Татьяна Богданович

Холоп-ополченец. Книга II

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Часть первая. Москва

I

С бодрым, задорным свистом подходил Михайла к воротам Москвы. Он бы и сам не мог сказать, с чего ему вдруг весело стало. Как будто ничего веселого не случилось. Дмитрий, на кого он так надеялся еще со времен Болотникова, оказался вовсе не царем, не царских кровей. Ляхи его прогнали, а сами стояли под стенами Москвы. Михайла еле ушел из Тушина и теперь подходил к Москве, где сидел ненавистный ему Шуйский. Тут бы, кажется, впору плакать, а у него вот сердце играет, и ноги так и несут к Москве.

И чудней всего, что когда они со Степкой вошли в городские ворота, где как будто и караула не было, со всех сторон бежали люди, тоже веселые, радостные.

«Не вовсе, видно, оголодали, – подумал Михайла, – ишь как прытко бегут! И куда это они поспевают?» удивлялся он.

Спрашивать Михайла не стал.

– Сами разберемся, – отвечал он на вопросы Степки.

А куда бежали, – не понять. Не к Кремлю словно. Оттуда, наоборот, еще прибывало народу, и все бежали краем города на полночь [На север – Прим. ред.].

Наконец бежать уже нельзя стало. Впереди народу было – не протолкаться. Многие кричали, махали шапками.

– Едет! Едет! – слышались крики. – И войско с ним! Батюшка наш! Солнышко красное! Михайла Василич! Дождались-таки! Прогонит теперь ляхов! Куда им против его!

Тут только Михайла сообразил, что за праздник по Москве. Это, стало быть, Михайла Васильевич Скопин-Шуйский возвращается из Новагорода, куда он ходил переговариваться со шведами.

Скопина-Шуйского Михайла давно знал. Кабы не Скопин, они с Болотниковым, может, когда еще Москву бы взяли и Шуйского Ваську прогнали, а Дмитрия Ивановича царем посадили. Михайла на минуту задумался.

«А, может, и зря его царем сажать? Мужицкая воля ему, видать, вовсе ни к чему. Да еще поляков он за собой привел бы. У Болотникова про поляков и думы не было. А дело-то, выходит, ишь как замутилось. Волю, понятно, первей всего добывать надо, – то Иван Исаич правильно говорил. Но тоже и ляхам поддаться – последнее дело. Провались они все в преисподнюю, как тот, под Нижними Котлами!»

В это время крики усилились. Толпа вынесла Михайлу со Степкой чуть не к самым Сретенским воротам. В ворота въезжали всадники, и впереди всех молодой воин в блестящей кольчуге, с небольшой русой бородкой и выбивающимися из-под шапки русыми кудрями – как раз такой, каким Михайла представлял себе, когда шел в Тушино, Дмитрия Ивановича. Только тот оказался вовсе не такой – черный, скобленый.

«Этот хоть русский», подумал про себя Михайла и невольно тоже скинул шапку и замахал над головой, а глядя на него, замахал шапкой и Степка. «Этот хоть ляхов собачьих прогонит», решил Михайла.

Михайла сейчас больше всего думал о поляках. Очень уж ему хотелось хорошенько отплатить им за все их издевки над русскими мужиками и казаками и над всеми русскими людьми. Он от души подхватил радостные крики толпы.

– Солнышко ты наше красное! Надёжа наша! Ослобони Москву! Прогони чертовых ляхов! С голоду подыхаем. Подвозу нет. Все в Тушино волокут, сучьи дети!

– Гляди, гляди, – зашептала рядом с Михайлой какая-то старушонка, подымая к небу слезящиеся глаза, – вон, вон сокол! А ниже, гляди, воронье разлетается. То он, сокол наш ясный. А воронье – ляхи проклятые! Мотри, кричат, падаль! Чуют свою погибель. Расшвыряет он их, как сухой ковыль.

Михайла поднял голову. Высоко в голубой пустыне парил сокол, а над церковными главами беспокойно носились и каркали вороны.

Скопин-Шуйский, радостный, веселый, кланялся на все стороны, медленно продвигаясь к Кремлю.

Михайла смотрел вслед проходившим за Скопиным отрядам стрельцов. «Чего же это царь-то ихний, Василий, не встречает войско? – вспомнилось Михайле. – Скопин-то, сказывали, царю племянником приходится».

Народ стал понемногу расходиться. Некоторые бежали следом за Скопиным к Кремлю, другие уходили по своим делам. Тут только Михайла задумался: куда же им-то со Степкой итти? Знакомых у него на Москве никого не было, казны тоже не было, – на постоялый двор не сунешься.

Задумавшись, Михайла шел по улице, сам не зная куда, не слушая приставаний Степки.

– Гляди-ко, раздался вдруг над его ухом веселый голос. – Все ты мне под ноги суешься. Михайлой, что ль, тебя звать? А то никак царский сокольничий? Ха-ха-ха! А сокол-то твой где? Да и сам ровно ощипанный.

Михайла во все глаза глядел на остановившего их посадского.

«Олуйка Вдовкин! Ишь дошлый, и сюда затесался».

– Олуйка, проговорил не очень радостно Михайла. – Ты как здесь? Ты ж словно при поляках состоял.

– Да и ты ровно бы при царике вертелся. С сокольничим вон, – со смехом кивнул он на смущенного, сердитого Степку. – Царик-то ваш, слышно, в телеге с навозом на царство отбыл. Ха-ха-ха!

Михайла тоже рассердился.

– Черт с ним, с царем тем! Он об русских людях никакой заботы не имел. Дожидайся от него, чтоб он холопам волю дал. Как бы не так!

– Э! Ты вон про что! Болотникова, видать, никак не забудешь. Ну, на холопов-то тому царику, ведомо, наплевать. Лишь бы до Москвы добраться.

– То-то он ляхам пятки и лизал, – сердито пробормотал Михайла.

– Ну, ты про поляков-то не больно язык распускай. Как Владислав на Москве царем станет, за такие речи и за приставом насидишься.

– Чего брешешь! – оборвал его Михайла. – Еретик же он. Чай, у нас православный патриарх есть. Али он благословит?

– Ты про какого патриарха? – засмеялся Вдовкин. – Патриарх Филарет, еще как ты в Тушине был, с королем Жигмунтом договор писал, чтоб он сына Владислава на Московский стол отпустил. А ты и не знал?

– Брешешь ты все! вконец рассердился Михайла. – Как то может статься? Еретика!

– Окститься-то долго ли, перебил его Вдовкин. – Верно тебе говорю, дурень. Грамотин ему и статьи писал. Грамотина знаешь? Дьяк.

Михайла кивнул.

– То мы с ним и на Москву прикатили поразведать, как тут московские люди насчет Владислава помышляют.

Михайла насторожился.

– Ну? – поторопил он Вдовкина.

– Ну, черный народ, видал, как Скопина встречает. Да то дело малое. Кто на их глядеть станет? А бояре, что против Васьки, те ничего. Им Владислав способней. По крайности, меж собой грызни не будет. Главная помеха тут Скопин. Принесла его нелегкая не в пору. И не так сам он, как города. За ним, вишь, все северные города потянулись. В Вологде-то – слыхал – чего было? Под корень всех поляков побили, по иным городам гонцов шлют, чтоб гнать поляков и за Москву всем стоять.

У Михайлы глаза заблестели.

– Вот то любо! – вскричал он. – Как бы мне до тех гонцов добраться? Не знаешь? – спросил он Олуйку.

– Добраться-то не хитро. Они больше в Китай-городе становятся, у Карпа Лукича или у Патрикей Назарыча. Они у посадских тут первые люди. Еще к Болотникову приезжали. Памятуешь?

Михайла кивнул.

– А ты мне не укажешь, где они живут? – спросил он Вдовкина. – Я-то впервой на Москве.

– Почто не указать? Труд не велик. А только зря это ты до посадских добираешься. Все одно дело решать бояре станут. И патриарх Филарет Никитич до их нас Грамотиным послал. Чтоб с ими совет держать и приговор писать Владиславу королевичу челом бить, прибыл бы он скорым поспешением на Москву. Мы уже с которыми боярами держали совет. Хошь, я тебя к какому-нибудь сведу. А то, гляди, с голоду пропадешь на Москве. Так, коло бояр, все прокормишься и сокольничего своего прокормишь. Хошь к Воротынскому князю? Он тут большие дела вершит…

– К Воротынскому! – крикнул Михайла. – Да пропади он пропадом! Ишь нет на его погибели. Веди до посадских. А нет, сам пойду искать. С княжатами нам не по пути. Вишь, они до ляхов приклониться норовят. Нагляделся я на ляхов. От их добра не жди. Им русский мужик – хуже пса смердящего.

– Дурень ты, Михайла, как я погляжу! Тебе-то какая печаль? У кого голова на плечах, тот и коло их руки погреет.

– Тьфу! – с сердцем отплюнулся Михайла и, не отвечая, зашагал вперед.

– Ну, идем, что ли, – махнул рукой Олуйка. – Пожалеешь человека, а он плюется. Истинно дурень! Я тебя к Патрикей Назарычу, коли так, сведу. Он попростей, да и посмекалистей будто.

Вдовкин уверенно шагал по узким, кривым уличкам.

Михайла с удивлением оглядывался: ему бы никогда не выбраться отсюда – хуже, чем из лесу.

– Ну вот, – остановился наконец Олуйка. – То и есть Патрикея Назарыча двор. Прямо в ворота и ступай. У него запрету нет. Всякого примет. Ну, а я в Белый город пойду, к Воротынскому князю. Мы там с Грамотиным пристали. Хошь – приходи.

Михайла с удивлением посмотрел на Вдовкина. Ему казалось – все должны знать, что ему к Воротынскому ходу нет. Слава господу, что Москва сильно велика. Тут потонешь, что камушек в реке, никто и не разыщет.

Олуйка кивнул им и вдруг заметил, что Степка ухмыляется, поглядывая на Михайлу.

– Ты чего зубы скалишь, сокольничий? – окликнул он его.

– Да как же. Ты все – Воротынский да Воротынский. А ведь Михалка летось холопом его был.

– Вот оно что, – протянул тот. – А я и не знал. То-то ты все про холопью волю. Своя шкура, стало быть свербит.

Михайла сердито оглянулся на Степку и, не отвечая, свернул в ворота, указанные Олуйкой. Патрикей Назарыч встретил Михайлу ласково. Очень ему любопытно было разузнать толком про Тушино. Что за Дмитрий такой объявился? Может, и впрямь подходящий. Все, верно, получше Васьки. А Михайла, сразу видать, человек простой, без хитрости.

Он провел Михайлу в избу и стал расспрашивать, что он видел в Тушине при дворе Дмитрия.

Михайла рассказывал с охотой и толково. Патрикей Назарычу скоро понятно стало, что от Дмитрия добра не жди. У него еще с поездки в Коломенское к Болотникову гвоздем сидела мысль, что, может, зря они тому Дмитрию ворот не открыли. Очень уж за тот год Васька Шуйский всем в Москве опостылел. Ну, а по Михайловым рассказам он увидал, что Болотников зря того Дмитрия нахваливал. Вовсе он, видать, непутевый.

Но Михайла не только рассказывал. Он и сам Патрикея Назарыча расспрашивал. Ведь он-то, как с Тулы ушел – да и как в осаде там сидели, – ничего не знал, что за то время на Руси делалось. Вот в последние лишь дни от Невежки кое-что услыхал. Да не сильно он ему веру давал. Может, то у них лишь, в Княгинине, разоренье такое пошло.

Но Патрикей Назарыч еще похуже ему насказал. Вовсе житья не стало на Руси. Недаром, как шел Михайла, везде по деревням стон стоял, бабы да ребята по лесам разбегались. На Москву гонцы со всех концов пробирались. Уж чего только не сказывали. Литовские полки всюду разъезжали – будто от Шуйского оборонять русский народ. А сами которые города на Дмитрия имя заберут или хоть и добром им посадские ворота откроют и Дмитрию крест поцелуют, – так они все те города панам на жалованье отдают, в вотчину, как прежде уделы бывали.

– Вся наша торговлишка приканчивается, – говорил хозяин. – Везут на Москву товар, а польские воеводы перехватывают-то себе, то в Тушино воротят.

– Ну, в Тушино больше не станут посылать, – сказал Михайла, – Дмитрий Иванович, слышно, в Калугу пробрался. А полякам чего ж там сидеть? Да и Скопин Михал Василич прогонит.

– Он прогонит, – уверенно подтвердил Патрикей Назарыч, – уж и ждали мы его. Дождаться не могли. Вот кабы он у нас царем был, то-то бы зажили.

– А как он до простого народа, до холопов? – спросил Михайла.

– Не слыхал, – равнодушно сказал хозяин. – А только человек-то он прямой, богу угодный, а то царь-то наш вовсе не по божьи живет. Без казни дня не проходило. Чуть на кого ему по злобе нашепчут, он тотчас велит голову срубить, а то еще под лед спустить. Не любит его московский народ. На мясопустной неделе вовсе было с престола свели. Привалили черные люди на лобное место. Кричат, кулаками машут. «До чего, – вопят, – нам досидеть! Хлеб дорог, промыслов никаких нету, и ничего взять негде и купить не на что!» Ну, покланялся, отпросился Васька-то. Больше из-за Михал Василича. Как де тот придет, все по-иному будет. Христом-богом молил потерпеть на нем. Ну, смиловались, оставили времем. Вот теперь что будет, как пришел Михал Василич? Только бы его господь сберег.

– Ну, в боях хранил его бог, – сказал Михайла, – а тут-то чего ж ему опасаться?

– Мало ли, – проговорил Патрикей Назарыч. – Злой человек хуже татарской стрелы. Ну, да пошто прежде времени грешить на людей. Может, и зря толкуют. За Михал Василича не один черный народ. Вон большой воевода Ляпунов, Прокопий Петрович, на него, сказывают, как на каменную гору. Тоже в цари прочит… А это что за парнишка с тобой – браток, что ль? – прибавил Патрикей, смотря на Степку, сидевшего молча на лавке.

– Не. То с наших мест. С Нижнего Новагорода. Дорофея Миныча Сухорукова сын.

– Это что ж, Козьме Минычу, выходит, племяш?

– Племяш, – подтвердил Михайла.

– Вот оно что, – проговорил Патрикей Назарыч. – Козьму Миныча мы вот как почитаем. Справедливый человек и с головой. В Нижнем Новгороде мы, посадские, более всех к ему доверье имеем. Карп Лукич по торговле с им дела вел. У Козьмы Миныча – может, слыхал? – в Китай-городе лавка мясная была, приказчик жил, а Карп Лукич доглядывал. Ну, и сам Козьма Миныч приезжал времем. Вот они один другого знали с коих пор. Козьма Миныч у Карпа Лукича сынка покойного крестил. А по Карпу Лукичу и я с ним знакомство имел. Ну, по Козьме Минычу и племяшу его честь будет. Тебя как звать-то, паренек?

– Степкой, – пробасил Степа, с удивлением слушавший похвалы дяде. Он боялся теперь, как бы Патрикей Назарыч не начал его расспрашивать, как дядя отпустил его на Москву. Если бы не Михайла, он бы еще наврал чего-нибудь, а при Михайле никак нельзя. Не стерпит он.

Но Патрикей Назарыч окликнул жену и велел ей покормить гостей, сказав, что Степка племянник Козьмы Миныча Сухорукова с Нижнего Новагорода.

Лукерья Фоминична, должно быть, тоже слыхала про Козьму Миныча или видала его. Она ласково поздоровалась со Степкой и позвала обоих на кухню.

Так и остались Михайла со Степкой покуда гостить у Патрикей Назарыча. Патрикей Назарыч да и хозяйка его тоже добрые были люди, вечно у них кто-нибудь проживал. А Михайлу по тому одному не прогнал бы он, что тот Козьму Миныча знал. Да и просто по душе ему парень пришелся.

Михайле хотелось во что бы то ни стало разобраться хорошенько, на кого теперь положиться можно. И чем больше он думал и беседовал с посадскими, тем больше сердце его лежало к Скопину. Очень хотелось ему еще раз поглядеть на него. Вспомнились ему и Иван Исаич, и Дмитрий Иванович. На Болотникова он только взглянул первый раз, так сразу увидал: на того человека положишься – не обложишься. Так оно и вышло. А Дмитрий Иваныч – хоть сам же Болотников к нему послал – не по душе ему пришелся с первого разу, еще как у ворот Тушина он его увидел. Люди к нему с открытой душой, а он плеткой грозится и с ляхами смеется, ровно первые друзья ему.

Но все как-то не удавалось Михайле повидать Скопина.

II

Раз как-то-весна уже настала, больше месяца как они на Москву пришли – прибегает Степка и говорит:

– Михалка, ты все охотился Скопина, Михал Василича, повидать. Бежим скорей. Ноне у князя Воротынского крестьбины [Крестины – Прим. ред.]. Пир задает на весь мир. А мы с мальчишками с поваром ихним знакомство свели. Ну и сладко едят! Вот кабы нам у их пристать! Ну, да ништо, со мной куда хошь пройдешь. Проведу – никто тебя не увидит, а ты хоть весь день на Скопина гляди, коли он так тебе люб. Дворецкий сказывал – по правую руку от князя Воротынского на пиру сидеть будет, вот как пан Рожинский с Дмитрием Иванычем.

Михайла нетерпеливо мотнул головой: не любил он, когда Степка поминал про Тушино. Сколько раз он ему выговаривал за то. Но Степка никак не мог забыть, как он там в белом парчовом кафтане стоял за стулом у царя Дмитрия Ивановича и царица Марина Юрьевна из своих рук кормила его сокола.

– Тут-то не то, что у нас в Тушине, – продолжал болтать Степка. – Княгини да боярыни с боярами на пиру не сидят. Княгиня лишь обносит гостей чарою, как нажрутся они. Бежим скорей! Повар ихний вот как меня жалует. Любопытно ему, какой у царя Дмитрия Иваныча стол был. А я все то знаю.

– Дурень ты, Степка, – сердито оборвал его Михайла. – Сказывал я тебе, помалкивай про Тушино. Иной и за вихры тебя за то оттаскает.

– Это меня-то! – вскричал Степка. – Руки коротки. Чай, я царский сокольничий был.

– Позабыл, видно, как тебя ляхи провожали, – проворчал Михайла.

– Так то ляхи, немного смутившись, сказал Степка, – а тут, чай, православные. Ну, бежим, а то опозднимся.

Сильно хотелось Михайле поглядеть на Скопина, но во двор к князю Воротынскому больно неохота была итти.

Степка поглядел на Михайлу и засмеялся.

– Трусишь, видно. Всё холоп ты беглый, Михалка. Схватят да и выдерут на конюшне, а то и в железа посадят.

– Это я-то трушу! – И Михайла так поглядел на Степку, что тот сразу присмирел. Идем, что ли.

Степка промолчал, и они поспешно зашагали к дому Воротынских. Михалка не бывал на Москве и не видал, какие князь его себе тут хоромы выстроил – куда лучше царского дворца в Тушине. В просторном дворе стояли расписные кареты, запряженные четвериками, шестериками и восьмериками лошадей гусем. Гости, видно, уж съехались.

– Говорил я тебе, – пробормотал Степка, опозднимся. Видно, и Скопин уж тут. Ну, да ништо. В дворецкую горницу проведу тебя, оттуда все сени видать, где стол будет.

Они пробрались через черное крыльцо в черные сени. Михайла беспокойно взглядывал на сновавших взад и вперед челядинцев князя Воротынского. Все ж таки, коли признает кто его, неладно выйдет. Но признать Михайлу трудно было. С тех пор, как сбежал он от Воротынского, больше трех лет прошло. Мальчишкой он был, а нынче бородой оброс, и все обличье переменилось. Да и никого из княжеской дворни не узнавал Михайла. На Москве новых набрал князь, с подмосковных вотчин. Степка был тут, видно, свой человек, ему кивали и не останавливали его, когда он пробирался в горницу дворецкого. Он указал Михайле место у двери в парадные сени.

– Ты тут стой. Погодь, я дворецкому про тебя скажу, а сам на поварню сбегаю… Нифонт Петрович, – обратился он к толстому бородатому дворецкому в красном кафтане с серебряными шнурами спереди. – То мой земляк, Михайла. Больно охотится на пир поглядеть и первей всего на Михал Василича Скопина-Шуйского. Уж ты не гони его.

Нифонт Петрович неодобрительно оглядел невзрачную одежду Михайлы, но Степке кивнул и пробормотал:

– Ладно, пущай глядит. Чай, впервой в боярские хоромы попал?

Степка взглянул на Михайлу и побежал в поварню, а через несколько минут прибежал с плошкой вкусной снеди.

Михайла и не поглядел на него, когда Степка предложил разделить с ним обед. Он не отрываясь смотрел сквозь неплотно прикрытую дверь на большой стол, уставленный чарами, братинами, блюдами с целыми лебедями в перьях, огромными рыбами, горами подовых и жареных пирогов и разными другими разукрашенными кушаньями.

За верхним концом стола сидел его князь, Иван Михайлович Воротынский. Михайла сердито смотрел на него. Вспомнилось ему, как он, мальчишкой, тоже стоял за столом этого самого князя, а после пира, когда упившиеся гости разваливались на покрытых коврами лавках вдоль стен, князь заставлял голодного, усталого Михайлу свистать на забаву гостей. И Михалка свистал хоть от обиды слезы у него в горле кипели. Он знал скажи он слово – и после пира князь велит ему скинуть рубаху и сам исполосует ему плетью спину, а коли устанет, отошлет на конюшню, где его еще больнее отстегают конюхи. Михайла старался не вспоминать про то, не глядеть на своего князя и не отводил глаз от сидевшего по правую руку от него Михал Василича Скопина.

И на этот раз он очень понравился Михайле. Сразу видно – хороший человек. Смотрит ясно, весело. Другие гости упились совсем, рыгают, ржут, а у него ни в одном глазу.

«И зачем он сюда затесался?» – подумал Михайла.

Но в эту минуту раскрылись большие двери из столовой горницы, и в сени вошла княгиня Воротынская с подносом, на котором стояла золотая чара с вином, а за ней дворецкий нес братину, чтоб снова изливать чару, когда гость осушит ее.

Княгиня подошла к первому к Михайле Васильичу и низко поклонилась ему. Скопин встал, отдал поклон, взял из ее рук чару, весело улыбнулся и осушил до дна. Выпив, он еще раз поклонился княгине и, по обычаю, поцеловал ее в уста. Дворецкий сейчас же снова наполнил чару, и княгиня подошла к следующему гостю, цареву брату Дмитрию Ивановичу Шуйскому, потом дальше к другим гостям.

Михайла повернул голову, следя глазами за хозяйкой, обносившей гостей и целовавшей каждого в уста.

Вдруг Михайла весь содрогнулся. Кто-то вскрикнул страшным, диким голосом. Михайла оглянулся.

Господи! Что такое? Это Михал Василич кричит. Вскочил, рвет на груди кафтан, шатается, хрипит.

Хозяин и гости бросились к Скопину, подхватили его не дали упасть, положили на лавку. Михайле не стало его видно.

Кто-то кричит: «Двери раскройте! Жарынь – не продохнешь!» Кто-то другой: «С уголька его спрыснуть!»

Слуги тоже бросились в сени и втолкнули туда Михайлу со Степкой.

Вот он, Михал Василич. Лежит на лавке белый, словно сахар, на губах пена, из носу кровь течет. Шум, крики, суматоха. У Михайлы дух захватило. Да что же это? Неужто?.. Неужто подсыпала что ведьма та, княгиня Воротынская? Он оглянулся. Княгини не было видно, а князь хватался за голову, бил себя в грудь, что-то кричал, обращаясь то к тому, то к другому из гостей, словно оправдываясь.

Михайла с ненавистью смотрел на него. Проклятый! Проклятый! И зачем пришел к нему Скопин?

Степка дернул Михайлу за полу и шепнул ему:

– Идем-ка лучше от греха.

Но Михайла только отмахнулся. Он не мог глаз отвести от Скопина. Неужто не оживет он? Все тогда пропало. Проклятый Воротынский! Без него разве его жена посмела бы!

Принесли носилки, положили на них громко стонавшего Скопина и понесли из сеней во двор. Михайла пробрался вперед. И в эту минуту на глаза ему вдруг попался Олуйка Вдовкин. На пиру он не видел его. А теперь тот тоже протискивался на крыльцо и искоса поглядел на Михайлу. Михайла толкнул локтем Степку и показал глазами на Олуйку. Степке сразу вспомнилось, как он сказал тому Вдовкину, что Михайла был холопом Воротынского. И зачем он сказал про то? Вдовкин пробрался вперед и стал что-то нашептывать Воротынскому. Тот сначала только досадливо отмахнулся, но потем стал, видимо, прислушиваться. И Михайла, и Степка, не сводя глаз, следили за ними.

Князь обернулся, поманил своего дворецкого и когда тот подошел, сказал ему что-то, кивнув на Вдовкина. Михайла не стал больше дожидаться, он дернул Степку за рукав и шепнул ему:

– Можешь через черные сени вывести?

Степка поглядел на Михайлу, кивнул, что-то сердито пробормотал и, не спрашивая больше, замешался в толпу, наполнявшую сени. Михайла не отставал от него.

Гости сгрудились у выходных дверей, торопясь выбраться на крыльцо. Но с крыльца, видимо, кто-то протискивался обратно, расталкивая гостей. Слышны были отдельные голоса:

– Где? Где? Который?

– Да вон, впереди, со Степкой.

Степка с Михайлой выбрались из толпы и все быстрей бежали по каким-то закоулкам. За ними слышен был топот многих ног и крики. У Михайлы падало сердце – вот-вот сейчас схватят, и он опять навек холоп. Вдруг за одним поворотом он заметил не донизу спущенное окно. Дернув Степку за рукав, он приподнял окно, быстро пролез наружу, нащупал ногой балки стены и стал спускаться, придерживаясь за выступ окна. Окно над ним стукнуло, и все затихло. Стало быть, Степка успел запереть окошко. Михайла соскочил на землю и оглянулся. У парадных сеней тихо переговаривалась густая толпа нарядных гостей, ближе кучера снимали торбы с лошадей, перекликаясь между собой, не зная, подавать ли к крыльцу или нет. От крыльца к воротам потянулась пешая толпа с носилками впереди.

Вдруг из-за дома послышались опять крики:

– Где он, дьявол? Ровно скрозь землю провалился!

– Круг дома бежи! Не упустить бы.

– Да не! – звонко кричал Степкин голос. Следом я бежал, схватил было, да не удержал, он с крыльца скатился и к конюшням кинулся. Аль он на передний двор посмеет?

– Ну, вали к конюшням! – крикнул дворецкий: – А ты, Ванька, бежи на передний двор, погляди.

За домом слышался топот, перекликанья, из-за угла выскочил косматый малый и, разинув рот, оглядывался кругом. Вот сейчас заметит Михайлу. Куда ему деться? К гостям не кинешься: там Олуйка и князь. Через двор бежать – отовсюду видно. В эту минуту кто-то крикнул:

– Князю Шуйскому, Дмитрию Ивановичу, подавай!

Вокруг самой парадной кареты засуетились люди.

Конюхи выравнивали восьмерик лошадей, кучер влез на козлы, слуги суетились около подножек. Михайла оглянулся на парня, тот глядел в сторону крыльца. Михайла решительно отделился от стены, перебежал короткое расстояние до карет и замешался в толпу челядинцев Дмитрия Иваныча. На него никто не обратил внимания.

Карета тронулась к крыльцу, и Михайла, укрываясь за ней, шел туда же. Там ни князя, ни Олуйки не могло быть, они пошли за носилками, а лохматый Ванька и не взглянул на карету. Он все глядел по сторонам.

Карета остановилась, дворецкий откинул подножку, и, Михайла, прижавшись к высокому колесу, почувствовал, как весь кузов осел и зашатался под грузными шагами князя. Через минуту подножка шумно поднялась, стеклянная дверца захлопнулась, и раздался голос:

– Трогай!

Конюхи, державшие лошадей, отскочили, но челядинцы побежали по бокам кареты, не отставая от лошадей, бежавших на этот раз не очень быстро. Михайла тоже не отставал. Когда карета пересекала двор, один из челядинцев взглянул на Михайлу и сердито сказал:

– Ты чего к нам пристал, страдник?

Михайла забормотал что-то, все не отставая от кареты, но в эту минуту, на его счастье, карета выехала из ворот и попала в густую толпу народа. Люди теснились к стеклянным дверцам, расталкивая челядинцев и стараясь разглядеть, кто внутри.

– Кого ж там на носилках-то понесли? – слышались голоса.

– Сказывают – Скопина, Михал Василича.

– Ахти, царица небесная! Да что ж с ним?

– Угостила, стало быть, роденька! – сердито крикнул кто-то из толпы.

– Кто едет? – спрашивал другой.

– Не видишь? Царева брата, Дмитрия Иваныча… Рад, небось!

– Трогай живей! – крикнул сердитый голос из кареты.

Лошади рванули вперед. Михайла быстро отскочил в сторону и замешался в толпу.

В несколько минут он уже был далеко от дома Воротынского. Но что делать дальше, он не знал. Итти к Патрикей Назарычу? Но коли это Вдовкин на него князю наговорил, так ведь он же Михайлу туда привел. Живо и погоню приведет. Ну, не сразу же. Он, верно, Скопина еще проводит.

«Успею забежать, – решил Михайла, – может, Патрикей Назарыч что посоветует».

Он повернулся и решительно зашагал к Китай-городу.

По Китай-городу он чуть не бегом бежал. Вот и дом Патрикей Назарыча.

Едва он вошел во двор, как следом за ним с хохотом вбежал Степка.

– Ловко я их! – крикнул он, хлопнув Михайлу по плечу. – Говорю, со мной не пропадешь! И по сию пору по конюшням лазают, ясли обшаривают.

И Степка опять громко захохотал.

На его хохот на крыльцо вышел Патрикей Назарыч и, усмехнувшись, спросил:

– Чего регочешь? Аль больно весело гулялось?

Михайлу точно по голове ударило. Спасаясь от погони, он как-то позабыл на время, что они со Степкой только что видели.

– Идем-ка в избу, Патрикей Назарыч. Какое там веселье! Такое видали, что не приведи бог! В избе Михайла, запинаясь, путаясь, рассказал, что они видели на пиру и как Михал Василича еле живого унесли на носилках домой.

– Что ж ты, Степка, дурень, хохотал? – вспомнил вдруг Пантелей Назарыч. – Не малое дитё.

– Да нет, не с того он, вступился за Степку Михайла. – То, видишь ли, Патрикей Назарыч, – немного смущенно заговорил он, – не вспомню я, сказывал я тебе, аль нет, что ране я холопом был того самого князя Воротынского. Тому уже близко четыре года будет. Мне бы не соваться к ему, да уж больно охота была на Михал Василича поглядеть, да и дворня тут вся новая у князя, некому бы и узнать, кажись.

– Кто же признал? – спросил Патрикей Назарыч.

– Да Вдовкин Олуйка князю нашептал.

– Ишь стервец! – вскричал Патрикей Назарыч.

Но тут Михайла опять вспомнил, что тот же Олуйка привел его к Патрикей Назарычу и ему не след тут оставаться.

Он встал, поклонился в пояс Патрикей Назарычу и проговорил:

– Спаси тебя бог, Патрикей Назарыч, за твою доброту и за ласку! А ноне мне от тебя выбираться пора.

– Постой ты, Михайла, – остановил его Патрикей. – Куда ж ты пойдешь?

– Москва велика. Где ни то притулюсь. Всю Русь-матушку исходил, не пропал же.

– Нет, то не гоже, – возразил Патрикей Назарыч. – Не пущу я тебя побираться. Идем-ка к Карпу Лукичу. У него голова не нашей чета. Он что ни есть присоветует. А Степка пущай тут. Коли придут, ты, Степка, глаза им отведи.

– Он может, – сказал Михайла. – Кабы не он, не уйти бы мне от княжой дворни. А он со следа сбил.

– A как ты-то ушел? – с любопытством спросил Степка.

– Да промеж челядинцев Дмитрия Ивановича замешался, с ними и со двора ушел.

– Вот ловко-то! – радостно захохотал Степка. – Царев брат тебя, стало быть, вызволил. А там разговор был, что он это Воротынскую-княгиню подбил Михал Василичу чего ни то подсыпать. Тот ему что бельмо на глазу. Он, сказывают, сам царем-то быть охотится.

– Брешут, может? – неуверенно остановил его Патрикей. – А ты язык-то не больно распускай, Степка. Ну, сиди покуда дома, а мы с Михайлой к Карпу Лукичу подадимся.

III

Карп Лукич степенно поглаживал широкую бороду, слушая Патрикея Назарыча, потом молча оглядел Михайлу и сказал, обращаясь к Патрикею:

– Пущай у меня остается. Ко мне не сунутся. А там поглядим, – может, куда послать доведется. Гонцы-то мне надобны.

Карп Лукич вовсе не похож был на Патрикея Назарыча. Человек он был суровый, нелюдимый, и коли он Михайлу у себя оставил, так лишь потому, что думал – тот ему на дело пригодиться может.

Патрикей Назарыч с довольным видом закивал Михайле и, уходя, шепнул ему:

– Говорил я тебе – голова! Тут ты что у Христа за пазухой. По городу лишь помене шатайся. Но Михайле дома не сиделось. У карпа Лукича не то, что у Патрикей Назарыча. Хозяин чем-то напоминал Михайле Козьму Миныча. Хоть он Михайлу и за стол сажал и ни разу его куском не попрекнул, а Михайла точно виноватый перед ним сидел, и все чудилось ему, что тот ему крикнет: «Ну, ты, свистун!» – хоть Карп Лукич про его свист и слыхом не слыхал.

По городу-то он не боялся ходить. Пришлого народу на Москве много шаталось. Слышно было, что сильно ляхи зорили села и деревни. Бабы и ребята кто по лесам прятались, а кто на Москву брели Христовым именем побираться. Разговоры на площадях больше про Скопина шли, рассказывали, что дом царева брата, Дмитрия Иваныча, мало не разнесла толпа, насилу стрельцы отстояли. На царя тоже сильно злобились за Скопина. Лекаря царь было прислал из дворца, так пустить не хотели. Кричат: «Вконец изведут, душегубы!» Лекарь пробрался-таки, но пользы от него не было.

Недели через две, только вышел утром Михайла, слышит – в церквах по покойнику звонят. У него сердце упало. Неужто Михал Василич? Дошел до Белого города, прошел к хоромам Шуйских, смотрит – толпа там, стоят, молчат. Мужики шапки поснимали, а не уходят, хоть дождик, что слезы частые, с неба капает. Подошел поближе Михайла, глядит – крестятся слезы утирают.

– Нешто помер? – спросил Михайла соседа.

– Помер, болезный! Кровинушка наша! Закатилось наше красное солнышко! Видно, и нам пропадать. Нагрешили мы перед господом. Один был праведный, так и его господь прибрал.

– Господь! Не господь, а злые люди извели! – крикнул кто-то.

– А всё Васька! – подхватил из толпы сердитый голос – Доколе терпеть будем? Всё они – Шуйские. От их вся погибель наша. С Грозного царя еще мутят, змеи скаредные, покуда до престола доползли. И отстать не хотят.

– Ну, ну, язык-то не больно распускай, – лениво прикрикнул хожалый. – Чего стали?

Толпа, ворча, стала понемногу расходиться.

Михайла тоже пошел, сам не зная куда. И вдруг он спохватился. Ноги привели его в самое неудачное мест – к хоромам князя Воротынского. Надо бы сразу повернуть назад, но любопытство его разобрало. У ворот толпа сгрудилась, – драка не драка, а крики, хохот, визг бабий, детский рев.

– Чего там? – спросил Михайла прохожего, выбравшегося из толпы.

– Да холопы Воротынского на бабу-нищенку пса натравили, она визжит, а мальчишка ее, ровно волчонок, за мать вступается, ревет, за ноги холопов хватает. Ну, они, ведомо, хохочут. Им то любо. Развелось их на Москве, бездельников, холопов боярских, ровно саранчу нанесло, – пробормотал, уходя, прохожий. – Пропасти на их нету!

Михайло вдруг вспомнилось Тушино, Невежка, Рожинский со своей сворой.

«Так ведь то ляхи, мелькнуло у него, а тут свои же, да еще холопы».

Михайла, забыв, чей это дом, бросился в самую гущу, растолкал любопытных. На земле лежала растрепанная баба, дворовый пес рвал с головы у нее платок, а она прятала лицо в землю, отбивалась ногами и заглушенно стонала. Маленький мальчишка кидался то на собаку, то на громко хохотавших холопов, подуськивавших пса.

Выскочив в средину, Михайла с налету кинулся на пса, схватил его за загривок и с такой силой швырнул прочь, что пес упал прямо в толпу дворовых.

– Ты тут чего? – закричали на Михайлу холопы, хватая его за полы. Проваливай, покуда цел! Не твоя справа!

Но Михайла увернулся от холопов, наклонился, подхватил бабу с земли и поставил ее на ноги.

И вдруг руки его упали. Из-под сползшего назад платка на него взглянуло перепуганное, испачканное, но такое знакомое лицо Маланьи.

– Малаша! Ты? – крикнул он.

Баба ахнула, взмахнула руками, так что платок совсем упал с головы, и с громким криком бросилась на грудь Михайле.

– Михайлушка! – кричала она, не помня себя и крепче прижимаясь к нему. – Ой, да неужто ты? Радошный ты мой!

Мальчишка остолбенел было, потом запрыгал около них и радостно завизжал:

– Тятька! Дяденька Михайла! Не давай им мамку.

Неожиданное зрелище захватило и толпу.

– Ишь, свиделись! – слышались веселые голоса.

Никто больше не думал науськивать пса. Его отпихивали ногами.

– Полюбовники, видно.

– Должно, муженька баба нашла. Ишь мальчонка тятькой кличет, подхватили другие.

– Идем-ка поживей отсюда, – говорил тем временем Михайла. – Не гоже нам тут. – Он заметил грузную фигуру дворецкого выходившего из ворот на шум.

– Коли что, – шепнул он Маланье, – разыщи Патрикей Назарыча в Китай-городе. – Таща за руку Маланью, он старался протискаться из толпы, окружавшей их плотным кольцом.

Они уже совсем было выбрались, когда сзади раздался звонкий, испуганный крик мальчишки:

– Мамынька, тятька! Не пущают!

Михайла оглянулся. Дворовые с хохотом загораживали дорогу мальчишке, хватая его за руки, подставляя ноги.

Михайла сердито растолкал дворовых и подхватил мальчишку. Но в эту минуту прямо перед ним очутился дворецкий.

Михайла бросился бежать, таща перепуганного мальчишку.

Но дворецкий уже кричал:

– Держи, держи его! То беглый! Михалка!

Холопы всей толпой кинулись следом за убегавшим.

Михайла еле успел сунуть мальчишку ничего не понимавшей Маланье, как на него с криком навалилась вся толпа. Его сбили с ног, стащили с него пояс и в одну минуту скрутили назад руки.

Маланья, невольно побежавшая прочь, когда Михайла передал ей мальчугана, остановилась и с ужасом смотрела, как Михайлу, подняв, потащили к дому. Слезы ручьем катились у нее по лицу. Она не замечала, что Ванюшка дергает ее за юбку и не переставая ревет: – Мамынька, куда они тятьку? Скажи, чтоб пустили.

На них никто не обращал внимания. Толпа разбрелась, ворота захлопнулись, а она все стояла на месте, не решаясь уйти. Она даже не знала, что это за дом, куда утащили Михайлу.

Наконец она заметила торговку с лотком пирогов, молча шедшую вдоль дворовой ограды.

– Чьи это хоромы, тетенька? – робко спросила Маланья.

– А князя Воротынского. Чего стала? Не подают тут николи, товар выкликать и то не велят. Чуть что – и в шею накладут. Немилостивый князь. Уноси-ка ноги, покуда цела.

Маланья с мальчишкой побрела следом за ней. В голове у ней осталось имя Патрикей Назарыча. Китай-город она уже успела узнать, побираясь по Москве. Там подавали щедрей, чем в Белом городе. Она уже недели две как прибрела в Москву. На их село налетел отряд ляхов, забрал весь скот, все запасы и так перепугал жителей, еще не видавших поляков, что многие в страхе разбежались по соседним лесам. Убежали во время сумятицы и двое старших мальчишек Маланьи. Она долго ждала их. Но все разбежавшиеся вернулись, а их все не было. «Не иначе как волки задрали», говорили ей соседи. Маланья плакала, причитала, а там забрала младшего сынишку и пошла побираться.

Поблизости подавали мало, и она следом за другими шатавшимися по дорогам бездомными бродягами прибрела, не думая о том, к Москве. Про Михайлу она и не поминала. И вдруг среди громадного незнакомого города, точно из-под земли, вырос перед ней Михайла. Очутившись на узких, ломаных уличках Китай-города, она стала спрашивать встречных про Патрикей Назарыча. Одни только отмахивались от нее, другие неопределенно показывали куда-то в сторону. Наконец какая-то сердобольная старушка сжалилась над ней и взялась показать дом Патрикей Назарыча. Долго колесили они по узким уличкам, пока старуха, наконец, остановилась. – Ну вот, родимая. Тут и есть. Ты присядь покуда на завалинку, а как кто выйдет, ты и попроси, чтоб покормили мальчишку.

Только что старуха поковыляла дальше, как калитка распахнулась и из нее вышел парень в лихо сдвинутой на затылок шапке.

– Эй, тетка, – сказал он, поглядев на Маланью, – ты чего? Подаянья ждешь? Пройди на кухню, даст хозяйка. Она у нас добреющая.

– Да я не о том, сынок. Мне бы Патрикей Назарыча повидать-словцо ему одно сказать. Прислали меня к ему.

– Да кто прислал-то? – спрашивал Степка, с удивлением глядя на необычного гонца, да еще с малым мальчишкой.

– Михайлушка прислал, вот кто, – сказала Маланья, утирая слезу.

– Михайла, – еще больше удивился Степка. – От Карпа Лукича, стало быть?

Маланья отрицательно мотнула головой.

– Ну, идем, коли так, в избу, – решил Степка. – Мальчонку здесь покуда оставь.

Но когда Маланья встала и попробовала оторвать малыша от своей юбки, тот поднял такой визг, что Степка махнул рукой и сказал:

– Ну да ладно, тащи и его.

Патрикей Назарыч тоже очень удивился, когда Степка сказал ему о Маланье.

– Ну, говори, – обратился он к ней, – чего тебе Михайла наказывал.

– Да он мне, родимый, ничего не наказывал, – пробормотала она, всхлипывая.

Патрикей Назарыч вопросительно поглядел на Степку.

– Чего ж ты путаешь, тетка? – сердито прикрикнул на нее Степка. – Видно, за подаянием пришла, так говорил я тебе – к хозяйке ступай.

Маланья совсем перепугалась и только всхлипывала, утирая слезы. Ванюшка, видя, что мать плачет, тоже заревел, дергая мать за юбку:

– К тятьке пойдем, мамынька!

– Погодь ты, Степка, – остановил Патрикей Назарыч. – Ты не бойся, сердешная. Ничего тебе не будет. Ты, верно, у Карпа Лукича была, и тебе там Михайла…

Но Маланья опять решительно затрясла головой. Не понимала она, какой еще Карп Лукич. Патрикей Назарыч нетерпеливо потер сухие ладошки. Он тоже не знал, как приступиться к глупой бабе.

– Ну, сказывай сама, чего знаешь, – решил он, махнув рукой.

Маланья с трудом, глотая слезы, невнятно забормотала:

– Схватили его, сердешного, повалили, руки скрутили, поволокли.

– Михайлу? Да кто схватил-то?

– А кто их знает. Собаками меня травили, а он, стало быть, кинулся, собак расшвырял и меня ослобонил, и мальчишку вон.

– А где то было? Ведаешь?

– В Белом городе. Спросила я, чьи хоромы, сказывали – князя какого-то, а имя-то я и позабыла нагрех.

– Не Воротынского? – догадался Степка.

– Вот-вот, касатик. Немилостивый, говорят, князь. – Царица небесная! – вскричала вдруг Маланья, залившись долго сдерживаемыми слезами. – Забьют они его до смерти. За меня, за горькую. Старших двух волки задрали, а тут Михайлушку… Да лучше б меня тот пес в клочья разорвал, лучше б на свет мне не родиться! Михайлушка, родимый!.. Провожала, думала – навек. А тут свиделись, да не в добрый час.

Патрикей Назарыч и Степка с удивлением переглядывались. Они понятия не имели, что у Михайлы была семья. Он никогда не поминал об том.

– Ну, поживешь покуда у нас, и с мальчишкой, – решил Патрикей Назарыч, поняв, что сейчас от бабы больше ничего не вытянешь. – Михайла у нас что свой, – стало быть, и ты оставайся. Маланья низко поклонилась.

– Спаси тебя Христос. Я то ништо, вот Михайлушка-то как?

Патрикей Назарыч, махнув рукой, сказал бабе:

– Ну, ладно, иди покуда к моей хозяйке, покормит она вас, а там что бог даст.

Степка глядел в окно, непривычно задумавшись.

«Как же так? Марфушу все поминал Михайла, и она за ним присылала, как он с обозом приходил. А у него, выходит, на селе семейство было. И когда поспел он? Вовсе мальчишкой он был в тот раз. Трое сынов».

Когда баба вышла, Патрикей Назарыч хлопнул Степку по плечу.

– Чего раздумался, парень? Нам с тобой обдумать надобно, как нам Михайлу вызволить. Изведет его Воротынский князь. Ты с челядинцами его знакомство ведешь, – может, что разведаешь?

Степка сразу ободрился. Ведомо, без него кто ж такое дело обделает?

– То так, – сказал он, потирая гладкий подбородок, – повар ихний больно меня жалует. Нонче же я к нему на поварню проберусь, разведаю, чего там у ихнего князя затеяно. Може, и к Михалке он меня как ни то проведет.

– Ну, это вряд, – покачал головой Патрикей Назарыч. – Иди. А я покуда Карп Лукича повещу.

IV

Но на этот раз Степке не повезло. Повара во дворе не было, а дворецкий, вышедший на крыльцо, заметил Степку и сердито крикнул:

– Ты чего тут шмыгаешь, гаденыш? Высматриваешь, чего бы стянуть? Такой же, может, беглый, как твой приятель, что в железах сидит! Выкатывайся живо, покуда не намяли бока. Степка, не отвечая, кинулся к воротам и только оттуда, обернувшись, крикнул задорно:

– Ты за такие слова ответить можешь! Чай, я купецкий сын с Нижнего Новагорода.

Но дворецкий даже не глянул на Степку.

Слезы обиды саднили в горле у Степки, когда он брел назад в Китай-город.

«Верно говорил Михалка, что от тех бояр да княжат добра не жди, ругался он про себя. – Ну, покажу я им беглого холопа! И что я Патрикею Назарычу скажу?»

Очень не хотелось Степке признаваться, что ничего ему не удалось разузнать.

– Степан Дорофеич, а Степан Дорофеич! – окликнул его вдруг незнакомый голос.

Ни разу еще не называл никто так Степку, и он не сразу сообразил, что это его окликают, a когда сообразил, погладил подбородок и оглянулся через плечо.

Его догонял нескладный деревенский парень, размахивая длинной рукой. Степка никак не мог припомнить его.

Степка важно кивнул ему в ответ на его поклон и стоял, ожидая, что тот скажет.

– Не признаешь, Степан Дорофеич? Да оно и правда, время-то немало сошло с той поры, как мы с обозом к твоему батюшке приходили.

– А, так ты из тех обозчиков, – обрадовался Степка. – Князя Воротынского, стало быть, холоп. И Михалку знаешь?

– Вот-вот, – охотно подтвердил малый. – Савёлкой меня звать.

– Так вы же в тот раз сбежали от князя, к Болотникову, сказывали, – заметил Степка.

– Вот-вот, – опять с готовностью подтвердил Савёлка. – А там, как забрал царь Василий Болотникова, мы с Михалкой вместях побрели – царя Дмитрия Ивановича разыскивать. Наши-то домой подались.

– Ну? – нетерпеливо торопил Степка. Все это его мало интересовало.

– Ну, Михалку-то по пути трясовица схватила, я и покинул его в деревне в одной. Я так полагал – не встать ему. Больно круто била его.

– А как сюда-то ты попал? К Дмитрию Иванычу, сказываешь, шел? – спросил Степка. Савёлка поскреб в затылке.

– Да вишь ты, как Михалка-то свалился, одному мне будто как неспособно стало итти. А тут я наших мужиков, Невежку да Нефёда, нагнал, ну, и пошел с ими до дому. Так там и жили по сию пору. Князь-то на Москве был. Нас и не тронул никто. А ноне князь велел приказчику обоз с разной домашностью на Москву справить, а как я завсегда в обозчиках ходил, меня и снарядили тоже.

– Ну, слушай, Савелка… Так тебя звать? А ноне про Михалку ничего не слыхал?

– Как не слыхать, Степан Дорофенч. На крестьбинах еще за им, гляди, погоня была, как он, стало быть, беглый. Да утек он в те поры, слава господу. А тут двух седьмиц не прошло, гляжу – волокут его по двору, избитый весь. И прямо в подполье под поварней, и колодку там, слышно, на его набили. Там и сидит по сию пору. То и нагнал я тебя, чтобы повестить. А князь-то наш истинно зверь. Велел заутро ему сто плетей дать. Вряд жив будет. Княгиня, сказывают, тоже сильно злобится за казну. Рассказал ей князь, что как обоз Михайла вел, так с казной сбежал.

Он неуверенно поглядел на Степку.

– А може, вызволить его как ни то можно? – проговорил Степка.

– Оно бы можно, – подхватил парень сразу. – Сторожит его там тоже с нашей деревни парень. Да так то поопасается. Вот кабы поднести ему чарочку либо две, оно бы, может, и вышло. Да, вишь, в мошне-то у меня пустым-пусто. Деньги немалые надо – алтынов пять, а то и шесть. Степка оживился.

– Ну, казну-то я принесу. С собой лишь нет, – проговорил он с важностью, хотя у него тоже не было ни одной деньги.

Но он надеялся на Патрикей Назарыча. Теперь ему было что рассказать тому.

Савёлка обрадовался.

– Ну, коли казна есть, мы это дело живо обладим. Ты только, как смеркаться станет, приходи в кабак к Евстигней Пудычу, коло Тверских ворот.

– Ладно, – сказал Степка. – Не обмани лишь.

– Зачем обманывать? Я за Михалку что за брата родного. За старшого он у нас был. Иван Исаич вот как его отличал.

* * *

Тем временем к Патрикей Назарычу заявился второй нежданый гость – Олуйка Вдовкин. Вспомнив, что говорил про него Михайла, Патрикей Назарыч встретил его не очень приветливо, хотя, из осторожности, не подал вида, что ему известно про донос Олуйки на Михайлу.

Олуйка сразу стал жаловаться на плохие времена.

– Торговлишка вовсе стала, – говорил он.

– А ты разве вновь торговлей занялся? – с удивлением спросил Патрикей Назарыч. – Как мы тебя у Болотникова видали, ты будто от нашего дела вовсе отстал.

– То так, Патрикей Назарыч, – подтвердил Олуйка, – время было не тихое. А там на Москву я подался, думал за прежнее приняться. Товарец у меня кой-какой припрятан был. Ну, поначалу будто как налаживаться стало. А там вновь завируха пошла. Главное дел – вору тому калужскому неймется. Засылает сюда гонцов, а те народ мутят, чтоб Шуйского скинуть, а к ихнему вору приклониться. И слушает черный народ. Гадает – при воре легче станет. Вот и я по тому самому делу к тебе пришел, Патрикей Назарыч.

– Да я-то тут что могу?

– Сам-то ты, ведомо, не можешь. Черный народ, он посадским, особливо кои побогаче, мало веры дает. Все одно что боярам.

– Ну? – с недоумением прервал его Патрикей Назарыч. – Чего ж ты ко мне с тем пришел?

– Да вишь ты, Патрикей Назарыч. Коли вор Москву заберет, всем нам пропадать. Коло его ноне почитай что одни казаки, а они – смекаешь? – почище ляхов будут особливо для богатеев. Живо растрясут мошны – что боярам, то и посадским.

– Ну? – еще сердитей оборвал его Патрикей Назарыч.

Он сам это хорошо знал и не мог понять, с чего Олуйке вздумалось ему про то поминать.

– Смекаешь, стало быть, – с удовольствием повторил Олуйка. – Ну вот. С черным народом говорить надо умеючи. Нас с тобой они и слушать не станут, да и Карпа Лукича тоже. А вот своего брата слушают. Только мало у кого из ихнего брата голова на плечах. Вот кабы такого найти, что поговорить может, а особливо коли он того вора знает и веры ему на грош не дает, вот бы то нам клад был. Ну, понятное дело, все ему наперед обсказать надо.

– Откуда же этакого взять? – перебил его Патрикей Назарыч. – Чего зря лясы точить.

– А, может, и не зря, Патрикей Назарыч, – продолжал, не смущаясь, Олуйка. – Вот Михалка – чем плох на такое дело?

– Михалка! – сердито крикнул Патрикей Назарыч. – Так ведь нет же его. Воротынский князь его поймал и в железа посадил.

– Ну, это дело малое, – проговорил уверенно Олуйка. – Я у князя Воротынского на дому стою. Мне ему слово лишь сказать, он живо его свободить велит. Ему ведь тоже от калужского вора добра не видать. А уж ноне того легче. У них там промеж князя с княгиней нелады пошли. Княгиня-то, вишь, нудит его, чтобы он Шуйского скинул да сам престола добился. Хочется царицей стать, как Буйносова, что за Шуйским. Чем де Буйносова краше Скуратовой [Жена Воротынского была дочерью свирепого опричника Ивана Грозного Малюты Скуратова – Прим. ред.]? А князь упирается. Духу нехватает. Так они вовсе врозь глядят. А на Михалку-то пуще всего княгиня злобится. За казну. Больно она на деньги жадная. Князь-то об том не так помышляет, а как я ему скажу, что Михалка вора не терпит и может против того народу говорить, так он его с охотой отпустит. Чего ему тот Михалка?

– Ну, так что же, коли ты до Михалки нужду имеешь, а князь тебя слушает, выпусти его на волю, и вся недолга.

– Нет, Патрикей Назарыч, то не гоже. Меня Михайла и слушать не станет…

Патрикей Назарыч усмехнулся.

– Наговорили ему чего ни то про меня, – продолжал Олуйка. – А вот ты, то дело иное. К тебе он с открытой душой, и коли ты ему что скажешь, он послушает.

Патрикей Назарыч неуверенно покачал головой.

– Вот кабы Карп Лукич, – проговорил он.

– Ну, что ж, и за тем дело не станет. Отведешь его к Карпу Лукичу, тот ему все как надо быть разъяснит. Так как, Патрикей Назарыч? Доставить тебе Михалку?

– Отчего ж, – протянул тот неуверенно. – Дай срок, Олуйка, я ноне с Карпом Лукичем побеседую. Обмозгуем мы все это, а ты, как завечереет, заходи, мы тут и решим.

– Ладно, – не очень охотно согласился Вдовкин. Ему нетерпелось поскорей все обделать. И вор калужский ему не с руки был, а главное – нюхом он чуял, что за такое дело с посадских можно будет на расходы малую толику сорвать. Люди они были тороватые. Но спорить с Патрикеем Назарычем и торопить его было неудобно. Потому он, не возражая, поклонился хозяину и степенно вышел за дверь.

В самой калитке он столкнулся со Степкой, возвращавшимся домой.

– А, сокольничий! – по обыкновению окликнул его Вдовкин. – Чего ж к царику своему не едешь? Он, слышно, на Москву ладит пробраться.

– И без его проживем, – сердито оборвал его Степка и быстро прошел в избу.

Патрикей Назарыч тоже собирался выходить и не стал расспрашивать Степку. Он не очень-то слушал, когда тот бахвалился.

– Ну, Степка, – сказал он мимоходом. – Надо полагать, вызволим мы Михалку.

– Это не Вдовкин ли, стервец, насулил? – спросил Степка, нахмурясь.

– А хоть бы и Вдовкин, – ответил Патрикей Назарыч, – он к самому князю вхож, не к повару его. Прощай покуда, у меня дело спешное.

Степка обиделся.

«Не спросит даже, я-то обладил чего аль нет, – подумал он. – Ну, и ладно, сам справлюсь, – решил он. – Олуйку ждать не стану. А только с казной-то как?» – вдруг вспомнил он.

– Патрикей Назарыч, – проговорил он нерешительно, сбежав с крыльца за Патрикеем. – Просьбишка у меня до тебя.

– Чего тебе? – с удивлением обернулся к нему Патрикей Назарыч.

– Да, вишь ты, должок тут у меня один завелся. Больно пристают, проходу нет. Михалке-то я про то и не сказывал, боялся – осерчает. А как ты дяденьку Козьму Миныча почитаешь, так, может, по ему и мне не откажешь.

Патрикей Назарыч остановился, окинул Степку строгим взглядом, как он еще не глядел на него раньше, и сказал, помолчав:

– Молод еще ты, Степка, займовать. Ну, сказывай, какой должок?

– Не так большой – шесть алтынов, – смущенно пробормотал Степка.

– В зернь, видно, промотал, – сказал Патрикей Назарыч, вынимая мошну. – Еще станешь играть – не дам. Так и знай. На Козьму Миныча нечего слаться. Знаю я его. Он бы на то и алтына не дал.

Патрикей Назарыч не очень охотно отсчитал пять алтынов и шесть денег.

– Мотри, боле не играй, – сказал он, подавая Степке деньги.

Степка молча взял, поклонился Патрикею Назарычу, вынул из-за пазухи тряпицу, завернул в нее казну и сунул обратно. Патрикей Назарыч, не глядя на Степку, быстро вышел за ворота.

V

Теперь для Степки вызволить Михайлу стало позарез надобно. Иначе Патрикею Назарычу хоть на глаза не кажись. Да и над Вдовкиным насмеяться сильно хотелось Степке. Придет, ан Михайлы-то и нет. Остаток дня Степка пробродил по городу. Как только стало смеркаться, он пошел к Тверским воротам и разыскал кабак Евстигнея Пудыча. В это время из-за угла как раз вывернулся, нескладно загребая правой рукой, Савёлка. Рядом с ним шагал лохматый парень в пестрядиной рубахе враспояску. «Да это никак тот самый Ванюха, кого в тот раз дворецкий посылал на передний двор выглядывать Михалку».

Степка достал из-за пазухи тряпицу с деньгами и дал ее Савёлке. Тот с удовольствием взвесил ее на ладони и сунул тоже за пазуху. Степка отошел и стал нетерпеливо прохаживаться, соображая, сколько времени понадобится Савёлке, чтоб подпоить Ванюху. Шесть алтын – деньги немалые. Но все же, должно быть, и не сильно большие. Только что издали раздался стук первого вечернего била, в которое ударял вышедший на караул ночной сторож, как дверь кабака завизжала, хлопнула и снизу показалась лохматая голова Ванюхи, а там и сам он поднялся паверх и весело зашагал в ту сторону, откуда пришел, утирая рукой рот и не оглядываясь на Савёлку.

Тот вышел следом за ними, завидев Степку, быстро подошел к нему и шепнул:

– Идем, Степан Дорофеич. Выпустит беспременно.

Савёлка провел его на зады усадьбы Воротынского и показал слабо державшееся в земле бревно. В этом месте снаружи тын густо зарос крапивой и репьем.

– Вот тут и дожидай, – сказал Савелка. Только лишь Ванюха выведет его с подполья, я его живо сюда предоставлю. А там уж твоя забота.

– Ладно, Савёлка, – сказал Степка, – коли выйдет Михалка, он тебе того век не забудет. Савёлка быстро юркнул в лазейку и стал неслышно пробираться меж амбаров и сараев. Степка сел на скат, ведший от усадьбы Воротынского прямо к Неглинной.

В усадьбе было тихо. В большом барском доме кое-где из щелей ставней пробивались узкие бледные полоски света, освещая то угол амбара, то ветки калины с красными кистями мелких ягод.

Вдруг по другую сторону усадьбы, там, где передние ворота, раздался стук, потом в затихшем дворе быстро зашаркали шаги, послышались какие-то переговоры, стукнул тяжелый засов и заскрипела створка ворот.

– Кому это быть? – с тревогой подумал Степка.

По двору застучали мелкие шаги, точно в обход дома, к заднему крыльцу. Это крыльцо было недалеко от лазейки, и Степка отчетливо слышал, как пришедший легко взбежал на ступени, тихонько постучал и, когда дверь изнутри приоткрылась, спросил заглушенным голосом:

– Не почивает еще князь?

Что ответили с той стороны, не слышно было, но дверь еще чуть-чуть приотворилась, и пришедший осторожно проскользнул в узкое отверстие.

Степка притиснул нос к щели в тыне, но больше ничего не было ни слышно, ни видно.

«Чего ж они там, копаются? – сердился Степка. – Верно, колодку не распилят».

Степка весь прижался к тыну, не замечая, что репей вцепился в его штаны, а крапива жжет ему руки. В усадьбе попрежнему было тихо. И вдруг громко завизжала какая-то тяжелая дверь, как будто на парадном крыльце, и звучный голос сказал:

– Мелентий, кто там у тебя беглого того сторожит?

– Ванюшка, – отвечал заспанный голос повара.

– Проведи вот Олуйку туда и сыми с того Михалки колодку.

Вслед за тем тяжелая дверь захлопнулась, и Степка весь замер.

«Перешиб, проклятый Олуйка, – решил он, – да и тех, Ванюшку с Савёлкой, застукают».

В эту самую минуту что-то зашуршало у самого уха Степки, бревно подалось, и из узкой лазейки высунулась голова Михалки, а следом пролез и весь он.

– Живо бежите! Еле ушли, – зашептал в щель Савёлка. – Мелентий туда пошел, – надо быть, проверять. С Ванюхи, ведомо, шкуру спустит.

– Спасибо, Савёлка, век не забуду, – прошептал Михайла, оборачиваясь.

Но Степка уже схватил Михалку за руку, и они чуть не кубарем скатились к берегу Неглинной.

Но куда же дальше? Об этом Степка ни разу и не подумал. Он с недоумением смотрел на оборванного, растрепанного Михайлу.

– Молодца, Степка, – проговорил тот. – В самое время ты. Наутро сто плетей посулился князь. Живым бы не встать.

Степка только хмыкнул. Он ни слова не сказал про то, что слышал сейчас, поджидая Михайлу. Может, и не прознает он, что князь его освободить надумал. Век будет Степке благодарствовать.

– Ну, идем, что ли, – сказал Степка. – Тут подале мост есть. Под им хоть всю ночь сиди, никто не сунется.

Вверху, в усадьбе князя, раздались голоса, крики, замелькали факелы.

Степка с Михайлой помчались вдоль берега. Крики стали замирать, но речка делала крутой поворот, и они неожиданно снова очутились под усадьбой князя.

– Стой, прошептал Михайла, подняв голову. – Тихо там вовсе, и огни потухли. Что за притча? Куда ж погоня девалась?

Степка промолчал. Про себя он соображал, что, может, как князю донесли, он приказал не наряжать погони.

– Верно, в обход усадьбы побегли, заметил Михайла. – Ну, где тут тот мост? До зари посидим, а там я к Карпу Лукичу проберусь. Он присоветует чего ни то: може, гонцом пошлет. А ты к Патрикей Назарычу ступай. – Степка, – нерешительно проговорил Михайла, когда они забились в густую заросль под мостом. – Тут к Патрикей Назарычу баба одна не захаживала – с мальчонкой? Приказывал я ей.

– Как же, – вызывающим голосом ответил Степка. – От ей и прознали. Муженька, сказывала, мово, свет Михайдушку, у Воротынского князя забрали.

Степка замолчал.

Молчал и Михайла.

– Так и сказывала: муженька, мол? – проговорил погодя Михайла негромким голосом.

– Да почитай что так и сказывала. Лучше б, сказывала, тот пес меня в клочья изорвал, не чем моего Михайлушку тронули. Мальчонка тоже все за тятькой кучился.

Михайла опять промолчал.

– А я было так полагал… – начал Степка, погодя.

Но Михайла не дал ему закончить. Он вскочил, вышел из заросли, поглядел на розовевшее небо на востоке и решительно сказал:

– Ну, спасибо, Степка. К Карпу Лукичу проберусь. Путь не ближний. А ты там у Патрикей Назарыча повести, – неопределенно прибавил он. – Захочет – придет.

– Ладно, – сказал Степка задорно. И женку с сынком приведет.

Степка сильно сердился на Михайлу, что тот не захотел ничего ему сказать.

Михайла не ответил и, кивнув Степке, зашагал в направлении Китай-города, держась поближе к домам и заборам. Степка несколько времени смотрел ему вслед. Как-то не так все вышло, как он надеялся. Все сошло хорошо, Михайлу он освободил, а почему-то не очень ему хотелось итти хвалиться к Патрикей Назарычу. Чуял он, что Патрикей Назарыч не сильно рад будет, коли с Олуйкой сговорился. И Савёлку с Ванюшкой он под плети подвел. И с Михайлой он на радостях рассорился. И зачем он сказал, что та баба муженьком Михайлу называла? Не было ж того. Первый раз, может быть, поставив на своем, Степка не пыжился от гордости.

А все-таки не миновать ему к Патрикею Назарычу итти. Или, может, не итти вовсе? Чего он там не видал? Патрикей Назарыч покрикивать стал, даром, что он Козьмы Миныча племяш. Вон шесть алтын ему пожалел, попрекать стал.

И вдруг ему ясно представилось, как он в белом парчовом кафтане с позументом стоит за стулом царя Дмитрия, а царица манит его ручкой и протягивает его соколу кусочки мяса. Вот это так жизнь была! И, наверно, в Калуге они так же весело живут. Нет, не вернется он к Патрикею Назарычу, – твердо решил Степка.

Михайла, не оглядываясь на Степку, быстро шагал к Китай-городу.

Просидел он у Воротынского не так долго, а злобы на него накопил еще больше, чем раньше. Что теперь делать, он и сам не знал. Чуял только, что надо и от ляхов избавиться, и вору калужскому не поддаться, и боярам руки укоротить. К Карпу Лукичу он торопился, надеясь, что тот, может, что-нибудь и надумал.

Дошел Михайла до Китай-города спокойно, погони за ним не было никакой. В доме у Карпа Лукича только что зашевелились, и работник как раз отворял ворота – ехать за водой на Москву-реку.

– Карп Лукич почивает еще? – спросил Михайла.

Работник не очень приветливо оглядел Михайлу, но все-таки сказал:

– Вставши. Да вон он сам на крыльцо выходит.

Карп Лукич, в одной рубахе, расправляя сбившуюся за ночь бороду и потягиваясь, сходил со ступеней, оглядывая хозяйским глазом двор и зашевелившихся в разных концах работников. Михайла шагнул во двор и сразу попался на глаза хозяину.

– А, Михалка, – сказал тот. – А что ж Патрикей Назарыч? Он сам сулился тебя привесть.

– Не был я еще у Патрикей Назарыча. Степка к ему пошел, а я прямо до тебя торопился, думал, – может, отошлешь меня куда, чтоб погоню на след не навести.

– Стой, Михалка, идем-ка лучше в избу. Там все скажешь.

– Пошто ж погоня? – спросил Карп Лукич, когда они сели на лавке в холодной половине избы, – Олуйка сказывал – добром тебя князь отпустит.

– Олуйка? – еще больше удивился Михайла. – Не видал я Олуйки.

– Кто ж тебя выпустил?

– Савёлка там у князя объявился, приятель мой давний, вот Степка с им и сговорился. Савёлка тот с парнем одним колодку мне распилили и вывели. А по-за тыном Степка поджидал. Карп Лукич во все глаза глядел на Михайлу, ничего не понимая.

В это время хлопнула калитка, заскрипели шаги по ступеням крыльца, и в горницу вошел Патрикей Назарыч. Увидев Михайлу, он всплеснул руками.

– Ты откуда? крикнул он. – Ни свет ни заря прибегал Олуйка, злой. Сказывал улетела, мол, птица. Пришел он по княжему слову выпускать тебя, а там, в подполье, одна колодка распиленная лежит. Как же это ты? Сам, что ли?

– Да тебе Степка не сказывал разве? – удивился вновь Михайла. – К тебе он пошел, как меня вызволил. А про Олуйку я и слыхом не слыхал.

– Так это, стало быть, все Степка состряпал! – вскричал Патрикей Назарыч. – Ну, погоди, надеру я ему ухи, как лишь воротится. Ишь своевольный пострел! Сказывал и ему про Олуйку, так нет, сам, вишь, надумал.

Но Патрикею Назарычу так и не пришлось надрать Степке уши. Больше тот в нему и не воротился.

– Ну да ладно, – продолжал Патрикей. Назарыч, – благо ты вышел. Пущай там Олуйка как знает с князем разбирается. У нас с тобой, Михалка, иной разговор. Да, допреж того сказать я хотел: бабка там тебя дожидает мальчонкой, больно по тебе убивается.

– То с Дурасова села, Маланья. Как я от Болотникова шел, трясовица меня злая схватила, – выходила она меня, Маланья. А я ей за то по хозяйству помог, как хозяина ее в ополченье забрали. А вот пошто сюда она прибрела, не ведаю я. Только лишь повстречал я ее, тут меня и схватили.

– Да там у их ляхи все село подчистую ограбили а старших ее сынов, сказывала она, волки задрали, как в лес со страху ударились.

– Ишь кручинная, – промолвил Михайла. – Помочь ей как ни то доведет я.

Патрикей Назарыч больше не расспрашивал.

– Ну-ка, Карп Лукич, – обратился он к хозяину, – обскажи ты Михайле, чего мы тут надумали. – Вот что, Михайла. Вора ты калужского, сказывал Патрикей Назарыч, знаешь?

– Как не знать? В Тушине еще нагляделся.

Карп Лукич сел на лавку, погладил бороду и внимательно поглядел на Михайлу. Парень ему нравился. Толковый, не озорной. С ним, может, и впрямь можно дело сделать.

– Сказывают, – начал он издалека, – Дмитрий тот, вот кого Болотников-то ждал, на Москву вновь ладит итти – Ваську выгонять.

– Ну его к лешему! – вскричал Михайла. – Ваську давно пора скинуть, а чтоб его… кукушку на ястреба сменять. Он одних ляхов за собой наведет – не продохнешь.

– Сказывают, он боле с казаками ноне, – раздумчиво проговорил Карп Лукич. – Ляхи-то от его вовсе де отступились.

– С казаками? – оживившись, переспросил Михайла. Но, подумав, он махнул рукой и прибавил: – То лишь чтоб до Москвы добраться. А там ляхи его вновь оседлают.

Карп Лукич одобрительно посмотрел на Михайлу и начал ему толковать, что от такого царя смута одна по земле пойдет.

Михайла кивал головой, но никак не мог взять в толк, зачем Карп Лукич ему это все говорит.

– Походи-ка ты, брат, по Москве, – продолжал Карп Лукич, – и где увидаешь, что какой ни то гонец подбивает черный народ стоять за калужского вора, ты и разъясняй, какая от его черному народу корысть.

– Аль меня послухают? – с сомненьем заметил Михайла.

– Почему не послухать, как ты сам его видал.

– Видать-то видал, – подтвердил Михайла.

– Ну вот. Попытай, Михайла. Время ноне такое. Всяк об русской земле радеть должен. Ну, а коли что с тобой, не дай бог, приключится, мы тебя не оставим, вызволим.

– Об том что говорить. Чай, по мне дети не плачут, – сказал Михайла. Но сейчас же, словно спохватившись, он повернулся к Патрикею Назарычу: – А ты ту Маланью пожалей, Патрикей Назарыч. Хоть хлеба кусок для ее мальчонки подавай ей, Христа ради.

– Об том не кручинься, Михайла. Пущай покуда живет. Лавки не пролежит. И хлеба кусок найдется.

На том и порешили. Про себя Михайла подумал: «Ишь ведь какой Патрикей Назарыч. Небось, Карп Лукич и не глянул бы на Маланью».

Когда Михайла, пообедав, выходил из дома Карпа Лукича, он чувствовал себя как-то по-особенному. Точно за плечами у него была какая-то важная ноша, и он должен был непременно донести ее. Он оглядывался по сторонам, прислушивался. Ему хотелось поскорей встретить какого-нибудь гонца от вора и испытать свои силы. Но никаких гонцов ему, как нарочно, не попадалось. Чем дальше он шел, тем оживленнее становилось на улицах, но сколько он ни вслушивался, ни слова про вора до него не долетало.

Так и пробродил Михайла весь день по Москве даром. Ни одного гонца от вора не встретил. С тем и вернулся он, как вечереть стало, к Карпу Лукичу. Рассказал ему, что народа везде на улицах много, но разговоры все больше про Ваську Шуйского, а про вора он ничего не слыхал. Карп Лукич как будто не удивился, но больше ничего Михайле не сказал.

Михайла хоть и много ходил по Москве, но знакомых у него там никого не было, и он редко с кем разговаривал. Оттого не знал он, что злоба против Шуйского после смерти Скопина все сильней разгоралась среди москвичей. Еще больше раздувал ее Прокопий Петрович Ляпунов. Он не мог простить Шуйским смерти Скопина и часто присылал на Москву брата своего Захара подговаривать москвичей скинуть Ваську Шуйского с престола. Черный народ давно готов был на это. Он одного Шуйского винил во всех своих бедах и в том, что заработков не было, и в том, что хлеб все дорожал, и что подвоз прекратился. Посадские тоже его винили, что с промыслами было плохо и торговля стала. А вот бояре, те разно думали. Кого он жаловал да награждал поместьями, те горой за него стояли. Многие не хотели свергать его потому, что как огня боялись калужского вора и опасались, что как только Шуйского сведут, так тот сразу явится и захватит Москву.

Против Шуйского были те, кто уже завел переговоры с поляками, чтоб посадить царем на Московское царство польского королевича Владислава, и те, кто сам метил захватить власть. Самым сильным противником Шуйского был князь Василий Голицын. Его и Ляпунов метил после смерти Скопина в московские цари. Князь Воротынский склонялся больше на сторону королевича Владислава. За поляков стояли также те русские, которых Дмитрий Иваныч еще в Тушине произвел в бояре или в служилые дворяне. Среди них больше всего хлопотали новопожалованный боярин Салтыков и думский дворянин Федор Андронов. Они все время сновали по Москве и кого посудами, кого взятками подговаривали стоять за Владислава. И находились-таки такие изменники.

Ничего этого Михайла не знал, а Карп Лукич не находил нужным ему объяснять. Он бродил по Москве, как по темному лесу. Сказал ему Карп Лукич, чтоб он искал гонцов от калужского вора, он и искал, а что, кроме того, в городе делается, он и не подозревал. Но с гонцами из Калуги ему не везло. То ли не приходили они в эти дни, то ли ему не попадались, только он возвращался каждый день ни с чем.

Раз, когда он утром вышел из дому, на улицах было особенно людно, и весь народ спешил в одну сторону – к Красной площади. Михайла побежал туда же. На площади было не протолкаться. На Лобном месте кто-то кричал, размахивая руками. Михайла подумал было, что это и есть гонец от вора. Ну, перед всем народом он никак не сможет с ним спорить. Но сразу же ему соседи сказали, что это Захар Ляпунов. «Ляпунов за вора говорить не станет», решил Михайла и, пробравшись поближе, стал слушать, что кричит Захар Ляпунов.

Захар кричал, что у брата его, у Прокопья, большая рать под Москвой, ляхов он нипочем не пустит, только бы москвичи Ваську скинули. От Шуйских все беды на Руси. Один у них был богу угодный – Скопин, так и того сами извели, злодеи.

– Извели, окаянные! – кричали в толпе. – С этаким царем и мы все пропадем! Чего на его глядеть! Кто за Ваську, тот всему народу ворог. Валим в Кремль, братцы!

Михайла диву дался. Неужто так скопом к царю все пойдут? Не пустят же их. Ведь царь же он. Аль так ему приступишь? У него, чай, бояре, стрельцы. Четыре года царем сидел. Тоже голыми руками его не возьмешь. Михайла думал, что кто-то соберет всех чин-чином и бояр, и посадских, и служилых людей. Он все то обсудят и приговорят – быть тому Ваське царем, али нет. Но собравшиеся о том, видно, и не помышляли. Они сразу же, толкаясь, побежали Спасским воротам. Но тут вышел на Лобное место патриарх Гермоген и стал уговаривать:

– Что вы замыслили, православные? Грех то! На царе ведь божья благодать почнет. Он миром мазан.

– Иного помажешь! – кричали из толпы. – Благодать! С этакой благодати в Москву-реку кинешься.

– Побойтесь бога, православные! Всякая власть от бога, – пытался перекричать толпу маленький сухонький Гермоген, надрывая старческий, дрожащий голос.

– Ну, коли всякая, так иного посадим, тоже от бога будет! – крикнул Захар Ляпунов. – Да чего его слушать, братцы! Валим в Кремль! – Он грубо оттолкнул Гермогена и, сбежав на площадь, кинулся сам к Спасским воротам.

Гермоген пытался еще что-то кричать, но его никто больше не слушал. Вся толпа хлынула в Спасские ворота. Оттуда уже неслись крики, бабий визг.

– Задавили, братцы! Не напирайте! Отпустите душеньку на покаяние! Ой, смерть моя!

Михайле за толпой не видно было патриарха, и не слышал он, что тот кричал. Он тоже торопился тискаться в ворота, и наконец чуть живой проскочил в Кремль.

Там вся площадь перед дворцом была черна от народа.

– А царь где? – слышались голоса. – Свели аль упирается?

– Бояре туда пошли. Уговаривают.

Двери во дворец были заперты, и что там делается, никто не знал.

Михайлу даже в пот ударило. Что-то будет сейчас? Вспомнилось ему, как Болотников на Москву наступал. А перед Московскими воротами сидел на коне весь в золоте этот самый царь. К нему скакали гонцы, и он слал стрельцов на Болотникова. Михайла ждал, что царь и сейчас махнет рукой и, откуда ни возьмись, на народ кинутся стрельцы и всех разгонят и перебьют. И не то чтоб сам Михайла боялся, – полез же он охотой в Кремль, а только обидно ему было, что так не путем такое важное дело начали. Шутка ли царя с престола свести!

Михайла не сводил глаз с Красного крыльца и ждал, что сейчас оттуда выйдет царь, весь в золоте, крикнет на народ и махнет стрельцам. И тут-то и начнется бой кто кого пересилит стрельцы или народ. Только вряд народ. Тогда с Болотниковым казаки пришли, да и мужики не с голыми руками – с топорами, с вилами, с цепами. И то стрельцы пересилили. А тут, сколько ни оглядывался Михайла, ни у кого и топорика не было.

Вдруг дверь на Красном крыльце распахнулась, и оттуда вышел ну да, тот самый царь, только вовсе не в золоте, а в таком самом кафтане, как все бояре носили. И нисколько не страшный. Шел он, видимо, не волей, упирался, а все-таки шел. И на народ не смотрел. Сам весь белый. Боялся, видно. Ну, такой, пожалуй, и не пошлет стрельцов. За руку его вел опять тот же Михайлин князь Воротынский. Всюду он! В другой руке у Воротынского был царский посох.

Как только в толпе увидали, что посох не у царя, поднялись крики:

– Отдал посох! Стало быть, не царь боле!

– Проваливай, Василий Иваныч! Поцарствовал! Будет!

– Сколь за тебя нашей кровушки пролилось!

– Голодом мало весь народ не поморил!

– Под лед спускал православных, окаянный! Креста на тебе нет!

Голоса становились все злей, толпа подступала ближе.

Шуйский со страхом оглядывался во все стороны. Еще немного, и в него полетели бы камни, но тут к крыльцу подъехала карета. Перепуганный, дрожащий царь залез в нее. Следом за ним с крыльца спустилась заплаканная царица, и через две минуты царская карета покатила из Кремля к дому бояр Шуйских, откуда четыре года назад торжественным поездом подъехал к дворцу вновь избранный царь.

Михайла стоял против крыльца и чего-то еще ждал. Не верилось ему, что так просто можно свести царя с престола. «Чего ж, коли так, давно его не скинули москвичи?» – думал он. Ему не приходило в голову, что Шуйский не сумел никого из сильных бояр привязать к себе и некому было поднять на защиту царя стрельцов. Оттого и свели его, словно напроказившего мальчишку.

VI

Когда под вечер Михайла вернулся к Карпу Лукичу, никто его и не спросил, спорил ли он с гонцами вора. Патрикей Назарыч, довольный и успокоенный, сидел тут же, весело потирая сухие ладошки.

– Ну, слава господу, полдела сделано. Ваську скинули. Бог даст, и беды наши с ним скинем. Михайла покачал головой. Спорить он не мог. Ведь и правда скинули ненавистного Ваську Шуйского, а все ему казалось, что не накрепко дело сделано, хоть объяснить, что тут неладно, он, конечно, не мог. Не понимал он того, что народ слепо скинул Шуйского, не думая, какая вместо него власть придет и лучше ли народу станет под той властью.

На другой день москвичи узнали, что власть над ними уже есть. Пока, до выбора нового царя, государством будут править семь бояр – князь Мстиславский с товарищами, и первым после Мстиславского стоял князь Воротынский.

Михайла руками всплеснул. Для него этого было довольно. И вообще он, побывав у Болотникова, боярам не верил, а уж коли его враг Воротынский замешался, тут уж добра не жди. Так он и сказал Патрикею Назарычу.

Патрикей Назарыч промолчал, но через два дня с торжеством рассказал Михайле, что он сам, своими глазами, читал посланье, какое бояре разослали по всем городам, приказывая всем людям, собравшись, прислать на Москву выборных, чтоб сообща избрать нового царя.

– Вот видишь, – говорил он, – выборных зовут, а народ разве попустит, чтоб ляхам поддаться. Да бояре и сами про то говорят. Ты слушай. Они там сказывают, как Василья свели за то, что за него кровь хрестьянская зря лилась и что не люб он всему народу и никто его на царство не хочет. А дале пишут, чтоб нам всем вместе стоять против польских и литовских людей, чтоб Московским государством литовские люди не завладели. Видишь? И про тушинского вора тоже пишут, чтоб и его на царство не хотеть.

– То так, – подхватил, немного смягчившись, Михайла, – Дмитрий Иваныч и сам из польских рук глядит. Они им всё одно как холопом помыкают.

– Ну вот, сам говоришь, одобрил его Патрикей Назарыч. Хоть ты бояр и не жалуешь, а всё русские люди и они тож. Аль они нашим исконным ворогам поддадутся? Вот погодим малое время, съедутся выборные с городов, и выберем себе царя по мысли, чтоб он ляхов прогнал и порядок на Руси завел. Нам, посадским, без порядка пропадать.

Михайла промолчал. Ему не одного порядка от нового царя надо было, но он уже начал смекать, что посадским про холопью долю говорить зря. Хоть у самих у них холопов и нет, а как там бояре холопов жмут, то не их забота. «Холопам только царь помочь может, – думал Михайла. Ему что бояре, что посадские, что мужики – одна стать, все ему служить должны, его волю блюсти. Прикажет боярам, чтоб не жали холопов или хотя бы и вовсе на волю отпустили, они должны слушаться. Только бы доброго царя выбрать, который бы до черного народа милостивый был. Надо бы того Ляпунова поглядеть, какой он есть», – подумал еще Михайла.

Но уходить из Москвы пока ему не хотелось. Чуял он, что здесь все дело, решится. А уйдешь, как знать, проберешься ли вновь?

VII

Прошло около месяца. Михайла все жил у Карпа Лукича, а Степка так и не вернулся. И никто не знал, куда он девался.

В Москву прибыли гонцы из Перми Великой. Они получили посланье из Казани и приехали в Москву показать свой ответ и держать совет с московскими посадскими. Пермичи звали казанцев посылать ратных людей под Москву, помогать москвичам очищать русскую землю от польских и литовских людей. А тут как приехали на Москву, прознали про них бояре-правители, призвали к себе и дали им новое посланье, какое они рассылали опять по всем городам.

Посланье это гонцы принесли показать Карпу Лукичу, как гостиному сотнику, которого все посадские уважали. Пришел и Патрикей Назарыч, и еще кое-кто из посадских послушать, что седмъ бояр пишут вновь по городам. Месяца не прошло, как они одно посланье разослали, а ноне, гляди, второе. Видно, торопят выборных присылать.

Михайла попросил Карпа Лукича позволить ему тоже послушать.

Передали свиток Карпу Лукичу.

«В Пермь Великую, – начал густым, дьяконским басом Карп Лукич, – воеводе Ивану Иванычу Чемоданову да подьячему Пятому Филатову и Пермских городов посадским и волостным людем: бояре князь Федор Иваныч Мстиславской с товарищи челом бьют. Писали мы есмя к вам преж того, что по челобитью всего Московского государства государь, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси царство оставил и ныне в чернецах, а вам велено всех чинов людем ехати к Москве, чтоб выбирать государя на Московское государство…»

Карп Лукич остановился и спросил пермичей:

– Вы то боярское посланье получили уж?

– Нет, – ответил подьячий Филатов Пятой. – Разминулись мы, стало быть. Мы с Перми июля в тридцатый день отбыли. А то посланье когда с Москвы отправлено было?

– Да не преж чем июля в двадцатый день, – сказал Патрикей Назарыч. В семнадцатый день Ваську свели, в осъмнадцатый в чернецы постригли и бояр седмерых выбрали. В девятнадцатый, стало быть, писали, а в двадцатый, может, и гонцов рассылали, а, может, и попоздней деньком либо двумя.

– Ну, так к нам, видно, только лишь и дошло ныне, – сказал Пятой Филатов. – Ну, Карп Лукич, читай дале, сделай милость.

«А гетман Желтовский [Жолкевский – Прим. ред.], – продолжал Карп Лукич, – со всеми литовскими людьми и Иван Салтыков с русскими людьми стоит под Москвою на Сетуни [Река под Москвой – Прим. ред.]. Из городов по ся место никакие люди не бывали…»

– Где ж поспеть? – перебил Карпа Лукича Филатов. – Чай, не до всех городов гонцы и доехать поспели. Ну, читай дале.

…И мы, всем Московским государством, посоветовав с Ермогеном патриархом с митрополитом, и с архиереями, и со всем освященным собором, с бояры, с окольничьи и с дворяны, и с детьми боярскими, и с гостьми, и с торговыми людьми, и с стрельцами, и с казаки, и со всякими служилыми и жилецкими людьми всего Московского государства, целовали крест королевичу Владиславу Жигмунтовичу…»

– Ой, да что ты! – крикнул на всю горницу Михайла.

В иное время Патрикей Назарыч, может, прикрикнул бы на него как он смеет Карпа Лукича обрывать. Но тут не до того было. Все глядели на Карпа Лукича во все глаза, не веря своим ушам, точно это он выдумал то, что стояло в грамоте.

– Да как же то может статься? – заговорил Патрикей Назарыч. – Когда ж то было-то? Нас, торговых людей, и не созывал никто, да и Ермоген патриарх на то в жизнь согласу своего не дал бы.

Карп Лукич даже как будто виноват оказался, что он такие слова прочитал.

– Так тут все и прописано, как я читал, – проговорил он с недоумением. – А только не было того. С митрополитом Филаретом, может статься, и держали совет бояре, он давно королевичеву руку тянет. А с иных людей и спросу не было.

– Крест целовали ляху? – вскричал подьячий Филатов. – Да ведь еретик он! Нашу веру, стало быть, нарушит.

– Дай срок, – прервал его Карп Лукич, – дальше почитаем. Может, в толк мы не взяли. Послушайте уж, а там рассудим: «… целовали крест, – повторил он, – Владиславу Жигмунтовичу…» Общий ропот опять прервал его, но он махнул рукой и продолжал: «…на том, что ему, государю, быть на Владимирском и на Московском и на всех государствах Московсково царствия великим государем, царем и князем всея Руси в нашей православной крестьянской вере греческого закона!..»

– Как же так, – опять прервал Карпа Лукича на этот раз Патрикей Назарыч, – еретик же он, латынской веры?

– Окстится [Окрестится, т. е. примет православную веру – Прим. ред.], стало быть, – неуверенно проговорил Карп Лукич. – Ну, слушайте дале: «…а съезд был под Москвою с гетманом Станиславом Станиславовичем Желтовским и по договору с гетманом записи меж себя розняли и крест целовали, что нам послати бити челом Жигмунту, королю польскому, чтобы он пожаловал дал нам сына своего Владислава на Московское государство… А по которой крестной записи мы крест целовали и тое запись послали к вам, подпися под сю грамоту и вам бы со всеми людьми по той записи крест целовати и как крест поцелуете, и вам бы о том к нам отписати».

Далее и впрямь была приложена крестная запись и все подписи бояр седминачальных, – Карп Лукич развернул лежавший перед ним свиток.

Все сидели ошеломленные. Московские посадские переглядывались между собой, а пермичи смотрели на Карпа Лукича, ожидая от него дальнейших разъяснений. Но Карп Лукич молчал. Он был человек осторожный и высказываться перед приезжими не находил удобным. Михайла с ожиданием смотрел на Патрикея Назарыча. Его так и распирало, до того хотелось крепко выругаться на проклятых бояр, обдуривших весь православный народ и продавших Московское царство проклятым ляхам.

Патрикей Назарыч был совершенно подавлен. Он никак такого не ждал. Выходит, Михайла-то прав был. Нельзя боярам веру давать. Он поглядел на Михайлу. Тот сидел красный, запустив пальцы в спутанные волосы.

– Чего ж нам-то делать? – спросил Пятой Филатов. – Как мы с сей грамотой на Пермь поедем? Да нас там на сходе изобьют. Веры нам не дадут. Скажут – ляхам продались.

– Того не может статься, – возразил Карп Лукич, – тут своеручные подписи седми бояр. А по моему разумению, – прибавил Карп Лукич, немного помолчав значительно поглядев на пермичей, – вот бы как сделать: по первой грамоте, какая после вас получена была в Перми, послать выборных на Москву царя выбирать, а на Перми собирать ратных людей, чтоб по времени на Москву послать ляхов прогонять, и с иными городами о том ссылаться. А сию грамоту, что я чел, ровно бы и не получали. Никому про нее и не сказывать.

– Как же, Карп Лукич, – возразил Пятой Филатов, – нам ведь сия грамота под наш подпис дадена, с нас, стало быть, и взыск будет.

– До вас, до Перми Великой, покуда доберешься. Коли сомнение вас берет, вы с теми выборными на тот раз не приезжайте… Пущай иной кто едет. А я так полагаю, что долго тем седми боярам не процарствовать. Уж царя московский народ скинул, так неужто боярам поддается? Ты как полагаешь, Патрикей Назарыч?

Патрикей Назарыч уж давно с одобрением кивал на речи Карпа Лукича. «Ишь ведь как ловко пермичам присоветовал. Голова!» – думал он.

– Ведомо, не попустит народ московский ляхам поддаться, – уверенно проговорил он, поглядев на Михайлу. – Назавтра нам, посадским, собраться надобно и обо всем том совет держать.

* * *

Вскоре после ухода пермичей услыхал раз Михайла из своего чулана, как в поварне бабы вдруг громко заговорили, заахали, и тотчас мужицкий голос незнакомый загудел. Горестно так незнакомый тот говорит, чуть что не плачет, и Мавра Никитична за ним ахает. Потом словно ушла она в горницу, а немного погодя сам Карп Лукич в поварню входит. Голос у него зычный – все слышно.

– Здорово, – говорит, – Наум. Неужто правда, Мавра сказывает?

…«Наум, – соображал Михайла. – Так это ж будто Козьмы Миныча старший приказчик. Аль нет?»

Что тот говорил, не разобрать было.

– Всех перебили, черти окаянные! – крикнул Карп Лукич.

Тут уж Михайла выскочил в поварню. Так и есть – Наум от Козьмы Миныча. Оборванный, встрепанный, словно его цепами молотили. Тулуп весь в крови. Лицо раздулось. На Михайлу он и не посмотрел.

– Ишь чортовы ляхи! Провалиться им в преисподнюю! – сердито сказал Карп Лукич. – И гурт угнали? Убыток-то какой!

Наум с отчаяньем махнул рукой.

– И как я Козьме Минычу на глаза покажусь? – проговорил он плачущим голосом. Три года, почитай, гуртов не посылали. То мордва, то черемиса, ровно волки голодные, круг Нижнего рыскали. Ноне, как тушинского воеводу Вяземского повесил о Рождестве Алябьев наш, поспокойней стало. Гадали мы – ноне можно.

Науму, видно, хотелось все высказать и, главное, перед собой оправдаться, что его вины тут не было.

– Охрану большую дал Козьма Миныч, – продолжал он. – Десять человек работных людей с пищалями. Правда, они к пищалям-то непривычны. Может, лучше бы топоры. А то, как наскочил на нас ляшский отряд – уж недалеко от Москвы, кричат чего-то, саблями машут, – наши кинулись было на них, пищалями словно дубинками отбиваются. Те, черти, живо пищали у них выбили, секут их саблями, а иные скот окружают и угнать ладят. Тут я как закричу: «Не давайте, братцы! Хозяйский ведь! Что хозяин с нами сделает!» Наши-то опять к скоту кинулись. Кабы разбежались все, может, и не стали бы гнаться, а как они с ляхами сцепились, так и порубили те их, дьяволы. Меня было тоже схватили двое, вязать хотели. Ну, меня силой бог не обидел, он расправил широкие плечи с вырванными почти напрочь рукавами, отшвырнул я их, а сам в канаву скатился. Тут старшой их чего-то крикнул, вроде, «казаки». Они нас-то побросали, окружили скот и погнали. Наум замолчал.

– Неужто всех до смерти убили? – спросил Карп Лукич.

– Почитай что всех, – горестно проговорил Наум. – Один-то, Семейка, живой был, рука лишь отсечена. Да больно кровь хлестала. С того, верно, и помер, как я ни бился, себя лишь окровянил. Двоих еще недосчитался, Прова да Надейки. Должно, убегли, как те напали лишь. Ну, а иные убитые лежали. Кто заколот, у кого голова рассечена, у кого и вовсе срублена. Ох! Как вспомнишь, сердце зайдется! А пуще всего – скотина! Полсотни голов! Ведь это какой убыток! Незадешево и куплены. Дорожатся поне все. Что только хозяин скажет? Как я ему на глаза покажусь?

– Что ж будешь делать? – заметил Карп Лукич. – Не твоя вина. Ишь нанесло дьяволов на наши головы. Мы тут тоже одни убытки терпим. И по всей Руси то ж. Покуда не выгоним их, не будет нам житья. При Василье Иваныче худо было, а как свели его, и того хуже. Удержу нет бесовым ляхам.

– Как ты скажешь, Карп Лукич? – заговорил Наум. – Может, мне до старшого ихнего торкнуться, чтоб мне за скотину уплатили?

Карп Лукич даже захохотал. Первый раз Михайла слышал, как он хохочет. Все брюхо заколыхалось, хоть и не сильно толст он был. Наум с удивленьем смотрел на него.

– Ну и насмешил ты, Наум, хоть видит бог, как мне тебя жаль. С кого ж ты требовать станешь? Аль они тебе расписку дали? На роже лишь расписались. Благодари бога, что сам-то жив, да уноси ноги. Ничего у нас тут хорошего не дождешься. И везде так. Доконают чортовы ляхи нашу Русь-матушку. Так и скажи Козьме Минычу.

Михайле сильно хотелось расспросить Наума про Нижний, да тот его не признал, а сам назваться не хотел он. Еще про Степку станет спрашивать, а он и не знает ничего. Потом уж падумал он, что и не знают они, верно, что он со Степкой встретился. Да и то, как знать, может, Невежка побывал, рассказал.

На другой день Наум домой собрался, хоть и уговаривал его Карп Лукич отдохнуть. Михайле, как он ушел, еще тоскливей стало. «И чего не ушел я с ним, – корил он себя. Чего я тут сижу, дожидаюсь? Карп Лукич ничего не говорит. Гибнет все, и никто не ведает, что делать и на кого надежду иметь».

VIII

Ничему Михайла больше не верил и ничего хорошего не ждал. Четыре года как он из дому ушел, а воля от него, да и от всех холопов, дальше прежнего. И еще ляхи проклятые на русскую землю кинулись и не сегодня завтра совсем ее растерзают. Уж и в Москву они захаживать стали. И не гнали их оттуда, точно не самые они лютые вороги. Михайле даже в город ходить не хотелось. Как увидит ляха, так бы и кинулся на него, а другие идут и ничего, точно так и надо. В лавки ляхи заходят, и купцы им товары продают, не чем взашеи гнать. Как это можно поганых ляхов в город пускать! А посадские – ничего, точно не их это дело.

Невмоготу стало Михайле смотреть на то. С утра уходил он со двора и норовил забраться подальше на пустынный берег Москвы-реки. Там он сидел часами и ни о чем не думал, глядя на реку. Тут она еще узкая была. Подальше, где в нее Яуза вливалась, пошире она становилась, а здесь, где он себе местечко облюбовал, вроде ихней Имжи.

Сначала просто он сидел, обхватив руками колени, а там как-то пришло ему в голову, что живет он у Карпа Лукича на хлебах, словно так и надо. Вот он и спросил раз у приказчика, нет ли у них во дворе удочки, он бы им, может, рыбки наловил, на уху хоть.

Приказчик Ферапонт с удивлением посмотрел на Михайлу, но ничего не сказал. Давно он диву давался, чего тот парень у них проживает и ни к какому делу его хозяин не приспособит. Но Карп Лукич не такой был человек, чтоб к нему с расспросами лезть. Велел ему жить, – стало быть, пусть живет. А когда Михайла обратился к нему с такой странной просьбой, он только головой покачал и пошел в сарай, где у него в уголке сложена была вся рыболовная снасть. Он и сам любил в воскресный день, когда время не сильно горячее было, побаловаться с удочкой. Ну, не в будни же. Но этого он Михайле тоже не сказал, а только вынес ему уду с лесой, ведерко, жестянку да еще указал, что у них за огородом, куда лишний навоз сваливают, можно червей накопать там их много.

Михайла поблагодарил, прошел за огород, накопал червей и, закинув уду за плечо, отправился на свое излюбленное место. Там он насадил червя на крючок, закинул уду и сел глядеть на поплавок.

Теплый день выдался, хоть и осень уж была – последние деньки. Но тут, где он сидел, ивняк разросся, солнце до него недоставало, да и от реки свежестью тянуло. А главное-ниоткуда его видно не было, хоть и так никто почитай сюда не заходил. Такое уж он насмотрел тихое местечко, словно ему прятаться от кого надо было. Хоть он, правду сказать, про Воротынского на ту пору начисто забыл. Чорт с ним со всем, что ни есть. Не хочет он ни про что думать, все одно ничего не придумаешь. Пусть они там как знают устраиваются. Кто «они» – он и сам бы не сказал, а только в большой обиде на кого-то он был.

Он и на Карпа Лукича сердился. Хотел он Михайлу гонцом посылать самое бы время, а он и не говорил с Михайлой ни о чем. Видел Михайла, что посадские ходят к ним в дом, о чем-то советуются, ляхов часто поминают, а Михайле ничего не говорят. Ну, не надобен он им, так он вязаться не станет. И то, какая от него польза? Вот будет, коли так, сидеть да рыбу ловить.

Раз как-то так он затосковал, сидя на берегу, что, сам того не замечая, засвистал горько да жалобно-того и гляди, слезами заплачет. Тут вдруг затрещали за его спиной кусты, точно продирается кто к нему. Лошадь заржала. Михайла вскочил, выронив уду, и ждал, кто это там ломится, ровно медведь. Но вот последние ветки расступились, и на Михайлу глянули из-под нависших бровей смеющиеся глаза, а длинные висячие усы раздвинулись, показывая крепкие желтоватые зубы.

– Так и е, Мыхайла! Чую, свищет кто-сь. Уж не наш ли, гадаю, Мыхайлушко? Та и впрямь вин. Ты чого ж тут робить? Рыбку ловить надумал? Не богато у тебе в ведерце. Та и уда-то, дывись, за сук зачепилась.

Михайла невольно глянул вниз, отцепил уду и закинул за плечо. Он с удовольствием посмотрел на Гаврилыча. Это, пожалуй, был единственный человек теперь, на кого он не злобился.

– А ты сам-то чего сюда заявился? – спросил он. – Ты ж, верно, в Калуге со своим царенком? И пошто не в папахе да не в свитке? Да и меня как разыскал? – прибавил он, с удивленьем глядя на русскую рубаху и гречневик, плохо державшийся на косматой гриве Гаврилыча.

Гаврилыч значительно подмигнул.

– Я ноне не простой чоловик. Я со справой до вас посылан, чтоб москалив от польского королевича отбивать и до нашего царя приворачивать. Эге! Чуешь? А тебе я и не шукав. Стал через Москву-реку переправляться, слышу будто как ты свищешь.

Михайла посмотрел на Гаврилыча, и ему сразу вспомнилось, как его Карп Лукич посылал с гонцами калужского вора спорить. Но спорить с Гаврилычем у него не было никакой охоты. Пускай себе своего вора нахваливает. Чай, тот не хуже королевича Владислава, а, может, и получше.

Гаврилыч, видимо, не слишком торопился выполнять свое поручение. Он снял гречневик, отер вспотевший лоб и с удовольствием уселся на бережок рядом с Михайлой. Вдруг он хлопнул себя по лбу, повернулся к Михайле и весело крикнул ему:

– А ты чуешь, кто к нам прийшов? А?

Михайла отрицательно покачал головой.

– Нэ чув? Та сокольничий твий.

– Степка? – оживившись, переспросил Михайла. – Да ну? Слава господу, а я уж думал, что сгиб он где ни то.

– Чого ж сгиб. Вин до Митрия Иваныча добрався, и тот ему знову билый жупан повелив пошить, и Степка за ним на пирах стоить. Тильки сокола у его немае.

– Молодец Степка, – задумчиво проговорил Михайла. «Чего хотел, того и добился», – подумал он про себя.

Гаврилыч с некоторым удивлением взглянул на Михайлу. Раньше он будто не так радовался, что Степка все к царю пролезает.

– Дуже задаеться, – прибавил Гаврилыч. – Та нехай соби. А у нас свое дило. Знаешь ты, Мыхайла, князя Голицына?

– Князя Голицына? – точно даже обиделся Михайла. – Никаких я князьев не ведаю, кроме Воротынского князя, да и того б лучше век не знать.

Гаврилыч стал объяснять Михайле, что Воротынский то одно, а Голицын вовсе другое. Воротынский полякам в ножки кланяется, а Голицына поляки рады б со света сжить, да не смеют: за него многие стоят. Дмитрий Иваныч, да и не так он сам, как казачий атаман Заруцкий, про то знает. Вот они и послали его к тому Голицыну, спросить его, не поможет ли он на Москве Дмитрию Иванычу.

– Да ведь Дмитрий Иваныч ваш только с ляхами и вожжался. Из их рук смотрел.

Гаврилыч рукой махнул.

– Экую старину помянул! Да коло его ноне почитай ни одного ляха немае. Живешь на Москве, а ни прочого и не чув.

Михайле сразу немного зазорно стало. Но тут же он подумал, что от Дмитрия тоже добра не жди, хоть и без ляхов он покуда. Но спорить с Гаврилычем ему все так же не хотелось. Пусть его. Сам увидает, что хрен редьки не слаще. Все они одним миром мазаны. Кто «они», Михайла не мог бы точно сказать. Ну, все, кто не за холопов.

Гаврилыч смотрел на Михайлу и не мог понять, что с ним сталось. То какой лихой вояка был, а теперь словно ему ни до чего дела нет. Рыбку удит.

– Э-а, Мыхайла… Забув ты, мабуть, Иван Исаича.

Михайла вскочил, точно его прижгли каленым железом. Глаза его сердито засверкали.

– Да где ж он, Иван Исаич! – крикнул он. Его ноне и на свете нет.

– То-то и оно, – проговорил Гаврилыч. – А знаешь ли ты, як вин жизню скинчав?

Михайла покачал головой. Он опять сел и обхватил колени руками, не глядя на Гаврилыча. Ему хотелось, чтоб тот замолчал, не бередил старое.

– Про те забувать на гоже, точно подслушав его мысли, – сказал Гаврилыч.

Михайла опять вздрогнул. «А ведь и правда», – подумал он.

А Гаврилыч тихим голосом рассказывал ему, что было с Болотниковым, когда он, поверив царскому слову, отдался Шуйскому, чтоб спасти Тулу. Царь его после того отправил пешком в железах в Каргополь, будто в заточенье. Так все и думали. А потом прознали, что с ним сталось. Зима тогда была.

Та самая зима, – подумал про себя Михайла, – когда он у Маланьи на печке лежал, и она не знала, чем его ублажить. А он, как и здоров стал, ни о чем не вспоминал, жил себе да жил в Дурасове, вот точь-в-точь как сейчас, только что не рыбку удил, а крестьянскую работу для Маланьи справлял да ел досыта.

А Гаврилыч продолжал рассказывать, как Болотникова били батожьем, стегали кнутом, чтоб он от Дмитрия Иваныча отрекся и Шуйскому крест поцеловал. Царю Василью большая бы выгода была, кабы такой мужицкий да казачий батька, как Болотников, Шуйскому передался. Тогда бы холопам и казакам не на кого больше надеяться было. Грозили Иван Исаичу скаредной смертью. Но он говорил: убейте меня, за мной другие пойдут, не сложат рук, покуда воли не добьются.

Михайла весь сжался, втянул голову в плечи. «Про меня это он, – подумалось ему. – А я-то!»

А Гаврилыч все говорил. Казак один из Тулы за Иван Исаичем следом в Каргополь пробрался, не мог Иван Исаича покинуть. Прятался, а следил за ним. И видел он, как – вовсе уж на ногах не стоял Иван Исаич – потащили его стрельцы на реку, проруби там пробили, саженях в двух одна от другой, последний раз спросили: «Отречешься от своего вора, поцелуешь крест Василью Иванычу?» Иван Исаич глаза зажал и головой затряс. Накинули ему петлю на шею, а веревку шестом пропихали от одной проруби к другой, поволокли его, столкнули под лед и почали от одной проруби к другой протаскивать. Вытащили – он уж весь льдом оброс. Тогда веревку обрезали, а его так подо льдом и покинули.

Михайла лежал ничком на земле. Гаврилыч замолча, а Михайла все лежал не шевелясь, и Гаврилыч не знал, что с ним. Неужто заснул или, может, плачет. Наконец он потряс его за плечо. Михайла поднялся. Волосы у него растрепались, глаза были сухие, но смотрели так, что Гаврилычу не по себе стало.

Михайла ведь и раньше знал, что Болотникова нет на свете. Он только не расспрашивал ни о чем и старался не думать, как все это случилось. А теперь он чувствовал, что после рассказа Гаврилыча не знать ему покоя. Стало быть, вновь волю добывать, как Иван Исаич наказывал? А как же? У кого она, эта самая воля, запрятана? С кого ее требовать? Он молчал, и Гаврилыч тоже не разговаривал, только смотрел на Михайлу.

Михайла отбросил волосы со лба.

– Так ты говоришь – Голицын князь не хочет Владиславу крест целовать? Ну что ж. Пойдем, коли так, к нему, – может, он научит, где ее искать.

Гаврилыч, широко раскрыв глаза, смотрел на него.

– Кого це ее? – спросил он.

– Да волю ж, – отмахнулся Михайла. – Дмитрий Иваныч тоже ж князь был, а Иван Исаич посылал к нему.

– Ото ж и оно, – произнес Гаврилыч. – А як з ляхами – не знаешь? Може, бояре им насовсим Москву продалы?

– Н-не знаю, – протянул Михайла. Стыдно ему стало, что ничего он толком не разузнал. Злился, что ляхи по Москве ходят, а в какую силу – так и не знал.

– Ну, ладно, – сказал Гаврилыч, вставая. – Пойдем колы, покажь, где тот Голицын живе.

– Не знаю я, – буркнул Михайла, собирая рыболовную снасть. – Надо быть, в Белом городе. Поспрошаем там.

– А як же мий коняка? – вспомнил Гаврилыч.

– А ты заведи его поглубже в кусты. Тут николи никто не бывает. А там бережном воротишься сюда возьмешь.

Они пошли вдоль берега Москвы-реки. Михайла не знал, что Белый город всю Москву облегает и что они сидели неподалеку от его стен. Он знал только, что по-за Кремлем Белый город идет. Там и Шуйских палаты, и Воротынских. Туда он и направлялся вдоль Китай-города и Кремля в сторону Арбатских ворот.

Долго шли они берегом. Около Кремля постройки спускались чуть не к самой воде. Здесь уж не так тихо было. С города доносился шум. Стучали копытами кони, тарахтели телеги, гомонили люди.

– Ну, давай в город подадимся да спросим кого-нибудь, – сказал Михайла и начал взбираться к городу.

В эту минуту до них донеслась откуда-то сверху, с города, музыка. Барабаны словно били, трубы гремели. А за ними слышался мерный лошадиный топот, точно целое войско шло.

– Может, то бояре стрельцов на ляхов ведут! – крикнул Михайла через плечо и бегом побежал по улице туда, откуда неслась музыка. Музыка меж тем становилась все слышней, словно бы приближалась к ним. А людей по улицам почитай что и не было никого.

«Что же не провожает никто войско наше? – подумалось Михайле. – Ровно попрятались все».

И вдруг страшная догадка мелькнула у него в голове. Он сразу остановился, как вкопанный. Гаврилыч чуть не налетел на него.

– Мыхайла, – проговорил тот испуганным голосом, – стрельцы ль то? А может… – Он не договорил. За одним поворотом музыка вдруг зазвучала громко и победно, и в конце улицы, ведущей от Арбатских ворот, они увидели стройные ряды воинов в шишаках и кольчугах, с развевающимися на пиках желто-синими флажками.

Михайла все стоял на месте, и только лицо его больше и больше темнело.

– Спозднився я, – пробормотал Гаврилыч. – Успели уж, сволочи, Москву продать.

Михайла сжал кулаки.

– Нет! – крикнул он. – Не бывать тому! Перебьем тех собак-бояр, а на ляхов всем народом навалимся.

– Ранийшь бы думаты, а зараз… Ну, прощай, Мыхайла. Поскачу взад, на Калугу. Нехай сам атаман Заруцкий…

Но Михайла уж не слушал его. Махнув рукой, он бежал сломя голову от Арбатских ворот в обход Кремля к Китай-городу. Надо скорей посадским повестить. Може, они что надумали.

В Китай-городе тоже пусто было. Лавки в рядах закрывались. У многих на железных дверях замки висели.

Добежав до дома Карпа Лукича, Михайла вскочил в калитку, взбежал на крыльцо и распахнул дверь в переднюю избу. Там сидели Карп Лукич, Патрикей Назарыч и еще несколько соседей. Михайла остановился. Дух у него перехватило. Слова не шли с языка. Патрикей Назарыч, сидевший на лавке, облокотившись на стол, поднял голову, взглянул на Михайлу и спросил:

– Ты чего, Михайла? Аль гнался за тобой кто?

– Ляхи там! – махнул Михайла рукой. – В Арбатские ворота вошли! К Кремлю идут!

– А ты что ж? – проговорил Карп Лукич. – Аль не знал, что седмь бояр с Желтовским договорились? На Москву ляхов впустить, а от нас к королю Жигмунту великое посольство снарядить с князем Голицыным и с митрополитом Филаретом за королевичем Владиславом. Михайла стоял, как оглушенный. А ему про то никто и не сказал.

– Продали, стало быть, Русь, сволочи! – пробормотал Михайла.

– Правильно Михайла говорит! – крикнул тонким голосом Патрикей Назарыч, стукнув кулаком по столу. И мы тоже, посадские, сидели у своих лавок да глазами моргали. Вот и досиделись.

– А что ж нам-то тут? Ведь они как черный народ улещали: говорили, что поляки Москву от калужского вора ослобонят, а сами пальцем никого не тронут, за гроши все покупать будут, черному народу легче станет. Салтыков да Андронов с коих пор народ мутят. Гермоген-патриарх Андронова с собора выгнал. Да они на патриарха-то не больно глядят.

– Пропадать, стало быть, – проговорил Патрикей Назарыч, махнув рукой и опять опуская голову на руку.

– Зачем пропадать? – веско проговорил Карп Лукич. – Чай, Москва хоть и стольный город, а все же не вся Русь. Мы тут с голыми руками что поделать можем? Стрельцов бояре коих вывели, а коих при себе держат. А по городам, чай, русские люди сидят. Аль они потерпят тому, чтоб на Москве ляхи пановали? Дай срок. Поглядим малое время, а там почнем гонцов во все концы слать, чтоб ратных людей поболе сюда посылали.

– Да ведь в разор разорили всю русскую землю. Ратным людям пить-есть надобно, – проговорил Патрикей Назарыч.

– А мы на что? – перебил его Карп Лукич. Чай, нам под ляхами тож пропадать. До горла дойдет, кубышки-то повыкопаем.

Михайла слушал, и смутная надежда начинала шеветься в нем. «Только чего ж еще глядеть-то? – думал он. – Враз бы и скакать по городам, скликать православный народ». Но вдруг ему вспомнилось, как он, не слушая Иван Исаича, из Тулы поскакал ночью с мужиками да с казаками и что с того вышло. И как он потом каялся и слово себе дал, не спросись броду, вперед не соваться.

Он отошел в угол и сел на скамью. А посадские стали говорить промеж себя, как им дале быть. То еще малое дело, что с боярского изволу ляхи в Москву вошли. Бояре станут говорить, что то лишь на время покуда вора калужского разобьют, а Владислав нашу веру примет. А там у них уговор, что в тот же час все поляки выйдут с Москвы и из-под стен московских и уйдут к себе за рубеж. И нашему великому посольству на том крест целовали и король Жигмунт, и королевич. Владислав на Москву придет уж как православный русский царь, и от ляхов своих отгородится.

– Не бывать тому! – крикнул Патрикей Назарыч. – Не таковские ляхи, чтоб добром отсюда убрались.

– А вот поглядим, – опять прервал его Карп Лукич. – Долго ждали, немного-то подождем. По крайности, будет с чем гонцов посылать.

IX

Это было двадцать первого сентября 1610 года.

С той поры началось тяжкое время для Москвы. Поначалу-то ляхи маленько сдерживали себя. Михайла ходил каждый день по Москве, видал, что и вправду они за гроши в лавках товары берут и русских людей не обижают. Раз прослышал он, что один лях накануне купецкую дочку подстерег, захватил и к себе в Кремль поволок. А в тот час барабан загремел, и глашатай на площади перед Кремлем объявил, что воевода польский, пан Гонсевский, велел того поляка схватить и голову ему отрубить, а девицу отцу вернуть. Стало быть, и на ляхов суд и расправа есть, ничего не скажешь.

Ну, а погодя малое время другое началось. Первым делом начал польский воевода ратных людей московских будто за делом то туда, то сюда посылать. То по Калужской дороге – разведать, не идет ли вор с войском на Москву. То по городам, где будто русские люди ляхов бьют, так чтоб порядок сделать. И всё за делом посылал, так что бояре и спорить не могли. А только назад на Москву те отряды не ворочались. Скоро почитай что вовсе российских ратных людей на Москве не осталось.

Поздняя осень уж была. И пан Гонсевский что ни день новое придумывал. Бояр одного за другим из совета, где они с поляками вместе все дела вершили, за супротивные речи прогонял и верных людей, из московских же, на их место сажал. И стал он с ними новые указы писать. Первое чтоб по улицам московские люди ни с пищалями, ни с саблями не ходили – будто для того, чтоб драк да смертоубийства в городе не было.

Выходит как-то Михайла из дому и видит, что все решетки по углам улиц посечены. На ночь на Москве каждая улица решетками запиралась, чтоб разбойные люди по городу не шатались. А коли из москвичей кому надобность приключалась, тех сторожа пропускали. Ну, пан Гонсевский указ написал, что те решетки доворам лишь мешают по городу ходить, покой московских людей оберегать.

А там не велел вдруг на Москву тонких дров возить. Карп Лукич и тот поначалу не домекнулся с чего это? Зима ведь наступала, чем же избы топить? Патрикей Назарыч уж надумал: верно, с того, чтоб московские люди не почали ляхов теми дубинами бить. А все выжидал чего-то Карп Лукич, не посылал гонцов по городам. Михайла поглядывал на него, а сказать ничего не смел. Думал – он лучше знает. Верно, ждет чего ни то.

Зима уж настала, снег выпал. Близко к Рождеству время подходило. И вот как-то утром выходит Михайла изворот. Не рассвело еще путем, еле брезжило-самое темное время было, пятнадцатое декабря. Вдруг видит: подымается кто-то с земли, оборванный весь, на лице словно кровь запеклась. Отступил Микайла назад к калитке, хотел приказчика кликнуть спросить, что с тем раненым делать, – видно, ляхи его так изувечили. А тот увидал, что Михайла уходить хочет, потянулся нему, за тулуп схватил, тянет к себе, а сам весь трясется, на ноги стать не может. Михайла нагнулся к нему, а он хрипит:

– Мишенька, неужто и не признаешь меня? Степка ж я.

– Степка! – вскрикнул Михайла. – Да кто ж тебя так? С чего ж с Калуги ушел? Дмитрий Иваныч, слыхал я, жаловал тебя.

– Дмитрий Иваныч! – пробормотал еле слышно Степка. – Нет его боле. Убили его… Урусов князь. На моих глазах голову… срубил.

– Да как же казаки дали?

Но Степка больше не мог говорить: голова у него повисла, и весь он словно обмяк. Михайла еле успел подхватить его и поволок во двор. Работные люди сбежались к нему, помогли дотащить до черного крыльца и поднять на ступеньки. Михайла ворвался в поварню, увидал хозяйку Карпа Лукича, Мавру Никитичну, и захлебываясь стал ей говорить, что там на крыльце Степка лежит, вот что у Патрикея Назарыча жил, его разбойные люди покалечили. Карп Лукич, верно, позволит: то Козьмы Миныча Сухорукова племяш.

Мавра Никитична мало что поняла и сразу побежала в горницу, к Карпу Лукичу. На ходу она обернулась к Михайле и крикнула: «Веди покуда!»

Михайла выскочил на крыльцо. Степка лежит, ровно не живой. Михайла вовсе перепугался: неужто помер? Схватил за плечи, приподнял, да тяжелый больно. Парень один помог, подхватил, и вместе внесли в поварню, положили на лавку.

Тут с горницы дверь отворилась, и вошел Карп Лукич.

– Это кто ж таков, Михайла? – спросил он неприветно.

– Степка то, что от Патрикей Назарыча убёг. Козьмы Миныча племяш. Боюсь, не помер ли, – пробормотал несмело Михайла.

– Вздуй-ка огня, Мавра, – сказал Карп Лукич, не видать ничего.

Карп Лукич и Михайла склонились над неподвижным телом. Мавра Никитична светила им лучиной, стряхивая нагоревшие куски в ведро с помоями.

– Жив, – сказал Карп Лукич, подымая голову от Степкиной груди. – Возьми-ка, Мавра, теплой воды, обмой голову. Может, рана где, так обвязать тряпицей. А ты, Михайла, сказывай, кто его так изувечил?

Карп Лукич сел на лавку у начавшего сереть окна и внимательно поглядел на Михайлу. Михайла переминался с ноги на ногу.

– Путем-то и сам не знаю, Карп Лукич, – проговорил он. – Слыхал я, что будто как к калужскому вору пробрался он, Степка-то, как убёг. Боле и не ведаю ничего. Ну, а ноне вышел за ворота, а он перед воротами на снегу лежит. Ну, сперва-то приподнялся, признал меня. Я спрашивать было стал, а он только лишь поспел сказать, что на его глазах Дмитрию Иванычу голову срубили.

– Вору голову срубили? – перебил его Карп Лукич. – Да ты верно ли слыхал?

– Слышал, Карп Лукич, сказывал он – Урусов князь, и сам он, Степка-то, еле ноги унес, мало не посекли его.

– То весть важная, – произнес Карп Лукич, погладив бороду. Коли не врет, ляхам боле на Москве делать нечего.

Мавра Никитична тем временем обмыла Степке лицо и волосы. Карп Лукич подошел, приподнял ему голову и осмотрел. Больших ран не видно было. На лбу и на виске кожа рассечена, да не глубоко. Видно, скользнула лишь сабля. А вокруг левого глаза черно совсем, и глаз весь запух.

– Ну, ты его не тревожь пока, – сказал Карп Лукич Михайле. – Как проснется, сыми с него лохмотья-то, надень рубаху, хоть мою, и сведи в чулан. Пускай отоспится, а там поговорим мы с им.

X

Когда Степка опамятовался, оказалось, что у него не только глаз запух и не открывался, но и рука левая тоже распухла, и владеть ею он не мог.

Мавра Никитична поахала над ним, и Степка сам ревел, как дитя малое, что навек теперь калекой ему быть. Мавра Никитична пожалела его и, спросясь Карпа Лукича, позвала к нему костоправа. Тот, пощупав ему руку, сказал, что сломана, но то де не беда: починит он – прочней прежнего будет.

Взял лекарь Степкину руку, сказал: «держись», и потянул так, что Степка на всю избу взвыл. Потом пошептал над ней чего-то, привязал на дощечку и велел каждый день развязывать кропить наговоренной водой. Потом опять на дощечку привязывать и не шевелить. Месяца через два или три заживет все, рука что новая будет. Посмотрел он тоже глаз, велел накрыть подорожником и сверху мешочек малый с особой молитвой положить и, ни боже мой, месяц не снимать. Он тогда сам придет, снимет повязку, и глаз лучше прежнего видеть будет. Степка хоть и не вовсе поверил лекарю, а все немного поспокойней стал.

Карп Лукич пришел в поварню и велел Степке рассказывать все по ряду, как то вышло, что вора калужского до смерти убили. Степке сперва сильно обидно стало, что его царя, Дмитрия Иваныча, вором хозяин обозвал. Но ослушаться он не посмел. После Козьмы Миныча он одного лишь Карпа Лукича и опасался. Вовсе не такой человек, как Патрикей Назарыч. Не поспоришь с ним, и приступиться-то боязно. И все кругом боялись его, и сама Мавра Никитична, и приказчик. А уж про работных людей и говорить нечего, хоть он кормил их сытни почти что не наказывал. Которые говорили даже – лучше б уж по зубам дал али выпорол. А он поглядит лишь, так весь человек и заледенеет, словно его на морозе ледяной водой окатили. Неудобный человек.

Степка тоже ничего ему на «вора» не сказал, только с ноги на ногу переступил и пробормотал:

– Уж не знаю, как и сказывать, – память у меня вроде как отшибло.

– Ну, что памятуешь, говори. Чего тот Урусов на вашего царенка злобился?

– Отца его, царя касимовского [Один из мелких татарских царей – Прим. ред.], Дмитрий Иваныч велел казнить, что он своих татаровей к ему на подмогу не привел, с Жигмунтом стакнулся. Жигмунта еще с Тушина не взлюбил Дмитрий Иваныч, что от того ему настоящего почету не было. А уж как жил-то на Калуге Дмитрий Иваныч! Почище, чем в Тушине! – загорелся весь Степка. – Калуцкие ему все, что хошь, поставляли. Марина-то Юрьевна выйдет, – ух, сразу видать – царица: разнаряженная, что пава! А не гордая. Бояр к ручке допускала. И меня жаловала. – Степка с торжеством повел на Михайлу здоровым глазом.

– Ты про Урусова-то сказывай, – перебил его Карп Лукич.

– Урусов-то князь также на пирах бывал, – продолжал уж потише Степка. – И Дмитрий Иваныч вроде как жаловал его. А тот, вишь, злобу на его затаил, да не показывал. Все будто как с почетом до его. Дмитрий Иваныч то любил. Про царя касимовского и не поминал и на князя зла не имел. А тот, негодь, видно, не забыл. Вот раз день погожий такой выдался. То все слякоть была, ростепель. А тут морозец ударил, пороша за ночь выпала. Вот Урусов-то поутру рано пришел и говорит: «Хочешь, – говорит, – государь Дмитрий Иваныч, пополевать? Зайца ноне самая пора бить. У меня, мол, и собаки есть, и вся охота». Дмитрий Иваныч охоту страсть любил. «Ладно», говорит. И мне велел за собой ехать. Жаловал он меня: коня белого подарил, жупан белый атласный с позументами велел построить. Еще краше, чем в Тушине, – обернулся Степка к Михайле. – А свиты почитай никого и не взял. Марина Юрьевна спрашивает: «Почто, мол, охоту свою не берешь?» А он ей: «Да вот у князя своя есть. Мешать не по что. Еще передерутся ловчие». Поскакали мы. Урусов князь с Дмитрием Иванычем впереди. Я за ним, а там наших человек с пять, а то все татарове. Отъехали мы от Калуги с версту али поболе. Едем полем. Вдруг Урусов обернулся, крикнул чего-то своим татарам, а сам саблю вытащил. Дмитрий Иваныч и позвать никого не поспел, – он как махнет саблей над им, как рубанет, так голова и покатилась. Крик мы подняли. А татарове уж на нас кинулись, с лошадей тащут, саблями бьются. Обеспамятел я. А там очухался, гляжу – нет боле ни Урусова, ни татаровей его. Дмитрий Иваныч без головы лежит, и наши русские побиты все, в крови плавают. Испужался я. Гадаю, – видно, те-то полагали, что и я помер. Как бы де не вернулись да не прикончили. И в Калугу-то податься опасаюсь. Так я полагал, что, может, там уж татарове силу забрали и Урусова царем посадили. Вот я…

– Ладно, – сказал Карп Лукич, вставая с лавки. – Про себя иным разом скажешь.

Степка даже рот разинул. Неужто ему не любопытно, как он, порубленный весь, с Калуги до Москвы добирался? Путь-то не ближний. Иной бы и не добрался, а он, вишь…

Но Карп Лукич уж пошел с поварни и Михайлу за собой кликнул.

Обидно стало Степке, мало не заревел. Но тут Мавра Никитична к нему подошла, сказала, что притомился он, видно, чтоб полежать лег. Степке и правда после того словно как худо вновь стало. Лихорадка трепать почала. Михайла ходил за ним, как за сыном родным, и Мавра Никитична тоже жалела его. Степка что малый ребенок стал, не отпускал от себя Михайлу, плакал, хоть и не велел ему лекарь из-за глаз, просил Михайлу не серчать на него, что он, не спросясь его, убёг. Хотел на иконе побожиться, что больше из его воли не выйдет. Только Михайла не велел. Ну, как не удержится, бог за то не помилует.

* * *

Послал раз Карп Лукич Михайлу к Патрикею Назарычу – узнать, чего он долго не бывал, тихо ль у них все.

От них к Патрикею Назарычу путь не ближний лежал. Карпа Лукича изба в одном конце города стояла, близ Москвы-реки, а лавка его крайняя в рядах была. А Патрикей Назарыч у Неглинной жил, в том конце что к Сретенским воротам ближе. Весь Китай-город пересечь надо было.

Михайла уж на ту улицу свернул, где Патрикея Назарыча изба стояла, видит – из-за угла два мужика вроде нищие, вывернулись, бегут во всю прыть. Михайла остановился, они к нему бросились:

– Ой, беда нам! Ляхи за нами по пятам гонятся. Куда бы схорониться? Я тут знакомца одного ищу-Патрикей Назарыча… Да позабыл, где дом-то его.

– Да тут он и есть! – крикнул Михайла и, пробежав несколько шагов, открыл калитку. – Ступайте живо!

Впустил их, оглянулся, а из-за угла как раз ляшские стражники вывернулись. Он скорей запер калитку на щеколду, а сам на крыльцо взбежал и прямо на Патрикей Назарыча наткнулся. Сказал ему, каких гостей привел. Патрикей Назарыч тоже много не расспрашивал, выскочил во двор, махнул рукой и сказал:

– Лезьте живей на сеновал, да в сено заройтесь. Погодим, – может, и не зайдут. А ты, Михайла, запри их на замок.

Путники тотчас влезли по приставной лестнице на сеновал над конюшней, Михайла задвинул засов, повесил замок, запер и скорей вниз. Только лишь поспел он ключ Патрикею Назарычу подать, как в ворота застучали.

Патрикей Назарыч подошел, поднял щеколду и открыл калитку. Тотчас в нее два польских стражника ввалились и с ними московский караульный.

– Кто к тебе тотчас во двор вошел? – спрашивает караульный. – Мы только лишь из-за угла вышли, видим – у тебя калитка хлопнула.

– А я вошел, – отвечает Михайла. – Аль не велено к суседям ходить?

Караульный спрашивает хозяина, что то за человек. Кому де можно, а кому и нет.

– То работник кума моего, гостиного сотника Карпа Лукича, пришел за белой мукой. Не намолото у них.

– Карпа Лукича? – переспросил караульный. – Ну, то человек ведомый.

Он повернулся к ляхам и стал им, хотя и не очень, видно, складно, объяснять про Карпа Лукича. Они ему что-то по-своему застрекотали. А он еще спрашивает Патрикея Назарыча, не видал ли он двух мужиков, вроде нищих, что от них убегли и на ту улицу своротили.

– Я видал, – вмешался Михайла. – Как я сюда шел, на встречу мне попались, шибко куда ни то бежали, спросили, где де Красная площадь. Я сказал, они и побегли дальше.

Караульный снова перевел ляхам. Те посоветовались между собой, недоверчиво оглядели двор. На всех воротах замки висели. Велели караульному еще раз спросить хозяина. Патрикей Назарыч только головой затряс не видал, дескать.

– Пойдемте, панове, на Красную площадь. Может, там кто приметил.

Поляки с неохотой вышли со двора и караульный с ними.

Михайла и Патрикей Назарыч поглядели друг на друга. Патрикей потер сухими ладошками и сказал весело:

– Ловко ты их, Михалка! Надо быть, не вернутся. Иди выпускай бродяжек тех. Верно, страху натерпелись. Один-то по обличью будто знаком мне, а другого не знаю. Веди их в избу. Я Лукерье скажу, чтоб покормила их. Небось, голодные.

Михайла влез на лестницу, отпер дверь сеновала и позвал путников в избу. Они вылезли из сена, отряхнулись и спустились во двор.

Патрикей Назарыч встретил их на крыльце.

– Да ты ж Овсей Кузьмич с Ярославля, – сказал он одному из них. – Вижу, что обличье знакомое, а как ты ровно побродяжка – с котомочкой, в мужицкой одеже, – сразу-то и не признал. А вот товарища твово не признаю.

– То мы лишь в пути повстречались. С Вятки он. Вдвоих они ехали на лошадях. Тоже ляхи напали. Лошадей забрали и товарища в полон забрали. А Микита Силыч пеший пошел добираться. В Переяславле на постоялом дворе сошлись да вместях и побрели. В дороге-то бог хранил, а тут на Москве мало ляхам в руки не угодили. Спасибо – добрый человек выручил, – обернулся он к Михайле, да и ты, Патрикей Назарыч. Я-то к тебе и шел да к Карпу Лукичу. Не тихо у нас на Ярославле. Больно ляхи нас обижать почали. Всю зиму нонче покоя от них не было. Рать за ратью присылали, всё за поборами. То им коней подай, то кормов, то хлеба. Вовсе разорили город, и защиты неоткуда ждать. Вот мы под Рождество и собрали собор и учали думать, как тому пособить. Прослышали, что и на Москве-то не лучше. И положили мы, чтобы не быть панам на Москве и во всех городах Московского государства. И чтоб царя на место Василья Иваныча посадить, а то порядку не стало. И ляхи зорят, и торговлишка как есть кончается. По дорогам ни пройти, ни проехать: то ляхи, а то, прости господи, и наши непутевые – шиши аль еще казаки озоруют. Терпежу нет. Все царство замутилось. Надо кому ни то выручать. И порешили ратников набрать и на Москву весть. И на том крест целовали. И стали по иным городам гонцов слать – и в Казань, и в Пермь, и в Соль Вычегодскую, и по иным городам, чтоб ратных людей сбирали и на Москву посылали.

– А города что? – спросил Патрикей Назарыч.

– Да вот с тем меня на Москву и послали, чтоб повестить, что ноне под Москву с разных концов рати идут: и с Рязани – Прокопий Ляпунов ведет, и с Суздаля да с Владимира с Измайловым да с Просовецким идут, и с Вологды с Нащокиным, и с Костромы с Мансуровым. А у нас на Ярославле, кроме наших ратных людей, еще московских стрельцов, что ляхи с Москвы посылали по городам, пять сотен стоят, ждут лишь, как приказ выйдет на Москву трогаться. А уж под Москвой стали нам встречу беглые попадаться, порассказали нам, что тут у вас деется.

– Вот то добрая весть, Овсей Кузьмич! – сказал Патрикей Назарыч, потирая ладошки. – Мы и сами надумали гонцов по городам посылать, чтоб шли Москву выручать и за веру православную постоять. А ты, Микита Силыч, с чем пожаловал? – обратился Патрикей Назарыч ко второму гонцу. Вятич, приземистый, с маленькими раскосыми глазами, поглядел на Патрикея Назарыча и заговорил маленько нараспев:

– У нас иная справа, Патрикей Назарыч. В разор нашу землю разорили ляхи и казачья вольница. Коней свели, казну городскую ограбили. Вот мы к пермичам и послали гонцов, чтоб они нам ратных людей прислали Вятскую землю отстоять. А они нам с тем же гонцом отказ, что им ратных людей довольствовать нечем, и мы де сами свою землю от ворогов оберечь можем. Больно мы на их осерчали, Патрикей Назарыч, и им вновь грамоту послали. Вот список у меня с собой. Послали меня с товарищем на Москву, чтоб ту грамоту показать и с пермичами рассудить. И он вынул из-за пазухи свиток.

– Что ж вы им писали? – спросил Патрикей Назарыч.

– A писали мы им… – Маленькие глазки вятича засверкали, и он заговорил визгливым голосом, потрясая свитком: – что они самою глупостью то писали, да и не только что глупостью – пьянством. Что ж с нашим царством станет, как мы один одному помогать не будем, когда на Москве нехристи сидят и некому русские города защищать? Этак ляхи водиночку один город за другим разорят и все наше Московское государство себе заберут. Знаем мы, что у них на Перми ратные люди есть, собраны. То они казны лишь жалеют. С глупости аль с пьянства такое лишь ответствовать можно, – повторил он вновь.

Патрикей Назарыч поглядел на вятича, потом перевел глаза на ярославца, который слушал и головой покачивал.

– Вот что я тебе скажу, Микита Силыч, – начал он, – по моему разумению, и вы, и они не вовсе хорошо рассудили. Я так думаю…

Но в эту минуту в ворота изо всех сил загрохотали, и кто-то закричал с улицы:

– Эй, хозяин, отворяй живей!

– Ляхи те вновь! – крикнул Михайла. – Бежим живо Я вас на Неглинную выведу. Там до ночи схоронимся. А ты впусти их, Патрикей Назарыч, да задержима малость, пущай тут ищут.

Михайла, а за ним путники перебежали через сени в холодную избу, а там в поварню и в черные сени. В поварне Лукерья Фоминична у печи возилась, Маланья ей помогала. Михайла за разными делами вовсе позабыл про Маланью, ни разу и не навестил ее, и теперь лишь краем глаза увидал ее, даже кивнуть не поспел, – не видал, как зарделась она вся и за грудь схватилась. Они сразу кинулись с черного крыльца на задний двор и на огород. Пригибаясь к грядам, чтоб не увидал их кто, пробежали они огород, перелезли через плетень и кубарем скатились под горку на Неглинную, где на ту пору бабы белье полоскали.

– Коли ляхи прибегут, – крикнул Михайла бабам, – не сказывайте, что видали кого!

И помчался берегом за кустами против воды, к городскому валу. Путники за ним. Только когда они уже далеко отбежали, остановился Михайла и сказал:

– Ну, вот тут в кустах и посидите, покуда смеркаться начнет, а я проберусь к Карпу Лукичу, погляжу, тихо ль там. Сказал ведь я ляхам, что от него пришел. Как ночь настанет, я за вами приду, а может – и Карпа Лукича приведу. Вот пообедать не поспели вы. Чай, голодные?

– Про то что говорить, осталось кое-что в котомках. Лишь бы ляхи не сыскали.

– Никто как бог, – сказал Михайла, – а думать над – не сыщут.

Михайла добежал до Карпа Лукича и рассказал ему про все. Хозяин похвалил его и порешил, что до ночи, наверно, Патрикей Назарыч придет, поведает, что ляхи. Коли умирились, так Михайла добежит и приведет сюда гонцов. А нет, выведет их за город, передаст, что они тут с Патрикеем надумают, и пущай по своим городам бредут. Здесь им оставаться не рука.

Патрикей Назарыч, правда, пришел, как смеркалось уж. Задами пробрался. Рассказал, как ляхи ворвались, что гончие псы. Накричали на него. Принялись шарить по клетям, по амбарам да по сараям. А Лукерья Фоминична догадалась: стол в горнице накрыла, вина принесла, вышла на крыльцо и, будто как ничего не ведает, говорит: «Пожалуй, Патрикей Назарыч, обедать и гостей зови».

– А я, – продолжал Патрикей Назарыч, поклонился им и говорю: «Хозяйка обедать зовет. Не обессудьте, мол».

Дальше Патрикей Назарыч рассказал, как они с хозяйкой наперебой гостей угощали. Спросил он их, с чего они за теми бродяжками погнались, аль стащили чего. А они сказывают, что велено им бродяжек хватать и к самому пану воеводе представлять. Пока сказывали они, а караульный объяснял, он им всё вина в кубки подливал, и наконец того вовсе упились они и поверили ему, что и в глаза он тех бродяжек не видал. Видно, на постоялом дворе где пристали. Мало ль на Москве постоялых дворов. Может, они вины за собой никакой не чуют, так и не опасаются. Наутро, мол, обойти все постоялые дворы, – наверно, найдутся. Не иголка, чай.

Ляхи ране лишь головами качали, всё за сабли хватались, хотели бежать догонять. А они их знай потчуют. До того упились – еле из-за стола повылезали. Куда им искать, до Кремля бы лишь добраться да смениться. А там завалятся спать, до утра проспят. Обсудили и порешили, что можно тех гонцов привести, покормить, обо всем расспросить. Ярославцу сказать, чтоб скорей разных людей вели. А вятичу сказать, что зря они с Пермью свару затеяли, хоть, ведомо, пермичи не дело ответили. Что не Вятскую землю защищать ноне надобно, а все Московское государство. Чтоб они сами ратных людей, сколько возможно, со всего их края к Москве вели. А с Москвы на Пермь гонца пришлют, чтоб и они ратников сюда посылали.

Михайла привел гонцов. Они поели, выслушали, что им Карп Лукич сказывал, и ночью же пошли в обратный путь. Карп Лукич послал проводить их не Михайлу а приказчика своего Ферапонта. Тот Москву, что свой кошель, знал и лазейки такие ведал, чтоб из города выбраться мимо всех застав.

Как они ушли, Карп Лукич с Патрикеем Назарычем стали говорить, что боле ждать нечего. Надо Михайлу поскорей справлять в Нижний Новгород, а оттуда в Пермь Великую к Пятому Филатову. А допреж того надо великому патриарху как ни то пробраться и от него грамоту добыть. И не прямо в Новгород Михайле итти, а коли впрямь под Москвой рати стоят, так к Прокопию Ляпунову в стан пробраться и ему про Москву рассказать и грамоту их показать. Может, он и от себя кого пошлет.

На том и порешили.

А на другой день пришел к ним Патрикей Назарыч туча-тучей. Подумали они было, что гонцов тех, что Ферапонт вывел, за городом вновь словили, а он совсем о другом. Разузнал он про великого патриарха, как ляхи над ним издеваются. И московские бояре, коих ляхи в боярский сан возвели, тоже, ровно нехристи. Пришли вчерашний день к святому владыке скопом, а Михалка Салтыков, ляшский угодник, почал выговаривать великому патриарху: «Ты, мол, писал еси по городам, чтоб они к Москве шли, а ноне пиши, чтоб вспять ворочались, не то худо де тебе будет». А патриарх Гермоген ему на то в ответ: «Ах ты, сукин сын! Ты, что ль, видал, как я им грамоты писал? Не было того, и ноне писать не стану. Вот коли ты, страдник и изменник Михалка, со своими собачьими ляхами с Москвы уберетесь, тогда я им не велю ходить. А покуда вы на Москве сидеть будете, и им всем велю помереть за православную веру. Невмоготу мне латинское козлогласенье слушать и православным церквам от ляхов поношенье да паскуденье видеть».

А Михалка Салтыков почал святого владыку соромными словами лаять. И как его лишь огнь господень не пожрал, изверга.

– И с тем, – продолжал Патрикей Назарыч, – увели они от великого патриарха всех его дьяков и служек и своих приставов приставили, чтоб до его никого не пускать, чтоб он чего ни то не передал.

Михайла слушал, и злоба в нем такая подымалась, что попадись ему Михалка Салтыков, он бы его своими руками задавил.

А Карп Лукич сказал:

– Знаю я, что патриарх за приставами сидит и никого до его не допускают. А нам без его грамоты и благословенья никак нельзя. Вовсе по-иному нашу грамоту слушать будут, коли с патриаршего благословенья. Думал я, думал, как до него добраться, а вечор поглядел я на твоего Степку, и вот мне что на ум пришло.

Михайла с удивлением посмотрел на него.

Карп Лукич подробно рассказал ему, как надо с ляхами говорить, чтоб пропустили они к патриарху. Михайла с сомненьем смотрел на Карпа Лукича. Не суметь ему ляхов вкруг пальца обвести. Народ они дошлый. А спорить с Карпом Лукичом тоже не посмел он. Патрикей Назарыч головой кивал и ручки потирал, словно хотел сказать: «Голова!»

– А коли пропустят, – сказал Михайла, – что я великому патриарху скажу? Может, он и слушать меня не похочет.

Похочет, – уверенно произнес Карп Лукич и подробно объяснил Михайле, что он патриарху Гермогену должен сказать и о чем его просить.

XI

Когда Михайла рассказал Степке, куда их Карп Лукич посылает, Степка так и загорелся весь. Очень ему по душе пришлось, что без него вновь обойтись не могут.

– Ты только лишь доведи меня, а уж я тем ляхам такого наговорю, что они враз нас пустят. Михайла покачал головой, боялся он, как бы Степка чего не наврал и не напутал. Пообедали они и пошли к Кремлю. Степка не только что руку на перевязи держал, а еще на одну ногу припадал, хромал, хоть Михайла ничего про то не говорил. Вошли они в Спасские ворота, на площадь, откуда не так давно, Ваську Шуйского вывезли, и прошли прямо к патриаршему дому. Там у крыльца и правда два ляха стоят, на голове шишаки, жупаны красные, подпоясаны широким поясом, а на поясе сбоку сабля кривая висит.

Подошли к крыльцу Михайла со Степкой, стали, стоят, глядят на ляхов, а что сказать – не знают. Дома-то Степка похвалялся, что невесть чего наскажет, а тут стоит, словно язык проглотил. Ляхи сперва и не посмотрели на них, а потом один, что постарше, с сивыми усами, стал на них рукой махать, показывать, чтоб прочь шли. Тут уж Михайла – видит, что Степка молчит, – сам заговорил:

– Ратник, а ратник, пусти ты нас за ради Христа к господину великому патриарху.

Лях захохотал.

– А, может, до самого пана Гонсевского желаешь?

– Не, – замотал головой Михайла. – Мне бы до великого патриарха.

– Ах ты, русский дурень! С чего ж тебе к патриарху занадобилось? А?

– Да вишь ты, – поскреб Михайла в затылке, – братан-то мой, – он указал на Степку. – Хворый он, вишь, калека.

Но тут Степка, не желая упустить случай показать себя, оттолкнул Михайлу, выступил вперед и заговорил плачущим голосом:

– Дяденька, яви божесную милость. Пропадать мне. Казаки-псы на меня в дороге напали, гляди – всего искалечили. Глаз мало не выбили, руку сломали, смертным боем били, страдники. Поляк слушал с явным удовольствием, кивал головой и подлакивал:

То так, то так. Лайдаки они, казаки ваши. Чего ж они на тебя-то так? Чай, пожива от тебя не велика. – И он опять захохотал.

– Да гадали они, что я от пана воеводы грамоту несу до пана гетмана Желтовского.

Поляк еще больше захохотал.

– Вот дурни! – вскричал он. – Нет у нас, что ли, воинов, что мы этакую грязную свинью до пана гетмана посылать будем.

– Дурни и есть, подтвердил Степка. Они гадали, как наши бояре с нищими боле…

Но тут Михайла изо всех сил ущипнул Степку за бок и торопливо заговорил:

– Сам дурень братан мой. То ему казаки, что и было ране, из головы выколотили. Ну что я с им, с неключимым, делать стану – нирукой, ни ногой, ни глазом, да и голова ишь набекрень съехала. То и до господина патриарха веду его.

Степка тем временем стал всхлипывать.

– Так патриарх-то тебе на что? – заинтересовался поляк. Он же не лекарь. Или у вас и лекарей нет?

– Лекарь его пытал лечить, – не сдюжит. А коли великий патриарх на него руку возложит и помолится, он в тот же час поздоровеет. Святой он, на ем от господа бога благодать.

– Свентый! – со смехом вскричал лях. Послушал бы ты, как того вашего патриарха Салтыков лаял. И ничего ему не сталось, Салтыкову. То наш святейший папа римский чего захочет, то от матки боски и получит, он после господа бога первый на всей земле.

– Так то для вас, паны ляхи, – пробормотал Михайла, не зная уж, что сказать, а для нас, что хрестьянской веры, папа стараться, чай, не станет.

Поляк только головой мотнул.

– А за нас, продолжал Михайла, – один молитвенник перед господом богом великий патриарх. Нам и он помогает.

– Помогает! Дурень ты! Ну, ладно, поди погляди, много он тебе поможет, патриарх ваш. Завтра в тем ницу его велели заточить, так уж никого не пустят. И вас бы не след, да охота мне дурней учить. Скажешь мне, большую ль он братану твоему помощь сделал. – И лях захохотал.

Он подошел к своему товарищу и что-то со смехом рассказывал ему, показывая через плечо на Михайлу со Степкой. Тот пожимал плечами, усмехался, но как будто не соглашался, качал головой. Михайла уж начал бояться, что ничего не выйдет. Но сивоусый, видно, заупрямился, хотел власть показать. Он стукнул себя в грудь, отмахнулся от товарища, решительно подошел к двери, отодвинул засов и открыл ее.

– Ну, идите, что ль, – сказал он. – В ту вон дверь. Тот покой пройдете, а за ним в другом патриарх ваш и есть. Пошел бы с вами поглядеть, да на крыльце надо стоять. Как пойдешь назад, стукни, я тебе открою, погляжу, как твой брат рукой да ногой двигать будет.

Он усмехнулся, запер дверь и, слышно было, задвинул снаружи засов.

Михайла укоризненно поглядел на Степку.

– Дурень ты! С чего ты ему молвил, что бояре нищих гонцами посылают. Вот они и станут всех нищих без пропуску ловить да обшаривать.

– А тебе что? – огрызнулся Степка.

– Говорю – дурень. Я ведь тоже скоро гонцом по городам пойду, они меня и поймают.

– И я с тобой, – заявил Степка.

– От тебя большая защита, прервал его Михайла. – Ну, идем покуда до великого патриарха. Ух, боязно мне! Владыка ведь! А я что? Холоп.

– Чего боязно! – бахвалился Степка. Я в Тушине сколь разов патриарха видали под благословенье подходил. Знаю как.

А патриарх Гермоген в этот день себя не помнил от злобы на поляков и особенно на русских переметчиков. Правда, он и сам не очень хорошо разбирался в делах государских. Раньше он гневался на Шуйского за то, что он живет несправедливо, с колдунами знается, а потом на черный народ, который, не спросясь патриарха, свел Шуйского с престола. Кого на престол сажать, он и сам не знал, знал твердо только одно: что патриархом он посажен, чтоб охранять православную веру, а ляхи его засадили в тесные кельи, никого к нему не пускают, а русские перебежчики ругают и поносят его, самого Патриарха. Он не предвидел, что это только начало тех тяжких испытаний, какие его ожидали.

Когда поляки увидели, что заточение не пугает Гермогена и не заставляет его подчиниться им, они стали морить его голодом, требуя, чтобы он рассылал по всей Руси грамоты, запрещая православным итти под Москву и биться с ляхами. Слабый, одинокий старичок держался твердо. Он много не рассуждал, он знал одно: что поддаться ляхам нельзя. И с тех пор им не удалось вырвать у него ни слова в свою пользу. Он все перенес и умер в заточенье, заморенный голодом поляками, неза долго до того, как они стали сами голодать в Кремле, осажденные русскими. Но сейчас до этого было еще далеко. Он только что очутился в заточенье, не зная, насколько сильны в Москве поляки, и был переполнен кипящей злобой, которую ему необходимо было перед кем-нибудь излить.

Михайла тоже этого не знал и представлял себе патриарха во всей его силе и славе. Подойдя к двери, Михайла потянул за ручку, но дверь была заперта.

– Владыка святой! – несмело проговорил Михайла, дергая дверь.

В соседней горнице раздались быстрые шаркающие шаги.

– Кто там? – проговорил сердитый дребезжащий, старческий голос. – Наслушался я вашего лаю. Дайте хоть богу помолиться.

– То не ляхи, святой владыка, – пробормотал Михай ла. – То мы, православные хрестьяне, до твоего преподобия.

Ключ со звоном щелкнул, и дверь приотворилась. В отверстии показалась старческая голова с висящими прядями седых волос и с реденькой сивой бородкой. Маленькие острые глазки сердито сверкали.

Степка двинулся было к патриарху и сложил руки щепотью, чтоб принять благословенье, но Гермоген и не посмотрел на него.

– Ну, чего вам, православные? – заговорил он часто и гневно. – Чай, видите, каково вашему владыке. Ишь те псы смердячие чего учинили! На великого патриарха руку подняли. А все Михалка Салтыков да Андронов Митька. С ножом на своего пастыря бросаться! Небось, как я Митьку Андронова с собора выгнал, поджал хвост, страдник. Да погоди, дай срок, я и из Салтыкова пакость посохом выбью.

Михайла совсем опешил. Не таким вовсе представлялся ему патриарх. Когда Ваську Шуйского снимали, не рассмотрел он его. Далеко стоял, да и не то на уме было. И не слыхал его вовсе. Маленький какой, да сердитый. Посохом в пол стучит, ругается. Но сейчас же Михайла опомнился. Великий грех про святого владыку так помышлять. От бога же он поставлен. Стало быть, так надо. И он покорно опустился на колени (Степка за ним) и стал благоговейно слушать дальше.

А Гермоген, не раздумывая много о том, кто такие эти люди и зачем они пришли, увидел в них только православных, перед которыми он может излить всю свою ярость и на ляхов, и на всех, кто не почитал его, патриарха.

– А все с того пошло, продолжал Гермоген, что помазанника божия с престола насильством свели смерды. Все с того! Захарка тоже за полы меня хватал в те поры. Мало их Василий Иваныч учил. Надо бы весь посох об их обломать, чтоб и думать забыли на божия помазанника руку поднимать. Сказывают, к Жигмунту еретику увезли Василья Иваныча. Тот не выпустит, а то бы мы его вновь на престол посадили. На-кось, выкуси! Это что, что постригли его. Неволей постригли. Не он ответствовал, когда постригали, а Васька Тюфякин. Стало быть, Тюфякин и есть инок, а Василий Иваныч как был царь, так и остался.

Собственные слова еще больше разжигали Гермогена, и он совсем забыл, кому он все это говорит.

– Гадают – запугали меня, слуги сатанинские. Ан нет! Не на то я от бога поставлен. Без его воли ни один волос не упадет с главы моей. Ангелов своих пошлет, да не преткну я ногу свою о камень. То-то! А их, латынских еретиков, огнь божий пожрет! Знать, последние времена пришли. Не терпит боле господь грехам нашим. Вот и я было к боярам седмочисленным ухо преклонил. Поверил, что Владислав королевич веру нашу хрестьянскую примет и от ереси латынской отречется, и, как Василий Иваныча не стало, так благословил их Владиславу крест целовать. Михайла прислушивался с удивлением. Он и не знал, что патриарх благословил Владислава на престол сажать.

– Ан вышло все обман и ложь перед господом, – продолжал Гермоген с горечью. – И не помышляет Владислав креститься. Митрополит Филарет про то явственно пишет из королевского стана под Смоленском. Сам Жигмунт на московский стол метит, сатана! Что только будет! Ведь и ныне уж латынские еретики церкви божьи поганят, по-латынски козлогласят. А я от бога поставлен веру хрестьянскую блюсти. Горе мне! – с глубоким отчаянием воскликнул Гермоген. – Я за все, что творится, перед господом ответчик. Увы! Увы мне!

Гермоген бил себя в грудь, и из глаз его струились слезы. Но вдруг он выпрямился, потряс в воздухе правой рукой и возопил:

– Так нет! Не будет того! Не потерпит господь! Отверзятся небеса, приидет господь во славе своей и всех их в огнь вечный помечет!

Патриарх так распалился гневом, что у Михайлы руки и ноги дрожали, и он не смел приступить к нему со своим делом.

– Ну, а вам чего? – сказал Гермоген утихшим голосом, отирая со лба пот рукавом рясы и взглянув вниз на коленопреклоненных просителей.

– Владыка святой, – робко заговорил Михайла, понижая голос и оглядываясь на дверь. – Посадские меня до твоего преподобия прислали по…

– Посадские? – удивился патриарх.

– Посадские, – повторил Михайла, – как видят они погибель русской земли от тех ляхов…

– Веры хрестьянской, православной погибель! – перебил его Гермоген. – В церквах божиих, сказываю я, по латынски козлословят.

– Так, святой владыка, – подхватил Михайла. Он боялся, что ляхам наскучит ждать, а он и сказать не поспеет, зачем пришел. – Надумали они, посадские, по городам гонцов послать, чтоб ратных людей под Москву присылали гнать с Кремля тех еретиков и нового царя всей землей выбирать.

– То так, – согласился Гермоген. – Я про то сам грамоты писал Ляпунову Прокофью и нижегородскому митрополиту Ионе. С Родькой Мосеевым послал. Не ведаю, донес ли он.

– Вот, вот, – обрадовался Михайла, – ловят ляхи гонцов-то. Так Карп Лукич, гостиный голова, что меня прислал, слезно молит тебя, святой владыка, – Михайла стукнулся головой об пол, – чтоб твоя такая милость была – вновь грамоту написать, хоть не сильно великую-часу нет – только лишь, чтоб ведали православные, что с твоего благословенья мы их на Москву зовем. Вот и свиток чистый Карп Лукич прислал, и перо и чернило, – как, может, ляхи у тебя отобрали все.

– А ты грамоте обучен? – спросил Гермоген.

– Не сподобил господь, – с сокрушением промолвил Михайла. – Карп Лукич помышлял, что, может, ты, святой владыка, своеручно грамоту напишешь. Ведаем мы, что всех дьяков ляхи отобрали у тебя.

Михайла встал и положил свиток на аналой, а чернильницу с пером поставил вверху.

– Забирай, забирай! – крикнул Гермоген. – Найдут псы те, вновь пытать меня станут.

– Заберу, святой владыка. Только лишь напишешь ты, тотчас и заберу. С тем и прислал меня Карп Лукич.

– У, дурень! – сердито крикнул патриарх. – Как же напишу я, как дьяков нет, а ты грамоте не обучен?

– Своеручно, святой владыка, так…

– Так ведь письменной грамотой не просветил мени господь. Читать книги церковные, то я борзо чту, а писать не сподобил господь.

Михалка да и Карп Лукич не предвидели такого затрудненья.

– Подь сюда, – сказал патриарх. – Я тебя словесно благословлю на подвиг тот. Ты, что ль, гонцом пойдешь?

Михайла кивнул.

Он снова опустился на колени и свесил голову на грудь.

Гермоген привычным жестом перекрестился и возложил правую руку на голову Михайле.

– Именем господа моего и пресвятыя мати божией, благословляю тебя, чадо, брести по русским городам и повсюду велеть ратных людей собирать и на Москву посылать, чтоб тех бесовых ляхов с Московского царства гнать и церкви божии от их поганого духу святить. А обо мне пущай не скорбят. Меня сам господь из темницы изведет.

Михайла поклонился в ноги патриарху, облобызал его правую руку и встал. Он понимал, что им надо уходить, а то ляхи придут за ними.

– А это кто ж таков? – спросил Гермоген, указывая на притихшего, испуганного Степку. Михайла не приготовился к этому вопросу. Солгать святому патриарху он и помыслить не мог и, путаясь, стал объяснять Гермогену, что то так, чтоб ляхам глаза отвести, паренек, будто как затем они до патриарха добирались, чтоб святой патриарх руку на его возложил и помолился, как у него рука попорчена и глаз тоже, так чтоб поздоровел он.

– Так чего ж не сказывал по сию пору, Поди сюда, чадо, я о тебе помолюсь, чтоб излечил тебя господь.

Степка быстро упал на колени. Патриарх снова перекрестился, возложил ему руку на голову и стал вполголоса читать молитву.

Ну, вставай, чадо. Будет тебе по вере твоей, сказал Гермоген, поднося к его губам свою руку.

Степка громко чмокнул, перекрестился, встал и еще раз положил земной поклон перед патриархом.

– Ну, идите теперь. Мне молиться надо. Час мой пришел.

Михайла тоже поклонился в поги патриарху и, дернув за рукав Степку, перешительно пошел к двери.

– А лист-то, лист-то забирай! – крикнул Гермоген, подойдя к аналою.

Михайла вернулся, взял пустой лист, проворно скатал его, сунул за пазуху, туда же засунул перо и чернильницу и, на этот раз уж не оглядываясь, пошел к двери, где его ждал Степка. Они вышли в первый покой и услыхали, как патриарх, поспешно прошаркав к двери, повернул со звоном ключ и снова быстро зашаркал в глубину своего покоя.

Михайла остановился и раздумывал, свесив голову, а Степка, выйдя от патриарха, быстро стряхнул с себя страх, который нагнал было на него гневный старичок. В Тушине он привык ни к чему не относиться с почтением. Теперь все, что было, только смешило его. Посмотрев на Михайлу, он вдруг фыркнул, так что Михайла даже вздрогнул от неожиданности и строго посмотрел на него.

– Сердитый! – сказал Степка и потом прибавил смешливо: – А как он про Ваську-то Шуйского. Слыхал?

Он хоть и любил Михайлу, а не мог упустить случая кольнуть его.

– Ну, то не твоего ума дело, – сурово оборвал его Михайла. – Ужо Карп Лукич рассудит. А ты ляху-то скажи, что, мол, облегченье чуешь.

Степка сердито отмахнулся.

Подойдя к наружной двери, они постучали.

Почти сразу загремел засов, и любопытный взгляд сивоусого ляха уставился в них.

– Ну что? – спросил он, выпуская их на крыльцо и снова задвигая засов. – Поздоровел, что ли? – заранее раздвигая рот, чтоб захохотать, спросил он.

– А как же, дяденька, смело заговорил Степка – Только лишь возложил на меня руку владыка да молитву стал читать, так и чую я, словно боль из меня выходит. Нога-то враз поздоровела. Гляди – вовсе не хромлю боле.

И Степка быстро прошел несколько шагов по крыльцу.

– А про руку, – зачастил Степка, – да про глаз сказал владыка, чтоб дома с молитвой повязки снял и под иконы положил. Все, мол, пройдет. Спасибо тебе, дяденька.

Поляк так и остался с раскрытым ртом. В его тупой голове не умещалась новая мысль, а что возразить – он сразу не мог придумать. Наконец он с сомнением покачал головой и сказал:

– А может и не пройдет. Ну, а вправду пройдет, приходи завтра, покажись, я тебе грош дам. – Приду, дяденька, ей-богу, приду.

– Спасибо, век за тебя буду бога молить, – сказал и Михайла. – Ну, идем, Степка, нечего тут зря людям мешать.

Михайла со Степкой быстро зашагали к Спасским воротам, торопясь уйти от стражников, провожавших их недоверчивыми взглядами. Михайла шел задумавшись, не отвечая на смешливые вопросы Степки. Не по себе ему было. И не только из-за того, что не вышло с патриаршей грамотой и даже не оттого, что Гермоген говорил так о ненавистном ему Шуйском. Что-то еще грызло его: иного он как-то ожидал от патриарха, хоть и сильно жалел его.

XII

Карп Лукич, Патрикей Назарыч и иные посадские с нетерпением ждали возвращения Михайлы. Они уж начинали тревожиться, не захватили ли их ляхи, и очень обрадовались, когда те вернулись.

– Ну, что, Михайла, повидал святого владыку? – спросил Карп Лукич.

– Грамоту-то принес, что ли? – подхватил нетерпеливо Патрикей Назарыч.

Михайла вынул из-за пазухи свиток и проговорил, опустив голову и не глядя ни на кого:

– Не принес грамоты. Вот и лист твой, Карп Лукич, чистый. Получай.

– Не допустили, стало быть, ляхи, – сказал Карп Лукич. – Наперед ведал я. Так лишь…

Но Михайла быстро замотал головой.

– Не то, Карп Лукич, пустили нас ляхи.

– И руку на меня возложил святой владыка и молитву читал, – зачастил Степка. Ему нетерпелось рассказать про себя.

– Помолчи! – махнул на него рукой Патрикей Назарыч. – Ну, Михалка, сказывай, с чего ж не дал грамоту владыка?

– Пущай по ряду все говорит, – прервал его Карп Лукич. – Говори, Михайла.

Михайла рассказал, как они попали к патриарху и как Гермоген гневно говорил с ними. Карп Лукич больше всего расспрашивал, когда патриарх послал грамоту в Нижний Новгород, и получил ли ответ оттуда. Но ответа не было.

– Может, и не дошла та грамота, – сказал Карп Лукич. – А ты сказывал владыке, что мы тебя с грамотой посылать хотим?

– Сказывал, Карп Лукич, явственно сказывал, – подтвердил Михайла.

– Так чего ж не похотел господин великий патриарх новую грамоту послать?

– Послал бы святой владыка, кабы дьяков у него ляхи не отобрали, а я, грешный, грамоте не обучен.

– Ну? – торопил Патрикей Назарыч.

– Великий патриарх честь книги церковные может, а письменной грамотой не просветил его господь, сказал Михайла немного смущенно.

– Вот оно что! – протянул Карп Лукич. – А мы про то и не ведали. Надо б кого, кто грамоте обучен, послать.

Михайла сказал, что святой патриарх словесно его благословил итти по городам и всему народу велеть ратных людей сбирать и на Москву слать.

– Неладно вышло, – сказал Карп Лукич. – Ну, все одно не переделаешь. А как святой владыка Михайлу благословил, так надо нам от себя грамоту писать. Так я полагаю, первым делом в Нижний к Козьме Минычу Сухорукому.

Михайла был очень рад. Наконец-то и для него нашлось дело. Степка все приставал к Михайле, упрашивая взять его с собой. Но у Михайлы иное было на уме. Как ему с Маланьей быть? Вовсе и не видал он ее за последнее время. Но все-таки надо как ни то обдумать ее. Ведь из-за него лишь держит ее Патрикей Назарыч, да еще с мальчонком. Статочное ли это дело? Она ведь ему не родня, времена пошли тугие, а тут два лишних рта кормить. Первей всего надо было повидать Маланью. И он с утра пошел к Патрикею Назарычу.

Маланью Михайла нашел на реке Неглинной, где несколько баб, подоткнув подолы, полоскали белье. Когда Михайла окликнул ее, Маланья вздрогнула, выронила скалку и, повернувшись, молча уставилась на Михайлу.

«Ишь, худая какая стала, – подумал Михайла. – Не то, что на деревне была, – что маков цвет, цвела. Видно, чужой-то хлеб в прок не идет».

Маланья обдернула подол, собрала белье и искоса поглядывала на Михайлу, ожидая, что он скажет.

– Подь-ка со мной, – промолвил Михайла. – Мне тебе сказать надобно.

Маланья испуганно взглянула на Михайлу. Бабы кругом бросили полоскать, разогнули спины и с любопытством поглядывали на Михайлу – парень хоть куда: бородка курчавая, волосы тоже завиваются, глаза ясные. И ростом вышел. Маланья еще раз обдернула сарафан и, положив на руку выжатое белье, не поднимая глаз, пошла за Михайлой.

– Ну, сядем тут, Малаша, – сказал Михайла, взойдя на берег и присаживаясь на лежавшее там бревно.

Маланья послушно села, все не поднимая глаз.

Раньше Маланья вся так бывало и засветится, как увидит Михайлу, а ныне и не глянула на него.

– Вишь ты, – заговорил Михайла, – шлет меня Карп Лукич с грамотой в Нижний Новгород и по иным городам, чтоб народ подымать на ляхов. Скоро и выхожу.

– Ну вот, как ты уйдешь, Михайлушка, – сказала, помолчав, Маланья, – так и я пойду. Буду пробираться к себе в Дурасово. Может, смилуются мужики, поставят мне вековушку, а нет, пойду к кому ни то в работницы. Прокормлюсь с Ванюшкой-то. Много ль нам надо?

– Здесь, стало быть, не хочешь оставаться? – спросил Михайла.

Маланья покачала головой.

– Не с привычки мне за ради Христа у чужих людей жить.

– Так ведь помогаешь же ты им. Вот и тотчас стирала на их же.

Маланья только рукой махнула. Какая это помощь!

Михайла все сидел. Он думал, что Маланья будет с ним проситься. А она вон что надумала. Умница баба! Больше, стало быть, и говорить не про что.

Маланья поднялась и взяла с бревна белье.

– Пойду покуда, а то Ванятка реветь станет. Прощай, Михайлушка, господь тебя храни. Прости, коли в чем досадила тебе.

Михайла вскочил.

– Ты меня прости, Малаша, – вырвалось у него горячо. – Как мать родная, за мной ходила. Берегла. Век того не забуду.

Маланья первый раз подняла на него глаза и покачала головой. Не очень она тому верила. Покуда ж у нее Михайла, жалел будто, а там и забыл. Михайла не стал спорить. Ведь и правда не до нее ему теперь, и он рад был, что она собралась домой, хоть и жаль ему было, что на разоренное место идет. А что он с тем поделать мог?

Маланья повернулась, печально поглядела на Михайлу и пошла вверх по тропинке к избе Патрикея Назарыча. Михайла постоял еще немного, потом, минуя баб, спустился к реке и побрел берегом.

Когда он вновь поднялся в город, он заметил, что там неспокойно. Люди из дома в дом бегают, ставни запирают, хоть до ночи еще далеко. На углах кучки сбираются, на Кремль оглядываются, слушают чего-то, переговариваются, тихо так. А вдали будто как все время конский топот слышится. Словно конные полки с места на место переходят, а за ними пехота глухо топочет. С чего это, на ночь глядя? Вора не было боле. Кругом литовские полки кружили. От кого ж им Москву оборонять? Правда, гонцы последние сказывали, что Прокопий Ляпунов своих рязанцев ведет и другие воеводы под Москву сбираются. Но верно ли то? Давно уж москвитян за заставы не выпускали. А кто по тайности ночью выбирался, назад не приходил.

И мужиков окрестных больше в город не пускали. Раньше только лес привозить запрет вышел. А потом и ни с каким товаром пускать не стали. Только лишь когда сами ляхи под конвоем обоз с мукой или с крупой, или с огородиной введут, или скота гурт пригонят. И то прямо в Кремль к себе запас для литовских полков. Много их теперь на Москве стояло. И назад пустые телеги до самых застав ратники ляшские провожали. Не хотели, видно, чтоб москвитяне с мужиками окрестными разговаривали. Понимали, что ничего хорошего московские люди им не расскажут. День ото дня хуже на Москве жить становилось. Ничего почитай не достать было. Рынки пустовали. У кого запасов не было, голодать начали. Вовсе ляхи не те стали с той поры, как их на Москву впустили. Тогда они с русскими как с людьми обходились, точно в гости к ним пришли и не хотели хозяев теснить. А понемногу – и не заметили москвичи, как то сделалось, – сами Ляхи стали хозяевами, a москвичи в своем городе, точно в завоеванном, с опаской ходили. А там и вовсе за людей их почитать ляхи не стали. И не говорили с ними. Ругали лишь псами да лайдаками. За всякую вину, а то и без вины, ремнями стегали, колодки набивали, в темницы бросали.

Даст лях москвичу пинка, что не скоро посторонился, и коли тот обороняться станет, лях тотчас караул крикнет. Того в Кремль волокут, в темницу бросают, бьют до полусмерти, покуда не прознают родичи да выкуп не принесут. А случалось – принесут, а он уж богу душу отдал.

XIII

На другое утро, темно еще было, Михайла проснулся, точно толкнул его кто. В доме уж, видно, не спали. Слышны были шаги, голоса, и с улицы точно шум доносился. Михайла прислушался. Ничего не разобрать. Вдруг кто-то крепко застучал с улицы в ставень горницы. Михайла вскочил, натянул тулуп и выскочил из чулана в поварню. Дверь в сени была открыта и из сеней в горницу тоже. Карп Лукич стоял у окна и, приотворив ставень, говорил с кем-то на улице. Что тот сказывал, не слышно было. Но Карп Лукич захлопнул окно и крикнул кому-то:

– Скорей! Грабят!

Где грабят? Кого грабят? Михайла торопливо надел лапти, подпоясал тулуп. Степка тоже проснулся, стал спрашивать, что случилось, но Михайла только рукой махнул, выбежал в сени, Степка за ним и прямо наткнулись на Карпа Лукича и приказчика, сбегавших с крыльца.

– Кого грабят, Карп Лукич – крикнул Михайла.

– Да ряды торговые, сучьи ляхи! – ответил на бегу Карп Лукич.

Работные люди выскакивали из черных сеней. Карп Лукич крикнул им:

– Бежите за нами! И все они молча побежали по кривым улочкам к рядам. С разных сторон в ту же сторону бежал народ. А оттуда неслись крики, вопли, какие-то гулкие удары, треск, лязг железа.

Вечор совсем теплый день был, а за ночь тучи нанесло, и снег стал падать крупный, словно зимой. Вот и ряды. Темно, сразу и не разобрать. Мечутся люди, русские, ляхи, замки с лавок сбивают, двери топорами высаживают. Рев, грохот. Хозяева кидаются на ляхов, кричат им чего-то, те отмахиваются, гонят их, саблями плашмя бьют. У кого дубинки с собой, колотят ляхов дубинками. Вдруг какой-то, начальник, видно, на лошади прискакал, крикнул что-то, и литовские ратники принялись направо и налево сечь русских людей. Прямо как в бою под Москвою, Крики кругом, вопли, кровь течет. Падают люди, стонут, за полы хватают тех, кто стоит еще, молят вынести из сечи. А тем самим впору убежать, где уж тут других вызволять. Теснота меж рядов, – бежать трудно. На земле раненые и убитые валяются ступить некуда. А тут кричат:

– В улицах наших режут! Дома жечь начинают!

И в Белом городе тож кричит другой.

– Голицына князя выволокли! До смерти убили!

Оглянулся Михайла, видит – и впрямь, за рядами дым и тут и там валит, пламя полыхает. Степка от него не отходил. Карпа Лукича лавку еще не трогали. Крайняя она была к площади. Они все около нее сгрудились, хоть и видно было, что все одно не отстоять. Михайла дернул Степку за рукав и шепнул ему:

– Добежи до Патрикей Назарыча, – может, помочь там надобно. Мужики-то, верно, здесь же, бабы там одни.

– А тут как же, коли громить начнут? – ответил Степка.

– От тебя большая помога! – крикнул Михайла. – Сказываю, бежи!

Степка выбежал из рядов и кинулся по улицам к избе Патрикея Назарыча. Тот от рядов много ближе жил, чем Карп Лукич.

А тут как раз толпа ратников принялась громить лавку Карпа Лукича. Работники сунулись было отбивать, но Карп Лукич крикнул:

– Бросьте, ребята! Перебьют нас всех, только и всего! Кабы пищали у нас были. Бежите по домам! Все одно выжгут ляхи Москву всеё.

Он повернулся и пошел прочь. Работные люди кинулись врассыпную. Чего ж, коли хозяин не приказывает.

Михайла тоже успел выскочить и побежал следом за Степкой.

В улицах лежали кучами посеченные, больше бабы и ребятишки, снег падал на них и покрывал словно пеленой. Покуда купцы с подручными бились в рядах, ляхи кинулись в Китай-город и резали всех, кто на глаза попадался. Чем ближе подбегал Михайла к дому Патрикея Назарыча, тем больше у него дух захватывало.

– Неужто? – думалось ему. – Неужто? – Он даже про себя не мог договорить, чего он боялся. Завернул последний раз за угол. Что это? Где же дом Патрикея Назарыча? Дымилась лишь груда головней, и из нее торчала черная, на половину обвалившаяся печная труба. Впереди торчали обгоревшие стропила ворот. Снег бесшумно падал, на углях сразу таял, а на земле лежал пушистым покровом. Видно, отсюда дальше кинулись. Тихо теперь тут было, как на погосте. Михайла схватился за голову.

«Опоздали! Неужто всех посекли? Может, поспели, убегли».

Откуда-то спереди бежал к нему Степка.

– Лукерья Фоминична к нам побегла, к Карпу Лукичу, – крикнул он издали. – Я видал.

– А?.. – У Михайлы перехватило горло, и он не мог ни слова выговорить.

Степка остановился около Михайлы. Издали доносились крики, вой, треск огня, грохот падающих бревен.

Михайла стоял, не трогаясь с места.

Степка дернул его за рукав и позвал:

– Бежим, Мишенька. Может, она допреж того убежала.

Михайла шагнул было за Степкой, но в эту минуту откуда-то, словно из-под земли, до него донесся тонкий ребячий плач.

– Где это? Где? – растерянно бормотал Михайла, оглядываясь во все стороны. Никого не было видно. Степка кинулся к груде углей и, схватив остывшую головню, стал расшвыривать кучу. Михайла подбежал к нему и торопливо хватал и разбрасывал горячие, шипевшие от падавшего снега головни. Вдруг плач донесся яснее, и у ног Степки открылась засыпанная углями дырка в земле. Михайла стал быстро разгребать угля, не чувствуя ожогов. Степка помогал ему. Тут лестница в подполье раньше вела, да, видно, верхние ступени обгорели и провалились.

Михайла нагнулся и прислушался. Оттуда доносился детский плач.

«Может, Ванюшка то, – подумал он. – Тогда и Маланья, видно, там притаилась».

– Ну-ка, Степка, помоги, – позвал он. – Слазаю-ка я в подполье. Сыми-ка пояс. К моему привяжи да подержи, покуда я до ступеней доберусь.

Степка привязал пояс: Михайла спустил ноги в яму, держась за скользкую закраину. Вдруг руки его оборвались, пояс натянулся. Степка едва удержался. Но почти сразу же Михайла крикнул: – Ступени! – и потом послышался его заглушенный голос: – Ванятка, неужто ты? А мамка где?

В ответ раздался громкий рев.

– Погодь, я поищу.

Вслед за тем долгое время ничего не было слышно, кроме Ванюшкиного рева.

– Ну, стой, Ванятка, – раздался опять Михайлин голос, – вынесу я тебя. Да не дерись ты! Мальчишка во весь голос вопил:

– Не пойду! Мамка где? Мамка!

– Степка! – крикнул Михайла. – Ляг на землю, я тебе мальчишку подам. Да, гляди, не выпусти. Бьется он.

Степка лег, спустил руки, и через минуту Михайла подал ему отбивавшегося мальчишку.

– Держи, держи крепче! Вытаскивай!

Степка обхватил его одной рукой и с трудом выкарабкался назад.

– Не пускай его, убежит! – крикнул Михайла.

Он опять спустился в подвал, нашарил там бочонок с огурцами, с трудом поднял на верхнюю ступеньку, влез на него и высунулся до пояса. Через минуту Михайла вылез и шепнул Степке:

– Маланьи-то там нету!

– Може, за Лукерьей Фоминичной убежала, – ответил Степка.

– Без Ванюшки!

Степка замолчал.

– Тут-то все одно нету, – прибавил он погодя. – Пойдем лучше. Може, Лукерья Фоминична видала ее.

Михайла кивнул.

Трудно ему было уходить, не найдя Маланьи. Но что было делать? На погорелом месте ее не было. Может, и впрямь Лукерья Фоминична знает. Михайла взял у Степки ревевшего Ванюшку.

– Мамка! – кричал тот. – Куда ты? Не пойду я! Мамка где?

– Мамка вперед пошла, мне велела тебя принесть. Там Мавра Никитична тебе меду даст. Ты любишь мед?

– Люблю! – всхлипывал Ванюшка. – Пусти. Сам пойду.

– Нишкни. Скорей надо. Не реви лишь, а то тебя ляхи возьмут.

Они вышли на погоревшую улицу и свернули на площадь, чтоб пройти Белым городом. Но и там тоже горели дома, из усадьбы в усадьбу метались ляхи, тащили сундуки, укладки, выгоняли жителей, некоторых тут же побивали. Кое-кто успел заложить телегу и, захватив, что попалось под руку, катил вон из города. Другие, схватив ребят, бежали пешком, стараясь только укрыться от ляхов.

Михайла оглядывался с отчаянием. Казалось, что ляхи захватили всю Москву и побили всех русских людей. Но вдруг впереди, немного в стороне, где тоже по другой улице бежала толпа беглецов, раздались не одни только крики и вопли, а и звон мечей, ржанье коней. Что такое? Где это? Михайла оглянулся. Какая ж то улица? Да Сретенка, кажись. А дальше церковь Введенья богородицы. Там, должно быть, русский отряд засел. Своих-то пропускал, а ляхов отбивал. Не хотел, видно, из Москвы их выпустить. Назад в Кремль втаптывал. Михайла приостановился. Очень уж хотелось ему узнать, кто это-молодец такой – в самую Москву пробрался, своих, кого можно, защищал, а ляхов бил. Ляхи забыли и про беглецов, бросились на помощь своим. Бежали отовсюду с саблями, с пищалями.

У Михайлы сердце упало. Неужто разобьют наших. Так бы и кинулся помогать своим. Но на руках у него был Ванюшка, и он понимал, что коли передаст его Степке, тот, наверно, бросит, как только за ним ляхи погонятся. Его словно разрывало на части. На что же он и пришел-то сюда на Москву, коли уйдет, когда бьется там кто-то за Русь? Кто это? Может, Ляпунов? Все это быстро и смутно мелькало в голове у Михайлы, и он стоял, как вросший в землю.

Вдруг он услыхал гулкий пушечный выстрел, и сразу же в той стороне, откуда лавиной бежали поляки, послышались страшные стоны и вопли, а от Введенья – торжествующие, радостные крики.

«Слава богу, пушки у наших, – подумал Михайла. – Отобьются! Добегу, отдам Ванятку, про Маланью спрошу. Еще поспею».

И Михайла, махнув Степке, бегом побежал к дому. Он боялся, что дом Карпа Лукича тоже сгорел. Но нет. Изба стояла, как всегда, и даже калитка была притворена.

Михайла вошел во двор и быстро зашагал к черному крыльцу. Он не хотел, чтоб Карл Лукич увидал его раньше Мавры Никитичны.

XIV

Когда Михайла взбежал на крыльцо и отворил дверь в поварню, там сидела хозяйка, и Лукерья Фоминичия, видно, рассказывала ей, как они погорели.

– А где хозяин, не ведаю, услышал Михайла, открывая дверь. – С ночи в ряды ушел.

Лукерья Фоминична залилась слезами.

– Что за мальчонка у тебя? – спросила Мавра Никитична Михайлу.

– То Маланьин сынок, – сказал Михайла, взглянув на Лукерью Фоминичну.

Она подняла голову и сквозь слезы спросила:

– Маланью не видал?

У Михайлы сердце упало.

– Я гадал-ты ведаешь, – сказал он горестно.

– Звала я ее с собой, а у нас Ванюшка отбился. Искала она его. Хотела, как найдет, сюда привесть.

– Нет ее там, – повторил Михайла. – Ванюшку мы в подполье нашли, а ее там не было.

– Видно, она с им там укрылась от ляхов. Много их набежало, шарили всюду. Может, нашли ее да и уволокли… Многих они похватали, в полон, надо быть, забрали. А мальчишка-то им ни к чему.

– Ну, уж от их не вырвется, – заметила Мавра Никитична. – Сиротинушка, стало быть, теперь. Ванюшка, которого Михайла поставил на пол, пока шел разговор, все время ревел, уткнувшись головой в лавку, и повторял:

– Мамка! Где мамка? Хочу к мамке!

Мавра Никитична помолилась на образа, прошла в чулан и через несколько минут вынесла оттуда штанишки, красную рубашонку и наборный поясок, – все это она хранила на память об умершем сынке.

Когда она положила все на лавку рядом с Ванюшкой, тот сперва покосился, потом протянул руку, потрогал рубашку, и мордочка его сквозь слезы просияла. Такая рубашонка была у него в деревне. У него смутно мелькнуло, что мамка, верно, принесла ему, чтоб везти его снова в деревню.

– Мамкина – вопросительно пробормотал он и доверчиво взглянув на Мавру Никитичну, спросил: И меду дашь?

– Дам, касатик, как не дать. Вот только помоемся маленько да рубаху новую наденем.

– И пояс? – спросил Ванюшка. – Тоже мне?

– Тебе, касатик, все тебе. И лапотки, вишь. Только помыться надо. А то, гляди, как ты измарался.

Ванюшка не заревел, когда Мавра Никитична налила в лоханку теплой воды, сняла с него лохмотья и стала мыть, все время приговаривая, что вот они сейчас помоются, оденутся, медку поедят, молока выпьют, а там и мамка придет.

Мавра Никитична вытерла Ванюшку, надела ему штанишки, рубашку и завязала поясок с серебряными бляшками. Пока Ванюшка, замирая от восторга, ощупывал поясок, Мавра Никитична расчесала ему гребнем волосенки, отошла от него, всплеснула руками и, подойдя вновь к иконе, заплакала легкими слезами и стала класть земные поклоны.

В эту минуту отворилась дверь, и в поварню вошел Карп Лукич. Мавра Никитична первый раз не испугалась его. Она пошла к нему навстречу и сказала, кивнув на Ванюшку:

– Достатки твои взял господь, а вон прислал Ванюшку, чтоб было для кого вновь наживать. Карп Лукич посмотрел на облитое счастливыми слезами лицо Мавры и только спросил:

– Чей?

– Михайла привел. Сирота… Матку, Маланью, ляхи у Патрикея в подполе забрали, в полон увели, али посекли, прибавила она, понизив голос и оглядываясь на мальчишку.

Но Ванюшка, должно быть, что-то расслышал. Он поднял голову от пояска, сразу в голос заревел и кинулся к двери, захлебываясь и крича:

– Мамка! Где мамка? К мамке хочу!

Мавра Никитична, бросилась за мальчиком, отворила дверь и крепко держа за плечо Ванюшку, крикнула:

– Домна, принеси с погреба молока крынку и меду сотового, свежего.

Ванюшка перестал вырываться и пробормотал только, всхлипывая:

– Придет мамка?

– Придет, Ванюшка, придет, – сказала Мавра Никитична, возвращаясь с ним в поварню. Увидев, что Карп Лукич не рассердился, Михайла подошел к нему, поклонился, рассказал, где он нашел Ванюшку, и прибавил, что как пойдет в Нижний, так возьмет его с собой.

– Там видно будет, – сказал Карп Лукич, в такое время как с младенцем пробираться. Ну, да ты об том не горюй, обсудим, как и что.

Михайла, успокоившись за Ванюшку, рассказал Карпу Лукичу, что один отряд у Сретенских ворот, близ церкви Введенья богородицы, пришел на Москву на защиту наших. А кто его привел, так и не узнал Михайла, думал, может, Ляпунов?

– Нет, не Ляпунов, – отвечал Карп Лукич, – я как домой шел, видел, как он подходил, – то князь Пожарский. У него там, близ введенья, – усадьба. Он и раньше там, случалось, подолгу живал. У него с пушкарями знакомство. Там ведь рядом Пушкарский двор. Они ему, видно, пушки доставили. Слава тебе, господи! Только не убили ляхи, он бы их из Москвы выбил. Это уж верно. Правильный боярин. Сказывают, от него никому обиды не было. И ни разу он от церкви Христовой не отступался, ляхам не передавался. Вот бы он ополченье привел. Я про то и Козьме Минычу в грамоте писал. Ляпунов тоже храбрый воевода, только он времем с поляками договор имел. Теперь-то, слышно нет.

Михайла сильно обрадовался словам Карпа Лукича. Конечно, один Пожарский не сможет прогнать ляхов и освободить Москву, но коли из Нижнего и из других городов пришлют ему рати, он постоит за родину, не продаст ее никому. Михайла, попросив у Карпа Лукича топор, побежал к Введенью. Но там уж бой кончился, и никто не мог ему сказать, куда делся князь Пожарский. Только там его не было.

Михайла вернулся к Карпу Лукичу и заторопился уходить в Нижний-Новгород. Маланья так и не объявлялась, – ведомо, зарубили ее ляхи. А Ванюшка все одно на его руках оставался. За все Маланьино береженье не мог он кинуть ее сынишку. Трудно с мальчовкой ноне итти, а что поделаешь? Он решил перво наперво поговорить с Маврой Никитичной. А она-только лишь заговорил он так и вскинулась и руками замахала.

– Да что ты, Михайлушка! Да неужто ты от меня Ванюшку отобрать хочешь? Аль ему у нас плохо? А уж Мне-то! Да я впервой со смерти сыночка маленько свет увидала. И Карп Лукич – не видишь ты, что ли? – подобрел как. Весь товар потерял, лавка сгорела, и кум погорел, ему бы тучей ходить. А он, вишь, словно как и лицом-то посветлел. Со мной даже случаем словцо скажет. Об Ванюшке, правда, помалкивает, а вижу глянет на него и не так чтоб сердито. Уж знаю я его. Да и кто на сиротинушку нашего с насердкой глядеть станет? Бабы во дворе, и те все жалеют, а на меня радуются. Полно ты, Михайлушка, и думать про то брось.

Никогда, кажись, Мавра Никитична так много зараз не говорила. Откуда только слова брались. Степка, что на ту пору в поварне был, усмехнулся лишь и сказал:

– Чудной ты, Михайла. Счастье мальцу привалило, а ты брыкаешься.

Степка за то время поздоровел. Приходил лекарь, снял с глаза повязку – опух вовсе сошел, и стал он обоими глазами глядеть. Рука тоже заросла. Говорил лекарь, что надо бы еще на дощечке поносить. Степка помолчал, а как ушел тот, унося петуха да муки мешочек, Мавра Никитична за леченье дала, Степка дощечку сорвал и в печку бросил, а рукой стал колесом вертеть, чтоб она отошла, а то вовсе занемела.

Патрикей Назарыч в день пожара пришел вечером тоже к Карпу Лукичу, и с тех пор они с Лукерьей Фоминичной жили у Карпа Лукича в новой баньке, благо старую сломать не поспели и в теплое время мыться ещё в ней можно было. Патрикей Назарыч сильно переменился с той поры. Лет-то ему немало было: постарше Карпа Лукича он был; дочек всех трех замуж отдал. По нему раньше никто бы не сказал, что дедушка он, а ноне вдруг словно стариком стал – сухонький, маленький, глаза смутные, ходил сугорбившись. А про беду свою не поминал. Лукерья Фоминична, та, как мужиков не было, часто причитать принималась. А Патрикей Назарыч больше молчал. И Карп Лукич не тревожил его. Вот только когда Карп Лукич грамоту изготовил, что к Козьме Минычу посылать, словно как проснулся Патрикей, – и глаза прояснели, и язык во рту зашевелился.

Начал он вспоминать про Козьму Миныча, какой он во всем спорый, хоть никогда торопни в нем нет. Крепко на него положиться можно. Он не выдаст. Коли от кого можно помочи ждать, так боле всех от него. Карп Лукич только бороду поглаживал и головой кивал. Он тоже на Козьму Миныча большую надежду имел. Козьма Миныч Сухорукий в Нижнем в большой чести был. Который год его городским старостой выбирали. Все его в городе знали, и все до него с почетом. Если он дело затеет, за ним и другие пойдут. В Нижнем Новгороде у Карпа Лукича большой торг был и все через Козьму Миныча. И ни разу меж них никаких свар не бывало. Все по чести. Жалел сильно Карп Лукич, что не поспели они Ярославского гонца, Овсея Кузьмича, хорошенько спросить. Торопиться пришлось. За последние дни узнал он, что хоть много бед ляхам Пожарский наделал и в Кремль их обратно втоптал, а все же и они, злодеи успели его так изранить, что его еле живого увезли в Троице-Сергиев монастырь, и жив ли он, нет ли, никто про то толком не знал. Все-таки грамоты своей Карп Лукич не исправлял. Как было у него Козьме Минычу про Пожарского сказано, так он и оставил. Лучше его не найдешь. Карп Лукич накрепко наказывал Михайле разузнать про Пожарского у Прокопия Петровича Ляпунова и Козьме Минычу не запамятовать про то передать.

Страстную седмицу всю догорала Москва. Китай-то город еще во вторник на страстной почитай что весь – кроме того края, где Карп Лукич жил, выгорел. А Белый город враз не сжечь – велик сильно. Ляхи проклятые всю седмицу выжигали. Да и тушить некому было. Сразу-то и не понять было, сколько за те дни народу с Москвы разбежалось по всем дорогам. В ту пору у застав караула уж никакого не было, ляхи и литовские ратники город грабили да русских людей побивали. А как поутихло маленько и пожары догорели, так и видно стало, что и Белый город весь почти выгорел, кроме той части, что Пожарский отстоял.

Жителей в Москве мало и осталось. В Кремле ляхи засели вокруг валы насыпали, канавы рыли, башни новые возводили. Ратников собрали видимо-невидимо. А московские жители, которые остались, ютились больше в том углу, где Яуза в Москву-реку впадает, и дальше вокруг Симонова монастыря.

В Фомило воскресенье положили выходить Михайле со Степкой. Мавра Никитична по котомке каждому приготовила, Лукерья Фоминична ей помогала. Каждому рубаху положила, портки, пару лаптей, по ширинке. А там подорожников напекла, лепешек, пирогов, петуха зажарила, яиц наварила. Под Москвой-то все деревни, наверно, разоренные, нечем и накормить путников. Дальше все-таки и купить, наверно, можно будет. Карп Лукич казны малую толику дал Михайле на дорогу, чтоб не всё Христовым именем побираться, хоть они и нищими прикидываться. Грамоту Михайла положил в котомку под самый низ.

Прощались все с ним ласково.

– Бог даст, свидимся еще, – сказал Карп Лукич, – как с Козьмой Минычем на Москву придешь да ляхов вы прогоните.

Часть вторая. В таборах под Москвой

I

Москва совсем опустела. Хоть у застав караулов и не было, но никто назад в город не спешил. Дома почти все выгорели, строиться не из чего было, да и не к чему: опять ляхи выжгут. А на погорелом месте кому ж охота жить.

Вся жизнь из Москвы перешла в немногие подгородные слободы, которых ляхи не успели сжечь, больше всего к Симонову монастырю и на оба берега Яузы. Кто из москвичей не разбрелся по другим городам, те все ютились тут. Некоторые в избах у подгородных знакомых, другие в клетях, в сараях, в амбарах. Кто позапасливей, рубили срубы и строили свои, хоть и маленькие, избушки. А самые бедные, не успевшие ничего вывезти и не имевшие в слободах приятелей, или по телегам, или раскидывали палатки, благо весна стояла сухая и теплая.

Эта подмосковная Москва быстро зажила почти что городской жизнью. Торговцы раскидывали палатки торговали чем придется и съестным, и платяным, и обувным. Ремесленники примащивались со своим снаряженьем. Одни сапоги тачали, другие лапти плели. Те одежду шили, иные рамы, да скамьи, да столы сколачивали. Кузнецы гвозди клепали, шины на колеса набивали. Заказчиков довольно было, только не все на чистые деньги покупали, а многие в долг или за какие-нибудь товары. Тесно было, холодно, голодно, а все-таки где люди, там и жизнь. Живой человек не станет неделями на погорелом месте сидеть да слезы лить. У всякого надежда есть, что как-нибудь да образуется жизнь.

Так и у москвичей крепкая надежда была, что не оставит их русский народ, не даст своему стольному городу вконец погибнуть, поможет ему. В самой Москве тогда еще не знали, что эта помощь уже подходит к ней. Со всех сторон к Москве тянулись рати разных городов со своими воеводами. Первым пришел Прокопий Ляпунов с рязанцами, а там стали подходить ополчения из других городов. Из Калуги Заруцкий с Просовецким привели своих казаков и разбили свой табор как раз рядом с Ляпуновым. А дальше к северу стояли ополченья северных городов костромичи с князем Волконским, ярославцы с Козловским. С востока и с севера Москва была плотно обложена ополченьями, так что ни с Волги, ни с Оки, откуда больше всего шел подвоз к Москве, теперь туда, на помощь засевшим в Кремле ляхам, не могли привезти ничего.

* * *

Выйдя из Москвы, Михайла со Степкой сразу оказались в людных подмосковных слободах. Напрасно Михайла беспокоился, как он вынесет из Москвы грамоту посадских в Козьме Минычу. Напрасно и Карп Лукич дал им в провожатые своего приказчика Ферапонта. Ферапонт, тот хорошо знал, что все это зря. Никаких лазеек искать теперь нечего: никто у застав не сторожит. Литовских ратников ляхи всех к себе поближе отозвали. Которые в Кремле сидели, которые за стенами Кремля укрепленья возводили и караулили. Помощи ляхи ждали от тех литовских отрядов, которые и раньше вкруг Москвы бродили, их Жолкевский и Ян Сапега посылали. Да только те отряды близко к Москве подходить не решались, они тревожили русские рати с тыла. Михайла со Степкой и с Ферапонтом спокойно шли подмосковными слободами по берегам Яузы, где никаких провожатых им не нужно было. Долго шли. Наконец избы стали редеть, пустыри показались. Кое-где рощицы.

Ферапонт махнул рукой на полночь и сказал:

– Ну, а там подале рязанцы с Прокопьем Ляпуновым стан разбивают, а за ними казаки табор разбили. Далее-то я и сам не бывал, – сказывают, с волжских да с северных городов ополченья становятся. Тут уж вы сами ищите, кого вам надобно. Хозяин велел с Москвы вас вывести, а какая уж тут Москва. И видом не видать.

– Спасибо, Ферапонт, – сказал Михайла, – кланяйся Карпу Лукичу, скажи, что, мол, будем мы, по его наказу, Ляпунова, Прокопья Петровича, разыскивать.

Ферапонт поклонился им и поспешно зашагал обратно.

Михайла никогда до тех пор Ляпунова не видал. К Болотникову он пришел, когда Ляпунов уже ушел от него и передался на сторону Шуйского. Как это случилось и отчего, он тогда не знал. Потом он слыхал, что Ляпунов Василья Иваныча не очень уважает и поддерживать его не хочет. Пока Скопин был жив, он на того сильно надеялся, а как Скопина убили, он об Василье Иваныче и слышать больше не хотел. Брат Прокопья Захар-Михайла сам слышал – подбивал москвичей свести Ваську с престола. Как Ляпунов о холопах помышляет, Михайла не знал. Посадских про то и спрашивать нечего было, ими к чему. Ладно и то, думал Михайла, что на ляхов Ляпунов поднялся, а уж про холопов сам он разузнает.

Степка дернул Михайлу за рукав.

– Чего ж стал, Михайла? Куда пойдем-то?

– А вот поищем, где Прокопий Петрович Ляпупов стоит.

– Думаешь, он нас до себя допустит? – покачал головой Степка. Чай, он боярин.

– Поглядим, – коротко сказал Михайла и зашагал в ту сторону, куда указывал Ферапонт. Впереди среди поля завиднелись палатки, а еще погодя и люди стали попадаться – ратники в тулупах, с саблями, а которые с пиками. Вот на коне кто-то выехал, в кольчуге, с саблей на боку, а за ним мужики толпой шли с топорами, с пилами, с лопатами. Поравнявшись с Михайлой, передний остановил коня и сказал:

– Ну, дальше некуда. Там уж московские слободы пойдут. От казаков и так далеко: Прокопий Петрович рад будет; и лес тут рядом, есть из чего сруб ставить.

Михайла обратился к одному из мужиков и спросил:

– Вы что, Ляпунову, что ли, Прокопию Петровичу, избу ставить собираетесь?

– А тебе на что? – ответил тот, отворачиваясь.

К Михайле подъехал конный.

– Тебе чего, прохожий человек?

– Да вот спросил я, не Ляпунову ль, моль, Прокопию Петровичу, избу ставить ладите?

– А ты знаешь его, что ли?

– Сам-то не знаю, а послан я до его из Москвы от гостиного сотника, Карпа Лукича, так мне б его повидать надобно.

– Прокопий Петрович в нашем стане стоит, в палатке, покуда мы ему избу не срубили. Поди туда вон палатки, там спросишь. Похочет допустить пустят.

Михайла махнул Степке, и они зашагали к видневшемуся впереди становищу.

– Это чего ж тот, на коне, сказывал: от казаков, мол, далеко, так Прокопию Петровичу по праву придется? Вместях же пришли ляхов гнать?

– Ты слушай боле, недовольно оборвал его Михайла. – Может, тот, дурень, сам не знает, чего мелет.

Степка недоверчиво покачал головой, но он видел, что Михайла не хочет говорить. Михайла насупился и шагал молча, Степка за ним. Вдруг впереди откуда-то высыпала толпа. Ругань, крики, топот. Сквозь этот шум слышалось что-то вроде птичьего гомона и гусиного гоготанья.

– Побежим-ка поближе, поглядим! – крикнул Степка и помчался на шум.

– Стой, Степка, куда! – звал его Михайла, ускоряя шаги. – Не наша справа, не мешайся!

– Я погляжу лишь, – отозвался на бегу Степка.

Михайла, сам удивленный и испуганный, побежал за ним, боясь, как бы Степка не впутался.

Теперь уж видно было, что схватились мужики и ратники с казаками. Казаков было много меньше, они ехали на лошадях и везли мешки с чем-то и связанных за ноги, перекинутых через седла живых гусей, уток, кур, петухов.

Ратники хватали за уздцы лошадей, казаки отбивались, мужики и посадские пытались вырвать у них мешки и живность. Из общей свалки слышались отдельные выкрики:

– Разбойники! Душегубы! Вновь награбили! Не приказывал же вам Прокопий Петрович! Вот погоди, вас…

– Отвяжись, гужееды рязанские! Не то кликнем своих да посечем вас всех! Идите к бису со своим Прокопьем! У нас свой начальник, Заруцкий, Иван Мартыныч.

– К дьяволу ляшского приспешника! Подавайте живность! Погодь, Прокопий Петрович разберет!

Один из казаков, сбросив с седла мешок в наседавшую на него толпу, вырвался и, подняв коня на дыбы, так погнал его, что ратник, державший под уздцы его лошадь, не устоял, вздернулся на воздух и, выпустив узду, тяжело шлепнулся на землю, а всадник ускакал к казачьему табору. Догнать его пешим и думать было нечего, но они еще больше раскричались и не отпускали казаков, повиснув по-двое, по-трое на их лошадях.

Со стана на шум и крики сбегались еще ратники. Наконец один из рязанцев, оглянувшись, крикнул:

– А вот и сам Прокопий Петрович идет. Как-то вы с им поговорите!

Михайла оглянулся. От лагеря подходил крупными шагами высокий широкоплечий воин в кольчуге и в шлеме. Еще издали он крикнул зычным голосом:

– Вы чего тут гомон подняли?

Навстречу ему выскочил один из ратников и что-то быстро нашептывал ему.

– Вновь казаки грабят! – крикнул Ляпунов. – Тати рожоные! Мирволит вам, дьяволам, Иван Мартыныч. Выпороть бы которых, бросили бы озоровать!

– Заголодали мы! Чего не кормите? – раздались крики.

– То не моя забота. Спрашивайте Иван Мартыныча. Он вас привел.

Михайле вспомнилось, как Иван Исаич казаков с мужиками мирил. Ни тем, ни иным потачки не давал. А все его слушали. Ляпунов тот будто как казаков не сильно жалует. Ну, может, так лишь это, разозлили его больно, заворовались. Надо все-таки до его добраться.

Казаки, как они ни храбрились и ни ругали Ляпунова за глаза, при нем все-таки стихли. Сложили по приказу Ляпунова награбленную добычу и, ворча, убрались в свой табор.

II

Михайла тем временем протолкался поближе к Ляпунову, и когда он повернулся и пошел к своей палатке, Михайла подошел к нему и не очень смело окликнул его:

– Прокопий Петрович!

Ляпунов оглянулся и окинул Михайлу подозрительным взглядом.

– Тебе чего? – спросил он сурово.

– С Москвы я, – заговорил Михайла, – посадские меня до твоей милости прислали.

– Посадские? – переспросил Ляпунов. – Грамоту, что ли, принес? Давай, когда так.

– Грамота-то есть у меня, – проговорил Михайла, понизив голос и оглядываясь, – только не до твоей милости, а в Нижний Новгород к Козьме Минычу Сухорукому. Велел лишь гостиный сотник, Карп Лукич, коли похочешь ты, тую грамоту тебе наперед дать. Может, ты и от себя что накажешь Козьме Минычу.

Прокопий Петрович еще раз окинул взглядом Михайлу, потом, не слишком охотно, сказал: – Ну что ж. Пойдем, коли так, в мою палатку. Покажешь грамоту.

Михайла пошел следом за Ляпуновым, шепнув Степке, чтоб он погодил его неподалеку от палатки, никуда не отходил.

В палатке Ляпунов сел и спросил Михайлу, где у него грамота.

Михайла снял со спины котомку, положил на лавку и вытянул из-под низу завернутый в тряпку свиток.

– Не больно ладно ты грамоту прячешь. Коль нападут на тебя дорогой ляхи или наши разбойные люди, первым делом котомку заберут. Ну ладно, коли стоящая грамота, придумаем, как схоронить. А пошто не из посадских кого надумал тот сотник послать? Ты-то сам из каких будешь? Работный человек аль, может, приказчик?

Михайла на минуту задумался, протягивая Ляпунову свиток. В самом деле, почему Карп Лукич его надумал послать?

– Не-ет! – протянул он. – Я и в Москве-то год всего как живу. Родом-то я с Княгинина.

И Михайла в коротких словах пересказал историю своих скитаний за последние четыре года.

Ляпунов слушал, не прерывая.

Когда Михайла кончил, он смотрел на него более благословно.

– Ты, стало быть, много чего повидать поспел, даром что молод. И Сухорукова Козьму знаешь. Он там в городе не последний человек. Что ж, может, и не худо твой Карп Лукич надумал тебя гонцом отправить. А это что за мальчишка с тобой шел?

«Приметил, – удивился Михайла. И не глядел будто».

– То Козьмы Минича племяш. С Нижнего сбежал, за ополченьем Алябьева. Я-то в Тушине на него набрел, вот он ко мне и прибился, гадает со мной домой добраться.

– Так, проговорил Ляпунов, внимательно разглядывая Михайлу. Сам-то ты, стало быть, из холопов. Как звать-то тебя?

– Михайлой.

– Волю, говоришь, добывать пошел. Ну что же, боярин-то твой, знаю я его, крутенек. Да и к ляхам первей всех переметнулся, хоть вора тоже, слыхать, не жаловал. Твое-то дело верное. Волю ты себе заслужил, в кабалу не вернешься.

– А прочие холопы как? – с тревогой спросил Михайла, не сводя глаз с Ляпунова.

Ляпунов усмехнулся.

– То не наша с тобой забота. Первей всего от ляхов нашу землю очистить надо. Ишь что делают, псы смердячие. Всех до единого посечь надо. Чтоб и звания их на нашей земле не осталось и наперед чтоб не повадно было до нас торкаться. Вот как их одолеем да царя себе из русских людей выберем, ну, тут уж он порешит, как с холопами быть.

Очень Михайле хотелось спросить: а коли его выберут, как он – даст холопам волю али как? Но он не решился. Липунов развернул тряпку, раскатал свиток и внимательно читал грамоту посадских Козьме Минычу.

Прочитав, он снова скатал свиток и вместе с тряпкой вернул Михайле.

– Что ж, – сказал он. – Ладно написали посадские. И про казну не худо. Казна ноне первое дело. Вот у нас – видал, что казаки-воры чинят. Кабы гроши были, можно бы круче с ними. А то всё-голодаем де, с того и грабим. Врут, голытьба запольская, без грабежу не прожить им. Навыкли. Заворовались. Метлой бы их всех, да без их ляхов не одолеть. Эх, кабы стрельцов вдосталь было мы бы и без их справились. Нет к им у меня веры. Там, в Калуге, у их Маринка осталась, мутит. Воренка своего в цари, дура, прочит. Ну, да дай срок, вору голову срубили, а уж с воренком… Ляпунов спохватился и замолчал.

– Ну, – проговорил он, сдержавшись, – воины они, что говорить, добрые. Трубецкой за их вот как стоит. Он их в Калуге издавна знал. У Болотникова в войске много их тоже было. Как Иван Исаич с ими ладил? – спросил Ляпунов Михайлу.

– Иван Исаич справедливый был человек. Казаки и ему сильно привержены были, хоть он грабить им николи не давал. Он об них всегда заботу имел – знали они про то и помнили, как обещал он им, что Дмитрий Иваныч де, как царем станет, все их вольности за ими закрепит.

– Ишь ты, усмехнулся Ляпунов, за Дмитрия Иваныча обещал! Бог знает, чего бы тот Дмитрий Иваныч натворил, кабы он Москву захватил. Не вышло, слава господу, – татарин засек. Вот уж не мимо сказано: собаке собачья и смерть.

Михайла промолчал.

Ляпунов тоже молчал. Немного погодя он снова заговорил:

– Я-то давно уж – зима еще была, как мы с Рязани пришли, Биркина, Иван Иваныча, до Нижнего Новагорода послал, чтоб он там воевод да бояр сговорил ополченье набирать. Биркин, он дотошный и с боярами обойтись умеет. Одно лишь: посадские, слыхал я, не больно его жалуют, особливо Сухорукий. А в таком деле без посадских не обойтись. Казны-то у них, чай, припасено, хоть ноне с торговлей не больно ладно. Твоя-то грамота, что ты несешь, в самый раз будет. Получше лишь схорони ее. Я тебе лошадей велю пару дать. Дело спешное. Справишься и поезжай. Как выйдешь, пошли ко мне конюшего моего, Родьку Сеченова, я ему накажу.

Михайла встал. Больше говорить не о чем было. Грамоту Ляпунов, выходит, послал уже. С ним, стало быть, посылать не станет.

– На лошадях большое тебе спасибо, Прокопий Петрович, – сказал он. – Так-то, ведомо, много скорей доберемся.

Он низко поклонился Ляпунову, тот кивнул в ответ, и Михайла вышел. Не так чтоб сильно по сердцу ему Ляпунов пришелся. До холопов-то, видно, и ему не много дела. Боярин! У самого, поди, холопы. Ну, зато ляхов живьем съесть готов. То ноне первей всего. А там, может, и не его вовсе в цари выберут. С Козьмой Минычем ужо поговорю, утешал себя Михайла.

Он оглянулся кругом. Степки не было. Ишь озорной парень. Не сидится ему на месте. Около палатки стояло несколько ратников. Они с удивлением смотрели на мужика, столько времени пробывшего у воеводы.

– Родьку Сеченова кличет к себе Прокопий Петрович, – сказал Михайла, не зная, к кому обратиться.

– Кому Родька, а кому и Родивон Матвеич, – сердито откликнулся один из ратников, приземистый малый с косым глазом, неприязненно взглянув на Михайлу. – Проваливай-ка сам. Нечего тебе тут шататься.

Михайла немного отошел и сел на пенек. Уйти-то он не мог. Надо же было дождаться Степку. Побродит малость да сюда же придет, куда ж ему деваться. Михайла снял с себя котомку, достал пирог, отрезал горбуху и стал закусывать: вышли они – чуть светать начало, а теперь солнце за полдень перевалило – голод стал разбирать.

Он сжевал всю горбуху, а Степка не возвращался. Михайла начал сердиться. Он снова встал и подошел поближе к палатке. В эту минуту как раз откинулась пола, и из палатки вышел конюший.

– Тебе чего опять? – крикнул он. – Лошадей пару велено тебе выдать. Небось, не приготовлено для тебя. Поздней приходи, а покуда проваливай!

– Не лайся! – огрызнулся Михайла. – И сам бы ушел, да тут парнишка оставался, велел я ему дожидаться. Вишь, нет его. Не ведаю, куда пошел. А Прокопий Петрович скорей ехать велел. Путь не ближний.

– Сторожить мы, что ли, будем озорника твоего. – Ступай, говорю! – крикнул косоглазый.

Но тут вмешался другой, должно быть, подобрей правом, и сказал Михайле, что какой-то парень, верно, сидел на земле у самой палатки, а там вскочил, потоптался на месте и кинулся бежать вон туда, словно увидел кого. И он показал рукой прямо на север.

– Спасибо тебе, дяденька, проговорил Михайла.

Он взвалил на спину котомку, не взглянув даже на Сеченова, и пошел в ту сторону, куда показывал ратник. Но, зайдя за палатку, он снова остановился. Ну куда этот бес Степка девался? Это начинало сильно тревожить его. Что могло с ним статься? Никого ж он здесь не знал. Где ж его искать теперь? Шалый мальчишка! А без него ехать в Нижний Михайла и думать не мог. Биться ведь тут будут не сегодня – завтра. Убьют, а на нем ответ. Кабы еще не Марфуша! Вот навязался. Надо было с Невежкой отправить. А теперь вот ищи его. Нет, уж, видно, сюда не вернется. Надо уходить. Еще Ляпунов выйдет, станет спрашивать, чего не уезжает он.

По-за станом вновь виднелась Яуза. Жарко стало. И вдруг Михайле пришло в голову, не побежал ли Степка искупаться. Михайла решительно повернул к реке, ругая про себя Степку. Неширокая речонка так и серебрилась на солнце, – глядеть больно было. Народу на берегу было много. Кто тащил ведро воды к палаткам, кто поил лошадь, а кто, вскочив на лошадь, гнал ее в реку, чтоб искупать. Мальчишки и откуда они тут набрались? – скидывали рубахи и портки и бросались с берега в реку. Но, видно, вода еще была холодная. Большая часть с визгом выскакивала обратно и принималась бегать по берегу, чтоб согреться, на бегу вытираясь рубахами. Михайла остановился и долго смотрел на мальчишек, стараясь разглядеть, нет ли среди них Степки. Но Степки не было. Огорченный, Михайла медленно зашагал берегом. Яуза текла почти прямо с севера, так что он шел как раз туда, куда ему показывал ратник.

Через несколько времени палатки и землянки вдоль Яузы кончились, и по правому берегу, где он шел, раскинулся луг. Стояла весна, и весь луг пестрел цветами. На другом берегу густой лес подходил к самой воде. Невдалеке на берегу виднелась роща. Роща оказалась небольшая, Михайла быстро прошел ее. Как только он вышел из нее, впереди, влево опять показались палатки, и на берегу что-то зашевелилось. Но это было еще так далеко, что никак было не разглядеть, кто это двигается. Должно быть, и там была чья-нибудь стоянка, и ратники тоже брали воду и купали лошадей. Вот уж можно стало разглядеть людей и лошадей. Видно было и всадников, въезжавших в воду. Михайла все смотрел. Из общей кучи, толпившейся на берегу и плескавшейся в воде, выделились два всадника и, пересекая реку, поплыли к другому берегу. «Ишь, озорники, – подумал Михайла, – видно, об заклад побились, что переплывут. Река-то быстрая, глубокая, – враз закрутит да понесет».

Михайла даже про Степку позабыл. Он с любопытством следил, как смелые всадники боролись с течением, пробиваясь к лесистому берегу.

«Все одно не вылезут, – решил Михайла. – Круто там».

Но всадники были уж у берега. Одна лошадь легко выбралась. Вторая будто заупрямилась. Первый всадник остановился, повернул назад, – видно, схватил ее под уздцы, и вторая лошадь, вытянув голову, выкарабкалась тоже на берег. Оба они взехали в лес. Михайла поправил на спине котомку и быстро зашагал вперед. Он подошел ближе к толпившимся на берегу людям.

«Казаки! – сообразил Михайла. – Ишь, усатые, и чубы висят». Он вспомнил, как Ферапонт говорил, что за Ляпуновым казаки стоят с Заруцким и Просовецким.

Козьма Миныч, верно, его спрашивать станет, кто тут под Москву собрался. Из каких городов, много ратников, какие воеводы. А он ни про что не знает. Дурак-дураком будет. Прислали гонцом с Москвы, а он и не ведает, что под Москвой деется. Вот бы Гаврилыча встретить, тот все бы порассказал Михайле.

Михайла вглядывался в толпившихся на берегу казаков. И вдруг ему почудилось что-то знакомое. Он остановился. Так и есть – он, Гаврилыч! У самой реки. И на тот берег смотрит. Михайла подошел к нему, хлопнул по плечу и крикнул весело:

– Гаврилыч! Ты что? Аль купаться задумал?

Гаврилыч обернулся и как-то неприветливо поглядел на Михайлу. Точно и не рад ему был.

– Ты, Мыхайла? сказал он. Видкиля?

– Посадские меня до Нижнего Новагорода посылают. А по пути велели до Ляпунова торкнуться, не будет ли и от него какого наказу.

– Бачил того Прокопья? – спросил Гаврилыч.

– Видал. От него тотчас иду. Велел мне двух коней дать – для меня и для Степки. А Степка бес его знает куда запропастился. Велел ему меня дожидать, а он, вражонок, взял да и утек неведомо куда. Ты его часом не повстречал?

– Н-и-и-и, – протянул Гаврилыч, не глядя на Михайлу.

– Эх! Ну что ж мне делать? И ехать надо, и мальчишку покинуть жаль. Приеду в Нижний, мать его там, дядька – что я им скажу?

– А табе за якой справой туда шлють?

– Посадских звать, чтоб ратников сюда слали – Ляпунову в помогу.

– А здесь-то чув, чого робится?

– Где ж мне знать? Поутру лишь с Москвы пришел. Одного Прокопия Петровича и видал. Да с ним больно-то не разговоришься.

Гаврилыч усмехнулся.

– Велыкый пан! Чи вин з холопом буде говорить? То не Иван Исаич. Ему або казакив сгубить. Воны ему лише ляхив. Чи вин о Москви помышляе? О себе тильки. 3 ляхами вин – от побачишь! – зговорится. Ране з ными зговор мав.

– Ну, ваш Заруцкий больше с ляхами дружил! – перебил его Михайла.

Он сердито посмотрел на Гаврилыча. Брешет он, надо быть, на Ляпунова. Как он об ляхах говорил, Михайла сам слышал. Нет, видно, ни на кого положиться нельзя. Гаврилыч, и тот не по правде говорит. Самому надо разобраться.

– И чего вы тут не поделили? – проворчал он. – Вам бы одно: сучьих ляхов бить. А вы тут свары затеваете. Не ладно то! Побуду пока здесь. Погляжу. Было б что Козьме Минычу сказать. Гаврилыч кивнул.

– То так, – сказал он. – Пийдемо до моего куреня. Поживешь с нами. А тим часом и Степка найдется. Табор у нас велыкый. А вин малец дотошный. До всего ему справа. Мабуть, кого из Тушина аль с Калуги повстречав, забалакався. Ну, пийдемо, Мыхайла.

Михайла нерешительно пошел за Гаврилычем. Верно ли он рассудил? Но уезжать ему пока не хотелось. В Нижнем Новгороде уже знают, что под Москву ратники сбираются. Биркина давно Ляпунов послал. Наверно, и без посадской грамоты ополченье готовить будут. А он покуда хорошенько тут обо всем разузнает. Не ладно тут что-то.

Гаврилыч шел меж палаток и землянок. Наконец он остановился у входа в одну землянку и сказал Михайле:

– Ось тут я с товарищем и живу. Обидва и стоимо. И то его поки нема. Послав его атаман наш Заруцкий до Серпухова. Наших там ще богато, так сюда на помогу звать. Ляхи бисовы папирають.

Михайла следом за Гаврилычем влез в землянку. В ней было полутемно и пахло сырой землей.

– Ты посиди тут поки, а и пийду варева котелок принесу, поснидаем. Котомку-то сыми. Гаврилыч вышел.

Михайла скинул котомку, достал свиток и стал придумывать, куда бы его получше запрятать. Зимой в лыжи гонцы прилаживают. Пока он примерялся, ему все вспоминался Гаврилыч. Нет, не такой он, как ране. Хорошо его Михайла знал. Поглядишь бывало на нег – сразу видно, что у него на уме. А ноне точно прячет чего, в глаза не глядит. Нет, хитрит он чего-то. Не останется у него Михайла.

Он засунул опять свиток в котомку, взвалил ее на спину и пошел из землянки. У самого выхода он наткнулся на Гаврилыча с котелком в руках.

– Ты куда зибрався, Мыхайла? – удивился Гаврилыч. – Чи нэ любо у мэнэ?

Михайла остановился, посмотрел прямо на Гаврилыча и сказал:

– Да вишь ты, Гаврилыч. Не хочу я с тобой душой кривить. То ты мне был что брат родной, а ноне, вижу я, не впору до тебя пришел. С чего то не ведаю, а только чую – не до меня тебе. Ровно я тебе вовсе чужой стал. Чего ж мне до тебя вязаться? Чай, я и сам себе коло речки землянку выкопать могу.

Гаврилыч поставил котелок в угол, подошел к Михайле, положил ему руки на плечи и сказал:

– Старый я дурень, Мыхайла, на можу и я так. Я тебе тож на один рик [Год – Прим. ред.] знаю. Чоловик ты ладный, хучь и не казак. И я тоби тот же час усе скажу. Сидай.

Михайла сел на земляную завалинку.

– Слухай, – начал Гаврилыч, – я тебе по ряду говорить буду. Мытрий Иваныч нас нэ зобижал. И наперед сулил уси наши вольности до нас закрепить. А как его тот князь Урусов забив, мы было до Жигимунта податься гадали.

Михайла весь вскинулся.

– Москали нас сильно зобижали. Ну, а от виры хрестьянской отступиться не можемо мы. А тут прислав до нас Ляпунов грамоту. И в той грамоти писав вин, щоб быть нам с им в совити и встать за хрестьянскую виру та итти до Москвы. И усему казачеству, и з Волги, и з Сичи, и з Заполья буде жалованье, и порох, и свинец. И уси боярски люди и крипаки [Крепостные – Прим. ред.] шли б, и усим и воля и жалованье буде.

– И холопам, стало быть? – переспросил Михайла с волненьем.

Гаврилыч кивнул.

– Усим, – подтвердил он.

Михайла с облегчением перевел дух. Зря, стало быть, он Ляпунову не вовсе поверил.

– Ну? – спросил он. – Все, стало быть, ладно.

Гаврилыч покачал головой.

– Так и наши атаманы гадалы. А як прийшлы, бачимо – не то. Порох-то далы. А бильш ничого. Хочь голодом помирать. Ни грошей, ни хлиба, ни сала, ни горилки. А чуть добудемо, он – «воры де казаки, без грабежу не могуть», – и отнять велит. Чи то по-божьи?

Гаврилыч с укором посмотрел на Михайлу, и тот вспомнил, как у казаков отобрали все, что они привезли.

– Может, взять негде, – нерешительно проговорил Михайла. – Сказывал он – казны нет.

– А москалим хватае, – быстро возразил Гаврилыч. – И атаман наш, Иван Мартыныч Заруцкий, ничого зробить не може. Усе Ляпунов та й Ляпунов. Та й ще воевода вин, а як царем буде, вси наши вольности забере. Нэ согласны мы на то. Мы Мытрия Иваныча царем хотили.

– Так ведь убили его, – робко возразил Михайла.

– Вбили, татарва проклята! – с досадой буркнул Гаврилыч. Та Мытрий Иваныч на един був. Сын у его остался.

«Воренок!» – вспомнил Михайла.

– Немае Мытрия, так мы сына его царем зробим.

– Так малой же он, – сказал Михайла. Что ж то за царь?

– Матка ж у його е. Та и Иван Мартыныч наш, – не задумываясь, сказал Гаврилыч. – Вин нас в обиду не дасть. А Ляпунов ту дытыну извести помышлял.

– Дитя малое! Не может того статься, – неуверенно проговорил Михайла.

– Так и мы гадали. А зараз вирно узнали.

Михайла вспомнил, что говорил Ляпунов, и у него мелькнула догадка: уж не Степка ли у палатки подслушал Ляпунова и рассказал казакам?

– Не по-божьи он з нами, Ляпунов той, – пробормотал еще Гаврилыч, не глядя на Михайлу.

– Так, может, и нет того, – сказал Михайла. – Как то может статься, чтоб на дитя малое умыслил? Чай, он не еретик какой. Кто вам про то сказывал?

– Та вирный чоловик.

Михайла встал, подошел к Гаврилычу и спросил в упор:

– А може – Степка? Так путаник он, и соврет – не дорого возьмет.

– Який Степка, – недовольно пробормотал Гаврилыч. – Казав я тоби, не бачив я твоего Степки.

Михайла не настаивал. Кто его знает? Дурной парень. На свою голову связался он с ним.

– Эх, Михайла, – проговорил Гаврилыч. – Вот поживи з нами. Сам побачишь, чи по правде той Ляпунов з нами поступае, чи ни.

И Гаврилыч стал рассказывать Михайле, как несправедлив Ляпунов к казакам и как им здесь плохо. Не то что в Тушине или Калуге и даже в Серпухове, куда они перебрались из Калуги, когда Ляпунов стал их звать на Москву. Как ляхи набегут, первым делом казаков кличут, а как жратву привезут, казаки и не подходи, – прогонят.

– Может и так. Первый раз я его видал, – сказал Михайла, вставая. – Я теперь похожу, поищу Степку, а потом зайду к Ляпунову, коней заберу. Куда их только провести?

Михайла развязал котомку, достал оттуда пирог и сунул за пазуху.

– А может поедим сперва, – сказал Гаврилыч. Но Михайла покачал головой и решительно пошел к выходу.

Гаврилыч подробно объяснил Михайле, как ему потом найти его землянку и куда отвести лошадей.

III

Михайла зашагал прямо к берегу. Он хотел забрать сразу лошадей, а, кроме того, он надеялся, что вдруг Степка вернулся и ждет его там. Обратный путь показался гораздо короче. Вышел на берег, обошел небольшую рощу, а впереди, рукой подать, уж и ляпуновский лагерь.

Михайла пробрался к палатке Ляпунова. У его палатки стояло и сидело на пеньках несколько человек – важные такие, в горлатных шапках, в отороченных мехом кафтанах. Михайла удивился.

Ратники, точно и не замечали их, сидели кружком на земле и ели из большого котла.

– Хлеб да соль! – сказал Михайла, поклонившись.

– Садись к нам, – ответил тот, что объяснил Михайле, куда девался Степка. – Чай, голоден. – Спасибо, поел я, – сказал Михайла. – С собой у меня. Я насчет лошадей вот. Ехать мне Прокопий Петрович велел… А кто это у палатки стоит, дожидается? Бояре словно?

Ратники захохотали.

– Бояре и есть, – сказал один. – Наш Прокопий Петрович не больно их жалует. Ему что боярин, что черный человек – все едино. Занятый он – ну и жди.

– Не по носу им то, видать, – подхватил другой. Рожи-то кривят, а Прокопью Петровичу сказать боятся.

– А парнишка-то твой как же? – спросил Михайлу знакомый ратник.

– Нашелся, – сам не зная зачем, соврал Михайла. Купаться побежал. Я его там с котомкой оставил. Приведу коней, враз и поедем. Путь не ближний.

Косоглазый конюший заворчал:

– Ишь тебя все не в пору носит. Сели люди обедать, так тебе подавай коней.

– Я подожду, – сказал Михайла, отходя в сторону.

– И все-то ты лаешься, Родька, – остановил Сеченова тот же ратник. – Ведь лошади у тебя тут. Долго ль отдать. – Мотри, прибавил он, понизив голос, – как бы Прокопий Петрович не прогневался. Долго он чего-то с тем мужиком разговор имел. Может, какой боярин переряженный.

– Боярин! – фыркнул Сеченов. – Много ты пони маешь! Сразу видать – мужик сиволапый. Боярин бы враз в зубы мне дал.

Но все-таки Сеченов положил ложку, встал и пошел за палатку. Через минуту он вышел опять, ведя в поводу двух незаседланных лошадей.

– Ты что же это, Родька? Насмех, что ли? Слыхал – в дальний путь его Прокопий Петрович посылает. Что ж – он так без седла и потрясется?

– Про седла ничего не наказывал воевода.

– Не наказывал! Чай, то не цыган пришел лошадей запаленных торговать. Где ж он седла доставать будет?

– Не хошь, я сам к Прокопью Петровичу схожу, спрошу: оседлать или так выдать?

– Ну тебя, Левонтей! И чего тебе тот холоп дался? Вишь, сидит-молчит. Може, и не спросил бы. Ладно уж. Принес я седла. За палаткой лежат. Пущай сам заседлывает.

Повернувшись к Михайле, он крикнул ему:

– Эй, ты! Получай лошадей!

– А седла? – спросил Михайла, подходя.

– Сам заседлаешь. Я тебе в работники не нанимался. Держи, вынесу седла.

Михайла взял поводья и неодобрительно оглядел лошадей. Особенно одна не понравилась ему. Он даже приподнял ей губу, посмотрел зубы и покачал головой. В это время подошел Сеченов, неся два старых, обшарпанных седла.

– Ты чего в зубы заглядываешь? – накинулся он на Михайлу. – Чай, грошей не платил. Бери, что дают.

– А ты видал, что ль, давал я аль нет гроши? Мне, чай, далекий путь. А она, может, на завтра падет.

К ним подошел Левонтий, посмотрел лошадь и сказал примирительно:

– Ништо. Довезет. Больно-то сильно не гони, а полегоньку – побежит.

Михайла тем временем седлал лошадей с помощью Левонтия, взявшего у него поводья. Остальные ратники положили ложки и с любопытством смотрели, как Михайла справляется.

Наконец обе лошади были оседланы, Михайла всконил на ту, что помоложе, взял повод из рук Левонтия, кивнул ему и, не взглянув на Сеченова, повернул лошадь и поехал к берегу.

– Оно и видно, что боярин! Окольничий, небось! – захохотал Сеченов, провожая Михайлу сердитым взглядом.

Сидевшие на земле ратники загоготали, а Михайла дернул лошадь, чтоб поскорей уехать отсюда. Он изо всех сил удерживался, чтоб не обернуться и не обругать их как следует.

Михайла доехал до рощицы, соскочил с седла и решил посидеть на бережку, напоить лошадей, самому искупаться и перекусить. Не очень ему хотелось возвращаться в Гаврилычу. Он привязал лошадей к дереву, разделся и подошел к реке. Тут со всех сторон была роща, и ни вперед ни назад ничего не видно было. Вода была холодная, он сел на берегу и с удовольствием потер ноги песком, потом вошел в воду, окунулся и стал тереть голову. В ушах у него зашумело, и, когда он поплыл к берегу, у него все еще стоял шум в ушах, так что он остановился и стал вытряхивать воду то из одного, то из другого уха. Как будто вытряхнул, а шум все продолжался. Спереди откуда-то гул какой-то, топот. Что такое? Ближе. Крики, визг. Господи! Неужто ляхи напали? А он тут один. Вот-те и гонец!

Михайла поспешно выскочил из воды, кое-как натянул на себя портки и рубаху, завязал пояс, сунул лапти и пирог за пазуху, отвязал лошадей, вскочил в седло и погнал свою лошадь, держа другую за повод. Он бы мог повернуть назад, чтоб не налететь сразу на ляхов, но ему вспомнился Сеченов. Хохотать будет, скажет – струсил. И он решительно поскакал вперед. У опушки он немного придержал лошадь. Прямо на него по берегу неслись тучей всадники в блестящих шлемах, размахивая саблями. Слева, со стороны казачьего табора, наперерез им мчались казки, на скаку вытаскивая сабли и взмахивая ими.

У Михайлы не было никакого оружия. Даже хлебный нож он оставил в котомке и топор, что ему Карп Лукич на дорогу дал, тоже. Мчаться прямо на ляхов глупо. А вот успеет ли он проскочить, пока они не сшибутся с казаками, – бог весть. Он изо всех сил сжал лошадь коленями, хлестнул концом повода и, приподымаясь в стременах, помчался между двумя отрядами к палаткам. Ему казалось, что среди палаток никакой опасности уже не будет. Про вторую лошадь он совсем забыл. Он ухватился за гриву, пригнулся к шее лошади и все время поддавал коленями, стараясь не выпустить стремена. Первые палатки были уже перед ним, вот сейчас он вскочит в узкий проход и будет спасен. Но в эту минуту что-то с силой потянуло назад его левую руку, и сразу же он почувствовал в ней страшную боль, выпустил повод, покачнулся и стал съезжать с седла. В следующую минуту он стукнулся головой об землю, запутавшись левой ногой в стремени, а испуганная лошадь поскакала вперед, таща его за собой. Наконец и левая его нога выскочила из стремени, он тяжело грохнулся на землю, а освободившаяся от груза лошадь еще быстрей поскакала вперед.

Когда Михайла открыл глаза, он лежал в землянке, а над ним, пытаясь влить ему в рот ложку похлебки, нагибался Гаврилыч.

– Жив? – весело сказал тот. – Я уж гадал – не оживешь.

Михайла попытался встать, опершись на руку, но сейчас же опять упал от страшной боли. Он взглянул на левую руку. Она была замотана в какие-то тряпки…

– Лежи, лежи, – сказал Гаврилыч, бачь, який скорий.

Михайла с удивленьем смотрел на Гаврилыча. Он никак не мог вспомнить, как он тут очутился и что с ним случилось. Ему смутно представлялось, как он скачет на коне и потом падает. Больше он ничего не помнил.

– Когда я пришел к тебе? – пробормотал он.

– Прийшов! – засмеялся Гаврилыч. – Лежи соби та помалкивай. Я тоби усе скажу.

И Гаврилыч подробно рассказал Михайле, как на них напали ляхи, многих поубивали и переранили, но казаки все-таки прогнали их. Когда потом казаки стали подбирать мертвых и раненых, они наткнулись на Михайлу. Думали, что убитый, хотели было стащить в яму и закопать с ляхами, потому что видят – не свой. Но тут подошел Гаврилыч, узнал его и велел тащить в свою землянку. Рука у него была рассечена, кровь так и хлестала, а больше никаких ран Гаврилыч не нашел. Верно, Михайла здорово треснулся головой об камень, как с коня свалился, с того и лежал без памяти.

– А лошадь? – спросил он.

Гаврилыч сказал, что и лошадь нашли. Она пробежала весь их табор и стала. Седло болталось у нее под брюхом. Седло не казачье, да и не ляшское – плохое седло, старое, трепаное. Верно, москальское.

– А другая? – спросил Михайла про вторую лошадь.

Никакой другой лошади казаки не видали.

– Второй раз ты мне помереть не дал, Гаврилыч, – пробормотал Михайла, ласково глядя на Гаврилыча. – Памятуешь, тем разом, как мы ночью со стрельцами бились. Кабы не ты, зарубили б меня.

Про себя Михайла подумал, что зря он на Гаврилыча обижался.

– Тай що ж мени робить, як ты мени все пид ноги попадаешь? – весело сказал Гаврилыч. Михайла опять попробовал встать, но Гаврилыч не дал ему и сказал, что теперь надо отлежаться, а то ему не добраться до Нижнего.

– А Степка что? Не нашелся? – спросил Михайла.

– Ни, – ответил Гаврилыч и пошел в угол, где стоял котелок с похлебкой. Поставив котелок на полу перед Михайлой, он дал ему в руку ложку и сказал:

– Мабуть, похлебаешь?

Правая рука у Михайлы была здорова, но он никак не мог приловчиться, чтоб поесть. Приподняться ему не удавалось, а лежа он не попадал ложкой в котелок. Гаврилыч посмотрел на него, покачал головой, взял у него ложку и, усевшись на землю, стал его кормить, как малое дитя. Михайла решил про себя, что никогда больше не станет нехорошо думать про Гаврилыча. Какой он раньше был душевный человек, такой и остался, и Михайла перед ним на весь век в долгу.

Немалое время пришлось Михайле проваляться у Гаврилыча. Рука раздулась вся, болит – не пошевелить. Вспомнил он, как ведун Степку лечил, попросил Гаврилыча подвязать ему руку. Встать-то скоро он смог, а ходить трудно было: шатает. Пришлось больше сидеть в землянке да слушать, как Гаврилыч про казачьи дела рассказывал.

Хорошо они в Заполье жили, никакого над собой начальства не знали, сами себе атамана выбирали. Вот как он, Гаврилыч, в Заполье пришел, – тому десятка два с половиной лет назад, а то и побольше, – был у них такой атаман – Михайла Черкешенин. Такой был атаман, что его не то что набеглая татарва боялась, сам крымский хан опасался. На Азов запольские казаки с ним ходили, донцов с собой поднимали за то, что атаманского сына, Данилу, крымский хан в полон взял и лютою казнью казнил. Пограбили в тот раз Азов и добычи много забрали. Шелков, оружья всякого, соли, ну полонянок тоже. Московские цари жаловали казакова то, что они на Русь татар не пускали. Свинцу им присылали, пороху.

– А кормились-то чем же вы? Не все ж воевали? – спрашивал Михайла.

Гаврилыч рассказывал, что большой нужды они не знали. Реки там рыбные, дичи много. Хлеб тоже у москалей закупали. Хорошо жили. Землянки такие рыли, что твой дом. А то и мазанки ставили, коли место по вкусу приходилось, и надолго там становились. Семьи заводили. Бывало, что с дому с женками приходили. В Заполье на это запрета не было. Не то, что в Сечи на Днепре. В Сечи, надо правду сказать, богаче казаки жили. Ну, туда баб не пускали, бобылями все жили. Зато не всякий туда и шел. В походе оно, конечно, бабы ни к чему. Ну, а в мирное время – скушно: ни тебе обед сварить, ни портки постирать, ни пошить чего. В домашности без бабы не обойтись.

– И у тебя хозяйка была? – полюбопытствовал Михайла.

– Як же, – ответил Гаврилыч. С собой-то он с Поволжья не привел, рассказывал Гаврилыч, молод был, не оженился еще. А там, как на Азов ходили, тоже полонянку взял. Отчаянный он был тогда. От атамана на шаг не отставал. За ним первый на стену взобрался, татар порубил без счета. Вот Михайла-то Остапыч и велел ему полонянку выдать, какую он сам выберет.

Гаврилыч точно вдруг моложе стал. Усы раздвинулись, вокруг глаз веселые морщинки пошли, а в самых глазах искорки засверкали.

– Какую ж ты выбрал? – спросил Михайла.

Гаврилыч усмехнулся.

– Ничего не скажешь, справная, хоть И татарка. Косы черные, долгие. Ленточки вплетала, а на шее бусы. Шаровары поначалу носила. На коня вскочит, что твой мальчишка. Ну, не приказал он ей. Баба, так она по-бабьи и обряжаться должна. Сперва-то опасалась она его. Забьется в угол и, что волчонок, оттуда выглядывает. Ну, а потом привыкла. Ладно жили. Не обижал он ее.

– И ребята, стало быть, были? – спросил Михайла.

– А как же. Трое, рассказывал Гаврилыч. Только не жили чего-то. Попищит-попищит, а там, глядишь, и помер. Ну, да куда ж их? Татарчата же, некрещеные. У кого русские бабы были, те к попу в Рыльск возили. А этакого, чернявого, разве повезешь? Отчитывать начнет поп-почто де женку не окрестил да в церкву не привел окрутиться. Где ж там? На походе ж он ее взял. Да и не знала она в те поры по-русски молвить. Потом-то приучилась. Что он ей приказывал, все понимала. И сама объяснить могла.

– Где ж она теперь? – спросил Михайла.

– Померла.

– Скушно тебе было?

– А як же? Ну, тут иные дела подошли. Царь-то московский, Федор, надумал казаков вовсе под свою руку забрать. Сказывали – Борис его научил, что после царем был. Прислал до них боярского сына Хрущова, Петра… Головой де у казаков будет. Ну, казакам то не по нраву пришлось. Говорят: не было того ране, без голов служили, Русь от татар обороняли, – так и наперед будет. Отослали его. Сперва-то ничего. А там, как Борис на царстве сидел, вновь его к казакам прислал. И стал тот Хрущов их писать, счет вести, на московский лад гнуть. Ну, казаки на это не согласны были. А тут как раз слух прошел, что тот Борис сына царя Ивана Грозного извести хотел, чтоб самому на царство сесть. А тот царский сын ухоронился и в Польшу убёг. Войско там набирает, чтоб на Москву итти, Бориса прогнать. Ну, как прослышали про то казаки, забрали того Хрущова и отвезли к Дмитрию. Сказали ему, что, мол, будем ему помогать Бориса согнать, а чтоб он за казаками вольности закрепил. Обещался он. Вот с того часа и воюют они, а толку все не добьются. Борис-то сам, сказывали, со страху помер. А боярам Дмитрий тот не по нраву пришелся. Сперва-то всё честь честью, посадили его царем, крест ему поцеловали. А там взбунтовались. Васька Шуйский, сказывали, намутил. Чуть что не убили Дмитрия-то. Ну, его бог хранил. Вновь убег. Притаился сперва, а там пошел снова отецкий стол добывать. Казаки опять за ним. К Болотникову пристали, как он от Дмитрия послан был Ваську прогнать и царю Дмитрию на Москву ворота открыть. – Иван-то Исаич, – напомнил Гаврилыч, – кильки разив поминав, що Мытрий Иваныч накрепко обещался, хрест циловал уси казачьи вольности вернути. А зараз убив его татарин проклятый, и що буде – бог знае.

Очень жаловался Гаврилыч на Ляпунова. Вчера только Заруцкий собирал казачий круг и говорил, что Ляпунов уже написал приговор от всей русской земли. Скоро он прочитает его всему ополчению, – наверно, воеводы и бояре и служилые подпишут. Его приговор тем всем на руку. И бояре, и дворяне, и служилые получат поместья, и холопов за ними закрепят. А казакам ничего не будет. Ляпунов чего выдумал: сторонний кто подумает, что он об казаках радел. А он их вовсе перевести надумал. Старых казаков – будто как в награжденье за их службу – сравнял со служилыми людьми. Поместья им посулил, жалованье. А коли не по нраву им то, могут в войске царском служить, и от государства им и оружье будет, и денежная дача. А начальниками над ними московские воеводы будут. Какие ж они тогда казаки будут? И звания того не станет – служилые али ратники московские. Про других казаков, которые не так давно на поле выбежали [Ушли в Северскую Украину – Прим. ред.] из боярских поместий и с монастырских земель, вовсе ничего в приговоре не сказано. Им, стало быть, и награжденья не будет никакого. И про холопов тоже. Никакой им, стало быть, воли не будет.

Михайла сильно огорчился. Как же так? За что ж они кровь проливали? Пятый год бьются, а их опять боярам в кабалу вернуть хотят.

Гаврилыч стал ему говорить, что зря он к московскому царю, кто он ни будет, веру имеет. Сколько перебывало, а добра от них ни холопам, ни казакам никогда не было. Всегда они боярскую руку тянули. Еще кабы Болотников жив был, – может, его бы послушали. Боялись его бояре. Знали, что за ним и холопы, и казаки как один пойдут и, коли царь слова своего не сдержит холопам волю не даст и казаков обидит, – не видать тому царю покоя, всех холопов и казачье все войско Болотников на него поднимет. А как Болотникова убили, кто за них постоит? Ляпунов сам боярского рода и казаков не больно жалует. Пожарский, хоть и одобряют его, а все боярин, как ему без холопов обойтись. Вот и выйдет, что как ляхов прогонят да царя из бояр посадят, так прощай, воля.

Михайла слушал Гаврилыча, и все тяжелей у него на сердце становилось. Ляхов-то прогнать все одно надобно. Неужто поддаться им? Да и чего от них доброго ждать? Они со своими холопами, сказывают, хуже наших бояр лютуют. Чего ж кукушку на ястреба менять? А что после того будет, бог весть. Неужто новый царь не попомнит, что за русскую землю казаки да мужики больше всех крови пролили? Может, еще зря это Гаврилыч. Есть же совесть хоть и у князей.

Гаврилыч уговаривал его уйти с ним на Украину. По крайности, всем там воля. Но Михайла только головой качал. Не хотелось ему со своих мест уходить. Да и Марфуша как же? Неужто ее в казачьи курени везти? Да и не захочет она уводом уйти.

В одно утро, только что они с Гаврилычем поели похлебки с хлебом, входит к ним один старый казак, приятель Гаврилыча, он и раньше к нему часто захаживал. Михайла его давно заприметил. Разумный такой, тихий. А тут весь красный, заговорил – голос срывается. Гаврилыч испугался даже, спрашивает, что с ним, не побранился ли с кем? Он только рукой махнул и опустился на завалинку.

«Слухай, – говорит, якие у нас справы. И рассказывает, что Ляпунов новый указ написал. Приказывает всем, и воеводам, и старостам, и городским головам, коли где поймают казаков на грабеже, тут же на месте их рубить».

Сразу они не поверили даже. Как же так? В приговоре всей земли [Окончательный приговор всей земли, т. е. всего стоявшего под Москвой ополчения и присланных от разных городов полномочных, был написан 30 июня 1611 года. Но отдельные приговоры писались и раньше, в мае и июне. На одном из этих собраний ополчения были избраны правителями всего ополчения и всего Московского государства три воеводы: П. П. Ляпунов, И. М. Заруцкий и Д. П. Трубецкой, подписывавшие вместе все указы. Но даже за тяжкие преступления приговаривать к казни не могли и они. Для такого приговора нужно было постановление собора всего ополчения. – Прим. ред.] сказано ведь, что смертию казнить не то что старосты и головы не могут, а даже главные начальники всего ополчения – Ляпунов, Заруцкий или Трубецкой. Могут захватить, разобрать дело, а там на собор всего воинства поставить. Только собор смертью казнить может. Но казак на своем стоял. Уверял, что сам грамоту видал и своеручную подпись Ляпунова распознал. Михайла все не верил. Как же может Ляпунов один такой приказ писать, когда всем собором три правителя выбраны – Ляпунов, Заруцкий и Трубецкой князь? Не может того статься, чтоб такой важный приказ один Ляпунов подписать мог. Чего ж другие два правителя смотрят – Трубецкой и Заруцкий?

Гаврилыч сказал, что, верно, те и не знают: никогда бы Заруцкий не позволил так казацкими головами швыряться. Михайла говорил, что никогда и Ляпунов не пошел бы на то, чтоб своих товарищей обмануть. Ведь коли про такое дело войско узнает, сейчас собор соберут и Ляпунова прогонят из правителей. Но казак все на своем стоял. Сам грамоту в руках держал и подпись Ляпунова своеручную знает – сколько раз видал.

Гаврилыч того казака хорошо знал, говорил – врать не станет: старый казак. Кабы Михайла такое про Иван Исаича услыхал, он бы в тот же час к нему пошел и напрямик спросил бы. А Ляпунова, небось, не спросишь… А пошто? Неужто он, Михайла, трусит Ляпунова спросить, правда ль то, что про него говорят. Ну, так нет же, будь что будет, пойдет он к Ляпунову, – прогонит тот его, так тому и быть. Хочет он до правды дознаться, что бы ему за то Ляпунов ни сделал. Верил ему Михайла, хоть и знал, что Ляпунов не Болотников. А все-таки такое, чтоб казакам головы рубить, нет, этого быть не может. Спутали что-нибудь казаки. Проверить надо самому.

Михайла встал. «Тотчас и пойду», решил он. Вспомнился ему, правда, Сеченов. Ну и пускай. Не станет Сеченов его пускать, так Михайла ему в ухо даст и силой войдет. На минуту вспомнилась ему грамота в Нижний Новгород, но и это его не остановило. Возьмет он с собой грамоту и сразу Ляпунову отдаст, – пускай с кем хочет посылает, коли Михайлу схватит.

Михайла открыл котомку, нашарил грамоту и сунул ее себе за пазуху. Рука у него еще болела, но ходить он уже мог свободно. Когда он пошел к выходу, Гаврилыч спросил его с удивлением:

– Ты куда?

Михайла ведь еще никуда не ходил после болезни.

– Надобно мне, – буркнул Михайла И поспешно вышел.

В казачьем таборе шум был. На каждом перекрестке толпились казаки и что-то горячо обсуждали. То и дело Михайла слышал: «Прокопий» да «Ляпунов». Должно быть, про то самое судили. Ругали, видно, Ляпунова. Даи за дело, ничего не скажешь. Михайла ускорил шаги. Очень уж нетерпелось ему разузнать про тот приказ. Когда он вошел в ляпуновский стан, там тоже было неспокойно. Но он ни на кого не глядел, ничего не слушал. У ляпуновской палатки передняя пола была откинута, и внутри толпилось много ратников. Но никого из прежних ратников, даже Сеченова, не видно было.

– А Прокопий Петрович где? – спросил он одного из ратников у входа.

– Давно, знать, не бывал, – сказал тот. – Да Прокопий Петрович с коих пор в избу перешел. Михайла сразу вспомнил, как Ляпунову собирались ставить избу, когда они со Степкой из Москвы шли. Он повернулся и зашагал в ту сторону.

– Эй, ты! – крикнул тот же ратник. – Вряд ты Прокопия Петровича застанешь.

Михайла даже не оглянулся. Ну, не застанет, так подождет. Время у него есть.

Он скоро вышел из лагеря на дорогу к Москве. Вон она, изба-то. Ишь какую знатную избу поставили – в два сруба. Видно, сени большие, чтоб всех воевод у себя собирать.

Когда Михайла подошел ближе, он с удивлением увидел, что дверь на крыльце стояла настежь, ратников кругом мало, да и те какие-то перепуганные. Они смотрели в одну сторону, на Коломенскую дорогу, точно ждали кого оттуда.

Прыть у Михайлы малость остыла. Он оглянул ратников – ни Сеченова, ни Левонтия, что за него заступался, не было. Он подошел к одному, помоложе, и спросил его:

– Мне бы Прокопия Петровича повидать. Наказывал он побывать, – приврал Михайла, чтоб не прогнали его сразу.

– Опоздал, малый, – сказал тот, усмехнувшись. – Пожалуй, что на своих на двоих не нагонишь.

– Ты чего, Павка, растабарываешь? – прикрикнул на него другой ратник, постарше. А тебе на что, малый? – обратился он сурово к Михайле.

Михайла не смутился.

– А вишь, дяденька, посылают меня с Москвы гонцом в Нижний с грамотой. – Он сунул руку за пазуху и вытащил оттуда свиток. – Так вот Прокопий Петрович велел, как справлюсь я, побывать у него. От себя он хотел что ни то наказать.

– Вон оно что. Так ты, стало быть, гонец, – проговорил раздумчиво ратник. – Дело-то у тебя, стало быть, важное.

– Как не важное. Прокопий Петрович сам грамоту читал, коней мне выдать велел. Сеченов и выдавал, хоть его спроси. Торопил. И побывать беспременно велел, – прибавил он.

– Ишь ты, сколь нескладно вышло, – пробормотал тот. – Чтоб тебе малость поране прийти. А тут, видишь ты, – заговорил он, понизив голос и, очевидно, проникнувшись доверьем к Михайле. – Взбунтовались вечор казаки в таборе Заруцкого, шум подняли, грозили Прокопия Петровича зарубить.

– С чего ж то – с волнением спросил Михайла.

– А бог их знает с чего, – ответил ратник. – Такой они народ вороватый. Им лишь бы добрых людей грабить да бить. Они Прокопия Петровича сыздавна занелюбили, что он все Заруцкому ихнему говорил, чтоб не приказывал им грабить да бить крещеных людей. А тут ишь что задумали, псы, – Прокопия Петровича зарубить! Вот как прознали мы про то да Прокопию Петровичу довели, он тотчас и надумал убечь отсюда в Рязань…

– Убечь! – вскричал Михайла. У него сразу мелькнуло в голове, что неспроста это. Не чуял бы за собой вины, не струсил бы.

Ратник немного помолчал и потом прибавил:

– Так я полагаю, – видно, хочет он новое войско набрать и на казаков пойти. Мы было и сами хотели тотчас на их ударить. Ну, он не похотел: не любит он в ополченье свары затевать. Велел лошадей заседлать и ускакал. Своих лишь ближних ратников с собой взял, ну Сеченова там, Левонтия и еще кого указал. Часа еще нет, как ускакал. И не взял с собой ничего. Сказывал – в Симонов монастырь заедут, живности какой изжарить велят, ну хлеба там, муки возьмут в дорогу. Михайла слушал и все больше супился. «Не любит свары затевать! – с возмущеньем думал Михайла. – Не надо было утекать. Воевода же он».

Как кончил ратник, так он сразу спасибо ему сказал, пробормотал, что, коли так, надо ему враз до Нижнего скакать, чтоб оттуда в подмогу Прокопию Петровичу ратников присылали. С тем он поклонился ратнику и быстро пошел назад. Пройдя лагерь, он со всей мочи припустился берегом к казачьему табору. Внутри у него все ходуном ходило. Правда, стало быть! Не правда бы была, не струсил бы так Ляпунов. Знает кошка, чье мясо съела! Недаром ему Иван Исаич не доверял. Чего задумал? С войском на казаков итти, не чем ляхов бить.

Михайла был теперь так зол на Ляпунова, что готов был всему худому про него верить. Он не сомневался больше, что Ляпунов действительно издал тот ужасный приказ рубить казаков без суда, и сам хотел одного: отплатить ему. Он торопился скорей рассказать про то Гаврилычу. Что-то он молвит, как узнает? Михайла припускал все шибче. Когда он добежал до казачьего табора, у него дух захватывало и рука болела. Но он вниманья не обращал.

Казаки тем временем у себя перед своим куренем собрали малый круг и наперебой кричали: что им ноне делать, как своих казаков от убийства оборонить? Знали они, что многих в таборе нет, промышлять ушли: не сидеть же голодом. Коли не дают добром, приходится силой брать, сам Иван Мартыныч не стал бы ничего поперек говорить.

Михайла хотел мимо пробежать к Гаврилычу в землянку, а Гаврилыч сам его окликнул. Он тоже на круг вышел. Не одобрял он грабежей и сам никогда не грабил, и сейчас хотел немного придержать казаков, покуда дело как следует не разберется.

– Мыхайла! – крикнул он. – Чого ты як, скаженный, бежишь?

Михайла остановился, поднял голову, взглянул на Гаврилыча, точно не сразу признал его, потом схватил за руку, оттащил в сторону и начал, еле переводя дух, рассказывать ему, что он узнал от ратника и что он сам надумал про то, пока бежал назад. Он сам не свой был. Рассказал Гаврилычу, что Ляпунов ускакал в Рязань, а зачем никому не сказал. Ратник там один говорил ему, что, верно, он надумал новое войско набрать и ударить на казаков.

Как только Михайла кончил, Гаврилыч, не отвечая ему, подошел к кругу и крикнул:

– Тихо вы! Слухайте, чого Мыхайла прознав. Прокопий-то втик. Поскакав до Рязани новое вийско набираты, щоб на нас вдарить.

Михайла подумал, что не совсем он так Гаврилычу говорил, но спорить не стал.

Казаки подняли страшный крик. Они выхватывали сабли, махали ими над головой и кричали:

– Догнать зараз! Зарубить пса! Сидлайте коней!

Гаврилыч опять крикнул:

– Стойте, казаки! Зарубить-то не дило. Потом стануть балакать: разбойники казаки – начальника ополченья, не разобрав дило, зарубили! Догнать его надо то так. Догодимо его. По який дорози вин поскакав, Мыхайла?

– На Симонов монастырь, там в дорогу запасу забрать, а потом на Рязанскую дорогу.

Казаки еще больше зашумели:

– Бачь! Як для себе монастырь грабить, то можно! А нам за це головы рубить!

Это Михайле и в голову не пришло. Он сам тоже решил скакать с казаками в погоню за Ляпуновым, но Гаврилыч не позволил. Он напомнил ему, что Михайла еще не совсем здоров, а ему скоро в Нижний гонцом ехать. Михайла чуть не забыл о том, но тут он сунул руку на пазуху, уж не потерял ли он грамоту, пока бежал. Нет, слава богу, грамота была тут, и он покорно пошел в землянку спрятать ее в котомку, а казаки тем временем поспешно седлали коней. Когда он вышел из землянки, казаки уж сидели на конях, и Гаврилыч с ними.

Они сразу же галопом поскакали через пустыри, в объезд московских стен, к Симонову монастырю. Михайла вспомнил, как он когда-то скакал тем же путем, чтоб сказать Болотникову, что Истомка Пашков переметнулся к Ваське Шуйскому.

«Все они одним миром мазаны», – злобно подумал Михайла. В эту минуту он готов был своей рукой зарубить Ляпунова, забыв, как он сам его нахваливал, что тот так ляхов не терпит и до последнего с ними биться хочет.

Часа через два поскакавшие в погоню за Ляпуновым с торжеством вернулись обратно. Ляпунова они и правда нагнали в Симоновом монастыре. Гаврилыч с ним разговор имел. Уговорил его вернуться в свою ставку. Сказал, что никто его не тронет, что это так себе молодые казаки бахвалились, а тронуть его никто не посмеет. Надо только кой-о-чем спросить его. Скажет он – ну и хорошо все будет. Проводили они его до самой его избы. Гаврилыч рад был, что поехал. Без него бог знает, что бы было. А Гаврилычу, по правде сказать, Ляпунов понравился. Видно сразу – настоящий воевода, знает, как ляхов в конец извести. Вот только приказ? Кабы не Тарас Наумыч говорил, и не поверил бы тому Гаврилыч.

Михайла решил не ждать больше и ехать в Нижний Новгород. Может, Козьма Миныч получше ополчение соберет, а Пожарский князь не станет с казаками вражду заводить. Про Степку мало и вспоминал Михайла. Ну, сбежал – что ж с ним сделаешь? Теперь уже, ведомо, не вернется. Сманил, видно, кто-нибудь. Жалко, понятно, что не доставит он его Марфуше, да что ж делать-то.

Михайла сказал Гаврилычу, что хочет в Нижний ехать. Довольно он навидался, какие у них тут дела делаются. Выбрали старшего воеводу, а он своих же изводить начал. Гаврилыч не удерживал его. Правда, что ему тут делать? Жалел он только, что нечего на дорогу Михайле дать. Что у него с Москвы было, давно они приели. Но Михайла только рукой махнул. Неужто с голоду помрет? Грамоту он надумал в портки зашить.

Гаврилыч пошел привести ему лошадь, а Михайла стоял с котомкой у землянки, поджидая его.

IV

Вдруг со стороны Яузы раздался топот, крики. Неужто опять ляхи? Какой-то отряд скакал прямо к их табору. Из всех землянок и палаток выскакивали казаки, привешивали к поясу сабли и бежали навстречу. Побежал и Михайла. Но скоро стало видно, что это вовсе не ляхи, а свои же казаки. Коней настегивают, кричат не разобрать чего. На многих конях по-двое сидят, и все точно с ума посходили: саблями машут, на стремена встают, кричат во весь голос:

– На коней уси! До Иван Мартыныча! Круг сбирать!

– Чи то по-божьи! Крещеных людей в воду кидать!

– Дывитесь! Дывитесь! Вытащилы! Ледве [Едва – Прим. ред.] откачалы!

– Двои потоплы, померли!

– Помолчить, товариство! – крикнул тут Гаврилыч. – Ничого не поймем. Кто потопив их? За що?

– Та Плещеев Матюшко! По приказу Прокопа! От!

– За що ж?

– Та що з монахив живность побрали та хлиб! Та що тут балакать! Бачьте – ледве живы. Утоплы бы! А усе Прокоп!

– Та Прокопий в Симоновом монастыри був. Мы його и до дому довелы.

– Та не сам вин – приказ!

– Чи без приказу Матюшко Плещеев став бы живых людей в ставку [Ставок – прудок. – Прим. ред.] топиты? За це ж не помилують?

– А приказ тот хто бачив? – спросил Гаврилыч.

– Та я ж тоби казав, – сказал хмуро Тарас. – Я бачив. Атаман Симонко Заварзин показував. И подпись своеручна. Знаю я його руку.

– Ходимо до Иван Мартыныча, товариство.

Казаки, толпившиеся кругом, разбежались за шапками.

Михайла сразу раздумал уезжать. Он хотел непременно узнать, неужто казаков правда топят по приказу Ляпунова? Несколько казаков поскакали к Заруцкому предупредить его, что сейчас приведут к нему спасенных из воды казаков, которых Матвей Плещеев топил по приказу Ляпунова. Пока казаки сбирались и кормили спасенных, посланные вернулись от Заруцкого и сказали, что Иван Мартыныч велел созвать большой круг, за Ляпуновым послал гонцов, чтоб он пришел на круг и дал ответ, как он мог без Заруцкого и без Трубецкого такой приказ написать и своеручно подписать.

Казаки толпились между землянками, поджидая своих гостей. Когда те вышли из землянок, где их угощали похлебкой и горилкой, все казаки толпой повалили к Серпуховским воротам, где стояли палатки Заруцкого и войсковых старшин. Там уже собрались все старшины, все войсковое начальство и много казаков из табора Трубецкого.

Когда подошла новая толпа казаков, весь громадный пустырь перед разрушенными стенами Белого города и развалинами Серпуховских ворот был залит толпой казаков, ставших по обычаю на пустыре своими куренями.

Ляпунова не было. Гонцы только что вернулись и сказали начальству, что Прокопий Петрович итти на круг не хочет.

– Трусит! – закричали с разных концов.

– Втече, мабуть!

– Не сбежит. Сторожат его.

– Ходим уси до його! – закричал кто-то.

Но тут вошел на помост Заруцкий в нарядном кафтане и бархатных шароварах, снял папаху, поклонился на все стороны воинству и сказал:

– Мовчить, товариство! На гоже то, чтоб велыкый круг до його ходив. Вин повинен на круг прийти, колы зовуть. Пошлем Трубецкого Юрья та Толстого Сильвестра. Нехай воны його на свою руку визьмут, що ниякого зла йому не буде.

Трубецкой и Толстой вышли из рядов, поклонились атаману и казакам и сказали, что коли атаман приказывает, они тотчас пойдут и приведут Ляпунова. Им-то уж он, наверно, поверит. Посланцы ушли, а казаки кричали, ругали Ляпунова и злобились.

Заруцкий велел рассказать великому кругу как казаки, ездившие в монастырь Николы на Угреше, нашли брошенных в воду казаков, как узнали, кто их топил, и как спасли. Казаки еще сильней заволновались и стали наперебой выкрикивать, что с ними было.

– Так ничого нэ розибрать. Нехай один говорит, – приказал старший атаман. – Ну, ось ты, Панаска!

Панаска, молодой казак в вышитой рубахе, стоявший прямо против помоста, впереди своего куреня, звонко закричал:

– Подлюги! Порубить их усих-и Матюшку того, и Ляпунова! Усих москалив!

– Да ты дило кажи! – перебил его атаман.

– Я ж говорю – подлюги! Чого надумали! А все Прокопка бисов! Зарубить його! Чого з им розмовлять!

– Э, дурень! – оборвал его Заруцкий. – Дило треба казати! Мовчи! Нехай краще Мыкита каже. Мыкита, кажи, як усе було.

Никита, рослый, мрачный казак с длинным чубом, густыми черными усами и нависшими бровями, протолкался вперед и загудел, точно в пустую бочку. Но только что он заговорил, как с лагеря Ляпунова показались трое: сам Ляпунов, Прокопий Петрович, Юрий Трубецкой и Сильвестр Толстой.

Ляпунов подошел прямо к помосту, взошел на него, стал рядом с Заруцким и поклонился сперва ему, а потом на три стороны казакам.

Заруцкий только руку поднял, и на кругу тихо стало. Все глаза уставились на Ляпунова. Заруцкий вызвал атамана Заварзина и велел ему показать Ляпунову грамоту. Справа от помоста из переднего ряда выступил сивый казак, высокий, немного сутулый, с торчащими вверх угловатыми плечами и узкой грудью. Красный кафтан висел на нем мешком, и шагал он как-то нескладно, свесив голову на левое плечо. Подойдя к помосту, он вытащил из-за пазухи свиток и молча протянул Заруцкому. Иван Мартыныч раскатал свиток и подал Ляпунову.

– Дывись, Прокопий Петрович, твоя рука чи ни? И грамоту прочитай!

Ляпунов поднял свиток, внимательно посмотрел на подпись, покачал головой и стал молча читать грамоту. Толпа замерла. Все глаза не отрываясь следили за каждым движением Ляпунова. Грамота была небольшая, и Прокопий Петрович быстро прочитал ее. Он поднял голову, взглянул на Заруцкого, пожал плечами и звучно, на всю площадь сказал, глядя прямо на громадную насторожившуюся толпу казаков:

– Подпись руки до моей сильно подобна…

Площадь сразу угрожающе загудела. Заруцкий усмехнулся, но поднял руку, чтоб дали сказать Ляпунову. Большинство затихло. Прокопий Петрович твердо прибавил:

– …но грамоты сей я никогда не писал!

Громадная толпа сразу точно взорвалась грозными выкриками:

– Не писав! А подпис, сам каже, його!

– Брешет, пёс москальский!

– Написав приказ, та й в кусты! А наших братив по сему приказу топлять!

– Мыкита, кажи йому! Иван Мартыныч, прикажи!

Заруцкий сделал шаг вперед к краю помоста и, махнув рукой на кричавших казаков, громко и ясно рассказал Ляпунову, что так возмутило казаков. В это утро, говорил он, казаки из куреня Опанаса Рывкова поехали в монастырь Николы на Угреше и у самого монастыря встретили отряд Матвея Плещеева. Те кричали им: «И вам то же будет, коли грабить станете!!» А в монастыре монахи бегали вкруг пруда и кричали, что туда покиданы казаки. Опанасовы казаки повытаскали тех. Двое потонули, а других двадцать восемь откачали, и они все здесь.

Заруцкий махнул рукой и вдруг крикнул:

– Идить сюда потоплени!

Из куреня Заварзина стали один за другим выходить казаки без шапок, в помятых, съежившихся кафтанах, с висящими чубами, с бледными, землистыми лицами.

На площади поднялись возмущенные крики. Ляпунов невольно вздрогнул и мрачно смотрел на обступивших помост воскресших утопленников.

– Никогда я той грамоты не писал, никогда не приказывал казаков топить, – твердо повторил Ляпунов – А грабить тоже не приказывал, то так. И Иван Мартынычу не один раз говорил, что не гоже казакам, словно разбойникам, православных христиан грабить. То так. От того не отрекаюсь.

– Грабити! – раздались возмущенные крики. – А чого ж кормов на даете? Мы за виру православную кровь проливаемо, а голодом сидим! От же для москалив е, а для нас нема ничого. Хиба то по-божьи?

Возмущенные казаки с красными, сердитыми лицами все ближе подступали к помосту. Заруцкий отошел в сторону. Кто-то из поручителей сказал было, что надо бы созвать совет всего ополчения.

– Оправят! Звисно, оправят! – кричали казаки. – Нехай нашему кругу отповедь дае. Мовчит вин! Молви, Прокопе! Чого мовчишь?

Ляпунов стоял на помосте, глядя сверху на обступивших его казаков, и молчал.

– Потоплени! – крикнул Заруцкий. – Кажить нам усим, як то було, що вас Матвий Плещеив потопити велив.

Он хорошо понимал, что после такого рассказа Ляпунову не сдобровать.

К толпе вытащенных из воды подошел атаман Заварзин и, хлопнув по плечу одного из казаков, сказал ему:

– Кажи, Данилка, усе кажи, як вы ихалы.

– Та у нас, Симон Ондреич, который день ни муки, ни живности немае. Аж животы пидвело. Слыхали мы що у монахив з Миколы на Угрише богато и хлиба, и живности, и тии монахи не гонять голодних – подають. Приихалы мы в монастырь. Монахи сперва було не хотилы ничого давати – кажуть: «Мы б далы, у нас е. Та тильки Прокопий Петрович на приказав. Воеводам щоб давать, а те в же делити будуть».

Сразу же кругом поднялся грозный гул:

– И сам не дае и другим на позволяе! Голодом поморить хоче!

– Сказывай, Данилка! – крикнул атаман.

– Як мы казали, що другий день ничого не или, так монахи почали нам носить хлиба, муки, живности разной гусив, курей, аж боровов пару пригналы. Мы им ноги вяжимо, щоб на коней взять, а тим часом слышим – скачут вершники [Всадники – Прим. ред.], богато, не миньш сотни. То Матюшко Плещеив з загином [Отрядом – Прим. ред.]. Заскочив во двор уперед усих та як гаркнэ: «Що тут таке! Вновь казаки граблять! Прокопий Петрович приказав казаков, которы граблять, казнью казнить. Вяжить их! Давайте живность, сучьи диты!»

Ну, мы бачимо-их по три чи по чотыри на одного, и складаем усе на землю. А вони к соби на седла приторочають. А там Матюшко кричит: «Вяжить их, вражат!» Покидалы воны на землю сабли наши та руки-ноги вяжуть. Мы гадали – повезуть нас кудысь. А як усих звязалы, вин знову кричить: «Кидайте их в воду. Ставок там на дуже велыкый.»

Толпа вновь загудела и плотно подступила к помосту. Заруцкий велел Данилке продолжать.

– Ой, браты! – завопил Данилка. – Що тут було! Мы кричим, и монахи кричать та его молять, щоб не топив крещеных людей. И вин свое: «Кидайте, щоб иным нэ повадно було! И почалы воны. По два чоловика хватають, раскачають та й в воду! Мы бьемся, а воны швидче та швидче. Зараз усих покидалы. Потопли б уси, як бу не товариство.

Тут уж толпу точно вихрем подхватило. С воплями казаки кинулись на помост, крича:

– Душегуб! Потопитель!

В один миг они взобрались на помост. Схватили Ляпунова и поволокли вниз.

Перепуганное казачье начальство скорей оттащило Заруцкого в сторону, чтоб разъяренные казаки не затоптали его в свалке. Трубецкой и Толстой пытались прорваться к Ляпунову, защитить его, кричали: «Мы за его порукой», но их отшвыривали прочь.

Громадная толпа навалилась на Ляпунова. С дикими воплями его тащили в разные стороны, рвали на части, топтали, осыпая руганью. Вопящий клубок, поднимая пыль, мотался по лугу, обрастая сбегавшимися со всех сторон казаками. Они тоже хотели прорваться в средину, чтоб самим пнуть Ляпунова или хоть плюнуть на него.

Спасти его уже никто не мог. Криков поручителей нельзя было и расслышать. Они тонули в общем неистовом шуме. Внезапно на опустевший помост, вырвавшись из толпы, вскочил Иван Никитич Ржевский, исконный враг Ляпунова, нападавший на него в совете ополчения. Махая саблей в воздухе, он что-то кричал, весь красный, злой, в съехавшей набок папахе. Сначала ничего нельзя было расслышать, но постепенно шум стал немного стихать, на Ржевского оглядывались, и наконец донеслись, заглушая общий гул, сердитые слова:

– …зря убили Прокопья… Прокопьевой вины нет!

Тут не остывшее еще бешенство вдруг вспыхнуло с новою яростью. Бросив растерзанный труп Ляпунова толпа ринулась к помосту, опрокинула его, разнесла в щепы и в один миг зарубила саблями неожиданного защитника Ляпунова.

Кто-то крикнул, что, верно, Прокопий много награбил. В его дому, наверно, большие богатства собраны. Часть толпы сразу же помчалась к лагерю. Но многие не побежали за ними. Смущенные внезапной и явно несправедливой расправой с врагом того же Ляпунова Ржевским, они разбредались, обходя окровавленное месиво, оставшееся от начальника ополченья. Совершенно ошеломленный, Михайла топтался на месте, не отдавая себе отчета, что же теперь делать. Страшная судьба Ляпунова привела его в ужас, хоть он и не забыл про его страшный приказ.

К нему подошел Гаврилыч. Лицо у него было мрачное, он, видимо, был подавлен. Дернув Михайлу за рукав, он позвал его за собой. Михайла молча пошел.

V

Когда Михайла с Гаврилычем подходили по опустевшему табору к землянке Гаврилыча, они увидали стоявшего у входа покрытого пеной коня, а из землянки выскочил и бросился навстречу к ним Степка с испуганным, перекошенным лицом.

– Ты як?.. – начал было Гаврилыч.

Но Степка, не слушая его, закричал:

– Где ж казаки? Что Ляпунов? Жив?

– Убили, – мрачно проговорил Михайла. Он так был подавлен, что даже не удивился, увидев вдруг Степку.

– Опоздал! – с каким-то отчаяньем крикнул Степка.

Тут только Михайла удивленно посмотрел на него. Что ему-то Ляпунов?

Не говоря ни слова, Гаврилыч взял Степку за рукав и, махнув Михайле, повел их обоих в свою землянку.

– Сидай, – сказал он.

Но Степка, не садясь, торопливо заговорил, обращаясь к Михайле:

– То всё казаки, Михалка. Ляпунова они больше ляхов невзлюбили… И ведь что придумали, черти! Знал бы я, давно б от их сбежал.

– Постой ты, погоди, – прервал его Михайла. – Да где ж ты пропадал? Откуда взялся? Степка взглянул на Гаврилыча, но сейчас же, точно отмахнувшись от чего-то, повернулся опять к Михайле и все так же торопливо заговорил опять:

– Да ты ведь и не знал, поди, куда я девался. – Степка мельком взглянул на Гаврилыча и продолжал: – Слышал я в тот раз, как Прокопий Петрович про Марины Юрьевны сынка тебе говорил, ну и побежал казаков упредить. Жалко мне Марину Юрьевну стало. А тут Гаврилыча повстречал. Он опять покосился на Гаврилыча. Тот молчал. – Сказал я про то Гаврилычу, а он велел мне с товарищем своим через реку переплыть, скакать с ним в Серпухов и рассказать про всё Марине Юрьевне, чтоб она сына берегла…

– Чого ж враз назад на воротився? – перебил его Гаврилыч.

Степка отвернулся от него и покраснел.

– Да Марина Юрьевна не пускала всё, – пробормотал он.

– Чи знову жупан билый пошиты велила? – усмехнулся Гаврилыч.

Степка невольно кивнул, но сейчас же опять заговорил:

– Да она и Дмитрий Иваныча не поминает больше. Все Заруцкий да Заруцкий!

– А ты чого ж гадав – на тэбэ дивиться будэ? – снова усмехнулся Гаврилыч.

Степка опять весь залился румянцем.

– Чего брешешь! – сердито оборвал он Гаврилыча.

– Ты слушай, Михалка, – повернулся он к тому. – Дело-то какое вышло. Стали к ней ляхи послов засылать. Все Ляпунова, Прокопья Петровича, ругали. А напоследок она и говорит им: «Вот кабы Иван Мартыныч над всем войском начальник был…» Ляхи головами кивают. Тут она меня услала и стала с ляхами чего-то говорить. А там, гляжу, казака одного к себе позвала, чего-то с ним поговорила, а малое время погодя тот казак поскакал куда-то. И ляхи тоже уезжать стали. А она им ласково так кивает и все повторяет: «прентко, прентко». Это по-ихнему «скоро», – пояснил Степка Михайле. – А чего скоро – не знал я в те поры. А вечером мамка, что за царевичем ходила, казачка, и говорит мне: «Скоро наш царевич царем на Москве будет. То-то заживем! Король-то Жигмунт накрепко Марине Юрьевне обещал: только лишь казаки наши Ляпунова изведут, тотчас он на Москву придет и Иванушку нашего царем посадит, а править покуда Иван Мартыныч будет с Мариной Юрьевной».

Михайла, сидевший как будто совсем безучастно, погруженный в мрачные мысли, весь встрепенулся и вскрикнул:

– Ишь бесовы еретики! Воренка в цари, а Маринку править! Чего ж ты…

Но Степка не дал ему договорить:

– Да ты слушай, Михалка. В ту же ночь взял я коня и поскакал сюда. Думаю – уберегу Прокопья Петровича от ляхов проклятых. Ночь скакал, день скакал. К вечеру до Нижних котлов доскакал. Устал – мочи нет. Попросил молодайку одну, чтоб она коня моего выводила, а мне где ни то поспать малость дала. Ну, провела она меня в избу. Залез я на полати и враз заснул. А под утро просыпаюсь, слышу – казаки в избе, шумят, хохочут. Меня-то не видали. Я скорей тулупом накрылся, слушаю. Один кричит: «Вот ловко-то! Молодец Симонко! Ведь как написал! Сам Прокопка признает! А другой: «На месте де чтоб казаков казнить, кои грабят!» – Знатно! – кричат. И подпис точка в точку его! Не сдобровать Прокопью!»

Вино пьют, хохочут. А там вскочили, кричат: надо де скорей скакать. Наверно де сегодня и круг будет, судить станут Прокопку. Вышли. Слышу я – на коней сели и поскакали. Ну, я малое время погодил, а там слез с полатей, оседлал коня и за ими. Гадал – доскачу, скажу про то про всё и про ляхов, и как казак-Симонка какой-то – под Прокопья Петровича руку подписался, – Ляпунова-то сразу и оправят… Поверили, стало быть?

– Поверили, – мрачно проговорил Михайла. – И я-то, дурень!.. – Он повернулся к Гаврилычу и посмотрел на него с такой злобой, точно вся вина была на нем.

– А еще дружили! Год цельный ровно братья родные жили, – упрекал он молчавшего Гаврилыча, точно тот все это своими руками сделал назло Михайле. – А еще Иван Исаича поминал! – прибавил Михайла с горечью. Про то, что сам он казаков в Симонов монастырь послал, он как-то позабыл.

Гаврилыч опустил голову. Он понимал, что казаки зря убили Ляпунова, и вся вина на них и на Симонке Заварзине. Гаврилыч был виноват только в том, что поверил обвинению Ляпунова, как и сам Михайла.

– То всё ляхи бисовы намутили, – сказал Гаврилыч, подняв голову. – Як бы не воны, казаки бы зроду не здумалы.

– Вот-крикнул Михайла. – То самое и есть. С еретиками снюхались! Маринка сама ляшка! А они сына ее ворёнка, на Москву царем сажать ладили. С Иван Мартынычем вашим снюхалась, гадина! Мужа у ей, у подлянки, убили, а она, гляди, не с ним, так с Иван Мартынычем тем на Москву ладила забраться, московской царицей быть, покуда ее ворёнок в разум войдет. Ишь вражья кровь!

Михайла встал. Он теперь и дня лишнего не хотел провести у казаков, даже у своего старого друга Гаврилыча. Ему и говорить больше с Гаврилычем не хотелось.

– Поедешь, что ль, со мной в Нижний Новгород? – спросил он сердито Степку. – Аль у казаков останешься? Козьма Миныч, небось, парчового кафтана не сошьет.

– Ведомо, с тобой поеду, Мишенька, – сказал Степка. – Неужто с теми убийцами останусь? – не утерпел он, чтобы не отплатить чем-нибудь Гаврилычу.

Гаврилыч сердито посмотрел на Степку, но тоже ничего не сказал. Он хорошо понимал, какой вред принесет самим казакам убийство Ляпунова, особенно как станет известно, что казаки сами же подделали приказ Ляпунова. Ему даже хотелось, чтобы Степка поскорей прочь убирался. Станет болтать про то, что слыхал в Нижних котлах, только смута начнется. Ляпунова все одно не оживить, а как до других воевод дойдет, что с северных городов рати привели, они на казаков обозлятся, свары пойдут. Все ополченье может развалиться. А что хорошего? Кто ж тогда с поляками биться будет? Порешат веру христианскую, да и москалей давить будут. Нехристи – одно слово. Пускай же лучше тот Степка с Михайлой уезжают. Михайлу-то ему куда больше жалко было. Полюбил его Гаврилыч еще со времен Болотникова. Хороший он, горячий, даром что москаль. Да ведь и сам-то он, Гаврилыч, разве не москаль? Тоже ведь мальчишкой холопом был, только что три десятка лет на Украйне прожил, говорить и то на их лад привык; никто о его теперь москалем не обругал, а первое-то время тоже ругали. Вот и Михайлу бы к ним увезти. Заправским бы казаком стал. Что у него там доброго под Нижним Новгородом. Коли и прогонят ляхов с Москвы, все одно оборотят Михайлу снова в холопа. К тому же Воротынскому, поди, отдадут. Так и в приговоре написано.

Он поднял голову, поглядел на Михайлу, хотел было заговорить с ним, а потом, вспомнив, как Михайла теперь на казаков зол, махнул рукой и не решился заговорить – обругает еще. Михайла тем временем достал из котомки топор, засунул его за пояс, а Степка помог ему привязать котомку. Свою котомку Степка потерял, еще как они с казаком через Яузу переплывали, когда он от Ляпунова убежал. Да и нечего им теперь в котомки класть. У Михайлы еще, может, портки да лапти остались, у Степки и этого не было, кормиться им все одно Христовым именем придется.

– А лошадь-то твоя побежит? – спросил Михайла Степку.

– Побежит. Чего ей делается? В Нижних котлах передохнула, травки там ей дала молодайка. А оттуда далеко ль?

– Ну, так едем с богом.

Лошадь Михайлы еще утром тот же Гаврилыч привел и привязал у своей землянки. Та самая лошадь, на которой он от ляхов удирал. Чуть не убили его тогда, а Гаврилыч спас и выходил, словно брата родного. Михайла подошел к Гаврилычу и, не глядя на него, поклонился ему и сказал каким-то глухим голосом:

– Ну, прощай покуда, Северьян Гаврилыч. Не поминай лихом. Спасибо за все твое доброе. Дороги-то у нас ноне разные, а добро твое век буду помнить.

– Эх, Мыхайла, – заговорил Гаврилыч, удерживая его за руку. – Чого ты в Нижний зибрався? Уж коли Ляпунов не прогнав ляхив, невжеж ваши посадские прогонять? Будуть на Москви ляхи пануваты, а мужиков усих в холопов обернуть, и тэбэ тэж. Ходим краще з нами на Вкраину, мы тамо и вид ляхив и вид москалив отобьемось, и будешь ты вильный казак, як и я.

Михайла слушал, и брови его супились, на лбу все глубже залегала морщина, глаза потемнели. Он отвернулся от Гаврилыча и с сердцем махнул рукой.

– Спасибо на добром слове, – сказал он злым голосом. – То вам, казакам, все одно – что москали, что ляхи. А мы под ляхами Москву нашу не оставим. Вот поглядишь, прогоним мы ляхов, аль нет. А как ляхов прогоним да русского царя на царство посадим, – не может того статься, чтоб он своих ополченцев вновь в холопов оборотил… А вот у вас, зло прибавил он, как вы с ляхами дружбу водили, может, и впрямь ваши вольности отымет! Идем, Степка.

Гаврилыч обиделся и отвернулся, а Михайла со Степкой выбрались из землянки, попробовали подпруги у своих лошадей, вскочили в седла и поскакали прямо на север, чтобы выехать на дорогу.

Михайла уже давно решил ехать на Владимир, а не на Муром. Ему еще в Москве Карп Лукич и Ферапонт так советовали. В Муромских лесах и прежде, в тихое время, пошаливали, а теперь еще пуще. Правда, Невежка с Нефедом пошли на Муром, но они шли пешком, да и взять с них было нечего. А у них со Степкой лошади были, а главное – у него была грамота, за которую он боялся больше, чем за лошадей. Все это он надумал, а теперь, правду говоря, он ни о чем не думал, только бы уехать скорей из казачьего стана, а там хоть к чорту на рога.

Гаврилыч вылез из землянки и долго смотрел им вслед.

Часть третья. Ополчение

I

Из казачьего лагеря Михайла со Степкой выехали легко. Никто их не останавливал, никто ни о чем не спрашивал. Да и спрашивать почти что некому было: казаки, вернувшиеся с круга, были в такой тревоге, так горячо спорили меж собой, что им ни до кого дела не было, а те, кто побежал грабить ляпуновский дом, еще не возвращались.

Наконец казачий табор кончился. Дальше опять лежал вытоптанный пустырь. Влево виднелись разрушенные стены Белого города, а впереди вновь раскинулся ратный стан, только уже не казачий – сразу видно. Палаток совсем не было, зато много стояло деревенских телег; были привязаны низкорослые косматые лошаденки, а кое-где даже коровенка или пара овец.

Михайла вспомнил, как еще Ферапонт ему говорил, что за казаками стали приволжские и северные ополчения и ближе всех костромичи с князем Волконским и ярославцы с Козловским. Подъехав ближе, они увидали, что телеги стояли не порожние. На всех лежали мешки, – должно быть, с мукой, с овсом, с огородиной.

«Хозяйственный, видно, тот князь, с дому разного запаса привез, – подумал Михайла. – Есть покуда чем кормиться ополченцам. Грабить не приходится. Лишь бы свои же казаки не кинулись грабить, как грозы на них не стало. Коли кого и боялись они, так одного Прокопия Петровича. На других они не поглядят. Тут-то, видно, не знают, что случилось, то и тихо у них».

Но хоть и тихо было, а все ж, видно, береглись.

Как только Михайла со Степкой стали подъезжать к лагерю, откуда-то из-за телег выехало несколько ратников верхами, с топорами за поясом и прямо поехали к ним навстречу. Поравнявшись, они спросили, откуда Михайла со Степкой едут и куда путь держат. Михайла объяснил, что едут они в Нижний Новгород. Сам он тамошний, а прислан был к московским посадским от Кузьмы Миныча Сухорукова. Оказалось – костромичи тоже знали Козьму Миныча и без всяких споров пропустили Михайлу с братом. Предупредили они только, чтоб ехали те сторожко: вокруг рыщут польские отряды и всех, кого встретят, ловят, расспрашивают и поворачивают назад в Москву.

Дальше они ехали без всякой помехи, обогнули лагерь и наконец выехали на большую Владимирскую дорогу. Михайла все ждал, что вот-вот попадутся им навстречу ляхи. Но на большой дороге было пусто, как в церкви после службы. Не только ляхов, но и русских людей они никого не встречали. Даже как-то жутко было. Михайле, правда, раньше не случалось ездить этим путем. К Болотникову они Муромской дорогой ехали. Но от возчиков он слыхал, что по Владимирской дороге народу во всякое время шло и ехало, точно по Московской улице: то обозы тянулись, то гурты скота гнали, то бояре с дворней из вотчин в Москву перебирались, то гонцы с гиком да с посвистом на конях скакали, а то богомольцы или нищие брели, мужики деревенский товар в Москву на базар везли, или колодники цепями пыль подымали да свои воровские песни пели.

Михайле вспомнилось, как они с Невежкой два года назад ранней весной из Калуги в Тулу пробирались. Сколько у них тогда попутчиков было, сколько на полях они хлеборобов видели! А теперь хоть шаром покати. И поля-то, видно, были не жаты и не кошены, нигде копен не видать. Вытоптаны, скорей всего, смотреть жалко, а которые, должно быть, и не засеяны были с весны. Словно мор прошел по земле и вымер весь московский люд. Правда, дело шло к вечеру, солнце далеко за полдень перевалило, но они проехали уже несколько деревень, и нигде-то их не окликнули, не спросили ничего, точно мужики боялись на улицу выглянуть, рады были, что их не трогают, и сами не задевали проезжих. Ребитишки, и те все попрятались. Видно, оголодали вконец.

Михайла, как выезжали они, сильно ляхов опасался, ну, а про то, что негде им будет на ночь пристать, ему и в голову не приходило. А вышло так, что сколько ни пробовали они в деревнях по пути на ночлег проситься, – не пускают. Так и пришлось им заночевать в поле под кустами, хоть и сильно ворчал Степка.

И на другой день тоже пусто было кругом. И тихо главное. Народу словно вовсе не стало. Точно татары прошли. Ну татары не татары, да, видно, ляхи почище татар будут. Разорили Русь, а народ затаился и злобу копил на своих лютых врагов.

В первой деревне не то что окна ставни, и те закрыты были.

Только перед второй деревней, уже довольно далеко, они встретили деревенское стадо. И какое стадо! Десяток тощих коровенок и десятка два овец на тонких ножках. Два пастушонка медленно, плелись сзади, не обращая внимания на разбредавшийся по сторонам дороги скот.

– Эй, вы, пастухи! – окликнул Михайла. – Вы чего же за коровами не смотрите? Вишь, разбрелись.

– Дай хлебца, дяденька, – запищали они наперебой. Не жрамши, ноги не идут, – прибавил один.

– Чего ж? Разве вас не накормивши пустили? – спросил Михайла.

– Второй день не дают, – жалобно пропищал другой.

– Неужто во всей деревне хлеба нет? – спросил Михайла.

– Зачем нет? Хлебушко-то еще остался, в ямах зерно прятали от бесовых ляхов. Да не дают ведь, – проворчал первый. – Дай, дяденька. Не дают за то, что пост наложен.

– Путаешь ты, дурень. Хлеб-то, чай, постный.

– Да дай ты им, Михалка, – вмешался Степка. – Не отстанут.

Михайла соскочил с лошади, развязал мешок, Степка протянул ему нож. Мальчишки жадными глазами следили, как он отрезал горбушку, подал одному, потом отрезал ломоть, подал другому.

– Давай-ка и мы поедим, – сказал Степка. – Мотри, солнце сколь высоко.

Мальчишки, с жадностью уписывавшие хлеб, удивленно глядели на Михайлу, отрезавшего два толстых ломтя.

– Неужто жрать будете? – спросил один.

– А чего ж? Глядеть на него, что ли? – засмеялся Степка.

– Грех ведь. Ляхи Москву сожгут, – пробормотал с полным ртом мальчишка.

– Сожгли уж, – махнул рукой Михайла. – Идем, Степка, от них толку не добьешься. Может, в деревне растолкуют.

Доев хлеб, Михайла взял лошадь за повод, и они со Степкой пошли к деревне, оставив повеселевших мальчишек сгонять скот.

Деревня была недалеко, и ворота стояли не запертые. Войдя на деревенскую улицу, Михайло подошел к избе побольше. На завалинке сидела молодая баба, держа на руках спящего ребенка.

– Молодка, а молодка, – окликнул ее Михайла, не подашь ли нам, за ради Христа, молочка латочку? Больно охота!

– Ой, да что ты, прохожий человек! – с испугом проговорила баба. – Аль на тебе креста нет? И она сама устало перекрестилась. Грех какой.

– Да ведь Спаса-то нет еще, – сказал Михайла. – Чего ж вы раньше времени поститесь?

– Володимирский митрополит велел. Не то что молочка, маковой росинки в рот брать не велено три дни. А ноне второй лишь пошел. Младенцев, и то кормить не велено, – не то господь покарает. А и то отощавши весь народ был. Ляхи проклятые походя грабили. Весь запас забрали, скотину угнали. Только что в ямы схоронить поспели. О господи, последние времена пришли!

– То-то пастухи-то заголодали вовсе, – сказал Степка.

– Да о чего ж то? – спрашивал Михайла.

– А бог его знает, не велено, – равнодушно пробормотала женщина, покачивая младенца. Водички вот дам, на нее запрета нет.

– Ну, дай хоть воды, согласился Михайла, да лошадей, коли можно, напой.

Только во Владимире они узнали, отчего на весь народ был наложен такой строгий пост. Оказалось, что там одна посадская женка, проживавшая весь век по монастырям, объявила, что было ей видение: сошла де к ней пречудная жена и сказала, что коли все русские люди покаются и три дня будут молиться и поститься, бог их помилует и вернет русской земле тишину и благоденствие. Митрополит вызвал ее к себе, расспросил и наложил на три дня строгий пост на всех, даже на грудных младенцев.

Михайла со Степкой, ведя лошадей в поводу, прошли весь город, а Михайла все не решался постучаться куда-нибудь. Наконец на выезде из города он увидел молодого отощавшего мужика, сидевшего, свесив руки, на завалинке. Михайла подошел к нему и спросил, не пустит ли он их ночевать. Мужик поднял голову, точно не видя его, кивнул и пошел в избу. Там на лавке сидела хозяйка и горько плакала. Михайла посмотрел на хозяина.

– Да вот, – проговорил тот, – мальчонку ноне похоронили. Четвертый месяц пошел. Смеялся уж. – И мужик сам невольно улыбнулся. – А вот, как не велел митрополит груди давать, два дня промаялся, а на третий богу душу отдал.

– Это почто ж младенцев-то не велел кормить? Не грешили ж они.

– Сказывают, как невинные души богу предстанут, как умягчит господь сердце свое, а по ним и нашу землю помилует…

Михайла с сомнением покачал головой, а хозяйка еще громче заголосила.

Ночь Михайла со Степкой проспали на сеновале. Пять лет назад, в такую же пору, Михайла ночевал на сеновале у Дорофея Миныча после разговора с Марфушей. Простился он тот раз с нею в сенях. Поцеловал ее и все боялся, что прогневалась она на него. А наутро другой день на заре, она с ним ласково встретилась, и как уезжали они она ему еще из светлицы в окно кивнула, так что у него сердце заиграло. Целых пять лет с той поры прошло. Жива ли она? Ждет ли его, как обещалась? Как-то они встретятся?

II

Ранним утром, до солнца Михайла со Степкой тронулись в путь. За Владимиром на дороге стало полюднее, и в деревнях народ не так прятался. Сразу видно было, что сюда ляхи много реже заглядывали.

Что-то он найдет в Нижнем? У Михайлы все время сердце так и прыгало в груди. За тот день проехали они много больше полпути до Нижнего. Коли выехать до света, в обед будут в Нижнем. Как эта ночь прошла и как на другой день они ехали, Михайла потом никак вспомнить не мог. Порой только оглядывался он, едет ли с ним Степка. Очень ему хотелось привезти Марфуше брата. Может, она ему за то спасибо скажет. А вдруг замуж ее отдали? «Такую красавицу и без приданого возьмут», – мелькало у него в голове, и его всего холодным потом обдавало. Даже о грамоте забыл, ни разу не пощупал, цела ли она. Кажется, провались весь Нижний, только бы Марфуша жива была и дождалась его.

Чем ближе они подъезжали, тем больше на него страх нападал. Руки тряслись, и он поминутно приподымался на стременах, чтоб посмотреть, не видно ли Нижегородских стен. Перед самыми воротами Новагорода Михайла повернул к берегу и поехал тем же путем, как он когда-то вел свой обоз. Вот и изба Дорофея Миныча. Степка поравнялся с Михайлой и сказал:

– Изба-то наша продана ведь. Аль ты здесь пристать хотел?

Тут Михайла точно очнулся, оглянулся кругом схватился за голову. «Ну, уж, ведомо, хорошего не жди, коли конь сам к избе убитого Дорофея Миныча привел».

А Степка, не слезая с лошади, смотрел, как Михайла подъехал вплоть к забору и не отрываясь глядел вверх на маленькое оконце, туда, где была раньше Марфушина светелка. Наконец Степка тронул Михайлу за плечо и сказал:

– Ну ты куда ж теперь, Михалка? К дядьке Кузьме Минычу не хочешь, стало быть? Со мной, может, грамоту пошлешь? Я живо доставлю.

Степке по душе была мысль привезти дядьке грамоту. Тут уж он, ведомо, серчать не станет. Поблагодарит еще. Он скажет, что обоим им московские посадские грамоту дали. Жалко лишь, что не знал он, про что та грамота.

Михайла встрепенулся, его точно кипятком ошпарило.

Грамота! Как же это он мог забыть про нее! Хорош гонец! Все одно, хоть и выдал Козьма Миныч Марфушу замуж, грамоту он ему отдать повинен.

– Нет уж, я сам, – ответил он Степке. – А ты езжай вперед. Упредишь там, что я тотчас. Ему почему-то приятней было не первым прийти.

Степка не стал его уговаривать и погнал лошадь. Все-таки он вперед приедет, и первый скажет про грамоту дядьке Козьме Минычу.

Изба Козьмы Миныча стояла недалеко от Похвалинского въезда, и Степка подъехал к ней, не встретив никого из своих прежних приятелей. Вообще на улицах было мало народа, и самый город теперь, после Москвы, показался ему каким-то маленьким. Он соскочил с лошади, привязал ее к кольцу на воротах и вошел в калитку. Во дворе тоже было пусто. Тут только он сообразил, что, должно быть, все только что пообедали и спят.

Он знал, где горница Козьмы Миныча, и понимал, что ему надо бы пройти прямо к нему. Коли он и разбудит его, тот не рассердится, когда он принесет ему такую важную весть. Но на него вдруг напал прежний мальчишечий страх перед строгим дядькой, и он, не рассуждая, быстро побежал наверх, в светелку, где раньше жили его мать и сестра.

Еще поднимаясь по лестнице, он услышал сочный, с присвистом храп Домны Терентьевны. «Спит мамка, – подумал он. – Марфуши не слыхать, – может, выдана…» Но он еще не успел додумать, как послышались быстрые, легкие шаги и, раньше чем он ступил на последнюю ступеньку, к нему подбежала высокая, стройная девушка, нежные прохладные руки обвились вокруг его шеи и влажная щека прижалась к его лицу.

– Степушка! Жив! – зашептала она горячо, невольно понижая голос, чтоб не сразу разбудить мать. – Откуда? Где пропадал? Мамынька уж поминанье подавала.

– Как не жив! У царя Дмитрия Иваныча сокольничим был, на пирах за стулом его стоял. Царица Марина Юрьевна меня жаловала, сокола моего из своих рук мясом кормила. Во! Марфуша, как завороженная, слушала поток Степкиных слов и всматривалась в него. Большой стал, на губе уж пушок пробился, а сам-то, видно, какой был, такой и остался. Про мать и не спросит, а она-то все глаза об нем выплакала.

Но Степка точно услыхал ее мысли и, приостановившись, сказал:

– Мамынька-то, слыхать, здорова? А тебя как? Не выдали еще? Аль, может, сговоренная? Марфуша вспыхнула и покачала головой.

– Не такое ноне время, чтоб свадьбы играть.

– А Михайлу памятуешь? – перебил ее Степка.

Марфуша еще больше покраснела, опустила руки, и на глаза ей навернулись слезы.

– Убили? – еле слышно шепнула она.

– Зачем убили? – начал Степка. Но в ту же минуту в соседней горенке храп оборвался, послышалось грузное кряхтенье, и ворчливый голос крикнул:

– Ты с кем там разговоры разговариваешь, Марфуша? Отдохнуть матери не дашь. И чего не спится тебе? Подь сюда.

Марфуша махнула Степке рукой, чтоб он сразу не входил, и послушно вошла к матери.

– Ты чего в глаза не глядишь? Аль тетенька, Татьяна Семеновна, отругала? Не угодила ей чем? На нее и то мудрено угодить. Все не по ней. Уж я ли не стараюсь. Кажись, цельный день на ногах, а все не так да не эдак.

– Мамынька, – прервала ее наконец Марфуша. – А до нас гость из далеких краев…

– Гость? Какой гость? Чего ж сразу не сказала? Чай, обрядиться надо. Принеси-ка синюю кику, все она получше. Тебе все одно, что мать, ровно стряпуха какая, трепаная.

– Да ништо, мамынька. Не чужой гость. Не осудит.

– Степушка! – позвала она. – Войди к мамыньке.

В ту же минуту в дверях показался Степка.

Домна Терентьевна вскрикнула и быстро закрестилась.

– Свят, свят, свят! – забормотала она. – Ох, да, может, то оборотень? Марфушенька! Поминанье ж подавали.

Страх и радость боролись в ней, она не знала, кинуться ли на шею сыну, или открещиваться от привидения.

– Да Степка ж то, мамынька! Живой! Гляди – усы пробиваться стали.

Усы сразу успокоили Домну. Она порывисто, хоть и тяжело переваливаясь, кинулась к Степке, обхватила его за шею и, прижимая к груди его голову, принялась по обыкновению причитать:

– Родимый ты мой, болезный! Степушка ты мой, рожный ты мой! Замучили, чай, тебя злые вороги! Чай, насолодался, наголодовался на чужой сторонушке, на неприветной! Подь, Марфуша, попроси тетеньку Татьяну Семеновну, чтоб позволила баньку истопить да накормить бы велела сыночка моего. Чай, и ей не чужой Степушка.

– Да не надо, мамынька, вечером помоюсь, а вот щец коли даст похлебать, на том спасибо. Горячего-то ноне не ели.

Внизу хлопнула входная дверь, застучали шаги. Степка вырвался из объятий матери и бросился в другую горницу, крикнув:

– К дяденьке мне надо, к Козьме Минычу.

– Куда, Степушка? – забеспокоилась Домна Терентьевна. – Погоди ты! Беги за им, Марфуша. Спит Козьма Миныч, осерчает, коли разбудит его Степушка.

III

Марфуша быстро сбежала с лестницы в сени и сразу же увидела перед собой не Степку, а Михайлу.

– Мишенька! – вскрикнула она и, протянув вперед руки, зашаталась.

Михайла подхватил ее, крепко прижал к груди и горячо припал к ее похолодевшим губам. Марфуша первая опомнилась и, с нежностью подняв глаза на Михайлу, выскользнула из его объятий. Теперь уж недолго ждать, но пока она еще не венчаная жена, ей негодится целовать его.

– Ты со Степой? – пробормотала она.

– Сним, ясынька! Привез тебе братишку твоего. Рада ты?

Марфуша смущенно кивнула. Правду сказать, в эту минуту она совершенно забыла про Степку. Но тут она вспомнила приказание матери и бросилась к двери в горницу, шепнув Михайле:

– Погоди малость. Я тотчас.

Но когда она вбежала в горницу, там уже стоял Козьма Миныч и с удивлением слушал сбивчивую речь Степки.

– Где же грамота-то? – недоверчиво спрашивал Козьма Миныч.

– Да у Михалки, дяденька, торопился Степка, – вместях нам дали с Москвы. Вместях и ехали мы оттоль.

– А он-то где ж, Михалка? – спросил Козьма Миныч с прежним недоверием.

Видимо, он не верил ни одному слову Степки.

– Здесь он, дяденька, – вся вспыхнув, вмешалась Марфуша. – В сенях ждет, покуда ты велишь войти.

Козьма Миныч внимательно взглянул на сиявшее лицо Марфуши, но ничего не спросил, приказав коротко:

– Пущай войдет. Позови его.

Марфуша повернулась к двери, но Степка перегнал ее и, выскочив в сени, крикнул:

– Михалка, иди живей! Дяденька требует. Грамоту нашу подавай!

Михайла торопливо вошел, низко поклонился Козьме Минычу и остановился перед ним.

– Чего тут Степка наболтал? – строго заговорил Козьма Миныч. – Какая такая грамота? От кого? Неужто, окромя того дурня, не с кем послать было.

Михайла с упреком покосился на Степку. Козьма Миныч все такой же был, как и пять лет назад, только будто еще строже стал. Михайла и всегда побаивался его, а тут еще Степка рассердил дядю.

– То московские посадские до тебя, Козьма Миныч, прислали, – проговорил он несмело. – Я у Патрикей Назарыча, а потом у Карпа Лукича целый год на Москве пробыл. В осаде. А как Москва вся погорела…

– Погорела? Неужто вся? Кто же сжег-то ее? Неужто не отстояли? – нетерпеливо спрашивал Козьма Миныч.

– Ляхи проклятые! Москвитяне все в бега бросились. Всех бы посекли, кабы не князь Пожарский. Один он с ляхами бился, не давал город жечь и наших оберегал. Острожек [Небольшое укрепление. – Прим. ред.] у введенья поставил. Наших пропускал, а ляхов назад в Кремль втаптывал. Из пушек по ним палил… Вот после того и велел мне Карп Лукич до тебя добираться. Грамоту, что он написал, тебе привезть, а наперед разыскать под Москвой Прокопья Петровича Ляпунова и ему дать ту грамоту прочитать, не прибавит ли он от себя его. Ляпунов, Прокопий Петрович, мне сказывал, что еще по зимнему пути прислал он сюда Биркина, Иван Иваныча, с грамотой, Минин кивнул.

– А сам-то Ляпунов, Прокопий Петрович, не написал нам, посадским, еще чего с тобой?

– Не поспел Прокопий Петрович, – с грустью сказал Михайла.

– Почто не поспел? Аль ушел куда с под Москвы? – спросил Козьма Миныч.

– Не ушел, Козьма Миныч, – проговорил через силу Михайла. – Казаки на его небылицу взвели и под его руку подписали. А там вызвали Прокопья Петровича на свой круг и скаредной смертью убили.

– Убили?! Боже милостивый! – вскричал Козьма Миныч. – Может ли то статься? Ляпунова, Прокопья Петровича! Может, грозились лишь? Кто видал то?

– Да я видал, Козьма Миныч, – сказал Михайла. – Я там тоже на кругу был.

– Чего ж не кинулся защищать его, коли так? Не все ж там ополоумели аль струсили?

– Были, которые кидались. Вот Ржевский князь. Тотчас и его зарубили. А мне Карп Лукич наказывал, чтоб беспременно тебе грамоту доставить. Она у меня на себе была. Вот и не посмел я в самую сечу броситься.

Марфуша, не сводившая глаз с Михайлы, облегченно перевела дух и перекрестилась.

– Ну где ж та грамота? – строго спросил Козьма Миныч. – Не потерял ли часом?

– Избави бог, Козьма Миныч. Тотчас подам.

Михайла обернулся.

– Степка, дай нож, – сказал он.

Степка вытащил нож. Михайла вышел в сени и через минуту вернулся, держа в руках свиток, обмотанный тряпкой.

Козьма Миныч размотал тряпку и раскрутил свиток.

В горницу между тем набралось немало народу. Пришла Татьяна Семеновна, Домна Терентьевна, приказчики Наум и Назар, и все столпились вокруг хозяина. Степка с удивлением оглядывался, не видя Нефёда.

«Куда же он девался? – соображал он. – Неужто сбежал? Вот бы любо».

Козьма Миныч обернулся на иконы, перекрестился, потом обвел взглядом собравшихся и сказал:

– Ну, помолчите. Читать буду.

Он сел на лавку у окна, расправил перед собой на столе свиток, погладил бороду и начал медленно разбирать, наклоняясь над столом.

«Друг наш Кузьма Миныч мы писали есте [Описка: надо не «есте», а «есмы» – Прим. ред.] к вам письмо согласие просили тебя доставить наше прошение князю Дмитрию Михайлычу Пожарскому другу нашему и защитнику о избавлений нашего отечества…»

Козьма Миныч поднял голову и окинул взглядом стоявших вокруг.

– Письмо? – повторил он. – Не получал, никакого не получал.

Он опять наклонился и продолжал: «но не имели сведения с такова времени видно посол наш или задержан неприятелем или пропал без вести. Второго решили послать к тебе друг сердечной постарайся сыскать князя Пожарского и доставить ему наше прошение естли тебе писали мы что стоит расходу и мы затрясли своими мошнами хотя изъявляли тебе что ни станет заплатим а топеря мы согласно решились и паки просим вас друг наш не только вдвое заплатим вчетверо заплатим вам но еще скажем вам не только вчетверо всемеро заплатим…»

Минин остановился и, видимо, задумался.

При последних словах на полатях кто-то зашевелился, оттуда свесилась спутанная, заспанная голова Нефёда, и он спросил:

– Батюшка, а много ль подписали ту грамоту?

– Семнадцать человек посадских москвичей, – сказал Козьма Миныч и перечислил все имена. – Люди все верные. Слово их крепко.

– Батюшки, – прервал его Нефёд. – Вели-ка запрягать Гнедко, поезжай в вотчину князя, в Жары, в сельцо Юрино.

– Погоди, Нефёд, – остановил сына Козьма Миныч, – то дело важное. Обсудить надо. Михайла, – обратился он к тому, – а что на Москве говорили, где ноне князь Пожарский?

– На Москве как его тяжко ранили, так враз и увезли. А куда-никому не ведомо было. Карп Лукич наказывал мне, как разыщу Прокопья Петровича под Москвой, так первым делом расспросить его, что он про князя Пожарского знает. Прокопий Петрович поведал, что как ранили князя в Москве, так его сразу в Сергиев монастырь увезли лечить. А куда он оттуда поехал, как оправился, неведомо. Может, и в вотчину к себе, ведь тому уж время не малое прошло.

– Так, – сказал Минин. Ну, так туда и надо будет поехать.

– Так запрягать, что ли, тятенька? – спросил Нефёд.

– Не лезь. Скажу, как надо будет, – оборвал его Минин. – Наум, – позвал он старшего приказчика, – пойдем-ка на Нижний базар, ладно ль Филипп там справляется. Намедни, как заходил я, не больно он расторопен на мои глаза показался, хоть ты и нахваливал его. А ты, Назар, по дому расход за последнюю седмицу подсчитай. Я вернусь – проверю. Ты, Татьяна, подорожников приготовь, Нефёд со мной поедет. Путь не ближний. На четыре дня расчет надо иметь. Выедем завтра чем свет. Мне еще с тобой разговор надо иметь, Михайла, – прибавил Козьма Миныч, обернувшись к Михайле. – Расскажешь мне про Москву, как ворочусь я.

Козьма Миныч вышел в сопровождении обоих приказчиков, а Нефёд неохотно побрел за матерью.

– Дяденька-то Нефёда, видать, не сильно жалует, – шепнул Степка, ухмыляяясь, на ухо Михайле.

– Ну, ты на это не больно полагайся. Козьма Миныч цену ему знает, а только верховодить никому не даст. Ну, и лодырничать тоже, – прибавил он. – Не запамятуй про то.

– А что мне памятовать? Чай, за мной тут никаких делов не стоит, – с обидой возразил Степка, – не в чужой дом приехал.

За ужином Козьма Миныч заставил Михайлу подробно рассказать обо всем, что тот видел в Москве и под Москвой.

Михайла рассказчик был непривычный, и сперва сильно заробел, когда все сидевшие за столом уставились на него. Но лишь только он стал вспоминать, как ляхи над православными людьми измывались, когда тех ляхов, точно стоящих, бояре на Москву пустили, и как они москвичей из их стольного города гнали, дома их жгли, жен и детей саблями рубили, так у него даже голос задрожал, и все кругом всхлипывать стали, а Козьма Миныч кулаком по столу стукнул и сказал гневным голосом:

– Ну нет, не век им над нами измываться! Не попустит тому русский народ! – Потом он повернулся к иконам, перекрестился и проговорил: – Богом клянусь, ни сил, ни достатка не пожалею, покуда не очистится Москва от тех злодеев безбожных! Сказывай дале, Михайла. Про Пожарского-то сказывай. Говоришь, один он не побоялся с войском в Москву войти и за московский народ заступиться?

Михайла рассказал все, что он видел, и как его патриарх Гермоген благословил, и как ему посадские грамоту дали. Потом и про ополченье рассказывал.

Козьма Миныч подробно расспрашивал его, как казаки с ополченцами вздорят и из-за чего. Михайла хоть и горько жалел Прокопия Петровича и сильно зол был за него на казаков, а все-таки не утаил от Козьмы Миныча, что и Ляпунов не по всей правде с казаками поступал. Хоть середь них много татей и разбойных людей, а все под Москвой они с ляхами добро бились, а на Ляпунова сильно обижались, что кормов им мало давал.

Козьма Миныч сильно задумался и долго головой качал, а потом сказал, точно себе самому:

– Да, то дело не легкое! Казаки народ озорной, своевольный! А все, коли за Русь и за веру биться пришли, обижать их тоже не след.

– Вот-вот, – обрадовался Михайла. – Правильно ты говоришь, Козьма Миныч! Вот Болотников, Иван Исаич, – полный год я под им бился, – тот справедливый был человек. От него никому обиды не было. Ни русским мужикам, ни казакам…

Михайла не заметил, что, когда он заговорил про Болотникова, Козьма Миныч уж не смотрел на него так ласково, как перед тем.

– Ну, про Болотникова-то особый разговор, – остановил его наконец Козьма Миныч. – Ты про Москву говори.

Михайла стал рассказывать подробно, чего надумали казаки с ляхами, чтоб извести Ляпунова. А когда стал рассказывать, что на кругу было, голос его опять задрожал и наконец оборвался, и сам он всхлипнул. Многие тоже утирали слезы, а Козьма Миныч сказал:

– Нельзя доле ждать! Все силы надо на умирение родины положить.

Потом он спросил коротко Михайлу, как они со Степкой назад ехали и сильно ли разорен народ. Уходя к себе, он сказал спасибо Михайле и велел пока пожить у него.

– Как ворочусь от князя, – прибавил он, сведу тебя в земскую избу, ты там посадским расскажешь, что нам сказывал.

Видно, рассказ Михайлы поправился ему.

IV

На другой день на рассвете Козьма Миныч с Нефёдом уехали в вотчину князя Пожарского. Перед отъездом Козьма Миныч подробно поговорил с обоими приказчиками. Науму он велел сходить на Нижний базар, в бывшую избу Дорофея. Продать ее не удалось, а Козьма Миныч сдал ее в наем приехавшим в Нижний арзамасским помещикам, разоренным ляхами. Сперва-то они радовались, угодить старались, а потом, как сами поправились, так дом запустили, крышу не чинили, сырость развели. Надо было построже с ними поговорить, а то падет. Назару наказал хозяин тын на огороде починить, чтоб мальчишки соседние не лазали. Некоторые тесины там на одном гвозде держатся.

Выехали они – уж солнце вставало. Им посчастливилось. Оказалось – князь уж почти совсем здоров был и жил в своей вотчине. Козьму Миныча он сразу же допустил к себе. Князь знал его еще по Нижнему. Там Сухорукий был ведомый человек, и князь охотно беседовал с ним, заходя в земскую избу.

Козьма Миныч передал ему две грамоты от московских посадских и письмо, которое они прислали самому Козьме.

Пожарский внимательно прочитал все три грамоты, поднял голову, скорбно посмотрел на Козьму Миныча и сказал:

– Друг мой, ведь два царства воюют. Мы с тобой можем ли помочь? Потребны большие издержки, нам не осилить.

Козьма Миныч встал и заговорил горячо:

– Милостивый князь, кабы слышал ты, какое москвичи издевательство от ляхов терпят… Да ведь ты знаешь, ты сам там был, один им помощь оказывал. А ноне, как увезли тебя, израненного ляхами, москвичи там без крова скитаются. А защитники их – ополченцы да казаки – меж собой свары завели. Да знаешь ли ты, князь милостивый, нашу горшую беду? Ляпунова, Прокопья Петровича, воры казаки скаредной смертью убили.

Пожарский весь белый стал и за сердце рукой схватился.

– Слыхал и я, – пробормотал он через силу, – да веры не дал. Правда, стало быть?

– Так, князь. Самовидец мне сказывал. Верный человек, – подтвердил Сухорукий.

Пожарский сидел, свесив голову, в тяжкой думе.

– Чуешь, князь Дмитрий Михайлович, – настойчиво заговорил снова Козьма Миныч, хоть и у него голос срывался, – каждый человек повинен ноне жизнь свою за родину положить. Как же нам с тобой не порадеть? Издержки большие будут, то ты правильно рассудил, надо, стало быть, как возможно, казну собирать. Ты тоже затряси мошной, князь. Деньги же у тебя есть.

Князь кликнул приказчика и велел справиться в конторе, сколько у него налицо денег. Оказалось: 837 рублей и 93 алтына.

– По вотчине можно сбор сделать, – предложил Козьма, – хоть по алтыну с двора. Приказчик подсчитал, – вышло еще 793 рубля 9 алтын наберется.

У меня тоже деньги есть, – сказал Козьма Миныч, – хоть и не сильно большие. Я своими затрясу. Сбор по городу сделаем. И по волости тоже.

– Погоди-ка меня, Козьма Миныч, сказал Пожарский, вставая. – Я тут по близости к двум соседям съезжу. У них деньги должны быть.

Козьма Миныч остался ждать. Он был уверен, что князь привезет не меньше тысячи рублей с двоих.

Но Пожарский вернулся ни с чем. Богатые соседи поскупились дать на общее дело.

– Не осилить нам, Козьма Миныч! – с отчаяньем воскликнул Пожарский, садясь на лавку. – Вон люди какие! Грошом не расступятся.

Но Сухорукий не терял веры. Он опять стал горячо доказывать Пожарскому, что отступаться нельзя. Разве возможно отдать ляхам Москву, оставить русский народ им на поругание?

– Все отдадим до последнего алтына, жен и детей заложим, а нашу родину вызволим от поганых ляхов. Только без тебя, князь, того дела не сделать. Ты погляди, сколь москвичи на тебя полагаются, князь наш милостивый! Не оставь Москву! Порадей!

Пожарский посмотрел на Сухорукова, и точно теплей ему стало на сердце. Коли есть на Руси такие верные сыны, не погибнет она.

– Ладно, Козьма Миныч. Враз такое дело не осилишь. Заезжай через седмицу. Сделаю, что могу, вновь все обдумаю. Может, и наладим еще.

Козьма Миныч больше говорить не стал. Он верил князю. Ему надо было в Нижний спешить, чтоб там с посадскими поговорить.

Приехав, Козьма Миныч первым делом принял отчет от приказчиков и сам осмотрел, сделаны ли починки. Оттого у него все и спорилось, всякий знал, что он за всем сам смотрит и никогда не забывает, что кому наказывал.

V

Пока Козьма Миныч был в отъезде из Нижнего, еще один гонец пришел. В новой грамоте было уж 34 подписи, и москвичи обещали не только всемеро, а вдесятеро расходы возместить. Козьма Миныч об этом и не вспоминал. Он об одном думал: как Московское государство спасти? Он понимал, что тогда и их торговые дела поправятся, а, главное, родину свою они спасут. Но у сына его, Нефёда, посулы москвичей с ума не шли. Он с детства скопидомом был, но в тихое время Козьма Миныч не сильно о том горевал. Не мот, не озорник, как Степка, и то хорошо. Пускай себе копейку бережет. Хозяином будет. Особенно Татьяна Семеновна на то радовалась. А теперь рассуждения сына сильно огорчали Козьму Миныча.

– Ты то посуди, батюшка, – приставал к нему Нефёд. – Вдесятеро отдать сулят. И люди верные. Враз богатеями станем. Да нам все свои достатки собрать надо и самим пойти.

Татьяну Семеновну такая прыть сына даже пугала. Она боялась чересчур смелых оборотов. Лучше бы по старинке – хоть понемногу наживать, да верно. Их споры Козьма Миныч и не слушал. Он весь был захвачен одной мыслью – собрать ополчение и убедить Пожарского стать во главе его. Правда, его немного смущало, что дело он начинал великое, а осилит ли он? Ведь то дело воинское, а такие дела он век не вершил. Это ведь не торговля. В ней он все понимал. А ну как не сладит, разваливаться у него все начнет, как сейчас под Москвой? Сам Ляпунов не сладил, а уж какой знаменитый воевода. Слава о нем по всей Руси шла, куда больше, чем о князе Пожарском. Этого у них в Новгороде знали, ну и на Москве сейчас, как он один Москве помогал. Вот и его, Козьму Миныча, в Новагороде знали и в Москве посадские, с которыми он торговые дела вел. Пойдут ли за ним из других городов? А ведь с одними нижегородцами ляхов не осилишь.

Как тут быть?

Козьма Миныч, какое дело ни делал, по торговле ли, или по дому, а все о том же думал: как ополченье поднять? как Пожарского уговорить? Как казну на ополченье собрать? Со многими посадскими он говорил, водил Михайлу в земскую избу, а тот там про Москву рассказывал. Плакали многие, сильно Москву жалели и на ляхов злобились, а как начинал Кузьма Миныч про ополченье говорить, так путного ничего не выходило. Кабы воеводой был Сухорукий, он бы много не разговаривал, объявил бы сбор и приказал, кому итти, – и пошли бы, ни о чем не спрашивая. А так сразу вопросы начинались. А кто ж кормить будет ополченцев? А оружье кто даст? Одежу теплую? Лошадей откуда взять? Не пешим же итти до Москвы.

С Биркиным пробовал Козьма Миныч говорить, – от Ляпунова ведь тот посланный был, он бы первей всех должен помочь. А он ничем-ничего, только плечами пожимал и ухмылялся. Где, мол, им, посадским, такое дело осилить, коли сам Ляпунов, Прокопий Петрович, не осилил. Биркин тот и раньше подолгу в Нижнем живал. У него тут родня была. Не любил его Козьма Миныч. Неправильный человек был, хоть и дошлый, то так. Всюду пролезет – и к боярам, и к воеводе. А на посадских и не глядел. Особенно Сухорукова невзлюбил – за то верно, что его в Нижнем очень почитали. На последних выборах Биркин все старался ему вред сделать. Говорил, что прижимист больно. Не только работным людям, родне, и той от него житья де не было. Ну, посадские на то не посмотрели. Хорошо они Козьму Миныча знали – с почетом выбрали. С той поры Биркин еще пуще на Козьму Миныча взъелся. Только и глядел, к чему бы прицепиться. Козьма Миныч хорошо про то знал. Оттого ему еще труднее было наладить дело. И все одно за другое цеплялось. Кабы Пожарский кликнул клич, за ним бы нижегородцы пошли, не спрашивая. А Пожарский тоже отказывался, покуда казны нет и ополченье не собрано.

Голова кругом шла от этих мыслей у Козьмы Миныча. Но бодрости он не терял. Верил, что такое великое дело не может не устроиться. Весь русский народ хочет свою родину и стольный свой город спасти. Надо только придумать как. И он думал день и ночь. Чтобы Татьяна Семеновна не мешала ему своими глупыми разговорами, он перешел из их общей горницы спать в летнюю горницу, где он был один. До поздней ночи теплилась там лампадка, а Козьма Миныч из угла в угол шагал и все думал, как ему то великое дело поднять.

А в доме между тем жизнь попрежнему шла. Не все даже догадывались, что хозяин одну думу на уме держит, а про торговлю и про хозяйство меньше думает. Когда приказчики к нему с докладами приходили, он их выслушивал и распоряженья давал, хоть, может, и поменьше немного во все вникал, чем раньше. И Михайлу часто вызывал и опять начинал про казаков и про ополченье расспрашивать. И Нефёду в земскую избу порученья давал. Только когда Татьяна Семеновна со своими глупостями к нему приставала, он ее прочь отсылал.

Очень она обижалась, что хозяин вовсе о ней и думать забыл, словно она не мужняя жена, а вдовица горькая. Но Козьма Миныч на то и вниманья не обращал. «Нет, так дальше нельзя, думал Козьма Миныч. – Надо как бы ни было начинать дело. А то время идет, а у них все ни с места».

Козьма Миныч решил запереться на целый день у себя в горнице, никого к себе не пускать, даже к трапезам не выходить, все как следует обдумать и больше уж не медлить, сразу приниматься за дело, – будь, что будет.

Но Козьма Миныч не привычен был просто сидеть и думать. Как назло, в голову лезли разные неотложные дела, про которые он позабыл. Вот про бычка так и позабыл, а дело спешное. Он выглянул в сени. Там в углу копошилась с чем-то девка Аксюшка.

– Аксюшка! – позвал он.

Девка испугалась: строгий ведь хозяин, – наверно, что-нибудь попортила она. Но хозяин только велел позвать к нему Наума. Наум тоже смутился. Только что хозяин наказывал ни за каким делом к нему не соваться, а тут сам зовет. Верно, сердит сильно. Но первые же слова Козьмы Миныча успокоили его.

– Наум, – заговорил тот. – Намедни, как мы с Нефёдом от князя ехали, в ближней деревне у Марьиной рощи мужик меня один остановил. Карпом, кажись, звать.

Наум кивнул.

– Набивался бычка продать. Сказывал – думал до зимы прокормить, да не осилит. Кормов де нет, да и озимое сеять нечем: зерно приели. Вовсе задешево отдает. Купить бы да до холодов продержать большую выгоду можно взять. Ты пройди туда нынче же. Коли стоящий, сразу и бери. Ну, ведомо, поторгуйся, скажи для божьего, мол, дела торгуем, чтоб не дорожился. А мы и впрямь на ополченье продать можем. Надобно ж будет.

Наум понимающе кивнул.

– Пошли ко мне Назара! – крикнул вслед Науму Козьма Миныч.

– Назар, – строго заговорил Козьма Миныч, когда тот несмело вошел в горницу. – Все-то вас носом ткнуть надобно. Сами ни о чем не подумаете. Ладно, что сюда я перешел, так мне в окно видно. Наказывал я тебе на огороде тын починить?

– Я починил, Козьма Миныч.

– Вижу, что починил, а нет той догадки, чтоб сруб у колодца исправить. Гляди.

Он подвел приказчика к окну. Через невысокий со стороны двора тын виден был вырытый среди огорода колодец. В обращенной к дому стороне сруба верхнего бревна не было, оно валялось поодаль, и второе на половину сгнило.

– Вот как ввалится туда поросенок, тогда спохватишься… Так, что ли? А кому я велел за домом глядеть и все починки во-время делать? А?

– Виноват, Козьма Миныч. Недоглядел. Как ты наказывал тын починить, так я мекал, что все по огороду сам ты доглядел. Вот и не стал я…

Козьма Миныч, говоривший до сих пор спокойно, хоть и с укором, вдруг рассердился:

– Вот вы и всегда так! У вас завсегда хозяин виноват остается. Ты гляди, Назар, коли зевать по сторонам будешь да с девками время проводить. Думаешь – не вижу? Не погляжу, что бороду отрастил, спущу портки да и всыплю горячих.

– Прости, Христа ради, Козьма Миныч! Нечистый попутал!

– Ладно, иди.

Целый день Козьма Миныч то принимался обдумывать, как быть с ополченьем, то вспоминал вновь про разные хозяйские дела и спешно налаживал их. Перед вечером постучал к нему Наум и сказал, что в Марьиной роще он побывал. Бычок не продан еще. Карп хочет за него три целковых.

– На мой глаз, – сказал Наум, – в нем ноне уж пудов двадцать будет. А коли подкормить его – к зиме пудов пятнадцать чистого мяса будет, да еще шкура, да требуха. Карп-то просит, чтоб шкуру ему, ну да это зря. Кружку поднесу – отступится. Так покупать, что ли, Козьма Миныч? Пригнал он. В хлеву у нас стоит. Заутра приковать надо будет.

– Покупай, – сказал Козьма Миныч.

Да, вот, – подумалось ему, когда Наум ушел, – из-за одного бычка сколько разговоров, а ведь раньше-то какие гурты он в Москву гонял, какую выгоду получал! Раньше! Много раньше! А последний-то раз? И ему вспомнилось, как последний раз он посылал в Москву большой гурт с Наумом и работными людьми для охраны, а ляхи проклятые весь скот угнали. Такая злоба в нем поднялась на ляхов чортовых, – своими бы руками их передушил. Ну, какая тут торговля может быть, покуда их не выгнали. И у всех так, не у него одного. По всей Руси торговля стала. Да и не одним торговым людям разоренье, а и всем. Бедствует народ. И ляхи, и бродяги по всей земле рыщут, что волки, никому покоя нет. А Москва? Об ней и подумать страшно. Ему представился Китай-город. Его прежняя лавка, торговые ряды, дом Патрикея Назарыча. Теперь там – Михайла рассказывал – пепелище. Сколько людей погорело, сколько ребят малых перебито! Да что же это, господи?

Козьму Миныча даже обида на бога забрала. Ведь вот у попов один сказ: молись только богу, он всегда поможет. А чего ж сейчас не помогает? «Нагрешили де много, осерчал сильно бог». Люди, чай, всегда грешили, на то и люди. Да зато они ноне и бедовали-то как! Кажется, никогда такого времени на Руси не было. Тут-то бы и помочь. Ведь вот при татарах, сказывают, святой Сергий сильно помогал. Чего ж ноне не помогает? Ляхи, чай, почище татар. Те лишь ясак брали, а ляхи бесовы в разор разоряют. Как бы тут не пожалеть, не помочь – тому же Сергию… Козьма Миныч особенно большим молельщиком никогда не был. Даже в церковь не каждое воскресенье ходил, а лишь по большим праздникам. Но в бога он верил, как и все люди тогда. Он был человек умный, и все-таки, как и все тогдашние люди, представлял себе, что бог, окруженный своими святыми, сидит на небе и глаз не спускает с людей, следит за каждым их шагом и, кто ему угодит, тому он помогает. Поэтому без молитвы ни за какое дело браться нельзя. А уж за такое, как Москву от ляхов очистить и родину спасти, тем более. Он и сам о том молился. Но сейчас его разобрала сильная злость на бога и на всех его святых, особенно на этого Сергия, который будто как раз Руси помогал. Ну чего ж, когда так, не помогает? Нет, видно, не мимо сказано: на бога надейся, а сам не плошай.

И вдруг у Козьмы Миныча мелькнула та мысль, до которой он никак додуматься не мог, пока сидел у себя в горнище. Он до сих пор все со старостами советовался, как привык, когда городские дела решал. А это ведь дело не городское, а всенародное. Вот и надо ему не со старостами говорить да их уговаривать, а прямо со всем народом. Он вспомнил, что завтра как раз протоиерей Савва после обедни собирался читать грамоту Троицкого монастыря. Такие грамоты монастырский келарь Авраамий Палицын по всем городам рассылал. Народу много соберется послушать, вот он после Саввы и поговорит.

Козьма Миныч читал в земской избе ту грамоту, и она ему не по душе пришлась. Авраамий призывал все города посылать ратников под Москву в помощь казакам. А Козьма Миныч не совсем доверял казакам и считал, что надо не просто ратников им в помощь посылать, а собирать особое ополчение, и чтоб князь Пожарский сам вел его под Москву очищать ее от ляхов. Казакам под начало никак не ставиться, а лишь сговориться с ними, чтоб одни другим помогали.

VI

Надумав это, Козьма Миныч лег спать, а наутро, потрапезовав, сразу пошел в земскую избу. Надо было все-таки сказать другим старостам, что он хочет говорить с народом.

Все старосты Сухорукова почитали и перечить ему не стали, они решили пойти тоже к собору – послушать, что он такое говорить станет.

Когда Савва кончил и народ повалил из собора, Козьма Миныч взошел на паперть и предлагал проходящим мимо не расходиться сразу. Он хочет поговорить с народом. Старосты тоже останавливали выходящих из собора и просили послушать, что Сухорукий будет говорить. Одним из последних вместе с протоиереем вышел Иван Иванович Биркин и остановился, услышав, что староста Сухорукий собирается говорить.

Козьма Миныч все стоял на паперти, ждал, пока все выйдут и немного поутихнут разговоры. Весь он был захвачен мыслью, как он будет говорить с народом.

А какая перед ним была площадь! Немного лишь меньше московской перед Кремлем. И тоже Кремль рядом. Московский, конечно, побольше, но зато речонка-то какая там у Кремля – глядеть не на что. А в Нижнем под Кремлем две реки сразу видно и какие реки! – первые по всей Руси. Ока в Волгу вливается. А с другой стороны воевода себе палаты вывел. Бояре тоже один перед другим хором понастроили. Украшался Нижний. А сколько народу набралось всю площадь запрудили. На кремлевской стене мальчишки, что воробьи, уселись. И смоляне целым косяком сгрудились, не уходят. Тоже послушать им любопытно Сухорукова.

И вдруг словно свалка какая-то началась. Смоляне на кого-то вскинулись. На кого это? То посадский с Нижнего базара ехал. Не пропустили его. Да и где проехать: вся площадь народом, что бочка сельдями, набита, ступить некуда, не то что в телеге проехать. С левой стороны на площади, точно как в соборе, сплошь бабы. Впереди боярыни с дочками разряженные. А за ними посадские женки. А старосты на самых ступенях стали, чтобы получше слышно было. Иль, может, защищать думали Сухорукова, коли не по нраву он кому придется. И стрельцов Алябьев вывел. Перед его палатами как на смотру стали, и с пищалями. И меньшие люди не расходились. Мужики, бабы все щели забили. Чуют, что то не лучших людей лишь дело, а всего народа русского.

«Весь город собрался, – подумал Козьма Миныч, окинув взглядом площадь. И как я говорить стану? Боязно. Начинать надо, а то расходиться станут. Вон у бабы мальчонка заревел, смерз, она с ним тискается, – видно, уйти хочет, а не пробраться.

«У нас-то, в Нижнем, тихо покуда, пришли все в собор, стоят себе на площади, словно праздник какой, нарядные, болтают меж собой, ни о чем не думают. Уж и позабыли, видно, что им Савва читал. Не про них, вот им и ни к чему. А что в Москве-то теперь и по иным городам, где ляхи побывали, о том и думки нет! Как бы это мне так сказать, чтобы всем помочь захотелось?

С таким народом много можно сделать, коли он охотой пойдет».

Козьма Миныч вышел на край паперти и заговорил. Точно сам с собой говорил, только что громко. И как только первые слова сказал, так сразу весь страх прошел. Голос у него полный, чистый, на всей площади слышно.

Он стал рассказывать, что ему Михайла говорил и что сам он знал. Никогда еще ему самому так ясно не представлялось, как мучили ляхи москвичей. Ведь подумать только! Жили себе люди тихо, мирно, никому зла не делали, вот как нижегородцы у себя. И вдруг налетели на них ляхи, словно волки голодные, рвут их, терзают, из домов гонят, достатки все разбирают. Вы вот стоите тут, и бабы ваши с вами, и ребятишки, а захотите – домой пойдете. Там у вас и тепло, и обед сытный готов. А они? Тоже ведь и бабы у них, и ребята есть просят. А их из домов гонят, у баб из рук ребят малых рвут, саблями секут.

– А мужики что ж? – крикнул кто-то. – Аль так и глядят?

– У мужиков, – сказал Козьма Миныч, – ляхи давно не то что пищали да сабли, дубинки и то поотобрали. Вступиться нечем. С голыми руками кидаются на бесовых ляхов, а те их саблями рубят. И из домов все тащат, к себе в Кремль волокут. Слышите вы? К себе в Кремль! Наш московский Кремль, первая наша святыня, не наш уж теперь, там ляхи засели! Во дворцах ратники стоят, что получше – забирают, наших полонянок заставляют служить им, обеды на них варить, сапоги грязные обтирать.

– Дьяволы! Бесово отродье! – кричали из толпы. – И как им бог терпит! За грехи наши, видно! Гневается на нас господь!

– То-то, гневается! – подхватил Козьма Миныч. – А за наши грехи Москва отвечает. Ляхов напустил нее бог. Жгут Москву нашу. Уж почти всю пожгли. Китай-город весь погорел. И Белый город тоже. А жители, кого перебить не поспели, бегут во все стороны. Кто мог лошадь с телегой вывести – на телегах; кто не поспел – пешком, куда глаза глядят. Многие выскочили в чем были, как дома загорелись, бабы ребятишек голых к себе жмут, только бы от ляхов проклятых убежать. И некому им помочь. Один Пожарский князь со своей дружиной пробовал с ляхами биться. Да один что же может сделать? Вконец нашу Москву разорили и пожгли. Чуете вы это, православные?

Где-то всхлипывать начали. Толпу все больше захватывал рассказ Козьмы Миныча.

– Бродят теперь москвитяне по дорогам, – продолжал он. – Не знают, где головы приклонить. Рады, что живые ушли и детей унесли. А на них, откуда ни возьмись, те же ляхи налетают, отбирают, что вынести поспели, а коли добром не дают, снова саблями рубят, из пищалей стреляют. Сколько их по дорогам полегло. И похоронить некому, – волки да вороны кости растащут! Ведь то братья наши, православные!

– Господи, спаси! – кричали голоса. – Неужто неотпетые, не похороненные поверх земли валяются! Этак и души свои погубят! Бесы проклятые! Нет на них погибели! Перебить их всех мало!

– И вы думаете, может, – продолжал Козьма Миныч, – что одна лишь Москва гибнет, а иные города целы?

– Как не целы! – крикнул вдруг голос из толпы смолян. – А Смоленск наш! Весь разорен! Мы, как прогнали нас ляхи, по всей Руси приюта искали. Не пускают. Своих де нечем кормить. У вас лишь, спасибо, приняли.

– Вот-вот, – подхватил Козьма Миныч. – А почему не пускают? Разоренные все. Вся наша Русь. Всех под корень разорили ляхи проклятые!

– Что ж делать-то, Козьма Миныч? Научи! – проговорил громко один из старост.

– Давно я о том лишь и помышляю. И богу тоже молился. Должен же бог в такой нашей беде помочь нам. Вот, сказывают, когда татары Русь разоряли, помогал же бог. А ляхи, чай, не лучше татар. Тогда, как Дмитрий Донской с татарами бился, ему ведь святой Сергий помогал. Вот и нам бы помог.

– О, господи! – раздался из толпы старческий голос. – Неужто вконец погибать?..

– Да он, может, и помогает нам, – проговорил Минин. Ему показалось, что народ на площади именно этого от него ждет. Да и сам он в ту минуту искренне верил этому. – Может, он и научил меня так с вами говорить.

– Врет он все! – раздался за его спиной резкий голос. Из толпы на паперти выскочил Биркин и ненавистным наглядом смотрел на Сухорукого. – Станет его святой Сергий научать!

– Молчи, Иван Иваныч! Не мешай! – сердито закричали ему из толпы. – Говори, Козьма Миныч!

Биркин юркнул назад в толпу, а Козьма Миныч заговорил опять:

– Не все еще я вам сказал, православные. Вы, может, думаете, что наш с вами город заговоренный? Нет! Покуда по всей Руси ляхи проклятые озоруют, нигде покоя не будет. И на наш город могут злые вороги напасть. Наших жен в полон заберут. Наших ребят на глазах у нас будут на части рвать. – Голос у него дрогнул. Наши домы пожгут. И никто нам не поможет, и будем мы, как москвичи, по дорогам скитаться, и все нас гнать от порога будут.

Со всех концов площади слышались стоны и рыдания. Бабы все поголовно плакали. Даже из мужчин многие утирали глаза рукавами.

– Гибнет Наша родина! – вскричал с рыданием в голосе Козьма Миныч. – Заберут нас ляхи под свою руку, и тогда нам всем пропадать.

Все глаза с ожиданием и верой смотрели на Козьму Миныча.

– Говори, Козьма Миныч! Что ты скажешь, то и сделаем! – раздались настойчивые голоса. Козьма Миныч чувствовал, что в эту минуту он может сделать все с этой толпой. Она пойдет за ним, куда он ее поведет.

– Верьте мне, православные! – заговорил он горячим, проникающим в душу голосом. – Нет во мне лжи. Идите за мной! И мы освободим от проклятых ляхов нашу родину! И наш город станет в голове всенародного ополченья. Хотите вы этого?

– Хотим! Хотим! Веди нас, Козьма Миныч!

– Ну вот. А ополчение у нас уже начало собираться. Слышали, что говорили смоляне? Спросим их. Сказывайте, смоляне, хотите вновь на ляхов итти, коли мы вам все снаряжение построим и казны дадим?

– Хотим! С охотой. Куда поведешь, туда и пойдем, Козьма Миныч! – кричали из толпы смолян.

– Спасибо, смоляне. Приходите в земскую избу. Мы вас сразу запишем в ополчение и казны дадим. – Видите, – обратился Козьма Миныч к народу. Иного я от смолян и не ждал. А их близко двух тыщ. Первей всего надобно, стало быть, казну собирать. Без казны никакого дела не наладишь. Правильно я говорю?

– Правильно! – закричали дружно из толпы. – Казна-первое дело! Где ж без казны!

– Ну вот, – подхватил Сухорукий. – Стало быть, сразу и сбор назначим. Похотеть нам помочь Московскому государству, так не пожалеть нам ничего!

– Не пожалеем! – дружно закричали из толпы. – Бери с нас, Козьма Миныч, что хошь и в ополченье пойдем. Веди лишь!

– Вот и любо, братья! – крикнул Сухорукий. Не посрамим своего города!

– А спросите-ка, православные, раздался опять громкий голос Биркина, – сколько сам-то староста Сухорукий жертвует на ополченье?

– А сколько есть в дому, столько и жертвую, – сразу же ответил Козьма. – Близко трех сотен, так я полагаю. Да пускай кто ни то в земскую избу сбегает. Велел я сыну, как сочтет приказчик, сразу приставу сдать и грамотку с него взять.

Сейчас же из толпы вызвалось несколько парней и бегом побежали к земской избе. Биркин никак не ждал такого щедрого дара, он уверен был, что на деле окажется какая-нибудь малость.

– Ну, а покуда они сбегают, – заговорил опять Козьма Миныч, – прочитаю я вам, какую я не так давнограмоту от московских посадских получил. Читать, что ли?

– Читай, Козьма Миныч! Ведомо, читай! – закричали со всех сторон.

Козьма Миныч вытащил из-за пазухи свиток, расправил его и стал громко читать московскую грамоту.

Окончив ее, он сказал:

– Так я полагаю, что не иного кого и мы воеводой изберем, а того же князя Пожарского.

– Вестимо, его! – закричали голоса. – Пожарского князя, не иного! Нашего князя!

– Ну, коли тут спору нет, – сказал Сухорукий, – так, по моему разуму, времени терять не след. Выберем тотчас от нашего города посольство и пошлем к князю прочить его стать в голове ополчения и вести его под Москву.

– А где князь, ведомо ль тебе? – крикнул кто-то с паперти.

– В вотчине своей, в сельце Жарове, – сразу же ответил Сухорукий и, не останавливаясь, прибавил: Так я полагаю – первей всего просить Биркина, Иван Иваныча. Он от Ляпунова, Прокопья Петровича, к нам прислан, и князь Пожарский его хорошо ведает.

Биркин никак не ждал от Сухорукова такого предложения и испугался, нет ли тут какого подвоха. Верно, Сухорукий знает, что Пожарский согласья не даст, то его, Биркина, и сует, чтоб ему потом стыд был, что не упросил князя.

– А на мой разум, как Сухорукий все то затеял, ему и к князю ехать подобает.

Сухорукий быстро ответил:

– А я уж был у князя. Только лишь грамоту получил, тотчас и поехал. Князь не отрекался, хотел лишь, чтоб сбор мы почали, а как мы ноне почали, и ополченье у нас уж помалу сбирается. Две тыщи смолян обещались, да и наши тот же час записываться почнут. Так ведь, православные? – Запишемся, ведомо! Не оставим Москву ляхам! – кричали из толпы.

– Ну вот, – продолжал Сухорукий. – Самое, стало быть, время к князю посылать.

Тут как раз бегавшие в земскую избу парни воротились и еще на бегу что-то кричали.

– На паперть ступайте! Не понять ничего, – останавливали их из толпы.

Один из парней, опередив других, взбежал на церковное крыльцо и, еле переводя дух, крикнул:

– Триста двадцать семь рублев девяносто три алтына внес Козьма Миныч!

– Так у пристава и записано! – подхватил другой.

Площадь огласилась громкими криками. Все радостно встречали щедрый дар старосты. Тут уж и Биркин ничего не мог сказать. Дар и вправду был очень щедрый.

Молодец, Козьма Миныч! – крикнул чей-то голос из толпы. – Не пожалел своего достатка!

– А мы чего ж? Ай пожалеем? – отозвался другой. – Казны-то у нас, ведомо, нет. А что есть – дадим. Можно, Козьма Миныч, вещами?

И точно в ответ из толпы протискивалась к паперти молодая баба с девчонкой на руках. По пути она одной рукой снимала с шеи серебряное монисто.

– Вот! – звонко крикнула она. – С похода дед принес. Гадала дочке вот в приданое.

Девчонка, ничего не понимая, заливалась громким ревом, пряча голову на плече матери.

– Не реви! – качала ее баба. – Небось, и без приданого возьмут, коли пригожая вырастешь. Девчонка подняла трепаную головенку. И на толпу глянули такие огромные, блестящие, голубые звезды, что многие невольно подумали: «Ну, эта не засидится».

– Кому дать-то? – спрашивала баба.

– На паперть клади. Небось, никто не возьмет.

Баба положила монисто у ног Козьмы Миныча. А за ней уже подходила старуха и клала туда же большую ковровую шаль.

– Прими, Христа ради, Козьма Миныч, – прошамкала она. – Больше-то нечего.

Худощавый мужик, пробравшись к паперти, стаскивал с плеч новый тулуп.

– Только лишь построил! – крикнул он радостно, уверенный, что всем интересно это узнать. – Да ништо, и в старом прохожу. А ополченцам-то, небось, надобно.

Бедно одетая красивая девка торопясь вынимала из ушей серьги, – наверное, единственное украшение, какое у нее было, и тоже несла их на паперть.

На площади началась взволнованная суматоха. Некоторые лезли к паперти, другие разбегались по домам, – должно быть, за какими-нибудь вещами.

Козьма Миныч, радуясь народному порыву, не забывал о посольстве к Пожарскому.

– Так как же, Иван Иваныч? – громко спросил он. – Поедешь ты к князю Пожарскому в голове нашего посольства? Князь Пожарский люб тебе аль нет?

– Прокопий Петрович, – начал Биркин, – Пожарского князя всегда одобрял…

– Согласен, стало быть! – подхватил, не дослушав, Сухорукий.

– Ведомо, согласен! Чего там! – кричали из толпы.

Биркин больше не спорил, только кланялся толпе.

– А ты, Козьма Миныч, неуж не поедешь? – крикнул чей-то голос.

– Был я у князя, – ответил Сухорукий, ведает он, как я желаю, чтоб он наше ополченье вел. На мой разум, – продолжал он, – протоиерея Савву просить надобно. Ему князь, ведомо, не откажет. А я тут сбором ополчения займусь.

– Савву, Савву! Пускай Савва едет! – закричали со всех концов.

– Пущай хоть тем послужит, – подхватил чей-то голос. – Достатком своим, небось, не расступится. Поповские руки загребущие, да не тороватые.

Маленький, сухонький протоиерей протискался на край паперти, поклонился народу, делая вид, что не слышал обидных слов, и сказал:

– Ведомо, поеду, чада мои любимые. Радость то для меня великая, что вы ополченье сбирать будете. И перво-наперво низкий ото всех поклон Козьме Минычу, как он все то почал по воле господней.

Савва поклонился Сухорукому, а тот подошел к нему под благословенье.

Выкликнули еще нескольких ведомых народу посадских, а из дворян – Болтина, Ждана Петровича. Человек он был тоже в Нижнем ведомый и дельный. Наказали посольству на другой же день выезжать. Между тем на площадь со всех концов возвращались люди, бегавшие домой, и складывали на паперти свои дары. Тут были и серебряные блюда, и медные братины, и шелковые сарафаны, и новые сапоги, и овчины, и наборная упряжь, и куски кожи, и куски домотканого полотна, и вышитые ширинки, – все, что было лучшего, что годами копилось в приданое дочерям или на хозяйство.

На паперти уже лежала целая гора разнообразных приношений.

Козьма Миныч, гордый, радостный, с влажными глазами благодарил приносивших. Он уже не сомневался больше, что начатое им дело удастся.

Нижегородцы так горячо откликнулись на его призыв, что ополченье, наверно, скоро соберется, а за ними потянутся и из других городов.

Минин облегченно вздохнул. Начало было сделано. Теперь только работать, не покладая рук, и они освободят Москву и очистят Русь от проклятых ляхов.

VII

В тот день старосты долго судили и спорили, какой оклад положить ратникам. Козьма Миныч стоял на том, что в этом деле скупиться не след. Надо, чтоб ратники ни в чем нужды не терпели. Тогда лишь они пойдут с охотой и под Москвой стоять будут крепко. Казаки вон охотой шли, воевать им за обычай. А под Москвой смуты затеяли, грабить принялись, не слушая никого. И все оттого, что плохо кормили их и жалованья не положили.

– А как казны нехватит? – сказал один из старост. – Тогда как? Еще пуще обижаться станут, как посулим, да не выполним.

– Должно хватить, – твердо заявил Сухорукий. – Поглядим, сколько добром принесут, а там взыскивать станем. На городские дела сбираем же и на государские тоже, а кто добром не дает, батогами учим. А тут не на город один сбор, а на всю нашу родину, – потачки ще пуще давать не станем. Великое дело мы ноне начали, на попятный нельзя. Всем народом решили. Из-за жадных да нерадивых не дадим божье дело губить.

Долго спорили и наконец порешили ратникам первой статьи уплатить пятьдесят рублей, второй – сорок, а остальным всем тридцать. Меньше никому. Постановили ноне же живность починать закупать, муку, крупу, чтоб из-за того задержки не было. И цены сразу обозначить, чтоб продавцы не вздумали цены набивать, как крупные закупки начнутся.

Дела теперь у Козьмы Миныча было поверх головы. С утра он в земскую избу уходил, запись вел, казну принимал, закупками распоряжался. Домой лишь обедать приходил. Почасту и отдыхать не ложился после обеда.

Через несколько дней вернулось посольство от князя Пожарского. Князь дал свое согласие, пожелал только, чтоб сразу же выбрали верного человека – все хозяйство ополченское вести. На себя он этого не брал, а без такого человека и воеводой быть отказывался. Биркин, Иван Иванович, стал говорить, что у такого человека большая власть будет и в Нижнем, пожалуй, подходящего не найти. Может, из других городов кого посоветует князь. Они с охотой пошлют за ним гонца. «Как не найти? – удивился князь. – А Сухорукий, Козьма Миныч? Такого и по иным городам не сыщешь». Переглянулись меж собой посадские. Что за притча? Будто им кто глаза отвел. Между трех сосен заблудились. Ждан Петрович Болтин уж выручил:

– Прости ты нас, князь, глаза нам чего-то запорошило. Ведомо, надежней Козьмы Миныча не найти. Человек верный, дельный, правильный.

– Ну, так, стало быть, и говорить не о чем, – сказал князь. – Вернетесь в Нижний, тотчас приговор пишите. Вдвоих с Козьмой Минычем мы, коли господь благословит, то великое дело наладим и пойдем Москву выручать.

С тем посольство и поехало обратно. Биркину и тут не удалось отвести Козьму Миныча. Старосты тотчас же стали писать приговор, чтоб всему народу тот приговор объявить и дать на руки Сухорукому.

На другой день приговор был готов и прочитан на площади. В нем говорилось:

«Стоять за истину всем безизменно, к начальникам быть во всем послушным и покорным, не противиться ни в чем; на жалованье ратным людям деньги давать, а денег недостанет, отбирать не только имущество, а и дворы, жен и детей закладывать, продавать, а ратным людям деньги давать, чтоб ратным людям скудости не было».

Приговор подписали все старосты и передали Сухорукому, а он отослал его Пожарскому, чтоб нижегородцы не переменили своих мыслей и не взяли приговор обратно.

Теперь Козьма Миныч был всему начинанью голова, никто ему перечить не мог. Дело у него так и закипело.

Первым долгом он поспешил разослать гонцов по разным городам, чтоб знали они, что в Нижнем собирается ополчение со всей Руси, чтоб присылали и от себя ратников и по силе возможности казны на содержанье ратников. В Нижнем Сухорукий повел сборы очень круто. Потачки никому не давал. Кто сам добром не жертвовал, с того он приказывал взыскивать третью деньгу насильно – и с бояр, и с посадских, и со служивых людей. Были такие, что и роптали, особенно из бояр. Не в привычку им было, что с них наравне с тяглыми людьми казну требуют. Они думали откупиться тем, что своих холооов в ратники зачислили. Но Сухорукий на то не соглашался. Ратники то само собой, а казна особо. На что ратников содержать, коли казны нехватит? Бояре хоть и спорили, а все-таки не давать опасались. С посадских взыскивали так же строго, продавали имущество, скот, дворы, грозили жен и детей отобрать и отдать в кабалу на годы, чтоб внести, сколько следовало по раскладке.

Были зато случаи, когда люди по своей воле жертвовали много больше, чем с них причиталось. Одна купеческая вдова, которой муж оставил большое богатство, пришла раз в земскую избу и сказала:

– Вы, верно, знаете, что мне Пров Лукич двенадцать тысяч казны оставил. Детей у нас нет, а мне, старухе, на что такие деньги? Дело я все одно вести не стану, а на прожитие мне и двух тыщ за глаза достанет. Вот я и надумала остальные десять тыщ на божье дело пожертвовать.

Старосты ушам своим не поверили. Десять тысяч! Восхвалять ее стали. А она точно даже удивилась:

– Я ж говорю вам, что мне тех денег не надобно. Другому десять рублей куда тяжелей внести, а вносят же.

Даже имени своего просила не писать, чтоб разговору про то не пошло.

Другой раз Марфуша пришла в земскую избу.

– Дяденька, – сказала она, – в твоем приговоре сказано – кто не внесет казны, домы отбирать, жен и детей закладывать. А вот мы с мамынькой вовсе нищие, нечего нам на божье дело пожертвовать. Вот я и надумала: отдай ты меня в годы в работу, а деньги внеси за нас на ополченье.

Козьма Миныч внимательно посмотрел на Марфушу и сказал:

– Не дело ты это придумала, Марфа. Я добрый вклад сделал – и за себя, и за всю семью. У тебя иная забота: моли бога, чтоб помог нам ворогов одолеть и на нашей родине тишину и благоденствие учредить. За Степкой тоже приглядывай. Жалуются мне на него соседи. Чего выдумал! Сбивает мальчишек ратному делу обучаться. Сулит им на Москву их повесть. Я де ему разрешил. Вовсе от рук отбились мальчишки те, отцов не слушают. Отцы вздуть его грозятся. Скажи ему, что коли он того баловства не покинет, я сам его батогами поучу. Озорной парень. Покуда бродяжил, вовсе избаловался.

Марфуша пришла домой огорченная. Знала она, что коли бить станет Степку Козьма Миныч, не стерпит он-сбежит опять, а там долго ли до беды. Решила поговорить с Михайлой, – может быть, он что надумает.

После обеда, когда все улеглись отдыхать, а Козьма Миныч ушел опять в земскую избу, Марфуша сошла во двор и как раз наткнулась на Михайлу. Козьма Миныч поручил ему осмотреть, какие у них есть седла и, коли которые не в порядке, отнести к седельнику починить, чтоб все в исправности было к тому времени, как в путь сбираться надо будет. Дело то было не сильно спешное, и Михайла рад-радешенек был поговорить с Марфушей.

Марфуша рассказала ему, что затеял Степка и как Козьма Миныч на него гневался.

– Это все оттого, что у Степки здесь дела никакого нет, у Дмитрия Иваныча, небось, не баловался он. Погоди, голубка, как отужинает нынче Козьма Миныч, попытаю я с ним поговорить, коли он не прогонит.

Марфуша поблагодарила и ушла в светлицу, а Михайла побежал порученье хозяина исполнять.

После ужина, когда Козьма Миныч пошел к себе, Михайла попросился зайти к нему на малое время.

– Об Степке я с тобой поговорить хотел, – начал он. – Вовсе избаловался парень, как домой вернулся.

– Поучить его батогами надо, – сердито сказал Козьма Миныч. – Небось, шелковый станет.

– Сбежит, пожалуй, Козьма Миныч. Оно бы, может, и ништо, да по городу разговор пойдет: второй де раз бегает парень от дяди. Ладно ль то будет?

– А что ж мне с им делать? – еще сердитей проговорил Сухорукий.

– Коли позволишь ты, Козьма Миныч, – проговорил нерешительно Михайла, – скажу я тебе, что, по моему глупому разумению, сделать с им. Он с того больше озорует, что дела у него никакого нет…

– Так ведь велел же я ему Нефёду по дому пособлять. Не хочет, вишь, неслух, сбегает.

– То не по нем больно работа, – заметил Михайла. – А вот поглядел я на его в Тушине и посля, в дороге. Совсем будто не тот парень. Смелый такой, вострый. Так я полагаю, что коли бы его к Пожарскому князю определить, как князь сюда прибудет, Степка ему, может, и угодил бы.

– К князю? – удивился Козьма Миныч. – А как он у него озоровать да своевольничать почнет?

– Пущай тогда князь поучить его велит – конюхи же у него есть. А то и отошлет пускай. А я так полагаю – не станет он у князя озоровать. Лестно ему будет.

Сухорукий на минуту задумался, потом посмотрел на Михайлу и сказал:

– Ин, ладно. Попытаем. Только я князю на тебя сошлюсь. Коль похочет, кликнет тебя, ты сам ему поговори о Степке. Ну, ступай. Спать буду.

На другой день Михайла сказал Марфуше, как он упросил Козьму Миныча со Степкой быть. Марфуша сильно обрадовалась и обещала поговорить Степке, чтоб он озорство свое бросил. Коли дяденька доволен им будет, он его, может, к князю Пожарскому определит. Степка весь так и засветился. Сейчас же побежал по своим приятелям и повестил, что не сможет он больше обучать их ратному делу, потому что князь Пожарский требует его к себе.

Зима уже наступила, когда князь Пожарский приехал наконец в Нижний.

Встречали его тут с большим почетом. Воевода Алябьев вывел стрельцов к городским воротам и сам в голове их на лошади выехал. Выехали все нижегородские бояре в расписных санях, в шитых золотом бархатных шубах и горлатных шапках. Купцы богатые тоже, как могли, вырядились и вышли к воротам со своими старостами впереди. Сухорукий был среди них.

Когда Пожарский князь подъехал к воротам, он велел остановиться, вылез из саней, поклонился на все стороны, подошел к Козьме Минычу и стал его спрашивать, сколько казны собрано и сколько ратников в ополчении. Воевода и бояре даже обиделись на Пожарского, что он с простым купеческим старостой прежде разговаривать стал, чем с самыми важными людьми в городе. Но князь и внимания на то не обратил. Он ни о чем, кроме ополчения, думать не хотел.

VIII

С приездом князя Пожарского в Нижнем началось самое горячее время. Еще до того стали подходить ратники из разных городов. Надо было их принимать, устраивать, осматривать, тепло ли они одеты, есть ли у них оружие. Надо было сборы казны продолжать и закупки всякие делать. Хлопот и у Сухорукова, и у князя Пожарского было поверх головы. Козьма Миныч слово свое сдержал: отдал князю Степку для посылок и даже велел Домне выдать ему из хранившихся у нее Дорофеевых вещей всю одежу – и портки, и рубаху, и кафтан, и сапоги, и шапку.

Степка раздулся от гордости, как индюк, когда во всей новой одёже пошел первый раз к князю Пожаркому. Он по нескольку раз на день бегал теперь от князя то в земскую избу, то домой к Козьме Минычу, то в те избы, где стояли ратники.

Пожарский был им доволен.

Почти из всех тех городов, куда Козьма Миныч посылал грамоты, ратники уже собрались. Не было только никого из Казани. И слух такой шел, что и не будет оттуда никого. Казань давно с Нижним Новгородом не ладила. А последние годы особенно. Всеми городскими делами ведал там дьяк Шульгин. Он своим городом сильно кичился, считал, что Казань первый город по всему Поволжью. Главное – из-за того, что в прежние времена Казань была стольным городом татарского царства, только царь Иван Грозный ее покорил и к Московскому государству присоединил. Вот дьяк Шульгин и не мог снести, чтобы Нижний Новгород в чем-нибудь впереди Казани шел.

Про эту рознь и в Казани, и в Нижнем многие знали. Знал про нее и Иван Иванович Биркин. Когда он увидал, что ему никак не одолеть Сухорукова, он решил перебраться в Казань и попытаться оттуда перешибить Козьму Миныча: начать собирать ополченье в Казани и туда сзывать ратников.

Когда князь Пожарский приехал в Нижний, свара с Казанью была в самом разгаре. Он вызвал Сухорукова и стал с ним о том совет держать. Для задуманного ими великого дела от ссоры с Казанью большой вред мог выйти. Козьма Миныч и сам давно о том скорбел. Он предложил князю Пожарскому не посылать в Казань грамоту, а нарядить туда большое посольство, чтобы тем особый почет Казани оказать. Дьяк Шульгин в Казани тем временем уже проведал, что в Нижнем большая рать собралась и что тягаться с Нижним будет не легко. Но кланяться Сухорукову и первому набиваться на дружбу ему сильно не хотелось. Когда приехало посольство из Нижнего, все дело само собой уладилось. Коли до них с почетом, и они зла не попомнят – хоть и зла они никакого от Нижнего не видали. Теперь они пообещали прислать, как и другие города, в Нижний ратников и казны по силе возможности.

Биркину в Казани тоже не повезло. К тому же он узнал, что в Нижний переехал князь Пожарский, а на князя он очень полагался. Князь знал Биркина давно, еще у Прокопья Петровича Ляпунова видал. Биркин подумал и решил воротиться в Нижний. Князь Пожарский знал Биркина за дельного и оборотистого человека. От него ополчению большая польза могла быть: Козьма Миныч против этого не спорил. Для него ополченье выше всего стояло. Коли Биркин тут может им помощь оказать, пускай. Только бы он к Козьме Минычу не цеплялся. Когда и из Казани пришла рать, среди ополченцев пошли разговоры: чего их столько времени без пользы держат в Нижнем, отчего не ведут на Москву? Козьма Миныч сильно опасался, чтобы не вышло задержки из-за сбора запасов на ополченье. Страна кругом была разорена, ляхи и разбойные люди выкашивали рожь на корм лошадям, а во многих местах напуганные мужики просто бросили сеять и земля стояла запустошенная.

Своим приставам Козьма Миныч наказывал, чуть завидят обоз с хлебом, заворачивать к земской избе. Но обозов проходило мало. Козьма Миныч собирался послать Михайлу по селам, по монастырям да по поместьям – узнавать, где есть хлеб на продажу, и предлагать хорошую цену, лишь бы везли в Нижний.

Как-то утром Пожарский послал Степку к смолянам узнать, всем ли справили теплые тулупы и сапоги. У самых Ивановских ворот дорогу ему загородил длинный обоз. Степка остановился пропустить возы, когда его окликнул знакомый голос:

– Степан Дорофеич, а Степан Дорофеич! Ты чего ж старых знакомцев и признавать не хочешь?

Степка оглянулся. У третьего воза, нескладно загребая длинной рукой, шагал Савёлка.

– Ты, Савёлка? Жив, стало быть! – весело отозвался Степка. – А я было опасался, что твой князь шкуру с тебя спустил.

– Пошто? – немного смутившись, прервал его Савёлка, кивая на широкую спину шагавшего впереди нового приказчика, Дрона, с большой бородой лопатой. – Мы нашему князю завсегда…

– А и Невежка тут! – продолжал Степка. – Старые знакомцы! Вы куда же путь держите – на Нижний базар? Козьма Миныч наказывал все обозы в земскую избу заворачивать.

– Почто в земскую избу? – удивился Невежка. – Какие у нас дела с приказными? К Полуниным словно бы Дрон Степаныч наведаться хотел, как Дорофея Миныча не стало.

– Ведомо, к Полуниным, – буркнул приказчик, не оборачиваясь. – Первые они хлебники. Кто против их цену даст? Нечего со всяким встречными лясы точить.

– Да у нас ноне никто и закупок не делает, – уверенно перебил его Степка. Ему непременно хотелось сбить спесь с того приказчика.

– Чего брешешь? – сердито оборвал его Дрон.

Но в эту минуту из сторожки у ворот вышел пристав и подошел к приказчику. Обоз остановился.

– Это с чего ж в земскую избу-то воротят? – спросил Невежка.

– Вы чего ж? Аль ни про что и не слыхали, лесовики княгинински? – засмеялся Степка.

– И лесовики не все дураки, – отвечал Невежка. – Иной и век в городу, а дурень отроду. Сказывай-ка, чего у вас тут деется?

– Ополченье у нас на ляхов сбирается. Вот что. Князь Пожарский под Москву поведет. Дядюшка мой всему делу голова. А я у князя в посыльщиках.

– Ты, ведомо, завсе первый. С коего лишь конца?

– Эй, вы там! Чего языки распустили? – крикнул Дрон. – Заворачивай!

Передний воз уже свернул на въезд, а за ним потянулись и остальные.

Невежка, Нефёд, Лычка, Ерема, Савёлка с удивлением оглядывались, не узнавая знакомый город. Повсюду шагали кучками ратники с луками и стрелами, с топорами, с копьями, с саблями, точно под стенами Нижнего стояли неприятели. Обозчики переглядывались, вспоминая те далекие дни, когда и они из хлеборобов вдруг стали ратниками.

– Памятуешь, Невежка, – зашептал Нефёд, – как нас бесовы ляхи в Тушине псами травили?

– Они ноне, сказывают, всю Москву затравили, – подхватил Савёлка.

– Не одное Москву – всю нашу Русь почитай, беси проклятые, разорили, – прибавил Ерема. – Э-эх, грехи наши тяжкие!

– Дай срок, – перебил его Невежка. – Ты гляди, зашевелилась словно Русь-матушка. Гляди, гляди! Что народу-то! И все, видно, на ляхов справляются.

– Они-то с клюшками, а ляхи – с пушками… – пробормотал Ерема. – Мы тоже с тобой волю добывать с клюшками ходили. А много ль добыли?

– Да много ль нас и было-то? – возразил Невежка. – А коли всем миром. Мир – велик человек! Неужто нашу Русь так и кинуть тем псам под хвост? Не бывать тому!

– Ты что, Невежка? – спросил с удивлением Нефёд. – Неужто вновь воевать бы пошел? Невежка промолчал.

Обоз подошел к земской избе и заворотил в ворота обширного двора, окруженного свеже срубленными амбарами и клетями. Дрон подошел к крыльцу и сразу же стал, видно, торговаться с вышедшими к нему приказными. Наконец он повернулся к обозчикам и крикнул:

– Поворачивай к тому вон амбару! Выгружай мешки. Ты, что ли, счет вести будешь? – обратился он к приставу.

Тот кивнул и пошел к амбару.

– А ты, – сказал он Дрону на ходу, – иди в избу. Там Козьма Миныч уплатит тебе, что следует.

Дрон вошел в избу, а обозчики спешно развязывали возы и таскали мешки с зерном в амбар. Когда все возы были разгружены, пристав тоже пошел в избу. Обозчики столпились у крыльца, и через минуту на крыльцо вышел Дрон.

– Получайте по два алтына, – сказал он обозчикам. – Задайте корму лошадям. А там можете пойти купить, чего нужно. И сразу ворочайтесь.

Невежка подошел к Дрону, и тот отсчитал ему семьдесят алтын, по два алтына на тридцать пять обозчиков. Обоз на тот раз большой прислали.

– Спасибо, Дрон Степаныч! – раздались голоса. – Не опозднимся. В обед воротимся.

Не теряя времени, веселые обозчики всей гурьбой повалили из ворот на Верхний базар. Всем хотелось купить каких-нибудь гостинцев бабам и ребятишкам.

На Верхнем базаре, как всегда, толпился народ. Только разговоры были не такие, как всегда. Да и народ словно бы другой стал. Нижегородцев не так и много было. Всё больше пришлые. И говор разный слышался.

– Ну, ноне, как князь приехал, – громко говорил высокий мужик в островерхой шапке, – наверно, по живей дело пойдет. Чего нам здесь время зря вести. Спасибо, одели, обули, снаряженье дали, пора и в путь.

– Ведомо, – подхватил кто-то из толпы. – Москвичам то тоже не сласть без крова слоняться. Сам же Козьма Миныч говорил. Чай, ждут не дождутся.

– Вы, дядя, откуда? – спросил Невежка, протискавшись вперед.

– Мы-то дальние, смоляне, – отвечал высокий мужик. – Да тут отовсюдова почитай набрались – и вятичи, и пермичи, и дорогобужане, и арзамасцы. А вы отколь?

– С Княгинина мы. С обозом приехали. И не слыхивали там, что вся Русь зашевелилась.

– Неужто назад пойдете? – спросил кто-то.

– Да ведь как же, – пробормотал Савёлка. – С голыми руками, чай, не примут. Да и в лаптях мы. Вы-то все в сапогах.

– Об том не кручинься. Ополченцам тут всё дают. И сапоги, и тулупы, и копья там, али сабли, али что. Жалованье тоже каждому идет. По совести все. То Козьма Миныч орудует. Всеми ополченскими делами ведает.

– Ой, братцы мои! – завопил вдруг истошным голосом простоволосый парень, выскакивая на площадь. – С под Владимира ноне привалили. Сказывают, чего там деется! Москвичей ляхи по дорогам гонят, приставать не велят. Голые, босые, ребята орут, бабы причитают. Казаки тоже в слободах озоруют. Вовсе конец Москве приходит. А мы тут сиднем сидим.

– Козьма Миныч сказывает – мало еще сошлось. Не одолеть ляхов.

Невежка оглянулся на своих товарищей. Все они позабыли, зачем пришли, и жадно слушали разговоры ополченцев.

– Братцы! – проговорил Невежка. – Неужто мы взад в Княгинино пойдем? Аль мы от мира отказчики? Глядите, со всех концов Руси валят под Москву. Одни мы, ровно и не русские люди, на то ухо глухи. Как себе волю добывать, так живо справились, а как Москву выручать, так и нет нас. – Почто нет? Валим и мы! Чай, и мы не хуже людей. Идем в земскую избу, спросим Козьму Миныча! – кричали ему со всех сторон обозчики.

Про гостинцы все и забыли. И так же дружно скопом, как шли на базар, обозчики повалили обратно.

Дрон Степаныч обрадовался, увидев их.

– Вот молодцы ребята! Скоро справились. Поснедаем, да и запрягать можно. В обратный путь.

– Погодь, Дрон Степаныч! – заговорил Невежка, протискиваясь вперед. – Нам бы допрежь того с Козьмой Минычем поговорить.

– На что вам Козьма Миныч? – удивился Дрон. – Да его и нет, может, тотчас.

Но Невежка уже поднялся на крыльцо и, минуя Дрона, уверенно вошел в избу. Через две минуты он вернулся, и за ним шел Козьма Миныч.

– Э, да то никак ты, Невежка! Старый знакомец! – говорил Козьма Миныч, поглядывая на ходу на обозчика. – Да и вы тоже. Вы же в летошние годы Дорофею Минычу покойному хлеб возили?

– Признал, Козьма Миныч! Здорово, Козьма Миныч! – радостно отозвались обозчики.

– Ну, Невежка, сказывай, какие у вас до меня справы? – проговорил Козьма Миныч, кивая обозчикам.

– Вишь, Козьма Миныч. Не ведали мы, что у вас тут деется. В лесу век живем, лыко жуем. А глядишь из лесу вывернулись, тож людьми обернулись. На сей год мы своему князю всю работу справили, убытку с того никакого не будет, а мы так рассудили: может, для святого дела и наша кровушка пригожается. Коли бы ты нас принял…

Но Дрон не дал ему договорить и сердито замахал на него руками.

– Да ты чего, Невежка! С ума сбрел! Так я и пушу вас, страдников! Ишь чего захотели! Бродяжить припала охота. Я вам покажу, лодыри! Вот всыплю горячих, забудете бродяжить.

– Погодь, Дрон Степаныч! – вмешался Козьма Миныч. – Не дело ты говоришь, забыл, видно, что мы не бродяжить собрались, а народное ополчение под Москву ведем ляхов проклятых со святой Руси гнать и стольный наш град от злодеев поганых очищать. Там и ваш князь Воротынский у ляхов в полону сидит. У нас тут много боярских холопов в ополченье. Бояре сами отпускают. И ваш бы князь, ведомо, отпустил, да не спросишь его, покуда ляхов не прогоним. И коли у ваших холопов усердие есть за родину кровь пролить, ты им помехи не моги чинить. А с князем твоим я сам разговор буду иметь, коли его ляхи живым выпустят.

– Да у нас ноне в княжьей вотчине покуда княгиня живет и все дела вершит.

– Ну, ты ей казну свезешь и про холопов доложи, что они биться пошли. Силой мы никого не неволим, а кто сам вызовется, тому все снаряженье даем и жалованье по положению. Кто похочет, идите в избу, записывайтесь, а кому, может, не по силам, ворочайтесь домой.

– Все хотим! Всех пиши! – раздались дружные крики.

Обозчики, толкаясь в дверях, повалили в избу, не оглядываясь на красного, обозленного Дрона, не посмевшего спорить с Козьмой Минычем.

Так все обозчики князя Воротынского стали ополченцами.

* * *

Князю Пожарскому между тем тоже нетерпелось скорей выступать в поход. Раны его все зажили, он был совсем здоров и об одном только и думал – итти под Москву. Но Козьма Миныч все чего-то выжидал и уговаривал князя не спешить.

Наконец Пожарский совсем заскучал и послал Степку за Козьмой Минчем, чтоб еще раз попытаться уговорить его больше не медлить. Ведь половина зимы уже прошла, наступил новый год, а они всё с места не трогались. Козьма Миныч выслушал князя, подумал и сказал, что он и сам ничего так не хочет, как скорей освободить Москву от злых ворогов. Но недаром говорится-семь раз отмерь, а один отрежь. Коли они свою рать до Москвы не доведут, больше уж никто на такое дело не дерзнет. Так и останется Русь под ляхами.

– Отчего же нам не довести рати до Москвы – удивился князь Пожарский. Вон все города ратников шлют, – стало быть, все помогать будут.

– Ну, все не все, все ж таки, проговорил Козьма Миныч, – городов на Руси не перечесть, а ратников нам много коли из двух десятков прислали. Вот кабы мы не надумали, князь, в Казань посольство послать, много бы дьяк Шульгин докуки сделать нам мог. Большая смута и нестроение по нашей земле пошли. Ведь ты то рассуди, князь. Все как есть врозь глядят. Вон бояре Московские по городам грамоты шлют, чтоб королевечу Владиславу присягали. Он де лишь порядок на Руси сделать может и воров-казаков унять. А казаки против ляхов идут. Владислава не хотят, а хотят Маринкина сына царем посадить. Тоже и они по городам грамоты шлют, чтобы тому воренку крест целовали. А нам ни с боярами московскими, ни с казаками не по пути. Да и духовные владыки по-разному мыслят. Гермоген патриарх, пока на воле был, от казаков остерегал, ворами их звал, а из Троицкой лавры грамоты шлют, чтоб к казачьим таборам на подмогу шли: они де за веру нашу бьются и ляхов гонят. Вот ты и рассуди, князь, – продолжал Козьма Миныч, как тут проведать, какие города от кого грамоты получали и кому крест целовали. Мы пойдем без береженья, а на нас могут в каком ни есть городу ударить и рать нашу до времени ослабить.

– Нельзя же, – вскричал Пожарский, по всем, что ни есть на Руси, городам посольства слать! Этак три года пройдет, покуда мы всех опросим.

– Зачем посольства? Не то у меня на мысли.

– Ну, так говори что, Козьма Миныч. Я в твой разум большую веру имею.

– Есть у меня такой человек – Михайла Чевкин. Он за пять лет, можно сказать, всю нашу Русь исходил. И под Болотниковым бился, и в Тушино пробрался, – только вор ему больно не по сердцу пришелся, – и у Ляпунова был, и мне от московских посадских грамоту привез. Я к нему доверье имею. Вот кабы дать ему доброго коня и послать его тем путем, как ты рать вести думаешь, да велеть разузнать, как там и что. Казаки у меня с головы не идут. Опасаюсь я, не надумали ли они чего супротив нас. А коли бы с ним еще твоего посыльного Степку отправить, они бы, верно, седмицы в две либо в три много разузнали и нас повестили. Двоих-то лучше, потому время ноне не тихое – неравно которого и убить могут, ну, другой воротится. Всё мы без вести-то не останемся.

– Ну что ж, Козьма Миныч, то ты ладно надумал. Отправляй своего Михайлу, пусть он лишь перед тем ко мне зайдет. И Степку ему дам, хоть и привык я к нему. Шустрый паренек, спасибо тебе за него.

Козьма Миныч подивился про себя, что князь Степку одобряет, но спорить не стал, попросил князя кликнуть Степку и тут же велел ему сбегать домой и наказать Михайле сразу же прийти к князю.

Степка сейчас же побежал бегом домой. Немного он побаивался. Может, не угодил он в чем князю и тот хочет Михайлу про него расспросить. «Ну, ладно, – решил он, – Михайла не выдаст. Сам же меня князю сосватал».

Михайла удивился. На что он может князю понадобиться?

Князь Пожарский сразу же рассказал Михайле, в чем дело. Растолковал, что надо ему разузнать, в каких городах побывать. Сказал, что спрашивать надо с осторожкой, чтоб не проведали, чего им надо, и не замели следы. А то может и не разузнать ни про что.

– Ну, да Козьма Миныч хвалил тебя, сказывал, что смекалка у тебя есть.

Михайла очень обрадовался. Вот как Козьма Миныч об нем полагает. Стало быть, доверяет же ему. Не всякому такое дело поручишь.

– Ну, а чтоб ты мог кого послать к нам с дороги, повестить о чем, – сказал еще Пожарский, я с тобой Степку отпущу. Парень он шустрый.

Михайла обрадовался и этому. Хоть и озорник Степка, а Михайла к нему привязался. С ним ему веселей ехать будет.

Князь открыл сундук, достал оттуда кожаный мешочек с деньгами и подал Михайле.

– Вот тебе пять рублей, – сказал он.

У Михайлы никогда еще не было таких денег. Только когда своему князю казну вез, да недалеко увез. Он с опаской сунул мешочек за пазуху.

После того князь отпустил Михайлу, а Степке велел позвать к нему конюшего и тому приказал отобрать у него на конюшне двух добрых коней, выученных под седлом ходить, и отвести перед вечером к Козьме Минычу со всем прибором. Степке тоже наказал итти вечерять к дяде, хорошенько срядиться и до света оседлать лошадей и побудить Михайлу, чтоб во-время выехать.

IX

Михайла летел домой как на крыльях. Надо поскорей Марфушу обрадовать. И так ему посчастливилось, что повстречал он Марфушу на улице, и вызывать не понадобилось. Тетушка Татьяна Семеновна посылала ее к куме своей Настасье просить ее побывать у Татьяны Семеновны. Михайла подошел к Марфуше и, поздоровавшись, радостно заговорил с ней, рассказал, какую ему князь Пожарский честь оказал и куда шлет. И так Михайла помышляет, что не иначе как Козьма Миныч ему на Михайлу указал, стало быть, доверье к нему имеет. Уж он постарается, а коли угодит он князю, может, князь по его просьбе за него перед Козьмой Минычем сватом будет. – Такому свату не откажешь. А, Марфуша? – и Михайла даже засмеялся от радости. Да ты что, Марфуша, голубка моя? – удивился он, взглянув на затуманившееся лицо девушки. Аль не рада ты, что мы с тобой еще до похода на Москву заручимся? Уйду я на Москву и знать буду, что тут меня невеста сговоренная ждет. Сердце ты мое, да что с тобой? Обидел тебя кто?

Марфуша взглянула на Михайлу полными слез глазами и горестно перевела дух.

– Никто меня не обижал, Мишенька. А только… боязно мне… Сам же ты говоришь, что и казаки-воры, и ляхи, и недельные люди по всей земле рыщут. А вы-то одни, без ратников. Вот и засекут…

Михайла весело рассмеялся.

– Вот ты о чем! Полно-ка ты, любонька. Ты гляди, всю нашу землю исходил я, иной раз пеший, и ничего мне не сталось. А тут мы вдвоем будем, на конях. Хочешь, для бережения, топоры возьмем, Аль, может, вилы прикажешь, аль косы?

– Смеешься ты, Мишенька. А у меня дух замирает. Вдруг, неровен час, забьют тебя. В тот час и меня, горькую, тот злой человек жизни решит. Не жить мне без тебя.

– Полно ты, Марфушенька, – сказал Михайла, вернусь я к тебе, не опасайся. Иди теперь домой с богом. И не тревожь себя попусту. Седмицы через две я вернусь. Жди меня.

За ужином Козьма Миныч тоже поговорил с Михайлой, повторил, что разведывать надо с осторожкой. На одного лишь может Михайла во всем положиться – на Василья Нилыча Кухтина в Балахне. Тот Козьму Миныча как отца родного почитает. Уж он не выдает. А с иными всегда надо ухо востро держать.

Михайла со Степкой выезжали весело. Обоим им эта поездка была по сердцу. Оба надеялись заслужить перед князем Пожарским, если выполнят его наказ. Кони у них были добрые, были и деньги, и припасы, и ехать надо было в новые места, где ни один из них не бывал. Михайла ездил не раз вниз по Волге на Княгинино и на Макарьев, ездил на Москву и по Муромской и по Владимирской дороге, а теперь князь посылал их вверх по Волге на Балахну и дальше на Юрьевец, на Кинешму и на Кострому. Край то был от Москвы далекий. Ляхи вряд ли туда заходили, да и казаки тоже.

Только по дороге Степка рассказал Михайле, что с ними, в ополчении, идут княгининские обозчики. В Нижнем как-то все некогда было. Михайла обрадовался: все-таки свои люди, – будет с кем словом перемолвиться.

День выдался погожий. До того целую неделю снег так и валил, метель мела. Самая середина зимы. С нагорного берега, сколько глаз хватал, все было застлано белым пушистым ковром-и сама Волга, и луга за ней. Деревенские крыши совсем замело, так что и деревни еле видны были. Дороги меж деревнями чуть виднелись. Обозы не успели их дочерна истоптать. Кое-где только на низком берегу, точно черный муравей по белому полю, крестьянская лошаденка медленно тащила что-то, должно быть, воз дров или хворосту. Тихо было, точно не настоящее все кругом, будто как в сказке в тридесятом царстве.

Давно уж у Михайлы не было так покойно на душе. Он оглянулся на Степку. Тот тоже что-то притих, не болтал, не бахвалился. Точно его какой-нибудь волшебник заколдовал. Первый раз за много времени губы Михайлы вытянулись, и раздался тихий протяжный свист, такой тонкий и ровный, точно это не он свистел, а тихонько на что-то жаловалась сама эта белая бескрайняя равнина. Степка посмотрел на Михайлу, и отчего-то жалко ему стало того, сердце защемило. Он послушал-послушал, а потом подъехал к Михайле ближе, тронул его за рукав и сказал негромко:

– Не надо, Мишенька, больно жалостно! Никогда еще ты так не свистал.

Михайла с удивлением посмотрел на Степку: разве правда так жалостно? Он сам и не заметил. Он замолк и сказал:

– Ну, подгони, коли так. Ишь солнце-то уж будто склоняться начало. Наверно, близко и Балахна. Ты-то ведь ходил к ней с Алябьевым.

– И то близко, – сказал Степка, – вон те мельницы, гляди, будто под самой Балахной.

Они погнали лошадей и скоро уж въезжали в маленький занесенный снегом городок. Стены во многих местах были разрушены и тоже занесены снегом. Козьма Миныч наказывал Михайле заехать прямо в земскую избу, спросить там Василия Кухтина и уж у него разузнать, как там и что и кому ноне Балахна прямит.

Земский староста Василий Кухтин с почетом встретил гонца от Козьмы Миныча.

– Давно у нас никто не бывал, и мы ни про что не слыхали, – сказал он.

– А как же у вас стены порушены – спросил Михайла. – Стало быть, кто-нибудь нападал? Кухтин рукой махнул.

– То у нас еще с той поры, как на нас Алябьев ходил. Гадали мы тогда своим умом жить, да не вышло. С той поры мы уж за Нижним Новымгородом – куда он, туда и мы. И ратников послали – десятка с два, как Козьма Миныч стребовал. По Козьме Минычу мы во всем равняемся. В нашем городишке такой головы и не сыскать. Слыхали мы, ополченье он на Москву посылает. Скороль? – Ополченье у нас большое собрано, – сказал Михайла. – Во всей Балахне, почитай, столь народу нет, сколь у нас ратников.

– Чего ж не идете?

– Да вот, слышно, которые города ляшскому королевичу крест целуют, а которые воренку, Маринкину сыну. Так Козьма Миныч опасается, не засели ль где казаки аль ляхи – не напали б на нашу рать.

– Не слыхать, – равнодушно проговорил Кухтин. – Мы ноне ни про что и не ведаем.

– Ну, когда так, – сказал Михайла, – покормим лошадей да и поедем дале, на Юрьевец, а там на Кинешму.

– На Кинешму? – переспросил Кухтин.

– Да. Нам так князь Пожарский наказывал. А ты, может, что про нее слыхал?

– Нет. Так я. Где мне знать? Сами увидаете.

Михайла посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Юрьевец-то далеко, десятков пять верст, поди, будет, – проговорил, помолчав, Кухтин. А дни ноне короткие. Може, переспите, а утром, поране выедете? И лошадок – старые люди говорят – поначалу беречь надо. Потом разойдутся, легче им станет.

Михайла поглядел на Степку. Тому, видно, тоже не сильно хотелось вновь в путь пускаться. – Ин, ладно, – сказал Михайла. – Послушаем стариков.

– Идемте, коли так, ко мне, – позвал Василий Кухтин.

Как только Михайла перестал выспрашивать его, так он сразу точно успокоился и подобрел. Он привел их в свою избу, покормил ужином и уложил спать на полати, посулив пораньше разбудить. А как только они заснули, он сразу же вызвал старшего сына во двор и велел ему живей седлать лошадь и скакать наперерез, минуя Юрьевец, в Кинешму и там повестить куму его, Сидорке Таскаеву, что к ним от Козьмы Миныча гонец едет, так чтоб поберегались, помалкивали про воренка. Не то с Нижнего на них рать пришлют, как в давние времена на Балахну Алябьев приходил да весь город в разор разорил.

Сын сразу срядился, оседлал коня и поскакал.

Совсем еще ночь была, как Кухтин разбудил своих гостей.

– Справляйтесь, молодцы, – сказал он, – чтоб до ночи в Юрьевец поспеть.

– Спасибо тебе, Василий Нилыч, – сказал Михайла. – Недаром Козьма Миныч сказывал, что ты его посланцам всегда порадеешь.

Кухтин ничего не ответил, но стал усиленно угощать их, прося хорошенько зарядиться в дальнюю дорогу.

Сам он побудил младшего сына и послал оседлать им лошадей.

Выехав, Михайла со Степкой не могли нахвалиться ласковым хозяином.

– Ну, а теперь, Степка, помалкивай, откуда мы едем и за каким делом. Не то говорить не станут ни про что.

– А почто ж ты тому Кухтину все выложил? – спросил Степка.

– Козьма Миныч мне так наказывал.

Степка только головой покачал.

В Юрьевец они приехали, как уж совсем смеркаться стало, и остановились на постоялом дворе. Михайла сказал хозяину, что едут они с Арзамаса. У его дядьки там большое стадо гусей. Раньше-то они в Нижний продавали, а нынче там у них не взяли: собирают ополчение, и купцы все свои капиталы жертвуют, никаких товаров не закупают. Вот дядька и послал его вверх по Волге поспрашивать, не покупает ли кто гусей.

Хозяин обещал наутро свести Михайлу к своим знакомым купцам, поговорить про гусей. Ночь они проспали в избе, а ранним утром хозяин сводил Михайлу к одному купцу и рассказал, с чем Михайла приехал. Тот стал спрашивать, хороши ли у них гуси, – может, кожа да кости, никто и покупать не станет. Михайла уверял, что таких гусей по всему Арзамасу не найти – откормленные. Вот только везти их как? Не грабят у них по дорогам? Пожалуй, всех гусей отберут. Но купец уверял, что у них тихо-ни про ляхов, ни про разбойников не слыхать.

– Ну, когда так, – сказал Михайла, – присылай в Арзамас к Семейке Жилецкому приказчика. Посмотрит он гусей, сговорится о цене и пускай забирает. Зимой гуси ходкий товар.

На том и порешили.

Хозяин сразу же домой вернулся, а как Михайла со Степкой вышли на улицу, Степка так и покатился.

– Ну, и ловок ты врать, Михайла! – крикнул он. – Чего ты ему наплел про гусей!

– Ништо, пускай поищет. По крайности, узнали мы что тут ни ляхи, ни казаки не рыщут. Вернемся, сразу же и в путь. Кинешма отсюда рукой подать. Засветло будем там.

Михайла расплатился с хозяином, и через полчаса они уже ехали дальше.

Степка развеселился, хохотал, говорил, как приедет приказчик в Арзамас и будет там искать семейку Жилецкого, а там такого, может, сроду не бывало. А коли найдется такой, вот-то будет диву даваться, кто это про него в Юрьевце говорил. Может, он никогда гусями и не торговал.

– Ну, в Арзамасе у всех гуси есть, – сказал Михайла. – Разве ты не видал, как с Алябьевым ходил?

– Как не видать? – вскричал Степка. – Да там летом, что зимой, все бело кругом. Гусиными перьями, что снегом, земля засыпана.

– Ну, вот видишь. Найдет он там гусей. Не у Семейки, так у иного кого.

Так они болтали и хохотали чуть ли не всю дорогу.

Уж и смеркаться стало, надо бы и Кинешме быть, а ее и духу не было. Сбиться тут некуда – дорога все берегом Волги шла. Наконец вдали смутно выступили купола церквей, и тут как раз, точно из-под земли выросла, окружила их кучка всадников.

– Подавай казну! – крикнул один, схватив под уздцы лошадь Михайлы.

Михайла выхватил из-за пояса топор, но взмахнуть не поспел. Кто-то вырвал у него топор, – Михайла еле успел крикнуть Степке: «Скачи домой», как его обухом его же топора так ударили по голове, что он выпустил поводья и скатился на землю.

Степка, пока на него не смотрели, погнал лошадь назад вскачь, но, проскакав немного, свернул в небольшую балку и притаился там. Он слышал, как разбойники переговаривались меж собой, обирая Михайлу вытащили из-за пазухи у него мошну, сняли тулуп, валенки, шапку, и один крикнул:

– Ну, этот не встанет! А другой где?

– Ускакал, что заяц, – сказал кто-то.

– Да тот со страху-то, поди, и не разобрал, кто на них напал. Гадает – разбойные люди. Надо тотчас в Кострому послать. Наших-то там много. Они от себя уж к Заруцкому да к Просовецкому пошлют, повестят, что на Кинешму да на Кострому ладят из Нижнего ополченье весть. Спасибо Кухтину, что упредил. Вы с Остапом враз в Кострому и скачите, а мы тут в Кинешме покуда притаимся.

Степка весь трясся, присев на корточки в балке. Опасался, как бы лошадь не заржала и не выдала его.

«Дядька-то, – мелькало у него, – к Кухтину послал. Все он, дьявол лысый!»

Наконец казаки ускакали прочь.

Степка подождал еще немного, – ничего больше не слышно. Он тихонько, оглядываясь во все стороны, вышел из балки, оставив там лошадь, и побежал на то место, где на них напали. Михайла, весь белый, как снег, лежал на дороге, раскинув руки. Степка бросился перед ним на колени, поднял его руку рука, как неживая, упала на снег, попробовал голову приподнять – тоже упала, и весь он точно каменный стал. Степка вспомнил, как жалостно Михайла свистал. «Чуял, верно, смерть», – подумал он. И неожиданно для самого себя он вдруг громко взвыл, утирая глаза рукавом тулупа. Но сейчас же он точно услышал, как Михайла наказывал ему сразу же скакать домой, к князю.

Степка побежал к балке, вывел коня на дорогу и, что было сил, погнал его в обратный путь. Он решил не заезжать ни в Юрьевец, ни в Балахну, коли сильно устанет, где-нибудь в деревне передохнуть. Мамка сунула ему потихоньку три алтына, так он и заплатить может, коли придется.

X

Обратный путь Степка проделал в два дня, останавливаясь только ночью в деревнях. Подъезжая к Нижнему, он вдруг вспомнил про Марфушу. «Вот, поди, убиваться будет», – подумал он, и решил, не заезжая домой, проехать прямо к князю Пожарскому.

Князь удивился, увидев одного Степку.

– Скоро как, – сказал он. – А Михайла где? К Козьме Минычу проехал?

Степка минуту помолчал. Не знал, как сказать.

– Убили нашего Михайлу… – проговорил он и всхлипнул.

– Да ну? – вскричал Пожарский. – А Козьма Миныч знает?

Степка мотнул головой.

– К тебе я прямо.

– Беги живо в земскую избу, веди его. Враз нам обоим все скажешь.

Немного погодя Степка вернулся в Козьмой Минычем. Тот очень огорчен был.

– Ну, Степка, сказывай все по ряду. Как ехали-то вы?

– Ехали-то хорошо. Стал было Михайла свистать да так жалостно. Я сразу подумал: не к добру то, смерть, видно, чует.

– Ну, ты дело говори, – оборвал его Козьма Миныч. – Сколько в первый день проехали?

– В Балахне заночевали.

– Что больно близко? – спросил Козьма Миныч.

– Михайла сказывал – ты де велел Кухтина повидать, обо всем спросить. На него, мол, положиться можно.

– То так, – подтвердил Козьма Миныч. – Ну, он что?

– Ну, он сказывал во всем де том краю об казаках и не слыхивали. На ночь выезжать не велел. Ну, переспали мы…

Дальше Степка подробно рассказал про Юрьевец и про то, как под Кинешмой на них напали казаки, убили Михайлу и как они переговаривались и благодарили Кухтина: он их обо всем повестил.

– Ах он сукин сын! – вскричал Козьма Миныч. – Прикинулся как! И ратников прислал. Ну, ладно, попомню я ему. Сказывай дале, Степка.

– Как они ускакали, я тотчас к Михайле кинулся: гадал – оживеет он. Где там. Лежит белей снега. Поглядел я и поскакал к вам – повестить.

– Молодец, Степка, – сказал князь. – Может, отоспаться хочешь, так ступай домой.

– Почто домой… Не хочу я спать… – сказал Степка.

Ему очень не хотелось домой, где его непременно увидит Марфуша.

– Ступай, ступай, – подтвердил и Козьма Миныч.

Степка отвел лошадь на конюшню, поговорил с конюхом, а там, делать нечего, поплелся домой. Он решил юркнуть прямо в светелку к матери. Там и сказать. При матке-то не станет Марфуша много спрашивать. Не посмеет.

Но вышло не так. Только что вошел он во двор, тут, точно ждала его, – Марфуша. Как увидела, что один он, тотчас схватила его за рукав и потащила прямо на огород. Не глядит, что снег там чуть не по колено. Бежит, молчит, даже «здравствуй» не сказала. Точно до его и дела ей нет. Подбежала к сараюшке, уставилась на Степку глазами и говорит:

– Где Миша? Сказывай!

Степка забормотал:

– Да там… под Кинешмой напали на нас казаки…

– Убили? – крикнула она.

Степка только головой качнул. А она на него:

– Не уберег! Небось, сам-то утек! Не помог!

Степка даже рассердился.

– Сам он мне велел домой скакать, повестить.

– Так и бросил, стало быть – с такой злостью крикнула Марфуша, что Степка испугался даже. Точно и не Марфуша. И не видал он ее такой никогда.

– А, может, не вовсе убили? – вдруг спросила она и так поглядела на Степку, точно молила его, чтоб не убивали Михайлу.

Степка свесил голову.

– Сказывай же! – крикнула Марфуша и с силой тряхнула его за плечо.

– Да не, – пробормотал Степка, – вернулся я, глядел. Помер он.

– Помер! – крикнула Марфуша, точно тут лишь поняла, что убитый он. И не успел Степка руки протянуть, как она со всего роста рухнула прямо в снег.

Степка совсем перепугался. Ну что ему с ней делать? Лежит, белая, точно Михайла, и руки тоже раскинула. На снегу прямо. И платок свалился. Схватил он ее, поднял и потащил во двор. Навстречу, как назло, тетушка попалась. Спрашивает:

– Чего это с ей? Тащи к матери.

Степка перекинул Марфушу через плечо и поволок вверх по лестнице в светелку.

Домна Терентьевна, как увидела его, обрадовалась.

– Степушка! – крикнула. – Вернулся, светик мой! А это что ж? Марфуша! – заголосила она вдруг, увидев дочь. – Что с ней?

– Да занедужила, видно, матушка, – сказал Степка, складывая Марфушу на лавку.

– Ахти, господи, царица небесная! – запричитала Домна Терентьевна. – Да с чего это с ей? Сглазил, видно, кто. С уголька спрыснуть надо. Бежи скорей за Аксюшкой! Пущай воды несет да уголек.

Степка рад был убежать. Он кубарем скатился с лестницы и помчался в людскую избу.

– Аксинья! – крикнул он. – Бежи живо в светлицу. Марфуше худо. Мамынька кличет.

А сам побежал в чулан, где он спал, бросился на лавку, уткнул голову в изголовье и заревел, как когда малым мальчишкой был. Только тут он по-настоящему понял, что для Марфуши был Михайла. А Марфушу он больше всех любил.

Домна Терентьевна между тем и с уголька Марфушу спрыснула, и маслицем из лампадки лоб ей помазала.

Полная светлица набралась баб и девок. Марфушу все любили. И каждая свой совет давала, что с ней делать.

Стряпуха Лукерья вызвалась сбегать за ведущей бабкою, что неподалеку жила.

Домна Терентьевна схватилась за то и упрашивала Лукерью тотчас бежать. Лукерья побежала отпрашиваться у Татьяны Семеновны, a та первым делом спросила, где Степка, допросили ль его, где он Марфу нашел и чего ей сказывал.

Про это никому и в голову не пришло. Стали искать Степку и нашли наконец в чулане. Он крепко спал, уткнувшись в изголовье. С трудом его разбудили и привели к Татьяне Семеновне. Она строго спросила его, откуда он взялся, где нашел Марфу и о чем с ней говорил. Со сна он не мог придумать, как ему увильнуть от тетушкиных допросов, и сказал ей коротко, как все было.

– Вот оно что! – злорадно вскричала Татьяна Семеновна. Говорила я, что молельщица-то наша с холопом слюбилась. То-то, смиренница! Доведу я ужо Козьме Минычу. Сказывала я, набрал нищих полон дом, а они на его голову еще сором наведут.

– Тетушка! – вскричал Степка. – Не сказывай дяденьке. Может, то так, с чего-нибудь занедужила Марфуша.

Пока Домна Терентьевна возилась с Марфушей, по всему дому пошли разговоры о том, что сказала Татьяна Семеновна.

К ужину пришел Козьма Миныч, и Татьяна Семеновна сейчас же сообщила ему с торжеством, как осрамила себя и всех их Марфуша.

Козьма Миныч сердито сказал жене, чтоб не приставала к Марфе, – все одно помер теперь Михайла, и делу конец. Поплачет да и утешится, как за иного кого отдадут. Оно и лучше, по крайности не будут оба приставать, чтоб сосватали их.

– С холопом! – гневно вскричала Татьяна Семеновна.

– Ну, он пять лет ополченцем был. Не простой холоп, – сказал Козьма Миныч. Да что о том толковать, коли все одно помер. Не замай ты ее, Татьяна. И с чего невзлюбила ты Марфу? Смирная такая девка.

Татьяна Семеновна не решилась сказать мужу, что невзлюбила она ее именно за то, что Козьма Миныч так ее отличал, а у ней самой дочки не было. Были две, да в младенчестве померли. В те поры не сильно она и убивалась, благо сын растет. А Козьма Миныч и сына-то не больно жаловал. А уж, кажется, такого сына поискать – хозяйственный, до дома заботливый, к родителям покорный. А он, вишь, по важным делам Степку-озорника посылал, к князю его назначил. Что бы Нефёда. Он бы, может, до больших достатков при князе дослужился.

К ужину Марфуша не сошла, а Козьма Миныч даже не спросил ни о чем. Зато Степку-озорника все время расспрашивал, как они ездили. Про Кухтина особливо. Спрашивал, как же мог он в Кинешму гонца послать. И кому бы он доверился? А сыну старшему, – надумал Степка: наутро, как трапезовали они, не было его. А с вечера был. В ту пору невдомек им было, как Козьма Миныч Михайле наказывал…

– Слыхал я, сказывал ты, – оборвал его Козьма Миныч. Видно, не хотелось ему, чтоб еще раз объяснял про то Степка.

И стал опять расспрашивать, что казаки меж собой говорили и что умышляли на ополченье.

Степка рассказал. Козьма Миныч даже похвалил его, – к пущей досаде Татьяны Семеновны. Дней через десять, когда пришел Козьма Миныч к обеду, Марфуша поджидала его в столовой горнице. Она сразу поклонилась ему в ноги и, не вставая с колен, стала просить его, чтобы отпустил ее дядюшка в монастырь – постричься.

Татьяна Семеновна так и ахнула, а Козьма Миныч сначала только головой замотал и стал спрашивать, с чего это она надумала.

Марфуша сказала, что невмоготу ей в миру жить. Уйдет она в монастырь и будет там бога молить, чтоб дядюшке господь помог еретиков из Московского царства прогнать и веру хрестьянскую по всей нашей земле утвердить.

– Молода еще ты, Марфа, – сказал он непривычно ласково и даже руку ей на голову положил. – Погодила бы. Может, как с Москвы вернемся, жениха тебе хорошего высватаем…

Но тут Марфуша так и залилась слезами и, склонившись к полу, обхватила колени дяди руками и стала умолять его, чтоб не нудил ее замуж. Не может она. Богу она обет дала замуж не итти, в монастыре жизнь проводить.

– Сказывала я тебе, Козьма Миныч, – не утерпела Татьяна Семеновна, – как того холопа убили, так ей и свет не мил. Пусти ты ее. Может, ей грехи замаливать надо…

– Молчи, Татьяна, – резко прикрикнул на жену Козьма Миныч. – У нас, поди, грехов поболе, чем у ей.

– Ладно, Марфа, подумай до завтрева еще. Коли не раздумаешь, иди. А как с Москвы вернемся, вклад за тебя в монастырь сделаю, так и матушке игуменье скажу.

XI

Князь Пожарский решил не медлить больше. Боялся он, что Заруцкий с казаками займет Ярославль и Кострому и отрежет ополченье от всех северных городов, так что они оттуда и помощи никакой получить не смогут.

Сразу же он послал передовую рать под начальством своего двоюродного брата Лопаты-Пожарского, чтоб он быстро шел на Кострому и на Ярославль и занял эти города раньше, чем туда придут Заруцкий и Просовецкий с казаками.

Это удалось, и нижегородскому ополчению была теперь открыта дорога на Москву.

Князь Пожарский сильно рад был, что откладывать больше нечего. Решил сразу же выступать. Ну, все же с таким ополченьем в день не сберешься. То одно, то другое задерживало, и времени прошло не так мало, пока они, наконец, выступили.

Дня за два до того Марфуша опять пришла к дяде и сказала, что решенье ее неизменное. Козьма Миныч больше не перечил ей. Он выбрал время среди всех своих хлопот и съездил с ней сам в монастырь переговорить с игуменьей.

Та очень его поздравляла, что у него такая богомольная племянница, и охотно согласилась принять ее, особенно как Козьма Миныч пообещал, вернувшись из Москвы, сделать за Марфушу вклад в пятьдесят рублей.

До ухода ополченья Марфушу отвезли в монастырь, и там она должна была готовиться к пострижению.

Степка сильно горевал, прощаясь с сестрой. Ему иной раз казалось, что это все он наделал. Коли бы он не рассказал ей, что Михайлу убили, она бы не пошла в монастырь. Надо было сказать, что Михайлу князь до самой Москвы послал, а ему велел с дороги воротиться, рассказать, свободен ли путь. Вот бы она и осталась ждать. Там, может, и утешилась бы. А он, дурень, взял да и брякнул сразу. Не думал он, что она и вправду без Михайлы вовсе жить не захочет. Вот он, Степка, что бы ни случилось, ни в жизнь в монастырь бы не пошел. Вот была охота век поститься да молиться! Не любил он монахов.

Ну, а Марфуша пошла. И когда Степка через день пришел навестить ее, он не узнал ее. Вся в черном в чем-то закутана, одни глаза видать. И разговаривать с ним не стала. Словно чужая вовсе. Эх! А еще и не постригли ее. Как постригут, так и не Марфушей станет – Марьей звать будут. Разозлился сильно Степка на всех – и на нее, и на себя, и на Козьму Миныча. Дядя ведь – запретил бы, да и все. Потом, поди, его ж благодарила бы.

* * *

Март уж наступил, весной запахло, хотя снег еще не начинал таять, когда огромное ополченье тронулось из Нижнего и залило всю дорогу по нагорному берегу Волги. Вышли весело. Провожало все духовенство с иконами, с хоругвями. Савва благословлял. Митрополит сам молебен служил. Весь Нижний, как один человек, праздновал этот великий день. Все нижегородцы гордились, что из их города выходит великое народное ополчение на спасенье Москвы и на очищенье Руси от проклятых ляхов.

Правда, дома, собирал своего мужика, не одна баба проливала над ним горькие слезы. Хоть и за святое дело идет, а все одно биться будет, и вернется либо нет – бог весть, свой ведь, жалко. Ну, а как на кремлевскую стену вышли провожающие, так и жалость словно затихла. Поглядеть только! Никто еще такого не видал. Идут видимо-невидимо, конца-краю нет. Одеты, обуты все ладно. Над головами на солнце пики и секиры сверкают, за поясом топоры поблескивают. Лица у всех веселые, радостные, точно не на бой собрались, а на праздник.

Вся Русь поднялась! Не войско то шло, а весь народ русский шел гнать от себя лютых ворогов. Были тут и стрельцы, были и дворяне, были и моло дые посадские. Но больше всех было мужиков, и вольных, и боярских, хотевших, как и княгининские обозчики, пролить кровь за родную Русь, освободить ее из когтей злых ляхов.

Впереди всех ехало главное ополченское начальство. Князь Пожарский, Козьма Миныч Сухорукий и стрелецкий голова Баим Колаков. Ополченские сотники шли каждый впереди своей сотни. За нижегородской ратью потянулись ополчения других городов – смоляне, казанцы, дорогобужане, арзамасцы, вятичи, пермичи и другие. Шли в своих пестрых местных одеждах, со своим оружьем и татары, и мордва, и черемисы, и вотяки, и вогулы, и зыряне – вперемежку с русскими. В голове каждой городской рати несли городской значок и ехало верхом местное начальство. А сзади за каждой отдельной ратью тянулись возы с оружьем, с запасным снаряжением, с мукой, крупой, салом, живностью, солью и иным продовольствием, а к возам привязан был скот.

Ниоткуда нельзя было окинуть взглядом сразу все ополченье. Нижегородская рать уже давно скрылась из глаз, а из городских ворот всё тянулись и тянулись рати других городов, и конца им не видно было. Кто видел выход из Нижнего ополчения или встречал его на дороге, понимал, что это встала за свое спасенье и избавленье от иноземных ворогов, вся великая Русь. И всякий понимал, что такая рать не победить не может.

Как стали подходить к Балахне, Козьма Миныч подозвал Степку и приказал ему скакать к земской избе и велеть старосте Кухтину к ним навстречу выйти и с сыном старшим, коли сам он не догадался.

Степка с радостью поскакал вперед в Балахну.

У городских ворот толпилось много народу. Духовенство соборное вышло. Прослышали уж заранее, что идет ополченье. Кухтина здесь не было. Степка поскакал в земскую избу. Но там сказали, что с утра не бывал. Степка отправился к Кухтину на дом. Там тоже не было. И старшего сына не было. Младший сказал, что уже два дня как в Нижний Новгород выехал, к Козьме Минычу, казну еще повез и сына взял для береженья.

– Неужто не встретили? Уж не случилось ли беды? К ночи они выехали, чтоб Козьму Миныча захватить. Неужто шиши прознали да напали?

Степка велел меньшому сыну на лошадь сесть да выехать к Козьме Минычу, самому ему про то рассказать. Тот объяснил, что лошади нет. Двоих забрали Василий Нилыч с сыном, а третья в прошедшем месяце пала. Степка один поскакал, а младшему сыну велел пешком к воротам поспешать.

Но ополченье в Балахне не останавливалось, и Степка уж на дороге за городом нагнал князя с Козьмой Минычем.

– А Кухтин где? – спросил дядюшка.

Степка рассказал. Сильно разгневался Козьма Миныч. Опять обошел его тот негодяй. Ну, не гоняться же за ним. Ладно, не забудет ему Козьма Миныч.

В Юрьевец князь решил не заходить. Срезать прямо на Кинешму, а оттуда на Кострому. Там первую большую остановку сделать. Опасаться нечего. Лопата-Пожарский гонца прислал, что до Ярославля дорога свободна. Пробовали было казаки под Костромой задержать Лопату-Пожарского, но он их почитай что всех перебил. Не так много их было. А теперь Лопата повсюду заставы выставил и дозоры посылал.

XII

Во всех селах и городках ополченье с почетом встречали. Иной раз просил кто-нибудь из жителей, чтоб с собой взяли. Но Пожарский разрешал только тем, кто как следует одет был и оружье имел и хоть какой-нибудь запас в котомке.

Как в Кинешме подходили, тоже народу немало их в дороге поджидало, – старосты с хлебом-солью, попы с иконами. Стрелецкие старшины звали в город отдохнуть. Пока князь со стрелецким начальством разговаривал, из толпы вышел парень в коротком полушубке, в лаптях, – видно, тоже с ними проситься хотел.

Степка выскочил вперед и помчался навстречу подходившему.

– Михайла! – крикнул он во весь голос.

Козьма Миныч, говоривший со старостами, поперхнулся и, не договорив, поворотил коня и поскакал следом за Степкой. Старосты диву дались. Об важных делах говорили, а Козьма Миныч вдруг бросил их и к какому-то оборванцу навстречу поскакал.

Степка уже соскочил с коня и обнимал Михайлу, щупал его, все еще глазам не верил. Козьма Миныч повод выпустил и руками развел.

– Ты чего ж врал, Степка? – крикнул он. – Жив же он!

– Не врал он, Козьма Миныч, – заступился Михайла. – Так меня саданул казак, что замертво с коня скатился. Чуть не догола обобрали казаки и на дороге кинули. Мертвый де, чего с им возиться. Да и то помер бы на морозе, кабы не тот вон дед. – Михайла оглянулся назад и кивнул на старика, стоявшего поодаль. – За хворостом ездил, подобрал меня, в освяченной земле похоронить хотел, чтоб волки не сгрызли. А как на воз взвалил, я возьми да и оживи, – радостно засмеялся Михайла. – Выходил, дай ему бог мирной кончины. Возьми меня с собой, Козьма Миныч. Коли смерть принять, так хоть за божье дело.

– Ладно, Михайла, – сказал Козьма Миныч и оглянулся, чтоб велеть Степке попросить князя Пожарского одеть Михайлу и зачислить куда надо.

Но Степки не видно было. «Струсил, верно, – думает – ругать его стану, что Михайлу бросил», – решил Козьма Миныч.

Козьма Миныч, махнув Михайле, чтобы шел за ним, сам подъехал к Пожарскому и попросил за Михайлу, а потом поехал к поджидавшим его старостам.

Пожарский тоже оглянулся, ища Степку. И, не найдя его, приказал другому посылыщику отвести Михайлу в обоз и велеть обозному начальнику одеть как следует Михайлу, дать ему коня и направить опять к нему.

Пока Козьма Миныч и князь Пожарский беседовали с кинешемскими лучшими людьми и расспрашивали их про Кострому, Михайла переоделся и на коне подъехал к князю. Он тоже понять не мог, куда девался Степка. Очень ему нетерпелось расспросить его обо всем и, главное, об Марфуше. Как-то она? Не занедужила ль, как услыхала, что убили его?

Но Степка как сквозь землю провалился, а больше Михайле некого было спрашивать. Козьма Миныч делами был занят. Князь думал было приставить Михайлу к Козьме Минычу, он Михайлу всегда одобрял. Но Козьма Миныч сказал князю, чтоб он пока Михайлу куда-нибудь подальше от него определил. Князь хоть и удивился этому, но велел Михайле, когда он к нему подъехал, разыскать нижегородскую рать и сказать начальнику, что Михайла ему в помощь будет. Михаила охотно поехал, думая, что, верно, Степка с кем-нибудь из знакомых нижегородцев заболтался. Но Степки и тут не оказалось. Точно он от Михайлы прятался. А ведь как обрадовался, когда увидал его. Как же узнать про Марфушу? К Козьме Минычу приставать Михайла не решался. Потерпеть уж придется: к ночи, наверно, найдется Степка. Но и к ночи Степка не нашелся.

В Кинешме Пожарский решил дать отдохнуть ополченью. Когда они расположились на отдых, Михайла пришел к дому, где остановился князь Пожарский, и попросил допустить его к князю. Князь велел его позвать, и Михайла сказал ему, что на дороге перед старостами и стрельцами он не хотел говорить, а пока он жил в Кинешме, он многое слышал про Кострому.

– Говори, – сказал Пожарский.

Михайла рассказал, что как только князь Лопата – Пожарский ушел с войском из Костромы в Ярославль, так в Костроме смуты начались, и слух такой в Кинешме прошел, что без боя ополченью в Кострому не войти.

– Надо бы, – сказал князь, – покуда мы в Кинешме стоим, хорошенько разузнать, из-за чего там смута. Хочешь проехать туда для вестей? Я тебя тут ждать буду.

Михайла сразу же и поехал.

А на другой день к вечеру прискакал откуда-то Степка. Конь весь в мыле, и сам точно не в себе, сердитый. Ни с кем говорить не хотел. Сильно только огорчился, что Михайлу куда-то князь услал, и никто не знал, когда он воротится.

Как Козьма Миныч узнал, что Степка вернулся, так велел его к себе позвать и стал спрашивать, где это он два дня пропадал. Разве так можно? Князь может его за то выпороть. В ополченье служить – не с мальчишками в войну играть. Степка слушал, не поднимая головы, и ничего не отвечал дяде, как он перед тем и князю не отвечал.

Козьма Миныч рассердился и прогнал Степку от себя. Князю он велел передать, чтоб он хорошенько наказал Степку за своевольство. Но князь его простил. Сказал только, что если еще раз он так сделает, придется князю его выпороть. Степка молча выслушал князя и ничего ему на это не ответил. Князь хоть и сказал так по совету Козьмы Миныча, а исполнять не собирался. Степка ему по душе был. И на этот раз он совсем на него не сердился, даже почему-то жалко ему было озорника-мальчишку.

Степка ходил по Кинешме, на себя не похожий. Не смеялся, ни с кем не разговаривал. Только поминутно бегал к городским воротам и что-то все высматривал. На другой день к вечеру увидал он на костромской дороге всадника, быстро скакавшего к Кинешме. Степка не спускал с него глаз, и когда он ближе подъехал, крикнул: Михайла!

То и правда был Михайла. Но когда Степка подбежал к нему и сказал, что ему надо тотчас же поговорить с Михайлой, тот ответил, что сразу ему никак нельзя. Князь его с важным делом посылал, и он должен первей всего князю ответ дать.

– Мое дело важней! – крикнул Степка.

Михайла пристально поглядел на него, но ничего не сказал и молча направил коня к дому Пожарского.

Степка с досадой махнул рукой, но тоже пошел следом, сел на крыльцо и через несколько времени задремал, – видно, сильно устал. Прошло немало времени. Уж смеркалось, когда Михайла вышел от князя. Он сейчас же заметил Степку и положил ему руку на плечо.

– Спишь? – сказал он. – А чего как встретил меня, так все прятался, а ноне торопишь?

– Прятался! – сердито крикнул Степка. – Пойдем, что ли, где нет никого. Скажу тебе, где я прятался.

Они сошли с крыльца и забрались в пустой сарай на дворе.

– Ну, сказывай, – проговорил Михайла.

Степка начал рассказывать, как он приехал в Нижний, оставив Михайлу на дороге и как Марфуше сказал, что убили Михайлу, и про все, что с ней было.

Михайла слушал и не мог никак дрожь унять, точно трясовица на него напала.

А Степка дальше рассказывал, как Марфуша в монастырь собралась. Козьма Миныч сначала отказывал, а там разрешил, а перед тем как ополченью выйти, сам ее в монастырь отвез. Михайла схватился за голову и не своим голосом прохрипел:

– Постригли?

– То-то, что, как уходили мы, не постригли еще, готовили, что ли, не знаю как, сказывали – через неделю, не ране постригать будут.

Михайла молчал, склонив голову к коленям и закрыв руками лицо. Степка подождал немного и заговорил опять:

– Ну, как увидал я тебя намедни, так тотчас подумал: «Не поспели, надо быть. Коли тотчас поскачу, может, упрежу». Ну, отвел лошадь в сторону, сел да и поскакал, никому не сказавшись. Михайла отнял от лица одну руку и положил Степке на колено.

– Мало коня не заморил. Прискакал и прямо в монастырь. Спрашиваю привратницу: «Было пострижение?» Говорит – нет. Ну, привязал я коня, вошел в ворота, прошу, чтоб до Марфуши допустили – брат, мол. Не допускают. Готовится де. «Ах, – думаю, – ведьмы вы чернохвостые! Вишь привязались». К игуменье прошусь – от Козьмы Миныча де гонцом из Кинешмы. Долго не хотела, чортова баба. Наконец того вышла. Запамятовал уж я, чего ей говорил, а только все – Козьма Миныч мол, велел беспременно Марфушу повидать. Ведь не стригли ее еще и Марьей не нарекли же. «Да ты-то кто? – спрашивает. – Верно ли, что брат?» Боится, жаба старая, что, может, полюбовник.

Михайла вздрогнул.

«Спросите, мол, Марфушу, – чай, не соврет». – «Ну, – говорит, – ладно, спрошу. Коли захочет, позову ее к тебе, только при мне говорить будете». – «Ладно, мол, только допусти».

Малое время спустя, гляжу, идет опять старуха та, и Марфуша с ней. Голову свесила, руки на груди сложила, в глаза не глядит. Ну чисто покойница. Только что ногами переступает. «Вот, говорит старуха, – сказывает, что брат твой, от дядюшки, Козьмы Миныча» – А Марфуша на ответ: «Нет, – говорит, – у меня ни брата, ни дядюшки, ни родной матушки. И говорить мне с ним не о чем. И таково чудно говорит, ровно бы вправду покойница заговорила. Аж смерз я весь враз. Ну, все таки, нельзя ж не сказать. «Михайла, мол, тебе поклон шлет, – говорю. – Живой он». Содрогнулась, вижу, вся, руку вытащила, перекрестилась, а на ответ опять сказывает: «Нет у меня никого, окромя господа бога и матушки моей». Это про жабу чернохвостую. Не стало тут моего терпежу. «Врут они, – крикнул я, – тебе все. Как это-нет никого? Все живы, ждут тебя. Не стригли ведь еще тебя. Идем со мной – в день один домчу тебя к Козьме Минычу, и Михайла там».

А тут уж крик поднялся, хватают меня за руки чернохвостые, тащат в дверь. А она ровно и впрямь покойница – стоит, не шелохнется. Вытащили меня из ворот чертовки. Коня подводят, а ворота привратница замыкает. Ни жив ни мертв на коне сидел. Все думал: как бы ее выкрасть? А конь меня к князю в конюшню так и привез. Сказал я там, что от князя гонцом приезжал, князь де велел свежего коня мне дать. Дали. Вот я назад и прискакал. Может, сам ты поскачешь? Вызволишь как ни то ее? Еще, может, не стригли, поспеешь».

Но Михайла и рук от лица не отвел, только головой качнул.

– Михайла! Чего ж ты?

Но Михайла не отвечал и с места не вставал. Всем нутром чуял он, что померла она для него, хоть он голову себе расшиби.

Степка ушел. Думал – один Михайла посидеть хочет. Всю ту ночь пробродил Михайла по Кинешме. На всю жизнь потом тот городишко запомнил.

XIII

Много за эту ночь передумал Михайла. Сперва хотел было он вовсе из ополченья уйти, вернуться в Княгинино, а там-будь что будет. Ведь и волю он добывать пошел, чтоб за него Марфушу отдали. А теперь? Может, сейчас постригли уж ее, Марфуши и на белом свете больше нет. Есть лишь инокиня Марья. А инокиню разве возьмешь замуж за себя?

Холод Михайлу пробрал. Сам-то жив ли он? Словно льдом все внутри оборотилось. Куда я такой годен? Да я и не пойму, чего мне наказывать будут. Уйду, да и все.

Остановился Михайла, оглянулся – на берег почти что вышел. А с въезда навстречу ему мужик с Волги лед везет, синий такой. Прорубь, стало быть, вырубил. И вдруг ему вспомнилось, что ему Гаврилыч про Иван Исаича рассказывал, как его из одной проруби в другую в ледяной воде протаскивали, покуда он сам в льдину не оборотился. Иван Исаич! Всю свою жизнь отдал он за то, чтоб волю всему народу добыть! И Михайле то же наказывал. Учил его, что не для себя одного надо волю добывать, а для всех холопов, для всего народа русского. Может, у него тоже где ни то невеста была. Он про то и не помышлял. Одно у него на уме было – воля! Полюбил он его, Михайлу, бог знает за что и, как на смерть шел, наказывал ему за волю до последнего биться. А ему вот, как у него невесту отняли, так и воля не мила стала. Нет, не будет того. Не отступится он. Ноне перво наперво ляхов проклятых прогнать надо, чтоб наша земля сама по себе жила, из чужих рук не смотрела. А там – ну, не Дмитрий Иваныч, как он прежде чаял, – другой какой царь праведный поглядит, как за родную землю весь народ черный кровь проливал, и скажет: «Не хочу я, чтоб на моей земле, политой русской кровью, один одного обижал, чтоб бояре мужиков насмерть засекали, за людей не почитали. Пускай ноне все вольные будут!»

Даже будто легче немного на душе у Михайлы стало. Наверно, Марфуша за них теперь молится, чтоб они ляхов прогнали. Вот и он за то же биться станет. А сложит голову под Москвой, так тому и быть. На том и порешил Михайла. Никто и не узнал, что он сбежать собирался. Степка лишь все на него поглядывал. Думал: неужто так ничего и не испробует? Хоть бы дядьку отругал покрепче.

А Михайла ничего – всю работу справляет, словно ничего и не случилось. Видно, не так уж сильно слюбились они. И Марфуша слушать про него не захотела, и он – словно так и надо. Ну их! Из чего он-то старался, из кожи лез? Хоть бы спасибо сказал Михайла. Чорт его разберет! Ну, не хочет – не надо. Дурак он будет, Степка, коли вперед за кого ни есть расшибаться станет. Только лишь дядька отругал, да князь выпороть посулился.

На другой день велел князь на Кострому выступать. Наперед не так большой отряд послал. Михайла попросился его пустить, как он только вчерашний день туда ездил – неужто вчерашний? – Михайле казалось, что целый век с тех пор прошел. Князь разрешил Михайле итти. Михайла ему вечор весть привез, что народ весь почитай за них. Воевода уговаривает королевичу Владиславу присягать, а народ не хочет. Не дадут костромичи своему воеводе Шереметеву на ополченье ударить. Князь Михайле и приказал отряд вести.

Как подходили они к Костроме, там у самых ворот бой шел. Воевода Шереметев стрельцов вывел, чтоб ополченье расколотить. Думал – мужиков ведет Пожарский, – где им против стрельцов? А как со стрельцами к воротам подошел, на него со всех сторон свой костромской черный народ кинулся, ну и посадские многие – с кольями, с топорами, с вилами. Ополченье подходит, а они и не видят, меж собой дерутся. Михайле вспомнилось, как болотниковская рать под Москвой со стрельцами билась – тоже больше черный народ, ну, и казаки, правда. Шереметеву уж не до ополченья, со своими впору справиться, – так они круто на стрельцов наскакивали. Михайла оставил было своих на пустыре, за воротами. А там видит – вовсе плохо Шереметеву приходится. Стрельцы не так охотно за него бились, больше свою шкуру спасали. Видно, Владислав-то и им не по сердцу был. А когда против воли войско бьется, силы в нем нет. Что Шереметев ни приказывает, они всё назад отходят. Наконец чуть что не один Шереметев остался, только небольшая кучка с ним. Костромичи вовсе остервенились, так с топорами на него и лезут.

Тут Михайла своих ввел, велел живым Шереметева в полон забрать. Так Пожарский наказывал. Как они в ворота вошли, – горожане их заранее открыли, караул перебили, – так народ стал шапками махать, а Михайла приказал окружить Шереметева. Тот и сам рад был им сдаться – всё не на месте в клочья разорвут. Как заметили костромичи, что жив остался Шереметев, крик подняли:

– Пошто отбили перебежчика? Руби его! Ляхам дьявол передался! Веру нашу рушит! Королевичу ихнему присягать велел!

Михайла вперед выехал.

– Небось! – крикнул он. – Не помирволит ему Пожарский! Сам он тотчас подходит и все воинство с ним. Глядите – сила какая! Ведите того изменника сами на воеводский двор, в яму бросьте да сторожите хорошеньки. Пожарский его ране допросит, кто тут еще ляшские угодники есть, чтоб под корень ту падаль вывести. А там все одно и его прикончит.

Костромичи затихли. Десятка три вызвались, скрутили воеводу и повели сторожить. А стрельцы один по одному выходили, просили Михайлу поговорить за них князю Пожарскому. Сам он видел, что не своей волей они шли. Рады-радешеньки они с ляхами биться. Пускай князь их ноне же с передовой ратью на Москву шлет. Увидает, как они биться станут.

Тем временем и все ополченье стало подходить. Михайла выехал к Пожарскому и рассказал, что тут было. Князь его благодарил, сказал, что и дальше Михайлу с передовыми ратями посылать будет. А Михайле только того и надо было. На месте не сидеть. В деле все время быть.

В Костроме Михайла разыскал наконец своих приятелей-обозчиков. Очень он им обрадовался. Вспомнили давние времена, когда они вместе бились за волю. Михайла удивился, как это их князь или княгиня отпустили. Невежка рассказал, как им помог Козьма Миныч.

– Ну и голова наш Козьма Миныч! – удивлялся он. Ведь экую рать поднял! У Болотникова и половины не было. И народ-то все разный, со всех концов Руси понашло! Каждого одень, каждого накорми. А гляди, порядок какой. Не мимо сказано: орда ханом держится… Пожарский, может, и большой воевода, а без нашего Козьмы Миныча как без рук. Все у нас в ополченье так понимают. В Костроме ополченье недолго пробыло. Как отдохнули да Козьма Миныч с новыми костромскими охотниками разобрался, так и двинулись на Ярославль. А все-таки Козьма Миныч сказал князю Пожарскому, что хоть и много казны они собрали, ополченцев всем ублаготворили и еще есть у него в запасе казна, а все не сильно богато. Надо бы заранее пополнить. Сборы-то в дороге не так способно вести, как на месте. Наказывал он старостам в Нижнем, чтоб рук не покладали, не всех же они обложить успели. Ну, а все-таки боится он, что без него не так круто они с богатеев брать будут. Эти-то не всегда по доброй воле с казной расстаются. Припугнуть надо, а кого для острастки в холодную посадить или на торгу батогами побить. Ну, решатся ли на то старосты, бог весть.

Пожарский рассердился даже.

– К чему ты эту речь ведешь, Козьма Миныч? Чего ж ране не говорил, что не надежны в Нижнем старосты. Сменить надо было.

– Эх, князь, против рубля кто надежен? Мало есть таких.

– Ну так что ж? Или задумал назад ворочаться, в Нижний, сборы там налаживать? Кто же без тебя ополченские дела ведать будет?

– Да не к тому я вовсе, князь. Не отстану я от ополчения. Иное я задумал.

Пожарский усмехнулся. Знал он, что зря Козьма Миныч разговаривать не любил. Верно, уж надумал что-нибудь.

Так и вышло. На походе где же по грошам собирать. То сперва надо было, как только сзывать ополченье принялись, чтоб каждый всем нутром чуял, что и его тут копейка есть, что свое кровное дело вершится – народными силами, на народные денежки. А уж как выступили, каждый думает: ну, слава господу, справились, может, стало быть, и без меня обойдутся. Такой ретивости и нет. Вот тут-то и надо подумать, как бы ополчению от той остуды беды не было.

– Не знаю, приметил ли ты, князь, что до сей поры больших богачей я не сильно нудил. А коли приметил, думал, может, – жалею я их. А у меня своя дума была. Не так их много, зато не по грошам с их и собирать. Хоть бы взять Строгановы. Ведь по их-то делам Москву освободить, дороги очистить, ведь это весь их оборот спасти. Этакая смута им смерть. Они первей всех за порядок стояли. Недаром еще царь Василий Шуйский им жалованную грамоту дал, с «вичем» [С «вичем», – значит, Иван Максимович, а не Максимов. Раньше с «вичем» писались только бояре, а крестьяне и купцы нет. – Прим. ред.] писаться велел, – против вора они помогали ему. А ноне не один вор нашу землю зорит – и ляхи, и литовцы, и свой же брат – казаки. Коли не помочь, вовсе наше царство ляхам поддается. А Строгановым оттого пропадать. Заклюют их иноземные купцы. Вот и надо к ним послать, все объяснить, и не рать от себя просить прислать, а казны на все ополченье наше.

Пожарский посмотрел на Козьму Миныча.

«Голова, – подумал он. Обо всем во-время подумает», а ему сказал только:

– Посылай, Козьма Миныч. Это ты ладно надумал.

Ладно и вышло. Больше четырех тысяч рублей дали сразу Строгановы. Поняли. И с других богатеев сумел взять Козьма Миныч, и ополченье ни в чем недостатка не знало.

Часть четвертая. За Москву

I

В Ярославле немало времени простояло ополченье. Все лето 1612 года. Но стояло оно не зря. На Москву надо было наверняка итти, чтоб ниоткуда никакой помехи не вышло.

Прежде всего послал Пожарский рать в Суздаль занял тот, город, чтоб уж с юга ничего не опасаться. Не было у него полной веры в казаков, хотя Авраамий Палицын из Троице-Сергеева монастыря и звал ополченье помогать казакам гнать ляхов. И князь Трубецкой присылал Пожарскому в Ярославль грамоту, что они готовы биться с ляхами до последнего вместе с нижегородским ополчением. Ну, а Заруцкий не присылал. А главное-то дело в нем и было. Казаки за ним больше всего шли.

А тут прошел слух, что появился снова Дмитрий и хочет добывать царство. Кабы не такое страшное да смутное время на Руси было, на посмех бы то всему народу было. Как же? Раз в Угличе царевича Дмитрия зарезали. А потом на Москву будто опять тот же царевич пришел. В Москве вновь убили его, три дня на Красной площади тело лежало – видали все. И опять будто воскрес, в Стародубе объявился. Вновь на Москву пошел. В Тушине чуть не два года стоял, больше половины городов русских ему оброк платили, за царя почитали. В Калугу оттуда сбежал с казаками, Москву взять ладил. В Калуге же снова убил его князь Урусов. Голову отсек – все ведали. И вдруг вновь объявился, сразу в двух местах – в Ивангороде и во Пскове. И Заруцкий под Москвой псковскому Дмитрию присягать велел. Будто как верил, что то опять настоящий Дмитрий. Гонцов посылал, и те будто признали его. Тот же де, в Калуге был… А малое время спустя прислал Заруцкий сказать, что ошибся он, не Дмитрий то вовсе, и готов Заруцкий с нижегородским ополченьем заодно биться против ляхов.

Не дал ему веры Пожарский. И недаром. Неверный человек он был. Один раз пошел князь Пожарский в съезжую избу смотреть пушки, что они на Москву отправляли. Народу во двор набилось – не пройти. Любопытно всем. Стал князь выбираться, а на него казак один как кинется с ножом. Мало не проткнул живот, да промахнулся. А народ его схватил, чуть не разорвал. Пожарский уж его отстоял. На допросе признался он, что Заруцкий его подослал.

После того, понятное дело, не давали ополченцы веры казаками. Иное дело черный народ и посадские тоже. Те все охотой за Пожарским шли, любили его, верили, что с ним они Москву освободят.

И Пожарский не только ополченье вел, он и сейчас, пока еще в Москве ляхи сидели, старался порядок по всей земле установить, повсюду гонцов слал, чтобы друг другу города помогали и ополченье не забывали. Даже с далекой Сибирью он сносился. Дошло до него, что там со сборами плохо. Не посылают им из других городов сборы, сколько положено, нечем служилым платить. Тотчас же отправил князь в Верхотурье грамоту воеводам Степану Годунову да Ивану Михалычу Плещееву.

«Ныне по указу всей земли, – писал он, – на нынешний на 7120 год [1612 – Прим. ред.] Сибирских городов служивым людем на жалованье деньги и хлеб велено послати с Перми, с Вятки, с Соли Вычегодцкой по указной росписи. И как, господа, к вам ся грамота придет, а из тех городов денег и хлебных запасов в Сибирь на Верхотурье на нонешний на 7120 год приказные и всякие жилецкие люди на Верхотурье не пришлют, а учнут тех городов всякие торговые люди приезжать к вам на Верхотурье, со всяким товаром, и вам бы, господа, тех городов торговых и всяких людей велети имать [Хватать – Прим. ред.] и те деньги и хлебные запасы велети на них доправити по указной росписи, каковая к вам послана».

Значит, если города не посылали в Сибирь на жалованье служилым людям, сколько с них положено, за это должны были отвечать богатые купцы, приезжавшие из тех ослушных городов в Сибирь торговать. Их хватали и взыскивали с них положенные с тех городов деньги и хлеб. После этого уж сами купцы смотрели, чтоб их города во-время посылали назначенные с них сборы.

А города по своей воле ссылались между собой о том, как помогать русскому государству в такое тяжкое время. Пермичи, – те самые, которые приезжали в Москву еще в ту пору, когда Михайла пришел из Тушина, Пятой Филатов и Иван Чемоданов писали в Казань:

«В нынешнем, господа, в 7120 году писали вы к нам с крестьянином Степанком Ондреевым, что вам быти всем в совете и в соединеньи и за Московское государство стоять и друг друга не побивати и не грабити и дурна ни над кем не учиняти, а на Московское государство государя избирати всею землею российской держвы. А будет казаки учнут выбирати на Московское государство государя по своему изволению, одни, не сослався со всею землею, и нам бы того государя на государство не хотеть. И мы, господа, отписку вашу в Перми Великой чли во весь мир многажды и в Пермские пригороды, списав, послали списки тотчас и в любви и в совете и в соединеньи с вами быти и за православную христианскую веру стояти ради».

Со всех сторон Пожарскому слали гонцов и обещали ему помощь, так что летом Пожарский начал посылать один отряд за другим под Москву, и каждому начальнику он приказывал, у каких ворот стать, чтобы окружить всю Москву, и чтобы поляки не могли ниоткуда получать припасы. Сам Пожарский с остальным ополченьем вышел из Ярославля двадцать седьмого июня. По дороге двадцать девятого июня он остановился, дал ратникам отдых, а сам поехал в Спасо-Евфимиевский монастырь, где были похоронены его отец и мать.

Он хотел поклониться их могилам перед тем, как начинать великое дело освобожденья Москвы. Вернувшись, он повел все ополченье в Троице-Сергиеву лавру, чтоб архимандрит Дионисий благословил ополченцев.

Тут Пожарский узнал, что Заруцкий со своими казаками убежал из-под Москвы. Теперь, думал он, нечего опасаться, что казаки нападут на ополченье у самой Москвы. Правда, стоял еще там князь Трубецкой со своими казаками. Но их князь Пожарский не так опасался. Он думал, что эти казаки будут заодно с ополченьем с ляхами биться. И он повел ополченье к Москве. Двадцатого августа 1612 года ополченцы увидели, наконец, столицу Московского царства. Пожарский остановил рать.

Москва! Как они все рвались к ней!

А теперь они даже не верили, что перед ними Москва. Многие бывали в ней и раньше и хорошо помнили ее. Раньше, бывало, издали уже блестели купола ее бесчисленных церквей, белели высокие каменные стены, за которыми виднелись пестрые крыши Белого города. А перед стенами кишели народом узкие улицы оживленных подмосковных слобод. Где же все это теперь? Вдали, правда, в утреннем тумане как будто проблескивали золотые купола кремлевских соборов. Но прямо перед ними тянулся черный пустырь, на котором торчали кое-где покосившиеся срубы изб или развалины церквей. От белых стен остались только груды камней, уж прораставшие местами травой.

Когда они подошли ближе, они увидели, что стены Кремля и Китай-города стоят все такие же грозные и недоступные, и ляхи, засевшие там, не дают даже подходить к ним. По стенам ходят литовские караулы и стреляют во всех, кто проходит поблизости. Пожарский и Сухорукий только теперь вполне поняли, какую огромную задачу взяли они на себя. Не освободить Москву им надо было, а воскресить ее из мертвых. Точно перед ними лежало изуродованное, израненное, обожженное тело, в котором еле теплится слабое дыхание жизни. Надо торопиться, чтобы залечить глубокие, смертельные раны и оживить это родное тело. Это было не только трудно, но почти невозможно. Но они знали, что за ними весь русский народ, что каждый русский человек готов пролить всю свою кровь, чтоб вернуть к жизни русскую столицу!

Михайла вышел из рядов и подошел к Степке, стоявшему молча позади Пожарского и других начальников.

– Помнишь, – сказал ему Михайла, – как мы из Тушина шли? Загляделись в тот раз на Москву. Дьяволы проклятые, что они с ней сделали?

– Ничто! Наладим! – крикнул Степка. Только бы сучьих ляхов скорей прогнать.

Ополчение подошло к Москве с северо-востока. Тут за стенами Белого города, по течению Яузы, стояли табором казаки Трубецкого. Михайла хорошо знал эти места. Он долго прожил тут в землянке Гаврилыча. Может быть, Гаврилыч и сейчас тут? Но Михайле некогда было разыскивать его.

Трубецкой прислал к князю Пожарскому звать его в свой табор – стать там вместе. Пожарский не соглашался. У них с Козьмой Мининым давно было решено – с казаками вместе отнюдь не стаивать. Судьба Ляпунова не шла у них с ума. Его стоянка была рядом с казаками, а что они с ним сделали?

Пожарский поблагодарил Трубецкого, одарил его посланных, но ответил, что хочет стать с другой стороны Москвы, с захода [Запада – Прим. ред.], откуда можно ждать наступления гетмана Ходкевича: он шел к Москве подать помощь засевшим в Кремле полякам.

Обойдя Москву с севера, Пожарский велел разбивать палатки неподалеку от Арбатских ворот. Он надеялся, что поляки в Кремле не дождутся Ходкевича. Голод заставит их сдаться раньше. Что там делалось – за этими высокими грозными стенами? Как могут ляхи держаться, коли у них нет никаких припасов? Неужели так и не сдадутся добром?

День и ночь вглядывались ополченцы в эти стены, но видели только караульных, тоже день и ночь ходивших вверху по стенам.

Раз утром вдруг медленно распахнулись ворота в китай-городской стене. Ратники, бывшие по близости, рты разинули. Неужели сдаются ляхи?

Из ворот медленно выходили какие-то несчастные, истощенные, оборванные люди. Только не ляхи. Это брели с трудом изголодавшиеся русские пленники, которых ляхи не желали больше кормить, не желали и убивать: слишком много их было – они бы заразили смрадом весь Кремль.

Ратники с ужасом и жалостью смотрели на них, и каждая рать звала их к себе, чтоб накормить и помочь чем можно.

Степка и Михайла тоже были тут. У Михайлы вдруг мелькнула мысль: «А ну, как ляхи не убили Маланью, а забрали в полон, чтоб она на них работала. Тогда она, верно, сейчас и выйдет». Но сколько он ни смотрел, Маланьи не было, хоть и много русских баб выходило. Степка все поглядывал на Михайлу – чего он так на тех полонянников воззрился, кого ищет? Но Михайла ничего ему не говорил.

Наконец, когда все пленники вышли, Михайла простился со Степкой, сказал, что у него дело есть. Степка повернулся и пошел к рати Пожарского, но по дороге все оглядывался на Михайлу: что у него за дело?

Когда Степка отошел, Михайла окинул взглядом проходивших мимо баб, подошел к одной старухе и заговорил с ней.

– Бабушка, – спросил он, – скажи ты мне, за ради Христа, не встречала ль ты там, в Кремле, у ляхов одну нашу православную полонянку, Маланьей звать. Сродственница она мне. Пропала во время пожара московского, так я гадал…

– Не, милый, не знаю. Меня сряду за свиньями ходить приставили, никого я там из наших не видала. Как и жива осталась, не ведаю. Пока свиньи были, у них из корыт таскала, а как их прирезали, на скотном дворе корки оброненные искала да…

– Ты про кого спрашивал, молодец? – вмешалась другая баба, помоложе.

– Про Маланью, тетушка, деревенская бабка, не так чтоб старая, – начал Михайла.

– Одну я там Маланью видела, – сказывала, будто с Дурасова села.

– Вот-вот, – подхватил Михайла. – Чего ж не вышла то она? Померла, что ль?

– Зачем померла, – ответила баба. – Живая. Да вот не пустил ее лях там один. Сказывал – на родину к себе увезет, как война де кончится да они всех московитов перебьют и все их богачества вывезут. Убивалась, болезная. Об сынишке своем больно кучилась. Такой крутой пан, помилуй бог. Кормить-то, пока было чем, кормил он, да очень уж почасту наказывал. Вся в синяках ходила. Плакала. Сказывал – в Польшу де привезу, шелковая станет. А уж сколь убивалась, как не отпустил он ее. Из караульных он, капитан, что ли, сам выпускал нас, так она видала, как мы уходили. Там и живет она, в сторожке коло Спасских ворот.

Михайла печально слушал рассказ полонянки. Ему вспомнилось, как Марфуша ему наказывала не забывать Маланью и ее сынишку меньшого за все ее добро. А он как пришел в Москву, у Карпа Лукича и то не побывал – узнать про Ванюшку. Ну, да мальчишке-то у Мавры Никитичны, верно, хорошо, а вот она, горькая, нет ей удачи.

Баба ушла, а Михайла все стоял. Горькие мысли одолевали его.

* * *

Михайле очень захотелось повидать своих земляков. Он с ними по дороге редко виделся, но знал, где они стали под Москвой. Ему хотелось отвести с ними душу, пожаловаться, рассказать про Маланью, – Савёлка ведь знал ее.

Но когда он пришел к ним, все они говорили об одном: что идет к Москве на помощь засевшим в Кремле ляхам гетман Ходкевич с войском и скоро им придется биться с врагами.

Они чистили и точили свое вооружение, топоры, сабли, копья, секиры и дождаться не могли, когда Пожарский поведет их в бой. Страха не было ни у кого. Точно это были не мирные хлеборобы, а привычные воины, всю жизнь проведшие в боях.

Михайле вспомнился Болотников.

– Ишь стараетесь вы как, – сказал он. – Точно у Ивана Исаича. А ведь там наше кровное дело было, а тут…

Невежка с удивлением посмотрел на него.

– Там, у Ивана Исаича, наше кровное дело было, то так. А тут – не наше, что ль? Москва-то, чай, наша кровная, ай нет? Как скажешь? Ляхи бесовы, что псы поганые, накинулись на нашу Русь, грызут ее, рвут на части? А мы что ж? Глядеть будем? Ну нет, не дождутся того! Выкурим до последнего! Чтоб и заводу не осталось. Лях он и помирает, а ногами дрягает. Ну, да и мы не лыком шиты. Увидают, что тож не левой ногой сморкаемся. Думаешь, Иван Исаич бы на них смотреть стал? Да он бы почище нас с ними переведался. А там бы уж и нашим боярам зубы повыбил. Он бы всюду поспел, наш Иван Исаич. Его понимать надо.

Михайла про Маланью уж и не заговаривал. Стыдно стало о своих горестях думать, когда столь важные дела решались.

III

Выгнав из Кремля русских, кроме нескольких изменников вроде Федьки Андронова, не хотевших выходить из Кремля, поляки не перестали голодать. Напротив, голод среди них все усиливался. Рассказывали, что они теперь едят что попало – собак, кошек, мышей и разную падаль.

Первого сентября к Москве подошел гетман Ходкевич с войском и с большим обозом продовольствия для осажденных поляков. Пожарский выстроил своих под стенами Москвы и во рвах, окружавших его лагерь.

Поляки бросились на них с яростью, но были отбиты.

Ходкевич, видя, что здесь ему не справиться со свежими силами ополченцев, отвел свои войска южнее, к Новодевичьему монастырю. Пожарский сейчас же двинулся следом за ним, чтобы подкрепить те отряды, которые защищали Москву с юга. По левому берегу Москвы-реки, со стороны города, стоял Трубецкой с казаками. Пожарский с ополченцами стал на другом берегу. Трубецкой считал, что Ходкевич переправится через Москву-реку недоходя стана ополченцев и нападет на казаков. Он просил Пожарского прислать ему подмогу. Пожарский сразу же переправил к нему пять отборных сотен. Но Ходкевич не стал переходить реку, а ударил прямо на Пожарского и стал теснить его.

Казаки Трубецкого смотрели на битву с другого берега и только посмеивались:

– Богаты пришли с Ярославля. Небось, отстоятся от гетмана.

Но пять сотен, присланных Пожарским, не посмотрели на запрещенье Трубецкого, кинулись к реке и перебрались обратно через нее вброд, к своим. Многие казаки бросились за ними, крича:

– От ваших свар Московскому государству погибель!

Ходкевич не выдержал натиска свежих сил и поспешно отступил.

Но на другой день он уже опять наступал в новом месте. Он обошел Москву с юга и вошел в Замоскворечье, Пожарский сейчас же переправил свою рать через Москву-реку, и ополченцы оборонялись на Пятницкой и на Ордынке. Но одним им было трудно удержать наступавших, они выбивались из последних сил.

Михайла, не отстававший от Пожарского, подъехал к нему и крикнул:

– Не попытать ли мне казаков позвать? У меня там знакомцы есть!

– Скачи, Михайла, – не выдержать нам одним, – ответил Пожарский.

Михайла выбрался из сечи и помчался, объезжая ляхов, к Москве-реке. Там на берегу толпилось много казаков, держа в поводу оседланных коней. Накануне он как будто видел издали Гаврилыча и очень на него надеялся. Только бы встретить его, а уж он не откажет. Многие из казаков узнавали Михайлу. Они помнили, как он первый рассказал им про бегство Прокопия Ляпунова.

– Ты чого тут, Мыхайла? – окликали они его.

– Братцы! Вы же первые с ляхами бились. Глядите, вон они знамя свое на нашей церкви выкинули! Аль мы то потерпим? Вовсе гибнет Москва! Неужто не поможете?

Тут откуда-то прискакал Гаврилыч.

– Товариство! – крикнул он. – Вон там Авраамий от Троицы сулит оклады с икон нам прислать, абы мы на ляхив вновь вдарили. Аль мы головы свои за оклады продавать будемо? Мы ляхив и так прогоним! Скачим, Мыхайла, и они уси з нами!

Михайла повернул свою лошадь. Казаки быстро вскакивали на коней, и когда он оглянулся, за ними с гиком и криками мчалась целая лавина. Переправившись через Москву-реку, казаки с тыла ударили на поляков, смяли их и заставили отступить, бросая обозы, которые те старались провезти в Кремль к осажденным полякам.

Но кое-где поляки еще держались. Держались они и у Крымского брода. Козьма Миныч, стоявший неподалеку и следивший за ходом боя, подошел к Пожарскому и попросил того дать ему людей, чтоб помочь нашим.

– Бери, кого хочешь, – сказал Пожарский.

Итти за Козьмой Минычем вызвались все, и в несколько минут его окружил большой отряд. Он ударил с ним на ляхов с неслыханной силой. А те, напротив, видя свежий отряд, мчавшийся на них, пришли в полное смятение. Две роты, охранявшие брод, побежали, топча друг друга. Поляки потеряли тут пятьсот человек. Это окончательно решило участь боя.

Ходкевич поспешно отступил.

Еще несколько дней пытался Ходкевич пробиться к Кремлю, но это ему не удавалось. Наконец, седьмого сентября, он дал знать осажденным через лазутчика, что уходит под Смоленск, где стоит король Сигизмунд со всей армией, и скоро вернется с подкреплением. Михайла участвовал во всех схватках с ляхами и всегда лез туда, где бой был всего жарче. Но польские сабли точно обходили его. Кончался бой, а он оставался невредимым. Товарищи удивлялись на него. Видели, что на рожон лезет парень, а хоть бы царапину получил «Заговоренный ты, видно», говорили они.

Ушел Ходкевич. Настало в лагере затишье. Михайле это было тяжелей всего. Только покуда он бился, ни о чем он не думал. А как тихо было, места он себе не находил. Не шла у него с ума Марфуша. Чтоб много не думать, стал Михайла бродить по Белому городу. Да там еще тоскливей было. Пусто везде, одни пни погорелые торчат. Прошел он и к Введенью, где Пожарский с ляхами бился и где Пушкарский двор был. Там тоже все разорено было. И усадьба Пожарского тоже. Тын весь выгорел, так что и не понять, где та усадьба кончалась.

В одном месте как-то странно камни навалены. Подошел туда Михайла, расшвырял камни, заглянул, а там точно дыра в земле глубокая. Ухватился он за камни и спустил ноги. Ноги во что-то уперлись. Вроде как ступени. Лестница будто куда-то под землю вела. Стал он по ней спускаться. Глубоко. Тьма – зги не видать. А там будто ход какой-то начинался. Бог его знает, куда вел он. Может, засада там? Ну так что? Хоть узнает. А убьют, так тому и быть. Ничего он теперь не боялся. «А может, – мелькнуло у него вдруг, – тот ход в Кремль ведет? Можно попытать Маланью вызволить».

Шел он и шел, все дальше да дальше. Кое-где земля обвалилась, но пролезть все можно было. И куда тот ход ведет? Наконец опять лестница началась, в земле вырубленная, как в том конце. Михайла поднялся. Верхние ступени обвалились, а все-таки выбраться можно, хоть и не легко. Выход прикрыт подъемной дверью. Михайла уперся в нее головой и стал изо всех сил напирать. Наконец подалась дверь: запора, видно, снаружи не было. А как отвалилась она, с нее так и посыпался всякий мусор. Верно, давно ее не поднимали. Вылез он – темно. Оглянулся кругом. Где это он очутился? Только сверху немного свет пробивается. Как немного пригляделся, стал различать стены кругом, а в одной стороне поблескивает что-то. Подошел поближе – крест словно большой, – должно быть, распятие было, да ляхи, верно, Христа сняли, серебряный, верно, был, а то и золоченый. Часовня, должно быть. Вот коли она снаружи заперта, так все одно из хода не выберешься. Михайла подошел к двери, налег на нее плечом, она приоткрылась. Вон оно что – у самых Спасских ворот часовня. Выйдешь, сразу могут ляхи с кремлевских стен увидать – догадаются про ход. А, может, тот ход еще и Пожарскому на пользу будет. Надо его повестить. Прямо-то не выйдешь. У всех ворот в Китай-городе караулы.

Михайла пошел тем же ходом назад. Выбрался в Белый город и побежал к стану Пожарского. У его палатки Степка прохаживался. Хоть и не белый у него кафтан, а все-таки нарядный. Видно, что при главном начальнике состоит.

Давно Степка не видал Михайлы. Да и неохота ему была. После разговора в Кинешме в обиде Степка был на него. Как старался для него, а он… Ну, все-таки поздоровались они, и как узнал Степка, что у Михайлы к князю Пожарскому дело, пошел спросить и скоро вернулся, сказал, что ждет его князь.

Князь Пожарский ласково встретил Михайлу. А когда Михайла рассказал, с чем он пришел, Пожарский очень его благодарил.

– Ведь вот, – сказал он, – и моя усадьба там по близости была, а не знал я про тот ход. Видно, еще до меня, при Иване Грозном, прокопан был. Я-то мальчишкой еще тогда был, а слыхал, что Грозный царь любил тайные ходы проделывать, чтоб мог он ненароком из Кремля выбраться – поглядеть, что по-за стенами делается. А нам то на руку. Ляхи, стало быть, не нашли. Можем мы ночью прямо на Красную площадь пробраться и оттуда Кремль обстрелять ядрами. Верно сказывал Козьма Миныч – молодец, мол, Михайла. Вот, как возьмем Москву, мы тебя щедро наградим. Сказывал мне Козьма Миныч – воли ты домогаешься. Пять лет за нее бился. Заслужил. Вот мы и выкупим тебя у твоего князя Воротынского. Рад будешь, небось, Михайла?

– Спасибо на добром слове, милостивый князь, – сказал Михайла. – Только почто ж выкупать-то, казну тратить? Ведь как ляхов прогоним да царя нового русский народ выберет, царь перво-наперво волю холопам даст. Вор Дмитрий, и тот обещался, а праведный православный царь, ведомо, даст. Сколько за него да за веру хрестьянскую холопы крови своей пролили!

Князь Пожарский с удивлением посмотрел на Михайлу.

– Что ты, Михайла, перекрестись, – сказал он, кто это тебе ересь такую в голову вбил? Как это можно, чтобы всем холопам волю дать? А как же бояре-то? Не самим же им землю пахать? Те думы бросить надо, Михайла. Самой что ни есть глупостью выдумал ты то. Никогда новый царь того не сделает.

Михайла хотел возразить князю, но слова не шли у него с языка, он только широко раскрытыми глазами смотрел на Пожарского, точно не понимая, что тот говорит.

– Ты сам рассуди, – продолжал уговаривать его князь. – Как же государство будет стоять без холопов? Не бывает того. По всем державам, не у нас одних, мужики землю пашут и помещикам служат, а те государю службу отбывают. На том весь свет держится… Да ты не кручинься, тебя-то мы выкупим. Наше слово твердо.

Михайла стоял перед князем, как оглушенный, плохо слушая его рассуждения. Вон они как! И помышлять не велят, чтобы холопам воля была. Он постоял еще немного, не говоря ни слова, потом повернулся и вышел из палатки. А ведь как за русскую землю бьется тот князь Пожарский. Жизни не жалеет – думал Михайла. – Так я полагал, что справедливый человек… А он, вишь, холопов и за людей не считает. Одно слово – боярин!

Михайла вспомнил, как Гаврилыч уговаривал его не верить московским царям. А он всё на Болотникова слался; вот де тот верил Дмитрию Иванычу. Нет, верно, зря и Болотников верил, обошел его Дмитрий Иваныч. Вон Пожарский же говорит, что ни один царь не даст холопам воли. Почему-то Михайла сразу поверил Пожарскому. Что же ему-то, Михайле, делать? Никогда не было ему так тяжело на сердце.

То, что Пожарский сулил выкупить его у Воротынского, не радовало Михайлу. Не о такой воле он помышлял. Он будет вольный, а кругом все холопы. Какая это радость? Еще кабы Марфуша с ним была, – может, ради нее он бы и польстился. А так – один – нет, не по нем то. Не убили его ляхи проклятые. Самое бы лучшее. Да не берет его смерть. Вот только выкурят ляхов из Кремля, очистится Москва от их духа поганого, он тотчас и уйдет куда глаза глядят.

IV

В Кремле уже стали тем временем есть человечье мясо. Двадцать пятого сентября Пожарский написал полковникам Стравинскому и Будиле, ротмистрам и всему засевшему в Кремле рыцарству, предлагая им сдаться и обещая сохранить им жизнь.

«Ведомо нам, – писал он, – что вы, сидя в осаде, терпите страшный голод и великую нужду и со дня на день ожидаете своей погибели. Вас укрепляют в этом Николай Струев и московские изменники, Федька Андронов, Ивашка, Олешко. Хотя Струев ободряет вас прибытием гетмана, но вы видите, что он не может вас выручить. Вы сами видели, как гетман пришел и с каким бесчестьем и страхом он ушел. А тогда еще не все наши войска прибыли… Сами вы знаете, случилось все неправдой короля Сигизмунда вопреки присяге. Вам бы в этой неправде не погубить своих душ и не терпеть за нее такой нужды и голода. Берегите себя и присылайте к нам ответ без замедления. Ваши головы и жизнь будут сохранены. Я возьму это на свою душу и упрошу всех ратных людей. Которые из вас пожелают возвратиться на свою землю, тех пустят без всякой зацепи».

На письмо Пожарского через несколько дней был получен ответ от Стравинского и Будилы. «Письму твоему, Пожарский, – писали они, – которое мало достойно, чтоб его слушали наши шляхетские уши, мы не удивились по следующей причине. Ты, сделавшись изменником государю своему, светлейшему царю Владиславу Сигизмундовичу, которому целовал крест [Явная клевета поляков – Прим. ред.], восстал против него, и не только сам, человек невысокого звания, но и вся земля изменила ему, восстала против него. Теперь вы, как видим из вашего письма, не только обвиняете в измене польский и литовский народ, но рады бы весь мир привлечь в товарищество с вами и найти людей, подобных вам в измене.

«Мы хорошо знаем вашу доблесть и мужество. Ни у какого народа таких мы не видели, как у вас, в делах рыцарских, вы хуже всех классов народа других государств и монархий. Мужеством вы подобны ослу или байбаку… Ваше мужество, это мы хорошо знаем, сказывается в вас только в оврагах и в лесу. Ведь мы хорошо видели собственными глазами, как страшен вам был гетман с малою горстью людей. Мы не умрем с голода, дожидаясь прибытия нашего государя короля с сыном светлейшим Владиславом и, счастливо дождавшись его, возложим на голову царя Владислава венец. За пролитие невинной крови и за опустошение Московского государства он излиет на вашу голову месть. Советуем вам снять с вашей выи ярмо упрямства, не возбуждать на себя гнева божия, покориться своему государю и царю, которому уже вы принесли присягу. «Впредь не обсылайте нас бесчестными письмами, потому что за славу и честь нашего государя мы готовы умереть. Под ваши сабли, которые вы острите на нас, будут подставлены ваши головы… Лучше ты Пожарский, отпусти к сохам своих людей, пусть холопы попрежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, а Кузьмы пусть занимаются своей торговлей. «Прежде чем начинать войну, следовало тебе дома подумать, каким образом тебе вести войну с польским королем. Король польский никогда не имел и не будет иметь скудости в людях. Такого множества людей ты не только что никогда не видел, но и не слыхал. Если ты, Пожарский, кроме находящихся при тебе своевольников и шпыней [Бродяг – Прим. ред.], присоединишь к себе еще вдвое больше бунтовщиков, то и тогда, при божьей к нам милости, не получишь пользы. Затем, если есть у тебя разум, употребляй его на добро, а в настоящем глупо начатом деле если ты будешь пребывать с упорством, подобно королю египетскому фараону, то устроит бог, говоря словами царя пророка, наши руки на брань и укрепит персты в правой войне.

Писано в московской столице 21 сентября 1612 г.»

Пожарский велел прочить это письмо по всем ратям ополчения и передать в таборы казакам. Оно так рассердило всех – и воевод, и ополченцев, и казаков, – что все рвались в бой против наглых поляков, надругавшихся над всем русским народом.

После ухода Ходкевича между казаками и ополченцами опять было разгорелись распри.

К Трубецкому в табор приехали Иван Плещеев и князь Григорий Шаховской, которого называли «всей крови заводчик» за то, что он первый признал тушинского вора, и стал подучать Трубецкого с Пожарским не мириться. Казаки больше всего сердились, что они под Москвой все голы и голодны, а ополченцы пришли из Ярославля сытые, гладкие, тепло одетые. Они приставали к Трубецкому, чтоб он разрешил им ополченцев пограбить и от Москвы отогнать. Иначе они грозились сами разойтись по иным городам, чтоб не терпеть под Москвой нужды и бесчестья.

Но после письма из Кремля они так распалились на ненавистных ляхов, что обо всем другом позабыли. Начальники тоже решили, что стыдно им на радость ляхам меж собой перекоряться, лучше мирно сговориться и сообща напасть на ляхов.

Свары между начальниками начинались больше из-за того, что князь Трубецкой считал себя выше князя Пожарского породой и обижался, когда Пожарский звал его в свой стан на совет с ним да еще с мясником Сухоруким. А Пожарский с Козьмой Минычем не хотели ехать в таборы, опасаясь, что казаки могут их убить, как Ляпунова.

Пожарский предложил Трубецкому съезжаться не в казачьих таборах и не в ополченском лагере, а в самой Москве, в Белом городе на Неглинной, там обсуждать все дела и там же завести все приказы. О своем сговоре оба начальника оповестили через гонцов все русские города. «Были у нас до сих пор, – писали они, – разряды разные, а теперь, по милости божьей, мы, Дмитрий Трубецкой и Дмитрий Пожарский, по челобитью и приговору всех чинов людей, стали заодно и укрепились, что нам да выборному человеку Козьме Минину Москвы доступать к Российскому государству во всем добра хотеть без всякой хитрости… И вам бы, господа, во всяких делах слушать наших грамот Дмитрия Трубецкого и Дмитрия Пожарского – и писать об всяких делах нам обоим. А которые грамоты станут приходить к вам от кого-нибудь одного из нас, то вы бы тем грамотам не верили».

После окончательного примирения ополченцев с казаками Трубецкой, Пожарский и Козьма Миныч Сухорукий решили не откладывать надолго взятие Москвы и назначили штурм на двадцать второе октября.

У Михайлы между тем гвоздем засела мысль вызволить Маланью, отплатить ей за все ее добро. Он хотел непременно сделать это до штурма, опасался, что жестокий польский капитан убьет Маланью сам, чтоб не отдавать ее русским.

Двадцатого октября в темную, ненастную ночь Михайла, засунув за голенище нож и привесив к поясу саблю, отправился, не сказав никому, через всю Москву к открытому им ходу. Главная трудность была в том, чтобы разыскать ход, в самом ходе все равно темень была ночью и днем. На всякий случай Михайла захватил трут и огниво, если ему не удастся ощупью найти ход. Но оказалось, что он хорошо запомнил дорогу и пришел как раз к тому месту, где начинался ход. Только в последнюю минуту он споткнулся о камни и полетел головой вниз в отверстие. По счастью, ступени лестницы начинались довольно высоко, он ухватился за верхнюю и успел удержаться. Только при падении сабля выскочила из ножен и загремела по каменным ступеням. Немного опомнившись, он высек огонь и стал искать саблю, но никак не мог найти, сколько ни шарил. Должно быть, она провалилась в одну из щелей между камнями. Михайла торопился и решил махнуть рукой на саблю. Все равно, если поднимется тревога, он один с саблей не отобьется от ляхов, а если ему удастся вывести Маланью тайком, ему никакого оружия не надо будет.

Он быстро спустился по лестнице, пробрался через ход и поднялся на другом конце наверх. Прошлый раз, уходя обратно, он не забыл опустить подъемную дверь, но засыпать ее сверху мусором он конечно, не мог и теперь немного опасался, что ляхи забрели за чем-нибудь в часовню, наткнулись на вход и завалили его.

Но ему повезло. Как только он уперся головой в дверь, она начала подниматься легче, чем первый раз, и через минуту он уже был в часовне. Он сразу же ощупью прошел к двери и притворил ее. Кругом было тихо и темно. Шел дождь. Михайла прислушивался. До него не доносилось ни звука. Но вот раздался какой-то выкрик, и сразу же ему ответил другой такой же. Должно быть, это перекликались караульные на стене. Ему надо было незаметно выйти и попробовать пройти Спасские ворота. Та баба говорила, что Маланья живет у капитана в сторожке у ворот. Он забыл спросить, по какую сторону ворот – отсюда или из Кремля. Он старался припомнить, когда они со Степкой ходили к патриарху, где была сторожка. Как будто с той стороны, изнутри. Коли бы здесь, так капитану, верно, ту часовню и отдали бы, – им ведь наши святыни ни к чему.

У Спасских ворот никакой сторожки не было, и самые ворота были не заперты. Ведь Китай-город, как и Кремль, был весь в руках у ляхов, так и запирать было не от кого. Михайла смело вошел под темный свод. Держась за стену, он медленно пробирался под сводом к внутренним воротам. Те-то ворота, пожалуй, заперты. Как-то он через них проберется? Все время он протягивал вперед одну руку, чтобы нащупать ворота. Наконец рука ткнулась в обитую железом стенку. Это, верно, калитка для пешеходов. Только что он начал ощупывать ее, как снаружи загремел засов и калитку распахнули. Михайла еле успел отскочить к стене и отступить глубже под свод. Мелькнул свет, и в освещенном отверстии показался невысокий человек в блестящем шлеме. Сабля загремела, задев за порог, зазвенели шпоры, и сиплый сердитый голос крикнул что-то, – верно, по-польски, – Михайла не понял.

Михайла почему-то решил, что это и есть Маланьин капитан. Он прижался к стене и ждал, что будет. Капитан захлопнул калитку и загремел ключом.

«Что если он унесет ключ?» – подумал Михайла.

Капитан повернулся и зашагал посредине свода, что-то негромко бормоча.

Михайла бросился к калитке. «Если ключа нет, – мелькало у него, – догоню и заколю ножом, а ключ добуду». Но ключ торчал в замке. Верно, капитан боялся не того, что туда кто-нибудь проберется, а чтоб оттуда кто не выбрался.

Михайла притаился, выжидая, когда шаги капитана замолкнут. Как только все затихло, он бросился к калитке и повернул ключ, стараясь, чтоб он не очень сильно загремел. Он и правда щелкнул слабо, и калитка отворилась почти бесшумно. Михайла вынул ключ, переступил порог и оглянулся. Направо стоял небольшой домик, с другой его стороны, верно, было оконце, и из него на землю падал свет, слегка разгоняя мрак кругом.

Михайла пробрался к оконцу и заглянул. На лавке сидела Маланья, опершись на локоть.

Михайла вернулся к калитке, замкнул ее изнутри и сунул ключ себе за пазуху. Так-то капитан не сразу обратно попадет, коли вернется. Потом он бесшумно поднялся на крылечко и потянул дверь. Она была заперта. Он негромко постучал. Сначала все было тихо, потом послышались торопливые шаги, и знакомый женский голос спросил сердито:

– Чего тебе? Почто вернулся?

– Малаша, – зашептал Михайла, прижавшись губами к самой двери, – то я, Михайла. Слышишь? Впусти меня. Аль не признаешь?

За дверью раздался какой-то не то стон, не то вскрик, и тот же голос крикнул:

– Михайла! Не может статься!

– Говорю – я самый, проговорил Михайла чуть погромче. – Отворяй скорей!

Засов отодвинулся, и дверь слегка приотворилась.

Михайла потянул ее и увидел перед собой Маланью, сильно похудевшую, но чистенько одетую и, видимо, здоровую.

– Михайлушка! – вскричала она. – Как ты? Откуда? Или тоже в полон попал?

– Потом расскажу. Хочешь уйти от них, или, может, нет? – с некоторой досадой спросил Михайла. – Может, здесь не плохо тебе?

– Ох, что ты! Да как уйти-то? Заперто!

– Отворю я, – сказал Михайла уверенно. – Сбирайся скорей. Кто еще в том доме живет?

– В той половине, – махнула рукой Маланья, – караульные.

– Живей! – торопил Михайла.

Маланья дрожа натянула шубейку, покрылась платком. Михайла схватил ее за руку, распахнул дверь, они быстро сбежали с крыльца и кинулись к калитке.

– Заперта! – шепнула Маланья.

Михайла, не отвечая, достал ключ и хотел сунуть его в скважину. Но в эту минуту снаружи кто-то стал шарить рукой по калитке и, не находя ключа, крикнул сиплым голосом:

– Пся крев! Цо то таке?

Михайла неслышно всунул ключ в скважину. Он понимал, что медлить нельзя. Через минуту сбегутся ляхи. Он выхватил из-за голенища длинный нож, оттолкнул Маланью, одной рукой повернул ключ, другой, в которой был нож, распахнул калитку и занес нож. Прямо на него кинулся тот самый человек и обхватил его, пытаясь сбить с ног. Но Михайла с силой опустил нож и почувствовал, как он погружается во что-то мягкое. Сразу же руки капитана ослабели, он громко застонал и сполз на землю.

Михайла выдернул нож, подхватил тело под руки и втащил обратно в калитку, крикнув Маланье:

– Ключ вынь!

Маланья дрожащими руками вытащила ключ и шагнула через порог. Михайла оттащил к стене убитого, выхватил у Маланьи ключ, быстро захлопнул калитку, замкнул, оставив ключ в скважине.

За калиткой уже слышались торопливые шаги, и кто-то пытался открыть ее.

– Ключ в замке! – крикнул чей-то голос по-польски.

– Скорей, – шепнул Михайла, хватая Маланью за руку, и побежал бегом под сводом к выходу на Красную площадь.

В ту минуту, как они добежали до ворот, сзади вдруг мелькнул свет и раздались крики. Должно быть, караульные ворвались-таки и увидели капитана.

Михайла выскочил из ворот, крепко держа Маланью за руку. Где-то в темноте слышался топот, крики. Сейчас их могут схватить. Михайла со всех ног бежал к часовне. Вот и крыльцо. Он потащил Маланью к подполью, крикнул: «Сходи вниз!» и полез следом за ней, опуская в то же время над головой подъемную дверь.

В ту самую минуту, когда дверь в подполье захлопнулась, в часовню ворвался отряд поляков. Они стали обшаривать часовню. Маланья с Михайлой быстро спускались вниз, каждую минуту ожидая, что их настигнут. Но, должно быть, не зная о подземном ходе, поляки и не искали его. Не найдя никого в часовне, они, видимо, решили, что ошиблись в темноте, и беглецы пробежали мимо.

Михайла в двух словах рассказал Маланье, как он узнал про нее и как задумал выручить.

– А Ванятка? – дрожащим голосом спросила Маланья, – убили, псы?

– Жив, – ответил Михайла. – Карп Лукич принял.

– Господи, слава тебе! – вскрикнула Маланья и еще больше зарыдала. А я-то, – всхлипывая говорила она, – гадала – нет его… Побегу туда!

Михайла обрадовался, что Маланья пойдет к Карпу Лукичу. Он не мог придумать, куда ему девать ее. Когда они выбрались наружу, Маланья кинулась на шею Михайле и пробормотала:

– Михайлушка, сердешный ты мой! Вновь ты меня от лютой смерти спас! Век я того не забуду!

– А ты-то, – перебил Михайла, освобождаясь от Маланьиных рук. – Кабы не ты, когда еще помер бы. Ну, прощай покуда. Зайду проститься. Разыщешь, что ли, Карпа-то Лукича?

– Разыщу, – пробормотала Маланья, глотая слезы.

Михайла быстро зашагал в обратную сторону, к ставке Пожарского. Теперь одна тяжесть с него спала: отплатил он Маланье. Послезавтра на штурм они пойдут. Коли возьмут Москву, он тотчас и уйдет. К Карпу Лукичу только зайдет проститься, ну и к Гаврилычу тоже.

VI

На другой день Пожарский послал Михайлу в таборы сговориться про штурм. Михайла должен был до света провести небольшой отряд подземным ходом на Красную площадь и оттуда тихо пробраться по Китай-городу к Никольским воротам, перебить там караул и впустить ополчение. Трубецкой, коли захочет, может послать с Михайлой полсотни казаков, и они пускай через иные ворота впустят казаков.

Михайла охотно поскакал с таким порученьем.

Объехав Белый город, он проскакал чуть не мимо дома Карпа Лукича, и на этот раз его сильно потянуло туда. Но времени не было. Пришлось отложить. Выехав на Яузу, Михайла на всякий случай поехал по тем местам, где была раньше землянка Гаврилыча. Он уже проехал мимо, не встретив его, и выезжал к палаткам войскового начальства, когда его окликнул Гаврилыч.

Михайла рассказал ему, с чем его послал Пожарский, и Гаврилыч сразу же повернул с ним к палатке Трубецкого просить атамана, чтоб он позволил Гаврилычу с товарищами вместе с Михайлой пробраться в Китай-город.

Трубецкой был очень доволен, что Пожарский хотел разделить с ним славу освобождения Москвы, и разрешил Гаврилычу итти вместе с Михайлой. Михайла с Гаврилычем сговорились встретиться в ночь у Пушкарского двора. И казаки, и ополченцы так и рвались в бой. Наконец-то они сообща ударят на ляхов и выгонят их из Китай-города и из Кремля!

Михайла тоже забыл про свою тоску. Даже о воле не вспоминал. Одно у него на душе было – прогнать ляхов. Боялся он только – вдруг ляхи нашли случайно дверь в подземный ход и завалили ее. Но теперь уже об этом поздно думать. После полночи он должен со своим отрядом быть на Пушкарском дворе и вместе с Гаврилычем пробраться на Красную площадь.

Ночь была не такая ненастная, как накануне. Тучи рассеялись, и на небе показались звезды. Кликнув охотников, Михайла повел их по Белому городу. Когда они подходили к Пушкарскому двору, навстречу им вышел Гаврилыч с казаками. Михайла построил свое маленькое войско так, чтобы ополченцы шли вперемежку с казаками. Впереди они с Гаврилычем, потом два казака, за ними два ополченца, и снова два казака. У всех были только сабли и ножи, пищалей никому не дали.

Михайла боялся еще, как бы ход не стал обваливаться, когда по нему пойдет столько народа. Он просил всех как можно тише, не топать, громко не разговаривать и между собой не перекоряться. Гаврилыч от себя повторил то же. Но все и так понимали, какое важное дело им поручено, и каждому хотелось заслужить похвалу.

Ход они прошли благополучно. Только когда стали подниматься вверх по лестнице, под тяжелыми шагами посыпались камни, мешая итти последним. Михайла остановил отряд, велел передним с Гаврилычем подняться в часовню и ждать там, а сам, спустившись вниз, стал помогать остальным тихонько ползти вверх, пробираясь среди обвалившихся ступеней. Это их немного задержало, но все-таки все выбрались наверх, хотя некоторых и ушибло камнями.

Когда все собрались в часовне, Михайла велел одному из ратников влезть наверх и выглянуть в окошечко на кремлевской стене, под потолком, не видно ли караульных.

Ополченец выглянул и махнул вниз, чтоб потише стояли: караульные были как раз над Спасскими воротами. Михайла и Гаврилыч велели своим молчать, и все замерли.

Прошло минуты три. Наконец ополченец сверху крикнул:

– Ушли!

Михайла решил на всякий случай оставить в часовне десяток ополченцев и десяток казаков, велев им сидеть смирно, пока ляхи сами не нападут на них.

После того Михайла и Гаврилыч, построив свои отряды, поспешно повели их – один к Никольским, другой к Сретенским воротам.

На площади все было тихо. Сделав обход кремлевской стены и не заметив ничего подозрительного, караульные вернулись к Спасским воротам. Там было тихо попрежнему. И вдруг тишина сразу взорвалась громкими криками, топотом, ржанием коней, стрельбой из пищалей.

С двух сторон на Красную площадь вливались потоки вооруженных ратников и казаков на конях. Следом за ними везли небольшие пушки и устанавливали на месте бывших торговых рядов против кремлевской стены. Ляхи вылезали на стену и пытались отстреливаться, но наши ратники разбегались под прикрытия и оттуда обстреливали обессилевших поляков. Один за другим они валились со стен – одни на площадь, другие внутрь. Наконец на стенах не осталось почти никого.

В эту минуту Спасские ворота распахнулись, и оттуда вышла польская рота с полковником Струсем во главе. Они бросились на ополченцев, встретивших их саблями и топорами. Ополченцы с трудом выдерживали отчаянный натиск поляков, но на помощь им примчался отряд казаков и в минуту смял поляков, врассыпную бросившихся под своды Спасских ворот. Ополченцы и казаки напирали на них, пытаясь следом за ними ворваться в Кремль. Тогда все было бы кончено, и полякам пришлось бы очистить Кремль.

Но отчаяние в последнюю минуту подняло силы поляков. Они защищались с таким остервенением, что ворваться в ворота было почти невозможно. Весь свод был чуть не доверху забит русскими и польскими трупами, точно мешками с песком, и сквозь них немыслимо было прорваться.

Пожарский приказал остановиться, не проливать напрасно русской крови. Китай-город был теперь весь в руках русских. Польские караулы у всех ворот были перебиты. Князь Пожарский велел поставить везде наши заслоны. Поляки были теперь заперты в одном Кремле. В Китай-город они не могли больше выходить, и никакой помощи, никаких припасов им ниоткуда не могло прийти. Надо было только немного подождать, и поляки волей-неволей должны были сдаться. Но русские не могли больше ждать. Они рвались в Кремль, чтоб одним ударом прикончить ненавистных ляхов.

Пожарский понял настроение ратников и на двадцать шестое назначил общий штурм Кремля. Поляки узнали об этом и испугались. Они видели, что не в силах больше бороться с русскими. Полковник Стравинский, написавший такое наглое письмо Пожарскому, опять обратился к нему, уже не так вызывающе, но все же еще достаточно нагло. Он предлагал сдать Пожарскому Кремль с тем, чтобы полякам были оказаны все воинские почести.

Пожарский решительно отказал. Он мог обещать только сохранить полякам жизнь и отпустить их на родину.

Поляки согласились на все.

Пожарский предупредил их, что вывозить или выносить что бы то ни было из Кремля им не разрешается. Довольно они награбили русских сокровищ.

И вот двадцать шестого октября утром, предупреждая штурм, поляки распахнули ворота Кремля, и оттуда выступили оборванные, обессилевшие, но и тут старавшиеся сохранять надменный вид польские ратники.

Ярость клокотала в сердцах русских. Вот они, оскорбители русского народа! И ополченцы, и казаки, столпившиеся у ворот, рвались броситься на них и растерзать собственными руками. Пожарский и другие воеводы с величайшим трудом сдерживали народное негодование.

Под сильным конвоем поляков вывели из Москвы.

VII

Москва опять была русская. Великая радость охватила всех – и ополченцев, и казаков, и ютившихся по слободам москвичей.

Эту радость отравлял отчасти вид тех разрушений и осквернений, которые оставили за собой уходившие поляки. Пожарскому стоило большого труда сдержать свое слово и сохранить жизнь ненавистным ляхам. Неимоверное негодование охватывало всех русских людей, когда они видели, во что превратили ляхи все, что им не удалось истребить огнем. Особенному надругательству подверглись оставшиеся церкви. Это оскорбляло русских, но не могло, конечно, погасить громадную всенародную радость. Поганые, ненавистные ляхи, так унижавшие русских, навсегда изгнаны из столицы Руси.

Безудержное ликование охватывало всех. Всякому хотелось пройтись по Москве, заглянуть в Китай-город, в Кремль, почувствовать, что опять здесь хозяин русский народ и никто не смеет гнать его отсюда, издеваться над ним.

И сейчас же вслед за этой радостью, охватившей все сердца, просыпалось бодрое стремление, не теряя ни минуты, приниматься за излечение глубоких ран, нанесенных подлыми чужеземцами.

Начальники ополчения и казачьего войска оставались пока единственным начальством освобожденной Москвы. Они сразу дали разрешение жителям строиться, где кто хочет.

В один из этих первых радостных дней Михайла встретил у Кремля своих княгининских земляков. Они все были живы, и даже никто не был тяжело ранен. Только у Савёлки был отсечен саблей кончик левого уха, но и то ранку уж совсем затянуло. Они скоро собирались домой, и все эти дни ходили по Москве и все осматривали, что уцелело. Из них один Савёлка жил раньше в Москве, а остальные и не бывали в ней никогда.

Увидев Михайлу, они наперерыв стали ругать ему ляхов.

– Псы поганые! Ведь чего они в Кремле напакостили – кричал Нефёд. – Не то что волокли все, что получше, а чего и взять не могли, поганили, дьяволы! В церкви не войти! Не то что сами там жили, коней ставили! Не было им иных конюшен!

– Тут бы их всех и перевешать! Зря их Пожарский живьем выпустил, – подхватил Савёлка.

– Ну, ладно, – сказал Невежка. – Будет про них. С души воротит! Мы им этого вовек не забудем. А кто их прогнал? Все наш же Козьма Миныч. Кабы не он, не собралось бы ополчение. Может, по сию пору те псы поганые в нашем Кремле сидели бы. А ноне лишь дух их выкурить, чтоб не смердело. Исправим все, дай срок. Краше прежнего Москва наша станет. Ишь дома, что грибы, растут. Смотреть любо.

– Бабы наши, небось, верить не станут, как мы им скажем, – проговорил Лычка, – что в царских дворцах были, все святыни московские обошли. Ляхов больше звания не осталось. Небось, и к нам ноне приказчика ляшского не пришлют. Хоть и крутенек Дрон, а все свой, не еретик бесов.

– Ну, а ты, Михайла? – спросил Невежка. – Пойдешь, что ли, с нами али как?

– Нет, Невежка, отстал я от холопьей доли. И на вас диву даюсь, что вы добром в петлю лезете.

– А как быть-то? – спросил Нефёд. – Чай, добром не пойдем, силой приведут, да еще всыплют горячих.

– Да ведь еще когда поймают, – проговорил Михайла.

– А покуда поймают, – прибавил Лычка, – баб наших выпорют. Тебе-то ништо, бобыль ты. А у нас, поди, семьи.

– Ну, а ты, Савёлка, по тебе, чай, дети не плачут? – сказал Михайла. – Чего тебе-то в петлю лезть? Дрон-то ваш почище Семейки. Да и княгиня круче князя. Поедом вас съедят.

Савёлка развел руками, но не придумал, что ответить.

– Эх, Михайла, проговорил Невежка. Не понять тебе наших делов. Как мы полагали, что про всех воля будет, и мы за Иван Исаичем шли, а как не вышло, что будешь делать? От своего гнезда никуда не уйдешь. Родимая земля, она человека держит. Корень в ей, не оторвешь. Полынь, и та без корня не живет. А ты, бог с тобой, что перекати-поле. Нам с тобой не по пути. Михайла задумался, покачал головой, но спорить больше не стал.

Не прошло и нескольких дней, как по всей Москве, и в Китай-городе, и в Белом, весело застучали топоры и молотки, завизжали пилы. Те, кто хотел строиться на прежних местах, спешно расчищали их от мусора и обгорелых обломков. По всем дорогам тянулись возы с бревнами, досками, всевозможными продовольственными припасами. Торговцы разбивали палатки, ларьки, ставили лотки, пока не построятся постоянные лавки и торговые ряды. Везде виднелись оживленные лица, слышались оживленные голоса. Все были заняты неустанной работой. Через несколько недель нельзя было узнать унылого, тонувшего в грязи пожарища. Бодрящий дух свежего леса сменил трупный смрад гниения, пропитавший Москву. На месте беспорядочно торчавших обугленных пней, наполненных золой и головнями рытвин и ям чудом воскресали улицы новеньких, весело желтевших, точно пропитанных солнцем новых срубов, тянулись новые желтые заборы.

Плотники сколачивали срубы, столяры делали двери, рамы с резными наличниками, украшали крылечки головами причудливых коньков, печники, перемазанные глиной, клали печи. Разоренная усадьба Пожарского тоже ожила и помолодела. Ее уже обнесли свежим тыном, по большому двору среди строительных работников сновали дворовые, пытавшиеся разобрать, что сохранилось среди развалин боярского дома и надворных построек. Михайла не бывал у князя Пожарского после того разговора, какой у него был с князем. Вот к Карпу Лукичу и Патрикею Назарычу он заходил не один раз. Они ласково зазывали его к себе. Маланья по-старому жила у них, но Михайле казалось, что она что-то невеселая. Ванюшка ее был здоров и весел. Она еле узнала его, так он вырос за то время, что она пробыла в Кремле. Но Маланью он почти совсем забыл, называл мамкой Мавру Никитичну и тятькой Карпа Лукича. Маланью это обижало, точно у нее не стало и последнего сына. Хозяева были с ней ласковы, но ей казалось, что она точно мешает им, и она опять стала подумывать уйти в Дурасово.

У Карпа Лукича и Патрикея Назарыча было теперь дела поверх головы. Патрикея Назарыча Михайла еле узнал. После пожара он так постарел, что Михайла не думал и в живых его застать, а когда ожила Москва, он точно десятка два лет с костей скинул. Первый же раз, как Михайла пришел к Карпу Лукичу, он увидел рядом с его избой новый просторный сруб, у которого копошился Патрикей Назарыч.

– Твой, что ли? – спросил Михайла.

– Мой, – ответил Патрикей и весь засветился. – Спасибо куму, помог. Всё в своем углу доживать будем, – прибавил он, оглянувшись на Лукерью.

Но глаза его глядели так, что, видимо, он говорил это по привычке, а на самом деле ему не доживать хотелось, а снова жить и дела вести.

Целые дни оба хозяина пропадали в Китай-городе, где ставили лавки тоже рядом. Им хотелось и жить рядом, и торговать поблизости. Не забывали они и тех обещаний, какие московские посадские дали Козьме Минычу Сухорукому, положившему столько сил и труда на сбор и устройство народного ополчения. Правда, сейчас им было бы трудно сразу выплатить ему такой крупный капитал, на какой он мог рассчитывать. Но отказываться от своего слова они тоже не собирались. Они считали, что надо уладить все полюбовно, и они уверены были, что это им удастся.

Как только прошли первые суматошные дни после освобождения Москвы, Карп Лукич и Патрикей Назарыч пошли к Козьме Минычу, уже перешедшему жить на ставки в Белый город, по близости от князя Пожарского. Козьма Миныч радостно встретил своих старых знакомцев и стал их расспрашивать, сильно ли их разорил пожар и смогут ли они вновь наладить дела.

– Наладим, Козьма Миныч, как не не наладить, – отвечал Карп Лукич. – Мы теперь все словно живой воды хлебнули. Ничего не боимся. Коли Москва воскресла, неужто наши лавочки не оживеют. Мы вот с тобой пришли поговорить, Козьма Миныч. Как было сказано, так мы и выполним. Только, как ты человек толковый, так ты, ведомо, сам понимаешь, что по нонешним временам выплатить тебе сразу такой капитал нам не по силам будет…

– Про какой ты капитал поминаешь, Карп Лукич? Неужто ты помышляешь, что я с вас вправду вдесятеро возьму против того, что я на ополченье внес? Не я один внес, многие в те дни вносили, иные и больше моего. И никто, небось, не то что вдесятеро не требует, а и свой-то вклад назад и не помышляет брать. С чего же я стану вас обирать? Не статочное то дело.

– Зачем обирать, Козьма Миныч, а и так не гоже. Сам ты ведаешь, у нас, в торговом быту, слов на ветер не кидают. Никто нас не неволил, сами охотой обещались, стало быть, надобно сполнять.

– Кабы я на то ответ дал, – возразил Козьма Миныч, – сказал, что слово ваше принимаю, тогда дело иное. А я ведь и не помышлял о том. Но коли вы по сие время о том памятуете, так я от вашей помочи не отрекаюсь. Вклад мой за долг отнюдь не почитаю, но как у меня и впрямь казны ноне вовсе нет, так я вот о чем с вами говорить хотел. Когда вся наша земля от ворогов очистится и вновь можно станет торг вести, хотел бы я на Москве наново дело затеять. Открыть в рядах торговлю. Приказчик-то у меня есть на примете. Ты его тоже ведаешь – Михайла. Малый он толковый, расторопный, я к ему полное доверье имею. Пускай в Москве живет, мои дела блюдет, а от князя Воротынского мы с князем Дмитрием Михайлычем его выкупим. Так вот, хотел бы я, говорю, дело здесь почать, а на почин-то казны и нет…

– О том что говорить, Козьма Миныч, – прервал его Карп Лукич. – Лавку мы тебе рядом с нами поставим и на товар для начала Михайле дадим, да и впредь всегда тебя поддержим, Козьма Миныч. А все же мы у тебя в долгу остаемся.

– Про то не будем боле говорить. И еще попрошу я тебя, Карп Лукич, коли сын мой Нефёд до тебя придет и про те дела спрашивать почнет, молви ему, что мы с тобой обо всем договорились и боле говорить не о чем.

На другой день пришел к Карпу Лукичу Михайла, и Карп Лукич передал ему наказ Козьмы Миныча побывать у него, чтобы покончить с выкупом Михайлы у князя Воротынского.

Князь Воротынский пробыл весь тот год в Кремле польским полонянником, вышел вместе с ляхами, казна ему, ведомо, нужна, так он прижимать не станет.

Карп Лукич хотел продолжать про то, что Козьма Миныч придумал для Михайлы, но тот перебил его:

– Спасибо тебе, Карп Лукич, и Козьму Миныча, как увидаешь, поблагодарствуй, а только мне тот выкуп ни к чему. Пять я лет бился, все думал правду сыскать, да ее, видно, бояре столь далеко запрятали, что враз не сыщешь. Гадал я, что Дмитрий Иванович как царем на Москве будет, тотчас волю холопам даст-накрепко де обещался. Дмитрий Иванович вышел неправильный, ляхам предался, да и убили его. Я так помышлял, что коли тот Дмитрий обещался, так уж русский православный царь, всем народом избранный, тем паче по тому слову исполнит – даст холопам волю. Недаром мужики да казаки боле всех за нашу Русь крови пролили. А князь Пожарский мне молвил, что никак тому быть нельзя, и никакой царь, кого б ни выбрали, воли холопам не даст. А коли никому воли не будет, так и мне не надобно. Почто даром казну тратить, Воротынскому мошну набивать.

– Неужли ж вновь к нему в холопы пойдешь? – с удивлением спросил Карп Лукич.

– Ну нет, Карп Лукич. Отвык я от холопской доли.

– Что ж ты надумал? Ведь коли не выкупят тебя, Воротынский тебя поймает и силой в холопа оборотит.

– Пущай сперва поймает. А я так полагаю, не поймать ему меня. Видно, не житье мне здесь. Прощусь я с тобой, Карп Лукич, спасибо тебе за хлеб, за соль и за береженье, а боле мне у тебя не гащивать, твоего хлеба-соли не вкушать.

Михайла встал, низко поклонился Карпу Лукичу, смотревшему на него молча, с большим удивлением, потом зашел на поварню проститься с Маврой Накитичной и Лукерьей Фоминичной и вышел во двор. Он еще не успел пройти двор, как его нагнала Маланья. Михайла обрадовался. С тех пор как он вывел ее из Кремля и убил капитана, он часто вспоминал о ней. Даже тоска по Марфуше с той поры немного легче стала.

– Вот и ладно, Малаша, что вышла, – сказал он. – Мне с тобой проститься хотелось.

– Аль ты надолго уходишь, Михайлушка? – спросила она.

– Да вряд вернусь, Малаша. Не по сердцу мне тут. Так я полагал, что, как ляхов прогоним, так на Руси все вольные станут, а выходит, что хоть родина наша по себе станет жить, чужеземцы на ней верховодить не станут, и я тому со всем народом радуюсь, – ну, а бояре как были господами над холопами, так и останутся. Не по мне то.

– Так куда ж ты пойдешь, Михайлушка? – спросила Маланья.

– На северу я подамся. Гаврилыч меня давно манил, да я все думал здесь воли домогаться. А коли здесь нельзя, уйду в вольные казаки. Прощай, Малаша, не поминай лихом.

– Михайлушка! – подавляя слезы, вскричала Маланья. – Да как же ты там один-одинешенек жить будешь. Хоть бы ты меня в работницы взял. Постирала б на тебя, обед сварила. Все одно мне тут не при чем жить. Ванюшкиной доли перебивать не хочу. Пускай в купцы выходит.

Михайла посветлевшими глазами посмотрел на Маланью. С тех пор как он ушел из Дурасова, ему никогда в голову не приходило, что он может жениться на Маланье. Марфуша заполонила всю его душу. Но Марфуша все равно что умерла для него и, даже узнав, что он жив, не захотела вернуться к нему. А Малаша пожалела его спервоначалу и ни о чем ином не помышляла. И сколько натерпелась она, бедная! Не меньше его самого. Оба были они с ней безродные! Надо им пожалеть один другого. Ишь как глядит на него! Жизнь за него отдаст – не пожалеет. И ласковая какая да пригожая. Чем не жена ему? И так она вдруг стала ему близка и желанна, что он протянул к ней руки и проговорил тихонько:

– Почто в работницы, Малаша? Уж коли тебе не в тягость в куренях жить, женой моей будешь… Беречь тебя стану, жалеть…

– С тобой, Михайлушка, я хоть в Туречину пойду, не то что в курени казачьи, – шепнула Маланья.

Михайла привлек ее к себе и горячо поцеловал.

Он и сам не думал, что так случится, но не жалел об этом. По крайности не один будет.

– Зайду я за тобой, Малаша, – сказал он. – Вместе уйдем. А сейчас дело у меня есть.

Он повернулся и быстро зашагал к Белому городу. У него уже давно мелькала одна мысль. Все-таки хоть он и привязался к Гаврилычу, а как-то не по себе ему казалось очутиться одному среди казаков. Да хоть и с Малашей теперь, все одно. Бабы ведь не в счет. Хорошо, кабы с ним ушел еще кто-нибудь, свой человек. И на мысль ему все приходил Степка. Своевольный парень – у Козьмы Миныча не ужилен, у Патрикея Назарыча тоже. Самая ему дорога – в казаки. Там будет себе на полной воле жить. Князь Пожарский, наверно, тоже к рукам его захочет прибрать, своевольничать не позволит.

Михайла решительно направился к дому Пожарского, надеясь встретить Степку во дворе, чтобы не заходить к самому князю.

Степка, и правда, играл в зернь с молодыми парнями, тоже, верно, челядинцами князя. Михайла окликнул его, Степка оглянулся и не слишком охотно подошел к Михайле.

– Здравствуй, Степка. Как живешь? – спросил его Михайла.

– Ничего, живем помаленьку, – отвечал Степка. – Что давно не бывал?

– А что мне у вас?

– Чай, домой сбираешься? – продолжал Степка спрашивать, – к князю Воротынскому? Михайла вздрогнул и с упреком посмотрел на Степку.

– Гадаешь – вновь в холопы пойду? – крикнул Михайла. – Не дождется. В казаки уйду.

– В бега, стало быть, – подхватил Степка. – Тебе, видно, на роду писано беглым быть. Покуда не поймают и в железа не закуют.

– Ты, может, доведешь? – спросил Михайла.

– И без меня найдется кому. Слыхал я – беглых ловить будут да прежним боярам отдавать, чтоб по дорогам не озоровали. Дурень ты, Михайла, – прибавил Степка, точно старик несмышленому парню. – Истинно дурень. Слыхал я – выкупить тебя князь мой с дядюшкой сбирались, дядюшка в приказчики хотел взять. А ты – в бега. Навык, видно, бродяжить. Памятуешь, Невежка-то говорил.

Михайла только рукой махнул.

– Тебе ж лучше. Тебя дядюшка в приказчики возьмет.

Меня! – крикнул Степка. – Стану я туши рубить. Меня князь при себе оставляет. Как царя выберут, он первый человек при нем будет. Москву очистил. Вот он и меня во дворец устроит. Я все порядки знаю.

Михайла поглядел на Степку, молча кивнул и пошел прочь. Про казачество и не заговорил. Не туда глядит. Ну и пускай боярам пятки лижет, шитый кафтан зарабатывает. Точно ножом от него Степку отрезало. Озоровал-озоровал, а гляди, какой оборотистый вышел.

Михайла старался не думать о нем, но долго еще в ушах его раздавался Степкин хохот. Может, он пересмеивал Михайлу с княжими челядинцами.

Михайла шел теперь прямо к Гаврилычу. Вот тот правильный человек. Когда Михайла с ним вздорил, прав-то всегда был он, а не Михайла. Как пойдет его новая жизнь, Михайла не знал. Но холопом он уж наверно не будет. Про Болотникова ему все время думалось. Вот то человек был! Послал же он Михайлу за волю биться. Стало быть, вера была в нем. Не отставать лишь. Все в одну точку бить. Не может того статься, чтоб на весь век цари да бояре холопов закабалили. А все же не только обида была на сердце у Михайлы. Жила в нем и радость. Не забывал он, что землю родную отстояли они от поганых ляхов. Снова русские люди будут у себя хозяевами. Ни из чьих рук смотреть не будут. То дело великое. А кто его сделал? Да почитай одни лишь мужики да казаки своими руками. И за то им слава навеки!

А тем, боярам нашим, что? Ну, пролили свою кровь холопы-и ладно. А на бояр все одно работать повинны, что скот бессловесный. Да дай срок, поглядите! Раз почуяли свою силу холопы, так и иной раз могут. Может, еще и он, Михайла, доживет до такой поры, когда вновь за волю биться станет.

Content

Татьяна Богданович
Холоп-ополченец. Книга II

Часть первая. Москва

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть вторая. В таборах под Москвой

I

II

III

IV

V

Часть третья. Ополчение

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть четвертая. За Москву

I

III

IV

VI

VII