки и принялась вертѣть блестящія каменьями кольца на своихъ тонкихъ пальцахъ, какъ бы въ какомъ-то невеселомъ раздумьи.

Гриша съ невольнымъ вниманіемъ глядѣлъ на ея все такъ же прелестное и какъ бы "размягченное", казалось ему, лицо. "Достигла своего и довольна", проносилось у него съ какимъ-то горькимъ осадкомъ въ мысли. "И отлично", спѣшилъ онъ сказать себѣ тутъ же, "между нами теперь глубь океана." И онъ какъ-то преувеличенно усмѣхался и поглядывалъ въ сторону Бориса Васильевича Троекурова: "ты видишь-молъ, что я ея не боюсь."

Но Борисъ Васильевичъ продолжалъ разговаривать съ генераломъ Бахратидовымъ и Колонтаемъ и не глядѣлъ въ его сторону.

Антонина Дмитріевна подняла голову:

— А что сестра моя, все еще во Всесвятскомъ? проговорила она съ разсѣяннымъ видомъ:- отчего она не пріѣхала съ вами?

— Вы ея, кажется, не звали, подчеркнулъ все съ тѣмъ же намѣреніемъ укола Григорій Павловичъ.

Она усмѣхнулась чуть-чуть:

— Къ чему? Ей и тамъ хорошо.

— А здѣсь она вамъ не нужна?

— Нисколько, подтвердила Антонина Дмитріевна самымъ невозмутимымъ тономъ, и чрезъ мигъ:- что она, не ревнуетъ?

— Къ кому это?

— Разумѣется, къ вамъ; вѣдь это такое давнее обожанье…

— У Настасьи Дмитріевны одно обожаніе — ея искусство, отвѣтилъ холодно и рѣзко Гриша, — она особа, достойная величайшаго уваженія.

— Совершенно вѣрно! кивнула одобрительно Сусальцева, — и я, признаюсь, всегда удивлялась въ оны дни, какъ вы не обращали на нее того вниманія, котораго она всегда заслуживала.

— Вы ошибаетесь: то, что я вамъ выразилъ теперь про Настасью Дмитріевну, я всегда про нее думалъ.

— Ну да, засмѣялась она уже громко:- on respecte, mais on n'épouse pas… А знаете, продолжала она, не давая ему времени на возраженіе, — вѣдь она создана была для васъ; вы всегда хотѣли души, идеальныхъ стремленій, добродѣтели и страсти, или, вѣрнѣе, добродѣтельной страсти, la passion dans la vertu, — все это могла дать она въ изобиліи, съ придачей великолѣпнѣйшихъ въ мірѣ глазъ, — потому что у сестры моей Насти глаза необыкновенно хороши, вы согласитесь, — и прелести "искусства", подчеркнула она съ эмфазомъ, — которое вы такъ высоко цѣните. А вы мимо всего этого прошли съ холоднымъ равнодушіемъ, чтобъ отдать въ ваши лѣта, говоря поэтическимъ языкомъ, паруса вашей ладьи на произволъ семнадцатилѣтняго шкипера.

Гришу Юшкова всего повело отъ этихъ словъ:

— Вы все такъ же остроумны, Антонина Дмитріевна, отчеканилъ онъ, — но личность моя, право, не стоитъ того, чтобъ объ нее притуплялись ваши стрѣлы. Есть предметъ, гораздо болѣе интересный не только для вашего собесѣдника, но и для васъ самихъ: это — сами вы. Съ тѣхъ поръ, какъ вы вышли замужъ, вы такъ много видѣли мѣстъ и людей, вынесли такъ много новыхъ своеобразныхъ впечатлѣній и радостныхъ чувствъ…

— Столько новой скуки, столько тоски! къ невыразимому удивленію его какъ бы вырвалось у нея вдругъ, съ неодолимою, показалось ему, силой искренности. На сердцѣ у него что-то екнуло. Онъ вскинулъ на нее глаза и тутъ же отвелъ ихъ.

— Никакихъ радостныхъ чувствъ и не ожидала я, выходя замужъ, договорила она какъ бы въ объясненіе, отвернулась отъ него и, прищурившись съ мѣста въ сторону мужа, подозвала его къ себѣ движеніемъ головы.

Онъ ринулся къ ней съ противоположнаго конца гостиной.

— Пора обѣдать, кажется, уронила она въ полголоса.

Онъ быстро вытащилъ часы изъ кармана:

— А la minute, madame, à la minute, поспѣшно отвѣтилъ онъ давно заученною и обычною ему съ Парижа фразой, — въ шесть часовъ ровно приказано подавать, остается до срока тридцать двѣ секунды.

Двери дѣйствительно чрезъ мигъ отворились на обѣ половинки, и пузатый метрдотель торжественно возгласилъ съ порога:

— Кушанье подано.

Хозяйка поднялась съ мѣста.

— Vos bras, messieurs! сказала она смѣясь, проходя мимо генерала Бахратидова и Колонтая:- вы оба такъ важны, что между вами я не знала бы, кого выбрать.

Оба они кинулись къ ней; она продѣла руки подъ локти ихъ справа и слѣва и направилась съ ними къ столовой.

— Ваши превосходительства, захохоталъ Провъ Ефремовичъ, обращаясь въ Троекурову и губернатору, — позвольте ужь и мнѣ, какъ хозяину, послужить вамъ кавалеромъ. И, подхвативъ ихъ подъ руки, повелъ ихъ вслѣдъ за супругой.

Внизу въ столовой присоединились къ обществу, вмѣстѣ съ безукоризненно облеченнымъ во фракъ и бѣлый галстукъ "другомъ дома", Евгеніемъ Владиміровичемъ Зяблинымъ, два новыя лица: губернаторскій чиновникъ особыхъ порученій и нѣсколько постарше его молодой человѣкъ, красивый и здоровый, состоятельный помѣщикъ одной изъ хлѣбородныхъ русскихъ губерній, сопровождавшій генерала Бахратидова въ одной, предшествовавшей его новому назначенію, экскурсіи его по дѣлу, которому придана была въ извѣстный моментъ чрезмѣрная важность, въ видѣ добровольца, великодушно желая посвятить себя на дѣятельность живую — и опасную, какъ представлялась она въ первую минуту. Опасность и самое дѣло оказались вскорѣ призракомъ, но генералъ старался удержать при себѣ молодаго человѣка (звали его Гордынинымъ), поучаясь и заимствуя у него полезныя для себя практическія, а равно и всякія иныя свѣдѣнія о новыхъ учрежденіяхъ земли Русской, о которыхъ онъ, какъ человѣкъ военный и служившій всю жизнь до сихъ поръ на отдаленныхъ окраинахъ государства, имѣлъ весьма неполныя, чтобы не сказать шаткія, понятія.

Оба молодые человѣка только-что вернулись съ прогулки по окрестнымъ полямъ и лѣсамъ, едва успѣли переодѣться къ обѣду. Провъ Ефремовичъ поспѣшилъ представить ихъ Борису Васильевичу и познакомить съ Юшковымъ, съ которымъ они и усѣлись рядомъ за столомъ.

Обѣдъ оказался великолѣпный. Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай, тонкій гастрономъ, то-и-дѣло поглядывалъ на хозяина и кивалъ ему, съ одобрительною усмѣшкой, отвѣдавъ того или другаго тонко приправленнаго и мастерски поданнаго блюда. Онъ былъ человѣкъ весьма пріятной наружности, съ лицомъ, нѣсколько напоминавшимъ чисто русскій типъ какого-нибудь старосты былаго новгородскаго яма, но возведенный и выхоленный воспитаніемъ и довольствомъ до высшей утонченности пріемовъ, склада наружности и рѣчи. Онъ былъ крайне вѣжливъ, мягокъ и обходителенъ, отличался несомнѣннымъ умомъ и почитался спеціалистомъ по нѣкоторымъ важнымъ отраслямъ государственнаго управленія. Вдовый, бездѣтный и богатый, членъ высшаго учрежденія въ Имперіи, онъ былъ, не смотря на свои уже немолодые годы, предметомъ всякихъ искательствъ и ухищреній со стороны знатныхъ маменекъ, имѣвшихъ въ предметѣ пристроить не совсѣмъ первой молодости дочекъ, но счастливо миновалъ до сихъ поръ уготовляемыя ему съ этой стороны западни. Лѣнивый по природѣ, онъ далеко не былъ склоненъ пожертвовать благами одиночества сомнительной выгодѣ родства съ fine fleur des pois петербургскаго гранмонда. Какъ у всѣхъ холостяковъ, главную роль въ его существованіи играла привычка. Этимъ единственнымъ путемъ могла женщина привязать его, удержать, заставить "пустить корни". Антонина Дмитріевна, съ прирожденною ей тонкостью чутья, хорошо понимала это: проживъ одновременно съ нимъ часть зимы въ Римѣ, она пріучила его являться каждый день въ извѣстный часъ въ ея гостиную, и онъ затѣмъ, вернувшись въ Петербургъ, не зналъ уже, куда дѣваться въ эти часы и томился по ней, какъ елень по источникамъ воднымъ… Въ Сицкомъ онъ теперь блаженствовалъ.

Племянникъ его, губернаторъ, находился, напротивъ, въ довольно раздраженномъ состояніи духа. Онъ, во-первыхъ, ревновалъ нѣсколько дядю къ прекрасной хозяйкѣ, подлѣ которой сидѣлъ тотъ, отвлекая ея вниманіе отъ него какимъ-то забавнымъ разсказомъ, которому она видимо весело улыбалась, сверкая промежъ алыхъ губъ "жемчужными" зубами. Во-вторыхъ, его точно сверлило отъ незастывшаго впечатлѣнія, произведеннаго на него короткимъ разговоромъ съ Троекуровымъ объ исправникѣ Инатьевѣ; онъ не могъ не заключить, что "этотъ господинъ" былъ видимо ему враждебенъ "изъ-за этого исправника", и говорилъ при этомъ съ нимъ "такимъ тономъ", который онъ считалъ рѣшительно для себя оскорбительнымъ; онъ "не намѣренъ былъ дозволять кому бы то ни было de le traiter de haut en bas" и искалъ случая "дать это понять à ce monsieur".

Онъ обратился громко къ хозяину, сидѣвшему между нимъ и предметомъ его недовольства:

— До меня дошли слухи, что у васъ въ уѣздѣ жалуются на бездѣйствіе мѣстной земской управы. Бывшій предсѣдатель ея отошелъ ad patres, а исправляющій его должность, почитая себя резонно калифомъ на одинъ часъ, ведетъ, говорятъ, дѣло по-канцелярски, отписывается и откладываетъ самые существенные вопросы до лучшаго будущаго.

— Да пожалуй что такъ, засмѣялся Провъ Ефремовичъ.

— А новаго предсѣдателя когда думаютъ выбирать?

— Да у насъ еще въ маѣ должно было быть на этотъ именно предметъ экстренное земское собраніе, но въ виду того, что почтеннѣйшій нашъ предводитель бывшій, Павелъ Григорьевичъ Юшковъ, по случаю болѣзни брата былъ совершенно разстроенъ и не могъ предсѣдать въ немъ, мы отложили собраніе до сентября.

— Кто же теперь будетъ предсѣдательствовать?

Сусальцевъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ повелъ на него глазами: должно же, молъ, быть это тебѣ, губернатору, извѣстно. Но онъ тутъ же улыбнулся опять и наклонилъ голову въ сторону Бориса Васильевича:

— Да вотъ собственно возлежать это должно было на его превосходительствѣ, такъ какъ они у Павла Васильевича кандидатомъ состояли, только они отказались, и какъ должность предводителя исполняетъ теперь депутатъ отъ дворянства, сынъ его (Провъ Ефремовичъ понизилъ тонъ до шопота и кивнулъ чуть-чуть на сидѣвшаго по другой сторонѣ стола Гришу), такъ онъ и въ земскомъ предсѣдать будетъ.

— То-есть, замѣтилъ губернаторъ шопотомъ же, но такъ, чтобы слова его дошли до слуха Троекурова, — лицо, совершенно въ этомъ неопытное?…

— А ты ото всего отказываешься? обратился нежданно со смѣхомъ къ Борису Васильевичу генералъ Бахратидовъ, слышавшій начало этого разговора.

— Отказываюсь, коротко отрѣзалъ тотъ.

— Вотъ и разсчитывайте на участіе общественныхъ силъ, о которыхъ вы все толкуете, обернулся генералъ къ Алексѣю Сергѣевичу Колонтаю, — вѣдь вотъ человѣкъ, чего вамъ лучше, а ничего не хочетъ: моя, говоритъ, хата съ краю…

Онъ не договорилъ, замѣтивъ, какъ отъ этихъ словъ рѣзко сдвинулись брови у "стараго камрада".

— Лучшіе и способнѣйшіе люди въ Россіи, заговорилъ своимъ мягкимъ, напоминавшимъ голосъ племянника, голосомъ Алексѣй Сергѣевичъ, — обречены роковымъ образомъ на бездѣйствіе, такъ какъ для способностей ихъ и нѣсколько живой, серьезной дѣятельности нѣтъ никакой подобающей арены, а изолированныя тамъ и здѣсь попытки этихъ людей принести свою личную долю пользы разбиваются въ прахъ о стѣну общаго застоя и апатіи. Они естественно ото всего устраняются и считаютъ безполезнымъ приложить въ чему-нибудь руки.

— Общая прострація, подтвердилъ мрачнымъ тономъ губернаторъ: — это дѣйствительно можетъ служить лозунгомъ теперешняго времени.

— Извѣстно, засмѣялся опять генералъ Бахратидовъ, — какъ еслибъ его въ старшую палату въ Англіи выбрали, пошелъ бы небось!

Борисъ Васильевичъ невольно усмѣхнулся:

— Въ верхней палатѣ въ Англіи члены сидятъ не по выбору, а по наслѣдственному праву.

— Вотъ онъ чего хочетъ. Аристократъ! сказалъ на это, нисколько не смутившись, Бахратидовъ.

Колонтай внимательно чрезъ столъ уперся глазами въ лицо Троекурова.

— Неужели ты въ самомъ дѣлѣ питаешь иллюзіи о возможности палаты лордовъ въ Россіи? спросилъ онъ чуть-чуть насмѣшливо.

Бориса Васильевича всего какъ бы передернуло:

— Никакихъ палатъ и никакихъ иллюзій у меня въ головѣ нѣтъ, рѣзко выговорилъ онъ.

Все какъ-то разомъ кругомъ примолкло за этими словами; только Аполлонъ Савельевичъ не то язвительно, не то высокомѣрно ухмыльнулся про себя, да густоволосый генералъ, поведя искоса взглядомъ на Колонтая, подмигнулъ ему машинально, со свойственнымъ ему лукавствомъ выраженія.

Антонина Дмитріевна, слегка прищурившись и склонивъ голову надъ своею саксонскою тарелкой, внимала, казалось, безучастно этому разговору. Но Гриша Юшковъ, какимъ-то безвольнымъ движеніемъ подымавшій на нее отъ времени до времени глаза, не могъ не замѣтить, что разговоръ этотъ гораздо болѣе интересовалъ ее, чѣмъ это могло казаться съ перваго раза. Сама она вслѣдъ за сказаннымъ Борисомъ Васильевичемъ остановила на мигъ глаза на молодомъ человѣкѣ, и въ лицѣ ея высказалось выраженіе какого-то глубокаго пренебреженія и насмѣшки. Его внутренно укололо словно булавкой.

Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ между тѣмъ почелъ нужнымъ заговорить опять съ Сусальцевымъ о мѣстныхъ дѣлахъ.

— Нашъ почтенный губернскій предводитель, я слышалъ, намѣренъ предложить здѣшнему дворянству собраться въ настоящее время, то-есть ранѣе обычнаго срока, для выбора предводителя на мѣсто выбывшаго Павла Васильевича Юшкова. Этимъ, я полагаю, урегулируется, такъ сказать, и вопросъ о предсѣдателѣ имѣющаго у васъ быть земскаго собранія. Земство въ настоящую пору пріобрѣтаетъ такую важность, прибавилъ онъ уже съ паѳосомъ, — что нельзя, кажется, быть достаточно осторожнымъ во всемъ, что до него касается.

Провъ Ефремовичъ растерянно взглянулъ на Троекурова и на Юшкова, которые не могли не слышать этихъ словъ, и ничего не отвѣтилъ.

Борисъ Васильевичъ очень хорошо зналъ, что губернскій предводитель былъ человѣкъ ничтожный и по характеру, и авторитету, попавшій на свою должность единственно за оскудѣніемъ настоящаго дворянскаго персонала въ уѣздѣ и полагавшій единственнымъ долгомъ своимъ жить въ ладу "со всѣми вѣдомствами". "Предложеніе" не могло итти отъ его иниціативы. Для Троекурова было совершенно ясно, что оно родилось тутъ же, за столомъ, въ головѣ самого Савинова и имѣло прямо въ виду причинить ему непріятность въ лицѣ Гриши, исправлявшаго въ настоящее время должность отца. "Либеральный" губернаторъ почиталъ очевидно нужнымъ противодѣйствовать его, Троекурова, вліянію въ уѣздѣ и какъ бы офиціально заявлялъ заранѣе о нерасположеніи своемъ къ тѣмъ, въ которыхъ видѣлъ его креатуръ. "Вся здѣшняя мерзость, Троженковы и К°, все это теперь неудержимо всплыветъ вверхъ", сказалось Борису Васильевичу, и выраженіе горечи и омерзенія сложилось на его слегка дрогнувшихъ губахъ…

XVI

Words, words, words.

Hamlet.

По окончаніи обѣда общество перешло пить кофе въ аппартаментъ хозяйки, въ нижнемъ же этажѣ. Но неугомонный Провъ Ефремовичъ, вспоминая парижскіе обычаи, не допускающіе табачнаго дыма въ дамскихъ гостиныхъ, поднялъ своихъ "именитыхъ" гостей, опять предложивъ имъ "попробовать отличныхъ вылежанныхъ сигаръ, пріобрѣтенныхъ имъ по случаю", въ "курильной", устроенной имъ подлѣ столовой.

Алексѣй Сергѣевичъ и Бахратидовъ тотчасъ же согласились: обоимъ имъ очень хотѣлось потолковать съ Троекуровымъ, о которомъ оба были издавна очень высокаго мнѣнія, по предмету, о которомъ распространяться подробно за столомъ, въ присутствіи бывшихъ тутъ молодыхъ людей, они сочли неудобнымъ. Молодыхъ людей они оставили занимать "l'amiable hôtesse". Изящный губернаторъ собирался было остаться тоже, но, вспомнивъ во-время, что "position oblige", вздохнулъ, взглянулъ на Антонину Дмитріевну скорбнымъ взглядомъ — "пожалѣйте молъ меня!" — и отправился за "серіозными людьми".

Мягкіе, низкіе диваны "курильной", возможность разстегнуться послѣ обильнаго обѣда, превосходныя старыя сигары и тонкіе ликеры подѣйствовали отлично не только на такого сибарита, какимъ былъ Колонтай, но и на гораздо болѣе трезваго и искушеннаго лишеніями военной жизни генерала Бахратидова. Оба они чувствовали себя настроенными на самый пріятный, дружескій и обстоятельный обмѣнъ мысли. Троекуровъ, со своей стороны, былъ не прочь побесѣдовать съ ними: ему было интересно познакомиться въ извѣстной подробности съ кругозоромъ и точкой отправленія этихъ двухъ старыхъ товарищей своихъ, уже и теперь весьма видныхъ по занимаемымъ ими положеніямъ и которымъ, судя по преобладавшимъ въ ту минуту теченіямъ, предстояла еще болѣе авторитетная роль въ близкомъ будущемъ. Алексѣй Сергѣевичъ началъ первый:

— Ты драгоцѣнный человѣкъ, old fellow, — и онъ ласково прикоснулся рукой къ локтю расположившагося подлѣ него на диванѣ Бориса Васильевича, — независимый ни отъ кого и ни отъ чего, близко стоишь къ народу, къ настоящей жизни, знатокъ своего дѣла; у тебя, должно быть, сложилось цѣлое сокровище всякихъ наблюденій, практическихъ указаній и точныхъ отвѣтовъ на вопросы, которые намъ въ Петербургѣ представляются то-и-дѣло неразрѣшимою грамотой.

Троекуровъ усмѣхнулся:

— Мнѣ не отъ тебя одного приходится слышать эти комплименты по адресу моей независимости и практичности, и меня всегда удивляло одно: почему люди, которые мнѣ дѣлаютъ ихъ, ничего не предпринимаютъ, чтобы сдѣлаться въ свою очередь независимыми и практичными; вѣдь это далеко не мудрость.

— Исторія наша не пріучила насъ къ этому, возразилъ Колонтай, — не пріучила быть гражданами, заниматься серіозно, прочно и послѣдовательно своимъ личнымъ, имущественнымъ и въ тѣсной связи съ этимъ находящимся общимъ, общественнымъ дѣломъ…

— И вы, въ силу того, что исторія насъ ничему не выучила, вы наградили насъ подъ видомъ земскихъ учрежденій говорильнями, которыя внесли окончательную путаницу въ русскую жизнь?

— Ты не доволенъ земствомъ вообще, или его направленіемъ? съ какимъ-то особымъ оживленіемъ, видимо очень интересуясь чаемымъ на вопросъ этотъ отвѣтомъ, выговорилъ государственный сановникъ.

— На это, милый мой, я спрошу тебя въ свою очередь, что имѣлось въ виду, даруя ихъ Россіи: создать государственный институтъ въ содѣйствіе, или въ противодѣйствіе существующей правительственной власти?

— Какъ ты странно однако ставишь вопросъ! Тутъ прежде всего, кажется, дѣло идетъ не о "власти", а о пользѣ, о благѣ, котораго въ правѣ отъ этого "института" ожидать тѣ, для кого онъ созданъ.

— "Благѣ"! повторилъ Борисъ Васильевичъ: — это какъ разумѣть надо: наивозможно большая доля благоустройства и благочинія при наименьшей на нихъ суммѣ затратъ со стороны обывателя? Согласенъ ты будешь на такое опредѣленіе?

— Пожалуй! неопредѣленно уронилъ его собесѣдникъ.

— Достигается-ли такой идеалъ нашими земскими учрежденіями, или нѣтъ, это должно быть и въ вашемъ государственномъ совѣтѣ извѣстно.

Колонтай поморщился:

— Конечно, стоятъ они дорого, а результаты, достигаемые ими, могли бы быть болѣе существенны; но какъ же быть однако? Вѣдь это все же самоуправленіе, подчеркнулъ онъ, — начало воспитательное, живительное…

— Готовящее общество къ будущей, настоящей свободѣ, ввернулъ Аполлонъ Савельевичъ, забѣгавъ кругомъ себя своими безпокойными глазками.

— Къ какой? спросилъ, не глядя на него, Троекуровъ.

Тотъ какъ бы хихикнулъ слегка:

— Я полагаю, что у всѣхъ образованныхъ народовъ она одна… Формы могутъ быть другія, поспѣшилъ онъ прибавить, — формы того или другаго правительства у того или другаго народа, но сущность вездѣ одна и та же.

— Зависитъ отъ взгляда, продолжая не глядѣть на него, холодно возразилъ Борисъ Васильевичъ.

— Какъ же это однако…

— Очень просто: для иныхъ это царство политическихъ авантюристовъ, жаждущихъ власти; для другихъ — средство къ быстрѣйшей наживѣ; для третьихъ наконецъ — вѣрнѣйшій путь къ анархіи. Этого послѣдняго вида "свободы" Россія давно достигла, чего же намъ еще нужно?

— Ты совершенно правъ, проговорилъ торопливо Алексѣй Сергѣевичъ, находя нужнымъ потушить въ самомъ зародышѣ очевидное для него "раздраженіе" стараго пріятеля своего и племянника другъ противъ друга: — Россія въ настоящую минуту находится дѣйствительно въ "анархическомъ", какъ ты говоришь, состояніи. Какая-то общая распутица во всѣхъ углахъ, какъ и во всѣхъ отправленіяхъ государства. Такъ долго итти не можетъ, иначе впереди насъ ждетъ всестороннее, то-есть финансовое, политическое и общественное банкротство.

— Вы это начинаете чувствовать въ Петербургѣ? усмѣхнулся еще разъ Троекуровъ.

Тотъ засмѣялся въ свою очередь:

— Вы въ провинціи насъ уже слишкомъ презираете и почитаете encroûtés dans le bureaucratisme въ такой степени, что мы будто бы потеряли всякую способность слышать и видѣть… Многіе изъ насъ и въ самомъ дѣлѣ застряли въ старомъ болотѣ и выкарабкаться изъ него не могутъ… Но есть же наконецъ другіе, готовые… и способные вернуться къ духу реформъ начала царствованія и довести ихъ до естественнаго заключенія. Вотъ тебѣ, напримѣръ, человѣкъ tout neuf, — и онъ кивнулъ на Бахратидова, молча, съ упершимися на говорившихъ большими любопытствующими глазами внимавшаго этому разговору, — не связанный никакими изъ тѣхъ отношеній, компромиссовъ и уступокъ, на которыхъ иступилась энергія большей части изъ насъ, прошедшихъ чрезъ всю сутолоку извѣстныхъ тебѣ, какъ и всей Россіи, колебаній и противорѣчій въ высшей сферѣ… Онъ говоритъ, что, сойдя со временнаго поста, на который назначенъ теперь, уйдетъ къ себѣ подъ тѣнь дубовъ, продолжалъ шутливо Колонтай, — но ты ему не вѣрь…

— Вѣрь, уйду, клянусь Богомъ! крикнулъ на это тотъ съ мѣста.

— Не вѣрь! Уже потому не уйдетъ, что не дадутъ уйти. Понравился онъ, во-первыхъ, такъ, вѣско отчеканилъ Алексѣй Сергѣевичъ, — какъ рѣдко кому удавалось заполонить сразу оригинальностью, свѣжимъ взглядомъ…

— Дикаря такого не видали еще, что правду-матку съ плеча рубитъ, расхохотался на это генералъ по собственному адресу.

Алексѣй Сергѣевичъ какъ бы невольно прижмурился на него: "ахъ ты, молъ, тонкая штука!"

— Такой, "дикарь", сказалъ онъ громко, — что патентованные куртизаны предъ нимъ всѣ насъ. Между женщинами succès fou!…

— Ну, братъ, это оставь! Какія тутъ женщины для старой фигуры, какъ я; и не привыкъ я съ ними…

— А такъ "не привыкъ", что онѣ вознесутъ тебя, куда, можетъ быть, ты и самъ не думаешь теперь. Женщины въ настоящую пору болѣе, чѣмъ когда-нибудь, сила. И я радъ, потому, что именно такой свѣжій, крѣпкій человѣкъ нуженъ намъ теперь. Очень уже дряблы всѣ мы стали, да и приглядѣлись къ намъ къ тому же; а тебѣ повѣрятъ, въ тебѣ будутъ видѣть какъ будто посланнаго особымъ предопредѣленіемъ судьбы разрѣшить и совершить то, на что пока не смѣютъ еще рѣшиться…

Подъ темными рѣсницами генерала блеснулъ мгновенный, какъ зарница, лучъ какой-то неодолимой радости. Но онъ тутъ же вскинулъ поспѣшно голову и замахалъ руками.

— Не слушай ты его пожалуйста, Троекуровъ! Клянусь Богомъ, насочинилъ онъ такого, что и подходящаго къ тому ничего нѣтъ.

— Ну, это намъ покажетъ близкое будущее, возразилъ, Колонтай, — и говорить объ этомъ намъ болѣе нечего.

Онъ примоклъ на мигъ, затянулся сигарой и началъ затѣмъ опять:

— А общее положеніе наше скверно, — согласенъ ты, Троекуровъ?

— Не красиво, холодно подтвердилъ тотъ.

— И надобно же наконецъ серьозно подумать, какъ изъ него выпутаться.

— Не мѣшало бы, тѣмъ же тономъ проронилъ Борисъ Васильевичъ.

— Какъ ты это безучастно говоришь, съ шутливымъ упрекомъ замѣтилъ Колонтай:- ты точно не придаешь этому того серьезнаго, грознаго, можно даже сказать, значенія, какое оно имѣетъ на самомъ дѣлѣ.

Троекуровъ поглядѣлъ на него загадочнымъ взглядомъ:

— Я жду того, что ты мнѣ скажешь о твоихъ соображеніяхъ по поводу этого.

— Что я скажу? А вотъ, напримѣръ, самое свѣжее. На дняхъ велись у него переговоры съ Ротшильдомъ о займѣ для возстановленія нашей валюты, которая, пожалуй, можетъ скоро упасть наконецъ до цѣнности рубля за франкъ. Знаешь, что онъ отвѣтилъ?

— Не знаю.

— Усмѣхнулся очень нелюбезно и сказалъ: "Quand vous aurez un gouvernement sérieux, on pourra causer; jusque là vous ne trouverez d'argent nulle part."

— "Gouvernement sérieux", — это должно значить, надо думать, констинуціонное правительство?

— Само собою, какъ во всемъ образованномъ мірѣ.

— Такъ. Ну, а въ былую пору, когда за самое слово "конституція" можно было въ Сибирь попасть, какъ высоко стояла наша валюта и находили-ли мы деньги за границей?

— Послушай однако, mon cher, — и собесѣдникъ его пожалъ плечами, — нельзя такъ аргументировать. Не желаешь же ты въ самомъ дѣлѣ вернуться къ Николаевскимъ временамъ, да еслибъ это кому-либо серьезно и вздумалось, развѣ это возможно было бы сдѣлать?

— Времена дикаго абсолютизма отошли, къ счастію, безвозратно въ вѣчность, отпустилъ въ видѣ сентенціи губернаторъ и высокомѣрно приподнялъ углы губъ.

— Мы слѣдовательно, спросилъ Борисъ Васильевичъ, какъ бы вовсе не слыхавъ его возраженія, — мы слѣдовательно теперь, испугавшись, что намъ Ротшильдъ денегъ не дастъ, поспѣшимъ завести у себя "gouvernement sérieux?"

— Никто не думаетъ ничего пока "заводить", возразилъ своимъ все также мягкимъ голосомъ, но какъ бы съ легкимъ оттѣнкомъ нетерпѣнія, Алексѣй Сергѣевичъ; — мы говоримъ здѣсь между собою, какъ люди, равно заинтересованные въ одномъ всѣмъ намъ общемъ… патріотическомъ, можно сказать, дѣлѣ. Истины скрывать отъ себя нечего. Царствованіе приходитъ въ концу, и конецъ этотъ, къ несчастію, далеко не осуществляетъ тѣхъ радужныхъ надеждъ, на которыя давало намъ всѣмъ право его блестящее начало. Обѣщаній этихъ оно не сдержало; начавъ за здравіе, какъ говоритъ пословица, оно сводитъ за упокой. Оно оставило въ сторонѣ, откинуло, пренебрегло ту историческую логику, которая требуетъ, подъ страхомъ гибели, чтобы, принявшись за перестройку государственнаго зданія, утверждался въ немъ камень за камнемъ до самаго его clef de voûte, такъ какъ иначе возведенный сводъ обрушится и подавитъ все, что подъ нимъ находится… Мы именно теперь въ этомъ положеніи. Совершенныя у насъ реформы не вытекали строго, послѣдовательно одна изъ другой, не соображались въ органически существующей между ними связи. Онѣ, какъ бы вполнѣ случайно, точно выскакивали изъ портфеля того или другаго министра и, пройдя для проформы сквозь дырявое сито нашего старья въ государственномъ совѣтѣ, насаждались на русскую почву безо всякаго участія, безо всякаго права контроля надъ ними со стороны живыхъ общественныхъ элементовъ страны. Изъ этого въ результатѣ выросъ на дѣлѣ невообразимый ералашъ. Тѣ же министры вслѣдъ затѣмъ обрѣзывали, коверкали, калѣчили ихъ, иногда до неузнаваемости, всякими произвольными толкованіями и циркулярами, заставляли ихъ служить цѣлямъ, совершенно противоположнымъ идеѣ, положенной въ ихъ основаніе… Такъ оно, или нѣтъ?

Троекуровъ утвердительно кивнулъ:

— Такъ!

— Оставить итти дальше дѣла, такъ, какъ они идутъ, нельзя, ты согласенъ?

— Согласенъ.

— Само правительство сдѣлать это не въ состояніи?

— Ты находишь?

— Ты, кажется, самъ, какъ и всякій нѣсколько толковый человѣкъ въ Россіи, долженъ это видѣть. Иниціатива у власти замерла окончательно. Различные представители ея идутъ врознь и въ помѣху другъ другу, общей программы не существуетъ. Колебаніе, недовѣріе къ себѣ, рѣзкій разладъ между вчерашнимъ и сегодняшнимъ сказывается въ каждой принимаемой новой мѣрѣ, въ каждомъ распоряженіи. Недовольство страны растетъ ежедневно все сильнѣе… Нечего намъ дѣлать себѣ иллюзій, милый другъ: пистолетъ Соловьева зарядило это всеобщее недовольство Россіи своимъ безпомощнымъ, сводящимъ себя на нѣтъ, правительствомъ. Наши нигилисты не что иное, какъ перелившаяся чрезъ край пѣна общественнаго раздраженія. Комическимъ сидѣньемъ дворниковъ у воротъ, ниже временными генералъ-губернаторствами, съ полномочіями, которыми одинъ воспользуется, пожалуй, такъ, что заставитъ бѣжать изъ-подъ своего начала самыхъ мирныхъ и благорасположенныхъ гражданъ, а другой и вовсе не сочтетъ нужнымъ воспользоваться, — такими мѣрами дѣлу успокоенія общества не поможешь, а возбудишь развѣ только новый смѣхъ, новое глумленіе надъ собою.

— Правда, коротко выговорилъ Троекуровъ.

Алексѣй Сергѣевичъ, полулежавшій до сей минуты на диванѣ, приподнялся, кинулъ недокуренную свою сигару въ красивую майоликовую вазу-пепельницу, стоявшую на сосѣднемъ столѣ, и заговорилъ съ возрастающимъ оживленіемъ, видимо ободренный утвердительнымъ откликомъ стараго товарища:

— Ты сказалъ "правда", и я не сомнѣвался ни единой минуты, что съ основными посылками моими ты непремѣнно согласишься. Позволь же мнѣ теперь вывести изъ нихъ заключеніе въ трехъ словахъ?

— Говори, я слушаю.

— Положеніе вещей въ Россіи долѣе терпимо быть не можетъ. Настоящая форма правительства оказывается неспособною измѣнить его къ лучшему. Ergo…

— Созовемъ парламентъ? договорилъ за него Борисъ Васильевичъ.

По лицу его собесѣдника пробѣжала какъ бы тѣнь.

— Слово это тебѣ не нравится, но я и не имѣлъ его въ виду… До европейскаго полнаго парламентаризма намъ еще далеко, и ты, надѣюсь, не считаешь меня способнымъ увлекаться съ этой стороны юношескими мечтами. Но узнать мнѣнія самой страны о томъ, какъ спастись отъ бездны, къ которой несомнѣнно она идетъ быстрыми шагами, это я считаю неизбѣжнымъ, неотвратимымъ, произнесъ съ особымъ вѣскимъ удареніемъ Колонтай, — и чѣмъ скорѣе будутъ имѣть мужество прибѣгнуть къ этому, тѣмъ будетъ лучше!

Не отрываясь ухомъ и глазами, съ напряженнымъ вниманіемъ прислушивался къ этимъ словамъ генералъ Бахратидовъ. Онъ видимо поучался и наматывалъ себѣ, какъ говорится, на усъ суть этой проповѣди, о предметѣ которой въ мозгу его очевидно состояли до сихъ поръ весьма еще смутныя понятія. Провъ Ефремовичъ, въ свою очередь, сложивъ руки на животѣ и опустивъ глаза, выводилъ въ своей смѣкалкѣ изъ этихъ словъ свои особыя, личныя заключенія, о чемъ можно было судить по нѣкоторымъ признакамъ улыбки, пробѣгавшей индѣ и тутъ же пропадавшей подъ его подстриженными усами. Главки зоркаго губернатора такъ и бѣгали съ выраженіемъ торжествующаго сочувствія къ силѣ аргументаціи краснорѣчиваго дяди.

— А vous la parole, обратился тотъ къ Троекурову полушутливо:- признаешь-ли ты выводъ мой логическимъ?

— Совершенно, медленно выговорилъ Борисъ Васильевичъ; онъ былъ нѣсколько блѣднѣе обыкновеннаго и глаза его усиленно моргали; — вы ни до чего иного въ Петербургѣ додуматься и не могли.

Глаза всѣхъ въ какомъ-то словно тревожномъ ожиданіи поднялись на него.

Онъ продолжалъ, видимо насилуя себя на разговоръ, мотивъ котораго глубоко, болѣзненно волновалъ его внутренно:

— Вы въ Петербургѣ фатально, роковымъ образомъ приведены къ такимъ выводамъ. Колесница ваша несется къ "безднѣ", какъ ты выражаешься, и вы не находите другаго средства, какъ посадить всадниковъ со шпорами на коней вашихъ, чтобы тѣ какъ-нибудь сами собою, животнымъ своимъ чутьемъ, не свернули на безопасную дорогу. Реформы царствованія, по-твоему, недостаточно соображены были въ общей ихъ совокупности и взаимнодѣйствіи ихъ другъ на друга. Этого вы не могли не замѣтить, это отзывается слишкомъ осязательно, грубо, слишкомъ наконецъ ежедневно въ каждомъ изъ отправленій вашей правительственной машины, чтобы васъ это наконецъ не заставило задуматься. Но пришло-ли въ голову хоть одному изъ васъ остановиться серіозно на той мысли, что всѣ реформы эти, исключая крестьянскую, какая-бы тамъ вѣрная въ абсолютномъ значеніи слова и "великодушная", если хочешь, идея не легла въ основаніи ихъ, не вытекли изъ потребности русской жизни, а не что иное, какъ плодъ произвольнаго, въ кабинетѣ задуманнаго, сочинительства по нахватаннымъ изчужа образцамъ, по избитымъ шаблонамъ, гнилымъ уже и тамъ, откуда берутся они, и несущимъ съ собою смерть въ примѣненіи ихъ къ нашему быту…

— Позвольте, перебилъ его негодующимъ тономъ губернаторъ, — вы признаете "гнильемъ" гласный судъ, градское и земское самоуправленіе…

— Позвольте мнѣ кончить, не оборачиваясь къ нему, проговорилъ на это Троекуровъ, — коль скоро требуютъ отъ меня откровеннаго мнѣнія.

— Parlez, mon cher, parlez, je vous prie! поспѣшилъ сказать Колонтай, неодобрительно покосясь на племянника.

Тотъ слегка покраснѣлъ и закусилъ губу.

— Ты жалуешься на колебанія, на tâtonnements, на вѣчное противорѣчіе "вчерашняго сегодняшнему". Ни одно изъ насаженныхъ вами европейскихъ деревъ не пустило прочныхъ корней въ почвѣ, чуждой имъ по химической натурѣ своей; ни одинъ изъ настроенныхъ вашими реформами храмовъ не легъ прочнымъ фундаментомъ въ русскую землю, и ты удивляешься тому, что деревья эти не даютъ тѣни, а вѣтви ихъ засыхаютъ и обламываются подъ первымъ къ нимъ прикосновеніемъ, что въ храмахъ замѣчаются каждый день новыя трещины и что приставленные оберегать ихъ недоумѣваютъ и спрашиваютъ себя, испуганные и растерянные: какіе контрфорсы еще нужно пристроить къ ихъ стѣнамъ, чтобъ онѣ не рухнули? Вы въ Петербургѣ роковымъ образомъ, повторяю, осуждены на этотъ государственный баламутъ и на исканіе спасенія отъ него въ лѣкарствѣ, горшемъ, чѣмъ сама болѣзнь.

— Mais, mon cher, вскликнулъ недоумѣло Алексѣй Сергѣевичъ, — вѣдь все это однако посажено и настроено, и надо всѣмъ этимъ пронеслось вотъ ужь почти четверть вѣка; не претендуешь же ты въ самомъ дѣлѣ все это снести съ лица земли теперь?

— Къ чему! Вы сами постараетесь посредствомъ этого привести весь государственный организмъ къ параличу и смерти.

Живая краска выступила теперь и на щекахъ государственнаго сановника:

— Послушай, сказалъ онъ, видимо сдерживая поднявшуюся въ немъ досаду, — такъ разсуждать нельзя: это даже не возраженіе, это произвольное обвиненіе людей въ томъ, отъ чего именно они желали бы предохранить свою страну.

— Кто же въ этомъ сомнѣвается? Есть совершенно добросовѣстные доктора, которые предписываютъ своимъ паціентамъ подкожныя вспрыскиванія морфія, но отъ этого средства больной почти всегда умираетъ ранѣе времени.

— А попробую я васъ помирить, заговорилъ въ эту минуту Бахратидовъ:- какъ если, по мысли Колонтая, отнестись въ самой Россіи, какъ она думаетъ себѣ помочь, такъ она, можетъ быть, такъ и рѣшитъ, какъ вотъ Троекуровъ говоритъ. Мы этого напередъ знать не можемъ.

Невольная, тутъ же сдержанная усмѣшка, вызванная этою простодушною редакціей мысли пріятеля, мелькнула на лицѣ Алексѣя Сергѣевича:

— Это только и требуется, отвѣтилъ онъ, — и каково бы ни было рѣшеніе, предъ нимъ нужно будетъ преклониться.

— А Россію кто изъ себя изображать будетъ въ вашемъ воображеніи? спросилъ Троекуровъ.

— На первый разъ, полагаю, достаточно было бы созвать губернскихъ предводителей и предсѣдателей управъ.

— Губернскихъ однихъ, или тоже уѣздныхъ? такъ словно и выскочило изъ мгновенно раскрывшихся губъ Сусальцева.

— Конечно… желательно и тѣхъ, и другихъ, какъ бы нѣсколько смущенно отвѣтилъ Колонтай, — но это пока вопросъ второстепенный; важно то, чтобы самая мѣра принята была въ принципѣ.

Губернаторъ замигалъ одобрительно по адресу Прова Ефремовича:

— Одни губернскіе, само собою, не составятъ достаточно вѣской по составу массы…

— И эти предводители, и предсѣдатели, заговорилъ опять Борисъ Васильевичъ, — выскажутъ вамъ, по-твоему, живое и непреложное по существу мнѣніе Россіи объ источникахъ ея недуговъ и средствахъ къ ея исцѣленію?

— Полагаю, сказалъ Алексѣй Сергѣевичъ, — и даже освѣщеніе подлежащихъ вопросовъ съ двухъ противоположныхъ сторонъ, такъ какъ предводители, по всей вѣроятности, внесутъ сюда элементъ чисто консервативный, а представители земствъ — убѣжденія болѣе либеральнаго или даже, если ты хочешь, нѣсколько оппозиціоннаго характера.

Троекуровъ нервно передернулъ плечами:

— Готова карета! И "консерваторы", и "опозиція его величества", все есть, по рецепту… Вы ихъ соберете, а они станутъ поучать васъ.,

— То-есть, изложатъ свои взгляды, поправилъ серьезнымъ тономъ членъ Государственнаго Совѣта, — по совѣсти къ крайнему разумѣнію своему, не сомнѣваюсь, поспѣшилъ онъ прибавить, какъ бы въ предупрежденіе новаго ироническаго замѣчанія со стороны своего собесѣдника.

— "По совѣсти" — хочу вѣрить. "По разумѣнію" — какому? собственному?.. У кого есть оно теперь, у кого осталось? Правильное разумѣніе вещей есть результатъ трезваго, послѣдовательнаго и прежде всего независимаго процесса мысли, не принимающаго ничьихъ чужихъ разглагольствій на вѣру, а подвергающаго каждое жизненное явленіе строгой оцѣнкѣ и разбору въ совокупности его съ однородными ему но природѣ и происхожденію явленіями. Гдѣ у насъ люди теперь, способные на самостоятельный процессъ мысли? Четверть вѣка вы употребили на то, чтобы придавить въ Россіи, осмѣять, вырвать съ корнемъ все, что оставалось у ней Богомъ ей даннаго здраваго смысла. На мѣсто его вы поставили вашу уродливую, безсмысленную, гнилую интеллигенцію. Вы обрекли прирожденныя способности русскихъ людей на долгое, вѣковое, можетъ быть, безплодіе, воспитавъ ихъ на отрицаніи, на презрѣніи всего роднаго, древнезавѣтнаго, на развращающихъ фразахъ и отсутствіи всякаго нравственнаго идеала. Вы изъ чужеземной цивилизаціи, съ невыразимою горечью подчеркнулъ Борисъ Васильевичъ, — умѣли привить къ своей странѣ одну лишь гангрену отживающихъ народовъ; вы отравили русскій народъ безначаліемъ, забавами, "аблакатами"; вы сочинили атеистическую, невѣжественную, злобную прессу, точащую ядъ каждою своею строкой, прессу — бичъ всего, еще остающагося неисковерканнымъ въ нашемъ краѣ, прессу, получающую прямо внушенія свои отъ революціоннаго подполья, — и предъ которою вы же, вы, сочинившіе ее, дрожите, какъ неразумные и трусливые ребята… Этотъ безобразный и пошлѣйшій изо всего имѣющагося пошлаго въ мірѣ кумиръ вы поставили на мѣсто всякой иной власти и падаете предъ нимъ ницъ, и заставляете волей или неволей покланятьему все, что ни на есть въ государствѣ. Какого же можете вы ожидать отъ людей взросшихъ, вскормленныхъ на такомъ порядкѣ вещей настоящаго, правильнаго "мнѣнія" и "освѣщенія"? Сбитые повально съ толку, запуганные двадцатипятилѣтнею проповѣдью знаменитыхъ "освободительныхъ идей", обращенные въ чистѣйшее Панургово стадо, лишенные давно всякой независимости характера и привычки мыслить сами по себѣ, что способны будутъ вамъ сказать эти, "интеллигентные" совѣтники короны, "консерваторы" и "либералы", на которыхъ возлагаете вы ваши надежды, — что, кромѣ тѣхъ же невыразимо пошлыхъ фразъ общегазетнаго содержанія, которыми то-и-дѣло пробавляются они на своихъ мѣстныхъ "собраніяхъ"? А если между ними и найдутся, — я допускаю и хочу вѣрить, что найдутся и такіе, — если выищутся люди, у которыхъ удержалось какимъ-нибудь чудомъ, не смотря на общее умственное и нравственное крушеніе, достаточно здраваго толка въ головѣ, а въ душѣ мужества, чтобы выложить вамъ правду во всей ея наготѣ, такъ вы же дадите выпустить на нихъ всю стаю псовъ изъ подворотенъ той же вашей прессы, вы же отдадите ихъ на съѣденіе, на осмѣяніе, на опозореніе предъ всею Россіей и внесете безъ протеста этотъ фактъ въ ваши протоколы, въ силу-молъ "уваженія къ общественному мнѣнію".

Просвѣщенный губернаторъ не выдержалъ и опять вломился въ разговоръ:

— Такъ неужели же, ваше превосходительство, слѣдуетъ, по-вашему, правительству заставить молчать русское печатное слово?

Троекуровъ не отвѣчалъ. Государственный сановникъ покосился еще разъ съ недовольнымъ видомъ на племянника и заговорилъ самъ:

— Mon cher, то, чты ты говоришь — это… c'est un réquisitoire absolu… et impérieux, прибавилъ онъ какъ бы чуть-чуть колко, — противъ всего настоящаго положенія вещей… Ты, можетъ быть, нѣсколько и преувеличиваешь: я полагаю, что людей мыслящихъ здраво и независимо у насъ гораздо болѣе, чѣмъ это можетъ казаться съ перваго взгляда. Но положимъ даже, что нарисованная тобою картина и совсѣмъ вѣрна. Дальше что же? Le remède?… Я тебѣ высказалъ мое посильное мнѣніе, и могу лишь прибавить къ этому, что не я одинъ держусь его. Ты его считаешь неправильнымъ и разбиваешь въ прахъ. Прекрасно! Что же по-твоему нужно?

— Нужна сильная власть, только съ открытыми глазами, выговорилъ Борисъ Васильевичъ.

Впечатлѣніе чего-то похожаго на ударъ бича произвели эти слова на слушавшихъ. Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай опустилъ мгновенно вѣки не то смущенно, не то досадливо. Генералъ Бахратидовъ съ какимъ-то инквизиціоннымъ выраженіемъ вперилъ взглядъ въ "стараго камрада": изъ чего, молъ, братъ, ты въ эту сторону гнешь? "Quelle ganache!" говорили, казалось, запрыгавшіе опять во всѣ стороны мышиные глазки просвѣщеннаго губернатора. Одинъ Провъ Ефремовичъ кивнулъ какъ бы одобрительно головой.

Борисъ Васильевичъ провелъ рукой по глазамъ, обвелъ ими кругомъ и прочелъ эти выраженія на лицахъ:

— Что, странно вамъ кажется? Рабъ — готовы были бы вы сказать?

— Троекуровъ, что ты? воскликнулъ Колонтай, быстро оборачиваясь на него, — кому можетъ притти въ голову…

Тотъ усмѣхнулся въ его успокоеніе:

— Не трудись доказывать!… Ты, разумѣется, да и не одинъ ты, вырвалось у него неудержимою вспышкой гордости, — знаете, что это ко мнѣ относиться не можетъ… Но вамъ, — я разумѣю вашъ петербургскій сановный и "интеллигентный" міръ, — вамъ, помимо воли вашей, звучатъ фальшивою нотой, чѣмъ-то подозрительнымъ такія слова въ устахъ человѣка, ничего не ищущаго у власти, когда вы привыкли видѣть кругомъ себя людей, которые единственно отъ нея кормятся и въ то же время употребляютъ всѣ усилія "свести ее на нѣтъ", по твоему выраженію. Говорить о власти, когда у васъ послѣдній мальчишка пересталъ признавать ее!… Вы до такой степени потеряли тамъ чутье, смыслъ вашей народности, — извини за откровенность, Колонтай, — что въ вашихъ понятіяхъ монархическій принципѣ въ Россіи то же, что какой-нибудь pouvoir exécutif въ прочихъ странахъ вселенной, что русскій Самодержецъ, тотъ же король или президентъ, разумѣемый какъ одно изъ звеньевъ общей государственной машины и движущійся въ ней какъ въ ящикѣ, въ тѣсныхъ рамкахъ извѣстной, строго отведенной ему доли дѣятельности. А онъ, этотъ русскій Царь, — въ представленіи о немъ сказался для русскаго народа весь смыслъ его бытія, оправданіе всѣхъ его прошлыхъ жертвъ, солнце, безъ котораго заледенѣлъ бы онъ въ своихъ снѣгахъ. Безъ Царя, единовластнаго, ни предъ кѣмъ, кромѣ Бога, неотвѣтственнаго, говоритъ ему его прирожденный государственный инстинктъ, Россія — дикая бродячая орда, безначальная дебрь, добыча чужеземца, та же бывшая Польша, которую онъ такъ мѣтко окрестилъ "безголовою". Для народа этого "Царь" — все: хоругвь, палладіумъ, святыня горняя, отъ которой одной льются на него свѣтъ и милость и къ которой единственно возносятся всѣ его упованія… И вы безразсудно почитаете возможнымъ посягнуть на эту его святыню!..

— Вѣрно, ваше превосходительство, вѣрно! вырвалось вдругъ неудержимо у Сусальцева, и онъ даже весь вспыхнулъ при этомъ.

— Любезный другъ, il faut s'entendre, поспѣшно заговорилъ Алексѣй Сергѣевичъ, — разумѣешь-ли ты подъ "русскимъ народомъ" одно крестьянство и вообще податныя сословія, или включаешь сюда и насъ, образованный классъ, то, что называется "обществомъ". которое, ты согласись однако, имѣетъ тоже нѣкоторое право быть удовлетвореннымъ въ разумныхъ своихъ требованіяхъ?

— Нѣтъ, не имѣетъ, рѣзко возразилъ, сдвигая брови, Борисъ Васильевичъ. — не имѣетъ никакого, если требованія эти противорѣчатъ всему тому, что органически выработала исторія его страны, когда идутъ они въ разрѣзъ съ разумѣніемъ всей огромной массы ея населенія… И что такое сочиненное вами теперь "общество", опредѣлите мнѣ его общую физіономію! Было когда-то дворянство; хорошо оно было, дурно-ли, но положеніе его въ общемъ составѣ государства было совершенно ясно и опредѣленно: служилое сословіе съ одной стороны, землевладѣльческое съ другой, — оно было тѣсно связано равно съ верхомъ и съ низомъ: со властью — службой, съ землепашцемъ — общими имъ интересами почвы. Естественно, болѣе образованный, чѣмъ мужикъ, помѣщикъ-дворянинъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ естественный Kulturträger, проводникъ свѣта въ обитаемой имъ мѣстности… Дворянство упразднили; его двойная традиціонная связь съ престоломъ и народомъ порвана, самое значеніе его, какъ класса передоваго по образованію. злобно отрицается нынѣшнимъ повсюду воцарившимся разночинцемъ… Кто же занялъ теперь его мѣсто, кто восполнилъ собою образованную его упраздненіемъ пустоту между царемъ и сермягой? Нажившійся кабатчикъ, жидъ-концессіонеръ, адвокатъ, газетчикъ, профессоръ изъ "прогрессистовъ", чиновникъ-либералъ. Вотъ оно — ваше "общество"… Но спросили-ли вы себя хоть разъ, что имѣютъ общаго интересы людей этого сорта съ настоящею, реальною, какъ говорится теперь, Русскою землей?.. Подумали-ли вы, наконецъ, хотя бы уже съ вашей европейски-конституціонной точки зрѣнія, о томъ, что ни въ одной странѣ никакое представительство не мыслимо безъ такъ называемаго "консервативнаго элемента", а что въ теперешнемъ русскомъ общественномъ сбродѣ вы и тѣни ему подобнаго найти не въ силахъ?

— Позволь однако, возразилъ еще разъ Колонтай, — если по-твоему все то, что называется у насъ теперь "интеллигенціей", состоитъ изъ оппозиціонныхъ элементовъ, то что же мѣшаетъ создать для нихъ противовѣсъ въ призывѣ къ тому же представительству, наиболѣе развитыхъ и способныхъ къ обсужденію общихъ вопросовъ изъ того же крестьянства, которое ты, кажется, одно, добавилъ чуть-чуть иронически Алексѣй Сергѣевичъ, — признаешь консервативнымъ въ Россіи? Изъ него уже много есть теперь такихъ, которые сами стали помѣщиками, ворочаютъ сотнями тысячъ и посылаютъ дѣтей своихъ въ университеты.

Троекуровъ отвѣчалъ не сейчасъ:

— Ты, любезный другъ, какъ истый "Европеецъ". привелъ мнѣ въ видѣ аргумента слова Ротшильда о необходимости для Россіи имѣть "un gouvernement sérieux". А я, въ моемъ качествѣ простаго здравомысла, позволю себѣ передать тебѣ то, что пришлось мнѣ на дняхъ слышать отъ старика Капитона, большаго моего пріятеля-мужика, объ этомъ самомъ вопросѣ.

— Вотъ какъ! воскликнулъ удивленно Коллонтай:- неужели и между крестьянами ходятъ уже объ этомъ толки?

— Вы въ Петербургѣ, разумѣется, объ этой мъ и не догадываетесь? А не мѣшало бы вамъ это знать и принимать кое-когда къ свѣдѣнію…

— Что же говорилъ тебѣ твой Капитонъ?

— А вотъ что. "Правда-ли". спрашиваетъ онъ меня, — "баютъ въ народѣ, будто теперича, замѣсто Царя, будетъ у насъ присягательная господчина?". "Что такое?" спрашиваю, не понимая. "А такъ что допрежь того господа Царю присягали, а что нонче самъ онъ будто станетъ господамъ на книгѣ присягать, самъ отъ себя, значитъ, отступится и будутъ они замѣсто его править всею Рассей".

— "Книга", это какое-то путаное понятіе о хартіи, должно быть? спросилъ Колонтай, заинтересовавшись разсказомъ.

— Само собою.

— Что же ты сказалъ ему на это: подтвердилъ, или разувѣрилъ?

— Ни то, ни другое. Я спросилъ его, что онъ самъ объ этомъ думаетъ?

— Что же онъ?

— "А коли", говоритъ, "это такъ, значитъ, надо будетъ всѣмъ народомъ итти Царя вызволять".

Словно электрическая искра пробѣжала въ глазахъ слушавшихъ; всѣ переглянулись съ выраженіемъ какого-то инстинктивнаго безпокойства.

Алексѣй Сергѣевичъ первый подавилъ въ себѣ это ощущеніе.

— Болтовня одна, разумѣется, уронилъ онъ небрежно.

— Смотря какъ… О настоящемъ настроеніи народа вы понятія не имѣете. Если бы въ самомъ дѣлѣ дошло до ограниченія Царской власти, не сомнѣвайтесь, пойдутъ!

— Что же, ихъ пушками встрѣтятъ! фыркнулъ величественно губернаторъ.

— Кто же это ихъ такъ встрѣтитъ: тотъ, за кого они пойдутъ? отвѣтилъ, оглянувъ его чрезъ плечо, Борисъ Васильевичъ.

— Ты такъ передаешь это все, cher ami, поспѣшилъ заговорить Колонтай, стараясь свести разговоръ на шутку, — будто самъ готовъ стать въ ряды этихъ… революціонеровъ особаго сорта.

— Ты не ошибаешься, вѣско выговорилъ на это Троекуровъ:- между ними и тѣмъ, что сочиняется теперь въ Петербургѣ, мой выборъ сдѣланъ давно.

Рѣшительныя слова эти привели видимо государственнаго сановника въ нѣкоторое смущеніе: онъ никакъ не ожидалъ такой "категоричности" въ отвѣтѣ человѣка, ни въ искренности, ни въ умѣ котораго онъ сомнѣваться не могъ. Но онъ и себя почиталъ не менѣе умнымъ и компетентнымъ въ предметѣ, о которомъ шла у нихъ рѣчь; ему стало досадно.

— Я уже тебѣ говорилъ, любезный другъ, началъ онъ, подавляя, насколько могъ, эту досаду, — что ничего въ Петербургѣ не "сочиняется" и что на моими словами ты совершенно неосновательно предполагаешь иное что, а не мое личное мнѣніе, естественно вызванное тѣмъ неустройствомъ, отъ котораго страдаетъ теперь вся Россія. Могу тебя увѣрить, что ограничивать монархическую власть у насъ никому изъ серіозныхъ людей, подчеркнулъ онъ, — и въ голову не приходитъ.

Онъ примолкъ на мигъ и продолжалъ:

— Но допустимъ однако возможность такого положенія, что сама эта власть вздумала бы, какъ говоритъ твой Капитонъ, "отступиться отъ себя", — что, въ виду нынѣшнихъ, возникающихъ со всѣхъ сторонъ и каждый день, все новыхъ и новыхъ затрудненій и замѣшательствъ, она, по той или другой причинѣ, избѣгала бы, не хотѣла бы принять лично на себя разрѣшеніе ихъ въ ту или другую сторону, что тогда дѣлать?

— Пусть уполномочитъ тогда избранное ею лицо, пусть довѣритъ ему дѣйствовать отъ ея имени, вскликнулъ съ необычною ему горячностью Борисъ Васильевичъ, — но да сохранитъ ее Богъ отъ иного образа дѣйствій, отъ мысли хотя на единый мигъ уронить обаяніе своего самодержавства въ глазахъ Русскаго народа!

Глаза у Колонтая мгновенно блеснули:

— Ты хотѣлъ бы, то-есть, перваго министра avec un cabinet homogène?..

— Называйте, какъ хотите, — и плечи Троекурова передернулись съ судорожнымъ нетерпѣніемъ, — но только исполнителя той же царской воли, представителя того же единоличнаго начала власти. Всякій иной путь, повторяю, гибель и преступленіе, котораго не проститъ вамъ народъ.

Онъ внезапно и порывисто поднялся съ мѣста:

— Однако пора и честь знать, мы заболтались, кажется, до крайнихъ предѣловъ возможнаго.

— Куда-жь это вы, ваше превосходительство? вскликнулъ, вскакивая въ свою очередь. хозяинъ: — неужто ужь собираетесь?

— Пора, Провъ Ефремовичъ, меня ждутъ дома. Пойду, раскланяюсь съ вашею супругой.

Только-что замолкшій разговоръ болѣзненно взволновалъ его внутренно, и онъ видимо не хотѣлъ продолжать его.

Всѣ направились изъ "курильной" обратно къ аппартаменту хозяйки.

Генералъ Бахратидовъ подхватилъ "стараго камрада" подъ руку и зашепталъ ему на ухо:

— Умница ты, братъ, большая умница! Удивляюсь я и тебѣ, что ты ничего не хочешь, а еще болѣе, что никто не думаетъ позвать тебя и поставить на настоящее мѣсто.

— Позвать одно, а итти на зовъ другое, отвѣтилъ на это со слабою усмѣшкой тотъ.

— Да что ты? Неужели не пошелъ бы, коли-бъ попросили?

— Нѣтъ, потому что чрезъ мѣсяцъ точно также попросили бы меня убраться.

— Съ чего же ты это взялъ?

— Сообрази самъ, дипломатъ! засмѣялся уже совсѣмъ откровенно "старый камрадъ".

XVII

Совсѣмъ другаго рода бесѣда шла въ изящной гостиной Антонины Дмитріевны, оставленной въ обществѣ молодыхъ людей, пока старшіе занимались въ курильной "спасеніемъ Россіи", выражаясь словами одного петербургскаго остроумца, окрестившаго такъ всѣ "политическіе" разговоры, которымъ такъ много и повсемѣстно предаются русскіе люди въ наши дни. Прекрасная хозяйка никогда еще, казалось, не была такъ оживлена, такъ искренно расположена въ веселой, беззаботной болтовнѣ. Одному лишь Гришѣ Юшкову казалось порой, что она насилуетъ себя на эту веселость, что за ея смѣхомъ "сочится все та же давно знакомая ему рана душевной тоски и "злобы на жизнь", которая между прочимъ въ "оны дни" едва-ли не главнымъ образомъ обусловливала ея обаяніе въ глазахъ юноши… Но все же онъ едва узнавалъ ее: въ ней теперь было такъ много блеска, такъ много игры; прежнее огульное отрицаніе, прежнее какое-то тусклое въ выраженіи своемъ раздраженіе противу всего и всѣхъ уступило мѣсто чему-то забавно остроумному въ неожиданности и колкости замѣчаній ея и намековъ. Свѣтскій навыкъ, слѣды тѣснаго общенія со всею обширною семьей космополитическаго, разношерстнаго "monde", въ который вступаютъ нынѣ люди по праву богатства, замѣнившему прежнія привилегіи рожденія и образованія, — сказывались теперь во всѣхъ ея пріемахъ, въ складѣ рѣчей, въ каждомъ изъ ея движеній. Она не стѣснялась предъ этою молодежью; въ тонѣ ея было что-то полураспущенное, полухудожественное, смѣсь какого-то изысканнаго внѣшняго приличія съ безудержностью мысли и слова, чуть не граничившею съ цинизмомъ, — форма, доведенная до изумительной прелести, и содержаніе, внутрь котораго "было страшно глядѣть". Такъ, по крайней мѣрѣ, представлялось Гришѣ, "провинціалу" Гришѣ, какъ называлъ онъ себя, вся жизнь котораго протекла подъ "отческимъ закономъ", въ цѣломудріи старозавѣтныхъ семейныхъ преданій и добрыхъ примѣровъ. Онъ ужасался подъ часъ… и въ то же время слушалъ съ какимъ-то неодолимымъ, трепетнымъ любопытствомъ. Въ разсказахъ Антонины Дмитріевны проходили предъ нимъ, будто въ какомъ-то фантастическомъ калейдоскопѣ, картины невѣдомаго ему до тѣхъ поръ міра, въ которомъ княгини и пѣвицы изъ cafés chantants, жиды-биржевики и потомки крестоносцевъ сваливались въ одну пеструю кучу, лихорадочно состязаясь въ преслѣдованіи тѣхъ же грубо-матеріальныхъ цѣлей, — міра, гдѣ успѣхъ оправдывалъ все, grandes dames хвалились громко любовникомъ, отбитымъ у кокотки, вчерашній проходимецъ, нажившійся шулерствомъ или маклерствомъ всякаго рода, становился сегодня именитымъ амфитріономъ, на приглашеніе къ которому напрашивались люди самыхъ почетныхъ общественныхъ положеній, и купить, "en y mettant le prix voulu", прибавляла беззастѣнчиво смѣясь, Сусальцева, можно было все, отъ титула и должности до чести любой матери семейства… Все это передавала красавица совершенно просто, откровенно, какъ факты, не подлежащіе протесту, ниже осужденію, и о которыхъ упоминала она лишь съ той комической стороны ихъ. которая въ данный моментъ послужила предметомъ забавы для досужихъ любителей скандала. Но во всемъ этомъ, смутно и тревожно сознавалъ молодой человѣкъ, было нѣчто, что въ ея устахъ пріобрѣтало неотразимую привлекательность, нѣчто задорное, захватывающее, говорившее о "безконечномъ, безконтрольномъ, всецѣломъ наслажденіи жизнью", котораго не вѣдалъ онъ до сихъ поръ, не вѣдалъ "до тридцати шести готовъ своего улиточнаго существованія".

Непосредственно, unreflektirt, какъ говорятъ Нѣмцы, потѣшались за то остальные два слушателя хозяйки. Все, что разсказывала она, было для нихъ такъ тонко, забавно и "интересно!"

— Un trou-la-la universel! надрывался хохотомъ, сіяя нѣсколько воловьими глазами губернаторскій чиновникъ Соловцовъ, воспитывавшійся въ лицеѣ на философіи Petit Faust и эстетикѣ Прекрасной Елены.

— Въ сущности скверно вѣдь! вскликнулъ Гриша, встряхнувъ головой и какъ бы отгоняя этимъ движеніемъ соблазнъ, вкрадывавшійся къ нему въ душу.

— Чѣмъ "скверно?" обернулся въ нему съ изумленіемъ тотъ:- c'est bigrement amusant, cette noce-là!

— Никакихъ цѣлей, кромѣ наживы, и все существованіе одинъ безшабашный и… безнравственный, какъ-то искусственно вѣско прибавилъ Гриша, — пиръ жизни.

— А на что-жь она иначе нужна? возразилъ современный юноша:- jouir, c'est vivre!

— Не всегда, впрочемъ, замѣтилъ Гордынинъ, скромный и сдержанный молодой человѣкъ, говорившій вообще мало и какъ бы неохотно.

Антонина Дмитріевна полуобернула въ нему голову:

— Нѣтъ, не всегда, но и отрекаться я не вижу причины.

— Отъ чего это?

— Отъ того, что Григорій Павловичъ называетъ "жизненнымъ пиромъ". Какъ ни безсмысленъ религіозный аскетизмъ, его все же понять можно. Но когда ты не Антоній Печерскій и не Марія Египетская, засмѣялась она, — проходить мимо того, что можетъ намъ дать жизнь пріятнаго, я не понимаю, признаюсь… Главное, что никто тебѣ за это не скажетъ спасибо, добавила она съ ироническимъ оттѣнкомъ, который Гриша чутьемъ почуялъ относящимся въ нему.

— Да иной просто по натурѣ своей не расположенъ въ "пированію": онъ и "отходитъ", какъ вы говорите, возразилъ Гордынинъ.

— А я вамъ вотъ что скажу, mon cher monsieur, — и красавица такъ и освѣтила молодаго человѣка искристыми глазами своими, — il y a le baptême de la vie, безъ котораго не можетъ обойтись теперь человѣкъ, какъ не могъ обойтись новорожденный безъ погруженія въ купель въ понятіяхъ первоначальнаго христіанства. Еслибъ я была мать дочери-невѣсты, я бы никогда не согласилась отдать ее à un petit godiche, не прошедшему ни чрезъ какой struggle of life и видящему въ жизни какой-то математическій иксъ, въ разрѣшенію котораго онъ не знаетъ формулы.

— Почему же вы думаете? счелъ нужнымъ вступить опять въ разговоръ Юшковъ:- формулъ для вывода этого икса есть много совершенно извѣстныхъ.

— Напримѣръ?

— Напримѣръ… долгъ, произнесъ онъ нетвердымъ голосомъ, какъ бы мгновенно оробѣвъ.

— Le devoir! протянула она съ комическимъ эмфазомъ, раскидывая руки врознь, — je m'incline… Добродѣтельно, хоть и не совсѣмъ ново!.. И далеко вы уѣдете съ этою формулой, вы полагаете? Удовлетворится ею, по-вашему, молодое существо, которое ввѣритъ судьбу, свою этому вашему человѣку "долга", когда на живыя требованія ума ея и воображенія онъ будетъ отвѣчать ей цитатами изъ прописной морали? Я отвѣчаю вамъ, это не пройдетъ шести мѣсяцевъ послѣ свадьбы, какъ она повиснетъ на шеѣ перваго gandin, который заговоритъ съ нею настоящимъ языкомъ.

— J'crois ben, saperlipopette! расхохотался во всю силу Соловцовъ, восхищенный нескромнымъ намекомъ, заключавшимся, понялъ онъ, въ этихъ словахъ.

Гриша вспыхнулъ по самые глаза; голосъ его задрожалъ:

— Есть, въ счастью, между женщинами и такія, въ которымъ не осмѣлится подступить ни одинъ "gandin" вашъ и не пристанетъ ни одного брызга отъ его настоящаго языка.

Сусальцева, какъ бы не замѣчая его раздраженнаго тона, лѣниво откинулась въ расшитыя подушки дивана, на которомъ возлежала:

— Желаю вамъ такую встрѣтить, небрежно уронила она:- я не встрѣчала.

— Вы клевещете на вашъ полъ, кажется, изъ любви въ спору, тихо усмѣхнулся Гордынинъ:- вы первая, какъ говоритъ общій голосъ, оставались вѣкъ свой глухими на какія бы ни были рѣчи, которыя говорились вамъ, и на какомъ бы языкѣ онѣ ни говорились. Она пожала плечами:

— Uniquement parceque je suis pratique и очень рано вкусила отъ того горькаго древа, которое называютъ опытомъ… Но кто же вамъ сказалъ, примолвила она, медленно и какъ бы устало сожмуривая вѣки, — что и для меня нѣтъ языка, котораго звуки были бы въ состояніи пробудить меня отъ спячки… Повѣрьте, въ любой повѣсти женскаго сердца, какъ называютъ это романисты, все зависитъ отъ музыканта. Онъ не нашелся для меня, — вотъ и все!

— Пока? подчеркнулъ, лукаво подмигивая ей, лицеистъ.

— Пожалуй…

Она слегка кивнула и усмѣхнулась опять. У лицеиста все лицо загорѣлось:

— Что же нужно… que faut il pour vous plaire, madame?

— Какъ вы молоды! разсмѣялась она:- развѣ существуютъ отвѣты на такіе вопросы?.. Почемъ я знаю сама!

— Но приблизительно однако, приставалъ онъ, — какія именно качества…

— "Качества?" Que vous êtes donc naif, jeune homme! Скажите недостатки, это еще понятно.

— Quelque vice grandiose alors? подмигнулъ онъ почему-то, принимая видъ самаго прожженнаго roué старыхъ временъ.

— Нашъ вѣкъ такъ измельчалъ, презрительно отозвалась она, — что ни на что "грандіозное" люди болѣе не способны ни въ хорошемъ, ни въ дурномъ… Конечно, примолвила она чрезъ мигъ съ новою, не то лѣнивою, не то надменною усмѣшкой, — если бы кто-нибудь, какъ тотъ испанскій грандъ, влюбленный въ свою королеву [88], поджегъ бы свой дворецъ, чтобъ имѣть только случай пронести меня сквозь огонь въ своихъ объятіяхъ…

— Вы полюбили бы его? такъ и вскрикнулъ Соловцовъ.

— Не знаю… mais il aurait eu des chances…

— Дорогой шансъ, во всякомъ случаѣ! добродушно съострилъ Гордынинъ.

— А вы полагаете, что я стою дешево? спросила Антонина Дмитріевна съ невыразимою дерзостью выраженія.

Бѣдный Гордынинъ, смутившись, растерянно заворочалъ плечами. Лицеистъ за то восторженно захлопалъ въ ладоши:

— Adorable, splendide, épatant! нанизывалъ онъ подлежащіе эпитеты изъ сво. его опереточнаго лексикона.

Гриша сидѣлъ блѣдный, словно весь съежившись и уйдя въ себя. Онъ не могъ оторваться отъ мысли, что все это говорилось ею, "для него собственно", что она опять, опять, "какъ въ тѣ проклятые дни", пробовала надъ нимъ "могущество своихъ чаръ", манила его призракомъ соблазнительнаго "шанса", съ тѣмъ, чтобъ и онъ "сжегъ дворецъ свой, какъ тотъ грандъ"… "Никогда, никогда!" восклицалъ онъ внутренно въ глубокомъ смятеніи: "я не люблю ея, презираю… Маша, Маша!… Скорѣй, скорѣй отсюда вонъ… Когда же соберется ѣхать Борисъ Васильевичъ!"…

Антонина Дмитріевна какъ бы угадала душевное состояніе бывшаго ея обожателя. Она обернулась къ нему съ лицомъ, на которомъ уже не оставалось и слѣда того шаловливаго настроенія, съ которымъ вела только-что слышанныя нами изъ устъ ея рѣчи:

— Вы серьезный человѣкъ, Григорій Павловичъ et nos racontars frivoles мало васъ интересуютъ, я понимаю. Мнѣ въ тому же и нужно поговорить съ вами о предметѣ совсѣмъ иного рода.

— Что вамъ угодно? проговорилъ онъ сдержанно.

— Вотъ видите, я нахожу, что мужъ мой, при его состояніи и въ его двойномъ качествѣ крупнаго землевладѣльца, — такъ вѣдь это говорится офиціально? — примолвила она съ шутливымъ оттѣнкомъ, — и большаго здѣшняго фабриканта, долженъ непремѣнно сдѣлать что-нибудь для этой мѣстности, въ которой онъ живетъ; онъ даже къ этому обязанъ, по-моему, принадлежа къ земству… Я и думала, что было бы очень хорошо устроить школу въ нашемъ городѣ спеціально для дѣвочекъ. Я бы ею занялась, какъ попечительница, и могла бы даже, когда эти дѣвочки кончатъ курсъ, пристраивать ихъ по возможности и давать бѣднѣйшимъ изъ нихъ приданое, если захотятъ онѣ выйти замужъ… Какъ находите вы мой проектъ?

Гриша съ изумленіемъ поглядѣлъ на нее и не нашелъ въ первую минуту отвѣта.

— Вамъ не нравится? быстро спросила она, пристально взглядываясь въ него въ свою очередь.

— Отвѣтить вамъ на это прямо, Антонина Дмитріевда, довольно трудно, сказалъ онъ:- школа дѣло хорошее вообще, но вопросъ въ томъ, имѣется-ли здѣсь настоящая потребность въ ней, что именно имѣете вы въ виду, задумывая ее, въ какихъ размѣрахъ полагали бы вы ее учредить, и такъ далѣе.

— Конечно, конечно, qu'à l'état d'embrion dans ma tête, мнѣ только пришла въ голову эта мысль, и я не имѣла еще времени разработать ее и дать ей опредѣленную форму. Я поэтому и подумала, что никто не можетъ быть мнѣ болѣе полезенъ въ этомъ случаѣ, какъ вы… Вы при томъ теперь и власть въ уѣздѣ… Вы не откажетесь быть моимъ совѣтчикомъ, руководителемъ?

Гриша наклонилъ голову.

— Очень благодаренъ вамъ за довѣріе, но я не спеціалистъ по школьному вопросу, и полагаю, что гораздо болѣе меня могъ бы вамъ быть полезнымъ нашъ инспекторъ народныхъ училищъ, совершенно компетентный въ дѣлѣ и при томъ очень хорошій человѣкъ.

Она перебила его быстрымъ движеніемъ руки.

— Это казенный то-есть, министерства народнаго просвѣщенія? Ни за что, нѣтъ, я лучше откажусь отъ всякаго моего намѣренія сдѣлать добро, чѣмъ имѣть дѣло avec ce ministère odieux!… Вотъ спросите monsieur Соловцова, что говорили про него еще сегодня утромъ у меня его начальникъ и такой государственный человѣкъ, какъ Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай.

— Le ministère de la crétinisation publique! захихикалъ лицеистъ, въ видѣ résumé того, что именно говорили эти: "государственные" люди.

Гриша намѣревался возражать, но Сусальцева не дала ему на это времени.

— Нѣтъ, мы это съ вами сочинимъ и соорудимъ вдвоемъ, безо всякихъ "компетентовъ", и прекрасно сочинимъ, вы увидите! Я хочу, чтобъ это было uniquement une oeuvre à nous deux, чуть-чуть подчеркнула она, какъ бы сочетая мысленно его съ собою въ чемъ-то особенно любезномъ ей и дорогомъ, и скользнула бархатнымъ взглядомъ по смущенному лицу молодаго человѣка:- мы съ вами такіе старые друзья, неужели вы рѣшитесь поступить со мною, какъ съ докучливою просительницей, отъ которой люди во власти прячутся, или отдѣлываются какими-нибудь казенными фразами?

Что было дѣлать Гришѣ? Онъ попытался обратить дѣло въ шутку.

— Я не "власть", во-первыхъ, и не зналъ бы даже, какъ сложить "казенную фразу", если бы приходилось мнѣ уклоняться отъ "докучливыхъ просительницъ". Но вы и не принадлежите къ числу ихъ…

— J'crois ben, saperlipopette! воскликнулъ губернаторскій чиновникъ, нѣжно вскидывая глаза на хозяйку и вздыхая.

— Оставьте же говорить серьезныхъ людей! капризно крикнула она на него. — Вы что-то начали издалека, Григорій Павловичъ, но я васъ избавляю отъ предисловія; прошу отвѣчать прямо: согласны вы, или нѣтъ быть моимъ помощникомъ въ томъ, о чемъ я вамъ сейчасъ говорила?

— Если я вамъ непремѣнно нуженъ… пролепеталъ онъ.

— Нужны-ли? Еще какъ, необходимы!… Такъ вы согласны? Merci, merci de coeur!

И она протянула ему руку.

Онъ взялъ ее. Онъ почувствовалъ въ своей теплоту и мягкость ея, нѣжной ладони, почувствовалъ, какъ сжимала она какимъ-то трепетнымъ, показалось ему, пожатіемъ его мгновенно заледенѣвшіе пальцы. Словно какіе-то огни запрыгали у него предъ глазами.

— Вѣдь это надобно скорѣе, Григорій Павловичъ, торопливо заговорила она опять, — я хочу, чтобы къ началу осени у насъ было все готово и открыто…

— Это не возможно такъ быстро, возразилъ Юшковъ, овладѣвъ еще разъ собой:- формальности берутъ у насъ всегда очень много времени, требуется утвержденіе въ Петербургѣ, теперь же время лѣтнее…

— Объ этомъ не безпокойтесь, нашъ милый губернаторъ обѣщалъ мнѣ устранить всѣ затрудненія. Надобно только намъ въ вами все сообразить хорошенько… Если бы вы могли, напримѣръ, переночевать сегодня въ Сицкомъ, мы бы завтра же утромъ могли устроить нашъ первый сеансъ.

— Это совершенно не возможно, Антонина Дмитріевна: у меня завтра занятія по опекѣ.

— Такъ послѣ завтра; пріѣзжайте завтракать vers midi.

— Право, не знаю, — у меня теперь очень мало свободнаго времени.

Она нахмурилась на мигъ, но тотчасъ затѣмъ приняла свой прежній оживленный видъ:

— Какъ хотите, но знайте, я теперь отъ васъ не отстану, буду хоть каждый день гонять въ вамъ посланцевъ во Всесвятское, чтобы напоминать вамъ, что вы мнѣ нужны, необходимы, что я безъ васъ наконецъ жить не могу! разсмѣялась она громко, раскидывая еще разъ обѣ руки движеніемъ, выходившимъ у нея какъ-то необыкновенно щеголевато.

— Epatant! вскликнулъ тутъ же Соловцовъ и тутъ же запѣлъ, подмигивая и закатывая глаза подъ лобъ, изъ извѣстнаго письма въ Grande Duchesse:

Qu'on l'aime tant,

Le brigand,

Que vraiment on en perd la tête…

Гриша растерянно и злобно уперся въ него взглядомъ, готовый разразиться какимъ-нибудь жесткимъ словомъ…

Но въ ту же минуту дверь сосѣдней комнаты широко растворилась, пропуская возвращавшихся изъ курильной "именитыхъ гостей" Всесвятскаго, съ хозяиномъ его и Троекуровымъ.

— Enfin! воскликнула Антонина Дмитріевна, смѣясь, — cela a-t-il-été assez long! И ужь непремѣнно о политикѣ говорили, не правда-ли?

— Коснулись легонько, коснулись, нельзя же, счелъ нужнымъ хихикнуть въ свою очередь въ отвѣтъ Провъ Ефремовичъ, — да вотъ его превосходительство, къ сожалѣнію, не захотѣлъ больше, уѣзжать сбирается.

И онъ указалъ на Бориса Васильевича, искавшаго свою шляпу.

— Уже! протянула Антонина Дмитріевна, и глаза ея какъ бы съ безсознательною, невольною тревогой вскинулись на Гришу Юшкова: ты, молъ, сейчасъ съ нимъ уѣдешь!

Нервная дрожь пробѣжала у него по тѣлу, но онъ только чуть-чуть усмѣхнулся, какъ бы отвѣчая: и давно пора!

— У меня къ вамъ просьба, mon général, выговорила она, протягивая руку подошедшему раскланяться ей Троекурову.

— Что прикажете? отвѣтилъ онъ съ холодною учтивостью.

— Отпустите ко мнѣ скорѣй Григорія Павловича: онъ мнѣ нуженъ для одного хорошаго дѣла, о которомъ онъ вамъ скажетъ.

Вѣки у него судорожно заморгали:

— Григорій Павловичъ не ребенокъ, отрѣзалъ онъ какъ можемъ, — и на отпуски его или неотпуски я не имѣю ни правъ, ни притязаній.

Онъ поклонился и быстро отошелъ, раскланиваясь и пожимая протягивавшіяся ему руки.

Гриша въ свою очередь торопливо вскочилъ съ мѣста…

— Такъ я васъ жду, вы будете… Непремѣнно? удерживая на мигъ его руку въ своей, въ полголоса, будто сообщая ему какую-то тайну, проговорила Антонина Дмитріевна. Глаза ея такъ и впились въ его лицо.

Онъ, не отвѣчая, еще разъ поспѣшно склонилъ предъ нею голову и зашагалъ вслѣдъ за уходившимъ Борисомъ Васильевичемъ и провожавшимъ его хозяиномъ.

Гордынинъ, почувствовавшій къ нему симпатическое влечеченіе съ первой минуты знакомства, и губернаторскій чиновникъ, которому внутри что-то говорило, что онъ, Соловцовъ, былъ не совсѣмъ "correct" въ разговорѣ съ этимъ новымъ своимъ знакомымъ, и желавшій поэтому "исправить" дурное впечатлѣніе, которое онъ могъ произвести, на него, пошли въ свою очередь проводить его до экипажа.

Оставшись одна со своими интимами, Сусальцева быстро обернулась къ Колонтаю и спросила:

— Ну, что онъ говоритъ?

Тотъ слегка усмѣхнулся и пожалъ плечами:

— C'est un Николаевскій генералъ dans toute l'odieuse acception du terme! засосалъ вмѣсто него свою карамельку губернаторъ, неестественно хихивая:- какой-то поросшій мхомъ допотопный fossile. Онъ ничего кромѣ кулака не допускаетъ, никакихъ современныхъ потребностей не признаетъ, озлобленъ и даже… даже грубъ, добавилъ онъ, подпуская видимо уже въ карамельку уксуса.

— Умная голова, нѣтъ, не говори, твердый человѣкъ! закачалъ головой генералъ Бахратидовъ.

— Умный, несомнѣнно, mais très encroûté, уронилъ Koлонтай, — не даромъ такъ долго живетъ въ провинціи; самые умные люди въ ней поневолѣ ржавѣютъ.

— Вообразите, продолжалъ горячиться Савиновъ, — вмѣсто требуемыхъ теперешними обстоятельствами мѣръ либеральнаго свойства, которыя могли бы нѣсколько успокоить общество и призвать его вмѣстѣ съ тѣмъ къ живому участію въ государственныхъ вопросахъ, онъ кричитъ о какомъ-то великомъ визирѣ съ неограниченными правами власти, диктатуры какой-то хочетъ.

— Диктатуры? протянула Антонина Дмитріевна.

Глаза ея блеснули и остановились на Бахратидовѣ.

— Mais le voilà, le dictateur tout trouvé! проговорила она побѣднымъ тономъ.

Алексѣй Сергѣевичъ усмѣхнулся и повелъ чуть-чуть головой. Генералъ замахалъ руками:

— Что вы, что вы, красавица! — и онъ приложилъ правую руку къ лѣвому боку:- я на одну диктатуру способенъ, на диктатуру сердца.

— Браво, браво, — она захлопала въ ладоши, — намъ такая именно и нужна теперь. Tout par le coeur, и Россія будетъ благословлять тотъ день, когда васъ назначатъ:- c'est moi qui vous le dis!…

XVIII

Въ ней были всесильныя чары,

Была непонятная власть.

Лермонтовъ.

— Какое у этой барыни тамъ "доброе дѣло", о которомъ вы должны передать мнѣ? спросилъ Борисъ Васильевичъ своего спутника, когда коляска ихъ выѣхала изъ Сицкаго.

— Она говорила мнѣ, желаетъ учредить въ городѣ школу для дѣвочекъ, отвѣтилъ со слабою усмѣшкой Гриша.

— Вотъ какъ! Которою сама она будетъ руководить? съ невеселою усмѣшкой примолвилъ Троекуровъ.

Гриша насилованно усмѣхнулся тоже:

— Она дѣйствительно хочетъ быть тамъ попечительницей и лучшимъ изъ выходящихъ думаетъ давать приданое.

— Поздравляю тѣхъ, кому достались бы въ жены эти воспитанницы госпожи Сусальцевой… Но полагаю, что изъ ея намѣренія ничего не выйдетъ и что на счастье нашихъ мѣщанокъ она забудетъ объ ихъ цивилизаціи… А вы тутъ при чемъ? спросилъ онъ чрезъ мигъ.

— Ей представилось, что я ей необходимъ, какъ исправляющій должность предводителя, для содѣйствія ея плану, какъ-то особенно торопливо поспѣшилъ сказать молодой человѣкъ.

Собесѣдникъ его примолкъ на минуту:

— Вы слышали или нѣтъ, началъ онъ опять, — что говорилъ этотъ снобъ-губернаторъ за столомъ относительно экстреннаго собранія дворянства для выбора предводителя вмѣсто Павла Григорьевича?

— Слышалъ, какъ же; онъ говорилъ достаточно громко для этого.

— И поняли, для чего это было сказано?

— Какъ не понять, Борисъ Васильевичъ: извѣстной партіи, которой этотъ господинъ видимо покровительствуетъ, хочется устранить меня скорѣе отъ исправленія этой должности и затѣмъ не допустить, чтобы меня выбрали. Интрига по уѣзду ведется очень бойко въ пользу ея кандидата.

— Лупандина?

— Да; имъ руководитъ, какъ говорилъ мнѣ всезнающій Николай Ивановичъ, наглецъ этотъ Свищовъ…

— Знаю.

— Съ губернаторомъ они знакомы были еще въ Петербургѣ, служили вмѣстѣ, и Николай Иванычъ увѣряетъ, что тотъ изъ Сицкаго долженъ проѣхать къ этому графу въ усадьбу, провести тамъ нѣсколько дней… Все это, главное, ведется въ виду извѣстной вамъ желѣзной дороги, противъ которой батюшка и вы высказались прямо, между тѣмъ какъ для весьма многихъ въ уѣздѣ она представляется источникомъ великихъ выгодъ.

— Да, единомыслить со мною въ настоящую пору вообще неразсчетливо, ироническимъ тономъ промолвилъ на это Троекуровъ и не раскрывалъ рта болѣе во всю дорогу.

Въѣзжая на широкій дворъ Всесвятскаго, они увидѣли Машу, сидѣвшую на крыльцѣ съ Анфисой Дмитріевной Ѳирсовой. Она видимо поджидала ихъ, кинулась съ мѣста обнимать отца, едва успѣлъ онъ выйти изъ коляски, крикнувъ ему: "Мама гораздо лучше, она сидитъ у себя съ Васей и Вячеславомъ Хлодоміровичемъ", — и тутъ же, быстро обернувшись на Юшкова, впилась глазами въ его лицо и спросила, стараясь выговорить это какъ можно "проще" и беззаботнѣе.

— Что, весело вамъ было тамъ въ княжьихъ палатахъ madame de Soussaltzef?

— Очень, чрезвычайно! насмѣшливо напиралъ онъ, пожимая и не выпуская ея руки изъ своей, между тѣмъ какъ отецъ ея направился въ покой Александры Павловны.

— Пиръ былъ на весь міръ, воображаю, les petits pots dans les grands, говорила она тѣмъ же тономъ, продолжая допытываться въ его лицѣ того "настоящаго" впечатлѣнія, какое онъ могъ вынести изъ Сицкаго.

Но онъ, "что бы тамъ ни произошло съ нимъ", онъ — "она читала это теперь на лицѣ его, какъ въ книгѣ", — былъ такимъ, "какимъ она всегда желала его видѣть: " счастливый, оживленный, веселый. И у самой у нея на душѣ стало вдругъ такъ свѣтло, такъ лучисто-свѣтло… Но не показывать же это ему прямо, "еще зазнается пожалуй"…

— Посмотрите на него, обернулась она къ Ѳирсовой, — какимъ онъ глядитъ именинникомъ.

— Радъ, что вернулся, засмѣялась та.

— Совсѣмъ нѣтъ: радъ, что былъ тамъ, что видѣлъ, что слышалъ райскій голосъ.

— Ну ужь "райскій" совсѣмъ тутъ не къ предмету, Maшенька, замѣтила Анфиса Дмитріевна.

— А онъ находитъ… Не правда-ли, вѣдь вы находите, Гриша?…

— Что нахожу?

— Что "лучше Олимпіады Самсоновны барышни на свѣтѣ нѣтъ", какъ говорится въ этой піесѣ Островскаго, которую я видѣла въ Москвѣ, хохотала Маша. — О чемъ у васъ съ нею были разговоры, говорите сейчасъ? приставала она къ нему.

— Она перещеголять васъ намѣревается по части науки, смѣялся онъ тоже: — школу женскую хочетъ завести въ городѣ, съ приданымъ вмѣсто похвальнаго листа за успѣхи ученицъ.

— И васъ приглашаетъ быть у нея помощникомъ? живо выговорила дѣвушка безъ всякаго уже слѣда веселости.

— Почемъ вы знаете? вскликнулъ онъ съ удивленіемъ.

— Какъ трудно догадаться!… Вотъ видите! обернулась она еще разъ къ Ѳирсовой! — я знала напередъ, что она непремѣнно ужь что-нибудь выдумаетъ.

— Такъ мало-ли что!

И Анфиса Дмитріевна пожала плечами:- Съ тѣмъ и останется.

Гриша взялъ опять обѣ руки Маніи въ свои.

— Ну что, скажите, могла бы она "выдумать", о чемъ бы стоило вамъ безпокоиться?

Но она перебила его и даже ножкой топнула.

— Нисколько я не безпокоюсь, и не воображайте, пожалуйста! Но я знаю, что она будетъ дѣлать все, чтобы привлечь васъ въ свой "cercle d'attraction", comme on dit, и отвести отъ насъ, отъ папа. Имъ это теперь нужно… Вотъ тутъ сейчасъ Николай Ивановичъ былъ, и мы говорили съ нимъ… Противъ папа подымаютъ всѣхъ въ уѣздѣ теперь, противъ его вліянія.

— Такъ что же, вы думаете, воскликнулъ Гриша, морща брови, — что я поддамся на эту интригу?

— Еще бы вы поддались!.. Но вы… вы… Я не знаю, но ужь она навѣрно не безъ какой-нибудь mauvaise arrière-pensée ищетъ теперь… дружбы съ вами, подчеркнула Маша съ какою-то особенною, тревожно звучавшею интонаціей.

— И конечно, сказалъ Гриша, — если допустить, что она дѣйствительно ищетъ этого, а не просто, безо всякой хорошей или дурной задней мысли, минутнаго разсѣянія отъ все той же, какъ я могъ замѣтить, снѣдающей ее внутренно скуки и тоски… Нѣтъ, Маша, вскликнулъ онъ въ какомъ-то мгновенномъ восторженномъ порывѣ, и глаза его нѣжно устремились на дѣвушку, — я провелъ тамъ три часа точно подъ душью ледяной воды, падавшей мнѣ капля за каплей на голову и отъ которой всѣ нервы мои приходили въ судорожное содроганіе. И вотъ вижу васъ опять, и снова мнѣ легко и сладко дышать, и опять чувствую себя бодрымъ, здоровымъ, вѣрующимъ…

Онъ говорилъ искренно, ото всей души, забывая въ эту минуту, подъ лучами этихъ дѣвственныхъ, любовно и тревожно глядѣвшихъ на него глазъ, что тамъ, къ тѣмъ "ледянымъ" каплямъ, падавшимъ ему на голову, примѣшивалась еще иная струя, струя соблазна, и шептали внутри его презрительные звуки о его "ничего не испытавшемъ до сихъ поръ улиточномъ существованіи".

— Богъ съ ней, не нужно мнѣ ихъ никого, горячо продолжалъ онъ, — лишь бы мы по-прежнему были друзьями, моя честная, чистая Маша!

Прелестное лицо ея все разцвѣло опять.

— Ворона и лисица, басня Крылова. Ворона выхожу я; вѣдь такъ, Анфиса Дмитріевна? а онъ лисица:

Какія перышки, какой носокъ,

И вѣрно ангельскій быть долженъ голосокъ!

— Ну ужь на лису-то вовсе не похожъ, закачала смѣясь головой Ѳирсова.

— Нѣтъ, нѣтъ, не похожъ, я шучу, Гриша! вскликнула Маша, вскидывая вверхъ свои бѣлыя, нѣсколько большія и длинныя руки и роняя ихъ на плечи молодаго человѣка:- мы у насъ бѣленькій, добренькій, мягонькій какъ овечка Божія!

Антонина Дмитріевна Сусальцева между тѣмъ, вопреки чаянію Троекурова, была повидимому рѣшительно намѣрена заняться "цивилизаціей" женскаго населенія города ***. Дня четыре послѣ извѣстнаго намъ обѣда въ Сицкомъ, Гриша Юшковъ получилъ отъ нея записку на изящномъ, цвѣта "verre d'eau", листкѣ, съ изображеніемъ на заголовкѣ его бѣлоснѣжной голубки съ письмомъ въ клювѣ и девизомъ: "Vole et reviens vite", въ которой говорилось на изысканно шутливомъ французскомъ языкѣ, что "замокъ ея опустѣлъ послѣ отъѣзда разлетѣвшихся изъ него гостей и что она, свободная теперь духомъ и движеніемъ (libre d'esprit et de mouvement), желаетъ облечь въ плоть (donner corps) то зародившееся у нея въ идеѣ предположеніе, о которомъ она говорила ему при послѣднемъ ихъ свиданіи, вслѣдствіе чего проситъ его прибыть къ ней безъ отговорокъ и не откладывая (sans faute ni retard) для необходимыхъ объ этомъ переговоровъ". Гриша прочелъ эту записку медленно, строку за строкой, перечелъ ее еще разъ, словно желая удержать каждое изъ выраженій ея въ памяти, но вдругъ затѣмъ нервно порвалъ ее въ мелкіе куски и вышвырнулъ ихъ въ открытое окно. а посланному красивой барыни велѣлъ передать на словахъ, что "очень извиняется, не имѣя возможности отвѣчать ей письменно, такъ какъ сейчасъ ѣдетъ въ городъ и никакъ не можетъ обѣщать быть въ скоромъ времени въ Сицкомъ вслѣдствіе занятій по должности, требующихъ постояннаго присутствія его въ городѣ"… "Пусть называетъ меня неучемъ", сказалъ себѣ при этомъ Гриша, "а такъ по крайней мѣрѣ разомъ конецъ будетъ!.." Антонина Дмитріевна, получивъ этотъ словесный отвѣтъ, не назвала его никакъ; губы ея только слегка дрогнули и сложились въ недобрую усмѣшку.

Прошло еще нѣсколько дней. Гриша сидѣлъ однажды часу въ третьемъ пополудни на городской квартирѣ, издавна нанимавшейся отцомъ его въ домѣ, гдѣ помѣщалась и дворянская опека, съ секретаремъ которой временной предводитель въ эту минуту занимался бумагами. Они сидѣли другъ противъ друга за письменнымъ столомъ, помѣщавшимся между двухъ оконъ, выходящихъ на улицу. День былъ чудесный; солнце пекло, и на половину спущенныя въ огражденіе отъ лучей его темныя зеленыя сторы надувались и шелестили подъ взрывами набѣгавшаго въ открытыя окна отъ времени до времени вѣтра,

Легкій грохотъ подъѣхавшаго экипажа отвлекъ вниманіе обоихъ отъ лежавшихъ предъ ними отпусковъ и отношеній.

Секретарь опеки, молодой человѣкъ со взъерошецною "чортомъ" шевелюрой, какія только встрѣчаются въ провинціи, быстро откинулся съ мѣста головой къ окну, подсунулъ ее подъ стору и выглянулъ на улицу.

— Барыня какая-то, великолѣпная! объявилъ онъ шепотливо и поспѣшно, быстро оборачиваясь ликующимъ лицомъ къ своему начальнику.

И въ то же время донесся до Гриши женскій голосъ, спрашивавшій громко: — Григорій Павлычъ Юшковъ здѣсь живетъ?

Нервная дрожь пробѣжала у него по спинѣ. Онъ трепетною рукой поднялъ стору на своемъ окнѣ, выглядывая изъ него въ свою очередь.

Антонина Дмитріевна Сусальцева въ низенькомъ обитомъ внутри темно-малиновымъ атласомъ соломенномъ портшезѣ, запряженномъ парою пони модной соловой масти, съ коротко остриженными гривами и букетами свѣжихъ розъ подъ ушами, держа въ одной рукѣ возжи, а въ другой длинный бичъ съ высокою рѣзною рукояткой изъ слоновой кости, между тѣмъ какъ чуть видный отъ земли грумъ въ подобающей ливреѣ соскакивалъ съ задняго сидѣнья и ухватывалъ лоснившихся какъ зеркало лошадокъ ея подъ уздцы, — Антонина Дмитріевна, въ круглой шляпкѣ съ птичьимъ перомъ на боку, въ джерси, тѣсно охватывавшемъ роскошныя очертанія ея бюста, вся зарумянившая отъ ѣзды и воздуха, предстала предъ нимъ во всемъ очарованіи своей вызывающей и самонадѣянной красоты. Она подняла глава и увидѣла его:

— Вы знаете, что сказалъ Магометъ, когда гора отказалась двинуться на его зовъ? крикнула она ему со смѣхомъ снизу:- вотъ я и сама явилась, — пожалуйте!

"Господи!" досадливымъ взрывомъ сказалось внутри молодаго человѣка, между тѣмъ какъ гораздо болѣе юный секретарь его спрашивалъ черезъ столъ все тѣмъ же шопотомъ и восторженно сіяя широко раскрытыми глазами:

— Кто эта богиня, Григорій Павлычъ?

Онъ не отвѣчалъ ему, нахлобучилъ сердитымъ движеніемъ шляпу на голову и вышелъ на крыльцо.

— Что угодно вамъ, Антонина Дмитріевна? спросилъ онъ, подходя къ ней и кланяясь съ холодною учтивостью.

Она отодвинулась къ другому углу портшеза и, указавъ кивкомъ на опроставшееся подлѣ себя мѣсто:

— Садитесь! сказала она.

— Куда это? спросилъ онъ, недоумѣвая.

— Развѣ объ этомъ спрашиваютъ, quand une jolie femme vous fait l'honneur de vouloir vous enlever? засмѣялась она;- садитесь!

— Извините, сказалъ онъ нѣсколько раздраженнымъ тономъ:- я занятъ, мнѣ рѣшительно не возможно…

Секретарь опеки, прислушивавшійся съ этому разговору изъ окна и котораго видъ "великолѣпной барыни" приводилъ все въ большее и большее восхищеніе, провелъ поспѣшно рукой по растрепаннымъ своимъ вихрамъ и, стараясь придать какъ можно болѣе развязности "свѣтскаго тона" выраженію лица своего и рѣчи, крикнулъ ему сверху:

— Не безпокойтесь, Григорій Павлычъ, остальную корреспонденцію мы можемъ отложить до завтра: не къ спѣху.

Сусальцева подняла на мигъ глаза на говорившаго. чуть-чуть кивнула ему, какъ бы благодаря, и обернулась, сдвинувъ брови, на Юшкова:

— Вы видите! Ne faites donc pas l'enfant, примолвила она вполголоса:- c'est ridicule!

Онъ повиновался угрюмо и безмолвно.

— На мѣсто! скомандовала красивая барыня груму, собирая возжи.

Мальчикъ поспѣшно побѣжалъ въ своему сидѣнью.

Лошадки тронули и побѣжали крупною разбѣжистою рысью, какой, казалось, никакъ нельзя было ожидать отъ ихъ крохотнаго роста. Антонина Дмитріевна, натягивая сильно возжи, правила ими со всѣмъ мастерствомъ опытной наѣздницы. Утромъ шелъ крупный дождь, и недавняя пыль обратилась въ иныхъ мѣстахъ въ жидкую кашу черной грязи, но она ловко и смѣло; объѣзжала ихъ, свободно ворочая своего упряжной то вправо, то влѣво, поглощенная, повидимому, этимъ занятіемъ и какъ бы находя въ немъ какое-то особое, увлекательное удовольствіе.

Такъ проѣхали они городъ, не обмѣнявшись словомъ другъ съ другомъ.

За заставой пошла торная, успѣвшая уже обвѣтриться дорога, обсаженная старыми березами Екатерининскихъ временъ. Сусальцева стала мало-по-малу умѣрять ходъ разбѣжавшихся пони и вдругъ обернулась на своего спутника:

— Скажите, начала она по-французски:- вы почитаете нужнымъ избѣгать меня?

Онъ не отвѣчалъ.

— Потому что, продолжала она съ оживленіемъ, — эти ваши чрезмѣрныя занятія, q которыхъ вы говорили мнѣ въ Сицкомъ и въ нѣсколько неучтивомъ, позвольте это сказать кстати, словесномъ отвѣтѣ вашемъ на мою записку, оказываются, какъ это сейчасъ доказано было, вздоромъ! Но есть положенія, понимаю, почти обязывающія на неучтивость. Почитаете-ли вы себя въ такомъ положеніи относительно меня, Григорій Павлычъ?

— Позвольте… началъ было онъ.

Но она не дала ему времени договорить:

— Нѣтъ, прошу васъ сперва отвѣчать прямо на мой вопросъ: вы рѣшили, что я такая женщина, которой лучше не видать?

Болѣзненное чувство сказалось на мигъ къ лицѣ Гриши:

— Да, Антонина Дмитріевна, вымолвилъ онъ съ усиліемъ:- вы не ошиблись, я рѣшилъ, что такъ лучше.

Она повела на него искоса ироническимъ взглядомъ:

— Сами вы, медленно роняя слова, проговорила она, — или по чьему-нибудь приказанію?

Онъ вспыхнулъ весь, готовый отвѣтить жесткимъ словомъ, но тутъ же сдержался, улыбаясь насильственною улыбкой:

— Вы ошибаетесь, Антонина Дмитріевна, сказалъ онъ, — если полагаете уязвить самолюбіе мое вашимъ намекомъ. Я вижу въ этомъ только желаніе ваше доказать мнѣ лишній разъ, что вы ненавидите тѣхъ, на кого намекаете, но я смѣю думать, что вамъ… что вообще лучше не говорить о томъ, къ чему мы не можемъ относиться безпристрастно.

Она презрительнымъ движеніемъ шевельнула своими великолѣпными плечами.

— Ненавижу, это для нихъ слишкомъ много чести; я просто не люблю тупыхъ людей… Но я пощажу деликатность вашихъ благородныхъ чувствъ, я знаю, что вы тамъ на испытаніи.

— На какомъ испытаніи, что вы говорите!

— То, что есть. Я все знаю, а чего не знаю, угадываю такъ же вѣрно, какъ если бы слышала собственными ушами: относительно васъ тамъ существуетъ то, что сказывается въ извѣстной пословицѣ: и хочется, и колется, и бабушка не велитъ. Вы намѣченный женихъ несравненной Маріи Борисовны чуть-ли не съ самаго дня ея рожденія. Это совсѣмъ по традиціи, какъ въ благонамѣренныхъ старыхъ романахъ: друзья родители предназначаютъ съ колыбели дѣтей своихъ къ будущимъ узамъ Гименея et autres exercices patriarcaux et touchants. Прелестно! Но вышло такъ, что въ ожиданіи той счастливой минуты нареченный будущій обладатель нашей Машеньки чуть-чуть свихнулся и запутался было въ сѣтяхъ одной жалкой особы, дочери разореннаго и пьянаго отца, которую мы поэтому имѣли полное основаніе презирать и не пускать къ себѣ въ домъ. Особа эта, отдадимъ ей справедливость, была со своей стороны горда и не хотѣла способствовать своимъ поощреніемъ этого вѣроломнаго суженаго нашей Машеньки въ окончательному разрыву съ нами и всѣмъ нашимъ міромъ: она предпочла, во избѣжаніе соблазна, выйти замужъ за человѣка, не равнаго ей ни по рожденію, ни по воспитанію…

Судорожное движеніе пробѣжало по губамъ Юшкова, но онъ не шевельнулся, не взглянулъ на нее.

— Вы этимъ огорчились тогда, Григорій Павловичъ, продолжала она, — и голосъ ея слегка будто дрогнулъ при этомъ, показалось ему:- или я ошибаюсь?

— Нѣтъ, сказалъ онъ послѣ минутнаго колебанія.

Подъ вѣками ея блеснулъ быстрѣе, чѣмъ молнія, какой-то лучъ самодовольнаго торжества.

— Мы это, само собою, замѣтили, начала она опять язвительнымъ тономъ говорить отъ имени Троекуровыхъ, — и, понятно, сильно на это вознегодовали. Машеньку мы увезли за границу, гдѣ, встрѣчаясь съ ненавистною намъ купчихой, едва удостоивали ее поклона… въ то время, — примолвила съ высокомѣрною улыбкой Сусальцева, — когда принцы крови et tout ce que l'Europe possède de grands noms почитали себя счастливыми быть принятыми въ ея гостиной… Злополучнаго суженаго послали въ ссылку въ петербургскія тундры: изнывай тамъ отъ тоски вдали отъ нашего рая. Гнѣвъ нашъ на него преложили мы на милость только недавно, и то съ оговорками и на кондиціяхъ. Онъ у насъ теперь не то женихъ, не то монастырскій послушникъ, на искусъ поставленъ: будетъ паинькой ходить въ нашихъ шорахъ, не глядя ни вправо, ни влѣво, впряжемъ пожалуй въ одну пару съ Машенькой; вздумаетъ увлечься опять свободнымъ чувствомъ, — укажемъ ему дверь и величественно возгласимъ, какъ тотъ комическій beau-père въ Le chapeau de paille d'Italie: "Mon gendre, tout est rompu".

Гриша поднялъ опущенную голову съ какимъ-то, поразившимъ Сусальцеву, "знавшую его такъ близко", взмахомъ душевной бодрости:

— Вы забываете здѣсь одно, Антонина Дмитріевна: мою личную волю. Вы очень остроумно смѣетесь надъ "традиціями старыхъ романовъ", надъ какими-то "оговорками" и "кондиціями". Но ничего этого въ дѣйствительности нѣтъ и не нужно: я просто люблю Марію Борисовну Троекурову.

— "Любите?" страннымъ тономъ повторила она.

Она опустила возжи, обернулась еще разъ на него:

— А меня?…

— Васъ?… былъ онъ въ силахъ только пролепетать въ первую минуту.

— Меня, да, — на лицѣ ея заиграла какая-то неотразимая улыбка:- помните подчеркнутые вами однажды стихи въ томикѣ Alfred de Musset, котораго давала я вамъ читать:

Quand un coeur vous а contenue,

Juana, la place est devenue

Trop vaste pour un autre amour.

Развѣ послѣ меня можно полюбить другую? Allons donc!…

"Что же это такое, чего она хочетъ отъ меня?" спрашивалъ себя въ смятеніи Гриша. Сердце его усиленно билось, предъ глазами стоялъ какой-то туманъ… Но ему надо было "выбиться изъ такого состоянія", чувствовалъ онъ; надо было "не дать себя одолѣть этому призраку". Онъ вызвалъ опять улыбку на уста:

— Къ чему вы это говорите, Антонина Дмитріевна? на что я вамъ теперь нуженъ, на что? повторилъ онъ невольно дрогнувшимъ голосомъ.

Она попридержала лошадей:

— А если мнѣ тяжело видѣть въ васъ теперь врага, Григорій Павлычъ! воскликнула она, какъ бы одолѣваемая какимъ-то неотразимымъ желаніемъ высказаться: — если я не переношу мысли, что вы можете меня презирать!…

— "Презирать", "врагъ", онъ тихо закачалъ головой: — ничего подобнаго нѣтъ въ душѣ моей къ вамъ.

— Ну да, какъ бы съ горечью отозвалась она, — безграничное равнодушіе, не такъ-ли?

Онъ не отвѣчалъ, устремивъ прищуренные глаза въ бѣжавшую предъ ними даль… А сердце его все такъ же усиленно билось и въ ушахъ "невыносимымъ звономъ", казалось ему въ эту минуту, звенѣли "предательскіе" звуки ея проницающаго гортаннаго голоса.

Она еще разъ повела на него изъ-бока взглядомъ, и губы ея побѣлѣли:

— Наша бѣда съ вами, Григорій Павлычъ, состоитъ въ томъ, что вы слишкомъ, какъ говорится, прямолинейны, rectiligne. Въ теоріи это можетъ быть прелестно и во всякомъ случаѣ очень почтенно, за это во Франціи даютъ даже людямъ le prix Monthyon [89], но дѣло въ томъ, что вашей прямой линіи въ природѣ не существуетъ вовсе, il n'у а que des courbes, а вы этого допустить до сихъ поръ не хотѣли. Я всегда была виновна въ вашихъ глазахъ тѣмъ, что не подходила подъ тотъ казенный шаблонъ, подъ который привыкли вообще люди подводить извѣстную категорію человѣческихъ существъ, къ которымъ, по видовымъ признакамъ, должна была принадлежать и я. Оказывалось, что видовые признаки одно, а въ дѣйствительности выходило нѣчто совсѣмъ иное. Все это лицемѣріе дѣвичьей скромности, въ которую никто давно не вѣритъ и которой всѣ между тѣмъ продолжаютъ требовать, — несомнѣнный будто бы признакъ d'une "jeune personne comme il faut", — все это во мнѣ отсутствовало. Было существо, ненавидящее фальшь и условность, свободное умомъ и разумѣющее жизнь такою, какова она въ дѣйствительности, а не въ "нравственныхъ" книжкахъ англійскихъ старыхъ или безобразныхъ blue stockings, которымъ никто въ жизни не рѣшился дать случая согрѣшить… Я вамъ нравилась, не смотря на это, быть можетъ даже, именно поэтому, но вы все же почитали обязанностью своею "протестовать" словомъ и мыслью противъ моей разнузданности… Правда?

— Я не протестовалъ, мнѣ было больно, невольно вырвалось на это у Юшкова.

— Да, потому что… я не знаю, какъ это выразить нѣжнѣе, усмѣхнулась она, будто извиняясь за то, что хотѣла сказать ему, — у васъ нѣтъ широкаго захвата въ мысли, l'envergure vous manque, вы слишкомъ, повторяю, прямолинейны, вы не допускаете, что большому кораблю, какъ говоритъ пословица, требуется просторъ океана, а не лужа деревенскаго пруда. А я всегда, sans me flatter, чувствовала себя большимъ кораблемъ, Григорій Павлычъ; я не могла довольствоваться малымъ, не могла переносить нищенскаго существованія въ Юрьевѣ; мнѣ нужно было все, что можетъ. только дать жизнь тому, кто сознаетъ себя способнымъ стать надъ нею владыкой… Я вышла замужъ; мнѣ нуженъ былъ прочный фундаментъ для моего будущаго зданія; я и взяла для него первый матеріалъ, какой давался мнѣ въ руки. Выбора у меня въ тогдашнемъ моемъ положеніи не было… Вы, промолвила она тутъ же со смѣхомъ, — "вы, принцъ", какъ говоритъ Беатриса у Шекспира [90], "годитесь только для праздниковъ", а мнѣ нуженъ былъ мужъ для будней… Но вы ничего, ничего этого не хотѣли, не въ состояніи были понять, вскрикнула она словно съ отчаяніемъ, — вы перечеркнули меня и память обо мнѣ большимъ крестомъ съ той минуты, когда я рѣшилась, по-вашему, "продать себя", выходя за monsieur Cyсальцева.

Онъ все такъ же сосредоточенно молчалъ, уставившись машинально глазами въ ея державшую возжи лѣвую руку въ шведской по локоть перчаткѣ, застегнутой на двѣнадцать пуговицъ. "Въ какомъ романѣ", проносилось у него въ головѣ, "читалъ я что-то совершенно похожее на эти слова?.."

— По-вашему, говорила она межъ тѣмъ съ возраставшимъ жаромъ, — я хотѣла богатства для богатства, а я въ немъ видѣла лишь двигательную силу…

— Она у васъ въ рукахъ теперь: счастливѣе-ли вы стали? поднялъ на нее строгіе глаза ея спутникъ.

— "Счастливѣе!" повторила она чуть не плачущимъ голосомъ:- развѣ я въ такомъ случаѣ сидѣла бы здѣсь съ вами, увезя васъ насильно отъ вашихъ "занятій", добиваясь отъ васъ тщетно хоть одного слова прежней… — она какъ-бы искала надлежащаго выраженія, — прежней… дружбы! Счастливые забываютъ, а я ничего не забыла, какъ видите. Въ душѣ моей все та же жажда и та же мучительная, смертельная неудовлетворенность.

— Я это угадалъ, прошепталъ Гриша, — когда вы такъ весело, повидимому, такъ цинично, — извините меня за выраженіе, — разсказывали намъ въ тотъ разъ всѣ эти невѣроятныя парижскія исторіи.

— "Цинично?" повторила она опять, — пожалуй, если ухо ваше не дослушалось той горечи, которая говорила за этими циническими словами моими. Вамъ никогда не приходило въ голову, Григорій Павлычъ, какое иногда хорошее чувство скрывается подъ грубымъ ругательствомъ и что смѣхъ иной разъ надрываетъ душу хуже самыхъ горючихъ слезъ?.. Я смѣюсь и проклинаю, потому что благословить ничего не могу, поймите это!

Онъ внималъ ей, прислушиваясь со странною смѣсью изумленія и жалости къ этимъ ея спѣшнымъ, горячимъ, такъ мало обычнымъ ей рѣчамъ… "Или это ложь?" говорилъ онъ себѣ,- "но она прежде никогда не лгала"…

Она неожиданно засмѣялась.

— Вообразите себѣ простаго русскаго мужика, котораго какая-нибудь волшебница перенесла бы въ роскошный дворецъ подъ южнымъ небомъ и стала бы кормить каждый день самыми изысканными гастрономическими блюдами. Онъ нашелъ бы тутъ, что можетъ удовлетворить самый прихотливый вкусъ, отъ ласточкиныхъ гнѣздъ до соловьиныхъ языковъ римскаго пира, все, кромѣ одного, — своего роднаго ржанаго хлѣба. Какъ вы думаете, не зачахъ-ли бы онъ подъ конецъ отъ этого режима? Сравненіе мое не элегантно, а между тѣмъ voilа mon cas! Я изнываю среди моей роскоши, среди всѣхъ этихъ hommages, вздоховъ и признаній, которыхъ навидѣлась, наслышалась я до оскомины, до отвращенія въ эти два года моего замужства… Я не даромъ практична, не даромъ реальна, Григорій Павлычъ, ухо мое не пропуститъ ни одной фальшивой ноты, а тутъ всѣ ноты фальшивы.

Она примолкла на мигъ. Пышная грудь ея высоко и учащенно подымалась подъ тѣсно облегавшимъ ее джерси…

— Да, глухо зазвучалъ ея голосъ опять:- быть любимою — мечта каждой женщины, будь она чиста какъ Гретхенъ, преступна какъ лэди Макбетъ, или продажна какъ Manon Lescaut, — любимою исключительно, самоотверженно, безумно… безъ ума, подчеркнула она въ объясненіе.

Гриша старался не глядѣть на нее, старался улыбнуться равнодушно и насмѣшливо.

— Есть женщины холодныя, сказалъ онъ, — для которыхъ ничего этого не нужно.

Она засмѣялась опять.

— Какъ я, разумѣется, un être froid et immaculé, остававшаяся до сихъ поръ глухою ко всякому слову прельщенія, изъ какихъ бы устъ оно ни исходило: мнѣ при васъ говорилъ этотъ молодой человѣкъ, Гордынинъ?

— Да, при мнѣ.

— А вы что же, вѣрите или не вѣрите?

И она взглянула на него не то надменнымъ, не то вызывающимъ взглядомъ.

Онъ какъ бы не слышалъ вопроса и, обѣжавъ безпокойными глазами окружавшее ихъ пространство:

— Куда же мы ѣдемъ, однако, Антонина Дмитріевна? спросилъ онъ поспѣшно.

— На край свѣта!..

Она хлестнула бичемъ по лоснившимся крупамъ своихъ пони, и легкій экипажъ понесся по дорогѣ чуть не съ быстротой локомотива, уносимаго паромъ.

— Антонина Дмитріевна, съ невольною тревогой проговорилъ Юшковъ, — я васъ очень прошу дли отвезти меня обратно въ городъ, или выпустить здѣсь на дорогѣ, я пѣшкомъ дойду.

— Къ чему! Это крюкъ, а я васъ прямо во Всесвятское доставлю.

— Не нужно этого, не нужно! воскликнулъ онъ испуганно.

Она захохотала опять своимъ злымъ смѣхомъ:

— Кого боитесь вы компрометтировать: меня, или себя самого? Обо мнѣ не безпокойтесь: репутація моя сдѣлана, ея не подорветъ сантиментальное путешествіе мое съ вами, по проселкамъ ***скаго уѣзда.

Гриша внезапнымъ движеніемъ поднялся на-скаку со своего мѣста въ портшезѣ:

— Я сейчасъ соскочу, если вамъ угодно продолжать эту шутку…

— Перестаньте, вы ногу себѣ сломите! вскликнула она и откинулась всѣмъ тѣломъ назадъ, сдерживая разомчавшихся лошадокъ.

Она перевела ихъ на рысь и поворотила по направленію къ городу.

— Библейскій Іосифъ, Ипполитъ Расина, [91] — не знаю ужь, на кого вы болѣе походите, — довольны-ли вы?

— Вы себя однако не, щадите, давая мнѣ такія лестныя названія, замѣтилъ Гриша, не удерживаясь болѣе отъ желанія сказать ей въ свою очередь что-нибудь колкое.

Но она только пожала плечами на это и уронила съ какою-то величавою небрежностью:

— Да, у женщинъ бываютъ иногда самые безсмысленные и глупые капризы…

— Проходящіе, къ счастію, такъ же скоро, какъ и приходятъ, сказалось на это Юшкову какъ-то совершенно безвольно.

— И въ большему еще ихъ счастью, преимущественно къ тѣмъ, кто этимъ пользоваться не умѣетъ, добавила, она въ свою очередь. И тутъ же, перемѣняя вдругъ эту беззастѣнчивую насмѣшливость рѣчи на тонъ дружескаго, заботливаго участія;.

— Вы меня сейчасъ спросили, счастлива-ли я, я отвѣтила вамъ, какъ чувствовала. А votre tour maintenant, mon ex-ami, подчеркнула она:- счастливы-ли вы, скажите?

— Сколько это можетъ быть дано человѣку на землѣ, съ какою-то намѣренною преувеличенностью выраженія отвѣтилъ онъ ей.

— Примите всѣ мои поздравленія по этому случаю… И того же счастія ждете впереди?

Она глядѣла на него не смѣющимся и проницающимъ взглядомъ. Ему было не ловко отъ этого взгляда, онъ отвелъ отъ него глаза свои:

— Имѣю къ этому полное основаніе… если только ничего не перемѣнится въ моемъ настоящемъ положеніи, неопредѣленно выговорилъ онъ.

— И никакихъ черныхъ точекъ не предвидите на этомъ свѣтломъ горизонтѣ вашего будущаго? спрашивала она мягко. чуть не нѣжно.

Гришу начинало коробить:

— Какія тутъ могутъ быть точки!…

— Мало-ли! Разница лѣтъ, напримѣръ, нрава… Вѣдь Марья Борисовна, кажется, по папенькѣ пошла, командиршей смотритъ… Или вы уже такъ привыкли вѣчно жить подъ чьимъ-нибудь гнетомъ, мой бѣдный Григорій Павлычъ, что васъ эта перспектива не страшитъ?

Его окончательно взорвало:

— Подчиняться тѣмъ, въ кого глубоко вѣришь, кого безпредѣльно уважаешь, — не гнетъ, а счастье, Антонина Дмитріевна! рѣзко промолвилъ онъ:- "страшиться" дѣйствительно пришлось бы мнѣ лишь въ томъ случаѣ, если бы рѣчи ваши были въ состояніи меня смутить.

Она выслушала эту суровую отповѣдь, не моргнувъ бровью; только уголки рта ея подергивало чуть замѣтное судорожное движеніе.

Такъ прошло нѣсколько минутъ въ натянутомъ съ обѣихъ сторонъ молчаніи. Гришѣ становилось неловко: "грубо это вышло, грубо", проносилось у него въ головѣ.

— Вотъ и городъ, промолвила его спутница:- мнѣ нечего тамъ дѣлать, а вы хотѣли, кажется, пѣшкомъ пройтись… Возвращаю вамъ вашу свободу, кивнула она ему, останавливая лошадей.

Онъ быстро выскочилъ изъ портшеза, снялъ шляпу и робко протянулъ ей руку.

Она подала ему свою и слабо сжала его пальцы.

— Прощайте, Григорій Павлычъ, не знаю, гдѣ и какъ увидимся мы опять… Но помните одно — и въ голосѣ ея зазвучала не то страстная, не то надрывающая нота:- вы раскаетесь рано или поздно въ томъ, что такъ безпричинно… и безразсудно, примолвила она вѣско, — отвергли искреннее участіе къ себѣ особы, для которой вы были единственнымъ свѣтлымъ воспоминаніемъ въ ея темномъ прошломъ. Вы сочли нужнымъ и это отнять у нея, — да будетъ по вашему!

Онъ хотѣлъ отвѣтить, объяснить, извиниться… Но она поспѣшно ударила возжей, и портшезъ, описавъ большой полукругъ по дорогѣ, быстро покатилъ въ сторону Сицкаго, мелькая на солнцѣ мѣдными ободками своихъ фонарей и втулками быстро обращавшихся колесъ.

XIX

Гриша и не замѣтилъ, какъ дошелъ до своей городской квартиры: такъ поглощенъ онъ былъ по пути къ ней одолѣвавшими его ощущеніями самаго разнорѣчиваго свойства. Внутри его было въ то же время и смутно, и бурно, и какая-то истома, будто послѣ усиленной мозговой работы. Онъ имѣлъ какъ бы полное основаніе быть довольнымъ собою, своею "неподатливостью", своею "твердостью противъ искушенія". Но онъ мучился уже тѣмъ, что было это искушеніе, что онъ долженъ былъ бороться противъ него и что борьба эта, сознавалъ онъ, была для него не легка. "Другому бы это было. только смѣшно", говорилъ онъ себѣ,- "а я страдалъ, страдалъ все время; этотъ голосъ со своимъ какимъ-то мѣдно-звенящимъ отливомъ, эти аквамариновые глаза, холоднымъ лучомъ своимъ проникающіе до самой глубины души твоей, они волновали меня, какъ и прежде, своею непонятною, проклятою властью. Я не далъ себя побороть ей, но еще одна такая бѣда, и я…" Онъ не договаривалъ и болѣзненно сжималъ брови и стискивалъ зубы. Какъ всѣ слабые люди, онъ сознавалъ свою слабость и мучился ею даже въ тѣхъ случаяхъ, когда, какъ теперь, выходилъ повидимому торжествующимъ изъ испытанія. Но онъ не признавалъ себя торжествующимъ, такъ какъ коварныя рѣчи, противъ которыхъ протестовалъ онъ сейчасъ, успѣли тѣмъ не менѣе, — онъ это чувствовалъ, — влить не мало своего остраго яда ему въ душу. Онѣ подняли въ немъ опять не разъ смущавщія его мысли о "подчиненномъ", о подначальномъ положеніи своемъ по отношенію къ семьѣ Троекуровыхъ. И самолюбіе его опять начинало возмущаться противъ этой подначальности, и опять начинало его мучить сознаніе того устричнаго образа жизни "на деревенскихъ пажитяхъ", которымъ "прожилъ онъ цѣлыя тридцать пять лѣтъ, не видавъ еще себя никогда на полной своей волюшкѣ", такъ какъ и самыя нечастыя поѣздки его въ Москву или Петербургъ имѣли всегда характеръ дѣловой, почти обязательный, а не вызывались просто, "какъ у всѣхъ", желаніемъ развлеченія, свободнаго пользованія жизнью… И при этомъ безсознательно, помимо его воли, проносился въ его воображеніи рой соблазнительныхъ образовъ, какъ бы вызванныхъ однимъ видомъ этой женщины, дышащей опаснымъ, но проницающимъ обаяніемъ той иной, невѣдомой ему области жизни, и ему казалось порой, что ему не совладать никогда противъ этого "навожденія" ея лукавства, ея прелести…

Придя къ себѣ, онъ велѣлъ сейчасъ же закладывать, сѣлъ въ тарантасъ и поѣхалъ во Всесвятское.

Верстахъ въ двухъ отъ усадьбы нагнала его повернувшая съ проселка четверка подобранныхъ рысаковъ и коляска, въ которой сидѣла Александра Павловна Троекурова.

Увидавъ его, она крикнула кучеру своему остановиться и подозвала знакомъ молодаго человѣка къ себѣ.

Онъ поспѣшилъ выпрыгнуть изъ экипажа и подбѣжалъ къ ней.

— Садитесь со мною, Гриша, одной такъ скучно ѣхать, засмѣялась она.

— Откуда это вы? спросилъ онъ, повинуясь.

— Изъ Сицкаго, визитъ ѣздила отдавать, вмѣстѣ съ Настенькой Буйносовой; она собирается въ Москву и хотѣла проститься съ сестрой. Но мы ея не застали, чему я au fond была очень рада, весело подмигнула Александра Павловна:- она уѣхала въ городъ, сказалъ мнѣ ея мужъ. Вы не видѣли ея тамъ?

Гриша никакъ не ожидалъ этого вопроса:

— Н-нѣтъ, какъ-то совершенно безвольно отвѣтилъ онъ…

"Зачѣмъ, зачѣмъ я вру!" молвилъ онъ тутъ же внутренно, готовый взять сейчасъ же свое слово назадъ, сказать, что онъ обмолвился, что онъ не только ее видѣлъ, а даже… Но какъ же это сказать, объяснить, почему, выдержать, пока онъ будетъ это объяснять, пристальный взглядъ этихъ большихъ, честныхъ и печальныхъ, — "непремѣнно ужь будутъ печальны", предвидѣлъ онъ, — "глазъ Машиной матери"… "И Маша въ этомъ случаѣ сейчасъ же узнаетъ и ей придется объяснять опять…"

— А Настасья Дмитріевна тамъ осталась? поспѣшилъ онъ спросить вмѣсто объясненія.

— Тамъ, да; beau frère упросилъ ее остаться у нихъ дня два… Онъ ее гораздо болѣе любитъ, чѣмъ родная сестра… C'est un très brave homme этотъ Сусальцевъ, а она…

И Александра Павловна, не договоривъ, съ укорительнымъ какъ бы выраженіемъ закачала головой.

— Я ей отдала визитъ, сказала она чрезъ мигъ, — и, надѣюсь, этимъ между нами кончится. Общаго между нами вѣдь очень мало, не правда-ли, Гриша?.. Вы хоть и были въ нее влюблены, засмѣялась она съ добродушнымъ лукавствомъ, — но вѣдь и вы съ этимъ согласитесь?

Гриша подумалъ, что звукъ его голоса выдастъ не улегшееся еще внутри его смятеніе; онъ вмѣсто отвѣта наклонился къ рукѣ милой женщины и поднесъ ее къ губамъ.

Александра Павловна ошиблась, впрочемъ, разсчитывая на то, что послѣ ея визита въ Сицкое между блестящею его хозяйкой и обитателями Всесвятскаго ""все будетъ кончено". Ровно черезъ двое сутокъ послѣ этого ея визита знакомый намъ портшезъ и соловые пони остановились у крыльца, на которомъ Маша съ нѣкотораго времени приняла привычку усаживаться съ какою-нибудь ручною работой, рядомъ съ приходившею туда же Анфисой Дмитріевной Ѳирсовой, въ извѣстные часы дня; именно тѣ, когда исправляющій должность предводителя депутатъ дворянства возвращался, покончивъ свои занятія въ городѣ, домой; тутъ обыкновенно съ первой минуты, когда онъ выскакивалъ изъ тарантаса, и почти вплоть до самаго обѣда велись у нея съ нимъ безконечные, живые, веселые разговоры.

И теперь на шумъ колесъ экипажа, не виднаго еще ей за кустами большаго сквера, расположеннаго посреди двора, она быстро оторвала глаза отъ работы и направила ихъ въ лихорадочномъ ожиданіи въ сторону, откуда долженъ былъ появиться онъ.

Вѣки ея тутъ же дрогнули подъ ощущеніемъ недочета и досады, которое она не могла скрыть.

Она увидала въ этомъ подъѣзжавшемъ щегольскомъ экипажѣ, рядомъ съ Настасьей Дмитріевной Буйносовой, сестру ея, женщину, "противнѣе которой ничего для нея не было въ мірѣ".

А та, завидѣвъ ее въ свою очередь, закивала ей еще издалека съ очаровательнѣйшею изъ своихъ улыбокъ.

— Bonjour, très mademoiselle, je vous ramène ma soeur, говорила она, подъѣзжая подъ самое крыльцо: — она у васъ чувствуетъ себя гораздо счастливѣе, чѣмъ въ Сицкомъ, и я не въ силахъ была удержать ее дольше. Je vous la rends….

Маша, отвѣтивъ на это холоднымъ поклономъ, сбѣжала со ступенекъ къ выходившей изъ портшеза Настасьѣ Дмитріевнѣ.

Онѣ нѣжно обнялись подъ прищуреннымъ на нихъ, "недоброжелательнымъ и насмѣшливымъ", чуяла Маша, взглядомъ Сусальцевой. Она все такъ же сидѣла на своемъ мѣстѣ съ возжами и бичемъ въ рукахъ, видимо не намѣреваясь выходить изъ экипажа, или, что, быть можетъ, было вѣрнѣе, ожидая, чтобы молодая хозяйка пригласила ее "войти въ домъ".

Маша, со своей стороны, знала, что это была ея "прямая обязанность" и что отъ матери "ей будетъ непремѣнно замѣчаніе за то, что она этого не сдѣлала", — но нѣтъ, это было "просто сверхъ ея силъ!"

— Ты когда же думаешь рѣшительно въ Москву? спросила сестру красивая барыня, — я бы могла пріѣхать, проводить тебя на желѣзную дорогу.

— Ахъ, нѣтъ, пожалуйста, живо возразила Ларина, — ты вдругъ пріѣдешь, а меня нѣтъ; я еще сама навѣрно не могу сказать!..

— Какъ знаешь, равнодушно уронила та. — Желаю тебѣ всякаго успѣха!.. Madame Ѳирсовъ, здравствуйте! милостиво кивнула она, только теперь будто замѣтивъ скромную докторшу, бывшую у нея посаженою матерью.

Та молча поклонилась ей съ высоты крыльца.

Сусальцева натянула возжи, какъ бы собираясь сейчасъ уѣзжать, но вдругъ словно вспомнила:

— Григорій Павлычъ Юшковъ здѣсь или въ городѣ? спросила она, глядя чрезъ головы дамъ на вышедшаго изъ передней на шумъ экипажа слугу.

Но за него поспѣшно, съ загорѣвшимися глазами, отвѣтила Маша:

— Онъ въ городѣ… А вамъ нужно его видѣть?

— Да, небрежно выговорила Антонина Дмитріевна, — въ тотъ разъ, когда мы ѣздили съ нимъ, я не успѣла все ему сказать…

"Вы ѣздили съ нимъ, когда, зачѣмъ?" чуть не крикнула Маша, — у нея помутилось въ глазахъ, но она удержалась всѣмъ напряженіемъ воли, всею проснувшеюся мгновенно въ душѣ ея гордостью. Она даже нашла силу усмѣхнуться и проговорить, насколько была въ состояніи, равнодушнымъ тономъ:

— Я ему скажу, что вамъ нужно его видѣть; онъ вѣроятно поспѣшитъ сдѣлать все, что вамъ угодно.

— Merci, vous êtes charmante! очаровательно улыбнулась ей еще разъ Сусальцева:- передайте ему пожалуйста, потому что сегодня я въ городѣ не буду, не увижу его.

Она тронула лошадокъ своихъ и укатила, между тѣмъ какъ Ларина направлялась къ павильйону въ саду, гдѣ жила она во Всесвятскомъ.

— Машенька, что съ вами! вскликнула испуганно Анфиса Дмитріевна, оставшись на крыльцѣ вдвоемъ съ дѣвушкой и вглядываясь въ ея поблѣднѣвшее какъ холстъ лицо.

— Вы слышали? онъ съ нею куда-то ѣздилъ… И ничего не сказалъ, пропустила Маша сквозь нервно стиснутые зубы.

— Такъ вѣдь и вретъ, можетъ быть, ничего ей не стоитъ, старалась успокоить ее Ѳирсова.

— Нѣтъ, погодите… Это было въ четвергъ, когда мама ѣздила къ ней съ визитомъ въ Сицкое; ей тамъ сказали, что она уѣхала въ городъ… Я сейчасъ узнаю!

Она вскинулась съ мѣста, какъ спугнутая съ вѣтки птица, и побѣжала въ покой матери.

Александра Павловна сидѣла за письменнымъ столомъ и своимъ длиннымъ и крупнымъ англійскимъ почеркомъ писала въ Москву пріятельницѣ своей, Лизаветѣ Ивановнѣ Срѣтенской, съ которою состояла въ вѣчной перепискѣ по разнымъ дѣламъ благотворенія, на что сердобольная маленькая особа постоянно выпрашивала у нея денегъ. Предъ нею лежало нѣсколько крупныхъ, только что вытребованныхъ ею изъ конторы ассигнацій, имѣвшихъ сопровождать письмо; но, заслышавъ шумъ дочернихъ шаговъ, она торопливо подсунула ихъ подъ бюваръ (никто и никогда, по ея правиламъ, не долженъ былъ знать, кому и какъ она помогаетъ).

— Мама, вскрикнула съ-оника Маша, влетая къ ней въ кабинетъ, — два дня тому назадъ, въ четвергъ, когда ты возвращалась отъ этой… отъ Сусальцевыхъ, ты съѣхалась съ Григоріемъ Павловичемъ, какъ бы невольно подчеркнула она это необычайное ей обозначеніе Юшкова именемъ его и отчествомъ, — онъ ѣхалъ изъ города, и ты пересадила его къ себѣ въ коляску и привезла?

— Да, конечно, отвѣтила Троекурова, глядя на дочь во всѣ глаза.

— Онъ не говорилъ тебѣ, что видѣлся тамъ съ этою госпожей, и что они даже ѣздили куда-то вмѣстѣ?

У Александры Павловны отъ тревожнаго изумленія даже вспыхнула краска на лицѣ:

— Нѣтъ, Маша, не говорилъ… Я даже, помню, спросила его, не встрѣтился-ли онъ съ нею въ городѣ, потому что мнѣ въ Сицкомъ сказали, что она туда уѣхала, и онъ отвѣчалъ, что нѣтъ.

— Значитъ, онъ солгалъ… Солгалъ! съ какимъ-то неодолимымъ выраженіемъ омерзѣнія выговорила дѣвушка и опустилась разомъ, будто подкошенная, на кресло противъ матери.

— Другъ мой, что это ты, почемъ ты знаешь! пролепетала та, стараясь сохранить все свое хладнокровіе и все сильнѣе волнуясь между тѣмъ.

— Она была здѣсь сейчасъ, Настасью Дмитріевну привезла обратно, и говорила прямо при ней и при Анфисѣ Дмитріевнѣ, что "въ тотъ разъ", въ четвергъ то-есть, непремѣнно, она куда-то съ нимъ ѣздила и не успѣла всего сказать ему, что хотѣла. Такъ нельзя при всѣхъ лгать… Она говорила правду! И даже спросила еще, дома-ли онъ… чтобъ опять съ нимъ куда-нибудь ѣхать, вѣрно! со взрывомъ негодованія домолвила Маша.

Александра Павловна растерянно глядѣла на дочь, не находя ни единаго слова въ отвѣтъ ей, въ утѣшеніе. Прошло нѣсколько минутъ въ какомъ-то оцѣпенѣломъ съ обѣихъ сторонъ молчаніи. Маша недвижнымъ взглядомъ уставилась въ противоположную стѣну, на которой висѣлъ въ большой золотой рамѣ портретъ бабушки ея, Лукояновой, и словно такъ и замерла на немъ.

Но вотъ она внезапно оторвалась отъ него и, обернувшись къ матери чуть-чуть примигивавшими глазами (она ужасно напомнила отца своего въ эту минуту), заговорила совершенно спокойнымъ и ровнымъ голосомъ:

— Вотъ видишь, мама, тутъ, можетъ быть, ничего нѣтъ дурнаго; она, можетъ быть, пригласила его поѣхать съ нею въ лавки, или куда-нибудь, все равно… Но онъ солгалъ, мама, понимаешь ты, солгалъ, и я этого перенести не могу… Ты объяснись съ нимъ, или не объяснись, это какъ знаешь, а я не могу, не могу, я не хочу его видѣть!..

— Маша, какъ же это? вскликнула Александра Павловна:- ты сама говоришь, что тутъ, можетъ быть, ничего нѣтъ дурнаго и какое-нибудь недоразумѣніе вышло, а онъ, можетъ быть, въ рассѣянности отвѣчалъ мнѣ "нѣтъ" вмѣсто "да"… И какъ же это ты сдѣлаешь, чтобы не "видать" его, когда живемъ мы въ одномъ домѣ, и онъ обѣдаетъ съ нами, и все…

— Мама, какъ хочешь, и голосъ Маши зазвучалъ тѣмъ металлическимъ оттѣнкомъ, который еще разъ напомнилъ Троекуровой ея мужа въ тѣ рѣдкія мгновенія, когда не въ силахъ бывалъ онъ сдержать пронимавшаго его возбужденія мысли или чувства, — но я сказала, какъ есть: видѣть это теперь я не могу. Пусти меня уѣхать отсюда!

— Куда это, куда? совсѣмъ перепугалась Александра Павловна.

— Вася давно уже просился у тебя ѣхать въ Саровскую пустынь съ Вячеславомъ Хлодоміровичемъ, и ты обѣщала ему, только все не рѣшаешься спросить папа, боясь, что это ему не понравится. Я сейчасъ къ папа схожу и скажу, что и мнѣ хочется туда и что съ нами поѣдетъ Анфиса Дмитріевна, — она конечно не откажетъ, если я попрошу ее… А не то отпусти меня къ тетушкѣ Бородиной; она тебѣ еще на прошлой недѣлѣ писала, прося, чтобы я пріѣхала погостить на недѣлю. Это даже лучше, потому что папа ее любитъ и къ ней отсюда по желѣзной дорогѣ всего два часа ѣзды.

Но бѣдная мать все еще не въ состояніи была "сообразить", уяснить себѣ, насколько "серьозны" были побужденія, вызывавшія это нежданное рѣшеніе дочери.

— Маша, заговорила она, слегка заикаясь, — въ какое же думаешь ты теперь стать положеніе съ… Гришей?.. Est-ce que tu voudrais rompre avec lui? сама, словно испугавшись своей мысли, досказала она шопотомъ.

— Не знаю, мама, ничего не знаю! пылко возразила дѣвушка, — только мнѣ надо успокоиться, а не то я Богъ знаетъ что сдѣлаю, чувствую!… Папа не нужно объ этомъ говорить, будто спохватилась она тутъ же, — онъ не какъ ты, онъ emportée смотритъ… Сходи къ нему сейчасъ, мамашечка, и скажи просто, что мнѣ очень хочется къ тетушкѣ Бородиной. Поѣздъ отходитъ на *** въ 6 часовъ 5 минутъ, я знаю, а у него сегодня въ городѣ присутствіе, и онъ раньше семи оттуда не вернется. Такъ и прекрасно будетъ: мы съ нимъ не встрѣтимся.

"Пожалуй, такъ лучше: она такая цѣльная, toute d'une pièce, пусть успокоится, а не то и въ самомъ дѣлѣ Богъ знаетъ на первыхъ порахъ, что готова сдѣлать", рѣшила Александра Павловна послѣ видимаго долгаго колебанія, и закрыла свой бюваръ съ начатымъ письмомъ.

— Хорошо, сказала она, — я пойду къ твоему отцу. А ты пойди сюда, tête folle, я тебя поцѣлую.

Маша прыгнула съ мѣста, перебѣжала мимо стола въ матери, пала предъ нею на колѣни и со внезапнымъ рыданіемъ уронила ей голову на грудь.

Слезы ручьемъ брызнули на это въ отвѣтъ и у Александры Павловны. Она стремительно захватила обѣими руками эту бѣлокурую головку, прижимая ее въ себѣ и цѣлуя эти заплаканные глаза.

— Ну полно, Машутка, полно, сумасшедшая, шептала она, — все объяснится, все хорошо будетъ: грѣхъ такъ отчаиваться… и стыдъ, Маша.

Маша не даромъ была дочь своего отца: она вся какъ-то разомъ собралась, пришла въ себя; по свѣжимъ губамъ ея скользнула улыбка:

— Правда твоя, мамашенька, грѣшно и стыдно; вотъ я и тебя, мою святую, довела до слезъ…

Она вырвала платокъ изъ рукъ матери и стала въ свою очередь отирать имъ глаза ей и страстно цѣловать ихъ:

— Дай я благословлю тебя, голубка моя мамаша, чтобы тебѣ легче итти было предъ грознаго судію, уже смѣялась она, насилуя себя на веселость, — а я тебя тутъ подожду… И въ твои секреты заглядывать не буду, добавила она, кивнувъ на бюваръ.

Александра Павловна невольно усмѣхнулась, покачала въ видѣ шутливаго упрека головой и отправилась на половину мужа.

Онъ сидѣлъ въ библіотекѣ и читалъ, низко, по обыкновенію, склонившись надъ книгой, со слегка прищуренными глазами.

Онъ поднялъ ихъ на входившую жену и тотчасъ же замѣтилъ, какъ ни старалась казаться она спокойною, слѣды только-что испытаннаго ею волненія…

— Что такое? вырвалось у него съ невольною тревогой. Она торопливо усмѣхнулась:

— Ничего, Борисъ, рѣшительно ничего… Отчего ты думаешь?

— Мнѣ показалось, что ты…

— Тебѣ "показалось", именно, ничего нѣтъ… Я хотѣла тебѣ только сказать, что la cousine Borodine очень просила отпустить съ ней Машу погостить на нѣсколько дней…

— Да, знаю; ты мнѣ, кажется, еще на прошлой недѣлѣ говорила?

— Да… и Машѣ очень хочется къ ней ѣхать, не совсѣмъ твердымъ голосомъ произнесла Александра Павловна.

Онъ внимательно глянулъ ей въ лицо:

— Давно-ли это? Она тогда говорила, что ей "незачѣмъ къ чужимъ, когда и дома хорошо".

Она слегка покраснѣла и отвѣтила съ видомъ беззаботности, плохо ей удававшейся:

— Caprice de jeune fille, ты знаешь…

— Этого до сихъ поръ въ ней не было замѣтно, возразилъ онъ какъ бы про себя, задумался и чрезъ мигъ спроилъ опять:- когда же хочетъ она ѣхать?

— Сегодня же, Борисъ; поѣздъ изъ города отходитъ въ 6 часовъ 5 минутъ, — она пріѣдетъ къ Бородинымъ какъ разъ къ вечернему чаю… Анфиса Дмитріевна отвезетъ ее и вернется съ ночнымъ поѣздомъ.

— Когда же она объявила тебѣ о своемъ желаніи ѣхать?

— Сейчасъ вотъ приходила ко мнѣ.

Брови Троекурова сжались; онъ задумался опять, взглядывая отъ времени до времени на жену, какъ бы вызывая ее этимъ нѣмымъ вопросомъ на дальнѣйшее объясненіе. Но Александра Павловна молчала, и только краска, то сбѣгая, то покрывая опять ея щеки, свидѣтельствовала о томъ волненіи, которое снова охватывало ее всю.

— Это не спроста, не изъ "каприза", проговорилъ наконецъ Борисъ Васильевичъ, — но я не спрашиваю, живо примолвилъ онъ, останавливая движеніемъ руки чаемый имъ отвѣтъ жены, — если ты не находишь нужнымъ сказать мнѣ, мнѣ и знать не нужно.

— Борисъ, милый, воскликнула встревоженно она, — повѣрь, что если бы было что-нибудь важное…

Онъ остановилъ ее еще разъ:

— Развѣ я этого не знаю, другъ ой! онъ протянулъ ей руку и нѣжно пожалъ ей захолодѣвшіе пальцы:- ты должна помнить, что я всегда и во всемъ вѣрю болѣе инстинктамъ твоего сердца, чѣмъ самымъ мудрымъ соображеніямъ… Да и дочери твоей инстинкту вѣрю, добавилъ онъ какъ-то особенно вѣско, — скажи ей, чтобъ она ѣхала съ Богомъ, коли разсудила, что ей такъ надо.

Онъ усмѣхнулся и прибавилъ:

— И даже можетъ не приходить прощаться со мною, если думаетъ, что почему-нибудь ей будетъ при этомъ неловко.

Александра Павловна охватила его шею рукой и нѣжно прижалась губами въ его лбу:

— Лучше тебя человѣка нѣтъ на свѣтѣ, Борисъ!

XX

Гриша вернулся во Всесвятское часу въ восьмомъ — онъ пообѣдалъ въ городѣ,- и прошелъ прямо къ отцу: состояніе его здоровья съ нѣкоторыхъ поръ, какъ замѣчалъ Гриша, заставляло задумываться Николая Ивановича Ѳирсова. Онъ засталъ у него толстяка-доктора, видимо старавшагося разсѣять больнаго какими-то смѣхотворными разсказами отъ чего-то (сынъ это сейчасъ же прочелъ на лицѣ отца), явно тревожившаго старика.

Объясненіе этого чего-то не замедлило:

— А ты знаешь, едва вошелъ онъ въ комнату, обратился къ нему Павелъ Григорьичъ, — "райская-то птичка наша", какъ называлъ ее покойный Василій…

— Марья Борисовна! вскликнулъ съ какимъ-то внезапнымъ предчувствіемъ "несчастія" Гриша.

— Да.

— Что же… она…? не былъ въ силахъ договорить онъ.

— Улетѣла.

— Какъ улетѣла?..

Докторъ насилованно (Гриша это чутьемъ почуялъ,) расхохотался:

— Какъ взлетаютъ вообще пернатыя — взмахнутъ крыльями и прр…! Пристала къ Александрѣ Павловнѣ графиня Бородина: пришли да пришли твою красавицу погостить ко мнѣ. Той и не хотѣлось, и откладывала… а тутъ вдругъ рѣшилась, какъ это у нихъ всегда бываетъ, — возьму-молъ и поѣду. И поѣхала съ женой моею на нѣсколько дней. Очень просто.

— Нѣтъ, недовѣрчиво закачалъ головой старый морякъ, пытливо и съ новою тревогой вглядываясь изподлобья въ лицо сына, — не такъ просто, какъ вы говорите. Прибѣжала она ко мнѣ проститься, и пяти минутъ посидѣть не хотѣла. "Спѣшу", говоритъ, "ѣхать надо", разцѣловала въ обѣ щеки, и вонъ! Только лицо ея темнѣе тучи и сдерживается, вижу, насилу, чтобы не расплакаться… Вышло у тебя что-нибудь съ нею, суровымъ тономъ вырвалось у него вдругъ.

— Что же могло выйти, батюшка? трепетно возразилъ Гриша:- мы у васъ всѣ вмѣстѣ вечеромъ сидѣли, и вы видѣли сами, какъ она была весела и, по обыкновенію… дружелюбна со мною. А сегодня я уѣхалъ въ городъ до завтрака и не видѣлъ ея.

— Не знаю, протянулъ неопредѣленно старикъ и опустилъ голову опять. — Ну, а ты что же такъ поздно вернулся сегодня, спросилъ онъ чрезъ мигъ, стараясь видимо отвлечься отъ волновавшихъ его мыслей, — особенное что-нибудь было, новое?

— Н-нѣтъ, ничего особеннаго, пролепеталъ Гриша, насколько могъ твердо.

"Особенное" и "новое" было, напротивъ, имъ получено въ этотъ день, а именно — офиціальное, письмо на его имя отъ губернскаго предводителя, съ предложеніемъ созвать экстраординарное собраніе ***скаго дворянства для выбора преемника выбывшему изъ должности Павлу Григорьевичу (новый, очевидно, враждебный ему губернаторъ не терялъ времени, какъ могъ изъ этого убѣдиться Гриша). Но сообщить объ этомъ отцу въ эту минуту онъ не почелъ возможнымъ: это значило бы еще болѣе растревожить старика. "Переговорю лучше прежде съ Борисомъ Васильевичемъ", рѣшилъ онъ внутренно… Его къ тому же разбирало самое мучительное волненіе, хотѣлось скорѣе разузнать, что могло дѣйствительно побудить Машу къ этому ея внезапному, "невѣроятному" отъѣзду "безъ слова объясненія, безъ намека на него. Она еще вчера рѣшительно не хотѣла ѣхать", вспоминалъ онъ, — "и вдругъ"…

Глаза его безпокойно перебѣгали отъ отца къ доктору. "Онъ все знаетъ, Николай Ивановичъ", чуялъ онъ — "и скрываетъ, и нарочно отворачиваетъ глаза отъ меня. Что же случилось, Господи!.. Неужели"… И сердце его нестерпимо забилось теперь въ груди: о прогулкѣ его съ Сусальцевой, сказалось ему совершенно ясно, тѣмъ или другимъ путемъ дошло до нея…

— Я еще никого изъ нашихъ не видалъ сегодня, сказалъ онъ громко съ притворнымъ равнодушіемъ и въ то же время стараясь еще разъ уловить видимо избѣгавшій его взгляда взглядъ доктора.

— Ступай, ступай, поспѣшно промолвилъ Павелъ Григорьевичъ, — да скажи, если спросятъ, что я ихъ опять жду чай пить ко мнѣ сегодня.

— А я вамъ не совѣтую, воскликнулъ на это Ѳирсовъ, — вы нынче утомлены, спать вамъ лечь раньше слѣдуетъ.

— Ну, тамъ увидимъ! Сами вы сегодня соломенный вдовецъ, останетесь у меня чаевать; тамъ, коли что, скажете въ свое время, а я пока чувствую себя ничего.

Гриша поцѣловалъ руку отца и вышелъ со спокойнымъ видомъ изъ комнаты. Но съ лѣстницы слетѣлъ онъ со стремительностью двадцатилѣтняго юноши.

Онъ быстро пошелъ чрезъ садъ по направленію покоевъ Бориса Васильевича.

Въ большой аллеѣ кинулся ему въ глаза обликъ Лариной, въ свѣтломъ лѣтнемъ платьѣ, сидѣвшей на скамьѣ съ книгой въ рукѣ.

— Настасья Дмитріевна! проговорилъ онъ, невольно останавливаясь.

— Ахъ, это вы, Григорій Павлычъ, произнесла она въ свою очередь съ необычайною ей живостью:- вы только-что вернулись?

— Да, сказалъ онъ, подходя, — только-что…

— И знаете?..

Голосъ ея чуть-чуть дрогнулъ.

— Объ отъѣздѣ Марьи Борисовны? необинуясь договорилъ онъ за нее:- знаю… Что побудило ее къ этому, скажите ради Бога, если это вамъ извѣстно! вскрикнулъ онъ неудержимо.

Она медленно повела головой внизъ.

— Да, и могу вамъ сказать, потому что, полагаю, это вамъ нужно знать, медленно выговорила она. — Садитесь сюда, Григорій Павлычъ!

И она кивнула на мѣсто подлѣ себя на скамьѣ.

Онъ повиновался.

Въ первый еще разъ съ тѣхъ поръ, какъ гостила она во Всесвятскомъ, очутились они наединѣ. Они до этой минуты словно по какому-то нѣмому соглашенію избѣгали другъ друга. Въ присутствіи ея Гриша чувствовалъ какую-то странную неловкость, которую и онъ едва былъ въ силахъ скрывать, и на первыхъ же порахъ подмѣтили все видѣвшіе глаза Маши, не разъ подсмѣивавшейся надъ нимъ по этому поводу. "Не похожа на старшую сестрицу, такъ и не имѣетъ счастья вамъ нравиться", говорила она ему… Что сказывалось въ сердцѣ Лариной при видѣ человѣка, перваго, "единственнаго", о которомъ въ мучительные дни многострадальной жизни своей въ Юрьевѣ думала она съ размягченнымъ, полнымъ невѣдомой ей до тѣхъ поръ сладостной тревоги чувствомъ, мы не знаемъ. Но дни эти были уже далеки, и ничего не хотѣла теперь болѣе любитъ Настасья Дмитріевна, ничего, кромѣ своего искусства… Ничто и въ настоящую минуту не говорило въ ней, кромѣ горячаго желанія "помочь" ему, "помирить" съ нею, — съ этимъ "прелестнымъ молодымъ созданіемъ", къ которому влеклась она какимъ-то двойнымъ чувствомъ сердечнаго сочувствія и артистическаго восхищенія.

— Сестра была здѣсь сегодня, начала она прямо.

— Сестра ваша! повторилъ, замирая, Гриша.

— Да… и спрашивала про васъ, говоря, что не успѣла сказать вамъ все, что хотѣла, когда вы — она не сказала, когда именно, — ѣздили куда-то вмѣстѣ, и что ей надобно поэтому опять васъ видѣть…

— При Марьѣ Борисовнѣ говорила? съ судорожною поспѣшностью спросилъ онъ.

— Она ее именно просила передать вамъ.

Онъ схватился за голову:

— Что же сказала на это… Маша?..

— Что она исполнитъ ея порученіе.

— А потомъ?..

— Я тутъ ушла къ себѣ переодѣться послѣ дороги, а затѣмъ зашла къ Александрѣ Павловцѣ и узнала отъ нея, что Марья Борисовна сегодня же ѣдетъ къ теткѣ…

— Какъ же, какъ же говорила она вамъ объ этомъ? спрашивалъ онъ самъ не свой: — не говорила, не намекала ни на что?

— Я не могла не замѣтить, что на душѣ у нея было не хорошо, и мнѣ тутъ же пришло въ голову, что этотъ внезапный отъѣздъ имѣлъ причиной то, что сказала сестра. Но сама Александра Павловна ни словомъ не намекнула на это, а я конечно не рѣшилась спросить.

— А Маша?.. Марья Борисовна что? Видѣли вы ее предъ отъѣздомъ?

— Она забѣгала ко мнѣ проститься, извинялась, милая, за "неучтивость", говоря, что "должна, непремѣнно должна уѣхать".

— И не объяснила, почему?..

— Объяснила, Григорій Павлычъ, отвѣтила не сейчасъ Ларина и вздохнула:- я спросила ее, отчего же такъ внезапно, такъ неожиданно рѣшилась она на этотъ отъѣздъ. "Спросите вашу сестрицу", отвѣтила она и тутъ же убѣжала стремглавъ, видимо не желая ни слова сказать больше.

— Ахъ, эта ваша "сестрица"! вырвалось у Гриши стономъ.

Онъ схватилъ обѣ ея руки, сжавъ до боли.

— Такъ слушайте же, слушайте, что она со мной сдѣлала; я считаю себя въ полномъ правѣ разсказать это вамъ!

Онъ передалъ ей спѣшно, горячо, стараясь не забыть ни малѣйшей подробности и постоянно путаясь въ словахъ отъ волненія, весь эпизодъ "нежданной, негаданной" прогулки своей съ Антониной Дмитріевной, этой "проклятой прогулки", говорилъ онъ, безсильный уже умѣрять свои выраженія.

Ларина слушала его глубоко внимательно и печально; горькая улыбка поводила то-и-дѣло углы ея сжатыхъ губъ. Она "узнавала сестру" въ этомъ холодномъ, въ этомъ лукавомъ прельщеніи…

— Да, протянула она, когда онъ кончилъ, — Тоня не перемѣнилась, она все та же, безсердечная, безпощадная… Берегитесь ея, Григорій Павлычъ, вырвалось у Настасьи Дмитріевны какимъ-то глухимъ взрывомъ, — она сама несчастна въ душѣ и не переноситъ счастья другихъ… Я понимаю теперь, она нарочно захотѣла сама отвезти меня сегодня сюда, чтобъ имѣть случай сказать Марьѣ Борисовнѣ то, что сказала, зная, что встревожитъ этимъ пылкое молодое сердце.

— Вѣдь это просто изъ одного желанія зла, безо всякаго сколько-нибудь уважительнаго побужденія! вскликнулъ Гриша.

Ларина покачала головой.

— Не совсѣмъ такъ! Уязвить, нанести сердечную рану она намѣрена была, это само собою; но при этомъ, повѣрьте, и сама она страдаетъ. Любить она едва-ли кого въ состояніи, но едва-ли кѣмъ, я убѣждена, дорожитъ она въ эту минуту болѣе, чѣмъ вами, потому именно, что вы ушли изъ-подъ ея власти и отдали сердце другой.

— Она въ этомъ сомнѣвается, сказалъ онъ съ горечью, — она прямо говоритъ, что послѣ ея нельзя полюбить другую.

— И говоритъ это, вполнѣ въ этомъ увѣренная, я знаю, и въ то же время терзается не то ревностью, не то досадой душа ея — темный лабиринтъ, изъ котораго сама она не знаетъ, какъ выйти на свѣтъ солнечный… Берегитесь ея, Григорій Павлычъ! горячо произнесла Ларина.

— Я надѣюсь никогда болѣе не имѣть случая встрѣтиться съ нею! чуть не закричалъ въ возбужденіи своемъ Гриша, — она поступила со мною, какъ злѣйшій врагъ, предательски постыдно… но это должно разъясниться для всѣхъ, для Маши, и вы, именно вы можете это сдѣлать. Она, Марья Борисовна, полюбила васъ, Настасья Дмитріевна, я знаю, и очень уважаетъ; она повѣритъ вамъ, если вы ей напишете все, какъ я вамъ разсказалъ, и узнаетъ, почему въ первую минуту я ничего не сказалъ объ этой прогулкѣ Александрѣ Павловнѣ, не придавая этому значенія и смущаясь въ то же время… ну да, смущаясь передавать объ этой попыткѣ сестры вашей… искусить меня что-ли… не знаю ужь право, какъ сказать, но вы понимаете меня, надѣюсь?

Она слабо усмѣхнулась.

— Понимаю, Григорій Павлычъ, и объясню Марьѣ Борисовнѣ, какъ съумѣю. Я напишу ей сегодня же, чтобъ она завтра утромъ получила письмо.

— Спасибо вамъ отъ души!

Онъ встряхнулъ ей руку крѣпкимъ дружескимъ пожатіемъ и поднялся съ мѣста.

— Я еще никого не видѣлъ сегодня; иду къ Борису Васильевичу… ни онъ, ни Александра Павловна, это напередъ можно сказать, ни словомъ, ни взглядомъ не намекнутъ мнѣ обо всемъ этомъ; я со своей стороны никакого объясненія вызывать не стану, надѣясь на благотворную силу вашего письма, договорилъ Гриша съ умоляющимъ оттѣнкомъ въ голосѣ,- которое избавитъ меня, надо полагать, отъ тяжелаго… и глупаго положенія какого-то подсудимаго на скамьѣ обвиняемыхъ.

— Я сейчасъ же пойду писать, отвѣтила она ему на это, подымаясь съ мѣста въ свою очередь.

У Бориса Васильевича Гриша засталъ бывшаго исправника Ипатьева, гостившаго уже третьи сутки во Всесвятскомъ и поступавшаго, по предложенію Троекурова, главноуправляющимъ его малорусскими имѣніями. Они были заняты разсмотрѣніемъ всевозможныхъ документовъ по этимъ имѣніямъ, которые хозяинъ вынималъ одинъ за другимъ изъ особаго большаго портфеля и, окинувъ ихъ взглядомъ, передавалъ затѣмъ Ипатьеву, дѣлавшему по нимъ какія-то отмѣтки въ своемъ бумажникѣ.

— Вы заняты? сказалъ Юшковъ, входя и раскланиваясь.

— Сейчасъ кончаемъ… Вы не мѣшаете, Гриша, и знакомы со всѣмъ этимъ, примолвилъ Троекуровъ (молодой человѣкъ дѣйствительно былъ досконально знакомъ со всѣми дѣлами Бориса Васильевича и ревизовалъ даже раза два на мѣстѣ, по его порученію, управляющихъ этими его имѣніями въ Малороссіи).

Гриша присѣлъ. Борисъ Васильевичъ передалъ послѣдній документъ изъ лежавшихъ въ портфелѣ Ипатьеву и обернулся къ нему:

— Засидѣлись сегодня въ городѣ! произнесъ онъ своимъ обычнымъ спокойнымъ тономъ, но въ которомъ Гришѣ, въ его душевной тревогѣ, почуялось будто что-то холодно насмѣшливое.

— Бумагу получилъ отъ губернскаго предводителя, поспѣшилъ онъ отвѣтить, — съ предложеніемъ созвать дворянство для новыхъ выборовъ на мѣсто батюшки.

— А, успѣли ужь!

Ипатьевъ записалъ въ бумажникъ нумеръ переданнаго ему документа и поднялъ голову:

— Объ этомъ самомъ, должно быть, и писалось господиномъ губернаторомъ предводителю въ губернію изъ Лупандинской усадьбы, когда онъ тамъ былъ. Въ пакетѣ съ бумагами, доставленномъ мнѣ оттуда отъ него, было и это письмо для отправки по почтѣ.

— А тотъ, само собою, поспѣшилъ исполнить желаніе его превосходительства, презрительно уронилъ Троекуровъ.

— И не совсѣмъ законно, замѣтилъ Юшковъ:- по 247 статьѣ тома IX о дворянствѣ, "если кандидатъ уѣзднаго предводителя, имѣющій замѣнять его въ случаѣ отсутствія или болѣзни, не можетъ по той или другой причинѣ исправлять эту должность, то она поручается депутату дворянства, а если и этотъ не можетъ, то въ должность вступаетъ старшій засѣдатель опеки" — до новыхъ выборовъ, разумѣется.

— Да, но въ предъидушей статьѣ, взгляните — и Борисъ Васильевичъ кивнулъ на одну изъ полокъ библіотеки, на которой разставлена была вся многотомная коллекція Свода Законовъ, — сказано, что "когда откроется вакансія уѣзднаго предводителя дворянства, и для замѣщенія ея не будетъ кандидата, или онъ занять ее не можетъ, то она замѣщается во всякомъ случаѣ по выборамъ дворянства, подъ руководствомъ депутата, хотя бы и до общей баллотировки оставалось менѣе года". Назначить новые выборы со стороны губернскаго предводителя совершенно законно, какъ и со стороны губернатора имѣется законное основаніе напомнить ему объ этомъ… Само собою, если бы тутъ не было задней мысли, они оставили бы status quo до общихъ выборовъ въ ноябрѣ, но отступленія отъ закона тутъ нѣтъ никакого.

Гриша снялъ съ полки IX томъ, перечелъ указанную статью и послѣднія, не приведенныя Троекуровымъ, строки ея редакціи:

"При семъ дворянству предоставляется избирать предводителя или только до общихъ выборовъ, или вмѣстѣ съ тѣмъ и на слѣдующее трехлѣтіе".

— Да, въ этомъ весь фортель, сказалъ Ипатьевъ, — имъ требуется скорѣе выбрать своего человѣка, и они, разумѣется, потребуютъ избрать его на трехлѣтіе. Онъ же у нихъ готовъ въ лицѣ этого protégé, губернатора. Въ уѣздѣ большая агитація идетъ въ пользу его.

Троекуровъ молчалъ, медленно проводя рукой по усамъ.

— Что же, какъ-то невольно вскрикнулъ Гриша, — пусть его и выбираютъ, я баллотироваться не стану.

— Это почему же? поднялъ на него холодно вопросительные глаза Борисъ Васильевичъ.

— Что же за охота проѣхаться на вороныхъ!

— А еслибъ и такъ! убудетъ васъ, что-ли, отъ этого?

— Для чего же итти прямо на униженіе, Борисъ Васильевичъ.

— Пасть въ правомъ бою почиталось прежде всегда подвигомъ; не знаю, какъ на это смотрится теперь, у васъ… А впрочемъ какъ знаете.

Бывшій исправникъ заговорилъ снова:

— Для чего имъ такъ и уступать безъ борьбы, Григорій Павлычъ! На то конечно разсчитывать нечего, чтобы вамъ безъ баллотировки поднесли ящикъ съ бѣлыми шарами, но возьмутъ-ли они верхъ, это еще бабушка на-двое сказала. Батюшка вашъ такимъ общимъ уваженіемъ пользовался, что изъ-за одного этого многіе не рѣшатся положить вамъ налѣво; да притомъ и тѣ-то господа не особенно много почтенія къ себѣ внушаютъ. Хоть бы самый этотъ господинъ Свищовъ, который всю эту интригу ведетъ, со своею желѣзною дорогой…

— И таинственною особой въ Петербургѣ, отъ имени которой будто бы работаетъ онъ… Позоръ это все! съ неудержимымъ негодованіемъ вырвалось у Бориса Васильевича.

— Я батюшкѣ ничего еще не говорилъ о предложеніи предводителя, какъ бы робко сказалъ, взглянувъ на него, Гриша, — боялся его встревожить…

— Да, онъ не хорошъ въ эти послѣдніе дни, и брови Бориса Васильевича озабоченно сдвинулись. — Что же вы, распоряженія сдѣлали по этому предложенію? коротко спросилъ онъ чрезъ мигъ.

— Да, сегодня же повѣстки послалъ и прочее. Разговоръ какъ-то разомъ замолкъ.

Гриша чувствовалъ, что ему нужно, "необходимо" коснуться "такъ или иначе" отъѣзда Маши. Это былъ слишкомъ вѣскій фактъ въ интимной жизни Всесвятскаго, и нельзя было "пройти его молчаніемъ". Онъ нѣсколько разъ подымалъ глаза на погрузившагося въ новое молчаніе Бориса Васильевича и снова опускалъ ихъ, поводя въ сторону Ипатьева, сидѣвшаго у стола съ карандашемъ въ рукѣ, которымъ выводилъ на клочкѣ бумаги какія-то цифровыя вычисленія, и наконецъ рѣшился:

— А Марья Борисовна уѣхала? произнесъ онъ, насколько могъ спокойнѣе.

— Да… Къ двоюродной сестрѣ моей Бородиной, объяснилъ "тономъ какого-то офиціальнаго отчета", показалось Гришѣ, отецъ ея.

— И надолго?..

— Не знаю.

Разговоръ опять упалъ, словно отъ собственной тяжести.

— Это такъ неожиданно… пролепеталъ Юшковъ.

— Да.

"Что же еще, что спросить"? мучительно томясь, говорилъ себѣ Гриша.

— Съ Лисьяго Дола, началъ въ эту минуту Ипатьевъ, обращаясь въ новому своему патрону, — по существующей арендной цѣнѣ, полагая даже крайнее по шести рублей съ десятины, меньше 18,000 рублей, по моему разсчету, нельзя получить, и безобидно будетъ для народа, Борисъ Васильевичъ.

— Можно было бы конечно и до половины спустить, возразилъ тотъ, — но вѣдь это значило бы прямо посягнуть на доходы всѣхъ сосѣднихъ землевладѣльцевъ.

— Само собою, ваше превосходительство.

Гриша поднялся съ мѣста и ушелъ въ садъ.

Примечания

1

Впервые печаталась въ "Русскомъ Вѣстникѣ" въ 1, 2, 3, 4, 7, 9 и 11 книжкахъ за 1880 годъ и въ 5, 6, 7, 8, 9, 10 и 11 книжкахъ за 1884 г., и тѣмъ же наборомъ послѣдовательно перепечатывалась и въ началѣ 1885 г. выпущена отдѣльнымъ изданіемъ. Смерть застигла автора, прежде чѣмъ онъ успѣхъ довести "Бездну" до конца. В. В. Крестовскій написалъ къ ней послѣсловіе, впервые напечатанное во 2 книжкѣ "Русскаго Вѣстника" за 1885 годъ.

2

Переломъ, часть IV.

3

Некрасовъ.

4

Pound — фунтъ стерлингъ.

5

Ужасно дико и неестественно. Король Лиръ, актъ III, сцена 3.

6

Переломъ, части III и IV.

7

Онъ усаживается сплошнымъ рядомъ мѣдныхъ или посеребренныхъ пуговицъ.

8

Извѣстная теорія Бакунина.

9

Въ ту пору въ Колоколѣ напечатано было, между прочимъ, презабавное въ напыщенной фразистости своей воззваніе Виктора Гюго "къ русскимъ солдатамъ" (sic!), которымъ "великій поэтъ" приглашалъ ихъ не сражаться противъ Поляковъ, возставшихъ-де во имя общей свободы ихъ родины…

10

Riviera di Genova называется вся полоса моря, омывающая Лигурійскій берегъ, и раздѣляется на Riviera di Ponente (западная рѣка), идущую отъ Порто-Фино (высокой горы, возвышающейся надъ Генуэзскимъ заливомъ со стороны востока) и до самой Ниццы, и на Riviera di Levante, отъ того же Порто-Фино внизъ, къ Спеціи.

11

Гёте. Пѣснь Миньйоны.

12

Переломъ. Часть IV. Глава XII.

13

Одинъ изъ мужественнѣйшихъ сподвижниковъ и любимцевъ короля Генриха IV, происходившій отъ древней италіянской фамиліи Бальби.

14

Отъ Giudo, Жидъ — широчайшій каналъ въ Венеціи, по лѣвому берегу котораго единственно имѣли право селиться и жить Евреи во времена республики.

15

Гондолы, какъ извѣстно, въ силу неизмѣннаго обычая выкрашены всѣ въ черный цвѣтъ; республика строгимъ постановленіемъ не дозволяла иной для нихъ окраски.

16

Къ обоимъ бортамъ гондолъ, у впадинъ, въ которыя устанавливается надъ ними будка, прикрѣплено по одному, служащему повидимому однимъ украшеніемъ, миѳическому, съ загнутымъ крючкомъ вверхъ рысьимъ хвостомъ, конику изъ литой и золоченой бронзы, содержимой всегда гондольерами въ весьма блестящемъ видѣ.

17

Венеціанка, вышедшая замужъ за Петра Лузиньяна, короля Кипрскаго; она по смерти его передала свое королевство во владѣніе Венеціанской республики (1480 года), отъ которой отвоевали его Турки въ 1571 году.

18

Быть можетъ славянскаго происхожденія (тепло), какъ и фамилія знаменитаго "Пелопонезскаго" (Peloponesiacus) Морозини (морозъ). Значительная примѣсь славянской крови въ венеціанской расѣ наглядно даетъ себя знать въ женскихъ портретахъ и типахъ, оставленныхъ намъ великими живописцами Венеціанской школы. Дворецъ Тіеполо принадлежитъ теперь графу Пападополи, происходящему отъ италіянизованной греческой фамиліи.

19

Libro d'oro, въ которой значились всѣ патриціанскія фамиліи Венеціи. Честь быть записаннымъ въ ней почиталась выше всякихъ титуловъ, которыхъ республика не признавала за своими nobili, но которыми довольно щедро награждала сама за службу ей и услуги въ вассальныхъ ей земляхъ. Отсюда графскіе титулы многихъ фамилій греческаго (на Іоническихъ островахъ) и хорватскаго (далматинскаго) происхожденія.

20

Англійскій Бедекеръ, путеводитель по Европѣ.

21

Ella è incommodata, signora? По-италіянски, какъ извѣстно, въ учтивомъ разговорѣ употребляется третье лицо единственнаго числа вмѣсто втораго множественнаго.

22

Флоріани — кафе, а Квадро — кафе-ресторанъ, первый въ Новыхъ, а второй въ Старыхъ Прокураторіяхъ, на площади Святаго Марка, одинъ почти напротивъ другаго.

23

L'Aveugle, А. Шенье, въ переводѣ К. К. Павловой.

24

Возвышенность надъ Люцерномъ.

25

Псевдонимъ дамы, пишущей въ Figaro отчеты о свѣтской жизни.

26

"Ты лесть его вкусилъ, земныхъ боговъ напитокъ". Посланіе къ князю Юсупову.

27

На Гардскомъ озерѣ.

28

На Комскомъ.

29

На Lago-Maggiore.

30

Сокращенное отъ Giovanni, Иванъ.

31

Весьма популярный въ Италіи историческій романъ Массимо д'Азеліо.

32

Бывшій во времена республики заѣзжій домъ, каравансарай Турокъ въ Венеціи, на лѣвомъ берегу Gran Canale, постройка въ романскомъ стилѣ X вѣка, обращенная нынѣ въ музей (называемый museo Correr отъ раlazzo этого имени, въ которомъ онъ помѣщался прежде). Находящійся тамъ между прочимъ портретъ Цезаря Борджіи приписывается Леонардо ди Винчи.

33

Право быть гондольеромъ, въ силу сохранившагося понынѣ стараго закона, прекращается по наступленіи 60-лѣтняго возраста.

34

Centesimo, французское centime, сотая часть лиры, одноцѣнной съ франкомъ.

35

Фетъ. Въ стихотвореніи Ревель.

36

Часовая башня на западной оконечности Старыхъ прокураторій (зданіе, въ которомъ жили высшіе послѣ дожа девять сановниковъ Венеціанской республики, prokuratori, съ ихъ канцеляріями), построенная въ 1496 году надъ широкою и высокою дверью въ формѣ тріумфальной арки. Надъ нею помѣщается большой циферблатъ часовъ съ единою стрѣлкой, не бѣгущей, а перескакивающею съ часа на часъ; каждыя пять минутъ въ особомъ отверстіи появляется новая цифра пробѣгающаго между этими часами времени. На вершинѣ башни, подъ сквознымъ куполомъ, колоколъ съ двумя по бокамъ его бронзовыми фигурами кузнецовъ, "Vulcani", бьющими молотомъ надлежащее число ударовъ каждый часъ, исключая трехъ часовъ пополудни, когда удары эти замедляются на десять минутъ (въ воспоминаніе, какъ объясняютъ гиды, казни Марино Фаліери въ 1354 году, совершенной именно въ этотъ моментъ дня).

37

Италіянскимъ пѣхотинцамъ сапогъ съ голенищами не полагается.

38

Время, господа, Время, Капѵтанъ Фракасса, Вѣстникъ, благополучно прибывшіе изъ Рима.

39

См. Марина изъ Алаго Рога.

40

Подкузьмили надоѣдчика.

41

Поручикъ четырнадцатаго полка.

42

Городокъ на островѣ, отстоящій на полчаса ѣзды на пароходѣ отъ Венеціи, главный центръ производства знаменитаго венеціанскаго стекла.

43

Извѣстный претендентъ на Испанскій престолъ; живетъ почти постоянно въ Венеціи.

44

Извѣстные пираты въ Антильскихъ моряхъ, потомки буканіеровъ острова Сан-Доминго, торговля которыхъ уничтожена была Испанцами. Флибустьеры потомственно мстили этимъ исконнымъ врагамъ своимъ, разоряя ихъ колоніи, грабя и сожигая ихъ торговыя суда, а нерѣдко и самые города (Панаму и др.)

45

Vilhelm Tell.

46

Ассигнаціи въ 1.000 франковъ.

47

Названіе raffinés, или болѣе опредѣлительно, raffinés d'honneur носили во Франціи въ царствованіе Карла IX придворные молодые люди отличавшіеся особливымъ изяществомъ и вкусомъ своихъ костюмовъ, многочисленностью любовныхъ приключеній и количествомъ противниковъ убитыхъ на дуэли. Это были львы той эпохи.

48

Выраженіе Полежаева.

49

Première — первое представленіе. Monsieur Alphonse — названіе комедіи Александра Дюма-сына.

50

Марина изъ Алаго Рога.

51

Добролюбовъ.

52

Mignet, Histoire de Marie Stuart.

53

Лохлевенъ — замокъ въ Шотландіи, изъ котораго бѣжала Марія Стюартъ въ Англію — на новый, нежданный плѣнъ.

54

Зайцевъ.

55

Въ подлинникѣ:

Der Thron von England ist durch einen Bastard

Entweiht, der Britten edelherzig Volk

Durch eine list'ge Gauklerin betrogen. Act. 3 sc. 4.

56

Во Флоренціи.

57

Превосходно, ослѣпительно, какая милая картина.

58

Въ галлереѣ Degli Uffizii находится не менѣе извѣстная нагая Венера того же мастера, писанная съ той же красавицы.

59

Садъ при дворцѣ Pitti.

60

Извѣстный во Флоренціи кабинетъ для чтенія, одинъ изъ богатѣйшихъ въ Европѣ по числу выписываемыхъ имъ повременныхъ изданіи и книгъ на всевозможныхъ языкахъ.

61

Потокъ-богатырь, баллада.

62

Возвышенная часть города по лѣвому берегу Арно.

63

Чѣмъ-то сладострастнымъ.

64

Триста фунтовъ стерлингъ.

65

Одна изъ очаровательныхъ окрестностей Флоренціи. Старинное бенедиктинское аббатство XI вѣка, на склонѣ холма Prato magno, въ густомъ лиственномъ лѣсу; съ высоты его открывается великолѣпная панорама всей долины Арно.

66

Набережная Арно, обычное мѣсто прогулки Флорентинцевъ.

67

* Гр. А. Толстой.

68

Глупость — Божій даръ, но злоупотреблять ею все же не слѣдуетъ.

69

Персонажъ изъ Barbe-bleue Оффенбаха.

70

Четверть вѣка назадъ.

71

Непереводимый каламбуръ: comte, графъ; conte, сказка.

72

Ученикъ или подмалевщикъ въ мастерской художника.

73

Форъ — извѣстный баритонъ французской парижской оперы; Котоньи — тоже баритонъ, хорошо извѣстный Петербургу и Москвѣ.

74

Та порода модниковъ что въ 30-хъ и 40-хъ годахъ обозначалась во Франціи кличкой львовъ, "lions", получила затѣмъ постеленно прозвища "gandins", "petits crevés", "cocodè" и наконецъ "gommeux", подъ каковымъ нынѣ и состоятъ (отъ "gomme" клей).

75

Словно въ новѣйшіе дни замѣнившее въ Парижѣ прежнее "chic".

76

Извѣстный гитаристъ.

77

Цыганскія пополамъ съ русскими слова: "Ту", ты; "мира", моя "матессе", пьяна (на томъ основаніи что береза качается).

78

Битву жизни.

79

Старая водка.

80

Переломъ, ч. I.

81

Извѣстный мебельщикъ въ Петербургѣ.

82

См. Четверть Вѣка Назадъ. Глава II.

83

По-французски, какъ извѣстно, дѣвица и стрекоза называются равно "demoiselle".

84

См. Прологъ, гл. XVI.

85

Тамъ же, гл. VI.

86

Тилипаться, по-малороссійски: мотаться, барахтаться, качаться.

87

Четверть вѣка назадъ. Ч. I.

88

Герцогъ Медина-Силоніа.

89

Премія за добродѣтель, учрежденная еще въ 1782 году филантропомъ, имя котораго она носитъ, и выдаваемая понынѣ ежегодно лицамъ, отличившимся какимъ-нибудь особеннымъ подвигомъ на пользу ближняго.

90

Much ado about nothing.

91

Въ Федрѣ.

Content

БЕЗДНА
ПРАВДИВАЯ ИСТОРІЯ

ПРОЛОГЪ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIІІ

XIX

XX

XXI

XXII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания