Владими Агранович

Позывной «Матрос». Водяной

Отзывы

Сценаристу очень тяжело оценивать бытовую или окопную прозу, сразу хочется крикнуть «автор, стой, вот здесь нужно добавить драматизма, эмоций!» или «не-ет, так не пойдет, зритель (читатель) не поверит, ведь в жизни все намного проще!» Как там учил Станиславский? Но в том-то и дело, что истории Владимира Аграновича — реальны до последней запятой. Поступки, мысли и желания бойцов ополчения с такими простыми позывными — «Матрос», «Водяной»… Ничего намеренно показного и маскулинного, всего лишь шершавая неудобная правда, щепотка юмора и чуточку неуклюжая мужская искренность. Жизнь всегда в чем-то сложнее наших представлений о ней и, конечно, намного эмоциональнее и честнее, чем экранное воплощение чьих-то ночных бдений с сигаретой и кофейным аппаратом. А особенно — жизнь на войне. Зачастую, до обидного короткая.

Сергей Чекмаев, 2024

Говорят, если человек талантлив, то он талантлив во всем. Ну, а если этот талант еще и из Донбасса… Владимир Агранович — яркий, самобытный режиссёр, оператор, сценарист — пробует себя на ниве прозы. На мой взгляд, дончанин, который пропустил через себя все долгие годы воюющего Донбасса, а особенно если эти годы, как через мясорубку, прокрутили его семью, имеет право, как когда-то Эмиль Золя заявить: «Я обвиняю!». Заявить в своих фильмах, книгах, воспоминаниях. И мир обязан хотя бы ознакомиться с этими обвинениями. Книга сильная, пронзительная и, что главное, максимально правдивая и искренняя. Через историю войны одного человека, как сквозь призму, для нас открываются подробности самой страшной войны 21го века. Читайте, знайте и никогда не забывайте, чтобы не повторять.

Александр Кофман, 2024

Постоянно приходится слышать, что у нас толком не происходит осмысления трагедии Донбасса в искусстве. Мол, есть Z-поэзия и на этом, пожалуй, и все. На самом деле это не так. Тема поднимается и в кино, и в литературе, и в музыке. Другое дело, что поднимается она сейчас в лучшем случае языком «лейтенантской прозы», чаще языком плаката. И это совсем не плохо, как кто-то может подумать, это закономерно.

Большое видится на расстоянии, потому замахиваться переосмысление такой трудной, многогранной, неоднозначной темы сложно. Еще не то, что не отболело, не отгремело даже. И не у всякого творца есть моральное право на такое творческое осмысление.

Я в себе такого права не чувствую. У Владимира Аграновича такое право есть. Во-первых, потому что он все это прожил — история под обложкой непридуманная. Во-вторых, потому что с момента этой истории прошел уже не один год. Она относится к тому времени, когда еще не прозвучала с экранов аббревиатура СВО, когда трагедия воюющего Донбасса еще не прописалась в новостях, а большая часть населения «большой России», как называют ее теперь в новых регионах, знать не знала о том, что творится у самого порога, или не хотела знать.

Читайте. Это честно, это больно, это правда. И эта та литература, которая нужна и есть, чтобы не говорили о ее существовании скептики.

Алексей Гравицкий, 2024

Это, конечно же, никакая не проза, а то, что называется «человеческий документ».

О литературе здесь говорить не приходится, зато мы имеем уникальное свидетельство.

Свидетельство это, в сущности, документального толка.

Сын одного из героев «русской весны» все эти 10 лет находился на кромке великих событий. Он в буквальном смысле — рос на войне, возле войны.

Лет, кажется, в 17, он сделал эту запись, маскируя её под повесть, чего, на мой взгляд, не стоило бы делать; но уж — как вышло.

По известным причинам Арсен «Моторола» Павлов никаких мемуаров не оставил; и никто из бойцов и офицеров легендарного батальона «Спарта» тоже ничего, судя по всему, писать о своём житье-бытье не собирается.

Жаль!

Зато у нас есть этот текст: с одной стороны бесхитростный и чуть, по-юношески, пафосный, а с другой — честный.

Тут слышны живые голоса, тут имеются замечательные в своей простоте свидетельства того, как всё было на самом деле.

И это — эхо настоящей легенды. Отблеск складывающегося мифа. Так — было. Ну или примерно так — со скидкой на юношеский, а то и совсем ещё детский взгляд автора.

В любом случае, автору — спасибо: за то, что запомнил, за то, что подсмотрел, услышал, записал.

Захар Прилепин, 2024

Предисловие

История остаётся в памяти народной как текст. В частности и в особенности — как текст художественный. Потому автор, пишущий об исторических событиях, взваливает на себя тяжёлую ношу ответственности за правду, которую он должен донести до современников и потомков. Такую ответственность взял на себя Владимир Агранович, написавший повесть «Позывной „Матрос“», о судьбоносных событиях 2014-го года на Донбассе. И правда в этом тексте представлена во всей своей полноте и с высокой художественностью.

Иные говорят, что для создания значимых произведений нужна солидная временная дистанция. Мол, почти невозможно написать хорошую повесть или роман о той истории, что творится прямо сейчас, это будет «актуальщина», нет ещё объективной оценки и трезвости взгляда, каковые может дать отстранённость на годы и десятилетия. Что ж, может и так. Может быть, о нашей современности кто-то сочинит великий эпос, талантливый и даже гениальный, через десять, двадцать или пятьдесят лет.

А, с другой стороны, есть ли у нас эти двадцать или пятьдесят лет? Будет ли существовать человеческая цивилизация и останется ли в ней литература? Сейчас, когда мы снова стоим на пороге, быть может, большой войны, эти вопросы не кажутся ни риторическими, ни чересчур алармистскими. Похоже, нашу нынешнюю реальность надо осмыслять сейчас, другого времени может не быть. И, кстати, чем лучше мы понимаем происходящее, тем больше шансов, что у человечества всё-таки есть будущее.

Потому верно и то, что первые произведения о переломных исторических моментах могут и должны создаваться по горячим следам, когда это движение истории ещё слышно, видно, обоняется и осязается. Повесть «Позывной „Матрос“» появилась вовремя, в свой срок. Ещё слишком мало текстов о войне на Донбассе, о Русской весне, и повесть отчасти закрывает эту лакуну.

Я уже говорил о правде, так вот, правда, высказанная с помощью художественных образов, наиболее сильна и убедительна. Читатель повести не только узнает, осознает, но и прочувствует правду о начале народных республик Донбасса. Враги убеждают самих себя и свою зомбированную аудиторию в том, что восстание на Донбассе было инспирировано «из Москвы», что это «спецоперация Кремля», что воевали российские военные, которые «оккупировали» Донбасс. Но мы видим, и повесть Аграновича важное тому свидетельство, что восстание против нацистской диктатуры было истинно народным, что оружие в руки взяли вчерашние шахтеры, шоферы, учителя, встали в ряды народного ополчения без призыва, без контракта. Просто потому, что так надо. Потому, что кроме тебя никто не защитит твою родную землю.

Повесть рассказывает о боевом пути двух родных братьев, с позывными Водяной и Матрос. Перед нами разворачивается, в том числе, классическая драма о братской любви. Люди, в суете мирной жизни не придававшие особого значения своей связи, на грани смерти начинают понимать, как нужна и важна им эта братская нерушимая дружба.

Автор весьма вовлечён в перипетии сюжета, ведь герои повести — его отец и дядя, ставший к тому же его крестным отцом. И эта вовлечённость помогает ближе понять и лучше почувствовать героев. И ещё, важно то, что, как оказывается, героев не надо далеко искать. Они не в фильмах-боевиках и не на страницах запыленных книг. Наши родные, самые близкие нам люди, становятся героями, сказочными богатырями, на которых держится земля русская, по-своему святыми. Когда приходит лихая година, они встают, чтобы грудью защитить Родину. Поэтому сам автор говорит: «Я благодарен Матросу и Водяному за то, что мне выпала честь увидеть настоящую отвагу и мужество не в кино, а в жизни. Раньше моими героями были звезды боевиков. Сейчас — мой отец и мой крестный».

В повести есть элемент некоторой «житийности», в смысле «жития святых», так как она про святых нашего времени — отрекшихся от себя во имя высшей цели ополченцах. Она также продолжает традиции советской прозы о героях таких произведений, как поэма Константина Симонова «Сын артиллериста», «Повесть о Зое и Шуре» Любови Космодемьянской, «Как закалялась сталь» Николая Островского и других. Казалось, этот пласт нашей традиции совсем ушёл в прошлое. Но новое время, время героев, породило и героическую прозу, и к таковой прозе мы можем со всей уверенностью отнести книгу Владимира Аграновича.

Есть у повести и своеобразный поколенческий, социологический срез. Мы видим, что именно сорокалетние мужики вынесли на себе Русскую весну и стали основой построения государственности в народных республиках. Это люди, не утратившие советское воспитание и ценности русского советского строя. Они почувствовали в киевском режиме злое, убивающее народную память, разлагающее, направленное на уничтожение основ нашего бытия, и восстали, жертвуя своей жизнью во имя сохранения жизни народной.

Об этом сказано в повести: «На экране компьютера шёл клип на песню Гарика Сукачева, а в клипе была нарезка видеофрагментов Великой Отечественной Войны. Молодые моряки шли с оружием в руках на фронт.

— Сынок, — искренне начал Матрос, — посмотри на их светлые лица. В их глазах столько искренности, столько веры в Родину. Столько веры в победу. Посмотри, какая у всех выправка, как все они красивы, — продолжал Матрос, описывая моряков. — Вот за них я и воюю. Им отдаю дань уважения за их подвиги. Они для меня герои. Никто другой. Они построили ту страну, в которой я жил двадцать лет. А их дети и наши отцы эту страну разрушили, хоть и жили на всём готовом. Люмпены и ренегаты. А теперь руками разводят и говорят о том, что война — это плохо. А деды воевали. Деды знали, что такое честь. И мы их наследники, сынок. Нас немного, но пока жив хотя бы один из нас, мы будем бороться за правду, за честь и за свою Родину».

Повесть написана языком точным, мускулистым, образным. Автор хороший рассказчик и увлекает читателя за своими героями из Славянска в Донецк, затем на блокпосты, боевые выходы и в госпитали. Перед нами разворачивается живая реальность войны.

Литературная критика наверняка найдёт в произведении некоторые изъяны с точки зрения композиции, стиля и следования канону художественного слова. Есть в повести некоторое мальчишество. Написана она автором молодым и является его дебютным текстом, так что мы едва ли можем ожидать от него совершенства и мастерства. Однако, как сказал о повести критик Алексей Колобродов, такие тексты — сами по себе канон, за которым приходит настоящая литература.

Герман Чекмаев, 2024

Позывной «Матрос»

Пролог

До прорыва оставались считанные минуты. Нервное напряжение и жар июльского солнца высушивали глотки бойцов. Смерть медленно и неумолимо подкрадывалась к последнему оплоту «русской весны» — народному ополчению Донбасса.

На глазах у защитников Николаевки системой реактивного залпового огня «Град» был выжжен дотла соседний поселок. Еще недавно жилые районы сравнивались с землей, падали, как карточные домики. Такая же участь ждала Николаевку.

Украинская армия работала грамотно и беспристрастно, пуская в ход артиллерию, от которой было трудно укрыться даже в трехуровневых окопах. Превосходство противника было очевидным, но это не могло сломить дух людей, готовых отдать жизни за свои семьи, за свою Родину.

Нужна была перегруппировка. Это понимали как ополченцы, так и Стрелков. Вражеские танки и БТРы уже двигались в сторону укреплений, в которых осталось всего лишь несколько бойцов, прикрывающих отход своих товарищей.

Один из ополченцев с пулеметом в руках выждал нужный момент и крикнул гранатометчику: «Пора. Стреляй!» Ответом ему была тишина. Боец обернулся и увидел на месте своего товарища лишь брошенное оружие. Разочарование внезапно было прервано оглушительным залпом из БТРа, пули которого прошили кирпичную баррикаду.

Воин остался один на один с врагом. Три его товарища покинули позиции и укрылись на обочине дороги. БТР был уже в пятидесяти метрах от пулеметчика и вновь начал стрелять, разбивая перед собой баррикады. Ополченец злился на себя за бессилие перед бронетехникой противника. Он знал, что это конец и что пути назад нет.

Безысходность… Безысходность рождает героев. Все мосты были сожжены, и боец, дождавшись завершения стрельбы вражеской машины, выскочил из укрытия и поднялся в полный рост. Не было страха в глазах, воспоминания о прошлой мирной жизни остались где-то далеко; неясно, где теперь проходит грань между реальностью и нереальностью. Наяву остались лишь два противника — БТР и Человек. Собрав всю свою волю в кулак, боец надавил спуск пулемета, стреляя в упор со всей человеческой яростью.

Человек против машины… Пули рикошетили от брони, едва царапая обшивку, но человек знал, что не отпустит курок, пока из ствола не выйдет последний патрон. Холодная ярость пронизывала каждую клетку тела, затмевая в голове всё, кроме одной мысли: что дома осталась семья, к которой нужно вернуться. Последняя пуля угодила в броню. Это могло означать только одно — конец… Пулеметное дуло уже двигалось в направлении храброго бойца, который один на один вышел против вражеского БТРа. Воина, который без страха смотрел смерти в глаза. Мужчины, который восстал против системы. Советского человека с позывным «Матрос»…

Глава 1

Жизнь от смерти отделяет лишь мгновение. Шальная пуля, случайная мина, небольшой осколок разорвавшегося снаряда — и конец войны уже никогда не увидеть. Кто-то, не имея военного опыта, прощался с жизнью, готовясь к атаке, а кто-то, не зная того, попал в прицел снайпера во время высадки на блокпост.

Матрос понимал, что у него всего лишь одна жизнь и один шанс. Права на ошибку не было, но как раз в этот момент дуло пулемета повернулось в его сторону.

Время остановилось. Все вокруг перестало иметь значение. Дрожь в ногах сменилась удивительным спокойствием, а сознание никогда еще не было столь ясным. Даже если бы боец мог выпрыгнуть из укрытия на несколько метров вправо или влево, это не спасло бы его: пулемет БТРа настиг бы в одно мгновение прицельным выстрелом.

Раздалась очередь. Звук был невообразимо страшным, особенно для того, кто слышал его впервые. Но все произошло так быстро, что боец не успел испугаться. Его взгляд упал на небольшое углубление теплотрассы. Оно могло бы стать для него спасением. Громкий взрыв, от которого сердце ушло в пятки, рывок — и Матрос мгновенно очутился в спасительном окопчике. В мирной жизни он наверняка бы переломал себе обе руки, но сейчас инстинкт выживания затмевал разум, в экстремальной ситуации проявились необыкновенные способности. Матрос, очутившись в неожиданном убежище, посмотрел через отверстие теплотрассы на пулемет БТРа, направленный на него.

Только бы не кинули гранату…

Боец осознавал, что жить, возможно, оставалось недолго. От этой мысли на коже выступил холодный пот. Хотелось исчезнуть, испариться, оказаться где угодно, но только не здесь. Было страшно… И вдруг внутри, где-то за грудиной родилась отчаянная мысль: «Заберу с собой столько, сколько смогу!»

Прошла всего минута, может, две, но Матросу казалось, что он пролежал с пальцем на курке больше часа.

Боец прислушивался к каждому звуку, но шум колес постепенно удалялся, слышался уже вдали. Никто не подошел проверить, жив он или нет. Колонна техники прошла мимо. Ополченец понимал, что уже можно выбираться из укрытия, но тело было слишком тяжелым, чтобы сделать хотя бы малейшее движение.

— Матрос, ты живой? — с удивлением и радостью выкрикнул один из бойцов, который успел спрятаться на обочине.

Удивление товарища было понятным: на месте, где еще пару минут назад стояла баррикада, остались лишь пыль и кирпичная крошка.

«Удача», — подумал Матрос и спросил:

— А Дизель где?

— Вон он, у обочины.

— Матрос! Живой! — кричал напарник.

— Нужно отходить. Где командир?

— Мачете на другой позиции.

Времени оставалось мало, и, не теряя ни минуты, трое бойцов выдвинулись на позиции командира. Матрос не хотел отступать, как и каждый, кто тут находился, но обстоятельства складывались не в их пользу.

«Внуки победителей Великой Отечественной войны — и должны отступать!..» — терзала Матроса тяжелая мысль.

Он так глубоко погрузился в себя, что не заметил подбежавшего командира. На лице того отражалась неподдельная тревога.

— Вы трое, берите тех пятерых, что за мной, и идите на возвышенность. Туда колонна техники движется. Гранатометы не сработали, придется бить их пулеметами.

«Снова», — подумал Матрос.

Меньше десятка бойцов выстроились по флангу в окопах вдоль дороги. Окопы были вырыты таким образом, что для орудий бронетехники ополченцы были вне зоны досягаемости, но при этом могли вести прицельный огонь.

Тревога… Бездонная тревога наполняла сердца восставших. В тот вечер царили полнейший хаос и неорганизованность. Кроме стрелкового оружия, которого и так было мало, ополченцы не могли противопоставить украинской армии ровным счетом ничего.

Николаевка была почти потеряна. Бойцам был отдан приказ отступать на высоту к своим сразу же после того, как отстреляют последние патроны по колонне.

Матрос перезарядил пулемет и приготовился к еще одной обороне. Это было безумием, но еще большим безумием было бы ничего не предпринимать.

Колонна уже заходила на трассу. Шквальный огонь, словно проливной дождь, зазвенел об металл. Вражеские пулеметы стреляли по бойцам сопротивления, но пули пролетали выше над головами, издавая страшный свист.

Каждый удерживал свой курок из последних сил. Пули царапали броню и рикошетили, словно мяч от стены. Бессилие… Бессилие и обреченность охватывали защитников, которые видели, что враг уже повсюду. Бессилие и обреченность шептали им, что это конец. И лишь голос совести, голос прадедов, отстоявших свою землю, из глубины веков кричал им: «Нет, это не конец, это только начало…»

Колонна прошла, почти не тронутая снарядами, а бойцы отправились на высоту, чтобы попытаться дать отпор войскам киевского режима.

— Брат, можешь идти? — крикнул Матрос, увидев, что у Дизеля из ноги сочится кровь.

— Смогу, — ответил воин, не чувствующий ничего из-за болевого шока.

На высоте почти никого не было. Лишь трое сидели в окопах, и поникшие взгляды говорили о том, что на них не стоит рассчитывать в этом бою. Бойцы рассредоточились по периметру, пытаясь сохранять спокойствие, но почти каждого выдавал суетливый взгляд.

— Будем стоять до конца! — сказал Матрос.

— До конца, брат, — согласился Дизель.

Они не успели договорить: издалека послышались пулеметные очереди, пробивавшие насквозь «броню» из мешков с песком.

Матрос занял позицию и начал вести хаотичный огонь в ответ, наблюдая за техникой в зоне досягаемости. Дизель отошел левее и отстреливался из подствольного гранатомета, нанося врагу едва видимый урон.

Бойцы, которые ранее были на высоте, спрятались на дне окопа и молили Бога о спасении. С каждой автоматной очередью они все больше вжимались в землю, пока один из них со слезами на глазах не выкрикнул:

— Хватит! Не надо стрелять. Иначе они увидят, откуда огонь, и придут прямо сюда.

— Не стреляй! — попросил другой.

Матрос увидел в глазах этого человека беспросветный страх. Страх смерти. Страх быть убитым. Ему было больно смотреть на такую слабость, но в его взгляде не было осуждения. Не каждый был готов к этой войне. И тем более не каждый был готов умереть.

Боец вернулся к своей работе, безжалостно посылая пули врагу. Сломавшиеся бойцы, бросая оружие, покидали позиции. Матрос отстрелял очередной магазин и посмотрел по сторонам. На высоте остался только раненый Дизель.

— В порядке?

— Живой, — ответил Дизель.

«Что теперь делать?» — подумал Матрос.

Вдвоем держать высоту было подобно самоубийству. Пули не долетали до врага, а если и достигали цели, то не поражали ее. Враг наступал, оставляя за собой лишь пепел вчерашней мирной жизни.

К счастью для бойцов, на высоту прибежал Мачете:

— Все! Отходим! — крикнул он. — Позади вас кто-то еще есть?

— Не знаю, — сказал Дизель, — может быть.

— Понял. Тогда ждите остальных. Будете прикрывать отход. Сюда стягивается вся их техника. Мы не выстоим.

Матрос опустил глаза, на секунду подумав, что его затея с войной была ошибкой, но в ту же самую секунду больно прикусил себе губу за такую мысль.

— Если никого не будет — тоже отходите. К супермаркету.

— Да мы не местные. К какому супермаркету? — спросил Дизель.

— Он там один. Разберетесь, — сказал Мачете и уже собрался уходить. А потом добавил:

— Удачи, мужики!

Матрос очень злился. Он злился на превосходство противника, на расхлябанность командования, злился на себя, потому что мало что мог сделать в данной ситуации. Но…

«Стоять — значит стоять!»

Бойцы стояли на высоте еще около часа, наблюдая, как вражеские танки появляются на горизонте и становятся реальной угрозой для жизни.

— Высоту окружают.

— Вижу, — подтвердил Матрос.

Дым от горящих домов поселка застилал и небо, и местность вокруг, мешая видеть приближающегося врага. Уже подкрадывалась ночь. Она беcцеремонно забирала свет, оставляя за собой лишь мрак.

«Как будто в аду», — подумал Матрос.

— Мы уже больше часа стоим. Если никто не пришел до этого момента, то уже вряд ли придет. Нужно отходить к магазину, — объявил Дизель.

— Я без понятия, где он.

— Я тоже, брат. Но надо уходить.

— Иди. Я за тобой следом.

В руках у Матроса был пулемет, и желания отступать не было. Он хотел побежать на танки и лично задушить каждого, кто пришел на его землю, чтобы убивать. В груди чувствовалась ноющая боль, нужно было ломать себя. Нужно остановиться и сдержаться сейчас, чтобы нанести удар, когда придет время.

Матрос смирился со своим положением, повесил пулемет на плечо и взял автомат, брошенный одним из бойцов. Он развернулся, чтобы направиться к Дизелю, который уже изрядно прихрамывал, но в этот самый момент за его спиной раздался звонкий выстрел танка.

Тот, кто однажды услышал звук стреляющего танка, никогда не спутает его с чем-то другим. Для Матроса это был «дебют». Ополченец слегка дернулся на звук. Он даже не представлял, что могло бы произойти в следующую секунду. Рассекая воздух со страшным свистом, снаряд угодил в пятиэтажный дом, стоящий на высоте.

Матросу показалось, что пространство сжалось и превратилось в сферу размером с грузовую машину. Немного запоздавший жуткий грохот пытался догнать сильную ударную волну, которая снесла бойца с ног. Это была его первая контузия.

Боец упал и не мог понять, что происходит. В десятке метров от него рушилось огромное здание. Пятиэтажный дом, словно не имея опор, осел до самого своего основания, поднимая вокруг облако пыли.

Матрос пытался прийти в себя, но чувствовал лишь сильную тошноту и желание сбежать от жуткого звона в голове.

— Матрос! Ты живой? — не на шутку испугался Дизель, который уже второй раз за этот день заочно похоронил своего товарища. — Я думал, что все. Крышка.

— Живой, — почти неразборчиво пробормотал Матрос, пытаясь открыть глаза.

— Давай. Выкарабкивайся. Надо выбираться отсюда.

— Секунду. Дай еще полежать немного, — уже более внятно произнес боец.

Голова шла кругом. Ночь была близко, а вечерние сумерки уже растворялись во мгле. Оставаться на месте было нельзя. Преодолевая тошноту, Матрос встал на ноги, глубоко вдохнул и попытался оценить ситуацию. Никто из них не знал, как выбираться отсюда, поэтому было принято решение двигаться в сторону города в надежде встретить кого-то из своих.

Горящие руины Николаевки освещали путь. Вокруг была тишина. Бойцы спускались с высоты и видели, как украинские танки замыкали кольцо, из которого скоро будет невозможно выбраться.

Через сто или двести метров медленной ходьбы по выжженной земле у Дизеля подвернулась раненая нога, и это могло значить лишь одно — дальше своим ходом он идти не сможет. Матрос понимал, что сам бы он выбрался гораздо быстрее, но у него не возникло даже и мысли о том, чтобы оставить раненого товарища. Автомат перекинут через плечо, левая рука поддерживает боевого друга, а правая намертво обхватила пулемет. В любой момент Матрос был готов вступить в бой.

Боец не чувствовал ни усталости, ни боли, хоть и понимал, что в своей прошлой жизни он не выдержал бы и десятую часть тех испытаний, которые выпали на его долю сейчас.

«Никогда не подумал бы, что в сорок шесть лет придется брать в руки оружие и смотреть, как в тебя стреляет танк».

С Дизелем за спиной Матрос медленно переставлял ноги, вслушиваясь в каждый шорох. Шансов найти своих ребят практически не было, но и сдаваться было нельзя.

Разрушения и обжигающий огонь остались позади. Теперь перед бойцами была лишь ночная улица, освещаемая луной.

Матрос знал, что сейчас можно надеяться лишь на себя, поэтому был готов к тому, что при любом подозрительном шорохе он сбросит Дизеля, припадет на правое колено и откроет огонь на поражение.

Жуткий стресс держал мышцы в постоянном напряжении. В воздухе чувствовалась вонь сгоревшей резины, а мрак окутывал своим равнодушием. Дороги не знал ни один из бойцов — как и того, что их ожидает. Бойцы старались приглушать шаги, чтобы не привлекать лишнего внимания, но с раненым бойцом на плечах это было сложно. Оба знали, что уже в окружении, но надеялись, что кольцо еще не полностью сомкнулось.

Шестьдесят минут, мучительный час, который длился целую вечность, застрял в памяти Матроса на всю его жизнь. Час безнадежности и святой веры в чудо. Они шли всего час, но каждый успел вспомнить лучшие моменты своей жизни, потому что потом могло быть слишком поздно.

— Слышишь? — прошептал Дизель, сдерживая сквозь зубы боль.

— Укропы?

— Да вроде по-русски говорят.

— Укропы тоже по-русски говорят.

— Давай подойдем поближе, форму рассмотрим.

— Это могут быть диверсанты, переодетые в нашу форму.

— Выбора у нас нет.

— Ложись, — сказал Матрос, опуская боевого товарища на землю, — я разведаю.

Ополченец подкрался к бойцам, чтобы услышать, о чем они говорят.

— Все вышли? Еще кто-то есть?

После одной этой фразы стало понятно, что это свои.

— Мужики! — крикнул Матрос.

В ту же секунду на него направилось несколько автоматов.

— Мужики, свои! Отряд Мачете. Выходили с высоты.

— Выходили?

— Нас двое. Раненый лежит в кустах. Подумали, вдруг вы укропы, — пытался объяснить боец.

— Мы из отряда Моторолы.

— Моторолы? — повторил Матрос.

Едва успев перевести дух, Матрос вновь ощутил, как внутри все сжалось. Сердце стало биться чаще, а пульсирующие удары в виски отгоняли любые здравые мысли. Тремя днями ранее в Славянск уехал его родной брат, принявший позывной «Водяной». Матрос знал лишь то, что брат попал к Мотороле, больше он выяснить ничего не успел. Связь была заглушена врагом, и братья не могли поговорить друг с другом. Насторожило ополченца то, что среди присутствующих он не мог разглядеть брата.

«Погиб?»

Матрос почувствовал ком в горле, осознавая, что его единственный родной брат, возможно, уже закончил свою войну. Стараясь успокоиться, Матрос глубоко вдохнул и ровным голосом спросил:

— А есть кто из Константиновки?

Глава 2

— Это кассетные бомбы? — спросил Водяной.

— Похоже на то.

Все удивились, когда Водяной неожиданно проявил свою эрудированность. Удивился и сам боец. Когда-то в детстве он смотрел военную передачу, где рассказывали о разновидностях бомб. И именно сейчас эти знания вырвались откуда-то из подсознания.

Ямполь. В тот вечер в Ямполе взрывы не утихали ни на минуту. Украинские войска применяли любые методы борьбы с противником, который был меньше по численности и практически не вооружен. Не брезговали они использовать и кассетные бомбы, которые были запрещены международным законодательством.

Это был один из сильнейших обстрелов за все время сопротивления в Славянске. Огромную территорию было практически невозможно удерживать столь малым количеством бойцов ополчения. Ямполь, как и Николаевка, готовился к сдаче. Именно в тот вечер многие бойцы решили сложить оружие и сохранить себе жизнь, сбежав с поля боя.

Водяной видел, как один за другим люди покидали позиции и разбегались в разные стороны. Все казалось уже совсем не таким романтичным, как показывали по телевизору, но Водяной понимал, что если не он и не его товарищи, вставшие на защиту вместе с ним с оружием в руках, то никто больше не отстоит Родину. Боец знал, что вернется домой только с победой.

Взрывы не стихали. Командир отделения, в котором служил Водяной, собрал оставшихся бойцов и отдал приказ двигаться к блокпосту для ночного патрулирования.

Пять ополченцев отправились выполнять команду.

— Пока не закончится обстрел, передвигаться будем ползком, — сказал один из бойцов.

— Да, — почти без эмоций произнес Водяной, забыв позывной товарища.

Водяной двигался вдоль окопа. До блокпоста оставалось около сотни метров, но бойцу пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, потому что в боку начались колики.

«Зачем я пил столько воды?»

Ругать себя не было ни времени, ни сил. Задержав дыхание, Водяной сделал небольшой рывок, чтобы подбежать к следующему окопу.

— Берегись! — послышался громкий голос боевого товарища.

На место, где еще несколько секунд назад сидел Водяной, прилетела мина. Мгновенный страх сковал бойца, введя в ступор и тело, и сознание. Когда подобное видишь со стороны или слышишь из рассказов других, то кажется, что с тобой такого никогда не произойдет: каждый пришел сюда, чтобы не только выполнить до конца и с честью свой воинский долг, но и выжить, и победить. А когда видишь, что секунду назад смерть могла забрать тебя, становится не по себе.

— Пошли скорей! — раздался знакомый крик.

Слова боевого товарища вернули ополченца в реальность. Страх для него за последние пару дней стал нормой, а смерть — шумной соседкой, звуки которой то и дело доносились через стенку.

Артобстрел прекратился. Ямполь был в огне. Бойцы обустраивались на посту: кто-то следил за дорогой, кто-то рыл окопы, а кто-то выставлял пулемет.

Водяной уселся проверять оружие, чтобы немного отвлечься от происходящего. Мысли были обо всем сразу и ни о чем одновременно. Вдалеке были слышны прилеты мин, выстрелы и крики раненых. Все было так далеко и так близко, что можно было сойти с ума. Запах горелого пороха ощущался у бойца в носу. Водяной ни разу в жизни не держал оружие, а теперь должен был не только взять его, но и идти убивать ради спасения близких, знакомых и незнакомых людей.

Патронов практически не было. Несколько гранат и пара магазинов для АК-47 — это все, что оставалось в распоряжении бойцов. Ни гранатометов, ни пулеметов, ни ПТУРов. Отчаяние захлестывало с новой силой, но воля к победе была сильнее, жгла пламенем сердце.

— Машина, — крикнул кто-то.

— Свои?

— Давай подпустим поближе.

— Блин, бинокля нет.

Бойцы перезарядили автоматы и были готовы стрелять. Каждый из пяти ополченцев держал машину на мушке. Водяной был на взводе, а потому боялся раньше времени спустить курок. За все это время ополченец еще ни разу не видел врага в лицо, потому одинокая машина без сопровождения очень смутила бойца.

— Стойте, — крикнул он. — Это свои.

— С чего ты взял?

— Я знаю.

Интуиция не подвела бойца. В машине ехал Стрелков.

— Как ситуация? — без лишних церемоний спросил командир.

— Критическая. Оружия нет. Постоянные обстрелы. Долго не продержимся.

— Понял. Вы двое, — показал он на бойцов, — за мной. Выгружаем оружие.

В машине было как раз все то, о чем думал Водяной: пулеметы, гранатометы ПТРД и ПТУРы. Стрелков приказал отвезти оружие на базу и уехал в Славянск.

Столько оружия, находясь на окраине Ямполя, донести своими руками было практически невозможно, но и не выполнить приказ непосредственного начальника ополченцы не могли. Нужно было решать, кто останется на посту, а кому придется нести оружие на базу.

Водяной оценил обстановку и уже хотел взять ответственность за доставку оружия на себя, как вдруг из-за спины послышался сигнал машины. Стекло в кабине опустилось, и оттуда выглянул боец:

— Пропустите, нам нужно раненого доставить в Славянск.

— Сильное ранение?

— Не смертельное, но лучше поспешить.

— Давайте вернемся в Ямполь. Нам оружие нужно доставить, — предложил Водяной.

— Мужики, мы бы с радостью, но у нас раненый.

— Но он же не умирает, — продолжал Водяной. — Тут до базы десять минут.

Ситуация могла накалиться и стать критической, ведь каждый стоял на своем, а нервы были на пределе у всех. Решать вопрос силой на радость врагу никто не хотел. Повисла неловкая тишина, но в ту же самую секунду в машине зазвонил телефон, и после недолгого разговора водитель сказал:

— Тащите оружие. У нас там еще один раненый.

Через десять минут машина была уже около базы. Бойцы начали разгружаться, а местные пошли за раненым бойцом. Водяной достал из машины пулемет и, оглянувшись налево, увидел небольшой отряд бойцов. Это был отряд Моторолы. В этот день Водяной впервые увидел одного из самых храбрых бойцов сопротивления.

— Ребята, мы противотанковая группа, — начал Моторола. — поступила информация, что на подходе несколько танков. Мы идем на них, а вы должны нас прикрывать в зеленке.

Водяной почти сразу сообразил, что под «зеленкой» Моторола подразумевал лес.

— Ты! — обратился он к Водяному. — Тебе другая задача. Бери ПТУР. Всего одна ракета. На мосту стоит БТР. Нужно его уничтожить.

— Понял.

Бойцы засели в зеленке, а отряд Моторолы пошел в атаку на приближающиеся танки. Водяной, чувствуя ответственность, повесил на плечо автомат и с противотанковой управляемой ракетой выдвинулся к мосту. Он наконец-то ощутил, что может принести реальную пользу на этой войне, выполняя приказы настоящего, опытного командира.

Боец подобрался к мосту. Между ним и бронемашиной было не более сотни метров. Водяной начал передвигаться ползком, чтоб не попасть в зону видимости вражеских прицелов.

Ямполь был на грани окружения, и любые дороги и мосты были тактически важными объектами, потому что давали шанс на отход к Славянску.

У бойца была всего одна попытка, чтобы выполнить приказ. Он улыбнулся, понимая всю неестественность ситуации: с детства у Водяного были проблемы со зрением, из-за чего ему приходилось носить сначала очки, а потом линзы. Сейчас у него не было ни того, ни другого…

От успеха этой операции зависела судьба бойца и его боевых товарищей, но сделать прицельный выстрел с этой дистанции было непосильной задачей.

Боец выждал, пока дуло развернется в другую сторону, и встал на одно колено. Пот заливал его лицо, напряжение достигло предела, а сердце было готово выскочить из груди. Детские игры остались позади. Он был на войне… Выход из укрытия, упор коленом в землю, наводка на мишень — враг на мушке. Еще есть три секунды, прежде чем наводчик заметит бойца.

Не стал, а встал на одно колено. Это очень распространенная ошибка, поэтому хочу объяснить на будущее. Стать — это стать кем-то, в кого-то превратиться. Стать человеком, стать хулиганом, рабочим, бомжом, профессором, президентом, другом или врагом, кем или чем угодно. Встать — это совершить некие телодвижения и занять или принять какую-то определенную позицию. Встать прямо, встать у стены, у дерева, встать с колен и т. д. Стать — кем? Встать — как?

Для того, чтоб это усвоить и больше не ошибаться, достаточно вспомнить старый добрый анекдот.

— Ах, поручик, мне бы так хотелось стать рыбкой…

— Натали, лучше встаньте раком.

«Сейчас!»

Водяной затаил дыхание и нажал на курок. Глухой щелчок…

Дикий ужас поразил бойца, и тот не сразу понял, что произошло. В ту же секунду в его сторону стремительно полетели пули крупного калибра. ПТУР не сработал! Осечка!

В Водяного впервые в жизни практически в упор стреляли из БТРа. Боец успел спрятаться за холм, прижав руками каску. Земля и трава разлетались от выстрелов, осыпая бойца, попытавшегося сползти с холма. Нужно было возвращаться к своим и прикрывать атаку. Задание он провалил!

Через окопы и посадки, ползком и короткими перебежками Водяной стремился к своим бойцам, ощущая дикое жжение в груди. Он задыхался и сейчас искренне сожалел о том, что не посещал тренажерный зал.

Водяной добрался до окопа. У него опускались руки, потому что несогласованное сопротивление не давало практически никакого результата в борьбе с сильной и значительно превосходящей по всем показателям украинской армией.

— Я вернусь на базу. Нужно найти пулеметы, — крикнул Водяной и, не дожидаясь ответа, выдвинулся вперед. Снова начался минометный обстрел. Чувство страха и злости не покидали бойца ни на секунду. Водяной вжимался в землю, спасаясь от падающих снарядов, но медленно и уверенно подбирался к базе, где забрал свой рюкзак и пулемет.

Небо было таким черным от дыма, что, не имея часов, сложно было разобрать, вечер сейчас или ночь.

Водяной осторожно пробирался к лесу, вглядываясь в каждый куст. Глаза так напряженно глядели под ноги, что он не услышал, как в километре от него раздался залп. Расплатой за такую оплошность была контузия от мины, разорвавшейся над землей в двадцати метрах от бойца. Ударная волна повалила Водяного на землю, перепонки, казалось, вот-вот лопнут. Ополченец максимально открыл рот, чтобы нормализовать давление.

«Еще бы чуть-чуть — и…» — подумал Водяной и перекрестился. Поднявшись в полный рост, он сделал несколько шагов и почувствовал, как рюкзак упал с его плеч. Водяной обернулся и увидел, что весь рюкзак буквально рассыпался из-за попавших в него мелких осколков.

Боец испугался и начал осматривать себя, пытаясь убедиться, что он цел. Несколько осколков торчали в броне, а один, на уровне сердца, пробил карман и встрял в мобильный телефон, спасший жизнь бойца. Второй раз за последний час у Водяного прошла дрожь по телу.

Трудно собраться с мыслями, когда между жизнью и смертью такая тонкая нить. Водяной бросил свои вещи и понес пулемет к зеленке, стараясь не думать ни о чем.

— Ты где ходишь? — спросил один из бойцов.

— Я пулемет достал, — ответил Водяной.

— Отступаем. Приказ был. Идем на высоту.

— А где Моторола?

— Все ушли. Ничего не сказали.

Водяной кивнул в ответ, взял еще сумку с гранатами и пошел на высоту вместе с остальными бойцами.

Артиллерийские удары прекратились. Всю ночь бойцы рыли окопы, набивали магазины патронами и периодически постреливали в невидимого противника.

С высоты был виден весь Ямполь. У Водяного обливалось кровью сердце от картины, которую он наблюдал. Референдум прошел, жители подтвердили желание отделиться, попросили помощи у России, а сейчас он смотрел на горящий поселок, которому уже не могли помочь и сами ополченцы, вынужденные отступать от превосходящей вражеской армии.

Поражения расстраивали бойцов, но вера в то, что правда на их стороне, что впереди ждет победа, пусть и не так быстро, как хотелось, вселяла надежду.

Выйти в меньшинстве на бой с более сильным противником могут либо очень мужественные люди, либо глупцы, либо те, кому нечего терять. И тогда было неважно, кто есть кто. Важно, что каждый был готов идти до конца.

До трех часов ночи, находясь в постоянном напряжении и стрессе, ополченцы держали высоту и принимали весь минометный огонь на себя. Голод и усталость, которые испытывали бойцов, были на стороне врага, забирая понемногу последние силы.

Водяной отстреливался из пулемета, паля нещадно, с яростным желанием победить. Он не видел, куда точно летят его пули, но надеялся, что они найдут врага. Вдалеке раздался залп. Водяной не успел понять, что произошло, но как раз в этот момент прямо перед окопом бойца с громким треском приземлилась мина. Сильная воздушная волна отбросила Водяного в стенку окопа и повалила на землю.

Тело и мозг отказывались слушаться. Дикая боль в груди, тошнота и душераздирающий писк в ушах заставляли страдать каждую клетку тела. Это снова была контузия.

— Отступаем! Приказ по рации. Отходим к Славянску, — слышался сквозь шум в голове голос одного из бойцов. — Ямполь мы не удержим.

Водяной не мог сфокусироваться на чем-либо: так сильно болела голова.

— Ты живой? Вставай! Нужно отступать.

Ополченца подняли за руки и помогли спуститься с высоты. Водяной едва перебирал ногами, пытаясь удержать равновесие. Кто-то нашел машину, в которую погрузили все тяжелое вооружение и трех раненых. Водяной сел на землю и начал глубоко дышать, чтобы прийти в себя и подавить чувство тошноты.

— Давай. Садись. Нужно уезжать.

Ночь длиннее вечности, когда понимаешь, что рассвета уже может и не быть. Легко геройствовать, сидя у телевизора либо в баре с друзьями, попивая светлое пиво. Куда сложнее признаться себе в трусости и перестать оправдываться за бездействие. Еще год назад Водяной был ярким представителем тех, кто предпочитает действию слово, а сейчас делил патроны с братьями по духу, презирая всю свою прошлую жизнь.

Машина двигалась напролом. Бугристая грунтовая дорога замедляла движение, но водитель выжимал до сотни километров в час. Впереди лишь подъем и мост, который откроет дорогу на Славянск. Водяной не сразу узнал дорогу, и лишь когда машина полетела с трамплина, оторвавшись четырьмя колесами от земли, боец вспомнил, что это был тот самый мост, где стоял БТР, который он так и не смог взорвать.

Водяной не успел открыть рот, чтобы сказать об этом, как в ту самую секунду машина на всей скорости врезалась в БТР. Наступила тишина. По совершенной случайности или по божьему велению бойцы остались живы и отделались лишь разбитым носом водителя.

Машина начала дымиться, а БТР не подавал никаких признаков жизни.

— Скорее из машины и в зеленку! Все! Быстрее! — крикнул водитель.

— А оружие?

— Какое, мать его, оружие? Выметайтесь — и в зеленку. Он очухается и стрелять начнет.

Дальнейшие слова были излишни. Бросив все тяжелое оружие, придерживая раненых, бойцы ринулись в зеленку, спасаясь от пулеметных очередей стрелка, пришедшего в себя.

Мышцы ног ныли из-за скопившейся в них молочной кислоты, а в легких ощущалось дикое жжение. Водяной за несколько дней ополчения пробежал больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Сил было ровно столько, чтобы зарядить автомат и выстрелить себе в голову, но нужно было выжить и дойти пешком до Славянска, находясь без еды и сна уже вторые сутки.

«Хорошо, что мы не в пустыне», — подумал Водяной, передвигая ногами из последних сил. Колени ныли, стопы горели, а сухость во рту мешала дышать. Бойцы поняли, что такое счастье, когда спустя три часа набрели на грязную неглубокую лужу, из которой, припав к земле, жадно пили воду.

Час за часом ополченцы искали путь к спасению, все больше переставая чувствовать свои тела. Они вышли на проселочную тропу, когда начало светать. Сил уже не было. Ноги двигались сами по себе.

— Давайте передохнем, я больше не могу, — сказал водитель.

— Давай, — согласился Водяной и упал на землю, не в силах стоять на ногах.

Его примеру последовали и остальные. Бойцы, изнеможденные и до смерти уставшие, лежали на траве, пытаясь уснуть.

Прошла, может быть, минута, а может, целый час. Водяной уже не ориентировался во времени. Его сознание было где-то далеко, дома, где осталась его единственная дочь. Глаза мутнели, а небо казалось таким близким, что еще несколько вдохов — и можно будет к нему прикоснуться.

В траве послышался шорох. Сквозь дремоту Водяной рассмотрел темный мужской силуэт.

«Укропы», — подумал ополченец.

Открыть до конца глаза и тем более вступить в последний бой с врагом у Водяного уже не было сил. Ему было жаль, что все закончится именно тут и именно так, но сделать что-либо он уже не мог.

— Брат, ты из какого отряда? — спросил мужской силуэт.

«Свои?» — подумал Водяной.

— Ямполь, — еле выдавил из себя боец, почти не раскрывая рта.

Больше никаких вопросов не поступало. Бойцы так и остались лежать на земле, а через полчаса за ними приехала машина и отвезла их в Степановку. Как позже узнал Водяной, их нашел и спас разведчик ополчения ДНР.

Два дня без боев и сражений помогли вышедшим из Ямполя встать в строй. Душ и полевая кухня привели Водяного в чувство. Ему, как и остальным ополченцам, казалось, что война вот-вот закончится победой с приходом российских войск. Каждый ждал повторения крымского сценария, но в глубине души понимал, что это лишь начало долгой и мучительной войны.

Ямполь пал. На очереди была Николаевка, куда уже перевезли оставшихся ополченцев. В день, когда возобновились бои, Водяной узнал, что его брат Матрос тоже ушел воевать и был на линии огня.

Водяной сидел в расположении Стрелкова, как и каждый, кто выходил из Ямполя. Кого-то выгоняли из ополчения, кто-то был арестован, но это не имело никакого значения для бойца, который все время думал о брате.

Ополченцу не нужно было врать. Он честно отвечал на вопросы лидера сопротивления, не задумываясь о том, какая ждет его участь.

— Будешь служить у Моторолы, — подытожил Стрелков.

Боец, задумавшись, не сразу расслышал последние слова командира.

— Держи автомат.

— Вас понял, — обрадовался Водяной. Теперь вероятность договориться с Моторолой по поводу Матроса была куда выше.

Смеркалось. Командиры планировали отход, а бойцы начинали перегруппировку. Водяной подошел к своему командиру с просьбой взять брата в их отряд.

— Брат? Родной?

— Да, командир.

— Под Николаевкой?

— Да.

— Брат — это святое. Будет служить у нас, — без лишних слов сказал Моторола.

Радостная новость омрачилась очередным, но на этот раз самым сильным артобстрелом Николаевки. Водяной стоял на окраине и видел пылающее село. Счет шел уже на часы и, возможно, выполнять приказ об отходе было уже некому. В голове бойца мелькали картинки раненого брата, который не может вырваться из окружения.

Водяной наблюдал за падением Николаевки еще около часа, после чего не выдержал и стремглав кинулся в село, чтобы найти брата. Он долго бегал по улицам, выкрикивая имя Матроса и заглядывая в оставленные дома. С каждым шагом тревога нарастала. Несколько раз Водяного накрывало минами, и он чудом избегал смерти.

— Матрос! — рвал глотку Водяной. Но ответа не было слышно. Лишь вдалеке, на одной из высот, боец увидел, как рушится пятиэтажный дом.

«Как же так?..»

Вокруг не было ни души. Село пылало всеми оттенками отчаяния и разочарования, обнажая жестокость правительства по отношению к своим гражданам.

После трех часов бега по Николаевке боец отчаялся, оставил поиски и вернулся к своим, низко опустив голову.

«Может, уже вышел?» — утешал он себя.

Поступил приказ выдвигаться в Семеновку. Бойцы стояли у дороги, всматриваясь в темноту и встречая последних выходящих из окружения людей.

Местным добровольцам, чьи дома превратились в пепел, давали оружие, раненых бинтовали, а вышедших бойцов расспрашивали о количестве единиц вражеской техники.

На Водяном не было лица. Он понимал, что шансы увидеть брата, который когда-то в далеком теперь детстве учил его, как играть с солдатиками, сводятся к нулю.

Так бывает в жизни: живешь год за годом, погружаясь в повседневную рутину, и вдруг перестаешь замечать близких, которые находятся рядом. Они становятся частью быта, периодически раздражая своим присутствием. До войны братья жили в пяти минутах ходьбы друг от друга, но виделись в лучшем случае раз в месяц. Почему не каждый день или хотя бы не раз в неделю? Водяной не мог найти ответ. Можно корить себя за то, что ничего не сделал, а можно смириться и уповать на судьбу. Но горечь от невнимания к близким в груди не унять.

— Есть кто из Константиновки? — послышался родной голос.

«Брат…»

Водяной не мог поверить своим ушам. Это как вновь получить контузию: у бойца подкосились ноги, а дыхание перехватило.

— Брат! — с силой выдавил из себя Водяной.

Он сделал несколько неуверенных шагов, всматриваясь в то место, откуда слышался голос. Сердце готово было выскочить из груди, но Водяной уже мчался навстречу брату, радуясь, будто ему семь лет и он бежит открывать подарки под новогодней елкой.

— Брат! — крикнул Водяной и набросился на Матроса.

— Братуха!

У бойцов невольно выступили слезы на глазах, но смущение длилось недолго. В свете догорающего поселка два брата крепко сжимали друг друга в объятьях, благодаря судьбу за эту встречу. Николаевка была окружена, а ополчение было готово отступать в Донецк, но все это сейчас казалось неважным для двух людей, которые вышли из ада и остались живы.

Глава 3

Очень страшно потерять на войне брата, но еще страшнее понимать, что самая главная в жизни битва уже проиграна.

Неожиданная встреча Матроса и Водяного открыла в них столько любви друг к другу, сколько не было во всей их жизни до войны. Матрос впервые ощутил всем сердцем, что у него есть младший брат, за которого он несет ответственность. В ту секунду, когда он увидел Водяного живым, он дал себе слово, что будет оберегать брата, пока бьется сердце.

Но теплая встреча омрачалась мыслями о поражении бойцов сопротивления.

Наступление врага продолжалось еще активнее. От переживаний у бойцов пересохли губы, а глаза слезились из-за стекающего со лба пота, усталость, казалось бы, сковала тела и разум. Десятки людей уже ушли в вечность, а смерть беспристрастно заигрывала с каждым бойцом, радуясь каждой новой жертве.

Моторола дал указание Водяному и оказавшемуся рядом бойцу с позывным «Шарнир» собрать все оставшееся оружие.

— Давно тут? — спросил Водяной, подскакивая на переднем сиденье грузовика.

— Служил по контракту у укропов, а как нас подогнали к Краматорску, чтобы навести порядки, понял, что к чему, и перешел на сторону наших, — рассказывал Шарнир, перекрикивая рев двигателя.

— Сильно, — восхитился Водяной.

— Мне повезло. Не все, кто хотел перейти, смогли это сделать. Расстреливали сразу. Без разбора.

Бойцы болтали, собирая все тяжелое оружие, которое только могло поместиться в машине, после чего решили поехать через поле.

— Так быстрее будет, — подытожил Шарнир.

Легкий шум рассекающей воздух машины был прерван глухим залпом орудия, который донесся издалека. В пяти метрах от машины прошла звуковая волна от танкового выстрела. Снаряд прошел мимо и угодил в лесополосу, которая простиралась вдоль поля.

— Блин, танк, — возмутился Шарнир.

— Давай быстрее, — крикнул Водяной, — успеем.

Под танковую канонаду, подлетая на кочках, машина мчалась к точке сбора. Еще три или четыре снаряда попали в землю и осыпали машину мелкой пылью.

— Не веди по прямой, — крикнул Водяной, понимая, что следующий снаряд может угодить в машину, — тормози и уходи влево. К дороге!

Шарнир последовал указаниям, и в тот самый миг, когда машина сделала резкий поворот, снаряд пролетел перед автомобилем, в очередной раз обдав бойцов волной горячего воздуха. Спасением для ополченцев стали деревья, за которыми машина успешно скрылась от преследования.

— Все! Выкуси! — выругался Шарнир.

Водяной еще несколько минут смотрел назад, убеждаясь, что опасность миновала, а затем выдохнул и закрыл глаза, пытаясь представить, как лежит дома в горячей ванне, думая о том, что нужно бы еще достроить к дому второй этаж. На несколько секунд он ушел в себя, и уголки губ заиграли легкой улыбкой. Машина уже начала замедлять ход.

— Все собрали? — спросил один из бойцов.

— Все, что смогли, — отозвался Шарнир.

— Мужики, — обратился к Водяному и Шарниру один из ополченцев, — а вы что, по полю ехали?

— Ну да, — ответил Водяной.

Ополченец посмотрел на парочку удивленными и шальными глазами:

— Так оно заминировано!..

Все, кто был в точке сбора, начали смеяться, а Водяной посмотрел на Шарнира с недоумением. Но, увидев аналогичную реакцию боевого товарища, начал смеяться со всеми. Это был истерический смех. Сама смерть отступила бы перед таким вызовом.

К вечеру было собрано все тяжелое оборудование. Образовалось несколько колонн, которые должны были организованно отойти к Краматорску, а оттуда уже направиться в Донецк.

Первая колонна двинулась незамедлительно. Водяной и Матрос находились в хвосте второй колонны, выполняя новый приказ: им нужно было прикрывать отход.

Панорама догорающих поселков отразилась в глазах Матроса, запала надолго в душу. Здесь началась его война, но где ее конец, не знал даже Господь Бог. Сердце сжималось от боли, а в голове была единственная мысль: «Мы еще вернемся!»

Матрос вернулся к действительности, увидев перед собой часть колонны, которая должна была идти впереди. Уже позже боец узнает, что вторая колонна запуталась в улицах и вклинилась в первую, что и сбило порядок. А на тот момент он заметил, как ночное небо озарила вспышка из летящих на колонны «Градов».

— Братуха, что за дела?

— Не знаю, — растерянно ответил Водяной.

— Быстрее, скажи нашему водиле, чтоб поднажал.

Водяной начал медленно вставать.

— Быстрее, — стал кричать Матрос, махая рукой водителю напротив. — «Грады»! Сзади «Грады»! Быстрее!

Грузовик, в котором находился Матрос, начал двигаться быстрее.

— Дави в пол! — продолжал кричать Матрос. — Где телефон? Рация? Передайте им, что сейчас накроет!

Было слишком поздно. Боец видел, как маленькие огоньки приближались к грузовикам. Видел и понимал, что выйдут не все. Два грузовика, в которых должны были быть Матрос и Водяной, скрылись в пламени разрывающихся снарядов, забравшем с собой несколько десятков защитников. Им уже никогда не вернуться домой к своим семьям.

Лицо ополченца исказилось от боли.

«Уже 3:0», — подумал Матрос и молча помолился за ребят, не отрывая взгляд от горящей колонны.

Ночь отступала, забирая за собой тревогу, но оставляя лишь печаль и скорбь в душах. Машины с бойцами сопротивления двигались в сторону Донецка, подбирая по дороге оставшихся в живых ополченцев.

Почему дали выйти колоннам, никто из бойцов не знал. Ходили слухи, что существовала некая договоренность между воюющими сторонами, но наверняка обо всем этом станет известно еще совсем не скоро.

Водяной с грустью смотрел на родительский дом, когда колонна проезжала Константиновку. Он чувствовал острую досаду. Чувствовал, что предает тех, кто в него верил. Чувствовал боль от того, что приходится отдавать родной город врагу без боя.

В тот вечер сопротивление должно было героически погибнуть в Славянске, став символом борьбы за русский мир, но судьба распорядилась иначе, дав каждому бойцу второй шанс.

Глава 4

Легко говорить о жизни и смерти, когда ты дома, когда есть работа и достаток. Но как смириться со смертью, когда она смотрит тебе прямо в глаза, пока дома ждет семья, которой ты обещал вернуться?

Все люди, поддержавшие референдум, рассчитывали на то, что война закончится через пару месяцев с приходом русских войск. В противном случае их ждало совершенно другое: доносы, увольнения, репрессии и аресты. Жизнь уже никогда не будет прежней.

Это касалось и семьи Матроса. Мысль о скором возвращении домой была слишком призрачной, а риск на поле боя самоубийственным — для близких он мог быть подобен смерти.

Еще поздно вечером, когда конвой выезжал из Славянска, Матрос позвонил жене:

— Собери все документы и деньги, а утром выезжайте с дочкой в Донецк. Будете жить с сыном.

Дальнейших слов не понадобилось. Матрос понимал, что, скорее всего, жена потеряет рабочее место, а дочке придется заканчивать школу в новом городе. Ополченец принял решение за всю семью, но нести эту ношу вместе с ним теперь придется каждому. Отец семейства грустил, что так подставил семью, но простая человеческая вера все же сохраняла надежду на то, что война закончится к концу лета.

На Ясиноватском посту часть ополчения повернула в сторону Донецка, а другая направилась в Горловку.

Отряд Моторолы отправился в Донецк. Матрос часто бывал в этом городе по рабочим делам и любил приезжать сюда с семьей, чтобы погулять по торговому центру.

«Как давно это было», — подумал Матрос, придерживая пулемет. Хотя еще около месяца назад он фотографировался на фоне русского флага, развевающегося на ветру над областной администрацией Донецка.

Еще целый и невредимый, центр Донбасса встречал ополченцев своим величием, а война напоминала о себе лишь взорванными машинами по дороге в аэропорт.

Конвой прибыл к зданию службы безопасности, которое было захвачено донецкими ополченцами еще весной. Никаких новых указаний, никаких приказов. Сплошная суета. Кто-то начал звонить родным, кто-то пошел купаться, а кто-то сидел на траве, глядя вдаль пустыми глазами и вспоминая события минувших дней.

Две тысячи бойцов, вышедших из окружения и получивших боевой опыт, занимались своими делами, пытаясь отвлечься от кричащих в голове мыслей. Почти у каждого на лице застыл немой вопрос, который некому было задать: «А что же дальше?»

Матрос чистил пулемет и слушал байки ополченцев о том, кто и как успел повоевать. Ему было приятно видеть, что у него были единомышленники. Впервые в жизни он ощутил принадлежность к чему-то важному. К чему-то, что выше денег и власти.

— Матрос тут? — крикнул кто-то из толпы.

— Я здесь, — ответил боец.

— Тебя там жена ищет.

Жена…

Правду говорят, что высшие силы связывают близких людей. Еще вчера ополченец был так далек от семьи, мечтал о встрече. Казалось, не было никакой другой жизни, кроме военной, но уже через десять минут отец и муж, обнимая жену и целуя своих детей, как мог спокойнее рассказывал близким о боях под Николаевкой.

Боец старался сдерживать подступающий к горлу ком. На глаза невольно наворачивались слезы. Матрос смотрел на родных ему людей и понимал, что, может быть, видит их в последний раз. Оттого эта встреча была особенно волнительной и важной.

Жена слушала мужа с замирающим сердцем. У нее дрожали руки, и каждый раз, когда Матрос вдавался в подробности боя, пульсировала вена на ее шее. Ей было очень страшно. Что ожидать от будущего, если завтра оно может наступить не для всех? Как справиться с этим напряжением? Как остановить сына, рвущегося вслед за отцом? Вопросы оставались без ответа. Женщина крепко прижимала к себе дочь, всматривалась в такие знакомые морщины родного человека, с которым уже больше двадцати лет шла одной дорогой.

Семейную идиллию прервал младший брат Матроса. Водяной начал обнимать родных, а потом с упоением рассказал, как нашел брата. Для него все уже не казалось, как зачастую бывает поначалу, увлекательной игрой, но он все еще искренне верил в скорую победу. А потом можно будет немного отдохнуть. Но именно немного. После войны работы — непочатый край.

— Командир зовет, — крикнул кто-то.

— Родная, мне надо идти, — сказал Матрос жене, целуя ее в щеку.

Женщина долго сдерживала комок в горле, зная о предстоящей разлуке, но более слез сдержать была не в силах и заплакала уже навзрыд. Сложно было разобрать, что она говорила. Горестно плача, она нашла в себе силы только прижаться к своему мужу так сильно, как могла. Казалось, ничто в эту минуту не могло оторвать друг от друга этих родных людей.

Суровый и мужественный по своей натуре, Матрос сам едва сдерживал эмоции. На кон было поставлено все, и эти объятия могут быть последними в его жизни.

— Ну, ты ведь можешь уйти? Уже ведь повоевал? Сейчас ведь уже все тут. Ты можешь уйти, и мы всей семьей уедем в Россию.

Больше всего Матросу хотелось оставить все и вернуться к привычной жизни. Дома ждал сад из роз, за которым он так кропотливо ухаживал последние полгода. А вечерами, закончив работу в саду, мужчина открывал гараж, в котором оборудовал самодельный тренажерный зал, и погружался с головой в тренировку, выполняя подход за подходом, усиливая упражнения. Но боец ответил:

— Родная, ты ведь понимаешь, что иначе нельзя? Кто, если не я? Все уедем, что ли?

Женщина продолжала плакать, а вместе с ней плакала и маленькая дочь. Молча стоял лишь двадцатидвухлетний сын. Он знал, что значит честь и достоинство для мужчины. Сын смотрел папе в глаза и верил в правое дело, за которое пошел воевать его отец. Он обнял мать, чувствуя, как сквозь футболку на плечо проступают слезы, и взял сестру за руку.

Матрос слегка кивнул своему сыну, словно передавая немое послание: «Позаботься о них». Сын кивнул в ответ. Отец сделал несколько шагов и, обернувшись, сказал:

— Я вернусь! — И поднял вверх вытянутую руку с крепко сжатым кулаком. Сын повторил отцовский жест и еще сильнее прижал мать к плечу.

— Все будет хорошо, мамуль, — успокаивал ее сын. — Это ж батя. Он всегда держит слово.

Глава 5

После выхода ополченцев из Славянска Донецкая Народная Республика стала включать в себя всего лишь несколько городов. Украинская армия начала укрепляться в оставленных бойцами сопротивления местах, а ополчению дали несколько дней, чтобы подготовиться к предстоящим боям.

Оказавшись в Донецке, Игорь Стрелков взял управление армией под свой контроль и выгнал всех предателей. Никто еще точно не знал, где и по каким направлениям начнутся атаки, но многие догадывались, что придется приблизиться к границе с Россией, чтобы обеспечить надежный тыл в случае массированной атаки украинской армии.

Матрос уже понял, что грядут тяжелые времена и что Славянск был лишь началом. Ополченец научился управлять крупнокалиберным пулеметом «Утес» и помогал освоить его своему брату.

Несколько «Уралов» и БТР медленно двигались в Снежное. Матрос вместе с машиной подпрыгивал на кочках проселочных дорог и вспоминал недавний разговор с семьей.

После обеда пришла еще одна печальная новость.

— Мы будем мстить. Мы пойдем до конца, — заверил Матрос после услышанного, стоя у здания службы безопасности и глядя на свою семью глазами, полными горечи и отчаяния.

— Так что случилось, пап? — спросила дочь.

Боец еле мог сдерживать голос, чтобы он не начал дрожать.

— Когда мы отступали, местные пацаны тринадцати-четырнадцати лет собрали стрелковое оружие, которое осталось после нас. И когда вошли укры, они вступили с ними в перестрелку. Они открыли огонь по ним в надежде, что мы вернемся и поможем. Но мы были уже далеко, всех пацанов перестреляли.

На глазах Матроса выступили слезы.

— О, Господи…

Жена зажала ладонью рот, чтобы сдержать ужас, а по щекам бойца пробежала слеза.

— Надо отомстить за пацанов. За всех. Будем биться, пока всех не уничтожим.

Сын стоял и смотрел на плачущих мать и сестру. Каждое слово отца поднимало в нем бурю ненависти, но с виду он был спокоен. Отец вот-вот уйдет, и если все трое потеряют контроль над собой, то некому будет успокаивать женщин. Нужно было оставаться сильным.

— Ладно, мне бежать уже надо. Сегодня отправка. Уезжайте из города. В Мелекино. Сын останется тут. Будет помогать, если что.

Словно в последний раз, Матрос обнял и поцеловал всех, а потом отправился в штаб. Сын вновь провожал отца взглядом, держа за руки маму и сестру. Известие о расстрелянных подростках до глубины души поразило ребенка, сразу повзрослевшего на несколько лет. Но еще сильнее ему запомнились слезы отца, которые он видел впервые в жизни.

Когда бойцы прибыли в Снежное, они получили приказ захватить блокпост в Мариновке. Небольшой отряд из десяти человек в той же одежде, что и в Славянске, двинулся в путь. Оружия и патронов могло хватить лишь на десять минут стрелкового боя, поэтому ополченцы надеялись лишь на чудо.

Матросу не впервой было воевать в меньшинстве, и похоже, что это становилось привычным для него на войне. Еще во времена службы на флоте он не раз оказывался один против толпы старослужащих. И каждый раз в неравной схватке ему приходилось доказывать, кто он и что из себя представляет.

«Мы воюем за свою землю, поэтому неважно, сколько нас», — говорил он себе, радуясь, что впервые в жизни он не один.

— Как думаешь, до осени закончится все? — спросил у Матроса Костя.

Из разговора Матрос узнал, что Костя был выходцем из Славянска. Работал таксистом, а по выходным навещал больную мать. От первого брака у Кости была дочка, которую он видел очень редко. А теперь, быть может, и вовсе не увидит ребенка, мать которого целовала украинский флаг, когда регулярная армия заходила в Славянск.

— Надеюсь на повторение крымского сценария. Сами мы долго не продержимся.

Бойцы вылезли из «Уралов» и рассредоточились по территории, оставаясь вне зоны видимости для дежуривших украинских военных. До настоящего момента у ополченцев был лишь опыт обороны, но еще ни разу они не шли в атаку. Нужно было действовать стремительно. Матрос затаил дыхание и приготовился идти. Сложно было поверить в реальность происходящего. Слизывая с губ соленый пот, боец еще крепче сжал в руках ставший родным пулемет. Воспользовавшись эффектом неожиданности, ополченцы почти одновременно начали вести огонь по блокпосту. Часть пуль попадала в укрепления, другие же пролетали мимо. Сказывалось отсутствие командира и нежелание бойцов работать в команде. Это было похоже на игру в пейнтбол, где каждый был сам за себя, но вместо краски в тела могли прилететь настоящие пули.

Противник был шокирован. Никто из украинских армейцев не был готов умирать. Кто-то убегал в поле, скрываясь в кукурузе, кто-то залез в БМП, а кто-то укрылся за бронетехникой.

Стрелковый бой набирал обороты. Пули свистели над головами, а непрерывная стрельба все сильнее оглушала. На линию огня выехал БТР, за которым скрылись Матрос и его товарищи. Они обстреливали небольшими очередями врага, потихоньку подступая к посту.

Начался минометный огонь. Один из снарядов угодил в наш БТР, вызвав сильный пожар. Водитель направил горящую машину в поле и выпрыгнул на траву.

— А где Костя? — перекрикивая стрельбу, спросил Матрос у водителя.

— Выскочил, — ответил тот и перезарядил автомат.

— Хорошо. Значит, догонит.

Матрос упер локоть в бок и на раскрытую ладонь положил ствол пулемета. Прицельная стрельба в ближнем бою была неэффективной, поэтому стреляли все от плеча.

Первые минуты боя кажутся чем-то похожим на ад. Руки трясутся, в груди все сжимается, и очень хочется в туалет. Но как только входишь в азарт, паника проходит, а с ней уходят страх и сомнение. Остается лишь холодная, всепоглощающая ярость к врагу, который пришел сюда убивать обычных мирных людей.

Матрос с холодным блеском в глазах стрелял по врагу и жалел, что рядом не было брата. Боец не отпускал курок и видел, как от его пули упал один из противников.

Ополченец замер на месте и прекратил стрельбу. Все увидели, что враг начал отступать, бросая позиции, а Матрос, слушая ликование своих товарищей, стоял невдалеке, застыв на месте и осознавая, что он впервые убил человека. Начиная свою войну, ополченец не раз задавался вопросом о том, что почувствует, когда от его пули погибнет человек. Казалось, что внутри столкнутся между собой необходимость убить и сожаление о совершенном убийстве. Но никаких угрызений совести не последовало…

Это было так буднично, словно происходило каждый день. Матрос сделал это. Так было нужно. Это война не понарошку. Он знал, что его никто за это не осудит. Он убил врага, который мог бы убить его, а на следующий день прийти за его семьей.

Это был враг!

Матрос убедил себя в этом и пошел со всеми рассматривать трофеи, чувствуя удовлетворение от того, что это была его первая весомая победа после тяжелого ухода из Славянска.

Бойцы забрали себе вражескую БМП и стали туда складывать еду, боекомплекты и обмундирование, которые находились на блокпосту. Вся их амуниция была старой и бедной, а тут можно было воспользоваться трофеями и хоть как-то обновить изношенную одежду.

Спустя несколько минут после взятия блокпоста начались минометные обстрелы. Мины летели со всех сторон. Возобновилась стрельба, и непонятно было, кто и откуда стреляет. Когда начинались бои, мобильная связь сразу глушилась, и можно было связаться лишь по рации.

— Не стреляйте! Свои, — кричал в рацию один из бойцов.

— Там свои, — крикнул кто-то во все горло.

Стрельба прекратилась. Бойцы подошли к блокпосту и рассказали, как услышали стрельбу и пошли на звук, а выйдя из зеленки, заметили украинский БМП.

Жертв удалось избежать, но минометный обстрел набирал силу и уже походил на ливень. Было принято решение возвращаться назад в Снежное, потому что удерживать блокпост было подобно самоубийству.

Матрос ехал сверху на трофейном БМП. На его лице расплылась довольная улыбка. Эта небольшая стычка с победным исходом придала бойцу уверенности в своих силах. Он надеялся, что и следующий бой будет удачным, а за ним последует еще один такой же. И уже к концу лета враг будет полностью изгнан с территорий республик.

В штаб вернулись спустя несколько часов. Бойцы хвалились, как ввосьмером взяли блокпост, отобрали БМП и получили немалые трофеи. Матрос слушал своих товарищей, но в груди нарастало ощущение тревоги. Боец не сразу понял, с чем связано оно, но спустя несколько минут его осенило.

— А где Костя? — спросил вновь Матрос у водителя БТР.

— Да не знаю. Вроде выпрыгнул тогда.

— Вроде? — разозлился Матрос.

— Да.

— Тот пожар можно было остановить, подкинув туда немного песку, а ты направил БТР в поле и еще не знаешь, где твой боец?

— Чего ты наехал? — возмущался водитель. — Все нормально.

Матроса удивляло равнодушие его товарищей, ведь Костя был одним из них, а сейчас никто не знал, где он. Боец сжимал кулак и хотел уже было ударить водителя, но тут зазвонил телефон — жена.

— Да?

— Он собрался пойти в ополчение. Поговори с ним, — сказала встревоженная мать.

Матрос сразу понял, что речь идет о его сыне.

«Этого еще не хватало», — подумал он с тревогой.

— Хорошо, поговорю. Сейчас некогда. Я перезвоню. — Матрос спешил закончить разговор, потому что в помещение зашел командир и начал отчитывать бойцов за покинутые позиции.

— Кто дал команду отходить?

— Командир, мы не самоубийцы. Там минометы стреляли отовсюду, — ответил ополченец с «Вэл».

— Вернуться и удерживать блокпост.

— Командир?!

— Ты не услышал приказ?

— Понял.

Матрос видел, как отчитывают их старшего, и понимал, что надо вернуться, чтобы найти Костю. По пути к блокпосту боец собирался с мыслями и размышлял, как будет действовать во второй раз. Голова шла кругом, и Матрос не сразу вспомнил про разговор с женой.

«Нужно набрать сыну».

— Алло.

— Привет, сынок.

— Привет, пап, как ты?

— Да все хорошо. Воюем понемногу.

Матросу хотелось рассказать, что он захватил блокпост и вражескую БМП, но мысли о Косте затмили всю радость, и боец не сказал ничего.

— Мама говорит, что ты собрался в ополчение пойти.

— Да, пап. Хочу.

Голос сына был напряженным и тихим. Отец чувствовал по голосу неуверенность сына и прекрасно понимал его.

— Не надо этого делать. Поверь, сын, тут все не так, как кажется.

— Пап, но если каждый, как и я, будет отсиживаться дома, то кто тогда воевать будет? А я готов. И морально, и физически. Тем более что я не могу смотреть равнодушно на все, что происходит вокруг.

Матросу было приятно, что парень был на одной стороне с ним, но отец никак не мог допустить, чтобы его единственный сын подвергал себя риску.

— Сынок, представь, если со мной что-то случится. Я ведь могу погибнуть. И кто тогда будет заботиться о маме с сестрой? Только ты. А если пойдешь и ты и с тобой что-нибудь случится, то кто тогда будет заботиться о женщинах? Они ведь не смогут сами.

Матрос говорил убедительно, и сын понимал справедливость отцовских слов.

— Два человека от семьи — это более, чем достаточно.

— Понимаю.

— Пообещай мне, что не пойдешь.

В ответ была тишина, которая продлилась несколько секунд.

— Обещаю.

— Спасибо, — сказал Матрос. — Я очень люблю тебя, сынок.

Боец попрощался с сыном и положил трубку. Нервы были на пределе. Матрос понимал, что сын может нарушить обещание и попасть в беду. Он думал об этом и раньше, но сейчас ему нужно было откинуть все, чтобы настроиться на единственную цель — самому выжить и победить.

Второй заход на блокпост, который уже вновь пестрел украинскими бойцами, ополченцы начали более спокойно и морально подготовленно.

Все трофеи были оставлены в штабе, а в новую атаку шли уже два БТРа, между которыми маневрировала трофейная БМП. В этот раз все было гораздо строже и динамичней. С дедовским криком «Ура!» бойцы приближались к блокпосту.

Солнце обжигало своими лучами и не щадило никого. Пот заливал глаза Матроса, и он снял каску, отдав ее своему товарищу.

— Ребята, кто боится, лучше сейчас спрятаться в поле и не мешать атаке, — крикнул главный, но в ответ услышал лишь молчание.

Украинские военные не умели воевать пехотой, более того, у них для этого не было никакой мотивации. Они не знали, за что воюют. Они не понимали, почему необходимо стоять до конца и умирать. При прямом столкновении с врагом они, как правило, отступали, а сейчас на них двигались три бронемашины донецких бойцов.

Ополченцы во второй раз зашли на блокпост без потерь, но вновь начались минометные обстрелы, которые напомнили Матросу ад в Славянске.

Мины полетели прямо на блокпост, а попадания были более точными, нежели в прошлый раз. Трудно было разобрать, из каких орудий и откуда стреляет противник, но ясно было одно — оставаться здесь больше нельзя.

Блокпост вновь нужно было покинуть. Матрос схватил пулемет и стал стрелять в убегающих врагов, пытаясь попасть хотя бы в кого-нибудь, а рядом с ним стрелял его боевой товарищ, которому он отдал свою каску и имя которого он так и не успел запомнить.

Легкий свист. Снаряд пролетел между бойцами и угодил в землю всего в нескольких метрах от них. Большинство осколков угодило в БТР, а один из крупных прилетел прямо в каску боевого товарища Матроса спас тому жизнь. Большой горящий кусок расколол каску и изменил траекторию полета, разлетевшись на более мелкие осколки, один из них угодил Матросу в ногу. Ударная волна не позволила бойцам остаться на ногах. Это была очередная контузия Матроса.

Свист в ушах, непослушное тело, непонимание происходящего, тошнота и непреодолимое желание унять боль во всем теле. Где-то далеко слышались взрывы и залпы снарядов, но и они понемногу начали стихать. Матрос вскоре пришел в себя, подполз к боевому товарищу и перенес его за БТР, чтобы укрыть от снарядов.

Он вновь поднял свой пулемет и начал было стрельбу, но увидел, что загорелся БТР. Боец снял треснувшую каску со своего товарища, насыпал в нее земли и одним броском погасил разгорающийся пожар.

По воле судьбы или по случайному совпадению, артиллерийский обстрел внезапно прекратился.

«Костя…»

Около десяти бойцов остались на посту, с которого открывался вид на оккупированную Мариновку, и Матрос, Вэл, водитель сгоревшего БТРа и еще несколько бойцов пошли в поле, чтобы найти Костю или какую-то технику.

Матрос пробирался по проросшей пшенице и приближался к сгоревшей бронемашине. В душе боец чувствовал, что Кости уже нет, но нужно было убедиться наверняка.

БТР был еще очень горячим. Один из бойцов открыл люк и посмотрел вовнутрь. Глаза его наполнились ужасом, а к горлу подошла тошнота. Он спрыгнул с машины, и в ту же секунду его выворотило наизнанку.

— Что там? — спросил Матрос.

— Костя.

Матрос закрыл глаза и сильно сжал их, потирая рукой лоб. Нужно было достать тело. Боец залез на БТР и замер. Он был готов вытащить тело, но не был готов увидеть то, что увидел внутри. Всюду была запекшаяся кровь, а в центре лежало почерневшее, почти без кожи, мертвое тело.

Боец сдержал тошноту. Его поглотила ярость от того, что произошло с Костей.

— Его надо похоронить, — уверенно сказал Матрос.

— Что? — крикнул водитель сгоревшего БТРа.

— Он был одним из нас. Он православный. Его надо похоронить в земле.

— Да он уже мертв.

— Ах ты, мразь! — крикнул Матрос, спрыгнул с машины и практически на бегу изо всей силы врезал водителю правым коротким апперкотом, затем схватил пулемет и приставил дуло к виску водителя.

— Из-за тебя Костя погиб. Из-за тебя, мразь! — кричал Матрос. — Давай тебя тут пристрелим и кинем в БТР. И всем тоже будет плевать на тебя.

Матрос не сдержался и, перехватив пулемет, снова ударил уже сломленного и плачущего от боли жалкого человека.

— Его нужно похоронить. Принесите кто-нибудь тряпки. И побольше.

Матрос не был командиром, но его боевой дух и негласный авторитет подчинили остальных. К нему хотелось тянуться. С ним хотелось быть на одной стороне.

Вновь взобравшись на машину, ополченец осторожно залез вовнутрь, так, чтобы не задеть того, что осталось от Кости. Руки Матроса дрожали, а губы пересохли от жары. Ему было тяжело дышать от увиденного. Ему хотелось кричать. Ему хотелось, чтобы все это оказалось сном.

Он подсунул руки под Костю и начал вытаскивать боевого товарища. Кожа слезала с тела и оставалась на одежде бойца. Кровь вперемешку с обгоревшей кожей оставалась на Матросе. Всюду стоял тошнотворный запах сгоревшего мяса. Боец доставал тело по частям и, не выдержав напряжения, начал кричать. Он орал во все горло, потому что не мог молча вынести весь ужас, представший перед его глазами. Хороший человек и сильный духом боец. Таким успел узнать Матрос Костю, а теперь останки мертвого товарища расползались по его форме.

Боец находился в какой-то другой реальности. Его взгляд не был похож на человеческий, скорее напоминал взгляд зверя. Человеческие ощущения затаились где-то глубоко. Хотелось не видеть всего происходящего.

Матрос не запомнил, как он достал тело, как выкопал яму и как похоронили Костю. Он долго сидел у могилы, чтобы прийти в себя и до конца осознать, где он оказался. Мелкий осколок ныл в ноге, а легкие царапины на лице щипали под струящимся потом. Боец потерял в тот момент страх. Его переполняло чувство мести и ненависть к тем, кто пришел сюда, чтобы отобрать у Донбасса свободу. Матрос сидел и глубоко дышал, пропуская через себя всю злость, которая накопилась в его душе. Он сидел и почти не слышал, как начались новые раскаты вражеской артиллерии.

Спустя некоторое время рядом оказался боевой товарищ из отряда:

— Матрос, пришел приказ от начальства. Нужно захватить всю Мариновку.

Глава 6

Гул БТРа затягивал в пучину мыслей. Впервые Матрос ничего не контролировал в своей жизни. Даже свои эмоции. Он обнаружил в себе ощущение, которое в студенческие годы сопровождало его каждый день.

Все было как тогда: новые города, новые люди, никакой ответственности, и кажется, что горы преодолимы и море по колено. Матросу нравилось это ощущение и, наверное, только сейчас, проведя параллель со студенчеством, он понял, почему. В молодости ты принадлежишь сам себе. Каждый новый шаг может стать ошибкой, но также может оказаться величайшей удачей в жизни. Эксперимент, пропитанный авантюризмом и экстримом. Ты не можешь контролировать что-то и уже не хочешь, чтобы контролировали тебя. Энергия бьет ключом, и внутри есть жгучее желание жить. Вырастая, люди думают уже об определенности, конкретности в жизни. Хотят больше точек опоры. Пытаются контролировать все: жену, карьеру, детей, тем самым забирая у жизни ту прежнюю, авантюрную ее часть, переводя множество своих поступков в режим автопилота.

А как можно контролировать жизнь здесь? Сейчас ты есть, но вдалеке просвистит мина — и тебя уже нет среди живых. Матрос же хотел жить как никогда.

«Прямо как в молодости, но опасней», — подумал боец и слегка улыбнулся, находясь по-прежнему где-то внутри себя. В таком же состоянии он слез с БТРа и начал двигаться за отрядом. Все это могло продолжаться еще очень долго, если бы те мины, о которых только что думал Матрос, не начали падать в десяти метрах от ополченцев.

Боец пришел в себя и сразу же пригнулся.

— Командир! Что делать? — крикнул кто-то из бойцов.

В поселке никого не было. Люди пытались покинуть зону конфликта, спасая детей и драгоценности. Кто-то бежал на границу с Россией, а кто-то уезжал на территорию Украины.

Бойцы сопротивления оказались в пустом, наполовину разрушенном поселке. Захватывать было нечего. То ли по ошибочным данным разведки, то ли из-за халатности начальства ополченцы попали в самое пекло. Мины падали и раскидывали осколки на сотни метров. Были слышны залпы танков и «Градов». Мобильная связь вновь стала недоступной. Тревога и безысходность от происходящего царили вокруг. Многие, вступая в ряды ополчения, совершенно иначе представляли себе дело защиты отечества. Люди были готовы героически сражаться с врагом, но никто не хотел погибать от мин и снарядов, падающих вот так на головы, убегать от артиллерии.

«Нас предали».

«Мы все тут погибнем».

«Нужно бежать».

Такие возгласы были слышны в отрядах среди бойцов, которые с оружием в руках или без такового покидали свои позиции, спасаясь от смерти.

Матрос со своим отрядом осторожно передвигался между домов, стараясь уберечься от осколочных попаданий. Сложно было понять, что делать дальше. Сейчас перед бойцами стояла одна задача — выжить.

Матрос бежал и злился на невидимого врага, который издалека стрелял по нему минами. Злился, что силы были неравны и что он сейчас ничего не может сделать.

Главным преимуществом противника над ополчением стал самолет «Су-25», появившийся из ниоткуда и намеревавшийся истребить всех, кто движется.

У Матроса замерло дыхание, когда он увидел, как самолет летел прямо на него и направлял в его сторону крупнокалиберные пулеметы.

С поля боя сбежали все, кроме отряда Моторолы. Пулеметная очередь прошла над головами бойцов, и самолет пошел на второй заход, давая возможность отработать тяжелой артиллерии.

«Как в Великую Отечественную», — подумал Матрос, вспоминая рассказы деда о войне.

Каждый спасался как мог. Люди укрывались за деревьями, прятались за домами или же просто бежали куда глаза глядят. Вторая самолетная очередь легла немного левее отряда, оставив после себя лишь испуг. Матрос понимал, что третья очередь попадет как раз по ним: пилот уже пристрелялся. Нужно было что-то предпринимать.

— Быстрее к домам, — крикнул ополченец, который был за главного.

Десять бойцов кинулись ко дворам, пытаясь найти открытые двери. Самолет уже развернулся и был готов нанести новый удар. Матрос словно почувствовал взгляд пилота, обращенный на него.

«Все равно уже конец», — подумал боец, подкинув пулемет правой рукой, схватив за ствол левой, и открыл огонь по самолету.

Железная птица летела прямо на ополченца. Бесстрастно и уверенно самолет быстро сокращал расстояние и готовился к новой атаке.

Опять все было, словно в кино. Матрос был уверен, что это его последняя минута на войне, но в ту самую секунду, когда раскаленные от предыдущих выстрелов стволы самолета должны были выпустить смертельную очередь, вдалеке показалась вспышка. Матрос не успел разобрать, был ли это гранатомет или что-то крупнее, но прямо на его глазах от прямого попадания крылатый зверь взорвался, разлетаясь на несколько частей.

Время замедлилось. Матрос со странным чувством наблюдал за тем, что раньше видел лишь в компьютерных играх. На полыхающий в воздухе огонь можно было смотреть бесконечно долго… Но раскаты взрывающихся мин вернули бойца к действительности.

Ополченцы подошли к одному из дворов и попытались проникнуть внутрь, но дверь была заперта. Матрос подбежал и растолкал сослуживцев.

— Дайте я, — крикнул он, слушая, как вдалеке зашипели залпы «Градов». Время было на исходе.

Матрос как-то смотрел по телевизору передачу. В ней рассказывалось о том, что в экстремальной ситуации у человека могут проявляться сверхспособности. Одним прямым ударом ногой боец выбил дверь, откинув ее на пару метров, и убедился, что пять лет занятий каратэ не прошли для него даром.

Словно обезумевшие, бойцы ринулись к подвалу, спасая свои жизни.

— Смотрите, Сыч ранен. Подсветите фонариком, — сказал Вэл.

— Сразу и не заметил, а сейчас выдохнул и понял, что нога болит.

— Раздевайся, будем перевязывать.

— У кого-нибудь есть вода?

— Держи.

Каждый что-то говорил, пытаясь заполнить тишину. Матрос сидел в углу, глубоко дышал и пытался прийти в себя. Он видел, как разделся догола боец, как ему помогали достать осколок, как вытирали кровь и бинтовали ногу. Даже в страшном кошмаре сложно представить то, что сегодня пережил Матрос.

— Ты знаешь, я вот чувствую, что скоро придет мой час, — сказал один из бойцов, подсев к Матросу.

— Да брось ты. Все хорошо будет, — возразил ему Матрос.

— Я не жалуюсь и не переживаю. Просто чувствую, что так будет.

Матрос хотел что-то добавить, но попытался вспомнить, как зовут бойца, и не смог. А когда он захотел к нему обратиться, обстрел уже прекратился и отряд начал выбираться из убежища.

«Патрон. Его позывной „Патрон“».

Ополченец шел за остальными и думал о словах Патрона. Матрос увидел в его глазах какой-то необычный блеск. Это была не злоба и не обреченность, а нечто чистое, искреннее и неземное.

«А что, если он прав?» — подумал боец.

Мариновка уже не выглядела такой, как раньше. Практически все дома были разрушены, а еще один день обстрелов мог бы сровнять поселок с землей.

По рации был получен приказ занять высоту у реки и ждать танковую подмогу. Ополченцы начали окапываться и занимать оборону.

— Я сваливаю, — крикнул один.

— Нас всех здесь положат, — подхватил другой.

— В чем дело? — спросил Матрос.

— На нас идут десять танков.

— Кто сказал?

— Только что передали по рации.

В отряде началась паника. Некоторые ополченцы всерьез стали бросать оружие и уходить. Ополченец с позывным «Силач», который воевал еще со Славянска, несколько минут смотрел на все это, после чего выхватил пистолет, несколько раз выстрелил в воздух и приставил его к виску одного из жалующихся.

— Никто никуда не пойдет. Ты меня понял? Мы не отступаем! — дерзко сказал он своим хриплым голосом и перевел взгляд на Матроса.

Матрос увидел непоколебимую веру в глазах Силача, и у бойца пробежали мурашки по коже, ведь он думал о том же.

— Да, будем стоять до конца, — уверенно сказал боец.

— А кто дернется, пристрелю не раздумывая, — обратился к паникующим бойцам Силач. — Меня все поняли?

Ответа не последовало. И он был не нужен. Слова прозвучали весьма убедительно, и бойцы вернулись к установке пулеметов. Спустя какое-то время к ополченцам подъехал танк.

— Всего один? Всего один танк? — возмутился Патрон.

— Один против десяти? И как нам воевать? — спросил кто-то из отряда.

Водитель вылез из танка:

— Здорово, мужики! Из штаба кинули вам на подмогу.

— На нас десять сейчас идет.

— Слышал, поэтому, если начнется атака, я стреляю три раза. Затем загоняю танк назад, вы все садитесь наверх, и мы сваливаем.

— Да нет, братуха, мы уходить не будем, — сказал Матрос.

«Псих», — подумал танкист, но перечить не стал.

— Хорошо. Тогда вот эта позиция для меня будет в самый раз.

Водитель указал на то возвышение, где собрался ставить пулемет Матрос.

Ополченец взял оружие и начал искать другое место для позиции. В течение двух часов отряд готовился к атаке и всячески укреплял оборону. Но атаки так и не последовало, а вместо нее начался очередной минометный обстрел.

Матрос в обычной жизни часто руководствовался логикой вопреки интуиции, а позже кусал локти. Сейчас он нашел идеальную позицию для ведения огня, но что-то внутри говорило ему, что нужно уйти с высоты.

— Ты куда? — спросил Силач.

— Я к зданию. Тут слишком опасно.

Грохот приближался к высоте, и весь отряд спустился к зданию неподалеку. В прицелах стрелкового оружия трудно было что-то разглядеть, но у каждого перед глазами мелькнул лик смерти, когда целый пакет «градов» упал на то место, где еще недавно базировался отряд.

Матрос уже сбился со счета, в который раз он чудом остался в живых. Обстрелы начинали стихать, и на какое-то мгновение стало казаться, что самое страшное на сегодня уже позади. В это время подошла вторая половина отряда с Водяным. Матрос обнял брата, а тот рассказал ему, как они, не ожидая подвоха, шли в полный рост с «Утесами» на плечах, а их обстреляли со всех сторон минами. Раненых около половины отряда.

— А потери?

— Один убитый.

Матрос глубоко вздохнул и слегка кивнул головой, а про себя помянул незнакомого бойца.

Через несколько часов прибыл командир с машиной, сказав, что свою задачу бойцы на этом участке выполнили и нужно отходить. Раненых бойцов погрузили в машину под звуки канонады от разрывов мин. Осколки прилетали все ближе и ближе. Нужно было спешить, чтобы покинуть опасную зону.

Почти все погрузились и были готовы к отправке в Степановку, которая уже находилась под контролем ополчения. Матрос сидел рядом с братом и смотрел на выгоревшую Мариновку, а в это время из дома вышел Патрон, держа в руках боеприпасы.

Боец с улыбкой на лице неспешно шел к машине. Он смотрел в глаза Матроса своим добрым, доверчивым взглядом и готовился передать ему оружие, как в ту же секунду в дом прилетел снаряд, снеся ударной волной Патрона и пронизав осколками все его тело.

Матрос запомнил на всю жизнь этот последний взгляд. Взгляд счастливого человека, прожившего свою короткую, но насыщенную жизнь. Патрон не раз с гордостью говорил о том, что является свидетелем великих исторических событий, но, увы, увидеть победный конец ему было не суждено.

Тело бойца положили на танк, и машина двинулась к Степановке. Матросу хотелось кричать от количества смертей, увиденных за несколько недель войны. Он вспоминал глаза Патрона. Ополченец наконец-то понял, что за необычный блеск был в глазах товарища. Патрон светился перед смертью, словно были прощены все его земные грехи. Он словно уже становился святым. Боец излучал чистоту, которая бывает у людей, уходящих на тот свет с искренней верой в победу правого дела и с осознанием не зря прожитой жизни.

Глава 7

Матрос с каждым днем все более убеждался в том, что в июне 2014 принял правильное решение. Двадцать лет он приспосабливался к обстоятельствам, пытаясь выжить в капиталистическом мире, который так неожиданно образовался в 1991 году. За эти годы он встречал разных людей. Одни, ничего не добившись, винили других в своих бедах, вторые не справлялись с упавшей на них властью и унижали первых, а третьи жили в своем мире, пытаясь не замечать ни первых, ни вторых. Именно они составили костяк сопротивления.

Боец смотрел на тех, кто говорил: «У меня семья, которую надо кормить», — и испытывал к ним презрение, ведь никто из них не думал, что кормить будет некого и нечем, если война будет проиграна. Матрос видел, что подавляющее большинство уповало на мир, говоря, что война — не выход из такой ситуации. После всех тех смертей, с которыми он столкнулся за месяц войны, для него было оскорблением слышать что-то подобное: ведь именно из-за спрятавшихся война до сих пор не закончилась. Никто бы не посмел напасть на Донбасс, если бы на защиту Родины встали все вместе и каждый в отдельности, а не десять процентов отчаянных мужиков, которым противна даже мысль о том, что сюда придет кто-то и будет навязывать язык общения.

«Все происходит с немого согласия равнодушных, — был убежден Матрос. — Они убегают и прячутся. Они будут прятаться и тогда, когда будут насиловать их жен и детей, убивать родителей и близких».

— Говорят, Мариновку уже зачистили.

— Они так каждый раз говорят, а потом мы в самый ад попадаем.

— Нужно забрать брата, — сказал Матрос.

— Да, я понимаю.

Бойцы ехали в сторону Мариновки по еще не остывшим следам боев. В воздухе витал запах разрухи, напоминающий о том, что это были только ворота в ад.

— Мужики, это самоубийство, — сказал Вэл.

— Мы не укры. Своих на поле боя не бросаем, — парировал Матрос.

Подобные фразы среди ополчения звучали довольно часто. Матрос очень ответственно и трепетно относился к обряду захоронения. Так его научили родители. Предание тела воина земле было последней данью уважения за подвиг во имя родины, а бросить тело погибшего на поле боя было подобно предательству.

— Представь, погиб ты, а твоей могилы нет. Или она просто пуста. И никто не знает, где ты лежишь и гниешь. И родные не могут с тобой даже попрощаться, — сказал Матрос и развеял последние сомнения своих товарищей.

— Будем надеяться, что в Мариновке и правда уже чисто.

Бойцов встретили разрушенные дома и выжженная земля. В радиусе километра не осталось ничего живого. Машина свернула с главной улицы в переулок и двинулась на окраину поселка. Дорога была усеяна осколками и большими ветками деревьев. Добравшись до места вчерашнего сражения, ополченцы вышли из машины и уже через несколько минут нашли боевого товарища.

На вечерней перекличке отсутствовал ополченец с позывным Санта. Он лежал около БТРа, вглядываясь в небо глазами, в которых уже не было жизни. Когда начался минометный обстрел, он хотел спрятаться в подвале, но не успел. Осколок угодил ему в самое сердце, отправив в небытие еще одного из сыновей своей Отчизны.

— Покойся с миром, брат, — произнес Матрос и прикрыл глаза товарища, которого так и не успел хорошо узнать.

Как только он начинал тесно общаться с кем-то из бойцов, они покидали этот свет. Матросу больно было осознавать такую печальную закономерность. Тяжело терять друзей. Они были хорошими людьми и могли прожить длинную и интересную жизнь: создать семьи, завести детей, вырастить их, добиться успехов в каких-то областях, а затем встретить счастливую старость. Тяжело смотреть, как уходят лучшие. Но больнее осознавать, что уйдут еще многие, а быть может, и сам Матрос. Мысль о том, что смерть удалось обмануть уже трижды, не давала бойцу покоя.

«Вечно везти не может».

Санту бережно завернули в ткань и положили в машину.

«Вероятность выжить в каждом новом бою все меньше».

Матрос пообещал себе, что будет держаться на расстоянии с каждым, чтобы не так тяжело было переносить утрату.

Вокруг было тихо. Бойцы собирали оставшиеся боеприпасы, а Матрос сидел в машине и смотрел вдаль. Чувство страха и честь боролись в нем постоянно. Страх порой затмевал разум, но честь была в сердце и побеждала каждый раз, когда возникала мысль вернуться домой.

«А где сейчас твой дом? Куда ты вернешься?» — спрашивал себя боец.

Матрос не любил делать что-либо наполовину, и если брался за что-то, то всегда доводил до конца. А сейчас на кон поставлено было поставлено слишком много, чтобы вернуться домой без победы, и уж тем более потерпеть поражение в освободительной войне.

«Тебе некуда вернуться. Ты можешь только сбежать».

Страх!.. Ему было страшно больше никогда не увидеть свою семью. Он боялся, что навсегда распрощался с ними. Но еще страшнее была мысль о том, что ополчение потерпит поражение, и тогда всей его семье придется бежать. Именно этот страх и двигал им. Именно этот страх говорил о том, что он все делает правильно и никто не смеет его осуждать.

В поселке было тихо. Тишина казалась глубокой и неестественной.

— Как-то слишком тихо. Не бывает так, — сказал Матрос.

— Ты становишься параноиком, — спокойно ответил Вэл.

Бойцы уже сели в машину, и водитель начал заводить мотор, как вдруг вдалеке послышались залпы гаубиц, и первый из снарядов упал в нескольких десятках метров от машины.

Никто не хотел умирать. Каждый верил, что вернется домой целым и невредимым, хотя каждая секунда на фронте может стать последней.

— Дави в пол! Поехали! — крикнул Матрос.

— Жму! — крикнул водитель.

Машина взревела, понеслась изо всех сил. И в тот же момент приземлился следующий снаряд, но уже на десять метров ближе.

— Блин, дави сильнее, скоро будет по нам, — кричал Матрос.

— Больше она не выжимает.

— Твою мать!..

Тяжелая артиллерия работала прямой наводкой. И несложно было догадаться, что через два или три снаряда будет попадание по машине.

— Ну, сильнее же!

— Матрос, она быстрее не едет.

Бойцы смотрели на приближающееся облако пыли и разлетающиеся во все стороны куски снарядов. Третий снаряд догонял машину, а четвертый уже царапал ее осколками.

«Следующий по нам», — подумал Матрос и вспомнил лица своих близких и то, как он обнимал родных в Донецке. Это было словно вчера. Они были с ним. Так близко. Так глубоко. В самом сердце.

Бежать было некуда: дорога шла по прямой, а выжать больше восьмидесяти километров из отечественного авто было невозможно. Бойцы напряглись и приготовились встретиться со Всевышним. Матрос закрыл глаза. Перед ним промелькнули все те моменты жизни, когда он был счастлив. Ополченец увидел рождение дочери, отдых в Черногории, бриллиантовые серьги для жены и… пулеметную очередь в БТР в Славянске.

Прошло несколько мгновений, а потом целая минута. Еще одного залпа никто не услышал. Огонь прекратился.

«4:0», — подытожил Матрос.

Бойцы, словно герои боевика, вырвались из-под шквального огня, отделавшись легкими царапинами на машине. Это была еще одна маленькая победа обычных людей над смертью в этой большой и несправедливой войне.

Позже Матрос видел, как «грады» со стороны ополчения летели в сторону Мариновки. Откуда появилось такое огромное количество систем залпового огня, Матрос мог лишь догадываться, но спустя несколько дней поселок окончательно перешел в руки армии ДНР. Теперь от границы с Россией ополчение отделяла лишь Кожевня.

Глава 8

Дорога на Кожевню была длинной и спокойной. В молодости Матрос часто занимался медитацией, приводя свои мысли в порядок. В те времена, чтобы войти в трансовое состояние, нужно было включить спокойную музыку, сосредоточиться, а сейчас под шум колес оно невольно приходило само по себе. Ополченец настраивался на бой, вспоминая события и новости недавних дней.

Первой на ум пришла история про старика, который, узнав, что его внучку хотят изнасиловать боевики из «правого сектора» прямо в сарае, взял ружье и с трясущимися от артрита ногами вышел один против троих националистов, застрелив двоих из них. Как позже рассказывал дедушка, он очень расстроился, что третьему удалось сбежать.

Боец покрывался мурашками от воспоминаний о том, как держал высоту вместе с мужиками лет шестидесяти, которые, все в пыли и грязи, без крепких зубов и огромных мышц на теле, стояли до последнего и отбивались легким оружием от серьезного вооружения, не давая врагу пройти мимо них. Вместе с ними под минометным огнем Матрос копал окопы, лежа на высоте, и вжимался в землю всем своим телом, чтобы выжить. Отвращение к фашизму заложено в гены каждого русского человека, и настоящие мужчины не могут остаться равнодушными или сбежать от трудностей.

Машина замедляла ход, а Матрос вспомнил, как на одном из блокпостов попали под минометный огонь и были ранены четыре бойца. Один из них, с пробитой и кровоточащей головой, вытащил троих раненых товарищей из-под обстрела, оказал им первую медицинскую помощь и, лишь когда почувствовал, что опасность миновала, потерял сознание из-за болевого шока и сильной потери крови.

Примеры мужества и настоящей воинской доблести встречались Матросу почти каждый день, и он был горд и счастлив, что оказался в одном ряду с такими сильными людьми.

Кожевня представляла собой огромную линию каменных гротов времен Великой Отечественной войны, расположенных вдоль границы. Перед гротами не было ничего, что могло бы способствовать безопасному продвижению бойцов сопротивления: ни зданий, ни домов, ни деревьев. Для украинской армии это был тир с движущимися мишенями. Бой начался совершенно внезапно. Матрос, Водяной и еще двадцать восемь бойцов отряда Моторолы высадились и начали движение к границе под прикрытием танков. Оно было медленным, потому что в гротах находились сотни украинских военных на подготовленных пулеметных позициях.

Никто не сказал, что придется идти на верную гибель, никто не обеспечил поддержку артиллерией. В очередной раз отсутствие какой-либо военной подготовки сказывалось на эффективности действий ополчения. Матрос понимал, что это самоубийство, но отступать команды не было. Бой продолжался около часа и не принес успеха. Бойцы под вражеским пулеметным огнем не продвинулись и на десять метров.

Спустя еще час или два, после потери нескольких танков и около десятка бойцов, ополчению стало понятно, что Кожевню в лоб не взять. Был дан приказ отходить. Бойцы отступали вдоль дороги, пригибая головы. Матрос и Водяной отходили, передвигаясь небольшими шагами, всматриваясь, откуда идет вражеский огонь. Отряд отошел на безопасную дистанцию. Казалось, что никакая другая беда не грозит бойцам, но в ту же секунду из-за обочины на дорогу выехал БТР. Водитель испугался обстрелов и не справился с управлением.

Матрос обернулся и успел отскочить в сторону, упав на землю. Гусеницы броневой машины «зажевали» пулемет и переломили его пополам. Но следом за пулеметом в гусеницы затягивался рукав, и Матрос, удивленный собственной ловкостью, резко выдернул руку из куртки, даже не успев испугаться.

Водяному повезло меньше. В этот самый момент БТР своим бортом ударил бойца в грудь, повалив на землю. Водяной неистово закричал от боли в груди, испугав соратников, в том числе и своего старшего брата. Матрос видел силу удара и решил, что Водяному поломало ребра.

«Идиот», — разгневался Матрос. Он выхватил автомат и двинулся на водителя, который уже вылезал из бронемашины с выпученными от испуга глазами.

— Мужики, я случайно. Перепугался.

Матроса останавливали, чтобы избежать скорой расправы, но боец вырвался и двинулся на водителя. Он толкнул его на БТР и, прижав рукой горло, направил на него автомат.

— Ах ты, урод!

Еще одно какое-то мгновение — и Матрос бы спустил курок. Гнев затмевал разум. Из-за такой оплошности чуть не погиб он сам и пострадал его брат. Матрос поднял оружие и прицелился в самое сердце.

За БТРом послышались какие-то звуки. Матрос посмотрел в ту сторону и увидел, как Водяной вставал с земли и отряхивал одежду от пыли, находясь в полном психическом и физическом здравии.

Ярость отходила. Обстановка разрядилась. Боец глубоко дышал и понемногу успокаивался. Водяной отряхнулся, а Матрос опустил оружие и пошел дальше по дороге, оставив водителя один на один с БТРом.

Неудавшееся наступление отошло в прошлое, оставшись в памяти бойцов очередным неприятным эпизодом. Отряд отдыхал, расположившись недалеко от Кожевни. Как позже выяснилось, атака отряда Моторолы и других сил сопротивления была лишь отвлекающим маневром в то время, как основные силы прошли с фланга и захватили границу. Как это произошло и кто участвовал в той операции помимо отряда Моторолы, до сих пор остается загадкой, но факт остается фактом — граница была под контролем ополчения, а бойцы Моторолы чуть не стали пушечным мясом.

Наутро бойцов повезли в Снежное — в тыл сопротивления. Там их сразу же отправили на подмогу в поселок Шишовка, где украинские боевики хотели прорвать фронт и перекрыть дорогу от Шахтерска до Тореза, отрезав одну часть республики от другой.

Глава 9

— Из минометов! Продолжаем! — кричал командир.

Бойцы обстреливали блокпост, не теряя надежды захватить его уже в ближайшие часы. Украинские силовики отвечали, но было видно, что погибать им сегодня не хочется. Один за другим ополченцы отправляли врагов на тот свет. Стрельба становилась более редкой, и после череды минометных залпов пост был оставлен украинской армией.

Эта победа была легкой как для Матроса, так и для всего отряда. Мотороловцы прошли уже не один бой и довольно уверенно чувствовали себя в сражениях. Матросу порой казалось, что он заговоренный и пули ему не страшны. Он понимал, что это самообман, но какой-то внутренний голос говорил о том, что с ним все будет в порядке.

Около двадцати бойцов зашли на блокпост, который представлял из себя небольшой квадратный участок вдоль дороги, обставленный бетонными плитами и мешками с песком. На некоторое время это пристанище стало для ополченцев родным домом. Бойцы приступили к укреплению сооружения, делая окопы и блиндажи. Водяной был командиром расчета крупнокалиберного пулемета «Утес» и готовил более молодых бойцов к работе с ним. Матрос патрулировал местность и следил за обстановкой.

Ополченцу нравилось то, чем он сейчас занимался. Война показывала, кто есть кто. На войне нет менеджеров и управляющих, не важны деньги и социальный статус. На войне все справедливо. Прав тот, кто может доказать, что прав, а побеждает тот, чьи воинский дух и моральный настрой сильней.

Матрос радовался тому, что больше не нужно было притворяться и подавлять свое естество. Наконец-то он был свободен от правил современного, далеко не справедливого мира. Он мог быть настоящим и говорить то, что думает. Он мог дышать полной грудью и делать то, что ему хочется. Делать то, что он считает в данный момент правильным.

Он все больше восхищался своим братом, который всегда был тихим и осторожным в мирное время, а сейчас одним из первых рвался в бой. Матрос все больше гордился тем, что находится в одном строю с лучшими сыновьями своей земли.

Вечерами бойцы, прячась в блиндажах от мин, часто играли в карты и рассказывали истории из мирной жизни.

К удивлению Матроса, большинство из этих рассказов были или про армию, или про студенческие годы. Несмотря на то что практически все ополченцы из отряда были женаты, очень мало кто мог рассказать интересные истории из семейной жизни. Словно интересная жизнь заканчивалась с появлением штампа в паспорте.

Ополченец Вэл выделялся красноречием и мог часами описывать разные случаи, которые происходили с ним во время службы в армии. Как и в мирной жизни, он стал душой компании и быстро полюбился всему отряду.

Матрос видел в нем лучшее, что может быть в человеке: ум, отвагу, чистоту души, любовь к Родине. Но больше всего у Матроса вызывало уважение то, что Вэл никогда не пригибался во время минометного обстрела. Жизнь была дорога каждому, и все прятались от звуков залпов, но Вэл вражеским снарядам не кланялся никогда.

— Давай помогу, брат, — сказал Вэл, взяв на плечи мешок с песком.

— Давай, — согласился Матрос.

— Ты как вообще тут оказался?

— После Одессы понял все. Если не пойду, то завтра и мой дом сожгут. Я комендантом города был. Потом понял, что это все ерунда, и уехал в Славянск.

— А я после Мариуполя. Семьи нет, рисковать нечем. Мать, правда, одна осталась. Но не пойти я не мог.

— Мужики, — крикнул Водяной, перебив разговор, — давайте фотку сделаем!

— Ты где фотоаппарат взял? — ехидно спросил Матрос.

— Да это ж мой, — начал объяснять Водяной.

Матрос криво улыбнулся.

— Ну, местные пацаны дали. Я верну.

Вэл очень не любил фотографироваться, но неожиданно сказал:

— Слушай, мне, наверное, тоже надо будет сфотографироваться. А то родные не поверят, что воюю.

— Фронтовые фотографии, — размышлял один из ополченцев с позывным «Помор», — не верится, что о нас говорю. Сразу наши деды вспоминаются.

— Мы пока что просто ополчение, — добавил Матрос.

— Римское войско тоже начинало как народное ополчение, и в итоге стало самой передовой армией того времени, — парировал Вэл.

Матрос, с детства увлекающийся историей, широко улыбнулся. После нескольких снимков Водяной унес фотоаппарат, а бойцы продолжили укреплять блокпост, обсуждая преимущества мобильности и организованности древнеримской армии.

Военный быт затягивал смелого ополченца. Он чувствовал, как отдаляется от прошлого, отдаляется от своей семьи. Он все реже звонил домой, все реже вспоминал былое время. Перед его глазами мелькали лица родных людей, которых он обязан был защитить, но война поглощала его, превращая в воина, которым он и был в годы своей службы. То настоящее, что всегда в нем сидело, наконец-то вырвалось наружу. Для Матроса война стала второй женой.

В один из дней обстрел минами начался раньше обычного. Бойцы за считанные минуты пришли в боевую готовность и заняли свои позиции. Из штаба пришло сообщение, что на пост движутся десятки танков.

— Что ж, будем стоять! — сказал Вэл.

— Лучше погибнуть от танка, чем от мины, — сказал Помор.

— Не хочется сегодня умирать. День такой хороший, — продолжил Водяной.

— Меньше боится смерти тот, кто меньше знает радостей в жизни, — почти про себя сказал Вэл, но Матрос услышал его.

— Сильное высказывание.

— Это не мое. Так говорил военный историк Вегеций. И потому мне не страшно умирать.

Ополченцы держали ухо востро. Кто-то предположил, что блокпост уже в окружении. Спустя несколько часов эта информация подтвердилась. Враг был с двух сторон. Напряжение усиливалось. Бойцы выжидали, вслушиваясь в тишину.

— Слышали залп? Свистит! Прячемся!

Отряд спрятался в окопах.

— А танки где? — спросил Вэл, оставаясь стоять на ногах.

С жутким гулом прилетели первые снаряды.

— Сука. Все живы?

Из-за громких прилетов сложно было разобрать, когда упадет каждая следующая мина. С обратной стороны поста раздался тихий, почти немой стон.

Матрос ринулся на подмогу, чтобы разобраться, в чем дело. Двое молодых парней почти неподвижно лежали на земле. Ополченец осмотрел первого раненого. Внешних повреждений обнаружить не удалось, но в глазах бойца был туман.

«Контузия», — сразу определил Матрос.

— Давай, брат, отнесу тебя в укрытие, поедешь в госпиталь.

— Нет. Не надо, — отвечал боец, глубоко и тяжело дыша.

— Да пару дней отлежишься и вернешься.

— Нет. Я тут немного полежу и вернусь.

Матрос лишь молча кивнул и похлопал молодого товарища по плечу.

Второму бойцу повезло меньше. Ему в голову встрял огромный осколок от мины, и сейчас только он сдерживал череп от раскола.

— Помор! Водяной! Сюда!

Под взрывы снарядов раненого бойца перевязали и погрузили в машину.

— Вези его в Снежное. Пусть оперируют.

Водяной сел за руль и, увиливая от мин, скрылся за горизонтом.

«Твою мать», — мысленно выругался Матрос.

Тяжело воевать с невидимым противником, но правил на войне не существует. Минометный обстрел прекратился ближе к вечеру, а наступления танков в этот день так и не случилось.

Вся Россия праздновала День военно-морского флота, а вместе с ней и Матрос. Для него это был памятный день, ведь свой позывной он взял потому, что три года оттрубил на корабле.

— Танки так танки. Неважно, — сказал Матрос вечером, сидя у костра, когда водка уже была разлита по стаканам. Каждый знал, что на войне положен сухой закон, но разве правила существуют для тех, кто завтра пойдет в смертельный бой?

— За моряков!

Теперь рассказывать о службе была очередь Матроса. Бойцы пили и смеялись. В тот период войны никто не жаловался на нехватку продовольствия. Отряду Моторолы провизия и патроны доставлялись регулярно и в больших объемах. Об этом Моторола заботился лично.

Этот вечер был особенно душевным и важным для бойцов. Каждый знал, что завтра на них пойдут танки, а для отражения атаки есть лишь гранаты и пулеметы. Бойцы могли бы подбить один или два танка, но не более. В остальном же эта схватка была обречена еще до начала.

Вечер подходил к концу. Большая часть бойцов ушла отдыхать, а часовые разошлись по позициям. Матрос решил еще немного посидеть в тишине и понаблюдать за ночью.

Сверчки пели в траве и добавляли душевности этому тихому прощальному вечеру. Матрос сидел, курил сигарету, вдыхая тяжелый дым, и успокаивался. Сейчас он думал только о семье, которой он обещал вернуться. Он с легкой грустью смотрел вдаль и понимал, что, возможно, не сможет сдержать свое обещание.

Ополченец наблюдал за ночью и не сразу понял, что с ней что-то не так. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что наступила неестественная, гробовая тишина, словно все живое почувствовало опасность и затаило дыхание. Боец доверял своей интуиции и решил, что нужно подняться с земли и спрятаться в окопе. Едва эта мысль мелькнула в его голове, как послышался свист прилетающей мины.

«Такой вечер испортили, уроды», — подумал Матрос и потер морщинистый лоб.

Мина разорвалась в десятке метров от блокпоста. Матрос упал на землю и начал ползти.

«Они ведь не воюют ночью?..»

До окопов оставалось метров пятнадцать, а поблизости была лишь машина. Боец дополз к машине и залез под нее.

«Не дай Бог, в машину прилетит», — сказал про себя протрезвевший ополченец и невольно засмеялся.

Пять или шесть снарядов прилетели намного левее от блокпоста. Воспользовавшись минутной тишиной, Матрос дополз к окопам и спрятался в блиндаже. Так и прошла вся ночь — на холодной земле, в ожидании танкового сражения.

Отряд был готов к атаке еще до наступления рассвета. В бинокль виднелись башни танков. Они были в нескольких километрах от блокпоста.

— Могут начать стрельбу в любую минуту, — сказал Вэл.

Время тянулось мучительно долго. Ополченцы покрывались потом от напряжения и восходящего июльского солнца.

— Куда они? — спросил Матрос.

В бинокли бойцы увидели, как танки ушли куда-то в сторону.

Матрос не выдержал и решил пойти в разведку.

— Дай бинокль, — сказал он Водяному.

— Ты куда?

— Пойду посмотрю, что там происходит.

— Я с тобой.

Матросу не понравилась эта идея, но, зная упрямство своего младшего брата, он даже не стал возражать. Братья спрятались в зеленке и начали пробираться к возвышенности, чтобы выбрать место для обзора получше.

— Давай аккуратней, — сказал Матрос, подтягивая брата к себе.

— Спасибо, брат.

— Вон они. Смотри.

— Е-мое! Тут же десятки танков.

— Их сотни! Целое танковое поле, — подытожил Матрос.

Немой ужас сковал братьев. С таким количеством техники и все ополчение едва бы справилось.

— Опа! Слышишь? — прошептал Водяной. — «Грады»!

Матрос и Водяной лежали на возвышенности и смотрели с открытыми ртами на самое завораживающее зрелище в своей жизни. Это был настоящий дождь из «градов». Казалось, что снаряды затмили чистое небо, образовав на несколько минут ночь средь бела дня. Танки загорались от выстрелов артиллерии, разрываясь один за другим.

Как позже выяснилось, кто-то доложил противнику, что на двадцатом блокпосту стояли мотороловцы, поэтому в атаку идти никто не рискнул. Бойцы Моторолы стали частью масштабной операции, которая планировалась уже несколько недель. Операцией руководил лично будущий министр обороны Владимир Кононов с позывным Царь.

Матрос видел, как сжигалось железо и сгорали выскакивавшие из машин враги. А после всего этого прямо на глазах Матроса были сбиты два самолета «Су-25», которые уже не один день докучали ополчению и наносили существенный урон. Это было самое грозное сражение за всю летнюю кампанию. Более ста двадцати пяти танков были уничтожены за несколько часов.

Глава 10

— Завидую тебе, дружище, — говорил Вэл.

— Словами не передать, как это было сильно, — рассказывал Матрос.

Братья делились впечатлениями, свидетелями которых они стали еще вчера. Эта большая победа подняла боевой дух отряда Моторолы, который продолжал держать двадцатый блокпост.

Утро начиналось с перестрелок. Одиночные бойцы украинской армии, а порой и целые группы, стараясь выйти из окружения, часто нарывались на мотороловцев. Их отгоняли и заставляли уходить обратно, и те находили свою смерть в другом месте. После утренних перестрелок начинался минометный обстрел, который чаще велся с самых разных сторон. Бойцы прятались в блиндажи и оттуда вели наблюдение за периметром. Бойцы уже были под обстрелами и привыкли к такой жизни, чего нельзя было сказать о новичках, которых порой присылали для усиления блокпоста.

В один из дней подъехала грузовая машина с двумя десятками бойцов из другого батальона. С виду бравые ребята, они не понимали происходящего. Матрос видел в их глазах страх. Они были словно маленькие котята, не понимающие, куда идти и что вообще происходит.

«Им бы лучше склады охранять», — думал Матрос.

Ополченец пожалел, что не сделал ставки на скорый побег вновь прибывших, потому что именно так и произошло. Матрос долго смеялся, когда после нескольких взорвавшихся где-то вдалеке мин бойцы собрались, сели в машину и со словами «да, мужики, жарко тут у вас» отправились назад на базу.

«А у нас так каждый день, дружище», — подумал, но не сказал вслед удаляющейся машине Матрос.

Впрочем, далеко они не уехали. На первом же блокпосту машину развернули и сопроводили обратно на позицию, где собравшиеся старые бойцы популярно объяснили всем, кто они такие и чем подобные действия чреваты в условиях военного времени. Спасибо, что обошлось без стрельбы и мордобоя. Могло и не обойтись.

Ничего не поделаешь. На войне страшно всем, но только тот становится настоящим бойцом, кто не позволяет своему страху перерасти в трусость. Трусы, кстати сказать, долго не живут. Они гибнут одними из первых, и о них впоследствии даже не вспоминают.

А жизнь шла своим чередом. Дни сменялись ночами, стрельба сменялась обстрелами. Несменяемыми оставались лишь мотороловцы на двадцатом блокпосту.

Однажды в жаркий день, когда Матрос сидел на ящике из-под патронов и курил сигарету, к нему подошел местный мужик, изрядно пьяный, и спросил:

— Ну что тут у вас, братаны?

Матрос не смотрел в его сторону, но начал медленно, словно сам с собой, говорить:

— Братан, говоришь? Да какой ты мне братан? Мало того что не взял в руки оружие, чтобы защищать свой дом, так и еще стоишь тут передо мной пьяный и что-то спрашиваешь. По-моему, ты просто чмо, — спокойно и рассудительно продолжил Матрос. — Обычное чмо, которое позволяет себе бухать и радоваться жизни в то время, как другие воюют.

— Да у меня нога просто болит, — начал было что-то говорить пьяница, но Матрос его остановил.

— Иди на хер, мужик. Ступай. — И махнул рукой на алкаша. Ему даже не хотелось на него смотреть.

Прошло уже восемь или девять дней, каждый из которых был похож на предыдущий. Матрос все больше привыкал к войне и сближался с воинским братством. Он не знал, что происходит в мире и что происходит на других фронтах. Была лишь одна задача — держать блокпост.

Война овладевала бойцом практически полностью, а законы мирной жизни были забыты: на войне прав тот, кто сильнее. Ему было все равно, кто и что скажет. Он стал видеть людей насквозь. Перестал юлить и договариваться. Матрос просто гнул свою линию и был прав. На войне иначе нельзя. Он это знал. Победит тот, кто готов сделать на шаг больше. Кто готов идти до конца.

В один из дней на горизонте появился черный джип, в котором было несколько ополченцев из Донецка. Машина подъехала к блокпосту, боковое стекло опустилось, и боец с наглым и явно пренебрежительным выражением лица с очками на глазах сказал:

— Командир, пропускай.

— Документы, — сказал Вэл.

Из машины послышался громкий смех.

— Братан, рассмешил. Дай проехать уже.

— Ты что, не слышал? Документы! — сказал уверенно Матрос, выходя из окопа с пулеметом в руках.

— Ты че, мужик? Какие документы? Мы из своих.

— Да мне фиолетово, кто ты такой. «Оплот», «Восток»… Документы! — резко ответил Матрос.

— Мужик, ты вообще офигел, — начал кричать второй боец, сидящий на переднем сиденье.

Матрос резко передернул затвор пулемета и крикнул:

— Вышли из машины!

Из-за спины показался Вэл и сказал:

— А ну, Матрос, отойди, я сейчас в них из гранатомета пальну.

Матрос всегда обострял ситуацию, проявляя готовность к расширению конфликта. У бойцов из машины оставалось лишь два варианта: принять вызов или покориться.

Бойцы остались сидеть на своих местах, поэтому Матрос дал пулеметную очередь перед колесами.

— Из машины, быстро.

Бойцы исполнили команду.

— На колени, мрази.

— Да, мужик, ты чего, мы же свои.

— Ты сейчас еще при всех за щеку возьмешь, — убедительно сказал Матрос и абсолютно холодным, звериным взглядом посмотрел ополченцу в глаза.

Бойцы смиренно встали на колени.

— Я — Матрос. Понял меня? Я срать хотел на то, кто ты. Ты должен показать документы. А сейчас я даю вам минуту, чтобы вы убрались отсюда и чтобы я вас больше тут не видел. Поняли меня?! — на громкой ноте закончил Матрос и пустил еще одну очередь, уже в небо.

Бойцам речь Матроса показалась очень убедительной. Подтверждением тому было облако пыли, которое оставили за собой владельцы черного джипа. После этого случая все старались обходить двадцатый блокпост стороной.

Прошло еще несколько дней, и бойцам пришли известия, что границу уже зачищают и она почти полностью под контролем ДНР. Отряду Моторолы был отдан приказ покинуть двадцатый блокпост и передислоцироваться на двадцать второй, который был недалеко от Миусинска, контролируемого украинской армией.

Матрос так привык к этому блокпосту, что в душе даже немного заныло. Ополченцы начали собираться и грузиться в машину. Сборы так увлекли мотороловцев, что никто не услышал залпы. Летящий свист начал приближаться, но было слишком поздно. Когда несколько крупных мин упали рядом с блокпостом, почти все уже находились в машинах. Матрос с Водяным прыгнули назад в окоп, а Вэл прикрыл собой Помора, свалив его на землю, и этим спас от осколков. Раздался громкий крик.

— Зараза! Прямо в задницу, — кричал Вэл.

— Что? — крикнул Водяной.

— Небольшой осколок. Прямо в зад.

— Идти можешь?

— Вроде бы да.

Бойцы погрузились в машину и, пока дорога вела их на двадцать второй блокпост, все еще смеялись над этим случаем. Смех был долгим, но резко оборвался, когда Вэл начал кашлять кровью. Он упал на дно кузова, вытирая кровь. Никто не успел понять, что произошло.

— Брат, ты чего?

— Дышать не могу, — ответил Вэл.

Матрос держал голову друга и не мог понять, почему жизнь уходит из боевого товарища.

— Дайте тряпку. Нужно протереть лицо, — крикнул Матрос.

Вэл не сопротивлялся подступающей смерти. В уголках его губ стала прослеживаться улыбка. Матрос что-то кричал своим товарищам, но раненый ополченец его уже не слышал, а смотрел куда-то в небо, словно видел то, что другим видеть было не дано.

Матрос услышал последний вздох Вэла на этой земле, и вместе с ним он ощутил, как из друга ушла душа. Но она осталась где-то рядом, чтобы наблюдать из другого мира за подвигами родного отряда.

Как потом объяснили в больнице, осколок, угодивший в зад, прошел через все туловище и разрезал внутренности, в результате чего Вэл захлебнулся собственной кровью, лежа на руках у Матроса.

Вэл… Широкоплечий, высокий, молодой мужчина с добрыми глазами и чистой душой. Он каждый день звонил матери, рассказывая, как у него обстоят дела. Но сегодня ее телефон молчал…

Глава 11

Двадцать второй блокпост почти не отличался от предыдущего. Разница была лишь в том, что стоял он практически на дороге, из-за чего проезжающим машинам приходилось прижиматься к самой обочине, а укрепления в высоту достигали человеческого роста.

— Сейчас еду подвезут, — сказал Ёжик.

Ополченец Ёжик был в отряде Моторолы с самого начала, и вместе с Водяным выходил еще из Ямполя.

— Намародерили? — улыбнулся Водяной.

— А как же, — хмыкнул в ответ Ёжик.

Матрос плохо относился к мародерству. Еще в мирной жизни все, что у него было, досталовась ему непосильным трудом, и он уважал право частной собственности. Но Матрос мирился с мародерством ради выживания.

Летом в отряде Моторолы было около пятидесяти человек, и все они почти безвыездно находились на фронте. Поддержка из России практически не осуществлялась, зарплат у военных не было. А каждый боец курит, пьет крепкий чай и несколько раз в день ест. Каждому нужна новая одежда, которая никем не выдается.

Сумма расходов за одни лишь сутки — огромная, и в нее не включены расходы на лекарства в случае ранений бойцов. И если не восполнять эти расходы каждый день, то подразделение не сможет воевать и война будет проиграна. Ради этого приходилось закрывать на мародерство глаза.

Прошло девять дней после гибели Вэла. Матрос все еще не пришел в себя и почти все время находился в угнетенном состоянии.

«Как же я устал, — думал боец, а ведь прошло чуть больше месяца с начала активных боевых действий. — И как только деды воевали четыре года? Вот это мужество! Видимо, я уже просто стар», — подытожил Матрос.

Он ждал, что пойдут танки. Ждал каждый день. В любой момент бойцы могли погибнуть. В любую секунду их поджидала опасность. Казалось, что смерть стоит над ними и расставляет ловушки, в которые ребята должны попасть.

Никто не знал, сколько сейчас сил у противника и сколько у ополчения. Сложно было что-то предсказывать. Непонятно, чего стоило ожидать.

«Ушел воевать…»

Последний раз Матрос принимал такое же серьезное решение, когда собирался жениться, а теперь он бросил все и в глазах украинских властей стал сепаратистом и террористом. Он считал, что прав именно он. Прав, как и его брат, как и Ёжик, Силач, Вэл, Патрон, Шарнир, Моторола и Стрелков. Каждый был готов погибнуть за идею. Каждый был готов стоять до конца.

Нужда застала неожиданно. Небольшой спазм — и мочевой пузырь был готов разорваться. Матрос поспешил выбраться из окопа, чтобы уединиться в кустах.

Он уверенно шел на выход, но словно некая невидимая рука слегка колыхнула его в воздухе и не дала сделать следующий шаг. Матрос оступился и сделал шаг назад, скрывшись снова в окопе. В этот самый момент он услышал свист, похожий на звук плетки. Снайперская пуля угодила в оборонительные сооружения.

— Снайпер, — крикнул Ёжик и кинулся на Матроса, повалив на землю.

«5:0»

— Никому не высовываться! — крикнул Матрос. — Спасибо, брат, — сказал он Ёжику.

— Откуда тут мог взяться снайпер? — удивился Водяной.

— Мужики, он нам на посту жизни не даст. Надо как-то выкурить гада.

Бойцы рассредоточились по позициям, пытаясь в бинокль разглядеть, где может сидеть снайпер.

Новая опасность отрезвила Матроса, унеся с собой былые печали.

«Везение не вечно», — сказал про себя боец и перекрестился.

До самого вечера ополченцы находились в укрытиях, высматривая врага. Добраться до снайпера было нереально, и это могло быть весьма опасно. Хороший снайпер никогда не покажет свою позицию. Нужно было идти на риск.

Матрос разработал план с использованием нескольких снайперских винтовок, гранатомета и БТРа. Осталось выбрать того, кто станет приманкой.

Добровольцем вызвался Ёжик, который был достаточно молодым и ловким для быстрых маневров. Задачей бойца было перебежать из укрепления до обочины дороги и скрыться за деревьями. Суть плана заключалась в том, что первый выстрел должен пройти мимо и рассекретить снайпера, а дальше уже дело за малым.

Матрос переживал за Ёжика. За него переживали все. Риск был очень велик, а в пяти километрах от поста стояла танковая колонна, которая могла пойти на блокпост в любой момент.

— Мужики, все будет нормально, — говорил с безмятежной улыбкой Ёжик. Он был образцом оптимизма и для всего отряда, и для Матроса.

Бойцы затаились на позициях, а Ёжик, глубоко выдохнув, выскочил из укрытия и побежал к деревьям напротив. Как и предполагалось, первый выстрел просвистел мимо, но никто так и не смог заметить, откуда стрелял снайпер. Ёжик понял, что план провалился, когда при полном молчании товарищей просвистел второй выстрел, уже гораздо ближе к Ёжику.

— Он там. На дереве! — крикнул Матрос, увидев, как на мгновение от солнечных лучей блеснул прицел вражеской винтовки.

Бойцы начали палить из снайперской винтовки по дереву, но в ответ слышался свист вражеских пуль. Ёжик побежал к укрытию и оказался на линии перекрестного огня. Все могло произойти в доли секунды. Товарища нужно было спасать. Матрос взял снайперскую винтовку, выбрался из укрытия и незаметно для врага на свой страх и риск побежал вперед, сокращая дистанцию между собой и снайпером. Нужно было зайти с фланга и выбрать позицию повыше.

Ёжик ощутил, как пуля просвистела около его ушей, и спрятался за укрытием.

— Мужики, сделайте что-нибудь!

Матрос уже успел пробежать около трехсот метров, ощущая дикое жжение в груди.

«Выберусь живым — брошу курить!» — дал себе обещание боец.

Он упал на грудь, выставил винтовку и начал искать в прицел снайпера. Пот заливал лицо, а биение сердца мешало сосредоточиться на стрельбе.

«Давай соберись! Времени мало!»

«Вот он!» — ахнул ополченец после очередного выстрела снайпера, затем подкрутил прицел, учитывая расстояние до врага и, задержав на несколько секунд дыхание, сделал один-единственный выстрел.

Огонь прекратился.

— Вот так адреналин! — смеялся Ёжик, вытирая с лица пот. — Лучше, чем при прыжках с парашютом.

Матрос не знал, смертельно ли ранен снайпер или нет. Боец, как он того ни хотел, не имел возможности увидеть, куда точно прилетела пуля. Еще несколько дней ополченцы оглядывались по сторонам и осторожничали, выходя из окопов, но через пару дней разведка подтвердила, что снайпер мертв.

Вскоре стало известно, что танковая колонна противника попала в засаду. Начал формироваться еще один котел, из которого враг позже уже не смог выбраться. Бойцам сообщили, что ситуация на фронте налаживается. Им дали несколько дней отдыха, отправив на пост другой отряд.

Матрос ехал верхом на БТРе с тремя бойцами. В его голове не могли уместиться две реальности: в одной идет война, а в другой — мирная, спокойная жизнь в центре Донецка.

— Ух ты какой здоровый! — крикнул один из бойцов, когда БТР проезжал по городу мимо огромного и накачанного парня.

— Какие мышцы! Да ты мужик! — крикнул второй.

— А ну, напряги руку, — крикнул третий.

Матрос смеялся с товарищами, а обиженный качок стыдливо опустил голову и не ответил ни слова.

«Крепкая броня еще не говорит о силе духа», — начал философствовать про себя Матрос, вспоминая, как ранней весной он ходил в тренажерный зал и получал удовольствие от прилива крови в мышцы.

Бойцы оставили часть обмундирования в штабе, но автоматы решили держать при себе.

«Воин должен быть с оружием».

Матрос молча шел по центральной улице Донецка. Вечер. Час пик. Но город словно вымер. Пустая дорога, пустые тротуары. Будто кто-то поставил на паузу жизнь. Никогда еще Матрос не видел красивый миллионный город таким.

Шаги давались бойцу с трудом. Плохой сон и постоянное напряжение давали о себе знать.

— Ну вот! Смотри! И что мы теперь будем делать? — услышал женский голос Матрос, проходя мимо частного сектора.

— Да ты сама виновата, лезла под руку.

— Где мне теперь деньги взять на новый?

Матрос несколько минут понаблюдал за этой картиной и понял, что молодая пара не поделила что-то и в результате был разбит мобильный телефон.

— Дура ты! Думать надо. Я тебе еще один покупать не буду.

— Да из-за тебя же он упал, идиот.

Матрос подумал, что люди сошли с ума. Телефоны, компьютеры, деньги… — все это было таким далеким и ненужным сейчас. Любые материальные ценности уже не имели значения. Матросу стало неудобно перед самим собой за все те моменты в жизни, когда он огорчался из-за каких-то поломок или потерь. Только сейчас, на пятом десятке лет, он наконец-то осознал, что не это самое главное.

Матрос глубоко вдохнул и почувствовал, что ему сейчас ничего не нужно, кроме хорошего, крепкого и спокойного сна. Он зашел в подъезд девятиэтажного дома, поднялся на второй этаж, позвонил, и, когда открылась дверь, боец уставшим, но добрым голосом сказал:

— Привет, сынок.

Глава 12

Нельзя передать словами ощущения в теле, когда оно опустилось на диван. И это после месяца сна на голой земле. Невозможно объяснить чувство безопасности и возможности расслабиться после долгих недель нервного напряжения. Приятно почувствовать себя дома, в месте, где спокойны твои мысли.

Матрос и Водяной были рады увидеть знакомое лицо. Впервые за долгое время бойцы сняли с себя тяжелое обмундирование и приняли горячую ванну. Впервые ели со сковородки, а не у костра и курили, сидя у окна, а не в окопе.

Сын с восхищением смотрел на отца и крестного, представляя, как и он мог бы воевать с ними в одном строю. Ему хотелось быть хоть чем-то полезным для них. Он сходил в магазин за продуктами и водкой, а потом убрал на кухне. Матрос сидел у окна и смотрел вдаль. В очередной раз боец ощутил, что он стал очень далек от цивилизации. Прошло лишь несколько месяцев, а он уже устал. Не столько физически, сколько морально. Хотелось вернуться в свой дом, поработать в саду, посидеть в летней беседке с женой, выпить чашку кофе, поговорить о настоящем, о будущем и о возможном отдыхе за границей.

«Туда меня, наверное, уже не пустят», — решил Матрос и печально усмехнулся.

Семья собралась в зале, где в центре комнаты, рядом с кроватью, сын поставил стол и вывалил на него все, что было в холодильнике.

— Не представляешь, сынок, какая это грязная война, — начал Матрос, наливая водку в стакан. — Все совсем не так, как кажется. Воюют единицы.

— Из Славянска выходило две тысячи человек. Они и составляют сейчас костяк армии. Остальные по городу бродят или охраняют что-то, — продолжил Водяной.

— Как только бой, так сразу бросают оружие и убегают. Воюем в меньшинстве, и вообще непонятно, к чему это все приведет, — сказал Матрос и выпил первую рюмку, чокнувшись с братом.

Сын молчал и слушал бойцов, пытаясь проникнуться их настроением.

— Открой окно. Покурим прямо тут. Потом проветрим, — попросил Матрос сына. — А сколько ребят хороших погибло: Санта, Костя, Вэл… И ты знаешь, вот они такими хорошими людьми были. Им бы жить и жить. А Бог их первыми забрал. А всякие наркоманы и уроды живы. Вот так, сынок. Давайте. За погибших.

— А какая сейчас ситуация вообще? — спросил сын.

— Да непонятно ничего. Воюем. А там видно будет. Русские должны зайти. А пока держимся сами, — ответил Матрос. — дядя твой — пулеметчик «Утеса». Хотя слепой и не видит ничего, но пулеметчик, — сказал Матрос, по-доброму смеясь над братом.

— Да ладно тебе. Попадаю же.

— Не, твой дядя реально мужик. Был всю жизнь тихий, никогда никуда не встревал, а тут молча собрался и поехал воевать. И воюет смело. Не ссыт.

Сын восхищенно улыбнулся.

— Страшно. Страшно погибнуть по-глупому. Когда на посту стоишь, то можно умереть каждую минуту. Никто ведь не знает, что произойдет в следующий момент. И так постоянно. А иногда становится уже безразлично, что с тобой будет дальше.

— Так, а если бой? — спросил сын.

— Ты знаешь, поначалу страшно, а потом как пеленой какой-то тебя укрывает. Все сходит на нет, и остаются лишь холодная ярость и ясность мысли. Ты просто действуешь, и все. Ни страха, ни переживаний. Ничего. Словно машина.

— Ладно, давай выпьем за нас, — предложил Водяной.

— Давай.

Рюмка за рюмкой, и хмель разбирал все больше, затуманивал голову. Разговоры стали более эмоциональными. Стол пустел. Матрос рассказывал, как несколько раз избежал смерти, а Водяной делился тем, как под минами искал своего брата.

— Это ведь мой брат! Самый родной человек, — сказал Водяной и положил руку на плечо Матроса.

Сын вдыхал дым сигарет бойцов и внимательно слушал. Он наблюдал за их поведением и видел, что они стали другими: более жесткими, но в то же время более честными и правильными. Война могла укоренить в них жесткость, но сыну казалось, что они стали лучше, нежели были до войны. Крестный помолодел и возмужал, а отец вел себя как настоящий воин и лидер, готовый быть командиром роты и даже батальона. В конце концов, и Моторола, и Гиви, да и все остальные командиры, ставшие легендами, начинали с рядовых.

— Впереди ждут жестокие бои, — начал Матрос, — и вряд ли мы вернемся живыми. Не бывает так, чтобы постоянно везло. Даже по теории вероятности. И если что-то случится со мной, то две женщины на тебе. Моя дочка на тебе. Ты обязан ей помогать…

— И моя дочь тоже, — добавил Водяной.

— Да. На тебе две девочки, которым ты будешь обязан посвятить жизнь и помогать им в любой ситуации. Я не знаю, как ты это сделаешь, но ты обязан поставить их на ноги. И я с того света вернусь, если ты не сдержишь обещание, — сказал Матрос сквозь зубы и со слезами на глазах, понимая, что может уже никогда не увидеть своих жену и дочь. — Ты понял меня? — подытожил Матрос, стукнув крепким кулаком по столу.

— Да, пап.

— Я еще раз повторюсь. Только ты. Они на тебе. Ты будешь единственным мужиком, который должен поддерживать их и вести по жизни.

— Обещаю, пап.

Сын понимал серьезность сказанного отцом и знал, что разорвется в клочья, но сдержит обещание. Семья — это единственное, что вообще имеет значение в этой короткой и несправедливой жизни. Все остальное — просто пыль, не стоящая того, чтобы тратить на нее время.

Ужин закончился. Бойцы продолжали курить и общаться между собой, включали чеченские песни за неимением песен о Донбасской войне.

— Вот! — говорил Матрос. — Ее мы слушаем перед боем.

Боец поднимал руки вверх и закрывал глаза, ощущая магию голоса и силу каждого слова.

Сын начал убирать со стола, а Матрос сел за компьютер, испытывая радость от того, что можно побыть наедине с техникой. Трезвость мысли осталась где-то на фронте, и сейчас ополченец стал человеком, который был готов на многое, если не на все. В глазах сына он мог показаться слегка не в себе или даже безумным, но это его уже перестало волновать. Ничье мнение о себе его уже не интересовало.

— Страшно, — начал Водяной, сидя у окна на кухне с сигаретой в зубах, — страшно, что дочку могу больше не увидеть.

— Дядь, да все будет нормально, — успокаивал его крестник, смывая с тарелок остатки еды.

— Не. Так не бывает. Я уже три раза от смерти уходил. Четвертого не будет. Я погибну. Вот как чувствую.

— У тебя ангел-хранитель сильный.

— Посмотрим. Все мы под Богом ходим. Если даст силы пережить все это, тогда выживем.

Из зала раздался крик:

— Мы еще, суки, в Славянск вернемся! А потом на Киев и Львов пойдем!

Отец читал украинские новости, а сын мыл посуду и улыбался, веря словам Матроса. Он постелил бойцам на кроватях, а сам лег на пол и подложил под голову бронежилет отца.

Бойцы провели в домашних условиях еще один день, а на следующее утро выпили крепкого чая и ушли обратно в штаб, чтобы принять новое и еще более сложное задание, которое могло стать для них последним.

Перед уходом, у самого дома, сын сделал несколько снимков отца и дяди и сфотографировался с каждым из них. Раньше его героями были персонажи из американских фильмов, а сейчас ими стали старшие товарищи — отец и крестный. Он проводил бойцов до автобусной остановки и попросил у Всевышнего дать им сил, здоровья, мужества и веры, чтобы дойти до конца, до победы.

Глава 13

— Давай подпустим поближе, — прошептал Матрос.

— Принял, — отозвался Ёжик.

— Два БТРа, легковушка и «КамАЗ» с людьми, — посчитал Водяной.

— Скажи своим, чтобы ползли к «Утесу». Подойдут ближе — и начнем огонь.

Бойцы укрылись на вершине холма, расположенного вдоль дороги и разделявшего две дружественные республики. Колонна двигалась на разведку из Миусинска в сторону ДНР.

Напряжение нарастало, но нужно было подождать еще немного. Матрос никогда не охотился, но что-то подсказывало ему, что эмоции он испытывает похожие.

Это была засада. Никто из врагов не подозревал, что сейчас начнется бойня. Никто из них не думал всерьез, что для кого-то война закончится уже сегодня.

— Готовы? — резко спросил Матрос.

— Да, — крикнули в ответ бойцы.

— Тогда в бой!

Засада под Миусинском встретила колонну украинской техники, жаждущей распространить свой контроль за пределы города, шквалом огня.

— Давайте, пацаны. Никто не прячется. Все воюют.

Когда начинался бой, становилось жарко. Пули летели в разные стороны, создавая адское блюдо из хаоса, приправленное страхом. Украинские силовики, прежде так отважно стрелявшие с безопасной дистанции из артиллерии, растерялись.

— Молодняк, работаем, — кричал Матрос. — Подавай ленту.

Небольшие окопы на вершине холма прикрывали бойцов от прямых попаданий. Матрос стрелял из пулемета, и впервые за всю войну противник был так близко, что можно было видеть, как кровь вылетает из тел. Сейчас каждый чувствовал то, что чувствовали украинские каратели в Славянке, когда бомбили ополчение с горы, — превосходство.

Водяной лежал на возвышенности и стрелял из «Утеса». В колонне был французский БТР, который прошивался насквозь отечественными пулями. Ополченец метко бил в цель. Когда лента уже заканчивалась, БТР загорелся и взорвался прямо в середине колонны.

«Кто на нас с мечом пойдет, тот от меча и погибнет».

Матрос поглядывал за братом и расстреливал грузовик с пехотой. Кто-то пытался спрятаться в кузове, а кто-то, выпрыгивая наружу, попадал под огонь и падал замертво.

Колонна уже не двигалась, но еще и не отступала. По ополченцам начал работать снайпер, и первой его целью стал «Утес».

— Водяной, уходи оттуда, — скомандовал Матрос. — Меняй позицию.

— Сейчас, — крикнул в ответ Водяной, но решил до конца добить пулеметную ленту.

Смерть не заберет того, кто ее не боится. Смерть сама боится таковых. Ополченцы внушали страх, заставляя врага убегать.

— Дай «Муху»! Надо убрать снайпера, — крикнул боец с позывным «Рэмбо».

— Держи, — перекинул оружие Матрос.

Рэмбо пытался прицелиться, но вражеский огонь мешал ему. Раздался выстрел.

— Сука! Мимо! — со злостью выругался боец, подбив еще один грузовик, но так и не задев снайпера, которому удалось сбежать.

Бой продолжался еще несколько минут и был похож на «избиение младенцев». Украинская армия бросала оружие и технику. В этот вечер люди не были готовы умирать за чужие идеи.

Матросу вновь начало казаться, что он заговоренный. Не бывает так, чтобы за весь бой ни одна пуля не прошла даже близко. Никаких эмоций, кроме холодной ярости, в том бою никто не испытывал. Храбрость и безумие подпитывали бойцов, наполняя верой в победу.

Водяной спрыгнул с позиции и потянулся за пулеметом, но в этот момент начали лететь снаряды из подствольного гранатомета. Боец успел лечь и прикрыть голову, прежде чем несколько точных попаданий взорвали «Утес».

«Почти», — подумал Водяной.

— Прощай, дружище, — сказал он железному другу и схватил в руки автомат.

Колонна была деморализована. Ополченцы, словно дикие коршуны, набрасывались на жертву, не давая ни единого шанса на спасение. Этот бой был примером того, что побеждает не техника, не количество и даже не подготовка, а сила духа и готовность идти до конца.

Каратели бросали раненых, а рабочая техника, отступая, давила своих же бойцов.

Водяной схватил гранатомет и, практически не целясь, сделал выстрел по отходящей бронетехнике.

«Нельзя их отпускать!»

Но выстрел не достиг своей цели, а лишь подпитал пламя горящих на дороге машин.

Противник скрылся за горизонтом, а ополченцы забрались на холм и начали спускаться назад в поселок, чувствуя, что эту схватку они выиграли всухую. Матрос прикрывал молодых парней, которые шли со вторым «Утесом» на руках и не могли защитить свои спины.

Начали работать минометы. Осколки и взрывы были всюду и освещали силуэты уходящих бойцов. Враг пытался вновь достать ополченцев артиллерией.

Матрос устал. Короткий и динамичный бой забрал все силы. Нужно или бежать, или пригнуться, но бойцу было уже все равно.

«Еще пять километров идти».

Матрос закинул пулемет на шею и медленно спускался с горы, чувствуя жар от минометных разрывов. Он знал, что выживет в этом бою. Он это чувствовал.

«Мы победим, — говорил себе Матрос. — Мы обязательно победим».

Бойцы вышли из опасной зоны и двинулись назад к поселку. Местные жители открыли им магазин, в котором можно было поесть и переночевать.

— Спасибо вам, солдатушки, — говорила пожилая женщина. — Гнать надо этих фашистов.

— Гоним, бабушка. Гоним.

В тот вечер слышались трусливые выстрелы из минометов, но каждый из снарядов пролетал мимо.

— С таким врагом и воевать весело, — сказал кто-то из бойцов.

Сумерки превращались в ночь, уводя за собой тревогу и оставляя гордость за вечерний бой. Каждый из бойцов видел конечную цель в этой войне и старался достичь ее как можно скорее. Никто не жалел себя, никто не испытывал жалость к врагу. С каждой стычкой отряд Моторолы получал бесценный опыт, превращаясь в подразделение профессионалов, знающих свое дело.

— Отдыхаем, — сказал Матрос, — завтра мы войдем в Миусинск.

Глава 14

— Заезжай прямо в центр, — сказал один из бойцов.

Находясь в эйфории после вечернего обстрела колонны, отряд Моторолы вошел в Миусинск. Машины заехали на главную дорогу и остановились в самом центре города. Украинских военных нигде не было.

— Рассредоточиться по периметру.

Бойцы действовали слаженно и четко. Их было вдвое больше, чем во вчерашнем бою. С утра к отряду прибыло подкрепление во главе с замкомандира Шарниром. С грациозностью спецназа ГРУ добровольцы из разных городов Донбасса заняли позиции в ожидании зачистки города. На улицах было пусто.

Матрос заприметил легковую машину и крикнул:

— На позицию. Возможно, укропы.

Машину пропустили вперед, выжидая момент. Матрос всматривался в лобовое стекло, а когда увидел характерный трезубец, закричал:

— Огонь!

Водитель попытался ускориться, но после нескольких выстрелов был тяжело ранен, и автомобиль съехал на обочину и остановился, врезавшись в столб.

— Оружие на землю! — крикнул Матрос.

Ополченцы подбежали к вражеской машине и взяли ее в кольцо. Водителя достали и оттянули в сторону. Двое, сидевшие сзади, сдали оружие и подняли руки. Тот, который лежал на сидении, казался мертвым, но Матрос увидел, что это попытка одурачить бойцов, и решил подыграть:

— А ну-ка, дайте мне нож. Тут, кажется, мертвый. Я ему ухо отрежу, чтобы в коллекции было еще одно.

После этих слов пленный подал признаки жизни. Все, кто находился вокруг, начали смеяться.

— Разведчики, значит? — спросил Рэмбо.

— С чего это?

— Форма, как у разведчиков.

— А там кто идет? — спросил Водяной.

Издалека приближалась группа бойцов.

— Свои, — крикнул главный, — не стреляйте! Мы минут десять пасли эту машину.

Бойцы приблизились, и все обменялись рукопожатиями.

— Теперь они наши, — сказал Шарнир.

— Не вопрос, мужики. Нам только обузой будут. Давно тут?

— Недавно зашли, — ответил Матрос. — А как обстановка в городе?

— В округе чисто, а на окраине города укропы стоят. Мы сами только утром зашли с другой стороны. После вчерашнего боя они отступили. Там «Град» дальше по улице стоит. Его можно забрать.

— Хорошо, — сказал Шарнир, — Рэмбо, давай со мной. Сядем в машину укров и подъедем.

Матросу не понравилось чрезмерное спокойствие подошедшего отряда. Никто не спрашивал, откуда они. «Восток» или «Оплот»?

— Я с вами, — крикнул Водяной.

— Погоди, — тихо сказал Матрос, — не надо туда лезть. У меня плохое предчувствие.

— Да «Град» возьмем. Круто же. Поехали.

Матрос с тяжестью вздохнул, но решил ехать вместе с братом.

Пока остальные бойцы связывали пленных, Матрос ехал и осматривался по сторонам, пытаясь унять свою тревогу. Машина выехала на дорогу и некоторое время двигалась в гору. Когда начался спуск, ни Матрос, ни Водяной, ни остальные не заметили сразу, что внизу не было «Града».

Шарнир дал по тормозам и остановился у самого носа украинского БТРа. Иначе, как засадой, это было назвать нельзя. Матрос увидел рядом с БТРом троих украинских военных.

Шарнир, понимая сложность ситуации, не растерялся и сразу же выскочил из машины и вступил в диалог.

— А че тут делаете, ребята?

— Кто такие? — сказал украинский боец на обычном русском и крепче взялся за автомат.

Матрос уже не раз удивлялся тому, что воевать приходилось с такими же русскими людьми, как и он сам, а не с «великими украми».

Ополченец еще долго с радостью размышлял бы об этом, но сейчас ситуация была почти безвыходной. Матрос с пулеметом в руках вылез из машины и молча начал двигаться вдоль БТРа, чтобы оценить ситуацию.

— Да мы из второй дополнительной бригады. Разведчики, — продолжил Шарнир.

— Наши что ли? — спросил вражеский солдат.

— Ну да, — спокойно ответил ополченец.

— А чего форма такая?

— Так разведчики же.

Водяной и Рэмбо стояли около машины и наблюдали за переговорами. Матрос не знал, к чему это все приведет, но понимал, что действовать надо решительно. Он оперся на БТР рукой и, посмотрев на обочину, увидел, что в кустах находилось еще около пяти украинских бойцов.

— Клади оружие, мужик — сказал один из них Матросу.

Матрос, удивившись своему спокойствию, отрешенно ответил:

— Нет, ребята. Это вы складывайте оружие и сдавайтесь.

В этот момент Матрос понял, как сильно его изменила война. За долю секунды в его голове пронеслись сотни мыслей по поводу того, что сейчас делать.

Ополченец медленно сместился в сторону, чтобы обезопасить себя от дула БТРа. Напротив ополченца стояли пять человек, которых Матрос смог бы нейтрализовать одной очередью.

«Я уже старый. Свое пожил. А пацанам еще жить надо», — подумал Матрос с безразличием к себе и отцовской заботой о брате.

Напряжение усиливалось. Все висело на волоске. Шарнир пытался убедить врага, что они свои бойцы, и рассказывал про свою роту, в которой служил до перехода на сторону ополченцев еще в Краматорске.

«Братуха, ну чего тебя потянуло к этой машине?»

Матрос переживал за младшего брата. С первых дней войны он дал себе обещание оберегать его, но сейчас ему казалось, что, даже приняв огонь на себя, Матрос смог бы лишь отсрочить неизбежное.

Боец сжал губы и сощурил глаза, но продолжал сохранять хладнокровие. Время замедлялось, а слова Шарнира внушали доверие все меньше. Водяной и Рэмбо стояли молча и не знали, что делать. Матрос очень медленно начал смещать вес на опорную ногу, а палец руки двигать в сторону курка. Тянуть время уже было невозможно. Боец слегка согнул колени, чтоб сделать рывок в сторону, но в этот самый момент услышал чей-то голос.

— Укропы! — крикнул кто-то на горе, и в следующую секунду послышался выстрел гранатомета. Матрос не успел понять, что произошло, но его тело решило все за него. Спустя какое-то мгновение боец оказался позади обочины за деревом, умудрившись попасть туда одним длинным рывком. В этот самый момент снаряд гранатомета попал в машину, разорвав ее на части.

«Водяной», — подумал Матрос. Началась жуткая перестрелка. Пули летели с разных сторон куда попало. Впервые за два месяца войны Матрос воевал в такой близости к врагу.

Боец высунулся из-за дерева, чтобы найти взглядом брата, но на месте, где стоял Водяной, уже никого не было.

«После такого взрыва не выживают», — подумал Матрос, но подавил в себе эмоции.

Голову бойца заметил противник, сидящий за дулом БТРа. Крупнокалиберный шквал огня посыпался на Матроса. Пули прожигали дерево. Боец видел, как горит изнутри древесина.

Третий, четвертый, пятый выстрел — и Матрос взревел от боли. Левая рука была разорвана до мяса в районе предплечья. Кровь хлынула из раны и залила одежду по локоть. Боль была невыносимой.

Матрос знал, что следующее попадание может быть в голову или туловище. Он взял гранату и вырвал чеку, ожидая, пока закончится стрельба.

Боец был готов отпустить зажатую чеку при любой попытке взять его в плен.

«Уж лучше умереть тут».

Огонь прекратился на несколько секунд. Матрос вновь посмотрел на дорогу, пытаясь найти брата. На земле никого не было, а около БТРа лежали несколько тел украинских вояк. Боец кинул гранату в сторону очага опасности и, воспользовавшись заминкой, рванул в частный сектор.

Левую руку он прижал к себе, чтобы уменьшить потерю крови. Казалось, что кость была перебита. Кровь стекала по ноге. Матрос находился в шоковом состоянии и не мог адекватно оценить тяжесть ранения. Глядя на ногу, которая уже была вся в крови, боец подумал, что ранена и нога, но сейчас все его мысли были о том, чтобы добраться к своим и узнать, что с братом.

Матрос отбежал метров на сто от места перестрелки и приблизился к дороге. Нужно было перебежать на другую сторону, чтобы скрыться во дворах. Один шанс на миллион, что получится выбить дверь ногой и прорваться в запертый двор. Если дверь не поддастся натиску, то Матроса изрешетят из БТРа.

Боец набрал побольше воздуха в легкие, прижал сильнее руку к себе и на последнем издыхании рванул через дорогу. Вслед за ним полетел очередной шквал из бронемашины.

На ходу, не останавливаясь ни на секунду, Матрос вынес дверь прямым ударом ноги. Все так же на бегу боец своим телом пробил окно и попал в один из сараев.

Хотелось отдышаться, но на это не было времени. Еще долгих полчаса, истекая кровью, он шел к своему отряду окольными путями. Одежда была в крови, а целая правая рука налилась смертельной усталостью от тяжести пулемета. Голова кружилась, а от боли в раненой руке началась общая тошнота.

«Братуха, только живи», — повторял про себя Матрос, боясь себе признаться, что Водяной уже мертв.

Матрос вышел к своему отряду и услышал, как Шарнир докладывал по рации:

— Рэмбо и Водяной пропали, а Матрос двухсотый.

— Чего это ты меня хоронить собрался? — грозно сказал Матрос, еле передвигая ноги.

— Живой! Не может быть, — искренне удивился Шарнир.

Он глянул на окровавленного Матроса.

— Матерь Божья. Давайте скорее машину. Нужно его в госпиталь отвезти.

— Надо брата найти. Без брата я никуда не поеду.

— Тебе надо кровь остановить. Я займусь Водяным. Все будет хорошо. Его по ходу укры оттянули. Подумали, что свой.

— Ты видел его?

— Я ничего не успел заметить. Машина взорвалась, и я начал отходить. Но Водяного я не видел там. Никто там не лежал.

Матроса снова начало тошнить. Спустя полчаса он находился в больнице города Красный Луч, большая часть которого на тот момент была под контролем украинской армии.

Рану сразу же промыли. Разрыв был глубокий, но до кости пуля не достала. Врач взял ножницы и начал отрезать вырванные куски мяса. У Матроса от боли кружилась голова и началась рвота.

Руку зашивали без анестезии, а Матроса с опущенной к тазику головой продолжало рвать.

— Ну ты и гад, док! — говорил он врачу. — я тебя пристрелю.

На что врач лишь улыбнулся.

Матросу было не до улыбок. Никогда в жизни ему не было так страшно, как сегодня. Он старался не подавать виду, но бегающие глаза выдавали настроение бойца.

На ополченце разрезали рубашку, и затем штаны. Нога оказалось целой, а кровь на штанину стекла с руки. Войдя в палату, Матрос ненадолго прилег, чтобы перевести дух.

Сердце все еще билось очень часто, а слабость уводила в сон.

— Слушай, это ведь ты Матрос? — спросил кто-то из раненых бойцов.

— Ну, да. А что? — ответил ополченец, не открывая глаз.

— Это ведь ты в Славянске БТР из пулемета в упор расстреливал?

— Ну, да. Я, — спокойно ответил Матрос, пытаясь ровно дышать.

— Ну ты мужик, — восхитился раненый.

В следующие полчаса Матрос познакомился со всеми ранеными в палате. Бойцы сразу выделили ему новую и чистую одежду, а также дали с собой патронов и еды. В очередной раз Матрос ощутил товарищеское братство, а от искренней заботы чужих ему людей у бойца на коже выступили мурашки. Он был рад такому приему, но оставаться в больнице дальше не мог. Нужно было как-то связаться с бойцами.

Матрос набрал по телефону сына.

— Да, пап.

— Слушай внимательно. Я в Красном Луче. У мамы есть номера наших бойцов. Пусть позвонит им и скажет, чтобы не оставляли тут меня.

— Хорошо. Так, а что случилось?

— Мы попали в засаду. Я сейчас ранен. Только зашили руку.

— А дядя? — спросил, еле дыша, встревоженный голос.

Матрос выдержал паузу.

— А Водяной… скорее всего, двухсотый…

Глава 15

Засада в Миусинске заставила Матроса опомниться и понять, что он может умереть в любой момент. Это был важный и отрезвляющий для него бой, включающий инстинкт самосохранения.

Ополченец не стал дожидаться, пока за ним кто-то приедет, а уже под вечер сбежал из больницы и вернулся обратно в отряд. Ночь была спокойной. Часовые стояли на посту, а подавляющая масса бойцов отдыхала, готовясь к завтрашнему бою.

Матрос не думал о сражении, все его мысли были о том, где искать брата. Никогда ранее он не был в столь безвыходной ситуации, и оставаться хладнокровным было практически невозможно. Обстановку слегка разряжал боец с позывным «Градус». Он разливал разбавленный спирт среди бойцов, а после отказа выпить доброжелательно кивал и забирал их дозу себе. В тот вечер боец принял больше обычного, и в нем появились задор и отвага. Он взял гранатомет, выбрался из укрытия и уже через полчаса вернулся, хвастаясь, что сам подбил БТР. Никто так и не понял, шутит ли он или честен перед бойцами, но именно за это его и любили.

Отряд Моторолы всегда попадал в самые горячие точки, потому что бойцы были закалены еще в Славянске, большинство солдат в отряде были отважными, или же им нечего было терять: кто-то раньше сидел в тюрьме, кто-то был наркоманом, кто-то любил выпивать, кто-то работал обычным охранником и полностью разочаровался в жизни. Война дала второй шанс — вернуться к нормальной жизни, искупить грехи или же впервые проявить себя. Отчаяние рождает героев даже в среде самых безнадежных людей в обществе.

Парадокс или закономерность, но только такие люди и могли защитить Родину. Защитить отважно и храбро. С блеском в глазах и запалом в душе. Отчаянно и бесстрашно воевали как раз слегка неуравновешенные люди, которые потеряли все и обрели в этом свою свободу. «Умный» человек не пойдет на верную смерть. Он посмотрит, как другие воюют. Посмотрит с безопасной дистанции. Желательно находясь в другой стране.

Воинами не рождаются. Ими становятся. Пусть не самые лучшие представители общества, не идеальные сыновья или мужья, но именно они с голыми руками вышли против целого государства, чтобы отстоять честь своей малой родины.

На этот мысленный монолог Матроса вдохновил Градус, который уже ночью, пока никто не видел, взял полуторалитровую бутылку вина, выпил ее сам и потом поджег еще один вражеский БТР, подойдя к нему с тыла.

Матрос, понимая свою вину, пытался отвлечься и вычеркнуть из головы мысли о брате. Представлялось, что тот сейчас мог лежать где-то в кустах с простреленной головой.

«Это ведь мой брат! Разве может такое случиться, что его не станет?»

«Был брат и все? Нет его в живых?»

«Такого не может быть!»

«Это же брат!..»

Матрос сходил с ума и хотел уже ночью отправиться на поиски. Его останавливали сослуживцы, аргументируя тем, что глупая смерть ночью в тылу не поможет спасти Водяного.

Боец не спал всю ночь, в сотый раз обдумывая план действий на утро. Его рука ныла от боли, а кровь сочилась из свежей раны. Головная боль не давала уснуть и из-за бессонницы становилась еще сильнее. Но все же Матрос был готов с первыми лучами солнца идти в бой.

Утром весь отряд был в сборе. Сорок семь бойцов ополчения против пятидесяти единиц техники врага. Именно такое соотношение сил было в бою за Миусинск.

Часть города уже принадлежала ополчению, но на окраине еще базировалась украинская армия. Бойцы собрали все возможное оружие и двинулись на прорыв.

Первый взрыв прогремел в пять утра. За ним последовали еще десять. Бой в городе давал преимущество в маневренности для ополченцев. Матрос пошел в атаку с подствольным гранатометом. С неистовым криком, чтобы приглушить боль в ушах от выстрелов, боец пускал гранаты, одну за другой. Остальные бойцы пробирались в глубь города и обстреливали врага из противотанковых установок и гранатометов.

Стреляя из тяжелых орудий, бойцы почти не использовали автоматы. Ополченцы шли вперед и вперед, почти не встречая отпора.

Украинской армии казалось, что против них воюет целый батальон. А бойцы хитрили, стреляли из укрытий, перебегая от дома к дому, сводя на нет численное преимущество врага. Выстрелив из подствольного гранатомета, Матрос тут же следом кидал несколько обычных гранат. После чего брал в руки «Муху» и стрелял из нее. Бойцы работали по флангам и, не выходя в центр на линию огня, шли напролом, вытесняя большую группировку противника из города.

Враг не был готов к такому натиску, а ополченцы были настроены идти до конца. Матрос знал, что если у него закончатся патроны, то он достанет нож, а если выпадет нож, то он начнет выдавливать пальцами глаза, а если не сможет делать этого, то вцепится противнику зубами в горло.

Захватывались улица за улицей. Ополченцы продвигались вперед. Бой лишь набирал обороты. Огневая мощь и боевой дух бойцов не оставляли ни единого шанса противнику.

Этот уличный бой стал характерным для ополчения. Хаос и импровизация на такой войне были находкой и спасением при численном меньшинстве донецких бойцов. Не было ни тактики, ни стратегии. Была лишь холодная ярость, безумие и вера в победу.

Город был освобожден. Кто-то из укропов лез в бронетехнику, кто-то убегал и получал пулю в спину. Раненых добивали. В этом бою не брали пленных. В этом бою все было по-настоящему. Вся колонна была вытеснена из города, после чего уничтожена точной работой артиллерии, отправившей всех и каждого в ад.

Когда стало ясно, что в городе не осталось украинских военных, ополченцы начали зачистку города. Проверяли каждый сарай, каждый дом и подвал. Бойцы шли по улицам в полный рост и осматривали все вокруг.

Одна женщина выбежала на улицу и, схватив Матроса за руку, начала целовать ему ладонь.

— Спасибо, сынки. Спасибо вам.

Матросу стало жутко неудобно.

— Женщина, да перестаньте вы. Мы просто делаем то, что должны. Отправляйтесь в дом и пока не выходите.

— Хорошо, сынок. Спасибо вам.

У Матроса сильно болела рука, поэтому приходилось ставить автомат на верхнюю часть предплечья — чтобы обезопасить рану и обездвижить кисть. Ополченец был в кураже и не чувствовал усталости. Единственное, о чем он думал сейчас, — это о Водяном.

Бойцы вышли на перекресток. Матрос увидел подозрительного человека и крикнул:

— А ну, подошел сюда!

В ответ не было никакой реакции.

— Але, боец, стоять, я сказал.

Матрос не выдержал и выпустил автоматную очередь у его ног. Мужчина подпрыгнул на месте и остановился.

— Ты что, глухой? — крикнул злобно Матрос. — Подполз живо сюда.

Пререканий не было, и испугавшийся мужчина лег на землю и начал ползти в сторону бойца.

— Документы где?

— С собой нет, — ответил мужчина не совсем разборчивым голосом.

— Пацаны, тут укроп.

— Я местный. Свой.

— Документы где?

— Дома.

— Да местный он. Алкаш местный, — крикнула какая-то женщина.

— Пошел отсюда, и чтоб не видно тебя было, — сказал Матрос алкашу и напоследок стрельнул пару раз в воздух.

«Водяной?!»

«Брат?!»

Эти два слова крутились в голове.

— Надо искать Водяного. Прочешите все подвалы. И спрашивайте у местных. Может, лежит где-то раненый, — с надрывом произнес Матрос, подавив ком в горле.

Сам боец пошел на место вчерашней перестрелки и начал искать следы брата. Здесь было немного запекшейся крови и бандана, которую носил Рэмбо. Она была вся в крови, а на затылочной части светилось пулевое отверстие.

«Погиб!..» — подумал Матрос, и ему стало еще страшнее за Водяного. Ополченец начал осматривать территорию и искать рыхлую землю.

«Если и погиб, то где-то могли закопать…»

— Матрос! — крикнул один из бойцов.

— Да?

— Тут местные говорят, что укропы закопали вчера шесть человек.

У Матроса сжалось все внутри от ужаса.

— Скажи, чтобы откопали, — сказал Матрос и пошел к месту захоронения.

Местные ребята начали раскапывать небольшую братскую могилу, а Матрос стоял, замерев от ужаса. Он боялся увидеть там своего брата. Когда тела уже были видны, ополченец склонился над могилой и пригляделся к лицам. Он никогда не думал, что при жизни придется тревожить мертвых. Тошнота подступила к горлу, но боец подавил ее и, не обнаружив Водяного среди погибших, с облегчением выдохнул и сказал:

— Водяного тут нет. Нужно похоронить их нормально. По правилам. Еще где-то кого-то хоронили? — обратился он к местным.

— Больше нигде и никого.

— Надо осмотреть весь город и поискать свежевскопанные места, — сказал Матрос местным жителям. — Давайте только быстрей. Помогите. Времени мало, — уже с мольбой в голосе произнес Матрос.

Поиски продолжались около двух часов. За это время осмотрели все, что только можно было, но Водяного нигде не было.

Матрос потерял всякую надежду и представлял, что жить с этим ему придется до конца своих дней. Он не знал, как скажет своей матери, что его брат и ее родной сын погиб.

Облегчение пришло к Матросу под вечер. Связисту, который занимался обменом пленных, позвонил кто-то с украинской стороны и сообщил, что у них в плену находятся два ополченца. Противники хотели обменять их на троих захваченных накануне украинских разведчиков.

— Меняйте! — не раздумывая сказал Матрос Шарниру, который разговаривал со связным.

— Все будет сделано, Матрос, не переживай. Завтра на рассвете обменяем.

— Так Водяной там есть?

— По описанию вроде бы он.

— Нужны гарантии, — злился Матрос.

— Ну, какие тут гарантии? Мне сообщил человек, который говорил с украинским связным. Завтра его должны поменять. Все будет хорошо.

— Дай Бог, — говорил Матрос, успокаивая себя.

— Тебе надо отдохнуть и подлечиться. Отправляйся в Донецк. Мы будем держать тебя в курсе всего.

Жизненный опыт Матроса показывал, что очень важные вопросы всегда нужно решать самому, но сейчас бойцу подумалось, что он может рассчитывать на Шарнира и отряд.

— Я с тебя лично спрошу, Шарнир. Не подведи.

— Отдыхай, Матрос. Тебе надо восстановиться.

Ополченец кивнул, пожал руку замкомандира, собрал свои вещи и поехал в Донецк, позвонив по дороге сыну:

— Привет, сынок. Я через пару часов буду у тебя. Готовь на стол.

— Хорошо. А с дядей-то что? Его нашли? Где он?

— С дядей… Дядя сейчас далеко, сынок, — многозначительно и отрешенно произнес Матрос.

На другом конце линии наступила пауза.

— Погиб? — еле дыша, спросил сын.

— Буду дома — все расскажу.

Глава 16

Матрос бежал по лесу. До штаба оставалось еще несколько километров, а силы уже были на исходе. Автоматные очереди становились все громче, шаги тяжелее, а безысходность уже дышала в спину.

Боец спрятался за деревом, чтобы перевести дыхание и оценить обстановку. Нужно было сменить направление и скрыться около реки. Резко выдохнув, Матрос сместился влево и что есть силы продолжил бег. Еще совсем немного — и он достигнет цели.

«Еще немного!»

Острая боль пронзила голень, и Матрос упал, прочесав головой землю на несколько метров вперед. Кричать не было сил, и боец только сильно прищурил глаза и стиснул зубы. Он перевернулся на спину и снял с предохранителя автомат. Тяжелое дыхание дополнялось пронизывающим страхом, усугублявшим и без того сложное положение ополченца.

Он был готов дать последний бой и, заметив движение, открыл огонь. Матрос стрелял, даже когда нестерпимая ноющая боль полностью завладела плечом. Боец не хотел сдаваться. Не хотел заканчивать войну так.

Вдалеке послышалось, как с гранаты сорвали чеку. Это был конец. Ополченец сплюнул загустевшую слюну и хотел было закурить, как в этот момент прогремел взрыв…

Матрос проснулся в холодном поту. Спальный мешок был насквозь мокрым. Боец вслушался в тишину и вспомнил, что он у сына.

«Ну и сон!»

Каждый раз, когда его разум окутывал сон, ему виделись боевые товарищи, которых уже нет в живых. Сны были полны переживаний и страданий. Товарищи Матроса погибали один за другим, а вместе с ними погибал и сам Матрос.

Стрельба, танковые прорывы, море крови и горы трупов… Матросу казалось, что такие сны больше выматывали его, чем давали возможность отдохнуть и восстановить силы.

Ополченец понял, что кошмары будут повторяться, пока он не найдет своего брата. Это были самые тяжелые дни как для Матроса, так и для его сына.

— Есть сведения по поводу дяди? — спросил сын во время ужина.

— Я еще не звонил.

— Чего?

— Мне сказали, что вечером сообщат.

Дальше ужин продолжался в тишине. Матрос видел, как переживает сын. Он переживал не меньше, но сдерживал свои эмоции, чтобы не заплакать.

«Как же ты там, брат?»

«Как же тебе сейчас страшно!»

Ночью Матрос не сдержался и позвонил Шарниру.

— Ну что там? Что по поводу Водяного?

— Я разговаривал со связным. Он сказал, что будет заниматься этим вопросом. Есть информация по поводу пленного, похожего по описанию на Водяного. Укры хотят обменять его на тех троих разведчиков, которых мы взяли в плен в Миусинске.

— А сроки какие?

— Сказал позвонить через два дня. Дать его номер?

— Давай. Я запишу.

— Я тебе сообщением перешлю.

— Хорошо. Давай так.

— Тогда до связи, Матрос. Поправляйся. Все будет хорошо.

В глубине души Матрос верил, что именно так и будет, но предчувствие было очень плохим.

Следующие два дня стали настоящим испытанием. Боец ходил на перевязки, сын готовил еду и помогал отцу. Оба томились в ожидании. Связной говорил, что позвонит сам, но никаких звонков не было. В таком замедленном режиме прошло два дня.

На третий день с украинской стороны пришло известие, что Водяной сильно ранен и не может ходить. Осколки, которые отлетели от машины, сильно повредили ноги бойца.

Матрос не выдержал и начал звонить связному, но тот не поднимал трубку. На утро следующего дня после очередного звонка телефон связного перестал отвечать вовсе.

Ополченец не находил себе места. С каждым днем шансы на то, что его брат еще живой, таяли, как мартовский снег.

«Перебиты ноги».

«А если он истекает там кровью и не доживет до обмена?..»

Матрос часто не сдерживал эмоции, когда вечерами за ужином, пригубив пару рюмок водки, начинал говорить сыну:

— Представь только. Он там один. Совсем один. В логове врагов. Представь только, как ему страшно. Дай, Бог, чтобы еще жив был. Если он погибнет, я не остановлюсь, пока лично не убью сто укропов. Сотня скальпов. Я буду мстить до последнего, — пообещал Матрос, и на глазах его выступили слезы. — Блин, братик, как же ты так?

— Па, все будет хорошо. Его обменяют завтра уже.

Но завтра телефон все так же не отвечал.

Ждать больше было нельзя. Пропала всякая связь с теми, кто занимался обменом Водяного.

«Знал бы, что все так будет, никогда бы не уехал, а лично бы занимался его поисками», — ругал себя Матрос.

— Я поеду в Миусинск. Надо найти того мужика, который занимается пленными.

— Конечно. Звони сразу, как только будет какая-то информация по поводу дяди, — поддержал сын.

Матрос взял служебную машину, положил туда свой автомат и поехал в Миусинск. Дорога была спокойной, чего нельзя было сказать о мыслях Матроса.

Он чувствовал, что уже на пределе. Жена и дочь были далеко, а попасть в родной город пока что было невозможно. Военная обстановка была критической. Враг стоял под самым Донецком и мог пойти на прорыв в любой момент. Брат был в плену, а быть может, уже мертв. Голова кипела от потока информации и от новых вопросов. Но даже если Матрос находил ответы на некоторые из них, рождались новые сомнения.

«Что же будет дальше?»

Эта мысль все чаще беспокоила бойца, который поставил все на кон, уйдя воевать. Он гнал ее прочь, откладывая решение проблемы на более спокойные времена, но сейчас нужно было вернуть жену в Донецк и спасти брата.

— Где связной, занимающийся пленными? — спросил Матрос в штабе города.

— На кладбище.

— В смысле?

— С дисциплиной у него были нелады, — игриво ответили Матросу.

Боец узнал, что связного убили свои же несколько дней назад. Он часто выпивал и однажды в пьяном угаре достал гранату и кинул ее в бойцов, стоявших на посту. После этого случая связного расстреляли.

— Господи, — сказал вслух Матрос. Ему не было жаль связного, но на бойца нахлынула новая волна переживаний.

«Три дня потеряны впустую».

О Водяном не было известно ничего уже около пяти дней. След был почти потерян. Матрос связался с женщиной, которая занималась пленными в Донецке. Он дал ей всю информацию о Водяном и по-человечески попросил помочь, на что в ответ получил наигранную улыбку.

Боец понимал, что брата теперь придется искать самому. Он узнал, с кем с украинской стороны общался убитый связной, и вышел на него. Тот дал описание Водяного, и теперь выяснилось, что такой боец действительно был у них несколько дней назад. Раненный в обе ноги. Бойца забрала другая бригада, но где они сейчас, информации нет.

— Слушай, нужно найти его. За него уже отдали троих разведчиков.

— Будем искать его. Будем работать.

Матрос положил трубку. На сегодня он сделал все, что мог. Теперь снова нужно было ждать.

Под вечер боец вернулся к сыну и рассказал все подробности поисков.

— Ну как так можно было потерять пленного?

— Да всем на всех пофиг, сынок. Если бы сейчас не начал ничего узнавать, то никто ничего бы и не делал.

— Уже шесть дней прошло. И след пропал, — нервничал сын.

— Да я чувствую, что он живой. Не может быть, чтобы он погиб. Это ведь мой брат. — Матрос на мгновение ушел в себя, затем отогнал эту мысль и добавил: — Давай поедим, а то я так устал за день.

Матрос вновь осушил несколько рюмок горькой водки и уснул глубоким сном, веря в то, что Водяной жив и совсем скоро будет на свободе.

Утро выдалось мрачным, потому что бойцу позвонили из штаба и сообщили, что никаких сведений нет, словно нет и самого Водяного. Нет!.. И никогда не было!..

— Как он мог так пропасть? Вы чем там вообще занимаетесь?

— Мы делаем все возможное.

Матрос на эмоциях положил трубку.

— Уроды!

— Ничего? — спросил сын, войдя на кухню.

— Нет.

Перестав психовать, Матрос сходил на очередную перевязку. Рана очень медленно затягивалась, а шов постоянно расходился.

— Болит, зараза.

— Ничего. До победы заживет, — подбодрил его врач.

Матрос вернулся домой и сел за компьютер, чтобы слегка отвлечься, почитать аналитику и попытаться понять, что происходит в мире. Казалось бы, что список плохих новостей на сегодня был закончен, но вечером Матросу позвонили бойцы из отряда и сообщили, что при взятии Иловайска погиб Ёжик.

От этих слов у Матроса пошли мурашки по коже. Во время атаки ополченцев укропы попали в очередной котел, в котором артиллерией было уничтожено более тысячи человек, но даже все они вместе взятые не стоили одного Ёжика.

«Какая дурная смерть», — с горечью сказал про себя Матрос.

— Ёжик погиб от пули снайпера. На посту один из бойцов был ранен, Ёжик пошел ему на помощь, чтобы вытащить из-под огня. Снайпер попал ему прямо в сердце. Ёжик умер на месте, — закончил Матрос, рассказывая это сыну и держа рюмку в руках. — Давай за Ёжика. Он хороший был человек. Я мало знал таких светлых и чистых людей, как Ёжик. А теперь его нет!.. — почти шепотом закончил Матрос и опрокинул рюмку.

«Мы отомстим за тебя, дружище», — подумал он и посмотрел на небо за окном.

Следующие два дня, казалось, тянулись бесконечно. Матрос хотел воевать, мстить за смерть друзей, освобождать землю. Хотел, чтобы Ёжик был живым. Хотел вернуть друга, оживить его и вновь пожать ему руку. Матрос хотел найти брата, убедиться, что он жив. Матрос хотел так много, что все это вгоняло его в депрессию.

Не было ни новостей, ни событий. Только известия о новых раненых бойцах, многие из которых уже никогда не смогут жить полноценной жизнью, как до войны.

Матрос ходил в госпиталь на перевязки и видел десятки бойцов без рук и без ног. У кого-то были оторваны запястья, у кого-то перебит позвоночник. Молодые мужчины, возраста до тридцати лет, положили на алтарь этой странной войны очень многое: они отдали ей свою молодость, свою полнокровную жизнь, свое здоровье.

Ополченец устал. Мысли и беспокойство выедали жизнь из его немолодого тела. Он постоянно переживал и все принимал близко к сердцу. Для Матроса заканчивался уже не первый месяц войны, но казалось, что все это длится целую вечность. Жена с дочерью ежедневно звонили ему и ждали каких-то новостей. Боец ощущал на себе всю тяжесть ответственности за случившееся, но сделать ничего не мог.

На девятый день после того, как Водяной пропал без вести, Матросу позвонил сам Моторола.

— Да, командир!

— Привет, Матрос. Есть информация по Водяному.

У Матроса подкосились ноги, защемило в груди, а сердце стало биться чаще.

Скрывая дрожь в голосе, Матрос спокойно произнес:

— Я слушаю.

Глава 17

Водяной растерянно смотрел по сторонам. Впервые за время участия в войне у ополченца в груди зародилось плохое предчувствие.

— Да мы свои, — с улыбкой говорил Шарнир, рассказывая стоящим рядом про свою службу еще в армии бывшей Украины.

Матрос обошел БТР слева и начал с кем-то разговаривать. Вдруг раздался громкий хлопок, сопровождающийся чьим-то криком из-за спины, после чего прогремел сильный взрыв. Водяной почувствовал, как что-то обожгло кисть правой руки. Сильная струя воздуха прошлась по всему телу, обдавая жаром. Острая боль пронзила ноги в районе голеней, пронизав все тело и голову.

Ударная волна отбросила Водяного на несколько метров. Всего одна или две секунды — и боец лежал на земле с разбитым лицом. Вокруг звучали стрельба, мат и крики. Одним глазом он успел заметить, как Матрос ловким рывком отскочил в сторону. Перед глазами Водяного все было размыто. Плохое от природы зрение и сильный болевой шок отключили сознание ополченца.

Находясь в бреду, Водяной чувствовал, что его волочат по земле. Он чувствовал каждый камешек и каждую выбоину на дороге. Боль вновь и вновь пронизывала все тело, начиная с раненых голеней, но сознание не покидало бойца.

Водяной почувствовал, как его закинули в машину, и она в ту же минуту умчалась прочь. Он помнил лишь жуткую боль в ногах. Ему казалось, что его оттащили свои. Ему казалось, что это был его брат. Ему казалось… На секунду он открыл глаза и увидел на правом плече бойца украинский флаг, после чего полностью потерял сознание, погрузившись в прекрасный сон, в котором он гулял по парку со своей дочкой.

— Свои, говоришь? — спросил кто-то на русском языке.

Водяной увидел темный приближающийся силуэт, который спустя секунду нанес сильный удар в правый глаз. Голова бойца по инерции откинулась и ударилась о земляную стену.

«Я в яме».

— Зачем же тебе, мразь, украинский паспорт, если ты воюешь за свою республику? — сказал все тот же противный голос.

Силуэт взял в руки паспорт Водяного и разорвал его на несколько частей.

— Пристрели его, — сказал кто-то другой.

— Рано еще. Эта тварь должна помучиться.

Каратель подошел к бойцу и начал бить его по лицу. Удары были хлесткие и жестокие. После второго удара Водяной почувствовал, как распухла губа, а после четвертого из носа засочилась кровь.

Боец еще не до конца пришел в себя, чтобы полноценно ощущать боль.

«Плен, — подумал Водяной. — Что может быть хуже?»

— Подмени меня, а то я устал.

Второй каратель подошел к пленному, повалил его на землю и начал бить ногами по туловищу. Водяной не пытался защищаться, лишь прикрывал корпус руками, чтобы не отбили внутренние органы. Боль в теле притупилась, ощущалась где-то вдалеке, только сильно жгло ноги. И, словно прочитав мысли ополченца, каратель сильно наступил Водяному ботинком на голень. От боли перехватило дыхание, но ополченец сдержал крик, прокусив до крови нижнюю губу.

Обессилевшие от избиений, украинские военные вышли из ямы, оставив Водяного наедине с самим собой. Боец часто думал, как будет вести себя, если попадет в плен. Еще в Донецке он рассказывал своему племяннику, что ни за что не сдастся и взорвет на себе гранату. Водяной был уверен, что именно так и поступил бы при других обстоятельствах.

Боец тяжело дышал и изо всех сил сжимал челюсти, пытаясь сесть и привести мысли в порядок. Заплывшие от ударов глаза почти ничего не видели. Лунный свет, проникающий в яму, говорил о том, что уже наступила ночь.

«Я был без сознания почти целый день?..»

Нужно было выбираться, но Водяной не знал как. Эта мысль грела ему душу, но умом он понимал, что побег невозможен. Осознав всю безысходность своего положения, ополченец вновь закрыл глаза, представляя лицо своей маленькой дочки, которая улыбалась ему в ответ. Водяной увидел ее так явно, что сам невольно улыбнулся, после чего вновь отключился.

Пробуждение было не из приятных и сопровождалось тяжелым ударом ботинка в печень. По телу вновь прошла острая боль, и Водяной начал задыхаться.

— Пошли к доктору, ватник.

Боец пытался приподняться, но при каждой попытке каратель или подбивал ногой руку ополченца, или толкал его ногой на землю, ехидно улыбаясь.

Ненависть наполнила Водяного. Он хотел вцепиться зубами в глотку врагу, перегрызть ему горло, но сил едва хватало, чтобы встать на одно колено.

Бойца доставили к врачу спустя полчаса. Он почти полностью не мог наступать на левую ногу и сильно хромал. При каждом шаге кровь сочилась из ран поверх уже запекшейся.

— Ну что? — сказал врач, — рассказывай.

— Что рассказывать? — спокойно ответил Водяной.

Врач улыбнулся.

— У кого воевал? Что делал? Почему пошел против страны?

— Да не знаю я ничего, — сказал боец, — сказали, что тут платят, работы не было, вот я и пошел. Воюю недолго. Был вторым номером на пулемете. Просто патроны подавал и лежал в окопе. Сам не стрелял.

Врач вновь многозначительно улыбнулся.

— Не хочешь, значит, говорить.

— Да я говорю все как есть.

— Значит, будем сейчас из ног сухожилия вырезать, пока не начнешь говорить.

— Мужики, да чего мне врать-то?

Врач подозвал двоих бойцов и приказал им положить пленного на операционный стол и затем связать.

— Начнем с ног. Они у тебя как раз уже разрезаны.

— Да правду я говорю.

Врач взял скальпель и подошел к Водяному.

— Обрабатывать спиртом, думаю, не надо.

Внезапная паника сменилась тупым равнодушием, а в голове мелькнула очень смелая мысль.

«Все равно ведь убьют…»

— Режь, — сказал Водяной, глядя со всей ненавистью в глаза врачу.

Врач злобно улыбнулся и сказал:

— Итак, первый вопрос: у кого служил?

Водяной глубоко вдохнул, готовясь к новой порции боли. Он видел, как рука со скальпелем поднялась вверх. Врач слегка выдохнул и очень нарочито начал опускать нож, словно готовился намазать масло на хлеб. Скальпель был уже вблизи голени, и Водяной чувствовал прохладу его стали. Еще секунда — и его начнут резать без всякой анестезии. Сердце бойца стало биться чаще.

«Только не голени…»

— А ну, стоять, — уверенно сказал незнакомый голос.

— В чем дело? — возмутился врач.

— Отойди, я сказал, — произнес мужчина с оружием в руках.

— Кто вас пустил?

— Убрал свой нож, — сказал человек в темном камуфляже и перезарядил автомат, явно продемонстрировав свое высокое положение.

Врачу пришлось покориться.

Боец подошел к пленному и задал всего один вопрос:

— Ты был в Миусинске?

— Да.

— Он нам нужен, — сказал человек в камуфляже врачу.

— Ты кто такой вообще?

— Разведка. У сепаров трое наших ребят в плену. А на этого мы сможем их поменять. Осмотри его и обработай раны. Он нам нужен живым.

В тот самый момент у Водяного появилась надежда на спасение. Ему обработали ноги перекисью, йодом, и наложили бинт. Вечером он еще был в состоянии вернуться в яму, тяжело хромая и в придачу получая удары по почкам, но на следующий день он уже не мог встать ни на одну ногу. Ему приходилось ползти, чтобы добраться до другого конца ямы, где можно было сходить в туалет.

Так прошел целый день. Вечером украинские разведчики не появлялись. Из еды давали только воду и черствый хлеб, которые Водяной не трогал, чтобы лишний раз не ходить в туалет. Начиная с того дня он вообще перестал есть, чтобы не двигаться и не тревожить ноги, которые сильно ныли из-за оставшихся в них осколков. К вечеру второго дня голени отекли еще сильнее и стали красными, цвета свежего мяса..

В тот вечер ополченца не трогали, но кинули в яму еще двоих пленных. Водяной успел пообщаться с одним из них, выяснив, что тот попал в плен в Красном Луче, потерявшись в городе и не найдя своих. Раненому ополченцу стало легче в присутствии других людей. Надежда на спасение усилилась. Он внушал себе, что раз он тут не один, то их точно не убьют, а в скором времени всех обменяют.

Ночью в яму ворвался озверелый украинский боец.

— Берите всех, — крикнул он своим сослуживцам и начал бить ногами Водяного. — Всех! И на улицу их. Будем расстреливать. Достали эти уроды.

Пленных вытащили из ямы и поставили в ряд на колени.

— Сегодня накрыли половину моего подразделения! — гневно кричал нацист, после чего спустил курок у головы первого пленного.

— Это вы начали эту войну, — сказал он, целясь в затылок второго.

Водяной успел только взглянуть на земляка прежде, чем жизнь ушла из него, а тело, залитое кровью, повалилось на землю.

Умереть было не страшно. Страшно было не вернуться к дочери, которая, как надеялся Водяной, его ждала.

Нацист подошел к третьему пленному и молча приставил пистолет к его голове. Он подвел палец к курку, но вдруг неподалеку ударила мина, и все пригнулись.

— Русня бомбит, — улыбнулся нацист, — у меня есть идея получше. Тащите проволоку.

Водяного отнесли поближе к месту бомбежки и привязали проволокой к дереву.

— Посмотрим, разорвет его или нет. Я даже готов делать ставки, — сказал нацист и больно ударил Водяного в живот. У бойца перехватило дыхание, и к горлу подступила тошнота.

Всю ночь Водяной был привязан к дереву. Проволока царапала кожу, оставляя на ней кровавые раны.

«Ну что, заберешь меня уже или еще оставишь помучиться?» — спрашивал боец, вглядываясь в ночное небо.

Водяному никто не ответил. Лишь с рассветом, который пленный ополченец встретил совершенно обессилевшим и не чувствующим своих ног, окончился минометный обстрел. Бойца отвязали, облили водой и впятером или вшестером били ногами по рукам, ногам и ребрам.

Водяной лежал на сырой земле ямы и вспоминал глаза сослуживца. Он понял, как ничтожна человеческая жизнь. В мыслях этот человек еще был живым.

Прошло еще несколько дней, но вопрос об обмене пленными больше не поднимался. Боец гадал, жив ли его брат, жив ли Шарнир и другие бойцы подразделения. Он все чаще думал о дочери. Но еще чаще о смерти. Водяной уже был готов умереть и лишь ждал момента, когда госпожа Смерть явится за ним.

Еще несколько раз пленного выносили на расстрел, глумились, стреляли поверх головы, затем избивали и вновь бросали в яму. В один из вечеров бойцы национальной гвардии достали пленного из ямы и, набив ему несколько синяков под глазами, взяли металлическую трубку и начали постукивать по голове, пока на твердой поверхности черепа не образовалась кровавая жижа.

— Готово, — задорно вскричал каратель, после чего взял несколько щепоток соли и начал понемногу посыпать ею свежую рану.

Водяной улыбался в ответ на боль. Он был готов. Он точно знал, что воевал против фашистов, которых ждет ад на земле. Он был готов плюнуть в лицо обидчикам и сделать все, чтобы его убили. Ноги уже отекли, ходить не представлялось возможным, а ожог на руке, полученный во время взрыва машины, был таким сильным, что сжег часть сухожилий, при этом фаланга пальца сместилась в глубь кисти.

«Я люблю тебя, доченька», — искренне произнес про себя боец и набрал слюны, чтобы плюнуть в лицо обидчику, но вдруг увидел, как к карателям подбежали украинские разведчики и начали ссориться из-за отношения к пленным.

— Мы его забираем с собой, — сказал один из разведчиков.

Националисты не были довольны таким поворотом событий, но вынуждены были повиноваться. Водяного посадили на БТР, разведчики сели рядом и уехали на базу.

Дорога была длинной. Пленный не видел, куда двигалась машина, но где-то через полчаса БТР остановился в поле, военные получили приказ по рации, слезли с машины и покинули территорию, предварительно напоив ополченца водой.

Обессиленный боец провел на БТРе час или два. В его голове вновь возникла мысль о побеге, но Водяной понимал, что не сможет даже слезть с машины.

Палящее солнце обжигало свежие раны, которые едва успели покрыться тонкой коркой. Отекшими ногами было тяжело даже шевелить. Боец не знал, что ждет его впереди. Он надеялся, что сейчас где-то проедут ополченцы, найдут его и спасут. Через несколько часов он услышал человеческие голоса.

— Ух ты. А тут у нас раненый сепар, — сказал писклявый голос.

Это был отряд Национальной гвардии, состоявший из добровольцев. Люди в камуфляже, ехидно оскалившись, скинули Водяного с БТРа.

— Ну что? Пристрелим его? — сказал кто-то из группы на чистом русском.

— Давайте лучше к БТРу привяжем и будем катать по всему полю, — предложил другой и пнул Водяного ногой. Затем он пнул еще раз, но уже с большей ненавистью. После второго удара к добровольцу присоединились его товарищи, и они около десяти минут избивали ногами беспомощного раненого бойца.

Водяной уже ничего не чувствовал. Он уже попрощался со всеми, кого любил. Он был готов.

— Давай привяжем его к двум машинам и поедем в разные стороны. Посмотрим, как его разорвет на две части. Чья часть будет больше, тот и победил.

Все дружно засмеялись.

Водяной еле дышал. Его голова подергивалась от бессилия, а заплывшие глаза с трудом различали солнечный свет. Боец был почти при смерти. В его голове еще витал образ дочки и мелькала грустная мысль о том, что закопают его тут, прямо в поле, и никто и никогда не найдет его могилу, чтобы раз в год приходить и оставлять цветы.

«Делайте, что хотите», — подумал Водяной и закрыл глаза. Он не помнил, что было дальше. Не видел, как вернулись разведчики и уже в третий раз спасли ему жизнь. Не видел дорогу до базы и то, как его отнесли в новую камеру, где были еще три человека.

На новом месте боец провел два дня. Он был все еще жив. Здесь он узнал, что вместе с ним в плену были три депутата местного самоуправления Макеевки. Один из них лет пятидесяти пяти, второй был сыном старшего из пленных, а третий был ранен и почти ничего не говорил. Все трое не были ополченцами.

Шел седьмой день плена. Депутатов должны были обменять в тот же день, но пленные узнали от разведчиков, что пока это невозможно и всех пленных вечером заберет контрразведка.

По старым советским фильмам Водяной представлял себе, что делает контрразведка с людьми. Там пытают изощренными способами, выбивая любую информацию и превращая человека в кусок мяса, а затем его разрезают на кожаные ремни. Водяной чувствовал, что на этом его война закончилась.

До прибытия контрразведки оставался час. Пленные говорили между собой о чем-то постороннем, пытаясь абстрагироваться от происходящего, чтобы добавить немного оптимизма перед приближающимся концом.

— Вы трое, — зашел один из украинских военных, — собираемся. Сделка не отменяется. Все получилось.

— А с ним что? — спросил старший депутат.

— Он нам уже не нужен. Мы своих обменяли. Хотите — берите с собой прицепом, — закончил он и закрыл дверь.

У Водяного сдавило грудь.

— Мужики, вы меня хотя бы до дороги дотащите, я ходить не могу. А там я уже доползу, — сказал боец. Снова появилась призрачная надежда на спасение.

— Русские своих не бросают, — с улыбкой сказал мужчина.

Контрразведка никого не застала. Пленным завязали глаза и долго возили кругами, путая след, после чего оставили в поле и сказали, куда идти.

Водяного положили на матрас и тянули втроем около двух километров. Ополченцу было неловко от того, что он не может пойти сам и вынужден обременять собой других, но выбора у него не было. Он был очень благодарен своим спасителям.

Спустя два километра раненый депутат уже не мог помогать общему делу. Тогда самый старший из мужчин закинул на плечи Водяного и еще около трех километров нес на своей спине, практически ни разу не останавливаясь, чтобы передохнуть. Настоящий мужик! Несмотря на годы, он молча и уверенно нес раненого земляка.

Когда добрались до ближайшей деревни, Водяного положили в тачку. И еще километров пять все шли пешком до следующей деревни, где пленных уже подобрали бойцы сопротивления.

— Мужики, простите, не могли раньше вас забрать. Там работают снайперы. Территория простреливается.

— Да не беда. Тут у нас боец тяжело ранен. Его в больницу срочно надо.

— Хорошо. Сейчас отвезем.

— Спасибо тебе, — со слезами на глазах сказал Водяной. Слезы стекали по грязному лицу, оставляя мутные разводы. — Я твой должник до конца жизни.

— Да перестань ты, Водяной. На моем месте ты поступил бы так же.

Водяной крепко пожал руку мужчине и обнял его.

— Слушай, ты, как будешь в городе, найди подразделение Моторолы. Очень прошу. Дай им знать, что я живой.

— А куда вы его повезете? — спросил мужчина у бойцов.

— В Антрацит.

— Хорошо, конечно, передам.

— И номер свой им оставь. Мне отблагодарить тебя хочется. Встретиться, поговорить, как только оклемаюсь.

— Хорошо, — с доброй улыбкой сказал мужчина, после чего Водяного увезли в больницу.

Раненому бойцу обмыли ноги, разрезали остатки одежды и сразу положили на операционный стол. Оказалось, что в больнице дежурил очень хороший хирург, который в ту же ночь принялся делать операцию по извлечению осколков.

— В рубашке ты родился, — сказал врач после операции.

— Да? — улыбнулся Водяной. Он наконец-то смог расслабиться и впервые за семь дней поел. Тело ныло от усталости и множественных ушибов, но на душе было радостно: он был на свободе!

— Да-а-а… Еще бы несколько часов — и операция была бы лишней. Пришлось бы ампутировать ноги. Там все к гангрене шло.

Водяной не знал, что ответить, поэтому просто кивал.

— Хорошо, что тебе там ноги обработали, это приостановило процесс заражения и подарило нам как раз эти несколько часов. Все было на грани.

— Да у меня со Славянска жизнь на грани. Я ходить буду?

— Безусловно. Кости не задеты. Осколки я убрал. Месяц или два — и ноги восстановятся. А вот с рукой даже не знаю, что сказать. Кость на кисти ушла вниз и уже срослась. В целом ничего страшного, но пальцы полностью сжиматься в кулак не будут.

— Да Бог с ней, с той кистью. Спасибо большое.

— Пожалуйста. Хорошо то, что хорошо заканчивается.

Водяной кивнул в знак согласия.

— А можно позвонить? Брату надо сказать, что я живой.

— Так тут бои в округе. Дорога от Антрацита еще не под контролем ДНР. Связи нет уже несколько дней.

— Понял.

Водяной ликовал в душе от того, что удалось спастись. Он закрывал глаза и все еще видел ту яму, тех карателей, глаза сослуживца и слышал дыхание депутата, тянущего его на своих плечах.

На следующий день ополченца как следует отмыли от грязи. Он начал нормально есть и даже спать, но после такого тяжелого испытания где-то в глубине души затаился страх. Страх смерти. Страх того, что все может повториться и жизнь может оборваться в любую секунду. Это чувство преследовало бойца еще очень долго, особенно по ночам.

На десятый день после его исчезновения Водяному принесли телефон.

— Это тебя.

— Кто?

— Возьми, узнаешь, — сказала медсестра.

Боец поднес трубку к уху.

— Алло?

— Братуха? Живой? — с дрожью в голосе сказал на другом конце линии Матрос.

Водяной хотел было сказать хотя бы слово, но огромный ком стал в горле, а по щекам потекли горячие слезы.

— Да, Матрос, — хриплым голосом выдавил младший брат. — Я живой.

«Я живой!..»

Глава 18

Матрос сидел в комнате и чистил автомат. Оружие нужно уважать. Он наматывал на шомпол небольшой кусок тонкой ткани, макал ее в машинное масло, а затем прочищал от гари дуло автомата. Этот процесс не терпел спешки. Нужно было все делать аккуратно и с любовью. Матрос концентрировался на процессе, смакуя каждый момент. Для него это было своеобразной медитацией.

Ополченец воевал уже много месяцев, и почти каждый день находился на линии фронта. Тяжелые бои закалили бойца. Он повидал достаточно много, чтобы сохранять спокойствие и хладнокровие в любой ситуации. У Матроса была семья. Осознание этого заставляло подавлять в себе любые безумства.

Матрос уже собирал оружие и вдруг вспомнил, как в разговоре с одним из не очень умных бойцов он то и дело поглядывал на пистолет, испытывая желание схватить его и выстрелить непутевому собеседнику в голову, чтобы остановить бессмысленное словоблудие. В такие моменты ополченец с силой закрывал глаза и больно щипал себя за ногу, чтобы успокоить свой возбужденный и растревоженный войной разум.

Легкая форма безумства порождала геройство, которое помогало меньшинством идти на танки и побеждать. Безумцы добывали победы в неравных боях. Безумцы творили историю.

Кто-то говорил, что скоро зайдут русские войска, кто-то говорил, что они уже тут, а кто-то рассказывал, что Америка и Россия уже обо всем договорились и борьба ополченцев не имела никакого значения в этой войне. Байки это были или реальная информация, Матрос не знал. Да и не хотел знать. Больше всего бойца сейчас волновала мысль о воссоединении с семьей.

Матрос перебирал в голове воспоминания, и перед его глазами всплывали то кадры веселых вечеринок с друзьями, то поучительные беседы с однокурсниками, то пьяные посиделки с соседями по улице. Все это казалось таким далеким и таким ненужным.

Раньше ополченец думал, что это имеет какое-то значение, какой-то определенный смысл. Друзья, общение, компании… Война отринула это все, оставила в прошлом. Война сняла пелену с глаз слепого и открыла истинный смысл жизни.

Друзья уходят, когда в бутылке не остается водки; женщины уходят, когда заканчиваются деньги; веселье проходит, когда начинаются серьезные жизненные препятствия, а поучительные беседы прекращаются, когда приходит осознание того, что тебе интересен не собеседник, а то состояние собственной значимости, которое ты получаешь от общения с ним. Во всей будничной суете никто никому не нужен и ничто не имеет значение. Только семья. Мать примет тебя и будет любить до последнего вздоха, даже если восемьдесят процентов бывшей страны называет тебя сепаратистом и врагом. Отец будет гордиться тобой, защитником своей Родины. А дети будут почитать тебя и между собой называть героем. Быть может, повезет, и рядом будет женщина, которая сможет залатать тяжелые раны и подарит веру и крылья, чтобы можно было взлететь до небывалых высот. И эту женщину твои дети будут называть мамой.

Оружие было готово к бою. На складе своего подразделения Матрос взял пулемет, два гранатомета, дюжину гранат, множество патронов и сложил все это на заднее сиденье легковой машины.

Все было готово к тому, чтобы ехать за братом.

«Почти все», — поправил себя Матрос.

У бойца до сих пор кровоточила рука, рана на которой все никак не хотела заживать. Матросу был нужен водитель.

— И дорога все еще не под нашим контролем? — спросил ополченец с позывным Серж, который был хорошим другом Шарнира.

— Нет. Говорят, что там есть и снайперы, и нацисты из Правого сектора порой патрулируют дорогу, — ответил Матрос, глядя на Сержа с надеждой.

— Я согласен, — с улыбкой ответил Серж, а Матрос не нашелся, что ответить, и просто пожал товарищу руку.

Ополченцы заправили полный бак, надели каски, бронежилеты и зарядили автоматы. Путь был неблизкий. Два — два с половиной часа умеренной езды по простреливаемой территории с возможными минными полями.

Все окна автомобиля бойцы закрыли бронежилетами, чтобы минимизировать риск случайных попаданий. Открытым осталось лишь одно из окон, в которое Матрос выставил ствол пулемета.

Серж не спешил давить на газ и придерживался допустимой скорости по трассе. Это был ответственный и рискованный шаг. В округе все еще были бои за территорию, и в любой момент могла прилететь случайная мина, сорвав план по доставке Водяного в Донецк.

Важно вовремя вступить в бой, но еще важнее быть к нему готовым. Пот стекал по вискам и путался в длинной бороде, которую Матрос успел отрастить за прошедшие месяцы. Он решил для себя, что сбреет бороду навсегда, когда закончится война, а сейчас она была для него символом сопротивления. Символом того, что он воин.

Половина пути была позади, но напряжение лишь нарастало. Нельзя было терять время на концентрацию внимания. Матрос нередко переживал за то, что может погибнуть не в героическом бою, а случайно, при обстреле или от мины. Это наводило на грусть, ведь каждый хочет достойно и с честью умереть. С каждым новым днем вероятность смерти увеличивалась. Легко погибнуть в первые дни войны. Нет томительного ожидания, но все еще есть большой душевный порыв для борьбы с врагом. Но грустно, если борьба продолжается, ты видишь сплочение народа, освобождаешь свою территорию… А для тебя все это может оборваться в любой момент…

Матрос с иронией относился ко всему и, потирая пальцем спуск пулемета, улыбался с легкой горестью, понимая, что в его размышлениях была неоспоримая логика.

Дорога в Антрацит выдалась тихой и напряженной. Бойцы добрались до больницы и начали искать палату, опрашивая медсестер, где может находиться Водяной.

Спустя долгих десять минут судорожных поисков брата Матрос стоял у палаты и боялся приоткрыть дверь.

«А вдруг он весь изувечен?»

Матрос не хотел видеть брата в таком состоянии. Это было бы очень больно для него, но выбора не было. Боец выдохнул и открыл дверь.

— Брат, — медленно, но с улыбкой протянул Водяной, услышав скрип и повернув голову.

Ноги раненого бойца были обмотаны метрами бинтов, но даже через плотную повязку виднелись кровавые следы. Матрос, рассматривая брата, заметил множество синяков и ссадин на его руках, туловище и лице. Нос был все еще разбит, а под глазами блестели лиловые синяки. Ополченцу казалось, что на брате не осталось ни одного живого места. Он был весь синий, худой и измученный.

Матрос не сдержался. Прятать слезы было невозможно. Он подошел к брату, аккуратно пожал ему руку и сильно обнял, прижавшись всей грудью.

«Они за все ответят», — сразу подумал Матрос.

— Аккуратней, все тело болит, — с улыбкой и слезами на глазах сказал Водяной.

— Ребра хоть целы? Печень? Почки? — успокоился и спросил Матрос.

— Да. Повреждено лишь то, что ты видишь.

— Ну, слава Богу. Братуха, как я переживал. Я уже думал, что никогда тебя не увижу. Представляю, как тебе там было страшно.

Водяной слегка закивал, а потом рассказал брату все детали и подробности того, как и что с ним происходило за семь дней, проведенных в плену.

— Семь дней. А мы еще потом два дня ничего о тебе не знали. Связи не было. Я думал, что с ума сойду от этого.

— Да я и сам не знал, жив ты или нет.

Матрос кивнул, посмотрел вдаль, затем снова глянул на брата, осмотрел его тело, прищурил глаза от боли за увиденное и сказал:

— Давай будем собираться. Домой пора. Надо успеть засветло вернуться.

Раненого собрали и усадили в инвалидную коляску, чтобы довезти до машины. Водяной вообще не мог становиться на ноги. Любое соприкосновение стоп с поверхностью пола приносило дикую боль.

— Больно? Пару часов потерпишь? — спросил Матрос, пересаживая брата на заднее сиденье.

— Да. Не такое уже вытерпел.

Оба брата с грустью улыбнулись.

Все было готово к обратной дороге домой. Летний ветер залетал в открытое окно автомобиля и приносил прохладу августовского дня. Матрос чувствовал себя хорошо от одной только мысли, что брат сидит рядом с ним. Живой.

Серж давил на педаль газа и поддерживал разговор о разном: о политике, погоде, войне. О плене старались больше не говорить, чтобы не ворошить лишний раз прошлое. Водяному еще не один раз придется вспоминать это ужасное приключение — дорогу в ад и обратно.

Напряженность ушла, а вокруг царила атмосфера радости и комфорта. И так продолжалось до того момента, пока позади ополченцев не прогремел первый взрыв.

Машину повело в сторону, но Серж справился с управлением. Бойцы пригнулись.

— Что это было? — испуганно спросил Матрос.

— Мина. Вон, смотри, машина сзади.

Матрос приподнялся на сиденье и увидел большой черный джип. Это была одна из машин «правого сектора», о которых предупреждали Матроса накануне поездки за братом.

— Держи машину ровно. Я попробую их из гранатомета подорвать, — сказал Матрос Сержу.

— Давай, аккуратней только.

Матрос высунулся из окна и начал целиться в машину, но нацисты открыли ответный огонь. Ополченец пытался быстро спрятаться внутрь и уронил гранатомет.

— Блин.

— Возьми еще один, — подал второй гранатомет Водяной.

Матрос перевел дух и решил отдышаться.

— Давай скорее, — крикнул Серж, — они уже догоняют нас.

Вторая попытка оказалась более удачной. Матрос резко вынырнул из окна корпусом и, почти не целясь, нажал на курок. Снаряд полетел прямиком в автомобиль. Но не успел Матрос широко улыбнуться, радуясь своему успеху, как джип ушел влево и избежал прямого попадания снаряда. Тот взорвался позади и смог повредить лишь краску и левое заднее колесо.

— Ну что?

— Промазал, — зло сказал Матрос, — только колесо пробил вроде.

— Еще есть гранатометы?

— Только два было, — сказал Матрос и выставил в окно свой пулемет.

Началась перестрелка. Несмотря на отличное умение стрелять, поразительную точность, на этот раз Матрос не мог как следует попасть в джип, потому что Серж постоянно выворачивал руль, маневрируя между ямами и вражескими снарядами.

— Серж, ровнее едь.

— У нас не джип, а «Жигули».

Пули врага попадали в багажник и заднее стекло, застревая в бронежилетах.

— Дай мне автомат, — попросил Водяной.

— Сиди и не высовывайся, — крикнул Матрос и пустил еще одну автоматную очередь. Пули прошили лобовое стекло, и в тот же момент джип повело влево.

— Есть! — крикнул Матрос и сразу осекся. В заднее колесо прилетела ответная пуля, и машину занесло на обочину. Поднялась пыль, и обе машины ушли в кювет, водители едва справлялись с управлением.

— Все целы? — успел спросить Матрос, но тут же началась стрельба по машине. — Уроды!

Водяной хотел взять автомат.

— Братуха, лежи тут. Если нас завалят, будешь отбиваться. А пока сиди.

Матрос выскочил из машины и спрятался за дверь.

— Серж, водитель двухсотый, но там их еще двое или трое может быть.

— Гранаты есть?

— Да. Но я не докину. Нас зацепит.

— А подстволка?

Матрос удивился тому, что не додумался до этого сам. Боец выставил оружие на нужную дистанцию, но вновь началась стрельба.

— Серж, так не выйдет. Возьми огонь на себя, а я стрельну.

Серж выскочил из-за машины и побежал на обочину, чтобы спрятаться в кустах. В его сторону полетели пули. Стрельба велась из двух автоматов.

— Двое, значит, — сказал Матрос и спустил курок. В меткости бойцу было не занимать. Машина вспыхнула и разлетелась на несколько частей, образовав огненное зарево.

Серж победоносно закричал, а Матрос удовлетворенно улыбнулся.

— Нужно сходить проверить, — сказал Серж.

— Я схожу. Посмотри, как там Водяной.

Матрос двинулся по направлению к машине, не опуская пулемет. Рана на руке ныла от резких движений, но адреналин в крови поддерживал решительность бойца.

В воздухе ощущался запах жареного мяса.

«Водитель», — подумал Матрос и начал аккуратно обходить автомобиль слева. То, что он увидел, не каждый бы смог спокойно перенести, но Матрос знал, что это всего лишь враг, а не человек. На земле валялись окровавленные части тела одного из бойцов «правого сектора». Рядом в луже крови лежали внутренние органы. Матрос хладнокровно посмотрел на эту картину и пошел дальше.

«Где-то еще один».

Боец оказался прав. В нескольких метрах от машины лежал еще один националист. Раненая нога не дала ему возможности скрыться, и он предпринял единственную попытку спастись.

— Сдаюсь! Не стреляй! Сдаюсь, — кричал испуганный враг, выставляя открытую левую ладонь.

— Мы правосеков в плен не берем, — сказал Матрос и направил ствол пулемета в голову нацисту.

Враг выхватил гранату и попытался сорвать с нее чеку. Последовала моментальная реакция на это движение — и после короткого выстрела на правом плече националиста показалась кровь, а граната упала в траву вместе с чекой.

Матрос опешил от такой дерзости и вышел из себя.

— Ах ты, тварь! Ты меня хотел взорвать? Меня? — кричал он.

Матрос отбросил пулемет, опустился над националистом и начал изо всех сил бить его кулаками по лицу.

— Меня хотел взорвать! Брата моего хотел убить! Семью мою хотел убить!

Матрос уже не ведал, что творит. Весь тот пыл, вся злость, которая копилась в нем, начиная с событий в Киеве, нашла свой выход в кулаках бойца.

Дыхание становилось прерывистым, а пульс частым, но Матрос знал лишь то, что он должен бить. Он бил долго, бил изо всех сил. Бил так, словно от этого зависел исход этой страшной и безумной войны.

Матрос не помнил, когда нацист уже перестал издавать звуки. Перед его глазами стояли образы тех хороших парней, которые погибли, сражаясь за Родину. Погибли из-за того, что какие-то ущербные люди прогнулись под американские деньги и пошли с оружием на Донбасс.

За Вэла, за Костю, за Санту, за Ёжика, за брата, за каждого. Череп был уже проломлен, а на месте головы образовалась кровавая каша, но Матрос продолжал бить, будто этот нацист и был корнем зла, словно в нем и была война.

Серж оттащил обезумевшего и обессиленного Матроса от кровавого трупа.

— Пойдем, брат, он уже мертв. А нам надо домой.

Всю обратную дорогу Матрос не произнес ни слова, глядя через окно на багровый закат, пытаясь найти в нем свое успокоение. Пытаясь найти себя.

Брат был спасен. Его доставили в больницу, а Матрос поехал домой. Весь день он был в состоянии морального и физического напряжения, не чувствуя абсолютно ничего. Но сейчас силы покинули ополченца. Никогда еще в жизни он так не уставал, как сегодня. Он упал на матрас и накрылся одеялом, чувствуя полное удовлетворение.

Вселенская усталость пробралась в самые потаенные закоулки души Матроса, и, тяжело закрыв глаза, боец уснул долгим и крепким сном.

Эпилог

Вечер. Конец августа. Матрос со своей семьей сидел за столом и отмечал день рождения сына. Было уже поздно, и всем хотелось спать. Жена с дочкой пошли мыть посуду, а ополченец с сыном остались в зале. На экране компьютера шел клип на песню Гарика Сукачева, в котором была нарезка видеофрагментов Великой Отечественной войны. Молодые моряки шли с оружием в руках на фронт.

— Сынок, — искренне начал Матрос, — посмотри на их светлые лица. В их глазах столько искренности, столько веры в Родину. Столько веры в победу. Посмотри, какая у всех выправка, как все они красивы, — продолжал Матрос, описывая моряков. — Вот за них я и воюю. Им отдаю дань уважения за их подвиги. Они для меня герои. Никто другой. Они построили ту страну, в которой я жил двадцать лет. А их дети и наши отцы эту страну разрушили, хоть и жили на всем готовом. Люмпены и ренегаты. А теперь руками разводят и говорят о том, что война — это плохо. А деды воевали. Деды знали, что такое честь. И мы их наследники, сынок. Нас немного, но пока жив хотя бы один из нас, мы будем бороться за правду, за честь и за свою Родину.

Летняя кампания подходила к концу, и финалом ее стал полный разгром всей восточной группировки украинских вооруженных сил. Вся территория от Донецка до границы с Россией уже была под контролем республики. В последние дни августа был взят Новоазовск. Ополчение подошло к самому Мариуполю, вынудив киевские власти поубавить пыл и пойти на переговоры с целью урегулировать конфликт мирным путем.

Кульминацией унижения государства под названием «Украина» стал парад пленных, который прошел на площади Ленина в Донецке в августе, на двадцать четвертый день — день независимости некогда единой страны.

Летняя кампания показала, что горстка людей с общей великой идеей и небольшим количеством патронов могут пойти против воли целого государства. Летние бои доказали, что русский народ не поставить на колени. Русский народ непобедим.

Матрос чувствовал глубину переломного момента в этой войне и удивлялся тому, как за считанные недели ситуация на фронтах повернулась в другую сторону. Он не разделял мнение о том, что нужно вести переговоры, но он был всего лишь обычным бойцом.

На улице стоял солнечный сентябрьский день. Дома никого не было, а Матрос, находясь еще на больничном, мог позволить себе быть за пределами расположения своего подразделения.

Он сел за компьютер и увидел на рабочем столе папку под названием «Война». Боец дважды кликнул по ней мышкой и начал перебирать фотографии, которые накопились за весь период его войны.

Взгляд Матроса задержался на одном из фото, на котором был изображен до боли знакомый ему человек. Несколько секунд ополченец всматривался в фотографию, а затем понял, что смотрит на самого себя.

Фотография была сделана весной, когда Матрос с семьей приезжал, чтобы сфотографироваться у баррикад областной администрации Донецка.

Матрос смотрел на фотографию, а по всему телу пробегала дрожь. Он увидел сорокапятилетнего, слегка наивного человека, который верил, что все образумится, а кровопролитную войну никто не посмеет начать. Он еще не знал, что через пару месяцев ему придется убивать людей, прятаться от самолетов, хоронить друзей и засыпать под минометную канонаду.

На фотографии был изображен мирный гражданин своей страны, а напротив него в военной форме сидел поседевший, бородатый, уставший и израненный воин с позывным Матрос.

Водяной

Где тишина рассеется, останется покой.

Гремят снаряды, но тропами мести,

Суровые спартанцы рвутся в бой.

Их прикрывает артиллерией небесной

Бессмертный воин. Крестный. «Водяной».

Весна 2020-го года. Я стоял у двери его квартиры. Затаившись, вслушиваясь в тишину. Не к лицу была застенчивость и нерешительность, но я ничего не мог с ними сделать.

— Открывай, дядь, — наконец-то осмелился я и набрал его номер.

Дверной замок издал звук, после которого невозможно было отыграть назад. Я мог, конечно, сделать вид, что все хорошо, ведь так оно и было, но не для меня.

— Здоров, сына! Заходи.

Мы бьемся ладонями, хлопаем друг друга по плечу и проходим на кухню. Дядя всегда называл меня «сына», а я его «дядя».

— Шо там, как дела?

Я сажусь за стол и пытаюсь расслабиться. Руки слегка дрожат, но я концентрируюсь на разговоре, понимая, что необходимо создать непринужденную обстановку. В первую очередь для себя самого, прежде чем я расскажу о цели визита.

— Да понемногу, как обычно. Работа, семья. Ты как?

Дядя включает конфорку, ставит кофе и закуривает. Делал он это и десять минут назад, и сорок до того. Перерыв на бездумье или приятная, медленно убивающая тебя привычка.

— Да что, воюем.

Слегка похрамывая, он открывает окно и садится рядом со мной. Дым слишком сильно бьет мне в лицо, но я не сопротивляюсь.

— Как нога?

Дядя слегка щурится и дотрагивается до ноги ниже колена, словно хочет убедиться наверняка.

— Болит, отекает постоянно. Куска мяса ж нет.

— Может, пролечить можно как?

— Да как тут пролечишь. Некогда.

Дядя затягивается. Возникает небольшая пауза.

— Жена как?

— Да тоже понемногу, работает.

Каждый разговор с дядей начинался примерно так. И через два-три стандартных вопроса, которые любые родственники задают друг другу, я начинал теряться и не знал, о чем с ним поговорить. О чем говорить с человеком, которого знаешь всю жизнь? Который пару раз в год приходит на праздники, дарит подарки, а затем снова пропадает на полгода. И не сказать, что это его вина. Или моя. Просто так сложилось. В те давние времена, когда война на Донбассе была лишь публицистикой в мягком переплете по скидке, я был ребенком, потом подростком. В голове — спорт и девушки. Я бессмертный, я самый умный. Да и сильный тоже. А мой крестный — просто крестный. То там работает, то сям. Жена есть. Дочь. Какие-то фильмы смотрит, дом обставил. Машина хоть и китайская, но джип. О чем говорить? Я не знаю. Старый он какой-то. Скучный. Работа, дом. И все по кругу. Воли в нем нет. Не так ты живешь, дядь.

Вот на майдане скачет кто-то. Ничего. Крестный работает дальше. Я диплом защитил. Читаю книги о мотивации и как разбогатеть. Было несколько девушек. Самооценка где-то между Богом и Микки Рурком из фильма «Девять с половиной недель». Крестный стал директором водоканала. Так же видимся по праздникам. О чем говорить? Вопрос уже скорее риторический. Порой мне было жаль его. Мне казалось, что дядя застрял в череде повторяющихся дней, из которых невозможно вынести никакого урока. День сурка, но по-русски. Не так ты живешь, дядь.

Расцвело все вокруг. Какие-то военные столкновения в Славянске. Дядя работает. Я тоже пытаюсь. Нужны деньги на еду, на коммуналку. Ремонта в квартире не хватает. Машину бы когда-то взять. Стали появляться темы для разговоров с крестным. Но мне бы хотелось рассказать ему про позитивный образ мышления, закон притяжения и неисчерпаемые блага вселенной. Кажется, все должны об этом знать. Не так ты живешь.

В Одессе жгут людей. Читал я в умных книжках, что политика для политиков, но внутри что-то екает. И не только екает, а еще сжимается в груди, и некуда этому вылиться. И вроде не был я никогда в той Одессе, только шутки порой попадались про евреев, а внутри больно. Дядя? Отец сказал, что тот не берет трубку уже три дня. Случилось что? Он-то тихий такой, лицо доброе. То ли избили, и лежит он где-то в подворотне, то ли в себя прийти не может. Никто не знает. Телефон выключен.

На четвертый день звонок. Дядя в Славянске. Тихо так, почти буднично, он взял с собой только маленькую сумку и уехал на войну. А через пару дней в сети мы видим его фото. В броне, шлеме и с автоматом. Дядя, который в драке великолепно выступал только лежачим. Дядя, который откосил от армии. Дядя, над которым, мне казалось, не грех было и потешаться, стоит на рубеже жизни и смерти. Поговорить бы, дядь.

Я сотни раз, казалось, был не прав. Мог осуждать его, сидя в удобном кресле где-то на вершине моего величия за ширмой безответственной юности. А он продолжал меня любить, как может любить отец сына.

К горлу подкатил небольшой ком.

— У тебя какие планы, дядь?

— Да мне бы до пенсии дослужиться, демобилизоваться. Дочке как раз на ипотеку соберу. Пенсия хорошая будет. А там, может, устроюсь куда-то.

Это был следующий стандартный вопрос, который я задавал при встрече. Я всячески преодолевал смятение, чтобы хотя бы попытаться приблизиться к чему-то важному, что действительно стоит сказать, но каждый раз встречал в себе сильное сопротивление.

Дядя встал и сделал несколько неуверенных шагов к турке, чтоб долить себе еще немного кофе.

— Болит, падла.

Я посмотрел вниз и все понял без слов. Голени были опухшими.

В июле четырнадцатого года, когда выражение «русский мир» вселяло гордость, наполненную возвращением Крыма, а донецкое ополчение повторяло мантру «русские скоро придут», в одном из сражений мой крестный попал в засаду. По неудачному стечению обстоятельств, Водяной (позывной моего крестного), не умея воевать, опираясь лишь на мысль, что у русского умение воевать в крови, в результате то ли дружеского, то ли встречного огня получил сильные ранения ног и по окончании этой огнестрельной неразберихи попал в плен.

— Еще кофе?

— Давай, дядь. Спасибо.

Измученный ранениями, понимая всю безысходность своего положения, передо мной сидел крестный и улыбался так по-родному. Словно ему было куда уходить из армии. Словно у Донецка еще был шанс стать частью России.

— Да не сольют нас, дядь. Надо верить. Уже вот шесть лет не сливают, а тут возьмут и сольют?

— Да кто их знает. Воевать не дают. Лишний раз стрельнешь — посадят. Мы минские соблюдаем.

— Значит, надо так.

— Может, надо.

Это был совсем другой человек. Те же руки, то же лицо. Да даже глаза почти те же. Такие же добрые и любящие, потерявшие неуверенность, а вместе с ней и веру во что-то хорошее.

— Знаешь, о чем я мечтаю?

Дядя сделал очень громкий глоток и еще громче выдохнул, прежде, чем продолжить.

— Хочу освободить свой родной город, вернуться домой на бэтээре, поставить наш флаг на городской администрации и прийти к родителям с победой. А потом съездить в Славянск.

Тоска по дому была еще более горькой, чем сваренный кофе. Дядя вновь закурил. А я погрузился в воспоминания о тех девяти днях, когда крестный считался пропавшим без вести. Шансы на то, чтобы увидеть его вновь, были равны примерно одному проценту из ста. Вот живет человек с тобой рядом всю жизнь. И ты знаешь, что он есть. Вы можете не видеться месяц, полгода, год, но ты знаешь, что рано или поздно он зайдет в гости, отец сделает ему кофе, они поболтают сперва о политике, потом об истории, обсудят детали какого-то сражения Великой Отечественной, покурят в коридоре, и дядя пойдет по своим делам. Но однажды приходит осознание, что ты, возможно, потерял этого человека навсегда.

Я ведь тогда поверил в Бога, только никому не сказал. На третий день было так тяжело, что я нашел молитву и начал читать. Прочел один раз, затем еще. Покрестился зачем-то. А правильно ли? Вроде бы да. На пятом прочтении стало легче. И я начал делать это каждый день. Утром читать молитвы, а вечером плакать. А затем снова читать. На десятый день отцу позвонили и сказали, что крестный жив. Спасибо, Боже.

Тогда и зародился мой интерес к духовным познаниям, которые привели меня к покаянию. Дернул же черт прочесть ту книгу. А теперь все, хочется просить прощения у всех, кому насолил, с кем был нечестным и на кого поглядывал свысока, и то одним глазом. Начав с друзей и знакомых, я очень долго избегал тех, кому действительно был обязан. И вот я здесь, сижу перед крестным, ломая себя, превозмогая боль, но понимая, что будет больнее, если продолжу носить в себе это.

Слово за слово, и я принял неизбежное. Где-то так издалека, немного украдкой, я нашел правильные слова, чтобы зацепиться за воспоминания, расковырять их, разрезать и сказать дяде спасибо.

«Представь, что остался последний день, а ты так и не сказал самого важного».

И я представил.

«Представь, что человека уже нет среди живых, а ты так и не сказал ему, что любишь, не попросил прощения. Поставил гордость на пьедестал и сдуваешь с нее пылинки».

Время шло к комендантскому часу, но я продолжал подбираться к главному. Дышать стало тяжелее.

— Я хотел поговорить с тобой, дядь.

— Ну.

Уставшие добрые глаза военного смотрели на меня.

— Дядь, ты с детства заботился обо мне. А я ни разу не сказал тебе спасибо. Считал себя лучше тебя, осуждал тебя, насмехался. Я так благодарен тебе за все, что ты сделал для меня.

Дядя продолжал смотреть, ожидая развязки. Сдерживать дрожащий голос стало невыносимо.

— Прости меня, пожалуйста.

Слезы перестали повиноваться мне, а ком начал прорываться из груди. Было больно, но боль несла за собой очищение, в котором я так нуждался.

— Сына, да ты чего?

— Я так люблю тебя, дядь. Я так переживал, когда ты был в плену. Мы ведь не знали, что с тобой и как. Верили до последнего, но уже мысленно похоронили тебя. Мне было так страшно тебя потерять. Прости меня.

— Сына, любимый.

Мужчина обнял двадцативосьмилетнего юнца.

— Ты ж для меня как родной сын.

Я рыдал. У крестного же едва намокли глаза — он сдерживал порыв нежности, за которым таилась любовь.

Мы проболтали еще около часа. Дядя вспоминал яркие моменты из моего детства, а я слушал и улыбался. Впервые в жизни я спокойно смотрел ему прямо в глаза и чувствовал, что между нами нет преград. Я ушел под самый комендантский час, испытывая долгожданную легкость на душе. Крестный наблюдал за мной в окно. В его взгляде читалась не то благодарность, не то ощущение уюта и тепла, о которых он забыл в далеком 2014-м году.

Сергей Агранович. Командир второй роты ОРБ «Спарта». Позывной «Водяной». Мой крестный. С самого начала он встал на защиту Родины, перевернув во мне представление о том, что значит быть мужчиной. Оборонял Славянск, прошел самые тяжелые бои июля 2014-го года, выбрался из плена, в 2015-м году участвовал в штурме донецкого аэропорта и после все восемь лет оставался в строю тех, кто до последнего в глубине души верил: Россия придет и вновь станет великой.

Мой дядя погиб 20-го апреля 2022-го года в боях за Авдеевку. До последнего дня он оставался верным себе, батальону, Донецку, России.

Дядь, я знаю, что ты слышишь меня. Нам всем тебя очень не хватает. И я не знаю, как бы смог жить дальше, если бы не сказал тебе тогда все самое важное, что должен был и хотел. Я тебя очень люблю.

Content

Владими Агранович
Позывной «Матрос». Водяной

Отзывы

Предисловие

Позывной «Матрос»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Водяной