Анатолий Филлипович Полянский

Чужие ордена

© Полянский А.Ф., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Излом судьбы

Памяти моего тестя М.А. Романова,

по чьим воспоминаниям

и написана эта повесть,

посвящаю.

Автор

Глава 1

События, о которых дальше пойдет речь, произошли давно, более семидесяти лет назад. Многое уже подзабылось, ускользнули из памяти детали, стерлись тонкости всего происходящего в то далекое и смутное время. Но основное осталось, и не могло совсем исчезнуть из воспоминаний. Слишком велики и неоднозначны были сами люди, участвующие в этом трагическом круговороте, не жалевшие ни сил, ни самой жизни, чтобы одержать верх в том смутном, диком аду, где они тогда пребывали. А самое главное – живет в сознании тот главный герой, который все это совершил, и повел за собой плененных и утративших веру в справедливость возмездия соратников, вопреки логике и без малейшей надежды на успех. И победа пришла, несмотря ни на что. Но оказалась она совсем недолгой. Вскоре снова наступить политический мрак, леденящий душу, ждавший тогда и многих неповинных людей с исковерканной судьбой…

Пожалуй, стоит уже открыть имя нашего героя. Тем более что оно совершенно невыдуманное – Романов Михаил Афанасьевич, до войны служивший в Первой Пролетарской дивизии, дислоцировавшейся в Москве и ходившей парадами во время праздников по Красной площади.

Шел сорок первый год. Страна готовилась отметить Международный день трудящихся. Парадную дивизию уже вывели на тренировки. Романов, как всегда, руководил ею. На торжествах он обычно шел мимо Кремля впереди своих орлов, с обнаженной саблей. Миновав Мавзолей, выходил из строя и пропускал мимо себя всю дивизию. После чего поднимался наверх, туда, где слева от вождя и чуть ниже его стояли военные.

Дома Михаилу Афанасьевичу бывать приходилось редко. Даже поздно вечером его часто вызывали на совещания в верха. Сталин любил проводить их по ночам. Так случилось и на сей раз. После обеда Романову позвонили и сказали, что к часу ночи ему необходимо явиться в Кремль. Поэтому он заранее предупредил своего шофера, чтобы тот ни в коем случае не задерживался – Иосиф Виссарионович страсть как не любил опозданий на собрания, жестко за них наказывал, считая это грубейшим нарушением воинской дисциплины. И Романов, зная это, никогда не задерживался, был точен и не допускал ни малейшей задержки. А тут вдруг случилось непредвиденное…

Уже в полночь ему позвонил шофер и, чуть ли не плача, с растерянностью сообщил, что машина сломалась, приехать не сможет. Сердце ушло в пятки. Что делать? Как быть? Дежурная машина уже не успеет. Каким же образом добраться вовремя до Кремля?!

Романов пулей вылетел из дома. Вдруг какая-нибудь попутка подвернется! Но улица была мертва. Даже прохожих не было. Тишина стояла гробовая. Мрак окутывал дома. Редко светились отдельные оконца. Отчаяние овладело им. Неужели он сегодня так оплошает! И чего ему это будет стоить? Можно же и должности лишиться!..

Михаил Афанасьевич сделал несколько лихорадочных шагов по тротуару и замер, услышав вдруг шум двигателя. Из соседнего двора на улицу неожиданно выехала машина, перевозящая нечистоты. Он бросился ей наперерез.

– Стой! Стой, тебе говорят!

Машина чуть не сбила его. Водитель с трудом затормозил. Высунувшись из кабины, испуганно спросил:

– Что случилось, товарищ полковник?

Вместо ответа Романов, быстренько обогнув двигатель, рывком открыл левую дверцу и вскочил на сиденье рядом с шофером.

– Быстро в Кремль! – приказал отрывисто.

– Но моей машине туда нельзя! Ни в коем случае!

И только тут Романов уловил отвратительный душок, стоящий в кабине. Шофер-то, видно, к нему давно привык. Но он был прав: такому транспорту строго-настрого было запрещено ездить в центре.

– Жми под мою ответственность! – распорядился Михаил Афанасьевич. – И пошевеливайся! Опаздываю я! Ну, живо, живо!!!

Это было сказано с такой яростью, что шофер понял: дело тут действительно нешуточное и рванул с места в карьер. Благо улицы были пустынны. Через двадцать минут они были уже возле Спасской башни. И тут на них набросилась охранявшая их стража. Как вы смели! Не положено! Безобразие!

Романов выскочил из машины и, показав пропуск, приказал немедленно отпустить шофера на все четыре стороны, а сам помчался в ворота башни. Через несколько минут он был уже возле зала заседаний. С сильно бьющимся сердцем распахнул входную дверь. Заседание уже началось. За длинным столом сидело человек сорок. Все взоры обратились сразу на него.

– Разрешите, товарищ Сталин? – с трудом выдавил из себя Романов, глядя на вождя, стоявшего во главе стола. Язык повиновался ему с трудом.

Иосиф Виссарионович сердито посмотрел на него и язвительно протянул:

– Изволите опаздывать товарищ Романов…

– Машина сломалась, товарищ Сталин!

– И на чем же вы сумели добраться?

– На говновозке, товарищ Сталин!

Зал грохнул от смеха. Вождь тоже скупо улыбнулся и уже не таким строгим голосом сказал:

– Хороший способ передвижения. Садитесь, товарищ Романов.

Собравшиеся снова рассмеялись. А Романов понял, что прощен и, почувствовав громадное облегчение, торопливо опустился на пустой стул рядом. Сердце екнуло. Пронесло!.. Слава богу!.. А ведь могло и не пронести!..

Больше он уже никогда не опаздывал. А водителю своему крепкую взбучку, конечно, дал. Подвел все-таки тот его. Но наказывать не стал, понимая, что техника всегда может отказать, даже в бою.

Взысканиями Михаил Афанасьевич не любил разбрасываться. Считал, что хороший выговор, правильно подобранное слово действует на подчиненных сильнее, чем наказание.

Глава 2

Романов часто задумывался над своей судьбой. Какая же она у него все-таки получилась изломанная! Сын небогатого крестьянина, он с детства работал в поле, сеял пшеницу, убирал картошку, ухаживал за домашней птицей. Так и думал на всю жизнь остаться хлеборобом. Но вышло иначе. Отец заставил его после школы поступить на курсы пчеловодов (сам он как раз завел пасеку и думал расширить ее). После учебы сын начал помогать ему и вскоре стал заправским пчеловодом. И тут уж окончательно решил, что это его призвание. Он намечал расширить свое пчелиное хозяйство и создать огромную пасеку, известную во всю их Костромскую губернию.

Но не тут-то было. Началась Первая мировая война. И вскоре Михаила Афанасьевича призвали в армию. А, поскольку был он грамотным, стал рядовой Романов посыльным в штабе 4-го стрелкового Императорской фамилии полка. Участвовал в боях, потом его направили в учебную команду. Окончив ее, стал ефрейтором, командиром пулеметного расчета, с которым и отправился снова на фронт. Отвоевал до начала восемнадцатого года, причем Февральскую революцию встретил с восторгом: надеялся, что уж теперь-то он вскоре сумеет распрощаться с армией и вернуться в родной поселок Варавино к своей любимой пасеке. И снова осечка…

В начале апреля семнадцатого его вызвал командир полка и сказал:

– Ты человек способный, Романов, грамоте разумеешь. Такие люди нам нужны. Направляем тебя в Четвертую Московскую школу прапорщиков.

Михаил было заикнулся о своем желании стать пчеловодом. Но куда там! Полковник посмотрел на него осуждающе и, сморщившись, возмущенно мотнул головой.

– Как ты не понимаешь, ефрейтор, что демократической революции необходимы способные, умные кадры? А в сельском хозяйстве могут трудится простые деревенские работяги, ничего не смыслящие в политике.

Так Романов стал прапорщиком и получил назначение младшим офицером в соседний полк. Октябрьскую революцию встретил у себя на родине, приехав как раз в отпуск.

Большевики тотчас призвали его в свои ряды. С их лозунгами он был вполне согласен и считал, что пора нашему народу обрести свободу и самому руководить страной. Михаила Афанасьевича прикомандировали к управлению Варнавинского уездного начальника, в местном военкомате определили заведующим учетно-мобилизационного отдела. Пробыл Михаил там недолго: через несколько месяцев его, как опытного участника войны, послали на Южный фронт.

В 16-й армии Романов стал командиром роты 232-го стрелкового полка. Принял участие в боях с войсками Деникина. Был тяжело ранен и попал в Тамбовский госпиталь. А выздоровев, опять оказался в самом пекле Гражданской войны. Но на сей раз участвовал в боях с бандами Махно в Воронежской губернии.

Когда наступил наконец мир, перед Романовым встала дилемма: вернуться в родное село и снова заняться пчеловодством, или остаться в армии, где ему предложили должность командира батальона. Михаил Афанасьевич выбрал последнее: привык он за эти годы к армии, сросся с нею. Расставаться уже не хотелось.

Так началась служба Романова в мирное время. Помотало его по стране немало. Где только не был Михаил Афанасьевич: в Средней Азии и Сибири, на Дальнем Востоке и в Заполярье… Возглавлял снова батальон, был начальником штаба полка, а затем и его командиром. В 1939 году неожиданно был переведен в Москву в Пролетарскую дивизию. Тут-то и начались его злоключения, только на сей раз исключительно морального характера…

Неожиданно при родах умерла любимая жена. Это был страшный удар. Он-то думал прожить с нею всю жизнь, считая свой семейный тыл обеспеченным. А тут – на тебе!.. Снова остался один – гол как сокол. Вдобавок на руках крохотуля-дочка, ее надо поить, кормить, воспитывать…

Пришлось срочно подыскивать няню и менять свой распорядок дня: больше бывать дома возле Катюшки, отрываясь от многочисленных служебных дел, вызывая тем самым косые взгляды начальства. Потому, наверное, и замедлилось продвижение Михаила Афанасьевича по службе: долго ждал он назначения командиром полка, потом начальником штаба дивизии…

Большие неприятности доставил Романову и неприятный инцидент с двумя молодыми командирами, случившийся как раз под новый тысяча девятьсот сорок первый год.

Командир одной из рот капитан Сергеев и его заместитель старший лейтенант Курок пошли как-то вечерком поужинать в ресторан «Славутич», расположенный на окраине Москвы, неподалеку от их части. И надо ж было такому случиться, что как раз в это время там отмечали день рождения жены начальника штаба их батальона ее подруги. Компания была небольшая и чисто женская. Друзья расположились за столиком неподалеку от нее, заказали ужин и молча наблюдали, как веселятся знакомые девчата. Все шло хорошо, пока к тем не стали приставать молодые пижоны, кутившие за столиком чуть в сторонке. Вначале они пытались пригласить молодых и очень симпатичных женщин на танцы, подходили по одиночке. Те, конечно, наотрез отказали незнакомцам. Тогда подгулявшие молодцы начали набиваться к ним за стол, предлагая шикарную выпивку и закуску. Когда Сергеев и Курок увидели, что притязания нахальных юнцов-жеребцов начинают переходить границы, решили ввязаться и отогнать пьяниц от жен коллег по полку. Встали, подошли к ним и резко приказали:

– А ну, отхлыньте, пижоны, от дам!

– Не то, что будет? – с ухмылкой спросил молодец в дорогом костюме, дымя папиросой, торчавшей у него во рту.

– Вышибут вас отсюда! – рявкнул Сергеев.

Подскочил официант, а за ним и швейцар. Пижоны поняли, что им несдобровать, и примолкли. Офицеры отошли от них и посоветовали дамам закругляться, чтобы не нарваться на какую-нибудь неприятность. Те согласились и через несколько минут покинули «Славутич».

Ротный и его заместитель, посидев еще немного, закончили ужин и расплатились с официантом. Ничего не подозревая, вышли из ресторана и свернули в ближайшую улицу. Там-то их и поджидали вооружённые палками пижоны, решившие отомстить за испорченное веселье. Их было шестеро, но отступать было некуда, да и не в правилах краскомов не принимать боя, навязываемого нахальным противником. Они прислонились к стене ближайшего дома, чтобы прикрыть спины, и встретили налетевших молодцов жесткими ударами. Конечно, им тоже досталось: Сергееву повредили плечо, а Курку свернули скулу. Но зато нападавшие получили по полной: троих со сломанными руками и ребрами увезла «скорая», остальные позорно разбежались.

И все было бы ничего, позабылось, – мало ли случается уличных драк, – не случись непредвиденного. Один из попавших в больницу с тремя сломанными ребрами шалопай оказался сынком какой-то важной особы. На другой же день районная прокуратура завело уголовное дело на краскомов, «жестоко избивших ни в чем не повинных молодых людей с помощью боевых приемов, запрещенных к применению в гражданских условиях». Сергеева и Курка вызвали в следственное управление и предъявили обвинение. Поступило распоряжение посадить их, пока идет следствие, на гауптвахту.

Романов, ознакомившись со случившимся, отправился в прокуратуру и попытался доказать невиновность своих ребят. Но куда там… Его и слушать не захотели. Виноваты – и все! Михаил Афанасьевич попробовал сунуться с этим делом в московскую гарнизонную комендатуру, но и там никакой поддержки не получил. Побывал в штабе округа – тоже бесполезно…

Ребят было страшно жалко. Упекут же в тюрьму ни за что ни про что!.. И тогда он решился пойти к Берии. Может, хоть он поможет. У него ж такой авторитет! А они были хорошо знакомы: вместе нередко сидели в Кремле за праздничными столами.

Лаврентий Павлович выслушал Романова довольно скептически. Поморщился, сказал, что это, конечно, не его епархия, лезть туда не хочется, но уж ладно: постарается разобраться…

Еще через пару дней Романова вызвали в прокуратуру. Берия был уже там. Пригласили следователей, других работников, имевших дело с этим случаем. Они в один голос обвинили во всем офицеров. Лаврентий Павлович выслушал их молча, потом внезапно спросил:

– И сколько ж было тех «невинно пострадавших»? Ага, шестеро… А краскомов? Неужели только двое? Какое прекрасное соотношение!.. Умеют, значит, военные защищать себя, бить врага. Их же награждать надо… – Он помолчал и уже сурово добавил: – Немедленно прекратить всю эту тухлую возню! И чтоб я больше таких вещей от вас не слышал.

Так и закончилась эта история, изрядно потрепавшая Романову нервы.

Глава 3

В эту проклятую ночь Романову так и не удалось заснуть. Внезапно заболела дочь. Часам к двенадцати температура у нее подскочила до тридцати девяти градусов. Девочка хрипела и кашляла. Он не знал, что и делать. Вызвал «скорую», но она явилась лишь под утро. Врач, осмотревший Катюшку, заявил, что у девочки наверняка воспаление легких и ее необходимо срочно везти в больницу, да и там первое время нельзя оставлять без присмотра. Но кто бы это мог сделать, было непонятно. У Романова в тот день начинались учения, и дивизия не могла остаться без него. А вызвать няню не представлялось возможным: она как раз отпросилась на пару дней поехать к старой подруге, с которой не виделась много лет. Вот когда Михаил Афанасьевич остро пожалел, что не обзавелся новой женой. Была бы дочь хоть с какой-то мамой, ну, пусть с мачехой…

Первый раз он женился на своей землячке, бегавшей с ним в одном дворе и учившейся вместе в школе. Михаил Афанасьевич с детства относился к ней с нежностью и не представлял себе иной жены. Она тоже любила его. И вопрос о совместном житье-бытье был решен заблаговременно… После ее смерти он и внимания никакого не обращал на женщин. Считал, что семейная обуза ему вовсе ни к чему. Однако во время болезни дочери пришлось об этом серьезно задуматься. Тогда Романов нашел все-таки выход: помогла немолодая соседка, всегда тепло относившаяся к нему. Она и отправилась с Катюшкой в больницу, побыла там с ней.

Задумавшись о создании новой семьи, Романов стал внимательнее присматриваться к окружавшим его женщинам. Вскоре внимание его привлекла начальница «Военторга» Юлия Борисовна Виноградова. Высокая, симпатичная и стройная женщина уже не была юной девой, но все-таки годиков на пять помоложе Михаила Афанасьевича…

Он пригласил ее в ресторан поужинать, заговорил об одинокой жизни… Поскольку обходных путей Романов терпеть не мог, то сразу изложил суть. Юлия Борисовна всё быстро поняла, сказала, что тоже считает его подходящим для нее мужчиной и знает о его сложных жизненных обстоятельствах…

Через пару месяцев они поженились. Хозяйкой она оказалась хорошей, женщиной ласковой и любящей. Одно было плохо. Прожив несколько лет вдвоем, они, как ни старались, не смогли «сделать» ребенка, что обоих страшно огорчало. Он очень мечтал о сыне – наследнике славного рода истинных россиян Романовых, сложившегося пару веков назад. Уж Михаил Афанасьевич как-нибудь воспитал бы из него стоящего мужика…

Книги и учебники по истории Великой Отечественной войны, как правило, утверждают, что она началась внезапно. А так ли это? Романов до конца своих дней уверен: нет, никакой неожиданности не было.

Обстановка в мире была тогда напряженная, если не сказать, грозовая. В сорок первом году нацистская Германия вовсю вела войну в Европе. Захватывались целые страны. Уничтожались тысячи людей. Разрушались города и села. Как же можно было спокойно взирать на все это?

Пакт Молотова – Риббентропа, заключенный недавно и выдававшийся за фундаментальное соглашение о ненападении, у многих (а у военных, знакомых Романову, – практически у всех) вызывал сомнение. Удивительно только то, что Сталин этому документу поверил и приказал войскам соблюдать осторожность и ни в коем случае не предпринимать никаких провокационных действий…

Вот почему, считал Михаил Афанасьевич, армия оказалась не готовой к войне, и удар немцев по Советскому Союзу оказался столь сокрушительным. К Верховному он относился с большим почтением, несмотря на его некоторые искривления в политике, который были видны всякому здравомыслящему человеку, и на репрессии, обрушившиеся на военных в тридцать седьмом году (Романов считал – необоснованно). Сталин был для него вершителем народных судеб. Тем более что за последние пару лет многие репрессированные были реабилитированы, к чему вождь не мог не приложить своей властной руки. Но вот понять, что Иосиф Виссарионович верил обещаниям Гитлера не нападать на СССР после подписании пакта, Романов не мог до своей встречи со Сталиным.

Произошла она совершенно случайно. Стоял июль месяц сорок первого. Немцы уже бомбили Москву несколько раз, не добившись каких-либо значительных результатов и понеся большие потери в авиации. Романов был вызван тогда в Кремль комендантом столицы для того, чтобы согласовать некоторые вопросы дополнительной охраны правительственных зданий, в которой принимали участие и его бойцы. Он торопился по внутреннему двору мимо Царь-пушки, когда ему навстречу вышла небольшая группа людей во главе со Сталиным. Михаил Афанасьевич хотел быстренько отступить, чтобы не попасться на глаза Самому. Но тот уже заметил его, узнал и знаком подозвал к себе.

– Добрый день, товарищ Романов. Как дела?

– Отлично, товарищ Сталин! – вытянулся Михаил Афанасьевич.

Верховный прищурился и с легкой усмешкой спросил:

– На нестандартных машинах больше не ездите?

Ему, видно, запомнился приезд комдива в Кремль на машине для нечистот. Лица окружающих осветились улыбками, что было сейчас так несвойственно: с начала войны люди ходили хмурыми, озабоченными, смех уже давно не звучал.

– Никак нет, товарищ Сталин! – отчеканил Романов. – Но, если понадобится, всегда готов. Лишь бы были колеса под тобой, если спешишь. Опаздывать никому не позволено.

– Вот это верно, – посуровел Сталин. – Любая задержка может окончиться крахом. Мы как раз сейчас этим грешим… Подготовиться как следует не успели, понадеялись на обещания, а немцы прут, как оголтелые. А мы не торопимся хоть как-то остановить их.

– Надо сил против них побольше бросить, – невольно вырвалось у Романова.

– А где их так быстро взять? – еще больше насупился Верховный.

– Наша дивизия всегда готова! Люди хорошо обучены. Только дайте команду!

– Это-то верно. Небось давно рветесь на фронт?

– С самого первого дня, товарищ Сталин!

Он действительно давно уже просился на передовую, но неизменно получал отказ, чем был страшно недоволен.

– Похвально, – одобрительно протянул Верховный. – Но крепкие резервы нам еще очень понадобятся. Ими нельзя разбрасываться. Так что придется подождать, товарищ Романов.

На том, собственно, и закончился их краткий диалог. Сталин со своей группой прошел мимо, Романов остался стоять на месте с надрывом в душе. Ему казалось, что сейчас нужно все силы бросить против наступающих гитлеровцев и во что бы то ни стало задержать их. Отступая, можно многое, если не все, то очень многое потерять…

Лишь значительно позже Михаил Афанасьевич понял, что Сталин был прав. В той тяжелой обстановке, что сложилась в начале войны, нужно было даже ценой больших потерь хотя бы замедлить продвижение немцев, чтобы накопить резервы и подготовить достойный отпор, что и произошло впоследствии…

Глава 4

Сталин был абсолютно прав: Романов с первого для войны рвался на фронт. Он не мог понять, почему их прекрасно укомплектованную и хорошо обученную дивизию держат в тылу. Бросают же в бой нередко только что сформированные части, солдаты которых и стрелять-то как следует не умеют. А тут до него после разговора с Верховным дошло: надо же в самом деле иметь надежные резервы! Немцы рвутся к Москве. И кто-то же должен стать у них на пути надежным заслоном. Понял Михаил Афанасьевич неожиданно и другое: Сталин не просто «прошляпил» подготовку Гитлера к нападению на Советский Союз, он просто был человеком слова. И уж если что-то обещал, то выполнял во что бы то ни стало. По-видимому, и главу германского государства считал таким же. Судил по себе. Тот же его клятвенно заверил, что в ближайшие года нападения не будет. Специально человека в Москву для этого присылал. Романов слышал о недавнем секретном прилете самолета из Берлина. По всей видимости, это и был посланец фюрера…

После неожиданной встрече с Верховным, оставившей в душе какой-то будоражащий след, Романова порадовала еще одна весть. Кто-то из командиров охраны Кремля сказал ему по секрету что приказом Главкома снят с должности начальника Генерального штаба Георгий Константинович Жуков. Дело в том, что при подготовке к парадам на Красной площади Михаил Афанасьевич нередко сталкивался с генералом армии и даже несколько раз вступал с ним в спор. Тот был въедлив и высокомерен. То, что он говорил, должно было считаться законом, даже если порол чепуху. Романову и прежде некоторые комдивы говорили, что Жуков амбициозен и въедлив, придирается по пустякам, заставляет все делать так, как он велит. В это, правда, плохо верилось. Но тут он на собственном опыте убедился в правоте товарищей. Жуков ему даже однажды сердито, с явным осуждением сказал: «Ох и непослушен же ты, Романов, с дисциплинкой явно не в ладах. Смотри, когда-нибудь у тебя на сей счет будут большущие неприятности. Залетишь!»

Эти слова запомнились Михаилу Афанасьевичу, тем более что впоследствии они оказались пророческими… Запомнилась и еще одна встреча в тот же день, уже в штабе гарнизона. Он шел по коридору, когда из одной боковых дверей вынырнул высокий стройный генерал. Романов сразу же узнал Рокоссовского.

Они были знакомы давно, еще с Гражданской войны. Константин Константинович командовал тогда кавалерийским эскадроном, в котором Романов начинал свою службу на фронте. Потом их пути надолго разошлись. Встречались иногда, мельком. А в тридцать седьмом году Романова потрясла весть о том, что Рокоссовский арестован как враг народа. Говорили, что он работал на иностранную разведку…

Михаил Афанасьевич, хорошо зная Костю, никак не мог поверить этому. Да, в двадцать девятом году тот был за границей, воевал в Китае, и воевал, говорят, неплохо. Но чтобы он изменил Родине?.. Нет, не могло быть того! Романов был убежден, что Рокоссовского оклеветали, что полностью и подтвердилось в сороковом году. Константин Константиновича не только выпустили из тюрьмы, сняв все обвинения, но и восстановили в звании и в партии. И это, как понимал Романов, сделал Сталин. Тысячи военных были тогда реабилитированы. И тут без указания Вождя никак не могло обойтись…

Увидев его в коридоре штаба, Рокоссовский заулыбался, большие темные глаза его стали какими-то ласковыми и даже немного озорными.

– Рад тебя видеть, Михаил Афанасьевич! – быстро подойдя, сказал он, обнимая Романова. – Давненько мы не встречались.

– А меня бы и не пустили туда, где ты был, дорогой, – шутливо ответил Романов. – Счастлив видеть тебя целым и невредимым. Могли бы и кости поломать, как некоторым…

– Да уж, – нахмурился Рокоссовский, – там всякое бывало… Ты прав. На себе испытал при допросах. Тяжкие обвинения предъявляли.

– А как же их могли снять?

– Одному богу известно.

– Но бог-то у нас один…

– Вот ему и следует поклониться.

Они поняли друг друга. Оба улыбнулись.

– А я, зная тебя, никогда в эту чепуху не верил, – пожал плечами Романов.

– Вот за то спасибо, дружище! – проникновенно сказал Рокоссовский.

– Иначе и быть не могло. Ведь мы с тобой вместе в окопах спали и беляков били в Гражданскую!

Пройдя по коридору штаба, они вышли на улицу. День стоял солнечный, жаркий и тихий, словно и не было никакой войны. Но Романов сердцем чувствовал, что сие безмолвие опасно и в любой момент может взорваться воем сирен, оповещающем о налете вражеской авиации.

– Ты куда направляешься? – спросил он у старого друга.

– Как и все – на передовую. Командиром бригады Резервного фронта.

– А меня пока туда не пускают, – с огорчением протянул Романов.

– Не горюй. Придет и твой черед. Все там будем. Обстановочка хреновая. Немец прет напропалую.

– Полагаешь, не остановим?

– Ну что ты! Наших не знаешь?.. Долго запрягаем, зато резво скачем. Будет и на нашей улице праздник! Только, пожалуй, не очень скоро…

На том они и расстались. Но предсказание старого друга запомнилось Михаилу Афанасьевичу навсегда, тем более что оно, в конце концов, оказалось вещим…

Глава 5

Осень наступала медленно. Тепло лишь изредка прерывалось небольшими похолоданиями. Но листья на деревьях пожухли быстро и печально опадали с веток, словно плача по тем погибшим, которые ежедневно тысячами клали свои головы на фронте. Потом пошли дожди, тоже плакучие и долгие. Сразу подули сильные ветры, разгоняющие пожары домов от немецких бомбежек. В Москве таких было немало. Несмотря на сильную противовоздушную оборону, гитлеровские самолеты нередко прорывались к столице и нещадно уничтожали жилые кварталы. Потом сразу ударили холода, да такие сильные, что без теплой одежды на улицу не выйдешь, хотя стоял всего сентябрь месяц.

Романов уже устал проситься на фронт. Он готов был даже в одиночку рвануть туда, возглавить хотя бы роту. Но случилось нечто совсем неожиданное. Его внезапно вызвали в штаб и сказали: «Сдавай дивизию. Назначен новый командир». Михаил Афанасьевич был крайне удивлен За все время пребывания в Москве он не имел ни одного нарекания по службе, только благодарности и награды. Полки были прекрасно обучены, хорошо вооружены, смогли бы под его командованием хорошо противостоять немцам, показать себя в бою. С чего же вдруг такая немилость? Вопрос этот вырвался у него случайно. Кадровик, беседовавший с ним, посмотрел снисходительно и укоризненно заметил: «Экий ты, Романов, скорый на отрицательные эмоции… Может, просто хотят использовать твои руководящие способности. Ты направляешься в Тулу для формирования новой дивизии. Ясно?»

К новому месту службы пришлось ехать одному: жена с дочкой остались в Москве. Катюшке нужно было ходить в школу, а Юлию Борисовну не отпускали с работы. Она по-прежнему руководила «Военторгом», только рангом повыше – гарнизонным, и целыми днями пропадала на службе. Они виделись лишь поздним вечером, да и то не всегда. Жена моталась по частям, расквартированным в столице, обеспечивая их необходимым провиантом. Магазины заметно опустели, а семьи военнослужащих надо было кормить. Вот она этим и занималась.

Тула встретила Романова сильным ливнем. Он буквально промок на привокзальной площади, ожидая запоздавшую машину. В штабе вновь формируемой дивизии царил полный раскардаш. Все бегали, суетились: то обмундирования для новобранцев не хватало, то продуктов, а больше всего – оружия, не говоря уже о боеприпасах, которых насчитывалось по два-три патрона на винтовку… А нужно было обучать солдат стрельбе: им же не на учения предстояло ехать, а на фронт.

Пришлось крутиться, добывать все необходимое с большим трудом, стать не командиром, а снабженцем-попрошайкой, к чему Михаил Афанасьевич был не приучен, и это вызывало у него отвращение. Но что поделаешь – надо!..

К концу сентября дивизия была с грехом пополам укомплектована. Началось ее полноценное обучение. И тут вдруг поступил приказ отправляться на фронт. Напрасно Романов пытался доказать, что солдаты еще не готовы к боевым действиям, его и слушать не стали. Обстановка под Москвой такая угрожающая, сказали, что необходимо срочное пополнение ее защитников. Не оставалось ничего делать, как погрузить личный состав в эшелоны и двинуться на запад…

В штабе фронта Романова встретили с облегчением. Наконец-то прибыло пополнение, которого так долго ждали! Немцы прут напропалом и уже близко подошли к Москве. Надо остановить их во что бы то ни стало! Дивизию сразу же бросили на правый фланг, чтобы заткнуть какую-то дыру. Михаил Афанасьевич думал даже, что им придется с хода вступить в бой, но это оказалось не так. Наоборот, на данном участке наступило некоторое затишье. Было время правильно расположить позиции в обороне и занять их, что Романов и сделал, лично объехав все места, где располагались его полки.

На командном пункте дивизии стояла неестественная тишина. Даже гула разорвавшихся снарядов не было слышно, хотя впереди, как сообщили, шел жестокий бой. Романов склонился над картой, обозначая занятый рубеж. И тут к нему ввели какого-то испуганного майора с артиллерийскими петлицами.

– Вот, задержали типа, удиравшего в тыл, – доложил сопровождающий задержанного конвойный.

– Никуда я не удирал! – возмущенно воскликнул майор. – Искал часть, к которой могу присоединиться.

Он был высок, плечист и строен. Лицо смуглое, лобастое с большими карими глазами, сверкавшими живым, настороженным блеском. Взгляд суровый, пронзительный и какой-то неукротимо-вызывающий. Такого у трусов не бывает.

– Садитесь, – кивнул Романов вошедшему на стул возле стола и отпустил конвойного. – Ну, рассказывайте. Слушаю вас. Только покороче.

– А что рассказывать? – воскликнул майор. – Разбили нашу армию! Немцы нас в несколько раз превосходили. Почти все командиры полегли! А генерала Гончарова расстреляли.

– Кто – немцы?

– Нет, в том-то и дело, что свои! А он храбро воевал…

– Как это свои? Ну-ка отсюда поподробнее.

– Приехал генерал Мехлис…

– Это начальник Главпура, что ли?

– Он, конечно, кто же еще? Гад несусветный! Обвинил Гончарова в трусости и приказал расстрелять перед строем. Меня заставлял это сделать. Но я отказался. И чуть самого к стенке не поставили.

– Вот так – без трибунала и следствия? – ошарашенно спросил Романов.

– Да кабы только одного Гончарова. Он же еще и другого камандарма – генерала Каганова – на тот свет отправил. Тоже за отступление! И так же перед строем!

Не поверить тому, что рассказывал майор, было нельзя. Не мог же он придумать такую несусвятицу. Да и проверить все это было нетрудно. Но как же мог начальник Главного политического управления Красной армии позволить себе такое? Чтобы, не расследуя и не проверяя, без военного трибунала самолично расстреливать генералов, да еще перед строем!

Несколько лет спустя, уже в мирное время, Романов узнает, что оба генерала – и Гончаров, и Каганов – после войны реабилитированы. Вины их в отступлении войск в сорок первом году практически не было. Мехлис же таким образом проявил непростительное самодурство, став палачом по собственному разумению, нарушил все советские законы, чему нет и не будет прощения. Сталин поздно остановил разгулявшиеся репрессии, из-за чего погибли сотни тысяч невинных людей…

Глава 6

Немцы явно приближались к позициям дивизии. Отчетливо слышан был уже грохот канонады. Романов дал команду войскам быть в готовности номер один. Резервный фронт, куда они входили, вот-вот должен был вступить в сражение. И тут на их КП неожиданно появился его командующий, генерал армии Георгий Константинович Жуков.

Они с Романовым, как уже упоминалось, были знакомы давно: неоднократно встречались при подготовках к парадам, на совещаниях в Кремле, общались на войсковых учениях. И что характерно, мнения их нередко расходились. Каждый отстаивал свою точку зрения. Романову, как младшему по званию и должности, приходилось невольно отступать, хотя в душе он никогда не признавал себя неправым.

Жуков, по мнению многих, был жесток, суров и самонадеян, не терпел, когда ему противоречили. А такие иногда находились и неизменно за свое непослушание, даже незначительное, строго наказывались. Конфликтов в таких случаях было невозможно избежать. Так случилось и на сей раз.

– Ну, как ты тут, Романов, успел развернуть свои войска? Не проколбасил? – строго спросил Жуков

– Нет, товарищ генерал армии, все сделали своевременно. Вот посмотрите, – Михаил Афанасьевич протянул ему карту с нанесенной на нее боевой обстановкой.

Жуков взял карту и, прищурившись, стал рассматривать ее. Лицо его все больше мрачнело.

– Это что ж такое получается, Романов? – произнес он наконец зловеще. – Как ты расположил полки? Горбыли какие-то, а не боевые порядки! Что ты наделал?

– Оборона построена глубоко эшелонированной, товарищ командующий, – вытянулся Романов. – Немцы же бьют клиньями, наступают вдоль дорог.

– А ты что, боевого устава нашего не знаешь?! – взорвался Жуков. – Как тебя учили? Противнику нужно противопоставлять прочную линейную оборону, как крепость. Чтобы он на нее напоролся и сразу завяз!

– Но обстановка-то диктует иное! – не выдержал Романов. Положение на их фронте была уж больно напряженным, и он чувствовал, что поступает правильно. – Опыт предыдущих боев надо учитывать! Повторяю: фашисты прут клиньями! Бить их надо с боков!

Жуков поглядел на него с неприязнью и жестко отчеканил:

– Ты вот что, Романов, своей тактики тут не придумывай, мать твою!.. Действуй по уставу! Немедленно перестрой боевой порядок. И задержи немца во что бы то ни стало! Это приказ!

Михаилу Афанасьевичу ничего не оставалось делать, как подчиниться, хотя сделал он это с тяжелым сердцем. Зная уже немецкую тактику наступления, Романов и строил свой боевой порядок в соответствии с ней. Именно глубокоэшелонированная с большими зигзагами вдоль дорог оборона могла нанести противнику наибольший урон, в этом он был абсолютно уверен. Но против приказа командующего не попрешь. Пускай тот явно действовал по старинке, как было принято до войны, но что поделаешь? Надо подчиняться… И все же, кое в чем Романов сохранил прежний порядок, оставил все так, как придумал ранее. Это касалось прежде всего артиллерии. Большинство ее он выстроил вдоль магистрали, проходящей через расположение дивизии с запада на восток к Москве. Батареи были расположены «лесенкой» вдоль дороги, что потом уже в бою и сказалось самым положительным образом.

В тот день была у Михаила Афанасьевича и еще одна встреча. Объезжая полки, он на дороге чуть не столкнулся с набольшим вертким газиком, вынырнувшим неожиданно возле одного из боковых поворотов. Хорошо ещё, что водитель сумел затормозить и остановить машину буквально в трех метра от него. Романов выскочил из вездехода, чтобы выругать неосторожного, если не сказать нахального водителя, прущего незнамо куда. Но из газика неожиданно выбрался старый знакомый еще по прежней службе – Андрей Андреевич Власов – высокий, грузный, плечистый мужик в неизменных своих роговых очках. Он тоже узнал Романова и обнял его. На Власове был серый полушубок с новенькими знаками различия генерал-лейтенанта. Романов знал его на чин ниже и сразу поздравил с присвоением высокого звания. Как выяснилось, Власов только что получил его за успешное наступление его армии в районе Красной Поляны, где была разгромлена большая танковая группировка немецких войск, наступавших на Москву, и освобождены Светлогорск и Волоколамск. За этот подвиг Сталин лично вручил Власову еще и орден Ленина.

– Куда направляешься, Андрей Андреевич? – поинтересовался Романов.

– К новому месту службы, – улыбнулся Власов. Лицо его стало менее суровым и почти добродушным (обычно он всегда держался строго и официально). – Назначен заместителем командующего Волховским фронтом. А ты что тут делаешь, Михаил Афанасьевич?

– Да вот, сформировал новую дивизию, еле успел, а ее тотчас же отправили на передовую.

Власов нахмурился. Густые черные брови его резко сошлось над переносицей, губы сердито поджались.

– Это у нас умеют… Но надо держаться! Позади Москва!

На том они и расстались, пожелав друг другу удачи. Романов и представить себе не мог, при каких обстоятельствах они встретятся в следующий раз…

Глава 7

Немецкое наступление началось уже когда совсем рассвело. Как и предполагал Романов, основной удар наносился вдоль главной магистрали: лавина танков устремилась по дороге, рассчитывая смести все на своем пути. Но там были лишь легкие заслоны, которые быстро отошли, понеся незначительные потери. Бронемашинам позволили вклиниться на несколько километров в глубь обороны, и только тогда открыли огонь батареи, стоявшие замаскированными вдоль шоссе.

Лавина снарядов обрушилась на вражеские танки. Некоторые сразу загорелись, кое-какие по инерции продолжали продвигаться вперед, но их встречал не только огонь орудий, а и противотанковые гранаты и «коктейли Молотова», вылетающие из глубоких окопов, скрытно вырытых вдоль магистрали. Вскоре подбитыми оказались пятнадцать машин. Видя это, остальные в конце концов повернули обратно. Тем более что сопровождавшая их пехота была отсечена жестким пулеметным огнем и залегла вскоре после начала наступления. Атака немцев захлебнулась.

Романов был удовлетворен. Все получилось именно так, как он задумал.

Немцы отошли. Наступило затишье. День склонялся к закату, до темноты оставалось всего пару часов. А ночью фашисты наступали редко, они предпочитали действовать в светлое время. Романов уже знал об этом. Значит, наступала передышка. И нужно было ею воспользоваться. Очевидно, о том же подумал и начальник штаба дивизии полковник Иван Иванович Сергеев, подошедший к Романову на КП.

– Ну что, командир, перетасовывать карты будем или нет? – спросил он хриплым голосом и закашлялся. Невысокая, узкоплечая фигура его судорожно дернулась. На худом продолговатом лице появилось какое-то мучительно-болезненное выражение.

Михаил Афанасьевич еще утром заметил, что его начальник штаба явно простужен, но тогда как-то не придал этому значения. А сейчас вдруг понял, что напрасно: на впалых щеках Сергеева играл болезненный румянец, а высокий бугристый лоб покрыли капельки плота. Температура у него была явно сильно повышена.

– Ты лекарство хоть принял? – сразу поинтересовался Романов. – А то еще в лазарет угодишь. Только этого нам не хватает.

– А-а, пройдет, – махнул рукой Сергеев, – не до того! Лечиться после войны будем. Ты лучше скажи мне, Михаил Афанасьевич, как считаешь: полезут немцы еще раз в том же направлении или изберут другое? От этого все зависит.

Романов задумался. Вопрос действительно был не из простых, от ответа на него многое зависело. Главное: где сосредотачивать силы для отражения новых атак? А то, что они вскоре последуют, ни малейшего сомнения не было. Гитлеровцы остервенело рвались к Москве.

– Полагаю, что они снова выберут центральное направление. Главное, что тут есть где развернуться их танкам, – после паузы раздумчиво сказал Романов.

– А что, если атака начнется в другом месте? – прищурился Сергеев. – И мы не сможем быстро перебросить туда резервы?

– Вряд ли… Насколько я уловил, немцы привыкли к шаблону.

– Смотри, командир, тебе виднее… Но я бы подумал и о других вариантах.

Однако Романов остался при своем мнении. Он был убежден, что противник останется верен себе и ничего в своей тактике не изменит. Как оказалось в ближайшем будущем, Михаил Афанасьевич жестоко ошибался, что и привело к самым трагическим последствиям…

Между тем стало смеркаться, и Сергеев предложил попить чайку «с хорошей закуской». Оба с утра практически ничего не ели – не до того было.

Адъютант принес разогретую кашу с сосисками, и они сели за стол. Романов заставил начштаба, несмотря на все его протесты, принять лекарство от простуды, пригрозив полковнику иначе немедленно отправит его в медсанбат.

За едой постепенно разговорились. Михаил Афанасьевич был в общем-то знаком с биографией своего начштаба, но не очень подробно. А тут вдруг узнал о нем интересные детали. Оказывается, тот, будучи еще совсем молодым красноармейцем, в двадцать первом году участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, а чуть позже, уже отделенным командиром, – в разгроме Тамбовского восстания. Оба этих эпизода, связанные с Тухачевским, Романова интересовали давно. Он пытался даже кое-что почитать о них подробнее, но все документы были строго засекречены. Все, что касалось расстрелянного маршала и военного заговора против Сталина в тридцатых годах, являлось страшной тайной. Кое-кто даже утверждал, что никакого заговора вовсе не существовало, но Михаил Афанасьевич был уверен, что государственный переворот готовился, и лишь своевременное его раскрытие Сталиным спасло страну от кровавого конфликта, неизвестно чем бы кончившегося. Ведь заговорщики были связаны с гитлеровской разведкой, они хотели задушить те свободы, которые были прописаны в сталинской Конституции тридцать шестого года, объявляющей верховной властью в стране Советы рабочих и крестьянских депутатов, а не партию. Многие могли лишиться своих уютных кресел…

Тем не менее в этой зловещей истории было много «темных пятен», весьма интересовавших Романова. И личность руководителя заговора была среди них далеко не последней. Вот почему воспоминания начальника штаба о его участии в подавлении двух контрреволюционных мятежей особенно заинтересовали Михаила Афанасьевича. Он попросил Сергеева рассказать ему об этом подробнее.

– А что об этом толковать? – хмуро отмахнулся полковник. – Кровавые были побоища… Вспоминать тошно. И забыть не могу такое. Так и встает перед глазами, аж дрожь берет.

– Неужто так страшно было?

– Хуже некуда! Мало того, что там в балтийских моряков нещадно палили изо всех орудий и пулеметов, уничтожая сотнями, так после взятия крепости Тухачевский приказал расстрелять две с лишним тысячи человек. А еще по его прикажу поставили к стенке каждого пятого солдата одного из Ораниенбаумских полков, отказавшегося выступать против мятежников…

Сергеев замолчал и некоторое время сидел молча, твердо сжав губы. Серые глаза его возбужденно поблескивали, а кулаки были крепко сжаты. Видно, полковник и в самом деле не мог избавиться о кровавых видений прошлого.

– На Тамбовщине было еще хуже, – поморщившись, сказал он тихо.

– Это почему же? – не выдержав, спросил Романов.

– Так там же простые крестьяне были. А Тухаческий распорядился применить против них на только простое оружие, а и химическое. Представляешь?.. Более двухсот тысяч народу погибло…

Их разговор был прерван сильным артиллерийским залпом. Немцы начали обстрел позиций дивизии.

Глава 8

В эту ночь спать им практически не пришлось. Фашисты чуть ли не до рассвета вели методический огонь, практически не прекращая его. Обычно в темное время они этого не делали…

Романов спрашивал себя: почему? Ответить не мог. Лишь позже он понял, что противник изматывал их, готовясь к масштабному наступлению. А вот с определением времени и места его начала, Михаил Афанасьевич тоже ошибся, за что им и пришлось жестоко расплачиваться…

Ночь еще практически не кончилась. Восток только начал алеть, как наступила вдруг необычная тишина. Мир неожиданно заглох, словно погрузившись в воду, где звуки моментально глохнут. В ушах только звон остается. После длительного несмолкаемой канонады это было настолько неестественно, что Романов растерялся. Что же дальше-то будет?.. Но молчание продолжалось недолго. Взревели танковые моторы, и сразу же снова ударила фашистская артиллерия. Да не в центре обороны дивизии, как Романов рассчитывал, а на ее левом фланге. Именно там немцы на сей раз наносили главный удар.

– Видишь, командир, что они вытворили?! – воскликнул Сергеев, вскакивая. – А я тебе говорил! Они же не дураки. Дважды соваться в одно и то же место не станут. Что будем делать?

Романов и сам прекрасно понимал, что проткнуть линейную оборону танковым клином ничего не стоит. Место очень уязвимое.

– Вот что, Иван Иванович, бери-ка ты противотанковый резерв и быстренько дуй с ним налево. Хоть какая-то там будет поддержка! – распорядился Михаил Афанасьевич, прекрасно понимая, что подмога тамошнему полку будет мизерной. Немцы наверняка бросили в прорыв большие силы.

Бой на левом фланге нарастал медленно, но верно, постепенно приближаясь к КП. Романов прекрасно понимал, что происходит. Фашисты явно прорвали их оборону. Случилось то, что он и предполагал, споря с Жуковым по поводу построения позиций дивизии. Как же все-таки неправ был генерал армии! Но разве его переубедишь?

Пулеметные очереди звучали все ближе, а снаряды рвались уже позади них. Подозвав адъютанта, Романов приказал ему передать всем штабникам, чтобы они немедленно покинули КП и выдвинулись влево, в окопы, заблаговременно вырытые там солдатами по распоряжению начштаба. Молодец он все-таки! Прозорливый малый!.. Сам Михаил Афанасьевич побежал туда же, намереваясь возглавить контратаку, чтобы хоть немного отбросить наступающих немцев. Но до окопов добраться не успел. Рядом разорвался снаряд. Взрывная волна подбросила его к верху и резко швырнула в сторону. Михаил Афанасьевич упал на землю и потерял сознание…

Сколько он пролежал без чувств, Романов не знал, но, наверное, не меньше часа. Очнулся, когда вокруг уже раздавались громкие немецкие голоса. Противник явно занял территорию командного пункта дивизии и, по всей вероятности, продвинулся глубоко в тыл. Это было явное поражение…

Случилось то, чего Романов втайне опасался с самого начала, зная о значительном перевесе сил у фашистов. И как это ни горько было сознавать, он – попал в плен.

Тело закоченело, несмотря на полушубок и теплое обмундирование, одетые накануне, когда им наконец-то привезли зимнюю одежду. Все-таки пролежал Михаил Афанасьевич в снегу контуженным немало. Мороз, правда, был не очень сильным, но все же успел пробраться под мех…

Романов шумно сел. Надо же было что-то делать: живой человек, хочет он того или нет, как-то должен проявлять себя. В этот момент к нему подскочил толстый, круглощекий немецкий солдат и, схватив за правую ногу, стал сдирать с нее сапог. Видно, генеральская обувь очень ему понравилась. Романов, не раздумывая, что есть силы ударил немцу в лицо тем же правым сапогом. Тот отлетел в сторону и, вскочив с искаженным лицом, сдернул автомат со спины и направил его на пленного, явно намереваясь выпустить по нему очередь.

«Вот и все! Конец тебе, Романов! – мелькнуло в голове у Михаила Афанасьевича. – Может, оно и к лучшему…»

Однако солдат не успел выстрелить. К нему быстро подскочил молодой плечистый офицер с возмущенным лицом и с размаху ударил перчатками по щекам. «Не сметь, свинья! – закричал он. – Ты что, не видишь, кто перед тобой? Генерал и во вражеской армии остается высоким чином!» Как это ни странно, но во вражеской армии, видно, было воспитано чинопочитание…

Романов хорошо знал язык врага, изучал его еще на курсах повышения квалификации десять лет назад. Затем в академии учился вместе с немецкими офицерами – их в тридцатые годы было немало в наших военно-учебных заведения. Они часто общались, так что объясняться по-немецки он умел хорошо.

Офицер протянул Михаилу Афанасьевичу руку, помог встать. И Романов от всего сердца поблагодарил его. Тот все-таки спас ему жизнь…

Русских пленных немцы согнали в одну кучу. Их оказалось пятнадцать человек, среди которых был и полковник Сергеев, ставший отныне постоянным спутником Романова на целых три года, оказавшиеся весьма и весьма трагическими.

В глубоком тылу противника, куда их потом перевезли на машинах, добавилось еще четыре десятка бедолаг, оказавшихся в плену. Их сразу же разделили на три группы: отдельно рядовой состав, потом младшие командиры и, наконец, полковники с генералами. Последних чуть позже набралось ровно четверть сотни. Так их всех вместе и привезли в Берлин, разместив в пяти камерах центрального каземата. Тут им и предстояло провести долгие месяцы…

Глава 9

Первые недели плена оказались страшно тягучими. Время будто остановилось. И все они оглохли. Никаких известий в тюрьму извне не попадало. Оставалось только гадать: как там на фронте? Кто побеждает? Вопрос о взятии Москвы не вставал. Все заключенные в душе верили, что столицу конечно же удалось отстоять. А вот как обстоит дело на других участках фронта, мнения расходились. Одни считали, что немцев повсюду остановили; другие, наоборот, полагали, что враг продолжает продвигаться в глубину Советской страны: сил у него предостаточно. Сумел же он захватить такую большую территорию за первые месяцы войны.

Вначале пленных гестаповцы не трогали. Давали, наверное, привыкнуть к пониманию своего бедственного положения, из которого нет, дескать, выхода. Потом стали вызывать на беседу по одному, предлагать сотрудничество. Ничего другого, мол, вам не остается… Но на это согласился лишь один. Это был плюгавенький замкомдива с Ленинградского фронта. Все остальные сразу окрестили его предателем, подлежащим расстрелу. Впрочем, больше его они и не видели…

Романов был согласен с мнением товарищей, но тут же подумал: «А мы, собственно, кто? Раз сдались в плен, неважно, в каком состоянии, – это никого не интересует, – разве не считаемся теперь изменниками, которых нужно немедленно отдавать под трибунал?.. Это железный воинский закон, соблюдавшийся с первого дня войны. И это, в сущности, правильно…»

Правда, у Михаила Афанасьевича давно уже появилось сомнение: нужна ли такая жесткость, напоминающая жестокость? Люди нередко попадали в плен случайно, в силу каких-то чрезвычайных обстоятельствах, никак не связанных с трусостью. Его пример, да и всех других, сидевших с ним в Берлинской тюрьме, – яркое тому подтверждение. Они же не подняли рук, перед лицом смертельной опасности сражались до последнего. За что же их казнить? Могут же еще когда-нибудь и пригодиться. Патриотами-то своей Родины они быть не перестали…

Через месяц с небольшим пленных стали выгонять на работы. Таскали тяжелые мешки и ящики на складах. Рыли какие-то котлованы под строящиеся военные объекты. Кормили не то чтобы хорошо (в основном кашами и вареными овощами), но голода никто не испытывал, хотя в рационе не было ни мяса, ни рыбы, ни масла. Просто в теле от недостатка калорий чувствовалась какая-то слабость, и таскать тяжести становилось все труднее.

Однажды поздно вечером Романова, который уже ложился спать, неожиданно вызвали из камеры. Он удивился. Для допроса вроде совсем неподходящее время. Дело в том, что немцы во всем любили пунктуальность. Тогда зачем он нужен?

Каково же было изумление Михаила Афанасьевича, когда в кабинете начальника тюрьмы его встретил генерал Власов. Вот уж не думал не гадал Романов о таком свидании…

Андрей Андреевич сильно похудел с лица – морщины разрезали щеки, но оставался все таким же высоким и тучным. Под глазами его залегла глубокая чернота, а тонкие губы были сухими и потрескавшимися. На нем был новый серый мундир без каких-либо знаков различия и наград. Большие роговые очки, как всегда, поблескивали строго и внушительно.

Романов уже знал о том, что Власов тоже попал в плен. Об этом ему рассказал Сергеев, всегда знавший последние новости. Он сообщил при этом очень интересную деталь. Когда 3-я ударная армия, которой командовал Власов, была окружена и почти полностью погибла, не имея ни боеприпасов, ни продуктов питания, Сталин прислал за командующим самолет, чтобы ввезти его в Москву. Тот отказался лететь, заявив: «Не могу бросить своих погибающих солдат! Совесть не позволяет… Как потом людям в глаза буду смотреть!..» Этот благородный поступок генерала (а Михаил Афанасьевич, зная Власова, не сомневался в том, что так оно и было) восхитил Романова: он, попав в такой жуткий переплет, поступил бы точно так же.

Они обнялось, как старые друзья, попавшие в критическую ситуацию. Оба это прекрасно понимали. Вот только нынешнее положение у них, как выяснилось, было разным…

– Как ты тут бедуешь? – участливо спросил Власов, усаживая старого сослуживца на стул напротив. – Не скис еще совсем?

– Да нет, вроде держусь пока. Как говорится, есть еще порох в пороховницах. Но положение, конечно, ужасное.

– И выхода не видишь?.. А он ведь есть! Нужно бороться, пересмотрев, конечно, кое-какие свои взгляды.

Романов понял, куда клонит собеседник: до него уже донеслись слухи, что Власов служит немцам. Вначале Михаил Афанасьевич не поверил этому. Но, когда увидел старого знакомца в кабинете начальника тюрьмы, понял, что вести о его отступничестве обоснованны… Власов сразу стал ему чужим.

Тот уловил, видно, резкую перемену в настроении Романова и сказал примирительно:

– А ты, Михаил Афанасьевич, не торопись с выводами-то. Поспешишь – людей насмешишь. Так, кажется, знаменитая русская поговорка гласит? Вот послушай, я тебе только некоторые факты изложу… Да ты их и сам прекрасно знаешь… Был голодомор в России в двадцать первом-двадцать втором годах? Был. Он же уйму народа унес… А в двадцать третьем-двадцать четвертом? Опять голод!.. Сколько на сей раз людей было загублено?.. Ты ахнешь! Семь миллионов только в Поволжье!.. А репрессии тридцать седьмого года?.. На твоих же глазах проходили. Самых лучших, опытнейших командиров расстреляли. Потому и войну встретили без опытных руководящих военных кадров. Позорно отступали и снова обрекали народ на убой. Сотни тысяч солдат зазря положили. И кто все это делал?.. Большевики! Они ведь всем распоряжались и губили людей, чтобы утвердится у власти. Ну, разве я не прав?

Монолог был страстный и по сути своей потрясающий. Кажется, даже возразить нечего: против фактов ведь не попрешь! И Романов в душе не мог не признавать этого. Восстало в нем другое… А разве не их коммунистическая партия, несмотря на все огромные потери, сохранила страну, победоносно провела сквозь кровавое горнило Гражданской войны и страшные лишения и, на страх врагам, сделала Советский Союз могучей мировой державой? Разве советские люди не стали в последние годы жить «весело и дружно», как поется в какой-то песне? А кто стоял во главе всех этих свершений?.. Сталин! Да, были у него загибы и ошибки (кто ж не ошибается?), но в основном он победил! Вывел народ к счастливой жизни!

Все эти доводы он после паузы горячо высказал Власову. Тот выслушал его хмуро, угрюмо покачал головой. Помолчал и грустью сказал:

– Да… Не сойдемся мы с тобой, Романов, во мнениях. Мыслишь однобоко. Но чувствую, – не переубедить! А я-то рассчитывал на твою поддержку. Очень ты мне был бы нужен… Я создаю русскую освободительную армию. Но не для войны со своим народом. Мы будем строить новую демократическую Россию, где люди станут жить свободно, счастливо, без каких-либо притеснений и репрессий. И ты мог бы стать моим самым ближайшим помощником в этом справедливом, благородном деле…

Ну что ему мог ответить Михаил Афанасьевич? Быть помощником в создании военной силы, помогающей нацистам воевать против его Родины! Да, какой же честный человек согласится на столь гнусное предложение?

Но он не стал говорить так резко. Понимал, что чувствует Власов, на глазах которого руководимая им армия была уничтожена немцами. Могли же в конце концов оказать ей так необходимую поддержку, ну, хоть какую-то…

Невольно вспомнил свою разгромленную дивизию. Ведь построй они оборону так, как он задумывал, выдержали бы, возможно, еще ни один танковый удар. Особенно, если б им добавили боеприпасов и несколько артиллерийских батарей…

Но что об этом толковать после случившегося? Война не терпит никаких промахов и жестоко за них карает. Надо смотреть в будущее, чтобы впредь не совершать ошибок. И это вполне возможно даже в их трагическом положении…

Расстались Романов с Власовым холодно, понимая, что отныне дороги у них в жизни не только разные, а и прямо противоположные. Прощаясь, Андрей Андреевич со вздохом сказал:

– Разочаровал ты меня, Фома неверующий. А я так надеялся…. На вот возьми один документик страшненький, почитай на досуге и поразмысли над ним, – и он протянул Михаилу Афанасьевичу несколько листков бумаги, сцепленных металлической скрепкой.

– Что это?

– Не бойся, – усмехнулся Власов, – не пропагандистская галиматья. Письмо Шолохова Сталину о голодоморе и ответ руководителя кровавых репрессий. Случайно мне попала копия сего документика. Не бойся, не фальшивка. В партийном архиве случайно выкопал недавно.

На том и разошлись старые друзья, чтобы больше уже никогда не встретиться. Каждый пойдет своим путем…

Позже Власов побеседовал и с другими пленными из тюремной команды, в которой был Михаил Афанасьевич. Да и не только с ними. Предлагал, конечно, сотрудничество, обещая всяческие блага. Но поскольку все вернулись в свои камеры и остались там, Романов понял, что никто из них не дал согласия служить в РОА. Его это не столько порадовало, сколько помогло утвердиться в правоте своей собственной позиции. Значит, он был глубоко прав. Ни под каким, даже самым благородным предлогом, не говоря уже о материальных, пускай и больших выгодах, не может настоящий Человек предать свой народ!

Глава 10

Советская авиация стала бомбить Берлин все чаще. Обычно она прилетала глубокой ночью, когда все спали. Но если прежде сигнал воздушной тревоги раздавался раз-два в месяц, то теперь стал звучать каждую неделю. И бомбы стали рваться в городе погуще. Их разрывы были отчетливо слышны в тюрьме. Заключенных, правда, во время налетов еще не выводили. Но как-то одна из бомб угодила в самый дальний зарешеченный корпус, убив несколько человек. На следующую ночь, когда завыла сирена, команду пленных подняли с нар и заставили спуститься в подвал. Немцы, видно, не хотели, чтобы захваченные ими советские генералы погибли.

Пришлось им несколько ночных часов томиться, сидя на полу в низких, пропахших плесенью конурах. Спать им больше не дали: с утра выгнали на работу. А каково это – таскать тяжелые мешки на горбу, когда глаза слипаются от бессонницы и усталость буквально валит с ног?

Но так продолжалось недолго. Однажды утром пленных построили во дворе, после чего, усадив в грузовик, отвезли на вокзал. Там их ждал зарешеченный вагон, в котором они и отправились из Берлина на запад.

К концу дня по надписям на станциях определили, что находятся уже во Франции. Состав резко повернул на север, и они оказались, в конце концов, в старинной крепости, где располагались солидные казематы двухсотлетней давности. В свое время здесь, очевидно, содержались еще сторонники французских революционеров Марата и Робеспьера. Отныне в этом каменном, забытом Богом «мешке» должно было продолжаться их тюремное заключение…

Во время всех этих переездов и перетрясок Романов совершенно забыл о документе, врученном ему на прощание Власовым. Он тогда положил его на дно большой сумки, в которой хранились все его вещи, и даже не удосужился прочитать. И только теперь, уже в Бордо, вдруг спохватился: не зря же Власов вручил ему сию бумаженцию. Видно, для него она многое значила. Надо же знать, что так волновало генерала!

Поспешно достав изрядно помятые листы из баула, он пробежал их глазами и ахнул. Документ был действительно потрясающим: письмо Михаила Шолохова И.В. Сталину, датированное 4 апреля 1934 года, как раз в эпоху развернувшегося тогда в сране страшного голодомора. Знаменитый писатель сообщал вождю, с которым был знаком лично, о страшных безобразиях, творимым тогда во время хлебозаготовок на Северном Кавказе многими партийным деятелями, превратившимися буквально в палачей.

Чем дальше читал письмо Романов, тем ему становилось все страшней. Как могло произойти такое изуверство?! Неужели его допустили такие знаменитые руководители партии, как Молотов и Каганович – ведь именно их политбюро послало на Украину и Северный Кавказ для руководства хлебозаготовками?

Но Шолохову нельзя было не верить. А он писал:

«Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 т хлеба:

1. Массовые избиения колхозников и единоличников.

2. Сажание «в холодную». – «Есть яма?» – «Нет». – «Ступай, садись в амбар!» Колхозника раздевают до белья и босого сажают в сарай. Время действия январь – февраль. Часто в амбары сажали целыми бригадами.

3. В Вашаевском колхозе людям обливали ноги и подолы керосином, зажигали, а потом тушили. «Скажешь, где яма? Опять подожгу!» В этом же колхозе подозреваемого клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро МК, Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара – снова на плитку и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет – сам застрелю». Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряжен) и, когда щелкнул боек, упал в обморок…»

Романов читал эти строки (их было очень много), и у него от возмущения волосы вставали дыбом. А Шолохов между тем продолжал перечислять в своем письме те издевательства и пытки, которым подвергались простые, ни в чем не повинные крестьяне…

Дальше шел ответ Сталина знаменитому писателю. Вождь признавал допущенные извращения и обещал крепко наказать виновных, но в то же время и оправдывал их, потому что уважаемые хлеборобы, дескать, «проводили итальянку» (саботаж) и не прочь были оставить рабочих и Красную армию без хлеба… Вели войну на измор».

Ответ Сталина Михаила Афанасьевича, мягко говоря, не удовлетворил. Тем более, что вождь не мог не знать, что в тот год в России был большой неурожай, и крестьяне сами, порой, сидели без хлеба. Ему бы следовало сурово и без пощады наказать извращенцев и палачей под какими бы удобными пропагандистскими лозунгами они ни прятались. Чтобы впредь это никогда и ни в коем случае не повторялось!

Нет, Романов не осуждал Иосифа Виссарионовича, хорошо зная его лично. Тот был, конечно, резок, прямолинеен и рубил нередко, как говорится, с плеча. Но руководителю такой великой державы, как Советский Союз, следовало бы все же глубже разбираться в том, что творят его партийцы, не давать им распоясываться, крепче сдерживать репрессии в стране, которые ему же теперь и приписывают…

Раздумья на эту скользкую тему не привели Михаила Афанасьевича ни к чему хорошему. Хотел он того или нет, но не признать вождя в какой-то мере виновным в творимых на Руси безобразиях, приведших народ к голодомору, он не мог. Следовательно, Власов был в какой-то мере прав, выступив против большевиков, допустивших такие страшные репрессии, как против крестьян, так и против военных. И все же это не позволяет человеку, служившему России столько лет верой и правдой, предать ее, да еще в самый критический момент, когда враг напал на твою страну, и речь идет о самом ее существовании. Тут нужно отставить какие бы то ни было сомнения, и все силы отдать защите Родины! На сей счет у Романова не было никаких колебаний.

Тяжкая тюремная жизнь между тем продолжалась. Пленных заставляли работать по десять – двенадцать часов в сутки. К ночи все буквально валились с ног. Но никто не жаловался. Люди понимали: для того, чтобы выжить и бороться дальше, необходимо стойко вынести все трудности и сохранить веру в будущее. Романова порой удивляло то, настолько терпеливо переносили пленные все невзгоды, при этом, не теряя мысли об освобождении. Разговоров у них на эту тему было много. Бежать из плена во что бы то ни стало было главной мечтой заключенных. Но как это реально сделать, никто не знал. Предлагались самые невероятные планы, осуществить которые было просто невозможно. Решение пришло совершенно неожиданно, и со стороны, которую никто даже предположить не мог…

Глава 11

Обслуживанием гарнизона крепости занимались конечно же французы. Они убирали помещения, отапливали их, водили машины, доставляли грузы, готовили еду, как для немцев, так и для пленных. В основном это были молодые люди, не более тридцати лет, подвижные, даже торопливые и, разумеется, очень послушные. Любое приказание нацистов выполнялось беспрекословно и быстро. И все же что-то в их облике, на взгляд Романова, было… непокорное. Он не сразу понял, в чем тут дело. Лишь приглядевшись повнимательнее и проанализировав увиденное, догадался, что ребята не так однозначны и покорны, как показывают. Взгляды, которыми они порой обменивались, были горячими и непримиримыми, как у затаившихся пред схваткой бойцов. И когда он это понял, то решил попробовать вступить с французами в контакт.

Перетаскивая однажды ящики с углем в котельной, Михаил Афанасьевич столкнулся с высоким стройным кочегаром-французом. Лицо у того было конопатое и очень добродушное, а глаза темные, как угольки, и сверкающие каким-то непримиримым блеском.

Романов почему-то сразу почувствовал к доверие к этому парню. Они познакомились. Кочегара звали Маратом. Говорили по-немецки (оба хорошо знали язык общего врага). В разговоре выяснилось, что француз, как и большинство его товарищей, считали нацистов своими ярыми противниками и работали на них только потому, что больше было негде, а семьи-то кормить надо.

– Ты чего, русский, на меня так пристально смотришь? – неожиданно спросил Марат с доброй усмешкой. – Думаешь, на немцев работаю, значит, служу им?

– Нет, как раз наоборот; что-то в твоем облике свидетельствует о непримиримости, – ответно улыбнулся Михаил Афанасьевич. – Ошалелые глаза тебя выдают. Удивляюсь, как наци того не замечают.

– Так они же считают нас рабами, ни на что не способными. Плевали они на какие-то там взгляды. Горбатишь на них хорошо, – и ладно.

– Значит, это не так?

– Ты догадлив, русский.

– Зови меня батей. Я дивизией командовал. В плен попал контуженным.

– А я и не сомневаюсь в том, что покорно ты никогда не сдался бы. По тебе видно.

– Хорошо, что мы оба можем чувствовать настрой друг друга. И сколько же вас таких непримиримо настроенных?

– Много. Про «маки» слыхал? Есть такая партизанская организация у французов. Компартия ею руководит.

– Кое-какие слухи доходили… Только говорили, что вас очень немного.

– Ну, это когда было, года два назад, наверное! С тех пор многое переменилось. Теперь наши ребята и склады немецкие взрывают, и преследуемых людей от гитлеровцев спасают, и воинские эшелоны под откос пускают. Скоро американцы с англичанами тут, на севере страны, высадятся, вот тогда уж мы во всю развернемся! А у вас, пленных, какое настроение? Бежать не охота?

– Еще бы… Только об этом и мечтаем! Но не знаем, каким образом это сделать. Может, поможете?

– Это надо с ребятами обмозговать. Денька два подождите…

На том они тогда и расстались. В тот же день вечером Романов рассказал своим товарищам по несчастью о разговоре с Маратом. Весть о том, что можно связаться с «маки», была встречена с энтузиазмом – все давно мечтали о побеге. Строили даже на сей счет какие-то планы, хотя и понимали, что они нереальны: крепость хорошо охранялась, и немцы следили за каждым шагом пленников.

Новая встреча с Маратом, как они и договорились, состоялась через пару дней в той же котельной, куда Романов снова привез со склада тачку угля. На сей раз француз был более общителен и добродушен. Он даже пошутил: все ваши, дескать, уши, наверное, навострили, услышав про меня. На что Михаил Афанасьевич ему серьезно ответил, что безвыходность их положения в немецком плену заставит кого хочешь хвататься за соломинку.

– Мы с ребятами обсудили ваше бедственное положение, – посерьезнел Марат. – Выбраться из крепости, конечно, очень и очень нелегко. Но невозможных вещей не бывает. В конце концов, всегда находится выход.

– И какой же, по вашему мнению?

– Да самый простой должен быть. Чтобы противник о нем даже подумать не мог. Все, что угодно, мол, только не это.

– Интересная постановка вопроса… – усмехнулся Романов. – Но довольно занятная и, я бы сказал, непредсказуемая. И что же может быть столь неожиданным для наших охранников?

– Надо прорываться не черными ходами и закоулками, а напрямик.

– Что ты имеешь в виду конкретно? Я что-то не понимаю…

– Ребята вот что предлагают, – Марат хитровато прищурился. – Надо ломануться через главный вход. Немцы даже представить себе не могут такой вариант. Периметр окружен рвом и колючей проволокой, усиленно патрулируется, а у въездных ворот только стража небольшая стоит.

– Но на башнях же часовые с пулеметами сидят. Нас сверху всех перестреляют.

– А вот это уж наша забота: снять их! Чуть поодаль разрушенные здания стоят. Вот туда мы снайперов и посадим.

Романов оторопело посмотрел на собеседника. То, что предлагал Марат, показалось ему слишком примитивным. Представить себе что-либо подобное не представлялось возможным. Но тут же мелькнула мысль: а может, секрет как раз в том и состоит? Никто никогда ж не подумает, что может произойти именно так. Ай, да французы – молодцы! Головы у них работают, дай бог! Но в словах его еще прозвучало сомнение:

– Полагаешь, получиться?

– Не сомневаюсь, – твердо ответил Марат. – Чем непредсказуемее будут наши действия, тем сильнее возникнет паника у немцев и больше шансов на успех. Обмозгуйте все это в своем кругу. Подходит вам такой план или нет?

Когда ночью Романов рассказал сокамерникам о сделанном Маратом предложении, наступила долгая пауза. План, как и для него вначале, показался почти фантастическим. Но «помозговав», генералы пришли к выводу, что все, возможно, может удастся…

Следующие несколько дней ушло на подготовку операции. Марат тайком принес им пяток револьверов, патроны и несколько гранат. Привыкшая к тишине и спокойствию охрана умудрилась ничего не заметить. К тому же гитлеровцы были обеспокоены положением на Восточном фронте: Красная армия подходила уже к границам Германии. Было от чего тревожиться!

Выступать решили в воскресенье, когда немцы отдыхают и больше расслаблены. И не ночью или на рассвете, как полагал вначале Романов, а в полуденное время: конвойные как раз обедают.

Все произошло быстро и без особых потерь. Марат с парой своих товарищей проникли из кочегарки к камерам и сняли трех часовых. Распахнув двери, выпустили пленных. И те помчались по узкому коридору к выходу.

На пути смели еще двух конвойных. Схватка завязалась у главных ворот. Но тут к русским присоединилось несколько французских ребят. Они смяли охрану, потеряв всего двух человек, и выскочили из главные ворота. Часовые на близлежащих вышках, как и предусматривалось планом, были сняты снайперами «маки». В общем все получилось как нельзя лучше.

А за воротами к ним подкатил грузовик, пригнанный одним из товарищей Марата. Где уж они его достали, один Бог ведает.

Ну а дальше пошло еще быстрее. Немцы были, конечно, в растерянности от столь дерзкого, совершенно непредсказуемого нападения и запаниковали. Понадобилось какое-то время, чтобы они опомнились. Пленные успели сесть в машину и уехать. Погоня за ними устремилась не сразу, и они успели добраться к морю. А там беглецов уже ждал парусник. Теперь их было не догнать. Подняв паруса, взяли курс на Англию.

Глава 12

Посадив героев в порту на легковые машины, их сразу повезли в Лондон. На улицах столицы бывших пленных радостными криками встречали толпы народа. Потом их сразу же пригласили на торжественный митинг, который состоялся в центре столицы Великобритании, на одной из площадей. Выступить пришлось Романову и еще нескольким генералам. А что они могли сказать? Только то, что выполняли свой воинский долг и готовы пожертвовать жизнями для победы над фашистами.

Вечером состоялся прием у вице-премьера. Он лично пожал каждому руки и сказал несколько слов. Потом был шикарный банкет – бывшие пленные давно так не ели (у некоторых потом даже животы разболелись и пришлось принимать лекарство). Все остались страшно довольны – честно говоря, никак не ожидали такой волнующей встречи в чужой стране.

Романов был буквально потрясен. Англичане, конечно, их союзники, снабжали Красную армию оружием, боеприпасами, теплой одеждой и консервами. Немало их кораблей погибло в северных морях при доставке в СССР грузов. Но чтобы столь любовно и почтительно относиться к советским военным, пусть даже они совершили что-то героическое, – этого он и представить себе не мог. А как бы у них на Родине вели себя люди, окажись они в такой ситуация?.. Ничего подобного он представить не мог. Неужели он сам и его земляки менее эмоциональны?

Ответить на эти вопросы Михаил Афанасьевич сразу не мог. Но, подумав немного, понял, в чем тут дело. За годы советской власти народ приучили к сдержанности…

Поймав себя на столь крамольных мыслях, Романов даже ощутил холодок под сердцем. Неужели он скатывается к позиции того же Власова? А как же тогда коллективизация и индустриализация, сделавшие Советский Союз сильнейшим государством мира? А рост обороны страны, укрепление его могучей армии?.. Да разве смогли бы они иначе победить гитлеровцев? Вот уже до границ Германии Красная армия дошла – это писалось во всех английских газетах… Нет, тут должна быть золотая середина. Нельзя склоняться в одну – критическую сторону. Положительного было все-таки значительно больше. И в том главная заслуга Сталина, да и всей Коммунистической партии…

Через несколько дней их пригласили в королевский дворец. И тут случилось невероятное. Оказалось, что Романов, как возглавлявший подвиг российских пленных, по решению британского правительства был удостоен ордена Бани – высшей английской награды. Об этом во всеуслышание и объявили на раунде в знаменитых апартаментах королевы.

Орден Михаилу Афанасьевичу был тут же вручен. Все присутствующие сердечно поздравили его, пожелав дальнейшего благополучия на службе Родине. Романов был, конечно, тронут, но тут же подумал о том, как сие отличие воспримут у него дома: тем боле что его, как это ни странно, одного наградили за рубежом из всех оставшихся в живых двадцати двух человек. Как бы еще не осудили…

Михаил Афанасьевич знал отношение высшего руководства Советского Союза к подобным актам – они не поощрялись (история показала, насколько он был прав)… Однако тогда, принимая искренние поздравления официальных лиц и своих товарищей, Романов был тронут.

Позже, перебирая английские газеты, он понял, почему так высоко была отмечена его роль во всем случившемся. Слишком уж много написали об умелом и геройском руководстве побегом российских пленных на страницах печати, явно преувеличив его заслуги. Но изменить что-либо было уже нельзя…

Следующие пару недель прошли, как в тумане. Их беспрерывно возили по разного рода митингам и собраниям. Заставляли выступать, повторяя одно и то же. К тому же каждая такая встреча оканчивалась «небольшим банкетиком». А людям, не принимавшим спиртного много месяцев, подобная алкогольная нагрузочка была просто не под силу… Но и отказаться от мероприятий, устраиваемых местными властями, было просто невозможно. А им всем так хотелось поскорее вернуться домой, увидеть родных и близких, с которыми они уже не чаяли встретиться!

Наконец наступил день, когда англичане решили-таки отправить советских офицеров в Москву (им заранее сообщили об этом, вызвав неподдельную радость). На другое утро всех посадили в самолет, и они наконец-то полетели на Родину. Вот только в столице Советского Союза их ждал совсем не торжественный прием…

Вообще-то Романов предполагал, что их возвращение окажется не столь радостным, как многие надеялись, что будут известные «шероховатости». Но чтобы случилось такое, что произошло на самом деле, он даже мысленно не мог себе представить.

Спускающихся из самолета по трапу внизу ждали десятка полтора чекистов в строгой форме и с автоматами. Лица их были суровыми, если не сказать, враждебными. Никаких приветствий с возвращением на Родину, разумеется, не звучало. Всю группу бывших пленных, словно они ими и оставались, быстренько взяли под конвой и молча повели к грузовику, стоявшему неподалеку. Погрузив в кузов и окружив охраной, быстро повезли в город. За все время пути ни разу не останавливались. Разговаривать было строжайше запрещено. Не прошло и часу, как они очутились – Романов даже в самом кромешном сне предположить этого не мог – во дворе Бутырки. Тяжелые тюремные ворота медленно захлопнулись за их машиной. Высадив всех из кузова, построили в две шеренги и развели по камерам…

Глава 13

Позже Михаил Афанасьевич не раз с тяжелым сердцем вспоминал их заключение в тюрьму по приезде домой. Он не понимал: разве нельзя было поместить вырвавшихся из плена генералов в какое-нибудь приличное помещение, пусть даже изолированное? Они же не думали скрываться, бежать от допросов или что-то утаивать. Были все на виду, в готовности отвечать на любые каверзные вопросы. Кто ж это до такого додумался?!

Этот каверзный вопрос он вскоре задал не кому-нибудь, а самому Лаврентию Берии. Тот через несколько дней сам приедет в Бутырку. И не к кому-то из двадцати двух бывших пленных, а именно к Романову…

Поздним вечером в камеру к Михаилу Афанасьевичу ввалился сам начальник тюрьмы – грузный полковник с отвисшей челюстью и изрядным брюшком. Внимательно осмотрев помещение, он поинтересовался, нет ли у задержанного каких-либо претензий к содержанию: хорошо ли кормят, достаточно ли тепла для обогрева?

Романов даже удивился. C какой стати такой высокий чин интересуется житейскими делами своих подопечных? Такого еще никогда не было… Однако через полчаса все стало понятно. На пороге появился Лаврентий Павлович Берия. Сверкая очками, протянул руку, чего Романов никак не ожидал и, поздоровавшись, неожиданно сказал:

– Рад видеть тебя целым и невредимым, Романов. Признаться, никак не предполагал, что когда-нибудь буду лицезреть тебя живым и здоровым. Хорошо сохранился, хотя было, наверное, ой, как нелегко?

– Да уж чего скрывать, – усмехнулся Михаил Афанасьевич. – Досталось нам всем изрядно. Немцы с пленными не церемонились.

– Даже с генералами?.. А мне докладывали, что условия для вас создали весьма терпимые. Разве не так?

– Ну, это как посмотреть… Тюрьма есть место заключения, где все сидящие там равны. Никому никаких поблажек. У нас ведь тоже так.

Берия присел на одинокий стул возле привинченного к стене крохотного столика, окинул взглядом камеру и вздохнул:

– Пожалуй, ты прав, Романов… – И помолчав, снял очки, протер платком, извлеченным из кармана, и, водрузив их на место, тихо и даже немного сочувственно сказал: – Небось на волю душа рвется?

– Еще бы! Одного только не понимаю, зачем нас дома-то в тюрьму упекли? Мы ведь бежать не собирались. На все вопросы готовы были дать ответы. А за решеткой уже немало насиделись у фрицев. Жизнью рисковали, чтобы вырваться оттуда.

Насупившись, Берия сердито посмотрел на собеседника и резко отчеканил:

– Порядок такой! Надо ж было во всем разобраться. Не допустить никаких послаблений. Вы же все-таки в плену были.

– Но и бежали оттуда с боем, рискуя жизнью. Двое погибло!

– А вот в этом во всем нужно было еще разобраться.

– Так в английской печати все было прекрасно описано.

– Мало ли что наболтают иностранные газетчики. Мы по своим каналам проверяли.

– И как, убедились?

– Теперь да. Особенно в том, что касается твоей особы. Претензий нет. – Берия снова выразительно помолчал и вдруг с неподдельным интересом спросил: – Ты с Власовым в плену сталкивался?

Романов понял, что собеседник, конечно, знает об их встрече с командующим РОА и не зря задает этот вопрос. Личность Власова его, видно, очень интересует. Тот ведь до сих пор не пойман и продолжает свою предательскую деятельность.

– Так точно, Лаврентий Павлович.

– И что же он тебе предлагал?

– Служить вместе с ним, воевать против большевиков, которых он ненавидит. Место своего зама обещал дать… Я, разумеется, сразу же наотрез отказался. Идти против своего народа – страшнее преступления не бывает!

– Правильно. Молодец, Романов!.. За тобой вообще никаких грехов в плену, – мы это проверили. Завтра тебя из Бутырки выпустят… Что ты намерен дальше делать? Где работать?

– Так я же армеец до мозга костей! Больше ничему не обучен. Хотелось бы на службе остаться.

Берия задумался. На его высокий лоб набежали тугие морщины, а глаза за стеклами очков потемнели.

– Понимаешь, Романов… – медленно протянул он. – Есть строжайшее указание: бывших пленных в армии не возвращать ни под каким предлогом. Только сам, – поднял он палец, – может это решить. – Посмотрев на сразу помрачневшего Романова, понятливо хмыкнул: – Ладно. Я сегодня у него буду, попробую доложить. Только ничего заранее не обещаю. Как он решит, так и будет!..

На том они пока и расстались.

Ночью Романов долго думал об этой встрече. Он, конечно, многого не знал о Берии, но основные этапы пути того во власти были знакомы. Там было немало черных, буквально трагических страниц. Одна из них хорошо запомнилась Михаилу Афанасьевичу, ставшему свидетелем многих страшных репрессий тридцать седьмого года. Лаврентий, будучи перед войной близок к Сталину, по его заданию вместе с Маленковым и Микояном проводил чистку партийных органов в Армении и Грузии. Пострадали тысячи честных людей, вина которых была совершенно не доказана. По малейшему подозрению и доносу коммунистов, всю жизнь свято боровшихся за советскую власть, хватали без разбора и решением «тройки», без суда приговаривали к высшей мере наказания, в лучшем случае – к длительному заключению. Закавказье тогда буквально умылось кровью. Руководил Берия и операцией по выселению чеченцев, ингушей, курдов, крымских татар и месхетинских турок уже во время войны. Тоже было загублено много народа…

Но знал Романов и другое, не менее важное: о реабилитации тысяч армейцев в предвоенные годы. Тогда Берия возглавлял НКВД, и без его разрешения ни одного заключенного не отпустили бы. Проявил себя Лаврентий уже в войну и в руководящей области. Будучи заместителем председателя Государственного комитета обороны и отвечая за производство боеприпасов и вооружений для фронта, он обеспечил их производство в необходимом количестве, чем во многом обеспечил нашу победу.

В ту последнюю тюремную ночь Романов почти не спал. Если и вздремнул немного, то перед самым рассветом. Все остальное время в голове его была сумятица: то вспоминалось далекое прошлое, то переносился он мысленно в сегодняшний день, то думал о будущем, представлявшемся почему-то совсем не радужным. Ведь клеймо пленного, как бы ты потом ни отличился, все равно останется с тобой… А его ой как нелегко нести! Не станешь же каждому доказывать, что очутился ты в руках врага не по своей воле, а в весьма плачевном физическом состоянии, что никогда и в мыслях не допускал измены Родине и боролся с врагом в любых, самых невероятных условиях… Кто у нас правильно поймет и оценит такое? Это за границей сумели осознать случившееся и даже наградить его орденом. А в России-матушке тут царит полный беспредел: Женевскую всемирную конвенцию о бережном отношении к военнопленным заткнули за пояс… Да о ней просто никто не знает, и несчастных людей, попавших случайно и уж, конечно, не по своей воле в руки врага, пусть даже отличившихся потом в боях, все равно клеймят беспощадно…

Все самые худшие опасения его оправдались буквально на другой же день. Утром после завтрака его снова посетил Берия. Он сдержал свое обещание; поговорил с Верховным насчет Романова. Когда Лаврентий сообщил об этом Михаилу Афанасьевичу, у того сердце замерло.

– И что же сказал товарищ Сталин? – со страхом спросил он, не ожидая ничего хорошего.

Берия был умнейшим мужиком и сразу понял, что творится в душе у собеседника. Он усмехнулся и, неторопливо поправив очки, одобрительно протянул:

– Он понял твое стремление остаться в армии и даже одобрил его. Все правильно, сказал, у военного человека служба всегда стоит на первом месте. Вот только два условия имеются для того, чтобы снова надеть тебе погоны.

– Какие? – почему-то с еще большим страхом, словно предчувствую какой-то подвох, спросил Романов хриплым голосом.

Берия посмотрел на него с пониманием, вздохнул и тихо пояснил:

– Генерала мы тебе дать не можем. Все-таки плен!.. И потом, надо сдать орден Бани. Вернуть его в английское посольство. Сам понимаешь, негоже советскому офицеру носить заграничную бляшку… Только давай без выпендрежа, Романов! Скажи сразу – да или нет.

Что оставалось делать Михаилу Афанасьевичу? Отказаться от возвращения в армию он просто не мог. Все его существо восставало против. И в то же время было так смертельно обидно…

– Может, в гражданке тебе работенку подыщем? – после паузы смущенно предложил Берия, заметивший колебания и неуверенность Романова. – Там тоже дел невпроворот.

– Нет! – уже твердо и безоговорочно заявил Михаил Афанасьевич. – Вся моя жизнь принадлежит армии!

– Я почему-то был уверен в этом, – сказал Берия со вздохом облегчения. – Ну, будь здоров! – протянул он руку.

На том они и расстались, чтобы больше уже никогда не увидеться…

Через пару часов Романов, получив все свои вещи и необходимые документы, покинул Бутырку.

Глава 14

Возвращение Михаила Афанасьевича домой было воспринято с огромной радостью. Все близкие и друзья обнимали и поздравляли его, натащив вина и разных закусок, устроили настоящий пир. Жена знала о его пленении и, поскольку никаких сведений о судьбе мужа больше не получала, считала, что он сгинул, и она осталась одна с чужим ребенком на руках.

Сама Виноградова (в замужестве она оставила свою девичью фамилию – так ее все знали на службе) продолжала работать начальником «Военторга». Ей подчинялись десятки людей и дел было невпроворот, так что уделять время воспитанию девочки не было никакой возможности. Этим занималась нанятая ею няня, а потом воспитатели детсада и учителя школы.

Катюшка подрастала, и отношения между ними становились все прохладнее и острее. Привыкшая к безусловному повиновению подчиненных, Юлия Борисовна требовала того же и от названой дочери, не терпела никаких возражений. А та, росшая в одиночестве и привыкшая поступать по-своему, нередко перечила ей и в результате очередного скандала получала строгие наказания. Отношения их ухудшались с каждым годом. И Романов не мог этого не заметить.

Радость его возвращения была тем самым сразу омрачена. Оставшись вскоре наедине с дочерью, он напрямик спросил ее:

– Скажи мне откровенно, Катюша, у вас с матерью нелады?

Та опустила глаза и, помолчав, тихо уронила:

– А у меня нет матери.

– Кто же тогда вырастившая тебя Юлия Борисовна?

– Ну что ты спрашиваешь, папа? – поморщилась дочь. – Прекрасно же знаешь…

– Я хочу это услышать от тебя, дорогая. Только честно!

Катерина резко посмотрела ему прямо в глаза и, поджав губы, неожиданно выпалила:

– Злая мачеха!

Михаил Афанасьевич ожидал услышать все, что угодно, только не такое заявление, и растерялся. Дочь по прямоте натуры, видимо, была вся в него… Помолчав, сдавленно спросил:

– Неужели все так плохо?

– Хуже, думаю, не бывает.

– Ну и что же мы будем делать в таком случае? Может, мне сразу развестись с Виноградовой?

Она посмотрела на него укоризненно.

– Ну что ты, папа? К чему такие опрометчивые решения! Вы же с ней раньше хорошо жили. Зачем же вдруг все рушить? А я уже притерпелась, привыкла. Да и она при тебе, надеюсь, не будет ко мне столько резка и непримирима. Давай не будем торопиться с выводами: жизнь покажет, как лучше поступать дальше.

Романов посмотрел на дочь не без удивления. Такая маленькая, еще девчушка, а рассуждает здорово, словно философ. Молодец! Вот как, значит, жизнь ее выучила…

Откровенный разговор с женой на эту же тему оказался тоже не из легких. Юля сразу поняла, в чем дело, и резковато спросила:

– За дочку решил заступиться? Уже нажаловалась… Да ежели их, молодых, в руках не держать, знаешь, что может получиться?

– Но надо ж и меру знать, наверное, – возразил Михаил Афанасьевич и, обняв жену, по которой очень соскучился, примирительно сказал: – Давай не будем ссориться. Нужно только нам помягче друг к другу быть. Мы – единая неразрывная семья. В заключении я это особенно остро почувствовал. И готов все силы приложить для того, чтобы мы все были счастливы.

Наверное, супруга поняла его и в душе согласилась, потому что сказала:

– Я так рада, что ты все-таки вернулся! Поэтому готова душу заложить для того, чтобы жить мирно и дружно.

На том и порешили. Все начать сначала. Изгнать из жизни любые ссоры и недомолвки, чтобы во взаимоотношениях был покой и обоюдное согласие…

Задумано все было отлично, а вот складывалось на деле не совсем ладно. Слишком разные были характеры у всех троих. Поэтому и возникали различные недомолвки и конфликты. Тем более, что вскоре им пришлось расстаться, и довольно надолго.

Романов поехал к своему новому месту службы – в Уральский военный округ. А Юлия Борисовна не смогла последовать за ним: с работы ее не отпускали. Ведь еще шла война. Пусть наши войска уже захватили Берлин, и победа была совсем близка, но порядки на службе оставались строгие. Да и Катюшка должна была закончить учебный год в той школе, где начала…. Поэтому в Свердловск Михаил Афанасьевич поехал один.

Свое назначение Романов воспринял несколько иронически. Вот уж никогда не думал, что ему в армии придется заниматься снабженческими делами. А это как раз в основном и возлагалось на зама по тылу, которым он стал. Но возражать не имело смысла: спасибо надо было сказать, что получил хоть такую должность. О командной работе, на которую просился Михаил Афанасьевич, следовало пока забыть. Так ему и сказали в отделе кадров, еще в Москве.

Ощущение своей неполноценности не покидало Романова. Избавиться от клейма «ущербного вояки, побывавшего в лапах врага», никак не удавалось. А ведь Михаил Афанасьевич выполнил все тяжкие условия, о которых объявил ему Берия… Согласился стать лишь полковником. Сдал орден Бани в английское посольство (это было особенно тяжело – награду-то он получил действительно за героический поступок).

Вместо того чтобы заниматься своим любимым и весьма результативным делом – обучением и воспитанием солдат, подготовкой их к бою, Романову пришлось доставать портянки и штаны, картошку и пшенку, штыки и патроны. А он совсем не был обучен этому. Поэтому и выходило коряво, с какими-то изъянами. То одно не получалось, то другое… На Михаила Афанасьевича вскоре стали поэтому смотреть, как на неумеху. А командующий округом и вовсе махнул на него рукой. Не такого он ждал зама по тылу. Однажды вызвал Романова к себе и сказал:

– Ты уж лучше, полковник, никуда не суйся. Без тебя все сделают, как надо. Изучай пока новое дело. Я понимаю: ты строевик, а в тыловые дела надо вникнуть не только поглубже, а и быть оборотистым малым, готовым на неудобные и порой даже шокирующие компромиссы.

Что мог ответить Михаил Афанасьевич? По сути, ничего, разве что сказать: не получится из меня ловкого дельца, способного лукавить и обманывать других, не приучен с детства этого делать и не собирается тут менять что-либо. Но командующий, видно, и сам понял, в чем дело, вздохнул и устало обронил:

– Ладно, Романов… О твоих героических и очень тяжелых приключениях я осведомлен. С честью ты все выдержал… Но пойми: мне нужен толковый хозяйственник, способный во что бы то ни стало, любыми способами обеспечить войска всем необходимым. Наступило послевоенное время. Все переходят на мирную продукцию. А нам же только военная нужна. Вот и думай, как ее получить, несмотря ни на что…

Однако перестроиться Михаил Афанасьевич все же не смог, как ни старался. Натура не позволяла. Так и оставался он в штабе округа «белой вороной», неумехой, не способным выполнить поставленные перед ним задачи. Это в основном стали делать за него замы и другие работники тыла…

Через год с небольшим жена с дочкой переехали наконец в Свердловск. Юлия Борисовна вскоре нашла работу по специальности – при ее опыте и железном характере это оказалось совсем нетрудно. Катюшка заметно выросла и повзрослела. Фигура у нее окончательно оформилась. Она стала статной и строгой: эдакой кареглазой, изящной красавицей. Романов стал замечать, как парни частенько бросают на нее восхищенные взгляды.

Жизнь на новом месте постепенно налаживалась. Не без изъянов, конечно, особенно в служебных делах, но сносно и привычно. Отношения с сослуживцами со временем улучшились, с некоторыми стали совсем дружескими. В семье тоже царили мир и спокойствие. Конфликтов, во всяком случаях, не было, что Романова вполне устраивало. Он надеялся, что и в дальнейшем они сумеют сохранить это благоприятную атмосферу, и ему спокойно дадут дослужить до старости.

Однако, как это не раз случалось в его исковерканной жизни, вскоре случилось самое невероятное. Опять пришла большая беда, если так можно назвать грандиозный конфликт, возникший у Михаила Афанасьевича с новым командующим округом…

Глава 15

Назначение Жукова командующим Уральским военным округом оказалось для Романова совсем неожиданным и очень неприятным. Он отлично помнил свои прежние стычки с маршалом и до войны, и особенно во время битвы за Москву. Именно тогда, выполняя в корне неправильные указания Жукова по перестройке обороны дивизии, Михаил Афанасьевич и потерпел поражение от наступавших немцев, закончившееся его пленом. Такое разве забудешь?!

Интересным было и то, почему прославленного полководца снова турнули подальше от Москвы? Для исправления обнаруженных у него некогда недостатков достаточно было бы и Одесской эпопеи… Неужели опять Берия постарался? Романов знал о том, что Лаврентий Павлович давно недолюбливал Жукова и всячески старался отдалить его от Сталина, который приблизил к себе Георгия Константиновича, особенно в войну, сделав своим заместителем. Но маршал, конечно, здорово вознесся, возомнив себя величайшим полководцем, выигравшим все основные битвы минувшей войны, за что и был наказан еще в сорок восьмом году. Сталин тоже не любил зазнаек, хотя и очень ценил Жукова…

Но о причинах нового назначения маршала в УралВО можно было лишь догадываться, особенно если не знаешь теперешних московских интриг и подводных течений среди руководящей элиты. Прежде-то Романов, служа в практически «придворной» дивизии, был в курсе всяких закулисных дел, а теперь мог только гадать, отчего и как произошло то или иное событие.

Готовясь к первой встрече с Жуковым, Романов долго и тщательно обдумывал свое поведение. Ластиться он не хотел, да и не умел. Это унизило бы его, чего Михаил Афанасьевич никак не мог себе позволить. Но и «вставать не дыбы» тоже, конечно, не следовало. Человек-то он все-таки рассудительный и понимает, что лояльность к начальству в его поведении должна присутствовать, как и строгость, основанная на собственном достоинстве…

Жуков заметно постарел – ему было все-таки уже за пятьдесят. Да и нервотрепка последних лет не могла не сказаться. На жестком, строго высеченном лице его появились морщинки, а в густых темных волосах заблестели белоснежные сединки. Да и глаза смотрели не так строго и вопрошающе, как раньше. В них стала проглядывать какая-то грустная усталость.

– Вот мы и снова столкнулись, Романов, – сказал маршал с легкой усмешкой, вызвав его в свой кабинет. – Давненько не виделись.

– С сорок первого года. Целых семь лет.

– Да-а… – протянул Жуков задумчиво, поглаживая рукой слегка впалые щеки. – Целая вечность прошла. Войну надо не по годам считать, а по тысячам жизней, отданных во имя Победы… Да и после нее тяготы не уменьшились. Людям страшно тяжело жилось: надо ж было заново возродить огромную часть страны. – Он помолчал и тихо добавил: – Слыхал о твоих мытарствах, Романов, слыхал… Не позавидуешь. Как дальше-то служить думаешь?

– Это уж как получится, товарищ маршал. Заранее предсказать трудно. В народе говорят: как карта ляжет… Гнуться, во всяком случае, думаю, не стоит.

– А ты, вижу, все такой же норовистый, Романов… Не повлияли на тебя невзгоды. Ершистым был, таким и остался.

– Есть с кого брать пример, – неожиданно улыбнулся Михаил Афанасьевич.

– И кого же ты имеешь в виду?

– Так вас же, товарищ маршал.

– Значит, считаешь хорошим примером для подражания? – засмеялся Георгий Константинович. – Ну ты даешь, Романов!

Несмотря на некоторую шутливость в их разговоре, Михаил Афанасьевич понял, что Жуков по-прежнему крут и не терпит возражений. А поскольку и он не изменился, то служить вместе им будет трудновато. История показала, что Романов не ошибся…

Между тем в семье у него снова начались нелады. Повзрослевшая Катерина совсем перестала слушаться Юлию Борисовну – все ее замечания она воспринимала настороженно и не считала нужным, как правило, на них соответствующе реагировать. Михаил Афанасьевич несколько раз серьезно беседовал с дочерью, просил быть любезней и все-таки слушаться хозяйку дома, чтобы в семье были мир и покой. Она обещала и некоторое время старалась не дерзить, но это плохо у нее получалась. И опять начинались ссоры…

Обстановка особенно обострилась с началом летних каникул. Группа из класса, в котором училась дочь, – человек пятнадцать – решила совершить недельное «турне» по Уральскому предгорью. Катерина стала собираться в поход. Вот тут-то Юлия Борисовна и взбунтовалась: она строго-настрого запретила дочери участвовать в этом паршивом «турне».

Романов не понял жену. Он, в сущности, ничего не имел против поездки Катюши, считал ее даже полезной для здоровья. Но когда сказал об этом хозяйке дома, та возмутилась до крайности.

– Ты что, в самом деле не понимаешь? – закричала Юлия Борисовна. – Хочешь, чтобы она принесла нам дитя в подоле? Ведь они там в палатках будут спать вместе с пацанами!

– Ну, они же не такие распущенные… – возразил было огорошенный этими словами жены Михаил Афанасьевич.

– Это ты так думаешь! На самом деле они давно снюхались, милуются бесконечно…

И сколько Романов ни пытался переубедить супругу, Юлия Борисовна стояла на своем. В конце концов вынужден он был согласиться. Иначе мир в семье было не восстановить. Пришлось-таки запретить дочери эту поездку, хотя сделал Михаил Афанасьевич это с тяжелым сердцем.

Увлечением Катюши стал волейбол. Все свободное время пропадала на тренировках и соревнованиях. Иногда даже в ущерб школьной учебе. В дневнике у нее стали чаще попадаться «тройки», заменявшие отличные оценки. Жена и тут хотела вмешаться, однако на сей раз Романов ей это не позволил. Спорт, он считал, – дело святое и нужное.

Ну а в конце года произошло то, что Михаил Афанасьевич предвидел…

Начались итоговые учения. Войска округа были подняты по тревоге и выдвинуты в предгорье на исходные позиции. Предстояло сдержать мощное наступление «синих» и нанести стремительный ответный удар. Первую половину задачи «красные» выполнили успешно, а вот позже застряли: силы «противника» оказались не так слабы, как предполагалось.

Наступающие части были остановлены и залегли. Продвинуться дальше они не смогли и вынуждены были окапываться. Пауза затянулась, что и привело к беде. Прошли ночь и полдня, а подняться в атаку «красные» не сумели. И все было бы ничего, но неожиданно и быстро испортилась погода – подул сильный северный ветер, температура резко понизилась до минус десяти. Посыпал снег, превратившийся вскоре в свирепую метель. Выдержать ее было нелегко, тем более что солдат еще не снабдили теплым обмундированием. Многие сильно замерзли и простудились, а некоторые получили даже обморожение. Такой результат наделал много шуму. Выговор пришел из самой Москвы.

Жуков вызвал Романова и строго отчитал, заявив, что это его персональная вина, о чем и будет сообщено в приказе по итогам учений. Михаил Афанасьевич возразил: он же предлагал накануне переобмундировать солдат. Но кто, как не сам командующий, дал распоряжение наступать налегке, ничем людей не обременяя? Только стремительный контрудар, дескать, – условие быстрой победы. Михаил Афанасьевич, конечно, не сказал, что шаблон в действиях войск в современных условиях, которого придерживается Жуков, не только не допустим, а и просто вредит обучению солдата…

– По-твоему, выходит, что это я виноват в том, что случилось? – ощерился Георгий Константинович. – Ну, ты даешь, Романов! Готов на кого угодно свалить свою оплошность. Нет, так дальше дело не пойдет! Я надеялся, что ты хоть чуток переменился. Ан нет! Ошибался. Так что служить вместе нам не гоже. Подавай-ка рапорт на увольнение. Срока службы у тебя для пенсии предостаточно. Пора отдохнуть на гражданке…

Дальнейшая судьба Романова, таким образом, была решена окончательно и бесповоротно. Никаких возражений с его стороны никто и слушать не хотел.

А что ему оставалось делать? С начальством не поспоришь…

Силенок у Михаила Афанасьевича оставалось немало, мог бы еще с десяток лет учить солдат. Что-либо другое делать он не умел, да и не хотел. Считал, что призвание человека должно быть его сущностью, смыслом жизни!

На этом и можно поставить точку.

Декабрь 2016 г.

Москва

Взрыв

«По поводу событий в Бадаберском лагере подготовки моджахедов ходят самые вздорные слухи. В действительности же там ничего особенного не произошло. По информации лидера партии “Исламское общество Афганистана” Бархануддина Раббани, в чьем подчинении находится вышеуказанный центр, в крепости Бадабера 25 апреля 1985 года имело место вооруженное столкновение двух враждующих группировок его организации. В результате среди борцов за веру имеются убитые и раненые. Подробности случившегося будут опубликованы дополнительно».

Из сообщения исламабадской газеты.

«Никакой информации в печать о событиях в лагере Бадабера 26–27 апреля 1985 года не давать. Данный район блокировать войсками и никого из посторонних туда не пускать. Полностью конфисковать выпуск пешаварского журнала “Сафар”, опубликовавшего искаженное сообщение о событиях в крепости Бадабера».

Из приказа генерал-губернатора северо-западной пограничной провинции Пакистана Фазиля Хака.

«Комментировать события в районе Бадабера СЗПП Пакистана 26–27 апреля 1985 года не можем из-за отсутствия осведомленности по данному вопросу, входящему в компетенцию руководства партии “Исламское общество Афганистана”».

Из ответа Пресс-центра кабинета министров Пакистанской Республики на запрос советского посольства.

Глава 1

Прапорщик Николай Николаевич Пушник, старшина роты 56-й отдельной десантно-штурмовой бригады, беспартийный, русский, 1955 года рождения, призван Балашихинским РВК Московской области, пропал без вести при выполнении боевого задания в провинции Парван 5 марта 1985 года.

Николай очнулся на рассвете…

Есть такой момент на границе тьмы и света – точка росы, когда ночь на исходе, а день еще не наступил. Уловить его глазом невозможно, разве что кожей ощутить.

Сознание возвращалось медленно. Николай глубоко вдохнул густой от влаги воздух, попробовал шевельнуться. Утратившее остроту восприятия тело отозвалось тупой болью. Неярко, нечетко память возвращала в происшедший кошмар…

Узкое, раздвинувшее горы ущелье, ощетинившееся стволами зенитно-горных установок. Вырубленные в скалах ниши для ящиков с боеприпасами. Длинный язык красновато-каменистого плаца… Николай не сразу догадался, куда попал. Видел похожее на аэрофотоснимках? Или читал в листовке?.. Вспомнил: это знаменитая Джавара. Крупнейшая база моджахедов на севере Пакистана.

Еще тогда мелькнула мысль: зачем так далеко? Если намеревались прикончить, не стоило тащить по горам несколько дней. Буквально – тащить…

В какой-то момент у Николая отказали ноги. После контузии в Пандшерской операции он месяц провалялся в госпитале. Сказали, от удара в позвоночник может наступить паралич. Ошиблись. Отлежался, очухался и вернулся в часть на радость товарищам. Побаливала спина, по утрам немели ноги, но воевать было можно. А тут, когда схватили… Сначала шел – несколько часов, – потом упал, и все: никакие побои не смогли поднять с земли.

Пленного прикрутили ремнями к мулу и потащили дальше. Зачем? Он приготовился к допросам, на которых из него будут стараться вытащить секретную информацию. Постарался приучить себя к мысли, что станут пытать. Знал точно: не унизится, не выдаст, не сообщит. Но то, что произошло… То, что произошло…

Картины одна за другой вспыхивают перед глазами, обжигают веки.

С него срывают одежду. Голым волокут по земле. Камни режут кожу, оставляя кровавые полосы. Его прижимают к столбу, руки, с хрустом выворачивая плечевые суставы, прикручивают проволокой. Ноги – тоже. И он кулем провисает, пронзенный болью, как током.

Вокруг – беснующаяся толпа, ревущая, прыгающая, потрясающая кулаками. К теряющему сознание беспомощному человеку подскакивает то один, то другой, плюя, изрыгая проклятия на ненавистного кафира.

Время остановилось. Когда же конец? Когда придет забытье? Но нет – не приходит… Николай слышит заунывный крик муэдзина, призывающего мусульман на молитву. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, видит: к ногам подтаскивают упирающегося барана. Взмах сверкающего лезвием ножа – из перерезанной глотки животного хлещет кровь. Алая струя, пенясь, бьет в подставленный грязным оборванцем таз. По очереди степенно подходят «духи». Опустив руку в медную посудину, мажут кровью лицо. Невнятное, глухое, враждебное бормотание сотен людей плывет над лагерем. К горлу подступает тошнота.

Намаз на крови. Об этом диком обряде рассказывал Николаю знакомый офицер, побывавший у «духов» в плену и чудом оставшийся в живых. Намаз на крови совершается в отмщение за убиенных и требует жертвы.

Все двоится, расслаивается, тускнеет. Уплывают звуки, исчезают искаженные злобой лица. В спасительном беспамятстве растворились очертания гор. Ушла боль.

Это произошло вчера. Невероятно, но Николай все еще жив, и первое, что реально ощутил, – страшное разочарование. Зачем жив?.. Тело, облепленное москитами, чужое. Душа, униженная, растоптанная, стонет.

Проснувшийся лагерь постепенно оживает. Смутными тенями, гудящей серой массой заполняется, густеет площадь. Уходит из расщелин темнота, обнажая пепельно-белесые склоны.

К подножию столба подбегает босоногий мальчишка в драной рубашонке. В руках у него медный, начищенный до золотого сияния таз. Тот самый – Николай узнал… Вчера в него спускали кровь жертвенного барана. Сегодня – очередь кафира. Для этого и доставили в Джавару… Мораль, нравственность, чувство долга – ничего здесь не понадобилось. Моджахедам всего-то и нужно – несколько, литров его – ЕГО – крови…

Скорей бы! Все чувства перегорели. Ни ужаса, ни отчаяния, ни страха. Николай отвел взгляд от мальчишки, от толпы. Поднял глаза кверху. Помолиться бы, да не знает как, не умеет. Дед когда-то пытался к Библии приобщить. Сажал внучонка на колени и рассказывал жития святых. Бог, говорит, если даже в него не веришь, все едино в каждой живой душе находится…

Как мало все-таки прожито… Тридцать лет. Если вычесть из них школьные годы, что останется? Как говорится, ни дерева не посадил, ни сына не вырастил… Не станет больше прапорщика Николая Пушника. Потеря для Вселенной, конечно, небольшая, но призвание свое, хоть и поздно, он-таки нашел, став старшиной роты…

Опустеет теперь дом родной. То хоть в отпуск наезжал. Его всегда ждали. Теперь не пройти больше по желтым скрипучим половицам, не залезть на русскую печь. В красном углу с незапамятных времен иконы висят. Дед строго следит, чтоб лампадка не гасла. Постоять бы сейчас возле строгих ликов, глядящих хоть и сурово, но по-доброму. Постоять бы, подумать о сущном и вечном…

Печаль заполняет его до отказа. Печаль и скорбь. Жаль близких. Сам-то был – и не стало. А мать? Она сердечница, сляжет и не поднимется. Отец покрепче. Отечественную прошел. Но винить себя будет всю жизнь. Это батя сказал: оставайся-ка, сынок, в армии, почетнее нет дела для мужика – Родину защищать. Николай тогда, после срочной, на распутье стоял. Будущее представлялось зыбким, неопределенным. А на службе все надежно: ни упасть не дадут, ни пропасть, накормят, оденут, к делу приставят. Вот и пошел в школу прапорщиков. Вот и нашел свою тропу…

Колышется волнами людское море. Все громче, ближе гортанный прибой голосов. Намаз до восхода самый длинный, состоит из сорока стихов Корана – об этом рассказывал лектор на политзанятиях. Длится он верных полчаса. Последние полчаса отмеренной ему жизни…

Духи, подходившие к столбу, вели себя иначе, чем вчера. Они складывали на груди руки, почтительно кланялись и, вскидывая глаза, что-то шептали. Перед мусульманами висел теперь на столбе не просто кафир, а жертва, угодная Аллаху. Догадка эта не вызвала у Пушника ярости. Происходящее его уже не касалось. Последнее, о чем можно бы пожалеть: зачислят старшину роты без вести пропавшим. А это как клеймо: то ли жив человек, то ли нет; погиб, как подобает солдату, или струсил, сдался, подонок, в плен добровольно…

Вдалеке послышался рокот двигателя. Николай вздрогнул. Показалось, идет «вертушка». А вдруг! Вспыхнула дикая надежда: свои! За ним! Разгонят толпу огнем и…

«Джип» вывернул из-за скалы, не сбавляя скорости, промчался через плац, заставив толпу поспешно освобождать дорогу.

Николая оставили последние силы. Мгновенный переход от надежды к отчаянию не прошел бесследно.

Тем временем «джип» остановился у столба. В кузове без тента, тесно прижавшись, сидели восемь человек в одинаковых грязно-серых балахонах. Рядом с водителем вольготно развалился девятый – в сиреневом атласном халате и белоснежной чалме. Черная окладистая борода, пышные усы с загнутыми книзу концами, большие глаза-маслины под широкими крыльями бровей – все было ярко, но и благообразно. Разве что взгляд, брошенный в сторону распятого шурави, казался злобным, да ноздри, почуявшие запах крови, нервно подрагивали.

«Еще один приехал полюбоваться мучениями жертвы Аллаха», – подумал Пушник. С трудом разлепив набрякшие веки, он взглянул в холеное лицо чернобородого, который успел выйти из машины и широким жестом благословлял толпу. Движения его были плавными, величественными, исполненными достоинства. Мягко огладив бороду ладонями, чернобородый простер руки к небу. Все расступились, склонившись в поклоне, выражая тем самым приехавшему большое почтение.

Чернобородый что-то сказал. Сидевшие в кузове «джипа» выпрыгнули из машины, окружили хозяина. В руках автоматы, на поясах – гранаты, ножи, пистолеты… Чернобородый покосился на ритуальный столб, качнул массивной головой. Резкая команда словно стегнула. Трое охранников бросились к столбу. Один вскарабкался наверх, несколькими взмахами кинжала перерезал проволоку, стянувшую руки и ноги Пушника. Как сноп, тот рухнул вниз. Но упасть на землю не дали. Подхватили на лету и понесли к машине.

Толпа взревела. У душманов отбирали угодную Аллаху ритуальную жертву – такого оскорбления они, похоже, не собирались простить даже столь высокопоставленному лицу, каким, несомненно, являлся чернобородый.

Николай с ужасом наблюдал за этой картиной. Он, когда вдруг сняли со столба, будто с того света вернулся. Но теперь его неожиданный освободитель сам попал в цейтнот. Еще мгновение – и озверевшая толпа сомнет охрану, схватит свою жертву, расправившись заодно с теми, кто хотел ее отобрать.

Однако чернобородый не дрогнул. Презрительно оглядев толпу, он подал знак командиру охраны. Тот выступил вперед, злобно крикнул: «Нис!» Подняв автомат, дал поверх голов длинную очередь.

Николая тем временем завернули в брезент, уложили на дно кузова. Следом туда попрыгали охранники. «Джип» сорвался с места и помчался, набирая скорость.

Машину мотало из стороны в сторону. Голова пленного болталась между сапогами и автоматами. Он медленно проваливался в черную без дна яму…

Прикосновение чего-то мокрого и холодного, приятно щекочущего возвращало из небытия. Сквозь ресницы Николай увидел сухонького старичка с редкой бороденкой. Сосредоточился на обнаженных до локтя руках – худых, пергаментно-желтых, с большими ладонями и длинными костлявыми пальцами. Старик смачивал большой ком ваты в розовом растворе, наполнявшем стеклянную чашу с загнутыми внутрь краями, и тщательно обтирал распростертого на кровати Николая. В воздухе стоял запах спирта, камфары и еще чего-то, похожего на мяту или тмин.

Увидев, что шурави очнулся, старик улыбнулся. Раскосое, растрескавшееся, как высушенная зноем земля, лицо его было покрыто глубокими бороздами. Он что-то залопотал, знаками показал: нужно перевернуться на живот. Николай повиновался. Ощущение, будто с него счищают коросту и тело обновляется, наполняло счастьем.

Осмотревшись, прапорщик увидел, что лежит в комнатке с зашторенными окнами. Постель с белоснежными, накрахмаленными до хруста простынями вызывала блаженное состояние покоя и умиротворения.

Старик закончил обтирание спины, снова жестом попросил повернуться. Схватившись за кисть левой руки, плетью свисавшей с кровати, он резко с вывертом дернул ее книзу. Николай вскрикнул. Боль была острой, но терпимой – врачеватель, по-восточному табиб, знал свое дело прекрасно…

После ухода табиба Николай задремал. Стало легко и покойно. Горечь плена, терзавшая предшествующие дни, как-то притупилась. Даже злость на Сергеева, по чьей милости рота попала в засаду, потеряв стольких отличных ребят, и та стала не такой острой. Старлея подвела самонадеянность, на войне сравнимая разве что с глупостью. Такая натура: либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Мальчишка, рано ему надели офицерские погоны и доверили командовать людьми…

Николай отчетливо вспомнил лицо старлея, когда прощался с ним на перевале. Обычно холодное, высокомерное, оно стало иссиня-бледным, растерянным, в глазах – мука. Сергеев с оставшимися в живых, вырвавшись из проклятого ущелья, уходил. У него было будущее. А Пушник оставался, чтобы прикрыть отход. И каждый прекрасно сознавал, что прапорщик обречен…

Дверь внезапно распахнулась. В комнату проскользнул человек. На впалых щеках его пучками проступала щетина, сгущавшаяся к подбородку и у верхней губы. Выпирающие скулы, приплюснутый нос и бегающие глазки делали лицо если не безобразным, то уж, во всяком случае, не симпатичным.

– Оклемался, друг? – спросил вошедший с заметным гортанным акцентом, и Николай поразился русской речи. – Считай, тот свет видел и опять вернулся… Ты лежи, табиб вставать не велел. Спасибо господину Раббани говори. Он давал приказ.

Речь, безусловно, шла о чернобородом. Значит, этот восточный барин спас Пушнику жизнь?

– Зачем я ему? – спросил Николай, вглядываясь в странного посетителя, одетого, как духи, в бесформенный балахон.

– О-о, Бархануддин Раббани – большой человек! Ученый, светлая голова. Книги умные пишет. Каждый мусульманин знает… Раббани – глава партии!

– Какой партии?

– «Исламское общество Афганистана». Разве не слыхал?

Николай, конечно, слыхал, и не раз. Замполит рассказывал о «пешаварской семерке», поклявшейся на Коране дать отпор «русскому империализму». Раббани – враг, причем непримиримый. А поскольку умен, то вдвойне опасен. Тем не менее он избавил Николая от мучительной смерти. Пошел даже на конфликт со своими. Жаждущую крови толпу духов можно было усмирить только автоматными очередями. Опоздай Раббани на полчаса, для прапорщика Пушника на этом свете все было бы кончено…

– Ты сам кто будешь? – спросил Николай. В нем вдруг проснулась подозрительность.

– Меня бояться не надо… – Посетитель прислонился к стене, сдвинув на затылок колпачок, напоминающий тюбетейку: – Я тоже шурави, рядовой из сто восьмой дивизии. Хватали меня провинция Фарах. Полтора года тому…

– Звать как?

– Абдулло.

– Кличка, что ли?

– Какое значение имеет.

– Узбек?

– Таджик. Хорог слыхал? Мать, братья там… Пушту знаю. Здесь все пушту говорят. Пленные мы, Колья…

– Имя мое откуда узнал? – поразился Николай.

Абдулло тоненько захихикал:

– Ты теперь личность знаменитая, совсем народный артист… Николай Николаевич Пушник – так? Про тебя много-много знают. Сюда смотри…

Он протянул вытащенную из-за пазухи свернутую в трубку плотную бумагу. С листовки на Николая взирала его круглая, глупо улыбающаяся физиономия. Он был в парадной форме гвардейца-десантника со всеми знаками воинской доблести: отличник, классный специалист, мастер парашютного спорта и медаль «За боевые заслуги». Справа тонкой арабской вязью – пояснительный текст, а ниже полностью воспроизводилась первая страничка военного билета с биографическими данными: фамилия, имя, отчество, звание, должность, год рождения, местонахождение военкомата…

Превозмогая боль в спине, Николай приподнялся. Бог мой, откуда духи взяли его билет? Обычно, отправляясь на боевые, солдаты и офицеры оставляли документы в части. Старшина обязан был за этим следить. Он и следил, а сам…

Перед выходом в рейд старшина крепко схлестнулся с ротным. Сергеев всех торопил, ежеминутно дергал, а Николай привык сам собираться обстоятельно и каждого подчиненного проверять. «Не мешай, – сказал старлею, потеряв терпение. – На тот свет лично я не спешу. Ты, старлей, в Афгане без году неделя, а я, считай, с первого денечка: еще президентский дворец штурмовал, поэтому штопаный-перештопаный…» Что тут началось! Сергеев орал до хрипоты, не стесняясь в выражениях, и пообещал, когда вернутся, под трибунал отдать. А в результате Николай забыл оставить дома военный билет… Надо же так влипнуть! Листовку теперь подбросят нашим. Что ребята подумают?.. Переметнулся, скажут, гад Пушник – и не отмоешься, не открестишься. У этого треклятого Раббани далеко идет расчет – зря бы спасать не стал!

Николая охватило отчаяние. Случилось самое худшее: солдат попал в плен и во всеуслышание объявлен перебежчиком! Останется теперь прапорщик Пушник навек в памяти людской с каиновым клеймом. Лучше бы сразу прикончили, подонки!..

– Переживать не надо, Колья, – посочувствовал Абдулло, заметив впечатление, произведенное листовкой. – Назад не пойдешь, свои уничтожат. Все про тебя известно. Скрывать зачем? Говори правду…

– Ты чему меня учишь, сволочь?

– Ругать пользы нет, Колья, – укорил Абдулло. – Они правду хотят. У тебя какой секрет? Никакой. Ты большой начальник? Совсем малый. Вот и говори.

– Пошел ты… – выругался Николай и отвернулся к стене.

В речах Абдуллы был, конечно, резон. Терять действительно нечего. Духи, несомненно, понимают, что старшина роты военными тайнами не владеет. Но зачем-то его спасли? Не станет же этот Раббани просто так за здорово живешь выручать дохлого шурави из лап озверевших соплеменников? Значит, что-то ему нужно. Знать бы – что?..

В проеме двери появился старичок табиб. Он принес чашку бульона и тарелку с кашей. Аромат хорошо приготовленной пищи достиг ноздрей, и Пушник почувствовал, как голоден. Набросившись на еду, он даже забыл о боли. Потом нестерпимо потянуло в сон. Николай хотел сказать толмачу, чтоб тот ушел, но не успел. Последнее, что увидел, – коричневое лицо Абдуллы, искривленное в улыбке, больше похожей на оскал, и старые, давно потерявшие блеск галоши на его босых ногах. Подумал: толмачу нельзя доверять ни на грош…

Несколько раз Николай просыпался. Снова погружался в тяжелое, как могильная плита, забытье. Кто-то давил, душил, мешал дышать… Разбудил его скрип половиц. К кровати приблизился Абдулло, ощерив острые зубы. Улыбка его не показалась теперь Николаю хищной, тем более злобной. Подумал: напрасно катит бочку на парня, такого же, как он, бедолагу. Спасибо, есть с кем слово молвить, а то и одичать недолго.

– Сильно спать любишь, Колья? – захихикал Абдулло. – День прошел, ночь прошел…

– Неужто? – удивился Николай. Боль в теле притупилась. Он чувствовал себя бодрым, поздоровевшим.

– Совсем плохой был, правда? Теперь порядок… – И, понизив голос, Абдулло сообщил: – К тебе гость приходить будет. Сам господин Раббани, сын Мохаммада Юсуфа. Говорить станет – не надо сердить. На Востоке старших слушать – закон. Соглашайся, тебе лучше…

Абдулло не успел закончить наставления, как дверь распахнулась, впустив чернобородого. На сей раз тот был одет в нормальный черный костюм с белой рубашкой при галстуке и походил скорее на учителя, чем предводителя душманов. Во всяком случае, породистое лицо с высоким лбом, несомненно, принадлежало человеку интеллигентному и скорее доброму, чем злому. Смолистые с проседью волосы волнами ниспадали до плеч.

«Так вот ты какой, Бархануддин Раббани», – подумал Николай, пристально разглядывая вошедшего и пытаясь припомнить, что рассказывал замполит об этом и других членах «пешеварской семерки». Раббани – таджик из племени яфтали. Сын муллы. Получил религиозное образование. Организовал партию. Объявил, что партия его против СССР ничего не имеет, но ведет борьбу против русских оккупантов…

Абдулло поспешно придвинул кресло, и гость расположился в нем по-хозяйски. Николай почувствовал на себе испытующий взгляд больших черных глаз, искрящихся усмешкой. Перебирая четки, Раббани, похоже, оценивал свою «добычу», а Пушник проникался к своему спасителю симпатией.

Раббани спросил, не знает ли унтер-офицер английский язык? Николай, уловивший суть вопроса, отрицательно покачал головой.

Стоявший в почтительном отдалении Абдулло перевел следующую фразу. Раббани, оказывается, интересует самочувствие господина Пушника.

– Как трогательно, – усмехнулся Николай. – Скажи, я солдат и приучен к спартанским условиям.

– Благодарность говорить? – спросил Абдулло. – Человек тебя спасал, Колья.

– Не вздумай!

– Господин Раббани интересуется, хороша ли пища? И еще волнуется, как ухаживает табиб?

– Кончай балаган. Своему хозяину скажи, пусть к делу переходит. Что от меня требуется?

Выслушав переводчика, Раббани посмотрел на Пушника с нескрываемым интересом и произнес несколько отрывистых фраз. Из торопливой скороговорки Абдулло стало понятно: от Пушника ждут полной лояльности. Доказать ее не составит труда. Надо лишь выступить перед журналистами с заявлением.

– Всего-то и делов? – удивился Николай. – А я думал…

Он говорил ничего не значащие слова, пытаясь сообразить, как вести себя с хитрой бестией.

– Ты понял, Колья? Надо выступить…

– Скажи хозяину, толмач, я речи держать не умею, образования недостает и практики нет…

– Господин Раббани говорит, ты произвел впечатление умного шурави, а не… Тут он сказал нехорошее слово, сам понимаешь…

– Дерьмо твой господин, – отрезал Пушник, – дешевка!

– Господин Раббани сказал: он хотел хорошо сделать.

– Пожалел волк кобылу…

– Ты подумай, Колья. Он тебе речь напишет, ты скажешь. Жизнь будет, а так – конец.

– Заткнись, сволочь!

– Я заткнусь, кто тебе слово по-русски скажет, – обиделся Абдулло. – Раббани большой вождь. Он не хочет тебя считать оккупантом.

Чернобородый наблюдал за перепалкой, понимающе покачивал головой. Он заметил, что унтер-офицер устал, вероятно, кончалось действие обезболивающего лекарства, и лицо передергивало судорогой. И снова заговорил покойно, увещевательно. Зря господин Пушник упорствует. Мог бы иметь много денег, начать красивую жизнь. На деньги можно купить дом, жену… К своим назад пути нет. Там знают, унтер-офицер Пушник добровольно перешел на сторону борцов за веру.

Николая захлестнуло бешенство. Листовка с его благообразной сытой мордой лежала на полу возле кровати. Боль сдавила обручем голову. Ноги скрутила судорога. Господи, опять начинается… Проклятье!..

Раббани поднялся, огладил бархатную бороду и сказал, что искренне сожалеет о неприятностях, предстоящих унтер-офицеру. Он надеялся на гибкость ума, на сообразительность молодого человека…

– Пошли его на!.. – бессильно выругался Николай.

Перевода не потребовалось. В глазах Раббани мелькнула ярость. Однако он сдержался и, прежде чем уйти, сказал: пусть пленный подумает о своей дальнейшей судьбе. Но делать это ему придется в другом, менее комфортабельном месте.

Не успела за чернобородым закрыться дверь, как ворвались двое, стащили Николая с койки, волоком поволокли по длинному коридору. Звякнул засов, со скрипом отверзлась металлическая решетка. Николая с размаху швырнули. Покатившись по лестнице, он рухнул на цементный пол и потерял сознание. А когда очнулся, обнаружил, что снова онемели начавшие было отходить ноги, бедра, таз. В полумраке подвала увидел несколько сидевших у стен человек. Никто на новичка не обращал внимания. Но вот один обернулся, и Николай ахнул. То был его ротный, старший лейтенант Сергеев.

Глава 2

Старший лейтенант Сергеев Алексей Игоревич, 1960 года рождения, призван из г. Львова, женат, имеет дочь, захвачен в плен при выполнении боевого задания в провинции Парван 17 марта 1985 года.

Ни лечь, ни сесть. Но и стоять нет сил…

Тело – сплошной нарыв. Ноги – опухшие пудовые колоды. Лицо, спина, грудь в синяках, кровоподтеках. Кожа с подбородка сорвана, рана гноится. Правый глаз заплыл. Когда главарь банды ударил мосластым кулачищем в висок, жизнь повисла на ниточке, на паутинке…

Алексей отстреливался до последнего. Рядом, неподалеку, вокруг лежали в нелепых позах, в лужах крови ребята – остатки его роты. Далеко позади, в нескольких часах стремительного бега – перевал. Там Пушник. Он сам сказал: «Мотай отсюда, старлей. Сбереги хоть этих… А я не ходок. Да и кому-то надо вас прикрыть…»

Согласившись, Алексей выделил Пушнику ручной пулемет (все равно тащить тяжело), половину боезапаса, гранаты. Подумал: идти старшина не может, тащить его на горбу означает погибнуть всем. В конце концов, тот сам виноват в случившемся, должен был на своем настоять…

Поспешно отходя в долину, Алексей долго слышал за спиной дробные пулеметные очереди. Потом грохнуло несколько разрывов – стихло.

Ребята остановились. Замерли в почетном карауле. Алексей скомандовал: «За мной! Не отставать!..» И побежал. Жаль Пушника. Жаль остальных. Но ведь война… Прапорщик, конечно, предупреждал: на перевале возможна засада. Требовал изменить маршрут. Он вообще все время пытался унизить старшего лейтенанта. То наставлял, учил жить, то подменял приказ ротного своим. И совершенно не брал в расчет, что Сергеев не салага, что он окончил высшее десантное училище. Сам факт принадлежности к элитарному роду войск подтверждает высокие морально-боевые качества офицера, который в Афганистан, между прочим, напросился сам. Смелости Алексею не занимать, на счету сто двадцать парашютных прыжков. А опыта маловато? Так ведь затем и война, чтобы его приобрести.

Теперь-то он понимал: надо было довериться Пушнику. Перехватить караван с оружием в провинции Парван все равно не удалось. Сколько сделано ошибок, сколько потеряно людей, и ничего не отмотаешь назад. Не полез бы в трижды проклятое ущелье, не разрешил бы привал во время отступления, встал бы на часы сам…

Их настигли под вечер. Бойцы выбились из сил, рухнули на землю, моментально уснули. Часовые, уверенные, что группа от «духов» оторвалась, тоже заснули – стоя. Ну и…

Увидев Пушника в подвале, Алексей не сразу пришел в себя. Долго вглядывался в привидение, явившееся с того света, и наконец, собравшись с силами, подполз.

– Что, не узнаешь? – спросил Пушник. Он лежал посреди камеры, разбросав ноги, не в силах сдвинуться с места.

– Господи, живой, – ошеломленно протянул Алексей. – Как же это?

– Как видишь… Помоги до стены добраться. Спина проклятая…

– Не прошла? – спросил Алексей, тут же почувствовав нелепость вопроса. С неожиданной силой вспыхнуло прежде неведомое жгучее чувство вины – перед прапорщиком, перед погибшими солдатами. – Ты на меня… того, – глухо сказал Алексей, помогая прапорщику отползти от лестницы. – Прости, если можешь…

– Ладно, – поморщился Пушник, – покаяние отменяется. Оба оказались в дерьме.

– Но ты ведь старше? Почему не согнул меня? Я бы, в конце концов, послушался. Я бы подчинился…

– Не бей себя в грудь, старлей. Поздно. Лучше расскажи, как влип.

Как?!

За дни в плену, дни позора, Алексей заново переосмыслил оставшуюся за пределами тюрьмы жизнь. Он стрелял. Стрелял, пока мог, пока были патроны, – что еще оставалось делать? «Духи» выместили на нем одном за всех своих убитых. Больше никого не оставалось. Его остервенело били, пинали ногами, пока не превратили в окровавленный куль. Окатывали водой, поднимали с земли и снова били. Он научился закрывать голову руками, свертываться калачиком, чтобы удары не попадали в живот. Счет дням был потерян.

– Почему же тебя не убили? – жестко спросил Пушник.

– Почему?.. Не знаю. Нет, вру – знаю. Нашли в комбинезоне погоны. Я новые купил, собирался на китель пришить. Забыл перед выходом вытащить из кармана. За поимку офицера «духи», сам знаешь, большие деньги получают – вот и не убили. Но имени своего я не назвал.

– Не назвал? Герой, значит? Молодец, старлей, – усмехнулся Пушник. – А вот я засветился. Со всем своим опытом и знанием обстановки. Я, брат, военный билет на операцию прихватил.

– Зачем?

– Вопрос на засыпку…

Загремел открываемый на двери засов, и в камере появились охранники с автоматами через плечо. Один ткнул пальцем в Алексея и шепеляво выговорил:

– Па-ш-шел…

Это слово знал здесь каждый. Оно произносилось на разные лады и могло означать вызов на допрос, вывод на работу, а то и на казнь.

– Ну, вот и опять по мою душу, – пробормотал Алексей, с невероятным трудом поднимаясь с пола. – Хоть бы смерть поскорей пришла…

– Не дрейфь, старлей. Будь мужиком, прорвемся, – услышал он в спину напутствие старшины.

Охранники вели Сергеева по знакомому коридору. Потом втолкнули в комнату – узкую, с зарешеченными окнами. Посреди стоял письменный стол с гнутыми ножками, стул с резной спинкой. На выбеленных известью стенах виднелись бурые подтеки, напоминавшие, что пленных тут не только допрашивали, но и… У Алексея все сжалось в груди. Снова будут бить! Где взять силы?

В комнату проскользнул старый знакомый – Абдулло. Он всегда присутствовал на допросах. По привычке Абдулло улыбался, но держался на всякий случай в отдалении. Нельзя было угадать, как бывшие «свои» поведут себя с соотечественником в это и следующее мгновение.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – проговорил Абдулло шепотом.

– Не твоими ли молитвами пока жив? – съязвил Алексей.

Переводчик был противен, вызывал брезгливость.

– Зачем смеешься, старший лейтенант? – укорил Абдулло. – Я помочь хотел.

– Мне бы сдохнуть поскорей…

– Зачем сдохнуть? На том свете ничего не подадут. А тут можно…

– Дрянь ты, Абдулло. Сам переметнулся и других склоняешь.

– Офицер… Учили долго, ума нет. Зачем в Афган пришел людей убивать? Кишлаки зачем жег?

– Вон как заговорил…

– Правильно говорю. Честно. Никакой интернациональный долг никто не просил. Тебя не звал. А ты? Ты почему воевал?

– Послали, я пошел. Потом понял, и то не сразу: афганский народ не хочет чужую правду, не хочет чужого бога…

Сергеев уперся взглядом в ржавое пятно на полу… Интернациональный долг, помощь дружескому народу, Апрельская революция – на кой все это, если от него останется такое же пятно? Был Алешка и нету, размазали по стене.

– Вот я и говорю, соглашайся, – вкрадчиво сказал Абдулло.

– Умолкни, парень, – попросил Сергеев, – пустое говоришь.

Подтолкнув Абдулло в спину, распахнулась дверная створка. Вошел европеец в легком светлом костюме. Лицо слегка тронуто загаром, голубые глаза, ослепительная улыбка – киногерой из американского боевика.

– Ты все объяснил? – спросил вошедший у Абдулло на довольно чистом русском языке.

– Не успел еще, господин. Я говорил старшему лейтенанту…

– Отставить! – властно перебил «киногерой». Судя по манерам и тону, он был птицей высокого полета. – Тебе поручалось изложить обер-лейтенанту суть наших предложений.

– Зачем же через посредника? – вскинулся Алексей.

– Разумная мысль… Называй меня полковником, – сказал он с лучезарной улыбкой. – Итак, приступим…

Полковник подошел к столу, открыл ящик и вынул элегантный чемоданчик с металлическими застежками. Эффектным жестом откинул крышку, провел, поглаживая, ладонью по тугим пачкам зеленых банкнотов.

– Здесь двести пятьдесят тысяч долларов, – торжественно объяснил он. – Они ваши, обер-лейтенант. По прибытии на место получите еще столько же.

– На какое место я прибуду и чем должен заслужить взятку? – вяло спросил Алексей, пытаясь выпрямиться.

– По-русски – взятка, по-моему – возмещение за перенесенные неудобства, – сохраняя невозмутимость, возразил полковник. – Мы профессионалы. Не все ли равно, где и кому служить, особенно если вспомнить, что на родине вас ждет суд трибунала по законам военного времени. Неужели обеспеченной жизни вы предпочтете тюрьму? Глупо даже для коммуниста. Вы не генерал, дислокацию советских войск в Афганистане не знаете. Остальные секреты ценности не представляют.

– В таком случае зачем я вам?

– Нам нужны специалисты, обладающие опытом обучения солдат. Ваших солдат. Вы будете исполнять те же обязанности, что и прежде, но в более солидной должности. Для начала предлагаю чин подполковника.

– Где, если не секрет?

– Никаких секретов. Направим в восемьдесят вторую пара-шютно-десантную дивизию.

– В ту, что стирала с лица земли Вьетнам?

– Вы здесь тоже огнем прошлись… Но я не собираюсь вступать в дискуссию. Люди военные, в какой бы армии ни служили, призваны убивать себе подобных. К тому и готовимся всю жизнь. Это моя и ваша специальность. Разве не так?

Полковник говорил напористо, убежденно. У Алексея подгибались ноги, несмотря на удушающую жару, бил озноб… Что говорит этот холеный европеец? «Войну не ведут в белых перчатках…» Он прав. Старший лейтенант Сергеев обучен владению оружием. Убивал сам и учил солдат убивать себе подобных.

– Но… – сказал Алексей вслух.

– Никаких «но»! – «Киногерой» стер наконец улыбку с губ. – Оставим спор политикам. Мы – солдаты. Мы должны, не рассуждая, выполнять приказ. С этим ты, надеюсь, согласен?

Алексей молчал.

– Но жить ты хочешь? Жить, а не сгнить на помойке? – резко спросил полковник, начинавший терять терпение. – Ты молод, был, наверное, красив, пока не разукрасили афганские партизаны. У тебя будет женщина. Она родит тебе детей…

Дочь… У него есть маленькая дочка! Как он мог об этом забыть?.. Алексей смотрел в окно и ничего не видел. Но знал: там жизнь, деревья, трава, небо. Там свобода. И где-то очень далеко бегает по зеленой траве его маленькая девочка – кровь от крови, плоть от плоти.

– Почему молчишь? – удивился полковник. – Если мало денег, добавлю…

– Не старайся, гад, не возьму, плевал я на твои доллары! – Алексей покачнулся, но устоял.

– Ах ты, сволочь идейная!.. – Лицо полковника стало жестким. Едва уловимым движением он ткнул Алексея в висок. Удар был мастерский. Старший лейтенант отлетел в угол. Стол, стены, пятна, Абдулло – все поплыло перед глазами.

– Может, так скорее сговоримся? – крикнул, оскалившись, полковник.

Не открывая глаз, Алексей прохрипел:

– Не надейся. Меня уже били…

– Плохо! Плохо били!..

Алексей, свернувшись в дугу, обхватил голову руками и стиснул зубы. Удары сыпались один за другим. То, что он молчал, не молил о пощаде, вызывало у полковника еще большую ярость. Алексею пришлось бы совсем худо, не вмешайся переводчик. Молчавший в продолжение разговора, Абдулло тихо сказал:

– Не поможет, господин. Не надо.

Как ни странно, слова подействовали. Пнув лежащего еще раз, полковник пригладил растрепавшуюся прическу, заправил рубашку, одернул пиджак.

– Олл райт! – сказал. – Позови охранников. Пусть уберут эту падаль…

Очнувшись в знакомой камере, оглушенный, измордованный, Сергеев не сразу собрался с силами. Он подтянул колени, со стоном сел. К стене прислоняться не стал – спина обожженно горела.

Пушник ни о чем не спрашивал. Кто знает, как вел себя наверху старлей? Судя по виду, держался правильно. Но все же…

– От меня требовали сотрудничества, – сказал Алексей.

– Сколько предложили?

– Полмиллиона и чин подполковника американской армии.

– Взял?

– Как видишь…

Оба замолчали. Алексей опасливо покосился на сокамерников. Доверять никому нельзя. Они с Пушником однополчане. Попали сюда известно как. А эти, может, сами?.. Попасть – попали, а вырваться можно лишь ценой предательства. Но кто знает, как правильно? Стоит сказать «да», и кончатся мучения. Надолго ли?.. Предатели не нужны ни своим, ни врагу. Солгавший своему народу – веры не заслуживает… Этот американский контрразведчик использует его, а потом выбросит в ту же помойку.

– Оказывается, ты дорого стоишь. А я и не знал, – неопределенно сказал Пушник.

Алексей вспыхнул:

– Думаешь, продамся?

– Не обижайся, старлей, – примирительно шепнул прапорщик. – Жизнь нас сейчас проверяет на самый жестокий излом. В нашем положении с людьми может всякое произойти.

– Да-да, верить нельзя…

– Кому нельзя, кому – можно. Поодиночке передушат, как кур. А если думать и действовать сообща…

– Считаешь, в тюрьме возможно на что-то надеяться?

– В фашистских лагерях смерти создавали подпольные организации. Мы-то чем хуже?

Разговор был прерван приходом бочковых. Принесли обед. Из дальнего угла камеры вышел огромного роста мордастый мужик, густо заросший рыжей щетиной, взял свою миску и скрылся в темноте.

– Опять тухлятину приперли, – послышался его голос. – От такой жратвы я без пыток скоро ноги протяну.

– А ты рассчитывал на бифштекс? – спросил насмешливо Пушник.

– Помолчал бы, прапор, – огрызнулся гигант, выскребая из глиняной миски маисовую кашу. – Сам ты бифштекс.

– Откуда звание мое знаешь?

– Два уха имею, даже музыкальные. Дома на балалайке играл, на гитаре.

– Полезные таланты, – заметил Пушник. – Подойди поближе, познакомимся.

– Много чести. Сам хиляй. Безногий, чи шо?

– Считай да. Контузия позвоночника.

– Извиняй в таком разе…

Гигант подошел, присел на корточки, протянул руку:

– Будем знакомы. Крещен Михаилом. Фамилия тут ни к чему, а прозвище имеется. Яном дома кликали, на иностранный манер.

– Почему? – удивился Алексей, разглядывая Здоровяка. Судя по бицепсам, бугрившимся на предплечьях, тот обладал бычьей силой. Невольно подумалось: как «духи» такого могли скрутить?

– Мишек на Украине, шо собак нерезаных, в ридном селе – каждый второй, а Ян – красиво звучит. Или не нравится?

– Ладно, не задирайся. Давно тут?

– Старожил. В Джаваре побывал, в Дарчи, в Малекане. Там лагеря моджахедов.

– Джавара – мощная база, – согласился Пушник. – Мне тоже довелось…

– А тебя, Ян, зачем туда возили? – поинтересовался Алексей.

– Спрашиваешь… Дивились на меня. На шурави двухметрового роста.

– Как же ты с силой своей могучей вляпался?

– Дурнем был… – Михаил поморщился. – Две недели до дембеля оставалось. Сидеть бы тихо, не рыпаться, а я поперся, куда не треба.

– Все мы не туда свернули, – заметил сидевший неподалеку худющий человек. Бледная кожа, которую не взяло даже пакистанское солнце, обтягивала остро выпирающие скулы. Колени, локти, ключицы – все торчало колюче, шипами. Никто не знал его имени. Было известно только, что он механик-водитель Т-54. Об этом говорили «духи», захватившие его в подорвавшейся на мине машине.

– Ты за всех не расписывайся, – возразил Михаил. – Таки, шо сами руки до горы подымали, тоже имеются.

– Я бы их шлепал, – пробормотал Танкист.

– Подряд, что ли?..

Ответить Танкист не успел. Послышался голос Абудулло:

– Всем выходить! Все с собой брать! Другое место едем.

Пленные задвигались, потянулись к выходу. Алексей, попытавшийся помочь Пушнику, сам едва не упал.

– Пусти-ка, дохляк, – сказал Михаил, отстраняя Сергеева плечом. – Ну, держись, прапор. Послужу тебе верой и правдой, пока дух из меня не вышибли…

Он легко подхватил старшину на руки и пошел к выходу. Во дворе их ждал крытый грузовик.

Алексей придержал шаг, шепотом спросил у переводчика:

– Не знаешь, почему нас отсюда убирают?

– Под Джелалабадом бой шел. Пленных брали. Понял?

– А нас куда?

– Крепость Бадабера слышал? Хорошее место. Лагерь подготовки борцов за веру. – И добавил совсем тихо: – Порядки там… Начальник сильно злой. Остерегаться надо.

– Далеко отсюда?

– Пешавар сбоку тридцать километров, может, больше…

Вскоре машина с пленными, пропетляв по узким, окаймленным арыками улочкам, выбралась на грунтовое шоссе. Алексей, прильнув глазом к щели в борту, увидел неровные клочки зеленых, желтых, серых полей, окруженных раскидистыми пальмами. Едкая белесая пыль, взвихренная колесами, пухло оседала на широченных листьях диковинных деревьев.

Глава 3

Сержант Полуян Михаил Николаевич, украинец, водитель бронетранспортера, 1959 года рождения, призван Коропским РВК Черниговской области, пропал без вести в провинции Лагман 21 июня 1984 года.

Людей в кузове встряхивало, как крупу в решете. Ударяясь о борта, падая друг на друга, ребята стонали, матерились, кляли судьбу и, конечно, водителя, который был не ахти каким асом. Михаил это понял, услыхав, как тот всю дорогу газовал, со скрипом, без нужды переключал скорость. Да и барбахатка досталась неумехе старая.

Михаил до армии крутил баранку три года и был в шоферском деле докой. После училища механизации ребята на комбайн пошли, на трактор, а он, на зависть всем, к легковушке пристроился, лично директора совхоза возить. Должность «карманного» водителя имела массу преимуществ, среди которых возможность бывать в райцентре Михаил ценил превыше всего. Пока директор бегал по кабинетам, вымаливая запчасти и горючее, он успевал забить багажник и заднее сиденье дефицитом из «запасников» продуктового и промтоварного магазинов. Львиная доля предназначалась членам правления. Свою часть – всякие там тени, помады, кремы – приносил в клуб и продавал девчатам – по номиналу, конечно. Проценты снимал, как сливки, поцелуями, обожанием, а иногда и… Очень любил Мишка Полуян, здоровенный верзила с пудовыми кулачищами, чтобы его любили…

Пленные выползали из машины, как из камеры пыток. Полуян вытащил Пушника, опустил на землю и, болезненно щуря слезящиеся глаза, привыкшие к сумеркам подвала, огляделся. Беспощадное солнце давно выжгло все признаки растительности на хорошо утрамбованной территории двора, выело краски. Справа – приземистое здание с зарешеченными оконцами, у окованных дверей часовой с автоматом. Совсем близко – аккуратный домишко с плоской крышей, возможно, канцелярия. Туда сразу направился Абдулло. Слева, поодаль виднелись сараи, возле которых тоже часовые, а на крыше одного – на треноге крупнокалиберный пулемет. И все обнесено высоченной, метров шесть – восемь, глинобитной стеной с торчащими по углам сторожевыми вышками.

«Вот она какая – Бадабера, – подумал Полуян. – Отсюда, пожалуй, не драпанешь…»

Мысль о побеге то появлялась, то отбрасывалась напрочь. В плен, видит Бог, Мишка попал по идиотизму, но решил: так тому и быть, может, и к лучшему. Вон сколько ребят сгинуло или калеками на всю жизнь осталось, а в плену есть шанс выжить и конечно же поиметь вдоволь чарса.

Никогда прежде, до войны, Мишка не имел представления ни о каком зелье. И курить-то – не курил, так, для форсу. Выпить – другое дело, и то в меру… К табаку, а потом к «самокруткам с начинкой» пристрастился в Афгане. Сперва «деды» для смеху втравили, приобщили, так сказать, «чижа» к элите. Постепенно приохотился, втянулся. Появился способ разгонять тоску и страх. Однако добывать «травку» больших возможностей не было из-за отсутствия районных продмагов с табличкой на двери «Вход посторонним воспрещен». Разве что изредка, после шмона в кишлаке, удавалось добыть бабки или камешки, на которые потом в дукане, а то и у своих выменивал щепотку черт знает чего. Из-за этого однажды чуть не погорел. Прокуратура по следу шла. Спасибо, никто не раскололся, иначе бог знает, сколько бы той жизни осталось: на войне любые потери списать – раз плюнуть…

Однако разжиться чарсом в плену оказалось непросто. Поначалу, пока выкладывал все, что знал, ему кое-что перепадало. Пока возили из лагеря в лагерь и демонстрировали как редкого зверя, тоже отламывалось. Когда же отказался с «духами» на дело идти, что означало стрелять в своих да и самому опять под пули подставляться, – и вовсе кайфа лишили. Тогда-то и появилась мысль о побеге. Не назад, домой, – там, сознавал, по кудрям не погладят, а куда-нибудь за океан, хоть в те же Штаты. Что он станет там делать, Михаил представлял плохо, фантазии не хватало.

Пленные, сгрудившись, стояли на плацу, прикрывшись от солнца кто чем – чаще обрывком грязной тряпки. Только теперь Полуян хорошо рассмотрел товарищей по несчастью. В подвале царил мрак, да и не до гляделок было. То одного, то другого таскали на допрос, потом приволакивали в беспамятстве. Разговоров меж собой пленные не вели, друг о друге ничего не знали и предпочитали о себе помалкивать. Сейчас же ребята стояли на виду. Прапора поддерживал старлей, единственный среди них офицер. Солдаты выглядели стариками, до того изможденные были лица. Глаза запали, волосы всклокочены, давно не чесаны, кое у кого даже седина пробилась. Лишь один выглядел несколько бодрее. Это был Моряк, прозванный так за выколотый на руке якорек. Рослый, в отличие от Михаила, узкий в кости, с тонкой девичьей талией, парень пружинисто стоял рядом, напоминая борзую, изготовившуюся к прыжку. Дымчатыми, неопределенного цвета глазами он живо оглядывал просторный двор крепости, ухмыляясь потрескавшимися губами.

– Начальник идет! – громко, чтобы все услышали, сказал Абдулло, пристроившийся на левом фланге.

Пленные, наслышанные о свирепых порядках в Бадабере, замерли в неровной шеренге. Подошел мужчина неопределенного возраста. На одутловатом лице, загоревшем до черноты, блуждала полуулыбка. Глаза, большие, водянисто-желтые, смотрели поверх голов.

– Жаба, – шепнул Полуян Моряку.

Начальник лениво поманил Абдулло, что-то сказал. Абдулло торопливо перевел:

– Господин предупреждает: дисциплина, послушание. За одно нарушение режима – плетка. Потом зиндан сажать.

– Сразу грозит, падла, – процедил Моряк. – Тип, видать, из-под той мамы.

Слух у Жабы оказался острым. Он подозрительно поглядел в сторону Полуяна, потом неопределенно взмахнул рукой, и Абдулло крикнул:

– Всем в камеру. Быстро бежать!

Тюрьма, длинный сарай с высоким потолком, была выбелена изнутри серой известью. Глиняный пол, утрамбованный босыми ногами заключенных, коих прошло здесь великое множество, походил на асфальт. Две камеры в противоположных концах помещения были довольно просторными. Границей служила массивная с мелкими ячейками металлическая решетка. Заключенные видели друг друга и могли бы даже переговариваться, но в противоположной стороне содержались пленные афганцы, солдаты, служившие в правительственных войсках ДРА.

Среди двенадцати афганцев Полуян заприметил одного, чем-то неуловимым отличавшегося от остальных. Борода неопрятная, как у других, засаленный балахон, мешком спадающий с худых плеч, – как у всех. Но взгляд черных блестящих глаз, смотревших пронзительно, иронично, выдавал умного, немало повидавшего на своем веку человека. Афганец этот был постарше других и жил своей, обособленной жизнью.

Однажды, когда человек этот оказался возле сетки, Полуян спросил развлечения ради:

– Как настроение, дядя? Не позычишь ли табачку?

Афганец пристально поглядел на шурави, не произнес ни звука, но Михаил мог бы поклясться, что тот его понял.

– Не хочешь говорить, черт с тобой! – разозлился Полуян. – Не больно надо…

Он обманывал себя, контакт с афганцами был совершенно необходим. Последнюю закрутку он выкурил вчера. Мышцы, суставы начали болеть. Нестерпимо ныло все его большое тело, а перспективы никакой. И никому не пожалуешься… Поэтому Полуян упрямо возвращался к попытке завязать знакомство. Эти местные наверняка связи имеют. Свой свояка бачит издалека…

– Звать-то тебя как? – спросил однажды Полуян. – Я – Мишка, – ткнул себя в грудь. – А ты?

Оглянувшись на внимательно следивших за ним сокамерников, афганец улыбнулся и повторил:

– Мишка?.. Мишка… Акар!

И сразу отошел от решетки, явно не желая продолжать общение.

Может, своим не доверяет, подумал Полуян. И прав, наверное. Ежели они, советские, не могут друг на дружку положиться… Тому же Абдулло разве можно верить? В Бадабере тот, правда, уже не пользовался привилегиями, как в Пешаваре. Его и поместили со всеми в камеру, и пищу давали такую же, как остальным. Оставили единственное льготное право выходить во двор, вступать в контакт с охранниками. Абдулло заметно поскучнел, осунулся. Однажды Полуян подсел к нему и не без злорадства спросил:

– Прищемили тебе хвост тута?

Абдулло согласно качнул головой.

– Говорят, ты к моджахедам сам сбежал?

– Неправда! – воскликнул Абдулло. – Я долго стрелял. Потом удар – сознание ек!

– Все мы герои задним числом, – усмехнулся Полуян. Сам-то он в той курильне довольно слабо сопротивлялся. Даже выстрелить не решился, потому как пока свои прибегут на помощь, дуканщик с бандой прирежут, и прощай, Мишка…

– Я не герой. Я зиндан сидел… Зиндан – большая яма, там всегда ночь. Есть не дают, немного воды дают. Язык пушту помог, переводчик понадобился…

– Страшно было?

– Страшно. Я начальника боюсь. Тебя тоже боюсь…

– Меня не опасайся, – понизил голос Михаил. – Я тут по ночам планы строю, как бы драпануть.

– Трудно.

– Это я и без тебя знаю. В Отечественную наши пленные из немецких концлагерей уходили. Чем мы хуже?

– Из Бадаберы никто не бежал. Никогда.

– Так то ж добре… – Полуян нагнулся к уху Абдулло. – Никто не пробовал, а мы… Препятствия, конечно, большие. Первое – окрас кожи другой, обличье иное. Инородцы, одним словом.

– На севере пуштуны живут, – возразил Абдулло. – Власть не любят. «Духов» тоже.

– Могут помочь?

– Очень могут.

– Ты бы нашел ходы…

– Не могу, сам видишь. За ворота крепости не пускают.

– А ты старайся, в доверие входи.

– Начальник очень бешеный. Больной он, базетка душит. Скоро помрет. Хочет, чтобы все шурави сдох…

– На всякую рыбу крючок есть… Думай, Абдулло. Только гляди у меня, – прошипел Полуян, в котором проснулась подозрительность. – Продашь – на том свете сыщу!

– Что ты, Янка, – отпрянул Абдулло. – Я друг тебе. Закрутка одна есть, дам ночью.

– Сейчас давай, – смилостивился Полуян. – А Жабу ублажай. Понял?..

В тот же вечер, но значительно позднее, состоялся у Полуяна еще один разговор. На сей раз с Пушником. Среди пленных он единственный вызывал доверие. Этот железный мужик прошел всё круги душманского ада и остался человеком. На такое не каждый способен.

В камеру вползала душная южная ночь. За стенами тюрьмы – мертвая тишина. Пушник лежал в углу, неуклюже разбросав онемевшие ноги. Черные, в струпьях, ступни, вздутые, тоже черные, лодыжки были облеплены комарами, москитами. От соломы, служившей подстилкой, шел тяжелый дух, но у окна все же легче было дышать.

После выкуренной закрутки Полуян почувствовал прилив сил. Его распирало желание пообщаться. Опустившись возле прапорщика, он спросил:

– Плохо тебе, Микола?

– Почему? Лежу, как в санатории, отдыхаю.

– От чего отдыхаешь?

– От стрельбы. Никого не убиваю, чужой крови не лью.

– Раньше небось об этом не думал?

– Раньше – нет. Теперь, когда с того света вернулся, размышлять начал. Тем бы, кто меня послал убивать, автомат в руки. Им бы приказать: убей!..

– Вот и я говорю, – невпопад оживился Полуян, – драпануть бы из цей тюряги.

– Благими пожеланиями дорога в ад вымощена – так мой мудрый дед говорил.

– Академик твой дед, ума палата.

– Он меховщик, шубы ладит. Вся Балашиха к нему бегает: Пушник посоветуй, Пушник подскажи, а то и взаймы дай… без отдачи.

– Давал? – недоверчиво спросил Полуян.

– Само собой. На том свете, говорил, сочтемся. Бога чтил превыше всего. Библию знал от корки до корки.

– Завираешь, прапор. На кой ляд та Библия?

– Ты моральный кодекс строителя коммунизма изучал?

– Да уж, в школе заместо молитвы долбить заставляли.

– Вот-вот, тот кодекс и есть библейские заповеди.

– Ни в жисть не поверю…

– Представь себе, из Нового Завета наши пропагандисты содрали.

– Лихо! Во что верим!.. Ты семейный?

– Не обзавелся, не успел.

– И я не сподобился. Перед призывом нацелился свадьбу сыграть – отговорили. Может, и к лучшему. Сирот плодить – последнее дело. Вот если бы тягу дать…

– Ну, убежишь, а дальше?

– Туточки, слыхал, племена вольные проживают, против властей даже настроенные.

– Пуштуны, что ли? Но как с ними связь установить?

– Через Абдулло. Я его прощупывал.

– Ты бы поостерегся. Где гарантия?..

– Да я его тогда собственными руками…

– Если тебе их прежде не укоротят. – Пушник помолчал, обдумывая услышанное. Потом раздумчиво сказал: – Ладно, пусть так. Но не трепись по-пустому, Ян. С Абдулло общайся один на один, никого не посвящай.

– Бежать надо скопом.

– Не бери в голову. Организовать людей не твоя забота. Задачу поставь установить связь с одним из местных племен…

Давно смолкли доносившиеся со двора голоса охранников. Откричали муэдзины, сзывавшие воинов ислама на последнюю – пятую за день молитву. Прекратилось бормотание молившихся в камере афганцев.

Понятно, что «духи» воюют против русских, ведут джахид – священную войну против нечестивых собак. Уничтожая шурави, они совершают богоугодное дело. Но почему произносящие одинаковые молитвы идут в бой друг против друга?.. Ведь Коран запрещает убивать единоверцев! Выходит, нарушают заповеди, плюют на Аллаха? И не боятся его гнева?..

С этими мыслями Полуян начал засыпать. Где-то на грани сна и яви вдруг отчетливо увидел себя в той самой вонючей курильне. И опять – в который раз! – почувствовал острое сожаление. Мог бы послать за добычей кого-нибудь из «чижей». В роте кавалера Красной Звезды сержанта Полуяна уважали и побаивались. Только бы свистнул, любой «сынок» побежал бы к черту на рога… Но нет, жадность обуяла…

Прежний канал доставки ухнул неожиданно. Прапор из роты матобеспечения додумался «товар» в снарядных ящиках перевозить. И в Союз, между прочим, через летунов переправлял, за что большие куски отхватывал. Вот уж воистину, кому война – кому мать родна.

Когда Полуян узнал, что прапора арестовали, ох, и перетрухнул. Спасая шкуру, тот мог запросто всех заложить. И загремел бы Мишка под фанфары за соучастие. Счастлив Бог – пронесло. Да только не миновал беды все равно…

У своих, наверное, лучше сидеть. Хотя, конечно, тоже не мед. Однажды, до Афгана, возвращался Полуян с дискотеки, выпивши, естественно, был. Три хмыря за здорово живешь пристебались – клюнули на кожаную куртку. Ну, он и врезал каждому по очереди, одному три ребра сломал. За превышение пределов необходимой обороны его упекли в предварилку. Спасибо, через месяц разобрались… С помощью директора совхоза. Попалась бы ему та шушера в Афгане, он бы их по стене размазал…

Сон подкрался незаметно, спутал мысли. И погрузился Мишка Полуян в забытье, кошмарное, тяжелое – не сбросить, не оторвать. Грудь сдавило тисками. Их сжимает тот, что стоит у изголовья. Это Жаба. Смех у него булькающий, утробный. Жаба придумал «веревку». Так называется пытка, когда вокруг головы обматывают волосяную петлю и вращением лапки закручивают постепенно туже, туже… Жаба – садист. Сам пухлые ручки не марает. Выпучит рачьи гляделки и наблюдает за подручными-мясниками. Вчера отделал старлея до потери пульса. Господи, в который уж раз!.. Приволокли парубка окровавленного, бросили – бревно бревном.

Грохот, скрежет, визг… Полуян проснулся. Во сне было страшно, а наяву… В камеру вошло несколько охранников. Пинками растолкав спавших, указали знаками на дверь. Поднялись все, кроме Пушника. Охранник злобно ткнул его кованым ботинком в живот.

– Шо ж ты, гнида, делаешь? – рванулся от двери Полуян. – Человек обезножел, а ты!

Сзади кто-то цепко схватил Полуяна за локоть:

– Не пыли, паря. Полундра, как говорят у нас в Одессе. Жизнь – индейка, судьба – ихний поганый афгань.

– Отхлынь! – рявкнул Полуян, надвигаясь на ухмыляющегося Моряка. Но, встретившись с льдистым взглядом серых глаз, сразу обмяк.

– Вот так будет лучше, – сказал Моряк. – Не о себе забочусь. Ты на рожон полезешь – всем страдать.

Абдулло что-то торопливо объяснял охранникам. В результате Пушника оставили в камере, остальных выгнали во двор и построили перед Жабой. Поодаль, прижавшись друг к другу, сгрудились афганцы.

Уже рассвело. Ночная роса увлажнила землю, приятно охлаждала ступни. Нежно голубело небо. Господи, как хорошо-то!.. День впереди, завтра, может, еще один судьба подарит. Живой о жизни мечтает, мертвый – ни о чем…

Их привели колонной в дальний конец двора. Полуян увидел вросшую в землю сараюшку. В черном зеве, в глубине, в провале желтел огонек. От него веером разлетались искорки. Гасли и взметывались вновь, слабо освещая чрево преисподней.

Жаба приказал остановить пленных и снизошел до объяснения.

– Начальник говорит, кольцевать будут, как пташку, – перевел Абдулло дословно.

И тут до Полуяна дошло: их привели в кузню. Рядом с сараем лежала горка цепей и скоб. Так вот что придумал этот гад!.. Не помня себя, Михаил в ярости кинулся на стоявшего рядом охранника. И тут же был перехвачен другими. На гиганта навалились скопом, заломили за спину руки, втолкнули в кузню. Человек, стоявший у горна, мгновенно набросил на ноги «браслеты», еще не успевшие остыть. Привычным движением протянул цепь к рукам. Запахло жареным мясом. Тошнота подступила к горлу.

– Следующий! – выкрикнул Абдулло.

Кузнец знал свое дело и работал споро. Черная тень черного человека в ярком пламени раздуваемого мехами горна двигалась плавно. Пяти минут хватало на одного. И снова:

– Следующий!

К кузне направился Танкист. Он походил на привидение. Его шатало, как былинку. На высохшем лице каменно-сжатые потрескавшиеся полоски губ. Но взгляд…

Танкист приблизился к наковальне, протянул руки – высохшие плети. И тут случилось непредвиденное. Жаба вскинул круглую, увеличенную белой чалмой голову и резко выкрикнул:

– Нис!

Кузнец застыл с поднятым молотом. Замерла его тень на прокопченной стене.

– Нис! – властно повторил Жаба и заколыхался, забулькал, довольный собой.

Пленные замерли. Занятые личными переживаниями, одуревшие от боли, они не сразу поняли, что произошло. Понял Танкист.

– Не имеешь права, дерьмо, – сказал глухо, едва разлепив губы. – Я со всеми. Я как все…

Жаба укоризненно покачал головой, что-то сказал.

– Начальник имеет милость, – перевел Абдулло.

Ошарашенный происшедшим, Полуян пробормотал:

– Щось це робыться, господи…

– Дурак, – отозвался Моряк. – За красивые очи от кандалов не освобождают.

– Неужто продался? Не может быть!

– В душманской тюрьме, как в Греции, все есть – товар на любой вкус, – прокомментировал Моряк.

– Ах ты вошь ползучая… А каким настоящим мужиком казался!

По знаку Жабы охранники подхватили Танкиста под руки, поволокли в камеру. И пока его тащили через двор, до пленных, стоявших у кузни окольцованной стаей, доносились яростные вопли:

– Не верьте, ребята! Не продавался! Не изменял… За что, суки? За что?..

Глава 4

Ефрейтор Загоруйкин Антон Борисович, оператор БМП 177-го мсп, 1960 года рождения, русский, призван Ильичевским РВК Одесской области, пропал без вести в провинции Парван 22 февраля 1984 года.

Ночи в неволе длинные, беспросветные. Особенно когда не спится. Вертишься на вонючем ложе колесом, а в башку дурная мешанина лезет. И скачут мысли, как камбала, выброшенная из сети на палубу.

Какой иезуит этот Жаба. И надо ж такое придумать – бросить тень на самого что ни на есть железного Танкиста. А как верно предвидел! Братва дружно клюнула на приманку. Отвернулись от своего, заодно друг на друга смотрят теперь с утроенным подозрением.

Ох, не хотелось бы Антону оказаться в шкуре Танкиста. Тому отныне хоть лоб разбить, хоть в петлю – никому ничего не докажешь. Даже жаль мужика… А сон проклятый не идет, хоть глаз выколи.

За всю жизнь, за двадцать пять прожитых лет, Загоруйкин столько не думал, как за последние ночи. Думы в голове, как сельди в трюме, ворочаются тесно, тяжело, бессмысленно.

Он всегда жил легко, беззаботно, не перенапрягая свой «чердак». День миновал – и лады. Была, правда, одна, но пламенная страсть. Было это в восьмом классе… Школа до смерти обрыдла. Ремеслуха не привлекала – учебой был сыт по горло. Но не сидеть же вечно на материном горбу? Во-первых, скучно. Во-вторых, от ее заработков много ли башлей оторвешь?.. А тут прошел слушок, будто траловый флот вскоре в Атлантику переведут по причине истощения Черного моря. Чудеса, вычерпали безбрежную посудину, словно старую калошу.

Подумалось Антону: если наняться в подручные, можно поплавать по морям-океанам, глядишь, и в Рио-де-Жанейро завернешь невзначай. В загранке, рассказывали в порту, ребята большие деньги гребут…

Выглядел Загоруйкин взрослым парнем. Росточком бог не обидел, а в документы кто заглядывает, когда рабочих рук нехватка? И попал он матросом на морозильный траулер. Только надули жестоко: в Атлантику не пустили. Вкалывать пришлось не дай тебе бог. Простоишь денек на барабане, не то что в ресторан, до койки бы добраться. Молодчага, что вовремя сориентировался. На судне заболел неожиданно кок, и Антон попросился на кухню. От матери, столовской поварихи, борщ да кашу готовить выучился.

Поначалу, конечно, и на камбузе доставалось. Но общепитовские котлеты лепить – не палубу драить. Пообвык, притерпелся – дело пошло, а мечта повидать белый свет отодвинулась в туманную даль. Оттого и с траулера ушел, хотя зарабатывать стал прилично. Решил в торговый флот податься, но и тут не повезло – не сумел вовремя кому надо в лапу сунуть. Пришлось два года на каботажных посудинах ходить вдоль бережка, по мелководью, где коту по яйца. Лес в Новороссийск, цемент в Керчь, уголь в Ильичевск. И снова по кругу.

Лишь однажды выпало в Болгарию спецрейсом попасть. Варна оказалась сказкой: улицы в неоновых огнях, блеск витрин. В глазах темнело от обилия барахла и жратвы. В маленькой стране люди жили по большому счету. Что тогда делается в Штатах, о Японии – не речь…

Мечта о дальних странствиях оформилась окончательно и, вероятно, сбылась бы. Надыбал Антон подходец к отделу кадров. Презент со знанием дела нужным людям подбросил: кому бутылку «Камю», кому французские духи. Приготовил полторы косых для заключительного аккорда. Еще недельки две – и прости-прощай любимая Одесса. Ушел бы Антон Борисович на мощном контейнеровозе в Италию. А вернулся бы или нет – один Бог ведает. Но что такое невезуха!

Несколько раз присылали повестки из военкомата, а он смоется в рейс – ищи-свищи… Потом бумагу выправил на отсрочку – сам заместитель начальника пароходства подписал. Так и надеялся до двадцати семи прокантовать. Только на сей раз не вышло. Забрали, мерзавцы, накануне загранрейса! Врачебная комиссия вмиг определила: годен. И направили в Туркестанский округ, что само по себе означает прямую дорогу в Афганистан.

В горном лагере под Ашхабадом, где готовили к отправке в Кабул, Антон попытался еще раз увильнуть от выполнения почетного интернационального долга. Тайком от ребят отправился к зам по тылу и предложил взять его поваром. Офицер выслушал его, раздраженно сказал, что нужны не классные кашевары, а классные операторы боевых машин, коим, он надеется, и станет рядовой Загоруйкин…

Прошлая жизнь отчетливо вставала в памяти, будоражила душу. Вернуться бы в прошлое, прожить заново, скольких ошибок бы избежал! За год, проведенный у душманов, Антон всем нутром осознал, какую величайшую глупость совершил, сдавшись в плен. Он ведь на что рассчитывал? Раз добровольно явился, рассказал все, что знает, его, естественно, допросят с пристрастием, а потом интернируют. Куда?.. Да куда угодно, дальше Америки не сошлют! Антон попросит политического убежища. Американцы – народ цивилизованный, не в пример дикарям-моджахедам, найдут применение смышленому русскому парню.

Но действительность оказалась не такой, как виделась. Точнее, совсем иной – грязной, вшивой, голодной и, похоже, бесперспективной. Антону предложили взять в руки свой, принесенный в качестве трофея автомат, стать воином Ислама и делом доказать идейное расхождение с советским социализмом. Идиоты! На кой черт было соваться в плен, чтобы свои же ухлопали? Нет уж, дурных нема!.. Когда же отказался от сомнительной чести умереть во имя Аллаха, его крепко избили, одев в лохмотья, увели в горы и поместили в пещеру, где Антон провел остаток зимы, весну, часть лета, проклиная Аллаха, Христа, иногда и собственную глупость. Обовшивел, покрылся коростой, оброс. Кормили объедками, заставляли выполнять самую мерзкую работу – от чистки нужников до разделки бараньей требухи.

Летом Антона слегка почистили, приодели, переправили в Пакистан и начали таскать по лагерям моджахедов, демонстрируя редкой породы обезьяну. Вот, мол, шурави, перешедший добровольно на нашу сторону! Слушайте, как он проклинает Советы, как клеймит русских вождей и русский народ за оккупацию Афганистана!

Антон устал от притворства, с трудом гасил ненависть к истязателям и, когда попал в контрразведку Раббани, вздохнул с облегчением. А оказался он тут после попытки удрать из Дарчи, где обитал последние два месяца. В лагере к шурави привыкли, перестали обращать внимание, Антон и выскользнул за ворота. Цель была добраться до Исламабада, где находилось американское посольство. По скудности школьных знаний он сумел сочинить по-английски речь, состоящую из трех фраз: «Я русский пленный! Я противник оккупации! Я хочу в Америку!..» Далеко, однако, уйти не удалось, схватили через пару часов. Сперва избили, потом связали, бросили в машину, отвезли в Пешавар.

В подвале у Раббани братва приняла Загоруйкина как своего, и он наконец почувствовал себя человеком. Однако не забыл придумать сказочку о героическом участии в боях, а также об обстоятельствах пленения – не дай бог ошибиться при повторении, хотя народом придумано: повинную голову меч не сечет.

Больше всего боялся Антон столкнуться с теми, с кем прежде служил. Они-то про него все знали. На такой крайний случай и приберегал покаяние. Ежели что, в ноги не постесняется упасть. В конце концов, они хоть и неверующие, но христиане – значит, милосердны, чего не скажешь о славных воинах ислама. Нагляделся Антон досыта. С пленными, то бишь неверными, мусульмане вытворяют страшное. Ленты из кожи вырезают, вниз головой подвешивают, мужские «достоинства» из живых выдирают… Они способны на все – эти фанатики веры. Не дай бог оплошать и разгневать Жабу…

Издалека доносились автоматные очереди. В повлажневшем к ночи воздухе они звучали глухо. У моджахедов в лагере небольшой полигон для тренировки в ведении огня на разные дистанции, там же, на крутом склоне, отрабатывались горные упражнения. Теперь это не те «духи», что начинали войну в восьмидесятом. В пакистанских лагерях они проходят солидную подготовку, полгода отрабатывают тактику партизанских действий…

– Почему не спишь, Моряк? – спросил неожиданно лежащий рядом Пушник. – Думы тяжкие гложут?

Антон вздрогнул. По спине побежал холодок.

– А ты почему, как в засаде, тишину слушаешь? Может, чужие мысли читать умеешь?

– Могу и мысли… если плохие.

– А с чего им хорошими быть? Дело дрянь. Полный беспросвет.

– Надо держаться – это единственное, что у нас невозможно отнять. Погляди на Танкиста, пропадает мужик…

– Собаке собачья смерть…

– Ты уверен?

– Конечно. Жаба его с головой выдал.

– То-то и оно, что выдал, – протянул Пушник. – А по идее, если Танкист его человек, должен бы законспирировать поглубже.

К горлу подступила тошнота. Антон знал уже это состояние, когда страх начинал вызревать изнутри. Чертов прапор, чтоб ему провалиться, чтоб ему никогда на ноги не встать! Догадлив, собака, глубоко копает.

– Значит, Танкисту веришь, а другим – нет? – пошел напролом Загоруйкин.

– Не нравится мне эта история, Моряк. Дешевкой пахнет. А насчет веры, если честно, так до конца здесь только на себя могу положиться.

– А я, выходит, мразь?

– Прешь как танк… – заметил Пушник с досадой.

Антон прикусил язык. Углубляться дальше не следовало. Разговор с выяснением отношений мог завести в такие дебри, из которых без потерь не выбраться.

– Ладно, время покажет, – примирительно сказал Антон, решив, что с прапором надо держать ухо востро. – Рассказал бы лучше, как тебя взяли?

– На перевале… Я там один остался, отход роты прикрывал.

– Что ж со всеми не ушел? Из-за ног?

– Из-за ног тоже.

– А меня на посту схватили, – сообщил Антон. – Подкрались сзади, по башке тюкнули – и хана.

– Небось задрых, – донеслось из притемненного утла.

– Ни в коем случае, старлей. Я ничего себе такого никогда не позволял.

– Что охранял-то?

– Оружейный склад.

– Вольно тебе ворон считать. За такие вещи в военное время под трибунал отдают.

– Еще скажи – к стенке ставят, – вмешался Пушник, в голосе послышалась насмешка.

– И к стенке… А что? Каждый проступок требует наказания. Иначе армия развалится.

– Пока в ней такие офицеры, все может быть, – философски заметил Пушник…

Эх, знали бы правду, не стали бы спорить по его поводу. Антон ведь не только с поста драпанул в канун праздника, надеясь, что в такой день контроль будет ослаблен, но и пару автоматов прихватил: не с пустыми же руками к «духам» являться.

– Добренькие мы слишком, – продолжал между тем старлей. – Из-за таких люди и гибнут.

– Кабы только из-за таких.

– На что намекаешь?

– Не будем уточнять…

Загоруйкин с неослабевающим нарастающим интересом прислушивался к перепалке сокамерников. «Безгрешных нет! – ликовал он. – За каждым что-то да числится!..»

А старший лейтенант все не мог успокоиться.

– Замахнулся, так бей, – угрожающе зашипел он.

– Успокойся, Алексей. Повторяю, у меня нет к тебе никаких претензий.

– Но я чувствую, ты черт знает в чем подозреваешь. Думаешь, нарочно людей положил?

– Если на то пошло, – разозлился в свою очередь Пушник, – то да, положил. Но не потому, что подлец, потому что дурак был.

– Был?.. Полагаешь, я смогу еще… – Голос старлея потускнел.

– Почему бы нет?

– Брось. Мы отсюда вряд ли когда-нибудь вырвемся.

– Пока жив – надейся.

– Святые слова говоришь, прапор, – раздался зычный голос Полуяна. – Даже меня, толстокожего, твоя речь достала. Об чем спор, если это, конечно, не составляет секрета?

– Мировые проблемы решаем, – усмехнулся Пушник.

– Плевал я на мировые. Своими бы впору заняться. Ты знаешь, Микола, Абдулло по лагерю разгуливает и за ворота шастал. Теперь бы…

– Еще один полуночник вылупился, – прервал его Пушник. – Кончай разговорчики, братва. Будем спать.

Ян послушно умолк, но Загоруйкин все понял. Пушник не позволил гиганту о чем-то проболтаться, значит, все-таки не доверяет. Именно ему, Антону. В чем же он заподозрил? Почему завел разговор о Танкисте? Вдруг припомнилось: несколько дней назад Ян, яростно жестикулируя, то и дело оглядываясь, шептался в уголке с переводчиком. Может, клянчил понюшку чарса?.. Но вот другой эпизод: Ян и Пушник, как заговорщики в довоенных фильмах, сошлись лбами, а стоило Антону подойти, моментально заткнулись. Похоже, братва к чему-то готовится. Не к побегу ли? Удрать из охраняемой сотней головорезов крепости, обнесенной восьмиметровой стеной, – глупее трудно что-либо придумать. Но даже если предположить, что из крепости вырваться удастся, то… Рядом лагерь моджахедов. Там полторы тысячи людей. От погони не уйти ни за какие коврижки. Население настроено враждебно. Любой дехканин, обнаружив беглецов, выдаст их властям, чтобы получить башли. Нет, ребятишки положительно сошли с ума… Сами пропадут и остальных погубят! Под остальными Антон подразумевал прежде всего себя. Он принял бы участие в деле при определенных гарантиях, но идти на верную смерть – дурных нема…

Весь день Загоруйкин ломал голову над тем, как отговорить братву. Он прекрасно понимал, что это не совсем безопасно. В компанию Антона не приглашали и, если поймут, что тот обо всем догадался, окончательно законспирируются.

Так и не придя ни к какому решению, Антон промаялся еще пару часов. Куда ни кинь, всюду клин. С тем и стал укладываться на ночлег. Но тут пришел охранник, злобно пнул ногой, заставив подняться с пола, и знаком приказал следовать за ним.

Пока шли через двор, Загоруйкин гадал, кому и зачем он понадобился на ночь глядя. Допрашивать вроде не о чем, в свое время выложил без утайки скудные познания о дислокации своего полка. Новых данных в плену не прибавилось. Вести душеспасительные беседы здесь не принято. Тогда что?.. Добра ждать от неурочного вызова не приходится. Да и место, куда привели, было не из приятных. В подвале канцелярии имелось несколько камер для допросов – самой недоброй славой пользовалась угловая, прозванная пленными пыточной. Жутковатый вид камеры с заблеванным полом, загаженными стенами подействовал на Антона угнетающе. Страх, многократно пережитый, сковал посильнее, чем кандалы.

Охранник ушел. Антон, съежившись, замер, прислушиваясь к тишине. Что на сей раз придумал Жаба? Старый, безнадежно больной, о Боге пора думать, а он, дерьмо собачье, молодых ребят на тот свет отправляет. Господи, за что? За мечту красиво пожить наказываешь? Никакого просвета… Назад дорога заказана. Впереди ничего, ни-че-го…

Жалость к себе, к несостоявшейся судьбе повергла Загоруйкина в отчаяние. Потому и не заметил он, как в камеру проскользнул переводчик. В галошах, подвязанных к щиколоткам веревкой, тот ходил бесшумно, как кот.

– Привет, Антошка, – сказал Абдулло. – Бояться, не надо. Спокойно надо.

От неожиданности Загоруйкин вздрогнул, загремел цепями. С какой стати эта шмакодявка решила его, лихого одессита, поддерживать морально? Оба они гады, оба сдались в плен по собственной инициативе, но этот Абдулло еще и служить согласился преданно, по-собачьи. Антон же отказался.

В камеру вошел начальник тюрьмы, за ним тенью проследовали два бугая с ременными плетками у пояса. Тонкие ноздри Жабы нервно подрагивали, будто чуяли запах крови, – так по крайней мере Антону показалось.

Начальник тюрьмы в упор посмотрел на ставшего маленьким Загоруйкина, прикрыл выпирающие из орбит глаза толстыми веками, что-то отрывисто произнес.

– Господин начальник тобой совсем недоволен, – перевел Абдулло

– Почему? Я ничего не нарушал! – воскликнул Антон сразу осипшим голосом.

– Тебе хорошо делали? Так начальник спрашивает. Про твой плен никто не знает? На другого тень положили, а ты долг забывал.

– Какой долг?

– Ухо открыто держать. Стукач у нас называется, а тут – долг платить. Начальник надеялся – ты молчишь.

– Да какие могут быть у заключенных секреты? – взмолился Антон. – Разве что втихую жратву раздобыть…

– Начальник предупредил: говори правду, – продолжал переводить Абдулло. – Начальник знает, заключенные тайну имеют. Ты докладывал? Нет?

Похоже, Абдулло вел двойной допрос: один для себя, другой – для Жабы. Значит, пронюхал начальник о подготовке к побегу? Кто же продал? Если собака-переводчик, надо, пока не поздно, спасать шкуру. Но точно ничего не известно, а за неверную информацию шевелюру на прямой пробор не расчешут.

Антон открыл рот и вдруг в последний миг передумал. О чем шептались Абдулло с Яном? Почему Пушник оборвал разговор о переводчике? А вдруг этот кривоногий среднеазиат в числе заговорщиков? Зря, что ли, сделал ему перед допросом туманное предостережение?.. Вот она – беда, не знаешь, куда податься, влип меж своих и чужих. И там, и тут запросто сгореть можно.

И Антон решил от откровений воздержаться. Решил выждать, поглядеть, как развернутся события.

– Что вы, господин начальник, бог с вами, какие тайны! – горячо заговорил он. – Никто из заключенных ничего дурного и в мыслях не держит. Я бы наверняка знал… Для пленных, слава богу, война кончилась, черт бы ее побрал. Да и о чем тут думать. Из вашей крепости и мышь не выскочит!

Жаба равнодушно скользнул взглядом по грязному лицу жалкого, дрожащего шурави.

– Начальник благодарит за мышь, – невозмутимо перевел Абдулло. – Однако вранье не любит. Камень с души велит снять. Обещает камень на шею повесить…

– Хоть убей, ничего не слыхал! – воскликнул Антон. – Так и скажи.

Мелькнула мысль, что Жаба сам, без подсказки, мог почуять неладное. Нюх у него, как у ищейки… Нет, лучше держаться нейтралитета.

Жаба, раздумывая об услышанном, качнулся с носков на пятки. Антон с трепетом ждал: поверит или нет? И поскольку начальник тюрьмы продолжал молчать, Загоруйкин в ужасе закричал:

– Я буду стараться. Буду доносить! Скажи ему, Абдулло, пусть не гневается…

Наконец Жаба заговорил. По интонации Антон понял, что на сей раз перетянул чашу весов. Пока. Но это далось дорогой ценой – обещание придется выполнять.

– Господин начальник верит тебе, – сообщил Абдулло. – Ты должен хорошо служить. А сейчас немного терпеть придется.

В тот же момент телохранители Жабы по его знаку схватили Антона сзади, повалили на пол. Тяжелые удары плетей обрушились на спину, рассекая кожу. Боль затуманила сознание. Извиваясь всем телом, Загоруйкин выл, рычал, хрипел…

Резкая команда прервала истязание так же внезапно, как начала. Антона рывком поставили на ноги. Он плохо соображал. Слова начальника тюрьмы, бесстрастно переводимые все тем же Абдулло, воспринимались с трудом. Оказывается, прибегнуть к крайним мерам было необходимо, чтобы подтвердить его преданность Советам и стойкость. Теперь доверие к Загоруйкину со стороны товарищей возрастет, и он сможет проникнуть в их намерения. Если, конечно, постарается. Иначе очень жаль, придется повторить встречу в… пыточной. Последнее слово Абдулло явно добавил от себя.

По знаку Жабы охранники подхватили Антона, потащили через двор. Бессильно болталась голова, перед глазами все плыло, но предстояло возвращение в камеру, и надо было заставить себя собраться с мыслями. В глубине души Загоруйкин понимал, что начальник тюрьмы в общем-то прав: других на допросах избивают, почему же делать исключение? Но было горько. Даже боль, разрывавшая тело, ни в какое сравнение не шла с чувством обиды и страшной безысходности. Загнали в угол, откуда нет возврата. Всякий там патриотизм, преданность Родине, чувство долга – пустое. Тешатся им столбовые крестьяне и пролетарии типа старлея и прапора. Но Антон из другой породы, другой группы крови. Он сдался сам, он перешел на сторону «духов» с открытым сердцем, потому что не хотел воевать, не желал убивать, а что в награду…

Едва добравшись до камеры, Загоруйкин со стоном рухнул на подстилку. И тотчас к нему подсел Ян.

– Здорово они тебя, – посочувствовал. – Вот нехристи! За что?

Вопрос показался подозрительным. Как то есть «за что»? Других почем зря лупят, а его за красивые глазки помилуют? На пуховики положат, марципанами кормить станут?

Он так и выкрикивал фразу за фразой, хрипло, с надрывом.

– Тихо, – сказал ошарашенный Полуян. – Я ж не хотел обидеть. Давай лучше подмогну.

Подошел старлей, опустился на колено:

– Чего они от тебя добивались, Морячок? Поделился бы?

И этот туда же, подумал Загоруйкин, в душу лезет. Все сволочи. Подставят при первой возможности под петлю и не подавятся. Но отвечать что-то надо. Что?.. Выручил шум отодвигаемого на двери засова. В камеру вошел Абдулло, весело крикнул:

– Принимай пополнение, ребята.

Он отстранился, пропуская пятерых, одетых в такие же, как у остальных заключенных, дурацкие балахоны. Парни робко остановились у решетки. В тусклом свете запыленной лампочки вновь прибывшие смотрелись на одно лицо. Один, тонкошеий, наголо остриженный, выглядел и вовсе пацаном.

– Здоровеньки булы! – сказал Полуян, всматриваясь в мальчишку. И вдруг вскочил, сдавленно произнес: – Сашок… Выркович… Не может быть!

– Мамочка! Товарищ сержант! Вы живой?

Полуян прижал парнишку к широкой груди. Он поглаживал судорожно дергающиеся плечи и, похоже, сам готов был разрыдаться. Об Антоне забыли, внимание переключилось на новичков.

Глава 5

Рядовой Выркович Александр Павлович, стрелок 177-й мср, 1967 года рождения, белорус, призван Витебским РВК, захвачен в плен в районе населенного пункта Анава 8 марта 1985 года.

Наутро новичков повели в кузню. Ритуал с надеванием браслетов – так ласково именовал кандалы Абдулло – проходил спокойно. Присутствие начальника тюрьмы обеспечивало порядок, беспрекословное повиновение. Он стоял неподалеку от кузни, привычно перекатываясь с пятки на носок, но казалось, будто не Жаба, земля под ним плавно пружинит, а человек неподвижен. Как неподвижно лицо и прозрачно-водянистые глаза-шары.

Кузнец с азартом делал свое черное дело. Двое прибывших с Вырковичем афганцев уже громыхали цепями, ожесточенно дергая руками, примеряясь к новым амплитудам движения ног.

Накануне Полуян о чем-то пошептался с Абдулло, и тот, поколебавшись, согласно кивнул. «Мерзкий тип, – подумал Выркович, – и рожа мерзкая. По ней будто проехал асфальтовый каток, сплюснув подбородок, нос, губы, надбровные дуги, отчего скулы, раздавшись вширь, остро выперли в стороны».

– Кто это, товарищ сержант? – спросил Выркович. – Почему он ведет себя иначе, чем остальные?

– Не суди по первому впечатлению, Сашок. Абдулло, конечно, дермяк, но человек мне и тебе полезный.

Выркович вопросительно посмотрел на Полуяна, но выспрашивать побоялся. С момента появления в камере парнишка не отходил от сержанта ни на шаг. Вот ведь как повезло – встретить человека, которого знал по той, прекрасной прежней жизни. То была единственная родная душа. За полтора месяца скитаний в плену – единственная. И раз сержант сказал, что Абдулло – человек нужный, то Выркович не станет ершиться. Он с детства усек: старших лучше слушаться, перечить – себе дороже. А поступать?.. Поступать, если удается, можно вопреки. Выркович и в армии потому сразу вышел в образцово-показательные, потому как не пререкался, лез из кожи вон, угождая отделенному…

Между тем Абдулло, сновавший челноком между кузней и Жабой, угодливо согнулся в поклоне перед начальником тюрьмы и, выпрямившись, указал на Вырковича. Жаба едва заметно кивнул головой и пошел к канцелярии, бережно неся дряблое не по возрасту тело.

Подбежав к Вырковичу, Абдулло схватил парнишку за руку, подвел к охраннику и только тогда снизошел до объяснения:

– Начальник добрый сегодня. Повезло тебе. Сказал, сопляк ты для браслета. Нужник чистить будешь, пол мыть в канцелярии будешь…

Выркович от радости подпрыгнул. Черт с ним, с нужником! Не переломится от работы. Мыл же за «дедов» и клозет, и казарму от края до края не один раз проползал? Зато руки-ноги свободны. Он уже успел заметить у пленных сбитые в кровь лодыжки и запястья – ужас! Но тут Выркович перехватил взгляды закованных товарищей, и его пронзила страшная мысль. Все в кандалах, а он, как тот Танкист, от которого шарахаются, как от прокаженного! Но ведь Танкист сам виноват. Танкист получил по заслугам. А рядовой Выркович ни в чем не провинился и поблажки для себя не просил…

Конвоир пребольно ткнул прикладом автомата в спину, и Сашок послушно побрел вслед за другими подальше от кузни, обуреваемый сомнениями. Чертов переводчик не зря, наверное, выхлопотал снисхождение. Вербует, что ли? Но зачем же делать это публично? Выставил перед товарищами белой вороной, кретин…

Из девятнадцатилетнего жизненного опыта Выркович извлек некоторые уроки, из которых один гласил – не высовываться. Задашь учительнице вопрос сверх программы, она тебе потом это на экзамене припомнит. Внесешь дельное предложение на собрании, тебя же осуществлять заставят. В армии рядовой Выркович сразу оценил лозунг «Инициатива наказуема!» И взял его на вооружение. Сиди, парнище, не рыпайся, пока жареный петух в зад не клюнул. Эту фразочку любил повторять отделенный в горном лагере, где Выркович проходил подготовку перед отправкой в Афган. Не потому ли отделенный всех провожал, а сам оставался на месте?

Полуян, которому Александр, вернувшись в камеру, пожаловался на переводчика, улыбнулся и сказал неожиданно:

– Обалдуй ты, парубок. При чем тут ворона – белая али в крапинку? Абдулло тебя от браслетов избавил и сам проверку на всхожесть прошел.

– А зачем ты его проверял? – неосторожно спросил Выркович.

– Заткнись, – спохватился Полуян. – Тоже мне Мегрэ. Отдыхай, самое пекло сейчас. Потом побалакаем.

Гигант потянулся, широко зевнул. В камере было как в парной. Ветер, дующий с юга, нес влажное дыхание океана. В полдень духота сгущалась, и ребята, истерзанные побоями, истощенные от убогой пищи, лежали в прострации до наступления вечерней прохлады.

– Слушай, Сашок, – шепнул Полуян, понизив голос, – ты ж теперь в неурочное время из тюрьмы выходить будешь. Соображаешь? Я тебе буду задания давать. Табачок мне нужен. Особый табачок… – Последнюю фразу он протянул, задумчиво почесывая ржавую щетину, густо облепившую подбородок и шею.

– Я все сделаю, товарищ сержант. Только в табаке не разбираюсь. У кого искать, научите, и какой сорт спрашивать…

– Ну, Сашок, ну, недотепа… Не успел я в части из тебя дурь выбить. А здесь недосуг выбивать. Запомни для начала: не суй нос, куда не треба, бо прищемлют… Да не хмурься, не вздумай сырость разводить. Вода из тебя все едино потом выйдет. Отдыхай. Я тоже устал…

Сержант прислонился затылком к стене, закрыл глаза и впал в забытье. Спали, похоже, все, но тишины не было. И быть не могло. Один стонал, другой кричал, перемежая во сне мат с отрывистыми командами. Полуян всхрапывал, затихал, в груди у него булькало, словно кипела нерастраченная энергия.

Первая радость от встречи с сержантом у Вырковича схлынула, и Полуян начинал раздражать хамскими манерами, грубой силищей. Чтобы выжить в плену, конечно, все средства хороши, но не в ущерб же ближнему? Не собирается ли горилла-сержант на его тонкой шее в рай въехать? Наркоман чертов! Табачок ему доставай. А фигу не хочешь?..

Никто в жизни почему-то никогда не воспринимал Александра всерьез: ни родители, ни товарищи по школе. Из компании не прогоняли, но был он среди сверстников не своим. И девчонки не замечали, разве что Олеся в последний предармейский год. Но и она, пухленькая, голубоглазая, очень взрослая, относилась к Саше как к младшему братишке, малявке. Выркович не научился выпивать – душа не принимала. Пробовал курить – тошнило. Стыдно сознаться, но великовозрастный парень был страстным сластеной. Он любил буквально все – от карамели до бабулиных пирогов с яблоками. На этом и погорел…

Через две недели по прибытии в Афганистан роту, в которой служил Выркович, направили на боевые. До Анавы подбросили на броне, а дальше для захвата склада с оружием должен был состояться первый в жизни солдата марш-бросок в горы. После большого привала рота туда и ушла, только уже без него. Сгинул в зачуханном кишлаке рядовой Выркович. «Духи» скрутили его мгновенно и сразу утянули в «зеленку». Не зря мать так голосила подле военкомата, точно провожала сыночка не в армию, а на кладбище. Что бы ни говорили, а материнское предчувствие неистощимо. Как в воду глядела, родненькая… И отлучился-то от своих ненадолго. Рассчитывал в лавку сгонять, восточных сладостей накупить – и назад. Как раз накануне первую солдатскую получку инвалютой выдали. Слезы, конечно, но на рахат-лукум или нан хватало… Ротный, зануда, правда, строго-настрого предупреждал, чтоб не отлучались. Но старшие всегда на запреты горазды – это Сашок давно усвоил, и надо делать вид, будто беспрекословно подчиняешься. Делать вид – самая удобная форма поведения. Она дает внутреннюю свободу.

В первой лавчонке продавались шикарные побрякушки. Сашок решил к дембелю поднакопить деньжат и купить Олесе и маме бусы или сережки. Олеся добрая, ласковая. Когда уходил в армию, на проводах клятву дала, что ждать будет. А какие письма писала!

Долгих шесть месяцев, что их мурыжили в горном лагере, она здорово поддерживала. Очень трудно было привыкнуть к жесткому распорядку дня, к горным маршам, лазанью по крутизне. Гимнастерка от пота колом стояла. Ноги – в кровь… Дома-то лафа была: школа, киношка, дискотека. Уроками особенно не утруждался, все равно аттестат дадут. За маминой спиной от отцовского гнева спасался…

На нужный дукан Александр напал в конце улочки. Чего тут только не было: крученые кренделя, разноцветные сахарные палочки, пирожные под синей глазурью… Круглолицый, с двойным подбородком дуканщик, заметив, как загорелись при виде товара глаза у шурави, растаял в улыбке и знаками пригласил в глубь дома, всем видом обещая еще нечто сладчайшее. Саша, как завороженный, последовал за дуканщиком в устланную коврами комнату. И тут от стены отделились два бородатых типа с жуткими рожами. Они сунули ему в рот кляп, связали руки и погнали сквозь грязные пустынные дворы, перебрасывая через дувалы. Свои были рядом. И если бы только догадались… Лишь очутившись в «зеленке», Саша понял, что это конец, и заплакал…

Очнувшись, он провел рукой по щеке – она была мокрая.

Заключенные перед выходом на прогулку собрались у решетки. Муэдзины уже прокричали призыв на молитву. Двор крепости опустел. Остались два вооруженных автоматами моджахеда: один кружил возле пленных, другой стоял на часах у приземистого строения с зарешеченными оконцами. На крыше возле пулеметной установки не было никого.

Погромыхивая цепями, пленные брели по кругу, лениво перебрасываясь словами. Люди уже изрядно надоели друг другу рассказами, правдивыми или придуманными, об обстоятельствах, при которых попали в Пакистан. Сил на проклятия тем, кто придумал войну, кто лишил молодости, любви, семьи, счастья, оставалось все меньше. Воспоминания о прошлом будоражили, но делиться ими не очень-то хотелось. Недоверие к случайным, хоть и своим ребятам было главным препятствием к откровенности.

Выркович пристроился к Моряку. Тот был, пожалуй, самым болтливым, с удовольствием вспоминал Одессу, рассказывал о плаваниях в загранку, о портовых девочках фартовых. У Моряка было бурное прошлое. У Вырковича, кроме школы и Олеси, – ничего.

– Расскажи что-нибудь, – попросил Саша. – Скука скулы сводит.

Моряк язвительно хихикнул:

– Не тоскуй, малец. Сгуляешь разок в пыточную, вмиг скука пройдет.

– Злой ты, Моряк. Совсем одичал.

– Правильно заметил. Это я сейчас таким стал, здесь. А прежде лопухом был вроде тебя. В армию служить, правда, не рвался, об иной планиде мечтал, но про интернациональный долг и бедных афганцев думал так, как в газетах писали.

– Я и сейчас так думаю, – возразил Выркович.

– Не придуряйся! Или уж так запудрили тебе мозги, что до сих пор ничего не понял? Ты ж стопроцентный оккупант. И убийца.

– Неправда. Я… я не убивал.

– Потому что не успел, руки окоротили. Да и какой из тебя стрелок.

– А присяга? Мы же солдаты.

Моряк поглядел на парнишку с сожалением, желчно усмехнулся:

– Блаженный или прикидываешься?.. Ну да черт с тобой. Лично я сыт всем по горло. И будь моя воля, я бы тех, кто эту кровавую баню затеял…

Подошел пленный из новичков, прибывших вместе с Вырковичем, – коренастый некрасивый парень с рябым лицом. По рассказу, служил он в радиолокационной роте. Был на «точке» в горах. Там его «духи» и достали. Продали властям всего-то за триста афганей.

– Покурить не найдется? – спросил Связист. Глаза его слезились, веки то и дело помаргивали. Лицо опухло от москитных укусов и походило на плохо надутый футбольный мяч. Эти твари донимали всех, особенно новичков, – привыкнуть европейцу к жалящим тропическим насекомым невозможно.

– Попроси чего полегче, – ответил Моряк, обрадовавшись новому собеседнику. – О табаке придется забыть. Тут ничем не разживешься. Порядки хуже, чем у фашистов.

– Заметил уже, – сказал Связист.

– Бадабера – исправительная тюрьма, а не рай с гуриями. Сюда отправляют самых отпетых, для перевоспитания. И охраняют нас, как гарем великого султана. Я бы над воротами написал: оставь надежду всяк сюда входящий.

– Этот вон, наверное, уже оставил, – кивнул Связист на одиноко бредущую вдоль тюремной стены фигуру.

– Бог шельму метит, – процедил сквозь зубы Моряк и сплюнул под ноги.

– Откуда известно, что он предатель? – спросил Выркович. Несчастный вид Танкиста, превратившегося буквально в тень, вызывал острую жалость.

– Жаба в доверительной беседе сообщил, – хихикнул Моряк. – Но, если серьезно, то зря подачки не делают.

– На мне тоже кандалов нет, но это не значит…

– Не сравнивайся со всяким. Тебя по малолетству и хлипкости не заковали. Носом не вышел. А этого, – кивнул он в сторону Танкиста, – обозначили, чтобы всех оповестить.

В этот момент Танкист надрывно закашлялся. Содрогаясь, попытался опереться о стену, но не удержался и медленно сполз на землю.

– Тебе плохо? – спросил подбежавший Выркович.

– Ничего, пройдет, – прохрипел Танкист, пытаясь справиться с приступом кашля. Кожа на лице была мертвенно-бледной, высохшей. Из глаз-щелочек бил угасающий жар.

Подошли несколько пленных, окружили.

– Эко его, беднягу, – сказал кто-то жалостливо. – Может, помочь чем?

– Отхлынь, ребята, – раздался резкий окрик Моряка. – Он же нас всех, сука, заложил!

Танкист вздрогнул, затравленно оглянулся. Взгляд стал жестким. Губы дрогнули, но не произнесли ни слова.

Послышался окрик охранника, приказывающий разойтись. Путаясь в цепях, пленные поспешили вернуться на протоптанную по кругу дорожку: кому охота получить прикладом по голове?

Солнце ушло за высокую стену крепости, и даже отблески его, заплутавшиеся в заснеженных горах, не попадали в оконце тюрьмы. Камера постепенно наполнялась сумерками, не принесшими ни малейшей прохлады. Весь день ветер дул с востока, навевая обжигающее дыхание тропических джунглей. Зной настолько раскалил землю, что она еще долго после конца дня источала удушливый жар.

Полуян сидел возле старшины и время от времени смачивал ему лоб водой, зачерпывая ее из глиняной миски. Днем Пушника в очередной раз таскали на допрос с пристрастием и принесли оттуда в беспамятстве.

Выркович подсел к сержанту, тихо спросил:

– Ну, как он?

– Плох, дальше некуда… Что там на воле? Добре сгулял?

– Танкист упал. Я помог ему встать.

– Загинается хлопец. Негоже его оставлять в одиночестве.

– Моряк его поносил, как последнюю дворнягу. А Связист усомнился…

– Правильно. Нам кучней держаться надо. Последнее дело в плену к своим пристебаться.

– Ты, Ян, большой, сильный. Ты все выдержишь, а если меня начнут пытать…

– Авось пронесет. А Связист, похоже, парень крепкий и дорого бы дал за обратный ход. Такой может нам сгодиться.

– Для чего?

– На всякий случай, – ушел от ответа Полуян.

– А когда бежать будем, ночью?.. Ночью лучше!

– Фу ты, бисова душа! – возмутился Полуян. – Вин вже кошелку собрал!

– Значит, я угадал?

– Логично мыслишь, парубок, но язык твой без костей большие опасения вызывает.

– Товарищ сержант, – взмолился Выркович. – Я за вас голову прозаложу, не дрогну.

– Пусть будет по-твоему, – сказал Полуян неохотно. – Завтра постарайся войти в контакт с афганцами, ну, с теми, что за решеткой.

– Зачем они нам?

– А кто с местным населением будет балакать?.. Одного человека покажу. Породистый такой, в летах. Его Акаром кличут.

– Если вы его знаете, может, он вам больше доверится? – опасливо спросил Выркович. Он уже пожалел, что втянулся в историю.

– Дюже габаритный я, внимание привлекаю. А ты ще пацан, подойдешь незаметно. Передашь Акару от Мишки привет и постарайся получить ответ. Сдается мне, афганец русский знает.

– Сделаю, как велишь, Ян. Ты, пожалуйста, доверяй мне. Пожалуйста…

Выркович преданно смотрел в мутные глаза сержанта, повторял, как заклинание, признания в любви, а сам думал: «Почему здесь никто никому не верит? Каждый сам по себе. Людьми руководит какой-то утробный страх». Сашок о себе правду знает, но за других поручиться не может. Даже за сержанта, хоть и знаком по той, прежней жизни. И все же Полуян – единственная зацепка. Без него пропадешь. Не останется даже имени в памяти людей. До Вырковича ли, если об афганской войне даже в Союзе ничего не пишут? Столько ребят сгинуло, покалечено, а все секреты. Что ж говорить о пленных?

С такими мыслями Александр, добравшись до подстилки, стал засыпать. И снова увидел Олесю. Почему она стоит посреди заросшего бурьяном поля? Почему прощально машет рукой? В глазах-васильках тоска. Губы, как у старухи, скорбно поджаты. О чем она плачет, не раскрывая рта, – протяжно, приглушенно?.. Негромкий щемящий вой разрывал душу, неумолимо вползал в уши.

Александр привстал, прислушался, втайне надеясь, что плач приснился. Звуки шли из дальнего угла, где отдельно от всех лежал Танкист. Александр вскочил, подошел к нему. В блеклом свете лампочки увидел лицо, залитое слезами. Бесплотное тело Танкиста сотрясала мелкая дрожь.

– Ты что? – растерянно спросил Выркович, схватив Танкиста за плечо.

Тот разлепил веки, испуганно отшатнулся:

– Уйди. Не тронь…

– Может, надо чего? Так я…

– Сон привиделся, – ответил Танкист. – Страшный…

– Бывает. Мне тоже приснилось, будто с Олесей прощался. Олеся – подружка моя. И еще мама…

– А я сына видел, – признался Танкист.

– У тебя есть сын? Взрослый?

– Два годика было. Ходил уже. Смешной такой…

– Вернешься, в школу поведешь.

– Нет, – сказал Танкист и отвернулся.

– В школу теперь по новым правилам шестилеток принимают.

– Не увижу я его больше.

– Зря ты… – Выркович помолчал и, нарушив слово, данное Полуяну, шепнул: – Ребята побег организуют.

– Не выйдет, так и скажи прапору, – покачал головой Танкист. – Я трижды бежал. Последний раз пистолет добыл, почти до самой границы дошел…

– Ух ты, здорово! Как же снова влип?

– Так уж получилось. Мальчонку местного встретил. Черный, как головешка из потухшего костра. В драной одежонке. За спиной – вязанка хвороста, тяжелая… Мне бы придушить гаденыша, да рука не поднялась.

– Отпустил?

– Отпустил… на свою голову. А он в деревню побежал и тревогу поднял. Нет, не судьба видно.

– Ну и дурак. Я бы убил… Но ты не отчаивайся, – с наигранной бодростью сказал Выркович. – Еще поживем.

– А зачем? – обронил Танкист и надолго умолк. Потом, очнувшись, шепнул: – Ты иди… Еще твои увидит.

– Ты тоже наш.

– Не надо, – отмахнулся Танкист. И еще раз повторил: – Не надо. Ты иди… Пожалуйста.

Вернувшись на свое место, Сашок долго наблюдал за неподвижной сгорбленной фигурой с безжизненно поникшей головой. Потом все сдвоилось, расплылось: решетка, отделяющая камеру, почерневшие балки потолка, желтое пятно лампочки на обросшем паутиной шнуре…

Проспал-то вроде недолго и вдруг словно током ударило. Скосил глаза и обмер. На продернутой сквозь прутья решетки веревке висел Танкист. Босые ноги подогнуты, голова свалилась к плечу, синяя шея вытянулась, как у куклы-марионетки.

Не помня себя от ужаса, Сашок дико закричал. Камера мгновенно ожила. Кто-то громко охнул, и наступила тишина. Подняв трясущиеся руки, Моряк стоял на коленях с раскрытым ртом, застывшим в немом крике. Вдруг он вскочил, бросился к Танкисту, обнял его ноги и заорал:

– Ты что? Ты зачем, сволочь… Я же не хотел! Я не хотел!..

Оцепенение сковало обступивших повешенного пленных. Все много раз видели смерть. Их били, истязали тело и душу. Но в них стреляли враги. И они стреляли во врагов. А этот – сам…

Кто-то воскликнул: «Гляньте, братцы!» И все повернулись к стене, где углем, взятым, очевидно, возле кузни, было неровно выведено: «Не виноват, клянусь. Прощайте, ребята…»

Глава 6

Достопочтенному Бархануддину Раббани сыну Мохаммеда Юсу-фа, да продлит Аллах его дни.

На ваш запрос сообщаем. На сей день в крепости содержится 13 русских военнопленных. Один (имя неизвестно, кличка Танкист) 6 саура 1364 года добровольно предстал перед Аллахом. Причина не выяснена. Меры физического воздействия к нему не применялись. Остальные в удовлетворительном состоянии. Интересующий вас Н.Н. Пушник, несмотря на допросы III степени, согласия на сотрудничество не дал. В отношении офицера (кличка Старлей) выполнение вашего задания ускоряем.

Из донесения коменданта крепости Бадабера.

Обычно во время еды, получив порцию баланды, заключенные рассаживались у стен. Они громко переговаривались, слышались забористые шутки, смех. Пушник не удивлялся: так и должно быть. Несмотря на жуткие условия и полную безнадегу, жизнь берет свое. Ребятам по двадцать, некоторым чуть поболее. В такие годы на студенческой скамье сидеть бы, за девками бегать, а не в тюряге кандалами звенеть, пройдя через кровь, смерть друзей, через плен.

На сей раз завтрак, однако, проходил в полном молчании, сопровождаемый глухим стуком ложек да тихим перезвякиванием цепей. Смерть Танкиста вызвала тяжкие раздумья, внутренний протест, копившийся исподволь много дней и теперь готовый выплеснуться наружу. Атмосфера в камере сгустилась, наэлектризовалась – так бывает в предгрозье.

Пушник грыз каменную твердь маисовой лепешки, раздиравшей кровоточащие десны, и осторожно, чтобы не привлекать внимания, наблюдал. Он чувствовал себя в ответе за парней. И не только потому, что был старше, опытней. Заботиться о солдатах, отдаваемых ему в армии под начало, давно стало не просто обязанностью – скорее велением души. Чувства, что он испытывал к мальчишкам – добрым и злым, дерзким и послушным, – были сродни отцовским.

Всматриваясь в осунувшиеся, почерневшие лица товарищей по несчастью, Пушник видел, как здорово они изменились – посуровели, повзрослели. Сегодня на рассвете каждый наверняка подумал, что и его, возможно, ожидает судьба Танкиста, ну, не с тем концом, так с этим. Уж на что Выркович совсем пацан, а и у него взгляд как-то сразу утратил дерзкую наивность.

Глаза Пушника остановились на Моряке, потерянно сидевшем напротив. К лепешке, к наполненной баландой миске тот не прикоснулся. Вот как можно ошибиться в человеке… Казался толстокожим, легкомысленным ветрогоном, избалованным в той, доармейской жизни портовыми девочками и блатными компаниями. Иногда выплывала мыслишка: а тот ли это парень, за которого себя выдает? Но после того, как Жаба на допросе разрисовал Моряка по «высшему» разряду, сомнения отпали… И все-таки еще недавно трудно было бы заподозрить в нем такую чувствительность. Ведь Моряк буквально забился в истерике, увидев Танкиста в петле. Конечно, он больше других над человеком изгалялся. Впрочем, и остальные особенно не отставали, плевали в парня как могли. Каждый внес постыдную лепту, вот и погубили человека. Не выдержал травли и смертью доказал, что чист. Далеко не каждый на такое способен. А им всем позор!

Пушник и себя винил в гибели Танкиста. Мог бы попридержать ребят в усердии проявить неприязнь. Слишком уж явно указывал Жаба на предателя. Рассчитывал на дураков? Сделал Танкиста козлом отпущения, прикрыв кого-то другого?.. Но Жаба не кретин, чтобы так грубо работать. Он – типичный провокатор и, надо признаться, преуспел, заставив грешить на невинного человека.

Угрюмое молчание в камере продолжалось. Прошел час-другой, а никто не заговорил. Люди погрузились в свои думы, скованные полуденным зноем, и это начинало беспокоить. В гнетущей атмосфере становилось трудно дышать. Нервы, как перетянутые струны, вот-вот рванут. И ситуация в камере – от покорности судьбе до психического срыва – станет неуправляемой…

Николай отыскал глазами Полуяна, поманил к себе. Тот подошел, тяжело опустился рядом. Помолчал и глухо сказал:

– Ось як оно вышло, проглядели человека. Пусть земля ему будет пухом…

– Кончай панихиду! – прикрикнул прапорщик. Он видел: Ян отражает общее настроение, которое как раз и нужно переломить. – О живых думать надо! Как обстоят дела с побегом?

Полуян вздрогнул, громыхнул кандалами. С какой стати прапорщик, требовавший строжайшей конспирации, вдруг заговорил на публику?

– Харчами малость подзапаслись, – пробормотал растерянно. – Железяки из кузни изъяли и заточили. Ножи дюже разбойные получились… Сашок с Акаром переговоры провел.

– Что Абдулло?

– Крутит толмач. Но расположение постов сообщил. Ночью возле тюрьмы один стоит, да двое – у ворот.

– Значит, трое? – протянул Пушник. – Трудненько будет снять.

– Кто говорит, что легко?

– Главное, без шума.

– Расстараемся. Ты скажи срок. Может, сегодня? Братва дюже за Танкиста переживает. Никто не убоится. Голыми руками «духов» готовы передавить.

– Отставить! – отмахнулся Николай. – На вторую попытку у нас ни сил, ни возможности не будет. Или – или… Но сегодня надо объявить готовность номер один. Чтобы в любой момент люди были на стреме. Обойди каждого, проведи индивидуальную работу.

Белый солнечный луч остро вонзился в окно, высветив обшарпанные стены с паучьими гамаками, залепленными москитами, комарами, драные подстилки в два ряда… Лежа на боку – позвоночник невыносимо ныл, – Пушник видел, как осторожно, памятуя наставления, переходит Ян от одного заключенного к другому. Подсядет невзначай, кого обнимет, кому кулаком пригрозит или хлопнет по плечу. Камера постепенно выходила из транса, из обморочного небытия. Светлели лица. Распрямлялись спины. Нарушили застоявшуюся тишину восклицания. Превращение это вызвало смешанное чувство радости и горечи. Люди выходили из шока. Когда у человека, находящегося в безвыходном положении, появляется хоть какая-то надежда, она окрыляет. И в этом его, Пушника, заслуга.

Старшина никогда не переоценивал себя, но силу влияния все же знал. Говорили, был когда-то хорош. Когда-то. На днях нагнулся к ведру с водой и ужаснулся – краше в гроб кладут. Лицо – не лицо, карнавальная маска. Голова в струпьях, брови, усы, щетина на ввалившихся щеках седые. Старик, да и только.

С самого начала, поддерживая и всячески развивая придуманную Полуяном идею побега, Пушник отдавал отчет в том, что из крепости уйти практически невозможно. Надо ведь не только без единого выстрела снять часовых, бесшумно проскользнуть мимо караулки, где отдыхают полтора десятка «духов», отпереть или взломать чугунные ворота, да еще пробежать ярко освещенное прожекторами пространство между наружной стеной и ближайшими зарослями кустарника. Хорошо, если на вышках, где стоят пулеметы, не окажется дежурного расчета. Так что на удачу один шанс из тысячи…

Николай знал, что побег не удастся. И тем не менее делал все для его подготовки, лишь бы не отбирать у людей последнюю надежду… И уж совсем отчетливо понимал, что для него лично, даже если выпадет тот самый единственный шанс и заключенные вырвутся из крепости, это все равно не означает спасения. Лишенный возможности передвигаться, он обречен. Напрасно Ян обещал унести старшину на руках. Николай не возражал, но для себя решил при любом раскладе остаться в крепости и повторить то, что не удалось на перевале: задержать «духов», лишь бы парни успели уйти подальше…

В полдень в камеру с ведерком извести пришли два охранника. Заключенные в полном молчании наблюдали, как исчезало под макловицей нацарапанное углем на стене прощальное письмо Танкиста. Пушник видел горящие глаза, взволнованные гневные лица. Стоило сказать слово, подать знак, и ребята ринутся на охранников, но цена за сомнительное удовольствие отомстить была бы слишком дорогой. Поэтому Николай, опираясь на руку Яна, поднялся и склонил голову. Теперь все без исключения стояли навытяжку, отдавая последний долг погибшему Танкисту, так и ушедшему из жизни безымянным…

В полдень на допрос увели Алексея. Ротный изменился до неузнаваемости. Прежде это был щеголеватый офицер с самоуверенной ухмылкой на капризно изогнутых губах, не считавшийся ни с чьим мнением. Куда девалась былая выправка? Плечи опущены, спина дугой, походка неровная, старческая. Мужику двадцать пять, а смотрится на полста.

Жаба последние два дня как с цепи сорвался. Мало того, что пленных избивают до полусмерти, вздергивают на дыбу, прижигают каленым железом, так еще и «капельницу» придумали. Первым ее испробовал Связист. Он рассказывал: посадили в кресло с высокой спинкой, над которой закреплен обруч для головы. Примотали ремнями, чтобы не шелохнулся. И сверху из бачка на выбритую макушку начинает капать вода. Ощущение поначалу вроде бы приятное, но чем дальше капель стучит по темечку, тем непереносимее становится боль. Голова буквально раскалывается на части. Впечатление, будто в мозг вбивают раскаленные гвозди… После «капельницы» Связиста приволокли – идти не смог. И еще потом сутки был не в себе, как-то странно по-звериному подвывал и дергался.

Алексей вернулся с допроса довольно скоро. По всему видно, на сей раз его не били. Но Пушника поразило поведение ротного. Он зашел в камеру, спотыкаясь, будто слепой, опустился на подстилку: не согнулся – сломался. И тупо уставился в пространство.

Пушник подполз к Алексею и осторожно тронул за, плечо. Старлей вздрогнул, словно его ужалили, испуганно вскинул голову.

– Это ты? – пробормотал. Когда-то карие глаза, живые, блестящие, дерзко смотревшие на окружающих, потухли.

– Что случилось, рассказывай! – потребовал Пушник.

Опухшие в кровоточащих трещинах губы Алексея дрогнули.

– Крышка мне, Колян! – прошептал он.

– Не пори чепухи! – возразил Пушник. Никогда еще он не видел самолюбивого гордого ротного таким подавленным. И с невольным страхом подумал: какой же силы должно оказаться воздействие на старлея, чтобы сломить?

– Не раскисай, Алешка, – грубовато сказал Пушник. – Прорвемся… Да и в чем, собственно, дело?

Алексей прижался щекой к колену и тихо сказал:

– Ты видел когда-нибудь собственную смерть, Колян? Не видел? А я сегодня ее, костлявую, узрел во всей красе.

– Что ты прешь ахинею? – воскликнул Николай.

Так же замедленно, без интонаций и пауз, Алексей продолжал:

– Подвел меня Жаба к окну канцелярии и говорит: «Оставлю сутки на размышление. Если не согласишься, тут будет завтра твое место, господин офицер». И указал на кол во дворе. Помнишь афганца, наказанного за нападение на охранника?..

Еще бы не помнить: афганец, посаженный на кол, дико выл всю ночь. Только к утру затих. Его, уже мертвого, стащили с кола и вынесли за ворота, чтобы предать земле.

– Мало ли нам грозили… – пробормотал потрясенный Николай. И подумал, что в этом забытом богом месте все может статься. Вслух же с наигранной бодростью воскликнул: – Мы им живыми нужны!

Старший лейтенант приподнял голову, еле слышно обронил:

– Нет, Колян, это не пустая угроза. Жаба пообещал, что будет откровенен, и выложил все как на духу. Уже одно это, пойми, свидетельствует о многом.

– Что же необыкновенное сообщил тебе Жаба?

– Раббани ждёт большую группу иностранных корреспондентов и готовит представление, шоу по-ихнему. Приглашены радио, телевидение. Мое выступление перед журналистами с определенными заявлениями должно прозвучать на весь мир, что поднимет пошатнувшийся престиж «духов», поможет им получить от американцев очередную партию оружия и деньги. Если не подоспеет помощь из-за океана, моджахедам нечем будет дальше воевать. Вот какая ситуация. Жаба сказал, ему нечего скрывать: либо я дам согласие, либо…

Слушая старлея, Николай все отчетливей понимал, что Жаба действительно выложился. За разглашение таких сведений, если не будет результата, начальника тюрьмы к награде не представят. Но вдруг Алексея все-таки взяли на испуг? Казнить советского офицера таким варварским способом – может ведь дойти до тех же корреспондентов. Возможно ли этакое в двадцатом веке?

– Я тоже так подумал, – усмехнулся Алексей. – Даже сказал: «А вдруг просочится информация о расправе надо мной?..» На что Жаба преспокойно ответил: «Никто не узнает. Никто и никогда… Чтобы у обер-лейтенанта не осталось иллюзий, я поклянусь на Коране». И взял в руки лежавшую на столе книгу.

Николай похолодел. Он знал, что означает для мусульманина клятва на Коране.

– Погоди, не отчаивайся, – пробормотал. – Что-нибудь придумаем…

Он говорил, лишь бы не молчать. Молчание было бы сейчас особенно невыносимым. Алексей сразу бы понял, что его мудрый старшина, на которого в последнее время привык во всем полагаться, тоже загнан в угол и не знает, как поступить.

– Думай, Колян. Это единственное, на что мы тут имеем право, – отозвался Алексей и снова уткнулся лицом в колени.

Продолжать разговор дальше было бессмысленно. Ротный сейчас в отключке. Надо оставить мужика в покое, пусть пройдет первый приступ отчаяния.

Ситуация и в самом деле тупиковая. Куда ни кинь – кругом чернуха… Не может Алешка скурвиться. Не может, и все тут. Что бы ни думали служивые об афганской мясорубке, как бы ни кляли тех, кто распорядился их судьбой и жизнью, но сказать об этом падким на жареное иностранцам характер не позволит. Тот не человек, кто отречется от своего народа, от солдатской присяги, от Родины наконец…

Но, с другой стороны, – дикая смерть, недостойная человека, в полной безвестности… И если не упираться по-ослиному, если произнести, кол им в глотку, несколько слов, согласно кивнуть в кинокамеру, то можно еще пожить, а там, глядишь…

Николай встал. Держась за стенку, машинально сделал шаг, другой. Колени дрожали, в икрах кололо, поясница отозвалась прострелом. Но ни боль, ни дрожание, ни колотье не имели значения. Николай шел. Шел, переступая, через лежащих на полу. Шел, боясь оторваться от стены. И в душе ликовал. И чем дальше двигался, тем яснее понимал: случилось чудо. Так уже однажды было. Госпитальный врач тогда предсказал: «Отлежишься, старшина, подлечишься и в один прекрасный день поскачешь на своих двоих!» Похоже, «санаторий» в крепости Бадабера оказался отличным местом для излечения.

– Товарищу прапорщику ура!

Пронзительно-звонкий тенорок принадлежал конечно же Саше Вырковичу. Потрясенный увиденным, он описывал вокруг Пушника круги, хлопая в такт каждому шагу ладошками, и сиял от счастья, отчего заострившееся, в волдырях от москитных укусов лицо парнишки выглядело еще более жалким.

Теперь вся камера наблюдала за героическими усилиями старшины. Даже афганцы во главе с Акаром прильнули к решетке. И Пушник продолжал идти, хотя уже ощущал, как потяжелели ноги и навалилась усталость.

– Совсем отпустило или чуток? – спросил Полуян, когда старшина остановился рядом.

– Боюсь загадывать… Ты ребят успел предупредить?

– Нашептал всем, кому надо.

– Моряка ввел в курс?

– Намекнул. Раскрываться до исподнего не стал. Нет ему моей полной веры.

– Может, ты прав, – рассеянно ответил Николай. Он все еще прислушивался к себе, к ушедшей боли, с трудом привыкая к мысли, что снова на ногах. Взгляд упал на Алешку, скрючившегося в изголовье подстилки лицом к стене. Сердце сжалось. Как погасить это отчаяние? Чем помочь человеку, у которого нет иного выхода, как умереть?

Мелькнувшая мысль показалась спасительной. Раз все или почти все готовы к действиям, почему не попытаться бежать нынешней ночью? Какая разница, в конце концов, когда? А так хоть старлей избежит казни и, коли суждено отдать концы, погибнет как воин.

Однако поразмыслив, Пушник дал отбой. Ничего не подготовлено, Абдулло только начал нащупывать связи с пуштунами. Нет и оружия. Афганцы обещали по своим каналам добыть хоть один ствол – не идти же против автоматчиков с голыми руками. Железные полосы, украденные в кузне, хороши только при рукопашной…

И Пушник засомневался, имеет ли право послать всех на смерть ради одного старлея? Мера ответственности была у старшины велика. Не мог он, не имел права взять на свою совесть гибель двух с половиной десятков людей.

– Не расстраивайся, Микола, – сказал Полуян, поняв состояние старшины по-своему. – Хиба ж я не понимаю, что Моряк – наш брат, десантура. Пойду сейчас до него, разобъясню, чтоб был готов к побегу. Нема мочи терпеть более, Микола! Может, рванем сегодня, а?

Гигант Полуян смотрел на Пушника с мольбой, и тот вдруг подумал: зря, что ли, ему сегодня был подан знак свыше? Дерзость всегда спутница победы. Надо только бесшумно снять часовых, чтоб не успели поднять тревогу…

– Ну что ж, уговорил, Ян, – сказал Пушник. – Давай обсудим детали… Начнем ночью, часа в три, когда вокруг тишь да гладь. «Духов» берем теплыми. Сперва надо придушить того, что в коридоре, а как до него добраться – соображай.

– Ось, глянь, – вытащил Полуян из-за пазухи заточку. – С помощью этой штуковины помаленьку сдвинул засов и…

– Годится, – одобрил Пушник. – А кто займется часовым?

– Окромя меня некому. Я уж и браслеты подготовил, «сбрил» до последнего миллиметра. Сашок расстарался, спер из кузни напильник.

– Отлично, Ян… Напильник передай по цепочке. А теперь слушай сюда: командовать всеми действиями будет Сергеев.

– Отстраняешься от ответственности, прапор? – возмутился Полуян. – На кой нам ляд Сергеев? Он дохляк, тряпка, а у тебя голова, что Дом советов.

– He забывайся. Сергеев – старший по званию. Мы – не банда, мы – солдаты…

– Много на себя берешь, прапор. Плевал я на звания, на армию, на Афган вместе с интернациональным долгом. Я никому ничего не должен!

– Прекрати истерику. Проплюешься… Если компания не подходит, давай деру сам: вот бог, вот порог. А остальные, чтоб я так свою маму увидел, будут действовать как армейское подразделение.

– Не жми на меня, Микола. – Полуян скисал на глазах. – Не жми, будь человеком… Я сделаю, как велишь.

– Тогда иди к нему, к старшему лейтенанту. Доложи обстановку, посвяти в план. Наверняка командир что-нибудь дельное подскажет.

Полуян все еще колебался. Он как-то не очень верил в право Сергеева командовать собой. Пушник в качестве руководителя был бы привычней, надежней. Да и другие прапора слушались. Он бы справился, несмотря на инвалидность. Но раз так решил…

– Дело твое, – пожал плечами Ян и нехотя направился к старлею.

Пушник издали наблюдал, как гигант подошел к Алешке, плюхнулся рядом и, нагнувшись, что-то шепнул на ухо. Тот отшатнулся как от удара, обалдело посмотрел на Полуяна, перевел взгляд на Пушника, поднявшего в знак приветствия руку к воображаемому козырьку. Потом выпрямился, что-то быстро сказал.

Вот что значит подать надежду, вдохнуть веру… Пушник искренне порадовался за ротного. Теперь тот походил на прежнего самоуверенного старшего лейтенанта, к нему даже вернулась выправка.

Явился явно встревоженный Абдулло. Покружившись по камере, сказал: господин начальник интересовался, все ли довольны пищей и нет ли каких просьб. Это было что-то новое и так как исходило это новое от начальства, то не сулило ничего хорошего.

Тем временем Абдулло как бы невзначай подошел к Яну, о чем-то пошептался, передав тревогу гиганту. От Яна направился к Моряку и громко сообщил:

– Тебя начальник на допрос звал. Велел сейчас приводить. Однако гость приехал из Пешавара, встречать пошел. После вечернего намаза звать велел.

Моряк поднял голову. Лицо исказилось, зрачки расширились. Он со страхом, как на гремучую змею, взглянул на переводчика и закричал:

– Я больше не могу! Не надо, не хочу! Я ничего не знаю…

Странно так закричал, оглянулся на товарищей – никто не отреагировал.

К Пушнику подошел Ян. Сообщил, что начальник тюрьмы с сегодняшнего дня удвоил ночной караул и выставил дозоры вокруг крепости… Новость была не из приятных. Рушился здорово задуманный план. Снять одного часового можно, но если их пара да еще дозор? Успех побега, и без того проблематичный, становился нереальным.

Мелькнула мысль, а не провокатор ли Абдулло? Переводчик знал о готовящемся побеге, сам, можно сказать, принимал участие в его подготовке. Почувствовав, что срок приближается, вполне мог испугаться и дать задний ход. Вот и решился на обман, придумав версию об усилении охраны. Однако проверить это не представлялось возможным.

Николай почувствовал себя загнанным в угол. Надежды разом рухнули, и Алексею теперь не избежать страшного конца.

– Ты иди… иди, – глухо сказал он Полуяну. – Я подумаю.

Закрыв глаза, Пушник прислонился к стене, затылком почувствовал ее скользкую бугристую поверхность. Стены, выложенные из ребристого камня, скрепленного глиняным раствором по неведомому европейцам рецепту, строились на века, и не было выхода из этого каменного мешка.

Кто-то тронул за локоть. Открыв глаза, Пушник увидел Моряка. Выражение лица его поразило: ни страха на нем, ни подавленности, только бешеная решимость.

– Послушай, прапор, – сказал Моряк. – Я знаю, братва готовит побег. Удрать не светит ни за какие коврижки, если не воспользоваться…

– Чем? – перебил Пушник.

– Нужно захватить склад. Там оружие, там боеприпасы… Если пофартит, сможем диктовать условия сами.

– Откуда знаешь, что в складе оружие?

– Не имеет значения.

– Вообще-то имеет. Но в нашем положении не до чистоты эксперимента. Значит, уверен?

– Век свободы не видать.

– Брось блатные прибаутки, – усмехнулся Пушник. – Пойми, если ты ошибся и в складе не оружие, а, к примеру, продовольствие, мы окажемся в мышеловке.

– Я сказал – твое дело не верить, – ощерился Моряк.

– Извини, брат, не психуй. Идея мне даже очень по нраву. Я-то – за. Но с остальными следует потолковать. На кон люди голову кладут. Поэтому участие должно быть добровольным…

Вскоре согласие было получено от каждого. Заартачился лишь Полуян.

– Такого уговора не было, – заявил он. – Бежать – одно, а идти на смертоубийство не желаю. На волю желаю, прапор, да, видно, не судьба…

Пушник напомнил об усилении охраны и решил не обращать на Полуяна внимания. Надо было пересмотреть весь план, изменить время.

– Начнем, когда стемнеет, – высказал предложение Николай. – Как считаешь?

– Ни в коем случае! – вмешался Моряк. – Начинать надо во время вечернего намаза. Поверьте моему опыту, это самый подходящий момент. Все уйдут на молитву, а нас, как обычно, выведут на прогулку.

– Согласен, – кивнул Алексей.

После недолгого обсуждения решили создать два группы захвата. Одна нападает на часового возле тюрьмы, другая снимает того, что у склада. В первую вошли Полуян, который мог моментально освободиться от цепей, и Выркович, не имевший их вовсе. Другую группу после некоторого препирательства составили из Алексея и Николая. Алексей вынесет товарища на руках и, остановится возле часового. Калека и поддерживающий его заключенный, у которого заняты обе руки, не насторожат душмана, и его легче будет скрутить.

Прогулка, как обычно, началась перед закатом солнца. Свободные от службы «духи» покинули караулку и устремились в лагерь. Гнусавый голос муэдзина, призывавший мусульман к молитве, прозвучал для заключенных призывом к действию. Двор крепости опустел. Только Абдулло замешкался. Почуял, похоже, что события вышли из-под его контроля…

Абдулло долго тешил себя иллюзией соучастия в организации побега. Лучше других понимал гибельность предприятия и все же искал связи с пуштунами, добывал для Полуяна «курево», для сопливого Сашки – лишнюю лепешку. Зачем он это делал, Абдулло и сам не знал. Впрочем, знал… За решеткой были свои, понятные ребята, которым знакомо чувство локтя, понятия дружбы, взаимовыручки. Абдулло был одним из них. Он учился в школе, был октябренком, пионером. Как все. Потом в армии, принимая присягу, повторял в строю, как все: «Я гражданин Союза Советских Социалистических Республик… торжественно клянусь…» Как же это было давно? Теперь он никому не товарищ. Теперь он ничей гражданин…

Раздался резкий, как удар хлыста, свист. То был сигнал. Сигнал для нападения. Согнувшийся в три погибели Пушник, которого с трудом тащил немощный старлей, внезапно встал на ноги, выпрямился и пошел на охранника. Тот попытался вскинуть автомат, но не успел: Пушник с размаху ударил его кулаком в переносицу. Подскочивший сзади Алексей накинул на шею цепь. Душман захрипел и медленно, как куль, осел на землю. Почти одновременно Полуян расправился со своей жертвой. Тот успел лишь коротко вскрикнуть и завалился набок.

– Что делал? Зачем? – дико заорал Абдулло. – Смерть подписал всем. Кто соглашался умирать? Я – нет…

Пушник, совершенно обессилевший после перенесенного напряжения, негромко позвал:

– Иди к нам, Абдулло. Кто старое помянет…

Слова Пушника не достигли ушей. Абдулло бросился к воротам.

– Куда? Назад, сука!.. – крикнул Полуян. Схватил автомат, выпавший из рук охранника, прицелился. Но выстрелить не дал Связист.

– С ума сошел, паря, – схватил он Полуяна за плечо. – Ты ж сейчас всех святых спугнешь. Быстрее к складу!

Опомнившись, Полуян помчался в кузню, схватил молот и с размаху обрушил его на дверь. Замок на кованых петлях не шелохнулся, зато не выдержали петли. Обе створки с грохотом рухнули внутрь, взметнув столб пыли. В помещении было полутемно. Маленькие оконца под потолком пропускали мало света. Но даже при таком, скудном освещении хорошо просматривались стеллажи с разложенным на них оружием, ящики с гранатами и снарядами, цинки, набитые патронами.

– Ну, вот, а ты сомневался, Колья! – сказал Моряк хрипло.

Ребята вокруг захохотали. Напряжение было столь велико, что разрядка оказалась спасительной.

За крепостной стеной послышались крики, нарастающий топот множества ног. «Значит, все-таки Абдулло! Предал, сволочь, в последний момент!» – подумал Пушник. Он первым вошел в арсенал, с трудом добрался до стены. Стиснув зубы, едва сдержал крик. Боль в пояснице пронзила насквозь – сейчас это было особенно обидно.

В воротах крепости показались «духи». И тут опомнился Алексей.

– Разобрать автоматы! – крикнул он. – К бою.

– Командуй, старлей! – рявкнул могучим басом Полуян. – Нету мочи терпеть. Давить хочу гадов!

– Настреляешься, Ян, обещаю. К бою! Огонь!..

Очереди застучали почти одновременно. Два десятка стволов – могучая сила. «Духи» словно споткнулись о невидимую преграду, остановились и, устилая двор трупами, буквально через минуту с воплями ринулись обратно за ворота.

Глава 7

26 апреля 1985 года в 18:00 по местному времени группа советских и афганских военнопленных в количестве до 24 человек, содержащихся в районе центра подготовки афганской контрреволюции Бадабера (24 км южнее Пешавара, СЗПП, Пакистан), совершили вооруженное выступление. Напав на охрану, военнопленные завладели ее оружием, заняли оборону…

Из докладной начальника Главного разведывательного

управления Советской армии министру обороны СССР

Двор крепости давно опустел, а ребята все еще не могли остановиться и продолжали осатанело поливать свинцом плац, вспучивая землю вокруг нескольких продырявленных тел. Опьяненные внезапной свободой, дорвавшиеся до оружия, они остервенели и никак не могли остановиться, вкладывая в дрожащие от выстрелов автоматы накопившуюся за время плена ненависть. Алексей понимал ребят и сам готов был бить, душить истязателей до тех пор, пока не захлебнутся собственной кровью. Но он был сейчас не одним из пленных. Он был командиром. Парни сами сделали выбор, вручив ему свои судьбы. И теперь Алексей остро, как никогда прежде, почувствовал ответственность за товарищей по несчастью, волею обстоятельств ставших отныне и, возможно, до смерти его подчиненными.

– Отставить огонь! Сержанту Полуяну остаться у двери и вести наблюдение за противником! Остальные – ко мне! – крикнул Алексей и с удовлетворением отметил, как четко и быстро было выполнено приказание.

С того момента, когда Ян сказал, что пленные решили выбрать товарища старшего лейтенанта своим командиром, в душе Алексея все перевернулось. Тяжелое беспросветное отчаяние, владевшее им последние часы, внезапно отступило, и он почувствовал огромное, ни с чем не сравнимое облегчение. Мысленно после разговора с Жабой Алексей распрощался с жизнью и молил лишь о том, чтобы не подвела воля, чтоб смог достойно, как подобает русскому офицеру-десантнику, встретить мучительную смерть… Теперь же он словно родился заново, но уже совсем другим человеком. Прежнее, пацанячье бахвальство, легкомыслие слетело шелухой. Теперь Алексей ощущал себя много повидавшим, еще больше испытавшим в жизни человеком, умудренным горчайшим опытом и потому ставшим трезвым и расчетливым…

Ребята обступили старшего лейтенанта со всех сторон, и Алексей благодарно подумал: какие близкие, родные лица… Но было не до объяснений в любви. Обстоятельства поставили их на грань жизни и смерти – назад пути нет. Теперь они не просто пленные, сведенные волею судьбы под одну крышу, а подразделение Советской армии, сражающееся в окружении противника. Только железная дисциплина и беспрекословное повиновение могут обеспечить успех в бою. А бой предстоит тяжелый, и кто знает, когда он окончится и чем!

Алексей вскинул правую руку, скомандовал:

– В две шеренги становись!

Люди бросились выполнять команду. Афганцы пристроились на левом фланге. Алексей спросил:

– Кто понимает по-русски?

– Я немного умей, – отозвался пожилой человек с выправкой, выдающей в нем военного.

– Имя, звание?

– Туран Акар Барат, – ответил афганец.

– Будешь переводить мои распоряжения, товарищ Барат. Понятно?

– Совсем понятно, рафик старший лейтенант. Разреши занять оборону на крыше. Мои люди миномет умеют, пушка знают.

Предложение афганца взять плац под перекрестный огонь было дельным, тактически грамотным и, главное, своевременным. «Духи», очухавшись, могли в любую минуту полезть снова. Жаба наверняка рвет и мечет, прекрасно понимая, что за такое ЧП в его владениях можно поплатиться головой. Глава «Исламского общества Афганистана» Раббани, внешне обходительный, на расправу крут…

Едва Алексей успел расставить людей по местам, как «духи» с криками «Аллах акбар!» ринулись скопом в ворота крепости. На первый взгляд могло показаться, что действовали они хаотично, неорганизованно. Но только на первый взгляд. Просочившись в узкий проход, моджахеды рассыпались в цепь и, петляя, стреляя на ходу, ринулись через плац. Две группы, прижимаясь к стенам, устремились в атаку с флангов.

Вариант рассыпного строя с двусторонним охватом Алексей предвидел – в спецлагере перед отправкой в Афганистан он изучал методы действий противника. Многослойная система огня, перекрывающая обозримое пространство, сработала – благо оружия в избытке. Винтовок, пулеметов, пистолетов, автоматов, ракетных установок, гранатометов хватило бы, наверное, на целую дивизию. Помимо патронов, снарядов, гранат и ракет, лежавших в упаковках штабелями, они обнаружили в подвалах склада сотни мин и ящиков со взрывчаткой.

– Командир, пора! – нетерпеливо крикнул Полуян, сжимая гашетку станкача, установленного в проеме сорванной с петель двери.

Алексей, лежавший рядом, промолчал. Духам нужно было сразу преподать хороший урок. И хотя нервы у командира после допросов с избиениями были напряжены до предела, он выжидал. После пережитого образовался как бы двойной запас прочности. Сжав кровоточащие беззубые десны, старший лейтенант хладнокровно смотрел на приближающихся моджахедов. Сейчас его выдержке позавидовал бы даже батя, всегда считавший сына капризным, избалованным матерью ребенком. Отец был кадровым военным, человеком суровым, замкнутым, прошедшим Отечественную. Он вечно пропадал на службе, сыном занимался мало. Каково же было удивление, когда Алексей, окончивший математическую школу с отличием, пошел вдруг не в университет, а в военное училище, да еще десантное…

«Духи» между тем, не встречая сопротивления, осмелели. Теперь они бежали не пригибаясь, в полный рост. Возмущенный молчанием старлея, Полуян повернулся к нему с перекошенным от страха лицом и заорал:

– Ты что, мать твою, ждешь?!

– Огонь! – крикнул Алексей.

Голос его потонул в оглушительном треске станкача.

По передней шеренге духов словно коса прошлась. Цепь дрогнула, остановилась и, разрежаемая пулеметным огнем, хлынула назад. Пронзительно завыли мины. Разрывы один за одним брызнули у крепостных стен, накрывая бегущих. Кверху взметнулись камни, лохмотья одежды, послышались вопли раненых.

Молодец туран, мысленно отметил Алексей. Среди афганцев оказались четыре минометчика, а в арсенале обнаружились минометы западногерманского производства. Барат приказал установить их за складом, куда не доставали пули моджахедов. Таким образом, можно было вести навесной огонь через крышу.

Пулеметы смолкли, едва духи скрылись за воротами. Еще две запоздалые мины разорвались на плацу, и все смолкло. Дымилась покореженная взрывами земля, медленно опадали вздыбленные тучи пыли, мешавшиеся с пороховой гарью. В наступившей тишине послышались жуткие стоны.

– Пусть теперь они поскулят, – мрачно произнес Связист, устроившийся с ручником на ящике у оконца под крышей. – Нашей-то кровушки напились…

– А я заметил: стрелять-то они побаиваются, – вставил слово Выркович дрожащим тенорком. – По крыше палили, а гранаты не бросили ни одной…

– Охота им на воздух взлетать, – засмеялся Полуян от избытка чувств, рукавом вытирая со лба пот и оставляя на нем грязные полосы. – Тут если рванет, от крепости бо-оль-шая ямища останется.

– И от лагеря тоже…

– Да ты, Сашок, никак бандитов пожалел, – подначил Полуян.

– Еще чего! Я подумал, такое количество взрывчатки надежно защищает…

– Умнющий парубок наш Сашок! Правильно, товарищ старший лейтенант? – с веселостью, показавшейся наигранной, воскликнул Полуян.

Храбрятся ребята, подумал Алексей. В душе-то наверняка страх. Но истина в их словах есть. «Духи» конечно же боятся взрыва арсенала, во-первых, потому, что разнесет он всю округу, и, во-вторых, потому, что лишатся крупных запасов оружия с боеприпасами.

– Смотрите, товарищ старший лейтенант, – закричал Выркович, – смотрите: «духи»! Они белый флаг выкинули!

Все, кто находился поблизости, бросились к дверному проему. В воротах крепости действительно, размахивая палкой с прикрепленной к ней грязно-белой тряпкой, стоял здоровенный бородач.

– Небось пакость готовят? – процедил сквозь зубы Полуян. – Этой сволочи, душманам, нельзя доверять ни на грош.

– Похоже, переговоров требуют, – предположил Связист.

– Очень может быть, – согласился Алексей. – Поговорим по душам, но на равных… – Он встал, тщательно отряхнул с одежды пыль, будто на нем были не лохмотья, а офицерский мундир.

– Не пойдет, командир, – раздался решительный голос Пушника. – Много чести…

– Вот и я так разумею, – подхватил Полуян. – Гарантии, что они тебя не пристрелят, нема. А тут тогда нам кранты.

За последние часы старлей значительно вырос в глазах Полуяна. Если совсем недавно он воспринимал Сергеева как одного из пленных, то, когда началось восстание, увидел в нем настоящего командира. За два года в Афгане встречались всякие: и те, кто за солдатские спины прячутся, и те, кто по дурости людей кладут. Не так часто попадались такие, что воевать умели и труса не праздновали. А этот, битый-перебитый, сумел толково расставить парней, организовал огонь, сам лег за пулемет. А выдержка! А характер!..

– Коли треба идти, так лучше меня некому, – заявил Полуян, выбираясь из-за пулемета.

– Ну что ж, давай, сержант. Только поаккуратней. Мы, конечно, прикроем, но и сам ворон не лови. Помни: ты наш полномочный представитель. Слушай, но ничего не обещай. У тебя задача узнать, что им надо.

Моджахед, продолжая размахивать тряпкой, вошел во двор. За ним проскользнул Абдулло и закричал:

– Не стрелять! Не стрелять! Переговоры!..

«Ах ты, вражина бисова», – подумал Полуян и решительно вышел навстречу парламентерам. Он бы с удовольствием всадил пулю в этого предателя с пятнистой мордой. Обещал, гад, связаться с пуштунами, а сам, подлюга, небось доносил…

Полуян шел по открытому пространству спокойно, горделиво вскинув голову. Страх жил в нем, притаившись глубоко внутри, но сержант знал: никто не должен этого заметить, иначе хана. За ним ведь наблюдали десятки людей – и своих, и чужих. И Полуян, впечатывая шаг босыми ногами, расправив плечи, шел как на параде. Остановившись посреди плаца, он громко крикнул:

– Чего надо?

– Господин начальник сказал… – начал Абдулло.

– Плевать, что казав твой начальник. Ни якой он для нас не господин… – Полуян почувствовал себя значительной персоной, призванной решать важные вопросы.

– Прости, Мишка, – смутился Абдулло.

– Я тебе не Мишка, а полноправный представитель червонных бойцов, – отбрил Полуян. – Говори шустрей, шо треба?

– Обычай, понимаешь? Погиб мусульманин – земле предай. Аллах не примет иначе.

– Чихали мы на твоего Аллаха!.. Но мертвяков и взаправду пусть уберут – вони меньше будет.

– Начальник просил пауза делать. Не стрелять пока…

Полуян поднял руку, выразительно постучал по месту, где когда-то носил часы, и важно проговорил:

– Лады. Дам сроку тридцать минут. Разрешаю работать похоронной команде в десять голов. Ни одного человека больше. Так и передай…

Не дожидаясь ответа, Михаил вразвалочку направился к арсеналу, демонстрируя неторопливостью пренебрежение к опасности. Он был не очень уверен, правильно ли выполнил поручение. Но старлей, выслушав доклад, одобрил и поведение сержанта, и его мудрое решение.

– Слухай сюда, командир, у меня придумка вызрела, – сказал в ответ обрадованный похвалой Полуян. – Ночью «духи» могут вырубить свет и в темноте, сам понимаешь… Короче, выдели мне ребятишек. За тридцать минут перемирия мы смотаемся в канцелярию, грабанем бумаги, мебель, снарядные ящики подкинем и заложим на плацу костерок.

– Отлично, Ян, действуй. В темноте, ты прав, мы потеряем все преимущества.

Вскоре Полуян с четырьмя бойцами уже мчался через двор к канцелярии. Пока Связист с ребятами сгребал газеты, листовки, книги, Полуян проник в кабинет Жабы. Внимание привлек большой сейф, в котором наверняка хранились документы на всех заключенных.

Полуян прикрепил к ручке сейфа гранату, рванул со стены электропроводку – чем не шнур. Привязал один конец за кольцо чеки, второй выбросил в окно. Дал знак ребятам возвращаться в арсенал, а сам дернул за болтающийся конец провода и упал на землю. Взрыв потряс здание.

Михаил заглянул в окно кабинета и пришел в восторг от собственной выдумки: в сейфе зияла дыра, бумаги внутри горели.

– Что за самодеятельность? – набросился на Полуяна Алексей. – Кто разрешил фейерверк устраивать?

– Не серчай… Глянь, темнотища какая надвигается, старлей. А у нас иллюминация, как в великий праздник – День Победы!

– Праздник так праздник, – покрутил головой ротный. – Отдыхай!

– Думаешь, дадут храпануть?

– Не знаю. Лови момент, Ян. Завтра жарко будет…

Спать разместились кто где. Антон Загоруйкин пристроился на снарядных ящиках. Настроение было взвинченное, хотелось двигаться, громко говорить, безостановочно стрелять. Но братва разбрелась по углам – никто не был расположен к трепу. Поблизости на цинках с патронами свернулся калачиком Сашок. Связист растянулся на полу. Все настолько привыкли к тюремному «комфорту», что и не замечали его отсутствия. Вскоре установилась тишина, нарушаемая похрапыванием заснувших после тяжкой работы усталых людей

Загоруйкин постепенно успокаивался. Наконец-то он вернул себе чувство равенства среди своих, ощутил общую судьбу. И пришел сон – умиротворенный, глубокий. Он увидел родную Одессу, Приморский бульвар, маленького Дюка, вечно заляпанного голубиным пометом… Он шел по знаменитой на весь мир лестнице, вольно вдыхая морской воздух… Антон был спасен. Спасен от допросов, от страшного зверя с выпученными, вылезшими из орбит глазами… Жаба – живодер. На этот раз он вытянул бы из Антона все сведения о подготовке к побегу…

Жаба знает, как слаб, как уязвим человек. Он и так сделал из Антона последнего подонка. Почти сделал. Его выхватил из петли в самый последний миг старлей. И Пушник. Оба смогли даже в таких условиях привести себя в готовность к сопротивлению…

Разбудил Загоруйкина громкий вскрик, расколовший рассветную тишину.

– Командир, ко мне! – орал часовой не своим голосом. – Не пойму, что хочет Абдулло…

– Глянь, ребята, толмачу нашему не позавидуешь? – сказал Полуян. – Сзади два амбала поджимают, спереди – мы. Меж двух огней, как меж двух стульев…

Тем временем Абдулло, то и дело оглядываясь, дошел до середины плаца и издали крикнул:

– Комендант крепости переговор вести хочет!

Загоруйкин похолодел. А что, если Жаба просто так, за здорово живешь, во время переговоров ляпнет о нем? Расскажет о добровольной сдаче в плен, об охотно взятой на себя роли стукача?.. Надо было что-то предпринимать.

– Товарищ старший лейтенант, Жабе верить нельзя! – воскликнул Загоруйкин. – Наврет с три короба и дорого не возьмет.

– Верно, командир, – поддержал Полуян. – Эта тварь болотистая любит мозги затирать…

– Мелкая он сошка, – подхватил Загоруйкин. – Пусть вызывает самого Раббани.

– Согласен, ребята. Разговаривать с Жабой, который нас истязал, ниже нашего достоинства. Даешь Раббани! – И, повернувшись к Абдулло, крикнул: – Передай своему начальнику, что любые переговоры мы будем вести только с самим Раббани. Все! Пошел!..

Абдулло, теперь уже не оглядываясь, уныло поплелся к воротам. Проводив его взглядом, Загоруйкин нервно хохотнул. Он был доволен: сумел-таки отвести беду. Но напряжение не прошло даром. Навалилась страшная усталость, будто бы и не спал ночь. Конечно же Антон перетрухнул. Заныли растертые до крови лодыжки, будто на них еще висели тяжеленные кандалы.

Подошел Выркович, присел рядом.

– Может, зря отказались побеседовать с Жабой? – высказал сомнение парень. – Намерения противника лучше знать, чем не знать…

«И этот туда же, – подумал Антон, – великий знаток тактики и стратегии. Сует паршивый острый нос, куда не просят».

Вслух сказал:

– Не обламывал тебе рога этот самый противник, паря. Так и останешься с незаконченным средним по уровню тюремного образования.

– Я не виноват, – обиделся Выркович. – Я ничего не делал такого, за что Жаба мог бы меня пожалеть.

– А я? Я – делал? Ах ты, мозгляк!..

– Ты что, Антон… Я ничего такого не думаю. И другие не думают. Я рассуждал так: когда намерения врага понятны, с ним легче расправиться.

– Может, и так, – согласился Загоруйкин, давя в себе раздражение и подозрительность. – Устал я. Все мы тут дошли до ручки. Иди, Сашок, займись оружием или еще чем, а я полежу, пока «духи» не тревожат.

Выркович пожал плечами и отошел. Он почувствовал отчуждение и недоумевал: с чего бы это Моряк на него ополчился? Спор носил совершенно безобидный характер. И если кому-то что-то показалось…

С некоторых пор Александр вдруг обнаружил в себе интересную способность очень остро ощущать настроение собеседника. Временами казалось, что он может даже угадать самые потаенные невысказанные мысли, которые чаще не совпадают с произносимыми словами. Оказалось, люди, как правило, говорят одно, думают другое, а поступают в разрез и с тем, и с другим. Моряк относится именно к такому типу – тем и опасен. Не вообще опасен, а для него – Саши Вырковича. Отношения с Моряком портить не следовало…

После трагической смерти Танкиста, доказавшей его полную невиновность, Александр как-то сразу постарел и – может, впервые задумался о жизни, о будущем, которого не было, о товарищах, не воспринимавших пацана-солдатика всерьез. Поставить его в строй у командиров ума хватило, всучить оружие убийства рука не дрогнула, а уважать личность никому и в голову не пришло. Никому, никогда. Ни в части, где начинал военную службу, ни в плену…

– Ах, сволочи, воду отключили! – послышались проклятия Моряка. – А мы-то, лопухи, не подумали об этом. Что делать будем? При такой жаре сдохнем…

– Неподалеку от ворот есть колодец, – робко сообщил Сашок.

– И без тебя знаю. Только путь до того колодца через пули лежит.

– Ну и что? Не всякая пуля – дура.

– Заткнись, сопляк! И откуда ты такой вылупился?..

Это и подстегнуло. Выркович понял: воду должен добыть именно он. Схватив ведро, парнишка выскочил во двор. Кто-то запоздало крикнул вслед:

– Куда попер? Вернись, дурья башка!..

Но Александр был уже далеко. Он бежал, петляя, высоко вскидывая ноги, размахивая, как щитом, старым ржавым ведром. Бежал, маленький тонкий подросток, втянул голову в плечи, один посреди гигантского плаца, под необъятным голубым куполом неба, открытый взглядам врагов и друзей, открытый пулям врагов. Поднимая с трудом толстую круглую крышку колодца, Александр представил, что в него, в грязный его затылок прицелились разом все «духи» на свете. С трудом, диким усилием воли заставил себя не оборачиваться, но, пока доставал воду, ждал… Ждал выстрела.

На обратном пути Александр не побежал. Не смог. С трудом передвигая гири ног, он старался не расплескать драгоценную влагу, сознавая, что на повторный рывок его уже не хватит.

Переступив порог арсенала, Александр протянул ведро с водой и шепотом сказал:

– Вот… Принес… До вечера продержимся.

К парнишке подошел Пушник, разжал пальцы, вцепившиеся в дужку, обнял за плечи.

– Спасибо, солдат, – сказал мягко, – ты сделал для всех очень полезное дело…

Глава 8

В связи с имевшими место беспорядками в лагере Бадабера, приведшими к захвату арсенала крепости враждебными элементами, и недопущением туда пуштунских племен – шанвари и африди, сочувствующих врагам Ислама, надлежит блокировать данный район вверенными вам войсками пехоты и артиллерии. С воздуха прикрыть его боевыми вертолетами…

Из директивы президента Пакистана Зия уль-Хака

генерал-губернатору СЗПП Фазилю Хаку

от 27 апреля 1985 года

Длинные тени, падавшие на глиняную землю двора неровными полосами, постепенно укорачивались, пока не исчезли вовсе. Выщербленный плац побелел. Даже у высоких крепостных стен, где дольше всего сохранялось хоть немного затененного пространства, солнце безжалостно изгнало остатки темных пятен.

Пушник сидел на перевернутом ящике из-под снарядов, наблюдая через дверной проем, как «духи» убирают со двора очередные трупы. Жара набирала силу. Воздух раскалился чуть не до температуры кипения – дышать, во всяком случае, было тяжко.

Получив отказ вести переговоры, разъяренный начальник тюрьмы в очередной раз бросил послушных охранников в атаку на арсенал, наверняка понимая бессмысленность предприятия. Не мог же он не видеть, что на крыше склада стояло четыре станкача и две крупнокалиберные зенитные установки, прикрывшие двор крепости таким плотным многослойным огнем, что проскочить сквозь него не мог бы даже невидимка? Но злость ослепляла, и начальник тюрьмы посылал людей на убой, не заботясь о последствиях.

Впрочем, Пушник понимал поведение Жабы. Никто никогда не наносил ему такого смертельного оскорбления. Мало того, что карьера сломана, что начальнику тюрьмы грозило суровое наказание, так над ним же еще отныне будет смеяться весь исламский мир. Допустить, чтобы скованные цепями безоружные пленники захватили лучшую крепость моджахедов, – такое простится ли?..

Из подвала в сопровождении двух афганцев вышел Акар Барат и подошел к Пушнику. Сутулился он больше обычного. На смуглом с ввалившимися щеками лице жили только глаза – черные и печальные.

– Большую яму в подвале сделали. Лучше места нет, – сообщил Барат. – Шурави и сарбаз одна могила молитву читали.

– Перед смертью все равны, – отозвался Пушник. – Нашего и твоего парня хоть похоронили, а нас закопать будет некому…

Барат помолчал, горестно качнул головой. Мысли его были далеко.

– Садись, друг, – предложил Пушник, – облегчи душу, расскажи о себе. Может, другого времени не будет…

– Правильно, не будет. Я старый, ты – тоже. Молодой надеется, старик понимает…

– Ты откуда русский знаешь?

– Москва учился. Лубянка бывал.

– В КГБ служил, что ли?

– ХАД по-нашему. Душманы ХАД ненавидят, русских тоже, – усмехнулся Барат. – Я молчал, не хотел пытка. Ахмед Шах, мой товарищ, плен брали, звезда на спине резали, когда узнали про ХАД.

– Не церемонятся духи с вашим братом, убивают как диких зверей и не боятся Аллаха прогневать. Ты верующий, Барат?

– Коран в Афганистане первая книга – так отец учил. Он был азиз нови – уличный писарь. Народ грамоту не знает, азиз нови большое уважение.

– Получается, ты из богатой семьи?

– Смешно говоришь. Богатый нет. Отец афгань собирал. Детей много, я один учился в лицее. Потом университет поступил…

– При чем же тут ХАД?

– Политика. Студенческая организация «Братья мусульмане» боролась против монархии с Даудом. Потом студентов разогнали. Пришлось скрываться, пока Амина убили и в Кабул вошли советские войска.

– Ты рад был нашей военной помощи?

– Очень рад. Тогда бедный народ ждал шурави, вино, лепешки угощал, как у русских хлеб-соль. Потом обида стала: народ убивать, муллу убивать, женщин чадру рвать…

– Товарищ прапорщик, – закричал внезапно Выркович. – У ворот непонятное происходит.

Пушник с усилием встал, подошел к загородившей дверной проем баррикаде и увидел: под аркой крепостных ворот двое душманов устанавливали на ящике динамик с широким раструбом.

Подошел Полуян, отстранил Вырковича,

– Для чего это? – спросил недоуменно. – Музыкой решили позабавить али байку какую расскажут?..

Динамик действительно захрипел, забулькал, разразился маршем. Потом из громкоговорителя донесся знакомый всем гнусавый голос Абдулло:

– Слушай тихо! Вы хотели встреча с господином Бархануддин Раббани. Он будет говорить вам.

– А як же ответствовать будемо? – растерялся Полуян, но никто на вопрос не отозвался.

Ребята, собравшись из всех углов гигантского сарая, сгрудились вокруг Пушника. Любая неожиданность пугала и, как правило, ничего путного не обещала. Тем временем в динамике послышался гортанный голос, от звука которого по спине побежали мурашки. Это конечно же был Раббани. Пушник хорошо запомнил встречу с ним, связанную навсегда в памяти со спасением, помощью тюремного табиба и, наконец, со зверским избиением.

– Господин Раббани предлагает сложить оружие, – переводил между тем Абдулло. – Он обещает хорошую еду, раненый есть – медицинскую помощь. И всем – жить.

– Хорошо поет, – прокомментировал ротный, спустившись по лестнице с крыши. – Всем отойти от дверей! Ненароком очередью срежут…

– Думать один час, – вещал Абдулло, – потом на площадь ходи без оружия…

Динамик умолк, и время начало отсчет. Шестьдесят минут обещанной тишины наэлектризовали людей, измученных голодом и жаждой.

– Что будем делать, мужики? – спросил Алексей. – Может, примем лестное предложение?

– Не шути, командир, – отозвался молчавший до этого Загоруйкин. – От этого матюгальника смердит. Прикажи, я быстро заткну ему глотку.

– Отставить! – нахмурился ротный.

Минут через десять снова послышался разносившийся далеко окрест голос толмача, то умоляющий, то угрожающий. Он повторил предложение Раббани, добавив новые льготы… В третий раз главарь моджахедов договорился и вовсе до абсурда. В числе обещаний фигурировал роскошный пешаварский отель, в котором предлагались относительная свобода перемещения и денежное вознаграждение.

– Господин Раббани слово давал, все выполнит, – разливался соловьем Абдулло. – Тридцать минут ек. Самый умный у вас Колья. Пусть хороший совет дает…

Переводчик очень старался. Дорожка предательства скользкая. Раз ступив на нее, надо уметь балансировать. Надо уметь… Но где было бедному Абдулло научиться такому высокому искусству? Он искренне старался вначале содействовать побегу, раздобыл схему постов, узнал время и порядок смены часовых. Он честно пытался связаться с пуштунами. И если бы об этом догадался Жаба…

Не догадался, слава Аллаху! До конца со старыми товарищами идти нельзя. Свои никогда не простят: предавшему однажды веры нет. Отец попал в плен в Отечественную, бежал из гитлеровского лагеря, геройский поступок совершил. А попал – в лагерь сталинский! Братья, сестры без кормильца один за другим помирали…

Николай, слышавший эту историю, не испытывал к Абдулло неприязни. Влип тот, как кур в ощип. У «духов» тошно, свои не примут, да и дома родительского давно нет… Во всяком случае, именно переводчик предупредил об усилении ночного караула, тем самым предотвратив побег. Лежали бы они теперь штабелем – все двенадцать шурави, предоставленные шакалам, стервятникам и не менее кровожадному солнцу. Вот и получилось, что благодаря Абдулло они, пусть на время, почувствовали себя людьми. В окружении врага владение оружием дает прекрасное чувство независимости, защищенности…

До обозначенного Раббани срока оставалось четверть часа, и Абдулло напомнил: пора выходить сдаваться. Кому дорога жизнь, пусть не теряет возможности…

– Надо бы ответить, – сказал Николай ротному.

– Валяй!

Пушник осмотрелся, увидел подходящий кусок фанеры и углем, поданным догадливым Вырковичем, лихо, не отрывая руки, изобразил гигантский кукиш.

– Пойдет, как думаешь? – спросил, любуясь своей работой.

– Символ из языка международного общения! – захохотал Моряк.

– Можно выставлять на обозрение? – спросил Выркович.

– Давай, – ухмыльнулся Николай, довольный признанием его художнических способностей. – Только попроворней, а то у духов могут нервы сдать…

Сашок подхватил фанеру, полез на крышу. Вскоре «художественное полотно» с выразительным ответом уже красовалось на фронтоне арсенала. Прошла минута-другая. Затем простучала отрывистая автоматная очередь, прошив фанеру наискось.

– Дошло! – констатировал Николай.

– Теперь полезут. По местам, ребята! – распорядился ротный. – Без команды огня не открывать!

Из крепостных ворот, как черви из преисподней, выскочили душманы. Среди них замелькали фигуры в черных рубашках с погончиками, в брюках, заправленных в высокие ботинки армейского образца. Действовали они четко, организованно, подчинялись неслышной команде. Военная выучка их была очевидной. «Чернорубашечники», как окрестил их Связист, вытянулись в цепь, соблюдая интервал. Сзади для прикрытия появились станковые пулеметы.

Акар Барат, сжавший рукоятку ручника, перехватил взгляд Пушника и пояснил:

– Малиши.

– Что за звери?

– Племя есть. Границу Пакистана охраняют. Малиши войну понимают, ученые. Отряды у них, форма…

Пушник присвистнул. Факт появления малишей был сам по себе примечательным. Раббани привлек пакистанцев, значит, не надеется на своих, да и события в Бадабере получили, по-видимому, широкую огласку. А чем сильнее будет резонанс, тем больше вероятности, что о них узнают иностранные корреспонденты или вдруг свои…

Внезапный огонь с короткой дистанции, открытый по команде старлея, не вызвал среди малишей паники. Они не побежали назад, как духи, а залегли и начали отстреливаться. Неся потери, продолжали медленно ползти вперед по-пластунски. Это были хорошо обученные, смелые бойцы. И огонь они вели меткий. Два афганца и тихий незаметный белобрысый солдатик, о котором было известно, что до войны он «воевал» на колхозном тракторе, стали жертвами прицельной стрельбы.

Малишам, чтобы достичь арсенала, оставался последний бросок.

– Гранаты – к бою! – крикнул старший лейтенант.

Барат продублировал команду по-афгански.

Николай мысленно похвалил ротного. Научился-таки действовать хладнокровно: момент для применения карманной артиллерии выбран удачно.

Разрывы густо накрыли плац, разбрасывая, кромсая тела врагов. Оставшиеся в живых поспешно отползли, потом вскочили и ринулись к воротам. Оружия никто не бросил. Когда нападавшие скрылись за воротами, раздался одиночный выстрел. Полуян вскрикнул, схватился за плечо. Сквозь пальцы побежали алые струйки.

– Товарищ сержант, – вскочил Выркович. – Я сейчас. Я перевяжу… Господи, мама, что же делается на свете!..

Подошел Барат, держа в руках охапку ветоши. Отодвинул плечом трясущегося парнишку и мастерски сделал перевязку.

– Давай, шурави, ложись, – сказал. – Твоя работа конец, наша начинается. Слушай концерт, Абдулло опять песню петь начинает…

Действительно, голос переводчика, многократно усиленный динамиком, выпрашивал у арсенальцев разрешение забрать погибших, дабы предать земле. Магометане были неутомимы: шли на смерть, борясь с неверными, но, покидая мир, были убеждены во встрече с Аллахом.

Пушник не вслушивался. Напряженный бой вымотал его до предела. Не было сил двигаться, не хотелось говорить. Посмотрев издали на Алексея, распоряжающегося набивкой патронных лент, Николай даже позавидовал: ротного обуревала нерастраченная прежде энергия. Лицо в струпьях, глаза воспалены, сквозь дыры в балахоне виднелось грязное в кровоподтеках тело. И все же это был настоящий командир, слову которого внимали.

– Крикни, Барат, пусть убирают, – сказал Алексей. – Пока духи займутся трупами, нам обеспечена передышка.

– Верно говоришь, – заметил Барат, не отходя от Полуяна. – Передышка хорошо. Но мертвых нет.

– Не понял. Я о тех, у кого дыра в голове.

– Дырка ничего… Погиб за Аллаха – твое место рай.

– По-твоему выходит, «духам» и помирать не страшно?

– Настоящий мусульманин радуется, когда в бою с неверными погибает, – подтвердил Барат. – Коран сура сто шестьдесят три: «…Не считай тех, которые убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получат удел».

Афганец не проговорил, пробормотал странные слова, наблюдая в щель за уборкой трупов. Горько пахла пронизанная порохом жара, от которой першило в горле. Предстоял вечерний намаз…

Динамик голосом Абдулло на сей раз попросил выслать парламентеров. Торжественно объявил: переговоры будет вести сам господин Раббани.

– Какая честь, – усмехнулся Алексей.

– Если б малишам не дали как следует прикурить, – заметил Пушник, – вряд ли этот барин снизошел бы до переговоров.

В памяти Николая всплыло холеное лицо Раббани, роскошная черная борода, атласные широкие брови, взгляд проницательный, лбище восточного мудреца… Надо отдать должное: враг этот не чета своей своре. Николай был обязан владыке моджахедов не только жизнью, но и несмываемым позором. Надо ж так ловко использовать военный билет! Листовка, воспроизводящая документ прапорщика Пушника, давно попала в Союз!..

– Разреши мне, командир, пойти на встречу, – попросил Николай. – Очень хочется посмотреть своему благодетелю в лицо. Интересно, как он воспримет выходца с того света?

– Ну что ж, иди.

– Доверять Раббани нет! – сказал Барат взволнованно. – Говорит так, делает совсем другое.

– Ты его лично знаешь?

– Вместе «Братья мусульмане» были. Раббани потом главный стал. Плохой человек. Доверия нет!

– Спасибо, Барат, учту. Я ведь тоже не лыком шит.

С Пушником был командирован Выркович. Другого посылать не имело смысла. Хорошо владеющие оружием должны были оставаться на местах.

Встреча состоялась посреди плаца. В отношениях осажденных и осаждаемых начал, похоже, отрабатываться своеобразный ритуал.

Раббани конечно же Пушника узнал, но вид сохранил бесстрастный. Глава моджахедов ничуть не изменился. В голубом халате с широким красным поясом он выглядел несколько полнее, чем в костюме. На голове в знак принадлежности к священнослужителям высилась белоснежная чалма, что было, впрочем, неудивительно. Сын муллы, бакалавр мусульманского права, автор нескольких книг по исламу, Раббани знал себе цену и не мог унизиться до выяснения позиций.

На фоне шикарного Раббани сопровождавший его Абдулло выглядел оборванцем, и Пушнику стало жаль бедолагу. В прислужниках жить не мед…

Заговорил Раббани негромко, увещевательно. Так же, как при первом знакомстве. Применение оружия в мирной стране, пролитие крови достойно сожаления. Зачем множить беды и страдания людей? Не лучше ли решить противостояние договором?

– Не тарахти, – с досадой прервал переводчика Пушник. – Скажи ему, я с детства проповедей не терплю. Пусть предлагает дело.

Раббани согласно кивнул – понял без перевода. Если восставшие сложат оружие, сказал медленно, им будут гарантированы жизнь, свобода, а также денежное содержание, достойное шурави. Даю слово главы партии «Исламское общество Афганистана».

– Нет! – решительно ответил Николай.

– Нет, – повторил Выркович пронзительно.

– Господин Раббани может поклясться на Коране! – воскликнул Абдулло.

– Лично я клятве на Коране доверяю, – заметил Пушник. – Но один Раббани погоду не делает. «Пешаварская семерка» может его клятву запросто похерить.

– Тогда говори сам, какой барыш хочешь, – предложил Абдулло.

Пушник ждал этого вопроса. Впервые за время плена он получил право ставить условия. Ощущение морального превосходства над всесильным мусульманином помогло произнести последующие слова спокойно, даже с улыбкой:

– Мы требуем встречи с представителями советского или афганского посольства в Пакистане.

Ни один мускул не дрогнул в лице Раббани, хотя ответ Пушника не доставил удовольствия. И голос продолжал звучать ровно, словно хозяин его произносил молитву.

– Господин Раббани не хочет крови, – перевел Абдулло. – Утро вечера мудренее. Ответ даст, когда солнца восход.

На том и разошлись.

Пушник рассказал ребятам о переговорах. Все пришли к единому мнению: «духам» верить нельзя. Слово, данное неверному, мусульманин нарушит, не дрогнув. И не для того они добыли оружие, чтобы снова очутиться к кандалах. Не простят им никогда моджахеды ни своего страха, ни гибели единоверцев.

– Насколько я понял, нас до утра оставили в покое? – спросил Алексей. – Тогда выставляю часовых и отдыхаем.

– Треба вторую иллюминацию устроить, – подал голос Полуян. – Кабы мог, тюрягу нашу запалил бы…

– Это можно, – подхватил Выркович, обрадованный тем, что его покровитель ожил. – В подвале бидон с керосином имеется. Разрешите смотаться, товарищ старший лейтенант?..

Решение было принято, и, как только темнота опустилась на крепость, Выркович с Загоруйкиным, прихватив довольно тяжелый бидон, отправились к тюрьме, соблюдая все правила предосторожности. Отсутствовали оба минут двадцать. Прибежали запыхавшиеся, возбужденные.

– Есть, товарищ старший лейтенант! Сделано, – сообщил Выркович.

Словно в подтверждение его слов, из окон тюрьмы вырвались языки пламени. Полыхнули, исчезли, чтобы через несколько секунд вырваться из заточения и заплясать – весело и ярко.

– Порядок! – одобрил Алексей. – Всем спать!..

Ночь – вторая ночь свободы – прошла относительно спокойно. А с восходом солнца снова загрохотал, залаял динамик, призывая восставших к благоразумию.

– Отвечать будем, командир? – спросил Пушник.

– А зачем? Нас ведь скоро опять на переговоры пригласят. Ох, не завидую я Раббани и его команде…

Несмотря на драматизм ситуации, в которой находились они все, Николай искренне залюбовался ротным. Куда девались мальчишество, безответственность?.. Старший лейтенант Алексей Сергеев никогда бы теперь не подставил людей за здорово живешь под душманские пули. Дорогой ценой достались прозрение, командирская мудрость…

Старлей как в воду глядел: в воротах крепости замаячил белый флаг.

– Ну, вот и пожаловали! – воскликнул Алексей, оборачиваясь к Пушнику. – Всю ночь, наверное, с Зия уль-Хаком совещались, втык получили за свой провал. Как думаешь, удастся разжечь международный скандал? Пакистан же с нами не воюет, и в ООН может возникнуть законный вопрос: с какой стати на его территории оказались русские военнопленные?

– Мне идти или сам отправишься? – спросил Пушник.

– Пожалуй, схожу. Очень хочется побыть в роли высокой договаривающейся стороны. Возьму с собой Вырковича, а ты принимай команду…

Ротный одернул балахон, приосанился, вскинул голову и, печатая шаг, отшагал точно половину плаца. Раббани замешкался в воротах, и Алексей терпеливо ждал.

Издали было видно, как вначале спокойно, а потом разгорячась, говорил Раббани, подкрепляя слова энергичными жестами. Старший лейтенант, бросив руки по швам, отвечал скупо. Бесстрастное лицо не дрогнуло и тогда, когда Раббани покачал головой и развел под конец руками, как бы говоря, что доводы его исчерпаны и он очень сожалеет.

Вернувшись, Алексей собрал ребят – теперь их оставалось девять – и сообщил: Раббани посулил в случае добровольной сдачи не только сохранить жизнь, но и отправить в любую страну по выбору, за исключением Советского Союза.

– Может, желающие найдутся? – сказал он громко и почувствовал, что реакция на вопрос далеко не однозначна. Полуян вдруг подался вперед. У Моряка сквозь коричнево-красную кожу проступила бледность. Он облизал сухие губы, сглотнул слюну, но ничего не сказал.

– Погоди, командир, – остановил Алексея Пушник. – Вопрос серьезный. Любой из нас имеет право решать его самостоятельно. Сколько дано времени на размышление?

– Два часа.

– Мне не надо время, – отозвался Акар Барат. – Мусульманин слово неверному давал. Взять назад Аллах простит.

– Я потребовал у Раббани гарантий. Согласился на встречу с представителем Организации Объединенных Наций. И тоже дал два часа на раздумье.

– Дипломаты, мать вашу, – пробурчал Моряк. – Встречи, переговоры… На кой нам представительства? Откуда они тут возьмутся?.. Неужели не поймете, что нас нет? Нас давно нет на свете – ни Пушника, ни старлея, ни Саньки… Испарились, вознеслись к богу в рай.

– Истеричка, баба, заткнись! – заорал Алексей. – Хочешь уходить – мотай к ядреной фене.

– Гарный совет, задерживать не станем…

Наступило тягостное молчание. Николай ощутил, как сгустилась, словно наэлектризовалась, атмосфера. Только сейчас, пожалуй, ребята ощутили, что наступил решающий момент. Если отступить, сдаться на милость победителя, может, удастся сохранить жизнь. Какую жизнь – вопрос…

Разошлись по местам, обуреваемые сомнениями. Не так-то просто решиться покинуть товарищей. И все же это честнее, чем скурвиться в последнем бою. Драка предстоит на смерть… Время будто остановилось. И хоть в помещении арсенала стояла удушающая жара, Николаю от этих мыслей стало зябко.

Послышался отдаленный гул моторов. Нарастая, сливаясь в протяжный вой, он быстро приближался. К двери поспешил ротный. Пушник последовал за ним. Оба одновременно увидели два тупорылых боевых вертолета. На фюзеляжах отчетливо виднелись знаки различия: зеленый с желтым кругом и такой же четырехугольник с лунным серпом и белой звездочкой.

– Пакистанские ВВС, – прошептал ротный и повернул к Николаю посеревшее лицо. – Ты понял?

– Они подбрасывают сюда войска…

«Вертушки» пошли на повторный разворот, заполнив колодец крепости грозным, рвущимся с высоты рокотом, поглотившим все остальные звуки. Николай увидел, как из боковых ракетных кассет полыхнуло пламя. Оставляя за собой дымный след, огненные стрелы пошли книзу, окруженные дрожащим маревом. За арсеналом они вонзились в землю… «Вертушки» знали куда бить: взрывами ракет были разом уничтожены афганцы-минометчики.

Одновременно из ворот крепости, как из рога изобилия, посыпались солдаты в мундирах цвета хаки с погонами на плечах, в зеленых беретах. Сомнений не оставалось – это была регулярная армия.

Плотный пулеметный огонь восставших заставил солдат залечь, но не остановил. Это были хорошо обученные бойцы, и их было много, как муравьев, которых сколько ни дави, остановить немыслимо.

Ткнулся лицом в раскаленный казенник пулемета афганец. Другой, ужаленный пулей, взвыл, закрутился на месте, упал. Вскрикнув, завалился на бок Выркович. Автомат его загремел, подскакивая по наклону цементного пола. Алексей, подхватив безжизненное тело, бережно положил солдата на стеллаж. Сашок дернулся и затих.

Пушник подошел на негнущихся ногах. Осторожно, точно боялся разбудить, закрыл парнишке глаза. Сердце сжалось от невыразимой боли. Как обидно, как бессмысленно погибать в девятнадцать! И есть ли вообще в смерти какой-нибудь смысл?!

Предаваться печали было, однако, некогда. Лишь пустив в ход гранаты, удалось ненадолго остановить солдат. Но вскоре последовала еще одна атака. Отбили ее только потому, что успели заменить на крыше расчеты у крупнокалиберных пулеметов.

Наступившая тишина оглушила. Люди обалдело смотрели друг на друга, с трудом осознавая, что живы. Как мало их осталось в строю!

– Ты ранен? – спросил Пушник, увидев на лице старшего лейтенанта кровь.

– Царапнуло, – отмахнулся Алексей. – А Яну снова досталось. В грудь – навылет… Моряк его перевязывает.

Снаряд разорвался на гребне крепостной стены, другой – чуть ниже. Брызнули, полетели камни, глина, тучи песка.

– Да это, никак, артиллерия! – удивился Алексей. – Стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы… Дорого же нас ценят!

– На что рассчитывает Раббани, не пойму. Один неточный выстрел – и все дружно полетят к ихнему Аллаху, – возразил Николай.

– Думаю, они знают, что делают. Огонь ведется прицельно…

Измазанное кровью лицо Алексея было страшным. Канонада напоминала артподготовку, проводимую на крупных учениях. Но одно дело наблюдать ее со стороны, находясь в безопасном укрытии, и совсем другое – сидеть под ураганным обстрелом.

На крепость обрушивались десятки снарядов. Старинные, возведенные в прошлом веке, так много повидавшие стены оказались настолько прочными, что даже современной артиллерии трудно было проделать в них проходы. И все же постепенно дыры в стенах расширялись, зияя неровными краями…

Канонада смолкла так же внезапно, как началась.

– Сейчас полезут… с четырех сторон, – прохрипел Алексей.

В белесое небо взлетела красная ракета. Прочертив дугу, лопнула, рассыпалась блеклыми искрами. И сразу раздался повторяемый сотнями глоток вопль: «Аллах акбар!» В проломы крепостных стен хлынул людской поток. Зеленые солдатские мундиры смешались с черным одеянием малишей и грязно-серыми халатами «духов». Орущая лавина вливалась во двор, затопляя все свободное пространство.

С крыши арсенала гулко зарокотали крупнокалиберные пулеметы. Из чрева арсенала заговорили станкачи, сыпанула дробь нескольких автоматов. Прореживаемая огнем в упор, первая цепь атакующих сломалась. Бегущие сзади подмяли ее и попали под разрывы гранат. Николай яростно жал на гашетку пулемета, выпуская очередь за очередью.

– Да остановись наконец! – крикнул Алексей. – Пауза! Надо запастись патронами…

Пушник с трудом оторвал пальцы от спуска. Слепая ярость душила его: так бы и стрелял без остановки. Так бы и стрелял…

Подошел Барат. Лицо его было черным, мокрым от пота и слез. Дышал он тяжело, с присвистом.

– Два мои товарищ смерть принял, – сказал и закашлялся. – Скоро конец.

– Не каркай! – заорал Алексей. – Патроны тащи. Где Связист? Где Моряк? Жив?

– Дышу, едрена вошь, – донеслось из-под крыши. Там, возле станкача, примостился Загоруйкин.

– Перебирайся вниз! – приказал Алексей.

– Мне и тут непыльно.

– Посмотри, что эти психи катят. Это ж горные пушки!

– Неужто решатся палить по пороховой бочке? – воскликнул Загоруйкин, поспешно скатываясь вниз.

– Из пушки по воробьям – пословица будто специально про нас. Раббани наши пулеметы на крыше – кость в горле…

– Мама родная, что сволочи делают! – завопил Загоруйкин и присел на корточки, зажав уши.

Хлопнул выстрел, снаряд угодил в левый верхний угол склада, разворотив огневые точки. И тут же залегшая было цепь поднялась вновь. Солдаты находились совсем близко, метрах в семидесяти. Атакующим оставался до цели последний бросок. Сзади подползало подкрепление, скапливаясь на передней линии. И Николай вдруг остро ощутил: сил сдержать вражескую лавину не осталось. Жизнь отсчитывает последние минуты. Край виден – вот он…

Ойкнул ротный, прильнул к земле. На его виске чернело, взбухало маленькое отверстие, от которого по глубокой морщине потекла струя.

Пушника охватило холодное бешенство. Он нащупал связку гранат. Рядом люк, ведущий в подвал. Там штабелями взрывчатка… Острая, как удар тока, боль пронзила позвоночник. Пол, потолок, стены закружились, заплясали перед глазами. Лишь ударившись головой, Николай понял: отказали ноги. На этот раз – навсегда!

– Не смей, прапор, – раздалось за спиной. – Отдай мне!

Пушник увидел склонившегося над ним Моряка. Он вырывал связку гранат и одновременно оттаскивал Пушника от разваливающейся баррикады.

– Значит, все-таки ты, а не Танкист? – спросил Николай, с ненавистью глядя на солдата.

– Я, прапор, я. Ты правильно вычислил… Но Антон Загоруйкин жил гадом, а умереть хочет человеком. На том свете сочтемся!..

Тяжело затопали солдатские ботинки. Яростные крики, эхом оттолкнувшись от высоченных сводов, заполонили арсенал. Моряк ужом скользнул в подвал, последним усилием сдернул вниз Пушника.

Страшной силы взрыв потряс округу. Задрожала земля, закачались вековые стены. Над Бадаберой взметнулся огненный сполох. Небо окрасилось в цвет крови…

Москва – Кабул

Чужие ордена

Памяти моего друга писателя-фронтовика

Ивана Падерина, с кем, собственно,

и приключилась эта необыкновенная

и трагическая история,

посвящаю.

Автор

Глава 1

Смерть, даже если ее давно ждали, зная о неотвратимости приближающего конца, все равно приходит неожиданно. Еще несколько секунд тому назад человек хрипло дышал, шевелил бескровными губами, пытаясь напоследок хоть что-то сказать, – и вдруг все: вытянулся и замер навек!

Это конец. Личности, много лет жившей на земле, больше нет и не будет. Черты лица заостряются, каменеют, становятся уже мраморно-белыми, неживыми. С круглых с ямочками, когда-то восхитительных щек, сбегает последний румянец. Глаза, еще минуту назад светившиеся каким-то неестественным блеском, утрачивают его, становятся большими и неподвижными. В их черной глубине тонут последние остатки мыслей. И ты ладонью закрываешь их, сознавая наконец-то, что нет больше на свете любимого человека. От ужаса случившегося у тебя замирает сердце, хочется лечь рядом и тоже уснуть навсегда. Кровь стынет в жилах, а дыхание становится настолько сильным и частым, словно тебя бьет лихорадка. И никак не хочется смириться со случившимся. Нередко в такие мгновения, – знаю по собственному горькому опыту, – сознание меркнет, а в организме происходят необратимые изменения, которые потом нужно будет восстанавливать годы и годы. В таких случаях нередко возврата просто нет. В тебе зарождается что-то непонятное и злое, которому потом не будет логического конца…

Таковы были первые ощущения Антона Перегудова, когда он закрыл глаза любимой подруги и, не боясь признаться в том – соратнице, с которой прожил почти сорок лет.

Проклятый рак! Он погубил самое дорогое, самой лучшее, что было у него в жизни. И никакие медицинские силы ни в Москве, ни в Париже (а он возил ее на лечение и во Францию), ничего не смогли сделать против этого страшного недуга. Они, конечно, продлили ей жизнь на несколько лет: вместо трех, положенных по развитию болезни, она прожила восемь. Но это все, что современная медицина смогла тогда сделать. На его взгляд, мало! Мизерно мало!!!

Некоторые ее подружки-сплетницы утверждают, что болезнь Евгении Оскаровны началась с того стресса и тех скандалов, что были связаны с разводом ее с первым мужем. Тот, дескать, обещал даже покончить с собой, если она бросит его, не позволить видеться с дочерью, которую Женя очень любила. А уж что выпало в тот момент на бедную голову Антона, – ни в сказке не сказать, ни пером не описать. И она, конечно, тоже переживала очень. Он был дорог ей. Иначе она не решилась бы расстаться с Левиным, для которого была светом в окошке, о чем прекрасно знала…

Но все это, на его взгляд, не так. Да, переживания при расставании Жени с Дмитрием были. Тем более она знала, что он человек слабохарактерный, со своеобразной психикой, как бывает у многих поэтов. А Левин был не просто стихоплетом средней руки, а талантливым творцом оригинальных рифм. Когда-то Перегудов с ним не то, чтобы дружил, а был соседом. Они доброжелательно относились друг к другу. Жили ведь в одном подъезде, только Антон на втором этаже, а Дмитрий – на четвертом. Даже новоселье отмечали вместе, въезжая в один из этих новых домов, которые впоследствии прозвали «хрущевками».

Нет, корни болезни Жени, и это Антон точно знал, были заложены в том периоде, когда умирал ее отец. Она его страшно любила, можно сказать, души в нем не чаяла. Прошедший всю Отечественную войну, неоднократно раненный и имевший немало боевых наград, Оскар Ильич Ровин был кристальным человеком, образцом для подражания, никогда не изменявшим своим благороднейшим принципам жизни. Когда он уходил из жизни, дочь была рядом с ним. Нетрудно представить, какие переживания выпадают на долю человека, сидящего у постели умирающего отца в его последние дни…

А отходил он долго и мучительно. Имея несколько фронтовых ранений, Оскар Ильич страдал и легочным заболеванием, и недержанием мочи. Вдобавок и Антон никак не мог вырваться из Москвы (нося офицерские погоны, нельзя не подчиняться требованиям воинской дисциплины), а, приехав, слег в госпиталь со своим неврозом. Так что Женьке приходилось разрываться между ними двумя. И это вымотало ее окончательно. Стресс был настолько велик, что она вскоре и сама слегла с острым воспалением брюшины.

Понимая все это, Перегудов тотчас же после похорон повез ее в один из лучших Кисловодских санаториев. Но вместо прогулок и посещения увеселительных мест они больше месяца (путевки им продлили) провели в своем шикарном номере, выходя только в столовую, находящуюся в том же корпусе, и то не всегда. Частенько обед или ужин приносили для Жени прямо в номер. Хорошо, что санаторный врач, пришедший в это заведение из госпиталя и имевший большой опыт еще фронтового лечения тяжелораненых, тщательное следил за ее состоянием и сумел поставить Женю на ноги. Уже тогда Антон заметил, как изменился цвет ее великолепный бархатистой кожи: из загорелой, почти бронзовой она превратилась в блекло-серую. Выглядела жена хуже некуда. Он ужаснулся, если честно, но ей ничего не сказал, только пробурчал укоризненно: «Что-то ты неважно выглядишь, милая моя».

Именно болезнь и смерть отца, совпавшая с болячками мужа, вызвали такой стресс, что стали, по глубокому убеждению Антона, причиной поразившего Женечку рака. По приезде в Москву у нее появилась какая-то затяжная, плохо переносимая легочная болезнь, и пришлось еще два месяца пролежать в госпитале. Нет-нет, именно смерть отца и связанные с нею обстоятельства, а не что-либо другое погубило ее!

– Пойдем, батя, – тихо сказала, наконец, Ирина, сидевшая рядом со Антоном над телом усопшей.

Все эти – последние – дни, прилетев из Франции, она была рядом и переживала, наверное, не меньше, а может, и больше, чем сам Антон. Все-таки умерла не какая-нибудь чужая тетя, а ее родная мать, которую Ирина очень любила. Перегудов хорошо знал свою приемную дочь и ее жаркую привязанность к Жене, потому что воспитывал ее практически с десяти лет, с тех пор, когда она стала жить с ними. Честно говоря, Антон тоже был привязан к Ирине больше, чем к своей дочери от первого брака – с Иришкой они понимали друг друга с полуслова, да и мыслили, чувствовали почти одинаково. Даже один роман написали вместе. А это много значит. Для нее Перегудов делал в жизни все, что мог, и даже больше…

– Сейчас приедет труповозка, – продолжала Иришка. – Давай встретим ее. Чтобы все сделали аккуратно.

Она, как понял Антон, очень за него переживала. Видела, каково ему, и боялась, как бы что-нибудь не случилось. Стресс, обрушившийся на Перегудова таким мощным ударом, мог плохо кончиться. Ведь и он был далеко не мальчик. Шесть с лишком десятков лет «за кормой». И каких!.. Война. Ранение. Служба в самых далеких местах: Сахалин, Курилы, Камчатка, Заполярье. Армейский корреспондент шестидесятых – восьмидесятых годов, побывавший во многих горячих точках планеты. Так что всего хватало! И уже не было у Антона той крепкой лихости, которой обладали все его предки – кубанские казаки, жившие по сто с лишним лет.

– Ну, батя… Вставай! – умоляюще прошептала Иришка, беря Антона под руку.

Он был стократ благодарен за тревогу своей единственной в столь трагические минуты спутнице, понимал ее беспокойство. Сейчас у него не существовало никого ближе Ириши.

Подошли санитары с носилками. Нужно было прощаться с Женечкой. Антон с трудом поднялся со стула, на котором все это время сидел возле кровати умирающей жены. В душе не было ничего, кроме отчаяния. Одна мысль билась в сознании: как же теперь жить дальше.? Да и вообще стоит ли жить?..

Тело жены понесли к выходу. А они с Ириной смотрели вслед уходящим санитарам, не в силах еще поверить, что все кончилось. Носилки с Женечкой уже скрылись из виду, а их словно приковало к месту. Затем, понемногу приходя в себя, обнялись и, поддерживая друг друга, медленно побрели из больницы – последнего пристанища умершей жены и матери…

Глава 2

После похорон прошло больше месяца, а Aнтон все никак не мог смириться со своею бедой. Разумеется, ничего не делал, даже к письменному столу не подходил. Лежал на диване, глядел в потолок, частенько прикладывался к рюмке, что прежде делал редко. Ему все казалось, что вот сейчас откроются двери, и там появится ладная, подтянутая фигурка, которой можно залюбоваться. Широко распахнутые карие умные глаза обдадут теплом и лаской. И снова в душе вспыхнет тот творческий порыв, который заставлял всегда браться за перо, в каком бы настроении он ни был.

Над его романами и повестями (а их уже более полусотни) они работали практически вдвоем. Он писал днем главу, а вечером читал жене то, что вышло из-под пера. Выслушав, она порой говорила: «Это никуда не годится». И объясняла почему. Антон редко с ней сразу соглашался. «В конце концов, кто писатель – ты или я?» – кричал он. Женя только улыбалась, ничего не возражая. И только под конец тихо роняла: «Подумай»…

Ночь в таких случаях Перегудов спал плохо, и к утру, как правило, приходил к выводу, что жена все-таки права… Выслушав написанную заново главу, Женя обычно одобрительно роняла: «Вот теперь то, что нужно». Забирала рукопись, редактировала ее и печатала на пишущей машинке – компьютеров тогда не было и в помине. Окончив печатать повесть или роман, вычитывала, убирала аккуратно в папочку и протягивала Антону со словами: «Вот теперь неси в издательство». Редактор она была классный. Недаром же столько лет проработала в Ростиздате…

Так они и трудились в четыре руки. Коллеги завидовали Перегудову. «Счастливчик! – говорили. – Редко кому дано иметь такого великолепного помощника».

Правда, кое-кто из недоброжелателей Антона, прикидывавшихся друзьями, иногда с подковыркой спрашивал: «Вот ты говоришь, что дороже Жени у тебя никого не было. А как же первая супруга? Ты же ее вроде тоже любил? Что-то тут не вяжется…»

Что он мог ответить на это? Если честно, то да – любил. Первая жена, поэтесса Анна Листовская, покорила его в молодости (тогда Антон не очень-то еще разбирался в людях). Она писала превосходные, на его взгляд, стихи, которыми все восхищались.

Они познакомились в подмосковной Малеевке. В былые времена это был шикарный Дом творчества писателей. Члены Союза всегда там отдыхали и работали. Место чудное: на берегу озера, дома со всеми удобствами. Замечательная обстановка для творчества… Сейчас-то он продан нашими горе-руководителями Литфонда. И попасть туда стоит немалых денежек, а гонорары у писателей стали мизерные, так что с расходами не разгонишься. Раньше же для литераторов-фронтовиков путевки туда выдавали бесплатно.

В Малеевке проводились и семинары молодых авторов. Юные дарования демонстрировали свои таланты. Вот на одном из таких собеседований прозаиков и поэтов с творческой молодежью Перегудов и познакомился с Анной. Она сразу ему понравилась. Девушка была статной и красивой. Длинные, черные, как смоль, волосы волнами спадали на плечи. В больших темно-карих глазах горел огонек вдохновения. На пухлых, слегка вытянутых губах играла лукавая улыбка…

Анна очень быстро улавливала мысль собеседника, буквально с полуслова, и начинала быстро развивать ее по-своему. Разговаривать с ней было крайне интересно. Они могли говорить часами о жизни, искусстве, своих планах и надеждах. Делились даже самым сокровенным – между ними не было никаких недомолвок.

Ну, как тут не влюбиться молодому «солдафону»? Что Антон видел кроме казарм и полигонов? Притом постоянное напряжение не покидало его. Он командовал солдатами, которые были на десять – пятнадцать лет старше, прошедшими всю Великую Отечественную, тогда как сам он захватил фронт в семнадцатилетнем возрасте всего на несколько месяцев. Ребята двадцать седьмого года рождения были последним военным призывом…

Через три месяца они поженились. Анна быстро забеременела и родила дочь, которую в честь мамы родительницы назвали Юлей. Но прожила дочурка, к сожалению, недолго. Ей было всего пять месяцев, когда она умерла от менингита. Тогда еще не знали, как его лечить…

Окончив сразу после войны артиллерийское училище, Перегудов был командиром минометной батареи. Они жили тогда во Владивостоке и похоронили свою дочурку на знаменитом Морском кладбище рядом с могилой героям «Варяга».

Со смерти Юлички все и началось. Антон стал замечать за Анной некоторые странности. То она «забывала» приготовить обед, и они ели всухомятку, то, уходя из дома, не запирала квартиру (залезай кто хочешь, бери что нравится), или вовсе часами сидела за столом над бумагой, не написав ни строчки. Если же выдавала несколько строк, то не сходились концы с концами, начинала о море, кончала про горе…

Рассказав это своим друзьям – военным медикам, Антон услышал от них странный совет. Пусть попробует, дескать, родить еще одного ребенка. Это может ее вылечить, забыть тяжелую утрату. Но никаких гарантий нет…

Они все-таки решили попробовать. Анна снова забеременела.

К величайшему сожалению, мудрое предсказание армейских врачей не сбылось. Наоборот, получилось еще хуже. Когда второй в семье дочурке Катюше исполнилось всего два месяца, жене стало еще хуже. Жили они уже в Южно-Сахалинске, куда Перегудова перевели на работу в военную газету корреспондентом. Писать-то он начал еще в школе, активно печатался в различных изданиях. В Москве вышла его первая книга «Блуждающая мина». Вот Антону и предложили работу в военной печати, на что он с радостью согласился.

Однако следует, пожалуй, вернуться к тому моменту, когда жизнь у них с Анной пошла совсем наперекосяк. Антон был на Камчатке в служебной командировке. Там его и застал тревожный звонок Члена Военного Совета армии. «Возвращайся-ка немедленно домой, – сказал генерал. – Там у тебя беда с женой». Он не стал ничего объяснять. Но и так было все ясно. В тот же день Перегудов вылетел на Сахалин.

Положение дома оказалось гораздо хуже, чем он ожидал. Прежде всего, жена не узнала его, увидев в дверях. Скользнув взглядом по лицу, она раздраженно сказала: «Оставьте вы меня все в покое!» Затем схватила со стола ложку и стала бить ею в окно. Стекло сразу же треснуло. А Антон ужаснулся.

– Что с тобой? – спросил он растерянно…

По его просьбе Анну положили в военный госпиталь, отведя ей в психологическом отделении специальную палату, запиравшуюся на ключ: в коридоре бродило немало реальных психов или «косящих» под ненормальных, чтобы ускользнуть от службы или прикрыть какой-нибудь криминал, грозящий тюрьмой. Они могла запросто пробраться к единственной здесь женщине. Начальник отделения (а он был их соседом по квартире) лично обследовал Анну, которую хорошо знал. Вывод его был неутешительным.

– Знаешь что, Антон, – сказал он, как-то зайдя вечером по-соседски. – Не могу тебя ничем порадовать. У твоей жены типичная шизофрения без всяких отклонений. Над лечением этой болезни бьются десятки крупнейших ученых мира. И пока результат, если не нулевой, то мизерный. Пока она, к великому сожалению, не вылечивается.

– Что, вот так и будет продолжаться? – не без ужаса спросил Антон, живо представляя, как Анна бьет стекла в доме.

– Нет, бывают периоды спокойные. Человек ведет себя вроде нормально, ничем не отличается от других. Но случаются и кризисы. Тогда они ведет себя не дай бог… У Анны сейчас как раз такой период. И трудно предугадать, когда он закончится. У нее в роду наверняка были предки с таким заболеванием… Тебе, дружок, придется жить с этим.

– Неужели и дочь моя…

– Не пугайся. Преемственность, как правило, не прямая. Да и медицина у нас не стоит на месте. Что-нибудь придумаем. Но надо быть настороже. А вообще… Если хочешь совет специалиста: вам с Анной необходимо расстаться.

Приговор был, конечно, суров. И все же с выводами соседа-психиатра Перегудов не согласился. О разводе и думать не хотел: все-таки крепко любил Анну. В душе жила надежда, что в конце концов все образуется. Находили же средства и не против таких болезней.

По требованию врачей, дочку пришлось срочно отнять от материнской груди и перевести на искусственное кормление. Молоко и молочные смеси надо было брать на специальной кухне каждое утро. Так Антон стал кормящим папой. Утром, чуть свет бежал к моменту раздачи детского питания, забирал все, что давали. Приходил домой и вооружался бутылочкой с молоком. В обед и вечером эта процедура повторялась. На выполнение служебных обязанностей время оставалось минимальное. В редакции это, конечно, понимали, и Перегудова жалели. Нередко выполняли ту работу, которую должен был делать он. Однако коллектив был маленький, и дополнительная нагрузка, легшая на всех остальных, заставляла людей трудиться сверхурочно. Это не устраивало прежде всего самого Антона. Долго так продолжаться, естественно, не могло…

Позднее он узнал, что болезнь жены имеет глубокие семейные корни. Ею страдали ее дед и двоюродный брат, да и у матери с головой творилось порой черт те что! Она порой выкидывала такие «коленца», что всем окружающим становилось тошно. Могла, например, вдрызг разругаться с незнакомыми людьми или не признать близких родственников. Словом, болезнь была явно наследственной…

Обстановка сложилась такая, что Перегудов перестал быть полноценным корреспондентом, и для редакции стал скорее обузой. Пришлось подать рапорт о переводе в Ростов-на-Дону – там жили его родители. К великому удивлению офицеров редакции, реакция на просьбу Антона оказалась довольно быстрой. Видно, помог Член Военного Совета армии, который относился к нему очень тепло. Через полтора месяца Москва дала «добро» на перевод и пришел приказ откомандировать Перегудова на Дон. Собрав вещички (их оказалось у них немного – мебель в квартире стояла казенная), они вылетели к месту нового назначения – в редакцию газеты Северо-Кавказского военного округа.

В Москве произошел казусный случай. В гостинице ЦДСА, как решительно заявила дежурная, не оказалось свободных номеров. Пришлось Антону пойти к директору и показать справку, где черным по белому было написано, что его супруга «опасна для себя и окружающих». Свободный номер, естественно, моментально нашелся, да еще и очень шикарный…

Родные встретили их на вокзале очень радушно, особенно Катюшку, который всего-то шел пятый месяц. Они поселились в домике родителей Антона, и заботу о ребенке первое время взяла на себя его мать. Анна же находилась в каком-то заторможенном состоянии: все делала медленно, тут же забывала то, о чем говорила десять минут назад. Ее часто приходилось отправлять в психиатрическую клинику к профессору Невскому, с которым Перегудов вскоре хорошо познакомился. Позже они стали даже друзьями…

Вскоре семье пошли навстречу и по службе – Антон вне всякой очереди получил трехкомнатную квартиру в новом доме. И надо ж было тому случиться, что в ту же самую «хрущобу» вселили и Женечку с мужем. Рок это или перст божий – указующий, кто знает? Для Перегудова – скорее последнее…

Мать Антона тоже прибаливала, и ей трудно было ухаживать за ребенком. Поэтому, когда Катюшке пошел второй годик, Антон определил ее в детские ясли и опять взял заботу о малышке на себя. Зимой (а стояла она в том году суровая) заворачивал дочку в плащ-палатку и, направляясь на работу, относил ее в ясли. Вечером таким же способом забирал, кормил, купал и укладывал спать. Естественно, если Анна была дома, она помогала ему, но… Жена больше и больше времени проводила в клинике. Профессор Невский назначил ей какое-то длительное лечение, пробурчав: «Может, хоть это немного поможет…» Во время командировок Антона заменяла мать.

Так они прожили почти полтора года. В Москве вышла первая повесть Перегудова «Опасная встреча», рассказывающая о том, как наши контрразведчики разыскали один из архивов гестапо, чему Антон сам был свидетель во время службы в Группе советских войск в Германии. Коллеги поздравили автора, но он видел, не очень-то они и радовались. Не все, конечно, но многие. Ни у кого ж из них такого еще не случалось. А зависть – плохое чувство…

Разумеется, выход в свет «столичного литературного первенца» был торжественно отпразднован. Анна, как всегда, находилась в клинике, за столом присутствовало в основном мужское общество, за исключением Евгении и матери Антона, которые обслуживали стол. Тамадой был сосед Дмитрий Левин, поэт и муж Жени – он любил произносить витиеватые кавказские тосты… Веселье было в самом разгаре, когда пришло заказное письмо из «Воениздата». В нем сообщалась, что принята к публикации еще одна повесть Перегудова «Мизерный процент надежды»…

– Ну, ты даешь, Антон! – сказал Дмитрий. – Придется тебя скоро в Союз писателей принимать…

Глава 3

Антону часто вспоминалось, как хоронили Женю. Народу собралось много. Пришли не только родственники и друзья, но и люди, которые были знакомы с покойной по ее боевым статьям и фельетонам в газете или по работе в издательстве. А поскольку Перегудовы уже много лет обитали в Москве, народу собралось столько, что на поминки в квартире все не уместились. Женьку многие знали и в Союзе писателей, где они часто бывали, и все соседи дома. Даже Левин и тот не выдержал: прилетел из Ростова-на-Дону. Видно, он ее все-таки здорово любил… Так что пришлось траурное мероприятия переносить в ближайшее кафе.

Антон был человеком отходчивым и поэтому пригласил Дмитрия на поминки, хотя зла ему тот сделал немало… Перегудова в Ростове-на-Дону в Союз писателей так и не приняли – Дмитрий расстарался. А, поскольку со своей первой женой Антон не развелся, хотя профессор Невский настойчиво предлагал это сделать («Жить вместе вы все равно не сможете!» – твердо сказал он), да еще отбил супругу у другого, Перегудова в родной редакции признали разложившимся типом. Никакие объяснения не помогли. За порочащий военного журналиста проступок исключили из партии и даже попытались уволить из армии без пенсии. Хорошо, что последнего сделать им закон не позволил: Антон все-таки прослужил двадцать шесть лет, воевал, был ранен, имел правительственные награды… Позже он узнал, что целая писательская делегация ходила к командующему округом, добиваясь его изгнания из КПСС… Нет, не думал Перегудов, что это организовывал Димка – тот все же подлецом не был, но…

В Москве председатель партийной комиссии, прочитав справку о том, что Анна опасна для себя и окружающих, с усмешкой сказал: «Они что там у вас в СКВО сами с ума посходили?» В партии Антона, естественно, восстановили, а всякий случай объявив строгий выговор – иначе ростовская редакционная парторганизация выглядела бы совсем смешной…

После похорон Евгении и отъезда Ирины Антон остался один. Честно признаться, жутковато ему было жить в одиночестве в большой трехкомнатной квартире, которую они с Женей получили по ходатайству Союза писателей и военкомата. Он бродил по ней, как неприкаянный. Работать не мог, хотя и пытался себя заставить. Ничего не получилось. Ни одна мало-мальская ценная мысль ни шла в голову – была там сплошная пустота. А на душе – камень. Так и казалось, что вот-вот в комнату впорхнет легкая Женечка и весело скажет: «А куда мы сегодня вечером идем?» или «Кушать подано, мой повелитель»… Хотелось одного – лечь и заснуть навсегда. Пора, думалось, ведь тебе уже не семнадцать лет, когда начинал солдатом, а семьдесят два. Шесть войн повидал на своем веку. В Великую Отечественную был сапером, разминировал немецкие минные поля. Потом уже в качестве корреспондента и писателя ездил во Вьетнам, когда там шли бои с американцами. Что еще? Приднестровье, где из танка наблюдал за боями в Бендерах. Ну, конечно же Афганистан, дважды – Чечня. В Европе, да, пожалуй, и в Азии нет стран, в которых хоть разочек Антону не довелось побывать. Сюда можно добавить Египет в Африке и Аргентину в Южной Америке. Многоватенько…

Женька, конечно, переживала за него, умоляла беречь себя. И он обещал, хотя порой и забывал об этом. Ради редкого снимка (а он тогда увлекался еще и фотографией), лез в самое пекло боя; ходил со спецподразделениями в их тайные вылазки, где смерть могла поджидать на каждом шагу. Но где бы Антон ни был, Женя была рядом, поддерживала и вдохновляла. А теперь что? У него даже порой мелькала мысль: а не последовать ли за любимым человеком?

Месяца через три, пересилив себя, он все-таки взялся за перо. Но то, что получалось, было серым, бесцветным – словом, галиматья какая-то. И Антон беспощадно рвал написанные листы один за другим. Не было ни прежней легкости стиля, ни оригинальных мыслей, ни свободных и непредсказуемых поворотов сюжета, которыми всегда отличалась его проза…

Шли дни, однотонные, мрачные и тягучие. Один походил на другой, как капли воды. Перегудов все делал машинально, как привык за многие годы. Вставал рано – часиков в семь, делал зарядку, принимал душ, завтракал кусочком творога с крепчайшим кофе и садился к столу. Часами глядел бездумно в окно, положив перед собой чистый лист бумаги, который раньше всегда звал его вперед – к созданию новых образов, к оригинальным литературным находкам, за которые Женечка хвалила мужа. А теперь… Не то, что повесть или роман, не получалась даже простая информационная заметка. Каждая строка давалась с трудом, но даже ее в редакции правили, хотя об этом ничего Антону не говорили, понимая состояние человека, перенесшего такой стресс.

Приходили друзья, куда-то приглашали: на презентацию новой книги одного из коллег, сделать для издательства что-нибудь вроде буклета, познакомиться, наконец, с очаровательной женщиной – актрисой или поэтессой. Но Перегудову не хотелось ни выходить из дома, ни выполнять задания редакций и издательств, хорошо его знавших.

Но вот однажды…

Глава 4

Очередное воскресенье началось с традиционного ничегонеделания. Провалявшись все утро в постели, Антон наконец раскачался и встал. Делать зарядку не хотелось. Пришлось буквально заставить себя размять мышцы несколькими упражнениями. Не успел сварить кофе, как раздался звонок в дверь. «Кого это принесло в такую рань, да еще в выходной день?» – подумал Перегудов.

Едва он открыл замок, как в квартиру ворвался взбалмошный Мишка Шайкин по прозвищу «Анекдот». Получил он его не зря. Для Мишки не было ничего важнее, как рыться в разных книгах и отыскивать смешные пословицы и поговорки, забавные истории и афоризмы. Он обожал сыпать ими направо и налево, с толком и без толку. На любой случай у Шайкина всегда была готова какая-нибудь история. А где-то добытая потрепанная книжонка под названием «Закон бутерброда» всегда торчала у Мишки из кармана. В ней были собраны афоризмы на все случаи жизни.

Доставая ее, Шайкин всегда говорил:

– Это не просто игра ума, а целая наука, основанная на «Законе Мерфи», который гласит: «Если какая-нибудь неприятность теоретически может произойти – она случится непременно».

И добавлял не без гордости, что лучшим подтверждением этой мудрой мысли служит испытанное каждым из нас на практике: если бутерброд падает наземь, то обязательно маслом вниз.

Но больше всего обожал Шайкин аксиому Коула: «Общая сумма разума на планете – величина постоянная, а население растет». При этом он подозрительно посматривал на собеседника.

– Значит, так, – сказал Мишка, сбрасывая с плеч плащ, – сидишь, скорбишь, молчишь и делать ничего не хочешь? А то, что происходит в мире, тебя не интересует. Все правильно. Правило Фалькланда так и гласит: «Когда нет потребности принимать решение, нужно не принимать его».

– Пошел бы ты!.. – раздраженно буркнул Антон, не очень обрадованный появлением «Анекдота». В теперешнем его положение Мишкино зубоскальство было вовсе ни к чему. Лучше бы уж пришел кто-нибудь посерьезней, с кем и потолковать можно по-свойски, и душу излить…

– Зря ты так, – ухмыльнулся Шайкин, ничуть не смущенный негостеприимным приемом. – Я тебе, брат, такую сногсшибательную новость принес… Она тебя, конечно, огорчит, но при этом заставит забыть о всех своих невзгодах.

– И что ж это за весть такая? – не без иронии спросил Перегудов, зная, что «Анекдот» может всякую ерунду преподнести как очень значительную вещь. Недаром же он нередко цитировал еще один афоризм: «Из всяких неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше. Даже если неприятность не может случиться, она иногда бывает».

Однако на сей, раз Антон ошибся, и довольно сильно. Новость и впрямь оказалось такой сногсшибательной, что… Всего ожидал Перегудов от нашего поганого времени, но только не этого.

Мишка, конечно, догадался о ходе подленьких мыслей хозяина (Антон часто над ним подтрунивал по поводу его афоризмов и анекдотов, высмеивал их). Поэтому ухмылка Шайкина стала еще шире, а тон, которым он заговорил, более язвительным.

– На, Фома Неверующий, – сказал «Анекдот» с легким смешком, протягивая Антону свежей номер бульварной газетенки «Новости» (Перегудов ее редко покупал). – Прочти подвал на второй полосе.

– А что там такое? – спросил Антон.

– Сам поймешь. – И Шайкин многозначительно закатил глаза.

Антон развернул газету и увидел набранный крупными буквами заголовок «Чужие ордена». Подпись под статьей стояла знакомая – Л. Хунштин.

Перегудов знал этого прохиндея, готового пролезть в любую вонючую дырку, и даже лично встречался с ним, да еще при весьма неприятных обстоятельствах. Когда в начале девяностых Союз писателей СССР, как и другие советские общественные организации, стал распадаться, Антон с друзьями решили создать творческую группу единомышленников, куда, по их замыслу, должны были войти все правдивые и талантливые литераторы Москвы. На первое же закрытое заседание группы, где решался вопрос, как жить дальше, зачем-то приперся с группкой своих лизоблюдов Хунштин. Незваных гостей вежливо поначалу попросили покинуть заседание: вопросы, мол, на нем обсуждаются сугубо внутренние, не подлежащие пока оглашению. Вот решим, как нам быть, создадим свою программу, – тогда, пожалуйста, приходите, будем рады. Но журналистская шатия-братия уходить не захотела. Дело происходило, между прочим, в Доме литераторов, куда вход посторонним был, по логике, запрещен. Ну, Хунштина со товарищи и поперли оттуда по добру по здорову. Дошло даже до рукоприкладства (не сильно, конечно, но помахать кулаками пришлось). А Антон с Хунштиным столкнулся вплотную, лицом к лицу. Тот что-то визжал, и Перегудов, не удержавшись, съездил ему по физиономии. С тех пор они были врагами, хотя больше лично не сталкивались.

Изредка Антон просматривал крамольные статейки тогдашнего «оппонента», чаще похожие на пасквили. Они публиковались в разных бульварных газетенках, которых в конце прошло века развелось немало. А как же: свобода слова! Вали на страницы печати всякую подслушанную хреновину, не утруждая себя подтверждать опубликованное реальными фактами…

Первое, что бросилось в глаза Перегудову в новой статье Л. Хунштина – это знакомое имя Ивана Викторовича Панарина. То был не просто антонов закадычный друг – фронтовик, как и он, и наставник, давший Перегудову путевку в Союз писателей: одна из трех рекомендаций, нужных на приемной комиссии и секретариате для положительного решения вопроса, была написана именно Ваней. Он тогда еще сказал: «Пора… Тебе, Антоша, давно нужно быть в Союзе. Ведь у тебя вышло больше книг, чем у меня». Перегудов ему еще возразил: «Да, но у тебя они куда повесомее будут».

Панарин написал несколько замечательных романов о войне, где тонко обрисовал психологию человека с ружьем, вынужденного убивать себе подобных, защищая свою землю. Пока в Секции прозы существовала партийная организация, Панарин бессменно возглавлял ее, а Антон ходил у него в заместителях…

Пробежав статью Хунштина глазами, Антон был поражен. Перечитал еще раз более внимательно, стараясь уяснить для себя, где тут, правда, а где ложь. Не мог же такой опытный газетчик абсолютно все выдумать. Были… были у него наверняка в загашниках реальные фактики. Ими он и оперировал. Значит, отыскал какие-то документики, позорящие Ивана Викторовича Панарина… Но где он их взял?

В статье доказывалось, что писатель носил ордена Красной Звезды и Красного Знамени незаконно. Они принадлежали каким-то совершенно другим людям: капитану Ванютину и лейтенанту Лобову, погибшим на фронте. Приводились даже цитаты из наградных листов на них.

Читая и перечитывая эти строки, Антон не мог понять, как могло случиться подобное. Чтобы Ваня надел чужие ордена?.. Да ни в жизнь не могло такого случиться!.. Не тот это человек, чтобы себя так марать: сдирать награды с убитых… Нет тут явно какая-то мистификация или подлог!

Перегудов слишком хорошо знал Панарина, чтобы поверить в такую ерунду. У Ивана же куча боевых медалей и целых пять орденов, заслуженных тяжким ратным трудом. Нужны ему еще и чужие награды!.. Все это ложь – и не более!.. Но как могли появиться на свет божий такие поддельные документы? Неужели нашелся подлец, который сумел это сделать? Быть того не может! Ведь цитируемое Хуштиным наверняка хранится в Государственном военном архиве в Подольске, где собраны особой важности бумаги времен Великой Отечественной войны. В него даже попасть сложно – нужны особое разрешение Министерства обороны и допуск к документам. Антон работал там и знал, что за каждую взятую тобой бумагу ты несешь персональную ответственность, берешь ее и сдаешь под расписку. Чтоб ни одна не пропала…

Перегудов вопросительно поглядел на Шайкина: что ты-то, мол, по этому поводу думаешь? Но тот только пожал плечами. Мишка тоже хорошо знал Панарина, верил в его честность. Однако документы, тем более уже обнародованные, – вещь упрямая. Попробуй их оспорить!

– Неужели ты полагаешь… – начал было Антон.

– Против фактов-то не попрешь, – перебил его «Анекдот», вороша свои и без того лохматые темно-рыжие кудри. По его виду: помятому пиджаку, потрепанным брюкам, стоптанным башмакам и особенно тонким усикам, которые Антон называл «а ля Гитлер» (сколько раз говорил ему: «Сбрей к черту!» – но ни в дугу), Шайкин походил скорее на бомжа, чем на писателя. А ведь был неплохим поэтом, писал забавные детские стихи, и в графоманах, как некоторые их коллеги, не числился. Но внешний вид…

Мишка сел в кресло, вытянул свои длиннющие ноги и, не удержавшись, выдал один из своих многочисленных афоризмов:

– По закону Мерфи, из всех неприятностей придет та, которую мы не ждем, и урон от которой значительнее. Даже если неприятность не может случиться, она все равно произойдет.

– Перестань ты со своими байками! – зло оборвал Антон приятеля. – Ты понимаешь, какой это удар для Вани?

– Между прочим, и для всех нас, – философски добавил Мишка. – Грязнущее пятно на всю организацию… Попробуй теперь отмыться. Панарин же для всех нас – вожак.

Он был, конечно, прав. Это было грязное пятно на всю их организацию, на всех писателей-фронтовиков. Простой обыватель, прочтя пасквиль Хунштина, как может подумать? Да они все там такие! Это только Константин Симонов написал, что журналисты «с одним наганом первыми врывались в города…». На самом-то деле, могли, мол, идя сзади наступающих войск, с мертвых ордена сдирать. На войне, дескать, всякое может быть…

Значит, надо было во что бы то ни стало опровергнуть ложь, возведенную проклятым писакой. Доказать невиновность Ивана! Но как?..

Глава 5

С Мишкой Перегудов расстался сухо, так и не решив, что же нужно делать для помощи оболганному Ивану. Шайкин, правда, предлагал сразу же отправиться в редакцию газеты «Новости» и устроить там грандиозный «шухер». Пусть они немедленно дадут опровержение. «Чужие ордена» – статья насквозь лживая и позорит не только Панарина, а и всех писателей-фронтовиков!

– А если они предъявят нам документы, что так в действительности и было? – возразил Антон. – Не из воздуха же взял этот проклятый Хунштин факты. Не мог он просто так ни с того ни c сего вякать!

– Уверен, что у них фальшивка на руках! – не сдавался «Анекдот» (он был упрямый черт). – Не может существовать таких поддельных бумаг. Что ты Ваньку не знаешь? Честнейший же человек! Стал бы он носить принадлежащие кому-то ордена?.. То-то же, что нет! Здесь явная подделка!

– Давай лучше прежде махнем в военкомат, – предложил Перегудов. – Посмотрим, что там есть. Заручимся поддержкой. В архив, может, придется заглянуть.

– Это ж черт-те куда – в Подольск – переться! – сердито сказал Шайкин.

– А что делать? В военкомате хранятся только текущие дела. А все, что касается войны, – в архиве.

– Время упустим, – не сдавался Мишка. – Бульварные газетенки этим моментально воспользуются и раструбят о позоре писателя-фронтовика. Уж больно статейка Хунштина зацепная. Как разным Моськам не поглумиться над выдающимся литератором?!

Конечно, в словах «Анекдота» был резон. Многие печатные органы, если их не приостановить, сейчас же перепечатают статью Хунштина в погоне за хлестким материалом. И покатится дурная слава по стране. Попробуй ее потом остановить! Действовать нужно было действительно как можно быстрее. И конечно же в разных направлениях: доказать лживость информации о Панарине и остановить падких на жареное органов печати, готовых поскорее ухватиться за лакомый кусок дезинформации.

Мишка потеребил свой длинный нос и неожиданно изрек: хоть он и не во всем с Перегудовым согласен, но считает, что им следует разделиться. Как он в своем стиле выразился:

– Тебе, Антошка, следует в военкомат сейчас дернуть, а мне прямиком в редакцию нахлестывать. Я им там покажу кузькину мать!

– А вот шума, пожалуй, и не стоит подымать пока. Надо разобраться, откуда фактики взяты, на чем основаны.

– Но ты же знаешь, что это липа?

– Не говори гоп, пока не пересигнешь, – остановил Антон разбушевавшегося Шайкина. – Сам же так выражаешься. Давай сначала разберемся!

«Анекдот» нехотя согласился. Только сказал:

– Я еще ребятам позвоню, скажу, чтобы тоже начали действовать. – И помолчав, добавил на прощание: – Секретариат наш тоже не худо бы известить. Пусть тоже баклуши не бьют! А то они, словно с перепоя, будут раскачиваться как дохлые мухи.

С ним нельзя было не согласиться: предложение было резонным. Чем скорее поднимется в защиту Панарина общественность, тем эффективнее будет результат. С опровержением могут выступить и писательские газеты. Та же «Литературка» может дать такой отпор, что Хунштину мало не покажется…

На том они и разошлись.

Антон отправился прямо в военкомат. Но там его сразу огорошили.

– Читал… читал я этот пасквиль, – сказал Перегудову военком, седоусый немолодой полковник с худощавым лицом. – Утречком мне ребята эту газетку сразу принесли. И мы тут сразу стали разбираться.

– Но это ж явный поклеп! – возмутился Антон.

– Не скажи, браток, – вздохнул полковник. – Кое в чем этот Хунштин прав.

– Не может быть!

– К сожалению, на войне всякое случалось… Сам три года воевал. Так что повидал такие чудеса, которые и предвидеть никто не мог.

– Но надо же быстренько разобраться! Представляете, каково сейчас Панарину! Он же известный писатель, лауреат, фронтовик!

– Да уж как не понять… Такое и в самом гадком сне не приснится.

– Так чего ж вы медлите?

– А дело-то, скажем прямо, непростое. Нужно время, чтобы во всем этом как следует разобраться. Есть в нем, прямо скажем, неприятные моменты. Так что вы уж не торопите нас. Тут с наскоку можно беды наделать…

Так с военкомом ни о чем конкретном они и не договорились. Полковник просто пообещал, что взял дело на заметку и постарается не затягивать с его решением. Антона это, честно говоря, не очень устраивало. Но не мог же он приказать полковнику бросить все остальные вопросы и заняться только этим…

Поэтому покинул Перегудов военкомат сильно расстроенным. И решил сразу же рвануть в Подольский архив. Его не покидали мысли об Иване. Кто же подложил ему все-таки такую гадость? Не мог же опытный журналист взять факты из воздуха. Значит, он где-то отыскал их. Грешным делом Антон даже подумал: «А что, если Лев Давыдович написал правду? Неужели Панарин мог воспользоваться орденами убитых воинов?» Но тут же отверг эту дикую мысль. Слишком хорошо знал он Ивана…

На электричку, идущую в Подольск, Антон попал вовремя. Едва успел вскочить в вагон, как она тронулась и, набирая скорость, ринулась мимо огромных зданий, стоявших вдоль железной дороги. Постепенно дома становились все меньше, потом и вовсе за окном замелькали маленькие, укрытые садами домишки. Потом и их не стало. Пошли перелески вперемешку с огромными полями, засеянными кукурузой и прочей сельскохозяйственной продукцией.

Антон продолжал думать о случившемся. Не мог он поверить, что Панарин мог быть замешан в таком. Все, что угодно, но решиться на столь паршивый проступок… Слишком хорошо знал Перегудов Ивана, этого честнягу-правдолюба. Все, что угодно: пьянки, драки, адюльтеры, даже поножовщина, – только не подлость!.. Иван был горячим, очень вспыльчивым человеком. Однако во всем, что касалось чести, достоинства Панарин всегда был на высоте.

Он не боялся выступать с резкой критикой высокого начальства, напрямую говорил самые неприятные вещи. В райкоме, да и в горкоме в свое время его побаивались, предпочитали не связываться. Когда Ваня чувствовал свою правоту, он пер напролом, отстаивая ее, не боясь последствий, могущих последовать с самого верха. Когда друзья ему говорили: «Не будь таким резким и прямолинейным!» – он отвечал: «А что, надо искать обходные маневры? Правда глаза режет?» И смотрел в упор своими пронзительными глазами. Жилы на его высоком квадратном лбу вздувались, ширились, что означало: Ваня уже не отступит ни за что. Как-то Антон сказал ему об этом по-приятельски, Панарин усмехнулся и с усмешкой ответил: «Извини, дружище, иначе не умею. Таким уж, видно, мать родила». Возразить было нечего. Перегудов и сам был упрям до чертиков, не терпел лжи и холуйства, но был, наверное, все же мягче Ивана, понимая, что высказать неприятные вещи можно и более деликатными словами. Лишь бы человек все понял.

Дело в том, что отец Антона, бывший тоже человеком прямолинейным, резким, умел, однако, сдерживаться. Он говорил сыну: «Учти, дорогой, человек, даже совершивший дурной поступок, должен не обижаться, не злиться на твои слова, а понимать их смысл. Если он, конечно, не сволочь, которой все равно. Но таких у нас все меньше. Надо чаще взывать к разуму, совести людей. Так они лучше поймут тебя». Эти слова запомнились Антону на всю жизнь, и он, даже когда злился, вспоминал их, сдерживая себя…

В Подольском военном архиве Перегудова встретили не очень дружелюбно. Заместитель заведующего, удивившись его просьбе, с возмущением сказал:

– Так ваш же коллега уже был у нас. Мы для него сняли копии со всех необходимых документов. Что еще нужно? Возьмите у него, если требуется.

Антон постарался объяснить подполковнику, насколько запутанной получилась ситуация. И если не принять немедленных мер…. Скандал общественный неизбежен. Сенсация – сладкое блюдо, особенно для жаждущих ее людей. А таких найдется немало. И чем скорее приглушить шум, тем лучше. Антон попросил даже не делать ему никаких копий, а лишь только разрешить взглянуть на исторические документы и выписать оттуда основное.

В конце концов, заместитель начальника архива (он, судя по орденским планкам на мундире, был своим братом-фронтовиком и понимал возникшую неприятную ситуацию) согласился с Перегудовым. И тот был допущен к интересующим бумагам.

Антон, что называется, «проглотил» их в один момент и был ошеломлен. Все было именно так, как описал проклятый Хунштин. Орденом Красной Звезды, принадлежащим якобы Ивану, на самом деле был награжден капитан Ванютин, тоже фронтовик-сталинградец, получивший его за совершенно другой бой, проходивший в самом начале сражения по защите города. Его часть находилась не возле разрушенного завода «Баррикады», где воевал Панарин, а много южнее и отбивала атаки гитлеровцев, рвавшихся к Волге. Рота Ванютина не дала немцам этого сделать, потеряв две трети личного состава… То же было и со вторым орденом – Красного Знамени, – принадлежавшим, оказывается, не Ивану, а другому защитнику города – лейтенанту Лобову. Он тоже на смерть сражался с врагом во главе своего взвода за прибрежную полосу. После боя их осталось всего трое… Погибли же оба награжденных – и Ванютин, и Лобов – чуть позднее, отстаивая главную высоту Сталинграда и не допустив туда фашистов.

Читая все эти документы, Антон был совершенно обескуражен. Выходило, что в действительности Панарин носил чужие ордена! Как же так случилось? Не мог же порядочнейший, благородный человек, которого он прекрасно знал столько лет, содрать награды с погибших бойцов… Это просто не укладывалось в голове. Надо быть отъявленным мерзавцем, чтобы так поступить! А в то, что честнейший, всегда боровшийся за правду Иван был способен на подобное, просто не верилось! Разум отказывался признать такую грязь.

Что-то здесь было не так! Но что?.. Придумать какое-нибудь более или менее приемлемое объяснение было невозможно. Факты-то – упрямая вещь. Против них действительно не попрешь!

Тот же «казус», как он сам сказал, произошел и у Шайкина. В редакции газеты «Новости», куда Мишка с возмущением ворвался, его при первых же словах в защиту Панарина наградили едким смехом. Ага, не нравится, когда вашего брата уличают в такой подлости?! А когда вы всех поносите, иногда ни за что ни про что, – это в порядке вещей?! Лично сам Хунштин показал ему фотокопии фронтовых документов из военного архива и с издевкой сказал:

– Вот, полюбуйтесь, Михаил Васильевич. Все, что я написал про вашего мародера-горлохвата, сходится с правдой жизни, все подтверждено официальными бумагами. Носить чужие ордена – не просто кощунство над людьми, погибшими в боях за Родину. Это хуже, чем присвоить себе звание лучшего писателя-правдолюбца и бахвалиться им в обществе!

Он знал прозвище Мишки, его тягу к пословицам и поговоркам, поэтому, помолчав, добавил:

– Как трактует, господин Анекдот, ваша любимая наука метаморфозов, по закону того же Мерфи, или как его еще там: «С поля упасть нельзя».

Это еще больше взбесило Шайкина. Он готов был броситься на Льва Давыдовича с кулаками, хотя тот был гораздо старше его (а возраст требует уважения), да и крепким телосложением не отличался. Тонкий, худой, узкоплечий Хунштин производил впечатление плюгавенького интеллигента. Кроме того, остановила Мишку симпатичная молодая секретарша, буквально бросившаяся между ними.

Перед женским натиском Анекдот уже не мог устоять и тут же обмяк, пробормотав:

– Да, я ничего… Простите, девушка…

– Что? Правда глаза колет? – заметив его отступление, еще более ядовито спросил Хунштин.

– Мы еще посмотрим, где тут истина, – пробормотал Шайкин, отступая.

– А тут и глядеть-то нечего, – торжествующе усмехнулся Лев Давыдович. – Против подлинников не попрешь!

Крыть было действительно нечем. Голословными речами, сколь убедительно бы они ни звучали, все равно ничего не докажешь. Пришлось Мишке покинуть редакцию «Новостей» с поникшей головой. Сдаваться он, конечно, не намеревался, но, как ни тяжело было это признавать, все-таки понял, что во всем произошедшем надо разбираться. И разбираться основательно!

Глава 6

Утро было солнечное, прозрачное. Сквозь неплотно прикрытые тяжелые портьеры проскакивали тонкие ослепительные зайчики. Упираясь в графин с водой, они играли внутри золотистыми зигзагами, словно там зажигались и гасли маленькие светлячки. С улицы доносились мягкое пофыркивание отъезжающих машин (люди торопились на работу) и задорные крики ребятишек из стоящего напротив детского садика. Когда-то Антон и сам ходил в такой. Нет, вначале его за ручку водила туда еще мамочка. Это уж потом он стал самостоятельным. И, почувствовав себя повзрослевшим, однажды вырвал руку из материнской ладошки и крикнул: «Пусти! Я сам пойду!» Мать засмеялась: «Ой, какой ты стал у меня самостоятельным, Тошка!» Она его всегда почему-то так называла. А ему это не нравилось: слишком сладко, как он считал, звучало…

Эта сценка запомнилась ему на всю жизнь. Наверное, еще и потому, что вскоре мамы не стало. Она умерла от туберкулеза… И ласковое «Тоша» навсегда перестало звучать из ее уст. Отец же его в отличие от нежной родительницы был человеком суровым. Он всю жизнь до самой своей отставки носил офицерские погоны. Сына звал резко, как выстреливал: «Антон», – и терпеть не мог беспорядка в доме. Увидев разбросанные игрушки, а потом – книги, резко спрашивал: «Это ты что за бардак тут устроил?» И так же строго приказывал: «А ну, убери немедленно!» В воскресный день он сам брал в руки ведро и тряпку и наводил в квартире порядок. «Вот так держать!» – говорил удовлетворенно после уборки.

Антон немного побаивался отца, хотя и любил его беззаветно. Когда в тридцать седьмом того арестовали, он был не только возмущен, но с кулаками лез на всякого, кто хулил батю. За это, точнее, наверное, из-за позорной клички «сына врага народа» его и исключили из школы. «Иди в ФЗО, – сказали. – Там твое место». Школы фабрично-заводского обучения тогда только создавались.

Однако отца через полгода выпустили из заключения, и Антон со слезами сказал ему, что никогда не верил в его виновность. В ответ услышал: «Ну и правильно, сын! Буденновская плеяда еще никогда не марала своей чести». Отец служил в армии Буденного во время Гражданской войны, участвовал в штурме Перекопа, где был тяжело ранен. После освобождения из тюрьмы ему предлагали разные большие должности: начальником одного из лагерей, шефом поезда «Москва – Пекин» и тому подобное. Но он от них наотрез отказался, заявив: «Раз мне не поверили однажды, больше я в органах работать не буду!» И пошел на завод простым рабочим. Но тут грянула война. И отца как кадрового чекиста назначили военным комендантом авиационного завода.

Антону шел тогда четырнадцатый год. Но он, прибавив себе пару годков, 23 июня отправился в военкомат: пошлите на фронт! Его выпроводили оттуда, конечно, с треском. «Подрасти, малыш, – сказал военком с улыбкой. – Тогда милости просим! А на твой век войн еще хватит».

Брат отца дядя Миша, воевавший в Гражданскую войну тоже у Буденного, взял племянника к себе. Он работал в железнодорожных мастерских. А жили они в Ростове-на-Дону. Дядя же заставил Антона окончить вечернюю школу и определил его на подготовительные курсы в Институт железнодорожного транспорта (были такие тогда созданы для подготовки абитуриентов в вузы). Вскоре Антон Перегудов стал студентом РИИЖТА… Но тут-то и случилась та резкая перемена в жизни, которую, как говорил «Анекдот», никто никогда не предвещает.

В начале сентября (шел уже сорок четвертый год) Антону принесли повестку из военкомата, где черным по белому было написано, что он призывается в ряды Красной армии. В военкомате, куда Перегудов послушно явился, у него отобрали «бронь РИЖТа» (студентов-железнодорожников по приказу правительства в армию не брали) и сказали: «Пришло распоряжение Верховного главнокомандующего призвать некоторое число студентов Ростовских вузов для пополнения нехватки курсантов в Ейское авиа-морское училище». Идея Антону понравилась. Он и не мечтал стать летчиком, да еще флотским. Это же здорово! А тут подворачивается такой случай. Естественно, он тут же дал согласие. Но каково же было разочарование, когда они, человек тридцать молодых ребят, прибыли в Ейск. В училище им сразу заявили: «А вы чего сюда приперлись? Это какая-то ошибка. Какой некомплект? Все учебные места заполнены, начались занятия. Так что валите обратно!» Пришлось вернуться в Ростов-на – Дону не солоно хлебавши.

Они пришли в военкомат и попросили вернуть свои «брони». «Нет, голубчики, – ответили им. – Вы уже призваны. Даже обмундированы. Так что являетесь советскими солдатами. Пожалуйте на пересыльный пункт. А оттуда одна дорога – на фронт!» Перегудов даже обрадовался…

Все эти воспоминания промелькнули в голове, пока Антон умывался и завтракал. Есть ничего не хотелось. Со дня смерти жены у него пропал аппетит и все чаще тянуло к «рюмочке». Но он сдерживал себя, зная, что это ни к чему хорошему не приведет, хотя на душе и было муторно. Впрочем, сейчас Перегудова волновало другое: что-то нужно было предпринимать! Не может быть, чтобы у Ивана Панарина не было объяснения случившемуся с его орденами! В это Антон, хорошо зная друга, никак не мог поверить. Вот только, где истина? Как ее найти?

Антон продолжал ломать себе голову над этими вопросами и никак не мог отыскать хоть какого-нибудь приемлемого ответа. Против фактов и в самом деле не попрешь. А они у Хуштейна железные. И все-таки не может не быть какого-то оправдания! В это Антон свято верил, пусть интуитивно, но непоколебимо!

Надо было, конечно, встретиться с самим Панариным. Уж он-то наверняка знает, где собака зарыта. А что, если нет? И тогда как быть?

Все эти рассуждения так сбили Антона с толку, что он уже не знал, что и думать. Телефон Панарина не отвечал: видно, его не было дома. Иначе рванул бы Антон сразу к другу. А где тот может быть? Наверняка ведь тоже места себе не находит… Куда он мог поехать? Вероятнее всего, в родной Союз писателей. Значит, надо туда тоже двигать!

Быстро одевшись, Антон поспешил в метро. Всю дорогу он прикидывал, как можно объяснить случившееся, однако ни одной мало-мальски подходящей идеи так и не нашел. И оттого чувствовал себя все хуже.

Приехал в ЦДЛ совсем разбитым, словно перенес какую-то заразу. И первым, кого встретил, был Мишка Шайкин. Тот, как и следовало ожидать, тоже мотался в поисках истины по орденам Панарина и тоже, естественно, не мог найти ничего подходящего. Он уже и с начальством успел побеседовать. Первый секретарь Московской писательской организации был в растерянности и не знал, как можно даже приблизительно установить истину. Его замы разводили руками, никто не высказал ни одной догадки.

– А где сам Панарин? – спросил Антон у Анекдота.

Тот развел руками.

– Словно испарился.

– Может, тоже в военный архив махнул? Но он там уже вроде бывал.

– Не исключено. Поехал, возможно, во второй раз. Он же понимает, насколько это серьезно. Закон Мерфи в таких случаях гласит: из всех неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше. Даже если неприятность не может случиться – она иногда случается.

– Ну, ты, как всегда, со своими шалопутными афоризмами! – недовольно буркнул Антон. – Тут такое серьезное дело… Как будем Ваньку выручать?

– Честно говоря, ничего пока предложить не могу, – пожал плечами Шайкин. – А у тебя есть хоть какая-нибудь здравая идея?

– В том-то и дело, что тоже нет! – сердито отозвался Антон. – Обвинение Хунштина ни в какие ворота не лезет! И в то же время его с ходу не опровергнешь. Нужны очень весомые аргумента.

– Ты хочешь сказать, что их у нас как раз и нет?

– Вот именно… Какая-то страшная метаморфоза. Мы уверены, что чужих орденов у Ваньки нет, а документы свидетельствуют обратное.

Шайкин отозвался не сразу. По его нахмуренному узколобому лицу было видно, что он глубоко задумался. И было, конечно, от чего. Они еще никогда не сталкивались с проблемой, не имеющей никакого решения. Не признавать же истиной позицию Хунштина! Но тогда как быть?

– А что, если Иван сам не знает о том, что это не его ордена? – после долгого молчание высказался наконец Анекдот. В его словах не было никакой уверенности. Видно, Мишка и сам не верил в подобное предположение.

Перегудов же воспринял эту мысль с неожиданной надеждой – она хоть как-то проясняла случившееся. Могли же что-то в штабах перепутать. Все-таки шла война…

– В твоем предположении, Миша, что-то есть! – задумчиво протянул он. – Но, если это так, представляешь, какая предстоит нам тягомотина, чтобы выручить Панарина? Надо же найти опровергающие Хунштина документы. А есть ли они?

– Выходит, что Иван влип основательно! – воскликнул Анекдот.

– Да-а… Ситуация не из приятных, – буркнул Антон. – Главное – время! Время! Вот что нельзя укоротить!

Оба медленно опустились в кресла, стоящие в вестибюле ЦДЛ, и задумались. Каждый понимал, сколь трудны будут поиски истины. Да и смогут ли они ее найти?

Глава 7

Ночь давно уже вступила в свои права. Постепенно затихло рычание автомобилей, разноголосый гул улицы, шарканье ног людей, расходящихся по домам. Даже комариный звон, раздававшийся под окном, умолк. В квартиру медленно вползла сонная тишина. Она всегда убаюкивала Ивана Панарина, тяжелила веки и постепенно отключала сознание. Но сегодня сон не шел к нему. Сколько ветеран ни пытался забыться, ничего не помогало. Даже две таблетки снотворного, выпитые после долгого раздумья, не помогли. В голове стоял такой сумбур, которого он еще никогда не ведал. Да и было от чего. Его, честно прошедшего на фронте почти всю войну, дважды раненного и семь раз отмеченного боевыми наградами за подвиги в боях, обвинили бог знает в чем. Это ж надо такое придумать: ветеран войны, прославленный писатель, дважды лауреат литературных Государственных премий носит не принадлежащие ему ордена!.. Нет, такое не могло привидится ему даже в самом жутком кошмаре. А тут в газете об этом прямо напечатано. Черным по белому написано, что он вор: украл чужие награды! Такого позора свет еще никогда не видывал…

Иван был на даче, когда ему позвонили и сообщили о том, что в газете «Новости» напечатала какая-то ядовитая статейка про него. Он не сразу смог добраться до киоска «Пресса», расположенного на станции, до которой от дачи было пару километров. Да и нужного номера там не оказалось. Пришлось искать в соседнем поселке, где тоже был киоск. Раздобыв наконец нужный экземпляр, он пробежал глазами материал за подписью Льва Хунштина. И вначале ничего не понял. Только вчитавшись в текст, пришел в ужас. То, о чем там говорилось, было просто невероятно. Иван никогда в жизни не подозревал ничего подобного. Чтобы он носил чужие ордена?!. Нет, это просто какая-то чушь!.. Но ссылки на официальные документы вроде бы подтверждали: написано то, что было на самом деле… Иван просто не мог в это поверить!

Он вернулся на дачу. Не ехать же с такой ошарашивающей новостью сразу домой – к жене. Она с ума сойдет. Ведь все тридцать лет, что они прожили вместе в любви и согласии, она верила в его неподкупность и честность, как в Бога… Надо было самому все обдумать и понять. А главное решить: как жить дальше? Что делать? С таким грязным пятном в биографии просто нельзя существовать!.. Значит, надо найти средство опровергнуть этот немыслимый вздор. Вот только как? Чем?..

Панарин хорошо помнил тот кровопролитный бой в Сталинграде, за который он получил орден Красного Знамени. Было это в августе сорок второго. Немцы отчаянно рвались к Волге, бросая в атаки все имеющиеся у них силы. Сдержать их было очень даже нелегко. Тем более, что в их полку оставалось чуть более двухсот пятидесяти бойцов. Только за последние дни погибло более половины остававшегося в строю личного состава. Тяжело был ранен командир, и Панарину, бывшему замполитом полковника Орлова, пришлось взять командование на себя.

Полк занимал оборону на южной окраине города – всего семьсот метров по фронту. Гитлеровцы лезли оголтело. За день они отбили четыре их атаки. Фрицы откатились на занимаемые рубежи и стали явно готовиться к новому броску. Огонь с их стороны усилился, но снаряды и мины рвались среди окопов полка, не причиняя особого вреда оборонявшимся. Позиция, занятая ими, была выше немецкой и неплохо оборудована. Бойцы находились в глубоких окопах, соединенных извилистой и довольно широкой траншеей. Вести огонь отсюда было удобно, и результативность его была довольно высокой. Но боеприпасов у них оставалось мало, а обещанный подвоз их задерживался. Поэтому Иван передал по цепи, чтобы экономили каждый патрон, стреляли только наверняка.

Подползший к Панарину ординарец командира сказал, что его хочет видеть полковник Орлов, лежащий в небольшом блиндаже, чуть отдаленном в тыл от переднего края. Иван быстренько метнулся к блиндажу и увидел своего командира, лежащим на шинели прямо на земле. Вся грудь и голова его было забинтованы. Рядом сидела медсестра.

– Ну, как там, Ваня? – спросил Орлов, тяжело дыша.

– Пока держимся, – уклончиво ответил Панарин, не желая расстраивать командира. Положение их, говоря честно, было критическим. Еще один натиск фашистов, – и они могут не выдержать. А отходить уже некуда. Позади Волга.

– Ты мне правду говори! – насупился было полковник и сморщился. Очевидно, от боли. – Я же понимаю ситуацию. Немцы готовятся к атаке?

– По всему видно, да.

– Надо выстоять, Ваня! – прохрипел Орлов, умоляюще глядя на своего замполита. – Во что бы то ни стало! Скоро… да-да, скоро помощь должна подойти… Звонил сам командующий.

– Постараемся, – не очень уверенно ответил Панарин.

– А ты на левый флаг одну из рот выдвини – в развалины, – пересилив слабость, посоветовал командир полка. – Когда немцы пойдут, пусть ударят с фланга.

– Сделаем, – пообещал Иван. – Ну, я пошел.

Вернувшись на КП, Панарин внимательно осмотрел лежащие перед ним развалины и подумал, что полковник Орлов, пожалуй, прав. С левой стороны, если действовать скрытно, можно действительно вывести роту и занять фланговую позицию определенными силами. Конечно, все эти маневры небезопасны. Если гитлеровцы что-нибудь разнюхают, то могут ударить внезапно. И тогда уж растянутый полк вряд ли сможет дать им эффективный отпор… Но рискнуть все же стоило. Иначе они вообще могут не удержать своего рубежа, учитывая недостаток боеприпасов.

День клонился к вечеру. Заходящее солнце серебрило воду реки, по которой плыли остатки разбитых артиллерией фрицев баркасов, перевозивших в одну сторону боеприпасы и продовольствие, а в другую – раненых. Вода от них казалась мутной, засоренной щербатыми досками. Немцы беспрерывно обстреливали всю поверхность Волги. А наша артиллерия грохотала не очень часто, хотя после ее налета фашистские пушки на какое-то время замолкали. Видно, им хорошо доставалось от огня заволжских орудий большого калибра.

Небо постепенно синело, становилось все темнее. «Скоро наступит вечер, – подумал Иван, – а там, глядишь, и ночь. Немцы, видно, не собираются атаковать до темноты. Копят силы на завтра. А уж утром они постараются нанести сокрушительный удар. И если мы как следует не подготовимся…» Панарин прекрасно понимал, чем все это может кончиться. Так что предложение полковника Орлова было очень своевременным.

Командира третьего батальона, убитого еще вчера, заменял начальник штаба капитан Васютин. Иван поделился с ним замыслом: воспользоваться темнотой и скрытно передислоцировать часть сил на левый фланг, заняв там позицию в развалинах. Таким образом, они с этой стороны как бы нависнут над гитлеровцами, когда те пойдут в атаку.

Капитан посмотрел на него недоверчиво. Худой, нескладный с большими плечами и узким торсом, Васютин был по натуре скептиком. Он все воспринимал слишком дотошно, каждую мелочь старался проверить на практике и не доверял интуиции. Панарин эту его дотошность ценил, но недолюбливал за осторожность и медлительность. Сам он был человеком горячим и решительным, как и подобает кубанскому казаку.

– А если немцы разгадают наш маневр? – сказал Васютин после паузы. – Они же не дураки. Ночью наверняка будут шарить повсюду. Представляешь, если фрицы утром навалятся всей силой на наши основные позиции, которые мы ослабим твоим манером на левый фланг?

– Задача как раз и состоит в том, чтобы произвести маневр скрытно. Не выдать себя ни звуком, ни светом. Сумеешь это сделать со своими людьми? – спросил Иван с явной надеждой на положительный ответ. И он не ошибся. Васютин посмотрел на него пристально и после паузы уже более уверенно сказал:

– Что ж, давай попробуем. Только вы во время нашего перемещения создайте какой-нибудь шумок на основных позициях. Чтобы фрицы поверили в то, что мы их укрепляем.

– Это ты правильно подметил, – согласился Панарин. – Немцев надо обязательно ввести в заблуждение. И мы это устроим. Значит, так: возьмешь одну роту и побольше боеприпасов, с наступлением темноты выдвинешься на левый фланг вон туда, в развалины, – указал он рукой на кирпичные горки, оставшиеся от одного из цехов завода. – Затаись и молчи. Мы подпустим гитлеровцев поближе. Когда они подставят окончательно свой фланг, я дам красную ракету. Вот тогда и устроишь им неожиданный сюрприз!

На том и порешили. Васютин ушел на левый фланг и затаился – выдвижение на новые позиции в развалинах он начал лишь перед рассветом. Зато на основных позициях Панарин устроил с вечера изрядный шум. Солдаты громко разговаривали, стучали кирками и лопатами, высовывались из окопов и закуривали. В общем картина обустройства прежних позиций была полной. Немцы наверняка попались на эту удочку. Дальнейшие событии показали, что задумка Панарина, а точнее полковника Орлова, удалась.

Утро наступило хмурое. С Волги потянул холодный ветер. По небу низко поплыли тяжелые сизые облака. Солнце, едва выглянув, тут же скрылось за подтянувшейся с востока багрово-красной косой тучкой, похожей на пионерский галстук.

Немцы с атакой не спешили. Они явно плотно завтракали, набирались сил. Видно, готовились основательно и верили в успех. Наконец к развалинам подошли два тяжелых танка и открыли огонь по позициям полка. К ним присоединилось оглушительное тявканье пушек. Засвистели мины, рвущиеся позади траншей. Панарин приказал бойцам укрыться в окопах и переждать вражеский артналет. Вскоре поднялась и пехота фрицев. Ведя огонь из ручных пулеметов, она быстро приближалась, но Иван не давал команды открывать огонь. Он решил подпустить немцев как можно ближе, чтобы ударить по ним сразу и с фронта, и с фланга, почти в тыл.

– Пора, товарищ майор! – взволнованно сказал кто-то из бойцов, лежащих в окопе неподалеку. Нервишки у солдата явно не выдерживали. – Иначе будет поздно!

– Спокойно, дорогой! – отозвался Панарин, сам едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть «Огонь!».

Фашисты были уже совсем близко. Можно было уже даже различить выражение их лиц, злобное и напряженное. До них оставалось метров сто пятьдесят, не больше. Это был самый критический момент…

Иван поднял ракетницу и нажал на спуск. Красная кривая прочертила небо. И сразу же с позиций полка и со стороны развалин, где засела рота под командованием капитана Васютина, ударил шквал пулеметного огня. Немцы, видно, не ожидали такого. Они словно споткнулись. Многие падали, сраженные пулям. Остальные еще секунду по инерции бежали вперед, а потом резко попятились. Повернув, бросились назад. К своим позициям добежала лишь половина, если не меньше.

Наступило долгое затишье. Атак больше противником не предпринималось. Полученный урок пошел фашистам впрок. А после обеда по их окопам ударила наша тяжелая артиллерия. И сосед справа – там стоял механизированный полк – перешел в наступление. Немцы были отброшены.

Вечером в районе полка появились два бронетранспортера. Иван сразу понял, что приехало большое начальство. И не ошибся. Из передней машины вышел командующий Юго-Восточным фронтом генерал-полковник Еременко. Панарин поспешил к нему с докладом. Но едва он начал говорить, генерал-полковник остановил его.

– Знаю. Все уже знаю! – перебил его командующий. Полнощекое, лобастое лицо его осветила доброжелательная улыбка. – Молодец, майор! Правильно все рассчитал.

Иван хотел возразить, сказать, что идея принадлежит командиру полка. Он только выполнил его указание. Но генерал-полковник не стал его слушать. Он подозвал адъютанта и приказал тому достать «из загашника» орден Красного Знамени. Адъютант раскрыл небольшой чемоданчик, бережно держа его в руках, и протянул награду командующему.

– Вот тебе, товарищ Панарин, за подвиг твой! – сказал генерал-полковник немного торжественно и привинтил орден к карману его гимнастерки…

Все, что произошло в тот памятный день в Сталинграде, Иван помнил до мельчайших деталей. Такое просто нельзя было забыть. А теперь что же получается после статьи этого проклятого Хунштина? Неужели Еременко вручил ему чужой орден? Да не может того быть! Или все случившееся с ним в тот период на войне было бредом, плодом фантазии, или что-то невероятное произошло в реальной жизни…

Так и промучился Иван всю ночь. Сна не было. Было какое-то мутное забытье. Словно речь шла не про него, а про кого-то другого. И перемежалось все это острой болью в висках. Их будто сдавливало какими-то гигантскими клещами, из которых нельзя было вырваться.

Наступил рассвет. Панарин встал, оделся. Надо было ехать в Москву. Искать правду. Но где и в чем она, – кто бы знал!

Глава 8

В обед позвонила из Парижа Иришка. Она волновалась за батю. Как он и что? Когда Перегудов сказал ей о случившемся с Панариным, она очень расстроилась. Начала расспрашивать, что предпринято для его реабилитации. И узнав, что пока ничего, концов они не могут найти, расстроенно сказала: «Не может быть, чтобы правды нельзя было отыскать! Плохо ищите!» Ну что мог ответить ей Антон? Практически ничего.

Они проболтали по телефону почти полчаса, но так ни до чего и не договорились. Иришка была явно расстроена услышанной новостью о Панарине и никак не могла понять, почему нельзя найти истину. А Перегудов и сам этого не знал. И как он мог объяснить это приемной дочери? Поэтому их длительная беседа оставила у него неприятный осадок. И он, положив телефонную трубку, остался каким-то растерянным. Почему-то отчетливо вспомнилось их последнее прощание с Иришкой…

В то утро Шереметьевский аэропорт, как всегда, был шумным и многолюдным. Толпы пассажиров и провожающих заполняли все залы. Громадное, в несколько сот метров длиной, высоченное помещение для ожидания посадки с многочисленными рядами кресел походило на муравейник. Негде было приткнуться. И только расположенные там же довольно объемные кафешки пустовали. За столиками сидело всего несколько пар. А все потому, что цены тут «кусались»: то, что стоило в обычном ресторане сотню-другую, здесь тянуло на полтысячи рублей.

Перегудов с Ириной с трудом отыскали в этом огромном зале два свободных местечка и устало опустились в кресла. Добираться до Шереметьева пришлось несколькими видами транспорта: троллейбусом, метро, а потом еще и долго тащившимся автобусом. Они потратили почти два с половиной часа на дорогу, стоя почти добрую треть времени из них в очередях. Хорошо, что багаж у Иришки был небольшой и легкий. Иначе совсем замучились бы. Она улетала к себе домой – в Париж и с собой ничего лишнего не везла. Антон же, как обычно, провожал ее. Он никогда не отпускал приемную дочь одну, когда она приезжала к нему. Это было как бы само собой разумеющимся.

– Те не очень-то переживай, батя, – сказала она, поглаживая его по плечу.

– А что – заметно? – хмуро улыбнулся Перегудов.

– Еще как! У тебя же все на лице написано…

Разговор пошел о делах насущных, о ребятах, которых Перегудов считал своими внуками. Старший, Максим, по окончании Парижского университета, поработал программистом, а затем, победив на Европейском конкурсе кибернетиков, был взят на должность исследователя в коллайдер – величайший центр по исследованию космоса. Жил в Швейцарии и трудился с большим успехом. Вскоре стал там кандидатом, а затем и доктором наук. Младший же внук Юра тоже учился во французском институте кибернетики.

Вскоре последовало объявление о начале посадки на рейс Москва – Париж, и Перегудов стал прощаться с Иришкой.

На душе было сумрачно. Он оставался один в этом суматошном, полном горечи и непредсказуемости мире. До смерти Жени у него были ясные цели: сохранить жену живой как можно дольше, ну и, конечно, добиться новых успехов на писательском попроще, чем порадовать ее, любимую. Он готов был за нее жизнь отдать! И оттого, что Евгения ушла в небытие, на душе стало так тоскливо и неуютно, что свет померк. Словно кончилась жизнь и дальше уже ничего нет – пустота и мрак…

Видно, Ирина это чувствовала. Она глядела на него с такой жалостью, что у Антона слезы навертывались на глазах. А она все повторяла:

– Ты только не переживай так, батя!.. Не надо!.. Ну, взбодрись хоть немного!.. Жизнь ведь продолжается. И ты еще много сделаешь полезного для людей. Поверь мне!

Так они и расстались: оба в растрепанных чувствах, полные тоски и горя…

Нынешний телефонный разговор не разрядил обстановки: Антону стало еще более тоскливо, даже, наверное, еще тягостнее, чем после расставания с Иришкой в аэропорту. Он тогда всю дорогу домой ехал молча, нахохлившись. Видно, на лице действительно Перегудова были написаны его чувства и переживания. Пассажиры в городском транспорте, сидевшие рядом, конечно, замечали это. Он все время ловил на себе сочувствующие взгляды…

– Всему, что случилось с Иваном Викторовичем, есть какое-то очень простое толкование, – твердо сказала Ирина во время их телефонного разговора. – Я верю в это.

– Я тоже не сомневаюсь, – угрюмо пробормотал Антон. – Но объяснить создавшееся положение, хоть убей, не могу.

– Надо искать, – вздохнула Иришка. – Давай пока не думать об этом, батя. Иначе свихнемся.

– Искать и при этом не думать? Нереально… – вздохнул Перегудов. – Да, собака, видно, глубоко зарыта… Поговорим, действительно, о другом. Чем, например, ты сейчас увлекаешься? Я же знаю: без дела не сидишь.

– Мы с мужем последнее время занялись, представляешь себе, Петром I. Его визитом в Европу, положившем начало установлению культурных, да и экономических связей России с Францией. Уже многое накопали. Хотим написать книгу. Эдакое объемное исследование исторического плана. Должно быть очень интересно. Как ты полагаешь?

– Думаю, что дело нужное и очень перспективное…

После телефонного звонка из Парижа, Перегудов еще явственнее ощутил свое одиночество. Растерянно ходил по всем трем комнатам (они теперь казались ему особенно большими). И шаги были громкими, как никогда, – словно слон топал по паркету. В голове был такой кавардак, что в нем невозможно было разобраться. Антон не мог понять, чего в его мыслях больше: тоски по Жене или возмущения и гнева по поводу поклепа проклятого Хунштина. Это ж надо: наговорить на хорошего человека такую ересь! Чужие ордена!.. Да, знает ли этот проклятый писака, за что давали такие высокие награды? Он небось и пороху-то не нюхал. А берется осуждать фронтовиков! Ведь что такое орден? Высшая оценка стойкости и храбрости человека!

Новый телефонный звонок остановил его метания по квартире (Антон даже почувствовал облегчение). Он торопливо схватил трубку и услышал знакомый голос Анекдота. Мишка, как всегда, начал с затасканного афоризма:

– Знаешь, дружище, я думаю, что Мерфи бал прав, сказав, что из всех неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше. Даже если неприятность не может случиться – она иногда случается.

– Ты это к чему? – сердито спросил Антон, живо представляя себе взбалмошного Шайкина. Иным Мишка просто не мог быть – вечно взлохмаченный, взбудораженный, в скособоченных ботинках и небрежно одетом пиджаке.

– А все к тому же, – отозвался Анекдот. – Язви его мать! Скверну, опубликованную Хунштиным, можно ли сравниться с какой-либо другой бедой, способной свалиться на нашу голову? Разве только саму войну… Ведь это же поклеп не на одного Панарина, а на всех нас. Вот они, мол, какие подлецы писаки бывают! У мертвых награды воруют!.. Нет, против такого наворота надо всех наших подымать! С кулаками!

Мишка разошелся, видно, не на шутку. У него даже голос зазвенел на предельно высокой ноте. Перегудов живо представил друга. Тонкие губы его в таких случаях нервно подрагивают. И усики начинают тоже дрожать. Глаза же, наоборот, стекленеют и становятся неподвижными, сизо-карими, злыми.

– Как ты себе это представляешь? – устало поинтересовался Антон.

– Да очень просто! Соберем нашего народу побольше и поставим перед ними вопрос ребром. За честь надо драться! И прежде всего Ваньку выручать!

– Ну и что ты скажешь на этом импровизированном собрании? Что документы на эти ордена есть. Но на других товарищей, павших в бою. И нету у Ивана. Как ты все это объяснишь?

Шайкин резко умолк, словно споткнувшись. Возразить-то было нечего.

– То-то же… – укоризненно протянул Перегудов после паузы. – Давай-ка лучше дальше думать над тем, как реально объяснить случившееся. У тебя есть какие-либо деловые предложения?

Анекдот долго молчал, прежде чем ответить «нет». И, посопев в трубку, в свою очередь спросил о том, что думает Антон. Услышав, что тот тоже находится в неведении, даже обрадовался. И снова сыпанул афоризмом:

– Ничто не дается так дешево, как хочется. За одним зайцем погонишься – двух не поймаешь.

В конце концов они решили собрать тех из ребят, которых хорошо знали, и посоветоваться. Таких, правда, у них осталось не так уж много. Как сказал неизменный в своих афоризмах Анекдот: «Друзья приходят и уходят, а враги накапливаются». Но все-таки, ум – хорошо, а два и более – лучше.

Попрощавшись с Шайкиным и положив трубку, Антон неожиданно почувствовал облегчение. Что бы там ни говорили, а любую неприятность легче переживать не одному, а делясь с друзьями. Тем более, если они мыслят примерно так же, как ты. И вообще, сообща можно найти хоть какое-то решение.

Быстро собравшись, Перегудов торопливо покинул квартиру. Он спешил в Центральный дом литераторов: надо было подымать народ. Единомышленники все-таки у них с Мишкой есть. И если объединить всех, направить, результат должен быть!

Глава 9

Все последние дни Панарин не находил себе места. Напрасно жена, уже знавшая о случившейся беде, успокаивала его: все, мол, в конце концов образуется. Не может того быть, чтобы истина не восторжествовала. Ты просто не знал, что официально эти ордена почему-то другим принадлежат. Тебе же их сам Андрей Иванович Еременко вручал!

Дуся прошла с ним вместе не только весь творческий путь, а и значительную часть фронтового. Она было военной медсестрой – прибыла в их полк в сорок четвертом пухлощекой и полногрудой девчушкой. На ее счету было немало спасенных жизней. Она выносила раненых с поля боя. Там же, в условиях тяжкого окопного быта, и началась их любовь, которую оба сохранили на всю жизнь.

– Да, но у Еременко-то теперь уже не спросишь, как такое могло случиться, – возразил Иван. – Он похоронен еще в семидесятом году. А кто еще может это недоразумение разъяснить?

– И все равно правда восторжествует! – упрямо проговорила Дуся.

Панарин посмотрел на жену с сожалением. Ему, конечно, нравилась ее уверенность в муже. Но сам-то Иван отлично понимал всю трагичность своего положения. На то, чтобы доказать свою правоту, ему может и жизни не хватить. Все-таки семьдесят с гаком уже стукнуло…

Тем более, что для того, чтобы реально объяснить случившееся, у него нет никаких более или менее веских аргументов. Мало ли что он сам утверждает! Тут подай документы, хоть какие-то свидетельства людей. А где он их возьмет? Так он и сказал на вчерашнем писательском собрании. Все присутствующие, за редким исключением, верили его словам. Но их к делу не пришьешь…

Поверившие в клевету быстро найдутся – у кого не бывает своих «вражин»? Все-таки Панарин много лет был секретарем партийной организации прозаиков. Они разбирали не одно неприятное дело, связанное и с пьянством, и с прочими грешками человеческими. Так что недовольных им за эти годы набралось немало. Многие потом, правда, осознавали свою неправоту и приходили с повинной. Но некоторые так и остались «вражинами», готовыми по любому поводу обхаять его, «обидчика». Один из таких – публицист Константин Костин. Он аж обрадовался тому, что пропечатали про Панарина, и во время перерыва собрания бурно поносил «носителя чужих наград». Выступить по этому поводу с трибуны, правда, не решился. Но Ивану все равно было тошно от кляузных поношений коллеги по Союзу, пусть и высказанных втихаря. Он-то не мог их решительно опровергнуть…

Правда, после собрания Костина зажал в углу Шайкин:

– Что же ты, сука, лаешь на фронтовика? – рычал он. – Рога обломаем! Не можешь забыть свой блуд, за который тебя тогда взгрели на партбюро?

Мишка говорил, как всегда, громко и зло. Панарин все слышал. Но это не снимало боли в душе. Другие же горлохваты тоже могли вторить Костину. Как их остановишь?..

Собрание так и не решило, что делать в реальности. Высказалось в защиту Панарина, но какого-то ощутимого выхода из создавшегося положения не предложило. Так – общие фразы… Все только и говорили, что кто-то, где-то, когда-то напутал. А что ещё в такой ситуации скажешь?

Они с Евдокией сидели за завтраком и конечно же обсуждали происшедшее, когда случилось еще одна неприятность. Резко, будто оповещая о ней, зазвонил телефон. Иван снял трубку. Сердце засбоило, словно что-то предчувствуя. И не зря.

– Говорит райвоенком полковник Иванов, – прохрипел явно простуженный голос. – Иван Викторович?.. Вы-то как раз мне и нужны. Понимаете… Дело такое… Мне уже позвонили сверху. Вы, разумеется, знаете о публикации в газете «Новости»? Так вот… Мы проверили. Факты правильные. Вы уж извините, Иван Викторович, но вам придется принести и сдать нам два указанных в статье ордена. Когда вы сможете это сделать? Желательно поскорее.

Ивану не оставалось ничего сделать, как сказать, что он прибудет в районный военкомат сегодня же и принесет то, что требуется…

Он растерянно положил трубку. Ну, вот и официальная реакция!.. Словами же ничего не докажешь. Как же теперь быть?

По его побледневшему, сразу осунувшемуся лицу Дуся поняла: произошло что-то из ряда вон выходящее. Она бросилась к мужу, подхватила под руку, боясь, что тот упадет.

– Что случилось?

Помедлив, Иван глухо сообщил ей о звонке военкома.

– Как же так – сразу? Разобрались бы!

– А чего разбираться? И так ясно. Документы об этом свидетельствуют, – угрюмо пробурчал Иван.

– Но не может же этого быть!

Панарину стало совсем плохо. Закололо сердце. В ногах появилась слабость. Он медленно опустился на стул и подумал с отчаянием: «Как же с таким позором жить дальше?» Ответа на этот вопрос не было…

– Надо собираться, мать, – тихо сказал он жене.

– И я с тобой пойду. Не дай бог что случится! Здоровье-то у тебя последнее время не блещет.

– Не стоит…

Однако Евдокия и слушать ничего не захотела. Она быстро оделась. Достала из гардероба и помогла мужу натянуть парадный костюм с многочисленными наградами на груди. «В военкомат все-таки идешь, – сказала. – Пусть там полюбуются на твой иконостас».

Два ордена, которые предстояло сдать, Панарин снял. Но и без них на груди оставалось еще немало высоких знаков отличия. Одних орденов – пять, ну а уж боевых и трудовых медалей – не счесть, да еще лауреатские знаки, которыми были отмечены его многочисленные литературные труды…

Народу в метро было немного. «Час пик», когда люди спешат на работу, кончился, и теперь многие скамейки в вагонах были полупустыми. Опустившись на одну из них рядом с Евдокией, Иван привалился к спинке и задумался. Он пытался припомнить бой, после которого получил от Еременко орден Красной Звезды. Память почему-то сохранила о нем лишь какие-то обрывки…

Дело было там же, в Сталинграде, уже в самом конце оборонительных боев. Панарин по-прежнему командовал остатками своего полка. В строю оставалось лишь полторы сотни человек, большая часть из которых была ранена. Орлова, потерявшего много крови, увезли в медсанбат.

Запомнилась, как это ни странно, дата случившегося – 13-го ноября. В тот день немцы предприняли последнюю отчаянную попытку захватить Сталинград. Строжайший приказ самого фюрера требовал осуществить это во что бы то ни стало. Часть фашистских войск на узком участке фронта прорвалась к Волге южнее Сталинградского тракторного завода. Полку, точнее – тому, что от него осталось, пришлось отойти немного к северу. Здесь им удалось закрепиться, с трудом сдержав натиск фрицев, но те лезли напропалую…

Чуть позже немцы сумели даже расширить участок прорыва, однако это было их последним успехом.

Полк Орлова стоял насмерть. Панарин трижды лично подымал бойцов в контратаки – все попытки врага продвинуться вперед были отбиты. Но и людей у Ивана осталась горстка. Да и сам он был ранен, правда, не тяжело – в левое предплечье, навылет. Санитарка наскоро перевязала кровоточащее пулевое отверстие. Уйти с позиций он и не подумал. Не до того было.

Вдруг наступило страшное затишье. Иван еще подумал, что гитлеровцы собираются с духом, чтобы начать новое наступление. Но время шло, а с немецкой стороны не раздавалось ни одного выстрела…

Прошло часа два, не меньше. Тишина наступила такая, что звон стоял в ушах. И вдруг Панарин понял: все! Немцы выдохлись.

Он оказался прав. Оборонительный период Сталинградской битвы закончился.

На другое утро к ним на позиции опять приехал Еременко. Выслушав доклад Ивана, он неожиданно сказал;

– Ну, Панарин, ты даешь! Придется тебе еще один орден выдать. Заслужил! Молодец! Трудно представить себе, как вы смогли такими малыми силами выдержать такой зверский напор фашистов!..

А 19 ноября сорок второго года началась Сталинградская наступательная операция, закончившаяся полным окружением и разгромом армии Паулюса…

Военкомат встретил их не слишком любезно. Секретарша военкома сухо велела Евдокии, чтобы та осталась в приемной, поскольку только супруг ее приглашается в кабинет. Иван хотел было возразить, но жена остановила его протестующим знаком руки. Не спорь, мол, у них, видно, порядки такие.

Военком выслушал объяснения Панарина молча. Когда тот умолк, наступила долгая пауза: полковник, очевидно, обдумывал его слова. Потом укоризненно сказал:

– Готов поверить вам, Иван Викторович. Но почему же вы не позаботились в дальнейшем о документальном оформлении этих наград?

Иван только пожал плечами. К чему слова? Война ж была. Дрались не на жизнь, а на смерть. Каждый день собой рисковали. Тут не до бумаг. Да и забылось как-то. Ведь сам командующий фронтом Еременко вручал ордена. Какие могли быть сомнения?

– Понимаю… – протянул наконец военком, так и не услышав ответа. – Фронт все-таки. Не до того! Но видите, во что это вылилось? И я, при всем желании, не могу вам помочь. Рта, позорящим вас людям, не закроешь. Так что, извините… Ордена придется оставить нам. Таков приказ свыше. Ну а уж вы дальше сами разбирайтесь. Не мне учить такого опытного фронтовика и знаменитого писателя.

Иван вышел из кабинета военкома на негнущихся ногах. В душе был такое отчаяние, что впору взять и застрелиться. Он бы, вероятно, так и сделал (оружие у него было наградное). Одна лишь мысль терзала: память… память о нем так и останется опозоренной. Вот с этим нельзя было примириться!

Глава 10

Антон не находил себе места. Особенно после того, как узнал, что у Панарина в военкомате отобрали ордена, о которых писал Хунштин. Он понимал, что с формальной точки зрения все правильно. Но душа восставала против случившегося. Ведь могли же повременить и разобраться, что произошло на самом деле! Не мог боевой офицер, тем более писатель, содрать награды у мертвецов. Ни в какие морально-этические рамки такое кощунство не лезло.

Перегудов понимал, как тяжко сейчас Ивану: сам бы на его месте сгорел со стыда. И как бы они ни старались утешить старого друга, это, конечно, мало помогало. Панарин выглядел потерянным. За последнюю неделю он очень похудел – костюм сидел на нем мешком. Вероятно, ничего в рот не лезло. Ходил Иван ссутулившись, как бы придавленный сверху чем-то неимоверно тяжелым…

Даже боль об умершей любимой отступала у Антона на второй план, хотя и оставалась очень сильной. Горе, внезапно обрушившееся на старого друга, давило. Эти два тяжких чувства переплетались между собой и не давали Перегудову покоя. Он и спал плохо, и ел через силу…

В то утро Антон проснулся рано, даже, пожалуй, слишком рано – не было еще и шести. Солнце только начало заглядывать в окошко, спальная комната лишь чуть посветлела. На потолке заиграли крохотные серебристые блики. День, как видно, ожидался погожий.

Перегудов долго лежал, не вставая. Настроение, как и все последние дни, было паршивым. Мысли вновь вернулись к Панарину. «Как он там? – подумалось. – Очухался хоть немного?.. Пожалуй, нет… Как бы вся эта свистопляска не кончилась для него плохо. Всякое ведь может случиться… Здоровьеце-то у Ивана не ахти!..»

Антон снова представил себя на месте друга. Окажись, например, его медаль «За отвагу» принадлежащей кому-то из убитых бойцов… Ведь он тоже получил ее из рук командующего фронтом.

Перегудову вдруг отчетливо припомнилась та, давняя уже, фронтовая история. Когда же она произошла?.. В самом конце сорок четвертого, пожалуй. Нет, наверное, уже в начале сорок пятого, в Польше. Новый год они уже, помнится, встретили в окопах. А наступление на Кенигсберг началось позднее. Наши войска форсировали какую-то небольшую речушку и закрепились на плацдарме. С него-то и намечалось начать новое продвижение вперед…

Антон был уже в саперной роте, куда попал, можно сказать, случайно. В запасном полку, куда новобранцы прибыли с призывного пункта, расположенного в городе Батайске близ Ростова-на-Дону, он числился в пехоте. Их нещадно гоняли с утра до ночи. Учили переползать, рыть окопы, стрелять, метать гранаты, идти в атаку, в общем – всем фронтовым премудростям. К вечеру все валились с ног. Нагрузочка была не просто тяжелой, она выматывала все силы. После команды «Отбой!» они мгновенно засыпали.

Солдаты в роте звали Антона «студентом», зная, что он призван в армию из института. И никогда по имени. К нему часто обращались с каверзными вопросами. А когда в воскресенье впервые выпало несколько свободных часов, его попросили рассказать что-нибудь «из интересных книг». Многие были с образованием четыре-пять классов и зарубежной классической литературы не знали…

Антон, подумав, начал пересказывать роман Дюма «Три мушкетера». Вокруг него собралось с полсотни слушателей. Когда он говорил, в казарме стояла удивительная тишина: никто слова не вымолвил. А на другой вечер, его попросили продолжить повествование – всем было интересно, что дальше-то произошло. И слушали солдаты Перегудова, наверное, около часа, несмотря на то что были чертовски уставшими.

Так и превратился он в рассказчика. Как только выпадали свободные час-два, к нему сразу обращались с просьбой: «Студент, давай еще что-нибудь потрави нам интересненького…»

Так продолжалось недели три-четыре, пока их готовили к отправке на передовую. Но однажды днем ротный зачем-то послал его в штаб. Антон выскочил из казармы и помчался через плац к серому кирпичному двухэтажному зданию, где размещалось командование части. Навстречу ему шел стройный подтянутый капитан с черными усиками. Увидев Антона, он внимательно посмотрел на него и остановил.

– Послушай, рядовой, – сказал, – это тебя Студентом кличут?

– Да, вроде бы, – пожал плечами Перегудов.

– И за что же? Ты и в самом деле был студентом?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Антон недоумевая. Странно все-таки: почему это могло заинтересовать офицера. – Учился в Ростовском-на-Дону институте инженеров железнодорожного транспорта.

Капитан посмотрел на него пристально, как бы оценивая. Глаза у него были темно-карие, большие, с какой-то смешливой искоркой. И то, что он дальше произнес, звучало иронично:

– И как тебе в пехоте с таким образованием? Чему учат? Бегать, ползать, стрелять? Велика наука! Разве тебя прежде этому в школе не учили? Была же у вас военная подготовка в старших классах. Верно?

– Так точно, – растерянно ответил Антон, не понимая еще, куда офицер клонит. – Но нас же сейчас к бою готовят.

– Значит, тебя устраивает такое положение?

– Но я не могу выбирать! – возразил Перегудов. – Я солдат.

– Понимаю, – усмехнулся капитан и ещё раз внимательно осмотрел его. – А перейти в инженерные войска ты не хочешь? – неожиданно спросил офицер. – Элита армии все-таки!

– Как это? – буркнул Антон, совершенно сбитый с толку.

– Да очень просто. Нам люди с образованием нужны. Со сложными устройствами приходится иметь дело. Я имею в виду мою саперную роту. Пойдешь?

До Перегудова наконец дошло: капитан приглашает его в свое подразделение. И это же здорово! Инженерные войска – это не пехтура-матушка.

– Что ж ты молчишь? Согласен или нет?

– А это можно? – с надеждой спросил Антон.

– Спрашиваешь! Я же тебе сказал, что мы – элита армии. Я сегодня же переговорю с командиром полка. И переведут тебя к нам.

Так рядовой Перегудов в одночасье превратился в сапера…

Наступление на Кенигсберг с плацдарма, занятого нашими войсками, готовилось почти неделю. Подтягивали танки, артиллерию, инженерные части. Оборона у немцев была крепкой: трехполосной, густо обложенной минными полями. Для того чтобы проделать в них проходы, требовалось немало сил. Поэтому саперов выдвинули на передний край тоже немало. Каждое из их подразделений получило определенный участок для разминирования. Рота, где числился теперь Антон, заняла позицию на правом фланге группы войск, изготовившихся к наступлению.

Погода стояла отвратительная. Второй день шел мокрый снег. Большие сугробы скопились в оврагах и воронках. На полях же они лежали рыхлым толстым слоем. Ползти по нему было очень тяжело, не говоря уже о том, чтобы отыскивать и обезвреживать под снегом фугасы. И все это прекрасно понимали. Но что поделаешь? Им нужно было работать в любых условиях. Немецкие минные поля без проходов в них ни танки, ни тем более пехота не преодолеют, или понесут большие потери, чего, конечно, никак нельзя допустить.

Командир роты перед каждой группой саперов поставил задачи, определил направление и глубину проникновение во вражескую оборону. Разведывательные данные на сей счет у нас были хорошие: ребята из разведроты – спасибо им! – постарались добыть их своевременно.

– Ну, пацаны, вперед! – скомандовал капитан дрогнувшим голосом, когда подошло время начать операцию. – Удачи!

Было уже далеко за полночь. Небо затянули тяжелые свинцовые тучи. Беспрерывно сыпал все тот же липкий снег. Нейтральная полоса была метров четыреста. Вначале саперы преодолевали ее почти беспрепятственно – силенки-то были свеженькие. Да и немцы постреливали редко. Пока их не обнаружили. Но с этого момента «залаяло» сразу несколько пулеметов. К ним присоединился остервенелый треск автоматов. Наши, конечно, мгновенно ответили, пытаясь как можно скорее подавить огневые точки противника, но это не всегда удавалось. Поэтому рой пуль с немецкой стороны постоянно свистел над головами ползущих саперов.

Двигаться по-пластунски по мокрому снегу, да еще под огнем противника, не просто тяжело – отвратительно. Страх сковывает твои движения, и ты стараешься быть как можно осторожней. И в то же время понимаешь, что от быстроты твоей работы зависит не только выполнение боевой задачи, но и сама жизнь. Не только твоя.

Белые халаты на саперах стали скоро мокрыми, хоть бери и выжимай. Да и вся остальная одежда через несколько минут была влажной. Холод сковывал тело. Но Антон его не чувствовал – ему, наоборот, было жарко, даже пот прошибал. По лбу стекали крупные капли, попадали в глаза и едуче вгрызались в них.

Нащупав очередную мину, Перегудов торопливо и осторожно отыскивал ее взрыватель и, почувствовав его под пальцами, испытывал огромное облегчение. Время будто остановилось, замерло. И все звуки точно приглохли и доносились как бы издалека. Он уже не ощущал ни страха, ни облегчения. Внутри все замерло. Лишь одна мысль толкала вперед: «Выдержать!.. Выдержать!.. И еще что-то сделать!.. Только не останавливаться!..»

Путь назад, когда минное поле было наконец преодолено и проход проделан, оказался почему-то еще тяжелее, хотя стрельба с немецкой стороны заметно притихла: лишь редкие огненные очереди проносились над головой. Видно, наши ребята-артиллеристы хорошо поработали. В ногах и руках появилась такая слабость, что хотелось замереть и не двигаться. Безразличие охватило Антона. Если б можно было, он закрыл бы глаза и заснул. Но сознание того, что ты должен вернуться, что тебе позволено выжить, – видно, сам Бог так распорядился! – не давало остановиться, толкало вперед, точнее, назад – к своим окопам…

Начало уже потихоньку рассветать. Небо на востоке посветлело. А в нескольких местах проглянули тусклые звезды. Снег не шел уже такой густой пеленой, как прежде, он падал тихо и спокойно, точно тоже устал и не хотел больше никому причинять никаких неприятностей.

Антон издали увидел брустверы своих окопов. Захотелось вскочить и быстро побежать к ним. Но он понимал, что это безумие – в последний момент, выжив в огненном аду, можно погибнуть. И сдержал себя, хотя это было нелегко. Только очутившись уже в окопе, внезапно обмяк и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Лежал недвижимо, словно уснувший. Ребята уже тормошили его, что-то взволнованно говорили, он их почти не слышал. И только спустя несколько минут, когда по окоченевшему телу поползло тепло и голова немного прояснилась, он полностью осознал, что вернулся целым и невредимым.

Ротный собрал своих саперов, тех, конечно, кто вернулся, и взволнованно сказал:

– Ну, пацаны, вы и дали жару!.. Сейчас спустимся в овражек. Тут есть такой неподалеку. Разведем костерчик и обсушимся. Кашу скоро подвезут.

– А как же наши? – спросил кто-то. – Уже начали наступление?

– Давно пошли вперед! Быстренько! По нашим проходам, ребята! – засмеялся капитан.

Стало уже совсем светло. Утро вступило в свои права, высветив опустевшие окопы. Густо заполненные солдатами еще несколько часов назад, теперь они выглядели какими-то сиротливыми, забытыми и ненужными. Снег тоже, будто окончательно утихомирившись, падал отдельными пушистыми хлопьями и казался легким и умиротворенным.

Саперы спустились в овражек и быстренько развели сразу два огромных кострища – всем хотелось побольше тепла. Промокшие насквозь белые халаты моментально были сняты. Цвет их мало походил на снежный, как раньше. Теперь это были перемазанные грязью с огромными дырами рубища, которые вряд ли кто-нибудь станет натягивать на свои плечи…

Внезапно наверху показался «додж». За ним следовали два бронетранспортера с вооруженными солдатами. Они неторопливо двигались по краю оврага. Саперы сразу поняли, что едет какое-то большое начальство, и не ошиблись.

«Додж» остановился прямо перед ними. Из машины, распахнув переднюю дверцу, вдруг вышел командующий фронтом Константин Константинович Рокоссовский. Они сразу узнали его. В новой маршальской форме он выглядел великолепно. Глянув вниз на саперов, маршал спросил:

– Что за войско?

Капитан скомандовал «Смирно!» и, вытянувшись, доложил, что саперная рота, выполнив боевую задачу по проходам в немецких минных полях, отведена на отдых.

Командующий внимательно осмотрел стоящих внизу бойцов. Все были чумазыми, перепачканными грязью – ведь столько пришлось ночью полазить по минным полям. Многие были ранены – белели свежие повязки.

– Сколько было в роте бойцов, капитан? – нахмурившись, резко спросил Рокоссовский.

– Семьдесят пять, товарищ маршал Советского Союза! – отчеканил офицер.

– И это все, что осталось?

В голосе командующего горечи было больше, чем удивления.

– Так точно…

А в роте их оставалось всего тридцать два человека…

– Постройте! – распорядился маршал и начал спускаться к ним в овраг. Шикарные блестящие сапоги его по щиколотку утонули в грязи, но Рокоссовский не обратил на это внимание.

– Рота, в одну шеренгу становись! – скомандовал капитан.

Командующий позвал адъютанта, Тот выскочил из машины с большой плоской коробкой: видно, знал уже, зачем зовет его шеф. И тоже устремился вниз, в овраг.

Рокоссовский остановился перед строем роты и, внимательно оглядев бойцов, взволнованно сказал:

– Спасибо, сынки, за то, что вы сделали! Это же чертовски много! Сами, наверное, не понимаете. Вы спасли тысячи жизней своих товарищей! Низкий поклон вам за это!

И он медленно пошел вдоль строя, вручая каждому награду, офицерам – ордена, солдатам – медали.

Так Антон получил свою первую боевую награду – медаль «За отвагу» из рук командующего Вторым Белорусским фронтом…

Вся эта фронтовая история промелькнула в голове Перегудова так быстро, что он и опомниться не успел. Каждый поворот событий отпечатался в мозгу настолько четко, что Антон мог рассказать о нем в любую минуту, даже разбуди его среди ночи. Он еще подумал, что если бы даже награду не оформили позже документально, то в том, что она была новенькой, а не снятой с убитого, сомнений у него никогда не было. Медаль, когда ее вручил Рокоссовский, была блестящей, серебро, из которого она была сделана, отливало таким блеском, что не оставалось сомнений в том, что ее только что отштамповали на заводе…

Позвонила Иришка из Парижа, спросила, как здоровье, настроение. Антон постарался ответить как можно бодрее, со смешинкой. Все, мол, в порядке: бодр и весел без вина, чувствую себя лучше всех. Но она, видно, уловила в его голосе фальшивинку, сказала с упреком:

– Батя, чего ты хорохоришься?! Я же слышу в твоем тоне горестные нотки. Все еще не можешь отойти?

– Тогда чего спрашиваешь?

– По инерции, – засмеялась она. – Я же понимаю, какие две тяжести сразу свались на твою бедную голову. Одна безвозвратная, другая неразрешимая. Как там Иван Викторович себя чувствует? Я его давно не видела.

– А что, кроме безысходности, может ощущать опозоренный человек? Не знаю, как бы я поступил в его положении. Наверное, уже бы руки на себя наложил. Когда ты не можешь доказать свою правоту, становишься бессилен! Тем более, что оплеван с головы до ног.

– Но Союз-то ваш может за него заступиться.

– Сострадателей много, хотя немало и язвительных противников, готовых, воспользовавшись подходящим моментов, ударить из-за угла. Иван никогда не жалел пройдох и подхалимов, жестоко бил их. Вот они сейчас на нем и отыгрываются.

– Как им, паразитам, не стыдно!

В словах Ирины Перегудов почувствовал неподдельную боль и, честно говоря, обрадовался. Приемная дочь не всегда мыслила так же, как он. Во взглядах на определенные вещи, касающиеся этики, морали, боготворчества они порой расходились. Наверное, так и должно быть. У доктора исторических наук (а Ирина недавно им стала в Париже) должна быть своя точка зрения на определенные жизненные моменты. Но в основном они думали одинаково, да и чувствовали тоже.

– Знаешь, батя, – помолчав, снова заговорила Иришка, – я много размышляла последнее время по поводу случившегося с Иваном Викторовичем. История, конечно, темная, да еще и пыльная, покрытая тенью забвенья. Ведь с тех пор прошло столько десятилетий. Но любая случившаяся вещь все равно имеет свое корни. Нужно только найти их.

– Тут я с тобой согласен, – печально усмехнулся Перегудов. – Где-то, разумеется, лежит истина. Но вот как отыскать ее, ума не приложу.

Ирина ответила не сразу. Видно, размышляла над его словами.

– Вот что, батя… – сказала наконец раздумчиво, но довольно твердо. – Искать надо именно там, в далеком прошлом, в проклятом сорок втором году. Это точно. И не где-нибудь, а во все том, что тогда окружало маршала Еременко.

– Да я уже пересмотрел все документы той поры, – ответил Антон раздраженно. – Нет ни единого намека на объяснения случившемуся.

– А ты поглубже копни. Людей той поры постарайся найти.

Перегудов даже расстроился немного. Ну, о чем она говорит? Он же все бумаги той поры, что имелись, прошерстил! И все безуспешно!.. Да, что об этом зря толковать? Только воду в ступе толочь…

Он ничего не стал больше говорить Ирине о Панарине. Быстренько перевел разговор на другое: поинтересовался внуками, их успехами. Расспросил о делах знакомых ему французов. Бывая в Париже, Перегудов со многими местными деятелями имел дело и даже завел среди них друзей. Они помогали ему печатать книги в парижских издательствах. Ирины была, разумеется, их переводчицей.

Разговор, как всегда, закончился приглашением приехать во Францию. Чтобы он мог побыть там в родной среде, отдохнуть и забыть свои горести хоть в какой-то мере.

Не успел Перегудов, поблагодарив дочь за приглашение, повесить трубку, как раздался новый пронзительный звонок. Знал бы Антон, что он окажется таким трагическим, не стал бы отвечать, наверное. Нет, пожалуй, не взять трубку все-таки не смог бы: звонок показался прямо-таки оглушительным!

– Это ты, Антоша? – спросил его рыдающий голос, по которому он не сразу узнал говорившего, точнее – говорившую. Но поскольку Антошей его звали очень немногие, то Перегудов быстро догадался, что обращается к нему жена Панарина.

– Что случилось, Евгения Петровна? – спросил он растерянно, уже предчувствуя беду (сердце сжалось). – Что-нибудь с Ваней?

– Умер он, Антоша! Совсем умер…

– Как же так – сразу? – еще больше растерялся Перегудов. Ощущение было такое, что он прыгнул в глубокую темную яму. Стало жарко до невыносимости, и было трудно дышать. – Он что, застрелился? – ляпнул Антон первое, что пришло в голову (знал, что у Ивана был пистолет, еще с войны).

– Нет! Нет! – испуганно воскликнула Евдокия Петровна. Видно, мысль о самоубийстве мужа ее пугала. – Инфаркт, говорят…

Все стало понятным. Сердечко, значит, не выдержало. При таком стрессе сие немудрено.

Антон медленно опустился на стул. Ноги стали ватными, а самого его внезапно обдало каким-то диким холодом, словно окунули в наполненную ледяной водой бочку.

Нет больше Вани!.. А мог бы еще много лет прожить… Крепкий же был мужик!.. Не дали, гады! Расстрелял бы их, сволочей! Знать бы, кто это? Но он найдет их! Непременно найдет! Чего бы это ему не стоило!

Глава 11

Хоронили Панарина на немецком кладбище, зовущемся ныне почему-то Введенским (Антон не знал, кто и зачем его переименовал). Когда-то, при Петре I, здесь упокаивались навечно его друзья из Немецкой слободы. Так что годков погосту уже многовато насчиталось – полных три века с тех пор прошло. Мест там для нового погребения формально, конечно, не было – кладбище давно считалось закрытым. Пришлось побегать, подсуетиться, сунуть кое-кому «на лапу». И хорошее местечко, недалеко от входа, понятно, нашлось.

Траурная церемония прощания, обычно, когда умирал известный писатель, проводилась в Центральном доме литераторов, но на сей раз выставить там гроб Ивана отказались. И это, несмотря на все хлопоты. Перегудов с Шайкиным буквально вцепились в Московского «секретута», требуя, чтобы почетный ритуал был осуществлен, терзали его почти полдня, и ничего сделать не сумели.

– Братцы, не могу! – взмолился он, беспомощно разводя руками. – Понимаю вас! И рад бы дать такую команду! Но указание сверху…

Прощались с Панариным (по-нынешнему – отпевали) в маленькой церквушке больнички, где он умер. Народу было негусто. Многие из тех, кто прекрасно знал его по жизни, не пришли. «Подонки», – равнодушно подумал Перегудов.

Писательская среда только с виду выглядит чинной и благородной. Да, есть в ней и достойные преклонения люди, есть! – кто отрицает. Их предостаточно! Но немало и подонков. Они лишь с виду благообразны и чинны, а на самом деле полны лжи и предательства, упорно борются за место под солнцем, то бишь за издание своих слабых, а порой и вовсе никуда не годных книг, лишь бы получить гонорар. А парторганизация была тогда кнутом, которого многие боялись. Вот и приходилось Ване принимать на себя все удары от скандалов, что случались в писательской среде, – примирять враждующие стороны, находить соломоново решение в порой очень запутанных дрязгах.

Не хотел Антон оказаться в шкуре друга, хотя тот не раз намекал, что пора Перегудову становиться на место секретаря, сам, мол, он уже стар для такой деликатной работы. Антон, естественно, отнекивался, в душе приходя в ужас от такой перспективы. Он бы не смог быть таким принципиально-требовательным, как Иван. Слишком много доброты накопилось в его сердце, какая-либо жесткость, настойчивость отсутствовали в нем начисто…

Когда комья земли застучали по крышке опущенного в могилу гроба, внутри Антона будто что-то оборвалось. Словно вместе с другом туда – вниз – ушла часть души, а вместо нее появилась холодная пустота. Ни вытолкнуть, ни забыть ее невозможно. Состояние было даже хуже, чем при похоронах Жени. Наверное, потому что это случилось во второй раз. Времени с той мрачной поры прошло ведь очень мало. И чувства наверняка обострились…

Пока засыпали могилу, Антон стоял и думал. Сколько же сил, да и здоровья отдал Ваня людям! Написал десятка два книг, хватающих за душу. За ними всегда охотились и зачитывали до дыр. В качестве литературного записчика создал отличные мемуары Андрею Ивановичу Еременко, одному из прославленных полководцев минувшей войны. Сам был на фронте. Геройски воевал, о чем свидетельствуют его боевые награды. Вел большую и частенько неблагодарную общественную работу. Вывел в свет немало желторотых литераторов – таким и сам Антон был в свое время. Так за что же ему был уготован такой горестный конец?!

Перегудов окинул взглядом небольшую кучку людей, стоящих вокруг могилы. С горечью отметил, что их, пришедших попрощаться с ушедшим из жизни писателем-фронтовиком, до обидного мало. Вокруг стоят только те, кто остался верен Ивану до конца, несмотря на обрушившийся на него поток клеветы и грязи. А ведь многие, прежде считавшие себя друзьями и сторонниками Панарина, моментально отшатнулись от него, едва познакомившись с публикацией Хунштина. Так быстро принять отвратительную ложь?!. Нет, для этого надо быть самому таким по натуре…

Наверное, в тот самый печальный момент, когда забрасывали землей могилу Панарина, и родилась у Антона мысль написать книгу о старом друге. Наверное, мысль эта давно зрела, но только теперь оформилась окончательно. Надо… надо рассказать народу о жизни этого замечательного человека, проливавшего кровь за родную землю, страстно любившего людей и отдавшего им все, что имел. Поведать о том, как оболгали его. Это нестерпимо, но тоже нужно. Вот только конец! Конец еще надо найти… Но Антон был уверен, как никогда, что обязательно отыщет правду…

Выходили с кладбища молча, подавленные, небольшими группками. Впечатление такое, будто шли незнакомые люди, а не члены единой литературной братии…

Правда, потом основная масса потянулась за Евдокией Петровной. Жена Вани пригласила всех на поминки. Русский мужик вообще любит выпить на дармовщинку. А тут еще повод серьезный. Нельзя нарушать ритуал! Пришлось и Антону вместе со всеми ехать на квартиру покойного, где был накрыт стол.

Несмотря на то, что она у Панарина была большая, трехкомнатная, все желающие еле вместились в нее, а стулья и табуретки пришлось заимствовать у соседей. Кое-кто даже примостился на тумбочках и шахматном столике.

Как принято, произносились ритуально-трафаретные тосты: «Пусть земля ему будет пухом!», «Светлая память усопшему!», «Помянем дорогого…» Водки было много, да и закуски в изобилии. Через час с небольшим многие были уже крепко навеселе. И куда подевалось минорное настроение? За столом пошли оживленные разговоры, шумные споры. Некоторые даже прыскали в кулак. Люди словно забыли, по какому поводу собрались. Да, так оно, в сущности, и было…

Антону стало противно. Он поглядел с отвращением на это разнузданное оживление и не захотел больше здесь оставаться. Подошел к горестно молчавшей все время хозяйке и, сославшись на неотложные дела, попрощался. Она, кажется, поняла его. Посмотрела грустно и тихо сказала: «Будь здоров, Антоша!»

Неторопливо идя по улице, Перегудов снова вернулся к мысли о книге про Панарина. Это будет, конечно, солидная по размеру документальная повесть: об Иване есть что рассказать. Жизнь его была полна неповторимых событий. Человек, прошедший войну, побывал затем в многих горячих точках планеты в качестве военного корреспондента, а затем писателя. И куда только его не заносило: Корея, Вьетнам, Кампучия, Афганистан, Египет… Трудно даже перечислить те дальние страны, в которых побывал Панарин!

Мысли о новой книге не покидали Антона и в метро. Он старался как бы выстроить ее сюжет, сделав его занимательным, чтобы читатель не смог оторваться от текста (Перегудов это умел, недаром его романы и повести не задерживались на прилавках книжных магазинов). Вот только концовки новой вещи он не видел. Ее еще предстояло найти…

Антон отчетливо понимал, что сделать это будет очень даже непросто: у него нет ни единой зацепки. Будто в пустом пространстве плавает. А объяснение случившемуся, конечно, есть – его просто не может не быть! Нельзя совсем стереть того, что происходило в жизни.

Вот только отыскать это объяснение будет, судя по всему, очень трудно. Прав Шайкин, талдычащий один из любимых своих афоризмов: «Самый необходимый предмет или самая необходимая доза информации будут наименее доступными». Но они просто обязаны отыскать правду. И никогда в жизни Антон не успокоится, пока не сделает этого!

Глава 12

Со дня смерти Панарина прошло полтора месяца. Время как будто пролетело незаметно, и в то же время оно тянулось бесконечно медленно. На боль по утрате Женечки, которая не затихала, а, казалось, еще более усилилась, наслоилось невыносимое ощущение ничем не оправданной потери ближайшего друга и наставника, определившего твою жизненную судьбу писателя… Антон это прекрасно сознавал. И от того еще больше нервничал.

Никак не мог он найти объяснение поклепу, возведенного на Панарина проклятым Хунштиным, хотя, разыскивая его, сделал уже немало. Несколько раз снова побывал в военном архиве, перерыл там кучу бумаг, связанных со Сталинградской битвой. Результат – нулевой. Разыскал нескольких ветеранов, участников тех боев, побеседовал подробно с каждым из них. Но и это ничего не дало. Старики (уже старики!) искренне старались помочь ему, рассказывали о таких подробностях тех давних сражений, что впору садись и пиши по воспоминаниям участников минувшей войны новую документальную повесть. Наверняка будет интересно. Однако к правде об истории Панаринских орденов это нисколько не приближало…

«Неужели мне так и не удастся отыскать истину?» – не раз Антон задавал себе проклятый вопрос. Поверить в это было просто невозможно. Да и, честно говоря. не хотелось.

Ирина, видно, чувствовала его горестное настроение. Она часто звонила, расспрашивала о самочувствии, приглашала приехать во Францию, чтобы развеяться. Ведь в Париже так много интересного, такого, что отец никогда и не видел! Да и вообще в кругу близких людей легче забыться, обогатиться новыми впечатлениями. Пора кончать с тяжелым прошлым, нужно начинать жизнь заново…

Антон понимал ее. Он бы и сам, окажись кто-либо из близких в такой ситуации, наверняка пытался ему как-то помочь, отвлечь от невеселых, терзающих душу дум. Но ехать в Париж ему не хотелось, хотя он очень любил этот красивый, полный неповторимых достопримечательностей город. Перегудов часто вспоминал, как он впервые познакомился с ним…

Тогда, в конце семидесятых, Ирина только что окончила французский факультет Московского института иностранных языков. При распределении ей предлагали работу экскурсоводом в музее или бортпроводницей на иностранные рейсы, где требуется знание языка. Но эти должности были связаны с КГБ, поскольку обслуживать необходимо было гостей из-за рубежа. Антону же такого не хотелось: по его мнению, это бы ограничило падчерице и рост по службе, и турпоездки за границу. Поэтому Перегудов настоял, чтобы Ирина взяла «свободный диплом», позволяющий самостоятельно определить место работы. Поначалу он временно устроил ее в иностранную комиссию Союза писателей, принимавшую делегации зарубежных литераторов. Но постоянной работы там не нашлось, надо было искать что-то другое. И тут подвернулся счастливый случай…

Перегудов давно был связан с «Политиздатом». Заведующим литературным отделом там был его друг Витя Вуколов – сын знаменитого скульптора. Он несколько раз предлагал Антону принять участие в создании серии «Пламенные революционеры» (выпускались тогда такие, шикарно изданные книжки о знаменитых деятелях международного коммунистического движения). Тематика эта Перегудова, честно говоря, не привлекала, и он под разными предлогами отнекивался. Писать в розовых тонах, захлебываясь от восторга (а иначе было нельзя: свыше не позволяли) он не то, что не умел, а не хотел. Но тут, в связи с необходимостью трудоустроить Иришку, Антона вдруг осенило. Почему бы не попробовать? Есть же наверняка в списке «пламенных революционеров» имя Мориса Тореза. Чтобы написать о нем, надо поехать во Францию, собирать там исходный материал. А поскольку языка сам Перегудов не знает, ему понадобится переводчик. Им вполне может стать Ирина…

Когда Антон высказал эту мысль своему другу, Виктор обрадовался.

– Ну конечно, – воскликнул он, – отличная идея! Давай-ка я немедленно выпишу заявку на командировку в Париж. Получишь ее в иностранной комиссии Союза писателей – и вперед!

Вуколов оформил все необходимые бумаги и пожелал Антону счастливого пути.

Вот так Перегудов и получил командировку во Францию в сопровождении переводчицы, которой стала, конечно, Иришка. Они быстренько собрались и через несколько дней вылетели в Париж.

Город поразил их яркими красками, шумными экзотическими улицами и необыкновенными, запоминающимися на всю жизнь встречами. Они познакомились с соратниками Мориса Тореза, его сподвижниками по революционной борьбе, с женой – Жанетой Вермерш, с сыновьями. Вот только их рассказов и просмотренных документов вырисовывался совсем не такой лучезарный пламенный революционер, каким его рисовали в нашей стране. Торез был жесток, порой нерешителен, склонен, подражая Сталину, к репрессиям. Только руки у него оказались коротки – не имел он полноты власти, хотя после войны чуть не стал президентом Французской республики…

Забавный случай произошел у Перегудова с Иришкой в Париже. Они случайно познакомились с чешской парой, бежавшей из своей страны, спасаясь от преследования за свои демократические убеждения. Уже немолодые муж с женой приняли их очень приветливо. Несколько вечеров провели вместе в приятных беседах. Но так продолжалось ровно до тех пор, пока Антон не подарил чехам свою новую книжку «Единственный шанс», только что вышедшую в «Воениздате». Едва они просмотрели ее, как сразу же изменили отношение к гостям из Советского Союза, стали суровыми и отчужденными.

Перегудов никак не мог понять, что же случилось? И только потом, спустя какое-то время, догадался. Всему виной было посвящение книги, размещенное в самом ее начале. Оно гласило: «Памяти отца своего, старого буденовца и чекиста, чей светлый образ послужил прототипом главного героя этой книги, посвящаю. Автор». Чехи явно посчитали их принадлежащими к когорте кагэбэшников или, как минимум, их ярых пособников…

Вернувшись в Россию, Антон засел за роман «Паутина». Название родилось само собой. Он увидел во Франции сеть коммунистических ячеек, созданную почти на всех крупных предприятиях. Они-то и поставляли в Коминтерн все сведения о работе заводов и фабрик, в том числе военных. Писать новую книгу Перегудов поехал в Комарово под Ленинградом. Вскоре к нему присоединилась Иришка. Они работали вдвоем. Вот почему он и поставил ее своим соавтором.

Закончив роман, Антон отнес рукопись в «Политиздат». Вуколов прочитал ее и пришел в ужас.

– Что ты написал? – возмущенно сказал он Перегудову, вызвав того в издательство. – Как можно такое печатать в серии «Пламенные революционеры»? Цензура твою писанину ни за что не пропустит… Меня ведь под монастырь подводишь!

– А что делать, если это правда? – возразил Антон. – Она же частенько глаза колет. Не мог же я что-то выдумывать, приукрашивать. Это не в моем духе. Красивые сказочки пусть другие пишут.

– Ну что мне с тобою делать, Антоша? – вздохнул Виктор (он не хотел подводить друга, понимая, чем это тому грозит). – Отбирать аванс не хочу. Да и начальству доложить о случившемся не могу. На тебя же вечное клеймо поставят. И печататься уже нигде не будешь. Локти станешь кусать!

– Что ж ты предлагаешь? – напрямик спросил Перегудов.

Вуколов задумался. Пауза затягивалась…

После долгого молчания Виктор, вздохнув, неуверенно предложил:

– Может, ты просто биографию Мориса Тореза напишешь без всяких аполитичных выкрутасов? Изложишь его жизненный путь, все, что с ним было и до войны, и после. Не для серии «Пламенные революционеры», а в биографическую серию. Гонорар, конечно, поменьше будет, но книга все-таки выйдет…

На сей раз задуматься пришлось Перегудову. Он не любил кардинально переделывать свои уже написанные вещи, тем более сглаживать острые углы и выпячивать положительные моменты. Но понимал, что иного Виктор предложить не сможет. Тот и так его выручает. Другой на месте Вуколова послал бы заартачившегося писаку куда подальше, и дело с концом…

– Но для подробной биографической книги у меня фактов явно не хватает, – задумчиво протянул Антон.

– Значит, согласен? – обрадовался Виктор. – Ну а насчет дополнительных фактов – не вопрос. Сгоняй еще раз в Париж, добери там недостающие материалы…

Так Антон с Ириной попали во Францию во второй раз.

Перегудову пришлось основательно порыться в архиве – поискать там кое-что о Морисе Торезе. Однако самых нужных документов Коминтерна ему не дали, сказав, что на это нужно разрешение руководства французской компартии.

Антон отправился в ЦК ФКП. Он был уже знаком с Плисонье – другом Тореза, занимавшим на тот момент пост второго секретаря, поэтому сразу обратился к нему. Тот пообещал все быстренько устроить. Сказал, что завтра же поставит этот вопрос на политбюро, и его решение сразу же передаст дорогому русскому писателю. Удовлетворенный Антон спокойно ушел из ЦК. Однако прошло несколько дней, а нужного решения все не поступало. И он снова пошел к Плисонье. Тот встретил его смущенно и сказал, что очень сожалеет, но политбюро решило пока не рассекречивать нужных Перегудову документов.

Это был такой «облом», который Антону и не снился. Он просто не знал, что теперь делать дальше. Как писать документальную книгу, не имея достаточно данных?

Иришка, узнав о случившемся, попыталась успокоить отца. Но что она могла предложить, когда «отрублены руки»? Он так ей прямо и сказал. Надо сдаваться, бросать к черту всю эту канитель! Возразить ей было нечего.

После обеда, уже купив обратные билеты на самолет, они зашли в институт Мориса Тореза (был такой в Париже, теперь он называется научно-исследовательским институтом Коминтерна), где бывали не раз в первый свой приезд. Ребята там очень веселые и гостеприимные, всегда тепло встречали их. Увидев мрачные лица гостей, они переполошились: что случилось? Перегудов рассказал им о своей неудаче с документами Коминтерна. Они рассмеялись.

– И чего вас понесло за этим в ЦК! Там же почти все перестраховщики! – сказал один из них. – Шли бы сразу к нам. У нас есть копии всех нужных вам документов. Идите в просмотровой зал, сейчас вам принесут пленки. Прокручивайте их на экране, читайте, фиксируйте что нужно, пока не надоест…

После того как все необходимые данные были получены (в институте Мориса Тореза, естественно), все дружно отправились в ресторан. Обмыть, так сказать, зародившуюся дружбу, а заодно и прощание – на следующий день Антон с Ириной улетали домой. За столом, когда веселье было в самом разгаре, Перегудов неожиданно разговорился с сидевшим рядом солидным мужиком лет тридцати и в очках – по-видимому, каким-то ученым, если не руководителем института (все остальные ребята относились к нему очень уважительно). А главное, мужик этот довольно сносно изъяснялся на русском языке, объяснив это тем, что когда-то учился в Московском институте Дружбы народов.

Неожиданно речь у них зашла об Ирине. Перегудов пожаловался французу, что никак не может найти ей дома подходящую работу, на что тот ответил:

– А не хотела бы ваша дочь у нас поработать? Мы бы дали ей грант на год. А там, если все пойдет хорошо, продлили бы его.

Услышав их разговор, Иришка встрепенулась. Она сказала Антону, что предложение очень заманчиво и она согласна принять его.

Так Ирина Даниловна Гуревич попала на работу в институт Мориса Тореза. Грант ей, конечно, продлили, потом дали такой же мужу. И они навсегда уехали во Францию…

Роман же «Паутина», написанный Перегудовым с помощью приемной дочери, был снова забракован в «Политиздате». Когда его новую редакцию, принесенную Антоном Вуколову, тот прочитал, то со вздохом сказал:

– Опять кот, да не тот… И в биографическую серию не пойдет. Я тебе что твердил? Меньше хулы, больше позитива. А ты? Опять за свое!..

Антон рассердился и буркнул:

– Иначе не умею!

– Понимаю, – покачал головой Виктор. – Но помочь не могу. Забирай рукопись. Насчет того, чтобы не возвращать аванса, я как-нибудь договорюсь…

«Паутина» долго лежала у Антона в столе и вышла лишь в девяносто третьем году в Мариупольском издательстве «Посейдон». Кстати, стотысячный тираж этой книги сразу же был распродан…

Глава 13

Прошел еще месяц. Наступила осень. Дворы заметно пожелтели. Земля между деревьями покрылись ковром пожухлых листьев – дворники не успевали выметать их. Но погода стояла на редкость теплая. Улицы, особенно по вечерам, заполнялись толпами гуляющих людей.

Время неумолимо уплывало без малейшего результата. Хоть бери и бросай поиски истины в деле Панарина. Но такой исход означал для Антона полный моральный крах. Ведь тогда получится, что прав оказывается Хунштин, и Ваня присвоил ордена убитых офицеров…

Перегудову невольно вспоминалась история отца, которую тот поведал ему незадолго перед смертью (обычно-то он о своих делах помалкивал). «Да, было дело горяченькое», – обычно говорил со смешком, когда Антон приставал к нему с расспросами. Сыну очень хотелось узнать подробности о тайной работе бати, полной самых неожиданных приключений и опасных поворотов в борьбе с разными шпионами и диверсантами. Он мечтал когда-нибудь написать книгу о бывшем чекисте Филиппе Перегудове (это удалось сделать лишь много лет спустя). Ну а ту страшную историю Антон не мог никак забыть…

Дело было в тридцать седьмом году. Отец возглавлял тогда отдел контрразведки на строительстве стратегической железной дороги Москва – Донбасс. В ходе тщательной разработки ему удалось раскрыть группу диверсантов, орудующих под видом рабочих бригад. Они засыпали в насыпь мергель[1], который растворился бы весною и рельсы сразу бы осели. Неизбежны были крушения. Группу вражеских агентов арестовали, раскрыв, что они завербованы японской разведкой на Китайско-Восточной железной дороге – знаменитой КВЖД, которую незадолго перед этим Советский Союз уступил Манчжоу-Го (а фактически – Стране Восходящего Солнца). Отца за блестящую операцию ожидало повышение по службе и, естественно, правительственная награда. Но то ли кто позавидовал ему, то ли уж так случилось в силу нарастающих в стране репрессий, но Филиппа Перегудова не только ничем не отметили, а еще и покарали.

На заседании парткома железнодорожного узла (отец и мать были его членами) вдруг принесли телеграмму. Когда ее зачитали, все ахнули. Текст гласил: «Перегудов – враг народа. Исключить из партии и, арестовав, направить под охраной в Москву». Отец был ошарашен. Но ничего сделать не мог – никакие оправдания в расчет не принимались: распоряжения свыше выполнялись безукоризненно. Так и попал он в камеру Бутырки. Но там бате повезло. Его охранником оказался бывший конармеец из армии Буденного, служивший в эскадроне, где Филипп Перегудов был комиссаром. Они вместе участвовали в многочисленных боях с врангелевцами и брали считавшимся неприступным, сильно укрепленный белыми Перекоп.

Увидев Перегудова в камере, охранник страшно удивился:

– Комиссар? Ты-то как здесь очутился?

– А бог его знает, – развел руками отец. – Поверь, дорогой, ни в чем предосудительном я не замешан. Клянусь тебе!

– Верю! Я ж тебя знаю, комиссар. Вместе под пулями были…

И тут у отца мелькнула спасительная мысль. Он знал, что его сослуживец по той же армии Буденного, земляк из станицы Ладожской Ефим Кондратенко недавно пошел в органах вверх: занимает солидную должность в Москве и носит на петлицах ромб (по-нашему – генерал).

– Послушай, – сказал он охраннику, – ты не смог бы передать записку одному из ваших начальников, Кондратенко. Я дам тебе его адрес. Он тоже казак и хорошо меня знает.

– Заметано! – обрадовался охранник, воровато оглянувшись (если б кто увидел их беседующими, солидной выволочки ему бы не избежать, но в узком тюремном коридоре никого не было). – Пиши быстренько. Отнесу…

Прочитав записку отца, Кондратенко возмутился.

– Что они там с ума походили? – взревел он. – Буденовец и чекист Перегудов – враг народа. Какая чушь! Я же его с малолетства знаю. Вместе воевали против белых.

Он тут же позвонил начальнику Бутырской тюрьмы и сказал:

– Немедленно отпустите Перегудова! Я за него ручаюсь! Тут просто какое-то недоразумение. Мы разберемся!

И отца освободили. Через пару дней его вызвали в Управление и предложили занять любую из вакантных должностей, но он наотрез отказался. «Если мне не поверили один раз, не могу больше служить в ОГПУ!» – заявил. Его с неохотой, но все-таки уволили из органов. Батя уехал в Горький к жившему там брату и поступил на авиационный завод простым рабочим. Это его, наверное, спасло. Потому что Ефима Кондратенко через три месяца расстреляли как «врага народа»…

«Это было тогда, в разгар репрессий, – думал Антон, – в страшное время. Но сейчас-то, когда практически обо всем можно говорить открыто, свободно изучать всевозможные документы, и не найти истину…»

Как-то в разговоре с Шайкиным он с возмущением и тоской высказал эту мысль. На что Анекдот с ехидцей заметил:

– Вот уж воистину по закону Мерфи: чем больше терпения, тем дольше приходится ждать.

– Вечно ты со своими дурацкими афоризмами!.. – рассердился Антон.

– А что? Разве не справедливо? – ухмыльнулся Мишка. – Тогда вот еще один: если что-то очень хочется сделать – это или аморально, или запрещено, или вредно для фигуры. Под последним подразумевается, конечно, истина…

– Да пошел ты!.. – окончательно разозлился Антон. – Никогда от тебя ничего хорошего не дождешься. Хоть бы одно дельное предложение сделал.

– А знаешь, что… – неожиданно сказал Шайкин. – Надо нам поискать людей из близкого окружения Еременко. Возможно, кто-то из них что и знает.

Мишкина мысль показалось Перегудову интересной. Да и Иришка предлагала нечто подобное… А ведь действительно люди, окружавшие маршала, могут знать что-то такое, что откроет путь к истине.

С этого момента Антон изменил круг поисков. Но шли дни, а они все так же оставались безрезультатными.

Перегудов узнал в архивах имена заместителей Еременко во время войны, его адъютантов и порученцев. Но большинства из них уже не было в живых, а кое-кто просто затерялся за долгие послевоенные годы: страна-то у нас огромная. И у Антона снова опускались руки: он все чаще подумывал, что никогда уже не сможет узнать правду…

Прошло еще полтора месяца. Зима закрутила основательно. Москву засыпали сугробы. Морозы стояли под тридцать градусов. Антон начал потихоньку работать над новым романом.

Назвал он его «Берег живого золота». Перегудов давно задумал написать эту книгу – с тех пор, как услышал поистине необыкновенную историю острова Тюлений, где в Охотском море расположено одно из четырех существующих в мире котиковых лежбищ. Перегудов сумел побывать там дважды.

В самом конце войны здесь столкнулись интересы трех государств: Советского Союза, Японии и Америки. Этот богатейший кусок земли с 1905 года принадлежал японцам. Они ежегодно имели с него огромные барыши, хотя, по сути, остров был исстари русским национальным богатством. И в сорок пятом мы решили вернуть его себе. Послали туда батальон десантников. Японцы же, чтобы богатство такое не досталось нам, решили залить остров нефтью, от которой котики погибают. Американцы тоже вмешались, рассчитывая, естественно, получить свою долю в прибылях. Они послали в Охотское море эсминец с морской пехотой. Первыми прибыли на Кайхен (остров тогда назывался так) его тогдашние владельцы. Но их «работу» прервали наши десантники. А уж потом подоспели американцы. И наши отсалютовали им: «Спасибо, союзнички. В помощи не нуждаемся. Остров освобожден Красной армией».

Вот эту любопытную историю Антон и положил в основу своего нового романа. Во-первых, это было интересно, во-вторых, мало кому ведомо, и, в-третьих, наконец, – во имя справедливости. Надо же показать, что русские земли должны навсегда быть в составе своего Отечества…

Работа над романом шла медленно и тяжеловато. Во всяком случае, не так, как обычно. Раньше Антон писал свои книги, что называется, взахлеб, иногда месяцами не вставал из-за рабочего стола. Правда, тогда ему здорово помогала Женя… Теперь ее уже не было. И из-за истории, сведшей в могилу старого друга, Перегудов все время чувствовал острую неудовлетворенность…

И все-таки разгадка тайны орденов Ивана Панарина пришла! И довольно неожиданно. Совершенно случайно Антон познакомился на приеме у Министра обороны с одним ветераном-полковником. Когда после застолья они разговорились, тот сказал в ответ на сетования Перегудова:

– А вы сходите, к такому-то…

И дал адрес. Оказывается, тот, кого назвал полковник, был одно время чуть ли не ординарцем Еременко.

Получив адрес, Антон на другой же день отправился по нему. Дверь ему открыл высокий седой старик с острым лицом, испещренном глубокими морщинами. На вид ему было за девяносто.

Ветеран пригласил Перегудова в комнату, но, когда узнал, в чем дело, нахмурился.

– Ну и что я вам должен рассказать? – буркнул он сердито. – Ничего такого я не знаю!

Антон понял, что если не убедит старика в своей правоте, то ничего не добьется. А знает тот, видно, немало – это Перегудов чувствовал. И тогда он, волнуясь и дрожа от возбуждения, поведал ветерану историю орденов Панарина, за которую тот так страшно поплатился.

– Поймите! – воскликнул Антон. – Во имя памяти честного фронтовика-писателя нужна правда!

Старик долго молчал, глядя на него исподлобья. Наконец тихо обронил:

– Мне ведь тоже немного осталось жить на этом свете. Чувствую. Девяносто седьмой годок разменял. И брать грех на свою душу…

Он умолк и уронил голову. Перегудов понял, что этот человек все знает, и взмолился:

– Ну, ради всего святого!.. Умоляю вас…

– Вы же меня опозорите, – тихо протянул старик.

– Клянусь вам, что нет!

Ветеран посмотрел на него слегка прищуренным и пытливым взглядом и еле слышно проговорил:

– Не знаю почему, но я верю вам.

– Обещаю даже имени вашего не называть! – вырвалось у Антона.

– Хорошо. Я согласен. Слушайте же…

И старик, назвать которого Перегудов решил майором (таково его настоящее звание) Сергеевым, поведал все, как было…

В Сталинграде шли жестокие бои. Переправляться через реку под непрерывным немецким орудийным огнем было практически невозможно днем, с большим трудом это удавалось лишь ночью. Немало барж и суденышек было потоплено фашистами. Поэтому обороняющиеся войска испытывали нехватку боеприпасов, продовольствия и всего остального.

Сдерживать немцев было все труднее, но наши, изрядно поредевшие дивизии сражались отчаянно: атаки и контратаки следовали одна за другой. Командующий фронтом Еременко, естественно, тоже не мог усидеть в бункере и не появляться в частях. Он видел, как геройски сражаются его бойцы, и, естественно, хотел отметить их подвиги, награждая солдат и офицеров орденами и медалями.

– И вот представьте себе, – сказал Антону майор Сергеев. – Командующий требует награды у меня. А где я их возьму? Такие вещи из-за Волги привозили редко. Не до того было… Что мне, дураку, оставалось делать? Не плыть же за реку за наградами. Да и некогда. Вот тогда я и стал потихоньку снимать награды с убитых и, ничего, естественно, ему не говоря об этом, отдавать командующему…

Теперь все стало наконец на свои места. Истина оказалось проста, как дважды два – четыре. Стало ясно, как чужие ордена попали на грудь Ивана. Конечно, ему следовало позаботиться об их официальном оформлении. Но не до того было: война! Да и получить награду из рук самого командующего фронтом – это многое значило!

На другой же день Антон написал статья в «Литературную газету». Она была опубликована. Истина – восторжествовала.

От автора

В этой истории я изменил только некоторые фамилии. Всё происходило именно так: присутствовали в жизни и подвиг, и зависть, и подленькое желание оскорбить заслуженного человека. И финал этой истории приведен подлинный. Именно так была очищена грязь с памяти героического защитника Родины, замечательного русского прозаика Ивана Падерина.

Примечания

1

Мергель – природная смесь глины и мелкодисперсных соединений кальция.

Content

Анатолий Филлипович Полянский
Чужие ордена

Излом судьбы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Взрыв

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Чужие ордена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

От автора

Примечания