Валерий Шарапов

Чекистский невод

Глава первая

Луч прожектора вспорол темноту. Размеренно вздымалось море. Небольшое рыболовецкое судно водоизмещением в сорок тонн скользило по волнам. Наперерез спешил катер пограничной службы «Гриф» проекта 1400 — с хищными обводами, бронированной надстройкой. Пулеметчик на носу припал к спаренной установке. Справа, слева тоже вспыхивали огни — подходили другие суда.

— Остановиться, застопорить винты! — ревел громкоговоритель. — Вы находитесь в территориальных водах СССР, немедленно прекратить движение!

Приказ дублировался по-английски. На мачте судна-нарушителя развевался турецкий флажок. На вид обычная рыбацкая шхуна — такие сотнями бороздят Черное море, добывают сельдь, ставриду, кефаль. Бывает, что и в чужие воды случайно заходят. Но эти подошли уж чересчур близко — берег виден невооруженным глазом! Турецкое судно сбавило обороты, стало замедлять движение. Подошли еще два катера, встали в отдалении. Нарушитель попал в перекрестье прожекторов. По палубе бегали люди, эмоционально выражались. Трясся трап, из капитанской рубки скатился на палубу член команды, куртка которого была расстегнута, застыл у леера. Пограничный катер приблизился к судну левым бортом, механик заглушил дизель. От толчка человек у леера чуть не покатился по палубе. На борт стали перепрыгивать советские пограничники, они передергивали затворы автоматов. Бородатый субъект в куртке что-то испуганно лопотал на ломаном русском: дескать, не хотели, заблудились, отказали приборы, мы мирные люди…

— Мирные они, держи карман шире, — ворчал коренастый мичман, — Врут они все, товарищ капитан. Совсем охренели — еще миля, и в берег бы ткнулись…

Турецкий капитан растерянно разводил руками, приводил смешные аргументы. Командир советского судна угрюмо его разглядывал. Угрозы государственному суверенитету тот не представлял. Как и члены его команды, которых выгнали на палубу. Разношерстная публика жалась в кучку, кто-то со сна тер глаза, оскорбительных выкриков себе не позволяли. Пограничники держали команду на прицеле. Двое поднялись в надстройку, остальные прошли по судну, спустились в трюм, светя фонарями. Холодильные агрегаты были забиты ставридой. Пронзительно пахло рыбой. Отсеки для членов команды, крохотный камбуз со специфическими ароматами — этим людям следовало бы поучиться гигиене. Судно осмотрели за пять минут, мичман доложил: все чисто. Возбудился бородатый турок, стал энергично жестикулировать: ошибка, говорим же, мы любим Советский Союз, мир, май…

— Вы еще политического убежища попросите, — проворчал капитан. — Пролетарии, мать вашу…

С этим судном явно что-то было не так. Турки скалились вроде беззлобно, но как-то с ехидцей. С приборами навигации, как доложил мичман, все в порядке, пусть не свистят, что отказали. Чего тогда надо? Рыбку на халяву половить? Нейтральных вод уже не хватает?

— В общем, так, уважаемый, — капитан сурово сдвинул брови, — вас в гости не звали. Убедительная просьба не делать вид, будто плохо понимаете по-русски. Ваше судно отбуксируют в ближайший советский порт — вместе с командой и всем содержимым. Там и разберутся, еще раз проведут обыск, конфискуют незаконный улов. И не надо возмущаться, вы нарушили границу суверенного государства. Знаете, что за это полагается… Прохоров, бери пятерых, остаетесь на шхуне. Команду запереть, а этого эфенди, — он смерил ироничным взглядом недовольного турка, — так и быть, на мостик. Работаем, мужики, работаем, — заторопил подчиненных капитан. — Пусть чекисты разбираются, что за фрукты с дерева свалились. А то обнаглели уже совсем…

На судне началась суета. Члены команды демонстрировали свой жаркий южный темперамент. Пограничники спустили их в трюм, самых недовольных подталкивали прикладами. На что они рассчитывали? Что им ковровую дорожку расстелют до ближайшего турецкого порта? Капитана судна-нарушителя подняли в рубку, обеспечив охраной. Заработал двигатель. Пограничники перебирались на свой катер. Враг не прошел, граница на замке. Отправились по своим маршрутам остальные суда. Катера проекта 1400 развивали скорость в 35 узлов — вполне достаточную, чтобы угнаться за нарушителями на небольших судах. Рыболовецкая шхуна пристроилась в кильватер «пограничнику», потащилась за ним на восток, как собака на привязи. Последние новости разлетались по эфиру. Пограничники действовали по инструкциям, и турецких рыбаков поджидала непростая неделя — вдали от родины, без заработка, зато на территории первого в мире социалистического государства…

Задумка удалась — внимание береговой охраны переключилось. Компактная подводная лодка пересекла курс пограничников и подкралась к берегу. Глубина на этом участке была впечатляющей. Гряда каменных островов осталась сзади. По курсу возвышался высокий скалистый берег. Монолиты вырастали из воды, формируя отвесную стену. Умеренная волна с утробным гулом набегала на камень, словно билась в закрытую дверь, шипя, отступала. На западе, за каменистой грядой, примерно в восьми километрах, начиналась Балаклава, правее — поселок городского типа Охранное. Местность казалась безлюдной. Дороги отсутствовали, пейзаж был уныл, а спуститься к воде можно было лишь в одном месте — под скалой белел пятачок суши, усеянный камнями. Наверх, сквозь расщелину, вилась тропа, огибая остроугольные выступы. Луна не показывалась, дул освежающий ветерок. Жаркие июльские дни на полуострове сменялись прохладными ночами, облака затягивали небо от горизонта до горизонта. Утром хмарь рассеивалась, дни были знойными. Метрах в тридцати от отвесного берега забурлила вода, показалась рубка небольшой подводной лодки. Открылся люк, в нем возникла голова.

Безлюдье оказалось обманчивым. Двое молодых людей самозабвенно целовались на краю обрыва. Они сидели на плоском валуне, тела сплелись, и поцелуй был жаркий, страстный, сопровождающийся прерывистым дыханием.

— Все, Максимушка, все… — Девушка отстранилась от парня. — До греха дойдем, а я пока не готова…

— Прости, Оленька, увлекся… — Молодой человек с разочарованным видом выдохнул, и рука, уже готовая прогуляться по женской груди, вернулась на талию. Оба тяжело дышали, оторвавшись друг от друга, теперь юноша просто обнимал свою девушку за плечи. Он был высок, хорошо развит — до поступления в вуз отслужил в Советской армии. Стричься после дембеля не любил, густые волосы обрамляли скуластое лицо. Девушка была хрупкой, невысокой, но все свойственные хорошей фигуре достоинства находились при ней. Матово отливали каштановые волосы, поблескивали выразительные глаза. Влюбленные носили стройотрядовские штормовки. Несколько минут они сидели неподвижно, наслаждались уединением. Сзади пролегала балка, заваленная камнями, за ней шел разреженный лесной массив. Еще дальше — величественная горная гряда, одна из трех цепей, отделяющих курортный Крым от степного. Под ногами колыхалось море — огромное, волнующее. Ночью оно казалось зловещим. Но даже в темноте от него было трудно оторваться. Под скалой шумел прибой, накатывались волны. Слева в нескольких шагах проходил разлом — он круто спускался к воде. Парень обернулся — у него на душе вдруг стало неспокойно. Сушу окутал непроницаемый мрак.

— Угомонился яростный стройотряд? — прошептала Ольга. — Нам тоже скоро надо идти, зябко становится.

— А как же романтика? — улыбнулся юноша и прижал к себе избранницу.

— А романтика будет, когда телятник достроите, — прыснула девушка. — Но мне что-то подсказывает, что такими темпами вы его и к следующему веку не достроите. Мало обязательств принимали… — Она замолчала, трудно говорить, когда тебя целуют. Не сопротивлялась, обвила тонкой рукой шею своего возлюбленного.

Стройотряд из города Воронежа дислоцировался в старом бараке на краю Охранного. Вечером развели костер на пустыре, звучала гитара, парни периодически отлучались «за угол», что-то у них там звенело, возвращались повеселевшие, и запашок от них истекал сомнительный. Максим в этих отлучках не участвовал. Все пошли спать, а они с Ольгой остались у костра, потом прошлись краем леса и расположились на обрыве. Здесь никто не мог им помешать.

Опять увлеклись. Паренек давал волю рукам, и в какой-то момент девушка забыла, что нужно сопротивляться. Все же опомнилась, шутливо оттолкнула от себя неутомимого юношу. Внезапно Ольга насторожилась, вытянула шею. Парень не сразу понял, что не так, по инерции потянулся к своей сокурснице, от которой просто сходил с ума!

— Подожди, не могу понять… — прошептала Ольга.

У берега что-то происходило. Образовался крохотный островок, которого не было раньше. В голову не пришло, что это рубка подводной лодки. Рубка выросла, показалась верхняя часть судна. На борту кто-то возился. Девушка вглядывалась в темноту пока без страха, только с удивлением. Максим тоже смотрел туда же. Глухо работал электрический насос. Появилась надувная лодка, в нее перебрались четверо. Замелькали весла, суденышко подалось к берегу и быстро пропало из виду. Прошло от силы секунд двадцать, лодка появилась снова. Теперь на борту находился один человек. В несколько гребков он достиг судна, ему помогли затащить плавсредство на борт. Воздух выходил из лодки стремительно, она быстро сдулась. Пропали силуэты людей в недрах субмарины. Влюбленные смотрели как зачарованные и ровным счетом ничего не понимали. Рубка ушла под воду. Несколько мгновений, и на воде не осталось даже кругов.

— И что это было? — прошептала девушка, сбрасывая оцепенение.

— Так надо, — отозвался Максим. Даже он, вполне взрослый, отслуживший в войсках, был далек от мысли о чем-то незаконном. Все это оставалось уделом кинематографа и развлекательной литературы.

— Кому надо? — не поняла Ольга.

— Ну, не знаю. — Максим смутился. — Но раз такое происходит, значит, кому-то это надо?

— Ты просто мастер объяснять, — похвалила девушка. — Слушай, нам, наверное, пора. Давай пойдем, а? А то как-то не по себе становится…

Трусом Максим не был, но по его коже поползли мурашки. Он понял, что там было, ну и что? Наша лодка, советская, чья же еще? Миллион причин, почему она всплывала. Но стало тревожно. И люди, сошедшие на берег, вряд ли остались внизу. Рядом тропа, он знал. Максим колебался, не хотелось выглядеть перед девушкой малодушным. А мог бы догадаться, что подвергает опасности не только себя! Время бездарно упустили, а люди поднялись быстро. Максим начал вставать — и вдруг застыл, положил руку Ольге на плечо. Предательский холодок закрался под кожу. Поскрипывала глина под ногами, люди тяжело дышали. Различались глухие голоса — говорили по-русски. Потом беседа оборвалась, но компания продолжала шествие. Дернулась Ольга — Максим усилил нажим на плечо, опустился обратно на камень. С охватившим его страхом невозможно было справиться. Хорошенькое же дельце… Ольга хотела что-то сказать — он зажал ей рот. Девушка сделала большие глаза, застыла.

— Пусть пройдут, сиди тихо, — прошептал он.

Ольга судорожно кивнула. Максим, поколебавшись, отнял руку от ее рта. Они сидели затаив дыхание. Ей-богу, смешно. Слева покачивались силуэты. Незнакомцы одолели подъем, отдуваясь, пошли дальше. От тропы студентов отделял куцый кустарник. Не бог весть какая защита, но все же… По сторонам эти трое не смотрели. Они проходили мимо, одетые во что-то бесформенное, длиннополое, на головах капюшоны, за плечами рюкзаки. Видимо, туристы. Просто средство доставки к месту отдыха выбрали необычное… Они почти прошли — вдруг стала подниматься Ольга. Зачем? Девушка дрожала, ей передавался страх парня. Решила, что уже можно. Максим не уследил — она подскочила, подалась вбок — там был склон с камнями, за ним — густые заросли. Максим схватил Ольгу за плечо, но девушка вырвалась. И вдруг ойкнула, подвернув ногу на ровном месте! Жар ударил в голову, да что уж теперь… Он подхватил свою любимую под локоть, резко повернулся.

Незнакомцы встали. Их силуэты колебались во мраке, вместо лиц — черные дыры. Но какие-то лица там, очевидно, были, парень чувствовал, как их ощупывают глаза.

— Доброй ночи… — неуверенно произнес Максим.

Ольга молчала, сидя на корточках и растирая подвернутую голень. Ответного приветствия не дождались, двое из трех начали движение, ускорились, а третий остался на месте и вертел головой.

— Эй, вы чего? — Максим попятился. Ахнула спутница. — Беги! — Он толкнул ее.

Ольгу отнесло, словно ветром. Парень встал в стойку. В армии обучали основам рукопашного боя. Заработали кулаки. Двое сменили направление, стали заходить с боков. Их лица прятались под капюшонами. Тот, что справа, махнул кулаком. Максим отбил удар, перешел в атаку, врезал противнику под дых. Мужчина отпрянул, глухо выругался. Второй был где-то слева. Максим отбился ногой — и тот попятился, не стал нападать. Активизировался первый, ударил в скулу, но вроде вскользь, Максим провел ответный удар. Противник заработал обеими руками — юноша их перехватил, сжал в запястьях. Оба тужились, соперник пытался вырваться, Максим не отпускал. Пот хлестал градом, в глазах потемнело, а в душу забралась пещерная тоска. Второй неторопливо подошел сзади, блеснула сталь в руке. Лезвие вошло под ребро, как нож в масло. Максим закричал от боли. Руки разжались, соперник отступил. Нож вышел из тела, вонзился снова, потом еще, резал, вспарывая плоть. После каждого удара Максим вздрагивал, сознание его меркло. Последняя связная мысль: «Хоть бы Ольга убежала!» — но и та оборвалась, подкосились ноги…

Убийца нагнулся, вытер нож о полу студенческой штормовки. Стал смотреть в глаза умирающему. Глаза парня стекленели, тело конвульсивно вздрагивало.

Ольга бежала, не замечая боли в подвернутой ноге. Гнал животный ужас. За спиной рычал Максим, дрался, как лев, за свою девушку. Ольга не выдержала, обернулась и заметила, как третья личность, не принимавшая участия в драке, кинулась за ней. Девушка споткнулась, покатилась на дно балки, ударяясь о камни, визжа от страха и боли. Обувь сегодня явно была не спортивная. Ее догоняли, незнакомец летел, как реактивный. Ольга поднялась, бросилась дальше, снова неизвестно зачем обернулась. Теперь, упав, она покатилась, как полено, захлебываясь собственными криками, темный мир завертелся перед глазами. Она докатилась до дна оврага, ударилась виском о вросший в грунт камень. Боли уже не чувствовала. Осталась лежать, разбросав руки и с вывернутой головой.

Подбежал человек, присел на корточки, включил фонарь. Лицо пострадавшей было залито кровью, искажено страхом. Из раскроенного черепа вытекала кровавая масса, которая пузырилась. Струйка крови стекала по губам. Представшая картина вполне незнакомца удовлетворила. Он выключил фонарь и рысью припустил обратно. Трое встретились наверху, обменялись лаконичными фразами. Беседа не затянулась — двинулись дальше, пересекли низину и вошли в заросли…

— Вот и договорились, Михаил Андреевич. — Грузный и практически безволосый полковник Науменко протянул руку. — Как говорится, добро пожаловать в Крым. Пропуск в режимную зону у вас есть, кабинет займете справа в конце коридора, сотрудников пришлю, транспорт выделим, все необходимое содействие окажем… Вы уверены, что хотите жить в гостинице? Можем выделить отдельное жилище в ведомственном доме на улице Красина. Там, конечно, не роскошные апартаменты, но…

— Спасибо, Василий Петрович, меня устроит гостиница. — Кольцов пожал протянутую руку. Пошутил напоследок: — Поближе к народу, так сказать.

Он покинул кабинет начальника районного отделения КГБ, прошел в конец коридора, задержался у открытого окна. Достал сигареты, глянул по сторонам. Вроде курили везде, уборщицы офицеров госбезопасности не гоняли. Что и подтвердила баночка с окурками на подоконнике. Над полуостровом распростерся обширный антициклон, солнце жарило, как в печке. Температура днем доходила до плюс 35, дождей не было целую вечность. Для сухих субтропиков ничего удивительного. И местные жители не удивлялись. Для человека же из средней полосы — сущий ад. Особенно если приехал не отдыхать, а работать.

В этой парной не стоило делать лишних движений — сразу намокала спина. Пиджак давно перекочевал на предплечье. За окном размеренно жила и работала Балаклава — в принципе, город, хотя и административно, — один из районов Севастополя. То, что населенные пункты разделяли километры пустого пространства, никого не смущало. Крыши невысоких строений спускались по уступам к правому берегу знаменитой Балаклавской бухты. Город был небольшой, максимум тридцать тысяч населения. В нем не отдыхали, несмотря на красоту природы, — в нем работали. Экскурсионные группы иногда приезжали, гиды быстро проводили туристов по достопримечательностям, которые разрешено посещать, сажали в автобусы и увозили. Севастополь, включая Балаклаву, был режимным городом, действовала пропускная система, и рядовым гражданам въезд был заказан. В Севастополе располагалась база Черноморского флота, в Балаклаве — база по ремонту и обслуживанию подводных лодок. Отливала бирюзой морская вода в бухте — из окна она частично просматривалась. Местная бухта была уникальным природным явлением. Окруженная высокими берегами шириной в триста метров, она круто извивалась, вгрызаясь в сушу. Какой бы шторм ни свирепствовал на море — в бухте даже ряби не было. И с моря никто не видел, что происходит в бухте. Глубокая — до 17 метров, она во все века привлекала флотоводцев. Здесь стояли генуэзцы, построившие крепость; стояли корабли российского императорского флота, военные суда Советского Союза — в основном небольшие, вследствие малой ширины бухты. Из окна управления виднелась величественная гора на дальнем берегу бухты. Это была не просто гора. В 50-е годы внутри ее велось активное строительство, работала тяжелая техника, вывозились тысячи тонн горной породы. И сейчас внутри горы размещалась база ВМФ. Сквозные каналы с выходом в открытое море, сухие ремонтные доки, мастерские, склады, арсеналы, подземные (а фактически, подгорные) пристани. Во время атомной атаки в горе мог укрыться практически весь подводный флот региона. Гора выдерживала любое попадание. Шлюзы, противоатомные двери надежно защищали то, что находилось внутри горы. Действовал режим секретности. Именно по этой причине в далекие 50-е город сделали закрытым, а для удобства управления объединили с Севастополем…

Вид на Балаклаву открывался живописный. На левом берегу бухты построек было немного, там властвовала ГОРА. Городские строения теснились на правом берегу, тянулись по склону, заполняли пустоты между возвышенностями. Не сказать что город кишел людьми — чужаки практически отсутствовали. Работали режимные предприятия, коммунальные службы. По зеркальной глади бухты плыли лодочки.

Михаил затушил окурок, оторвался от подоконника и вошел в кабинет, выделенный начальством командированному из столицы офицеру. Кабинет был небольшой, окно выходило на задний двор. С живописным видом здесь были проблемы. Порядок к его приезду, в принципе, навели — помыли полы, вытерли пыль. Первым делом Михаил открыл окно. На отрывном календаре значилось 12 июля 1983 года. Как давно это было… Михаил задумчиво отрывал листы, дошел до текущей даты, остановился. 27 июля, среда. Пик лета в данной части земли. Сел за стол, задумался. Цель командировки не отличалась конкретикой, все было размыто, туманно, из разряда «пойди туда — не знаю куда, сделай то — не знаю что». А значит, он мог застрять в этом благословенном уголке мира. Членов группы Кольцов оставил в Москве, хватит в Крыму и одного бездельника. Сотрудники расстроились: бог с ней, с жарой, Крым, как-никак… «Ничего, Михаил Андреевич, мы вас дождемся, померзнем в Москве, не привыкать, — вздыхал Вадик Москвин — Вы уж возвращайтесь когда-нибудь». — «Будьте осторожны, товарищ майор, — предупреждал Григорий Вишневский. — Юг — разлагает. Сколько наших там уже полегло. Солнце, женщины, алкоголь, азартные игры… Жалко, что вы едете один и уже не выйдет как раньше…» — «А раньше — это как? — скалился Алексей Швец. — Группой лиц по предварительному сговору?» Сотрудники шутили из последних сил: дескать, привозить ничего не надо, так, пару анекдотов да вон Григорию — сушеную медузу. «Обязательно попробуйте рапанов, — советовала секретарь полковника Рылеева. — Сама не ела, поэтому не знаю, о чем говорю, но те, кто пробовал, были на седьмом небе от счастья». Что-то неуловимо менялось в стране, сквозил подозрительный ветерок, люди становились другими, позволяли себе то, что раньше не могли позволить. Хорошо это или плохо, сказать было трудно. Юрий Владимирович Андропов пошел на повышение, возглавил страну. Комитетом теперь руководил Федорчук Виталий Васильевич, и мнение об этом человеке никак не составлялось. Но люди продолжали работать, выполняли поставленные партией и правительством задачи…

В Симферополь он прибыл вчера — к завершению дня. Рейсы «Аэрофлота» составлялись довольно бестолково. У выхода из аэровокзала встретили, доставили в гостиницу — как он и просил. Местный «постоялый двор» назывался «Аквамарин» — с виду обычный короб из силикатного кирпича, украшенный азалией и лавром. При входе в гостиницу ощутимо пахло лавровым листом, который советские домохозяйки щедро бросают в суп. Документы оформили заранее, имелись все допуски и разрешения. Администратор гостиницы уже бормотал про отсутствие свободных мест, но передумал, увидев удостоверение. Номер находился на втором этаже — с балконом, со всеми удобствами, если не замечать, что вместо горячей воды идет теплая. Знающие люди предупредили: данное обстоятельство — обычное для полуострова дело. Напротив гостиницы — парк, на первом этаже столовая и примкнувший к ней кафетерий с барной стойкой. До места несения службы — десять минут ленивой ходьбы…

Неизвестно, как с женщинами и азартными играми, но жара разлагала. Мозги, казалось, кипели и плавились. «У вас тут купаются?» — спросил он прошлым вечером у портье. «В основном под душем, — ответил работник гостиницы. — Купаться в бухте запрещено, а к морю в городской черте не выйдете — берег обрывистый и пляжей нет. Надо садиться на автобус и ехать — пятнадцать-двадцать минут. Зато красоты гарантируются, пляжи очень красивые: Изумрудный, Яшмовый, Мраморный…»

Он изучал карту юго-западной части полуострова, когда в дверь вежливо постучали и вторглись двое. Видимо, те самые компетентные лица, которых обещал подкинуть Науменко. Офицеры были в штатском — и ничего удивительного, в форме здесь не ходили. Одному из них было под сорок, лысоватый, худощавый, с маловыразительным лицом — из тех, которым незачем предъявлять удостоверение, и так понятно, кем он работает. Коллега — молодой, выглядел более «человечно» — темноволосый, с живыми глазами. Посетители замялись на пороге, разглядывали своего временного начальника.

— Вы от Ивана Ивановича? — пошутил Кольцов, поднимаясь и протягивая руку. — Давайте знакомиться, товарищи.

— Николай Косых, — представился лысоватый. — Капитан госбезопасности. — Вопреки внешности, у него был выразительный запоминающийся голос. — Приятно познакомиться, товарищ майор.

— Ивашов Матвей, — представился молодой товарищ. — Старший лейтенант. С приездом, товарищ майор. — В лице и манере старлея читалось что-то легкомысленное, но глаза смотрели внимательно.

— Спасибо, — кивнул Михаил. — Присаживайтесь… Кратко о себе. Кольцов Михаил Андреевич, майор. Место постоянной службы: город Москва, центральный аппарат, Шестое управление. Женат… вернее, не совсем. — Он поколебался, но не стал продолжать. Присутствующие деликатно помалкивали. — Но это неважно. Сами местные, товарищи?

— Начинал в Луганске, — сказал Косых. — Переведен в Севастополь четыре года назад. Есть жена, ребенок, прописан и проживаю на улице Щорса — это в пятнадцати минутах от отдела.

— Местный, — лаконично отчитался Ивашов. — Армия, институт, получил предложение трудоустроиться в органы… Жили с матерью в Севастополе на Северной стороне, улица Седова, потом там частные дома стали сносить, переехали в Балаклаву.

— Женат?

— Чего я там не видел, — фыркнул парень и смутился. — Никак нет, товарищ майор, считаю, что женитьба никуда не денется.

— Не смотрите, что он молодой и весь такой… — порадел за коллегу Косых и сделал витиеватый жест. — Работник ответственный и сознательный. Болтать точно не будет.

— Спасибо, Николай Иванович, — хмыкнул Матвей. — Можно я как-нибудь сам?

Против молодежи Кольцов не возражал — все были молодыми. Но предпочитал молодежь талантливую и работоспособную.

— Впервые в Крыму, товарищ майор? — спросил Косых.

— Нет, конечно. Но всегда приезжал с целью отдыха. В основном — Ялта, Коктебель, Ливадия. В Севастополе и Балаклаве ни разу не был… За работу, товарищи? — Он смерил присутствующих испытующим взглядом. — Или еще поговорим?

— Мы готовы, — кивнул Косых.

— Отлично. К цели моего приезда. Резидентура Первого главного управления в Лэнгли… если кто не знает, это штаб-квартира ЦРУ — получила разведданные, причем источнику можно доверять: американские спецслужбы начинают операцию под кодовым названием «Ветер», начальный этап которой заключается в следующем: «разбудить» в советском Крыму своих «спящих» агентов. — Он сделал паузу, обвел глазами присутствующих. — По долгу службы вы обязаны знать, кто такой «спящий» агент, но я поясню. Это завербованный когда-то гражданин СССР, занимающий значимую должность или имеющий доступ к секретной информации. Или ничего не имеет, но может в обозримом будущем все это получить. Человека завербовали и, образно выражаясь, законсервировали до лучших времен. Признаться органам он не может, поскольку связан компроматом или действует по идейным соображениям, что тоже случается. По прибытии куратора или посланца от куратора субъект возвращается в строй и выполняет возложенную на него миссию. При этом агент может «спать» месяцы, годы, а иногда и десятилетия. Но он прекрасно помнит, кто он такой, и ждет, что однажды по его душу придут. В случае отказа выполнять миссию рискует жизнью или свободой. Сразу скажу: мы не знаем, кого и где собираются будить. А также кто и когда. Вопросы?

— Пока нет, — отозвался Матвей. — Вы же не закончили вступительное слово, Михаил Андреевич?

— Да, старлей, соображаешь. Почему я прибыл именно сюда? Думаю, примерно понятно. — Он поднялся, положил палец на карту. Остальные вытянули шеи. — Большинство секретных объектов, способных заинтересовать янки, расположены в юго-западной части полуострова. — Палец двинулся по карте. — Это пусковые шахты береговых ракетных комплексов — здесь и здесь, на мысе Айя. Секретность на объектах строжайшая, у наших противников там шансов нет. Правительственные дачи в Форосе тоже охраняются дай бог. База Черноморского флота в Севастополе. Гора в Балаклаве, — он небрежно кивнул на дверь, — которую вы можете лицезреть каждый день и знаете, что там. Объект‑220… — Палец отыскал примерную точку между Балаклавой и Охранным и сдвинулся к северу.

— Позвольте пометку, товарищ майор, — оживился Матвей. — Лично я поставил бы на последнее. Объект огромный, стройка века, привлечены сотни людей. Вокруг объекта дикая природа. Горы, ущелья, овраги. Как ни охраняй, а всегда найдется лазейка.

— Я бы тоже на него поставил, — допустил Михаил. — Но мы не в казино, чтобы ставить. Повторяю, цели наших противников неясны. Крым большой, интересы ЦРУ могут простираться в любом направлении. Процесс «пробуждения», как я уже сказал, всего лишь начальный этап операции, замышляемой ЦРУ. Что будет дальше, неизвестно, подробностей источник в Лэнгли не сообщает. Это может быть диверсия, кража секретных материалов и так далее. На всех объектах следует усилить меры безопасности, проявлять осторожность и бдительность… — Он со скепсисом оглядел своих не больно-то высокопоставленных подчиненных.

— Товарищ майор, мы все понимаем, — сказал Косых. — Для упомянутых действий придется задействовать другие силы, это не прерогатива капитанов и старших лейтенантов.

— Мы в своем роде оперуполномоченные, — справедливо подметил Ивашов.

— Что не исключает усердной мозговой деятельности. Вторая причина, почему я именно здесь, полагаю, ясна. Инциденты, случившиеся в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля. Мне сообщили, что вы в курсе, поддерживаете связь с оперативными службами милиции.

— Первый случай — не вполне прерогатива милиции, — сказал Косых. — Инцидент на границе — можно так сказать. Турецкое судно забралось в наши воды, подошло близко к берегу. Это вот здесь. — Он встал, показал примерный квадрат. — До окраин Балаклавы — километров девять-десять. Судно поздно обнаружили — ночь была темная, да и не ожидали такой наглости. На перехват отправились несколько катеров. Вроде рыбаки, говорят, что заблудились, приборы вышли из строя. Ничего подозрительного на борту не нашли. Судно с командой арестовали и отправили в порт, еще раз обыскали. Насколько знаю, эти горе-рыболовы до сих пор сидят на арестованном судне, тоскуют по родине. Капитан уперся как баран — сбились с курса, и все. Он явно чего-то боится.

— Думаете, знали, куда заплыли?

— Знали, конечно, — поморщился Косых. — Нужно быть полными дебилами в морском деле, чтобы это не понять. Считаю, их заставили, сами бы на такое безумие не пошли. Пригрозили уволить, отнять судно, да мало ли что. Это обычные рыбаки, не переодетые янычары. Значит, либо провокация, либо…

— Отвлекали внимание береговой охраны от чего-то происходящего в том же квадрате, — подхватил Кольцов. — Поэтому плавно переходим ко второму ночному инциденту.

— Примерно в миле к западу от места первого происшествия, — перехватил эстафету в разговоре Матвей, — и что интересно, на многие километры влево и вправо — монолитный высокий берег, ни спуститься, ни подняться, а именно в том месте — тропа наверх. Не лестница, но вполне проходимая, навыками скалолазания можно не обладать. А под тропой — маленький отлогий пляж. Это студенты, бедолаги… — поджал губы Ивашов. — Стройотряд из Воронежа, барак у них на краю Охранного. Когда узнали, шок был у пацанов и девчат… В романтических отношениях эти двое состояли, ночью уединились на берегу. Максим Приходько и Ольга Никанорова. Видимо, оказались не в то время и не в том месте. Может, увидели то, чего не стоило… Приходько убит ножом. Били под ребра, практически в одно место, нанесено не менее десяти ударов. Гражданка Никанорова пыталась сбежать, разбила голову…

— Вскрытие тел проводили?

— Да, в крови Приходько алкоголя не выявлено, хотя стройотрядовские в тот вечер употребляли… Второе тело не вскрывали, товарищ майор. — Матвей с усилием сглотнул. — Живых, как правило, не вскрывают… Живая она…

— В каком это смысле живая? — напрягся Михаил.

— Мы думали, вы знаете. — Матвей озадаченно почесал подбородок. — Она упала, катилась по земле и раскроила висок о камень. Лежала, как мертвая. Потом послушали — сердце работает. Быстро в «скорую» — и в больницу. Провели операцию, но состояние тяжелое. В сознание не приходит. Сомнительно, что в ближайшее время придет. Прогнозы — пессимистичные. А жалко, девчонка симпатичная… Прошу прощения, товарищ майор, — стушевался старший лейтенант. — Несимпатичных тоже жалко.

— Это хорошо, — пробормотал Михаил. — Кто нашел тела?

— Так студенты и нашли… Утром обнаружили, что двоих нет, давай искать… Всех допросили, зацепиться не за что. Вчера студенты уехали. Их было шестнадцать человек. Ну, теперь уже меньше… У Никаноровой ни отца, ни матери, только старенькая бабушка, вряд ли она приедет…

— Хорошо, я понял. События той ночи реконструировали?

— Да, поработали с операми, — кивнул Косых. — Зона режимная, любой криминальный случай тщательно разбирается. Инцидент произошел примерно в час ночи, в то же время, когда наши пограничники милей восточнее разбирались с турецкими рыбаками.

— Откуда такая точность?

Сотрудники не смутились.

— Никанорова, убегая, оступилась, катилась по земле, в этот момент, по всей видимости, и разбила свои часики. Стрелки показывали без нескольких минут час. Романтики захотелось молодежи, — вздохнул Ивашов. — Пришли к морю, там камень удобный, вроде лавочки, сидели на нем, целовались… ну, это я так подозреваю. Эксперты определили по отпечаткам обуви, что они там точно сидели. По тропе от моря поднимались люди — ссылаюсь на тех же экспертов. Двое, трое, четверо… точное число назвать затрудняются. Встретились, в общем, что-то не поделили…

— Склоняюсь к версии, что молодые люди оказались не там, где должны были, — перебил Косых. — Их просто убрали. Напали с ножом. Приходько защищал девушку… он, кстати, отслужил в армии, по уверениям сокурсников, владел приемами рукопашного боя. Но против ножа не сдюжил, много крови осталось на земле. Никанорова могла убежать, но запнулась, разбила голову, и ее, по-видимому, посчитали мертвой. Злоумышленники поспешили уйти. В какую сторону — определить не удалось. Студенты утром бегали, все следы затоптали.

— Ну, хорошо. Пришельцы поднимались наверх. Как они оказались внизу?

— Прибыли морем, товарищ майор, — сказал Ивашов.

— Гениально, — ухмыльнулся Михаил. — Прибыть, кстати, могли из любой точки крымского побережья. Но лично меня эта версия не устраивает. Плохо вписывается в нее убийство ни в чем не повинных людей. Ваши версии, товарищи офицеры.

— Уверен, товарищ майор, мы думаем об одном и том же, — мрачно заявил Косых. — Это были нарушители границы. Прибыли тайно, под покровом ночи, высадились там, где не должно было быть посторонних. Отсюда понятно желание устранить случайных свидетелей. Просто убили, чтобы не болтали. Прибыли, понятно, не на лодке, пусть даже моторной. Откуда? Да из Турции, откуда еще. Болгария, Румыния, Закавказье — наши территории. Рыбаки отвлекали пограничников, чтобы эти безнаказанно подошли к берегу. Действия обеих сторон были скоординированы. Еще уверен, что это было не надводное судно. Как ни отвлекай, а все равно рискованно. Субмарина малого водоизмещения — запаса хода хватит, чтобы пересечь море и вернуться обратно. До Турции не так уж далеко. Глубина моря местами превышает два километра, а это, извините, до хрена. Умелые действия экипажа — и никаких сложностей. Субмарина тоже может попасться пограничникам, применяющим эхолоты, но риск куда ниже. А уведешь катера на ложную цель — и вовсе нулевой. Мы имеем дело с тщательно спланированной операцией. Я пытался об этом доложить полковнику Науменко — тогда еще не знал ни о каких «спящих» агентах, — но не встретил понимания.

— Теперь ты обрел, капитан, благодарного слушателя, — проворчал Михаил. — Ничего, что я на «ты»? Парни, с вами приятно иметь дело. Надеюсь, что сработаемся. Хочу добавить — наши несчастные студенты могли заметить, как всплывает субмарина. Самое мрачное предположение: тот «будильник», что должен был поднять агентов, уже здесь. Причем без малого трое суток. Прибыли, скажем, трое. Они не иностранцы, а если и так — то с безупречным знанием языка и реалий нашей жизни. У них надежные, хотя и липовые документы, пропуска в закрытую зону — иначе какой смысл сюда приезжать? У них хорошо проработаны легенды. У них четкий план, о котором мы ничего не знаем. Куда они могли пойти пешком? В округе только два населенных пункта — Балаклава и Охранное. В последний — они вряд ли шли. Чужакам надо раствориться в большой массе людей. А в поселке такого не сделаешь. Переждали ночь, разделились, переоделись и благополучно проникли в город. Поздравляю, в данный момент мы бессильны что-то сделать. Как вы это себе представляете? Уповать на удачу, ждать, пока эта компашка допустит ошибку? Ну что ж, будем ждать, попутно проверять списки людей, прибывших в город после ночи двадцать пятого июля. Под словом «город» имеется в виду не только Балаклава, но и Севастополь.

— Это сотни людей, — заметил Матвей.

— Но мы же не боимся сложностей? «Спящих» агентов, видимо, уже разбудили, и это также неприятный факт. Так что времени у нас немного. Полагаю, нет смысла посещать место преступления? На режимных объектах трудятся квалифицированные кадры, и вряд ли я там обнаружу что-то новое… Молчание расцениваю как согласие. Не будем терять время… Случались ли происшествия в последние трое суток?

— Точно нет, товарищ майор, — замотал головой Ивашов. — Ничего, что можно связать с этим делом.

— Хорошо. — Михаил помедлил. — Будем работать… невзирая на вашу адскую жару. О нашем разговоре языками не болтать — даже начальству. Это приказ. Раскрывать правду будем дозированно — по мере работы с людьми и организациями…

Глава вторая

К вечеру дышать стало легче. Сумерки укладывались на полуостров. Магазины пока работали — в гастрономе на улице Волочаевской к прилавкам выстроились очереди. Закрытые объекты снабжались лучше остальных, но создавалось впечатление, что люди здесь более голодные. Служащие флота и пограничники стояли в родной очереди. Средних лет майор с петличками войск связи терпеливо ждал, пока отоварится стоящий перед ним прапорщик. Военных на улицах было много. С усталыми серыми лицами люди возвращались со службы домой. Фактически служба не отличалась от работы, та же монотонность, рутина, восемь часов, и домой — к жене или еще какой-то женщине…

Температура стала комфортнее, можно было надеть оттянувший руку пиджак. Майор медленно шел по тротуару, осматривался. Незнакомая местность всегда настораживала, и благословенный юг не был исключением. Мимо прошла семейная пара с коляской. У этих все было наоборот — женщина носила форму, а спутник жизни был в штатском, толкал коляску с младенцем. Город, разбросанный по холмам, насыщали запахи — цветочные, йодистые, лавровые. Балаклава оказалась растянутой, кварталы малоэтажной застройки убегали в седловины холмов, забирались на покатую гору.

До городской больницы Кольцов добрался пешком за пятнадцать минут, свернул с приятной тихой улочки в темноватый больничный переулок. Трехэтажное здание было древним и требовало ремонта. В больничных стенах царили тишина и покой. Редкие посетители блуждали, словно призраки. Стены украшала наглядная агитация, призывающая соблюдать гигиену полости рта, беречься от дизентерии и опасных сезонных вирусов. Пациентка по фамилии Никанорова лежала в палате реанимации на втором этаже. Михаил поднялся по лестнице с внушительными перилами и фигурными балясинами. Медицинские заведения он не любил всем сердцем — от них веяло тленом и унынием.

— В палату нельзя, — сказала строгая темноволосая медсестра — дежурная по этажу. — Доктора ушли, дежурный врач занят. Пациентка без сознания, и нет никакой уверенности, что в обозримом будущем она придет в себя. Что она знала?

— А так? — Михаил показал удостоверение.

— А так — можно. — Медсестра вздохнула и поежилась. — Только очень вас прошу, товарищ, наденьте халат и ведите себя тихо.

Палата была двухместной. Тусклый вечерний свет просачивался в окно. Справа хрипло дышала пожилая женщина с двусторонней пневмонией. Девушка слева лежала под одеялом. Она казалась мертвой. Симпатичное лицо покрывала синюшная бледность. Голова была перевязана. Рядом высилась капельница, но в данный момент она не работала. Кольцов мрачно разглядывал пострадавшую, подошел ближе. Девчушке крайне не повезло — и это еще мягко сказано. В какой-то момент показалось, будто дрогнули склеенные глазными выделениями ресницы. Михаил нагнулся. Нет, показалось. В лице пострадавшей ничего не менялось. Дай бог, чтобы выздоровела. Жизнь уже не будет прежней, но хоть так. Чем она полезна для расследования? Видимо, ничем. Лиц нарушителей границы, скорее всего, не видела, голоса не слышала. Бежала, охваченная ужасом… а потом все внезапно оборвалось. Но она оставалась единственной ниточкой к преступникам. Интересно, они в курсе, что их жертва выжила? — возникла занятная мысль. Где они? Рассеялись по Балаклаве, ушли на дно и ждут часа Х? Отправились дальше — в Севастополь или еще куда?

Он покинул палату, учтиво поблагодарив медсестру. Женщина робела, но смотрела с любопытством на статного, светловолосого и явно приезжего мужчину. На крыльце он закурил, задумался. Органы, как всегда, опаздывали. Если все понято правильно, чужаки уже три дня разгуливают по советской земле и не несут за это никакой ответственности. Одного они убили, другая по их милости получила увечья. То есть люди, лишенные морали и готовые на все. Информированные, с хорошими легендами, точно знающие, что делать. Они где-то здесь, любой встречный может оказаться членом их компании…

Докурив, Михаил вышел из переулка, свернул к ближайшей телефонной будке. Таксофон работал, проглотил двухкопеечную монету. Продиктованные коллегами номера телефонов закрепились в памяти.

— Матвей? Майор Кольцов на проводе. Сожалею, но придется еще поработать. Я только что вышел из больницы. Никанорова без сознания, но есть вероятность, что она придет в себя. Если это случится, нужно ее немедленно опросить. Дуй в больницу, сошлешься на меня. Сиди в палате, рядом с палатой, где хочешь. К ночи, если ничего не изменится, позвони начальству, пусть свяжутся с милицией и оттуда пришлют сотрудника.

— Я понял, товарищ майор. — Голос абонента потускнел. Можно представить, как он мысленно выражается. — Вопрос разрешите? А зачем?

— Предчувствие, — проворчал Кольцов. — Давай без вопросов, выполняй поручение. Это наш единственный свидетель. И осторожнее там, мало ли что. Я не предлагаю постоянно караулить палату, но в ночное время лучше этим озаботиться. Давай, потом отоспишься.

В городе темнело, загорались фонари. Людей на центральных улицах пока еще было много. В сквере из магнитофона пел Юрий Антонов — про «летящую походку» и «сбывающуюся и не сбывающуюся мечту». В фиолетовом небе загорались звезды. Но ненадолго — со стороны моря подкрадывались рваные облака.

У входа в гостиницу он снова ощутил дразнящий запах лавра. Некстати вспомнилось, что с обеда ничего не ел. Просто потрясающее открытие! На жаре об этом и не думаешь, другими вещами занята голова. Он помялся на крыльце, но все же вошел внутрь. Интерьеры гостиницы навевали скуку — все серое, казенное, словно ты и не в раю.

Столовая уже не работала. Жизнь теплилась в кафетерии на обратной стороне фойе, претенциозно названном баром. Внутри было неплохо. Сравнительно просторно, экономный свет, стены, в отличие от «классических» заведений общепита, обиты деревом. Над барной стойкой висел самый настоящий штурвал, а на дальней стене — не менее настоящий якорь. Бармен возник сравнительно быстро, не стал искушать судьбу — постояльцы в заведении встречались разные.

— Поесть найдется, дружище? — спросил Кольцов. — Голодный как волк.

Долговязый работник задумчиво сморщил нос. За его спиной поблескивали бутылки с цветными этикетками — видимо, для интерьера заполненные подкрашенной водичкой.

— Салат остался, — вспомнил бармен. — Баклажаны, кабачки и помидоры. Там еще курица в составе, но, к сожалению, только в названии.

Михаил улыбнулся. Вот что подкупало в тружениках советского общепита — так это честность.

— Не прокис за день?

— Не должен. В холодильнике держим. Но до полуночи лучше съесть.

А после полуночи, видимо, кабачки превращались в тыкву. Помимо салата бармен предложил черствый хлеб Инкерманского хлебозавода и в качестве жеста доброй воли — яичницу. Только надо подождать. Спешить было некуда. Михаил сидел за столиком у стены, лениво разглядывая присутствующих. Лысоватый мужчина средних лет задумчиво тянул пиво, пытался читать газету «Известия» в тусклом свете канделябра. Шепталась сравнительно молодая парочка. На столе стояли пустые чашки из-под чая. У женщины были темные волосы, она загадочно улыбалась, ее нос смешливо вздрагивал. Спутник рассказывал что-то забавное. Женщина покосилась на сидящего у стены майора, со второй попытки отвела глаза. Принесли еду. Чай был теплым, салат, к счастью, не прокисшим, а яичницу ухитрились пережарить. «Ужин на троечку, — мысленно оценил Кольцов. — Хотя и на твердую». Пока он ел, вошла еще одна особа — с дамской сумочкой, в длинном, невызывающем платье, пристроилась на краю барной стойки. Табуреты там были высокие, но и ноги у посетительницы заведения были длинные. Закончив трапезу (после которой остались противоречивые чувства), Михаил подошел к бару, оседлал стул и задумчиво уставился на разноцветную галерею.

— Могу предложить пиво, — высунулся из-за шторки бармен.

Михаил рассмеялся — настроение после ужина немного поднялось. Покосилась женщина, сидящая справа, откинула прядь пепельных волос. Она пила кофе из белой чашки — микроскопическими глоточками.

— Хорошо, есть десертное вино, — сменил тональность бармен, — местного завода «Массандра». «Кокур», «Сурож», белый портвейн, розовый мускатель, «Черный мускат Красного камня».

— Уже лучше, — кивнул Михаил. — Но давайте все же кофе.

Улыбнулась женщина, сидящая справа. Внешне приличная, оценивающих взглядов не бросала — и вообще не смотрела в его сторону. У соседки по бару было правильное, немного заостренное лицо, волнистые пепельные волосы, красиво рассыпанные по плечам. Особа была занята, задумчиво перелистывала блокнот с записями.

Кофе в заведении подавали терпимый. Но порция была символической, на два глотка — и стоила, как целая кофейная банка, продаваемая из-под полы. Майор выпил, рассчитался с барменом и покинул заведение. Вышел на улицу, прежде чем отправиться в номер, закурил. Запахи усилились — странно, но южная природа имеет обыкновение благоухать именно по ночам. Стая мотыльков кружилась под фонарем. За дорожкой, мощенной мозаичной плиткой, темнел сквер, оттуда доносились голоса и взрывы смеха. В закрытых городах жизнь ничем не отличалась от жизни «на свободе». С сигаретами он дал промашку, поскольку привез из Москвы всего пару пачек болгарской «Стюардессы», которая уже кончилась. В здешних магазинах продавались лишь дешевые сигареты без фильтра, а также кубинские «Партагас» и «Лигерос», поставляемые в страну без ограничений. Братья по лагерю, очевидно, решили проверить на прочность своих советских друзей. В сигаретах использовался сигарный табак, причем не самый качественный. Зато невероятно крепкий, натуральный горлодер. Употреблять такую продукцию могли лишь заядлые и стойкие курильщики. В армии одной сигаретой могло накуриться отделение. Горло перехватывало, мучил кашель, и кубинские братья вспоминались самыми обидными словами. Это был идеальный повод бросить курить — решительно и навсегда.

Докурив, Михаил вошел в фойе и поднялся на второй этаж. Женщина из бара с пепельными волосами возилась с ключом у двери, никак не могла открыть. В первое мгновение показалось, что она взламывает его номер. Но нет, это была соседняя дверь. Михаил открыл ключом дверь своего номера — туговато, но замок работал. Помявшись, покосился через плечо. У соседки ключ застрял в замке, а сама она тяжело дышала.

— Разрешите? — Он извлек ключ из замка, снова вставил, повернул — теперь в правильную сторону, и дверь неохотно открылась.

— Держите. — Он с усилием извлек ключ из замка и передал хозяйке номера.

Женщина смутилась. У нее было приятное лицо, и фигура под платьем не вызывала нареканий. — В другую сторону надо вращать.

— Но это нелогично, — заявила соседка, смущенно отводя глаза.

— Зато правильно, — возразил Михаил. — Логика в нашей жизни используется нечасто. Вы же как-то выходили из номера?

— Просто захлопнула, — объяснила соседка. — Приехала два часа назад, номер забронировала заранее. Когда вселялась, дверь открывал работник гостиницы… Вы правы, — вздохнула она, — логику нужно искать где угодно, только не на юге. Спасибо вам большое.

— Да не за что. — Кольцов любезно улыбнулся. — Обращайтесь. Вы только сегодня прибыли в Крым?

— Три дня назад, — объяснила привлекательная особа. — Два дня провела в Севастополе — по рабочим делам, теперь две недели проведу в Балаклаве… к сожалению, тоже по рабочим делам.

— Удачи вам, — учтиво сказал Михаил. — Спокойной ночи. — Он улыбнулся и отправился к себе в номер.

Знакомств с женщинами он не искал, тем более на работе. Моральных ограничений больше не было, но все равно заводить интрижку не рвался. Отношения с супругой Настей еще полгода назад зашли в тупик, склеить разбившуюся семейную вазу никак не могли. Он понимал, что виноваты бесконечные командировки, и жену не осуждал. Если был в Москве, все равно приходил поздно, вставал рано, ребенка почти не видел, жену тоже. Если уезжал, то надолго, бывало, что и на месяц. После каждого приезда Варюша становилась взрослее, а у Насти появлялись новые морщинки. В какой-то момент она не выдержала, она обзавелась новыми знакомыми. Новые друзья устроили в изобразительную студию-мастерскую, где она и стала пропадать. В детстве Настя прекрасно рисовала, но семейный быт заставил забыть об этом даре. Варюшу все чаще приводила домой теща, вела себя смирно, старательно опускала глаза. Кому же хочется ссориться с офицером КГБ, тем более когда желаешь своей дочери счастья? Использовать служебное положение для слежки за женой претило самолюбию. И вряд ли это могло вернуть ее былое расположение. Насчет любовника уверенности не возникало, возможно, никого и не было. Вернувшись в мае с Дальнего Востока, он обнаружил пустую квартиру и записку. Настя переехала к маме, подала на развод, просила отпустить ее. С семьей не вышло, никто в этом не виноват. Вопрос с квартирой решить стоило, но можно и подождать, ее устраивало жить с мамой. Иногда он виделся с Варюшей, забирал ее из детского садика. Коллеги замечали, что Кольцов становится мрачным, всего себя отдает работе. Приходил поздно вечером в пустую квартиру, рано утром уезжал. Любые командировки теперь приветствовал — лишь бы вырваться из Москвы…

В гостиничном номере тоже было пусто и тоскливо. Единственная радость — сошла жара. Михаил пошатался из угла в угол, принял душ. В номере стоял переносной черно-белый телевизор «Спутник» — и даже что-то показывал. Включил, пару раз повернул рукоятку переключения каналов. С каждым щелчком изображение становилось хуже. Что-то менялось в стране — во всяком случае, в сетке телевещания. Показывали съезды, пленумы, в новостях шел голимый официоз, и в стране все было хорошо. Крутили мелодрамы из жизни колхозников и колхозниц, бесконечный «Вечный зов». Но генсека Брежнева уже не показывали — умер дорогой Леонид Ильич. Андропов тоже перестал мелькать в ящике. Он занимал высший пост в государстве, но фактически отошел от дел — в связи с тяжелой болезнью. Подробности о его здоровье не знали даже сотрудники Комитета. Вроде что-то с почками. Человек еще не старый, семьдесят лет, но болезнь прогрессировала. К текущему лету здоровье генсека ухудшилось, Юрий Владимирович работал в загородном доме, не вставая с постели. Любая простуда могла вызвать роковые осложнения. Единственный раз за три месяца он прибыл на работу в Кремль — чтобы встретиться с германским канцлером Колем. Долго не мог выбраться из машины, передвигался с помощью телохранителя… Ситуация в стране становилась только хуже. Людей отлавливали на улице в рабочее время, доставляли в милицию для выяснения — почему не работают? Это называлось борьбой с тунеядством и отдавало маразмом. Показуха цвела махровым цветом. Война в Афганистане только разрасталась — теперь американцы, не таясь, отправляли моджахедам оружие и инструкторов. Продовольственная программа не работала, дефицит товаров в стране был огромный. Граждане давились в очередях, и с каждым годом эти давки становились ожесточеннее. Порой создавалось ощущение, что враги государства засели на самом верху, намеренно усугубляют кризис, вызывая у граждан категорическое неприятие идеалов, за которые боролись уже столько поколений…

Солнечный заяц пощекотал веко — и майор вскочил за три минуты до сигнала будильника. Тот был компактный, легко помещался в багаже, но орал, как истеричная болонка. Начинался новый день в солнечном аду (для кого-то, возможно, и рай). Включать вентилятор было поздно, Кольцов провел необходимые процедуры, покинул номер. В столовой к кассе стояла очередь. Снова салаты, сосиска, бледный чай с пирожным. Единственное, что здесь не жалели, — это яиц. Глазуний было с достатком. Он ждал своей очереди, нетерпеливо посматривал на часы. Постояльцев в гостинице было немало, и все хотели есть. Соседка, которой он вчера помог с проникновением в номер, встала раньше, уже заканчивала завтракать. Напротив нее сидел упитанный гражданин в очках, жевал пирожное из слоеного теста и приставал с разговорами. Дама односложно отвечала, бросала по сторонам грустные взгляды. К утренним накатам озабоченных мужчин она явно не приготовилась. Михаил сочувственно улыбнулся. Соседка изобразила мимикой: заберите его себе, больше не могу. Михаил выразительно показал на часы: рад бы, да некогда, сами выкручивайтесь. Особа доела, заспешила к выходу. Упитанный гражданин минутку подумал, затем одним глотком допил чай и устремился в погоню за своей «дамой сердца». Юг есть юг, пусть ты даже и солидный товарищ из серьезной организации.

Лично к нему за завтраком не приставали, хотя с определенным интересом посматривала дама в теле, сидящая через столик. У нее были завитые локоны, волевой подбородок и решительное отсутствие личной жизни. В этом плане майор Кольцов ей ничем не мог помочь. Закончив завтрак, он на скорую руку перекурил в сквере и зашагал на работу вдоль кипарисовой аллеи.

В отдел он прибыл ровно в девять, включил вентилятор. Вошел Николай Косых в голубоватой рубашке поло и в индийских джинсах, положил на стол перевязанную тесьмой папку.

— Здравия желаю, товарищ майор. Здесь информация о людях, прибывших в Балаклаву в течение трех суток.

— Оперативно, — хмыкнул Кольцов. — Можно просто — Михаил. И на «ты». Обмениваю субординацию на хорошую работу. И много лиц уместилось в этой папке?

— Триста четыре человека, Михаил… просто Михаил. — Косых усмехнулся. — Если без вас — то триста три.

— Да ладно, — не поверил Кольцов, — Балаклава — маленький город.

— Городской район, — поправил капитан. — Это важный населенный пункт. В городе два десятка предприятий, помимо того… ради которого мы здесь и собрались. На базе подводных лодок работают полторы тысячи человек. Треть из них — гражданские. Проверенные, давшие подписку, знающие о своей ответственности, но все равно гражданские. Предприятие кооперировано с десятками производств по всей стране, например с мариупольской «Азовсталью», откуда получает бронированные металлические конструкции для усиления шлюзов и впускных портов. В городе масса командировочного люда. Снабженцы, инженеры, проверяющие и тому подобное. Мы можем проверить все эти три сотни граждан, но представьте, сколько уйдет времени.

— Вынужден согласиться. — Михаил задумчиво перелистывал содержимое папки. — С этой стороны, к сожалению, не зайти. Потеряем кучу времени. Нужна зацепка.

— Ивашова что-то не видно, — заметил Николай.

— Не видно, — согласился майор. — И тем не менее он есть. — И рассказал об отдельном поручении молодому сотруднику. — Это к вопросу о необходимой нам зацепке.

— Нас ожидает гражданка Никанорова? — пошутил Косых. Кинофильм с Натальей Гундаревой за четыре года посмотрели, наверное, все. — Считаете, она могла что-то увидеть или услышать?

— Я этого не исключаю. Она могла видеть лица, слышать голоса. В этой связи ее жизни может угрожать опасность. Вероятность небольшая, но пренебрегать ею не стоит. В дальнейшем надо убрать оттуда нашего человека, а поставить милиционера — желательно не любителя поспать. Рано или поздно Никанорова очнется, а там уж поглядим, будет ли от нее польза. Милицейские сводки по городу просматривали?

В сводках за прошедшую ночь ничего интересного не значилось. А вот через час прошла информация о трупе! Оперативники уголовного розыска выехали на место происшествия. Новость о том, что работать придется с КГБ, повергла их в уныние. Данное происшествие могло не иметь отношения к делу. Люди умирали всегда и, к сожалению, будут это делать, как ни запрещай. Смерть носила явно неестественный характер — об этом органы сообщили сразу. Погибший — некто Озинский Владимир Михайлович — проживал в отдельной квартире на улице Фрунзе — примерно в центре городка.

«Пусть ничего не трогают! — оживился Кольцов. — И немедленно собрать информацию о погибшем».

Погибший проживал в добротном трехэтажном доме, окруженном кустами акации и пирамидальными тополями. Первый этаж, угловая квартира, сравнительная уединенность. Жизнь вокруг подъезда не кипела, детская площадка располагалась в соседнем дворе. Лавочек у подъезда тоже не было. Майор с капитаном прибыли на «Жигулях» третьей модели, оснащенной аппаратурой беспроводной связи «Алтай». «Волга» местным чекистам не полагалась — рангом не вышли. Протиснуться к подъезду оказалось невозможно — слишком узкий проезд. Пришлось вставать на обратном торце и идти пешком. У подъезда курили молодые оперативники, изучили предъявленные документы, назвали номер квартиры. Одно из окон двухкомнатного жилища выходило на торец дома. Криминалисты заканчивали работу. Тело, как и просили, пока оставили. Пожилой эксперт с сигаретой в зубах стащил с покойника простыню. Жертве было около шестидесяти, грузный, рыхлый, одетый в трико и домашнюю рубашку. Он лежал на полу у продавленного дивана, даже в смерти какой-то напряженный, пальцы растопырены, согнуты в суставах. Лицо исказила судорога. Рядом с телом валялись разбитые очки с обмотанной изолентой оправой. Не заметить синеватый кольцевой след на шее было просто невозможно!

— С момента смерти прошло навскидку часов десять-одиннадцать, — сообщил эксперт и с опаской потянул носом. Трупный запах, невзирая на жару, пока не чувствовался. — То есть от полуночи до часу. Были гости, которые прибрали после себя и даже вытерли все поверхности, к которым могли прикасаться. Сидели, разговаривали — сначала на кухне, где в сушилке стояли три невысохшие чашки, потом перебрались в комнату. Видимо, беседа пошла не по плану…

— Уверены, что были гости, а не гость? — спросил Михаил.

— Практически да, — кивнул эксперт. — Потерпевшего задушили предположительно плотным шнурком, который забрали с собой. Душили сзади — разрешите не объяснять, почему мы так решили? Полагаю, он разговаривал с человеком, который сидел вот здесь, за столом, лицом к жертве. Второй посетитель зашел сзади, накинул на горло удавку, ну и… Человек, кстати, сильный, попробуйте как-нибудь продавить такую шею.

— Хорошо, мы попробуем, — сказал Кольцов. — Убийцы разувались?

— Нет. Дополнительное подтверждение того, что их было двое. Полы после себя не мыли. Следы фактически бесполезные, но мы их зафиксировали. Размеры обуви определить сложно, поскольку подошва отпечаталась не полностью. Замок не взломан, хозяин сам впустил в квартиру своих убийц. Оконные рамы закрыты изнутри, значит, ушли так же, как и пришли, — через дверь, как все нормальные люди. По первому впечатлению, мужчина не выпивал — если вам это интересно. Вскрытие проведем часа через три — если хотите, можем прислать отчет.

Вдвоем с Николаем осмотрели тело, Косых морщился и ворчал под нос, что никогда не был в восторге от покойников. Потом походили по квартире. Хозяин квартиры точно не пил — никаких признаков употребления спиртных напитков. То ли правильный был, то ли здоровье не позволяло. И проживал, судя по всему, один. Любил порядок, но не чистоту — в углах, под сервантами клубилась пыль. Но все вещи лежали на местах, посуда в серванте была аккуратно и симметрично расставлена. На стене висели фотографии в рамочках. Возможно, когда-то у Озинского была семья, но дети разъехались, супруга умерла…

Никаких документов, старых писем в квартире не нашли. В книжном шкафу — обычная литература плюс несколько томов зачитанной до дыр «Детской энциклопедии». Ныне покойный увлекался рыбалкой на горных речках, играл в шахматы, в шашки, выписывал «Известия» и «Советский спорт». Из напитков предпочитал кефир. В серванте нашли шкатулку с лекарствами — болеутоляющие, жаропонижающие, от давления.

— Скучный гражданин, — резюмировал Косых, когда они вышли из подъезда, — думаешь, наш клиент?

— Есть такое предчувствие, — признался Кольцов. — Зачем убивать безвредного, безобидного человека, который, судя по всему, уже не работал? Не пил, компании не водил, за женщинами не бегал… хотя могу и ошибаться.

Удалось разговорить оперативников, которые еще не уехали.

— Хотите забрать у нас дело? — с надеждой спросил опрятно одетый и сравнительно молодой сотрудник, представившийся капитаном Ильинским.

— Даже не надейтесь, — сухо улыбнулся Кольцов. — Впрочем, если выяснится, что это наш клиент, то на вашей улице, капитан, настанет праздник… Что удалось выяснить?

— Да толком ничего, — поморщился оперуполномоченный. — Мужику еще нет шестидесяти, но уже на пенсии. Соседи говорят, что по болезни вышел. Где работал, толком не знают, но где-то в закрытой организации. Не откровенничал. По данному адресу проживал лет десять, вел замкнутый образ жизни, ни друзей, ни любовниц. Про семью также ничего не известно. В основном сидел дома, иногда выезжал на природу. Вежливый, но мрачный. Мог поговорить с соседями о погоде, о международном положении. Крамольных вещей не высказывал. Ходил в последнее время тяжеловато, жаловался на одышку.

— И конечно, сегодня ночью никто ничего не видел и не слышал?

— В самую точку, — кивнул Ильинский. — Не видели, не слышали — даже если видели и слышали. Просто связываться не хотят, о собственном покое пекутся. Сознательные случаются, но сегодня мы таких не видели. Может, и правда, все прошло незаметно — квартира угловая, первый этаж, стены толстые. И по подъезду после полуночи народ уже не шастает. Спокойно вошли, постучали, хозяин открыл…

— Как обнаружили тело?

— Почтовый ящик прохудился, газеты вываливаются. Их лет сто уже не меняли. Соседка со второго этажа шла, подобрала газеты да лично решила занести. В звонок позвонила, никто не открыл, стала под дверь прессу прилаживать — та возьми и отворись. Покричала, позвала соседа — тот молчок. Ну, обеспокоилась, вошла… потом самой пришлось «скорую» вызывать. Весь подъезд от ее криков сбежался… Послушайте, а что происходит? — нахмурился Ильинский. — Убили какую-то серую личность, но раз вы здесь… значит, не такая уж серая?

— Эх, капитан, хотелось бы все тебе рассказать, — Михаил усмехнулся, — да не могу, долг не позволяет. В общем, вы распутывайте это дело. Появится результат — шумни. А мы тоже со своей стороны попробуем покопаться…

До машин пришлось идти через весь двор. Михаил курил у открытой дверцы, а Косых насиловал мудреную телефонную систему, занимающую чуть ли не половину салона. Штука неудобная, зато всегда на связи. Он дозвонился до абонента, выслушал информацию. Когда Кольцов, докурив, сел в машину, тот уже кое-что знал.

— Итак, Озинский Владимир Михайлович, пятьдесят восемь лет, в восемьдесят первом году по болезни вышел на пенсию, имея льготы, выслугу лет и так далее. Имел право, короче говоря, по советскому законодательству. Были проблемы с печенью, почками, сердцем… там полный ливер. До выхода на пенсию трудился в течение четырех лет заместителем начальника режимного отдела Объекта‑220…

— Серьезно? — встрепенулся Кольцов. — Любопытно…

— Да, любопытно, — согласился Косых. — Если не учитывать, что здесь половина населения трудится или трудилась на режимных объектах. Это, знаешь ли, не показатель, Михаил. В общем, Озинский досрочно вышел на пенсию, отдал, так сказать, свой долг Родине. Остался в Балаклаве. Семью к тому времени растерял — жена скончалась от рака крови, сын уехал поступать в Челябинск да там и остался. Озинский вел тихую жизнь пенсионера. Кстати, характеристики с последнего места работы самые положительные…

— Стоп, — перебил Михаил. — А теперь давай фантазировать. Представим, что Озинский — один из наших «спящих» агентов…

— Неслабо так его разбудили… — почесав переносицу, недоверчиво сказал напарник. — По мне, так пусть и дальше бы спал…

— А ты рассуждай. Сколько лет строится Объект‑220? Примерно шесть лет, так? И не примерно, а точно. С семьдесят седьмого года. То, что объект интересен западным разведкам, даже не обсуждается. Озинский вербуется, допустим, в том же году или в следующем. Подкупили деньгами, или имеет претензии к нашему строю. Или погряз в некоем компромате. Дает согласие работать на Запад, и его временно оставляют в покое. В то время и здоровье было крепче, и планы на дальнейшую жизнь имелись. Что дальше? Неприятности в семье, проблемы со здоровьем, досрочный выход на пенсию — о чем кураторы, разумеется, не знали. Почему именно сейчас потребовалось будить «спящую» публику, оставим за скобками — не знаем. Возможно, причина в скорой сдаче объекта. Озинский, безусловно, обладал нужными знаниями. Прибывают вчера ночью — и полная невезуха. Агент уж два года на пенсии, доступа на объект не имеет, все, что знает, — устаревшая информация. Не думаю, что он гнал взашей своих гостей, кричал, что отказывается от всех договоренностей, что настучит в КГБ. При жизни Владимир Михайлович был не дурак. Впустил, напоил чаем, обрисовал создавшуюся ситуацию, попросил оставить его в покое и дал обещание, что никому о них не скажет. Детский сад, короче. Решение о ликвидации принимали на месте. Фигура никчемная в плане шпионской деятельности. И потенциально опасная. Таких «хвостов» разведка не оставляет. Несостоявшегося агента ликвидировали и тихо удалились. Теперь пойдут еще к кому-то — уверен, что Озинский был не единственный завербованный… Как тебе такая фантазия?

— В плане рабочей версии сойдет, — допустил Косых. — Но мы не продвигаемся. Искать эти «посеянные семена» бесполезно, следует заняться поисками троицы «подводников» — есть надежда, что они засветились или засветятся. Им ведь нужно где-то жить, иметь убедительную легенду на случай проверки…

— А также усилить меры безопасности на упомянутом объекте. То есть о данном факте доложить полковнику Науменко. А он пусть действует дальше по инстанции. Случай единичный, мы точно не уверены, что противника интересует именно Объект‑220. Но есть вероятность…

Он вздрогнул — в салоне сработала система «Алтай». Косых тоже дернулся, схватил трубку. Доносился отдаленный взволнованный голос абонента.

— Да, Матвей, что случилось? Мы на месте происшествия… — Капитан покосился на спутника, облизнул губы. — Да, он рядом, передаю… — Николай сунул майору телефонную трубку.

— Наконец-то вас нашел, товарищ майор… — Голос старлея Ивашова вибрировал и срывался. — Несколько раз звонил в управление, никого нет на месте, потом дали этот «летучий» номер… Звоню из больницы, гражданка Никанорова умерла…

— С какой стати? — опешил Михаил. — Ничто же не предвещало…

— Вот именно, товарищ майор. Мне кажется, ей помогли…

Да вашу же мать! Он сунул трубку Николаю, откинул голову. По лбу катилась капля пота. Ведь предупредил нормальным языком, чтобы от больной никуда не отходили! Значит, правильно рассуждал, и кто-то этой ночью продуктивно поработал…

— Что-то случилось, Михаил? — неуверенно предположил Косых.

— Какие мы догадливые! — съязвил Кольцов. — В больнице скончалась Никанорова, похоже, по ее душу кто-то приходил… Дуй в больницу, Николай. Нет, подожди, — спохватился он, и ключ, уже готовый повернуться, остался в замке зажигания. — Нечего там делать обоим, сам доберусь. А ты поезжай в отдел и обо всем доложи Науменко. Начальство должно быть в курсе, иначе нас так взгреют, что мало не покажется. Я почти уверен, что гибель Озинского — наша тема. Все, до новых встреч!

Он выскочил из машины, завертелся. До выхода на дорогу семьдесят метров. Пока еще добежишь… У тротуара метрах в тридцати стоял подержанный «жигуленок» первой модели, за рулем зевал водитель. Михаил сменил направление, распахнул дверцу и стал усаживаться рядом с водителем.

— Эй, в чем дело? — Тот чуть не поперхнулся, повернул усатую физиономию. Тревожно заблестели стекла старомодных очков. Водитель немного заикался.

— Поехали, — бросил Михаил. В самом деле, не ждать же общественного транспорта.

— Эй, минуточку, товарищ, — запротестовал водитель. — Я жду жену, она вот-вот спустится…

Случались ситуации, когда хотелось начистить физиономии ни в чем не повинным гражданам! Но он сдержался, все же интеллигенция, «дворянское» воспитание.

— Поехали. — Он показал удостоверение. — Никуда не денется твоя жена, через десять минут вернешься. Городскую больницу, надеюсь, знаешь?

Человек заволновался, стал мазать ключом в замок зажигания, кое-как завел двигатель и вдруг вспомнил:

— Подождите, товарищ, но я не занимаюсь частным извозом, это запрещено законодательством, а я законопослушный…

— И не придется, — отрезал Кольцов. — Сегодня работаешь бесплатно, помогаешь органам. Слушай, приятель, почему мы еще стоим?

Водитель стал судорожно разворачиваться в узком переулке. Не все граждане адекватно реагировали на предъявленные корочки — многие вели себя нервозно, совершали лишние движения. Видимо, работала генетическая память. До больницы было пять минут езды. Водитель гнал как на пожар, пару раз допустил рискованные маневры. Майор мрачно смотрел на мелькающие за окном дома, вспоминал все, что знал о пресловутом Объекте‑220. Это было мощнее и значимее, чем «подгорная» база ремонта подводных лодок. Объект, расположенный севернее линии, связывающей Балаклаву с Охранным, задумывался как противоатомное убежище для членов правительства, а также запасной командный пункт Черноморского флота. Дело явно не напрасное, учитывая, что на Крым нацелена дюжина ядерных боеголовок НАТО, которые рано или поздно должны выстрелить. Строительство было грандиозное и засекреченное. Работали лучшие специалисты со всего Союза. Денег на стройку не жалели. Огромная гора Машная возвышалась над окружающей горной местностью. Территория вокруг нее считалась запретной, доступ в зону был ограничен. Работы велись так, чтобы их не видели из космоса. Внутри горы выдолбили огромные полости, выстроили невидимое четырехэтажное здание — а часть строения еще уходила и под землю. Две потерны (тоннели) уходили в глубь горы и где-то далеко связывались между собой. Множество залов, галерей, переходов, подъемов, спусков — при возведении объекта использовались уникальные технологии, и неудивительно, что все это было крайне интересно Западу. Выработанную породу ночами увозили самосвалы, выгружали в специальные отвалы. Строительство шло ударными темпами, и дело близилось к завершению. Имелись ли у этого объекта дополнительные функции, Кольцов не знал. Но в случае атомной бомбардировки в горе можно было укрыть дивизию, размещать склады и арсеналы, а гора настолько выгодно возвышалась над местностью, что напрашивалась устроить в ней не только командный пункт, но и наблюдательный центр…

Водитель домчал до больничного переулка, подъехал к воротам. У ограды стояла милицейская машина. Поблагодарив человека за «службу», Михаил покинул «Жигули» и побежал в здание…

Взволнованный Ивашов расхаживал по коридору. Полы расстегнутого больничного халата носились за ним, как крылья. Он смотрел на майора Кольцова с тихим ужасом, явно чувствуя вину. Бросился навстречу, чтобы оправдаться, но майор пресек попытку. Первым делом девушки. Пусть даже мертвые. В палате под скорбным оком медицинского персонала работали криминалисты. Личности были знакомые, полчаса назад виделись! И капитан Ильинский, стоящий со скрещенными на груди руками, ничуть не изменился. Только стал мрачнее и темнее лицом. Увидев Кольцова, покачал головой и отвернулся.

— Снова вы? — удивился пожилой эксперт. — Кто-то из нас становится вестником несчастья, и что-то подсказывает, что это не мы… Даже до отдела не доехали, представляете? По дороге развернули.

— Что скажете? — Михаил кивнул на тело, лежащее на больничной койке. Внешне Ольга осталась прежней, перевязанная голова покоилась на подушке. Но что-то неуловимо было не так. Она словно сползла, обычно в таком положении лежать неудобно. Глаза были закрыты, черты лица обострились, кожа приобретала несколько оттенков серого.

— Внезапная остановка дыхания, — объявил эксперт. — По естественным причинам такое случается редко, даже у людей, прикованных к постели. Странгуляционная борозда отсутствует. Но к гибели девушки явно приложили руку. Способ старый, как мир, — подушка. Мы аккуратно ее извлекли, осмотрели с обратной стороны. Несколько пятен явно недавнего происхождения. Полагаю, выделения изо рта и носа. Высохли, стали коркой. Мы соскребли достаточное для анализа количество, но уверен, что не ошибаемся. Время смерти — приблизительно часов двенадцать. То есть кто-то спокойно вошел в палату, в течение полуминуты умертвил пациентку, сунул подушку обратно под голову и вышел. И отправился на улицу Фрунзе убивать гражданина Озинского. Или наоборот — забежал в больницу уже после того, как съездил на улицу Фрунзе…

— Позвольте, мы сами сделаем выводы. — Михаил покосился на вторую кровать.

На ней лежала, закутавшись в одеяло, женщина в годах и бессмысленно смотрела в пространство. Он вышел в коридор, сделав знак Ильинскому. Тот тоже вышел.

— Что происходит, товарищ майор? Куда нам придется поехать после посещения этой больницы — на новый труп? Вы же не просто так оказались и здесь? Уверены, что все эти дела — в нашей юрисдикции?

— Не уверен, капитан. — Михаил выдерживал миролюбивый тон. — И пока мое начальство не разберется в ситуации, вам придется вести расследование. Убийства происходят в закрытом городе — дальше сами развивайте мысль. Обещаю, когда мы заберем у вас эти дела, вы узнаете об этом первым. Вторая пациентка в палате — она что-то видела?

— Нет, — поморщился Ильинский. — Буквально перед вами пытался ее опросить. Особа из тех, с кем сложно разговаривать. Боюсь, она не понимает, что происходит. Тяжелая пневмония, сознание просто отказывает. Она спала всю ночь, ничего не видела и не слышала. А может, и не спала, как там называется это состояние…

— Понятно, капитан. Поработайте с персоналом, неужели ночью никого не было? Как минимум на этаже должна была присутствовать дежурная медсестра.

Он двинулся по коридору к выходу. Старший лейтенант Ивашов спрыгнул с подоконника, устремился наперерез.

— Ну, давай, малой, оправдывайся, убеждай меня, что ты не виноват. А лучше подожди, давай спустимся, курить хочется…

Они сидели на лавочке напротив крыльца, Кольцов курил, Матвей горячился:

— Да не буду я оправдываться, Михаил Андреевич, все сделал, как вы велели… Приехал в больницу, все нормально было. Ксиву медсестре сунул, на вас сослался, запугал ее, чтобы не препятствовала работе. Рядом с больной посидел, в коридор вышел. С поста позвонил полковнику Науменко, тот, конечно, поорал, что в неурочное время обращаюсь, но в итоге связался с милицией. Человек от них прибыл примерно в половине первого — он зевал еще, глаза тер… Я и ушел, вы сами разрешили. Что нам тут толкаться? В десять утра пришел в больницу, чтобы сменить человека да с поста в отдел позвонить. Все в порядке было — медсестра, милицейский сотрудник, уже люди вовсю ходили. В палату сунулся — вроде без изменений. В отдел позвонил — никто трубку не брал. То, что пациентка мертва, уже после одиннадцати поняли, когда обход начался! Ну, лежит девчонка, по ней ведь не скажешь, мертвая или без сознания. Если бы я шум не поднял, никто бы и в милицию обращаться не стал. Ведь в больницах постоянно кто-то умирает… Жалко девчонку — просто мочи нет. — Ивашов вздохнул. — В общем, ясен пень, что это убийство. Вошел кто-то ночью, а здесь, кроме медсестры и сержанта, не было никого… Я медсестру еще до вашего приезда к стенке поставил. Перепугалась страшно. Она чай с пряниками пила примерно в час ночи, сержанту предложила. А тот же не дурак, чтобы отказываться. По стаканам разлила. Но чай горячий был, и, пока остывал, сержант в туалет пошел, а медсестра навестила пару палат в конце коридора. Я так думаю, товарищ майор, что пока они в отлучке находились, им что-то и подсыпали в стаканы. От лестницы два шага, спрятаться несложно. Чай выпили — медсестру и вырубило. Просыпается около трех ночи — мент на лавке дрыхнет. Разбудила его, проверила ближайшие палаты — все в порядке. К Никаноровой не подходила — лежит себе, и ладно. Посмеялись еще потом, неплохо, дескать, проводим смену. О том, что снотворного наелись, медсестра уже только при мне сообразила…

— Смотри-ка, гуманисты, — проворчал Кольцов. — Могли бы и эту парочку на тот свет отправить, но нет, в живых оставили, Никаноровой ограничились… Все правильно, уж больно вызывающими бы эти злодеяния выглядели… Что так смотришь? — внезапно спросил Михаил. — Мона Лиза прямо, которая Джоконда. Приберег что-то на десерт? Выкладывай.

— Приберег, Михаил Андреевич, от вас ничего не скроешь. — Молодой сотрудник аж подбоченился. — Около полуночи это было, я рядом с больной сидел. Жалко ее стало, сидел, в общем, смотрел. Тут она в себя пришла…

— Слушай, сказочник, — начал, нахмурившись, Кольцов и осекся. У подчиненного подозрительно блестели глаза.

— Мамой клянусь, товарищ майор, очнулась она… Глаза открыла, смотрела осмысленно, говорить могла… ну, шептать в смысле. Я уж собрался за сестрой бежать, потом думаю — нет, начнут возиться с ней — хрен опросишь. Спрашиваю: ты как, в порядке? Она отвечает: да. Ну, приврал немного, сказал, что из милиции, что она в безопасности, может не волноваться. Спрашивает: что с Максимом? Ну, с возлюбленным ее, Приходько то бишь. Я опять грех на душу взял — живой, говорю, все в порядке будет. Она давай улыбаться, а мне так стыдно стало… Спрашиваю: помнишь что-нибудь? Она: все помню, пока не упала… В общем, давай мы с ней перешептываться. Целовались они на обрыве, хорошо им было. Видели, как из моря всплыло что-то. Я потом уже догнал — рубка подводной лодки. Люди возились, резиновую лодку накачали, отправили кого-то на берег. Время протянули, не успели уйти да особо и не испугались, потому что ничего не поняли… А когда те уже рядом были, страх одолел. Сидели в тишине, Ольга слышала голоса: «Тут недалеко, через пару часов на Бела Куна будем»… По-русски говорили. Другой возражал: нельзя ночью в город идти, утром пойдем. А потом началось. Она перепугалась, дернулась, те услышали, а потом и увидели… Напротив стояли — трое, лиц не видно, темнота злющая. Прямо демоны в ночи. Двое бросились, Максимка оттолкнул ее, чтобы убегала, сам в драку ввязался. Она и побежала, да только спотыкаться начала… Дальше все понятно. Я еще хотел с Ольгой поговорить, только она забылась. Сестре сказал перед уходом, что девушка в себя приходила, та бегом в палату — а больная опять без чувств. Решила до утра врачей не беспокоить, ведь все штатно. Я ушел, когда мент пришел. А теперь думаю: ведь я буквально с ними на минуты разминулся…

— Ну, ты отмочил, боец… — Михаил аж заслушался. — О самом главном сообщаешь в последнюю очередь. Любишь производить эффекты? Так, улица Бела Куна, говоришь… Там их берлога. Остается только выяснить, о каком населенном пункте идет речь…

Он задумался. Бела Кун — пламенный революционер, видный деятель Интернационала, какого-то ядреного венгро-румыно-еврейского происхождения. Участвовал в Гражданской войне, утверждал советскую власть в Крыму после бегства Врангеля. Жутковатый персонаж минувшей эпохи. Советская власть — это, конечно, хорошо, но не такими же чудовищными методами ее насаждать? В соавторстве с некой Землячкой (тоже пламенной революционеркой) кровавым мечом прошелся по Крыму. Интеллигенция истреблялась поголовно, людей расстреливали тысячами. Виновен человек или нет, уже не разбирались. Одно лишь имя этого палача вызывало в людях пещерный страх. В 37-м его расстреляли по ложному обвинению — да и правильно сделали. В 55-м реабилитировали — а вот это неправильно. Прошли десятилетия, но историческая память в народе жива, и вряд ли это имя в Крыму особо почитается. Немного на полуострове улиц с таким названием.

— С населенным пунктом никаких проблем, товарищ майор. — Матвей уже имел заготовленный ответ. — Я не такой уж неуч, как может показаться. В Крыму только две улицы имени Бела Куна… Правильнее говорить — Белы Куна, потому что имя революционера Бела. Но говорят так, как благозвучнее. Одна улица в Симферополе, другая в Балаклаве. От побережья, где высадились преступники, до Симферополя за два часа не доберешься — разве что на вертолете. До Балаклавы — легко, это примерно восемь километров по пересеченной местности. Улица — на юго-восточной окраине города, на нее попадаешь сразу, если идешь от Охранного. Улица — одно название, десяток домов по шесть-восемь квартир, прижатых к горе. Выезд на улицу Некрасова. Есть еще пара переулков, по которым можно покинуть район, несколько пешеходных дорожек… Есть мысли, товарищ майор?

— Неожиданно все. — Михаил недоверчиво покачал головой. — А вы не промах, молодой человек, прошу простить, если плохо о вас подумал… Хорошо, допустим. На улице Бела Куна у нарушителей логово. Отправились туда все вместе. Но это временно. Нельзя им находиться вместе, понимаешь? Это трое мужчин? Двое мужчин и женщина? Все женщины? Две женщины и один мужчина? Последние два варианта — маловероятны, но все возможно. Приходько били ножом, но бить могла и баба, если «разносторонне развита», верно? Они могли провести там ночь, может, две, а потом рассосались по городу. То есть они уже рассосались, ведь прошло четыре дня. Не уверен, кстати, в своих словах, их надо проверять…

— Оцепить ночью и идти по всем квартирам? — задумался Матвей. — А что? Скажем, под благовидным предлогом…

— Под каким? — усмехнулся Михаил. — Беглых зэков ищем? Сюда они точно не придут — если только белены не объелись. Поднимешь шум в режимном городе, потом такие оргвыводы прилетят… Мало двух сегодняшних убийств и смерти Приходько? Улицу надо проверить, это факт, но осторожно и незаметно. Для начала провести работу в жилищной конторе — там такие сыщицы иногда сидят… В общем, подумаем. Сейчас дуем в отдел и раскидываем мозгами…

Глава третья

Полковника Науменко мучил вопрос: почему до прибытия товарища из Москвы в городке все было спокойно, а теперь целых три трупа? Вопрос можно было счесть риторическим, с небольшой поправкой: труп студента Приходько был найден все же до прибытия товарища из Москвы. В жилищную контору на улице Некрасова отправили лазутчика. Сотрудник вернулся через три часа опечаленным. Работницы ЖЭУ могли выдать органам любую информацию, но вот о появлении троих незнакомых людей ничего не знали.

«Это исключено, — хором уверяли они. — В городе строгий режим секретности, все новые лица досконально проверяются, пусть даже и имеют право здесь находиться. Заселятся втихую — соседи настучат. Дадут взятку или что-то подобное — все равно вскроется. А в Восточную Сибирь из солнечного Крыма как-то не хочется».

Ситуация возникала затруднительная. Девушка со страху могла ослышаться — это тоже следовало учитывать. Милиция работала по убийству Озинского, опрашивались соседи. И здесь возникала занятная ситуация — похоже, столкнулись с профессионалами. Та же история в больнице — медсестра дрожала от страха, божилась, что не знает, почему уснула после чая. Милиционер пристыженно молчал. Сторож на входе уверенно заявлял, еле шамкая беззубым ртом: он не спал, обходил дозором владения. Но все ли окна в здании были закрыты на шпингалеты, он с точностью сказать не мог…

Зачем эта троица прибыла на полуостров? «Будить» агентов — это понятно. Одного уже «разбудили». Что дальше? Диверсия на Объекте‑220? Сбор информации? Или рано делать выводы, что внимание нарушителей привлечено именно к этому объекту?

Уже стемнело, когда Кольцов вернулся в гостиницу. Столовая пока работала — хоть одна приятная новость. Он дико устал и проголодался. Ломило спину, двигаться вообще не хотелось. Отстоял короткую очередь, выставил на поднос еду — ту, что еще имела приемлемый вид, устроился посреди зала. В углу за столиком сидели двое — дама из соседнего номера и окучивающий ее тип — грузный, в очках, возомнивший себя матерым героем-любовником. Он и сейчас не оставлял свое занятие, донимал даму, а она не знала, как отделаться от кавалера. Соседка сидела лицом к майору, а кавалер — вполоборота, спиной. Мужчина ел и бурно жестикулировал. Женщина закончила трапезу, делала вид, что внимательно слушает, а сама гадала, как избавиться от этого прилипчивого существа. Он склонял ее к вечерней прогулке — с далеко идущими последствиями. Доносилось плотоядное урчание: «отменные пейзажи», «графские развалины… хе-хе, разумеется, генуэзские». Послать товарища по адресу не позволяло воспитание. Их взгляды пересеклись.

«Помогите, — мысленно умоляла соседка. — Спасите наши души, наш зов все глуше, глуше…»

Михаил кивнул, неторопливо допил компот, затем поставил посуду на поднос, отнес, куда положено, вытер губы платком. Зов о помощи действительно звучал все глуше.

Кольцов возник у грузного постояльца за спиной.

— Дорогая, наконец-то я тебя нашел! — воскликнул он. — Всю гостиницу обыскал, дважды стучал в твой номер! Ты же не прячешься от меня?

— Господи, дорогой! — ахнула соседка, и усталое лицо осветила очаровательная улыбка. Приставучему товарищу она такое не показывала. — Я так рада, что ты наконец-то пришел! А я ужасно проголодалась, день был такой суматошный… Альберт, огромное вам спасибо за компанию, очень жаль, но я должна идти…

Мужчина повернулся, угрюмо уставился на «соперника». Соседка поднялась, подхватив сумочку, и, дабы пресечь дальнейшие поползновения Альберта, легонько приобняла соседа, поцеловала в щеку. Приятный запах парфюма за день не выдохся.

— Пойдем, дорогая, — вкрадчиво сказал Кольцов. — Нас ожидает чудесный вечер.

— Полина, мы же с вами еще увидимся? — надул губы толстяк.

— Сомневаюсь, товарищ, — строго сказал Михаил. — В противном случае мне придется вызвать вас на дуэль, и что-то подсказывает, что вы ее проиграете… Пойдем, мое солнышко.

— Простите, Альберт, — с манерным сожалением вымолвила соседка. — Мне действительно так жаль…

Держась за руки, они вышли из обеденного зала. Взгляд ревнивого соперника, казалось, царапал спину. За двустворчатыми дверьми соседка шумно выдохнула, отпустила его руку и согнулась от смеха. Когда они ступили на лестницу, она все еще вздрагивала.

— Вот за что мне такое несчастье, объясните? Почему именно я, ведь на свете столько достойных женщин… Нет, поймите меня правильно, возможно, Альберт хороший человек, состоит из одних добродетелей, но я-то тут при чем? Два дня живу в гостинице, прихожу с работы уставшая, еле ноги волоку, а он уже тут как тут. Сегодня признался, что я напоминаю его покойную жену, и не отстанет, пока я не позволю себя выгулять… Это же просто неприлично так себя вести, а как же право выбора?

— Теперь отстанет, — сдержанно сказал Михаил. — А если продолжит, обращайтесь — помогу, чем могу.

— О, вы мой спаситель. — Соседка прыснула. — Меня Полиной зовут.

— Я в курсе, — кивнул Кольцов. — Альберт уже проболтался. Я — Михаил.

— Очень приятно…

Он проводил соседку до двери. На этот раз она самостоятельно справилась с замком.

— Больше всего на свете мечтаю добраться до подушки, — призналась Полина. — Эта работа на жаре выматывает. Просто никакая, простите. — Она внезапно засмеялась. — Теперь на публике нам придется делать вид, что… ну, вы понимаете, иначе Альберт заподозрит неладное и потребует объяснений.

— Мы справимся, — пообещал Кольцов.

— Хорошо, что на свете есть люди, на которых можно положиться… — Соседка усердно боролась со смехом и в эту минуту выглядела чертовски привлекательной. — Прошу меня простить, что позволила себе вас обнять и по-сестрински поцеловать. Обещаю, что такое не повторится.

— О, никаких проблем, — живо откликнулся Кольцов. — Уверяю вас, я уже забыл. Спокойной ночи, Полина.

На самом деле он не забыл. Но тоже чудовищно устал и мечтал поскорее добраться до кровати. Он повернул ключ в замке и с чувством какого-то необъяснимого сожаления толкнул дверь…

Наутро в субботу только зря потеряли время! О том, что на календаре выходной день, старались не думать. Из милиции пришел сигнал, что в доме, где нашли убиенного Озинского, проживает некто Бляхин, которому есть что рассказать. Выдвинулись втроем на «Жигулях». На этот раз Кольцов сидел за рулем, познавал город. Он уже ориентировался в Балаклаве, неясность возникала только с отдаленными районами.

«Забирай машину, если хочешь, — разрешил Косых. — Мы не такие уж любители рулить. Но только для служебных нужд, и за бензин рассчитывайся сам. Будешь нас с Матвеем возить. Науменко против не будет».

Собственные колеса под ногами были очень кстати. Машина слушалась, имела все достоинства и недостатки, присущие семейству ВАЗ, только передачи переключались туговато — намекая, что пора менять масло в коробке.

Гражданин Бляхин оказался обычным дворовым пьяницей. Кличка — соответственно Бляха. Что имела в виду милиция, оставалось лишь догадываться. Товарищ носил тельняшку и подживающий синяк под глазом. Работой и семейными хлопотами он явно не был перегружен. Возможно, в прошлом был нормальным человеком, но что-то в жизни пошло не так. На левой руке остался лишь один палец — указательный, видимо, это и послужило причиной падения. Товарищ и пара его единомышленников сидели во дворе под вязом и делили на троих чекушку. На что-то другое, видно, не хватало финансовых средств. Зрелище было душераздирающее.

— Бляхин — вы? — спросил Косых, доставая удостоверение.

— Я, — сглотнул товарищ и сразу принял благообразный вид, насколько мог себе позволить.

— Черт, — хлопнул по лбу морщинистый соратник. — Меня же Машка за хлебом послала. Пошли, Тимоха.

Собутыльники спешно удалились. Их не стали останавливать — группа поддержки не требовалась.

— Менты приходили, — обреченно вымолвил Бляхин. — Ну, в смысле сотрудники милиции. Накапали, значит. Лучше бы другого накапали… А что я знаю? Жаль Михалыча, слов нет. За его бессмертную душу, кстати, и выпиваем — ну, так, символически…

Пришлось выслушивать. Человеку в жизни не везло во всем, начиная с фамилии. Но история грехопадения гражданина Бляхина интересовала в последнюю очередь. И всякий раз, когда он сворачивал не туда, приходилось возвращать разговор в нужное русло. С погибшим Озинским в последние дни Бляхин не пересекался, то есть живым его уже не застал. Толику любопытства вызвал лишь один эпизод. Примерно две недели назад выпивали во дворе, и Озинский примкнул к честной компании. Случай вопиющий — он в принципе не пил. А тут пришел со своей бутылкой и закусью, напился, как скотина. Печальный был, не от мира сего. Тимоха и Гришаня сломались, поползли по домам, вечер завершили вдвоем, как самые стойкие. Озинского развезло, он вспоминал жену, потом некие загадочные грехи, за которые его не просто посадить — колесовать надо. Мол, вовек не отмыться, будет гореть в аду, и хорошо, что сын далеко, — может, хоть он вырастет нормальным человеком. Грехи, по его словам, были чудовищные, никакой священник не спишет. Он так плакался и убивался, что Бляхину в итоге стало любопытно: что за грехи такие? Убил кого по молодости лет? Но никакой конкретики, просто предлагалось поверить на слово. Засекреченные, стало быть, грехи. Озинский был безобразно пьян, но так и не проговорился. Зачем тогда начинал разговор? Навел тумана — и легче стало? Или уже что-то чувствовал, тоска брала за горло, хотелось выговориться хоть так, в иносказательной манере.

«Меня не оставят в покое, — бормотал сосед. — Обязательно придут по мою душу эти демоны…»

Водку он купил качественную, поэтому память не отключалась. Уже за полночь Озинский побрел со двора домой, а Бляхин потащился к себе. Наутро Озинский выглядел озабоченным, затащил собутыльника за дерево, давай пытать, не сболтнул ли чего лишнего. Бляхин пожимал плечами: дескать, говорил ты, Михалыч, много, но при этом молчал как партизан. Вроде успокоился, даже денег на опохмел выдал…

— И что мы узнали от этого добропорядочного человека? — рассуждал Косых, когда они вернулись в отдел и сели под вентилятор. — Понятно, о каких грехах шла речь. Измена Родине — самый тяжкий грех. Раньше подозревали, теперь точно знаем. Могли и не ездить.

— Может, не успел изменить Родине? — предположил Матвей.

— Ну конечно, — сухо засмеялся Николай. — Обещать — не значит жениться, так, что ли? Держу пари, он сливал информацию и раньше, иначе не стал бы кротом. Несколько лет на секретном объекте — не шутка. Затем, по неизвестным причинам, его законсервировали. Надо же, совесть у человека проснулась, чувство вины замучило. А к нам ведь не пришел, чтобы частично искупить вину, соседу по синьке туману напустил. Да ладно. — Николай махнул рукой. — Предатель — он и в Африке предатель.

В дверь постучали, заглянул дежурный по отделению в мутно-зеленой униформе.

— Прошу прощения. Забыл сказать. Приходила некая гражданка Знаменская, сказала, что ей нужно сообщить что-то важное. Я объяснил, что никого нет, нужно подождать. Она сидела в холле, выглядела взволнованной, постоянно теребила лямку своей сумочки. Я бы сказал, чересчур взволнованная, товарищ майор.

— И где она? — встрепенулся Михаил.

— Так не знаю… — Дежурный растерялся. — Вроде сидела, потом на улицу вышла, я видел в окно, как она курила… Вернулась, снова села, опять вышла… Потом пропала, больше не появлялась. Я на крыльцо вышел, а ее и след простыл. Полчаса уже прошло, не возвращается. Координаты не оставила, только фамилию назвала. Я запомнил, фамилия запоминающаяся, из «Следствие ведут знатоки» — Знаменская…

— Задержать не могли? — Кольцов заскрипел зубами. Интуиция просыпалась. Или даром предвидения от нечего делать обзавелся?

— На каком основании, товарищ майор?

— Хорошо, я понял, спасибо… Нет, минутку. Какая она была?

— Обычная, — пожал плечами дежурный, — Лет сорок — сорок пять, прилично одетая. У нее волосы такие сухие, некрасивые. Видимо, завивает, а сегодня не завила…

Дверь закрылась, в кабинете стало тихо.

— Возбудился ты что-то, Михаил, — подметил Косых. — А ведь это может быть кто угодно. Граждане иногда заглядывают в КГБ на огонек. Особенно бдительные граждане…

— Да, ты прав. — Кольцов поднялся, стал расхаживать по кабинету. Присутствующие поворачивали головы, наблюдая за ним. — Но чутье продолжает работать. Вы полностью лишены чутья, товарищи офицеры? Мы ничего не теряем. Это закрытый город, есть информация о каждом проживающем — с кем и где живет, где и кем работает. Сколько нужно времени, чтобы извлечь информацию о конкретном человеке? Знаем фамилию, пол, примерный возраст.

— Полчаса, товарищ майор, — встрепенулся Матвей. — В двадцатом веке живем — не в каком-нибудь… девятнадцатом. Информация заносится в базы ЭВМ — хоть какая-то польза от этих бестолковых железяк. Во всяком случае, часть информации точно заносится. Мы поняли, сделаем.

Нужные сведения принесли даже раньше. В городе проживали две гражданки с фамилией Знаменская. Одна была 19-го года рождения, другая — 40-го. Понятно, что интерес вызвала последняя. Анна Егоровна, прописана по адресу улица Планерная, дом 11, квартира 36. Бездетная, мужа нет (и не было), работает начальником ОТК предприятия «Южпроект» — главного подрядчика строящегося Объекта‑220…

Этого хватило, чтобы Михаил пулей вылетел из кабинета! Коллеги, переглянувшись, припустили за ним. Хоть тресни, это уже не могло быть совпадением! Машина ждала, находясь недалеко от крыльца. Матвей с Николаем запрыгивали уже практически на ходу.

— Выезжаем со двора и налево, — поучал Косых. — Здесь три минуты езды. И давай спокойнее, Михаил, а то впишемся куда-нибудь… — И схватился за ручку над головой, когда «Жигули» дали крутой вираж перед капотом мерно пыхтящего грузовика.

Почему так разнервничался? Стучало по мозгам: только бы она домой пошла… Мелькали приземистые дома, сморщенные, издыхающие без влаги кустарники.

— Здесь многие трудятся на горе Машной, — просвещал по дороге Косых. — Живут в Балаклаве, а работают там — монтажниками, экскаваторщиками, инженерами и техниками… Каждое утро в семь пятнадцать три автобуса туда идут — от перекрестка Планерной и Советской. Знаменской удобно — пять минут ходьбы до автобуса. По дороге заезжают в Охранное, там собирают людей и едут на объект. Вся дорога занимает не более получаса. А после работы точно так же развозят сотрудников по домам… Так, Михаил, здесь сворачивай вправо и дворами, дом стоит параллельно дороге…

Пару минут спустя неприметные «Жигули» (если не всматриваться в номерные знаки въехали в тихий двор. Михаил опомнился, сбросил скорость, медленно проехал мимо подъездов добротного четырехэтажного дома. Встал у последнего, прижавшись к бордюру. На лавочке сидели пенсионерки, все было тихо. Полуденный зной парил над городом. С детской площадки, укрытой тополями, доносился гомон подрастающего поколения.

— Так, вы посидите в машине, я сам схожу. По сторонам смотрите — мало ли что.

— Уверен? — бросил Косых.

— Более чем. Женщины существа ранимые, не будем ввергать их в панику. Завалимся всем составом — до обморока доведем. А наша Анна Егоровна, судя по всему, самое ранимое существо и есть…

Он вышел из машины, уверенно двинулся к подъезду — и сразу оказался под пристальным вниманием местных старушек. Михаил дружелюбно улыбнулся, поздоровался, но взаимности не добился, гражданки смотрели настороженно. Закрытый город, все правильно. Вступать в дискуссии не имело смысла. Из подъезда выходила молодая женщина, тащила за руку трехлетнего карапуза. Пацан недавно получил по попе, обиженно фыркал, надувал щеки. Идти он не хотел, упирался, глухо выл — и мамаше приходилось применять силу. Михаил придержал дверь, подождал, пока мать и дитя протащатся мимо. В подъезде пахло кошками — ничего удивительного, чем еще может пахнуть в советских подъездах? В американских, например, подъездах пахнет скунсами.

На первом этаже за дверью готовили борщ — к кошачьим ароматам примешивались ароматы свеклы и чеснока. С верхних этажей спускался мужчина, видимо, жилец решил проверить почтовый ящик между этажами. Когда Кольцов вписался в поворот, гражданин с окладистой бородой и в парусиновой кепке вытаскивал из ящика объемистую «Литературную газету». Передумал, стал запихивать обратно, что-то ворча под нос. Кольцов проследовал мимо, тот тоже не задержался. Хлопнула дверь подъезда. Майор поднялся еще на пару этажей, позвонил в дверь. В квартире была тишина. Прижал колено к двери, слегка надавил — дверь приоткрылась. Захлопнуть ее, не имея ключа, было невозможно — не та конструкция. Как же надоело тащиться в хвосте преступников! Он распахнул дверь, ворвался внутрь. Далеко ходить не пришлось, женское тело с подогнутыми коленями лежало в ближайшем дверном проеме. «Не много ли трупов? — мелькнуло в голове. — А ведь до тебя все тихо было!» Он перепрыгнул через тело, влетел в гостиную. Оружие не выдали, досадная недоработка, этот вопрос надо срочно решить!

Помимо гостиной в квартире имелись еще две комнаты и кухня. Он осмотрел их в считаные мгновения, заглянул в ванную, на балкон. Сел на корточки над телом. Та самая, Анна Егоровна Знаменская, 43 года, бездетная, незамужняя. Но точно не старая дева, повидала в жизни… Одетая явно не в домашнее, в глазах невыразимый страх, волосы в порядок не приводила, не до того было. Какая же дура! Михаил со злостью ударил кулаком в косяк. Что мешало дождаться в отделении милиции сотрудников?! Металась в смятении, не могла принять решение. С ней не церемонились. Дверь открыла сама, но это и понятно, достаточно лишь представиться участковым или слесарем ЖЭУ, чтобы открыли. Видимо, попятилась к проему. Убийца не мешкал — ударом в переносицу лишил сознания, затем свернул шею. Бескровно, надежно, безопасно, а главное, тихо… Женщина была мертва. Он коснулся шеи — теплая. Вообще теплая! Вскочил, винтики закрутились в голове. Что за тип топтался у почтовых ящиков? Лица не видел, тот намеренно его прятал. Голубоватая парусиновая кепка, окладистая бородка, возможно ненастоящая. И странное чувство, что этого сукина сына он уже где-то видел…

Опоздали на какую-то минуту! Михаил прогремел по лестнице, вылетел из подъезда. Старушки на месте, машина тоже. Метнулся было к пенсионеркам, но передумал, только время терять. Бросился к машине, прыгнул за руль. Сотрудники сидели сзади, дружно зевали. Чем еще заняться, когда ничего не надо делать!

— Где он?! — проорал Кольцов.

Матвей закашлялся, Косых выпучил глаза — так и подмывало по ним треснуть!

— Мужик тот где?! Куда он пошел?! Голубая кепка, бородка…

— Туда, за угол свернул… — прокашлял Матвей.

Работнички, мать их за ногу! Двигатель завелся с первого оборота, хоть за это ему спасибо! Мимо пронеслись испуганные лица старушек. Будет еще время с ними поболтать. Все, что ни делается, — делается постфактум! За углом узкая дорожка тянулась вдоль торцов жилых зданий. Михаил тащился как черепаха, усмиряя желание врезать по газам.

— Мужики, внимательно смотрим по сторонам. Он может быть здесь, не мог далеко уйти, гаденыш… Помните, во что он был одет? Лицо срисовали?

— Черт… Слушай, Михаил, я правильно подумал? — Николай, похоже, вник в тему.

— Да, ты удивительно прозорлив. Отвечайте на вопросы.

— Рубашка серая, штаны такие же… — забормотал Ивашов. — Кепка эта дебильная… Не видел я его лица, из подъезда вышел — козырек на глазах, переносицу чесал — да так, что лицо полностью закрыл, только бороду было видно… Вышел — сразу правое плечо вперед, и за угол… Еще подпрыгивал как-то, ну, походка у него такая…

— И я не срисовал его, — удрученно признался Косых. — Подумал, жилец вышел. Мужик как мужик. Не старый вроде, хотя и не сказать что шибко молодой… Слушай, ты же видел его в подъезде! Мимо тебя, поди, прошел. Ты куда смотрел — в потолок?

— Какая разница, куда я смотрел? Отвернулся! Так, все понятно с вами, толку от вас… как и от меня. Сейчас выезжаем на улицу, встаем. Вертим шеями. Руку даю на отсечение, мужики, не мог он далеко уйти. Да и бежать не будет, ведь не уверен, что его засекли…

Он встал у выезда из переулка на оживленную дорогу. По тротуару сновали люди, транспорт вяло полз по проезжей части. «Наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!» — гласило белым по красному на другой стороне дороги. Сотрудники выворачивали головы, оглядывая пространство. Ругалась пожилая женщина, которой чекисты перегородили дорогу, двинулась в обход, постукивая палочкой.

— Вон он! — ахнул Матвей. — Точно он, товарищ майор! Слева, смотрите, на другой стороне дороги!

Михаил жадно всматривался в пространство перед ним. Есть контакт! Предполагаемый преступник отдалился метров на полтораста, шел, помахивая правой рукой. Через плечо на лямке висела сумка, похожая на сумку от противогаза.

«Жигули» перемахнули проезжую часть, не стали уступать пассажирскому автобусу, резко ушли влево перед самым носом. Это стало еще одной ошибкой! Столкновения избежали, но возмущенный водитель автобуса с силой надавил на звуковой сигнал. Номера автомобиля он не заметил, а когда опомнился, было уже поздно. Преступник обернулся. Да и не только он, вся улица обернулась! Майор ударил по газам, лихорадочно переключая передачи. Этот гад все понял, бросился бежать. И снова они не видели его лица! Он нацепил на нос солнцезащитные очки с огромными стеклами — сварщик, ей-богу! Что за мода такая! Кепка на лбу, очки, бородка — хрен поймешь, кто такой! Преступник улепетывал по тротуару. Споткнулся парнишка, идущий навстречу, упал — преступник просто перепрыгнул через него! Он был неплохо физически развит, бежал, как подготовленный спортсмен, болталась сумка с «противогазом». Оборачивались люди. Но расстояние сокращалось. Возбудились сотрудники на заднем сиденье. «Попался, сука…» — не стеснялся в выражениях Косых. И хоть бы один милицейский патруль поблизости! До объекта оставалось метров семьдесят, когда он резко свернул вправо — в переулок. Этого следовало ожидать. Михаил, притормозив, вписался в поворот — и вдруг резко затормозил, едва не протаранив грузовик! В доме размещался гастроном, а на его торце разгружался ЗИЛ с хлебной будкой. Он перекрыл весь проезд, водителю просто некуда было встать. Квартал возводили в допотопные времена, когда никто и не помышлял о всеобщей автомобилизации. Преступник обогнул кабину, бросился дальше. Мужики в серых робах вытаскивали из будки поддоны с хлебом. Михаил призывно засигналил. Да какого черта! Пока сообразят и отъедут, пройдет уйма времени! Он натянул стояночный тормоз, первым вывалился из машины, припустил по дорожке. Косых обогнал его, со злостью шарахнул по капоту ЗИЛа, пробегая мимо.

— Комитет государственной безопасности! — кричал Матвей, обращаясь, видимо, к грузчикам. — Всем оставаться на месте!

Какая реклама, черт возьми. Грузчики растерянно оборачивались, один чуть не выронил поддон с пахучими буханками. Субъект в парусиновой кепке бежал по асфальтовой дорожке не оборачиваясь. Справа тянулась ограда — кажется, больница, слева — детский сад за забором. Свернуть было некуда. Зла уже не хватало. Кабы не хлебная будка, уже бы догнали! Навстречу шли какие-то дети — они растерянно уступили дорогу. Беглец промчался мимо них. Косых извлек на бегу пистолет — приходилось носить в жару ветровку, чтобы не шокировать общественность.

— Не стрелять… — прохрипел Кольцов. — Не отпишемся потом… Так возьмем…

Дети остались где-то сзади. Как быстро кончилась ограда детсада! Преступник метнулся влево, взлетел на пригорок и пропал из виду. Бежали на пределе, запыхавшись, бросились в ту же щель. На пригорке — кучка ржавых металлических гаражей, стыдливо окутанных листвой тополей. Узкие проходы между коробами. Косых вскарабкался первым, пробился через путаницу веток, грузно побежал, увязая в мусоре. За ветками светлело открытое пространство. Внезапно охнул Николай, донесся звук падающего тела. Сердце екнуло. Стиснув кулаки, Михаил выпрыгнул из узкого прохода, чуть не запнулся о стонущего на земле капитана. Мгновенно оценил обстановку — Николай вроде цел, лишь по голове схлопотал. Кольцов завертелся на месте, сжав кулаки. Сзади налетел Матвей — и все же парень его уронил, ротозей неуклюжий! Глупо чихвостить своих подчиненных, сам недалеко от них ушел. Все трое поднялись с земли, неприязненно таращась друг на друга, Николай держался за голову, но кровь не шла, и глаза не разбегались.

— Оружие на месте?

— На месте… — простонал Николай. — Огрел меня чем-то, падла, когда я выбежал… Не спрашивай, Михаил, не видел я его лица, вообще ни хрена не видел…

Они метались, как слепые котята. Повсюду возвышались гаражи. Не такая уж кучка их здесь оказалась. Матвей полез в какую-то щель, застрял, ругаясь. Косых, махнув на все рукой, приходил в себя. Преступник напал на него справа, значит, в ту степь и подался. Кольцов пролез между гаражами — занятие не для слабонервных. Отчаянно разило мочой, и под ногами рассыпали не лепестки роз. За гаражами тоже не было ничего хорошего. Обширное междворовое пространство — кусты, погреба, сараюшки, запертые на ржавые висячие замки. Повсюду мусор, пустые бутылки. И это на 66-м году советской власти? Куда смотрят чертовы дворники и очкастые тетки из жилконтор?! Он метался, словно потерял вчерашний день, выбежал на детскую площадку, стал что-то спрашивать у людей. У местных мамаш было сильное желание закрыть своих деток грудью. Посторонних не видели, никто не пробегал. Истекая желчью, он вернулся в гаражи. Сотрудники шарили по окрестностям. Самая скверная штука на земле — мириться с поражением. Он сел на корточки, закурил. Возник пожилой автолюбитель, стал возиться с замком, косясь на незнакомца. Вернулись унылые сослуживцы. Николай неустанно ощупывал макушку, жаловался на головную боль. Приложили его, похоже, огрызком доски, валяющимся рядом с местом падения. Хорошо еще, что не гвоздем. Череп выстоял, но содержимое головы хорошо тряхнуло. Преступнику следовало отдать должное — он имел отличную подготовку, проявлял находчивость и быстро исправлял собственные ошибки.

— Набегались, товарищи? — язвительно спросил Михаил. — Разминка закончена. Пойдемте к машине, пока ее на запчасти не разобрали… Матвей, доску забери, посмотрим, что там с пальчиками…

Отпечатки на доске, как ни странно, выявили. Но скверного качества, и ни в каких базах они не значились. То есть этот человек не попадал в поле зрения органов. Остаток дня прошел в судорожных попытках найти хоть какую-то ниточку, ведущую к преступникам. Николай горстями глотал цитрамон и отказывался уходить домой.

«Не много ли трупов, товарищ майор?» — настойчиво интересовался полковник Науменко, и приходилось признать, что вопрос не праздный. Прибыл с операми капитан Ильинский из местного РОВД, и только природное чутье не позволяло язвить в полный голос.

«При всем уважении, товарищ майор, но я не понимаю, — искренне удивлялся старший опергруппы. — Этот человек несколько раз пробегал мимо вас, вы его дружно преследовали — и при этом затрудняетесь описать внешность? Не мое, конечно, дело, но как такое возможно?»

Кольцов тоже не понимал, но факт оставался фактом. Мужчина среднего роста, средней комплекции, коротко пострижен (скорее всего), возраст — от 25 до 40 (как бы смешно это ни звучало). И это все. То есть противник достойный и опасный. Искать по городу парусиновую кепку и бороду, конечно, глупо. Очки и кепку снимет, бороду оторвет (или сбреет, если настоящая), переоденется — и станет обычным советским человеком с нормальными документами. Мимолетная мысль, что уже встречались, больше не посещала. Могло показаться. Грузчики, разгружавшие хлебную будку, видели этого парня. Пробежал мимо — причем с большой скоростью. Толком не разглядели, разве что темные очки и бородку. Но это и без них знали. Старушки у подъезда, впечатленные красными корками, описать его тоже не смогли. Вошел, уткнувшись глазами в блокнот, через пять минут вышел. Между этими событиями прибыли «Жигули» с чекистами. Мужчина точно не из жильцов — они всех знают.

В квартире Знаменской поработали криминалисты — их уже ничто не удивляло. О том, что Анна Егоровна бегала в отделение госбезопасности (но вернулась, не дождавшись), преступники, очевидно, знали. Поэтому не видели смысла в сотрудничестве. Предавший дважды — предаст и трижды…

— Ну, хорошо, — рассуждал пострадавший в схватке Косых. — Знаменская тоже работала на Объекте‑220, причем была действующей сотрудницей. Не какая-нибудь маляр или техничка, а возглавляла целый отдел. Четыре года назад занимала ту же должность — тогда ее завербовали. С этим все сходится. Случай с Озинским еще мог быть совпадением, но теперь — нет. «Гостей» нашей страны, прибывших на субмарине, интересует упомянутый объект. Знаменская тоже «спящий» агент — так выходит? Но ведь и в этом случае шпионам не повезло, верно? Они теряют уж второго потенциального источника информации. Озинский — пенсионер, Знаменская — бежит в органы. Как ее завербовали, уже не узнать. Столько воды утекло. Надеялась, что пронесет, но не пронесло. Значит, беседа уже состоялась, Анне Егоровне напомнили, кто она такая. Женщина мучилась, металась, за ней следили — и в итоге решили убрать, чтобы не получить еще больший ущерб…

— Это перебор, — подал голос Матвей — Приплывают какие-то черти на подводной лодке — и мало того что нарушают границу, так еще и убивают советских граждан. Четверых, между прочим — двое из которых вообще ни при чем.

Убийства, понятно, не планировались. Студенты встали на дороге. Озинский оказался бесполезен (а также опасен). Знаменская, по-видимому, дала согласие при первой встрече, а потом побежала к чекистам.

— И что они добьются такими темпами? — продолжал задаваться риторическими вопросами Матвей. — Если будут убивать своих же агентов?

— Значит, не последние, — вздохнул Кольцов. — А вот дальше будет по-настоящему интересно. Создается ощущение, что скоро наши противники начнут подкрадываться к объекту у горы Машной. Но пока они где-то здесь, в непосредственной близости. И если мы не разглядели лицо злоумышленника, то он нас точно разглядел. И отныне знает, с кем имеет дело. Так что прошу проявлять осторожность — и в нерабочее время тоже. Мы ничего не знаем об их связях и возможностях. Завтра воскресенье, но пусть это вас не смущает. Ехать на объект в выходной день бессмысленно, сделаем это в понедельник. Оценим, из-за чего сыр-бор, присмотримся к персоналу, пообщаемся с коллегами Озинского и Знаменской. А завтра будем работать с документами, друзья мои. Списки гостей города никуда не делись, так что милости просим.

Глава четвертая

Ноги подгибались, когда он добрел до гостиницы. Принял душ, застирал рубашку и штаны, повесил сушиться. Облачился во все чистое, спустился в бар. Душ подействовал благотворно — уже не валился с ног от усталости. Возникло желание выпить — явление не частое. В баре царствовал полумрак, приглушенно играла музыка, что-то джазово-лиричное, отнюдь не способствующее строительству коммунизма в отдельно взятой стране. Он наскоро перекусил утренними салатами, съел традиционную глазунью, переместился к бару. Заказал бутылку «Мартовского» пива, налил в бокал — и погрузился в размышления. Пищи для мозгов хватало. За спиной приглушенно разговаривали люди, кто-то ел, кто-то умеренно выпивал. Заведение было не из тех, где могла развернуться русская душа.

— Я к вам, — прозвучал сбоку голос, и на соседний табурет пристроилась знакомая личность. — Прошу простить за беспокойство, но на горизонте возникла тень Альберта, и если он увидит, что мы порознь, то может правильно понять.

— Снова докучает?

Полина в тусклом свете была очень хороша. Лукаво поблескивали глаза, пепельные волосы красиво падали на плечи. Сегодня она надела немаркое, изящное платье в серую полоску — без вызывающих вырезов, но подчеркивающее достоинства фигуры. Усталой она не казалась. Вечер субботы — по КЗОТ все же выходной.

— Пока не приближается, только смотрит. — Полина понизила тон до театрально-зловещего. — С дальним прицелом, так пронырливо… Ой, кажется, он уже здесь… — Полина и вправду испугалась, ненароком подалась к собеседнику.

В помещение грузно вошел Альберт, исподлобья обозрел присутствующих, задержался взглядом на парочке у бара. Человек уже выпил. Он смотрел тяжело, выпятив нижнюю губу. Пошатался по свободному пятачку тенью отца Гамлета и вышел прочь, не очень ловко вписавшись в проем дверей.

«Ну, и зачем мне это?» — подумал Кольцов.

— Ушел. — Полина нервно засмеялась. — Тогда и я, пожалуй, пойду.

— Можете остаться, Полина.

— Разрешаете? — В глазах соседки заплясали озорные огоньки. — Хорошо, посижу еще немного. Вы, конечно, не такой говорливый, как Альберт, но смотритесь представительно.

— Выпьете что-нибудь? Давайте я вам закажу…

— Ну уж нет, спасибо. — Полина решительно покачала головой. — Я еще не в том положении, чтобы выпивать за счет незнакомых мужчин. Даже не уговаривайте… Молодой человек, шампанское брют, если не сложно. И бокальчик.

«Молодому человеку» было основательно за сорок. Он неторопливо открыл бутылку, наполнил бокал и ненавязчиво намекнул, что, раз открыли, придется покупать все.

— Мы подумаем над этим, — улыбнулась Полина.

Чокнулись, выпили — он пиво, она — шампанское.

— Я все еще незнакомый мужчина? — спросил Кольцов.

Полина состроила сложную мину.

— Конечно. Я ничего про вас не знаю, кроме того, что вы проживаете за стенкой, а вчера помогли выпутаться из сложной жизненной ситуации. Вы загадочный, спокойный, внимательно смотрите и мало говорите. Про Альберта, например, я знаю куда больше, чем про вас. Ему сорок четыре года, он из Тулы, работает по материально-технической части, прибыл в Севастополь в командировку… как, впрочем, и все мы. О работе здесь особо не распространяются, но должны же хоть что-то сказать из вежливости? У Альберта есть дочь, проживает преимущественно с мамой… в смысле с его мамой, поскольку собственная мать дочери умерла несколько лет назад от сердечной недостаточности… во всяком случае, Альберт на этом настаивает. Может, и так, мне безразлично, хотя бедняжку, конечно, жалко…

— Может, лучше про вас? — перебил Михаил. — Почему мы все про Альберта? Он продолжает незримо присутствовать у нас за спиной? Прямо Ипполит какой-то.

Полина засмеялась — ей это удивительно шло. Многие женщины смеются вульгарно, что сразу вызывает отторжение. А Полина смеялась мягко, мелодично. А главное, не без причины.

— Ну, хорошо, моя фамилия Некрасова. Полина Викторовна Некрасова. Тридцать четыре года, не замужем. На последнем факте настаиваю, что есть, то есть. Живу в Свердловске, инженер, работаю в проектном бюро, выполняющем заказы… для некоторых предприятий Севастополя и Балаклавы. Много времени провожу на работе, руковожу группой, состоящей из конструкторов и технологов. Даже здесь, в командировке, решительно нет времени, постоянно в разъездах, в спорах, в решении различных рабочих вопросов…

— Но сегодня вы не работали, — подметил Кольцов.

— О, вы наблюдательны, — удивилась собеседница. — Сегодня выходной… да, собственно, и завтра. С утра пораньше решила плюнуть на все, собралась и побежала на экскурсионный автобус по Южному берегу Крыма. Побывали в музее графа Воронцова, прогулялись по Ливадии, посидели у «Ласточкиного гнезда». Дальше Ялты, к сожалению, не ездили — день не резиновый. Там я от них сбежала — предупредив, конечно, экскурсовода. В центральном парке Ялты выступал Ираклий Андроников, представляете? Говорил с эстрады часа два — оторваться не могла. Как раз успела к началу, правда, все места были заняты, на земле сидела. Какой человек, боже мой… — Глаза Полины восторженно зажглись. — Там были сотни людей, никто не ушел, слушали до конца, как увлекательный детектив. Сегодня он рассказывал про Лермонтова. Когда закончил, такую овацию ему устроили, долго не отпускали. Человеку семьдесят пять лет, а так выглядит, такие мозги, это просто гений, герой нашего времени…

Ираклий Андроников это мог. Любое искусствоведческое исследование он преподносил в увлекательной детективной форме. Человек невиданной эрудиции, интеллекта, прирожденный актер — он мог покорить любую аудиторию. И неважно, где выступал — с эстрады в парке, по радио, на телевидении. Он был писателем, литературоведом, вел передачи на ТВ. Но больше всего ему удавались небольшие художественные рассказы, героями которых выступали классики русской литературы и поэзии.

— А когда концерт закончился, села на автобус и доехала до местного КПП — при этом всю дорогу находилась под впечатлением встречи с Андрониковым. Это и называется волшебная сила искусства… Да, забыла сказать, в Ялте успела сбегать на пляж и искупаться. Вода — просто молоко. Пара местных сердцеедов пыталась со мной познакомиться, один из них — весьма настойчиво, но из этой ситуации я выпуталась самостоятельно. — Полина опять рассмеялась.

Обнаружив, что ее бокал опустел, Кольцов схватил бутылку, наполнил бокал «газированным вином».

— Вы пользуетесь успехом, Полина, и не только в этой гостинице.

— Не вижу в этом ничего хорошего. Воспринимаю эти домогательства как неизбежные издержки. Так, — она нахмурилась, — собрались меня споить, Михаил? Этот бокал я еще выпью, но больше не наливайте. О себе расскажете? Ну, хоть немного? Не вижу обручального кольца на вашем пальце. Сняли?

Он рассказал, что мог. О том, что состоит в разводе, хотя никогда к нему не стремился, что есть дочь, от которой он без ума. Есть квартира в Москве, работа в Москве — некий «почтовый ящик», где ведут скучную исследовательскую работу. Полина не расспрашивала — ей было глубоко безразлично, в каком «почтовом ящике» он трудится. Здесь все работают в подобных «ящиках», даже младенцы в колясках и бродячие кошки, устраивающие гладиаторские бои в подвалах. Подошли молодые мужчина с женщиной, покрутились и тоже расположились у барной стойки — но правее.

— Привет, — сказал мужчина, дружелюбно улыбнувшись. Ему было лет тридцать с небольшим, а спутнице еще меньше. Одевалась парочка весьма фривольно, а у женщины на шее висело жутковатое колье из каких-то «мышиных черепков». Вряд ли это было отсутствие вкуса — скорее странное чувство юмора, а также безразличие к мнению окружающих.

— Ой, привет, — встрепенулась Полина. — И где вас носило весь день? Познакомьтесь, Михаил, это Кира и Дмитрий, живут на третьем этаже. Мы в сквере вчера познакомились. Очень милые люди.

— Он — да, — кивнула темноволосая особа в сторону спутника. — А я — нет. Я злая, ревнивая, мстительная и совершенно не выношу чужого мнения. — И засмеялась, когда ее спутник соорудил манерно-скорбную мину.

— Гущины мы. — Мужчина, извернувшись, протянул руку, и Михаил ее пожал. — Дмитрий и Кира Гущины. Работаю в научно-исследовательском институте, нахожусь в рабочей, так сказать, командировке. А эта мегера, как она считает… — Он погладил свою спутницу по спине, и та изогнулась, замурлыкав, точно кошка. — При мне, в общем. — У Дмитрия было приятное серьезное лицо, но улыбаться он любил, демонстрируя неплохие для советского итээровского работника зубы.

— Работаю в том же институте, что и Димка, — пояснила Кира. — Занимаюсь физикой твердых тел. Сейчас это важно, особенно после открытия квантовой механики. Димка фактически занимается тем же самым, только он по прикладной части — те же полупроводники, а у меня… — Кира сделала витиеватый жест наманикюренными пальчиками. — Ну, так, рассуждения, теоретизирование, раскладывание всего по атомам…

— Как раз то, что ты любишь, — проворчал Дмитрий и получил шутливо ладошкой по затылку.

Спутница Дмитрия была не похожа на него, но, очевидно, противоположности притягивались. Бюст у дамы был приличных размеров. Но сама скорее худая, чем полная. Забавное лицо, подкрашенные губы.

— То есть вы здесь не по работе, Кира? — уточнил Михаил.

— Боже упаси, — испугалась Кира. — Взяла отпуск, нахожусь при муже. Так, оказывается, можно… если получить разрешение. В Сибирь я бы за ним, конечно, не поехала, но в Крым… Тем более отпуск нам светит только в ноябре, а куда, скажите на милость, в нашей стране можно поехать в ноябре? Так что Диман утром на работу, а я…

— К плите, — вздохнул Дмитрий.

— Точно, — кивнула Кира. — Понежусь в кровати, потом позавтракаю в кафе — и на автобус до пляжа. Вчера — на Яшмовый, позавчера — Изумрудный, завтра… Нет, завтра воскресенье, вместе поедем. Вы, кстати, в курсе, что в Ялту приехал Ираклий Андроников и дает концерты на свежем воздухе в городском саду?

Люди были неплохие, несмотря на какую-то затаенную иронию, беседа протекала непринужденно, много смеялись. Полина пила шампанское, Гущины заказали десертное вино Коктебельского винно-коньячного завода. Время текло в легкой беседе ни о чем. Полина выпила явно лишний бокал, раскраснелась. Дмитрий рассказал о рабочей поездке в Египет в позапрошлом году — без супруги, за что Кира до сих пор с ним разводится. Михаил вспомнил анекдот, над которым от души посмеялись. «Лежат два крокодила. С одной стороны Нил, с другой — американская военная база. Один, так задумчиво: “Широка река Нил…” Другой: “Нет, товарищ майор, Волга шире”».

— Ну, все, нам пора. — Дмитрий допил свою порцию золотистого напитка, отодвинул бокал.

— Точно, — встрепенулась Кира. — Мы еще собирались кое-чем заняться.

«Физикой твердых тел», — подумал Кольцов. Видимо, подумали об одном и том же — Полина потерла нос, чтобы не рассмеяться.

— До новых встреч, приятно было посидеть… — Новые знакомые сползли с высоких табуретов. Кира подталкивала мужа в спину, чтобы не смотрел по сторонам.

— Фу, не могу уже смеяться, — выдохнула Полина. — Все, Михаил, хватит спиртного. Если выпью еще — то держите меня семеро. Пора, наверное, закругляться.

— Увы. — Он посмотрел на часы. Время было позднее, не за горами ночь. Полез в карман за деньгами. — Может, все же позволите рассчитаться за вас, Полина?

— Ой, делайте что хотите, — отмахнулась молодая женщина. — Буду вам должна.

— Прогуляемся? — предложил Кольцов, когда они вышли в холл. — Есть подозрение, что на улице сейчас очень хорошо. А в номере одиноко и душно.

— Давайте проверим, — согласилась Полина.

На улице действительно было хорошо. Спала дневная жара, в иссиня-черном небе переливались звезды. В сквере, примыкающем к гостинице, стрекотали кузнечики, которых на юге называли пафосно — цикады. Сквер освещали фонари. Погода была идеальной для прогулки. Людей в округе почти не осталось — постояльцы «Аквамарина» разбрелись по номерам, остальные — по городским квартирам. Круглая галька поскрипывала под ногами. Они неторопливо бродили по дорожкам, наслаждались свежим воздухом. Полина взяла Кольцова под руку — так было удобнее.

— Отдыхаете завтра? — спросила она. — Боюсь напоминать, но завтра воскресенье.

— Работаю, — сокрушенно ответил Кольцов. — Начальство разрешило прийти на час позже, но все равно надо идти.

— Ужасно, что за работа такая? — Полина искренне расстроилась. — Но раз надо, значит, надо, работа есть работа. Я тоже повернута на этой работе, коллеги предлагают раскладушку в отдел принести. И не догадываются, что просто не хочу идти домой, где из всех развлечений только телевизор и книги…

Новый знакомый, очевидно, вызывал доверие — Полина разоткровенничалась. Восемь лет назад, еще девчонкой, вышла замуж по великой любви. Подруги отговаривали, родители были в ужасе — дескать, огребешь ты с ним, это же прохиндей! Никого не слушала — все враги, злопыхатели, была одержима своей любовью. Расписались, жили так себе, но чувство не угасало — по крайней мере, у нее. Забеременела — а он ни в какую: рано заводить детей, успеем еще, на ноги надо встать. И не догадывалась, что ее избранник уже «на выход» намылился. Погоревала, но что делать, пошла на аборт, причем врача нашел супруг — сказал, что самый лучший. В итоге чуть не умерла, были осложнения, нагноения, сильные боли. Но любила, ничего не могла поделать. Муж ушел через месяц — сделал ручкой и растаял в тумане. Унижалась, искала его, умоляла вернуться. Опять не верила дружному хору, что это полное ничтожество. Через год выяснилось, что она неспособна забеременеть — повредили что-то при аборте. Так что собственных детей ей не видать как своих ушей. Следующий жених, получив неприятные известия, разорвал помолвку и тоже испарился. Очень хотел ребенка. С тех пор Полина даже не пыталась выйти замуж — смирилась, отдала себя работе. Жить одной — тоже вариант, есть свои плюсы, возможности для роста…

— И сейчас у вас никого нет? — уточнил Кольцов.

— Да ходит один, — отмахнулась Полина. — Врать не буду. Дважды в неделю прибегает после работы, божится, что уйдет от жены, но пока не может, время не наступило. Помните, как Табаков к Алентовой бегал в «Москва слезам не верит»? Я и не жду ничего, пора эту ерунду заканчивать… Пойдемте, Михаил, как-то прохладно стало. — Полина зябко повела плечами. — Доберусь до номера — и сразу спать, а то, знаете ли, переизбыток шампанского в организме. А завтра с работы вернетесь — может быть, еще погуляем… если захотите, конечно.

Внезапно погасли фонари в парке. Разом отключились, и стало темно.

— О господи, — пробормотала Полина, машинально прижалась плечом к спутнику. — Это что, экономика должна быть экономной?

— Да будет свет, — вздохнул Михаил, — сказал монтер, обрезав провода. Ничего не бойтесь, Полина, я выведу вас к свету. Глаза сейчас привыкнут, и мы увидим спасительную дорожку.

Глаза привыкли. Уходить все равно не хотелось. Бледно проявлялась аллея, убегала в темноту за деревья. Через несколько минут они вышли к зданию гостиницы. Округа опустела, над крыльцом горела лампа, закованная в мутный плафон. В большинстве окон свет уже погас — постояльцы предпочитали рано ложиться и рано вставать.

— Постою здесь, покурю, — сказал Кольцов. — А вы идите в номер, ложитесь спать. Спокойной ночи.

— Хорошо, как скажете. — Она неохотно оторвала руку от его локтя, посмотрела в глаза. — И вам доброй ночи, приятных снов. Завтра же увидимся?..

Молодая женщина ушла. Михаил задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь. Нащупал сигареты, вышел на едва освещенную дорожку. Вредная привычка давала о себе знать. Долго не покуришь — начинаешь нервничать. А бросать с размаху — только не с этой работой. Он закурил, жадно втянул в себя дым, позабыв, что курит кубинские сигареты. Закашлялся, стал чертыхаться. Но продолжал дымить всем смертям назло. Это было настолько отвратительно, что даже чем-то привлекало. Он смотрел в непроницаемый мрак на другой стороне дорожки и пытался понять, что его беспокоило весь вечер. Или не весь — но точно беспокоило. Мысли не оформлялись, были спутанными. В округе стояла подозрительная тишина. Зачесались плечи, спина. В плотном мраке за дорожкой проявлялись отдельные деревья, мохнатые шапки цветочного кустарника. Забирались в нос душистые ароматы. Возникло глупое ощущение, что за деревьями кто-то стоит и смотрит. Вряд ли там кто-то был, но ощущение усилилось. Он всматривался в темноту, но ничего не видел. Следовало убедиться, что начинается паранойя. Он сделал несколько шагов, свернул на примыкающую дорожку. Вошел в темный сквер. Сигарета погасла, но продолжала торчать между пальцами. Сделал несколько шагов, обогнул акацию. За спиной послышался шум — по дорожке к гостинице кто-то шел. Доносились глухие голоса. Припозднившиеся постояльцы поднялись на крыльцо, хлопнула дверь. Михаил расслабился.

Но нет, не почудилось! За спиной раздался шорох, напали внезапно! Хоть бы закурить для приличия попросили! От удара в правый бок (очевидно, ребром ладони) перехватило дыхание. В следующий миг шелковая удавка обвилась вокруг горла, концы стянули — потемнело в глазах. Рассчитывали, как видно, на внезапность. Он ударил одновременно — затылком, локтем и пяткой! Уже терял сознание, а ударить сумел. Локоть пропорол пустоту, с пяткой тоже не вышло, зато затылок нашел свою мишень. Убийца был силен, но на такое не рассчитывал. Это был мужчина, он отшатнулся, захрипел. Удавка ослабла, но пока еще была на горле. Майор схватился за шнурок, чтобы снова не сдавили, рывком провернулся вокруг оси, привел в движение левый локоть — ударил снизу в подбородок. Второе попадание! Противник отпрянул, клацнули зубы. Темнота царила густая, не видно ни зги. Дышать стало легче. Михаил отклонился, словно чувствовал, что летит кулак. Удар пришелся в левую бровь — несильно, кулак скользнул по виску. Он ударил в ответ, целился в корпус — впрочем, слово «целился» звучало смешно, попасть бы хоть куда-нибудь! Кажется, попал, провел серию ударов в то же место. У противника не было лица — то есть не было вообще! Даже в темноте бывает что-то видно. Здесь же — сплошная чернота! Маску надел, Зорро хренов? Но боль соперник чувствовал, сипло дышал, с каждым ударом откатывался назад. Они давно сошли с дорожки, под ногами была трава. Что-то не рассчитал убийца, а ведь имел прекрасную возможность всадить нож в печенку! Он уже сообразил, что затея провалилась, бросился прочь, обогнул кустарник. Михаил метнулся за ним, выбрав короткую дистанцию — и, как в глупом комедийном фильме, протаранил дерево головой! Ударился тем же местом, куда прилетел кулак. Отшатнулся, опустился на колено. Преступник убегал в темноту сквера — очевидно, неплохо ориентировался на местности. Кольцов поднялся, стал прислушиваться. Затихли звуки. Злоумышленник огреб и вряд ли вернется. Выражаясь под нос, Михаил отряхнулся, отыскал дорожку и побрел к гостинице.

Заскрипела входная дверь, на крыльцо выскользнула знакомая фигурка. Полина! А это с какой стати? Она обнимала себя за плечи, всматривалась в темноту. Кольцов возник в освещенном пространстве, поднялся на крыльцо.

— Вот вы где… — Полина облегченно выдохнула. — Долго вы что-то курите, Михаил, заждалась уже…

— Полина? — Мысли не клеились. — Мы вроде расстались, нет? Вы пошли спать, я остался покурить.

— Вы будете смеяться… — Она неуверенно улыбнулась, блики света от плафона блуждали по смущенному лицу. — Снова замок барахлит, будь он трижды неладен… Вставляю ключ правильно, но что-то заедает, не могу его повернуть… Думала, вы поможете. Ждала в коридоре, затем в холл спустилась, там нет никого, даже Альберта… Так стыдно снова беспокоить вас по пустякам, но не ночевать же под дверью… Подождите. — Она подошла ближе, всмотрелась. — Что с вами, Михаил? У вас кровь над глазом… Господи, вас даже на минуту оставить нельзя… Что случилось?

— Все в порядке, не обращайте внимания. Хулиганы пытались обчистить, я дал им отпор. Правда, Полина, все хорошо…

— Кровь идет — это, по-вашему, хорошо? — Она занервничала, стала озираться. — Какие хулиганы, Михаил? Разве здесь есть хулиганы?

— Думаю, они есть везде, даже на Марсе, стоит только отдалиться в неосвещенный уголок… — Он вздрогнул — соседка приложила к его надбровью чистый платок, засмеялся — стало щекотно.

— Не вижу ничего смешного, — строго сказала молодая женщина. — Держите платок и больше не пугайте. Пойдемте, у меня в номере есть перекись водорода и еще кое-что, обработаем вашу героическую рану. И даже не спорьте, Михаил, такие повреждения лица вас не красят.

Будучи джентльменом, он пропустил даму вперед, обозрел молчаливый сквер. Под светом солнца он выглядел дружелюбно, а сейчас буквально источал неприязнь. Злоумышленник ушел, но далеко ли? Что ему мешает вернуться? Теперь помимо «работы» враг обзавелся личным счетом, значит, станет злее и настойчивее. Но те ли люди, чтобы дать чувствам возобладать над разумом? Он плавно закрыл за собой дверь, вошел в гостиницу. В холле не было ни одной живой души. Бар закрыли изнутри, администратор куда-то испарился. Прижимая к глазу платок, он поднялся вслед за Полиной. В коридоре было пусто. Тонкая ковровая дорожка скрадывала звук шагов. Полина не слукавила, с замком действительно возникли проблемы. Здание было старым, все проржавело, покорежилось. Замок не поддавался, поворот ключа встречал отчаянное сопротивление.

— Вот видите, — как-то заговорщицки зашептала Полина, — я вас не обманывала. А то напридумывали, поди, себе…

Сдерживая смех, он потянул на себя дверь, одновременно совершил поворот ключа — и ларчик открылся.

— Да вы просто мастер, — восхитилась Полина. — Хорошо, я запомнила последовательность действий… Проходите, Михаил, не смущайтесь, будем врачевать ваши раны. Не помню, говорила ли вам, но, прежде чем поступить в технический вуз, я несколько месяцев промучилась в медицинском училище. Знаний не набралась, но оказать первую помощь могу. Не бойтесь ничего, вы же не боялись давать отпор хулиганам?

Он сидел на стуле — тихий и смиренный. Полина извлекла из тумбочки хрустящий пакет, стала рыться в лекарствах. Затем удалила кровь влажным бинтом, обработала бровь перекисью водорода, еще чем-то, заклеила пострадавшее место пластырем. Прошлась мягкими пальцами по лобной кости — болело, но терпимо. Он чувствовал ее запах с нотками парфюма, непослушный локон, отвалившийся от прически, щекотал переносицу. Кольцов украдкой наблюдал за женщиной. Полина делала вид, что ее не волнует это внимание, закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Все. — Закончив работу, она отстранилась и полюбовалась на содеянное. — Теперь вы как новый, Михаил.

— То есть жить буду?

— Да, поживете еще. — Полина убрала пузырьки в хрустящий пакет. — Ну, вот, не зря все это с собой везла, хоть кому-то пригодилось… И что, много хулиганов на вас напало?

— Не считал, — улыбался Кольцов. — Человека три-четыре.

— Батюшки. — Полина передернула плечами. — Вот что значит не повезло. Вы сущий Спартак, Михаил. Слушайте, а вы не сочиняете? Сами, поди, в темноте на сучок напоролись, а теперь басни выдумываете. Слабо верится, что по тихому городку толпами бродят хулиганы и задирают командированных. И непонятно, зачем вас понесло в темноту?

— Хочу все знать, — улыбнулся Кольцов. — Большое спасибо, Полина, что не бросили умирать в тоскливом одиночестве. Вы мастерски владеете предметом. И руки у вас такие… приятные, теплые. Я могу идти?

— Да, конечно. — Женщина кивнула, и в глазах мелькнуло что-то особенное. — Мы ведь с вами уже простились. Так что заново можем не прощаться. Поднимайтесь, я провожу вас до дверей…

Он поцеловал Полину, когда она открыла дверь, ждала, пока он выйдет. Не сделать это было невозможно. Женские губы находились так близко, притягивали, а он не железный! В ее манящих глазах метался вечный вопрос бытия: уйдет или не уйдет? Никуда майор не ушел. Он взял ее за плечи, целовал в приоткрытый рот. Полина судорожно вздохнула, прижалась к нему, обвив руками шею. Как же давно у них обоих ничего такого не было! Все вышло спонтанно и продолжалось довольно долго. Они стояли у порога, не в состоянии оторваться друг от друга. Дверь пришлось закрывать ногой, не прерывая процесс поцелуя. Полина отстранилась от него, окинула затуманенным взором — и сама стала жадно целовать, закрыв глаза от удовольствия, тихо смеясь.

— Я останусь? — выдавил Кольцов.

Она кивала, тяжело дыша, женское дыхание обволакивало, глаза затягивали, как болотистая трясина.

— Если не останешься, с твоей стороны это будет особо тяжким преступлением…

Он тоже так считал. Уйти в такую минуту — это… просто обхохочешься. Полина схватила его за руку, куда-то повела. Номер, мягко говоря, не простирался вширь и вглубь, и горизонтальных плоскостей было немного. Заблудиться — невозможно. Одежды посыпались на пол, как листья по осени. Потом была кровать и все сопутствующие удовольствия…

«Ты, майор, перекати-поле, — подумал он первым делом, очнувшись на рассвете. — Старость тебя дома не застанет, ты в дороге, ты в пути…» Часы показывали начало восьмого, солнце поднялось, золотило сомнительной свежести тюлевые занавески. Кровать, в которой он спал, выглядела так, словно в нее попал артиллерийский снаряд. Вокруг кровати валялись предметы одежды. Рядом мирно посапывала, разметавшись, женщина. Волосы, избавленные от ига заколок, рассыпались по подушке. Память возвращалась неспешно, поступательно. «Вот интересно, — подумал Кольцов, — у всех нормальных людей это называется курортным романом. А у тебя это как называется?» Он приподнялся, спустил ноги на пол. Полина во сне заволновалась, стала ощупывать сбившуюся простыню. Коснулась его пальцами — и успокоилась, снова уснула. Первую половину ночи они не спали — и не было пугающего ощущения, что эту женщину он совсем не знает. С Полиной было хорошо, и все постороннее просто не задерживалось в голове. Потом они стыдливо смеялись, бегали по очереди в ванную комнату, лежали, обнявшись, уснули, кажется, одновременно. Он, впрочем, вскоре проснулся, неспокойно стало. Полина крепко спала — пушкой не добудишься. Он выбрался из кровати, проверил, закрыта ли дверь, прислушивался к звукам в коридоре. Потом на цыпочках перебрался к окну и, спрятавшись за тюлем, высматривал в темноте каких-то демонов. Не подставлял ли он Полину? Мысль заставила понервничать. Приоткрыв окно, он покурил, выпуская дым наружу, подвергая анализу все случившееся за четыре дня. Еще раз убедившись, что дверь снаружи не открыть, отправился в кровать, повоевал со спящей Полиной, стремящейся захватить его территорию…

Он тихо одевался, поглядывая на спящую соседку. Она проснулась, потерла глаза.

— Ой, ты куда? — Вскочила, машинально натянула на себя край одеяла.

— На работу, ты же знаешь… Спи, сегодня воскресенье…

— А ты точно трудишься по инженерно-технической части? — Полина зевала, ероша волосы. — График работы у тебя мудреный, опять же расшвырял хулиганов, посмевших на тебя напасть…

— Точно, не сомневайся. — Он наклонился и поцеловал соседку в припухшие губы. — Просто в глубоком детстве занимался боксом, борьбой, а еще на всякий случай бегом на короткие дистанции. Такая работа, я ее не выбирал… Шучу. — Он засмеялся. — Выбирал, конечно, но не догадывался, что так обернется. Спи, в общем. Потом поешь и съезди на пляж — а лучше на все сразу, чтобы было что вспомнить.

— Вечером придешь? — забеспокоилась Полина, подставляя сонную мордашку для поцелуев.

— Куда же я денусь? Я живу за этой стенкой, забыла?

— Нет, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Он все прекрасно понимал, поцеловал свою новую знакомую за ухом и покинул гостеприимный номер.

В коридоре было людно, народ спешил в столовую. Большинство постояльцев сегодня отдыхали — и встали рано, чтобы подольше ничего не делать. У одних по плану были экскурсии на южный берег, у других — ленивое море. Женщина критических лет с любопытством глянула на его пластырь, потом на самого. В глубине коридора возник угрюмый лик Альберта — этот отвергнутый горе-кавалер явно знал, в каком номере проживает Полина. И если из него по утрам выходят мужчины, то… видимо, не лучшая примета. Михаил открыл ключом свой номер, заперся. Быстро осмотрел помещение. Посторонние не заходили. А горничная и подавно не зайдет — разве что после долгих упрашиваний. Зачем его убивать? Что за глупое нападение в сквере? Расследование буксует, толком не за что зацепиться. А удавка — это явно не запугивание. Кого-то беспокоит его активная деятельность? Стремятся выиграть время?

Он принял душ, переоделся. В гостинице стало тише, но отстоять очередь в столовую все же пришлось. Никого из знакомых не встретил, да и слава богу. Неясное беспокойство продолжало пощипывать. Он покурил на крыльце, прошел по дорожкам до места вечерней стычки, осмотрелся. Трава за кустами была примята, Михаил присел на корточки. Искать отпечатки обуви было бесполезно — слишком густо росла трава. С этой задачкой не справятся и криминалисты. И какая польза с этих отпечатков? Странно посмотрела пробегающая мимо пара — чего этот мужик там возится? Михаил распрямил спину, двинулся прочь из сквера.

Товарищи по несчастью уже сидели на рабочем месте и старательно скрывали недовольство воскресным выходом на работу. Оба перелистывали откопированные списки гостей города. Последних стало больше — время на месте не стояло. Им тоже стоило уделить внимание, неисповедимы пути шпионов.

— Бандитская пуля, Михаил Андреевич? — поднял голову Матвей. В глазах молодого сотрудника читалось злорадство. Мелочь, а приятно.

— На арматуру напоролся? — предположил Косых. — Соперник вызвал на дуэль? Ладно, не наше это дело…

— Ваше, — огрызнулся Кольцов, занимая рабочее место. Рассказ много времени не отнял. События, предшествующие нападению, а также последовавшие за ним, майор опустил.

— Дырковато как-то, — подметил Николай, — зачем бы ты на ночь глядя отправился курить в темноту? Мы чего-то не знаем о твоей тайной жизни?

— Она на то и тайная, чтобы о ней не знать, — отрезал Кольцов. — Неважно, почему я там оказался. Важно другое. Удавка — это любопытно… — Рука непроизвольно потянулась к шее. Глубокого следа шнурок не оставил, успел перехватить, даже Полина ничего не заметила. — Предвосхищая ваш вопрос: да, лица не заметил, темно было. Вообще ничего не заметил. Рост средний, пропорции средние, пожалуй, все. Точно мужик, но куревом от него не пахло.

— Значит, некурящий, — пожал плечами Николай. — Встречаются такие чудаки, лично знаю парочку. Считают, что дольше будут жить… Выходит, он там стоял и ждал у моря погоды? Знал, что ты выйдешь?

— Я сам не знал, что выйду, — парировал Михаил. — То есть все это вдвойне странно.

— Ждал не тебя, а кого-то другого? — предположил Николай. — А когда ты вышел, не смог удержаться от соблазна напасть? Странная история…

— Гадать бессмысленно, — заключил Михаил. — Плохо работаем, товарищи офицеры. Меня это тоже касается. Снова фиаско — не только не схватил преступника, но даже не смог его рассмотреть. Пугающая закономерность. Возможно, это тот, кого мы преследовали после убийства Знаменской. Но поручиться не могу. В прошлый раз он также был один. Но в квартире Озинского присутствовали как минимум двое чужаков — эксперт уверен. Когда убивали студентов, их было трое — весь экипаж машины боевой, так сказать. Пока одно не вызывает сомнений — мы имеем дело с хорошо подготовленными хамелеонами.

— Кстати, насчет машины боевой. — Матвей перелистал несколько листов со штампом «Секретно. Из здания не выносить». — Здесь отчеты из штаба береговой охраны. Ни до двадцать третьего июля, ни после приборы, установленные на катерах, не фиксировали активности под водой. Последние двое суток район высадки нарушителей тщательно отслеживался. Все чисто. Зафиксировано несколько плавсредств, но это либо отдыхающие, либо рыбаки. Данный отрезок побережья не является запретной зоной, там позволено отдыхать… если сможешь, конечно, спуститься к воде.

— Да это понятно, — отмахнулся Косых. — Дурных не держат, чтобы второй раз по тому же месту. Забирать нарушителей будут не сейчас — и наверняка из другого квадрата. И не факт, что вновь используют субмарину.

— А что используют? — удивился Ивашов. — Воздушный шар?

— Да мало ли.

— Завтра посетим строящийся объект, — поставил в известность своих сотрудников Кольцов. — Если уж гора не идет к Магомету, то мы сами к ней пойдем. Сегодня работаем по спискам. Да, Матвей, именно по этим. Всех, кто вызывает хоть малейшее сомнение, откладываем. Исключаются мужчины старше пятидесяти, женщины — старше сорока… Что по улице Бела Куна?

— Работаем, — немного смутился Матвей. — Светиться нельзя, поэтому дело идет медленно. Опрашиваются жильцы, пытаемся выяснить, не снимал ли кто квартиру. Это пальцем в небо, Михаил Андреевич. С Бела Куна они давно ушли. Отсиделись там пару дней и ушли. В лучшем случае при опросе получим их приметы.

— Продолжать работу по Бела Куну. Это единственное, что у нас есть. Можно зайти еще с такой стороны: выяснить, проживает ли кто из сотрудников Объекта‑220 на этой улице. Почему бы и нет?

— Не поверите, товарищ майор, нам тоже такая мысль пришла в голову, — усмехнулся Матвей. — Проверили. Никто не проживает. Я тут вот о чем подумал… — Матвей поколебался. — Где лучше всего в городе поселиться чужаку?

— В гостинице, — вздохнул Михаил. — Не ты один такой догадливый. В городе таковых три, в одной из них проживаю я, гостиница называется «Аквамарин». Есть еще «Прибой» и «Юбилейная». При этом не забываем, что в гостиницах удобнее останавливаться не только чужакам, но и добропорядочным гражданам. Постоянная крыша над головой, постель, иногда кормят и убирают. Помимо гостиниц можно селиться в общежитиях — но это сопряжено с режимом и надзором, а также арендовать жилье в квартирах граждан и частном секторе. Немного незаконно, но на это закрывают глаза. Так что не морочь мне голову, Матвей. К постояльцам своей гостиницы я уж как-нибудь присмотрюсь. Все, работаем, и никаких расхолаживающих мечтаний. Озаботьтесь, чтобы завтра мы имели при себе карту местности и пропуска.

В гостиницу он вернулся в начале шестого вечера. Тускнели дневные краски. Трудящиеся возвращались с пляжей и экскурсий. Отдохнули — и завтра с новыми силами на «передовую». Он намеренно прошел через сквер, плутая по дорожкам, проверялся. Слежки не было. Или была, но правильная. Устами «младенца», между прочим, глаголала истина: чужаки могли обитать под боком.

Он постучал — и Полина открыла, заулыбалась, расцвела. Лицо порозовело, явно день провела под солнцем, остались белые круги вокруг глаз — отметина от солнцезащитных очков.

— Представляешь, уснула в шезлонге, — пожаловалась Полина. — А солнцу ведь не прикажешь? Хорошо, что добрый самаритянин проходил мимо, поднял тревогу: женщина, посмотрите на себя, вы уже дымитесь! Так что прикасаться ко мне теперь нужно осторожно и очень нежно. Можешь спуститься в столовую, купить сметану и намазать меня.

— Так и сделаю, — кивнул Михаил. — Так я пошел? А ты пока собери вещи — ближайшую ночь мы проведем в моем номере.

— Разнообразим наш досуг? — засмеялась Полина. — Уже заинтригована. А куда мы отправимся ночевать завтра?

С обожженной кожей все было не так страшно. Спасибо доброму самаритянину, спас. Полина прильнула к майору, потянулась к его губам, засмеялась. Через двадцать минут они встретились в его номере и до утра уже не расставались. Женское тело красиво изгибалось в лунном мерцании, блестели глаза, источая патоку. Иногда она охала, когда он, увлекшись, крепко сжимал в объятиях хорошо прожаренное тело. «Осторожнее, Михаил Андреевич, осторожнее, — шептала Полина, вздрагивая от смеха. — Вы такая увлекающаяся натура…» Ночь летела незаметно. Было хорошо, и совесть ни разу не пикнула — почему она, собственно, должна пикать? Образ Насти присутствовал перед глазами — как бессменный часовой на посту, но иногда он тушевался, отступал в туман, и сегодня был именно тот случай…

Глава пятая

Но утро вышло скомканным и совсем не таким, как представлялось. Кольцов подскочил от стука в дверь — часы показывали без нескольких минут семь. Мог еще спать минут сорок! Вернулись страхи. Он скинул ноги на пол. Заворочалась Полина, приоткрыла один глаз, почуяла что-то неладное и натянула на себя одеяло. Втиснувшись в трико, он побрел открывать. Продолжали стучать, значит, не почудилось. Может, номером ошиблись?

— Кто? — хрипло спросил он.

— Горничная, — донесся мужской голос.

Выражаясь сквозь зубы, он справился с запором, приоткрыл дверь. В коридоре мерцали двое — и ведь совершенно по ним не соскучился! Одеты по-походному, в легкие штормовкки, — и при этом в строгих официальных рубашках. За плечами у каждого висела сумка — видимо, с обедом и прочими необходимыми в походе вещами.

— Здравия желаем, товарищ майор, — поздоровался Ивашов.

— И вам не болеть, товарищи… — неуверенно пробормотал Кольцов. — Что-то происходит? На рыбалку собрались?

— У нас аврал, Михаил Андреевич, собирайтесь, надо ехать. — Матвей прошествовал мимо майора в номер. — Десять минут на сборы, про завтрак забудьте, жена Николая на скорую руку бутербродов наделала… Вот черт… — Матвей вылетел обратно с отвалившейся челюстью. — Прошу прощения, гражданка… — Глаза у парня округлились, заблестели. — Предупреждать же надо… А это кто?

— Дед Пихто, — огрызнулся Михаил. — Представь себе, именно такой он и есть.

— Что такое? — заволновался Николай. — Можно мне тоже взглянуть… — Он начал вдавливаться в проем, но Кольцов решительно перекрыл дорогу.

— Ничего себе, — восхищенно бормотал Матвей. — Уважаю, Михаил Андреевич, где взяли? — Он понизил голос, издавал свистящий шепот.

— Там уже нет. — Михаил вытолкал обоих в коридор, тоже вышел и прикрыл дверь.

— Ну, вы даете, товарищ майор… — завистливо протянул Ивашов. — Четыре дня в нашем городе — и уже такую красотку отхватили… Ну а что, в самом деле? — начал философствовать сотрудник. — Жизнь коротка, и семьдесят процентов нашей жизни занимает работа. Всячески, в общем, одобрямс, товарищ майор…

— Может, к делу? — не выдержал Кольцов. — Хотел бы похвастаться — давно бы похвастался.

— В утренней сводке по отделу фигурирует Объект‑220, — пояснил Косых. — Мы все равно собирались туда ехать. Придется это сделать раньше. Тридцать восемь минут назад, — Косых посмотрел на часы, — на объекте сработала тревога. Кто-то пробрался через заграждение на охраняемую территорию…

— Немного не так, — возразил Матвей. — Пролез нарушитель как раз грамотно — система оповещения не сработала. Но глазастый боец заприметил чужака, ведущего скрытую фотосъемку. Лично обезвредить его не смог, доложил разводящему, разводящий — начальнику караула — ну и так далее. Сейчас на объекте проводится операция по поимке и обезвреживанию нарушителя. Все это может быть связано с нашим делом. Полковник Науменко в курсе. Мы можем, конечно, проигнорировать это событие…

— Так, ждите у машины, — распорядился Кольцов. — Буду через пять минут.

Он вернулся в номер, стал стаскивать с себя домашние штаны, облачился в джинсы, привезенные из «братской» Индии, — не бог весть какая фирма́, но прочные. Выхватил из шкафа немаркую ветровку, задумался — что еще? На кровати с мучительным вздохом, ероша слипшиеся волосы, поднималась женщина. Чисто Венера, рождающаяся из морской пены! Смотрел бы и смотрел. Но время поджимало. Он пристроился рядом на коленях, поцеловал в заспанные глаза, в припухшие со сна губы.

— Это были твои коллеги? — Полина зевнула, запоздало прикрыла рот ладошкой.

— Да, они невоспитанные, но люди хорошие. Прости, Полина, нужно бежать, сегодня что-то вроде «выездного консилиума»…

— Странная у тебя работа. — Полина задумалась. — А ты точно тот, за кого себя выдаешь? Ну-ка, отбарабань без запинки теорему Пифагора.

— Пифагоровы штаны на все стороны равны. — Михаил засмеялся. — Правда, бежать надо. Ты не спеши, ключ на гвоздике у входа, вечером отдашь…

Он скатился по лестнице, побежал за угол, где стояла машина, на ходу доставая сигареты.

— Косых, за руль. А то я плохо ориентируюсь в ваших горных лабиринтах…

Почему он волновался? Скрытая фотосъемка засекреченных объектов — явление распространенное и не такое уж опасное. Много нарушитель не снимет, а ровно столько, чтобы отчитаться перед начальством о проделанной работе. Внутрь все равно не попадет. Но приятного мало — вскроет маскировку, снимет пути подхода и внешний вид охраняемого объекта. Ясно, что эти люди прибыли сюда не затем, чтобы гонять солдатиков из караула, но данные действия, к сожалению, неотъемлемая часть их работы…

«Жигули», оснащенные беспроводной системой связи, вырвались из города, задержались на пару минут у КПП. Люди в форме и с кобурами на поясе проверили документы. Асфальтовая дорога недолгое время тянулась над обрывом. Голубело море, белел парус одинокий. «Учебная шхуна севастопольского морского училища», — объяснил всезнающий Косых. Дорожный указатель извещал, что до Охранного осталось четыре километра. Через триста метров за знаком Косых съехал с дороги влево, потянулась укатанная грунтовка в обрамлении иссушенных зноем кустарников. Белели солончаки, сухую почву разъедали трещины. Навстречу шел пустой пассажирский автобус. Косых съехал на обочину, уступая дорогу.

— Не весь транспорт идет через Охранное, — объяснил он. — Есть маршруты напрямую в Балаклаву. Но основной поток все же цепляет Охранное, там проживают многие сотрудники объекта.

— Держите, Михаил Андреевич. — Ивашов с заднего сиденья протянул подмышечную кобуру с пистолетом, обмотанную крепежными ремешками. — Это вам в порядке исключения просили передать из оружейки. Потом заедете — распишетесь. Обычно так не делают, но Науменко разрешил. ПМ, кобура и две запасные обоймы.

— А вот за это спасибо, — обрадовался Михаил, стащил куртку и стал прилаживать кобуру.

— Еще держите. — Матвей передал сверток и термос. — Чай и бутерброды — обещанный завтрак. Новая знакомая-то, поди, не кормит? А серьезно, Михаил Андреевич, как вы так ловко-то? День-два, и готово, никаких букетов, прогулок под луной… Нет, я понимаю, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали…

— Раз — и в дамки, — засмеялся Николай. — Учись, студент. Ничего хоть, Матвей?

— Ага, симпатичная, — закивал Ивашов. — Правда, успела под одеяло нырнуть…

— Так завидуйте молча. — Михаил развернул обертку, впился зубами в бутерброд с докторской колбасой.

Дорога петляла среди приземистых зарослей. Приближались горы — бугристые, изломанные, словно надкусанные, частично покрытые лесами. Сделали остановку у очередного КПП — здесь военные изучали документы с особой тщательностью, вернули, козырнув. Дальше потянулась желтеющая от засухи растительность, возникали скалы, заваленные у подножий грудами булыжников. Мостик через крутой овраг, двойная сетка ограждения, изоляторы, подразумевающие напряжение, колючая проволока по верху ограды. Проверки продолжались. Дорожное покрытие сменилось щебеночным, камни неприятно хрустели под колесами. Над местностью доминировала огромная гора, видимо, та самая, Машная. Ее окружали возвышенности пониже. Часть горы заросла лесами, издали они казались непроходимыми. Среди зелени белели скалы всевозможных конфигураций. Примерно в центре горы леса обрывались, в небо устремлялся несимметричный конус. Макушки, как таковой, у горы не было — несколько сравнительно плоских вершин лежали в разных уровнях. Подняться на эту глыбу было нереально — стены устремлялись в небо почти отвесно. Гора приближалась, очерчивались дороги, прорезающие лесистый «пьедестал». Среди скал у подножия горы выделялись строения с окнами в несколько этажей. Издали здания выглядели как жилые.

— Входы в потерны, — прочитав его мысли, пояснил Косых. — Из космоса кажутся обычными домами. Но там вокруг маскировочные сети, стены — из бетона метровой толщины, а окна нарисованы. Такая вот обманка — чтобы чего не подумали. В эти потерны можно хоть на танке въехать, хоть на грузовом «Урале». Внутри горы, считай, четырехэтажное здание размером с Кремлевский дворец съездов. В одних переходах заблудишься, неделю аукаться будешь…

— Вроде заканчивают стройку, — подал голос с заднего сиденья Матвей. — Карьерную технику увезли, осталось какое-то количество самосвалов, бульдозеров. Внутри идет отделка, укрепляют шахты. Вообще впечатляет. С таким размахом у нас еще не строили. А секретность — вообще многоуровневая…

Кольцов молчал. Какую секретность ни разводи, а все наружу вылезет. И то, что не знают рядовые советские граждане, давно известно западным разведкам. Вопрос лишь в качестве этих знаний, в связи с чем и ломаются копья. Не только Озинский и Знаменская были завербованы — многие пошли на предательство. И дай лишь волю американцам — живо растащат секреты…

— Заграждения, я так понимаю, чисто символические? — Михаил покосился на припавшего к баранке Николая.

— Обычные заграждения, — пожал плечами капитан. — В этом плане Америк не открывали. Трудно забор преодолеть, если он в чистом поле стоит, и отовсюду его видно. А когда повсюду горы, овраги, пропасти — то ничего сложного. На одних участках напряжение — убить не убьет, но так шмякнет, что в следующий раз не полезешь. На других — напряжения нет, но стоят датчики: полезешь — зазвенит в караулке, и дежурная смена прибудет по адресу. Замкнуть проволоку и сделать прорезь в сетке несложно — надо лишь разбираться в электричестве. Ограда и колючка — это так, от честных людей. Предотвратить проникновение могут несколько уровней защиты, технические прибамбасы и грамотное несение караульной службы. А вообще нарушителям тут раздолье, посмотрите, какая пересеченная местность…

Раздался треск — над горой барражировал темно-зеленый вертолет МИ‑8. Он возник откуда-то с севера, завис над горой, снизился, плавно нарезал круги, смещаясь к восточному подножию. Похоже, к поиску нарушителя привлекли авиацию. Дорога забирала вправо, огибала заграждение. Появились караульные с автоматами — бойцы Советской армии. Отделение колонной бежало по пыльной дороге. «Жигули» обогнали военных, и пацаны утонули в клубах пыли, они, не стесняясь, выражали свое мнение по поводу напылившего автомобиля, особенно рослый сержант, возглавлявший колонну. Дальше затянуло, закружило.

По покатой горке Косых загнал машину на территорию объекта. Под деревьями жались неказистые постройки, большинство строений венчали камуфляжные сети. Мимо проходила дорога, в гору поднимался самосвал. Скалы вздымались на всем видимом пространстве, между скалами жалась обезвоженная субтропическая флора. Под брезентовым пологом находились люди. Работала рация, курили мужчины в офицерском облачении. Неподалеку препирались штатские. Михаил со спутниками подошли поближе. Повернулся хмурый приземистый субъект с широким лицом и въедливыми глазами. Он был одет в полувоенную форму без знаков различия, на поясе висела кобура. Субъект смерил майора недоверчивым взглядом.

— А вы еще кто? — у него был густой запоминающийся голос.

Михаил показал документ.

— Москва? — нахмурился субъект. Обдумал, решил не задавать уточняющих вопросов. Мрачное лицо сделалось человечнее. — Да, меня предупредили, что в районе работают столичные товарищи. Бердыш Даниил Федорович, подполковник, начальник охраны объекта. Чем-то могу вам помочь, товарищ майор?

— Вы подчиняетесь центральному руководству Комитета?

— Мы подчиняемся республиканскому руководству, уважаемый. Данный объект находится в ведении нескольких ведомств и структур.

«У семи нянек…» — почему-то подумалось Михаилу.

— Хорошо, Даниил Федорович, не будем ничем мериться. Одно дело делаем. Можете созвониться с начальством, оно подтвердит, что мы имеем право находиться на объекте, выполнять свою работу и получать от граждан и организаций всю посильную помощь в проведении расследования.

— Расследования чего? — Начальник охраны насторожился.

— Также имею право сторонних лиц в это не посвящать. Информация в общих чертах: выявлен интерес западных спецслужб к вашему объекту. Интерес не праздный и не академический. Шпионы действуют на объекте и вокруг него, их планы в данный момент выясняются. Не буду вмешиваться в вашу работу, товарищ подполковник. Ваша задача — охранять территорию, моя — противодействовать проискам извне. Надеюсь на понимание… Что у вас происходит?

— Ладно. — Начальник охраны решил не лезть в бутылку. — В шесть двадцать в пятом квадрате засекли чужака. Живчик какой-то ползал по скалам и снимал входы в потерны. У него аппарат с мощным объективом. Часовой засек его, но нарушитель успел скрыться. Нашли место, где он пролез на территорию, — хитроумно, паршивец, обманул электричество… В том месте устроили засаду, но пока не появлялся…

«И не появится», — подумал Кольцов.

— Это форменная наглость, — процедил Бердыш. — Не припомню на своем веку такого вопиющего случая. Позднее его опять заметили, теперь уже в четвертом квадрате, недалеко от запасного выезда. Мужчина в штормовке защитного цвета, капюшон, на ногах кеды, подвижен и расторопен. Словно издевается над нами! Надеюсь, его заперли, уходить ему некуда — разве что на север, через Чертово ущелье, но там он точно свернет себе шею. Сейчас наши люди контролируют весь периметр, подняты все службы, пусть выходит — ждем. Дважды его, кстати, засекали с вертолета, и всякий раз он, зараза, исчезал…

Со стороны горы подкатил затянутый брезентом УАЗ, сделал лихой разворот и встал. Выпрыгнул осанистый мужчина среднего роста, размашисто зашагал к навесу.

— Даниил Федорович, снова засекли этого попрыгунчика! — возмущенно выкрикнул он. — Восьмой сектор, он выбраться хочет, да не знает, в какую сторону податься. Часовой на посту его заметил, подал сигнал в стационарный передатчик на столбе, но больше на связь не выходит. Если это то, о чем я думаю, то наши дела плохи — уйдет же гад! Будем из ущелья его выковыривать? На той стороне, сами знаете, заграждения символические. Я уже приказал всех бойцов на тот край отправить.

— Вот же едрить твою, — выругался Бердыш. — Нам еще пострадавших не хватало… Давай, Павел, всех, кого можем, на ту сторону горы, но чтобы здесь ничего не оголять… Познакомьтесь, кстати, мой заместитель, а это товарищ из центрального аппарата.

— Майор Журавлев. — Мужчина протянул руку. — Павел Викторович, будем знакомы… Хотите присоединиться к нам, товарищ майор? Тогда придется побегать…

Матвей с Николаем не возражали — попробовали бы только. Обстановка поменялась радикально. Осталась в прошлом кабинетная работа, прогулки по Балаклаве… Группа бежала по тропе с внутренней стороны периметра. Проехать на машине здесь было невозможно. Мелькали криволапые деревья, какие-то заросли с хищными острозубыми листьями. Слева за чащей леса высилась гора, блестели отполированные ветрами отвесные стены. Двигались размеренной рысью, берегли дыхание. Бренчали снаряженные магазины в подсумках автоматчиков. Солдаты впереди, солдаты сзади — совсем еще мальчишки, не прослужившие и года. Урчала овчарка, выгуливающая на длинном поводке кинолога. Майор Журавлев возглавлял группу. Офицер был неплохо физически развит, за спины солдат не прятался. Необычный кросс продолжался уже минут десять, запыхались и отстали коллеги. Кольцов держался, но дыхание уже шалило. Тревожный крик прозвучал из головы колонны. Люди рассыпались. Майор Журавлев присел на корточках, держа в одной руке табельный ПМ, другой искал пульс у лежащего поперек тропы молоденького ефрейтора. Это и был тот боец, сообщивший о постороннем. Голова была откинута, кровь пропитала гимнастерку. Парня ударили ножом, похоже, сзади. Рядом на столбе висел коммуникатор, по которому часовые связываются с караулкой. Потемнело располагающее лицо майора, он перехватил взгляд сержанта, отрицательно качнул головой. Пульса не было. Сержант со злостью сплюнул. Бойцы, потерявшие товарища, побледнели.

— Товарищ майор, вы только прикажите. — Сержант волновался, глотал слова. — Догоним эту суку, живьем с нее кожу сдерем…

— Отставить, Примаков. Эй, осмотрелись, где автомат парня?

Автомата не было, и подсумок на ремне как-то похудел. Дело осложнялось. Журавлев приглушенно командовал: «Трое с Примаковым вперед, остальным — рассыпаться, толпой не валить. Двое — влево, переправиться через ручей и двигаться параллельным курсом».

— Простите, забыл, как вас по батюшке… Михаил Андреевич? — Журавлев повернул к Кольцову побледневшее лицо. — Не стоит вам тут маячить, уж больно вы приметные. Преступник вооружен, может целый час отстреливаться. Случится с вами что, мне потом голову открутят…

— Павел Викторович, ты командуй, не обращай на нас внимания, — отмахнулся Михаил. — Мы на твою должность не претендуем. Уговорил, геройствовать не будем, не полезем поперед твоих бойцов. Ты только объясни, зачем шпиону палить из автомата, если он всего лишь шпион, не диверсант?

— А я знаю? — всплеснул руками Журавлев. — Загнали его. Вот это зачем? — Он указал на мертвого солдата.

Снова бежали, но уже растянувшись по фронту. Фигурки бойцов мелькали за деревьями. Кто-то глухо ругался, не смущаясь присутствия старших по званию, — завяз в гнилом буреломе. Активизировалась овчарка Регина — что-то почуяла, помчалась галопом, волоча за собой кинолога. И вдруг встала как вкопанная, завертелась, истошно залаяла.

— Товарищ майор, он тут насыпал чего-то! — с обидой выкрикнул кинолог. — Перец или еще что. Регина нюх потеряла!

У Журавлева запищала рация на поясе — она торчала, как гигантская опухоль. Докладывали из соседнего сектора: нарушителя засекли в окрестностях Старого лога — то есть в обход горы он не пошел, пытается выбраться из зоны в северном направлении. «Перекрыть Старый лог, — скомандовал Журавлев. — Что?.. Да меня волнует, что у вас там нет бойцов? Почему нет, мать вашу?!» Бардак царил даже на «самом засекреченном в мире объекте». Правая рука не ведала, что делает левая.

Кольцов перелез через булыжники, завалившие проход. Открылось пространство — слева величавая гора, справа — какая-то неразбериха из местной флоры. По курсу — та самая балка, фактически разлом в земле. В пади произрастали деревья, с равнинного участка виднелись только их макушки.

«Рассыпаться цепью! — кричал сержант Примаков. — К балке бегом марш!»

Михаил словно что-то почувствовал — не спешил выполнять приказ сержанта. Перебежал за каменную горку, присел. Прибежал, согнувшись в три погибели, Матвей Ивашов, пристроился рядом, обнажил ствол.

— Приступаем к производственной гимнастике, товарищ майор? — пошутил он убитым голосом.

— Лишь бы не к водным процедурам, — буркнул Михаил. Повертел головой — Косых пристроился за соседним деревом, скептически поглядывал на цепочку солдат и не мог взять в толк, что он тут делает. Что такое государственная безопасность и как ее обеспечивать вне стен кабинета?

Солдаты срочной службы преодолевали открытое пространство, когда со стороны балки загремели автоматные очереди! Нарушитель палил, не жалея патронов. И нагнал реального страха на пацанов, не видевших ничего, кроме мирного неба! Бойцы разбегались, кто-то падал в траву, старался максимально сплющиться. Матерился сержант, подвернувший ногу. На косогоре мелькнула фигура стрелка, затряслись колоски травы. Нарушитель перекатился на пару метров в сторону, снова стегнул очередью и пропал. Только силуэт — ни лица, ни одежды. Солдатики запоздало открыли огонь. Пострадавших не было — нарушитель был так себе стрелок. А возможно, и не хотел никого убивать, чтобы в случае поимки не загреметь по полной. Но высшую меру он уже имел! На открытом участке царил переполох, солдаты палили в белый свет, перебегали с места на место. Сержант Примаков, хромая, повалился в траву в нескольких метрах от косогора. С обратной стороны поляны перебежал Журавлев, рухнул на колени, выстрелил в воздух и проорал: «Эй, дебил, сдавайся!» Фигура стрелка возникла значительно левее — он рассыпал очередь и куда-то спрыгнул. Попадали все присутствующие.

— Живым берите! — прокричал Кольцов.

— Майор, издеваешься? — злобно выкрикнул Журавлев. — Подходи и бери, раз тебе надо! А я из-за этого кренделя рисковать пацанами не буду!

Какая-то сила выгнала из укрытия Кольцова, он побежал, пригнув голову.

— Михаил Андреевич, вы хорошо подумали? — ужасался в спину Матвей.

Да не думал он ни о чем! Только понимал, что солдаты будут бить на поражение, а ему этот хрен нужен живым и только живым! Как текущая вылазка на объект согласуется с их миссией, Кольцов не знал, но замаячила реальная перспектива уже сегодня завершить дело.

Нарушитель не стрелял. Видимо, спасался бегством. Солдаты спрыгивали с косогора, съезжали на пятках. В балке все было сложно, камни и бурелом путались под ногами. На обратной стороне покатого лога возвышались скалы — не сказать что монолиты, с расщелинами и проходами.

— Вон он! Я вижу его! — завопил наблюдательный солдатик.

И точно, нарушитель предпочел не бегать по балке, что было чревато попаданием в капкан, а попытать счастья в горной местности. За балкой тянулась заградительная сетка — напряжение на нее не подавали, местность считалась труднодоступной. Забор оснащался лишь датчиками движения, на которые нарушитель плевал с высокой колокольни! Он перерезал сетку и уже скрывался в скалах. Мелькнула спина в штормовке. Михаил жадно всматривался в нее. Черт возьми, снова возникало ощущение, что он знает этого человека! Самое странное, это был не тот, за которым они гнались после убийства Знаменской. И не тот, с которым он сцепился в сквере, — тот был шире. Но все равно имели честь встречаться!

Прежде чем скрыться в расщелине, преступник ударил из автомата — и снова все попадали, поползли по склону, крепко выражаясь. Вразумить людей в погонах было невозможно, они стреляли на поражение, и понять их было можно. В цель, впрочем, не попали, беглец исчез в скалах…

— Пацаны, вперед, догнать! — надрывал глотку сержант Примаков. — Товарищ майор, там хреновы скалы, сплошь лабиринты, нам людей не хватит, чтобы их прочесать!

За спиной нарастал ревущий звук. Из-за горы возник вертолет МИ‑8, он стремительно приближался, словно шел на таран. Часть солдат уже спустилась в балку, пацаны остановились, привлеченные шумом, задрали головы. Журавлев замахал руками, привлекая внимание пилота. Потом проорал сержанту, чтобы уводил часть отделения в скалы, остальные воспользуются вертолетом, чтобы перекрыть беглецу дорогу. Определенная логика в этом присутствовала. Группа разделилась. Хромающий сержант возглавлял свою группу, бойцы уже просачивались через сетку. Вертолет снижался над поляной. От напора воздуха легла трава. Журавлев орал, однако слова глушил рев двигателя. Но все было ясно и без слов. Винтовая машина плюхнулась на шасси, двигатель продолжал работать, ведущий винт гнал воздух. Военные, выбираясь из балки, побежали к вертолету, придерживая пилотки. Один не уследил, головной убор сорвало потоком воздуха, он бросился его ловить. Ценные мысли в голову не шли, только одна: он должен присутствовать на этом празднике жизни!

Михаил бежал к вертолету, преодолевая сопротивление воздуха. Истошно кричал в спину Матвей, потом махнул рукой и припустил за начальником. Разрывался, не зная, что делать, Николай Косых — что-то подсказывало, что лететь на вертолете не стоит, однако ноги понесли его к винтокрылой машине.

— Вы с нами, Михаил Андреевич? — нервно засмеялся Журавлев, добавил еще что-то, но слова потонули в реве двигателя.

У пружинящего трапа образовалась толкучка. Люди лезли внутрь, их подталкивали. Помимо работников Комитета в летательный аппарат забрались Журавлев и четверо солдат. Внутри все было просто — по пять иллюминаторов на борту, две продольные лавки, имеющие возможность откидываться, стяжки проводов, какие-то кронштейны. Кабина пилотов находилась за открытой дверцей, человек в наушниках и темных очках наблюдал, как заполняется салон. Михаил пролез в голову салона, сел, схватившись за кронштейн. Матвей оказался рядом, побледневший Косых — напротив.

— Петрович, поднимай шарманку! — закричал Журавлев. — Объект ушел в скалы, нужно его выявить и где-нибудь сесть!

Пилот отвернулся, невозмутимо взялся за рычаги.

— Товарищи бойцы, все смотрим в иллюминаторы! — поучал Журавлев. — Вы парни молодые, глазастые, будем кружить, пока не вычислим этого мерзавца!

— А если горючее кончится, товарищ майор? — выкрикнул какой-то юморист.

— Тогда хана тебе, Кузнецов! — под нервный смех гаркнул Журавлев. — Так что найди мне этого засранца, пока бензин не кончился!

Машина оторвалась от земли, вертолет повело на сторону. Пассажиры вцепились в выступающие части фюзеляжа, бойцы сжимали коленями автоматы Калашникова. Побелели лица. Молоденький, стриженный налысо паренек от страха закрыл глаза. Откинул голову Косых — он, кажется, молился. Притих и съежился Матвей. Бешено стучало сердце. Полет на отечественных вертолетах — отдельная тема, особенно на МИ‑8, которые постоянно куда-то падали… Душа уходила в пятки, Михаил с трудом повернул голову. Что-то не так было с его лицом, поскольку сидящий рядом Ивашов нервно засмеялся.

— Да все нормально, товарищ майор! Чем дальше в лес, тем больше дров! Вы же хотели все контролировать? Вот и давайте!

Отдалялась поляна. Вертолет пролетел ограждение, и внизу все стало серым от обилия камня. Машина круто пошла вверх, чтобы не зацепиться о клык скалы. Среди угрюмых махин мелькали фигурки людей — подчиненных сержанта Примакова. Они рассредоточились, ползли широким фронтом — и уже теряли друг друга из виду. Пилот провел машину еще немного, стал летать кругами. Закружились в хороводе скалы. Носы прилипли к иллюминаторам. Нарушитель где-то прятался, его видно не было. Скалы вздымались уступами, появлялись зеленые зоны. Преступнику ничто не мешало забраться под кусты или в какую-нибудь пещеру.

— Товарищ майор, он ведь не дурак, верно? — крикнул Матвей. — Мог сменить курс, двинуться по диагонали! Или залез в какую-нибудь щель и будет в ней сидеть до вечера!

Кольцов приподнялся, вцепившись в наплыв на борту, крикнул в кабину пилотов:

— Товарищ, давай вперед — на версту, на две! Полетай по траверсу пару минут! А потом пулей обратно — уверен, мы его подловим!

— Понял! — крикнул вертолетчик. Машина, набирая высоту, двинулась прямо, зависла над обрывистым ущельем, стала барражировать вдоль него. По дну глубокой впадины протекал ручей. Пилот совершил внезапный маневр — на полной скорости двинулся обратно, завис над участком местности. Уловка удалась. Пользуясь отсутствием надзора, нарушитель решил пробежать часть пути. Стремительное возвращение вертолета стало для него сюрпризом. Он заметался по вершине покатой горки, натягивая на голову капюшон. На короткий миг он возник в полный рост, куда-то спрыгнул. Вертолет замер в воздухе, немного снизился. Фигура чужака замелькала между валунами. Скалы расступились на пути беглеца, возник клочок открытого пространства. Нарушитель пустился наутек. Но посадить вертолет там было невозможно — слишком тесно. И злодей это понимал — вскинул руку, показал оттопыренный средний палец — и припустил дальше.

— Что за знак такой? — озадачился Матвей. — Мне одному кажется, Михаил Сергеевич, что нас послали на те самые буквы?

— Послали, — кивнул Кольцов. — Жест, распространенный за бугром. Оттуда наш парень и прибыл. У нас предпочитают другую комбинацию — сам догадайся какую…

Нарушитель карабкался на очередную возвышенность, иногда вставал на колени, быстро смещался. От людей Примакова он оторвался почти на версту, вряд ли военные имели шанс его догнать. По курсу зеленела поляна, окруженная зубцами скал, но беглец не мог ее видеть. Он снова стал во весь рост, перебегая косогор. Гудели солдаты, прилипшие к иллюминаторам, — возникал охотничий азарт. Бдительность утратилась — пилот решил снизиться. Нарушитель рухнул на колени, схватился за капюшон, чтобы не сорвало ветром.

— Не опускайся, товарищ! — спохватился Кольцов. — Живо наверх!

Он словно чувствовал, что сейчас произойдет! Пилот сообразил, схватился за рычаги. Но требовалось время, чтобы подняться на высоту. Нарушитель повалился на спину, прижал приклад автомата к плечу. Он бил короткими прицельными очередями. Над ним зависло жирное брюхо вертолета, но стрельба велась в сторону — по хвостовому стабилизатору! Это был отчаянный риск. Опытный стрелок мог попасть. Вертолет рывками поднимался, в этот момент пуля и повредила вспомогательный винт — именно тот, что помогал сохранять курсовую устойчивость! Машину резко повело набок, швырнуло в воздушную яму. Закричали пассажиры. Пилот лихорадочно манипулировал рычагами, но машина не слушалась. МИ‑8 неприкаянно болтался в воздухе, совершая «маятниковые» движения хвостом.

— Петрович, какого хрена?! — взревел Журавлев.

Ошибочка вышла… Справиться с критической ситуацией пилот не мог. Вертолет носило кругами, в какой-то момент он чуть не опрокинулся. «Твою-то мать», — подумал Кольцов, закрывая глаза. Машина взмывала в воздух, потом обрушивалась обратно, едва не цепляя выступы скал. Пилот не сдавался, каким-то чудом ухитрялся держать машину в воздухе. Поминал боженьку всуе сидящий рядом Матвей. Столкновения с землей пока не было. Кольцов открыл глаза. Перед ним сидел совершенно белый капитан Косых, который вцепился в кронштейн и прощался с жизнью. В иллюминаторе царила бешеная круговерть. Скалы и синее небо менялись местами. Вертолет болтался, но при этом пилоту удавалось поступательно его перемещать. Замысел стал понятен — до поляны с зеленой травкой оставалось совсем немного. Посадка будет жесткой, но хотя бы не на скалы… Только русским такое доступно: полная безалаберность вкупе с профессиональным мастерством… Поляна была уже рядом, рывками приближалась. Смотреть на это безучастно было невозможно. Михаил закрыл глаза, вцепился в кронштейны.

— Садимся, берегись! — вскричал пилот.

Удар был сокрушительный. Вертолет падал, накренившись, и больше всего при падении пострадала хвостовая часть. Подломились задние шасси. Кронштейны не спасли — Кольцова сорвало с сиденья, куда-то швырнуло. Орали и стонали люди, трещало и искрило в кабине. От удара не выдержал фюзеляж, стали лопаться и отлетать заклепки. Вырвало с мясом сиденья, в салоне все смешалось…

Тряхнуло знатно, но органы и кости вроде не пострадали. Михаил глубоко вздохнул, приподнялся на коленях. На макушке, судя по всему, назревала шишка. Поживем еще? Он недоверчиво озирался, ощупывая себя. То же самое делал Матвей, застрявший в проеме кабины. Пилотам повезло. В кабине фыркал огнетушитель — заливали не успевшее разгореться пламя. Из-под выдранной лавки выползал белый как мел Николай Косых — в первом приближении тоже целый. Тем, кто находился в хвосте салона, повезло меньше: у одного была сломана нога, у другого рука. Смешливый до инцидента паренек держался за бритую голову, раскачивался, как болванчик. Стонал ефрейтор с отдавленными внутренностями. Заворочался майор Журавлев, начал подниматься на дрожащих ногах. Левая половина лица была залита кровью. Он сделал неверный шаг, ноги подкосились, и он опустился на вставшее дыбом сиденье.

— Все из вертолета… — прохрипел Журавлев. — Рванет, сука, мало не покажется…

— Не рванет, — проворчал из кабины пилот. — Хотя хрен его знает, товарищ майор…

— Эй, друг, рация работает? — спросил Кольцов.

— Сейчас, подожди… Вроде работает.

— Вызывай вторую вертушку… Эй, народ, давайте на выход, не дай бог топливо загорится… Павел Викторович, помогите своим бойцам…

Михаил первым покинул раскуроченную машину. Ноги подгибались, звенело в ушах. Он отошел метров на тридцать и рухнул в траву. Подошел Николай — сел на корточки, уставился в пространство. Непростое, видно, дело — возвращаться с того света. Припадая на ушибленную ногу, подошел Матвей, начал озираться.

— За работу, товарищи, — выдавил из горла Кольцов и поднялся. — Неволить не буду, но если есть желание, присоединяйтесь.

Вершина горы Машной плавала в сизой дымке. Идеальный ориентир. Противник находился на этой линии, возможно, чуть правее. Но не левее — в той степи пролегал обрывистый разлом. Кольцов побрел через поляну. Обернулся — коллеги тоскливо провожали его глазами, переглянулись, потащились следом. Он уходил в скалы, смотрел по сторонам. Массивная глыба возвышалась над местностью. Западный склон формировали уступы, по которым теоретически можно было подняться. Он полз по ним, хватаясь за выступы в камне, искал ногами опоры. На вершину не полез — смысла не было. Одолел две трети пути, скорчился за «амбразурой», стал наблюдать. В каменном царстве не было никого живого. Бойцы Примакова — далеко, все остальные… И все-таки бог существовал! Мелькнуло что-то под свисающим козырьком скалы, протиснулась фигура в штормовке. Не зря майор предпочел это направление — с загибом вправо. Прямо нарушитель не пойдет, он видел, где упал вертолет, и не знал, остались ли в нем живые. На всякий случай обогнет опасный участок…

Несколько минут Кольцов наблюдал за маневрами чужака. Враг терялся в скалах, потом опять возникал. В принципе, шел по прямой, надеясь рано или поздно выйти к морю. До выхода из горной местности ему оставалось не больше километра.

Цепляясь за острые края, он сполз вниз, перевел дыхание. Коллеги ждали.

— Засек, — сообщил Михаил. — Теперь мы его не потеряем. Ну что, товарищи, закончим начатое?

Этот «турист» уже надоел хуже горькой редьки! В одну с ним точку выйти не удалось, и все же дорожки пересеклись. Субъект в штормовке взбирался на покатый склон, когда за спиной возник Косых с пистолетом.

— Не двигаться! Руки за голову, ноги на ширину плеч.

Преступник замер. За его спиной висел автомат, там же находился небольшой кожаный рюкзак. Голову укрывал капюшон. Мужчина медленно выходил из оцепенения, шевельнулся — и вдруг скатился с тропы вбок, провалился в невидимую расщелину! Косых досадливо крякнул. Он не собирался стрелять. Только в крайнем случае, и боже упаси — на поражение. Злоумышленник вскочил и, согнувшись, бросился за ближайшую скалу. Засаду продумали — насколько позволяла обстановка. Кольцов схватил его за ворот, ударил кулаком в голову. Клацнула челюсть, и капюшон свалился с головы. Надо же, сюрприз. Впрочем, предчувствовал, что будет нечто эдакое… Казалось, все кончено. Но стоило подойти, как преступник оживился, выгнулся дугой и ударил обеими ногами в живот! Спасибо, что не ниже… Майор согнулся от острой боли, дыхание перехватило. Преступник подлетел — его челюсть уже заплывала, но боеспособность он не утратил, — ударил коленом в скулу. Поза майора еще как располагала! Михаил увернулся в последний момент, вцепился в противника — и оба покатились по земле, колотя друг друга. Коллеги как-то не спешили, стояли, наблюдали за происходящим. Заключали пари, кто выиграет? Косых наконец соизволил, двинул злодею по загривку. Тот утратил подвижность, Михаил стряхнул его с себя. Но упырь снова поднялся, бросился бежать. Он цеплялся за любую возможность, понимал, что за одно лишь убийство солдата получит по полной. Подбежавший Матвей толкнул его, преступник ударился плечом о скалу, взвыл от боли. Ноги разъехались, он сполз на колени. Выдержка и самообладание остались, видимо, в Балаклаве — Михаил от души ударил его промеж глаз, хотел повторить, но взял себя в руки. Субъект зашатался и рухнул мордой в глину. Наручников не было, из его штанов извлекли ремень и связали руки за спиной. Задержанный вздрагивал, выплевывал кровь.

— Ну, все, перекур, — объявил Михаил, переворачивая тело.

Преступник щурился, надрывно кашлял. Лежать на спине с завязанными руками было неудобно. Сигареты в кармане смялись, даже не хотелось ковыряться в пачке. Косых любезно предложил свои, чиркнул спичкой. Сидели, наслаждаясь покоем, втягивали в себя омерзительный дым Острова свободы.

— Знаешь его? — кивнул Николай на связанного злодея. — У тебя лицо такое многозначительное.

— Эй, мы же знакомы? — Майор не поленился, вытянул ногу и толкнул злоумышленника. — Как там тебя… Дмитрий Гущин, верно? Ленинградский институт полупроводников, командировка в Балаклаву… Что-то хочешь сказать, любезный? Мы все не так поняли?

Гоготнул Матвей.

— Каюсь, товарищи офицеры, мы с этим кадром мило выпивали в баре, шутили. При нем была особа женского пола, якобы жена, как там ее… Кира Гущина, точно, физика твердых тел… — Михаил поборол смешинку. — Ну, что ж, двоих уже знаем. Кира от нас не сбежит. Все верно, тварь? — Он презрительно сплюнул. — Это ваша компания высадилась с субмарины, это вы убили студента Приходько, гражданина Озинского, гражданку Знаменскую. Это вы умертвили в больнице Никанорову, а также покушались на вашего покорного слугу… Но это был не ты, Дима, верно? А кто-то третий. Первый — это ты, вторая — Кира, а вот третий… хм, интрига. Давай так, сейчас ты называешь его имя, и обещаю, тебя никто пальцем не тронет, будешь по камере кататься как сыр в масле. Уговор? А если расскажешь, кого вы «разбудили», кроме Знаменской и Озинского, да какой у вас интерес к Объекту‑220, то вообще цены тебе не будет. По рукам, Дима?

— Да пошел ты… — прохрипел Гущин.

— Ладно, — пожал плечами Кольцов. — Пошел так пошел. Но учти, это мы с тобой такие добренькие. Другие церемониться не будут. Вы же любите в своих демократиях рассуждать о пытках в застенках КГБ. Мало кто их в глаза видел, но рассуждать горазды. Обещаю, Дима, ты их испытаешь в полной мере. Не созрел?

— Сука, вы ничего не докажете… — Гущин откинул голову. В его глазах стояла невыразимая тоска. Не на такой исход своего похода в Союз он рассчитывал.

— Может, адвоката ему выпишем? — пошутил Косых. — Разрешите его стукнуть, товарищ майор? Не могу уже сдерживаться. Сколько наших граждан они убили плюс сегодня пацана, ни в чем не повинного… Трындят, какие они пушистые там, в своей Америке, а на деле ублюдки, каких только поискать…

— Стукни, — разрешил Кольцов. — Можешь пару раз стукнуть. И ты, Матвей, не стесняйся. Потом напишем, что он при задержании бился мордой о скалу.

— Не трогайте меня, твари большевистские… — взвыл Дмитрий.

Глава шестая

Душу отчасти отвели. Потом он сам волокся со связанными за спиной руками, сверкал свежими «фарами», а трое сотрудников скромно шли сзади. Пострадавшие солдаты бурными аплодисментами встретили процессию, выражали глубокое удовлетворение поимкой нарушителя. Скалились пилоты, сплевывал кровь майор Журавлев. Еще один МИ‑8 (пока не упавший) прибыл через двадцать минут, втиснулся на свободный пятачок. Умирающий от боли ефрейтор с отдавленными кишками как раз рассказывал анекдот («прилетит вертокрыл, сбросит ядреную бомбу»), полагая, что чекисты его не слышат. Упавший вертолет ремонту не подлежал. Пилоты с унылыми минами сидели в стороне, много курили. Предстояло долгое и трудное разбирательство. Очередь из желающих дать нарушителю в глаз выросла многократно. Гущин усердно недомогал, делал вид, что теряет сознание. «АК‑47», отнятый у солдатика, вернулся на родные хлеба, из рюкзачка нарушителя извлекли «отечественные» сигареты «Партагас» и фотоаппарат с отстегнутым объективом. Техника была сложная, и удивительно, как он ее провез в Балаклаву.

На территории объекта, недалеко от вертолетной площадки, ждали медики. Солдат и майора Журавлева повезли в санчасть. Прибыл подполковник Бердыш, хмуро уставился на обезвреженного нарушителя. Гущин уже не возникал, выглядел подавленным. Пришлось задержаться, что-то подписывать. Местная служба безопасности хотела бы видеть нарушителя у себя в подвале, но связываться с центральными структурами Комитета никто не хотел. Развязывать нарушителя не спешили, напротив — посадив в машину на заднее сиденье, дополнительно связали ноги в лодыжках. Всякое случалось в практике. Косых устроился рядом с задержанным, Матвея посадили за руль. Кольцов сидел на переднем пассажирском сиденье, держа пистолет на коленях. «Жигули» бежали по проселку, удаляясь от объекта. Мелькали унылые предгорные пейзажи. Продребезжал под колесами мостик через символическую речушку. Время неумолимо шло. Большая часть дня уже миновала — не успели оглянуться. Мутное солнце висело где-то справа, погружая природу в предвечернюю муть. Старший лейтенант что-то насвистывал, крутя баранку. Проносились густые заросли — один из 113 видов кустарников, произрастающих в Крыму. Жизни не хватит выучить их все наизусть.

В отделении дорогих гостей уже ждали — новость разлетелась по проводам и эфирам. Кольцов обернулся, встретился со строгим взглядом Николая. Задержанный молчал как партизан, презрительно смотрел заплывшим глазом. Видимо, собирался молчать и дальше, но это не имело значения — подобные персонажи молчат недолго. Либо сами осознают весь ужас своего положения и начинают петь соловьем, чтобы выбить хоть поблажку; либо органы им помогают, имея кое-что в арсенале.

— Не надумал, Дмитрий? — миролюбиво спросил Кольцов. — Ответь на несколько вопросов прямо сейчас — и тюремный быт уже не будет казаться адом. Кто твои сообщники и где их найти? Кого вы завербовали на Объекте‑220? С кем связывались в последнее время, помимо Знаменской и Озинского? Ты пойми, Дмитрий, пусть ты даже гражданин другого государства — это не спасет. Не помогут ни консулы, ни послы заморских держав. Версия «Дело шьют проклятые большевики» уже не канает. Вы нарушили границу, совершили ряд тяжких преступлений на территории СССР — и это даже не требует особого доказательства. Говорить ты будешь в любом случае. Но добровольно или нет — выбирай сам… Кира в гостинице?

— Не знаю… — выдержав для порядка паузу, прошептал Гущин. — Я ей не сторож.

— Думаю, знаешь, — хмыкнул Кольцов. — Но ладно, допустим. Кто третий? Где его искать?

Гущин молчал, он еще не был готов к таким жертвам. Физиономия преступника выражала немыслимые страдания. Он что-то взвешивал в уме, выискивал «за» и «против». Сотрудники молчали. Только Ивашов презрительно фыркал, вписываясь в поворот. Остановились на контрольном посту. На нем уже знали о произошедшем, просмотрели документы, мазнули брезгливыми взглядами по избитому преступнику. Снова потянулись кусты, овраги, заросшие травой балки. Через открытое окно ощущался йодистый запах — до моря оставалось недолго.

— Ты же русский? — спросил Кольцов. — И Кира, твоя жена, или кто она там тебе, меньше всего похожа на иностранку. Но работаете на западную разведку, причем профессионально. Прокомментируешь? Не стесняйся, Дмитрий, все равно придется говорить. Разрешаю опустить ту часть, где ты беззаветно ненавидишь советский строй, а душой и телом предан свободному миру. Так что?..

— В Афганистане перешел к моджахедам, — неохотно произнес Гущин. — В начале восемьдесят первого года… Имел звание капитана, служил в разведотделе штаба дивизии, в отделе шифрования и секретной переписки… Попал к американцам, вывезли через Пакистан… На родине посчитали пропавшим без вести, а спустя какое-то время — погибшим… Кто-то якобы видел, как меня, избитого, вывозят на расстрел… В то время я носил другую фамилию…

— Так ты у нас геройски погибший? — удивился Кольцов. — Мученик, стало быть, за Родину и партию. И вот опять — но уже с другим знаком. Поздравляю, Дмитрий. А что, идеальная фигура. С нелюбовью к Стране Советов все в порядке, неглупый, интеллигентный, физически подготовленный, да еще спец по шифрам и кодам. Такого, как ты, любая разведка с руками оторвет…

Автомат ударил в спину — внезапно и оглушительно! Стрелок позволил машине проехать и выбежал на дорогу. Он бил практически в упор, длинными очередями. Разбилось заднее стекло, пули застучали по бамперу, рикошетили от крышки багажника. Лопнуло заднее колесо. Истошно заорал Матвей, вцепившись в баранку, вертелся Кольцов. Стыд и срам — их снова поимели! Пошло разводами лобовое стекло, посыпались осколки. Автоматчик продолжал стрелять. Он в несколько секунд расстрелял магазин, вставил новый, передернул затвор. Пули сыпались как горох. Автомобиль проехал с пробитым колесом метров тридцать, машину трясло, Ивашов отчаянно давил на педаль газа, чтобы выйти из зоны поражения. Но далеко не ушли, машина съехала с дороги в кустарник. Автоматчик не преследовал чекистов, остался на месте, кажется, снова менял магазин.

Михаил вывалился в открытую дверь в мешанину веток, держа пистолет наготове. Лопнула ветровка по шву, да и черт бы с ней… Ивашов, похоже, не пострадал, он возился под машиной со своей стороны, с ходу стал стрелять. Михаил на коленях выбрался из месива веток, рухнул на грунт, передернув затвор, открыл огонь, сжимая рукоятку обеими руками. Все в пыли, ничего не видно, металось по дороге мутное пятно. Пот заливал глаза. Пришлось привстать, но зрение от этого лучше не стало. Он бегло палил, сменил обойму, перекатился. Ивашов с обратной стороны усердно переводил боезапас. Плавал дым, солнце слепило глаза, и складывалось ощущение, что на дороге уже никого нет.

— Матвей, прекратить огонь! Видел, кто стрелял?

— Да ни хрена, товарищ майор! — обиженно выкрикнул сотрудник. — Солнце, хрен поймешь, просто пятно какое-то!

— Прикрой! — Михаил поднялся, двинулся вдоль кустарника, держа пистолет в вытянутой руке. Желчь теснилась у горла. Их снова со всего размаха, нагло и цинично вмазали в дерьмо! На дороге не было никого, под кустами тоже. Он ускорил движение, выбрался на обочину, перемахнул на пыльную проезжую часть. Остановился в том месте, где валялись отстрелянные гильзы, завертелся. Где-то далеко трещали сучья — стрелок уходил по зарослям. Михаил бросился к кустам, куда-то полез, напарываясь на сучки. Ругался как сапожник. Поздно махать кулаками. До драки надо было махать и головой думать! Он выпустил в сторону затухающего звука несколько пуль, прислушался. Валежник продолжал хрустеть, звуки затихали. Чертыхаясь, он припустил к машине, холодея от страшных предчувствий. Матвей выволакивал из салона подстреленного Николая, тот выл, ругался последними словами. Пуля прострелила плечо капитана, вся правая половина туловища была красной. Михаил помог его вытащить, устроить на траве.

— Вы чего такой радостный, Михаил Андреевич? — недоумевал Матвей. — Товарища подстрелили, а вы…

— Дурак ты, Матвей. Я был уверен, что Николая убили. Аж от сердца отлегло. Плотный огонь, почти в упор, да от сидящих сзади места живого не должно было остаться. А у Николая только плечо. В рубашке родился этот парень…

— Да какая на хрен рубашка… — простонал капитан. — Я ему на хрен не нужен был. Он видел, что Гущин справа, его и старался нашпиговать… Да ладно, мужики, не умру, но вы там отомстите за меня…

— Матвей, наложи жгут, — приказал Кольцов. — Умеешь это делать? Да быстрее. Надо рану перевязать — хоть как-то. В багажнике аптечка, сейчас принесу…

Он помчался в обход машины, выхватил аптечку, сунул Ивашову, снова обогнул автомобиль, распахнул дверцу. Все было ясно. Дмитрия буквально изрешетили пулями, не оставив целого места. Выходные отверстия зияли в голове, от лица ничего не осталось. Повсюду — кровь. «Почему так происходит? — мелькнула мысль. — Что мы упускаем? Почему преступники на шаг впереди и даже малейшим успехом не дают воспользоваться? Какого хрена мы тут угрохали весь день, пожертвовали вертолетом, погиб боец, получили ранения его товарищи, неоднократно рисковали жизнью — и ради чего? Чтобы любоваться охладевающим трупом?» Площадная матерщина просто лезла из горла. Какая уж тут холодная голова и трезвый разум! Он втиснулся на переднее пассажирское сиденье, активировал систему «Алтай», подключенную к автомобильному аккумулятору. Слава богу, телефон не пострадал, все пули прошли выше! Дежурный по отделению отозвался сразу. «”Скорую помощь” на тридцатый километр! Немедленно! Ранен сотрудник! Поднять в ружье все силы, перекрыть дороги, прочесать весь квадрат! Несколько человек — в гостиницу “Аквамарин”, временно никого не выпускать, особенно гражданку Гущину!» Он прекрасно понимал, что все эти меры запоздали, но был вынужден действовать по инструкции. А гражданка Гущина могла оказаться тем самым автоматчиком…

Косых проваливался в «дремоту». Его теребили, приказывали не спать. Совместными усилиями разрезали одежду, обработали спиртом рану, туго замотали. Кровотечение худо-бедно остановили. Николай пришел в себя и первым делом начал браниться. Что за Чикаго?! Почему не предусмотрели?! Через месяц отпуск, как он поедет с простреленной рукой?! Раненого погрузили в подъехавшую машину, Кольцов успокаивал товарища: все будет хорошо, до свадьбы заживет (какая там у него намечается — оловянная?). И в отпуск свой успеет — хотя зачем ему ехать в отпуск, если он и так в Крыму?

Разборки в Балаклаве были тягостные и откровенно бесили. Полковник Науменко метал громы и молнии и уже не испытывал былого пиетета к московским товарищам. Все чаще возникал злополучный вопрос: почему не предусмотрели? Каким, интересно, образом это можно было предусмотреть?! Фразы «Вас бы туда» или «Кто не работает, тот не ошибается» вызывали только ярость. Все были на нервах, и в первую очередь сам Кольцов. Прочесывание местности ничего не дало, кроме дополнительной неразберихи, связанной с перекрытием дорог. Николая прооперировали — извлекли пулю, зашили. В ближайшие недели он вряд ли мог продолжить работу. «Выкручивайтесь сами, товарищ майор, — сварливо заявил Науменко. — Вы слишком расточительно расходуете личный состав. Больше людей у меня нет».

Киры Гущиной в гостинице не оказалось. Сотрудники прибыли на трех машинах, заблокировали выходы. Дело было вечером, народ вернулся с работы и роптал. Номер Гущиных на третьем этаже вскрыли в присутствии администратора. В номере было пусто. Какие-то кремы, предметы женской и мужской гигиены, бритва, в сумке — тряпки и вещи, едва ли способные помочь следствию. Тапки, сандалии, дешевая бижутерия. Как уходил из номера Гущин, никто не видел. Как уходила Кира — тоже. Но в районе полудня она в гостинице присутствовала — по крайней мере, обедала в столовой. С кем разговаривала? Кажется, с той симпатичной женщиной со второго этажа, в компании которой вас, кстати, и видели, товарищ майор… Еще немного, и у местного руководства появилось бы основание обвинить Кольцова в шпионаже! Скрипя зубами, он постучался в номер Полины. За спиной стояли два местных сотрудника с непроницаемыми лицами. Полина заулыбалась, но быстро стерла с губ улыбку. Что-то насторожило: то ли посторонние, то ли мучнистого цвета лицо любовника.

— Гражданка Некрасова? — сухо осведомился Кольцов. — Комитет государственной безопасности.

— Да ладно… — начала Полина и осеклась, обнаружив перед глазами развернутое удостоверение. Она побледнела, глаза стали какими-то тоскливыми.

— Разрешите? Мы вас не задержим, Полина Викторовна. Ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов.

Полина попятилась в номер, села на кушетку, сохраняя напряженную позу. В глазах застыл немой вопрос.

— Расскажите о ваших знакомых Гущиных, Полина Викторовна. Дмитрий и Кира Гущины, проживают этажом выше.

— Но ты же… вы же знаете, Михаил… Андреевич. — Полине с трудом давались слова. — Это приятные, интересные люди, приехали из Ленинграда, вы же сами с ними встречались — ну, тогда в баре…

— Да, общались, — кивнул Кольцов. — Потому что вы меня с ними познакомили. Безусловно, милые и интересные люди. Только они прибыли не из Ленинграда, а незаконно пересекли границу, совершили на территории СССР несколько тяжких преступлений. Дмитрий Гущин сегодня был убит — отнюдь не нашим ведомством, Полина Викторовна. В его убийстве подозревается Кира Гущина.

— Но она не могла, она ведь жена… — Лицо Полины окончательно помертвело. — Что за чушь, я не понимаю… — Она усердно растирала виски. — Вы меня в чем-то обвиняете?

— Пока нет, гражданка Некрасова. — Мог бы и помягче, но майора несло, злость душила. — Расскажите, как вы познакомились с этой парой.

Полина повествовала — голос срывался. Просто познакомились на прогулке — за день до того, как все вместе встретились в баре. Молодые люди показались веселыми, интеллигентными, они так трепетно относились друг к другу, использовали нежные слова, уменьшительно-ласкательные суффиксы. Были видно, какие они образованные люди. Увлекались скалолазанием, нырянием с аквалангом, спортивной стрельбой — то есть вели активный образ жизни. Ей в голову не могло прийти, что с этими людьми что-то не так. Возможно, Михаил Андреевич ошибается?

— На них клейма негде ставить, — поморщился Кольцов. — Сегодня утром гражданин Гущин проник в шпионских целях на охраняемый объект. А после того, как его обнаружили, убил солдата Советской армии. Его сообщник, а вернее, сообщница не пожалела подельника, уничтожила его, попутно ранив нашего сотрудника. Вы встречались сегодня с Кирой, не отрицайте.

Полина не отрицала. С Кирой встретилась в столовой, в районе полудня. Что она сама там делала — в разгар рабочего дня? На объекте, который курирует организация Полины, сегодня профилактические работы, и всех командированных, а также половину персонала отпустили по домам. Завтра будут наверстывать потерянное время. Поэтому в начале первого она вернулась в гостиницу и сразу направилась в столовую, где совершенно случайно встретила Киру. Они немного поговорили — так, ни о чем. Дмитрий уехал по делам рано утром, а она сидит и ждет его, как верная жена. «А разве вы не верная жена?» — подловила ее на слове Полина. Кира рассмеялась: еще какая верная, словами не передать. Вместе с тем она казалась немного встревоженной и обеспокоенной. Но могло и показаться. Показалось, что она немного нервничала. Долго они не разговаривали, Кира сослалась на легкое недомогание и ушла. Предварительно договорились, что в следующий выходной все вместе поедут на пляж.

— Хорошо, Полина Викторовна, ваши показания учтутся. Мне жаль, но мы вынуждены связаться с руководством вашей организации для подтверждения вашей личности. Наши сотрудники это сделают — с вашей, разумеется, помощью.

Он уходил, не глядя женщине в глаза. Что за чушь он нес? Местные сотрудники переглянулись, один отправился за майором, другой остался в номере.

В местном отделе сотрудники не расходились. Идиотская привычка — сидеть допоздна, потому что так хочется начальству. А то, что люди не отдохнут и не потянут свои обязанности, никого не волновало. Но сегодня пришла интересная новость: кажется, нашли квартиру, которую сняли неустановленные лица на Бела Куна. Почему неустановленные? Ивашов нервно засмеялся: да потому, что их ни хрена не установили! За сотрудниками прибыл УАЗ, подозрительно смахивающий на милицейский. Ехали недолго, уже особо не таясь. Никакой шпион в своем уме на эту улицу не вернется.

Двухэтажные строения барачного типа прижались к горе, граждане возделывали крохотные огородики с тыльной стороны бараков. Рачительные люди, привыкшие считать копейку, выращивали баклажаны, кабачки. Краснели дозревающие помидоры. Практически стемнело, гуляющих было немного. Кривоватая на глаз баба Груша, которую соседка сдала со всеми потрохами, прижимала к груди морщинистые руки, умоляла не казнить, а миловать, божилась, что больше никогда не нарушит советское законодательство.

— Послушайте, Аграфена… как вас там по батюшке… — нетерпеливо перебил Кольцов.

— Агриппина, — всхлипнула старушка.

— Неважно. Нас не волнует, что вы там нарушили и какой кары заслуживаете. Расскажите о своих постояльцах, и уверяю, вы нас больше не увидите.

Нечего было рассказывать! Примерно 20 июля, то есть за несколько дней до прибытия субмарины, на базаре к бабе Груне подошел молодой человек, попросил сдать квартиру, которых у «подпольной миллионерши» целых две. «Только давайте никому не рассказывать, — попросил молодой человек. — Тут замешана чужая жена, муж, ну и так далее. Вы же не хотите, чтобы у хороших людей были неприятности?» На следующий день он снова пришел и отвалил такую сумму, что баба Груня стала молчать как рыба. Возможно, чувствовала, что в деле что-то нечисто. Одно из условий «контракта» — никакого любопытства. Даже не пытаться выяснять, кто и как живет на ее жилплощади. Справится с пожеланием — получит еще столько же. Баба Груня, честно говоря, охренела. И вправду не стала интересоваться. Приметы молодого человека описать затрудняется, тот был в кепке и переливающихся темных очках. И найти его, в принципе, невозможно. И незачем искать: это был обычный, ничего не подозревающий посредник, имеющий свой процент. В последние дни она заметила, что в квартире не горит свет (а раньше пару раз горел), набралась храбрости, поднялась, обнаружила под ковриком ключ…

Старушенция тряслась от страха. Одно дело — втихую сдавать жилплощадь, огребая барыши (можно подумать, пенсии не хватает), и совсем другое — попасть в поле зрения серьезных органов. По-хорошему ее стоило привлечь к ответственности, но противно воевать с пенсионерками. Короче говоря, никого она не нашла в своей квартире. Последние дни там не жили.

Барак располагался на краю улицы. С двух сторон к нему можно было подойти незаметно. В случае опасности — съехать по водосточной трубе и нырнуть в расщелину, до которой рукой подать. Отчаянно скрипела расшатанная лестница, сумасшедшие мотыльки бились в окно. Квартира находилась рядом с лестничным пролетом. Две комнаты, сравнительно прибранные, две кровати, еще тахта. Свет, теплая вода, работающий унитаз — что еще нужно для счастливого проживания? Михаил пошатался по комнатам, заглянул на кухню, ловя себя на мысли, что все это ничего не даст. В квартире не осталось никаких вещей, даже пол подтерли. А также отпечатки пальцев — как позднее констатировали эксперты. Обычный перевалочный пункт. Ночью выбрались из субмарины, споткнувшись по дороге о студентов, на Бела Куна не пошли, хотя и планировали. Город закрытый, нарвешься на неприятности, даже имея документы. Ночные часы провели на природе, переоделись в цивильное. Свои штормовки и сапоги где-то зарыли. В город въехали, имея приличный вид, — возможно, порознь. Встретились на Бела Куна, провели тут пару дней, присматриваясь к обстановке. Затем перебрались — двое в гостиницу «Аквамарин», третий… Про третьего не было никаких сведений.

Соседи, как назло, не отличались любознательностью. В районе 25–26 июля слышали за стенкой глухие голоса. Мужчина, еще кто-то. Не ругались, не пьянствовали, просто тихо разговаривали. Однажды наблюдали, как из квартиры вышла женщина с пышными белокурыми волосами, помахивая сумочкой, зашагала в город. Свидетель был мужского пола, на лицо не смотрел — а формы у гражданки были что надо. А еще пожилая женщина, проживающая в квартире, расположенной в глубине коридора барака, видела, как из квартиры выходил молодой человек, чья внешность соответствовала внешности Гущина. И все. С ними никто не разговаривал. Как эти люди оставили арендованную жилплощадь — неизвестно.

— Все, что мы ни делаем, в итоге оборачивается против нас, — справедливо подметил Матвей. — И это просто долбаная закономерность! Пойдемте спать, Михаил Андреевич, утро вечера мудренее. Вы же на объект собирались завтра? До которого мы сегодня так и не доехали…

— Машина есть? — спросил Кольцов.

— Еще одну угробить хотите? — поежился сотрудник.

— А это я ее угробил?

— А, ладно, забирайте последнее, — махнул рукой Матвей. — Тот уазик, на котором мы сегодня кондыляли. Стоит у входа, ключ под щитком. Бензин добывайте сами. Но если завтра вас увидит на машине Науменко — я вам ничего не разрешал.

— Заметано, — ухмыльнулся Кольцов.

Старый УАЗ‑469 был словно мустанг — вроде и объезженный, а непонятно, куда поскачет. Люфт у рулевого колеса был чудовищный. Машина долго думала, прежде чем выполнить команду. Но до больницы довезла. Дежурила та же медсестра, в чью смену убили Ольгу Никанорову. Она усердно делала вид, что не узнает посетителя, ковырялась в бумагах, гремела градусниками в ящике стола. Поговорить с больным не удалось, Косых спал — долго выходил из наркоза. «Операция прошла успешно, — сообщил дежурный врач. — Пуля повредила артерию, порвала мышцы. Со временем функции руки восстановятся, но болезненные ощущения в плече останутся на долгие годы, если не навсегда. Но Николай определенно родился в рубашке». Кольцов помялся у палаты, окинул строгим взглядом съежившуюся медсестру и отправился дальше укрощать своего мустанга.

Он даже не стучал — жалобно скребся в дверь, переминался на коврике. Время было позднее, но из-под двери просачивался свет. Полина открыла — какая-то серая, сникшая, смотрела на него тусклыми глазами.

— Еще что-то, Михаил Андреевич? — спросила она. — Не все вопросы задали? Вскрылись новые обстоятельства, позволяющие обвинить меня в страшном преступлении?

— Не обижайся, — буркнул он. — Черт дернул. День был ужасный, трясло всего, вот и наговорил. Не хочу, чтобы ты обижалась… Я войду?

Дальше прихожей его не пустили, он стоял и мялся, как бедный родственник, под испепеляющим взглядом молодой женщины. Потянулся было, чтобы обнять, — Полина решительно отступила.

— Нет уж, Михаил Андреевич, любите кататься, любите и саночки возить. То, что вы сделали… это просто ни в какие ворота.

— Полина, прости, — взмолился он. — Не могу тебе обо всем рассказать, но ситуация плачевная. Нас обводят вокруг пальца, мы не поспеваем за событиями, гибнут люди… Нервы на пределе, уже готов на все. Прошедший день… это просто последний гвоздь в крышку гроба. И вдруг узнаю — все это время преступники были рядом, жили этажом выше, я даже выпивал с ними, болтал за жизнь… Сейчас понимаю, что неправильно себя вел, нашел козла отпущения, посторонних привел… Нужно было просто с тобой поговорить — доверительно, мягко, предварительно во всем признавшись. А я такого вывалил… Ну, что ты хочешь от гэбэшника? — пошутил он неуклюже.

Шутка не прокатила.

— Значит, вы плохо выполняете свои обязанности. А потом свою злость отыгрываете на других. — Полина говорила сухо, без эмоций. — Дело даже не в том, что ты врал про свою работу, что на самом деле являешься сотрудником КГБ. Я не дура, понимаю — в жизни всякое случается, у вас секретность, а люди вы, в общем-то, такие же. Но какой ты был сегодня ночью, какой ты был вчера ночью — и каким вы предстали несколько часов назад, Михаил Андреевич… Это разные люди, и сегодня вы показали свое настоящее лицо. Боюсь, с таким лицом я не хочу иметь ничего общего. Вы были готовы обвинить меня — и имей хоть какие-то основания, сделали бы это, не задумываясь и с радостью. Признайтесь, что это так. А на каком, позвольте, основании вы ко мне прицепились? На том, что я познакомилась с этими людьми на день раньше вас? Это были обычные милые соседи, у вас сложилось такое же мнение…

— И я прошу прощения за свое поведение, — мрачно пробормотал Кольцов.

— Хорошо, прощаю, — кивнула Полина. — И на этом предлагаю завершить наше знакомство. Спокойной ночи, Михаил Андреевич.

Все в ней выражало непоколебимость. Видимо, долго думала. Просить и умолять было не в характере майора.

— Спокойной ночи, Полина Викторовна, поверьте, мне очень жаль… — Он помялся на пороге. — Вы в чем-то правы. Имей я основания вас арестовать — я бы вас арестовал, как и любого другого. Но, увы, без радости.

Он учтиво поклонился и вышел, не глядя ей в глаза. Ввалился в свой номер, заперся, стал мыкаться из угла в угол. Разделся, плюхнулся в кровать. За стенкой поскрипывали половицы, потом скрипнула кровать. Он лежал, напряженно слушал. Грусть-тоска навалилась, и еще червячок какой-то, казалось, проедал дыру в головном мозге. Наверное, совесть, но он точно не был уверен…

Глава седьмая

Внедорожник УАЗ, уже сравнительно объезженный, с полным баком горючего, выехал из Балаклавы незадолго до полудня. Приличную скорость это чудо автотехники, возможно, и развивало, но проверять не хотелось. Автомобили повышенной проходимости начали производить на Ульяновском автозаводе в марте 71-го — по-видимому, данный экземпляр был из первой партии. Машина работала, но износ деталей и агрегатов был практически стопроцентный. Асфальтовая дорога убегала из-под колес. На КПП не задержались — авто с регистрационными знаками Комитета пропустили вне очереди. За контрольным постом на остановке стоял автобус, который собирал любителей пляжного отдыха. В понедельник их было немного. Навстречу проехал бортовой «Урал» с зачехленным кузовом — с черными номерными знаками Министерства обороны СССР. Город закончился, дорога петляла, отдаляясь от моря. Михаил глянул в зеркало заднего вида — автобус с отдыхающими отъехал от остановки. А ему опять не судьба, и, видимо, уже не придется…

Скорость плавно возрастала, скрипнул рычаг передач. Море призывно голубело, в открытое окно слышались крики чаек. Приличных спусков к воде в этом районе не было — скалы вертикально погружались в воду. Проплывали типичные крымские пейзажи — пересеченная местность, островки изнуренного солнцем кустарника, слева в полуденной дымке проявлялись горы.

— Надеюсь, сегодня никого из нас не подстрелят, — меланхолично заметил сидящий сзади Матвей.

— Типун тебе на язык, — проворчал Михаил. — Лучше молчи, если не о чем говорить. Или понравилось?

Беспокойно шевельнулся сидящий справа капитан Ковтун (полковник Науменко все же выделил человека). Капитан госбезопасности состоял в группе, курирующей Объект‑220, и мог принести пользу. Сравнительно молодой, невысокий, упитанный — по горам с таким не побегаешь, но в качестве щита от стрел мог сгодиться. О том, что случилось с группой, кабинетный работник, конечно, знал и от нового назначения был не в восторге. Он не спускал глаз с пробегающих за окном пейзажей. Первую часть пути преимущественно молчали. Местному начальству пришлось принять новые реалии. Москва отдала приказ продолжать расследование имеющимися силами. Полковнику Науменко осталось лишь взять под козырек. Систему «Алтай» перенесли в салон УАЗа — специалисты трудились не больше часа, и даже осталось немного места для пассажиров. «Жигули» превратились в дуршлаг и ремонту не подлежали. Мастера в ведомственном гараже снимали с них все ликвидное. Квартиру на Бела Куна взяли под круглосуточное наблюдение, невзирая на бесполезность. Фотографию Киры Гущиной с копии фальшивого паспорта, оставшейся на контрольном пункте, раздали сотрудникам милиции, дорожным инспекторам, оперативникам Комитета. Особа находилась где-то рядом — Кольцов это чувствовал — и к чему-то готовилась.

— Знаком с руководством объекта, Леонид? — поинтересовался Кольцов.

— Шапочно, — отозвался Ковтун. — Наша задача — курировать вопросы безопасности в кооперации с соответствующей службой на самом объекте. — У капитана была плавная, неторопливая речь с южнорусскими особенностями. — С Бердышем Даниилом Федоровичем вы уже знакомы. Как и с его заместителем Журавлевым. Плохого о них сказать не могу…

«Как и о покойных», — подумал Кольцов.

Видимо, подумали об одном и том же. Ковтун отвернулся к окну, пряча улыбку, неторопливо продолжал:

— Бердыш в начале строительства переведен из Киева, Журавлев Павел Викторович — из Таганрога. Сами понимаете, нерадивых и некомпетентных работников здесь держать не будут. Бердыш до назначения работал в «пятнашке» — охрана объектов специального назначения. Журавлев — в девятом управлении — в Таганроге это был соответственно девятый отдел УКГБ. Перевод «долгоиграющий», так сказать, — на весь период стройки. То есть со старой жизнью покончено, переведены в Крым… как, впрочем, и все, кто связан со стройкой. Что, в принципе, неплохо, все же не север дальний… — Ковтун смущенно кашлянул. — Бердыш крут, прямолинеен, предпочитает в работе авторитарные методы, дотошно выполняет все инструкции и требует того же от подчиненных. Начальству тоже поблажек не дает, и его, как ни странно, слушаются. Журавлев — мягче, но если упрется, тоже не сдвинуть. Знает досконально все окрестности объекта, ладит с военнослужащими из караульного батальона. За спины подчиненных не прячется, кабинетную работу не любит…

— Да уж в курсе, — усмехнулся Кольцов. — Нарушителя брали — вместе с нами полетел. И падал вместе со всеми…

— Такой может, — кивнул Ковтун. — Не сказать что отчаянный повеса, но находит. Но всегда действует в рамках отведенных ему полномочий. У Бердыша в Крыму семья — супруга и пожилая теща, дети давно выросли и разъехались. Журавлев — бобыль, хотя периодически его видят в компании неких прелестниц… — Ковтун стер с губ набежавшую ухмылку.

Заросли оборвались, машина выскочила на простор, и солнце, стоящее в зените, стало раскалять крышу автомобиля.

— Начальник строительства — Голованов Петр Ильич, — монотонно просвещал Ковтун. — Сам из Ленинграда, до перевода в Крым работал директором крупного строительного треста, обслуживающего государственные заказы. Строил объекты в Кронштадте, на базах Балтийского флота. Опытный и, можно сказать, незаменимый руководитель, переведен в Крым по решению Центрального комитета партии. Вы же понимаете, что подобные назначения делаются на самом верху… Супруга Петра Ильича, к сожалению, уже не с нами; именно здесь, в Крыму, обнаружили рак в терминальной стадии, сгорела за считаные месяцы, не помогла даже правительственная клиника в столице. Это было четыре года назад. Петр Ильич, к его чести, не сломался, продолжил работу — хотя многие думали, что не сможет, и даже подготовили ему синекуру в столице. Новой супругой не обзавелся, хотя имеет хорошие внешние данные. В личную жизнь человека стараемся не лезть, по хозяйству ему помогают две местные женщины — одна готовит, другая содержит дом в чистоте и порядке…

Похоже, Ковтуну самому стало смешно. В каком, интересно, звании эти «местные» повариха и горничная?

— Заместитель Голованова — Юдина Людмила Михайловна. Работала в Москве, в отделе по строительству при ЦК КПСС, особой радости от перевода, по некоторым сведениям, не испытывала, но если Родина сказала, значит, надо… Человек дисциплинированный, компетентный. Замещает Голованова по вопросам снабжения и материально-технического обеспечения. Ей примерно сорок пять, но выглядит моложе, в должности принципиальна, прорабатывает все вопросы до мелочей. Если на объекте чего-то недостает, может дойти до своих бывших коллег из ЦК, и без нужды с ней стараются не связываться. Есть муж, дети. Но супруг работает в Москве на ответственной должности, и они встречаются нечасто. Дети там же, в столице, — насколько знаю, пристроены. Еще одно значимое лицо… в принципе, с него бы и следовало начинать — главный инженер объекта Белецкий Родион Львович. Крупный специалист в своей области, именно он проектировал объект, а впоследствии контролировал ход выполнения работ. Знает объект до последнего винтика — и это, кстати, не метафора. Также из Москвы, работал в одном из закрытых НИИ, связанных с проектированием объектов Минобороны, имеет правительственные награды. Подозреваю, что по итогам сдачи Объекта‑220 может и Героя Соцтруда получить, что будет, кстати, вполне заслуженно… Белецкий — мужчина в полном расцвете сил, ему еще нет и пятидесяти, внешность такая харизматичная… Впрочем, увидите. Женат во второй раз — с первой женой произошел несчастный случай — на Кутузовском проспекте пять лет назад было жесткое ДТП… Не везет в этом плане нашим руководителям. — Ковтун сокрушенно вздохнул. — Родион Львович в том году взял продолжительный отпуск, затем вернулся к работе. К погибшей жене он был необычайно привязан… и хорошо, что выбрался из всего этого. Сын Белецкого окончил МГИМО, сейчас ему лет двадцать пять, молодой дипломат, трудится в одной из стран Варшавского договора… кажется в Болгарии. Сейчас у Белецкого новая супруга, проживает с ним. Не скажу, что Нина Георгиевна юная особа, но все же значительно моложе своего супруга… Вам обо всем руководстве объекта доложить, Михаил Андреевич? Так и до вечера не управимся. Производство разбито на несколько структурных подразделений…

— Думаю, значимых персон вы упомянули, Леонид. И где живут все эти достойные люди?

— Все упомянутые лица проживают в поселке Стрижи на восточной окраине Охранного. Там особая охраняемая зона, в отличие от самого городка. В Охранное вы можете въехать без пропуска. А вот в Стрижи уже не получится. Поселок компактный, выходит на море, полностью состоит из частных домовладений. Там одна длинная улица, много зелени, дома со всеми удобствами — горячая вода, канализация, отопление. Есть тропа, по которой можно спуститься к небольшому пляжу. В Стрижах, как вы уже поняли, проживает руководство объекта. Комфортная жилплощадь выделена государством — на время строительства. С каждой персоной заключен соответствующий договор. Ответственные лица пользуются государственным автотранспортом. Охраняет поселок девятое управление. Живут за оградой со средствами оповещения на случай несанкционированного проникновения, но меньше всего это похоже на концлагерь, — позволил себе Ковтун рискованную шутку. — Остальным причастным к объекту повезло меньше. Строители и инженерно-технический персонал живут в Охранном — одни в общежитиях, другие — снимают жилплощадь. Большое количество людей проживает в Балаклаве — к их услугам специальные автобусные маршруты. Не скажу, что все эти люди «беспризорники», — но надзор за ними, к сожалению, не тотальный. Не в тюрьме живем…

«А в братской семье народов», — подумал Кольцов.

— Вертикальные шахты высотой с восьмиэтажный дом пробивали специалисты из Донецка. Потерны и прочие переходы в горе прокладывали харьковские метростроевцы. Здесь работали профессионалы со всего Союза. В обстановке секретности вырыли карьер к северу от горы Машной, куда впоследствии свозили выработанную горную породу…

— Понятно, Леонид. Личный автотранспорт жителям Стрижей положен?

— В этом нет необходимости, — пожал плечами Ковтун. — Личный шофер отвезет куда надо. А если вдруг захочется конфиденциальности… то извините, эти люди прекрасно знали, на что подписывались шесть лет назад. Тут я, пожалуй, загнул, — допустил рассказчик. — Не все, конечно, сидят тут шесть лет. Кто-то расторг контракт, уехал — разные причины, силком не держат. Кто-то приехал недавно. Всех работников, вплоть до грузчиков и уборщиков, подвергают всесторонней проверке. Таковая может длиться несколько месяцев — так что случайных людей вы здесь не увидите. Желающих приехать на объект хоть отбавляй. Знаете, какие здесь зарплаты? Один лишь повышающий коэффициент чего стоит… — завистливо сказал капитан и вздохнул.

— Со свободой передвижения у этих людей, полагаю, все в порядке?

— Да, ее особо не ограничивают. Если время личное, то можете им воспользоваться, как заблагорассудится. Но не забывайте, на каком объекте вы работаете и какие здесь правила. Обо всех передвижениях дальше Севастополя извещаются сотрудники второго отдела на каждом КПП, которые делают отметки, — а также по возвращении. Никаких загулов, проблем с милицией. Контакты с иностранцами в принципе запрещены. Любая отправка и прием корреспонденции — только через соответствующую службу. Жалоб пока не поступало, Михаил Андреевич. Можете ездить по Крыму — хоть в Керчь, хоть в Симферополь. Отпуск можете проводить на родине — где бы она ни находилась. Поездки за границу, разумеется, исключены, но давайте честно — немногие граждане туда ездят. Любой бы с руками оторвал такую работу и такие условия проживания…

Приближались к развилке. К объекту — налево, Охранное — прямо. Михаил сбавил скорость, чтобы совершить маневр, но передумал, отправился дальше.

— Уверены? — встрепенулся прыгающий на закорках Матвей.

— Да, прокатимся.

Капитан Ковтун промолчал, только опасливо покосился на отдаляющиеся заросли. Через несколько минут въехали в Охранное. Жилые трехэтажки выросли внезапно — стоило лишь выбраться на открытый участок местности. Городок был компактный, даже частные дома жались в кучку. Центральная улица делила городок примерно на равные части. Мимо проплывали магазины — продуктовый, хозяйственный, закрытый киоск Союзпечати. Ближе к центру потянулись пятиэтажки. Их было немного. Административные здания, воинская часть за коваными воротами с гигантской пятиконечной звездой. Городок тонул в зелени — сплошная экзотика: грецкий орех, дикие абрикосы, персиковые и сливовые деревья. Людей на улицах практически не было.

— Пустовато здесь, — констатировал Кольцов. — Где все?

— Ну, ансамбль песни и пляски нас и не должен был встречать… — вышел из задумчивости Ковтун. — Народ в поле, товарищ майор. В смысле кто где. Трудящиеся — на работе, пенсионеры прячутся от жары. Городок находится под надзором девятого управления, этих парней не видно, но можете не сомневаться — нас уже срисовали…

Навстречу пылил маршрутный автобус. В салоне — несколько голов. Этажность зданий резко снизилась, проехали частный сектор на окраине — и городок оборвался. Справа за скалами опять заголубело море.

— Если на объект, то нам на развилке налево, — известил Ковтун.

Но в этот день майора Кольцова отчего-то тянуло на сторону. Справа в солнечных лучах замаячили крыши небольшого малоэтажного поселка. Он проехал развилку и свернул вправо — на неприметную, но хорошо укатанную дорогу. Указателей не было, но на обочине стояла милицейская машина. Номерные знаки УАЗа, разумеется, запечатлели.

— Как скажете, Михаил Андреевич, — пожал плечами Ковтун. — Можем проехать через Стрижи. Возвращаться не придется — за поселком есть кольцевая дорога, по ней и вернемся к объекту.

Дорога петляла, как горная тропа, ушла в низину — всплыла перед самым поселком. Заградительная полоса стыдливо пряталась за цветущими кустарниками. В глаза она особо не бросалась. Далеко справа изгородь упиралась в обрыв над морем. Слева — плавно огибала поселок. Впечатления концлагеря это место действительно не производило. Будка КПП сливалась с антуражем. Вежливые стражи в полувоенном облачении пропустили машину, проверив документы и пропуска, в закрытую зону. Широкая улица тянулась в глубь поселка. Кирпичные заборы, изобилие зелени, цветов, вместительные дома за оградами. Архитекторы здесь не утруждались, но отдельные постройки вызывали интерес — они были с внушительными крышами, башенками. Машина медленно катила по асфальтированной дороге. Лаяла собака, за оградой на стриженой лужайке резвились дети. К изгороди с обратной стороны подбежала прилизанная длинношерстная колли и стала смотреть на чужаков умными глазами. На следующем участке высилась основательная беседка из ценных пород дерева. Отдельные категории советских граждан жили вполне прилично. Мелькнула неуместная мысль про «классовую ненависть». Впрочем, к подобным проявлениям социального неравенства в стране всеобщей уравниловки майор относился спокойно.

— На участке с беседкой проживает Юдина Людмила Михайловна, — сообщил Ковтун. — Напротив — Голованов Петр Ильич, дом не такой уж большой, товарищ не любит чрезмерной роскоши. Тем более допоздна находится на работе, женщины в доме нет… ну, кроме кухарки и горничной. Через три участка за Головановым — вон тот скромный забор с металлическими воротами — прибежище Журавлева Павла Викторовича… А сейчас будем проезжать мимо владений товарища Бердыша… у его забора почти всегда стоит «Волга» с нашими номерами, хотя сам Даниил Федорович предпочитает модернизированный УАЗ‑469 с форсированным двигателем…

Помалкивал окопавшийся на галерке Матвей, провожая глазами проплывающие за окном красоты.

— Справа дом Белецкого Родиона Львовича. Два этажа, бильярдная. Просторный двор, позади дома небольшой открытый бассейн, теннисный стол. Характерная особенность участков на этой стороне — все они разделены проулками, а задние дворы упираются в обрыв, под которым плещется море. Жильцы сами строят ограждения, особенно те, у кого животные или дети. Кто-то основательно отгораживается от обрыва, кто-то символически, третьи вообще этого не делают, любят сидеть вечерами свесив ножки…

— У вас, Леонид, воистину энциклопедические знания, — похвалил Кольцов.

— Три года на этой работе, — пояснил капитан. — Приходится знать даже то, что знать не хочу… Выезжаем из поселка. Нагулялись, товарищ майор?

На контрольном посту снова встали. Пропуск выписали на две недели, задерживаться дольше он не собирался. Увиденное наводило на размышления. Третья часть полуострова — закрытая для граждан зона. В частности, Севастополь, Балаклава, Форос, большая часть Керчи, обширные участки юго-западного побережья с береговыми ракетными комплексами. Куда ни сунься — колючка и надписи угрожающего содержания. И вместе с тем всесоюзная здравница, жемчужина на берегу Черного моря. Толпы организованных туристов, «дикарей», местных жителей, среди которых несложно прятаться шпионам…

Дорога за поселком бежала прямо, мимо живописных буковых и грабовых рощ. Стелющийся можжевельник причудливо оплетал кряжистые скалы. Море сделалось ближе, обрывы — не такими крутыми. Берег принимал живописные очертания. Справа на поляне желтела палатка, за ней еще парочка. Бегали мелкие дети с собакой. Михаил невольно отпустил педаль газа, чтобы насладиться видами.

— Дальше запреты снимаются, — пояснил Матвей. — Можно приезжать, отдыхать. Граница тут такая… черт ногу сломит.

— Без бутылки не разобраться, — подтвердил Ковтун, — чем и пользуются нарушители. А когда их ловят, плачутся, оправдываются, дескать, не знали, не заметили…

— Так я бы тоже не заметил, — рассмеялся Ивашов.

— Виды здесь что надо. — Ковтун покосился на майора. — Есть возможность спуститься к берегу и найти у воды славное местечко… — Капитан вскинул руку с наручными часами. — Если хотите, товарищ майор, можем сделать остановку. На объекте все равно обед, хрен кого найдем.

Развеяться стоило. Крым под ногами, не какая-нибудь опостылевшая средняя полоса. Скоро умом тронется от этой непрекращающейся работы… Мелькнуло суденышко в кабельтове от берега, пропало за скалой. На краю обрыва стояли автобусы. По-видимому, там был спуск к морю. Вот же демон-искуситель этот Ковтун!

— А что, Михаил Андреевич, Леонид прав, давайте проветримся, — проговорил в затылок Ивашов. — Морской воздух — лучшая пища для мозгов. Успеем еще в эти горы…

Мелькнула развилка, Кольцов стал сдавать вправо. Автобусы находились в стороне, на крутом утесе. Там возились несколько человек, что-то вытаскивали из багажных отсеков. Михаил свернул, не доезжая автостоянки, — спуск к морю был крут, но по силам отечественному «проходимцу». Грунтовая дорога петляла между глыбами камней. Внизу лежало море — необычайно приветливое, цвета сочной бирюзы. Легкие волны накатывались на каменистый пляж. В непроглядной дали голубое небо смыкалось с голубым морем. Прибрежная полоса была необычайно живописной. Громоздились скалы, целые бастионы из отколовшихся валунов. Каменные островки выступали из воды. Недалеко от берега, бортом к суше, стоял катер, смутно напоминающий военный. Солнце слепило глаза, очертания судна едва проявлялись. Петляющая дорога уперлась в завал, проехать дальше было невозможно. Слева тянулась мощная скала, ограничивающая обзор. На пятачке имелась возможность для разворота.

— Спустимся пешком к воде. — Ковтун первым выбрался из машины. — До берега два шага, покурим — и обратно.

Майор покинул автомобиль, потянулся, разминая кости. Как в бородатом анекдоте: «Да у вас тут еще и море есть!» Стоило ли расхолаживаться, погружаясь в эти прелести? Вопрос завис в воздухе. Он двинулся в обход завала, вышел из-за скалы, заслоняющей панорамный вид.

Местечко оказалось не таким уж приветливым. Разразилась пальба, оглушительно хлопали петарды! Михаил аж присел от неожиданности, рука непроизвольно потянулась к кобуре. Ахнул и задергался Матвей. Трещали выстрелы, орали люди, черный дым валил из дымовой шашки. И из катера, прилипшего к каменистому островку, потянулся аналогичный шлейф. Раздалось грозное «Ура», среди камней замелькали фигурки советских десантников в голубых беретах. Они бежали к морю, кричали, строчили из автоматов. Видит бог, Кольцов не сразу въехал в происходящее. И хорошо, что пистолет остался под мышкой. Пробегающий мимо десантник как-то странно покосился, как бы даже с досадой. Лицо у него было смутно знакомым.

— Стоп-мотор! — раздался возмущенный крик. — Почему посторонние в кадре?! А ну, прекратили! Все, перекур, я с вами уже не могу, это просто невыносимо! Ковалев, кому было сказано — на съемочную площадку никого не впускать!

Ситуация становилась более-менее понятной. Из-за камней высовывались головы, недоуменно хлопали глаза. Кто-то ругался — и чем дальше, тем громче. Выступил из-за валуна оператор с громоздкой кинокамерой. Рядом находилась еще одна на треножнике — ее заметили только сейчас. Остановились десантники, стали забрасывать за спины автоматы, неторопливо пошли обратно. Двое сели на камень, сняли береты, заструился сигаретный дымок. Лицо одного из них определенно было знакомо. Актер отставил автомат (на вид настоящий, но явно заряженный холостыми патронами), с удобством развалился, подмигнул Кольцову. «Михаил Ножкин! — осенило майора. — Ну, конечно! Снимался в киноэпопее “Освобождение”, лично пел под гитару “Последний бой”. А его неподражаемый Рощин в “Хождении по мукам”! Где-то еще, во многих других картинах, но сейчас и не вспомнить…»

Съемочная площадка бурлила. Бегали киношники. Оператор деловито переставлял штатив. Ругался статный мужчина с ярко выраженным грузинским акцентом, очевидно режиссер. На катере тоже кто-то метался, тушили дымовую шашку. Плавсредство оказалось бутафорским — только борт и помост. А автобусы на утесе, видимо, принадлежали съемочной группе.

— Фу, мать вашу за ногу… — шумно выдохнул Матвей. — Михаил Андреевич, вы тоже охренели?

Подозрительно вздрагивал капитан Ковтун, держась за живот. Врожденная солидность и служебное положение не позволяли расхохотаться в полный голос. Продолжал ругаться режиссер, обещал всех уволить. «Немедленно удалить посторонних со съемочной площадки!» Подбежала растрепанная рыжеволосая девица с кукольной уморительной мордашкой, стала разоряться: «В чем дело? Почему мешаете работать? Хотите, чтобы с вас взыскали за причиненный ущерб?!»

— Так, гражданочка, спокойнее. — Сбегать со съемочной площадки с массой извинений было как-то несолидно, и Михаил показал удостоверение.

— Ой, — сказала девица и заткнула рот ладошкой. — А что-то не так, мы что-то нарушили? Есть все разрешительные документы, я могу принести. Данная зона не считается закрытой — Михаил Иосифович все досконально выяснил, прежде чем приступить к съемкам на этом побережье…

— Просто проверка, гражданка. — Михаил насилу сохранял серьезность. — Вы же понимаете, неподалеку режимная зона, здесь свои правила, и нужно сохранять бдительность. А вашего Ковалева можете смело уволить — нашему проезду никто не препятствовал. Что снимаете, товарищ?

— Как, вы не знаете? — Девица встрепенулась. — Киностудия «Мосфильм», Третье творческое объединение, мы работаем по заказу Государственного комитета по кинематографии СССР. Снимается кино о подвигах советских моряков и десантников, о шпионах, о происках империалистических разведок…

— О, и у нас кино про шпионов, — прошептал Матвей.

— Масштабные съемки, много действия, интрига… — частила творческая работница. — Вы только посмотрите, какой актерский состав: Ножкин, Фатюшин… Действие разворачивается на стыке Индийского и Тихого океанов, но для натурных съемок Михаил Иосифович выбрал Крым — здесь самые подходящие пейзажи. Вот увидите, товарищи, это будет самый оглушительный блокбастер в истории советского кино… Ну, это такое кино, которое посмотрят все кинозрители Советского Союза и других стран. Рабочее название картины: «Тихое плавание» — но оно, разумеется, изменится. Вы можете поприсутствовать, товарищи, только большая просьба не попадать в кадр…

— Мы уедем, — пообещал Кольцов. — Приносим извинения за доставленные неудобства. Но такая работа, вы должны понимать. Удачи вам, девушка, и творческих, как говорится, успехов.

Девица мило улыбалась, несколько раз обернулась. Угомонился режиссер, зашевелились героические десантники, заканчивая перекур. Вытер слезы умиления капитан Ковтун.

— Ну, что, товарищи, по коням? — объявил Кольцов. — В кино снялись, видами насладились, можно и за работу. Отставить смех, товарищ капитан.

Разворачивались долго и неуклюже. Съемочная группа задумчиво наблюдала за машиной. Постреливая выхлопом, уазик потащился в гору. Рыжеволосая девица помахала ладошкой. Она была ничего такая — если забыть про работу и прочие неодолимые преграды. Ковтун боролся с икотой, бормотал: ну, вот, прогнали, как шелудивых собак.

— А девица ничего, да, товарищ майор? — подал голос с «камчатки» Ивашов. — Бойкая такая, смешливая, хорошенькая… Ух, я бы с ней…

— Что бы ты с ней? — хмыкнул Ковтун. — Применил захват с опрокидыванием?

— Так, настроились на серьезный лад. — Михаил переключил рычаг на первую передачу — в гору двигатель еле тянул. Но все же выбрались.

Внизу опять что-то хлопало, взрывалось, геройствовали десантники и дымил бутафорский катер. «Кому что», — с каким-то неявным сожалением подумал Кольцов. Пришлось возвращаться до развилки — практически к поселку Стрижи. Он прибавил газ, чтобы проскочить раньше полупустого пассажирского автобуса. Транспортное средство было ведомственным, курсировало по маршруту Балаклава — Охранное — Стрижи — Объект‑220. Под стеклом у водителя ничего подобного, разумеется, не значилось. Автобус остался сзади. Июльский зной не замедлил ворваться в окна. За машиной тянулся шлейф пыли. Приближалась горная цепь, над которой величаво высилась гора Машная. Автобус отстал. Грунтовка петляла между компактными холмами, напоминающими курганы. Справа показались заброшенные строения. При строительстве в этой местности активно использовали ракушечник — видимо, самый дешевый строительный материал.

— Старый татарский поселок, — скупо объяснил Ковтун и предпочел не развивать тему.

Тема действительно не являлась предметом гордости советских властей. Весной 44-го года, после освобождения Крыма от немецких оккупантов, всех крымских татар депортировали — фактически за одну ночь. Большинство отправили в Узбекистан, отдельные группы — в Мордовию, Казахстан. Беспрецедентное решение принял Государственный комитет обороны, исполнял — НКВД. Ни с кем не разбирались, давали несколько минут на сборы, сажали в машины и увозили. Татарские поселения разом опустели. Формальное объяснение: татары сотрудничали с нацистами. Факты, конечно, были, с этим трудно спорить, но кто не сотрудничал? И русские, и украинцы. А сколько татар вступали в партизанские отряды, уходили в горы, боролись с немцами? Эти факты не учитывали, гребли под одну гребенку. В 67-м году Верховный Совет СССР скромно признал: имела место коллективная ответственность; факты сотрудничества татар с фашистским режимом были необоснованно отнесены ко всему татарскому населению Крыма. Но незаконными, а тем более преступными эти действия не признали. Татары в Крым почти не возвращались, разве что отдельные семьи, оседали в основном в городах…

Удалялся заброшенный поселок, через несколько минут возник контрольно-пропускной пункт, за ним другой, тянулся «периметр», оснащенный средствами сигнализации. К знакомой горе прибыли через несколько минут, въехали на охраняемую территорию. Серые здания из бетона в несколько этажей казались жилыми. То, что окна «нарисованы», стало заметно только вблизи. На деревьях висели камуфляжные сетки. Рассчитывать на глупость американской разведки и на слепоту ее спутников было, конечно, неразумно. О строительстве знали. Но что именно строили? Официально здесь размещалось оборонное НИИ, с ним и связывали работы, а также усиленную охрану. В горе располагался огромный многоуровневый бункер, оснащенный входами и въездами с противоатомными дверьми. Ядерного удара по Севастополю побаивались не напрасно. Согласно плану «Drop Shot», разработанному в Пентагоне, по городу предполагалось ударить дюжиной ядерных боеголовок. Места размещения пусковых установок знали. Ждать милостей от природы никто не собирался. Строительство вели тайно, в сжатые сроки, используя лучшие умы страны и смелые технологические решения. В случае ядерного удара в бункере могли разместиться 10 000 офицеров и солдат, а также все руководство Черноморского флота. Отсюда бы осуществлялась связь с уцелевшими кораблями и подводными лодками. Отсюда бы велось наблюдение за регионом — в верхней части бункера предполагалось разместить многофункциональный разведывательно-наблюдательный центр. Бункер глубиной в двести метров насчитывал четыре уровня, соединенные меж собой тоннелями и потернами.

Ожидая реакции на прибытие, курили под навесом, созерцали заросшее лесами подножие горы.

— Из всего вышесказанного, Леонид, — резюмировал Кольцов. — Самая значимая и компетентная персона на стройке — это… — Он сделал паузу. — Начинай с красной строки, Леонид.

— Вы про самую значимую или про самую компетентную персону? — не смутился Ковтун. — Думаю, вас понял, Михаил Андреевич. Белецкий Родион Львович, однозначно. Все строительство держится на нем — на его знаниях, опыте, на всем том, что вы называете компетенцией. Он разрабатывал объект с нуля, именно он предложил схему и пути решения. А задачка, скажу вам, посложнее, чем построить пирамиду Хеопса при наличии лишь тележек с квадратными колесами. Считается гением в своей профессии. Автор многих революционных технологических решений. Говорят, у него идеальная память — все знания сидят в голове, незачем рыться в справочниках и пособиях.

— А также в таблицах Брадиса, — хмыкнул Кольцов. — Товарищ благонадежный?

— Жалоб не поступало, — пожал плечами Ковтун. — Зачем ему еще чего-то искать с такими-то наградами, заслугами, обласканному властью? Зарплата — грех жаловаться, условия труда и отдыха — нам бы с вами такие. Получает все, что захочет, может критиковать, кого вздумается… за понятным, разумеется, исключением. С моей точки зрения, Родиону Львовичу нет смысла быть неблагонадежным. Нигде в мире его не осыплют такими благами. Думаете, он в своих Стрижах как в тюрьме? Да он рвался на эту работу, зачем ему что-то другое? В перемещениях не ограничен. Все блага цивилизации — доступны. А если вспомнить весьма привлекательную жену…

— Увлекся ты, Леня, — проворчал Кольцов. — Прямо Леонардо да Винчи изобразил…

Под навес, прихрамывая, вошел старый знакомый — майор Журавлев. Он выглядел не очень хорошо, был болезненно бледен, но улыбался.

— Прибыли наконец-то… Приветствую, Михаил Андреевич, и вас, товарищи. — Обменялись рукопожатиями. — Нам сообщили, что вы прибудете.

— Вы в порядке, Павел Викторович?

— Да. С ногой ничего страшного, заживет. А вообще натерпелись, да? На волосок от смерти были. Но все это понимаешь уже потом — и начинает нешуточно трясти… М-да. Вертолет однозначно в утиль. Должна прибыть комиссия — устроят разбирательство, почему такое произошло и кого высечь. Бойцы лежат в санчасти, все живы, но… досталось им, в общем. У вас-то все нормально? Поет задержанный нарушитель?

— Еще и на флейте играет, — кивнул Михаил. — Сбежал наш нарушитель, Павел Викторович. Прямиком на тот свет. Нападение на машину, ранен сотрудник, преступник продырявлен, как дуршлаг.

— Вот же черт, нам не сообщали… — Журавлев помрачнел. — Тогда получается, что вообще все зря мы проделали?

— Пацанам в санчасти об этом не говорите. И вообще информация, как понимаете, не для печати.

— Да понимаю я. — Журавлев поморщился. — Неприятно удивили, Михаил Андреевич… Ладно, пойдемте, устрою вам экскурсию.

Глава восьмая

Мощная гора поражала воображение. День прошел в малосодержательных разговорах, без единой зацепки. Зрелище впечатляло, но вряд ли могло помочь в расследовании. Обычные двустворчатые ворота в «нарисованном» доме, калитка в воротах, пустое пространство, озаренное электрическим светом. В противоположной стене — мощная, метровой толщины противоатомная дверь, едва ли подвластная мускульной тяге. В соседнем «здании», по словам Журавлева, — подобные противоатомные ворота. Все правильно, в подземный бункер нужно не только входить, но и въезжать. Дверь открывал специальный механизм, встроенный в толщу стены. Широкий бетонный коридор убегал в бесконечность. Работы продолжались. Пол был завален крошкой, где-то в недрах горы работали генераторы. Гудели щитовые и аппаратные, грохотал перфоратор, кромсая бетонную стену. Рабочие занимались штукатуркой, тянули провода. Под ногами перекатывались брошенные кем-то трубы. Тусклый электрический свет озарял внутренности горы. На объекте в данный момент работали не меньше ста человек. По рельсам везли тележки, загруженные зачехленной аппаратурой неизвестного назначения. За дверьми простирались галереи полутемных залов, кое-где — небольшие помещения с голыми стенами. Электрики монтировали светильники, пошучивали: сколько Петровичей нужно, чтобы закрутить одну лампочку? По коридору двигались минут восемь. Потерна плавно изгибалась, превращалась в «проспект», устремленный ко второму выходу. Коридор перекрыл грузовой «Урал», с него сгружали продолговатые деревянные ящики. На последующие уровни пришлось подниматься по крутым лестницам — подъемники еще не работали. Здесь также было множество помещений, они разбегались от кругового коридора, и в этих лабиринтах можно было плутать неделю.

— Впечатляет, Михаил Андреевич? — ухмылялся Журавлев. — Как вам наша далеко идущая техническая мысль? — У майора был такой довольный вид, словно он сам тут работал с отбойным молотком.

— По правде, не то слово, Павел Викторович. Изумлен и околдован. Одно дело — пробить тоннель, и другое — возвести все это…

— А это как у скульптора, — улыбнулся Журавлев. — Ничего сложного. Просто берешь камень и отсекаешь все лишнее. Причем, заметьте, к началу работ в горе не было никаких пустот, полостей — сплошной камень. И что мы видим сейчас? Всего лишь нестандартные решения и технологии, аналога которым в мире нет. Вы слышали, чтобы за границей делали что-то подобное?

— И кого за это благодарить? — Михаил обвел глазами купол над головой. — Коллектив авторов? Кого-то конкретного?

— Все работы проводятся под руководством главного инженера Белецкого. Специалист, скажем честно, неплохой. — Журавлев был несколько сдержан в оценках. — Но как организатор и производитель работ… мягко говоря, не мастер. Но он и не обязан. Есть начальник строительства Голованов, есть его заместитель Юдина, отвечающая за поставки всего необходимого… Здравия желаю, товарищ подполковник.

— Виделись уже, — проворчал начальник службы безопасности. Товарищ Бердыш подкрался незаметно, какое-то время, видимо, слушал, а потом возник из-за угла.

— Смутно знакомое лицо, — проворчал Бердыш, скользнув по майору взглядом. — А, нет, не смутно, — поправился он, протягивая руку. — Очевидно, это ваши бумаги я сегодня визировал. Доставили нарушителя по адресу? Слишком дорого он дался нашему личному составу и технике.

Кольцов лаконично пересказал печальную историю. Бердыш сплюнул, поморщился. Михаил внимательно наблюдал за его лицом.

— Ну как же вы так не уследили… Теряем бдительность в сложных условиях юга, товарищ майор?

— Можно и так сказать, — покладисто согласился Кольцов. — А можно и по-другому. Второй преступник ведь не от сырости образовался? У вас не сырость, а сплошная засуха. Как-то ведь узнал, что его подельник схвачен и вскоре даст показания. Не думаю, что у сообщников телепатическая связь.

— На что вы намекаете? — насторожился Бердыш, и Журавлев беспокойно шевельнулся.

— Ни на что, — отрубил Михаил. — Просто строгий факт. Видеть, как захватили нарушителя, его подельник не мог — действие происходило далеко в горах. Кто-то сообщил. По рации, по телефону — не знаю. Повторяю, это не намек. Что есть, то есть. И не надо обижаться, я просто выполняю свою работу. Стрелок знал, что мы повезем его сообщника, занял позицию и расстрелял машину в упор. Большинство пуль досталось, слава богу, преступнику. Такая вот у них взаимовыручка, гм.

— Уверен, найдется другое объяснение, — миролюбиво сказал Журавлев.

— Вот именно, — проворчал Бердыш. — Так мы бог знает куда зайдем. Наша служба после происшествия работает в режиме повышенной готовности. Караулы по периметру усилены, постоянно проводятся тренировки по реагированию на незаконное проникновение. Этот субъект, которого вы взяли в горах… успел ведь что-то снять? Не поделитесь?

— Фотоаппаратура у нас, — кивнул Михаил. — Фотографии не проявляли, думаю, в этом нет необходимости. Фотограф мертв.

— Да и черт с ним, — глухо ругнулся Бердыш. — Надеюсь, вы ищете сообщников этого фотографа-любителя?

— Именно этим мы и занимаемся, Даниил Федорович. Вопрос позволите?.. Происходило ли что-нибудь на объекте в последнюю неделю? Пусть не чрезвычайное происшествие, но что-то выбивающееся из привычного уклада?

— А того, что произошло позавчера, вам мало? — фыркнул Бердыш.

— Вы прекрасно меня поняли. Ответьте, пожалуйста.

Михаил отступил, чтобы видеть обоих, наблюдал за их лицами. Офицеры охраны вели себя адекватно. Происходящее их нервировало, но они сохраняли спокойствие. Нервозность выражалась на уровне артикуляции и жестов.

— Лично я ничего не припомню, — произнес Журавлев. — Рутинное несение службы, никаких происшествий.

— Соглашусь, — кивнул Бердыш. — Третьего дня был звонок — телефонировали из столицы, из девятого управления. Генерал-майор Осипчук. Справлялся, все ли в порядке на объекте. Не скажу, что этот звонок сравним с происшествием, но… обычно их устраивают наши письменные отчеты.

— Хорошо, — кивнул Михаил. — Не смею вас больше задерживать, товарищ подполковник. Да и вам, Павел Викторович, незачем терять с нами время. Занимайтесь своими делами, мы не заблудимся. Походим еще по вашему чуду света.

Странные ощущения не проходили. Мысли вились вокруг чего-то важного, но он не мог ухватить суть. Крепла уверенность, что в ближайшее время что-то должно произойти. Что именно? Передача секретных материалов заинтересованной стороне? Ликвидация нежелательного лица? Кого еще, помимо Знаменской и Озинского, «разбудили» вражеские лазутчики? Огромные пространства, вырубленные в горе, уже не впечатляли. Сотрудники ходили по коридорам, заглядывали в полутемные помещения. На этажах кипела работа. Рабочие в комбинезонах прокладывали кабель связи по дну желоба, вырубленного в бетоне. Электрики копались в щитках, подключали пакетники. Капитан Ковтун начинал выказывать признаки нетерпения, посматривал на часы. Предчувствие чего-то неприятного витало в воздухе. На галерее третьего этажа, практически над бездной, на повышенных тонах общались мужчина с женщиной. Вернее, говорил мужчина, недовольно, требовательно, с начальственными нотками, а женщина молчала, слушала. Создавалось ощущение, что ей скучно.

— Кто приказал закрыть карьер, Людмила Михайловна?! Работы продолжаются в шестом секторе, там вычерпывается грунт, это связано с прокладкой дополнительной вентиляционной шахты. Куда прикажете ехать самосвалам? Объездной дорогой на второй отвал? Дополнительная трата бензина и прекрасный обзор со спутника! Если это не умышленное вредительство, то, интересно, что? И почему до сих пор не завозится оборудование на узел связи? Ремонтники работу закончили, помещения пустуют, что ждем — разрешения из Лэнгли?

Мужчина выглядел представительно — статный, густобровый, с решительной волевой челюстью. Видимо, начальник строительства Голованов Петр Ильич. Кто еще может разносить его собственного заместителя Людмилу Михайловну Юдину?

— Во-первых, Петр Ильич, — ровным голосом ответствовала дама, — за действия товарища Болдырева я не отвечаю. Он подчиняется непосредственно вам и выполняет ваши указания. Не вы ли приказали в четверг заморозить всю работу на карьере и законсервировать отвалы? О необходимости дополнительной шахты Родион Львович доложил лишь в пятницу. И ему, кстати, виднее. Мне кажется, вы просто забыли дать соответствующие указания Болдыреву. Во-вторых, касательно поставок оборудования на верхний уровень. Мною все заявки сделаны, и соответствующие документы составлены. Понятия не имею, отчего тянут снабженцы — это, извините, не моя сфера. — Женщина покосилась на мерцающих в отдалении посторонних и быстро нашла предлог удалиться.

Голованов повернулся. Лицо его было хмурым, брови сдвинуты — типичный крепкий хозяйственник высокого уровня. В глазах мелькнула обеспокоенность. Кольцов подошел один, предпочтя купировать источники нервозности.

— Петр Ильич? Добрый день. — Он показал удостоверение. — Нас пока не представляли, но, думаю, вы наслышаны о нашей работе.

— Мне нужно начинать волноваться? — Голованов изобразил небрежную усмешку. — Вы из Москвы, товарищ Кольцов, судя по содержанию вашего документа. Да, не спорю, случаются ведомственные проверки, последняя была не далее как месяц назад…

— Не тот случай, — дружелюбно улыбнулся майор. — Мы прибыли по иному поводу. Извиняемся. Услышали часть вашего разговора с Людмилой Михайловной. Проблемы на объекте?

— Ни в коем случае, — фыркнул Голованов. — Объект перед вами, вы в нем находитесь. Что-то указывает на проблемы? Все, что вы слышали, — досадные недоработки и недопонимание между руководителями структурных подразделений. Обычные текущие вопросы. А на других объектах разве не так?

— Вы правы, — усмехнулся Кольцов. — Везде так. То есть по строительству проблем не наблюдается, и объект сдадут в срок?

— Непременно, — решительно кивнул Голованов. — Точные сроки засекречены, но можете не сомневаться — данное событие произойдет по плану. Но вы же по другому вопросу?

— Вам известно о недавних событиях на объекте?

— А, вы об этом… — Легкое облачко печали омрачило волевое лицо. — Да, мне доложили, нарушитель проник на охраняемую территорию, проводил скрытую фотосъемку… Насколько знаю, проведенные мероприятия увенчались успехом? Жалко, что погиб военнослужащий, покалечены несколько человек, потерян вертолет… Данными вопросами, если не ошибаюсь, занимается служба безопасности?

— Безусловно. Товарищи Бердыш и Журавлев — последний, кстати, тоже пострадал при ликвидации последствий инцидента. Не хочу вас задерживать, Петр Ильич, понимаю вашу занятость. Единственный вопрос: в последнюю неделю лично вы не отметили на объекте что-нибудь нехарактерное? Или, может быть, в поселке, дома, по дороге домой. Незапланированные встречи, появление незнакомых лиц. Высказанные вами «недоработки» и «недопонимание» к вопросу не относятся.

Возможно, показалось, но в глазах высокого начальства мелькнула тень беспокойства. Петр Ильич сосредоточенно смотрел себе под ноги.

— Знаете, нет, ничего такого. Рабочие вопросы, рутина… Сломалась машина, на которой меня возят в Стрижи и обратно. Пока не починили, дважды пришлось воспользоваться автобусом… Ничего, не развалился. Пассажиры, конечно, удивлялись, видя меня, а мне даже понравилось… Больше ничего не могу припомнить. Может, объясните, что происходит, товарищ майор?

— Пока ничего, Петр Ильич. Есть основания предполагать, что объектом интересуются наши западные коллеги. Пока спокойно, уверяю вас, но прошу быть внимательным, временно воздержаться от дальних поездок и усилить свою охрану дома и в пути следования. Боюсь, одного водителя мало…

Кольцов должен был предупреждать людей, чувствовал — что-то назревает. Голованов слушал с еле скрываемым нетерпением, хмурился…

Подобное предостережение он высказал и Людмиле Михайловне Юдиной. Одно из помещений третьего уровня фактически подготовили, и работница облюбовала его в качестве кабинета. Заместитель Голованова сидела за столом, заваленным бумагами, делала пометки красивой, явно подаренной ей ручкой. Выслушав «вступительное слово», сняла очки и устремила на собеседника долгий задумчивый взгляд. Ей было за сорок, но внешность она имела моложавую и привлекательную. Впрочем, не для всех. Имелось в Людмиле Михайловне что-то надменное, прохладное, заставляющее держаться на расстоянии.

— Я поняла вас, Михаил Андреевич, — даже с учетом ваших мягких и обтекаемых формулировок. Немного не по адресу, вам не кажется? Ничего особенного в последнее время не происходило… — Женщина задумалась. — В выходные съездила в Аркадию, где встречалась со своей московской знакомой — она приехала в отпуск… Неплохо провели время, вернулась — никаких происшествий. Не понимаю, с чем связана ваша обеспокоенность. Что же касается охраны, то по штату она мне не положена. Водитель есть, не спорю, но это не «Волга», как у Петра Ильича, а всего лишь «Жигули» третьей модели. Что со мной может случиться? Поселок охраняется, объект… сами видите, дорога недолгая, и не припомню, чтобы в пути следования случались происшествия… Какие-то незнакомые лица в последнее время не появлялись, недружественных визитов не припомню… Ежевечерне совершаю прогулку по поселку, дышу свежим воздухом, иногда спускаюсь к морю, но там столько камней, что побаиваюсь заходить в воду… — Собеседница не прятала глаза, как обычно делают при общении с работниками Комитета, смотрела даже дольше и глубже, чем допускали приличия. — Я понимаю, товарищ майор, что вы выполняете серьезную работу так же, как и все мы. Но боюсь, что вы перестраховываетесь. Лично я не вижу повода к беспокойству.

Она украдкой провожала его глазами, видно, что-то заинтересовало. В каждой женщине есть загадка, почему таковой не быть в Людмиле Михайловне? Но как же порой выводили из себя все эти загадки!

— Пора возвращаться, Михаил Андреевич, — уже открытым текстом сказал Ковтун. — Время идет к вечеру, а мне еще нужно в отдел. Вы заметили, что мы сегодня не обедали?

— Полчаса, и поедем, — пообещал Кольцов.

Безотчетная тревога усиливалась. На четвертом уровне тоже кипела деятельность. Работяги разматывали кабели, подключали к генератору компрессор. Грохотало, как в 43-м под Прохоровкой! Летели куски бетона, отдувался плечистый малый — ломать было так же сложно, как и строить. «Зону поражения» покидали почти бегом, заткнув уши. Еще одно грандиозное сооружение: каменную твердь горы насквозь пробивала вертикальная шахта — для вентиляции и гашения волн. Черная дыра размером три на три уходила вверх. Здесь работы и не думали прекращаться. Горел электрический свет. Стены шахты оплетали леса из металлических решеток. Опасные зоны ограничивали поручни, вились спиральные лестницы. На лесах работали люди в комбинезонах, и здесь рычали дрели и перфораторы, ухала кувалда — самый передовой и популярный в Союзе инструмент. Дребезжал электромотор — прижимаясь к стене, на которой отсутствовали леса, медленно двигался примитивный подъемник. За ним разматывалась связка кабелей. Малорослый рабочий на подъемнике направлял их в нужное русло, крепил к заранее зафиксированным кронштейнам.

— Неплохо придумано, Родион Львович, — похвалил плотный мужчина, видимо мастер. — Кабы не этот ваш чудо-лифт, мы бы до сентября в альпинистов играли. Думаете, выдержит?

— Не обижай, Сергеич, — ухмыльнулся мужчина в расстегнутом пиджаке. — Лично считал с троекратным запасом прочности. Голь на выдумку хитра, как говорится. Давайте только осторожнее. Техника безопасности — это дело святое… Шевченко, слышишь меня?! — крикнул он в шахту. — Кабеля хватит метров на тридцать, закрепишь на последнем стопоре, концы оставь свободными. Петров, переключи рычаг, слишком быстро эта штука движется. У нас же не пожар? Лебедку после окончания работ обесточить.

— Сделаем, Родион Львович, не беспокойтесь! Эй, Шевченко, ты там еще не помер от страха?

При строительстве, похоже, использовались нетрадиционные решения. Лишь бы не запрещенные. Хотелось надеяться, что Родион Львович знает, что делает. Мужчина посмотрел на часы и вышел из шахты. У него была упругая походка. Подойдя к лампе, он раскатал рулон ватмана, которым ранее постукивал по коленке, приложил к стене и стал его разглядывать, задумчиво напевая под нос. Придерживая ватман локтем, извлек из нагрудного карманчика огрызок карандаша, стал что-то перечеркивать и исправлять. Этот человек был целиком увлечен своим делом. Михаил подошел ближе. Главный инженер объекта напевал под нос песню «Мишель» британской группы «Битлз». Насколько помнилось, творчество ливерпульской четверки не запрещали, но лучше бы Родион Львович насвистывал мотивчик песни Валентины Толкуновой.

— Мы знакомы? — прекратив музицировать, спросил мужчина. Он даже не покосился в сторону Кольцова. Убрал карандаш, закончив пометки, скатал ватман (вернее, тот сам скатался) — и только после этого удостоил взглядом.

— Комитет государственной безопасности, майор Кольцов. А вы Белецкий Родион Львович?

Этот человек все еще находился под властью своих проектных расчетов. Но все же вернулся в бренный мир, тень пробежала по лицу.

— Да, — отрывисто кивнул специалист. — Я Белецкий, главный инженер объекта. Вопросы, товарищ? Я что-то натворил?

— Хочу познакомиться, — сказал Михаил. — Вы же не возражаете?

Белецкий возражал, еще как возражал! Сущность этого человека уже проявлялась. Профессионал до мозга костей, одержимый своим делом, любитель рисковать, но при этом риски просчитывал. Терпеть не может, когда его отвлекают. О себе ничего лишнего не мнит, но и знает себе цену. Аббревиатура «КГБ» — не самая приятная в мире, но не настолько, чтобы от нее шарахаться. Белецкий обладал располагающей внешностью. Одевался хорошо, но как-то небрежно. Аккуратно пострижен, но не причесан. Лицо открытое, правильной формы, из тех, что нравятся женщинам. Возраст — еще не тот, когда перестаешь им нравиться. В районе пятидесяти — скорее даже меньше, чем больше. И уже специалист высочайшего класса, лучший из всех, кто мог оказаться на этом месте…

«“Спящий” агент?» — Михаил лихорадочно размышлял, анализировал имеющиеся скудные данные.

— Очень приятно, — неуверенно произнес Белецкий. — Не возражаю. Чем обязан?

— Все в порядке, Родион Львович, органы ни в коей мере не собираются препятствовать вашей работе. Даже рады способствовать.

— Каким образом? — не понял собеседник.

— Не буду ходить вокруг да около. К объекту приковано внимание западных разведок. Это не спутники, не какое-то абстрагированное внимание, а конкретное присутствие. Днем ранее на объекте зафиксировали проникновение постороннего. Не будь вы так заняты, вы бы знали.

— Да, я, кажется, что-то слышал…

— Вот об этом я и говорю. Ситуация выглядит неоднозначной. Мы стараемся предотвратить возможные неприятности. Не удивляйтесь, если в ближайшие дни вас будут опекать больше обычного. Это связано с вашей безопасностью. Понимаю, что вам не до этого, но постарайтесь смириться. В последнее время кто-то проявлял интерес к вашей работе — помимо коллег? Возможно, пытались что-то выяснить, задавали вопросы. Появлялись ли рядом с вами незнакомые лица?

— Ну, пока только вы… Прошу простить. — Белецкий смутился. — Если честно, товарищ, мне особо и негде встречаться с незнакомыми лицами. В магазин я не хожу, это делает Нина… моя жена. В местах общественного пользования появляюсь нечасто. А в последнее время вовсе не до этого. Аврал на работе, поэтому ухожу рано, возвращаюсь поздно… Да, чуть не забыл. В прошедшие выходные, а точнее говоря, в воскресенье супруга вытащила меня в Симферополь. Ей захотелось пройтись по широким улицам, посетить крупные универмаги, сводить меня в ресторан, гм… Ну, это она так выразилась. Пляжный отдых не приветствую, все местные музеи и достопримечательности знаем наизусть… Она так упрашивала, настаивала, что я должен отвлечься от своего затворнического образа жизни, умоляла сделать ей приятное… В общем, съездили. Нас отвез шофер Володя. Здесь недалеко — полтора часа езды с ветерком. У нее были какие-то талоны, убежала в универмаг, я ждал ее в соседнем сквере… Потом прошлись по бульвару, заглянули в планетарий, посидели, как она и просила, в ресторане. Вечером вернулись в Стрижи. Так что только в Симферополе я мог бы общаться с незнакомыми лицами.

— А вы общались?

— Даже и не думал. — Белецкий засмеялся. — Общения хватает на работе, да и не любитель я разных незапланированных вещей и встреч…

— Понимаю, любите все планировать и минимизировать случайности. Хорошо, выполняйте свою работу, Родион Львович, не буду вам мешать.

Кольцов задумчиво смотрел, как удаляется по коридору главный инженер, и не мог разобраться в оживившихся в черепной коробке мыслях. До прибытия приемной комиссии на важный правительственный объект оставалось две недели. На объекте кипела работа, люди пахали в авральном режиме. Складывалось ощущение, что к Крыму уже подлетают ракеты с ядерными боеголовками…

На всесоюзную здравницу ложились сумерки, когда Кольцов, волоча ноги от усталости, добрался до гостиницы. Машину оставил за сквером, чтобы не мозолила глаза отдыхающим. Прошел по аллеям, не забывая оглядываться, постучал в окно неприметной машины, припаркованной у входа. Опустилось стекло, показался лик неспящего сотрудника.

— Не появлялась Гущина?

— Никак нет, товарищ майор. Сидим весь день, ни одной более-менее похожей на нее особы. С задней стороны Наливайко — недавно сменил Полищука. Там тоже все спокойно — мы иногда обходим периметр. Была одна барышня — журнал читала, когда входила, лицо не показала. Прошли за ней — не то. Постоялица из 111-го номера, некая Марина Глухова… Думаете, фигурантка придет?

— Работайте, парни, — и не думайте о том, о чем думать не положено. Не забывайте, что Гущина может сменить внешность.

Он покурил у входа, метко послал окурок в урну. Легкие сумерки становились «критическими». Ждать Киру Гущину можно было месяцами. Даже не утопия — полная чушь. Никто не придет ни в гостиницу, ни на Бела Куна. Бессмысленная трата времени и ресурсов. Но действовали по инструкциям, написанным умными людьми. Сотрудники в штатском, милиционеры прочесывали город, имея на руках фотографию Гущиной (на КПП при въезде делали копии с паспортов — имелась «темная комната» с ротатором). Под данной фамилией преступница город не покидала. Но что мешало покинуть под другой фамилией, сменив внешность? Поимка преступницы превращалась во что-то иллюзорное.

Столовая работала, но выбрать было нечего. «Почему бы сухарей не насушить?» — все чаще посещала мысль. Даже со скудным выбором блюд очередь еле продвигалась. Невесело шутили голодные постояльцы: последнее блюдо осталось — гуляш по коридору. Принесли разогретые дневные котлеты, подгорелую тушеную капусту, очередь оживилась. Можно считать, повезло. Михаил устроился за дальним столиком, стал жадно есть. Качество съестного компенсировалось количеством хлеба. На другой стороне обеденного зала доедала свой поздний ужин Полина, в сторону Кольцова демонстративно не смотрела. Соседка погрустнела, потеряла интерес к жизни, отрешенно ковырялась вилкой в тарелке. Опять на горизонте возник толстяк Альберт! Понял, что в отношениях «влюбленных» что-то сломалось, и немедленно бросился в наступление. Он сидел напротив Полины, заговаривал ей зубы. Человек старался — плешь на макушке блестела от пота. Полина, как обычно, не клеилась, машинально кивала. Это было унизительно для майора госбезопасности. Не доставайся же ты никому! Он вытер губы салфеткой, резко поднялся, чтобы идти разбираться. Вот же странно: Полина краем глаза контролировала ситуацию. Повернула голову и ТАК посмотрела… Майор словно на барьер наткнулся. Он помялся, развернулся и двинулся прочь, забыв убрать за собой…

Ночь прошла спокойно, но плохо спалось. За стеной ворочалась Полина — видно, отшила своего навязчивого ухажера. Сон набегал, как прибой, — захлестывал, откатывался, грозя всенощным бдением. В итоге утром Кольцов поднялся разбитым, злым на весь белый свет. Постоял у двери Полины, даже руку поднял, чтобы постучать, но так и не решился. Откуда такое слабоволие? Чертыхаясь, игнорируя столовую, побежал через сквер к машине. Завтракал в какой-то занюханной чебуречной недалеко от отдела, размышляя о вещах, мешающих работе. Почему, в конце концов, он должен оправдываться перед Полиной, что-то объяснять и при этом краснеть, как пионер?

В отделе еще не припекало, но вентиляторы уже гудели. Николай Косых томился в больнице. Ковтуна сегодня не было — полковник Науменко с утра пораньше отправил сотрудника по делам в Севастополь. Матвей представлял жалкое зрелище: сидел в стороне от вентилятора, кашлял, чихал. Нос распух, сопли текли рекой. Пользоваться носовым платком парня не научили, и все это выглядело, мягко говоря, безобразно.

— Ты сдурел, боец? — опешил Кольцов. — Объясни, как на жаре, почти без ветра и сквозняков, можно подхватить простуду? Да хоть в море всю ночь просиди, не будет такого.

— Не сидел я в море, товарищ майор, — жалобно хрипел Ивашов. — А чем мы хуже других здесь, в Крыму? У нас люди и двустороннее воспаление легких получают, потом месяц при смерти лежат… У меня двоюродная сестра в прошлом месяце на солнышке полежала, а потом так кашляла, что в доме стены тряслись… — Матвей мощно чихнул — чуть глаза не выстрелили из орбит, бактерии и микробы веером разлетелись по кабинету. — Не могу, товарищ майор, — простонал парень, — хреново мне, вообще вилы…

— И какого ты сюда пришел? — разозлился Кольцов. — Испытываешь бактериологическое оружие? Верю, вижу, что не симулируешь. Марш домой, и чтобы завтра выздоровел. Ну, хорошо, послезавтра. Ковтун будет?

— Так его же послали, товарищ майор… У вас планы?

— Да, хочу еще раз съездить на объект, пообщаться с людьми. Не дают мне покоя эти люди, по крайней мере, кто-то из них… Что смотришь, как д’Артаньян на миледи? Топай домой и лечись. Больничный можешь не открывать — а то я тебя и через месяц не увижу. Чтобы послезавтра был как огурец.

— Такой же зеленый, товарищ майор? — хлюпнул переполненным носом Матвей.

Глава девятая

Пришлось работать в гордом одиночестве. Пистолет Макарова успокаивающе грел подмышку. Михаил выбрался за пределы Балаклавы, взял курс на побережье. К норову «мустанга», кажется, привыкал — главное, не расслабляться и крепче сжимать баранку. Мелькали знакомые заросли, плавали в дымке горы. В разрыве серых махин показалась гора Машная, ее скалистую вершину окутывали перистые облака. Представил на минуту: выходишь покурить из центра связи и радионаблюдения — и весь в этих облаках… Признаться по совести, Кольцов никогда не верил, что НАТО ударит по Союзу ядерными боеголовками. Не совсем же дурные? Окончательно из ума надо выжить, чтобы сотворить такое. Существует понятие — паритет. Но одно дело — визжать об агрессивности Советского Союза, ночуя в уютном доме с лужайкой, и совсем другое — ползать по обломкам в противогазе под рухнувшей крышей дома своего где-нибудь в Лондоне или Вашингтоне… Зачем все эти «чудеса света»? Гигантские суммы вбуханы — вместо того чтобы отправить их на рост благосостояния трудящихся. Но работа есть работа, он привык ее выполнять…

Минут через пятнадцать Михаил въехал в городок Охранное, остановился у киоска Союзпечати в тени грецкого ореха. Вышел из машины, прошелся. Мимо проезжали машины, окна в них были нараспашку. Удивительное дело: в киоске продавалась болгарская «Стюардесса»! Купил на радостях три пачки, заодно газету «Известия», вернулся в машину. Спешки не было, требовалось все обдумать. «Знакомые буквы» в заголовках иногда помогали настроиться на нужную волну. И в курсе текущих событий нужно быть всегда. Советскую прессу приходилось читать между строк, но хоть так. Михаил машинально перелистал газету. Ничего нового. Запущен спутник «Прогноз‑9» для изучения реликтового излучения — кто бы объяснил, что это такое. Принято постановление правительства «О дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений в планировании и хозяйственной деятельности». Назревал эксперимент по расширению самостоятельности предприятий. Саманта Смит прибыла в Москву. Десятилетняя девочка из штата Мэн написала письмо Андропову: «Почему СССР и США не могут подружиться?» Вопрос был интересный. Юрий Владимирович пригласил девочку в Москву. Саманта приехала. Показали ей столицу, Ленинград, свозили в Артек. Путешествие освещали мировые СМИ. Девочке все понравилось, пообещала написать книгу о своей поездке в «стан вероятного противника»…

Из свежих новостей лишь одна: 21 июля зарегистрировали самую низкую температуру на Земле за всю историю наблюдений: — 89,2 градуса по Цельсию. Пингвинам у советской антарктической станции, видимо, было неуютно…

Голова пришла в норму, мысли выстроились в боевой порядок. Он бросил газету на заднее сиденье, продолжил поездку. Развилку за Охранным проигнорировал, подался к Стрижам. На КПП вышел из машины, показал сотруднику удостоверение. С пропуском проблем не возникло. Под штампом «Временный» значилась дата, которая еще не маячила даже в перспективе.

— Постоянно здесь работаете? — спросил Михаил.

Работник — мужчина средних лет — кивнул.

— Да, нас четверо, двое стоят, двое отсыпаются. На выезде такой же пост — и там четверо.

«Восемь здоровых бездельников», — мысленно прикинул Кольцов, извлекая из кармана сложенный лист формата А4. Развернул, показал две фотографии не очень хорошего качества — отпечатки с фальшивых паспортов семейства Гущиных.

— Посмотрите внимательно, не видели этих людей? Начиная с прошлого понедельника и по выходные. Могли быть поодиночке, могли быть вместе.

— Да что-то не припомню… — пробормотал охранник, почесав затылок.

— Внимательно посмотрите, подумайте, я вас не тороплю.

— Точно не видел, — помотал головой страж шлагбаума. — На память не жалуюсь, лица запоминаю неплохо, но эти… Не видел.

— Погоди-ка, Степаныч, — из будки выбрался молодой напарник, подошел вразвалку, отобрал листок. Щурясь, вгляделся в смазанные лица. — Ну, а что, могу вас порадовать, товарищ, были такие гости…

— Да не было, — отмахнулся Степаныч.

— А спорим, были? — возразил напарник. — На что спорим? Завтра обедом кормишь, Степаныч…

— Уверены, что не ошиблись? — на всякий случай уточнил Михаил. — Качество снимков, мягко говоря, не лучшее.

— Не сомневайтесь, товарищ, — решительно заявил молодой человек. — Думаете, мы просто так здесь стоим, спим всеми днями? Точно были, въезжали на «Жигулях», а ты, Степаныч, в это время за хлебом бегал. А когда это было? — Наблюдательный работник задумался. — Ну, в прошлый вторник или четверг… Вот здесь вам на помощь не приду, товарищ. Думаю, все же в четверг… Это вам принципиально?

— Расскажите все, что помните.

— Да молодые такие, веселые, шутили много, обнимались… Я еще подумал, что молодожены. Сказали, что в гости едут к знакомым. Даже адрес назвали, вот только не припомню… Да и не обязан его запоминать. С пропусками у них полный порядок был. Фамилия одна на двоих — Гурьевы, Гарины…

— Гущины.

— Точно. — Молодой человек заулыбался. — На «Жигулях» приехали, но машину особо не рассматривал. Мы, товарищ, только на пропуска смотрим, да на документы, удостоверяющие личность…

— В какое время это было? Не отмечаете проезжающих?

— Не отмечаем. Нет таких распоряжений, постоянно отмечать бы пришлось. Машины, особенно утром и к вечеру, одна за другой шастают, люди с автобусов идут… А что они натворили, товарищ? Ладно, не наше это дело. Темнело уже, когда эти двое нарисовались. Добродушные такие, улыбчивые. Вы поймите, не было никаких оснований их не пускать. Здесь не тюрьма, такие же люди живут, к друзьям ходят, гостей принимают — главное, чтобы с бумагами проблем не возникло. Мы свои обязанности знаем.

— Без претензий, дружище, — проворчал Кольцов. — Инструкции есть инструкции. Говоришь, веселые были, шутили… Назад когда поехали?

— Так не поехали они, товарищ. Точно не выезжали… во всяком случае, через наш пост. Может, заночевали в поселке, а утром уже не наша смена была. Или через тот, дальний, КПП проехали. — Парень указал подбородком. — Там развернулись и по объезду в город поехали.

Михаил поблагодарил и въехал в поселок. Остановился через три дома, закурил. В режиме секретности явно зияли бреши. Умные люди ими пользовались. Опасения подтверждались. Гущины были в Стрижах. Кого же вы, ребята, «разбудили»? Ходить опрашивать жильцов, к кому заходили эти двое? Не будут они такими безрассудными. Прибыли в сумерках, рабочий день на объекте уже заканчивался, но вряд ли еще кончился. Человеку нужно время доехать, войти в дом. Какие проблемы? Гущины могли остановиться, как он сейчас, сидеть в машине хоть до ночи. Главное, с глаз подальше. Кто будет интересоваться? Раз въехали, значит, имеют право. Патрули по поселку не ходят. Потом вошли в переулок, проникли в дом с заднего крыльца, сделав приятный сюрприз хозяину… или хозяйке. Дальше дело техники. Соседи могли ничего и не видеть и наверняка не видели. Решили свои вопросы, выехали через КПП на обратной стороне поселка — такие же добродушные, веселые… Гущина больше нет. Его спутница где-то обретается. Есть еще и третий, который продолжает держаться в тени…

Движение транспорта в поселке практически отсутствовало. Большинство населения работало, готовило объект к сдаче. От магазина отъезжал продуктовый фургон, видимо, разгрузился. За витриной маячили несколько человек, делали покупки. Снабжение в местных продуктовых точках, очевидно, лучше, чем где-нибудь в Саратове. УАЗ тащился по проезжей части, привлекая внимание редких «аборигенов». Оторвалась от книги девушка в шортиках. Она сидела на качелях в окружении цветущего кустарника, проводила машину долгим меланхоличным взглядом. Еще одна особа, уже постарше, выгуливала шуструю болонку, еле удержала поводок, когда та галопом бросилась под колеса. Мимо проплывали крыши неплохих особняков, здания попроще. Вспоминались слова капитана Ковтуна: здесь проживает этот, здесь — тот… Сделал еще одну остановку — напротив участка Родиона Львовича Белецкого. С этим товарищем было что-то связано, но, хоть убей, не мог понять что… Заборы здесь были из прутьев — хозяева не скрывали свою жизнь. Ветви плодовых деревьев частично заслоняли обзор. Зеленели лужайки, выделялся фрагмент крыльца. В глубине территории неказистое строение — за рубежом подобные называют флигелями, а в России — сараями. У соседей Белецкого между клумбами ходил зевающий мужчина в тельняшке и резиновых сапогах и поливал из шланга.

Становилось жарко. Дорогу перед стоящей машиной перешел унылый черный кот, пристроился за обочиной. Из-под ограды выбрался еще один — белый, пушистый, в коричневых пятнах, поволокся защищать свою территорию. Два кота стояли друг напротив друга, фыркали, изнывая от жары. И драться не хотелось, и симпатии никакой. В итоге черный развернулся, потащился обратно. Белый зевнул, отступил под дерево и свернулся клубочком в тени.

Хлопнула дверь в доме Белецкого, на крыльцо вышла женщина в сарафане. Разглядеть ее не позволяла густая листва. Она шлепала сандалиями по веранде.

— Карина, ты что-то хотела? — крикнула женщина.

Отозвалась соседка с дальнего участка. Слова не различались.

— Хорошо, если что, я в бассейне! Потом еще по диссертации поработаю! — Снова прошлепали сандалии, скрипнула дверь — женщина вошла в дом.

Видимо, супруга Родиона Львовича. Если память не подводила, Нина. Через минуту дверь опять открылась, вышла та же особа, спустилась с крыльца. Она была в темно-синем закрытом купальнике, на плече висело махровое полотенце. У особы была неплохая фигура, длинные ноги. Она прошла по дорожке вдоль дома, скрылась за углом. Очевидно, бассейн находился сзади дома. Михаил вздохнул — красиво жить не запретишь. Или все же можно запретить? Видимо, зарплата Белецкого окупала все с лихвой. Немного смутило слово «диссертация». Он запустил двигатель, поехал дальше. На выезде из поселка предположения о том, что «Жигули» выезжали через этот КПП, подтвердились. На этот раз пожилой сотрудник оказался памятливее молодого. В прошлый четверг лица с фотографий выезжали из Стрижей. Вежливые, приветливые, сказали, что ездили к друзьям. Вопросов не возникло. Спиртным от молодых людей не пахло. Значит, сторонники здорового образа жизни. Выехали они из поселка примерно в половине десятого вечера. Элементарный расчет подсказывал: пробыли они в Стрижах не менее трех часов, то есть долго. К кому заезжали, неясно. Можно попробовать выяснить, но не факт, что удастся. А человек, принимавший гостей, насторожится.

В раздумьях он развернулся и выехал на грунтовку, ведущую к горе Машной. Машина затряслась, задребезжали рессоры. Расследование хоть и медленно, но продвигалось. И время потратил не зря. Кого навестили в Стрижах господа Гущины? Список, в общем-то, небольшой…

Дорога была пустынной в оба конца, змеилась между «курганами». Гора Машная медленно приближалась. Михаил плавно съезжал с косогора, придерживая педаль тормоза, — покрытие дороги было неважным, неприятности не требовались. Внизу в долине лежал заброшенный татарский поселок — десяток занесенных песком построек из ракушечника. Перед ним — пересохшая речка, каменный мостик, способный выдержать даже танк, заросли ивняка вдоль берега. На другой стороне поселка — невысокий обрыв, кусты. Он почти съехал с горки, как заметил «смазанное» движение прямо по курсу. Кто-то с горочки спустился? Вроде смахнул кто-то с обрыва, припустил в поселок. А в следующее мгновение все пропало, если там кто-то и был, то его закрыли постройки. Мимолетное видение… Всматриваясь в перспективу, Михаил невольно сбавил скорость. Яркое солнце слепило глаза, все рябило. Засада? Или приступ паранойи? Но человек там был. А потом пропал, возможно, до сих пор бежал к поселку, чтобы занять удобную позицию для стрельбы…

Будет или нет вторая жизнь — вопрос открытый. Он и в первой еще многого не доделал. Остановился, сдал назад, круто повернул вправо и двинулся по берегу иссохшей реки — и метров через сорок загнал машину в прибрежный кустарник. Упругие ветви стучали по крыше, бампер уперся во что-то податливое. Михаил покинул машину, побежал к поселку и спрятался за подвернувшейся горкой валунов. Если почудилось — уж как-нибудь переживет. Лучше перебдеть, чем недобдеть… Плавно извлек пистолет, высунулся из-за камня. В горле пересохло, немела кожа затылка. Почудиться не могло, посторонний в поселке присутствовал. Очередная серия с покушением? Значит, его пасли, висели на хвосте, но вряд ли в Стрижах, это уже сверхнаглость. Сопровождали по параллельной дороге, дождались, пока он выедет из поселка, и проскочили перед ним. Удобнее всего устроить засаду в поселке, где никого нет, выстрелить из окна по водителю проезжающей мимо машины…

Взмокла рубашка. Подобный сценарий крайне не устраивал. Поселок был рядом, взгляд скользил по руинам из ракушечника, «обмыленным» оградам из того же стройматериала, засохшим деревьям. Незнакомец не появлялся. Возможно, он успел занять позицию, но мишень не появлялась. И что теперь у него на уме? Из поселка спрятанную в кустах машину не увидеть — по крайней мере, с северной стороны. Текли минуты, в унылом пейзаже ничего не менялось. Налетел ветер, поднял облако песка и пыли. Через минуту снова все стало ясно и прозрачно. Возвышались убогие постройки с продавленными крышами, зияли глазницы окон. Со стороны казалось, что они выстроились в линию, на деле же были хаотично разбросаны. Человек не появлялся, значит, фигура была не случайная. Решение не приходило. Ждать, кто кого перетерпит? Чужак убежит, откуда прибыл, заметишь только силуэт, а там ищи ветра в поле…

Терпение уже лопалось. Как сказал бы Гриша Вишневский: заново надуй! Самое время поставить себя на место злоумышленника… Не успел! Раздался шум двигателя, и возник маловместительный пассажирский автобус ПАЗ‑672, окрашенный в ярко-песочный цвет. Он вез с десяток пассажиров на объект. Видимо, шел через Охранное, через Стрижи. На верхней точке горки водитель сбавил обороты, на нейтралке покатился под горку. Головы пассажиров мерно покачивались. Поднимая клубы пыли, автобус ехал мимо поселка. В этот момент майор и выскочил из-за каменной горки, побежал, пригнувшись, к ближайшему строению. Прижался к стене, перевел дыхание. Такое ощущение, что находился в разрушенном бомбой кишлаке. Сместился по стеночке, глянул за угол. Строения теснились, чернели оконные провалы. Деревянных элементов практически не осталось, только где-то окантовка дверных и оконных проемов. Он перебежал, сел на корточки за разваленным колодцем, прислушался. Заманивали? Ну что ж, он с удовольствием клюнет на эту удочку… Плавно перевел затвор пистолета, сжал рукоятку, снова перебежал. В глубину поселка вел узкий проход между корявыми стенами. Он шел крадучись, поглядывал под ноги, стараясь не наступить в какие-нибудь засохшие фекалии. Снова налетел порывистый ветер — как некстати! Он свистел между строениями, как в трубе, песок сыпался за шиворот. Михаил застыл, дождался затишья. Сделал несколько шагов, добрался на цыпочках до раздавленного крыльца. Дорога проходила рядом, на обратной стороне, данное сооружение было идеальным для засады. Водителя можно снять практически в упор. Но вряд ли там кто-то ждал. Он сел на корточки, заглянул внутрь, стараясь это делать через мушку прицела. В постройке царило запустение. Грязь, мусор, пол продавлен, какие-то черные дыры, обломки рухнувших перекрытий. Он проследовал мимо проема. И вдруг в сооружении что-то скрипнуло!

Спина похолодела. Прижался к стене, прислушался. Снова скрип, кто-то переступил с ноги на ногу. Михаил поднял пистолет, прижав локоть к боку. И чего мы там сидим, ждем у моря погоды?

— Выброси оружие и выходи с поднятыми руками, — отчетливо произнес он.

Тишина стояла несколько секунд. Потом изнутри прогремел выстрел! Стреляли из мощного охотничьего карабина. Заряд пробил стену в нескольких сантиметрах от плеча, взметнулась пыль, полетели обломки ракушечника. Чуть левее — и Михаила продырявило бы насквозь! Трясло нешуточно, волосы стояли дыбом. Он прыжком ворвался в проем, стал стрелять внутрь, ни черта не видя! Выпустил четыре пули, рывком вернулся на исходную, к косяку. Противник произвел еще один выстрел, не достигший цели. В строении творился какой-то кавардак. Метался человек, катились камни, выпавшие из стен, хрустело и ломалось трухлявое дерево. Похоже, неизвестный забрался на подоконник и, судя по звукам, спрыгнул вниз. Уйдет ведь! Майора перехитрили, поздно сообразил, что попался на удочку. Он бросился в проем, влетел внутрь. Надо же так повестись! Противник по-прежнему был здесь, лишь пустил пыль в глаза. Шевельнулось что-то в углу за горой мусора — этот тип сидел на корточках. Ни лица, ни фигуры, только что-то размытое сквозь соленый пот в глазах. Кольцов хоть в этой ситуации не дал маху, сделал прыжок, спасаясь от пули. Под ноги, к сожалению, не смотрел. Выстрел прогремел оглушительно, по всем барабанным перепонкам с размаха! Яму под ногами он обнаружил уже во время падения — возможно, там был старый погреб. Трещали доски, сыпалась сухая земля. Михаил падал в черную яму, и в голове оставалась лишь одна забота: не выпустить из рук пистолет. Все плохо, это понятно, но если выпустит, то полный конец. Он провалился метра на два, ударился спиной, плечом, в затылке вспыхнула боль. Перед глазами плясали круги. На десерт перепало доской — все бы ничего, но из доски торчал ржавый гвоздь, который впился в бок, и от боли стало совсем муторно. Но пистолет не выронил, сжимал его с силой. В обойме остались четыре патрона… Приходить в чувство надо было немедленно. И он пришел, отбросил от себя доску, перевернулся на спину. Все болело, но двигаться мог. Майор лежал на земляном полу, среди комьев глины, обломков ракушечника. Над головой — рваная дыра, завис недоломанный, изъеденный плесенью брус. Промелькнула странная мысль: вряд ли он сегодня попадет на объект…

Кто-то подходил, хрустела каменная крошка под ногами. Впечатление производил, страшнее хотел казаться! Майор вытянул дрожащую руку с пистолетом. Противник остановился, видимо, размышлял, что делать. В поле зрения он не показывался. Но вот что-то образовалось, зашевелилось… Палец надавил на спусковой крючок, отдача ударила почему-то по горлу. Мог бы этого не делать. Уловка стара, как Ветхий Завет, — панамка на конце ствола! Головной убор сдуло пулей, злоумышленник глухо выругался. Вроде мужчина. Логично, не вечно же бабе за всю банду отдуваться… Появился ствол карабина, Михаил произвел второй выстрел. В ответ громыхнуло. Как чувствовал, откатился в угол, и пуля пропорола грунт, где он только что лежал. Снова палец оттягивал спуск, обойма опустела. Мужчина глухо матерился, пятился, кажется, споткнулся, охнул от боли. Пользуясь заминкой, Кольцов сменил обойму, передернул затвор. Лежать надоело, привстал на корточки, прижался спиной к земляной стене. Злоумышленник начал нервничать, сбрасывал в подвал все, что было под ногой, — огрызки ракушечника, доски. Оба молчали, что тут скажешь? Михаил закрылся руками. Падало в основном мимо, но все же пару раз перепало. Прыжок — незнакомец снова начал палить! Карабин был полуавтоматический, позволял отстреливать патрон за патроном. И снова интуиция не подвела (где же раньше эта баба обреталась?!) — подался в сторону, прилип к стене. Пропала резкость, он видел лишь невразумительное пятно, бахали выстрелы, пламя вырывалось из ствола. Оба орали в исступлении — без слов, даже без ненормативной лексики, просто от избытка адреналина. Кольцов тоже выстрелил — раза три-четыре. Наверху что-то падало, гремело, преступник хрипло дышал. Сбрасывать уже было нечего, и патроны, судя по всему, заканчивались. Или уже закончились. Чужак догадывался, что офицер госбезопасности еще не отстрелялся, осталось кое-что. Ситуация — обхохочешься. Ни тот ни другой не могли ничего сделать. Но время играло на майора. Выстрелы могли слышать либо на объекте, либо на КПП в Стрижах. А мобильные тревожные группы умеют быстро перемещаться. Глухо рыча, злоумышленник покинул помещение, спрыгнул с крыльца, заскрипела глина…

И поди удостоверься, на самом ли деле он ушел! Михаил, затаив дыхание, слушал. Но что услышишь из этого подземелья? В любом случае противник не мог ждать вечно. Прибудут люди с оружием, а до косогора, за которым он, вероятно, оставил машину, еще нужно добежать…

Майор выбирался из ямы по обломкам балок, его голова и пистолет возникли над полом. Оперся рукой, подался вбок, перекатился. Полежал, вращая стволом, поднялся на корточки. Входной проем проигнорировал, вывалился в окно, перебежал. Ныли кости, рубашка прилипла к плечу, похоже, полным ходом шла кровь. В бессилии опустился на землю, привалился к строению. Под боком пролегала дорога — пустая в оба конца. Голова трещала, как поленья в печке. Пошатываясь, он пошел вдоль дороги, за поселком сменил направление, передохнул на знакомой горке. В спину не стреляли, и на том спасибо. Отчаянным рывком он добрался до машины, взгромоздился на водительское место. Кости вроде не сломал, но бока намял основательно. Шишка расплывалась на затылке, саднило плечо. Тянуло в сон, но он держался. Как назло, ни одного транспортного средства на дороге. Но система беспроводной связи работала. Да будет благословен тот добрый человек, что ее изобрел! Палец срывался, набирая номер. Дежурный не сразу вник в проблему, переспрашивал, задавал глупые вопросы. Хотелось огреть его трубкой по голове, да возможности не было. Затем со стороны Объекта‑220 прикатил грузовичок, набитый военными. Долго ехали, но откуда им знать, где стреляли? Солдаты срочной службы выпрыгивали из машины, с опаской входили в поселок, держа автоматы наперевес. Михаил надавил на звуковой сигнал. Пронзительный рев порвал тишину. Военные возвращались на дорогу, вертелись как волчки. Михаил продолжал сигналить, выбивал что-то из азбуки Морзе. Его засекли, несколько человек припустили к машине. Первым возник ушастый мальчишка-маломерок с девственно чистыми погонами. Спрятался за холмиком, выставил автомат. Хорошо, что без предупреждения не стал стрелять. Майор дрожащей рукой показал удостоверение — сначала закрытое, а когда автоматчик рискнул подойти — в развернутом виде…

Подмога из отдела подошла через полчаса. Он устал воевать с бинтами, пытаясь обмотать кровоточащее плечо! Цокал языком капитан Ковтун, что-то спрашивал. Михаил вяло отвечал. На месте происшествия уже работали криминалисты, да что толку?

— Боюсь ошибиться, товарищ майор, — сказал Ковтун, — поскольку не с азов участвую в этом деле. Но вы уже несколько раз сталкивались с преступниками и до сих пор не запомнили их лица?

— Да, решил не нарушать заведенную традицию, — вяло отозвался Кольцов. — Успеем еще, налюбуемся…

Состояние было отвратительным. По-прежнему тянуло в сон. Ковтун вез его на уазике в Балаклаву и не пропустил, зараза, ни одной ямы! Мысли мельтешили, сменяли одна другую. Кто знал, что он один поедет на объект? Да тот же Ковтун наверняка знал, просто прикрылся какими-то делами. Чем не паранойя? Матвей Ивашов знал… Впрочем, этот болезнью не прикрывался, сопли из него текли самым натуральным образом. Не сходит ли он с ума? Охранники на обоих КПП в Стрижах? А эти тут при чем? Они бы не успели сообщить — вернее, сообщить бы успели, а вот подготовить встречу… Чушь непроходимая! Преступник изначально ехал за ним, обогнал в Охранном, когда майор стоял у киоска Союзпечати, а дальше действовал по ситуации и по интуиции…

До Балаклавы доехали без новых обстрелов. С центральной дороги Ковтун свернул в смутно знакомые дебри. Михаил забеспокоился.

— Эй, ты куда? Отдел в другой стороне…

— А вы догадайтесь, Михаил Андреевич. — Ковтун злорадно ухмылялся. — Сейчас завезу черт знает куда, и будете знать.

— Подожди, это же больница!

— Это приказ, Михаил Андреевич. К сожалению, не мой, я еще не в том положении, чтобы вам приказывать, а приказ полковника Науменко. Вы даже не помнили, как я ему звонил. Видели себя в зеркале? Вот и не смотрите, зрелище унылое. Ну, мы же не фашисты, право слово, товарищ майор…

Дальнейшее помнилось смутно. Он смирился, вверил свою судьбу воле рока. Машина въехала в открытые ворота. Отобрать ключи от машины он все-таки сумел — в противном случае решительно отказывался посещать медицинское учреждение. Встреча с эскулапами была неизбежна, это понял бы даже человек, на дух не выносящий больниц.

— Как вы себя чувствуете, молодой человек? — сочувственно справлялось местное медицинское светило при первичном осмотре.

— Признаюсь честно, доктор, пока еще что-то чувствую, — отшучивался Михаил.

— Вот и отлично, — приговаривал врач. — Чувство юмора на месте, а остальное приложится. Устали вы, милостивый государь, очень устали. Ваш организм буквально стонет от такого небрежного с ним обращения. У вас вывихнуто плечо, отбиты ребра, селезенка, душевная гематома на затылке, а также многочисленные ссадины и ушибы. Вы не в скифских курганах проводили исследования? Говорят, эти воины иногда возвращаются — в виде воинственных фантомов. А если серьезно, то мы обработаем ваши раны, наложим бандаж, вправим руку — надеюсь, вы не будете при этом кричать и угрожать? Что там у вас торчит из-под куртки? Уберите, сделайте так, чтобы я этого не видел. Рекомендую, молодой человек, пару ночей провести в нашем странноприимном заведении…

Пара ночей — это чересчур. В мире могли произойти катастрофические события. Но покинуть больничные стены оказалось непросто. Особенно после того, как безжалостные руки эскулапа вправили конечность. Несколько часов он валялся в палате, барражируя между сном и явью. Столь чувствительно еще не прилетало. В этот день его вполне могли убить.

В палату заглянул милиционер в форме, вежливо поздоровался и пропал. Отметилось без участия — его охраняют. Видимо, проинформированный Науменко связался с милицией. Чисто формальная мера — когда убийц это останавливало? Пистолет лежал в прикроватной тумбочке, расставаться с ним не хотелось. Если хотят убить, значит, он движется в верном направлении. Осталось только разораться — куда он все-таки движется…

С ужасом смотрела знакомая темноволосая медсестра, когда он с бессмысленным взором тащился мимо медицинского поста, — эту дамочку он мысленно окрестил «ангелом смерти». Почему ее еще не уволили? В стране закончились медсестры? Вход в палату, где коротал деньки капитан Косых, преградила еще одна особа в белом халате.

— Мужчина, вы не можете просто так заходить, куда вздумается. Пропускаются только родные и близкие. Вы родной или близкий?

— Намекаете, что больной уже умер? — Он тактично отстранил работницу и вошел в палату.

Николай, по счастью, был жив, но чувствовал себя неважно. Уже объяснили: возомнил себя здоровым, пошел гулять и хлопнулся в обморок — швы разошлись.

— Вот черт, нашего полку прибыло, — прошептал Косых. — Что, Михаил, догнала-таки тебя бандитская пуля?

— Догнала и перегнала, — уверил майор. — Все в порядке, дружище, просто временная утрата трудоспособности. Отчитывайтесь, капитан, долго еще намерены койку давить?

Советчик в этот час из коллеги был неважный. Стихийное совещание в больнице дельных мыслей не добавило. Михаил вернулся в палату, повалялся без дела. Состояние улучшилось, по крайней мере, удалось самого себя в этом убедить. Бандаж давил, плохо дышалось, но двигаться получалось. Сознательности явно не хватало, чтобы отлеживаться дальше. Все свое находилось в палате, в шкафчике, и он одевался, испытывая сильное головокружение. Забрал пистолет, таблетки, побрел на выход. Милиционер пытался заступить дорогу, делая жалобные глаза. Пришлось напомнить, где работает сбегающий из медучреждения больной. Медсестра в погоню не бросилась, даже обрадовалась. Далеко за полночь он доехал до гостиницы, поставил машину у крыльца. Дежурный администратор начал было возмущаться — мол, что за хождения посреди ночи? — но быстро заткнулся по «естественным причинам». Гостиница спала, видимо, спала и Полина у себя в номере. Михаил постоял у двери — нет, не было сегодня расположения к склеиванию разбитых сердец, и он открыл свой номер. Убийцы с охотничьими карабинами в окно не прыгали. Задернул шторы, худо-бедно разделся, рухнул в койку, не забыв сунуть под подушку пистолет…

На следующий день его тошнило, он еле ползал и глотал таблетки. Мысли вернуться в больницу гнал поганой метлой. Во рту ночевал эскадрон гусар летучих, мысли о еде гнали к унитазу. Вроде приходил Ковтун, выражал глубокое сочувствие, но все это помнилось смутно. Вечером собрал волю в кулак, спустился в столовую, заставил себя поесть. Странно поглядывала Полина, словно собиралась подойти, справиться о самочувствии. Но не подошла. В номере он уснул беспробудным сном — и только к рассвету начал приходить в чувство, прислушиваясь к сигналам из организма…

В отделе кипела работа. Матвей уже не чихал, а если очень хотелось, судорожно тер переносицу пальцем. Ковтун перекладывал папки с места на место, с интересом покосился на «выздоравливающего»:

— Милости просим, Михаил Андреевич. Не рано?

— Некогда болеть. Дело стоит, зацепок как не было, так и нет. Что с новостями?

— Новостей тоже нет, — отчитался Ковтун. — Наблюдается подозрительное затишье. Происшествий в городе не зафиксировано. Последнее — это то, что случилось с вами по пути на объект… Вы, кстати, в курсе, что вам невероятно повезло? На объекте за истекшие сутки также ничего не случилось, работы идут по плану, за фигурантами ненавязчиво наблюдают. В подозрительные отношения никто из них не вступал.

— Что по Белецкому?

— А что у нас с Белецким? — Капитан помедлил с ответом. — Вы так интересуетесь этим товарищем… Работа, дом, жена. Что с ним не так, товарищ майор?

— Чувствую… Не все поддается объяснению, капитан, когда-нибудь поймешь. Черт, я должен пообщаться с ним и его близкими… Связь с объектом имеется?.. Позвони, мне нужен майор Журавлев, заместитель начальника охраны…

Связаться с упомянутым товарищем удалось только через час, когда он вернулся с подконтрольной территории.

— Да, узнал, Михаил Андреевич… — Не сказать что абонент прыгал от восторга, но вел себя учтиво. — Можете говорить, эта линия защищена. Дошла информация, что с вами произошли крупные неприятности.

— Произошли бы крупные — ты бы со мной не разговаривал, Павел Викторович. Рядовые, можно сказать, неприятности. Все в прошлом. Ты же в курсе всех перемещений значимых лиц? Белецкий на выходные никуда не собирается?

— Белецкий? — Журавлев был озадачен. — Пока не сообщал. Обычно о намечаемых поездках сообщают за сутки… Подожди, Михаил Андреевич, вспомнил. Вряд ли Белецкий куда-то соберется. В субботу у его дражайшей половины день рождения. Шумно отмечать не будут, так, несколько человек. Нина Георгиевна не любит дни рождения. Сестра с мужем придут, они живут рядом; может быть, другие соседи заглянут. Я тоже появлюсь… впрочем, исключительно по долгу службы. Возможно, появятся большие люди — Петр Ильич, Людмила Михайловна, мой шеф Даниил Федорович…

— Дата круглая?

— Не знаю, — простодушно отозвался Журавлев. — Тебе принципиально? Тогда давай считать. Если Белецкому сорок девять, а супруга младше его на пятнадцать лет… Не круглая.

— Павел Викторович, буду должен, — взмолился Михаил. — Помоги туда попасть. Ну, чтобы не шарахались от меня.

— Вот так заявочка… — Журавлев задумался. — Ну хорошо, надо подумать. Заметь, Михаил Андреевич, я даже не спрашиваю, зачем тебе это нужно. Вам, московским, виднее. Ну, своим лучшим другом я тебя вряд ли представлю — не поверят. Усиление охраны ответственных за сдачу объекта лиц — устроит? Или тебе обязательно нужно сидеть с гостями за праздничным столом?

— Необязательно, Павел Викторович, именно так и сделаем. Спасибо.

Важных лиц действительно охраняли. У ограды на противоположной стороне дороги стояла серая «Волга» с двумя задумчивыми пассажирами. Бывалый УАЗ на ее фоне смотрелся разбитым корытом. Михаил пристроился перед ней (чтобы присматривали), заглушил двигатель. Выбрался из машины, забрал с заднего сиденья внушительный, но легкий сверток, хлопнул дверцей.

— Особое приглашение, Павел Викторович? Представишь меня имениннице?

Журавлев всю дорогу вел себя непринужденно и вдруг стал каким-то отрешенным, неохотно слез с пассажирского сиденья. Не сказать что он выглядел нарядно — поношенный «рабочий» костюм, верхняя пуговица клетчатой рубашки расстегнута. Кобура под мышкой не то чтобы демонстративно выпячивалась, но и не пряталась.

— Давай уж сам представляйся, Михаил Андреевич. Не сложилось у меня с Ниной Георгиевной… бывает такое, взаимная антипатия называется. В дом пойду, но это моя работа, так что… рассчитывай на собственные силы.

Журавлев добежал до «Волги», перекинулся парой слов с сотрудниками. Происшествий, разумеется, не отметили. Помимо надзора за Объектом‑220 в обязанности Павла Викторовича входило обеспечение безопасности жителей Стрижей. А также ненавязчивое слежение за их бытием. Первая зарубка в голове: что он там не поделил с супругой главного инженера?

— Прошу, Михаил Андреевич. — Журавлев перешел дорогу и с манерной услужливостью открыл калитку. — Входите, не стесняйтесь, будьте, как дома, хозяева предупреждены. А я здесь побуду, позднее приду, засвидетельствую свое почтение Родиону Львовичу.

Кольцов прошел на участок, стал с любопытством осматриваться. Внутри был аккуратный садик, обширная лужайка. Нина Георгиевна явно экспериментировала — выращивала диковинные цветы, несколько видов стелющегося можжевельника. Вряд ли Белецкий в этом участвовал — времени у Родиона Львовича хватало лишь на то, чтобы осмотреть труды жены. Территория была приличной, ухоженной, переплетались дорожки, засыпанные галькой, похожей на шоколадное драже. В левом углу участка находилась беседка, увитая вьюном, справа — засыпанная гравием автомобильная стоянка, на которой не было ни одного авто. От соседских взоров защищали персиковые деревья. Во владениях Белецких было много цветов. Дом не то чтобы особняк, скромной конфигурации и вместительности. Но весьма неплох — двухэтажный, с намеком на архитектурное излишество на фронтоне. Дом был выкрашен в синий цвет, оконные рамы и наличники поблескивали белой эмалью. Мелькнула мысль: «А ведь жилище государственное, закончатся работы — закончится и жизнь в раю. Не жалко будет расставаться?»

Журавлев с сосредоточенной миной мотал круги по стоянке, потом вышел за калитку. Сунув сверток под мышку, майор вошел в дом. Где-то справа смеялись и шумно разговаривали люди, играла музыка — оркестры под управлением Поля Мориа и Джеймса Ласта. Вносить сумятицу в честную компанию пока не хотелось. Помявшись, Михаил свернул из коридора влево, вошел в небольшую, уютную гостиную с мягкой мебелью и ковром на полу. Хорошо, что ноги вытер на крыльце. Здесь никого не было, народ шумел в другой части дома. Привлекли фотографии на стенах. Каждое фото было вставлено в рамочку. Чувствовалось, что это не просто картинки. Практически на всех фотографиях был запечатлен Белецкий — просто культ личности гения инженерной мысли! На старых снимках он был значительно моложе, позировал с молодыми людьми, сидел у костра на берегу таежной реки, демонстрировал пойманную щуку. Симпатичная девушка заглядывала в объектив, показывала три растопыренных пальца, видимо, исполняла три желания «по его хотению». Два из них определенно сбылись — связал свою жизнь с этой девушкой и стал крупным специалистом в своей отрасли. Родион Львович с ребенком, Родион Львович с собакой, Родион Львович за праздничным столом с коллегами. Крупное фото — Родион Львович и повзрослевшая (и даже постаревшая) девушка с растопыренными пальцами. Трогательное фото, у обоих на лицах застыли печальные улыбки. Снимок был сделан несколько лет назад — Белецкий изменился не сильно.

За спиной деликатно покашляли. Кольцов обернулся. Неслышно подошла женщина лет тридцати пяти, темноволосая, с приятным, немного худощавым лицом. Пару дней назад именно она мелькнула за ветками плодовых деревьев. Особа неплохо смотрелась в облегающем однотонном платье. Короткая стрижка, челка, немного затуманенные, но внимательные глаза.

— Здравствуйте, — вежливо сказал майор. — Кольцов Михаил Андреевич. Прошу прощения, что вот так ворвался к вам на праздник, но того требует служба. Надеюсь, что меня поймут. Вовсе не собираюсь вам мешать…

— Все в порядке, не извиняйтесь, — пожала плечами особа. — Мы прекрасно понимаем, где живем и работаем и какое значение имеет то, что делает Родион Львович. Будьте как дома, вы заметно напряжены, Михаил Андреевич. Нас предупредили о визите человека из Москвы.

Взгляд невольно скользнул по фотографии. С дамой, прильнувшей к плечу Белецкого, у стоящей перед ним гражданки было мало общего.

— А это, прошу простить…

— О, это умершая жена Родиона Львовича. — Барышня сочувственно поджала губы. — Ангелина Кирилловна. Несчастный случай произошел пять лет назад, снимок был сделан незадолго до трагедии.

— А вы? Еще раз прошу простить…

— А я… живая жена. — Особа вздохнула, но в глазах поселилась лукавинка. — Нина Георгиевна Белецкая, в девичестве Рязанова.

— О, так это вы сегодня новорожденная… — Михаил развернул букет белоснежных роз, за которыми пришлось бегать по всей Балаклаве, и с галантным поклоном вручил имениннице. — С днем рождения, Нина Георгиевна. От себя, так сказать, и от столичного руководства. Оставайтесь такой же молодой и красивой, как сейчас, всех вам благ, успехов, счастья.

— Боже, какая прелесть, — восхитилась именинница и погрузила нос в ароматный букет, засмеялась, когда стало щекотно, потерла нос. — Спасибо, Михаил Андреевич, это просто чудесно…

В каждом доме свои странности. Обилие фотографий покойной жены немного смутило. Видимо, Нине Георгиевне стоило посочувствовать. Впрочем, она не походила на человека, требующего сочувствия. Обняла букет (он ей явно понравился), улыбнулась приятной улыбкой.

— Понимаю, о чем вы подумали… Бледная тень, второй план, все такое… Уверяю вас, это не так. Мы с Родионом любим друг друга, и это ни для кого не секрет. Но он сильно переживал после трагической кончины Ангелины Кирилловны, был очень к ней привязан и лишь чудом выкарабкался из депрессии. Они знали друг друга четверть века, это не шутка. Я не против всего этого, правда, — глаза женщины говорили об обратном, но она смирилась, — память есть память. Я ведь находилась в разводе, когда на научной конференции в Ленинграде впервые встретились с Родионом. Начали встречаться, ну, в общем, вы понимаете… Поженились, и как в том анекдоте: «Молодая оказалась немолода»… — Нина Георгиевна засмеялась, обнажив белоснежные зубы.

— Не наговаривайте на себя, — улыбнулся Кольцов. — Вы молоды и очаровательны.

— А вы такой галантный, Михаил Андреевич…

Он украдкой изучал стоящую перед ним особу. Нина Георгиевна не флиртовала, просто была приветлива и учтива. С супругом их действительно связывали нежные чувства. По крайней мере, ее — насчет Белецкого неизвестно. Трудно судить о человеке, женатом на работе.

— Хотите пройтись по дому? — спросила Нина. — Или желаете быть представлены нашим немногочисленным гостям?

— Даже не знаю, — смутился Кольцов. — Я не гость, ввалился без приглашения. Не хочу смущать вас и ваших друзей.

— Погуляйте, — пожала плечами собеседница. — В этом доме сухая казенная обстановка. Мы, конечно, пытаемся ее оживить, но… Это государственное жилье, предоставлено временно. А жаль, — Нина вздохнула, — в Крыму так чудесно, такой божественный воздух. Мы нисколько не скучаем ни по Москве, ни по Ленинграду… Дальше по коридору кабинет Родиона Львовича, за ним — мой кабинет. Наверху спальня плюс еще одна комната — гостевая, но она, как правило, пустует…

— Вы тоже работаете? Вы упомянули свой кабинет…

— Ну, не так чтобы хожу и зарабатываю деньги, но от безделья точно с ума не схожу. Я окончила физико-математический факультет, после защиты дипломной работы поступила в аспирантуру, занималась наукой. Раз в полгода навещаю своих руководителей в столице, получила предложение защитить кандидатскую диссертацию. Сначала испугалась, но потом, знаете… Как пел Боярский: «Пуркуа па?» В доме есть все необходимые материалы, муж помогает…

— Надеюсь, это не физика твердых тел? — вырвалось машинально.

— Простите? — удивилась Нина Георгиевна.

— О нет, не обращайте внимания, — спохватился Михаил. — Это так, дела давно минувших дней.

— Преданья старины глубокой, — кивнула «новорожденная». — Там вы и споткнулись, после чего сменили сферу деятельности. Я занимаюсь волновой механикой. Другое название — квантовая механика. Рассчитываю посвятить свою жизнь фундаментальным исследованиям.

— Изучаете природу в масштабе атомов? — сумничал Кольцов.

— О, а вы не настолько безнадежны, — засмеялась Нина.

— Прыгал по верхушкам, — признался Михаил. — Хватило двух лет, чтобы понять, насколько я далек от науки, а наука — от меня. Каждый должен заниматься тем, что ему ближе. А обрывки знаний — хуже невежества.

— Какие золотые слова, — восхитилась, входя в гостиницу, интересная фигуристая дама — года на три-четыре старше Нины, с немного грубоватым, но выразительным лицом, с таким же голосом. — Вот ты где, Нинок, а мы заждались. У нас новый гость?

— Карина Солнцева, моя двоюродная сестра, — представила гостью Нина. — Живут с мужем по соседству — вон за тем окном.

— Точно, любимая двоюродная сестра, — подтвердила дама. Она носила вызывающее платье с блестками и смелым вырезом. — И была бы еще роднее, находись где-нибудь подальше, верно, Нинок? Это мы так шутим. — Дама блеснула хищными зубами. У нее были пышные темные волосы. — Карина Артуровна, — протянула она руку. В черных глазах зажглось любопытство. — Вы новый сотрудник Родиона? Боюсь, прежде вас не видела.

— Михаил Андреевич. — Кольцов учтиво пожал протянутую ладошку. — Не то чтобы сотрудник, я скорее консультирую по вопросам безопасности.

— Консультант, значит. — Карина внимательно смотрела ему в глаза. — Ну, что ж, очень приятно, товарищ консультант… Так, Нинок, ты иди, — распорядилась Карина. — Не забывай, что тебя ждет муж. А я попробую развлечь нашего гостя.

— У тебя там, кстати, тоже муж, — подметила Нина и прыснула. — Ты постоянно об этом забываешь.

— Правда? — задумалась Карина. — Да, сестренка, вероятно, ты права. Вряд ли Костик успел соскучиться, но кто его знает. Тогда давайте все вместе пройдем в столовую и продолжим начатое. Михаил Андреевич ведь не будет возражать? — Она посмотрела на него смелым взглядом, потом повернулась и вышла из гостиной, призывно покачивая крупными бедрами.

— Ох уж эта сестрица… — прошептала Нина. — Она такая, Карину нужно принимать, какая она есть. Немного экстравагантная, немного вульгарная. Может пошутить не в тему. Но они с мужем хорошие люди. Константин занимается снабжением, работает под руководством Людмилы Михайловны Юдиной — можно сказать, ее правая рука. Карина руководит копировальной службой, отвечает за множительную технику, включая новые ЭВМ и старые ундервуды. Вы не думайте, будто их приняли на эту работу благодаря родственным связям… Разве что чуть-чуть. — Нина смущенно улыбнулась. — А специалисты и вправду первоклассные, мой муж не даст соврать.

В гостях на текущий момент была лишь одна семейная пара — упомянутые Солнцевы. Родион Львович Белецкий выпивал с широколицым улыбчивым товарищем, у которого смешно торчали непричесанные волосы. Чокнулись рюмками с коньяком, выпили, стали энергично закусывать. Мужчина грубовато похохатывал. Супруги Солнцевы, похоже, стоили друг друга. Про таких говорят «два сапога пара».

— На минуту нельзя оставить! — всплеснула руками Карина. — Мы тут, значит, производим материальные блага, а они потребляют!.. Михаил Андреевич, присаживайтесь к столу, не обращайте внимания на этих выпивох! Давайте я вам что-нибудь положу. Вот здесь у нас зимний салат — не подумайте только, что остался с Нового года; вот это замечательная жареная селедка. Держу пари, вы такую еще не ели.

— Не ел, — признался Кольцов.

— Положение безвыходное, — объяснила Карина. — Сегодня день рождения нашей Ниночки, значит, на столе должно присутствовать только то, что она ест. А Ниночка не любит рыбу, то есть вообще никак и никогда.

— Не люблю, — подтвердила Нина Георгиевна. — Вообще никак. И никогда.

— Ест только жареную селедку, — продолжала Карина. — Вот не вру, честное благородное. Почему — науке неизвестно. Но ест с большой охотой и мужа на нее подсадила. Может, это как-то связано с неким психическим расстройством?

— Сама ты психическое расстройство, — проворчала Нина. — Родион, скажи ей…

— Но так и есть, любимая. — Белецкий подмигнул Карине, предварительно мазнул взглядом по непрошеному гостю. Тень беспокойства пробежала по его лицу. — Из всего морского и речного изобилия ты ешь только жареную селедку. Впрочем, признаю, ты готовишь ее великолепно. Ты вообще отлично готовишь. Надеюсь, мы не умрем сегодня с голоду.

Кухонная зона совмещалась со столовой. Нина Георгиевна уже что-то резала, сгребала ножом в хрустальную вазочку ингредиенты салата. Забралась в холодильник, стала вытаскивать уже приготовленные закуски. Карина, сделав скорбное лицо, отправилась помогать сестре.

— Не хочу вам мешать, — учтиво сказал Кольцов. — Если не возражаете, пройдусь по территории, поговорю с Павлом Викторовичем. Еще раз прошу простить, но таковы мои инструкции…

— Вам незачем извиняться, Михаил Андреевич, — произнесла, закрывая холодильник, Нина Георгиевна. — Все, что здесь находится, — государственная собственность. Вы имеете полное право выполнять здесь свою работу. Но из-за стола вы просто так не уйдете, уж извините.

— Придется вам откушать селедку Нины Георгиевны, — сдержанно засмеялся Константин. — Считайте это посвящением…

— Костик, не говори что попало, — проворчала Карина. — Кстати, насчет Павла Викторовича. — Она отогнула край шторки. — Он во дворе, мнется там, как бедный родственник. Может, позовем его?

От внимания не укрылось, как тень недовольства пробежала по лицу Нины Георгиевны. Она равнодушно пожала плечами.

— Мне кажется, Павел Викторович на работе. Дорогой, если хочешь, позови его.

— Но что-то подсказывает, что ты не в восторге от этой мысли, дорогая, — подметил Белецкий и как-то ревниво покосился на вазу, в которую его жена поставила белоснежные розы. — Я вас, кстати, узнал, товарищ, вы были на объекте несколько дней назад, и мне посчастливилось с вами побеседовать. Вы уверены, что все в порядке? Признаться, я отчасти обеспокоен. Нет, очень рад видеть за столом гостя из столицы, но…

— Не о чем волноваться, Родион Львович. — Кольцов улыбнулся. — Органы работают и в данный момент выполняют исключительно функции по соблюдению безопасности. Это профилактическая мера. Говоря русским языком — на всякий пожарный.

— Чтобы жареный петух потом не клюнул и мужик заранее перекрестился, — развеселился Константин и задумчиво уставился на початую бутылку коньяка.

— Мы вам верим, товарищ, — сказал Белецкий. — Поешьте, прошу вас, зачем ходить голодным? Посмотрите, сколько всего наготовила Нина Георгиевна.

Селедка в жареном виде, как ни странно, оказалась съедобной. И салаты удались на славу. А также знаменитые рапаны, которые пришлось заказывать непосредственно у тех, кто их ловит. Мужчины выпивали, ели. Разминка, как объяснил Константин, — чтобы больше влезло, когда придет основная масса гостей. В духовке аппетитно попыхивала нога курдючного барана. Белецкий рассказывал, как специально ездил за ней на городской рынок. Ворчал Константин, которого Карина послала в их собственный подвал за соленьями: дескать, кредо у женщин такое — мешать мужьям ничего не делать. Павла Викторовича так и не пригласили. Пили за здоровье и личное счастье именинницы. «Да куда ей столько счастья? — грубовато шутила Карина. — У тебя, Нинок, все есть, ты решительно и бесповоротно счастлива — один муж чего стоит. Давайте выпьем за то, чтобы наш объект сдали без шума и пыли!»

Разговор плавно переключился на работу. Секретные темы в присутствии чужака из Комитета, впрочем, не обсуждали. Стали спорить, нужны ли ЭВМ. Родион Львович настаивал, что никакая железка не заменит пытливый ум. А сделать расчеты можно и на калькуляторе. Он не возражает против технического прогресса, но уверен, что все эти ЭВМ, или, как их мудрено называют на Западе, компьютеры, так и останутся уделом специализированных учреждений. Карина, видимо, что-то знала, загадочно улыбалась и помалкивала. Михаил от выпивки отказался, поблагодарил за угощение и покинул гостеприимную компанию. Он не мог избавиться от какой-то неловкости, постоянно ловил на себе вкрадчивые взгляды. Тема всеобщей эвээмизации волновала его в последнюю очередь.

Он не замечал ничего подозрительного. Обычные люди со своими тараканами в голове. Белецким ничто не мешало завести «домомучительницу», однако Нина сама справлялась по хозяйству. И мнение об этой женщине сложилось лучшим, чем ожидалось.

Начинало смеркаться. Михаил курил на крыльце, размышлял, стоит ли дальше злоупотреблять гостеприимством. В кустах возился пожилой мужчина, стриг ветви. Выходит, услугами садовника все же пользовались. Он покосился на майора, но ничего не сказал. В открытую калитку вошел Журавлев, направился к курильщику. Но передумал, когда на улице просигналила машина, двинулся обратно. Через минуту он возник в компании подполковника Бердыша. Последний тащил охапку цветов и одет был явно не празднично. Из дома вышли Нина Георгиевна, Белецкий. Высунулся Константин, смущаясь, попросил сигарету. Карина осталась в доме, гремела посудой.

— Прошу прощения, Нина Георгиевна, дела, — рокотал густым басом начальник охраны. — Примите этот скромный букет и самые искренние пожелания по случаю памятного дня. Нужно ехать, возникли срочные дела. Еще раз поздравляю, дайте-ка свою щечку. А вы, Родион Львович, отвернитесь, что вы так смотрите?

— Ну, разве так можно, Даниил Федорович? — сокрушалась Нина. — Даже чаю не попьете?

— Увы, моя дорогая, увы… Петр Ильич с Людмилой Михайловной обещали подъехать, ждите, скоро будут…

Машина уехала. Вышел на улицу, посматривая на часы, майор Журавлев. На участок проникли двое — мужчина с женщиной средних лет.

— Парасюки нарисовались, хрен сотрешь, — проворчал курящий рядом Константин. Пояснил в ответ на вопросительный взгляд Михаила: — Соседи с той стороны. Постоянно подлизываются к Белецким… только я вам ничего не говорил, — спохватился специалист по снабжению. — Да нормальные они. Егор Иванович руководит технологами, Тамара Павловна — ведущий инженер по горному делу. Сами то ли из Чернигова, то ли из Житомира, вечно путаю…

Гостей встречали на крыльце. Нина Георгиевна обнималась с Тамарой Павловной, выслушивала пожелания. Глава семейства озадаченно поглядывал на незнакомого «человека в штатском» — у того на лбу было написано, где он работает. Кольцова представили — как специалиста по безопасности. Рукопожатие у мужчины было твердым, глаза смотрели внимательно. Вспомнился мужик в тельняшке и резиновых сапогах, блуждающий со шлангом по участку. Контраст между двумя картинками был налицо. Его супруга была невысокой, скромной, какой-то малозаметной, волосы предпочитала убирать под заколку, отчего лицо делалось предельно невыразительным. С легким пренебрежением посматривала на «дальнюю» соседку Карина Солнцева, но когда их взгляды пересеклись, Карина расплылась в ослепительной улыбке. Новые посетители были хорошо воспитаны, вели себя сдержанно. У них была мягкая «южная» речь с забавным «шо» и фрикативным «г».

— Проходим, товарищи, в дом, не стесняемся, ничего не боимся, — добродушно ворковал Белецкий. — Народ уже не голодный, поэтому вас никто не укусит… Михаил Андреевич, вы с нами?

— Пройдусь, с вашего позволения, Родион Львович. Здесь же есть проход на задний двор?

— Разумеется, только к обрыву не подходите, — предупредил Белецкий. — Все никак не соберусь ограждение врыть. А если честно, то не хочу, там такая красота, особенно по вечерам…

Люди исчезли в доме. Теплый вечер был в разгаре, благоухала крымская флора. В доме становилось веселее, завели Джо Дассена. Подошел майор Журавлев, попросил спички. Прикурил, вернул коробок. Можно было не спрашивать, почему у него не сложились отношения с Ниной. Кажется, Кольцов догадывался. Где еще кипеть амурным страстям, как не в закрытом обществе?

— Все в порядке, Павел Викторович?

— Как всегда. В этом болоте, Михаил Андреевич, ничего не меняется. Быстрее бы все закончилось, сдать жилище, уехать в родной Таганрог…

— Забыл, что вы не местный…

— Да боже упаси. Сотрудников для работы на объекте собирали по всей стране. Я работал в девятом отделе, был на хорошем счету. Особенно им понравилось, что я не женат, вернее… уже не женат.

Журавлев не стал развивать тему, а Михаил не спрашивал. Советские люди не только строили коммунизм и брали повышенные обязательства, но и жили сложной личной жизнью. Вести задушевные беседы Журавлев не собирался. Сказал, что посидит в машине, и растаял в густеющем полумраке. Михаил обогнул дом и по гаревой дорожке вышел на задворки. Здесь было уютно, чисто, а главное, полная приватность — от одних соседей закрывала живая изгородь, от других — окрашенная деревянная. Хоть голышом бегай. К тому же имелся самый настоящий бассейн, пусть и небольшой — за пару гребков можно доплыть от стенки до стенки, зато свой. Переливались в мутном свете выложенные кафельной плиткой стены. Отблески заходящего солнца плясали в воде. На кафельной отмостке стоял шезлонг, на спинке висел сложенный халат, рядом — книга в раскрытом виде, солнцезащитные очки. Поколебавшись, Михаил склонился над обложкой. Книжка, зачитанная до дыр, видимо, интересная. Блохинцев Д. И. «Принципиальные вопросы квантовой механики». Издательство «Наука», 1966 год. Он двинулся дальше — мимо беседки, мимо розовых цветущих кустарников. Участок подступал к обрыву — в принципе, ничего страшного, если в доме нет животных или маленьких детей. Незачем искушать судьбу и лезть куда не надо, особенно в подпитии… Опасный участок отгораживал сбитый вручную барьер из досок с табличкой — видимо оторванной от ближайшего трансформатора. Какое ни есть, а предупреждение. Какой же дурак не зайдет за ограничительную линию? Майор госбезопасности исключением не являлся. Он обогнул скалящийся черепок, осторожно приблизился к обрыву, вытянул шею. Закружилась голова, но он продолжал стоять. Высота и зрелище завораживали. Берег резко обрывался вниз, далеко под ногами плескалось море, волны облизывали голый камень. Глухо рокотал прибой. Шторма сегодня не было, обычное вечернее волнение. Пройти под утесом было невозможно, берег обрывался прямо в море. А вот справа он различил полоску суши, булыжники, вросшие в песок. Там было что-то вроде пляжа, к которому, очевидно, имелся спуск…

— Там тропа… — прозвучал за спиной женский голос. Дернулась нога от неожиданности и чуть не съехала в обрыв! Он резко перенес центр тяжести, так ведь и свалиться недолго!

— Ой, не падайте… — Женщина схватила его за рукав, потянула к себе.

— Не бойтесь, Карина, не упаду, — проворчал он. — Но в следующий раз постарайтесь так не делать.

— Постараюсь, простите. — Карина нервно засмеялась. — Я думала, вы твердо стоите на земле.

Она подошла неслышно, звук шагов скрадывали порывы ветра. Больше никого, другие гости оставались в доме. Спала вечерняя жара, погода была идеальной, бодрил ветерок.

— Хотите поговорить? — спросил Кольцов.

— С чего бы это? — пожала плечами женщина, вдруг утратившая всю свою экстравагантность (очевидно, предназначенную для публики). — Я даже не знала, что вы здесь, просто вышла подышать. С нашего участка вид на море совсем другой — не так круто, кусты с деревьями лезут со склона, заслоняют обзор. Люблю на этот утес приходить. Все любят… Закурить дадите?

Михаил охотно расстался с сигаретой, чиркнул спичкой. Карина потянулась к его сложенным ладоням, озарились ярко накрашенные губы, морщинки в уголках глаз.

— Вы что-то говорили, когда подошли?

— Ах да, — вспомнила Карина, выдыхая дым, — тропа, говорю, там, — она кивнула вправо, — между Белецкими и Парасюками. Машина не проедет, только пешим ходом. Сначала тропа, потом лесенка с перилами. Без перил спускаться страшновато… Пляжик небольшой, уходит туда, вправо. Местные любят отдыхать там после работы, можно искупаться, на море посмотреть, посидеть, если погода не позволяет купаться. Мы тоже с Костиком любим туда ходить, вот только времени решительно не хватает. Тамошней тропой можно только в светлое время пользоваться, а в темноте рискованно, не видно ни хрена… Слушайте, давайте отойдем подальше? Тут обрыв опасный, дело даже не в том, что можно оступиться, а почва может просесть. Опомниться не успеете, как вниз поедете. Устала говорить Родиону: вройте что-нибудь основательное, отгородитесь, на хрена вам этот риск инфаркта?

Предложение было здравое, Кольцов отошел от обрыва. Вид на море был чертовски хорош, уходить не хотелось. По траверсу прошло небольшое судно с обтекаемыми обводами — катер береговой охраны. Данный участок побережья считался зоной особого внимания. Карина стояла рядом, он чувствовал ее любопытный взгляд.

— Согласитесь, хорошо здесь, — вкрадчиво сказала она. — Весь нос забит йодом, просто слишком хорошо…

«Слишком хорошо — это тоже не очень хорошо», — подумал Кольцов.

— Скажите, Карина, прохладные отношения Павла Викторовича Журавлева и Нины Георгиевны…

— Вы тоже заметили, — хмыкнула Карина. — Хотя у вас профессия такая, Михаил, все замечать… Вы же никому не расскажете? Павел Викторович хороший человек, да и Нинка баба хорошая, но тут коса нашла на камень. В общем, Журавлев в прошлом году пытался приударить за моей сестрицей. В принципе, верно рассудил: молодая баба томится в золотой клетке, муж постоянно на работе, а если и дома, то ему не до жены. Только не учел, что Нинка любит своего трудоголика. Что так смотрите? Еще как любит, точно говорю, меня не обмануть. Все готова терпеть, лишь бы он рядом был. Думаете, есть для нее какая-то корысть в этом замужестве? Да никакой. Родион если и известен, то в узких кругах. В свет с таким не выйдешь, большим деньгам не порадуешься. Первый муж у Нинки, между прочим, дипломатом был, сейчас за границей трудится, а бросила его, потому как не любила… И Павел Викторович, соответственно, получил отлуп. Видать, не понял, совершил вторую попытку, после чего их отношения и разладились. Нинок его на дух не переваривает, хотя при посторонних старается это не показывать. Но не всегда удается, вы же заметили? И Белецкий видит, что не по душе его любимой Павел Викторович, но главная причина этой нелюбви в голову не приходит. Занят больно Родион, другое в голове, да и… — Карина помялась. — Он наивный человек — во всем, что не касается работы. Своей супруге безоглядно верит и, кстати, правильно делает.

— Еще кто-нибудь об этом знает?

— Ну, вы теперь знаете. — Карина сухо рассмеялась. — Нинка только мне рассказала, она же не дура, по белу свету такое трепать. Кто-то, может, и догадывается, да и что с того? Адюльтера не было, чиста моя сестрица, товарищ прокурор… — В смехе соседки заиграли вульгарные нотки.

— А у вас тут весело, — ревниво прозвучал за спиной голос, к ним вразвалку подошел взлохмаченный Константин. Он уже изрядно выпил, но пока сохранял здравость мысли. — Ищу тебя, дорогая, ищу, а ты вот где…

— Надо же, какая прелесть, — заулыбалась Карина, хотя по ее лицу и пробежала тень досады, — хоть кто-то меня ищет… — И, повисла на руке своего суженого, отчего тот едва не упал. — Эй, родной, а ну, стой прямо, не шатайся… Да все в порядке, Костик, немного пообщались с товарищем из органов, сдала ему пару секретов, ничего страшного…

Такое ощущение, что перед мужем она старалась показаться пьяной. Константин помалкивал, только бросил на Михаила настороженный взгляд. Пошатываясь, супруги побрели к дому. Сгущались сумерки, воздух приобретал темно-фиолетовый окрас. Михаил постоял еще пару минут и тоже двинулся обратно. Праздник в доме продолжался. Сигналила машина за оградой, пожилой садовник открыл ворота, и на щебеночную стоянку въехала «Волга». Водитель остался в машине, распахнулись задние двери, с одной стороны спешился лично Петр Ильич Голованов с букетом красных и белых гладиолусов, с другой — Людмила Михайловна Юдина с усталой и немного ироничной улыбкой на устах. Петр Ильич, чеканя шаг и дежурно улыбаясь, отправился к встречающей его имениннице. Та тоже дежурно охала и закатывала глаза, получая букет и пожелания жить в мире и счастье до ста лет. «Это еще не все, моя дорогая», — проурчал Петр Ильич и отправился обратно к машине, открыл багажник. Его место подле именинницы заняла Людмила Михайловна — ее поздравление было менее пафосным, но более искренним. Гости, столпившиеся на крыльце, захлопали в ладоши. Нина Георгиевна получила конвертик и некие слова на ушко, которые ее весьма развеселили. Но Кольцов наблюдал за Головановым. Петр Ильич извлек из багажника гигантскую (а главное, ненужную) вазу, отправился в путь с ней в обнимку. Только Кольцов видел, как он мазнул взглядом по стоящей неподалеку Карине, и та отозвалась примерно тем же взглядом. Это было мимолетно, но до чего, черт возьми, выразительно! Кольцов изумился, хотя и не подал вида. Вот это да! Начальница отдела множительной техники и руководитель строительства… Почему, собственно, и нет? Могут видеться на работе каждый день, договариваться о местах встречи, и законом супружеские измены пока не запрещаются…

Этого никто не заметил. Карину прикрыл ее же затылок, Петра Ильича — ваза. Какие, право, шалуны на объекте всесоюзного значения… Нина Георгиевна ахнула, в страхе попятилась. Пришел на выручку супруг, перехватил бестолковый подарок. «Свадебного генерала» наконец дождались. Измученный трудами Петр Ильич поднялся на крыльцо. За ним гуськом потянулись остальные приглашенные, в том числе соседи Парасюки.

И сколько еще открытий чудных предстояло познать? Интрижка Карины и Голованова (а Кольцов не мог ошибиться) явно затмевала бледные попытки Журавлева закадрить Нину. Только какое отношение эти интрижки имели к поиску шпиона? Он мог отправиться ложным путем, и мысли об этом начинали беспокоить. С улицы доносился раздраженный голос Журавлева — Павел Викторович что-то внушал своим «топтунам».

Стемнело, звезды высыпали на черное небо. В доме убавили музыку — мешала разговору. Граждане неплохо проводили время, звенели бокалы. «А давайте выпьем за Родиона Львовича! — гремел голос Петра Ильича. — За самую светлую голову нашего времени! За то, что у него такая жена — наша всеми любимая Нина Георгиевна!» Михаил покурил в районе бассейна, вошел в дом. В столовой разговаривали люди, из-под двери распространялся дурманящий мясной запах — дело дошло до бараньей ноги. Петр Ильич продолжал расточать лестные слова о главном инженере. Белецкий вяло отбивался: день рождения вообще-то не у него. Непринужденно смеялась Нина Георгиевна. «Эй, а где мой суженый-ряженый? — доносился голос Карины. — Уснул, поди, в туалете…» — «И Людмила Михайловна куда-то запропастилась, — удивлялся Петр Ильич. — Снова курит, чтобы никто не заметил?»

Кольцов кашлянул, входя в гостиную. Вроде кто-то пискнул, что-то прошуршало — мимо него, пробормотав «Извините» и поправляя спадающие с носа очки, прошествовала Людмила Михайловна, быстро направилась куда-то в сторону. Михаил помедлил, но все же вошел в гостиную, проведя рукой по выключателю. Загорелся свет. У книжного шкафа с раскрытой книжкой (явно схватил первую попавшуюся) стоял Константин и пристально вглядывался в текст. «Потрясающе, — подумал Кольцов, — изменяет своей жене и при этом ревнует ее к каждому столбу. Ослабела в советском обществе когда-то хваленая мораль…»

— Забыли здесь что-то, Константин? — спросил Кольцов.

— Да вот, зашел, книжку решил полистать… — промямлил, пряча глаза, снабженец. Повернулся боком, чтобы не бросалась в глаза расстегнутая рубашка.

— В темноте? — уточнил Михаил.

— Почему в темноте? Вот же свет горит…

— А Людмила Михайловна?

— Какая Людмила Михайловна?

Действительно, свет горит, и какая Людмила Михайловна? Константин имел растерянный вид, сунул книгу, где взял, и, опустив голову, вышел из гостиной. Рисковые, однако, люди, вот так, не смущаясь сидящей за стеной супруги. А та сама ничуть не лучше, но все же на шею Петру Ильичу не бросается. В самом деле, при чем здесь выпитый коньяк? И Людмила Михайловна Юдина, оказывается, живой человек. Может, еще на что-то способна? Открытий чудных стало больше, но истина отступала все дальше. Звуки празднества в столовой начинали раздражать. Он вышел в коридор, направился к выходу. На улице никого не было, только над оградой на обратной стороне участка мерцал силуэт сотрудника 9-го отдела. В желудке засосало, уж больно аппетитные запахи сочились из-под двери. Он вышел из калитки, пересек дорогу и забрался в УАЗ. Курить надоело, но все же закурил, расслабился. Подошел Журавлев, заявил, что надоело заниматься ерундой, он лучше пойдет спать. Довозить его не надо, здесь пять минут ходьбы. У дома четверо лбов, уж как-нибудь справятся с поставленной задачей.

— Будешь до конца присутствовать, Михаил Андреевич?

— Не уверен. Но пока посижу. А ты впрямь, Павел Викторович, бросай это грязное дело и ступай спать. На днях свидимся.

Глухо бормоча, Журавлев зашагал к себе домой. Может, он безнадежно влюблен в Нину Георгиевну? — мелькнула странная мысль. Вряд ли, мужчина видный, а Нина Георгиевна не последняя привлекательная женщина в Крыму. Почему он вообще прицепился к этому дому? Что имелось, кроме интуиции? Белецкий на шпиона не похож (впрочем, многие шпионы не похожи на шпионов). Остальные тем более, начиная с его очаровательной жены, пусть и зависимой от мужа, но все же стремящейся к чему-то большему. Семейка Солнцевых — весьма любопытная, тайная жизнь идет полным ходом. Юдина, Константин — заняты в сфере снабжения, обеспечения, неудивительно, что где-то дорожки пересеклись. Ограничились амурной связью или имеется еще что-то, зарытое глубже их постыдных отношений? Карина Солнцева и Петр Ильич — вообще высший пилотаж, при том, что бонусы от этой связи имеет только Солнцева, а Голованов — полный пакет неприятностей. Карина не звезда мирового подиума, есть в ней шарм, но не более — и все же Голованов на связь пошел. Партбилет не дорог? Не та фигура, когда с головой в омут. Или, будучи добропорядочным, майор что-то пропустил в этой жизни? Стоит ли рыться в чужом грязном белье?

Музыку в доме выключили, гости потянулись на выход. Посидели хорошо, им можно — завтра воскресенье. Выскользнули двое, пробежали вдоль ограды, мимо переулка, спускающегося к морю, растворились на своем участке. Это были некие Парасюки, пока еще темные лошадки, которые держатся в тени, но обладают, безусловно, важной информацией по объекту. В доме Парасюков включился свет, раздвинулись шторы. Из калитки Белецких вышли еще двое, отправились в обратную сторону — и у этих дорога оказалась недолгой. В доме Солнцевых также загорелся свет. Заработал автомобильный мотор, зажглись фары. На крыльце стояли люди, шумно разговаривали, но слова тонули в гуле двигателя. Открылись створки, выехала «Волга», неспешно подалась в глубь поселка. Петр Ильич любезно согласился подвезти Людмилу Михайловну. Садовник закрыл ворота — кто такой, кстати? Несколько минут спустя пожилой мужчина покинул участок, прихрамывая, побрел по улице. Видимо, житель Охранного, тамошний пенсионер, которому дали возможность заработать. Подобное не возбранялось, но даже обслугу тщательно проверяли…

На кухне у Белецких продолжал гореть свет. Супруги дружно убирали со стола и мыли посуду. Брякали тарелки. Чувство тревоги не проходило. Ощущение, что что-то назревает, делалось отчетливее. Вряд ли что-то произойдет сегодня — дом под охраной. Но может быть, завтра, послезавтра, через неделю…

Глава десятая

Случилось в понедельник. Как гром среди ясного неба! На Объекте‑220, где велись заключительные работы, произошла крупная авария. В шахте для вентиляции и волноотвода произошел обвал. Что случилось, неясно, пока не разбирались. Но слышали взрыв. На одном из верхних уровней хранились газовые баллоны, вероятно, они и рванули. Шахта проектировалась с многократным запасом прочности. Родион Львович Белецкий лично проводил расчеты, и ни у кого не было оснований им не доверять. Завалило все ближайшие пространства, в том числе те, где хранились эти проклятые баллоны. Шахта обрушилась, отвалилась часть скалы, рухнула вниз. Погребенной оказалась вся аппаратура, вспомогательные конструкции. На момент аварии в шахте трудились полтора десятка человек, их просто сбивало вместе с лесами. Погибли два инженера, прораб, уйма людей пропала без вести. Из-под завалов извлекли двоих — полностью переломанных, но живых. Рабочие, находившиеся поблизости, спасались, как от ядерного взрыва. Поначалу казалось, будто раскололась гора. Каменная пыль окутала все пространство бункера — снизу доверху. Люди кашляли, блуждали, как слепые, в пылевом облаке. Навести порядок удалось не сразу. Пыль осела, улеглась паника. Район аварии оцепили, спасательная команда приступила к разбору завалов. О происшествии немедленно доложили в Москву — на Старую площадь и на Лубянку. Обещали прислать комиссию и следователей.

Когда Кольцов прибыл на работу, все телефоны были оборваны. Недостаток информации рождал пугающие версии случившегося. Коллеги встретили его вытаращенными глазами. Михаил припустил обратно к машине. Ивашов и Ковтун едва успели запрыгнуть в автомобиль. Секретную территорию оцепили дополнительным батальоном военнослужащих, переброшенным из Бахчисарая. Пыль стояла столбом даже на улице. Внутрь проникали люди в противогазах. Хватался за сердце Даниил Федорович Бердыш, сильно кашлял. Идти внутрь было нереально, пыль еще не осела. Ждали под навесом, нервно курили. Вокруг «нарисованных» зданий суетились люди. Выехала машина «скорой помощи», покатила в больницу. Справа заехали еще две, пока пустые. Подошел на подгибающихся ногах белый как мел Журавлев, отдышался, долго тер воспалившиеся глаза.

— Авария серьезная, — сообщил он дрогнувшим голосом — Халатность или злой умысел — будем разбираться…

— Не будем, — огрызнулся побагровевший Бердыш. — Нас снимут еще до вечера, а разбираться будут другие…

— Что там, Павел Викторович? — спросил Кольцов.

— Шахта рухнула, — скупо объяснил Журавлев — Много пострадавших, погибших, причинен огромный материальный ущерб. Считай, месяц уйдет на разборку завалов, потом все восстанавливать. Ух, ё… — Он обхватил голову руками.

Позднее удалось войти в бункер, подняться наверх. Каменная крошка валялась по всему убежищу. Еще работали санитары, выносили тела. Многие рабочие оставались под завалами, добраться до них было невозможно. Наверху творилось какое-то сумасшествие. Шахта выглядела полностью изуродованной. Обломки скалы проломили бетонный пол, обрушили несколько стен. Работать в узком пространстве было невероятно трудно. Вряд ли под завалом остался кто-то живой. Действовали маленькими группами, извлекали обломки. Постоянно что-то падало, люди спасались бегством…

Из руководства объекта никто не пострадал. Петру Ильичу стало дурно, медики измеряли ему давление, отпаивали таблетками. Сидела в своем кабинете белая, как привидение, Людмила Михайловна, свыкалась с новыми обстоятельствами. Приковылял, держась за сердце, Белецкий, стал активно мешать спасателям, путался под ногами, хватался за обломки. Его отвели подальше, популярно объяснили, что каждый должен заниматься своим делом. А вы, Родион Львович, свое уже сделали…

Комиссия из Москвы, усиленная сотрудниками Комитета, прилетела уже вечером и сразу приступила к работе. В городском отделе царило уныние. Предчувствие неприятностей зрело, но такого Кольцов не ожидал. Он курил сигарету за сигаретой, прикладывался к чашке с остывшим чаем. И ведь он снова что-то упускал! Вроде все ясно, прямолинейно, а все равно упускал!

— В случившемся обвинили Белецкого, — мрачно заявил капитан Ковтун. — В принципе, правильно. Его проект, его ответственность. Виноваты ли газовые баллоны, пока не понятно. Разборы завалов будут продолжаться несколько дней. Но виноватый нужен уже сейчас — так заведено. В данный момент комиссия и руководство объекта занимаются случившимся. Белецкого пока не задержали, но под надзор уже взяли. Действия службы безопасности тоже под вопросом. Допрашивают инженеров по технике безопасности, они хором твердят, что не слышали ни про какие баллоны.

— Диверсия? — осторожно спросил Матвей Ивашов. — Или все же халатность?

— Если халатность, то уж больно вовремя, — проворчал Михаил. — Слабо верится в подобные совпадения.

— Тогда что? — спросил Ковтун. — Белецкий — шпион, устроивший диверсию? То есть угробил свое же детище, которым занимался несколько лет? Пусть даже он и есть тот «спящий» шпион, о котором вы говорили, все равно слабо верится. Не тот, мне кажется, человек.

— Ну да, — кивнул Ивашов. — Белецкий скорее сядет за старые прегрешения — если таковые найдутся, чем позволит загубить объект… И еще, товарищ майор… — Матвей помялся. — Не хотелось бы показаться циничным, очень жаль погибших людей, и эту утрату ничто не восполнит, но… Если навалиться всем миром, грамотно организовать восстановительные работы, то последствия аварии можно ликвидировать недели за три — об этом говорят специалисты. Ну, сдадут объект на три недели позже, кто-то не получит премию, кому-то влепят выговор, кого-то посадят… но что по крупному счету непоправимого? К нам уже подлетают ракеты с ядерными боеголовками? А если они вообще никогда не подлетят? Прошу прощения, если высказываю что-то крамольное, но вы правда верите, что люди в своем уме шмальнут ядерным оружием по Крыму? Ведь ответ будет такой, что никому мало не покажется. Считаете, что они готовы погибнуть сами, лишь бы погубить Советский Союз? Почему-то я в этом сомневаюсь…

— За сомнения нам деньги не платят, Ивашов, — перебил Кольцов. — И собственное мнение старайся выражать реже. Возможно, ты прав, хотя об этом и не следует трещать на всех углах. Я тоже считаю, что шпионы прибыли в Крым не затем, чтобы устроить диверсию на объекте. Тупо. Последствия диверсии рано или поздно устранят. Ракеты действительно не подлетают. Если Белецкий честный человек и его посадят, на завершение работ это не повлияет. Если Белецкий… не честный человек — вообще не вижу в происходящем никакого смысла. Диверсия на объекте могла быть сопутствующей акцией, могла быть вспомогательной акцией — и к последней версии я, кстати, склоняюсь. Осталось выяснить, чему эта акция способствует.

— Посадке Белецкого, — проворчал Ковтун. — А также крупным неприятностям у Бердыша, Журавлева и технического руководства стройки.

— И возникает простой житейский вопрос, — кивнул Кольцов. — На хрена?

Ковыряться на объекте было бессмысленно. Работала комиссия, велись допросы, и даже своим там были не рады. Информация о задержаниях пока не поступала. Удалось дозвониться до Журавлева. Голос майора звучал подавленно. Проворонили такое ЧП! Вопрос диверсии в данный момент прорабатывается, ничего исключать нельзя. Лично он грешит на микроземлетрясение, которые периодически случаются в Крыму. Люди их не чувствуют, но какие-то процессы в глубинах идут. С сейсмостанции, кстати, сообщили, что слабые толчки фиксировали всю неделю. Все это при расчетах, конечно, учитывалось, объект выдерживает не только 9-балльное землетрясение, но и прямое попадание атомной бомбы. Но мало ли, порой невозможно все учесть. Вода камень точит, образно выражаясь, и где-то накопилась критическая масса. Будут оргвыводы — это непременно, но пока члены комиссии стараются не рубить с плеча. Провести задержания никогда не поздно. К службе безопасности пока вопросов не было — действовали по инструкции. Вся жизнь по инструкции! Но вопросы появятся. Основную часть завалов к утру вторника разгребли. Специалисты подсчитывают ущерб, намечают план восстановительных работ. Комиссия трудится на объекте и в Стрижах. Журавлев лично ходатайствовал, чтобы к Белецкому не применяли репрессивных мер, — во‑первых, ничего пока не ясно, во‑вторых, куда он денется? У человека заслуги, крупный специалист. Даниил Федорович поддержал его просьбу, и в данный момент Родион Львович находится в своем доме в Стрижах — фактически под домашним арестом. С ним проводятся регулярные беседы, по форме напоминающие допросы.

Не верил Кольцов в виновность Белецкого. Понимал, что это контрпродуктивно, теоретически возможно все, а все равно не верил. И участи этого человека уже сочувствовал. Кто допустил халатность, неизвестно, но можно не сомневаться: руководство высшего и среднего звена кинется спасать свои задницы, и Белецкого начнут топить…

За дело взялись какие-то неведомые силы. Вечером во вторник по каналам Комитета прошло интересное сообщение из разряда «не ждали». В Симферополе работало греческое консульство, а также торговое представительство этого европейского государства (входящего, кстати, в НАТО). Торговые, культурные связи, к тому же в Крыму проживала многочисленная греческая диаспора. И никогда у Советского Союза с этой страной не было особо неприязненных отношений. Сотрудники консульства пользовались свободой передвижения по советской территории. Но за ними скрытно наблюдали. К тому же имелась информация, что некий Олиссеус Антониди, внешне добропорядочный секретарь консульства, связан с западной разведкой и собирает информацию о секретных оборонных объектах на побережье. В прошлый выходной за Антониди ненавязчиво наблюдали. Он погулял по городу, потом посидел в парке за универмагом «Юбилейный», делая вид, что читает газету. Рядом с ним на лавочку опустился некий субъект, и некоторое время они сидели рядом. «Топтун», осуществлявший наблюдение, прилежно их заснял. Мужчины поначалу не разговаривали, затем Антониди что-то спросил, сосед ответил, и пару минут они беседовали. Антониди поднялся и отправился по своим делам. Разорваться сотрудник не мог, припустил за греком. Произошла накладка, и в тот час он работал один. Больше ни в чем «преступном» Антониди замечен не был. Снимки впоследствии проявили, но гражданина, сидевшего рядом с греком, никто не знал. Да и фото вышло так себе. Гражданина взяли на заметку, но поисками не утруждались. А вот вчера, когда произошли известные события и в сводках замелькало фото Белецкого, сделали удивительное открытие: рядом с греком в парке на лавочке сидел Родион Львович! Естественно, к Белецкому возникли дополнительные вопросы, и интенсивность допросов резко выросла.

Новость ошарашила. Кольцов лихорадочно работал извилинами. Белецкого топили, это было ясно как день. Но он действительно сидел на лавочке рядом с греческим шпионом и обмолвился с ним парой слов! Даже что-то взял из его рук, полистал, а потом отдал! Да, Белецкий в тот день действительно сидел в парке, ждал, пока жена набегается по универмагу, — он сам в этом признался в разговоре. Но никаких иностранцев не упоминал.

В показаниях Родион Львович путался. Вроде признал факт беседы, но связь с иностранцами решительно отрицал. Прибывшие из Москвы сотрудники обыскали дом, на что имели законное право. И новый удар, откуда не ждали: в глубине ящика письменного стола обнаружили конверт с новенькими пятидесятирублевыми купюрами в количестве шестидесяти штук! Явно не зарплата. Пусть даже и накопил, но банкноты были абсолютно новые, ни разу не использованные! Внятно объяснить их происхождение Родион Львович не смог, он побледнел и стал жаловаться на проблемы со здоровьем…

Даже после этого Кольцов не верил в его вину. Слишком уж многое навалилось на Родиона Львовича — и сразу. Но топили товарища Белецкого качественно. Зачем? Арестовывать не стали, продолжали держать в доме, лишь усилили охрану. Проблемы со здоровьем фигуранта действительно вызывали опасение. Его осмотрел врач и сообщил товарищам в штатском, что транспортировки противопоказаны в связи с возросшей аритмией — во всяком случае, пока. Никто бы не хотел, чтобы Родион Львович скончался в камере. Поэтому временно он оставался в привычной среде обитания.

Ближе к вечеру Михаил не выдержал, сел в машину и поехал в Стрижи. Предварительно связался с полковником Рылеевым, сидящим на Лубянке, и попросил повлиять на членов комиссии. «Я похож на старика Хоттабыча? — удивился полковник. — Твой поднадзорный задержан обоснованно, пусть радуется, что находится не в камере. Хорошо, я поговорю с товарищами, тебя пропустят к “телу”. Только не выступай, ради бога, его адвокатом, разберись объективно».

Пункты пропуска в Стрижи усилили дополнительными сотрудниками. У знакомого дома стояли две машины. По территории разгуливали люди с серьезными лицами. Кольцова пропустили — впрочем, без восторга. «С гражданином Белецким проводится беседа, — проинформировал сотрудник. — Вы не вовремя. Но можете подождать».

В доме царила атмосфера уныния. Нина Георгиевна — бледная, с немытой головой — сидела за обеденным столом и отрешенно созерцала пространство. Взяв из холодильника бутылку вина, Карина спросила: «Будешь?» Нина равнодушно взглянула на бутылку, покачала головой. «Тогда я одна», — вздохнула сестра и стала выискивать в посудном шкафу бокал. В этот момент сестры и обнаружили постороннего. Карина нахмурилась, но все же завершила поиск и поставила на стол граненый стакан.

— Будете? — Она исподлобья смерила взглядом визитера.

— Спасибо, я на службе, — отказался Михаил.

Карина пожала плечами, наполнила стакан темно-рубиновой жидкостью, пристроилась рядом с сестрой и стала неторопливо цедить вино. «Странно, что ей разрешили присутствовать, — отметилось в голове. — Видимо, скандал закатила». Нина Георгиевна подняла голову, уставилась на Кольцова невидящими глазами.

— Снова вы… — прошептала она с хрипотцой. — Господи, у нас все было хорошо… Тоже будете терзать моего мужа, обвинять в том, чего он не делал?

Женщина была потрясена, сыграть такую подавленность смогла бы лишь величайшая актриса.

— Давайте сразу уточним, Нина Георгиевна. — Кольцов без приглашения присел на табурет. — Я не имею никакого отношения к людям, прибывшим давеча из столицы, — пусть они и трудятся в той же организации. У нас разные задачи. Обвинительные вердикты меня не волнуют, я за то, чтобы досконально разобраться.

— Но мы с Родионом не понимаем, что происходит… — В красивых глазах женщины заблестели слезы. — Какое-то жуткое происшествие у Родиона на работе, он не имеет к аварии никакого отношения, такую дикость даже представить невозможно… Он абсолютно честный человек, любит Родину, работу всегда выполнял добросовестно…

— Нина Георгиевна, давайте успокоимся. И пройдемся по имеющимся фактам — без домыслов и инсинуаций. Авария на закрытом объекте имела место, произошли серьезные разрушения, погибли люди. Причины происшествия устанавливаются, возможно, что и не было воздействия со стороны. Шахту проектировал ваш муж, он несет ответственность за все расчеты. Пока не установлено другое, это так. В парке за универмагом, пока вы делали покупки, с ним действительно сидел представитель западной разведки. Мужчины недолго разговаривали, иностранец что-то передал Родиону Львовичу. Нравится вам это или нет, но это факт. Заметьте, я не даю оценки. Мы говорим о фактах. При обыске в вашем доме в кабинете вашего мужа была найдена крупная сумма денег, явно не имеющая отношения к зарплате или, допустим, к премии. Внятно объяснить появление этих денег Родион Львович не смог, верно? Так что формально представители органов поступили правильно — во всяком случае, по закону. Хорошо, что пока удалось избежать тюремной камеры.

— Господи помилуй, какая камера… — Нина Георгиевна задрожала. — Родиону нельзя в камеру, она его убьет…

— А вы здорово помогаете, — заметила Карина и отхлебнула из стакана.

— Я не помогаю, а разбираюсь, — отрезал Кольцов. — Если ваш муж, Нина Георгиевна, ни в чем не виноват, я сделаю все возможное, чтобы с него сняли обвинения и восстановили доброе имя.

— Но это же безумие, — прошептала Нина Георгиевна. — Если в шахте что-то произошло, почему сразу виноватым оказывается мой муж? А все остальные? Чем они занимались, почему не следили? Что за история со встречей с иностранцем? Родион не хотел толкаться в универмаге, сказал, что подождет в парке… Я ведь не дура, Михаил Андреевич, сами подумайте. Допустим, он собрался там с кем-то встретиться. Тогда мы должны были целенаправленно, в нужное время подойти к универмагу. Но мы без цели бродили по городу, и зайти в универмаг предложила я, а не он, понимаете? Это совершенно точно, он еще упрямился, убеждал меня, что там все равно покупать нечего. Но потом уступил и пошел в парк, сказал, что подышит воздухом. О какой намеренной встрече можно говорить? Я стала это объяснять, меня никто не слушает, а Родиона тем более… Откуда денежная сумма в ящике стола? Ума не приложу, откуда она там взялась, не имею привычки шарить по столам и шкафам мужа… Этот конверт туда мог подложить кто угодно, разве трудно понять? Кабинет всегда открыт, стол не закрывается. Не говорите, что с этого конверта не сняли отпечатки пальцев, обязательно сняли. И что, обнаружили на нем пальцы моего мужа? Если да, то так бы и сказали. Но ваши следователи деликатно умалчивают. Сам Родион стер отпечатки своих пальцев с конверта, а потом спрятал в свой же стол? Знаете, я не эксперт-криминалист, не сотрудник милиции, но это же очевидно…

— И кто, по-вашему, мог подкинуть конверт?

— Да кто угодно. Это могли сделать давно, вряд ли Родион лазит так глубоко в свой ящик. Его могли подложить в субботу, когда был праздник, и вы тоже здесь находились…

— То есть вы подозреваете кого-то из своих знакомых, родственников или начальственных лиц?

— М-да уж, чересчур… — пробормотала Карина, разглядывая на свет содержимое стакана.

— Большое вам спасибо, Карина, что не вмешиваетесь в беседу, — бросил Кольцов. — Вот и дальше этого не делайте.

— Да откуда же я знаю? — Нина Георгиевна сжала виски, с тоской уставилась в пространство.

По коридору прошли несколько человек, хлопнула входная дверь. В столовую не заглянули. Михаил простился с присутствующими и проследовал в кабинет. Белецкий сидел на стуле, как будто в комнате для допросов, съежился, руки лежали на коленях, теребили складки домашних брюк. Он выглядел ужасно — почерневший, глаза потухли, небритый подбородок подрагивал.

— Это вы… — констатировал он севшим голосом. — Значит, теперь это будете вы. — Белецкий обреченно кивнул. — Допрос стихийно продолжается, Михаил Андреевич? Или как к вам теперь обращаться — «гражданин начальник»? Знаете, моего отца в тридцать седьмом году репрессировали, предъявили вздорные обвинения в заговоре против советской власти, отправили по этапу на Колыму, впаяв двадцать лет без права переписки. Мне тогда было три года, понимал немногое. Отец руководил кафедрой на факультете самолетостроения, имел награды за Гражданскую войну, за подъем советской науки… В пятьдесят пятом его реабилитировали, прекратили дело за отсутствием не то чтобы состава преступления — а самого факта преступления, выпустили из тюрьмы. Год прожил в мире и покое, а потом тихо умер от приобретенных на зоне болезней…

— Мне жаль, Родион Львович, подобные случаи в ту пору иногда происходили. Давайте без воспоминаний о прошлом. Не испытываю желания вас посадить, тем более за то, чего вы не совершали. Давайте честно, вам есть в чем себя упрекнуть?

— Не в чем. — Похоже, человек сломался под катком правосудия, его губы едва шевелились, он обмяк, кожа на лице обвисла. — Всю жизнь трудился на благо страны, участвовал в серьезных проектах, играл в них, надеюсь, не последнюю скрипку, не припомню за собой даже маленьких прегрешений — не дрался, не воровал, в школе не списывал… А теперь меня обвиняют не только в халатности, но и в государственной измене. Следователи задают наводящие вопросы, ловят на несостыковках, говорят, что я путаюсь в показаниях… А я не могу поддержать с ними беседу, не владею, знаете ли, предметом…

— Повторю то же, что недавно сказал вашей жене: есть факты, которые работают против вас. Имею предложение подвергнуть их анализу.

— Да боже правый, я уже все рассказал предыдущим товарищам. Что изменится, черт возьми?

Обрушение на объекте — просто обухом по голове. Такого не должно было случиться даже в страшном сне. Он отвечает за все свои конструкции и готов подписаться под каждой гайкой. Натура у него такая — проверять и перепроверять. Он уверен, имела место диверсия. Взрывчатку на объект, конечно, не привезти, но газовые баллоны — вполне разумное объяснение. Если все сделать грамотно и мощная ударная волна перебьет одну из колонн… Он не знает, кто способен такое сделать. Приказала бы Родина — он бы сделал. Но от Родины поступали другие приказы.

— То, что я встречался якобы с представителем западной разведки, еще большее недоразумение. Я вам уже рассказывал про этот парк. Да, не упомянул про севшего рядом товарища, потому что посчитал этот факт незначительным… В лицо не всматривался. Он первым начал говорить, причем совершенно без акцента. Сказал, что приехал из Биробиджана, хочет посетить местные знаменитые пещеры, но не может найти их на карте. У него в руках был туристический атлас. Я взял его, пролистнул несколько страниц и показал пальцем. После чего вернул владельцу. Мужчина поблагодарил, пожелал приятного дня и ушел. И это все, поверьте. Я уже тысячу раз это повторял… И о том, что не знаю, откуда в столе деньги, — тоже устал повторять. Не мои они, понимаете? Нет, вы не поймете, ведь вы такой же, как они…

— Чем вам угрожают следователи?

— Да уж не премией. — Белецкий горько усмехнулся. — Госизмена, пожизненный срок… Обещают похлопотать, если начну сотрудничать со следствием и сдам агентурную сеть. Но данным предметом, как уже сказано, я не владею…

— Есть идеи, кто хочет вас подставить?

— Не понимаю зачем, — пожал плечами Белецкий. — Нет, Михаил Андреевич, не имею даже завалящей идеи.

— Спрошу иначе. Что получат наши враги, подставив вас?

— Ничего. Объект все равно введут в строй — со мной или без меня. Пусть сдача затянется — результат все равно очевиден. Подождите, — встрепенулся Белецкий, — так вы верите мне?

— Разберемся, — улыбнулся Кольцов. — И на вашем месте я бы не падал духом, а верил в лучшее.

Проходя мимо столовой, он услышал голос Журавлева, невольно притормозил и заглянул внутрь. Майор был сух и бледен.

— Перестаньте отворачиваться, Нина Георгиевна. Теперь всю жизнь будете мне это припоминать? Было, признаю свою ошибку, больше не повторится. Неужели не понимаете, что я хочу помочь вам и вашему мужу, в виновность которого не верю? Не доверяете? Хорошо, поверьте в то, что в случае незавидного для него финала подобный финал ожидается и для всех представителей руководства, к которому краем отношусь и я. Объясните ей, Карина. Или вот вы, Михаил Андреевич.

Нина Георгиевна сидела, опустив глаза, ни на что не реагировала.

— Нет уж, давайте без меня, — проворчал Кольцов. — Ваш муж в кабинете, Нина Георгиевна, побудьте с ним. — И он закрыл дверь.

На крыльце стояли сотрудники девятого управления и разглядывали его без всякой симпатии. Следователи, проводившие допрос, успели испариться. За калиткой подстерегал Константин Солнцев — он нервно курил. Встрепенулся, стал затаптывать окурок.

— Что там, расскажите… Это какой-то тихий ужас, не могу поверить, что все это происходит на самом деле… Недавно вернулся с работы, там такая нервотрепка, скоро начнем работать по шестнадцать часов без выходных… Опять же эти досадные неприятности с Родионом Львовичем… Неужели он правда… из этих?

— Нет, он не из этих. — Михаил сдержанно улыбнулся.

— Нет, я хочу сказать, что из тех, кто…

— Попал в дурную компанию? Сожалею, Константин, не могу ничего сообщить. Органы будут разбираться и обязательно разберутся. Вы свою жену потеряли? Она в доме, успокаивает сестру. Ума не приложу, как ее пропустили. Вас точно не пропустят. Скоро Карина вернется. Так что идите домой и ни о чем не переживайте.

Возле машины его подкарауливали другие соседи Белецких — Парасюки.

— Вы с Тамарой ходите парой? — пошутил Кольцов.

— Да, мы постоянно это слышим, — поморщился глава семейства. — Скажите, это правда, что Родион Львович задержан? Мы переживаем, хотелось бы внести ясность…

— На работе творится сущий ад, — продолжила супруга, волосы которой опять были стянуты суровой заколкой. — Начальство запретило судачить, мы находимся под постоянным наблюдением, на входе и выходе всех обыскивают… Ходят слухи, что сотрудникам понизят зарплату, потому что выработаны все фонды, а работы прибавилось.

— От меня-то вы что хотите, дорогие товарищи? — нахмурился Кольцов. — Ситуация штатная, планы скорректируют, и все опять пойдет своим чередом. Ступайте домой и не извольте нервничать. Родион Львович находится у себя дома, Нина Георгиевна — при нем. Просто у органов накопился к нему ряд вопросов.

Он с трудом отделался от докучливых соседей. Они уходили, озирались, странно поглядывали друг на друга. Михаил покурил, прежде чем сесть в машину. Подкрадывался очередной вечер. Кого-то не хватало, очевидно Петра Ильича и Людмилы Михайловны. Но в ближайших кустах их точно не было. Михаил прогнал из головы пошлые мысли, сел за руль…

Глава одиннадцатая

Наутро в Балаклаву пришла дурная весть: Родион Львович Белецкий покончил с собой. Не выдержал груза предъявленных обвинений и спрыгнул с обрыва в море. Имелась предыстория. Задержанный полгода назад в Балаклаве шпион, томящийся ныне в изоляторе УКГБ города Ростова, назвал имя Белецкого как одного из завербованных ЦРУ агентов. Вернее, не назвал, а ткнул в предъявленную фотографию: мол, этот человек на тайной встрече в Джанкое передал ему фрагменты схемы будущего запасного командного пункта Черноморского флота. Провести очную ставку в этот день не удалось: большие расстояния плюс бюрократическая волокита. Но показания сидельца тщательно запротоколировали, а на следующее утро, когда следователи пришли в дом, предъявили Белецкому. Родион Львович впал в какое-то предынфарктное состояние, стал хвататься за сердце. Бормотал по инерции, что он ни в чем не виновен, да и в Джанкое ни разу не был. Но улик с каждым днем становилось больше. Врач осмотрел подозреваемого, сделал заключение, что чуток здоровья у человека еще есть. «Можете пока оставаться в доме, — объявил, закончив допрос, следователь. — А мы решим вопрос с вашим заключениея под стражу. Надеюсь, завтра, Родион Львович, мы с вами будем разговаривать в другом месте».

Это было в первом часу дня. Спустя три часа разыгралась трагедия. Душевные силы оставили человека. Поддержка жены не помогала. Сесть в тюрьму для Родиона Львовича было в корне неприемлемо. Заключение бы он не выдержал — не та натура. И неважно, имелась ли за ним вина, понял, что попал глухо и никакой Кольцов не поможет. Он сказал Нине Георгиевне, что прогуляется по саду, сам пошел на утес, несколько минут наслаждался видом, а потом прыгнул.

Кольцов примчался со своими сотрудниками, не мешкая ни минуты. Только поздно. Злость душила. Почему в момент трагедии на участке не было охраны?! Когда не надо, они под ногами путаются, а когда нужны — днем с огнем не найти! Взору предстала разбитая горем Нина Георгиевна. Она с помертвевшим лицом блуждала по лужайке, отталкивала человека, который пытался ее успокоить и напоить водой. Потом она ушла в беседку и там замкнулась. Сотрудник с виноватым видом объяснял: когда все случилось, она сама чуть не сиганула с обрыва, еле оттащили! Прибежали действительно поздно, происходила пересменка, несколько человек находились на улице, бросились на истошный женский вопль, но… Рабочий день еще не кончился, в соседних домах никого не было…

Плачущую Нину Георгиевну увели в дом. На лавочке под кустом азалии сидел мокрый, как цуцик, майор Журавлев, ощупывал голову, из которой еще недавно шла кровь.

— Кто-нибудь может объяснить, что здесь, черт возьми, произошло?! — злобно выкрикнул Кольцов.

— Не ори, Михаил Андреевич, — поморщился Журавлев. — Без тебя тошно. Охранять надо было лучше Родиона Львовича…

Позднее все же восстановили картину произошедшего. Завершив допрос, следователь удалился, вместе с ним убыли двое сотрудников. Остались трое — двое из них сидели в машине, третий иногда появлялся на участке, делал обход. Считалось, что все под контролем. Подозреваемый не был склонен к побегу, да и куда сбежишь? В склонности к суициду также не подозревали. По приказу Бердыша прибыл Журавлев. Свежая информация о сидящем в Ростове шпионе уже прошла по каналам, и местная служба безопасности, не испытывающая любви к москвичам, тоже хотела контролировать ситуацию. После допроса Белецкий неважно себя почувствовал. Нина Георгиевна прыгала вокруг него, отпаивала валидолом, убеждала, что все будет хорошо, ведь он ни в чем не виноват! Супруг становился вялым, смотрел грустно, немного вздремнул. Нина Георгиевна отправилась на кухню что-нибудь приготовить. Вдруг заметила в окно, как Белецкий прошел мимо, повернул на задний двор. Беспокоиться не стала, поспал человек, решил прогуляться перед обедом. Сгребла нарезанные овощи в миску, и вдруг стало тревожно. Слишком уж плохо выглядел супруг — смотрел в одну точку, двигался как лунатик. Она вышла на крыльцо, обогнула дом. В районе бассейна Родиона Львовича не было, и она отправилась дальше. Увидела, как он неподвижно стоит у обрыва — и даже в ту минуту в душе ничто не екнуло. Пошла к нему, окликнула. Белецкий повернулся — он смотрел с такой непередаваемой тоской… И вдруг оттолкнулся ногой от обрыва и прыгнул вниз! Нина Георгиевна уже практически взяла его за руку. Встала как вкопанная, из ее груди вырвался душераздирающий вопль…

Журавлев находился внизу, бродил по пляжу. Люди еще работали, пляж пустовал. Идея находиться рядом с Белецким решительно не нравилась, чем он мог помочь? В доме его не любили, прошелся по улице, переулком спустился к морю. Помотался взад-вперед, двинулся обратно к лестнице. В этот момент и прозвучал ужасный женский крик! Павел Викторович отшатнулся от лестницы. И видел, как человек свалился в воду метрах в трех от скалы. Там глубина, из воды торчит каменный клык. То, что это был Белецкий, он узнал лишь позднее — попробуй разглядеть лицо падающего в воду человека! Павел Викторович, ни секунды не раздумывая, бросился с разбега в воду, прямо в ботинках и с пистолетом под мышкой. Он сам чуть не утонул к чертовой матери! Ударился макушкой о камень под водой, лишился на мгновение чувств, вынырнул, поплыл размашисто туда, где бултыхнулся человек, нырнул… Но без маски под водой ничего не видно, сплошная муть. Несколько раз он выныривал, снова погружался в воду, но без толку. Глубина в том месте метров пятнадцать, да еще подводные течения. Нахлебавшись, прекратил поиски, едва догреб до берега. На краю утеса заламывала руки Нина Георгиевна, ее держали прибежавшие из машины сотрудники «девятки». Но сил продолжать поиски у Павла Викторовича больше не было…

Он разбирал утопленный пистолет, просушивал детали на столике в саду. В доме рыдала Нина Георгиевна. Блуждали по участку оконфузившиеся работники. Вернулся расстроенный следователь, стал записывать показания участников драмы. Видно, узнав о трагедии, прибежала с работы Карина Солнцева, она билась грудью в закрытую калитку, чтобы пропустили, но охрана в этот раз была начеку. В доме начиналось хаотичное движение. Приехал Бердыш, он был взволнован, курил без меры. Журавлев вновь излагал надоевшую историю о своем несостоявшемся мужественном поступке. Что в нем мужественного? Каждый бы так поступил. С опозданием прибыли водолазы. Они больше часа искали тело — уходили под воду, выныривали, расширяли круг поисков.

— Бесполезно, — ворчал, дымя сигаретой, капитан Ковтун. — В воду он упал еще живым, значит, сразу ушел на дно. Это физика — погруженных в воду тел, называется. Упал бы мертвым — всплыл бы, как мячик. А так — сразу камнем на дно, там помер, легкие пустые, сразу закрутило. Если к берегу не прибило, то в море унесло, и хрен уже найдешь…

Избежать огласки не удалось. К приходу сумерек весь поселок был в курсе происшествия. Люди собирались на другой стороне дороги, перешептывались. Где-то внизу продолжали поиски водолазы. Прибыл важный товарищ. Он грузно ходил по обрыву, погруженный в тяжелые думы, никого не замечал.

Находиться в этой юдоли скорби и халатности не было больше желания. С очередным фиаско следовало смириться. Кольцов сидел за рулем, мрачно смотрел на ухабистую дорогу. Сзади тряслись помощники, молчали — боялись нарваться на грубость. Милиция по указанию Комитета зачем-то оцепила весь район. Сквозь КПП за Стрижами транзитный транспорт не пропускали, машины шли по объездной дороге. Перед Охранным тоже выставили пост — обычно там его не было. Хорошо хоть, не додумались обыскивать машины — в этом не было никакого смысла. Вот, ей-богу, заставь дурака богу молиться! Образовалась очередь, сигналили водители. Милиционеры на посту были непреклонны: мол, получим приказ, тогда и поедете. Ругнувшись, Михаил съехал с дороги, на обочине заглушил двигатель и погрузился в размышления. Откуда это постоянное ощущение, что его водят за нос?

— Мы уже никуда не едем, Михаил Андреевич? — осторожно спросил Ковтун.

— А что, кто-то едет? — огрызнулся он и покинул машину.

Прошелся по обочине до поста, закурил. Ушел в сторону, чтобы не маячить на открытом месте, стал наблюдать за суетой у поста. Полосатый шлагбаум недвусмысленно перекрыл дорогу. Первым в очереди стоял подержанный «Москвич» с молодой семьей в салоне. Внутри остервенело плакал ребенок. Девушка лет двадцати пяти пыталась его успокоить. Ничего удивительного, жара к вечеру стояла невыносимая, а много ли объяснишь карапузу? Она трясла перед носом малыша погремушкой, но тот орал еще громче. Сидевший за рулем молодой отец нервничал, наконец выскочил из машины, припустил к посту, стал что-то доказывать сотрудникам. Те равнодушно пожимали плечами: дескать, сочувствуем, но ничем помочь не можем. За «Москвичом» ждал своей очереди древний газик с пожилым пенсионером. В следующей машине — темно-вишневых «Жигулях» первой модели — Михаил, к своему удивлению, обнаружил семейство Парасюков. Оба смиренно сидели в машине, терпеливо ждали. Куда, интересно, собрались? Лица у обоих были какие-то деревянные, только губы Тамары шевелились, она что-то говорила, не поворачивая головы. «Жигули» поджал микроавтобус РАФ с символикой киностудии «Мосфильм». Ругался, высунувшись из окна, водитель, на другой стороне в нетерпении приплясывала рыжеволосая дива в джинсах и с безвкусным ожерельем на футболке. Солнце еще не село, на носу у дивы красовались солнцезащитные очки. Ну конечно же, в окрестностях Балаклавы все еще снимали кино про героических десантников. В прошлый раз тоже мелькала рыжая девица, только другая (они там все, что ли, рыжие?), хвасталась, что будет не просто кино, а прямо-таки мировой блокбастер. И откуда берут такие заковыристые словечки?

Слава богу, возобладал здравый смысл! Милиционеры получили распоряжение по рации, неспешно стали отодвигать переносной шлагбаум. Люди в очереди заволновались. Ударил по газам паренек, и «Москвич» с орущим содержимым помчался по дороге. Невозмутимо тронулся с места пенсионер на газике. Завел двигатель автомобиля Парасюк, и «Жигули» побежали по дороге, набирая скорость. Повернула голову Тамара, смерила взглядом стоящего за кустами майора — и вроде даже не удивилась. Не мешкал и водитель киношного микроавтобуса. Рыжая девица, смеясь, села на место. Стали трогаться остальные — очередь успела вырасти. Михаил вышел из оцепенения, побрел к машине…

И вдруг укололо что-то под щитовидкой. Завертелись мысли под темечком, потекли какие-то образы, воспоминания. Он встал как вкопанный, погружаясь в транс. Что он только что видел? Это было связано с машинами, стоящими у шлагбаума, вернее, с лицами пассажиров… Семья с беспокойным чадом — это понятно; одинокий пенсионер — тоже более-менее ясно… Парасюки, Парасюки… Да шут с ними, с Парасюками! Собрались куда-то под вечер, и флаг им в руки. Водитель микроавтобуса… Он раньше видел это лицо. Или очень похожее. На съемочной площадке? Нет. Обычное лицо, мужику под сорок, короткие волосы, выступающие скулы… Память прорывалась сквозь преграды и временные рамки. В прошлый раз с этим лицом было что-то не так. Мужик носил очки, усы и немного заикался. У этого не было ни того ни другого — и ругался он без запинки… Осенило, когда уже перестал надеяться. Михаил вспомнил осмотр трупа Озинского. Он тогда отправил Николая на машине по делам, а сзади стоял «жигуль». Он попросил водителя довезти до больницы. Тот упрямился — жена, дескать, жду… Но довез до больницы, куда бы он делся? И прикончить Михаила не пытался — еще бы, днем, при скоплении народа… Вот оно что! Выходит, уже тогда следили за следственной группой! Потом убили Знаменскую, Ольгу Никанорову в больнице… Трое высадились с субмарины. «Гущин» убит, остались двое — для выполнения важной миссии. Похожа ли рыжая дива из отечественной киноиндустрии на Киру Гущину?

Да хрен ее знает, очки, рыжий парик, чудовищные бусы, отвлекающие внимание… Но твердой уверенности не было, черт возьми! Микроавтобус с символикой был уже далеко и явно не попрет по большим дорогам. Ведь чувствовал, что разыгрывается спектакль с талантливыми актерами! Михаил прыжками припустил к машине — заждались, поди, пацаны… Распахнул дверцу.

— Ковтун, за руль, быстро! Разворачивайся, дуй обратно в Стрижи!

Капитан, ничего не спрашивал, вертел баранку. Машина лихо развернулась, загудели остальные участники движения. Майор схватил телефонную трубку. Система «Алтай» работала. Вызывал дежурного по отделу, стал кричать и ругаться. Связаться с милицией, всем постам! Задержать мосфильмовский фургон с номером… Да хрен его знает, какой там номер, запомнил лишь две цифры. Не ошибутся, его за версту видно. Сообщил приметы пассажиров. При задержании проявлять осторожность, преступники могут быть вооружены! Задержать, надеть наручники и ждать до особого распоряжения!

Что-то подсказывало — задачка выдастся непростой. Лично он не собирался гоняться за призраками, пусть это делают специально обученные люди. Все, что требовалось, — получить подтверждение своей завиральной теории. В доме все еще работали люди. Он побежал в обход здания, остановился на обрыве, стал осматриваться, игнорируя вопросительные взгляды окружающих. Вход в дом на другой стороне, с дороги ничего не видно. Место, в принципе, идеальное, а вот остальные места — совершенно неподходящие!

— Михаил Андреевич, а что вообще происходит? — осторожно осведомился Матвей.

Кольцов отмахнулся, стал исследовать местность справа от обрыва. Живая изгородь обрывалась примерно в метре от края пропасти, там был крутой склон с видом на лестницу. Крутой, но все же проходимый, пара уступов, пара булыжников, вмурованных в грунт. Если лень обходить, то можно и отсюда спуститься к морю. Или, наоборот, подняться на участок. При условии, что имеешь хороший вестибулярный аппарат. Он сел на корточки, схватился за ногу любопытствующего Ковтуна, стал сползать вниз. Остановился, балансируя, осмотрелся. Еще не стемнело, на глинистом уступе хорошо отпечаталась подошва. Ниже — еще один отпечаток. Отпечаталось бы хуже, но когда на плече тяжелый груз…

Он сильно волновался, выбрался на ровный участок, стал хлопать по карманам в поисках сигарет. Ковтун услужливо чиркнул спичкой.

— Хотите знать, товарищи офицеры, что происходит?

— А то, — как-то оробел Ивашов. — Вы что-то поняли?

— Я все понял.

— То есть претендуете на истину в последней инстанции? — усмехнулся Ковтун.

— Не претендую, Леонид. Я и есть истина в последней инстанции. Субмарина высадила троих — с хорошими легендами и документами. Те, что называли себя Гущиными, и еще один — лет сорока, с обычной, плохо запоминающейся внешностью.

— Но вы ее запомнили, — хмыкнул Матвей.

— Я ее запомнил. Публика русскоговорящая, хорошо знакомая с советскими реалиями. Обжились, пошли «будить» ранее завербованных агентов. Озинский вышел на пенсию, стал бесполезен, решили от него избавиться. Знаменская побежала в Комитет — и сам бог велел ее ликвидировать. Попутно избавились от Ольги Никаноровой, которая могла их опознать. Мы правильно рассудили, что их интерес прикован к Объекту‑220. Но не к самому объекту — зачем он им? Их интересовала конкретная персона — гражданин Белецкий.

— Выходит, он все же был шпионом? — растерялся Матвей.

— Не был, — отрезал Михаил. — Добропорядочный, честный человек, к тому же яркий специалист, ходячая энциклопедия и тому подобное. Знает объект как свои пять пальцев, и не только этот объект. Голова Родиона Львовича — это путеводитель по закрытым советским объектам и по тому, как устроено оборонное хозяйство.

— Так его хотели убить? — продолжал тупить Ивашов.

— Убивать такого, Матвей, все равно что курицу, несущую золотые яйца. Задача злоумышленников была такая: выкрасть Родиона Львовича в целости и сохранности и вывезти на Запад. Разумеется, против его воли. Повторяю: он всецело наш человек, преданный идеалам и тому подобное. Но выкрасть его надо так, чтобы не пошла волна и органы не приняли меры. И не зашевелилась советская резидентура за рубежом.

— Черт, кажется, начал соображать, — забормотал Ковтун. — Если Белецкий покончит с собой, то это не вызовет никакого шума…

— Именно, — кивнул Кольцов. — Погиб — и все знания унес с собой в пучины морские. То, что водолазы не нашли тело, ни о чем не говорит. Двое видели, как Белецкий прыгнул со скалы, — и нет никаких оснований им не доверять. Назначается новый главный инженер, объект благополучно восстанавливается и работы завершаются.

— Подождите, Михаил Андреевич. — Ивашов чуть побледнел. — Свидетелями самоубийства Белецкого были майор Журавлев и Нина Георгиевна…

— К тому и подходим. Озинский и Знаменская были не единственными «спящими» агентами. Гущины приезжали в Стрижи — это установлено. В то время спутник Киры был еще жив. Теперь с уверенностью можно сказать, что они «разбудили» Журавлева.

— Вашу мать, — ругнулся Ковтун. — Он ведь из нашего республиканского управления… Вот же вони будет…

— Сочувствую. На чем его держали — выясним. Либо использовали компромат, либо элементарную жадность. Журавлева им удалось поставить в строй. А фигура ценная. Охрана, безопасность — как на объекте, так и в Стрижах. Фигура просто незаменимая. Какое усердие он проявлял во время охоты за Гущиным — а что ему оставалось? Кто добывал преступникам оружие, упрощал им жизнь? Откуда они узнали, что мы взяли Гущина и повезем его в Балаклаву? Журавлев позвонил им из санчасти, куда его отвезли вместе с другими пострадавшими при падении вертолета. Часа полтора у них было на раскачку — мы ведь долго провозились, прежде чем выехали… Не думаю, что они имели готовый план по похищению Белецкого. Его разработали позднее, учитывая обстоятельства, но пользуясь «домашними заготовками» вроде господина Антониди из греческого консульства или ростовского сидельца. Не думаю, что в тот же день «разбудили» Нину Георгиевну, — они не многостаночники. Это сделал уже Журавлев, пользуясь условной фразой, которую ему любезно предоставили. И сделал после дня рождения Нины, поскольку на празднике она вела себя естественно, ни о чем еще не подозревая. Я бы заметил, будь с ней что не так. В общем, жили, не тужили… Ирония судьбы, м-да. Журавлев пытался соблазнить жену Белецкого, не зная, что она в некотором роде его коллега. И Нина Георгиевна искренне недолюбливала Журавлева, не зная о нем того же.

— Но Нина Георгиевна так искренне переживает по поводу утраты мужа… — недоумевал Матвей.

— Во-первых, она хорошая актриса, — пожал плечами Михаил. — Во-вторых, она действительно искренне переживает. Она ведь больше никогда не увидит мужа, которого реально любила. И который, как вы, надеюсь, поняли, все еще жив…

— Черт, он был в том микроавтобусе… — прозрел Ивашов — Его угнали у киношников, а владельцы еще не хватились… Ни хрена себе сценический реквизит… Почему мы не стали его преследовать, товарищ майор?

— На чем? На этом рыдване? Я поздно догадался, они уже уехали. Но сразу сообщил всем постам. Пусть ловят. А еще, боюсь, эти двое засекли меня у КПП, так что поедут окольными путями и быстро сменят машину. Обрушение в шахте подстроил Журавлев, он давно это планировал и знал, как это сделать с помощью газовых баллонов. Для западной разведки мелочь, но приятно. Жертвы, бардак, смещение сроков сдачи объекта. Главное — обвинить Белецкого, и это сделали. Родиона Львовича отстранили от работы, посадили под домашний арест. История с греческим дипломатом, деньги в столе, которые, видимо, подложил сам Журавлев, когда гости находились в столовой, а мы с Кариной — здесь на обрыве. Все это лишь усилило драматургию. Имелся риск, что Белецкого возьмут под стражу — тогда прощайте планы. Он нужен был здесь, под домашним арестом. Помогло влияние Журавлева, а также Бердыша, которого Журавлев сумел убедить, в необходимости не трогать Белецкого, и он остался в доме. Наутро — история с ростовским шпионом — заключительный, так сказать, акт спектакля. Белецкий списан. Нормальное основание покончить с собой, верно? И неважно, что Родион Львович не собирался этого делать. Но нужно было спешить — теперь у следователя имелись все основания заключить подозреваемого под стражу. Улучили момент, когда все сотрудники были на улице. Не уверен, что все было так, как описывает Нина Георгиевна. Скорее всего, она предложила мужу пройтись, привела к обрыву. Здесь его уже ждали, полюбуйтесь на эту козью тропу… Укол чего-то сильнодействующего, парализующего волю. Спустили вниз, прогнали по пустому пляжу мимо Журавлева, который был уже на посту. Думаю, затаились в одном из гротов, их там дальше предостаточно. Наверху тем временем разыграли спектакль. Нина Георгиевна орала как подорванная, Журавлев нырял там, куда, по его словам, сверзился человек… И эту парочку трудно заподозрить в сговоре. А наши любители путешествий на подводных лодках дождались в гроте, пока уляжется шум, Журавлев помог им подняться по заранее намеченной тропке, подогнал машину — то есть знал, что в ближайший час-другой ее не хватятся.

— Одуреть, — потрясенно покачал головой Ивашов. — И ведь у них бы все получилось, не вспомни вы лицо того водителя…

— У них до сих пор может все получиться. Эвакуировать Белецкого будут на той же субмарине. А куда и когда она подойдет, мы не знаем. И Журавлев с Ниной Георгиевной этого знать не могут, такие вещи кому попало не сообщают. Крым большой. Представляете, что будет, если Белецкого переправят на Запад? Неважно, что он не хочет сотрудничать, — заставят. Мало того что светлая голова, так еще и посвящен в такие тайны, что половине наших высокопоставленных товарищей придется застрелиться… Ну все, парни, по коням. Нину Георгиевну изолировать, собирайте людей…

Дом Журавлева оцепили через четверть часа, заблокировали заднюю калитку. Фигурант был дома, во дворе стояла машина, на втором этаже горел свет. Сотрудники перелезли через забор, стали скапливаться у крыльца.

— Что дальше, товарищ майор? — прошептал Матвей.

— Как стемнеет, будем брать, — задумчиво отозвался Кольцов.

— Так стемнело уж, поди… А, вы в этом смысле…

Михаил поднялся на крыльцо, постучал, на всякий случай отошел за косяк. Послышался скрип ступеней, хозяин спускался.

— Павел Викторович! — крикнул майор. — Это Кольцов, открой! Обсудить надо кое-что!

— Да уж видел, как твои люди с забора прыгают… — У хозяина дома был усталый голос. — Ясен перец, что ты там обсуждать собрался… Что, догадался, Михаил Андреевич? Ну что ж, грамотно мыслишь, поздравляю, быть тебе генералом!

— Да опомнись, Павел Викторович! — натянуто засмеялся Кольцов. — Кто много думает, генералом не становится! Откроешь? Давай поговорим. Ты же не совсем безнадежен, майор! Помнишь, как в вертолете вместе падали? Значит, есть твердость духа. Открывай, во всем разберемся, обещаю!

— Ладно, уломал, умеешь ты, майор, убеждать, — проворчал Журавлев. — Минутку подождешь?

Снова заскрипела лестница, он поднимался на второй этаж. Через минуту из глубин дома прогремел выстрел. Дверь пришлось взламывать, несколько человек с пистолетами наперевес бросились на лестницу. Преступник не сопротивлялся. Он лежал на заправленной кровати, откинув руку. Табельный пистолет упал на покрывало. Павел Викторович выстрелил себе в рот, и на то, что получилось, лучше было не смотреть. Михаил чертыхнулся, вышел из спальни. Не ожидал он, честно говоря, такого вот конца…

Нину Георгиевну изолировали в ее собственном кабинете. Она все поняла, не пыталась выйти. Сидела, сжавшись в комок, на краю софы, по ее щекам текли слезы.

— Да полноте вам, Нина Георгиевна. Сидите тут, льете крокодиловы слезы. А ведь знаете не хуже меня, что ваш муж жив, хотя в данный момент, вероятно, находится в отключенном состоянии, накачанный препаратами. Или оплакиваете свою незавидную долю?

— Я этого не хотела, — прошептала женщина. — Видит бог, не хотела… Думала, что все закончилось и про меня забыли. Жила честно, занималась наукой, любила мужа… Вы не поверите, Михаил Андреевич, я его всегда любила и сейчас люблю…

— Охотно верю. Но это не помешало вам сделать то, что вы сделали. На чем вас подловили? Давайте уж, рассказывайте, все равно узнаем.

— Это было в Москве, после конференции, в которой принимали участие иностранцы… кажется, из Швейцарии и Нидерландов… Эта была продуктивная встреча, мы перенимали опыт, уверяю вас, это была чистая наука… Потом в ресторане отмечали… Один из голландцев, уже не помню, как его звали, волокся за мной по ночному парку, удивлялся, почему я не хочу ложиться с ним в койку… Мы спорили, он немного говорил по-русски, хватал меня за руки, уговаривал пойти с ним в гостиницу… Я вырывалась, оттолкнула его, он упал, разбил голову о бордюр и умер… Я испугалась, убежала. А кто бы не испугался? В милицию не пошла, хотя и собиралась, просто струсила… Потом ко мне пришли, дали прослушать аудиозапись. У этого голландца в сумке, оказывается, лежал магнитофон, включенный на запись, а за нами наблюдали… Был записан весь наш разговор, как я кричала, чтобы отстал, как толкнула его, а он хрипел… Понимаю, что не доказательство, но я так перепугалась… Я уже была замужем за Родионом — мы расписались буквально несколько дней назад, научная карьера успешно шла. Все это могло разрушиться в один момент…

— Можете не продолжать. Вы дали согласие работать на этих людей. Не сразу — через год, через два, десять, когда возникнет в вас необходимость. Произнесли условную фразу, которую вы запомнили. А не далее как позавчера к вам на огонек заглянул Павел Викторович Журавлев…

— Господи, откуда вы знаете? — Женское лицо превращалось в маску мумии.

— Павел Викторович во всем признался. Вы были в шоке, что этим посланником ада оказался именно он — тот самый, которого вы так недолюбливали. Он, кстати, тоже удивился, что его товарищем по несчастью оказались вы. Павел Викторович посвятил вас в план… Впрочем, детали опустим, все понятно.

— Он предложил два варианта, — Нина Георгиевна передернула плечами, — Родиона берут под стражу за то, чего он не совершал. Улики подтасованы очень качественно. Его посадят — и не исключено, что расстреляют. Второе: поспособствовать его переправке на Запад. Да, я больше его не увижу. Но буду знать, что Родион жив и с ним все хорошо. У него будут все условия для жизни и работы, уважение в демократическом обществе, и, как знать, может быть, однажды мы с ним воссоединимся. Я должна была всего лишь хорошо сыграть…

— Вы хорошо сыграли, Нина Георгиевна.

— Но в противном случае его бы расстреляли, разве нет?

— Не думаю, мы смогли бы доказать его невиновность. Но что сделано, то сделано. Вы знаете, как его будут вывозить из страны?

— Я понятия не имею, правда. Журавлев наотрез отказывался об этом говорить, спросите у него…

— Хорошо, мы спросим. Готовы совершить небольшое путешествие? Вам дадут десять минут, чтобы собраться, взять самое необходимое. В этот дом вы уже не вернетесь.

— Да, я понимаю… — Она подняла резко изменившееся лицо. — Скажите… что со мной будет?

— Я не суд, Нина Георгиевна. За то старое убийство вас вряд ли сейчас осудят. Не думаю, что можно восстановить обстоятельства дела, тем более вы защищались. Но статью за измену Родине никто не отменял. Как ни крути, вы работали на наших врагов. Не мне судить о мере вашей ответственности. Но, думаю, когда-нибудь, очень нескоро, вы все же выйдете из тюрьмы. Всего доброго, Нина Георгиевна.

План «Перехват» результата не принес. Дороги перекрыли, но, видимо, поздно, преступники успели проскочить. Усиленные наряды милиции объезжали населенные пункты, пешие сотрудники прочесывали заброшенные здания, подвалы и чердаки. Патрульные экипажи на полноприводных УАЗах бороздили проселочные и горные дороги. Въезды в крупные населенные пункты полностью перекрыли. Была приведена в боевую готовность береговая охрана Черноморского флота. Катера бороздили прибрежные воды, работали эхолоты. Результата не было, люди выбивались из сил, работали на износ. Ночевать пришлось в отделе, не отходя от телефона, а чуть свет — снова за руль, под брюзжание капитана Ковтуна и сладкое позевывание Ивашова. Мосфильмовский фургон нашли на рассвете недалеко от мыса Фиолент. Он стоял на парковке у продуктового магазина, прикрытый от дороги ржавым самосвалом. Обнаружили не сразу, удивленная продавщица позвонила в милицию, уведомила о странном автомобиле, возникшем ночью. В сводках значилось угнанное у киношников транспортное средство. Докладывала диспетчер тамошнего автопарка: в машину их работника ночью подсела троица. Двое — мужчина с женщиной — вроде были трезвые, третий лыка не вязал, что-то бормотал, словно бредил. Самостоятельно идти не мог, попутчики его тащили. По приметам все сходилось. Пассажиры сошли у поселка Рыбачьего, что изрядно севернее Севастополя, и водителю, кстати, нереально повезло, что остался жив. По всему выходило, что преступники двигались на север вдоль прибрежной полосы. Но это могло быть обманным маневром. Беспокоил вопрос: знали ли они, что их ищут? Вроде не должны (на сообразительность некоего майора Кольцова рассчитано не было), но не заметить обилие патрулей на дорогах просто не могли. Потом вдруг стало тихо, преступники затаились, ничем себя не выдавали. Сутки о них не было ни слуху ни духу. Кольцов с коллегами доехали до мыса Тарханкут, несколько раз пополняли бак горючим. Двинулись обратно, реагируя на каждый вызов по «Алтаю». Поступали сообщения об отсутствии происшествий. И вдруг тревожный сигнал: южнее Стерегущего в кювете обнаружен труп! Мужчина 55 лет, местный житель, в кармане права на имя Сумина Петра Яковлевича, документы на машину, из коих явствовало, что человек при жизни владел автомобилем «ИЖ-Комби» с таким-то номерным знаком. Видимо, остановился, чтобы подвезти голосующую женщину, после чего и оказался в канаве со вспоротым животом…

Преступники постоянно меняли машины, сбивали органы со следа. Новость от береговой охраны всколыхнула: «слухачи» зафиксировали работу винтов под водой на глубине примерно двадцати метров! Координаты прилагались: четыре кабельтовых от берега, между населенными пунктами Раздольное и Стерегущее! Докладывали специалисты по рельефу морского дна: данный участок изобилует подводными скалами, затруднительно ходить даже катерам, есть лишь один проход шириной триста метров — и выводит он на уединенную бухту, загроможденную скалами. Туристов в тех краях практически нет, потому что невозможно подойти к воде. Решили не пугать нарушителей, работать на суше. В свете фонаря вдоль и поперек изучили карту местности. Ковтун вспомнил, что по молодости приезжали «дикарями» в эту местность, устанавливали палатку. К бухте вели три проселочные дороги, которые расходились лучами, петляли между курганами. Подкрепление не вызывали, боялись спугнуть преступников. С наступлением темноты Ковтуна осенило: над местностью на востоке возвышается покатая горка, на которую только «проходимец» УАЗ и заберется. Незачем рыскать по округе, нужно просто забраться, замереть и погасить огни…

До наступления темноты внедорожник натужно штурмовал точку на местности. Пот хлестал, словно машину на горку заталкивали вручную. Матвей что-то сдавленно бормотал про «сизифов труд». Так и подмывало выгнать его из автомобиля и заставить толкать. Горки камней на возвышенности прикрыли машину с двух сторон. Пейзаж был какой-то лунный. Степная местность с перепадами рельефа упиралась в берег, что характерно для Западного Крыма. Овраги, балки, солончаки, камни, сметенные в кучки каким-то гигантским веником. Береговую полосу окаймляли невысокие скалы. Это был район скалистых шхер — малолюдный, диковатый. За несколько часов, пока не стемнело, не зафиксировали никакого движения. Лишь на севере, где-то далеко, между скал просматривались палатки. Все дороги, петляющие по пространству, были локализованы. Люди покинули машину, укрылись в камнях. Что-то подсказывало, что ночь будет длинной. Угомонились чайки, звезды высыпали на небо. Попискивала система «Алтай 2М», всякий раз приходилось бегать к машине, чтобы ответить на вызов. «Центр» сообщал: подводная лодка малого водоизмещения продолжает присутствовать в районе. Лежит на дне. Приборы улавливают шум, даже голоса. Пограничным катерам приходится держаться за шхерами, чтобы не спугнуть чужаков раньше времени. Текли минуты, часы. Сотрудники клевали носами. «Нужна ли подмога?» — поступил запрос от полковника Науменко. «Ни в коем случае», — следовал ответ. Любое столпотворение вызовет вопросы. Засесть на дальней стороне шоссе, в складках местности, ждать сигнала от Кольцова. В который раз Михаил перелопачивал в памяти события. Может, где-то ошибся? Но нет, все сходилось. Просто так выкрасть Белецкого опасно. Дискредитировать, довести до такого состояния, что самоубийство не вызовет у органов вопросов. И спокойно вывезти, обведя вокруг пальца органы госбезопасности. Кампания по дискредитации прошла успешно, если КГБ что-то и насторожило, то это вряд ли «самоубийство» Белецкого…

— Эй, друзья природы, вы там корни пустили? — прошептал Кольцов. — Хватит спать, проспите все на свете…

— Да не спим мы, товарищ майор, — ворчливо отозвался Матвей. — Как там наша подводная лодка в степях Украины — не затонула еще?

— С каждым часом испытываю все больше сомнений… — Ковтун не удержался, заразительно зевнул. — А вдруг эти черти что-то почувствовали? Тогда хрен появятся…

— Так, тихо… — бросил Михаил. Далеко на юге показались огни — шла машина с включенными фарами. Начался мандраж. Не могут тут ночью сновать посторонние. Туристы приезжают днем (и то редко). Тут и интуиция не требуется…

— Они, товарищ майор… — выдохнул Ивашов. — Созрели-таки…

Видимо, машина съехала с шоссе в районе Стерегущего, дальше шла по параллельной проселочной дороге. Фары медленно приближались. До прибрежного участка, напротив которого затаилась засада, ей оставалось проехать меньше километра.

— По коням, товарищ майор, — ахнул Ковтун. — Едем наперерез, фары не включаем…

Запоздало дошла очевидная вещь: не смогут они съехать с холма и с погашенными фарами пробиться к берегу! Машину угробят, себя выдадут. Михаил разъяснял ситуацию лаконичными фразами. Парни не возражали, вникли в проблему. До прибрежных скал примерно с полверсты, пробежаться можно, но повсюду препятствия — степь да степь кругом, да еще с буераками! Но выбора не было, машина тоже шла небыстро. Спустились втроем с холма, рассыпались в цепь, побежали, пригибая головы. Споткнулся Ковтун, глухо бранился (масса у него, видите ли). Дебри ковыля засосали Матвея, он брел по ним, как по воде, разгребая руками. Михаил в последний момент перепрыгнул канаву — чуть не проглядел, так ее растак…

Свет фар приближался, сотрудники бежали наперерез. Буераки оборвались, дальше местность пошла ровнее. Смутно прорисовывались очертания «ИЖ-Комби» — удлиненный нос, срезанная задняя часть. Ошибки не было. Но уже запыхались, а стрелять по колесам было глупо. Машина тащилась поперечным курсом, а до дороги оставалось метров семьдесят. С конечной точкой малость ошиблись — не критично, преступники проехали еще метров сорок и начали тормозить. За ними смутно просматривалась седловина между прибрежными скалами. Решения, как действовать дальше, пока не было. Штурмовать в лоб, нести потери? Дать преступникам погрузиться в субмарину, а уж там… Опасно. Кто знает, какие сюрпризы у них в запасе?

Машина остановилась, съехав с дороги. Погасли огни. Какое-то время из автомобиля никто не выходил.

— Ковтун… — глухо прошептал Кольцов.

— Присутствует, — отозвался затаившийся справа сотрудник.

— Обходи их справа. В курсе, что такое глубокий охват? Только на глаза не попадись. Если что, прикроешь сбоку…

— Понял, Михаил Андреевич. — Леонид извлек пистолет, стал откатываться в темноту.

— Матвей, оружие к бою, — обернулся Михаил ко второму сотруднику. — Только не клацай тут затвором… Ложись, давай ползком…

«А если комитет по встрече прибудет с субмарины? — думал Кольцов. — Но вряд ли, скорее всего, их встретят у самого берега на надувной лодке — как в прошлый раз». Он полз, першило в горле, острые камни под травой впивались в ребра. Хлопнули дверцы, из машины вылезли двое. Судя по очертаниям, мужчина и женщина. Застыли, прислушиваясь, поводили носами. Перебросились парой слов и двинулись к багажнику.

Кто из них дал маху? Матвей заворошился в траве? Кольцов неловко переступил, совершая короткую перебежку? Для истории это уже не имело значения. Донесся тревожный выкрик, мужчина с женщиной отпрянули от машины. Простучала автоматная очередь. Вот так сюрприз! Автомат Калашникова в укороченном исполнении в этом деле уже фигурировал (капитан Косых знает). Журавлев подсуетился для сообщников? У этого парня имелись при жизни широкие возможности… Все произошло неожиданно, Михаил успел два раза нажать на спусковой крючок. Потом земля и небо стали меняться местами, обнял ковыль. Он наглотался земли, куда-то покатился. Неподалеку стонал и чертыхался Матвей — кажется, парня зацепило. Михаил вскочил, начал стрелять из ПМ. Но на прежнем месте автоматчика уже не было, он сменил позицию. Теперь он мелькал где-то слева, перебежал по обочине. Автомат выстреливал короткие очереди, пули летали в угрожающей близости. Кольцов упал в траву, стал стрелять не глядя. Обожгло плечо — боль продрала до копчика. И его зацепило? Но левая рука не потеряла чувствительность и вроде слушалась. Он катался по траве, пули выбивали из земли фонтанчики. Как-то притих Ивашов, не подавал признаков жизни.

Преступник сменил магазин, передернул затвор и отправился в путь, постреливая одиночными выстрелами. А вот это было скверно. Михаил привстал — и тут же рухнул, чтобы не попасть под огонь. Враг злобно засмеялся. Он неспешно, вразвалку подходил — и все это было более чем скверно!

Ковтун открыл огонь откуда-то сбоку — методично палил из табельного оружия. Про него, честно говоря, забыли. А парень ответственно отнесся к поручению. Автоматчик резко повернулся, но полоснуть не успел, пуля пробила его плечо. Он все еще пытался выстрелить, и это решило его судьбу. Серия пуль пробила грудь, и он повалился навзничь, выронив из рук оружие.

Истошно завизжала дама, открыла огонь из пистолета по Ковтуну. Теперь капитану приходилось кувыркаться и совершать чудеса эквилибристики. Он вскрикнул, выдал в пространство пару смачных тирад, что как-то не вязалось с его интеллигентной сущностью. Запасной обоймы у преступницы не было, она отбросила пистолет, бросилась сломя голову в седловину между скалами. В лунном свете белела тропа. Михаил поднялся, стал стрелять, игнорируя боль в руке. Убивать эту суку не хотелось, но как-то надо было ее остановить! Женщина визжала, петляла, как заяц. Пуля пропела, рикошетом уходя от скалы. Кучка камней покатилась ей под ноги. Она споткнулась, упала. Могла бы подняться, но Кольцов настиг ее в пару прыжков, толкнул. Она извернулась, падая, ударила ногой, матерясь при этом как сапожник. Снова завертелся мир, майора отбросило к скале. Подбежал Матвей — видимо, ранение было несерьезным, пнул извивающуюся змею по бедру. Она выхватила нож из невидимого чехла, но тут уж Кольцов не растерялся — рухнув на колени, вывернул конечность женщине. Не самое галантное обращение с дамой, но сегодня можно. Злодейка взвилась, заорала дурниной. Пришлось дать оплеуху, чтобы утихла. Лунный свет освещал окровавленное лицо. Знакомые черты, «физика твердых тел», доброй вам ночи, гражданка Гущина… Преступницу скручивали в четыре руки, Матвей пожертвовал для благого дела свой соломенный ремешок. Преступница злобно стреляла глазами, захлебывалась слюной. Опасности эта мегера уже не представляла.

С субмарины никто не высадился, на выручку не пришел. Звуки выстрелов отпугнули подводников. Шатаясь, Михаил добрел до тела автоматчика, достал фонарь. Данный индивидуум ночь не пережил. Пользы никакой от переизбытка свинца в организме. Тоже знакомое лицо: водитель киношного фургона, «очкастый частный собственник», поджидавший жену… Кряхтя и сильно прихрамывая, подошел капитан Ковтун, вылупился из полумрака Матвей Ивашов. Открыли багажник, уставились на свернутого вдвое Белецкого. Человеку откровенно не повезло. Его искололи препаратами, наградили, видимо, и ударами за сопротивление — скула приобрела неприятный фиолетовый цвет. Мужчина пребывал без сознания, но главное, что живой, и не сказать, что сильно пострадавший. Его оставили в машине — не было сил вытаскивать. Тем более со стороны шоссе приближались огоньки — подмога спешила на всех парах. Притихла и как-то жалобно вздрагивала выжившая преступница. Михаил прислонился к заднему бамперу, сполз на землю. Тяжело опустился Ивашов. Рухнул на бок капитан Ковтун — пуля попала в бедро, и он мог находиться только в этой позе. Застонал в багажнике Белецкий, но подниматься было выше всяких сил. «Больше никуда, — думал Кольцов. — Пусть домкратом поднимают».

— Ухо прострелил, сука, — пожаловался шепотом Ивашов, зажимая пострадавший орган. По его пальцам текла кровь.

— Ничего, Матвей, до свадьбы новое отрастет… — прокряхтел Ковтун. — Нечего было головой вертеть…

— Ага, на себя посмотри, — обиженно пробормотал Матвей. — Пулю задницей словил, обхохочешься… Убегал, что ли?

— Нет, просто противник с тыла зашел…

Всем было больно, теряли кровь, но смеялись, отчего становилось еще больнее, вздрагивали, хватаясь за животы. Подкатили две машины, из них стали выскакивать люди, их силуэты расплывались в ночном мареве…

Субмарину заблокировали в шхерах. Капитан подводного судна сделал попытку вырваться. Но сжали тиски пограничные катера, соскользнула с желоба в воду донная бомба. Глухо ухнуло, дрогнули толщи воды, и катер закачался на волне. Самоубийц в стальном корыте не было. Часть экипажа подводной лодки получила контузию. Капитан дал команду на всплытие. Судно медленно поднималось, забурлила вода, показалась обтекаемая рубка, затем стальной, поблескивающий в лунном свете борт. Стрелок на носу катера с любопытством разглядывал заморское чудо сквозь прицел крупнокалиберного пулемета…

Только в четыре утра майор Кольцов добрался до своего гостиничного номера. Сорок минут промурыжили в больнице. Пуля выдрала клок кожи, зацепила мышцу. Чуть в сторону — и было бы хуже. Пострадавшее место продезинфицировали, наложили мазь, туго забинтовали, заставили больного принять лекарство. Дежурный врач на всякий случай поинтересовался, не хочет ли больной до утра полежать в больнице. Больной не хотел. Подчиненный полковника Науменко довез до гостиницы, пожелав счастливого отгула. Шатаясь, как пьяный, Кольцов вошел в номер, рухнул на первый подвернувшийся стул, отдышался. Ничего себе поездочка в Крым… За окном уже серело, не за горами был новый безмятежный день на всесоюзном курорте. В дверь постучали. Он подавил нервный смех. Не всех еще убийц переловили? Хорошо, что дверь оставил открытой. В номер робко вошла Полина, исподлобья уставилась на своего отвергнутого любовника. Что-то, видимо, тронуло, облизнула губы. В четыре часа утра она вполне неплохо выглядела. Призывно заурчало в желудке. Соседка подошла, присела на корточки, осторожно положила руки ему на колени.

— Ты… ранен? — Она волновалась.

— Ну, так. — Он сделал неопределенный жест.

— Помиримся?

— Давай.

Она улыбнулась, стала аккуратно стаскивать с него пиджак, а потом рубашку. Ей удалось это сделать почти безболезненно. Только опустив руку, он вдруг стиснул зубы, стал покрываться бледностью.

— Я могу что-то сделать? Прости, не хочу спрашивать, что с тобой произошло… Пока не хочу…

— Спасибо, уже все сделали… залечили всего, теперь только время поможет…

— Тогда ложись в кровать. — Она подскочила, стала стаскивать с кровати покрывало.

— Один не хочу, — заявил Кольцов. — Ляжешь со мной? Просто полежим… как пионеры.

— Как пионеры? — Полина задумалась. — Знаем мы этих пионеров… Ну, хорошо, я подумаю, посмотрю на твое поведение. Ты ложись, а я решу.

— Знаешь, неуд за поведение мне сегодня точно не грозит… — Вздрагивая от смеха, он тяжело поднялся, доковылял до койки. Возможно, и не самый худший финал напряженной работы. Несколько дней он еще пробудет в Крыму. И Полина пробудет. А потом… Да хоть суп с котом!

Content

Валерий Шарапов
Чекистский невод

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая