Роман Елиава

Тульский детектив II. Буцефал и скопцы

1

Трегубов, молодой урядник, недавно принятый на службу в тульскую полицию, в задумчивости вошёл в здание своего управления. В этой задумчивости он пребывал уже долго – на протяжение всего пути от вокзала до полиции. Один раз даже с трудом увернулся от конки, заметив её в последний момент. Вслед уряднику понеслись проклятия, но он даже не обратил на них внимание. Конечно, на вокзале ему показали место, где крепился паровой колпак на паровозе, но, не будучи инженером, Иван не понимал, как можно было быстро и тайно демонтировать столь значительную и, наверное, очень тяжелую деталь паровоза. Во-вторых, как для полицейского чина, ему был непонятен сам резон такого поступка. Молодой полицейский мог понять похищение часов из кармана или же кошелька с банкнотами казначейства. Но паровой колпак! Зачем? И главное – как?!

– Петрович здесь? – спросил он писаря Белошейкина, занятого перебором каких-то листов, исписанных его же красивым почерком.

Писарь некоторое время продолжал переводить взгляд с листа в правой руке на лист в левой, отыскивая там что-то одному ему ведомое и не отвечая на вопрос Ивана. Затем удовлетворённо хмыкнул, отложив один из них на стол перед собой, а второй – кинув поверх большой стопки.

– Нет, – ответил Белошейкин, бросив взгляд поверх очков на урядника, – с утра ещё не приходил.

– Ладно, тогда подожду его здесь. Раз его ещё не было, должно быть, задержался у начальства, – пробормотал Иван себе под нос, присаживаясь рядом с писарем.

– Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил? – заговорил стихами Ершова Белошейкин, продолжая разбирать свои бумаги.

– Какое-то очень странное хищение на вокзале, – ответил Иван, слегка обрадовавшись, что нашёл человека, которому можно излить душу. – Думаю, что будет очень сложное дело. Крадут то обычно что-то мелкое, что легко украсть и легко спрятать, или что легко продать.

– Неужто кто паровоз угнал? – писарь прекратил шуршать бумагами и заинтересованно уставился на Ивана.

– Не паровоз, – смутился молодой урядник, – но очень важную деталь от него украли.

– Дай угадаю, – подошел к ним урядник Семёнов. Он демонстративно собрал на лбу несколько морщин и закатил глаза, – это, это…паровозный гудок!

– Не угадал, – ответил Трегубов. – Паровой колпак.

– Ничего себе! – поразился Семёнов и уже хотел что-то добавить, но тут открылась дверь и показалась грузная фигура пятидесятилетнего Столбова. За ним в дверях маячил городовой. Пристав мгновенно оценил обстановку и наличие людей в управлении. Определив, кто был занят делом, а кто нет, он отдал приказ:

– Так, Семёнов и Трегубов, быстро со мной, на Грязевской двойное убийство!

Это была скорее изба с надстройкой вокруг печи, чем двухэтажный дом. Бревна сруба почернели от старости, а сама конструкция покосилась. Резьба, некогда обрамлявшая окна, местами потрескалась, местами просто отвалилась. Перекошенный забор давно не красили, а петли калитки проржавели до состояния пыли. Вдоль забора, как с одной, так и с другой стороны, росла дикая трава. Дом с темными окнами производил тягостное впечатление, которое усиливалось за счёт отсутствия в этот день солнца. Погода была пасмурная и облачная, начиналась осень.

Странно было видеть такое обветшалое строение совсем недалеко от современной кирпичной фабрики по производству самоваров Баташева. Та просто блистала чистотой и новой краской.

– Их обнаружила девка, которая приходит убирать дом, – пояснил городовой по дороге.

Трегубов напряг память и вспомнил, что они уже раз встречались. Кажется, фамилия городового была Антонов, имя – отчества он не помнил. Это был мужчина в годах, возможно, даже старше Столбова. Его рука то нервно сжимала, то разжимала рукоять шашки, а мундир был помятым и нуждался в стирке.

– Супостатов уже, наверное, след простыл, но, как говорится, береженого Бог бережет, – продолжал городовой, доставая револьвер.

Семенов и Трегубов, не сговариваясь, последовали его примеру. Столбов толкнул деревянную калитку из отсыревших от дождей серых досок. Калитка раскрылась с неприятным скрипом, ударилась о забор, слегка отскочила от него, да так и осталась в открытом положении.

Урядники переглянулись и медленно прошли во двор. Протоптанная до крыльца тропинка была единственным доказательством того, что дом был жилой. Следом во двор проследовали Столбов и Антонов. Иван медленно поднялся по сгнившим ступеням крыльца, которые опасно прогибались и скрипели под его весом.

– Не заперто, – сказал урядник, увидев, что дверь приоткрыта.

– Семенов, обойди на всякий случай, – приказал Илья Петрович. – Трегубов, заходим.

Подождав пока Семенов скроется за углом, Иван осторожно начал открывать дверь одной рукой, держа в другой наготове револьвер. Дверь открылась, урядник сделал шаг в темноту, остальные полицейские последовали за ним.

Иван прошел небольшие сени и оказался в большой комнате, которая занимала практически весь первый этаж. В помещении было три окна: два впереди, с видом на задний двор, одно слева. Справа была печь и крутая деревянная лестница на второй этаж. Сама комната была практически пуста, только вдоль стен тянулись стулья и лавки. На стенах деревянные полки чередовались с иконами, на полках стояли подгоревшие свечи. В углу виднелся деревянный крест на подставке.

Но, в первую очередь, вошедшим бросилось в глаза тело. Оно лежало в центре комнаты навзничь, раскинув руки и ноги в разные стороны. Иван сделал два шага вперед, чтобы разглядеть в тусклом свете, проникающем через небольшие окна, кто это мог быть. Глаза женщины, лет тридцати или сорока, остекленели и незряче смотрели прямо на одну из икон, висящих на стене. Рот остался раскрытым в немом крике. На животе и груди через сарафан были видны засохшие черные раны. Само тело лежало в огромной луже уже свернувшейся крови. Трегубов обратил внимание, что руки женщины сжаты в кулаки, словно она пыталась собраться с силами во время своего последнего крика, застывшего маской боли на ее лице.

От трупа в центре – а то, что это был труп, ни у кого не оставалось сомнений – тянулась кровавая полоса. Полицейские проследили взглядом и обнаружили второе тело в темном углу у лестницы.

– Антонов, зажги фонарь или свечу, не видно же ни черта! – приказал Столбов, и Иван уловил признаки волнения в этом возгласе, казалось бы, уже привыкшего ко всему человека.

Городовой подошёл к стене, где взял одну из свечей, что была поцелее, и зажег её. Не то что стало бы намного светлее, но темный угол уже просматривался лучше.

– Она ползла, – сказал Иван, – а убийца, кто бы он ни был, продолжал наносить удары ножом.

Колени второй жертвы были подогнуты, а руки лежали на первой ступени лестницы. Это тоже была женщина, внешне очень похожая на первую. На её спине виднелись засохшие раны, а из лопатки торчал нож.

– Самодельный, – заявил городовой, нагнувшись над жертвой и поднимая над ней свечку.

Он потрогал деревянную рукоять, а затем попытался потянуть нож двумя пальцами. Нож не сдвинулся с места.

– Застрял? – спросил пристав.

– Да, – ответил Антонов, нагибаясь и пристальнее рассматривая нож, – застрял в кости, может, в лопатке. Поэтому убийца и не забрал его, видать, торопился. Могу ошибиться, но нож сделан из каретной рессоры.

– С этим ещё успеем разобраться, – сказал Столбов и обернулся на шаги.

– Никого вокруг нет, – заявил вошедший Семенов, опустил глаза, снял фуражку и перекрестился. – Матерь божья! Кто ж её так?

После этого он перевел взгляд на городового и заметил ещё один труп.

– Спастись пыталась, – повторил он догадку Трегубова.

– Скорее всего, – подтвердил Илья Петрович. – Так, Семенов… хотя нет, не ты. Трегубов, доставай бумагу и всё описывай. Семенов, оставайся здесь, а мы на второй этаж. Антонов, свети!

Полицейские взобрались по крутой и скрипучей лестнице на второй этаж. Очевидно, что второй этаж был пристроен позже, чем построен сруб. Обстановка тоже была совсем небогатая. Две старых то ли кровати, то ли лавки, сделанные из дерева, стояли у печной трубы с двух сторон. Матрасы, одеяла и другие элементы постели валялись, разбросанные на деревянном полу. Кроме них были какие то обрывки бумаг, а также коробки, раскрытые и помятые. В углу стоял комод, – оба ящика были вынуты и валялись рядом. Полки, где также стояли свечи, хранили следы активного обыска.

– Интересно, он нашел, что искал? – задал вопрос Антонов.

– Или они, – оглядываясь, произнес Трегубов.

– Похоже на ограбление, – заявил городовой. – Залезли воры ночью, хозяева проснулись – их зарезали.

– Вечером, а не ночью, – поправил Трегубов.

– Почему вечером? – удивился Антонов.

– Обе жертвы опрятно одеты, а не наспех, как если бы спросонья, – пояснил Иван.

– Ты прав, Трегубов, – согласился пристав. – Кроме того, обратите внимание, что входная дверь и окна целы. Стало быть, наш убийца или убийцы и жертвы могли знать друг друга.

– То есть сами впустили? – спросил Антонов.

– Пока похоже, что так, – ответил Столбов.

– Тогда мы их быстро найдём, – предположил Иван.

– Не уверен, – Илья Петрович покачал головой, – это может быть как сосед, так и случайный знакомый. А как нам определить их полный список, если кроме жертв никто здесь больше не жил, я пока не представляю.

Иван прошелся вдоль стен, разглядывая вещи под ногами. Он подвигал тряпки сапогами, поскольку руки были заняты письменными принадлежностями.

– Не похоже, что убитые были богатыми. Может, это и не знакомый, а кто случайный, на авось, – сделал ещё одно предположение урядник.

– Может и так, – Илья Петрович тоже осмотрелся по сторонам, – только мне сдается, что искали что-то конкретное. Очень уж тщательно перевернули все вверх дном в таком действительно небогатом доме.

– Да и женщин сразу убили, – заметил Антонов. – Похоже, что он сначала их убил, а потом начал уже искать. Мог ведь и допытывать, но не похоже на это.

– Вот именно! Но нам предстоит всё осмотреть ещё раз. Вдруг преступник что-то пропустил.

Полицейские приступили к тщательному осмотру, а Иван документировал все находки. Однако ничего интересного они так и не нашли. Ни документов, ни денег. Это подтверждало версию ограбления.

– Антонов, девка, та что здесь убирается, тебе что-то конкретное говорила о хозяевах? – спросил Столбов.

– Никак нет, напугана была сильно, да кто б тут не напугался.

– Ты имя и адрес взял у неё?

– Обижаете, Илья Петрович!

– Тогда завтра с утра доставишь её в полицию для снятия показаний, раз знаешь адрес. Сегодня уже поздно, и вряд ли мы ещё что-то найдем. Трегубов, организуй вывоз тел, а Семенов пока здесь подежурит.

2.

На следующее утро, когда Столбов зашёл в полицию, он с удивлением увидел, как навстречу ему поднимается земский врач Александр Францевич Рар. Доктор был примерно ровесником пристава, и имел очень респектабельный вид в своем дорогом костюме и блестящих ботинках. В его излучающей благополучие внешности прежде всего выделялись большие ухоженные бакенбарды. Они были практически полностью седые, в отличие от волос на голове.

– Здравствуйте, Александр Францевич, – любезно поздоровался пристав, вспомнив, что их последняя встреча не носила любезного характера, поскольку доктор был одним из подозреваемых, если не в убийстве, то в соучастии. – Чем обязан?

– Ах, Илья Петрович, я тоже рад Вас приветствовать, – ответил доктор, как будто и не помня давешнюю размолвку. – У меня к Вам дело.

Доктор замолчал и оглянулся вокруг, как бы давая понять, что это дело деликатного свойства и не предназначено для ушей окружающих полицейских.

– Ну, что же, тогда милости просим ко мне, – Столбов жестом пригласил Рара к себе в кабинет.

Сам кабинет был небольшим и скудно обставленным: заваленный бумагами стол с двумя стульями с противоположных от него сторон, шкаф, также содержащий бумаги, вешалка для верхней одежды – вот и вся нехитрая обстановка. Располагался он в небольшом деревянном двухэтажном здании, одном из четырёх, принадлежащих тульскому управлению полиции.

Пристав уселся за стол, жестом приглашая доктора последовать его примеру.

– Какой ужас! – начал доктор, – кто бы мог подумать, что Людмила Павловна отравила Алексея и пыталась отравить дочку Мглевского, чтобы расстроить её свадьбу с сыном Алексея. Прямо шекспировские страсти в нашей губернии!

Земский врач покачал головой, а пристав смотрел на него и ждал продолжения, – не театральные же страсти пришел обсуждать с ним доктор.

–

Скоро будет суд. Меня, как свидетеля, вызывает прокуратура. Да – с, – погрузился в недавние воспоминания доктор.

– Но Вы пришли сюда по другому поводу? – прервал нависшую паузу Столбов.

– Да, не поэтому. Очень жаль, что с Михаилом приключилась такая история, жаль молодого Торотынского, но жизнь идёт дальше. Я, собственно, заехал за Вами по поручению. Снаружи нас ждет извозчик.

– Куда же мы поедем? – удивился пристав.

– Тут недалеко, – ответил доктор, – можно было бы и пройтись, но я знаю, что у вас мало времени.

– Александр Францевич, извините, но у меня его настолько мало, что я не могу с Вами сейчас кататься по городу. Поверьте, мне очень приятно Ваше общество, и если Вам что-то нужно, то вечером…

– Илья Петрович, простите что перебиваю Вас, но с Вами хочет встретится человек тоже очень занятой. Это не займёт много времени, и я быстро верну Вас назад к службе.

– Кто же это?

– Свечин Фёдор Александрович.

– Предводитель дворянства? Зачем я ему понадобился? – удивился пристав.

– Знаете, Илья Петрович, мы с Фёдором Александровичем – заядлые охотники, а он даже небезуспешно пишет литературные очерки этой тематики.

– Конечно, я это помню.

– Так вот, он недавно спросил, знаю ли я кого-то из полицейских чинов, кто мог бы, так сказать, без лишнего шума разобраться с таинственным происшествием. Мы с Вами нехорошо расстались в прошлый раз, но я понимаю, что такая у Вас служба, поэтому взял на себя смелость рекомендовать Вас, зная о Ваших успехах в таких делах.

– Что же случилось? – поинтересовался Илья Петрович.

– Фёдор Александрович не раскрыл мне подробностей, – сказал Рар и вопросительно посмотрел на Столбова.

– Хорошо, – решил пристав, – едем, Александр Францевич, в дворянское собрание, я полагаю?

– Да, – подтвердил доктор, вставая.

Выйдя из кабинета, Столбов увидел Антонова, рядом с которым стояла, потупив глаза, девочка лет тринадцати или четырнадцати, скромно одетая в серый сарафан и серый платок на голове.

– Я уезжаю ненадолго, – сказал городовому пристав. – Чтобы не терять времени, дождись, пожалуйста, Трегубова, и пусть он проведёт опрос.

Дом дворянского собрания находился на пересечении Верхне-Дворянской и Киевской улиц. Это было красивое трехэтажное здание в центральной его части и двухэтажными крыльями по бокам, к окончательному облику которого поочередно приложили своё искусство два архитектора: Федосеев и Иванов. Когда доктор и пристав вошли, то увидели, что Свечин уже торопливо спускался по лестнице. Это был сухощавый мужчина с большой залысиной на лбу и окладистой, слегка торчавшей вперед бородой.

– Ах, Александр Францевич, – остановился предводитель губернского дворянства, а с этого года ещё и действительный статский советник, – хотел бы пожелать Вам доброго дня, но не могу.

– Почему же? – удивился доктор.

– Вы, верно, ещё не слышали, – Свечин остановился напротив Столбова и Рара. – День поистине чёрный. Такая утрата для страны, для мирового литературного общества! В Париже скончался мой учитель, пример для творчества, Иван Сергеевич.

– Тургенев?! – воскликнул доктор. – Не может быть! Вы уверены?

– Абсолютно уверен, – печально произнёс Свечин.

– Это ужасно! Но почему? От чего?

– Пока сие достоверно неизвестно, – Свечин перевёл взгляд на Столбова. – А это?..

– Илья Петрович Столбов, пристав, о котором я Вам говорил.

– Илья Петрович, рад нашему знакомству. Я уже уходил, но могу задержаться на несколько минут. Был бы Вам обязан, если бы Вы мне оказали профессиональную помощь.

– Конечно, Фёдор Александрович, о чём речь? – спросил Столбов.

– Тогда пройдёмте в библиотеку. Вы подождете десять минут, доктор?

– Конечно, конечно, – заверил Свечина Рар.

Пристав и действительный статский советник поднялись в библиотеку. Свечин предложил Столбову сесть, а сам подошел к окну, посмотрел в него, затем резко развернулся лицом к полицейскому и заговорил:

– Знаете, произошел досадный и странный случай, за который я чувствую некоторую ответственность.

– Я во внимании, – Столбов показал свою заинтересованность.

– Я, знаете ли, развожу лошадей, – начал Свечин.

– Наслышан, – коротко подтвердил Столбов.

– В прошлом году мои лошади получили призы на Всероссийской выставке. Одна была особенно хороша. Жеребец Буцефал. Такие кони – мечта любого заводчика. И вот недавно у меня его выпросил мой давний друг, Минин Дмитрий Львович. Честно скажу, я не хотел отдавать Буцефала. Но он целый год меня уговаривал: мол, зачем тебе такой конь, а я на скачках возьму с ним призы… Скачки – это его увлечение. Уговаривал, уговаривал и уговорил. Продал я ему Буцефала несколько дней назад, – Свечин замолчал, обдумывая дальнейшие слова.

Столбов тоже молчал, пребывая во внимании.

– Так вот, два дня назад конь исчез, – медленно произнес Фёдор Александрович.

– Украли? – спросил Столбов, справедливо полагая, что если бы конь просто сбежал, то к полицейскому бы не обратились.

– В том то и дело, что непонятно, – Свечин пристально посмотрел на Столбова, – как мне говорят, исчез из конюшни у всех на глазах. И исчез через несколько дней, после того, как Минин с трудом уговорил продать ему коня, даже денег не успел отдать за него. Получается, что сделка как бы не завершена. Но тут дело не в деньгах, а в двусмысленности происходящего и странности происшествия. Я хотел бы разобраться, что произошло. Как хотел бы и сам Дмитрий Львович. Знаю, что для полиции сей случай незначителен, поэтому я посоветовался, кто бы мне мог помочь разрешить его, и Александр Францевич порекомендовал Вас, как человека, который опытен, всегда достигает правды и при этом достаточно деликатен.

– Мне лестно, что господин доктор такого мнения обо мне, – отозвался Столбов. – Я понял, что Вы хотите. Чтобы я сначала разобрался в происшествии без составления протокола?

– Вы меня правильно поняли, – кивнул Свечин.

– Но если пропажа лошади не будет, скажем так, урегулирована каким-то образом среди заинтересованных лиц, а приобретёт все признаки обычного конокрадства, то я заведу полицейское дело?

– Совершенно верно.

– Ну, что же, договорились, Федор Александрович?

– Благодарю. Идёмте, а то я уже опаздываю. Я предупрежу Дмитрия Львовича о визите полиции.

Свечин попрощался и стремительно сбежал по лестнице. Столбов спустился гораздо медленнее, размышляя о ситуации с лошадью. Очевидно, что дело было не в деньгах, а сомненью подверглись дружеские отношения Минина и Свечина. Причём, как понимал это пристав, недоверие проросло с двух сторон. Причиной же стала сама загадочность происшествия. Интересно, что же произошло? «На это придётся потратить время», – вздохнул Столбов. А его то сейчас и не было. Столько работы, и ещё новые обязанности помощника… Всё это изматывало Илью Петровича. В который раз пристав подумал про себя, что становится стар для такой работы.

Доктора Столбов застал в экипаже, тот сидел и откровенно злобно пыхтел, читая газету.

– Что там такое приключилось? – спросил Столбов. – Ещё кто-то умер?

– Нет, но Бородин Александр Порфирьевич – знаете такого? – стал почетным членом медицинского общества!

– Вы же не завидуете? – спросил Столбов, усаживаясь в двухместную коляску рядом с земским врачом.

– Нет! Отдаю ему должное. Он, действительно, хороший врач и преподаватель, но таких сотни, если не тысячи вокруг! Вы же понимаете, что это потому, что он композитор! Вот и был бы в почёте в музыкальном сообществе!

– Ах, Александр Францевич, мне кажется, что настоящее признание – это не раздавание друг другу знаков почета в медицинской среде, а выздоравливающие и благодарные пациенты у врачей, которые находятся на переднем крае борьбы с болезнями, как Вы, например.

– Вы правда так считаете? – задумчиво спросил доктор, заметно успокоившись после слов Столбова.

– Конечно. Мы приехали, позвольте откланяться.

– Как поговорили с Фёдором Александровичем?

– Нормально, но дел теперь только прибавилось, – честно признался пристав.

– Ну, Вы тоже на переднем крае, только на своём, куда деваться, – сказал доктор на прощанье.

«Вот именно: куда деваться», – подумал Столбов, возвращаясь к себе. Ни девочки, ни Антонова он уже не обнаружил.

– Так, Белошейкин и Трегубов, хватит точить лясы. Иван, ты взял показания у девочки?

Трегубов, не заметивший возвращения Столбова и по обыкновению коротавший ожидание с писарем, умевшим писать и одновременно поддерживать беседу, подскочил от неожиданности на стуле.

– Да, – отрапортовал он приставу, – только толку никакого.

– Что узнал? Коротко, нет времени читать.

– Ничего не знает. Напугана. Взяли её на работу пару дней назад. Второй раз всего пришла убраться, а тут такое.

– Кто убитые женщины, она сказала?

– Да, Петровы. Они сёстры: Серафима и Олимпиада.

– Серафима и Олимпиада, – хмыкнул пристав. – Ну, имена – уже кое-что. Чем занимались?

– Она не знает, говорит только, что очень набожные были.

– Это мы сами видели давеча – иконы, свечи, и даже крест.

– Илья Петрович! – в комнату, тяжело дыша, забежал высокий, худой и костлявый молодой мужчина.

– Филимонов, в чём дело, что случилось? – спросил Столбов молодого аптекаря, который подрабатывал вскрытиями для полиции.

– Эти две женщины, которых вчера привезли, – ответил он, переводя дыхание.

– Что с ними?

– Это же ужас какой!

3.

Столбов пригласил Филимонова и Трегубова к себе в кабинет. Иван захватил себе табуретку, поскольку аптекарь в качестве гостя занял единственный свободный стул.

– Трегубов, прикрой за собой дверь, нечего пока всем слышать про убийство, – попросил урядника пристав.

– Ну, не томи, что там у нас? – спросил Столбов сидящего напротив Филимонова.

Аптекарь, собираясь с мыслями, взъерошил рукой на голове копну жестких, тёмных, торчащих в разные стороны волос.

– Женщины то покалеченные оказались, Илья Петрович, – начал он.

– Что значит «покалеченные»? – не понял пристав. – Мы же были на месте преступления, ноги – руки у всех, вроде, на месте были. Или что-то произошло за ночь, чего я не знаю?

– Ноги и руки то на месте, а вот груди и… – Филимонов бросил быстрый взгляд на внимательно смотревшего Трегубова и сглотнул комок в горле, прежде чем продолжить, – грудь и другие женские органы отрезаны.

– Как так? – поразился Иван, уставившись на Филимонова. – Что за ужасы? Их что, пытали?!

– Нет, – ответил аптекарь. – Это было давно, на месте ран – зажившие ожоги. Раны прижигали.

– Скопцы, – медленно произнёс Столбов, уставившись в пространство. – Вот дела! У нас в Туле скопцы!

– Но разве скопцы – это не мужчины? – с недоумением спросил пристава Филимонов.

– Как видишь, нет, не только мужчины.

– Кто такие скопцы? – прервал своим вопросом диалог собеседников Иван.

Филимонов и Столбов одновременно посмотрели на Трегубова, как на блаженного.

– Я знаю значение этого слова, – смутился молодой урядник. – Но почему они во множественном числе, и как женщины могут быть скопцами? Илья Петрович, объясните, пожалуйста.

– Ваня, – тяжело вздохнул пристав, – скопцы – это секта. Вместо Господа нашего, – Столбов перекрестился, – поклоняются антихристу своему, Селиванову, который первым придумал отрезать самому себе своё, гм, хозяйство. Ты про хлыстов то слыхал, небось?

– Конечно, слышал, в губернии община есть.

– Вот теперь, судя по всему, есть и община скопцов. Только, если хлысты погрязли в распущенности и разврате, то скопцы, или как они себя называют «обеленные», или «голуби», наоборот, отвергают плотские утехи и саму плоть. Режут её себе и друг другу почём зря.

– И женщинам? – поразился Иван.

– Как видишь, и женщинам тоже.

– Но, если так, – глубокомысленно отметил урядник, – получается, чтобы иметь общину, им нужно вербовать туда всегда новых членов, поскольку сами они не могут иметь детей, как те же хлысты, например.

– Они и вербуют, Ваня, – мрачно подтвердил догадку урядника пристав. – Они и вербуют, и мы теперь получили эту проблему в нашем городе.

– Однако, осмелюсь заметить, что женщины не теряют детородной функции, при этой, хм, так сказать, операции, – заметил аптекарь.

– Постойте, – продолжал удивляться Иван, – я понимаю, что в мире полно сумасшедших, но кто же захочет, нет, кто позволит совершить такое с собой?!

– Есть такие, и, насколько я знаю, их немало, – сказал пристав.

– Но как?

– Как? Кого обманом, кого подкупом. Подпоили, пообещали… сделали. А назад то пути уже нет.

– Господи! – побледнел Иван.

– Вот-вот, ты сам говоришь: «сумасшедших много», а потом эти новообращенные уже сами ищут новых. Так они и распространяются.

Трегубов, Столбов и Филимонов погрузились в тягостное молчание, которое через минуту нарушил пристав.

– А что по поводу самого убийства скажешь?

– Ничего необычного, – пожал тощими плечами аптекарь. – Орудие убийства – нож. Раны многочисленны. Они и потеря крови – и есть причина смерти. Думаю, что это они не сами себя. Самоубийство и убийство друг друга исключены. По крайней мере, в спину себя трудно пырнуть несколько раз, тем более, оставить там нож.

– Убийца мужчина? – спросил пристав.

– С большой вероятностью. Так вогнать нож в лопаточную кость – нужна сила, – согласился Филимонов, – хотя, если женщину разозлить, то она тоже на многое способна. Но, думаю, что всё же это сделал мужчина. Преднамеренно и жестоко.

– Почему?

– Достаточно было бы пару раз, а тут столько ран! Ну и убить двоих, тем более, когда, как мне сказали, одна жертва пыталась уползти, – аптекарь снова пожал плечами.

– Что ещё?

– Когда они ко мне попали, трупы уже окоченели, значит, убиты достаточно давно – день или два. Ах да, нож вот я принёс, самодельный.

– Да, мы уже знаем. Если это всё, то спасибо.

– Всё, – снова пожал плечами Филимонов. – Могу идти?

– Да. Пришли только отчёт, не забудь, как в прошлый раз.

– Хорошо, – поморщившись, ответил Филимонов, попрощался и ушёл.

– Что думаешь? – Столбов повернулся к Трегубову.

– Убийца из низших слоев общества, – сказал Иван. – Думаю, купить нормальный нож себе многие могут позволить, а с этим, – Трегубов кивнул в сторону ножа, который вертел в руках пристав, – идти на запланированное убийство… Не знаю…

– Оно, может быть, было и не запланировано. Безжалостно исполнено, это да. Возможно, убийца решился на это уже в доме, по обстоятельствам. Тем более, похоже, что жертвы его знали.

– Не могли ли они быть сподвижниками? – предположил Иван. – Женщины что-то нарушили из обычаев общины или хотели что-то рассказать о членовредительстве, например.

– Или кто из мести их жизни лишил, – продолжил пристав. – Вариантов много, но, конечно, здесь, в первую очередь, напрашиваются версии, связанные с деятельностью их секты.

– Что за люди! – осуждающе покачал головой Иван.

– Люди как люди, – вздохнув, ответил пристав, – поначалу все же одинаковые. В каждом есть и плохое, и хорошее. Главное, что из этого ты растишь внутри себя, а затем выпускаешь наружу. Взять этих сестёр: мы же не знаем, кто они. Может, они склоняли людей к вступлению в секту, а, может, и наоборот – сами жертвы общины. Мы пока этого не знаем, поэтому рано судить. С этим и надо будет разобраться.

– Не представляю, как за это взяться. С какой стороны?

– Нужно будет найти членов их секты и всех опросить. Когда соберешь достаточно информации, ты сам поймешь, что нужно делать дальше, в какую сторону двигаться. И обрати внимание на предположение, что нож может быть сделан из рессоры. Может кто-то из сектантов кареты ремонтирует.

Трегубов внутренне содрогнулся, представляя себе опросы сектантов, режущих друг другу детородные органы.

– Да, кстати, – спохватился пристав, – раз уж я тебя перевел работать в город, давай, займись одним деликатным делом. Ты у нас человек образованный, с хорошими манерами. Тут только такой и нужен.

– Что Вы имеете ввиду, Илья Петрович?

Столбов тем временем копался в кипе бумаг, сваленных на краю стола, перебирая их быстро, но аккуратно, чтобы бумаги не посыпались на пол.

– Где же оно? – бормотал Столбов. – Давно пора навести порядок, отобрать старое и ненужное, но времени не хватает.

– Попросите Белошейкина.

– И то правда, пусть отсортирует. Ага, вот оно! Пришло письмо из Москвы. Запрос от жандармов. Помнишь, они у нас аресты народовольцев провели?

– Конечно, помню, – по спине Трегубова пробежал тревожный холодок.

– Так вот, – продолжал пристав, просматривая найденное письмо. – Они провели допрос арестованных террористов, и один из них на допросе признался, что у них был сообщник из местных. То есть наш туляк.

– И как его зовут, известно? – замогильным голосом спросил Иван.

– Конечно, известно: Николай Канарейкин, сын уважаемого в нашем городе купца Канарейкина. Здесь то ты и нужен. Люди в городе известные и не простые, нужен мягкий и аккуратный подход. Кто знает, правда это или оболгал его преступник.

– Правда, – ответил собравшийся с духом урядник. Он понял, что дальнейшая ложь заведет их в ещё больший тупик. Помимо прочего, он не мог врать в таком деле своему наставнику, не мог подвести его.

– Как так? – опешил Столбов, удивленно таращась на Ивана.

– А вот так. Коля – наш с Михаилом Торотынским одноклассник по гимназии, – вывалил молодой полицейский, ошарашенному приставу, – связался не с теми людьми. Но он не сделал ничего плохого, только разговоры разговаривал. Мы с Мишей, как выпустили нас из тюремного замка, ему всё объяснили, и он понял. Он понял и отказался от участия в их планах и делах. Сам отказался.

– Так, – выдохнул, вставая пристав. – Значит, только разговоры разговаривал. А ты, стало быть, знал и ничего не сказал мне? А ну бы его ещё тогда арестовали и вместе с тобой? Снова в тюрьму! А меня бы спросили, кого это я на работу в полицию набираю!

Иван опустил голову, ему нечего было сказать в своё оправдание.

– И что мне, скажи на милость, теперь делать? – продолжал пыхтеть Столбов, нависнув грузным телом над сидящим урядником.

– Это всё моя вина, я готов понести ответственность. Готов уйти в отставку.

– Уйти в отставку?! – ещё больше взбеленился пристав. – Посмотрите, каков! Получил в наследство имение и уже в отставку. Так?

– Нет, не так, – Иван встал со стула и посмотрел в глаза приставу, – я хочу остаться в полиции, хочу служить, а не заниматься сельским хозяйством. И я не просил и не ждал, что у меня вдруг появится какое-то наследство. А что касается Николая: что мне было делать? Арестовать своего друга? За что? Он ничего не сделал, только доверился мне и рассказал о своих взглядах! Как другу!

Столбов слушал Трегубова и постепенно остывал.

– Ты мог прийти ко мне и всё рассказать, и мы что-то придумали бы. Не отдали бы жандармам твоего Николая. А сейчас что прикажешь мне делать? Солгать, совершить должностное преступление или все-таки арестовать твоего Канарейкина? Вдруг он что-то знает?

– Ничего он не знает. Дурак наивный, вот и всё.

– Ага, а как это проверить? – буркнул Столбов, снова усаживаясь на кресло. – Садись, не маячь!

Пристав замолчал и задумался, не глядя на Ивана. Спустя пару минут он что-то решил.

– Хорошо, я подумаю, как сделать так, чтобы твой друг не пострадал. Я тебе верю, что он ни при чём. Ещё я не поддерживаю нынешнюю моду наказывать за мысли, – проговорил пристав. – Каждый волен мыслить свободно, а судить надобно уже только за поступки.

– Спасибо, Илья Петрович, – поблагодарил Иван, снова вскакивая на ноги.

– Погоди благодарить, садись. За то что скрыл от меня информацию, поручаю тебе дело, которое будешь вести в свободное от расследования убийства сестёр время. У меня сейчас нет времени, а заниматься им нужно. Думаю, не моё это – бумажная работа и волокита.

– Какое дело? – спросил Иван, снова усаживаясь.

– Поедешь к помещику Минину, всех опросишь. У него конь пропал из конюшни. Чтобы ни одной детали не упустил! Потом доложишь мне лично обо всех обстоятельствах. И отнесись к делу ответственно. Меня сам глава дворянского собрания попросил.

– Хорошо, Илья Петрович. Будет сделано.

– Что там у тебя ещё сейчас?

– Паровой колпак с паровоза сняли на вокзале.

– Обратись к Семёнову, он тебе с этим поможет. Всё, иди давай. С глаз долой. Нужно работать.

4.

В воскресенье Трегубов с утра отправился в имение помещика, у которого пропал конь. Конечно, Ивану было бы чем себя занять в выходной день, но он не мог отказать Столбову. Причём, всё, что от него требовалось – это снять показания. Поэтому он совсем не нервничал. Настроение у Ивана было хорошее, чему способствовал солнечный день, но главное то, что пристав брался решить проблемы Николая. Трегубов доверял своему начальнику, а с учетом того, что тот всегда доводил дело до конца и всегда делал то, что обещал, то Иван успокоился за Канарейкина.

Листва уже начала желтеть, так что за городом было красиво и свежо. Конный урядник тульской полиции полностью отдался ощущениям уходящего лета и, сохранив приподнятое настроение, добрался до нужного ему имения, лишь один раз справившись по пути о направлении дороги туда.

В главный господский дом вела широкая аллея с двумя рядами деревьев, высаженных по её краям. Сам двухэтажный дом с балконом и колоннадой выглядел живописно в окружении ухоженных и стриженных кустов английского сада. Картинка радовала глаз цветами, хотя, быть может, основной причиной было хорошее настроение Ивана.

Вокруг дома на некотором от него расстоянии были раскиданы деревянные постройки, одной из которых, очевидно, и была конюшня.

У крыльца урядник спешился и дождался, пока из дома к нему вышел худощавый господин в потрёпанном временем тёмно-зеленом кафтане.

– Мне нужен Дмитрий Львович, – после приветствия пояснил урядник.

– Хозяин отсутствуют сегодня, – ответил худощавый господин. – Но он предупредил меня, что может приехать полиция.

Иван, по обыкновению, был в мундире, поскольку старая гражданская одежда износилась, а новый костюм он только недавно заказал на пошив.

– А Вы, милостивый государь…

– Я Иван Фёдорович, поставлен Дмитрием Львовичем смотреть за хозяйством, – пояснил господин в кафтане.

– Вот как, значит, мы тезки. Я – Иван Иванович, – Трегубов улыбнулся, чтобы расположить к себе управляющего, но тот остался отстранённым и нарочито официальным.

– Пойдёмте, Иван Иванович, я проведу Вас к конюшне, там и коня своего сможете поставить.

– Хорошо, но, возможно, Вы поясните мне суть происшествия? – попросил Иван.

– А Вы разве не в курсе? – удивился Иван Фёдорович.

– Только в общих чертах. Мне сказали, что был украден очень дорогой конь.

– Не украден, а пропал. Дорогой? Можно сказать и так, – ответил управляющий уряднику, – однако дело не только в деньгах.

– А в чём же ещё?

– Дело в том, что это Буцефал.

– Это имя пропавшего коня? – уточнил Иван.

– Совершенно верно, – согласился управляющий.

– Как знаменитый конь Александра Македонского?

– Совершенно верно, – неодобрительным тоном, по причине того, что его снова перебили, ответил Иван Фёдорович. – Так вот, Буцефал был заявлен на скачки на следующей неделе, а Дмитрий Львович, который известен в определённых кругах, пригласил многих знатоков, чтобы, так сказать, они оценили его приобретение.

– Похвастаться, – подытожил Трегубов под неодобрительный взгляд собеседника, – а приобретения нет.

– Вы совершенно правильно заметили, – холодно подтвердил управляющий, – коня нет, и вышел досадный конфуз для Дмитрия Львовича.

– Он уже снял коня со скачек?

– Пока нет, но, очевидно, это придётся сделать, хотя в некотором смысле уже поздно.

– В каком смысле «поздно»?

– Некоторые приглашенные друзья и знакомые Дмитрия Львовича уже прибыли.

– В Тулу?

– А куда же ещё! – воскликнул управляющий, поразившись отсутствию сообразительности в приехавшем полицейском. – Скачки эти – событие масштабное! Были приглашены гости из Москвы и из столицы, поскольку Дмитрий Львович – а он большой знаток в этом деле – считал, что Буцефал мог бы победить в этих скачках.

– Вот как! Значит, вор знал, что красть! – воскликнул Иван. – Конь, должно быть, действительно, дорогой.

– Если он был, этот вор.

– Что Вы хотите этим сказать, Иван Фёдорович?

– Конь не был украден.

– Как так? Вы же только что мне это сказали? – переспросил удивленный таким заявлением урядник.

– Вы невнимательно слушали, молодой человек. Мы говорили о том, что конь пропал.

– Извините, но я не понимаю: в чём разница?

– Разница в том, что Буцефал просто исчез из конюшни неведомым образом средь бела дня.

– То есть, Вы имеете ввиду, как бы испарился внезапно? – переспросил Трегубов управляющего.

– Совершенно верно. Был, а потом раз – и нет. Таинственная история, скажу я Вам. По силам ли она полиции? – управляющий бросил оценивающий взгляд на собеседника. А вот и конюшня.

Конюшней был небольшой сруб, одной из стен которого были двустворчатые ворота на деревянном засове, который сейчас снимал Иван Фёдорович. Окна сруба были меньше обычного и располагались выше, чем в жилых домах.

– Сколько здесь коней? – спросил Иван.

– Сейчас один, – ответил управляющий, – но бывает пять или шесть. Всего помещается до восьми лошадей одновременно, – ответил Иван Фёдорович и отворил ворота.

Трегубов вошёл внутрь, ведя на поводу своего коня и осматриваясь по сторонам. Ничего необычного он не заметил. Освещение было не очень хорошим, пол был весь в грязной соломе, и вообще конюшня не выглядела чисто и аккуратно. На одной стене висела разнообразная упряжь, в дальнем углу стоял серый жеребец.

– Что это за конь? – спросил Иван.

– Это жеребец Неутомимый.

– Он тоже участвует в скачках?

– Да, но пока ничего не выиграл.

– А на Буцефала, стало быть, хозяин возлагал надежды?

– Совершенно верно.

– Я правильно Вас понял: Буцефал у вас недавно, и он ещё не принимал участия в скачках?

– Правильно, – ответил управляющий, – недавно. Фёдор Александрович Свечин отдал этого коня Дмитрию Львовичу. Сам Фёдор Александрович больше охотой и литературой увлекаются, чем скачками.

– Так Вы мне расскажете, что произошло в тот день?

– Утром Сенька тренировался с Буцефалом в Туле на ипподроме.

– Сенька – это кто? Извините, что перебиваю, – спросил Трегубов.

– Семён Смирнов, жокей Дмитрия Львовича, он же – главный конюх.

– Так, значит, с утра они были на ипподроме в Туле. Дальше продолжайте, пожалуйста.

– А что продолжать? Днём он поставил коня в конюшню, а потом тот исчез, – внезапно управляющий перекрестился. – Вот и вся история.

– И что, никто не видел посторонних?

– Я же Вам в который раз говорю, молодой человек, – укоризненно обратился к уряднику управляющий. – Конь исчез из закрытой конюшни.

– Но почему Вы так уверены в этом?

– Анна Ильинична, матушка Дмитрия Львовича, сидела с книжкой вот здесь, напротив ворот конюшни.

Трегубов посмотрел в указанном направлении. В десяти метрах спинкой к кустам стояла небольшая и с виду удобная деревянная скамья.

– Они любят здесь посидеть в теплый день.

– Она так и была здесь всё время? – спросил Иван.

– С момента, как Сенька вернулся, до момента, как он обнаружил пропажу.

Не заметить с расстояния в десять метров, что кто-то открывает ворота и выводит лошадь невозможно, даже если читаешь увлекательную историю. Иван привязал лошадь и начал обследовать конюшню. Пол был цельный. Он прощупал каждый сантиметр стен, но потайных ворот не обнаружил. Иван обследовал окна, через которые даже человеку было бы затруднительно вылезти, а конь бы просто не прошёл по размеру. Урядник был обескуражен. Он только перепачкался грязью и сажей, но ничего проливающего свет на исчезновение жеребца не нашёл. Он подошёл к управляющему.

– Иван Фёдорович, а матушка Дмитрия Львовича, она, часом, не дремала в тот день?

– Нет. Она не имеет обыкновения это делать на улице. Кроме того,

Кирюша равнял площадку вон там. И тоже не видел, чтобы кто-то уводил коня.

– Кирюша?

– Помощник Семёна, отрок.

Иван прошёл на утрамбованное и присыпанное песком поле, расположенное метрах в ста от конюшни. Он обернулся. Конюшня и пространство вокруг неё отлично просматривалось. Урядник вернулся к управляющему, который ждал его у ворот конюшни.

– Пора мне поговорить с Семёном, – сказал он.

– Не получится, – развел руками Иван Фёдорович. – Дмитрий Львович отправили его в Москву, предупредить друзей, которые там живут, и кто уже приехал на скачки.

– Жаль.

– Хотя из Тулы он уезжает завтра, быть может, и застанете его в городском доме, – подумав проговорил управляющий.

– Ясно. Можно тогда мне поговорить с Кирюшей? – попросил Иван.

– Идёмте.

Трегубов и управляющий вернулись к дом. Иван подождал, пока Иван Фёдорович ушёл искать помощника конюха. Случай был весьма таинственный, вполне в духе рассказов Эдгара По. Как мог конь исчезнуть из запертой конюшни, которая находилась в поле зрения двух человек? Трегубов был заинтригован.

Иван Фёдорович вернулся в сопровождении угловатого и тощего, в прямом смысле этого слова, подростка лет шестнадцати. «Его что, совсем не кормят?» – удивился Иван.

– Это Иван Иванович, он из полиции. Расскажи ему про тот день, когда исчез Буцефал.

– Вижу, что из полиции, не слепой, – ответил Кирюша, периодически бросая на Ивана недоверчивые взгляды исподлобья. – Рассказывать то нечего. Я ж не видел ничего.

– Расскажи, что было с самого утра, – попросил Иван.

– Да ничего. Я проснулся и пришёл к Семёну, думал, он возьмет меня на Неутомимом в Тулу, на тренировку.

– А он?

– Он сказал, чтобы я выровнял площадку для занятий с лошадьми. Она ровная, но, конечно, он боится.

– Чего? – спросил Иван.

– Ну, что Буцефал получит травму. Я бы тоже боялся: конь ценный очень для барина, не дай Бог что.

– Ясно. Значит, ты с утра занимался площадкой. А что Семён?

– Он взял Буцефала и уехал в Тулу.

– А потом?

– Потом вернулся, поставил коня в конюшню, почистил, конюшню запер на засов. Всё как обычно. Потом пошёл поесть, затем пришёл вывести Неутомимого на прогулку, а Буцефала в конюшне нет.

– Вот так и нет? И ты всё время был там, на лужайке и, если бы кто вывел лошадь из конюшни, ты бы заметил?

– Конечно, я же не слепой!

– Хорошо, можешь идти, спасибо, – Иван в задумчивости потёр подбородок. – Иван Фёдорович, мы можем побеспокоить Анну Ильиничну?

– Это так необходимо? – спросил управляющий.

– Вы же сами видите, пока ничего не прояснилось.

– Хорошо, идёмте в дом, доложу о Вас. Дмитрий Львович дал распоряжение помогать Вам во всём.

– Иван Фёдорович, а как выглядит Буцефал? – спросил Иван.

– Это надо было Кирюшу спрашивать, он бы Вам подробно расписал. Я то не знаток.

– Но всё же, попробуйте, – попросил Иван.

– Масть вороная, побольше, чем Неутомимый будет, но более поджарый. Особых примет не заметил. Спросите Кирюшу или Семёна, они, наверное, назовут. Пойду доложу. Присаживайтесь, пожалуйста.

Трегубов остался один в богато обставленной гостиной первого этажа. Он осмотрелся и осторожно, боясь испачкать, опустился в кресло с белоснежной обивкой. Долго сидеть ему не пришлось: в комнату энергично вошла высокая женщина лет пятидесяти с небольшим. Простенькое, но по текущей моде белое платье, поседевшие, некогда иссиня-черные, волосы, а главное, живой и умный взгляд карих глаз. Всё это в совокупности разрушило версию Трегубова о подслеповатой сонной старушке, божьем одуванчике, дремлющей на скамейке перед конюшней.

– Иван Иванович? Здравствуйте.

– Добрый день, Анна Ильинична, очень приятно, – Трегубов встал и слегка поклонился.

– Присаживайтесь, не стойте. Что Вы хотите узнать от меня?

– Хотел получить информацию по исчезновению лошади. Вы мне расскажите, пожалуйста, что видели непосредственно Вы. Может, заметили что-то необычное?

– Вы знаете, я далека от увлечения своего сына лошадями и скачками, – пренебрежительно произнесла хозяйка, – ничего в этом не понимаю и больше люблю поэзию. Вот и в тот день я отдыхала в саду с томиком Александра Сергеевича.

– Пушкина?

– Да. Собственно всё, что я видела, это как приехал Семён и поставил лошадь в конюшню. Думаю, что часа не прошло, как он вернулся, а коня нет.

– Вы заходили сами в конюшню? Видели, что конь пропал?

– Да, конечно, Семён сразу выскочил, как ошпаренный, начал кричать Кирюше: мол, где конь? Кирюша прибежал, сказал, что никто – ни он, ни кто-то другой – не открывал конюшню.

– Так и было? – спросил Иван.

– Да. Так и было. Мне стало тоже интересно, что происходит, я встала и подошла.

– Что Вы увидели?

– Ничего. Конь исчез. Остался только один, тот, серый… запамятовала, как его зовут.

– И что Вы думаете об этом происшествии? Конь же не мог просто так исчезнуть.

– Да, случай какой-то мистический, если не сказать больше. Но Вы полиция, Вам и карты в руки, – резонно заметила Анна Ильинична. – Надеюсь, в следующую нашу встречу Вы мне и расскажете, что случилось. А сейчас, если у Вас больше нет вопросов, я оставлю Вас, поскольку у меня есть неотложное дело.

Трегубов попрощался, вышел из дома в сопровождении управляющего, вскочил на коня и поехал прочь, бросив последний взгляд на таинственное строение. Никаких предположений, что могло произойти, у него пока не было. Может, они будут вечером? – он должен успеть допросить Семёна до отъезда. А сейчас, поскольку он недалеко от «Родников», можно попробовать застать дома Мишу.

5.

Торотынский как раз садился за обед, когда приехал Трегубов. Михаил отправил Петьку за приборами на кухню. Оба приятеля начали обед молча, пребывая каждый в своих собственных думах.

– Как дела с адвокатом? – наконец спросил Иван, чтобы разрядить атмосферу молчания. – Ты смог договориться с Плевако?

– Да, смог. Три раза ездил в Москву, и в итоге Фёдор Никифорович согласился быть моим присяжным поверенным. Говорит, что дело необычное и интересное для него, – очнулся от своих мыслей Михаил.

– Я рад за тебя.

– Рано радоваться, – уныло сказал Торотынский, ковыряя что-то в своей тарелке.

– Почему? – удивился Иван.

– Он говорит, что шансов на оправдание почти нет. Суд будет проходить здесь, и присяжные в силу ценза, скорее всего будут помещиками или, в лучшем случае, купцами.

– И что это значит? – не понял Трегубов.

– Это значит, – Торотынский прервался, – Пётр, всё остыло уже, подогрей, пожалуйста, на кухне. Это значит, – продолжал Михаил, – что они будут ассоциировать себя с жертвами преступления и будут настроены против нее. Будет трудно их разжалобить.

– Но, тем не менее, он же берётся попробовать?

– Берётся.

– Это уже хорошо, разве ты так не считаешь? Это хоть какой-то шанс.

В ответ Торотынский только тяжело вздохнул.

– А у тебя как дела с имением Медведевых? – спросил Михаил, меняя тему.

– Пока никак. Идёт нотариальное оформление, вступлю, когда закончится. Пока сроки непонятны.

– Ясно, ясно… А как на службе?

– Есть пара дел. Сейчас, как раз, ездил на опрос по делу о таинственном исчезновении коня, – сказал Иван.

– К Минину? – спросил Михаил, слегка отстраняясь, чтобы Петьке удобно было поставить тарелку с горячим.

– Ты уже знаешь? – удивился Трегубов.

– Мне кажется, что уже все знают. То и дело пересказывают друг другу по три раза на дню, – ответил Торотынский.

– И что ты думаешь об этом случае? – поинтересовался урядник.

– Не знаю, – пожал плечами Михаил. – У меня сейчас другие проблемы, не до этого.

– Второе дело вообще жуткое, – Иван решил отвлечь Михаила от нового погружения в меланхолию. – Двойное убийство. Убитые – скопцы, представляешь? Сектанты.

– Хорошо представляю, – оживился наконец Торотынский. – Они тут неподалеку обосновались, их община выкупила землю. Уже построили несколько сараев и живут там. Как будто и так мало напастей, а тут ещё эти скопцы. Пётр, у тебя даже уши повернулись! Что за нездоровый интерес к таким темам? Иди лучше чаю принеси.

– Соседство, конечно, малоприятное, что тут скажешь. Мне как раз велено их опросить, вот, может, ещё раз заеду к тебе по случаю.

После чаепития, организованного Петькой, состояние Михаила не улучшилось, и Трегубов решил оставить друга грустить в одиночестве, тем более, что нужно было опросить жокея – он же конюх – Семёна.

Семёна Смирнова Иван застал в городском доме Мининых, адрес которого дал ему управляющий. Дом был небольшой, но внутри всё говорило о достатке хозяев.

Старший конюх оказался чем-то похож на младшего, Кирюшу, – такой же худой и щуплый, только значительно ниже ростом. Он совсем не удивился, что происшествием заинтересовалась полиция.

– Я ждал, что кто-то придёт, – сказал Семён, – случай то не ординарный. Конь был совершенно исключительный!

Смирнов и Трегубов вели беседу в небольшой комнате, принадлежащей конюху. Урядник разместился на единственном стуле, поэтому Семён сидел на своей кровати.

– Вы ни на что не обратили внимание в тот день? Может, было что-то необычное? – спросил Трегубов.

– Да нет, – задумчиво ответил Смирнов, – не припомню такого.

– Тогда расскажите, что Вы делали с утра.

– Тоже ничего необычного. Встал, позавтракал, взял Буцефала и поехал на тульский ипподром. Нужны тренировки: времени мало осталось до скачек, а конь только недавно попал ко мне.

– Это могло стать проблемой для победы на скачках? – поинтересовался Иван.

– Нет, не думаю, – ответил Семён. – Для другого коня – может, но не для этого.

– Поясните, пожалуйста.

– Во-первых, у Буцефала отличные физические данные. Я таких коней раньше сам не видел. Недаром Дмитрий Львович столько обхаживал Свечина. Во-вторых, у Свечина Буцефал тоже не стоял в стойле. С ним занимались. Конечно, скачки – это дело другое. Но у Буцефала, помимо физических данных, ещё покладистый характер, да и понимает он с первого раза. Знаете, иногда бывает конь хорош, быстрый и сильный, но норовистый. Вроде и понимает, что нужно сделать, но будто специально поступает неправильно, даже укусить может.

– А Буцефал не такой?

– Нет. Я же говорю: исключительный конь, всё при нём.

– Итак, Вы поехали в Тулу?

– Да.

– Но сначала беседовали с Кириллом?

– Ах, да! Не сказал бы, что беседовал. Просил его подготовить площадку для занятий, знаете, чтобы ни кочек, ни ямок.

– Чтобы не травмировать коня?

– Конечно. Мало ли: попадёт копыто в кротовую яму, а потом мне отвечать перед Дмитрием Львовичем.

– Что необычное заметили, может встретили кого по дороге?

– Как уехал – нет.

– А я вот опросил присутствовавших утром на ипподроме, – Трегубов решил пойти на небольшой блеф в беседе, он обратил внимание на то, как иногда это делает Столбов, провоцируя допрашиваемого, – и никто не смог вспомнить Вас в тот день.

– Так я и не был там, – после едва уловимой заминки ответил Семён.

– Как же так? Вы же только что мне сказали, что поехали туда, – возразил Иван, довольный своим манёвром в разговоре.

– Поехал, но не доехал.

– Вот как! Почему же?

– Буцефал начал слегка прихрамывать, и я решил вернуться.

– То есть, до ипподрома Вы не доехали?

– Нет. Доехал до города и обратно. Решил, пусть сегодня отстоится, завтра позанимаемся.

– Долго же Вы возвращались! – заметил Трегубов.

– Так конь хромал, куда тут спешить?

– Ну вот, конь хромал, а говорите ничего необычного. Часто такое бывает?

– Нет, не часто, – признался конюх. – Не хотел бы я, чтобы это дошло до Дмитрия Львовича.

– Какова причина?

– По-разному бывает, может быть травма.

– А в нашем случае?

– Думаю, устал. Очень интенсивно мы занимались эти дни. Я и подумал, что пусть отдохнёт лучше в этот день.

– Понятно. По дороге назад тоже никого не встречали знакомых?

– Да нет, только уже Анну Ильиничну, когда вернулся в имение, – ответил Семён.

– Что было дальше?

– Дальше… почистил Буцефала, потом напоил, – ответил конюх.

– Почему не сразу напоили?

– Так не делается. Нужно, чтобы время прошло.

– Хорошо. Дальше ушли на обед? – продолжал допрос урядник.

– Точно. Потом вернулся, а Буцефал как испарился.

– И никто не видел, как открывались ворота конюшни?

– Никто. Хотя конюшня на виду была и у Кирюши, и у Анны Ильиничны.

– А Вы зачем пошли туда? – внезапно спросил Иван.

– Как зачем? Так выгулять Неутомимого! Нельзя же, чтобы конь весь день стоял.

– Ну хорошо, Семён, Вы то сами что думаете? Куда делся Буцефал?

– Даже ума не приложу, – развел руками Смирнов, – это какая-то загадка.

– Но конь то исчез! Значит, его украли?

– Наверное так и есть, – согласился Семён. – Дмитрий Львович очень расстроился.

– А кто мог быть заинтересован в краже коня? – спросил урядник.

– Да кто угодно. Прослышали, что такой конь, и вот, на тебе.

– А сколько стоит такой конь?

– Не знаю. Это у Дмитрия Львовича спросите, почём он с Фёдором Александровичем договорились.

– А вообще скаковая лошадь сколько стоит?

– Рублей от ста до двухсот, – подумав ответил Семён. – Неутомимый стоит рублей сто пятьдесят, я думаю. Но Буцефал подороже, потому как претендент на победу. Исключительный, я же говорил.

– То есть, в первую очередь, такой конь интересен знатоку? – спросил конюха Трегубов. – Разница в цене между ним и Неутомимым небольшая, особенно если продавать его, как краденную лошадь. Но взяли только одного коня, а именно – Буцефала?

– Получается, что так, – согласился Семён, почесав затылок.

– Тот, кто увёл коня, хорошо понимал, что делает. У Вас по-прежнему нет догадок? Кто-то, может, говорил, что хочет такого же коня?

– Нет, не припомню. Фёдор Александрович, знаю, жалел, что отдал его. Но тут вряд ли возможно, что такой господин замешан, – Семён сам испугался того, что сказал.

– Ну хорошо, – сказал Иван. – А сейчас что Вы будете делать?

– Дмитрий Львович послали меня в Москву предупредить его знакомых, что конь пропал. Что ищем его, а если не найдем, то будем снимать со скачек. Как думаете, найдём или нет?

– Не знаю, – честно признался Трегубов. – Очень странная история. Но мы будем стараться, конечно.

На сём урядник распрощался с жокеем Смирновым – он же старший конюх Минина Дмитрия Львовича – и отправился домой. Опрос он произвёл и собрал информацию о происшествии для своего начальника, однако понимания, куда же пропал конь, а главное, как такое могло произойти у всех на глазах, у Трегубова не было никакого.

6.

В понедельник с утра всё было не так: Столбов встал не с той ноги, настроение было плохое, в основном, по причине происходящего на службе. А тут ещё Мария Александровна, его хозяйка, захворала. «Пора уже позвать доктора, – подумал пристав, – хватит лечиться отварами».

По дороге на службу Столбов размышлял о своём месте там, и размышления эти были безрадостны. Обязанности помощника главного полицейского чина по Тульской губернии забирали всё больше времени от привычных практических дел. Эти обязанности заключались в отслеживании и производстве бюрократических процедур и бумажной волоките. Всё то, в чём Столбов был не силён, и что он искренне не любил. Кроме того, приходилось каждый день быть на виду начальства: и своего непосредственного, и губернского. Реверансы туда, реверансы сюда… Политика… Столбов вздохнул. Нужно ли ему это на старости лет? Может, пусть молодые в карьеру играют, а он дослужит своё приставом и выйдет в отставку коротать оставшийся век с Марией Ивановной? Надо заехать к Александру Францевичу, – по мнению Ильи Петровича, он был один из лучших докторов в губернии. Но сначала необходимо выслушать отчёт по поездке Трегубова к Минину. Наверняка, доктор поинтересуется, есть ли прогресс в деле, чтобы рассказать Свечину.

Пристав заехал в полицию за документами, которые должен был отобрать писарь Белошейкин, с намерением далее отправиться в канцелярию губернатора, однако в полиции его уже ждал нежданный гость. Начало недели, как первый блин, шло комом.

– Мартынов Егор Ефимович, купец, – представился мужчина лет сорока, с гладко выбритым лицом и волосами, доходящими почти до плеч, которые были зачесаны назад.

Столбов оглядел купца и отметил тонкое и дорогое пальто, небрежно накинутое на безупречно чистый и выглаженный костюм. Очевидно, это его дожидался экипаж, стоявший чуть дальше полицейского управления вверх по улице.

– Чем могу служить? – спросил Илья Петрович, недовольный тем, что его планы пошли прахом уже с утра.

– Хотел бы побеседовать с Вами по поводу гибели сестёр Петровых, – ответил купец.

– Ага! – сразу заинтересовался пристав. – Убийства сестер Петровых, если быть точнее. Проходите ко мне, прошу Вас. Белошейкин, ты подготовил мне бумаги? – спросил он мимоходом писаря.

– Да, конечно, Илья Петрович.

– Тогда подожди окончания нашей беседы и никуда не отлучайся. Да, и, если придёт Трегубов, задержи его.

– Хорошо, куда ж я отсюда денусь, – пожал плечами писарь.

Тем временем Столбов и его гость прошли в кабинет пристава. Купец повесил пальто на вешалку и с неодобрением посмотрел на старый потертый стул перед тем как сесть на него.

– Я весь во внимании, – пристав пригласил Мартынова начать разговор. – Вы знали Серафиму и э – э…

– Олимпиаду Петрову, – подсказал купец. – Да, знал, они из нашего корабля.

– Простите, не понял, с какого корабля? – переспросил Столбов.

– «Корабль» – так мы называем нашу общину.

– А – а, – протянул искренне удивленный Илья Петрович, – значит Вы?..

– Таких как я Вы называете скопцами, – презрительно сказал купец Мартынов, – однако, это конечно, правда, с одной стороны, с другой – именно мы являемся настоящими праведниками.

–

Егор Ефимович, – прервал купца Столбов, – Вы же ко мне пришли не вербовать в э – э… корабль. Говорите по существу, пожалуйста. Чего Вы хотите?

– Я хочу правосудия. Хочу, чтобы Вы нашли убийц Серафимы и Олимпиады.

– Поверьте мне, мы сделаем всё возможное, чтобы найти преступников, вне зависимости от того, кто жертвы. Вы это хотели услышать?

– Не только, – уже спокойным тоном сказал собеседник пристава.

– Что же ещё?

– Ещё нужно вернуть деньги, казну общины.

– Деньги? – встрепенулся Столбов. – И много денег было?

– Пятнадцать тысяч.

– Пятнадцать тысяч?! – воскликнул пристав.

– Да. Вы же не нашли их в доме, насколько я понимаю?

– Не нашли. Значит, вот он, резон убийства!

– Это очевидно, – сказал Егор Ефимович.

– Стало быть, очевидно и то, что преступник – с вашего «корабля», как Вы говорите.

– Не обязательно. Это мог быть кто-то из интересующихся, ещё не получивших печати.

– То есть, ещё не завербованных? – переспросил Столбов.

– Да. И я хочу Вам помочь найти этого или этих людей.

– Как? – заинтересовался пристав.

– На эту неделю назначено радение, – это такая общая молитва в доме у Петровых. Вы сможете проверить тех, кто придёт, и узнать о тех, кто не пришёл в этот раз.

– А Вы не боитесь, что я всех их арестую, вместе с Вами кстати, и отправлю радеть в Сибирь?

– Нет, – спокойно сказал купец, – если бы меня могла арестовать полиция, она давно бы это сделала. Вам же мой добрый совет, именно совет, а не угроза, поймите правильно: не нужно думать в этом направлении, это кончится только неприятностями для Вас лично и для управления тульской полиции.

– Почему же?

– У вас нет таких возможностей, как у меня, – с каменным лицом продолжил Мартынов, – поэтому давайте сотрудничать. Я Вам помогу поймать убийцу, а Вы мне вернете деньги.

– Я бы хотел поставить ещё одно условие, – заявил пристав Мартынову.

– Какое же?

– Чтобы Вы не светились в моем городе и прекратили вербовку, – твердо заявил Столбов.

– Общественная огласка не в наших интересах. Что касается второго, то мы не можем остановить людей, которые хотят примкнуть к нам и обелить себя. Тем не менее, я обдумаю Ваши слова, когда Вы достигнете успеха в этом деле. Радение состоится послезавтра.

– Хорошо, – ответил пристав, – считайте, что пока мы с Вами договорились.

Мартынов молча встал, снял с вешалки пальто, слегка наклонил голову в знак прощания и так же молча вышел.

Столбов остался сидеть на месте. Внутри него всё клокотало, он с трудом сдерживал себя в течение разговора. Вот так вот, внаглую, заявиться к нему! Но он не пятнадцатилетний мальчишка, у него большой жизненный опыт! Он знал, что скопцы богаты, среди них много высокопоставленных чиновников, и все общаются друг с другом, и все всегда готовы на многое друг для друга. Мартынов был прав, что противостоянием в лоб ему ничего не добиться. Кто он такой, кто за него вступится? Наоборот, некоторые завистники захотят утопить поглубже. А завистники появились, как только появился шанс этого треклятого повышения. Столбов постарался вздохнуть глубже, чтобы успокоиться.

– Илья Петрович, Вы меня хотели видеть? – в открытую дверь просунулся Трегубов.

– Проходи, садись, – выдохнул пристав.

– Кто был этот важный господин, который только что вышел? – спросил Иван.

– Представитель тульской общины скопцов, «корабля», как они его называют.

– Не может быть! – Трегубов оглянулся на закрытую дверь, словно сквозь неё можно было увидеть спину уходящего скопца.

– Может.

– Как же он не боится так прямо в полицию приходить? – удивился Иван.

– А вот так! У них очень сильная организация с поддержкой наверху, – Столбов поднял глаза к небу.

– Вы же не про?.. – удивленно расширил глаза молодой урядник.

– Нет, я не про Господа Бога, – раздраженно ответил Столбов, – а про наше начальство.

– А – а… А чего он хотел то? Зачем приходил?

– Помочь с раскрытием убийства.

– Он что-то рассказал? – поинтересовался Трегубов.

– Да. У сестёр была казна их общины, пятнадцать тысяч рублей.

– Ничего себе! – поразился урядник. – Так вот она, причина! Вот и мотив! Значит, действительно, кто-то из знакомых, из тех, кто знал о деньгах.

– Именно поэтому ты и пойдёшь на радение.

– Куда? – переспросил Иван.

– Это какие-то молитвы скопцов, когда собирается вся община.

– Но почему я? К скопцам? Может, лучше Семёнов?

– Трегубов, это приказ! Ты можешь заметить что-то, чего другой не поймёт. Кроме того, если говорить о Семенове, то такого, как он, я боюсь туда отпускать.

– Вы думаете, что может не устоять и вступить в общину? – поразился Иван.

– Да, может не устоять, – проворчал Илья Петрович, – но по-другому: скор на расправу. Нужен умный и уравновешенный человек.

– Но Семенов…

– Не спорь, – оборвал подчиненного пристав, – ты его не знаешь также хорошо, как я. Пойдёшь ты. Выяснишь, кто туда ходит, всех перепишешь, если кто не пришёл, то тоже запишешь.

Иван недовольно затих. Положа руку на сердце, скопцы не только пугали его, но и вызывали чувство брезгливости. Он не хотел идти ни на какое радение. Но Илья Петрович был настроен решительно. Служба есть служба, придётся идти.

– Что там с исчезнувшим конём? – спросил Столбов.

– Очень таинственная история, – оживился Трегубов.

Иван подробно рассказал, что с ним приключилось в воскресенье, за исключением поездки на обед к Михаилу. Столбов задал несколько вопросов, когда урядник закончил рассказ.

– Значит, говоришь, два человека не спускали глаз с двери?

– Да, Анна Ильинична с десяти метров, и Кирюша, второй конюх, примерно со ста.

– Ясно. Увели только одного коня, второго оставили?

– Да. Именно Буцефала забрали, а Неутомимого оставили.

Столбов хмыкнул и задумался.

– Я вот что думаю, Илья Петрович, – осторожно начал Иван.

– Ну-ка, давай Трегубов, излагай, – подбодрил его Столбов.

– Ну, смотрите: раз два человека не заметили, как вывели коня, – смелее заговорил урядник, – то думаю, что без месмериста тут не обошлось.

– Без кого? – пристав удивленно посмотрел на урядника.

– Без месмериста. Это такой человек, который обладает природным магнетизмом и может ввести человека в транс. Вот, например, у Эдгара По есть произведение…

– Трегубов, – нарочито спокойным голосом прервал Ивана Столбов, – я тебе сколько раз говорил: никаких этих Эдгаров, сами должны разобраться.

– Хорошо, Илья Петрович, – разочарованно проговорил Трегубов.

– А этот, как его, жокей, он же конюх, собирался на ипподром, но так и не доехал? – вдруг спросил пристав.

– Смирнов? Нет. Говорит, конь захромал, – ответил Иван, всё ещё недовольный тем, что Илья Петрович так быстро отмёл единственно возможный, по его мнению, вариант исчезновения коня.

Пристав задумался, встал и посмотрел в окно. Затем снова сел.

– Значит, коня будут снимать со скачек?

– Так он сказал, – ответил Иван.

– Придётся тебе глубже разобраться с этими скачками, как и что там. Дело, действительно, непростое. А мне нужно будет самому посетить волшебную конюшню, откуда исчезают лошади, и проверить одну теорию.

– Вы знаете куда делся Буцефал?! – пораженно воскликнул Трегубов.

– Пока нет, но есть идея, как он исчез из конюшни. Её нужно проверить.

– Я не понимаю. Я же там сам был и всё видел, и у меня нет ни одной мысли, как это можно было сделать, кроме как…

– Кроме как – что? – заинтересованно спросил пристав.

– Ничего, – буркнул Иван.

– Просто у тебя нет моего опыта и знаний, это со временем придёт, – поучительно произнес Илья Петрович. – Опыт и знания иногда замещают недостаток в информации. А если у тебя есть вся информация…

– То решение приходит само, – продолжил урядник, – а тебе остаётся только удивляться, как просто всё оказалось.

– Вот именно, – улыбнулся Столбов. – Молодец, учишься! Но на радение всё равно пойдешь.

Трегубов изобразил страдание на лице, а потом спросил пристава:

– Илья Петрович, а Вы придумали, что делать с этой историей про моего друга Николая Канарейкина?

– Да, думаю, придётся сказать, что мы его внедрили, что он нам помогал, может, даже придётся временно оформить как осведомителя. Сейчас это модно в полиции с подачи Георгия Судейкина. Прослывем не чуждыми современных методов.

– Хорошо бы, чтобы всё наконец разрешилось.

– Согласен. А сейчас мне нужно отвезти бумаги, я и так задержался.

– Ах, меня же тоже Семенов ждет, – вспомнил Иван. – Пойдём искать злополучный паровой колпак.

7.

– Обычно на вокзале воруют по мелочи, – рассказывал Семёнов, – когда они вышли из полицейского управления.

– Куда мы направляемся?

– На другой берег, в Чулково.

– На патронный завод? – удивился Трегубов.

– Нет, в рабочий квартал.

– Но зачем?

– Ох, ты же новенький, всё тебе объяснять нужно. Ну, кто может снять деталь с паровоза?

– Кто? Если бы я знал, то зачем бы попросил тебя помочь? – вопросом на вопрос ответил Трегубов.

– Деталь может снять тот, – терпеливо и назидательно произнёс Семенов, – кто её поставил, то есть тот, кто это умеет делать.

– Ты имеешь ввиду, что тут могут быть замешаны рабочие, которые работают на вокзале?

– Догадливый! – усмехнулся Семёнов.

– Подожди, но, если они там работают и там же крадут, значит, на них первых упадёт подозрение в краже!

– Верно, вот оно и упало.

– Но это же глупо!

– Зато удобно, далеко ходить не нужно, – усмехнулся Семёнов.

– Какой смысл воровать, если тебя поймают?

– Этот вопрос можно задать любому вору. Но если говорить про рабочих то, когда у тебя только шесть рублей в месяц, а на иждивении несколько ртов, бывает, что не до раздумий – поймают или нет. В этот момент думаешь только про то, где взять денег на хлеб.

– Шесть рублей, конечно, это совсем мало на несколько человек.

– Вот-вот, а ещё бывает, что денег нет, а выпить хочется. Тоже резон. Да и говорю же, все по мелочам крадут, в основном.

– А зачем нужен колпак? Куда его продашь? На другой паровоз? Я не понимаю.

– А что тут понимать? – ответил Семёнов, – Колпак из меди. Сколько медь стоит за пуд? Поди, рублей десять. А сколько там вес?

– Не знаю, – признался Иван. – Погоди, а ты откуда знаешь про колпаки паровозные?

– Так, я, Иван Иваныч, сам когда-то работал на вокзале рабочим.

– Ты?! – не поверил Иван.

– Я, – подтвердил Семёнов.

– А как же ты в полицию попал?

– А ты разве не знаешь эту историю?

– Нет, – признался Трегубов, – я ж новенький. Ты сам сказал.

– Поймал как-то меня сам Илья Петрович на мелочевке. А у меня как раз сын первый должен был родиться. Ну, поговорили мы с ним по душам. Не знаю, что ему во мне приглянулось, но отпустил он меня тогда. Говорит, если хочешь выбраться, есть у меня места в полиции, толковые люди нужны, но, говорит, грамоту нужно знать, иначе никак. Я пришел тогда домой, посмотрел на жену на сносях, на сарайчик наш убогий и сказал себе: вот он шанс, не упусти! За полгода научился я у одного знакомого – за деньги, конечно, – читать и писать. Пишу, правда, не шибко хорошо до сих пор, – честно признался Семёнов. – Петрович на меня пеняет за это, но жизнь я свою изменил. Сыновей обоих грамоте выучу, и будут они, как и я, служить в тульской полиции. И, надеюсь, что не будут знать такой нужды, как я в молодости, – Семёнов закончил рассказывать и посмотрел на Трегубова.

– Молодец, что ещё тут сказать, – проговорил Иван, – а меня в гимназии выучили, батюшка всё оплатил. И в полицию с радостью взяли. На всём готовом, в общем, – подытожил Иван.

– Ладно тебе, Трегубов, прибедняться. Ты сам пошёл себе рубль зарабатывать, поэтому от всех у нас тебе уважение. Думаешь, я не насмотрелся за свою жизнь на благородных? Одни бездельники. Иные, как потеряют состояние, как батюшка твой, так быстро до скотского положения опускаются, так и не предприняв ничего ради себя же. Но есть, конечно, настоящие люди. Вон как-то Лев Николаевич, граф Толстой, к Илье Петровичу заезжали. Что за человек! Что за ум великий! Я тебе так скажу, Трегубов, запомни: каков человек – не от происхожденья зависит, а от души его. Поверь мне, немало я разных людей и людишек повидал.

– Хорошо, – смущенный откровениями товарища, Иван решил вернуться к делу. – Значит, говоришь, на металл продадут колпак по весу?

– Как пить дать! В нашем городе это можно.

– И что, никто не заподозрит, не спросит, где взяли?

– А то не понятно, где! Но когда барыши светят, все будут молчать. Думаешь, те кто колпак свинтили, много получат? Рубль или трёху – в лучшем случае. Остальное перекупщик заработает.

– Но так рисковать за рубль!

– Я тебе уже объяснил, что, когда нужда, и рубль – большие деньги. Кроме того, по мелочевке полиция редко кого до суда доводит. Да, бывает. Но иногда главное – это не наказывать, а знать, что происходит, и пресекать. Кажись, доехали.

За беседой урядники проехали Упу по мосту и подъехали к длинному сараю. Вокруг стояли небольшие домики и сарайчики, иногда двухэтажные. На улице царила нищета. В воздухе висела тишина, казалось, даже птицы молчали. Полицейские спешились.

– Заметили нас, супостаты, – усмехнулся Семёнов. – Идём. Это общежитие, здесь рабочему человеку можно снять небольшую каморку или койку с клопами, за недорого.

– Почему нам сюда? – спросил Иван.

– Знаю одного типа здесь по старой жизни, он как раз в курсе, что и куда можно сбыть. Сам не работает, гад, и не ворует, живёт на проценты, – урядник сплюнул для усиления своего презрения к этому человеку.

Из общежития показался испуганный мужичок с острыми усиками, очевидно, хозяин.

– Здравствуйте, господа. Зачем пожаловали? – спросил он дрожащим голосом.

– Мне нужен Плешивый, – позови его сюда. – Скажи, что очень срочно, пусть сам выйдет. Мы внутрь не пойдём.

Иван понял, почему Семёнов не захотел входить: он за пару метров от открытой двери уже начинал чувствовать запахи, доносившиеся изнутри. Мужичок, с облегчением от того, что не он нужен полиции, юркнул в дом.

– Ты здесь жил? – спросил Иван.

– Не здесь, но в похожих местах. Хорошего здесь мало. Но сейчас не то, что раньше. Сейчас больше возможностей отсюда выбраться. Времена меняются.

Из общежития вышел приличного вида господин, в дешевом, но чистом костюме, с небольшим брюшком, и не имеющий ни лысины, ни плеши, с достаточно тривиальной прической.

– Пойдем, поговорить нужно, – ответил на вопросительный взгляд Плешивого, Семёнов, который предварительно осмотрел улицу. – Тут слишком много вокруг любопытных глаз и ушей.

Семёнов развернулся и пошёл за угол общежития. За ним последовал Плешивый, а потом Трегубов. За углом показалась деревянная полусгнившая пристройка. Все трое обошли её и оказались в небольшом укромном и скрытом от посторонних взглядов уголке.

Семёнов повернулся к Плешивому, который шёл за ним по пятам, и коротко, почти без замаха, ударил того в лицо. Трегубов просто опешил от увиденного. Плешивый отлетел от полицейского, который его ударил, и стукнулся спиной о дверь пристройки, закрытой на ржавый замок. Дверь скрипуче простонала, но выдержала вес человека. Плешивый выпрямился, вытирая проступившую на губе кровь ладонью.

– За что? – спросил он низким голосом, глядя прямо в глаза Семёнову.

– Ты мне должен пять рублей, помнишь? Я тебя выручил. Ты сказал: «завтра отдам». Сколько прошло? Три недели или четыре?

– Послушай, я как раз завтра собирался.

– Нет, это ты меня послушай, – Семёнов сделал знак рукой молчать, открывшему было рот Трегубову, – завтра ты привезёшь мне деньги. А сегодня ты пойдёшь и скажешь своим дружкам, чтобы они сами поставили паровой колпак на место.

– Но, послушай, я уже давно не занимаюсь медью и вообще металлом! – взмолился Плешивый.

– Мне всё равно. Если ты этого не сделаешь, то я возьму тебя, а ты мне в полиции составишь список их имён. Составишь! Я их арестую, а тебя выпущу. Чтобы все знали, что ты доносчик.

– За что ты так меня? – побледнел Плешивый.

– Считай, что это проценты с пяти рублей, и больше я тебе помогать не буду. Ты всё понял?

– Понял, – злобно ответил Плешивый.

– Советую быть вежливее, – Семёнов сделал шаг в направлении собеседника, тот испуганно отступил. – Пошли, Иван.

Полицейские вышли на улицу и сели на коней. Когда они отъехали, Трегубов вопросительно повернулся к Семёнову:

– Что это было?

– Что? Считай это обучением, Трегубов. С некоторыми нельзя, как с обычными людьми. Иначе они не то, что уважать, просто слушать тебя не будут. Они обращают внимание только на угрозу. Для них люди делятся только на два типа: это те, с кого они могут что-то взять, и те, кто может взять что-то у них. Они как животные, боятся сильного. Понял?

Иван глубоко задумался.

– Нет, – ответил он через минуту.

– Ну что тут непонятного? – вздохнул Семёнов.

– Почему «Плешивый»?

– Трегубов, я ж серьёзно! Потому что фамилия у него такая.

– Да, я понял, что серьезно. И что дальше будет?

– С Плешивым? Прибьют его когда-нибудь собственные дружки.

– Я про колпак.

– Надеюсь, что его вернут. А если нет, тем хуже для Плешивого.

– А ловить тех, ну, кто это сделал, мы не будем?

– Нет. А зачем, если всё прикрутят назад? Я же говорил, нелегко здесь людям. Нужно понимать. Так, а это что ещё за представление?!

Иван посмотрел в том же направлении, что и Семёнов. На улице стоял оборванец, мальчик лет тринадцати босиком и в грязных лохмотьях, в руках его была белоснежная женская сумочка, расшитая в цветочки разноцветными и блестящими нитями. Мальчишка что-то вытаскивал из нее и запихивал себе в карман. Когда он увидел полицейских, то просто застыл, как парализованный.

– А ну, иди сюда! – зычно прикрикнул на него Семёнов.

Мальчишка начал судорожно оглядываться, выискивая пути к побегу. Полицейские лошади медленно двинулись вперед. Парень быстро принял решение и швырнул сумку им под ноги, а сам с разбегу перемахнул через забор.

– А ну, стой! – ещё раз крикнул Семёнов.

Иван соскочил с лошади и кинулся к ограде за парнем.

– Трегубов, стой, – теперь уже своему товарищу крикнул урядник, оставаясь сидеть на своей лошади. – Ты его не догонишь и не поймаешь уже.

Иван остановился и сам, понимая это. Он разочарованно развернулся и подошёл к сумке. Белая сумочка лежала прямо на грязной земле. Полицейский наклонился и поднял её, – внутри ничего не было, воришка всё забрал.

– Ну, что там? – спросил Семёнов нависая над сумкой с коня.

– Ничего, – ответил Иван, – засовывая руку внутрь. Хотя… какой-то листок.

Он вытащил руку из сумки и посмотрел на свой улов.

– Фотографическая карточка, – ответил он.

На фотографии была молодая женщина в строгом костюме и шляпке, её взгляд был тоже строгим, но его смягчали пухлые щеки с ямочками. Семёнов наклонился и выхватил фотографию из рук Трегубова.

– А она ничего, милая. Так на обратной стороне ничего нет, жаль. Там точно ничего больше не осталось?

– Нет, – ответил Иван, залезая на лошадь с сумкой. – Давай обратно, – он протянул руку.

– Что?

– Карточку, что ещё.

– Зачем тебе она, Трегубов? – лукаво спросил Семёнов.

– Надо найти хозяйку и вернуть ей и сумку, и карточку.

– И как же ты её найдёшь – ни адреса, ни имени?

– Что-нибудь придумаю.

– Ну-ну, – усмехнулся Семёнов, пуская лошадь вперед.

8.

Ближе к вечеру Трегубов забрал свой гражданский костюм, сшитый портным. После окончательной примерки Иван всё же чувствовал себя в нём непривычно. Полицейский повернулся сначала одним боком к зеркалу, потом другим. Из зеркала на него смотрел незнакомый господин. Казалось, что он совсем недавно носит мундир, но он уже настолько врос в него, что тщательно подогнанный костюм казался ему совершенно чужеродным. Не только движения в нём казались совсем другими, непривычными, но само ощущение прикосновения мягкой ткани к коже было новым и почти неприятным. Урядник решил, что так и отправится домой в костюме, чтобы привыкнуть нему. Он попросил портного помочь сложить мундир, и, присовокупив к завернутому костюму портупею с шашкой, они вместе создали сверток, который можно было закрепить на лошади.

Иван решил пойти на радение скопцов в костюме, без полицейской атрибутики, чтобы не отпугнуть участников собрания, с которыми он собирался переговорить. Идти на это радение ему не хотелось, он испытывал одновременно неприязнь к скопцам и робость в общении с сильно религиозными людьми.

Тем не менее, вот он уже стоит перед дверью того самого дома, где произошло убийство. Иван на некоторое время замялся, потом вдохнул полной грудью и постучал в деревянную дверь. Вскоре он услышал за ней поскрипывание половых досок. В дверном проёме появилась женская фигура. Было ещё светло, и Трегубов хорошо рассмотрел лицо женщины в темных одеждах, лет двадцати или чуть более. Её волосы были убраны под простой платок, а большие серые глаза на курносом лице смотрели на переодетого полицейского с искренним любопытством.

– Ещё рано для радения, младший брат, – сказала она голосом с приятным тембром, – но проходи, пожалуйста, не стой.

Женщина посторонилась, и Иван вошел внутрь. В доме уже убрались. Скамейки, стоявшие раньше у стены, были сдвинуты в сторону центра единственной комнаты первого этажа, а в самом центре стоял на подставке грубо сколоченный деревянный крест. Стоял прямо на темном пятне. Кровь впиталась в дерево, и полностью отскрести её, очевидно, не удалось.

– Я пришёл по поручению Егора Ефимовича Мартынова, – Иван повернулся к женщине.

– Ой, простите, – улыбнулась она, – а я то приняла Вас за брата, раз Вы в обычном платье. Егор Ефимович сказал, что придут из полиции, и я не ожидала, что это будет такой солидный молодой господин.

– Да, – смутился Иван, – я решил, что не стоит приходить сюда, э – э… в мундире и с оружием.

– Вот это верно, оружие здесь ни к чему, – снова улыбнулась женщина.       – Вы проходите, садитесь, пока я закончу готовить корабль к радению. Егор Ефимович сказал помогать Вам и рассказывать, что Вам будет интересно. Если что-то будет нужно, сразу зовите. Меня зовут Дуня.

– Очень приятно, – ответил Трегубов, – а я Иван. Скажите, Дуня, Вы здесь прислуга или тоже это… как Вы сказали?..

– Я – дочь, – радостно заявила Трегубову Дуня, – обращенная, но пока не обеленная. Если всё будет хорошо, и мною будут довольны Ветра, то пройду обряд уже в этом месяце.

– Гм, понятно, – пробормотал Иван, который присмотрел себе трехногий табурет в углу. – Пожалуй, я посижу там. А Вы знали Серафиму и Олимпиаду?

– Плохо. Я всего второй раз здесь. Но какая трагедия! – с огорчением сказала Дуня, опустив руки. – Что за чудовищем нужно быть, чтобы сотворить такое!

– Вы верно подобрали слово «чудовище». Надеюсь, мы его найдём.

Иван пошёл в угол и уселся на табурет, чтобы не мешать Дуне готовить помещение или «корабль», как она его назвала. Одновременно Трегубов недоумевал, что могло заставить такую, с виду абсолютно нормальную и даже симпатичную, женщину стать обращенной и хотеть обряда. Полицейский внутренне содрогнулся, случайно представив себе процедуру посвящения.

Тем временем начали приходить новые гости. В основном это были мужчины. Одни из них были одеты в обычную городскую одежду, не говорящую о большом достатке, другие тут же переодевались в белое – эти носили небольшие бороды – и садились все на одну скамью.

– Это певцы, – прошептала Дуня, увидев, что Иван рассматривает именно их. – Они прошли двойной обряд.

– Они поют? – уточнил Иван на всякий случай, запутанный иносказаниями вроде корабля или обеления. Он не стал спрашивать, что такое двойной обряд, чтобы не давать новую пищу своему воображению.

– И как поют! – восхищенно полушёпотом сказала Дуня. – Но Вы скоро и сами услышите.

– Скажите, Дуня, – решился также полушёпотом спросить Иван, – а Вы здесь зачем?

– На радении? Подготовить всё и потом убраться, – не поняла женщина.

– Нет, я не про это, а вообще про всё это, про корабль.

– Ах, Вы об этом! Хочу спасти себя, душу свою, обратившись к Богу.

– Но разве нельзя это сделать, как все, как обычно? В церкви.

– Мне – нет, – ответила Дуня, посмотрев на Ивана. – Нужно избавиться от греха, от плотского, по-другому не получится. Я всё время думаю о нём.

– Неужели всё время? – вырвалось у Трегубова.

– Да, – женщина опустила голову, – вот смотрю на Вас, и всякое лезет в голову, мысли греховные.

Иван растерялся от такого откровенного признания.

– А муж Ваш что думает про это? Про обряд и, э – э… последствия.

– Так нету у меня мужа, поэтому нету, – Дуня снова повернулась лицом к Ивану. – Я раньше к хлыстам ходила, кто ж теперь возьмёт такую как я, гулящую. Вот поэтому я и здесь, нужно спасать себя, пока можно.

Трегубов не нашелся, что на это ответить и решил промолчать, рассматривая пришедших на радение сектантов.

– А у Вас есть жена? – вдруг спросила женщина.

– Нет.

– А знаете что? – Дуня посмотрела Ивану в глаза и положила свою руку на его. – Не хотите тоже присоединиться к нам? Вы молодой, но Вам тоже пора задуматься о душе. И тут такие правила, что нам могут отложить обряд, если будет возможность заиметь ребеночка.

– Знаете, я пока не думал о таком, – Иван осторожно освободил руку. – Смотрите, что это начинается?

В центр комнаты, к кресту, который Дуня украсила лентами, вышел седой старик с длинной седой бородой и усами, над которыми хищным клювом торчал изогнутый нос. Старик цепким взглядом прошелся по присутствующим. На секунду его оценивающий взгляд остановился на Трегубове, а затем двинулся дальше.

– Это брат Ветер, у паруса – старший брат Афанасий. Сейчас начнётся, – более тихо прошептала Дуня.

– Парус? – удивился Трегубов.

– Да, это крест.

Внезапно все встали. Иван посмотрел на вставшую на ноги Дуню и тоже поднялся, решив не выделяться. Брат Афанасий запел высоким красивым голосом. Песню подхватили певцы. Хор, действительно, был отменный. Трегубов заслушался. Он не понимал все слова, но смысл песнопения был простой: скопцы возносили благодарность и приветствовали своего бога Селиванова.

Когда песня закончилась, Афанасий достал книгу и начал зачитывать из неё отрывок. Трегубов по стилистике предположил, что это Библия, но до конца не был уверен. Не делая перерыва, Афанасий закрыл книгу и снова запел. Как и в первый раз, песню подхватили певцы. На этот раз песня – молитва посвящалась пришедшим скопцам. Она не продлилась очень долго. Когда певцы закончили, Афанасий предложил всем сесть. Он ещё раз внимательно осмотрел лица собравшихся, словно ища в них частицы то ли порока, то ли, наоборот, святости.

Затем брат Ветер начал говорить, а говорил он очень проникновенно, хорошо поставленным голосом. Афанасий говорил, о боге, о любви к нему, о том, что только уничтожив плоть, можно полностью очиститься от греха и голубем улететь к обожаемому божеству.

Ивану даже стало казаться, что всё именно так и есть, как говорит Афанасий. «И что за люди могут ненавидеть скопцов? Они же во многом правы», – Трегубов повернул голову и увидел широко открытые глаза и восхищенный взгляд Дуни, направленный на Афанасия. Она слегка покачивалась, сидя на стуле.

Голос брата Ветра постепенно снова перешел на пение. Певцы снова встали и через некоторое время начали подпевать. Гармония хорового пения стала доминировать над словами песен или псалмов, которые сейчас исполнялись. Она полностью захватила внимание Ивана.

Все остальные снова встали и сделали по несколько шагов вперёд. Иван встал, но к кресту не пошёл.

Скопцы, включая Дуню, составили хоровод вокруг брата Ветра. Они стали ходить вокруг него, восхищенно подпевая воздевшему руки Афанасию. Затем экзальтация вышла на новый уровень: голос брата Ветра брал ноты всё выше и выше, хоровод разомкнулся и скопцы, закатывая глаза и заламывая руки, начали чередовать какие-то фантасмагорические позы. У Ивана голова пошла кругом от скопцов и от движения их теней, отбрасываемых на стены сруба в свете свечей.

Неожиданно на хорошо освещенном участке комнаты Иван заметил Дуню. Женщина тяжело дышала, её грудь ощутимо вздымалась и опускалась. Рот был открыт, а широко распахнутые глаза смотрели вперед. Но не на Афанасия, а на Ивана. Когда Дуня увидела, что Иван её заметил, плотоядная улыбка стала расползаться по её лицу.

«Э, нет, – подумал Иван, – здесь тебе не хлысты, а собрание скопцов».

Действия скопцов уже потеряли коллективную стройность, каждый делал, что хотел. Двое прыгали, взявшись за руки, под ногами у них тут же другой скопец бил челом, стоя на коленях. Дуня, не сводя глаз с Трегубова и продолжая бездумно улыбаться, направлялась прямо к нему. Внезапно пение Афанасия прекратилось, его срывающийся на визг голос затих. В корабле скопцов воцарилась звенящая тишина. Они перестали скакать и молиться, и снова развернулись лицом к Афанасию. Тот очень тихо, но отчетливо слышно в полной тишине, затянул что-то новое. Что-то про бога Селиванова и радости его любви.

Трегубов понял, что это окончание радения. Что оно, как и начиналось, заканчивается восхвалением бога скопцов.

Наконец Афанасий замолчал, многие скопцы благодарно опустились на скамьи, лишившись сил в столь своеобразных танцах. Дуня тоже остановилась и, не дойдя до Ивана, ушла поговорить с кем-то из участников радения. Трегубов облегченно вздохнул.

– Это Вы из полиции? – Иван повернулся, перед ним стоял брат Афанасий. – Меня предупредил о Вашем приходе Егор Ефимович.

– Да. Я хотел бы опросить людей в связи…

– С убийством? – прервал его Афанасий. – Посмотрите на них, кого Вы можете сейчас нормально опросить? К тому же уже поздно.

Трегубов посмотрел на уставших и опустошенных людей. Вряд он сможет получить от них нужную ему информацию. Однако, у него есть задача, поставленная Столбовым.

– Но… – начал Трегубов.

– Не нужно никаких «но», молодой человек, – снова жестко прервал урядника Афанасий. – У нас было только два новичка: это Дуня, – уверен, что её Вы заметили, – и ещё один мужчина, которого привели сами сёстры, и его я сегодня не вижу на корабле. Степан, подойди сюда!

– Но может быть замешан кто-то из более старых, гм, членов, – возразил Трегубов, когда к ним подошел скопец Степан, одетый как певец.

– Нет, из тех, кто с нами приехал из Тамбовской губернии, никто не замешан.

– Вы так уверены?

– Да, я уверен. Душа каждого из них для меня – прочитанная книга, никто на это не способен. Да и зачем?

– Деньги! Разве не повод?

– Их нельзя спрятать или незаметно потратить в нашей общине. Я настаиваю, что это пропавший новичок. Степан, ты не помнишь, кто это такой?

– Его пригласила Серафима, – ответил певец. – Он – извозчик, кажется, отвозил их с вокзала.

– Как его зовут? – спросил Иван.

– Не помню. То ли Пётр, то ли Павел.

– Иди, Степан, – отпустил певца Афанасий, чем вызвал недовольство Трегубова.

– Мне может понадобится ещё раз поговорить с Вами или с кем-то из ваших, – сказал Иван.

– Когда угодно. Нам скрывать нечего. Некоторые, как Егор Ефимович, который сегодня отсутствовал, живут в Туле, а большинство, в числе которых я, – за городом. Мы там купили землю.

– Да, я знаю, где.

– Тем более! А сейчас, молодой человек, если у Вас нет желания присоединиться к нашей общине, я бы попросил Вас покинуть её. Напомню, что вы находитесь в храме божьем.

9.

– Значит, говоришь, они из Тамбовской губернии все, кроме двоих? – повторил Столбов. – Знаю, там у них рассадник, и эта рассада по всей империи расползается, есть сведения, что даже до Кавказа добралась уже. Эх, перестали с ними бороться!

– Илья Петрович, а что значит «пройти обряд скопцов дважды»?

– Так, Трегубов, не о том думаешь! Что там с этими двумя новичками?

– Одна из них – Дуня, женщина, и я не верю, что это она.

– Красивая? – спросил пристав.

– Да, – признался Иван, – симпатичная.

– Поэтому не веришь? – Столбов пристально посмотрел на урядника.

– Илья Петрович, – возмутился Иван, – ну за кого Вы меня принимаете?! Филимонов же сказал, что это мужчина должен быть, по тому, как нож в кости застрял. Сила нужна.

– Смотри, Трегубов, к симпатичным должно быть самое пристрастное отношение, поскольку им поверить проще, – такова натура человеческая. Что там есть на этого извозчика?

– Пётр или Павел. Описания нет. Их главный брат не дал нормально допросить участников радения. Этот Степан сказал, что, возможно, он подвозил сестёр с вокзала.

– Негусто.

– Негусто. Как найти извозчика то ли Петра, то ли Павла? Их сколько в городе? По десятку или по два на каждое имя, наверное. Он же сам не сознается, что он тот самый, – горестно вздохнул Трегубов.

– Поговори с Сивцевым, он давно работает, может, знает кого из них, кто навести может на нашего Петра – или – Павла.

– Можно съездить в общину, попробовать описание получить, – предложил Иван, – но кажется мне, что Афанасий не любит полицию.

– Они все нас не любят, но как деньги найти надо, прибежали сразу. Описание нам сейчас ничего не даст. Что тебе скажут? Бородатый и в кепке. Таких девять из десяти. Попробуем сначала выяснить, кто это? Нож показать, найти, кто его сделал и кому. А потом уже можно показывать подозреваемого в секте, может, кто узнает и подтвердит.

– А возможно ли такое, что они сами убили, деньги забрали, а этот Мартынов не знает?

– Возможно, но Афанасий прав: в общине сложно куда-то общие деньги потратить, тем более, такую сумму. Может, они и обыскали уже всех, просто нам не доложили. Нет, не думаю. Если только кто не затаился и скоро не сбежит от них. Но тогда мы узнаем. Так что иди, поговори с Сивцевым.

– Хорошо.

– И готовь лошадей, съездим к Минину, я договорился через доктора. На сей раз он нас будет ждать лично. Поговорим с ним о пропавшем жеребце. А сейчас мне нужно полчаса, закончить бумаги для начальства, – обреченно вздохнул Столбов.

Когда Трегубов вышел от пристава, к нему повернулся Белошейкин:

– Держи свою туфельку, – сказал писарь, протягивая фотографию девушки Ивану, – опросил всех наших городовых, – никто твою Замарашку не признал.

– Что за Замарашка такая? – заинтересовался Семёнов, который вошёл в здание полиции.

– Это бедная девушка из сказки, Семёнов, она на балу потеряла туфельку, и принц искал её по этой туфельке, как Трегубов ищет свою сейчас по фотографии, – пояснил Белошейкин и вздохнул. – Господи, и как только набирают в полицию такую деревенщину!

– Ну да, я деревенщина, а Трегубов, как разбогател – сразу в принцы выбился? Так ему теперь не Замарашку, а принцессу нужно!

– Семёнов, не обращай внимания, он же шутит, – примирительно выступил Иван. – Ты, кстати, Сивцева не видел?

– Сегодня с утра был, уехал. Что передать, как увижу?

– Нет, я сам поговорю, вопросы есть, – сказал Иван.

– Белошейкин, запечатай и разошли мою почту, – из кабинета появился Столбов с пачкой писем.

– Когда у нас суд матери Торотынского? – спросил Столбов, когда они с Трегубовым выехали в усадьбу Мининых.

– Завтра, – ответил Иван.

– Тебя вызвали на допрос как свидетеля?

– Да, вызвали. Михаил нанял адвоката.

– Хочет защищать её? – Столбов с интересом посмотрел на Трегубова.

– Она его мать, – ответил Иван. – У неё была трудная жизнь.

– Жизнь сейчас у многих не сахар, – заметил пристав мрачно.

– Что-то случилось, Илья Петрович?

– Извели меня совсем эти наши тульские бюрократы, сил нет, хочу отказаться от повышения.

– Как же так, Илья Петрович! – воскликнул Иван. – А кто же тогда? Ваша кандидатура самая достойная, все в полицейском управлении это знают.

– Это ещё не значит, что мне это нравится. А мне это совсем не нравится. Это не моё, и устал я. Пусть кто помоложе идёт, а я нормально поработаю ещё.

Минин оказался невысоким, склонным к полноте мужчиной, около тридцати лет от роду. Одет он был в коричневый английский костюм и сапоги для конных прогулок и занятий.

– Не верю я в то, что кто-то найдёт Буцефала, – безапелляционно заявил он полицейским, для выразительности взмахнув перед лицом Трегубова рукой с небольшой пухлой ладошкой. Это просто какое-то злое волшебство! Как, у всех на глазах, из запертой конюшни мог пропасть конь? Скажите мне, милостивые государи. Вы мне можете это объяснить?

– Мы постараемся найти его, Дмитрий Львович, и ради Вас, и чтобы пролить свет на этот таинственный случай, – заверил Столбов разгорячившегося до румянца на щеках Минина.

– Кто это мог сделать, кому нужен Буцефал, кто его купит? Все знают, что это мой конь, – не унимался тем временем Дмитрий Львович.

– Здесь, в Туле, знают – сказал пристав. – А в Москве или в Петербурге знают?

– Нет, – признался Минин, – но ни один честный человек не купит ворованного коня.

– Коней воруют, и продают, и покупают, – нечестные люди нередки среди нас, к сожалению. К тому же, как я понимаю, ценители многое готовы отдать за подобного коня?

– Это правда, – согласился Минин. – Свечин мог мне не продавать коня, а оставить его на разведение. Я его уговорил, и вот какой результат!

– Вы же не могли знать. Покажите нам конюшню, пожалуйста, – попросил пристав.

– Да, конечно. Кирюша уже должен там ждать.

– Помощник конюха?

– Совершенно верно. Но я не представляю, что там можно ещё увидеть. Мы каждый угол изучили, и коллега вот Ваш приезжал, – помещик кивнул в сторону Ивана.

– Там увидим, пока не могу сказать, – неопределенно пожал плечами пристав.

– Вам моя матушка нужна будет, в прошлый раз её опрашивали? – настороженно просил Дмитрий Львович.

– Думаю, в этот раз мы её не побеспокоим, если не возникнет острая нужда.

– Спасибо, – облегченно сказал Минин.

Кирюша, действительно, уже ждал у конюшни, – ворота были распахнуты настежь. Когда хозяин конюшни и полицейские подошли ближе, Трегубов увидел, что в конюшне две лошади. К серой добавилась гнедая.

– У Вас новая лошадь?

– Да, новый жеребец, Кураж, – с довольной интонацией в голосе проговорил Дмитрий Львович. – Знаете, не могу без лошадей, – это моя страсть. Она занимает всё мое время и мысли.

– Поэтому Анна Ильинична не любит лошадей? – спросил Столбов, входя в конюшню.

– Откуда Вы знаете? – удивился Минин.

– Мне так показалось, – ответил пристав. – А это не так?

– Да -д а, Вы правы. У неё свои представления о том, какой должна быть моя жизнь.

– Понятно, как у любой матери, – Столбов наклонился и стал внимательно изучать пол конюшни.

– Что Вы ищете? – спросил Дмитрий Львович. – Следы? Прошло много времени, тут всё затоптали.

– Кое-что не смогли, – Столбов быстро оглядел стены и потолок конюшни. – Так, здесь всё. На какой лавочке сидела Анна Ильинична?

– Матушка? Вон там, под кустом. Кирюша может закрывать?

– Да, – ответил Столбов и прошел к лавочке.

Он сел на неё и внимательно посмотрел на ворота конюшни. Затем медленно огляделся вокруг.

– А где был наш второй свидетель, Кирюша? – спросил он.

– Вон там, в другую сторону от дороги, поляна. Видите? – указал Минин. – Мы её используем для тренировки лошадей.

– Пойдемте, посмотрим, – предложил пристав.

Дороги на поляну для занятий не было, но была небольшая протоптанная в скошенной траве тропинка. По ней все и направились друг за другом в сторону поляны.

– Здесь, – сказал Трегубов.

Пристав остановился и обернулся. Он снова внимательно осмотрелся. До конюшни с лавочкой было, действительно, достаточно далеко, около ста метров. Дорога просматривалась плохо, а усадьбы вообще не было видно за кустами и деревьями, листва которых уже частично пожелтела. Конюшня просматривалась идеально, но сбоку. Сами ворота видны не были, только пространство перед ними и лавочка, на которой в тот раз сидела Анна Ильинична.

Столбов хмыкнул себе под нос, словно поймал какую-то мысль в этот момент.

– Ну, что? – нетерпеливо спросил Дмитрий Львович. – Есть какие-либо предположения?

– Предположения у меня уже были, когда я ехал сюда, и они подтвердились.

– То есть Вы приехали не зря?

– Думаю, что нет, – подтвердил пристав.

– И что Вы скажете? – с надеждой в голосе спросил Минин.

– Пока ничего. Пойдём, Трегубов, мы закончили, нужно вернуться.

– Как же так! Подождите, но Вы сказали, что у Вас есть предположения, куда делся мой конь! – взволновался Дмитрий Львович.

– Пока у меня нет всей нужной информации, – повернулся к нему Столбов, – поэтому я не вижу картину происшествия целиком. Знание её части Вам не поможет, но может навредить моему расследованию. Единственное, что могу Вам пока сказать, что никакого волшебства тут нет. Отнеситесь с пониманием, пожалуйста. В любом случае, у Вас появился шанс вернуть коня.

Оставив ошарашенного хозяина в раздумьях о том, хорошо или плохо то, что рассказал ему пристав, полицейские сели на коней и отправились назад, в Тулу.

– Илья Петрович, что Вы там такое нашли, чего я не заметил? – не выдержал Трегубов. – Следы Буцефала? Вы проследили их?

– Ваня, я не могу всё разжевывать тебе. Ты должен учиться. Ты видел и слышал всё тоже самое, что и я, даже больше, – был тут два раза! Многое я знаю только по твоему описанию первого приезда туда.

– Но я не понимаю, – через несколько минут молчания сказал Иван. – Сколько ни думаю, не могу понять, куда делась лошадь.

– Я уже говорил, у тебя пока мало опыта работы в полиции, и ты ещё не умеешь думать от обратного, как преступник. Если не понимаешь, как лошадь исчезла, подумай, как ты бы её украл в текущей ситуации. Всё очень просто.

Несмотря на слова Столбова, Трегубов молчал. По его напряженному лицу было видно, что Иван интенсивно думает, но ничего придумать не может.

– Хорошо, дам подсказку, – сжалился наконец Столбов. – Подумай, что тебе, как преступнику, даёт именно такое расположение свидетелей по отношению к воротам конюшни?

10.

Трегубов вместе с Торотынским находились в нанятом экипаже, который стоял рядом с Курско-Московским вокзалом. Михаил попросил Ивана встретить вместе с ним прибывающего из Москвы Фёдора Никифоровича. И сейчас Торотынский сидел в экипаже, постоянно оглядываясь на двухэтажное здание вокзала.

– Поезд ещё не прибыл, – наконец сказал Иван, которому тоже передавалась нервозность его друга.

Сам урядник сидел, разглядывая спину извозчика.

– Да, я знаю, Ваня, но хочу, чтобы всё это закончилось скорее. Прости.

– О чём ты? Я хорошо понимаю тебя, – ответил Трегубов и, не выдержав, обратился к извозчику, нанятому Михаилом. – Скажите, пожалуйста, а как Вас зовут?

– Фрол, – ответил, повернувшись бородатый извозчик в кепке, – а что?

– Так, показалось, где-то Вас видел раньше, – соврал Иван, немного успокоившись. – Может, возили меня уже.

– Не припомню, – сказал извозчик, посмотрев не столько на лицо, сколько на мундир Ивана, и отвернулся.

Послышался свисток паровоза и шум прибывающего поезда. Друзья замолчали, а Михаил опять вывернул шею, чтобы видеть выход, где уже начали появляться прибывшие пассажиры.

– Хочешь, пересядь на моё место, – предложил Иван, – отсюда лучше видно.

– Не нужно, вот он, – Михаил спрыгнул и поздоровался с адвокатом.

Он предложил Фёдору Никифоровичу сесть в экипаж, пропустив его вперёд. Плевако забрался в него и уселся напротив Ивана, положив рядом дорожный чемоданчик, поэтому Михаилу пришлось потеснить Трегубова и тоже сесть напротив присяжного поверенного.

Ивану понравилось широкое и открытое, азиатского типа, лицо Федора Никифоровича. Известный адвокат носил небольшую бородку, а волосы зачесывал назад. Взгляд казался умным и честным. «Наверное, это важно и для его профессии», – подумал Иван. Присяжный поверенный производил впечатление абсолютно уверенного в себе человека. Плевако уселся поудобнее и посмотрел на Трегубова.

– Что случилось, зачем нас сопровождает полиция? – спросил он Михаила.

– Это Иван Иванович Трегубов, он мой друг, я попросил его, для компании, встретить Вас.

– Трегубов? Он же свидетель? – адвокат снова посмотрел на Ивана.

– Да, – ответил за себя Иван, поскольку Михаил в этот момент сказал извозчику, что они могут ехать, – я в этом деле как свидетель и приглашен для допроса.

– Ну, что же, приятно познакомиться, Иван Иванович.

– Мне тоже. Я читал в газетах, что Вы выигрываете каждое четвертое дело. Это правда?

– Конечно, нет, – улыбнулся Плевако, – больше!

– Хотелось бы, чтобы и наше тоже, – сказал Михал.

– Я уже говорил Вам, – лицо присяжного поверенного сразу стало серьёзным, – что будет очень трудно. Во-первых, сословные различия присяжных и обвиняемой – да – да это важно, – во-вторых, два убийства и одно покушение. Это много. Да и отравление сложно представить как преступление в состоянии умоисступления.

– Но Вы сделаете всё возможное?

– Безусловно, и постараюсь всё решить сегодня, не затягивать ни на ночь, ни на завтра.

– Да, я помню, – сказал Михаил, – у Вас совсем нет времени.

– Времени совсем нет: выступаю защитником по делу князя Грузинского, суд уже совсем скоро.

– Это князь, который из ревности убил гувернера? – спросил Иван, который что-то слышал или читал об этом громком деле.

– Я бы сказал, что от отчаяния, а не из ревности, – ответил Фёдор Никифорович. – Мы приехали?

– Да, – ответил Михаил, расплачиваясь с извозчиком.

Экипаж остановился у двухэтажного каменного здания с округленными углами. Здание, было построено по указу Екатерины II в конце восемнадцатого века, и перестроено под нужды суда уже архитектором Реймом почти столетие спустя.

– Я должен отлучиться, простите, – извинился Трегубов, показывая стопку бумаг в руках, – начальство просило с оказией отдать бумаги в казначейство.

– Ничего, – ответил адвокат, – время ещё есть. А нам нужно ещё раз обсудить все детали с Михаилом.

Урядник отнес бумаги в одноэтажную пристройку к зданию, куда после реконструкции суд вытеснил казначейство и быстро вернулся назад. Он не хотел опоздать или что-то пропустить, понимая, как это важно для его друга.

Когда Трегубов вошёл в зал суда, судьи и большинство присяжных были уже на месте. Они негромко переговаривались и рассаживались по местам. Неожиданно для себя Иван увидел Шляпникова и подошёл поздороваться.

– Здравствуйте, Василий Иванович.

– А, Ваня, добрый день, – тоже обрадовался знакомому лицу помещик. – Вы здесь по службе?

– Нет, как и Вы, свидетель. А где супруга Ваша? Её разве не вызвали?

– Вызвали, вызвали, но она захворала. Нервы, знаете ли, всё это не для неё. Она человек очень впечатлительный.

– Да, понимаю. Постойте, это же он?! – Иван заметил среди присяжных человека лет пятидесяти с небольшим, с длинной бородой и в мешковатой одежде. В глаза бросались его высокий лоб и расширяющийся к низу нос.

– Да, – посмотрел в направлении присяжных Василий Иванович, – Лев Николаевич, собственной персоной. Что тут удивительного? Вы просто редко бываете в судах, молодой человек. Граф часто исполняет обязанности присяжного в суде, а в Крапивенском уезде он и как мировой судья выступает.

Наконец, все присяжные оказались в сборе, двенадцать основных и два запасных. Также своё место заняли три мировых судьи, которые могли отменить обвинительный приговор присяжных, если тот выглядел очевидно несправедливым.

Из тюремного замка доставили Людмилу Павловну, настоящую мать Михаила Торотынского, обвиняемую в двух убийствах и одном покушении на убийство. Она была совсем не похожа на себя обычную – сильно похудела, осунулась, щеки впали. А главное, больше не было того твердого и прямого взгляда, к которому привык Иван. Женщина сидела, склонив голову и опустив глаза. Она казалась отрешенной, но пару раз Трегубов заметил, что она украдкой посмотрела на Михаила, а вот к самому судебному процессу была совершенно равнодушна.

Обвинение приступило к делу, прокурор запросил смертную казнь. Михаил после общения с Плевако рассказал Трегубову, что присяжные очень редко соглашаются на смертную казнь и, что, по его мнению, они будут выступать за двадцать лет каторги.

Но сейчас, когда Иван видел в каком состоянии находится бывшая управляющая имением «Родники», он понимал, что двадцать лет каторги – это и есть смертный приговор для неё. Это его огорчало, и он постоянно думал, что будет с Михаилом, жизнь которого и так круто перевернулась. Поэтому допросы свидетелей прошли для Трегубова как в тумане. Сам он на допросе отвечал механически, пребывая своими мыслями с Михаилом. Собственно, эти допросы и не имели большого значения, поскольку у суда было полное признание Людмилы Павловны. Вся надежда Михаила была только на выступление адвоката. Иван посмотрел на друга: тот сидел совсем бледный и неподвижный, как статуя.

Трегубов понимал: то, что выливается на свет божий об отце Михаила, об убийствах, о побеге его ненастоящей матери в Москву, наносит его другу огромную душевную рану. Но он не понимал, как он может помочь в этой ситуации. А суд тем временем продолжался. Наконец, наступил черед Фёдора Никифоровича Плевако.

– Чтобы понять причины поступков Людмилы Павловны, – начал он перед полностью затихшей аудиторией, – именно причины, а не мотивы, поскольку это разные вещи, – мы должны обратиться ко времени, задолго до первого убийства. Эти причины создали ситуацию, в которой оказалась эта женщина. Они создали жесткие границы, в рамках которых у неё не было такого выбора, как у нас с Вами, рожденными свободными.

Плевако сделал паузу и обвёл глазами присяжных. Трегубов увидел, как внимательно смотрит на Плевако Лев Николаевич Толстой.

– Этих причин всего две, – тем временем продолжал присяжный поверенный, – постыдное рабство, называемое крепостным правом, и постыдное поведение человека, которого считали благородным. Дурные наклонности покойного Алексея Торотынского. Первое дало возможность второму. Мы можем только представлять, через какие душевные и физические муки прошла эта женщина. Сколько лет она терпела унижение и боль, не имея возможности защитить себя, живя с человеком, который устроил ад из её жизни. Он был отвратительным и мерзким насильником.

Иван бросил взгляд на Михаила, тот стал гораздо белее, чем статуя, и Трегубов забеспокоился, что Торотынский сейчас упадёт в обморок.

– Но мы же с Вами, господа, не такие! – голос Плевако зазвучал громче, – мы должны наконец дать этой женщине то, чего она была лишена такое долгое время. Справедливости! Разве она виновата в том, что за годы – вдумайтесь! – за долгие годы насилия над собой потеряла терпение и попыталась прекратить пытку единственным доступным слабой и беззащитной женщине способом, отравив этого негодяя Торотынского. Негодяя, который скрывался прямо среди нас с Вами, нацепив маску на свою уродливую сущность.

Михаил вскочил со своего места и, задыхаясь, выскочил из зала. Испуганный Трегубов, беспокоясь, как бы в такой ситуации его друг не совершил над собой что-нибудь непоправимое, выскочил вслед за Торотынским.

Он застал Михаила на улице. Тот стоял, прислонившись спиной к стене.

– Я не могу там быть и слушать всё это, – сказал он, сглотнув ком в горле, не глядя на Ивана, когда тот подошёл к нему. – Я думал, что смогу – Фёдор Никифорович предупреждал, – но я не могу.

– Я знаю, – Иван положил руку на плечо друга, – но ты справишься. Мы справимся вместе. У тебя есть я, есть Маша.

– Маша? Мария Александровна отказала мне в общении, – горько сказал Михаил.

– Как так может быть! – воскликнул пораженный Иван. – И что она сказала?

– Что сказала? Да ничего не сказала. Я даже её не видел. В такие моменты за неё общается папенька. Ты разве не помнишь?

– А что он сказал?

– Он сказал, что этот скандал лёг на меня несмываемым пятном, к которому их семья отношения иметь не хочет. Кроме того, как выяснилось и по происхождению, сын крепостной любовницы не ровня Марии Александровне, поэтому я не могу претендовать на её руку.

Иван промолчал. А что можно сказать в такой ситуации? Михаил опустился на корточки, прислонившись спиной к стене, и посмотрел на Ивана, тот последовал его примеру.

– А знаешь, что, Ваня?

– Нет?

– Когда всё это закончиться, я хочу уехать отсюда как можно дальше. Может быть, даже за границу. Начать всё сначала. Забыть всё это и начать делать что-то самостоятельно.

– Не самое плохое решение. А чем ты хочешь заняться?

– Пока не знаю, но выбор большой. В мире столько всего интересного.

Так они и просидели два часа, обсуждая будущие возможности Михаила. Трегубов был доволен, что удалось отвлечь Торотынского от его мрачных мыслей.

Из здания вышел Плевако. Он быстрым шагом направился к друзьям, которые встали навстречу ему.

– Я так и знал, что Вы здесь, видел, как Вы вышли. Говорил же, что лучше было не присутствовать.

– Что? Чем закончилось? – нетерпеливо спросил Михаил.

– Лучше, чем можно было ожидать, – без заметных эмоций на лице ответил Фёдор Никифорович, – но оправдательного приговора не получилось, всё-таки два убийства и одно покушение, ещё этот яд…

– Так что в итоге?

– Десять лет поселения в ссылке.

– Мне кажется, в такой ситуации – это почти как оправдание, – заметил Иван, бросив взгляд на Михаила.

– Извозчик ждёт? – перебил Трегубова вопросом Плевако.

– Да, конечно.

– Тогда я быстро соберусь и на вокзал, может, ещё успею сегодня на обратный поезд.

11.

Когда Трегубов вошел в управление, на него сразу набросился писарь:

– Вот держи, тебе бумаги, срочно неси в канцелярию! Ты вчера всё перепутал, не то отвёз.

– Подожди, подожди, – возмутился Иван, – как перепутал? Это же ты сам мне их дал, чтобы я с оказией их отвез.

– Я дал? А ты сам то смотришь, что берешь? Нельзя так бездумно относиться к поручению, тем более, что сам вызвался помочь.

– Это я то бездумно?! – опешил от наглости писаря Иван.

– Да, теперь исправляй свою оплошность, нужно всё срочно отвезти, – Белошейкин протягивал Трегубову бумаги. – Их ждали ещё вчера.

– Сам перепутал, сам и неси, а мне с Алексеем Владимировичем, – Трегубов кивнул на Сивцева, – на вокзал нужно.

– Я не могу, – покачал головой писарь, – у меня срочное задание от Ильи Петровича – сделать копию документа для губернатора.

– Мы можем сначала заехать в канцелярию, – вступил в разговор Сивцев.

– Давай – давай, бери, – Белошейкин подпихнул бумаги поближе к Трегубову.

– Но я с утра встречаюсь с руководством вокзала по поводу украденного с паровоза колпака. Я уже договорился, меня ждет инженер, – простонал Иван.

– Езжай на вокзал, я отвезу документы в канцелярию, потом встретимся на вокзале, – предложил Сивцев, забирая документы.

– Спасибо, Алексей Владимирович. А тебе я это припомню! – Трегубов бросил взгляд на писаря, который уже что-то быстро переписывал.

Белошейкин делал вид, что ничего не замечает, но Иван знал, что тот всё прекрасно слышит.

Сивцев пришел пешком, так как знал, что Иван тоже отправился на вокзал пешим. Он уже ждал Трегубова на площади перед вокзалом, когда Иван освободился. Его, покрытое сеткой морщин, лицо повернулось к подошедшему уряднику:

– Как там дела с паровозом?

– Всё в порядке, – ответил довольный Иван. – Ночью колпак поставили на место, а сейчас всё проверил инженер.

– Вот и славно, – сказал пожилой урядник молодому.

– Это Семёнову спасибо, он помог. Вы знали, что он работал здесь рабочим?

– Да, конечно, я его с малолетства знаю, вот и сказал тогда Илье Петровичу, что парень толковый, нечего его наказывать, лучше возьмем к себе.

– Я и не знал, – ответил Иван. – А Вы давно служите с Ильей Петровичем?

– Давненько, – усмехнулся в усы Сивцев, – аж с самого Севастополя.

– Неужели? – ахнул Трегубов.

– Да, служил под его началом, а когда меня списали по ранению, Илья Петрович помог и взял сюда, в тульскую полицию.

– Значит, вы вместе воевали? И как Илья Петрович, он был храбрым офицером?

Иван хотел спросить ещё про ранение, но не стал. Было неудобно, раз сам Сивцев не сказал, что именно за ранение. Поэтому молодой урядник ограничился своим интересом к прошлому Столбова, поскольку тот сам ничего не рассказывал про Крымскую войну.

– Храбрым? – задумался Сивцев, прежде чем ответить, – да, но не это главное. Заботился о своих солдатах, на рожон не лез никогда, а когда надо – не отступал. Иной молодой офицер, чтобы себя показать сразу шашку наголо и вперед, солдат под пули, а он не такой. Мудрый не по годам был.

– И долго Вы там были? Видели знаменитую атаку легкой кавалерии? Правда, что английские солдаты такие отчаянные, как про них говорят?

– Да, долго, – ответил пожилой урядник, – почти всю кампанию прошёл. А что касается англичан и французов, ничего плохого о них, как о солдатах, сказать не могу. Хотя французы – которые как турки одевались – сразу побежали после нашей штыковой.

– Что за французы такие?

– Дай Бог памяти… Запамятовал уже. Не та память. Название у них такое специальное, ну, как драгуны или кирасиры, только другое.

В этом время из-за здания вокзала послышался удаленный паровозный гудок. Он прервал беседу урядников. Прибывал курский поезд. Сивцев посмотрел на ряды экипажей и подвод, приготовившихся встретить пассажиров поезда и их грузы.

– Подождём, – сказал он, – когда погрузка пойдёт.

– Чтобы не привлекать к себе внимание? – спросил Иван.

– Да, и к тому, с кем будем разговаривать, – подтвердил Алексей Владимирович.

– Вы уверены, что это кто-то из них? – Трегубов посмотрел на извозчиков, ожидающих своих пассажиров.

– Конечно, здесь чужих не бывает, одни и те же. Сговорились на цены, наверное: не меньше тридцати копеек сейчас берут. В городской думе хотели этим заняться, свой тариф установить, но никак у них руки не доходят. А зря.

– А если кто другой приедет и дешевле предложит? – поинтересовался Иван у старшего товарища.

– Ты нож из рессоры видел? – Сивцев повернулся к Трегубову, перестав наблюдать за площадью. – Вот то-то и оно! Здесь у половины такие. На первый раз, может, и предупредят только, но потом пощады не жди.

– Как же так? А мы, а полиция? Ничего сделать не можем?

– Что же тут сделаешь? Все молчат, и все друг за друга. А вот и пассажиры пошли!

На привокзальной площади началась суета. Извозчики помогали пассажирам поднимать чемоданы, вереницы грузчиков потащили тюки и мешки к подводам.

– Пошли, пора, – позвал за собой Трегубова Сивцев.

Они, никем не замеченные, пересекли площадь и подошли к одиноко стоящему экипажу. Трегубов оценил опыт Алексея Владимировича, – обычно полицейские мундиры были на самом виду, но в такой суматохе, никому до них дела не было.

В экипаж была запряжена кобыла не первой молодости, а на козлах сидел молодой парень в кепке, из-под которой наружу выбивались светлые кудри. Жидкие усы и козлиная бородка довершали образ извозчика.

– Здорово, Василий. А где отец то? – спросил, подходя к вознице, Сивцев.

– Здрасте, Алексей Владимирович, – отозвался сверху парень, мимолетно посмотрев на Трегубова, – болеют они.

– Болеют, говоришь. Похмельем что ли болеют?

– Угадали, Алексей Владимирович, – недовольно подтвердил догадку Сивцева Василий.

– А что ты без клиентов? Не дают тебе дружки батюшки заработать?

– Сейчас возьму кого-нибудь, – проворчал парень.

– Да? И где же? Нет уже никого.

Иван оглянулся: и вправду, поток пассажиров с вокзала закончился, последние подводы догружались и уезжали.

– Ну, на следующем поезде возьму. Это курский, клиентов мало, много транзитом в Москву едут. А следующий уж из Москвы придёт. А вы что здесь? – вдруг пришло в голову поинтересоваться Василию.

– Да вот, понимаешь, незадача, – начал Сивцев – товарищ мой книжку оставил, когда ехал с извозчиком. Хочет найти.

– А что, книжка то, дорогая была? – поинтересовался молодой извозчик.

– Обычная, но мне дорога, от родителей досталась, – вступил в предложенную старшим урядником игру Иван.

– А у кого забыли то? – спросил Василий.

– Не помнит он, у кого, – ответил ему Сивцев. – Говорит, в кепке и с бородой.

– Тут все такие, – засмеялся извозчик, – хоть на меня посмотрите. Звали то его как?

– То ли Пётр, то ли Павел, – сказал Иван.

– Павла чего-то не могу вспомнить тут, – засопел Василий. – Точно наш, с вокзала, был?

– Да, я прямо тут садился,– сказал Иван. – А Петра знаешь?

– Петров даже двух знаю. Как книжка то называется?

– А ты что, читать умеешь? – спросил Сивцев.

– Я – нет, но если поспрашивать, нужно же знать, что ищу.

– Ты нам скажи, где этих двух Петров найти, мы сами поспрашиваем, – сказал Трегубов и заметил, как сразу напрягся Василий.

– Думаю, мне сподручнее будет, – сказал он.

– Хорошо, если ты готов помочь, давай так, – согласился Сивцев. – Ваня, как книжка называлась?

– Дон Кихот, – ответил Иван.

– Дон Ки… что? – переспросил Василий.

– Дон – это не река, а титул такой в Испании, как у нас граф, – пояснил Трегубов, – а Кихот – это фамилия.

– А – а, так бы сразу и сказали: спанский граф Кихот. Хорошо, поспрашиваю. Но это когда батя поправится, сейчас работать нужно.

– А он разве не сегодня поправится? – удивился Сивцев. – Или в запой начал уходить?

– Да, – грустно сказал Василий, – отоспится – и опять к Платону, у того тетка умерла, уже дня три пьют.

– Так тетку любил, что три дня горькую пьет этот Платон? – спросил Иван.

– Так не горькую, наследство обмывают! Говорят, там столько, что пей да пей, но не пропьёшь, – усмехнулся молодой извозчик.

Полицейские переглянулись.

– А что, – спросил Трегубов, – говоришь, тетка три дня назад преставилась?

– Вроде как да, – пожал плечами Василий.

– А ну-ка, Вася, – залезая в коляску сказал Сивцев, – похоже, твои сегодняшние клиенты – это мы. Едем к нам.

12.

Когда Трегубов вошёл, никто не удостоил его взглядом, всё внимание было приковано к сидевшему прямо на столе и буквально упивавшемуся вниманием Семёнову.

– «Неужели только щи да каша? – говорит барыня. – А как же десерт?» «А десерт уж там, где приспичит, – ответил крестьянин!» А, вот ещё! – продолжал Семёнов, когда смешки улеглись. – Встречают, значит, нашу императорскую семью морским парадом два корабля: «Рюрик» и «Ижора». И тут Мария Фёдоровна, позабыв как читать русскую «Р», начала читать её на французский манер: «Пюпик» и… А тут его Императорское величество быстро её останавливает: «Стой, дальше не читай».

Полицейские расхохотались. Неожиданно открылась дверь кабинета Столбова.

– А ну, тише, Семёнов! Чтобы я больше не слышал от тебя анекдотов про императорскую семью. Какой пример ты, как полицейский, подаешь? – строго выговорил пристав.

Дверь закрылась, и Семёнов хотел уже как-то прокомментировать ситуацию, но тут Столбов снова выглянул из кабинета и неодобрительно посмотрел на него:

– И слезь со стола!

Дверь снова закрылась. Трегубов подошёл к Семёнову и спросил:

– А что вообще происходит?

– Ждём городовых, – пожал плечами тот. – Илья Петрович хочет больше людей.

Открылась входная дверь, и появились легкие на помине городовые. Всё тот же Антонов, который обнаружил убитыми сестёр Петровых, и незнакомый Трегубову молодой детина под два метра ростом, который с трудом прошёл в дверь. «Наверное, он из другой полицейской части города», – подумал Иван. Столбов услышал, как за детиной захлопнулась дверь, и вышел посмотреть, кто пришёл.

– Хотели Алёшу? – спросил улыбающийся Антонов, – получите Алёшу.

Здоровяк скромно замялся за спиной городового, а у Столбова от удовольствия разгладились морщины на лбу.

– Так, – громко привлёк он к себе внимание, – все, кто нужен, уже здесь. Идём на задержание опасного убийцы, извозчика Платона. Предполагаем, что он убил и ограбил сестёр Петровых. Он мужик здоровый, и долго не думает, перед тем как воткнуть нож в ближнего своего. Поэтому, прошу всех быть настороже. Понятно?

Столбов оглядел собравшихся полицейских, которые дружно загудели, что всё они знают, и этот у них не в первый раз.

– Ещё прошу, – продолжил пристав, – без смертельной необходимости не применять револьверы. Если уж невмоготу стало, прежде, чем пулять куда не попадя, нужно сперва проверить, что там нет никого из своих!

Полицейские снова загудели, мол, и так понятно, о чём тут разговаривать.

– План такой, – сказал Илья Петрович и окружающие замолкли, – он очень простой: окружаем дом душегуба – незаметно окружаем! – и стучимся. Если Платон открывает от интереса кто к нему пришёл, то Алёша налегает на него, и мы его вяжем. Если не открывает, то Алёша выбивает дверь, как в прошлый раз. Все помнят? И мы его опять-таки вяжем. Алёша, ты понял?

Детина только кивнул в ответ. Тут голос подал недавний рассказчик анекдотов:

– А, может, возьмем Василия? Он постучит. Платон его знает, запустит его, а тут мы, а?

– Никаких цивильных на операции, – ответил пристав. – А ну он нас увидит и Ваську этого ножом пырнёт? Поэтому – нет. Кстати, про Василия: кто его ночью сторожил?

– Сивцев, – подсказал Трегубов.

– Нужно Василия ещё подержать здесь, до задержания Платона, чтобы никого предупредить не смог. А вот Сивцева нужно отпустить поспать. Но вот кем его заменить? – задумчиво спросил Столбов, оглядывая свой отряд. – Все нужны на аресте.

– А за ним Белошейкин присмотрит, – мстительно предложил Иван, – он всё равно здесь остаётся.

– Точно! – согласился пристав.

– Позвольте, Илья Петрович, – возмутился писарь, – я работать должен!

–

Работать и одновременно слушать похабные анекдоты о царе – батюшке ты можешь, значит, сможешь и за Васькой присмотреть.

– Но…

– Никаких «но». Пошли, ребята.

Когда показался дом Платона, Столбов отдал последние указания: «Антонов и Трегубов – на задний двор, Кузнецов и Петренко остаются на улице, прячутся за забором, вдруг дёру даст. Петренко, ты у нас самый быстрый, чтобы догнал! Семёнов и Алёша – со мной, и чтобы вас из окна видно не было. Семёнов стучится, ты, Алёша, наготове».

Изгородь давно не чинилась, но когда-то была сделана на совесть, и только поэтому ещё стояла практически вертикально. Домик был небольшой и неказистый, но с большим участком земли, местами заросшим сорняками. На заднем дворе находился сарай, он же конюшня, где стояла лошадь и экипаж Платона. На земле валялись уже частично втоптанные в неё остатки старой телеги, от которой ещё сохранились два деревянных колеса, прислонённых к задней стене домика, в котором жил извозчик.

– Как думаешь, может он выскочить отсюда? – спросил Иван Антонова, неотрывно глядя на небольшую деревянную дверцу, выходившую из дома во двор.

– Почему нет? Вполне может, – ответил городовой, переложив травинку из одного угла губ в другой.

Они продолжали сверлить взглядами дверь, когда с уличной стороны дома послышался осторожный стук. Вокруг внезапно воцарилась тишина, Иван слышал только стук своего сердца в груди.

– Ломай, – услышал Трегубов голос пристава.

Удар в дверь Алёши слился с ударом Платона в заднюю дверь домика, и взъерошенный извозчик в одном исподнем оказался прямо перед урядником. В лицо пахнуло перегаром. Трегубов открыл рот, чтобы приказать Платону оставаться на месте. Но тут его согнул пополам удар в солнечное сплетение, а через открытый рот вылетел воздух из легких. Не в силах ни разогнуться, ни вздохнуть, Иван увидел краем глаза как Платон сбил с ног Антонова. «Уходит, мы не справились». Но тут послышался голос Антонова:

– Трегубов, на помощь, держу!

Иван чуть повернулся, этого было достаточно, чтобы увидеть, что упавший городовой обхватил ноги Платона. Извозчик пока безуспешно пытался высвободить свои голые пятки, не упав при этом на землю. Урядник усилием воли разогнул свое тело и, всё ещё пытаясь наполнить легкие воздухом, завалился прямо на Платона. Началась возня на земле. Антонов и Трегубов никак не могли прижать упорно отбивавшегося Платона.

– Ребята, посторонись, – Иван в первый раз услышал басовитый голос Алёши.

Трегубов и Антонов откатились в стороны, а Алёша взял Платона за руки и поднял на ноги, затем без видимых усилий завел эти руки за спину хрипящему от натуги и извивающемуся всем телом извозчику.

Тут подоспели Столбов и Семёнов. Столбов посмотрел на помятых Трегубова и Антонова:

– Все целы?

– Кажется, да, – ответил начавший нормально дышать Иван.

– Хорошо. Алёша, возьми Петренко и Кузнецова, отвезите Платона к нам на допрос. Мы пока тут всё осмотрим.

Платон жил один. Внутри дома был мусор и хаос: объедки, бутылки, заплесневевший хлеб…

– Похоже, тут не один день гуляли, – сказал Семёнов, предварительно присвистнув от изумления.

Через несколько минут Антонов обнаружил за печкой сверток в грязной тряпке, он положил его на стол и развернул. Трегубов никогда в жизни не видел сразу столько кредитных билетов.

– Сколько же тут? – спросил Антонов.

– Должно быть пятнадцать тысяч, за вычетом пропитого, – ответил Столбов. – Значит, мы взяли кого нужно.

Когда они вернулись, то кабинет Столбова был занят – в нём проходил допрос Платона. Поэтому Илья Петрович остался на улице, подышать воздухом. Трегубов подошёл и спросил:

– Что же будет дальше? Мы просто отдадим деньги, и секта на них сможет вербовать новых членов?

– А какие ещё есть варианты? – пожал плечами Столбов.

– Но это же неправильно! Нужно защитить людей от скопцов!

– А если они сами хотят идти в общину, будем защищать насильно? – Столбов посмотрел на Ивана.

Открылась дверь, и на улицу вышел неопрятно одетый Истомин. Он посмотрел на Столбова и Трегубова и после секундного раздумья подошел к ним.

– Здравствуйте, господа, – поздоровался следователь, а затем протянул руку Ивану. – Вы же знаете, что я только выполнял свои обязанности, но я рад за Вас, – продолжил он совершенно бесстрастным тоном. – Расстанемся в этот раз по-дружески?

Иван поначалу замялся, но затем всё же пожал вялую ладонь Истомина.

– Что там Платон? – спросил пристав.

– Во всём признался. Убитые сёстры разговорились с ним по дороге домой, узнали, что дела его идут в последнее время не очень хорошо. Они его пригласили и предложили купить для него новую упряжь, если он присоединится к секте. Платон смекнул, что сестры не бедные. Он дождался, когда остальных сектантов не будет в доме, и вернулся. Говорит, что просто хотел взять денег, но сёстры стали сопротивляться, как бешеные, и ему пришлось их убить.

– Думаете, есть шансы с адвокатом? – поинтересовался Столбов.

– Думаю, нет, – холодно ответил судебный следователь. – Во-первых, принёс нож, значит, предполагал им воспользоваться, во-вторых, я ещё ни разу не видел, чтобы человек, защищаясь, наносил другому удары ножом в спину, тем более, такой здоровяк – женщине. А сейчас, господа, откланяюсь. Извините, но мне его ещё в тюремный замок оформлять.

Вечером уставший Трегубов сел за стол в своей комнате и вытащил ещё раз посмотреть фотографическую карточку незнакомки. С каждым разом её лицо нравилось ему всё больше и больше. Интересно, кто она такая? Может, за этой фотографией скрывается какая-то тайна? Может, девушка в беде, и карточка попала к Ивану не случайно?

– Кто ты, Замарашка? – произнёс он вслух, глядя в задумчивости на фотографию.

– Что ты сказал? – к нему подошла Софья и посмотрела через плечо, а затем выхватила карточку из рук.

– Софья, что ты делаешь?! Отдай мне фотокарточку сейчас же! – возмутился Иван.

– Отдам только тогда, когда скажешь, зачем тебе фотографическая карточка нашей училки?

– Что ты такое говоришь? Она – учительница в гимназии?

– Я поняла, – сказал девочка, выпучив глаза, – она преступница! Скажи, это так? Она что, воровка?

Иван нахмурился, чтобы сделать сестре выговор, но тут раздался осторожный стук в дверь.

– Кто это может быть? – пробормотал Иван.

– Мне почем знать, – ответила Софья.

Трегубов подошёл и приоткрыл дверь. В образовавшуюся щель из уличных сумерек мгновенно просочился его друг Николай Канарейкин.

– Коля, – поразился Трегубов, – что ты тут делаешь? Разве начались каникулы?

Канарейкин осторожно прикрыл дверь и, ничего не говоря, подошёл к окну, внимательно всматриваясь в темноту на улице. Иван и Софья переглянулись.

– Ваня, – повернулся к Трегубову Канарейкин, – мне нужно с тобой поговорить.

– Давай поговорим. Ты приехал поговорить со мной? – растерянно спросил Иван.

– Tête-à-tête, – Канарейкин выразительно посмотрел на Софью.

– Я и так собиралась спать, – девочка задрала подбородок и собралась уже уйти.

– Погоди, – сказал Иван, он подошёл к сестре и забрал у неё фотографию. – Теперь иди.

Когда сестра вышла, Трегубов обратился к Николаю, который опять что-то высматривал в окне.

– Что там такое?

– Тише, – Николай отвернулся от окна и подошёл к Трегубову, – говори тише.

– Что случилось, скажи наконец? – полушепотом спросил Иван.

– Они нашли меня, – так же тихо ответил Канарейкин.

– Кто?

– Жандармы! Они были у меня сегодня с утра, потом я сразу сел на поезд, и вот я здесь. Думаю, они всё знают и просто играют со мной! – возбуждённо шептал Николай.

– Играют?

– Да. Они пришли ко мне и сказали, что я должен узнать, что думают в университете про «Освобождение труда». Это какая-то новая организация за границей, вместо «Народной воли», – так они сказали, – шептал Канарейкин. – Там Засулич, Плеханов, ещё кто-то… Но я то ничего не знаю об этом. Здесь какой-то подвох! Они хотят, чтобы я раскололся, а потом – каторга! Или, господи, ещё хуже! Что будет с мамой?

– Я понял, – Трегубов заговорил нормальным голосом. – Я не успел тебе сказать, а Илья Петрович, наверное, телеграфировал, чтобы было быстрее. А про маму нужно было раньше думать. Но тебе сейчас нечего бояться.

– Кто телеграфировал и куда, почему мне нечего бояться? Ничего не понимаю, – Канарейкин тоже перешел на нормальный голос.

– На тебя пришёл запрос от московских жандармов, – один из твоих бывших дружков рассказал им про тебя. Я пошёл к Илье Петровичу, во всем ему признался, и мы придумали, как тебя защитить от ареста. Оформили тебя осведомителем в полиции.

– Что! Что? Да вы тут, очертенели что ли?! – Канарейкин перешел сначала на крик, а потом снова зашептал, – Господи, это что же, как же я теперь буду, а вдруг кто узнает?

– Как буду, как буду… А вот так и будешь! Попишешь липовые отчеты несколько месяцев, а потом мы тебя уволим, зато ты будешь прикрыт навсегда.

Канарейкин сел на стул и запустил пальцы в волосы.

– Я теперь навсегда останусь как доносчик, как полицейский стукач на своих товарищей.

– По-твоему, лучше каторга? Или ещё что похуже? Про маму уже забыл? Петрович рискует, покрывая тебя.

– Ваня, не сочти меня неблагодарной скотиной. Я всё понимаю, и очень признателен тебе и твоему Петровичу. Но тебе, с твоим этим подходом к службе Отечеству, меня никогда не понять.

– А что тут понимать? Просто будь подальше от всего этого «освобождения», от всего. Хватит, надо взрослеть уже, это не игры! Лучше скажи, ты надолго в Тулу?

– А что?

– Да так. Помнится, ты говорил, что, когда ходил брать уроки верховой езды, познакомился с каким-то знающим человеком, экспертом по скачкам.

– Ваня, – забеспокоился Николай, – не надо тебе всего этого, поверь мне!

– Ты о чём? – не понял Трегубов.

– Все эти скачки – они ломают судьбы людей. Извини меня, но вспомни своего батюшку!

– Да о чём ты? Брось! У меня расследование, конь пропал. Нужна консультация и всё.

– Прости, – сконфуженно сказал Николай, – подумал, что тебе нужно информацию получить, кто фаворит, на кого ставить.

Трегубов только фыркнул в ответ.

– Хорошо, я, конечно, помогу тебе. Если он ещё в Туле, то устрою встречу. А сейчас пойду обрадую своих, – никто не знает, что я в городе.

На пороге Николай остановился и положил руку на плечо Ивана:

– Я правда благодарен тебе. Тебе и Михаилу. Никогда не забуду, что вы тогда сделали для меня.

Канарейкин повернулся и исчез в темноте, а Трегубов медленно закрыл дверь. «Какой нервный день выдался», – подумал Иван.

13.

Трегубов торопился. Он быстро прошел Владимирскую и Площадную, затем повернул налево и вышел на Киевскую улицу. «Канарейкин, наверное, меня проклинает уже»,– подумал Иван. Столбов заставил его писать отчёт о задержании Платона, поэтому Трегубов катастрофически опаздывал. Он ускорил шаг: слева показалось Всехсвятское кладбище и тюремный замок. Холодок пробежал по спине урядника при воспоминании о его пребывании в камере и допросе Истомина. Впереди он заметил фигуру своего друга, который ходил туда-сюда.

– Ну, сколько можно ждать? – близко посаженные глазки Николая укоризненно смотрели сквозь очки.

– Извини, служба, – ответил слегка запыхавшийся урядник.

– Я же договорился с человеком, а ты меня подводишь. Идём.

На полпути к беговому кругу друзья встретили элегантно одетого мужчину с тростью. Блестящие ботинки и модный серый костюм в клетку дополняла небольшая шляпа в тон костюма. Он остановился, поджидая Канарейкина и Трегубова.

– Владимир Сергеевич, извините, – сразу начал оправдываться Канарейкин.

– Это я виноват, задержался на службе, – вступился за друга Трегубов и представился, – Иван Иванович Трегубов, урядник.

Владимир Сергеевич с любопытством посмотрел на полицейского и улыбнулся, при этом его острые ухоженные усики выпрямились в одну линию.

– Очень приятно, Иван Иванович. У меня, к сожалению, кончилось время, – доставая, а затем пряча в кармашке жилета часы, сказал Владимир Сергеевич, – но мы с Вами можем переговорить по пути в центр города, согласны?

– Конечно. Николай сказал, что Вы хорошо разбираетесь в лошадях и в скачках, – уточнил Иван, когда они повернулись и пошли втроем назад.

– Кое-что знаю, – подтвердил мужчина в сером костюме.

– Я пытаюсь разобраться в пропаже коня, – пояснил Трегубов.

– Речь, конечно, о Буцефале? – угадал Владимир Сергеевич

– Да. Это настолько популярная тема? Мне кажется, все об этом знают.

– История, действительно, таинственная, и наделала в городе много шума. Но мой интерес в первую очередь – это сам конь.

– Настолько он уникальный?

– Говорят, что да. Очень ожидал его увидеть на скачках. Так жаль, что он пропал.

– А как Вы думаете, почему украли именно его, хотя было два коня в конюшне, и по цене они не значительно отличаются? Продать известного коня, которого все ищут, сложнее, чем обычного. Или нет?

– Вы сами, Иван Иванович, и ответили на свой вопрос. Жеребца украли не для продажи.

– Для чего же тогда? Для разведения? Для скачек?

– Я думаю, для скачек, – Владимир Сергеевич смахнул тростью с дороги опавшие листья.

– Но как можно выставить на скачки коня, которого все знают? – удивился Николай, который шел по другую руку от Владимира Сергеевича.

– Это в Туле знают, но не в Москве, например.

– Ну, хорошо, – сказал Иван, – предположим, его выпустили на скачки в Москве, – такой необыкновенный конь, как Вы говорите, не останется без внимания: пойдут слухи и через какое-то время станет понятно, что это -пропавший Буцефал.

– Вы правы, но только через какое-то время!

– Поясните, пожалуйста, я не понимаю, – попросил Трегубов.

– По моему мнению, – Владимир Сергеевич остановился и его холодные серые глаза посмотрели на урядника, – Буцефал нужен только на один раз.

– Всё равно не понимаю, почему?

– Начну немного издалека, – Владимир Сергеевич вздохнул и двинулся дальше. – Чтобы понять, что происходит, я должен немного рассказать о событиях прошлого. Когда провели реформу крепостного права, многие заводчики разорились. Они никогда раньше не думали, скажем так, о коммерческой стороне разведения лошадей, поскольку у них были бесплатные работники. А когда их не стало, многие люди не смогли найти в себе силы и перестроить свою жизнь.

– И как много таких? – спросил Николай.

– Не знаю, – пожал плечами, Владимир Сергеевич, – сотни, а может, тысячи. Кто сосчитает?

– Но это очень много, – заметил Иван.

– Много, – согласился его собеседник, – и это привело к проблемам на ипподромах, скачки на которых становились популярнее от года к году. Снижение количества заводчиков привело к снижению поголовья, в том числе, скаковых лошадей. Ипподромы стали простаивать. Некогда популярный Лебедянский ипподром практически уже не работает. Однако, сокращение – это не полное исчезновение, часть конезаводчиков оказались вполне успешны. Например, наш Свечин, у которого появился тот же Буцефал. И вот, кони всё же есть, но что делать заводчикам в городах, где закрылись ипподромы?

– Ехать в столицу? – догадался Иван.

– Да, Вы правы, некоторые ипподромы только выиграли, это: наш, тульский, царскосельский и, конечно, обновленный московский. На них сейчас представлен весь цвет коневодства Империи.

– Но какое это имеет отношение к Буцефалу? – спросил Трегубов.

– Подождите, молодой человек, наберитесь терпения. Я думаю, что имеет самое прямое, поскольку Буцефал был потенциальным фаворитом. В этом году после нескольких перерывов окончательно закрылся ипподром в Харькове. И, естественно, что лошади оттуда появились на упомянутых мною ранее ипподромах. И вот, представьте себе, совсем недавно проходят скачки, на них заявлен никому не известный жеребец Фаг-о-Балл, на котором никому неизвестный жокей Воронков. В то же время фаворитом все считают Перкуна, на котором английский жокей.

– Почему английский? – заинтересовался Николай.

– Почему-то их считают лучшими, – презрительно усмехнулся Владимир Сергеевич. – Мода, знаете ли.

– Но выиграл Воронков на неизвестном Фаг-о-Балле? – спросил Иван.

– Абсолютно верно!

– Сколько можно выиграть на скачках? – Канарейкин уже заподозрил в какую сторону идёт беседа.

– Обычно десять или двадцать рублей, ну, пятьдесят, если повезёт, – ответил Владимир Сергеевич.

– Сколько был выигрыш на Фаг-о-Балле? – спросил Трегубов.

– А это, господа, – самый правильный вопрос, – сказал Владимир Сергеевич и выдержал театральную паузу. – Тысяча триста рублей.

– Тысяча триста! – поразился Николай.

– Но это же целое состояние! Это гораздо больше, чем стоимость даже такого жеребца, как Буцефал, – сказал Трегубов.

– Вот именно. Поэтому я и считаю, что Буцефал нужен только на один раз, как тёмная лошадка, повторить историю Фаг-о-Балла. Буцефала знают только в Туле, и то потому, что о нём всем растрезвонил господин Минин, для которого важно показать друзьям и знакомым, какой конь у него теперь есть.

– Получается, что коня украли до первых скачек, пока он нигде не известен, и на нем можно заработать большие деньги, – резюмировал Иван.

– Если бы у меня был такой жеребец, как у Дмитрия Львовича, я бы без лишней суеты выставил его на московские скачки, пока никто не знает, на что способен этот конь, и сделал бы на него ставки.

– Спасибо, Вам, Владимир Сергеевич, за интересный рассказ. Вы очень помогли, – поблагодарил собеседника Трегубов.

– Расскажете мне потом, как именно его похитили, и что из этого вышло? Договорились? – попросил Владимир Сергеевич урядника.

– Обязательно, – пообещал Трегубов.

Иван бросился искать Столбова. Вот он – мотив: скачки и ставки. Его мысли метались в голове, одна версия сменяла другую. Пристава он застал в своём кабинете и торопливо начал вываливать то, что узнал про скачки. Столбов с интересом выслушал, а потом сказал:

– Молодец, Трегубов! Мы нашли резон нашего преступления. Теперь мы знаем, как его совершили и зачем. Осталось только задержать злоумышленника.

– Знаете, Илья Петрович, я думаю, что это сам Минин, – высказал вертевшуюся в его голове гипотезу Трегубов.

– Что – что? – переспросил удивленный пристав.

– Смотрите сами: деньги за Буцефала Свечину не отдал, значит, что может иметь трудности с деньгами – это раз. Тысяча триста рублей – это большая сумма, и мотив для кого угодно – это два. Все так называемые «свидетели» – матушка и конюхи – заинтересованные лица – это три. Что скажете?

– Ох, Иван, смутил ты меня этими своими раз, два, три. Где понабрался то только! Но, действительно, хвалю. Всё разузнал, версию выдвинул логичную.

– Мне Канарейкин помог. Вообще то, он приехал рассказать, что приходили жандармы, просили собирать для них информацию в университете. Значит, больше не подозревают его. Спасибо Вам, что так быстро помогли.

– Делов то! Ливенцовский особняк недалеко, – сходил и телеграфировал. Всё, давай по домам. Время то уже! Тебя, наверное, сестра ждёт.

Трегубов сильно вымотался за последние дни, поэтому уснул очень быстро. Но сны ему снились тревожные. То скопцы танцуют вокруг с ножами, то они расступаются, и он видит Дуню, которая протягивает ему грязный сверток с кредитными билетами. Трегубов смотрит на сверток, а когда поднимает глаза, вместо Дуни видит Минина, который на его глазах превращается в вороного коня. Буцефал, с диким ржанием, встаёт на дыбы, нависает над урядником. Иван поворачивается и бежит, жеребец преследует его, Трегубов забегает домой и запирается на засов, но конь не успокаивается и барабанит копытами в дверь…

– Да проснись, Ваня, – Софья трясла Трегубова за плечо.

Урядник открыл глаза. Была ночь, а в дверь продолжал барабанить Буцефал.

– Софья? – узнал силуэт сестры просыпающийся Иван. – Что там? Опять Канарейкин?

– Ваня, просыпайся, открывай, – услышал он с улицы голос Михаила Торотынского.

– Что происходит?

– Не знаю, – ответила Софья.

– Иди спать, я разберусь, – попросил сестру Иван, вставая с кровати. – Вот, черт! – вырвалось у него, когда он ударился в темноте пальцем ноги о ножку стола.

Трегубов, хромая, открыл дверь. За ней вместо Буцефала находился взволнованный Михаил.

– Петьку забрали, – сказал он, врываясь в комнату.

– Ты о чём? Кто забрал? – Иван спросонья пытался понять, что происходит.

– Скопцы!

– Но зачем? – удивился Трегубов.

– Ваня, проснись! Ну, ей Богу! – нетерпеливо вскричал Михаил.

– Подожди, ты хочешь сказать, что его хотят – того?

– Да, именно это я и хочу сказать!

– Но как он к ним попал? Зачем? – удивился Иван.

– Игнатьич говорит, что давно к ним повадился, а вчера он его отчитал за это и думал, что Петька все понял. А сегодня он пропал. Мы всё обыскали – след простыл. Ночевать не пришел.

– И что же делать?

– Как что? – возмутился Торотынский. – Ты же полиция, давай, одевайся и едем!

Трегубов начал натягивать на себя форму, размышляя над происшедшим.

– Слушай, у меня здесь нет лошади, она в полицейской конюшне.

– Я знаю, у меня две, одну тебе привел, – ответил Михаил.

– Оружие брать?

– А сам как думаешь?

– Думаю, брать, – ответил Иван, пристегивая шашку. – Софья, я отъеду!

– Когда вернёшься? – послышалось из второй комнаты.

– Думаю, что не раньше утра.

14.

Трегубов забрался на лошадь Торотынского и натянул поводья.

– Ты куда? – спросил Михаил. – Нам в другую сторону.

– Заедем к Илье Петровичу. Эти скопцы совсем не так просты, как кажется на первый взгляд.

– Ты уверен?

– Да. Крюк небольшой, – ответил Иван.

Теперь в дверь уже стучал сам Трегубов. Несколькими секундами раньше он протянул руку и откинул крючок, на который запиралась калитка, – так они оказались во дворе. За дверью послышались голоса, потом Столбов спросил:

– Кого там принесло на ночь глядя?

– Илья Петрович, это я, Трегубов, – ответил Иван, – со мной Торотынский Михаил, у нас проблема.

– Что, до утра нельзя было подождать? – в открывшейся двери показался пристав.

Он посмотрел на Ивана в мундире и при оружии, а затем перевел взгляд на Михаила, державшего поводья лошадей.

– Нельзя, Илья Петрович. Вы, может, помните Петьку – у Михаила в «Родниках», прислугу?

– Такой, нос картошкой? Да, помню. А что?

– Его скопцы забрали сегодня. Михаил думает обряд совершать будут. Вот мы решили, что надо ехать туда.

– Туда – это куда? – спросил Столбов.

– Туда, где они землю купили, по дороге отсюда, не доезжая до «Родников», налево, где сначала березовая роща, а потом хвойный лес.

– Понятно. Хорошо, что ко мне приехали. Одним Вам не справиться.

– Вы с нами? – не скрывая радости спросил Иван.

– Да с Вами. Так, Трегубов, вижу, ты при оружии. А что друг твой?

– Я безоружен, – ответил сам за себя Михаил.

– У меня есть второй револьвер, – сказал Столбов.

– Не стоит, – возразил Торотынский. – Вы же помните, чем последний раз это закончилось? Не хочу даже в руки брать.

– Как знаешь. Подождите меня здесь, я оденусь.

Столбов скрылся в доме. Иван услышал, как за дверью шептались, один из голосов был женский. Потом появился пристав в мундире и с шашкой на поясе. Он прошёл к сараю, где, как знал Иван, летом стоял его конь.

Через минуту трое всадников выехали на тульские улицы и поспешили за город.

– А вдруг Петька просто загулял? Он же уже взрослый отрок, – высказал внезапную догадку Трегубов.

Михаил такой вариант событий ранее не обдумывал и уже начал сомневаться, не зря ли он вытащил ночью людей из своих постелей, но тут ответил Столбов:

– Хорошо, если так, но мы должны проверить и убедиться, что с парнем всё в порядке. С этими скопцами нужно быть начеку, очень опасное сообщество, в чём-то даже хуже бомбистов.

Дальше они ехали молча, погруженные в свои мысли, пока Михаил не сказал:

– Нам сюда, на тропу налево.

Стало уже светать. Прохладный воздух был затянут утренним туманом, через который просматривались только ближайшие берёзы. Затем сосны и ели сменили жёлтый фон осеннего леса на зелёный. Всадники выехали на широкую поляну – пространство, некогда отвоеванное топорами у леса.

В центре стоял большой двухэтажный бревенчатый сруб, которому, если судить по его виду, был не один десяток лет от роду, а, может, и более. Вокруг сруба расположились более современные постройки из досок. Ворота самой большой из них – то ли конюшни, то ли склада – были распахнуты настежь. От крыши вверх тянулся сизый дымок, который растворялся в воздухе, смешиваясь с туманом. Тишину, ещё спящего, леса прорезал резкий крик петуха. Столбов первым подошёл к воротам и заглянул в них.

– Мать честная! – воскликнул он, шагнул внутрь и достал револьвер.

Торотынский и Трегубов переглянулись и последовали за приставом. Иван положил руку на кобуру.

Внутри огромного сарая был разожжен костер, на котором нагревались какие-то инструменты, местами железо раскалилось докрасна. К непрошенным гостям развернулись три человека. В центре и ближе всех стоял отец Афанасий с выражением изумления на хищном лице. Правее, около костра, находился высокий мужик с бородой в простой холщовой одежде. Рядом с Афанасием стояла женщина неопределенного возраста, её морщинистое лицо приобрело красноватый оттенок, очевидно, за долгие годы работы на воздухе. Апофеозом сцены, скудно освещаемой небольшим костром в темноте сарая, был Петька. Подросток был привязан к поставленной на попа широкой деревянной скамье, штаны его были спущены, подбородок висел на груди. Он словно спал.

– Это Петька! Мы успели вовремя! – воскликнул Михаил и направился к подростку. – Я его развяжу.

– Пошли прочь, безбожники! – с ненавистью закричал Афанасий. – Это наша земля! Вон! Вам здесь не место!

Трегубов не понял, узнал ли Афанасий его лично, но не узнать полицейские мундиры было невозможно даже в тёмном помещении.

– Тульская полиция, – спокойно сказал в ответ Илья Петрович, – мы забираем мальчика и прекращаем Ваше представление.

– Врешь! Никого ты не заберешь! Он наш голубь! – завизжал фальцетом Афанасий и многозначительно посмотрел на стоявшую рядом женщину.

Та мгновенно выскочила наружу с криками:

– Безбожники, супостаты, на помощь, люди добрые!

В тот же момент мужик в холщовой рубахе схватил из костра прямо голыми руками горячую железку в виде короткого копья с раскаленным лезвием на конце. Он ринулся прямо к Петьке. Столбов навел на него пистолет, но мужика уже заметил Торотынский, и вместо того, чтобы развязывать Петьку, решил остановить его. Он перекрыл приставу линию для выстрела. Трегубов непослушной от волнения рукой безуспешно пытался достать револьвер из кобуры.

Михаил хотел то ли обхватить мужика, то ли сделать ему подножку, а тот – избежать Торотынского. В результате этих маневров произошло их неловкое столкновение, и мужик воткнул железку раскаленным концом в ногу Михаила. Тот заорал от боли, послышался запах горелого мяса. Мужик снова замахнулся, целя на этот раз в грудь Торотынского.

Иван наконец извлек револьвер и быстро выстрелил. Мужик отлетел от Михаила в сторону.

Сам Михаил развернулся и снова заковылял к Петьке, который поднял голову и непонимающе озирался. Афанасий оставался стоять на месте во время всех этих событий, занявших всего несколько секунд. На его лице появилась довольная улыбка, он смотрел за спину пристава.

– Его опоили, – послышался голос Торотынского, но Трегубов уже не смотрел на друга.

Они со Столбовым обернулись, чтобы увидеть около трех десятков сектантов, появившихся на входе в сарай.

– Всем назад, освободите выход, – приказал Столбов.

Но люди медленно стягивались ближе к полицейским, кто-то из них держал в руках топор, кто-то косу, а кто просто палку. Здесь были и мужчины, и женщины разных возрастов. Они молчали, с ненавистью глядя на полицейских. Положение становилось отчаянным.

Столбов, повернулся и сделал шаг к Афанасию, он приставил револьвер к его голове.

– Ещё шаг – и я его застрелю, – предупредил он общину.

Толпа остановилась, люди переглядывались, не зная, как поступить, что делать дальше.

– Вперед, схватите их! – завопил Афанасий. – Они меня не застрелят, что они могут сделать? Вас больше, у них даже патронов столько нет.

Трегубов понимал, что Афанасий прав, расстояние было несколько шагов. Сколько он успеет сделать выстрелов? Два? Три? Люди снова зашевелились. Иван вздохнул от безысходности. Света в сарае стало больше. Кто-то раскрывал ворота шире.

– А ну, прочь, отсюда, а то зарублю! – неожиданно услышал он голос Семёнова, а затем и увидел его верхом.

Тот направил свою лошадь прямо на людей, его шашка была наголо. За ним ехал Петренко. У ворот Иван заметил спешившегося Сивцева. Люди попятились и стали разбегаться. Афанасий, воспользовавшись суматохой, тоже решил уйти потихоньку.

– Стой! Тебя мы заберём с собой, – приказал Столбов.

– Ну, что, Трегубов, страшно было без старших? – усмехнулся Семёнов, заметив Ивана.

– Но как Вы узнали? Откуда появились? – удивленно спросил урядник.

– Это я попросил Машу, когда уедем, поднять на ноги Сивцева – он рядом живёт – и объяснить, куда нужно ехать как можно быстрее, – ответил пристав, пряча револьвер в кобуру.

Трегубов последовал его примеру и подбежал к Михаилу, который никак не мог справиться с веревками, которыми был привязан подросток. Иван наклонился и посмотрел на рану Торотынского: вместо дырки на ноге был вспучившийся ожог.

– Этот живой, ранен в плечо. Кто его подстрелил? – послышался голос Сивцева, который осматривал мужика в холщовой рубашке.

– Трегубов, – ответил пристав, – его тоже заберем за нападение на Торотынского.

С помощью Ивана узлы стали поддаваться, а сам Пётр внезапно пришёл в себя. Первым делом он бросил взгляд вниз и облегченно вздохнул, потом повернул голову и заметил Михаила.

– Барин?

– Ты как здесь оказался, идиот?

Петька осознал, что он был привязан, а барин вместе с Трегубовым его пытаются отвязать. В глазах подростка заблестели слёзы, он всхлипнул, поняв, что произошло:

– Я это… Я не хотел.

– Зачем ходил сюда, дурень? – снова спросил Торотынский.

– Так они привечали ласково, угощали, говорили, я на их святого похож.

Михаил ничего не сказал на это, только громко выдохнул, продолжая распутывать верёвки. Ивану внезапно показалось, что кто-то рядом дышит. Он снова положил руку на кобуру и двинулся в темноту к задней стене сарая. Уже отчетливее Трегубов услышал тихий стон .

– Алексей Владимирович, нужен огонь, здесь кто-то есть!

Сивцев перестал перевязывать скопца, подошел к костру и выбрал щепку.

– Быстро погаснет, – предупредил он, подходя к Ивану.

Небольшое пламя осветило скамью, похожую на ту, к которой был привязан Петька, только скамья стояла как надо, горизонтально. На скамье лежал человек. Сивцев отбросил щепку:

– Трегубов, берись за ноги, давай на свет его!

Они вынесли тело из сарая и положили на траву. Это была Дуня! Хотя узнать её было трудно: абсолютно белое лицо, запавшие щеки и запавшие глаза с синими веками, спутанные космы волос. Женщина была босая, одетая только в длинную рубаху, по центру которой расплылось огромное пятно.

– Это Дуня! Господи, что с ней? – пробормотал Трегубов, опускаясь на колени рядом с телом. – Что с ней будет?

К ним молча подошёл Столбов, он приподнял подол рубахи, посмотрел несколько мгновений и покачал головой:

– Всё сожгли, но кровь так и не остановили, мерзавцы!

– Но как же так, она же была недавно такая живая, она же пришла к ним сама, как они могли такое сделать? Зачем? Как люди вообще такое делают?!

– Вставай, Иван, пошли, – Сивцев положил руку на плечо Трегубова, – дел ещё много, а она уже умерла.

15.

Невеселые мысли Трегубова о бренности жизни и не избирательности смерти прервало появление Столбова:

– Всё записал?

– Да.

– Отлично, завтра мы должны быть в Москве.

– Но завтра же воскресенье! – удивился Трегубов.

– Именно. А скачки и проходят по воскресеньям. Я уже взял билеты во второй класс. Семь часов до Москвы – это очень быстро. Увидим новый ипподром, говорят, это архитектурное чудо.

– Я уже видел его. А в исторический музей успеем попасть? – внезапно спросил Иван.

– Иван, конь пропал у Минина – помнишь? – а не у Александра Македонского.

– Хорошо. Надо так надо, – ответил Иван.

Они стояли у помпезного двухэтажного здания, в центре трибун которого располагалась огромная Императорская ложа. Ипподром перестроили пару лет назад, и теперь его тульский собрат казался Ивану просто деревенским захолустьем. Пристав всё время оглядывался, поэтому Иван спросил его:

– Мы что, ждём ещё кого-то?

– Да, – рассеянно ответил пристав. – Ага, а вот и он! Успел до забега.

Трегубов обернулся посмотреть, кого имеет ввиду его начальник.

– Так это же Минин! Наш подозреваемый!

– Пока наш пострадавший, – Столбов неодобрительно посмотрел на Ивана.

– Здравствуйте, господа полицейские, – поздоровался подошедший помещик, всем своим видом выражавший недовольство. – Ну – с, Илья Петрович, Вы готовы пояснить, зачем вытащили меня из поместья в Москву?

– А разве просто скачек недостаточно? Разве это не Ваше увлечение?

– Мне это нравится. Но тогда, когда я сам хочу этого. А сейчас, поверьте, не хочу. Мне это всё напоминает о несчастном происшествии с моим жеребцом. Это мне неприятно!

– Я Вас пригласил, поскольку сегодня, быть может, мы прольем свет на его исчезновение, – примирительно сказал Илья Петрович.

– Ну, что же, хорошо, если так, – без особого доверия в голосе согласился Минин.

– Идёмте, господа, а то, не дай Бог, забег начнётся, – пригласил Столбов следовать за ним.

– А мы что же, не на трибуны? – несколько удивился помещик.

– Нет. Смотрите, вон там, – пристав указал на пространство, где должен был начаться новый забег. – Вы ничего не видите знакомого?

– Нет. Дорожки, как дорожки. Что в них необычного?

– Смотрите дальше, на лошадей, которые будут участвовать.

– На лошадей? И что там? Нет, постойте. Но это же… Разве это не Буцефал?! Вон там. Это он!

– На скачки заявлен, как Буканьер, – сказал Столбов.

– Какой ещё Буканьер! Я что, своего жеребца не узнаю?! – возмутился Минин.

– Хорошо, идёмте, посмотрим поближе, – сказал Илья Петрович, когда увидел, что к коню направляются двое полицейских.

Когда они подошли, жокей – мужчина небольшого роста – стоял к ним спиной и что-то доказывал двум полицейским.

– Я же говорил – это Буцефал! – удивленный Минин положил руку на коня.

На это восклицание обернулся жокей.

– Семён, – поразился Дмитрий Львович. – а ты что здесь делаешь?

– Собирался принять участие в забеге, на Буканьере, то бишь, на Буцефале, – пояснил пристав.

– Так это ты украл его! – вдруг осознал Минин. – Но как ты мог?

Жокей опустил голову и ничего не ответил.

– Что происходит? Может, наконец, поясните, Илья Петрович? В Вашей телеграмме не было подробностей, – спросил незнакомый Трегубову щекастый пристав с массивными усами.

– Всё, просто, Николай Дмитриевич. Коня снимаем со скачек, а вот этого конокрада забираем на допрос, – пояснил Столбов и повернулся к радостно поглаживающему находку помещику, – Дмитрий Львович, Вы же сможете теперь позаботиться о Буцефале?

– Несомненно. Спасибо Вам, Илья Петрович. Просто возвратили меня к жизни! Не зря Вас Фёдор Александрович рекомендовал. Обязательно ему скажу.

Они проводили допрос вчетвером: третьим был пристав Николай Дмитриевич Лазарев, который по телеграмме Столбова и задержал конюха Минина, а четвертым – писарь.

– Понимаете, – рассказывал Семён, – я поигрывал на скачках и обычно тоже на тоже, а тут проигрался, не так чтобы много, но неприятно. И вдруг появляется этот великолепный жеребец. Я сразу понял, что это фаворит, и меня осенило: но этого же никто не знает! Пока никто не знает, на что он способен. Я видел, как Фаг-о-Балл уделал Перкуна, и знаю, сколько получили люди, которые по незнанию или смеха ради поставили на него. И вот я подумал: это шанс. Такой шанс бывает только раз в жизни!

– И Вы решили украсть коня, – сказал утвердительно Лазарев.

– Нет, нет, я его хотел взять на время, а потом вернуть. Я не крал!

– О чём он? – Николай Дмитриевич обратился к Столбову.

– Он устроил целое представление с таинственным исчезновением коня из конюшни, – вздохнул Илья Петрович, – очевидно, хотел потом организовать такое же чудесное появление.

– Вы всё знаете, – удивился конюх. – Это правда. Я только позаимствовал коня на один заезд, а потом бы снова привел его в конюшню Дмитрия Львовича. Это же не кража?

– Это кража, – нагнулся вперед Лазарев, – Вы без спроса хозяина увели коня, и, кто знает, вернули бы Вы его на место? Это только слова.

– Но спросите его, – Семён растеряно указал на Столбова, – он же знает, знает, что я бы вернул. Я не вор!

Когда Трегубов и Столбов вышли на воздух, Иван сказал:

– Я понял, что Вы отправили телеграмму в Москву после того, как я рассказал, что Буцефала могут использовать на скачках. Но как Вы догадались, что это Семён, а не сам Минин? И как он это всё организовал?

– Признаюсь, – ответил Иван Петрович, – когда ты так логично выдвинул обвинение Минину, у меня было секундное сомнение. Но я уже знал, как украли коня, а Минину этот цирк был бы не нужен – как ты тогда сказал, это раз, – улыбнулся Столбов. – И вообще, я думал, что ты уже знаешь, во сколько обходится содержание имения, чтобы подозревать его хозяина в невыплате другу двухсот или трехсот рублей – это два.

– С поместьем пока у меня волокита, Илья Петрович. Но Вы так и не сказали, как коня похитили из конюшни.

– Ваня, ну я же дал тебе подсказку! Ну хорошо, хорошо. Буцефала не было в конюшне, его оттуда никто не похищал. Это был цирк, чтобы всех сбить с толку, а потом, возможно, и действительно вернуть коня.

– Но, подождите! Как так? Все же видели, как Семён завел Буцефала в конюшню.

– Кто – все? Матушка Минина и Кирюша. Да, они видели. Но они видели, как он завел туда Неутомимого, а не Буцефала.

– Вы хотите сказать, что они приняли одного коня за другого?

– Конечно. Семён использовал старый трюк конокрадов с помощью сажи, следы которой остались в конюшне. Он приготовил краску и перекрасил коня. Завел перекрашенного Неутомимого в пустую конюшню, а затем смыл с него краску. Но такой трюк может обмануть только дилетанта, какими были матушка Минина и Кирюша, который находился очень далеко и не мог хорошо рассмотреть коня. Так их расставил Семён. Это была часть его плана. То есть, он знал, где и когда Анна Ильинична читает книгу, оставалось только дать указания Кирюше.

– Как всё просто! – поразился Иван.

– Именно! Если конь исчез из запертой конюшни, – а мы знали, что двери не открывались, – значит, его там уже не было. Это простой вывод. А то, что конюх не поехал с ним на ипподром, где любой специалист мог увидеть, что лошадь крашеная, только подтвердило мои подозрения.

16.

Трегубов, скрестив руки, стоял за спиной Столбова в его кабинете и чувствовал, как, несмотря на спокойный и уверенный голос, Илья Петрович просто закипает внутри. Напротив пристава с бесстрастным лицом сидел купец Мартынов, который говорил таким же бесстрастным голосом. Иван молчал и только наблюдал за возникшей словесной пикировкой.

– Послушайте, Илья Петрович, Вам нужно вернуть наши деньги и освободить всех арестованных. Какое обвинение Вы можете предъявить брату Афанасию?

– Мы нашли труп женщины. Кроме того, он похитил подростка Петра, – ответил Столбов, – так что будет расследование, и он останется под стражей.

– Бросьте, ну о чём Вы говорите! Ни брат Афанасий, ни кто-то другой из общины не знали, что там этот труп. Никто же не видел, как он туда попал, правильно? Вы же не видели? Нет. Ваши люди, может, что-то видели? Тоже нет. Что касается Вашего Петра, разве он не сам пришёл? Разве его кто-то похищал? Ему причинили какой-то вред? Что он помнит?

– Да, он сам пришел. Но он ничего не помнит потому, что его опоили. А вреда не было потому, что мы успели вовремя!

– Успели вовремя, вреда нет, – хмыкнул Мартынов, – сам пришел и ничего не помнит. Якобы опоили. Зачем, если сам пришел? Что у Вас есть? Вы с этим в суд хотите? Так Ваши же прокурорские Вас на смех поднимут.

Трегубов с удивлением слушал этот диалог: он первый раз видел, что Столбова так загоняют в угол. Тот пытается вырваться, но не может найти ни одной лазейки.

– Мы допрашиваем сейчас участников происшествия, будут новые данные, – заявил Столбов.

– Илья Петрович, не смешите здесь присутствующих. Какие данные? Кто-то Вам, кроме Ваших полицейских, что-то рассказал? Ещё раз повторяю: к смерти женщины мы непричастны, Петр невредим и пришёл сам. Что ещё нужно?

– Ваш брат Прохор проткнул ногу господину Торотынскому, это все видели, и сам господин Торотынский подтвердит это.

– Видели что? Что Ваш господин Торотынский накинулся на брата Прохора, когда у него в руках был прут, и сам же на него напоролся? В чем Вы его обвините? В покушении на убийство за неловкое движение? Или убийство путем ожога ноги? Это что-то новенькое. Вы когда-нибудь слышали о таком?

Столбов молчал. А Мартынов почти что издевался:

– А мы вот можем предъявить обвинение в покушении на убийство господину, который сейчас стоит у Вас за спиной. Это же он подстрелил брата Прохора?

– Он защищал господина Торотынского от нападения вашего Прохора.

– Наш присяжный поверенный скажет, что Прохор пошатнулся, сохраняя равновесие, после нападения на него господина Торотынского, а ваш сотрудник в темноте подумал бог весть что и пытался застрелить его.

– Ни один присяжный суд не осудит полицейского, зная, что он пришёл спасать подростка от Вашей общины, Егор Ефимович.

– Вы так в этом уверены, Илья Петрович? Но Вы же понимаете, что его арестуют до суда?

Столбов опять замолчал, обдумывая свои позиции, а Мартынов уверенно продолжал:

– В итоге, Вы ничего не сможете доказать. У Вас нет ничего на нашу общину. А мы можем попробовать отправить вашего сотрудника на каторгу. Но я, из личного расположения к Вам, готов пойти Вам на встречу, Илья Петрович. Мы не предъявим ему обвинение. Прошу Вас ещё раз: освободите наших братьев и отдайте деньги.

– А знаете, что, Егор Ефимович, – заговорил пристав, – деньги – это важная улика в деле о двойном убийстве, а дело настолько сложное, что не знаю даже, когда оно завершится. Так что я переговорю на эту тему с судебным следователем, а потом сообщу Вам, из личного к Вам расположения, результат. Зайдите ко мне, пожалуйста, через месяц – другой.

Теперь настала очередь Мартынова. Он облизал бледные губы и сказал:

– Хорошо. Ваше предложение?

– Мы отпускаем ваших без обвинений, Вы не предъявляете обвинение Трегубову, мы отдаем Вам деньги, а ваша община в течении двух недель покидает нашу губернию.

– Иначе?

– Иначе? Про деньги Вы уже поняли. Даже если мы ничего не докажем, то тульская полиция устроит вашей общине здесь такое существование, что каждый её участник будет молить своего бога, чтобы оказаться подальше от Тулы. Я лично приложу к этому все свои усилия.

– Согласен, – неожиданно ответил Мартынов, резко встал и вышел.

Трегубов обошёл стол и в удивлении уставился на пристава:

– Как же так, Илья Петрович, Вы их отпускаете? Они же убили Дуню, хотели покалечить Петьку. Они же изверги, а нелюди! И Вы их отпускаете после такого?!

– Трегубов, ты, я смотрю, плохо слушал? – зло ответил пристав. – Хочешь снова в тюремный замок?

– Ну и пусть. Меня же оправдают! Я же ничего не сделал, только защитил Мишу. Пусть! Но их нельзя отпускать!

– Послушай, Трегубов, ты должен понять, – уже более спокойным голосом заговорил Илья Петрович, – мир – это не то место, где правит справедливость. Иногда, чтобы не проиграть, а сохранить возможность что-то делать дальше, приходится идти на компромиссы. Твой Петька не пострадал, а Дуня… Дуня уже мертва, ей всё равно. Мы эту заразу выгнали из Тулы.

– Ага, и они поедут делать свои мерзости в другую губернию, где тоже живут люди.

Но Илья Петрович уже ничего на это не ответил, он взял какую-то бумагу со стола и демонстративно начал её изучать. Иван понял, что разговор окончен. Он вышел из кабинета Столбова совершенно опустошенный.

– Трегубов, тебя тут дожидаются, – как бы издалека услышал Иван голос Белошейкина.

– А? Что? Кто?

Со стула поднялась молодая, строго одетая, женщина и серьезно посмотрела на урядника.

– Елизавета Аристоновна Мясново, – представилась она. – А Вы – Иван Иванович Трегубов?

– Да.

– У меня к Вам серьезный разговор.

– Вы не против поговорить на улице? Здесь душно и такая суматоха.

– Хорошо.

Когда они вышли, Трегубов, всё ещё частью мыслей пребывавший в разговоре с приставом, вдруг удивлено сказал:

– А знаете, мне почему-то Ваше имя кажется знакомым.

– Это потому, что с этого года я – начальница женской гимназии, где учится Ваша сестра Трегубова Софья Ивановна.

– О, Боже, с ней что-то случилось? – воскликнул Иван.

– Успокойтесь, с ней всё в порядке, я совсем недавно с ней беседовала, – быстро ответила Ивану Елизавета Аристоновна.

– Тогда в чём дело? В успеваемости? Её могут отчислить?

– Нет.

– Она что-то натворила! – догадался урядник.

– Да нет же! Я хотела поговорить с Вами о другом, не о Вашей сестре.

– О чём же? – удивился Трегубов.

– Вы же знаете репутацию нашего заведения, – издалека начала Елизавета, – там учатся девочки из благородных семей, а обучение стоит немалых денег. Это Вам и самому известно. Так вот, я хочу знать, в чём полиция подозревает Быкову Наталью Алексеевну, нашего преподавателя?

Content

Роман Елиава
Тульский детектив II. Буцефал и скопцы

1

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.