Майкл Р. Флетчер

Правда зеркала

THE MIRROR’S TRUTH – Copyright © Michael R. Fletcher

© Мария Гинзбург, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается моим дорогим Эмме и Шарлотте

Правда зеркала

Примечание автора

Это роман о воплощениях безумия. По этой причине классификация гайстескранкен (безумцев), вам, скорее всего, мало что скажет. В конце романа вы найдете очень краткое определение каждого типа гайстескранкен, а также полный список персонажей. Или же вы можете прочитать книгу и узнать все сами. Иногда трудный путь оказывается самым приятным.

Больше сведений о мире Воплощенного Безумия и законах, им управляющих, можно найти здесь: http://michaelrfletcher.com/beyondwiki

Приношу свои извинения тем, кто умеет говорить по-немецки и/или по-баскски. Я действительно создал чудовищную смесь из двух ваших прекрасных языков. Потрясающая Джулия Китвария Сарен сделала все возможное, чтобы «почти немецкие» термины не так сильно резали ухо читателям из Германии. Но в некоторых случаях, по своим личным причинам, я предпочел проигнорировать ее советы.

Глава первая

Зеркало всегда лжет.

Им Шпигель, зеркальщик

Из высокого, от пола до потолка, зеркала вышел чудовищный старик, иссеченный шрамами многочисленных – выигранных и нет – битв.

Кольчуга на нем была порвана в нескольких местах, кожаные доспехи – сильно потерты. И то и другое не по размеру: кольчуга была маловата, а доспехи – явно велики. В правой руке старик держал топор, на левой не хватало двух пальцев. Он сжимал и разжимал ее, и слышалось влажное похрустывание изношенных суставов.

Трое мужчин, игравших в кости за столом, посмотрели на него. Удивленными они не выглядели. Плохой знак. Старик обвел взглядом комнату. Чистая, но только самая необходимая мебель, и единственная дверь. Игроки в белых одеждах находились между ним и выходом.

– Парни, – сказал Бедект. – Вы, трое, – вы живые или мертвые?

Они снова уставились на него. Женщина лет двадцати появилась из зеркала за спиной Бедекта. Цюкунфт оглянулась на зеркало и сообщила:

– Вютенд. Геборене. Теперь я это вижу.

– Вот увидь ты чуть пораньше – это было бы очень полезно, – сказал Бедект.

Зеркальщица пожала худыми плечами, судя по всему, ничуть не обеспокоенная.

«Надеюсь, это означает, что в ближайшие пару мгновений я не умру», – подумал Бедект.

Цюкунфт заметила в зеркале что-то еще.

– О. Не разбивай… – начала она.

Трое мужчин вскочили из-за стола, вопя от тупой ярости и доводя себя криками до безумной жажды крови. Бедект, который и сам редко бывал далек от убийственного исступления, шагнул им навстречу, обрушил топор на плечо ближайшего мужчины и вогнал его глубоко в грудь противника. Глаза, только что горевшие гневом, широко раскрылись в ошеломленном недоумении.

«Никто никогда не думает, что придет и его черед».

Бедект рывком высвободил топор из трупа.

«Вютенд, вот дерьмо».

Он ненавидел этих безумных берсерков; они не чувствовали боли и всегда бились насмерть. Если удастся убить их до того, как они окончательно впадут в боевое безумие и перестанут испытывать что-либо, кроме безраздельной жажды крови, он выйдет из этой комнаты целым и невредимым, в компании всех оставшихся пальцев и зубов.

Второй мужчина – у него уже шла пена изо рта – вскарабкался на стол. Рассудок оставил его, а он сам – свое оружие. Он бросился на Бедекта, прижался к огромному воину всем телом, впился зубами в защищенное доспехом горло и принялся с жутким скрежетом кусать его.

Бедект пошатнулся под тяжестью противника. Если он упадет, с ним будет все кончено. Они разорвут его на части – и против повисшего на нем мужчины топор был бесполезен. Бедект бросил топор и уперся в горло противника локтем, изо всех сил пытаясь отпихнуть его. Третий мужчина заметил Цюкунфт и погнался за ней. Она отбежала так, чтобы стол оказался между ними.

Оставаясь на безопасном расстоянии от преследователя, Цюкунфт, пританцовывая, развернулась к нему лицом. Взметнулись юбки, в узкой длинной прорехе мелькнуло бедро, которое Бедект не успел толком рассмотреть. Она насмешливо расхохоталась.

«Она отвлекает его от меня».

Цюкунфт ни на миг не утратила присутствия духа, хотя жаждущий крови вютенд был совсем рядом. Она была опаснее, чем думал Бедект. Или более безумна. Одно, впрочем, не лучше другого.

Нападавший впился ногтями в кожаный доспех Бедекта, пытаясь разорвать его, чтобы обнажить хоть сколько-нибудь плоти, в которую можно было бы вонзить острые зубы. Он слишком отвлекся на проклятую бабу. Из-за нее его сейчас грохнут. Бедект выхватил нож искалеченной левой и вонзил его в мягкий живот нападавшего. Он наносил удары снова и снова, пока цепкие пальцы и щелкающие зубы не лишились хватки и не обмякли. Бедект сбросил противника на пол. Одежды безумца, еще недавно такие белые, теперь все были забрызганы алым. Глянув в сторону Цюкунфт и обнаружив, что она все еще жива, все еще смеется и танцует, Бедект раздавил ногой голову лежащего на полу вютенда.

Бедект нагнулся и поднял свой топор. Спина затрещала, как влажная ветка в костре. Он выпрямился. Изувеченные артритом колени заскрипели и защелкали, широкая грудь вздымалась при дыхании. Краем глаза он заметил движение в зеркале. Искривленная фигура кружилась и хлопала в ладоши, не сводя глаз с Цюкунфт.

«Ее Отражение?»

Но силуэт ничем не напоминал фигуру Цюкунфт. Он был ниже, и волосы – темнее. Пропорции совсем не совпадали; силуэт в зеркале был лишен всех ее женственных изгибов.

Бедект перевел взгляд на зеркальщицу. Она застыла на месте, оборвав свой танец, и уставилась в зеркало. Последний оставшийся в живых вютенд, размахивая мечом, как дубиной, бросился на нее.

У Бедекта был только один миг, чтобы предпринять что-нибудь, но Цюкунфт стояла между ним и вютендом. Если она погибнет, погибнет и его план.

Он швырнул топор в зеркало.

Стекло разбилось. Цюкунфт моргнула. Вютенд приземлился на нее, сбил с ног и придавил хрупкую фигурку к полу всем своим немалым весом.

Выругавшись, Бедект нырнул под стол, опрокинул его и приземлился на них обоих сверху. От удара (и дополнительного веса, обрушившегося на нее) из легких Цюкунфт выбило остатки воздуха. Тот вышел из ее широко раскрытого рта с тем звуком, с которым лопались лягушки в далеком детстве, когда Бедект наступал на них. Вдохнуть снова она не могла и лишь пыталась схватить воздух ртом. Вютенд проигнорировал Бедекта. Он полностью сосредоточился на вскрытии другой бренной оболочки. Он ударил Цюкунфт головой в лицо, его лоб врезался в ее щеку, и девушка треснулась затылком об пол. Отпрянув назад, мужчина оскалился и безумно зарычал. Бедект обхватил шею вютенда рукой и изо всех сил старался не дать ему наклониться достаточно близко, чтобы перекусить ошеломленной девушке горло. Зубы вютенда щелкали так громко, что Бедект подумал, что они могут раскрошиться друг о друга.

Безумие придало противнику нечеловеческую силу; он склонялся все ближе к мягкой, обнаженной коже. Бедекту было не удержать его. Сменив тактику, он ударил вютенда в спину всем телом, изо всех сил пригибая его голову вниз – и развернув ее ровно настолько, чтобы она врезалась в пол рядом с горлом Цюкунфт. Голова вютенда с влажным хрустом встретилась с камнем. Бедект приподнял ее – и опять услышал скрежет зубов безумца. Проклятые вютенды никогда не сдавались. Не дав мужчине снова потянуться к горлу девушки, он опять ударил его всем своим весом. Ему пришлось ударить вютенда головой о каменный пол раз пять, прежде чем тело противника наконец обмякло. Бедект стащил труп с Цюкунфт и бросил рядом. Она оцепенело уставилась на Бедекта. Лицо ее было в крови и осколках зубов вютенда.

Покончив с убийствами, Бедект опустился на колени в неловкой близости от Цюкунфт. Он тяжело дышал, ожидая, когда его сердце вернется к нормальному ритму. Прошли те времена, когда он мог убить в четыре раза больше людей и не испытывать ни малейших признаков усталости. Он повернул свою седую голову, покрытую многочисленными шрамами, и прислушался бесформенным обрубком левого уха. Ничего, кроме стука стекающей на пол крови и собственного неровного дыхания, он не услышал. Бедект прищурился и окунул тупой палец в лужу крови на полу. Поднес его к лицу, уставился на яркое пятно на нем и ухмыльнулся.

Она была красной. По-настоящему красная, как из распотрошенной свиньи. Не блеклый, какой-то серо-красный цвет, как в Послесмертии, а темно-красный цвет разорванной на куски жизни.

– Черт возьми, да, – прошептал он с жестокой радостью. – Мы сделали это.

Цюкунфт моргнула, наконец-то осмысленно глядя на него.

– Под «мы» ты подразумеваешь «я», – сказала она. – Я привела тебя к Рюккеру, тому единственному зеркальщику, чье зеркало соединяло мир живых с Послесмертием.

– Я убедил его отправить нас обратно.

– Ты угрожал убить его, – сказала она, прикоснувшись пальцами к синяку, уже проступившему на ее щеке.

– Я это и сказал.

Цюкунфт села, поправила рубашку, которая сползла с плеча, обнажив бледную плоть. Ее юбка обмоталась вокруг бедер, оставив длинные ноги голыми.

Бедект хмыкнул и отвел взгляд.

Она рассмеялась, мягко дыша своим идеальным маленьким носиком.

– Давненько не трахался, старик?

В последний раз это была Штелен, отвратительная клептик. В переулке. Нажрались и потрахались, как подростки. Ну, если и не подростки, то нажрались они оба вусмерть.

Бедект встал и кивнул на разбитое зеркало.

– Я видел там девушку, – сказал он не только для того, чтобы переменить тему, но и потому, что ему было действительно интересно.

– Да, – ответила она, отводя взгляд.

Он подождал, убедился, что продолжения не будет, но решил пока не нажимать.

– Где мы?

– Это Зельбстхас.

– Дерьмо.

В Послесмертии они шагнули в зеркало из Найдриха. Он предположил, что они и выйдут в Найдрихе, и отправил Вихтиха и Штелен в Зельбстхас, чтобы иметь возможность улизнуть. Почему Рюккер не упомянул об этом? А знал ли он, что так будет?

«Проклятые зеркальщики».

В голову Бедекту пришла еще одна мысль.

– Почему ты не предупредила меня о вютендах?

– Я не знала, – сказала она. – Пока мы находились в Послесмертии, заглянуть дальше того мига, как мы пересекаем границу, у меня ни разу не получилось.

– А теперь?

– Она показала обрывки будущего, – ответила Цюкунфт.

«Она?». Зеркальщики все были немного с прибабахом.

– И?

– Я разобрала только тот момент, когда ты бросил свой топор в зеркало.

Цюкунфт поднялась на ноги одним гибким, кошачьим движением. Бедект смотрел куда угодно, только не на нее. Независимо от того, к чему призывало ее тело, она была чертовым ребенком. Хотя по мере того, как он становился старше, само понятие «ребенок» для него все расширялось, похоже. Скоро ему будут казаться детьми все младше тридцати, судя по всему.

– Они ждали нас? – спросил Бедект. – А Морген знает?

– Я далеко не единственная среди зеркальщиков, кто умеет заглядывать в будущее, – пожала плечами Цюкунфт. Встревоженной она не выглядела. – Может быть, Моргену сказали его собственные Отражения. Может быть, он сам может видеть будущее. Он – бог.

Бедект не хотел об этом думать. Признанная всеми, хотя и ограниченная способность Цюкунфт прозревать будущее была главной частью его плана. Тот способ, которым она сошла с ума, позволял ему оказываться на шаг впереди всех остальных.

«Я убил мальчика, но я могу исправить все, к чему это привело».

Слишком поздно Бедект заметил, насколько ребенок сломлен, до какой степени то, что тому довелось испытать, искалечило его. Морген, собственный бог Геборене, был опасно безумен.

«Мальчик думает, что может сделать мир совершенным и чистым».

И он готов утопить мир в войне и крови, чтобы сделать его таким.

«Я приложил руку к тому, чтобы он стал таким, каков он теперь есть».

Он все исправит.

Морген был одержим чистотой еще до встречи с Бедектом. Но Бедект и его друзья-преступники, свихнувшиеся каждый на свой лад, открыли парню более мрачные истины. Они научили его лжи и недоверию. Они показали ему, насколько эффективно может быть насилие. Он наблюдал за их стычками и ссорами – и извлек уроки.

«Мы отравили его».

И теперь в идеальном мире Моргена не было места ни для Бедекта, ни для его друзей.

«И я… Я убил его».

У Бедекта имелся список того, чего он никогда делать не будет, – так вот надо было его и держаться. Он вспомнил, как вонзил нож Штелен в грудь Моргена. Мальчика пытали и жгли, и Бедект сказал себе, что это милосердие, что он убивает мальчика, чтобы освободить его от боли. Но правда была в том, что он собирался использовать мальчика-бога, оказавшись в Послесмертии. Бедект знал, что тоже умрет, и успел прикинуть возможный ход событий. Он убил мальчика исключительно из эгоистических соображений и обрек себя на отвратительное Послесмертие. Подобная участь была предначертана не всем и каждому – для таких людей, как он, существовал особый вид Послесмертий.

Смерть и последующее существование в плоском мире серой смерти обнажили истину. Его привели именно туда его собственные решения – все порочные решения, которые он принял в своей жизни.

И новые решения, отличные по своей сути от всех предыдущих, должны привести его в совсем другое место. Первым шагом был побег от прошлого, частью которого были Вихтих и Штелен. Он улизнул от них. Безумие и насилие всегда следовали за ними по пятам.

Пусть Бедект отступил от собственных правил и сделал то, чего поклялся никогда не делать, – убил Моргена, чем нанес этой реальности сильный ущерб, и, возможно, для него на искупление надежды и не оставалось. Но если удастся все исправить, есть вероятность, что, умерев в следующий раз, он окажется в другом Послесмертии. Он был стар. Смерть всегда была рядом.

Тот вид Послесмертия, куда он сейчас угодил, определялось кредо воина – в нем тебе будут служить те, кого ты убил при жизни, – и это позволяло Бедекту управлять мальчиком. Но он не мог. Использование детей и причинение им вреда входило в список запретов, который он составил для себя – и нарушение одного из них, убийство этого мальчика, привело к гибели самого Бедекта. Все началось именно с этого. Больше он на это не пойдет.

Покинув Послесмертие и вернувшись к жизни, Бедект лишился всякого контроля над мальчиком. Все, чем он располагал – дерзким планом, как ввести в берега одержимость пацана чистотой. Если Морген может видеть будущее, его карта уже бита. Если он знал заранее, что Бедект вернется к жизни, собираясь остановить его на пути переделки мира, он обратит против старого воина всю мощь церкви Геборене.

«Ты переоцениваешь себя».

Бедект не был уверен, что сможет остановить Моргена, даже опираясь на помощь зеркальщицы. Однако Цюкунфт твердо стояла на том, что видела будущее, где юный бог повержен, и пообещала, что ее Отражение приведет их обоих именно туда. Только на это Бедект и надеялся, а что ему еще оставалось?

Бедект хлопнул себя по лбу.

«Какой же я идиот».

– Дерьмо.

– Что такое? – спросила Цюкунфт.

– Ты только что сказала, что не смогла рассмотреть ничего дальше того момента, как мы покидаем Послесмертие.

– Да, и?

– В Послесмертии ты обещала показать мне, как остановить Моргена.

– Да, и?

– Ты соврала. Ты понятия не имеешь…

– Нет, – Цюкунфт посмотрела на лужу крови, растекающуюся на полу. Алый ручеек подбирался к ее ногам. – Она сказала мне, что знает как.

«Опять „она“».

– Но…

– Я ей верю.

«Последнее, что должен делать зеркальщик – верить Отражениям».

Доппельгангеры и мерере в своем стремлении стать настоящими неизбежно оборачивались против своих создателей, и Отражения зеркальщиков в этом смысле были столь же опасны.

Однако для сомнений было немного поздновато. Чертовски поздно. Эта девушка и ее безумие остались его единственным шансом.

Бедект обдумал варианты. Если бы Морген видел будущее, он оставил бы подкарауливать их не троих вютендов. Зеркальщики всегда говорили, что будущее не предопределено. Возможно, Морген посадил их в засаду именно здесь, чтобы заблокировать лишь одну из возможных вероятностей.

«Я полагаю, мы могли бы пройти через любое достаточно большое зеркало».

Юный бог, скорее всего, разместил своих людей у всех больших зеркал в городе.

«Почему тогда он не разбил все зеркала, кроме одного, чтобы точно знать, где мы появимся?»

На этот вопрос у Бедекта не нашлось ответа. А если жрецы Геборене оказались здесь по чистой случайности? Может быть, они здесь жили.

«Трое вютендов живут вместе?»

Маловероятно.

Цюкунфт расправила юбку и прикрыла ноги, так что Бедект снова мог без опаски смотреть на нее. В Послесмертии ее глаза были безжизненными и серыми. Теперь они сияли зеленью с осколками золота и ржавчины сквозь завесу темных волос. Она наблюдала за ним, пока он рассматривал ее. И похожие формой на сердечко губы Цюкунфт изогнулись в слабом подобии понимающей улыбки.

– Да? – спросила она, приподняв темную бровь.

– Куда нам теперь двигаться? Сколько у нас есть времени до того, как Морген пошлет по нашим следам Штелен и Вихтиха?

– План, – произнесла она, – о котором ты, возможно, забыл, потому что ты слабоумный старый ублюдок, состоял в том, чтобы я использовала это зеркало, чтобы увидеть следующие пару дней.

Она кивнула на сломанную раму и кучу осколков на полу.

– И?

– Ты разбил зеркало, хотя я говорила тебе не делать этого.

Бедект подошел к разбитому зеркалу, со стоном нагнулся и подобрал один из осколков. Выпрямился, потирая поясницу, и предлагающим жестом протянул его Цюкуфнт.

– Используй это.

– Нет. Осколок не годится, только неразбитое зеркало, – сказала она.

– Почему?

– Осколок стекла… ее сердце… – Цюкунфт отвела взгляд. – Есть причины.

Проклятая гайстескранкен. Он услышал голос Штелен в своей голове: «Твой план уже идет по борозде, старик». Штелен возненавидела бы Цюкунфт с первого взгляда.

Бедект подавил усмешку. Узнав, что он бросил ее, уродливая клептик воспылает жаждой убийства. Он отложил мысли о Штелен. Она была проблемой, но ею можно было заняться позже.

– Ты сможешь сказать мне, куда нам направиться и что мне делать дальше, если мы раздобудем тебе новое зеркало?

Цюкунфт смерила его испытующим взглядом.

– Ты все еще можешь передумать. Мы могли бы отправиться куда угодно.

«Мы?» Одни боги знают, что творится в голове у этой сумасшедшей.

– Размер имеет значение? – спросил Бедект, имея в виду зеркало.

– Чем больше, тем лучше, – ответила она, снова приподняв бровь.

Бедект проигнорировал намек в ее голосе.

– Ну разумеется.

В любом случае он не смог бы таскать за собой по городам-государствам зеркало от пола до потолка целиком, пришлось бы разбить его и забрать с собой лишь часть.

– Размер зеркала влияет на то, как далеко в будущее ты можешь заглянуть?

Она отрицательно покачала головой, взметнув волну темных волос:

– Нет.

– Такого примерно размера если? – Бедект описал в воздухе круг размером с ее лицо.

Цюкунфт равнодушно пожала плечами:

– Подойдет.

Он посмотрел на осколки зеркала на полу.

– А если взять стальное? Оно не разобьется.

Зеленые глаза сузились:

– Должно быть стекло.

«Какая разница, что там отражение, что тут отражение».

– Почему?

– Потому что… – она закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. – Потому что стекло острое, когда разбивается.

Она коротко вздохнула, ее грудь быстро поднималась и опускалась, и Бедект обрадовался, что она его сейчас не видит.

– Стекло режет.

– Хорошо, – сказал Бедект, отводя глаза. «Проклятая гайстескранкен». – Пошли.

У единственного выхода из комнаты Бедект замешкался. Он хотел знать, что там снаружи, прежде чем открывать дверь. Весь план держался на том, что благодаря Цюкунфт он будет на шаг опережать всех остальных – и вот он уже тычется вслепую. Он подался к двери и прислушался. Обычные звуки оживленной улицы. Зельбстхас, сердце теократии Геборене. Последнее место, где ему хотелось бы очутиться.

«Надо просто успеть раздобыть ей проклятое зеркало».

На кого бы ни работали эти вютенды, они не справились со своей задачей. Он был еще жив.

– Знаешь, – начала было Цюкунфт и замолчала на полуслове.

– Что?

– Разбить зеркало – обречь себя на семь лет неудач.

Бедект хмыкнул и ответил без всякого веселья в голосе:

– Если мы проживем четыре дня, я скажу, что мы уже неплохо справились.

Цюкунфт стиснула кулаки, желваки перекатились у нее на скулах.

«Да что я такого сказал?»

Он жестом указал на трупы:

– Обыщи их и забери деньги.

Она уставилась на него. Лицо ее стало маской, по которой ничего нельзя было прочесть.

– А почему не ты?

– Твоя одежда и так уже в крови.

– И если я заляпаю ее еще сильнее, то просто сниму.

Платье, зеленое, без сомнения, подобранное в тон ее глазам – он не мог даже представить себе, как ей удалось раздобыть его в сером мире Послесмертия, – обтягивало нужные места и драпировало ненужные. Бедект перевел взгляд на трупы.

«Лучше пялиться на них, чем на нее, не так ли, старик?»

Нет, и в этом и была вся проблема.

– Я обыщу тела.

Бедект принялся рыться в пропитанных кровью карманах и кошельках. Безрезультатно.

– Ты боишься меня, так ведь? – сказала Цюкунфт, наблюдая за ним.

Он обшарил последнее тело и поднялся на ноги. Хорошо, что он захватил с собой немного монет. И поскольку последнюю неделю Штелен, клептика, не было рядом, скорее всего деньги все еще были при нем.

– С чего бы? – осведомился он. – Я в любой момент могу переломать тебе все кости.

Он сжал целую, правую руку в кулак так, что костяшки пальцев хрустнули.

– Ты боишься на меня смотреть.

Он насмешливо фыркнул, не глядя на нее.

– Я тебе кого-то напоминаю? Дочь?

– Боги, нет, – Бедект двинулся к двери. – Пошли.

– Подругу из очень, очень, очень давних времен?

На этот раз он повернулся к ней и смерил мрачным хмурым взглядом.

– А, вот в чем дело. Возлюбленную из…

– Неужели я выгляжу как человек, у которого может быть возлюбленная?

– Некоторым женщинам нравятся большие мужчины. Ты весь в шрамах, и черты у тебя немного неправильные, но ты не урод. – Она наклонила голову, рассматривая его. – Не совсем урод, – поправилась она.

– Спасибо. – Бедект вновь сосредоточился на происходящем за дверью. Судя по всему, там все было в порядке, улица как улица. Оставалось надеяться, эти мирные звуки означают, что их там не поджидает целая армия.

– Так в этом причина? – спросила она.

– Ты же ребенок.

– Ребёнок? Едва ли. Я…

– Доживешь до моих лет, поймешь.

– Не получится, – треснутым голосом ответила она. – Я – гайстескранкен. Я уже умерла один раз, и мне всего двадцать. Я и половины твоих лет никогда не проживу.

«Она плачет, что ли?»

Он не осмеливался взглянуть на нее, чтобы убедиться. Время, проведенное с Штелен и Вихтихом, научило его многому, но отнюдь не тому, как реагировать на женские слезы. Даже Морген, юный бог Геборене, не плакал.

– Я… – Бедект не знал, что сказать.

Она верно оценивала свою ситуацию.

– И поэтому я каждый день, который у меня есть, буду жить на полную катушку. Если мне отведено мало времени, то, по крайней мере, я проведу его с толком.

«Тогда какого черта ты делаешь здесь со мной?»

Если уж на то пошло, как она оказалась в Послесмертии в таком нежном возрасте? Так же и кредо воина не связывало ее. Как ей это удалось? Самоубийство? Он не спрашивал и никогда не спросит. Он молился, чтобы она не рассказала ему этого сама.

– Хорошо, – сказал он, продолжая в упор разглядывать дверь. – Ты – совершенно взрослый человек.

– А, сарказм. Защита трусов.

– Трусов? – переспросил он, делая вид, что прислушивается к улице за дверью. – Да ты представить себе не можешь, что я…

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Когда ты забываешься, ты смотришь на меня как на женщину. Но в основном ты вообще избегаешь смотреть на меня, боишься. У тебя не хватает только уха и нескольких пальцев или чего-то еще?

Она его провоцировала, он это понимал, но все же ответил: «Нет», и сам рассердился на себя за то, насколько запальчиво это прозвучало. Боги, она вертела им более умело, чем Вихтих. Не коморбидик ли она – гефаргайст и зеркальщица одновременно? Отвратительная вышла бы комбинация: эгоцентричный псих, который знает будущее. Она видит, к чему могут привести ее манипуляции.

– Тогда почему? – мягко, почти умоляюще спросила она.

«Она играет со мной».

Это должна быть игра.

– У меня есть список, – почти против воли ответил Бедект.

– Список?

– Вещей, на которые я не пойду, – он рассмеялся. – Его было проще составить, чем список преступлений, которые я готов совершать.

– Вещи, что ты иногда говоришь, совсем не ожидаешь услышать от человека, который лупит противника головой об пол до тех пор, пока не раскрошит ему череп.

Что там принято отвечать на подобные заявления? «Спасибо»?

– «Смотреть на женщин» входит в твой список? – спросила она.

– Нет.

– Тогда посмотри на меня.

Бедект с рычанием повернулся к ней.

– У нас есть дела! Нам нужны лошади и припасы.

– Почему я нахожусь в твоем списке?

– Я не причиняю вреда детям.

Он сглотнул, вспомнив, как вонзил нож Штелен в сердце Моргена.

«Лжец».

Но лжи в его списке не было.

Цюкунфт открыла было рот, но закрыла, решив оставить то, что собиралась сказать, при себе.

«Она знает, что я убил Моргена».

Она знала – они здесь для того, чтобы исправить содеянное им.

Она посмотрела на него как на сумасшедшего. Или это жалость была в ее взгляде?

Бедект распахнул дверь и шагнул на улицу, оказавшись в самой толкучке. Люди, не испытывающие и тени безумия, суетились и отпихивали друг друга на своем пути туда, куда ходят люди, чья жизнь не заполнена убийствами и кражами.

Бедект остановился да так и застыл. Город Зельбстхас в Послесмертии отличался от Зельбстхаса, из которого он и его друзья-убийцы выкрали Моргена, но этот Зельбстхас выглядел совсем не таким, каким Бедект его запомнил. Улицы здесь всегда были чистыми и прямыми, но теперь они находились в безупречном состоянии и просто сверкали белизной. Он посмотрел на булыжники мостовой под ногами и сморгнул. Их побелили или заменили на белые камни, добытые там, где их добывают? Он помнил, что люди здесь мягче и счастливее, чем в любом городе-государстве, в котором ему довелось побывать; единственным исключением можно было считать разве что Гельдангелегенхайтен, деловой квартал. Но эти люди, вся эта толпа вокруг – они все светились здоровьем. Они были настолько чистыми, насколько никто и никогда не был, все – в свежей, только что надетой одежде. Он ощутил запах сурового мыла и вспомнил одержимость Моргена чистотой.

«Тупые ублюдки создали себе бога, думая, что он будет таким, каким они хотели его видеть; они понятия не имеют, что они создали на свою голову».

– Не отставай, – бросил Бедект через плечо.

Цюкунфт, которая стояла сзади, положила руку ему на плечо и крепко сжала. Бедект оглянулся. Он заметил страх в ее глазах, но ничего не сказал. Был ли его причиной город, толпа вокруг или что-то другое? Возможно, возвращение к жизни некоторых и пугает. В любом случае никто не ожидает, что вернется из Послесмертия.

Бедект принялся пробиваться сквозь толпу. Цюкунфт последовала за ним, ее ногти впивались ему в плечо так, что он ощущал их даже через кольчугу. Куда бы падал его взгляд, всюду он видел жрецов Геборене, в хауберках [1], унизанных начищенными цепями, в безукоризненно белых одеяниях ордена, у каждого на бедре – старательно начищенный меч. Вдалеке виднелась городская стена – могучая, в десять раз выше человека. На самом верху можно было разглядеть маленькие белые точки – по стене ходили воинские патрули.

– Это невозможно. Я был мертв не больше двух недель.

– В чем дело? – спросила Цюкунфт, отпустив его плечо.

– Я был здесь – именно в этом городе живых – меньше двух недель назад.

Бедект обвел рукой людей и местность вокруг.

– Морген не мог построить такую стену, вооружить и раздобыть доспехи для своих служителей всего за две недели.

– Он бог, – сказала Цюкунфт.

Бедект посмотрел на окружающих людей. Никто из горожан, судя по всему, не был удивлен или впечатлен тем, как выглядят улицы, по которым они шли. Это не было чем-то новым для них. Они привыкли к переменам. Или Морген как-то изменил и их тоже.

«Если он смог совершить это за две недели, ничто из того, что я могу сделать, его не остановит».

Цюкунфт увеличила темп, нагнала Бедекта и двинулась рядом с ним – длинные ноги, плавные шаги. На ходу она с уверенностью опытной женщины покачивала бедрами. Испуганная девушка, цеплявшаяся за его плечо пару минут назад, куда-то делась. Или же это была просто бравада?

– Каков ты? – спросила она.

– Каков я?

– Каков твой вид безумия? Что ты за гайстескранкен?

Бедект снова грозно нахмурился, и снова она проигнорировала эту жуткую гримасу.

– Я в здравом уме.

– Разумеется. Твои друзья, Вихтих и Штелен…

– Они мне не друзья.

– …оба были гайстескранкенами. Ты окружаешь себя безумцами. Люди в здравом уме так не поступают.

– Да что за дерьмо! Я знаю, как их использовать, вот и все.

– Люди в здравом уме держатся подальше от гефаргайстов, опасаясь, что те будут использовать их.

– Вихтих – в лучшем случае очень слабый гефаргайст, – ответил Бедект и пошел быстрее.

Цюкунфт не отставала.

– А Штелен? Очень слабый клептик? – спросила она. Правильный ответ она знала. – Как тебе вообще удавалось уберечь от нее деньги?

– Мне и не удавалось.

Бедект осознал, что Цюкунфт не составит никаких сложностей двигаться с той скоростью, что он набрал, а вот для него – да; он устанет гораздо раньше, чем она. Он снова пошел медленнее.

– Так что я не верю, что ты в здравом уме, – продолжала она.

Краем глаза Бедект заметил, что Цюкунфт изучающе разглядывает его.

– Тем более, я здесь.

– От тебя есть польза. Ты – часть плана.

– Только и всего? – уточнила она. – Просто часть плана? Это – единственная причина, по которой ты взял меня с собой?

– Да.

Она недоверчиво хмыкнула.

– И это твое решение…

– Какое мое решение?

– Люди не сбегают из Послесмертия.

– Я должен остановить Моргена. Я… Я убил его. Решения, которые принимал я, сделали его таким, каков он теперь есть.

Она пропустила его слова мимо ушей, словно они не имели никакого значения.

– Люди в здравом уме не включают в свои планы друзей, которые будут гнаться за ними по пятам, собираясь убить.

– То, что они будут преследовать меня, не входило в план. Входило только знание, что Морген может послать их по моему следу. С Вихтихом я справлюсь, но Штелен убьет меня за то, что я ее бросил.

– Ты ее покинул, – последнее слово она произнесла со странной интонацией, которую он не смог понять.

«Она сердится на меня за то, что я бросил Штелен?».

Какое ее дело вообще?

– Называй это как хочешь. Ты будешь держать меня на шаг впереди любых преследователей.

Даже предполагать, что ему удастся бесконечно избегать Штелен – безумие чистейшей воды, а если уж Бедект кем-то и был, то человеком в здравом уме.

– Благодаря твоему дару видеть будущее я сам смогу решить, когда и где мы с ними встретимся.

Он надеялся, что этого хватит. И, может быть, мальчик-бог не послал Вихтиха и Штелен, чтобы убить его. Может быть, Морген понятия не имеет, что Бедект сбежал из Послесмертия, намереваясь остановить его в процессе воплощения безумного плана по очищению мира от несовершенства.

«И, может быть, Вихтих станет мудрее, а Штелен простит себя за то, что бы она там ни совершила».

– Тем не менее, – заметила Цюкунфт, – Решения, которые ты принимаешь, безумны.

– Не путай тупость с безумием, – ответил Бедект.

Глава вторая

С каждого поверженного врага забирайте по небольшому амулету. Пальца руки или ноги вполне хватит. Убейте хотя бы одну прекрасную лошадь, пару собак, и всегда держите эти амулеты при себе. ГрасГотт потребуются доказательства ваших побед. Только те, чьи амулеты вы принесете с собой, будут служить вам в Послесмертии.

Кредо Воина (версия племен ГрасМер)

Морген, Вознесенный бог Геборене Дамонен, смотрел, как Кёниг склоняется перед ним в неловком поклоне. Он был лысым, а череп его был настолько совершенной куполообразной формы, что вызывал у Моргена отвращение. Кёниг разыгрывал перед ним раболепного слугу, но делал это исключительно из страха. Притом скорее всего это был не настоящий Кёниг, а одно из его Отражений, которое вышвырнуло человека прочь из его собственной головы и заперло в зеркале, из которого само вырвалось. Морген ненавидел Отражения. Они были лжецами, все до единого.

Крах – когда-то истинный Кёниг, – наблюдал за происходящим из ручного зеркала. Приятие – один из доппелей настоящего Кёнига – сохранил это зеркало, полагая, что сможет использовать Отражение, запертое в нем, в своих целях. Все доппели Кёнига погибли и рассеялись, Кёниг теперь был не более чем Отражением, а тот, кто был всего лишь Отражением, разгуливал по реальному миру во плоти.

Морген не был уверен, его смешит или печалит тот факт, что новый Кёниг часто совещается с неудачником, заключенным в зеркале.

«Люди не учатся. Они не меняются».

Интересно, это потому, что они не могут, или же им просто никогда не приходило в голову попробовать?

Морген окинул взглядом покои. Не так давно принадлежавшие теократу, теперь они стали его собственными. Пушистые и безвкусные ковры были убраны и сожжены, обнажив голый камень пола; толстые ковры были настоящим рассадником грязи и пыли. Величественные гобелены сняли со стен и бросили в какой-то глубокий подвал. Ничем не украшенные каменные стены были настолько чистыми, что блестели. Морген глянул в верхний угол, в то место, где стена сходилась с потолком, и нахмурился. Не паутина ли там прячется в тени? Если бригады уборщиков в его покоях работают спустя рукава, что же творится в городе? А он должен скоро выйти на улицы. Грязь и халатное отношение к делу – это одно и то же. Идеальный мир будет не так просто создать, но он стоит того.

Он придирчиво осмотрел себя в стоявшем в углу латунном зеркале. Его одежды сияли безупречной, какой может добиться только бог, белизной.

Кёниг сказал что-то о войсках. Морген не разобрал его слов.

– Встань, – сказал Морген.

На самом деле ему было совершенно ни к чему, чтобы Кёниг поднимался во весь рост – тот был высоким ублюдком, – однако ему стало интересно, появилась ли на одеждах теократа пыль после того, как тот подмел пол подолом своего одеяния.

Кёниг распрямился и замер в ожидании, глядя на мальчика-бога. Одежды бывшего теократа оказались чистыми.

«Я не должен чувствовать себя маленьким, не обязан выглядеть как маленький мальчик. Я могу быть кем угодно, выглядеть как угодно».

Морген сделал вид, что не обращает внимания на теократа, и принялся рассматривать свои руки. Обнаруживая там засохшую кровь, он отковыривал ее. Она не была реальна; лишь воплощение его вины. Его рукам не стать чистыми, пока он не выкорчует из себя заразу, что он подцепил, общаясь с Бедектом, Вихтихом и Штелен. Они исковеркали его, испортили невинного мальчика, научили его лгать, обманывать и воровать.

«И убивать. Не забывай о том, что и убивать научили тебя тоже они».

Пытки, которые он испытал, попав в руки последователей Эрбрехена, уничтожили последний шанс Моргена сохранить рассудок. Поработитель пытался сломить его и преуспел, хотя, возможно, и не в том смысле, в каком собирался.

Морген вздрогнул. Он снова ощутил, как нож Бедекта проскальзывает между ребрами и пронзает сердце. Стоило ему вернуться мыслями к тому дню, и тень мучительной агонии приходила вместе с воспоминаниями. Вкус покаяния.

«Я использовал его. Украл его шанс на искупление».

И хотя старый воин погиб вскоре после того, как убил Моргена, Бедект ни разу не попытался воспользоваться своей властью над ним, которую таким образом заполучил.

Почему? Бедекта нельзя было назвать хорошим человеком, даже с большой натяжкой. Почему он до сих пор не нашел применения своей власти над богом Геборене?

Счищая с рук все больше сухой крови, Морген складывал ошметки в карман, чтобы не мусорить. Он отметил, что Кёниг и Крах наблюдают за ним.

«Они ищут что-то, что смогут использовать, любую возможность подчинить меня своим целям».

Истинный Кёниг был могущественным гефаргайстом, его вырвавшееся на волю Отражение не проявило пока ни толики способностей свергнутого хозяина. Неужели ни капли безумия Кёнига не досталось ему? Или же он скрывал эти свои способности от своего бога? Неведение грызло Моргена изнутри, а спросить напрямую он не осмеливался, опасаясь продемонстрировать свою слабость. Кёниг был эгоцентричным ублюдком. И ни одному из Кёнигов не дано быть другим.

– Докладывай, – произнес Морген.

– Войска продолжают прибывать, – сказал Кёниг, быстро поклонившись. – В городе больше нет места. Казармы переполнены. Невозможно содержать их в чистоте.

«Чистота».

Кёниг умело подбирал слова, зная, какой эффект окажут.

«Он пытается манипулировать мной».

Но с какой целью?

– И? – спросил Морген.

Кёниг сглотнул. Несмотря на то, что он возвышался над Моргеном, ему каким-то образом удавалось казаться маленьким и сломленным.

«Это все – чистой воды притворство», – напомнил себе Морген.

– За последние две недели армия увеличилась почти на десять тысяч человек, – сообщил теократ. – Никогда не предполагалось, что городской канализации придется отводить такие объемы нечистот.

– Здесь, в жизни, или в Послесмертии?

Морген мог свободно перемещаться между реальностями исключительно силой своего желания – одно из преимуществ бытия Вознесенных, – но выйти за пределы земель, принадлежавших его церкви, ни в том, ни в другом мире он пока еще был не в силах.

– И там, и здесь.

– Улучши ее, – сказал Морген.

– На это уйдет время. Месяцы. В городе уже… пованивает.

Пованивает. Его город должен вонять дерьмом, лошадьми и людьми в доспехах. Он вспомнил запах Бедекта – смесь прокисшего пота, эля и, скорее всего, никогда не чищенных зубов. И Штелен – она лошадь могла свалить своим дыханием.

– Пусть покинут город, – сказал Морген. – Разбей для них лагерь за стеной.

– А в Послесмертии? – спросил Кёниг.

В мире живых стены Зельбстхаса возвела Эрдбехютер, молодая жрица Геборене родом из одного из племен ГрасМер – камень и почва повиновались ей как ванистке. В Послесмертии работа шла гораздо медленнее, отчасти из-за разницы во времени между двумя реальностями, а отчасти из-за того, что там не нашлось никого, обладающего похожими способностями.

«Мне следует убить ее».

И она тогда смогла бы построить вокруг Зельбстхаса в Послесмертии точно такую же стену. Моргена раздражало, что города в разных реальностях отличаются друг от друга.

Она была чуть старше двадцати. Но для того, чтобы заставить Эрдбехютер использовать ее способности по максимуму при создании стены, Морген нанес серьезный ущерб ее рассудку. Она была уже близка к Вершине.

– Придумай для нее какое-нибудь поручение и отошли ее прочь, – приказал он Кёнигу. – Я не хочу, чтобы ее разорвало где-нибудь рядом с моим идеальным городом и нас всех забрызгало.

Он содрогнулся при мысли о том, какой вред она может нанести.

Теократ поклонился.

Упоминание Эрдбехютер навело его на мысль о других гайстескранкенах, которых он хотел бы держать подальше от своего города.

– Унгейста и Драхе тоже отошли.

– Что мне им сказать?

– Придумай что-нибудь.

– Разумеется.

– В обеих реальностях размести войска за пределами города, – сказал Морген.

Кёниг кивнул, соглашаясь.

– На следующей неделе прибудет еще пять тысяч.

– Ожидалось десять.

– Люди не торопятся покидать свои фермы. Осень, урожай…

– Меня это не касается, – отрезал Морген. – Я сказал, что хочу, чтобы каждый мужчина и женщина, по возрасту способные держать в руках оружие, получили его – и доспехи. Такими темпами снег пойдет раньше, чем мы будем готовы выступить. Я хочу, чтобы Готлос был взят до конца года.

Со своими игрушечными солдатиками он раз за разом играл в войнушку, преследуя одну цель – неоспоримую победу. Он точно знал, как все должно было произойти. Его идеальный план уже начинал рассыпаться.

Кёниг снова кивнул, спокойный и подобострастный, каким настоящий Кёниг никогда не был.

– Двадцать тысяч мужчин и женщин, стоящие лагерем у городских стен, серьезно истощат наши ресурсы.

– Я все спланировал.

Морген взглянул на ручное зеркало Кёнига. Он пристраивал его на столе во время каждой встречи со своим богом. Крах наблюдал за их беседой изнутри, взгляд у него был острый, оценивающий. Это был настоящий Кёниг. Пусть его Отражение выиграло битву с оригиналом, заманило в ловушку в зеркале и заняло его место, Морген боялся именно человека в зеркале. Этот человек – или Отражение, или кем бы он сейчас ни являлся – по сути создал Моргена, заставив весь город-государство поверить, что они создадут себе нового бога. Иногда Морген задавался вопросом, в кого население Зельбстхаса верит больше: в Кёнига или в него самого.

Сейчас Крах мог быть заперт в зеркале, но Морген знал, что этот человек не способен сдаться. Без сомнения, он ни на секунду не отказался от своих намерений захватить контроль и использовать бога, которого создал.

– У нас гость, – произнес Крах.

Морген обернулся, уже зная, что увидит. Белокурый мальчик, настолько же грязный, насколько чист был Морген, наблюдал за происходящим из высокого латунного зеркала в углу. Нахт, одно из многих Вознесенных Отражений Моргена, оскалился. Отражения Моргена сговорились против него, использовали его невежество и сыграли свою роль в его смерти. Они, как и Бедект и его друзья, были виноваты в его гибели.

– А где остальные? – спросил Морген.

Большинство его Отражений после Вознесения исчезли. Остался только Нахт, доставлявший Моргену невыразимые муки своей испорченностью.

Нахт усмехнулся:

– Я тоже кое-чему научился у наших друзей.

– Они не друзья. Но о чем ты говоришь?

– Другие Отражения – они были конкурентами.

– И? – настаивал Морген.

– Я убил их всех, – Нахт пожал худыми плечами и сморщил нос. – У тебя руки в чем-то.

Руки Отражения были на удивление чистыми.

Морген поборол желание проверить ногти. Он знал, что найдет там.

– Уходи. Мы заняты.

Нахт был всем, чем Морген не был. Свою беззаботную ухмылку он носил, как доспехи. Его ничто не трогало.

– Бедект ушел, – сказало Отражение. – Сбежал из Послесмертия.

Морген знал, что это правда. Узы служения, созданные Кредо Воина, исчезли. Это должно было случиться пару минут назад, не более, иначе он уже бы заметил.

– Я знал, – соврал Морген. – А теперь уходи.

– Я мог бы уйти, – ответил Нахт, сверкнув той раздражающей дерзкой ухмылкой, которая напоминала Моргену о Вихтихе, – но я тебе сейчас понадоблюсь.

– Я не… – Морген не закончил.

Его Отражение видело проблески возможных будущих.

«Нахт не стал бы надоедать мне своим присутствием, если бы не знал чего-то важного».

Он притворился спокойным.

«Я тоже кое-чему научился у Вихтиха».

«Бедект ушел, он жив. Наша связь оборвалась, когда он вернулся к жизни».

Грязный мальчик в зеркале облизнул губы в предвкушении, явно наслаждаясь – ему казалось, он взял верх над Моргеном.

– Бедект – старик.

– И?

– Что произойдет, когда он умрет?

– Он, без сомнения, вернется в Послесмертие.

– И ваша связь с ним из-за Кредо Воина. Что насчет нее?

– Насчет нее? Когда он вернулся к жизни, она разорвалась.

– Она останется разорванной?

Морген удивленно моргнул, глядя на свое Отражение. Он понятия не имел. Неужели Морген снова будет вынужден служить старику с топором? Бедект до сих пор ни разу не воспользовался своей властью над Моргеном, но не было никаких оснований думать, что в один прекрасный день он не потянет за эту ниточку. На самом деле были все основания думать, что именно он это и сделает.

– Думаю, что нет, – ответил Морген. – Если связь разорвана, она разорвана.

– Но точно ты не знаешь, – сказал Нахт. – И проверять было бы рискованно.

– Хорошая попытка, но о лжи я знаю все.

– Да, Бедект научил тебя. Он сделал тебя таким, каков ты есть.

Это было не совсем так. Штелен, Вихтих и Эрбрехен, поработитель, внесли свою лепту. Но Бедект сыграл, конечно, главную роль. Идея выкрасть Моргена у последователей Геборене, чтобы те выкупили его, как породистую свинью, принадлежала старику.

– Нет, ты мне здесь и сейчас не нужен, – произнес Морген.

– Даже Вознесенный, я – твое Отражение. Я вижу будущее.

Зеркало всегда лжет. Если бы он только знал это раньше. Если бы хоть кто-нибудь догадался предупредить его, что слушать Отражения – опасно.

«Все было бы по-другому».

Ему хотелось подвергнуть Кёнига адским мукам за то, что тот держал его во мраке невежества. Моргену хотелось раздавить его, как жука, на полу, и смотреть, как он будет извиваться, слушать скрип его ребер и хруст костей. Но тот Кёниг, который стоял перед ним в ожидании приказаний, был не тем, чьими страданиями Морген хотел насладиться. Тот Кёниг, ныне Крах, был в безопасности в своем зеркале. Если бы Морген разбил это зеркало, Отражение появилось бы в другом.

– Ну и что ты видишь? – спросил Морген.

Он готов был слушать ложь – и извлекать крупицы истины из кучи дерьмового вранья, которое Нахт, без сомнения, собирался выплеснуть ему на голову.

– Бедект притащил с собой из Послесмертия зеркальщицу. Сильную.

– Зачем? В чем воплощается ее безумие?

Нахт пожал плечами:

– Люди будут преследовать нашего старого друга, чтобы убить его.

«Они верят, что убив Бедекта, получат власть надо мной».

– А зачем ты рассказываешь это мне? – осведомился он, подозревая, что знает ответ.

«Нахт что, по каким-то своим мотивам хочет натравить на Бедекта и меня?»

Кёниг, широко раскрыв глаза, шагнул вперед:

– Вы не должны прислушиваться к…

Морген мысленным ударом заставил его распластаться на каменном полу. Даже если это был не тот Кёниг, которого он хотел видеть там, ощущения были чертовски приятные.

– Не перебивай.

Кёниг в ответ всхлипнул с пола. Что за жалкие звуки.

– Даже если ты не воспринимаешь эту угрозу всерьез, есть еще кое-что.

– Еще?

– Бедект собирается тебя как-то остановить.

Морген рассмеялся:

– Что за бред. Если бы он хотел остановить меня, он должен был сделать это там, в Послесмертии, где имеет некоторую власть надо мной.

– Зеркальщица показала ему кое-что, – Нахт ухмыльнулся, и Морген с трудом удержался от желания врезать по зеркалу кулаком. – Вот почему он покинул Послесмертие.

– Что же она ему показала?

И снова Отражение самодовольно ухмыльнулось.

– Ты не знаешь, – сказал Морген.

– Как я уже сказал, – продолжал Нахт, – я, может, и Вознесенный, но я все еще твое Отражение.

Морген понял. Нахт был Отражением – то есть был обязан Моргену своим существованием.

– Если Бедект найдет способ покончить со мной, ты тоже падешь.

– Я бы так не сказал, – прищурившись, ответило Отражение.

«Конечно, не сказал бы».

Морген одарил Нахта собственной версией дерзкой ухмылки Вихтиха.

– Думаешь, у меня собственных планов нет?

Он сунул руку в карман мантии, белизну которой не портило ни единое пятнышко, и прикоснулся к теплому дереву. Ведьма из северного племени, жившая в Фаулих Форест, вырезала ему игрушечных солдатиков – фигурки трех его друзей. Поглаживая каждую по очереди, он узнавал, где точно находится человек, которого изображает фигурка. А если бы Морген принялся внимательно рассматривать солдатика, то увидел бы каждого в мельчайших подробностях, почувствовал бы их настроение и физическое состояние. Статуэтки менялись вместе с теми, кого они изображали. Вихтих и Штелен оба находились в Послесмертии, направлялись к Зельбстхасу, хотя и порознь.

«Бедект оставил их. Интересно».

Почему бы он мог это сделать? Почему бросил своих друзей?

«Они грязные и безумные».

Достаточная причина, предположил он. Проведя рукой по последнему изгибу фигурки, Морген понял, что Нахт сказал правду. Бедект жив и где-то в Зельбстхасе.

– Бедект находится в Зельбстхасе, – произнес Морген.

– Как ты можешь быть уверен? – спросил Нахт.

«Ага, всего ты видеть не можешь!»

– Теперь я его убью.

В глазах Нахта промелькнуло нечто… словно Морген почти поймал его на чем-то. Неужели его Отражение уже разыграло свою игру против Бедекта – и потерпело неудачу? Тогда это все имело бы смысл. Если бы Нахт уже не упустил свой шанс убить старика, зачем бы он стал рассказывать обо всем Моргену?

– Он использует свою зеркальщицу, чтобы видеть будущее, – сказал Нахт. – Он все время будет на шаг впереди тебя.

– Я – бог, – ответил Морген.

– Который не может видеть будущее.

– Но ты можешь.

– Правда. Но…

– Но ты не поможешь мне.

– Я скажу тебе, что делать, когда ты начнешь его разыскивать. Но не сейчас.

«Не сейчас?»

– И почему же не сейчас?

– Твоя армия еще не готова к походу, а ты не захочешь отправляться на юг, пока тебя не будет питать объединенная вера всего твоего войска.

Нахт пожал плечами в этой своей манере «да вообще-то мне насрать».

– Или, может быть, у тебя есть план получше. Я не вижу причин.

Морген понял. Причины имели значение. Каким бы могущественным он ни стал, причины, которые толкали людей вести себя так, как они себя вели, он никогда не мог понять, и даже Вознесение не смогло избавить его от этого досадного недостатка. Приятно было узнать, что его слабые черты достались его Отражению вместе с сильными.

Кёниг и Крах попытаются убить Бедекта исключительно на тот случай, если это вернет им контроль над богом, которого создали. Они оказались в ловушке здесь, в Зельбстхасе, они не могли покинуть город без разрешения Моргена. Нахт обладал большей свободой передвижения, он мог появиться в любом зеркале – но, как Отражение, был заперт в этих зеркалах. Его пределы взаимодействия с реальностью ограничивались манипулированием людьми, которых он мог отправить выполнять свои приказы.

«Все они пошлют кого-нибудь, чтобы убить старика».

Выбор у них в любом случае был небольшой.

Сможет ли зеркальщица Бедекта действительно удерживать его на шаг впереди Моргена? Им удалось сбежать от Нахта – а Морген не сомневался, что его Отражение уже совершило покушение на Бедекта, – и это говорило, что зеркальщица и вправду была сильна.

«Если я брошусь в погоню и покину город на длительный срок, тем самым я развяжу руки Краху и Кёнигу».

Он не осмелится оставить их здесь одних, по крайней мере до тех пор, пока не будет готов.

«Мне придется послать своих людей – людей, которым я могу доверять, – чтобы убить Бедекта».

– Ты кое-что упускаешь, – ухмыльнулся Нахт, будто читая мысли Моргена.

– Что же?

– Некоторые из твоих людей на самом деле – мои.

– Чушь. Кто будет поклоняться тебе, зачем?

– Не всех устраивают твои понятия, что приемлемо, а что нет. И, как и ты, я бог.

– Ложь.

– Некоторые из твоих гайстескранкенов – мои гайстескранкены.

– Ты лжешь.

– Лгу? – Нахт, изображая удивление, широко распахнул глаза. – Почему бы сломленным и опустошенным нашей религией не обратиться ко мне?

– Моей религией.

Нахт поджал губы и полуприкрыл глаза, просто лучась самодовольством.

Мерзавец был прав. Конечно, некоторых гайстескранкенов Моргена напугало то, что идеальный мир Моргена нес для них, и они вполне могли перейти на сторону Нахта. Кому он может доверять?

«Никому».

Штелен, Вихтих и Бедект преподали ему хороший урок касательно доверия.

Идея вспыхнула в его мозгу. Морген прикусил нижнюю губу, чтобы подавить ухмылку. Вкус крови снова вернул его в тот миг, когда последователи Поработителя били его ногами по лицу, и грудь Моргена напряглась, а он уже опять чувствовал, как нож Бедекта входит между его ребер. Старый воин бросил Вихтиха и Штелен в Послесмертии. Штелен теперь наверняка хочет прикончить Бедекта. И Вихтиха, самого эгоцентричного засранца, какого Морген когда-либо встречал, без сомнения, можно будет купить.

Эти двое с легкостью расправятся со всеми, кого бы ни послали за головой старого воина Нахт, Кёниг и Крах. К тому же Морген, благодаря статуэткам, в любой момент был в курсе, где они находятся. Позже их будет легко отследить и убить.

«Я пошлю друзей Бедекта убить его».

Глава третья

Зеркало показывает меня толстым, уродливым и волосатым. Как бы мало я ни ел и сколько бы времени ни проводил на солнце, Отражение показывает мне пухлое и бледное лицо, глаза полны страдания. Друзья говорят, что я уже очень худ, что от меня осталась бледная тень, но я вижу разочарование и отвращение в их глазах. На этой неделе буду меньше есть и бриться тщательнее, расцарапаю все лицо до крови, до мяса, если понадобится. На этой неделе я буду проводить на солнце больше времени.

Шпигель Люген, зеркальщик

Морген отправился гулять по городу в поисках грязи и беспорядка. Через пару мгновений истаял и Нахт, его Отражение.

– Все прошло хорошо, – Крах ухмыльнулся Кёнигу, все еще распростертому на полу.

Все еще хрипя, Кёниг перекатился на спину.

– Я уж думал, что Нахт ему все расскажет. Когда он сказал, что на Бедекта будут охотиться…

– Отвлекающий маневр, – ответил Крах, скрывая ненависть к новому Кёнигу.

Отражение использовало доппелей Краха (истинным Кёнигом был он), чтобы вырваться из зеркала и занять его место. Но доппели, каждый из которых воплощал какой-то из страхов Кёнига, все погибли – и вместе с ними исчезли и слабости, которые они олицетворяли.

Кёниг, скривившись, поднялся на ноги. Руку он крепко прижимал к ребрам и хватал воздух короткими глотками.

Крах понимал, как его Отражениям удалось перехитрить его доппелей. Отражения видели отрывки возможных будущих, а это любому даст преимущество, какие бы действия ты ни планировал. Однако он все еще испытывал глубокое отвращение к самому себе за то, что не смог предотвратить заговор против себя и пал его жертвой.

Он отомстит, всем и каждому. Но сначала нужно расставить все фигуры по местам, а для этого ему нужно было его Отражение.

«Нет. Я – отражение. Он настоящий. Он и есть Кёниг».

Кредо воина: павшие от твоей руки будут служить тебе в Послесмертии. Если же убить человека, который, в свою очередь, убил десять других, эти десять также будут служить тебе. Большую часть Послесмертия населяли армии бродячих убийц, связанных Кредо. И это стало бы спасением для Краха. Бедект убил Моргена и, когда умер сам, мог повелевать юным богом, хотя воин ни разу не сделал этого. Почему нет, Крах не мог даже представить. Но теперь Бедект снова был жив, и это значило, что старика снова можно убить. Конечно, убийство Бедекта не гарантировало, что Морген снова окажется связан Кредо и будет служить тому, кто убил Бедекта. Все зависело от того, во что верит большая часть людей. До жителей других городов-государств Крах дотянуться не мог, но население Зельбстхаса находилось в полной его власти.

«И они прекрасно обучены верить».

– Мне нужно переговорить со всеми священниками высоких рангов, которые все еще находятся в городе.

– Зачем? – спросил Кёниг.

– Нам нужно твердо знать – каждый житель Зельбстхаса оповещен, что человек, который убил их бога и помог ему вознестись, бежал из Послесмертия.

– Не понимаю зачем…

– Жрецы доведут до сведения всех и каждого, что тот, кто убьет его, будет иметь власть над их богом.

– И ты правда веришь, что…

«Идиот».

– Неважно, во что я верю. Когда все в Зельбстхасе – центре власти Моргена – поверят в то, во что я хочу, это станет правдой.

– Не думаю, что это сработает, – ответил Кёниг, потирая подбородок.

«А уж что ты там думаешь, вообще не играет роли».

– Сработает. Пожалуйста, собери священников, чтобы я мог поговорить с ними.

Кёниг ухмыльнулся очень некёнигской ухмылкой.

– Полагаю, я могу сделать тебе такое одолжение.

Крах низко поклонился.

– Спасибо.

Он наблюдал, как Кёниг наслаждается своей маленькой – и притом иллюзорной – победой.

«Они думают, что я в ловушке и беспомощен».

И во многом так оно и было. Но это ненадолго.

Скоро Крах заставит служить себе трех самых могущественных гайстескранкенов Моргена, лишит их воли своей силой гефаргайста. Овладеет ими. Эрдбехютер и Унгейст были ванистами, хотя безумие их имело совершенно разную направленность. Эрдбехютер ненавидела человечество, считала людей тараканами, пачкающими идеальный мир. Она думала, что говорит от имени земли, верила, что может вдохнуть жизнь в камень и с его помощью очистить землю от этой заразы. Унгейст провозгласил себя Экзорцистом Геборене. Он верил, что внутри каждого человека есть семя зла, демонический дух. Таким образом, он освобождал этого демона, вызывал его и помогал выбраться из узилища плоти. Это был кровавый процесс. Драхе, териантроп, была откровенной психопаткой, хладнокровной, как рептилия.

Кёниг расхаживал по комнате, правой рукой подперев подбородок, а другой обхватив локоть правой.

«Дурачок делает вид, что думает и планирует».

Крах знал, что это все чистой воды притворство. Его Отражение, вырвавшееся из зеркала, было беспомощно. Он бы рассмеялся, если бы не застрял в зеркале, как самое ничтожное Отражение, если жизнь – его жизнь! – не проходила бы сейчас мимо него. Быть так близко к жизни и все же не иметь возможности прикоснуться к ней – какая же это пытка.

«Я стану свободен».

Крах прижал руки к стеклу зеркала, глядя на огромный мир за пределами своей тюрьмы. Его Отражение и его непокорный бог-мальчишка снова подчинятся ему. Зельбстхас и Геборене Дамонен снова станут принадлежать ему.

Призрак улыбки скользнул по его губам, сморщился и растаял.

Гехирн отправили в Гельдангелегенхайтен, освятить новую церковь Моргена, и в ее отсутствие Крах легко и быстро приберет к рукам троих самых могущественных гайстескранкенов во всем Зельбстхасе. Он использует их, чтобы прикончить этого сумасброда Бедекта. Пусть Морген и Нахт размышляют, даст ли убийство Бедекта кому-то контроль над богом. Крах в этом ни секунды не сомневался. Реальность же всегда становилась такой, какой он представлял ее себе. То, что он был заточен в зеркальной тюрьме, никак не повлияло на состояние его рассудка. Его безумие всегда воплощалось в жизнь.

«Я освобожусь. Я стану настоящим».

Кёниг коротко взглянул на него так, словно прочел его мысли, и поспешно покинул комнату. Он был жалок, в нем не было ничего из того, что возвысило Краха. Если этот новый Кёниг и был гефаргайстом, то слишком слабым, чтобы это можно было заметить.

Крах задумался о Бедекте. Что может какой-то разбитый старик сделать богу?

«Вся эта ахинея, которую Нахт нес насчет того, что у Бедекта есть способ остановить Моргена, должна быть отвлекающим маневром».

А Морген, дурачок, повелся на это.

Крах мог быть заперт в зеркале, но он все еще мог использовать свое могущество гефаргайста против тех, кто находился за пределами его тюрьмы. Он поработит Эрдбехютер, Унгейста и Драхе и заставит их убить Бедекта. Когда они вернутся, он будет повелевать Моргеном через них. Возможно, даже сможет приказать богу освободить его из этого зеркала. А когда он вернет себе свободу, посредники ему станут и не нужны.

Он придумал своего бога. Морген, может быть, располагал божественным могуществом, но все еще оставался наивным ребенком.

«Я создал его. Он мой».

* * *

Нахт наблюдал, как Кёниг препирается с Крахом, из крошечного осколка разбитого зеркала, плотно запихнутого в угол, где его вряд ли можно было найти или случайно убрать. Говоря Моргену, что многие последователи Геборене на самом деле поклоняются ему, Нахт несколько преувеличивал. Тех, кто находил в нем более подходящий аспект своего бога, было крайне мало, и они были разрозненны и не могли оказать никакого влияния на события. Однако и от них оставалась польза – например, когда надо было пристроить куда-нибудь осколок зеркала, через которое Нахт мог шпионить за происходящим.

Он был Отражением, то есть мог пробраться только туда, где имелась хоть какая-то отражающая поверхность, из которой он мог выглянуть. Люди думали, что если они не видят его в латунном зеркале, то значит, его там и нет. Он пытался выйти от зеркала, но это оказалось все равно что броситься в океан. За пределами мира отражений он задыхался и тонул в реальности. Однажды это изменится. Однажды он станет настоящим богом Геборене, а не просто Вознесенным Отражением.

Но сначала Морген должен пасть.

И для этого Нахту нужно было вытащить его из Зельбстхаса, центра его власти.

Одурачить его, заставить броситься в погоню за стариком в Готлос во главе своей армии, будет несложно. Морген все равно хотел направиться именно туда. Иначе зачем он при жизни столько времени провел, играя со своими глупыми игрушечными солдатиками? Морген поведет свою армию на юг. Пятнадцать тысяч солдат и тысячи лошадей, и все будут жрать, гадить и просто жить. Они опустошат его прекрасные и безупречные холмы.

«Я покажу ему ужасы войны. Я покажу ему насилие, смерть и грязь».

Бог Геборене не сможет принять это как изъян в своем безупречном плане – он сочтет это ошибками природы и начнет бороться за их исправление, отчаянно и яростно. Здесь и затаился шанс Нахта на побег и на победу. Одержимость чем бы то ни было являлась безумием, а принятие своего безумия – полностью – вело к Вершине. Морген считал себя истинным богом, что стоит выше законов, управляющих реальностью. Но он им не был. Он был измученным и сломленным маленьким мальчиком, одержимым чистотой, порядком и совершенством.

Мрачный голос напомнил ему, что он тоже сломленный маленький мальчик, но Нахт пропустил его слова мимо ушей.

«Я дам ему такое могущество, которое ему и не снилось, и чем отчаяннее он будет стремиться к совершенству, тем глубже будет его падение».

Нахт посмотрел на спорящих друг с другом Кёнигов и усмехнулся. Когда Морген досыта насмотрится на бойню и разорение, он обратится к своему Отражению.

«Ему не вынести жестокой правды о войне; он отдаст мне свою армию. Он попросит меня сделать грязную работу за него».

Убедить Моргена, что Бедект должен умереть, оказалось легче, чем ожидал Нахт. После его намеков, что своим священникам Морген доверять не может, было ясно как день, кого юный бог пошлет по следу старика. Обратиться к Штелен Нахт не рискнул бы, она была слишком непредсказуема, но Вихтиха легко будет склонить на свою сторону.

Бедект. Что, черт возьми, задумал старик?

Зеркальщице, с которой путешествовал Бедект, каким-то образом удавалось заблокировать способности Нахта. У него не получалось заглянуть дальше, чем на несколько дней вперед, и все, что он там видел – развалины какого-то крестьянского дома. То, что она была способна спрятать будущее от самого Нахта, говорило больше чем достаточно о силе ее безумия. И хотя деталей он рассмотреть не мог, Нахт был уверен, что именно там, по руинам крестьянского дома, пролегает путь, ведущий к падению Моргена.

Нахт скользил от зеркала к зеркалу, пробираясь по вариантам будущего, пока не оказался в осколках разбитого окна. Он осмотрел развалины. Дом был явно оставлен очень давно. Тишина и спокойствие. Пустое здание, оплетенное пыльной паутиной, готовое рухнуть под собственным весом. Выглянув из осколков окна наружу, Нахт увидел грязные, усеянные камнями поля Готлоса. Небо висело низко, зловещие тучи грозили вот-вот пролиться дождем. Как бы он ни старался, в итоге он всегда оказывался здесь.

Неужели нет других возможных вариантов будущего?

«Ерунда какая-то».

Отражение твердо знало – будущее не определено, этого просто не может быть. На развитие событий оказывали влияние решения всех, кто был в них вовлечен; как могли решения, которые примут Морген, Бедект, Штелен, Вихтих, Кёниг, Крах и пятнадцать тысяч солдат Геборене, привести к одному-единственному возможному будущему?

Может быть, это зеркальщица Бедекта постаралась?

«Нет, она не может быть настолько могущественна».

Или же тут были задействованы какие-то иные силы? Старшие боги? Те, кто следит за тем, чтобы реальность следовала собственным правилам? Кто еще мог быть всерьез заинтересован в исходе этой мелкой, пусть и безумной схватки за власть? А зачем бы это им? Не происходило ничего принципиально нового, ничего такого, что уже не случалось бы тысячу раз.

Нахт осмотрелся в поисках других вариантов будущего – тысячи отражений промелькнули перед ним, как если бы он оказался между двумя зеркалами. Эти развалины. Все решится здесь, меньше чем через неделю.

В дальней части дома хлопнула изношенная дверь, и Нахт вернулся в настоящее и в Зельбстхас. Ему никогда не удавалось увидеть, кто вошел в дом и что произойдет дальше.

Благодаря тому, что будущее никогда не было полностью определено, он привык видеть бесчисленный набор исходов ситуации. То, что он не может заглянуть в будущее дальше одного-единственного момента, пугало Нахта до колик в животе.

Неужели у него не было будущего или же какой-то другой зеркальщик блокировал его попытки заглянуть туда? Насколько могущественным – и насколько близким к Вершине – должен быть такой гайстескранкен? Если причина странной слепоты Нахта заключалась именно в этом, его противнику – противникам – скоро придет конец и их можно смело сбрасывать со счетов.

«Должен ли я попытаться провести Моргена другим путем?»

Нет. На этом пути было почти все, что Нахт мечтал найти. Застава на границе с Готлосом, штурм Унбраухбара. Грязь, тина – и все это на белых геборенских одеяниях. Безумие, хаос и насилие. Все это будет толкать Моргена в объятия его безумия, все ближе и ближе к Вершине. Бог Геборене превратится в то, что всю жизнь ненавидел всей душой.

«И если мне удастся все же заманить его в какое-то другое место, там я буду слеп».

Нахт не видел никаких других возможных будущих. Тот вариант, который он видел, действительно мог быть единственным – или же нет, – но в этом будущем его ждало все, что он только мог пожелать. Что его по-настоящему пугало – что он не мог заглянуть дальше. Ему казалось, что он сломя голову мчится к непроницаемой стене тумана.

«Это будущее ломает Моргена, так что я рискну броситься в неизвестность».

В конце концов, все остальные так и жили – не в силах заглянуть даже на несколько минут вперед. Он тоже сможет. Хотелось бы, конечно, увидеть момент, когда юный бог сорвется с нарезки.

«Это должно случиться где-то рядом с тем крестьянским домом».

Нахт подождет. Когда Морген лишится контроля над своим разумом, Отражение выхватит его из слабеющих рук одержимого мелкого засранца. И он применит силу Моргена по назначению. Разложение и хаос, смерть и разрушение. Таков естественный ход вещей. Чистота и совершенство долго не живут. Теократия Моргена была обречена. Нахт был всем, чем не был Морген; на этом фундаменте Геборене простоит долго. Уж он об этом позаботится.

«Когда я стану настоящим, когда я заберу у Моргена все, что у него есть, и присвою себе, меня ничто не остановит. Ни один бог или зеркальщик не встанет у меня на пути».

Глава четвертая

Убитые вами будут должны служить вам в Послесмертии. Соберите под своим началом армию мертвецов, ибо вас не ждет ничего, кроме бесконечной войны.

Кредо Воина (версия Фершлингеров)

Последствия опрометчивых решений, которые Вихтих принял при жизни и после смерти, гнали его на восток. Он мчался в Зельбстхас, вотчину Геборене Дамонен и бога, который его убил, опережая последствия своего последнего необдуманного решения лишь на самую малость – и расстояние это неумолимо сокращалось.

Лошадь Вихтиха, серая кобыла спокойного норова и отсутствующего интеллекта, все время поворачивала морду назад, словно бы для того, чтобы заглянуть себе за плечо и убедиться, что Штелен там нет.

– Все в порядке, – сказал Вихтих, похлопывая ее по шее. – Мы оставили мерзкую шлюху в Найдрихе.

Он оглянулся через свое плечо, чтобы убедиться, что она не крадется где-то рядом. Ничего, напоминающего уродливую воровку, он не обнаружил, но она была клептиком такой силы, что он бы ее не заметил под собственным носом. Даже странно, что она не крутилась нигде поблизости, когда Бедект сказал ему ехать в Зельбстхас. Неужели они, наконец, освободились от этой кровожадной суки? Мысль, что он понадобился Бедекту для воплощения в жизнь его плана (каким бы тот ни был), а Штелен – нет, грела Вихтиху сердце, как маленький горячий уголек. Она там сейчас рвет и мечет, наверное. Мысль о ее бессильной ярости раздувала тот уголек в его сердце в жаркое пламя удовлетворения. Он хотел, чтобы она была здесь, тогда бы он мог насладиться еще и тем, как ее перекосит при его довольном виде.

– Как думаешь, лошадь, стоит найти ее, когда дело будет сделано?

Ухо животного дернулось – кобыла пыталась понять, что издает эти странные звуки.

– Глупая лошадь.

Вихтих изучающим взглядом смотрел, как перекатываются мышцы на ее плечах. Лошадка была и впрямь крепкая, надежная, какими могут быть только невероятно скучные создания, но он бы согласился на любой другой цвет. Послесмертие было миром серых. Все, от фермерских полей до шлюх в таверне, которых Вихтих даже не пытался уложить в постель, выглядело как размытые, лишенные жизни и цвета копии своих живых оригиналов.

Если подумать, как, черт возьми, лошади оказались в Послесмертии? Они отправлялись сюда все подряд или только те, кого убили последователи Кредо Воина?

Он слышал так много вариантов Кредо, что уже и не помнил, в какое именно из них он верил. В каждое?

– Лошадь, – сказал Вихтих, – ты же исчезнешь, если я оставлю тебя у серой стены. И это чертовски раздражающий способ лишиться лошади. Даже такой бестолковой, как ты.

Кобыла оглянулась через плечо. Она смотрела прямо на Вихтиха и не видела его. Она покрутила ушами, в очередной раз пытаясь определить, откуда исходят звуки.

– Я прямо здесь, идиотка, сижу на твоей спине.

Слабоумная тварь снова сосредоточилась на бескрайнем море серости вокруг них.

«Нашел чем заняться – разговариваю с проклятой тварью».

Дерьмовой сентиментальностью разило от этих разговоров – и именно этим Бедект все время занимался. Сколько бы он ни распространялся о своем очень коротком списке вещей, «на которые он никогда не пойдет», в глубине души старик был очень мягким. Жестоким, с ног до головы залитым кровью мягкосердечным вором и убийцей.

Когда Вихтих приблизился к городским воротам Зельбстхаса, ему преградил путь с десяток жрецов Геборене, все в белых одеяниях и до блеска начищенных доспехах. Все они до ужаса походили друг на друга, даже женщины. Не одинаковые, как две капли воды, какими иногда бывают мерере, но как члены одной семьи. Интересно, Морген их так специально подбирал, или же безумие бога извратило внешний облик его глупых последователей в соответствии с его предпочтениями?

– Откуда ты взялся? – спросил один из стражников.

– Из того, что осталось от Найдриха, – ответил Вихтих. – У них там есть этот удивительный бог-кот. Вы, ребята, реально должны…

– Что у тебя за дела в Зельбстхасе?

– Какие бы ни были, все – мои.

Стражники положили руки на мечи, кончики пальцев ласкали навершия в нетерпеливой надежде на драку.

«Дураки».

Без сомнения, в первый раз все эти идиоты погибли из-за своей непроходимой тупости. И вот они здесь и собираются повторить свои ошибки.

Что там такое Бедект всегда говорил о прошлом? Вихтих не смог вспомнить.

Он поиграл мускулистыми плечами. Ощутил тяжесть висящих там двух мечей. Рукояти заключали его идеальное лицо словно бы в раму. Ближайший стражник уставился на Вихтиха, самодовольно, с видом глубокого превосходства, усмехнулся и спросил:

– Имя?

Что за нелепые потуги. На этом придурке была скучная белая роба, а Вихтих носил великолепную и дорогую одежду, которая всегда производила на встречных глубокое впечатление. То есть – самое глубокое впечатление, какое только возможно было в этом сером мире.

– Я Вихтих Люгнер, величайший фехтовальщик в…

– Хорошо, – стражники расступились, чтобы он мог проехать.

– Хорошо?

Они отвернулись, уже не обращая никакого внимания на него и его идеальную прическу. Он философски пожал плечами. По-видимому, слава о нем разошлась уже и по Послесмертию. Неплохо, учитывая, что он мертв всего две недели как. Возможно, столь стремительному укреплению его репутации поспособствовало то, что за это время он успел прикончить десяток или чуть больше мечников.

Вихтих въехал в Зельбстхас. Его хорошее настроение тут же улетучилось.

«Бедект всегда чувствовал себя в дерьме как рыба в воде; почему он назначил встречу именно здесь?»

Найдрих был гнусной дырой, которую почти опустошил Поработитель (Вихтих так и не узнал, как звали этого жирного слизняка), но встретиться даже там было бы гораздо лучше. С Зельбстхасом было связано слишком много неприятных воспоминаний. Здесь все начало идти псу под хвост.

Вихтих хмуро осматривал идеально прямые улицы, полностью лишенные мусора. Боги, они выглядят так, словно тут отскребли дочиста каждый проклятый булыжник. Мостовые здесь всегда были чистыми, но такая чистота уже была безумием. Впереди вынырнул и начал надвигаться храм – средоточие веры Геборене. Он теперь тоже выглядел иначе. Вихтих помнил громоздкое здание, внутри – лабиринт переходов, залитых кровью из выпущенных кишок. Он помнил, как бродил по запутанным коридорам в поисках Моргена, бога-ребенка, который потом ударил его ножом в живот. Тот замок выглядел так, словно был создан совсем не человеческими руками. Этот производил такое же впечатление, однако смотрелся гораздо более… упорядоченным. Неужели это Морген изменил его, исказил реальность своей навязчивой потребностью в порядке и чистоте?

«Может ли достигнуть безумных размеров желание оставаться в здравом уме?»

Эта мысль напомнила ему о Бедекте, и Вихтих отмахнулся от нее. Морген получит по заслугам. У Бедекта был план, и, погибнув от руки Бедекта, в Послесмертии Морген должен был служить старому седому козлу. Вихтих усмехнулся. Конечно, это еще не справедливое возмездие Моргену за то, что он зарезал его, Вихтиха, – но первый шаг в этом направлении. Скоро маленький поганец поймет, что Бедекту нельзя было доверять; Вихтиху не терпелось увидеть, как изменится при этом его лицо.

Что же у Бедекта на уме? Старый козел бормотал что-то невразумительное о побеге из Послесмертия. Неужели он не доверял Вихтиху?

«Да ну, не может быть».

Он, должно быть, просто опасался, что их подслушивает Штелен; у нее была привычка шпионить за своими друзьями.

Оставалось надеяться, что эта задумка Бедекта сработает лучше, чем остальные его планы.

Вихтих ехал по серым улицам. Этот Зельбстхас был лишен кипучей суеты жизни, которая переполняла его находящийся в реальности оригинал. Мертвые люди вокруг были заняты ежедневными привычными хлопотами, до странности схожими с хлопотами живых. Сгорбленные старушки покупали на рынке серые фрукты. Брюзгливые старики пили темный кофе и жаловались друг другу на боли в коленях. И так – в каждом сером кафе, что во множестве усеивали устрашающе чистые улицы. Вихтиху аж захотелось помочиться на стену, внести свежую струю в это скучное совершенство.

На одной из улиц, отходящих от главной, Вихтих заметил человек пять с ведрами, в белых одеяниях жрецов. Стоя на коленях, они отскребали мостовую.

«Я так и знал!»

Бедект назначил встречу в «Ляйхтес Хаус». Знакомое название. Вихтих доехал до улицы, которую вроде бы тоже узнал, сжал бока лошади коленями, заставив ее свернуть туда. Увидев таверну, он понял, почему название прозвучало знакомо. Когда они прибыли в Зельбстхас – в Зельбстхас живых, тогда они сами были еще живы – они остановились именно здесь. Вихтих вспомнил, как завалил в кровать ту ненасытную служанку, короткая ухмылка скользнула по его лицу. Как ее звали? Он не смог вспомнить.

Забросив поводья на коновязь, Вихтих во всем своем блеске ввалился в таверну. Несколько скучающих посетителей глянули на него, но даже его фирменная улыбка не произвела на них никакого впечатления; они тут же потеряли к нему интерес и отвернулись.

«Серый – не мой цвет».

Это было единственное объяснение. Иначе как бы они могли с такой легкостью проигнорировать его потрясающую внешность и физическое совершенство?

Вихтих снял с плеч парные мечи, бросил их на стол и с удобством расположился на стуле. Глянул на парня за барной стойкой, на помогавших ему девиц. Все они выглядели серо – и знакомо. Да большинство посетителей казались смутно знакомыми. И тут до него дошло. Они действительно были знакомы ему, он видел их раньше. Перед тем, как он и Штелен покинули «Ляйхтес Хаус» в прошлый раз, унося с собой истекающего кровью, в полной отключке и уже стоящего одной ногой в могиле Бедекта, отвратительная клептик прикончила тут всех. Всех – работников и посетителей. Она сказала, что сделала это для того, чтобы замести следы, чтобы никто не смог их описать. Она солгала. Вихтих знал, что она убила всех этих людей, чтобы спрятать среди множества тел труп единственного человека, чьей смерти она страстно желала. Вихтих заметил горничную, с которой он переспал здесь в тот раз. Девушка как раз подавала выпивку мужчине – тот сидел на краешке стула, уронив голову на стол и обхватив ее руками.

Странное чувство стеснило грудь Вихтиха. Это могла бы быть вина, если бы гефаргайсты того типа, к которому относился и Вихтих, не использовали вину только для того, чтобы манипулировать другими. Штелен приревновала его. Что такое ревность, Вихтих мог понять – даже лучше, чем ему хотелось бы. Каждая женщина хотела его, как Штелен могла его не приревновать? Но убить десяток человек, только чтобы насолить ему? Он понятия не имел, что она так безумно влюблена в него. Он и сам чуть было не поддался искушению окучить эту кровожадную суку, но вскоре после того, как Штелен вырезала всех в «Ляйхтес Хаус», она поимела Бедекта в каком-то заблеванном переулке.

«Возможно, это была жалкая попытка заставить меня ревновать».

После чего отношения между Бедект и Штелен стали очень напряженными; старый козел прикончил ее, чтобы спасти Моргена, что отнюдь не разрядило ситуацию.

«Неужели у всех такие запутанные отношения?»

Скорее всего. Везде, где замешаны бабы, все становится очень сложным.

Подошла служанка. Красивая, даже пепельный цвет лица не портил ее. Ни малейшего намека на узнавание не промелькнуло в ее глазах. Губы и не подумали дрогнуть хотя бы в подобии теплой улыбки.

Вихтих проглотил обиду, бросил на нее долгий томный взгляд и сказал:

– Привет.

– Выпивка? Еда? – она не смотрела на него, мечи на столе приковали к себе взгляд мертвых глаз.

– Да и да, – ответил он.

Вихтих смерил откровенным взглядом ее задницу. Он помнил, как она упала к нему на колени в последний раз, когда он видел ее – смеясь, дразня его и хихикая.

– Можно было бы немного еще чего-нибудь.

– Жареный цыпленок и эль?

– Это настоящий цыпленок?

Она пожала плечами и отошла от столика.

Вихтих смотрел, как покачиваются ее бедра при ходьбе, но не мог заставить себя испытать ни капли вожделения.

«Смерть – лучшая профилактика от беспорядочных связей».

Надо будет завалить кого-нибудь чисто чтобы убедиться, что он все еще может это сделать. Жизнь – не-жизнь, поправил он себя – не стоило и длить, если в ней не будет восхищенно смотрящих на тебя баб.

Еду все не несли, а настроение у Вихтиха все падало. Когда все эти люди были живы, обслуживание тут было лучше. «Каких только отмазок не придумают для своей лени». Даже смерть сгодится.

Он откинулся на спинку стула. Усталость вдруг навалилась на него.

«Смерть вымывает из меня жизнь».

Возможно, несмотря на все, его талант поэта еще остался при нем. Если план Бедекта сработает и они вернутся к жизни, как ему использовать свой второй шанс? Стоит ли ему продолжить борьбу за звание величайшего фехтовальщика в мире? А может, двинуть в Траурих, найти жену и сына, вернуться к сочинению стихов и составить себе репутацию величайшего поэта?

«На этот раз я могу выбрать что-то другое. Я могу стать кем-то другим».

Что бы он ни делал, люди будут любить его за это; таков был его истинный дар. Придурки вроде Бедекта, которые не видят дальше собственного носа, считали его слабым гефаргайстом, но Вихтих знал правду. Он был талантлив и чертовски хорош собой. Его остроумие и обаяние притягивают к нему и мужчин, и женщин. Какую бы стезю он ни избрал, он найдет на ней множество поклонников.

«Почему же лучшие свои стихи ты написал после того, как эта сварливая баба, твоя женушка, выставила тебя вон?»

Вихтих отбросил эту мысль. Прошлое – бесполезно, оно всего лишь якорь, что тянет на дно в океане неуверенности в себе и взаимных обвинений. Ведь прошлое нельзя изменить, какой тогда смысл предаваться воспоминаниям?

«Проклятье. Да что там Бедект всегда говорил о прошлом?»

Те, кто живет прошлым, довольствуются тем, что преодолели его? Нет. В этом нет никакого смысла. Хотя, конечно, многое из того, что говорил старый козел, было бессмысленным дерьмом, подаваемым под видом глубокой мудрости.

«Боги, мне скучно».

Ему нужно было заняться чем-то, чем-то быть. Являлся ли он все еще величайшим фехтовальщиком мира, если он находился здесь, в Послесмертии? Как скоро живые позабудут его? При мысли об этом у него прошел от страха холодок по спине. Может ли быть что-то хуже, чем быть никому не известным?

На его столе наконец появились кружка с серым элем и тарелка с мясом, которое могло быть цыплячьим, если бы цыплята выглядели в основном как кошки, вокруг были беспорядочно навалены какие-то овощи… Вихтих приложился к кружке и скривился.

«Как, черт возьми, что-то может быть серым и на вкус?»

Отпихнув овощи на край тарелки – они выглядели так, как будто один раз их уже кто-то съел, – Вихтих вгрызся в цыпленка, на ходу выплевывая перья и когти.

«О прошлом сожалеют поверженные им бездари».

Ближе, но не совсем то. И слишком умно для Бедекта.

«Те, кто выдумывает себе прошлое…»

Хм. Над этим стоит еще покумекать.

Да где Бедект шляется?

Что, если он заявится вместе со Штелен, а та приволочет с собой Лебендих, огромную мечницу? Лебендих – кто она теперь для Штелен? Подруга?

Штелен зарезала мечницу еще в Найдрихе, когда они все были еще живы. Здесь, в Послесмертии, Лебендих была вынуждена служить той, что отправила ее сюда.

«Нет, ты только представь, что должен служить такой кровожадной суке, как Штелен».

Притворялась ли Лебендих, что Штелен ей нравится, в попытке устроиться наилучшим образом в той дерьмовой ситуации, в которой оказалась, – или же она действительно нашла в клептике что-то, что искренне оценила? Они выглядели счастливыми. Ну, Штелен такой счастливой раньше по крайней мере никогда не выглядела.

Он пожалел бы мечницу, но жалость, как и любое другое чувство, касающееся благополучия других людей, была лишена всякого смысла.

Размышляя о Лебендих, о том, что ей приходится служить Штелен, Вихтих осознал, что не так уж плохо устроился. Он всего лишь сидит в этом скучном городе, поджидая старика. По крайней мере, он был свободен, Кредо Воина не связывало его. Почему Морген освободил его, Вихтих даже предположить не мог. Не то чтобы это имело значение. Ни в коем случае он не собирался благодарить за это маленького поганца, который его прикончил.

Благодарность. Еще одно бесполезное чувство.

Если подумать, полезных чувств было не так много – если только их не испытывали к нему другие люди.

Служанка принесла еще пинту эля. Без единого слова она поставила кружку на стол перед Вихтихом и развернулась, чтобы уйти.

– Подожди, – сказал он. – Ты умерла в этой таверне.

Она замерла на месте, и лишь по тому, что она чуть ссутулилась, можно было понять, насколько неприятна ей эта тема. Девушка указала на барную стойку:

– Прямо здесь. Она перерезала мне горло, назвала шлюхой, – служанка покачала головой. – Я даже не увидела ее, ту, которая это сделала. Она бросила меня там истекать кровью. Я залила чуть не весь пол, – девушка уставилась на свои руки. – Я пыталась зажать рану, остановить кровь.

Это было похоже на Штелен, но обзывать «шлюхой»?.. Неужели она так сильно приревновала его тогда? Вихтих сделал мысленную пометку – позже подколоть Штелен насчет этого.

– Тогда почему ты все еще здесь? Я был бы где угодно, только не здесь.

Она почти незаметным движением пожала плечами:

– Здесь есть работа. Мне по-прежнему нужны деньги.

Служанка ушла. Вихтих снова проводил взглядом ее покачивающиеся бедра и снова не смог вызвать в себе ни тени вожделения. По-прежнему нужны деньги. Девушка, конечно, была права. Иначе для чего бы Кредо Воина всегда советовало захватить с собой в Послесмертие драгоценности и оружие? Вихтих усмехнулся без всякой радости. Он умер нищим, Штелен обчистила его до нитки. Она должна заплатить за это.

«Да! Я должен устроить ей день расплаты, вот что».

Он столь многое ей дал за все эти годы, проведенные вместе. Одаривал ее своей дружбой и проницательными советами. А уж сколько раз он покупал ей выпивку! Вихтих даже не мог припомнить. Да. Он заставит ее заплатить за то, что она сделала. Но подходить к такому важному делу стоит без глупой суеты. Клептик, несмотря на все свои недостатки и слабости, была опасна. Просто убить ее? Скучная месть, вот Штелен с ее невеликим умишком только такое и смогла бы придумать. Вихтих знал, что он – совсем не скучный и не тупой. На этот раз он выждет подходящий момент.

«Никто не ворует у меня». Штелен произносила это таким тоном, словно это было наихудшее преступление, какое только можно вообразить. Забавно, учитывая, сколько времени она провела, обкрадывая своих самых близких друзей. Что он может такое у нее украсть, потеря чего причинит ей самую сильную боль?

Вихтих ухмыльнулся и допил эль.

Лебендих.

Он громко рассмеялся и махнул служанке, чтобы она принесла еще эля. Ни одна женщина не могла устоять перед его обаянием гефаргайста.

«Я уложу в постель большую мечницу, украду ее у суки-воровки».

Дверь постоялого двора распахнулась. Вошел молодой человек, в белом одеянии, как все эти придурки, жрецы Геборене. Светлые волосы ниспадали ему на плечи. Хорошее настроение Вихтиха мигом испарилось. Морген. Хотя он теперь почему-то выглядел лет на десять старше, Вихтих его узнал.

Юный бог подошел прямо к столу Вихтиха и сел напротив фехтовальщика. Входило ли это в замысел Бедекта?

– Вихтих, – сказал Морген.

– Свиноеб, – ответил Вихтих.

– Нам нужно поговорить.

– Больше тебе, чем мне, – произнес Вихтих.

«Осторожнее», – напомнил он себе. «Этот маленький поганец – бог».

– О Бедекте, – сказал Морген.

Вихтих отмахнулся с таким видом, словно тут что-то мерзко завоняло. Разумеется, ему было очень любопытно, но проявить интерес было бы слабостью. Вихтих разбирался в манипулировании людьми как никто.

– Я смотрю, ты постарел. Быть богом непросто, а? – сказал он.

Морген наклонил голову набок, внимательно изучая Вихтиха. Тот, в свою очередь, сделал вид, что не замечает это пристального внимания.

– Все дело в ожиданиях, не так ли, – ответил бог.

И безумие, которое, без сомнения, бушевало в нем, на краткий миг вспыхнуло в его глазах.

«А Вознесение ни на йоту не прояснило твои мозги».

Перед смертью мальчика подверг ужасным пыткам гефаргайст-поработитель. Притом нельзя сказать, чтобы Морген был образцом здравомыслия и до этого.

– Геборене не горят желанием поклоняться ребенку?

Морген пожал плечами:

– Я – их бог. Они создали меня. Я становлюсь таким, в какого меня они верят.

– Ловко расставленная маленькая ловушка, – заметил Вихтих. – Бог – но все равно раб.

Он взглянул на Моргена с таким видом, словно ему что-то только что бросилось в глаза.

– У тебя испачкано вот тут.

Моргена передернуло, лицо исказилось от отвращения, и он осмотрел себя в поисках кощунственного пятнышка. Ничего не обнаружил, увидел счастливую улыбку Вихтиха и нахмурился.

– Раб во многих смыслах, – произнес фехтовальщик.

Морген глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Оглядел Вихтиха своими невероятно голубыми глазами. Впервые после смерти Вихтих видел нечто, что действительно имело цвет. Взгляд мальчика перескочил на что-то, невидимое Вихтиху. Морген ни на чем не сосредотачивал свое внимание больше чем на пару мгновений.

– Уловка, – сказал Морген. – Всего лишь.

– Зачем ты выглядишь старше, чем на самом деле? Ты хочешь, чтобы твои священники тебя уважали. Выглядеть старше – это уловка, чтобы добиться этого уважения. Но нехватка уважения также является уловкой с их стороны. Только начни соответствовать ожиданиям других – и навсегда станешь пешкой в чужих руках, – Вихтих обнажил идеальные зубы в усмешке. – Именно поэтому я свободен.

В ответ Морген с жалостью взглянул на него, но Вихтих проигнорировал этот взгляд.

«Мной ты манипулировать не сможешь».

– Прости, что убил тебя, – произнес бог Геборене.

Вихтих даже бровью не повел, однако ощутил яростный позыв к убийству.

«Умрет ли он, если я зарежу его прямо здесь?»

– Полагаю, это открыло нам всем глаза на твою истинную суть.

Морген ссутулился, уставился на столешницу и подковырнул ухоженными ногтями какой-то видимый только ему сучок.

– Они лгали мне, – прошептал он.

– Ну, раз это не твоя вина, я думаю, все в порядке.

«Паршивец».

– Бедекта больше нет, – сказал Морген, все еще зачарованный столом. Он обнаружил в древесине еще какой-то дефект, о котором надо было позаботиться.

Вихтих наблюдал за ним. Потребность бога в совершенстве была его же слабостью. И в умелых руках, как у Вихтиха, эти недостатки вполне можно было использовать как оружие, чтобы пронзить их же владельца. Это было слишком просто.

Затем он, наконец, услышал, что сказал Морген.

– «Больше нет»? – что «больше нет» могло означать в Послесмертии?

Морген покачал головой. Волосы у него были светлые, чистые и прямые; и хоть бы один волосок выбился у него из прически при этом движении. Вихтиху страстно захотелось наполнить жизнь маленького поганца болью и кровью. Просто закопать его в них!

– Он жив, – ответил Морген.

Вихтих сморгнул.

– Жив?

«Какого черта?..»

– Его здесь больше нет. Он не в Послесмертии. Он жив.

«Старый трахатель коз оставил меня здесь. Бросил».

И тут Вихтих понял, зачем Бедект отослал его в Зельбстхас. Чтобы не путался под ногами.

– Я… – он не мог подобрать слов.

«Как мог Бедект бросить меня после всего, что я для него сделал? Убью мерзавца».

– Он бросил тебя, – сказал Морген. – Как тогда, в Найдрихе, когда на нас напали териантропы. Он убежал, бросил тебя здесь. Но и это еще не все.

– Не все?

– Он прихватил с собой много драгоценностей. Ограбил Геборене.

Кулаки Вихтиха крепко сжались.

«Он жив и богат, а я мертв и беден».

– Как ему это удалось?

– Он же убил меня, – ответил Морген. – Я не могу его ослушаться.

Мальчик яростно оскалился, блеснув идеальными зубами.

– Я доверял ему, и он меня предал.

– Идиот.

Губы Моргена сложились в жесткую линию, но спорить он не стал.

– Я хочу, чтобы ты отправился за ним.

У Вихтиха перехватило дыхание, но ему удалось сохранить спокойный, скучающий вид.

– Зачем мне тебе помогать?

– Ты еще не все успел.

– Не все успел?

– Мертвец не может быть величайшим фехтовальщиком в мире.

– Я величайший фехтовальщик в Послесмертии, – ответил Вихтих, но слова звучали глухо.

– Это совсем не то же самое, не так ли, – возразил Морген. – Хочешь отплатить Бедекту за то, что он тебя бросил?

Вихтих пренебрежительно отмахнулся:

– Я уверен, что у него были свои причины.

«И мне насрать какие».

Морген наклонился вперед, глядя Вихтиху прямо в глаза, приведя того в полное замешательство. Люди обычно избегали зрительного контакта с гефаргайстами.

– Все еще хочешь стать величайшим фехтовальщиком в мире? – спросил бог.

– Я подумывал поэзией заняться, – ответил Вихтих.

– Я объединю города-государства. Одна священная империя. Хочешь стать Первым Мечом Геборене Дамонен? Хочешь, чтобы тебя любил и уважал весь мир?

Морген поймал взгляд фехтовальщика и не давал ему отвести глаза.

– Хочешь всеобщего поклонения? Встань рядом со мной – и ты Вознесешься и станешь Богом мечников.

«Бог мечников».

Вихтих глубоко вдохнул и с шипением выпустил воздух сквозь зубы. Конечно, он хотел всего этого. И он знал, что Морген знал, что он хочет всего этого.

– Ты очень сильно хочешь смерти Бедекта, не так ли?

– Ты даже представить себе не можешь как, – ответил Морген.

– У меня есть два условия.

Морген приподнял бровь:

– Да?

– Богатство.

– Как Первому Мечу Геборене, тебе не придется ни за что платить. Никогда. И тебе заплатят больше, чем ты сможешь потратить за всю жизнь.

– И я больше никогда не умру. Я больше никогда не хочу этого видеть, – он сделал широкий жест, словно бы обводя все Послесмертие. – Никогда.

Он выпрямился на стуле, поправил рубашку.

– Я – творческая натура, поэт. Серый цвет угнетает.

– Согласен, – ответил Морген.

– Мне нужна одежда получше, – сказал Вихтих.

Морген сотворил из пустоты мешочек с монетами и бросил его на стол.

– И последнее, – произнес фехтовальщик, убирая деньги. Золото приятно звякнуло в кармане. – Штелен.

– Что насчет нее? – спросил Морген.

– Она рассердится. И Бедект бросил ее так же, как и…

«И меня. Он бросил меня».

Вихтих был не в силах произнести это вслух.

– Она рассердится, – закончил он.

– Ты боишься ее.

– Конечно, нет, – соврал Вихтих, – но она может доставить тебе много неприятностей здесь, в Послесмертии.

– Я – бог, – сказал Морген. – Она – просто клептик.

«Просто клептик?»

Мальчик был идиотом, но Вихтиха это не касалось. Она застрянет здесь, в Послесмертии, а он будет жив. Отказываться от идеи отбить у нее Лебендих было почти физически больно, но это выглядело достаточно честной сделкой.

– Ты примешь меры, чтобы отвратительная сучка не погналась за мной?

– Конечно.

– Тогда я сделаю это, – сказал Вихтих. – А ты действительно можешь это сделать? Ты можешь вернуть меня к жизни?

– Я – бог.

– Разве нет каких-нибудь правил на этот счет?

– Все верят, что некоторые – избранные – души могут вернуться из Послесмертия, чтобы завершить незаконченные дела.

Что ж, очевидно, Вихтих был особой избранной душой, и ему еще предстояло выполнить свое предназначение и стать Величайшим в мире фехтовальщиком. В словах юного бога был смысл.

– У Бедекта есть фора, – сказал Морген.

Его опасения насмешили Вихтиха.

– Найти его будет нетрудно. Для этого достаточно заглянуть в первый попавшийся бордель. Если же его там не окажется, я пойду на хруст его коленей.

– Я до сих пор не вижу причин, – сказал Морген.

«Что, черт возьми, это может значить?»

– Я знаю, – ответил Вихтих.

– Причины имеют значение. Или должны иметь. Особенно для бога.

Крайне озадаченный Вихтих, тем не менее, продолжил подыгрывать ему:

– Так и есть.

– Каждое решение, которое я принимаю, может лишить кого-то шанса на счастье или лучшую жизнь. Или на искупление.

– Это все сказки, – Вихтих решил, что наконец-то нащупал нить беседы и может извлечь из нее что-нибудь полезное. – Счастье – это поцелуй красивой девушки, которая ушла раньше, чем ты им насладился.

Он заметил румянец на щеках мальчика. В отличие от любой другой серой души здесь, бог расцвечивал мир своими чувствами.

– Искупление – это сладкая ловушка или розга, алая от крови с твоей спины. Все зависит от того, кто ее держит, и чего те, кто ее держат, хотят от тебя. Тебе, как богу, стоит научиться быть и тем, кто хлещет, и тем, кого хлещут.

Морген покраснел и нервно посмотрел на него. Мальчик выглядел так, словно Вихтих небрежно бросил ему в лицо неудобную правду. Вихтих попытался вспомнить, что сказал, но он в тот момент сам себя не слушал. Он выбросил эту мысль из головы.

«В этом нет ничего удивительного. Откуда парню еще почерпнуть житейской мудрости, кроме как из бесед со мной».

– Я думаю, что причины, по которым люди что-то делают, должны иметь значение, – сказал Морген. – Может быть, если бы я знал эти причины, я бы принял другие решения.

– Учитывать прихоти и потребности других при принятии собственных решений – глупо.

– Я все еще верю в искупление.

Вихтих рассмеялся:

– Ты можешь быть богом, но ты все еще наивный маленький мальчик.

Морген откинулся на спинку стула:

– Убей Бедекта. Я дам тебе все, что ты заслуживаешь.

Глава пятая

Гнилое сердце вырежь из груди

И ощути любви остывшей вздох.

Покоя нет, хоть чувства укради:

Смерть заживо настигла, дух усох.

Хальбер Тод, поэт-котардист [2]

Штелен ехала в Зельбстхас бок о бок с Лебендих Дурхдахтер. Пришлось прожить целую жизнь, полную убийств, воровства и безответной тоски, и умереть, чтобы найти хоть какое-то тепло.

Она украдкой взглянула на мечницу. Взгляд Штелен задержался на могучих перекатывающихся мускулах, которые не мог полностью скрыть даже обшитый цепями хауберк. Лебендих была всем, чем мог бы быть Бедект, будь он лет на десять младше, стройнее, умнее, красивее, не стеснялся проявлять чувства и женственнее. Сойдись Штелен и Лебендих в честном бою, мечница обязательно победила бы. Но Штелен никогда не дралась честно. Честность – для идиотов и мечников. Но не для мечниц. Лебендих была другой.

Лебендих заметила, что Штелен смотрит на нее, и лицо мечницы озарилось улыбкой – светлые глаза принимали в этом гораздо больше участия, чем губы. Она подъехала ближе, протянула руку Штелен.

Штелен мельком взглянула на темно-русые волосы Лебендих, и память немедленно подкинула запах пота и стали, их неотъемлемую принадлежность. Подруга носила короткую, выше бровей, грубо обрезанную челку. Сами же волосы ее, если бы Лебендих распустила спрятанную в цельнокованый стальной шлем косу, свесились бы ниже талии.

– Никогда не бывала в Зельбстхасе, – сказала Лебендих. – Мне казалось, что таких, как мы, там не особо привечают, – она снова улыбнулась одними глазами. – Даже в Послесмертии.

«„Таких, как мы“. Мы – похожи друг на друга».

При этой мысли у Штелен потеплело в груди.

– В целом да, – ответила она.

Она глянула вперед, на город и стражников у его ворот.

– Но Бедект сказал, что хочет встретиться там, в «Ляйхтес Хаус».

Лебендих молчала, зная, что Штелен еще не закончила свою мысль.

«Она так хорошо меня знает и понимает меня».

– Мы останавливались там в прошлый раз, когда заезжали туда. Но в мире живых.

Лебендих ждала.

– Когда мы покидали таверну, я убила там всех. Каждого пьянчугу. Каждую служанку-шлюху.

Бровь Лебендих дернулась при слове «шлюха».

– Мне пришлось, – сказала Штелен. – Бедект был ранен, умирал. Я должна была твердо знать, что никто не погонится за нами.

Лебендих коротко кивнула один раз, соглашаясь.

– Почему он хочет встретиться именно там? – спросила Штелен. – Это какой-то тонкий намек?

– Если бы это сделал Вихтих, – ответила Лебендих, чуть замявшись перед тем, как произнести имя фехтовальщика, – то я бы сказала «да». Но Бедект… Он скажет тебе все, что сочтет нужным, напрямую. Это, наверное, просто единственная гостиница в этом городе, которую он смог вспомнить.

Она была права. Что старик любил – так это планировать свои замыслы до мельчайших деталей, но по части намеков он был настолько же изыскан, как пинок по яйцам. Штелен вновь ощутила, как пытается схватить воздух разорванной трахеей, и горло ее сжалось. За Бедектом был должок; за тот удар она ему еще так и не отплатила. Да и за многое другое.

Они продолжали ехать в уютной тишине, приближаясь к западным воротам. Штелен окинула стражников привычным оценивающим взглядом. Начеку, в полной боевой готовности к любым неприятностям, руки сжимают навершия мечей. Не какие-нибудь скучающие увальни.

«И несмотря на все это, я все еще влегкую могу их прикончить».

У них не было бы шансов. Люди в таких доспехах двигаются слишком медленно. Они умрут еще до того, как поймут, что их атаковали. Существовал ли лучший способ проникнуть в город? Только идиоты и мечники предупреждают своих противников, что собираются напасть на них.

Она снова украдкой взглянула на Лебендих.

«Она действительно не такая, как все, или я просто вижу то, что хочу видеть?»

Женщина, которая хотела завоевать титул Величайшего Фехтовальщика… Фехтовальщицы… в Мире.

«Но это еще не значит, что она и в другом похожа на Вихтиха по характеру, так ведь?»

Она ненавидела эту мысль.

Штелен поправила рукав, убрав с глаз долой поблекший, выцветший от времени шарф. Теперь она таскала с собой меньше тряпок-трофеев, чем при жизни, и каким-то образом это было связано с крепкой фехтовальщицей.

«Может быть, придет день, и я выброшу самый старый шарф, тот, который я забрала у мамы».

Нет. До тех пор, пока ее не поймают и она не получит за все свои грехи сполна, этот шарф будет при ней. У Штелен всегда было чувство, что она в конце концов будет наказана за все, что совершила. Но теперь рядом с ней была Лебендих, и Штелен начинало казаться, что она и не должна понести никакого наказания.

«Она тебе нравится».

Грудь отозвалась глухой болью.

«Но с чего бы ей думать о тебе?»

Действительно, с чего бы. Штелен понимала, почему привязалась к Лебендих, хотя чувствовала себя неуютно, заглядывая в глубины собственной души. Но причины, по которым Лебендих оставалась с ней, были загадкой. И вряд ли она могла вот так просто спросить о них.

«Она с тобой, потому что у нее нет выбора».

Нет, это неправда.

«Да что ты? Кредо Воина: Те, кого ты убьешь, должны служить тебе в Послесмертии. Ты убила ее».

И не сказать, чтобы у Штелен была какая-то серьезная причина для этого. Она убила Лебендих, чтобы досадить Вихтиху, украсть у него нечто дороже просто золота.

«У нее нет выбора».

Штелен оскалилась, обнажив крупные желтые зубы. Лебендих останется с ней, даже если она ее освободит.

«Так освободи ее и узнаешь».

Она не могла.

«Трусиха».

Штелен отбросила эту мысль. Она была счастлива с Лебендих, ей было с ней настолько уютно, как никогда ни с кем другим. Даже с самой собой.

Что-то в этой женщине напоминало ей…

«Дерьмо».

Бедекта, конечно.

Они были очень разными, и все же Лебендих и впрямь напоминала Штелен Бедекта, и ей начинало казаться, что она совершает предательство.

И все же Лебендих была совсем другой. Она проявляла свои чувства и не побоялась бы при этом бросить вызов всему миру. Пару дней назад какой-то пьянчуга на развалинах Найдриха позволил себе отпустить ехидное высказывание о Штелен. Лебендих зарубила его, не колеблясь ни секунды. Только что он был язвительным говнюком, и вот он уже – корм для собак.

«Она действительно чертовски эффективно обращается с этими своими мечами, – размышляла Штелен. – На нее приятно смотреть».

Но ни блеска, ни зрелищности в ее стиле боя не было – и, скорее всего, именно поэтому Вихтих был Величайшим Фехтовальщиком в Мире – Штелен признавала это (но только не в его присутствии) – а Лебендих просто великой.

Но мысль о том, что Лебендих похожа на Бедекта, причиняла боль.

«Я любила его, а он убил меня, чтобы защитить этого божка, этого нелепого мелкого говнюка».

И ради чего? Чтобы маленький ублюдок смог построить воинствующую теократию из одержимых засранцев? Люди, умершие позже нее, рассказывали, что Зельбстхас и Готлос на пороге войны. Мелкое грязное королевство падет перед концентрированным фанатизмом Геборене, это лишь вопрос времени, как скоро.

Стражники шагнули им навстречу, преграждая путь. Штелен расслабилась, подавила желание обворовать их или превратить в трупы, валяющиеся на безукоризненно чистой улице. Лебендих со всем разберется. Ее манера держать себя – само спокойствие – делала такие вещи намного проще – и гораздо менее жестокими.

– Благородные господа, – произнесла Лебендих, положив большие руки на луку седла. – Мы…

Стражники глянули мимо нее, на Штелен, и расступились, давая им проехать. Что Штелен и сделала, а Лебендих последовала за ней.

Они не задали им ни единого вопроса; Штелен и Лебендих беспрепятственно въехали в Зельбстхас.

– Какой смысл заводить стражу, если они впускают таких, как мы? – спросила Штелен. – Кем тогда, получается, надо быть, чтобы тебе дали от ворот поворот?

Лебендих пожала плечами.

«Слишком уж легко все прошло. Что-то тут не так».

Штелен рявкнула на свою лошадь, чтобы та сама выбрала путь. Уши зверя задрожали и задергались от страха, что Штелен сейчас съездит промеж них.

Улицы были прямыми, невероятно прямыми. В прошлый раз, когда она была здесь, они тоже были чистыми, но теперь каждый булыжник блестел, как будто он был отполирован и покрыт лаком. Горожане, толстые, благодушные и чистые, стремительно расступались перед ними, освобождая проезд, но в остальном не обращали на них никакого внимания. С момента ее последнего визита в Зельбстхас изменились и дома – теперь каждый был выкрашен в белый цвет. Каждый третий носил белые одежды жреца Геборене. В прошлый раз, насколько могла припомнить Штелен, ни одного священника за пределами церкви им не встретилось. И все они были вооружены, новенькие мечи висели у каждого на боку, кольчуги поблескивали под жреческими облачениями.

«Долбаные религии».

Штелен ненавидела всех, кто был настолько слаб, что охотно отказывался от свободы выбора ради иллюзорной безопасности, которую обещало соблюдение заповедей той или иной религии.

Штелен увидела «Ляйхтес Хаус» впереди и без всякой надобности добавила вслух:

– Вот он.

Лебендих согласно хмыкнула. Ее взгляд скользил с одного горожанина на другого, как жир по раскаленной сковороде.

– Ни одного мечника, – заметила она.

Штелен подавила желание ответить «ну и отлично» и кивнула. Мечники – они как крысы; водятся везде, их можно найти в каждом городе-государстве. Без сомнения, эти идиоты где-то здесь. Просиживают штаны по тавернам, заливая придурочным служанкам о своих подвигах.

У коновязи перед «Ляйхтес Хаус» обнаружилась единственная лошадь. Серая. Штелен узнала ее. Вихтих здесь. Однако лошади Бедекта она тут что-то не наблюдала. Бедект назвал Кригсгетиром первую же достаточно крепкую лошадь, которая была в силах нести его толстый старый зад, и достаточно черную, чтобы соответствовать его представлениям о прекрасном. При этом он не забывал при каждом удобном случае поныть о потере Лауниша. Сентиментальный дурак.

Штелен соскользнула с лошади и привязала ее рядом с лошадью Вихтиха. Он, должно быть, ждал внутри, а Бедект еще не явился. Ей совсем не улыбалось предстать лицом к лицу перед фехтовальщиком. Не нравились задумчивые взгляды, которые он бросал на Лебендих, как будто вопрос, что происходит между ней и Штелен, глубоко интересовал его. Он до сих пор и словом не обмолвился на эту тему, и это заставляло Штелен нервничать сильнее, чем если бы он нес свою обычную гефаргайстскую жалкую манипулятивную чушь. Это значило, что Вихтих что-то планирует, что он припасает свой яд для особенно крупной гадости. Она не решалась заявиться в таверну бок о бок с мечницей. Примется ли Вихтих высмеивать Штелен? У него был зоркий глаз на людские слабости, несомненно, в этом выражался один из аспектов его силы как гефаргайста. Запустит ли пальцы в трещины в ее обороне, в ее уверенности в себе, разрывая их, превращая в зияющие раны? Прикинется ли, что рад за нее, при этом старательно не скрывая жалости в глазах? Или сделает вид, что ему насрать? Любое из этого казалось одинаково вероятным. Но какую бы комедию он ни разыграл перед ними, она знала – верить этому представлению нельзя.

«Мне нужно было убить его много лет назад».

Лебендих спешилась. У Штелен аж голова заболела от всех ее опасений, тревог и предположений, которым она не могла дать выхода.

– Жди здесь. – И Штелен пошла к таверне, даже не оглянувшись. Она знала, что Лебендих выполнит ее приказ.

«Она должна, ты убила ее».

Клептик протиснулась в двери и остановилась на пороге. Ее глаза мгновенно приспособились к тусклому освещению. Как всегда.

Никто даже не взглянул в ее сторону, когда она вошла. Как будто ее здесь и не было. Никто, казалось, даже не заметил, что дверь открылась. Штелен увидела Вихтиха. Тот сидел в центре зала.

«Идиот».

Любой, у кого имелось бы хоть немного мозгов, сел бы в углу, спиной к стене. Надо бы подойти и воткнуть нож ему в печень, преподать урок. За столом напротив Вихтиха расположился юный блондин, судя по белому одеянию, жрец Геборене. В вечной серости Послесмертия волосы юноши сияли, как золотой факел. Они были увлечены разговором, и даже не подозревали, что она стоит и смотрит на них. Штелен – ее по-прежнему никто не замечал – пересекла зал, чтобы получше рассмотреть священника. Она увидела его лицо и замерла на месте. Морген. Юный бог теперь выглядел лет на двадцать, но она узнала его. Если Вихтих с его квадратной челюстью, темными бровями, нависающими над плоскими серыми глазами, и идеальным носом был невероятно красив и сразу врезался в память, Морген с его мягкими, хоть и привлекательными чертами лица из нее немедленно улетучивался. Его плоть, бледно-розовая, здесь выглядела оскорблением, как и его волосы. Он носил жизнь как метку своей избранности, выделялся среди всех в этом месте, принадлежавшим мертвым. Как будто бы он чем-то был лучше их всех! Штелен захотелось выпустить ему кишки.

«Но где же, черт возьми, Бедект?»

Штелен внимательно осмотрела Вихтиха, его широкие плечи и идеальные волосы, взлохмаченные с тонко продуманной небрежностью. Он расслабленно развалился на стуле, всей позой излучая уверенность в себе, подмигивал проходящим девушкам и отвешивал им комплименты, даже не замечая этого и совершенно не смущаясь тем, что служанки пропускали все его любезности мимо ушей. И только глаза, холодные и расчетливые, выдавали его. Все это – и поза, и любезности – было фальшивкой. Не было во всем мире ни единого человека, которого бы Вихтих не предал ради малейшей и самой мимолетной выгоды для себя. Он был ублюдком, и она ненавидела его, и хотела его прикончить, и выпустить ему кишки, и оставить истекать кровью в темном переулке.

Ее опалил краткий, но жгучий всплеск похоти.

И Морген. Она вспомнила, как он стоял и смотрел, как она умирает. Любопытство – вот и все, что было написано на его мерзком личике. Не испуг и не грусть, а просто желание узнать, что она чувствует. Он мог бы спасти ее. Да, у нее был припрятан нож, и она была готова пустить его в дело, если только мальчишка окажется в пределах досягаемости, – ну и что? Он мог хотя бы попытаться.

«Пырни маленького поганца ножом».

Штелен подкралась ближе. Но сработает ли это? Умрет ли он, если она перережет ему горло?

«Он бог».

Что правда, то правда, но сейчас он, например, замечал ее присутствие не больше, чем все остальные пьянчуги, собравшиеся здесь. Ни одна старая деревянная половица не скрипнула под ее ногами. Никто не бросил в ее сторону ни единого взгляда. Служанка прошла мимо, даже не заметив. Штелен сморгнула и отвлеклась на миг, чтобы внимательно осмотреть девушку, которая разнесла выпивку и вернулась за барную стойку.

«Я убила ее».

Она осмотрела остальных завсегдатаев таверны.

«Я убила вас всех».

Ну, кроме Вихтиха и Моргена. Эту маленькую ошибку все еще можно исправить.

Придя в себя в Послесмертии после того, как Бедект ее туда отправил, Штелен обнаружила вокруг себя целую армию людей, которых отправила сюда она. Почему все эти люди – пьянчуги, служанки, хозяин таверны – не встретили ее там и тогда, вместе с остальными?

«Они не воины», – отметила она. Они не верили в Кредо Воина? Неужели это и спасло их от вечного рабства? Интересная мысль.

Вот она здесь, исполняя приказ Бедекта, потому что у нее не было выбора. Он убил ее. А если она теперь смогла бы избрать для себя другую веру, потеряет ли Кредо Воина власть над ней, сможет ли она обрести свободу?

«А ты хочешь этого?»

Штелен уклонилась от обдумывания и этой мысли.

Толпа убитых ею людей, которые следовали за ней всюду, на поверку оказалась состоящей из гораздо более жутких мерзавцев, чем она ожидала. Убив примерно с десяток тех, кого ей захотелось убить снова, остальных она бросила. Не освободила их от уз Кредо, обязывавших служить ей, а просто ушла и оставила их. Последуют ли они за ней сюда? Ей было все равно.

Штелен снова окинула взглядом зал таверны. Вот они здесь, эти люди, свободные от обрекающих на вечное рабство уз – и что они сделали со своей смертью? Вернулись в ту же самую проклятую богами таверну, к тому же самому пьянству, которое в итоге приведет их в тот мир, что следует за Послесмертием.

«А ты изменила что-нибудь в своей судьбе? Так и таскаешься за Бедектом, как течная сука».

Но она должна была. У нее не было выбора.

«Он убил меня».

Но кое-что она изменила в своей жизни. Теперь она встретилась с Лебендих. Никогда раньше Штелен не подпускала никого настолько близко. Никогда прежде она не доверяла никому так сильно.

«Ты доверяешь ей только потому, что она не может предать тебя».

Штелен со скрежетом стиснула зубы так, что челюстям стало больно. Она подобралась поближе к столику и встала позади фехтовальщика, вдохнула его запах – запах мужика. Ей захотелось ему отсосать. Она торчала прямо над плечом Вихтиха, но юный бог на нее даже не взглянул. Он всем телом подался вперед, к Вихтиху, и что-то бормотал заговорщическим тоном. Пусть маленький паршивец и не убил ее сам, но Бедект убил ее из-за него. У Штелен просто руки зачесались при виде Моргена. Ухватить его за волосы, откинуть его голову назад, обнажив безупречное мягкое горло. Если ударить ножом как следует, можно будет разом проткнуть обе артерии, с обеих сторон шеи.

«Он украл у меня».

Он убил Вихтиха, вспорол ножом живот и оставил умирать медленной и мучительной смертью. Никто не мог убить Вихтиха, кроме Штелен, а маленький поганец лишил ее этого.

«Никто не ворует у меня».

Но это было еще не все, что Морген забрал у нее.

Бедект. Она могла бы быть счастлива с Бедектом. Она вспомнила ту ночь в Найдрихе, тот пьяный трах. Морген разрушил и это, прикончил ее единственный шанс обрести счастье.

Морген украл ее шанс быть с Бедектом. Он был причиной, по которой Бедект убил ее, был причиной, по которой она пребывала здесь, в этой серой мертвой вечности.

Всем этим она тоже обязана маленькому ублюдку.

Убить Моргена было недостаточно. Убийство, пусть и справедливое, не уравновесит чаши этих весов. Она должна украсть у него что-то за каждую вещь, каждую возможность, которой он лишил ее. А потом она убьет его.

«Бог он или нет, я стану его смертью».

Какой высокомерный паршивец! Напялил на себя тело взрослого мужчины, которого не заслуживал. Глупый маленький мальчик, ничего не знающий о мире. Она представила себе удивление на его лице, когда он поймет, что она сейчас убьет его.

«Никто не ворует у меня».

И бог, и фехтовальщик полностью игнорировали ее присутствие. Штелен обошла стол и оказалась позади бога. От него пахло мылом и хлоркой. Посмотрев ему через плечо, она увидела, что Морген, спрятав руки от взгляда Вихтиха, отковыривает с них засохшую кровь. Она поняла, в чем дело. В этом действии воплощалось его безумие. Он хотел быть безупречно чистым, но чувствовал вину за убийство, которое совершил.

«Чувство вины – это слабость».

Даже такие дебилы, как Вихтих и Бедект, понимали это. Сколько бы Вихтих ни изгалялся, называя ее второстепенным клептиком, она знала правду. Она была сильным клептиком. Она могла взять что угодно у кого угодно, стоило ей лишь по-настоящему этого захотеть. Забрать жизнь являлось самой крупной возможной кражей.

«Когда-нибудь меня схватят. Когда-нибудь меня накажут за все мои преступления».

Штелен не страшилась этого; она об этом молилась. Всю жизнь ее просто игнорировали, не видели. Придет день, когда они увидят ее.

Штелен забрала у Моргена три предмета, маленьких, деревянных и теплых, и не глядя переложила их в свой карман. Неважно, что они собой представляли, смысл был не в этом. Они были его, а теперь они стали ее.

В разговоре промелькнуло имя Бедекта, а глазах Вихтиха – внезапная искра боли и сдерживаемой ярости. Штелен прислушалась к беседе.

Бедект, говорил Морген фехтовальщику, бросил их здесь, в Послесмертии, а сам вернулся к жизни с мешком золота. Вихтих сделал вид, что ему все равно, но боль и горе явственно проступили на его красивом лице. В отличие от Штелен, его собственная мощь как гайстескранкена, похоже, не росла.

Она слушала, как Морген убеждает фехтовальщика отправиться в погоню и убить старого воина. Он подводил Вихтиха к этому, как человек ведет упрямого осла к воде, пускал ему пыль в глаза и давал многочисленные обещания, которые, как и все обещания, были ложью. Вихтих был, конечно, гефаргайстом, но Штелен никогда не встречала никого, кем было так легко манипулировать. Мальчик даже не пытался вести тонкую игру.

Штелен погладила в кармане украденные у Моргена вещи. Удовлетворенная содеянным, она вернулась на свое прежнее место позади Вихтиха. Ей больше нравился его запах – резкий запах мужчины, – чем бескомпромиссная чистота, которой благоухал Морген.

– И последнее, – сказал Вихтих, убирая в карман монеты, которые Морген положил на стол перед ним. – Штелен.

Штелен немедленно, привычно избавила его от совершенно лишних ему монет.

Что он там такое говорит? Штелен глубоко погрузилась в свои мысли и не обращала внимания. Мужские – и мальчишеские – разговоры редко бывали интересными. Она прокрутила в голове те обрывки, которые успела услышать. Морген отправлял Вихтиха на охоту за Бедектом, но не за Штелен? Бессмысленное поручение. Этот идиот задницу свою не сможет найти, даже если в его распоряжении будут обе руки, карта и два зеркала.

– Что насчет нее? – спросил Морген.

– Она рассердится, – ответил Вихтих, и в душе Штелен вспыхнула крохотная теплая искра. – И Бедект бросил ее так же, как и…

Искра в ее груди разгоралась все сильнее. Эгоцентричный дурак на самом деле думал о ней? Он расстроился, представив себе брошенную Штелен?

– Она рассердится, – закончил Вихтих.

«Он скрывает это, но ему действительно не все равно».

– Ты боишься ее? – спросил Морген.

– Конечно, нет, – сказал Вихтих (и было совершенно ясно, что он лжет). – Но она может доставить тебе много неприятностей здесь, в Послесмертии.

– Я – бог, – ответил Морген. – Она – просто клептик.

«Вихтих знает, что меня нельзя недооценивать».

Штелен задумалась – а не вернуть ли Вихтиху мешочек с золотом?

– Ты примешь меры, чтобы отвратительная сучка не погналась за мной? – спросил Вихтих, и боль и ненависть задушили искру душевного тепла в ее груди. Штелен едва удержалась, чтобы не пырнуть Вихтиха ножом прямо здесь и сейчас.

– Конечно, – ответил Морген.

– Тогда я сделаю это, – сказал Вихтих.

Они продолжали болтать, но Штелен не слушала.

«Я убью их обоих».

Штелен сообразила, что разговор подходит к концу. Она поспешила ко входу, думая сказать Лебендих, чтобы та отвела лошадей за здание таверны, где Вихтих не сможет их увидеть. Штелен уже собиралась толкнуть дверь, но оглянулась, чтобы убедиться, что ее так никто и не заметил, и замерла на месте. Вихтих исчез. Он не мог незаметно для нее покинуть таверну потому, что это было просто невозможно. Он исчез, как будто его здесь и не было.

Морген по-прежнему сидел за столом. С терпеливым видом, как будто ждал…

«Меня. Он ждет меня».

Она вспомнила, как Бедект велел Вихтиху и ей – правда, фехтовальщика он отослал первым – встретиться с ним в «Ляйхтес Хаус». И вот на его месте сидит этот сопливый божок. Штелен припомнила, как легко им удалось попасть в Зельбстхас. Морген все спланировал. Откуда-то он знал, что они придут сюда.

Штелен вышла из гостиницы и быстро подмигнула Лебендих. Мечница приподняла бровь. Мужчина бы не удержался от глупых вопросов; а она не произнесла ни слова.

На этот раз, входя в «Ляйхтес Хаус», Штелен распахнула дверь и одним широким шагом пересекла порог. Но никто не заметил ее появления. Даже бог. Ворча, она подошла к столику Моргена. Паршивец не видел ее в упор, пока она тяжело не рухнула на стул, где только что сидел Вихтих. Тот даже остыть не успел. Морген поднял на нее грустный взгляд, который тут же прояснился.

«Почему ты ведешь себя как зачумленный, мой скучный маленький бог? Неужели ты гниешь изнутри из-за чувства вины?»

– Что ты здесь делаешь? – спросил Морген, спокойный и невозмутимый.

«Ты хороший лжец, но не настолько».

– Мы хорошо провели время, – ответила Штелен, проигнорировав его вопрос.

– Мы?

И она снова проигнорировала его вопрос.

– Бедект сказал найти его здесь. Сказал, что есть работа, что у него есть план. Величайший Идиот Мира еще не появлялся, не так ли?

Морген покачал головой, избегая смотреть ей в глаза. Лебендих была единственной, кто за всю ее жизнь – и смерть – смотрел прямо на нее. Все остальные при виде Штелен с плохо скрытым отвращением отводили взгляды.

– Ну, ясно, – сказала она.

«Пора посеять некоторые сомнения».

– Он может заблудиться в трех соснах. Да что там! Я видела, как он заблудился на прямой улице без перекрестков.

– Бедекта больше нет, – произнес Морген, как будто она вообще ничего не говорила.

«Хорошо, давай сыграем в эту игру».

– Нет? Он что, умер? Опять?

Она фыркнула, словно ее это действительно позабавило.

– Нет, – ответил Морген. – Он жив.

На этот раз он посмотрел ей в глаза.

– В отличие от тебя.

– Вернулся к жизни? Как?

«А Вихтих задал этот вопрос?»

Тогда она не слушала. Наверное, нет. Этому дураку никогда в голову не приходило переспросить.

– Он же убил меня, – ответил Морген. – Я не могу его ослушаться.

– Я знаю, каково это, – сказала Штелен, пытаясь изобразить сочувствие к товарищу по несчастью. Получилось неловко и фальшиво.

– Он заставил меня вернуть его к жизни. Сказал, что хочет освободиться от тебя и Вихтиха. Сказал, что ты сумасшедшая. Грязная, – ни намека на извинение не было в его голосе. – Он бросил тебя здесь.

У Штелен перехватило дыхание от ярости.

«Держи себя в руках. Он делает с тобой то же, что он сделал с этим идиотом фехтовальщиком. Но ты на это не купишься».

Бог он или нет, она убьет маленького поганца, окрасит его мир кровью.

«Но не сейчас».

– Бедект украл у тебя, – произнес Морген, не подозревая или не заботясь о том, насколько близок к смерти он сейчас был.

– Украл у меня? – озадаченно переспросила Штелен.

– Он убил тебя, а затем оставил здесь. Он отнял у тебя шанс отомстить за твою смерть, – Морген пожал плечами, в глазах его мелькнула бледная тень сочувствия. – Он бросил тебя. Опять.

– Я убью свиноёба, – слова вырвались у нее прежде, чем она успела прикусить язык. – Никто не ворует у меня, – прошипела она.

«Он манипулирует тобой».

Не важно. Насчет того, что Бедект действительно оставил ее здесь, Морген не врал.

– Бедект жив, а ты мертва, и он даже не попытался взять тебя с собой, – уголки губ Моргена дрогнули от ребяческого гнева. – Он использовал меня, использовал свою власть надо мной. Обворовал нашу церковь. Забрал золото. Много золота. Теперь он богатый, толстый и ленивый. И он оставил тебя здесь, – Морген взглянул на свои руки, которые по-прежнему прятал под столом, и прищурился, в глазах его заблестели слезы. – Вихтиха он взял с собой, а тебя оставил здесь.

Откровенная ложь потушила ярость Штелен, как мокрое одеяло, брошенное на угасающие угли. Морген сказал Вихтиху, что Бедект бросил его здесь. Если он врет, что Вихтиха взял с собой Бедект, о чем он еще лжет? Все, что он сейчас наговорил, – это все было ложью? Бедект все еще здесь, где-то в Послесмертии? Нет, она чувствовала, что многое из сказанного – правда. Бедект покинул этот мир. Но если он не бросал ее, что, если насчет этого Морген соврал? Неужели Морген вернул старика в жизнь только для того, чтобы послать за его головой Вихтиха и Штелен? Зачем бы ему это? Зачем Моргену возвращать Бедекта в мир живых только для того, чтобы убить его? Морген сам дал ответ: Бедект убил его. Юный бог Геборене был вынужден служить ему в Послесмертии.

«В чем цель, чего можно добиться этим возвращением Бедекта к жизни? И зачем посылать меня убить его?»

Попытка разобраться во всем этом мало чем отличалась от попыток продраться через дерьмовые планы Бедекта. У Штелен голова пошла кругом. Планирование – для идиотов. Она не нуждалась в планах; ей всего лишь нужно было быть сообразительнее и быстрее, чем те, кто ей противостоял.

Она глянула на Моргена.

«Вряд ли это будет так уж сложно».

Бог, как и все, недооценивал ее. Конечно, Вихтиху – эгоцентричному, эгоистичному и самоуверенному – и в голову не пришло усомниться в словах мальчика. Штелен же видела ложь насквозь.

«Я спасу жизнь Бедекту, сорву планы геборенского отродья».

Она украдет у Моргена и это, это будет еще одной ее победой.

У Штелен перехватило дыхание, и она подавила желание рассмеяться.

Нет, она не будет спасать жизнь Бедекту.

«Если я убью Бедекта, ему придется в Послесмертии служить мне».

А поскольку юный бог был вынужден повиноваться Бедекту, таким образом она получит контроль над этим мелким манипулятором-ублюдком. Или нет? Как это все будет работать теперь, когда Бедект вернулся к жизни? Он теперь больше не мог управлять богом Геборене? Она понятия не имела, в такие подробности Кредо Воина никогда не вдавалось.

– Хочешь отплатить ему за все, что он у тебя украл? – спросил Морген.

– Ты знаешь ответ.

– Ты убьешь его?

– Ответ на этот вопрос ты тоже знаешь.

Он внимательно посмотрел на нее, ища хоть что-то, что поможет ему раскрыть ее истинные намерения.

«Размечтался».

– Пообещай мне, что убьешь его, – сказал Морген, – и я верну тебя в мир живых.

На этот раз Штелен все-таки расхохоталась.

– Мои обещания гроша ломаного не стоят.

– Все равно пообещай мне.

– Я выслежу Бедекта и убью его, – произнесла она. – После того как я отплачу ему за все те разы, когда он предал меня.

– Бедект опасен, – сказал Морген.

Она плюнула на стол перед ним. Он уставился на желтую с черными прожилками мокроту, приподняв бровь.

– Вихтих – величайший фехтовальщик в мире, – сказал он.

– Значит, мы не будем драться на мечах.

– Обещай мне.

– При одном условии.

Морген нахмурился.

– Да? – спросил он настороженным, недоверчивым тоном.

Она знала, как сильно он не любит перемен. Его желание контролировать все, его вера, что он может сделать мир местом, где все идет по правилам, были безумием чистой воды.

– Лебендих идет со мной, – сказала Штелен.

Морген откинулся на спинку стула и снова внимательно посмотрел на нее, прикидывая что-то в уме. Не промелькнула ли тень улыбки в уголках его губ?

Он кивнул:

– Хорошо.

– Я обещаю убить Бедекта, – сказала Штелен.

– А Вихтиха?

– Это само собой.

– Здесь, в Послесмертии, время идет по-другому, – сообщил Морген. – Хотя Бедект и Вихтих покинули его не так давно, у них будет день форы или больше.

Штелен отмахнулась от этого, как от несущественной мелочи.

– Мне понадобятся деньги, чтобы купить лошадей и вести поиски, – солгала она, чувствуя в кармане вес золота Вихтиха.

Морген бросил мешочек с монетами на стол между ними, и она, ни мгновенья не колеблясь, сгребла его. Она закрыла глаза, думая о Бедекте, размышляя о том, что мечник предпримет, вернувшись к жизни с мешком золота и пониманием, что она явится по его душу, как только обнаружит предательство. Бедект, как и все жирные старики, любил те достижения цивилизации, которые делали жизнь приятнее. Он отправился бы на восток, в Гельдангелегенхайтен, единственный город-государство, который не был гноящейся помойной ямой. Но он знал, что она это знает. Значит, он двинул на юг. В Готлос.

– В каких сейчас отношениях Готлос и Зельбстхас? – спросила Штелен.

– Вот-вот начнется война, – ответил Морген так, словно ожидал этого вопроса. – Я раздавлю их. Они будут поклоняться мне. Город за городом, я очищу этот мир от грязи и безумия.

«Напыщенный сопляк».

– Итак, как только я выеду за ворота Зельбстхаса…

Морген с наигранной тщательностью осмотрел ее с ног до головы.

– Никому и в голову не придет, что ты – одна из моих людей.

«Потому что это не так».

– Полагаю, ты прав, – ответила она, изнемогая от ненависти к самодовольному засранцу.

«Я утоплю твою милую теократию в океанах грязи и крови».

Она сверкнула милой улыбкой, которая увяла, когда Морген побледнел от отвращения и отвел взгляд.

– Приведи сюда свою подругу, – сказал Морген.

Штелен вышла из-за стола, оставив мальчика одного.

Лебендих обнаружилась снаружи; она так и не слезла с лошади. Фехтовальщица улыбнулась ей одними глазами и чуть кивнула.

– Лебендих, – Штелен хотела сказать что-нибудь приятное, но не смогла протолкнуть слова через вдруг сжавшееся горло. – У меня есть для тебя очень приятный сюрприз.

– Он включает в себя чье-нибудь убийство?

Штелен состроила жуткую гримасу:

– В конечном итоге, да.

– Вихтиха?

– И его тоже.

– Мне уже нравится.

– И многое другое, – сообщила Штелен.

– Много-много других людей, которых нужно убить?

– Разумеется. Но я не это имела в виду.

Она улыбнулась фехтовальщице, и Лебендих улыбнулась в ответ.

– Заходи. Да не привязывай ты лошадь, не трать время. Мы не вернемся.

– Звучит зловеще, – сказала Лебендих, спешиваясь.

Она проверила, легко ли выходят из ножен ее парные мечи, и кивнула.

– Они тебе не понадобятся.

«По крайней мере, не прямо сейчас».

Они вместе вошли в гостиницу. Дураков отпустить какое-нибудь замечание по этому поводу и испортить Штелен настроение не нашлось. Она подвела Лебендих к столу, где ждал Морген. Они сели напротив бога: Штелен ухмылялась, Лебендих, как всегда, держалась настороже.

– Мы готовы, – сказала Штелен.

Морген моргнул. Он выглядел сбитым с толку и даже немного грустным… не передумал ли он? Она услышала, как он бормочет что-то о причинах.

Глава шестая

Если бы подавляющее большинство населения не было так решительно готово пренебречь собственными желаниями и потребностями и так отчаянно не нуждалось бы в руководстве, в том, чтобы его освободили от тяжкого бремени принятия решений, цивилизации не существовало бы. Но цивилизация существует потому и только потому, что есть те, кто готов выйти вперед и взять бремя управления на себя. Цивилизация существует только благодаря тому, что есть гефаргайсты, готовые применить свои выдающиеся таланты для удовлетворения потребностей масс.

Ферборген Лигт, философ-гефаргайст

Морген, бог Геборене Дамонен, сидел в одиночестве в «Ляйхтес Хаус». Зал был полон людей, попавших сюда, в Послесмертие, благодаря Штелен. Если она и узнала своих жертв, то ничем этого не показала. Не то чтобы он ожидал от нее раскаяния, но, возможно, хотя бы проблеска… чего? Сожаления? Он попытался припомнить, видел ли он хоть раз в ее лице – или поведении – хоть что-нибудь, кроме ненависти, подозрения, недовольства и отвращения к себе.

«Она могла просто изображать это все».

Морген перестал ковырять столешницу и легким усилием воли сделал ее совершенной. Вот теперь она стала идеальной. Без единого изъяна.

«Вот если бы и с людьми это было так легко».

Но этот день настанет. День, когда все поверят в него. В тот день, когда все в мире узнают, что он может сделать их совершенными, сделать их чистыми, он это и сделает. Верховный жрец Кёниг – теократ Зельбстхаса – думал, что создает для себя бога, которого сможет контролировать, бога, которым будет вертеть в своих эгоистичных целях. Он принимал наивность Моргена за глупость. Как и все. Он думал, что не знающим жизни, взращенным, как цветок в оранжерее, мальчиком будет легко манипулировать. Морген вспомнил свои отчаянные попытки добиться благорасположения верховного жреца и печально ухмыльнулся, глядя на идеальную столешницу. Бедект и его друзья разрушили планы теократа и сделали Моргена свободным. Ну, почти свободным. Бедект убил Моргена, тот Вознесся и стал богом.

Холодная боль пронзила его ребра при этой мысли, острая сталь вспорола плоть.

«И те, кого вы убьете, будут должны служить вам».

Морген вспомнил, как убеждал старого воина воткнуть нож ему между ребер. Уже тогда он знал, что не может ему доверять. Если бы хоть кто-нибудь еще пережил бурю огня, которую Гехирн обрушила на последователей Поработителя, Морген бы к Бедекту не обратился. Но ему пришлось, и он заставил старика это сделать. Старика, из последних сил цеплявшегося за то немногое, что оставалось в столь дорогом для него списке вещей, которые он не будет делать никогда.

«Кто определяет себя через список тех преступлений, которые он не желает совершать?»

Он знал ответ: человек, готовый пойти на любое преступление, которого в списке нет.

Мог ли этот печально короткий список быть путем Бедекта к искуплению? И Морген, обманув и использовав старика, лишил его последнего шанса на это?

«Причины должны что-то значить».

Но как насчет собственных причин Моргена?

Конечно, он солгал. Солгал им всем. Даже Бедекту, тому, кто и убил, и спас его. Забавно, что именно Бедект, Штелен и Вихтих научили его искусству обмана.

«Я стану богом, которого человечество заслужило».

Солгал ли Нахт о причине, по которой Бедект сбежал из вечной серости Послесмертия? Разве само возвращение к жизни не было достаточным основанием?

«Почему Бедект может обратиться против меня?»

Искупление.

Морген слегка улыбнулся при этой мысли. Нет, только не Бедект. Он был таким же своекорыстным, как и все, кого Морген встречал за свою короткую жизнь. Он предпринял бы что-нибудь против Моргена только в том случае, если бы рассчитывал извлечь из этого что-либо полезное для себя. Нахт нашел, что предложить Бедекту за падение Моргена, или все это было ложью от начала до конца?

«Я и сам солгал и послал друзей Бедекта убить его».

И они это сделают, без сомнения. Штелен никогда не простит Бедекту, что он убил ее, и никогда не сможет простить ему, что он бросил ее в Послесмертии. По правде говоря, посылать Вихтиха было ни к чему. Это был запасной план, Морген даже не ожидал, что придется к нему прибегнуть. Но фехтовальщик заявился на место встречи первым. Моргена страшно раздражало, что смертных нельзя расставить или передвинуть в нужном порядке, как он привык делать со своими солдатиками. Оставалось только извлечь из ситуации максимум пользы. Скорее всего, Штелен настигнет и убьет Вихтиха гораздо раньше, чем фехтовальщик успеет подобраться к Бедекту. Как только старик умрет и вернется в Послесмертие, Морген с большим удовольствием посмотрит, как эта душа – стремительно – отправится в мир за Послесмертием, каков бы тот ни был.

Друзья Моргена были хорошими учителями. Вихтих научил его лжи и надувательству, манипулированию даже самыми близкими людьми – особенно ими. У Штелен он обучился воровству и готовности к насилию. Как самая смертоносная в этой несущей смерть троице, она научила его, что самый быстрый путь к победе – это убить противника до того, как он узнает, что бой начался. А лучше всего – еще до того, как он узнает, что бой вообще будет. А от Бедекта он научился предательству. А теперь Бедект бросил своих друзей в Послесмертии, и это было самым свежим предательством.

Морген победит еще до того, как его противники – Вихтих, Штелен и Бедект – поймут, что они борются за свою жизнь. Конечно, преимущество было на его стороне. Предполагать, что эти коварные безумцы прикончат друг друга аккуратно и предсказуемо, было бы безумием.

«Где вы сейчас, друзья мои?»

Он полез в карман, чтобы погладить три фигурки – по одной на каждого из его друзей, – вырезанные с большим искусством, как миниатюры для какой-нибудь стратегической настольной игры.

И ничего не нашел.

Морген остановился посреди улицы. Спешащие по своим делам мертвые обтекали его, как если бы он был камнем в реке. Или богом.

Его обворовали в таверне? Нет, этого не может быть.

– Дерьмо, – с яростью, не приличествующей богу, выругался он. – Штелен.

Могла ли она свистнуть фигурки так, чтобы он этого не заметил? Конечно, нет. Она могла быть могущественным клептиком, но он был богом.

Должно быть какое-то другое объяснение. Может, он их где-то оставил? Он мог быть богом, но это не значит, что он не допускал ошибок. Иногда его что-то отвлекало, иногда его…

Иногда его обворовывали. Другого объяснения он не видел. Штелен обчистила его.

Он рассмеялся – без всякой радости и даже почти со страхом.

«По крайней мере, они у Штелен».

Ей никогда не понять предназначение этих маленьких резных фигурок, но даже если это удастся, она использует их, чтобы убить своих друзей. Теперь Моргену было бы сложнее найти и убить ее после того, как дело будет сделано, но он знал, что она придет за ним, как только прикончит своих друзей. Иногда самые непредсказуемые люди оказывались самыми предсказуемыми.

Воплотить в жизнь свои планы Моргену полностью не удалось, но и нельзя было сказать, чтобы он потерпел полную неудачу на этом пути.

В витрине ближайшего магазина Морген заметил свое Отражение, Нахта. Тот наблюдал за ним. Лицо его было в грязи и крови. Окно было безупречно чистым.

– Крах всех твоих устремлений начался с одной маленькой ошибки, – сказал Нахт. – Вихтих научил тебя не только жульничать, лгать и манипулировать.

Морген отвернулся.

– Ты позаимствовал у него и часть самоуверенности.

Он двинулся дальше, чувствуя всей спиной взгляд голубых глаз – таких же, как и его собственные. Слова Нахта преследовали его. «Одна маленькая ошибка».

«Зачем я взял фигурки с собой на встречу?»

Он знал, что Штелен будет там, и он знал, что не стоит игнорировать воровку – она всегда тащила все, что подворачивалось под руку.

Еще одно грязное Отражение глянуло на него из другой сверкающей витрины.

– Ты знаешь ответ, – произнес Нахт, когда Морген проходил мимо.

– Лошадиное дерьмо, – Морген выругался и сморщился от собственной грубости.

Слишком многому он научился у своих друзей. Они осквернили все, чем он должен был стать. Моргену захотелось вернуться в храм Геборене в центре города и как следует отыграться на Кёниге за свои промахи.

Впереди он увидел еще одно Отражение – это было в лохмотьях. Оборванец насмешливо поклонился ему, когда Морген поравнялся с ним. Бог сгорбился.

– Ты хочешь потерпеть неудачу, – сказал Нахт.

Нахт следил, как он идет по улице, из каждого окна по обеим ее сторонам и что-то нашептывал Моргену на тысячу ладов. Бог попытался заглушить эти голоса. Грудь болела в том месте, где нож Бедекта прошел меж ребер и пробил сердце. Для старого воина это был акт милосердия и, как бы Моргену ни хотелось в это верить, момент самопожертвования.

Он снова услышал хриплый голос Бедекта, с трудом вырывавшийся из клокочущих от гноя легких.

«Я не убиваю детей. Это мое правило».

Огромный мужчина просил, почти умолял Моргена, надеясь, что найдется для них обоих какой-нибудь иной путь.

Из-за Моргена Бедект лишился последних крох своей и так не очень большой чести. Воин спас его от вечного рабства; он вонзил нож в сердце Моргена, чтобы в Послесмертии богу не пришлось служить то ли Эрбрехену Поработителю, то ли хассебранду Гехирн, которая сожгла их обоих.

– Нет, не хочу я потерпеть неудачу, – с вызовом ответил Морген своему Отражению.

– Ты не обращал внимания, – Нахт высунулся из другого безупречно отмытого окна. – Что до сих пор называешь их друзьями?

Морген снова заметил на своих руках засохшую кровь и принялся отковыривать ее на ходу, красные чешуйки падали на мостовую. Они отмечали его путь, как россыпь лепестков мертвых роз отмечает путь невесты на свадьбе. Неважно, что крови на самом деле не было – это было не что иное, как воплощение его собственной вины. Неважно, что кровь раз за разом проступала на его руках. Его руки должны стать чистыми. Хотя бы на миг.

Но нет.

Морген перешел из Послесмертия в мир живых и с наслаждением окунулся в совершенство улиц, где тут и там белели одеяния его священников – белизна была настолько яркой, что почти ослепляла. Здесь, в мире живых, высоченная стена вокруг Зельбстхаса была уже возведена полностью. Почему-то время в Послесмертии шло по-другому. В мире мертвых с того момента, как он туда попал, прошло две недели, но для живых минуло почти десять лет. Вот будет еще один маленький сюрприз для его друзей.

Он смотрел на спешащих по улицам людей – его людей, – и не подозревавших, что их бог стоит среди них. В тенистом переулке он заметил старика, согбенного под тяжестью лет. Руки его тряслись. Он собирал подаяния. Морген двинулся туда, чтобы рассмотреть его получше. Дыхание нищего было вонючим, от него самого разило потом. Своим существованием он пятнал идеальную улицу Моргена.

«Скажу жрецам, чтобы они выкинули его из города».

И он сразу даст им приказ убить бродягу, если он вернется, чтобы снова осквернить Зельбстхас.

Морген выбрался из переулка и двинулся в сторону храма Геборене Дамонен. Оставаясь скрытым от взора смертных, миновал стражников на входе. Церковь была очень древней; по слухам, она была возведена еще до Меншхайт Лецте Империум, до того, как человечество пришло на эти земли. За последние десять лет она очень сильно изменилась в соответствии с пожеланиями бога, который теперь обитал в ее стенах. Коридоры храма, когда-то кривые и запутанные, то волей случая широкие, то невозможно узкие, теперь были прямыми и одной ширины. Его стены – непредставимый сплошной камень – потемневшие от солнца, дождя и снега за тысячи лет, посветлели, став бледно-серыми. Однажды они будут белыми. В бесконечных катакомбах под храмом пылились предметы культа бесчисленных мертвых религий. В помещениях, куда никто не заглядывал последние несколько поколений, возвышались статуи давно забытых богов. Даже Морген, на данный момент последний бог из обитавших здесь, никогда не видел церковь целиком. Многое в подвалах под храмом пугало его, пугало маленького мальчика, которым он все еще на самом деле оставался.

«Я изменил свое тело, но это ничего не дало».

Морген отогнал эту мысль, как лживую. То, что он изменил свое тело, оказало воздействие на людей. Они с благоговением слушали глупости из уст мужчины там, где игнорировали мудрые слова мальчика.

Морген вернулся мыслями к катакомбам. Насколько глубоко они тянулись? Любопытство заставляло его отправляться туда, когда он мог, то есть очень редко. Управление теократией оставляло мало времени для исследований. Там, в подвалах, таились в забвении боги людей или иных существ, ныне вымерших или же просто покинувших эту местность? Находились ли они в здравом уме, эти боги, или же были безумны? Конечно, здание, каким оно было до его Восхождения, с его извращенной планировкой казалось созданным безумцами. Однако, наблюдая, как сильно оно изменилось за последние десять лет, Морген начал задумываться. Возможно, в конце концов, его возвели и не люди.

«Как и мир, в котором мы живем, храм реагирует на наши желания и меняется в соответствии с тем, во что мы верим».

Каким станет храм, когда Морген наконец выполнит свою задачу и объединит мир под властью единого бога, единой религии, когда всюду воцарятся порядок, чистота, здравый смысл и все будут находиться в здравом уме?

«Он станет прекрасным свидетельством наших достижений, символом того, чего может достичь объединенное человечество».

Желания и вера человечества превращались в реальность, а Морген превратит человечество в нечто лучшее. В нечто совершенное.

Морген вошел в церковь и поднялся в покои Кёнига по винтовой лестнице. Неужели Нахт прав, неужели все его планы уже пошли по борозде? Гнев снова исказил его лицо. Он даже подцепил их грубую манеру выражаться. Сколько времени потребуется, чтобы отчистить столько грязи от плоти и души?

Слишком много вопросов мучило его, и те, на которые ответа не находилось, порождали сомнения. Зачем Бедект притащил с собой зеркальщицу, когда вернулся к жизни? Во что верила эта женщина и как ее безумие воплощалось в реальности? Возможно, она верила, что ее зеркала были порталами в другие зеркала, и Бедект собирался использовать ее, чтобы стремительно перепрыгивать из одного города-государства в другой город-государство. Но все это в лучшем случае станет способом оттянуть неизбежное. Теперь, когда Штелен шла по его следу, старика уже ничто не могло спасти.

А если безумие зеркальщицы имело иные, необычные и экзотические формы? Что, если она верит, что зеркала являются порталами в другие миры? Сможет ли другой зеркальщик попасть в созданный ею мир? Если уж на то пошло, являлись ли миры, в которых можно было оказаться, пройдя через такие зеркала, творением зеркальщицы или они были такими же реальными, как этот мир? Тревожная мысль. Если бы эти миры оказались реальными, это значило бы, что у Моргена есть несметное количество врагов – и целые миры, которые он должен был бы подчинить своей воле.

Это все может подождать, решил он. Зачем ему придуманные враги, когда у него тут хватает вполне реальных.

Морген без стука вошел в покои Кёнига и ударом мысли повалил теократа на пол. Он никогда не простит этому человеку его лжи и неудач.

Крах наблюдал за происходящим со своего места в ручном зеркале. Новый Кёниг выглядел измученным и усталым, однако Отражение оставалось таким, каким Морген помнил Кёнига – осанка гордая, взгляд острый.

Подойдя к большому окну в южной стене, Морген распахнул ставни, позволив осеннему солнцу наполнить комнату. За прошедшие десять лет Морген сломал волю нового Кёнига, и мужчина перестал следить за собой. Воздух в комнате был спертым, воняло прокисшим потом. Юный бог посмотрел на юг, на реку Флусранд, по которой проходила граница между Готлосом и Зельбстхасом. Король Готлоса Диб Шмуцих отверг попытки Моргена начать переговоры. Дипломатов он убил, а их головы, все еще несвязно лопочущие что-то, отправил обратно Геборене.

«Сильная задумка и удачное воплощение».

Морген задавался вопросом, как тому удалось это провернуть. Без сомнения, при дворе короля находился сильный гайстескранкен, какой-нибудь ванист. Король Шмуцих, тиран и гефаргайст, ясно дал понять: никаких последователей Геборене в Готлосе не будет. И за это он должен умереть.

Готлос был маленьким, погрязшим в нищете и раздорах городишкой, неспособным выставить серьезную армию, но это не являлось серьезной помехой для планов Моргена. Готлос в любом случае был идеальным кандидатом, чтобы первым пасть в Священной войне. Уничтожить его будет раз плюнуть. Войска пройдут крещение кровью, победа наполнит их гордостью. Люди утвердятся в мысли, что они непобедимы и что бог на их стороне.

Слишком долго он лишь играл в войну. Передвигал солдатиков по доске, пока не начал просто чувствовать, какие команды в данном случае будут верными. Изучил пределы возможностей тех, кого смог собрать под своими знаменами – безумных, невменяемых мужчин и женщин, которые страстно хотели исказить реальность так, чтобы их безумие воплотилось в ней. Гайстескранкены такого масштаба, как Гехирн, его любимая хассебранд, были редкостью. Она сжигала армии дотла, а большинство из гайстескранкен добивались гораздо более скромных результатов, и то не всегда. Изменить реальность в очень ограниченном районе, затронув при этом лишь горстку людей, – вот был их предел. Те немногие, кто мог манипулировать реальностью в больших масштабах, неизменно оказывались слишком нестабильны для того, чтобы на них всерьез можно было рассчитывать. Он хотел, чтобы Гехирн была здесь. Хассебранд мигом бы разобралась со всеми его врагами. К несчастью, он отправил ее в Гельдангелегенхайтен вместе с Элевой, подругой Гехирн, второстепенным хассебрандом. Они должны были проконтролировать завершение строительства и освящение нового храма Моргена, возводившегося там.

Множество ночей Морген провел, воображая битвы, мечтая о своей славной священной войне. Теперь он был готов. Ему опять вспомнилось, как он двигал своих деревянных солдатиков по столешнице, играя в войну.

Время игр прошло.

– Кёниг, – сказал Морген.

Распростертый на полу в том месте, где его придавила воля его бога, теократ всхлипнул.

– Ты начал выводить войска из города?

Кёниг утвердительно всхлипнул со своего места на полу.

– Подготовь их к походу. Мы выдвигаемся чуть раньше, чем планировалось.

Пришло время проверить на практике стратегические приемы, которые он отточил на своих игрушечных солдатиках. Готлос падет, и это будет быстрая, чистая и совершенная победа.

– Кто их поведет? – спросил Крах.

– Кёниг.

– Лучше не покидать центр своей силы, – согласился Крах.

Он низко поклонился. Морген уставился на лысый череп Отражения. Промелькнул ли на лице Краха намек на победную улыбку? Его встревожило, что Отражение так быстро согласилось. Слишком быстро.

«Кёниг останется один на один с большей частью моих войск и большей частью моих гайстескранкен».

Что, если Кёниг только прикидывался, что лишен способностей гефаргайста? Что, если он просто выжидал именно такой возможности? Моргену станет не дотянуться до войск, едва они пересекут границу Зельбстхаса. Кёниг сможет подчинить их и использовать в своих целях. Сможет ли он задурить солдатам головы настолько, чтобы они вторглись в свою страну? Подобные действия успеха, конечно, все равно бы не достигли, но привели бы к серьезным разрушениям и ужасному беспорядку. Подавление восстания заставило бы Моргена отложить запланированное вторжение на месяцы, а может быть и на годы.

Морген взглянул на теократа, все еще постанывающего на полу. Как он мог настолько отличаться от настоящего Кёнига. Должно быть, он притворяется.

«Я поведу армию».

Если Кёниг и его Отражение окажутся настолько глупы, чтобы попытаться совершить переворот в его отсутствие, Морген всегда может вернуться и подавить его.

– Возможно, я возглавлю войска, – сказал Морген, глядя на Краха.

Отражение нахмурилось – вспышка недовольства исчезла, не успев по-настоящему проявиться на лице.

– Вы уверены, что это мудро? За пределами Зельбстхаса… – он неодобрительно покачал головой, и Моргену захотелось извиниться за то, что он не оправдал его ожиданий. – Ваше могущество будет слабеть по мере того, как вы будете отдаляться от тех, кто верит в вас.

Морген отвернулся от зеркала, чтобы Крах не смог увидеть гримасу боли. Он подавил желание попросить у него прощения.

«Он манипулирует мной».

Но почему-то знание этого не помогало. Из всех взрослых, когда-либо окружавших его, Кёниг больше всех подходил на то, чтобы занять роль отца, – и он очень, очень долго ее и занимал. Морген взглянул на распростертого на полу теократа.

«Крах хочет, чтобы я послал Кёнига».

Если теократ потерпит неудачу, он продолжит терять власть.

С другой стороны, слова Отражения имели смысл. За пределами Зельбстхаса Морген будет отделен от силы веры своих последователей. Его будет поддерживать только вера его войск. Должна, по крайней мере. Доверять Кёнигу и Краху было нельзя; они всегда будут преследовать свои собственные цели.

Неужели Крах хотел, чтобы Морген покинул город, полагая, что тогда он останется за главного? Конечно, нет. Он должен знать, что свобода передвижения Моргена не связана ничем, он в любой момент мог оказаться, где захочет.

По крайней мере, в границах Зельбстхаса дела обстояли именно так. Эти границы состояли лишь из убеждений здравомыслящих людей, и они очерчивали пределы его власти. В одиночку он не мог покинуть город-государство Геборене. Однако Морген был уверен, что если он двинется вместе со своей армией, границы его не остановят.

«Моя вера изменит реальность, и я бог».

Но удастся ли ему вернуться в Зельбстхас, если он этого захочет? Сможет ли он перемещаться между своей армией и церковью? А что если, вернувшись домой, он не сможет после этого воссоединиться со своей армией?

– Кёниг будет править, пока меня не будет, – сказал он.

Крах хмуро посмотрел на стонущего на полу человека, но ничего не ответил.

* * *

Крах не позволил себе никаких эмоций, кроме тех, которые нужно было изобразить, пока Морген не отправился на смотр своих войск.

– Встань с пола, – сказал он поверженному Кёнигу.

Он все еще грустил по роскошным густым коврам. Теперь, с голыми стенами, покои выглядели бедными и запущенными. Десятки лет он собирал эти ковры и гобелены, не жалея средств. Морген выбросил их, как будто они ничего не стоили, и при этом кривился от отвращения, как будто они были грязными.

«Маленький ублюдок сделал это, чтобы уязвить меня».

Если его не остановить, Морген отскребет от мира все краски.

«Я хотел сделать жизнь лучше, создать для нас бога, который будет заслуживать того, чтобы мы ему поклонялись».

Подцепив душевную гниль от тех воров, в чьих руках он оказался, Морген разрушил этот прекрасный план, испортил все, над чем трудился Крах.

Кёниг со стоном поднялся. Хотя он и валялся на полу, на одеждах его не появилось ни пылинки; однако он принялся поправлять их и отряхиваться.

– Я должен был быть уверен, что он не вернется.

«Трус».

– Все прошло хорошо.

Кёниг осмотрел себя в последний раз и удовлетворился состоянием своей одежды, что, казалось, смягчило его, – хотя она была настолько мятой и заношенной, что настоящий Кёниг никогда бы ничего подобного не надел.

– Так что дальше?

У идиота не было ни единой собственной идеи, он следовал каждому совету Краха. Может ли тот, кто когда-то был Отражением, до сих пор не знать, что доверять своему Отражению нельзя?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня, – сказал Крах.

Кёниг окинул человека в зеркале изучающим взглядом.

– Одолжение?

– В той же степени для тебя, как и для меня. Если мы не подчиним себе нашего бога, мы оба обречены.

Теократ кивнул.

– Я чувствую, как распадаюсь на куски. Я лишаюсь… – Он взглянул на Краха. – Ты хоть представляешь, как сильно я тебя ненавижу?

– В некотором смысле.

– А тебе никогда не приходило в голову, что создать бога – это плохая идея?

Идея принадлежала Ауфшлагу. Крах украл ее, сделал своей. Он сделал этого человека главным ученым Геборене Дамонен, поручил ему самые важные проекты, а Ауфшлаг предал его.

«Я дал ему все».

Он вспомнил, как вонзил нож в грудь своего друга и смотрел, как жизнь угасает в его мутнеющих глазах.

– Нет.

Кёниг фыркнул. Ни самообладания, ни искушенности Краха ему не досталось.

«Он – часть меня… но какая?»

Крах не мог понять, как его душа смогла породить такого человека. Между ними должна была быть какая-то связь, нечто, объединяющее их. Если бы он только мог понять что, это дало бы ему некоторую точку опоры, возможность влиять на Отражение. А к любой точке опоры можно применить рычаг.

– Мне нужно, чтобы ты привел ко мне трех жрецов Геборене, – произнес Крах, ненавидя свою беспомощность.

– Не можешь позвать их сам? – спросил Кёниг, зная ответ.

Но все же он хотел получить его. Кёниг с усмешкой смотрел на Краха и ждал.

Крах ненавидел эту усмешку. Люди, занимающие высокие посты, ни в коем случае не должны ухмыляться. Спокойствие и контроль над ситуацией – вот что должен транслировать окружающим облеченный властью человек. Это вырвавшееся на волю Отражение было дураком.

– Ты знаешь, что я не могу, – ответил Крах. – Пожалуйста. Ты приведешь их сюда?

Кёниг пожал плечами, осмотрел свои неухоженные ногти.

– Может быть, позже.

– Нет, сейчас… – Крах оборвал себя, вздохнул, чтобы успокоиться. Здесь, в зеркале, он ничего не мог сделать. Кёниг был его глазами и руками во внешнем мире.

– Если ты не позовешь их сюда сейчас, контроля над Моргеном нам не видать никогда. Выбор за тобой.

– Кого ты хочешь? – спросил Кёниг.

– Эрдбехютер, Унгейст и Драхе.

Кёниг изумленно открыл рот и несколько раз пошевелил губами, прежде чем смог заговорить.

– Ты… ты рехнулся, что ли?

– Они…

– Морген велел мне придумать им какое-нибудь поручение и отослать прочь из Зельбстхаса. Он хочет, чтобы они оказались как можно дальше от города, прежде чем они…

– Вот почему они идеально подходят для наших целей. Эти гайстескранкен не являются его лучшими кадрами. Их не хватятся.

– Да они все уже на грани Вершины, и каждый из них может достигнуть ее в любой момент! – Кёниг запаниковал, слова налезали друг на друга. – Морген сильно надавил на Эрдбехютер, чтобы заставить ее закончить стену. Он ее просто сломал! Камни рядом с ней сами начинают двигаться теперь. Иногда они давят людей. Она уже почти не контролирует себя. Унгейст… – он содрогнулся всем телом и обхватил себя руками.

– Успокойся…

– Он заглядывает внутрь людей и видит там их зло. Ты же знаешь, что в нас есть зло.

– Я могу совладать с…

– И тогда твои внутренние демоны являют себя. Он освобождает их. Они прогрызают себе путь наружу! – Кёниг был на грани истерики, он все повышал голос. – А Драхе? Она – проклятый всеми богами дракон-териантроп! Ее дыхание…

– Тихо!

Кёниг остановился, глянул на Краха.

– Ты не повелеваешь мной.

– Тогда держи себя в руках. Они – именно то, что мне нужно.

Он не хотел делиться с Кёнигом ни единой крохой информации сверх самой необходимой, но ему было нужно, чтобы до дурака дошло наконец. Он скажет только те простые факты, которые Кёниг сможет осмыслить сам. Оставалось только надеяться, что этого будет достаточно.

– Бедект убил Моргена. Они убьют Бедекта для нас. Через них мы восстановим контроль над нашим богом.

За исключением того, что не было никаких «нас», был только Крах.

– Если они сами не могут контролировать себя, как ты сможешь контролировать их?

Это был хороший вопрос, тот, над которым Крах не осмеливался задумываться слишком глубоко. Сомнение – это слабость.

– Я смогу.

Теократ задумчиво посмотрел на него. Одной рукой он взялся за подбородок, другой подпер локоть. Кёниг принял позу, которую Крах всегда принимал во время размышлений.

– Проникнет ли твоя сила гефаргайста за пределы зеркала?

Еще один хороший вопрос. Возможно, он не настолько туп, как казалось Краху.

– Да.

– Я буду посредником, – сказал Кёниг. – Как только ты свяжешь их своей волей, все приказы будут поступать через меня.

Он ухмыльнулся, глядя на свое Отражение.

– Я не позволю тебе настроить их против меня.

Крах разочарованно взрыкнул и еще немного поспорил, но это все было для отвода глаз. Если позволить Кёнигу стать посредником после того, как Крах подчинит троих гайстескранкен своей воле, он послужит дополнительным уровнем защиты в случае неприятных неожиданностей. И Морген тоже в случае чего решит, что интриговал против него именно Кёниг.

– А что насчет Бедекта? – спросил Кёниг. – Нахт сказал…

– Ложь и пускание пыли в глаза, – огрызнулся Провал. – А теперь, пожалуйста, приведи сюда священников.

Трое священников: невзрачная матрона средних лет, женщина лет двадцати и один невысокий, но удивительно крепкий мужчина – собрались в покоях Кёнига. Теократ стоял позади них, скрестив руки на груди, с серьезным выражением лица, как будто он действительно думал. Хотя все трое носили белые одежды жрецов Геборене, ничто не могло скрыть безумие, бушующее в их глазах, и прячущийся там же на дне гной разлагающих душ. На свой лад они были совершенны.

Эрдбехютер, гибкая девушка, чьи длинные черные как смоль волосы и такие же темные глаза говорили о принадлежности к одному из племен ГрасМер, глянула на стены, и ее передернуло.

– Обработанный камень мертв, – сказала она. – Мы убили его. Убийство. Земля жаждет мести.

Крах понятия не имел, где Морген нашел эту сумасшедшую. Она провела в рядах Геборене не больше года, прежде чем юный бог заставил ее обратить собственное безумие на пользу городу и возвести стену вокруг него. Он должен был сломать ее волю, чтобы убедить ее сделать нечто, столь явно противоречащее ее убеждениям.

«Я и не думал, что в нем и это есть».

Создание стены разрушило ее разум, пошатнуло и без того поврежденный рассудок.

Унгейст и Драхе стояли позади Эрдбехютер. Крах велел Кёнигу подводить их к зеркалу по одному. Унгейст, невысокий и жилистый, с залысиной на лбу, на которую в жалкой попытке скрыть ее были зачесаны каштановые волосы, сухие и ломкие, стоял, широко расправив плечи, словно хотел казаться выше, чем есть. Будь Крах настоящим, он бы возвышался над ним. Невысоких людей намного легче запугать. Драхе, степенная полноватая женщина, стояла на шаг позади Унгейста. Волосы ее уже начали седеть. Самым удивительным в ней было то, насколько невероятно нормальной она выглядела. Она могла быть библиотекарем или чьей-то матерью. Хотя, конечно, на самом деле она была начисто лишена материнского инстинкта.

«Своих детей она скорее всего съела».

Крах снова сосредоточился на Эрдбехютер.

– И она отомстит, – сказал он, жестом подзывая ванистку поближе.

Эрдбехютер была одной из тех гайстескранкен, которые считали себя здравомыслящими. Она искренне верила, что выполняет волю Земли.

Она наклонилась поближе и наморщила маленький нос, как будто увиденное озадачило ее.

– В зеркале отражается другое место, – она оглянулась через плечо и снова посмотрела на Краха. – Оно показывает Большой зал.

В зеркале Краха навсегда запечатлелось место, где он находился, когда угодил в эту ловушку. Двери за его спиной никуда не вели. Проходя через них, он снова оказывался в зале. Сбежать отсюда было невозможно.

– У Моргена есть очень важное задание для вас, – сказал Крах.

Она посмотрела ему в глаза – и уже больше не могла отвести взгляд, полностью попав под влияние более могущественного гефаргайста. Ей пришлось пожертвовать большей частью своего рассудка, чтобы возвести стену вокруг Зельбстхаса. Ради своего бога она была готова на все, отдала бы, ни секунды не поколебавшись, собственную жизнь. Верность богу была несущей осью в ее душе. Крах воспользовался ею как рычагом, чтобы подчинить себе волю Эрдбехютер. До тех пор, пока она будет верить, что действует в интересах своего бога, она будет подчиняться любым манипуляциям Краха. И как самая преданная из троих, она была совершенна.

«Верность – это всего лишь чувство».

А чувства были слабостью.

– Все, что угодно, – сказала она, глядя в плоские серые глаза Краха и не в силах отвести взгляд.

Как всегда, говорить правду – но не всю – было лучшей стратегией.

– Человек убил нашего бога. Он должен быть убит, прежде чем сможет воспользоваться своей властью над Моргеном.

Ее глаза расширились:

– Но Морген – бог.

– Законы распространяются и на богов.

– И на богов, – повторила она.

Крах упивался своей силой. Очень приятно было снова оказывать влияние на мир за пределами своей тюрьмы. Он подчинит этих безумных негодяев своей воле, пошлет их убить человека, который убил бога Геборене. Если друзья Моргена найдут и убьют Бедекта первыми, эти трое начнут охоту на того, кто выживет. От взора Драхе, когда она поднималась в небеса, никто не мог ускользнуть.

Когда Крах закончил с ними, все трое рыдали от благодарности за предоставленную возможность послужить своему богу. И тогда Крах добавил одну последнюю команду.

– Готлос собирается начать войну с нами, – Крах посмотрел на каждого гайстескранкена по очереди, убедившись, что привлек их внимание. – Морген поведет армию на юг. Вы должны опередить его, стать провозвестниками того, что грядет. Вы должны научить Готлос бояться Геборене.

Крах пристально посмотрел в глаза Эрдбехютер. Он опутывал их по рукам и ногам с помощью их же собственного безумия, используя то, во что они верили.

– Весь мир склонится перед нашим богом, человеком, деревом и камнем. Ты знаешь, что так будет.

И Эрдбехютер поверила, что так и есть. У нее не было выбора.

– Зараза будет сопротивляться. Ты станешь Голосом Земли и Камня Геборене. Сокрушай неверующих.

Он повернулся к Унгейсту, привлек его внимание. Сущностью этого гефаргайста являлась потребность поклоняться кому-нибудь, ею Крах и собирался его связать. Используя их отчаянное желание служить своему богу – ничего они не желали так страстно, как одобрения Моргена, – Крах подчинил себе каждого из них.

– Они поклоняются старым богам, тем, кто уже покинул нас. Ты станешь Экзорцистом Геборене. Они полны зла. Освободи их внутренних демонов.

Крах переключил внимание на Драхе. Она выглядела как полное ничтожество; женщина средних лет, которая могла бы быть чьей-то матерью или даже бабушкой – если бы не безумие, бушевавшее в ее глазах. Эрдбехютер была самой значимой в этой троице. Она станет тем цементом, что скрепит их вместе, и она же не даст им отвлечься от цели. Меньшего не позволяла глубина ее верности Моргену. Но Драхе была самой опасной. Когда она принимала драконий облик, ее дыхание раздирало реальность на куски, оставляя кипящий хаос. Ничто не могло пережить ее ярость. Души ее жертв, опустошенные безумием Драхе, разрывало в клочья; они даже не попадали в Послесмертие – от них ничего не оставалось.

– Драхе, – произнес Крах. – Ты должна оставить за собой выжженное пепелище.

Он знал, что Драхе все равно поступит именно так, вне зависимости от того, какие приказы он ей даст. Однако теперь, когда Крах разрешил ей это, происходящее выглядело так, как будто это была его собственная идея, и теперь Драхе будет считать себя обязанной ему за то, что он одобрил ее методы – методы, в которых выражалась ее истинная суть.

– Но ты не должна убить Бедекта.

Разбирает ли она вообще из поднебесья, кого она сжигает там, внизу? Лучше будет подстраховаться.

– Ты обнаружишь цель, а Эрдбехютер и Унгейст совершат убийство.

Она кивнула – согласная, но опечаленная. Однако он не оставил ей выбора. Еще одна мысль пришла в голову Краху. Если Унгейст освободит внутренних демонов Бедекта, сработает ли это именно как убийство в рамках Кредо Воина, или же нет? Убив Унгейста впоследствии, получит ли Крах контроль над старым воином и, в свою очередь, над Моргеном?

– Эрдбехютер, убить Бедекта должна ты. Задача Унгейста заключается лишь в том, чтобы подстраховать тебя, если ты не сможешь этого сделать.

– Я смогу, – ответила она, бросив полный ядовитой ненависти взгляд на Унгейста.

Краху было все равно, в каких отношениях они находятся, – до тех пор, пока они выполняли его приказы.

Унгейст явно собирался поспорить, но Крах взглядом заставил его замолчать.

– Такова воля вашего бога.

Все склонили головы в знак согласия.

– Вы трое приближаетесь к Вершине. Вы нестабильны. Безумие может полностью завладеть каждым из вас в любой момент.

Взгляды трех пар глаз встретились с его взглядом, и он не оставил им возможности не согласиться.

– Но этого не произойдет. Ваше служение Моргену защищает вас. Пока вы исполняете волю нашего бога, вы в безопасности. Но стоит вам хоть в чем-то подвести его, ослушаться моих – его – приказов, и вы лишитесь этой защиты.

Он завладел ими. Это было легко, намного легче, чем при жизни.

«Мое могущество как гефаргайста растет».

Когда тот из них, кто выживет, вернется в Зельбстхас, настанет время обратить его внимание на Кёнига. Человек должен пасть, чтобы Крах мог занять его место, снова стать реальным. А до тех пор жалкий мерзавец ему еще пригодится. Если что-то пойдет не так, все шишки повалятся на Кёнига. И Крах все еще нуждался в нем, чтобы действовать в физической реальности.

Теократ вывел гайстескранкенов из комнаты, оставив запертого в зеркале Краха в одиночестве.

Даже если троим гайстескранкен не удастся убить свою жертву, настроить Моргена против теократа не составит никакого труда.

«Моя тюрьма – мои крепость».

Морген решит, что оказывать влияние на происходящее – за пределами возможностей Краха, и обвинит во всем Кёнига.

Но влиять на происходящее можно разными способами.

Глава седьмая

За то время, что пройдет с того момента, когда вы впервые увидите, что Отражение не повторяет ваши действия за вами, и до того мига, как вас, кричащего, затащат в зеркало, вы не познаете ни минуты покоя.

Им Шпигель, зеркальщик

Бедект и Цюкунфт заняли столик в таверне «Ляйхтес Хаус» в Зельбстхасе. Штелен села бы напротив, чтобы иметь возможность наблюдать, что происходит у Бедекта за спиной. Цюкунфт же села рядом с ним. Она даже стул придвинула почти вплотную, и тепло ее тела опаляло его руку. Если бы он отодвинулся, она бы спросила почему, и поэтому он оставался на месте, чувствуя себя крайне неуютно и непрерывно потея, хотя нельзя было сказать, что в таверне было так уж жарко.

Цюкунфт не обращала на него никакого внимания. Судя по всему, она даже не подозревала, что поставила старого воина в неловкое положение. Она сидела, сгорбившись, над зеркалом, которое купил Бедект. Себе она купила новую рубашку и платье, более подходящие для прохладной погоды и не испачканные в крови. И то и другое – такого же зеленого цвета, как и платье, что она носила в Послесмертии.

– Ты их видишь? – спросил Бедект.

– Шшшш…

Когда он отослал Вихтиха и Штелен, собираясь свалить из Послесмертия, он велел им встретиться с ним здесь, в этой таверне, предположив, что ее аналог существует в Послесмертии. Это была единственная таверна в Зельбстхасе, известная ему. Если Морген собирается отправить их в погоню за Бедектом, то именно здесь он, скорее всего, их и перехватит.

«Пытаться предсказать поведение безумцев, опираясь на здравый смысл, – безумно само по себе».

Знание, где и когда они выйдут из Послесмертия, не имело решающего значения для плана Бедекта, но избыток информации никогда не повредит, в отличие от нехватки.

«Если они не придут сюда, ты так и не узнаешь, идут они по твоему следу или нет».

– Нашла, – сказала Цюкунфт, не отводя взгляда от зеркала. – Они будут здесь завтра.

Бедект удовлетворенно ухмыльнулся, показав обломки зубов. Как по заказу! Подавшись вперед, он заглянул Цюкунфт через плечо. В зеркале кружились разноцветные смутные фигуры, ничего полезного он среди них не заметил.

– Выглядит так, словно кто-то насрал кровью в водоворот, – сказал он.

Цюкунфт фыркнула.

– Я вижу только то, что она хочет, чтобы я увидела.

Опять эта загадочная «она». Бедект решил не переспрашивать. Она все равно ему не скажет. Однако то, что зеркальщица считает, что в зеркале есть кто-то еще, кто контролирует то, что она видит, не предвещало ничего хорошего.

– А мне она позволит увидеть то, что показывает тебе?

Цюкунфт прикусила нижнюю губу, взглянула на Бедекта.

– Я спрошу.

Она ничего не говорила. Бедект ждал, глядя в зеркало.

– Симпатичный ли он? – спросила она. Бросила еще один взгляд на Бедекта, рассмеялась и снова сосредоточилась на зеркале. – Нет, не думаю.

Пока она всматривалась в зеркало, внимательно прислушиваясь к чему-то, чего он не мог слышать, Бедект заказал еще одну пинту, четвертую. Эль в Послесмертии никогда не был таким вкусным. Цюкунфт заказала всего одну кружку пива и до сих пор не прикоснулась к ней. Мысль, что хорошее пиво так и останется не выпитым, беспокоила его.

– Я что? – удивленно спросила Цюкунфт у зеркала. – Нет. Посмотри на него как следует. Он же старый.

– Спасибо, – сказал Бедект.

– Он напоминает мне о… нет, я знаю, что он никогда таким не был. Больше похож на то, каким мог бы быть папа.

«„Папа“? Черт возьми, нет».

– Забудь, – сказал Бедект. – Не нужно мне видеть, что там, в зеркале.

Цюкунфт повернула зеркало так, чтобы Бедект мог лучше видеть отражающую сторону.

– Она говорит, что ей есть что тебе показать.

– Зачем?

– Я думаю, это проверка, – ответила Цюкунфт.

«Свихнуться можно. Меня проверяет какая-то сущность, про которую эта сумасшедшая девчонка думает, что видит в зеркале».

– Показывай.

Поверхность зеркала вспенилась водоворотом крови, дерьма и рвоты. По мере того, как он всматривался, расплывчатые неверные силуэты приобретали форму. Он увидел сломанные конечности, искривленные под невозможными углами, торчащие из истоптанной грязи. Глаза, яркие и голубые, смотрели на него. Морген.

«Я знаю, что это».

Жирный Поработитель пытал мальчика, пытаясь сломить волю бога.

– Это прошлое, – сказал Бедект.

– Нет, она видит только будущее.

– Я видел это раньше.

Цюкунфт покачала головой и повернула зеркало к себе. Уставилась в него.

– Есть семья. Банда гайстескранкен – их возглавляет зеркальщик, который думает, что говорит через свое зеркало с Единым Истинным Богом – поймает их. Гайстескранкен заставят отца смотреть, как они насилуют и убивают его жену и сына.

– Единый Истинный Бог? – Бедект припомнил, как слышал что-то такое давным-давно в Гельдангелегенхайтене.

– Они Тойшунг, – сказала она так, как будто это все объясняло.

Бедект узнал название.

– Что за чушь? Тойшунг – одна из тех зашуганных религий, где верят в мирное, спокойное Послесмертие. Они заявляют, что как только все будут верить в то же, что и они, мы все Вознесемся, станем богами или еще каким таким дерьмом.

– Она говорит, что это ложь, которую они говорят, чтобы скрыть злое безумие в сердце религии.

Вот опять «она».

– Она говорит, что они верят, что вот эта реальность, меняющаяся под наши убеждения, – тюрьма. Что страдания освободят нас. Они набредили свой собственный ад, он является воплощением массового безумия. Он называется Сонм. Для того, чтобы души людей наверняка оказались в аду Тойшунг, их в том числе и пытают.

Логики здесь было столько же, сколько и в любой другой религии. Может быть, Морген и его Геборене были не так уж и плохи. По крайней мере, мальчик хотел, чтобы все имело смысл. Бедект мог это оценить, даже если методы парня ему не нравились.

– А что этот Единый Истинный Бог? – спросил он.

– Благодаря ему работают правила нашей реальности. Предполагается, что он – наш тюремщик, но одновременно они считают, что он никогда ни во что не вмешивается, – Цюкунфт пожала плечами. – Как по мне, это все не имеет особого смысла.

Она тихо рассмеялась, положила руку на его правую руку и погладила большим пальцем толстый выпирающий шрам.

– Так что это и впрямь религия.

Штелен, даже пьяная, никогда бы не заблокировала его правую руку. Это была его все еще целая рука, она должна была всегда оставаться свободной, как и пространство вокруг нее, чтобы в любой миг, едва возникнет такая необходимость, ею можно было выхватить оружие. Что за жизнь вела Цюкунфт, если могла позволить себе быть настолько блаженно бездумной?

«Не каждый в любой миг и в любой день готов к тому, что именно сейчас придется кого-нибудь прикончить».

Бедект высвободил руку, и Цюкунфт надулась, делая вид, что опечалена.

– Какие-то безумные говнюки будут пытать людей, которые оказались достаточно глупыми, чтобы попасться им, – сказал Бедект. – Зачем показывать это мне?

– Твой список.

Какого черта он сказал ей? Это было глупо.

– Это список вещей, которые я не буду делать. В нем нет ни слова насчет того, что я должен мчаться и спасать каждого проклятого идиота. Наш мир – дерьмо. И дерьмо часто случается.

Он снова увидел Моргена, его переломанные конечности, торчащие из грязи. Вспомнил и собственную ярость, охватившую его при мысли о том, что кто-то позволил себе сотворить такое с настолько чистой душой.

«И чем это обернулось?»

И однако же при этом воспоминании ярость снова вспыхнула в нем. Бедект стиснул зубы, и Цюкунфт чуть отодвинулась вместе со стулом.

– Ты сказал, что не причиняешь вреда детям.

– Так этому пацану я никакого вреда и не причиняю.

– Ты позволишь причинить боль именно ему. И твое бездействие обречет его душу на ад Тойшунг.

– Я не могу спасти всех.

Безумие и крах ждали его, вздумай он выбрать этот путь.

– А тебе про всех и не известно. И шансов спасти всех у тебя нет, – Цюкунфт не сводила с него зеленых глаз.

«Ну и пусть сдохнут. Не моя проблема».

– Это, – Бедект кивнул в зеркало, – это точно произойдет?

– В происходящем задействовано слишком много людей, им всем надо будет принять слишком много решений, чтобы можно было что-то точно сказать.

– Значит, этого может и не случиться?

Цюкунфт уставилась на него.

«К черту эту семейку».

– Мы должны идти в Готлос, – сказал Бедект.

– А это почти по дороге, – сказала Цюкунфт.

Почти. Бедект вспомнил, как обезумевший от боли Морген умолял прикончить его. Рядом с тем пацаном не окажется никого. Он никогда не поймет, почему эти люди так ужасно обошлись с его семьей. Он стиснул изувеченную руку в кулак, хрустнули костяшки пальцев.

Цюкунфт вроде сказала, что это – проверка?

«Дерьмо».

И тут до него дошло.

«Если я этого не сделаю, она не будет помогать мне».

– Если мы выдвинемся прямо сейчас, мы сможем это прекратить? – спросил он.

– Возможно.

Она хочет, чтобы он поставил под угрозу свой и без того шаткий план ради чертового «возможно»? С другой стороны, без Цюкунфт и ее Отражения никакого плана и не будет. Она обещала показать Бедекту, как остановить Моргена, и это было все, что он пока знал. Вполне возможно, что этот зигзаг, уводящий вроде бы прочь от плана, был частью того, что видело Отражение. Возможно, он должен был это сделать.

– Почему она, – Бедект снова кивнул в зеркало, – хочет проверить меня?

Цюкунфт отвела взгляд, уставилась на парочку за другим столом, погруженную в собственную беседу.

– Это не имеет значения.

Видение мальчика, сломленного и замученного, осталось с Бедектом.

«Мы не отправляемся в какую-то дикую погоню из-за того, что этот мальчик напоминает тебе Моргена».

– Ты видишь, что произойдет с Штелен и Вихтихом, если мы отправимся за этим пацаном? – И тут же проклял себя за то, что спросил.

– Они опередят нас, – ответила Цюкунфт.

Это было не так уж плохо. Следовать за Штелен и Вихтихом на самом деле может быть лучше, чем иметь их на хвосте. И на тот момент, когда они наконец встретятся, Бедект был совершенно не против иметь как можно больше контроля над ситуацией. Если Штелен найдет его раньше, чем он будет к этому готов, она может убить его прежде, чем он успеет объясниться.

«Да она в любом случае может тебя грохнуть».

– Скажи мне, кто она, – Бедект указал на зеркало.

– Сейчас – это еще не то время, когда я скажу тебе.

– Ты знаешь, когда скажешь мне?

Цюкунфт покачала головой.

Проклятая богами гайстескранкен.

«И все же ты продолжаешь брать их себе в попутчики».

Их можно было использовать, но безумие сделало их непредсказуемыми. Без способности Цюкунфт заглядывать в будущее план Бедекта просто не существовал. Если она – или кто там Цюкунфт виделся в зеркале – хотела, чтобы он отправился на выручку этому пацану, возможно, это именно то, что он должен сделать. Цюкунфт была нужна ему, а если было нужно именно это… что бы там ни было… Что ж, можно было и дать это ей.

«Уверен, что все эти рассуждения – не попытки оправдать плохое решение?»

Бедект допил свое пиво.

– Ты собираешься это пить? – спросил он, глядя на кружку Цюкунфт, к которой она так и не прикоснулась.

– Нет.

«Тогда какого черта ты это заказала?»

Он взял кружку изувеченной рукой и одним долгим глотком осушил ее.

– Эль делает тебя толстым, – сказала она.

Бедект взглянул вниз на живот, нависавший над поясом.

– Он делает меня счастливым, – и хмуро посмотрел на девушку. – А пустая трата денег делает тебя бедным.

– Конечно, папочка, – ответила она.

«Папочка»?

«Ты же не думал, на самом деле не думал, что нравишься ей?»

Бедект взрыкнул и поднялся. Колени захрустели, а поясницу словно кто-то сжал тисками.

– Нам нужны лошади.

О боги, как он скучал по Лаунишу, своему старому боевому коню. Какой это был прекрасный зверь. На мгновение ему пришла мысль спросить Цюкунфт, не может ли она глянуть, где Лауниш сейчас, но все же Бедект решил не делать этого. Они уже и так слишком сильно отвлекались на всякую ерунду.

Торговец лошадьми знал, что Бедект спешит, и воспользовался этим в полной мере. Проклиная его и всех его потомков до десятого колена, Бедект ушел от него с двумя клячами, которые едва волочили ноги, седлами, выглядящими старше, чем он сам был, и очень небольшим количеством монет.

Они двинулись через Зельбстхас к южным воротам. По мере приближения к ней колоссальная городская стена выглядела все более впечатляюще. Ему это не нравилось. Вера определяет реальность, но это было невозможно. Он был мертв всего две недели, и этого времени не хватило бы, чтобы заставить все население города поверить в существование такой стены. Даже в этой реальности, охотно воплощавшей самые безумные убеждения, люди строили стены руками. Вера – слишком изменчивая субстанция, имея дело с ней, трудно вообще что-либо гарантировать. Возводить сооружения из дерева и камня гораздо легче, чем из веры.

И все же никто не обращал на стену никакого внимания.

«Тогда она должна возвышаться здесь уже много лет».

Бедект подъехал к торговцу, торгующему фруктами, Цюкунфт последовала за ним.

Он указал на стену тем, что оставалось от его левой руки.

– Как давно она здесь?

Торговец сморгнул, глядя на Бедекта – тот и не подумал спешиться, – и решил, что ответ – самый быстрый путь, чтобы избавиться от этого отморозка.

– Стена? Да уж лет восемь.

Бедект развернул лошадь и снова двинулся по улице. Восемь лет. Это было невозможно. Он был здесь меньше месяца назад, и никакой стены тут не было.

Доказательство, что его вера ошибочна, возвышалось над ним, и Бедект, самый здравомыслящий человек из всех, когда-либо ходивших по земле, принял представленные ему доказательства. За то короткое время, что он провел в Послесмертии, здесь каким-то образом прошли годы. Он ухмыльнулся. Вихтих придет в бешенство, узнав, что его репутация лучшего фехтовальщика, без сомнения, поблекла, а может быть, его даже полностью позабыли.

Одни боги знают, что тут могло измениться за это время, какие безумные новые религии – порождение горячечного бреда людей – могли успеть появиться. Это означало, что Зельбстхас готовится к войне дольше, чем он думал. Это также означало, что у Моргена было больше времени укрепить свое могущество, чем хотелось бы Бедекту. На какие еще города-государства уже распространилась власть Геборене?

Толпа пешеходов редела, и Бедект видел все больше и больше вооруженных священников, часто – целыми отрядами. Город выглядел спокойным, умиротворенным. Он не мог себе представить, чем занимаются отряды вооруженных священников, шатающихся по улицам. Он не видел никаких признаков религиозного раскола или нищеты. Даже в Гельдангелегенхайтене, где они все посходили с ума по богатству, были бродяги и нищие. Здесь же на глаза Бедекту не попался ни один человек, который не выглядел бы сытым и хорошо зарабатывающим.

Солнце стояло высоко, заливая улицы своим светом, и они едва не сияли в нем – ослепительно белые и невероятно чистые (учитывая, сколько людей спешило по ним). Бедект почувствовал себя грязным, он будто пачкал этот прекрасный город одним своим присутствием. Судя по взглядам, которыми его одаривали горожане, многие из них разделяли это чувство. Какой-то части его души захотелось поцарапать мостовую сапогом, а затем спрятаться где-нибудь, чтобы увидеть, кто придет ее отполировать и как быстро эти люди явятся.

– Великолепный город, – сказала Цюкунфт, ехавшая рядом с Бедектом.

Для того чтобы сесть верхом, ей пришлось задрать юбку, и теперь взгляду Бедекта представала гораздо большая часть бедра, чем тот был готов увидеть.

– Я никогда нигде не видела настолько… чистого.

– Это все их проклятый божок. Он одержим чистотой. Он руки моет каждую минуту, скребет до крови – по крайней мере, раньше так делал.

Бедект подумал, какое впечатление новый Зельбстхас произведет на Штелен, и сплюнул на улицу, заработав новую порцию презрения и отвращения со стороны окружающих. Он расхохотался им в лицо, и они тут нашли что-то другое, на что можно было обратить свое презрение. Ему захотелось всего лишь поцарапать камень в безупречной мостовой; Штелен захочет утопить это место в крови и грязи. Да сжалятся боги над каждым, кто окажется достаточно глуп, чтобы продемонстрировать ей свое неодобрение.

Отряд жрецов Геборене в чистых белых одеяниях с подозрением наблюдал за Бедектом и Цюкунфт из-под своих капюшонов. Путники миновали их, и ни один из жрецов не предпринял попытки помешать им. Бедект выдохнул. Это было бы чертовски типично для него – загреметь в тюрьму, не успев выбраться из города.

Бедекту представился Вихтих, произносящий: «Это стало бы довольно значительной помехой для воплощения твоего глупого плана, не так ли, старик?»

Что, черт возьми, он делает? Мчится черт знает куда спасать какого-то ребенка, чтобы…Чтобы что? Чтобы эта сумасшедшая зеркальщица продолжала помогать ему?

«Ты знаешь, что причина не в этом».

По крайней мере, не вся. Проклятый список.

«Почему бы тебе не вычеркнуть из него эти последние несколько вещей? Почему бы не принять, что ты являешься дерьмовым мерзавцем, и не признать, что нет такого преступления, которое ты не готов совершить?»

Тогда Штелен будет презирать его. Он знал, что она скажет:

«На самом деле ты боишься упасть в глазах обладательницы этой симпатичной задницы, если не спасешь мальчика. Ты совсем размяк»

И она назовет его идиотом, и не ошибется. Бедект заскрежетал зубами и зарычал себе под нос. Без Цюкунфт у него не было шансов остановить Моргена, не было шансов исправить вред, который он ему причинил. «Не было шансов…» – он оборвал эту мысль. По одному делу зараз. Спасти этого проклятого ребенка, чтобы она показала ему, что ему действительно нужно предпринять. Оставалось только надеяться, что она не сочинила всю историю от начала до конца. От этой мысли у него внутри все сжалось.

Цюкунфт не обращала никакого внимания на перепады в его настроении. Она поглаживала нос своей лошади на ходу и говорила ей всякие нежные глупости.

– Я назову его Прахтих, – сообщила она. – Как ты назовешь свою?

– Говна Кусок.

Цюкунфт поджала губы, словно обдумывая его ответ. В конце концов она кивнула и сказала:

– Отличное имя.

– У нас не так много денег, чтобы как следует закупиться провизией, – сменил тему Бедект. – Придется охотиться.

– А я-то думала, зачем ты купил короткий лук, – сказала Цюкунфт. – Ты хороший стрелок?

Ни в коем случае Бедект им не был. Чертовы луки он ненавидел всей душой. Чаще всего они ломались еще до того, как он успевал кого-нибудь пристрелить, или тетива отсыревала, или же растягивалась. Тот, который купил Бедект, выглядел скорее как гнутая палка, чем как настоящий лук, но стрелять из него можно было. Стрелами к нему – просто заточенными палочками – можно было бы убить разве что тощего кролика. Притом хотелось бы прикончить его одним выстрелом; мысль о том, чтобы гоняться за раненым животным, не вызывала у Бедекта никакого энтузиазма. Однако настоящий лук и стрелы с железным наконечником были им не по карману.

– Я буду охотиться, – сказал Бедект. – А ты – готовить.

– Я? Почему?

– Я думал…

– Думал что? – с самым безмятежным видом переспросила она.

– Готовка – это занятие для женщин.

Она наклонила голову набок, рассматривая его, как будто он был чем-то неприятным, во что она только что вступила.

– Ты знаешь, как построить дом?

– Что? Нет.

– Но это занятие для мужчин.

– Я не из таких мужчин.

– Ну, а я не из таких женщин.

Бедект решил не уточнять, из каких же она тогда женщин.

– Значит, я буду охотиться, потрошить добычу и готовить еду?

– Ага.

– А ты?

– Я буду смотреть, – она мило улыбнулась. – И критиковать твою стряпню. Если речь идет о красном мясе, я предпочитаю среднюю прожарку.

– Ты умеешь разводить огонь?

Цюкунфт подняла руку, изящно наклонила кисть.

– Нужно позвонить.

Она сделала вид, что трясет маленьким колокольчиком.

– Что?

– Придет слуга, и тогда нужно приказать ему развести огонь.

Она шутит, что ли? Бедект понятия не имел. Он ничего не знал о ее прошлом. Цюкунфт вполне могла происходить из богатой и состоятельной семьи. Это, безусловно, многое объяснило бы.

Стражники-жрецы Геборене у южных ворот дали им выехать из города, не задав ни единого вопроса, и, судя по всему, даже обрадовались тому, что такие гости, как Бедект и Цюкунфт, покидают их город.

Южная дорога вела в Унбраухбар, дерьмовую дыру на готлосской стороне Флусранда. Однажды Бедект уже там бывал. Именно в Унбраухбаре ему пришло в голову отправить свою жалкую банду – если Штелен и Вихтиха можно назвать бандой – в Зельбстхас для того, чтобы выкрасть ребенка – будущего бога Геборене. План состоял в том, чтобы теократ выкупил мальчика за кругленькую сумму. Как и в случае с большинством планов Бедекта, воплощение сильно отличалось от задумки. Украсть мальчика им удалось, однако во время побега из города Бедект чуть не умер. И это было только начало. Вихтих, эгоцентричный идиот, решил использовать Моргена, чтобы осуществить свою мечту стать величайшим фехтовальщиком в мире, и пытался манипулировать им. Затем, вместо того чтобы попытаться выкупить мальчика, теократ Геборене послал своих наемников убить его. При этом погиб Вихтих, но Морген, применив те силы, которые ему давало его личное безумие – Бедекту страшно было даже думать, какие неврозы бушуют в разуме мальчика, – вернул фехтовальщика из Послесмертия. После чего Штелен предложила двинуть на юг, проявив противоестественную для себя доброту. Но тогда, при виде Вихтиха – живого, пусть и в очередной раз запутавшегося в его мелких гефаргайстских махинациях, в голове Бедекта зародилась идея.

Смерть, знал Бедект, не за горами. Он умер еще в Найдрихе, во время похищения ребенка – будущего бога. Морген воскресил его из мертвых. Увидев, как еще кого-то вернули в мир живых, зная, что это возможно, Бедект, не дожидаясь момента, когда он сам снова погибнет, начал строить планы собственного возвращения из Послесмертия.

Теперь все зависело от этой женщины, от этой зеркальщицы. Какой бы здравомыслящей она ни казалась, Бедект напоминал себе, что это не так. Она была сломленной сумасшедшей. Она была безумна. Она верила в невозможное, и ее безумие воплощалось в реальность. Все ее бредовые идеи касались зеркал. Бедект гадал, означает ли это, что она является коморбидиком и, вероятно, тогда уже приближается к Вершине, или все ее идеи аккуратно вписывались в классификацию зеркальщиков.

Первой частью его плана было найти зеркальщика, который будет верить, что зеркала являются воротами между жизнью и Послесмертием. Бедект ожидал, что на поиски уйдут месяцы или даже годы. Он еще и неделю не был мертв, когда Цюкунфт заявилась к нему.

– Я – та, кого ты ищешь, – сказала она.

Думая, что она шлюха – и на удивление симпатичная, – он сделал довольно непристойное предложение. Она засмеялась и объяснила, что знает будущее и может привести его к зеркальщику, чье зеркало ведет в мир живых.

– Я могу привести тебя к тому, что ты ищешь, – сказала она. – Я могу показать тебе, как исправить ущерб, который ты нанес.

Откуда она знала? Он потребовал от нее подробностей, и она улыбнулась той загадочной улыбкой, которой улыбаются женщины, когда знают больше, чем ты, и хотят тебе это показать. Несколько раз он успевал перехватить ее взгляды – Цюкунфт исподтишка наблюдала за ним.

Бедект спросил, почему, если ей известен такой зеркальщик, она сама все еще находится в Послесмертии, но Цюкунфт снова отказалась отвечать. Пришлось закрыть тему – да и у него не было особого выбора. Но это не означало, что он успокоился. Что она искала для себя в этой авантюре? Зачем она его нашла? Почему она предложила свою помощь? Мотивы были важны, но она отказалась обозначить свои. Хотя, надо признать, он и о своих не особенно распространялся. Казалось, ее это и не интересует. Она никогда не спрашивала, никогда не пыталась выведать его собственные мотивы, почему он в это все ввязался. Означало ли это, что они были ей уже известны – или что ей это безразлично? Ни один из этих вариантов Бедекту не нравился.

Их отношения менялись по ходу общения. Когда до Бедекта дошло, насколько она молода, его начали мучить сомнения. Она была ребенком, а люди, оказавшиеся рядом с ним, как правило, умирали. «Как правило?» Бедект не смог припомнить ни единого человека, который остался бы в живых после того, как связался с ним. На этот раз, поскольку его противником был бог, Бедект логично предположил, что смерть будет рыскать вокруг него с гораздо большим усердием, чем обычно. Он отослал бы Цюкунфт прочь, если бы так отчаянно не нуждался в ее помощи.

Проклятый список.

«У таких людей, как ты, не должно быть никаких списков, кодексов этики или морали».

Жизнь, которую он вел, была слишком сурова; было попросту опасно иметь какие-то эфемерные кодексы и списки. Если истинные боги – нечто большее, нечто в корне иное, чем безумные Вознесенные люди, – и существовали, их, похоже, не очень волновало, какие отвратительные преступления люди совершают друг против друга.

Такие люди, как Бедект, использовали слабых, воровали у богатых и глупых, их путь устилали трупы. Боги, сколько людей он убил без всяких раздумий. Чувство вины? Он только смеялся над этим. Чувство вины было инструментом для управления идиотами, не более. Он бросил взгляд на Цюкунфт – как двигаются ее бедра, когда она покачивается в седле, как колышется грудь и чуть развеваются падающие на плечи волосы.

Проклятый список.

Поэты и сочинители, не жалея красок, живописали ужас первого убийства, как память о нем годами преследовала людей. Ничего, кроме хохота, эти россказни у Бедекта никогда не вызывали. Что за чушь. Убийство ничего не значило. Конечно, он навсегда запомнил свое первое убийство, но только потому, что первой жертвой стал его отец. Старый ублюдок не понял, что его маленький мальчик стал уже совсем большим, и в очередной раз схватился за ремень.

При этом воспоминании Бедект фыркнул, и Цюкунфт улыбнулась ему своими полными губами, сверкнув зелеными глазами. Он проигнорировал ее, сделав вид, что не заметил улыбки.

Ни разу за все прошедшие с тех пор несколько десятков лет он не почувствовал ни капли вины за свое первое убийство. В любом случае, решил Бедект, благодарность – вот правильное чувство. Первое убийство научило его, что убивать – это очень легко. Также благодаря ему Бедект понял, что насилие не является последним доводом дураков, а скорее, последним средством, к которому прибегают люди, просто не желающие остаться в дураках. Те, кто отказался драться, проиграли. Ими пользовались, их избивали и грабили. Они стали слабыми, стали жертвами.

И жертвой Бедект больше не собирался быть. Никогда. Он доказал это своему отцу. Он доказал это самому себе.

«Она использует твой проклятый список, чтобы манипулировать тобой. Разве это не делает тебя жертвой?»

– О чем думаешь? – спросила Цюкунфт.

– Я думал о том, сколько времени пройдет, прежде чем ты спросишь, о чем я думаю.

Она засмеялась и подъехала поближе.

– Ты принял решение? Куда мы двигаемся?

– Мне нужно больше информации. Ты можешь смотреть в зеркало, не слезая с седла?

Цюкунфт кивнула.

– Когда мы встретимся с Вихтихом и Штелен?

Цюкунфт вытащила зеркало из седельной сумки, развернула его и уставилась на поверхность. После нескольких мучительно долгих минут она сообщила:

– Не знаю.

– В Послесмертии ты сказала, что видишь будущее.

– Не совсем верно, но достаточно близко.

– А именно?

– Я не могу видеть все, везде и когда угодно, – ответила она. – Я вижу только то, что она показывает мне.

– Она? – снова попытался прояснить вопрос Бедект.

Цюкунфт проигнорировала его слова.

– И то, что она показывает, меняется. Становится более точным.

Она разочарованно нахмурилась.

– Раньше она показывала мне больше. Она показывала почти везде и всегда, чтобы я ни захотела увидеть. Теперь… – Цюкунфт оценивающе посмотрела на него. – Она показывает мне тебя.

Он не хотел знать, что это значит. Проклятые гайстескранкен, в их действиях никогда не было ни капли смысла. Она, вероятно, влюбилась в него, нашла в нем отцовскую фигуру, и эта влюбленность сильно ограничила ее могущество как зеркальщицы. Он содрогнулся при мысли о том, что это говорит о ее настоящем отце.

– Ты можешь увидеть нашу встречу с Вихтихом и Штелен?

– Нет. Но я знаю, что если мы отправимся на поиски того мальчика, то они окажутся впереди.

– А если мы этого не сделаем?

– Тогда они будут позади.

Бедект зарычал от отчаяния. Ладно, подыграем ей.

– Если я спасу этого мальчика, покажет ли она, – он кивнул на зеркало в руках Цюкунфт, – то, что нужно мне?

Цюкунфт пожала плечами:

– Рано или поздно.

Он мысленно увидел отвращение на лице Штелен. Она бы сплюнула и сказала:

– Этот план пойдет по борозде очень быстро.

Бедект вспомнил то недолгое время, что он провел вместе с Цюкунфт в Послесмертии. Тогда ее видение будущего было подробным и точным. Она показала ему то, что ему было нужно сделать, чтобы вернуться в мир живых. А теперь она была почти бесполезна. Разве гайстескранкены не должны становиться все более могущественными по мере погружения в пучину собственного безумия? Сила Цюкунфт убывала – означало ли это, что рассудок почему-то возвращается к ней, и если да, то почему? Потому, что она общается с ним?

«Что за ерунда. Общение со мной еще никому психику не улучшило».

Или в глубинах ее души происходит нечто более важное, но незаметное? Может быть, его присутствие рядом с ней каким-то образом, которого он не мог понять, спровоцировало некий катастрофический крах ее способностей, как последний безумный рывок к Вершине?

Бедект вспомнил слова Моргена, что Отражения никогда не показывали ему его собственного будущего, и спросил:

– А свое будущее ты там видишь?

– Никогда.

Бедект вздохнул. Возможно, если он спасет того треклятого пацана, у той, кто, по мнению Цюкунфт, живет в зеркале, появится больше охоты помочь ему.

– А ты сама как думаешь, что нам стоит делать? – с любопытством спросил он.

– Нам стоит, по крайней мере, попытаться.

Он не стал выяснять почему. Цюкунфт уже поделилась с ним великой банальностью, в которую верила – сама попытка важнее, чем выигрыш. Что за несусветное дерьмо. Любая попытка, заканчивающаяся неудачей, являлась провалом – ни больше ни меньше.

«Какая забавная философская концепция сварливых стариков, так ведь, старик?» – раздался в его голове насмешливый голос Штелен.

Бедект хмыкнул.

«Просто дам ей то, что она хочет, и тогда мы сможем вернуться к плану».

– Куда направляется пацан?

В ответ она улыбнулась печальнее, чем он ожидал:

– На восток. Завтра мы догоним его.

– Мы идем на восток, Говна Кусок, – сказал Бедект.

– Извини?

– Разговариваю с моей лошадью.

Бедект развернул Говна Кусок. Цюкунфт последовала за ними, причмокивая губами и понукая лошадь, пока снова не оказалась рядом с Бедектом.

– Я тут подумала, надо бы мне переименовать лошадку свою, – сказала она.

– Поздно, – ответил Бедект.

Солнце село, и небо заволокло тучами. Температура упала. Бедект объявил привал. Пора разбить лагерь, заявил он.

– Принеси дров для костра, пока я…

– Нет, нет, нет, – Цюкунфт почти испуганно попятилась. – В поваленных деревьях живут всякие извивающиеся твари, – произнесла она так, как будто это все объясняло.

Бедект пожал плечами и принес дрова. Вернувшись, он бросил их к ногам Цюкунфт и помассировал свою поясницу.

– Ты можешь сложить их для костра?

– Они грязные, – она протянула к нему свои изящные руки, растопырив чистые пальцы. Как будто это его волновало!

– Не могла бы ты разбить лагерь, пока я разжигаю огонь? – спросил он.

– Конечно. А как разбить лагерь?

– Ищи камни, твердые обломки и убери их с тех мест, на которые мы постелем скатки.

– Скатки?

Бедект вытащил из ее седельной сумки скатку и бросил к ее ногам.

– Она выглядит ужасно тонкой, – заявила Цюкунфт.

– Она достаточно теплая.

– Я легко мерзну.

Бедект безразлично хмыкнул.

– Я разведу костер. Если ты сможешь поддерживать огонь, пока я охочусь…

– Не утруждайся. Ты никого не поймаешь. Сегодня вечером мы съедим ту еду, которую ты купил.

– Откуда тебе знать…

Цюкунфт посмотрела на него, как на умственно отсталого.

Ворча, он принялся разводить костер. Когда пламя разгорелось, он извлек провизию из своих седельных сумок и поделился ею с девушкой.

Они ели молча. Цюкунфт наблюдала за Бедектом сквозь языки пламени, он же не обращал на нее никакого внимания. Она не то чтобы ела, а так, поклевывала. Бедект, осыпая брюхо крошками, вдруг задумался, а не разделяет ли она – до некоторой степени – одержимость Моргена чистотой. Покончив с ужином, она довольно рыгнула и ухмыльнулась Бедекту.

– Холодает, – сказала она, обхватив себя руками и резко вздрагивая.

– Так и есть.

– Эта скатка выглядит довольно тонкой, – повторила она.

– Так и есть.

Они могли себе позволить только такие одеяла.

– Мы могли бы укрыться одним, – сказал Цюкунфт. – Так будет теплее.

– Я что-то не наелся, – сказал Бедект и поднялся. Измученные артритом колени привычно хрустнули. – Пойду посмотрю, не смогу ли я найти кого-нибудь и убить.

Он ушел в ночь, не оглядываясь.

– Развлекайся, – сказала она ему вслед, и ее мягкий голос подозрительно подрагивал, как от сдерживаемого смеха.

Бедект не нашел никого, кого можно было бы съесть, но все равно кого-то убил. На обратном пути в лагерь он споткнулся и упал на лук, сломав его.

Глава восьмая

Древние короли и королевы – те, кто правил до возвышения Меншхайт Лецте Империум – похоронены в гробницах, облицованных золотом и доверху заваленных драгоценностями. Их личную гвардию, любимых слуг, собак и лошадей похоронили вместе с ними, чтобы они могли служить и развлекать своих владельцев в Послесмертии.

Правят ли эти владыки там до сих пор?

Гешихтс Ведреер, историк и философ

Морген, самодовольный паршивец, откинулся на спинку стула и сказал:

– Тебе лучше взять мечи.

Вихтих сгреб со стола свои парные клинки, и Морген исчез. Вихтих, не желая показывать своего удивления, приподнял бровь, оглядел таверну. Мальчик мог быть богом, но не смог удержаться от попытки пустить пыль в глаза. О боги, он хотел произвести впечатление на человека, который…

«Здесь стало светлее, что ли?»

Вихтих сморгнул и повернулся к барной стойке. Парня за прилавком он не узнал. Неужели бармен сменился, а он и не заметил?

К его столику подошла барменша, молодая и хорошенькая. Лицо ее было щедро усеяно светлыми веснушками, глаза – голубыми. Он захотел воспеть ее глаза в поэме. Ее грудь – тоже.

– Принести тебе кружку пива? – спросила она.

Ее взгляд зацепился за него, стал оценивающим.

Вихтих блеснул своей лучшей улыбкой, той, которая заставляла сердца женщин таять, а мужчин – разбивать ему лицо. Из всех его многочисленных улыбок эта была, безусловно, его любимой.

– Пожалуйста. И как тебя зовут?

– Рейниген, – ответила она и умчалась, тряхнув золотисто-каштановыми волосами.

«Она намного приветливее, чем…»

Вихтих порылся в памяти. Безуспешно.

«Как бы ее там ни звали».

Смерть и впрямь превратила некоторых людей в бледные тени себя самих.

Золотые волосы. Голубые глаза.

Вихтих окинул взглядом других посетителей таверны. Они казались счастливыми, толстыми и преуспевающими.

«Что-то здесь…»

Рейниген принесла ему кружку янтарного эля с высокой шапкой пены и поставила ее на стол перед ним. От девушки пахло свежеиспеченным хлебом, пивом и душистым мылом, и ему так захотелось ей присунуть, как никогда еще не хотелось с тех пор… с тех пор, как он умер.

Вихтих поймал ее руку в свою, ласково провел кончиками пальцев по мягкой коже. Поднес к носу, глубоко вдохнул ее запах, закрыв глаза от удовольствия. Ее рука была теплой, и он чувствовал биение ее сердца.

– Чем могу помочь? – спросила она, не предпринимая никаких попыток отнять руку.

– Ты живая, – изумленно произнес Вихтих. – Такая живая!

Он схватил кружку и одним глотком осушил ее, а она наблюдала за этим своими удивительными голубыми глазами.

– Вкус, – сказал он, швырнув пустую кружку на стол. – Настоящий вкус!

Вихтих облизал губы.

– Еды. И еще пива.

Она вежливо кашлянула, и он понял, что все еще держит ее за руку.

Он отпустил ее.

– Извини. Как ты говоришь, тебя зовут?

– Рейниген, – ответила она.

– Конечно.

Она ушла за его заказом, а Вихтих провел пальцами по столешнице, ощутил текстуру дерева. Он глубоко вздохнул, наслаждаясь ароматами общего зала таверны. Пиво, пот, запахи с кухни, дым и кислое дыхание одни боги знают сколько уже заглянувших сюда посетителей. Это был прекрасный, самый удивительный аромат. Он представил, как уткнется лицом между ног служанки; о, какие запахи он ощутит там! Ноздри его затрепетали при этой мысли.

«Я понятия не имел, что быть живым – это так здорово!»

Все это – запахи и цвета, каждое ощущение – раньше он воспринимал их как должное.

«Больше никогда!»

Он перепробует и насладится всеми удовольствиями, которые могла предложить жизнь.

«Одни боги знают, когда я могу умереть снова».

А смерть была дерьмом.

На этот раз он не растратит свою жизнь на погоню за глупыми целями.

Когда служанка вернулась с тарелкой еды и еще одной кружкой, он набил живот до отказа и просмаковал каждый глоток эля. Наевшись до отвала и почувствовав себя переполненным, он откинулся на спинку стула и задумался о будущем. Слишком долго он откладывал на потом самое важное. Нужно будет найти свою жену. Живет ли она по-прежнему в Траурихе? Скорее всего. И Флух, его сын. Нужно снова увидеть своего сына, подержать не по годам развитого карапуза на руках и ощутить этот незабываемый детский запах.

«Он уже не младенец».

А и точно. Вихтих бросил их почти пять лет назад. Флух теперь уже маленький мальчик, который наверняка вечно вляпывается в мальчиковые неприятности. Вихтих усмехнулся при этой мысли.

«Из меня получится замечательный отец».

Только тот, кто побывал на том свете – и вернулся, – смог бы привнести в отцовство те смыслы, которыми его наполнит Вихтих. Больше никакой погони за мечтой, никаких жалких преступлений. А Морген пусть ебет свиней. Да, Бедект бросил Вихтиха, и пусть эта рана еще саднила, но она уже не имела значения. Вихтих теперь был богат. Он вернется к своей семье преуспевшим человеком. Его жене придется признать, что он был прав – с самого начала.

Торжествующе улыбнувшись, Вихтих потянулся за мешочком с монетами.

Его не было.

– Дерьмо, – сказал он.

«Маленький ублюдок как-то обвел меня вокруг пальца».

Но как и зачем? Он должен был понимать, что Вихтих, вернувшись к жизни, очень скоро обнаружит пропажу. Чего же тогда хотел бог? Рассчитывал ли, что Вихтих все равно отправится на поиски Бедекта и убьет его? С чего бы это? Ему не заплатили. Не важно, что он сразу решил кинуть пацана, это не имело значения.

С какой бы стороны Вихтих ни смотрел на произошедшее, никак нельзя было понять, какую же выгоду извлек из этого Морген. Разве что…

«Мальчишка, должно быть, боится меня. Должно быть, он отослал меня сюда, чтобы помешать мне сделать что-то важное в Послесмертии».

И что, по мнению Моргена, он, Вихтих, предпримет, когда обнаружит, что деньги пропали? Рассчитывает ли он, что Вихтих плюнет и двинет своей дорогой? Или же полагает, что фехтовальщик все-таки грохнет Бедекта в надежде получить обещанное? А заплатит ли ему мальчик, если он все-таки убьет старика? А все остальные его посулы, Первый Меч Геборене и все такое? Они тоже все ничего не стоили?

«Он ожидает, что я все брошу».

Это значило, что все обещания Моргена, богатство и слава… просто пускание пыли в глаза, вот что это было.

Вихтих подумал о Флухе и жене.

«Дерьмо».

Теперь, без гроша в кармане и каких бы то ни было перспектив, он не мог к ним вернуться. Это было бы полное позорище.

Бедект. Каким-то образом все крутилось вокруг старика. Вихтиху придется найти его. Убивать его или нет – это решение можно принять позже. Ублюдок предал и бросил его, но если он богат, возможно, Вихтих удовольствовался бы лишь ограблением. Или ограбил бы, а потом убил.

«Надо было задать Моргену больше вопросов».

Где, в какой точке пространства Бедект вынырнул в реальность? Здесь, в таверне, сидел на этом же самом месте? Или он вернулся в мир живых в Найдрихе? Почему, черт возьми, мальчик и не подумал сообщить ему эти детали? Если подумать, мог ли он вообще принимать на веру хоть что-то из его слов? Да, решил Вихтих. Морген был паршивцем, но недостаточно умным, чтобы лгать гефаргайсту калибра Вихтиха. По крайней мере, не обо всем.

Вихтих хмуро посмотрел на свою кружку – уже опять пустую.

«Почему Бедект не взял меня с собой? Почему он меня бросил?»

Он ощутил изжогу, живот подвело. Должно быть, съел что-то не то. Вихтих прикусил нижнюю губу, чувствуя, как глаза становятся горячими и влажными.

«Как он мог бросить меня?»

Если бы Бедект бросил Штелен, это Вихтих смог бы понять. Она была кровожадной сукой-воровкой. Стоило разок ее пнуть – и после этого доверять ей уже нельзя ни в коем случае, и в придачу она была нечеловечески уродлива. Вихтих поверил бы, если бы Морген сказал, что Бедект сбежал из Послесмертия просто для того, чтобы удрать от Штелен.

Но оставить Вихтиха?

«Я был его другом. Его единственным другом. Сколько раз я спасал его никчемную шкуру? И вот как он меня отблагодарил».

Бедект мог приказать Моргену вернуть их к жизни всех разом.

«Сволочь эгоистичная!»

Появилась служанка, сверкнула голубыми глазами и покрытым веснушками бедром. Она остановилась у его столика, положила руку ему на плечо.

– С тобой все в порядке?

Ярость перла из него, как из чайника; он стер слезы рукавом. Он хотел было блеснуть своей любимой улыбкой, но вместо этого решил разыграть карту обиженки. Бабам это нравится; их хлебом не корми, дай пригреть на груди птичку с перебитым крылом.

– Да, – ответил он тоном, подразумевающим прямо противоположное.

Она успокаивающе погладила его по спине, и он чуть согнулся, чтобы она ощутила бугры твердых мышц.

– Ты уверен? – спросила она.

– Друг, старый друг, дорогой старый друг… – Вихтих решил внести некоторые правки в свою историю. Скажи он, что его бросили, и сразу в ее глазах он станет жалким. Слабых и жалких мужчин женщины ненавидели с тем же пылом, с каким выхаживали раненых птиц. Да и такая буря чувств в адрес кого? – старика! – будет выглядеть немного подозрительной.

– Она умерла.

Он задержал на ней взгляд своих плоских серых глаз, желая, чтобы она утешила его. Зная, что она это сделает.

– Это ужасно! Это была – это была твоя жена?

Вихтих быстро прикинул, стоит ли разыгрывать эту карту, и отказался от этой идеи.

– Нет. Просто старый друг. Я приехал в гости. Я собирался остановиться у нее. Я и не знал, что…

– Понимаю, – ответила она, и он знал, что она уже размышляет, а где же он проведет ночь.

– Еще кружку? – предложила она.

Заплатить ему было нечем, так что грех было отказываться, пока предлагали.

– Да, пожалуйста. Еще раз, как тебя зовут?

– Рейниген, – ответила она.

– Извини, – с подавленным видом произнес он. – Столько всего крутится в голове…

Перед тем как уйти, она еще раз ободряюще сжала его плечо, и он отметил, как глаза ее расширились от одобрения, когда она снова ощутила могучие мышцы.

Нет, он определенно убьет Бедекта. Не потому, что Моргену это нужно, а за то, что сволочь с ним сделала. Он заберет все, что у старика есть, и оставит хладный труп.

«Ему давно было пора научиться уважать меня. Я величайший фехтовальщик в мире, а он все время вел себя так, словно может выиграть поединок со мной».

И Вихтих проглотил это оскорбление. Я дам ему знать, прежде чем атакую и убью. Я хочу, чтобы он был готов. Я хочу, чтобы он знал, что грядет и почему.

Он поиграет со старым козлом, несколько раз обезоружит. Бедект поймет, насколько основательно Вихтих во всем его превосходит. И только затем, когда эта жирная скотина будет хрипеть в пыли, Вихтих убьет его.

Когда служанка вернулась с пивом, слезы у Вихтиха давно высохли. Холодная ярость переполняла его. Но он не собирался ее выказывать. Одним из первых уроков, которые он усвоил в детстве, было знание, что чувства – это слабость. Он помнил, как в детстве родители передавали его один другому каждые несколько месяцев, после того как им надоедало с ним возиться. Он помнил, какую сильную боль это причиняло каждый раз. Он помнил тот день, когда понял, что он для каждого из них лишь средство – причинить боль и наказать другого. И он овладел правилами этой игры и превзошел их обоих, настраивал их друг против друга, манипулируя их чувствами, используя их для своей выгоды. В конечном итоге, когда он продал любимую лошадь своего отца – чистокровного жеребца, – чтобы купить себе потрепанную лютню, тот даже не стал возмущаться. Лишь печаль появилась на его лице, словно он наконец понял, насколько оглушительный крах он потерпел как отец.

Много лет спустя, когда у него родился собственный сын, Вихтих поклялся никогда не повторять ошибок отца. Он станет гораздо лучшим родителем. Как только сможет вернуться к нему и его матери – с богатством и славой. Может быть, ему все же удастся заставить Моргена дать обещанный титул Геборене. Вот это будет достаточно впечатляюще.

– А ты не видела ли здесь недавно мужчину одного, – обратился Вихтих к служанке. – Ты бы его обязательно запомнила. Здоровый такой, весь в шрамах. Отсутствуют полтора уха и два пальца. Колени все время трещат, и он таскает с собой большой топор.

Глаза девушки расширились, она кивнула:

– Это он убил твою подругу?

Вихтих сморгнул. Он уже забыл половину того, что только что наплел ей. И тут до него дошло, какой изящный выход из ситуации она предлагает. Просто идеальный.

– Да, – сказал он. – Это он убил ее. Я должен его найти. Он должен заплатить за свои преступления.

– Он был здесь вчера, – ответила она. – Сидел прямо тут, – она кивнула на Вихтиха, – на этом же самом стуле.

Она прикусила верхнюю губу, и та порозовела.

– Много пил. Он был здесь с женщиной.

С женщиной? Со Штелен? Неужели Бедект забрал с собой Штелен, а Вихтиха бросил?

– Чудовищно некрасивой?

– Нет. Как раз наоборот.

Тогда точно не со Штелен.

– Он говорил, куда отправится? – спросил он без особой надежды.

Она покачала головой:

– Но он спросил, в каких мы сейчас отношениях с Готлосом.

Готлос. Бедект решил вернуться туда, где все началось? Зачем?

– Тогда мне придется отправиться туда за ним, – произнес Вихтих, выпрямляясь в кресле и принимая свою лучшую героическую позу. Он услышал, как она вздохнула.

– Он выглядел опасным, – сказала она. – Пугающим.

– Он такой и есть. Но меня это не беспокоит. Ибо я… – Вихтих сделал паузу для драматического эффекта. – Я – величайший фехтовальщик в мире.

– Ты не Курц Эрфюрхтиг, – возразила она.

– Кто?

– Курц Эрфюрхтиг. Он – величайший фехтовальщик в мире.

– Что за чушь.

– Да, это он. Все это знают.

– Никогда о нем не слышал, – сказал Вихтих.

Она пожала плечами. На лице ее было извиняющееся выражение, и это окончательно его вывело из себя.

– Я – Вихтих Люгнер, – сказал он. – Ты должна была обо мне слышать.

Девушка наморщила маленький носик.

– Может быть. Но это было давно. Ты не можешь быть им. Сейчас он должен быть уже стариком, далеко за тридцать. В любом случае, я слышала, что он умер в Найдрихе лет десять назад.

– Ну, я и умер, – фыркнул Вихтих. – Но вернулся.

Ее глаза расширились:

– Вернулся из…

– Из мира мертвых, – согласился Вихтих, пытаясь на ходу сообразить, как же ему согласовать это с остальной частью дерьмовой сказки, которую он уже сочинил для нее. Он потерял нить повествования практически в тот момент, когда открыл рот.

«Факты ничего не значат», – напомнил он себе.

Тем более, что с самого начала он никаких твердых фактов не упоминал. Он давно заметил, что правда хорошую историю отнюдь не украшает. Служанка же, казалось, пока не заметила никаких несоответствий.

– У меня здесь есть незаконченные дела, – добавил он, потому что звучало похоже на то, что сказал бы человек, вернувшийся из мертвых.

Вихтих прикончил кружку и поднялся. Он чуть пошатнулся. Сколько же он выпил? Он не мог вспомнить.

– Этот фехтовальщик?

– Курц?

– Конечно. Где он?

– Обычно он сидит в «Фелерхафте Тюрм». Это здесь, рядом, – ответила она.

Человек, претендующий на звание величайшего фехтовальщика в мире, прямо здесь, в Зельбстхасе? Воистину, боги улыбнулись Вихтиху. Ну, возможно, не все. Вихтих ухмыльнулся девушке:

– Как тебя зовут, любовь моя?

– Меня…

Он жестом перебил ее:

– Где находится «Фелерхафте Тюрм»? – спросил он.

Девушка указала на восток. Он сказал:

– Я сейчас вернусь. Я должен вернуть себе свой титул.

Он развернулся и двинулся прочь. Если повезет, она заметит, что он не заплатил, только тогда, когда он уже выйдет из гостиницы и затеряется в толпе.

Остатки хмеля слетели с Вихтиха, когда он вышел из «Ляйхтес Хаус».

Он окинул взглядом оживленную улицу. Яркие и красочные вывески зазывали в самые разные магазины. Небо над головой от края до края было невозможного темно-синего цвета. Для Зельбстхаса – только лучшая погода. Вихтих втянул ноздрями воздух. Здесь воняло не так сильно, как в большинстве городов, но все же он уловил запахи лошадиного дерьма, пота и мусора. Ему это нравилось. Эти люди были такими живыми.

Он повернулся к коновязи и нахмурился:

– Где, черт возьми, моя лошадь?

Вихтих зашагал по улице, стремясь отойти от таверны как можно дальше.

«Глупый ребенок».

Морген и не подумал предупредить его, что проклятая лошадь не вернется в мир живых с ним.

«Бездумный идиот».

Что ж, это было неудобно. Ему придется купить… черт возьми! Он вспомнил, что у него больше нет мешочка с золотом. И каким, черт возьми, способом он теперь, по мнению Моргена, должен был раздобыть лошадь, чтобы отправиться за Бедектом?

Вихтих принялся вышагивать по улице прочь от таверны. Он решит этот вопрос позже. Сначала он прикончит этого воображалу. Раздражало, что какой-то новичок, о котором он никогда не слышал, расхаживает вокруг, называя себя величайшим фехтовальщиком.

Упоминал ли Морген, что время в Послесмертии течет иначе, чем в мире живых? Он не мог припомнить; он не слушал, хотя маленький паршивец был горазд потрепаться. Служанка – как бы ее там ни звали – сказала, что Вихтих умер десять лет назад. За такое время его репутация могла и поблекнуть.

«Могла… и?»

Вихтих попытался припомнить, как звали хотя бы одного фехтовальщика, известного десять лет назад. Ему это не удалось. Плохо.

– Паршивый свиноеб, сукин сын!

Годы работы над репутацией, бесчисленные поединки, и все зря!

«Придется начинать сначала».

Вихтих заметил «Фелерхафте Тюрм», еще одну таверну в слишком чистом городе, где все выглядело почти одинаково же. Он двинулся к ней, обдумывая ситуацию на ходу. Если обычные люди больше не знают, что он – величайший фехтовальщик в мире, насколько хорош он окажется на самом деле? Может, стоит плюнуть и вернуться? Может быть, сейчас не лучшее время обнаружить, что он больше не…

Вихтих остановился как вкопанный. Люди, ругаясь, обходили его. Он не обращал на них никакого внимания. Если он не величайший фехтовальщик в мире, то что он тогда?

Ничто.

«Я умру, если стану никем и ничем».

Все, что ему нужно было сделать, это убить этого – черт возьми, он не мог вспомнить имя этого человека, – и все снова узнают, что Вихтих – величайший фехтовальщик в мире.

Хлопнув дверью, чтобы привлечь всеобщее внимание, Вихтих вошел в таверну и принял героическую позу. Он знал, что свет удачно подчеркнет рыжину волос, серо-стальные глаза засияют, а пыль, взметнувшись, окутает золотистым плащом. Слишком поздно он вспомнил, насколько невероятно чистые здесь улицы. Это его раздосадовало, но Вихтих отмахнулся от этой мысли. Небольшая потеря. Чтобы произвести впечатление на зрителей, хватит и его героической позы.

– Какой-то мечник, – протянул хорошо одетый мужчина, сидевший за столом в окружении кучки богатых идиотов, вроде бы не вооруженных. Рукояти парных мечей торчали над плечами. Он выглядел худым и мускулистым.

– Фехтовальщик, – поправил Вихтих, хмуро глядя на богато вышитую рубашку мужчины и осознавая, насколько скромно по сравнению с ней выглядит его собственная. Ему и впрямь стоило сначала заглянуть к хорошему портному.

– Ты?.. – Как, черт возьми, та девчонка говорила, зовут этого мечника?

– Курц Эрфюрхтиг, – кивнул тот. – Собственной персоной, опасен вдвойне.

Он оскалил идеальные зубы, и Вихтих отметил отсутствие шрамов. Это был искусный фехтовальщик.

– А ты? – спросил Курц.

Вихтих низко поклонился, нацепив на лицо свою самую любимую улыбку. Волосы взметнулись безупречной волной. Теперь Курц, без сомнения, захотел его убить.

– Вихтих Люгнер, – ответил он, наблюдая за глазами Курца в ожидании хоть намека на узнавание и с радостью его обнаружив. – Я вижу, ты слышал обо мне.

– Слышал, ты умер, целуя задницу какого-то Поработителя в Найдрихе, – сказал Курц.

Вихтих усмехнулся, наслаждаясь предстоящим моментом:

– Вряд ли. Меня убил бог.

– О? – спросил Курц. – И какой же?

Вихтих пригвоздил фехтовальщика взглядом плоских серых глаз.

– Твой, – он широко развел руки, зная, как красиво при этом взбугрятся мускулы, и позволил улыбке полного превосходства медленно проступить на лице. – Пусть он поразит меня на месте, если я лгу.

У завсегдатаев «Фелерхафте Тюрм» одновременно вырвался вздох в ожидании небесной кары. Только Курц оставался неподвижным и спокойным.

– Нет? – Вихтих пожал плечами, снова поиграв мускулами, и опустил руки. – Вы знаете, что я говорю правду, – продолжал он, уверенный, что его жажда гефаргайста в уважении заставит их именно уважением к нему и проникнуться.

– Твой бог убил меня, и твой бог вернул меня к жизни, – он опять пожал плечами, словно речь шла о каком-то пустяке. – Иногда из Послесмертия возвращаются особые души, – произнес он, повторяя слова Моргена. – Чтобы завершить незаконченные дела.

Курц поднялся, оказавшись высоким и худощавым.

– Ты богохульствуешь. Я накажу тебя.

– Я здесь не для того, чтобы обмениваться шлепками по заду, – сказал Вихтих. – Твой бог вернул меня к жизни, чтобы я мог исполнить свою судьбу и стать величайшим фехтовальщиком в мире. Он назвал меня Первым Мечом Геборене, – забавно было не лгать. По крайней мере, почти.

– Предлагаю выйти на улицу, чтобы не испачкать этот прекрасный пол.

Вихтих увидел, что все здесь устлано коврами с замысловатыми рисунками, и приподнял бровь. Какой чертов идиот кладет ковры на пол в таверне? И почему здесь не воняет пролитым элем?

– Пойдемте, – сказал Курц своей компании. – Это будет быстро.

– Быстро? – бросил Вихтих через плечо. – Ты можешь только быстро?

Он с выражением неприкрытого разочарования покачал головой.

– В мое время, когда такие паршивцы, как ты, еще на горшок ходили, фехтовальщики знали, что такое настоящий поединок.

– Я в курсе, что тогда много чесали языками, – парировал Курц, вызвав смех и хихиканье своих поклонников.

– Вот тут ты прав, – огрызнулся Вихтих. – Если толпа на твоей стороне, ты уже победил. Если ты насчет этого не в курсе, ты уже мертв.

Он кивнул на толпу последователей Курца:

– И, судя по тому, как вымученно они смеются, ты их уже потерял.

Ложь, но зерна сомнения были посеяны. Неуверенность в себе – а Вихтих не сомневался, что у фехтовальщика ее в избытке, как иначе он стал фехтовальщиком? – доделает все остальное.

Обнажив клинки, Вихтих встал в позе расслабленной готовности, дожидаясь Курца. Он наблюдал, как мужчина вытаскивал собственные мечи (они эффектно блеснули), как принялся подпрыгивать и потягиваться, разогреваясь. Вихтих не шелохнулся. Его неподвижность, полная уверенность в себе и явное полное пренебрежение к противнику сыграют ему на руку гораздо сильнее, чем любая разминка.

– Ты уже закончил? – спросил Вихтих в тот момент, когда стало ясно, что фехтовальщик вот-вот завершит разминку. Всегда нужно использовать каждую возможность. Таким образом, когда он закончит, это будет выглядеть так, как будто он сделал это потому, что его смутили слова Вихтиха.

Курц кивнул и фыркнул, но промолчал.

Как этот идиот стал величайшим фехтовальщиком в мире, Вихтиху никогда не понять.

– И последнее, – сказал Вихтих, подняв руку. Курц уже шагнул к нему, держа мечи наготове. Колебания перед самым началом поединка могли заставить зрителей на мгновенье усомниться в нем, но ключевая реплика, которую он собирался бросить в лицо оппоненту, того стоила.

– Что? – спросил Курц, держа мечи наготове, если вдруг Вихтих собирался его таким образом подловить.

– У тебя при себе много монет?

– Много, – похвастался Курц. – Больше, чем…

– Хорошо, – перебил его Вихтих. – Мне нужно будет купить лошадь, когда я здесь закончу.

Курц атаковал. Как одержимый, он осыпал противника безумным градом ударов, но Вихтих узнал этот стиль. Этот человек выучился обращаться с мечом у гвардейцев Ферцвайфлунг, элиты, которая защищала самые главные сокровища банка. Вихтих рассмеялся. Он как-то согрешил с гвардией Ферцвайфлунга – продал им свои умения за деньги. Они называли его Первым Мечом, платили так, что лучше и не бывает. Он ушел только потому, что служить в гвардии оказалось чертовски скучно – очень редко удавалось кого-то убить. Да тут еще и жена почему-то захотела перебраться куда-нибудь из города – они и переехали в деревню.

Вихтих кружил, уйдя в глухую оборону.

– А ты неплох, – сказал он.

Курц ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами, и сделал ложный выпад.

– Я думаю, ты даже лучше, чем я, – сказал Вихтих. Признание собственной слабости всегда привлекает толпу на твою сторону. Ему нужно было разыграть все как по нотам. К счастью, Курц ничего не знал о манипуляциях. Дурак стал величайшим фехтовальщиком в мире только благодаря своему умению обращаться с мечом. Бедняга.

Курц преследовал его, танцуя с мечами – по той же схеме, что и вся дворцовая гвардия Ферцвайфлунга. Хотя, надо было честно признать, двигался он быстрее и более плавно, чем Вихтиху когда-либо доводилось видеть.

– Интересно, – сказал Вихтих.

– О? – спросил Курц, заставляя Вихтиха попятиться под шквалом атак.

– Ты учился в дворцовой гвардии Ферцвайфлунга.

– Лучшей в мире, – ответил Курц, с безупречной грацией вытанцовывая свой смертоносный танец.

– Именно. Но тут две проблемы.

– А?

И вот он наступил, тот момент, когда Курц сделал отвлекающий выпад левым мечом, явно чрезмерно им замахнувшись, в то время как второе лезвие должно было молниеносно воткнуться Вихтиху в живот. Труднее всего было притворяться, что он не знает, куда именно придет каждый удар. Только скорость и мастерство Курца сделали этот маневр вообще возможным. Вихтих проигнорировал ложный выпад и отбил клинок, который должен был вонзиться ему в живот. Одним движением своего запястья он выбил меч из руки противника. Клинок лязгнул о мостовую. Вихтих поднырнул, широко размахнулся и вонзил оба своих меча в корпус Курца. Выпустив рукояти из рук, Вихтих отступил назад, чтобы полюбоваться на свою работу.

Пронзенный двумя мечами Курц застыл на месте.

– Ты никогда не выходил за рамки традиционных схем, – сказал Вихтих.

Стиснув зубы, Курц шагнул к Вихтиху, подняв оставшийся меч. Вихтих стоял на месте, молясь про себя, чтобы противник упал. Он приподнял бровь в притворном любопытстве, как будто приближающийся боец был какой-то мелочью, не стоящей серьезного внимания.

– И ты полагаешься на свои навыки, – сказал Вихтих, с отвращением выплюнув последнее слово. Он хмыкнул, покачал головой. – Меня поддерживает вера народа. Меня поддерживает вера в себя. Меня поддерживает тот самый бог, которому ты поклоняешься. Что значат навыки против всего этого? Дурак.

Курц кашлянул кровью. В груди у него все заклокотало, и он рухнул к ногам Вихтиха. Вихтих вытащил свои клинки из тела, когда оно начало оседать, так рассчитав момент, чтобы это выглядело, словно мертвец сам возвращает их законному владельцу.

– Я полагаю, мы все согласны, что величайший фехтовальщик в мире – это я? – спросил Вихтих у собравшейся толпы.

Люди закивали.

– Я думаю, вполне уместно будет поаплодировать, – сказал Вихтих.

Люди зааплодировали.

– Хорошо. Расскажите об этом всем. – Он ухмыльнулся, вытер клинки о труп Курца и убрал их в ножны. – Я вернулся.

Обыскав труп Курца на предмет денег, Вихтих отправился на поиски одежды получше. Он не был мертвецом и не видел причин одеваться как мертвец. Серый был неплохим выбором в сером мире, но теперь он хотел чего-то яркого и красочного. Что-то, что подчеркнет рыжину волос, но не будет отвлекать от прекрасных глаз. К его удивлению, кошелек оказался все еще полон позаимствованных у Курца монет и после того, как он расплатился с торговцем мужской одеждой.

«Видишь, что происходит, стоит отделаться от Штелен?»

Было приятно, что его не грабят каждый раз, когда у него на руках оказывается больше двух медяков, чтобы позвенеть ими друг о друга.

Приодевшись, он отправился на поиски лошади. На это уйдут остатки денег, но Вихтиха устраивало. Будут и другие фехтовальщики, чтобы их убить. А придет нужда, так он и мелким воровством не побрезгует.

Не желая спрашивать дорогу, он нашел конюшню по запаху.

Ее хозяин показывал Вихтиху одну лошадь за другой. Когда фехтовальщик выбрал белого жеребца с сердитым выражением в глазах, продавец кивнул понимающе и одобрительно.

– Он сильный, – сказал владелец конюшни. – Часами может скакать без устали.

Вихтих проигнорировал его слова. Он выбрал эту лошадь, потому что верхом именно на ней он будет прекрасно смотреться.

– Все остальное мне тоже понадобится, – сказал Вихтих. – Седло и все такое. Предстоит долгий путь.

Продавец хмыкнул в знак согласия, оценивающе взглянул на новую, явно с иголочки одежду Вихтиха, и скрылся в конюшне. Вернулся он с великолепным седлом и подходящими к нему седельными сумками. Черная кожа была расписана изящными завитушками. На его белом коне и то и другое смотрелось бы просто идеально. Вихтих кивнул и заплатил, не торгуясь. Хозяин конюшни оседлал животное и наполнил одну из седельных сумок зерном.

Лошадь посмотрела на Вихтиха так, словно хотела вытащить его кишки зубами и разбросать их по безукоризненно чистой мостовой.

– Хорошая лошадка, – сказал Вихтих и одним легким прыжком взлетел в седло.

Он двинулся через Зельбстхас к южным воротам. Мускулы на плечах лошади перекатывались при ходьбе, и смотреть на это было – одно удовольствие. Он решил, что это действительно прекрасное создание. Судя по тому, какими взглядами мужчины и женщины провожали его, он, должно быть, выглядел сногсшибательно.

Ветерок развевал его волосы именно так, как нужно.

Вихтих протянул руку, чтобы погладить лошадь по ушам, и отдернул ее – она немедленно попыталась оттяпать ему пальцы.

– Хорошая лошадка, – повторил он. – Ты мне нравишься. Ты с огоньком.

Он подумал о чудовищном черном боевом скакуне Бедекта. Не смог вспомнить, как же его звали. Старик относился к лошади с большей любовью, чем к своим друзьям.

«Зачем Бедект дает своим лошадям имена?»

В этом не было никакого смысла. У Вихтиха было так много лошадей, что он, наверное, и не смог бы вспомнить их всех. Половина из них погибла в бою или же была загнана до смерти при бегстве с поля боя. Иногда он ставил их на кон – и проигрывал; бывало, что и продавал, чтобы купить еду или одежду. Пару раз они оставались в полных гнили городах-государствах, которые Вихтиху приходилось поспешно покидать, когда очередной план Бедекта в очередной раз шел прахом.

Было странно, что Бедект так привязывался к простым вьючным животным, а с друзьями вел себя как последний паршивец.

«Интересно, что старый козел с этого имел?»

Что-то он имел, несомненно. Бедект был таким же эгоистичным, как и все попадавшиеся Вихтиху люди.

– Я дам тебе имя, – сообщил Вихтих своему коню.

Интересно будет получить то, что Бедект получал от этой странной сделки – если ему это, конечно, удастся. Привяжется ли Вихтих к твари, станет ли нуждаться в том, чтобы совать ему в морду яблоки при каждой возможности? Он даже представить себе подобного не мог. Может, конь будет вести себя более дружелюбно, если Вихтих прикинется, что ему небезразлична его судьба.

– Я назову тебя Эргерлих, – сказал Вихтих. Так звали поэта, с которым он был знаком еще в Траурихе.

Эргерлих проигнорировал его слова.

Глава девятая

До Меншхайт Лецте Империум существовали тысячи богов. У каждой рощи был свой Вознесенный дух, ревностно защищающий свой кусочек земли. В каждом пруду жил какой-нибудь сумасшедший полубог. Это был мир местных божков. Когда Меншхайт Лецте Империум объединила человечество под одним правлением, осталась только единая государственная религия – Ванфор Штелунг. В течение многих тысяч лет, последовавших за падением Империума, эта религия изменялась и дробилась на многочисленные культы. Три тысячи лет назад у нас было двадцать богов, а теперь их сотни. И их число растет.

О чем, как не о нашем упадке, это свидетельствует?

Гешихтс Ведреер, историк и философ

Штелен сидела в «Ляйхтес Хаус» рядом с Лебендих. Морген исчез, и она сразу поняла, что жива. Она почувствовала себя по-другому – только сейчас она поняла, что быть мертвой было намного легче. О чем волноваться мертвой? Оглядываясь назад, она не могла решить, что изменилось на самом деле. И после смерти ей все так же были нужны деньги и еда. Она точно так же чувствовала холод ночи и тепло подруги. Конечно, в Послесмертии все было блеклое, немного серое, но в целом, на взгляд Штелен, смерть не сильно отличалась от жизни.

Она окинула взглядом таверну. Мертвецы – ее мертвецы – исчезли. Этот «Ляйхтес Хаус» наполняли счастливые люди в яркой и чистой одежде.

«И слишком много долбаного белого».

Сравнив себя с ними, Штелен немедленно ощутила себя неуместной, источающей скверну, серой и безобразной. Ей захотелось убить их всех, раскрасить таверну по своему усмотрению – кричащими багровыми оттенками хаоса и кровавого насилия.

«Действительно? Что ты собираешься делать, пойти и купить себе яркую одежду?»

Нет, это не для нее, а для сосредоточенных на самих себе тупицах вроде Вихтиха.

Лебендих тихонько сжала ее руку, и Штелен ответила быстрой улыбкой. Кожа подруги, по ощущениям, стала теплее, чем была в Послесмертии.

Улыбка Штелен исчезла, когда она заметила растерянный неуверенный взгляд Лебендих. Штелен хотела бы спросить, в чем дело, но была не в силах сформулировать вопрос так, чтобы это не звучало отчаянно жалко, и потому промолчала.

«Что тебя напугало? Если кто-нибудь только откроет свой грязный рот, я выпотрошу любого на месте».

Побег из Послесмертия ничего не изменил. Любой, кто вздумает насмехаться над ними, любой, кто хотя бы ткнет пальцем в Лебендих, умрет. Болезненно.

Штелен успокаивающе пожала руку Лебендих. Большая женщина со своими мечами была смертью во плоти и все же сохранила мягкость, которую Штелен никогда не поймет.

Лебендих рассеянно улыбнулась в ответ.

– Что-то я не вижу нигде Величайшего Дебила в Мире, – сказала Штелен, надеясь перевести беседу на более безопасную почву. Она раздула ноздри, пробуя воздух на вкус. Послесмертие, возможно, было бледной имитацией жизни, почти лишенной цвета и вкуса, но жизнь воняла.

– Я думала, он будет здесь. Строить глазки служанке.

– Морген сказал, что время здесь идет по-другому, – заметила Лебендих.

Штелен кивнула:

– Интересно, сколько у него форы.

Она и Лебендих присели за столик к Моргену буквально через пару минут после того, как тот отправил Вихтиха в мир живых.

Симпатичная голубоглазая служанка подошла к их столику, и Штелен немедленно возненавидела ее.

– Могу ли я…

– Отвали, – сказала Штелен.

– Подожди, – Лебендих схватила девушку за руку.

Это не оставило ей особого выбора; служанка остановилась.

– Да?

– Не заглядывал ли сюда недавно мужчина? – спросила Лебендих. – Ты бы его обязательно запомнила. Он даже красивее, чем ты.

Она отпустила руку служанки.

Девушка залилась краской, и Штелен захотелось выпустить ей всю кровь.

– Он был здесь вчера, – ответила служанка. – Сидел прямо здесь, где вы сидите.

Лебендих вытащила монету из кошелька и ловко перекатила ее по костяшкам крепких пальцев.

– Он что-нибудь сказал? – спросила она, зажав монету между большим и указательным пальцами и подняв ее вверх.

Девушка кивнула, не сводя глаз с монеты:

– Сказал, что он – Величайший Фехтовальщик в Мире.

– О, опять это дерьмо, – прорычала Штелен.

Этот идиот никогда не откажется от своей тупой идеи. Даже смерть не остановит дурака.

– Он сказал, что направится в Готлос, – добавила служанка, поворачивая свой нахальный нос к Штелен. – Он сказал, что собирается разобраться с человеком, который убил его друга.

– Убил его… – Штелен хрипло, гнусаво расхохоталась. – Дай-ка угадаю. Он гонится за стариком с кучей шрамов и, может быть, половиной уха. Если тот и этого обрубка не лишился.

Девушка кивнула, облизнувшись и глядя на монету.

– Он ушел не заплатив, и за его еду и напитки вычли с меня.

– Типично для него, – фыркнула Штелен.

Лебендих молча и выжидающе смотрела на девушку.

Та нахмурилась – на гладком лобике не появилось ни морщинки – и продолжила отчаянно копаться в памяти.

– Он вызвал на бой Курца Эрфюрхтига, величайшего фехтовальщика в…

– Пожалуйста, скажи мне, что этот Курц прикончил идиота, – сказала Штелен.

Девушка покачала головой, волосы волной взметнулись по изящным плечам. При виде розового шарфа, выбившегося из-под воротника девушки, Штелен захлестнуло желание убийства. Она избегала смотреть на Лебендих, опасаясь, что та все заметит.

– Он убил Курца, – ответила служанка. – Все только об этом и говорят.

– Дерьмо, – выругалась Штелен. – Что-нибудь еще?

Сжав маленькие кулаки, служанка умоляюще посмотрела на Лебендих.

– Он сказал, что его зовут Вихтих Люгнер. Я слышала это имя. Раньше он был Величайшим…

– Да, да, мы знаем, – сказал Штелен. – А полезное что-нибудь?

– Все говорят, что он – Вихтих, – вернулся из мертвых.

– Ну, это вряд ли…

Лебендих протянула монету служанке и кивком отослала ее.

– За что ты заплатила ей? – спросила Штелен, все еще злясь на себя.

Лебендих пожала плечами:

– Деньги ей нужнее, чем нам.

– И что?

Лебендих снова пожала плечами и одарила ее улыбкой, которую приберегала для тех моментов, когда ей казалось, что Штелен ведет себя мило.

«Долбано редкая улыбка», – подумала Штелен. Тем не менее та согревала ей душу. Даже если она этого не понимала.

Штелен и Лебендих разделились. Фехтовальщица с деньгами, которые Штелен каким-то образом умудрилась у нее не украсть, отправилась купить лошадей, а клептик осталась порасспрашивать людей еще, чтобы точно убедиться – Вихтих отправился на юг в сторону Готлоса. Они договорились встретиться у южных ворот.

Проследить, где прошел Вихтих, было легко. Идиот часто останавливался, чтобы похвастаться и рассказать всем, кто он и что он такое. Этот фраер выделялся даже в толпе таких же фраеров. Выследить Бедекта было бы сложнее, но это не беспокоило Штелен. Вихтих приведет ее прямо к старику.

Дождавшись, пока Лебендих покинет «Ляйхтес Хаус», Штелен вернулась. Она избавила хорошенькую служанку от шарфа и всего остального, залив кровью пол в общем зале таверны. Полдюжины посетителей и мужчина за стойкой разделили судьбу девушки. Таким образом, очень удачно в живых не осталось никого, кто мог бы описать двух женщин, рассказать, что они интересовались Вихтихом и выяснили, куда он отправился.

Морген послал Вихтиха убить Бедекта и ее, чтобы прикончить их обоих. Она не видела причин полагать, что он не пошлет за ее головой кого-нибудь еще. Если бы она была жалким червем, который сам боится пачкать ручки в крови, то именно так и поступила бы.

Штелен заметила чудовищную стену, окружавшую Зельбстхас здесь, и которой не было у Зельбстхаса в мире мертвых, но списала ее появление на разницу во времени. У них здесь было десять лет, чтобы построить ее. То, что они потратили время именно на это, красноречиво говорило об их неуверенности в себе.

Перед тем как встретиться с Лебендих у ворот, Штелен проверила, что надежно спрятала розовый шарф. У фехтовальщицы был особый нюх на вещи, которые Штелен предпочла бы скрыть.

Две женщины поехали на юг. Всегда немногословная фехтовальщица была молчаливее обычного, на все попытки Штелен завязать беседу отвечала хмыканьем и скупыми жестами.

«Да что с ней не так, черт возьми?»

Она что, заметила шарф? И рассердилась на Штелен за то, что клептик поубивала всех в таверне?

«Я сделала то, что нужно было сделать».

Штелен хотелось протянуть руку и прикоснуться к Лебендих, подержать ее за руку, но вместо этого она предприняла еще одну попытку разговорить подругу.

– Бедект всегда давал имена своим проклятым коням. Лауниш – так он назвал свою последнюю зверюгу, большого задумчивого боевого коня, – Штелен коротко фыркнула, пытаясь изобразить смех. – Когда он думал, что его никто не слышит, он всегда принимался с ним разговаривать. Идиот.

– Назову моего Росс, – сказала Лебендих и погладила животное по шее.

Следующие полмили пути Лебендих продолжала ее игнорировать, Штелен наблюдала за ней и размышляла, что бы предпринять. Женщина не выглядела ни сердитой, ни напряженной, просто отстраненной, погруженной в свои мысли.

«Боги, почему мне всегда нравятся задумчивые люди?»

Исходя из ее личного опыта, единственное, к чему приводил самоанализ, – так только к хандре.

Штелен посмотрела на затылок своей лошади, и уши животного дернулись, как будто тварь опасалась, что хозяйка их сейчас оторвет. Это был злобный и вспыльчивый зверь, который всегда смотрел на нее с недоверием. Ей никогда не везло с лошадьми. Ей всегда доставались особи раздражительные, склонные к насилию, и, если она забывала привязать их покрепче к чему-нибудь твердому, они в двух случаях из трех бросались в бега.

«Зачем мне давать имя этой глупой твари?»

Она вспомнила, как Бедект попросил ее отнести яблоки Лаунишу и убедиться, что конь хорошенько причесан и обихожен. Да только за одно это Бедекта стоило убить!

«Он относился к этой проклятой лошади лучше, чем ко мне, а я…»

Она даже не могла подумать слово «любила», не говоря уже о том, чтобы произнести его вслух.

Она добавила эту боль в свой постоянно растущий список причин.

Глава десятая

Тысячу раз города-государства выступали против нас, и тысячу раз мы отбрасывали их назад. Звучит так, как будто это была наша великая победа. Но нет. Теперь мы говорим на их грубом языке и давно позабыли наши собственные. Наши дети покидают родные края ради приключений в каменных городах. Когда-то мы выбирали вменяемых людей командовать нами, а теперь, вслед за городами-государствами, вверяем себя безумцам. Они выиграли эту войну тысячу лет назад.

Вайсхайт, военачальник племени ГрасМер Краэ

Эрдбехютер, жрица Геборене и живое воплощение воли Матери-Земли, сидела у костра, который сама развела себе, и грела руки. Она смотрела, как Унгейст хлопочет со своей палаткой. Тупому идиоту никак не удавалось поставить ее. Сама Эрдбехютер предпочитала спать под открытым небом, как это и задумывалось Духом Земли.

Едва они выехали за городские стены, Драхе превратилась в дракона, и с тех пор ее никто не видел. Если повезет, они больше никогда ее и не увидят. Эрдбехютер беспокоило, что дракон, парящий высоко над облаками, был вне ее досягаемости. Конечно, это был лишь вопрос времени, когда сумасшедшая сука достигнет Вершины и уже никогда не вернется в человеческий облик. Она станет животным, а ко всем своим многочисленным порождениям Мать-Земля относилась с исключительной любовью. Даже тем, кого породило безумие. Люди, однако, были проклятием на теле Матери, гнилью, пожирающей ее плоть.

Эрдбехютер подбросила в костер пару веток. Прошлась оценивающим взглядом по Унгейсту сквозь языки пламени. Невысокий, но мускулистый. Они провели вместе некоторое время, почти год, прежде чем она поняла, насколько несовместимы их желания. Они оба ненавидели человечество, и это сближало, но различия между ними оказались слишком велики, чтобы можно было не обращать на них внимания. Унгейст не любил землю. Он не понимал, что, хотя люди могут быть заражены внутренними демонами, они сами являются заразой. Однако на самом деле конец их связи положило поведение Унгейста – он вел себя так, словно Эрдбехютер принадлежала ему. Сама того не замечая, она соглашалась на подобное обращение почти целый год. Это было рабство, самый коварный его тип – когда человек счастливо отдает право решать за себя другому. Позволить ему принимать все решения было так просто.

Эрдбехютер вернулась мыслями в детство – оно прошло на северо-восточной окраине ГрасМер. Гекс, старая мудрая женщина, сморщенная и высохшая, как слива, слишком долго пролежавшая на солнце, выбрала Эрдбехютер своей преемницей. Племя праздновало неделю, угощая девушку и выполняя все ее пожелания. Ей сказали, что, когда она войдет в возраст, она сможет выбрать любого мужчину в племени. Широкие плечи и распущенные черные волосы Тапфера будут принадлежать ей. Ей не придется охотиться или разделывать добычу, если только ей самой этого не захочется. Люди племени каждую ночь будут ставить ее шатер, приносить ей дрова и разжигать огонь. Гекс передаст ей всю мудрость мира. Она возглавит племя, уладит все разногласия. Ее слово станет законом.

А потом они раздели ее догола и закопали по шею в твердую землю, поросшую травой равнин.

Она вспомнила, как Гекс присела перед ней. От старухи воняло потом, грязью и лошадьми, ее глаза-бусинки так глубоко запали в морщинистые щеки, что Эрдбехютер лишь знала, что они там, но не видела их.

– А теперь мы должны тебя сломать, – сказала старая ведьма.

– Почему? – спросила Эрдбехютер; ей в ту пору стукнуло всего одиннадцать.

– В тебе уже есть трещина, – сказала Гекс. – Я вижу это в твоих глазах. Вот почему я выбрала тебя. Но мы должны вскрыть тебя, – она постучала скрюченным пальцем по лбу Эрдбехютер, между глаз. – Ты здесь в ловушке.

Муравей полз по шее Эрдбехютер, и она представила себе змей, длинных и сухих, обвивающих ее конечности под землей.

– Сколько времени это займет? – спросила она и почувствовала гордость за то, что голос ее почти не дрогнул.

– Столько, сколько потребуется.

– Мне не страшно, – сказала она, надеясь произвести впечатление на Гекс.

– Ну и дура, – ответила старуха. – Потому что это – самое страшное, что случится с тобой в жизни.

Гекс закряхтела и с хрустом изношенных коленей поднялась на ноги. Она ушла, не сказав больше ни слова.

В течение недели они давали ей лишь воду, по паре глотков в день, лишь бы только она не умерла под иссушающим солнцем ГрасМер, а питалась она насекомыми, которые оказывались слишком близко от ее рта. В остальном племя ее просто игнорировало. Люди, с которыми она вместе росла, проходили мимо, даже не взглянув на нее, как бы она ни умоляла. До тех пор пока испытание не сломает ее разум и они не выкопают ее, она перестала существовать для них.

В начале второй недели она притворилась, что сошла с ума, принялась бессмысленно бормотать и пускать слюни – хотя их у нее не так уж много уже было. Она несла всякую околесицу так громко, насколько могла – с пересохшим-то горлом. Пришла Гекс и около полудюжины ударов сердца простояла рядом, наблюдая за ней. А затем хмыкнула и ушла. Каким-то образом старуха все поняла.

Два дня спустя она подумала, что какое-то подземное существо нашло ее пальцы на ногах и пожирает их. Она кричала и кричала, а они игнорировали ее. В конце концов у нее сорвался голос, и она продолжала кричать беззвучно. Какое-то существо с не меньше чем тысячей ног ползало в ее волосах, словно собираясь отложить яйца в ее плоть и тщательно выбирая место.

И однажды поздно вечером, ближе к концу третьей недели, Мать-Земля заговорила с Эрдбехютер. Она рассказала ей о своей жизни до того, как подцепила эту заразу – человечество. Она рассказала ей о странных и древних существах, которые для последних десяти тысяч поколений людей были уже не больше, чем сказкой. Она рассказала ей, как люди охотились на них, пока не истребили полностью, уничтожая великие леса и сокрушая мир обработанным камнем.

Племя ее спало, когда дух мира дал ей цель. Эрдбехютер станет голосом земли и камня. Она будет повелевать костями мира. Человечество было гнилью, которую Эрдбехютер соскребет с плоти Матери.

В ту ночь ей приснились камни, что поднялись из земли ГрасМера – из земли, что помнила все и ничего не простила. Валуны, превосходящие размерами самый большой шатер, вырвались на свободу и с криками прокатились по центру стоянки ее племени. Позже, когда в мире вновь воцарились спокойствие и тишина, она уже знала, что он должен быть именно таким. Никто не болтает. Никто не планирует, что делать завтра, не оплакивает то, что случилось вчера. Звезды кружились над головой, глядя на землю, очищенную от заразы.

И тогда Эрдбехютер заснула.

Она проснулась, когда земля вытолкнула ее на свободу, родила ее, излила ее из теплого чрева – влажной почвы, полной личинок. От ее племени ничего не осталось, ни единого намека, что этот холм вообще был осквернен людьми. Загон для лошадей развалился в щепки. Звери все еще пребывали в гармонии с духом, который их породил, и ярость Земли не тронула их.

Она взяла лошадь и поехала на ней на север, к городам-государствам. Имело смысл начать очищение с того места, где инфекция протекала бурно. Она призовет кости земли, сокрушит то, что создано руками людей, вернет мир в его естественное состояние. Чуть южнее Абгеляйтете Лойте она попала под влияние гефаргайста-Поработителя. Несколько месяцев она путешествовала с группой порабощенных последователей гефаргайста, прежде чем эта грязная банда привлекла внимание недавно вознесенного бога. Морген сжег Поработителя дотла – неугасимую ненависть испытывал он к таким отродьям – а те немногие, кто пережил обрушенное им очистительное пламя, вступили в ряды Геборене Дамонен. Юный бог проявил особый интерес к Эрдбехютер, взял ее под свое крыло. Он рассказал ей о своих планах создания идеального мира, показал ей, что это одно и то же, что и мир, о котором ей говорила Земля.

– Люди – заблудившиеся животные, – сказал он, и она ощутила, что он абсолютно прав. – С твоей помощью я сделаю их идеальными животными.

И она отдала ему себя, пообещала посвятить свою душу и все, что она есть, служению ему. Иногда ей даже казалось, что она сделала это по собственной воле.

– Долбаная палатка! – Унгейст пнул неуклюже сваленную ткань и уставился на нее. Он обычно зачесывал свои жидкие волосы вперед, чтобы скрыть залысины, но сейчас они растрепались и свисали – безжизненные и сальные.

Шесты торчали во все стороны под случайными углами, и палатка выглядела так, словно ее поставили вверх ногами. Его белые одежды под мышками пожелтели от кислого пота. Он посмотрел на нее сквозь пламя, и она поняла, о чем он думает.

– Нет, – сказала она.

Он подошел ближе и сел на расстоянии вытянутой руки.

– Что «нет»?

– Все «нет».

Он приподнял бровь, посмотрел на нее через полуприкрытые веки – когда-то она влюбилась в этот взгляд.

– И даже не…

– Нет, я палец о палец не ударю, чтобы эта куча тряпья встала как надо.

– А что если встанет у ме…

– Нет. И под одной скаткой мы спать не будем.

– Но это самое естественное для мужчины и женщины, – он указал на ночное небо. Звезды словно пробивали дыры в темноте своим светом. – Мы животные. Мы должны исполнять животные позывы. Иначе… – он не договорил, и так понимая, что сказанное бросает вызов ее убеждениям.

«Он слишком хорошо меня знает».

Что-что, а проложить себе языком дорогу прямиком в ее лоно он умел. Гефаргайстом он не был, но искусным манипулятором – да.

«Он проповедник, там без умения чесать языком – никуда».

Унгейст часто странствовал с проповедями и обращал в свою веру. Иногда она задумывалась – действительно ли он верит или служит Моргену только потому, что его это устраивает.

– В земле прямо под твоей задницей есть камень размером с твою лошадь, – сказала она.

Он взглянул вниз, коснулся земли пальцами.

– В этом совершенно нет никакой…

– Если ты попытаешься прикоснуться ко мне, он раздавит тебя, как жука, каковой ты и есть.

Унгейст кивнул, оглянулся на развалины своей палатки.

– В какой момент все пошло не так? Я думал, что мы счастливы.

– Ты был счастлив, – сказала она. – Ты все решал за нас. Мы всегда делали то, что ты хотел. Мне оставалось лишь следовать за тобой.

Он пожал плечами:

– В любых отношениях кто-то должен быть главным. Ты никогда вроде и не хотела вести. Ты рождена следовать за кем-то, а сердишься за это на меня. Не надо.

– Нет, – ответила она, усилием воли держа себя в руках. – Много раз я пыталась взять инициативу на себя, но ты меня просто игнорировал.

– Ты говорила недостаточно убедительно, – он покачал головой. – Слишком тихо. Ты хочешь, чтобы нами командовал я.

– Нет.

– В каждом стаде есть свой альфа. На вершине каждой стаи, прайда и даже косяка рыб находится одно животное, – Унгейст встретился с ней глазами, и, как бы ей ни хотелось это признавать, часть ее хотела трахнуть его тут, под звездами.

– Это естественно, – сказал он. – Таков порядок вещей.

Он наклонил голову набок и слегка пожал плечами в знак извинения, как бы смягчая свои слова:

– Но это животное – не ты.

– Земля говорит со мной, поверяет мне свои нужды. Моя работа не оставляет места в моей жизни, чтобы следовать за человеком.

– А как же Морген?

– Он – бог.

Она не смогла бы объяснить, чем юный бог Геборене отличался от всех остальных. Его цель была ее целью. Хотя Земля никогда ничего подобного не говорила, тем не менее она почему-то была твердо уверена, что Земля хочет, чтобы она, Эрдбехютер, делала то, что Морген ей говорит. Или он ей это сказал?

Унгейст подвинулся ближе и потянулся к ее бедру.

«Он никогда не слушает».

Все, что она говорила, проходило сквозь него, как рыба сквозь воду.

– Хрусть, – сказала она, прижимая большой палец к указательному. – Как жука.

Земля под ним зашевелилась, и Унгейст, раздраженно нахмурившись, прекратил свои поползновения. Он взглянул на привязанных неподалеку лошадей. Они, нервно вращая глазами, смотрели в небо.

– Должно быть, Драхе там, наверху, – сказал он. – Она пугает их.

«Меня она тоже пугает».

Драхе была идеальным животным, безупречным убийцей. В драконьем облике она не испытывала ничего похожего на человеческие чувства и уж тем более не знала, что такое мораль.

– Я покрою тебя, как жеребец, – сказал Унгейст. – Ты же сама знаешь, как тебе это нравится. Мы будем совокупляться в грязи, как звери. Мы будем кусаться, кричать и царапать друг друга, – он опять придвинулся. – А Драхе сможет смотреть на это.

Порыв страшного по силе ветра размазал их по земле и разметал костер, разбросав яркие угли по всей поляне. Когти длиной с короткий меч вонзились в бока одной из лошадей, та закричала почти как человек, и вот уже, отчаянно брыкаясь и лягаясь, исчезла в темном небе. Две оставшиеся сорвались с привязи и умчались во мрак.

– Дерьмо, – прошептал Унгейст.

Он свернулся калачиком на земле в отчаянной попытке стать мишенью как можно меньшего размера.

Теплые брызги пролились на них сверху, окрасив их белые одежды Геборене в красный цвет. Тут и там сыпались какие-то влажные куски.

Унгейст оторвал взгляд от неба.

– Утром мы найдем других лошадей, – сказал он и протер глаза рукавом, счищая заляпавшую их кровь.

Прозвучало это скорее как приказ, чем как предложение.

– Нет, – ответила она. – Драхе съест и их.

Струйка лошадиной крови стекла с ее волос мимо правого глаза, словно Эрдбехютер заплакала – кровью. Она потрогала свое лицо и обнаружила, что оно скользкое. Ее пальцы стали багровыми и теплыми от разодранной в клочья жизни.

Янтарные крылья Драхе мелькнули над лагерем, раздался рев, и палатку Унгейста тоже утянуло вверх.

Мерцание углей отбрасывало оранжевые всполохи на мужчину. Он вздрогнул всем телом.

– Дерьмо!

Сейчас, когда взгляд его метался с чернильно-черного неба на изуродованные остатки его палатки, он выглядел потерянным. Напуганным.

«Таким он мне нравится больше».

Это было не желание защитить или материнский инстинкт, а, скорее, использовать его, пока он слаб. Сможет ли она поддерживать в нем это состояние нервного ужаса? Пока Драхе кружит над ними, это будет не так уж сложно.

– Я передумала, – сказала Эрдбехютер Унгейсту. – Я трахну тебя.

Он взглянул на нее, губы его зашевелились беззвучно, словно он не сразу смог подобрать слова в ответ.

– Ты что, свихнулась? – он указал на небо. – Она там, наверху. Она может… в любой миг… – Он взмахнул руками, изображая, как его утаскивают ввысь: – Упс! Был – и нету!

«Есть и худшие способы умереть, чем накормить собой идеального хищника».

Эрдбехютер шлепнула по земле рядом с собой. Почва превратилась в кровавую грязь.

– Я трахну тебя в грязи. Я буду сверху.

Похоть одержала верх; он подошел ближе, и взгляд у него снова уже был оценивающий, как всегда, когда он прикидывал, как перевернуть ситуацию в свою пользу.

– Если ты попытаешься перехватить контроль, – сказала она. – Хрусть. Как жука. Ты будешь делать то, что я хочу и когда я захочу.

Он сглотнул и кивнул, и она поняла, что он пытается убедить себя, что все равно и в этой ситуации победил он. Ей это было безразлично. Это было не о нем.

Позже, когда Эрдбехютер скакала на Унгейсте так, как только женщина из а может скакать верхом на мужчине, рыча, крича и разрывая его грудь ногтями, Драхе сбросила сверху останки лошади – достаточно близко, чтобы их осыпало дымящимися кишками. Только утром Эрдбехютер пришло в голову – а не пыталась ли териантроп таким образом убить их?

Глава одиннадцатая

Философы изучают эту реальность, столь отзывчивую к представлениям о ней, размышляют над ее основами, восхищаются законами, управляющими безумием. Но они копают недостаточно глубоко. Если реальность – это воплощенная иллюзия, тогда все – иллюзия. Мы не те, кем себя считаем.

Плоть и кости – это мифы, одни из составных частей безумия. Являются ли они частью нас или же продуктами реальности, в которой мы существуем? Это и есть все сущее либо же за пределами нашей реальности существует нечто иное, какая-то высшая истина?

Все, кажется, игнорируют законы, которые не являются законами, те аксиомы, которые определяют наш мир и в то же время изменчивы и уступают безумию. Объекты падают вниз, притягиваясь к центру Вселенной, к своему естественному месту. Это всем известно. И все же один мощный гайстескранкен своей волей может изменить это, хотя бы на миг. Когда гайстескранкен умирает или покидает данную местность, естественный ход вещей восстанавливается. Что это – действие реальности, освободившейся от принуждения чужой воли, или же вера живущих здесь человеческих масс в то, как все должно быть устроено, вновь пересиливает? Я пытался изучать это явление, но мое собственное существование слишком сильно изменяет саму реальность, которую я хочу изучить.

Это замкнутый круг.

Мы обречены на невежество.

Форштелунг, натурфилософ

Бедект ехал на восток. Холодный ветер, предвестник холодов, дул с севера. Цюкунфт плелась следом, закутавшись в шаль, как будто зима уже наступила.

С утра она заглянула в свое зеркало – задавала вопросы, а потом сидела молча, и юбка, задравшись на ногах, которые она скрестила, обнажала стройные бедра. Иногда она кивала, как будто слышала какие-то ответы. Множество выражений сменилось на ее лице. Бедект ходил кругами рядом с ней, пытаясь тоже разглядеть хоть что-нибудь.

В конце концов она пробормотала что-то себе под нос и сердитыми, отрывистыми движениями запихала зеркало в сумку.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего, – ответила она.

С тех пор она была тиха и молчалива.

Бедекту это не нравилось. Что она увидела? Почему бы ей не рассказать ему?

«Если проклятый пацан будет мертв, когда мы доберемся туда…»

Бедект хлестнул коня, ускоряя темп, и Цюкунфт сделала то же самое без единого звука жалобы.

Тучи, которые начали собираться еще вчера вечером, потемнели и набухали, скоро явно собираясь разродиться дождем.

– Ненавижу дождь, – сказал Бедект, и Говна Кусок фыркнул в знак согласия, дернув ушами.

Цюкунфт, которая провела большую часть ночи в жалобах на холод, пожала плечами и ничего не сказала, лишь сильнее укуталась в шаль.

Небо приобрело цвет ржавого железа. Ход времени перестал ощущаться, за тучами исчезло и солнце. Бедект был уверен, что сейчас чуть позже полудня, но по ощущениям и по всему виду казалось, что уже вечереет. Он сгорбился в седле, пытаясь укрыться от ветра, уносившего последние крохи тепла.

«Что за дерьмо. Я должен быть в теплой таверне с теплой женщиной, – он отогнал видение обнаженной Цюкунфт, – и пива чтоб было хоть залейся».

Он почувствовал себя старым, и как холод просачивается сквозь одежду глубоко в кости.

«Я действительно старик».

Если бы он отказался от этого жестокого образа жизни, хорошо ел и меньше пил, на что бы он мог рассчитывать? Еще лет на пятнадцать, прежде чем снова окажется в Послесмертии? Пятнадцать лет. Ничтожно мало. Последние десять лет сливались в его памяти в размытую череду драк, мелких преступлений, шлюх и пьянок. Боги, ему казалось, что ничего этого и не было, что сорок ему стукнуло только вчера.

«Ну вот ты откажешься от такой жизни – и что тогда?»

Чем бы он занялся? Он не знал ничего, кроме драк, не умел обращаться ни с чем, кроме своего топора. Можно было бы, конечно, купить бордель со смазливыми шлюшками и найти кого-нибудь, кто вел бы дела за него.

«На какие шиши? Ты на мели».

Опять. Как всегда. На этот раз он не мог винить в этом Штелен.

– Подъезжаем, – сказала Цюкунфт.

Бедект моргнул, вернувшись к реальности, и остановил Говна Кусок. Лауниш бы встал как вкопанный, если бы он легонько сжал ему бока коленями; но этот конь оказался необученным. Боги, он скучал по своему верному старому коню!

Они находились на караванной тропе, связывающей Зельбстхас с Грюнлугеном. Гряда холмов была утыкана редкими высокими деревьями с начинающей рыжеть листвой. В тени их ветвей как-то умудрялись существовать заросли дрока и крапивы. Тропа вела их в долину, где какая-то безымянная река текла на юг, сливаясь, скорее всего, с Флусрандом. Бедект бывал здесь раньше, но последний раз – больше десяти лет назад. Оставалось только надеяться, что берега той речушки все еще соединены мостом. Геборене за прошедшие годы стали намного воинственнее, и со дня на день грозили соседям Священной войной; Бедект совершенно не удивился бы, обнаружив мост обрушенным в реку.

– Насколько близко? – шепотом спросил он.

– Близко.

Бедект прислушался. Он не слышал ничего, кроме обычных звуков дикой природы: птицы и звери занимались своими повседневными делами – убивали, ели и трахали друг друга. Если поблизости и убивали целую семью, то жертвы хранили в процессе ужасающее молчание.

– Мы рано? – спросил он. – Мы добрались сюда первыми?

Цюкунфт вытащила зеркало и уставилась в него. Нахмурилась и пожала плечами.

«Проклятая бесполезная гайстескранкен».

Бедект осмотрелся. Слишком много обнаружилось мест, где можно устроить отличную засаду, – и ему это не нравилось. Если жрецы Тойшунг видели, как они подъезжают, то могли уже засесть в густых кустах или даже забраться на какое-нибудь дерево и теперь наблюдать за ними сверху. Ему показалось, что кто-то пристально смотрит ему в спину – даже между лопатками зачесалось. Кто-то держал его на прицеле своего арбалета?

Бедект соскользнул с седла и присел на корточки как можно ниже, чтобы стать мишенью как можно меньшего размера.

«Хочешь представлять из себя мишень поменьше? Попробуй похудеть!»

Цюкунфт все еще сидела на своей лошади. Бедект тихонько свистнул и махнул ей рукой, чтобы она тоже спешилась. Если она собиралась погибнуть и ради этого притащилась сюда, он ей с радостью поможет в этом.

В лесу по-прежнему было тихо, но не слишком. Если бы рядом кто-то сидел в засаде, тишина была бы более глубокой. Бедект вытащил топор из-за спины и передал Цюкунфт поводья Говна Куска.

– Сиди тут, – сказал он.

Она кивнула, глаза у нее были широко распахнуты от предчувствий.

Не разгибаясь, Бедект двинулся вперед. Колени жалобно застонали. Слева начинался спуск, и Бедект спустился, быстро оглядывая на ходу кусты, внимательно посматривая на деревья и не забывая исследовать грязную тропинку под ногами. Свежих следов он не нашел. Какое-то время по этой тропинке никто не ходил. Он не мог решить, хорошо это или плохо.

«Что-нибудь я да услышу».

Тойшунг. Семью. Какие-то звуки должны раздаться. А если Зеркальщица ошибалась? Они ошиблись местом или полусумасшедшая девчонка неправильно поняла вообще все, что видела в зеркале?

А потом он почувствовал его. Запах, слишком знакомый запах разорванной плоти и вспоротых кишок. Они заявились не слишком рано, не опередив несчастную семью или кровожадных Тойшунг. Они добрались сюда слишком поздно.

Бедект пошел на острый запах крови, больше не боясь нарваться на засаду. Он нашел семью на дне впадины, в которую вел спуск. Мужа привязали к дереву его же кишками. В запястья жены вбили грубо обтесанные колышки, приколотив ее к земле. Широко разведенные ноги привязали к еще двум кольям. В тех местах, где тело женщины не покрывала грязь и свежие кровоподтеки, сияла белизной очень светлая кожа. Рядом громоздилась куча тряпок – одежда женщины, которую грубо срезали с нее. На мертвой плоти блестела роса. В центре поляны возвышалась куча мокрой золы – все, что осталось от давно потухшего костра. Тойшунг никуда не торопились: они даже заночевали здесь. Какие-то обломки и обрывки, без сомнения, скудное имущество этой семьи, над которым Тойшунг как следует поглумились, были разбросаны по всей поляне; так ребенок, рассердившись, ломает свои игрушки и разбрасывает их.

В голове у Бедекта застучало. Грудь сдавило, каждый выдох вырывался между стиснутыми зубами, как тихое рычание. Он сжал топор.

Он осмотрел останки лагеря. Нашел, где спали Тойшунг, проведя весь вечер в развлечениях и притомившись. Нашел следы – утром они ушли на восток. Они вернулись туда, откуда явились.

«Они целенаправленно выследили эту семью, чтобы проделать с людьми вот это все, – понял Бедект. – Проклятые религии!»

Ему захотелось прикончить каждого идиота, которому не хватило силы воли повернуться спиной к бесконечным пантеонам безумных Вознесенного. Во что такое они могли поверить, что могло оправдывать подобное зверство? Список Бедекта был очень коротким, но ни на что подобное он никогда не пошел бы. Конечно, он обворовал бы этих несчастных не задумываясь. Убил бы даже, если бы пришлось. Но то, что устроили Тойшунг – бессмысленное, зверское убийство и пытки, – не имело никакой цели, кроме извращенного, дикого удовольствия.

Бедект услышал, что сюда идет и Цюкунфт с лошадьми. Оказавшись на поляне, она тихо вскрикнула от ужаса и отвращения. Он не обратил на нее никакого внимания, продолжая кружить вокруг костровища. Нашел разорванную и окровавленную одежду ребенка лет десяти и замер на месте.

«А пацан где?»

Бедект заметил место, где в грязи застыли следы борьбы. Отсюда в лес убежал кто-то маленький и босой. Кто-то крупный и обутый последовал за ним.

– А где мальчик? – дрожащим голосом спросила Цюкунфт.

Бедект ничего не ответил и пошел по следу. Судя по звукам, Цюкунфт двинулась за ним.

Они нашли его быстро. Он ушел недалеко. Тойшунг догнали его в паре сотен шагов от лагеря и закончили свою ужасную работу. Каждый из его пальцев был сломан и торчал под невозможным углом. Каждый его сустав – локти, колени, плечи и запястья – выгибали в противоположную сторону, пока кости не лопнули. Они изнасиловали его, неоднократно и грубо. Он выглядел точно так же, как Морген, над которым всласть потешились последователи Поработителя.

«Очень похоже на инсценировку».

Зачем бы кому-то идти на такое?

Желудок Бедекта взбунтовался. Низкое, бешеное рычание заполнило его череп. Перед глазами все то расплывалось, то снова обретало четкость, кровавая завеса ярости захлестывала каждую мысль, низводя ее до самой простой.

Позади него Цюкунфт рухнула на землю, покрытую толстым ковром пожухшей травы и опавших листьев, и заплакала, уткнувшись лицом в руки.

– Вставай, – сказал он. – Мы уходим.

Но она не встала. Тогда он взял ее на руки и отнес к лошадям, прижимая к груди, чтобы она не видела всего этого, хотя и знал, что она уже все видела. Он усадил ее в седло, вложил поводья в обмякшие руки. Поднял ее шаль – она упала в грязь, а Цюкунфт этого даже не заметила – и набросил ей на плечи.

– Мы опоздали, – ровным голосом произнесла она. – Опоздали навсегда. Зачем тогда она мне это показывала?

– Это уже не важно, – сказал Бедект и тоже забрался на коня.

Цюкунфт широко открыла глаза и пробормотала себе под нос какую-то молитву. Она потянулась было к седельным сумкам, но запуталась в узлах. Бедект остановил ее руку.

– Мне нужно знать, – сказала она. – Мне нужно спросить зачем.

– Позже, – ответил Бедект. – Мы уже идем.

Она кивнула, бессильно свесив руки вдоль тела.

– В Унбраухбар, – сказала она.

– Нет, – сказал Бедект. – На восток.

Она повернулась к нему, впилась в лицо взглядом.

– Зачем?

С оглушительным треском молния разорвала небо, и тучи стошнило ливнем прямо в порыв бешеного ветра.

– Я убью их.

Глава двенадцатая

Отражение, запертое в зеркале, наблюдает за зеркальщиком и ждет его падения. Когда гайстескранкен наконец достигает Вершины, Отражение выходит из зеркала, становясь реальным, и занимает место зеркальщика. Чаще всего зеркальщик после этого оказывается пойманным в ловушке зеркала и сам становится Отражением, которое только и ждет падения зеркальщика.

Если они могут так легко меняться местами, был ли хоть когда-нибудь кто-то из них по-настоящему реален?

Лангзам Брехен, философ

Когда солнце начало садиться, Вихтих остановил Эргерлиха, чтобы полюбоваться на это. Он недолго пробыл мертвым, но все же успел соскучиться по хорошему закату. Конь, напрочь лишенный поэтической жилки, проигнорировал зрелище садящегося солнца и принялся жевать сочную траву, которую обнаружил между передними копытами.

«Не то чтобы это был особенно выдающийся закат».

Солнце рухнуло за горизонт, как толстяк на кровать, засыпанную подушками; задница его сплющилась и растеклась, а затем и вовсе скрылась из виду.

Температура быстро упала, и вскоре Вихтих пожалел, что не использовал последние светлые мгновенья дня на поиски дров и растопки. Хотя Вихтих находился в пределах границ Зельбстхаса и, следовательно, во вполне окультуренной местности, он ненавидел ночь. Особенно вне стен города. Особенно проведенную в одиночестве.

Пока он искал дрова в том, что здесь считалось лесом – на самом деле это был практически парк, с аккуратно подстриженными деревьями, растущими противоестественно ровными рядами, – он понял, что забыл скатку или одеяло. Разведя огонь, он понял, что не прихватил с собой никакой еды. Так же, как и скатка с одеялом, припасы остались на лошади, брошенной им в Послесмертии.

Не то чтобы это было важно. После приобретения одежды и лошади от денег Курца мало что осталось. Их хватило бы только на весьма ограниченный запас провизии. Но в данный момент Вихтиху хотелось бы, чтобы тогда, в городе, он хотя бы вспомнил об этом!

Вихтих проклял Моргена. Чего хотел добиться маленький паршивец, наобещав ему богатство, славу и привилегии – и обокрав его перед тем, как вернуть в мир живых? Может быть, не все, что ты приносил в Послесмертие с собой, оставалось при тебе в случае возвращения в мир живых? Может быть, пацан-божок полагал, что деньги останутся у Вихтиха, но почему-то этого не произошло. Вихтих подумал о своих мечах. Он добыл их обоих в Послесмертии, и они благополучно переместились в мир живых. Почему с золотом должно быть по-другому?

Старые боги были непознаваемой тайной, отчужденной и далекой, и новые недалеко от них ушли.

Прижавшись к огню как можно ближе, Вихтих завернулся в попону Эргерлиха. Она пахла, как пот с лошадиной задницы, но это было лучше, чем провести ночь, дрожа от холода, и проснуться по колено в соплях. Вихтих с отвращением сморщил нос. Больные люди выглядят отвратительно. Конь в этот момент высказал пару исполненных ненависти колкостей в адрес хозяина, но Вихтих пропустил их мимо ушей.

Ночные звуки становились все громче. Где-то со свистом осыпались камни. Кто-то скулил и сопел так, словно застрял в грязи и пытался выбраться оттуда. Деревья стонали и скрипели, как колени Бедекта, кряхтели, как старики.

«Долбаный лес».

Может быть, ему стоит сесть на лошадь и двинуться дальше, попытаться найти город. Такой, чтобы там были кровать, еда, пиво и женщины. Он бывал здесь раньше, но большого количества городов на этом направлении что-то не припоминал. Южнее должна была протекать Флусранд, пограничная река между Готлосом и Зельбстхасом. Там имелось нечто вроде заставы или гарнизона, хотя Вихтих не мог вспомнить, на какой стороне реки.

«Слишком далеко», – решил он.

Река находилась по меньшей мере в дне езды отсюда, и идея провести в седле еще целую ночь и день ему не понравилась. Красивая была вещица, спору нет, но чертовски неудобная. Последние восемь часов Штелен будто бы непрерывно пинала его прямо в причиндалы. Интересно, Бедект, после того как завалил ее в том переулке в Найдрихе, так же себя чувствовал?

Вихтих надеялся, что да.

Пошел дождь, мелкий, холодный и липкий, как туман. Капли поблескивали на попоне, как крошечные драгоценные камни. Эргерлих с горьким презрением смотрел на хозяина, тот отвечал довольной усмешкой, пока дождь не пропитал попону и у Вихтиха не начали стучать зубы.

«Долбаный лес».

Подбросив в огонь побольше сырых дров, он придвинулся ближе к костру. Он не проводил ночь в уютных стенах таверны с тех пор…

«С тех пор, как этот лживый поганец, этот божок убил меня».

Вихтих снова ощутил, как ледяная сталь пронзает его кишки, как Морген бьет его ножом снова и снова. Он все еще не вернул пацану этот должок. Возвращение Вихтиха к жизни вряд ли можно было считать равноценным возмещением со стороны Моргена. Однажды он заставит пацана страдать. И если тот думал, что может использовать Вихтиха, а затем просто выбросить на помойку свои обещания богатства и славы, он чертовски ошибался.

Вихтих яростно фыркнул на умирающий костер.

«Я получу все, что мне причитается, – или он получит все, что причитается ему».

А может быть, и то и другое.

«Маленький божок никогда не будет манипулировать мной. Никогда не сможет перехитрить меня».

Вихтих расхохотался хриплым смехом, который перешел в мучительный кашель. Черт возьми, нет. Он был слишком хорош собой, чтобы заболеть.

Покрепче натянув вонючую попону, он свернулся в позу эмбриона и заснул.

Вихтих проснулся от звука выходящей из кожаных ножен стали – словно зашипела рассерженная змея. Молодой человек стоял над ним на коленях, в кулаке у него был нож – острое лезвие так и сияло. Рыжевато-каштановые волосы спадали юноше на плечи.

Парень злобно ухмыльнулся, у него оказались идеальные зубы – прямые и белые. Вихтих попытался освободить руки и понял, что, плотно укутавшись в чертову попону, он сам себя загнал в ловушку. Нахлынули воспоминания – вот он точно так же просыпается и видит склонившегося над ним Моргена, один из чудовищных ножей Штелен зажат в дрожащей руке, – и все тело Вихтиха сковало намертво, так, как никакой ночной холод не смог бы.

Рука этого парня не дрожала.

– Пять лет, – произнес он.

На вид ему не могло быть больше пятнадцати.

Вихтих облизал пересохшие губы.

«Он не ударил меня ножом сразу. Либо он идиот, либо ему что-то от меня нужно».

Он прикинул, что бы это могло быть.

«Или и то и другое», – решил он.

– Пять? – переспросил он.

Молодой человек кивнул, впившись в Вихтиха взглядом плоских серых глаз.

– Пять лет я охотился за тобой.

«Охотился?»

Звучало это плохо. Вихтих попытался с извиняющимся видом пожать плечами, но в попоне было особо не пошевелиться.

– Извини. Я был мертв.

Это не впечатлило парня.

– И скоро ты умрешь снова.

– Всю дорогу мне не везет с детьми, – запинаясь, проговорил Вихтих, на ходу пытаясь сообразить, почему юноша выглядит таким чертовски знакомым.

– Может быть, тебе стоит перестать их бросать.

«Перестать бросать?»

– О чем ты говоришь?

Мальчик склонился к нему. Изо рта у него воняло, как у трупа.

– Ты бросил нас. Трус.

– Бросил вас? Послушай, пацан, если я трахнул твою мать в каком-нибудь переулке и ты – мой отпрыск, что ж, отлично. Я не знал, что ты существуешь. Я не бросал тебя. Что бы ты ни думал, что бы твоя мать-шлюха ни наго…

Парень ударил его ножом. Не сильно, но достаточно глубоко, чтобы Вихтих оборвал себя на полуслове, закричав от боли. Ноздри юноши затрепетали. Он наклонился еще ниже, словно желая вдохнуть запах страданий Вихтиха. Он наполовину вытащил нож. Вихтих прерывисто вздохнул.

– Ты знаешь, кто я, – сказал парень.

Кончик ножа все еще вонзался в его плоть, и Вихтих стиснул зубы, чтобы не застонать. Он уставился на красивое лицо над собой. Идеальные волосы. Ровные зубы. Широкие плечи. Юнец выглядел как…

Вихтих вспомнил слова Моргена, что время в Послесмертии течет по-другому. Он вспомнил, как говорила барменша в «Ляйхтес Хаус», – по слухам, он, Вихтих, умер десять лет назад.

– Флух? – спросил он. – Но я как раз ехал к вам. Я возвращался домой.

– Траурих находится к востоку отсюда, а не к югу, – ответил Флух, проворачивая нож в ране и вонзая его еще глубже.

Вихтих до такой степени крепко замотался в попону, что не мог даже пошевелиться, чтобы отодвинуться от этого ножа. Он застонал от боли.

– Сначала мне нужно сделать кое-что, – произнес он. – Закончить незаконченные дела. А потом я собирался ехать прямо домой. Твоя мать…

– Она мертва. Умерла два года назад. – И снова нож провернулся и вошел чуть глубже.

Вихтих вытянул шею, нашел взглядом Эргерлиха и прикинул, может ли он заставить лошадь сделать что-нибудь, чтобы отвлечь парня. Эргерлих, казалось, даже не заметил, что Вихтиха ковыряют ножом.

«Долбаная лошадь».

– Я не мог вернуться нищим. Мне нужны были деньги, чтобы содержать…

Флух что, сказал, что она мертва? У Вихтиха голова пошла кругом, когда он попытался вместить эту новость в свою привычную реальность. Она не могла умереть. Она была неостановимым потоком гневного сарказма и унизительных колкостей. Она разносила в пух и прах все его попытки, чем бы он ни пытался заняться, хотя у него были чистые намерения, он хотел добиться успеха, чтобы она могла жить в хорошем доме.

– Я хотел, чтобы ты гордился мной, когда я вернусь, – почти проскулил Вихтих в ответ и тут же возненавидел себя за это жалкое нытье.

– Гордился? – переспросил Флух. Глаза его расширились от неожиданности. – Ты бросил нас. Свалил, бездушный дерьмовый пьяница.

«Пьяница?»

Флух был слишком юн, чтобы понимать такие вещи. Его мать, должно быть, насочиняла про Вихтиха всякого дерьма.

– Тебе не понять, – проворчал Вихтих. – Я люблю, то есть любил твою мать. Но мы… Но мы…

«Но вы что?»

Как объяснить этому мальчику, что его мать была сварливой ведьмой, что она никогда не верила в Вихтиха, никогда не верила, что он станет великим хоть в чем-нибудь. Он вспомнил, как она советовала ему выбрать что-нибудь, что угодно, а затем этого и держаться. Она не понимала. Откуда ему было знать свою судьбу? Лишь годы спустя, после того как он встретил Бедекта, он пришел к пониманию, что должен стать величайшим фехтовальщиком в мире.

– Но вы что? – настаивал Флух.

– Ты был ребенком, ты бы не понял.

– Я больше не ребенок! – рявкнул Флух в лицо Вихтиху, забрызгав слюной и обдав гнилостной вонью.

«Боги, как у пацана несет изо рта».

Неужели никто не обучил его основам гигиены? Вихтиху припомнилось, как жена все время ковырялась в его гардеробе, отпуская язвительные комментарии по поводу его печального состояния. Годы прошли, прежде чем он понял, насколько эффективен может быть хороший костюм. Могла ли она так сильно измениться? Он даже представить себе подобного не мог.

– Как только я закончу с Бедектом…

– Ты никогда ничего не закончил в своей жизни.

Вот теперь это звучало как слова жены. Вихтих открыл было рот, чтобы ответить, но тут парень заорал на него:

– Бесполезный мудак! И теперь ты охотишься на своего единственного друга и собираешься его убить. И все ради чего? Красивого титула и кучки золота? Ты никогда ничему не учишься. Эгоистичный трус!

– Он не друг мне, он меня бросил!

– Быть Величайшим Дебилом в Мире значит для тебя больше, чем все твои друзья и семья вместе взятые!

Величайший Дебил? Теперь парень говорил как Штелен. Вихтих сморгнул, окончательно растерявшись. Неужели клептик нашла парня и каким-то образом натравила его на Вихтиха? Нет, она же мертва. И слава всем богам!

– Как только Бедект умрет, – поклялся Вихтих, – я вернусь к тебе за тобой. Обещаю. Мы будем вместе…

Нож провернулся у него в животе, извиваясь в плоти, как что-то живое.

– Твои обещания – дерьмо.

– Клянусь, – ответил Вихтих.

И даже не был уверен, что лжет. В конце концов, именно это он собирался сделать. Он всегда собирался сделать именно это, но всегда возникали обстоятельства, которые мешали его возвращению.

Флух выпрямился, глаза его округлились. Нож исчез из живота Вихтиха, но в руке парня он его не видел.

Откуда-то издалека донеслось хриплое лошадиное ржание. Звук прокатился где-то над головой, словно Вихтих лежал в глубокой расщелине. Вихтих изогнулся в попоне как смог, пытаясь найти взглядом Эргерлиха. Коня нигде не было видно. Глубокий туман, густой и синий, скрыл все.

– Он идет, – сказал Флух, с ненавистью уставившись на Вихтиха. – Тебе повезло, что этот плевок блевоты, твой божок, присматривает за тобой. Я мог бы сейчас выпить тебя досуха, после чего мир однозначно стал бы лучше.

Вихтих ощутил пустоту в животе, словно из кишок высосали все содержимое – или же просто выпотрошили его.

«Он знает про Моргена?»

Вихтих потрогал живот. Рука осталась чистой. Он пристально посмотрел на своего мальчика. Флух теперь выглядел по-другому, фигура его почему-то теряла очертания под взглядом Вихтиха, расплывалась, и волосы вроде бы стали совсем не такими, какими были, когда Вихтих увидел парня в первый раз, а глаза – не такими серыми.

– Флух, – озадаченно сказал Вихтих, – я вернусь домой. Обещаю.

Флух растаял, как туман в лучах утреннего солнца.

Вихтих проснулся, дрожа от холода и весь мокрый. Горло саднило, как будто он всю ночь кричал. Попона лежала мятой кучей рядом с ним. Он кашлянул, сплюнув густую мокроту, и сел. Он чувствовал себя слабым и опустошенным. Голова кружилась. Руки покрылись мурашками от утренней прохлады.

Эргерлих стоял там, где Вихтих привязал его. Конь с отвращением посмотрел на фехтовальщика.

– Иди в жопу, – пробормотал Вихтих. – У тебя есть мех. Или волосы. Или что там есть у вас, лошадей.

Эргерлих насмешливо зашлепал губами в ответ.

– Эй? – крикнул Вихтих, поднялся на ноги и застонал от боли. Кишки словно всю ночь перемешивали взбивалкой для яиц. – Флух?

«Где пацан, черт подери?»

Вихтих увидел кучу мокрого пепла – все, что осталось от костра, – и словно ледяная молния страха пронзила его, от затылка до копчика. Он спал без огня?

«Стучать-колотить!»

В прошлый раз, когда он позволил костру погаснуть ночью, за Штелен, Бедектом и ним самим явились альбтраумы. Тогда они все трое чуть не погибли. Вихтих приподнял рубашку и уставился на сморщенную рану на животе.

«Эта рана – не от ножа».

Выглядела она примерно как те раны, что остаются после купания в далеком южном океане Зальцвассер – если во время него на тебя натыкается кровососущая змея.

Что сказал Флух в конце? Что-то о боге? Теперь ему казалось, что этот ночной разговор – всего лишь сон, слова размывались в памяти. Чем больше усилий он прилагал, чтобы припомнить все точно, тем туманнее становился смысл речей.

«Мой мальчик».

Грудь Вихтиха сжалась, вызвав жестокий приступ кашля, от которого он согнулся пополам. Он смотрел на кучу золы – все, что осталось от его костра, – и лишь одно слово стучало в его насквозь промокших, отупевших мозгах: «альбтраум».

Флух сказал что-то о боге, присматривающем за ним.

– Морген? – позвал Вихтих.

Тишина.

Неужели юный бог пришел ему на помощь? Неужели Морген прогнал альбтраума, когда тот высасывал жизнь из Вихтиха? Он уставился на промокшую конскую попону, лежащую в грязи. Перед сном он думал о Моргене. О том, как проснулся, закутанный в свое одеяло, а этот ублюдок раз за разом бил его ножом в живот. Вихтих вспомнил свое удивление по поводу того, что Флух знает больше, чем мог бы. Должно быть, альбтраум высосал эти воспоминания из разума Вихтиха, питаясь не только его кровью, но и страхами. Вихтих вздрогнул от отвращения при мысли о том, что эта тварь воткнула в него часть своего тела. Вот что женщины ощущают во время секса? Он отогнал эту мысль, не желая углубляться в нее, опасаясь того, что может узнать о себе, если пустится в дальнейшие рассуждения.

Он чувствовал себя оскверненным, грязным и использованным.

Изнасилованным.

Он вспомнил, как изо рта его сына несло полуразложившимся трупом.

«Нет, это был не мой сын. Это был всего лишь кошмар, воплотившийся наяву. Хватит об этом думать».

Вихтих давно привык избегать самоанализа. На самом деле отказ размышлять о себе был первой линией обороны от мира, стремящегося сокрушить его. Так что Вихтих считал это само собой разумеющимся. Это был единственный мудрый путь в безумном мире.

«И вот ты опять это делаешь. Ты не хочешь думать о…»

– Иди в жопу, – сказал он сам себе.

Он выпрямился, борясь с желанием поковыряться в сморщенной ране, но не смог сдержаться. Проклятому альбтрауму повезло, что он успел сбежать. Вихтих уже почти разгадал его мелкие уловки, еще пара секунд – и он прикончил бы мерзкую тварь. Он зарычал, кашлянул и сплюнул густую мокроту.

Альбтраум, должно быть, понял, на кого нарвался. Величайший Фехтовальщик в Мире – не какой-то идиот, которого любой грязный слизень может выпить досуха. Он содрогнулся при мысли о том, как что-то шевелилось в его внутренностях, и повернулся к коню.

– Никакого долбаного проку от тебя, – сказал он.

Эргерлих проигнорировал его.

Вихтих кивнул сам себе, накинул мокрую попону на спину лошади и пристроил седло сверху. Это было единственное объяснение. Морген не имел никакого отношения к тому, что монстр сбежал от своей жертвы. Юный бог был бесполезным лживым маленьким поганцем. Этого просто не могло быть, чтобы Вихтих был обязан Моргену своей жизнью.

Чувствуя необходимость справить нужду, Вихтих встал у ближайшего дерева и помочился – почти одной только кровью.

Он вскарабкался в седло – все суставы болели – и двинулся на юг. Едва успел увернуться, когда Эргерлих попытался укусить его. Слишком усталый, чтобы придумать достойный ответ, Вихтих удовольствовался тем, что проигнорировал попытку.

На ходу он начал припоминать обрывки разговора с Флухом. С каким отвращением парень отнесся к его плану убить Бедекта за деньги.

«Ну, это Флух зря».

Сколько раз Бедект говорил фехтовальщику, что убьет в тот же самый миг, когда сможет на этом заработать? Во всяком случае, дело было не только в деньгах. Он делал это для своей семьи. Со славой и деньгами он смог бы, наконец, вернуться к жене и ребенку. С большими деньгами. Если, конечно, Морген не соврал насчет этого.

«Если, конечно, маленький паршивец не врал мне от начала до конца».

Альбтраум все понял превратно. Неудивительно, что он не смог понять глубину чувств, которые Вихтих испытывал к своей семье. Проклятая тварь была тупым червем, плодом безумия, воплотившегося наяву, чтобы питаться страхами и сомнениями.

«И кровью», – подумал Вихтих и снова потрогал рану на животе.

Во всяком случае, альбтраум лишь доказал правоту Вихтиха. Если бы фехтовальщик не любил свою семью так сильно, если бы возвращение к ним не было для него самым важным, вонючее существо нашло бы какую-нибудь другую тему, чтобы прицепиться.

Почувствовав себя немного лучше, Вихтих сжевал те небольшие запасы провизии, которые у него имелись. Да, альбтраум ошибался во всем.

Время летело мимо, как тысяча извинений, тонущих в крови и кишках и бесконечном океане лжи и обмана. Вихтиха покачивало на ходу. Кто-то из рук вон плохо затянул ремни под седлом. Или как они назывались? Он не мог вспомнить.

Добравшись до Флусранда, Вихтих просто свалился со спины Эргерлиха. Он лежал на брусчатке моста и стонал, глядя на коня, который, в свою очередь, смотрел на него сверху вниз.

– За что ты меня так ненавидишь? – спросил Вихтих.

Конь был слишком рассержен, чтобы отвечать.

– Я купил тебе это красивое, хотя и невероятно неудобное седло. Прекрасную попону…

Отсюда, снизу, он увидел, что мокрая попона натерла животному спину до крови.

– Дерьмо. Прости, – он рассмеялся. – Почему ты ничего не сказал?

Окончательно ослабев от потери крови, Вихтих потерял сознание.

Глава тринадцатая

Ваша система классификации гайстескранкен несовершенна. Даже ваша попытка подклассификаций – это полный провал. Существует столько же видов гефаргайстов, сколько и людей. Термин «гефаргайст», используемый для обозначения гайстескранкена, испытывающего жажду поклонения себе, не только игнорирует причины этой его потребности, но и не принимает во внимание множество способов, которыми она может проявляться. Один гефаргайст станет королем, а другой – грозой королевства. Один создаст новую религию, в то время как другой начнет бороться за высшее место в иерархии жрецов Ванфор Штелунг.

Навесить ярлык можно на что угодно, но это совершенно не значит, что вы поняли суть явления.

Плюньте.

Умтриб, ученый-гефаргайст

Штелен и Лебендих двигались по следу Вихтиха на юг через холмы и пышные зеленые поля. С самим фехтовальщиком они ни разу не встретились, но на пути тут и там попадались меланхоличные следы его пребывания здесь. Почему-то при мысли о том, что Вихтих путешествует один, у Штелен начинало щипать в глазах, дрожала нижняя губа – но только тогда, когда Лебендих не видела. Без руководства Бедекта идиот принялся бессмысленно блуждать, непрерывно отвлекаясь на новую цель, которую немедленно забывал при виде следующей красивой улыбки или блеска монеты. А что делает Бедект без Вихтиха, отвлекавшего его от воспоминаний и постоянных болей то там, то тут, спутников его возраста?

«А ты?»

Что она делает без Вихтиха и Бедекта? Штелен украдкой взглянула на Лебендих.

«Гоняясь за этими двумя идиотами, ты счастья не найдешь. Будь честна с собой».

Штелен подавила желание рассмеяться. О чем, а уж о честности, даже с самой собой, она и не мечтала никогда.

«Возможно, Вихтих – не единственный трус».

Она оглянулась через плечо на удалявшийся Зельбстхас. Нет, там не было ничего для нее. Религия заставила ее чувствовать себя неуютно. Бедект мог сколько хотел по-стариковски бормотать, что чувство вины бесполезно, что оно является инструментом для контроля над глупцами, но он не понимал. Некоторые детские раны слишком глубоки, чтобы их можно было перерасти. Некоторые уроки ты не забудешь никогда. Некоторые преступления простить нельзя. Некоторым людям не спастись, для них нет никакой надежды на искупление. А каждая религия предлагала именно это, и Штелен от этого просто тошнило. Лжецы, раздающие ложные обещания, – жрецы любой церкви, вот кто все они были. Должны были быть.

Возможно, ей никогда не заслужить прощения. Но, может быть, когда-нибудь, если она украдет достаточно, она заслужит наказание. При мысли о том, что вот она едет, свободная и счастливая, а мир не знает о ее преступлении или не придает этому никакого значения, рот Штелен наполнился горечью.

Штелен отвернулась от Лебендих и харкнула горькой мокротой.

Она удивленно моргнула. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз сплевывала? Она поняла, что прекратила это делать, когда познакомилась с Лебендих. Не то чтобы фехтовальщица позволяла себе как-то высказаться на этот счет или выказать пренебрежение. Штелен виновато покосилась на Лебендих, но та была полностью погружена в свои мысли.

«О чем она думает?»

Она могла бы спросить, но Лебендих ведь ответила бы, а Штелен была не уверена, что хочет услышать этот ответ.

«Вихтих – не единственный трус».

Небу никто не объяснил важность уместного жеста, и поэтому с него, бесконечного серого, начало моросить – так кровь сочится на месте потертости. Дождь толком так и не пошел, но вскоре Штелен и Лебендих промокли насквозь. Они остановились, надели промасленные плащи, которые купили в Зельбстхасе, и молча продолжили путь. Некоторое удовольствие Штелен доставляла мысль, что Вихтих едет в этом ледяном тумане в одной из своих красивых рубашек. Она прямо видела, как он дрожит и проклинает небо, не в силах понять, что в данном случае он может винить только себя.

Они ехали бок о бок через бесконечный лес – деревья здесь росли как по линеечке. Штелен не могла решить, уютное ли молчание окутывает их, напряженное или какое-то еще. А может быть, не в своей тарелке себя чувствовала только она.

Эти растущие ровными рядами деревья, слишком высокие, чтобы их посадили уже при Моргене, и завораживали, и раздражали Штелен. Были ли они уже такими, когда она пробиралась через этот лес в прошлый раз? Их так посадили – и неужели для кого-то это могло оказаться столь важным, о боги, чтобы тратить на это свое время и силы? – или же они были воплощением общей для всего Зельбстхаса одержимости порядком? Ни один из вариантов особенно приятным назвать было нельзя. Печальные – или жалкие? или и печальные, и жалкие? – попытки борьбы юного бога с хаосом и разложением были обречены на провал.

Штелен обнаружила место, где Вихтих провел ночь, – то, что осталось от его смешного лагеря. Идиот провел ночь прямо в грязи. Штелен остановилась у кучи мокрой золы, спешилась, наклонилась и принюхалась.

– Типично для него.

– Что такое? – настороженно спросила Лебендих. Она уже была готова ко всему.

Вот за это Штелен ее и ценила. Фехтовальщица не теряла бдительности никогда, ни на единый миг.

– Пепел не пахнет животным жиром, – сказала Штелен. – Вихтих уехал из города, не закупившись провизией. Забыл, я думаю.

Тут она вспомнила, что сама украла у него все деньги, и рассмеялась. Дурак все равно спустил бы их на красивую одежду и женщин.

– Мы находимся менее чем в половине дня пути к северу от Флусранда, – сказала она. – Там есть мост, по которому мы сможем попасть в Готлос.

– Ты бывала здесь раньше? – спросила Лебендих.

Штелен кивнула.

Лебендих выжидающе приподняла бровь.

– В Унбраухбаре мы встретили жрицу, – произнесла она, когда молчание невыносимо затянулось.

«Как, вот как она, черт возьми, заставляет меня это делать?»

– Она рассказала нам о боге Геборене. В тот момент он был мальчишкой, глупым маленьким поганцем. – Штелен засмеялась: – Он не изменился. А жрицу я убила.

Она пожала плечами, припомнив шарфы, которые она забрала у девушки, когда та умирала в темном переулке, истекая кровью из перерезанного горла.

– Мы проходили здесь, когда направлялись на север, чтобы украсть мальчика.

В устремленном на нее взгляде мечницы ничего нельзя было прочесть.

– И где-то после этого все и пошло по борозде, – сказала Штелен.

– Ну, не все, – заметила Лебендих.

«Это пока».

Штелен вернулась в седло.

– Давай двигать.

Она повернула коня на юг, по следам жеребца Вихтиха. Лебендих ехала рядом с ней.

Несколько часов спустя Штелен все еще размышляла, что она будет делать, когда найдет фехтовальщика. Судя по следам, Вихтих ехал не особенно быстро. Если прибавить ходу, они с Лебендих догонят Вихтиха к вечеру, а то и раньше.

«Так почему же мы так медленно едем?»

– Что мы делаем? – спросила фехтовальщица, вырвав Штелен из раздумий.

– Преследуем Вихтиха.

– Зачем?

– Морген хочет, чтобы я его убила, – Штелен пошевелила ноздрями и сплюнула, зная, что на самом деле не ответила на вопрос. – И Бедекта.

– И какой план?

– План? – фыркнула Штелен. – Ты говоришь просто как… Никакого плана.

– Но мы их убьем?

Штелен кивнула.

«Думаю, да».

По мере приближения к Флусранду, холмы становились все более пологими и плоскими. Буйной зелени вокруг все еще хватало, но она начала выцветать, словно близость Готлоса отравляла ее. После заката холодный туман, преследовавший их весь день, наконец рассеялся. Штелен заметила башню на другом берегу реки. Она торчала там, как округлый член, пытающийся трахнуть небо.

«Точно мужики строили», – подумала она.

Женщина никогда бы не построила что-то настолько очевидно и смехотворно фаллическое. Только мужчины отвлекались на то, чтобы замусорить все вокруг памятниками своим крохотным писюлькам. Надо же быть настолько неуверенным в себе. Она представила себе, как женщины возводят какую-нибудь конструкцию, похожую очертаниями на груди, и рассмеялась.

Лебендих взглянула на нее, вопросительно приподняв бровь.

– На член похоже, – ответила Штелен, кивнув на башню. – Почему мужчины никогда не строят что-нибудь вроде сисек, с сосками?

– Строят, – ответила Лебендих. – Степные племена возводят куполообразные тростниковые хижины, и даже устанавливают на крышах сплетенные из травы подобия сосков.

– Вот куда нам точно надо смотаться, – хмыкнула Штелен.

Лебендих кивнула в знак согласия, но клептик поняла, чего та вслух не сказала: «Вот туда нам и надо, а не в то место, куда мы сейчас едем».

«Если она сейчас скажет: „Поехали“, тут же разверну коня».

Лебендих ничего не сказала.

Когда они добрались до реки, Штелен увидела остатки второй башни, давно разрушенной и погребенной под многовековой грязью и плесенью.

«Подходящая пара».

Она натянула поводья и остановила лошадь на вершине изгиба каменного моста, где в задумчивости уставилась на все еще целую башню. Там, внутри, находилось кое-что, что ей было нужно.

– Остановимся там на ночь, – сказала она.

Лебендих и бровью в ответ не повела. Она осматривала мост и усыпанную поросшими мхом камнями равнину за рекой. Оглянулась на цветущую зелень Зельбстхаса через плечо и нахмурилась. Если она услышала Штелен, то ничем это не обнаружила.

Штелен ударила лошадь пятками, посылая ее вперед. Лебендих последовала за ней.

У башни Штелен и Лебендих встретили двое стражников. Один из них, пожилой, был тощим, как полоска кожи, позабытая на солнце, в глазах мелькал насмешливый огонек. Второй, средних лет, щеголял животом, нависающим над тонкими ногами. Толстяк выглядел нервным. Старик держал свою огромную алебарду так, что было ясно – драться ею он не собирается.

– Цели визита в Готлос? – спросил толстяк.

Штелен рассмеялась и плюнула ему под ноги.

– Ну а чего туда никто не ездит, – ответила она.

Толстяк тем временем хмурился на слизь, растекшуюся по камню между его поношенными сапогами.

– Приспешников безумного бога здесь не ждут, – сказал он, посмотрев на Лебендих так, словно она могла бы подойти и вытереть наплеванное Штелен.

Фехтовальщица в ответ глянула на него, как на жука, которого, пожалуй, надо бы придавить ногой.

– Безумного бога? – переспросила Штелен, уже зная ответ.

– Приспешники этого из Зельбстхаса…

– Не, эти – не из таких, – перебила позабытая на солнце полоска кожи.

– Это может быть маскировка, – возразил толстяк, почесывая тупыми пальцами щетинистый подбородок.

Старик скептически посмотрел на него:

– О, ну, развлекайся, – бросил он, развернувшись и направляясь к башне.

– Они могут быть шпионами.

– Не вижу я здесь никаких проклятых шпионов.

– У вас есть где остановиться? – спросила Штелен. – Шпионить за вами будет намного комфортнее оттуда, где хотя бы не каплет.

Старик развернулся:

– У вас есть деньги?

– Немного, – хмыкнула Штелен.

– Ты в этом месяце получил жалованье? – спросил старик у молодого. – Так я и думал, – заметил он, когда собеседник отрицательно помотал головой.

– У нас есть где остановиться, – старик кивнул на Лебендих: – Ты – мечница?

Лебендих глянула на парные мечи, свисавшие с ее бедер.

– Никого, достойного смерти от твоих мечей, тут нет, – сказал он. – А прикончить старика – это всегда грязное пятно на репутации бойца.

Лебендих пожала плечами, как будто была не совсем согласна. Впервые она была практически в двух шагах от того, чтобы пошутить. Штелен хотела одарить подругу быстрой понимающей ухмылкой, но вместо этого сплюнула.

«Если я улыбнусь ей и кто-то из этих идиотов скривится, мне придется убить обоих».

Старик повел их в башню.

– Многого не ждите, – сказал он через плечо, – но, по крайней мере, точно не каплет.

Толстяк с унылой обреченностью последовал за ним.

– Как насчет пожрать? – спросила Штелен.

– Единственный человек, которому нравится стряпня Фолфетта – это Фолфетт, – ответил старик, кивнув на своего спутника. – Но, полагаю, она все ж лучше, чем черствый хлеб и вяленое мясо.

Штелен и Лебендих провели в небольшую комнату, скорее всего – изначально камеру для узников. За дверью из тяжелого дерева, обшитой железом, похоже, можно было отсидеться, даже если бы штурмовать башню пришла целая армия. Если бы Штелен в принципе было невозможно запереть (или запереться от нее), она бы даже забеспокоилась. Как бы то ни было, стражники не проявили особого интереса к своим гостям, кроме краткого всплеска любопытства, когда они осознали, что к ним пожаловали женщины. Но они быстро пришли к выводу, что Штелен и Лебендих либо слишком круты для них, либо, что более вероятно, особого интереса не представляют.

Дверь за стражниками закрылась. Подруги молча осматривали помещение: сплошной серый камень – и на миг Штелен подумала, а не были ли события последнего времени жестокой ложью и на самом деле она все так же мертва. Углы оплетала пыльная паутина, в которой там и сям попадались трупы создавших ее пауков.

Огромный камин – пустой и закопченный. Рядом лежали стопкой дрова, щепки и трут для растопки. Лебендих сняла стальной шлем, позволив длинным пшеничным косам вырваться на свободу. В фехтовальщице не было ни капли той пышной мягкости, которую искал в женщинах Вихтих. Штелен ценила Лебендих за нескрываемую силу, за то, как она игнорировала оценивающие взгляды мужчин, словно вообще их не замечая. Клептик наблюдала, как Лебендих забрасывает поленья в черный зев камина. Вскоре там уже ревело пламя. В стылой комнате стало чуть теплее. Фехтовальщица сняла мокрую одежду и развесила ее на ржавой решетке. Теперь искры не сыпались на пол.

Штелен сидела на узкой койке и смотрела, как перекатываются могучие мускулы под светлой, усыпанной веснушками кожей. Но и не только. Многочисленные шрамы, побелевшие от времени и свежие, розовые, покрывали тело фехтовальщицы. Эти последние Лебендих заработала, сражаясь на стороне Штелен в Послесмертии. У нее и своих таких хватало. Мысли о шрамах напомнили ей о Вихтихе, она зарычала и плюнула в огонь. Каким-то образом всегда, как бы плохо ни оборачивались дела, дураку удавалось ускользнуть без единой царапины. Как будто мало было других причин ненавидеть этого идиота.

Лебендих направилась к своей сумке, чтобы достать сухую одежду.

Лебендих оделась в сухое – темно-коричневую рубашку и такие же брюки, свободные, не стесняющие движений, и села рядом с Штелен, но достаточно далеко, чтобы не касаться друг друга.

– Кое-что изменилось, – сказала Лебендих. – Мы больше не мертвы.

– Я знаю, – ответила Штелен. – Это нужно отпраздновать. Давай напьемся.

Она протянула руку к Лебендих, и та остановила ее взглядом. Штелен прикусила нижнюю губу и кивнула с понимающим видом.

– Мне нужно немного времени, – произнесла фехтовальщица.

Прозвучало это нехорошо.

– Времени?

– Мы больше не в Послесмертии.

– Ты представить себе не можешь, какими серыми были последние несколько дней, – хмыкнула Штелен. – Помнишь, каким было на вкус первое блюдо, которое мы попробовали, вернувшись к жизни?

Фехтовальщица посмотрела на нее так пришибленно, что Штелен оборвала себя на полуслове.

– Те, кого ты убиваешь… – прошептала Лебендих.

Штелен нахмурилась, чувствуя, как вздергивается верхняя губа, обнажая желтые зубы.

– … должны служить тебе в Послесмертии, – закончила она правило.

– Мы больше не там, – произнесла Лебендих, внимательно глядя на Штелен в ожидании реакции.

– Так я и говорю, давай… – Штелен сморгнула. – Оу. Кредо Воина больше не подчиняет тебя мне. Я забыла. Я думала…

«Ты думала, что она и вправду хочет остаться с тобой? Дура!»

Штелен стиснула челюсти так сильно, что едва не раскрошила себе зубы. Она снова моргнула, избегая смотреть на подругу, и молясь про себя, чтобы глаза остались сухими. Никогда не показывай свою слабость.

«Скажи что-нибудь. Скажи ей, что может катиться на все четыре стороны».

У Штелен перехватило горло так, что она и дышать-то могла с трудом.

– Я больше не должна тебе подчиняться, – произнесла Лебендих. – Не должна оставаться здесь. Я могу уйти, как только захочу.

Она взяла Штелен за подбородок сильной рукой и развернула ее лицо так, чтобы та не могла больше избегать ее взгляда.

– Я могу убить тебя, если захочу, и я вообще-то хочу. Ты убила меня, перерезала мне горло, только чтобы досадить тому симпатичному моднику, в которого была влюблена.

– Я не…

Глаза Лебендих чуть сузились, и это заставило Штелен замолчать.

– Простить подобное не так-то легко, даже с учетом того, что время, которое мы провели вместе, нельзя назвать совсем уж неприятным.

Штелен отвернулась и уставилась на свои стиснутые кулаки. Простить? Штелен подавила желание рассмеяться, прикусила нижнюю губу острыми зубами, чтобы не дать безумному гоготу вырваться наружу. Прощение было последним, чего она заслуживала.

– Так что теперь?

«Ты уйдешь?»

Штелен даже не знала, что предприняла бы, если бы фехтовальщица поднялась, чтобы уйти. Убила бы ее или просто смотрела?

«Никто не ворует у меня».

Штелен снова повернулась лицом к Лебендих. Глаза фехтовальщицы покраснели.

«Это еще что такое? Почему грусть?»

Штелен не осмеливалась позволить надежде поднять голову перед лицом неизбежной потери.

– Так что теперь? – спросила она снова.

Это прозвучало очень ровно, и Штелен впервые возненавидела себя за стойкость. Сейчас она хотела плакать, так нуждалась в слезах – но не могла выдавить из себя ни одной. Просто не могла заплакать. Душа разрывалась от боли, но никто бы не смог заметить этого по ее лицу.

«Да что, черт возьми, со мной не так?»

Почему она не могла проявить свои чувства? Что-то более глубокое, чем просто страх быть отвергнутой, останавливало ее, но она не могла понять что. Что-то глубоко в ее прошлом.

Лебендих отвернулась, уставилась на одежду, висящую на каминной решетке. От ткани шел пар.

– Я все еще чувствую… теперь все по-другому. У меня есть выбор, – скомканно закончила она.

Штелен встала, с трудом втянула воздух через все еще сжатое словно невидимой рукой горло. Она пыталась сообразить, что же сказать Лебендих. Что ценит ее? Чтобы она убиралась?

Она вышла, так и не сказав ни слова, и закрыла дверь за собой.

Оказавшись одна в зале, все еще в мокром, Штелен засунула кулаки в карманы, чтобы они не дрожали. Правая рука наткнулась на что-то деревянное и теплое. Штелен вздрогнула и извлекла это на свет. Это оказались три игрушечных солдатика, вырезанных из темного красного дерева. Самый высокий был ростом примерно с половину самого длинного из ее пальцев. Она осмотрела первого солдатика – старик со шрамами, все еще мускулистый, но с брюшком. У нее перехватило дыхание. Это была не игрушка. Это был Бедект, так искусно вырезанный, что, казалось, он отвечал ей взглядом, когда она смотрела на него в упор. Скользнув взглядом по оставшимся двум фигуркам, она их тоже немедленно узнала. Вихтих и она сама, тоже почти как живые.

Поднеся фигурку Бедекта поближе к глазам, она внимательно осмотрела ее. Статуэтка имела не только точное физическое сходство – вплоть до отсутствующих пальцев и обрубка уха, – но и передавала душу человека, заключенного в эту груду покрытой рубцами плоти. В глазах фигурки было все: сомнения и страхи Бедекта, его непрошибаемый здравый смысл и весьма размытые нравственные устои.

Неловко сглотнув, Штелен убрала игрушку обратно в карман, достала следующую – Вихтиха – и принялась осматривать ее. Как и статуэтка Бедекта, эта фигурка была точной копией оригинала. Безупречная внешность, его непоколебимая уверенность в своей красоте – и глаза, из которых хлестали неуверенность в себе, отвращение к себе же и знание, что он недостоин обладать ничем из того, что у него есть. Игрушка источала страх. Страх последствий, страх ответственности.

«Где ты?» – мысленно спросила Штелен и поняла, что он тоже здесь, где-то в этой башне.

Штелен сунула его в карман рядом с Бедектом.

«Полежите вместе».

Она сжала в кулаке последнюю фигурку. Сомнения раздирали Штелен.

«Не смотри. Убери ее обратно в карман».

Нет, так повел бы себя только этот трус Вихтих.

Она осмотрела фигурку. Отталкивающие, искаженные вечной завистью черты худого лица. Тонкие губы застыли в брезгливой, полной гадливости ухмылке. Глаза – узкие осколки желтой ненависти – смотрели на мир тяжело, оценивающе и считали его посредственным. Игрушка выглядела так, словно находилась в полной боевой готовности, готовая в любой момент наброситься на того, кто посмеет ее обидеть, и разорвать на кусочки.

Штелен ухмыльнулась, глядя на фигурку, и поняла, что у нее самой сейчас стало в точности такое же выражение лица. Она держала ее на расстоянии вытянутой руки, изнемогая от желания выбросить игрушку, разбить ее о землю и растоптать обломки в крошку, сжечь дотла и обоссать пепел. И одновременно она была слишком напугана, чтобы осмелиться хоть на что-нибудь из всего этого.

«Кто сможет довериться такому вот?»

Никто. Никто не сможет довериться такому мерзкому человеку.

Игрушка выглядела испуганной и одинокой, отчаянно нуждающейся в понимании и любви и осознающей, что она этого недостойна.

И чудовищно некрасивой. Такой страшной, аж поджилки начинали трястись.

«Не могу я быть такой страшной».

Она вспомнила, насколько точно изображены и внешность, и черты характера Бедекта и Вихтиха на их статуэтках.

«Мог ли резчик ошибиться именно на фигурке, изображающей меня?»

Она припомнила все случаи, когда мужчины, даже те, кого она считала друзьями, бледнели и отворачивались, когда она улыбалась им.

«Сожги долбаных солдатиков. Всех троих».

Нет. Она знала, что не сделает этого. Она просто не могла. Несмотря на все искусство резчика, было в этих фигурках что-то глубоко неправильное; не в качестве изображения, а в самом их существовании.

Фигурка в руке Штелен казалась теплой.

«Это не игрушка».

Она стащила их у Моргена. Паршивый юный бог сделал их копии для чего-то, а не для того, чтобы играть с фигурками. Она подумала, что он, в сущности, еще ведь совсем мальчишка.

«Или, может быть, он и впрямь сделал наши копии, чтобы играть с ними. Может, он не понимает разницы и считает, что все мы – его деревянные солдатики».

Лишь одно пугало Штелен сильнее, чем мысль о том, что Морген начал с того, что создал их копии. Мысль, что фигурки выскользнут из ее руки и ими завладеет кто-нибудь еще.

Штелен злобно ухмыльнулась игрушке, и та ответила исполненной ненависти улыбкой. Морген хотел смерти Бедекта и Вихтиха, и разрушить планы ублюдка стоило больше, чем все, что он мог предложить взамен. Это не означало, что эти два идиота не умрут – в конце концов, они бросили ее в Послесмертии, – но они не умрут до тех пор, пока бог Геборене сможет извлечь из их гибели хоть какую-то выгоду.

Штелен сунула фигурку в карман к остальным. Она будет обращаться с ними бережно.

По крайней мере пока что.

Глава четырнадцатая

Отвращение к себе – естественное состояние человечества. Мы знаем, что с нами что-то не так. Мы воюем сами с собой, и это война, в которой мы обречены на поражение.

Неизвестный гефаргайст

Морген, приняв облик юноши лет двадцати, бродил по улицам Зельбстхаса. На нем были белоснежные одежды священника Геборене, и люди не обращали на него внимания. Булыжники мостовой у него под ногами сияли белизной в лучах солнца. Все, до чего он дотрагивался, каждый камень или брусчатка, которых касались его ноги, лишалось царапин и выбоин и становилось чистым. Морген делал это неосознанно. Здания, отмытые дочиста (стоило появиться на них новым пятнышкам, их немедленно отскабливали со стен), располагались идеально ровными рядами. На каждом углу юный бог останавливался и осматривал улицу, проверяя ее состояние – идеальное. Он почти непрерывно отковыривал с рук хлопья засохшей крови, но машинально складывал их в карманы, на землю их не бросал никогда, чтобы не испортить чистоты улиц своего города.

Утром Морген провел смотр своей армии, которая теперь стояла лагерем за великой стеной, проверил форму на солдатах на наличие пятен и складок и ушел более-менее удовлетворенный. Войска были готовы к выступлению и горели желанием донести слово своего бога до грязных и невежественных людей. И каждый знал всем сердцем, что таким образом сослужит службу всему миру – святую службу. Морген спасет Готлос от жалкого существования и сделает его частью Священной империи Зельбстхас. Уже утром он поведет их на юг.

Подразделения, состоящие из гайстескранкен, выглядели гораздо менее впечатляюще. Они стояли поодиночке или небольшими группами, все в каких-то лохмотьях, и вздрагивали от каждого шороха. Выстроиться в правильные, ровные шеренги, как остальные солдаты, было, судя по всему, выше их сил. Большинство безумцев испытывали большие трудности с поддержанием приемлемого уровня чистоты. Если бы он не был твердо уверен, что ему понадобятся они и вся сила их безумия, он бы оставил их здесь. Лучше всего было бы их всех прикончить; они никогда не изменятся, скорее всего просто не смогут.

Из этой мысли следовало несколько интересных вопросов. Почему разумных людей так легко вести за собой, но практически невозможно заставить вендигаста мыть его проклятые руки? Здравомыслящее население потому видело и понимало цели Моргена, что никакие бредовые идеи не затуманивали их мысли? Или за этим стояло нечто большее? Если удавалось собрать в одном месте достаточно вменяемых людей и убедить их в чем-то, их вера меняла реальность, но поодиночке они были беспомощны. Возможно, как раз потому, что сами они никак изменить реальность не могли, вменяемые люди с такой охотой шли за тем, кто мог. Словно бы сама реальность хотела, чтобы он объединил все человечество ради служения своей цели. В этом был смысл: все сущее стремится к совершенству, почему бы и самой ткани существования не делать этого?

– Когда ты построишь свой идеальный мир, что ты будешь делать со своими гайстескранкенами? – спросил Нахт из витрины магазина, мимо которой проходил Морген.

Бог взглянул на свое Отражение, на засохшую в его волосах грязь, и остановился.

– О чем ты?

– Они несовершенны, ты не можешь этого отрицать.

Нахт был прав. В идеальном мире не было места для сумасшедших женщин и мужчин, которые могли бы исказить его и сделать менее совершенным.

– Тебе придется от них избавиться, – сказал Нахт. – Тебе придется покончить с ними, этими несовершенными тварями. Даже с теми, кто верно служил тебе.

– Когда весь мир будет поклоняться мне, я смогу исцелить их от их безумия.

– Возможно, – словно бы сомневаясь, ответил Нахт. – А если нет?

– Ничто не помешает мне сделать этот мир идеальным.

– Это то, что я хотел услышать, – произнесло Отражение.

– Почему?

– Когда ты достигнешь этого всего. В том мире, безупречном, чистом и населенном исключительно душевно здоровыми людьми…

– Да?

– А где там место для тебя?

– Я не понимаю.

– Ты сам – гайстескранкен. Возможно, один из самых могущественных гайстескранкенов, когда-либо существовавших, поскольку тебе подвластно все, насчет чего твои последователи твердо верят, что тебе это подвластно.

– И что?

– Но ты же сам безумен. Ты одержим чистотой и совершенством.

Морген посмотрел на Отражение.

– Тем не менее, в мире, который я создам, места безумию не будет.

– И где в нем будет место для безумного маленького мальчика?

– Когда весь мир будет верить, что я совершенен, я таким и стану.

– Значит, ты лишишься своего безумия? В идеальном мире ты станешь совершенно вменяем?

Станет ли он? Будет ли идеальный мир нуждаться в безумцах?

– Во всех этих вопросах будет смысл лишь тогда, когда я достигну своих целей.

– Не хочешь думать об этом, не так ли, – заметил Нахт. – В по-настоящему совершенном мире бог, который говорит всем, что делать, не нужен. Если люди совершенны, они и так будут знать, что им делать. Но ты не захочешь лишиться своего могущества. Тебе нравится играть в бога, двигать людей, как игрушечных солдатиков.

Отражение попало почти прямо в точку, заставив Моргена чувствовать себя неуютно.

– Предстоит еще слишком много работы, чтобы имело смысл обо все этом рассуждать.

– Ты не откажешься от своего могущества. И в конце концов ты станешь единственным изъяном в своем совершенном мире.

Морген подошел ближе к витрине, с ненавистью уставился на свое грязное Отражение, пятнавшее его абсолютно чистую поверхность.

– Все еще пытаешься заставить меня сомневаться в себе? Ничего не выйдет. Все это… – он отмахнулся от Отражения своими окровавленными руками, ненавидя их за въевшиеся навсегда пятна на них. – …турусы на колесах. Пускание пыли в глаза.

Нахт усмехнулся:

– Ты прав.

Морген удивленно моргнул:

– Да?

Нахт выскочил из витрины, вцепился в Моргена и повалил на мостовую.

Нахт ударил его коленом в живот, Морген захрипел. Он больше не выглядел как парень лет двадцати. Его Отражению каким-то образом удалось заставить его принять истинный облик. Два мальчика боролись на мостовой, один чистый и белый, другой – в коросте засохшей грязи. Силы были равны, и ни один из них не мог взять верх.

Ярость охватила Моргена. Он был богом, а не каким-то мелким паршивцем, чтобы драться на улице, катаясь по брусчатке. Он мог стереть с лица земли города силой своего безумия. Он мог вылепить из этой реальности все, что хотел. Очистительное пламя взметнулось в нем, желая только одного – вырваться наружу. Он сожжет этот кусок грязи, так что и пепла не останется!

– Осторожно, – сдавленно пробормотал Нахт. Лицо его посинело, словно он задыхался. – Испачкаешь пеплом свою красивую белую брусчатку.

Это остановило Моргена. Они застыли, лежа на мостовой, Нахт сверху. Проходившие мимо люди не обращали на них никакого внимания.

– Слезь с меня, – сказал Морген. – Ты не можешь причинить вред мне, и я не могу причинить вред тебе.

Еще нет. Он найдет способ.

Нахт скатился с него и лег на спину, дергаясь всем телом, как утопающий. Он смотрел, как Морген поднимается на ноги и встает над ним. Ни тени страха не промелькнуло на лице Отражения; наоборот, он ухмылялся самым выводящим Моргена из себя образом.

– И что ты хотел этим доказать? – осведомился Морген.

– Ничего, – прохрипел Нахт и ткнул куда-то в сторону груди Моргена раздражающе чистым пальцем: – У тебя что-то на одежде.

Морген глянул вниз и увидел на груди темное пятно чуть длиннее его большого пальца. Он захотел, чтобы его одежда стала абсолютно чистой. Ничего не произошло.

– Это не сработает, – сказал Нахт. – Это пятно будет на любой твоей одежде.

В мгновение ока он снова оказался в витрине, снова став Отражением.

– Оно нереально. Это пятно – воплощение твоего безумия. Маленькое напоминание о твоем несовершенстве.

Морген напряг всю свою силу воли, чтобы не начать оттирать это пятно покрытыми коркой засохшей крови пальцами.

– Я ненавижу тебя, – дрогнувшим голосом произнес он. – Я так тебя ненавижу!

– Я не настоящий. Ты ненавидишь не меня.

Глава пятнадцатая

Я слышу голоса.

Тот, что в левом ухе, нашептывает мне подавать милостыню бедным, защищать слабых, любить и уважать моего мужа.

Голос в правом твердит, что я должна принять эту взятку и купить на нее глюклиха. Еще он говорит, что я должна переломать все кости этому нищему, который наблевал мне на сапоги – и это после того, как я много часов потратила на то, чтобы начистить эти чертовы сапоги как следует. Так же он полагает, что нет ничего плохого в том, чтобы трахаться с братом моего мужа.

В центре головы раздается мой собственный голос. Он тихий, запуганный и редко что-нибудь советует. Толку от него мало.

Я слышу голоса.

А кто – нет?

Фервиррунг, городская стражница Гельдангелегенхайтен

Бедект и Цюкунфт ехали мимо полей, сжатых и удобренных навозом для посевов следующей весной. Цюкунфт сгорбилась в седле под ледяным ливнем, укутавшись в промокшее одеяло в тщетной попытке защититься от холода. Она дрожала так сильно, что Бедект опасался, как бы у нее не переломались кости. Он предложил остановиться и развести костер, но она отказалась.

Зачем, черт возьми, Цюкунфт – или ее Отражение, какая разница? – заставила его отправиться в эту безнадежную спасательную миссию? Если она видела будущее, то наверняка знала, что эта попытка обречена на провал еще до того, как они сделали первый шаг. Как это могло помочь остановить Моргена? Неужели все, что она говорила, было ложью?

Собиралась ли она вообще помогать ему?

Какую пользу из всего этого она сама собиралась извлечь?

Он просто дурак.

Бедект не чувствовал холода. Ярость согревала его. И у него было на кого ее обрушить. На Цюкунфт – за то, что притащила его на место убийства непонятно зачем. На ее проклятое зеркало – за то, что оно убедило ее, что есть шанс на спасение тех несчастных. Однако основную волну его гнева в любом случае примут на себя жрецы Тойшунг.

Их он убьет первыми. А затем разберется с Цюкунфт и ее проклятым зеркалом.

Мир вокруг потемнел, лишился красок и стал угольно-серым. Далеко на западе скрытое за непробиваемым покрывалом облаков солнце ушло за горизонт. Лошади разбивали тропу в грязь, и она хлюпала у них под копытами с тем сосущим звуком, с каким хлюпает открытая рана в груди.

Деревня, община крестьян душ на полсотни, раскинулась на склоне невысокого пологого холма. Бедект и Цюкунфт двинулись меж домов, без изысков сложенных из бревен, щели между которыми замазали глиной. Хозяева закрыли окна от дождя грубыми деревянными ставнями, которые тряслись и дребезжали на ветру так, словно вот-вот сорвутся и улетят. Дым шел из дыр в крышах, и его тут же уносило бурей.

Они проехали мимо закрытой мельницы, ткань с лопастей ветряка была снята, чтобы их не переломало бурей. Кузница стояла темная и пустая, горн в ней был холодный и мертвый. Улицы были забиты грязью и навозом по бабки лошадей. Впереди Бедект увидел церковь, первый этаж которой был сложен из грубо обработанных камней, а второй – из досок, крепившихся к толстым балкам. На миг мир перед глазами Бедекта стал красным, но эта церковь явно была возведена Ванфор Штелунг. Он взял себя в руки. Но горький гнев продолжал бушевать в нем, готовый в любой момент вырваться на свободу.

На центральной площади обнаружилась таверна – местные даже не дали ей названия. Только по грубо вырезанной деревянной кружке над входом Бедект догадался, что это именно она. Золотой свет просачивался через щели в ставнях. Изнутри доносились голоса – приглушенные до странности, словно бы полузадушенные.

Бедект спешился, подошел к двери и остановился, прижавшись к шероховатой деревянной поверхности. Топор он держал в опущенной правой руке, вода с кончика лезвия капала ему на ноги. Он услышал, как Цюкунфт тоже соскользнула с седла.

– Подожди здесь, – сказал он не оборачиваясь.

Бедект толкнул дверь и вошел внутрь, позволив ей захлопнуться за собой. За столом сидели, испуганно сгорбившись, четверо крестьян в перепачканной грязью одежде. В дальнем углу, в тени, расположились три плохо различимые фигуры. Взгляды всех собравшихся устремились на Бедекта, точнее на капли, падающие с блестящего лезвия топора. На лицах крестьян он заметил надежду, словно бы они ожидали, что он их от чего-то спасет.

– Вон, – сказал им Бедект и передернул плечами. Хрустнули артритные кости и мышцы.

Крестьяне тут же словно испарились, только дверь хлопнула.

Трое в углу не двигались. Они никуда не торопились. И вот один из них вышел на свет. Жиденькая бороденка, шрамы от прыщей. Злой и худой, как хлыст. Он ухмыльнулся, показав плохие зубы, и убрал в карман маленькое зеркальце.

Цюкунфт что-то говорила о зеркальщике.

– Единый Истинный Бог сказал мне, что ты придешь, – заявил тощий зеркальщик и обнажил меч с узким лезвием. Взгляд у него был абсолютно безумный.

А, Единый дерьмовый Истинный Бог, разумеется.

«Единственный, кто знал, куда мы на самом деле идем, это…»

– Дерьмо, – пробормотал он.

Отражение Цюкунфт, вот кто. А что, если оно заморочило голову и этому жрецу Тойшунг? Неужели оно завело его в ловушку?

«Как-то слишком дерьмово, поздно думать об этом сейчас».

Бедект начал пробираться между столами к противникам, не сводя глаз с этой троицы. Он ничего не сказал; за него будет говорить топор.

Двое других вышли на свет, и Бедект понял, что так напугало крестьян. Оба были Падшими, их плоть кишела паразитами. Кожа на лицах шевелилась из-за множества проползавших в прогрызенных в ней ходах жуков. Они тоже вытащили мечи, такие же, как у зеркальщика.

– Единый Истинный Бог говорит, что мы должны отправить тебя в Сонм, – сказал худой. Трое разошлись, чтобы не мешать друг другу. – Он сказал, что ты обнаружишь сообщение, которое мы оставили для тебя, и придешь.

Личинка выползла из носа одного из Падших и упала к его ногам. Все трое сбросили плащи, под которыми обнаружились одинаковые хауберки. Воины выглядели очень уверенными в себе.

«Они меня поджидали».

Ярость утихла, сменившись холодным расчетом. Цюкунфт намеренно заманила его в ловушку или это дело рук того, кого она видела в своем зеркале? Важна ли разница?

Бедект остановился, положил изувеченную руку на спинку тяжелого деревянного стула и стал ждать.

Жрец посмотрел мимо Бедекта – на дверь.

– А где Величайший Фехтовальщик в Мире?

Бедект убийственно усмехнулся. Их тупой бог сказал им, что он все еще путешествует вместе с Вихтихом? Значило ли это, что Цюкунфт невиновна? Неужели тут скрытно присутствовала еще какая-то сила, управляя им из-за кулис?

Трое жрецов остановились в ожидании. Наконец один из них произнес:

– Он должен быть здесь.

Зеркальщик жестом оборвал его. Вся троица на глазах начала лишаться своей уверенности.

– Ребенок был для тебя, – сообщил худой, явно в попытке вернуть себе контроль над происходящим. – Ты узнал эту сцену?

Он двинулся на Бедекта, остальные крадучись, с мечами на изготовку, последовали за ним.

– Правильно ли мы все обставили? Переломанные кости?

«Вы обставили все правильно».

А сейчас они все за это заплатят.

– Этот Геборене…

Бедект швырнул стул в зеркальщика и сам кинулся следом, махнув топором в сторону ближайшего Падшего. Мужчина поднял меч, чтобы защититься, и топор Бедекта переломил его, как травинку. Удар рассек Падшего от плеча до грудины. Волна личинок, жуков и червей выплеснулась из зияющей раны и, шевелясь, упала на пол у ног противника. Падший споткнулся, поскользнулся ногами в пролитой крови и ползающих насекомых и упал замертво, его череп ударился о камень со звуком, похожим на звон далекого церковного колокола.

Бедект развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу со вторым Падшим. Боль в животе, прямо под ребрами, ожгла его.

«Ты становишься слишком медленным, старик».

Бедект попятился, прижав к боку изувеченную руку. Кровь толчками выплескивалась на пальцы с каждым ударом сердца. Он не осмелился даже взглянуть на рану, чтобы оценить повреждения.

Падший надвигался на него, безумно рыча и скалясь так, что стали видны десны, кишащие бледными личинками. Лицо его перекосило от ярости, кожа продолжала шевелиться из-за извивающихся изнутри паразитов. Блестящий белый червь выскочил из-под нижнего века, промяв глазное яблоко, и остался лежать на щеке, прилипнув к ней.

– Без Мечника, – прохрипел Падший, окатив Бедекта своим гнилостным дыханием. – Ты – ничто.

Мужчина сделал выпад. Бедект отбил тонкий клинок топором, отступив и скрежеща зубами от боли, разрывающей его бок. Он не слышал бульканья при вдохе – это могло значить, что легкое не задето. Бедект молился, чтобы это так и было.

«Для легких удар пришелся низковато, старик. Он вогнал сталь тебе в живот».

Падший наступал, едва слышно бормоча насмешки.

«Проклятый идиот. Вышел против троих один!»

Возможно, предположение, что он снова окажется в Послесмертии лет через пятнадцать, было немного слишком оптимистично. Зеркальщик выбрался из-под стула, который в него бросил Бедект, и по широкой дуге начал обходить противника с фланга.

Бедект пихнул в промежуток между собой и Падшим другой стул, и тот с презрительным смехом отшвырнул его. Топор налился тяжестью и висел в опущенной руке, едва не царапая пол.

«Почему я здесь? Как я позволил этому произойти? Проклятый список вещей, которых я не буду делать. Но в нем ничего не говорилось о том, чтобы носиться туда-сюда, пытаясь спасти каждого проклятого ребенка на планете, гонимым чувством вины за…»

Вина. Бедект рассмеялся, покачав головой, а Падший растерянно нахмурился. По-видимому, когда тот, кого ты собираешься прикончить, смеется вместе с тобой, это несколько портит всю забаву. За Бедектом тащился широкий кровавый след. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так сильно истекал кровью. Даже в Зельбстхасе, когда они столкнулись с той мерере, охраняющей покои Моргена…

В этот момент размышления Бедекта прервал грохот распахнувшейся двери. Краем глаза он увидел Цюкунфт, промокшую до нитки, – рубашка и юбка облегали каждый изгиб ее тела. За поясом у нее висел тонкий нож с длинным лезвием. Падший тоже заметил ее, его рот открылся, а глаза расширились от удивления.

Отвлекаться во время битвы – это смерть.

Бедект убил его. Он бросился вперед, взмахнул топором и обрушил на живот – лезвие прошло от пупка до паха. Противник рухнул. Топор застрял в кости и вырвался из рук Бедекта. Бедект поскользнулся в собственной крови, пошатнулся и упал. Жрец Тойшунг тоже прекратил изумленно разглядывать Цюкунфт и бросился к нему; Бедект принялся отползать, на ходу пытаясь вытащить нож.

– Ты – Величайший Мечник в Мире? – спросил зеркальщик, взглянув на девушку и озадаченно нахмурившись.

Бедект засмеялся и тут же оборвал себя – так это было больно. Он чувствовал себя распаханным пополам, кишки были готовы выплеснуться наружу от малейшего движения. Обрубком руки он придерживал внутренности, в другой сжимал маленький глупый нож и, пользуясь случаем, старался отползти от безумца как можно дальше.

Цюкунфт, великолепная и промокшая до нитки, глянула на зеркальщика Тойшунг. Ни тени страха не было в ее глазах.

– Да, – ответила она. – Я.

– Но… Женщина?

Цюкунфт бросила на него сердитый взгляд, сверкнув зелеными глазами:

– А почему бы и нет?

Тойшунг пожал плечами, оставил Бедекта и сосредоточился на Цюкунфт. Чуть присев, чтобы быть готовым в любой момент отразить нападение, он двинулся в ее сторону.

– Шрамов нет, – сказал он.

– Нет.

– У тебя и меча нет.

– А мне он и не нужен.

Бедект протянул руку и ухватился за край стола. Когда он попытался подняться на ноги, стол, тяжелое дубовое чудовище, обрушился на него.

Цюкунфт убрала волосы с глаз мокрой рукой. Она выглядела готовой к бою и совершенно спокойной.

«Ей стоило бы нервничать».

Девушка понятия не имела, в какой опасности находится.

Бедект перекатился на живот и снова попытался встать. Руки и колени скользили по залитому кровью камню.

– Я здесь, – удалось ему выдавить из себя сквозь стиснутые зубы.

Они проигнорировали его.

«Беги, глупая девчонка, беги».

Жрец Тойшунг по широкой дуге подкрадывался к Цюкунфт. Та смотрела исключительно ему на ноги. Ее губы шевелились, словно она считала про себя. Он шагнул вперед, и она вытащила нож из-за пояса. Жрец остановился. Но, заметив, что Цюкунфт не двигается, он шагнул к ней сам.

Бедект ударился о ножку стола, чтобы создать шум, отчаянно пытаясь отвлечь жреца Тойшунг. Оба противника опять не обратили на него никакого внимания.

Жрец сделал финт мечом. Цюкунфт не шевельнулась, казалось, даже не заметила, полностью сосредоточившись на его ногах. Бедект кашлянул кровью и подивился тому, как потемнело вокруг. Он с трудом поднялся на колени. Он увидел, как жрец Тойшунг с невероятной быстротой бросился вперед. Цюкунфт, по-прежнему смотревшая ему на ноги, произнесла:

– Вот.

Жрец Тойшунг насадил себя прямо на нож Цюкунфт. Она не столько ударила его, сколько подставила клинок, чтобы он смог вогнать его прямо себе в глаз.

Мужчина удивленно хмыкнул и рухнул на пол.

Бедект сделал то же самое.

Глава шестнадцатая

Кто-нибудь помнит Пфайлмахера? Он писал эти отвратительные книги о твердой реальности, которая не изменяется в соответствии с представлениями людей о ней. Полная ахинея! Я так и написал в своей рецензии, а много, много лет спустя встретил его. На тот момент он был громоздкой тварью, покрытый чешуей как броней, вроде тех болотных чудовищ, которые, кажется, состоят из одних зубов. Он сказал, что отзывы тех, кто сам не написал ничего выдающегося, больше не задевают его, что он привык к непониманию. Я сказал ему, что, по-моему, его вторая книга хуже первой, и он заплакал, и его бронированная шкура стала еще толще.

Рихтер Критик. Литературное обозрение Гельдангелегенхайтена

Стон какого-то несчастного ублюдка вырвал Вихтиха из сна и прекратился в тот момент, когда он открыл глаза. Он не мог пошевелиться, даже голову повернуть.

«Меня парализовало! Эта долбаная лошадь сбросила меня, у меня сломался позвоночник, и я теперь калека!»

Он прикончит эту тварь.

Пальцы ног Вихтиха замерзли. Он пошевелил ими. Затем он пошевелил пальцами рук. В голую задницу впивались песчинки; он лежал на холодном камне.

Вихтих напрягся, чтобы сесть, и ощутил какую-то штуку, которая плотно перехватывала его лоб. Он был не парализован, но связан и беспомощен.

«Что за ерунда?»

Мост. Башня. Все еще слабый после ночного нападения альбтраума, он там свалился с лошади.

Граница Готлоса.

– Дерьмо.

Не о чем волноваться. Он объяснит им, что они ошиблись, и двинется дальше.

«Правда? А в чем они ошиблись? Они думают, что ты работаешь на Геборене, и ты раньше… теперь… какая разница? Ты работаешь не просто на Геборене, а напрямую на их бога».

Ну, или это было раньше. Вихтих был не уверен.

– Но они-то этого не знают.

Ясно дело, придется лгать. Улыбаться, шутить, льстить и в конце концов выпутаться из этой ситуации благодаря своему обаянию. Ему доводилось попадать в переделки и похлеще. И снова Вихтих попытался сдвинуться с места, и снова ему это не удалось. Тот, кто привязал его к этому каменному столу, был мастером своего дела. Скосившись, он заметил засохшие кровавые потеки, пересекающие стол по всей его длине. Яйца Вихтиха, и так уже сжавшиеся от холода, едва не втянулись ему в живот.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо».

Он закрыл глаза, пытаясь призвать спокойствие из глубин своей души. Но оно не откликнулось. Спокойствие куда-то делось. Спокойствие собрало вещички и перебралось куда-то в безопасное место.

Хорошо. Для того чтобы обаять людей, спокойствие не требуется.

Штраф. Ему не нужно было спокойствие, чтобы быть обаятельным. Вся эта ситуация лишь придаст ему вдохновения и энергичности – самую малость. Он будет настолько долбано харизматичен, что они еще извинятся перед ним и предложат помочь выпотрошить его глупую лошадь.

Он глубоко вздохнул, чтобы расслабиться. По крайней мере, насморк вроде прошел. Он мог быть прикован к столу и беспомощен, но ситуацию нельзя было назвать такой уж отвратительной. Пустяк – но пустяк, говорящий о том, что чаши весов склонились в его пользу. Как могла судьба не любить его? Кем или чем она бы ни была, в этом вопросе у Вихтиха никогда ясности не было. Кто там всем заправляет, боги или нечто непознаваемое, кто его знает.

Вихтих, как смог, осмотрел комнату. Потрескавшиеся и грязные каменные стены. Каменный потолок, на нем поблескивает густая паутина. Желоба для стока крови – весьма неприятная находка. Больше смотреть было особо не на что. Пустой камин, забитый паутиной еще сильнее, чем вся остальная комната, был похож на искривленный от ужаса рот. Разнокалиберные огарки, воткнутые в покрытые густой пылью бутылки, – вот что служило источником колеблющегося света в комнате. Окон здесь не было, и Вихтих не мог определить, день сейчас или ночь. Сколько он провел без сознания – пару минут, часов или же более внушительный промежуток времени? Он чувствовал слабость, но это могло быть из-за голода, или же Вихтих все еще так до конца и не очухался от того, что с ним сделал проклятый альбтраум. У одной из стен стоял еще один стол, деревянный и простой, ничем не занятый.

Он медленно вдохнул через нос и ощутил кислый запах пота и страха.

«Здесь совершенно не о чем переживать».

Голый, замерзший и воняющий так, словно уже обмочился от ужаса или готов вот-вот это сделать, Вихтих все еще мог обаять любого, кто войдет в эту комнату. Всё вышеперечисленное, конечно, затрудняло эту задачу, но не сказать, чтобы сильно.

Что-то длинное, с таким количеством ног, что Вихтих, пожалуй, и не смог бы сосчитать их все, побежало по его обнаженному животу, и он закричал.

Дверь в камеру Вихтиха распахнулась, и тот, кто забрался ему на живот, кто бы он ни был, резво умчался прочь.

– Мне показалось, что ли, что тут девка вопила, – сказал первый мужчина, вошедший в комнату.

Толстый, унылый, с лицом тупого скота, кожа – как простоявшая неделю каша, глаза вполне могли бы принадлежать свинье, если бы не были так широко расставлены.

Следом вошел второй – он оказался пожилым мужчиной.

– Приветствую вас, джентльмены, – сказал Вихтих, сверкнув своей второй лучшей улыбкой.

Не той, которая заставляла женщин падать к его ногам, а мужчин – ненавидеть его, та улыбка сейчас совершенно не годилась, другой – той, которая заставляла всех и каждого считать Вихтиха своим лучшим другом.

– Извините, что не встаю.

– Он что, шутит? – спросил тупой кабан.

– Это называется «бравада», – ответил второй гость, худощавый и жилистый старик с яркими глазами. – Долго это не продлится.

Ни один из них не выглядел каким-то особенно внушительным или опасным, но Вихтих решил, что на того, кто привязан к столу, любой, кто к столу не привязан, производит несколько пугающее впечатление.

– Вообще-то, – сказал Вихтих, – я старался вас очаровать.

– А, гефаргайст? – спросил старик. – Для этого он здесь, – он кивнул на мужчину рядом с собой.

Вихтих закатил глаза, чтобы взглянуть на толстяка. Ничего особенного не обнаружил.

– Он?

Худой стражник кивнул и проверил кожаные ремни, которыми Вихтих был привязан к столу.

– Он слишком глуп, чтобы чары могли подействовать на него.

– Я прямо здесь, – сказал второй.

– Он настолько туп, что, я думаю, он смог бы противостоять даже Поработителю.

– Эй, я стою прямо рядом с тобой.

– Я думаю, что это как-то связано с полным отсутствием у него воображения.

– Я только что вообразил себе, как порю тебя.

– Если тебе удастся очаровать меня, он должен меня убить.

– Что я с радостью и сделаю.

– Это довольно дерьмовый план, – заметил Вихтих. – Если он настолько тупой, он не заметит, что ты подпал под влияние чар. А если заметит, тебя убьют.

Он нахмурился и продолжил:

– И кстати, этот идиот потом может решить, что ты поддался чарам, и убить тебя, хотя на самом деле ты никаким чарам не поддавался.

Он хотел бы поправить прическу или принять более подходящую позу, чем распростертый на столе. Да и нагота никак не помогала.

– На твоем месте, – сказал он, – я бы убил его прежде, чем он убьет тебя по ошибке.

– Поверь, я об этом уже думал, – пробормотал старик.

– Ты поддался чарам? – спросил толстяк, подозрительно глядя на напарника.

– Я выгляжу очарованным?

– Я очаровал его, – сказал Вихтих толстяку. – И сейчас я прикажу ему убить тебя.

Старик ударил Вихтиха кулаком в губы, выбив зуб, который Мечник тут же проглотил вместе с кровью. В голове у него зазвенело. Вихтих сплюнул красным. Большая часть крови осталась на него лице, поскольку пошевелить головой он по-прежнему не мог.

– Оу. – Он ощупал языком десну, пытаясь понять, какого зуба он лишился. Только бы не одного из передних. Он не хотел, чтобы его улыбка была испорчена из-за…

Старик снова ударил его, разбив губы и выбив еще один зуб. На этот раз Вихтих сумел выкашлять осколки, а не проглотить их.

– Не думаю, что он – под чарами, – сказал толстяк.

Вихтих вынужден был согласиться.

Сглотнув кровь, он сказал:

– У меня сегодня выходной.

– Скоро будет намного хуже, – сказал старик, потирая ушибленные костяшки пальцев.

Вихтих уже лишился из-за него двух верхних передних зубов. Он хотел сказать, что, когда он встанет с этого стола, он убьет их обоих. Он хотел сказать, что будет делать это медленно, буквально по кусочку будет отрезать от них. Он хотел объяснить, какую ужасную ошибку они совершили и что его месть будет ужасной и очищающей, как месть старых богов, когда они стерли с лица земли целые города, устроив потоп.

Вместо этого он сказал:

– Пошалуйста, не бей меня шнова, – влажно шепелявя сквозь щель в зубах.

– Ты должен был надеть перчатки, если собирался делать такие вещи, – сказал толстяк.

Старик кивнул в знак согласия.

– Ты, должно быть, самый глупый шпион на свете, – обратился он к Вихтиху.

– Шпыон? Я никакой не шертов шпыон. Я Мешник! Мешник! Я Фиштиг Люгнер, феличайший фехтофальшик в мире!

Боги, как он хотел бы сесть или, по крайней мере, вытереть кровь со своего лица.

– Я убил Блютигера Аффекта, феличайшего фехтофальшика, в Унбраухбаре, этой дерьмофой дыре.

– Блютигера? Это произошло больше десяти лет назад, – сказал старик. – Сколько тебе тогда было, двенадцать, тринадцать? Лжец.

Черт возьми, он забыл. Последнее, что ему хотелось бы объяснять им, что он тогда умер и что бог Геборене вернул его к жизни.

– Я убил Курца Эрфюрхтига в Шельбстхаше фшего день назад. Дайте мне мои клинки – я наушу вас хорошим манерам!

– Я же говорил тебе, что он приехал из Шельбстхаша, – сказал толстяк.

– Зельбстхаса, – поправил его напарник. – У него не хватает пары зубов. А у тебя все на месте. Пока что.

Толстяк пожал плечами:

– Ты никогда меня не слушаешь.

Старик в задумчивости пропустил его слова мимо ушей.

– Блютигер ведь умер примерно в то же время, когда произошла та резня в церкви.

– А стражники в Унбраухбаре просто сгорели, – кивнул толстяк. – Люди до сих пор говорят об этом. Помнишь ту повозку, всю в дыму-то, которую мы не видели?

Старик содрогнулся, явно припомнив.

– Король Шмуцих до сих пор этим недоволен. Ему пришлось потратить целое состояние, чтобы нанять новых стражников и купить им доспехи.

– А резня не в церкви Геборене тогда произошла? – спросил толстяк.

Старик не обратил внимания на его слова.

– Война начнется со дня на день. Король захочет знать, что замышлял этот шпион, – он склонился над Вихтихом, заглянул ему в глаза. – Убийство, может быть?

– Война? – переспросил Вихтих. – Почему, шерт возьми, Морген не шказал мне, что у вас тут война на носу! Шамый тупой бог на свете!

– Самый тупой шпион на свете, – заметил старик. – И он говорит, что он мечник. Да у меня шрамы даже на заднице есть, а у этого, ты только глянь на него, – разве что пара царапин от бритья. Если я когда встречал жреца Геборене, так это он, этот идиот. Он совершенен.

– У него не хватает зубов, – заметил толстяк.

Старик снова проигнорировал его.

– Хотя это правда, я шовершенен… – начал Вихтих.

– Был, – услужливо поправил толстяк.

– Но фряд ли…

– Он воплощает в себе все, что они хотят принести нам, – сказал старик.

– Конечно, я…

– Он даже чистый, – сказал толстяк, как будто одного этого хватило бы с лихвой. – Ну, был, до того как ты его ударил.

– Потому што у меня есть штандарды физического…

– Держу пари, он даже моется, – с отвращением произнес толстяк.

– Точно Геборене, – согласился напарник. – Давай позовем Шниттер.

– Я думал, с ней все, – растерянно заметил толстяк.

Старик покачал головой и скривился от отвращения.

– Нет. Но ее стало меньше.

– Шниттер? – переспросил озадаченный Вихтих.

Не случилось ли с ним сотрясение мозга после ударов по голове?

– Ты увидишь, – ответил старик.

– И больше уж он ничего не увидит, – добавил толстяк.

И они оставили его одного.

«Что ж, все прошло не так хорошо, как я надеялся».

Он прокрутил в голове все, что смог запомнить из их путаной беседы. Шниттер была женского пола, это он точно понял. Что ж, она станет его пропуском на свободу. Он справится.

«Никогда не встречал женщину, которую не смог бы очаровать».

Глава семнадцатая

Послесмертие – неточный термин. Мы точно знаем: племена шламштам верят, что их души увозит на великие луга в небе какой-то бог-конь, Аусгеброхен с гор Гезакт прячут свои души в куклах, которых лепят из собственных экскрементов, а басамортуанцы думают, что их кровавые воины продолжают жить в Боррокаларии. По правде говоря, я даже не уверен, что те, кто умирает в Гельдангелегенхайтене, попадают в то же самое Послесмертие, что и те, кто умирает в Унбедойтенде.

Однако все эти Послесмертия имеют одну общую черту – веру в то, что и за миром смерти есть какой-то другой.

Лангзам Брехен, философ

Штелен, никем не замеченная, бродила по залам башни. Она заходила в запертые комнаты и забирала те безделушки, которые привлекали ее внимание, часто – лишь для того, чтобы выбросить их в соседней комнате, в которую ей удавалось пробраться. В комнате, обстановка которой наводила на мысль, что здесь живет женщина-стражница, Штелен нашла шарф яркой расцветки и обвязала его вокруг костлявого запястья, а затем прикрыла рукавом. От шарфа исходил приятный запах влажных от росы весенних цветов.

Блуждая в одиночестве по длинному коридору, ничем не примечательному, если не считать того, что он зарос паутиной сильнее, чем все остальные попадавшиеся ей до этого помещения, Штелен принялась вспоминать их встречу с Бедектом в Послесмертии. Как, неловко и колеблясь, он протянул ей шарфы, которые снял с ее мертвого тела. Откуда-то он знал, насколько они важны для нее, хотя почему – этого он так и не понял.

Она пробежалась пальцами по истрепанным краям самых старых из спрятанных под рукавом шарфов. Мамины. Были. Штелен носила их с тех пор, как покинула родной дом.

«Ты в долгу перед Бедектом за то, что он сделал это».

Она сморгнула, и из глаза вытекла слеза.

Одного этого хватило бы, чтобы ей захотелось простить этого ублюдка за то, что он бросил ее. Ну, или почти хватило бы.

Она смахнула слезу грязным рукавом и оскалила желтые зубы, все еще одна в пустом коридоре.

Но все же этого было мало.

Может быть, она найдет какой-нибудь способ отплатить ему за его единственное доброе дело, прежде чем убить.

«Я не собираюсь плакать из-за этого недостойного мешка кошачьего дерьма».

Слезы снова навернулись на глаза, и она зашипела от гнева, и опять стерла их рукавом. И опять слезы потекли у нее из глаз. Штелен не могла их сдержать. Они текли, как горячая река страдания, стыда и гнева. Ничего не видя перед собой из-за них, Штелен остановилась и прислонилась к стене.

«Он не заслуживает моих слез».

Но она никак не могла прекратить плакать. Плечи ее дрожали от рыданий, и Штелен принялась лупить кулаком по стене. Она била снова и снова, пока не разбила руку в кровь, которая начала сочиться вокруг вбившихся в костяшки пальцев обломков штукатурки.

Бедект всегда доверял ей, хотя и знал, что она не заслуживает доверия. Она знала, что он знает, что она ворует у него. Ни разу он не предъявил ей этого, и даже не отпустил ни единого замечания на этот счет. Он принимал ее такой, какая она есть, так, как никто другой не смог принять.

«Никто, кроме Лебендих», – поправила она себя мысленно.

С Бедектом Штелен всегда понимала, где находится. Она понимала границы, знала, что он примет, а где отреагирует немедленно и со всей силой. Бедект был настолько же предсказуем, как камни в этой стене. Лебендих… Здесь Штелен не была так уверена. Почему-то она не могла полностью проникнуть в мысли мечницы.

«И ты никогда не осмеливалась украсть у нее».

Потому ли, что она уважала эту женщину, или из-за страха остаться в одиночестве? Очень может быть, что Штелен не хотела обворовывать мечницу потому, что не могла предсказать ее реакцию.

«Если бы ты действительно доверяла ей, ты бы ее обворовала? Ты только послушай себя. Что за долбаная бессмыслица».

Штелен повернулась спиной к стене и присела на корточки. Упершись локтями в колени, она уткнулась лицом в ладони. Она не могла смириться с мыслью о том, что Лебендих уйдет. Это было уже слишком много для нее. Столько одиночества ей было не вынести.

– Убей ее, пока она не бросила тебя.

«Прислушайся к себе».

Штелен попыталась провести пальцами по волосам, но те увязли в спутанной копне, и она отказалась от этой затеи. Она убьет мечницу после того, как та ее бросит. Любые другие варианты были чистой воды сумасшествием. К тому же после того, как Штелен убьет Лебендих, мечница снова будет вынуждена служить ей в Послесмертии. Вихтих или Бедект – она забыла, кто именно – частенько шутил, что ему нужно бы уделять больше времени убийствам людей, которые ему нравятся, чтобы хотя бы в Послесмертии иметь настоящих друзей.

Штелен вскочила на ноги. Глаза ее на лице в бурых разводах от слез и засохшей крови были ясными. Под носом повисла сопля, и она вытерла ее рукавом – еще одно коричневое и желтое пятно среди множества других. Расправив плечи, она двинулась дальше по коридору, и радуясь, что никто не наткнулся на нее в момент ее слабости, и желая, чтобы кто-нибудь все-таки наткнулся, и тогда бы она смогла убить этого невезунчика за это. Добравшись до кухни, она встала у дверей, никем не замеченная, и прислушалась к беседе двух стражников, которые и встретили их с Лебендих на границе. Они обсуждали тупого шпиона Геборене, который сидел у них в темнице.

– У этого идиота нет ни единого шрама, – сказал один из них. – Как он может быть мечником?

– У него не хватает тех двух зубов, – заметил второй.

Старик вздохнул:

– Я выбил их, помнишь?

Толстяк пожал плечами.

– В любом случае, когда Шниттер с ним закончит, от него ничего не останется, кроме шрамов.

– Или вообще ничего, – сказал толстяк.

Лица у них стали кислые, как будто они проглотили какую-то тухлятину.

Штелен усмехнулась и ушла, оставив стражников с их обедом. Без сомнения, в темнице у них сидел Вихтих. При мысли, что эту идеальную мордочку наконец кто-то покоцает, у Штелен потеплело в груди. В кои-то веки в жестокой буре дерьма, так называемой жизни, появились хоть какие-то проблески справедливости. Она задумалась, не найти ли Вихтиха и посмеяться над его глупостью – позволить этой паре идиотов пленить себя!

Нет. Позже. Несколько шрамов хоть немного закалят характер этого пустого болтуна. Любая красота слишком идеальна сама по себе и должна быть подпорчена. Что бы эта Шниттер ни собиралась сделать с Вихтихом, давно было пора!

Мечника она найдет завтра.

Штелен двинулась к их с Лебендих комнате. По мере приближения к двери шаги ее становились все медленнее. Она колебалась, опасаясь того, что может ее встретить там. Может, Лебендих уже ушла? И в комнате холодно и пусто? Штелен стиснула зубы, толкнула дверь и вошла.

Лебендих сидела на краю койки и точила мечи. Она вскинула взгляд и кивнула Штелен. Что-то промелькнуло в ее глазах. Неужели радость?

«Она рада видеть меня? Переживала, что я не вернусь?»

Штелен подумала об ужасной деревянной фигурке, о злобных желтых глазах, о гнилых зубах, оскаленных в вечной ухмылке. Нет, вид такого существа не мог осчастливить Лебендих. Такое лицо никого бы не обрадовало. Никто не сможет уважать тварь, живущую в таком теле. И все же Лебендих была здесь, ждала Штелен. Вынашивала ли она какие-то тайные планы? Может быть, она работает на Моргена и таким образом является просто дополнительным способом контроля и управления ею, Штелен? Или просто выжидает возможности отомстить? В конце концов, Штелен убила ее.

Штелен выдавила из себя улыбку, и Лебендих ответила ей тем же, в улыбке даже мелькнула тень искреннего веселья. Штелен впервые захотелось, чтобы мечница любила поболтать так же, как Вихтих. Бесконечный словесный понос этого идиота, конечно, раздражал ее, но, по крайней мере, она всегда точно знала, что у него сейчас на уме. А Лебендих под своей маской невозмутимости могла думать о чем угодно. Была ли она просто превосходной актрисой или же действительно с уважением относилась к Штелен?

Лебендих отложила мечи и встала. Она неуверенно протянула руку к разбитым костяшкам пальцев Штелен.

– Подралась? – спросила она. По лицу ее ничего нельзя было прочесть.

– Со стеной, – ответила Штелен.

Лебендих кивнула так, словно это был самый обычный ответ.

– Она проиграла схватку?

– Разумеется.

Лебендих не стала подкалывать Штелен, как это сделал бы Вихтих, и не спросила, убила ли она уже всех и каждого в этой башне, как это сделал бы Бедект. И вот за это Штелен ее и ценила.

Глава восемнадцатая

Война – это не безумие, это исходное состояние всей реальности. Растения воюют за солнечный свет. Животные воюют за пищу и воду. Волки сражаются между собой, чтобы решить, кто возглавит стаю. Вся жизнь – это война.

Мир – вот истинное безумие.

Генерал Миссерфольг, Зельбстхас

Морген вел свою армию на юг – пятнадцать тысяч мужчин и женщин. Бог принял облик мужчины лет двадцати и восседал на безупречно белом жеребце, покрытом белоснежной попоной. Морген скосился на оскорбительное пятно, испортившее его собственные белые одежды. Вывести его не удалось ничем, сколько бы он его ни тер, ни отчищал, ни пытался усилием воли сделать одеяние снова безупречным. Если Морген надевал другое одеяние, пятно немедленно появлялось и там. Нахт, паршивый засранец, запятнал самого бога своим безумием. Морген потер лоб лошади там, где была темная прядь шерсти. Животное было не вполне совершенно, и он улучшил его, одним усилием воли навсегда стерев этот изъян.

Если бы только и людей было так легко исправить.

«Почему так? Почему я могу сделать столешницу идеальной или изменить цвет черной пряди шерсти на лошади, стоит мне только захотеть этого, а людей нужно убеждать?»

Очевидно, что это было какое-то основополагающее правило реальности, о котором он раньше не знал. Открыл ли он новое правило? Вернувшись с победой из Готлоса, надо будет как следует разобраться в этом вопросе.

Разница между людьми и столами была очевидна: столы не имели собственной воли. Они являлись неодушевленными предметами, и для того, чтобы изменить их, особых усилий не требовалось. Разница между лошадьми и людьми была менее очевидной. И те и другие являлись живыми существами с собственными желаниями. Лошадей можно было выдрессировать, но они так же обладали собственной волей. И все же сделать его лошадь идеально белой было легко, а изменить оттенок кожи даже самой благочестивой жрицы Геборене оказалось ох как непросто. И даже после всех затраченных им усилий кожа женщины становилась естественного цвета, стоило жрице выйти за пределы сферы его могущества. Он был разочарован. Если бы он смог сделать эту жрицу идеальной, с фарфоровой кожей, это позволило бы ему надеяться, что он сможет изменить и всех остальных своих последователей, избавить людей от всех их бесчисленных изъянов и недостатков.

«Возможно, если бы я сначала убедил весь Зельбстхас, что у этой женщины идеальная кожа, внесенные мной изменения сохранились бы».

В этом и была вся загадка. Людей было чертовски трудно убедить. И чем старше, тем тверже они становились в своих представлениях и ожиданиях от реальности.

«Если бы только все стали как…»

Дети.

«Вот почему Кёниг работал с детьми, чтобы создать своего бога».

После своего Вознесения он узнал от Кёнига и Краха, что попыток воспитать бога было много и что все остальные либо закончились самоубийством кандидатов, либо гнет собственного безумия привел их к Вершине. Чем же Морген отличался от всех остальных?

«Меня было легче всего убедить?»

Если так, что это говорило о нем? Первое слово, которое пришло на ум, было «доверчивый», но доверчивость Морген счел слабостью, родной сестрой глупости.

«Я не глупый».

Но теократ, все жрецы Геборене, Бедект, Вихтих и Штелен лгали ему почти до самого конца, когда он в полной мере осознал их вероломство. Мог ли он одновременно быть доверчивым и не глупым? Сводилось ли все лишь к его невинности и неопытности?

«Я не глупый».

Но как он мог быть в этом уверен?

Морген увидел Троттеля, идиота, начисто лишенного воображения. Его единственной задачей как участника похода было чистить всем сапоги, в чем он был изумительно хорош. Подъехав к нему, Морген окликнул мужчину:

– Как у тебя дела с сапогами идут, Троттель?

Идиот, начищая на ходу запасные сапоги генерала Миссерфольга, ухмыльнулся Моргену.

– Хорошо. Очень блестят.

Троттель наклонился, чтобы получше рассмотреть сапоги Моргена, увидел, что они начищены просто безукоризненно, и радостно кивнул.

Как он мог узнать у Троттеля, считает ли тот себя глупым, не обидев его при этом? Некая мыслишка появилась у него в голове.

– Троттель, – сказал Морген, низко склонившись к нему с седла, чтобы никто не мог подслушать их разговор. – Как ты думаешь, кто самый глупый человек в этой армии?

– Генерал Миссерфольг, – не колеблясь ни секунды, ответил Троттель.

Морген взглянул на своего генерала. Этот человек был гением войны. Никто никогда не обыграл Миссерфольга ни в шахматы, ни в какую-либо другую стратегическую игру.

«Если самый глупый человек в нашей армии – Миссерфольг, то у нас проблемы».

К счастью, самым глупым человеком в армии Моргена определенно был Троттель.

– Почему ты так решил? – спросил Морген.

– Он здесь самый главный. Только дурак захочет нести столько ответственности.

Троттель пожал плечами и плюнул на сапог генерала у себя в руках, а затем стер оскорбительное пятно.

Ответственность создает человека. Так говорил Кёниг, а теократ дураком не был.

– А ты? – спросил Морген, надеясь, что собеседник не обидится. – Себя ты считаешь умным?

– Да, – ответил Троттель, полностью сосредоточившись на сапоге.

– Почему?

– Я чищу сапоги.

– Да, – сказал Морген. – Я знаю.

– Все, за что я отвечаю, – чтобы сапоги блестели. Каждый захочет убить генерала. А меня? Нет. Всем нужны начищенные сапоги.

Если этот дурак думает, что кто-то в этой куче дерьма, которой являлся Готлос, заботится о чистоте своей обуви, его ждет большой сюрприз.

Морген отъехал от него.

«Троттель, явно глупый, считает себя умным».

Нет ничего неожиданного в том, что идиотам не хватает ума осознать собственную глупость, решил Морген. Но как понять разницу? Как Моргену понять, умный он или дурак.

«Я не чувствую себя глупым».

Троттель, вероятно, тоже.

Поразмыслив над этой идеей, он решил, что должен быть умным, потому что никто в Зельбстхасе не считал его глупым богом. Его жрецы изо всех сил убеждали жителей города, что он совершенен. Совершенный бог должен быть очень умным. Так что, если подумать, он, вероятно, был не просто умен; бог – воплощение совершенства должен быть гением. Оглядываясь назад, Морген, безусловно, чувствовал, что стал намного умнее, чем был до Вознесения.

Морген встал в стременах, чтобы осмотреть ту часть своей армии, какую мог увидеть. Вся земля была покрыта белым ковром. Это было красиво. Пятнадцать тысяч мужчин и женщин, в полной боевой готовности. Несколько тысяч человек обслуживающего персонала, и даже вьючные животные – все были в белом. Подожди он еще пару дней – и он бы сейчас вел двадцать тысяч воинов. Но, судя по донесениям разведки, Готлос мог выставить едва ли шесть, так что этого должно было хватить. Время терпеливо готовиться прошло; настало время действовать.

К концу первого дня ему едва удалось вывести все свои войска из Зельбстхаса. Армия растянулась на пятнадцать миль. Это был какой-то позор – генерал Миссерфольг не смог сделать того, чего Морген легко добивался со своими игрушечными солдатиками.

«Профессиональный солдат должен бы уметь организовывать процесс лучше, чем маленький мальчик».

Возможно, Троттель был прав в своей оценке умственных способностей генерала.

Ближе к вечеру, когда заходящее солнце скрылось за кипой облаков, Морген с ужасом увидел, что его войска роют отхожие ямы и оборонительные траншеи, уродуя безупречный ландшафт Зельбстхаса грубыми шрамами.

Морген щелкнул пальцами, привлекая внимание генерала Миссерфольга. Он указал на оскорбляющих его взор солдат.

– Что они делают?

– Копают…

– Это я вижу. Зачем?

– Пятнадцать тысяч солдат – очень много… – генерал глянул на Моргена. – Отходы нужно куда-то девать. Лучше закапывать, чем…

– Они разрывают землю! Неужели они не могут его нести?

– Нести с собой отправления пятнадцати тысяч солдат? – Генерал Миссерфольг посмотрел на Моргена так, словно бог сошел с ума. – У нас нет для этого ни лошадей, ни повозок.

Видя, что необходимость в его объяснениях исчерпана, генерал отъехал и занялся тем, чем обычно занимался, когда не выкрикивал приказы подчиненным.

Лошади. В войске Моргена была и тысяча конницы. Он содрогнулся при мысли о хаосе, который звери оставили после себя. Были и еще лошади – впряженные в госпитальные повозки и повозки с припасами. Как по команде, его собственная лошадь пукнула, испустила струю дымящейся мочи и наложила внушительную гору дерьма. Это проклятое животное было дальше от совершенства, чем он думал. Многое еще предстояло сделать. Когда-нибудь его последователям больше не нужно будет делать такие непристойные вещи, как испражняться и мочиться. Древние боги, должно быть, были отвратительны, были одержимыми скверной, раз создали таких несовершенных существ. Морген справится лучше.

C идеального клинка ближайшего солдата, гладкого как зеркало, Моргену усмехнулся Нахт.

«Война – грязное занятие», – сказало его Отражение.

– Она не должна быть такой.

«Ты искушен в военном деле, не так ли?»

– Я сыграл во все военные игры, проверил все свои стратегии…

«С игрушечными солдатиками, – Нахт с жалостью посмотрел на него. – Ты вокруг-то посмотри. Видишь здесь игрушечных солдатиков? Твои игрушки не гадят, не мочатся, не истекают кровью и не кричат, когда их ранят. Они не скучают по своим семьям. Они не переживают, что, если эта маленькая война не закончится достаточно быстро, они не успеют вернуться в Зельбстхас к сбору урожая».

– Хорошая речь, – сказал Морген. – Война – такая же, как и все остальное. Я могу ее улучшить.

«Собираешься устроить идеальную войну, не так ли?»

У Моргена возникло стойкое ощущение, что он упускает что-то в этом странном вопросе.

– Я воюю ради совершенства. Если мне…

«Придется запачкать руки по пути, значит, так тому и быть?»

Это было не то, что он собирался сказать.

– Так тому и быть, – согласился он.

«Зеркальщица блокирует меня, – сказал Нахт. – Очень сильная».

– Мне все равно. Ты мне не нужен, и я, конечно, тебе не доверяю.

«Но я все еще вижу проблески возможных будущих».

– Уходи.

«Король Диб Шмуцих знает, что ты выступил в поход. Унбраухбар отлично укреплен».

«Стены не остановят моих гайстескранкен».

«Не остановят, – Нахт ухмыльнулся, показав зубы. – В Унбраухбаре будет… интересно. Познавательно. Но до Готлоса ты не доберешься».

– Ничто не сможет остановить меня.

«Кроме одного».

Морген посмотрел на свое Отражение.

– И что же это?

«Ты».

Глава девятнадцатая

Если смотреть, какой из городов-государств ломится от золота, то это, конечно, Гельдангелегенхайтен. Если смотреть, трущобы какого города самые опасные, какой город сочится дерьмом и кровью, – то это тоже, конечно, Гельдангелегенхайтен.

Аноним

Цюкунфт чуть пихнула Бедекта ногой. Воин, лежа на полу, поднял на нее взгляд. Отсюда она выглядела еще лучше. Конечно, этот ракурс делал интересные вещи с ее грудью. Ее соски напряглись от холода и, казалось, только что не прокалывали мокрую рубашку.

Заметив, куда он смотрит, она приподняла бровь.

– Ты истекаешь кровью.

Бедект изо всех сил старался посмотреть куда-нибудь в другое место, но глаза не слушались.

– Мне нужен врач. Умеющий зашивать боевые раны.

– В этом городе? Сомневаюсь.

Как она могла оставаться такой чертовски спокойной?

Бедект приподнял руку, показывая ей рану.

Цюкунфт побледнела.

– Дерьмо, – пробормотала она, глаза ее распахнулись.

«Именно это я хотел услышать».

Боги, как хочется пить.

– Принеси мне пива, – сказал он, по-прежнему лежа на полу.

Сесть, чтобы выпить, он вряд ли бы смог. Бедект решил, что опрокинет кувшин над открытым ртом. Если повезет, большая часть содержимого окажется у него в животе. Оставалось только надеяться, что пиво не выльется из дыры в боку.

– Подожди здесь.

Он смотрел, как она бросилась к бару, порылась за стойкой и вернулась с какими-то закостеневшими тряпками, воняющими несвежим пивом, и бутылкой чего-то мутного и дурно пахнущего.

– Не думаю…

Она вдавила тряпки в рану, и они немедленно пропитались кровью.

– Подержи их здесь, – сказала она.

Бедект сделал, что велено, стараясь не думать о том, насколько грязные эти тряпки.

«Что ими вытирали в последний раз?»

Блевотину, скорее всего.

Цюкунфт снова поднялась на ноги, и Бедект позавидовал ей – ее колени не издали ни звука. А уж как красиво перекатились мускулы на икрах!

«Глупый старик».

На этот раз она вышла на улицу, оставив его наедине с трупами.

«Скоро ты станешь одним из них».

Не прошло и пары минут, как Цюкунфт вернулась. Широко распахнув дверь, она ввела в таверну лошадь.

«На кой черт нам тут нужна лошадь?»

Цюкунфт расстегнула седельную сумку и принялась рыться в ней, изрыгая проклятия и разбрасывая по полу свои скудные пожитки. Наконец она нашла зеркало и выпрямилась, уставившись на него.

– Ты солгала, – сказала она, глядя в зеркало расширенными от страха и понимания глазами. – Ты должна спасти его.

– Прекрати, – сказал Бедект. – Ты дерьмовая зеркальщица. Твои видения будущего…

– Заткнись, – сказала она, даже не взглянув в его сторону. – Мне нужно посмотреть.

Кивнув тому, что она там увидела, Цюкуфнт поставила зеркало на стол, подперев его кружкой. Опять покопалась в седельной сумке и вытащила набор иголок и нитки.

– Нет-нет-нет, – сказал Бедект, когда она повернулась к нему лицом.

– Я могу это сделать, – ответила она.

– Нет.

– Это сработает.

– Ну да, так же, как со спасением того пацана…

– Заткнись.

Цюкунфт склонилась над ним, ее волосы упали ему на лицо и щекотали нос.

– От тебя воняет мокрой псиной, – сказал он.

– Не отвлекай меня.

– Такими нитками раны не шьют.

– Это сработает.

Что-то было повреждено глубоко внутри. Это была не просто поверхностная рана.

– Я зашивал себя достаточно раз, чтобы знать…

– Заткнись.

Закусив нижнюю губу, она отодвинула его руку от бока и осмотрела рану. Он почувствовал себя распахнутым настежь. И он мерз.

– В рану вдавились кольца твоей кольчуги, – сказала она.

Она принялась вытаскивать их пальцами и с глухим донг бросать на пол рядом с Бедектом.

– Достань их все, – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Достань доспехи получше, – ответила Цюкунфт. – Эти все ржавые.

Затем она плеснула в рану то, что было в бутылке, которую принесла из бара, и бок вспыхнул болью. Бедект испытал такое чувство, будто она вонзила ему в кишки раскаленную добела кочергу.

– Долбаная манда, сука, шлюха, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и она снова шикнула на него.

Он изрыгал проклятия, а она шила, проклинал всех ее предков до седьмого колена каждый раз, когда она протаскивала грубую нить сквозь нежную плоть. Он поклялся, что она будет служить в Послесмертии, когда она принялась завязывать узлы, и закричал, когда она закончила, вылив на грубо зашитую рану остатки из бутылки.

Это был худший шов, который он видел.

– Напомни мне, чтобы я не позволял тебе зашивать мне штаны, – сказал он, хватая ртом воздух.

Она пропустила его слова мимо ушей и посмотрела в зеркало.

– Сработало? – осведомилась она у того, кого видела там на гладкой поверхности. Мука исказила ее лицо. Бедект понял, что можно и не переспрашивать.

«Я не хочу умирать».

Цюкунфт снова сосредоточилась на Бедекте. Положила руку ему на грудь, чтобы не дать подняться.

– Ты никогда не прикоснешься ко мне, так ведь?

Он растерянно уставился на нее. Она не могла хотеть этого. Или могла?

Она склонилась ближе, нависая над ним, ее волосы упали ему на лицо, как мокрая занавеска, отгородив от всего остального мира. Реальность исчезла. Осталась только Цюкунфт. Он видел только ее опустошенное лицо, глаза, полные страха и слез.

У Бедекта кружилась голова, глаза слезились от боли, пылающей в боку, и он понятия не имел, как ей ответить. Он хотел сказать ей, что она еще чертов ребенок и что он не причиняет вреда детям. Каким бы куском дерьма он ни был, некоторые вещи он не делал никогда. Но он знал себя, и она была красива до боли.

«Возьми себя в руки, старик».

И все же он колебался.

Что она хотела услышать? И почему, черт возьми, это было для него важно?

– Ты можешь это сделать, – сказала она, сдерживая слезы. – Просто протяни руку, прямо сейчас.

На кончике ее идеального носа нависла капля, а затем плюхнулась на его изувеченное тело.

– Нет.

– А почему бы и нет?

«Женщины».

Штелен было невозможно понять, Цюкунфт тоже была непостижима, но на свой собственный лад.

– Я осквернен, – сказал он. – Испорчен. Я – развалина. Я сломлен. Да блин, возьми любое слово, которым можно описать ужасного человека, и мне подойдет.

– У тебя есть твой список.

– К хренам этот список.

– Тогда прикоснись ко мне.

– Нет.

Она одарила его такой мучительной улыбкой, от которой у Бедекта все перевернулось внутри, и слезы хлынули у нее из глаз. Он ощутил их соленый вкус. Она наклонилась и поцеловала его, коснулась его губ языком. Он не ответил на поцелуй, и тогда она отстранилась и заглянула ему в глаза.

– Я буду жить? – спросил он, отчаянно пытаясь ее отвлечь, хотя уже прочел ответ по ее лицу.

Цюкунфт зарыдала еще сильнее, печаль исказила ее черты, слезы потекли по лицу Бедекта.

– Найди трактирщика, – сказал Бедект. – Может быть…

– Достаточно долго, – сказала она.

«Достаточно долго?»

Достаточно долго для чего?

– Нужно убираться отсюда, – сказала она. – Здесь неподалеку есть брошенный крестьянский дом.

– Отлежусь пару дней, а потом мы…

Цюкунфт покачала головой, с мольбой уставившись на него.

– Мы должны убраться отсюда сейчас же.

– Я не смогу, – сказал Бедект. – Не удержусь в седле. Это убьет…

– Ты должен.

– Почему?

Она посмотрела ему в глаза, покачав головой так, что ее волосы обмели его лицо.

«Она не хочет говорить мне и ненавидит себя за то, что просит меня это сделать».

– Если мы не покинем это место сейчас, – сказала она, – ты умрешь раньше, чем мы доберемся до того дома.

– Если мы двинемся отсюда прямо сейчас, я…

– То, что ты хочешь – средство остановить Моргена, – оно там.

Насколько сильно он хотел этого? Чего он хотел больше, искупления или еще нескольких лет жизни?

«Ты умрешь раньше, чем мы доберемся до того дома».

Умру…

«Она приложила к твоим ранам грязные тряпки, зашила тебя нитками, которые бог знает где валялись, обработала рану каким-то подозрительным спиртным; к чему, как ты думал, все это приведет?»

Она ошибается. Ее проклятое зеркало и тот, кто, по ее мнению, там сидел, ошибаются.

– Что, если я отлежусь здесь? – сказал Бедект. – Несколько дней.

Цюкунфт уткнулась лицом ему в грудь и затряслась от рыданий.

– Прости.

«Я умираю?»

Нет. Только не это. Не так скоро.

– А что в том доме?

– Твои друзья.

– У меня нет…

– И я.

– Твое зеркало солгало о мальчике. Мы в любом случае не смогли бы его спасти. Оно опять лжет.

– Она знала, что это произойдет. Все это.

– Она?

– Моя маленькая сестренка, – выдохнула Цюкунфт ему в грудь. – Вот почему она хотела, чтобы мы оказались здесь.

– Значит, я могу умереть?

– Она хочет преподать мне урок.

«Чему, черт возьми, моя смерть может научить Цюкунфт?»

– Я убила ее, – сказала Цюкунфт. – Мы спорили. Я толкнула ее в зеркало. В нее попали осколки, один – глубоко зашел между ребер. Она умирала несколько часов, а я сидела рядом с ней, держа за руку.

Она содрогнулась, больше не в силах сдерживать рыдания, ее худое тело то прижималось, то вновь поднималось с груди Бедекта. Как будто он мог все это как-то исправить. Он протянул было к ней руку, но на полпути остановился. Он не хотел умирать. Он знал, что представляет собой Послесмертие, и понимал, что ничего, кроме мрака и беспомощности, там его не ждет. Искупления там не найти. Ни для себя, ни для кого-либо еще. Все души, находящиеся там, заслужили свою судьбу. Они были не из тех, кто внезапно изменил свою жизнь и исправился. А что же ждало за Послесмертием? Кровопролитные сражения то и дело вспыхивали и в Послесмертии, и там не нашлось ни единой порядочной души, чтобы остановить это безумие. Он хотел бы утешить Цюкунфт, но колебался.

«Чего ты боишься, старик? Ты умираешь. Ты знаешь, что умираешь».

Бедект крепко прижал ее к себе. Живот вспыхнул огнем боли, но он проигнорировал это.

Его друзья.

– Дом, – сказал он.

– Мы должны идти туда, – пробормотала Цюкунфт. – Там будут твои друзья. И ответы на твои вопросы.

Ответы. Морген.

– Что-то плохое произойдет там, – почти утвердительно сказал Бедект.

– Моя сестра хочет, чтобы я направилась туда.

– Но мы вовсе не обязаны делать именно это. Отправимся куда-нибудь в другое место.

– Она показала мне будущее.

– Черт возьми, девочка! – Да как заставить ее понять? – Ты – гайстескранкен. Это все твои видения. Твоя сестра умерла, ее больше нет. Все это – лишь твое воображение.

– Воображение создает реальность. Мое воображение создаст такую реальность.

Этого он оспорить не мог.

– Но если она хочет вам зла, мы должны проигнорировать ее советы. Она не может заставить нас…

– Если мы не придем туда, твои друзья умрут там.

«Мой список не запрещает мне бросать друзей на произвол судьбы. К черту их».

Бедект вспомнил ночь со Штелен в том темном переулке, когда они перепихнулись по пьяни. Он вспомнил ее лицо в тот миг в Послесмертии, его неожиданно мягкое выражение, когда он отдал ей ее коллекцию разнокалиберных шарфов. Он вспомнил слова Моргена – однажды тот сказал, что Вихтих смотрит на Бедекта как на отца, отчаянно нуждается в его поддержке или хотя бы добром слове. Бедект тогда расхохотался и высмеял наивность мальчика-бога.

– У меня нет друзей, – сказал он.

Цюкунфт поцеловала его в щеку и встала.

– Я иду туда.

– Зачем?

– Я убила ее. Что там ни произойдет со мной, я это заслужила.

– Если я отправлюсь с тобой, это улучшит ситуацию?

– Не знаю, – сказала Цюкунфт, а глаза ее ответили: «Не для тебя».

Судьба – конское дерьмо. Любой, кто думает, что знает будущее, – безумен.

Бедект уставился на эту красивую и сумасшедшую девушку. Каждая клеточка его тела хотела закрыть глаза и заснуть. Лежать здесь, на полу таверны, пока он не проснется в каком-нибудь в другом месте. Он почувствовал себя старым, более древним, чем горы.

Она убила свою младшую сестру. Ну и что? Это был несчастный случай. Чувство вины подтачивало ее, разрушало разум, и в конце концов сделало ее безумной. Она – просто еще одна проклятая гайстескранкен.

– Помоги мне подняться, – сказал он.

Бедект стоял, навалившись на барную стойку всем телом. Кружка, трижды наполненная и опорожненная, находилась в пределах досягаемости его полуруки. В ней еще оставалась примерно половина. Он отправил Цюкунфт в конюшню за кусками кожи и ремнями, которыми можно было бы стянуть ему живот. Если бы он перетянул себе живот достаточно туго, возможно, ему удалось бы удержаться в седле достаточно долго, чтобы…

«Достаточно долго, чтобы что? Чтобы умереть?»

Дверь таверны распахнулась, и в зал вошла Цюкунфт, волоча за собой клубок кожаных ремней, снятых с бог знает какого количества седел. Должно быть, шел сильный дождь, так как ее рубашка и юбка снова промокли насквозь и облепили каждый изгиб ее тела. Бедект чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы без особых затруднений проигнорировать открывшийся ему вид.

Подняв ремни, она бросила их на барную стойку. Как и она, они промокли.

– Старики ненавидят дождь, – сказал Бедект.

– Старики ненавидят все.

Возразить тут было нечего.

Цюкунфт нырнула за барную стойку и вскоре вернулась с еще несколькими тряпками и бутылкой какого-то пойла, которое Бедект опознать не смог. Разложив тряпки на стойке (выглядели они еще хуже, чем те, которые она запихала ему в рану), Цюкунфт опорожнила на них бутылку.

– Внутрь было бы полезнее, – сказал Бедект.

Она погладила его по животу.

– Думаю, там уже достаточно. Подними рубашку.

Бедект повиновался, задрав рубаху и разорванную кольчугу. При виде многочисленных шрамов, покрывавших его торс, глаза ее расширились. Цюкунфт потрогала пальцем особенно крупный рубец, начинавшийся под левым соском и уходивший под пояс штанов. Она надавила на него и ощутила, как напряглись под слоем жира твердые мышцы.

– Бьюсь об заклад, раньше ты кем-то был, – произнесла она, обращаясь вообще не к нему.

– Кем-то, – хмыкнул Бедект. – Я тот, кем всегда был.

– В мои годы ты был потрясающим, – удивленно сказала она, блуждая взглядом по его груди, словно впитывая каждый сантиметр открывшегося ей вида.

– Потрясающе глупым, – ответил Бедект, чувствуя себя неловко.

Она провела мягкими пальцами по его груди.

– У тебя есть хоть какой-нибудь закуток твоего тела, где шрамов нет? – Она глянула на него, приподняв бровь, и он вдруг ощутил, что она стоит совсем близко к нему. Он чувствовал ее тепло, чувствовал запах ее пота. – Может быть, мне осмотреть тебя полностью, чтобы узнать это самой?

Лицо Бедекта вспыхнуло.

«Что за черт».

Вот как она это делает?

– Ремни, – сказал он.

– Сначала тряпки, – сказала она.

Цюкунфт помогла отодрать от бока пропитанные кровью остатки рубашки и бросила их на стойку. Они шлепнулись туда, чавкнув. Затем она помогла ему стряхнуть с себя остатки изорванной кольчуги. Бедект изо всех сил старался не обращать внимания на зияющую дыру в боку и ржавчину, отслаивающуюся от множества погнутых колец.

Обнажив торс, Цюкунфт прижала пропитанные спиртным тряпки поверх грубого шва.

– Подержи.

Бедект прижал их к боку там, где она хотела. Цюкунфт принялась обматывать его живот ремнями. Когда она затягивала их, он стонал от боли. Закончив, она отступила назад, чтобы осмотреть дело рук своих. Полосы кожи, перекрываясь, крепко стягивали его живот. Она дотронулась рукой до раненого бока.

– Чувствуешь? – спросила она.

– Нет.

Она надавила чуть сильнее.

– А так?

– Немного.

Цюкунфт надавила сильнее, и он застонал от боли.

– Сойдет, – сказала она. – Давай посмотрим, можешь ли ты стоять.

– Все это чертово время я стоял.

– Не опираясь на стойку.

Допив то, что оставалось в кружке, Бедект оттолкнулся от барной стойки. Он стоял, слегка покачиваясь.

– Как новенький, – сказал он, стиснув зубы, чтобы не застонать.

– Дерьмовый ты был новенький.

– Думаю, тебе придется помочь мне дойти до двери, – сказал он. – И я не уверен, что смогу забраться на лошадь.

– Ты хочешь забраться на кого-то другого?

– Женщина, это не…

– О-о-о! Значит, теперь я женщина?

– Девочка, – сказал он. – Я скажу тебе, в чем долбаная проблема: та точка твоего собственного времени, в которой ты находишься.

«Ты на несколько десятков лет позади меня».

Она грустно улыбнулась, и он понял, что она вот-вот расплачется.

– Извини, – сказала она тихо. – Обопрись на меня. Я тебе помогу.

Бедект, пошатываясь, двинулся к выходу из таверны. Большая часть его немалого веса пришлась на Цюкунфт. Оглянувшись через плечо, он посмотрел на пятно своей крови на полу. Слишком большое. Чрезмерно. Он не мог поверить, что внутри него еще недавно было столько крови.

«Больше ее там нет».

Глава двадцатая

Дайте мне сотню вендигастов Фершлингер, но чтобы они подчинялись приказам, – и я завоюю мир.

Генерал Миссерфольг, Зельбстхас

Вихтиха разбудил холодный звон металла о металл. Он застонал. В горле у него пересохло. Носовые пазухи забились свернувшейся кровью, и он заснул с открытым ртом. Он чувствовал себя так, словно полоскал горло пылью.

«Все будет хорошо. Я – Величайший Фехтовальщик в Мире. Морген присмотрит за мной. Проклятый божок нуждается во мне».

– Спокойно, – прошептал он, – будь спокоен, как…

– Заткнись.

– А?

Голос был женским. Если в комнате находится женщина, он уже фактически свободен. Вихтих закатил глаза, пытаясь разглядеть говорившую. Деревянный стол, раньше пустовавший, оказался завален яркими и блестящими ужасными орудиями. Ножи, крюки и хирургические инструменты для раздвигания плоти и костей были с любовью разложены идеально ровными рядами.

И самым краем глаза он смог различить стройную фигуру, закутанную в шелестящие, похожие на паутину слои марли.

– Крепко спишь, – гнусаво и глухо произнесла она.

– Устал, – ответил он. – Небольшая стычка с альбтраумом, который притворялся моим сыном.

Он сам точно не знал, зачем сказал ей это, но успех манипуляций часто зависел от фундамента тонких намеков, вовремя заложенных; оставалось только посмотреть, какой из эмоциональных триггеров сработает.

Женщину это, судя по всему, никак не тронуло.

– Я – Шниттер, – сказала она.

– Вихтих Люгнер, – ответил он. – Величайший…

– Да, да, – прихрамывая, она подошла и улыбнулась ему.

Сквозь слои марли стало можно различить очертания чудовищно изуродованного лица.

– Какой ты сейчас красивый, – сказала она. – Просто позор, что они выбили тебе зубы.

– С ними я выглядел лучше, – осторожно, чтобы не начать неловко шепелявить, произнес он.

– Я имела в виду, позор, что их выбила не я, – она протянула руку и погладила Вихтиха по щеке. – Но все остальное – мое.

Он не мог оторвать взгляда от этой руки. Мизинец и средний были отрублены по первый сустав. Заметив, куда он смотрит, она подняла другую руку. Здесь не хватало указательного и безымянного, аккуратно, явно хирургически удаленных. Ни на одном из оставшихся пальцев не было ногтей. В лунках сочилось красным мясо, словно ногти вырвали только что.

Она смотрела, как сменяются выражения на лице Вихтиха, и улыбалась.

Вихтих с отвращением смотрел на обрубки пальцев.

– Они отвалились?

– Конечно, нет, красавчик мой. – Она склонилась к нему. – Я отрезала их.

Она снова пожала плечами, на этот раз совсем легонько, почти незаметным движением.

– Я оптимизирую себя, отсекаю ненужное.

Он моргнул, пытаясь понять.

– Оптимизируешь?

– И я сделаю с тобой то же самое. Я сведу тебя к самому необходимому, ничего лишнего не останется.

Притворяясь спокойным, Вихтих устало вздохнул.

– Значит, ты будешь меня пытать?

Он был впечатлен, с какой скукой в голосе ему удалось произнести эти слова.

– Нет, красавчик мой. Конечно, нет, – она, казалось, была искренне расстроена этим предположением. – Какие ужасные вещи ты говоришь. Я улучшу тебя. Я…

– Оптимизируешь меня.

– Перебивать невежливо, – пожурила она.

– Меня ты перебила.

– Не веди себя как ребенок, красавчик мой. Ты станешь совершенством, истинная суть человека останется с тобой – и не более того. Представь себе это освобождение.

– Да, – ответил он. – Представляю. Думаю, кончится это в любом случае моей смертью.

И снова его слова будто бы глубоко потрясли ее, словно бы он обозвал в самых грубых выражениях, какие только можно вообразить.

– Я никогда никого не лишила жизни и не лишу. Я, знаешь ли, вегетарианка. Я всей душой забочусь о каждом живом существе.

– Ну, это живое существо хочет сохранить все свои части, необходимые или нет, – сказал Вихтих.

– Как только их не станет, ты поймешь, насколько без них лучше. Это станет моим подарком тебе.

– Оставь свой проклятый подарок себе. Я не шпион, но если ты будешь пытать меня, я, конечно, признаюсь, что я шпион.

– Значит, ты признаёшься, что ты – шпион?

– Нет. Я говорю, что, если ты будешь пытать меня, я признаю, что я – такой.

– Ты признаешься, что ты шпион, только если я буду тебя пытать? – спросила она. – Хорошо.

Шаркая, Шниттер отступила на пару шагов и сняла с себя слои марли, предоставив Вихтиху возможность увидеть все повреждения, что ткань до этого скрывала. Многие из ее ран толком не зажили, выглядели воспаленными и сморщенными. Груди были отрезаны полностью. От них остались лишь ошметки, подвернутые и грубо зашитые. Левая нога заканчивалась обрубком, замененным простым деревянным протезом на кожаных ремнях, которые натерли ее стройное бедро до крови. Квадраты плоти, которые последовательно отрезали тут и там в течение многих лет, превратили Шниттер в лоскутное одеяло из боли и гладкой безупречной плоти.

Последним Шниттер откинула кусок марли с лица. Беззубый рот растянулся в ухмылке. Не сводя взгляда с Вихтиха, она высунула язык. От него остался самый корешок – ровно такой, чтобы все еще можно было внятно говорить. Ее брови и волосы, казалось, просто вырвали с корнем, оставив воспаленные вмятины на коже. Глаза у нее были прекрасные, самого замечательного темно-карего цвета.

И тут он увидел зияющую яму там, где должен был находиться ее нос. Из отверстия с присвистом вытекала слизь.

«Вот почему у нее такой голос», – оцепенело подумал он. Разум его пытался сложить увиденное в цельную картину, хотя это было трудно. Там, где она не искалечила себя, она была безупречна.

«Если она с собой такое сотворила…»

Он решил не додумывать до конца эту мысль. Вихтих был не в силах отвести взгляд от ее лица в форме сердца. И тут он наконец понял, что он видит.

– Ты была прекрасна, – сказал он. – Зачем?

Кёрперидентитетка проигнорировала его вопрос, отвернулась к столу с инструментами и осмотрела их. Вихтих увидел, что и уши у нее отрезаны, остались лишь бугристые обрубки по бокам головы. Бедект лишился ушей, когда от его деревянной башки пытались отхватить кусок побольше, и все равно его шрамы выглядели лучше, чем те, что остались на месте ушей Шниттер.

После паузы Шниттер пожала плечами. Из зияющей дыры потекли сопли.

– Что такое красота? – спросила она. – Чего стоит красота?

Безмерная глупость вопросов ошеломила Вихтиха. Он посмотрел на ее изуродованное лицо, все еще хранившее намеки на то, каким оно было изначально, и моргнул.

– Красота – это все.

– Нет, красавчик мой, – ответила она, и голос исходил у нее не только изо рта, но и из носа. – Я покажу тебе правду.

Выбрав среди инструментов что-то, больше всего напоминающее садовые ножницы, Шниттер обошла Вихтиха и встала у его ног.

– Ты – шпион? – спросила она.

– Нет.

Она погладила мизинец на его ноге. Вихтих попытался поджать пальцы.

Схватившись за мизинец, Шниттер спросила:

– Для чего нужен этот палец?

«Это не может быть на самом деле. Морген, хватит заниматься долбаной ерундой! Приди и спаси свой Первый Меч!»

– Он играет важную роль в удержании тонкого равновесия, – выдохнул Вихтих сквозь стиснутые зубы.

– Равновесие, красавчик мой? – Она захватила палец ноги холодными лезвиями ножниц и сжала их настолько, чтобы тот не выскользнул. – Это имеет значение только в том случае, если у тебя есть ноги.

– Я – шпион, – сказал Вихтих.

– Я знаю. Ты шпионишь для бога Геборене?

– Конечно. Все, что скажешь.

Она окинула его взглядом с головы до ног. Его физическое совершенство словно бы не производило на нее никакого впечатления.

– Хорошо, – сказала она.

– Значит, пытать меня теперь не нужно, верно?

Шниттер шмыгнула носом и вытерла истекающие из дыры на его месте сопли рукой. Слизь и гной остались на кисти.

– Меня оскорбляет существование этого бесполезного пальца.

– А как насчет того, чтобы оставить бесполезный палец там, где он…

Шниттер отхватила ему мизинец ножницами. Вихтиха удивила сила ее рук – и это притом, что на них не хватало пальцев. А затем адская боль обрушилась на него и вымыла все мысли из головы. Вихтих завопил, забился в судорогах, насколько позволяли удерживающие его на столе ремни, выкрикивая оскорбления, угрозы и обещания в адрес этой сумасшедшей.

Она терпеливо дождалась, пока он успокоится, растянувшись на столе, тяжело дыша. Лицо его все оказалось забрызганным слюной.

– Я убью тебя, – пообещал он.

– Чем? – спросила она.

Не желая подсказывать ей следующую цель, мечник предпочел промолчать.

Шниттер приподняла в руке отрезанный мизинец, перекатывая его между оставшимися пальцами.

– Видишь, какая эта маленькая штучка уродливая? – спросила она.

– Я хочу вернуть ее!

– Это ненадолго, – ответила она. – Совсем скоро ты даже не будешь скучать по нему.

Она вернулась к столу со своими жуткими игрушками и бросила мизинец в стальную миску.

– Аршлох это понравится.

Ступня Вихтиха горела болью, всю ногу дергало от жара. Та стала горячей, опухшей.

– Кому?

– Моей собаке.

– Твоей собаке? – закричал он. – Я убью тебя и твою долбаную собаку… ты… Ты, чертова дура, поди еще и долбишься с этим псом?

Шниттер посмотрела на него с удивлением и обидой.

– Фу, как это некрасиво. Что тебе сделала Аршлох?

– Кроме того, что съест мой долбаный палец?

Нахмурившись, она прихватила со стола бинты и похромала к ногам Вихтиха.

– Извини, – сказал он. – Я уверен, что это очень милая собака.

Она пропустила эти слова мимо ушей и перевязала его ногу. Закончив, она с трудом завернулась в свою марлю и оставила его в камере одного, крепко привязанного к каменному столу.

Вихтих, испытав прилив сил, задергался, пытаясь ослабить ремни. Но ничего не добился; он так и остался крепко связанным и абсолютно беспомощным.

– Прости, – закричал он. – Мне очень жаль!

Молчание было ему ответом.

– Не оптимизируй меня. Я нравлюсь себе. Ну, то, что от меня осталось. Я могу сделать тебя счастливой, – пообещал он.

Молчание.

– Чего стоит красота? – выкрикнул он, и его голос эхом отразился от каменных стен. – Теперь я понял, – солгал он. – Я понимаю.

Он сглотнул, мысли хаотически метались в голове.

– Даже если ты… – Нет, это был неправильный ответ.

– Даже после того, что ты с собой сделала… – Нет, это тоже было не совсем верно.

– После всех тех оптимизаций, которые ты внесла в себя, – сказал он, и ему понравилось, как это звучит. – Ты по-прежнему прекрасна. Теперь я вижу это.

Дверь распахнулась, вернулась Шниттер. Миска в ее оптимизированном кулаке была пуста.

– Видишь?

– Конечно.

– Хорошо. У тебя так много бесполезных деталей.

Она снова сбросила слои марли, оставшись обнаженной, и, прихрамывая, подошла к столу. На этот раз она выбрала пилу, одобрительно кивнув сверкающей красоте стального полотнища.

– Вот нужный инструмент, – сказала она.

Шниттер встала у стола, где был привязан Вихтих, и окинула его взглядом опытного скульптора-резчика, решая, что отрезать, чтобы обнажить спрятанную в деревянной болванке статую.

– Вся красота снаружи, – сказал Вихтих. – Внутри я – ничто.

– Ерунда, – она глянула на его сморщенное от страха мужское достоинство. – Вот бесполезная часть.

– Ты могла бы использовать ее, – предложил Вихтих, изо всех сил стараясь с вожделением смотреть на ее изуродованное лицо.

– Нет, – ответила Шниттер. – Не могла бы. – Она многозначительно посмотрела вниз, и Вихтих порадовался, что не может видеть то, что находится у нее между ног, – мешал край стола.

– Решать тебе, – сказала она. – Губы, уши, пенис или яйца?

– Катись в ад.

Она засмеялась и ткнула в его мужское достоинство верхушкой пилы. Его яйца изо всех сил постарались заползти в живот.

– Могу я открыть тебе секрет? – спросила она.

– Пожалуйста, – сказал он.

«Пожалуйста, продолжай говорить. Говорить – значит не пилить. Говорить – это хорошо. Просто продолжай говорить».

Все что угодно было лучше, чем обсуждать, что она отпилит следующим. Боги, что бы он сам выбрал? Без губ он станет ужасно уродлив, да и потеря ушей в этом плане была не сильно лучше. Он содрогнулся при мысли о том, что будет похож на Бедекта.

«Если ты останешься без яиц, уже не будет иметь никакого значения, как ты выглядишь».

Может быть, Моргену окажется по силам исцелить его. Если он выберется отсюда живым, Морген сделает его снова целым.

«Все хорошо, – сказал он себе. – Беспокоиться не о чем».

И в кои-то веки он не поверил себе.

– Мы уже в аду, – сказала Шниттер с таким видом, словно делилась сокровенным знанием. – Оглянись вокруг. Наши желания воплощаются в реальности, но под чьи желания реальность прогибается охотнее всего? Сумасшедших. Невменяемых. Почему убеждения здравомыслящих людей так мало весят? Почему я могу изменять реальность, а эти тупые охранники не могут?

– Отрубить кому-то пальцы на ногах вряд ли можно считать изменением реальности, – сказал Вихтих. – Любой идиот с этим справится.

Она нахмурилась, склонила голову набок. Что-то вытекло из зияющей дыры на месте носа.

– Ты как ребенок, бросаешься от посулов к угрозам.

Волоча деревяшку протеза по плитам пола, она обошла стол. Постукивая пилой по мизинцу на руке, Шниттер предложила:

– Не будем забегать вперед.

– Я мечник, – с мольбой в голосе произнес Вихтих. – Этот палец нужен мне, чтобы крепко держать меч.

– Пальцы нужны только тем, у кого есть руки, – она ухватилась за палец, отогнула его от остальных. – Давай начнем отсюда.

– Давай не будем начинать.

Вихтих вопил и дергался, пока она отпиливала ему палец. Шниттер поднесла обрубок к лицу, придирчиво осмотрела и бросила в миску.

Охваченный ужасом Вихтих попытался укрыться щитом сарказма.

– Думаю, два меча мне больше не понадобятся.

Его жизнь, все, чем он был и когда-либо мог стать, вытекало из раны на его руке. Если она лишит его возможности держать меч, она лишит его всего. Кем он был без этого? Никем.

«Это все, что у меня когда-либо было».

Отрубив ему пальцы, она убила бы Вихтиха эффективнее, чем вонзив нож ему в сердце. Или отпилив все конечности.

Высунув от усердия обрубок языка между розовыми пустыми деснами, Шниттер отпилила следующий палец. Даже крича от боли, про себя Вихтих благодарил богов, что она взялась за соседний палец на той же руке, а не принялась уродовать вторую.

Закончив, она бросила его в чашу. И некоторое время просто стояла, тяжело дыша, хватая ртом воздух.

«Она устала. Распилить кость непросто. Ей нужен перерыв».

Вихтих затаил дыхание. Из ран на месте отрубленных пальцев левой руки хлестала кровь. Если она оставит его сейчас одного, кровь заляпает и смягчит ремни, которыми он связан, и он, если повезет, сумеет освободиться.

– Это было трудно, – призналась она.

«Слава богам».

– Теперь возьмем что попроще, – сказала она.

– Нет.

Она отрезала ему левое ухо и бросила в миску.

– Сегодня вечером Аршлох наестся до отвала, – сказала она. – Но ей нужно и что-то мягкое. Шниттер ухмыльнулась, не сводя глаз с Вихтиха, склонилась и обхватила его мужское достоинство сильными пальцами.

– Что нам делать с этой бесполезной вещью?

Она сжала член крепко, и Вихтих закричал. Подняв пилу, она облизнула зубцы обрубком языка, глядя на нее как завороженная.

Вихтих потерял сознание.

Глава двадцать первая

Никогда не говорите другу то, что скрыли бы от врага.

Басамортуанская пословица

Штелен выскользнула из комнаты так, словно покидала место преступления. Вышла в холл и побрела куда глаза глядят. Она понятия не имела, где Вихтих, но знала, что найдет его. Если она проблуждает достаточно долго, чтобы это начало ее раздражать, она примется убивать тех, кто подвернется ей под руку, и будет убивать до тех пор, пока кто-нибудь не скажет, где же находится этот идиот.

«Бедект планировал бы эту вылазку несколько дней и все равно потерялся бы еще на полдороге».

Она не могла решить, что бы ей понравилось больше: легко и быстро найти Вихтиха или же в результате долгой кровавой резни. Отбросив эту мысль как не относящуюся к делу, она свернула наугад и обнаружила, что стоит на верхней ступеньке длинной лестницы, уводящей в подвал башни.

«Слишком просто».

Сначала она хотела развернуться и выбрать другой путь, но это было бы глупо, и она предпочла оставить глупости для мужиков.

Штелен спустилась вниз, зная, что нос и уши предупредят ее об опасности, если таковая есть. Лестница закончилась длинным, обметанным паучьими сетями коридором. По обе стороны имелось большое количество железных дверей. Над самой дальней висел на крюке зажженный фонарь. Под фонарем лежала здоровенная гончая – один сплошной комок мускулов.

Лично она бы заперла мечника именно здесь.

Гончая подняла серо-стальную, испачканную кровью морду. Окинула коридор зорким взглядом. Собака насторожила уши, ноздри ее затрепетали. Она пыталась почуять запах того, что ее разбудило. Штелен наблюдала за тварью, пока та не фыркнула и снова не опустила массивную голову на передние лапы. Ей доводилось встречать медведей, у которых голова была меньше, чем у этой собаки.

Вытащив нож оттуда, где он был у нее спрятан, Штелен подошла к животному. Она никогда не понимала, почему люди так упорно выбирают животных в качестве охранников. Звери замечали только важные вещи. Поскольку не существовало ни одного живого клептика, который считал бы себя чего-то стоящим, а вера определяла реальность, сторожевые собаки неизбежно не замечали их. Животные могли отпугнуть или защитить только от тех, кто и сам вряд ли захочет обворовать вас.

Штелен стояла над гончей. Это действительно был прекрасный зверь, идеальная машина для убийства. Ну, для убийства кроликов и прочей такой мелочи.

«Вероятно, довольно эффективен и против мечников».

Вблизи стали видны скрытые под густой черной, начинающей седеть шерстью многочисленные шрамы. Эта собака была старой убийцей. Она поучаствовала во многих битвах и выжила, как и Штелен. Теплое чувство товарищества охватило клептика. Штелен захотелось почесать ее за ушами. Ей захотелось крепко обнять гончую.

Вместо этого она ее убила.

Зная, что дверь не заперта, Штелен толкнула ее и перешагнула через труп собаки. Помещение, в котором оказалась клептик, представляло собой каменную камеру, освещенную огарками дюжины свечей, воткнутых в пустые винные бутылки. Обнаженная женщина стояла спиной к Штелен и что-то тихонько бормотала Величайшему Дебилу в Мире. Тот был растянут на каменном столе и привязан к нему; судя по всему, Вихтих был без сознания. Еще один стол – деревянный резной – находился у дальней стены. Он был весь занят аккуратно разложенными орудиями пыток. Эта женщина до некоторой степени разделяла одержимость порядком бога Геборене.

В комнате висел густой, забивающий горло запах крови и страха.

Штелен осмотрела обнаженную женщину. Одной ноги нет до колена, пальцев не хватает. На ступне оставшейся ноги все еще имелся только большой палец, остальные были отрезаны. Даже бедра женщины выглядели так, словно с них содрали все лишнее.

Кёрперидентитет. Мало кто из гайстескранкенов вызывали отвращение у Штелен, кроме них. Даже к Падшим, кишащим паразитами и жуками, ползающими под кожей, она относилась лучше, чем к кёрперидентитетам с их свирепым насилием над собой. Штелен понимала желание быть наказанной, знала его слишком хорошо, но наказывать себя самостоятельно вместо того, чтобы заслужить кару, она считала мухлежом.

Штелен глянула мимо женщины и заметила, что нога и левая рука Вихтиха забинтованы. Левого уха он также уже лишился.

«Он всегда хотел стать похожим на Бедекта».

Женщина подняла пилу, и Штелен увидела, что кёрперидентитетка крепко сжимает член Вихтиха другой рукой.

Штелен решила, что существуют пределы того, что другие люди могут позволить себе делать с ее друзьями. Единственным человеком, который мог отрезать кусочки Вихтиха, была Штелен. Это был именно тот вид воровства, который бесил ее больше всего.

– Брось, – сказала Штелен.

Выпустив член Вихтиха, женщина обернулась. Ее грудь представляла собой массу плохо зажившей рубцовой ткани. Носа не было; на его месте зияла темная зияющая яма, сопящая и влажно хлюпающая. Женщина – то, что от нее осталось, – выглядела спокойной и бесстрашной.

– Ты кто? – спросила кёрперидентитетка.

– Никто не ворует у меня, – сообщила Штелен, проигнорировав вопрос.

– Он – твой?

«Интересный вопрос, – решила Штелен. – Да, он мой. Бедект – тоже».

Только она будет делать с ними все, что захочет. Она осмотрела женщину, обнаженную, искалеченную, от которой смердело болезнью, и решила, что она ей не нравится. И ей определенно не нравился ущерб, который та нанесла прекрасному телу Вихтиха.

– Все – мое. Вопрос только в том, забрала ли я это уже.

– Клептик, – выплюнула женщина.

– Кёрперидентитетка, – не осталась в долгу Штелен.

Женщина подняла пилу, показывая Штелен кровь Вихтиха на ярком лезвии.

– У тебя так много бесполезных отростков, – сказала она, ковыляя к Штелен. – Позволь мне забрать их у тебя. Позволь мне оптимизировать твою смертную оболочку.

Штелен ухмыльнулась желтыми зубами, и женщина побледнела.

– Я знаю, что ты такое, кёрперидентитетка. – Ее собственные ножи, которые она сжимала в руках, кричали от жажды крови. – Я вижу так много того, что тебе больше не понадобится, – Штелен скользнула ей навстречу. – Я знаю, что ты хочешь избавиться от этого всего. Плоть – это проклятие.

Кёрперидентитетка заколебалась, облизывая губы, глаза ее наполнились тоской и слезами.

Штелен взяла у женщины пилу и осмотрела лезвие. Найдя его не удовлетворяющим поставленной задаче, она отбросила пилу.

– Твои страхи удерживают тебя. Твои страхи предают тебя. Позволь мне сделать тебя той, кем ты хочешь быть.

– Сначала я должна покормить Аршлох, – сказала женщина.

– Собаку? Я уже удалила из твоей жизни этот ненужный кусок плоти.

Кёрперидентитетка зарыдала и закрыла лицо огрызками рук. Ее худые плечи дрожали, она хлюпала остатками носа.

Штелен наблюдала, как страх борется с желанием.

– Что там всегда говорят врачи? – спросила она. – Ах да. «Это будет больно».

Глава двадцать вторая

Подавляющее большинство населения полностью вменяемо и неспособно изменить реальность. По крайней мере, самостоятельно. Соберите толпу и убедите ее в чем-либо (с помощью рекламы, религии, политики, экономики или любого другого популярного вида массового помешательства), и она станет – как группа – способной изменить свою реальность. Вменяемые люди далеко не бессильны. На самом деле вменяемые люди определяют большую часть этой реальности. Почти везде, куда бы вы ни пошли, вещи падают вниз, ночь следует за днем, политика реальна и важна и существует некое место, куда вы отправляетесь после смерти. Почти везде.

Вменяемые люди способны даже противостоять или свести на нет то, что создано верой безумцев.

Форштелунг, натурфилософ

С помощью Цюкунфт, изо всех сил пихавшей Бедекта в задницу, он кое-как смог взгромоздиться на коня. Говна Кусок, судя по всему, был не очень рад этому; он жалобно заржал и закатил огромные глаза, чтобы посмотреть на всадника.

– Мне это тоже не нравится, – сообщил Бедект животному.

Он ждал, покачиваясь в седле, пока Цюкунфт соберет в таверне всю еду, какую сможет найти. Дождь прекратился, но одежда по-прежнему четко облепляла каждый соблазнительный изгиб и выпуклость ее тела.

«Дурак».

Бедект повернул Говна Кусок на юго-запад, к мосту на границе между Готлосом и Зельбстхасом. Они выезжали из деревни в полной тишине, лошади с трудом брели по глубокому дерьму и грязи. Если люди и провожали их украдкой взглядами из окон, Бедект их не заметил. Его мир сузился до точки, на которой он и сконцентрировался.

– Как это грустно, – сказала Цюкунфт. – Ты явно ранен, но никто не предлагает нам свою помощь.

– Если бы ты увидела нас из окна своей спальни, – ответил Бедект, – потащилась бы ты под дождь?

– Да, – ответила она. – Мы всегда предлагали кров тем, кто в нем нуждался. Отец…

Она со вздохом закрыла глаза и наклонила голову.

– Ты, конечно, выглядишь грозно, но ты же просто большой котенок.

– Я, – сказал он, – вовсе не котенок.

Солнце взошло и принялось припекать им спины на ходу. Кожаные ремни, и так уже плотно затянутые, сжимали его тело все сильнее по мере того, как кожа высыхала. Бедект не жаловался. Только ремни и позволяли ему держаться в седле.

Они ехали на запад. Деревья по обеим сторонам от них, покрытые сияющей на солнце росой, сверкали всеми оттенками изумрудного. Мир источал всю палитру запахов мощной жизни и здоровья. Птицы летали кругами над ними, словно соревнуясь, кто осмелится подлететь к всадникам ближе всех. Кролик, уже перелинявший в белое к зиме, наблюдал за ними, шевеля и подергивая ушами. Бедект представил, как хорош он был бы с грибами и луком, протушенный в темном пиве, и еще с десятком кружек, чтобы запить его. Кролик наморщил нос и скрылся в кустах.

– Люблю кроликов, – сказал он.

– Я тоже, – сказала Цюкунфт. – У меня даже был один. Его звали Блэки. Он был очень дружелюбным. Он обычно…

– Держу пари, он оказался замечательным на вкус.

Она состроила гримасу притворного отвращения.

– Мы не ели наших домашних любимцев.

– Домашние любимцы, – он рассмеялся, болезненный смех перешел в кашель. Когда он стих, Бедект продолжил:

– Домашние любимцы есть только у богатых. Все остальные держат животных для еды или разведения. В любом случае они должны приносить какую-то пользу.

– Я бы не сказала, что мы были богаты.

– Так говорят только богатые. Все остальные знают, что они бедны. Сколько спален было в вашем доме?

Он смотрел, как она считает в уме.

– Пара, – ответила она.

– У тебя была собственная комната или ты делила ее, скажем, с сестрой? А у каждого из твоих слуг – была своя комната?

Она не ответила.

– Так я и думал.

Цюкунфт посмотрела на него зелеными глазами.

– И сейчас ты поделишься ужасной историей невыносимой нищеты, расскажешь, как она сформировала твой характер? Твое прошлое раз и навсегда определило, каков ты сейчас?

Резкий ответ был готов сорваться с языка Бедекта, но он сдержал себя. Он вспомнил лачугу, которую делил с родителями. Он вспомнил, как каждую ночь прятался под одеялом, пока отец избивал мать. Он вспомнил, как в первый раз попытался остановить отца и как тот его отделал, свои первые шрамы. А потом он усмехнулся, вспомнив тот день, когда понял, что теперь он сильнее своего старика.

– Какая страшная улыбка, – сказала Цюкунфт.

– Я принимал те решения, которые я принял, и вот я здесь.

– Это верно для всех нас.

«Да, но не все готовы взять на себя ответственность за свой выбор».

– Я – старик с больными коленями и спиной.

Он потрогал перевязку на боку. Рана была глубокой. Он видел достаточно ран в живот, чтобы понимать – ему не выжить.

– Я упустил целую жизнь шансов и возможностей стать порядочным человеком. Но ты – ты еще молода.

– Даже молодых уродуют шрамы совершенных ими преступлений.

– Уезжай, – сказал он. – Разверни коня и поезжай. Отправляйся туда, где оставила свою семью. С твоей сестрой… это был несчастный случай. Они простят тебя.

– Не их прощения я ищу, – ответила она.

– Ее больше нет. Она мертва. То, что ты видишь в зеркале, – это всего лишь воплощение твоего чувства вины. Езжай к родителям. Они простят тебя, и ты научишься прощать себя.

– Нет.

Бедект зарычал от разочарования. Почему он продолжал пытаться? Он же знал, что логика при общении с гайстескранкенами бесполезна.

– Почему ты делаешь то, что она говорит? Зеркало всегда лжет. Каждый зеркальщик знает это.

– Она хочет быть отмщенной, и я сделаю это для нее. Какие бы страдания она ни уготовила для меня, я вытерплю их все, – Цюкунфт взглянула на него, глаза ее были влажными. – И она хочет, чтобы ты сыграл в этом какую-то роль. Я думаю, это потому, что я…

– Ты – что?

Цюкунфт пожала плечами:

– Мужчины – скоты.

Не Бедекту, за свою жизнь использовавшему столько шлюх, что его самого уже начинало подташнивать, было спорить с ней. Даже сейчас – он использовал ее, чтобы получить то, что хотел. Она – или ее воображаемая сестра – покажет ему, как остановить Моргена, как исправить ущерб, ставший результатом того, что Бедект нарушил один из запретов из своего списка. И когда он сейчас об этом подумал, ему впервые пришла в голову мысль – с чего он вообще взял, что это может сработать.

– Твои планы – дерьмо полное, старик, – прошептал он, думая о Штелен.

Он почти слышал ее голос. Она смеялась над ним. Насмехалась над его глупым списком, высмеивала его глупые поиски искупления. Если ты хочешь исправить ущерб, который причинил мальчику, сказала бы она, пойди и убей этого маленького ублюдка.

Под слоями кожаных ремней и тряпок живот ощущался горячим и влажным. Что-то вытекло из-под перевязки и потекло вниз по боку. Каждый раз, когда он закрывал глаза, у него начинала кружиться голова, и он болтался в седле, как пьяный.

– По-моему, она хочет, чтобы я поняла, что такое предательство, – сказала Цюкунфт, прервав течение его мыслей.

«Тогда твоя сестра сделала правильный выбор».

Некоторое время они ехали молча.

Бедект заметил холм впереди и узнал его, увидев остатки разоренного лагеря той несчастной семьи. Отец, привязанный к дереву своими кишками, исчез. Труп, без сомнения, утащили лесные падальщики. Он взглянул на Цюкунфт. Та ехала, выпрямив спину как по линеечке и глядя прямо перед собой.

– А кто может научить тебя предательству лучше, чем я? – сказал он.

Не глядя на него, Цюкунфт произнесла сдавленным голосом:

– Она показала мне. Ты оставил Вихтиха на растерзание териантропам в Найдрихе. Ты убил Штелен. Ты бросил их обоих в Послесмертии.

Все это было правдой. Но если Цюкунфт известно его прошлое, как она может разочароваться в нем? Разочарование подразумевает ожидания. Ожидает ли она, что он может спасти ее и что он это сделает?

«Я здесь не для этого».

Бедект подумал о том, как ей удается выводить его из равновесия. Она была то бесконечно доступной и манящей, то отстраненной и холодной.

«Кто я для нее?»

Целенаправленно ли она это делает? Манипуляция ли это – или же попытка защититься, возможно даже не осознанная?

«Ты знаешь, кто ты. Ты знаешь, как ты выглядишь. Ты толстый старик. У тебя нет уха, а нос плоский, как степи юга. Ты покрыт шрамами с ног до головы».

Флирт с ним должен быть игрой для нее. Она молода и красива, и она это знает. Она может покорить любого мужчину. И если она была с ним, то потому, что…

«Потому, что она тебя использует».

Но для чего? И на что именно она рассчитывает?

«Она – гайстескранкен, – напомнил он себе. – Она безумна, и, скорее всего, испытывает тягу к саморазрушению. Ее мучает чувство вины, и она ищет кары. Она, должно быть, думает, что я стану инструментом этой кары».

Цюкунфт оставалась с ним, потому что знала, что он предаст ее.

Они ехали дальше. Бедект держался в седле лишь силой воли.

Солнце коснулось горизонта. Бедект поднял голову, растерянно оглядываясь по сторонам. Он лишь на миг закрыл глаза, и день уже умер. Цюкунфт ехала впереди, а его лошадь следовала за ней самостоятельно. Он давно уже ею не управлял. К счастью, ее одежда была сухой и свисала свободными складками.

– Лагерь, – проквакал Бедект сухим горлом. – Пиво.

– У нас есть только вода, – сказала Цюкунфт, останавливая лошадь.

– Дерьмо, – сказал Бедект, и Говна Кусок решил остановиться тоже.

Он сидел и смотрел, как Цюкунфт с неосознанной грацией соскальзывает с седла. Она встала на землю и потерла задницу.

– Думаю, лучше было проделать весь этот путь пешком. Мой тыл никогда не станет прежним, – она развернулась к Бедекту спиной, демонстрируя его. – Он теперь другой формы, так ведь? Абсолютно плоский?

«А куда делось „мужчины – скоты“?»

– Несколько дней в седле – и станет полегче.

– Если я проведу в седле несколько дней подряд, мои ноги станут кривыми, как колесо, и останутся такими навсегда, – она хихикнула. – Хотя это может оказаться полезным, да?

Бедект проигнорировал вопрос, глядя куда угодно, только не на нее.

– Ты всю ночь собираешься провести в седле? – осведомилась она.

Он соскользнул с лошади, его колени подкосились, и он упал на твердую землю. Говна Кусок изящно отошел в сторону, явно испытывая отвращение к такому проявлению слабости. Бедект не мог винить его за это.

– Вот там и лежи, – сказала Цюкунфт. – Я разобью лагерь вокруг тебя.

То холодная и сердитая, то по-матерински заботливая. Это ее безумие так проявлялось или такая особенность была присуща всем женщинам? И есть хоть одна вменяемая женщина на земле? Он вспомнил, как упомянул об этом в разговоре со шлюхой, к которой ходил чаще всего. Та рассмеялась и сказала, что женщины задаются точно таким же вопросом насчет мужчин.

Цюкунфт разбила лагерь вокруг Бедекта, помогла ему перебраться на одеяло, не забыв отпустить пару шуток насчет того, что он не забыл облапать ее в процессе. Бедект молчал и скрипел зубами от боли в боку. Ему было жарко, лицо его раскраснелось и покрылось испариной, несмотря на то, что солнце садилось, а воздух был прохладный.

Цюкунфт собрала хворост и нарубила веток для костра, а Бедект показал ей, как развести огонь при помощи кремня и трута. Она всё схватывала на лету и гордилась своими достижениями. В кои-то веки Бедект оставил при себе все саркастические комментарии по этому поводу, которые бурлили в нем и так и просились наружу. Уметь разводить огонь – хороший, полезный навык. Ей было чем гордиться, и высмеять ее было достойно только мелочного человека.

Разведя костер, она вытащила из седельных сумок вяленое мясо и черствый хлеб и поделилась ими, спросив, не пожевать ли мясо и хлеб для него, учитывая, как мало у него зубов. Он изобразил гнев, и она рассмеялась, казалось, чувствуя себя комфортно и непринужденно. Она села рядом с ним, близко, но не настолько, чтобы их тела соприкасались. Сняв сапоги, она вытянула ноги к огню и пошевелила пальцами ног, наслаждаясь теплом и вздыхая от удовольствия.

– Боги, – сказал Бедект. – Вонь твоих ног может убить лося за тысячу шагов.

Цюкунфт похлопала его по плечу.

– Говнюк. В любом случае, я удивлена, что ты смог учуять хоть что-то сквозь собственную вонь. Ты когда последний раз мылся?

– Еще до того, как меня убили, – ответил Бедект.

– Вот, от тебя и пахнет так, словно ты умер несколько недель назад.

Они замолчали. Бедект чувствовал, как в ране на животе пульсирует жар. Цюкунфт затравленно уставилась на пламя костра.

– Твой план, – сказала она.

– Что насчет него?

– Еще в Послесмертии я сказала тебе, что могу показать тебе, как… получить то, что ты хочешь.

– Ты солгала?

– Нет. – Она скривилась, зубы блеснули в отсветах пламени. – Ты получишь, что хотел. Но…

– Это все, чего я прошу.

– Ты говорил, что план таков: я использую зеркало, чтобы видеть будущее, и тогда мы будем все время на шаг впереди всех остальных, но вместо этого… вместо этого она показывает тебя.

Это было достаточно близко к изначальной идее. До того момента, как они покинули Послесмертие, Цюкунфт ни разу не упоминала о своей сестре.

– Верно.

– Но ты не просишь меня смотреть в зеркало.

«Мне не нужно твое проклятое зеркало. Я и так знаю, что произойдет: я умру».

– Я больше не доверяю твоему зеркалу.

– Ну, а я все еще доверяю.

Цюкунфт подтащила к себе седельную сумку и достала зеркало. Развернула его и вперилась взглядом в его поверхность. Глаза ее быстро двигались, следя за тем, что она там видела. Наконец она моргнула, и слезы покатились по лицу, оставляя следы в покрывавшей его дорожной пыли.

– Она показывала мне так много будущих, – сказала Цюкунфт. – Тысячу вариантов и способы достичь каждого из них.

– А сейчас?

– Я не вижу никаких возможностей. Я вижу только одно будущее, один конец.

– Выбрось его, – сказал Бедект. – Давай я разобью его для тебя?

– Дом. Разрушенный дом, – произнесла она, все еще глядя в зеркало. – Я не вижу ничего, кроме него. На этом все заканчивается.

– Не обязательно так и будет. Зеркало всегда…

– Так и будет, – она вытерла слезы, размазав грязь по щекам. – Думаю, я умру.

– Ты думаешь?

– Она не показывает мне самый конец.

Дрожь пробежала по ее телу. Слезы текли из ее глаз каждый раз, когда она закрывала и снова открывала их.

«Она боится. Она думает, что сестра заманивает ее в те руины, чтобы там наконец-то отомстить ей».

И все же он не мог удержать ее, она все равно направлялась именно туда. Если бы он был здоров, если бы он был силен, он бы просто перекинул ее через плечо и унес прочь. Теперь все, что ему оставалось, это следовать за ней и наблюдать. Он почувствовал себя жалким, беспомощным. Слабым. Всю жизнь он был сильным и никогда не боялся рисковать. Он всегда вел себя смело, если не сказать героически. Да, он удирал от всех битв, исход которых был очевиден – смерть и поражение. Но во всех тех битвах, где исход был неоднозначен, он принял участие. Он всегда был сильным.

«А теперь?»

Бедект плюнул в огонь. Он чувствовал, как пот выступает у него на лице и лбу. Огонь казался тусклым и далеким.

Цюкунфт уставилась в зеркало, словно в трансе.

– Твои друзья там тоже будут, – сообщила она. – Они в опасности. За ними следит какая-то тварь. Холодная, злая. Она в небе, над облаками. Крылья ее больше, чем паруса самого большого корабля, огромные полотнища змеиной кожи. Она изрыгает безумие, плавит плоть до костей своим безумием.

– Гайстескранкен?

Цюкунфт кивнула:

– На грани Вершины, вот-вот потеряет контроль.

Она рассмеялась, сама на грани истерики от ужаса.

– Готлос падет раньше, чем война успеет начаться.

– Это хорошо, – сказал Бедект. – Война – это такая штука, на которой во имя защиты интересов богатых говнюков гибнут бедняки.

– Иногда защищают что-то другое. Свой образ жизни. Свою свободу.

– Жители Готлоса не свободны, – ответил Бедект.

«Никто не свободен».

– Король Диб Шмуцих – гефаргайст, эгоцентричный ублюдок. Городом-государством правят полдюжины самых богатых, и все они – гайстескранкены. Большинство из них – гефаргайсты. Они владеют землями. Они владеют фермами. Они владеют едой и людьми.

– Но они редко применяют свою силу, – сказала она. – Готлос, может быть, не богатое и не процветающее государство, но в целом вся эта голытьба предоставлена сама себе.

Предоставлена сама себе, как будто о большем эти люди и мечтать не могли. Бедект рассмеялся.

– Голытьба. Так их может назвать только тот, кто себя к ним не причисляет.

Цюкунфт покраснела от смущения и заерзала:

– Мы были богаты. Это не преступление. Мой отец много работал…

– Вы владели людьми.

– Мы владели землей. Голыть… Люди просто работали на нас.

– Твой отец имел право наказывать их так, как считал нужным?

– Он всегда был справедливым человеком, – попыталась защититься она.

– Без сомнения, – ответил Бедект. – Он когда-нибудь вешал преступников?

Она настороженно взглянула на него, почуяв в его словах ловушку.

– Иногда.

– Их жизнь и смерть были в его власти. Это и есть право собственности.

Цюкунфт поджала губы, наклонила голову набок и прищурилась, глядя на Бедекта.

– Имеет значение, как ты распоряжаешься своей властью. Бог Геборене не будет каким-нибудь далеким Гефаргайстом, слишком занятым собой, чтобы как-то заниматься голытьбой. Он требует поклонения. Он хочет править всем и не остановится, пока не добьется этого. Он безумен, и его безумие опаснее, чем безумие какого-то эгоцентричного говнюка.

– Вот поэтому я остановлю его, – он больше не чувствовал себя уверенным в этом.

Что мог сделать умирающий старик богу?

– Теократ Геборене думает, что держит ее под контролем, – сказала Цюкунфт.

– Кого?

– Летающую гайстескранкен, о которой я говорила. Он послал ее за тобой, но она убьет тысячи. Десятки тысяч. Сровняет с землей города, – Цюкунфт пустыми глазами посмотрела на Бедекта. – Она сотрет с лица земли несколько городов-государств, прежде чем сломается. К тому моменту, как Вершина уничтожит ее, она отдаст этому безумному мальчику-богу большую часть мира и уничтожит то немногое, что останется. Если только кто-нибудь ее не остановит.

«Кто-нибудь. Не я. Я к тому моменту буду давно мертв».

– И она идет по следу Штелен и Вихтиха?

Она кивнула, не сводя с него влажных глаз.

– Она надеется, что они приведут ее к тебе.

– Они будут в том доме.

– И она будет там. В облаках. Есть еще двое. Ванисты, я так думаю. Они тоже на грани Вершины.

Ванистами называли гайстескранкенов, истово верящих во что-то немыслимое. Это могло означать что угодно – они могли считать себя петуниями или же свято верить, что обладают божественной властью над жизнью и смертью. Большинство из них считало себя более могущественными, чем они были на самом деле. Шансы на то, что их тоже послал теократ, казались довольно призрачными.

– Что ты собираешься делать? – спросила Цюкунфт.

– Поспать немного, – ответил Бедект, со стоном откидываясь на спину.

В течение десяти ударов сердца она смотрела на него, затем томно потянулась, позволив рубашке распахнуться, а юбке задраться, продемонстрировав большую часть ног.

Бедект испытывал слишком сильную боль, чтобы заинтересоваться сиськами и бледными бедрами. Он заворчал и повернулся к ней спиной.

– Я видела, как ты на меня посмотрел, старик.

– Твои ноги убивают меня, – ответил он.

Цюкунфт кинула в него корку хлеба.

Глава двадцать третья

Время – разновидность безумия. Мы думаем, что оно четко фиксировано, но если вы задумаетесь об этом хотя бы на мгновение, вы поймете, что это не так. Вы, несомненно, замечали, что время течет медленнее, когда вам скучно, не так ли? Это потому, что так оно и есть! Вера определяет реальность. Я переезжаю в Грюнлуген, самый скучный из городов-государств. Добравшись туда, я найду самую скучную работу, какую только смогу. Я буду жить вечно!

Аноним

Старик вышел из гор Гезакт, вооруженный только крепкой палкой и таким глубоким отвращением к миру, на какое способны только люди, прожившие дольше, чем они надеялись или хотели. Позади него, на дальней стороне горного хребта, осталось безумие. Следом за ним шли миллионы лет распада, оказавшегося в западне, – рыба в стоячем пруду, питающаяся отвратительным разлагающимся илом, спаривание, метание икры – и никаких перемен. Он всегда был чуточку безумен. Достаточно безумен, чтобы задаваться невыполнимыми целями и отваживаться на невозможные подвиги. Достаточно безумен, чтобы ловить чудесные шансы, и достаточно безумен, чтобы каждый раз выигрывать.

Достаточно безумен, чтобы быть великим.

Безумие осталось в прошлом, так же как грязное вонючее пятно – город, – который он миновал, возвращаясь домой.

Он помнил, как встретился с самым древним богом лицом к лицу, и в глазах бога горело хищное безумие. А еще он увидел там слабость и рассмеялся.

А потом убил его.

Или нет? Он не был уверен. Некоторые создания не могут умереть.

Старик заглянул в безымянный шахтерский поселок в нескольких неделях езды к северу от Аусайнандера – или того, что от него осталось. Существовал ли тот тогда, когда он сам еще был жив? Он не мог вспомнить. Может быть, город все еще стоял, а может и нет. Может быть, эти горы Гезакт не были теми горами Гезакт, которые он помнил, и здесь все было по-другому. Он с подобным уже сталкивался.

Старик увидел таверну – пожалуй, просто пару перевернутых ящиков под навесом, – расправил не согнувшиеся под тяжестью лет широкие плечи и направился туда. Здесь не было двери, чтобы войти; он двинул прямо к бару и бросил свою палку поперек стойки. Четыре головореза грубой наружности сидели кружком вместе с пятым – тот был гораздо более приятной внешности мужчиной с парными мечами. Они внимали ему, как будто он был одним из старых богов, вернувшимся, чтобы спасти человечество от бесконечного дерьма жизни. Фехтовальщик и его группа безмозглых последователей. Старик знал этот тип.

– Эль, – сказал он калеке за барной стойкой, не обращая внимания на мужчин.

Они заметили его, но не могли вписать в свою картину мира. Его одежда, превратившаяся в лохмотья после перехода через горы и не стиранная в течение нескольких месяцев, указывала на самое нижнее место в ней. Но некие мелочи говорили, что на самом деле он будет рангом повыше.

Калека заерзал на своем стуле и покачал головой.

– Потатовка, – сказал он.

– Потный ты? – Лицо старика пересекал длинный шрам, начинался он от правого уха, пересекал губы и достигал левой стороны подбородка; возможно, поэтому было не так легко разобрать его слова.

– Самогон из картофеля, – сказал калека.

– Хорошо.

Калека щедрой рукой наполнил две стальные кружки молочно-желтой бурдой, в которой плавали черные точки. Одну он поставил перед собой, а другую подвинул старику. Затем он закрыл глаза. Вид у него сделался такой, как будто ему вот-вот поплохеет.

Старик поднял кружку и подумал о своих друзьях – очень старых друзьях. Умерли ли они, умерли давным-давно или уже даже стали историей?

Красивый мужчина подошел к стойке бара и встал рядом со стариком. Бедра у него были стройные, плечи – широкие, и двигался он с кошачьей грацией.

– Ты выглядишь старше, чем эти горы, – сказал он, кивнув в сторону цепи горных вершин на севере. – Но двигаешься ты все еще очень хорошо.

– Отвали, – сказал старик.

– Дерзкий старый пердун, – хмыкнул мечник.

– Отвали, – повторил старик. – Или сдохни здесь, в этой безымянной дыре.

Мечник приподнял идеальную бровь и принял идеальную позу. Солнечный свет, красный и золотой, заливал его, и казалось, что, наоборот, он идет изнутри, как будто мечник сияет, как святые древности.

– Я – Величайший Мечник во всем Мире. Я прибыл в эту… дыру, чтобы убить человека. Он сбежал до моего приезда, – дружелюбно продолжал он. – И я теперь немного…

Старик изобразил звук пердежа губами – их обе перечеркивал давний шрам.

– Предупреждаю тебя, старик…

– Сгинь с глаз моих.

– Я и так в плохом настроении…

Взгляд глаз цвета кованой стали уперся в мечника.

– Я и моя палка против тебя и твоих красивых мечей.

– Вряд ли это будет честный бой. Ты не продержишься…

– Хорошо. Отвали.

Мечи-близнецы со свистом вышли из ножен и холодно сверкнули.

– Ты, – сказал мечник, – мертвец.

Старик поднял стальную кружку левой рукой – той, на которой не хватало двух самых дальних пальцев, – и одним глотком осушил ее. Взяв палку и держа ее, как меч, он обернулся.

– Готов? – спросил он.

Мечник сделал выпад, и старик выбил оружие из его рук, сломав ему запястья. Молодой человек рухнул на колени, из его глаз текли слезы, и он в смятении смотрел на переломанные руки. Вся его жизнь рухнула в одночасье.

– Я – Величайший Мечник в Мире, – сказал старик и раздраженно фыркнул, как раздраженно фыркают только старики. Он покрутил палку в ловких пальцах, и выражение его плоских серых глаз стало отстраненным, словно он окидывал взглядом бесконечные моря времени.

– В этой реальности, – сказал он. – В той, что за горами. В той, что лежит на дальнем берегу океана Зальцвассер. В той, что находится в дальней части Басамортуана. Я – Величайший Мечник во всех Мирах.

– Кто ты? – почти умоляюще воскликнул Мечник.

– Я…

Вихтих проснулся.

Он лежал, обливаясь потом, на холодном камне, и левая рука вопила от боли даже сильнее, чем нога. Звуки казались непривычными, словно бы все они раздавались только с одной стороны, и он вспомнил, что Шниттер отпилила ему левое ухо. Вихтих моргнул, и из уголков его глаз полились горячие слезы. Он глубоко вздохнул и с удивлением обнаружил – ничто не стесняет его грудь. Проверив свои ноги и руки, он понял, что пут на нем больше нет.

Он сел. Он все еще был голый – и в этот миг стал еще и невыразимо счастливым, увидев, что его лучший друг по-прежнему уютно прячется у него между ног. Кто-то рядом вздохнул – сипло, с трудом. Он обернулся и увидел Шниттер на полу. Вихтих моргнул, пытаясь собрать разрозненные части картинки во что-нибудь осмысленное.

Шниттер была повсюду. Ее конечности – обе руки и обрубки ног – лежали в углу, лужа крови натекла вокруг них. Тело ее в тех местах, где так недавно к нему крепились конечности, было перевязано с большим знанием дела. Горло кёрперидентитетки было вскрыто, а голосовые связки умело вырезаны. Какой-то странный инструмент держал рану в ее горле открытой, чтобы она могла дышать. Почему-то на шее и в ране совсем не было крови. Челюсть Шниттер была водружена на стол с пыточными инструментами. Рядом лежал ее язык.

Она снова с влажным звуком втянула воздух сквозь зияющую яму в раскрытом горле. Почему-то рана выглядела сексуально, как кошмарная вариация того, что находилось между ног женщины. Вихтих отогнал видение и уставился в зияющие глазницы, где так недавно находились прекрасные карие глаза Шниттер. Вся в перевязках, она походила на картофелину с головой.

– Какого черта? – спросил Вихтих.

Он свесил ноги со стола и встал. Ступня, где теперь не хватало пальца, коснулась пола. Вихтих всхлипнул. После нападения альбтраума ему было плохо, но сейчас ему было в тысячу раз хуже. Голова у него кружилась от потери крови, и еще ни разу в жизни он не чувствовал себя таким голодным.

Вихтих глубоко вздохнул и поднял левую руку, чтобы осмотреть повреждения.

Два самых дальних пальца исчезли, от этого было никуда не деться, в этом плане реальность не изменилась, как бы сильно ему ни хотелось увидеть что-то другое. Бинт, которым была обмотана его рука, насквозь пропитался кровью. Пятно было зловещего темно-коричневого цвета.

«Повязки надо поменять».

Ему даже думать не хотелось, что он увидит свою изуродованную руку. А что, если у него снова начнется кровотечение и он потеряет сознание? Он и так чувствовал, что может отключиться в любой момент. Если он потеряет сознание, уже сняв повязки, он может умереть от потери крови.

Нет. Не такой смертью умрет Вихтих Люгнер, Величайший Фехтовальщик в Мире.

«Ты уже умер. Мальчишка ножом выпустил тебе кишки. Какая смерть может быть хуже этой?»

Вихтих набрался храбрости и взглянул на свою ногу. Она тоже была забинтована, ткань уже промокла от коричневой крови насквозь.

«Раньше или позже повязки придется поменять».

Конечно, но не прямо сейчас.

Вихтих потянулся, чтобы почесаться, и поймал себя на том, что по привычке попытался сделать это поврежденной рукой. Это было не реально. Просто не могло быть. Скольких мечников он убил, не получив ни единой царапины? Когда он, Бедект и Штелен вошли в храм Геборене, чтобы похитить Моргена, они сразились с мерере – телохранительницей мальчика. Вихтих, окруженный со всех сторон многочисленными копиями одной очень искусной мечницы, вышел из схватки целым и невредимым.

Он уставился на свою руку, представляя, что отсутствующие пальцы все еще там, страстно желая, чтобы они были там.

«Ты не галлюцин».

И снова окончательно оптимизированная Шниттер привлекла его внимание.

«Как?»

Сама она с собой этого сотворить не могла. Или могла? Неужели ее безумие было столь могущественно? Нет. Кто-то должен был перевязать ее раны, чтобы сохранить ей жизнь. Иначе она бы умерла от потери крови. Теперь ей придется умирать несколько дней. Может быть, и дольше. Обезвоживание и голод прикончат ее, если только не появится кто-то, кто прекратит ее страдания. Или же найдет способ кормить ее через рану в горле.

Он знал, что сам предпочел бы.

«Может быть, я останусь здесь и буду кормить ее сам. Я мог бы поддерживать жизнь в ней в течение многих лет».

Нет, это было не в его стиле. Во всяком случае, кормить женщину-картошку звучало ужасно скучно, независимо от того, насколько она заслуживала его мести. В целом все было не так уж и плохо. Его мужское достоинство осталось при нем, волосы замаскируют отсутствие уха. И своей резкой, мужественной красоты он не лишился. Отсутствие уха могло бы даже привлечь к нему дополнительное внимание (а кому не пригодится больше внимания?), если он сможет сочинить достаточно хорошую историю. Может быть, он спас принцессу…

– Подожди.

«Перед тем как начать думать об ухе, я думал о чем-то другом».

О чем же? Он моргнул, глядя на Шниттер.

– Кто это сделал?

Возможно, спасти принцессу – не самый лучший вариант. Женщины ненавидели соперничать, и если Вихтих скажет девушке, что он спас принцессу, ну, конечно, он поимел ее после этого. Что, если он потерял ухо, спасая члена семьи? Это звучало лучше. Женщинам нравятся мужчины, которым не насрать на семью.

Шниттер закашлялась, пар поднялся в воздух над раной в горле.

– Черт возьми! Кто это с тобой сделал?

Это было похоже на попытку в присутствии Штелен вспомнить, сколько у него было денег при себе. Проклятый клептик.

– Морген, – сказал он.

Это должен был быть Морген. Бог должен был в конце концов вмешаться и спасти его.

Вихтих осмотрел Шниттер. Нет, Морген никогда бы так не поступил, слишком грязная работа для него. Мальчик мог убить женщину, но не таким способом. Кто-то хотел, чтобы Шниттер страдала. Кто-то наказал женщину. За что? Может, за то, как кёрперидентитетка обошлась с Вихтихом?

Мог ли это быть Бедект? Нет. Бедект изрубил бы суку на куски и оставил бы умирать. То, что видел перед собой Вихтих, было практически искусством.

– Морген, – прошептал Вихтих, боясь, что его могут услышать за дверью. – Если это ты спас меня, ты не торопился. Ты должен был явиться раньше, пока все мои проклятые пальцы еще оставались при мне. Говнюк!

Внезапно ему стало холодно. Он весь покрылся мурашками. Вихтих обошел всю камеру, но не обнаружил ни намека на свою одежду.

– Дерьмо.

Исчезли даже прозрачные одеяния Шниттер. Выругавшись, Вихтих выбрал на столе с пыточными инструментами нож подлиннее. Зажав его целой рукой, он, прихрамывая, добрался до двери. Приложил ухо к дереву и затаил дыхание, прислушиваясь.

Ничего.

Вихтих распахнул дверь, готовый взорваться фейерверком выпадов во все стороны и молясь, чтобы ему не пришлось этого делать. Коридор был пуст, если не считать трупа большой собаки. Вихтих хотел пнуть мертвую тварь за то, что она съела пальцы с его руки и ноги, но для этого пришлось бы либо перенести вес тела полностью на раненую ногу, либо пнуть труп раненой ногой. И то и другое будет больно. Он удовольствовался тем, что плюнул на зверя, и снова подумал о Штелен. Хвала богам, она этого не видела. До гроба бы тогда упражнялась в остроумии на этот счет.

Хромая, шаркая ногами и поскуливая, Вихтих добрался до лестницы. Там он прислонился к стене, чтобы отдышаться.

Прощай, грация, уверенные позы и идеальный баланс.

«Ввяжись в схватку на мечах прямо сейчас, и ты – труп».

– Схватку на мечах? У меня и меча-то нет.

Вихтих, прихрамывая, поднялся по каменной лестнице. При каждом шаге ногу простреливало болью. Наверху он остановился и осмотрел окровавленные трупы человек пяти голых стражников. Ни у одного из них он не нашел ничего, что было бы лучше ножа, которым он уже обзавелся. А ведь они вроде были вооружены мечами, когда он видел их в последний раз?

На мгновение он задумался: может, в уставе готлосского гарнизона прописано, что сражаться надо обнаженными? Потом он вспомнил, что видел на стражниках поношенные и потрепанные мундиры армии Готлоса.

Через час Вихтих убедился, что все люди в гарнизоне, за исключением Шниттер и его самого, мертвы. Старая башня воняла, как скотобойня, пол стал скользким от крови и разбросанной всюду требухи. Смерч насилия промчался по сонной заставе.

Все погибли. Очень в стиле Штелен.

Могла ли она идти за ним по пятам от самого Послесмертия? Неужели это она спасла его?

Что за чушь. Да она была бы в восторге.

«И ты бросил ее в Послесмертии. За одно это она наверняка убила бы тебя».

Психопатка-клептик была неспособна на столь изящные кровавые маневры.

«Ничего изящного в этом нет. Здесь устроили бойню. И это стиль, в котором Штелен… Где, черт возьми, мои мечи?»

Вихтих хромал по башне в поисках одежды и оружия. О чем это он думал перед тем, как отправиться на поиски своих мечей? Какого черта все эти трупы были голыми? Неужели тот, кто убил их, украл их одежду? Кто бы это сделал? А куда девалось их оружие? Он перешагнул через труп обнаженной служанки, горло у нее было перерезано.

Штелен.

Неужели она сбежала из Послесмертия, чтобы защитить Бедекта? Он не мог себе представить Штелен, защищающую кого бы то ни было.

Нет, если она здесь, жива, она больше не связана Кредо Воина и не обязана служить старому козлу. С той же вероятностью она убьет старика за то, что тот убил ее.

«Почему же тогда она не убила меня?»

Ей хотелось утереть ему нос. Она нашла его и спасла ему жизнь, наказала женщину, которая проделала с ним все это, и оставила его голым и безоружным, если не считать глупого маленького ножа.

«Она раздела трупы и спрятала их оружие, чтобы оставить меня голым».

Сучка-клептик должно быть, лопалась от ликования.

– Я убью ее.

Раз она оставила Вихтиха в живых, значит, еще не закончила с ним. Она всегда завидовала его талантам, его отношениям с Бедектом. Если она не собиралась защищать Бедекта от Вихтиха, то единственной разумной причиной ее появления здесь было намерение убить старика сначала.

Ничто другое не имело смысла.

«Она понятия не имеет, с кем связалась».

Она должна была убить Вихтиха, когда у нее была такая возможность.

Вихтих снова остановился, прислонившись к стене, чтобы отдохнуть и отдышаться. Этот скулеж только опустошает его.

«Мне нужно все обдумать».

Ум и сообразительность – вот его достоинства. Штелен была воплощением хаоса, ее нежелание планировать было и ее слабостью. Она была предсказуемо непредсказуема.

Он подумал о ее вспышках ярости всякий раз, когда кто-нибудь успевал прикончить намеченную ею жертву раньше нее.

«Она, должно быть, хочет убить Бедекта, прежде чем я убью его».

Оставалось два варианта: Вихтих убивает Бедекта первым либо спасает старого козла от клептика. Удивительно сложный выбор. Взять верх над Штелен в ее же игре дорогого стоило, но зато Морген обещал ему славу и богатство.

«Правда? И чего стоят обещания этого паршивца?»

Вот он, Вихтих, – живой, изуродованный и голый. И где этот бог? Где обещанные им богатство и слава?

Так что Морген идет лесом. Бог оставил Вихтиха, и он за это заплатит. Если Вихтих и решит убить Бедекта, то только назло богу.

Плюнув на попытки разыскать свои мечи, Вихтих отправился на поиски выхода из этой кровавой башни. Свой меч он нашел у главного выхода, он был прислонен к закрытой двери.

А где второй?

Вихтих выругался и сплюнул.

«А зачем два меча человеку с одной рабочей рукой?»

Он выругался в адрес Штелен. Теперь он был абсолютно уверен, что эту бойню устроила она.

Выйдя из башни, шагах в десяти от нее он обнаружил выгребную яму гарнизона. Она была забита одеждой и оружием, которое плавало в соленом море дерьма, мочи и прочего мусора.

Вихтих, все еще голый, стоял и смотрел. Должен ли он рискнуть, залезть в яму и спасти пару штанов и рубашку? В башне были прачечная и ванна. Он мог отскрести грязь и вернуть одежде некоторое подобие чистоты. Он, может быть, не заполучил бы прекрасный костюм, в котором ходил обычно, но все было лучше, чем бродить по миру голышом.

Он взглянул на свои забинтованные руку и ногу. При мысли о том, чтобы засунуть их в эту кучу человеческих экскрементов, его чуть не стошнило. Он не сомневался, что если только коснется этой навозной кучи, дело кончится гангреной – и опять пилой.

Сдавшись перед лицом очевидности, Вихтих отказался от дальнейших поисков и поковылял в конюшню. Там он обнаружил, что его прекрасный белый жеребец Эргерлих исчез. Как и великолепное и неудобное седло. Единственным остававшимся скакуном была коричневая кобыла. Животное было оседлано. На седле было аккуратно положено грязное полотнище, простыня в желтых разводах (о том, какая жидкость их оставила, Вихтих думать не хотел).

Кобыла, слегка кося глазом, тупо наблюдала, как Мечник снял с нее тряпку и обернулся ею наподобие длинной юбки. Это было не так много, но оно вернуло ему, пусть в самой малости, ощущение контроля. Обнаженный мужчина был бы предметом насмешки. Мужчину, замотанного в грязную тряпку, вооруженного мечом и дурным настроением, следовало опасаться.

«Я убью первого, кто скажет о моем костюме хоть слово».

Вихтих обыскал конюшню. Штелен не оставила ему ни пары сапог. Сучка-клептик, вероятно, бросила их в выгребную яму вместе со всем остальным.

«Хорошо. Это хорошо. Я воспользуюсь этим. Она только подпитывает мое желание надрать ей задницу. Она увидит. За все ее маленькие игры я отплачу ей во сто крат».

Вихтих взобрался на коня, проклиная боль и неудобство – теперь все приходилось делать одной рукой. Придется учиться заново множеству привычных вещей.

О схватке на мечах он даже думать сейчас не хотел. Он часто сражался и одним мечом, но все равно всегда знал, что второй под рукой на случай, если дела пойдут плохо. Мечи ломались. Застревали в костях.

«Ты – Величайший Фехтовальщик в Мире. Ничто не сможет остановить тебя».

– Я назову тебя Блёд, – сказал он лошади, направляя ее во двор.

Блёд оглянулась через плечо, глядя то ли на Вихтиха, то ли на что-то позади него.

Вихтих ударил лошадь пятками и двинулся на юг.

Глава двадцать четвертая

Поместите человек двадцать в комнату, где их вниманию будет не за что зацепиться. Заточите их там, и они превратят это место в свой ад. Это – основа Сонма.

Церфалль, гефаргайст, основательница Тойшунг

Штелен стояла над Лебендих и смотрела, как большая женщина спит. Фехтовальщица была воплощением непреодолимой силы природы. Горой, имеющей собственную волю. Ураганом, точно знающим, куда он направляется, и желающим попасть именно туда.

«А ты – отвратительная уродка».

Клептик отогнала эту мысль, глубоко засунула сомнения в грязные закоулки души. Она дотронулась до плеча Лебендих, и глаза женщины мгновенно распахнулись.

– Нам нужно идти, – сказала Штелен.

Лебендих ухмыльнулся, сверкнув прямыми, белыми и сильными зубами. Она поймала руку Штелен в свою, и Штелен вспомнила, как быстро умеет двигаться эта женщина.

– К чему такая спешка? – спросила Лебендих.

– Вихтих. Он здесь. Я хочу уйти до того, как он будет готов покинуть это место.

– То есть мы убьем его на дороге?

Что это блеснуло в глазах большой женщины, возбуждение?

– Нет, – ответила Штелен. – Мы последуем за ним.

Лебендих долго разглядывала ее. Затем вздохнула и покачала головой.

«Она что, разочарована?»

– Его легко будет найти по следам, – сказала мечница. – Давай сначала перекусим чего-нибудь.

Штелен неловко отвела взгляд, не зная, что и сказать.

– Тут не осталось никого, кто мог бы сготовить тебе еду. Мы можем перекусить чего-нибудь на ходу.

Лебендих села, позволив простыням сползти до талии, и потянулась, запрокинув мускулистые руки над собой, как те большие кошки, что водятся в пустынях.

– Куда ж все подевались?

– Ну, они тут повсюду.

Лебендих приподняла бровь и сказала:

– Вроде как разбросаны? – тень понимающей ухмылки скользнула по ее лицу.

– Вроде того, – сказала Штелен.

– И все уже в Послесмертии?

– Скорее всего.

– Много денег было у них? – спросила мечница.

Ничего, кроме простого любопытства, не было в ее голосе, в отличие от сердитых ноток, которые всегда звучали в этом вопросе из уст Вихтиха или Бедекта.

Штелен пожала плечами.

Лебендих отшвырнула простыню в сторону и встала, обнажив обвитые мышцами ноги. Осмотрела комнату в поисках своей одежды – вот она, лежит мятой кучей.

– Хорошо. Двинули.

Штелен и Лебендих добрались верхом до жидкой рощи на готлосской стороне моста, где спрятались и смотрели, как Вихтих едет на юг на своей ледащей кобыле.

Лебендих кивнула на третью лошадь – злобного и гордого белого жеребца, которого они забрали из гарнизонной конюшни.

– Это его конь? Был?

– Конечно.

Седельные сумки жеребца были набиты награбленным.

– Почему Вихтих одет в одну простыню?

– Я побросала всю одежду в выгребную яму.

– Забавно, – Лебендих наблюдала, как мечник скрывается из виду. Даже отсюда было заметно, как он неуверенно покачивается в седле. – Почему ты не убила его?

– Он идиот.

– Опасный идиот.

Штелен пожала плечами:

– Я забрала все, что у него было. В конце концов он поймет, что это сделала я. И в очередной раз обыграла его – это он тоже сообразит.

– Почему тебе важно, что он о тебе думает?

Вопрос пригвоздил Штелен к месту, ноздри ее затрепетали от гнева. Она сплюнула.

– Ты оставила ему меч, – сказала Лебендих.

– Только один. – Второй она закинула себе за спину, соорудив перевязь из кожаных ремней.

– Штелен?

Штелен повернулась к мечнице. Заметила озабоченность в ее глазах.

– А?

– Если мы собираемся путешествовать вместе, нам нужно обсудить почему.

Сердце Штелен замерло, она стиснула челюсти. Она закрыла глаза на несколько ударов сердца, открыла их и спросила:

– Почему мы путешествуем вместе?

Выражение глаз мечницы смягчило Штелен.

– Это мы знаем. Я имею в виду, зачем мы вообще путешествуем. Куда мы идем? Зачем мы идем туда? Что мы будем делать, когда доберемся?

– Я – клептик.

– Ага, то есть, скорее всего, воровать, – Штелен едва успела заметить улыбку Лебендих, так стремительно та скользнула по ее лицу. – Ну, это я знала, – она кивнула в сторону скрывшегося Вихтиха. – Почему мы преследуем именно его?

Могло ли Лебендих беспокоить то, что было между Штелен и Вихтихом раньше? Штелен хотелось успокоить мечницу, развеять любые сомнения, которые могли у той возникнуть. Но она не могла. Губы отказывались шевелиться.

«Говори. Ты должна хоть что-нибудь сказать. Она не должна подумать, что тебе насрать».

– Я убью его, – сказала Штелен.

Лебендих слегка пожала плечами. Штелен понятия не имела, что это должно означать. Недоверие или принятие?

– Но сначала мы поедем за ним, – сказала Лебендих. – Он должен нас куда-то привести?

– Конечно.

Мечница поджала губы и одобрительно кивнула:

– Какой у нас план?

Штелен насмешливо-гнусаво фыркнула.

– Я не могу рассказать тебе, какой у нас план, потому что у меня его нет. Я пойду за Вихтихом к Бедекту, потому что знаю, что этот идиот приведет меня прямо к старому ублюдку. Я хочу найти их к тому моменту, когда они объединятся.

– Почему это важно, чтобы они уже были вместе к тому моменту, когда ты их найдешь?

– Не знаю. Я решу это, когда придет время. Я намеренно не принимаю решений, – Штелен сглотнула и продолжила. Она никогда никому не объясняла этого, и, делясь своими столь сокровенными помыслами, чувствовала себя нелепой. Вихтих высмеял бы ее, а Бедект посмотрел бы как на сумасшедшую. – Принимать решения заранее бессмысленно. Никогда не знаешь, какую часть решения придется изменить исходя из реальных обстоятельств, и, если ты уже что-то решила, ты выставишь себя лгуньей.

– Но ты – клептик, – сказала Лебендих. – Я думала, лгать…

– Воровать и лгать – это совершенно разные вещи. Я никогда не лгу. Или я лгу всегда. Не знаю. Не могу решить точно. А раз я еще не решила, значит, я не лгу.

Штелен медленно вдохнула и выдохнула. Ныряние в глубины себя заставляло ее чувствовать себя неуютно. Она начинала напоминать себе Бедекта, непрерывно извергающего то, что казалось ему мудростью, а на самом деле было старческим брюзжанием.

«Самоанализ – бессмысленное дерьмо».

– Я не считаю себя умелой лгуньей, – призналась она, – и все же, когда говорю правду, люди мне не верят. Какой смысл тогда?

Она наблюдала за мечницей, оценивая ее реакцию на свое признание, ожидая увидеть отвращение или недоверие. Она не встретила ни того ни другого, только спокойное принятие.

– Значит, клептики и вранье никак не взаимосвязаны?

Штелен поморщилась:

– Я соврала насчет этого.

Лебендих рассмеялась, и она добавила:

– Но в основном я лгу себе.

Мечница понимающе кивнула, соглашаясь.

– Он скрылся из виду. Поедем за ним?

Штелен ударила лошадь пятками, та разочарованно фыркнула и двинулась вперед, подергивая ушами под взглядом клептика.

Лебендих вскочила на своего коня и быстро догнала Штелен. Они ехали бок о бок.

– Постарайся не лгать ни о чем важном, – сказала она.

– Ладно, – сказала Штелен, не зная, лжет ли она сейчас.

– Когда мы найдем Бедекта, что тогда?

Штелен подумала о своем обещании не лгать. По крайней мере, не в важных вопросах. Это было важно для Штелен.

– Однажды Бедект спас мне жизнь. Альбтраум напал на меня и Величайшего в Мире Идиота, когда мы спали. Бедект спас нас обоих. Он мог этого не делать. Я бы не стала. Я в долгу перед ним.

– Значит, ты чувствуешь, что обязана ему…

– А потом он убил меня, чтобы спасти Моргена, юного бога Геборене.

– Значит, ты просто обязана его…

– Не знаю, – Штелен стиснула челюсти так, что испугалась, как бы они не сломались. Клептик зашипела и снова сплюнула тонкую струйку желтой мокроты.

– Бедект… Он мой – ну то есть был… – Она украдкой покосилась на Лебендих. – Он был моим другом. Я хочу убить его, но и Морген хочет его смерти, поэтому я хочу разрушить все его планы. Я разрываюсь на части. Как мне получить то, что я хочу?

– А чего ты хочешь?

– Откуда мне знать, черт возьми?

Глава двадцать пятая

Безумие, определенное и ограниченное нерушимыми законами, – это ни в коем случае и не безумие вовсе. Наша реальность является результатом тщательного обдумывания и планирования. Этот мир был построен и спроектирован под определенную цель. Этот мир – наша тюрьма. До тех пор, пока мы не очистимся, пока мы не перенесем некое количество страданий в наказание за грехи, которых не помним, мы так и будем пребывать в цепях. Тойшунг освободит человечество, чтобы оно снова заняло свое место среди богов.

Церфалль, основательница Тойшунг

Эрдбехютер и Унгейст стояли на вершине длинного пологого холма, глядя вниз на сонную деревню – с десяток крестьянских домишек. Восходящее солнце грело спины путников. Белые одежды жрецов Геборене, ночью ставшие красными от крови, теперь приобрели черно-коричневый цвет. На них не осталось ни единого белого пятнышка. С восходом солнца небеса разверзлись и извергли на них потоки дождя, в результате чего оба промокли насквозь. Струи воды обрушивались на них, как молот, словно Эрдбехютер была гвоздем, который небеса хотели вколотить в готлосскую грязь. Был ли это ливень знаком, что Дух Земли гневается? Или этот очищающий дождь был посланием: «Удалите все признаки заразы».

Унгейст, жалкий, шатающийся от усталости, находил однако же в себе силы разглядывать ее сквозь грязную и промокшую одежду. Она не обращала на него внимания.

В загоне, построенном из бревен, десятилетиями тихо гнившими в сырости, находилась дюжина коз и овец. Эрдбехютер не поддалась искушению приказать земле разрушить ограждение. Заборы всех видов были прегрешением против Духа Земли. Все существа должны были бродить, где хотели.

«А что ты возвела вокруг Зельбстхаса для своего бога?»

Это было другое. Морген выполняет волю Духа Земли.

«Он строит города. Он заставляет вас носить одежду. Он ведет войну. Животные не воюют».

Почему она вообще решила, что Морген служит Духу Земли?

«Потому что он так сказал тебе».

Она вспомнила его объяснения, что они работают ради одной цели, что оба стремятся создать идеальный мир. И когда он объяснял, это имело смысл. Но сейчас, однако, было трудно установить равенство между безупречно чистыми городами Моргена и земной грязью самой природы.

«Я возвела для него проклятую стену!»

О чем, черт возьми, она вообще тогда думала? Стену! А сейчас она…

– Через Унбраухбар было бы быстрее, – прервал поток ее мыслей своим нытьем Унгейст.

Эрдбехютер моргнула, глядя на священника и пытаясь вспомнить, о чем она размышляла. Это как-то связано с Моргеном и с тем, что она здесь делает…

– Мы могли бы провести ночь в настоящей постели, – добавил он, стирая воду с лица.

– В постели? – она не знала, что в этом предложении вызывает у нее больший гнев: что она разделит с ним хотя бы постель или что блага, которые может предоставить ей цивилизация, в состоянии ее соблазнить. Цивилизация, вот оно!

«Я думала о городах и стенах и…»

– Мы могли бы вместе принять ванну.

Волосы Эрдбехютер свалялись от грязи так, что прилипли к голове; и все же она чувствовала себя более чистой, чем когда-либо за последние несколько месяцев. Грязь вымывала вонь цивилизации, напоминала ей, кто она есть: животное.

Унгейст уставился на нее с этой его фальшивой миной «я вижу насквозь твои мысли и желания».

– В Унбраухбаре более тысячи душ, – ответила она, не обращая внимания на его соблазняющие взгляды. Мысль о том, чтобы оттрахать его как следует в грязи и под дождем, была весьма привлекательной, но сейчас было не время и не место. – Большинство жителей – в здравом уме. Они свели бы на нет твое безумие, сделали бы тебя бессильным. Кто знает, на что мы бы там могли нарваться. Король Шмуцих, должно быть, уже всюду подослал своих шпионов. Он знает, что война вот-вот начнется.

– Мое безумие? – это отвлекло Унгейста от ее сисек. – А твое?

– Я полностью в здравом уме. Я выполняю волю Духа Земли.

Он запрокинул голову, набрал полный рот воды, выплюнул ее и сказал:

– А ты можешь попросить Духа Земли прекратить дождь?

– Духа Земли. Небо для меня мертво.

Унгейст покачал головой и тихо рассмеялся:

– Дух Земли. Ну конечно. В полном здравом уме.

Эрдбехютер оскалилась и дико зарычала:

– Осторожнее. То, что мир сошел с ума, не означает, что все, кто может изменить реальность, безумны.

Он закатил глаза. Знакомый довод, но бессмысленный… Он был не в состоянии увидеть разницу между безумием и служением Духу Земли.

– Хорошо, – сказал он, указывая на деревню. – Я умираю с голоду. Добудем здесь еду и новую одежду.

После того как Драхе утащила их лошадей, разыскать хотя бы остатки припасов им так и не удалось. Полуголодный, заросший щетиной, с всклокоченными волосами, Унгейст был похож на дикого зверя. Дракон не спускался из облаков уже два дня даже чтобы поспать.

– У тебя есть деньги? – спросила Эрдбехютер, зная ответ.

Унгейст прорычал что-то себе под нос про летающие манды.

Она отвернулась, скользнула взглядом по сложенным из бревен домам, холмам и каменистой почве, яростно борющейся с тем, что посадили в нее крестьяне. Сколько деревьев они загубили, чтобы создать весь этот ужас?

– Когда-то здесь были степи.

Унгейст безразлично хмыкнул.

– Фаулих Форест простирался до самого Флусранда. А все, что южнее, принадлежало ГрасМер.

– Идиотам, трахающим лошадей, – сказал Унгейст.

Он прекрасно знал, что она происходит из ГрасМер и что лошади для степняков священны.

Она проигнорировала издевку. У него не было ничего, кроме мускулистого тела. Странно, что ей потребовалось так много времени, чтобы это понять. Он был старше ее лет на десять или больше, и, когда они познакомились, он казался таким мудрым.

«Возраст, мудрость и интеллект никак не связаны между собой», – решила она.

– Где мы? – спросил Унгейст.

– Взгляни на каменистую почву. Ты видишь бесконечную грязь? Видишь, что все растения тут на последнем издыхании? А дома в каком состоянии? Даже козы выглядят депрессивно.

– Это Готлос.

– Готлос, – согласилась она.

Он улыбнулся ей, сверкнув крепкими зубами, и она вспомнила, что еще в нем есть.

«Если рассматривать его только как животное, он, бесспорно, великолепный экземпляр».

Она подавила желание ощутить под пальцами выпуклые мышцы его груди.

«Сам придет и попросит».

Унгейст принялся целеустремленно спускаться по пологому склону, на каждом шагу проваливаясь в раскисшую почву. Впадины следов немедленно заполнялись мутной водой.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Несу слово Геборене неверующим.

Его кулаки сжимались и разжимались, плечи развернулись. Он стал выше, прямее. В глазах его горела железная решимость. Она знала эту его походку. Раньше он все время так ходил, но последний год сильно согнул его. Морген и Кёниг – или его Отражение – использовали своего экзорциста на износ.

«Точнее сказать, палача».

Возможно, он еще не был сломлен, но с каждым днем соскальзывал все ближе и ближе к этому.

«Это Вершина. Он теряет контроль над собой».

Морген гонял своих жрецов-гайстескранкенов в хвост и в гриву, подводил их к самому краю, а потом… – подожди, ты разве не думала о Моргене только что? Стены. Он тратит силы своих гайстескранкенов направо и налево.

«Я возвела для него эту проклятую всеми богами стену, опоясавшую весь город!»

И ей это было легко.

Когда Дух Земли породил её, вытолкнув из чрева почвы ГрасМер, она была слаба. Следующий год пределом ее могущества было оживление мелких камешков. Могущество ее росло по мере того, как она набиралась опыта, но только когда Морген попросил ее построить стену Зельбстхаса, она по-настоящему осознала свою силу.

«Попросил?»

Он действительно попросил. Но она не помнила, чтобы у нее был выбор.

Стена. Цивилизация. Действительно ли Морген преследовал те же цели, что и…

– Ты идешь? – крикнул Унгейст через плечо.

Эрдбехютер последовала за ним, несколько раздраженная, что позволила ему командовать, но с другой стороны зная, что, двигаясь позади него, она находится в большей безопасности. Почувствовав ее гнев, земля зашевелилась у нее под ногами, готовая выполнить ее приказ. Если он обратит свое безумие на нее, почва и камни поднимутся и защитят ее. Теперь это было так просто.

Высоко за облаками в небе проплыла тень. День и без того был пасмурный, а сейчас все просто погрузилось во тьму. Нисходящий поток от огромных крыльев Драхе чуть не сбил с ног обоих жрецов Геборене. Окружающие растения прибило к земле, лужи темной грязной воды пошли рябью. Эрдбехютер продолжала наблюдать, что делает Унгейст, но одним глазом косилась на небо на тот случай, если дракон решит швырнуть оттуда что-нибудь.

Унгейст подошел к ближайшему дому и постучал в дверь. Она с грохотом заходила ходуном на пеньковых петлях. Зачем этот идиот вообще стучался? Странно, до чего же непросто стряхнуть с себя налет цивилизации в некоторых случаях.

Крестьянин, явно давненько не евший досыта – он оказался еще более тощим, чем Унгейст, – открыл дверь и уставился на жреца Геборене, моргая и пытаясь рассмотреть его в утренних сумерках. А вот ничем похожим на богатую мускулатуру гайстескранкена он не обладал. Мужчина оглядел жреца Геборене с ног до головы, явно пытаясь понять, кто это к нему пожаловал. Тут он заметил Эрдбехютер, и глаза расширились. Он понял.

– Немногим могу поделиться, – сказал крестьянин. – Бульон вот и картошка остались со вчерашнего ужина. Я попрошу жену…

– Я вижу такую тьму в твоей душе, – сказал Унгейст.

– Что?

– Ты делал ужасные вещи.

Фермер неловко переступил с ноги на ногу.

– Ну…

– В тебе сидит демон.

Эрдбехютер ощутила, как земля ворочается у нее под ногами. Это поселение было оскорблением для Духа Земли. Несчастные козы и овцы, запертые в загоне, умоляли об освобождении, она видела это в их глазах. Она не могла разговаривать с животными, но Дух Земли поведал ей их нужды. Земля перед ней поднялась и расступилась, выпустив на свет валун размером с матерого кабана. Он был слишком велик, чтобы его было легко сдвинуть с места. Предки жителей этой деревни похоронили его, на века скрыли от лучей солнца. Ни одно строение не устоит перед его яростью.

– Я проведу экзорцизм, – сказал Унгейст крестьянину. – Я освобожу твоих внутренних демонов.

Тень Драхе скользнула по деревне. Эрдбехютер вспомнила последнее, что Кёниг сказал териантропу на прощанье: «Ты должна оставить за собой выжженное пепелище». Или это его Отражение сказало? Разница имела значение… то есть уже не имела.

«Зачем я здесь?»

Кёниг сказал, что во исполнение воли Моргена, но она не видела своего бога с тех пор, как возвела для него стену.

Стена.

Цивилизация.

Как и в случае с просьбами Моргена, не подчиниться приказам Кёнига она не могла.

Что-то прорвало себе путь наружу из груди крестьянина. Кровь и ошметки брызнули во все стороны, человек закричал. Драхе вынырнула из облаков и по широкой дуге пошла на снижение. Массивные челюсти были широко распахнуты. Бурлящий хаос, безумие, отравившее эту душу, вырвалось из пасти размером с хорошую пещеру и разорвало ткань реальности.

Валуны и камни выходили из-под земли по всей деревне, все еще спящей, и вопияли о своем гневе. Она сокрушит эти грубые лачуги. Каждая искусственная структура – капканы, что воздвигает цивилизация, – снова превратится в грязь.

Это просто.

Это так просто.

Глава двадцать шестая

Во времена Меншхайт Лецте Империум весь мир поклонялся единому богу. От гор Гезакт до пустынь Басамортуана каждая душа склонялась перед богом Ванфор Штелунг, высшей сущностью, которую называли просто – Бог. Подумайте об этом. Каждый мужчина, женщина и ребенок верили в этого единого бога. Несмотря на то, что последователи Ванфор Штелунг по-прежнему составляют большинство населения, это жалкие остатки того, чем когда-то была эта церковь, разорванная тысячами религиозных схизм.

Что же произошло с Богом? Лишился ли он своего могущества после распада Империума и последовавшим за этим расколом собственной церкви? Разделился ли, став многочисленными богами, которым теперь поклоняются Ванфор Штелунг?

Или же он оставил нас?

Гешихтс Ведреер, историк и философ

Бедект проснулся, скрючившийся, оцепеневший от невыносимой боли. Внутренности горели, пот ручьями стекал по его иссеченному временем лицу, пропитывая рубашку. Из-под стягивавших живот кожаных ремней сочилась розовато-желтая жидкость. Он почуял густой запах разложения, кислую характерную вонь раны, в которую попала зараза. Тысячу раз он ощущал это запах, но никогда еще тот не исходил от его собственного тела. Это отвратительное зловоние было предвестником ужасной смерти. Люди по несколько дней – а то и недель – умирали от таких ран в живот.

«Я покончу с собой до того, как начнется самый ад».

Ну то есть если ему хватит на это сил.

И снова Цюкунфт помогла ему забраться в седло. Она смотрела на Бедекта настороженным, оценивающим взглядом.

«Она ждет, когда ты упадешь замертво, старик».

– Со мной все в порядке, – сказал он.

– Я видела, как ты смотрел на мою задницу, – ответила она без тени юмора в голосе. – Грязная свинья, любитель лошадей.

«А, сегодня у нас значит такой день».

Бедект натянул поводья, разворачивая Говна Кусок на юго-запад.

– Погоди, – сказала Цюкунфт. – Позволь мне проверить твою рану.

– Со мной все в порядке, – он ударил коня пятками.

Говна Кусок жалобно фыркнул, но двинулся вперед. Медленным шагом.

– С тобой не все в порядке, – сказала Цюкунфт, садясь на лошадь и следуя за ним. – Ты мокрый от пота и очень бледен.

– Ночка выдалась еще та, – ответил он.

Весь день они провели в пути. Бедект смаргивал пот с глаз и вздрагивал при виде фигур и теней, танцевавших вроде бы по бокам от него, – но, когда он поворачивался и смотрел на них в упор, они исчезали. Грудь все время что-то давило, стискивая легкие, и он дышал частыми неглубокими вздохами. Цюкунфт видела, что происходит, но молчала.

Он часто пил, и они останавливались у каждого ручья, чтобы пополнить фляги с водой. Ничто не утоляло его жажды. Он чувствовал себя сухим, как Басамортуан, как выжатая тряпка.

С каждым шагом Говна Куска мир раскачивался. Бедект закрыл глаза, желая, чтобы мир встал на свое место и успокоился на этом. Когда он снова открыл их, то сморгнул от тупого удивления.

Пологие холмы и густые леса Зельбстхаса исчезли, сменившись редкими пятнами зелени на каменистой почве – чахлые растения да пучки травы.

– Где?

– Мы несколько часов назад проехали мост в Готлос, – сказала Цюкунфт.

– Точно, – ответил Бедект. – Я забыл.

– У моста была башня, – сообщила она.

– Готлосская застава. Я удивлен, что нас пропустили.

Цюкунфт осмотрела его, склонив голову набок и покусывая нижнюю губу.

– Там никого не было. Место кишело вороньем. От него несло смертью.

– Может, война с Зельбстхасом уже началась, – предположил Бедект.

Зачем Морген приказал вырезать гарнизон на заставе, но в сам Готлос не вошел, Бедект даже предположить не мог.

«Старик, ты все еще ищешь смысл в поступках гайстескранкенов?»

Возможно, ожидать, что безумный маленький мальчик будет вести себя логично, было не самым здравым…

– Я в здравом уме, – рявкнул Бедект.

– Пардон? – переспросила Цюкунфт.

– Ничего. Так о чем мы говорили?

– Ты не проронил ни слова за последние несколько часов.

– Я размышляю.

– Морда у тебя, как кот насрал, – сказала Штелен. – А твои планы всегда идут наперекосяк.

– Пасть свою вонючую захлопни, – ответил Бедект.

– Я ничего не говорила, – произнесла Цюкунфт. – Может быть, нам уже стоит остановиться на ночлег. Солнце в любом случае скоро зайдет.

Он огляделся по сторонам. Никакой Штелен и в помине нет. Померещилось ему, что ли?

– Можно еще немного проехать, – сказал Бедект и свалился с коня.

Когда он в следующий раз открыл глаза, Цюкунфт уже набрала дров, развела костер и сидела напротив него, свернувшись калачиком. В живот Бедекту кто-то словно набил гадюк, облил их лампадным маслом и поджег. Рядом с ним лежали кусок хлеба, немного сушеного мяса и фляга с водой, но он их проигнорировал. Одна мысль о еде вызывала тошноту. Повсюду в отблесках костра плясали тени, наполняя скалы Готлоса демонической жизнью. Чахлые деревья извивались, словно покрытые разъяренными змеями. Камни пульсировали, набухая и сжимаясь, как будто дышали. В каждой расщелине сверкали глаза, наблюдая за ним, разыскивая слабое место, выжидая удобный момент. Бедект оскалился на них сломанными зубами и беззвучно зарычал, вызывая их на бой.

Вымотавшись за день, Цюкунфт тихонько похрапывала, прижавшись к нему. Бедект подумал, не разбудить ли ее и не сказать, чтобы она пошла и легла спать где-нибудь в другом месте, но не сделал этого.

Бедект, как мог, осмотрел свой бок, не разбудив зеркальщицу. Закостеневшие тряпки из таверны исчезли, их сменила его собственная скатка, и бок снова был туго затянут многочисленными кожаными ремнями – покрытыми гноем. Он был рад, что не проснулся во время перевязки и не увидел, в каком состоянии рана.

Иногда лучше не знать.

Пот так и тек по его лицу, и даже сквозь новую повязку он уловил запах разложения.

«Повязки она поменяла, но это ничего не изменило. Ты продолжаешь умирать».

Он представил себе омерзение, которое это вызвало бы у Моргена.

«Когда ты в последний раз стирал эту скатку?» – с искаженным от отвращения лицом спросил бы юный бог.

Бедект подавил смех. Походное одеяло, как и он сам, не видело воды и мыла с тех пор, как он умер, – то есть уже несколько недель.

Внимание Бедекта привлек мерцающий отблеск. Зеркало Цюкунфт лежало рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. Должно быть, она заглядывала в него, прежде чем свернулась калачиком на Бедекте и заснула. Поверхность зеркала, на которой сверкали отсветы пламени, словно бы натянулась и выпирала, как будто что-то пыталось вырваться из него наружу. Бедект наблюдал за происходящим с оцепенелым любопытством.

За край зеркала ухватились маленькие пальчики с поломанными и обгрызенными ногтями. Из вязкой поверхности вырвалась рука и потянулась наружу, где и вцепилась ногтями в каменистую почву. Бедект смотрел, и какая-то часть его кричала, что это неправильно, что он должен что-то сделать.

Разбей зеркало, разбуди Цюкунфт, беги. Сделай хоть что-нибудь.

Но он просто ждал.

«Почему бы нет. Что так помирать, что эдак. И я устал».

Рука шарила по земле, пока не нашла наконец, за что зацепиться, и вытащила еще больше себя из поверхности зеркала. Бедект без особой надежды оглянулся в поисках топора. Оружие оказалось приторочено к седлу Говна Куска, который находился с другой стороны от костра. Бедект плюнул на эту затею.

Через дюжину ударов сердца рядом с зеркалом сидела маленькая девочка лет десяти и смотрела на него огромными темными глазами. На ней была белая ночная рубашка с одним-единственным пятном – ярко-алым, на груди, там, где находилось сердце. Из груди торчал осколок стекла, с которого еще капала кровь.

Бедект покосился на Цюкунфт. Та спала.

«Что за ерунда? Я – не зеркальщик».

Бессмыслица какая-то.

«Ей, наверное, это снится, – решил он. – Вот оно что. Ей снится сон, а я его вижу, потому что… Потому что…»

Он сдался, не в силах найти объяснение происходящему.

– Я сплю, – сказал Бедект.

– Вся жизнь – сон, – ответила девочка. – Мы не просыпаемся никогда.

– Отвали, – сказал Бедект. – Ты – проклятый горячечный бред.

– Меня зовут Ферганген, – сообщила она.

– Отвали, Ферганген, – повторил Бедект.

– Я сказала это тебе, чтобы ты знал – это не сон.

Бедект уставился на нее, и она пояснила:

– Ты сможешь рассказать об этом Цюкунфт, и она тебе это подтвердит. Она никогда не говорила тебе, как меня зовут. Таким образом, вы оба будете знать, что эта беседа была в реальности. – Она засмеялась открытым, непринужденным детским смехом. – По крайней мере, настолько же реальна, как и все остальное, – добавила она.

Девочка взглянула в зеркало.

– О, ты не расскажешь ей об этом.

– Я тебе не верю, – но он верил. – Это был несчастный случай, – добавил он. – Когда Цюкунфт толкнула тебя, она не хотела тебя убивать.

Ферганген пропустила его слова мимо ушей.

– Ты умираешь, – сказала она.

– Забирайся обратно в свое проклятое зеркало и оставь ее в покое.

– Никогда не предполагалось, что мы сможем возвращаться. Смерть должна была быть настоящим концом, – она пожала плечиками и озорно улыбнулась. – Но все разваливается на куски.

– И вот ты сидишь здесь, мертвая, и говоришь мне, что смерть должна быть настоящим концом.

– Я не умерла, – сказала девочка, глядя на Бедекта, и отблески пламени отражались в ее глазах. – Цюкунфт никогда не была зеркальщицей. Зеркальщица – это я, всегда была. Когда она толкнула меня в зеркало и тот осколок вонзился в меня, я подумала, что зеркало украдет мою душу, поглотит меня. – Она моргнула, и ее глаза превратились в бездонные черные ямы. – Так и случилось.

– Нет, – ответил Бедект. – Ты мертва.

Он кивнул на Цюкунфт, спавшую рядом:

– Она безумна, а ты не что иное, как ее Отражение. Ты стремишься разрушить ее разум, чтобы сбежать из своей тюрьмы.

– Ты ошибаешься. Я не хочу отсюда сбегать. У меня никогда не получалось справляться с реальностью, – Ферганген обхватила себя руками и вздрогнула. – А там я в безопасности.

– Зеркало всегда лжет, – сказал Бедект. – И я – не какая-то глупая маленькая девочка.

– Ты – глупый старик.

– Я не позволю тебе причинить ей боль.

Ферганген ухмыльнулась:

– Правда? Теперь она в твоем списке? – Эти пустые глаза знали все о нем. – Она погубит тебя. Поворачивай. Поезжай в Абгеляйтете Лойте. Там есть гайстескранкен, который может тебя спасти. Ты не обязан умирать.

– Опять ложь, – ответил Бедект, и сердце его бешено колотилось в груди.

«Я не хочу умирать. Брось эту сумасшедшую девку и езжай на восток. Не будь дураком».

– Ты хочешь, чтобы я бросил ее.

– Загляни в зеркало, – сказала Ферганген и пододвинула его поближе. – Я покажу тебе этого гайстескранкена. Я покажу тебе, где именно он находится. Я покажу тебе момент, когда ты на последнем издыхании добираешься до него. Я покажу тебе, как ты уходишь оттуда живым и здоровым, снова в состоянии продолжать путь к своей цели.

«Она лжет».

А если нет? Он не хотел возвращаться в Послесмертие. Ни сейчас, никогда.

«Как долго ты продержишься в Послесмертии, пока тебя и там кто-нибудь не убьет?»

То, что ждало за пределами Послесмертия, пугало его еще больше, чем само Послесмертие.

– Может быть, я возьму это зеркало с собой на восток, – сказал он, наблюдая за ее реакцией.

Ферганген равнодушно пожала плечами:

– Я всегда в том зеркале, которое находится у моей сестры.

– Если я пойду на восток, если я спасу себя…

Она подалась к нему, ожидая продолжения:

– Да?

– Что произойдет с… – Он хотел спросить о Моргене, о своем плане исправить ущерб, который он так бездумно нанес ребенку. – Что произойдет с моими друзьями?

– У таких, как ты, нет друзей. Ты бросил их в Послесмертии, – она насмешливо фыркнула. – Ты притворяешься, что ты – в здравом уме, но на самом деле ты абсолютно не в себе.

– Чувство вины – для дураков.

– Ты это сказал, – отметила она. – Не я.

Он отвел взгляд и уставился в огонь, на извивающиеся языки пламени.

– И я – в здравом уме.

– Сколько решений ты принял, руководствуясь чувством вины – тем чувством, которого, как ты делаешь вид, вовсе не испытываешь? – спросила она.

– Лошадиное дерьмо, – ушел он от ответа.

– Ты позволил Цюкунфт отвлечь тебя от своих целей, едва появился самый мизерный шанс спасти того мальчика и его семью. Почему?

– Это был единственный способ…

– Ты так решил. Ты ни разу не спросил, так ли это.

Она смотрела на него, и в ее глазах танцевали и мерцали язычки пламени, но это были не отблески костра.

«Она прощупывает тебя, ищет уязвимые места».

– Почему ты пытался спасти Моргена от Поработителя? – спросила Ферганген.

Бедект горько усмехнулся:

– Ну и посмотри, что из этого вышло. Этот маленький паршивец хочет моей смерти.

– Только потому, что ты не вписываешься в его прекрасный, аккуратный мир, – ответила она. – Ты сказал Вихтиху, что воспользуешься своей властью над Моргеном, чтобы сделать вас обоих могущественными и богатыми. Но ты не воспользовался. Даже не попытался. Вместо этого ты сбежал, – она откинулась назад, цокнула языком. – Это все из-за вины.

– План был дерьмо, – ответил Бедект. – Он не сработал бы. Он же бог.

– Правила распространяются и на богов, – возразила она, и он знал, что она говорит правду. – Пришло время стать тем, кого ты изображаешь из себя, – глаза ее ожили, засверкали расплавленным золотом. – Хладнокровным и бесчувственным убийцей. Брось мою сестру. Спаси себя.

– Зеркало всегда…

– Хочешь увидеть твою смерть? – спросила она. – Ты не сможешь спасти своих друзей. Их преследует какая-то холодная злая рептилия. Она летит высоко в небесах. Она ждет, когда они найдут тебя, – ее глаза прожигали в нем дыры. – И вполне возможно, что, найдя их, ты тем самым убьешь их.

– Вполне возможно? Звучит как-то неуверенно.

– Пророчество всегда описывает лишь возможность, – ответила она. – Эта тварь в небе, она покончит с тобой на самом деле. Она испепелит твою душу, превратит тебя в ничто. Ничего не останется, чтобы отправиться в Послесмертие.

Это не так сильно напугало Бедекта, как она, видимо, рассчитывала. Что бы ни ждало его за пределами Послесмертия, пугало Бедекта до чертиков, но обратиться в ничто? Этого было как-то сложно бояться. «Ничто» звучало даже чертовски хорошо для человека со вспоротым брюхом, утопающего в собственном гное. «Ничто» обещало покой.

Бедект прикрыл глаза, наблюдая за Отражением из-под полуопущенных век.

«Она пытается манипулировать тобой».

За внешним спокойствием бурлила древняя ярость.

«Все и каждый и их проклятые богом иллюзии хотят урвать кусочек Бедекта Имблюта».

Что ж! Он им его даст. Посмотрим, как им понравится вкус гнили и смерти.

– Я останусь с Цюкунфт не для того, чтобы спасти ее, – сказал Бедект и улыбнулся маленькой девочке. Любой настоящий ребенок с воплями ужаса умчался бы прочь от этой улыбки. Тот факт, что она и бровью не повела, напомнил ему, кто она и что она такое. – Мне все равно, что произойдет с твоей сестрой. В моем списке говорится, только что я не причиню ей вреда. И я спасу Вихтиха и Штелен не из-за чувства вины перед ними. Они мне нужны. У меня есть планы, кроме…

– Твои планы – дерьмо, старик, – почти голосом Штелен ответила Ферганген. – Ты уже должен бы это знать.

Она обернулась и опустила ноги в поверхность зеркала, как в лужу.

– Ты сам себя приговорил.

Она скользнула в зеркало, каким-то невероятным образом уместившись в нем.

Бедект перевернул зеркало ногой отражающей поверхностью к земле.

– Один из самых могущественных гайстескранкенов, которого я когда-либо встречала, – приглушенно произнесла Ферганген, – даже не знал, что он гайстескранкен.

– Большая часть гайстескранкенов не осознает, что они безумны, – ответил Бедект.

– Не безумные люди не разговаривают с зеркалами.

Бедект уставился на опрокинутое зеркало. Грудь ему сдавило. Он не мог дышать. Мир запульсировал красной пеленой агонии, его череп был готов взорваться, сам Бедект, все, чем он был, вот-вот разлетелось бы в клочья.

– Еще только слово, – произнес он. – Еще. Одно. Слово.

Зеркало не ответило.

В конце концов, это было всего лишь зеркало.

Глава двадцать седьмая

Неподалеку от Мюлль Лох на берег сошел человек. Он был один, хотя для управления кораблем такого размера явно требовалась большая команда. На нем была пурпурная мантия. Он сказал нам, что он – волшебник из Империи Маштрим. Мы терпели его безумие, пока он не разбил нашу церковь молнией. Тогда мы вывернули ему ребра из груди и повесили на его собственных кишках.

Форних, жрец Ванфор Штелунг, Мюлль Лох

Штелен проснулась рядом с Лебендих. Скатка, которой они укрылись, укутала их, как гусениц-близнецов в коконе.

Мечница все еще спала, дыша глубоко и тяжело – Штелен всегда думала, что именно так дышат драконы.

Штелен увидела, что костер потух, и от страха сердце у нее чуть не выскочило из груди. Тут она поняла, что заря уже близко – небо над головой еще было черным, но у горизонта уже посветлело до темно-синего, – и расслабилась. Они провели ночь без огня, и альбтраум не заявились к ним. Их обеих защитило железное здравомыслие Лебендих.

Штелен выползла из скатки и потянулась, как кошка. Повернулась и легонько толкнула подругу ногой.

– Пора вставать, – сказала она.

Лебендих выругалась и нахмурилась, но поднялась на ноги.

Женщины быстро приготовились к дальнейшему пути. Мечница надела хауберк с цепями, заплела волосы в замысловатые косы, чтобы заправить их под шлем. Штелен носила штаны из мягкой кожи и многочисленные рубахи (каждая последующая чуть больше другой), чье предназначение заключалось в том, чтобы скрывать то, что она под ними прятала. В основном – ножи и краденые шарфы.

– Тебе стоит носить доспехи, – заметила Лебендих, указывая на многочисленные шрамы Штелен. Белые линии пересекали и ее тело, и друг друга – во многих местах. Трудно было бы найти неповрежденный участок на ее коже.

– Они замедлят меня, – ответила Штелен.

– Но тебя могут ранить.

– Так меня все время ранят.

– И?

– И?

Лебендих с притворной досадой фыркнула и принялась собирать лагерь, а Штелен пошла посмотреть, что с лошадьми. Большой жеребец Вихтиха топал, переступал на месте и надувал грудь, чтобы не дать застегнуть на себе седельные сумки. Штелен прошептала ему на ухо, что она с ним сделает, если он не будет хорошо себя вести. Жеребец прижал уши, встал как вкопанный и перестал выпячивать грудь.

Стоя лицом к нему и спиной к Лебендих, Штелен вытащила три деревянные фигурки оттуда, где она их прятала. Фигурку, изображающую ее саму, она не удостоила и взглядом и тут же сунула обратно в карман. Она посмотрела на крохотную копию Бедекта. Старик с топором выглядел измученным и больным, бледным и изможденным. Тревога светилась в его глазах, пятная их чем-то, что могло бы быть безумием, если бы он не был самым здравомыслящим говнюком, которого Штелен встречала в жизни.

– Морда у тебя, как кот насрал, – прошептала она и сунула в карман к собственной фигурке.

Статуэтка Вихтиха выглядела истощенной и усталой. Покрасневшие глаза были полны страха. Вихтих крепко обхватил себя руками, словно защищаясь от нападения. На фигурке не было заметно никаких ран, кроме нанесенных кёрперидентитеткой.

– Ночка выдалась еще та? – шепотом спросила Штелен у статуэтки.

Она задалась вопросом, как там дела у мечника, и поняла, что Вихтих находится в полудне пути к югу от них. Она почти что увидела местность, в которой он находился.

«Почему я могу видеть…»

– Мы доберемся до Унбраухбара еще до наступления темноты, – сказала Лебендих, прервав ее мысли.

Положив статуэтку Вихтиха к другим фигуркам, Штелен оседлала остальных лошадей.

Жирные тучи заполнили небо, ползли низко и грозили холодным дождем. Штелен усмехнулась, подумав о Вихтихе. Нежарко ему сейчас небось в одной грязной простыне-то.

– Ты выглядишь счастливой, – сказала Лебендих, забираясь в седло.

Штелен махнула рукой, указывая на небо.

– Прекрасный день сегодня.

Мечница с сомнением посмотрела на облака, пожала плечами и ткнула коня пятками, посылая его вперед.

Они ехали на юг, к Унбраухбару, под холодным дождем. Всадницы опустили поводья, позволив лошадям самим выбирать дорогу и темп движения. Спешить им было некуда. Штелен стоило только подумать о Вихтихе, чтобы точно узнать, где он находится. Идиот двигался не то чтобы быстро – совсем не в его стиле. Несмотря на все его бесконечные разглагольствования о его тонкой поэтической натуре, Штелен за все время путешествий вместе с ним ни разу не видела, чтобы он замедлил шаг или остановился, чтобы полюбоваться красивым пейзажем. Не то чтобы в Готлосе было на что посмотреть. Разве что для тонких ценителей бесконечной грязи и камней.

«Боги, Вихтих такая задница».

И какая у него была прекрасная задница.

«От нее, наверное, монетки отскакивали бы, если кидаться ими в нее».

Она думала о его широких плечах, и как торс его сужается к тонкой талии, как солнце освещает его каштановые волосы. И как он смотрел на нее своими плоскими серыми глазами каждый раз, когда отчаянно хотел, чтобы она поверила в какую-нибудь глупость. Сколько раз он предлагал ей переспать? Она знала, что каждое такое предложение было всего лишь очередной жалкой попыткой манипуляции, направленной против нее или Бедекта, но все же сожалела, что так ни разу и не приняла ни одного из них, пусть они все и были неискренними. Возможно, он попытался бы использовать ее, но и она использовала бы его на полную катушку.

Кровь у нее начала закипать при всех этих мыслях, и даже ледяной дождь не мог полностью остудить ее.

Все три лошади запрядали ушами.

– Они что-то слышат, – сказала Штелен.

Животные, не прибавляя шага, все потянули вправо.

Лебендих привстала в стременах, чтобы рассмотреть окрестности получше.

– Ничего не вижу… О…

– Что?

– Что-то там есть… – Лебендих взглянула на Штелен, которая уже потянулась за ножами, и покачала головой. – Не такое, – улыбка вспышкой осветила ее лицо и исчезла. – В твоей пустыне бывают оазисы?

Оазисы? О чем она, черт возьми, говорит?

Лошади двигались по извилистому оврагу, залегающему между двумя большими холмами. Камни усеивали глинистые склоны. Копыта чавкали по грязи при каждом шаге. Тут они миновали очередной поворот, и Штелен поняла, что имеет в виду Лебендих. Впереди, в паре сотен шагов, лежало озеро, окруженное рощей, возможно, из десятка вполне здоровых на вид деревьев. Это была первая яркая зелень, которую Штелен увидела с тех пор, как они покинули Зельбстхас.

– Можем укрыться там от дождя, – сказала Лебендих, указывая на деревья. – Переждать его под ними.

– Не похоже, чтобы он собирался прекратиться в ближайшее время.

– Приятно быть сухой, – сказала Лебендих. – Пусть даже и недолго. Мы спешим?

Штелен посмотрела на юг и подумала о Вихтихе. Он все так же опережал их на полдня пути.

«Он тоже движется медленно».

Повернувшись к мечнице, она ответила:

– Не спешим.

Лебендих улыбнулась одними глазами и первой двинулась к озеру.

«Очень приятно быть сухой».

А может, им удастся насобирать достаточно дров на костер. Она хотела убежать от себя, забыть о своих страхах и сомнениях. Забыть об отвратительной статуэтке, своей крохотной копии. У нее аж пальцы зудели, до того ей хотелось ощупать фигурку со всех сторон еще раз.

«Брось ее в огонь».

Ее затрясло от страха при этой мысли.

– Боги, – сказала Лебендих, глянув на нее через плечо. – Ты вся дрожишь!

Спешившись, она подвела лошадь к ближайшему дереву – высокому дубу.

Штелен последовала за ней, скрежеща зубами, чтобы унять дрожь.

– Я в порядке, – сказала она, соскальзывая с седла.

Под деревом действительно не было дождя. Мягкая трава, гипнотически колыхаясь на ветерке, которого Штелен не чувствовала, обнимала ее лодыжки.

Лебендих не обратила внимания на ее слова, извлекла из глубин сумки полотенце и принялась хлопотать вокруг Штелен, как любящая мать. Мечница вытирала ей волосы так же энергично, как и дралась на мечах, гораздо более слабую клептик замотало из стороны в сторону, как куклу.

– А когда вытираешь волосы, всегда покрываешься синяками? – спросила Штелен.

– Заткнись, – сказала Лебендих, работая над особо устрашающим колтуном волос. Наконец она отступила назад и, сдвинув брови, осмотрела дело рук своих.

– Дерьмо.

– Что?

– Я случайно оттерла одно место на твоем лице дочиста.

– О, эт…

Пока Штелен снимала с себя промокшую одежду, оставив только намотанные на запястья самые старые из шарфов, Лебендих набрала дрова и разожгла костер.

Мечница взяла одежду Штелен и кивнула на потрескивающее пламя.

– Садись.

Не дожидаясь, пока клептик выполнит ее команду, она принялась развешивать влажную и потрепанную одежду на ближайших ветвях, торчавших достаточно низко для этого.

Штелен впервые бросилось в глаза состояние собственной одежды, и она поморщилась. Боги, сколько лет было этим кожаным штанам и вот той рубашке?

«Какого цвета она была, когда я украла ее? Пурпурная?»

Она вспомнила, что думала тогда – сочный цвет рубахи отвлечет внимание от ее бледно-желтого лица. Теперь рубашка приобрела ровный серый цвет, вокруг подмышек переходящий в темно-зеленый. Давно пора было украсть еще одну.

Лебендих сняла с себя мокрую одежду и села рядом со Штелен. Мечница протянула руки к огню, широко растопырив крепкие пальцы. Ее мечи лежали в ножнах у ее ног, в пределах досягаемости.

– Тепло здесь.

И правда. Теплее, чем ожидала Штелен.

– Деревья, должно быть, защищают нас от ветра.

Лебендих кивнула, наблюдая, как Штелен неловко пытается выжать воду из множества шарфов, свисающих с ее запястий.

– Тебе будет проще это сделать, если ты их снимешь.

Штелен сложила руки на груди, стараясь спрятать шарфы от ее взгляда.

– Нет.

– Извини, – сказала Лебендих и снова сосредоточила все свое внимание на пламени.

«Дерьмо. Я причинила ей боль».

Лебендих тысячу раз видела эти шарфы и никогда не говорила ничего насчет них. Штелен облизнула губы, пытаясь понять, что стоит сказать, и изо всех сил стараясь не обращать внимания на ту часть своей души, которая вопила изо всех сил: «Они мои мои они мои!»

– Это всего лишь шарфы, – сказала она, зная, как жалко прозвучала эта ложь.

– Некоторые из них выглядят новыми, – сказала Лебендих.

Она закрыла глаза и растянулась на траве, наслаждаясь теплом костра.

Штелен уже не было так тепло. Уют маленького оазиса развеялся, и она снова ощутила сырой ветер, гулявший в мире снаружи. Она вздрогнула и крепче стиснула руки, хотя Лебендих уже не смотрела.

«И как она может чувствовать себя здесь так уютно?»

– Ты забрала кое-какие из них из той заставы на границе? – спросила мечница.

Штелен уставилась на Лебендих.

«Не спрашивай меня об этом. Ты не можешь спрашивать. Ты знаешь, что не надо спрашивать».

Почему именно сейчас?

Довольная улыбка осветила крупные черты лица Лебендих, словно она грелась на солнышке.

– Ты снимаешь их с мужчин или с женщин? Или с тех и с других? Что они значат для тебя?

Что-то блеснуло в руке Штелен. Так это же ее собственный нож. Она отвела взгляд от лезвия и сосредоточилась на подруге.

«Она сейчас беспомощна».

Убить ее сейчас будет раз плюнуть.

«Она снова станет моей. Истинно моей, ее снова свяжет Кредо Воина».

Лебендих никогда не услышать ее шагов. Штелен умела убивать безболезненно, так же, как и наносить тяжелые раны, после которых придется мучаться еще несколько дней, прежде чем умереть.

«Она ничего не почувствует».

– Я заметила, – продолжала Лебендих, все еще с закрытыми глазами, – что новые шарфы появляются и исчезают. Но есть один, выцветший и распадающийся на куски, что неизменно с тобой.

«Бедект никогда не спрашивал о шарфах».

За все годы, что они путешествовали вместе, он ни разу никак не обозначил, что вообще в курсе их существования. Вихтих мог подразнить ее насчет них, но даже он знал, что этой темы лучше избегать.

Обнажив зубы в бешеном оскале, Штелен стояла над Лебендих.

«Спроси меня про этот шарф. Давай, спроси».

Нож в ее руке стал горячим.

«Мне это нужно».

Ей нужно было украсть, взять то, что ей не принадлежит, и завладеть этим. Полностью. Ей нужна была кровь.

«Она ковыряется в твоем прошлом, в твоих самых глубоких ранах. Мы могли бы спокойно общаться, но она не хочет этого. Она ворует у тебя твое прошлое».

– Никто не ворует у меня, – прошептала Штелен.

– Хммм?

Штелен сморгнула. Посмотрела на нож в своей руке. Лезвие его находилось на волоске от горла Лебендих. Она сидела на корточках рядом с Лебендих. Волосы на руках Штелен встали дыбом, ее бледная плоть покрылась мурашками. Пребывая в блаженном неведении о том, как близка была к смерти, Лебендих дышала медленно и глубоко, словно наслаждаясь ароматами, которых Штелен не ощущала.

«И как она может чувствовать себя здесь так уютно?»

Она чувствовала холодный влажный ветерок на своей коже, но трава под деревом не колыхалась. Она вся склонилась в одну сторону – в ее сторону. Глянув в другую сторону, Штелен увидела, что трава там тоже словно бы тянется к ней. Она убрала руку с ножом от горла Лебендих и прижала лезвие к своей руке. Трава пошла волнами в ее сторону.

«Этого не хватит. Резать себя – это не выход. Уж ты их нанесла себе достаточно, чтобы знать это».

Она уставилась на руку, настолько испещренную шрамами, что она уже не могла вспомнить, какие из них она сама себе нанесла. Этого никогда не хватало. Если резать себя, это приносит облегчение, но лишь временное. Она давно отказалась от этого способа. Резать других – и то лучше.

«Твое горло. Сделай это правильно. Сделайте это прямо здесь, и освободишься от этого всего. Навсегда».

Сделай это здесь. Трава снова пошла волнами, словно пытаясь вырваться с корнем и подползти к ней. Здесь.

«Это должно произойти здесь».

Штелен поднялась на ноги и полоснула ножом по предплечью, сделав длинный разрез.

Она сморгнула и снова оглядела поляну.

– А где лошади?

Кровь текла из ее руки, а трава под ней извивалась, словно боролась с падающими каплями.

Лебендих пожала плечами:

– Они, наверное, пошли к озеру напиться.

Холодный укол ярости вонзился в затылок Штелен.

«Тупая шлюха!»

Вместо того чтобы выпустить кишки Лебендих, она снова порезала себя, еще один длинный порез.

– Ты их не стреножила?

– Они не уйдут.

Мечница была права. Укрытие, вода и трава. Лошади не уйдут отсюда. Взглянув на Лебендих, она увидела, что трава рядом с мечницей тоже вся тянется к ней. Ближайшие травинки ласкали ее кожу. И там, где они ее уже касались, Штелен увидела тонкие алые полоски.

Кровь. Она сжала раненую руку, снова оросив траву кровью. Трава взбесилась там, куда она падала. Штелен попятилась, но что-то держало ее за ногу. С рычанием она высвободила ее, оставив кровавый след в траве. Осмотрев босую подошву, Штелен обнаружила, что та испещрена сотнями крошечных ранок, ногу словно булавками кололи. Но под ней не было ничего, кроме… травы. Вырвав из травы вторую ногу, она побежала за сапогами, оставляя за собой кровавые следы. Подпрыгивая на одной ноге, она натянула сапоги.

– Вставай! – рявкнула она на Лебендих.

– Как здесь хорошо, – сказала мечница, по-прежнему лежа на траве. – Я и не помню даже, когда в последний раз мне было тепло и сухо.

Лебендих, не открывая глаз, ухмыльнулась.

– Ты не ответила мне про шарфы. Тот шарф – он принадлежал твоей матери?

Штелен ударила ее ногой в сапоге по ребрам. От души. Лебендих хрюкнула от боли, но не откатилась в сторону.

Открыв глаза, она уставилась на Штелен, растерянно моргая.

– Что за?..

Штелен снова пнула ее.

– Вставай, мать твою!

– Ах ты сука вороватая! – Лебендих потянулась за мечом и обнаружила, что не может до него достать.

Штелен ногой отпихнула меч еще дальше, а Лебендих изо всех сил попыталась оторвать свое тело от земли – но не смогла. Штелен ухватила мечницу за лодыжки и оттащила ее с того места, где та лежала, а затем перевернула на живот. Как и опасалась клептик, спина подруги представляла собой кровавое месиво из тысяч крошечных дырочек. Лебендих закричала, когда нахлынула боль, и Штелен выпустила ее и попятилась.

Мечница потрогала спину, уставилась на кровь на своей ладони.

– Что за?..

– Поднимайся, а то я тебя снова пну.

Лебендих, пошатываясь, поднялась на ноги. Она была бледна.

– Почему я истекаю кровью? – ее взгляд сфокусировался на Штелен. – Ты меня пнула!

Штелен, в одних сапогах и шарфах на запястьях, ответила:

– Ты спросила о моих шарфах.

– Я спросила?.. Я… я не стала бы…

– Надевай сапоги. Быстро. А то они вцепятся тебе в ноги.

– Они? – спросила Лебендих, доковыляла до своих сапог и влезла в них. Она подняла мечи, бросила ножны на землю и огляделась в поисках врага.

– Трава, – сказала Штелен, указывая на кровавое пятно там, где лежала Лебендих. – В ней что-то есть.

Мечница вздрогнула, только сейчас почувствовав холод. Кровь текла из ее спины, покрывая туловище блестящей алой коркой.

– Я чувствую слабость. Усталость. Мне нужно прилечь. Нужно снова согреться.

– Ляг, и я сама выпущу тебе кишки.

Лебендих свирепо глянула на нее, но тут же кивнула.

– Это словно… Я знаю, что не стоит этого делать, но стоит мне рассредоточиться, и мне тут же хочется прилечь.

Штелен понимала. Нож в кулаке стал слишком тяжелым. Она должна выпустить его и лечь в траву. Отдохнуть. Она снова порезала себя, и мир вокруг прояснился.

– Собери нашу одежду, – сказала Штелен. – Я найду лошадей.

Лебендих кивнула, глаза у нее слипались.

– Если, когда я вернусь, ты будешь лежать на траве, клянусь, я убью тебя.

Лебендих сосредоточилась на ней.

– Тебе бы хотелось, чтобы я снова служила тебе. Вот чего ты хочешь, – она подняла мечи, бросая вызов. – Только попробуй и…

Штелен подавила вспышку ярости и боли, снова порезав себя. Она отобрала мечи у Лебендих и вернула их в ножны. Крупная женщина уставилась на ножны и смущенно моргнула.

– Это место делает с нами что-то, – сказала Штелен, сплюнув на траву. Она показала Лебендих свою окровавленную руку. – Я изрежу себя в лоскуты, прежде чем причиню тебе боль.

Она повернулась и направилась к озеру, стараясь не позволять траве касаться обнаженной плоти.

Лошадей она нашла на берегу. Высосанные досуха, до костей туши, опутанные травой, которая впивалась в глаза и в плоть, накрепко привязывая их к почве. Еще какой-нибудь час – и они превратятся в маленькие зеленые холмики. Весь берег озера был усеян такими.

– Кто ты? – спросила она, не рассчитывая на ответ и не получив его.

Был ли здесь похоронен какой-то давно умерший бог, или же здесь жил дух места, Вознесенный, которого поклонение людей привязало к этой роще? Кто бы это ни был, он достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы управлять их чувствами – и чувствами Штелен тоже.

– Ты был когда-то человеком?

Она попыталась представить это себе – провести вечность привязанным к роще, потому что люди здесь поклонялись тебе как духу этого места. Был ли здесь когда-то обычный пруд? И невежество и страхи людей наполнили это место злом после того, как какой-то бедный придурок утонул на мелководье?

Пруд выглядел теплым и манящим, длинные, ласковые щупальца травы колыхались под поверхностью воды. На Штелен ничего не было, кроме сапог; она могла бы войти в эти воды и смыть с себя жизнь, полную боли и страданий. К чему было длить их? Зачем ей следовать за Вихтихом и Бедектом? В прошлые разы они не привели ее к счастью, почему на этот раз все должно закончиться по-другому?

Штелен снова порезала себя и зашипела, когда нож разорвал плоть.

На этот раз конец будет другим.

Дрожа всем телом, Штелен сняла с лошадей седельные сумки. Забросив их за плечи, двинулась обратно. Лебендих она нашла за пределами оазиса, рядом с ним. Мечница уже натянула свои мокрые одежды и надевала свой цепной хауберк. Рубашка ее была влажной от крови, Лебендих была бледна и выглядела слабой и истощенной. Она шаталась, как пьяная, как будто могла рухнуть без чувств в любой момент.

– Мы должны сжечь это место дотла, – сказала Лебендих.

– Нет, – Штелен не смогла бы объяснить ту грусть, что нахлынула на нее. Она понимала, что дает этот оазис беззащитности. Всю свою жизнь – с тех пор, как забрала у матери шарф, – она прожила на его краю. И однажды он возьмет ее. Когда-нибудь она ляжет в эту траву и обратится в ничто.

Но не сегодня.

Она не заслуживает прощения. И, по всей вероятности, никогда не заслужит его. Не будет ни покоя, ни передышки до тех пор, пока она не будет наказана за свои преступления.

Лебендих испытующе посмотрела на нее и отвела взгляд.

Штелен оделась, не обращая внимания на боль в порезанной руке. Кровь капала с кончиков ее пальцев, словно и не думая останавливаться. Натянув рубашку, она заправила шарфы в рукава, где их стало не видно.

Мечница сделала вид, что не заметила этого, что полностью сосредоточена на проверке, удобно ли висят мечи.

– Это нас замедлит, – сказала она и надела хауберк. Мечница согнулась под его весом, словно доспех был слишком тяжелым для нее.

«Я никогда не видела ее слабой».

При мысли о том, чтобы потерять единственного человека, который ее ценил, Штелен чувствовала себя больной и опустошенной.

«Никто не ворует у меня».

Ничто и никто не отнимет у нее Лебендих.

Лебендих взглянула на нее, лицо мечницы искажала боль.

– У Вихтиха есть фора.

Штелен взвалила седельную сумку себе на плечо. Вихтих все еще опережал их не более чем на полдня.

– Он двигается не очень быстро.

Лебендих подняла вторую седельную сумку, скривившись от усилия.

– Откуда ты знаешь?

– Он ранен. – Штелен пожала плечами. Она сама не знала откуда. – И он идиот.

– Он знает, что мы идем за ним по пятам.

– Знает, конечно, но мы о Вихтихе говорим. Он, наверное, увидел что-нибудь блестящее или красивое.

Устало вздохнув, Лебендих поплелась на юг. Штелен зашагала рядом.

«Она ужасно выглядит. Она выглядит слабой».

– Спасибо, что пнула меня, – сказала мечница.

– Обращайся, – ответила Штелен.

– Извини, что спросила о…

– Забудь.

– Я бы никогда не…

– Я же сказала, забудь.

Глава двадцать восьмая

Пройдут сотни тысяч лет, и весь мир превратится в бесконечную пустыню, с песками, красными от крови богов и людей. Те немногие люди, кто выживет, соберутся в последнем бастионе, городе, окруженном стенами. Оставшиеся боги наконец поймут, какую опасность представляет собой человечество, и искоренят безумие, как мы приручили кур, сделав их покорными и глупыми.

ЗиЗихтДасЕнде, зеркальщица

Вихтих ехал на юг, и Блёд, кобыла с кривой спиной, обдавала его своей ненавистью на каждом шагу.

«Какой, черт возьми, смысл давать имена этим тварям?»

Он не помнил, чтобы в прошлом лошади затаивали на него такую обиду. Честно говоря, он вообще о них никогда не думал. Так или иначе во всем этом был виноват Бедект.

Боль простреливала всю левую руку насквозь. Поднеся к носу испачканную коричневым повязку, Вихтих уловил тошнотворно-сладкий запах инфекции. Нога, с которой ему отхватили палец, чувствовала себя не лучше. О том, что творится сейчас с огрызками, которые Шниттер оставила от его уха, он даже думать не хотел. Проникла ли уже зараза в мозг? При мысли об этом он содрогнулся.

Поправляя босые ноги в стременах, он чувствовал, как теплое и липкое сочится из тех мест, где уже натер ступни до крови.

Гарнизон на заставе должна была вырезать Штелен. Кто еще бы устроил подобное? Одежда в выгребной яме. Исчезла именно его лошадь. Только один меч остался из всего имевшегося там оружия – для его единственной все еще рабочей руки.

«Проклятая клептик».

Теперь, когда он знал, что это она, вспоминать было легче. Хотя иногда Вихтих все же терял нить собственных рассуждений.

«Мерзкая сука могла бы оставить мне хоть какие-нибудь долбаные сапоги».

Но почему она не убила его? Какая-то причина у нее на это должна была иметься. Неужели для того, чтобы иметь возможность еще поглумиться над ним? Это звучало очень здраво. Единственная причина, по которой она не убила его, заключалась в том, что она с ним еще не закончила.

Что ж, это была ее ошибка.

Вихтих нервно огляделся по сторонам и выругался. В этом не было смысла. Штелен – проклятая клептик, причем очень могущественная. Если она не захочет, чтобы он ее увидел, он ее не заметит даже у себя под носом.

Он думал о Шниттер. Ее разделали, как свинью, но однако же тщательно перевязали, чтобы продлить ее страдания. Словно бы паук пробежался холодными лапками по спине Вихтиха при этой мысли. Штелен находилась с ним в одной комнате, где он лежал голый и беспомощный. Какое-то время она была рядом с ним. Никто не сможет разделать и перевязать человека за пару минут.

«Боги, что она могла со мной сделать».

Он почувствовал себя оскверненным. Она могла бы…

«Нет, нет. Даже не думай об этом».

Почему же она ничего не сделала? Он бросил ее в Послесмертии. Даже Вихтих не смог бы поспорить с тем, что заслуживает наказания. Проклятье, если бы она бросила его в Послесмертии, он бы ее, конечно, убил. Может быть, это была жалость? Может, увидев его лежащего там, изуродованного, всего в ранах, Штелен сжалилась над ним? Надежда и отвращение боролись в Вихтихе. Если она будет жалеть его и дальше, то, возможно, не убьет его. И все же ему была противна мысль о том, что он может быть объектом жалости.

«Ты старался не смотреть в зеркала в башне, не так ли?»

– Заткнись. Все не так уж и плохо.

До Унбраухбара оставалось рукой подать. Он найдет какую-нибудь женщину и заманит ее в постель. Это поднимет ему настроение, изгонит все мысли о жалости и жалкости. С ним все в порядке и даже лучше. Бедект горазд был пораспространяться, что невзгоды или укрепляют, или ломают людей. Что ж, никого сильнее Вихтиха и нет. Лишился пальцев? Ха! Он стал даже лучше, чем когда-либо был.

«Я прорублю себе дорогу через возможных Величайших Фехтовальщиков, пройду по трупам».

Каждый будет знать его имя.

«Я слишком расслабился. Пришло время обеспечить себе место в истории. Пришло время прогрызть себе путь сквозь анус времени».

Правильно ли он использовал слово «анус»? Вихтих пожал плечами. Оно казалось правильным. Бедект бы точно знал.

Вихтих подумал о бугристом от шрамов седом черепе старого козла, о массе грубых рубцов на его деревянной морде – из-за них выражение лица Бедекта практически всегда оставалось неизменным. Он снова глянул на повязку на левой руке и с трудом сглотнул.

Бедект.

Боги, представьте себе, что вы идете по жизни, выглядя как Бедект.

Вихтих вздрогнул. Морген может исцелить это. Маленькая сволочь искусна в таких штуках.

«Он воскресил меня из мертвых. Что ему пара пальцев и ухо?»

Он вспомнил, как Бедект не позволил Моргену стереть шрамы со своего лица. Старик сказал, что эти шрамы – часть его самого, напоминание об ошибках прошлого. Здесь ситуация была совсем другая. Эти шрамы появились не из-за ошибок Вихтиха, это просто случилось с ним, вот и все. Этого нельзя было избежать.

«Бедект – идиот».

Вихтих нахмурился, глядя на коричневую марлю на своей ноге. Может, как маленькое напоминание сохранить хотя бы этот шрам?

– Нет, – сказал он. – Я всегда был само совершенство. И я снова стану таким.

День тащился, как нищий со сломанными коленями. Солнце так устало карабкаться к зениту, что, пройдя его, покатилось вниз по небу едва ли не радостно, и все быстрее и быстрее.

За час до наступления темноты Вихтих остановил Блёд. Он спешился, нога, на которой не хватало пальца, коснулась земли, и он яростно завопил, проклиная весь мир.

– Хватит долбаной боли. У меня больше нет пальца. Я знаю. Хватит!

Ступня горела так, как будто на нее наступила лошадь. Судороги боли охватывали всю икру до колена. Хромая и постанывая, Вихтих набрал столько палок и веток, чтобы всю ночь хватило на поддержание костра. При мысли, что и сегодня к нему придет альбтраум, он едва не расплакался от ужаса.

«Долбаные трахатели мозгов».

Мышцы живота напряглись вокруг сморщенной раны, которую альбтраум оставил на память о себе.

«Просто не думай об этом».

Вихтих нашел в седельных сумках Блёд кремень, кресало и трут и заплакал от благодарности.

Ночь тянулась бесконечно. Тысячу лет подбрасывать дрова в костер и трястись при виде смутных теней. Не успевал Вихтих закрыть глаза, как просыпался от собственного крика ужаса. На границе света от костра и тьмы причудливые фигуры танцевали зловещие танцы. Иногда Вихтих мельком видел Флуха, молодого человека, которого неизбывная ярость толкнула на поиски отца, давно бросившего его.

– Я не бросал тебя, – шептал мечник каждый раз, когда сын выныривал из толпы извивающихся темных фигур. – Мне пришлось уехать. Вот увидишь. Ты будешь гордиться.

Не похоже было, чтобы Флух гордился. Больше было похоже на то, что он жаждет крови Вихтиха.

Что мать успела наговорить Флуху о Вихтихе в его отсутствие, какие злые сказки?

Когда небо на востоке начало светлеть в преддверии восхода солнца, Вихтих снова заплакал от благодарности. В промежутках между всхлипами он проклинал ночь на все лады и кричал, что победил ее.

Мечник, поскуливая и изрыгая ругательства, взгромоздился в седло. Блёд с отвращением посмотрела на него. Устроившись в седле, Вихтих для начала проморгался – пот заливал глаза. Чувствовал он себя ужасно, его тошнило, голова кружилась. Боль пульсировала в левой руке и ноге, противный жар разливался по венам. К левой стороне головы, там, где раньше у него было ухо, судя по ощущениям, прижали раскаленную сковороду. Он сглотнул густую желчь, начал соскальзывать со спины лошади, но с трудом удержался на месте.

Повернув Блёд на юг, Вихтих ткнул ее пятками, и они двинулись.

Вскоре лошадь пошла медленнее, но Вихтих был слишком сосредоточен на том, чтобы не вывалиться из седла, и слишком устал, чтобы выражать недовольство. С каждым неуклюжим шагом ненавистного животного волны огня прокатывались по телу Вихтиха.

При виде невысокой, кривоватой стены, окружавшей Унбраухбар, у Вихтиха отвисла челюсть. С десяток ударов сердца он пялился на нее, пытаясь сообразить, куда это он попал.

«Когда это Унбраухбар успел обзавестись городской стеной?»

Не то чтобы она выглядела особенно внушительно. Если быть точным, выглядела она как творение рук пьяных каменщиков, которые слишком спешили для того, чтобы согласовывать друг с другом ее ширину и высоту. В качестве строительного материала использовались как подвернувшиеся под руку камни, так и обожженные по всем правилам кирпичи – правда, судя по размерам и цветам, обжигали эти кирпичи как минимум в десятке разных мастерских.

Вихтих всегда знал, что Унбраухбар – дерьмовая дыра, но теперь это была дерьмовая дыра, готовая к войне. Группы вооруженных людей патрулировали кривую стену, зорко поглядывая сверху вниз на всех, кто приближался к городу.

«Если бы это не были одни старики в лохмотьях, пожалуй, они бы даже выглядели грозно».

Но даже если его собирались защищать старики в рванине, все равно перед Вихтихом был город, готовый к битве. Вихтих подумал, что, пожалуй, наступление Моргена может захлебнуться из-за того, что ни один из его солдат не захочет испачкаться об эту грязную стену, и расхохотался. Маленький поганец выучит урок, без сомнения… но не раньше, чем прикончит половину своих солдат, пытаясь найти чистый способ выиграть грязную войну.

Распрямив плечи и приняв самую героическую позу, которую только можно было принять, имея на себе лишь испачканную простыню и покрытые кровью и гноем перевязки, Вихтих подъехал к главным воротам. Стоявшие там стражники окинули его взглядами, оценивая его состояние – плачевное, прямо скажем. Особое внимание они уделили босым ногам, в кровь растертым стременами, и единственному клинку на талии, обмотанной простыней. Вихтиху не задали ни одного вопроса, лишь лениво махнули рукой, чтобы он проезжал уже.

«Если Морген хоть немного соображает, на покорение Готлоса он отправит армию грязных бродяг. Да их встретят с распростертыми объятиями!»

И, возможно, Готлос удастся взять без боя.

Вихтих заметил знакомое мельтешение – намечалось что-то интересное, и толпа собиралась, чтобы ничего не упустить. Мужчины и женщины распихивали друг друга, проталкиваясь поближе – так, чтобы видеть все, но чтобы при этом случайно не попасться под руку. Поскольку Вихтих все еще сидел на Блёд, возвышаясь над толпой, он увидел причину этой суеты – двух мечников, стоящих в центре круга. Они еще не обнажили клинки и занимались подготовительной перебранкой, принижая соперника и попутно расписывая свои достоинства. Они выглядели чистыми и мягкими. Молодыми, без шрамов.

«Пидорасы жеманные».

Вихтих грациозно спрыгнул с седла. И рухнул на землю у копыт Блёд. Лошадь не обратила на него внимания, но несколько прихлебателей мечников заметили его, его плачевное состояние и нашли время, чтобы рассмеяться и показать на него другим. Слова «нищий» и «жалкий» зазвенели у него в ушах. Особенно их развеселил тот факт, что у него есть меч!

Вихтих поднялся на ноги и с ненавистью посмотрел на зевак.

– Я Вихтих Люгнер, Величайший… – но они уже отвернулись, забыв о нем.

Он стоял, глядя на спины собравшихся посмотреть на поединок.

«Я никогда не видел толпы с такого ракурса».

Он всегда был в центре. Вот где он должен быть. Вот где его место.

Толпа зашумела – кто-то из мечников удачно пошутил над соперником или же нанес особенно жестокое оскорбление.

Вихтих не расслышал, что именно. Он не мог этого вынести. Он не мог находиться здесь, на обочине событий, где на него никто не обращал внимания. Он должен пробраться ближе к центру.

Он принялся пробиваться сквозь толпу, изрыгая проклятья. Прихрамывая, спотыкаясь, он толкался локтями и рычал на любого, кто осмеливался взглянуть в его сторону. То, как они отводили глаза и уступали ему дорогу, ласкало его самолюбие, пока он не сообразил, насколько грязного урода они видят перед собой. Боги, у него же передний зуб выбит! Что ведет этих людей на самом деле – жалость к нему или страх?

Пробившись в первые ряды, он почувствовал себя немного лучше. Он слушал, как два мечника бахвалились друг перед другом, как дети.

Вихтих чувствовал себя ужасно. От зловония толпы, кислого пота и затяжных выдохов густой специи и гниющих зубов голова шла кругом. Кто-то сзади грубо пихнул его по почкам. Толпа. Жалкие мальчишки, распускающие хвосты друг перед другом. И никто, никто не обращал на него внимания.

Это было уже слишком.

Вихтих вытащил меч – осторожно, чтобы не вспороть простыню и чтобы она не свалилась ему под ноги. Он шагнул в центр круга. Хвала богам, что колени его не подогнулись при этом и он не растянулся на мостовой.

Он мрачно посмотрел на двух мечников, которые, в свою очередь, оглядывали его с тем интересом, который обычно вызывает особенно смачная сопля.

Вихтих поднял меч и взмахнул им в их сторону.

– Ну, давайте. Знаю я ваши подвиги – все, что вы умеете, так это отлизать ленивой козе. – Он произносил слова осторожно, чтобы не начать шепелявить из-за выбитого зуба. – Я прикончу вас обоих.

Один из мечников, высокий и стройный, с длинными руками, этим и опасный – он мог достать противника с очень большой дистанции, – испустил театральный вздох. Толпа рассмеялась, и ее веселье распалило Вихтиха еще сильнее.

– Полагаю, тебе придется подождать чуток, пока я разберусь с этим шибздиком, – высокий мечник кивнул на противника, который был заметно меньше ростом. – Согласен?

Выпрямившись во весь рост и стараясь, чтобы пронзившая левую ногу боль никак не отразилась на лице, Вихтих ответил:

– Я Вихтих Люгнер. Величайший Фехтовальщик в Мире, – он усмехнулся. – Не какой-то мальчишка, который только и умеет пускать пыль в глаза.

Ему вспомнилась Штелен, и он сплюнул под ноги противникам. В слюне оказалась изрядная примесь крови.

– Никогда о тебе не слышал, – сказал высокий мечник, разглядывая плевок на своем недавно чистом сапоге. – Проваливай, пока я…

– Вихтих Люгнер? – перебил его коротышка-противник.

Впрочем, если бы он не стоял рядом с этим высоким идиотом, то оказался бы совершенно нормального роста.

– Ребенком я видел вашу схватку с Блютигером Аффектом, – он скользнул взглядом по Вихтиху, и в его глазах промелькнуло сомнение и, похоже, разочарование. – Из-за тебя я стал мечником. Но я слышал, что ты мертв.

Вихтих усмехнулся, разогреваясь перед предстоящей работой, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться в мягкой постели.

– Был. Я вернулся, чтобы научить тебя, что значит быть настоящим мечником.

Высокий мужчина насмешливо, презрительно фыркнул.

– Посмотри на себя. Ты едва держишься на ногах. Ты воняешь и бесишь, я старался быть терпеливым, но на этом все. Проваливай.

Вихтих пошатнулся и не упал только потому, что ухватился за ближайшего зеваку. Выпрямившись, он ответил:

– Атакуй, трус. Вы, вы оба. Вы сплошное разочарование.

Он снова сплюнул и удивился, почему в плевке так много проклятой крови.

– Вы ше просто дети.

Невысокий мечник все еще смотрел на него, словно разрываясь между сомнением и преклонением.

– Шепростодети? – злобно ухмыльнулся высокий мечник. И обнажил меч. Целая вечность потребовалась на это, он все вытаскивал и вытаскивал его, клинок казался бесконечным. – Что случилось с твоими зубами, побирушка? Кто-то выбил их тебе за то, что ты слишком много болтал?

«Боги, такими руками и таким мечом он отсюда может заколоть кого-нибудь в Найдрихе».

Вихтих поборол желание прикрыть рот изувеченной левой рукой. Таким образом ублюдок засчитал бы очко в свою пользу. Вместо этого он широко и гордо улыбнулся.

– Наши шрамы напоминают об ошибках, которые мы совершили, – сказал он, припомнив, как Бедект говорил что-то подобное. – Ты не проживешь достаточно долго, чтобы заработать такие же, как у меня.

– Тебя давно не было, – сказал второй мечник. Он говорил почти извиняющимся тоном, и это разозлило Вихтиха больше, чем насмешки высокого ублюдка. – Никто здесь не слышал о тебе. Ты умрешь. Ты никак не сможешь победить нас обоих. Посмотри на себя. Ты выглядишь ужасно. Я помню, каким красивым ты был, просто само совершенство. А сейчас? Ты же валишься с ног.

«Этот маленький поганец пытается подорвать мою уверенность в себе, – понял Вихтих, едва тот открыл рот. – Он боится!»

– Уже лучше, – сказал Вихтих. Напряжение отпустило его, и даже боль утихла. Он находился на знакомой территории. – Прекрасная попытка посеять семена сомнения.

Он отважился отвесить изящный поклон, молясь, чтобы не рухнуть при этом на землю.

– Но ты сделал ошибку.

Мечник вроде как смутился:

– Неужели?

– Теперь все здесь знают, что ты слышал обо мне, – Вихтих рассмеялся. Это был фальшивый смех, но прозвучал он идеально. Уверенно.

«Я Величайший Мечник в Мире не потому, что искусно обращаюсь с клинками. Вот в чем мне нет равных».

– Теперь все знают, что ты боишься меня, – сказал он. – Все знают, что я вернулся из мертвых, – он скользнул взглядом по толпе. – Зачем же, как не исполнить свое предназначение? Неужели ты так хорош на мечах, что сможешь победить судьбу?

– Да, – ответил тот, обнажая клинок.

И вот уже Вихтиху противостояли двое мужчин с обнаженными мечами.

«Я попадал в переделки в тысячу раз сложнее, чем эта, и каждый раз выходил из них целым и невредимым».

Почему же ему тогда так страшно?

Стиснув левую руку в неуклюжий и уродливый кулак, он по привычке едва не потянулся за вторым мечом. По правде говоря, он носил два меча только потому, что ему нравилось производимое ими впечатление. Нравилось, как симметрично выглядывают рукояти из-за его широких плеч. Второй меч он почти никогда не обнажал.

«А вот сейчас он бы мне чертовски пригодился».

Два мечника двинулись на него. Вихтих отступил, описав круг. Они продолжали наступать, обходя друг друга, и в конце концов обменялись мрачными гримасами. До Вихтиха дошло, что происходит.

«Ни один из них никогда раньше не атаковал на пару с кем-то».

Каждый из мечников хотел убить Вихтиха сам, они путались друг у друга под ногами и мешали друг другу.

Он сменил направление движения и развернулся так, что невысокий мечник оказался между ним и дылдой. Верзила раздраженно рявкнул на него, а Вихтих обрушил безумный шквал ударов и уколов. Низенький мечник отступил и снова врезался в стоявшего позади верзилу. В тот момент, когда он наступил высокому на ногу и отвлекся на это, Вихтих убил его ударом в горло.

Мечник упал, кашляя, булькая кровью в разорванном горле и хватаясь за него, как будто он мог зажать рану пальцами и остановить кровь.

Высокий мечник, не сильно заботясь о судьбе товарища по оружию, отпихнул его в сторону ногой. Он окинул Вихтиха оценивающим взглядом; ни капли страха не было в его глазах.

– Он только мешал мне, – сказал он, надвигаясь на Вихтиха.

– Можешь рассказывать себе что… – Меч противника вонзился в его левое плечо, и Вихтих взрыкнул от боли.

«Дерьмо. Я думал, что он слишком далеко для этого».

Вихтих отступил, окружив себя защитной паутиной сияющей стали. Ему удалось отбить несколько атак, когда он понял, что не сможет взять верх над противником. Благодаря длине своих рук и меча боец всегда будет находиться за пределами досягаемости Вихтиха; ни единого шанса нанести смертельный удар.

– Этот идиот считал тебя великим мечником. Посмотри на себя. У тебя колени дрожат. Ты истекаешь кровью, как зарезанная свинья. Я вижу в твоих глазах ужас.

– Это не ужас, – ответил Вихтих, отбив очередную атаку с большого расстояния. – Это скука.

Он увидел растерянность на лице противника и засмеялся. Большой дурак буквально потерял дар речи. Но это было лишь бравадой. Вчера Вихтиха пытали и искалечили, а последнюю ночь он толком не спал. Он не мог вспомнить, когда последний раз ел. Он быстро устанет. Его рука с мечом уже, казалось, налилась свинцом. Сердце гнало по венам словно бы остывшую густую овсянку.

«Придется рискнуть. Поставить на то, что ты быстрее и лучше, чем этот длиннорукий урод».

Тысячу раз он дрался на мечах, и ни разу не получил и царапины. Сейчас боль билась в плече короткими толчками, кровь стекала по груди.

«Тысячу раз – до сегодняшнего дня», – поправил себя Вихтих.

Какого черта он вообще ввязался в эту дурацкую драку? О чем он думал? Выйти против двух мечников сразу в его состоянии было безумием. Он с трудом дышал. Словно бы толпа вокруг втянула в свои легкие весь имевшийся воздух и задержала дыхание. Вихтих моргнул. Мир вокруг сузился, превратившись в пульсирующий красно-черный туннель.

И снова длиннорукий ублюдок атаковал. И снова Вихтих, спотыкаясь, отступил.

– Бросай меч, – сказал противник. – «Боги, неужели он стал еще выше?» – И я оставлю тебе твою жалкую жизнь.

«Оставит мне…»

Ошеломленный Вихтих на миг даже меч опустил, открыв от изумления рот. Он пошатнулся, едва устояв на ногах. Что это было, жалость? Это тупое чудовище, мозги в башке которого едва проворачиваются, жалеет его?

Вихтих завопил и бросился на мечника. Гигантский ублюдок был столь же силен, сколь и высок, и легко отбивал все яростные атаки Вихтиха.

Вихтиху было насрать. Он наступал, вынуждая мечника пятиться. Он плевался и выкрикивал что-то яростное и бессвязное, о защите он больше и не думал. Он сломает этого великана, свалит его на землю, срубит, как проклятое богом дерево.

Высокий мечник поднял свой бесконечный меч, и Вихтих увидел дыру в его обороне, место, где противник необдуманно раскрылся. Он вонзил свой меч в живот мужчины, а тот рубанул его по лицу.

Вихтих, как во сне, чувствовал, что его кожа расходится в стороны, словно шелк под острыми, как бритва, ножницами. Сталь заскрежетала по кости – он услышал это внутри головы, а не снаружи. Губы развалились на стороны так, как они в принципе не могли. Обломки зубов брызнули изо рта на ближайших зевак.

Гарда его меча уперлась в твердые мышцы живота и остановилась. Вихтих прислонился лицом к груди мужчины, вцепившись в свой меч, – если бы не он, Вихтих уже упал бы. Ублюдок возвышался непоколебимо как скала. Краем гаснущего взгляда Вихтих заметил, как зрители уставились на них обоих, широко открыв рты и глаза, выжидающе затаив дыхание.

«Я вообще в него не попал, что ли?»

Вихтих попробовал прокрутить свой меч. С отстраненным интересом он увидел, как противник осел назад, когда меч Вихтиха высвободился из его кишок. Он в немом замешательстве уставился на полосу стали в своих руках, измазанную кровью и внутренностями по всей ее длине.

Тишина взорвалась криками, люди загудели, как потревоженный улей, и поздравляли его, и проклинали, и предлагали пиво и секс.

«Вот оно. Вот мое место, место, где я должен находиться».

Он пил любовь толпы, плавал в восхищении, вдыхал поклонение. Затем он ползал на четвереньках в куче внутренностей и собирал деньги с тел поверженных врагов. Рана в лице зияла, располосованный рот и губы трепыхались на ветру, как потрепанные концы изношенных штор.

«Когда я встречу этого высокого ублюдка в Послесмертии, я убью его снова».

Рот внутри ощущался ничуть не лучше, чем снаружи. Многие зубы и с верхней, и с нижней челюсти куда-то делись. Или сломались и торчали под странными углами. Кровь хлестала из него так сильно, что это даже пугало. Грудь стала скользкой от крови. Простыня на бедрах – да каким чудом она все еще удерживалась на нем? – раньше испачканная чем-то желтым, теперь вся стала красной.

Собрав с тел все деньги, Вихтих поднял меч низкорослого противника. Меч верзилы был слишком длинным, чтобы пригодиться ему. Он и сам не знал зачем, но он хотел, чтобы у него было два меча. Какое-то напоминание о его совершенстве, идеальности и симметрии, которых он лишился – вот что ему было нужно. Ближайший зевака помог ему подняться на ноги. Вихтиха шатало как пьяного.

– Отведи меня в таверну, и я куплю тебе выпивку, – сказал он.

Или что-то вроде этого, что сумел изобразить своими располосованными губами, брызжа слюной и кровью. Мужчина понял его и помог добраться до ближайшего заведения, где и усадил на табурет у барной стойки.

Вихтих звякнул о стойку мечом и монетами, чего должно было хватить на несколько порций выпивки им обоим, а затем сгреб мужчину за рубашку на груди. Он пристально уставился на него плоскими серыми глазами, пряча боль под бравадой и страхом показать слабость.

– Приведи мне хирурга, и получишь еще.

Мужчина кивнул и исчез за дверью таверны.

Он выпрямился и принял свою лучшую царственную позу – Величайший Фехтовальщик в Мире в кругу своих верных последователей. Вихтих попытался поправить рубашку, но вспомнил, что из одежды у него имеется лишь окровавленная простыня вокруг бедер. Навалившись на стойку всем телом, он махнул бармену.

– Эль, – сказал он.

– Все, что у нас есть, – это потатовка.

– Прошмандовка?

– Очищенная самогонка из картофеля.

– Хорошо.

Он словно бы уже вел этот разговор. Вихтих отмахнулся от этой мысли. Когда принесли напиток, он не столько выпил его, сколько бросил в рот. О решении он тут же пожалел. Ощущение было такое, словно кто-то облил его лицо маслом для ламп и поджег.

– Повтори, – произнес он. Рассеченный рот превратил слово в невразумительный всхлип. Вихтих увидел свое отражение в грязном медном зеркале, висевшем за барной стойкой. Лицо было рассечено от правого уха через губы и до левой стороны подбородка. Вытерев кровь, Вихтих увидел в ране молочно-белое пятно. Уже на излете меч того верзилы разрубил плоть до кости.

– Ну не красавчик ли я? – осведомился он в воздух, засмеялся и свалился с табурета. Когда ему удалось вскарабкаться на него обратно, в баре повисла зловещая тишина, и Вихтих обнаружил себя в фокусе молчаливого внимания всех собравшихся.

– Что такое? – В его исполнении это прозвучало скорее как «штошакое».

В дверях таверны стоял молодой и мускулистый мечник. Он во все глаза смотрел на Вихтиха. Тот отвернулся. Следующая порция пойла уже ждала его на стойке. Он забросил его в рот и зашипел от боли, забрызгав бар россыпью алых брызг. Глаза Вихтиха наполнились слезами. Он рассмеялся – а разум его рыдал, не в силах принять то, что с ним произошло.

– Ты, – молодой мечник зашагал к Вихтиху. – Ты убил Арга Гросса?

Вихтих понятия не имел, что несет этот придурок.

– Уходи. Я занят. – Новая россыпь красных брызг украсила стойку.

Мечник подошел к Вихтиху и, ухмыляясь, встал рядом с ним.

– Я убил десятки Величайших…

Вихтих сгреб меч со стойки и зарубил его. Тело рухнуло вместе с застрявшим в нем мечом. Вихтих, взвесив все, решил, что, если он слезет с табурета, чтобы вернуть оружие, забраться обратно он уже не сможет. Он забросил в глотку еще одну порцию обжигающей боли. Боль не давала ему отключиться, боль означала, что он еще не умер.

Вернулся человек, которого Вихтих послал за хирургом. Врач оказался стариком, на вид – еще более пьяным, чем Вихтих. Вихтих расплатился с доброхотом, а оставшиеся монеты бросил в трясущиеся руки хирурга.

– Заштопай, – он указал на свое лицо.

Тот жестом, удивительно ловким для человека, который явно редко просыхает, перехватил руку Вихтиха. Аккуратно держа его запястье, он поднес кисть Вихтиха к носу и осторожно понюхал. Нос его, весь в багровых прожилках опытного пьяницы, сморщился от отвращения.

– Рана гниет, – сказал он.

Врач уставился на Вихтиха, проморгался, чтобы сосредоточиться, и спросил:

– Есть комната?

Вихтих взял у него пару монет и бросил их трактирщику.

– Теперь есть, – он ухватился за плечо пьяного врача. – Тебе придется помочь мне.

Трактирщик указал им номер, и Вихтих с хирургом, прижимавшим к груди бутылку потатовки, принялись подниматься по короткой крутой лестнице, спотыкаясь и опираясь друг на друга. Мечник не был уверен, кто из них кого тащит на самом деле.

В номере хирург усадил его на видавший виды стул и достал из сумки различные инструменты. Вихтиху они напомнили приспособления, которыми пользовалась Шниттер, разве что орудия кёрперидентитетки были гораздо чище на вид.

Хирург плеснул в лицо Вихтиха потатовки, прежде чем мечник успел пояснить, что он успел сделать это много раз еще в общем зале, и сам основательно приложился к бутылке. Вихтих тем временем пытался проморгаться. Пойло угодило в глаза, их щипало, и слезы лились ручьем.

– Готов? – спросил старик.

– Да, – солгал Вихтих.

Рыгнув и обдав Вихтиха кислым духом, старик принялся за работу. Сначала он длинными стежками зашил губы Вихтиха. Каждый укол иглы словно когтями разрывал реальность, в которой Вихтих привык жить. Лишиться уха было плохо, но это…

Если он лишится своей красоты и физического совершенства, кем он станет тогда?

Вихтих хотел спросить у хирурга, чего стоит красота, но старик велел ему заткнуться.

Наконец, завязав концы нити, хирург откинулся назад и осмотрел свою работу, кивнув, видимо удовлетворившись результатом.

– Какое-то время не говори, – сказал он.

– Задница, – немедленно опробовал свои губы Вихтих.

Они ощущались как две дохлые кошки, которых кто-то пришил к его лицу. Он рассмеялся, хирург озадаченно посмотрел на него.

«Морда у тебя, как кот насрал».

Так Штелен всегда говорила Бедекту, когда по лицу старого поганца становилось ясно – он что-то задумал.

Старик пожал плечами и взялся за повязку на левой руке Вихтиха. По ходу дела он цокал языком, хвалил того, кто делал перевязку, и последними словами ругал его же за то, что рану зашили, не промыв. Когда он снял последний слой марли, кислый запах инфекции шибанул в нос Вихтиху и заполнил собой всю комнату. Мечник сплюнул горькой желчью и отвернулся, боясь даже посмотреть на рану.

Хирург принялся за дело – он срезал мертвую и гнилую плоть. Вихтих то проваливался в забытье, то выплывал из него. Старик часто прерывался, чтобы влить потатовку себе в глотку либо плеснуть ее же на рану Вихтиха. Наконец он пожал плечами и сообщил: на руке Вихтиха (что бы от нее ни осталось) гнили больше нет. После чего он зашил рану толстым кетгутом. К тому моменту, когда хирург занялся раной на ноге, мечник уже ничего не чувствовал благодаря потатовке и напевал себе под нос песенки, которые помнил с детства.

Вот как же так – много лет он посвятил стихосложению, а теперь не мог вспомнить ни одной своей поэмы? Самые известные из них он даже записал. Интересно, жена сохранила эти записи, как память о нем, или давным-давно выбросила их в порыве гнева?

«Женщины так непредсказуемы, – подумал он. – Но именно за это мы их и любим».

Штелен. Вот уж воплощение непредсказуемости. Значило ли это, что он любил ее всем сердцем? Как умозаключение, это имело смысл, но на практике Вихтих в этом сильно сомневался. Кто, черт возьми, смог бы нормально относиться к этой кровожадной суке? Но кто-то же смог. Он вспомнил, как Лебендих смотрела на клептика. Штелен убила мечницу, и все же та оберегала свою убийцу.

«У Лебендих должен быть план жуткой мести».

Это было единственное разумное объяснение.

Разумное, ха. Это звучало в данном случае как кощунственная шутка.

Хирург поднялся, прищурился, глядя на результаты своей работы на ноге Вихтиха.

– Готово, – сказал он, потянулся за потатовкой и обнаружил, что бутылка пуста. – Вот ни раньше ни позже!

Вихтих проводил старика взглядом. Пора было решить, что делать дальше. Кровать так и манила упасть на нее. Ему казалось, что если он сейчас ляжет, то может проспать тысячу лет – и все равно проснется усталым. Он поднял руку и уставился на свежие белые бинты на ней. Те, что снял старый хирург, валялись на полу, темные, испачканные и вонючие. Подняв здоровой рукой, он выбросил их в открытое окно. Звуки из зала таверны просачивались сквозь пол, приглушенные, но настойчивые.

«О чем они там говорят?»

Они все еще обсуждают его поединок? Они говорят о нем?

«Я должен знать».

Вихтих сбросил окровавленную простыню, взял с кровати свежую и обернул ее вокруг бедер.

«Вот так уже лучше».

Стиснув зубы, чтобы не стонать от боли, Вихтих на ощупь пробрался к лестнице, одной рукой для верности опираясь на стену. Он спускался медленно и осторожно, не желая испортить свое появление – только не хватало рухнуть перед публикой на покрытое свежими ранами лицо.

При виде него в таверне воцарилась тишина. Он отвесил собравшимся галантный поклон, который был бы еще более выразительным, если бы ему не приходилось здоровой рукой крепко держаться за перила при этом. Зал взорвался аплодисментами, свистом и предложениями купить ему выпивку.

«Гораздо лучше».

Прихрамывая, Вихтих добрался до столика подальше от барной стойки (и висевшего за ней зеркала) и рухнул на стул. Каждый раз, когда кто-то подносил ему кружку, он кивал и ничего не говорил, если кто-то пытался втянуть его в беседу – указывал на свои только что зашитые губы. Он быстро пьянел; ночь превратилась в круговорот размытых лиц и слов. Может быть, потатовка была не так плоха, как ему сначала показалось. Может быть, все будет хорошо. Может быть, после того, как швы снимут, шрам придаст ему более мужественный вид. Может быть.

Когда он въехал в этот город… как бишь его там… он же собирался найти себе женщину.

«Унбраухбар, – напомнила какая-то часть его мозга, еще не до конца пропитавшаяся алкоголем. – Ты слишком пьян, чтобы ходить по бабам».

И он не хотел видеть то, что, как он знал, сейчас увидит в глазах любой женщины. Он вспомнил, как содрогался от улыбок Штелен, и плеснул в горло еще потатовки.

«Это я? Я сейчас сижу и пью?»

Кто-то сказал что-то смешное, и Вихтих не мог вспомнить, был ли это он. Вероятно.

Гнев. Резкие слова. Сталь, кровь, потатовка, и кто-то лежит под столом Вихтиха, визжа, как раздавленный котенок. Вихтих поставил на поверженное тело – кому бы оно ни принадлежало – раненую ногу.

Еще лица, еще, некоторые из них – настолько юные, что их еще не касалась бритва. Светлые глаза сверкают нетерпением. Мечи, дерзкие слова, хвастовство подвигами – теми, которые, разумеется, еще только предстоит совершить.

И Вихтих танцевал, и танцевал снова, напрочь забыв, что у него на ноге теперь не хватает пальца. И сталь снова стала красной. Шниттер сказала, что оптимизирует его, и, возможно, так оно и было. Может быть, она убрала немного лишней плоти. Не нужен ему был этот палец. Теперь он был быстрее. Он танцевал и кружился, как рыба в озере, стремительный и красивый. Его свежая простыня снова стала красной, и в какой-то момент он изумленно уставился на почти десяток мечей на своем столе. Трофеи этой ночи.

«Откуда, черт возьми, они взялись?»

Кто-то поставил перед ним очередную кружку потатовки, и Вихтих выпил.

Когда он в последний раз ел?

Боль.

Болело все.

Нога. Рука. Голова.

Особенно голова.

«Что это за долбаная вонь?»

Блевотина? На него кто-то наблевал?

Вихтих приоткрыл глаз и застонал. Он лежал на полу, лицом в густой луже блевоты, состоящей в основном из потатовки. Перевернувшись на спину, он обнаружил, что смотрит на лицо Моргена – оно с интересом глядело на него сверху вниз из заляпанного окна. Он снова принял вид мальчишки, такого, каким он был до Вознесения и каким его помнил Вихтих.

– Бргх, – губы Вихтиха оказались тяжелыми, как свинец, и распухли.

– Бурная ночка? – спросил Морген, приподняв бровь.

– Почему ты так долго? – попытался спросить Вихтих.

Морген, однако, его понял и улыбнулся своей счастливой мальчишеской улыбкой. В этот момент Вихтих заметил, что парнишка весь в грязи, волосы в колтунах, а одежда испачкана и помята.

– Жалкое зрелище. Реальность настигла тебя, что ли? – вытолкнул Вихтих сквозь непослушные губы. Пацан выглядел оборванным и грязным, но на удивление счастливым.

«Не припоминаю, чтобы он вообще когда-нибудь так выглядел».

– Забавно слышать, в особенности от тебя, – сказал мальчик, окинув Вихтиха долгим изучающим взглядом. – Особенно сейчас.

Он снова ухмыльнулся, обнажив коричневые зубы.

– В любом случае я – не Морген.

Глава двадцать девятая

Какое счастье для гефаргайстов, что люди, которыми они управляют, не думают.

Гешихтс Ведреер, историк и философ

Морген смотрел, как Бюль, чудовищная гора мяса и мышц ростом футов в восемь, идет по мосту обратно из Готлоса. Боевой топор с двойным лезвием – большая часть людей просто не смогла бы его поднять – покоился на могучем плече. Топор был чистым, ни пятнышка крови не было на нем, да и Бюль выглядел спокойным. Но понять по лицу, какие эмоции испытывает бык, не так-то просто. Из чудовищного черепа торчали окованные железом с нанесенными на него магическими рунами изогнутые рога. Грива жестких волос, таких черных, что они казались маслянисто-синими, свисала с плеч – они у териантропа были столько же в ширину, сколько весь Морген в высоту.

Бюль относился к редкому виду териантропов, тех, кто давным-давно принял свою звериную форму, а потом остался в ней. Туловище его тем не менее было человеческим, хотя и приобрело невероятные размеры. Бюль заметил Моргена, подошел к нему, опустился на колени и уткнулся лицом в землю. Морген никогда не настаивал на таком приветствии, но Бюль был счастлив приветствовать бога именно так.

Бюль выпрямился – сел на корточки – и выжидающе посмотрел на Моргена. Он никогда не заговорил бы первым.

– Докладывай, – сказал Морген.

Он отправил большого териантропа разведать, что творится в башне на готлосской стороне моста. Мужчина нечеловечески быстро бегал, и ни один лучник не смог бы его подстрелить, если бы дела пошли слишком круто.

– На заставе было человек десять стражников, и где-то в два раза больше остальных – обслуга, мужья, жены и другие члены семей.

– Тебе не пришлось сильно возиться с ними?

Бюль покачал головой, и закованные в железо рога описали в воздухе восьмерки.

– Они мертвы.

Прикончить тридцать человек зараз и не вспотеть было вполне по силам Бюлю, но не в его стиле. И тем более, что у него не было четкого приказа сделать именно это.

«Очень похоже на Штелен».

Одна мысль о клептике заставила его почувствовать себя грязным, зараженным. Он выковырял засохшую кровь из-под ногтей и бездумно спрятал шелушку в карман.

– Как они умерли? – спросил он. – Это дело рук гайстескранкена? Кто-то еще напал на Готлос?

Териантроп пожал плечами и фыркнул, заставив закачаться тяжелое кованое кольцо в носу.

– Большинству из них перерезали горло или убили ударом ножа в спину. Некоторых – во сне.

Проклятье, описание точно подходило стилю действий Штелен. Она бы прошла сквозь эту заставу именно так. Но зачем она убила всех?

– Есть еще кое-что, – сказал Бюль.

Он качнул огромными плечами, кости и мускулы перекатились с таким звуком, словно где-то вдалеке заворчал гром.

Небо было затянуто тяжелыми тучами. Непрерывно моросил холодный дождь. Бог Геборене, защищенный верой своих последователей, оставался сухим. Морген кивнул териантропу, чтобы тот продолжал.

– Тела все раздеты. Их одежда, запасы продовольствия и оружие сброшены в выгребную яму.

Ветер переменился и донес до Моргена тошнотворный запах разлагающихся тел.

– Генерал Миссерфольг, – произнес Морген.

Он обернулся и обнаружил, что генерал в ожидании приказаний стоит прямо за ним.

– Отправьте людей. Мертвых – похоронить, заставу – занять. Мы наведем здесь порядок, прежде чем двигаться дальше. Теперь это часть Зельбстхаса.

Миссерфольг поклонился, но брови его вздернулись – он явно хотел что-то возразить.

– Да? – спросил Морген.

– Это нас задержит. Нам следует двигаться дальше. Тогда завтра мы будем в Унбраухбаре, а через два дня – в столице.

Морген обрушился на генерала:

– Двигаться дальше? Оставить весь этот бардак? Это… – он указал на башню и смердящие трупы в ней. На берегу, принадлежащем Зельбстхасу, сочная зелень покрывала пологие склоны холмов; южный, готлосский берег Флусранда представлял собой грязные камни и перемешанную с камнями жижу. – Я же только что сказал тебе: теперь это – часть Зельбстхаса.

«И я сделаю это место совершенным».

– Чем больше времени мы дадим королю Шмуциху на подготовку…

– Ты говоришь мне, что Зельбстхас может сочиться скверной, но для тебя это неважно?

– Нет, этого я не говорил. Но это ведь на самом деле не Зельбст…

Морген усилием воли повалил генерала Миссерфольга на землю и вдавливал его в грязь до тех пор, пока сдавленные стоны идиота не стихли.

– Разве я не сказал, что теперь это – тоже Зельбстхас?

Генерал пускал в грязи пузыри, грудь его тяжело вздымалась, он отчаянно дергал ногами.

– Разве я только что не сказал тебе, что теперь это – Зельбстхас, ты, козел драный?

Он наклонился и рявкнул мужчине в затылок:

– Зельбстхас будет совершенен! Всегда! Везде! Здесь! В Послесмертии! Ты меня понял?

Морген глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и отпустил генерала. Миссерфольг перевернулся на спину, кашляя. Грязь вылетала у него даже из ноздрей.

– Ты знаешь, почему ты до сих пор жив? – спросил Морген.

Миссерфольг уставился на него. Бюль поднялся и встал рядом с Моргеном. При виде териантропа глаза генерала расширились. Териантроп снял свой чудовищный топор с плеча и держал его одной рукой, готовый защитить своего бога, если в голову Миссерфольгу придет что-нибудь опасное.

– Ты до сих пор жив, – сказал Морген, – потому, что я не хочу, чтобы в Послесмертии мне служили некомпетентные идиоты.

Он окинул взглядом свое войско – вся армия собралась у моста. Люди стояли плотными рядами, выстроившись в идеальные шеренги, готовые пересечь мост по его команде.

«По моей команде».

– Ты отстранен от должности, – сказал он Миссерфольгу. – Я поведу эту армию.

Миссерфольг не предпринял ни единой попытки подняться; он так и лежал в грязи, с самым несчастным видом глядя на своего бога, которого подвел. В глазах генерала заблестели слезы. Морген ощутил жалость к нему, но подавил ее. Кёниг никогда бы не поддался такой жалкой эмоции, а теократ был самым эффективным правителем, которого он когда-либо встречал.

«Но это неправда», – сказал Нахт, промелькнув в маслянистой луже.

«Кто же тогда?»

«Эрбрехен, Поработитель»

«Я не хочу…» – но Нахт уже исчез.

Эрбрехен Геданке, гефаргайст-Поработитель, смог подчинить себе даже Гехирн – хассебранда, некогда исполнявшую волю Кёнига, а теперь Моргена. Тошнотворный слизень управлял толпой своих почти безмозглых последователей благодаря своей непоколебимой потребности в поклонении. Морген подобной потребности не испытывал, но привлекательность подхода осознавал. Если бы последователи Геборене беспрекословно подчинялись каждому приказу, не перетолковывая его слова по-своему, идеальный мир был бы создан им, Моргеном, гораздо быстрее. Морген нахмурился, борясь с искушением. Люди были явно несовершенны и постоянно принимали неправильные решения. Если лишить людей возможности принимать ошибочные решения, сделает ли их это более совершенными?

Но кто же тогда будет принимать решения?

«Я еще не достиг совершенства».

И он нуждался в вере своих последователей в собственное совершенство, чтобы однажды достичь его. Требовала ли она большей свободы воли, чем позволял тот уровень контроля над сознанием своих поклонников, который использовали Поработители? Не станет ли бездумная преданность, в свою очередь, изъяном? Разум его оказался в логической ловушке, из которой не мог выбраться.

Он взглянул на Миссерфольга. Тот все еще всхлипывал и стонал в грязи. Эрбрехен был могущественным Поработителем, но не особенно хорошим лидером. Он мог вообще позабыть о своих фанатиках, и тем приходилось голодать или не мыться месяцами. У Моргена получится лучше.

«Практика – вот путь к совершенству», – сказал Нахт, снова показавшись в грязной луже.

«Я думал, что ты ушел», – с досадой заметил Морген.

«Присматриваю за Вихтихом. Нелегко ему приходится».

«А тебе не все равно? Почему же?» – спросил Морген.

Нахт пожал плечами, мутная лужа пошла рябью.

«Он мне нравится. Но я вернулся не для этого. Я хочу, чтобы ты задумался над тем, что я сказал».

Морген прокрутил в памяти его слова.

«Что практика – путь к совершенству?»

«Да, об этом».

«То есть вернулся, чтобы осыпать меня банальностями».

Нахт рассмеялся, показав испорченные зубы.

«Поразмысли над этим».

«Я думал, что буду гораздо более лучшим лидером, чем Эрбрехен».

«Ты думал о том, что будешь гораздо более могущественным Поработителем, чем Эрбрехен».

«Нет, я не…»

Он уставился на Миссерфольга, так и лежавшего в грязи у его ног. Бывший генерал не осмеливался убраться прочь с глаз Моргена без приказа. И Бюль все так же стоял с топором наготове, не собираясь ни двигаться, ни действовать, ни прерывать размышления, в которые погрузился его бог. Как долго Морген уже стоял здесь, глядя на Миссерфольга? Не важно. Он – их бог, и они подождут.

«Ты уже почти раздавил его разум; он уже почти настолько же безмозгл, как какой-нибудь отупевший последователь Эрбрехена», – сообщил Нахт.

Морген закусил нижнюю губу, борясь с жестоким искушением, разрывавшим его на части.

«Эрбрехен был злым».

«Если поработить человека ради великой цели, а не для собственной прихоти, будет ли это злом? – спросил Нахт. – Но ты в любом случае не Эрбрехен. Ты на него совсем не похож и никогда не сможешь стать таким, как он».

Это было правдой. Идея править цивилизацией безмозглых марионеток совершенно не прельщала Моргена. Ему припомнилась их с Вихтихом беседа в «Ляйхтес Хаусе»: причины имеют значение. Забрав – украв – у людей их волю, он отобрал бы и их собственные причины стремиться к совершенству. Как бы больно ему ни было это признавать, он должен оставить своему народу его недостатки. По крайней мере до тех пор, пока у него не появится возможность сделать их совершенными, но оставив им выбор.

Морген глянул на свое отражение.

«Я не стану порабощать свой…»

«О, ни в коем случае. Но группа людей, которых ты полностью контролируешь, которым ты можешь доверять, потому что они абсолютно лояльны тебе… Очень полезны такие люди могут оказаться».

Морген все еще колебался.

«Никто не должен этого знать, – добавил Нахт. – Они станут твоими глазами и ушами среди твоих собственных жрецов».

«Но тебе-то зачем бы это предлагать?»

Морген посмотрел на свое Отражение.

«Не доверяй ему», – напомнил он себе. На первый взгляд, предложение Нахта имело смысл, но каковы интересы самого Отражения в этом деле?

«Я хочу вовсе не того, что ты думаешь», – сказал Нахт.

«Ты хочешь занять мое место, стать настоящим».

Отражение беззаботно, по-мальчишески рассмеялось.

«Ладно, я хочу именно того, что ты думаешь. Но тебе не понять моих методов. Ты не сможешь понять их… пока не станет слишком поздно».

«Опять манипуляции», – прорычал Морген.

«Нет. Честность. Я вовсе не собираюсь вырывать власть из твоих рук. Ты сам отдашь ее мне».

«С чего бы?»

«Скоро узнаешь. Но тебе нужно держать в руках нашу церковь…»

«Мою церковь».

«…пока не придет время. Кёниг и Крах плетут интриги против тебя».

Конечно, они плели. Иногда Моргену казалось – весь мир хочет, чтобы он потерпел неудачу в своих начинаниях.

«Крах – гефаргайст, – сказал Нахт. – У него уже есть свои люди – жрецы, которых он поработил своей волей, – и теперь они действуют в его целях».

На лице Отражения снова сверкнула дерзкая ухмылка. Она напомнила Моргену Вихтиха, тот часто так ухмылялся. Где, черт возьми, шатался мечник? То, что он лишился статуэток для контроля над Вихтихом и остальными, до сих пор страшно огорчало Моргена. Здесь он чувствовал себя маленьким, его сила была ограничена. Возможно, ему не стоило покидать Зельбстхас. Было ли ошибкой покинуть центр своей силы, отдалиться от людей, которые верили в него? Неужели именно этого и добивались Кёниг и Крах?

«Неужели им удалось провести меня?»

Что затевают эти неблагодарные ублюдки в Зельбстхасе? Он должен вернуться в город, разрушить их глупые планы. Но если он это сделает, сможет ли впоследствии опять присоединиться к армии? Политическая граница между Зельбстхасом и Готлосом существовала только в сознании жителей двух городов-государств. Это было не более чем общепринятое человеческое убеждение. Может ли оно остановить его, снова заточить в городе, как ловушке? Если он покинет армию, а Нахт так и будет ошиваться при войске… От необходимости принять решение в отсутствие информации, которая сделала бы возможным принять самое верное из них, у него даже голова заболела.

«Чего им в голову не придет ожидать от тебя – что у тебя есть собственные шпионы, – продолжал Нахт. – Они знают, как сильно ты доверяешь людям. И уж конечно, ни один из них не ожидает, что используешь всю свою мощь гефаргайста против кого-нибудь из своего народа. Твоя сила намного превосходит силу Краха. Любой, кого ты поработишь, останется верен тебе навсегда, сколько бы Крах ни старался переманить этого человека на свою сторону».

«Они недооценивают меня», – сказал Морген.

«Нет, – ответило его Отражение. – Они знают, каков ты. Они не в силах предвидеть твои поступки только тогда, когда ты предпринимаешь нечто неожиданное для них».

Самодовольный ублюдок был прав.

«Я порабощу парочку гайстескранкенов и отправлю их обратно в город, присматривать за Кёнигом и Крахом».

Однако для этого пришлось бы согласиться со своим Отражением, а одна мысль об этом глубоко уязвляла Моргена. Даже несмотря на то, что этот грязный трахатель коз был прав. Именно поэтому.

«Помнишь, что я говорил о практике?» – спросил Нахт.

«Практика – путь к совершенству».

«Правильно. Ты никогда никого раньше не порабощал. Тебе нужно попрактиковаться. Нужно сделать это правильно. Идеально верно».

Миссерфольг так и лежал в грязи у ног Моргена, ожидая, когда бог позволит – прямо прикажет – ему убираться прочь. Мужчина выглядел жалко. Его униформа, обычно едва хрустящая от чистоты, вся была уделана грязью. Глаза его были полны уныния.

«Да, – сказал Нахт. – Он идеальный первый кандидат. Никому и в голову не придет, что после этого всего ты захочешь оставить его в своих союзниках».

Морген опустился на колени рядом с Миссерфольгом, положил руку ему на плечо.

– Ты поможешь мне? – прошептал он, направляя свою волю – свою нужду в генерале – на личность мужчины.

Миссерфольг в единый миг отказался от всякой ответственности за себя, свою жизнь и выбор. Морген почувствовал себя грязным, оскверненным. Но это тоже было хорошо. Миссерфольг по-прежнему поклонялся Моргену, но теперь его бог был нужен ему.

Морген вспомнил Поработителя и его грязных последователей.

– Мыться будешь каждый день, – выдохнул он на ухо Миссерфольгу. – Утром и после обеда. Три раза в день – принимать пищу.

Ему вспомнилось, как Эрбрехен рявкнул на кого-то из своих потерявших всякий разум фанатиков, который присел посрать прямо перед ним.

– Испражняться – только в уборной, как и все остальные.

По крайней мере до тех пор, пока Морген не уничтожит этот отвратительный и бесполезный процесс вообще.

Морген поднялся и хмуро посмотрел на пятна грязи на своей белой мантии. В мгновение ока его одежды снова стали чистыми, за исключением пятна, оставленного Нахтом. Он отвернулся и глянул на готлосскую заставу на той стороне моста. Пришло время переправиться, похоронить тела и убрать то, что, без сомнения, представляло собой омерзительный бардак. Он взглянул на свою армию. Как заставить пятнадцать тысяч мужчин и женщин, в том числе более тысячи кавалеристов, перебраться по мосту, по которому едва ли проедут два всадника бок о бок?

«Прости генерала Миссерфольга, – предложил Нахт. – Пусть они думают, что ты великодушен».

«Я действительно такой».

– Встань, – приказал Морген Миссерфольгу, и тот вскочил на ноги, отчаянно пытаясь угодить богу, которому теперь поклонялся всей душой. Идеальная лояльность. – Я решил простить тебя за сомнения в моих приказах.

Миссерфольг залился слезами благодарности как ребенок.

– Перестань. – Миссерфольг смахнул слезы и застыл на месте. – Ты по-прежнему мой генерал. Ты поведешь мою армию.

Миссерфольг низко поклонился:

– Да, господь мой.

– Переправь войска по мосту в Готлос. Похороните тела в башне. Отчистите там все. Теперь это Зельбстхас. Я хочу, чтобы здесь не осталось ни пятнышка.

– Он станет идеальным.

«Долбано идеальным».

– Мы оставим на заставе минимальный гарнизон, чтобы они могли удержать его в случае нападения, когда мы двинемся на Унбраухбар.

Миссерфольг снова отвесил поклон и принялся отдавать приказы. Морген задумчиво посмотрел на мост. Он был возведен из камней с голову и, скорее всего, за много тысяч лет до появления Зельбстхаса и Готлоса. Морген понятия не имел, кто построил этот мост.

«Он слишком маленький», – подумал он.

Готлос вскоре станет частью Зельбстхаса, и их должен соединять не древний мост, рассыпающийся от старости. Нужно нечто большее.

«Подожди», – сказал Нахт, когда Морген двинулся к мосту.

Взглянув на Отражение в луже, Морген спросил: «Чего мне ждать?»

«Побудь здесь, пока армия не переправится. Я хочу, чтобы ты увидел кое-что».

Морген хотел было проигнорировать советы Отражения, но засомневался – ублюдок мог именно этого и добиваться.

«Хорошо».

Несколько часов спустя, когда последние отряды армии Зельбстхаса переправились в Готлос, Морген стоял на вершине моста, глядя на Зельбстхас. Он моргнул, из глаз у него потекли слезы. Засохшая кровь хлынула из его рук, когда он привычно ковырялся в них.

Насколько хватало взгляда, земля была истоптана, разорвана в клочья пятнадцатью тысячами солдат и тысячами лошадей. Отправившись на войну, он разорил свой прекрасный Зельбстхас.

«Мы еще даже не сразились с врагом ни разу. Что я наделал?»

– Это пустяки. Я могу это исправить, – Морген обратил на холмы свою божественную волю, чтобы они вновь стали совершенными.

Ничего не произошло.

Морген понял. Стоя на мосту, он уже находился не в Зельбстхасе. Иллюзорная граница, проходящая только в душах людей, остановила собой веру его последователей.

«Сейчас я могу рассчитывать только на веру в меня моих солдат».

Он почувствовал себя маленьким и слабым.

Морген подумал, что если он вернется в сферу влияния, определяемую верой жителей Зельбстхаса, то сможет исправить нанесенный ущерб, и шагнул было в ту сторону. Но тут же остановился. Вера его последователей определяла границы его влияния. За пределами Зельбстхаса мало кто поклонялся богу Геборене, хотя храм в Гельдангелегенхайтене скоро это изменит. Вести войну можно разными способами.

Если он сейчас вернется в Зельбстхас, а потом не сможет пересечь границу Готлоса, ему придется вернуть армию и заново переправиться вместе с солдатами. Именно их вера позволила ему пересечь эту границу. В самом лучшем случае это будет неловким признанием собственной слабости. Того, что он нуждается в них. В худшем – солдаты сочтут это изъяном в своем боге. А он не мог позволить своим солдатам усомниться в нем.

«Вот чего и добивается Нахт?»

Возможно, его Отражение пыталось загнать его на неправильную сторону моста, где Морген окажется беспомощным?

Морген с тяжелым сердцем повернулся спиной к оскверненному солдатами своему прекрасному Зельбстхасу. Как стремление к совершенству могло привести к тому, что земля разорена и опустошена? Но с восстановлением ущерба придется подождать до его, Моргена, возвращения. Однако ощущалось это как провал его начинаний, притом в самом неожиданном месте.

Холодный дождь обрушился на него, едва он сошел с моста на истоптанную землю Готлоса. В считаные мгновения он промок насквозь, струйки ледяной воды с волос затекали в глаза.

«На этой стороне реки я могу гораздо меньше».

Но насколько меньше? Конечно, по сравнению с общей верой всего населения Зельбстхаса вера пятнадцати тысяч воинов, можно сказать, ничего не значила. Он хотел сделать себя сухим усилием своей божественной воли, но не произошло ровным счетом ничего. Не успел он сделать и десяти шагов, как грязь обляпала весь подол его белого одеяния.

«Я должен развернуться и двигаться домой».

Мог ли он положиться на генерала Миссерфольга в деле завоевания Готлоса? Справится ли генерал без него?

Да.

Но мог ли он быть уверен, что генерал все сделает правильно, самым идеальным образом?

Морген вздохнул, запустив пальцы во влажные волосы.

«Нет».

Подойдя к заставе, он вытер слезы. Здесь, на готлосской стороне реки, воняло еще сильнее. И при жизни-то солдаты на заставе относились к своим обязанностям спустя рукава. Фактически она находилась в руинах башни, которая была готова обрушиться сама по себе в любой момент.

«Пятнадцать тысяч святых воинов Зельбстхаса быстро приведут здесь все в порядок. Уже завтра мы двинемся дальше».

Эта мысль успокоила его. Когда Миссерфольг нашел его, чтобы сообщить – в подвале башни обнаружена живая кёрперидентитетка, – глаза его уже были сухими.

– Я хочу, чтобы каждый камень здесь был отчищен, – сказал он генералу Миссерфольгу. – Завтра мы двинемся на Унбраухбар.

Глава тридцатая

Я не крал эту вещь, я одолжил ее, просто никому не сказал об этом.

Нет, я ее не отдам.

Клептик-аноним

Штелен и Лебендих шагали на юг, мечница – очень медленно. Клептик в очередной раз задумалась, тишина, которая окутывает их – уютная или неудобная? Злилась ли Лебендих или слишком устала, чтобы говорить, или просто думала о чем-то своем? Штелен хотелось спросить, о чем именно, но если тишина была уютной для Лебендих, то, скорее всего, это все испортило бы.

Она вспомнила, как хотела убить Лебендих в той заколдованной роще. Подстегнул ли ее к этому какой-то бог, дух, который владел этим местом, или это было ее собственное желание? Конечно, будь Лебендих связана Кредо Воина, все стало бы гораздо проще.

– Твоя рука, – сказала Лебендих. – Кровь так и идет.

– Со мной все в порядке.

Боль ощущалась как наказание.

– Надо посмотреть.

– Надо найти Вихтиха.

– Штелен.

Штелен поняла, что Лебендих остановилась, и повернулась к ней.

«Боги, она ужасно выглядит».

– Мне нужна остановка, – Лебендих, скалясь, осмотрела землю у себя под ногами. – Я устала.

– Мы можем передохнуть здесь немного, – ответила Штелен, глядя куда угодно, только не на подругу.

– Когда мы найдем Вихтиха…

– Я с ним разберусь.

Грудь Штелен сдавило – от страха и еще каких-то чувств, к встрече с которыми она не была готова.

– Я все еще могу…

– Я знаю. Потом разберемся.

«В таком состоянии, как сейчас, Вихтих ее разделает в два счета».

Лебендих на мгновение замолчала. Затем спросила:

– В этом же не весь мир?

Смена темы обрадовала Штелен, но она была не уверена, что правильно поняла вопрос. О чем Лебендих спрашивает ее? Имеет ли она в виду этот быстротечный момент реальности, в котором они вдвоем преследуют идиота-мечника, мужчину, которого Штелен любила, но никогда не смогла бы рассчитывать на взаимность?

– А почему бы и нет?

Лебендих нахмурилась, ее брови сошлись на переносице. Она пыталась подобрать слова, чтобы выразить свою мысль.

– Он слишком маленький.

– Ты когда-нибудь путешествовала из одного края мира в другой? – спросила Штелен. – Это должно быть больше тысячи миль. То есть месяца два суровой дороги.

– Я слышала истории о странных людях, которые выходят из гор Гезакт, или их выносит на берега Зальцвассера, – сказала Лебендих. – Они не понимают наших слов, говорят как-то по-своему. И безумие у них совсем другое, не похожее ни на что из того, что мы видели.

– Для того, чтобы столкнуться с извращенным безумием, нет нужды приплетать к нему байки о далеких странах, – заметила Штелен.

– Я знала одну мореплавательницу, так она клялась, что видела дракона. Ее корабль тогда бурей унесло далеко в океан, прочь от привычных торговых путей.

Мореплавательницу. Штелен сглотнула – в горле от охватившей ее злобы и ревности встал твердый комок.

– Какой-то галлюцин резвился, – сказала она. – Нет монстров, кроме тех, что рождаются в головах людей.

– Я готова, – сказала Лебендих и выпрямилась.

Выглядела ужасно, но взгляд ее снова был острым.

Они двинулись дальше в тишине.

Глава тридцать первая

Мне нравится этот момент, когда в их глазах проступает понимание, что ты полностью и бесповоротно разрушил их жизнь. Это самое вкусное блюдо, которое вам когда-либо удастся попробовать. И чем сокрушительнее предательство, тем слаще его вкус.

Гешихтс Ведреер, гефаргайст

Вихтих, лежа на полу в холодных лужах собственной рвоты, рассматривал отражение Моргена. Мальчишка не казался грязным из-за заляпанного стекла – на его лице отчетливо были видны полосы собственной грязи.

– Ты не Морген?

– Нет.

Он закрыл глаза, чувствуя, как что-то острое колет ему спину.

«Я, наверное, выблевал один из своих проглоченных зубов».

– Тогда отвали.

– Его Отражения Вознеслись вместе с ним, – сообщило Отражение. – Он сломлен. Мы все сломлены. Даже ты. Особенно ты.

– И я повторяю – отвали, Морген.

– Зови меня Нахт.

– Ты еще один проклятый альбтраум, вот ты кто, да? – сказал Вихтих, открывая глаза и мрачно глядя на мальчика. – Пришел, чтобы закончить начатое?

– Я отогнал его. Я спас тебя.

– Не Морген?

Мальчик рассмеялся и поднял руку, чтобы полюбоваться покрытыми грязью ногтями:

– Он хочет, чтобы ты погиб. Иначе зачем бы он послал Штелен по твоим следам?

«Штелен? О чем он говорит?»

Башня. Зарезанные стражники. Вся одежда и оружие в выгребной яме. И почему ему так чертовски сложно дается память об этом?

– Я знал, что это она, – сказал Вихтих. «Почему она не убила меня?» – Это она была там, на заставе.

– Конечно, – грустно ответил Нахт. – Она идет за тобой.

– Почему она тогда не…

– Она хочет, чтобы ты привел ее к Бедекту.

– Да я сначала прирежу ее, – сказал Вихтих.

Нахт рассмеялся – жестоким, издевательским смехом, которым маленький мальчик смеяться просто не должен.

– Не говори глупостей. Это Штелен. Ты никогда не заметишь ее. Или увидишь, но в тот момент, когда она уже убьет тебя и ей будет все равно, что ты ее видишь.

– Дерьмо, – выругался Вихтих.

Он хотел было похвастаться, как предвосхищал каждый ее шаг, но почувствовал себя слишком раздавленным и избитым для этого. Он так устал, что и с пола сейчас не смог бы встать, не говоря уже о том, чтобы сразиться с самым пугающе опасным человеком, которого он когда-либо встречал. Так и лежа в собственной рвоте, Вихтих внимательно осмотрел Отражение. Оно было всем, чем Морген никогда не мог бы быть. Но для него, Вихтиха, хорошо это или плохо?

«Этот маленький ублюдок чего-то хочет».

Мечник решил подождать. Во всяком случае, у него не было особых планов на ближайшее время, кроме как лежать на полу.

«Апатия, – решил он, – прекрасный способ торговаться».

– Сегодня ночью ты убил человек пять, все – лучшие мечники Унбраухбара, – сказал Нахт.

– По-моему, двадцать.

– Ты очень пьян.

– Я не чувствую себя пьяным.

Кстати и боль прошла. Неужели этот маленький паршивец – бог – исцелил его так же, как Морген однажды исцелил Бедекта?

Вихтих облизнул губы и ощутил кровь и грубую нить швов. Он поднял левую руку и увидел повязку, всю в свежей крови. Его или кого-то другого, Вихтих понятия не имел. Двух пальцев на ней по-прежнему не было.

– Я сплю? – спросил Вихтих.

– Нет, – ответил Нахт. – Я здесь, чтобы предложить тебе сделку.

– Если ты действительно бог, как Морген, то как ты оказался здесь? Я слышал, что боги связаны представлениями тех, кто верит в них, – и границами своих государств. Мы сейчас не в Зельбстхасе.

– Морген только что пересек мост в Готлос, – сказал Нахт с плохо скрываемым нетерпением. – И я еще не настоящий бог. До тех пор, пока…

– До тех пор, пока Морген жив, тебе не стать богом.

– Конечно.

– И в чем же разница между тобой и альбтраумом?

Мальчик уставился на него сверху вниз, словно не в силах поверить в безрассудную дерзость вопроса.

– Могущество. Я – Отражение бога.

Вихтих пошлепал распухшими губами, издав непристойные звуки.

– Безумного бога.

– Все боги безумны.

Вихтих отмахнулся, словно отгоняя мерзкую вонь:

– Без разницы.

– Ты должен спасти Бедекта от Штелен, – сказал Нахт.

– Ты только что сказал, что она мне не по зубам.

– Вместе с Бедектом… У вас может получиться.

Может. Озвучивать свои сомнения Вихтих не стал.

– И все? Это все, что ты хочешь?

– Нет, конечно, – Нахт оценивающе посмотрел на Вихтиха. – Чего хотят все доппели? Все Фрагменты? – Нахт ухмыльнулся, показав коричневые зубы. – Все Отражения?

– Стать настоящими, – сказал Вихтих.

– Ты поможешь мне сломать Моргена.

– Убить бога? – Вихтих расхохотался. – Если это кому и было по силам, то, конечно, мне. Но не мне теперь.

– Я сказал «сломать». И я сказал «поможешь».

– Несмотря на это все – все равно отвали.

– До того момента, как мы распались на две самостоятельные личности, у нас с Моргеном общие воспоминания. Я помню тебя. Ты был само совершенство. Обаятельным, сильным. Без единого изъяна.

От возбуждения у Вихтиха по спине пробежал холодок.

«Я задурю мозги этому маленькому паршивцу и получу именно то, что хочу».

Вихтих с трудом поднялся на ноги. Поправил простыню на бедрах – всю в пятнах крови и рвоты – и принял самую героическую из героических поз, какую только можно было принять в таком виде и в этой комнате.

– Как там всегда Бедект говорил? – осведомился Вихтих у мальчика. – Жизнь тебя пожирает и высирает изжеванные остатки в Послесмертие.

– Не припоминаю таких его слов.

– Наверное, это придумал я, – ответил Вихтих, наклонился и поднял с пола свой окровавленный меч. – Большую часть умных вещей, которые, как мне кажется, он сказал, я придумал сам.

– Я исцелю тебя, – сказал Нахт. – Сделаю тебя снова безупречно красивым.

Вихтиху припомнилась Шниттер.

– Чего стоит красота? – спросил он.

– В твоих устах такой вопрос звучит особенно интересно. И чего же она стоит?

– Красота – это все, – он приподнял бровь, глядя на мальчика. – Почему я должен тебе доверять? Морген сказал, что он…

– Морген ненавидит тебя. Если бы он тебя не ненавидел, он бы не убил тебя. Все его посулы – ложь. Дрожь омерзения – вот что ты у него вызываешь. Даже когда ты был совершенен снаружи, он знал, сколько гнили у тебя внутри.

– Ха! А ты, по сути, он и есть. Зачем мне доверять…

Мальчик перебил его вздохом наигранной скуки.

– Я – его Отражение. Его противоположность. Я люблю все, что он ненавидит. Я хочу все, от чего его тошнит. По-моему, ты идеален. Красота снаружи маскирует извращенное дерьмо внутри.

Но теперь эта внешняя красота исчезла, сменившись толстыми свежими рубцами, да и пальцев, ушей и зубов у него теперь был далеко не полный комплект. Вихтих проглотил обиду.

«У меня есть хорошие качества, которые искупают мои недостатки».

И не его вина, что большинство людей были слишком глупы и ограниченны, чтобы заметить их. Он так щедро дарил себя своим друзьям. Никто не ценил его по достоинству, и этот маленький кусок божественного говна был ничем не лучше мальчишки, чье безумие породило его.

«Я обведу вокруг пальца этого самодовольного маленького ублюдка. Я обведу вокруг пальца их всех».

Вихтих использует это Вознесшееся Отражение в своих целях и получит все, что хочет, все, чего заслуживает.

Что-то в словах бога царапнуло Вихтиха, когда Нахт сказал, что он – противоположность Моргена. Это прозвучало как что-то важное. Это поможет Вихтиху разобраться в истинных намерениях и мотивах мальчика, если он поймет, что это значит.

– Скажи мне, чего именно ты хочешь, – предложил Вихтих.

– Штелен не должна убить Бедекта. Если она сделает это, Морген выиграет, а ты, – мальчик ткнул в него грязным пальцем, – проиграешь.

– Со Штелен я справлюсь, – ответил Вихтих.

– Есть кое-что еще, – продолжал Нахт, ухмыляясь той самодовольной ухмылкой, которую Морген всегда старался спрятать. – Кёниг послал за головой Бедекта двух жрецов-ванистов, преданных ему. Когда они вернутся в Зельбстхас, он убьет их, и таким образом они – и все, кого они убили, – будут служить ему в Послесмертии.

– Ванистов? – Вихтих фыркнул с отвращением. – Придурок, который считает себя королем Гельдангелегенхайтена, не должен доставить особых проблем.

– Унгейст – святой Экзорцист Геборене. Он верит, что в глубине каждой души скрывается демон.

– Ну и что?

– Этих демонов он из людей изгоняет.

– И снова – и что с того?

– Эти демоны, они прорывают себе путь на свободу прямо сквозь людей. Довольно кровавый процесс.

– О! Какая прелесть. А второй ванист?

– Эрдбехютер верит, что Земля живая, – сказал Нахт, наблюдая за реакцией Вихтиха. – Она верит, что повелевает землей и камнями. Новые стены, башни и дороги Зельбстхаса возведены ее безумием. И Унгейст, и Эрдбехютер – на грани Вершины.

– Загони фут стали в кишки ванисту, и у тебя будет труп ваниста, – ответил Вихтих. – С ними сложностей не будет.

– А еще есть Драхе. Она – териантроп.

– Ненавижу териантропов, – сказал Вихтих.

Найдрих. Он сглотнул, припоминая, как тысячи чешуйчатых тел сомкнулись на нем, выдавливая воздух из легких, выдавливая из него жизнь через горло. А еще там были скорпионы и огромный медведь. Его передернуло при этих воспоминаниях. Тогда он умер в первый раз.

– Она гораздо страшнее любого териантропа, которого ты видел, – злобно ухмыльнулся Нахт.

– Фут стали в…

– Она парит на высоте тысячи ярдов над землей, наблюдая, шпионя для своего повелителя из жрецов Геборене. Сила ее безумия проплавляет плоть до костей.

Вихтих пожал плечами, делая вид, что его это ни капли не впечатлило:

– Не встречал женщины, которую не смог бы очаровать.

Где-то в закоулках его сознания расхохоталась Шниттер, сопли полетели из ям на ее лице, оставшихся от ноздрей. Как кёрперидентитетке удалось остаться нечувствительной к его мощной харизме?

– Драхе лишена эмоций. Она – хладнокровная рептилия. Твои способности как гефаргайста – весьма ограниченные – не окажут на нее никакого влияния.

«Мальчик, ты – дурак. Ты даешь мне задачу и говоришь, что она невыполнима. Ты думаешь, что от невыполнимой задачи я не смогу отказаться. Ну-ну. Никто не сможет использовать Вихтиха Люгнера».

Как бы грозно ни звучало упоминание о ванистах и териантропах, не о них была его печаль. Только идиот по своей воле нападет на Штелен. Вихтих ни секунды не сомневался – если она захочет, чтобы кто бы то ни было умер, они все умрут. Конечно, он никогда бы не признался в этом Штелен. Или кому угодно. Ему придется перехитрить ее. Или держаться от нее как можно дальше. Или, может быть, когда он вернет себе былую красоту, он прикончит Отражение и Моргена и поможет Штелен убить Бедекта. Старый козел бросил их обоих в Послесмертии. Он должен за это заплатить.

– Сделай меня снова целым, – сказал Вихтих, – и я отправлюсь на поиски старого ублюдка.

– Нет, – ответил Нахт. – Я сделаю тебя снова целым только после того, как ты спасешь Бедекта.

– О, – сказал Вихтих, глядя на Нахта с такой болью во взоре, словно он ударил его в самое сердце. – Ты мне не доверяешь?

– Конечно, нет. Даже ты себе не доверяешь.

– Ну, тогда я не доверяю тебе, – уязвленно, преисполнившись негодования, произнес Вихтих. – Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

– Ты нравишься мне таков, каков ты есть. Помочь тебе – помочь себе самому.

Это, по крайней мере, имело смысл. Люди делали только то, что входило в их интересы. До тех пор, пока их интересы будут совпадать, на слово мальчишки можно положиться.

«А вот торговаться из такой позиции чертовски неудобно».

– Хорошо, – сказал Вихтих. – Мне понадобятся деньги, и…

– Тебе придется раздобыть их самому. Трудности формируют человека.

«Формирует человека?»

Вихтих моргнул, глядя на мальчика:

– Моя жизнь не была трудной?

– От всех настоящих вызовов судьбы ты уклоняешься.

– Я сразился в бесчисленном количестве поединков, чтобы стать Величайшим…

– Ты используешь это, чтобы избежать встречи с тем, чего по-настоящему боишься. Смерть для тебя ничего не значит. Ответственность – вот что тебя пугает.

– Охеренно круто. Маленький мальчик говорит мне об ответственности. Что ты, черт возьми, знаешь об этом?

Нахт пожал плечами, сверкнул насмешливой ухмылкой.

– Делай, что я сказал, и получишь все, что заслуживаешь.

Разве Морген не говорил что-то подобное?

– Самое лучшее! Но если ты лжешь…

– Знаю. Вот почему ты мне нравишься. Ты предсказуем.

– Я все еще могу тебя удивить, маленький паршивец.

– Если Бедект умрет, я отдам тебя Тойшунгам.

– Кому? Шуганным?

Вихтих был в комнате один – лежал, скрючившись на полу. Никаких грязных рожиц на заляпанных окнах не было.

«Почему я очутился на полу? Разве я не поднялся на ноги во время разговора?»

Его искалеченная рука вопила от боли. Боль пульсировала в обрубке уха. Лицо ощущалось так, словно Вихтиха привязали к быстрому коню и протащили от Зиннлоса до Гельдангелегенхайтен – лицом вниз.

Вихтих забрался в пустую постель и забылся на несвежем белье. Ему снились шрамы, вздымающиеся, как горы, пещеры ран, разрывающих некогда безупречную плоть. Ему снились кровь, судьба, мечи и последователи. Ему снилось, как он убивает друзей и богов.

Проснулся он в весьма задумчивом настроении.

Что делать человеку, который достиг цели всей своей жизни?

Что делать человеку, который исполнил свое предназначение?

Вихтих спустил ноги с кровати. Грязная, вся в пятнах простыня по-прежнему каким-то чудом держалась на его бедрах. Вихтих уставился на меч, лежащий на полу.

– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире.

Это не было бахвальством. Он не пытался убедить ни себя, ни кого-либо еще. Просто факт.

– Я уже Величайший Фехтовальщик в Мире.

Он посмотрел на меч. На лезвие в разводах крови, к которому присохли клочья волос и какие-то невразумительные бурые ошметки, и скривился. Он понятия не имел, как они все появились на клинке.

«Может быть, я был Величайшим Фехтовальщиком уже много лет, но не знал об этом».

– И что теперь?

Ну и чем ему заниматься теперь? Этот момент он никогда не продумывал.

«Ну, не все в мире знают, что я – Величайший».

Это имело значение.

– Буду бродить по городам-государствам, убивая мечников, пока весь мир… – он вспомнил свой сон о старике, у которого не хватало пальцев, о покрытом шрамами старике, спустившемся с гор Гезакт. На дальней стороне этих гор он убивал. Зачем?

– Потому что там есть люди, которые не знают… – у Вихтиха перехватило дыхание.

Там были люди, которые не знали, что он – Величайший, а ты не можешь быть по-настоящему Величайшим Фехтовальщиком в Мире, пока об этом не знает весь мир.

Весь мир.

Вихтих вздохнул с облегчением.

«Я еще не выполнил свою задачу».

Многое еще предстояло сделать, прежде чем он…

Прежде чем что? Прежде чем он вернется домой? Увидит жену и сына? Сможет стать настоящим отцом?

«Ты используешь это, чтобы избежать встречи с тем, чего по-настоящему боишься» – так Нахт охарактеризовал его цель стать Величайшим Фехтовальщиком в Мире.

Боги. Им нельзя доверять. Они всегда знают, что сказать, чтобы причинить наибольшую боль, заронить в душу семена самых глубоких сомнений. Если Нахт хочет, чтобы Вихтих начал задавать себе вопросы, то лучшее, что он может сделать, это вообще ни о чем не думать. Слепо и безоговорочно верить в себя, ни на миг не сомневаясь в своей судьбе. Или своих решениях.

«Я покажу этому маленькому паршивцу».

Что есть сомнение, если не страх?

«Я ничего не боюсь».

Вихтих со стоном поднялся. Не упал только потому, что успел вцепиться в стену. Он наклонился за мечом, и его стошнило вонючей желчью на и без того угвазданную простыню.

– Дерьмо.

Он стоял, пошатываясь, и смотрел на обнаженный клинок в своей руке.

– Дерьмо.

Доковыляв до двери, Вихтих толкнул ее полурукой. Он прижался лбом к косяку, а комната вращалась вокруг него, и он кашлял кровью и осколками зубов. Он будто всю ночь провел на левом боку, использовав сковородку с углями в качестве подушки. Вихтих попробовал придать своему лицу разнообразные выражения – у него их в запасе было много – и в итоге плюнул.

«Вот почему у Бедекта всегда морда кирпичом».

Боги, теперь, лишившись своей красоты, неужели ему придется завлекать баб в постель только при помощи мозгов?

«Чертовски хорошо, что я такой умный».

Прихрамывая, Вихтих спустился по лестнице в общий зал таверны. Струйка крови сочилась из левого угла его рта.

В зале воцарилась тишина, все взгляды устремились на Вихтиха. Он поправил окровавленную простыню и принял свою лучшую героическую позу, хотя ему пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Где аплодисменты, которыми его встретили вчера вечером? Или ему это приснилось? Посетители таверны выжидающе уставились на него.

«Будут ли люди относиться ко мне иначе из-за того, что я теперь урод?»

Даже только думать это слово – «урод» – было больно. Обычно люди сами так и ластились к нему – и мужчины, и женщины.

Вихтих обвел взглядом наблюдающую за ним толпу. Что это было в их глазах, страх?

«Страх – это хорошо».

Он заметил симпатичную женщину в блузке с глубоким вырезом, демонстрирующей большую часть груди, и сверкнул в ее сторону своей лучшей дерзкой улыбкой, той, которая…

Улыбка сошла с его лица, когда женщина побледнела и отвернулась.

Он вспомнил, как проделывал то же самое со Штелен, иногда только для того, чтобы причинить ей боль, потому что ее улыбка была мерзкой и отвратительной.

Желудок Вихтиха заурчал, и он понял, что безумно хочет есть. Но всерьез сомневался, сможет ли удержать еду в себе. Он рухнул на стул, за который держался, положил обнаженный меч на стол и махнул трактирщику.

– Что-нибудь поесть, – сказал он подошедшему мужчине.

– За счет заведения, – произнес трактирщик, ставя перед мечником тарелку с сосисками и жареной картошкой.

Вихтих кивнул, словно ничего другого и не ожидал, но втайне облегченно вздохнул. Простыня и меч – вот и все, что у него было.

Он уставился на еду, желудок урчал от голода, одновременно угрожая вывернуться наизнанку.

«Возвращайся в постель».

Нет. Чем скорее он найдет и спасет Бедекта – мысль о том, чтобы спасти жизнь старому козлу, вызвала у него мрачную усмешку, – тем скорее он снова станет красивым. Ничего приятного в том, чтобы быть отвратительным, не было, но он не позволит этому сломить себя. Каждый день ее жизни лицо Штелен выглядело как задница умирающей от желтухи свиноматки; и она же как-то продолжала жить с этим. Тогда и он может жить с парой шрамов. До тех пор, пока знает, что это временно.

Вихтих ел медленно. Он отправлял еду подальше в рот – так он мог пережевать ее коренными зубами, которые вроде бы уцелели. Проглотив, с замиранием сердца ждал, не попросится ли еда обратно. Мерзкая отрыжка тут же обжигала рот, но в общем и целом еда оставалась там, куда он ее отправил. Он доел последнюю сосиску и собрал подливку корочкой черного хлеба, который по вкусу и консистенции напоминал высушенный на солнце конский навоз. В этот момент к его столику подошла молодая женщина. Вихтих глянул на нее, отметил ужасно старый меч на бедре. Потрепанная и изношенная кожа, которой была обмотана рукоятка, выглядела старше девушки, хотя угадать возраст той было невозможно. С равным успехом она могла как еще не достичь половой зрелости, так и достичь ее очень давно, но никто и никогда не назвал бы ее «девушкой в теле».

На девушке были кожаные доспехи, собранные из кусков, ранее явно принадлежавших доспехам минимум из десяти регионов – и десяти разных школ. Выглядели они неспособными защитить от тупой палки, не говоря уже о хорошем мече. Вихтих, который презирал доспехи как уловку трусов и людей, слишком глупых и медлительных, чтобы увернуться от атак противника, обнаружил, что его позиция в этом вопросе изменилась.

«Я больше не хочу, – решил он, – испытывать боль. Хватит с меня шрамов».

Молодая женщина остановилась у стола Вихтиха, низко поклонилась и застыла в ожидании.

– Что? – спросил Вихтих.

Драться не хотелось совершенно.

– Сэр, все говорят, что вы – Вихтих Люгнер, Величайший Фехтовальщик в Мире, вернувшийся из мертвых.

– Возможно, впервые в истории все правы.

– Я молода, – сказала девушка. – Но я действительно очень хорошо владею мечом.

Она сглотнула, без сомнения понимая, что бахвалится перед Величайшим Фехтовальщиком в Мире, и добавила:

– Для моего возраста.

«Если эта дура обнажит свой меч, я наблюю на нее».

Вихтих уставился на девушку плоскими серыми глазами, сосредоточив на ней все свое могущество как гефаргайста.

«Убирайся».

Девушка, казалось, даже не почувствовала этого.

– Я быстрая.

– Покажи мне, как быстро ты можешь свалить отсюда.

– И я быстро учусь, сэр.

– Ты можешь научиться отваливать?

– Эмм. Сэр? – Она облизнулась, обвела зал взглядом темных глаз, осознав, что теперь все внимание посетителей сосредоточилось на ней.

– Я хотела бы стать вашей ученицей, – торопливо проговорила она. Задумалась на мгновение и быстро добавила: – Сэр.

Ученицей? С каких это пор мечники берут учеников? Неужели эта идиотка думала, что стать мечницей – это то же самое, что вступить в любую другую гильдию?

«Добро пожаловать в мою булочную! Сегодня я напеку для вас свежую порцию смерти!»

При этой мысли Вихтих усмехнулся, и девушка отступила на шаг. Она была совсем еще ребенком – и идиоткой, без сомнения – но, возможно, Вихтих мог бы ее использовать. Может быть, у этой дебилки имелась пара монет, от бремени обладания которыми он мог бы ее освободить.

– Заплатить можешь? – спросил Вихтих.

– Нет, сэр, я…

– Тогда отвали.

– Я буду чистить ваш меч и доспехи, сэр. – Девушка уставилась на простыню вокруг чресл Вихтиха, сморгнула, открыла рот, закрыла, так и не произнеся ни слова. И мужественно продолжила, хотя уверенность улетучивалась из ее голоса с каждым словом: – Эммм… Я… Позабочусь о вашей лошади, сэр. Я буду охранять ваш лагерь. Я прикрою вам спину, пока вы будете спать. Я…

– Ты будешь поддерживать этот проклятый огонь всю ночь? – голос его был полон отчаянной надежды, и прозвучал так по-детски испуганно, что Вихтих в тот же миг возненавидел себя за этот вопрос.

– Костер будет большим и ярким, – ответила девушка и кивнула так энергично, что Вихтиху показалось – ее голова сейчас оторвется. – Я приготовлю вам поесть, постираю вашу…

– Договорились, – сказал Вихтих. – Как тебя зовут?

– Опферламм, сэр.

– Не называй меня «сэр», это напоминает мне об отце.

Опферламм молча кивнула, очевидно полагая, что если ответит словами, где-то там «сэр» непременно просочится.

– Лошадь есть? – спросил Вихтих.

– Нет.

– Тогда мы ее тебе добудем, – Вихтих задумался на мгновение. – Сходи в конюшню, проверь, а моя-то там ли все еще. Это косоглазая гнедая кобыла с кривой спиной. Если на имя «Блёд» она не откликнется, то это точно моя.

Опферламм открыла и закрыла рот, кивнула и бросилась к двери. Она вернулась прежде, чем Вихтих успел проглотить корку хлеба, которую тщательно разжевал остатками зубов.

– Она там, – сообщила Опферламм. – Хотела меня укусить.

– О да, это она. Дай мне свой меч.

Он протянул изувеченную руку. Опферламм почтительно вложила в нее меч, изо всех сил стараясь не пялиться на обрубки пальцев под повязкой.

Вихтих нахмурился, глядя на иззубренный клинок, и она испуганно пискнула – то ли при виде жуткой гримасы, в которую сложилось его лицо, то ли осознав его глубокое разочарование в клинке.

– Это самый дерьмовый кухонный нож, который я видел в жизни.

– Это меч моего дедушки, – запротестовала Опферламм. – Он погиб в…

– С таким клинком? Неудивительно.

Вихтих бросил меч на стол. Опферламм потянулась было за ним, но Вихтих добавил:

– Брось его. Мы раздобудем тебе кое-что получше.

– Ты купишь мне лошадь и меч? – Опферламм изо всех сил старалась не дать скепсису прорваться в своем голосе. Вихтих все равно пропустил это мимо ушей, чтобы не почувствовать себя уязвленным.

– Черт возьми, нет, – сказал Вихтих и поднялся. – Иди за мной.

На пути к выходу он миновал парня, на столе перед которым лежал меч. Парнишка старательно отводил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Вихтихом. Лицо его показалось смутно знакомым, но точно вспомнить Вихтих не мог. Не отдал ли он сам парню этот меч сегодня ночью в пьяном угаре? Но уверен он не был, и поэтому молча прошел мимо. Снаружи найдется то, что ему нужно.

Выйдя вместе с молодой мечницей на улицу, Вихтих принялся осматриваться, пока не нашел то, что искал, – мечника, ведущего лошадь в поводу. Прихрамывая, Вихтих бросился ему наперерез, Опферламм последовала за ним.

– Ты, – сказал Вихтих, наставив на него полуруку. – Ты – мечник?

Как и следовало ожидать, идиот немедленно надулся, выпятив грудь, чтобы выглядеть большим и страшным.

«Мечники нашей дней – сплошное разочарование. Никакого изящества».

– Я убил…

– Отлично, – перебил его Вихтих.

Подняв меч на изготовку, он двинулся на противника.

Мечник растерянно огляделся по сторонам.

– Э-э… Не должны ли мы сначала собрать толпу? Нас никто даже не видит.

– Я тороплюсь, – ответил Вихтих.

– Какой смысл убивать тебя, если никто этого не видит? – спросил потрясенный до глубины души мечник. – Я даже не знаю, кто ты. Ты не выглядишь достойным того, чтобы пачкать о тебя меч.

– Я – Вихтих Люгнер, Величайший Фехтовальщик в Мире. Я определенно стою того, чтобы испачкать об меня твой долбаный меч.

Мечник побледнел, и впервые с момента возвращения из Послесмертия Вихтих испытал удовольствие. Вот так люди и должны реагировать на встречу с Вихтихом Люгнером.

– Прошлой ночью ты убил с десяток мечников покруче меня, – сказал мужчина, осторожно убирая руку с рукояти своего меча. – Я не хочу…

– Отлично.

Вихтих шагнул вперед и убил его ударом в сердце. Это был идеальный выпад. Сталь даже не коснулась кости. Вытащив клинок, он терпеливо подождал, пока мужчина тупо моргнет, глядя на аккуратную дырку в своей груди, скажет: «Эй!» – и рухнет на мостовую.

– Забери его меч, – сказал Вихтих. – И кошелек. У нас в кармане блоха на аркане.

Опферламм кивнула и опустилась на колени, чтобы обыскать труп.

– Правильно ли мы поступаем? – спросила она через плечо.

«По крайней мере, она сначала выполнила приказ, а потом начала задавать вопросы».

– Ты сомневаешься во мне?

– Нет, сэр!

– Отлично. А где, ты думала, мечники берут деньги? Ты думала, мы подрабатываем в перерывах между тренировками и убийствами?

– Не думала, – ответила девушка, протягивая Вихтиху тощий потрепанный кошелек.

– Твое обучение начинается прямо сейчас, – сказал Вихтих. – Какую ошибку ты совершила?

Опферламм уставилась на него, задумчиво нахмурившись.

– Я безоружна. Первым делом надо было взять у него меч. А потом уж искать кошелек.

Вихтих одобрительно кивнул.

«Задатки у девчушки есть».

– Так возьми проклятый меч.

Опферламм убрала меч в свои древние ножны и задумчиво уставилась на гораздо более новые и крепкие на поясе мертвеца.

– Я думаю…

– Размышления – злейший враг мечника, – сказал Вихтих. – Мы – существа действия. Значит ли это, что ты должна быть дебилкой? Нет. Ты должна быть настолько умна, чтобы тебе не нужно было тратить время на размышления. В одно мгновение ты должна понять, что именно нужно сделать, – и это и сделать. Если ты ошиблась, говори, что произошло именно то, что ты планировала. Заметь, как быстро я его убил. Мне было что-то нужно, и я это получил. Если бы я стоял и размышлял, что же мне предпринять, он, возможно, пырнул бы меня первым или даже убежал бы. И с чем бы я остался?

– С одной своей простыней?

– Не умничай. Его конь и меч твои. Сапоги, штаны и рубашка – мои. Как и ножны, на которые ты заглядываешься. А теперь сними с него одежду.

– У него в рубашке дыра, – сказала Опферламм. – И она вся в крови.

Вихтих сбросил простыню, позволив ей упасть на мостовую. Слегка пошатываясь, он стоял обнаженный и ждал. Пусть на его лицо без слез было не взглянуть, но при виде его тела женщины бросили свои дела, чтобы полюбоваться, – и он не смог сдержать улыбки. Опферламм тоже смотрела некоторое время, а потом склонилась над трупом и стала его раздевать.

– Кровь, по крайней мере, не моя, – сказал он, когда она подала ему одежду. – Сходи приведи мою лошадь. Как только я оденусь, мы уберемся из этой дерьмовой дыры.

Опферламм едва не бегом бросилась в конюшню и вскоре вернулась, волоча за собой Блёд – уже оседланную. Та выглядела вполне счастливой, пока не заметила Вихтиха.

«Как, черт возьми, лошадь может хмуриться?»

Они сели на лошадей и выехали через южные ворота, направляясь в столицу Готлоса. Только когда Унбраухбар скрылся из виду, Вихтих понял, что забыл расспросить о Бедекте.

«Да и пошел он».

Старая сволочь не стала бы тратить время в этой помойке. Деньги и шлюхи большого города притянули бы старого козла, как… ну, как шлюхи притягивают старых козлов. Как бы то ни было, Вихтих навел в Унбраухбаре такого шороху, что если бы Бедект был в городе, он бы пришел хотя бы глянуть на его источник.

Примет ли Бедект помощь Вихтиха? Что, если старик решит, что и сам справится со Штелен?

– Упрямый ублюдок, – пробормотал Вихтих.

– Простите?

– У тебя есть друзья? – спросил Вихтих.

– Пара мальчишек в моем родном городе.

– Ответ неверный.

– О! Э-э… – Опферламм в задумчивости наморщила лоб.

«Девчушка совершенно не контролирует свое лицо».

Над этим придется поработать. Быть мечником – это не только убивать идиотов и затаскивать баб в постель. Умение манипулировать людьми – вот что было наиболее важным, а умение держать лицо было самым главным для манипулирования людьми. Вихтих нахмурился и почувствовал, как натянулась заживающая рана на его лице.

– У меня есть один друг? – произнесла Опферламм.

– Звучит как вопрос.

– У меня есть один друг, – повторила юная мечница.

– Кто?

– Мой меч.

– Не будь идиоткой. Сталь не любит никого.

– Я сама?

– Это вопрос?

– Я сама – мой единственный друг.

– Ответ неверный. Ты – враг сама себе. Ты будешь мешать себе стать той, кем хочешь стать, – и снова Вихтих проникновенно посмотрел на девушку своими плоскими серыми глазами. – Я – твой единственный друг. Я присмотрю за тобой. Только благодаря мне ты будешь оставаться в живых – пока не научишься драться за жизнь сама. Я обеспечу тебя оружием, лошадьми и мудрыми советами.

Опферламм посмотрела на него с сомнением, что значило, по крайней мере, что круглой идиоткой она не является. Но семена пали в почву, и пока это было все, чего добивался Вихтих.

– Какое имя ты дашь своей лошади? – спросил Вихтих.

– Какое… что? Я должна дать имя своей лошади?

– Конечно, ты должна дать имя этой проклятой твари.

Опферламм задумалась, покачиваясь в седле в такт шагам лошади. Опять нахмурилась, выдав работу мысли.

– Штурм?

«Какое ужасное имя».

– Замечательно.

– Куда мы едем?

– В столицу Готлоса. Спасать жизнь старому другу.

– Он был твоим учителем?

– Я бы так не сказал.

– Но я подумала…

– Что я тебе сказал о размышлениях? Мои уроки не для таких, как я, они для таких, как ты. Мудрые не нуждаются в мудрых советах, – Вихтих одобрительно кивнул своим словам. Последнее высказывание, решил он, прозвучало особенно мудро.

– От чего мы его спасаем? – спросила Опферламм.

Вихтих пожал плечами:

– От сущей ерунды. – И добавил после хорошо выдержанной паузы: – Всего лишь от самой опасной женщины, которую я когда-либо встречал, – он ухмыльнулся, оскалив сломанные зубы, шов на лице опять натянулся. Это было больно, но увидеть, как Опферламм побледнела при этих словах, стоило того.

– И от бога, – добавил он. – Мы должны спасти его от бога.

– Звучит интересно, – сказала Опферламм.

– Моя ученица, – сказал Вихтих, – я вижу в тебе большой потенциал.

– Скоро мы потренируемся драться на мечах?

– Нет.

– Я и в самом деле неплоха, – сказала Опферламм.

– Людям, которые круче тебя, нет смысла пускать пыль в глаза.

Глава тридцать вторая

Считать, что териантропы всегда принимают вид животных, – большое заблуждение. Безусловно, фералы – те, кто трансформируются в животных полностью, – являются наиболее распространенным видом, однако существует еще как минимум пять форм териантропа. Второй наиболее распространенной формой является голова животного на теле человека. Человеческая голова и звериное тело у териантропа является чрезвычайно редким сочетанием, но чем-то из ряда вон выходящим назвать его нельзя. Антропоморфные териантропы, сохранившие человеческое тело, однако имеющие голову и конечности животного, также встречаются довольно редко. Вероятно, самая неправильно понимаемая форма териантропии оставляет несчастному полностью человеческое тело, в котором живет душа зверя. Такие териантропы часто ошибочно определяются как вендигасты, вютенды или даже ванисты.

Ауфшлаг Хоэр, бывший главный ученый Геборене Дамонен

Ночь опрокинулась на них, как ведро черной смолы. Дождь утих, но не прекратился. Эрдбехютер уже начала думать, что никогда больше не увидит солнца. Ее жреческие одеяния Геборене, первозданно чистые, когда она покидала Зельбстхас, теперь бы никто не узнал. Унгейст ползал по грязи, выискивая в ней камни и отбрасывая их в сторону, чтобы расчистить удобное место для сна. Он выглядел не лучше. На четвереньках, густые волосы забиты грязью и торчат во все стороны, он выглядел как животное. В последние два дня они питались в основном жуками и кореньями, ну и какими-то невнятными корнеплодами, которые удавалось выкопать на полях.

Их отношения, натянутые после отъезда из Зельбстхаса, неловкие после того, как она трахнула его в грязи, в конце концов превратились в кипящую ненависть. По крайней мере с его стороны. Ей не хватало душевных сил, чтобы возненавидеть его; слишком жалким для этого он был.

Унгейст перестал швырять камни во все стороны и уставился на нее голодными, дикими глазами. Когда они покидали Зельбстхас, он уже был на грани; после того, как он освободил всех внутренних демонов из фермеров в той безвестной деревушке, он практически лишился рассудка. О себе самом он совершенно перестал заботиться и только выполнял ее приказы.

«Он больше не полагается на свою способность принимать собственные решения».

Паралич воли, однако, не мешал ему перед выполнением любой поставленной ею задачи хорошенько поныть и покривляться.

Унгейст, растянувшись в грязи, как в самой удобной постели, смотрел в небо.

– Если Драхе сбросит нам корову, – сказал он, – я ее сырую сожру.

Териантроп напоминала Эрдбехютер кошку. Огромную злую кошку. Драхе любила играть со своей едой, ронять ее по нескольку раз, прежде чем несчастной твари удавалось испустить дух. Лошадь, которую швырнули наземь с высоты шагов пяти, издает чудовищный звук.

Унгейст хихикал и ковырялся в струпьях, покрывавших его руки, раздирая раны заново. Он погнался за кроликом, которого вряд ли бы смог поймать, и вломился в кусты ежевики. Теперь большую часть его обнаженного тела покрывали рваные раны. Эрдбехютер смотрела, каким жадным взглядом, облизываясь, он уставился на собственный струп. Она видела, как голод и отвращение борются в его душе. Голод победил. Он съел струп.

Унгейст заметил ее пристальный взгляд и криво улыбнулся.

– Мясо, – сказал он.

«Червяк».

Ей не терпелось увидеть, как он сожрет себя. Он вцепился ногтями себе в грудь, оскалившись от боли, оставляя красные раны на теле.

«Он освобождает других от их внутренних демонов, но его собственные все еще сидят взаперти».

– Глубже, – сказала она. – Рви сильнее.

Унгейст перестал раздирать кожу на груди и тупо уставился на свои окровавленные ногти. Обсосал их, сделав почти чистыми.

«Не почти, а дочиста», – поправила она сама себя.

Он смотрел в небо и стирал с лица дождевые капли, затекавшие в его запавшие глаза. Или же он плакал? Эрдбехютер не могла понять. Он указал на восток, и она увидела чудовищную фигуру. Та решительно двигалась к ним.

– Она летит съесть нас, – сказал Унгейст.

Испуганным он не выглядел. Он даже не приподнялся из грязи, в которой лежал.

Драхе пролетела мимо, на высоте где-то двух человеческих ростов, и мощный порыв воздуха повалил Эрдбехютер в грязь. Унгейст рассмеялся, глядя, как она пытается прикрыться изорванными лохмотьями – все, что осталось от ее одеяния жрицы Геборене, – прежде чем подняться на ноги. Она не обратила на него никакого внимания. Эрдбехютер посмотрела на запад.

– Она что-то видела, – сказала Эрдбехютер, сощурившись и пытаясь разобрать хоть что-нибудь в темноте.

И тут разом все камни, от самых мелких до валунов размером с человека, зашевелились и поползли на запад вслед за териантропом.

– Дух Земли хочет, чтобы мы пошли за ней, – сказала Эрдбехютер.

– Да пошел он сам!

Она снова проигнорировала его слова и двинулась в ту же сторону, что и камни. Булыжник размером с кулак прополз по руке Унгейста. Тот выругался, вскочил на ноги и последовал за ней.

Два гайстескранкена Геборене блуждали в темноте, спотыкаясь и налетая друг на друга, пока Драхе не дохнула на мир ослепительными зигзагами чистого хаоса, на миг осветив его.

– Что за… – сказал Унгейст.

Эрдбехютер тем временем пыталась проморгаться. Образы словно выжгло на сетчатке алым. Ад, вытисненный на стали. Никогда ей не забыть увиденного в этот миг. Она изо всех сил пыталась понять, что же такое она увидела.

«Мир сошел с ума».

– Их здесь тысячи, – сказал Унгейст.

– Это армия Готлоса, – сказала она.

В то краткое мгновенье, когда безумие Драхе осветило мир, она увидела тысячи палаток и людей в них.

«В этом лагере как минимум тысяч пять солдат».

Ни под каким видом Готлосу не удалось бы набрать больше.

«Это должна быть вся их армия. Они готовы воевать и идут на север».

– Они идут на Зельбстхас.

– Король Шмуцих должен быть идиотом, если он считает, что может воевать с Моргеном, – сказал Унгейст.

С этим Эрдбехютер была согласна. Воевать с гайстескранкеном – нет, богом – на его территории, в центре его могущества было безумием. Король Готлоса слыл могущественным гефаргайстом. Возможно, он полагает себя достаточно сильным, чтобы заставить народ Зельбстхаса почитать его, а не их бога?

– Дерьмо, – выругалась она.

– Что?

– Морген собирался повести войска на юг, как только они будут готовы.

– Ну и что?

– План состоял в том, чтобы перебраться в Готлос по мосту, ну у той их захудалой заставы.

– Ну и что?

– Эта застава расположена далеко к югу отсюда. Шмуцих вместе со своей армией решил проскользнуть мимо Моргена. Он нападет на Зельбстхас, пока Морген вторгается в Готлос.

– Это безумие. Даже если так, он все равно не сможет победить.

– Морген не собирается уничтожать Готлос. А Шмуцих сотрет Зельбстхас с лица земли.

– Дерьмо, – Унгейст подковылял к ней, встал рядом. – Это вся готлосская армия там, внизу?

Он не выглядел испуганным. В лучшем случае взволнованным, как будто близость тысяч вражеских солдат будоражила его.

Скалы и камни продолжали катиться мимо Эрдбехютер, двигаясь на стоящую лагерем армию. Послание Духа Земли было однозначным.

Драхе сделала еще один размашистый круг над лагерем, дохнула смертью и безумием на солдат под ней. В отблесках мерцающего света Эрдбехютер увидела, как валуны давят мужчин, женщин и лошадей. Сама земля ожила, чтобы поразить своего врага.

Эрдбехютер заметила, что армия Готлоса встала лагерем рядом с брошенной деревней – десятка или меньше развалюх разных степеней запущенности. Почему-то никто даже не попытался разместиться в них, хотя у пары домишек еще даже были крыши. В целом складывалось ощущение, что армия Готлоса старалась обтечь это место по широкой дуге, хотя отсюда она не могла заметить никаких причин, по которым этого места следовало бы избегать.

«Это место… с какой-то историей, вот что», – решила она.

И снова ей пришли на ум слова Краха, Отражения Кёнига: «Ты должна оставить за собой выжженное пепелище».

Выжженное пепелище. Сам Дух Земли ополчился на врагов Зельбстхаса. Колени Эрдбехютер подогнулись, и она упала в грязь, изнемогая от стыда.

«Цели Моргена и Духа Земли едины. Я ошибалась, когда сомневалась в этом».

Она знала, что нужно делать.

Дух Земли выкрикивал приказы в мозгу Эрдбехютер. Раздави людей. Убей их всех. Обрати этот жалкий лагерь в ничто. И под всем этим, как расплавленный камень, в ее мыслях пульсировал приказ Краха.

Выжженное пепелище.

– Я иду туда, – сказала она и двинулась к лагерю.

Унгейст заколебался. Она добавила:

– Здесь семь тысяч мужчин и женщин, у каждого из них есть свои внутренние демоны.

Она услышала, как Экзорцист Геборене рыкнул и последовал за ней.

– Я должен освободить их, – бормотал он. – Я должен освободить их всех.

Глава тридцать третья

Каждый из нас проживает свою собственную историю. Мы сами являемся авторами своей истории, но многие боятся это признать. Вы живете той жизнью, которую выбрали для себя. Вы проживаете результат каждого из ваших выборов. Если вы позволяете другим принимать решения за вас, вы позволяете им написать вашу историю. Будут ли они блюсти ваши интересы, сочиняя историю для вас?

Если вы несчастны, то кто в этом виноват? Не нравится такая жизнь, идите и напишите себе лучшую.

Фассбар Айнфах, философ

Серый мир. Серое небо, затянутое серыми тучами. Серая грязь, из которой тут и там торчат уродливые серые камни. Серые растения, корявые и искривленные, цепляются за серую жизнь.

«Я умер».

Бедект вспомнил битву при Зиннлосе, в ней он потерял пальцы и обручальное кольцо, которое носил в течение многих лет как напоминание. Теперь он даже не был уверен, о чем оно должно было напоминать. О лучших временах? О глупых ошибках? Он вспомнил, как бежал с той войны, бросив на смерть людей, которые называли его другом. Боги, какая это была глупая война.

«Все войны были глупыми».

В Найдрихе он сбежал точно так же, бросив Штелен и Вихтиха на растерзание убийцам-териантропам. И они убили мечника, повалили его на землю и задушили насмерть.

Позже Штелен разыскала пьяного вдрызг Бедекта в самой дерьмовой таверне Найдриха – городе дерьмовых таверн. Она спасла его от него самого, выдернула из страданий, сделала вид, что его предательство ничего не значит. Затем вытащила его в переулок и трахнула в грязи. Она была такой живой, так яростно упивалась радостью. Она даже голову после этого помыла. Он был слишком труслив, чтобы задумываться, что же это может означать.

«А потом ты убил ее и бросил в Послесмертии. Выпотрошенный любитель свиней».

Бедект покачивался в седле. Говна Кусок опасно кренился на ходу, каждое движение животного угрожало сбросить его на землю. Он отчаянно цеплялся за луку седла, страстно желая оставаться на лошади, а не под ней.

«Я умер».

– Умер так умер, – сказала ехавшая рядом с ним Штелен. Глаза ее серого мерина были полны тоски. – Чего орать-то?

Ее глаза были похожи на следы мочи на снегу, желтые и сердитые.

– Прости, – сказал он, сам не зная, за что извиняется. Может быть, за все.

Она плюнула в него, он шарахнулся от плевка и чуть не выпал из седла.

– Я вижу, ты нашел себе пышную задницу, чтобы увязаться за ней, – сказала она, оскалив желтые зубы. – Ты бросил меня ради вот этой вот, – она кивнула на Цюкунфт. – И до сих пор даже не трахнул ее. Ничтожество.

– Все не так, – сказал он.

– А как же?

– Ты жива. Идешь за мной по пятам, чтобы прикончить, – он ухмыльнулся, покачиваясь в седле. – Все это часть плана, – солгал он.

– Твои планы – дерьмо, старик, – сказала она. – Ты же знаешь, что я убью ее, верно? Чтобы наказать тебя. Конечно, это будет твоя вина. – Она отвернулась и с ненавистью уставилась лошади в затылок. – Потом я убью Вихтиха. Смерть этого идиота тоже будет твоей виной, – Штелен глянула на него. – Отличный план.

– Я знаю, – сказал он. – А потом ты убьешь меня.

– Нет, – смягчилась Штелен. – Я люблю тебя.

Бедект расхохотался так, что едва не свалился с седла. Он растерянно огляделся по сторонам, не понимая, где находится. Лошади остановились и стояли, нервно фыркая. Цюкунфт стояла рядом с лошадью, поглаживая ее по носу. Он понял, что она шепчет его имя – притом, видимо, уже некоторое время. Штелен нигде не было видно.

Дорогу им преграждали двое всадников, два грязных зверя с бешеными глазами и обнаженными мечами.

– Я слишком поздно заметила их, – виновато произнесла Цюкунфт.

Оба были в серо-зеленых мундирах армии Готлоса, испачканных сажей и кровью. Бедект присмотрелся к тому, что покрупнее. Мужик был реально здоровый, а его булава была покрыта ржавчиной и выглядела старше Бедекта. Глаза у него были мертвые, без единого проблеска чувств в них. Он смотрел на Цюкунфт не мигая.

Второй, с длинным мечом и офицерскими знаками различия на мундире, смотрел только на Бедекта. Мужчина выглядел загнанным, опустошенным каким-то недавно пережитым ужасом.

«Он столкнулся нос к носу со смертью, и это сломило его».

– Приветствую вас, добрые солдаты Готлоса, – громко обратился он к мужчинам и шепотом – к Цюкунфт: – Твоя сестра показывала тебе это?

Она покачала головой:

– Она показывала мне только брошенный дом.

Человек с мечом сплюнул и сказал:

– Недолго ему осталось. Готлосу.

Бедект понимающе кивнул.

«Поддерживай беседу. Как только появится шанс, убей их».

– Война, – сказал он.

– Священная война. Этих гайстескранкенов Геборене ничто не может остановить. На мое войско напали трое таких.

Мужчина с мертвыми глазами пялился на Цюкунфт, облизываясь быстрыми движениями влажного языка. Он смотрел на нее, как голодный смотрит на мясо. Бедекту хотелось зарубить его, распластать на части, втоптать в грязь.

– Сколько вы потеряли? – с самым спокойным видом спросил Бедект.

Офицер опустил взгляд, и Бедект узнал это выражение лица. Офицер испытывал невыносимый стыд.

– Сбежал, не так ли, – сказал он. – Бросил их на смерть.

Офицер встретился взглядом с Бедектом и оскалился.

– Какие-то твари, демоны, господи прости, вырывались из моих людей, раздирали их изнутри. Сама проклятая всеми богами земля вздыбилась, восстала против нас. У меня было шесть тысяч человек, но… Невозможно сражаться с…

– Печально звучит, – не пытаясь скрыть иронию, ответил Бедект.

– И их кто-то прикрывает сверху, – офицер глянул на небо, и при виде теней в облаках непроизвольно вздрогнул. – Большой. Уничтожает сотни воинов за один заход.

– Война – это всегда трагедия, – согласился Бедект. – А теперь дайте нам проехать.

Офицер пристально посмотрел на Бедекта, взгляд его стал жестким.

– Не думаю.

Бедект, сидя на коне, расправил плечи и посмотрел на мужчину сверху вниз.

– Ты этого не хочешь, – как мог уверенно произнес он и положил руку на рукоять топора.

– При чем тут «хочу – не хочу», верно, Дак?

Здоровяк с ржавой палицей и мертвыми глазами оторвал взгляд от Цюкунфт. Верзила так отдался процессу жадного разглядывания, что, похоже, и не слышал, о чем его спросили. Он кивнул и снова впился взглядом в девушку, непроизвольно облизываясь.

– И что, я вот так и должен доложить королю? Конечно, я не могу этого сделать. – Офицер пустым взглядом посмотрел мимо Бедекта. – Я слышал, Гельдангелегенхайтен – очень приятное место. Если у тебя есть деньги. Я могу продать твоих лошадей. Для начала, – он кивнул на Цюкунфт. – Если Дак не убьет ее случайно в процессе, ее я тоже смогу продать. Или то, что от нее останется.

Мужчина был слишком спокоен. Он знал, что по-настоящему Бедекта опасаться не приходится. Что это было, доброта? Или жалость?

Бедект гневно оскалил остатки зубов и махнул полурукой на Дака.

– А он? Думаешь, ему будут рады на чистых улицах Гельдангелегенхайтена? – Он говорил громко, чтобы отрешенный верзила точно его услышал. – Ты и впрямь поделишься награбленным со смердом? – Он заставил себя рассмеяться. – Вряд ли.

– Убийцам везде рады, – сказал офицер, – как тебе наверняка известно. Дака нормально примут.

В памяти Бедекта всплыл их недавний разговор с Цюкунфт, и он рассмеялся снова – на этот раз искренне.

– Цюкунфт, да у нас тут субчик из благородных. Из твоих. Белая кость. Из богачей, из элиты. Бросил на смерть шесть тысяч крестьян и голытьбы и бежит куда глаза глядят.

– Он не из моих, – сказала Цюкунфт.

Она спряталась за своей лошадью и поглядывала на Дака поверх спины животного.

– Гайстескранкен, – сердито прорычал офицер. – Какая-то тварь в проклятых небесах. Мы ее даже не смогли увидеть. Она извергала потоки смерти.

– Трус, – сказал Бедект. – Забавно, как мало благородства у благородных людей. Бесхребетные негодяи с чувством собственного достоинства. Считают, что рождены для роскошной жизни, и так и должно быть. Я убил столько проклятых офицеров, что большую часть и не припоминаю. Отойди в сторону, мальчик.

Тварь с мертвым взглядом будто не слышала ни слова из того, что произнес Бедект. Верзила не сводил с Цюкунфт слишком широко расставленных немигающих глазок. Дак тихо застонал от желания и протянул к ней руку, словно она явилась здесь только потому, что ему этого страстно хотелось.

Офицер окинул Бедекта изучающим взглядом.

– Ты выглядишь так, как будто в иное время стоил многого. Да. В иное время ты бы напугал меня до чертиков, – без тени смущения признался он. – Но это время прошло. Ты стар. Судя по твоему виду, не так уж много жизни в тебе осталось, старик.

Бедект подумал, не хлестнуть ли ему лошадь и не прорваться через эту парочку нахрапом. Но Цюкунфт спешилась. Он оставит ее здесь.

«Так и сделай. А еще лучше – развернись и беги. Езжай на восток. Найди того гайстескранкена в Абгеляйтете Лойте, про которого говорила Ферганген».

Он сообразил, что так и не спросил Цюкунфт, как звали ее сестру. Теперь это было уже неважно.

– Слезай с лошади, – сказал офицер, – и мы дадим тебе уйти. Ты нам не нужен. Никто не захочет купить старую развалину, – он ухмыльнулся, сверкнув ровными белыми зубами. – Ты даже можешь оставить себе этот чудовищный топор. Просто уходи, старик. Иди и найди хорошее дерево, чтобы под ним издохнуть.

Старик.

Никому не нужная старая развалина.

Он заскрежетал зубами с тем звуком, с каким камень трется о камень. Ярость запульсировала, загрохотала в голове. Алая, всеобъемлющая, кровавая ярость. Он выдыхал смерть. Боль ничего не значила. Он раздавит этого самоуверенного маленького ублюдка. И Дака – его просто бесило, как безмозглая скотина пялится на Цюкунфт. Бедект хотел вырвать ему глаза, ощутить, как они скользко будут хлюпать под его пальцами.

– Жизни во мне и впрямь не так уж много, – сказал Бедект, – а вот смерти – гораздо больше.

Офицер с досадой покачал головой:

– Тебе надо было уйти, пока у тебя был шанс.

Бедект взмахнул топором и убийственно ухмыльнулся.

Говна Кусок шарахнулся в сторону, и Бедект упал раненым боком прямо в грязь. Огненные зигзаги вспыхнули в его глазах, в голову словно впилась молния.

Офицер шагнул к нему и ударил Бедекта ногой в лицо. Зубы так и брызнули в грязь. Бедект с яростным ревом приподнялся из липкой жижи, и офицер снова пнул его, разбив нос. Сломавшимся при этом зубом Бедект едва не поперхнулся.

Он рухнул в удушающую грязь, мир стал черным.

– Глупый старик, – услышал он голос офицера. – Думаю, я его убил.

Голос доносился словно бы издалека.

Кто-то пнул его ногой в раненый бок, но он почувствовал, лишь как тело дернулось от удара. Ему припомнилось, как туши свиней – в юности он работал на скотобойне – вздрагивали, как желе, когда их разрубали на части.

Холодная тишина.

Влажная почва холодила одну сторону лица Бедекта, грязь забивалась в рот. Он почувствовал вкус земли и крови. Что-то прошмыгнуло под ним, извиваясь и мокро прижавшись на миг к его щеке.

Звуки борьбы. Крики. Треск разрываемой ткани. Голос девушки – просящий, умоляющий… Она дралась, царапала, брыкалась и кусалась. Эти звуки он знал. Это не поможет. Тварь слишком велика.

Ощущать грязь на лице было даже приятно. Она была прохладной, ее прикосновения расслабляли. Вот бы зарыться в нее по уши и не слышать больше ничего. Отказаться от борьбы. Кто бы мог подумать, что это так хорошо?

Хищное взрыкивание голодного человека, собирающегося утолить свой голод.

Закричала Цюкунфт. Этот звук люди издавали, когда их разрывало пополам и внутренности выплескивались на пол.

«Боги, сколько раз я его слышал?»

Глаз открылся сам собой.

Дак прижимал Цюкунфт к земле. Одежду девушки он разорвал, она осталась практически голая. Она рвала ногтями его лицо и горло, оставляя глубокие борозды в его плоти. Верзила истекал кровью, но ему, похоже, было все равно. Отморозок не выглядел сердитым, просто сосредоточенным.

Бедект смотрел, как Дак раздвигал ей ноги, а она брыкалась, кричала, умоляла и дралась. Лицо Дака, застывшее в тупой сосредоточенности, не изменилось, когда она опять вонзила ногти ему в шею, снова глубоко разодрав ее. Протиснувшись между ее бедер, здоровяк принялся шарить в своих штанах, не сводя глаз с лица Цюкунфт.

Офицер стоял спиной к Бедекту и наблюдал за происходящим.

– Не убивай ее, – сказал он. – Я мертвых не трахаю.

Взгляд Бедекта сфокусировался на кое-чем поближе. На рукояти топора. Тот был рядом, только руку протяни. Плюясь грязью, кровью и осколками зубов, он взял топор и встал.

– Слезай с нее, – гнусавя в разбитый нос, сказал он.

Офицер обернулся, приподняв бровь.

– Я думал, ты умер, старик. Тебе стоило остаться в грязи, – он спокойно и неторопливо обнажил меч. – И на этот раз ты там и останешься.

Он сделал выпад, и Бедект схватил клинок полурукой и отвел его в сторону.

Бедект ухмыльнулся разбитым ртом и разрубил мужчину пополам, расколов ему череп и шею до грудины. Труп рухнул на землю, вырвав из руки Бедекта меч, который он все еще сжимал. Три фута острой, как бритва, стали обожгли ладонь Бедекта как огонь, выскальзывая из нее.

Дак, лежа на Цюкунфт, глянул на Бедекта немигающими глазками. Он хмыкнул раз и поднялся. Ухмыльнувшись – впервые на его лице отразились какие-то эмоции, – нагнулся за своей булавой.

«Дерьмо. Этот идиот выглядит счастливым».

И это было последним, что хотелось видеть Бедекту. Как оказалось, Дак любил убивать даже больше, чем насиловать.

Мрачный страх прокатился по ярости Бедекта и изорвал ее в клочья, как ураган разметывает палаточный городок, оставив за собой опустошение и усталость. Бедекту уже доводилось встречать таких молодчиков. Дак не чувствовал ярости, ему не нужно было приходить в неистовство, чтобы начать убивать. Он никогда не терял контроля. Дак был хладнокровным, расчетливым убийцей. Людей он убивал так же, как давил мух – с полным равнодушием.

Топор в руке Бедекта налился тяжестью, грозя уронить своего хозяина обратно в грязь. Колени его дрожали – вот-вот подогнутся.

«Меня пырнули мечом в живот, а теперь еще отпинали и избили. Я не могу сражаться с этим мужиком. Он меня прикончит».

Бедект глянул на свой бок. Из-под кожаных ремней, крепивших на нем его грязную скатку, сочилась свежая кровь. Он был весь в гное – собственном гное – от подмышки до колен. Если он не чувствовал его запаха, то только потому, что этот проклятый офицер разбил ему нос. Снова. В голове звенело и жужжало, этот далекий колокол был полон мух, которые так и норовили разлететься оттуда и заполонить обзор, затопить его черным.

«Мне не выстоять против этой горы мяса».

Дак неторопливо надвигался. Он перешагнул через Цюкунфт. Она пинала его и хватала руками за ноги, пытаясь замедлить его, но он не обратил на ее попытки никакого внимания. Он был словно каменная стена мышц, наделенная одной целью, как кошка на охоте, – убивать. И ничто не смогло бы его отвлечь. Бедект знал таких, знал этот тип людей. Всю их жизнь определяла эта мономаниакальная фиксация.

Ему предстояла именно та схватка, которой надо было избежать любой ценой, да и просто – сбежать раньше, чем она начнется. Он делал это так много раз, что уже и сосчитать не мог. Он сбежал в Зиннлосе и сбежал от териантропов в Найдрихе. Иногда сбежать означало остаться в живых.

Бедект оглянулся через плечо и ощутил беспомощный гнев. Сапоги завязли в густой грязи. Внимание Дака было сосредоточено исключительно на нем. Эта тварь погонится за ним. Старику с больными коленями и гнойной раной в животе ни за что не убежать от этого отморозка. Переведя взгляд на Дака, он увидел, что Цюкунфт роется в грязи, пытаясь собрать в какое-то подобие целого обрывки своей одежды. Как только ублюдок покончит с Бедектом, он вернется и закончит начатое с Цюкунфт. Он убьет ее. Не целенаправленно, не по злому умыслу, не расчетливо. Ей просто не пережить сосредоточенного на ней его внимания. Дак буквально затрахает ее до смерти.

– Таков мой список, – сказал Бедект и взмахнул топором. Боги, до чего же он тяжелый.

Дак чуть склонил голову, не произнес ни слова и продолжал двигаться к нему.

– Не обижать женщин, – сказал Бедект. – Не причинять вреда детям.

Дак выглядел озадаченным, как будто подобный список требований казался ему лишенным смысла.

«Но защита женщин и детей никогда не входила в список».

Теперь, получается, вошла? Бедект не знал. Список каким-то образом стал очень размытым, невнятным. Предполагалось, что в него входят те немногие вещи, которые он не будет делать, те немногие преступления, которые он не совершит. Это было проще, чем перечислять те, на которые он с легким сердцем пошел бы. И совершенно непонятным образом этот дурацкий список привел его к тому, что он стоит на лесной дороге, а на него надвигается громила, исход схватки с которым и в лучшие времена был бы для Бедекта весьма сомнительным.

– Вина, козел ты придурочный, – сказала Штелен.

– Тихо, – сказал Бедект, и Дак на мгновение замер и даже моргнул.

– Вот твоя единственная возможность, – сказала Штелен. – Разворачивайся и беги, тупой старый пьяница.

– Я не могу, – сказал Бедект.

– Это почему же? – спросила она.

– Некуда бежать. Да и не к чему.

Дак прищурился и подозрительно уставился на Бедекта.

– Опять началась глупая стариковская философия, – сказала Штелен и плюнула ему на сапог.

Бедект метнул топор с убийственной точностью.

Дак поднырнул под летящий топор. На лице его ничего не отразилось. Он продолжил движение к своей жертве. Крошечных глазок он не сводил с Бедекта – что бы тот еще ни выкинул, Дак был готов ко всему.

«Извини, парень, это был единственный трюк у меня в запасе».

Дак поднял булаву – целиком выкованную из железа, шипастая ржавая головка размером с искалеченный кулак Бедекта – так, словно она ничего не весила. Отморозок ухмыльнулся. В этот момент он явно думал о том, как будут выглядеть мозги Бедекта, разбрызганные по ветвям ближайших деревьев. Он остановился в двух шагах от Бедекта. Отсюда он наверняка мог достать противника. Дак осмотрел голову Бедекта, словно решая, куда именно ударить, чтобы та разлетелась наиболее впечатляющим кровавым взрывом.

«Сделай выпад сейчас, пока он решает, как тебя убить».

Бедект нащупал свой длинный нож полурукой, вытащил и уронил в грязь под ноги Даку. Тысячу раз он вытаскивал этот нож и ни разу не уронил его. Он взглянул на свою изувеченную руку и испытал почти что восхищение при виде того, что от нее осталось.

«Где, черт возьми, мой палец?»

Он не почувствовал момента, когда лишился его.

«И еще одна частичка меня вернулась в грязь».

На полуруке теперь оставались только указательный и большой пальцы.

– Скоро это будет уже неважно, старик, – сказала Штелен, заглянув ему через плечо.

Бедект зарычал от гнева и бросился на Дака, думая хотя бы уронить здоровяка в грязь. Этот ублюдок все равно забьет его до смерти, но, по крайней мере, его мозги не разлетятся по соседним деревьям. Его левое колено подогнулось, он поскользнулся в жиже и приземлился на колени у ног Дака. Пряжка расстегнутого ремня ублюдка оказалась прямо перед глазами Бедекта.

Дак поднял дубину. Бедект смотрел, как с железной головки тянутся вниз, закручиваясь, нити мутной воды. Скоро эта вода смешается с его собственной кровью и мозгами.

Зверь вопросительно хмыкнул: «Хм?» – и уставился на Бедекта сверху вниз, наконец моргнув во второй раз. Маленькие глазки сузились в смутном замешательстве. Позади Дака стояла Цюкунфт. Она только что вогнала свой маленький нож в его поясницу по рукоять. Она повернула лезвие, и он сказал: «О».

– Самое время поднять нож, – сказала Штелен.

– Нож?

– Который ты уронил в грязь. Он прямо перед тобой.

Бедект глянул вниз, металл сверкнул в грязи. Целой рукой он схватил его и вонзил в живот Дака. Он рванул лезвие в сторону, внутренности ублюдка посыпались в чавкающую жижу, желчь и кровь брызнули в лицо Бедекту.

Дак вспомнил о нем и снова обратил внимание на старика. На лице отморозка по-прежнему не отражалось ничего, кроме разве что легкого недоумения.

Проморгавшись в кровавой пелене, Бедект ударил здоровяка под колени, наконец сбив его с ног. Проползя по внутренностям, все еще вываливающимся из Дака, он забрался на него сверху. Схватив ублюдка за голову, Бедект принялся колотить ею о землю. Он бил ею по земле до тех пор, пока затылок Дака не стал мягким, как мох.

– Он мертв, – сказала Цюкунфт. – Ты можешь остановиться.

Бедект склонился к трупу и прошептал ему на ухо:

– Когда я найду тебя в Послесмертии, я убью тебя снова. Я последую за тобой в тот мир, который находится за Послесмертием, каков бы он ни был. Я убью тебя и там. Куда бы ни попыталась ускользнуть твоя дерьмовая душонка, я последую за ней.

Он скатился с мертвеца и растянулся в грязи.

«Погрузиться в нее. Полностью».

– Ты ранен? – спросила Цюкунфт.

Бедект от смеха аж закашлялся.

– Представь себе, да.

– Я имею в виду, сейчас ты заработал пару новых дырок? – сказала она.

– И на этот вопрос ответ «да», – произнес он. Он приоткрыл глаз и взглянул на нее. Волны красного почти захлестывали обзор. – А ты?

– Жить буду.

«Ну, хотя бы одному из нас так повезет».

Она рассмеялась – безумным, на грани истерики смехом.

– Ты весь в крови. Боги, твое лицо, – она подползла к нему и легла в грязь рядом с ним. – А я-то раньше думала, что ты некрасивый.

– Ну да, ну да, – сказал Бедект. – Жестокая честность юности.

– Только потому, что ты спас меня от изнасилования, а моя одежда изорвана в лоскуты, – продолжала она, хихикая и всхлипывая, – не значит, что ты можешь разглядывать мою задницу в любое время, когда тебе захочется.

– Хорошо. В любом случае, я думаю, что это ты спасла меня.

Цюкунфт положила голову ему на грудь.

– Значит, за тобой теперь должок, верно?

– Полагаю, что так, – ответил Бедект. – Полагаю, да.

– Хорошо, – она так же легко, как и всегда, поднялась на ноги. – Давай посадим тебя на лошадь.

Она подала ему руку, чтобы помочь подняться из липкой грязи, и он уставился на нее.

– Я думал, что мог бы здесь немного полежать, – сказал он.

Цюкунфт покачала головой. Ее волосы, слипшиеся от крови и грязи, прилипли к лицу. Ему захотелось убрать их с него.

– Нужно двигаться дальше, – сказала она.

С ее помощью он поднялся на колени, где и остановился передохнуть, тяжело дыша и хрипя. Он покосился на нее.

– Разумно ли было это с моей стороны?

– Что именно?

– Остаться с тобой.

Цюкунфт поджала губы, окинула его оценивающим взглядом. Что-то ушло из ее глаз, взгляд стал жестким, отстраненным.

– Я погублю тебя. Я говорила тебе, что это плохо кончится. Я говорила тебе, что убила свою сестру и она хочет меня наказать. Я говорила тебе – я хочу, чтобы она это сделала. Ты – глупый старик. Ты волочишься за мной, как одуревший от любви щенок, надеясь, что я позволю тебе себя трахнуть. Я использую тебя, и ты знаешь, что я использую тебя. С такой, как я, – останется ли разумный человек?

– Я разумный человек, – сказал Бедект.

– Хорошо, – сказала она. – Забирайся на своего проклятого коня.

Глава тридцать четвертая

Я больше не могу делать вид, что будущее не вгоняет меня в трепет. Философы говорят, что в этой отзывчивой реальности мы сами являемся творцами своей судьбы. Может ли быть более убийственное проклятие? Я обдумал все решения, которые я принимал, и увидел, что я сделал все, чтобы привести себя к краху.

Пфайлмахер, ванист

Таща на плечах седельные сумы, Штелен и Лебендих вошли в Унбраухбар через северные ворота. Лебендих шаталась от изнеможения, Штелен делала вид, что не замечает этого.

Стражники на стенах усердно проигнорировали двух женщин. Среди них не нашлось таких тупиц, чтобы принять парочку за слуг Геборене. Внутри сразу же бросилось в глаза, что город готовится к войне. За стенами стояли лагерем мужчины и женщины в военной форме, поглядывая на прохожих с самоуверенным высокомерием солдат, не переживших еще ни одной битвы. По виду зданий, расположенных ближе всего к невпечатляющей стене, становилось совершенно ясно, откуда брали материалы для ее возведения. Вместо того, чтобы снести оставшиеся ободранные руины и создать пустое простреливаемое пространство, где и сложили бы голову подразделения противника, которым удастся прорваться за стену, в них согнали всех нищих и попрошаек города. Лишь самое большое здание – Штелен сочла, что это бывшая мельница, – избежало этой участи. В нем разместился госпиталь.

«Они знают, что, когда начнется война, у них будут раненые и решили разместить их у стены, чтобы они погибли первыми, когда их оборона падет».

Штелен не могла точно решить, гением ли был тот, кто принял именно такое решение, или полным идиотом.

Заглянув в переулок, она увидела ряды грубых железных клеток вдоль стен. В каждой клетке лежало по трупу. Прикрученные тут же таблички сообщали, что тут находится либо предатель, либо шпион Геборене. Собака пыталась оторвать ногу трупа в ближайшей клетке, на нее никто не обращал внимания. Она перегрызла ее выше колена и скрылась, унося добычу. Клетки были сделаны так, чтобы их можно было подвесить, но Штелен нигде не заметила того, к чему их можно прикрепить. Еще один пример блестящего стратегического решения, без сомнений.

Штелен бросала короткий взгляд на каждую таверну, мимо которой они проходили, пока не нашла ту, что была им нужна.

– Эта, – сказала она, перешагнула через голый труп и перешла улицу. Над сердцем мертвеца была аккуратная дырочка.

Лебендих, ничего не сказав, последовала за ней.

В таверне только и говорили, что о возвращении Вихтиха Люгнера, Величайшего Фехтовальщика в Мире. Посетители таверны глянули на Штелен и Лебендих, когда те вошли, и приняли мудрое решение не докучать этой парочке. Фехтовальщица заняла столик и со стоном рухнула на стул, а Штелен направилась к барной стойке.

Для того чтобы привлечь внимание трактирщика, Штелен бросила монету на заляпанную стойку. Когда тот подошел, она схватила его за запястье и притянула к себе. Желтая ярость хлестала из ее глаз. Трактирщик сглотнул и пискнул.

– Этот придурок был здесь, – сказала она.

– Прдурок?

– Вихтих. Фехтовальщик. Придурок.

– Ах, Вихтих, он был здесь. Прямо здесь, в этой самой таверне. Я сам подавал ему…

Штелен притянула мужчину ближе и подышала на него. Тот заткнулся с видом человека, у которого все плывет перед глазами.

– Как давно он уехал?

– Недавно, – мужчина беспомощно пожал плечами. – Час назад, может быть.

Она выпустила его, и он попятился.

– Это он убил того человека, который валяется на улице перед входом в твою таверну?

Трактирщик кивнул:

– И с десяток других. При этом на нем не было ничего, кроме простыни, и он был так пьян, что едва держался на ногах.

– Мы возьмем комнату, еду и пиво, – сказала Штелен.

– Разумеется, – ответил трактирщик. – Но пива нет. Есть потатовка.

– Я не пью это дерьмо, – сказала Штелен. – Принеси пива.

– Но… – трактирщик встретился с ней взглядом, осекся на полуслове и кивнул. – Пиво.

Штелен вернулась к столику, который заняла для них Лебендих, и села – напротив мечницы. Она всегда так поступала, когда путешествовала с Бедектом, чтобы прикрыть ему фланги и спину.

«Ей надо лечь в постель. Выспаться».

– Он был здесь, – сказала Штелен.

Лебендих кивнула и указала на испачканный пол. В этом зале было пролито много крови, и пролито недавно. Сладкий ржавый запах гниющего железа щекотал узкие ноздри Штелен.

– Да, это его рук дело, – сказала Штелен. – Он выехал буквально перед тем, как мы сюда добрались.

Стал ли Вихтих сильнее как гефаргайст? Ведь теперь, наверное, многие поверили в него? Она представила себе, как сходится лицом к лицу с новым, более могущественным Вихтихом.

«Фигня на постном масле. Я в любом случае выпотрошу тупую сволочь».

Она прикончит его прежде, чем он закончит хвастаться своими подвигами.

– Двинемся за ним?

Штелен задумчиво жевала нижнюю губу до тех пор, пока не почувствовала вкус крови. Сплюнула. Лебендих выглядела так, будто вот-вот свалится со стула и без чувств растянется на полу.

– Утром.

– Неплохо будет поспать в настоящей кровати, – сказала Лебендих.

Штелен кивнула в знак согласия.

– И лошадей утром купим, – сказала она.

Явился хозяин таверны с едой и пивом и поспешно вернулся в безопасное место за стойкой своего бара. Когда один из солдат, важничая, потребовал пива, он огрел его рукоятью топора по голове и выбросил на улицу обмякшее бесчувственное тело.

Час спустя они отправились в номер на втором этаже обшарпанной гостиницы. Лебендих сбросила доспехи, заползла в постель и отрубилась. Штелен некоторое время побыла с ней, прислушиваясь к ее дыханию и пытаясь понять, в чем причина подступившей к ее горлу горечи. Она всего лишь наблюдает за спящей подругой; почему ей так страшно?

«Я не хочу ее потерять».

Штелен была слишком взвинчена, чтобы заснуть. Она вернулась в общий зал таверны и села в углу, никем не замеченная, игнорируемая всеми. Время от времени кто-нибудь подходил к ее столику, думая его занять, но только для того, чтобы в тупом замешательстве развернуться и уйти.

Лебендих была настолько очевидно не заинтересована в болтовне, что Штелен не стала даже и пытаться. Отдалилась ли мечница от нее или просто устала? Или сердилась на что-то?

«Иди в номер и поговори с ней. Спроси. Она ответит. Она все еще здесь. Она все еще с тобой, хотя больше ее к тому ничто не обязывает».

Поговорить. Пустая трата времени. Когда разговоры что-то решали? Действия. Вот что меняло ситуацию. Разговоры лишь делали все еще более непонятным и запутанным.

Сидя в темноте, Штелен оскалилась от ярости.

Она порылась в потайных карманах и погладила три деревянные статуэтки. Бедекта она нашла на ощупь.

Почему от мужиков одна головная боль?

«Правда? С женщинами ты лучше ладишь?»

Штелен сплюнула.

«Если ты не в силах толком договориться ни с мужчинами, ни с женщинами, возможно, дело-то в тебе».

Штелен потрогала фигурку, изображающую Вихтиха. Ощутила гребень грубого шрама, уродующего это идеальное лицо – он тянулся от правого уха до левой стороны подбородка. Представила эти прекрасные губы, чей вкус так часто мечтала ощутить.

«Теперь уже не такие прекрасные».

Штелен ударила кулаком по столу. Выпивавшие за соседним столиком мужчины едва не подпрыгнули от неожиданности и закрутили головами, пытаясь найти источник звука. Она снова сплюнула, словно могла таким образом избавиться от горечи всей своей жизни.

«Вихтих – идиот».

Он заслужил все, что с ним произошло. Давно пора было кому-то испортить эту милую мордашку.

Горечь поднималась из ее живота, и сердце захлестывала грусть. Штелен сморгнула, и слезы побежали по ее лицу, прочертив дорожки в покрывающей его грязи. Она вытащила фигурку, осмотрела изуродованное лицо. Взгляд у Вихтиха стал подавленный. Впервые за все время, что она его знала, Вихтих потерпел поражение и был здорово потрепан – выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений.

Привлекательная внешность – все, что у него было. Конечно, он неплохо владел мечом, но самым главным в нем было мальчишеское обаяние и забавная невинность героического дурака. Конечно, только для тех, кто не замечал его плоских серых глаз, лишенных каких-либо чувств. Глаза говорили правду. Вихтих, каким бы красавчиком он ни был, был гефаргайстом. Он не заботился ни о ком, кроме самого себя. Он использовал людей и выбрасывал их. Он был эгоистичным ублюдком.

«И все равно ты скучаешь по нему. Сидишь, пялишься на эту глупую фигурку и досадуешь, что она так сильно попорчена».

– Я досадую только на то, что не я испортила эту смазливую мордашку, – сообщила Штелен деревянному Вихтиху.

Фигурка выглядела испуганной, как будто знала, что Штелен идет за ней по пятам.

Не так все должно было быть, не так. Она не могла себе представить, что характер Вихтиха изменится, что мечник станет напоминать Бедекта, с его старческой философией и мудростью – следствием многих лет, наполненных ошибочными решениями. Вихтих никогда ни в чем не сомневался, он был слишком, чертовски глуп, чтобы испугаться чего бы то ни было. Ничто не могло его задеть, уязвить в самое сердце – никогда. Вот каков он был.

«В жизни он должен был плыть по течению, бесцельно, бездумно, и так ничему и не научиться».

Штелен зарычала. Это была ее вина.

«Если бы я сразу пошла его искать в той проклятой башне, я нашла бы его до того, как эта сука отрезала ему пальцы и ухо, и спасла бы его от этого».

Тогда ей показалось забавным немного подождать.

Теперь она ненавидела себя. И Вихтиха – за то, что он заставил ее ненавидеть себя. Он был ублюдком-манипулятором. Ни разу за все годы, что она его знала, он ни единой минуты не вел себя иначе. Каждый его вздох, каждое слово, каждый взгляд были попыткой манипуляции. Ему было даже все равно, выгадает ли он что-нибудь от этого. Пока ему казалось, что он победил – какой бы мелкой и глупой ни была победа, – он чувствовал себя счастливым.

Штелен вспомнила, как Вихтих убедил ее вымыть голову, чтобы понравиться Бедекту.

Это чувство вины, без сомнения, было не чем иным, как остаточным эффектом чар Вихтиха как гефаргайста. Его здесь даже не было, а он все еще манипулировал ею.

– Я убью тебя, – сказала она фигурке. – А потом я найду тебя в Послесмертии и располосую твою самодовольную мордашку.

Может быть, после этого она его снова убьет.

Двое мужчин, сидевших за соседним столиком, обсуждали Вихтиха благоговейным тоном полных идиотов, обсуждающих других полных идиотов. Штелен решила вмешаться в разговор и посмотреть, удастся ли узнать что-нибудь полезное.

Бедект купил бы этим людям выпивки и очаровал бы их историями о прошлых подвигах, реальных и воображаемых. Вихтих очаровал бы их, и они покупали бы ему выпивку снова и снова. Штелен понятия не имела, как делается и то и другое. Вместо этого она опустилась на пустой стул за соседним столом и сверлила мужчин яростным взглядом до тех пор, пока они не заметили ее.

Она вспомнила Вихтиха и сказала:

– Купи мне выпить, – обращаясь к тому из мужчин, который показался ей наименее уродливым.

Глаза его расширились, он сглотнул и молча кивнул.

Все трое сидели в неловком молчании, пока трактирщик не принес Штелен кружку потатовки, не узнал клептика и не метнулся в бар за пивом.

Мужчины с благоговением уставились на пиво, непроизвольно облизываясь.

– Имена, – сказала Штелен.

– Гейл, – ответил один из них.

– Зойфер, – представился другой.

Воцарилась тишина. Двое мужчин поглядывали на нее и отводили глаза.

– Вы говорили о Вихтихе Люгнере, – сказала она, пытаясь вернуть их к теме, которую они обсуждали.

Они закивали, не сводя глаз с ее пива.

– Он убивал людей здесь, на этом постоялом дворе? – спросила она.

Они снова кивнули в унисон.

– Вы были здесь в тот момент? – спросила она.

Кивки.

– Расскажите мне об этом, и получите по пиву, – она подозвала трактирщика резким свистом и указала на двух мужчин.

– Он убил человек пять мечников одного за другим, прямо здесь, – сказал Гейл, когда на столе перед ним появилось пиво.

– Одного из них он убил, даже не встав со стула, – сказал Зойфер.

Пока двое мужчин потягивали эль с наслаждением, которого она не могла понять, Штелен воспользовалась моментом, чтобы оценить то, чего ей удалось достичь. Способность Вихтиха манипулировать людьми, как оказалось, не была каким-то великим даром богов. Она добилась того же. И это было легко.

«И вот я сижу тут, получаю информацию, и я даже никого не убила для этого».

Она почувствовала себя очень довольной собой.

– Говорят, – Гейл поставил кружку на стол, – Вихтих воскрес из мертвых, чтобы спасти своего старшего друга.

– Кто говорит? – спросила Штелен, уже догадываясь об ответе.

Даже трезвый, мечник не умел держать язык за зубами.

– Он был пьян – на ногах не стоял. Но продолжал орать на людей. Взял и набросился на пустой стул, – произнес Зойфер.

– Изрубил его в капусту, для верности, – добавил Гейл.

– Верно, – согласился Зойфер. – В капусту. Говорил, что должен спасти своего друга от какого-то безумного и мстительного бога…

– Как будто есть другие, – сказал Гейл, поднося кружку к губам. Он с наслаждением принюхался и приложился к кружке – только лишь губы намочил. – Я пива не пил с…

– Мстительного бога, – раздраженный тем, что его перебивают, повторил Зойфер. – Должен спасти своего друга, значит, от бога и какой-то отвратительной девки-ассасина.

Зойфер встретился взглядом со Штелен, и зубы его клацнули. Она видела по лицу, как ворочаются мысли в его мозгу. Поделиться еще чем-нибудь? Сменить тему? Бегом кинуться к дверям?

– Если встанешь из-за стола, – сказала она с милой улыбкой, от которой он побледнел, – твой друг допьет твое пиво.

– Я…

– А? – озадаченно переспросил Гейл. – Я могу допить его пиво?

– Ты – вот дерьмо – ты и есть та девка-ассасин, – сказал Зойфер.

– Ты сейчас сказал, что я – отвратительная?

«Не убиваешь никого, и вот к чему это приводит».

– Ты не красавица, – сказал Гейл, – но я бы тебе вдул. Моя жена… Да что?

Зойфер затряс головой и поднял руки, показывая, что они пусты и что он не представляет собой никакой угрозы. Как будто убийство безоружных идиотов было в списке того, что Штелен…

«Дерьмо».

Бедект и его проклятый список.

«Нет у меня никакого списка. Нет такого преступления, которое я не совершу».

Честь и этика – просто слабости. Штелен решила, что убьет этого идиота, чтобы доказать это…

– Я – не ассасин, – сказала она.

– Конечно, нет, – ответил Зойфер. – Ничего подобного. Я не имел этого в виду. – Он облизнул губы. – Я туго соображаю.

«Не так туго, как ты сам думаешь», – промелькнуло у Штелен. Она решила не убивать этого мужика. По крайней мере, не прямо сейчас.

Штелен махнула рукой трактирщику, чтобы тот принес им всем еще пива. Странное это было ощущение – великодушное нежелание убивать людей.

– Гм, – сказал Зойфер.

– Гм?

Зойфер кивнул в сторону худощавого мужчины, сидевшего в одиночестве. На столе перед ним лежал меч в ножнах.

– Вот этот мужчина был предпоследним, кто сошелся в поединке с Величайшим Фехтовальщиком Мира.

Штелен глянула на мечника, отметив затравленное выражение его глаз.

– Он все еще жив.

– Вихтих сказал, что если он снимет с себя меч и никогда больше не наденет, – сообщил Гейл, – то он оставит его в живых.

– Вот с тех пор он там и сидит, – сказал Зойфер. – По-моему, он боится к мечу даже прикоснуться.

Штелен оставила двоих мужчин и села напротив мечника. Он ее не заметил. Она пнула его ногой под столом.

Мечник дернулся, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Прямо перед тобой, – сказала Штелен.

Он уставился на нее мутными, покрасневшими от выпивки глазами. Перед ними уже явно все плыло.

«Он что, плакал?»

Забавно. Каково это, когда мечта разбивается вдребезги?

«А с тобой никогда не бывало такого, чтобы твою мечту украли у тебя?»

Никто не ворует у Штелен.

«Бедект. Когда-то у тебя была мечта, что вы сможете быть вместе».

Штелен оскалилась, показав мечнику желтые зубы:

– Обычно Вихтих клал мечи на стол перед собой. Вот точно так же, как ты сейчас положил свой.

Мечник посмотрел на нее.

– Он притворялся пьяным в надежде, что в таверну завалится какой-нибудь идиот и вызовет его на поединок.

Мечник бросил взгляд на свой меч и поджал губы. Подняв кружку с потатовкой, он отпихнул меч подальше, словно боясь прикоснуться к нему.

– Боги, – сказала Штелен. – Вот эта вот морда, словно кот насрал, с которой Бедект обычно ходил, я смотрю, очень заразна. Распространяется просто как эпидемия. Ты на самом деле думаешь. – Она покачала головой. – Мечники так не поступают. Ты должен это знать.

Она подтолкнула оружие через стол, поближе к мечнику. Он откинулся на спинку стула, чтобы сохранить расстояние между собой и мечом.

– Вихтиха здесь больше нет, – сказала она. – Давай, возьми свой меч.

– Я видел смерть, – сказал мечник. – Ее зовут Вихтих Люгнер. Он был так пьян, что постоянно падал. Он был бледен – потерял очень много крови. Белый как снег, – мечник указал на пятна крови на полу. – Половина этой крови – его. Никто… – Мечник длинным глотком допил потатовку и хмуро, с отстраненным видом уставился на дно кружки. – Всю жизнь оттачиваешь мастерство. Поединок за поединком прокладываешь себе дорогу по телам местных мечников. Становишься хорошим. Потом – лучше всех. Покидаешь дом и путешествуешь по миру, сражаясь, убивая и зарабатывая репутацию, и ты знаешь, что каждый слышал о тебе. В один прекрасный день ты понимаешь, что это больше не просто мечта. Впервые ты понимаешь – ты один из лучших. Ты знаешь это. – Мечник так хватил кружкой по столу, что та разбилась, порезав ему руку. Он уставился на кровь, стекающую из его стиснутого кулака.

– Величайший Фехтовальщик в Мире, – сказал он, глядя на лужу крови на столе. – Однажды это становится не какой-то невыполнимой целью, не какой-то далекой и недостижимой мечтой. Люди говорят о тебе. Люди говорят, что это, может быть, и ты.

Он рассмеялся, разжал ладонь; она оказалась распорота очень глубоко.

– Ты чувствуешь это, знаешь, – он бросил быстрый взгляд на Штелен. – Чувствуешь их веру в тебя. Это наркотик. Ты начинаешь этого жаждать. Нуждаться в этом. Ты гонишься за этой дурацкой мечтой: стать великим, чтобы тобой восхищались и помнили. Чтобы остальные равнялись на тебя. Чтобы папа сказал, что он гордится тем, что ты сделал со своей жизнью. Ты не понимаешь, что ты – раб проклятой мечты, пока не становится слишком поздно.

– Тебе нравится звук собственного голоса, – сказала Штелен.

Мечник, уставился на свою руку и вряд ли даже слышал ее.

– Я видел, как он убивал. Я не могу себе представить, на что он способен трезвый.

– Мечники горазды посплетничать хуже, чем рыбачки, – сказала Лебендих, опускаясь на пустой стул рядом с ними. Ее появление ошеломило и Штелен, и мечника. Ее длинные распущенные волосы пшеничным водопадом стекали по плечам. Хотя она все еще выглядела измученной, взгляд у нее был яркий и осмысленный.

– Вихтих – смазливая мордашка, не более того.

«Боги, как тихо она умеет двигаться».

Штелен ценила большую женщину за эту кошачью грацию – в том числе.

– Смазливый? – переспросил мечник. – Боги, нет. Его кто-то здорово отделал. Когда он убивал всех этих мечников, у него нитки еще торчали из свежих швов на лице.

– У меня на лице ты видишь шрамы? – Лебендих подалась к мечнику.

На лице Лебендих не было шрамов, но Штелен знала, сколько их на ее теле.

Он презрительно усмехнулся:

– Ты мне не соперник. Ты никогда не сможешь стать Величайшим Фехтовальщиком в Мире.

Взгляд Лебендих стал очень холодным, у Штелен аж мурашки побежали по спине.

«Никогда не забывай, кто она такая».

– О? – сказала Лебендих. – Это еще почему?

– Ты женщина.

Лебендих толкнула меч на столе в сторону его хозяина.

– Возьмешь его в последний раз?

«Как давно Лебендих наблюдает за нами? За мной?»

– Я не убиваю женщин, – мечник откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Даже больших и уродливых.

Лебендих перехватила запястье Штелен в тот момент, когда та уже почти вонзила нож в горло этого говнюка.

«Почему я все время забываю, насколько она быстра?»

– Нет, – сказала Лебендих. И, переведя взгляд на мечника: – Снаружи. Сейчас.

Штелен украдкой окинула подругу оценивающим взглядом.

«Она вообще в состоянии сейчас драться? Что я должна сделать – остановить ее, уберечь от схватки или помочь в ней?»

– Это не имеет смысла, – ответил мечник. – Вихтих, вот в ком дело. Он лучший. Он – Величайший Фехтовальщик в Мире. Все, титул присвоен.

«Может быть, Лебендих почувствует себя лучше, убив этого идиота».

Выместить свою ярость на каком-нибудь ничего не подозревающем дураке – вот проверенный способ улучшить себе настроение. По крайней мере, для Штелен это всегда работало.

– Мы собираемся убить его, – сказала она мечнику. – Так что снова бороться за титул можно начинать уже сейчас.

Она подмигнула Лебендих.

Если Штелен понадобится вмешаться, чтобы помочь убить этого идиота, Лебендих даже не успеет заметить этого.

– После всего, что ты мне рассказал, – продолжала она, – ты в двух шагах от цели – и ты бросишь все? Ты встретил мечника, который круче тебя. И что? Завтра он будет мертв. А ты уже отказался от своей мечты навсегда?

Мужчина не сделал ни единого движения в сторону меча. Сейчас он выглядел так, словно боялся своего оружия даже сильнее, чем раньше. У него задрожала нижняя губа.

– Нет, – ответил он.

– Выйди на улицу с моей подругой, – сказала Штелен, – или я убью тебя прямо здесь.

Он затряс головой, слезы потекли по его щекам.

– Я не хочу. Я видел смерть. Это отвратительно, это жестоко. Я не хочу умирать. Я хочу… я хочу увидеть свою маму.

Штелен почувствовала себя грязной, словно бы слабость мужчины испачкала ее.

«Я убью его».

– Оставь его, – сказала Лебендих, словно прочитав ее мысли. – Он перегорел.

Ее глаза, еще несколько мгновений назад несущие холод смерти, были полны печали. Она и сама выглядела так, словно сейчас расплачется. – Он сейчас хрупкий. Как кухонный ножик.

Она вздохнула – с разочарованием, сожалением и облегчением.

– Я никогда не пойму тебя, – сказала Штелен.

Лебендих слабо улыбнулась:

– Знаю.

– Убив какого-нибудь идиота-мечника, ты почувствуешь себя лучше.

– Верно.

– Ну так в чем же дело?

– Только не этого.

– А какого? – с надеждой в голосе спросила Штелен.

«Позволь мне дать тебе то, что я могу».

Лебендих положила свою руку на руку Штелен.

– Я хочу попросить об одолжении, – сказала она, глядя Штелен в глаза.

– Что угодно.

– Когда мы найдем Вихтиха. Я хочу его убить.

«Нет. Боги, нет».

– Почему?

– Он причинил тебе боль.

Но это была не вся правда. Штелен видела это в глазах мечницы.

«Есть что-то еще, что-то, что она не хочет говорить».

Это была какая-то проверка, но Штелен не могла сообразить, какая, почему и какой тут будет правильный ответ.

«Если я откажу ей, она решит – я сомневаюсь, что ей это по силам, или подумает, что я защищаю Вихтиха?»

– Не больше, чем я ему, – сказала Штелен.

Хотя ей было чертовски обидно, что Вихтих бросил ее в Послесмертии, но она поступила бы точно так же. Только чтобы утереть ему нос. Неужели он сделал это именно поэтому? Бросил ее там, чтобы иметь возможность похвастаться: «А я сбежал из Послесмертия первым!»? Это ему не сойдет с рук.

– Позволь мне убить его, – сказала Лебендих.

Мечник наблюдал за происходящим, благоразумно помалкивая.

– Я не хочу давать обещание, из-за которого могу потом оказаться лгуньей, – сказала Штелен.

– Ты во мне сомневаешься.

– Нет. – «Ты никогда не видела его в бою!». И Лебендих была далеко не в лучшей форме.

Лебендих резко, сердито кивнула и встала из-за стола.

– Пойду посплю немного.

Она развернулась и двинулась к лестнице. Куда делась смертоносная бесшумность ее движений? Она громко гневно топала.

Когда Лебендих скрылась из виду, мечник сказал:

– Вихтих разделает ее в единый миг.

Штелен воткнула нож ему в глаз и резко провернула, перемешав мозги в голове бедолаги. Обыскав тело и забрав все его деньги, она вышла из таверны. Ей нужно было прогуляться немного, остыть и все обдумать.

Снова и снова она прокручивала в голове поединок Вихтиха и Лебендих, сравнивая известные ей навыки их обоих.

«Лебендих, – подумала она. – Из них двоих самая быстрая».

Вихтих двигался грациозно, как все мечники. Лебендих танцевала с безукоризненной отточенностью движений. И все же мечи врага его не находили. Он сражался так, как будто знал заранее, куда придет каждый выпад. Лебендих сражалась так, как будто она создала тот вид искусства, в котором Вихтих бился за звание лучшего. Величайшего Фехтовальщика в Мире.

«Ненавижу этот дурацкий титул».

Его, без сомнения, придумал какой-то идиот.

Ей не хотелось этого признавать, но Вихтих был лучшим фехтовальщиком, которого она встречала в жизни. И, судя по разговорам, он теперь стал еще круче.

Она потрогала фигурку Вихтиха в одном из потайных карманов. Он изменился. В глазах его поселился страх. Шрамы покрыли его лицо. У Вихтиха, которого она знала, шрамов просто не могло быть. Из всех опасных переделок, в которые им довелось попасть, он вышел без единой царапины.

«Черт возьми, даже когда териантропы прикончили его – он умер, но умудрился и при этом ни одного шрама не заработать!»

Боги, как она его за это ненавидела.

«Следы нашего образа жизни и наших собственных решений должны оставаться на нас, должны быть видны всем. Вот это – честно».

Не то чтобы кто-нибудь когда-либо мог приписать честность к качествам Вихтиха. Или Штелен.

Штелен завернула за угол и обнаружила себя на той улице с клетками, где лежали трупы предателей. Молодая женщина, еще очень живая, сидела, скрючившись, в ближайшей к клептику. На улице не было никого, кроме них, и женщина обратилась к ней, умоляя о помощи (и она, разумеется, была ни в чем не виновата), предлагая в награду любые деньги или же все, что Штелен пожелает. Штелен прошла мимо, не удостоив женщину взглядом.

«Лебендих сражается за себя, – продолжала размышлять Штелен, снова свернув. – Вихтих сражается ради славы».

Нет, не совсем так. Вихтих сражался из-за страха. Он боялся быть никому не известным. Мысль, что о нем все позабудут, – вот что вгоняло его в ужас.

Если Штелен позволит Вихтиху и Лебендих сойтись в поединке, что потом? Если Вихтих убьет ее подругу, ей придется убить его.

«А если Лебендих убьет Вихтиха?»

При этой мысли у нее загорчило во рту, и она плюнула на нищего, мимо которого проходила. Тот смотрел на нее с молчаливой болью.

На постоялый двор она вернулась, ни на йоту не улучшив настроения.

Лебендих Штелен нашла свернувшейся калачиком на единственной кровати. Из-под одеяла торчала одна из мускулистых ног. Мечница тихо похрапывала. Штелен забилась в угол и села, прислонившись спиной к стене.

Она сидела молча, прислушиваясь, как скрипят старые полы под ногами остальных обитателей постоялого двора. Ее рука потянулась к карману с фигурками.

– Я на них даже не взгляну, – сказала она. – Мне плевать.

И вытащила из кармана фигурки Бедекта, Вихтиха и себя.

Так, ладно. Она не будет смотреть на статуэтку, изображающую ее саму.

Вихтих выглядел почти точно так же, как и в прошлый раз. Неуверенность хлестала из его глаз. Фигурка была покрыта шрамами – Штелен не могла поверить, что настоящий Вихтих оказался обладателем таких вот шрамов. Кем он будет без своей красоты?

«Просто говнюком».

С фигуркой Бедекта произошли изменения. Рот был открыт, словно Бедект кричал. Его глаза были глазами гайстескранкена, достигшего Вершины, в тот момент, когда он видит долгий путь вниз, к гибели. В любом случае он выглядел еще более избитым и покрытым шрамами, чем всегда. Неужели он уже и своего брюха лишился? Статуэтка была слишком маленькой, чтобы можно сказать это точно.

– Что-то тебя перемалывает, – прошептала Штелен деревянному Бедекту. Она зарычала, смахнула слезы и яростно уставилась на фигурку, стиснув ее так, что руке стало больно.

Но это было невозможно. Вихтих, не уверенный в себе? Бедект, потерявший свой хваленый здравый смысл? Изменения в статуэтках должны быть ложью. Это обман, какой-то трюк Моргена. Знал ли он, что она их украдет? Неужели она настолько предсказуема и попала в хитроумную ловушку, как самый тупой мечник?

Она отложила в сторону статуэтки Вихтиха и Бедекта и сосредоточила внимание на резной Штелен. Вот она – точная копия ее самой. Ненависть и уродство, страх и отчаяние. Отвращение к миру было ясно написано в каждой черте перекошенного лица. Как вообще может существовать нечто настолько уродливое и отвратительное? И как только Бедект провел рядом с ней все эти годы? Он должен был убить ее, избавить мир от его самой гнусной ошибки.

Ей захотелось изрезать игрушку. Отсечь от нее ненависть и уродство. Она хотела резать, и резать, и удалять все плохое в своей жизни, пока то, что останется от фигурки, не станет красивым и счастливым.

Вихтих, с его длинными пальцами художника, идеально бы с этим справился. Она представила себе, что нос у нее не такой узкий, а подбородок – не такой острый. Желтые осколки, полные ярости, она мысленно заменила на мягкие темные глаза. Зубы – белые и прямые.

«Он мог бы вырезать это и сделать меня красивой».

Штелен до крови прикусила внутреннюю сторону щеки. Вытащила нож с узким лезвием, держа его почти за кончик, и осмотрела фигурку, размышляя, что срезать с нее в первую очередь. В изображении все было не так. Она ненавидела каждый изгиб дерева, каждый край фигурки. Сглотнув, она поняла, что в статуэтке нет ни единой черты, которую она хотела бы оставить.

Она хотела ее сжечь.

Она хотела изрезать ее в щепки.

Проверив лезвие и протерев его от отпечатков и подтеков, Штелен убрала нож на место. Она любила этот нож. Она любила все свои ножи. Ножи никогда не лгали.

Штелен глянула на Лебендих и убедилась, что та все еще спит. Штелен поняла, что ей нужно делать. Она не могла доверить себе эти статуэтки. Ни одну из них.

«А ей ты доверяешь?»

Штелен подползла к сумке Лебендих. По сравнению с клептиком пауки были неуклюжими и шумными тварями. Она завернула игрушки в кусок ткани и спрятала их на самом дне сумки. Затем вернулась в свой угол, уселась там и принялась ждать, когда Лебендих проснется.

Так странно было что-то давать кому-то, а не брать. Никогда и никому Штелен не давала ничего, кроме смерти и боли. У нее было такое чувство, что это Лебендих что-то ей дала, а не наоборот.

Проснувшись, Лебендих села. Простыни свалились с нее, обнажив до пояса. Мечница потянулась, скручивая и поворачивая плечи, чтобы размять их после сна. Увидев Штелен, сидящую в углу в окружении разных вещей, которые она наворовала в течение предыдущего дня, она приподняла бровь и ничего не сказала. Лебендих умела как-то превратить мелкое воровство, которым Штелен занималась в отчаянной надежде быть, наконец, наказанной, если не в разумное действие, то, по крайней мере, в не то чтобы совсем безумное.

Штелен осмотрела мечницу.

«Она выглядит лучше».

Может быть, сейчас Лебендих и не была в своей лучшей форме, но, по крайней мере, она больше не выглядела такой измученной, будто вот-вот потеряет сознание.

Лебендих заплела косы, поднялась и оделась такими же привычными изящными и экономными движениями, как и всегда. Проверив, легко ли выходят мечи из ножен, она обратилась к Штелен.

– Я убью его, – сказала Лебендих.

Штелен медленно кивнула в знак согласия.

– Ты хочешь стать Величайшей.

– Да мне теперь наплевать на это.

Штелен хотела верить большой женщине. Ей хотелось верить, что Лебендих убьет Вихтиха исключительно из расположения к ней, Штелен. Она хотела в это верить, но ничто из того, что она знала о мечниках, не наводило на подобные мысли. И она помнила фигурку, копию себя самой, во всех мельчайших подробностях.

«Полюбить меня невозможно. Никто не сможет».

Глава тридцать пятая

С момента падения Меншхайт Лецте Империум города-государства непрерывно воевали друг с другом. И вас не должны обманывать длительные годы затишья, которые случались время от времени. Борьба идет постоянно, в спокойные времена – руками наемных убийц и шпионов. Есть только одно исключение: Гельдангелегенхайтен не воевал ни разу. Никто никогда не пытался захватить его, и сам Гельдангелегенхайтен ни разу не нападал ни на кого из своих соседей. И в то же время этот город-государство поддержал деньгами каждую войну, что случилась с момента падения Империума. А точнее – Гельдангелегенхайтен финансировал обе стороны в каждой из этих войн.

Гешихтс Ведреер, историк и философ

На то, чтобы довести готлосскую заставу до той степени чистоты, которая удовлетворила Моргена, пятнадцати тысячам мужчин и женщин пришлось трудиться не покладая рук почти весь день. Почему чистотой и совершенством одержимы столь немногие гайстескранкены? Если бы среди безумцев в рядах армии Моргена таких гайстескранкенов было бы больше, работа была бы закончена гораздо быстрее. И почти весь следующий день ушел на то, чтобы добраться до Унбраухбара.

Морген, верхом на своем идеально белом коне, далеко за пределами полета стрелы, осматривал жалкую городскую стену – не больше десяти футов в высоту.

Судя по виду города, жители разобрали большую часть зданий и пустили доски и кирпичи на это вот шатающееся под ветром позорище.

«Я мог бы подъехать и сам повалить ее».

Заманчивая мысль. Хороший хассебранд превратил бы город в выжженное пепелище. Уже не в первый раз Морген пожалел, что отослал Гехирн в Гельдангелегенхайтен для освящения своего нового храма. Он оглянулся через плечо на выстроившиеся ряды солдат. Пятнадцать тысяч мужчин и женщин в доспехах из сияющей стали, в ослепительно белоснежных одеждах. Какое красивое зрелище. Оно напомнило Моргену его игрушечную армию – он выстраивал солдатиков такими же безукоризненными рядами. Генерал Миссерфольг мог быть идиотом, но он знал, как командовать войсками.

Морген раз за разом разыгрывал штурм Унбраухбара своими игрушечными солдатиками, и теперь, когда он наконец был здесь, у него возникло чувство, что он уделил подготовке к этой битве слишком много внимания.

«Эта хлипкая стена даже не замедлит меня».

И хотя на стене стояли воины, их было намного меньше, чем он ожидал. Неужели король Шмуцих отвел основные войска в столицу, чтобы дать последнее решающее сражение там?

Морген глубоко вдохнул, ощутил вонь солдатского пота и лошадиного дерьма, и нахмурился. Его армия могла выглядеть идеальной, но до истинного совершенства ей было еще далеко.

Он закрыл глаза, распрямил плечи и замер неподвижно. Непоколебимая вера пятнадцати тысяч солдат омывала его. Они не сомневались в своем боге.

«Я приведу их к победе».

Сегодня он возьмет Унбраухбар, не потеряв ни одного солдата при этом. Город падет только благодаря его могуществу как гефаргайста.

«Подожди», – сказал Нахт. Отражение Моргена наблюдало за происходящим со щита, отполированного до зеркального блеска. Изогнутая поверхность искажала грязное лицо Нахта.

Морген вздохнул. Он находился достаточно далеко, чтобы никто из его солдат не услышал, как он разговаривает с невидимым собеседником. Так что на шепот можно было не переходить.

– Что еще?

«В Унбраухбаре живет больше пятнадцати тысяч человек».

Разведчики Моргена предполагали, что население города составляет около двадцати пяти тысяч человек.

– Ну и что?

«Числа имеют значение. Людей, которые не верят в тебя, которые не поклоняются тебе, здесь больше. – Его Отражение усмехнулось. – Людей, которые хотят, чтобы ты потерпел неудачу».

Морген хотел было возразить, что он бог, но его Отражение было право. Числа имели значение.

– Но сила веры тоже имеет значение. Мои люди верят в меня безоговорочно, ни тени сомнения не испытывают во мне.

«Но хватит ли этого? Что произойдет, если ты попробуешь – и потерпишь неудачу? Солдаты начнут сомневаться в тебе».

Морген закрыл глаза и подавил желание выругаться. Здесь, за пределами Зельбстхаса, его могущество зависело только от веры солдат в него. Если они начнут сомневаться в нем, его это действительно сильно ослабит.

– Если я возьму этот город, не потеряв при штурме ни одного человека, они узнают, что я их бог. Это сделает их веру намного сильнее – и я тоже стану сильнее.

Нахт уже исчез.

Морген взглянул на это жалкое подобие города.

«Если я потерплю неудачу…»

Он махнул генералу Миссерфольгу, и тот подъехал к нему.

– Сколько у нас дисморфиков? – спросил Морген.

– Двадцать, – не задумавшись ни на секунду, ответил Миссерфольг. Дисморфики имели самые разные формы, размеры и проявления, но генерал знал точный ответ на вопрос Моргена.

– Выведи их вперед.

Миссерфольг развернул коня и поехал собирать отряд дисморфиков из гайстескранкенов Моргена.

Не прошло и нескольких минут, как десятки мускулистых мужчин и женщин уже выстроились в линию рядом с Моргеном. Каждый держал в руках огромный длинный лук, сделанный из рогов и сухожилий какого-нибудь травоядного животного с великих равнин ГрасМер. Стрелы высотой с Моргена в стоящих рядом колчанах уже были наготове. На каждой широкой спине висел огромный меч и стальной щит, который Морген даже не поднял бы. Он наблюдал, как дисморфики шевелятся и потихоньку разбредаются. Они не могли стоять спокойно; кто-то принялся разминаться, кто-то подошел к соседям, чтобы сравнить оружие и себя самих. Эти двадцать человек создавали собой стену, гораздо более устрашающую и прочную, чем та, что окружала Унбраухбар.

Морген взглянул на Миссерфольга:

– Очистите стену.

Генерал коротко поклонился и крикнул:

– Наложи!

Двадцать дисморфиков одновременно наложили стрелы на луки.

– Натяни! – выкрикнул Миссерфольг.

Защитники Унбраухбара на стене смеялись и делали грубые жесты. Они знали, что находятся далеко за пределами досягаемости стрел. Некоторые из них спустили штаны и показывали захватчикам бледные задницы.

– Да они даже мишени для нас поставили, молодцы какие, – пошутил кто-то из солдат, заслужив строгий взгляд Миссерфольга.

Двадцать мужчин и женщин держали в руках натянутые огромные луки. Никто даже не дрогнул от напряжения. Моргену говорили, что луки весят по триста фунтов каждый. Как-то раз он взялся за один такой, но не смог даже тетиву натянуть.

– Пускай! – взревел Миссерфольг.

Человек пятнадцать защитников свалились со стены Унбраухбара, в некоторых торчало по две стрелы.

– Еще раз, – сказал Морген.

Миссерфольг повторил залп, на этот раз дело пошло быстрее, со стены свалилось еще больше солдат, чем в первый раз. К третьему залпу на стене уже никого не было видно. Иные стрелы проходили стену насквозь и пробивали прячущихся за ней защитников, накалывая их словно на булавку.

– Дайте им отдышаться, – сказал Морген. – И убивайте любого, кто поднимет голову.

Несколько минут дисморфики стояли с натянутыми луками, убивая тех, кто осмеливался выглянуть посмотреть.

Морген взглянул на мускулистых мужчин и женщин. Некоторые, скорее всего, во время штурма будут ранены и даже, возможно, убиты. Эти люди поклонялись ему, повиновались беспрекословно.

«Я должен испытывать больше чувств».

Но он почти ничего не чувствовал. Он вспомнил, как ударил Вихтиха ножом в живот. Все, что он ощущал тогда, была ярость. Он ни разу не пожалел о своем решении убить мечника.

«И об этом ты тоже не пожалеешь».

Почему он позволил Нахту уговорить себя взять город руками своих солдат? Он должен был покорить Унбраухбар своим могуществом гефаргайста.

«Он заставил тебя сомневаться».

Сколько людей погибнет здесь сегодня?

«Да какая разница?» – спросил Нахт, снова появляясь в отполированном до блеска щите.

У Моргена перехватило горло, он сглотнул. Нет, не было никакой разницы. Он вспомнил, как Бедект истекал кровью на улице Зельбстхаса. Он вспомнил, как это было – вонзить нож, украденный у Штелен, в живот Вихтиха. Он вспомнил, как топор Бедекта расколол череп Эрбрехена. Кровь, кровь, кровь. Может ли такая бойня привести к чистому, лишенному безумия миру? Могут ли резня и насилие породить совершенство?

– Да, – прошептал Морген.

Он сосчитал до ста, не увидев на стене ни одного человека, сказал:

– Последний залп, и пусть идут на штурм.

– Наложи! Натяни! Пускай! – прокричал Миссерфольг.

Низкий гул десятков стрел отдался в груди Моргена, и, как стая смертоносных соколов, они просвистели пятьсот футов, остававшихся до стены, и набросились на добычу. Дисморфики бросили луки, схватили щиты, обнажили мечи и побежали к стене. Мускулы так и сокращались на огромных ногах. Несмотря на то, что бежать пришлось по топкой грязи и камням, они преодолели расстояние, отделявшее их от стены, за пару ударов сердца. Прежде чем хоть кто-нибудь из оставшихся защитников собрался с духом, чтобы поднять голову и посмотреть, что происходит, и осознать, что предстало его взору, дисморфики уже были у стены. Один могучий прыжок – и они были уже на ней. Морген наблюдал за происходящим как завороженный.

– Гайстескранкенов попридержи, – сказал он Миссерфольгу. – Я хочу, чтобы они находились в резерве.

«Не думаю, что они мне понадобятся вообще».

Вменяемых солдат у Моргена было более чем достаточно, чтобы взять Унбраухбар.

– Войска должны быть готовы к тому моменту, когда дис…

Ворота Унбраухбара распахнулись, и Морген увидел, как дюжина оставшихся дисморфиков ведет ожесточенную схватку с защитниками города. Мускулистые мужчины и женщины прорубали своими чудовищными мечами доспехи врагов, словно бумажные, но противник значительно превосходил их числом.

– Дерьмо, – выругался Морген, не обращая внимания на расширившиеся от удивления глаза Миссерфольга.

Его армия была еще далеко от стены, и, чтобы добраться туда до того, как дисморфики будут смяты, потребуется нарушить построение. План марша пятнадцати тысяч солдат в идеальном строю растаял в один миг.

«Это бы так красиво выглядело», – сочувственно сказал Нахт.

– Засранец, – усмехнулся Морген, снова не обратив внимания на озадаченного Миссерфольга.

– Двигайтесь к воротам, – скомандовал Морген.

Миссерфольг зашагал прочь, выкрикивая приказы.

«Он постарается сделать это как положено, – сказал Нахт. – Стройными рядами. Он знает, что ты хочешь именно этого, и не захочет разочаровать тебя».

Морген увидел, как пали еще два дисморфика.

«Они все погибнут, а ворота закроются задолго до того, как Миссерфольг подведет войска к стене», – сказал Нахт.

– Дерьмо, – снова выругался Морген. – Миссерфольг!

Генерал обернулся, весь – воплощенное внимание. Он стоял, вытянувшись по струнке, но выглядел готовым броситься в грязь при малейших признаках недовольства своего бога.

«Он вообще дышит?» – спросил Нахт.

Морген на этот раз проигнорировал слова своего Отражения.

– На это нет времени, – сказал он Миссерфольгу. – Солдаты должны оказаться там до того, как закроются ворота.

– В атаку! – закричал Миссерфольг, надрывая горло, звенящим от напряжения голосом. – В атаку! В атаку! В атаку!

Все, что держало солдат Моргена идеально ровными шеренгами, сломалось, лопнуло, как слишком сильно натянутая нить. Мужчины и женщины с криками бросились к городским воротам, размахивая оружием. Исчезла его идеальная армия. Исчезли его прекрасные боевые порядки, его идеальный план. Каждая минута, потраченная на обдумывание битв, когда он двигал своих игрушечных солдатиков, оказалась пустой тратой времени.

Армия Геборене обрушилась на Унбраухбар неуправляемой толпой, ведомая жаждой убийства. Несколько сотен защитников города отступили, были окружены и изрублены. Если кто и просил о пощаде, то не получил ее.

Морген с ужасом смотрел, как тут и там вспыхивают пожары и уничтожают многовековой город, построенный в основном из дерева. Где была его идеальная битва, стройные ряды его солдат? Бескровная победа, о которой он мечтал?

Он не знал, как долго он стоял и смотрел, прежде чем, наконец, последовал за своей армией и вошел в город. Несмотря на то, что Унбраухбар пал буквально через несколько мгновений после того, как первые солдаты Геборене очистили стену от защитников, резня продолжалась. Он стал свидетелем бесчисленных сцен изнасилований и убийств – и их большую часть совершали его люди. Трупы валялись на земле. Раненые стонали, рыдали, пытались зажать дыры в своих телах, не в силах понять или принять то, что с ними произошло.

«Твоя армия задержится здесь на пару дней, чтобы навести порядок?» – спросил Нахт, выглядывая из осколков стекла в разбитом окне.

Морген увидел, как три жреца Геборене повалили женщину на землю и принялись срывать с нее одежду.

– Зачем они это делают?

«В них есть изъяны. Они несовершенны».

– Я не приказывал им ничего подобного. Город взят. Зачем…

«Война – это хаос, грязь и кровь. Сама концепция войны – это безумие».

Разочарованно прищелкивая языком, Нахт наблюдал за тремя жрецами.

«Они – не гайстескранкены. Эти солдаты из твоих обычных, вменяемых людей. В самом нашем виде есть изъян».

– Я мог бы взять город лишь своим могуществом гефаргайста, так ведь?

«Наверное», – согласился Нахт.

– Больше никогда не буду тебя слушать.

«Будешь. Унбраухбар мог пасть благодаря твоей жалкой потребности в поклонении…»

– Я не нуждаюсь в поклонении.

«А в чем источник твоего могущества как гефаргайста, как ты думаешь?»

– Мои последователи верят, что я могу…

«Да ладно, ты сам не очень-то в это веришь. Кёниг накормил тебя этим дерьмом, чтобы ты не задавал вопросов. Может, он и сам боялся взглянуть правде в глаза.

– Истинно верующие Зельбстхас определяют…

«Они определяют, от какого именно вида безумия будешь страдать ты».

– Нет, я…

«Ты никогда не общался вживую с людьми, которые поклоняются тебе. Ты понятия не имеешь, во что они верят. Подумай об этом в их терминах: у кого есть могущество? У гайстескранкенов. Если они верят, что ты обладаешь могуществом, ты, таким образом, должен являться гайстескранкеном».

Прав ли был Нахт? Поклонялись ли его последователи богу, которого считали безумным? В этом не было никакого смысла. Кто последует за безумным богом? Но философы утверждают, что все боги – безумны. Даже древние боги – плодом чьих фантазий, как считалось, и является человечество, – были безумны. Человечество не только было готово поклоняться безумным богам, но, судя по всему, это было необходимым условием для поклонения.

«Ты понял», – сказал Нахт.

– Я жажду поклонения. Я – гефаргайст.

«Ты – Поработитель».

Морген хотел было возразить, но вспомнил наслаждение, которое испытал, когда лишил генерала Миссерфольга свободы выбора и воли. Он вспомнил то приятное чувство, которое испытывал всякий раз, распластывая Кёнига по полу.

«Это только начало, – сказал Нахт. – Ты также могущественный хассебранд, зеркальщик и галлюцин. Нет такого вида безумия, которое ты не мог бы проявить. Твои последователи верят, что ты способен на все, что угодно».

Но это означало, что он абсолютно безумен!

«И твоя вера в то, что ты можешь создать совершенство из безумия, является последним доказательством».

Повернувшись спиной к изнасилованию, Морген посмотрел в лицо своему отражению.

– Так вот что ты делаешь! Ты хочешь, чтобы я бросил это все!

Нахт рассмеялся, его почти детское лицо было открытым и честным.

«Вовсе нет».

– Зеркало всегда лжет.

«Конечно. Но есть так много способов лгать. Я не хочу, чтобы ты бросил свою затею».

– А чего же тогда?

«Ты еще не готов».

Не готов? Морген вспомнил заставу на границе, как Нахт просил его подождать, не переходить мост сразу.

– Ты хотел, чтобы я увидел разрушения, которые оставили после себя мои солдаты.

Нахт пожал плечами, грязное лицо растянулось в беззаботной ухмылке.

– Так почему тогда ты не хотел, чтобы я взял Унбраухбара просто своим могуществом гефаргайста?

О боги, сколько жизней он мог спасти. Ничего бы этого не было.

«Я же сказал тебе, что мы не доберемся до Готлоса. По крайней мере, не в этот раз. Если бы ты захватил Унбраухбар каким-то другим способом, ты бы так и не узнал правды о войне. Думать, что игра с игрушечными солдатиками чем-то похожа на войну, – чистейшее безумие. – Нахт посмотрел на него. – Или чистейшая глупость».

– Это ничего не меняет.

«Только потому, что ты еще не увидел всего, что я хочу тебе показать. Вспомни – своих безумцев ты оставил в резерве. В городе нет ни одного гайстескранкена Геборене. – Нахт снова ухмыльнулся. – Ты можешь представить себе, как бы выглядело это место, если бы несколько десятков психопатов вволю порезвились бы здесь?»

– Ты думаешь, что я не могу создать совершенство и здравомыслие из безумия, но я могу. И создам. Этот мир несовершенен. Люди страдают. Я могу им помочь.

Нахт недоуменно моргнул:

«Помочь?»

– Я хочу для человечества самого лучшего.

«Конское дерьмо. Плевать тебе на людей. Трое мужчин – трое твоих жрецов – насилуют женщину в десяти футах от нас, и ты пальцем не пошевелил, чтобы это прекратить».

Морген вытащил осколок стекла из разбитого окна и уставился на свое отражение.

«Они для тебя ничто, – сказал Нахт. – Ты – бог».

Бог Геборене бросил осколок на мостовую и раздавил каблуком.

Морген разыскал генерала Миссерфольга и приказал ему построить армию за городскими стенами. Двинувшись на юг, позади они оставили разоренный, горящий город. Он понятия не имел, сколько горожан погибло при штурме, но, по словам Миссерфольга, последователи Геборене потеряли менее двухсот человек. Половина погибла в схватках друг с другом.

Перед тем как покинуть превращенный в руины город, Морген приказал собрать в одном месте его выживших жителей и сокрушил их волю своей все возрастающей потребностью в поклонении. Они последовали за армией Моргена в качестве дополнительного вспомогательного персонала. Теперь, когда он признался себе, кто он такой, ему стало легче. Он нуждался в них, а они нуждались в нем. Симбиоз, сказал он себе.

«Я сделаю их идеальными людьми в идеальном мире».

А пока что он нуждался в беспрекословной преданности и повиновении. Он превратил пленников в тупых фанатиков, поклоняющихся ему. Он приказал им верить именно в то, во что он хотел, чтобы они поверили, и они поверили – всей душой. Давно пора было отбросить прочь все те идеи, что он усвоил за игровым столом. Нахт был прав. Двигать игрушечных солдатиков не имеет ничего общего с настоящей войной. Это был тяжелый урок, но он его усвоил.

В Готлосе все будет по-другому. При штурме столицы он не позволит Нахту сбить себя с толку и воплотит в жизнь свои идеальные планы.

«А на этих нескольких тысячах порабощенных душ я пока что потренируюсь».

Он еще не определился, чего именно он от них хочет. Но у него есть время настроить их убеждения в нужном ключе. Если подумать, Миссерфольг стал гораздо сговорчивее после того, как Морген избавил его от бремени свободной воли. Он безукоризненно и беспрекословно подчинялся приказам. Морген оглянулся через плечо на шеренги, шагавшие позади него. Если бы все его солдаты были такими, трагедии в Унбраухбаре никогда бы не произошло.

Глава тридцать шестая

Один философ однажды сказал мне, что не существует никаких однозначных фактов, что в реальности, меняющейся согласно нашим убеждениям, не может быть истины. Он ошибался. Все факты верны. Каждый из них – правда.

Аноним

– Я поверить не могу, что люди считают, будто эту землю можно обрабатывать, – сказал Вихтих, кивая на полуразрушенный фермерский дом.

Половина здания, похоже, сгорела и рухнула еще в прошлом веке. Женщина с тремя детьми сидела у входа в другую половину, снимая шкуру с какого-то зверя, судя по всему, умершего от истощения. Дети настороженно смотрели на проезжающих мимо Вихтиха и Опферламм, готовые рассыпаться по углам в поисках убежища при первом признаке опасности, исходящей от всадников.

«Мы представляем опасность, но только для людей, по виду которых сразу ясно – они намного, намного более зажиточны, чем вы».

В поле неуклюжий мужчина терзал глинистую почву мотыгой так, словно хотел ее убить.

– Кто вообще так поступает? – спросил Вихтих. – Забрести в самую дерьмовую глушь посреди нигде и пахать землю, которая, скорее, камень?

Он хлопнул Опферламм по плечу и указал на фермера.

– Ты только посмотри на него. Посмотрите, как тяжко он трудится.

– Мой папа говорил, что тяжелый труд создает человека, – ответила юная мечница.

– Твой папа – идиот. Посмотри на него, – повторил Вихтих. – Лет пять такой работы – и все, до свиданья, спина. К тридцати он станет полной развалиной, и что он сможет показать?

– Поле, расчищенное его собственными руками, и богатый урожай… чего бы он там ни посеял?

– Не глупи, здесь ничего не растет.

– А это тогда что? – спросила Опферламм, указывая на какую-то травку, растрепанной мочалкой торчащую из грязи.

– Да это дерьмо везде растет, – сказал Вихтих. – Оно не годится в пищу ни в сыром, ни в вареном виде, из него даже чертовы корзины не сплетешь. Потому и называется «шутка богов».

Девушка прищурилась, уставившись на растение.

– Неужели?

– Откуда мне знать, черт возьми? Я что, похож на треклятого фермера?

На это Опферламм ничего не сказала.

– Ты ведь с юга, из Зельбстхаса?

При мысли о готлосской заставе и кёрперидентитетке-мучительнице Вихтих непроизвольно взрыкнул.

– Да.

– Я слышала, что у вас воинствующая теократия, все должны носить белое и мыть руки тысячу раз в день.

Вихтих хмыкнул.

– А как оно там на самом деле?

– Ты знаешь, насколько Готлос холодный и серый, и солнце у вас тут не выходит из-за туч, по-моему, никогда?

– О да.

– Ты видела Унбраухбар? Самая дерьмовая дыра в мире, с грязными и кривыми улицами, пропахшими блевотиной и мочой?

– Да.

– Ты же знаешь, как каждый, кто живет южнее Флусранда, выглядит так, будто крыса заползла к нему в задницу и сдохла там, и каждый как будто только и ждет момента, чтобы самому упасть замертво?

– Да.

– Ты знаешь, что Готлос уже выглядит разоренным, хотя Зельбстхас еще и не начинал воевать? Ты знаешь, как тут всегда холодно и дерьмово, и земля – сплошная грязь, бабы – злые, пива нигде нет, только потатовка эта, ужасное говно?

– Угу, – ответила Опферламм.

– Зельбстхас – совершенно другой.

– О-о, – примерно дюжину ударов сердца Опферламм ехала молча. – Значит, в Зельбстхасе лучше?

– Везде лучше, чем в Готлосе, – ответил Вихтих. Обдумал вопрос, почесывая подбородок изуродованной левой рукой. – Разве что в Найдрихе. Но Найдриха больше нет.

День и так был пасмурный, но с каждым мигом становилось все темнее. Приятная прохлада, которую ощущал Вихтих, превратилась в пронизывающий холод быстрее, чем Бедект в свое время осушал кружку с пивом. Вихтих закутался в плащ поплотнее и указал на одно из редких деревьев, мимо которого они проезжали.

– Посмотри на это. Посмотри, как первыми перед напором осени уступают края листьев, так же робко, как розовеют щеки девственницы на грани оргазма.

– Эмм, – Опферламм заерзала в седле. – Но они же оранжевые.

– Оранжевые? – Вихтих вздохнул. – Быть мечником не означает рубить людей на куски, хотя это тоже часть веселья. Ты должна стать поэтом. Ты должна обращать внимание на окружающий мир, видеть его иначе, чем тупые простолюдины.

– Приятный оранжевый цвет.

– Чтобы побеждать в поединках, надо научиться располагать к себе людей. И как ты расположишь их к себе, если не умеешь чесать языком? – Вихтих с мрачным неудовольствием посмотрел на Опферламм, и она сгорбилась в седле, словно пытаясь спрятаться. – И, что еще более важно, как ты собираешься завлекать парней в свою постель?

Вихтих указал на зазубренный камень впереди.

– Вот. Расскажи мне о нем.

– Это камень?

– Опиши его красоту, – сказал Вихтих.

– Вот как ты это делаешь? – спросила Опферламм. – Тренируясь описывать вещи красивыми, учишься завоевывать благосклонность толпы?

– Нет, – солгал Вихтих. – А теперь сделай это.

Опферламм пробурчала что-то себе под нос и уставилась на камень.

– Он серый?

– Прекрати спрашивать. Рассказывай о нем.

– Он серый.

– О, как ты круто берешь! – воскликнул Вихтих полным сарказма голосом. – Серый! Да это ж мой любимый цвет! Попробуй как-то получше.

– Вот та часть торчит вверх, как вздыбленный…

– Не упоминай члены, если только не собираешься рассмешить людей.

– Это… – Опферламм наклонила голову, как будто взгляд под другим углом мог улучшить ситуацию. – Этот камень похож на толстую женщину, которая купается в грязи.

– Боги, ты ужасна в этом. Остановись, пока я не передумал обучать тебя.

Бедект мог выглядеть тупым, как бревно, но он, по крайней мере, понимал Вихтиха. Даже когда прикидывался, что нет.

– Я очень, очень хорошо владею мечом, – сказала Опферламм. – Это должно иметь значение…

– Это ничего не значит.

– Но ты ведь борешься за звание Величайшего Мечника…

Вихтих жестом заставил ее замолчать и соскользнул со спины Блёд. Кобыла удовлетворенно вздохнула, словно избавилась от самого тяжкого бремени в своей жизни.

– Заткнись, – сказал Вихтих лошади. Он махнул рукой, чтобы ученица тоже спешилась. – Я покажу тебе, насколько бесполезно мастерство во владении мечом.

– Мы будем тренироваться? Наконец-то! – Опферламм спешилась и обнажила меч.

Она повернулась к Вихтиху и приняла оборонительную позицию. Вихтих и не подумал достать меч. Она сказала:

– Хм… Ты собираешься…

– Нет, – ответил Вихтих и сделал приглашающий жест. – Давай. Заколи меня.

– Хм… Ладно, – она подошла ближе, опасаясь ловушки, которая явно поджидала ее где-то здесь.

– Еще одно, – сказал Вихтих.

Опферламм остановилась.

– Да?

Вихтих смотрел на нее плоскими серыми глазами, обрушив всю мощь гефаргайста на юный разум.

– Как только ты окажешься достаточно близко, я убью тебя.

– Как только я… что?

– Твое тело я оставлю прямо здесь, – Вихтих глянул на фермера, который отвлекся от избиения грязи ради того, чтобы понаблюдать за двумя мечниками. – Может быть, он тебя похоронит. – Вихтих пожал плечами. – А может, они тебя съедят. Они выглядят голодными.

Опферламм облизнулась.

– Не думаю…

– Давай, – Вихтих снова поманил ее.

Опферламм покачала головой и отступила на шаг.

– Я не хочу умереть здесь.

– Вот видишь, – с этими словами Вихтих отвесил затейливый поклон. – Я победил тебя, даже не обнажив меч. Что значило сейчас мое умение владеть им?

Опферламм кивнула с мрачным видом:

– Я поняла.

Лицо ее просветлело:

– Но иногда мечникам приходится сражаться на самом деле. Словами всех не победишь. И я действительно хороша в этом деле.

– Не двигайся.

Опферламм замерла и не двигалась, пока Вихтих разыскал на земле подходящую палку. После чего повернулся лицом к ученице, держа палку на манер меча.

– Нападай.

– И ты меня убьешь? – спросила Опферламм.

– Конечно, нет. В тот раз я солгал.

– Ога, – Опферламм шагнула вперед, держа меч наготове. И остановилась. – А сейчас ты солгал?

– Есть только один способ узнать.

Некоторое время она смотрела на него, а затем пожала плечами и двинулась вперед.

Раз десять подряд Вихтих выбил меч из ее рук, и каждый поединок заканчивался тем, что Опферламм валялась безоружная в грязи. Он остановился, когда, судя по ее виду, девушка готова была вот-вот потерять сознание от изнеможения.

– Выводы? – спросил он, выйдя из боевой стойки.

– Ты лучший мечник, чем я, – сказала Опферламм, поднимаясь на ноги и стряхивая грязь с одежды.

– Я не пользовался мечом.

– Но… – Опферламм растерянно моргнула.

Пока они тренировались, темные облака, раньше походившие просто на синяки в небе, задвигались, закружились и стали выглядеть как буря в отравленном болоте. У Вихтиха руки покрылись мурашками под резким ветром, холодным и сырым, который трепал его волосы. Он поворачивался так и эдак, убедившись, что ветер дует с единственной целью – бить именно по нему. Молния ослепила их, небеса разверзлись и с грохотом обрушили на них проливной ледяной дождь словно из самого ада.

– Поехали, – перекрикивая шум, обратился Вихтих к девушке.

Они поскакали к Готлосу, сгорбившись под пронизывающим ветром, Вихтих – впереди, Опферламм – следом. До Вихтиха доносились обрывки ее бормотания – на ходу девушка описывала все, что попадалось им на глаза, прилагая все усилия, чтобы описание получилось красивым.

«Брось это, малышка. Мы в Готлосе».

Вихтих глянул на свою забинтованную руку и позабыл о девушке. Раны на месте отрубленных пальцев покалывало от боли. Из-за повязки на остатке его левого уха он с той стороны практически ничего не слышал и заваливался влево. Его лицо – его когда-то прекрасное, безупречное лицо – превратилось в кусок сырого фарша. Ощущалось, по крайней мере, именно так.

Он отвлек себя от мрачных мыслей, проиграв в голове схватки с Опферламм. На самом деле никакого урока он ей не давал. Он просто хотел узнать, как у него получится, увидеть, сможет ли он сражаться в той же манере, как тот уродливый старик из его сна. Он смог.

Оглянувшись через плечо, Вихтих увидел Опферламм. Она, нахмурившись, сосредоточенно думала о чем-то. Одни боги знали о чем, но им было наверняка наплевать.

«Она напоминает мне меня. Но она гораздо менее привлекательна, чем я, – Вихтих оскалился под дождем. – Гораздо менее привлекательная, чем я был раньше».

Это Бедект во всем виноват.

«Я погиб из-за этой его дурацкой затеи – украсть у Геборене мальчишку, их будущего бога».

Он потер костяшки отрубленных пальцев.

«Я теперь покрыт шрамами с ног до головы из-за того, что Бедект бросил меня в Послесмертии».

Вихтих никак не мог нести ответственность за это. Или мог?

– Чем я занимаюсь? – прошептал он.

Он знал, что на прошлом лучше не зацикливаться, и он знал, что лучше не задавать себе вопросов.

«Размышления порождают меланхолию».

Размышления приводили только к неприятностям и депрессии. А благодаря Бедекту и те и другие и так были совсем близко. Вихтих сосредоточился на их коротком спарринге с ученицей.

«Она неплохо обращается с мечом», – решил он. Опферламм могла стать реальным соперником для него.

«Если я убью девчонку, это будет совсем уж какой-то позор».

Лошади брели по бесконечной грязи.

«Пусть Морген и Нахт, его дурацкое Отражение, лесом идут. Я убью этого жирного старого говнюка, Бедекта».

Оглядываясь назад, можно было уверенно сказать, что Бедект был причиной всех бед Вихтиха. Теперь стало окончательно ясно, что отправиться путешествовать вместе с придурком, вооруженным топором, было худшим решением в его жизни. Он должен был остаться в Траурихе. Он уже был известен как поэт, составлял конкуренцию тому халтурщику-котардисту, Хальберу Тоду. Конечно, Вихтих ушел от жены еще до встречи с Бедектом, но покинул Траурих только потому, что старый козел наобещал ему славу и богатство. Вихтих испытывал твердую уверенность, что если бы не Бедект, он помирился бы с женой и стал бы хорошим отцом – каким и должен был стать.

«Боги, я скучаю по Флуху».

Этот пацан все время во что-нибудь вляпывался.

Из-за Бедекта Вихтих потерял все: жену, сына, да и поэтом так и не стал.

«Кто знает, может быть, я бы даже вернулся в Гельдангелегенхайтен и снова устроился бы в дворцовую стражу».

Оглядываясь назад, он осознал, что это была самая высокооплачиваемая и самая непыльная работенка, которой он когда-либо занимался. Он купался в деньгах, спал с женами и дочерями богачей и каждый вечер выпивал со своим товарищем-охранником. Ему никогда не понять, почему жена потребовала, чтобы они уехали оттуда. Из великолепного особняка – сплошной мрамор и бронза – они перебрались в двухкомнатную лачугу в Траурихе, пахнущую ногами. Вроде бы жена хотела жить поближе к матери. Он не мог точно вспомнить.

Так или иначе, Бедект испортил все. И теперь Вихтих скакал во весь опор, чтобы спасти старого козла от самой страшной и опасной женщины, которую знал в жизни. Ну, может быть, он скакал его спасти. На самом деле он еще не решил. Ясно дело, помочь Штелен грохнуть Бедекта было проще и безопаснее.

«Чего она могла от меня ожидать? Что я останусь с ней? Нет, конечно».

А вот на Бедекта она злится по-настоящему.

Блёд фыркнула и испустила газы – особо вонючие. Вихтиху пришлось проехать шагов двадцать, прежде чем он выбрался из облака омерзительного запаха. Опечаленный, жалкий, Вихтих сгорбился в тоске, дождь стучал его по плечам и колол лицо множеством капель-игл.

Опферламм пнула лошадь – Вихтих не мог вспомнить, какое имя она ей дала, – пустила ее рысью и догнала своего мастера.

«„Мастер“ – а что, мне нравится».

Надо будет сказать девушке, что она должна обращаться к нему именно так, пока обучение не будет закончено.

Она выглядела несчастной, промокла насквозь и дрожала от холода. Из носа у нее лились сопли вперемешку с дождем. При виде страданий Опферламм Вихтих несколько ободрился.

Девушка прикрыла глаза рукой и хмуро вгляделась во мрак впереди.

– С почвой что-то не так, – закричала она сквозь неумолчный шум дождя.

Увидев первое тело, Вихтих сначала даже не понял, что он видит. Это была женщина в обрывках готлосского мундира. Выглядела она так, словно что-то большое проложило путь наружу сквозь ее тело, прямо из груди; как фрукт, который пытались очистить и в нетерпении разорвали пополам.

– Кто-то будто бы носил ее тело как платье, – сказала Опферламм, разглядывая окровавленные останки. – И потом взял и сбросил его.

Вихтих наклонился в седле, чтобы рассмотреть труп получше.

– Она что, взорвалась изнутри?

– Посмотри на эти следы от когтей на костях, – ответила Опферламм.

– Будь начеку, – сказал Вихтих, понукая Блёд. – Смотри в оба.

Через десяток ярдов они наткнулись на второй труп. На нем тоже был мундир Готлоса, и выглядел он точно так же, как первый, – как будто что-то процарапало себе путь наружу из человеческого тела огромными когтями.

– А с землей-то что случилось? – спросила Опферламм.

Земля впереди, изрытая зияющими ранами, выглядела так, словно ее возделывал разгневанный и сумасшедший бог. Деревья были вывернуты из почвы и разбросаны всюду, корни торчали к небесам.

Вихтих прищурился – дождь мешал приглядеться толком. И тут он понял, что из разорванной земли торчат не корни или ветки, а человеческие конечности.

– Их слишком много, – сказал он, изо всех сил пытаясь понять, что же он видит.

Здесь лежали сотни людей, все в мундирах Готлоса.

– Нужно поворачивать, – сказала Опферламм.

Лошадь ее осматривалась по сторонам тоже, глаза ее становились все шире, а шаги – все медленнее.

– Да, мы должны повернуть назад.

– Нет, – Вихтих кивнул в сторону пологого склона. – Мы поднимемся на вершину этого холма и как следует рассмотрим, что же это такое тут произошло.

– Может, я подожду здесь?

– Ты поедешь со мной, – Вихтиху не хотелось ехать одному, – или найдешь себе другого учителя.

Вихтих направил Блёд к холму, и животное побрело туда, непрерывно жалобно фыркая. Шаги его звучали странно – как будто оно шло по чему-то мягкому, слегка пружинящему. Опферламм последовала за ним, хотя и не сразу. Количество изуродованных и разорванных тел все возрастало. Казалось, что сама земля вступила в бой и напала на готлосские войска. Среди трупов людей попадались и мертвые лошади, с единственным отличием – на телах животных не было таких ужасающих ран, какие обильно покрывали человеческие тела.

– Это не холм, – сказала Опферламм.

– Разумеется, это…

– Это – курган, – она вздрогнула всем телом из-за позыва тошноты и облевала себе всю правую ногу, выплеснув на нее полупереваренную кашу. – Мы едем по тысячам трупов.

«Тысячам?»

Девушка была права. То, по чему ступали лошади, в основном являлось плотью и ободранными костями, а не почвой и камнями.

– Сколько солдат мог выставить Диб Шмуцих? – спросил Вихтих.

– Тысяч пять? – Опферламм беспомощно пожала плечами. – Не знаю.

– Так, ну это лишь слова, – пробормотал Вихтих, взбираясь на курган из тел.

Он заставил Блёд описать полный круг и осмотрел все, что мог увидеть сквозь слепящую завесу дождя.

– Тут дальше десятка шагов ничего не видно, – сказал он Опферламм, когда юная мечница подъехала к нему.

Молнии разорвали небо в клочья, осветив мир пятнами белого и красно-коричневого, какого бывает смешанная с кровью грязь. На тысячу шагов во всех направлениях лежали трупы, изуродованные, разорванные изнутри. Доспехи на тех немногих, кто был достаточно богат, чтобы иметь их, тоже несли следы только внутренних повреждений. Отсюда, с вершины груды мертвецов, стали видны длинные полосы вскипевшей как лава и потом застывшей земли. Широкие борозды рассекали грязь, камень и кость в них сплавились воедино и текли, как густая кровь. Мертвецы, оказавшиеся в этих бороздах, выглядели иначе, чем остальные. Их тела были перекручены, расплавлены, истерзаны чьим-то безумием, чудовищным, яростным безумием. Останки людей и лошадей сплавились воедино.

Куда ни кинь взгляд, нельзя было найти ни единого дерева.

– Это невозможно, – сказала Опферламм, щурясь на небо.

Вихтих глянул на водоворот облаков у них над головой.

– Что такое?

– Молния осветила что-то там наверху. Я видела тень. Огромную, за облаками. Крылатую.

– Да что ты несешь, черт подери?

– Там дракон.

– Их не бывает.

Опферламм посмотрела на Вихтиха так, словно ее наставник рехнулся.

– Кого не бывает, твою мать? – закричала она.

– Успокойся, – Вихтих снова окинул взглядом чудовищные борозды в земле.

Дракон. Он сглотнул.

В небе снова сверкнула молния, и на этот раз он увидел ее.

Тень какого-то огромного существа. Расправив крылья, оно парило за облаками.

«Это, должно быть, просто… Крылья… борозды… Смерть в небе…»

Звериный крик чистейшей агонии и ужаса прервал его мысли, заставив вылететь из головы, а рассудок – бежать прочь в поисках ближайшей канавы, чтобы там и спрятаться.

– Что…

Что-то падало, брыкаясь и переворачиваясь, сквозь облака, и Вихтих, вытянув шею, наблюдал за ним.

– Это лошадь, – сказала Опферламм, тоже наблюдая за падающим предметом. – Но как она туда…

«Она упадет на…»

Лошадь рухнула на землю в трех шагах от них. Ударом ей переломало кости, и Вихтиха и его ученицу окатило фонтаном грязи и кровавых внутренностей.

Внезапно Вихтих ощутил, что, торча здесь, на вершине кургана и на спине Блёд, он является прекрасной мишенью. Он заметил крестьянский дом в нескольких сотнях ярдов южнее. Несмотря на царящую вокруг разруху, тот все еще стоял.

– Нужно добраться вон до того дома.

Не оборачиваясь, чтобы выяснить, следует Опферламм за ним или нет, Вихтих с криком погнал Блёд вперед, пиная животное все сильнее. Кобыла помчалась вниз по неровному склону изуродованных тел. У подножия холма Блёд споткнулась. Она вроде устояла, но тут ее передние ноги угодили в какую-то невидимую яму, и она рухнула вперед, перекувыркнувшись. Затрещали кости, ломаясь; а голову она разбила себе о размокшую землю. Вихтих вскочил, вырвался из-под падающего тела и опрометью кинулся к дому. На свою лошадь он даже не оглянулся. Жалобные крики Блёд пробивались даже сквозь сотрясающий кости раскат грома. Вихтих выбросил ее из головы.

«Я найду другую треклятую лошадь».

На этот раз он не станет давать имя чертовой твари.

Сверкнула молния, поджигая мир, и чудовищная крылатая тень пронеслась над Вихтихом.

Глава тридцать седьмая

Существует редкий, необычный подвид вендигастов. Они верят, что получают силу и мудрость тех, кого съедают. В городах-государствах они почти не встречаются, обитая в основном на севере, среди племен Фершлингер. Однако наибольший интерес для исследователя представляют вендигасты пустыни Басамортуан. Там, в бескрайних дюнах, поедание человеческой плоти порицается гораздо больше, чем можно было бы предположить, исходя из нравов племен пустыни. Любого, на кого падает подозрение в каннибализме, убивают. Эта практика наиболее распространена среди племени Эцаарен. На протяжении тысячелетий эцаарены собирают из трупов каннибалов – и котардистов, хотя я не вижу связи, – Санту-Ицасоа (что в переводе означает «Море душ»). Мертвецов и бессмертных привязывают к кактусам за внутренности и сухожилия. Лицом их всегда располагают в сторону Гельдангелегенхайтена.

Поскольку эцаарены – кровожадные дикари, я так и не смог понять, почему они ненавидят каннибалов такой лютой ненавистью.

Гешихтс Ведреер, историк-философ

Горло Бедекта пересохло от жажды, он давился дорожной пылью при каждом вдохе. Мир раскачивался, как кадило в руках безумного жреца; кадило, набитое гниющим мясом. Призраки толпились на улицах города, в котором он находился. Бедект не смог бы сказать точно, что это за город, но местность выглядела знакомо. Найдрих? Нет. Некоторые здания вроде бы были сделаны из камня и не собирались разрушиться под особо пристальным взглядом. В Найдрихе он таких не припоминал.

Штелен, гниющий труп, пахнущий желчью и выплеснувшейся наружу желудочной кислотой, ехала рядом с ним, изрыгая насмешливую ненависть ко всему и вся. Ее словно высосало изнутри, а клептик никогда не была полной; теперь от нее осталась лишь сухая, как пергамент, кожа, туго натянутая на кости. Сквозь тонкие перепонки рваных щек можно было увидеть гнилые, коричневые с желтым зубы.

С Вихтихом дела обстояли еще хуже. Где-то он лишился пальцев и уха. Его безупречное лицо, всегда такое брутальное, всегда готовое сложиться в дерзкой ухмылке, покрывали глубокие свежие шрамы. И выглядели они так, словно заштопал Вихтиха человек, первый раз державший в руках иглу. Мечник был изувечен, изуродован и растерзан.

У него не хватает двух пальцев на левой руке. И левого уха. Лицо – сплошные шрамы.

«Боги, он похож на меня».

Ну, на Бедекта лет сорок назад.

– Ты, говнюк и козел, – сказала Штелен. – Ты оставил нас. Бросил.

– Тебя здесь нет, – ответил Бедект. – Ничего этого я не вижу на самом деле. Просто галлюцинации.

– Я убью тебя, – сказала Штелен.

– Я и так уже умираю.

– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире, – сказал Вихтих.

И впервые в жизни Бедект ему поверил. И все же голос мечника звучал безжизненно.

Бедект лежал в грязи. В панике он быстро огляделся в поисках Дака. Где это чудовище? Булава… Бедект ожидал, пока его мозг сейчас взорвется, разметав по деревьям червяков мыслей. Штелен сидела с одной стороны, Вихтих – с другой.

Клептик плюнула в огонь, ее слюна зашипела, лопаясь и воняя, как и ее гниющие зубы. Она больше не выглядела мертвой.

«Огонь?..»

– Она отвратительна, – сказала Цюкунфт.

Она сидела на противоположной стороне костра, одна. Девушка закуталась в одеяло и расширившимися от ужаса глазами смотрела на Бедекта и его друзей. Зеркало лежало у ее ноги, но в светлой поверхности плясали только языки пламени.

– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире, – сказал Вихтих, вороша дрова в костре палкой.

Бедект уставился на Цюкунфт. Силуэт ее колебался и дрожал в волнах горячего воздуха над костром.

«Она выглядит менее реальной, чем Вихтих и Штелен».

– Где? – спросил он.

– Несколько часов назад мы нашли город. Ты начал орать на всех. Пришлось очень быстро убраться оттуда.

– Она лжет, – сказала Штелен. – Она могла бы найти тебе лекаря в городе, хотя бы кого-нибудь, срезать гниль и прижечь рану.

Штелен плюнула в Цюкунфт, и девушка вздрогнула.

– Она хочет, чтобы ты умер, – сказала клептик.

– Это неправда, – тихо сказала Цюкунфт, еще сильнее закутываясь в одеяло.

Унбраухбар? В памяти Бедекта промелькнуло смутное воспоминание – люди, дома…

Что-то было не так.

– Ты видишь их? – спросил он, кивая на Штелен и Вихтиха.

Цюкунфт кивнула.

– Они действительно здесь?

Цюкунфт отрицательно потрясла головой:

– Нет.

– Но…

– Ты бредишь, – сказала она. – Твое безумие воплощается в реальности.

– Это невозможно, – прошептал Бедект. – Я в здравом уме.

– Это невозможно, – плаксивым голосом передразнила его Штелен. – Я в здравом уме.

Отец Бедекта поднялся из костра, гигантский мужчина с кожаным ремнем, обмотанным вокруг могучего кулака, и тяжелая пряжка свисала в молчаливом обещании. Он принялся лупить Бедекта ремнем, срывая кожу и мясо до кости. Бедект съежился, скуля, как маленький мальчик, пытаясь спрятаться от отцовского гнева. За ними появилась из пустоты мать Бедекта – она кричала, но ничем не могла помочь. Отец переключился на нее, вытянул ее ремнем по лицу, и женщина упала, а он все хлестал ее, хлестал, ремень поднимался и опускался, забрызгивая стены комнаты кровью.

Бедект, Штелен, Вихтих и Цюкунфт смотрели, как второй Бедект, молодой и сильный, пока еще только со шрамами от тех ран, что нанес ему отец, поднимается в огне и поражает могучего противника. Смотрели, как он обнимает свою мать, обещая, что эта скотина больше никогда не причинит ей вреда. Смотрели, как вытаскивает отца на задний двор их лачуги и закапывает там среди овощей. Когда его мать умерла от ран, они смотрели, как он уходит, чтобы никогда не вернуться.

– Всегда убегаешь, – сказала Штелен. – С самого начала.

Бедект уставился в огонь.

– Ты не настоящая.

Они видели, как он принимает участие то в одной войне, то в другой, иногда армия, к которой он примкнул, побеждала, и тогда он грабил и делил добычу вместе с остальными; иногда – проигрывала, и тогда Бедект бежал, спасая свою жизнь. Они видели битву при Зиннлосе, когда гайстескранкен из Зигеров заставил городские стены сначала пойти трещинами, а потом и вовсе рухнуть. В этой битве он лишился пальцев – и обручального кольца вместе с одним, они видели, как оно катится прочь, подпрыгивая, а потом тонет в грязи. И вот Бедект бежит снова, бросив своих друзей, – людей, с которыми сражался бок о бок, вместе пил и ходил по бабам.

– Я – Величайший Мечник в Мире, – сказал Вихтих, глядя на остальных сквозь пальцы – сквозь дыру, оставшуюся на месте двух из них.

– Тебя здесь нет, – сказал Бедект. Он посмотрел на Цюкунфт через костер. – И тебя тоже. Я сплю и вижу кошмар.

– Не спишь, – ответила Цюкунфт. – И я – здесь.

– Нет.

– Всегда убегаешь, – повторила Штелен.

– От тебя я не убегал.

– Кому ты лжешь? – спросила клептик. – Ей? – она злобно посмотрела на Цюкунфт. – Или себе.

– Я остановлю Моргена.

– Если бы ты действительно собирался остановить этого маленького паршивца, ты бы сделал это, пока ты был еще мертв и имел власть над ним. Он был связан с тобой Кредо Воина. А ты убежал.

Почему он не остановил Моргена в Послесмертии? Он не мог вспомнить. Из-за списка? Бедект изо всех сил пытался объяснить:

– Я исправлю ущерб, который нанес.

Штелен гнусаво-насмешливо фыркнула.

– Пойдет в бой и убьет за малую монету, – сказала она. – Но при этом он – трус.

– Лучше быть живым трусом, чем мертвым героем, – огрызнулся Бедект, пытаясь сохранить самообладание.

– Почему же ты тогда не бросил мою сестру? – спросила Ферганген из зеркала.

– Оставь его в покое, – умоляюще произнесла Цюкунфт.

– Ничего из этого не происходит на самом деле, – сказал Бедект. – Это все горячечный бред. Я умираю и брежу из-за лихорадки. Я все еще в здравом уме.

– Я все еще в здравом уме, – проскулила Штелен. – Люди в здравом уме умирают от всех видов ужасных смертей, и ни разу они не сошли с ума при этом, и их безумие не воплотилось в реальность.

– Я в здравом уме.

– Скажи ей, почему ты ее не бросил, – потребовала Штелен, кивнув на Цюкунфт. – Ты любишь ее, не так ли? Старый грязный кабан. Ты хочешь войти в эту идеальную бледную плоть, отравить ее своей скверной.

Бедект помнил каждый раз, когда перед ним мелькало ее бедро или изгиб груди. Помнил, как она выглядела в мокрой, облепившей ее тело рубашке и юбке. И снова и снова каждый изгиб ее тела появлялся в отблесках костра. Он галлюцинировал эти моменты на глазах у всех.

– Я никогда…

Он не мог закончить мысль. Разве он никогда не хотел трахнуть ее? Он все время думал об этом. Она была молода, красива. Но суть была не в этом. Он никогда не предпринимал никаких действий в этом направлении, не относился к этим своим желаниям всерьез. Он никогда не прикоснется к ней, никогда не развратит ее.

– Я не стану.

Цюкунфт спряталась в одеяло, широко раскрытыми глазами глядя на образы своего тела в пламени костра, видя себя такой, какой он ее воспринимал.

– Это не я. Я не настолько чиста.

– Я никогда…

– Ты не смеешь, – сказала Штелен, глядя на девушку с ненавистью и тоской. – Трус.

Она зашмыгала носом, и Бедект понял, что клептик борется со слезами.

– Я любила тебя, а ты меня бросил. Ты ни разу даже не сказал… – она осеклась на полуслове.

Бедект вспомнил ту ночь в Найдрихе, галлюцинировал эту сцену пьяного разврата на всеобщее обозрение. Они все смотрели, как Бедект и Штелен трахаются в грязном переулке. Они все слушали, как Штелен, яростно прыгая на нем, шепчет: «Я люблю тебя» – снова и снова в обрубок его уха, и как вопит от оргазма.

Все, кроме Штелен. Она крепко сжала ноги, прижала их к груди и зарыдала, не стыдясь и не пытаясь скрыть слез. Это зрелище разрывало душу Бедекту. Он видел столько боли в своей жизни, что уже думал, что разучился плакать; но сейчас слезы потекли по его щекам.

– Извини, – сказал Бедект.

Штелен всхлипывала, уткнувшись лбом себе в ноги.

– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире, – сказал Вихтих.

– Почему она? – спросила Цюкунфт из-под одеяла, глядя на Штелен. – Что со мной не так? Почему ты не прикасаешься ко мне?

– Я не могу, – сказал Бедект, подыскивая слова, желая подойти к Штелен и обнять ее, зная, что если он это сделает, она воткнет ему нож в живот.

«Ее здесь нет. Это все нереально. Ты собираешься утешить галлюцинацию».

Но это выглядело слишком реально, и не попытаться ее утешить было трусостью, и осознание этого жгло Бедекта как огнем.

«Трусости нет в моем списке».

– Прикоснись ко мне, – сказала Цюкунфт. – Покажи мне, что я чего-то стою. Покажи мне, что я желанна. Покажи мне, что я не кажусь тебе отвратительной. Покажи мне, что и мои преступления могут быть прощены.

– Я не могу.

«Это все не на самом деле. Не на самом деле. Не на самом деле. Ее здесь нет. Я брежу».

– Я в здравом уме.

– А я вот нет, – сказала Цюкунфт. – Ты кажешься мне отвратительным.

Она пожала плечами под одеялом.

– Я убила свою сестру еще в детстве. Я заслуживаю твоей ненависти. Мое Послесмертие будет адом, бесконечным наказанием.

У Бедекта голова пошла кругом, но он взял себя в руки. Тихое рыдание Штелен разрывало ему сердце, и Вихтих бормотал себе под нос о горах, стариках и убийстве богов.

– Ты не в себе, – согласился Бедект, не успев сообразить, как это может прозвучать. – Твоя сестра – это воплощение твоего чувства вины.

– Нет, она настоящая. Она застряла в зеркале, и это моя вина, – глаза Цюкунфт блестели из складок одеяла. – Она показала мне, как ты умрешь. Твои друзья тоже умрут. Ты не остановишь Моргена. Не сможешь исправить ущерб, который нанес.

«Правда ли это?»

Неужели все это было напрасно?

– Она – Отражение, – сказал Бедект. – Зеркало всегда лжет.

– Ты все время это говоришь, – ответила Цюкунфт, – но ты – не зеркальщик. Ты не знаешь.

Они сидели молча, и единственными звуками было потрескивание веток в костре. Штелен и Вихтих исчезли.

«Просто видения в горячечном бреду. Я в здравом уме. Я все еще в здравом уме».

Как только ему станет лучше, как только жар спадет, он снова станет самим собой.

– Я не спала, – сказала Цюкунфт. – Когда она говорила с тобой. Я все слышала.

– Она? – Бедект смущенно моргнул.

Кого из его галлюцинаций она имеет в виду?

– Моя сестра. Она сказала тебе, что ты можешь спастись, – Цюкунфт кивнула на зеркало, в котором снова отражалось только пламя. – Она сказала, что ты все еще можешь. Если ты меня бросишь и будешь гнать во весь опор…

– Никогда не верь Отражению, – сказал Бедект. – Она хочет, чтобы ты потеряла надежду. Она хочет, чтобы ты сдалась. Когда она сломает тебя, она затащит тебя в зеркало. Ты окажешься в ловушке, а она будет свободна. Это все, чего она хочет. Все остальное – отвлекающие маневры.

Цюкунфт вздрогнула всем телом и еще сильнее закуталась в одеяло, но глаз не отвела.

– А ты? Чего ты хочешь, если не меня?

«Я хочу тебя. Я хочу тебя больше всего на свете».

Бедект уставился на землю между ними, не желая встречаться с ней взглядом.

«Она – ребенок. Она есть в списке, и я не откажусь от своего списка».

Он вспомнил ее в той таверне, промокшую до нитки, склонившуюся над ним, ее волосы закрывали все дерьмо мира, и остались только они двое. Он вспомнил мягкость ее губ и желание ответить на поцелуй. Он вспомнил, какой маленькой и хрупкой она казалась и в то же время – какой сильной. Вот он сидит, убийца, с ног до головы покрытый шрамами, а она не боится его. Он снова и снова галлюцинировал эту сцену, а Цюкунфт молча смотрела.

Она сморгнула вновь навернувшиеся слезы.

– Это лишь красивая оболочка, – сказала она. – Вся гниль – внутри.

Ее лицо изменилось, потемнело, как темнеет небо от внезапно налетевшей бури. Она оскалилась на него, как бешеная собака.

– Всех мужчин, попадавшихся на моем пути, я использовала, крутила ими как хотела в своих целях, а потом выбрасывала. Ничтожества. Подлецы, которые принимали решения головкой, а не головой. И ты – точно такой же. Я видела твои мерзкие галлюцинации. Я видела тебя с той женщиной. Она любила тебя, а ты бросил ее.

Она наклонилась, подняла зеркало и убрала его в сумку.

– То же самое будет и со мной.

«Хорошо».

По крайней мере она, может быть, не будет разочарована.

Языки пламени танцевали, мерцая, и в них бушевала бесконечная война, люди шатались, кричали и падали на землю с ужасными ранами. Города горели, женщин насиловали и убивали, детей били о каменные стены, пока тела их, обмякшие и безжизненные, не обвисали как тряпочки. Бедект помнил все, что происходило. Ни разу он ни во что не вмешался.

«Этого не было в моем списке».

Люди, защищавшие гораздо лучших правителей, чем мелкие тираны-гефаргайсты, работая на которых было так легко сшибить деньгу, падали под топором Бедекта. Он переступал через них, как будто они ничего не значили. Всегда смотрел только вперед, всегда искал новой возможности заработать. И он заработал – хватило бы прожить десять вполне обеспеченных жизней, – но все спустил на шлюх и выпивку. Да, он частенько подумывал оставить эту жизнь, полную насилия и преступлений, но так этого и не сделал. Даже не попытался ни разу. Каждый свой провал он тщательно спланировал.

Он увидел Штелен и Вихтиха в заброшенном деревенском доме. Они сражались. Снаружи притаились гайстескранкены Геборене, они все туже затягивали петлю, их безумие насиловало реальность. Земля содрогнулась от отвращения и вздыбилась, чтобы поглотить ненавистных тварей, оскверняющих ее поверхность. Тысячи мужчин и женщин маршировали, не соблюдая строя, и начали падать, извиваясь и корчась. Темные мысли, которые таятся в сердце каждого, приобретали облик демонов, и те когтями прорывали себе путь наружу. Высоко в небе, невидимая за облаками, летала какая-то злобная тварь. Она сожжет их, расплавит тела до костей – и кости тоже. Его друзья умрут, и он ничего не сможет сделать.

– Я могу их спасти, – сказал Бедект.

– Их нет в твоем проклятом списке, – сказала Цюкунфт. – Меня нет в твоем проклятом списке. Я использую тебя и выброшу.

«Да плевать».

Но ему было не наплевать.

Бедекту вспомнился их разговор с Ферганген, когда та вылезла из зеркала. Действительно ли чувство вины лежит в основе его решений? Он вспомнил, как похитил Моргена, будущего бога Геборене, и как планировал убить мальчика, если понадобится. И все же почему-то он сделал все, что было в его силах, чтобы сохранить мальчишке жизнь. Он говорил себе, что все это было ради корысти, но почему-то это звучало фальшиво.

«Ты убил Штелен, чтобы защитить мальчика».

Он вспомнил, как лежал, обожженный пламенем хассебранд, и задыхался от зловония обугленной плоти. Он вспомнил, как удивлялся внезапному добавлению новых пунктов в свой список. И вот он сидит здесь, пытаясь исправить вред, который причинил мальчику, вместо того чтобы использовать бога, как должен был сделать с самого начала. Все потому, что…

«Треклятый список – это тюрьма».

Да пусть Ферганген заберет Цюкунфт. Что ему смерть безумной зеркальщицы?

Да пусть Морген делает с этим миром, что хочет. С чего бы Бедекту за это отвечать?

«Пусть маленький ублюдок сделает весь мир чистым и идеальным».

И Штелен с Вихтихом пусть катятся в пекло. Они увязались за ним, и что? Это привело их обоих к смерти. Так потом эти ублюдки еще и погнались за ним из Послесмертия. Вероятно, они хотят убить его, отправить его, вопящего, обратно в этот серый ад. Но все равно они ищут именно его. В их смерти будет виноват он.

Вина. Чувство вины. Самое вонючее конское дерьмо.

Морген заставил Вихтиха и Штелен плясать под свою дудку; всех его планов они не знали. Дураки.

– Ты дурак, – прошептала Штелен ему на ухо, – если веришь в это.

Она поцеловала его в шею, губы у нее были мягкие и теплые, такие, какими губы Штелен не были никогда. Только разве что в том облеванном переулке.

– Твоя любовь – это якорь, – сказал ей Бедект. – Вихтих прав: чувства – это способ манипуляции.

– Даже я в это не верю, – сообщил ему Вихтих в другое ухо. – Чувства – это сила, владеть которой мне никогда не хватало смелости.

«Дураки», – беззлобно подумал он.

Да пусть гайстескранкены Геборене убьют их обоих.

Мир принялся слегка покачиваться, словно Бедект ехал верхом. Он увидел Вихтиха, едущего рядом с ним. Перед мечником сидел Морген. Вихтих вез его так, когда они покидали Найдрих – а потом они все были убиты. Мальчик-бог смотрел на Бедекта широко раскрытыми, невинными глазами.

– Твои глаза лгут, – сказал Бедект.

– Нет, – ответил Морген.

Бедект хмыкнул.

«На самом деле да».

– Ты не можешь оставить меня в лапах Поработителя, – сказал Морген. – С чего ты взял, что можешь повернуться спиной к своим друзьям?

– Ты мне никогда не нравился, – ответил Бедект мальчику.

Морген рассмеялся и исчез.

Бедект выяснил, что сидит верхом на Говна Куске. Он схватился за рукоять меча, как утопающий цепляется за подвернувшуюся под руку корягу. Мир сошел с ума и пытался утащить его за собой.

– Я в здравом уме, – сказал он миру, не обращая внимания на галлюцинации, бушующие вокруг него. Безумная пародия на воспоминания из далекого прошлого.

Цюкунфт, бледная от беспокойства, ехала рядом с Бедектом.

– И скольких из этих шлюх ты любил? – спросил кто-то.

– Всех, – ответил Бедект, не уверенный, что лжет.

Земля выбила воздух из груди Бедекта так резко, что у него искры из глаз брызнули. Говна Кусок с отвращением смотрел на него сверху вниз.

– Ты все время падаешь с лошади, – сказал треклятый конь.

Чернота.

Цюкунфт стояла рядом с ним на коленях и лупила его по груди так, словно хотела вбить его в грязь. Она кричала, плакала и причитала, а он не понимал ни слова.

– Тихо, девочка, – сказал он. – Дай мне отдохнуть.

Она дала ему сильную пощечину, и он почувствовал вкус крови.

– Вставай, старый говнюк, – крикнула она ему прямо в лицо, забрызгав слюной. – Вставай, черт тебя раздери, и садись на свою треклятую лошадь.

Она снова ударила его кулаком в грудь, чтобы придать вес своим словам.

– Я не могу одна бесконечно заталкивать твою толстую старую задницу в проклятое седло. Поднимайся, так твою растак!

– Перестань кричать и дай мне отдохнуть.

Она снова дала ему пощечину, у него аж голова дернулась. Он сморгнул внезапно выступившие слезы. Она была сильнее, чем выглядела.

– Я знала, что ты бросишь меня, – закричала она, ее идеальный носик почти уперся в его, расплющенный и много раз сломанный. – Я знала, что ты лжец, как и все остальные.

Цюкунфт рухнула на Бедекта, как марионетка, у которой оборвались веревочки. Она била его снова и снова, и он позволил ей это.

– Ты просто еще один эгоистичный ублюдок.

Бедект вспомнил – и она немедленно проявилась в реальности вокруг них – ветхую церковь Ванфор Штелунг, в которую отец таскал их с матерью в дни богослужений. Ад наказания и боли замерцал вокруг них, угрожающе близко, готовый украсть Цюкунфт.

– Я в здравом уме, – сказал Бедект в волосы Цюкунфт.

Старые друзья и товарищи, которых он предал, толпились вокруг, чтобы стать свидетелями его падения, полного краха всего, чем он был и во что верил.

– Я в здравом уме. Не имеет никакого значения, во что я верю, – сообщил им Бедект.

Люди – он даже не мог вспомнить, как он их убил, – с сомнением смотрели на него. Его видения прорывались в мир. На этот раз его ждало другое Послесмертие. Откуда-то он это знал.

Он это знал.

– То, во что я верю, не…

– Твой рассудок расстроен, – сказала Штелен. – И ты сам создашь свой ад. Мы все создаем его для себя.

– Нет, я в здравом уме.

Но здравомыслие не было реальным. Это был миф, разновидность заблуждения. В безумном мире, в реальности, управляемой верой, убеждениями и заблуждениями, чем мог быть здравый рассудок?

«Только безумием».

Бедект тонул в безумии и океанах пролитой им крови.

– Если ты умрешь сейчас, – сказала Штелен, и ее узкое лицо кривилось от беспокойства, – ты навсегда останешься в ловушке этого горячечного бреда.

Бедект протянул руку, чтобы обнять Цюкунфт, и увидел, что она ее перевязала.

«Пора переставать думать о ней как о полуруке».

Он прижал ее к себе и гладил по волосам, пока она не успокоилась и не перестала бить его.

– Я не могу сесть на лошадь, пока ты лежишь на мне, – сказал он. – Нам нужно двигаться.

Она отстранилась, глядя на него заплаканными зелеными глазами.

– У тебя есть план? – спросила она.

Бедект расхохотался, стараясь не обращать внимания, насколько безумно звучит его смех.

– Нет.

Глава тридцать восьмая

Вот уже тысячи поколений натурфилософов спорят, какой формы наш мир. Некоторые считают, что он круглый, в то время как другие утверждают, что он плоский. Форштелунг, этот напыщенный болтун, говорит, что если отправиться на запад и пересечь пустыню Басамортуан, то в конце концов окажешься на противоположной стороне гор Гезакт, и что если удастся перебраться и через них, то вернешься в города-государства. Он дурак. Басамортуан не имеет ни конца ни края, все это знают. Войди в пустыню, и все, что ты там найдешь, – это смерть.

Гешихтс Ведреер, историк-философ

Что-то беспокоило Штелен, грызло ее, как выпавший зуб или как Бедект, переживающий за какой-нибудь свой дурацкий план. Однако она не могла понять что. Что-то связанное с Вихтихом?

Несмотря на то, что утром Лебендих выглядела несколько лучше, день, проведенный в седле, не пошел ей на пользу. В прошлый раз, когда клептик украдкой взглянула на нее, мечница выглядела усталой, и тихо сидела в седле, сгорбившись. Ее идеальная осанка куда-то подевалась.

Штелен ехала, глядя перед собой, но чувствуя, что Лебендих смотрит на нее – и смотрит на протяжении уже нескольких миль.

«Я дождусь, пока ты задашь свой треклятый вопрос. Терпеливее меня человека нет».

Лебендих могла, наконец, спросить о том, что ее интересовало, или продолжать молчать. Штелен была не в настроении играть в эти игры. Если бы мечница хотела о чем-то поговорить, она и сама могла поднять эту тему. Проклятье, почему ей нужно было, чтобы именно Штелен начинала любой разговор?

«Ты знаешь, что дела обстоят не совсем так».

Неважно. Она сердилась, а когда сердилась, факты не имели значения.

«Это Вихтих так всегда говорил».

– Что? – спросила Штелен, не глядя на Лебендих.

– Зачем мы забрали второй меч Вихтиха?

Меч идиота все еще висел на плече Штелен.

– Продадим, – ответила она.

– Его можно было продать в Унбраухбаре, – сказала Лебендих.

– В столице за него больше заплатят, – произнесла Штелен, глядя прямо перед собой.

– У нас и так денег куры не клюют.

Штелен пожала плечами.

– Ты не для того оставила меч при себе, чтобы вернуть его Вихтиху?

– Черт возьми, нет, – Штелен сплюнула забившуюся в рот дорожную пыль.

– Он должен знать, что я его переиграла, – сказала она и тут же пожалела об этом.

– Когда ты убьешь его, он и так это поймет, разве нет?

– Нет.

– Ты уверена, что хочешь убить его?

– Да.

«Правда? Зачем же тогда ты таскаешь его треклятый меч?»

Она вспомнила фигурку Вихтиха, израненного и покрытого шрамами. Он выглядел испуганным, как будто наконец осознал, что смертен. Почему при виде страдающего Вихтиха ее охватывало беспокойство? На протяжении многих лет она получала огромное удовольствие, заставляя его страдать. Сколько раз она его обворовывала, а потом демонстративно давала ему это понять, зная, что он не может поймать ее за руку, и от души радуясь этому?

«Я воровала у него, чтобы заставить его страдать – для чего же еще?»

И все же, несмотря на то, что он был ублюдком и манипулятором, она испытывала странное чувство. Она защищала этого идиота. Мечник был слишком глуп, чтобы позаботиться о себе.

Штелен выпрямилась и озадаченно нахмурилась.

– Что случилось? – спросила Лебендих.

– Ничего.

«Я не знаю, где Вихтих».

Она вдруг поняла, что с того момента, как покинула Послесмертие, всегда знала, где находится мечник. Она чувствовала, что может настигнуть его меньше чем за день, если захочет. Теперь он исчез. Она больше совсем не чувствовала его.

«Сдох он, что ли?»

При этой мысли у нее подвело живот, изжога подступила к горлу, и она снова сплюнула. Нет, не мог он этого.

«Фигурки. Ты положила их в сумку Лебендих. Они больше не при тебе».

Неужели статуэтки каким-то образом поддерживали ее связь с Вихтихом и Бедектом?

«Забери их обратно».

Нет, не могла. Она положила их в сумку Лебендих, а все, что там лежало, принадлежало мечнице. Штелен не будет воровать у подруги. Она поклялась себе, что никогда этого не сделает, и из всех клятв, данных за все эти годы, эта была единственной, которую она пока что не нарушила. И не нарушит, как бы ей ни хотелось вернуть те статуэтки. Единственным способом получить их было только попросить.

Штелен заколебалась. Она вспомнила, как ей хотелось отрезать все отвратительное со своей статуэтки. Она знала, что это плохо кончится. Она будет резать и резать до тех пор, пока от фигурки ничего не останется.

«С ней им безопаснее, чем со мной».

Штелен и Лебендих ехали молча. Небо над головой потемнело, хотя до заката было еще далеко. Тучи становились все плотнее – словно бы в небесах была разлита кровь и теперь она свернулась. Давящее, тяжелое предчувствие приближающейся бури висело в воздухе.

– Холодно сегодня, – сказала Лебендих и поежилась.

Штелен хмыкнула.

– Через два дня будем в столице.

– Угу.

– Буря надвигается.

– Угу.

– Тут вокруг много брошенных домов.

– Угу.

– Давай найдем какой-нибудь с целой крышей, пока не полило.

– Угу.

Зигзаг молнии расколол небо, осветил округу дрожащим светом. И с оглушительным раскатом грома на женщин обрушился ледяной ливень. Они тут же промокли до нитки и принялись дрожать.

– Давай найдем дом, – сказала Штелен.

– Угу.

Лошадь Штелен жалобно заржала. Она высоко поднимала ноги, как будто ей не нравилось то, на что ей приходилось наступать. Взглянув вниз, Штелен увидела в грязи лицо молодой женщины. Казалось, будто головы´ под кожей нет, лицо было сорвано с черепа. Она поняла, что вовсе не ветки чахлых деревьев – а других в Готлосе и не росло – торчат из бескрайней грязи вокруг, как она до этого считала.

А человеческие руки и ноги.

– Лебендих, – сказал Штелен.

– Угу.

– Стой.

Лебендих остановилась, раздраженно посмотрев на нее.

– Теперь, под этим треклятым дождем, тебе захотелось поговорить? Давай…

– Трупы.

Лебендих скривилась, но обвела окрестности взглядом, щурясь, чтобы различить хоть что-нибудь в темноте.

– Они словно всплывают из грязи. Может, тут какое-то кладбище?

– Они слишком свежие.

– Надо убираться отсюда.

«Вихтих должен был тоже здесь проехать».

Если бы при виде тел он повернул назад, то столкнулся бы со Штелен и Лебендих. Как далеко от них мечник находился сейчас? Последний раз, когда она потрогала его статуэтку, прежде чем спрятать их все в сумке Лебендих, ощущение было четким – он опережал их на полдня. Боги, как она сейчас хотела эти статуэтки.

Штелен осмотрела каменистую землю. Трупы торчали тут и там, словно посеянные кем-то семена. Что же должно было вырасти из них? Все ее внутренние голоса на этот раз слились в дружный хор и вопили только одно: Лебендих нужно отослать. Крупная женщина не была клептиком. Она привлечет внимание и к Штелен.

«Мне нужно спрятаться. Слиться с тенями».

Молния расколола небо, и Штелен увидела одинокий крестьянский дом. Единственный уцелевший после случившейся здесь бойни.

– Иди обоснуйся в доме, – сказала Штелен. – Я осмотрюсь вокруг.

«Там она будет в безопасности».

Лебендих обнажила меч.

– Я останусь с тобой.

У Штелен потеплело в груди, и она благодарно улыбнулась подруге.

«Ее трясет от слабости и холода, она чувствует себя полным дерьмом, но хочет быть рядом со мной. Я такого не заслуживаю».

– Я клептик. Никто не увидит меня, если я этого не захочу. Со мной все будет в порядке.

Лебендих явно собиралась возразить, но вместо этого кивнула. Она с тоской поглядывала на крестьянский дом. Как бы то ни было, это убежище, и устоять перед искушением было трудно.

Штелен спешилась и отдала поводья своей лошади Лебендих. Та закрепила их на луке своего седла.

– Когда мы согреемся и обсохнем…

«Я должна тебе сказать, как много для меня значит, что ты была со мной, даже когда уже не должна была этого делать».

– Мы поговорим.

«Я тебе все расскажу. Обещаю».

Не убирая меч в ножны, Лебендих повернула лошадь к руинам дома.

– Береги себя, – сказала она через плечо.

– Ты тоже.

Штелен стояла в грязи среди бесчисленных трупов и смотрела вслед Лебендих.

В мире, пронизанном безумием, та неизменно оставалась столпом здравого смысла. Как Бедект, до того, как…

«До того, как он убил меня, до того, как он бросил меня».

Но действительно ли Лебендих была в здравом уме или Штелен просто не замечала ее безумия? До того, как они сошлись, мечница сражалась за титул Величайшего Мечника в Мире. Кто в здравом уме будет стремиться к этому? И если Лебендих все-таки была в здравом уме, как она могла рассчитывать победить безумцев, которые сражались за тот же самый титул? Кого-нибудь вроде Вихтиха, который был явно безумен, – и отзывчивая реальность, в которой они все находились, охотно принимала форму его безумных идей?

Или Лебендих, как и Бедект, носила свой рассудок как доспехи, как защиту в этом безумном мире? Не делало ли это их обоих безумными?

Штелен выругалась и отвернулась. Она обвела разоренную равнину взглядом желтых глаз. Присела на корточки и вытащила из грязи обрывок ткани. На ней был вышит человек, угрожающе замахнувшийся мечом на небо; герб Готлоса.

«Война началась».

Штелен пробиралась по развороченной земле, заваленной трупами. Морген пошел на весь мир войной за чистоту и непорочность, но видел ли он хоть раз, к чему приводит его одержимость, воплотившись в реальности? Может быть, она ему покажет. Может быть, она притащит маленького мальчика-бога в такое вот поле и ткнет его миленьким маленьким носиком в опустошение, причиной которого был он.

«Долбаные Геборене».

Она не испытывала особой любви ни к одному из городов-государств. Каждый из них был отвратителен на свой лад. Но священная теократия Зельбстхаса? Безмозглым глупцам, которые добровольно продавали себя в рабство, в ее сердце был отведен особый уголок.

«Религия – это ловушка для слабых и самодовольных».

Если те, кто устроил это, все еще здесь, она найдет их. Это будет акт мелкого бунтарства, но все, что могло испортить планы Моргена, стоило того, чтобы потратить на это время.

Дождь хлестал грязь вокруг нее влажным стаккато, заглушая все остальные звуки. Штелен обошла валун высотой по пояс, покрытый кровью, прилипшими обломками костей и извивающимися червями. У костра скорчились двое; битву с ливнем они явно проигрывали. На обоих были одеяния жрецов Геборене – уже далеко не девственно белые. Оба человека были мокрыми и грязными, волосы прилипли к черепам, лица были осунувшимися и бледными. Выглядели они в целом так, как будто не ходили по грязи, а катились по ней.

В глазах их горело безумие. Штелен поняла, что эти двое – мужчина ростом едва с нее саму и женщина – спорят. Не предпринимая никаких попыток скрыть свое присутствие, она подошла поближе, чтобы послушать.

– Я не могу заставить его демонов выйти из него, пока его не увижу, – сказал мужчина, пытаясь оторвать с руки засохший струп обломанными ногтями. – Я должен взглянуть на тьму в его душе. Напусти на дом свои треклятые камни, пусть они раздавят стены.

Оторвав струп, он сунул его в рот и принялся отковыривать другой.

Женщине, судя по всему, это предложение странным не показалось.

– Если бы Дух Земли был готов раздавить их, – сказала она, – он бы это сделал. Но он по-прежнему не желает.

Она пожала костлявыми плечами.

– Возможно, это какое-то святое место, просто я не знаю об этом.

Одежда женщины прилипла к ее изможденному от недоедания телу. Кожа туго обтягивала череп, в запавших глазах плясало безумие.

Штелен видела это достаточно много раз, чтобы понять, кто перед ней. Гайстескранкены, оседлавшие последнюю волну силы перед тем, как их заберет Вершина. Конечно, Морген послал их сюда. Они были грязными. Он хотел, чтобы они были как можно дальше от него, когда это произойдет, и не замечал противоречия, явного лицемерия в своих действиях – он использовал их безумие в своих целях. То, за что он их ненавидел, и делало их полезными для него.

– Кажется, есть много такого, – усмехнулся коротышка, – чего ты не знаешь.

– Я знаю, как сильно ты воняешь, – ответила женщина. – И жрешь собственные сопли.

– И, видимо, не подозреваешь, как воняешь ты сама. – Мужчина ухмыльнулся окровавленными зубами и с наслаждением засунул палец себе в ноздрю.

Они сидели в сердитом молчании, делая вид, что не замечают друг друга, хотя оба торчали у одного и того же умирающего костра.

Штелен вытащила нож и подошла ближе. Она перережет им горло и бросит умирать, дергаясь, в грязи.

Женщина взглянула на небо и почему-то вздрогнула.

– Драхе скоро свалится в Вершину.

– Ты у нас избранный медиум, Долбаный Голос Духа Земли, – однако жрец изо всех сил закутался в обрывки своего одеяния и присел на корточки.

Жрица ухмыльнулась, лицо ее стало окончательно похоже на череп, когда она обнажила зубы. Жидкие волосы, жирные и грязные, крупными прядями прилипли к ее голове.

– Ты, не особо напрягаясь, изгнал демонов из нескольких тысяч готлосских солдат.

– Иди и трахни дерево, – мужчина склонился к костру, протянул к нему руку, как будто хотел впитать последние капли тепла, прежде чем тот потухнет. – Это легко.

Он взглянул на жрицу:

– Тебе показать?

– Земля раздавит тебя, как червяка, каким ты являешься.

Мужчина пожал плечами, безумные глаза скользнули по черному небу над их головами.

– Она убьет нас. Я чувствую ее ненависть, – он рассмеялся мучительным, лающим смехом. – Она пыталась уронить на меня корову. Если бы она удосужилась ее сначала убить, я бы и не услышала, как тварь падает на меня.

Женщина вглядывалась в небо запавшими глазами, и даже Штелен внезапно поняла, что обшаривает взглядом небеса. Но она ничего не заметила.

С ножом на изготовку Штелен подкралась еще ближе. Что бы, по мнению этих двух гайстескранкенов, ни летало в облаках над ними, это, судя по всему, являлось порождением их воспаленных рассудков. Об этом не стоило беспокоиться.

«Оно умрет вместе с ними».

– Ей нравится звук, с которым животные разбиваются насмерть, – ответила женщина.

– Мы должны убить ее, прежде чем она убьет нас.

– Как? – спросила жрица. – Она не принимала человеческий облик с тех пор, как мы покинули Зельбстхас.

«Вот дерьмо! Да там наверху какой-то териантроп!»

Судя по всему, тоже на грани Вершины. По мере приближения к ней оборотни проводили все больше и больше времени в своем зверином облике.

– Вместе мы можем победить ее, – сказал жрец, наконец вытащив из носа козявку.

Он поднял палец, чтобы женщина точно увидела ее, а потом с удовольствием отправил в рот.

Жрица скривилась:

– Правда? Она не спускалась на землю уже несколько дней. Знаешь, что это значит? Это значит, что мне ее не коснуться. Небо для меня мертво.

– Ну, я могу убить ее…

– Удачи в этом.

Штелен уже подкралась достаточно близко, чтобы нанести удар. Она решила, что уже узнала из беседы этих препирающихся придурков все, что могла.

– Дерьмо, – сказал жрец. – Так что же нам делать с этими треклятыми мечниками?

Штелен остановилась, затаив дыхание.

– Иди в этот дом, – сказала жрица, – и изгони из них демонов.

Он покачал головой и поднял грязные руки, словно защищаясь от ее слов.

– Ноги моей не будет в домике, где находится Величайший Мечник в Мире. Для экзорцизма нужно время. Он изрубит меня в капусту прежде, чем я закончу.

«Величайший…»

Вихтих находится в этом домике? Сердце Штелен бешено колотилось от дикого страха.

«Я отослала туда Лебендих. Одну!»

Она вспомнила, как измученно та выглядела, как сильно сутулилась, когда двинулась к дому. Вихтих. Лебендих. За кого из них она больше боялась? Если верить резной фигурке – а Штелен верила, – Вихтих был тяжело ранен, но Лебендих еще не вполне оправилась после того, что сделал с ней кровожадный дух той рощи с озерцом. И у мечницы был зуб на него. Она хотела сойтись с Вихтихом в схватке, чтобы что-то доказать – то ли себе, то ли Штелен, тут клептик была не уверена.

«Но Вихтих – Величайший Фехтовальщик в Мире, а Лебендих… моя подруга».

Штелен замерла на месте, разрываясь между желаниями прикончить этих двух жрецов или же броситься к развалинам дома, чтобы убить там кого-нибудь и кого-то спасти.

Теперь стало ясно – слишком ясно, – как все эти изуродованные тела оказались в грязи. Эти два сумасшедших жреца – и еще тот, что кружил в облаках, – убили здесь тысячи готлосских солдат. Гайстескранкены Геборене на грани Вершины. Она не могла оставить их в живых. Они были слишком опасны.

Боги, как долго она слушала их безумную чушь, вместо того чтобы давно уже прирезать их?

«С Лебендих все будет в порядке».

Она должна быть в порядке!

Мечники. Жрец сказал: «Мечники».

«Быстро убей их и иди».

Приняв решение, Штелен поползла вперед. Мгновение – и эти два сердца больше никогда не будут биться.

Огромный валун, в три раза выше нее и вдвое шире, поднялся из грязи, преграждая путь Штелен.

– Ты не причинишь вреда Защитнице Земли, – пророкотал он таким голосом, словно оползень сошел в горах.

Глава тридцать девятая

Не верь недоверчивому. Не люби того, кто не умеет любить сам. Не одалживай денег тому, кто не даст в долг тебе.

То, что мы видим в себе, мы видим в мире.

Басамортуанская пословица

Бок о бок с лошадью Бедекта скакали и шли беспорядочной толпой чудовищные твари. Огромные молнии затуманивали его зрение, оставляя яркие полосы и шрамы ослепительного света на адском пейзаже. Далеко в небе сквозь черные как сажа облака проносились странные фигуры.

«Все это не реально».

Армия трупов маршировала вслед за ним – солдаты, участвовавшие в десятках войн, о которых он почти не помнил.

«Я не мог убить вас всех».

От удара молнии небо запылало, словно облака были полны нефти, а не воды.

«Все это не реально».

Этого просто не может быть. Реальность была разбита, извращена чьим-то воплотившимся безумием. Где-то неподалеку какой-то гайстескранкен прокатился на последней волне своего могущества и рухнул в пропасть Вершины.

Чья-то маленькая, холодная как лед рука схватила Бедекта за изувеченную руку, и он с криком ужаса отдернул ее.

Цюкунфт всхлипнула, глаза ее были круглыми от страха. Она ехала рядом с ним, в бесполезной попытке спастись от проливного дождя завернувшись в одеяло. Она прижала свою руку к себе, явно обиженная и напуганная его реакцией. Был ли творящийся вокруг ад отражением ее безумия?

«Нет, она Зеркальщица».

Не особенно могущественная к тому же.

Но что же это такое льет с небес? Бедект потер указательный палец левой руки о большой, нефть ли это. Один удар молнии и… Нет, это просто вода.

«Мы в чьем-то аду».

Но в чьем?

Бедект узнал шедшего рядом с ним старого солдата, покрытого шрамами, заработанными в бесчисленных войнах. Бедект вспомнил, как спорил с ним о чем-то, но не мог вспомнить его имя.

«Мы были друзьями».

– Ты галлюцинация или альбтраум? – спросил Бедект. – Если альбтраум, то я не сошел с ума.

Солдат взглянул на Бедекта, и тот заметил рукоятку ножа, торчащую из его груди.

– Я помню, как воткнул его туда, – сказал Бедект, глядя на нож.

«Мы разругались во время игры в карты».

Мужчина заявил, что Бедект жульничает, что он, конечно же, и делал.

– Мы – твои мертвецы, – сказал старый солдат. – Ты бредишь, и это вырвало нас из Послесмертия, сделало нас реальными.

Он ухмыльнулся, блеснула кровь на зубах, и Бедект вспомнил, как сильно он ненавидел своего друга за то, что тот легко сходился с женщинами.

– Я мертв, и я – здесь.

– Нет, – ответил Бедект, – я в здравом уме.

– С учетом всего происходящего – вряд ли.

Бедект миновал огромного и лохматого человека, явно больше семи футов росту. Чудовище пробиралось сквозь грязь, в черепе его раскачивался глубоко вогнанный туда топор – такой же, как топор Бедекта.

«Это медведь-териантроп, которого я убил в Найдрихе».

– Но здесь не все, кого я убил, – сказал он.

– Откуда ты знаешь, нас тут так много, – солдат рассмеялся и почесал так и не зажившую рану в животе, из которой торчал нож. – В любом случае те, кто погиб в Послесмертии, ушли куда-то дальше, – он взглянул на Бедекта. – Куда-то, где тебе, судя по всему, их не достать.

– Бедект, – сказала Цюкунфт, снова схватив его за руку и сжав ее так, что он едва не закричал от боли. – Ты должен остановиться. Ты создаешь этот ад. Эти люди мертвы. Отпусти их.

Бедект попытался вырвать руку, но оказался слишком слаб для этого.

– Я не могу. Это не я. Я в здравом уме. – Он огляделся по сторонам, пытаясь найти среди толпы мертвецов того, кто был истинным виновником торжества. – Кто-то делает это со мной.

– Кто-то призывает в реальность мертвецов, которых ты убил? – спросила Цюкунфт.

Старый солдат рассмеялся, из-под ножа брызнула кровь.

– Морген, может быть, – сказал Бедект в отчаянии.

«Это не я».

– Может быть, твоя сестра. Какой-то гайстескранкен пытается свести меня с ума.

Он хотел встать в стременах, но Цюкунфт удержала его.

– Ничего не выйдет, – прокричал он мертвецам. – Я в здравом уме.

«Твои мертвецы. Твои видения. Твое безумие».

Нет. Именно этого они и хотят. Кто-то стремится расшатать, поколебать его веру в себя. Ничего не выйдет.

«Все это – не реально».

Он все еще лежит на полу той таверны, истекает кровью и умирает от раны в животе. Другого объяснения не может быть. Или Тойшунг убили его, и он оказался в ловушке их ада.

Он выпрямился, снова осмотрел мертвецов.

– Это неправильно, – сказал он.

Цюкунфт сдавленно, на грани истерики, захихикала. С преувеличенным вниманием осмотрела порождения кошмаров вокруг них.

– Что именно? – спросила она, так и не выпуская его руки.

Их лошади шли так близко друг к другу, что нога Бедекта терлась о ее ногу.

– Если бы вот это все я набредил, мой отец был бы здесь.

– Я здесь, – ответил отец. – Паршивый ты засранец.

– Еще одно слово, – сказал Бедект, – и, клянусь, я убью тебя снова.

Говна Кусок, лошадь Бедекта, зафыркала и обошла что-то, лежавшее у нее на пути, изящными, танцующими шагами. Бедект вгляделся в грязь и различил полувтоптанный туда труп.

«Просто еще один мертвец».

Он моргнул, увидев под ногами лошади еще один труп, на этот раз раздавленный в лепешку, как будто по нему прокатился огромный валун. И еще. Под ногами лошади мелькали все новые тела, изувеченные, разорванные, как оболочка, раздавленные и разбитые.

Они ехали по полю, полному мертвецов.

«Слишком много».

И его мертвецы шагали рядом с ним, они не лежали изуродованные в грязи.

– Ты всегда был безумным мелким поганцем, – сказал его отец.

Бедект потянулся за своим топором, притороченным к седлу, но, несмотря на все усилия, не смог его поднять. Он стал слишком слабым.

– Я уже умер, тупой ублюдок, – сказал отец, трясясь от смеха. – Никому не отделаться от своих мертвецов.

Бедект бросил попытки извлечь топор и сгорбился в седле.

Цюкунфт снова сжала его изувеченную руку, вспышка боли прорвалась сквозь завесу подступавшего беспамятства.

– Мы едем по ковру из трупов, – сказала она. – Они тоже…

– Нет, эти не мои, по крайней мере не все, – сказал Бедект, не уверенный, что лжет.

Глянув в грязь, он увидел под ногами лошади трупы в мундирах Готлоса. Ему доводилось сражаться и за, и против Готлоса в армиях различных желающих захватить престол этого государства, он определенно не убил так много народу. И он не припоминал, чтобы давил людей всмятку, делая их тонкими, как блин.

– Это не мои мертвецы, – озадаченно сказал он.

Но чьи тогда? Кто набредил эту гору трупов, наполовину втоптанных в грязь?

Говна Кусок очень осторожно обошел еще одно тело. Выглядело оно как бешеный тигр, пытавшийся выбраться из человека и при этом убитый.

– Этот не мой, – повторил Бедект.

– Ни хрена, – ответил отец. – Безмозглый сосунок.

По рядам мертвецов Бедекта впереди пробежало какое-то волнение. Тело, изогнутое под невероятным углом, прокатилось навстречу, глаза его были широко раскрыты от удивления.

– Это еще что за хрень?

Чудовище из грязи, камня и дерева, пошатываясь, вынырнуло из темноты, отпихивая мертвецов Бедекта земляными руками, разбрасывая, как игрушки. В том месте, которое скорее всего было лицом монстра, торчал нож. Глаз Бедекта зацепился за него. Безупречно наточенное лезвие сияло.

«Я знаю этот нож».

Бедект отдал его Штелен – действительно вернул, – когда они впервые встретились в Послесмертии.

«Штелен здесь».

Бедект внезапно осознал, что изо всех сил вцепился в руку Цюкунфт, как будто она могла защитить его, спасти, не дать задохнуться в безумии. Бедект отпустил ее.

Он вытащил топор и поднял его над головой. С бессмысленным ревом он погнал Говна Кусок вперед.

Его мертвецы обнажили мечи и тоже с криками последовали за ним. Даже отец бежал рядом с ним, рыча сквозь стиснутые зубы.

Битва бушевала вокруг Бедекта, и он потерял себя в ярости резни, безумии полного хаоса, которые приходят в любой битве. Сама земля восстала против него, и он рубил ее топором. Мир ненавидел его. Он был мерзостью, его безумие опустошало реальность.

«Это не я. Я в здравом уме».

Это все должно было что-то значить.

Бедект видел, как толпа трупов повалила на землю существо, слепленное из грязи, с руками, похожими на деревья, рубя и разрывая его на части. На мгновение ему показалось, что его мертвецы победят, но грязевые твари были не одиноки. Полчища демонов, полупрозрачные ужасные призраки, носились среди мертвецов, обвиваясь вокруг них, разрывая когтями. Он с ужасом наблюдал, как демон схватил его мертвого друга с ножом в животе и вытащил из трупа другого демонического призрака. Его друг развалился пополам, когда то, что было у него внутри, вырвалось наружу.

«Они освобождаются от внутренних демонов».

Он слышал о таких гайстескранкенах – ванистах, которые верили, что люди заражены мерзкими духами, и верили, что они могут освободить их, изгнав их демонов. Но не в таких масштабах. Тысячи призраков кружили над творящимся адом.

Бедект припомнил ковер мертвецов под ногами. Они были свежими, раздавлены грязевыми тварями, их внутренние демоны выбрались из них на свободу.

– Это не реально, – сказал Бедект и разрубил ходячее дерево, как раз когда оно отрывало руки и ноги женщине, одной из его мертвецов.

Живой камень выбил его из седла, и Говна Кусок убежал, а камень погнался за ним. Бедект поднялся из грязи.

Отец был рядом и непрерывно смеялся.

Пронзительный крик вывел Бедекта из безумной горячки боя. Цюкунфт! Где она?

«Уже позабыл о ней, так ведь?»

Бедект зарычал, развернулся и бросился назад тем же путем, что и пришел, самозабвенно размахивая топором. Земля цеплялась за него, хватала за ноги, изо всех сил пыталась уронить в грязь. Ей удалось сорвать с него один сапог, и он, пошатываясь, побрел дальше, оставив его на растерзание. Демонический призрак кружил вокруг него, пытаясь доцарапаться до его разума, а Бедект рассмеялся и прорычал ему в лицо:

– Мои демоны уже свободны!

Найдя Цюкунфт, он встал над ней и принялся рубить неуклюжее глиняное чудовище так, что только обломки во все стороны полетели.

Они окружили его, разрывая когтистыми ветками, избивая каменными кулаками, ломая кости и разрывая плоть. Что-то оторвало ему правое ухо, и он почувствовал, как оно болтается у него на шее, свисая на полоске окровавленной кожи. Бедект смеялся и убивал все подряд.

«Это не реально».

Он отрубил деревянные руки какому-то древесному существу, а затем рассек ствол-тело.

«Это не реально. Я в здравом уме.

Я не паду».

* * *

Земля вздымалась вокруг Штелен, закрывая ее собой от глаз жрецов Геборене. Валуны вопили от ненависти, бормотали о тех временах, когда они были горами и этих таракашек-людей еще и в помине не было. Скрипящими каменными голосами они говорили о заражении, что насекомых на поверхности пора раздавить. Штелен бежала, пригибаясь и уворачиваясь от рук земли и камней. Она была окружена, их было слишком много, чтобы убежать.

«Убей гайстескранкена, чьим бредом они являются».

Это была ее единственная надежда.

Штелен поднырнула под огромный, неуклюжий валун. Тела мертвых солдат прилипли к нему, как раздавленные насекомые. Два поменьше, более проворных земляных существа, защищали жрицу Геборене. Они раздавили бы Штелен в мгновение ока.

Но если она всем сердцем захочет убить эту женщину, ничто не сможет ее остановить. Она незаметно проскользнет мимо монстров, собственное безумие защитит ее. Противоречивые желания разрывали Штелен. Больше, чем убить эту женщину, она хотела броситься к Лебендих, чтобы спасти ее или убедиться, что мечница не убьет Вихтиха. Больше всего на свете Штелен жаждала наказания за свои преступления. Жрец Геборене, человек, который освобождал внутренних демонов своих жертв, мог ли он сделать это для нее? Сможет ли он наказать ее за все, что она когда-либо делала? Сможет ли она, наконец, получить то, что давно заслужила?

«И я буду свободна».

Лебендих. Вихтих.

«Они убьют друг друга, если я не остановлю их».

Штелен рассмеялась, поняв, что уважает большую мечницу больше, чем ненавидит себя. Это стало для нее откровением.

Мертвые мужчины и женщины носились вокруг Штелен, атакуя существ из земли и камня, а над ними кружили полчища полупрозрачных призраков. Каждый из них являлся гипертрофированным выражением тех черт, что их бывшие обладатели ненавидели в себе. Иногда это были обычные физические недостатки – крючковатые носы или кривые зубы. Чаще они выражали глубоко укоренившуюся ненависть к себе или какой-то жестокий поступок, который человек так и не смог простить себе. Это были освобожденные внутренние демоны мужчин и женщин готлосской армии. Но кем же тогда были эти мертвецы, которые сражались с порождениями гайстескранкенов Геборене?

Знакомый рев разорвал воздух. Штелен увидела Бедекта. Он защищал какую-то молодую женщину, а чудовища из грязи, деревьев и камней бросались на него со всех сторон. Мертвецы сражались на его стороне.

Могучий старик споткнулся и упал на колени. Колоссальный валун, весь в прилипших кишках и ошметках раздавленных тел, надвигался на него, собираясь раздавить. Бедект откатился в сторону, валун прокатился по тому месту, где он только что был. Бедект был в крови и весь изранен. Одна из его рук бесполезно свисала вдоль бока, обломки костей торчали из разорванной плоти.

Все мысли о Лебендих и Вихтихе тут же вылетели у нее из головы. Штелен знала, что должна спасти его. Вот чего она хотела сильнее всего на свете. Она любила его, любила всегда. Она не даст ему умереть. Просто не может.

Штелен снова сосредоточилась на гайстескранкенах Геборене.

Она хотела убить их.

Ничто не могло остановить ее.

Глава сороковая

Не существует никаких мифов или монстров, кроме тех, которых люди нагаллюцинировали себе.

Оппортун, историк банковского консорциума Ферцвайфлунг

Вихтих и Опферламм ворвались в разрушенный дом. Ученица пригнулась, чтобы въехать в дверь, и только после этого спешилась и обнажила меч. Дверь за ней захлопнулась. Они стояли плечом к плечу с оружием в руках. Вихтих хватал ртом воздух, ему казалось, что все его раны вскрылись заново. Оба были с ног до головы в лошадиной требухе и крови, кровь капала с волос.

Опферламм стерла кровь с глаз и взглянула вверх. С нее лило ручьями.

– Это был дракон? – прошептала Опферламм, снова переводя взгляд с двери на ветхую крышу у них над головами.

– Тихо.

– Да эта долбаная тварь точно знает, что мы здесь, – прошипела Опферламм.

– Тихо.

Некоторое время они ждали.

Всполохи молний разрывали небо, освещая комнаты через многочисленные дыры в крыше. У одной из стен Вихтих увидел камин – дымоход давно обвалился, вместо дров забив его кирпичами. Бревенчатые стены – когда-то щели между бревнами были замазаны глиной, но теперь она вся растрескалась – все были в серой плесени. В углу обнаружился шаткий стол без одной ноги. Все углы были оплетены паутиной. Бесчисленные яркие глаза смотрели из каждого угла и трещины. Если бы Вихтих только мог, он бы забился в первую же нору бок о бок с крысами.

Прошло несколько минут. Вихтих и Опферламм держались настороже. Где этот проклятый дракон? Почему он до сих пор не сорвал крышу с этих руин и не сожрал их обоих?

– Выгляни посмотри, где он там, – Вихтих подтолкнул ученицу своей полурукой.

– Сам посмотри, твою мать.

Они провели еще несколько минут в напряженном ожидании. У Вихтиха замерзли ноги.

– Хорошо, – сказал Вихтих. – Трусиха.

Подняв меч, он проковылял к двери. Остановился и прислушался. Дверь, собранная из гниющих досок, с грохотом ходила ходуном под ветром. Распахнув ее кончиком меча, Вихтих выглянул наружу.

Там было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть. Он не знал, чего хочет больше – чтобы молния осветила мир или оставаться в блаженном неведении.

Вихтих отступил от двери.

– Слишком темно, – сказал он.

– Подожди молнии, – сказала Опферламм.

– Ты встань у двери и подожди молнии.

В ответ Опферламм попятилась вглубь комнаты.

Дождь барабанил по крыше, ища путь внутрь. Вода ручьями бежала по глиняному полу сквозь наваленную там и сям гниющую солому.

Вихтих и его ученица стояли с мечами наготове и ждали.

Наконец Вихтих произнес:

– Не думаю, что он последовал за нами.

– Может быть, он ждет, когда мы выйдем, – заметила Опферламм.

– Долго придется ждать.

Опферламм кивнула, соглашаясь.

Они ждали, и ждали, и в конце концов мечи в их руках начали опускаться под собственным весом.

– Я устал, – сказал Вихтих.

– Я тоже.

– Разведем огонь?

– Это может его спровоцировать, – сказала Опферламм.

Вихтих нашел местечко посуше, убрал меч в ножны и рухнул на пол.

– Будем тренироваться, – сказал он. – Чтобы как-то скоротать время.

– Ты с ума сошел? Мы будем сража…

– Не будь идиоткой, – он указал на еще один сухой участок пола. – Встань там.

Опферламм встала, где он сказал, не опуская меча.

– Хорошо, – сказал Вихтих, растянувшись на полу. – Покажи мне свою героическую позу.

Девушка взглянула на потолок, потом на дверь.

– Это, – сказал Вихтих, – дерьмовая героическая поза. Ты выглядишь как испуганная девчонка.

– Я и есть испуганная девочка.

– Ты – худшая ученица, какая у меня была, – сказал Вихтих. – Ты – мечница, ты всегда находишься в опасности. Если это не дракон, то какой-нибудь ублюдок, который хочет убить тебя, чтобы доказать, что он лучше. Давай. Твоя героическая поза.

Опферламм подняла меч и встала в позу.

– Волосы растрепаны, – сказал Вихтих. – И свет ты неправильно используешь.

– На меня падает только дождь, тут нет света, – она стерла с глаз опять натекшую с волос кровь. – А, да, ну и еще на меня чуть не упала лошадь, которой проклятый богами дракон пытался нас убить.

Вихтих поднялся с усталым вздохом.

– Посмотри на меня.

– Ты выглядишь так, как будто на тебя тоже едва не упала лошадь, которой дракон пытался тебя убить.

Вихтих встал и принял позу. Сверкнула молния и осветила его, окровавленного, через дыру в крыше. Дверь распахнулась, и порыв ветра взъерошил его слипшиеся от лошадиной крови и кишок волосы, а затем закрылась.

– Видишь? – сказал Вихтих, опускаясь обратно на пол.

Опферламм уставилась на него с открытым ртом.

– Как?

– Практика.

Вихтих испытал глубокое облегчение от того, что трюк удался, но и бровью не повел. Он опасался, что теперь, со всеми этими шрамами на лице, его песенка спета.

«Пока я смогу принимать героическую позу, женщины у меня будут».

Так что, может быть, дела обстояли вовсе не так уж плохо.

«За исключением дракона».

Точно, за исключением дракона над их головами.

– Будешь тренироваться каждый день, – сказал Вихтих.

– Нужно ли мне это, если я достаточно хорошо владею мечом?

– Еще раз скажешь, что ты хороша на мечах, – сказал Вихтих, – я покажу тебе, насколько ты плоха.

Он откинулся на спину, притворяясь беспечным, как будто дракон-териантроп, сбрасывающий лошадей людям на головы, был совершенно обычным делом.

– Тренируйся до тех пор, пока не научишься пользоваться молнией.

– Молния – это была случайность.

– Ты так думаешь?

Опферламм отвела глаза от двери и попробовала другую позу.

– Хватит, – сказал Вихтих. – Следующий урок.

– Неужели? – Девушка снова взглянула на потолок и облизнулась.

– Итак, вот мы с тобой сошлись. Поединок вот-вот начнется.

Опферламм повернулась к нему, выставив меч. Вихтих, лежа на полу, не шевельнулся, лишь с отвращением покачал головой.

– Убери меч. Эту битву надо выиграть словами.

– Дракон…

– Ну да, хорошая зубочистка для него выйдет из твоего меча.

Опферламм спрятала меч в ножны и застыла в напряженной позе.

– Я – Вихтих Люгнер, – сказал Вихтих, – Величайший Фехтовальщик в Мире. От Унбедойтенда до песков Басамортуан меня знает каждый. Я убил сотню мечников в тысячу раз лучше, чем ты. Брось свой меч на землю, и я не убью тебя.

Он приложил руку к губам и принялся рассылать воздушные поцелуи невидимым девушкам в невидимой толпе.

Опферламм наблюдала за ним, приподняв бровь.

– Я и так знаю, кто ты, – сказала ученица.

– Боги, это почти то же самое, как учить Бедекта танцевать, – Вихтих поерзал, устраиваясь поудобнее. – Поединок на мечах – это не про мечи. Речь идет о вере и сомнении. Ты должна знать, что победишь, а противник должен засомневаться в себе. Кроме того, если ты сначала не похвастаешься своими подвигами, как другой мечник узнает, что ты стоишь того, чтобы убить тебя? И если ты не услышишь его рассказ о себе, как ты узнаешь, что стоит убить его?

– Думаю, в этом есть смысл, – сказала Опферламм.

– Конечно. Твоя очередь.

– Э-э… – она снова взглянула на дверь.

– Да забудь ты про долбаного дракона. Он или убьет нас, или нет. Сосредоточься.

– Извини. Что я должна сказать?

– Начни с перечисления тех, кого ты убила.

– Я никогда никого не убивала.

– Никогда?

– Нет.

– Ну сочини что-нибудь. Если ты этого не сделаешь, ни один мечник даже меча при виде тебя не вытащит.

– Ложь?

Вихтих закрыл лицо руками, запустил пальцы в волосы, выковыряв пару кровавых ошметков.

– Ложь – важнейший навык для мечника. Все должны верить, что на твоем счету больше жизней, чем на самом деле. По крайней мере до тех пор, пока ты не окажешься на моем месте. К этому моменту на твоем счету будет больше убитых, чем кто-либо сможет поверить. Тогда тебе придется занижать, врать в сторону уменьшения, иначе никто не захочет с тобой драться.

– Ты убил того мечника на улице без всяких разговоров и перечисления своих подвигов.

– Мне были нужны его лошадь и одежда. И я знал, что он не стоит того, чтобы его убивать.

– Как?

– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире. Давай сосредоточимся на тебе. Убийство никому не известных людей никак не улучшит твою репутацию.

Опферламм понимающе кивнула и нахмурилась.

– Но если мечники лгут о совершенных ими убийствах, люди, которые убивают их, лишь распространяют ложь дальше. Я могла бы думать, например, что убила человека, который убил тысячу человек.

– Факты не имеют значения. Они только мешают. Если только ты не можешь использовать их в свою пользу; вот в этом случае они важны, и любой, кто с тобой спорит, – идиот.

– Хорошо, – Вихтих смотрел, как девушка собирается с мыслями, как на юном лице проступает сосредоточенность. – Я – Опферламм. Я убила…

– Почему ты смотришь на меня?

– Предполагается, что я должна убедить…

– Соперник не важен. Толпа – вот кто важен. Убеди толпу. Никогда не вступай в бой, если вокруг нет зрителей, если ты можешь избежать этого поединка. Если толпа не собралась, тогда да, тебе нужно убедить в своем превосходстве противника. Если и это не удастся, тебе придется положиться на свое искусство владения мечом. Но это всегда нужно оставлять на самый крайний случай. А теперь поговори с толпой. Смотри на симпатичных юношей. Противника игнорируй. Ничто так не раздражает мечников, как игнорирование.

Опферламм неубедительно изобразила воздушные поцелуи и подмигивания воображаемой толпе, то и дело поглядывая на крышу и дверь.

– Ты притворяешься, – сказал Вихтих. – Это должно быть искренне.

– Здесь никого нет, я, конечно, притворяюсь.

– Ты единственный человек, который имеет значение. Тебе некогда думать, что там думают другие. Если ты не можешь убедительно послать воздушный поцелуйчик, когда на тебя никто не смотрит, насколько неловко у тебя это получится под взглядами толпы? А если оппонент рассмеется при виде твоих попыток? Что, покраснеешь от смущения и заикаться вообще начнешь? Попробуй еще раз.

– Зачем мне пытаться убедить в чем-то людей, чье мнение мне…

– Тебе наплевать, что они думают о тебе, но не наплевать, что они думают о поединке и твоем противнике. – Вихтих закрыл глаза. – Я устал. Продолжай практиковаться мысленно. Представь себе толпу. Представь, что ты скажешь – и что скажет твой оппонент. Разбуди меня, если дракон заявится, чтобы съесть нас.

Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, и слушал, как Опферламм бормочет себе под нос. Смотрел из-под полуприкрытых век, как девушка встает и обходит комнату, заглядывая во все щели и отверстия в надежде увидеть, что там затаилось снаружи.

– Ученица, – сказал Вихтих.

– Да?

– Принеси мне одно из твоих одеял. Мои остались на моей лошади.

– Извини, – Опферламм кинулась к своей и принялась рыться в седельных сумках в поисках одеяла. – Я должна была подумать об этом.

– Да, – ответил Вихтих. – Должна была.

Она укутала Вихтиха одеялом, как мать – ребенка перед сном.

– Дракон так и не явился по наши души?

Вихтих изучающе посмотрел на нее.

– Возможно, он узнал меня.

Опферламм моргнула. Она открывала и закрывала рот, а затем кивнула.

– Должно быть, так оно и есть.

– Тебе придется не спать всю ночь, – сказал Вихтих.

– Сомневаюсь, что в любом случае смогла бы заснуть.

– Хорошо.

Вихтих заснул.

Вихтих спал и видел во сне холодное пиво, теплых женщин, пуховые подушки и горячую ванну. Старик смотрел на него с отвращением, назвал его слабым, говорил, что он мягкий, как одна из этих подушек. Резкие голоса, гневные и угрожающие, разбудили его, развеяв все сладкие виденья.

Он со стоном потянулся, приоткрыл глаз и увидел Опферламм с обнаженным мечом напротив Лебендих. Большая фехтовальщица выглядела более бледной, чем помнилось ему, как будто потеряла много крови. Лебендих свои мечи еще не обнажила, но руки уже сжимали рукояти, а по глазам мечницы было ясно, что жить его юной ученице остается пару ударов сердца. Лебендих заметила, что Вихтих проснулся, и на лице ее появилось выражение, которое ему очень не понравилось.

– Поднимайся, – сказала она.

Вихтих не шевельнулся и улыбнулся своей лучшей улыбкой.

Никакого воздействия она на большую мечницу не оказала.

Он неторопливо поднялся и потянулся. Меч из ножен пока что не доставал.

– Так ты жива, – сказал он. – Очень рад снова тебя видеть.

Он демонстративно осмотрел ее.

– Хотя ты выглядишь так, как будто дорога приключений, которой ты идешь, закладывает очень уж крутые виражи. Может, тебе стоило вернуться в родное захолустье?

Она осмотрела его раны, но никак их не прокомментировала. Парные мечи со свистом вышли из одинаковых ножен.

– Пора узнать, кто на самом деле лучший.

– Нет, – ответил он. – Мы уже знаем.

– Ты знаешь эту женщину? – спросила Опферламм, пятясь.

– Конечно. Это Лебендих Дурхдахтер, фехтовальщица, раньше она жила в Найдрихе. Я собирался убить ее, но сука-клептик успела первой.

Лебендих начала обходить его сбоку. Глаза ее блестели.

– Помнится мне, ты таким уродливым не был.

«Сука».

Она знала, как причинить ему боль.

– Грубиянка.

«Да ты и сама-то выглядишь не очень».

– Ты выглядишь так, будто тебя хорошенько поколотили, – она выплюнула последнее слово.

– Как мило. Прекрасная попытка. Я был ранен, но бой-то выиграл, вот что это значит, согласись.

Опферламм сделала шаг так, чтобы оказаться между Лебендих и своим учителем.

– Он убил человек пять мечников в Унбраухбаре, и при этом был пьян в стельку. На ногах не стоял.

– Ну, – сказала Лебендих, – сейчас он твердо стоит на ногах. Пошли выйдем?

«Выйдем? Она что, рехнулась?»

– Я только начал подсыхать, – сказал Вихтих. – Но ты выходи и жди меня.

Может, дракон ее там съест.

– Мы можем сразиться здесь, – сказала она.

Она, конечно, не выглядела свежей и отдохнувшей, но явно была полна нетерпеливой готовности к схватке. Вихтих же чувствовал себя столетним стариком, несколько дней назад его пытали, а в последующие дни несколько раз вдобавок поразили клинком. Он, несомненно, победит, но ему совсем не хотелось снова ощутить сталь, входящую в его плоть.

– Вы с ума сошли? – спросила Опферламм. – Там же…

– Конечно, – ответил Вихтих, мысленно выругавшись.

Он не мог проявить слабость на глазах у своей ученицы, не мог отступить.

– Ты вся мокрая, – сказал он Лебендих. – Может, хочешь сначала обсохнуть?

А ему, может, удастся пырнуть большую суку ножом, когда она зазевается.

– Нет. – Она осмотрела его, уделив особое внимание размазанной по нему окровавленной требухе. – Чья это кровь?

– Это… – начала Опферламм.

– Не моя, – закончил Вихтих. – Я убил несколько человек, и это получилось немного… – Он подмигнул: – Грязно.

Вихтих положил правую руку на навершие меча. Боги, как же ему хотелось, чтобы у него был второй меч. И вторая рука. Взявшись за оружие, он замолчал. А где Штелен? Могла ли Лебендих оказаться здесь без нее? Клептик, должно быть, взяла с собой мечницу, когда выбралась из Послесмертия. Вихтих тут же понял, что произошло. Штелен увлеклась очередной яркой безделушкой – она никогда не могла сконцентрироваться на чем-то большем, – ослабила бдительность, а Лебендих к тому моменту поняла, что после возвращения в мир живых Кредо Воина больше не связывает ее и не заставляет повиноваться отвратительной клептик. И, конечно, Лебендих убила Штелен.

Вихтих обнажил меч.

– Она вернула тебя к жизни, а ты убила ее. Сука неблагодарная.

– Что? Я…

– Отойди, – прорычал Вихтих на Опферламм, и девушка шарахнулась в сторону.

Вихтих двинулся на Лебендих.

– Она ценила тебя, а ты всадила ей нож в спину.

Он убьет мечницу. Штелен могла быть кровожадным клептиком, но она была его другом и заслуживала лучшего, чем Лебендих вообще могла ей предложить.

– Пора сделать то, что я должен был сделать еще в Найдрихе.

Лебендих в изумлении покачала головой.

– Ты – идиот.

Она взмахнула мечами – они описали изящные, завораживающие дуги в воздухе – и пошла на Вихтиха. Она очень хорошо двигалась; Лебендих была удивительной гибкой для своих размеров. Равновесие она держала идеально.

Вихтих, припадая на одну ногу, повернулся, не давая ей зайти с фланга. Рана на месте отрубленного мизинца болезненно дергала. Лицо у него горело, щеки раскраснелись, а каждый раз, когда он пытался нахально ухмыльнуться, шрам стягивал губу.

– Опферламм, – сказал он. – Присмотри за дверью.

Глава сорок первая

Мы – искры сознания, угодившие в ловушку фальшивых кукол из плоти и костей. Мы ощущаем себя глубоко привязанными к этим куклам, но это – иллюзия. Имея необходимое желание, эту искру сознания можно переносить с места на место. Почти все, что угодно, подойдет в качестве вместилища для этой искры. Палки, глина, камни, даже плоть и кости другого существа. Хорошо сконструированная кукла сможет даже двигаться. Лично мне больше всего нравится маленький человечек, которого я сделала из веток, скрепленных собственными волосами и соплями.

Швермут, зальбай (колдунья-целительница племени Аусгеброхен)

Штелен повернулась спиной к Бедекту. Если она сейчас не убьет гайстескранкенов Геборене, отсюда никто живым не выберется. Ни Бедект, ни Вихтих, ни Лебендих.

«Ты жаждешь наказания и предпринимаешь все более безумно рискованные попытки получить его – уклонишься ли ты от схватки с этим жрецом, который может освободить твоих внутренних демонов?»

Нет. Если ее друзья умрут здесь, она умрет здесь тоже. Она хотела увидеть, что у нее внутри. Как будут выглядеть ее внутренние демоны, когда выберутся наружу? Будут ли они такими же отвратительными, как она, явятся ли они слепком ее жизни, полной убийств и краж? Или демоны явят миру ее самое первое, самое темное преступление?

Но даже сильнее, чем наказания, даже сильнее, чем стать очищенной от тьмы, она хотела спасти Бедекта. С того дня, много лет назад, когда он вернулся, чтобы спасти ее от альбтраума, она жила у него в долгу. Она знала, что сама бы так никогда не поступила, и это только усугубляло ситуацию. Он ни разу не выказал ни малейшего намека на какие-нибудь чувства к ней, ничем не выразил, что его волнует нечто большее, чем ее полезность для него как клептика, но все же он вернулся за ней. Она – несмотря на то, что глубоко любила его все эти годы, – бросила бы его на смерть.

Не сегодня.

Сегодня ей чего-то хотелось.

«Ничто не может остановить клептика, если он чего-то на самом деле хочет».

Пусть эти монстры были слеплены из грязи – но и из безумия тоже. И потому они делали те же ошибки и имели те же слабости, что и женщина, в чьем мозгу они родились. Они были ровно так же не способны заметить Штелен, как и жрица Геборене.

Штелен, окутанная ненавистью к себе и осознанием того, что она никчемна – не стоит того, чтобы быть замеченной, – стояла позади женщины. Ванистка была худой, как будто голодала несколько месяцев подряд. Она держалась на ногах только силой своей безумной воли. Она балансировала на грани Вершины, от нее несло безумием и воняло как от женщины, чье сумасшествие уже слишком сильно, чтобы хотя бы изредка вспоминать о гигиене.

Штелен понятия не имела, во что верит эта ванистка, что позволяет ей оживлять грязь и камни. Возможно, она ненавидела все человечество и думала, что земля должна восстать, чтобы стряхнуть со своего лица оскверняющую его грязь. Клептик понимала эту ненависть, и до некоторой степени могла даже одобрить. Но, как и в случае со всеми гайстескранкенами, эта ненависть была направлена на ошибочный объект. Жрица Геборене ненавидела себя больше, чем кого-либо другого, жаждала собственной смерти больше, чем истребления своего вида.

Штелен исполнила это самое сокровенное желание женщины и вонзила нож ей в шею. Жрица лягалась и содрогалась в объятиях Штелен, кровь толчками хлестала из вскрытой аорты. Отпустив ее, Штелен увидела, как ванистка и порождения ее безумного разума рухнули на землю. Через три удара затихающего сердца чудовища, слепленные из земли и камней, исчезли все до единого.

Собираясь снова исчезнуть из поля зрения любого, у кого есть глаза, Штелен развернулась к мужчине. Однако она привлекла внимание сотен призраков, кружившихся над полем.

«Иди к нам, – звали они. – Выпусти своих внутренних демонов».

За ними Штелен увидела жреца – он стоял на коленях в грязи и молился, склонив голову.

«Сбрось с себя чувство вины, – говорили демоны. – Ты заслужила эти муки».

Они окружили ее, терзая ее душу прозрачными когтями. Изогнутые, те вонзились в ее сердце, вытаскивая из тела. Плоть Штелен скользнула прочь.

Наказание. Возмездие. Все, чего она жаждала и от чего пыталась ускользнуть, было здесь – вот оно, только руку протяни. Когти – настоящие, острые как сталь, впились в нее изнутри. Она вспомнила тела, располовиненные словно взрывом, как будто что-то вырвалось из них наружу.

Он прогрызает себе путь на свободу.

Невыносимая боль пронзила ее внутренности. Что-то давило на ребра, выпихивая их наружу. Штелен была готова вот-вот лопнуть.

Штелен увидела Бедекта, все еще стоящего над хорошенькой девушкой. Призраки кружили и над ним, пытаясь выцарапать наружу его внутреннего демона.

«Они понятия не имеют, кого они выпустят».

Мертвецы Бедекта окружали его. Они бросались на парящих демонов, но их собственные демоны высвобождались, разрывая их на части.

«Он умрет здесь».

Первый и единственный раз в жизни она попыталась хоть как-то искупить свою вину, и потерпела крах. Полный. Штелен рассмеялась, а ребра ее стонали от давления внутри. Она сейчас разорвется на части, ее душа и кишки выплеснутся ей на ноги.

Что-то выскользнуло из облаков. Покрытая наростами змеиная голова на изогнутой шее, слишком огромное, чтобы вообще подняться в небо, тело. Колоссальные крылья, однако, несли его. С каждым их мощным взмахом нисходящий поток прижимал всех, находящихся внизу, к земле. Змеиные челюсти распахнулись и чистый хаос полился из них. Дракон прожег себе дорогу сквозь армию мертвецов Бедекта, расплавляя и перекручивая их своим дыханием, разрывая саму ткань реальности своим безумием.

Дракон.

На какое-то сумасшедшее мгновение Штелен пожалела, что Лебендих нет здесь, чтобы увидеть это.

Дракон пронесся мимо, схватил лошадь и снова взмыл в небо, взмахнув крыльями так, что всех распластало по земле. Даже ее внутренний демон, выбиравшийся из своей тюрьмы, вроде бы на миг отвлекся, чтобы посмотреть, как дракон тащит кричащую лошадь вверх и исчезает в облаках. Полное ужаса ржание стихло.

Штелен моргнула. Она отвлеклась от процесса собственной смерти, но уже вновь ощутила, как когти впиваются в нее изнутри, чтобы прокопать путь на свободу сквозь ее плоть.

Отвлечься.

«Хотя бы на миг отвлекись от собственного страстного желания быть наказанной. Ради Бедекта».

Штелен рванула к Бедекту.

Он смотрел, как она приближается, не узнавая ее. Он потерялся в своем кошмаре, утонул в убийственной ярости – сколько раз она его уже таким видела. Штелен поднырнула под топор – Бедект пытался разрубить ее пополам – и оказалась слишком близко к нему, чтобы он мог защищаться. Она пнула его в колено, он вздрогнул и взревел.

– Заткнись, старик.

Он начал падать, но она успела поймать его, приняв на себя весь его вес.

– Боги, ну и жирдяй же ты.

Ни под каким видом она бы не утащила его в одиночку.

Штелен пнула хорошенькую девушку, свернувшуюся калачиком в грязи под Бедектом. Та уставилась на нее великолепными зелеными глазами, озадаченно моргая, и Штелен захотелось украсть эти глаза.

– Хватай его за проклятые ноги, – крикнула она девушке.

Две женщины наполовину понесли, наполовину потащили Бедекта к дому.

При виде заброшенной лачуги глаза девушки расширились.

– Нет, – сказала она, замедляя шаг.

– Брось его – и я убью тебя, – сказала Штелен. – А теперь шевелись.

Глава сорок вторая

Заглянув в зияющую пасть Послесмертия, каждый обретает религию.

Клерикер, жрец Ванфор Штелунг

Клерикер несет полную ерунду.

Хальбер Тод, поэт-котардист

Вихтих стремительно атаковал, сплел стальную паутину из ударов, но Лебендих пробила ее, из длинной раны на правом бедре Вихтиха потекла кровь. Где-то позади него Опферламм что-то кричала, пытаясь женщину в чем-то убедить, но Вихтиху было некогда ее слушать.

«По крайней мере, треклятый палец больше не дергает».

Он отступил под натиском мечницы, отбивая ее финты и атаки. Даже измученная, она была хороша. Чертовски хороша.

Но она не была лучшей. Она не была Величайшим Фехтовальщиком в Мире.

Вихтих отбил удар и в тот же миг нанес свой, ранив мечницу в бок, под ребрами. Не так глубоко, чтобы это оказалось смертельным, но он по опыту знал, что такие раны очень болезненны.

– Видишь, – сказал он, – доспехи делают тебя медленной.

Она снова атаковала, и он выбил один из мечей из ее руки, клинок упал в грязь.

– Много ты сражалась одной рукой? – подмигнул он. – Я – да, – солгал он.

Вихтих атаковал, нанося колющие и рубящие удары, заставляя Лебендих пятиться к полуразрушенному камину. Он видел дыры в ее защите, но игнорировал их. Он мог бы убить ее дюжину раз, но довольствовался тем, что наносил неглубокие раны, разрывая ее цепной хауберк, как пергамент. Каждый раз, когда он видел возможность закончить бой, он колебался.

«Да что ты такое делаешь. Она слишком хороша, чтобы играть с ней в игры. Прикончи ее».

И все же он колебался.

Штелен. Эта женщина была важна для Штелен.

«Да она отправила Штелен в Послесмертие вот этими самыми руками. Пропади все оно пропадом. Убей эту суку».

Меч Лебендих проскользнул сквозь его защиту, кровь брызнула у него из груди. По ощущениям, мечница срезала ему один из сосков.

– Жалеешь теперь, что у тебя нет доспеха? – тяжело дыша, спросила она.

И снова он отбросил ее серией финтов и атак, убить которыми ее было нельзя.

«Если я отправлю ее в Послесмертие, Штелен будет ждать ее там. Она узнает, что я убил ее подругу».

Почему-то ему казалось, что клептик не скажет ему за это спасибо. Каждый раз, когда кто-нибудь убивал того, кого хотелось убить Штелен, она вела себя так, как будто ее ограбили. И никто не ворует у Штелен. Боги, сколько раз она говорила ему это?

«Если я убью Лебендих, Штелен найдет меня и убьет».

Такая мелочь, как собственная смерть, ее не остановит.

– Я не…

Лебендих бросилась на него, не дав договорить, и Вихтих обнаружил, что пятится под ее яростным натиском. Она кричала на него, несла какую-то ерунду. Что-то о том, что для Штелен он дороже, чем она, но это было смешно. Клептик могла, конечно, желать его безупречное тело, но она была слишком умна, чтобы по-настоящему любить его.

Сквозь раскаты грома и крики Лебендих снаружи доносились звуки, которые Вихтих сразу узнал. За ветхими стенами дома кипела битва.

«Это еще что такое?»

Ванисты Геборене, должно быть, нашли их и приближаются. Или, может быть, это шумел тот треклятый дракон.

– Убей каждого, кто войдет в дверь, – крикнул Вихтих Опферламм.

К его удивлению, девушка кивнула и повернулась спиной к сошедшимся в поединке мечникам, чтобы наблюдать за входом. У малышки был потенциал. Может быть, не потенциал будущего Величайшего Мечника в Мире, но некоторый. Чем-то она напоминала ему Флуха. Не ту версию, которую пытался разыграть альбтраум, а мальчика, которого он оставил много лет назад.

«Я возьму ее под свое крыло, научу быть великой».

Странно было иметь в своей жизни женщину, кроме Штелен, которую он любил, не собираясь при этом трахнуть.

«Должно быть, это и есть зрелость и мудрость».

Но сначала ему нужно разобраться с этой большой сукой.

Зарычав, Вихтих снова отбросил Лебендих. Независимо от того, насколько она была хороша, он был лучше. Он знал, что он – лучше. Он знал это глубже, чем она знала что бы то ни было, верил в это сильнее, чем она в принципе была способна верить. Он резал и резал ее, разрывая в клочья ее хауберк и оставляя длинные раны, из которых сочилась кровь. И все же она не оставляла попыток убить его, неумолимая в своей ярости.

– Да брось это дело, – сказал он, и она попыталась вогнать ему меч в живот. – Ты не можешь победить. Я – Величайший, и ты это знаешь.

Он обрушил на нее всю свою мощь гефаргайста, но она это проигнорировала.

«Да насрать ей».

Лебендих убьет его или погибнет, пытаясь это сделать.

Дверь с грохотом распахнулась, и Опферламм закричала, попятившись.

Штелен и какая-то женщина затащили Бедекта в дом и бросили его на земляной пол. Старый ублюдок истекал кровью из тысячи ран. Его правое ухо свисало с шеи на рваной полоске плоти. Его сломанная левая рука бесполезно болталась, трепыхаясь, как умирающая рыба.

«Как будто он и до этого был недостаточно уродлив».

И он опять был в одном сапоге.

Штелен.

Она здесь. Она жива.

«Как?»

Лебендих нанесла колющий удар, левое плечо вспыхнуло огнем, и он вспомнил, что все еще сражается с чрезвычайно талантливой мечницей.

Если Штелен смогла сбежать из Послесмертия один раз, отправившись в погоню за Бедектом, почему бы ей не провернуть это снова?

«Должно быть, она здесь, чтобы отомстить Лебендих».

Вихтих оказался в ловушке. Если он убьет мечницу, Штелен наверняка выпустит ему кишки в отместку. Но если он этого не сделает, Лебендих убьет его. Он был лучше, но не настолько, чтобы в его силах было сдерживать ее бесконечно. Один удачный удар и…

Опферламм бросилась на Штелен.

«Ты с ума сошла, девочка? Беги».

* * *

Штелен выбила дверь. Стоявшая за ней девушка пискнула, как испуганный кролик, и попятилась, подняв свой дурацкий меч, словно это могло помешать Штелен зарезать ее только за то, что она оказалась у нее на пути. Втащив Бедекта, она опустила его на пол и обнажила свой меч.

Кто-то фыркал и ругался, и песня стали, грызущей сталь, привлекла ее внимание. Вихтих и Лебендих сражались, мечи сверкали так, что резало глаза. Мечник наносил ее возлюбленной рану за раной. Штелен увидела страх и ненависть в глазах Лебендих.

«Она знает, что проиграет. Она знает».

Лебендих споткнулась, парировала удар, но не смогла сдержать меч Вихтиха. Еще одна рана. Лебендих поморщилась. Штелен, знавшая о боли все, увидела, что ни одна из ран ее подруги не была смертельной. Вихтих рубил и резал Лебендих, стараясь при этом не убить ее.

«Он играет с ней». Этот ублюдок играл с Лебендих. «Я убью его».

Девушка с мечом бросилась на Штелен.

Клептик отбила атаку своим, намереваясь пронзить ее сердце. Девушка отбила удар, чуть не выбив меч из ее рук гораздо более ловким ответным ударом, и, пританцовывая, обрушила на нее серию атак. Штелен выбилась из сил, пока тащила Бедекта сюда, а эта молодая женщина была свежа и без единой царапины. По крайней мере, внутренние демоны Штелен, судя по ощущениям, пока что не пытались снова вырваться на свободу. Она понятия не имела почему, и сейчас было не время размышлять об этом.

Зарычав, Штелен бросилась в атаку – и в мгновение ока снова оказалась в обороне. Она отступила, перешагнув через лежащего Бедекта, только чудом не споткнувшись. Она парировала очередную атаку и попыталась пробраться ближе к Лебендих. Сучка-мечница проворно преградила ей путь.

«Она защищает Вихтиха, следит за тем, чтобы я не вмешалась в их бой».

Ярость пронзила Штелен, и тут же волна отчаянного желания выжить смыла гнев. Девушка наседала на нее, сталь буквально облизывала Штелен, колола, как будто клинку не терпелось попробовать ее внутренности на вкус.

Лебендих закричала от ярости и боли, когда Вихтих нанес ей очередную рану. Штелен отвлеклась лишь на миг, и клинок девушки распахал ей бок.

Боль заставила Штелен сконцентрироваться.

«Убей эту идиотку и спаси Лебендих».

В безумном исступлении она атаковала – и снова не смогла нанести ни одного удара.

«Она лучше меня».

– Идиотка, – обругала себя Штелен.

Девушка явно была фехтовальщицей, и она, Штелен, зачем-то сражается с ней на мечах.

* * *

Опферламм бросилась на Штелен. Вихтих не знал, радоваться ему или ругаться. Клептик выпотрошит девчушку за секунду. Его ученица проведет последние минуты своей жизни, плавая в собственных внутренностях и не понимая, в какой же момент все пошло наперекосяк. Эта мысль разрывала его. Он не хотел этого для Опферламм. Она заслуживала лучшего.

Отбив очередную атаку, Вихтих снова ранил Лебендих. Женщина завизжала и атаковала, все еще отчаянно пытаясь убить его.

– Да хватит уже, вот проклятье, – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Она не слышала или не хотела слышать.

Он попытался крикнуть Опферламм, чтобы та бежала, но каждый раз, когда его внимание переключалось на свою ученицу, Лебендих в мгновение ока оказывалась вплотную к нему. Вихтих мог быть лучше нее, но и она была лучшей из всех, с кем он когда-либо сражался. Если он зазевается хоть на минуту, она убьет его.

Краем глаза он видел, как его ученица оттеснила Штелен назад, и, черт возьми, чуть не погиб, когда Лебендих, заметив, что он отвлекся, чуть не вогнала ему в сердце клинок на целый фут. Вихтих отступил, и большая женщина последовала за ним.

Девчушка была хороша. Чертовски хороша.

Но это была Штелен. Даже Вихтих не хотел бы сражаться с ней.

Он видел, как Штелен вытащила стилет, прикрывая его рукой так, чтобы Опферламм не могла его заметить.

«Она убьет ее».

Штелен ран не наносила. Мучить людей не казалось ей интересным. Когда она хотела, чтобы кто-то умер, она делала его мертвым. Быстро.

«Она вгонит этот нож Опферламм в мозг». Штелен как она есть. «Да чтоб ее!»

Вихтих должен был спасти свою ученицу. Может быть, он сможет убедить ее отказаться от такой жизни.

Но пока он сражался с Лебендих, он ничем не мог помочь.

Большая мечница, заметив, что он опять отвлекся, снова атаковала. На этот раз Вихтих не уворачивался, не танцевал со сталью. Он отбил ее меч и убил Лебендих, вогнав меч в ее живот на три фута. Он оттолкнул ее тело, чтобы высвободить клинок. Меч Вихтиха вышел наружу вместе с фонтаном крови.

Лебендих смотрел на него с пола широко раскрытыми от понимания глазами. Она свернулась калачиком от боли в животе, отчаянно пытаясь удержать свои внутренности – внутри.

Бедект, так и лежавший в грязи у двери, бился в судорогах и вопил, размахивая скрюченными пальцами, словно желая отогнать кого-то, кого Вихтих видеть не мог. Хорошенькая девушка удерживала его, чтобы он себе не повредил еще больше, бормоча что-то умоляющее. Не похоже было, чтобы он ее слышал.

И среди волн безумия, так и хлеставших от Бедекта, Вихтих разобрал четыре слова, которые тот повторял непрерывно:

– Я в здравом уме.

* * *

Вихтих убил Лебендих, пронзил ее насквозь и отпихнул ее тело как пустой мешок.

Сердце Штелен раскололось пополам, как алмаз под кузнечным молотом. Она почувствовала себя выпотрошенной, опустошенной. С тем же успехом Вихтих мог бы вспороть живот Штелен и вывалить на пол ее внутренности.

Она убила девушку, вогнала нож в глаз и дальше в мозг. Затем она выпустила ей кишки – так же, как Вихтих поступил с Лебендих. Девушка рухнула в кучу собственных внутренностей, корчась от боли. Уже мертва, еще не зная об этом. Нож Штелен застрял меж костей и остался в теле девушки.

– Штелен, – сказал Вихтих, и она оказалась рядом с ним, меч со свистом рассек воздух.

Мечник, танцуя, отступил, и легко и непринужденно отбил все ее атаки. Впервые Штелен поняла, что значит сойтись в поединке с Величайшим Фехтовальщиком в Мире.

Она была смертью.

Она убивала, даже не задумываясь об этом.

И она не могла прикоснуться к нему.

Вихтих был богом.

Но ей было наплевать.

Бросаясь на него с безумной самоотверженностью, она получала рану за раной. Он же уходил от каждого ее выпада и в ответ наносил все больший урон.

«Он играет с тобой – так же, как с Лебендих».

Она рычала от ярости, колола и рубила, а он отбивал ее атаки, как будто она была ребенком, а не самым искусным убийцей в мире.

– Убей меня! – завопила она.

– Я не могу, – ответил он и вспорол ей бок. – Остановись…

Она надавила, заставив его отступить. И опять он нанес порез-насмешку над ее неспособностью достать его.

«Убей меня. Я это заслужила. У меня ничего не осталось».

– Убей меня!

– Я не могу!

Штелен вытащила еще один нож так, чтобы Вихтих не мог его видеть.

«Убей меня, или я убью тебя».

Глава сорок третья

Богам поклоняются только глупцы.

Все, что есть там, в небесах, – все создано силой человеческого воображения.

Аноним

Бедект потерял себя в безумии. Каждый его вдох разрывал реальность, ему оставалось лишь плыть по течению, слабо барахтаясь. Они лежали у двери. Цюкунфт прижималась к нему, успокаивающе бормотала что-то, а когда не ворковала, всхлипывала, уткнувшись ему в грудь. Судя по звукам, доносившимся снаружи, битва там продолжалась. Это сражались его мертвецы, защищая его? С чем? С остатками – что бы от него ни осталось – воплотившегося бреда гайстескранкенов Геборене? Почему? Почему они это делали?

Кровь Цюкунфт капнула на Бедекта. Он увидел порез на ее голове, разделивший прекрасные волосы, окрасивший их в красный. Он не знал, где и когда она заработала эту рану, он не знал даже, как он очутился в этом заброшенном доме. Память его была вся в дырах, которые заполняла убийственная ярость.

Ярость покинула его, остыла и умерла. Ужас пришел ей на смену. Он умирал.

Мир снаружи разваливался на части, разрываемый безумием. Загудел нисходящий поток воздуха из-под огромных крыльев. Дракон спланировал к самой земле, чтобы дохнуть хаосом на мертвецов Бедекта, расплавить их души, исказить их, опалить скверной собственного безумия. Тварь вспорола и содрала саму кожу реальности, обнажив бушевавшее под ней безумие огромного червя.

Ничто не могло пережить его дыхания. Ни одна душа из павших в битве не попадет в Послесмертие.

Дракон уничтожал мертвецов Бедекта, отнимая у них самую призрачную возможность искупления.

Он рассмеялся, кашляя кровью. Искупление? Да он свихнулся.

– Нет, я в здравом уме.

При этих словах Цюкунфт взглянула на него. Умоляюще.

– Ты не умер, – сказала она. – Ты не оставил меня.

– Нет.

«Пока нет».

Дракон снова заложил вираж у самой земли где-то совсем рядом, расплавляя своим дыханием мертвеца Бедекта.

«Да почему ты так о них переживаешь?»

Он убил их. Их всех. Почему он теперь о них переживал?

Внимание Бедекта привлек звон стали. Позади Цюкунфт он увидел Вихтиха. Мечник был в крови с ног до головы и чуть прихрамывал. И Штелен. Они дрались, отчаянно пытаясь убить друг друга. Сталь мелькала в воздухе, создавая размытое сияющее пятно.

Присмотревшись, Бедект понял, что Штелен хочет только одного – убить Вихтиха, а вот мечник сдерживается. Он наносил ей мелкие раны, постоянно причинял ей боль, но удерживался от смертельного удара.

«Вихтих может убить Штелен в любой момент, когда захочет».

Мечник всегда был хорош, но теперь он стал просто неуязвимым. Он сражался так, как будто становился круче с каждой секундой. Штелен не могла его даже поцарапать. Он что, играет с ней?

Бедект увидел ответ на лице Вихтиха, в затравленном взгляде человека, раздираемого необходимостью сделать выбор один хуже другого.

Нет.

«Вихтих не убьет ее».

Что ж, тогда Штелен убьет его. Он не мог принять решение, а она была слишком – смертельно – опасна, чтобы не воспользоваться преимуществом, которое его сомнения ей давали.

«Покончив с Вихтихом, она убьет Цюкунфт».

Она видела, как девушка рыдает, склонившись над Бедектом, и, разумеется, уже сделала выводы – действительности они не соответствовали, но она же не могла этого знать. Ревность направит ее руку.

– Это не реально, – сказал Бедект.

«Я лежу на полу таверны».

Конец был близок. Смерть затаилась в тенях, но он чуял ее.

Даже если Цюкунфт каким-то образом переживет нападение Штелен, зеркальщицу убьет кто-нибудь из тех, кто поджидает снаружи. Дракон. Эти призраки, разрывающие души людей на части.

– Не реально.

Цюкунфт умрет, и ее Отражение, Ферганген, выберется из зеркала и займет ее место.

– Нет, это безумие.

Бедект вытащил девушку из Послесмертия. Она оказалась здесь, захваченная этой бурей безумия, потому что он привел ее сюда. Он использовал ее, тащил за собой, чтобы продолжать использовать ее, и он всегда знал, что это, скорее всего, закончится ее смертью. Но она последовала за ним. Она следовала за ним, ненавидя и проклиная его, и всегда смотрела на него так, как будто он был ее надеждой, ее спасением и проклятием. Как на идеального кандидата для того, чтобы повернуться к ней спиной и бросить ее на произвол судьбы. Она хотела, чтобы он спас ее и чтобы он ее бросил.

Он станет последним среди всех тех, кто подвел и предал ее.

– Отвали, – ответил ей Бедект, и она зарыдала ему в грудь.

За бревенчатыми стенами крестьянского дома реальность рассыпалась, как распускающееся одеяло, натянутое до предела и разорванное безудержным сумасшествием. Безумие Бедекта воевало с безумием гайстескранкенов Геборене.

«Мое безумие. Мой воплотившийся бред».

– Нет. Я в здравом уме.

Разум Бедекта совсем растрепался, как старый ковер.

Список. Проклятый список. Спасение людей не входило в этот список. Бросать друзей – тоже. Список…

«Почему ты здесь? Пытаешься спасти Моргена? А почему ты пытался спасти того ребенка и его семью от жрецов Тойшунг? Почему ты не трахнул Цюкунфт сразу, как только она предложила? Она не ребенок. Она женщина. Почему ты продолжаешь попытки ее спасти?»

Все, во что верил Бедект о себе, было неправдой. И список тоже был ложью, чем-то, за чем можно было спрятаться. Он был трусом. Его жизнь была ложью.

«Трусости нет в моем списке».

Бедект рассмеялся, и это был треск ломающегося разума.

У него оставалась только одна истина, за которую он мог цепляться: здравый смысл.

– Я в здравом уме, – сказал он в волосы Цюкунфт.

Его мертвецы, вырванные из Послесмертия силой его безумия, сражались с драконом-териантропом. И проигрывали.

Цюкунфт подняла голову и с пришибленным видом посмотрела на него. Ее зеленые глаза встретились с его.

– Мне так страшно, – сказала она так тихо, что он едва разобрал ее слова обрубками обоих ушей. – Не позволяй им забрать меня. Я была неправа. Я не хочу умирать.

Бедект глянул, что там происходит за спиной Цюкунфт. Штелен вытащила нож, закрывая его собой так, чтобы Вихтих не мог его увидеть.

Через мгновение она выпотрошит мечника или вгонит клинок в его крошечный мозг. Вихтих мог быть Величайшим Фехтовальщиком в Мире, но Штелен была идеальной убийцей. В этом с ней никто не мог сравниться.

Бедект изо всех сил пытался подняться, руки его заскользили по собственной крови. Он набрал воздуха в грудь, легкие, наполовину заполненные кровью, затрепетали от усилия.

Если она убьет Вихтиха, она никогда себе этого не простит. Она сообразит это потом, поймет, что он позволил ей победить, позволил ей убить его. Бедекту хотелось смеяться. «Штелен» и «прощение» в одном предложении. Безумие. Он кашлянул кровью.

Не в силах подобрать слова, Бедект просто зарычал на Штелен и Вихтиха, надеясь, что это заставит их прекратить убивать друг друга.

* * *

Штелен маневрировала, скрывая нож от глаз Вихтиха. Она истекала кровью из стольких мелких ран, что ей казалось, будто она купается в крови. В доме во время происходящей тут резни уже пролилось столько крови, что воняло тут, как на скотобойне.

Бедект взревел, как разъяренный лось, и Вихтих отвлекся, глянул на него через плечо Штелен. Она же игнорировала все, кроме убийства. Она крутанула нож в ловких пальцах, оружие все еще находилось вне поле зрения мечника. Сейчас она вонзит ему клинок под челюсть и вгонит прямо в мозг.

Тут она увидела Лебендих. Та свернулась калачиком на полу в расползающейся луже собственных внутренностей. Мечница сжимала в окровавленных пальцах резное изображение Вихтиха. В другой руке она держала нож, готовая вонзить его в статуэтку.

Рука Штелен уже тянулась с ножом к обнаженному горлу Вихтиха, а саму клептик в этот момент озарило: Лебендих тогда не спала. Она видела, как Штелен спрятала фигурки в ее сумке.

«Я никогда ничего не могла от нее скрыть».

И теперь Лебендих убьет Вихтиха.

Штелен взмахнула ножом, лезвие вспороло кожу на челюсти Вихтиха и отхватило ему мочку правого уха.

Нож вылетел из руки Штелен, закрутившись по красивейшей дуге, и вонзился в горло мечницы.

Лебендих булькнула горлом и дернулась. Ее глаза встретились с глазами Штелен. Лебендих выронила зажатый в кулаке нож, подняла руку и коснулась рукояти ножа в горле. Светлые глаза потускнели.

Боль опалила живот и грудь Штелен. Она закашлялась. Ощутила вкус стали. Взглянула вниз – меч Вихтиха вошел ей в живот по самую рукоять. Вихтих бил снизу вверх, и кончик меча торчал у Штелен из спины, в основании шеи. Скользнула взглядом по руке, держащей меч, затем от сильной руки – к мускулистой груди. Сколько ночей она провела без сна, мечтая об этой груди? Даже покрытый шрамами, даже истекающий кровью и раненый, он был прекрасен. Она подняла взгляд от груди к широким плечам, навстречу этим плоским серым глазам.

Но они не были плоскими. Она увидела там тоску – то, чего никогда не ожидала увидеть в его глазах. Она хотела сказать ему, что он дерьмовый убийца и что он никогда не сравнится с ней, но не могла выдавить из себя ни слова. Она попыталась сказать ему, что морда у него, как у Бедекта – как кот насрал. Она попыталась плюнуть на него. И не смогла.

Вихтих сморгнул слезы. Он обнял ее за талию и прижал к себе, вытаскивая из нее меч.

«Сколько раз я хотела, чтобы он трахнул меня?»

– Нет, – ответил Вихтих. – Я… Я не хотел…

Штелен опустила голову на его плечо, навалившись на него всем телом. Он обнял ее, всхлипывая, уткнулся в спутанные волосы.

Она вытащила еще один нож и прижала его к животу Вихтиха ниже пупка. Она услышала, как у него перехватило дыхание.

«Вот так. Я одержу верх. Я всегда беру верх».

И все же он не оттолкнул ее, не попытался защититься.

«Идиот».

Штелен уже не чувствовала ног. Если бы Вихтих отпустил ее, она бы рухнула на пол. Он крепко прижал ее к себе, поднял руку, провел ею по волосам и запутался в них.

«Осталось совсем немного».

Она собрала всю волю в кулак. Последнее усилие, в которое она вложила все, что у нее оставалось.

– Я буду ждать, – прошептала она ему на ухо.

Глава сорок четвертая

Сколько хороших снов вы можете вспомнить? А сколько кошмаров? Как часто вы видели, чтобы вокруг места, где случилось что-то доброе и хорошее, собралась толпа? А сколько людей набегает на место любой трагедии?

Мы забываем хорошее и всей душой цепляемся за ужасное.

Такова наша реальность.

Форштелунг, натурфилософ

Бедект с ужасом наблюдал, как Вихтих убивает Штелен, видел, как сожаление проступает на лице мечника, когда тот понял, что наделал. Вихтих никогда никому не сочувствовал, максимум, на что он был способен – лживые, неискренние слова сожаления, и поэтому видеть подобное выражение на его лице было особенно страшно. Это было словно увидеть мальчика в тот момент, когда на него обрушивается большое горе, превращая его в мужчину.

Бедект позабыл даже о битве снаружи. Он смотрел, как Вихтих придерживает Штелен, чтобы та не упала. Видел, как она вытащила еще один спрятанный нож и приставила его к животу Вихтиха. Видел, как она решила не убивать Мечника. Видел, как она что-то прошептала ему на ухо и обмякла.

Вихтих еще некоторое время подержал ее, поглаживая воронье гнездо спутанных волос, а потом положил на землю. Слезы текли из его глаз, когда он опустился перед ней на колени, моргая и смотря перед собой пустым взглядом, как будто изо всех сил пытался найти способ исправить то, что он сделал. Но убийство – вещь окончательная.

«Я ее больше никогда не увижу».

Почему-то Бедект знал, что так и будет. Все годы, проведенные вместе, он относился к ней как к дерьму. Даже после той ночи пьяного траха в переулке он отмахивался от нее, держал на расстоянии вытянутой руки. Она говорила ему, что любит его, а он сделал вид, что не слышит.

«Трус».

Лошадь Бедекта с громким ржанием пробила крышу и свалилась на них.

И взорвалась, ударившись об пол, – словно кто-то вливал и вливал в нее вино, как в бурдюк, до тех пор, пока кожа просто не лопнула. Все стены дома оказались в крови, кости и лошадиные кишки свисали, как праздничные гирлянды, повсюду. Ошметки внутренностей повисли в воздухе.

Соленая лошадиная кровь плеснула в глаза Бедекту, обожгла их. Он сморгнул и обвел дом взглядом. Большая часть крыши и одна из стен практически полностью исчезли, разрушенные до основания. Высоко в небе пылали и клубились, как кипящее масло, облака. Дракон пронесся прямо над домом, широко расправив крылья и на миг заслонив небо. Бедект снова услышал звуки битвы. Через пролом в стене он увидел своих мертвецов – они сражались с изгнанными из шести тысяч готлосских пехотинцев внутренними демонами и медленно, но неоспоримо проигрывали бой.

Штелен мертва. Вихтих научился сожалеть о своих поступках.

– Что это было, черт возьми? – спросил Вихтих, глядя в небо.

– Говна Кусок, – ответил Бедект.

Мечник бросил на него обиженный и озадаченный взгляд.

– Так звали мою лошадь, – пояснил Бедект.

– Хорошее имя, – сказал Вихтих.

Бедект рассмеялся, грудь его заходила ходуном, а Цюкунфт уставилась на него, как на сумасшедшего.

– Это не реально, – сказал он, пытаясь успокоить ее. Судя по ее виду, не получилось. – Я умираю, – он видел, что она не понимает. – Я все еще в той таверне. На полу. С мечом какого-то безумного жреца у меня в животе. Я умираю.

– Нет, – ответила она. – Ты здесь. Со мной.

– Этого не может быть. Если я здесь, я сумасшедший, – слова лились из него потоком. – Если я здесь, я брежу и я безумен. Если я здесь, то и он здесь, – он указал на Вихтиха, – и она мертва, – он ткнул грубым пальцем в сторону трупа Штелен. – Если я здесь, то мое безумие вытащило моих мертвецов из Послесмертия, и они все увязались за мной.

Он всхлипнул.

– Если я здесь, они все снова умирают, сражаясь, чтобы защитить меня, и я не знаю почему. Они упускают свою последнюю возможность искупления ради меня. Почему? Зачем они это делают?

Бедект схватил Цюкунфт за тонкие плечи и притянул ее ближе.

– Я не могу быть здесь. Я в здравом уме.

Через зияющую дыру в стене Бедект увидел, как дракон проходит на бреющем полете над полем битвы, испепеляя своим дыханием всех подряд – и демонов, и оживших мертвецов.

Небо истекало кровью.

Земля кричала от боли.

«Со мной все. Я умираю».

Каждый следующий вдох давался сложнее предыдущего.

Гниль заполняла внутренности Бедекта до самой сердцевины. Он чувствовал ее как пылающий внутри огонь.

– Ты здесь, – сказала Цюкунфт. – Со мной.

«Нет. Этого не может быть».

Через пролом в стене Бедект увидел человека в очень грязной, когда-то бывшей белой мантии. Его окружали изгнанные демоны. Безумный жрец Геборене увидел Цюкунфт, и в глазах его вспыхнуло пламя священной борьбы.

«Это не реально».

Ферганген выползла из зеркала и встала позади Цюкунфт. Жрец приближался к ним, пробираясь сквозь грязь и изуродованные тела.

– Это конец, – сказала Ферганген. – Вот оно. То, что я так долго планировала, ради чего манипулировала всеми вами и сделала все, что могла.

Она солгала ему, обвела вокруг пальца. Ничто из происходящего здесь не остановит Моргена, не сможет исправить ущерб, который Бедект нанес мальчику.

Почему она не выглядит счастливой?

– Это не реально, – сказал Бедект. – Ты не реальна. Никто из вас не реален. Я в здравом уме.

Вихтих стоял над трупом Штелен с мечом в руках. И вдруг он выпустил клинок, и тот упал на землю.

«Вихтих никогда не бросит меч».

Бросить меч означало отказаться от борьбы. Вихтих никогда не отказался бы от борьбы за титул Величайшего Фехтовальщика в Мире. Бедект смотрел, как Вихтих стоял, безоружный, и рыдал, закрыв лицо руками.

– Это не реально. Я в здравом уме.

Ферганген издевательски рассмеялась. Жрец Геборене подошел к разбитой стене. Он склонил голову в молитве, а Цюкунфт закричала, корчась на полу. Ее плоть вздулась и покрылась рябью, когда что-то внутри пыталось вырваться на свободу.

«Она сейчас умрет. Ее Отражение добьется того, чего хотело».

Он ничего не мог поделать. Он умирал, гниль наполняла его разорванные сталью кишки. Он был беспомощен.

Сломленный старик.

Бедект стиснул зубы и поднялся. Он встал между Цюкунфт и Ферганген. Жрец Геборене, стоявший за Отражением, сбился и замолчал.

– Вы ее не получите, – сказал Бедект.

– Тебе не остановить его, – сказала Ферганген.

Его.

Не «нас»?

Не «меня»?

– Все это неправильно, – сказал Бедект.

Небо пылало, дракон давал круги над полем битвы, испепеляя души, и снова исчезал в горящих облаках. Бесчисленные тысячи уже неподвижных и все еще двигающихся мертвецов усеивали землю. Армия изгнанных демонов стояла позади жреца Геборене, ожидая его приказов. Ожидая, когда он сорвется с Вершины.

Это было уже слишком. Здесь нельзя было победить, и отсюда нельзя было выбраться.

«Неужели это я набредил это все?»

Бедект не знал.

«Они пытаются заставить тебя сомневаться в себе».

Это не сработает. Он знал, кто он такой. Он знал, что он такое.

Это было неправильно. Всё это. Реальность не должна быть такой. Цюкунфт здесь быть не должно. Она не должна так умереть из-за того, что случайно толкнула свою младшую сестру в зеркало.

Бедект выпрямился во весь рост. Боги, как бы ему хотелось, чтобы в руках у него был топор – хотя бы для того, чтобы опереться на него.

– Это неправильно, – сказал он. – Все это – неправильно.

Бедект поднял руки к небу и закричал:

– Я В ЗДРАВОМ УМЕ!

* * *

Штелен вытащила маленький острый нож, и Вихтих понял, что он – мертвец. Она промахнулась и отрезала ему только часть уха. Но если ты посвящаешь всю жизнь тому, чтобы стать Величайшим Фехтовальщиком в Мире, некоторые вещи тело знает само, не нуждаясь в этом куске глины, мозге, который только мешает в бою. Его тело знало то, чего он не знал. Метнув нож, Штелен раскрылась. Его тело заметило, что она отвлеклась, и подействовало само по себе. Он проткнул ее мечом. И его мозг, этот бесполезный кусок глины, осознал произошедшее только тогда, когда стало слишком поздно.

Вихтих увидел, как шесть дюймов кончика его меча вышли между ее горлом и ключицей. Ему хотелось вытащить меч, отменить то, что он сделал. Он хотел извиниться.

«Я убил ее. Этого не должно было произойти».

Самая смертоносная женщина, которую он когда-либо встречал, Штелен была слишком чертовски злобной, чтобы умереть. Когда она вытащила нож, он понял, что это конец, и тогда она метнула нож в Лебендих. Штелен убила ее вместо того, чтобы убить его. Что это значит?

Штелен навалилась на него всем телом. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но оттуда лишь хлестала кровь. Без сомнения, она хотела сказать, сколько боли она причинит ему в отместку.

Слезы текли из его глаз, и он пытался сморгнуть их, но они все равно так и лились.

– Нет, – произнес он. – Я… Я не хотел…

Вытащить меч… Оставить его в теле… Он не знал, что делать.

Штелен положила голову ему на плечо, и он почувствовал, как подкашиваются ее ноги. Он продолжал держать ее вертикально. Она была маленькая, но какая же крепкая; сплошной пучок тугих мышц. Он обнял ее и заплакал в ее вонючие спутанные волосы.

И почувствовал укол ножом чуть ниже пупка.

«Сейчас она меня убьет».

Она сделает так, чтобы он умер первым, чтобы он служил ей в Послесмертии, а не наоборот. Ему захотелось рассмеяться.

«Хитрая сука».

Он продолжал обнимать ее, ожидая вспышки боли. Он протянул руку, чтобы погладить ее по волосам, и его полурука запуталась в них.

Вихтих почувствовал, как она судорожно вздохнула, и понял, что это ее последний вздох. Он ощутил ее губы у своего уха.

– Я буду ждать, – сказала она.

– Я не хотел убивать Лебендих, – сказал он, но Штелен был мертва.

Вихтих крепко сжал пустоту, оставшуюся от нее.

Растянувшись на земле, истекая кровью из множества ран, Бедект что-то выкрикивал и бредил. Он полностью лишился рассудка. Девочка – хорошенькая крошка – прильнула к нему, вцепившись в него, как утопающий цепляется за соломинку. Они все тут тонули в безумии.

«Штелен хотела убить меня за то, что я убил ее подругу».

Неужели Лебендих не бросила Штелен, едва они вернулись в мир живых? Неужели Лебендих решила остаться с женщиной, которая ее убила?

«Зачем бы ей так поступать?»

Он снова взялся за меч, вытащил его из тела Штелен и опустил то на землю. Желтые глаза смотрели сквозь него, привычная ярость и ненависть ушли из них. Он очень сильно сомневался, что дела обстоят именно так.

«Я убил ее единственную подругу».

Штелен будет ждать. Неприятная мысль. Теперь он знал, что чувствовал Бедект после того, как убил ее в…

Крыша разлетелась на куски, что-то огромное с криком и грохотом пробило ее. На мгновение Вихтиху показалось, что проклятый дракон наконец-то пришел за ним. Что бы это ни было, оно упало на землю и взорвалось, обдав их фонтаном крови и кишок.

– Что это было, черт возьми? – спросил Вихтих, глядя на дыру в крыше.

– Говна Кусок, – сказал Бедект.

Вихтих взглянул на лежащего на полу старика.

«Он разговаривает со мной или все продолжает бредить?»

– Так звали мою лошадь, – пояснил Бедект, встретившись с ним взглядом.

«Все-таки старый козел еще остается верен себе».

– Хорошее имя, – сказал Вихтих.

Бедект засмеялся и что-то прошептал хорошенькой девушке. Она посмотрела на него так, как будто он свихнулся. Это было забавно, поскольку Бедект был самым здравомыслящим человеком из всех, кого Вихтих когда-либо встречал. Может быть, единственным здравомыслящим человеком.

«Почему я все еще жив?»

Все потеряло смысл. Штелен мертва, как это вообще возможно? Если Лебендих так много для нее значила даже в жизни, почему Штелен решила оставить жизнь именно ему, а не ей?

Меч висел в его руке, как якорь на цепи неправильных решений. Величайший Фехтовальщик в Мире. Это был не просто титул, не просто цель.

«Величайший Фехтовальщик в Мире – это все, что я есть».

Без этого он был ничем. Абсолютным ничтожеством.

Меч в его руке опустился, окровавленный кончик коснулся пола. Он хотел бросить оружие и никогда больше не браться за него.

«Я убил ее».

Штелен была его другом, и он убил ее.

Он увидел Опферламм. Мертвая, неподвижная, широко раскрытые глаза уставились в пустоту. Боги, она была так молода. Не осталась ли она подростком навеки?

«Я собирался…»

Она умерла, сражаясь за него. Она умерла, веря в него.

«Я взял ее в ученики, потому что боялся одиночества».

Он убил Лебендих.

Он убил Штелен, которая была его другом.

Его эгоизм убил Опферламм.

Меч выпал из онемевших пальцев.

Он закрыл лицо руками и разрыдался от душевной боли.

Никто не выйдет отсюда живым. Снаружи летал дракон-териантроп и бросался лошадьми в людей, а какие-то гайстескранкены Геборене разрывали реальность на куски своим безумием. Мечом тут ничего не сделаешь, а его могущество как гефаргайста было слишком ничтожно, чтобы можно было всерьез рассчитывать отбиться от них с помощью него.

За тонкими стенами полуразвалившегося дома армия трупов сражалась с полчищами полупрозрачных, и Вихтих понятия не имел, что, черт возьми, вообще происходит и почему. Чистое безумие. Выглядело это как конец света.

Бедект, лежа на пороге руин, бредил все громче. Вихтих стоял неподвижно, наблюдая за Бедектом сквозь пальцы – сквозь пустоту на месте отрубленного пальца. Его старый друг выглядел таким потерянным, таким одиноким. Даже его чудовищного топора нигде не было видно.

Бедект посмотрел мимо Вихтиха и сказал:

– Это не реально.

Но это было реально. Чистый бред, происходящий в реальности.

Вихтих хотел подойти к своему другу, постоять рядом с ним. Положить руку на плечо покрытого шрамами старика, сказать ему, что тот не одинок. Но он не сдвинулся с места.

Бедект был одинок.

«Каждый из нас – одинок».

И так было всегда. Даже когда они были все вместе, разделяя редкие моменты товарищества, каждый из них был одинок. Каждый был слишком напуган, чтобы доверять другим. Сколько раз они втроем попадали в опасные ситуации? Как часто они сталкивались с непреодолимыми трудностями и выбирались на свободу?

«И все же мы трусы».

Бедект, все еще с ненавистью глядя мимо Вихтиха, прорычал что-то неразборчивое и вскочил на ноги. Колени его дрожали, готовые подогнуться в любой момент.

Вихтих опустил руки, глянул за спину Бедекта и увидел жреца Геборене.

– О-о.

По их души явился ванист.

Вихтих почувствовал себя голым.

«Где мой меч?»

Он его бросил.

«Идиот», – произнесла Штелен в его голове.

Красивая девушка с зелеными глазами внезапно забилась в судорогах, принялась, крича, извиваться на полу. Казалось, что-то пыталось вырваться на свободу из ее груди. Еще одна девушка помоложе, которую он почему-то раньше не замечал, сидела на корточках неподалеку, не сводя глаз с Бедекта.

«Вырваться на свободу».

Вихтих припомнил разговор с Нахтом. Отражение Моргена тогда сообщило Вихтиху, что бог Геборене послал ваниста – он не мог вспомнить имени этого человека, – чтобы они все наверняка погибли. Святой Экзорцист – так Нахт его назвал. Нахт сказал, что этот ванист изгоняет из людей их внутренних демонов и они вырываются на свободу. И, судя по тому, что яростно выбиралось из зеленоглазой девочки, ее демон был довольно-таки крупный.

Бедект, спотыкаясь, подошел к жрецу и встал между ним и женщиной. От ярости его аж трясло, лицо побагровело. Он закричал, сжав кулаки:

– Это неправильно! – вопил Бедект. – Это все неправильно. Он поднял кулаки к небу. – Я В ЗДРАВОМ УМЕ!

Мир остановился, затаив дыхание.

Мертвецы, словно вдруг лишившись костей, все как один попадали в грязь.

Демоны, полупрозрачные кошмарные призраки, рассыпались на части, как пепел, сдутый ураганом.

Вихтих стоял молча, смотря на мир вокруг через пролом. Он чувствовал себя маленьким, ничего не значащим. Жрец Геборене растерянно моргнул, завертел головой. Глаза его расширились, словно он впервые увидел все, что натворил. У него были и свои внутренние демоны.

Издалека, все нарастая, донесся вопль. Какое-то движение в небе привлекло внимание Вихтиха. Он увидел женщину средних лет. Безумно кувыркаясь, она падала вниз. Сначала он подумал, что дракон, должно быть, уронил ее, но тут заметил, что она полностью голая, и понял, что это и есть дракон-териантроп. Она рухнула на землю далеко в поле, усеянном трупами, громко хрустнули, ломаясь, кости. Она лежала неподвижно, конечности ее выгнулись под странными углами. Глаза уставились в небо, которое выплюнуло ее.

Бедект сложился пополам и рухнул на землю. Зеленоглазая женщина подползла к нему. Она выглядела потерянной, как будто теперь, после всего этого безумия, мир больше не имел смысла. Маленькая девочка, которую Вихтих видел сидящей на корточках неподалеку, исчезла. Это он ее придумал или это была какая-то галлюцинация?

Вихтих заметил меч на полу у себя под ногами, нагнулся и поднял его. Выпрямился и застыл, не в силах выразить охватившие его ощущения. Что-то – нет, все было по-другому. Впервые в жизни мир обрел смысл. Он был хорошим мечником – может быть, даже лучшим, – но это было неважно. Он был просто человеком. Человеком без друзей. Всю свою жизнь он использовал людей, бросая тех, кто ему был больше не нужен. Он бежал от своих чувств и назвал это манипуляцией.

Он говорил себе, что когда-нибудь вернется к жене и сыну. Но он понял, что уже никогда не сделает этого. Он больше их никогда не увидит. Потому что он – трус.

Он говорил себе, что он – единственное, что имеет значение. Он ошибался. Ничто не имело значения. И он был ничем.

Вихтих попытался принять героическую позу, чтобы почувствовать себя лучше, но ничего не вышло. Ни один луч света не упал, чтобы осветить его, ни один порыв ветра не взъерошил его волосы. Он выглядел таким, каким он был на самом деле: сильно избитым человеком, с ног до головы обляпанным лошадиными кишками, одиноким и не имеющим друзей во всем мире.

Ему хотелось встать на колени в грязи и заплакать, но молодая женщина смотрела на него, и ему показалось позорным проявить слабость у нее на глазах.

«Трус».

У него даже живот подвело от горячего чувства стыда.

Внимание Вихтиха привлекли какие-то всхлипы. Он обернулся и увидел ваниста Геборене. Мужчина выглядел опустошенным и сломленным. Вихтих подошел к жрецу и выпустил ему кишки. Тот даже не попытался защититься и в последний миг глянул на Вихтиха с благодарностью. Обтерев меч о грязные одежды мужчины, Вихтих вложил его в ножны. Это все, что у него было. Его единственный друг. Опферламм вроде что-то такое говорила…

«Больше никогда. Больше никогда не выпускай его из рук».

Вихтих подошел к женщине. Она смотрела, как он приближается, ни единой искорки страха не блеснуло в зеленых глазах.

«После всего того, что она тут увидела, и неудивительно».

– Я – Вихтих… – он хотел продолжить, похвастаться, что он Величайший Фехтовальщик в Мире, но слова не шли. Каждое из них, любое казалось сейчас ложью.

– Цюкунфт, – сказала она, пристально глядя на него.

Даже сейчас, с ног до головы покрытая лошадиными кишками и кровью, она была великолепна. Зеленые глаза сияли посреди кроваво-красного. Рука ее лежала на груди Бедекта. Тот был неподвижен как камень.

– Он?.. – Вихтих не мог это произнести. – Он еще…

– Он мертв, – сказала она. – Они все мертвы.

Вихтих попытался пошутить:

– Ну, мертвым он уже был. Это его никогда не останавливало.

– Нет, – ответила она. – На этот раз это окончательно. Он спас меня. Он остался и не бросил меня.

– Да, он таким и был, – сказал Вихтих, глянул на тело своего друга, нахмурился. – Иногда.

– Я думала, она хочет, чтобы я страдала, – сказала Цюкунфт.

– Она?

– Моя сестра. В зеркале.

– А, ну да.

«Что она несет?»

– Она пыталась показать мне, что есть люди, которым можно доверять, люди, на которых можно рассчитывать, люди, которые тебя не подведут.

Цюкунфт посмотрела на Бедекта, она протянула руку и дотронулась до его лица.

– Она хотела показать мне, что ожидать от любого человека самого худшего – это безумие. Что это ошибка. Я ошибалась. И она выбрала Бедекта, самого необычного человека, чтобы показать это мне.

– Твое Отражение выбрало Бедекта, чтобы научить тебя доверию? – Вихтих рассмеялся.

Он почувствовал себя немного лучше, словно снова стал собой – на самую малость.

– Она не была моим Отражением, – сказал Цюкунфт. – Она была моей сестрой.

Вихтих пожал плечами. Зеркальщицы редко бывали вменяемы. Девушка, конечно, была очень красивой, но явно безумной. Кому вообще могло в голову прийти обратиться к Бедекту, чтобы научиться доверию?

Вихтих обернулся, окинул оценивающим взглядом последствия бойни. Бедект, Штелен, Лебендих и Опферламм лежали там, где упали. Все были мертвы. Сразу за проломом в стене лежал жрец Геборене, чуть подальше разбрызгалось по камням тело рухнувшего с неба териантропа. Неужели все это сделал Бедект? Неужели стойкая вера старого ублюдка в здравый смысл сокрушила ту реальность, которую они все создавали своим безумием?

– Твое железное здравомыслие делало тебя самым безумным человеком, которого я встречал в жизни, – сказал Вихтих телу Бедекта.

Цюкунфт подняла взгляд на Вихтиха, и в ее глазах промелькнуло нечто очень знакомое.

Вихтих снова рассмеялся. Он встал в позу, и ветерок взъерошил его волосы, несмотря на то, что все они слиплись от лошадиной крови. Он одарил ее дерзкой улыбкой, своей любимой.

– Ты был его другом, – сказала Цюкунфт.

Она провела пальцами по лбу Бедекта, но глаз, таких зеленых, что в них хотелось утонуть, с Вихтиха не сводила.

– Нет, – ответил он. – Я и сейчас его друг. Я увижу его снова в Послесмертии.

Он подмигнул, чувствуя, как все сильнее становится самим собой.

– Хотя, надеюсь, не слишком скоро.

– Не думаю, – ответила Цюкунфт. – Его безумие наполнило мир здравым смыслом, пусть и на краткий миг. Он умер в здравом уме. Я не думаю, что в мире здравомыслящих людей в принципе существует Послесмертие.

Она озвучила его собственные мысли, но, произнесенные вслух, они звучали абсолютно бредово. Может ли это быть правдой? Неужели здравомыслие Бедекта было разновидностью безумия? Он думал о териантропе – о женщине, падающей с неба, принявшей человеческий облик и бывшей не в силах снова стать драконом, каким она себя считала.

«Здравомыслие как вид безумия? Непохоже на то».

Вихтих отвернулся, не в силах смириться с уверенностью, которую видел в глазах Цюкунфт.

Вменяемость и здравый смысл были разновидностью безумия – притом опасной разновидностью. Только его собственное безумие делало его тем, кем он был, только оно стояло между ним и нормальностью обыкновенных людей. И именно эта мысль – стать обыкновенным – пугала Вихтиха больше всего на свете.

Он глянул на Штелен и только тут заметил рукоять меча, выглядывающую из-за ее плеча.

«Мой второй меч».

Она принесла его меч, тащила его с собой от самой готлосской заставы.

Но зачем? Собиралась ли она вернуть его или хотела подразнить Вихтиха напоминанием, как ограбила его, пока он был без сознания? Снова.

«Конечно, чтобы подразнить».

И все же он знал, что она ему вернет меч. Это было частью ее способа наслаждаться победой.

Вихтих огляделся по сторонам. Меч Штелен – на полу, один из ее ножей – в Опферламм, другой – в горле Лебендих.

– Оставь меч себе, – сказал он мертвой Штелен. – Там, куда ты направляешься, он тебе понадобится.

«И я ее убил».

Он снял с плеча пригоршню лошадиных кишок и бросил к ее ногам. Пусть у Штелен и лошадь там будет. Куда, кстати, подевалась лошадь Опферламм? Вихтих нигде не видел животного. Он подавил смех. Должно быть, лошадь Бедекта упала прямо на нее.

«Придется пешком пойти, судя по всему».

Он вспомнил сон о старике, который спустился с гор, и все понял.

– Я больше никогда не сяду в седло, – сказал он, снова повернувшись к Цюкунфт.

– Прости?

– Ненавижу лошадей. Всегда ненавидел. С этого момента буду ходить пешком.

«Проклятых тварей все равно убивают или крадут. Или драконы ими швыряться начинают».

Это было ложью от первого до последнего слова, но он не мог сказать этой красивой женщине, что наказывает себя за убийство своего друга. Она сочтет его слабаком, а он не мог этого допустить.

«Таким образом я буду чтить память Штелен».

Когда-нибудь, когда он снова встретит Штелен, она увидит, на какие жертвы он пошел ради нее, и не убьет его.

«На это долбано мало шансов».

Он смотрел, как Цюкунфт наклоняется, чтобы поцеловать Бедекта в лоб, и распрямляется, собираясь встать.

– Когда мы были в Послесмертии – еще до того, как сбежали, – сестра пообещала, что даст Бедекту средство остановить Моргена.

Вихтих взглянул на труп друга.

– Я так понимаю, она солгала.

– Нет, – ответила Цюкунфт. – По крайней мере, не совсем. Я думаю, что она манипулировала всеми нами. Я думаю, что она получила именно то, что хотела.

– И чем это помогло Бедекту? Он мертв и таким и останется. А Морген…

– Штелен обвинит во всем Моргена. Она сочтет себя обворованной им.

«Никто не ворует у Штелен».

Этот мелкий поганец, считай, уже мертв.

– Ну да…

Цюкунфт осмотрелась вокруг с таким видом, словно до сих пор не могла поверить, что она здесь, не могла поверить, что выжила.

– Дерьмо, – сказал Вихтих, задумчиво глядя на труп своего старшего друга.

– Что такое? – спросила Цюкунфт.

– Бог обещал, что если я спасу жизнь Бедекту, он исцелит мои шрамы, вернет мне мою красоту.

Она наклонила голову и демонстративно осмотрела его лицо.

– Слушай, ну не так уж плохо ты выглядишь. Ты все еще недурен собой. Просто суровый и резкий такой. Некоторым женщинам такое нравится.

«Она меня хочет».

Что бы Бедект ни сделал с реальностью, все постепенно возвращалось на круги своя.

«Я – Вихтих Люгнер».

– Неужели?

Он уставился своими плоскими серыми глазами в эти зеленые и направил на нее всю свою силу гефаргайста. Она нервно улыбнулась и облизнулась. Она не отвела взгляда, и он почувствовал, как еще частичка прежнего Вихтиха вернулась к нему.

Морген и Нахт. Что ему делать с богом Геборене и его проклятым Отражением? Сможет ли он заставить кого-то из них вернуть ему красоту? Нахт обещал залечить его раны, вернуть отсутствующие пальцы, а Морген – богатство и славу. И он хотел всего этого.

«Став богатым, я мог бы вернуться домой к жене и сыну».

Но если он сделает это, погубит ли он Флуха так же, как погубил Опферламм? Он взглянул на труп ученицы, увидел ее застывший взгляд. Эти глаза никогда не состарятся, никогда не познают ни любви, ни боли, ни счастья. Он вспомнил, как говорил ей: «Я – твой единственный друг. Я присмотрю за тобой. Только благодаря мне ты будешь оставаться в живых – пока не научишься драться за жизнь сама». Он солгал или потерпел неудачу, и ему не нравилось, что это – в любом случае – говорило о нем самом.

«Не могу же я так подставить Флуха».

Он повернулся к Цюкунфт.

«Вспомни сон. Вспомни того старика».

У него были точь-в-точь такие же шрамы, как у Вихтиха теперь. Он не был похож на человека, обладающего большим состоянием. Честно говоря, старик выглядел так, словно ему было вообще насрать на деньги.

«Да пропади они пропадом, боги эти».

Даже если выполнят его просьбы, они попытаются использовать его. В конце концов, Величайший Фехтовальщик в Мире любому пригодился бы.

Вихтих, наслаждаясь соблазнительным видом многочисленных изгибов тела Цюкунфт, облепленных пропитанными кровью рубашкой и юбкой, подал ей покрытую коркой засохшей крови руку. Она, не поколебавшись ни секунды, приняла ее.

– Я – Вихтих Люгнер, Величайший Фехтовальщик в Мире.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– Верю, верю.

Она рассмеялась, в глазах заплясали лукавые огоньки.

– Вообще-то, – сказал Вихтих, – я солгал.

– Ты не Величайший Мечник в Мире?

– Нет. Я Величайший Мечник среди городов-государств.

– Но это и есть весь мир, – озадаченно возразила она. – У обитателей Басамортуан нет мечников, а больше ничего нет.

– Я думаю, что есть. Я думаю, что есть что-то еще за горами.

– Но все знают, что это и есть весь мир. Вера определяет реальность.

– А если по ту сторону гор живут люди, которые знают другое?

Цюкунфт задумчиво кивнула.

– Только представь себе, во что они могут верить. И какова тогда их реальность. Что, если они думают, что небо зеленое, или все – каждый из них – верят, что по природе своей люди – хорошие?

Он сразу предполагал, что она безумна, но теперь это стало окончательно ясно. Он решил пока ничего не говорить об этом. Еще подвернется много возможностей посмеяться над ее наивностью.

– Хочешь пойти со мной? – слова вырвались прежде, чем он понял, что говорит.

«Зачем ты просишь ее об этом? Ты знаешь, что выйдешь из этих гор в одиночестве. Если она пойдет с тобой, то погибнет. Или решит остаться там, с тем, что найдет для себя по ту сторону гор».

– Ты такой же, как Бедект? – спросила она. – Я могу довериться тебе?

Вихтих одарил ее своей лучшей дерзкой улыбкой и понял, что она получилась очень удачной. Может быть, это была самая лучшая в его жизни дерзкая улыбка.

– Это, моя дорогая, было бы ужасной ошибкой.

Глава сорок пятая

Если вы соглашаетесь жить по законам города-государства, вы становитесь рабом тех, кто создал и обеспечивает соблюдение этих законов.

Если вы живете по религиозным заповедям, вы – раб бога и жрецов этой религии.

Если вы строите свою жизнь, следуя предписаниям какой-либо философской концепции, вы являетесь рабом этой философии.

Если вы соблюдаете или позволяете определять свою жизнь или мысли какому-либо предписанию, правилу, закону, аксиоме, догме или заповеди, вы – раб.

Люди любят поразглагольствовать, что рабство – это зло, и в то же время счастливо порабощают себя почти десятком различных способов. Рабство – это естественное состояние человека. А там, где есть рабы, должны быть и господа.

Склавенхэндлер, гефаргайст

Морген смотрел, как разведчица скачет по бесплодным каменистым и грязным холмам, обратно в лагерь Геборене. Она непрерывно нервно оглядывалась, словно за ней кто-то гнался, хотя никаких преследователей видно не было. Она осадила своего скакуна и соскользнула с седла прежде, чем животное окончательно остановилось. Разведчица опустилась на колени перед своим богом. Она ткнулась лбом в грязь рядом с его безупречно белыми туфлями. Морген глянул вниз и снова увидел пятно, оставленное Нахтом на его груди.

«Почему мои люди никогда не упоминают о нем?»

Боятся? Чего – того, что это значит, или его реакции?

«Они могут думать, что я поставил себе это пятно сам, с некоторым умыслом».

Жрецы вполне могли наполнить это злополучное пятно смыслом, вложить в него некое послание – например, что совершенство недостижимо, даже для Моргена.

И его руки. Раньше их покрывали пятна засохшей крови, но теперь свежая, алая кровь непрерывно капала с них. Все делали вид, что не замечают.

– Встань, – сказал он разведчице. – Докладывай.

Она чуть попятилась и поднялась на ноги, по-прежнему глядя на кончики его туфель.

– Я обнаружила армию Готлоса. Они мертвы. Все.

Мертвы? Морген немедленно подумал о Штелен.

– Сколько их там? – спросил Морген.

– Тысяч пять-семь.

Убить столько народу было не по силам даже Штелен. Но не семь тысяч мертвецов заставили разведчицу мчаться обратно очертя голову.

– Это еще не все, – сказал он.

Она кивнула.

– Гайстескранкены. Там сошлись в битве порождения разных безумцев. Я видела демонических призраков, они сражались с армией мертвецов – не готлосских мертвецов, каких-то других. И камни… Я… Я видела это раньше.

Демонические призраки? Мертвецы?

– Так что насчет камней?

– Они двигались, кричали и давили людей.

Эрдбехютер. Возводя стену вокруг Зельбстхаса, она как-то раз потеряла контроль над собой. Несколько огромных валунов взбесились и принялись кататься по строительной площадке, вопя и причиняя страшные разрушения. Десятки жрецов и рабочих погибли, прежде чем она успокоила свои камни.

«Ты слишком торопливо вломился в ее разум. Ты сломал ее».

Ответственность давила на его плечи, сгибая под своей тяжестью.

«Я должен был».

Стена нужна была ему, чтобы обезопасить Зельбстхас, чтобы вся скверна и то, что он не хотел видеть, оставалось снаружи. Быть богом означает принимать трудные решения. Существующий мир несовершенен и безумен, и если он должен пойти на какие-то жертвы, чтобы достичь совершенства, то так тому и быть.

Морген расправил плечи и хмуро посмотрел на разведчицу.

«Эрдбехютер? Она-то как здесь оказалась?»

Он велел Кёнигу отослать ее из Зельбстхаса с каким-нибудь надуманным поручением. Ему даже думать было страшно, что она устроит, когда сорвется с Вершины. Мог ли это быть кто-то другой, еще один гайстескранкен с таким же видом безумия? Чертовски маловероятно.

– Долбаное дерьмо, – прорычал он.

Разведчица вскинула голову, открыв рот от удивления, но спохватилась и снова уставилась на его туфли.

Кёниг не отослал Эрдбехютер с каким-то бессмысленным поручением. Он отправил ее за Бедектом, надеясь, что она убьет старика. Без сомнения, ей было приказано вернуться в Зельбстхас после, чтобы Кёниг мог убить ее и таким образом заполучить контроль над Эрдбехютер и всеми, кого она убила, в Послесмертии. Как ему это удалось? Теократ ни разу не проявил и тени способностей гефаргайста. Он был второстепенным нарциссом, не более того.

«Должно быть, он скрывает свою силу», – решил Морген.

«Не тупи», – сказал Нахт, выглядывая из начищенного до блеска меча солдата, стоявшего рядом.

Морген вздохнул, ожидая продолжения.

«Не важно, кто где находится, – сказал Нахт. – Есть только один человек, которого стоит опасаться. И ты его знаешь».

Настоящий Кёниг, человек, запертый в зеркале.

– Это Крах, – сказал Морген.

Разведчица, стоявшая на коленях перед ним, всхлипнула, думая, что он обращается к ней.

«Должно быть, это так ужасно – разочаровать своего бога», – сказал Нахт.

Морген, погруженный в свои мысли, пропустил его слова мимо ушей. Ходячие камни – это, несомненно, Эрдбехютер. Демонические призраки? Он подавил желание снова выругаться. Унгейст, самопровозглашённый экзорцист Геборене Дамонен. Морген принялся припоминать, как тогда было дело.

«Я приказал Кёнигу отослать трех опасных жрецов гайстескранкенов из Зельбстхаса; Эрдбехютер, Унгейста и…»

– Дерьмо!

Разведчица задрожала всем телом и непроизвольно вскрикнула.

– Молчи. Не дергайся, – приказал Морген, лишая ее всякой воли. Она была ничем и лишь отвлекала его. Ему нужно было подумать. Он растоптал ее дух, едва осознавая, что делает. Она замерла неподвижно.

Драхе, дракон-териантроп. Неужели Крах был настолько глуп, что послал ее вместе с Унгейстом и Эрдбехютер?

«Конечно, да», – сказал Нахт.

Морген повернулся к генералу Миссерфольгу.

– Прикажи моим гайстескранкенам следить за небом. Драхе здесь. Они должны сбить ее.

«Если смогут».

– Также пусть будут готовы к появлению Унгейста и Эрдбехютер.

Как ему лучше поступить – вернуть этих гайстескранкенов в свои ряды или просто убить их? При штурме Готлоса они пригодились бы.

«Я же говорил тебе, – сказал Нахт, – что до Готлоса ты не дойдешь».

– Дойду, – ответил Морген, и его отражение ухмыльнулось той любимой самодовольной ухмылочкой Вихтиха.

– Приведите ко мне Унгейста и Эрдбехютер, – сказал он Миссерфольгу. – Если они будут сопротивляться, убейте их.

Генерал Миссерфольг кивнул и твердым шагом двинулся прочь. Его униформа была идеальной. Он был даже чище, чем сам Морген.

«Это потому, что ты отравлен и несовершенен, – сказал Нахт. – Ты же по локоть в крови».

Морген взглянул на свои руки, сжал их в кулаки с такой силой, что заболели костяшки пальцев. С тех пор как Унбраухбар был разрушен, кровь непрерывно лилась с кончиков его пальцев. Сколько бы он их ни мыл, ни чистил и ни вытирал, они так и не становились чистыми.

«Это твое чувство вины», – сказал Нахт.

– Вина – это лишь уязвимость, – сказал Морген, повторяя слова Бедекта и ненавидя себя за это.

Разведчица, так и стоявшая перед ним на коленях, рухнула в грязь. Он запретил ей двигаться, и она даже не дышала – и потеряла сознание.

– Идиотка, – сказал Морген, пристально глядя на нее.

Почему он должен всем все разъяснять? Почему они не могли сделать то, что ему было нужно, быть совершенными?

«Помнишь Эрбрехена?» – спросил Нахт.

Морген оскалился на Отражение.

– Ты же знаешь, что я помню.

Поработитель издевался над ним несколько часов, изуродовав тело пытками.

«Он изуродовал нечто большее, чем твое тело», – сказал Нахт.

– Ближе к теме, мать твою.

Проклятое богами Отражение никогда ничего не говорило, не имея в виду какую-то новую мысль.

«Его всегда раздражали его последователи, – сказал Нахт. – Он лишил их воли, а затем сердился, что они не могут сами позаботиться о себе».

– С генералом Миссерфольгом все в порядке, – Морген махнул на разведчицу, распростертую у его ног. – А она… Я отвлекся.

«Ты допустил ошибку».

– Как же я тебя ненавижу.

Разведчица застонала и перевернулась на спину. При виде Моргена глаза ее вспыхнули, и она снова замерла и перестала дышать, лишенная воли.

– Дыши, – сказал Морген. – Поднимайся. Иди почистись. Позаботься, чтобы твоя форма всегда была в идеальном состоянии. Накорми себя. Удовлетворяй свои насущные нужды.

Разведчица бегом бросилась выполнять приказы своего бога. Выбора у нее не было.

«Я гляжу, ты оставил ее волю порабощенной», – сказал Нахт.

– Так она лучше, – сказал Морген. – Я должен быть осторожнее, – признался он, прищурившись на Отражение. – Я не Эрбрехен.

Нахт пожал плечами.

«Ты стоишь здесь, в окружении своих жрецов, и разговариваешь сам с собой, и никто насчет этого и слова не сказал».

– Они знают, что лучше не перебивать, – ответил Морген.

«Они такого поведения от своего безумного бога и ожидают».

Нахт огляделся по сторонам, осматривая окружающих жрецов.

«Интересно, о чем они думают? Как считаешь – беспокоит их поведение безумного бога, которого они создали?»

Морген сглотнул, прокручивая в голове свои реплики и пытаясь представить, насколько безумно это может звучать со стороны. Он глянул на ближайшего жреца, высокого мужчину, который стоял, развернув плечи и выпятив грудь. Его одеяния были безупречно чистыми, если не считать грязи на подоле. Почему они не могут оставаться чистыми? Неужели это так сложно? Морген одной мыслью лишил мужчину воли. Это оказалось так легко, ему даже не нужно было приказывать вслух.

– Ты, – обратился он к высокому священнику. – Иди переоденься в чистую одежду.

«Не повторяй ту же ошибку, которую ты совершил с разведчицей», – сказал Нахт.

– Я должен все делать сам, не так ли? – Морген глубоко вздохнул. – Заботься о себе, – приказал он высокому священнику. – Регулярно мойся. Если твоя одежда испачкается, переоденься, а старую – постирай. Ешь, когда проголодаешься, и не забывай дышать.

– Неплохо? – прорычал он Отражению.

«Для текущего момента».

Священник поспешно ушел. Морген проводил его взглядом.

– Так действительно лучше.

«Они все несовершенны, – сказал Нахт. – Ужасно несовершенны».

Так оно и было.

– Мои жрецы настолько несовершенны, что, отдавая себя мне, они становятся лучше, хотя я и сам… не совсем идеален.

«Они не отдают себя тебе», – заметил Нахт.

– Поклоняясь мне – отдают.

«Они сделали меня тем, кто я есть. Именно этого они и хотели».

Морген повернулся к другому жрецу, приземистому мужчине с лицом, покрытым шрамами от подростковых прыщей.

– Ты, – сказал он, и жрец упал на колени и распростерся на земле перед своим богом. – Ты отдашь себя мне?

– Да, господь мой.

– Душой и телом, полностью и беспрекословно?

– Да, – чуть поколебавшись, ответил тот.

– Ты хочешь стать совершенным?

– Да, – прошептал жрец, и слезы потекли из его глаз.

– Тогда встань. Видишь? – добавил Морген, обращаясь к Отражению.

Мужчина поднялся на ноги. Морген подавил волю священника, подчинив своей цели все, что только было у этого человека.

– У тебя больше нет шрамов.

Лицо мужчины стало гладким, без впадин и выбоин.

– Ты не толстый и не приземистый.

Священник вытянулся, его животик улетучился.

– Ты счастлив.

Высокий, красивый мужчина улыбнулся, обнажив идеальные зубы. За пару мгновений он помолодел лет на десять.

– Ты счастлив? – спросил Морген, и жрец улыбнулся.

– Ты будешь заботиться о себе. Будешь купаться и есть по мере необходимости. И содержать свою одежду в чистоте.

Когда это стало так легко для него – менять людей? Возможно, ему нужно было просто решиться на это.

«Пора», – сказал Нахт.

– Пора что?

«Они должны поклоняться тебе как совершенному богу».

Отражение было право.

– Будешь поклоняться мне как своему совершенному богу. Будешь знать, что я – безупречен.

Священник уставился на него круглыми от удивления и благоговения глазами. Морген купался в его внимании, греясь в абсолютной преданности этого человека, как под лучами солнца.

«Пора», – снова сказал Нахт, и Морген знал, о чем это он.

– Кто еще хочет стать совершенным? – обратился он к ближайшим жрецам. – Кто еще хочет стать счастливым?

Они подняли руки разом, все как один.

Морген избавил их от страхов, сомнений и неуверенности и наполнил их своей потребностью в поклонении. Он сделал их совершенными, а они, в свою очередь, поклонялись ему как совершенному богу. Он придал четкие формы их вере – чтобы их вера сформировала его.

«Вера определяет реальность», – сказал Нахт, эхом повторяя мысли Моргена.

Они менялись, плавились и меняли форму. Он сделал их чистыми, сильными и совершенными. Ни шрамов, ни грязной одежды. Никаких скошенных подбородков или отвисших животов. Он исправил каждый изъян в них, который не нравился ему. Они просто светились, став сильнее, выше и явно лучше, чем вся остальная часть его армии. Их совершенная вера пела в его крови.

«Смотри, – сказал Нахт. – Посмотри на пятно».

Собственные одежды Моргена стали белее и ярче. Пятно, от которого он никак не мог избавиться, исчезло. Больше. Ему нужно было больше поклонения. Они сделают его совершенным, как он и предсказывал.

Морген повернулся к своей армии. Он поднял руки и приподнялся в воздух так, чтобы каждый воин смог увидеть его. Реальность подчинилась его воле. Пятнадцать тысяч пар глаз устремились на него.

– Кто хочет стать совершенным? – прокричал он. – Кто хочет стать счастливым?

Пятнадцать тысяч рук поднялись к небу.

Морген их взял. Он опустошил разумы пятнадцати тысяч мужчин и женщин и наполнил собой их пустоту. Он стал их миром. Стоило ему только слово сказать – и они забыли бы, как есть и дышать, и все потеряли бы сознание от удушья. Одной мыслью он мог приказать им всем пасть на мечи, и они выполнили бы приказ без сомнений и колебаний.

Они стали идеальными.

На то, чтобы настроить волю и разумы пятнадцати тысяч воинов, бережно дать им команды, которые должны были сделать их счастливыми, здоровыми и чистыми, ушло некоторое время. Закончив, Морген окинул взглядом свою новую армию. Они стояли более ровными шеренгами, чем генерал Миссерфольг смог бы добиться от них и за тысячу лет муштры. Ни единого пятнышка грязи не пятнало их одежды. Никто не шевелился и не ерзал в строю. Никто не кашлял, не пукал и не шептал глупости на ухо соседу.

Наконец-то они стали похожи на его игрушечных солдатиков.

– Я должен был сделать это давным-давно, – сказал Морген Нахту. – И тогда в Унбраухбаре не случился бы весь этот ужас.

«Ты должен был увидеть тот ужас, чтобы прийти к таким мыслям», – сказал Нахт, но Морген отмахнулся от этих его слов.

– Я – их центр. Я – их все.

Он чувствовал себя больше, сильнее, чем когда-либо прежде. Совершенная вера пятнадцати тысяч истинных последователей давала больше, чем вера всех испещренных изъянами жителей Зельбстхаса. И это опьяняло.

– Я и понятия не имел, – сказал он. – Сколько сомнений терзало их! Но теперь…

Теперь, когда он развеял их опасения, теперь, когда он очистил их от скептицизма, они поклонялись ему как совершенному богу. Их вера была безупречной, незапятнанной. А вера определяла реальность.

– Вот каково это – быть богом. Настоящим богом.

Вот так он должен был ощущать себя всегда. Он мог все, и больше не мог принять ошибочных решений.

Пятнадцать тысяч высоких и красивых мужчин и женщин стояли перед ним, и все они довольно улыбались.

«Моя идеальная армия».

«Так когда же мы возвращаемся в Зельбстхас?» – спросил Нахт.

Дрожь удовольствия пробежала по телу бога Геборене.

– Каждый мужчина, женщина и ребенок будут поклоняться мне как своему совершенному богу.

Они все станут принадлежать ему, все жители города-государства. На этот раз он самодовольно усмехнулся в лицо Нахту.

– А ты говорил, что я не доберусь до столицы. Готлос падет предо мной. Ничто не может встать у меня на пути, ни гайстескранкены, ни Вознесенные не смогут сравниться со мной в могуществе. Я сделаю все население Готлоса своим, прежде чем вернусь в Зельбстхас. Ничего у тебя не вышло.

Его Отражение не выглядело обеспокоенным.

«Пора», – повторил он.

– Пора что?

«Я достаточно задержал нас. Эрдбехютер, Унгейст и Драхе мертвы. Пора отправляться в крестьянский дом. – Нахт указал на юг. – Он как раз за тем холмом».

Морген посмотрел на Отражение. Ублюдок выглядел чрезвычайно довольным.

«Я что-то упускаю?»

Неужели Нахт каким-то образом удалось взять верх? Он стоял в окружении своей совершенной армии, ему поклонялись как совершенному богу. Как Нахт мог думать, что он переиграл его?

– И что в том доме?

«Бедект», – ответило Отражение.

– Оставайтесь здесь, – приказал Морген своей армии и зашагал на юг.

Никто не последовал за ним. Никто не шелохнулся, не переступил с ноги на ногу. Пятнадцать тысяч мужчин и женщин, и Морген не слышал, чтобы хоть кто-нибудь издавал какие-то звуки – кроме шума общего дыхания. Пятнадцать тысяч мужчин и женщин дышали абсолютно в унисон.

Морген шел по полю битвы, заваленному бесчисленными трупами. Тысячи солдат Готлоса были раздавлены камнями, которые напустила на них Эрдбехютер, или разорваны на части выбравшимися наружу демонами, которых изгнал из людей Унгейст. И сотни мертвецов, на которых не было мундиров армии Готлоса. Откуда они взялись, Морген понятия не имел. Ничто не двигалось, не стонали раненые, никто не кричал в агонии. Здесь царила тишина.

Все эти ужасные разрушения и опустошения разбивали сердце Моргена.

«Ничего этого не должно было случиться».

Никто не должен был умереть. Он привлек бы готлосское войско на свою сторону парой слов. Они уверовали бы в него и последовали бы за ним.

«Сколько жизней загублено впустую».

Земля была опустошена бушевавшим на ней безумием. Проходя по ней, он делал ее совершенной. Перед ним царили грязь и разруха. За его спиной поднимались идеальные пологие холмы, поросшие зеленой травой. Мертвецов он укрывал под безукоризненными лугами. Валявшиеся тут и там и портящие вид валуны он заставлял уйти обратно под землю. Скоро весь Готлос будет похож на Зельбстхас. Грязь и камни были абсолютно бессмысленны и бесполезны. Морген не мог понять, как городу-государству вообще удавалось прокормить себя с таких бедных сельскохозяйственных угодий. Он переделает здесь всю землю, придаст ей такую же форму, как у себя в Зельбстхасе. Одним усилием воли он разогнал тучи, и солнце осветило и согрело это несчастное место. Когда-нибудь, когда в него поверит достаточное количество людей, он внесет в устройство мира гораздо более масштабные изменения. Все дни будут комфортно теплыми. Ни снег, ни холод не прервут труд фермеров, урожаи можно будет снимать один за другим. Он заставит дожди идти только по ночам, когда все будут спать.

Морген поднялся на вершину холма и увидел в долине внизу брошенный крестьянский дом. Практически вся крыша провалилась. Строение находилось в центре странного просвета – в радиусе десятка шагов вокруг него не валялись ни трупы, ни камни. Морген хотел было починить эту развалину, но вдруг передумал и решил оставить дом таким, какой он есть. Бог и сам не знал почему. Дом выглядел… печальным.

Морген вошел в усадьбу через дверь, хотя в одной стене огромной раной зиял провал. Отовсюду капала кровь, со стропил длинными веревками свисали внутренности. Бедект лежал у его ног, грязный, покрытый шрамами и воняющий заразой, неподвижный, как могут быть только мертвецы. Лицо старика выглядело расслабленным – не совсем умиротворенным, но и не таким, как обычно выглядят лица мертвецов.

– Где ты? – спросил Морген у трупа. – Кто тебя убил?

Морген не чувствовал никаких уз, которые связывали бы его с мертвецом.

«Кредо Воина перестало связывать тебя в тот момент, когда Бедект покинул Послесмертие, – сказал Нахт из осколка стекла в разбитом окне. Отражение огляделось по сторонам, осматривая внутреннюю обстановку крестьянского дома. И снова сосредоточилось на Моргене. – Он был просто стариком и никогда не представлял для тебя реальной угрозы».

– Тогда зачем я здесь? – озадаченно спросил бог Геборене.

«Мне нужно было вытащить тебя из Зельбстхаса, чтобы ты познал сущность войны».

Морген вспомнил Унбраухбар, как Отражение обмануло его, заставило послать на штурм своих солдат вместо того, чтобы взять город при помощи своей божественной силы.

– Зачем? – снова спросил он.

Он увидел труп Штелен, распростертый в грязи и крови. Она была пронзена мечом. Неужели Вихтих убил ее?

«Это невозможно».

Лебендих лежала рядом, один из ножей Штелен торчал у нее в горле. Неужели они снова вместе, соединились в Послесмертии? Он сомневался в этом.

«Я нужен тебе», – сказал Нахт.

– Нет, не нужен.

«Война – слишком грязное, слишком беспорядочное занятие для тебя».

– Я склоню города-государства к своим ногам силой моей воли.

«Ты не умеешь мыслить масштабно», – как всегда самодовольно ответил Нахт.

– Покорить весь мир – это, по-твоему, не масштабный замысел?

«Ты полагаешь, что тебе придется иметь дело с армиями, в которых солдаты в основном вменяемы, плюс несколько сильных гайстескранкенов в качестве поддержки. Но дело будет обстоять совсем по-другому. Ты – не единственный Вознесенный смертный. Другие боги встанут на защиту своих народов, будут бороться с тобой. В самом лучшем случае они сильно ослабят твое могущество. Воевать по старинке все равно придется. Мужчины и женщины будут сражаться и умирать за вас, и это будет кровавое месиво. – Нахт кивнул на залитый кровью крестьянский дом, в котором они находились. – И не забывай о старых богах».

– Они ушли.

«Ты уверен? А если они пока просто наблюдают? Может, твои планы по преобразованию их реальности вызывают их гнев?»

– Они оставили нас, – Морген нахмурился на свое Отражение. – И если они вернутся, им придется ответить за это передо мной.

Нахт равнодушно пожал плечами.

«Каждый Вознесенный, каждый местный божок, каждый дух, герой и бог каждой рощицы будут сопротивляться тебе. Ты несешь угрозу их существованию».

– Я справлюсь…

«А если они объединятся? Ты знаешь, что тебе предстоит. Война, грязная, кровавая, полная бессмысленного хаоса война. В глубине своей души, в самом сердце своих костей – ты знаешь это. Земля будет страдать, раздираемая ногами марширующих толп. Позже ты сможешь исправить это – но тебе все равно придется нанести эти повреждения. Сможешь ли ты пойти на такие разрушения?»

Морген вспомнил землю Зельбстхаса, оскверненную и разоренную движением его армии. Десятки тысяч мужчин, женщин и лошадей едят, гадят и устраивают беспорядок. Когда-нибудь он сможет сделать их настолько совершенными, что они не будут разрушать все, по чему проходят, но до этого дня еще далеко. Разрушение и опустошение по-прежнему будут сутью войны.

– Что ты предлагаешь? – спросил он у Отражения.

В проломе стены он увидел Унгейста в грязной, окровавленной одежде. Кто-то пырнул его мечом в живот.

Нахт ухмыльнулся гнилыми зубами.

«Посмотри на меня. Я воплощаю все, чего нет в тебе. Я наслаждаюсь хаосом и войной. Я могу возглавить твои армии. Я буду вести твою войну. Я сделаю то, чего не можешь ты, чтобы ты мог построить свой совершенный мир. Я сослужу тебе идеальную службу».

Дерзость Отражения рассмешила Моргена.

– Зачем бы тебе делать это?

«Потому что я знаю, что ты потерпишь неудачу. Это грязный мир. Правила и чистота – временны. Хаос и грязь – вот что вечно. Ты попытаешься построить совершенство и увидишь, как оно падает, рассыпаясь, к твоим ногам. Цена окажется непомерной для тебя. И я буду там, и я буду нужен тебе. Я сниму с тебя это тяжкое бремя, и ты с радостью возложишь его на меня».

– Ты ошибаешься. Когда весь мир будет поклоняться мне как совершенному богу, я сделаю мир совершенным.

«Тогда тебе тем более ничего не угрожает, если ты решишь использовать меня. Ты будешь строить свой идеальный мир, наращивая силу. В конце концов ты станешь всемогущим, а я, несовершенный, допускающий ошибки, ничего не смогу тебе противопоставить».

Нахт был прав. Морген не мог выдержать хаос и грязь войны и знал это. А его Отражение идеально подходит для этой страшной задачи. Идеально подходит. Идеально подходит для данной задачи. Идеально. Морген кивнул.

«Я использую Нахта, но никогда не доверюсь ему».

Он может позволить Нахту командовать армиями. Заполучить реальную власть он все равно не позволит ему. Нетрудно будет добиться того, чтобы народ Зельбстхаса поклонялся Моргену и только Моргену. Он глянул на Нахта.

«А когда такой, каков ты есть, ты станешь мне больше не нужен, я сделаю тебя тоже совершенным».

– Ты поведешь мои армии, – сказал Морген.

Нахт поклонился, даже не пытаясь скрыть ухмылку.

«Тогда нам пора возвращаться в Зельбстхас».

– Зачем?

«До того как ты вознесся, я показывал тебе проблески будущего. Хочешь увидеть, что произойдет завтра?»

Морген уставился в осколок стекла. Его Отражение исчезло, а на его месте появился теократ. Позади теократа стояло ручное зеркало, в котором отражался большой зал – и больше ничего.

– Крах…

«Освободится, – сказал Нахт. – И он вернет себе свой город. Он настроит людей против тебя».

– Ублюдок.

«Тебе придется отвоевать собственный город».

– Если ты не лжешь, – сказал Морген, – то я нужен тебе так же, как и ты – мне.

Нахт снова поклонился.

«Именно так. В этом мы едины».

Он посмотрел на Моргена. Яркие глаза светились насмешкой, спутанные светлые волосы обрамляли грязное лицо.

«Пока что».

Морген посмотрел на север, где его ждал Зельбстхас. Сокрушить Кёнига будет раз плюнуть. Он хотел вернуться. Мысль улучшить всех своих верующих так же, как он улучшил свою армию, заставила его задрожать от возбуждения. Он жаждал их совершенного поклонения. В Унбраухбаре он увидел, что происходит, когда он дает верующим в себя свободу выбора. Он так долго считал, что причины поступков человека имеют значение. Но он ошибался. Такие несовершенные существа никогда не смогут сделать идеальный выбор по идеально подобранным причинам.

«Когда они станут совершенными, я верну им свободу воли».

Морген кивнул, соглашаясь.

– Мы возвращаемся немедленно.

* * *

Нахт наблюдал, как Морген в последний раз окинул взглядом разрушенный крестьянский дом, задержался на трупе Бедекта, и ушел, чтобы вернуться к своей армии марионеток.

«Он выглядит грустным, испуганным».

И вот это – победа? Все произошло именно так, как хотел Нахт – Морген погружался в собственное безумие все глубже, он начал порабощать своих людей, он вручил Нахту бразды правления армией, – но Нахт не чувствовал себя победителем. Он испытывал стойкое ощущение, что пока он манипулировал Моргеном, кто-то другой дергал его за ниточки.

«Как такое вообще могло произойти, все возможные вероятности без вариантов сходились здесь?»

Кому бы это могло оказаться по силам? Зеркальщица? Чтобы она достигла такого могущества и такого уровня контроля над реальностью – и не сорвалась с Вершины? Очень, очень вряд ли.

Изначально он планировал долгую, изнурительную игру, он собирался медленно тащить Моргена вниз, постепенно заставить захлебнуться этого безукоризненного мелкого паршивца в грязи и крови. Одержимость бога чистотой и порядком сломила бы того, когда он бы, наконец, осознал, что мир просто не может быть таким. Чем больше Нахт думал об этом, тем больше само существование Моргена казалось ему слабостью и уязвимостью.

«Мне нужно стать настоящим. И лучше раньше, чем позже».

Нахт осмотрел труп Штелен. Боги, как она была отвратительна.

«Она идеальна».

И вот она снова мертва – и те, кого она успела убить за краткое время своего пребывания в мире живых, будут служить ей в Послесмертии.

«Это же десятки людей».

Сможет ли он ее использовать?

«Конечно, смогу».

Но стоит ли? Штелен была очень опасна.

«Тем легче будет манипулировать ею».

Эпилог

Мы проживаем бессмысленную жизнь, а потом умираем. Почему в Послесмертии должно быть по-другому?

Неизвестный

Штелен лежала на полу в крестьянском доме, южнее Унбраухбара, но севернее столицы Готлоса. Ее меч и два ножа исчезли. Ей не нужно было проверять, она просто знала. Она чувствовала их отсутствие. И седельные сумки, нагруженные добычей с готлосской заставы, тоже исчезли. Она их где-то потеряла.

Глянув себе за плечо, она увидела рукоять второго меча Вихтиха.

«Неужели он специально оставил его мне, чтобы у меня в Послесмертии был хороший клинок?»

Или он понял, что человеку с одной рабочей рукой мало пользы от двух мечей? Она не могла себе представить, чтобы Вихтих позаботился о ком-то, кроме себя.

Штелен заставила себя сесть и осмотрела разрушенный дом. Здесь, в Послесмертии, стена и потолок остались целыми – никто не уронил на них лошадь с неба. Здесь пол не был завален трупами друзей. Однако тут собралась целая толпа и выжидающе смотрела на нее. Человек десять она узнала – это были стражники с готлосской заставы.

– Она пришла в себя, – сказал морщинистый старик, пихнув соседа острым локтем под ребра.

– Я вижу, – ответил толстяк. – Я не тупой.

Мечник, которого она убила в Унбраухбаре, тоже был здесь. Меча у него по-прежнему не было.

Ванистка Геборене, верившая в свою власть над землей и камнями, вышла вперед. Глаза у нее были круглые, безумные. Смерть ни на шаг не отдалила ее от Вершины.

– Кредо Воина гласит, что я должна служить тебе, – сказала она. – Но я служу только…

Не желая выслушивать весь этот бред, Штелен убила ее.

– А я? – Лебендих протолкалась сквозь толпу. – Что ты сделаешь со мной?

Штелен склонила голову, уставилась на земляной пол.

«Я убила ее. Опять. Она должна служить мне, но как она сможет простить мне это?»

Она моргнула, и слезы упали на ее пропитанные кровью сапоги.

«Ты все время обещала ей, что вы поговорите».

Но она всегда позволяла чему-нибудь отвлечь себя. Трусиха.

«Ну вот, ты мертва. Чего тебе бояться теперь?»

Она встретилась взглядом со своей единственной подругой.

– То же, что и всегда, – сказала она.

Лебендих смотрела на нее, не произнося ни слова, ничем не облегчая ситуацию.

– Так проще, не правда ли, – сказала Лебендих. – Намного проще, когда ты знаешь, что у меня нет другого выбора, кроме как…

– Я освобождаю тебя от уз служения, – сказал Штелен. – И больше не имею власти над тобой. Я освобождаю вас всех.

После минутного замешательства, когда люди поняли, что произошло, толпа рассыпалась, и спустя несколько ударов сердца Штелен и Лебендих остались в крестьянском доме одни.

– Теперь ты меня убьешь? – спросила Штелен.

– Думаешь, я смогу?

– Скорее всего, нет.

Лебендих кивнула, соглашаясь.

– Теперь ты покинешь меня? – тихо спросила Штелен.

– Пока нет.

– Ты хочешь дождаться, пока я усну, чтобы убить меня?

Лебендих пожала плечами, но ничего не сказала.

– Ты поедешь со мной?

– Какую-то часть пути.

Улыбка, такая редкая гостья на ее лице, что казалась здесь чужой, проступила на лице Штелен.

– Хорошо.

– Еще одно, – сказала мечница, роясь в кармане.

Штелен увидела, как она вытаскивает три резные деревянные статуэтки.

– Я умерла, владея ими, – сказала Лебендих. Прищурилась, глядя на Штелен. – Хочешь их?

– У тебя они в большей безопасности.

Конечно, если она передумает, ничто в мире не сможет помешать ей вернуть их.

– Извините, – из осколка стекла в разбитом окне выглянул ребенок с грязным лицом.

Штелен взглянула на мальчика:

– Морген?

– Ни в коем случае.

– Ты – его Отражение.

– Умна настолько же, насколько и красива, – ответило Отражение. – Морген говорит, что ты замечательно все провернула, именно так, как от тебя и ожидалось, – мальчик ухмыльнулся, показав гнилые зубы. – Ты даже статуэтки украла, как он и хотел.

Штелен крепко сжала кулаки.

– Лжец.

– Он говорит, что ты должна вернуться в Зельбстхас за наградой, ну и получить свою порцию ласки за то, что ты была такой хорошей маленькой собачкой.

– Я еду в Зельбстхас, – сказала она.

– Хорошо.

– Я убью этого маленького паршивца.

Отражение ухмыльнулось и исчезло.

– Я думаю, именно этого он и добивался, – сказала Лебендих.

– Я знаю, – ответила Штелен.

Они использовали ее, использовали ее друзей. Из-за Моргена и его Отражения погиб Бедект. Его больше нет. И никогда не будет. Как и шанса на то, что они будут счастливы вместе.

«Они украли у меня эту возможность».

Из-за Моргена и его Отражения она и Лебендих снова были мертвы.

«Они украли у нас жизнь».

– Пока он не посветил нам тут своей грязной мордочкой, – сказала Штелен, – я и не знала, что у Моргена Отражение есть. Но теперь… теперь я убью их обоих.

«Никто не ворует у меня».

Благодарности

Я хочу поблагодарить столь многих, что для этого пришлось бы написать еще один роман. (И простите меня, если я немного сжульничаю.)

Как всегда, я должен поблагодарить свою жену. Ее муж встает в пять утра каждое утро и отправляется в погоню за своими видениями, а она милосердно терпит это, не теряя самообладания.

Без моих родителей и их любви к книгам меня бы здесь не было ни в прямом, ни в переносном смысле. Я люблю вас обоих!

Спасибо моему агенту, Кэмерон МакКлюр, за то, что она сделала все, что могла, чтобы продать этот роман в издательство – хотя с самого начала шансы были невелики. Она читает мои романы, безжалостно отрезает все лишнее, благодаря ей я пишу все лучше и лучше.

Еще есть компания чуваков, на которых я обкатываю текст каждый раз, когда подворачивается такая возможность (на самом деле – довольно редко): Пит, Ганс, Кен, Дэйв, Спин и Рич. Вы, ребята, помогаете мне оставаться в здравом (в основном) уме. Я также должен упомянуть, что Рич прочитал «Правду зеркала» семь или восемь раз, прежде чем кто-либо еще увидел ее.

Я познакомился с Кристофером Нейдекером еще в 2013 году, тогда он написал рецензию на мой первый роман. С тех пор мы постоянно общаемся, болтаем о писательстве, выпивке, издательском деле, выпивке, повседневной работе и выпивке. В конце концов на Комик-коне в Нью-Йорке нам удалось развиртуализироваться и мы приговорили бутылку Jameson Gold Reserve, сидя на полу в номере гостиницы. Кристофер создал мой сайт, помог мне написать статью обо мне в Вики, прочитал в бета-версии все, что я написал, и даже первым прошелся взглядом редактора по роману, который вы только что прочитали или собираетесь прочитать. (Если вы из тех, кто пролистывает текст и первым делом заглядывает в «Благодарности». Но это очень странно.) Также он оказал мне неоценимую помощь, когда я решил попробовать опубликовать это чудовище самостоятельно. Правда в том, что если бы он не пинал меня так упорно, я, вероятно, так и оставил бы валяться в столе, отбросив попытки опубликовать. Да, и пока я пишу это, он оттачивает свое мастерство верстальщика, чтобы окончательно подготовить книгу к печати. Твое здоровье, приятель. За мной должок, выпивка за мой счет. Нет. Выпивка за мой счет – притом много-много раз подряд.

Джон Энтони Ди Джованни согласился сделать обложку для этого ошметка безумия, если я пообещаю никогда не садиться рядом с ним на семейных вечерах. О глубине его таланта говорит обложка книги. Я думаю, что в будущем вы увидите много его работ. Навыки этого чувака просто безумно хороши.

Адриан Коллинз из журнала Grimdark Magazine так же оказал мне немалую поддержку. Он находится на другом конце планеты, но всегда на связи и является истинным поклонником темного фэнтези. Когда-нибудь мы обязательно выпьем вместе! И раз уж мы заговорили о Grimdark Magazine, я должен поблагодарить Тома Смита за то, что он согласился стать бета-тестером романа. Аплодисменты!

Роб и Филипп из подкаста GrimTidings – настоящие антагонисты мира гримдарка. Их любовь к жанру (и ко всему, что связано с фэнтези) удивительна. Если вы не слушаете их подкаст, вы многое упускаете.

Я познакомился с Тимом Маркицем в соцсетях и понял, что мы разделяем любовь к виски, тяжелому металлу и ММА. Тим отредактировал книгу (кроме Благодарностей) и проделал потрясающую работу, хотя я все время тормошил его, требуя сделать это побыстрее. Аплодисменты!

Шон Кинг был нанят издательством Talos Press, чтобы подобрать шрифты и сделать макет обложки для «Сонма и Стали» (август 2017 года), и как только я увидел, что получилось, то понял, что должен заполучить его и для этой книги. Убойная работа!

Теперь я начинаю жульничать. Группа Grimdark Fiction Readers and Writers – удивительное и яркое сообщество. Я хотел бы отблагодарить каждого из 1748 участников группы по имени, но это заняло бы слишком много места и я мог бы кого-нибудь пропустить, что, несомненно, было бы преступлением.

Fantasy-Faction – еще одно удивительное сообщество. Каждый раз, когда я размышляю, чего бы такого новенького почитать, я иду туда и смотрю, что там обсуждают.

Это начинает затягиваться. Пора сворачиваться.

Некоторые блогеры и рецензенты научной фантастики остались на связи со мной после работы над «Без надежды на искупление». Общение с ними было изумительным, я почерпнул из него много бодрости и мудрости. Я назову некоторых из них: Джеймса Р. Шмидта, Кристи Мика, Мэтью Саммерса и Леона Генри.

И, конечно же, огромное спасибо тебе, читатель! Без тебя я бы не стал заниматься всем этим. Таким образом, у меня было бы гораздо больше свободного времени, я, вероятно, был бы гораздо стройнее и у меня не развился бы этот нервный тик. Держу пари, я стал бы известным актером или пожарным! В частности, я хочу поблагодарить тех людей, которые нашли время, чтобы написать мне на электронную почту или в мессенджерах, поделиться мыслями, на которые вас навела моя маленькая безумная книга. Я продолжаю писать только благодаря вам.

Знаете, я сейчас перечитал все написанное выше и понял, что есть очень много людей, с которыми я хотел бы когда-нибудь встретиться лично и выпить кружечку пива. Или виски. Или даже кружечку виски. Надеюсь, чтение этой сумасшедшей книги доставит вам столько же удовольствия, сколько мне доставило ее создание.

За ваше здоровье!

Майк Флетчер

Список действующих лиц

Арг Гросс: очень высокий мечник в Унбраухбаре.

Бедект Имблют: воин, лжец, вор, убийца.

Блёд: вторая лошадь Вихтиха.

Блютигер Аффект: величайший фехтовальщик в Унбраухбаре.

Бюль: гайстескранкен Геборене. Относится к редкому виду териантропов: Бюль частично превратился в огромного рогатого быка и навсегда сохранил эту форму.

Вихтих Люгнер: Величайший Фехтовальщик в Мире и второстепенный гефаргайст.

Гейл: пьяница в таверне в Унбраухбаре.

Генерал Миссерфольг: командующий войсками Моргена.

Гехирн Шлехтес: лучшая хассебранд Моргена. Жрица Геборене Дамонен.

Гешихтс Ведреер: историк, философ.

Говна Кусок: последняя лошадь Бедекта.

ГрасГотт: бог племен ГрасМер.

Диб Шмуцих: король города-государства Готлос.

Драхе: жрица Геборене. Дракон-териантроп.

Зойфер: пьяница в таверне в Унбраухбаре.

Им Шпигель: зеркальщик.

Клерикер: жрец Ванфор Штелунг.

Кригсгетир: лошадь Бедекта в Послесмертии.

Лангзам Брехен: философ.

Лауниш: боевой конь Бедекта (в «Без надежды на искупление»).

Лебендих Дурхдахтер: фехтовальщица в Найдрихе.

Морген: вознесенный бог-ребенок Геборене.

Оппортун: историк банковского консорциума Ферцвайфлунг.

Опферламм: ученица Вихтиха.

Прахтих: лошадь Цюкунфт.

Пфайлмахер: автор-ванист.

Рейниген: служанка в таверне «Ляйхтес Хаус» в городе Зельбстхас. (В мире живых.)

Рихтер Критик: редактор «Литературного обозрения Гельдангелегенхайтена».

Росс: лошадь Лебендих Дурхдахтер.

Рюккер: зеркальщик в Послесмертии. Верит, что его зеркало соединяет мир живых с Послесмертием.

Умтриб: ученый-гефаргайст.

Унгейст: ванист. Святой Экзорцист Геборене. Думает, что в душе каждого человека прячется демон. Он заставляет демонов выйти наружу. И они прорывают себе путь на свободу.

Фассбар Айнфах: философ.

Фервиррунг: городская стража Гельдангелегенхайтен.

Ферганген: сестра Цюкунфт.

Флух Люгнер: сын Вихтиха.

Фолфетт: стражник на готлосской заставе у моста через реку Флусранд.

Форних: жрец Ванфор Штелунг, Мюлль Лох.

Форштелунг: натурфилософ.

Хальбер Тод: поэт-котардист.

Церфалль Зили: гефаргайст, основательница Тойшунг.

Цюкунфт: молодая зеркальщица, которая думает, что может видеть проблески будущего.

Швермут: ведунья племени Аусгеброхен.

Шверт-Поэзи: поэтесса-фехтовальщица.

Шниттер: кёрперидентитетка и штатный дознаватель/пыточных дел мастер на готлосской заставе у моста через Флусранд.

Штелен Зиаллес: клептик, склонна к насилию.

Штурм: лошадь Опферламм.

Эрдбехютер: жрица Геборене и ванистка.

Элив: второстепенная могущественная хассебранд. Жрица Геборене Дамонен. Подруга Гехирн.

Эргерлих: первая лошадь Вихтиха, белый жеребец, купленный в Зельбстхасе.

Гайстескранкен (охваченные безумием)

Аттонитатик: слышат два голоса: один (слева) подталкивает к добрым делам, другой (справа) – к злым.

Ванист (шизофрения): форма шизофрении (ложные убеждения). Включает в себя: веру, что люди могут слышать ваши мысли, что вы знамениты, или (ложную) веру в то, что последователи Геборене хотят вас поймать.

Вендигаст (психоз вендиго): ненасытное стремление есть человеческую плоть. Обычно человек превращается в демонического монстра, хотя в нем все еще можно разглядеть человека. Чаще встречается у племен на Крайнем Севере, где каждую зиму возникает проблема голода. Внешне они истощены из-за значительного недоедания и покрыты незаживающими язвами, но при этом обладают демонической силой. От них также исходит смрад смерти и разложения. Некоторые превращаются в мускулистых гигантов, набирая силу и вырастая, когда едят. Эти ребята не имеют никакого отношения к Чаку Вендигу. Я понятия не имею, ест ли он человеческую плоть.

Вершина: в конечном счете, именно это не позволяет одним слишком сильно подняться над другими. Тем, кто погрузился в собственный бред, приходится за это платить. Естественно, гайстескранкены, крепко сдерживая свои эмоциональные шрамы и постоянно бередя душевные раны, могут обретать большую силу, но погружение в собственное безумие – дело нездоровое. Когда гайстескранкены утрачивают связь с реальностью, они становятся сильнее и более способны поверить в любого рода безумную ерунду. По мере того как их вменяемость рушится, их бредовые заблуждения набирают широту и силу. Но в конце концов эти бредовые иллюзии начинают полностью определять реальность, в которой живет этот гайстескранкен. Они берут верх над человеком. Этот момент, это мгновение, когда еще есть равновесие, но после которого бред сокрушает вменяемость, – это и есть Вершина, и на короткий момент гайстескранкен становится настолько могущественным, что может бросить вызов богам. К сожалению (по крайней мере, к их собственному сожалению), они уже настолько невменяемы, что не могут никак применить свое могущество. Что именно происходит, зависит от того, какое именно заблуждение у конкретного человека. Отражения зеркальщика могут затянуть его в зеркало. Доппельгангиста может заменить его доппель. Хассебранд может сжечь себя в огненной оргии.

Вютенд (амок, или состояние неконтролируемого бешенства): периоды погруженности в себя сменяются приступами яростной жажды убийства (как правило, страдающий от этого расстройства имеет при себе меч или нож). Агрессия может обращаться как на людей, так и на неодушевленные предметы. Большинство вютендов погибают во время вспышки безумия или кончают жизнь самоубийством после него, но те немногие, кто выживает, как правило, не помнят о произошедшем.

Гайстескранкен (живущие бредовыми заблуждениями): реальность чутко реагирует на веру людей. При нормальных обстоятельствах для того, чтобы изменить какую-то ситуацию, нужно, чтобы очень многие этого захотели, при этом они должны верить в одно и то же. Чем больше людей, которые во что-нибудь верят, тем больше это воплощается в жизни. Гайстескранкен способны верить во что-то настолько сильно и безгранично и настолько безумны, что способны в одиночку значительно изменить реальность. Большинство отличаются лишь слабо выраженной невротичностью и порождают мелкие или едва заметные изменения. Могущество гайстескранкенов прямо пропорционально силе их помешательства.

Галлюцин (галлюцинации): эти люди способны воплотить собственные галлюцинации так, что другие могут ощущать их какими-либо органами чувств, иногда несколькими. Второстепенный галлюцин может просто заставить людей чувствовать запах, о котором он думает. Мощные галлюцины могут сделать свои галлюцинации доступными для всех пяти чувств других людей и менять реальность вокруг себя.

Гетреннт (синдром деперсонализации): пораженные этим синдромом чувствуют себя отделенными от собственного тела, мыслей и чувств. И от реальности. Так же эти люди часто считают, что все происходящее вокруг – лишь сон (некоторые отрицают, что их отражение в зеркале принадлежит им, и в таком случае их можно спутать с зеркальщиками). Многие пережили опыт существования вне тела. Результатом часто становится депрессия, низкая самооценка, панические атаки, членовредительство и фобии крайней степени выраженности. Некоторые чувствуют, что время «проходит» мимо них и они не присутствуют в настоящем. Гетреннты также часто коморбидны и страдают от манифестаций унвирклихкайта (синдром дереализации).

Дизавтономия (семейная дизавтономия): нечувствительность к боли. Не могут ощутить нанесенных повреждений. Часто ранят себя по ошибке.

Дисморфик (синдром дисморфизма): эти люди чрезмерно обеспокоены по поводу некоего кажущегося им дефекта в физическом строении их тела. Они так сильно хотят выглядеть иначе, что их внешность действительно меняется. Одержимые своей идеей, они не видят изменений и все равно находят в себе недостатки. Многие считают, что настолько непередаваемо безобразны, что не могут общаться с другими людьми. Все нарастает по спирали и рано или поздно выходит из-под контроля. Большинство дисморфиков в конечном итоге отстраняются от общества и позже кончают с собой. Многие доводят себя до неестественной худобы или накачивают мышцы, увеличивают бюст или становятся карикатурными образцами физического совершенства… в одной только области.

Доппельгангист (синдром субъективного двойника): считают, что у них есть двойник, действующий независимо от них.

Зеркальщик (боязнь зеркал): некоторые полагают, что отражение в зеркале – кто-то другой, а не они сами. Кое-какие зеркальщики считают, что их отражения что-то знают, могут видеть будущее или свободно перемещаться между разными зеркалами (полезно для общения на большом расстоянии). Другие считают, что зеркала являются порталами в другие миры и измерения. Некоторые зеркальщики опасаются, что их отражения готовятся убежать из зеркала, а другие боятся, что отражения могут втащить их к себе в зеркало.

Интерметик (синдром интерметаморфоза): верит, что люди могут обменяться друг с другом сущностями, при этом каждый сохраняет собственный внешний вид.

Капграст (синдром Капгра): считает, что родственника или супруга (супругу) подменили на самозванца (которому часто приписывается демоническая природа).

Кёрперидентитет (синдром нарушения целостности восприятия собственного тела): верят, что если ампутировать себе конечность-другую, это существенно улучшит их жизнь. Данное ощущение сопровождается непреодолимым желанием ампутировать себе одну или несколько здоровых конечностей и испытать все преимущества жизни в таком виде.

Клептик (клептомания): испытывают тягу к воровству (то, что они крадут, обычно имеет очень небольшую ценность или вообще никакой). Часто они даже не осознают, что совершили кражу.

Коморбидик (коморбидность): человек, охваченный несколькими видами наваждений, достигших стадии открытого проявления. Коморбидность часто сопровождает гайстескранкена в последние дни жизни, поскольку указывает на все более деградирующее умственное состояние.

Котардист (синдром Котара): считают, что они мертвы. Часто также полагают, что их тело гниет или что в нем не хватает внутренних органов.

Кранкхайт (соматоформное расстройство): верят, что всегда были больны или травмированы до той степени, в какой это проявляется в настоящий момент. В крайних случаях верят, что утратили телесные функции – могут ослепнуть, оглохнуть, стать парализованными (исключительно силой своих заблуждений). Эти люди часто коморбидны, а также являются дисморфиками, веря, что какая-то из их конечностей особенно слаба и увядает сама собой.

Макропик (макропсия): объекты воспринимаются крупнее, чем они есть на самом деле… и они становятся крупнее. Этот вид заблуждений может манифестироваться на человека, конечность и объект любого типа. Паук размером с дом. Бежим! Эти люди ответственны за появление в мире многих чудовищ. Иногда сочетается с микропезией.

Массовое Заблуждение (массовый психоз): некоторые гайстескранкены способны внушить большому количеству вменяемых людей любой вид психоза. Как правило, бредовые верования безумцев разбиваются о безразличие к ним вменяемых людей. Однако из этого правила есть исключения. Если гайстескранкен набирает последователей достаточно медленно, он может эффективно создать новую норму. Верования гайстескранкенов становятся верованиями масс. Это особенно характерно для гефаргайстов-Поработителей, которые особенно долго сохраняют практическую сметку, несмотря на развитие собственного безумия. Эрбрехен (гефаргайст-Поработитель из романа «За гранью искупления») – прекрасный тому пример. В этих случаях вера масс на самом деле поддерживает гайстескранкенов, увеличивая их способность искажать реальность и радиус их воздействия.

Мерере (шизофрения): настолько уверены, что являются несколькими людьми сразу… что в действительности ими являются! Люди, которыми они способны становиться, могут иметь совершенно разные физические и умственные особенности. Сильно помешанный может стать целой толпой народа; эти люди могут появляться как по одному, так и все одновременно.

Микропик (микропсия): объекты воспринимаются меньше, чем они есть на самом деле… И они становятся меньше. Этот вид заблуждений может манифестироваться на человека, конечность и объект любого типа. Эти люди могут уменьшить вас до размеров муравья или превратить ваш дом в кукольный домик. Иногда сочетается с микропезией.

Нарцисс (нарциссизм): расстройство личности, при котором пациент имеет преувеличенное чувство собственной важности и индивидуальности. Чрезмерно жаждут внимания и восхищения и склонны к грандиозным фантазиям о себе. С трудом создают отношения с другими людьми, как правило, просто их эксплуатируют, не очень способны на сочувствие.

Падшие (синдром Экбома): верят, что они заражены паразитами, жуками или другими насекомыми, ползающими по коже или под ней.

Правило обратной зависимости (Обратный Квадрат): чем сильнее человек удаляется от гайстескранкена, тем слабее влияние его заблуждений на этого человека. Встаньте рядом с гефаргайстом – и очень скоро вы всей душой захотите стать его лучшим другом. Взгляните на тех же самых гефаргайстов с безопасного расстояния, и вы увидите перед собой засранцев-манипуляторов, которыми они и являются. По мере того как рассудок гайстескранкена ослабевает, а его заблуждения набирают силу, радиус его воздействия увеличивается, но правило Обратного Квадрата продолжает действовать. Редкие исключения наблюдаются в тех случаях, когда заблуждения гайстескранкена сосредоточены именно на отдаленных объектах.

Синестетик (синестезия): расстройство, в результате которого больной под влиянием раздражения одного вида анализаторов испытывает ощущения, характерные для другого анализатора. Пример: ощущение зрения как чувства вкуса.

Соматопарафреник (соматопарафрения): считает, что одна или несколько его конечностей (иногда вся половина его тела) принадлежат кому-то другому. Часто в результате этого они не способны контролировать эту конечность. В крайних случаях у конечности может развиться «собственное сознание», действующее по только ему известному плану.

Териантроп (териантропия): считают, что ими завладел дух животного (иногда – что они с ним родились). Многие считают, что способны частично (или полностью) обращаться в своего зверя.

Трихотиллик (трихотилломания): расстройство, выражающееся в непреодолимом желании вырывать волосы (на лице или иных частях тела). Вырывание волос приобретает характер ритуала, успокаивает страдающих от данного расстройства.

Унвирклихкайт (синдром дереализации): внешний мир кажется нереальным, лишенным спонтанности, глубины или эмоционального воздействия. Чаще всего это коморбидное расстройство, которое возникает как симптом других расстройств. Может проявляться в вере, что нечто отделяет данного гайстескранкена от остальной реальности. Стеклянная стена, густой туман или туманная вуаль – самые распространенные виды манифестации этого разделения. Иногда больной считает, что реальность на самом деле является просто особенно сложной игрой, которую он наблюдает.

Фобик: человек, страдающий сильной фобией.

Фреголист (заблуждение Фреголи): верит, что разные люди на самом деле являются одним и тем же человеком, меняющим обличье.

Хассебранд (пироманы): воспламеняют предметы, выражая этим гнев и одиночество, которые сдерживают внутри себя.

Глоссарий

Абгеляйтете Лойте: полулегендарный город, населенный исключительно копиями единственного мерере. Говорят, что этот мерере верит, что он – это много разных людей и что нет двух его копий, которые выглядят или действуют одинаково.

Альбтраум: кошмарные сны, обретающие плоть. Эти существа принимают те самые формы, которые важны для преследуемых ими. Они подпитываются силами невменяемых, а своими жертвами чаще всего выбирают гайстескранкенов.

Аусайнандер: город, над которым одержали победу кланы Зигеров. Гайстескранкен из Зигеров потерял контроль над собой во время битвы при Зиннлосе, после того как двинул на противника армию мертвецов. Сейчас город населен нежитью, а правит им самый сильный из внутренних демонов того гайстескранкен.

Аусгеброхен: племена, живущие у подножия гор Гезакт, к северу от Аусайнандера. Колдуны-целители этого племени – зальбаи – практикуют искусство переселения душ (в том числе и в неодушевленные предметы).

Ауфентальт: независимый город-государство.

Ванфор Штелунг: крупнейшая и самая влиятельная религия. Они верят, что боги безумны. Более того, весьма безумны, настолько, что исключительно верой богов была создана вселенная и все в ней. Только истинные безумцы способны так сильно верить, чтобы сотворить нечто настолько сложно устроенное. Ванфор поклоняются древним богам, существовавшим до начала записанной человечеством истории.

Геборене Дамонен: геборене считают, что Вселенная не была создана богами, что каким-то образом она уже существовала до них и что человечество сотворило богов из-за своей жгучей потребности во что-то верить.

Гельдангелегенхайтен: небольшой, но весьма процветающий город. Центр банковского конгломерата Ферцвайфлунг. Центр Тойшунг.

Гельдвехслер: шляпы, которые носят члены банковского конгломерата Ферцвайфлунг. Цвет и размер обозначают ранг. Чем темнее и мрачнее, чем больше и неудобнее, тем выше ранг ее владельца.

Гельд-стража: городская стража Гельдангелегенхайтена.

Глюклих: растение, листья которого галлюциногенны.

Город Зельбстхас: столица Зельбстхаса. Родина Кёнига Фюримера, верховного жреца Геборене Дамонен.

Готлос: паршивый городишко-государство, которым правит король Диб Шмуцих, в прошлом – самый успешный генерал на службе у предыдущего короля. Диб – весьма могущественный гефаргайст. Готлос находится на грани войны с Зельбстхасом.

Гренцштадт: город-крепость на восточной окраине Гельдангелегенхайтена. Защищает города-государства от племен пустыни Басамортуан.

Грюнлуген: независимый город-государство под властью семейства мелких гефаргайстов.

Гуцтия Береганатцен: басамортуанская легенда о человеке, который Вознесется и станет богом, поглотив мир и Послесмертие, заточив в себе все души. Переводится примерно как: Всепоглощающий.

Зальбай: старейшина племен у Аусгеброхен, живущих у подножия горного хребта Гезакт.

Зальцвассер (океан): океан, южная граница мира.

Зельбстхас: теократическое царство. Им правит Отражение Кёнига Фюримера, верховного жреца Геборене Дамонен. В прошлом – независимое государство со своей правящей династией, Зельбстхас оказался во власти Геборене. Королевская семья отказалась от престола в результате бескровного переворота, когда все жители государства стали истовыми последователями Геборене.

Зиннлос: небольшой город, расположенный на границе Аусайнандера и земель, захваченных кланами Зигеров. Известен лишь тем, что возле него состоялась решающая битва между Зигерами и Аусайнандерами.

ЗюмпфШтам: племена, обитающие в болотах в устье реки Вютен. Поклоняются змеям.

Кельте Берге: горный хребет, протянувшийся на севере от Гельдангеленхайтена.

Кригер: секта воинов у Геборене Дамонен.

«Ляйхтес Хаус»: таверна в городе Зельбстхас.

Меншхайт Лецте Империум: великая империя человечества, павшая последней. Весь этот континент когда-то был объединен в одно государство, управляемое деспотом, которого, возможно, следует считать величайшим гефаргайстом всех времен.

Мюлль Лох: родина Штелен.

Найдрих: город, расположенный на северо-восточной границе Зельбстхаса.

Ойхал: длинные развевающиеся одежды, которые носят большинство племен.

Пустыня Басамортуан: восточный край мира.

Райхвайте: небольшое королевство к западу от Зельбстхаса, за пределами вольных городов (включая Найдрих).

Ранд: город в королевстве Аусайнандер.

«Рухлос Армс»: постоялый двор в Найдрихе.

Тиргайст: териантропы-ассасины из числа Геборене Дамонен.

Тойшунг: темный культ, поклоняющийся обману и иллюзиям. Старшие жрецы – могущественные гайстескранкены, большинство из которых – галлюцины.

Траурих: город в королевстве Гельдангелегенхайтен. Родной город Вихтиха.

Унбедойтенд: глухомань, город, который уже три поколения ведет войну сам против себя.

Унбраухбар: приграничный городишко в городе-государстве Готлос.

«Фелерхафте Тюрм»: таверна, которую часто посещают мечники и наемники в городе Зельбстхас.

«Ферротунг Лох»: худшая таверна во всем Найдрихе.

Фертайдигунг: гарнизонный городок к северу от города Зельбстхаса.

Ферцвайфлунг: банки/лавки ростовщиков в городе Гельдангелегенхайтене.

Фершлингер: племя дикарей на крайнем севере, которые верят, что приобретают силу и мудрость, пожирая своих врагов. Фершлингер не верят в Послесмертие.

Флусранд (река): физическая граница, определяющая границу между королевством Готлос и теократическим королевством Зельбстхас.

Фольген Зини: небольшой город на восточной границе Райхвайте.

Шаттен мердер: котардисты-ассасины Геборене Дамонен.

«Шварце Биердигунг»: таверна в Найдрихе.

Шламштам: племена степных кочевников, чья общественная иерархия определяется тем, у кого из них больше лошадей. В сердце каждого племени – невменяемый шаман, считающий, что способен управлять погодой и говорить с прародителями своего племени.

Шлангенбешвёрер: териантропы – заклинатели змей из болотных племен ЗюмпфШтам, обитающих в устье реки Вютен.

Рассказы

Плоть и огонь [3]

К исходу третьего месяца путешествия мы попали в мертвый штиль. Паруса обвисли, став уныло-плоскими, как глаза экипажа. Неделя затишья – и страсти на корабле стали накаляться. Капитан Биссаро начал проявлять котардистские наклонности через две недели после выхода из порта, и теперь в самом прямом смысле разваливался на куски. Сначала почернели и начали смердеть его пальцы. Теперь уже вся левая рука превратилась в ошметки, через которые проглядывали желтые кости там, где кожа высохла и изорвалась. Тот факт, что добрый капитан завел привычку ковыряться в руке и кидать за борт куски своего гниющего мяса, не сказать чтобы сильно поднимал дух команды. То, что при этом он стоял у бортика, спокойный, невозмутимый, с жесткой и понимающей улыбкой наблюдая, как собравшаяся рыба пожирает выброшенные куски плоти, пугало экипаж еще сильнее.

Мы оба служили королю Фюримеру, в его армии мы и познакомились, и теперь, после многих лет, проведенных бок о бок, стали близкими друзьями. Мы вместе сражались в битве при Зиннлосе, когда Повелительница Иллюзий из клана Зигер сорвалась с Вершины и полностью потеряла контроль над своими внутренними демонами. Капитан Биссаро тогда был красавцем-лейтенантом, а я, Гехирн Шлехтес, – подающим надежды молодым участником отряда пирокастеров короля Фюримера. Может быть, несколько нестабильным, но за это меня и ценили.

Десять лет минуло с тех пор. Капитан изменился. Я изменился. Ночь за ночью я прячусь в тени полубака, толстый и лысый, и смотрю, как мой единственный друг кормит собой рыб.

По ночам, полагая, что капитан спит, экипаж судил и рядил о состоянии его тела, а я их подслушивал. Темные потеки пятнали его выцветшую синюю форму, всю в орденах и медалях. Что-то сочилось из его тела. Добралась ли гниль до его торса? И что нас ждет, когда это случится?

Времена меняются, как и люди. Из подавленного одиночки я превратился в нестабильного, но полезного. Я стал палачом на службе у короля Фюримера. Сила моя росла, и всю ее без остатка я отдавал Фюримеру. Когда я стал по-настоящему опасен, он отослал меня прочь. Дав напоследок отвратительное задание. Я должен был шпионить за своим единственным другом и, если он попытается уклониться от выполнения планов короля, свершить правосудие. Фюример попросил меня об этом, а когда он тебя о чем-то просит, ты не можешь отказать. Полагаю, надеяться на верность со стороны социокастера было глупо. Я ничего не сказал об этом Биссаро, но горечь предательства до сих пор стояла у меня в горле.

Нашего духовного наставника Райцунга капитан Биссаро выбросил за борт. Тогда команда чуть было не взбунтовалась. Опытные моряки знали, как опасны потерявшие контроль над собой маньякастеры, если проморгать их появление. Корабль слишком маленькое, слишком замкнутое помещение для тех, кто не может твердо контролировать свой разум. Но это произошло в самом начале путешествия. Капитан Биссаро был бравым и убедительным, а наставник – занозой у всех в заднице. Хороший духовник работает рука об руку с экипажем и не выпячивает тот факт, что его единственная реальная задача – сохранить рассудок команды и держать маньякастеров под контролем. Райцунг бродил по палубе, напыщенный и безукоризненный, жалуясь на скуку, в то время как матросы делали свою работу. Никто не скучал по нему. До тех пор, пока капитан Биссаро не начал гнить.

Нестабильность, сомнения, депрессия и страх. Все это вместе – прямая дорога к безумию. Команда трепетала при виде меня или Биссаро, но моряки и сами начинали сходить с ума. Уншульдих из команды при вороньем гнезде всегда питал слабость к змеям, и когда злобные гадюки появились там, где их не было и быть не могло, Биссаро приказал утопить юношу в ведре. Когда начали пропадать вещи, весь экипаж знал, что на борту появился пробуждающийся клептокастер. Если они не успеют понять, кто это, до того, как он наберется сил, его будет уже не остановить.

Однажды вечером ко мне подошел Штоссиндер Рюкзайте, первый помощник капитана. Голову он не поднимал, но время от времени бросал на меня короткие взгляды, чтобы оценить реакцию на свои слова.

– Капитан… – его глаза встретились с моими, и он тут же их отвел. – Команда боится, что он может умереть. Они боятся, что он, возможно, уже… – он уставился на грязную палубу, и я понял, что он из последних сил держит себя в руках. – Мертв.

Я подождал, пока он поднимет голову, и усмехнулся, показав ему свои слишком большие клыки. Мне не нужно было притворяться опасным и ненормальным. Я таким и был. Как кадровый пирокастер и палач короля Фюримера, я обладал определенной репутацией. На борту не было ни единого человека, который бы не трепетал перед тем, на что я способен, – включая капитана, моего единственного друга.

– Если кто-нибудь поднимет руку на капитана Биссаро или не подчинится хотя бы одному его приказу, я превращу весь корабль в комок плавающего пепла.

Рюкзайте сдулся, как парус под стихающим ветром. Казалось, он вот-вот расплачется, и мне хотелось его утешить. Но я понятия не имел, как это делается. Где бы я мог этому научиться?

– Пепла, – снова прошептал я и вздрогнул. Как давно я этого не делал! Да и на корабле особо не разгуляешься. Я вспомнил, как горела Аусфаль в битве при Зиннлосе. Рюкзайте покинул палубу. Возможно, я улыбнулся, отдавшись этим приятным воспоминаниям.

Ненависть Биссаро к себе грызла его душу, и хотя я мог и понять, и посочувствовать его сложностям, я не мог простить. Он убил духовного наставника, единственного человека, который мог спасти нас обоих.

В тот день, когда мы собирались покинуть гавань Граухлоса, я, стоя на палубе, наблюдал, как на корабль затаскивают последние грузы. Капитан присоединился ко мне.

– Гехирн, старый друг мой, – сказал он, похлопав меня по спине. – В смерть можно убежать от поражения длиною в жизнь.

Я так и не понял – неужели он пытался меня таким способом подбодрить?

За долгие годы нашей дружбы мы успели побеседовать о многом. Ребенком Биссаро был разочарованием для его матери, а взрослый Биссаро стал разочарованием своего отца. Преуспеть было последней, самой последней вещью в жизни, которой он желал.

Однажды утром за завтраком, когда мы поглощали безвкусную жижу из вареного мяса и серых овощей, капитан Биссаро пошутил, что втайне надеется, что команда взбунтуется и выбросит его за борт. Их трусость, их смирение перед лицом его все более безумного и опасного поведения только подпитывали его депрессию.

– Люди, – сказал капитан Биссаро, – просто черви. Мерзкая гниль мира.

Я смотрел, как он ковыряется в тарелке, но ничего не ест. Когда он перестал есть? После того, как он ушел, я съел его завтрак ровно так же, как свой, чтобы повар передал матросам – капитан все еще ест. Затем погладил свой набитый живот и возненавидел себя. Моя мама не позволяла мне встать из-за стола, если на тарелке оставался хотя бы один кусочек. И я до сих пор не могу.

Могу ли я винить ее за то, кем стал?

В какой момент мы начинаем отвечать за то, кто мы есть?

Дни тянулись незаметно, как и покрытое водорослями море. Я смотрел, как добрый капитан кормит рыбу, а матросы смотрели на меня – а я задавался вопросом, осмелятся ли они на мятеж.

На двадцатый день штиля корабль дрейфовал сквозь сырой туман, воняющий грязью и гниющей рыбой. Не видно было ни дозорного в вороньем гнезде, ни моря за бортом, как я ни вглядывался. Тяжелые миазмы пожирали каждый звук, жадно всасывали его и хоронили в своих мутных кишках. Матросам приходилось кричать до хрипоты, чтобы их услышали на дальней стороне палубы. Суеверные утверждали, что это все творит начинающий идти вразнос безумец, который скрывается где-то на борту. Более опытные моряки похвалялись, что видели штуки и похуже.

Опасаясь, что он воспользуется возможностью, чтобы накормить рыбу последний раз, я отправился на поиски капитана. Я нашел его на носу. Он кашлял сгустками засохшей крови вперемешку со слизью и сплевывал их в море. Он первым услышал шум прибоя и закричал, чтобы бросили якорь. Затем его бурно вырвало. Эти внезапные признаки жизни у нашего капитана несколько взбодрили команду. Никто не знал, можно ли обратить вспять разрушительные заблуждения котардиста с помощью чего-то настолько простого, как радостное возбуждение, но все что угодно лучше, чем наблюдать, как он разрывает себя по кусочкам.

Позже Биссаро признался мне, что не знает, почему предупредил команду. Возможно, это был последний всплеск его воли к жизни перед тем, как сдаться неотвратимому разложению, которое пожирало все его желания, кроме желания покончить со всем этим. Я предположил – и ему эта возможность понравилась гораздо меньше, – что король Фюример, могущественный социокастер и искусный манипулятор, вписал кое-что между строк, когда давал Биссаро патент на путешествие. Биссаро должен был стать правителем всех новых земель, которые ему удастся открыть, и управлять ими от имени короля.

И этот король был не из тех, кого можно ослушаться.

Ночью, когда команда предавалась грезам о женщинах и земле, я подсматривал за Биссаро в его тесной каюте. Я смотрел, как он раздевается, и понимал, что он обнаружит, но все равно содрогался от ужаса. Он действовал осторожно, словно желая не причинить еще больше вреда своему разлагающемуся телу. Биссаро больше чем наполовину умер, как ему только удается держать себя в руках?

Капитан снял испачканную шелковую рубашку, обнажив торс. Ребра просвечивали сквозь плоть, а местами были видны и внутренние органы. Легкие обвисли, как полные гнили марлевые мешки. Когда он перестал дышать? Я смотрел, как он ощупывает шею почерневшими пальцами, пытаясь найти пульс. Капитан нахмурился. Собравшись с духом, просунул пальцы между двумя уже обнажившимися ребрами с левой стороны и ощупал все внутри. Затем вытащил сухие пальцы, рухнул на стул и немигающим взглядом уставился на стену.

Разве котардист не должен умереть, когда его тело доходит до такой степени разложения?

Боги, как бы мне хотелось, чтобы нам было с кем поговорить.

На следующий день туман рассеялся. Команда увидела длинные белые пляжи, тропические деревья и мужчин и женщин с бронзовой кожей. Они сияли на солнце так, словно были с ног до головы увешаны золотом. Капитан Биссаро пошутил, разговаривая со мной, – он, дескать, надеется, что вид полураздетых молодых женщин заставит матросов потерять контроль над собой. Основной части экипажа приказал оставаться на борту. Для высадки на берег набрал небольшую команду, меня и четырех здоровенных мужиков, искушенных в насилии и обладающих нравственностью трюмных крыс. Мы загрузились в шлюпку. Даже после стольких месяцев, проведенных в море вместе, я так и не запомнил, как зовут этих четырех убийц.

Шлюпка подходила к берегу все ближе. У меня перехватило дыхание, когда я понял, что именно вижу. Я глянул на Биссаро, но он казался рассеянным, погруженным в свои мысли.

– Капитан, это же золото. Все вот это.

Биссаро прищурился. Теряет ли он и остроту зрения? Какая ужасающая мысль. Ослепнет ли он в один не самый прекрасный день, когда и глаза его сгниют?

Мужчины и женщины на берегу были одеты в красные и золотые одежды. Золотые ленты обвивали их конечности и свисали с запястий и лодыжек. И даже в волосах сверкали золотые украшения.

– Это невозможно, – сказал Биссаро. – Золота не может быть так много.

Я хотел положить руку ему на плечо, но не осмелился прикоснуться к нему.

– Это… Я уверен, что это золото. – Другая мысль пришла мне в голову. – Капитан, а мы сможем общаться с этими людьми?

– Король сказал, что я смогу, – ответил Биссаро.

Фюример сказал мне примерно то же самое, когда просил предать моего единственного друга.

– А сработает ли это здесь? – без задней мысли спросил я.

– Думаю, да.

Я сразу понял и кивнул. Мое безумие формировало реальность, а безумие короля Фюримера определяло ее.

– Если король так сказал, значит, так оно и будет. Глупый вопрос.

Биссаро кивнул, и мой проступок был прощен и забыт. По правде говоря, мне кажется, его вообще не волновало, что я думаю. Мои сомнения ничего не значили, если они шли вразрез с убеждениями такого могущественного социокастера, как король.

Золотые дикари собрались там, где лодка скоро должна была ткнуться в берег. Я осмотрел их в поисках оружия – и не нашел его. Слишком мало одежды, чтобы они могли спрятать на себе что-то крупнее ножа. Теперь, когда они подошли поближе, я разглядел их во всех подробностях. Женщины были прекрасны. Длинные волосы цвета жирной плодородной почвы и мягкие темные, почти черные глаза. Мужчины все как один были атлетического телосложения, подтянутые, худощавые и мускулистые. С такого расстояния уже нельзя было ошибиться, это теплое свечение украшений на них говорило только об одном. На этих людях сейчас было надето больше золота, чем имелось во всех сокровищницах короля. Должно быть, перед нами местная королевская семья. Но где же солдаты, защитники таких важных людей? То, что у них явно не было оружия, отнюдь меня не успокоило. Безоружный человек с правильными заблуждениями может разрушать города. Я живое тому доказательство, ибо я сжег Аусфаль.

Капитан Биссаро наклонился ко мне и тихо проговорил:

– Будь начеку. Если я только скажу, сожги их всех.

О боги, пожалуйста, позволь мне жечь. Должно быть, страстное желание хотя бы частично отразилось в моей зубастой ухмылке, потому что Биссаро почти испуганно подался назад. Мой единственный друг шарахался от меня. Это было словно удар под дых. Это маленькое, тихое предательство отразилось в моем собственном предательстве и только раздуло пожирающее пламя внутри меня. Я снова ухмыльнулся капитану, снова нарочито обнажив свои слишком крупные клыки и пытаясь таким образом скрыть болезненное одиночество, от которого подвело живот.

Пожалуйста, позвольте мне жечь.

Лодка подошла к берегу. Четверо убийц Биссаро выскочили из нее и вытащили ее на мягкий песок. Мы с Биссаро вышли из лодки, не намочив ног.

Хотя туземцы были очень мускулистыми, по сравнению с четырьмя звероподобными матросами они выглядели детьми. Они залепетали на своем родном языке, а Биссаро стоял и смотрел на них не мигая. Я думаю, ему потребовалось мгновение, чтобы осознать – он понимает, что они говорят. Капитан пожал плечами и шагнул вперед, подняв руки, чтобы показать пустые ладони. Он оставил меч в каюте. Да и честно говоря, толком не умел с ним обращаться.

– Я приветствую вас от имени Фюримера, короля Граухлоса, – осторожно подбирая слова, но четко и ясно произнес Биссаро на их языке.

Дикари уставились на нас. Они молчали и не двигались. Старший из них всем своим видом выразил отвращение к нашему внешнему виду, а затем вышел вперед и низко поклонился.

– Добро пожаловать на наши берега. Здесь правит император Уальпа. – Дикарь глянул на наш огромный корабль, стоявший на якоре в нескольких сотнях футов от берега, и неуверенно спросил: – Вы… боги?

По нему было ясно видно, что он всей душой надеется на обратное. Однако Биссаро не собирался упускать такую роскошную возможность.

– Да, – ответил капитан. – Мы боги из дальних стран, вассалы короля Фюримера, первые среди богов.

Впервые мне захотелось, чтобы Биссаро был более искусным лжецом. Наставник Райцунг сейчас бы нам очень пригодился. Что ж, не стоит плакать над свернувшейся кровью.

– Ты выглядишь как человек. И пахнешь как человек, – остальные дикари рассмеялись.

Биссаро повернулся ко мне.

– Сожги их всех, – сказал он на нашем языке. – Одного оставь, – он глянул на хихикающих дикарей. – Только не старика.

Сделано!

Пронзительный крик, похожий на лай перевозбужденной собаки, вырвался из моих стиснутых зубов. А потом закричали дикари. Биссаро с отстраненным безразличием наблюдал, как их плоть багровеет, а затем закипает на костях. Я почти не осознавал, что он тоже видит происходящее. Крики затихли так же внезапно, как и начались. И вот уже все дикари дергаются на песке, а их глаза вскипают и вытекают, как горячая грязь. Вонь горелого мяса, должно быть, ощутил даже Биссаро с его ослабевшим обонянием, потому что сморщил нос и отступил на шаг. Расстояние между нами стало еще больше. Очередное маленькое предательство.

Мне наконец-то удалось остановить поток депрессии, покинутости и одиночества, которые питали мои заблуждения и были источником моей силы пирокастера. От дикарей остались только почерневшие кости. Они высились, как разрушенные башни, в море пепла и расплавленного золота. Я выжег почти ровный круг, расплавив песок в стекло, на котором теперь играли солнечные зайчики. Выжила одна дикарка, молодая девушка, тело ее было сильно обожжено с одной стороны. Она сможет прожить достаточно долго, чтобы пригодиться нам, но очень сомнительно, чтобы дольше.

– Я же велел тебе оставить одного в живых, – тихо сказал Биссаро.

Я пристыженно повесил голову.

– Это было трудное путешествие, капитан. Без… Без кого-то, с кем можно было бы поговорить, мои заблуждения стали сильнее, – я глубоко вздохнул. – Контролировать их было трудно.

Кто-то, с кем можно было бы поговорить. Не проходило и дня, чтобы я не пожалел, что Биссаро выбросил за борт этого напыщенного осла, духовного наставника Райцунга. Возможно, он смог бы наставить и капитана на путь более медленного разложения – или вовсе избежать его.

Биссаро кивнул одному из своих головорезов:

– Поставь ее на ноги, – он взглянул на меня. – Если она умрет, я прикажу одному из этих парней задушить тебя.

– Ты… – и это говорил мой единственный друг. Мысль сгинула в белом пламени гнева.

Один из мужчин от души саданул мне по почкам, и я, задыхаясь, рухнул на песок. Я даже не успел заметить, как он это сделал. То есть Биссаро разработал систему тайных знаков, чтобы обмениваться со своими четырьмя убийцами. Он мне не доверял.

Капитан присел на корточки, ухватился за жалкую уцелевшую прядку моих жирных волос здоровой рукой. Повозил лицом по песку, а затем задрал мне голову так, чтобы его белесые бельма уставились мне прямо в душу. От него несло гнилью.

– Поднимешься раньше, чем возьмешь себя в руки, – и ты покойник, – прошипел он.

Он отпустил меня, и я перевернулся на спину и принялся хватать ртом воздух.

На Вершине могущества, в тот момент, когда безумие берет верх, а контроль исчезает, пирокастер превращается в огненный шторм неудержимого разрушения. Даже король Фюример не смог бы справиться с пирокастером, потерявшим последнюю слабую связь с реальностью. Но жестокий удар по почкам – это жестокий удар по почкам. Несколько минут я лежал, хрипя, и смотрел на Биссаро. Слезы застилали мне глаза. Неужели я был на грани? Неужели он только что спас мне жизнь? Делает ли это мое предательство еще более подлым?

Биссаро схватил девушку за подбородок и заставил ее поднять голову так, чтобы она смотрела ему в лицо. Ее только что не тошнило от вони его гниющей плоти, и она отчаянно брыкалась, пытаясь отодвинуться.

– Ты передашь послание своему императору Уальпе, – сказал ей Биссаро. – Ты скажешь ему, что на смену старым богам пришли новые. Ты скажешь ему, что мы встретимся с ним здесь, на берегу. – Он закатал рукав и показал ей свою гниющую руку. – Я Биссаро, бог смерти. Ты передашь мое послание, или я заберу твою душу.

Сухой, тяжелый кашель сотряс тело девушки, разрывая ее обожженные легкие и горло, но она кивнула. Я надеялся, что она проживет достаточно долго, чтобы передать послание Биссаро.

Я не хотел встречаться лицом к лицу с императором Уальпой там, где превосходство будет на его стороне. Если Уальпа окажется таким могущественным социокастером, как я опасаюсь, эта встреча будет очень короткой.

Биссаро снова перешел на наш язык.

– Ты там, – он указал на одного из своих убийц. – Сними с нее золото. Остальные – выкапывайте из песка все золото, какое только сможете. Самое время начать.

Он смотрел, как матрос грубо сорвал с девушки золотые украшения и большую часть остатков ее обгоревшей одежды, в то время как остальные принялись ковырять застывший стеклом песок.

Когда девушка скрылась из виду, мы вернулись на корабль. Мы застали дикарей врасплох, но я не сомневался, что следующая встреча будет совсем другой. Скорее всего, завтра вечером мы будем либо мертвы, либо припадем к ногам нового господина.

Я молча стоял рядом с капитаном, боясь произнести хоть что-то. Любое неосторожное слово могло разрушить наше хрупкое перемирие.

– Реальность – это проклятие, – прошептал он. – Сегодня грезишь о смерти, а завтра боишься за жалкие остатки своей жизни.

Никто из нас не спал в ту ночь. Капитан стоял на носу корабля, обрывая кусочки свисающей с рук плоти, и бросал ее в море, а я подсматривал за ним, спрятавшись в тени. Даже рыба уплыла, не заинтересовавшись его гнилым мясом.

– Скоро я только червям буду интересен, – проговорил он, обращаясь к рыбам. – Подходяще, не правда ли?

Я видел, как его тело содрогнулось. Неужели он плакал? Его глаза, тусклые, белесые в отраженном лунном свете, были сухими. Я видел, как он попытался обнять себя – а мертвая рука бесполезно свисала вдоль тела с другой стороны.

Мой единственный друг. Мое сердце разрывалось. Рыдая, я вернулся в тесное одиночество своей каюты.

На следующее утро, когда я увидел императора Уальпу, величаво вышагивающего по пляжу со свитой из двенадцати воинов, я понял, что нам кранты. Только могучий социокастер, уверенный в своей силе, мог привести с собой так мало солдат. Любой здравомыслящий человек, столкнувшись с захватчиками с другой стороны моря, которые утверждают, что они – боги, привел бы армию и уничтожил бы жалкую горстку моряков Биссаро, измученных плаванием.

Я стоял рядом с Биссаро, и мы смотрели на берег. Сомневаюсь, что он мог разобрать хоть что-нибудь с такого расстояния.

– Капитан, вы только посмотрите на все это золото.

Воины Уальпы были даже сильнее увешаны драгоценным металлом, чем вчерашние дикари. Золото же в качестве доспехов абсолютно бесполезно. Единственное разумное объяснение состояло в том, что доспехи эти были чисто декоративными. Это напугало меня даже больше, чем то, что с Уальпой пришла лишь горстка воинов. Если их доспехи были декоративными, то лишь по одной причине: они верят, что они им не нужны, а если они верят в это достаточно сильно, то на самом деле они им не нужны.

– Должно быть, все они – маньякастеры, – прошептал Биссаро так, что слышал его только я. – Император Уальпа привел свои главные силы.

– Поднимем якорь и сбежим, – предложил я без особой надежды.

Биссаро мрачно посмотрел на меня и безрадостно усмехнулся. На полпути к глазам улыбка превратилась в болезненную гримасу.

– Я лучше паду жертвой этих свирепых маньякастеров, чем вернусь с пустыми руками к королю Фюримеру.

Я подозреваю, что Биссаро предпочел бы не возвращаться вообще, вне зависимости от успеха или провала предприятия. Он уже был ходячим трупом.

Капитан взялся за дубовый релинг здоровой рукой, другая свисала вдоль туловища. Выглядела она как кусок иссохшего мяса, от которого отвернулась бы даже голодная крыса.

– Позовите сюда моих четырех убийц, – приказал он. – Мы отправляемся на берег.

Свита Уальпы застыла в неподвижности, разбившись на две группы по обе стороны от императора. Ни намека на воинский строй, они даже стояли неровно. Уальпа определенно был главным среди них, но ранг или звание любого другого из его свиты было невозможно определить. Собрались ли перед нами самые могущественные маньякастеры Уальпы? Было очень похоже на то. Каждый воин или воительница в свите небрежно опирались на нечто вроде копья. Что это, дань местной моде? Символы власти? Зачем дюжине маньякастеров оружие?

Толстяк, весь в ярких красных и золотых перьях, в причудливой маске, которая могла быть изображением птицы (сделанной сумасшедшим), вышел вперед и поклонился капитану Биссаро.

Голос толстяка был низким и удивительно мягким:

– Приветствую вас от имени императора Уальпы, Сына Солнца, Владыки всего Тавантинсуйу, любимца всех богов, Защитника всех людей и перворожденного сына Уайны Капака.

Король Фюример мог сделать так, чтобы мы с Биссаро понимали язык дикарей, но все эти цветистые перечисления нам все равно ничего не говорили. Я неожиданно понял, что Уальпа и его свита ждут, когда Биссаро заговорит в ответ или будет им представлен. Но почему толстяк представил Уальпу? Почему они проявляли к нам хоть какое-то уважение? Почему Уальпа молчал? Если бы Император был таким могущественным социокастером, как я опасался, он мог бы выиграть это противостояние несколькими удачно подобранными словами. Я наблюдал, как Уальпа и его свита переминаются с ноги на ногу. Чего-то ждут. Что-то тут не сходилось.

– Мы ваши новые боги, – спокойно произнес капитан Биссаро. – Вы признаете нас и будете нам служить.

Он остановился, глянул на собравшихся дикарей. Биссаро социокастером не был, но, как капитан, знал, насколько эффективным может быть простое запугивание.

– Твои старые боги мертвы. Повержены.

Теперь Уальпа шагнул вперед. Опасный ум и зловещая страсть (я ее уже видел раньше) сверкали в его глазах.

– Итак, ты возглавляешь эту дурно пахнущую толпу? – Уальпа пренебрежительным жестом указал на нас. – Ты убил Катекиль? – Верховный король внимательно наблюдал за Биссаро. – Скажи мне, как он выглядел?

Это была опасная почва. Биссаро нужно действовать осторожно.

– Ваши боги мертвы, все до единого. Я не говорил, что лично убил каждого из них.

– Я думаю, что вы не боги. По-моему, вы – люди, – Император покосился на свою свиту. – Ты точно пахнешь, как человек, – свита послушно рассмеялась. – Вы неотесанны и грязны, как люди. Вы ходите и оставляете следы на песке, как люди. Вы лжете, как люди.

– И мы – боги. Разгневай меня себе на погибель, – сказал капитан.

Уальпа улыбнулся:

– Любой недоумок может бросить юную девушку в костер, чтобы она сошла с ума от боли. Вы считаете меня дураком. Вы считаете себя выше других. Вы просто сумасшедшие.

Верховный Король оценивающе посмотрел на Биссаро темными глазами из-под тяжелых век.

– Убейте его.

Два копья вылетели из свиты Уальпы и пробили грудь и живот Биссаро. Сила ударов заставила его попятиться на несколько шагов. Надо отдать им должное, воины Уальпы действовали быстро и точно. Я даже не успел заметить, кто из них метнул копья. Капитан Биссаро с минуту стоял, глядя на древки, торчащие из его груди. Его колени дрожали, и я подумал, что он сейчас упадет. Они убили капитана? Я не знал, что и чувствовать. Ревность? Облегчение? Гнев?

– Ваш командир умирает, – надменно заявил объявил Уальпа. – Кто следующий? С кем из вас мне говорить теперь?

Биссаро поднял голову и встретился взглядом с Уальпой. Стряхнул с себя испачканный капитанский сюртук, и тот тяжело повис на копьях, торчащих из его спины. Расстегнул рубаху и разорвал ее в том месте, где ее зацепили копья. Рубашка, когда-то дорогая, превратилась в заплесневелые лохмотья и снялась легко. Капитан стоял, обнаженный по пояс. Из-за нервотрепки последних нескольких дней гниль стала распространяться быстрее.

– Гехирн, вытащи их из меня, будь добр.

Я ухватился за торчащие из спины копья и вытащил их из Биссаро. На древках остались разлагающиеся внутренности и целые куски гнилого мяса. Сдавленный рвотный звук вырвался у меня сквозь стиснутые зубы, и я наблевал на песок. Я скрывал от самого себя, как далеко зашел капитан в своем котардизме.

Я никак не мог взять в толк, почему Уальпа просто не перехватил власть над командой у Биссаро, одурманив их умы своей непреодолимой верой в себя? Язык у Верховного Короля, как выяснилось, был достаточно хорошо подвешен. Бойкий и обаятельный, он демонстрировал все присущие социокастерам черты.

И тут я вспомнил. Я подался вперед и прошептал капитану на ухо:

– Уальпа назвал нас сумасшедшими.

Там, где вера определяет реальность, безумие – это сила. Капитан Биссаро сразу же понял, о чем я.

Капитан тихо произнес, обращаясь к Уальпе:

– Я бог смерти. Это, – он указал на меня рукой, – бог огня.

Мое сердце загрохотало от радости, как корабельный колокол.

– Сожги их всех. Императора оставь.

Месяц за месяцем, и контроль капитана Биссаро над командой спадал, как куски мертвой кожи с его тела. Умы, ослабленные долгим, полуголодным плаванием, дрогнули и сломались. Осознание того, что туземцы практически беззащитны перед лицом безудержного заблуждения, только подливало масла в огонь. Те, кто лелеял мелкие заблуждения в тени таких людей, как я и капитан, научились принимать свои недостатки. Когда-то вполне здравомыслящие люди внезапно превращались в социопатов, фобиков, клептокастеров, одержимых своими видениями, соматопарафреникастеров, дисморфиков и интерметаморфозистов. Когда здравый рассудок оказывается единственным, что стоит между человеком и богатством и славой, которых он жаждет, этот забор становится очень тонким и хрупким.

Я боролся за сохранение хоть какого-то подобия порядка, которого король Фюример ожидал от своих посланников. Я превращал в пепел людей, с которыми когда-то делил трапезу. Но принятие своих заблуждений усиливает их. Каждый человек, которого я сжигал, ослаблял мою собственную и без того слабую связь с реальностью. То, что я это осознавал, меня не защищало. Команда, привыкшая бояться пирокастера, теперь еще и ненавидела меня. Мой повелитель удалил меня прочь от себя, а теперь я стал изгоем среди экипажа и все глубже погружался в депрессию.

Каждую ночь я потихоньку сжигал себя, обугливая клочки собственной плоти во время приступов самобичевания – в такие моменты мне хватало смелости на это. Но наказание – кого бы вы ни наказывали – никогда не приносит длительного облегчения, и после этого вы лишь ненавидите себя еще больше.

Ничего другого я и не заслуживал.

Капитан Биссаро толковал приказы короля Фюримера все шире, и в конце концов мне придется действовать, придется предать своего единственного друга. Малой кровью отделаться не удастся; такова была сила приказов Фюримера.

Чем более одиноким я себя чувствовал, тем сильнее становился и тем больше люди боялись меня.

Капитан совсем отдалился от меня, я полагаю, он блуждал в собственном аду медленного разложения. Вскоре я возненавидел его за то, что он притащил меня в эту прекрасную, сказочно богатую страну. Он бросил меня одного под обвиняющими взглядами экипажа. В моменты сильного упадка духа предательство Биссаро казалось мне вершиной всего, самым крупным предательством в моей жизни, и так пропитанной скверной вероломства насквозь. Биссаро. Фюример. Но мое собственное предательство жгло меня сильнее.

Чем я так не угодил королю Фюримеру? Почему я вообще здесь? «Страх» был бы правильным ответом, я подозреваю. Я был пирокастером, приближающимся к Вершине своего могущества, к моменту, когда мои заблуждения возьмут верх над остатками рассудка. Если бы только у меня был кто-то, с кем я мог поговорить, кому я мог бы доверять. Если бы у меня был хотя бы один друг. Одиночество все сильнее распаляло мою ярость, а ярость гарантировала, что я буду оставаться одиноким. Никто не заводит дружбу с пирокастером, которого того и гляди разорвет от гнева.

Мужчины считали Биссаро героем. Они восхваляли его решение убить корабельного духовного наставника, сочтя это проявлением большой храбрости и дальновидности. Наставник Райцунг не позволил бы людям с таким неистовством бросаться в безумие, никогда. Хотя Биссаро ничем не обнаружил, что знает об этом, я с некоторой завистью заметил, что капитан начинает проявлять себя как социокастер. Поклонение пробуждает худшее в людях.

Биссаро изо всех сил пытался управлять быстро разрушающимися остатками империи Уальпы, практически не понимая, что движет ее народом. Они отчаянно цеплялись за свое ошибочное мировоззрение. Люди отказывались поклоняться нам как богам, но считали нас чем-то и большим, и меньшим, чем простые смертные. Биссаро заинтересовался местными жителями, изучил их религию – причудливую смесь инцеста, солнечных богов и пестрых птиц. Он рассказывал мне об этом в те редкие дни, когда снисходил до встречи со своим ближайшим другом. Я думаю, что он находил некоторое утешение в их непоколебимой вере в такое Послесмертие, где всегда имелась возможность искупления.

– Конечно, – сказал он, – если бесчисленные миллионы туземцев верят в такое Послесмертие достаточно сильно, оно должно существовать.

Меня это не убедило.

Уальпа продолжал вести себя так, как будто он все еще император, а не бессильная марионетка. Но он был недостаточно безумен, чтобы это его заблуждение смогло воплотиться в реальность. Видя нашу неутолимую жажду к благородным металлам, Император предложил наполнить его тюрьму золотом и серебром, а взамен Биссаро пообещает освободить его и покинуть Тавантинсуйу. Капитан Биссаро, от которого на тот момент оставались в основном обмотанные сухожилиями кости, немедленно согласился. Золото было доставлено, а затем отправлено королю Фюримеру, который в ответ официально признал Биссаро наместником Новых земель. Император Уальпа пробормотал что-то о мудрости заключения сделок с пантерами. Из тюрьмы его, конечно, никто не выпустил.

Три месяца спустя, опасаясь восстания жителей Тавантинсуйу, которые значительно превосходили числом нашу маленькую команду (состоявшую к тому моменту практически только из безумцев), капитан приговорил Уальпу к смерти. Меня позвали сжечь Императора. Узнав об этом, Уальпа умолял капитана Биссаро убить его любым другим способом. Опасаясь разозлить подданных Уальпы, капитан Биссаро в качестве акта милосердия приказал задушить свергнутого монарха. Меня отослали, не дав получить ни капли удовлетворения.

Это было уже слишком.

Вечером я отправился к Биссаро. Он жил один, в одноэтажном домике, кирпичи которого выгорели на солнце и стали тепло-янтарного цвета. На нем был легкий балахон, протертый до дыр, – и сквозь них желтели ребра. Левая рука безжизненно свисала – голые кости, туго обтянутые сухожилиями, почерневшими от солнца и жары. На кисти не хватало нескольких пальцев – они отвалились некоторое время назад.

– Хорошо выглядите, капитан.

Из глаз у меня потекли слезы. Он то ли не видел их, то ли предпочел не заметить моего горя. Я ухмыльнулся, обнажив клыки, и стиснул зубы так, что у меня заболела челюсть.

– Я умираю, – Биссаро невесело рассмеялся. – На самом деле я уже давно умер. Возможно, несколько месяцев назад.

Он содрал с живота длинную полоску высохшей на солнце плоти и бросил ее на пол у моих ног.

– Но я лишился страха. Сейчас я буду рад концу.

– Как и я, – ответил я.

Он не услышал тихой угрозы в моем голосе. Или ему уже было все равно. Он выглядел сухим, как трут.

– Я пришел к тому, чтобы разделить веру обитателей Тавантинсуйу, – сказал он. – В их Послесмертие. Оно дает им возможность искупления.

Он прищурился, глядя на меня белесыми выцветшими глазами.

– Искупление, – прошептал он.

Я фыркнул от отвращения.

– Тавантинсуйу бессильны. Они в здравом уме, все до единого. Не имеет никакого значения, во что они верят.

Биссаро улыбнулся, но до мертвых глаз его улыбка не добралась. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, как у трупа.

– Но их миллионы, и все они верят. Безумие таких людей, как ты и я, бледнеет перед верой масс. Их вера – вот что удерживает этот мир от полного хаоса. Ты знаешь, что это правда. Существует такое Послесмертие.

Я вдруг понял.

– Ты покидаешь этот мир. Ты отправляешься в это их Послесмертие. Ты бросаешь меня и предаешь короля Фюримера.

Единственный человек в этой забытой всеми богами стране, который хоть иногда разговаривал со мной, собирался покинуть меня. «Предательство», – вот что я подумал. Во рту появился горький привкус, и глаза защипало от ярости. Меня бросило в жар, я покраснел. Это вот так работают приказы Фюримера?

– Ты не можешь бросить все, – категорично заявил я, изо всех сил пытаясь удержать себя в руках. Может быть, я смогу отговорить капитана. – Король Фюример…

– К черту Фюримера, – огрызнулся Биссаро.

У меня аж живот подвело.

– Его здесь нет, и он не гниет заживо в собственном теле. Это мой шанс все изменить, – Биссаро безжизненно ухмыльнулся, обнажив черные от гнили десны. Его череп выглядел так, словно обладатель его давно уже умер. – Я наблюдал за тобой, Гехирн. Ты тоже трещишь по всем швам. Ты теряешь контроль над собой. Тебе тоже неплохо бы задуматься о Послесмертии.

– Да ты свихнулся!

Биссаро рассмеялся в ответ, рассердив меня еще сильнее.

– Ты разделяешь веру Тавантинсуйу?

Что-то в моем голосе отрезвило Биссаро. Он перестал смеяться и кивнул.

– Конечно.

Я усмехнулся. Я чувствовал привкус предательства, и меня от него тошнило. Я сказал себе, что не хочу этого. Но это была ложь.

– Они верят, что если они погибнут в огне, их души не попадут в Послесмертие.

Биссаро уставился на меня белесыми глазами. Умоляющим жестом протянул ко мне огрызок рабочей руки:

– Не надо.

Я видел, как он потянулся за мечом, которым не умел пользоваться, и рассмеялся. Меч так и валялся в его каюте до сих пор.

– Ты предал короля Фюримера. Я Палач Короля. Твоя душа не попадет в Послесмертие Тавантинсуйу.

Добрый капитан покинул владения короля Фюримера, полный радужных планов, надеясь сбежать от того человека, которым стал, и все, что он увидел, – как гибельные заблуждения, порождения его собственной депрессии, уничтожают его мечты.

– Ты видел, как я кормил рыбок, – прошептал Биссаро. – Я помню, когда физический распад был моей единственной целью. Даже полное ничто лучше этого.

Его глаза встретились с моими.

– Сделай это, – сказал он.

Мой единственный друг. Я всхлипнул. Слов не было, дар речи покинул меня тоже. И я выпустил пламя.

Этот огонь даже боги увидели со своих небес.

Под стенами Зиннлоса

Мы с капитаном едем бок о бок, пот хлюпает в складках моего жира и пятнает одежду. Краем глаза я наблюдаю за капитаном. Он сгорбился в седле, и его когда-то синяя, едва не хрустящая от чистоты форма покрыта кроваво-красной пылью пустыни, окружающей Зиннлос. Его вид разрывает мое сердце, и я отвожу взгляд. В тот день, когда мы покинули Граухлос, его родители погибли во время последней зачистки старой аристократии, устроенной Теократом. Их земли и владения конфисковали, вся семья капитана угодила в клетки для предателей, в которых их тела и разложатся после того, как несчастные умрут от голода. Клетки вывесили на всеобщее обозрение. Мы видели их, когда выезжали из города; капитан даже не взглянул на них. Не осмелился. Если бы они не отреклись от него, когда он вступил в ряды армии Теократа, он разделил бы их судьбу. Но годы безупречной службы не очистили его от подозрений. Доверие – то, чего требует и получает Теократ, а не то, что он дает. Я не мог отделаться от мысли, что капитана послали в Зиннлос на смерть. Я знал, зачем я здесь, но не осмеливался поделиться этой истиной. Мое молчание было почти предательством.

Я знал все прегрешения капитана так же, как он знал мои. Иногда я думаю, что именно это знание больше, чем что-либо другое, было основой нашей дружбы. Как можно судить другого, не осудив себя? Заметьте, не то чтобы мы сами себя не осуждали. Отнюдь. Как бы я ни любил его, я оставался достоин только презрения. Без надежды на искупление.

Вера определяет реальность, и убеждения сумасшедших могут быть по-настоящему опасными. Мы, сломленные, можем верить настолько сильно, что наше безумие воплощается в действительность. Психическая нестабильность – источник моего могущества – оставила от моей личности жалкие ошметки и сделала меня тем, кто я есть. Теократ нашел применение и этим ошметкам. Он подпитывал их напоминаниями о моих преступлениях и разжигал мою ненависть к себе, чтобы использовать всплески силы, которые безумие давало мне. В те моменты, когда я находился вне его власти, я его ненавидел. Он небрежно играл на моих чувствах, и я хотел наказать его за это.

Хотел его сжечь.

В остальное время я любил его и поклонялся ему. В таком состоянии думать об измене сложно. Практически невозможно.

Конь капитана выглядит даже более подавленным, чем его всадник. Двигаясь сквозь клубы кроваво-красного песка, капитан рассматривает кончики пальцев на левой руке – они почернели. Когда-то гордый боевой скакун волочит копыта, они стали слишком тяжелыми для него. Его когда-то прямая спина провисла. Седло и попона покраснели от песка и лошадиного пота и натерли бедному зверю бока до крови.

Позади нас шагает взвод дисморфиков, тяжеловесных пародий на физическое совершенство. Для них не составляет никакого труда держаться вровень с нашими измученными лошадьми, мускулистые руки и ноги, в обхвате толще многих деревьев, двигаются идеально синхронно. Я вижу оценивающие взгляды, которыми они окидывают своих товарищей, и представляю себе, что происходит в их головах – «Его руки больше моих? Моя левая нога более мускулистая, чем правая? Выгляжу ли я однобоко? Мне придется поработать над этим вечером, когда мы остановимся на привал».

Маленькие умы в больших телах. По крайней мере, так я говорю себе. Было бы несправедливо, если бы им достались и такие тела, и высокий интеллект, в то время как я не блистаю сообразительностью, и притом еще и жирный, и страшный.

Эти люди не находились под командованием капитана. Они просто последовали за нами, когда мы двинулись на соединение с армией, уже осадившей Зиннлос. В отличие от меня, капитан не получил никаких четких приказов, когда мы покидали Граухлос. У меня же заданий было два. Я должен был следить за своим единственным другом, за каждым проявлением его возможной нелояльности, и разобраться с ним при необходимости. Так же в том случае, если все остальные потерпят неудачу, я должен был применить свое могущество хассебранда против императрицы Зиннлоса.

Но у меня были свои планы.

Императрица Зиннлоса – единственная, кто может заставить разжаться железную хватку, в которой Теократ держит сердца и умы своих подданных. Пока она жива, Теократ будет знать, что и на него есть управа, и этот страх будет сдерживать его при принятии решений и в выборе действий.

Я думаю, Теократ хотел, чтобы капитан не прошел проверку на лояльность. Или же это задание – проверка моей собственной верности?

Я провожу рукой по лысой голове и сальной челке – это все, что осталось от моих черных волос. Рука покрывается красновато-коричневой пылью и потом.

– Капитан?

На миг мне кажется, что он меня не слышит – продолжает рассматривать кончики своих пальцев. Наконец поднимает голову и смотрит в мою сторону безжизненными серыми глазами.

– Да?

Я киваю на его руку, которую он все еще держит перед собой.

– Неужели это… – я не могу закончить вопрос.

Капитан уже так долго пребывает в подавленном состоянии, что я с трудом припоминаю, каким он был раньше. Я давно опасаюсь, что он может попытаться покончить с собой.

– Думаю, да, – отвечает он, ни единого намека на какие-либо чувства нет в его голосе.

– О, – говорю я. – И уже… все?

– Да, уже, – он потирает кончики пальцев большим, который тоже начинает сереть. – Я ничего не чувствую, – на его лице появляется тень улыбки. – Мои пальцы ничего не чувствуют, – поправляется он.

– О-о, – а что еще тут скажешь? Что мне жаль? И какая от этого будет польза? Могу ли я предложить ему поддержку в трудную минуту?

Я открываю рот, чтобы утешить его, как смогу, но капитан отворачивается. Он указывает вперед почерневшими кончиками пальцев:

– Зиннлос. К ночи мы будем у его стен.

Я прищуриваюсь и сквозь песчаные вихри различаю высокие стены. Неудивительно, что я их не заметил; они такого же проклятого всеми богами красного цвета, что и песок, который клубится вокруг нас.

Я был прав; капитан хочет умереть. Я не смог только угадать, в какой форме проявится это желание. Он хотел не просто смерти, он жаждал быть наказанным – именно такое чувство дает медленное угасание и гниение. Капитан, некогда – образец здравого смысла, стал котардистом. Он потерял всякую надежду и разлагался на моих глазах. Я испытываю краткий приступ беспомощного гнева – и подавляю его.

Не позволяю себе проявлений необузданных чувств.

Я задумываюсь, сожалеет ли капитан, что оставил свою семью ради служения Теократу.

Ответ я знаю.

Дисморфики позади нас заводят песню о крови и грабеже, топая и прихлопывая в такт. Они тоже заметили далекие стены. Их песни отнюдь не поднимают мне настроения. Судя по мрачному выражению лица капитана, его они тоже не сильно радуют. За этими высокими стенами скрывается императрица Зиннлоса, и безумие наделило ее огромной мощью – но в какой форме оно проявляется?

Когда все остальные потерпят крах, когда армии, разбитые, падут, меня отправят сойтись с ней лицом к лицу – с Безумной Императрицей Зиннлоса. Меня. Гехирна Шлехтеса, хассебранда из собранного Теократом отряда опасных психов. Если моя воля будет сильна, я повернусь спиной к Теократу и сделаю все, что должен, чтобы сохранить ей жизнь. Тогда и только тогда я позволю себе проявить необузданные чувства.

И сожгу армию Теократа.

Два месяца подряд Теократ бросает на Зиннлос все новые и новые войска.

Мы с капитаном не получаем никаких новых приказов, и я шатаюсь по лагерю вместе с ним, моя одежда в пятнах пота забавно контрастирует с его покрытым пылью мундиром. Гниль на пальцах его левой руки уже пожирает средние фаланги.

Я вижу, как тает армия Теократа, когда бесчисленные жизни бросают на штурм красной стены, и снова увеличивается, когда прибывает пополнение. Дисморфиков никогда не отправляют на штурм, они так и стоят отдельным лагерем. Такое количество дисморфиков в одном месте не может быть ошибкой или совпадением.

Дисморфики – наше подразделение, обладающее сверхчеловеческими силами.

Они станут пеплом, что развеется на ветру.

Мы с капитаном принимаем пищу вместе. Единственный акт настоящего человеческого общения в моей жизни. Иногда он пытается удержать вилку в левой руке, затем изрыгает проклятья и берет ее здоровой правой. Он был воспитан в богатой и привилегированной семье, и это незначительное нарушение этикета причиняет ему невыносимую боль. Как-то раз он замирает посреди трапезы, вперившись взглядом в щербатую тарелку.

Я сижу напротив и запихиваю в себя еду.

– Проклятый песок везде, а? – говорю я в промежутке между отправкой в рот новых порций.

Он не отвечает, вскакивает, разворачивается на каблуках и уходит, так и не сказав ни слова. Но я успеваю увидеть его глаза. Хочу последовать за моим капитаном. Моим другом. Вместо этого остаюсь на месте и доедаю, ненавидя себя за трусость.

Мундиры рвутся и изнашиваются под постоянным ветром пустыни и выцветают в лучах безжалостного солнца. Люди истаивают и проваливаются внутрь себя, кожа висит на них морщинистыми мешками. Лагерь сух, как старые кости. Весь мир готов вспыхнуть.

Мне снится, что я кремень и сталь.

Дисморфики по-прежнему не получают никаких приказов. Когда капитан не нуждается в моей компании, я наблюдаю за ними – они тренируются как одержимые, сравнивают размеры мышц и переживают об изъянах во внешности (предположительно существующих). Я тем временем поглаживаю свой выпуклый живот, вспоминаю о своих маленьких глазках и лысой голове, и задаюсь вопросом, почему не в силах разделить их тревоги. Я предпочел бы быть, как они, пародией на натренированность, чем воплощать собой лень и обжорство.

Каждую ночь я думаю о том, чтобы сжечь этих бодрячков. Каждое утро просыпаюсь весь в поту, охрипший от крика.

В начале пятого месяца прибывает отряд личной гвардии Теократа. Небольшой – всего четыре человека. Капитан послал меня встретить их, и, хотя столь незначительное поручение уязвляет мое самолюбие, я отправляюсь.

Я приближаюсь медленно, чтобы успеть как можно подробнее рассмотреть их. Трое мужчин, один из них под семь футов ростом, лохматый, с жесткими каштановыми волосами, и женщина плотного телосложения, не выше четырех с половиной футов, но мышцы так и бугрятся на ней. Ее черные волосы коротко подстрижены, и она выразительно двигает бровями, о чем-то разговаривая со своими людьми. Пузырь темной похоти поднимается внутри меня, лопается и стекает обратно в ту редко посещаемую часть моей души, что его и породила.

Они замечают мое приближение, замолкают и поворачиваются навстречу. Самый низкий из троих мужчин ухмыляется при виде меня, обнажив черные десны и острые мелкие зубы. Я не обращаю на него внимания.

Валяй. Смейся над толстяком. Я сожгу тебя дотла.

Я останавливаюсь перед самым высоким из мужчин – кто еще может быть командиром этого отряда? – и смотрю ему в лицо. Взгляд его карих глаз оказывается на удивление мягким.

– Меня послали встретить вас и проводить в лагерь, – говорю я.

В ответ он продолжает внимательно смотреть на меня.

Третий мужчина шипит что-то себе под нос. Поворачиваюсь к нему. Вторичные мигательные перепонки на миг прикрывают его желтые глаза с темно-фиолетовыми вертикальными прорезями вместо зрачков и снова расходятся. Ноздри раздуваются, словно он принюхивается, и он кивает на женщину. Разворачиваюсь к ней.

– Вы здесь главная? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Я – Асена из териантропов Теократа.

Ее глаза лишены белков; радужка холодного голубого оттенка просто темнеет по мере приближения к центру, где и переходит в черноту зрачков. Как у северного волка.

Я слышал о териантропах, воинах-зверях, меняющих облик.

– Я – Гехирн Шлехтес, – говорю я. – Хассебранд.

Как и любая собака, эти оборотни будут уважать только того, кто заставит их бояться.

Я разворачиваюсь и направляюсь обратно к лагерю. Они либо последуют за мной, либо нет. Как правило, лезть из кожи вон, чтобы произвести на психов приятное впечатление, – занятие абсолютно бесполезное.

Они последовали за мной. Асена ускоряет шаг, чтобы поравняться со мной. Ее сапоги вздымают клубы ржавой пыли, которые разлетаются прочь, как перепуганные души.

– Стены Зиннлоса все еще стоят, – отмечает очевидное она.

– Стоят, – соглашаюсь я.

Несмотря на жару, я ощущаю тепло ее тела. Не осмеливаюсь отстраниться, хотя мне очень хочется.

– Расскажи мне о своем отряде, – говорю я, чтобы отвлечься.

– Самый большой – Бэр. Зубастый, со скверным характером, – Штих. Последний – Массе.

Она смотрит на меня своими голубыми глазами, насмешливо приподняв брови.

– Штих – самый опасный, – она ухмыляется, показав крупные выраженные клыки. – Он сумасшедший.

– А хассебранды вовсе не опасны, – я хотел просто пошутить, но звучит это напряженно, словно я защищаюсь.

Асена чуть приподнимает бровь: «Неплохо».

– Императрица уже явила свою силу? – спрашивает она.

– Нет. Мы не увидим таких проявлений, пока Теократ не применит свою.

Мы оба знаем, что это значит. В этой битве сила Теократа – мы.

– Значит, уже скоро, – говорит она.

В последовавшие за этим два месяца Асена частенько составляет мне компанию. Я не могу понять, чувствует ли она некое душевное родство между нами или просто избегает своих товарищей-оборотней. Спросить мне не хватает смелости. Это не поддается никакому объяснению – чтобы эта сильная, уверенная в себе женщина могла найти во мне что-то стоящее?

Теперь я часто обедаю вместе с Асеной, а капитан ест один. Как он это воспринимает – что я покинул его, предал? Я бы подумал именно так. Я не осмелился бы предпринять ничего, что могло бы разрушить нашу хрупкую дружбу с Асеной, но не могу не заметить, что эти отношения отдаляют меня от капитана. Он ни разу не упоминает об этом и, кажется, даже не замечает, что я теперь редко бываю доступен. Пятно гнили меж тем разрастается и уже покрывает большую часть его левой руки. Теперь он носит кожаные перчатки, но иногда я чую слабый, сладкий запах разлагающегося мяса, идущий от него. Каждый вечер обещаю себе, что завтра поговорю с капитаном, но завтра становится сегодня, и трусость берет верх. Что бы я сказал ему? Чувство вины грызет потрепанные ошметки моей души.

Однажды после ужина Асена идет вместе со мной в мою палатку, и мы сидим и болтаем до самого восхода солнца. Она, кажется, ждет, что я скажу или сделаю что-нибудь, но я не могу сообразить, что именно. Вернее, могу, но не осмеливаюсь. Утром она, грустно улыбаясь, уходит, но вечером снова следует за мной. Прошлой ночью я не спал, и потому быстро проваливаюсь в сон. Проснувшись, обнаруживаю ее у себя под боком. Она свернулась калачиком и мирно спит. Впервые за много лет мне не снятся кошмары. Опасаясь, что если я случайно разбужу ее, то она уйдет, я лежу, не двигаясь, без сна до самого утра.

На следующий день териантропов и дисморфиков вызывают в штаб. Мы не можем похвастаться никакими успехами, и Теократ теряет терпение.

Асена уходит, чтобы получить приказы, а я отправляюсь на поиски капитана. Нахожу его у поилки – он поит своего коня, гладит животное обнаженной правой рукой и что-то нашептывает ему, а конь в ответ шевелит ушами. Я замечаю, что конь не сводит расширенных глаз с левой руки капитана, и надеюсь, что сам он не видит этого. Его мундир стал жестким от красной грязи, каштановые волосы отросли до самых плеч, став буйной неопрятной гривой. Столкнувшись с ним случайно в толпе, я бы не узнал в нем некогда подтянутого франта.

Я откашливаюсь. Плечи капитана напрягаются. Он перестает гладить животное и надевает на правую руку перчатку, но я успеваю заметить темные пятна на кончиках его пальцев. Как можно спросить у человека, не сошел ли он все еще с ума? Мне хочется крепко обнять его, защитить израненную душу своей жирной тушей.

– Я слышал, поступили новые приказы от Теократа, – говорю я вместо этого. Трус.

Капитан смотрит на меня своими серыми глазами – ни единого проблеска жизни или чувства не отражается в них – и ничего не говорит.

– Ты уже получил свои? – спросил я.

Семь месяцев молчания. С одной стороны, я счастлив – мне не приходилось раскачивать мой и без того хрупкий рассудок, применяя силу хассебранда. С другой, я чувствую себя нежеланным, ненужным и нелюбимым. Такова сила Теократа. Он выжимает всю твою любовь к нему, твое желание служить, и ты уже почти ненавидишь его; затем, когда он отбрасывает тебя в сторону, ты чувствуешь себя покинутым и ждешь не дождешься, чтобы снова иметь возможность служить ему. Пусть я собирался изменить ему, но все равно чувствовал себя позабытым.

– Нет, – отвечает капитан, глядя на свои руки в перчатках.

– Нам пора собирать вещи и идти домой, – шучу я.

Капитан смотрит на меня немигающим взглядом, и я чуть не пнул себя, когда до меня дошло, что я сказал. Дом. Родители капитана мертвы. У него не было дома. Я ненавижу себя за свой бездумный эгоизм.

Капитан слабо улыбается.

– Завтра в бой пойдут оборотни и дисморфики. Пойди повидайся с той женщиной. – Он с извиняющимся видом пожимает плечами. – Прости, друг мой. Ты заслуживаешь большего.

Он отворачивается, делая вид, что осматривает коня. Протягивает к нему левую руку, и животное шарахается от нее.

– Ты должен быть готов сойтись завтра с Императрицей лицом к лицу. Мы ничего о ней не знаем. Ни во что она верит, ни чего она боится.

– Я готов, – с напускной смелостью отвечаю я.

– В последнее время ты стал счастливее, – говорит капитан, снова повернувшись ко мне. – Будь осторожнее, чтобы это не стало твоей слабостью.

Что за мир я создал для себя? Уверенность, безопасность и счастье здесь являются слабостями.

– Не стоит беспокойства, – говорю я. – Если сойтись с Императрицей отправят меня, это будет означать, что дисморфики и териантропы потерпели неудачу. То есть, что Асена… – Я судорожно вздыхаю, собираясь с силами, чтобы произнести эти слова: – Уже пала.

Капитан окидывает меня кратким оценивающим взглядом.

– Больно будет потерять ее, – говорит он тихо.

– Боль сделает меня сильным, – я произношу это так, словно влюбиться стоит именно ради этого. На самом деле мне страшно даже думать о том, чтобы полюбить кого-нибудь.

За Асену я сожгу весь мир. Дотла.

– Теократ, стоит ли он того? – спрашивает капитан.

Я считаю, что нет, но отвечаю:

– Разве это важно?

– У всех нас есть выбор, – говорит капитан. – Ты мог бы забрать эту женщину отсюда. И обрести счастье – пусть недолгое.

Он заходит на опасную территорию; слишком созвучны его слова моим собственным изменническим помыслам.

– Ты можешь пойти с нами, – говорю я, с вызовом уставившись в его плоские серые глаза.

– Я останусь, – он поднимает левую руку в перчатке. – Я разлагаюсь. Смерть станет освобождением.

– Если ты останешься, то и я тоже.

Я не брошу своего друга.

В тот вечер, вернувшись в палатку, мы с Асеной не разговариваем. Она сворачивается калачиком под защитой моей туши и засыпает, а я глажу ее по волосам. Если я и плакал, никто этого не видел. Когда я просыпаюсь, Асены уже нет. И эту ночь я тоже провел спокойно, без кошмаров. На прикроватном столике лежит наспех нацарапанная записка.

«Мы двое – стая, ты и я».

Асену я обнаруживаю уже только на поле битвы, слишком далеко, чтобы я мог что-то сделать. Дисморфики, сверх меры мускулистые мужчины и женщины, вооруженные клинками, слишком тяжелыми для нормального человека, и луками, слишком толстыми, чтобы обычный человек мог их натянуть, построились и стоят лицом к стене Зиннлоса. Тяжелые железные щиты висят на их широких спинах. Они двигаются вперед, Асена и ее тиргайсты – за ними. Останавливаются там, где лучники Зиннлоса еще не могут их достать.

Словно в предвкушении предстоящей битвы, ветер стихает. Духота висит в неподвижном воздухе. Поле битвы усеивают трупы павших, больше всего их у подножия огромных крепостных ворот из железа и камня. Ворота были слишком велики, чтобы являться делом рук человеческих. Они могли быть только результатом целенаправленного безумия. Императрица сформировала саму ткань реальности своими заблуждениями.

Трупы присыпаны ржавого цвета песком. Их здесь тысячи. Десятки тысяч. И нам все еще предстоит преодолеть стену. Конечно, в основном это были наши мертвецы.

– Боги, – потрясенно шепчу я.

Все эти жизни потрачены впустую. Я мог бы остановить эту бессмысленную бойню, но только ценой еще большей крови. Я прищурился, пытаясь разглядеть крошечные фигурки на зубцах стены Зиннлоса цвета крови.

Перевожу взгляд на дисморфиков. Они сгибают свои тяжелые луки, чтобы надеть на них тетивы. Даже с такого расстояния вижу, как бугрятся от усилий огромные мышцы. Натянув луки, дисморфики накладывают стрелы и целятся. Я снова смотрю на стену, на крохотные фигурки на ней. Слишком далеко. Дальше, чем слишком далеко.

Дисморфики стреляют все одновременно. Кажется, длинные стрелы висят в небе целую вечность, прежде чем наконец долетают до стены. С ужасом наблюдаю, как в жуткой тишине опрокидываются и падают тела. Я успеваю досчитать до пяти, прежде чем первый труп достигает основания стены и приземляется в облаке кроваво-красной пыли. Спокойно, как будто располагают всем временем мира, дисморфики снова достают стрелы и целятся. Дают второй залп. Я наблюдаю, как стрелы взлетают по изящной дуге, целуя небо, и обрушиваются на стену, неся смерть. На этот раз падает меньше тел, защитники успели спрятаться. Результатом третьего залпа становятся человека три. Стена выглядит пустой.

Я не замечаю сигнала, по которому Асена и ее териантропы бросаются к воротам. Дисморфики делают еще один залп, заставляя защитников оставаться в укрытии. Асена была уже почти у ворот, когда воины на стенах поняли, что происходит. Дисморфики продолжают поливать стену градом стрел, но лучники Зиннлоса, рискуя жизнью, принимаются выпускать залп за залпом по атакующим оборотням.

Что могут сделать трое мужчин и одна сильная женщина? В этом нет никакого смысла! Их бросили на верную бессмысленную смерть. Это было самоубийство.

Бэр и Асена начинают изменяться. Их тела искривляются и сгибаются под невероятными углами. На бегу Бэр увеличивается в размерах, буро-рыжая густая шерсть покрывает его. Еще пара шагов, и он становится огромным медведем гризли и мчится дальше на четвереньках. Штих и Массе остаются пока что в человеческом облике. Они бегут рядом с Бэром, прячась за его огромным телом от лучников Зиннлоса. Асена упала, и я подумала, что она споткнулась. На миг у меня чуть сердце не останавливается, но тут я вижу, что она превратилась в серого северного волка.

Ярость разгорается во мне. О чем, черт возьми, думал Теократ, посылая этих четверых на штурм в одиночку? Кровь горячо и громко стучит у меня в ушах.

Стрелы падают на териантропов. Несколько втыкается в Бэра, но он и ухом не ведет. Штиха и Массе пока не задело, а Асена легко уворачивается от каждой летящей в нее стрелы. Они достигают ворот, и я затаиваю дыхание. Асена и Бэр остановились и замерли неподвижно. Что они могут предпринять теперь? А мишенью они были сейчас очень легкой.

Злобный маленький Штих и Массе изменяются. Кожа Штиха чернеет, он рассыпается и разваливается, как карточный домик. Куча извивающихся скорпионов прячется под Асеной. Массе разорвался как спелый фрукт, с которого сдирают длинные полоски плоти-кожуры. Он раскрывается с головы до ног и обрушивается на землю извивающимся клубком змей. Массе прячется под Бэром.

Стрела за стрелой вонзаются в Асену, но она не двигается с места. Даже Бэр приседает под ливнем стрел, его лохматая шкура ощетинилась древками. Штих и Массе становятся все меньше и вовсе исчезают, и тут до меня доходит. Они нашли щели и отверстия в воротах, через которые можно пробраться в Зиннлос. Предназначение Асены и Бэра заключалось только в том, чтобы прикрыть их, пока они выполняют свою кровавую работу. Могу представить себе, какой хаос начался по ту сторону ворот, когда защитники обнаружили, что атакованы бесчисленными смертоносными змеями и скорпионами. Побегут ли они в панике или будут удерживать позицию?

Ноги Асены подгибаются, и она падает. Из самой глубины моей души вырывается стон. Бэр поспешно закрывает ее своим телом. В нем так много стрел, что он напоминает огромного дикобраза. Я вижу, как длинные струи густой крови, как веревки, хлещут на красный песок под ним. Когда Бэр вздрогнул и рухнул рядом с Асеной, меня словно парализовало. Я вижу, как умирающий медведь изо всех сил пытается защитить волка, но вот последняя судорога проходит по его телу. Когда я смаргиваю пропитанные песком слезы, их тела уже изменились, к ним обоим вернулся человеческий облик. Она выглядит такой маленькой на фоне Зиннлоса. Такой хрупкой. Такой изломанной.

Я и не понял, что двинулся вперед, но твердая рука на плече заставляет меня остановиться. Я рычу, готовый сжечь любого, кто посмел прикоснуться ко мне. Меня останавливает выражение лица капитана.

– Не сейчас, – говорит он. – Не лишай ее смерть всякого смысла. Не отнимай этого у нее.

Капитан крепко обнимает меня, и его близость остужает мой гнев. Ему я не смогу причинить боль, никогда. Я не знаю, как долго мы стоим, обнявшись, и он утешает меня – а я ведь так никогда и не собрался с духом предложить ему того же. Когда он, наконец, отпускает меня, мы поворачиваемся к стене. Отдаленные крики достигают наших ушей, и в тот же миг дисморфики отбрасывают луки и все, как один, кидаются в атаку. Половина несет пики с острыми крюками, чтобы взбираться на стену, остальные размахивают тяжелыми щитами. Обвитые могучими мускулами ноги несут их вперед так быстро, что защитники, еще остающиеся на стенах, успевают выстрелить дай бог пару раз. Добравшись до ворот, половина дисморфиков с разбега запрыгивает на них и принимается забираться наверх. Остальные прячутся под щитами. Преодолев подъем в мгновение ока, дисморфики скрываются из виду за зубцами стен. Почти тут же ворота начинают открываться. Воины под прикрытием щитов могли не обращать внимания на летящие в них стрелы; вцепившись в створки ворот, они изо всех сил тянут их на себя, чтобы открыть их быстрее.

Остальная армия Теократа с ревом бросается в атаку.

Мы с капитаном смотрим, как воины врываются в ворота, защитники отбрасывают их – ненадолго, – и вот уже они все скрываются внутри.

– Она сдала город, – говорит капитан.

Я молча киваю, и слезы катятся по моим щекам, оставляя влажные дорожки в покрывающей их пыли. Может, я уже опоздал? Может, Теократ уже выиграл эту войну?

Капитан приглашающе похлопывает меня по спине.

– Пойдем, взглянем своими глазами на великий город Зиннлос.

– У нас есть приказы? – спрашиваю я.

Он на мгновение замолкает. На лице его написана неловкость, почти что стыд.

– Туда, – он указывает обтянутой перчаткой рукой на ворота, – вот где ты понадобишься.

Он явно хочет добавить что-то еще, но я отказываюсь выдавливать из него слова. Асена уже мертва.

Мы идем рядом, пробираясь между валяющимися тут и там телами. Даже сквозь толстый слой багрового песка я вижу, что мертвецы почти все одеты в форму армии Теократа. Добравшись до ворот, слышим какофонию резни, происходящей внутри. Тело Асены засыпало трупами дисморфиков, погибших при открытии ворот. Даже огромное тело Бэра исчезло под ними. Мое внимание привлекает золотой отсвет на стене. Я вытягиваю шею и смотрю наверх, дрожащими руками прикрывая глаза от невыносимого сияния.

Над нами, на вершине зубца, стоит Императрица, Повелительница Иллюзий, гибкая и гладкая. Золотое сияние обтекает ее тело. Платье, сотканное из чистого золота, подчеркивает каждый его соблазнительный изгиб. Она поворачивается, глядя на нас сверху вниз, и я вижу ужас на ее лице. Широко раскрытыми глазами она смотрит сквозь нас, и я понимаю, что она видит только груды трупов.

Мне приходят на ум слова капитана: «Мы ничего о ней не знаем. Во что она верит. Чего она боится». В этот миг я, как мне кажется, понимаю, чего Императрица боится больше всего. Она – коморбидик, то есть страдает от нескольких видов наваждений. Она смогла построить город, вызывавший ревнивую ненависть Теократа, только из своего безумия и песка, но при этом была фобиком. Я понимаю, почему до этого самого момента Повелительница Иллюзий, Императрица Зиннлоса, не показывалась нам на глаза.

Она боится перемен.

Вечный Зиннлос. Теперь это имеет смысл. Она построила этот неприступный город, желая создать нечто неизменное. То, что не умрет никогда.

Конечно, Теократ должен был стереть его с лица земли. Глядя на то, как рушится ее город, Императрица закричала; чуть слышное поскуливание быстро перерастает в пронзительный, оглушительный вопль. Меня захлестывает этим ужасным криком, но я разобрал слова. Протягивая руки к бескрайней пустыне за могучей стеной своего города, она плачет и умоляет:

– Пожалуйста, нет!

Но здесь нет никого, кроме капитана и меня.

И мертвецов.

Не так давно они все были живы, но мы изменили это.

Она вернула все назад. Но безумие не предполагает тонкого контроля над тем, что вы делаете. Чем сильнее мы становимся, тем меньше у нас контроля. Таково проклятие всех безумцев.

Только что мы праздновали победу, и вот уже люди бегут обратно из ворот, спасаясь от чего-то ужасного. Мы с капитаном стояли прямо у них на пути. Никто из нас не двинулся с места, и нас наверняка растоптали бы, если бы бегущие не увидели, что происходит позади нас.

Капитан замечает это первым.

– Боги, – бормочет он себе под нос.

Мы видим, как тысячи трупов вылезают из пыли цвета крови и тупо оглядываются по сторонам, и понимание начинает мерцать в их глазах. Они выглядят еще более испуганными, чем живые, но это их не останавливает. Мертвецы бросаются на войска Теократа, не думая ни о самосохранении, ни о защите. Я не знаю, что движет ими; безумие императрицы или осознание собственного ужасного положения, гибель всех их мечтаний и планов. Они сбивают людей с ног, не обращая внимания на жестокие раны, которые получают при этом. Убитые поднимаются и снова вступают в бой. Ветер усиливается, тысячи песчинок секут лицо, не позволяя толком ни видеть, ни слышать, что происходит. Друга не отличить от врага, живых – от мертвых; все с ног до головы в одинаковой красной песчаной пыли.

Это не тщательно продуманная контратака Повелительницы Иллюзий. Это Вершина – шаткий миг апофеоза безумия, миг, когда заблуждения приобретают собственную жизнь и вырываются на свободу, не контролируемые уже ничем.

Оцепенев от шока и потери, я наблюдаю за бойней словно со стороны. Зачем капитан привел меня сюда? Оглушительный рев медведя прерывает мои размышления. Те, кто находится ближе всех к трупу Бэра, разлетаются в разные стороны – игрушки, отброшенные малышом. Медведь размахивает лапами размером с туловище человека, что производит оглушительный эффект. Я вижу его сквозь мечущуюся вокруг толпу живых и мертвецов. Гризли уже был ранен, и к тому же по нему прокатилась многотысячная толпа людей, пытающихся выбраться из города. Его густая шерсть, покрытая кровью и пылью, обвисла клоками. А уж сколько стрел торчит из него – и не сосчитать.

Если Бэр поднялся… Я заставляю искру надежды угаснуть. Это не Бэр, с какой стороны ни взгляни. Что бы ни осталось от оборотня, разум его в любом случае был необратимо поврежден.

– Асена, – говорю я.

– Что? – рявкает капитан.

Даже если он говорит что-то еще, я не слышу.

– Прости, – шепчу я. – Я не смогу видеть ее такой.

Это и отрицание, и мольба. Какая разница, что Асена уже мертва? Я сомневаюсь, смогу ли сделать то, что должен, если увижу ее. Вот он – миг, когда я могу переломить ход событий, выступить против войск Теократа и спасти Императрицу.

Сквозь песчаные вихри я вижу голубые, как лед, глаза. Исчезает оглушительный грохот битвы – грохот моего сердца заглушает его. Жар разливается по венам, обжигающий ветер и палящее солнце в сравнении с ним – ничто. Я закипаю изнутри. Внезапный порыв ветра скрывает голубые глаза в водовороте багровой пыли.

Пламя моего безмолвного крика поглощает боль, яркую и острую. Я больше не сдерживаю свое чувство вины. Свою ненависть к Теократу за то, что он отправил меня в это адское место. Свой гнев на себя за то, что так отчаянно хотел угодить ему. Вину за то, что лгал капитану, любовь к Асене и ненависть к себе за надежду стать счастливым. Разжимается и развеивается, как пыль, стальная хватка, в которой я держал свои чувства – единственное, что стояло между мной и бушующим безумием.

И свое пламя я тоже больше не сдерживаю.

Песчаные вихри проливаются на поле боя дождем кроваво-красного стекла. Тела вспыхивают, рассыпаются пеплом, и его уносит ветром. Ворота и стена плавятся, текут, как густая кровь, провисают, а затем рушатся под собственным весом.

А я продолжаю гореть.

Я не собираюсь останавливаться. Я буду пылать до тех пор, пока от меня и окружающего мира не останется ничего.

Видимо, он стоял позади меня, потому и уцелел. Капитан – вот кто спас меня в тот момент. И обрек себя на ад разложения и гниения.

Когда я прихожу в себя, голова раскалывается от боли, жалкая прядка челки слиплась от крови. Капитан стоит рядом со мной, глядя вниз с грустной извиняющейся улыбкой. Холод и опустошение – вот что я ощущаю.

– Прости, – говорит он.

Я смотрю мимо него, на чистое голубое небо. Так приятно увидеть что-то другое, а не осточертевший красный.

– Помоги мне встать, – говорю я. – Отведи меня в палатку.

– Прости, – повторяет он. – Твоей палатки больше нет.

Он отворачивается, смотрит на горизонт.

– Ничего больше нет.

Я подаю ему руку, и он с трудом поднимает меня на ноги. Насколько хватает взгляда, мы окружены застывшими волнами красного стекла.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему ты меня остановил? Я хочу умереть. Я знаю, что ты хочешь…

Я замолкаю, не в силах произнести это вслух. Конечно, он должен жаждать смерти даже сильнее, чем я.

На этот раз он извиняется только взглядом.

– Теократ попросил меня быть с тобой. Он попросил меня остановить тебя, если ты вознамеришься… сжечь себя дотла. Вот каковы были мои приказы. Теократ сказал, что пока не готов потерять тебя. Он сказал, что мы оба ему еще пригодимся.

Капитан замолкает и прерывисто вздыхает.

– Он сказал, что мы ему нужны.

Противоположные чувства разрывают меня, и ни одно не может взять верх. Я ненавижу капитана за то, что он остановил меня, но люблю его за то, что он спас мне жизнь. Я ненавижу Теократа за то, что он послал меня сюда, но никогда еще не был так счастлив, как в тот момент, когда капитан сказал мне, что я все еще нужен. Лучше ли быть нужным и используемым, чем не быть нужным вообще? Скорее всего, нет, но такова сила Теократа. Его потребности подавляют желания всех остальных. Его корыстолюбие лишает нас всякой корысти.

– Я должен был убить тебя, если ты захочешь изменить Теократу, – признаюсь я капитану.

– Я знаю.

– Повелительница Иллюзий? – спрашиваю я.

– Мертва.

Что ж, вот и не осталось никого, кто мог бы оспорить господство Теократа. Он победил, и цена не имела для него никакого значения. Я смотрю на бесконечное море красного стекла. Сколько мертвецов похоронено под этими застывшими волнами? Не застыл ли там кто-то из тех, кого Императрица подняла из мертвых, как в ловушке, не продолжал ли бороться за жизнь?

– Теократ, – говорю я. – Это не может больше так продолжаться.

Капитан поднимает свою гниющую руку. Плоть отслаивается от костей.

– Я полагаю, цель может оказаться тем, ради чего я смогу жить, – криво улыбаясь, говорит он. – Может, навестим его?

Я киваю.

Бок о бок мы с капитаном идем по багровому стеклу к Граухлосу и к нашему Теократу, ублюдку-манипулятору. Пот сочится из жирных складок моей плоти, краем глаза я наблюдаю за капитаном. Была ли Асена частью плана Теократа? Почему капитан послал меня встретить териантропов? Подтолкнул ли он меня в ее объятия, зная, что она будет принесена в жертву? Использовать ее просто для того, чтобы привести меня в такое состояние, где я потеряю всякий контроль, было вполне в духе Теократа. Знал ли он, что я собираюсь предать его?

Единственный вопрос, который я не осмеливаюсь себе задать: Асена – знала ли она?

Я отгоняю эту мысль и иду дальше сквозь пустыню с моим единственным другом.

Я думаю, что во мне разгорается последний огонь.

Примечания

1

Хауберк появился в конце Х века у норманнов как плотно прилегающий к телу доспех, закрывавший тело до колена и руки до локтей и зачастую дополнявшийся чулками. Материалом служила кожа или материя, укреплявшаяся нашитыми металлическими кольцами либо пластинками, заклепками, и иногда даже нашитыми цепочками.

2

Перевод Наталии Осояну.

3

Два рассказа, «Плоть и огонь» и «Под стенами Зиннлоса», представляют собой своего рода эскизы, наброски к будущему роману «Без надежды на искупление». Они по сути не связаны друг с другом, несмотря на общих персонажей, представляют собой разные версии создаваемого мира и написаны до его создания (так сообщает сам автор в предисловиях к рассказам в сборнике «Собрание наваждений»), поэтому в них отличаются типы гефаргайстов (так клептиков в «Плоти и огне» называют клептокастерами, а хассебрандов – пирокастерами), а персонажи представляют собой скорее варианты будущих героев романа. Например, Гехирн Шлехтес в рассказах – мужчина, тогда как в романе этот персонаж – женщина. В этом издании рассказы расположены по хронологии написания, чтобы продемонстрировать, как постепенно зарождался мир цикла.(Прим. ред.)

Content

Майкл Р. Флетчер
Правда зеркала

Правда зеркала

Примечание автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Эпилог

Благодарности

Список действующих лиц

Гайстескранкен (охваченные безумием)

Глоссарий

Рассказы

Плоть и огонь

Под стенами Зиннлоса

Примечания