Бьюкенен Кэти Мари

Дети черного озера

Кэти Мари Бьюкенен

Дети черного озера

Маме, с любовью и благодарностью

Cathy Marie Buchanan

DAUGHTER OF BLACK LAKE

Когда-нибудь приеду в Орхус[1]

Взглянуть на его голову цвета бурого торфа.

На мягкие стручки век,

Островерхую кожаную шапку.

В плоской стране, возле того места,

Где откопали его

С последней кашей из озимых зерен,

Спекшейся в желудке,

Нагого, если не считать

Шапки, удавки и пояса.

Я буду долго стоять там.

Шеймас Хини. Человек из Толлунда?  [2]

ГЛАВА 1

ХРОМУША

Меня зовут Хромуша. Мы с отцом и матерью происходим из племени болотников, осевших на торфянистой почве прогалины у Черного озера[3]. Тихое, укромное место, далеко к северо-западу от земель, целиком захваченных и покоренных завоевателями. Семнадцать лет минуло с тех пор, как наш огромный остров попал под власть римлян и сделался Британией — новейшей провинцией Римской империи. А мы продолжаем жить, как жили всегда: во время сева разбрасываем в полях пшеницу, в жатву машем косами и горбимся под тяжестью собранных снопов. Мой отец давно твердит, что большие перемены не за горами. «Они наступают, — говорит он об отрядах солдат, пробирающихся по Британии все дальше на запад. — Они принесут сюда свои римские порядки», — и приветственным жестом раскрывает ладони. Матушка поджимает губы, теребит складки шерстяной юбки. А я? Один спокойный год сменяется другим, и я начинаю думать, что отцовские пророчества, причиняющие такую боль матери. — не более чем скрытое желание уставшего ждать человека.

А потом, три дня назад, я вдруг вижу их. Римляне и в самом деле не за горами, они прямо у нашего порога.

Видению, как всегда, предшествует вспышка белого света.

К видениям мне не привыкать. В одном из самых ранних, явившемся еще до того, как меня отняли от груди, я наблюдала собственное рождение. Я видела завитки белесых кудряшек, которые однажды упадут волной светлых локонов до пояса; голубые глаза, что так и останутся удивленными, будто первые фиалки, пробившиеся сквозь оттаявшую землю. Я смотрела, как матушка поглаживает мои крошечные мочки, подушечки пальцев на ногах, осторожно переворачивает меня в руках. Тогда-то она и обнаружила отметину у меня на пояснице, над крестцом: красновато-пурпурное пятнышко, похожее на каплю бузинной краски, пролитой из кувшина и расплывшейся в виде полумесяца. Отец, в это время перерезавший ножом слизистые облочки и жилы пуповины, ничего не заметил. Матушка была измотана родами, но собралась с силами и прижала меня к груди, прикрыв рукой полумесяц. Что же делать с пятнышком, прячущимся под ее пульсирующим запястьем?

Она прижала пальцы к губам, затем с глубочайшим молитвенным трепетом разворошила тростниковую подстилку возле тюфяка и задержала руку на земляном полу чуть дольше, чем принято при почитании Матери-Земли — богини, благословляющей оставленное во чреве семя, как благословляет она семя, брошенное в землю.

Матушка ни словом не обмолвилась об отметине, но я всегда знала, что нужно прикрывать поясницу даже от отца. Я умею хранить тайну, которой владеем только мы с матерью. На каждом плече у меня всегда по две пряжки, скрепляющие платье, хотя хватило бы и одной. Мы не говорим о моем рождении, и все же я могу описать глубокую синеву вен, паутиной оплетающих материнскую грудь, легкую дрожь отцовской руки, сжимающей нож, но прежде всего — каким быстрым движением матушка скрыла отметину от глаз супруга. Детали этой сцены вспыхивают у меня перед глазами, яркие, как блеск отточенного лезвия: точно так же, как в том видении о римлянах у Черного озера.

Третьего дня, когда мы с матушкой собирали щавель, чтобы сдобрить вечернюю похлебку, рот мой наполнился металлическим привкусом. Я застыла на месте и насторожилась в преддверии видения, которое, как я знала, скоро последует. Металлический привкус усиливался, и я ждала вспышки света, белого, как солнце. На мгновение ослепив меня, она тут же исчезла, и перед глазами появилась прогалина у Черного озера: редкий чернотал, неподалеку — толстые ветви ясеня, так низко склонившиеся к земле, что деревенская ребятня не в силах устоять перед соблазном вскарабкаться на дерево.

Я насчитала восемь фигур, въезжающих на прогалину. Они казались скорее механизмами, нежели людьми: туловища и плечи покрыты металлическими пластинами, на головах — бронзовые шлемы с нащечниками. У каждого на правом бедре висит меч, на левом — кинжал, в руках зажаты копья различной длины. Все они верхом, бок о бок, — напряженные, мускулистые тела, готовые к нападению. И тут меня выкинуло обратно, в славный денек, к яркой зелени щавеля.

— Римляне! — потрясенно выдохнула я. — На Черном озере!

Лицо у матери вытянулось.

— Матушка? — позвала я, ожидая утешения, которое она умела сплетать даже из самых хрупких нитей.

Пальцы матери разжались, и пучок щавеля упал к ее ногам.

ГЛАВА 2

ХРОМУША

Мне тринадцать лет: всего лишь нескольких лун недостает до материнских четырнадцати, когда она взяла себе первого супруга. В эти годы девочка начинает с любопытством наблюдать за родителями: за их отношениями, их счастьем. Я вижу, что отец не отводит взгляда от супруги, когда она толчет в ступке сушеный медвяный корень, приготовляя снадобье от головной боли. Замечаю, как вздымается и опадает его грудь, когда он смотрит на нее; вижу нежность в его взоре, нерешительность, с которой он тянется к матушке, словно она может увернуться от его рук. Я замечаю и ее неуверенность, мгновенное замешательство перед объятием, словно ей требуется время, чтобы просчитать, чем обернется такая близость. Я вижу, как матушка смущенно прячет глаза, словно влюбленная девчонка, а не супруга, которая делит с ним ложе и стол последние пятнадцать лет.

Однако порой, незаметно для других, но не для меня, матушка все-таки смотрит на отца — Кузнец, так его прозывают, — и во взгляде ее я вижу страсть. Однажды она, прижав ладонь к щеке, сказала: «Лучшего мужа на свете не сыщешь».

Я стараюсь по кусочкам собрать историю родителей, обнаружить то препятствие, что не позволяет матери приблизиться к отцу. Спрашиваю, когда она впервые догадалась о его любви. Матушкино лицо становится девчоночьим, морщинки разглаживаются, и она мысленно уходит в прошлое.

— Он выковал для меня серебряный амулет. Такой, что смотришь на него и диву даешься: уж не боги ли тут руку приложили.

— А где этот амулет?

— Пропал.

— Как пропал?

— Уж ты наверняка слыхала эту историю, — говорит она и, отвернувшись, тянется к стропилам за пучком медвяного корня.

Эту историю знает вся деревня: много лет назад мать бросила амулет в омут Черного озера, принеся его в дар Матери-Земле. Таков наш обычай почитания богов, а эту богиню матушка всегда чтила особо. В деревне мать прозвали Набожей и частенько говорили, кивая друг другу, до чего же пристало ей это имя. В конце концов, она их целительница — жена, искушенная в извлечении чудодейственной силы из корней Матери-Земли, ее листьев и цветков.

В другой раз я с бьющимся сердцем спрашиваю:

— Ты любила Арка?

Расширив глаза и прикусив нижнюю губу, матушка глядит на меня, одновременно удивленная и напуганная вопросом о первом супруге. Конечно, я знаю о ее предыдущем замужестве и о многом другом. Сплетни на Черном озере плодятся что твой гнус.

— Выброси все это из головы. — говорит она, и вдруг оказывается, что ей срочно нужно принести дров из сложенной за дверью поленницы.

Но я хочу разузнать об Арке, который был ее избранником до моего отца, и потому обращаюсь к Старцу: он пережил свою супругу и семерых сыновей, но сейчас его, как на грех, мучают бати в коленях. Он спит сидя, прислонившись затылком к стене.

Я похлопываю его по костлявому плечу — он резко раскрывает мутные глаза, растерянно моргает.

— Хромуша! — наконец говорит он, радуясь моему появлению.

— Вот твое снадобье. — Я передаю Старцу маленький глиняный сосуд с мазью из лапчатки: такой же мазью мой отец натирает плечо, немеющее из-за тяжелой кувалды.

Мы толкуем о погоде — на улице теплынь — и о том, что скоро пора сеять пшеницу и хорошо бы тепло продержалось до конца сева. А потом я закидываю удочку:

— Расскажи, какой он был, тот, кого матушка любила до отца.

И Старец рассказывает. Арк осиротел в восемь лет: его отец перешел в Другой мир после того, как его укусила бешеная собака. Мать Арка бранилась и потрясала кулаком, обвиняя богов в том, что они отреклись от ее супруга, а наутро ее нашли на лежаке — застывшую и синюю. Потом Арк жил в крохотной лачуге у Черного озера: сперва со стариком Звездочеем, отшельником, который дни напролет бродил по окрестностям, а теплые и ясные ночи проводил растянувшись на земле под звездами. Мальчиком Арк таскался за ним, изучал олений след или ласточкино гнездо, на которые старик указывал концом посоха. Однажды, почувствовав приближение конца, Звездочей ушел, видимо желая испустить последний вздох без посторонних глаз, — и Арк остался один.

Я расспрашиваю и других. Настаиваю. Докапываюсь. Возвращаюсь к матери, выуживаю из нее очередную крупицу сведений — трюк удается лучше, когда руки у нас обеих заняты обрыванием листьев со стеблей или процеживанием травяного настоя.

Еще я жду, когда мне откроются мысли отца, ибо порой в этом мире, исполненном чудес, они внезапно возникают у меня в голове и помогают дополнить картину. Правда, приходят они беспорядочно, без всякой связи, помогающей разобраться в них. Отцовские мысли проникают ко мне в разум не как поток слов, а скорее как сценка, мгновенное впечатление.

Однажды он вышел из кузни, и я впервые поняла, что он не произносил вслух слов, появившихся у меня в голове. Отец едва закрыл за собой дверь, а я уже знала: он думает о том, согласится ли соплеменник по имени Дубильщик отдать кусок оленьей кожи за новенький мездряк[4], обрадуется ли матушка подарку и не стыдится ли носить на плече такую убогую суму.

— Ей все равно, что сума драная, — сказала я. Порой матушка показывала мне какую-нибудь заплатку и объясняла: «Из старой отцовой куртки» или «Из твоих первых башмачков».

Отец пристально взглянул на меня: в голове у него витала неопределенность, смутный зуд, который, похоже, лучше было не расчесывать. Если не обращать внимания на покалывание и пощипывание, он пройдет сам собой.

С тех пор я научилась действовать с осторожностью, не отвечать на невысказанные отцовы мысли. Любой намек на то, что мне известны его тайные думы, мог оказаться столь же нежеланным, как хрущаки в муке.

Сегодня матушка то и дело всматривается в даль. Опустив мотыгу, она глядит на юго-восток. Я вижу, как сжимается, затем расслабляется ее горло, но, сколько бы она ни сглатывала слюну, это не избавляет ее от горького привкуса страха. Матушка запретила мне ходить в лес, даже за душистой фиалкой для снадобья, что помогает заснуть. («А как же Недрёма?» — спросила я, отлично зная сочувствие матери к женщине, которая без отвара не сомкнет глаз всю ночь. Не отрывая взгляда от горизонта, матушка покачала головой.)

Когда я, усталая, притаскиваюсь из полей, отец оставляет работу в кузне; взгляд его сосредотачивается на моей хромой ноге, и он прижимает руку к сердцу — такую боль причиняет ему мой изъян. Как и мое положение крестьянки. Сколь низко пал клан Кузнецов со времен его юности! Теперь остались лишь мы трое: отец, матушка и я. Кроме родителей, моему появлению на свет могла порадоваться только одна родственница — мать моей матери. Да и той уже нет: ее сгубил жестокий кашель вскоре после того, как я сделала первые шаги.

Хотя отец работает один, кузня большая, шагов двадцать в длину, и достаточно просторная, чтобы вместить десяток мастеров. Когда отец был молод, здесь трудились, перекрикивая грохот и лязг железа, его отец, братья — родные и двоюродные — и дядья. Куда сильнее нас с матушкой отца печалят стоящие без дела наковальни, наша затрапезная одежда, пустые горшки, в которых нет ни копченой оленины, ни соленой свинины, и полки, с которых исчезла богатая утварь — ее годами выменивали на железные бруски, позволяющие ему работать, и на твердый сыр, сохраняющий жизнь семье в неурожайные годы.

Кузня находится примерно в середине прогалины. С одной стороны ее обступают девять круглых хижин, где обитают сто сорок два жителя Черного озера: мужчины, женщины, дети. Кузня с ее невысокими стенами похожа скорее на крытый шалаш, чем на дом. Отцу так нравится. Стены не запирают внутри чудовищный жар горна, и можно обмениваться приветствиями с деревенскими, живущими своей жизнью, и, что особенно важно, поглядывать на нас с матушкой, когда мы заняты делом.

Отец окликает меня:

— Тяжелый денек выдался?

— Сносный. — Я расправляю усталые плечи.

Раскаленное железо шипит, когда отец окунает его в кадку с холодной водой. Он развязывает тесемки кожаной безрукавки и выходит из кузни.

Я подхожу к нему и прижимаюсь к его руке, и отец ерошит мне волосы.

Будь я сыном ремесленника — кузнеца в нашем случае, — я бы унаследовала отцовское дело Но, будучи девочкой, я разделяю положение матери, которое делает меня крестьянкой, обитательницей болота, рожденной для сева и жатвы. Матушка, наша целительница, уходит с полей уже с полудня, чтобы приготовить снадобья, содержащие всю деревню в добром здравии. Мы надеемся, что однажды это послабление распространится и на меня. Однако пока я еще не считаюсь ученицей знахарки, и мне приходится от зари и дотемна орудовать тяпкой, разбивая комья слежавшейся земли.

Несмотря на тяжкий день в полях, после работы мы с отцом ежедневно ходим к болоту, где я пробегаю отрезок гати — грубого деревянного настила, перекинутого по топкой земле через мелкую заводь Черного озера. Матушка говорит, что эти уроки бега, как она их называет, начались сразу же после того, как я встала на ноги. Она уже объяснила отцу природу моего несовершенства: бедренная кость одной ноги не полностью входит во впадину, отчего я всегда буду хромать. Так и вижу, как он плакал тогда, опустив голову на руки. Кто полюбит его дитя? Что станется с колченогой работницей? Из-за хромоты я сделалась порченой. Полагаю, что, несмотря на катящиеся по щекам слезы, в тот миг отец твердо решил: я буду учиться бегать.

Скорость у меня постоянно растет, и теперь каждый год во время игрищ, устраиваемых на праздник урожая, я бегаю наперегонки с остальной молодежью и показываю всему селению свою выносливость. Мне случалось видеть воробья, вытолкнувшего из гнезда только что вылупившегося птенчика с кривым крылышком; овцу, отгоняющую слабого последыша от истекающего молоком вымени. Помню кабанчика с кривым копытом и ягненка с расщепленным нёбом — обоих зарезали на жертвенном камне; каждому божеству по уродцу, как требует традиция. И я знаю, насколько важно никогда не показывать свою слабость.

— Пойдем, — говорю я.

Он выпутывает пальцы из моих волос.

— На болоте так спокойно, — с преувеличенной веселостью говорю я. — Люблю туман и как тина пахнет. Мне нравится, что там темнеет раньше всего.

С минуту он раздумывает, затем согласно кивает: да, так и есть. Вечерами на болоте обычно темнее, чем на открытой прогалине.

— Какая ты приметливая, — говорит он. — Всегда такой была.

Я беру его за руку, и мы идем по прогалине, оставив позади кузню и обмазанные глиной деревянные стены скучившихся хижин с соломенными крышами. В лесу я крепче хватаюсь за ладонь отца, второй рукой вцепляюсь ему в запястье. Он замедляет шаг, и мы останавливаемся.

— Ты как?

— Да ничего, — говорю я. — Немножко не по себе, вот и все.

— Римляне? — Он хмурит брови. — Матушка рассказала мне, что ты видела.

Матушка не раскрывает ему наш секрет про полумесяц на пояснице, но о моих видениях говорит с отцом открыто, и он был свидетелем их правдивости. Матка, что отбилась от стада, вернулась с порванным ухом, лисица ощенилась в кузне, — я предсказала и то, и другое.

— За новым ветром жди новой погоды, — говорит он.

«Или бури», — думаю я, но предпочитаю промолчать.

— Племена на юго-востоке разбогатели на торговле с римлянами, — продолжает отец.

Я знаю эту историю и знаю, что о ней думает отец. Он уже говорил об этом.

С незапамятных времен юго-восточные племена Британии обменивали соль, пшеницу, дерево, скот, серебро и свинец на предметы роскоши, привозимые из далеких римских земель. Да, соглашается отец, римляне в конце концов не захотели довольствоваться участью простых торговцев и явились с обнаженными мечами. Но племена, продолжает он, почти не сопротивлялись. Почему? Да потому, что понимали тщетность борьбы с римлянами. А еще они видели преимущество развитой торговли.

С нарочитой беспечностью я замечаю:

— Слышно, что все больше и больше римлян оседают на юго-востоке. Матушка говорит, мы собьемся с истинного пути. Говорит, нельзя забывать о том, что римляне — наши завоеватели.

До сих пор мы были избавлены от их посягательств: Черное озеро находится на дальней оконечности острова. Но я видела напор и мощь тех, кто вторгся в наши земли, — людей в броне, с непреклонными лицами, напряженными руками, мощными ногами, сверкающими клинками.

Отец смотрит на меня, замечает, как дрожат у меня губы.

— Знаю, — говорит он. — Знаю.

Я прижимаюсь к нему и лишь тогда осознаю всю силу охватившего меня страха. Крепкие отцовские руки обнимают меня; сердце бьется ровно, как барабан.

Я видела, как он напрягается, готовый к любой неожиданности, когда на Черном озере появляется чужак: торговец с тележкой товара, или бродяга, клянчащий объедки. Однажды отец с уханьем и улюлюканьем перескочил через низкую стену кузни и замахнулся кувалдой, когда из зарослей на краю поляны в нескольких шагах от меня вышел, фыркая и роя землю, дикий кабан.

Отец прижимает меня к себе, укрывает в мощных руках, и сердце мое успокаивается, бьется в унисон с его сердцем. Римляне не тронут горячо любимую дочь, пока ее отец бдит в кузне.

ГЛАВА 3

ХРОМУША

Облако пыли появляется за полями, сперва такое маленькое, что мне приходится щуриться, вглядываясь поверх свежевспаханной земли. Я поднимаюсь с колен. Мы с матушкой и остальными работницами провели утро в поле близ деревни, засевая черную почву пшеницей. Облако вздувается, в центре появляется черная крапинка — конь, летящий бешеным галопом. У меня слабеют колени: вот-вот появятся остальные семь лошадей, сверкающие доспехи и мечи! Вскоре конь и всадник становятся различимы: это не римлянин, а друид в белоснежном одеянии, бьющемся у него за спиной, словно раскинутые крылья. Что-то тут не так.

Друиды, наши верховные жрецы, приходят на Черное озеро благословлять праздничные пиры и совершать наисвященнейшие обряды — жертвоприношения, которыми мы надеемся задобрить богов. Друиды служат для нас законодателями и судьями, посланниками, несущими людям повеления богов. Именно друиды в давние времена взбаламутили народ на сопротивление римским вторженцам. И отец уверяет, что римляне не забыли, какой властью обладают жрецы, как хорошо умеют подстрекать, а то и напрямую принуждать к восстанию против захватчиков. Поэтому друиды всегда появляются только под покровом ночи. А этот несется среди бела дня — в жизни не видывала такой беспечности!

Когда я была маленькой, воздетые руки друида внушали мне успокоение и надежду. Но постепенно я стала замечать, что взрослые говорят о жрецах приглушенным шепотом и поскорее прикладывают пальцы к губам, а потом к земле. «Ты боишься друидов?» — спросила я однажды у матери. И сейчас помню ее ответ. Даже помню, как она сплела пальцы лежавших на коленях рук, — она до сих пор так делает, обдумывая свои слова. Матушка рассказала, как во времена ее юности случился неурожайный год, когда пшеница сопрела в полях. Я кивнула, поскольку уже знала про дождь, гнилую пшеницу и голодавших соплеменников. Старая история, которую в деревне рассказывают с торжественным выражением лица, а затем прикасаются к губам и к земле.

Помню, матушка тогда взяла меня за руку и сказала: «И тогда, Хромуша, друид потребовал принести жертву». Жертвоприношениями мы возвращали себе милость Матери-Земли. Во время нашествия моли отдали на заклание дюжину несушек. В другой раз, в засуху, — пару куропаток. Такие подношения — домашняя птица, а иногда даже овцематки — были для нас обычным делом для обеспечения доброго урожая.

Но дальше мои воспоминания начинают расплываться. Порой мне кажется, что голос у матушки сделался хриплым, будто слова царапали ей горло, и она сказала: «Он велел зарезать слепого мальчика».

Порой я вспоминаю, как спросила: «Порченого?», и матушка, сжав мне ладонь обеими руками, беззвучно прошептала: «Да».

Но иногда мне не верится, что такой разговор вообще был.

Я представляла, как слепого мальчика затаскивают на каменный алтарь; представляла руки, державшие его, когда ему перерезали горло, когда кровь покидала его тело. Столько раз воображаемая картина в конце концов превратилась в незыблемое воспоминание. Совпадало ли оно с рассказом матери об умерщвлении порченого? Обычно я склонна думать, что тут память меня подводит. Мать больше не заговаривала о том случае, и ни один житель деревни, вспоминая мрачные последствия погибшего урожая, даже не заикался, что тогда, помимо обычных несушек или овцы, боги получили кое-что еще. И если во времена матушкиной юности на Черном озере действительно жил слепой мальчик, странно, что болотники о нем никогда не упоминали. Уму непостижимо.

Друид мчится к нам средь бела дня, не пряча своего развевающегося одеяния. Я высматриваю отца и вижу, что он уже вышел из кузни. Его окружают притихшие соплеменники. Кроены[5] перестают ткать холсты, жернова — перемалывать зерно. Пальцы замирают над штопкой, на тетиве лука. Рассматривая издалека деревенских, теперь стекающихся к середине прогалины, я замечаю Щуплика: он висит в перевязи на спине своего отца.

Щуплик родился четырьмя годами позже меня, он пятый сын Дубильщика, главы клана дубильщиков, выделывающих кожи на Черном озере. Лоб новорожденного был вдвое больше обычного, а из поясницы выпирала мягкая, будто сало, шишка. Такой лоб означал давление изнутри черепа, головную боль. Из дома Дубильщика посылали за моей матерью, и она оставила для новорожденного ивовый чай — сосать с тряпицы.

Я вспоминаю, как матушка потом вернулась с опущенной головой, как объясняла отцу, что с искривленным хребтом ничего поделать нельзя. Встрепенулось ли отцовское сердце, когда до него дошел смысл слов, почувствовал ли он проблеск облегчения? Счел ли везением, что теперь я не хуже всех на Черном озере?

Щуплик пошел только в четыре года, но и тогда отличался от обычных малышей, у которых два нетвердых шажка сегодня, шесть — завтра. Он мог сделать от силы дюжину шагов, после чего валился на землю. Теперь большую часть времени он проводит на спине отца или сидит, привалившись к стене, охая и держась за больную голову, которой ивовый чай, сколько его ни пей, не в силах помочь.

Зачем же явился друид? Недавно скончался старейшина Плотников (этот клан на Черном озере почитают за добротные колеса): рухнул, даже не успев выпустить из рук ремень, с помощью которого таскал бревна. Но мы и без друида знали, как действовать, и уже несколько дней назад отнесли тело на Поляну Костей — туда, где гниет плоть, а черви и стервятники дочиста обгладывают скелет. Может быть, друид всего лишь хочет положить жертвенные хлебы в поля, когда те будут полностью засеяны? Но тогда к чему такая спешка, если мы управились пока только с половиной работы? И с чего бы ему скакать днем?

Матушка заслоняет меня от друида, который уже совсем близко, но я выглядываю из-за ее худощавого тела, напряженно высматривая, не мчатся ли за жрецом по пятам восемь вооруженных римских всадников.

На полном галопе друид огибает поле. Когда он минует меня, я замечаю изборожденный морщинами лоб и глубоко ввалившиеся щеки: лицо, исхудавшее, надо полагать, от неустанных трудов и бдений.

Он не старый, — замечает Долька, моя неразлучная подружка; она родилась, когда луна на небе была тонким ломтиком. — Друиды должны быть старыми.

— Обычно они такими и бывают, милая. Тихо. — Мать Дольки Хмара трогает губы, землю.

— У него короткая борода, — вторит Дольке младшая сестра Оспинка: кожа вокруг рта у нее изрыта отметинками.

— И она не белая, — добавляет Крот; глаза у него, когда он щурится, что-нибудь разглядывая, становятся узенькими щелочками.

Ни волосы, ни борода друида, аккуратно подстриженные, еще не потеряли рыжевато-каштанового цвета. Он сидит на коне прямо, не горбясь. Работницы, пошептавшись, приходят к согласию, что этот друид еще не появлялся на Черном озере и, судя по лицу, поблажки от него не жди, и что молодость его предполагает безрассудство и нетерпение.

— Не нравится он мне, — говорит Старец.

Долька дергает мать за рукав и тянет в сторону прогалины:

— Пойдем узнаем, чего ему надо.

Дети работниц начинают канючить:

— Лошадка! Хочу лошадку посмотреть.

— А вдруг он нас благословит?

— А вдруг уедет!

— Так нечестно — не пускать нас!

Работницы пытаются утихомирить малышей, прижимают к себе, разделяя мой страх, и несколько мгновений я упиваюсь этим утешением.

Зачем он приехал? — спрашивает Долька.

— Чтобы положить хлебы, — отвечает Хмара; ее слабая улыбка убедительна не больше ранней оттепели. — Вот зачем.

— Эти ваши римляне… — бормочет матушка так, чтобы я услышала, и подносит пальцы к губам.

Лошадь друида останавливается в шаге от моего отца и тех, кто собрался в центре прогалины. Когда друид спешивается, все мы — в полях и на прогалине — прикладываем пальцы к губам, к земле. Преклоняем одно колено. Наконец Охотник, первый человек на Черном озере, встает, чтобы обратиться к друиду. Он глава деревни, у него нет выбора. Некоторое время эту обязанность выполнял мой отец, пока клан Охотников не возвысился над Кузнецами. Хотя утрата положения все еще саднит, как открытая рана, сегодня я не ощущаю ни намека на сожаление. Охотник и друид переговариваются; первый склоняет голову. Как я ни стараюсь, не слышу ничего, кроме резких вскриков куропатки, мечущейся в клетке перед дверью круглой хижины Охотника.

Друид жестом подзывает нас, коленопреклоненных в поле, рубит рукой воздух раз, другой: мы не сразу решаемся подняться со вспаханной земли.

Старец первым делает шаг в направлении прогалины, за ним следуют Долька и Оспинка. Долька еле удерживается, чтобы не кинуться вперед, затем оглядывается в ожидании разрешения, но мать хватает ее за плечо, возвращая в толпу работниц. Мы с матушкой медлим, откладывая момент, когда хромота выдаст во мне порченую. Я ищу храбрости в соображении, что друид уже видел уродца, привязанного к спине Дубильщика, но обретаю ее в более благородной мысли: скоро я покажу жрецу, как умею бегать.

Подойдя к отцу, мы с матушкой опускаемся на колени по обеим сторонам от него. Он кладет руку мне на плечо, другой рукой обнимает мать, и она не отшатывается, а, напротив, приникает к нему.

— Мое имя Лис, — говорит друид.

Я пытаюсь не думать о лисьей смекалке, о пресловутой лисьей хитрости. Поднимаю глаза к рыжевато-каштановой бороде жреца: кустистая, и впрямь лисий хвост.

Лис прохаживается меж селян, кончики пальцев прикасаются к плечам, затылкам. Приближается к нашей семье. Я перестаю дышать, когда он садится на корточки и двумя пальцами приподнимает мне подбородок, так что мы смотрим глаза в глаза.

— Порченая, — говорит он.

Я невольно кошусь на Щуплика в ничтожной попытке перенести внимание друида на истинного калеку Черного озера. Но пальцы Лиса сжимают мне подбородок, и я даже не могу отвернуться. Затем матушка трогает друида за рукав, поднимает голову. Грациозная, белокожая, с правильными чертами лица, она прекрасна какой-то неземной красотой — но сейчас кажется хрупкой, как вздох, робкой, как росинка.

— Провидица, — говорит матушка и вновь опускает голову. На шее у нее медленно взбухают и опадают, тяжко бьются жилки.

Лис раздраженно фыркает:

— И что же видит порченая?

— Римлян, — отвечает отец. Голос у него тихий, но в нем чувствуется сила.

Родители рискуют, переводя меня из порченых в провидицы, из бесполезных в ценные — в понимании друида.

В глазах Лиса пробуждается интерес. Он наклоняется так близко, что я чувствую его влажное дыхание:

— Римлян?

Я моргаю и медленно, едва заметно киваю.

Лошадь роет землю, и пальцы Лиса отпускают мой подбородок. Он похлопывает скакуна по крупу, гладит ложбинку на шее. Оборачивается к собравшейся толпе.

— Встаньте, — повелевает он.

Люди выпрямляются, отряхивают пыль с колен. Отец поднимает меня с земли и крепко прижимает к себе. Тут Охотник, выступив вперед, трогает Лиса за рукав.

— Пойдем, — говорит он. — Пойдем, ты поешь и отдохнешь у нас. — Будучи первым человеком, он обязан обеспечить друиду отдых после долгой дороги в седле.

— Ты, — говорит Лис Охотнику, — присмотришь, чтобы моего коня накормили и напоили. — Потом поворачивается ко мне: — Как мне называть тебя?

— Хромуша, — выдыхаю я с трепетом. Девушка, что хромает при ходьбе.

Друид кивает отцу:

Твоя юница?

— Да.

— Тогда я пока поживу у тебя и твоей прозорливицы.

Матушка останавливает руку, потянувшуюся к губам, возвращается на свою сторону. Отец медленно, сдержанно кивает. Охотник берет лошадь под узцы, и я замечаю, как вытянулось у него лицо: он недоволен, что Лис предпочел ему отца — ему, первому человеку Черного озера.

— Набожа, Хромуша, идемте, — зовет отец, и толпа расступается, пропуская нашу маленькую семью.

ГЛАВА 4

НАБОЖА

Набожа, тринадцатилетняя отроковица, брела по лесу вдоль северной границы прогалины у Черного озера. Она шла, скользя взглядом по свернутым листьям, ветвям и хворосту, устилающим землю, и чувствовала, как припекает солнце сквозь кожаный плащ и шерстяное платье. Ее переполняло предвкушение. Теперь, когда у нее начались крови, нынче же вечером она сможет присоединиться к остальной молодежи, имеющей право выбирать супругов на празднике Очищения. Вместе они отметят наступление нового времени года, тем самым оставив позади холодную, морозную пору, называемую Зябью, и поприветствуют неспешную ростепель, именуемую Просветом. В этот многообещающий момент юноши Черного озера дарили девушкам всяческие безделки. Отполированный камешек или переливчатая ракушка означали желание взять в супруги определенную девицу, и если подарок принимался и намерение провозглашалось при свидетелях, судьба девушки была решена.

Но не стоит потакать самолюбию, сказала себе Набожа, и стремиться заполучить преподнесенное на ладони свидетельство юношеского томления. Ведь это ее первый праздник Очищения, и супружество по-прежнему оставалось для нее тайной, далекой, как море. И все же мысль о подарке, о возможности быть избранной, о расширенных глазах подруг, их изумленных шепотках о том, что она пробудила в ком-то чувство, — все это сверкало и переливалось, точно приманка перед рыбой.

Она остановилась у зарослей кустарника, вглядываясь в землю в поисках синевато-пурпурных лепестков душистой фиалки, за которой пришла в лес. Цветок обладал большой магической силой: отвар, приготовленный из томленных на огне и процеженных лепестков, даровал сон тем, кто маялся не смыкая глаз. Тот же отвар, выпаренный до густоты и смешанный с медом, смягчал больное горло. Припарки из листьев уменьшали опухоль и спасали от красноты в глазах. Девушка тронула губы, землю со словами: «Матери-Земли благостыня».

Мать-Земля придет этой ночью. Перед внутренним взором Набожи предстало явление богини: клубы тумана, катящиеся с болот. Мать-Земля скользнет на прогалину и пройдет сквозь сбившиеся в кучку круглые хижины, изгоняя таким образом нечисть, хвори, лихо. Очищение принесет жителям деревни покой. Хотя праздник приходился на время, когда дни становятся длиннее, ночь пока не сдавалась. Беспокойство овладевало людьми, ворочавшимися без сна среди скомканных тканых одеял, мехов и шкур после слишком короткого дня, не успевшего утомить их. Надолго ли хватит запасов солонины, твердого сыра и зерна? Протянем ли с кормом для овец? Всего лишь одного петуха принесли в жертву, не мало ли? Достаточно ли низко висят животы у маток? Хорошо ли набухли их сосцы? Но после явления Матери-Земли овцы благополучно ягнились, а то и разрешались двойней. И молоко у них приходило. Разворачивались листья крапивы, готовые отправиться в котел, а в хранилищах хватало овса, чтобы заправить похлебку. Кашель, мучивший новорожденного в течение двух лун, стихал. Болотники вступали в Просвет — время рождений, сева и ожиданий — свободными от тревог и хворей. Очищенными.

Отыскивая фиалки, Набожа думала о вепре, которого убил сородич по имени Молодой Охотник. Как же он важничал, вернувшись на Черное озеро: созвал мужчин, чтобы затащить тушу в дом, и в подробностях пересказал, как три дня выслеживал кабана и даже ни разу не прервался, чтобы воздать причитавшуюся Матери-Земле хвалу. И все равно Набожа глотала слюнки: в эту Зябь, как и в каждую другую, желудки редко бывали полны.

Готовясь к празднику, Набожа и другие девушки вымоются, расчешут волосы и оставят их распущенными, чтобы показать свою чистоту и юность; застегнут на плечах шерстяные платья, которые будут пахнуть ветром, а не потной плотью. Потом обойдут все хижины на прогалине, собирая дары: мед, пшеничное пиво и хлеб, еще теплый, только что со сковороды. Наконец они остановятся у самой большой хижины и обнаружат над языками пламени в очаге искусно зажаренного кабана. Часть подаренного девушки отложат: старый обычай, неукоснительно соблюдаемый болотниками, и не только в такую благословенную ночь. — греть всею набранною отдают Мат ери-Земле в уплату за взятое у нее добро. А затем, перемазав пальцы жиром, будут объедаться свининой с хлебом и запивать ее пивом, покуда до отказа не набьют животы. Наконец явятся парни и начнут колотить в запертую дверь, требуя впустить их, чтобы плясать и веселиться до самой зари.

За спиной у нее хрустнула ветка, и, проворно обернувшись, Набожа увидела юношу годом старше ее.

— Молодой Кузнец, — сказала она.

Конечно, она знала его. В деревне насчитывалось всего-то десятка три юнцов, а этот был ремесленник, один из тридцати четырех членов видного клана Кузнецов — безусловно, самого большого и самого процветающего на Черном озере. Младший из шести братьев, рожденный после шестилетнего перерыва, он единственный еще не вступил в брачный союз. Круглая хижина его клана, где молодежь собиралась праздновать эту ночь, по ширине вдвое превосходила прочие дома. Низкие скамьи и лежаки в ней были завалены кожами и мехами, а полки заставлены кувшинами и блюдами. Отец юноши, Старый Кузнец, поставлял большую часть принадлежностей для деревенских пиров. Он кормил и одевал двоих сирот-работников и одинокую старуху, а также семейство сородича, погибшего при рубке вяза. Достаток и щедрость Старого Кузнеца утвердили за ним неоспоримое право считаться первым человеком Черного озера, и посему он решал, когда сеять и когда жать, когда придерживать запасы зерна и кореньев, а когда заменить быка или принести в жертву овцу.

Молодой Кузнец был уже самым высоким из братьев, и, хотя вес еще не догнал рост, широкие плечи предсказывали силу, которая однажды станет ему подмогой в родовой кузне. Еще поговаривали, что лишь ему доверяет отец тончайшие детали ковки, что он чаще других братьев сопровождает Старого Кузнеца при осмотре полей или разборе жалоб. Об этом парне чаще всего шептались деревенские девушки, обсуждая не только его обеспеченное будущее, но и мускулистые плечи и руки, и привлекательное лицо.

Набожа заметила неуверенно сложенные губы Молодого Кузнеца и нерешительные глаза, обрамленные густыми, как у оленухи, ресницами. Она не могла рассчитывать на его дружбу. Набожа была крестьянкой, а крестьяне и ремесленники Черного озера сторонились друг друга. Работая вместе с сородичами в обнесенной низкими стенами кузне, Молодой Кузнец изредка обменивался с Набожей парой слов: «Нынче вёдро» или «Добрая будет пшеница», хотя однажды ей послышалось: «Здесь печка горит, если ты…», но затем его голос смолк. Она думала о парне лишь как о работнике, обещающем превзойти других. Положение Молодого Кузнеца было слишком высоким, и он оставался почти недосягаемым для нее — весьма несправедливо, если учесть, что она ученица знахарки Черного озера. Полезное качество. А еще ее набожность. Девушка прикусила губу, как делала порой, замечая за собой гордыню. Мать-Земля любит смирение.

— Я тут смастерил для тебя кое-что, — заговорил Молодой Кузнец. Он раскрыл ладонь, и она увидела кожаный сверток размером с крупный каштан.

Кузнец, мастеровитый ремесленник, — и одаривает крестьянку в такой особенный день?

Она взяла сверток, развернула кожу, и в горсть ей скользнул сверкающий серебряный амулет на шнурке из сухожилия. Набожа провела пальцем по выпуклой детали в центре, там, откуда расходились лучи креста Матери-Земли. Потрогала внешний круг. Как ему удалось сотворить все эти витые усики, тонкие и затейливые, как лист папоротника, как паучья сеть, как стрекозиное крылышко? Нигде в окружающем мире — ни на прогалине, ни в лесу, ни на болоте — не видала она более искусного творения. И никогда бы не подумала, что кто-то кроме Матери-Земли способен сотворить подобную красоту. Амулет был невелик по размеру, но весьма ощутим по весу.

— Молодой Кузнец, — прошептала Набожа, подняв к юноше лицо, — это прекрасно.

Он не отвел взгляда, и ее окатило жаром.

Выигрывая время, она привычным жестом тронула пальцами губы, землю. Неужели он последовал за ней в лес, чтобы отдать амулет? Но отчего было не подождать начала праздника? Или Молодой Кузнец опасался, что его подарок отвергнут? Разве может такой мастер быть настолько неуверенным в себе? Ей очень хотелось признаться, что она даже не мечтала о подобном совершенстве. И в самом деле, амулет словно наполнял благодатью и переносил в другой мир. Но затем ей подумалось, что Молодой Кузнец, возможно, стыдится своих чувств к крестьянке и ему несносна мысль о том, чтобы вручить ей подарок прилюдно. Но если так, зачем вообще дарить амулет ей? Отчего бы не отдать его Рыжаве — красе клана Охотников, второго после Кузнецов по важности на Черном озере? Рыжаве с молочно-белой кожей и волосами, сияющими ярче солнца и манящими пуще пламени. Рыжаве с вечно сытым животом, заботливым отцом и бесконечными возможностями привлечь расположение богов. Это ей на прошлом празднике Очищения один из братьев-Плотников подарил гребень, сработанный из ясеня и украшенный выжженным узором из прихотливо изогнутых листьев папоротника. Однако Ры-жава не приняла гребень, зато взяла в привычку околачиваться у кузни: поглядывая на Молодого Кузнеца, она смеялась, запрокидывая голову и выставляя напоказ шею.

Набожа стиснула в пальцах блестящий серебряный крест. Она заслужила амулет куда больше Рыжавы. Той не было дела до чудодейственных корней, листьев и цветков Матери-Земли. Не раз Набожа замечала, как Рыжава, наклонясь отдать дань почтения, даже не касается пальцами земли у ног, а на лице у нее нет ни тени благоговейного трепета.

Набожа поднесла к губам кулак с зажатым в нем амулетом. Заметив ее жест, Молодой Кузнец осмелел:

— Я подумал, ты можешь надеть его вечером, когда пойдешь по домам перед праздником.

Она приложила амулет к ямке на шее.

— Давай покажу, — сказал он.

Петля из сухожилия оказалась устроена таким образом, что ее можно было удлинить, потянув за узелки. Надев Набоже через голову шнур, он пригнал узлы так, что амулет лег прямо у основания горла.

Она представила, как с амулетом на шее, открытым всем взорам, ходит от хижины к хижине, собирая яства для вечернего пиршества. У каждой двери глаза будут устремляться к мерцающему серебру, а затем легкая усмешка покажет, о чем догадалась почтенная мать семейства, вручая Набоже глиняный кувшин с пшеничным пивом. Крестьянка привлекла внимание Молодого Кузнеца! Он признал ее благочестие, ее дар, ее положение ученицы знахарки. И предпочел всем другим девам Черного озера.

Когда они с Молодым Кузнецом, нарушив тишину леса, заговорили о предстоящем празднике, о вепре, которого заколол Молодой Охотник, и о ночных увеселениях, Набожа вдруг почувствовала проступившую на лбу испарину. И это теперь, когда до появления Молодого Кузнеца она старалась плотнее запахнуть кожаный плащ, спасаясь от лесной сырости. Юноша тоже вытер лоб, и сердце у нее затрепетало. Он был так скромен! Но и красив тоже: теплый взгляд, полные губы, широкие плечи. И этот парень, о котором она и мечтать не смела, выделил ее среди других!

Наконец он сказал:

— Мне пора, — но не двинулся с места.

— Это мой первый праздник Очищения.

— Знаю, — ответил он.

— Ay тебя уже второй, — добавила она и поняла, что сглупила. Юноши допускались на праздник с тринадцати лет, а девушки — лишь после того, как у них начнутся крови на новой луне.

Молодой Кузнец кивнул, и она потупила взгляд.

— Тогда до вечера? — сказал он.

Она заставила себя посмотреть на него и снова встретила его теплый вгляд, от которого ее глаза метнулись куда-то ему за плечо.

— До вечера, — кивнула она и подняла было руку, чтобы прикоснуться к его плечу, но опоздала: он уже развернулся и пошел прочь.

Когда Молодой Кузнец совсем скрылся из виду, Набожа вновь прижала пальцы к губам и к палой листве под ногами. Но не успела она полностью выпрямиться, как услышала знакомое пение снегиря: несколько быстрых «чирик-чирик» и затем более низкий и долгий звук. Это звал Арк, ее ровесник, с которым они с детства бок о бок сеяли и жали. Ответить ли ему такой же песенкой, как было у них заведено? Набожа отряхнула юбку от приставших хвоинок. Нет, только не с амулетом Молодого Кузнеца на шее. Но Арк, зоркий и внимательный, пойдет по следам, оставленным ею в потревоженном подлеске и на мшистых камнях, а потом, не успеет она оглянуться, предстанет прямо перед ней, смеющийся, с ниткой от ее платья в руке или с комком грязи, отвалившимся от ее подошвы. И Набожа потянула за узелки, ослабляя шнур и пряча амулет в мешочек, а потом ответила на зов, хотя больше всего ей хотелось остаться одной, чтобы подумать о Молодом Кузнеце и его подарке.

И вот Арк появился перед ней: запястья высовываются далеко за края плаща, большие пальцы ног торчат из обрывков кожи, обмотанных вокруг ступней.

Он вытащил травинку из ее волос и сказал с дразнящей усмешкой:

— У меня для тебя подарок. Угадай, что это.

Она пожала плечами.

— На празднике такое не подаришь, — подсказал он.

Несмотря на амулет в мешочке и смутное ощущение того, что она вероломно утаивает его, Набожа улыбнулась. Ей нравилась эта игра. И Арк нравился: его долговязая фигура, льняные волосы, негромкий голос и светлые чуткие глаза. Было приятно, что он приготовил ей подарок. Хотя вряд ли ценный: как и она, Арк был крестьянином.

— Не камень, значит. И не ракушка.

— Привет из времен еще до Зяби.

Она опять пожала плечами.

— Это то, чего ты очень хочешь, — снова подсказал Арк.

Чего же она хочет? Плодоносного Просвета? Спокойной минутки, чтобы подумать об амулете, покоившемся в мешочке? Или хочет разобраться в том, что недавно произошло с ней и Молодым Кузнецом?

— Ты бродила по опушке, — терпеливо пояснил Арк. — И мне приятно думать, что пришла ты именно за моим подарком.

— Душистая фиалка! — воскликнула Набожа.

— Пойдем.

Он повел ее через ложбину, поросшую дремлющими папоротниками, затем вверх по лесистому берегу вдоль высокого гребня из красного песчаника, называемого Пределом, — голого, если не считать тонкого слоя почвы. Здесь ветер дул сильнее, но они споро продвигались вперед. На-боже стало жарко, и она сбросила плащ.

Внизу расстилалась равнина с полями и примыкающей к ним прогалиной с девятью круглыми хижинами. Дальше, к северу, темнел лес, за которым лежали болота. В их центре виднелась темная заводь Черного озера. Набожу поразило, как далеко простирается мир и как мало она о нем знает. Ей говорили, что она живет на огромном острове, но даже с такой высоты она не видела и намека на окружающее сушу море. Еще ей говорили, что остров поделен на территории, каждую из которых населяет отдельное племя, управляемое своим вождем. Всего таких территорий насчитывалось, кажется, пятнадцать, хотя точнее сказать было невозможно, ибо границы постоянно менялись, когда разгорались старые распри и заключались новые союзы.

На западе она различила лишь пурпурно-серую тень дальних высокогорий. Эти возвышенности окружали территорию, где обитало другое племя с другим вождем. Племя болотников занимало земли, граничащие с высокогорьем. А расстилающаяся внизу равнина была испещрена поселениями, весьма напоминающими деревню у Черного озера.

Друиды путешествовали по острову, оседая в одном из селений на месяц-другой, а потом переходили в следующее. Ни один вождь не знал страну, историю, законы и порядки племен лучше друида. Ни один вождь не умел угадывать волю богов. Предводителя племени болотников так и называли: Вождь. Он обладал могуществом и богатством, это верно. Но даже он преклонял колено в присутствии истинного владыки — друида.

Набоже хотелось остаться здесь, разглядывая окрестные холмы, представляя себе лежащее за ними море. Но сегодня мысли у нее все время путались: тяжесть серебряного амулета в мешочке, обещанный подарок Арка. Она пробежала несколько шагов и догнала его. Наконец они подошли к буковой роще: там, в тени деревьев, раскинулась поляна синевато-пурпурных душистых фиалок: столько цветов сразу Набожа никогда не видела! У нее захватило дух от этой картины, от мысли, что Арк посадил цветы для нее.

Солнце все ниже клонилось к горизонту, а Набожа и Арк на коленях собирали цветки и листья, стараясь брать не слишком много, не отщипывать стебли с бутонами. Перед вечерним празднеством Набожа выйдет на гать, отскребет тело сушеным мхом, промоет волосы и ополоснет их отваром ромашки, чтобы блестели в свете костра. Но главное, ей нужно подумать о том, что теперь у нее есть обязательства перед Арком: ведь она приняла фиалки, его подарок. Нужно ли теперь вернуть Молодому Кузнецу амулет или можно носить его у всех на виду? Самое трудное решение из всех, что ей доводилось принимать.

— Мне еще нужно подготовиться к вечеру, — сказала она и взглянула на разбухший мешок. Арк всегда приносил ей душистые фиалки. Приносил ей радость. Арк прикоснулся ладонью к ее щеке, и Набожа слегка склонила голову, прижимаясь к его руке. Она трижды вздохнула, смутилась; ее знобило, голова кружилась.

— Тогда я пошел, — улыбнувшись, сказал он. Когда он скрылся из виду, Набожа опустилась на ствол поваленного бука. Но ведь Молодой Кузнец точно так же вскружил ей голову? Впрочем, какой смысл задаваться такими вопросами, если она, сколько себя помнила, трудилась в полях вместе с Арком? Она знала, что горда и честолюбива. Приняв амулет, она поступит жестоко по отношению к Рыжаве, которая не на шутку ревнует. Только ли гордыня заставила Набожу принять амулет и желать Молодого Кузнеца? Она сидела, вороша палую листву и прель, и шепотом обещала Матери-Земле смиренно вернуть амулет Молодому Кузнецу, пока не разберется в себе.

Обдумывая слова, которые скажет ему, она сунула руку в мешочек, чтобы еще раз полюбоваться изящной работой. Но пальцы нащупали лишь кожу да нитки. Она обшарила весь мешочек: пусто. Сняла встряхнула плащ, но амулета не было.

Набожа упала на четвереньки, разгребая палую листву. Солнце садилось все ниже и наконец задело горизонт. Она побежала по крутому склону Предела — летела с него, едва успевая переставлять ноги, спотыкаясь, чуть не падая. На том месте, где Молодой Кузнец дал ей амулет, она вновь бросилась на колени и искала, покуда не зашло солнце, покуда не осталось времени лишь на то, чтобы вернуться на прогалину и начать обходить дома с другими девушками — так и не прибрав тусклые, спутанные волосы, не смыв с себя зловония паники и тяжких трудов.

Уткнув лицо в ладони, Набожа заплакала. Она плакала, пока бежала по лесу, а потом через прогалину к своей хижине, к свежему, чистому запаху тростника, которым, из почтения к Матери-Земле, только что устлали земляной пол.

Что же сказать Молодому Кузнецу? Как объяснить, отчего она не возвращает крест, который не надела на шею? О, как Молодой Кузнец станет презирать ее, потерявшую плоды его трудов!

ГЛАВА 5

НАБОЖА

Пять девушек толпились возле хижины На-божи, возбужденно щебеча в ожидании начала праздника Очищения. Она держалась в сторонке, туго стянув плащ у шеи, считая вдохи и выдохи, пытаясь усмирить сердце, до сих пор не успокоившееся после поисков в кустах и среди прелой листвы и стремительного спуска с Предела.

Обход всегда начинался с наиболее скромных семейств, и, надо сказать, семейство Набожи было скромным. В отличие от других на Черном озере, их не объединяло кровное родство: разношерстная группа из одиннадцати человек образовалась почти случайно. Мать Набожи взяла в супруги работника, у которого был один-единственный брат. И этот брат отравился той же похлебкой из грибов, ячменя и оленины, что в свое время вызвала у отца Набожи боль в животе, понос и рвоту, а затем желтизну кожи и конвульсии, и наконец заставила испустить дух. К тому же, по несчастью, ни один из членов семейства, куда входила Набожа, — ее мать, Старец, сиротка по имени Хмара, еще одна потерявшая мужа женщина, прозванная Второй Вдовой, и ее выводок из шестерых душ — не имел родственников, у которых мог бы поселиться. Эти осколки прежних семей и собрались в клан Набожи.

Рыжава сосчитала до трех, и девушки выкрикнули:

— Мать-Земля идет!

Матушка Набожи появилась на пороге и, как предписывала традиция, произнесла:

— Добро пожаловать, Мать-Земля. Пребудь с нами.

Она вынесла небольшой хлеб. Девушки приняли дар для пира и вереницей вошли в дом. Двигаясь с востока на запад, посолонь — по солнцу, они обошли очаг, пылающий в центре круглой хижины: так торжественная процессия подготавливала семейство к приему Матери-Земли. Набожа, проходя мимо матушки, заметила ее недоумение: дочь, неумытая и неприбранная, тащилась в самом конце.

Следующая семья тоже была немногочисленной, и девушки не выразили ни удивления, ни разочарования, получив еще один скромный хлеб. Два оставшихся крестьянских семейства сулили больше, ибо каждое отличалось плодовитостью и, будучи достаточно обширным, могло выстоять под ударами судьбы, с которыми другие не справятся. Первое семейство, например, несло бремя в лице двенадцатилетнего слепого мальчика, по общему согласию прозванного Жаворонком: может, за дивное пение, а может, потому, что просыпался он раньше всех и на удивление сноровисто готовил пищу для родичей. Из этого дома ликующие девушки вынесли котелок со стряпней мальчонки — ячменной кашей, приправленной щавелем, — а в другом получили изрядных размеров сосуд с маслом, которое работницы в последнюю луну Зяби видели нечасто. Теперь процессия двинулась к пяти круглым хижинам, где жили кланы мастеровых. Сперва завернули к Дубильщикам, от которых многого ждать не стоило. Хотя у любого мастерового припасов имелось поболе, чем у крестьянина, Дубильщики слыли скрягами, хотя у Старого Дубильщика не было братьев, а из семерых детей, которых произвела на свет его супруга, выжили только двое. Хозяйка дома вынесла кувшин и, высоко вскинув голову, передала его Хмаре. Внутри, как справедливо подозревали девушки, была медовуха, а не любимое ими пшеничное пиво.

— Уж верно, в кувшине не больше половины, — проворчала Хмара.

— С остальными мастеровыми нам больше повезет, — обнадежила Рыжава.

И оказалась права: супруга Старого Плотника выдала им не один, а целых два круга твердого сыра, подчеркивая тем самым щедрость своего клана и достаток, обеспеченный успешной продажей колес. Затем девушки направились к следующей хижине, к Пастухам, где им вручили два кувшина пшеничного пива, хотя хватило бы и одного; не иначе как от супруги Старого Пастуха не ускользнула щедрость Плотников. Наконец преисполненные предвушений девушки проследовали к Охотникам, еще более процветающему клану, где главенствовал отец Рыжавы — Старый Охотник. За последние годы их семейство разрослось до двадцати двух человек. Чем же наделит их супруга Старого Охотника, чтобы превзойти дары Пастухов?

Хижину Охотников процессия покинула с очередными двумя кувшинами пива. И это притом что Молодой Охотник уже заколол кабана, которым будут лакомиться девушки! Когда они приблизились к своей последней цели, Рыжава, пристроив кувшин на сгибе локтя, заявила:

— Вот увидите, у Кузнецов мы получим не меньше, а то и больше.

Сколько Набожа себя помнила, к концу Зяби припасы оставались только на ломящихся от снеди полках Кузнецов. На зов девушек вышла мать Молодого Кузнеца; ее глаза перебегали с одного чисто вымытого личика на другое. Хотя девушек освещали только лунное сияние и пылающий в доме очаг, она все равно заметила бы и неопрятный вид Набожи, и ее растрепанные волосы — но только в том случае, если снизошла бы до взгляда на крестьянку.

Молодой Кузнец появился в дверях за спиной матери. Набожа схватилась за горловину плаща, хотя невозможно было стянуть его еще плотнее. Парню, видимо, понравилось почти незаметное движение ее руки и побелевшие костяшки пальцев, поскольку он расплылся в широчайшей улыбке. Мать повернулась к сыну, затем вновь к девушкам и сказала, не сводя глаз с Рыжавы:

— Мальчишка потерял голову от жалкой кучки девиц, обивающих порог.

Было ясно: она не знает о подарке сына и уверена, что избранницей Молодого Кузнеца станет Рыжава. Выпад матери должен был заставить девицу войти за порог со смиренно опущенной головой.

Рыжава затаенно улыбнулась, словно зная наперед, что жизнь повернется именно так, как она загадала.

Набожа сглотнула комок в горле, представив взгляд этой женщины, устремленный на блестящий крест Матери-Земли. Даже если Набожа вымоется, даже если волосы у нее заблестят от ромашки, для матери Молодого Кузнеца она всегда останется крестьянкой. В этот момент что-то перевернулось в груди Набожи, и все сомнения исчезли: ей очень хотелось, чтобы утерянный амулет висел сейчас у нее на шее. Она представила себя об руку с Молодым Кузнецом: ее плащ откинут с плеч, серебряный крест сверкает в лунном свете и Молодой Кузнец говорит матери, что сделал выбор. В этой сцене волосы у Набожи блестели. Щеки пылали румянцем. Платье было свежим, а не измятым и пропотевшим.

Наконец мать Молодого Кузнеца сказала:

— Добро пожаловать, Мать-Земля. Пребудь с нами.

Она произнесла положенное приветствие так невыразительно, что по спине у Набожи пробежал холодок: неужели можно настолько безразлично обращаться к Матери-Земле! Женщина дала им два кувшина пшеничного пива, а также круг твердого сыра, мешок лесных орехов и сосуд с медом, затем отступила от порога, и девушки вошли. Набожа поникла под тяжестью взгляда Молодого Кузнеца.

Кабан, добытый Молодым Охотником, висел над очагом, шипя и потрескивая, капая жиром в огонь. Дым поднимался и улетучивался через тростниковую крышу: сладкое тлеющее напоминание о грядущем пиршестве.

Шествие полагалось совершать с торжественной серьезностью, однако Набожа не утерпела и оторвала взгляд от сложенных на поясе рук. Она приметила огромные прямоугольники тканой шерсти, отгораживающие от остального пространства спальные ниши родичей Молодого Кузнеца. В каждой нише имелся аккуратно обнесенный четырьмя дощечками тюфяк, набитый тростником и накрытый мехами. Набожа насчитала десять ниш, отметив, что занавеси не желтовато-серого цвета некрашеной шерсти, но синие от вайды[6], зеленые от крапивы, пурпурные от бузины или желтые от золотарника. Собственный дом показался ей скучным и убогим, хотя глинобитная стена была хорошо промазана, а пол устилала россыпь свежего тростника. В тусклом свете внутри хижины она заметила множество прислоненных к стене мечей, по одному на каждого сородича; три приземистых деревянных стола и дюжину окружающих очаг низких скамеек, покрытых мехом. Полки ломились от мисок, блюд и всевозможной кухонной утвари; даже кувшинов там было куда больше, чем нужно одной семье.

Набожа взглянула на свои сцепленные пальцы, пытаясь сосредоточиться на мысли о Матери-Земле, что явится нынешней ночью, дабы избавить прогалину от блох, крыс, зерновой моли и всяческих темных фей — нечисти слишком мелкой и слишком шустрой, а оттого неуловимой взглядом, что выдаивает молоко из овечьих сосцов и похищает из благословленного женского чрева прорастающее семя. Но Набожа не могла выбросить из головы мысль о том, что мать Молодого Кузнеца и на прогалину за дровами отправлялась нечасто, а уж к подножию Предела за водой из источника не ходила вовсе. И над жерновами, перемалывающими пшеницу, часами не горбилась. Она проводила дни с матерями семейств других мастеровых кланов, чьи сыновья находились в обучении у отцов, дело которых они унаследуют. Хозяйка этого дома сучила пряжу и вела праздные разговоры о превосходстве рябины над медвяным корнем для приготовления черной краски или о пригодности мочи для закрепления цвета.

Наблюдал ли сейчас Молодой Кузнец за Набо-жей, пытаясь уловить мерцание серебра в горловине ее плаща? Пока он ничего не заметит: девушки совершали круг по ходу солнца, не снимая плащей, отягощенные хлебами, сырами и пшеничным пивом. И все же скоро наступит момент, когда участницы празднества сбросят плащи. Незаметно выковыривая грязь из-под ногтей, Набожа размышляла: может, покинуть процессию, тихонько улизнув, а потом снова присоединиться к остальным?

Стоит ли вернуться к себе хижину и втереть в кожу горсть душистой фиалки, маскируя запах немытого тела, а заодно пригладить волосы? Она не хотела показаться Молодому Кузнецу отталкивающей, когда они встанут лицом к лицу, не могла вынести его неодобрения — а оно, безусловно, последует. Небрежность по отношению к его подарку выглядела чудовищным, оскорбительным равнодушием. И все же Набоже хотелось, чтобы Молодой Кузнец думал о ней хорошо. Ей хотелось, чтобы этот сдержанный юноша — который сделал для нее прекрасный амулет, в доме которого в избытке кувшины и шерсть всех цветов, развешанная по балкам, — чтобы он по-прежнему выделял ее среди прочих. И еще хотелось, чтобы Рыжава об этом знала.

Ну и мысли! Особенно в то время, когда Набоже полагалось думать только о Матери-Земле. Набитая душистой фиалкой сума, оставшаяся дома на лежаке, была богатой добычей, пусть даже треть ее принадлежала Матери-Земле. И как раз перед праздником Очищения, перед приходом богини, Набожа беспечно потеряла посвященный ей крест! К тому же, совершая вместе со всеми положенный обход, витала мыслями в облаках вместо того, чтобы думать о Матери-Земле.

Глаза девушки вспыхнули при виде креста, что свисал с потолочной балки, как было принято во всех хижинах на Черном озере. Десяток стеблей тростника, сплетенных в середине в квадрат, образовывали четыре отходящих луча креста: такая форма должна была напоминать болотникам о божественных членах, простирающихся во все стороны света. Набожа опустилась на колени около креста, тронула губы, затем устланный тростником земляной пол. Выбросив из головы глиняные сосуды и тканые занавеси, она устремилась мыслями к Матери-Земле, к обильно ягнящимся маткам, к блеску готовой брызнуть зелени. Грудь Набожи расширилась, обратившись в полную ожиданий пещеру. Она глубоко задышала, и пустота внутри заполнилась растекающимся теплом — так живот заполняется горячей похлебкой в самые стылые, самые голодные дни Зяби. Мать-Земля пришла. Они воззвали — и она пришла к Набоже.

Свое имя девушка снискала давно, после длительного бдения под крестом Матери-Земли, когда ей еще не было и четырех лет. По правде говоря, сама она этого не помнила, но деревенские в избытке обеспечили ее деталями, превратившимися со временем в воспоминания. Яйцо, синее, как небо, одиноко лежащее в грязи. Яйцо, которое она спасла, принесла домой в сложенных лодочкой ладошках и держала в ложбинке, где сходятся бедра, пока стояла на коленях под крестом, прося, чтобы птенец проклюнулся. И наконец в безупречно гладкой скорлупе появилась трещина, затем высунулся розовато-желтый клюв, за ним — оранжево-красное горлышко и темные матовые перья.

После этого не проходило и луны, чтобы девочка не распласталась под крестом. Она просила о мясе — и Старый Кузнец вдруг приносил ее семейству добрый кусок солонины. Просила, чтобы исчезли зудящие волдыри, усеявшие ей живот, — и те подсыхали бурыми корками. Она просила о подарке, который заставит мать снова улыбнуться, — и Арк, сызмальства знавший повадку пчел, добывал истекающие медом соты. Она просила, чтобы ушел страх, — и наступал рассвет; просила дождя — и разверзались небеса. Девочка просила с искренним благоговением и горячо славила Мать-Землю в ответ на полученные дары.

Маленькой Набоже не составляло труда обратиться к богине, как не составляло труда и заметить, что Мать-Земля слышит ее и благоволит столь набожной девочке, избавив их с матушкой от самых тяжких невзгод, выпадавших на долю других.

К окончанию церемонии Набожа уже чувствовала себя более уверенной, готовой к празднеству, словно на ней было новое шерстяное платье, а волосы в свете огня отливали золотом и серебром. Неужто она в самом деле хотела покинуть процессию? Ради чего? Чтобы натереться душистой травкой? Она встретится с Молодым Кузнецом, не обращая внимания на его взгляд, перебегающий с ее грязных ногтей на спутанные пряди. Она честно признается, что потеряла амулет. И когда юноша увидит ее такую, взъерошенную и неопрятную, он возрадуется, что у него нет перед ней никаких обязательств. Ему не придется выносить гнев матери и недоуменные взгляды других молодых мастеров. Тут Набожа задалась вопросом, что же сподвигло Арка собрать ростки фиалок, отнести их на вершину Предела и засадить для нее восхитительную поляну, и внезапно ей подумалось, что Арка ее потрепанный вид не напугал бы. Изо дня в день он трудился рядом с ней в полях Вождя, правителя их племени. Они вместе возделывали землю в бесконечной ледяной мороси, и Арку случалось видеть ее с покрасневшим сопливым носом и хмурым застывшим лицом.

Девушки расселись на скамьях вокруг очага и посолонь стали передавать друг другу кубок с пшеничным пивом. Каждая по очереди торжественно отпивала глоток. Потом они приступили к филею, неторопливо смакуя сладкие соки. Набожа проглотила свою долю мяса и ячменя, почти не ощутив вкуса. Она забыла о грязи под ногтями и даже не дрогнула, снимая плащ и открывая на всеобщее обозрение неопрятное платье. Молодой Кузнец и его сородичи ушли, чтобы девушки могли попировать в своем кругу, однако Набожа знала: он вернется и увидит, что у нее на шее нет креста. Ну и ладно. Великая богиня теперь с ней. Сейчас Набожа чувствовала лишь праведность, великодушие и покой. Ей хотелось разгрести свежий тростник, лечь на землю и щекой, ладонями, сердцем прижаться к богине. Но, видимо, нужно оставаться недвижимой и молчать, чтобы сберечь это ощущение, — и тогда Мать-Земля пребудет с нею.

Скоро, как и ожидалось, юноши забарабанили в закрытую дверь. Смеясь и оглаживая платья, девушки закричали: «Мы еще не всё съели!», ибо, согласно традиции, им полагалось завершить пир, прежде чем впускать юношей. Девушки расшумелись, громко перекрикиваясь и дразня ожидающих снаружи парней.

— Хочешь еще окорока? — крикнула Рыжава.

В такую ночь Хмара не могла не ответить:

— Ни кусочка больше не влезет! — Ее обычно впалые щеки округлились. — Надулась, как овечья титька.

Наконец дверь открылась, и ввалились юноши с очередными кувшинами пива и медовухи. Работник по имени Песельник нес большое округлое веяло, туго обтянутое кожей. На нем встряхивали зерно, очищая его от уносимой ветром половы. Но сейчас Песельник, сжав коленями раму, станет поглаживать, похлопывать натянутую кожу, и у него из-под ладоней польется певучий ритм.

Голоса юношей становились все громче, их смех, подогретый медовухой, звучал развязнее; они старательно басили, подражая взрослым мужам, которыми готовились стать. Обернувшись к толпе, Набожа поймала взгляд Арка. Тот улыбнулся, и она вернулась к действительности, вспомнив полуденные поиски в кустарнике.

Она отвела взгляд от Арка, славного Арка, который заставил ее сердце трепетать, который по-прежнему будет отличать ее среди всех, который никогда не узнает, что ей подарили амулет. Молодой Кузнец, конечно, никому не расскажет, не признается, что вздыхал о крестьянке. Арк, увидев, что его улыбка осталась без ответа, не подошел к ней, но явно остался в недоумении. Подарив Набоже поляну душистых фиалок, он открылся в своих чувствах и теперь, глядя на нее поверх переданного ему кубка, похоже, пытался понять, не переоценил ли он ее отношение к себе. Сердце ее сжалось от боли.

Молодой Кузнец наверняка уже заметил ее голую шею и почувствовал оскорбление, нанесенное отвергнувшей его работницей. Нынче ночью она не подойдет к Арку, не станет еще сильнее обижать Молодого Кузнеца.

Тут ее подтолкнули под локоть, и она приняла кубок от Рыжавы. Сделав большой глоток, Набожа заметила, как Молодой Кузнец, обойдя Молодого Охотника, прямиком двинулся к ней. Рыжава еще раз подтолкнула ее:

— Идет!

Они с Набожей стояли в окружении трех девушек, и каждая при его приближении распрямила плечи. Рыжава отобрала у Набожи медовуху и поднесла кубок ко рту, увлажняя губы, хотя это нарушало правило передачи посолонь.

Подойдя к девушкам, Молодой Кузнец очень тихо, едва различимо, спросил:

— А где амулет?

Пальцы Набожи тронули ямку у основания шеи. Амулета не было, и Молодой Кузнец не мог тешить себя надеждой, что крест скрыт плащом. Он уставился на то место, где должен был висеть подарок; брови его вопросительно поднялись.

— Амулет? — переспросила Рыжава; лицо ее, в отличие от неумытого и неуверенного лица Набожи, было безупречно чистым и лучилось ожиданием. — Ты дал ей амулет?

Не сводя глаз с Набожи, Молодой Кузнец кивнул.

— Этой? — Недоумение Рыжавы было подобно пощечине.

Стараясь говорить ровно, Набожа ответила:

— И такой амулет, какого ты в жизни не видывала.

Рыжава повернулась к ней:

— И где же он тогда?

Набожа раскрыла рот, собираясь объяснить, что потеряла подарок в лесу, но под обжигающим взглядом Рыжавы с языка, с губ сорвались иные слова:

— Я принесла его в жертву Матери-Земле на болоте.

Молодой Кузнец схватился за грудь — и все глаза обратились к нему. Он изо всех сил старался казаться бесстрастным, но стиснутые челюсти и сжатые губы выдали его душевное смятение. Он потратил на работу не один день. Он действовал с великой осторожностью, рисковал, возможно даже лгал матери, уверяя, что допоздна задержался в кузне, доводя до совершенства обручи для бочки.

Набожа тронула пальцами губы, тростник под ногами. Пока она, наклонившись, разглядывала обувь Молодого Кузнеца — шнурки, перекрещенные на подъеме; кожу, плотно обтянувшую стопы, — ей пришло в голову, что она уже сотни раз оправдывала свое имя. Неужели он не поверит, что такая благочестивая девушка, приняв заветную драгоценность, бросит ее в заводь Черного озера, чтя божество, по обычаю их племени?

Молодой Кузнец пальцами приподнял ее лицо за подбородок.

И по теплому взгляду, по чертам, из которых ушло напряжение, Набожа поняла: он принял ее ложь.

ГЛАВА 6

ХРОМУША

Стоя в дверях, Лис внимательно оглядывает хижину, останавливает взгляд на пучках трав, свисающих с потолочных балок. Морщится, углядев связки корешков: некоторые похожи на громадных слизней, другие — на дурно сформировавшийся плод, слишком рано отторгнутый утробой.

Мы с матушкой и отцом топчемся у двери, не решаясь войти в собственный дом, боясь заговорить, нарушить течение мыслей Лиса. Вот так теперь и придется жить, покуда не избавимся от непрошеного гостя? Он начинает медленно обходить хижину посолонь: ладони раскрыты, руки растопырены, губы шевелятся в молчаливом благословении. Его основательность беспощадна, и я гляжу на мать, не сводящую глаз с Лиса, затем на отца: стиснутые зубы, пальцы сжаты в кулаки.

Наконец Лис хлопает в ладони и прячет их в рукава.

— Я очень проголодался, — объявляет он.

Матушка молча стряпает ячменную кашу с зеленью — простую пищу, которой мы обычно ужинаем. Молчание длится, пока я кладу на низкий стол четыре ложки и ставлю четыре миски, пока мы усаживаемся по местам, пока матушка раскладывает еду. Мы не притрагиваемся к лож кам, покуда Лис не берется за свою и не приннма ется зачерпывать кашу и отправлять ее в рот.

Не прекращая есть, он засыпает отца вопро сами:

— Сколько работников?

— Сорок девять.

— Сколько мастеровых?

— Девяносто три.

— Какой клан успешнее в торговле?

— Охотники, Плотники.

— Кто отказался от наших старинных обычаев?

— Никто.

Пока допрос продолжается, я готовлюсь к тому, что сейчас друид повернется ко мне с тем же выражением ожидания на лице. Родители заявили, что я провидица, и Лис наверняка спросит о римлянах, которых я видела. Но он продолжает есть, не обращая на меня внимания, покуда не опустошает миску. Она вновь наполняется: гость получает долю, равную порциям нас троих, и вновь опустошает миску. Потом он сидит, сплетя пальцы на туго набитом животе, но губы его по-прежнему поджаты.

— Римляне возвели крепость к западу от Городища.

Ни матушка, ни я не сомневаемся в моем видении, и тем не менее, услышав новость Лиса, она ахает, а у меня коченеет спина. Губы друида складываются в довольную улыбку.

— Я не знал, — произносит отец. — Городище в добрых трех днях ходьбы отсюда.

Городище — ближайший к Черному озеру рыночный город; он раскинулся у подножия выского холма. Вождь и его сородичи живут на вершине, в хижинах, огороженных деревянным частоколом.

— Римляне называют свою крепость Вироконий[7], — говорит Лис. — Она долговечная, сложена из камня.

Он замолкает, ожидая реакции, но отец лишь вертит между пальцев ложку — туда-сюда, туда-сюда.

— Эта крепость им нужна, чтобы вторгнуться на западные плоскогорья и раздавить последние мятежные племена, — продолжает Лис. — Римляне истребляют их под корень.

Купцы приходили на Черное озеро за шерстью Пастуха или железными изделиями моего отца. Порой они приносили вести о мятежных племенах, налетающих с тех самых высокогорий, что видны с Предела, и порождающих хаос в римских лагерях далеко на востоке. Мне случалось сидеть у пылающего костра, среди деревенских, слушая толки о налетах на римлян, о сторожевых, убитых в оборонительных рвах, о подожженных житницах, о факелах, забрасываемых на крыши палаток. Эти брожения, о которых все перешептывались, происходили так далеко от Черного озера, что казалось, ничего такого и не происходит вовсе, и тем не менее во мне пробуждалась затаенная гордость. «Завосставших!» — говорили купцы и поднимали кубки с медом, обратившись в сторону высокогорий. Мы, в свою очередь, тоже поднимали кружки и повторяли здравицу.

Лис опять прерывается, глядит на отца, но тот сидит с непроницаемым видом. Матушка же, напротив, печальна, как плачущий ветер, ибо последний оплот несогласия с римским правлением пал.

— Говорят, что воины из той крепости ходят в Городище, пьют, едят и играют в кости на рыночных прилавках. — Лис вздергивает брови. — Слыхали про такое?

Отец пожимает плечами, раскрывает ладони:

— Только Охотник бывал в тех местах, да и то давным-давно.

— Не забывай об этом, подавая мед римлянину. — Лис хлопает ладонью по столу, отчего мы с матушкой вздрагиваем. — Заходят они на Черное озеро, эти римляне?

Отец качает головой.

Лис зо знанием дела кивает:

— Незачем им соваться в такой глухой угол.

В напряженной тишине я ожидаю, что отец поправит друида, объяснит, что мое видение предсказало появление отряда римлян на Черном озере. Пот проступает у меня на шее, стекает между лопаток.

Не в силах терпеть более ни секунды, я произношу кротко, как овечка:

— Меня Охотник ждет, и Недрёма. — В момент слабости меня радует, что матушка Охотника больна, что она утверждает, будто только я правильно умею растирать ее мазью; меня радует даже, что Недрёме придется провести бессонную ночь без отвара душистой фиалки. — Мне надо идти.

Лис говорит:

— С тобой пойду. Покажешь, где отхожее ме-сто.

— Я покажу. — Отец встает было из-за стола, но рука Лиса ложится ему на плечо:

— Сиди.

С друидом не спорят. Перечить ему означает оскорблять богов. Эту истину я всегда знала, и все же в такой близости к Лису, который глотает кашу и собирается опростать кишечник, как простой смертный, я задаюсь вопросом о границах совершенства друидов. Может ли жрец, как любой другой человек, сделаться жертвой собственного тщеславия, собственных потребностей? Что за мысли! Опасные мысли. Бесполезные мысли, раз уж друиды властны обречь провинившегося на изгнание, приговорить его коротать остаток дней вдали от родных и той единственной жизни, которую он доселе знал.

Отец снова садится, и тревога матери омывает меня, словно холодная тень набежавшего облака.

Не успеваем мы с Лисом отойти на пару шагов от хижины, как он говорит:

— Ты провидица? Это правда?

Я сосредотачиваю взгляд на бледной луне, ее тоненьком ломтике среди беззвездного неба, и киваю.

— И что же ты предвидишь?

С чего начать? Как начать? И действительно ли в моих интересах убедить друида, что я настоящая провидица? Родители, похоже, в этом уверены.

Похоже, они считают, что этот дар может затмить мой порок.

— Бурю предвижу.

— Многие предвидят бури.

Я облизываю губы.

— Когда овца принесет двойню.

— У нее просто сильнее отвиснет живот.

Дрожащим пальцем я указываю в направлении отхожего места.

— Туда, — говорю я. — Мимо овечьего загона.

— Что еще? — не отстает Лис.

Я глубоко вздыхаю.

— Места, где можно найти пчелиные соты, и на каком растении. Недавно нашла на переступне.

Он раздраженно фыркает, словно давая понять, что в моих умениях нет ничего необычного.

Однажды я птенца дубоноса поймала. Свалился с верхушки дерева. Выпал из гнезда.

Он широко разводит ладони.

— Я не смотрела вверх, просто знала, что нужно приподнять подол и поймать его.

Лис останавливается, постукивает согнутым пальцем по губам.

— Ты видела римлян?

— Да.

— За ложь людям вырезают язык и зашивают рты.

Я думаю о барде, который пришел на Черное озеро и спел деревенским песнь о людях нашего племени. Мне было только девять лет. Песня оказалась длинной и сложной: о воинах и девах, о друидах, землях и битвах, полная незнакомых слов. И все же многое задержалось у меня в памяти, и даже сейчас я вспоминаю строки, повествующие о друидах, которые мановением священной руки обращали воинов в камни, дев — в ланей, хлеба — в побитый на корню, усохший сор.

— Я не врунья.

— Расскажи мне, что ты видела.

Я описываю отряд воинов на прогалине, их лошадей. Рисую детали: металлические пластины доспехов, бронзовые шлемы. Лис, кажется, по-прежнему не убежден, словно любому известно, как выглядят римские доспехи, и все эти особенности я могла узнать от купца, зашедшего на Черное озеро. Желание, чтобы мне поверили, неожиданно для меня самой, и на какое-то мгновение я подумываю заявить, что опишу видение в присутствии четырех свидетелей, как того требует наша традиция. Но затем меня осеняет мысль получше: я пальцем изображаю на лице нащечник римского шлема. Лис весь подбирается, превращается в слух, а я беспечно продолжаю говорить, подстегиваемая желанием произвести впечатление.

Мне бы припомнить, как отец стиснул губы, поигрывая ложкой, как старался держать мысли при себе, не зная намерений друида. А вместо этого я, забыв об опасности, распустила язык.

Вернувшись домой, я открываю дверь и вижу матушку, преклонившую колена под крестом Матери-Земли, и отца, сидящего на корточках у очага. Оба вскакивают, бросаются ко мне, обнимают.

— Всё в порядке со мной, — заявляю я. — Правда!

Оторвавшись от них, я замечаю, как матушка быстрым движением языка слизывает кровь с прокушенной губы.

— Что случилось? — Матушка хватает меня за плечи. — О чем был разговор?

Я складываю руки на груди, обхватываю ладонями локти.

— Я рассказала про римлян, здесь, на Черном озере. Вот как вам рассказывала.

— Начни сначала, — говорит отец.

С некоторым раздражением в голосе я заявляю:

— Я рассказала ему о том, что видела.

Матушка спрашивает голосом нежным, как теплый дождик:

— Он поверил тебе?

— Как знать.

— Пойдем, — зовет она, стрельнув взглядом в сторону отца: незаметный знак, говорящий о том, что она сама попытается выведать все, что сможет.

Мы проходим в спальную нишу, которую некогда занимали родители отца.

— Лису понадобится место, чтобы хранить свои пожитки, — поясняет матушка.

Из сундука, стоящего в ногах постели, она извлекает изношенные штаны, драное платье, два вытертых одеяла, старый масляный светильник и крошечную кожаную шапочку, изящно украшенную рядами вышивки.

— Твоя, — говорит она. — Я вышила ее перед твоим появлением на свет. Мать твоего отца научила меня. — Она переворачивает шапочку, притрагивается к двум местам, где протяжки слишком длинные. — Я очень торопилась. — Матушка отрывает взгляд от шапочки, устало улыбается: — Ты заслуживала лучшего. — Она складывает шапочку пополам и разглаживает ее на одеяле, извлеченном из сундука. Потом лицо ее озаряется надеждой: — Лис не причинит зла провидице.

Я не говорю ей, что лжецам вырезают языки и зашивают рты.

— Он что-то хотел у тебя узнать? — продолжает выспрашивать матушка.

— Нет.

Она осторожно достает из сундука пучок непряденой шерсти, аккуратно раздвигает волоски, и внутри обнаруживается серебряный кубок — отголосок прежних времен, когда на Черном озере заправлял клан Кузнецов.

Я провожу пальцами по кромке чаши, на которой изображены скачущие косули. Однажды я видела, как отец держал этот кубок, а потом закрыл лицо ладонями. Милосердно со стороны матери спрятать вещицу, вызывающую у него тоску, приводящую в отчаяние: утешение, пусть и слабое, которое матушка была способна дать ему. Другая женщина прижала бы его голову к своей груди, прошептала бы: «О, Кузнец, ты славный муж. Нам всего хватает».

— Можешь его помыть, когда мы закончим, — говорит она.

— Ты хочешь отдать кубок?

— Лис — друид.

— Но…

— Твой отец сам велел мне принести кубок. Нам нужно завоевать уважение Лиса. Мы с твоим отцом так решили. — Она кладет ладонь мне на колено. — А ты свое дело сделала.

Но я не рассказала родителям всего. Я не упомянула о словах, которые сказала Лису после того, как он подобрался и превратился в слух.

— Это было в Просвет, — сказала я ему. — Листья только что развернулись.

Лис убрал с губ согнутый палец и хмыкнул.

— Просвет? — переспросил он. — Тогда у тебя есть восемнадцать дней на появление этих римлян.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, что не знаю, в который год это должно случиться, и никогда не говорила, что знаю, но Лис уже направился к отхожему месту.

Чувствуя слабость в коленях, я глядела ему вслед, пока он не растворился в ночи.

ГЛАВА 7

НАБОЖА

Матки благополучно ягнились весь Просвет, последовавший за ложью Набожи. Две двойни. Молоко пришло в сосцы в изобилии и щедро текло в рот сосункам. Были распечатаны последние сосуды с зерном, и обнаружилось, что укрытая в них пшеница пережила Зябь, не тронутая ни мышами, ни жучком, ни сыростью. Солнце быстро прогревало землю, и вол потащил плуг по полям. Погода держалась, тяпки и мотыги без промедления принялись колотить по комьям земли. Болотники с особой осторожностью прикасались к губам, к земле. Зерно посеяли рано. Ожидать ли более щедрого урожая? Конечно, как и во всякий другой год, из Городища явятся люди Вождя на запряженных волами повозках и увезут причитающиеся ему две трети, но пшеницы все равно хватит, чтобы пережить Зябь.

Нередко пальцы Набожи тянулись к ямке на шее, где когда-то висел потерянный амулет. Ее ложь, в которую поверил Молодой Кузнец, казалась недобрым предзнаменованием. Скверный способ положить начало дружбе: Набожа словно бы распахнула дверь обману, тяжелую дверь, которую не так просто будет закрыть. Она представляла, как покачивает амулет над тихими водами Черного озера, представляла, как раздвигает узелки, ослабляя петлю. Она видела, как амулет выскальзывает из пальцев в озерный мрак. Подобные сцены служили утешением: в них она и впрямь приносила жертву Матери-Земле. Набожа вновь и вновь вызывала их в воображении, и со временем они сделались скорее воспоминаниями, нежели ложью. Порой она даже видела некоторые детали: как амулет блестел в лунном свете, как последней в черной заводи исчезла кожаная петля.

Арк брел по свежей борозде, дробя мотыгой крупные комья. Следом за ним шла Набожа, вновь и вновь вонзая в землю тяпку, разбивая оставляемые им комки помельче. Она замечала, как высоко он поднимает мотыгу, замечала силу, с которой орудие соприкасалось с землей, и ей казалось, что Арк делает больше положенного, тяжкими усилиями пытаясь, насколько можно, облегчить ей работу.

Я сильнее, чем ты думаешь, — сказала она.

— Мне больше нечего тебе дать, — ответил он, вновь принимаясь разбивать комья.

В груди у нее легкой волной поднялась надежда. Набожа не хотела, чтобы он страдал, но, может быть, им в равной мере не хватает друг друга. С той ночи праздника Очищения больше не было длительных, неторопливых прогулок, не было зова снегиря, на который она могла бы ответить. Как и все остальные, Арк слышал про амулет.

Солнце палило, и Арк скинул рубаху. Набожа засмотрелась на его грудь, блестящую от пота, золотистые завитки на животе, что сбегали к веревке, поддерживающей штаны, и почувствовала странное томление в чреслах. Ей захотелось тронуть бугорки мышц на его предплечье, вздувшиеся ближе к локтю и сужающиеся у запястья. Она отвела глаза и, учащенно дыша, снова уставилась на свою тяпку. Внять ли этому томлению или оставить его без внимания? До чего же она боялась, что один из двух юношей подойдет к ней и попросит объявить свое намерение вступить в союз с ним: теперь, когда все в ней волновалось, как пчелиная борть. Уж конечно, деревня ожидала, что Набожа поведет себя достойно и скажет: «Объявляю намерение взять в супруги Молодого Кузнеца». Все сочли ее глупой, ибо проходил день за днем, а она — крестьянка! — все еще не закрепила за собой права на драгоценного сына Старого Кузнеца. Арк предлагал ей свое доброе сердце, давнюю дружбу, душистые фиалки в подарок и это сладкое томление. Но когда она начинала думать спокойно, с ясной головой, то уверена была лишь в одном: раньше этого было бы достаточно.

А потом ей начал оказывать знаки внимания Молодой Кузнец, и она все больше уверялась: он не обиделся, что Набожа, по ее словам, принесла в жертву его подарок. С тех пор по вечерам он стал высматривать ее на прогалине, чтобы улыбнуться и, возможно, с чуть преувеличенным усердием вскинуть над головой кувалду. Иногда он пристраивался к ней и шел рядом, когда она возвращалась с полей. Однажды посочувствовал, что крестьянкам приходится работать под таким изнуряющим солнцем. В другой раз сказал, что проснулся от стука дождя и порадовался: дождь означал день отдыха для работниц.

Однажды Молодой Кузнец просто попросил ее последовать за ним. Сказал, что хочет показать ей что-то в старой шахте. Подножие Предела было пронизано укромными туннелями и пещерами: этот лабиринт, извилистый, непроглядно темный, был прорублен искателями медной руды. Теперь ее почти не осталось, всё давным-давно выгребли. Набожа там редко бывала: мать запрещала ходить в шахту. Молодой Кузнец захватил с собой два тростниковых факела, словно был уверен, что Набожа не откажется. И все же она колебалась. А вдруг он спросит о заявлении, которого она не сделала? Вдруг станет торопить ее с решением? Но как понять, чего хочет сама Набожа, если она уклоняется от любой попытки Молодого Кузнеца к сближению?

— Там безопасно, — заверил он. — Я эти шахты знаю получше многих. Уже много лет хожу сюда руду искать.

Опасаясь, что он принял ее нерешительность за страх, Набожа торопливо сказала:

— Показывай свою шахту, Молодой Кузнец.

Солнце стояло низко, свет был мягким, тени — приглушенными, не такими, как в полдень. Мир светился розовым теплом, и его красота отливала золотом, как поздняя пшеница под легким ветерком. Набожа на мгновение замерла в благодатном солнечном свете, позволяя Молодому Кузнецу смотреть, вбирать в себя ее бледное открытое лицо, ямочку на подбородке. Она знала, что ее волосы отблескивают гладкой бронзой, а распущенные — падают прелестными завитками. Но больше всего привлекали внимание ее глаза, синие, как плечо сойки. Однажды мать посетовала, что глаза Набожи повергают деревенских в оцепенение и те уже не замечают ее прекрасного прямого носа и изящно очерченного подбородка.

Они с Молодым Кузнецом шли рядом по лесу. В тех местах, где тропа сужалась, он замедлял шаг, пропуская ее вперед. Оба молчали посреди птичьего пения и шелеста листвы. Когда молчание сделалось неловким, он спросил, что это за желтый цветок у края тропинки.

— Чистяк, — ответила Набожа. — Мазь из его листьев хороша от чирьев.

Они продолжили в том же духе: он спрашивал, она отвечала, делясь с ним своими пока еще невеликими познаниями.

В какой-то момент он остановился и покачал головой:

— Надо же, сколько всего ты знаешь!

— Это Мать-Земля, ее хвали.

Наконец они достигли Предела — высокой отвесной стены из песчаника, где темнел, словно зияющая пасть, вход в старую шахту. Молодой Кузнец умело чиркнул кресалом, подул на трут — и тот затеплился, разгорелся. Окунув факел в пламя, Молодой Кузнец передал его Набоже.

— Позову тебя, когда мне в следующий раз понадобится разжечь огонь, — сказала она.

Он улыбнулся, поднес свой факел к ее пламени:

— Надеюсь.

В тот момент ей понравилась эта мысль: позвать его в свою хижину, чтобы он зажег хворост. Или еще лучше: сидеть с ним в каком-нибудь укромном месте, глядя в разведенный им огонь.

Молодой Кузнец повел ее по змеящемуся проходу, сворачивая то вправо, то влево. Набожа почти не разбирала пути, не видела в непроницаемой тьме ничего, кроме сияния их факелов, и все же не испытывала ни малейшей тревоги. Рядом с Молодым Кузнецом было легко и спокойно. Набожа подумала об уносимых вверх семенах одуванчика со множеством тончайших крылышек.

Молодой Кузнец осветил факелом широкую полосу стены, вспыхнувшую рыжим, золотым и красным.

— Идем, — сказал он.

Проведя Набожу на несколько шагов дальше, он опустился на колени перед стеной. Набожа встала рядом, и он приподнял факел так, что стал виден незатейливый рисунок, процарапанный в песчанике.

— Помнишь? — спросил Молодой Кузнец.

Картинка изображала трех человечков внутри круга.

Набожа покачала головой:

— Нет.

— Мы приходили сюда в один из праздников урожая. Тебе было, наверное, лет пять.

— Правда?

— Несколько мальчишек улизнули с праздника в шахту. А из девчонок за нами увязались только ты и Рыжава.

Что-то вспыхнуло в памяти: мальчишки, ухающие в темном туннеле; она среди их ватаги, с колотящимся сердцем, счастливая, бежит на свет факелов.

— Вспомнила! — воскликнула она, наполняясь весельем и блаженством того дня.

— И мы это нарисовали, — сказал он.

Она вновь посмотрела на рисунок: бледные рыжеватые черточки, процарапанные в песчанике. Чем — острым камнем? Ножом, зажатым в кулаке? Может быть, может быть. Еще вспышка: она, пятилетняя, сидит на корточках в этом самом месте. Набожа вспомнила первые тонкие линии, потом поверх них — другие, более глубокие.

— Ты нарисовала человечков, — сказал Молодой Кузнец. — Всех трех.

— А ты нарисовал круг.

— Круглую хижину.

И она вспомнила мальчика, что сидел рядом с ней, завершая картинку, и смутное ощущение радости и безопасности.

— Странно вспоминать давно забытое, — сказала она. — Странно видеть наше прошлое.

Юноша провел пальцем по кругу, повторяя его очертания. Взглянул на нее, она на него.

— Может быть, это не прошлое, — произнес он, и Набожа подумала, что он может поцеловать ее, что она приоткроет рот навстречу его губам.

Она ожидала прикосновения, желала его — поцелуя, руки, скользящей по спине, обнимающей за талию, — но этого не случилось.

Молодой Кузнец убрал пальцы с песчаника и встал. Она пожалела, что не ответила, не сказала: «Тогда это наше будущее?» Он ведь наверняка надеялся услышать эти слова.

По дороге назад, на краю прогалины, Набожа замедлила шаг и положила ладонь на его руку.

— Та картинка, — сказала она. — Я хочу еще раз на нее посмотреть.

Она оставила его, не взглянув ему в лицо, и пошла дальше по прогалине. В следующий раз она не будет такой скаредной. Он подарил ей амулет, окликал ее из кузни, привел в старую шахту и чуть ли не напрямик сказал, что старый рисунок предсказывал семью, которую они когда-нибудь создадут. А Набожа была отвратительно скупа.

Она вернулась к действительности как раз в тот момент, когда мотыга Арка обрушилась на очередной ком.

— Пойдем к Пределу? — предложил он. Голос его звучал почти равнодушно, словно эта мысль случайно пришла ему в голову.

Она хотела забраться на Предел с Арком, увидеть все, что доступно взору, с того единственного места, откуда удалось заглянуть за границы Черного озера. Но мать собиралась делать сыр, и ей требовалась помощь. А еще нужно смолоть зерно в муку, нарезать соломы, чтобы починить протечку в крыше. Да еще накопать сального корня: его высушат, истолкут, смешают с горячим воском и приготовят целебную мазь для заживления нарывов на руках и губах деревенских детишек. Напасть невеликая, однако Набоже нельзя пренебрегать обязанностями ученицы знахарки Черного озера.

Она знала все хвори деревенских: больные десны Старого Плотника, заворот кишок Старого Дубильщика, слабое сердце Старого Охотника; у одной работницы — спазмы при кровях, у другой — бессонница. Набожа лечила и исправляла, и плакала, когда могла предложить лишь отвар душистой фиалки. Ее хвалили, а порой и вознаграждали за бескорыстие и мастерство в приготовлении чудотворных снадобий Матери-Земли. Выхаживая мастерового с Черного озера, она могла получить в подарок кусок кожи, охапку немытой шерсти. От работниц ей доставались только благословения, поклоны, восхищение.

— Мне нужно накопать сального корня, — сказала она Арку, надеясь, что он заметит ее искреннее сожаление.

Большой волосатый лист. Пурпурный цветок.

— Вроде кубка, — кивнула она, удивленная, что ему известно это растение. Но почему нет, при его-то приметливости?

— Я знаю хорошее местечко, — заметил Арк.

Он свернул на тропинку, что вела к болотам. Ей нравилось, как легко он ступает, почти не тревожа лесную подстилку, и как проводит рукой по растущим вокруг высоким травам: их опушенные колоски скользили по его ладоням, по мозолям, оставленным мотыгой. Набоже представилось, как его ласковые руки опускаются с ее щек на шею.

Могла бы она сказать, кто ей больше нравится: Молодой Кузнец или Арк?

Это зависело от того, кто находился ближе, от того, какие особенные события она недавно перебирала в памяти. Она могла бы назвать Арка, когда думала о душистых фиалках или о дрожи, пробирающей ее при звуках песни снегиря. Но когда Набожа думала об амулете или о том, как стояла на коленях у стены старой шахты, дороже ей казался Молодой Кузнец. И снова ее тянуло к Арку, когда она вспоминала золотые завитки на его животе. А думая о глазах, опушенных густыми ресницами, опять выбирала Молодого Кузнеца. О, эти долгие часы, проведенные в раздумьях!

Набожа перечисляла про себя травы, росшие вдоль тропинки. Ее знание об окружающем изобилии расцвело три года назад, когда ей было всего десять. Тогда она потихоньку пристроилась в ученицы к древней старухе по прозванию Карга, которая принимала младенцев и выводила бородавки у жителей Черного озера, которая знала, что женщина с кровями не должна брать мед из сот. Дружба их началась в тот момент, когда Карга решительно встала на пути Набожи, загородив узкий проход между прогалиной и болотом.

— Что ты ищешь, дитя? — спросила Карга. Голос ее напоминал скрежет кремня о кресало. Ему под стать были сморщенное лицо и глаза с редкими ресницами.

— Крапиву собираю, — ответила Набожа, почтительно отступая перед старой женщиной.

— Ничего не найдешь у самой тропинки. Все уже оборвано.

Карга сдернула горсть желтых цветков с тонкого стебля и сунула в висящий на плече мешок.

— Кровяной корень, — пояснила она, принимаясь рыться в земле толстыми и загнутыми, как когти, ногтями. — Хорош от расстройства кишок. — Она вытащила из почвы толстый корень и разломила пополам: мякоть точила красный сок.

— Краску готовлю для старшей дочки Старого Охотника, — сказала Карга. — Дубильщик зайца ободрал, а Рыжаве вынь да положь шапку красную.

Очень немногие на Черном озере красили шерсть, а кожу — и вовсе никто. Цвет не давал ни дополнительных сил, ни тепла, зато приходилось собирать травы, готовить краску, таскать дрова и воду для котла. И все-таки Рыжава позволяла себе прихоти вроде красной шапочки, а Старый Охотник был склонен баловать свое потомство.

— Обрезки мне отдадут, за труды, — добавила Карга. Она подняла ногу, вытянула лодыжку и, красуясь, повертела ступней, словно та была обтянута тонко выделанной кожей, а не разномастными кусочками шкур. — Зашнурую на ногах красную обувку.

Карга наденет красную обувку, а Рыжава скрестит на груди руки и фыркнет. Однако Набожа не осмелилась на улыбку.

Старуха наклонилась поближе:

— Ты получила это имя, потому что славишь Мать-Землю.

Набожа вздернула подбородок, довольная тем, что даже Карга знает о ее благочестии.

— Чудотворная сила Матери-Земли — доброе дело, — продолжала знахарка. — В деревне будет нужен человек, чтобы готовить целебные снадобья, когда я уйду.

— Ты куда-то уходишь?

— Пока нет, — усмехнулась Карга. — Но ты должна многому научиться.

Набоже понравилась эта мысль: все же лучше, чем быть только работницей, умеющей лишь сеять и жать и ничего не знающей о мире. И ей было приятно думать, что однажды болотники станут называть ее щедрой и мудрой. К тому же знание чудесной силы Матери-Земли может пригодиться ей самой. Вдруг однажды она тоже, как Карга, станет выменивать на кожу краску из кровяного корня?

В знак согласия девочка едва заметно опустила подбородок.

— Я стара, — сказала Карга. — Мы начнем сегодня.

Набожа и Арк брели по лесу. Тропинка у них под ногами была хорошо утоптана теми, кто ходил к гати, на Черное озеро: помыться, отколотить белье, а порой и просто найти умиротворение в столь благословенном месте. На болоте торф и тростник земного бытия соприкасались с туманом и тайнами богов, с тенями и шепотами тех, кто уже отправился в Другой мир — место, где нет ни голода, ни нужды, ни тревог. На болото шли бесплодные, лишенные покоя, убитые горем, хворые. Кроме слез, они роняли в озерную заводь жертвенные дары: красивые камни и керамические сосуды, грубо вылепленные из глины фигурки, изображающие крошечного нерожденного младенца, или глаз, зрящий отныне только сумрак.

Они подошли к гати, и Арк указал на заросли сального корня неподалеку, а также на упавшее бревно и камни, по которым можно было пройти, не испачкав ног в самых топких местах. Он подал Набоже руку, сильную и сухощавую: сплошь мускулы, жилы да кости. Жест привычный: не однажды Арк поддерживал ее, когда они спускались по склону, осклизлому от дождя, или взбирались по отвесным участкам. Но с того праздника он не прикасался к Набоже, ибо она не объявила о своем намерении взять его в супруги. Да, с того самого вечера они бывали вместе лишь в полях, и все же он всегда помогал ей встать с низкого камня, на который они усаживались напиться воды и утереть пот со лба. К чему раздумывать, если Набожа прежде сотни раз брала его за руку, которую он сейчас ей снова протягивает? Набожа не стала раздумывать. И Арк крепко сжал ее пальцы, словно опасаясь, что рука может выскользнуть.

Пробираться через топь было нелегко — может быть, именно поэтому он протянул Набоже руку? Но даже когда они вышли на сухой, ровный клочок крепко утоптанной земли, хватка Арка не ослабла. Ладонь Набожи сделалась влажной, но он не выпустил ее, а сжал еще крепче. Затем их пальцы переплелись, и Набожа, поддавшись искушению, погладила его по запястью большим пальцем.

Сальный корень рос крупной куртиной. Дюжина стеблей высотой до колена гнулась под тяжестью пурпурных цветков, полностью раскрытых на вершине завитка, и бутонов, все еще заключенных в чашелистики у его основания. Казалось чудом, что цветки расположились на стебле в точном порядке: от зеленых, незрелых, до пурпурных, уже развернувших лепестки.

— Словно у тебя перед глазами жизнь от начала до конца, — заметил Арк, и Набоже подумалось: как же они похожи в своем восприятии окружающего мира.

— Нам нужны корни. — Она потянулась к мешку, достала небольшой совок. — Стержни нужно отсеют». Есть такие, что с ногу длиной. — Именно то, что сальный корень настолько глубоко проникал в землю, и сообщало ему такую мощь.

Арк вытащил свой нож из петельки на поясе, и вместе они принялись по кругу окапывать корень самого высокого растения. Несколько раз они сталкивались локтями или костяшками пальцев и бормотали извинения, застенчиво улыбаясь, но ни один из них не покидал своего места. Черный жирный торф забивался им под ногти. Капля грязи потекла по щеке Набожи, покуда Арк не вытер ее большим пальцем, точно так же, как сделал это однажды в поле. Она вновь представила его руку у себя на щеке, представила, как поворачивает голову, раскрытыми губами ловит кончики его пальцев. И до чего сладка эта томительная боль в чреслах! Но разве это возможно, ведь боль почти обжигает? Хотя… баран ведь кроет матку, а та блеет и блеет, но не сходит с места.

Ее тело проснулось. Она почувствовала, как под грубой шерстью платья напряглись сосцы. Как странно, что она так отчетливо ощущает складки ткани, трущиеся о бедро; шов, пересекающий бок. Боль между ног ширилась, сродни той, что порой пронзает скулы, когда подносишь ко рту первую ложку после долгого дня в полях.

Набожа торопливо встала, испугавшись своих мыслей, — слишком торопливо, и у нее закружилась голова.

Теперь Набожа только наблюдала за Арком, а он продолжал копать. Вскоре, повернув нож под углом, Арк глубоко всадил его в почву, отрубая главный корень.

Потяни слегка за верхушку, велел он.

Очнувшись от размышлений, Набожа сомкнула пальцы вокруг стебля растения и осторожно потянула. Корень не поддался, и она рванула сильнее. Арк поддел его ножом — и она вдруг не удержалась и опрокинулась на спину, в щекотку пурпурных цветов и ворсистых листьев.

Арк не рассмеялся, но она заметила, каких усилий ему стоило сдержаться.

— Не ушиблась? — спросил он и лишь потом улыбнулся, потому что больно ей не было. Опрокинуться на заболоченную почву — это же просто смешно; такие вещи смешили их всю жизнь.

— Вижу, нельзя на тебя полагаться, — сказала она. Арк снова сделался тем мальчишкой, с которым она обрабатывала землю в полях, и непривычное ощущение, охватившее ее, померкло, хотя кожа по-прежнему оставалась чувствительной.

Они не переставали болтать, пока собирали остальные корни. Говорили обо всем: о славной погоде, о надеждах на обильный урожай и о том, чему Набожа научилась у Карги.

Как только мешок наполнился, Арк перекинул его через плечо и сказал, что возвращаться нужно будет по гати, поскольку туман сгущается: придется идти сквозь облако.

У начала гати стоял толстый столб высотой в половину человеческого роста; наверху было укреплено деревянное колесо — символ бога-Праотца. Гать принадлежала ему, их создателю: и болота, и заводь, и черная вязкая земля с илом и тиной, из которой он извлек их самых первых предков.

По традиции болотников, перед тем как ступить на гать, Набожа и Арк провели пальцами посолонь по ободу колеса, не имевшего конца и начала. Праотец привел болотников в этот мир. К Праотцу они вернутся. Набожа прижала ладонь к вздымающейся груди, где обитало дарованное богом дыхание. Арк сделал то же самое, приложив руку сперва к колесу, затем к груди.

Они шли рядом, теснясь и время от времени сталкиваясь.

— Словно по обрыву спускаешься, — сказал Арк.

И правда: Набожа видела только то место, куда собиралась поставить ногу. Но ей нравилось налетать на Арка, нравилась вернувшаяся легкость отношений и то, что ни один из них не отстранялся. Следующий шаг — и дерево настила впереди из смутно-серого становилось отчетливо-черным.

Окутавший их густой туман гасил все звуки слышалось только дыхание и шаги да приглушенная дробь дятла где-то вдалеке. И когда к этим звукам прибавился новый, Арк различил его первым и замер; Набожа также напрягла слух. Из тумана, с другого конца гати, кто-то бежал к ним по бревнам. Судя по легкости шагов, это был ребенок, хотя для ребенка он двигался слишком быстро. Шаги сделались громче, и когда Набожа уже ожидала, что мчащееся стремглав дитя вот-вот вынырнет из тумана, они вдруг стихли, и болото снова окутала тишина.

Набожа повернулась к Арку, и он притянул ее к себе. Так они и остались стоять, прильнув друг к другу. Она чувствовала биение его сердца, его дыхание у себя на волосах: до чего оно было похоже на первый после Зяби теплый ветерок, когда солнечные лучи уже достаточно сильны, чтобы проникнуть сквозь плащ. Она прижалась к нему, и ей хотелось, чтобы он стал еще ближе, и все же было невозможно прижаться друг к другу теснее.

Ее охватило беспокойство, нарастающее желание найти источник шагов. И когда она подняла лицо к Арку, он сказал:

— Пойдем посмотрим.

Они двинулись чуть быстрее, хотя повсюду по-прежнему лежал непроницаемый серый плащ тумана. Наконец они достигли конца гати, и перед ними открылась темная вода.

— Но ведь там был ребенок, — сказала Набожа. «Наш ребенок», — подумала она.

— Да.

— Как странно… — Изчезнувшее дитя. Тяжесть тумана.

Она могла разглядеть светлые глаза Арка, легкий рисунок щеки, волны льняных волос, едва различимые тонкие брови и мягкие ресницы.

— Это могло быть в прошлый Просвет, или тот, который еще будет, — заметил он.

Так и есть. Видения и звуки, которые могли бы привязать их именно к этому дню, именно к этой поре — той самой, когда матки так хорошо ягнятся, — все затерялось в тумане.

ГЛАВА 8

ХРОМУША

Гуще всего блошиные укусы усеяли Вторуше ноги. Он второй сын Плотника, главы семейства. Вторуша сидит на скамье, голый по пояс, закатав штаны до колен. В его икры, сильные и крепкие, как у мужчины, я втираю бальзам из мокричника, успокаивающий чесотку. Вторуше тринадцать, как и мне, его медные волосы отливают красным и спадают на лоб, почти скрывая глаза, серо-голубые, цвета утреннего неба. Я не тороплюсь. Подняв взгляд, вижу, что он жмурится, улыбаясь краешками губ.

— Готово, — говорю я.

Он раскрывает глаза, но не встает со скамьи.

— Пойдешь со мной прогуляться? — спрашивает он.

Вопрос застигает меня врасплох, и я выпаливаю:

— Помажь медом там, где уже расчесал.

— Не слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда пойдем прогуляемся и мед поищем, да? — Он наконец поднимается со скамьи.

Смутившись, я опускаю взгляд. Он выше на голову, но низко наклоняется и заглядывает мне в лицо, так что я не могу не посмотреть на него.

Улыбка его безбрежна, и я думаю, что в компании этого парня я наконец перестану постоянно вглядываться в горизонт на юго-востоке в ожидании клубов пыли из-под копыт римских всадников.

— Идем, — соглашаюсь я.

Я знаю с полдюжины пчелиных гнезд и веду его к одному из них, висящему на нижней ветке раскидистого бука.

— Это новое, — говорит Вторуша.

— Ага.

— Ты уже его видела?

Я понимаю, он хочет знать, набрела ли я на гнездо обычным путем, или оно открылось мне каким-либо таинственным способом.

Вторуша был среди ребятишек, с которыми я девочкой бегала искать съедобные растения. По большей части детвора действовала беспорядочно: словно не зная, где можно накопать округлых клубней чины или набрать синевато-сизых ягод черники, ребятишки усаживались на корточки под любым старым кустом. Когда мы возвращались на просеку, мой мешок бывал самым тяжелым. Однажды я услышала, как Хмара, Доль-кина мать, сказала, что я труженица, а Старец заметил: «Знает, что чина солнышко любит». Хотя и то и другое было правдой, детям было ведомо кое-что еще. Они видели, как я машу рукой над низиной, где не было пока и намека на рыжеватобурые островерхие грибы — вскоре они проклюнутся в этом месте. Я говорила: «Через несколько дней мы наберем тут сморчков». Дети видели, как, стоя под ощетинившимся прутиками гнездом галки, я предсказывала, что в нем найдутся шесть яиц вместо обычных четырех. Ребята не допытывались, откуда я все это знаю, и не слушали взрослых, которые считали, что я уже ходила этой дорогой и почему-то не разорила богатую кладку. Дети просто верили, что я не глядя могу назвать точное количество яиц. В этом смысле Вторуша не отличался от остальных. Но мы выросли, и загадку, чары, в которые так легко верилось в детстве, большинство молодых людей Черного озера воспринимать перестало.

— Я вспоминаю, как мы иногда играли в детстве, — говорит Вторуша. — Мне нравилась та игра.

Много воды утекло с тех пор. Бывало, дети окружали меня, и я закрывала глаза. Время от времени мне удавалось точно предсказать местоположение какого-нибудь камня. «На роднике, в воде, — говорила я друзьям, — камень, похожий на льдинку». И они бежали туда, толпясь и тесня друг друга, чтобы найти в воде тот камешек, гладкий и молочно-белый, как поверхность Черного озера в самые суровые дни Зяби. Но я не всегда могла точно назвать место, и тогда мне казалось, что я всех подвела.

Я решила развивать свой дар. Чтобы предсказать, где лежит определенный камень, я зажмуривалась и старалась как можно лучше представить себе хорошо знакомое место: например, источник. Внутренним взором я изучала гладкую впадину в песчанике, прощупывала мелкую заводь и порой — далеко не всегда — находила тот самый камешек.

Я проводила все больше времени с зажмуренными глазами — в полях или на тюфяке, и даже когда, расплескивая по дороге воду, тащила на прогалину полную бадью. За работой или во время отдыха я вызывала в памяти мшистую почву возле каменного алтаря, утоптанную землю у овечьего загона — любое место, которое могла в точности обрисовать. Я составила в уме перечень угаданных камней: у алтаря — овальный с золотыми блестками; у загона — шероховатый с белой жилкой. Потом в присутствии Дольки, Оспинки, Вторуши и других детей, которые, уложив подбородок на сплетенные пальцы, ожидали результата, я открывала глаза и называла камень, причем не всегда тот, который видела последним. Для верности я прибегала к своему перечню. «Камешек с золотыми блестками, — говорила я. — У каменного алтаря».

Вот почему ребятишки приходили к моей двери и дожидались, когда я закончу перемалывать дневную порцию пшеницы. Вот почему никто не обращал внимания на мою хромоту. Да, я была необыкновенной, но не потому, что хромала, а потому, что обладала даром.

Не знаю, насколько эти напряженные усилия помогли мне развить дар предвидения. Но через несколько лун я уже угадывала на каждый восьмой раз. Игра не надоедала нам много лет. За это время мы с Долькой сделались неразлучны и частенько во время отдыха гадали, начались ли на новой луне крови у той или иной девушки, или решали, скоро ли Кроха, который очень быстро рос, будет зваться Дылдой. Дважды Долька просила меня предсказать ей будущее: пойдет ли она собирать дары вместе с остальными девушками на следующем празднике Очищения? Кого возьмет в супруги?

В первый раз я ответила:

— Дар так не работает. Я не могу сама заказывать видения.

— А как же камни?

Я пожала плечами.

Во второй раз я знала ответ: она возьмет Кроху. Мне было видение, ясное как день: союзная пара, преклонившая колени на гати; листики крапивы, которой они кормят друг друга для привлечения плодовитости. Но, рассказав об этом Дольке прямо сейчас, я лишу ее трепета великой тайны жизни. Я покачала головой, не считая нужным объяснять, отчего не сообщаю имени ее избранника, — не хочу говорить или просто не знаю. Долька не настаивала, и я подумала, что она, как и я, наверное, догадывается, как много теряет жизнь без томления и предчувствия грядущих событий.

Мы с Вторушей стоим в пятнах солнечного света, оглушенные гудением пчел. Меня охватывает трепет возбуждения, и я знаю, что была права, не назвав Дольке имя суженого.

— Ты ведь не только камни видишь, — говорит Вторуша.

Я киваю, понимая, что ему хочется тайны и волшебства. Честное слово, этот парень открыт всему чудесному!

Он расплывается в широкой улыбке.

Наконец-то сев завершен, и Охотник с полудня отпускает работников с полей.

— Хорошего вам дня, — говорит он, изображая не свойственное ему великодушие; он просто боится нарушить традицию, потому что на Черном озере все еще шныряет друид. Даже работницы, по молодости лет не успевшие поработать под началом великодушного Старого Кузнеца, знают скаредность Охотника. «Сквалыга, — говорят они. — Жадный старый дурень». Когда первым человеком на Черном озере был отец моего отца, он отпускал работников с полей на три дня и, как только Мать-Земля принимала семя, каждого наделял бочонком медовухи из личных припасов. Но теперь, когда наши хранилища почти опустели и на нас свалился обжора-друид, нам с матерью и эти полдня пригодятся.

Мы уходим с прогалины на поиски щавеля, одуванчиков, крапивы и даже, будь на то воля Матери-Земли, медвежьего лука, который так вкусен в похлебке и в твердом сыре. Как же мне хочется, чтобы все-таки нагрянули римляне! Я считаю каждый прошедший день. Интересно, задумывался ли друид, что своей угрозой зародил во мне жгучее желание увидеть тех самых людей, к которым он питает такое отвращение? Только этим утром он наклонился ко мне и, не забыв понизить голос, сказал: «Пришел и минул еще один день, Хромуша. Остается семь». Как будто я могла забыть, что у меня есть время только до конца Просвета! Просто ужасно, до чего легко ему раскусить меня: он знает, что я ни словом не обмолвилась родителям об угрозе восемнадцати дней.

Мы с матушкой все дальше уходим от Лиса. Я выдыхаю тревогу и впускаю в себя солнечный свет. Мне становится легче, свободнее на просыпающейся земле: первые ростки только-только проклюнулись сквозь палую листву, разворачиваются нежные, желтовато-зеленые почки на деревьях.

— Охотнику не нравится, что Лис остановился у нас, — говорю я.

— Охотник цепляется за свое положение, свой достаток, — отвечает матушка. — И усилия делают его нездоровым.

— Это заметно. Вон у него как лицо кровью наливается — признак сердечного надрыва.

Она кивает и через несколько шагов добавляет:

— Вечные искания, вечные заботы, вечные козни. Удел всех честолюбцев.

На границе с лесом я замечаю клочок, поросший медвежьим луком: белые звездочки цветков, продолговатые листья. Наклоняюсь, трогаю губы, землю, затем тащу из влажной земли узкую луковичку. Матушка на мгновение задерживает руку у меня на спине, и я знаю, что она ищет моего тепла, моей жизни — я ведь ее дочь, ее забота, ее отрада.

Она садится на корточки рядом со мной, и мы выкапываем луковицы. Мной овладевает желание произнести имя Вторуши, просто услышать, как оно звучит, и это желание побуждает меня сказать:

— Ты слыхала, у Плотников блохи завелись?

— Я видела Плотника утром. Говорит, что без твоей помощи Вторуша полночи бы ворочался.

— Я отнесу ему еще мази.

Матушка на мгновение отрывается от сбора, и я жду, что она скажет насчет Вторуши, но она говорит о другом:

— Ты превзойдешь меня в искусстве врачевания.

Хотя она не стала говорить про Вторушу, я чувствую, как лицо заливает теплый румянец.

— Когда я была в твоем возрасте, Карга учила меня только три года. — Матушка кладет ладонь мне на щеку. — А у тебя дар.

Отец говорит, ее синие глаза, сейчас такие же покойные, как гудение пчел, — точная копия моих.

— Пойдем, — говорит она. — Поднимемся на Предел. Хочу кое-что тебе показать.

С вершины Предела я вглядываюсь в пурпурносерые дальние высокогорья. Ветер налетает порывами, и я широко раскидываю руки, ловя плащом воздушные волны; мне кажется, что я взлетаю над Пределом. Я подскакиваю, оглядываюсь на мать, гадая, чувствует ли она то же самое. Матушка распахивает плащ, и он бьется на ветру. Она закрывает глаза, подставляет лицо стремительному ветру.

Наконец мы двигаемся дальше и оказываемся возле небольшой буковой рощи, в тени которой лежит прекрасная поляна, поросшая душистой фиалкой. Мы садимся на землю, и я перебираю пальцами сердцевидные листья и дольчатые пурпурные цветки. Какая чудесная поляна! И вдруг я ощущаю нечто вроде слабого подергивания, словно в полумесяце у меня на пояснице появилось сердце, отстукивающее прошлые моменты жизни. Затем все стихает.

— Это Арк для меня посадил, — говорит мать. Я поворачиваюсь и смотрю ей в лицо. Она никогда не говорит о первом супруге. Если я начинала допытываться, она бросала: «Забудь» — и уходила за дровами, сложенными под карнизом.

— Его подарок, — говорит она. — На праздник Очищения.

Если я хочу все-таки разгадать ее загадку — понять, почему она несколько сторонится отца, — надо действовать осторожно.

— Все говорят, что он был славный.

Она кивает.

— А еще какой он был?

— Наблюдательный. И скромный, как твой отец. — Матушка смолкает.

— А еще?

— Он любил долгие прогулки и тихие ночи под звездами.

Мать улыбается, и я ощущаю неловкость, словно, расспрашивая ее, я предаю отца.

— А душистые фиалки и амулет — это было в один и тот же год?

Она кивает.

Она предпочла Арка моему отцу. Наверное, боль за него побуждает меня сказать:

— Ты принесла амулет в жертву на болоте. — Мои слова напоминают ей о лжи, в которой она поначалу смогла убедить меня, как и всех остальных.

Откуда я узнала правду? Она открылась мне в видении, когда я была еще маленькой, так давно, что теперь кажется: я знала это всегда.

Я видела мальчика на пороге возмужания — моего отца, — ворошащего ногой лесную подстилку За спиной у него возвышался красный песчаник Предела и черная зияющая пасть старой шахты. Глаза его были устремлены на палую листву и гниющие ветки. Я сразу поняла, что он ищет медь. Мы с отцом часто высматривали куски голубовато-зеленой породы, оставленной древними людьми, которые разрабатывали Предел, так что догадаться было нетрудно. Он искал сосредоточенно, до тех пор, пока его внимание не привлек блеск с низкой ветки. Он сделал несколько шагов и увидел, что блестящий предмет лежит в сорочьем гнезде. Подойдя еще ближе, он понял, что это. Освободив сверкающий крест от пожухлой травы, веток и глины, он внутренне содрогнулся, скорчился, слово от пинка в живот: да, это его амулет. Набожа не сочла подарок драгоценным и не пожертвовала Матери-Земле — она бросила никчемную безделушку в тлен лесной подстилки, на поживу сороке. Он поднял руку, желая вышвырнуть кусок серебра, но передумал и спрятал в суму на поясе. Там ему уже не сверкать на солнце.

Матушка не сводит взгляда с душистых фиалок; губы ее сжаты в тонкую линию. Я еле сдерживаюсь, чтобы не проговориться, но она упирается пальцами в землю, словно ей дурно.

В конце концов я говорю:

— На последнем празднике Очищения Крот дал мне стрекозу. — Ничего необычного: подростки, еще не вышедшие годами для участия в празднике, часто делали символические подарки девочкам.

— Упражняйся, — чересчур оживленно говорит матушка. — На будущее.

— Месяц дал мне перо.

— Ой!

— Вторуша дал мерную ложку, правда только вчера, в благодарность за мокричниковый бальзам. — Я достаю деревянную ложечку с глубоким черпалом.

Матушка берет ее, вертит в руках.

— У тебя есть почитатели.

Я улыбаюсь:

— Вторуша бегает быстрее всех.

— Он почти догнал тебя на празднике урожая. — К концу все-таки уступил. — Мы с Вторушей оставили далеко позади прочую ватагу, и счет у нас был ровный.

— Намеренно?

Я и сама задавалась этим вопросом, по крайней мере до тех пор, пока мы не отправились вместе искать соты.

— Да.

— Как славно, что он позволил тебе выиграть!

— Он хороший. — Я провожу пальцем по стебельку фиалки, не поднимая взгляда. — Говорит, меня нужно было назвать Быструшей.

— Тебе бы понравилось?

Я поднимаю глаза, качаю головой:

— Мне нравится Хромуша.

— Мне тоже Хромуша нравится.

В этот чудесный день среди лиловых фиалок я на короткое время забываю о неровной походке, которая дала мне имя, и о том, что дома меня ожидает друид по имени Лис. Но ни величие пробуждающейся земли, ни полет на крыльях ветра, уловленного плащом, ни даже посулы деревянной ложки не могут надолго затмить мысль о быстро надвигающемся Просвете.

— Мне кое-что помнится, — решаюсь я. — А может, я все придумала. Не знаю. Мне кажется, ты когда-то говорила об этом.

Она неспешно, осторожно кивает.

— О сгнившем урожае пшеницы, когда ты была девочкой.

Лицо у нее застывает, затем вытягивается.

— Значит, это правда. — Я чувствую, как кожу покалывает, сердце начинает биться чаще. — Друид принес в жертву богам слепого мальчика.

— Мы звали его Жаворонком, — шепчет она, и на лице у нее отражается боль — словно сотня вздохов. — Он был сыном Недрёмы.

— Так вот почему она бродит ночами, — говорю я. — Вот почему не спит.

— Прежде ее звали Ивой.

— И никто ни слова не говорит?

— Мы потом дали обет, все мы. Поклялись, что не станем думать об этом, не станем говорить.

Я пожимаю плечами: странно, что эта история осталась во мраке. Как вышло, что никто ни разу не обмолвился мне о Жаворонке?

На Черном озере не говорят: «человеческие жертвы». Вместо этого прибегают к выражению «старинные обычаи». Например: «Эти старинные обычаи давным-давно исчезли из нашего уклада». И я находила утешение в таких словах — доказательстве того, что подобная жестокость осталась в далеком прошлом и что моя матушка никогда не упоминала о слепом мальчике, которому перерезали горло. Но уклончивая фраза, как теперь оказалось, лишь помогала деревенским делать вид, будто ничего такого не было.

— Хромуша… — Матушка берет меня та руку. Я чуть заметно киваю, избавляя ее от душевной боли и не объясняя того, о чем догадалась только сейчас: лишь бессердечный мог без нужды сболтнуть мне о перерезанном горле калеки. Вот почему мне неизвестна история Жаворонка и Ивы, которая стала Недрёмой после убийства, лишившего ее покоя до конца времен.

Я сказала, что мне нравится быть Хромушей, и мне хочется, чтобы это было правдой. Но прямо сейчас меня пронзает ужас оттого, что я Хромуша — провидица, которая должна вызвать римлян; девушка, что ковыляет по полям, припадая на одну ногу.

ГЛАВА 9

ХРОМУША

Вечером мы с матерью принимаемся за приготовление снадобий, отец берется за инструменты. Пока мы молча работаем — размалываем, смешиваем, затачиваем, — Лис стоит на коленях под крестом Матери-Земли, плотно сомкнув веки. Но внезапно его глаза распахиваются, и он начинает настороженно прислушиваться. Я тоже слышу: где-то вдалеке молотят землю копыта.

— Римляне! — Затем, обращая взгляд на меня, друид командует: — Спрячь моего коня.

Я не сразу двигаюсь с места, и он прикрикивает:

— Ну?!

Я роняю пестик. Скрыв одеяние под кожаным плащом, Лис бросается к двери. Я следую за ним, отставая на шаг, исполненная решимости не дать римлянам обнаружить такого благородного коня — свидетельство того, что друид где-то поблизости. Лис торопится в лес, чтобы укрыться, а я — к овечьему загону на задах дома Пастуха, где привязан конь. На бегу я различаю в приближающемся грохоте новые звуки: клацанье металла о металл. Бьют мечами в щиты, чтобы нагнать страху, думаю я. Хотят поднять тревогу.

Уши коня навострены Он ржет, роет копытом землю. Втянув воздух ноздрями, дергает ослабленные поводья, которыми привязан к загону. Я ра> вязываю его, и он резво бежит за мной несколько сотен шагов до Священной рощи, уединенного места, где мы проводим обряды жертвоприношений, умиротворяющие богов. Я привязываю коня к рябине, похлопываю его по крупу и спешу назад на прогалину.

Я насчитываю восьмерых римских всадников: именно столько предсказало мне видение. Взгляд перебегает с бронзовых шлемов на панцири, с них — на подбитые гвоздями подметки кожаных сандалий: все точно так, как я видела в тот день, когда щавель полыхнул зеленым.

Деревенские стекаются на прогалину, падают на одно колено перед римлянами, словно это посланники богов. В толпе я вижу родителей — как раз в тот момент, когда отец замечает меня. Он похлопывает по земле рядом с собой, и я проворно пробираюсь к нему.

Воины переговариваются друг с другом на мелодичном языке, не вяжущемся с их напряженными лицами, мускулистыми руками и ногами. Один из них — смуглый, как и все они, если не считать свежего шрама, тянущегося из-за уха до горла, — выкрикивает приказания на нашем языке:

— Держать руки перед собой! Оставаться на коленях! — Он объезжает на коне коленопреклоненных селян и кричит: — Первый человек, покажись!

Охотник продолжает стоять на коленях, склонив голову, пока римлянин не рявкает:

— Ну?!

Охотник встает, и я отвожу взгляд от его дрожащих коленей.

— Прошлой ночью из Вирокония сбежали двое узников, — заявляет римлянин.

Интересно, думаю я, не могут ли эти сбежавшие узники быть членами восставшего племени, которое обложили на западных плоскогорьях? Если так, надеюсь, что они ускользнули далеко за пределы досягаемости римлян.

— Мы верные подданные, — говорит Охотник. — Мы посылаем пшеницу вашему императору.

— Нашему императору? — Римлянин воздевает копье. — Не твоему?

Охотник отшатывается:

— Моему императору.

— Назови его имя!

Челюсть у Охотника отвисает.

Римлянин утыкает острие копья ему в грудь.

Мой отец поднимает голову.

— Имя нашего императора — Нерон, — говорит он.

Рот римлянина кривит усмешка.

— Мы не укрываем мятежников, — продолжает отец. — Мы не ссоримся с римлянами. Мы живем уединенно, довольные тем, что собираем пшеницу для нашего императора.

Охотник выпячивает грудь и выпаливает:

— Я первый человек! — Бросает свирепый взгляд на отца. — Он не имеет права говорить за всех нас.

Римлянин в ответ прищуривается, окидывает взглядом толпу.

— Расходитесь по домам! — командует он и затем, когда мы стремглав разбегаемся к нашим хижинам, добавляет: — Все дом£ обыскать!

Воины спешиваются, направляются сперва к хижине Дубильщиков, расположенной на противоположном конце от нашей.

Когда отец аккуратно прикрывает дверь за нами тремя, я бросаюсь к нему, но он отстраняется.

— У нас мало времени, — предупреждает он.

Мать оглядывает дом, указывает на запасное платье Лиса, висящее в его спальной нише прямо у входа, и я понимаю, что мы должны спрятать все признаки присутствия непрошеного гостя. Я застываю, уже протянув руку, но не решаясь притронуться к одеянию друида. Затем снимаю платье с колышка. Матушка открывает сундук в ногах его лежака, затем придумывает кое-что получше, нежели засунуть платье в место, достаточно просторное для того, чтобы у римлянина возникло желание заглянуть туда. Вместо этого мы запихиваем сверток в котелок. Отец выглядывает из двери на просеку.

— Скоро будут здесь, — говорит он.

Я слышу грохот бьющейся посуды.

— Вышли от Охотников, — поясняет отец. — Поживились парочкой фазанов, но ничего не подожгли.

Матушка прижимает ко лбу тыльную сторону запястья, произносит наше традиционное обращение к богам:

— Услышь меня, Покровитель!

— Набожа! — прикрикивает отец.

Она опускает руку.

— Вздуй огонь, — приказывает он. — Хромуша, налей восемь кружек пшеничного пива.

Пока матушка посыпает щепой тлеющие угли и дует на них, я расставляю кружки и наливаю пиво. Отец вытаскивает из-за пояса кинжал, проводит большим пальцем по лезвию, снова убирает. Я слышу нечто вроде ритмичного посвистывания. Напрягаюсь, пытаясь расслышать больше, определить источник звука. Но это всего лишь страх: мое колотящееся сердце, ток крови.

Восемь воинов, громко переговариваясь, приближаются, и отец подходит к распахнутой двери хижины. Они вваливаются внутрь, не обращая внимания на его вытянутую в гостеприимном жесте руку, дважды обходят хижину, заглядывая за выцветшие занавеси и без колебаний срывая их с балок. Отец указывает на скамьи, расставленные вокруг очага, матушка приносит наполненные мною кружки. Непринужденность, с которой римляне располагаются у очага язычника, попивая его пиво, говорит о том, что в этом для них нет ничего нового. Они переговариваются на своем странном языке, смеются, осушают кружки, поднимают их над головой, матушка наливает по второму кругу, и я поражаюсь тому, что эти люди почти не отличаются от мужей, знакомых мне с ранних лет.

Вскоре римлянин со шрамом замечает свисающие с балок пучки трав и жестом велит матери осмотреть нарыв у него за ухом, довольно далеко от шрама. Он не сводит с матери глаз, пока она приготовляет припарку из плакун-травы, которая вытянет гной из раны. По скованности движений и ссутулившимся плечам я вижу, что матушке неловко под его взглядом. Внезапно отец выхватывает из-за пояса кинжал и вонзает его в столешницу с такой силой, что тот остается стоять прямо, вибрируя над заклинившим кончиком. Темные глаза устремляются к кинжалу, руки ложатся на рукоятки мечей. Римлянин со шрамом порывается встать.

— Сиди, — говорит отец с кроткой улыбкой. — Примочка почти готова. Моя супруга позаботится о тебе. Затем вы оставите нас с миром.

Мужчины по-прежнему напряжены и наготове, пока римлянин со шрамом наконец снова не усаживается на скамью и не подносит к губам кружку.

Мать держит теплую примочку у него за ухом и, когда кожа размягчается, протыкает нарыв острым кончиком костяной иглы. В воздухе разливается зловоние хлынувшего из раны гноя. Римлянин с облегчением вздыхает, откидывается на спинку скамьи. В хижине воцаряется умиротворение.

Отец не сводит глаз с нагрудного доспеха римлянина. Его любопытство очевидно, и римлянин тоже это замечает. Он распускает ремни спереди и распахивает нагрудник, чтобы отец мог изучить броню изнутри. В конце концов отец приседает на корточки перед римлянином, исследуя хитроумную конструкцию: порядка тридцати сегментов, соединенных друг с другом кожаными ремешками.

— Замечательная вещь! — со сверкающими глазами произносит отец.

Довольный римлянин притрагивается к рукоятке меча на бедре и поднимает брови, предлагая отцу взглянуть на оружие. Отец, как и любой мужчина, зачарован железом, и я, затаив дыхание, смотрю, как римлянин тянет меч из ножен.

Рукоять простая: ни эмали, ни выпуклых деталей, которые могли бы впечатлить отца. Но когда римлянин вонзает кончик меча в землю и налегает на него всем весом, лезвие выгибается, словно оно не из железа, а из какого-то иного материала. Брови отца ползут вверх: лезвие не ломается!

— Закаленное, — поясняет римлянин. Видно, с каким удовольствием он произносит незнакомое для нас слово, говорящее о римской смекалке. — Ты знаешь, что нужно отпускать готовое лезвие в холодной воде? — спрашивает он.

Отец кивает, не показывая, насколько оскорблен предположением, что он может не знать таких очевидных вещей.

— Лезвие нужно потом снова нагреть, то есть закалить. Закалкой, — продолжает римлянин, — можно изменить твердость железа.

Он объясняет, что, чем сильнее повторное нагревание, тем гибче становится железо. Лезвие вынимают из углей, когда остывающее железо примет цвет соломы. В этот момент оно остается прочным, но не таким хрупким, как до второй порции жара.

Отец наклоняется ближе, впитывая каждое слово. Я распихиваю плакун-траву в десяток холщовых мешочков — урок, заданный мне матерью, — и зашиваю открытую сторону. Пока я работаю, отец легонько постукивает костяшками пальцев по подбородку, и я знаю, что он лихорадочно размышляет. Удастся ли закалить пилы для Плотника, придать побольше упругости? А герлыги[8] для Пастуха, которыми тот ловит овец? Они уже не раз ломались из-за хрупкости металла. Та же история и с мездряками Дубильщика, которыми тот выскребает шкуры. И тут я вспоминаю, что сказал отец, когда мы впервые заговорили о римлянах: «За новым ветром жди новой погоды». Слова надежды, светлые, как яблоневый цвет.

Когда римляне наконец собираются уходить, матушка Протягивает тому, что был с нарывом, завернутый в холстину пучок плакун-травы и наставляет, как ухаживать за подсыхающей раной. В дверях он оборачивается к отцу.

— Твоя супруга, — говорит римлянин, — напоминает мне девушку, которую я знавал когда-то. Та же грация.

Они выходят в свежий вечерний воздух, а отец остается у двери; потом он делает шаг в сторону исчезающих в темноте людей, отступает и снова подается за ними, раздираемый порывом к действию и страхом. В конце концов он следует за римлянами на прогалину, а матушка прижимает ко лбу тыльную сторону запястья, заклиная Покровителя.

Я сижу у очага, сложа руки, и молча считаю до ста, потом еще раз. Когда отец наконец возвращается, вид у него поникший, как у тронутого морозом цветка.

— Ты ходил за римлянами? — спрашивает матушка.

— Оставь меня, — отвечает он.

— Но, Кузнец…

— Хватит! — бросает он с резкостью, к которой прибегает редко, и никогда — по отношению к матушке.

В неловком молчании она собирает кружки, выплескивая остатки пива в огонь, и я решаюсь рискнуть.

— Такие смуглые, — замечаю я, — такие коротышки, все как один. Ты думаешь, он правду сказал насчет закалки железа? — спрашиваю я, хотя собственными глазами видела, как меч согнулся под весом римлянина.

— Хромуша, не сейчас, — говорит отец.

В хижину входит Лис, глаза его оживленно сверкают.

— Ты… — Он указывает на меня — Эй, ты.

Я подхожу ближе к очагу. Лис усаживается на скамью напротив меня, раздвинув ноги и уперев локти в колени. Наклоняется вперед.

— Будешь мне предсказывать, — говорит он.

Я не отвечаю.

— Ты предскажешь исход восстания.

— Я не могу… это так не работает. — По затылку у меня катится пот.

— Тогда расскажи мне, как это работает?

— Не знаю. Я вижу вещи. Они просто приходят.

— Ты будешь предсказывать для меня.

Я мотаю головой вправо, влево: не могу.

Он подходит ближе, наклоняется и шипит так, что на меня летят брызги:

— Провидица или порченая?

Я не могу не повиноваться друиду. Я знаю об этом и все же вновь мотаю головой: вправо, влево. Я не в силах наколдовать видение о восстании, которое он замышляет.

Пальцы Лиса складываются в тугой кулак — и я ожидаю удара. Но он выхватывает из столешницы отцовский кинжал и прижимает лезвие мне к шее.

У меня вырывается вопль, я отшатываюсь Лис швыряет кинжал на пол.

Это предупреждение: я — порченая, и только порченая, если не в состоянии предсказывать по его велению.

ГЛАВА 10

ХРОМУША

Шесть дней спустя я без сна лежу на тюфяке, уставясь на ветхую занавеску между постелью и очагом. Сквозь нее видно, как пляшут языки пламени, и я различаю тени родителей, сидящих на скамье перед огнем. Отец прочищает горло, что не в его привычке, и я настораживаюсь.

— Торговец железом опять не пришел, — говорит он.

Торговец железом, который обычно увозит изделия отца в Городище, не появляется уже в течение трех лун. И это притом что полки в кузне ломятся от черпаков и котелков, от больших ларей с гвоздями, которые так и не забрали. Притом что от запасов железа, нужного отцу для работы, осталось три жалких бруска. Притом что наша семья укрывает друида, привыкшего к изобилию, а наш господин, забывшись, выцеживает ячмень из похлебки и хватает себе три ломтя хлеба из четырех, отрезанных от ковриги.

— Он придет, — говорит матушка. Трудно сказать, верит ли она в это.

— Зачем ему приходить, если в Городище деньги с неба сыплются? Зачем покидать рынок, кишащий торговцами, которые снабжают Вироконий? — Отец фыркает. — Я опять поговорю с Охотником.

Только Охотник, будучи первым человеком, может ездить в Городище. Это его право, и его устраивает такое положение. Я помню, как неприкаянно бродил отец, вернувшись из хижины Охотника, который в очередной раз отказал ему в разрешении обменивать собственные товары на рынке в Городище.

— Охотник не позволит, — возражает матушка.

— Уж теперь-то он должен понимать, насколько выгодно нам привязать купцов к Черному озеру. — Сквозь занавеску я вижу, как приподнимаются, затем опускаются плечи отца. С новой надеждой в голосе он говорит: — Я попрошу Лиса.

— Кузнец, — отзывается матушка с мольбой в голосе, — это слишком опасно. Римляне…

— Ты думаешь, мы продержимся на семи луковках и горсточке ячменя? — Очевидно, отец, как и я, приподняв крышки, обнаружил, что наши сосуды почти опустели.

Мы в отчаянном положении, это верно, и отчаяние побуждает отца к поиску новых возможностей. Но я также знаю, что он хочет ковать из железа не только заурядные черпаки; он тяготится необходимостью жить там, где не принимают римских порядков и не видят открывшихся путей к процветанию.

Мать разводит руками.

— Ты же слышал: Лис сказал, что рынок полон римских солдат, — шепчет она.

— Он сказал, что это слухи. И если они проматывают там свои деньги, тем лучше для торговли.

— Ты мои чувства знаешь, — холодно говорит она.

Довольно долго они сидят в молчании, кипя яростью.

Наконец отец, рубанув воздух ладонью, произносит:

— Об Арке думаешь, верно? Вечно он у тебя науме.

Я представляю, как из прекрасных глаз матери уходит свет.

— Кузнец… — Ее голос теперь нежен и тих. — Это не так.

— Вечно ты исчезала по вечерам, — продолжает он, — выдумывала какие-то предлоги и возвращалась поздно вечером, и всегда заплаканная, с комьями грязи на башмаках.

Я слыхала пересуды: как мать рыдала и колотила кулаками по бревнам настила, оплакивая своего первого супруга. До чего же у меня болит сердце за отца, с тех давних времен не оправившегося от душевной раны.

— Сколько лет прошло…

— Ты стонешь во сне… — Голос у него срывается.

Из-за этого я начинаю дурно думать о матери: почему она позволяет такому замечательному человеку чувствовать себя нелюбимым?

— Ох, Кузнец…

Я вижу их тени на занавеске: она кладет ему руку на грудь, и они опускаются на тростники, устилающие земляной пол.

Я закрываю глаза, чтобы не смотреть. Слышу, как вздохи делаются глубже, чаще. Слышу, как шуршит тростник. В этой нежданной ласке мне чудится некая просьба о прощении за то, что отец слишком часто был лишен ограды. За отчужденность, которая держит его в неуверенности. Но еще я слышу и наслаждение, и страсть, и раскрывающиеся навстречу друг другу сердца, и эта колыбельная ласково убаюкивает меня.

Когда я подхожу к кузне, отец, склонившийся над наковальней, распрямляется и разминает затекшее плечо. Его пальцы нащупывают узел затвердевших мышц, и в этот момент появляется Охотник, таща за шкирку зайца.

— Кузнец! — кричит он, размахивая тушкой. — Принеси домой вот такого, и, может быть, тебе повезет с увеличением потомства.

Насмешка Охотника бьет мимо цели: ведь только вчера матушка увлекла отца на тростниковую подстилку. В прошлый раз, заметив, что отец зевает, Охотник крикнул: «Укатали тебя, точь-в-точь как мою супругу» — и непристойно подвигал бедрами. Ррраз! — в тот момент я услышала отца: ему не давали покоя мысли о том, что в доме Охотника всегда есть баранина для котла, ломоть кабаняти-ны, чтобы поджарить на кончике ножа, и о том, что Охотнику достаточно коснуться пальцами спины супруги, чей живот набит мясом, чтобы та покорно легла на спину и раздвинула ноги. Отец страстно желал, чтобы у него с моей матушкой было так же. Именно об этом он и думал, когда на супружеском ложе она нередко поворачивалась к нему спиной.

Как быть, если девушка тринадцати лет проникается личными переживаниями отца? Может ли ей это повредить? Заставит ли дурно думать о родителе? Правда, я считала бы иначе, томись отец по другой женщине. Но озарение об отцовских мыслях не растлило меня и даже не внушило ничего такого, чего я не могла бы представить сама. На груди у меня набухали бутоны, между ног появилась жесткая поросль; без всяких предсказаний я знала, что на новой луне придут крови. Мою спальную нишу отделяла от родительской лишь старая занавеска, и я, как большинство подростков Черого озера, видела и слышала достаточно, чтобы получить представление о том, что делает мужчину и женщину истинными супругами. Я знала, как звучат ласки, и знала, как звучит их отсутствие. Я знала это всю свою жизнь.

— Ты готов? — окликаю я отца.

Теперь еще больше, чем до появления Лиса, я предвкушаю ежедневную прогулку на болота. Это наше с отцом время, когда я могу узнать, что он думает о Лисе и римлянах, услышать его ободряющие слова.

Я не люблю выспрашивать, но сегодня в лесу он берет меня за руку, и я решаюсь:

— Зачем приехал Лис?

Отец замедляет шаг, изучает мое лицо, которому я придаю решительное и настойчивое выражение.

— Помнишь, Лис сказал, что римляне уничтожают восстание на корню? — наконец говорит он.

— Те последние оплоты сопротивления римлянам?

— Да. Поражение может толкнуть друидов на отчаянный шаг.

Верховные жрецы подбили племена на сопротивление римлянам, и, когда оно было смято, друидами овладел страх. Они бежали из поселений, однако, вместо того чтобы остаться среди нас, укрылись на Священном острове[9]. Это место затеряно среди высокогорий у западного побережья Британии — далеко от областей, наиболее плотно населенных римлянами.

— Прежде всего, Вироконий облегчает римлянам путь к Священному острову, — говорит отец. — И покоренные высокогорья еще больше открывают доступ к нему.

Плохи у друидов дела? — спрашиваю я. — Потому Лис и здесь?

Отец поджимает губы, и я знаю, что сейчас он взвешивает, как много можно поведать тринадцатилетней девице.

— Скажи.

— Помнишь, — говорит он, — как-то вечером Лис велел тебе предсказать ему исход восстания? — Он замолкает, и я заставляю себя кивнуть. — Похоже, друиды вернулись в поселения с целью снова подбить людей на мятеж.

Я думаю о том, что среди соплеменников нет дураков поднять меч на римлян, и о том, как во время вторжения нас разбили всего за пару дней.

— Из этого ничего не выйдет, — говорю я и жду согласия, но отец не откликается.

— Утром я ухожу в Городище, — наконец говорит он. — Решено. У меня товара хоть отбавляй, да и лишний рот кормить надо.

Неужели отчаяние затмило здравый смысл? Он бросит меня на произвол судьбы?

— Я попросил Лиса, — добавляет отец.

— Он согласился?

— Он хочет знать о римлянах в Городище. Я обещал разведать, что смогу.

Бук и ясень вдоль тропы сменились ивняком и ольхой, любящими влажную почву. Опасаясь провалиться в топкий торф, я застываю, затаив дыхание и пытаясь удержать равновесие на двух камнях. Дорога до Городища занимает три дня, и еще три на обратный путь. Значит, мне предстоит пережить шесть дней без отцовского присмотра?

— Но…

— Мой отец ходил этой дорогой сотни раз, доставляя заказы, — говорит он.

Отец рассказывает мне, как некогда Вождь предпочел кузню их рода всем остальным, как отец отца его отца учился у кузнеца Вождя. Я хорошо знаю эту историю: когда ученик сравнялся в мастерстве с наставником, его отправили на Черное озеро — продолжать заниматься ремеслом в таком медвежьем углу, куда не сунутся никакие разбойные племена. Положение Кузнецов Черного озера упрочивалось с каждой изготовленной брошью, с каждым кубком и клинком, и кузня снискала расположение всех правящих вождей. Лицо отца сияет гордостью, когда он заводит речь о своих честолюбивых замыслах — насколько я знаю, они не ограничиваются торговлей железными товарами, от которых ломятся полки кузни.

— Отец?

— Я возьму с собой бронзовое блюдо, — говорит он. — Вручу его Вождю.

Много лет назад отец показал мне блюдо, изготовленное им в юности. Водя пальцами по выпуклым завиткам и вставкам из красного стекла по краю, я спросила, отчего отец не обменял его. По его словам, он надеялся, что в один прекрасный день на Черное озеро приедет Вождь и, увидев блюдо, сделает крупный заказ.

Но теперь отцу больше не хочется сидеть без дела, вглядываясь в горизонт в ожидании своего часа. Он покажет свои изделия купцам в Городище. Блюдо он припас для Вождя, который, взяв в руки эту великолепную вещь, преисполнится восторга и закажет дюжину кубков с изукрашенными краями.

А затем, когда отец вернется, может быть, деревня вспомнит беспристрастный суд Старого Кузнеца и заслуги всего клана? Возвращение былого положения и звания первого человека произойдет просто: однажды отец даст котелок с густой похлебкой недужному семейству, в другой раз приведет на пашню молодого быка и объявит его заменой старому Отца будут спрашивать, какой день он считает лучшим для жатвы пшеницы, пора ли начинать собирать ягоды боярышника. Какую же радость он найдет в возвышении, в почитании собственного отца, своего клана, в том, что он должным образом сможет обеспечить нас с матушкой, и в том, что теперь Охотник не осмелится сказать ему: «Укатали тебя, точь-в-точь как мою супругу».

Отец желает большего, и это желание пробуждает страх, уже поселившийся в моем сердце.

— Если уж на то пошло, — говорит он, — хотя бы обменяю железо, а то его уже девать некуда.

— А как же Лис? — выпаливаю я.

Он ерошит мне волосы, гладит по затылку, притягивает к себе. И я ощущаю его сердечную боль — такую же осязаемую, как объятие.

— Когда он уйдет? — Я опускаю плечи, лицо у меня вытягивается. Знаю, что веду себя по-детски, желая, чтобы мой мир был правильным, чтобы все было по-моему. И тем не менее мне все равно. Я хочу, чтобы отец никуда не уходил. — В тот вечер, когда я показывала Лису отхожее место… — говорю я уже со слезами на глазах.

Отец отшатывается, напряженно смотрит на меня.

— Я сказала ему, что римляне придут в Просвет, — выдыхаю я. — А он сказал, что лжецам вырезают язык и зашивают рот.

— Хромуша!

— Он сказал, у меня восемнадцать дней, чтобы подтвердить предсказание.

Отец сдвигает брови, сжимает губы.

— Я знаю про того слепого мальчика, которого принесли в жертву, — добавляю я. — Сын Недрёмы. Жаворонок.

Отец берет меня за плечи:

— Ты пойдешь со мной.

Я хочу пуститься в дальний путь, поскольку боюсь Лиса куда больше, чем римлян, которые, по-свойски рассевшись вокруг очага, так походили на деревенских. Я уверена в своем решении и все же способна лишь робко улыбнуться.

— А матушка?

— Худший из римлян — овечка по сравнению с Лисом, — отвечает отец. — Матушка поймет, что тебе надежнее быть со мной.

— А Лис? Он отпустит меня с тобой?

— Я скажу ему, что ты лучше меня умеешь следовать за звездами. — Он улыбается. — Ведь так оно и есть.

Я бросаюсь ему на шею, ноги отрываются от камней, подошвы чиркают по осклизлой поверхности дорожки, уходящей во влажный торф, но меня не волнуют промокшие башмаки.

Мы покажем ему твою силу и выносливость. — Отец уверенно смеется. — И Охотнику тоже покажем.

— Только подумать, — подхватываю я, — хромая девчонка отправится в путь, который, как считает первый человек, только ему под силу!

Отец снова смеется.

— Выйдем с петухами.

Мы продолжаем путь, возбужденно болтая обо всем, что увидим в Городище, — рынок, набитый товарами, высокий, окруженный частоколом холм, на котором живет Вождь с родней.

— Последнюю часть пути мы пройдем по римской дороге, обещает отец.

На Черное озеро приходил купец за колесами Плотника. Он упирал на то, что римляне сослужили для нас хорошую службу, проложив дороги.

В течение своего правления римляне вымостили камнем старую колейную дорогу, идущую от юго-восточного побережья через всю Британию. «Больше ни одна телега на этой дороге, — заявил торговец, — не увязнет в грязи по самую ось. Никогда!»

Я предвкушаю, что увижу город и римскую дорогу. Меня чуть не разрывает от радости: целых шесть дней отец будет только моим! Мне кажется, что вдали от Черного озера он станет говорить более открыто, чем обычно.

Мы приходим туда, где раскисшая от воды тропинка смыкается с гатью. Хотя перелесок сменяют заросли медвяного корня, крапивы и кипрейника, золотистый свет заходящего солнца не пробивается сквозь нависший над болотом туман. Здешний мир — черный и серый. Мы проводим пальцами по колесу Праотца — по ходу солнца — и прижимаем ладони к груди.

Вдоль гати берега, переходящие в болота, щетинятся желтым ирисом, прибрежным щавелем и ситником, а дальше, там, где становится глубже, — плакун-травой и водяным болиголовом. Мы останавливаемся, как всегда, у того места, где дно уходит вниз и озерная жизнь, не вросшая корнями в тину, разлеглась на поверхности: усики болотника, сердечки плавучих листьев водокраса.

Я низко наклоняюсь, отставив назад хромую ногу, сгибаю в колене здоровую и касаюсь кончиками пальцев бревна гати. Отец считает до трех, как делает каждый день, и я срываюсь с места. Любо-дорого посмотреть: хромая девчонка топочет по настилу — топ-шлеп, топ-шлеп — и почти совсем не хромает!

ГЛАВА 11

НАБОЖА

Набожа и Арк стояли на коленях среди прочих жителей деревни, собравшихся на прогалине. Над ними возвышался друид. Несмотря на традиционное одеяние и длинную желтовато-белую бороду, выглядел он не лучшим образом: усохшее, утомленное бешеной скачкой лицо покрыто пылью, борода — в корке засохшей слюны, а балахон заляпан грязью.

— Воды, — приказал он голосом, сухим как трут.

Старый Кузнец кивнул супруге — та встала и направилась к хижине. Затем он кивнул Молодому Кузнецу, знавшему, что нужно взять под уздцы лошадь. Тот повел коня к овечьему корыту на задах хижины Пастуха, а Набожа подумала, что у Молодого Кузнеца отцовская выдержка, хотя друид еще не объявил, зачем он здесь.

Мать Молодого Кузнеца вернулась с серебряным кубком. Друид жадно осушил его, утер бороду.

— Время дорого, — сказал он, — так что не буду тратить слов. Я говорю не для того, чтобы нагнать страху, но для того, чтобы мы могли действовать быстро и решительно. — Он прочистил горло. — Тридцать тысяч римских солдат встали лагерем в том месте, где пролив, отделяющий наш остров от Галлии, наиболее узок. Береговая линия забита кораблями, их не меньше трех сотен. Римляне хотят завоевать наш остров и заявить на него права Римской империи, точно так же, как случилось с Галлией.

Лица слушателей оставались непроницаемыми. Болотники были наслышаны о римских воинах, которые, по описаниям, казались сверкающими созданиями из другого мира: солдаты, двигающиеся в унисон, напоминали скорее стаю скворцов, нежели обычных людей. Все это были толки, слухи, которые принес из Городища на Черное озеро Старый Кузнец. Сам он таким разговорам не особо верил и, рассказывая, пренебрежительно взмахивал рукой. «Слишком долго шляются по лесам в одиночестве, — отозвался он о купцах, разглагольствовавших про дальние земли у лотков со снедью. — Воображение у них что ветер на равнине, а языки треплются почище огня на поленьях».

Болотникам было известно о Юлии Цезаре и его армии, вторгшейся в земли острова около сотни лет назад: сонмища римских солдат и сотни судов. Солдаты двигались в глубь страны, и друиды, посовещавшись, отправились в священные рощи по всему острову, чтобы призвать племена к закланию животных на алтарях. Благодаря принесенным жертвам разыгралась буря, которая погубила большую часть кораблей. Однако воины Цезаря вторично направились в глубь Британии. Друиды приказали принести больше жертв — на этот раз не животных, а человеческих. Римляне ушли с острова, и с тех пор племена продолжали жить своей жизнью, без вмешательства захватчиков.

«Что за Римская империя? — недоумевала Набожа, слушая друида. — Где этот пролив? Какая такая Галлия?»

Жрец поднял ладонь, словно призывая селян подождать, и начал объяснять. Он говорил и говорил, покуда до них не дошло, что Римская империя занимает огромную часть известного им непостижимо великого мира. Она включает в себя Галлию и другие покоренные земли, простирающиеся к югу и востоку отсюда. Пролив — узкая полоска моря, и лишь она отделяет Галлию — самую дальнюю западную территорию империи — от огромного острова, на котором живут племена.

— Мы должны быть готовы к битве с римлянами, — сказал друид, — даже если они сойдут на берег.

Вестники и прежде являлись на Черное озеро с призывом Вождя поднять людей на месть соседскому племени за мелкие обиды — запретную рыбалку, уведенный скот. В другой раз друид приносил сообщение о возможности совершить удачный набег: захватить стадо овец, прибившееся к владениям вождя, оставленные без пригляда бурты свежеубранной дикой моркови или лука. Набожа знала три случая, когда родичи последовали за Вождем и его людьми, наточив оружие, в предвкушении мести, славы или поживы.

В этот раз все было иначе. Тридцать тысяч — такого числа не знала ни она, ни любой другой житель деревни. Явно больше тысячи. Она предположила, что тридцать раз по тысяче человек — это и есть тридцать тысяч. Но даже если сосчитать каждого мужа, жену и ребенка, проживающих на территории Вождя, такого непостижимого количества не наберется. Более того: если верна хотя бы крупица того, что говорил Старый Кузнец о римлянах, даже тридцать тысяч соплеменников Вождя не заставят римлян отступить.

Старый Кузнец поднял склоненную голову, и друид кивком разрешил ему говорить.

— Корабли из Галлии выходили? — спросил Старый Кузнец.

Нет.

Похоже, Старому Кузнецу нужно было доказательство намерений римлян пересечь пролив и вторгнуться в Британию, но друиду не понравилось упорство ремесленника, и он отвернулся.

Голову поднял Молодой Кузнец. О, до чего он был храбр, когда твердо смотрел на друида, ожидая разрешения заговорить! Жрец кивнул, и Молодой Кузнец спросил:

— Как нам узнать, что они затевают?

— Ты сомневаешься в намерениях римлян вторгнуться на наш остров? — Голос друида оставался ровным, но раздувшиеся ноздри выдавали ярость.

— Я не подвергаю сомнению слова друида.

Тот выпрямился:

— Тем из вас, кто сомневается, я вот что скажу: римляне в лагере целыми днями упражняются в погружении на корабли, высадке и переправе вброд к берегу.

Набожа опасливо глянула вбок. На лице Арка она читала несогласие с тем, что нужно поднимать всех мужей именно сейчас, когда в полях зеленеет пшеница. Работники останутся, как это бывало всегда, и придут на смену мастерам. А те отправятся мародерствовать, оставив жен без мужской силы, нужной для того, чтобы таскать воду, колоть дрова, чинить соломенную крышу. На лице Молодого Кузнеца Набожа видела работу мысли — зарождающиеся вопросы, замешательство, вызванное непонятным приказом. Набожа взглянула на старшего брата Молодого Кузнеца и увидела лицо, горящее предвкушением предстоящей забавы. Она тронула губы и землю, не сразу отняв от нее пальцы. Затем снова положила руку на колено и сжала складку платья.

— В то время, когда я говорю с вами, — продолжал друид, мои собратья-жрецы ходят из деревни в деревню по всему острову. Мы, племена, — один народ. Я имею в виду все племена, живут ли они на территории нашего Вождя или на какой-либо иной. Мы все братья, соединенные общим языком, укладом, нашими богами и нашим островом. Мы должны вместе подняться против общего врага — римлян.

Тогда она поняла: друид не имел в виду, что племя Вождя должно схватиться с римлянами один на один. Он хотел сказать, что люди всего острова должны объединиться, а не продолжать существовать, как прежде, в виде пятнадцати враждующих народов. Он говорил с такой уверенностью, словно долинное племя на юге считало болотников братьями, словно высокогорное племя на севере не было заклятым врагом племени Вождя. Стало быть, им предстояло забыть историю, которую они знали с детства: как во время охоты двух племянников деда Вождя схватили горцы и племянники эти не вернулись, невзирая на выкуп из пятидесяти голов скота. Болотники тогда последовали за Вождем и его войском, но из похода вернулись не все. Ни одна новость на Черном озере не была встречена столь радостно, как сообщение о том, что головы горцев торчат на кольях у ворот Городища.

И вновь Молодой Кузнец обратился к друиду:

— Ты просишь нас принять горцев и долинные племена как братьев?

— Это римляне нам чужие, они хотят отнять то, что принадлежит нам по праву.

Набожа видела: Молодой Кузнец хотел возразить, что издавна воюющим племенам будет нелегко забыть старые распри, но друид отвел взгляд.

Он припугнул болотников грабежами, убийствами и всяческими бесчинствами, если они не дадут отпор римлянам. Он говорил о хлебах, сожженных на корню, о кроснах и кадушках для воды, обращенных в пепел, о разбитых сосудах, о священных традициях, изгнанных из их жизни. Он описал уклад, при котором один человек владеет другим, обреченным на вечное рабство, — подобно тому, как Старый Охотник владеет псом. Если им нужны доказательства, сказал он, пусть посмотрят на Галлию, где все перечисленное уже существует с тех самых пор, как ее покорили захватчики.

Друид сощурился, губы его искривила усмешка — Не забудьте, что могущественный римлянин Юлий Цезарь проиграл в таком же походе сто лет назад.

Пальцы Набожи по-прежнему мяли складки ткани.

Друид воздел руки над головой, воззрился в небеса:

— Да защитит нас Повелитель войны! Милость бога — неотъемлемое условие победы на поле брани — полагалось испрашивать перед тем, как родичи отправятся в поход, как это бывало и прежде, когда Вождь собирал людей для набегов. Болотники шли в Священную рощу, ступали под сень древнего дуба, неся кур и куропаток, ведя овец. Птицу или животное прижимали к камню алтаря — обточенной плите из холодного песчаника, — набрасывали на шею плетеный шнур, завязывали петлю и стягивали на шее жертвы, вращая палку, просунутую между петлей и шеей. Набожа прикрывала глаза, чтобы не видеть дергающиеся ноги и лапы, все еще трепещущие сердца. Но другие, положив руки на алтарь, кричали: «Внемлите Повелителю войны! Чутко внемлите!» А те, кто объедался белены, — и эти в особенности — пускались в дикий пляс и взывали к божеству, которое, как они считали, и дает им ощущение парения над землей. Все Кузнецы ели белену — все, кроме Молодого Кузнеца. И Охотники тоже ели: они всегда плясали до упаду. Потом они с гордостью похвалялись, что очнулись только глубокой ночью: руки-ноги что бревна, а рты будто набиты мякиной.

Друид сложил руки на груди и помолчал, чтобы болотники прониклись серьезностью его слов.

— Те из вас, кто выбирает свободу, а не рабство, пусть примкнут к грозному отряду объединенных племен, уже собравшихся на юго-востоке. — И он окинул коленопреклоненных селян взглядом свирепым, как у бога.

ГЛАВА 12

НАБОЖА

Когда друид ушел и семейство было накормлено, Набожа сказала, что ей надо собрать хвороста для костра, который велел устроить Старый Кузнец. Так было легче, нежели признаться, что она идет на встречу с Арком, когда одно лишь упоминание его имени вызывало удивленную гримасу.

Вся растерянность, все жаркие мысли о Молодом Кузнеце внезапно оборвались в тот вечер, когда они с Арком прижались друг к другу в густом тумане, услыхав шаги ребенка — конечно же, их ребенка. С тех пор минуло две луны, и, по-прежнему думая о Молодом Кузнеце с нежностью, Набожа как никогда стыдилась того, что стояла, замерев, в золотом солнечном свете, позволяя ему глядеть на нее. Она поощряла Молодого Кузнеца, а потом, после того случая на болоте, резко изменила поведение: возвращаясь с полей, далеко обходила кузню, чтобы не столкнуться с ним. Несколько дней спустя она увидела, что он издали приметил ее, и дождалась, пока он сбросит свою кожаную безрукавку и выскочит из кузни. Набожа подумала о пропасти между ними и о том, что ей самой не хватает храбрости, которая подтолкнула Молодого Кузнеца к разговору с ней. Она замедлила шаг, чтобы Хмара и другие попутчицы обогнали ее.

— Молодой Кузнец, — сказала она, когда он приблизился.

— Ты видела картинку, которую мы нарисовали в шахте. — Он нахмурился. — Ты сказала, что хочешь еще раз на нее посмотреть.

Она опустила голову.

— Набожа?

— Прости.

— Я не понимаю. — Он слегка качнул головой. — У нас с Арком давняя дружба, — пробормотала она.

Набожа выбрала работника, сироту, живущего в лачуге, предпочла его Молодому Кузнецу, ремесленнику, младшему сыну первого человека Черного озера. Какое оскорбление! И все же он ничего не сказал в ответ, лишь глянул беспомощно, поникнув, как цветок, тронутый морозом. Затем повернулся и ушел.

Какое-то время Набожа стояла на краю прогалины, ссутулив плечи, но затем вздохнула с облегчением: она исполнила тяжкую обязанность и теперь чувствовала щекотку нарастающего возбуждения, беспечное веселье. Конечно, ей было немного стыдно, что счастье далось ей так легко. Набожа оглянулась, высматривая Арка: он скоро вернется с полей.

У ворот, ведущих с прогалины в лес, Набожа привычно свистнула снегирем: россыпь кратких «чирик-чирик», за которой следует более низкий, протяжный тон. Пройдя с десяток шагов по лесу, она уселась на низкий пень, поджидая Арка. Все это время ее не отпускали слова друида: тридцать тысяч солдат, вторжение, завоевание, сожженный на корню хлеб. Она тронула губы, опустила пальцы в прелую листву лесной подстилки. Когда же подняла голову, перед ней стоял Арк. «Никто не умеет ступать так бесшумно!» — подумала она.

— Я сказала, что иду за растопкой для костра, — сообщила Набожа.

— Тут все уже дочиста собрано.

Они прошли дальше по тропинке. Затем Арк свернул в подлесок и вынырнул оттуда с парой внушительных веток, упавших с дуба:

— Этого хватит?

Она кивнула.

— Та история насчет Юлия Цезаря, когда он повернул назад, — думаешь, это правда?

На самом деле Набожа хотела спросить о другом: правда ли, что друиды действительно приказали принести человеческую жертву? Ни один сородич, даже Старец, проживший долгую жизнь, не видел подобного варварства, и порой она сомневалась в правдивости россказней о «старинных обычаях». Между тем Арк кивнул.

— Вся история?

— Ты ведь знаешь древнюю песнь, которую поет Песельник. Ее все знают. — Он откашлялся и затянул балладу, которую Набожа помнила с малых лет:

Полоумный, колченогий

Дохромал до алтаря.

Он истек на камне кровью,

Жизнь его прошла не зря.

По рукам Набожи побежали мурашки.

— Ты дрожишь, — сказал Арк и притянул ее к себе, но дрожь не прекратилась, и он уверенно добавил: — Те старинные обычаи давным-давно забыты, и больше о них никто не вспомнит.

Когда наступила ночь и был разведен костер, на прогалину явились Кузнецы с кувшинами медовухи. Они расселись на лавках, поставленных вокруг огня, а деревенские столпились подальше, в горячем огненном зареве. Арк стоял рядом с Набожей, время от времени постукивая костяшками пальцев по тыльной стороне ее ладони. Кончики их пальцев соприкасались, когда руки передавали кувшин с медом. Хмельной напиток лился в кружки, которые осушались и наполнялись вновь. Мужи из клана Кузнецов спорили, сородичи слушали, а Старый Кузнец думал, на что решиться.

Он сидел, раздвинув ноги, уперев локти в колени, небрежно сжимая в руках кружку с медом и чаще обычного проводя рукой по усам. Набоже показалось, что глава деревни пытается скрыть беспокойство, которое испытывает перед принятием решения. Старый Кузнец поднял руку, и собравшиеся затихли, словно окутанные болотным туманом.

— До племен, поднявшихся на римлян, более дюжины дней ходу, — сказал он.

— По скверным дорогам, — добавил старший дядюшка Молодого Кузнеца. Он был надежным советником Старого Кузнеца во всех делах, будь то день, в который надлежало приступить к севу, или выбор животного для жертвы в Священной роще.

— Или по бездорожью, — кивнул Старый Кузнец.

— Никто не может поручиться, что мы будем там вовремя, — снова поддержал старший дядюшка.

Ббльшая часть молодых ремесленников слушала, скрестив на груди руки. Некоторые из них еще ни разу не сопровождали Вождя в набегах и знали, как это унизительно: сидеть и молчать, в то время как остальные со смехом хлопают себя по ляжкам, вспоминая, как забрасывали факелами соломенные крыши или по три дня отсиживались во рву.

— Да найдем ли мы место сбора вообще? — усомнился двоюродный дядюшка. — Как наставлял нас друид? Идите восемь дней прямо на восток. — Видимо, сейчас он разделял мнение Старого Кузнеца, этот дядюшка, хотя обычно любил поартачиться.

— Мы и не знаем толком, куца идти, как выйдем из Городища, — добавил Старый Кузнец.

Самый старший дядюшка Молодого Кузнеца всплеснул руками:

— А если на пути окажется река такой ширины, какой еще не видывали, нам придется искать, как перейти ее вброд? Что же это за указания такие?

Старейший из братьев Старого Кузнеца щедро отхлебнул медовухи и веско произнес:

— Друид сказал так: когда нам на пути встретится река, а она не может не встретиться, мы должны идти на восток, до того места, где она впадает в море, а потом…

— Он сказал, что мы должны ждать на берегу, покуда вода не спадет, и перейти реку, как только покажется илистое дно. — Старший дядюшка Молодого Кузнеца оторвал взгляд от пламени и посмотрел в глаза старейшему из братьев Старого Кузнеца: — Хотел бы я видеть реку, которая мелеет дважды в день, как утверждает Друид.

— Не смей подвергать сомнению слова друида, — огрызнулся старейший из братьев и махнул рукой, приказывая передать ему кувшин. Наполнив свою кружку, он поставил ее у ног.

Молодой Кузнец, сидя на скамье, распрямил плечи, метнул взгляд в сторону Набожи и торопливо отвел глаза.

— Один купец рассказывал, что вода в море то поднимается, то спадает, — сказал он. — Это называется прилив и отлив.

Для чего Молодой Кузнец вступил в разговор? Не для того ли, чтобы произвести впечатление на нее? Признавшись ему, что выбрала Арка, Набожа стала ограничиваться кивком при случайных встречах у ручья или на тропинке к болоту. А когда Молодой Кузнец смотрел на нее, оторвавшись от наковальни, или провожал глазами, когда она возвращалась с полей, она отводила взгляд.

Старший дядюшка махнул рукой, отметая соображение Молодого Кузнеца о переменчивом уровне воды в море.

Набожа уже видела, к чему идет дело: Старый Кузнец и его неуступчивые братья замкнутся в своем недоверии, а молодежь — родные и двоюродные братья Молодого Кузнеца — начнут колобродить и рваться в бой. Почему бы и нет, если в конце концов все сведется к слову Старого Кузнеца, который все уже про себя решил и ни одному из молодых Кузнецов не придется делом доказывать свою храбрость, которая сейчас так легко дается им на словах.

— А если мы собьемся с пути? — спросил глава деревни, обращаясь к Молодому Кузнецу. Отец, стало быть, заметил, что от слов сына насчет поднятия и спада морской воды отмахнулись.

— Ты знаешь дорогу в Городище, — напомнил Молодой Кузнец. — А дальше мы примкнем к тем, кто пойдет оттуда.

— А ну как остальные уже вышли?

— Можно нанять купца, чтобы повел нас. — И вновь Молодой Кузнец метнул взгляд в сторону Набожи, и ей стало не по себе от мысли, что из-за нее он даже не замечает серьезности принимаемого решения.

Старый Кузнец провел пальцем по ободку кружки.

— Хоть кто-нибудь из вас задумывался о том, что нам предстоит пересечь вражескую территорию?

— Друид обещал, что переход будет безопасным, — отозвался старейший из его братьев. — Вожди дали слово.

— Можно ли верить, что это слово достигло каждого поселения? Разве мы сами не убили бы любого жителя долины, посмевшего сунуться на Черное озеро?

— Я бы его на копье насадил! — воскликнул брат, по Возрасту близкий Молодому Кузнецу, известный бахвал, стремящийся, если верить его отцу, хвастовством возместить неповоротливость в кузне.

Старый Кузнец развел руками, словно говоря: ну вот, видите?

Пылающие поленья потрескивали и шипели. Кузнецы, сидящие вокруг костра, притихли. Набожа щеками ощущала жар огня, рукой — тепло тела Арка. Она подвинулась так, чтобы их руки соприкоснулись; большим пальцем Арк погладил ее запястье, и тело сразу отозвалось. Сладкая боль, которую она впервые ощутила в тот день, когда они копали сальный корень, вернулась в чресла. Но тут снова заговорил Старый Кузнец, и Набожа уставилась на его темные глазницы и освещенные огнем лоб и щеки.

— Говорят, что римские солдаты… — начал он.

— Говорят, что они коротышки, — встрял бахвал.

— Говорят, что они действуют одновременно, словно их боги нашептывают солдатам на ухо, — продолжил Старый Кузнец.

— Наши боги могущественнее их богов, — заявил старейший из его братьев. — Это давно доказано.

Молодые Кузнецы закивали, видимо припомнив отступление Юлия Цезаря; затем и дядья задумчиво и сдержанно качнули головами. Старый Кузнец поддержал родичей медленным наклоном головы.

— Ослушаться друида… — произнес он и понурился.

— … Все равно что рассердить богов, — закончил старший дядюшка.

— Разве мы когда-нибудь покорялись гнусным захватчикам? — воскликнул старейший из братьев.

— Разве мы когда-нибудь складывали оружие перед племенем грабителей? — подхватил бахвал. Он вскочил, рассек воздух воображаемым мечом: — Мы вернемся с дюжиной римских голов!

Чего больше было в его словах: зависти или хвастовства? Над хижиной Охотника висел череп врага, пробитый копьем старейшины семьи во время набега на племя горцев. Клан Кузнецов не мог похвастаться подобным трофеем, свидетельствующим об их отваге.

Затем поднялся старейший из братьев. Он потряс кулаком над головой:

— Мы прибьем их черепа над входом в кузню!

Сейчас там висело бронзовое блюдо — творение рук Молодого Кузнеца. Набожа видела, как Старый Кузнец сам укрепил его во время прошлого костра. Однако сперва изделие передали по кругу, чтобы болотники восхитились выпуклыми завитками и вставками из красного стекла. «Видите, — сказал тогда глава клана, хлопнув по плечу Молодого Кузнеца, — однажды этот парень превзойдет меня в мастерстве!»

Братья начали вставать, один за другим. Последним поднялся Молодой Кузнец.

— Слава будет за нами!

— Всех черепов сосчитать не сможем!

— Хвала Повелителю войны!

Набоже было не по себе среди распетушившихся молодцев. Ее тревожило то, что они как один хотели заменить блюдо, доказательство мастерства клана, на черепа поверженных римлян.

Теперь встал и Старый Кузнец, а за ним поднялись с воздетыми кулаками дядья. Глава деревни вскинул руку, выставив ладонь. Как только гомон стих, он прошел по внутреннему периметру скамей, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Кузнецы примкнут к объединившимся племенам, — объявил он. — Что до остальных мастеров, глава каждого клана должен сам решить, как будет лучше для его родни.

При свете следующего дня в Священной роще болотники принесли в жертву Повелителю войны порченую овцу и узнали, что из всего населения Черного озера преследовать римлян отправится только клан Кузнецов. Прогалина бурлила, словно пчелиная борть: женщины Кузнецов расстилали кожи, нагружая одну солониной, другую — сушеной рыбой, третью — вяленой олениной. Они наполняли мехи водой, вытрясали шерстяные одеяла, скатывали их в тугие валики, связывали плетеными шнурами. Мужчины проверяли готовность копий и надежность крепления головки к древку, начищали мечи, затачивали клинки, с воплями размахивали ими в воздухе.

Набожа бродила по просеке в рабочем платье, исполненная душевной смуты в столь смутный день. Надо ли работницам идти в поля? Старый Кузнец, занятый приготовлениями, не отдал приказ в очередной раз очистить дальнее поле от бодяка, желгухи и конского щавеля. Она старалась хоть чем-то помогать: подтыкала выбившийся край свернутого одеяла, выравнивала осевшую груду сушеной рыбы.

Чуть позже из хижины вышел Молодой Кузнец с дюжиной копий в руках. Когда он освободился от ноши, прислонив орудия одно за другим к стене хижины, Набожу поразила мысль: возможно, это утро — последнее, когда он расхаживает по деревне. Она вдруг поняла, что должна поговорить с ним, должна сказать ему что-то, хотя сама толком не знала, что именно. Но ей казалось, что перед уходом он должен почувствовать ее уважение и доброе отношение. Какие слова они говорили друг другу в последний раз? Он сказал: «Погода устоялась», а она ответила: «Пшеница будет славная». Обмен любезностями, которые никак не могут сойти за прощание.

Выжидая удобного момента для разговора с Молодым Кузнецом, Набожа пересыпала для Кузнецов лесные орехи из сосуда в холщовый мешок. Но тут старший брат-бахвал принялся задирать Молодого Охотника. Довольно громко, чтобы кучка деревенских услышала его, бахвал заявил:

— У вас в роду сплошь трусы, поэтому вы и остаетесь, мозгляки бесхребетные. — И сплюнул в сторону черепа, висящего над дверьми Охотников.

Раздался грозный окрик Старого Кузнеца. Он подозвал сыновей и, сурово хмурясь, велел всем держать свое недовольство при себе.

— Недостойно! — проревел он, не обращая внимания на Набожу, работницу, стоявшую рядом. — Не приличествует Кузнецам! И глупо к тому же, когда наши женщины и дети остаются дома.

Он не сводил глаз со старшего сына, пока тот не опустил голову.

Затем Старый Кузнец по очереди оглядел остальных, призывая всех к послушанию. Его глаза потеплели, остановившись на Молодом Кузнеце, и он с нежностью весеннего листа тронул младшего сына за плечо.

— Идем со мной, — сказал Старый Кузнец.

Набожа смотрела, как они идут мимо кузни, как глава клана проводит пальцами по грубым бревнам низкой стены. В этом прикосновении она разглядела благоговейный трепет, нечто вроде тоски по месту, которое Старый Кузнец готовился покинуть. Они остановились поодаль, где Набожа уже не могла их слышать, но видела, как отец сжал плечо сына. Он что-то говорил Молодому Кузнецу, не ослабляя хватки, а тот старался вывернуться. Наконец сын изловчился, высвободил плечо из отцовских пальцев и зашагал к лесу.

Набожа оставила мешок с орехами и бросилась за ним.

По пути он пинал камни и хлестал палкой по кустам.

— Молодой Кузнец?

Он обернулся к ней; в глазах у него блестели слезы.

— Я останусь жить среди жен и детей, — горько бросил он. — Таскать дрова и воду, которые прежде таскала дюжина мужей.

— Ты остаешься?

— Ты думаешь, наверное, что я слабак и обуза для отца. — Он пнул комок земли.

— Я так не думаю.

— А когда они вернутся… — Молодой Кузнец покачал головой. — Будут бесконечные посиделки у костра. Хлопанье по плечам. Рассказы о сражениях, о геройстве. Байки про юго-восток, про море, которого я никогда не видел. — Он шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони.

Как же ей хотелось утешить его, погладить по щеке!

— Я сказал отцу, что готов к походу, что я почти мужчина, — пробормотал он. — А он говорит, что поэтому и доверяет мне кузницу, жен и детей.

— Это огромная ответственность. Ты не должен чувствовать себя…

— Я уже сейчас сильнее обоих моих братьев. — Молодой Кузнец хлестнул палкой по зарослям папоротника в конце тропинки. — Я сказал об этом отцу. И знаешь, что он ответил? Он ответил: «И куешь лучше, чем они».

— Так все говорят. — Набожа кивнула.

— Разве это справедливо? Из-за прилежания и умения меня оставляют дома?

— Отец видит, какой ты способный.

Молодой Кузнец склонил голову набок.

— Я так рада, что ты не уходишь!

Эти слова шли от чистого сердца, но Молодой Кузнец перестал размахивать палкой, и она испугалась, что сболтнула лишнего. Вдруг парень, который открыл ей свои чувства и получил в ответ признание: «У меня давняя дружба с Арком», по-своему истолкует ее неосторожные слова?

— Идем, — поторопила она. — Они хотят выйти, пока солнце еще невысоко.

Вернувшись, они обнаружили, что припасы разделены, уложены и перевязаны плетеными шнурами, а Старый Кузнец проверяет копья, стоящие у стены хижины. Отделив три копья от остальных, он вручил их молодому Кузнецу со словами:

— Вот эти нужно подточить, прежде чем мы выйдем. Не теряй времени.

Солнце поднялось над горизонтом, и родичи Кузнеца, уже нагруженные мечами, щитами, скатанными одеялами и мехами с водой, взвалили на спину плетеные корзины с провизией. Набожа стояла, сжав руки, среди соплеменников, провожающих взглядами могучий род Кузнеца, который с грохотом и лязгом следовал прочь. Дядья и братья Молодого Кузнеца один за другим подходили к нему, что-то негромко говорили. Он кивал, несомненно обещая, что будет присматривать за обидчивым до слез сынишкой одного брата или заботиться о супруге другого, бывшей на сносях. Напоследок Старый Кузнец, прищурившись, устремил взгляд на соплеменников.

— Я оставляю сына за первого человека, — сказал он громким, ясным голосом. — До моего возвращения он будет править, как правил я.

Эти прощальные слова, несомненно, пролились в уши Молодого Кузнеца, будто дождь на свежую пашню. Теперь никто не станет считать его жалким брошенным мальчишкой: он муж, которого отец на время своего отсутствия избрал хранителем клана и всей деревни.

Затем Старый Кузнец, его братья, племянники и сыновья — все, кроме Молодого Кузнеца, — воздели над головами мечи, испустили громкий вопль и тронулись в путь.

ГЛАВА 13

ХРОМУША

Все утро мы шагаем в сторону Городища, держа направление на юго-запад. Отец тащит по корням и выбоинам нагруженную тележку, одолженную у Плотников. Теперь, освободившись от тягостного присутствия Лиса, я надеюсь почувствовать легкость, уверенность, что смогу радостно проскакать — цок-цок! — всю дорогу до города, но у меня не получается.

Вчера друид хладнокровно перерезал горло одному из щенков клана Охотников. А все потому, что Охотник стал кляузничать на моего отца: тот, мол, не имеет права идти в Городище. Лис поднял руку, приказывая Охотнику замолчать, но он не унялся и брякнул, что отец даже дороги туда не знает. При воспоминании о том, как Лис сгреб щеночка за шкирку и сунул под мышку, у меня перехватывает дыхание. Друид вытянул руку и потребовал у Охотника кинжал, хотя этот песик был любимцем детворы клана Охотников. Щенок извивался и визжал, когда хлынула кровь, когда рукав Лиса расцвел алым, когда матери прижали к подолам плачущих детей.

Через плечо я поглядываю на дорогу, на хмурое лицо отца, вижу его напряжение, заметное по тому, как он сжимает ручки тележки. Я обо-рачивась к нему, семеню вперед спиной.

— Знаешь, что мне сказал Старец? — спрашиваю я, зная, с каким удовольствием отец говорит о своей юности.

— Даже не представляю.

— Он сказал, что когда-то в клане Кузнецов было тридцать четыре человека.

Я знаю, что численность клана сократилась после того, как родичи отца ушли воевать с римлянами, но все равно не могу представить себе род такой величины и такую глубину падения. Я ходила к Дольке — мы ведь с ней как сестры, — и она согласилась спросить у матери; та подтвердила.

— Давно это было. — Отец кивает. — Друид подбил моих родных отправиться на битву, в которой племена никогда не смогли бы одержать победу.

Для него время, прошедшее со времени вторжения, — это расселина, прорезавшая его жизнь, разделившая целое на две части: до римлян и после. В прежние времена наш клан был многочисленным, обладал положением и достатком. Теперь же нас гораздо меньше, мы нуждаемся — по крайней мере, по мнению отца. И тем не менее он не презирает римлян и не боится их, в отличие от матушки. Он открыт для всего нового, и это его свойство меня смущает. Да, он смотрит в будущее, уверенный в своем мастерстве — ему есть что предложить, — но раньше я не конца понимала его. Отец не возлагает вины за падение клана целиком и полностью на римлян, ибо именно настояние друида побудило его родичей ввязаться в бойню, и через пару дней с ними было покончено. Ибо не далее как вчера Лис напомнил нам о бессердечии друидов.

Я снова пытаюсь поднять его дух:

— Старец говорит, что Кузнецы трудятся больше, чем пчелы в гнезде.

Он кивает, улыбается краешком рта. Я цепляюсь каблуком за корень, спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах.

— Осторожнее, — говорит отец. — Лучше иди как следует.

— Мне нужно знать историю моей семьи. — Я продолжаю семенить спиной вперед.

Он очерчивает круг в воздухе, веля мне повернуться лицом к дороге.

Я опять спотыкаюсь, на этот раз несколько нарочито.

— А ты будешь рассказывать?

Он кивает, и я выполняю его приказ.

— Мне было четырнадцать, когда ушли сородичи, — говорит он. — Некоторое время я довольно неплохо справлялся, поставил на поток изготовление мечей, ножен и копий, и все это отвозилось Вождю в Городище.

— Купцами?

— Верно, — говорит он. — Но через полгода купцы стали говорить, что спрос на мои товары уменьшился. Я думал, мне просто нужно лучше работать и заказы возобновятся.

Я представляю мальчика из видения: вот он тянется к сверкающему предмету в сорочьем гнезде; разглядывает возле наковальни кончик копья, прикидывая, где нужно поправить скос.

— Старец говорит, что ты превзошел отца.

— Мастерство пришло не сразу.

— Он говорит, что ты великий дар клана, — не отстаю я.

— Купцам это было безразлично, — отвечает отец. — Они вернулись, но лишь для того, чтобы сказать: Вождь более не нуждается в моих безупречных клинках и замысловатых рукоятях. И все из-за римлян. — Он поправляет мех с водой у меня на плече и продолжает: — С самого начала римляне настаивали на добрососедских отношениях между племенами и наказывали вождей, которые не соглашались оставить давние распри и жить в мире.

С детства я слышала старинные повести о набегах на горцев и жителей долины. Но в мое время таких стычек уже не происходило.

— Воины Вождя больше не нуждались в оружии. Я сказал купцам, что возмещу убыток изготовлением домашней утвари, и потратил целую луну, выковывая оловянный кувшин. — Его голос затухает, переходит почти в шепот. — Он был прекрасен: выпуклое тулово сужалось к низу, украшенному завитками и виноградными гроздьями, обвивающими розетки. — Отец откашливается. — Но купцы едва взглянули. Половина доли пшеницы Вождя теперь уходит римлянам, сказали они. Даже он вынужден урезать расходы.

Не в привычках отца говорить так открыто, и это наводит меня на мысль о том, что присутствие Лиса стало для него неким переломным моментом.

— к где тот кувшин теперь? — спрашиваю я в надежде на продолжение рассказа.

— Его давно уж нет, — отвечает отец и после паузы добавляет: — Как и многого другого.

Эта часть падения моего клана — постепенное исчезновение имущества — мне известна. Старец, описывая прежнее изобилие нашей хижины, упоминал яркие шерстяные занавеси, множество столов и скамеек, меха, забитые посудой полки. Он сказал также, что мать моего отца слишком долго позволяла себе расточительство. Она держала стряпуху, заказывала мясо к завтраку, обеду и ужину, носила платья из лучшей шерсти. На оплату всего этого ушла роскошная домашняя утварь — оловянные кувшины. Купцы почти всякий раз покидали деревню на телегах, нагруженных вещами, которые она отбирала для обмена. За несколько лет полки хижины опустели, и супруга Старого Кузнеца, не в силах смириться с похлебкой без мяса, но и не желая сама унизиться до стряпни, умерла от лихорадки, которую пережили все болевшие ею болотники. Она испустила последний вздох и отправилась в Другой мир за луну до моего первого вздоха.

— Кувшин пропал, как и твои родные, — с тихой нежностью говорю я.

— Да.

Я прижимаю ладонь к груди:

— Благословен будь Праотец. — Бог пребывает среди наших предков, среди их душ, которые провожает в Другой мир. — Благословенно будь стадо его.

Я жду, пока отец тихо повторит за мной слова молитвы.

Затем я говорю:

— Я знаю про мужей клана.

— А про жен?

— Слышала разговоры.

— Толки о том, что моя мать была тяжелым человеком? — спрашивает отец. — Что без прислуги она стала особенно сурова к супругам моих братьев?

Вроде того. Старец рассказывал, что она нещадно их шпыняла. — Они были лишними ртами.

— Супруги братьев видели, что я работаю в кузне один — а я был тогда чуть старше тебя. Они знали, что купцов не впечатлил мой оловянный кувшин, поскольку за него я получил совсем крохи: пару брусков железа да отрез шерстяной ткани. Одна за другой женщины с детьми сбежали в Городище.

Похоже, неопределенность жизни вдали от дома пугала их меньше, нежели ясное понимание того, что ждало их на Черном озере.

Отец вздыхает:

— К тому времени, как мать переселилась в Другой мир, все они уже ушли.

Дальше мы шагаем молча, и, хотя отец у меня за спиной, мне ясно видно его страдание. Я осознаю это еще до того, как мысли отца — ррраз! — внезапно возникают у меня в голове, и впервые понимаю, каким бременем лежат на нем напутственные слова его матери: «Не оскорбляй память отца. Верни достоинство нашему роду».

Молчание между нами сгущается. Я волочу ногу, шелестя палой листвой. Поднимаю палку, хлещу по придорожным кустам. Тропа расширяется, и когда я замедляю шаг, чтобы пойти рядом с отцом, он наконец говорит:

— Я начал изготавливать простые котлы и кухонные ножи; купцы могли обменивать их в Городище. Я и гвозди делал — а мой отец отправлял Старого Плотника в кузни поплоше. — Он похлопывает по холщовому мешку, привязанному к коробу с гвоздями, который мы везем на тележке; сквозь ткань проступают изящные очертания бронзового блюда. — Прежде оно висело над входом в кузню.

Я представляю, как отец снимает блюдо, в последний раз проводит большим пальцем по выпуклым завиткам, вставкам алого стекла, а затем убирает с глаз подальше, туда, где изящное изделие больше не сможет насмехаться над его автором, кующим кухонные ножи и гвозди.

Мне приходит в голову, что в мешке может скрываться и другое творение отца — слишком маленькое, чтобы заметить его через холстину. Сейчас не совсем подходящий момент, но я дождусь возможности подтвердить догадку. «Отец, — скажу я, — можно мне подержать блюдо?» Он согласится. И только после того, как оно окажется в моих руках, под холстиной проступят очертания меньшего предмета — серебряного амулета, предназначенного завоевать сердце моей матери. Теперь отец везет его с собой, чтобы вернуть клану покровительство Вождя.

Я сжимаю руку отца, толкающую тележку, и он с улыбкой говорит:

— Мой отец устроил такой шум из-за этого блюда.

Я улыбаюсь в ответ, и мы идем дальше.

На второй день пути тропа то пропадает, то появляется снова. А может, это просто следы косули, что ходит на водопой к реке, которая лежит дальше к югу. Отец тянет тележку, щурится, выглядывая просвет в листве. И вот наконец на закате лес расступается, и мы видим извилистые берега и бревенчатый мост, за ним — только что засеянное огромное поле, а рядом — окруженное плетеной изгородью крупное поселение, которое так и называется: Бревенчатый Мост. Землю здесь, словно рана, рассекает каменная лента.

— Римская дорога! — вскрикиваю я, пытаясь взглядом оценить ее длину.

Один купец, приезжавший за колесами, с восторгом отзывался о римской дороге и даже нарисовал ее, проложенную прямо посреди грязи. Он рассказал, что сперва римляне прорыли канаву, наполнили ее щебнем, затем гравием, залили все это смесью воды, гравия и песка, а после добавили белый порошок под названием известь, благодаря которому смесь затвердела, как камень. А под конец, поведал он, этот прочный фундамент замостили булыжниками.

— Купец был прав, — говорит отец. — Римская дорога переживет века.

Еще этот купец сказал, будто римляне сослужили всем нам большую службу, проложив дороги, но я отчетливо вижу, что отсутствие удобных подходов делало Черное озеро в буквальном смысле недоступным для римских веяний. И я не уверена, что это плохо: не хочется, чтобы великое римское колесо докатилось до самых отдаленных уголков Британии, неся неведомый уклад.

В отдалении я различаю огромный холм Городища, до которого еще день пути. Я трогаю губы, затем еле заметную тропу, все еще потрясенная увиденным. Расстилающаяся впереди дорога вымощена булыжниками, плотно, как зубы, сцепившимися друг с другом.

Ночью мы растягиваемся на земле, на постели из клевера, под крышей звездного неба. Больше никакого кишащего комарьем подлеска, как прошлой ночью, никакого гнетущего лесного полога, никакой неуверенности насчет направления. Но главное — никакого Лиса. На таком расстоянии друид с ножом у моего горла и его жестокая расправа над щенком больше не пугают меня, да и отца, видимо, тоже. Переплетя пальцы на затылке, он непрерывно зевает.

— Отец, — говорю я, — позволь мне подержать блюдо.

Я готова выпрашивать, доказывать, что это мой последний шанс поглядеть на вещь, если Вождь захочет забрать ее себе, но отец без всяких уговоров вытягивает холщовый мешок из-под кожаною плаща, которым обернуты наши припасы. Я впиваюсь взглядом в холстину в надежде высмотреть контуры амулета, когда отец достанет блюдо.

Но он поднимает мешок и, даже не распуская завязок, протягивает мне.

Я похлопываю по холстине, ощущаю поверхность блюда, верхнюю и нижнюю, — но больше в мешке ничего нет. Пальцы шарят по ушам, но нащупывают лишь пустоту.

— Ты чего? — говорит отец.

— Ничего.

— Давай помогу, — предлагает он, приподнимаясь.

Я не двигаюсь.

— У тебя такой разочарованный вид, — замечает он.

— Я решила… — Я прикусываю губу.

— Что?

— Я решила, что там еще и амулет.

Отец меняется в лице, вскидывает голову, хмурит брови.

— Амулет?

— Я решила, ты захочешь показать его Вождю. Матушка говорила мне: «Смотришь на него и диву даешься: уж не боги ли тут руку приложили».

Он глядит на меня с прежним изумлением.

— Она так сказала?

Я киваю.

— Что еще она сказала?

Мне ужасно хочется ответить, что еще она назвала амулет «чудом» и «прекрасной вещью» и что говорила, будто в наших землях нет кузнеца искуснее моего отца, но я молчу, потому что ничего такого матушка не говорила.

— Она сказала, что пожертвовала его Матери-Земле? — Он переворачивается со спины на бок, подпирает голову рукой.

— Я знаю эту историю, как и всякий другой в деревне.

Отец раскрывает ладонь навстречу звездам.

— И тем не менее ты ожидала, что найдешь его в мешке?

Он знает о моем даре и принимает его, и все же я предпочла бы умолчать, что видела, как он подростком тянулся к сорочьему гнезду. И я отвечаю ложью — в сущности, почти правдой:

— Не хочется верить слухам.

Я подсчитываю, сколько раз вздымается и опадает его грудь — трижды.

— Так или иначе, — говорит отец, — амулета у меня нет.

— Как это?

Теперь я насчитываю шесть вдохов и выдохов, потом он переворачивается на спину и, не отрывая глаз от звезд, говорит:

— Я свалял дурака в тот вечер, когда римляне пришли на Черное озеро.

Глубже погрузив руки в клевер, я отзываюсь:

— Ты вел себя очень храбро.

— Помнишь римлянина, который показал мне свои латы?

— Да.

Звезды над головой сияют, и каждая блестит так, словно это солнце играет на далеком клинке.

Отец молчит, и я начинаю опасаться, что он вспоминает хитроумное устройство панциря, но тут слышу ответ:

— Я осмелел из-за его доброжелательности. Казалось, он чувствовал себя обязанным после припарок твоей матушки. Он признался, что она напоминает ему знакомую девушку. Та же грация, сказал он.

Я жду.

— Я вышел за ним на улицу, чтобы показать амулет. И попросил отнести вещицу своему вождю: вдруг тот закажет мне меч или бляху на щит.

Я вспоминаю, как отец нерешительно топтался в дверях, глядя вслед римлянам. Думал ли он, выходя в темноту ночи, о последних словах своей матери: «Не оскорбляй память отца. Верни достоинство нашему роду»? Я сидела тогда, не в силах ничем заниматься, с отчаянием ожидая, когда он войдет в дом, и он пришел мрачнее тучи.

— Он огрызнулся, тот римлянин. Сказал, что ими командует не вождь, а легат и что он плевать хотел на любое изделие, если оно изготовлено не римским мастером. — Отец выдыхает сквозь стиснутые губы. — А потом отнял у меня амулет и пригрозил кинжалом, когда я потребовал вернуть крест.

Я думаю о римлянине, легким шагом уходящем в ночь, словно он не сжимал в кулаке украденную вещь — плод чужого труда.

— Твоя матушка ничего об этом не знает. — Отец с виноватым видом пожимает плечами, и я поражаюсь тому, что он сохранил тайну: мне казалось, что у нас только матушка горазда на секреты. Хотя я понимаю, отчего он молчит. Матушка заявила, что бросила амулет в болото, и отец не может признаться, что нашел его, не обнаружив тем самым ее лжи.

— Не буди младенца, пока он спит, — говорю я, и он кивает. В глазах у него, как в стекле, отражается сияние звезд.

Мы вдыхаем сладость клевера, прислушиваемся к уханью совы в отдалении.

— Путеводная, — говорю я, указывая на звезду, ярко сияющую в полуночном небе.

— Ты помнишь?

— Да. — Я словно воочию вижу нашу маленькую семью в точно такую же чудесную ночь.

Матушка лежала на шерстяном одеяле, я — головой у нее на животе, и она учила меня, как определять путеводную звезду. Она объясняла, что такая звезда стоит неподвижно в плывущем по кругу небосводе и всегда указывает путь на север. Отец сидел на корточках, вороша огонь, и в ту великолепную ночь его совсем не волновало, что определять звезды матушку научил Арк.

ГЛАВА 14

ХРОМУША

Утром нам с отцом не верится, что до Городища еще целый день пути, но когда солнце входит в зенит, наша цель по-прежнему далека. Но вот наконец я могу различить земляные насыпи, окружающие высокий холм, и частокол на вершине.

— Вот так дорога, — в который уже раз говорит отец. — Ты заметила, что она слегка выпуклая? Это чтобы после дождя лужи не застаивались.

Мне смешно, что он до сих пор восхищается ею, хотя, по правде говоря, дорога и впрямь превосходная: прямая, как хвост падающей звезды, гладкая, как поверхность наковальни, и действительно сухая, как соль.

После полудня, ближе к вечеру, мы проходим мимо загонов для овец и бессчетных стад крупного скота.

— Собственность Вождя? — спрашиваю я, и отец кивает.

Дорога расширяется, и мы оказываемся среди скопления лачуг и ветхих прилавков, где торгуют мясом свежезаколотых ягнят и свиней, готовыми копьями и топорами, глиняными сосудами и даже пшеничным пивом, разлитым в кружки.

Суета неприятно поражает меня: резвящиеся дети и шныряющие собаки, крикливые купцы и торгующиеся женщины, скрипящие телеги, дребезжащие товары. У меня разбегаются глаза, но вот взгляд наконец останавливается на одном из прилавков, хотя голова по-прежнему идет кругом.

— Сколько яиц! — ахаю я, всплеснув руками.

Яйца — их по меньшей мере раз в пятьдесят больше, чем я когда-либо видела за раз, — уложены в плоские корзины, выставленные на прилавке перед входом в палатку.

— Посмотри на куропаток. — Отец указывает на балки, плотно увешанные дичью.

Взгляд перебегает с куропаток на заднюю стенку палатки. Дерево покрыто вырезанными на нем черточками: некоторые изогнутые, другие косые, третьи стоят прямо или лежат.

— Что это? — спрашиваю я.

— Думаю, слова.

— Изображения слов? — Я хмурюсь.

— Знаки. Каждый из них обозначает звук, а вместе они образуют слово. Один купец мне объяснял. Клялся, что римляне высекают слова на дереве и в камне уже сотни лет.

Я все еще растеряна, и он видит это по моему лицу.

— Скажи какое-нибудь слово, — предлагаем ОН.

— Птица.

— Пэ. Тэ. И. Цэ. А. Каждый из этих звуков имеет свой знак. Ты соединяешь один значок с другим, и получается «п-т-и-ц-а».

Мы шагаем в молчании, пока я пытаюсь разгадать значение тех черточек. Возможно, там написано «куропатки», но мне кажется, это напрасный труд, ведь достаточно просто раскрыть глаза и увидеть, что это куропатки. Может, там значится «свежие» или еще какой-нибудь соблазн, но разве человек не понюхает птицу сам, несмотря на всяческие заверения? Но потом я вспоминаю, что отец рассказывал о маленьких металлических кружочках, на которые римляне обменивают товары; такие кружочки называются монеты. Возможно, знаки сообщают римскому воину, явившемуся в Городище из Вирокония, что три кружочка — или шесть — обменивают на одну куропатку. До чего же я невежественна! И отец мой тоже, и все соплеменники, если подумать, — : за исключением разве что тех немногих, кто научился разгадывать римские знаки, кто знает ценность монет.

Говорят, что римляне используют эти знаки, чтобы записывать свою историю на вечные времена, — добавляет отец.

У друидов такой системы знаков нет. Они удерживают нашу историю у себя в памяти, вместе с законами и накопленными знаниями о мире.

Я вдруг понимаю, как непрочны хранимые ими сведения, как легко их извратить или утратить. Насколько лучше, когда слова вырезаны на дереве.

Я представляю огромную коллекцию деревянных дощечек, на которых записана вся история Британии. Представляю, как кто-то разбирает письмена, читает их вслух. Больше не нужно ждать появления барда. Не нужно ломать голову над тем, правда или вымысел все эти древние слова, которые он выпевает.

— Римляне столько всего знают!

— Ничего такого, чему мы не можем обучиться, — возражает отец. — Может быть, когда-нибудь ты запишешь, как готовить снадобья Матери-Земли.

— Не представляю такого! — Матушка разгневалась бы. Недавно отцу удалось закалить клинок, и он сказал, что очень хотел бы провести денек в римской кузне. Лицо матери, которая в этот момент перетирала пестом корешки для мази, исказилось от ярости.

Отца снова зазывают торговцы, но он, уже умудренный опытом, не подходит к палатке, не берет в руки костяной гребень или лезвие для бритья. Я знаю, он хочет приглядеться к выставленным железным товарам, может быть, даже показать какой-нибудь свой котелок, но он лишь говорит:

— Сперва Вождь. — И мы проходим дальше.

— Смотри. — Я указываю на прилавок, у которого собрались трое римлян.

Они кричат и толкаются, осушают кружки и протягивают их купцу, чтобы тот снова их наполнил. Сегодня они без щитов и мечей. Только смуглая кожа и кинжалы на поясе выдают в них римских солдат, приехавших в отпуск из Виро-кония.

Отец оттесняет меня в сторонку, подальше от разгулявшихся мужчин. Я завороженно гляжу, как один из них хватает с соседнего прилавка яйцо, разбивает его о край своей кружки, запрокидывает голову и вытряхивает содержимое в широко раскрытый рот. Желток и тягучий белок ползут из скорлупы, падают в жадную пасть. Он глотает, и собратья-солдаты, хлопая себя по ляжкам, гогочут так, словно никогда не видели более уморительного трюка. Римлянин хватает второе яйцо, затем еще одно и еще. Каждое передается по рукам, а затем его проглатывают под хор одобрительных выкриков.

Торговец в отчаянии ломает руки. Лицо его искажает тревога. Он отодвигает корзину с яйцами подальше от солдата, ведь дюжина яиц уже потеряна. И вот солдат протягивает руку и обнаруживает, что корзины рядом нет. Он подходит к торговцу. Они о чем-то говорят, после чего римлянин хватается за рукоять кинжала — и торговец широким жестом простирает руку к корзине.

Солдат дергает ее к себе и начинает швырять яйца на улицу, пока от всего запаса не остаются только желтовато-белесая слякоть и скорлупа на аккуратных булыжниках римской мостовой.

— Ни стыда у них ни совести, — шепчу я.

Отец качает головой:

— Позор.

Мы идем по дороге к центру города, не останавливаясь и не замедляя шага, до тех пор пока у нас на пути вдруг не возникает худой человек со впалой грудью.

— Кузнец, — определяет он, указывая раскрытой ладонью на груженую тележку. Потом поворачивается ко мне: — Хорошенькие глазки.

— Дай пройти, — требует отец.

— Ты пришел торговать, и я могу тебе помочь. Я знаю здешние порядки. Ты совсем один в Городище, новичок, легкая добыча для мошенников.

Незнакомец и сам смахивает на мошенника: крючковатый нос и глубоко посаженные глаза — чисто сарыч!

Отец делает шаг к нему. Его крепкая грудь почти упирается в острый подбородок незнакомца.

— Я знаю цену своему товару.

— Пойду-ка я с тобой, W говорит сарыч и отступает, приглашая жестом следовать за ним.

Отец легонько подталкивает меня, и я понимаю, что мне опять лучше встать впереди него.

— Человек Вождя тебя не примет, — говорит сарыч. — У него теперь и для своих-то кузнецов работы нет, раз уж римляне запретили даже драки между племенами. И ничем хорошим это для Вождя не кончилось: бездельная родня день-деньской болтается по двору, лопает его черешню и пьет его пиво, и хоть бы стычка какая, чтобы тоску развеять. Я уж молчу, что римляне забирают половину хозяйской пшеницы. — Некоторое время сарыч идет в ногу с нами, но потом забегает на пару шагов вперед, поворачивается ко мне и говорит: — Ты черешни, небось, даже никогда не пробовала. По лицу твоему вижу. Плоды маленькие, темнокрасные, как дикие яблочки, но мясистые и сладкие. Их привезли римляне. И оливковое масло — другое новшество. Прекрасное, нежное и на вкус приятное.

Какой хитроумный ход: он использует все эти непонятные слова, чтобы мы с отцом почувствовали себя деревенщиной? Я продолжаю глядеть прямо перед собой.

— Меня зовут Везуном, — говорит сарыч, останавливаясь. — Когда созреете для торговли, разыщите меня позади прилавка рыбника.

Мы идем вперед. Отец нацелился на кое-что повыше, нежели сделка с мошенником, ютящимся позади прилавка торговца рыбой. Мы проходим через дощатые ворота, возведенные между крепостными валами у подножия Городища, и начинаем взбираться на высокий холм.

За частоколом, окружающим вершину, — массивная бревенчатая кузня с островерхой крышей и двадцать три круглые хижины, все просторные, в свежей побелке и украшенные росписью: полоски цвета охры, ярко-красные спирали, черные завитки. Я понимаю, что Вождь вовсе не так обеднел, как уверяет Везун. На мгновение мы застываем, озирая пологие холмы, бесконечные поля пшеницы, несметные стада овец, туман, скрадывающий сумятицу и буйство торговли внизу. Плечи отца распрямляются. Он улыбается.

Кузня не заперта. Мы несмело топчемся у тяжелой дубовой двери, обитой железными полосами. Я вижу, как загораются глаза у отца при виде очередного чуда: здесь есть и громадный горн, к которому можно подойти с любой стороны, и продолговатые чаны с водой, и шесть нагнетательных мехов, ловко подвешенных на стропилах, а еще стена, увешанная молотками, щипцами, долотами, точилами и обжимками всех размеров и форм. Заметив железный кувшин с покрытым эмалью ободом, отец принимается изучать его.

— Моя работа лучше, — говорит он упавшим голосом.

Видит ли он, как и я, что из десятка наковален заняты только три?

Кузнец с пузом завзятого выпивохи поднимает голову от наковальни и кривит в усмешке рот. Он приближается к нам не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, но не выпуская из руки кувалды. Толстяк представляется отцу главным кузнецом, не давая себе труда даже мельком глянуть на меня. Усмехается, когда отец не может сказать, кто нас пропустил, поскольку ворота вообще не охранялись.

— Посмотри на себя! — Главный кузнец вздергивает подбородок. — Одет как батрак и тачку тащишь. Позоришь наше дело.

Улыбка отца исчезает. Несомненно, мое присутствие лишь усиливает его позор.

— Мне подождать на улице? — говорю я.

Отец протягивает главному кузнецу холщовый мешок.

— Уходи! — Толстяк злобно брызжет слюной ему в лицо. — Убирайся!

Я вижу, что отцу хочется вытереть щеки, но он сдерживается. Расправив плечи, он показывает на кувшин.

— Эмалевый ободок, — говорит он. — Я могу лучше. Края…

Главный кузнец раздувает ноздри.

— Я из клана Кузнецов с Черного озера, — продолжает отец.

Главный кузнец постукивает кувалдой по раскрытой ладони.

— Некогда Вождь предпочитал мою работу всем другим.

Теперь главный кузнец уже заносит кувалду. Его глаза явно говорят о том, что он намерен раздробить череп нахальному побирушке.

Пока мы спускаемся с холма, сердце у меня обливается кровью. Мы шагаем в молчании, и я размышляю. Вспоминает ли сейчас отец слова своей матери? Или думает об изношенном платье матушки, о ее нерешительности, когда он хочет обнять ее? Я не могу различить его мысли.

— Матушку не тревожит, что мы иногда остаемся без мяса, — говорю я.

Его взгляд не отрывается от земли, направленный на шаг вперед.

— Охотнику следовало помолчать, — продолжаю я.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Мой плащ продержится еще год.

Молчание.

Порой отец говорит, что упрямством даже железо можно ковать. Но не сегодня. Сегодня железо не сдается.

Мы плетемся по дороге, таща за собой тележку, и наконец снова погружаемся в разноголосицу торговых рядов. Отец не глядит ни вправо, ни влево, не оценивает выставленные на продажу кованые изделия, не прикидывает своих возможностей. Он смотрит себе под ноги, и я тоже, пока в нос мне не ударяет вонь рыбного лотка. Позади прилавка — сбитый из досок сарайчик Везуна: узкий, не больше шести шагов в ширину. Тем не менее, судя по разной степени обшарпанности досок, сарайчик дважды увеличивали в размерах. Я вдруг понимаю, что знаю это помещение. Я видела его битком набитое внутреннее пространство, путаницу узких проходов между товарами. Видение из прошлого, до этого момента не имевшее никакого смысла. Я толкаю отца локтем в бок.

— Смотри, — говорю я, показывая на сарайчик.

Он едва взглядывает.

— Похоже, его торговля процветает.

Отец не отклоняется от своего пути.

Я представляю наше возвращение на Черное озеро: вижу, как морщится отец, когда Охотник пускается в рассуждения о богатстве, сыплющемся с неба в Городище, только мешок подставляй; как он опускает голову, когда Лис глумится над кузнецом, не способным сбыть товар.

При одной только мысли о друиде, который опять будет рядом, у меня перехватывает горло. Дрогнувшим голосом я говорю:

— Неспроста его зовут Везуном.

— Ну да, — кивает отец. — Ну да.

Интересно, а что случилось бы, не начни я приставать к нему? Решился бы он сам заглянуть к Везуну? И было ли видение намеком на то, что в один прекрасный день я окажусь в сарае перекупщика? Или то была подсказка, как изменить путь отца, как подтолкнуть в нужном направлении удрученного человека, тянущего нагруженную товаром тележку?

Внутри сарай и в самом деле прошит узкими проходами, вдоль стен — полки с невзрачными глиняными мисками, корзинами и масляными светильниками, груды грубьгк шерстяных тканей, кучи шкур. За шкурами пол завален железными брусками: столько железа сразу я никогда не видела. А вот красивых брошей, стеклянных бусин и развешанных гирляндами чаш — всего того, за что уцепился бы женский глаз на рыночном прилавке, — в сарае нет.

Везун подходит к нам, и отец говорит:

— Ты наживаешься на поставках товара римлянам в Вироконий.

Везун задирает крючковатый нос:

— Торговля идет лучше некуда. Ты видел рынок.

— Что бычий хвост в стае слепней: так и ходит ходуном.

— Приезжая в отпуск, солдаты охотно расстаются с жалованьем.

— Мы видели, — кивает отец. — Злобные, как морозы в Зябь.

Везун пожимает плечами:

— Им скучно там, в Вироконии.

— Теперь, когда они расправились с мятежными племенами?

Везун поджимает губы, совсем как Старец, когда хочет показать, что спорить нет смысла.

— Из-за того поражения друиды заметались, что ветер, — говорит он. — Уж поверь.

Отцовское лицо непроницаемо, но, возможно, он думает, что угадал, объяснив появление Лиса на Черном озере растущей тревогой жрецов.

И что, интересно, сказал бы Везун, узнай он, что Лис велел мне предсказать исход восстания? А собратья Лиса? Сейчас они, наверное, ломают руки и спорят о сомнительной безопасности своего последнего оплота на Священном острове. А может, задумывают поднять мятеж? Или обсуждают, как задобрить Повелителя войны? Для этого им достаточно вспомнить отступление Юлия Цезаря, которому, как они считают, способствовала человеческая жертва.

— Я пришел для мены, — говорит отец.

По затылку у меня стекает пот. Я напоминаю себе, что Щуплик — настоящий калека, а я могу летать как ветер и проходить огромные расстояния — до самого Городища. Никто не скажет, что Щуплик отрабатывает свое существование лучше меня; никто не сочтет, что он в большей степени заслуживает муки и твердого сыра. А может быть, и сочтет — если заглянет ко мне в мысли и увидит низкие помыслы и жалкие надежды. Я ищу утешения, вцепившись в отцовскую руку. Но что, если, отвлекшись на перепуганную дочь-калеку, он упустит выгодную сделку? Ну и ладно. В ответ отец сжимает мою ладонь.

Везун лезет в ларь, протягивает отцу нечто вроде огромного гвоздя, на тупом конце которого округло загибается назад петля, образуя проушину.

— Римский колышек для палатки, — поясняет Везун. — Исполнение лучше нашего. От заказов отбоя нет.

Отец ерошит волосы и делает начальное предложение: он готов обменять свои черпаки и котлы на бруски железа по тройному весу товара. Везун со смехом выдвигает встречное предложение, куда менее щедрое. Отец тянет меня за руку, делая вид, что мы уходим, но Везун останавливает его:

— Погоди-погоди.

Он разливает в кружки медовуху, и снова начинаются переговоры. Отец подчеркивает со размерность своих котлов и плетенку, украшающую основание, тщательно сработанные черпаки и мягкий изгиб их ручек, а также огромный путь, проделанный им из туши Черного озера. Везун проводит нас к столику и выходит на улицу. Возвращается, неся медовуху, мешочек с черешней, тарелку с нарезанным хлебом и небольшой, с кулак, сосуд с оливковым маслом.

— Как видишь, я щедрый человек, — говорит он.

— Как видишь, я искусный кузнец, — отвечает отец и вынимает из холщового мешка бронзовое блюдо.

Видно, что Везун очень хочет взять его в руки, но сдерживает себя. Пока я обкатываю языком ровные бока черешни, торговец не отрывает глаз от подноса, а потом наконец поворачивается к отцу. Я прокусываю кожицу черешни. Мякоть напоминает плод терновника, но более гладкая, и сладкая, как мед, смешанный с густыми сливками.

Везун переворачивает мешочек, вытряхивает еще десяток черешен.

— Ешь, ешь, — говорит он мне и обращается к отцу: — Роскошная работа, но, как видишь, роскошью я не торгую.

Я отрываю хвостик второй черешенки, сую ее в рот.

— Вот что я тебе скажу, — подмигивает мне Везун, — римляне знают толк в еде. Веришь?

Я киваю, но он добавляет:

— Погоди, ты еще не пробовала зелень, приправленную чесноком. А еще лучше — мясо, сдобренное розмарином.

Он продолжает, упирая на то, что питание местных жителей сделалось более разнообразным благодаря ввезенным римлянами овощам и травам. Далее он длинно и скучно выдвигает множество доказательств в пользу римлян: торговля идет как никогда бойко; таких возможностей у племен никогда не было; чем больше земли будет расчищено и удобрено, тем обильнее станет урожай; строятся дороги и акведуки, осушаются болота; в обиход введены монеты; схватки между кланами объявлены вне закона, и в землях установлен строгий порядок. На востоке Британии римские города — Лондиний, Веруламий и Камулодун[10] — славятся каменными святилищами, рынками и огромными залами, в которых римляне моются все вместе. Ни один соплеменник не видывал подобного строительного искусства, подобной изобретательности.

И, снова обращаясь ко мне, он говорит:

— Какой варвар, созерцая подобные сооружения или наслаждаясь вкусом черешни, не проникнется величием Рима?

Я хочу ответить ему, что не знаю ни одного варвара, у которого можно было бы спросить, и еще, что римские солдаты переколотили у Охотника глиняную посуду и сорвали шерстяные занавеси, что они бесстыдно разглядывают женщин и таскают чужих фазанов и чужие яйца, словно имеют на это право. Но я сжимаю губы и задаюсь вопросом, правду ли говорит торговец, и почему для римлян предпочтительнее каменное святилище, а не священная роща, и почему они предпочитают мыться в чужой грязи. Он ерошит мне волосы, точно так же, как делает отец, и я вдруг понимаю, что мне нравится этот Везун с его непринужденной улыбкой и беззаботностью.

Пока я дочиста обсасываю косточку последней черешни, он возвращается к торговле и к тому, что ему на самом деле важно. Он возьмет отцовские котлы и черпаки и нагрузит тачку железными брусками — весом, равным двойному весу товара. Отец должен будет вернуться с колышками для палаток, изготовленными из половины полученного железа. В обмен Везун снова нагрузит его тележку брусками, по весу равными двойному весу колышков.

— Лучше всего будет, — предупреждает он, — если ты привезешь мне колышки в ящиках, заколоченных гвоздями. В селениях опять появились друиды. Они теперь настороже.

Лицо отца снова ничего не выражает: ни намека на тревогу по поводу того, что его предположение о друидах подтвердилось; ни намека на удивление, что деловое предложение Везуна достаточно опасно и потребует осторожности; ни намека на обеспокоенность тем, что Лис наверняка проклянет любой промысел, предпринятый на потребу римлян. Но когда отец засовывает бронзовое блюдо в холщовый мешок, я уже знаю, что он готов отказаться от сделки.

Не обращая внимания на молчание отца, Везун продолжает разглагольствовать.

— Они только мутят народ, эти друиды, — заявляет он. — Раздувают угли недовольства. Я о них невысокого мнения. Одержимые, неспособные рассуждать, неспособные принять ничьи взгляды, отличные от их собственных. Не стану винить римлян, если они и здесь объявят друидов вне закона, как уже сделали в Галлии.

Отец замирает.

— Они называют деяния друидов варварством, — бубнит Везун. — И ссылаются на наши старинные обычаи, как на бесспорное тому доказательство. — Он косится на меня, затем снова смотрит на отца, и я понимаю, что торговец намекает на опасность, связанную с моим изъяном.

— Я возьму твое железо, — говорит отец, — и большую кожу тоже. Хромуше нужен новый плащ.

— Как пожелаешь. — Везун щедрым жестом указывает на кипу кож и вручает мне сосуд с оливковым маслом. — Для твоей матушки, — поясняет он.

Интересно, спрашиваю я себя, кто тут хозяин положения, Везун или отец. И потом решаю: да, Везуну отец нужнее. Торговец сразу оживился, когда отец упомянул отдаленность Черного озера.

Отец указывает на стопку шерстяных тканей:

— Еще возьму отрез на платье.

Полотно простое, но матушка выкрасит его бузиной или вайдой и наконец заменит рабочее платье, что уже истончилось, будто крылышко мотылька, и просто падает с плеч.

Везун кивает, вновь взмахивает рукой.

Казалось бы, с его стороны это нерасчетливо, и все же человек с ястребиным носом и набитым товарами сараем сметлив. А вдруг это деяние — изготовление колышков для палаток римской армии — намного опаснее, нежели полагает отец? Везун, похоже, так и думает, и при этом ему невдомек, что в доме только что нанятого им кузнеца живет друид.

— И еще масляный светильник, — добавляет отец. — Бронзовый. Я тут видел несколько.

— Собираешься его расплавить?

— Моя супруга достойна красивого браслета.

Как приятно ему будет надеть украшение на запястье матери! Наверняка он с удовольствием проследит, как она пересекает прогалину, и порадуется, заметив, что теплое сияние бронзы не ушло от внимания Охотника.

Везун кивает:

— Ладно, получишь масляный светильник — и довольно с тебя.

Я вижу, как отец сжимает под столом кулак, как постукивает себя по бедру, быстро и непрерывно, как пытается скрыть свою бурную радость от проницательного торговца.

Мое настроение улучшается вместе с отцовским. У него есть работа и надежда на последующие заказы. Мой дар пригодился: я навела отца на сарай Везуна, и мысль о том, что сделка была предрешена, ощущается как теплое дыхание Просвета.

Мы выходим на улицу, чтобы загрузить тележку, и Везун присоединяется к нам.

— Ты будешь проезжать через Бревенчатый Мост?

Я вспоминаю большое поселение, возле которого мы ночевали. Отец кивает.

— Говорят, там остановилась парочка друидов, — предупреждает Везун. — Так что будь осторожен.

Отец делает вид, что полностью поглощен увязыванием железных брусков.

— Корыстолюбцы, вот кто они такие, — ворчит Везун. — Не могут примириться с тем, что власть их ослабла. Не могут вынести, что римляне отдирают пальцы жрецов от наших шей, что римское право ограничивает их могущество.

Я поглядываю на молчащего отца — он довольствуется тем, что слушает и открывает для себя то, чего не знает.

— Друиды всего лишь люди, — продолжает Везун, — несовершенные в своих суждениях.

Я стою с широко раскрытыми глазами, встревоженная, и все же мне любопытно: кажется, Везун не верит, что друиды исполняют волю богов. Я вспоминаю о родичах отца, обманом завлеченных в поход, из которого на Черное озеро не вернулся никто.

Везун вздергивает бровь:

— Жрецы будут продолжать уговаривать, твердить, будто выражают высшую волю, покуда не подобьют нас на мятеж.

Отец притягивает меня к себе: возможно, он, как и я, подумал сейчас о Покровителе войны и старинных обычаях, которые, в сущности, не так уж и стары.

Наконец свободной рукой отец берется за тележку, и мы трогаемся в путь.

ГЛАВА 15

НАБОЖА

Ранним утром, когда Набожа только проснулась, в приоткрытую дверь хижины залетел скворец и уселся в изножье ее лежака. Увидев столь зловещий знак, она вскочила и распахнула дверь с такой силой, что та ударилась о стену и разбудила домочадцев: мать прикрыла глаза рукой; Вторая Вдова вскочила в постели, ища глазами детей, ворочавшихся среди путаницы драных одеял; Хмара перевернулась на спину; Старец буркнул: «Петух еще не прокричал». Но, заметив скворца, все, кроме хнычущего младенца, поспешно вскочили с лежаков и принялись размахивать руками и бить в ладоши, стараясь выгнать птицу за дверь.

Скворец сидел на стропилах и чирикал, как обычный воробей, затем нырнул было к распахнутой двери, но в последний момент вильнул в сторону, уселся на высокий конец подпорного бревна и пронзительно крикнул галкой.

Скворцы — известные подражатели, но этот, казалось, просто издевался над семейством. Мать Набожи упала на колени, прижала основание кисти ко лбу и воззвала к Покровителю. Плач, клекот, чириканье, мольбы — все смешалось в единый гомон, который становился все громче. Пара малышей заревели, присоединившись к младенцу, и Старец погрозил им палкой.

— Римляне идут, — сказала Хмара.

У деревенских не было никаких известий: они не знали, отправились ли римляне из Галлии или повернули назад из-за бури или града копий. Работники и мастера, как один, затаив дыхание, ждали возвращения Кузнецов или сообщений о том, что объединенные племена взяли верх. Лежа без сна на своих лежаках, они натягивали одеяла до подбородка, напрягали слух, словно пытаясь расслышать, не идут ли римляне по острову, по его долинам и невысоким холмам, высокогорьям и болотам.

— Они расколотят наши двери, расколотят наши головы, — пробормотал старший ребенок из выводка Второй Вдовы.

— Ш-ш-ш, — прошипела та.

Старец вытащил кинжал из-под лежака.

— Может, это люди Кузнеца, — предположила мать Набожи.

Старец свирепо зыркнул на нее:

— Ни разу еще птица не влетала в дом, чтобы предсказать возвращение.

Лицо женщины не дрогнуло, и старик сообразил, что, по ее мнению, скворец возвещал не благополучное возвращение Кузнецов, а скорее горестные вести об их судьбе.

— Вот как… — Старец опустил глаза. — А когда ушел Старый Охотник?

Три луны миновало с тех пор, как завывающая родня Молодого Кузнеца покинула прогалину, и несколько дней, как Старый Охотник отправился в Городище узнать новости. Молодой Кузнец хотел пойти сам как первый человек, но Старый Охотник заупрямился: он знает дорогу, ходит на торги с юных лет. Он знаком с местными жителями и пришлыми торговцами, и ему легче разузнать все возможное о вторжении и сопротивлении, а в особенности — о родне Молодого Кузнеца.

— Шесть дней назад, — сказали хором Набожа, ее мать и Вторая Вдова.

Шесть долгих дней они провели в ожидании Старого Охотника и вестей, которые он принесет.

— Должен воротиться к вечеру. — Старик наставил кинжал на скворца. — Если нет, мы поймем, что предвещала эта птица.

Родичи погрустнели, опустили руки. Скворец покружил по хижине, снова прокричал галкой и выпорхнул в дверь. Птица летела против солнца. Набожа и остальные поспешно притронулись к губам, к земле.

Подавленные, собирались они на работу в поля: сменяли ночные рубахи на рабочие платья, задубевшие от грязи и провонявшие потом, завязывали на ногах изношенные клочья кожи, делили хлеб, который съедят в полдень. Набожа, как и остальные домочадцы, старательно избегала упоминания о птице, надеясь избавиться от дурного знамения.

Старый Охотник вернулся на Черное озеро ближе к вечеру Самой первой его заметила Набожа, из золотистой пшеницы внимательно следившая за прогалиной.

— Старый Охотник идет! — крикнула она, и работники принялись вглядываться вдаль, озирая дорогу. А потом Молодой Кузнец, выйдя из кузни, позвал всех, поскольку он теперь был первым человеком.

Сородичи покинули поля и безмолвно обступили Старого Охотника, пока тот снимал с плеча узелок с пожитками.

— Скверные новости. — Охотник сделал добрый глоток из питьевого меха. — О Кузнецах я ничего не слышал, кроме того, что они пошли на юго-восток с воинами Вождя. — Он взглянул на Молодого Кузнеца: — Некоторые из них вернулись. Большинство никогда не вернется. Говорят, что тех, кто ушел к мятежным племенам, совсем немного.

— Была битва? — спросил Молодой Кузнец.

— Короткая. Два дня.

— Но они не проиграли? Ты сказал, племена еще держатся.

— Каждый из людей Вождя, кто присоединился к мятежным племенам на западных высокогорьях, передал весточку в Городище, а твоя родня — нет.

Молодой Кузнец помрачнел. Набоже очень хотелось подойти к нему, притянуть его голову к груди, убаюкать, прошептать, что он справится, что он сильный. Его мать с бесстрастным лицом и высоко поднятой головой стояла рядом с ним. Она даже не дотронулась до сына, не обняла, чтобы утешить и ободрить.

— Вести будут, — сказала она.

Некоторые женщины из клана Кузнецов заплакали, малыши прижались к их ногам.

Старый Охотник снова отпил из меха, утер рот тыльной стороной ладони.

— Говорят, одиннадцать вождей, и наш тоже, принесли присягу на верность римлянину по имени Клавдий. Говорят, он вождь всех вождей, этот Клавдий. А еще говорят, что он позволил всем покорившимся вождям править своими племенами как прежде. Вождь, получается, так и будет забирать себе две трети нашего урожая пшеницы, ржи и овса. Из этого он станет платить долю Риму.

Набожа переводила взгляд с одного лица на другое. Многие хмурились, кто-то прикусил губу. Глаза Молодого Кузнеца словно остекленели. Наконец он моргнул. Слишком сильный удар постиг его, чтобы он смог произнести слова утешения, показать себя истинным первым человеком.

Старый Охотник положил руку ему на плечо.

— Ты еще совсем мальчик…

Со своего места Набожа видела, что Молодой Кузнец переменился в лице.

— Я добыл кабана для праздника Урожая, — напомнил Старый Охотник. — Ходил в Городище за новостями.

До чего же Набожа ненавидела его в тот момент: использовал удобный случай!

Молодой Кузнец открыл было рот, но Набожа видела, что он не в состоянии говорить, потому что боится расплакаться.

Старый Охотник покачал головой.

— Зачем только они пошли на юго-восток, твои родичи. — Он сильнее сжал плечо Молодого Кузнеца, наклонился ближе к нему: — Я выручу тебя, возьму на себя обязанности первого человека.

Голос матери Молодого Кузнеца был холоднее льда:

— Его отец вернется.

— А до тех пор, — Старый Охотник поклонился, — до тех пор я буду заменять его.

ГЛАВА 16

НАБОЖА

Три дня спустя начались дожди. Как всегда, воду собирали в ведра и сосуды: очень уж тяжко было ходить к мшистой расщелине, где лента водопада обрушивалась вниз, на грубый песчаник, а потом возвращаться на прогалину, таща по два ведра и расплескивая через край воду. На заре Набожа отворила дверь и увидела, что дождь хлещет сплошной стеной. Ведра и миски, выставленные с ночи, были полны на высоту мужской ладони. В такую погоду ни она, ни другие работники в поле не выйдут.

Она представила, как отправится к Карге в ее маленькую лачугу. Ближе к полудню в двери лачуги войдет Арк, и Карга сунет ему в руки ступку, ложку или сито. Старуха говорила, что у него легкая рука и действует он с женской чуткостью, — это была похвала. Стоило Набоже взять в руки пестик рядом с этим юношей, знавшим повадки пчел и великолепие ночного неба, как все улетучивались у нее из головы, а захватчики-римляне с их императором казались столь же непостижимыми для ума, как безбрежное море. Страдания Молодого Кузнеца и отсутствие твердой руки его отца отступали. Ее счастье было полным. Там, на гати, они с Арком слышали шаги ребенка, их ребенка, пришедшего к ним из других времен.

На следующее утро она проснулась еще до того, как небо на востоке окрасилось розовым. Ее разбудил шепот Карги — совсем рядом, за плетеной стеной, у которой лежал тюфяк. Набожа распахнула дверь и вышла под тростниковый карниз, зевая, вытряхивая сон из головы, недовольная тем, что ее подняли до петухов. За ночь дождь не унялся, но сделался слабее.

— Белена расцвела, — сообщила Карга.

Она переминалась с одной промокшей ноги на другую, словно ребенок в ожидании медовых сот. Набожа знала, что Карга оказала ей честь, позвав собирать белену — самое магическое из всех растений. Карга задрала голову к небу, указывая на бледный диск.

— Собирать можно только на полной луне.

По дороге через поля к низкому холму, где росла белена, Карга повторяла старые наставления, объясняя, где еще искать, если привычные места окажутся неурожайными. Возле заячьих лежек: зайцы пожирали растительность, которая душила белену, но знали, что от нее самой нужно держаться подальше. На песчаных почвах: стержневой корень белены уходил глубоко в землю.

— Я все это знаю. — Набожа смахнула с лица морось.

Через несколько шагов Карга сказала:

— Там запас семян, на всякий случай.

— Да.

— Перед высевом замочи семена на двенадцать дней. Воду меняй каждый вечер.

— Знаю я. — Дождь стекал по затылку, забирался под одежду.

— Вот и не забывай.

На рассвете снова пошел дождь, и утро оказалось плодотворным: Набожа толкла в ступке сушеный медвяный корень, Арк готовил настойку из душистой фиалки, а Карга развешивала на стропилах белену. Пока они втроем работали, старуха досадливо фыркала и ворошила белену, вытряхивая из нее воду, разделяя стебли. Набоже не пришлось долго ждать напоминания, что, когда воздух застаивается, белена начинает подгнивать.

Когда уже было слишком поздно, чтобы идти в поля, Набожа стала прислушиваться, не прекратился ли дождь. Ее не тревожила возможная гниль: Арк позаботился о том, чтобы огонь пылал вовсю. Просто она знала, что Каргу потянет в лес и на болота после столь длительного сидения взаперти, а Набоже хотелось ощутить губы Арка у себя на шее, его руки, скользящие по ее телу, поднимающиеся к груди, скрытой лишь тонким слоем шерстяной ткани. Набожа зашивала холщовые мешочки с сушеным медвяным корнем, которые, как она давно надеялась, Старый Охотник обменяет в Городище. Оторвавшись от работы, она подняла глаза: Арк пристально смотрел на нее.

— Свежего воздуха глотну, — сказала Карга, хотя дождь еще не перестал. Она сняла плащ с гвоздя, вбитого в косяк двери. — За огнем следите.

Не успела она, впустив волну холодного воздуха, захлопнуть за собой дверь, как Арк уже лежал на тростнике, рассыпанном на земляном полу, а Набожа сидела верхом на нем, обнимая коленями его бедра, заведя его руки ему за голову. Пальцы кружили по его запястьям. Она долгим поцелуем прильнула к нему, затем второй раз, третий и четвертый, и ощутила под собой его напрягшуюся плоть. Она выпрямилась, и Арк, приподнявшись, ухватил зубами вырез ее платья. От легкого рывка одна из застежек на плече отлетела, и платье сползло, повиснув треугольником. Он прильнул губами к млечной белизне ее обнажившейся груди, и Набожа наклонилась вперед, ощущая влажное тепло его рта. Она стряхнула платье с другого плеча, и оно соскользнуло до пояса. Поцелуи, ласки… Ей хотелось бесконечно испытывать это томное, острое чувство, балансируя на самом краю чего-то, пока ею не изведанного. Оба тяжело дышали и, почти раздетые, были мокры от пота в перегретой лачуге. Наконец Арк положил руки на ее бедра и стал двигать ее на себе взад-вперед. Его наслаждение пришло быстро, сопровождаемое прерывистым дыханием, затем неподвижностью, почти невыносимой для Набожи, которая желала ощутить его ближе, внутри себя, желала, чтобы он продолжал двигаться и чтобы эта невыносимость закончилась. Он притянул ее и поцеловал в волосы, крепко сжал в объятиях и прошептал, что хотел бы дать ей больше, чем может дать простой работник.

Она слушала его сердце, чувствовала, как ее собственный пульс замедляется. Потом сказала:

— У тебя есть все, чего я хочу. — И добавила: — Я хочу лечь с тобой.

Набожа не имела в виду, что хочет лечь с ним сейчас. Она говорила о том, что хочет стать его супругой, но объяснения были излишни.

Арк перекинет ее через плечо и перенесет за порог их дома. А она будет молотить его кулаками по спине, изо всей силы лягаться — отличное зрелище, восхитительный притворный страх перед проникновением, ожидающим нетронутую девицу. Она подумала, что только таким девицам в собравшейся толпе и можно заморочить этим голову.

— Ты будешь моей супругой, — сказал он.

— Я знаю, — кивнула она, думая о том, как еще далеко до Просвета — поры союзов на Черном озере. Им предстояло вынести долгие луны Зяби, прежде чем Арк сможет перенести свой кожаный плащ и запасные штаны, силки и крючки, миску и чашку в ее хижину и они смогут жить вместе как супруги. Ее родным было не впервой брать в дом тех, кто остался без семьи, и они приветят Арка — молодого, здорового мужа. Может, не все сразу. Мать наверняка сперва заартачится, но потом сдастся. Однажды, в пору отрочества Набожи, она сказала, положив руку на узкое плечико дочери: «Ты очень даже можешь привлечь молодого человека с ремеслом».

Набожа думала о Молодом Кузнеце, о Молодом Охотнике, о юных Плотниках и Пастухах, еще не взявших себе супругу. Их матери не были красивее ее матушки, хотя держались прямее и нечасто склонялись для восхваления Матери-Земли. Такая привычка была свойственна работницам, в особенности вдовам, иссохшим женщинам, которые то и дело прикладывали руку к губам, к земле — не только из благодарности, но и от нужды.

В тот день Набожа не поняла честолюбивых помыслов матери. Она лишь догадывалась, что мужчина с ремеслом, доставшимся от отца, владеющий наковальней с мехами или пилой с зубилом, может обеспечить супруге привольную жизнь.

Недавно мать сделала очередную попытку.

— Ты частенько ходишь с Арком, — заметила она.

Набоже захотелось улыбнуться и поведать матери о поляне душистых фиалок, но она сказала лишь:

— Он мне люб.

— У него ни ремесла, ни родни.

Набожа знала, что жить без родни тяжко. У них с матерью тоже не было родни, и мать порой плакала, когда угли потухали, груда дров таяла и ей приходилось выходить в ночную тьму.

— Мы будем его родней, — сказала Набожа. — А он — нашей.

— Говорят, что Молодой Кузнец ясно обозначил свои намерения.

Молодой Кузнец почти не выходил из кузни с тех пор, как Старый Охотник вернулся с недобрыми вестями. Как-то раз Набожа остановилась возле низкой стены.

— Молодой Кузнец, — позвала она, и он поднял на нее покрасневшие глаза. — Я тебе сочувствую… Насчет твоих родичей… Они все такие смелые!

Он кивнул, кадык у него дернулся.

— Нам всем не хватает твоего отца, всегда такого мудрого и справедливого, особенно теперь, когда пришли римляне.

Он тронул пару глиняных изложниц, стоявших на верстаке.

— Земли Вождя лежат на северо-западе, далеко от того места, куда вторглись римляне, — сказал он. — Черное озеро — на северной оконечности этих земель.

— Ты хочешь сказать, что удаленность может уберечь нас? — спросила она.

— Об этом мы должны просить Покровителя.

— Твой отец дал бы точно такой же совет.

Молодой Кузнец пожал плечами, но Набожа заметила, что он тронут ее сочувствием.

— Будем надеяться, я смогу разобраться, что к чему. — Он махнул рукой в сторону верстака, где стояли формы и тигель с железными брусками: — Это меч, который отец начал делать для Вождя. — Молодой Кузнец говорил, и прежняя уверенность возвращалась к нему с каждым словом. Клинок был уже выкован и выровнен, оставались лишь мелочи: отшлифовать и заточить. Однако рукоять — это другое дело. Ее форма была намечена в общих чертах, но перекрестие надлежало украсить двумя пластинами с тонкой резьбой и росписью красной и белой эмалью. — Я бы дерзнул, даже если бы отец был здесь. — Он взял с верстака изложницы — Это для пластин. Глину придется разбить, чтобы достать пластины. Второй попытки у меня не будет.

— Я в тебе не сомневаюсь, — сказала она и чуть не проговорилась, что уже видела чудо его мастерства.

Мать с нескрываемым интересом ждала, что скажет Набожа о Молодом Кузнеце. Выкажи дочь хоть какую-то нерешительность, мать подбодрила бы ее.

— Мне его жаль, он там совсем один в своей кузне.

— У него есть мать, супруги братьев, племянницы и племянники, — возразила Набожа.

— Жены и дети.

— Старец говорит, Молодой Кузнец когда-нибудь опять станет первым человеком.

— Не станет, пока Старый Охотник не прекратит свои козни. — Мать вскинула голову: — И все-таки он был бы хорошим супругом.

От уголков ее глаз разбежались легкие лучики. В свое время она выбрала работника, у которого был единственный брат. Интересно, мать ее матери давала дочери такой же совет? И наставление осталось без внимания? Ее мать выбрала любовь, однако хотела убедить Набожу поступить иначе, чем поступила сама? Возможно, так оно и было, уж слишком горестно ее мать вздыхала всякий раз, зачерпывая воду, таская дрова или причитая, что первый щавель так никогда и не появится.

Набожа тяжело вздохнула.

Мать встала, потерла поясницу и, еле держась на ногах от усталости, подхватила перевязь, в которой носила дрова.

Набожа лежала без сна, вспоминая, как сидела верхом на Арке в лачуге Карги и как позже им выпадали другие случаи: на пне старого бука, на лугу возле полей и совсем недавно в том местечке, где папоротники разрослись особенно буйно. Упоение пришло к ней в высокой траве, после того как она направила его пальцы в теплую влажность между ног. Он ласкал ее сначала нерешительно, потом с большей уверенностью, когда она выгнулась на земле. Он поймал ритм, и Набожа стала постанывать от наслаждения. А потом это пришло, как грозовой разряд, как сотрясение, прокатившееся по всему телу, словно рябь по поверхности Черного озера. Оно накатывало на нее волна за волной, и она падала в эти волны, обретала плоть и теряла голову. Наслаждение было столь глубоким, что члены утратили силу, и она утонула в блаженстве.

Набожа тряхнула головой, снова выругав себя за то, что Арк полностью вытеснил остальные мысли. И это в то время, когда Молодой Кузнец без устали трудится, словно собираясь отработать за дюжину погибших сородичей; когда римляне хозяйничают на чужой земле, пусть даже на самом дальнем конце острова (Набожа надеялась, что на дальнем); когда поля затопили дожди, идущие почти без перерыва уже восьмые сутки. Это было неправильно: ее легкомыслие, ее счастье, усилия, потраченные на то, чтобы расчесать волосы, отмыться от пота, растереть на шее цветок душистой фиалки. Домашние ворочались на своих тюфяках. Смолкла и мать, лишь изредка тихонько постанывая. Все в деревне ходили с опущенными головами, с хмурыми лицами. Мысли Набожи вернулись к Арку, к его губам на ее груди, к языку, теребящему ее сосок, к его рукам на ее бедрах. Как всегда, они целовали и ласкали друг друга под бесконечным дождем. Вымокшие до костей, возвращались в лачугу Карги со скудной добычей — мокрыми прутьями краснотала, плакун-травой, наспех собранным пчелиным воском.

Теперь дожди не прекращались уже пятнадцать дней, и каждое утро жители деревни, приоткрывая двери, вглядывались в небо на юго-западе, надеясь увидеть просвет, которого все не было. Старый Охотник, пнув разбухшую от дождевой воды бадью, поплелся на совет к Старому Плотнику и Старому Пастуху. И все же Набожа оставалась беззаботной, она почти ликовала, видя по утрам, что дождь не унимается, и зная, что опять пойдет в поля миловаться с Арком. Когда они бежали с прогалины в лес, из леса — в укромное место, которое он обнаружил под нависшим обрывом у основания Предела, она не думала о скворце, предвестнике дождей. Мысли о влажном языке Арка заслоняли и мрачное знамение, и погибших Кузнецов, римлян, и бесконечный дождь.

Дождь шел уже восемнадцать дней, когда Старый Охотник принялся ходить по домам, советуя беречь каждую каплю молока: лучше сделать из него твердый сыр, которого хватит, чтобы пережить Зябь, а не тратить молоко на кашу или творог, который болотники любили есть с хлебом. Через три дня глава деревни пришел опять. «Оставшиеся припасы пшеницы и ячменя нужно урезывать», — сказал он. И потом, за несколько дней до того, когда работники обычно брались за серпы, на пшенице показались первые мелкие овальные пятна гнили. Мужчины продолжали храбриться. Еще не все потеряно, говорили они и указывали на западные высокогорья, едва различимые на фоне облачного серого неба. Возможно, за этой пеленой небо чистое. У них оставалось пять дней, может быть, чуть больше: потом в полях спасать будет нечего. Женщины падали на колени, взывая к Матери-Земле.

Дождь по-прежнему не прекращался, и Набожа перестала постоянно думать о поцелуях и ласках. Не будет пшеницы для Вождя, останутся пустыми закрома — жди друида, который станет сверлить селян таким свирепым взглядом, что какой-нибудь несчастный обязательно упадет на колени и сознается в оскорблении Матери-Земли.

И вскоре друид явился верхом на лоснящейся гнедой кобыле, в развевающемся белом одеянии, с длинной курчавой бородой.

— Мать-Землю нужно умиротворить, — заявил он. — Но никакой жертвы не будет достаточно, покуда не покается тот, кто преступил закон.

Его тяжелый взгляд переходил с лица на лицо. Дети захныкали. Вперед никто не вышел.

— Ваш сосед, увидев выступающие ребра своих детей, укажет пальцем на виновного. Так пусть ему хватит здравого смысла выйти вперед.

Наконец на землю свалилась работница, придерживая руками живот, в котором носила пятое дитя. Она всхлипывала и что-то бормотала, постоянно трогая рукой губы и землю. Наконец стало понятно, что она не всегда закапывала порцию вечерней трапезы, причитавшуюся Матери-Земле. Ногти Набожи впились в ладони: неужели отчаянные попытки матери накормить потомство — большее преступление, чем ее пренебрежение к растущим невзгодам жителей деревни?

Их всех собрали под дождем в Священной роще.

Селяне жались друг к другу под шестью молодыми дубками и одним древним дубом невиданного обхвата. Набожа часто приходила сюда. Мать-Земля казалась ближе среди узловатых ветвей со свисающими с них шарами омелы, среди стволов, покрытых изломами коры, шелковистой от мха, растущего на обращенной к северу стороне. Но сегодня все было иначе: роща казалась темной и зловещей, а почва — более топкой и слякотной, чем пышный, сочный мох трясины.

Когда Старый Дубильщик и Старый Пастух приволокли в рощу блеющую овцу, все взгляды устремились на них. Три здоровых копыта животного упирались в грязь, словно оно знало, для чего предназначен древний каменный алтарь, словно дождь не смыл глубоко в почву кровь, орошавшую плиту.

— Проклятая овца, — прорычал Старый Дубильщик и сплюнул в грязь, а Старый Пастух нетерпеливо и злобно дернул за веревку.

Молодой Кузнец взглянул на друида, чей кивок выражал скорее снисходительное терпение, нежели истинную озабоченность.

— Эта овца не порченая, она сильная матка, — подал голос Молодой Кузнец. — Старый Пастух говорит, ей бы неделю-другую по грязи не бегать, глядишь, копыто и заживет. За последние три года она принесла несколько двоен. Пожертововать такой овцой значит ослабить стадо. Не вижу, почему бы Матери-Земле не удовольствоваться лисицей или зайцем, особенно теперь, когда гниет пшеница.

На мгновение Набожа увидела в Молодом Кузнеце его отца: смелый нрав и ровный, исполненный достоинства голос. Друид вытянул губы трубочкой, выдохнул, словно раздумывая, затем, отмахнувшись от соображений Молодого Кузнеца, стал взбираться на развилку старого дуба. На боку у него висел позолоченный серп. Этим серпом он срезал шары омелы, из которой сплетали венок: так делалось всегда, когда приносили в жертву животное. Он выбрал двух девушек, чтобы держать прямоугольник белого холста, в который упадет отрезанный шар. Взяв полотнище за углы, девушки растянули его. Лица обратились вверх, к дождю и к дубу, на котором друид остро отточенным лезвием отсекал омелу. Люди угрюмо сутулились, переступали ногами в промокших башмаках. Набожа прикрыла глаза и представила широкое крыло Матери-Земли, укрывающее рощу от дождя, а затем веющее над полями, чтобы удалить влагу с пшеницы, ячменя, овса. Но когда Набожа открыла глаза, на нее смотрела все та же унылая действительность. Срезав омелу, друид спустился на раскисшую землю и, соорудив венок, водрузил его себе на голову.

Овце связали ноги и втащили ее на каменный алтарь; она блеяла, брыкалась и билась головой. Нередко возникали споры о том, как убивать жертву. Это зависело от того, какому богу предназначалось подношение: Покровителю, хранящему народ от беды, или Повелителю войны, ведущему воинов племен; Праотцу, сотворившему человека, или кормилице Матери-Земле. На этот раз, однако, орудие было избрано без малейших разногласий: все знали, что только Мать-Земля может остановить дождь. И если удар по голове мог умилостивить Покровителя, удушение — Повелителя Войны, а утопление — Праотца, то Мать-Земля желала крови, которая окропит алтарь, брызнет во мхи — в ее жаждущие уста.

Предпочтения богов с таким постоянством подкреплялись соотвествующими жестами, что даже малыши на Черном озере понимали их. Болотнику, ударяющему себя ладонью по лбу и взывающему к Покровителю, вполне естественно приходил на ум удар по черепу. Если болотник проводил пальцем поперек горла и восклицал: «Внемлите Повелителю войны! Чутко внемлите!», то в мыслях рисовалась удавка. Если соплеменник, проведя пальцами по колесу Праотца, прижимал к груди ладонь, воображение без труда рисовало утопление, когда дыхание неизбежно должно остановиться. А наклоняясь к земле и бормоча: «Матери-Земли благостыня!», он обыкновенно вспоминал кровь, брызжущую с алтаря в алчущую почву.

Старый Охотник и его сын держали овцу, и, как только друид воздел руки, Молодой Кузнец прижал нож к горлу животного. Набожа вместе с остальными воскликнула: «Матери-Земли благостыня!», но крики заглушал барабанящий по земле дождь. Она снова и снова повторяла призыв, как и остальные селяне, собравшиеся в роще, однако они не могли перекричать дождь.

Непонятно, что случилось потом. Возможно, Охотники слишком рано разжали руки. Возможно. Молодой Кузнец чересчур сильно давил на нож, когда тот уже дошел до шейных позвонков овцы. Возможно, неприятность была не делом рук человека, но, скорее, выражением неудовольствия Матери-Земли, как потом станет утверждать друид. Что бы там ни было, но кровь, как подобало, не пролилась полностью на алтарь и не хлынула прямо на мох под ним. Когда острый клинок вошел в горло овцы, та выгнулась и дернулась всем телом так, что кровь брызнула на мужчин, заляпала лица, замарала рубахи. Часть крови взметнулась в воздух, а затем осела в глубоких бороздах коры древнего дуба. Еще одна часть смешалась со струями дождя, хлещущего по лицам, каменному алтарю и листве, и, возможно, просочилась в мох. Наблюдая эту позорную сцену, болотники уверились, что Мать-Земля не насытилась, что ее по-прежнему томит сильная жажда.

— Ну вот, и толку никакого, и молока у нас в Зябь не будет, — проворчала супруга Старого Пастуха, жалкая и сморщенная, точно тронутый морозом терновник. — И твердого сыра, который мы могли бы заранее наготовить.

Работница по имени Ива стояла в толпе, пряча от дождя под кожаным плащом сына — слепенького Жаворонка. Быстрый, как ужас, друид подскочил к ним, оторвал ребенка от матери и повалил спиной на алтарь. Жаворонок начал шарить вокруг руками: так он изучал мир. Когда пальцы ощупали влажный песчаник, мальчик, ошеломленный, покорно замер, тихий, как ночь. Ива закричала, прорезав криком шум дождя, как петух раннее утро, а друид всадил кончик позолоченного серпа в горло мальчика и легко рассек бледную кожу, теплую плоть, пульсирующую вену.

— Мать-Земля повелела, — сказал он. — Показала нам, что недовольна овцой. По ее желанию мы пожертвовали ей порченого отрока. Его кровью мы искупили вину.

А кровь все била из зияющей раны, натекала лужей на песчаник, струилась в мох — и казалось, что на этот раз жертва принята.

ГЛАВА 17

НАБОЖА

Пшеницу в полях доедала гниль. Пробравшись сквозь лесные заросли, Набожа присела на корточки, разгребая пальцами прелую листву и холодную комковатую землю. Иногда ей попадалась семейка грибов или гроздка незамеченных сборщиками лесных орехов, и она извлекала добычу из лесного сора. Пшеницы не было, подступала Зябь — и грибы не могли не радовать. Но Набожу тревожило то, что она открывала дверь с улыбкой, радуясь очередному дождливому дню. Ей не приходило в голову попросить Мать-Землю остановить дождь — а теперь было слишком поздно. В эти луны она слишком мало времени проводила на коленях, слишком плохо оправдывала свое имя. Порой она пыталась успокоить себя тем, что это заурядный и, скорее всего, воображаемый проступок, нежели истинное небрежение. Почти наверняка многие сородичи перебирали в памяти свои дела и гадали, где допустили промашку, каким образом могли вызвать нескончаемый потоп и появление друида, перерезавшего горло Жаворонку. Даже Арк — славный, честный Арк, который никоим образом не мог прогневать богов, — принял на себя эту ношу.

— Мы все должны были пойти с Кузнецами. Мы просто позволили римлянам захватить нас, а теперь… — Его взгляд устремился на полегшую пшеницу, затем на Священную рощу.

— Мальчик понимал, что происходит, — сказала Набожа. — И не боролся. Никто из нас не боролся.

— Тихо, — предупредил Арк, приложив к губам пальцы.

Деревенские впоследствии торжественно поклялись не говорить об ужасном событии в Священной роще, не воскрешать в памяти имя Жаворонка. Он исчез из их настоящего и из прошлого тоже: слепой мальчик, который так сладко пел, который умел приправить ячмень щавелем, а твердый сыр — медвежьим луком.

Время от времени, вороша лесную подстилку, она от покаянных мыслей переходила к раздумьям о римлянах. Хотя новостей больше не было и никто не собирался за ними в Городище, Набожа предполагала, что сверкающие хитроумные создания из другого мира могли в любой момент появиться на Черном озере. Она думала о друиде, подстрекавшем людей Кузнеца, об обещанных им грабежах и убийствах, подожженных селеньях и обращенных в рабство племенах. От земли по ногам тянуло холодом; она подняла лицо к небу.

— Матери-Земли благостыня! — произнесла она старинное чествование, но на последнем слове голос взлетел, превращая фразу в вопрос. Набожа тронула губы, затем палую листву на лесной земле.

Ночью она клала ладони на свой впалый живот, сдвигала их к острым выступам, в которые превратились ее бедра. Не сказать, что наступила нужда, ведь еще можно было набрать листьев и стеблей мокричника. Земля пока не замерзла, и наверняка выкопаны не все съедобные коренья — округлые черешки рогоза, длинные веретенца репейника. Набожа утешалась этой худобой, этими выступами под пальцами, которые свидетельствовали о ее чистоте и щедрости, с которой она оставляла положенную долю Матери-Земле.

Болотники знали, что без привычных припасов пшеницы им придется не просто терпеть короткие дни и суровые ветра Зяби — им придется выживать. Они наедались досыта, пока лесные яблочки еще висели на ветках, пока на бузине оставалось вдоволь ягод. Они начисто, до самого Предела, вычищали лесную подстилку от орехов, выкапывали съедобные клубни.

Набожа и Карга пользовались большим спросом, поскольку знали, что бледные грибы, облепившие слоями трухлявые пни, съедобны, тогда как более темные, слабо пахнущие лепестками шиповника, — нет. Они показывали, как определять травы по листьям: сердцевидные, крупные — репейник; скученные и с выступающими прожилками — щавель; острозубые и глубоко уходящие в землю — одуванчик. Они объясняли, какая часть растения — листья, корни или все целиком — позволит заполнить живот или утешит плачущего младенца.

Мать Набожи притронулась к выступающей ключице дочери и посоветовала ей придержать для себя лучшие места в лесу. Да Набожа и сама подумывала о том, чтобы делать личные припасы, но ведь отказаться от этого права было бы добродетельнее? Она крепче обхватила себя руками.

Болотники припасали твердый сыр для более суровых дней. И этого закона придерживались строго. Совсем другое дело — боярышник или шиповник. Все знали, что лучше оставить плоды до первых морозов, после чего те станут вкуснее. Но стоило случайно наткнуться на гроздь блестящих красных ягод и заметить, что в некоторых зеленых чашечках уже нет плодов, как становилось понятно: кто-то из соплеменников не устоял. И как тут удержаться, чтобы не собрать и свою долю? Болотники пробирались по прогалине, сжимая в кулаках плоды шиповника, пряча под кожаными плащами клубни. Лучше пусть кажется, что у тебя ничего нет. Даже Молодой Охотник теперь прокрадывался на прогалину с мешком на боку, раздутым от фазана или утки, и направлялся прямиком в свою хижину. Карга все больше хмурилась и однажды, не выдержав, заявила, что болотники заслуживают то, что имеют: нечего было рвать ягоды до того, как те нальются сладостью, и выкапывать все клубни без разбору.

Как-то Набожу позвали в хижину Карги. Войдя, она увидела, что двое младших сыновей Старого Пастуха держатся за животы. Всю ночь им пришлось бегать на двор из-за поноса. Их мать была в отчаянии. Теперь, перед Зябью, мальчикам как никогда нужны были силы.

— Кипрейный чай, как думаешь? — спросила Карга.

Набоже показалось странным, что старуха обратилась к ней. Но она тут же сообразила, что это проверка, что кипрейный чай — не то средство, которое сейчас нужно. Набожа переводила взгляд с одного мальчика на другого и заметила у обоих красноватый налет возле рта. Взяв руки старшего в свои, она перевернула их ладонями вверх, потерла большим пальцем покрасневшую кожу, содранную почти до мяса.

— Чешешься?

— Да.

— И ты? — Младший братишка кивнул, вытянув ладошки, чтобы Набожа посмотрела и на его поврежденную кожу.

Карга улыбнулась, и Набожа сказала:

— Вы плохих корешков наелись. — Зловредные луковки вызвали раздражение на пальцах и возле рта, и у ребятишек схватило животы.

Супруга Старого Охотника покачала головой, но затем кивнула:

— Я послала их накопать медвежьего лука, ну и положила что-то похожее в похлебку.

— Видать, это был золотой лучок, — объяснила Набожа. — Пройдет.

Мать взглянула на Каргу; та кивнула.

— Давай им побольше воды, — наказала Набожа.

Мать опять посмотрела на Каргу, и та повторила совет Набожи: пить воду. А потом добавила:

— Пусть продрищутся. К вечеру все луковицы из них выйдут.

Когда Карга и Набожа остались вдвоем, старуха тяжело осела у огня на груду мехов, которую называла «мое гнездо». Набожа устроилась рядом.

— Приглядывай за этим: болотные едят что попало. — Карга положила ладонь на руку Набожи. — Ты прилежно училась.

Набожу поразил вдруг объявший старуху покой. Карга вечно что-то копала, резала или отжимала в решете; даже ее глаза редко отдыхали.

« Время мое пришло, — сказала Карга. — К чему задерживаться, и без того с едой худо.

Набожа оцепенела. Карга предстала ей такой наблюдательной и решительной тогда, в их первую встречу на лесной тропе, и спустя три года дружбы и совместных трудов не сходила с пути, начавшегося со сбора желтых цветков кровяного корня. Предвидела ли Карга этот момент? Неужели Набожа своим прилежанием и умением распознать луковицы, которых наелись мальчики Пастуха, ускорила наступление этого дня? Глаза девушки налились слезами.

Она обняла Каргу, и старуха не отпрянула, хотя нежности были не в их привычках. Набожа заплакала, а Карга, приговаривая: «Полно, полно», взъерошила ей волосы.

— Все мое — твое, — сказала она, легонько отстраняя Набожу, чтобы заглянуть ей в лицо. — Я говорила это Старому Охотнику в присутствии свидетелей. Ошибки не будет.

— Но ты лучше всех знаешь, как пережить Зябь!

Не лучше тебя. — Она похлопала Набожу по руке, посмотрела на ее запястье. — Исхудала.

Набожа опустила руку на колени, прикрыла запястье ладонью другой руки.

— Мать-Земля не осудит, если ее порция станет поменьше, особенно сейчас, когда нет пшеницы.

Набожа редко подвергала сомнению слова Карги, но в тот момент задумалась: каким образом связаны сгнившая пшеница и последующая жестокая сцена в Священной роще с благосклонностью Матери-Земли? Сердце учащенно забилось: что за мысли! Тысячи раз она становилась свидетельницей щедрости Матери-Земли. Набожа убирала ее поля, извлекала зелье из ее корней, листьев и цветков. Она, Набожа, всегда получала необходимое, стоило только попросить.

Карга по-прежнему ждала, подняв брови, но Набожа не созналась в том, что запихивала лишние пригоршни мокричника в жертвенный сосуд, предназначенный родней для доли Матери-Земли. Вместо этого она взяла руку Карги, и старуха заговорила о белене, повторяя наставления, которые Набожа и без того знала. Потом Карга перешла к несметным сиропам и настойкам, от них — к теплым рукам своей матери, которая отлично знала повадку пчел, а потом стала рассказывать об отце — как ловко он умел ловить зайцев, и прочее, и прочее, а в лачуге становилось все теплее и темнее, пока пылающие в очаге дрова не превратились в тлеющие угли. Набожа зевнула, ощутив отяжелевшие веки и скованность тела, приникшего к Карге, которая медленно, сбивчиво вела длинную историю о том, как они с отцом заплутали в чаще и провели ночь, прижавшись друг к другу в пещере.

Вздрогнув, Набожа проснулась. Тишина ошеломила ее, и она прислушалась, но смолкло все: и голос Карги, и легкий посвист ее прерывистого дыхания. Девушка вскочила, ругая себя за то, что заснула. Рыдая и баюкая Каргу в объятиях, она вдруг заметила, что в кулаке старухи зажат кожаный мешочек. Набожа помяла его в пальцах и ощутила внутри нечто вроде зернышек. Она развязала мешочек, передвинулась ближе к слабому свету, падавшему из очага, и вытряхнула содержимое — на ладонь ей упали семена, маленькие слёзки пшеничного цвета, а в нос ударил тяжелый дух белены.

Молодой Кузнец призвал Набожу в дом Кузнецов. Супруга одного из его братьев уже три дня не покидала своего ложа. Одна, без помощи Карги, Набожа стояла в дверях, робкая, будто новорожденный олененок, ожидая, когда ее глаза привыкнут к тусклому свету. Молодой Кузнец, его мать, супруги братьев и дети — некогда могучий клан, насчитывавший тридцать четыре человека, а ныне усохший до семнадцати, — собрались у низких столиков. Стряпуха, которая служила в семействе, сколько себя помнила Набожа, раскладывала по мискам кашу с мясом дикого кабана и разливала в кружки отвар одуванчикового корня.

Молодой Кузнец провел ее к ложу больной, и Набожа скользнула за шерстяную занавеску. Женщина поспешно забралась под шкуры, укрывшись с головой, и не показалась даже после того, как самый маленький из ее ребятишек потянул ее за волосы. Еще не успев потрогать ее лоб, Набожа поняла, какое снадобье может помочь. Тоску прогоняли растертые цветки зверобоя, настоянные на хлебном вине, которое сохраняло силу травы.

За занавеской послышался голос матери Молодого Кузнеца.

— С утра займитесь делом, — велела она. — Говорят, крыжовник поспел. И надо натаскать в дом воды и дров.

Женщины Кузнецов, привыкшие к прялке или вышиванию каемок на шапочках, не ответили. Набожа отдернула занавеску и увидела, как мать Молодого Кузнеца, подхватив корзинку с недосу-ченной шерстью, вышла из хижины.

Супруги почти разом заговорили:

— Мы, значит, воду таскай, а она будет сидеть на солнышке, шерсть сучить?

— Кто-то же должен таскать воду Они не вернутся.

— Старуха говорит, они ушли в горы к мятежникам.

— Все знают, что это не так.

— Она не может смириться с правдой. Она Старого Кузнеца любила, этого у нее не отнимешь.

— Уйду в Городище, как только выдастся случай.

— Лучше уж туда, чем здесь таскать воду да голодать.

— У старухи много чего есть на обмен.

Молодой Кузнец хлопнул ложкой по столу, хотя в миске у него еще оставалась каша, и встал.

— Я в кузню, — сказал он.

Стряпуху Кузнецов одолел зуд с сыпью, и через пару дней она пришла к Набоже. Когда та смазывала воспаленные запястья мазью из мокричника, Стряпуха пожаловалась:

— Старуха нудит день и ночь. Похлопает по лавке рядом с собой, а как Молодой-то Кузнец сядет, она ему: «Бери за себя Рыжаву». Он возражать, а она рукой машет, ничего слушать не хочет: им, дескать, нужно объединиться с родом, который сейчас в силе. На Черном озере нынче командуют Охотники.

— Она знает, что Старый Кузнец не вернется, — сказала Набожа. Мерцающий лучик надежды поглотила тьма.

— Глаза у ней блестят, а слез нету.

Набоже припомнилась золотая брошь, которую мать Молодого Кузнеца каждый день носила на платье, и обвивавший талию пояс, унизанный бронзовыми бляхами, — такие украшения обычно приберегались для праздничных дней. Набожа всегда покачивала головой при виде этой пышности и чувства превосходства, выставляемых напоказ женой, чей сын в одиночку тяжко трудился в кузне.

— Уперлась рогом, что твой бык, — продолжала Стряпуха. — Нет никого красивее Рыжавы, говорит, а Молодой-то Кузнец отвечает, что она избалованная. А старуха: чистая правда, мы все знаем, что отец ей во всем потакает, и когда-нибудь ты это себе на пользу повернешь.

— У него и так огорчений хватает, — сказала Набожа Стряпухе, думая о том, что и сама отчасти виновата в его огорчениях.

Молодой Кузнец был слишком мягок для Рыжавы, и его мать должна была это видеть. Набожа мысленно перебрала подрастающих девочек.

Помимо работниц и Рыжавы, выбор был невелик, но если он потерпит несколько лет… Младшая сестра Рыжавы — Вторая Рыжава — была добра и застенчива, и у нее были такие же, как у сестры, великолепные волосы, хотя один глазной зуб омрачала тень грядущей порчи.

— И к тому же ему приходится тягаться со Старым Охотником, — добавила Стряпуха.

— Этот своего не упустит.

— Он твердо вознамерился не дать Кузнецам подняться. — Стряпуха покачала головой. — Видала меч, который Молодой Кузнец только что закончил?

Набожа кивнула:

— С эмалевым перекрестьем.

— Он хотел сам отнести его в Городище, да еще пару кувшинов и бронзовый щит. Так Старый Охотник говорит: нет.

— Запретил? — При Старом Кузнеце мастера были вольны обменивать свои товары на рынке.

Хотя, зная сметливость и честность Старого Кузнеца, они по большей части довольствовались тем, что он сам торговался за них.

Стряпуха пояснила:

— Старый Охотник говорит — сам пойду. — Наклонившись ближе, она прошептала: — Его аж колдобит при мысли, что Молодой-то Кузнец вернется и принесет добра больше, чем нужно его роду, чтобы Зябь пережить. Боится, что Молодой Кузнец сушеной рыбки для работников припасет.

В ту Зябь за Жаворонком и Каргой в Другой мир последовала покаявшаяся работница — наглоталась ягод омелы, которую друид принес из Священной рощи и положил к ее ногам в знак очищения. После этого умерло дитя, родившееся раньше срока. Его мать, работница, уже к наступлению Зяби была очень худа, а к родам Совсем отощала. Сколько она ни ела крапивы, молоко не приходило. Супруга Старого Дубильщика, еще не отнявшая от груди своего младенца, отказалась заботиться о чужом ребенке. «К чему кормить такого заморыша, — сказала она. — Все равно что оставить молоко на солнце сворачиваться».

Затем ушла мать бессердечной супруги Старого Дубильщика, хотя в доме зятя она ни в чем не нуждалась. Раньше она часто сиживала с другими пожилыми женщинами, но затем перестала появляться на людях. Поговаривали, что с тех пор, как ее дочь отказала роженице, она целую луну лежала на тюфяке, не принимая ничего, кроме воды.

Еще двое стариков стали отвергать пищу, и сородичи положили их тела в Долине костей, рядом с останками матери супруги Старого Дубильщика, младенца, работницы, Карги и Жаворонка. Молва о благородной жертве стариков ширилась. Старец, вскинув голову, заявил, что у него есть право на пищу, как и у любого на Черном озере, а те, кто думает иначе, забыли, сколько он пахал, сеял и жал, пока они еще под стол пешком ходили. Вторая Вдова, которая уже обвинила Старца в том, что он таскает собранные ее детьми ягоды, фыркнула:

— Ты думаешь, у тебя больше прав, чем у детей. — Она подошла к его тюфяку и вытащила из-под истрепанной шкуры горсть ореховой скорлупы: — Ты не собирал орехи. Сказал, что у тебя колени болят. — Она швырнула в Старца скорлупки, которые отскочили от его груди и упали к ее ногам. Подойдя к тюфяку, на котором спали ее дети, она стащила шерстяное одеяло, укрывающее младшего сына, и показала всем его выступающие ребра.

Набожа стала каждый день что-нибудь давать мальчику, да и остальным ребятишкам тоже: кусочек лопухового корня, пару желудей, свою долю твердого сыра. Вскоре она ослабела настолько, что слегла и, не поднимаясь с тюфяка, блуждала между явью и сном. До нее смутно доносились звуки: стук и треск полена, подброшенного в огонь, жалобы на нехватку дров, кашель, хныканье, обращенные к Матери-Земле мольбы.

Теперь она узнала, что такое настоящий голод: это когда не остается сил на муки совести. Истощенный ребенок на тюфяке тоже это знал. И то, что некогда он работал в полях с усердием ребенка вдвое старше и снимал мешок с плеча матери, взваливая его на себя, лишь усугубляло страдания.

Арк не приходил в хижину Набожи, поскольку, как она догадывалась, выживание в Зябь не оставляло времени. Несколько раз она вспоминала о блаженствах в лесу, но сцены, воскрешаемые в памяти, казались скорее туманом, нежели чем-то осязаемым. Желание было лишь приманкой, соблазном, и только терпящий истинную нужду мог распознать обман. Желание не согревало, не набивало живот, не смачивало водой губы. Оно не могло, как размятый в кашицу сыр, проскользнуть в горло, заполнить пустоту в желудке и стать не просто ощущением тепла, но самим теплом.

Набожа думала о Молодом Кузнеце. Она слышала разговоры о копченом мясе, сушеной рыбе и твердом сыре, которые Старый Охотник собрал для кланов мастеровых в Городище. Уж верно, немалая доля досталась Молодому Кузнецу в обмен на меч, кувшины и щит. Однажды он заставил ее сердце трепетать, и все же она отвернулась от него — такого кроткого и щедрого, такого умелого добытчика. Она была глупа. Она не знала тогда, что такое Зябь без пшеницы.

Сможет ли она встать с лежака и пойти к нему? Согласится ли он дать немного сыра для мальчика с торчащими ребрами? А для нее? По-прежнему ли он готов взять ее в супруги, сделать былью тот рисунок в старой шахте? Его мать будет помехой, но он и раньше действовал наперекор ее воле — амулет служил тому доказательством. Набоже померещился вкус жира на языке.

Порой она чувствовала, как к ее губам подносят ложку и льют в рот теплую воду. Время от времени ее кормили жидкой кашицей из смеси кореньев, хотя казалось, что ее губы раскрываются все реже, а в хижине становится все тише. Но затем однажды кашица оказалась другой: с мясным духом.

— Подарок судьбы, — прошептала мать. — Два свертка с мясом у дверей.

Набожа хотела сказать: «Молодой Кузнец» — это ведь он получил мясо из Городища; но изо рта вылетел скорее выдох, нежели слова.

В следующий раз была та же кашица с мясным привкусом, и потом тоже, и Набожа уже не могла сказать, сколько раз пища попадала ей на язык. Пропавшее было чувство голода вновь заклокотало у нее в животе, а вместе с ним вернулась и возможность ужасаться, что мясо скоро подойдет к концу.

Ей приснился хороший сон: мальчик с торчащими ребрами поднялся на ноги — он мог стоять, пусть мать и поддерживала его. До нее доносились всхлипы Старца. Хотя, может быть, ей только показалось? Но она совершенно ясно расслышала, как мать шикнула на старика. Набожа не знала, во сне или наяву он сказал, что не заслуживает подобной щедрости.

Она съела еще кашицы, заметив, что порции, которые ей удавалось проглотить, становились все обильнеее.

— На следующей луне земля оттает, — сказала мать. — Будет щавель, а потом пойдут мокричник и крапива.

Набожа слабо кивнула, пытаясь улыбнуться.

— Кто-то по-прежнему приносит мясо, — продолжала мать. — Хватает для всей семьи.

— Благословен будь наш благодетель, — тихо, очень тихо прошептала Набожа.

Мать наклонилась поближе, и девушка повторила слова.

Обнадеженная наливающейся силой Набожи, мать просияла: их положение улучшится теперь, когда Набожа в полной мере осознала способность ремесленника обеспечивать их. Молодой Кузнец кормил мальчика, Старца, мать Набожи и ее саму.

Затем однажды, окрепнув настолько, что ей удалось сесть и поднести ко рту ложку, Набожа заметила, что кашица сделалась светлее, в ней появился рыбный привкус, а на зубах что-то хрустело.

— Раки, — пояснила матушка. — Я и панцири смолола.

— У двери оставили? — с удивлением спросила Набожа: неужто даже семья Кузнецов вынуждена перейти на раков?

— Да. Несколько дюжин. Ужасные твари. Возни с ними больше, чем с белками.

— С белками?

— Старик уверен, что мясо было беличье.

Белки и раки, стало быть.

Арк знал беличьи тропы, знал, где найти зверьков, кротко свернувшихся в гнездах. Он рассказывал ей, как ловить раков с помощью одной лишь бечевы, сделанной из кишки, и осколка кости. Это было так похоже на него: накормить слабого, оставить еду у дверей и уйти незамеченным. Он не хотел показываться им на глаза, выслушивать благодарности и говорить, что белки и раки, спасшие их, — это то, что каждый сделал бы, попади он в его шкуру, в его потертую шкуру, из которой он давно вырос. Набожа глотала скрипевшую на зубах похлебку и ощущала тепло в животе и нежность Арка. Эта нежность повела его глубоко в лес, затем на север, к реке, к месту, еще не дочиста выбранному. Он стоял на коленях на холодной земле, в насквозь промокших штанах. Она думала о его терпении, его сторожкости, его руках, шаривших в ледяной воде. Он в одиночку выносил тяготы Зяби. Он ставил силки, ловил раков и говорил себе, что не может вернуться на Черное озеро, пока не соберет достаточно, чтобы накормить Набожу и ее родню, которая станет и его родней.

Мать пропустила пальцы сквозь потускневшие, немытые волосы Набожи и собралась было встать и принести гребень, но замешкалась.

— Он так тяжко трудится в полях, всегда старается облегчить тебе работу, как только может.

Мать имела в виду Арка, но Набожа, еще не успевшая привыкнуть к новому положению вещей, не сразу поняла: мать уже знала то, о чем она, Набожа, только что догадалась.

— Стало быть, это Арк наш благодетель, — сказала Набожа.

Мать улыбнулась, и ее улыбка была нежнее первой травы.

ГЛАВА 18

ХРОМУША

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не броситься бегом, когда мы с отцом приближаемся к деревне с нагруженной тележкой. Но затем, на последнем повороте, перед тем как лес расступается перед полями Вождя, я вижу матушку и не могу устоять. Она замечает нас и расплывается в улыбке, прикасается к губам, стремительно наклоняется и, мазнув по земле кончиками пальцев, бежит к нам по тропинке. Я бросаюсь к ней в объятия, ощущаю силу моей хрупкой матери. Она зарывается лицом мне в кудри, целует, ласкает. Потом отрывается от меня, обвивает руками шею отца и целует, и обнимает его, берет в ладони его лицо и снова целует.

Эта откровенная неописуемая радость, объятия, ладони на лице отца — моя матушка, обычно такая сдержанная! Поистине, она чистая загадка.

— Ох, Кузнец! — говорит она. — Самые длинные шесть дней моей жизни!

Он улыбается, пунцовея как маков цвет.

— Ты только взгляни, — говорит он, указывая на тележку.

Матушка трогает железные бруски.

— У меня есть работа! — объявляет отец. — И мне обещали, что будет еще.

— Стало быть, вспомнил о тебе Вождь.

— Я ударил по рукам с торговцем по имени Везун.

— Везун!

— Скучная работенка. Колышки для палаток, сейчас, по крайней мере. Но это ничего.

— Идем же, я набрала яиц на целый пир. — Она обнимает его за пояс, берет меня за руку.

Что Лис? — спрашивает отец на ходу.

— То здесь, то там.

— Сейчас он здесь? — затаив дыхание, спрашиваю я.

Матушка раскачивает мою руку взад-вперед, словно отмахивается от ответа.

— Только что вернулся.

— Откуда?

— Он никогда не сообщает. — Матушка разжимает ладонь, показывая, что не знает. — Но коня загнал.

— Они опять ездят по селеньям, — говорит отец. — Везун сказал, друиды сейчас в Бревенчатом Мосту. Мутят племена.

— Как ты и предполагал. — Радость начисто уходит с лица матушки, и она выпускает мою руку.

— Что-нибудь еще… — Отец не заканчивает фразу. Мы знаем, что он имеет в виду: были ли еще какие-нибудь изуверства со стороны Лиса.

Мать отрицательно качает головой.

Я гляжу на поля, уже слегка подернутые зеленью.

— Пшеница всходит, — говорю я, пытаясь щебетать птахой, поющей утреннюю песенку, но голос мой жалок. Лис остается на Черном озере, и никто из нас не верит, что мы в последний раз были свидетелями его жестокости.

Едва я успеваю распаковать бронзовый светильник, сосуд с оливковым маслом, сыромятную шкуру и отрез некрашеной шерстяной ткани, завернутый в мой плащ, как в дверях появляется Охотник. Он окликает меня и, когда отец подходит узнать, в чем дело, поясняет:

— Мать тебя спрашивает.

Я проводила долгие вечера, ухаживая за его хворой матерью: расчесывала волосы, растирала руки и ноги, поила отваром душистой фиалки, чтобы ей легче спалось. Стоя одной ногой в Другом мире, с поврежденным рассудком, она время от времени отпускает на волю мысли, дребезжащие в голове. Я расспрашивала ее, даже допрашивала, вытрясая все, что можно. И сейчас, хотя меня тащат из дому прямо с порога, я буду рада поводить гребнем по редким волосам, оттягивая неизбежную встречу с Лисом.

— Ты видела, как матушка выбрала Арка в супруги? — спрашиваю я мать Охотника.

Она оборачивается, с сомнением смотрит на меня. Конечно, она была там, как и всякий, рожденный на Черном озере.

— Сам пир я плохо помню, — признается она, — а вот костер! Такой праздник в ту ночь был. — Она похлопывает меня по руке, словно извиняясь за теплые слова о торжестве в честь первого брачного союза моей матери. — Твой отец любил твою матушку даже тогда, — говорит она. — В ту ночь он напился в дым и рассказывал всем и каждому, что однажды она станет его супругой.

Мне нравится эта затея: искать прибежища в пьяной уверенности посреди Просвета, обернувшегося для отца несчастьем.

— Твоя матушка и Арк… — На губах старухи появляется почти девичья улыбка. — Всё-то они миловались! В деревне судачили. То в высокой траве укроются, то пару шагов от пшеницы отойдут, чуть ли не с серпами в руках, то на вершине Предела или в лесу, как только начнет смеркаться.

Я откладываю гребень, боясь нарушить мерный поток ее слов, но затем подходит Охотник, нависает над нами, сложив на груди руки.

— Удалась у отца мена? — спрашивает он, хотя определенно видел, что тележка вместо котлов была нагружена железными брусками.

— Да.

— А что за купец?

Я пожимаю плечами, поскольку не могу сказать сопернику отца, что железом его наделил человек, снабжающий римскую армию.

— Я ткани ходила смотреть.

— Ты бродила по Городищу совсем одна? — удивляется он.

Я провожу гребнем от лба старухи к макушке, от макушки к затылку.

— А я бы тебе с собой куропатку дал, — говорит он.

— Мы все ценим твою щедрость.

Он упирается руками в ляжки и пригибается так, чтобы встретиться со мной глазами.

— Ты знаешь, что у меня в Городище есть друзья, — говорит он.

С великим усилием его мать поднимается на дрожащих ногах:

— Я теперь посплю. — И безжалостно, как месть, добавляет: — Ты дашь девочке куропатку.

Дома я застаю стол, накрытый для пира: четыре кружки, четыре тарелки, блюдо с яичницей и другое — с твердым сыром и хлебом. Отец отвлекается от разлития медовухи и кивком указывает на куропатку:

— Стоило притащить тележку железа, и Охотник загорелся заключить мир?

— Куропатка? Расщедрился, — говорит матушка. — Вы вовремя вернулись.

Она зовет Лиса, и тот появляется из своей ниши как раз в тот момент, когда я собираюсь объяснить, что куропатку получила вовсе не поэтому.

Обычно мы сами обслуживаем себя, но матушка знает, насколько проголодались мужчина и девочка, проведя в дороге шесть суток, а также знает привычку Лиса брать больше, чем положено. Пока она раскладывает еду, я гляжу на отца. Тот кивает, и я бросаюсь в свой угол за оливковым маслом, в который так вкусно макать хлеб.

Пока отец, матушка и Лис рассаживаются вокруг стола, я наливаю немного масла в неглубокую миску.

— Попробуй, — говорю я, протягивая матери кусок хлеба.

Она смотрит непонимающе.

— Вот так, — поясняю я, опуская хлеб в масло. Приятный терпкий вкус растекается по языку.

— Оливковое масло, — говорит с улыбкой отец.

— Римское масло! — восклицает Лис и смахивает со стола миску, которая, кувыркаясь, летит на тростник.

Отец вскакивает.

Нам дал это сородич, купец из Городища. Голос у него почти спокойный. — Подарок для Набожи. — Он разжимает стиснутые кулаки.

— Даже в таком случае, — возражает Лис, — римлянин на этом выиграл. — По лицу у него пробегает тень: он устал вновь и вновь объяснять. — Мы поставляем лес для их частоколов, кожу для их палаток, сыр для их желудков, для этих римлян, которые называют нас варварами, которые забирают наше золото, серебро и соль.

Пока он говорит, морщины у него на лбу становятся все глубже, щеки западают сильнее, и я с бьющимся сердцем жду появления гримасы отвращения к тем, кто якшается с римлянами, и вспоминаю намек Охотника на друзей в Городище. Отец дышит ровно. Он достаточно умен, чтобы не повторять друиду, совершенно уверенному в правоте своих обвинений, доводы Везуна в пользу бойкой торговли, больших возможностей и лучших урожаев, дорог и акведуков, порядка и каменных городов.

Мать осторожно тянет отца за штанину.

— Сядь, — просит она. — Нет ничего хуже остывшей яичницы.

Отец поднимает перевернутую миску, возвращает ее на стол и садится. Лис куском хлеба про-макивает блюдо из-под яичницы, подбирая каждую крошку.

— Сородич, ведущий дела с римлянами, — безрассудный глупец.

Мать сверлит отца взглядом, и мне до смерти хочется сказать, что Везун не римлянин. Правда, разница невелика, ведь Везун выступает их посредником, а взгляды Лиса непоколебимы, как глыба песчаника.

Отец кивает — неторопливо, уступчиво:

— Мы здесь мало знаем о римлянах. Они всего раз приходили сюда, когда искали сбежавших из Вирокония узников.

— За тех храбрецов, — говорит Лис, поднимая кружку. — За людей, у которых довольно мужества, чтобы сопротивляться.

Мы повторяем его жест, протянув кружки в сторону высокогорий — давняя традиция солидарности с этими землями, откуда теперь выметены мятежные племена.

— Ты никогда не думал присоединиться к повстанцам? — спрашивает Лис. — Судя по тому, что я слыхал, причин у тебя достаточно.

Но отец не испытывает ненависти к римлянам и не желает мести за погубленную родню, как не желал мстить в те дни, когда еще существовали повстанцы, к которым можно было примкнуть. Он сказал: «Друид погубил мой клан», считая наших верховных жрецов столь же виновными в его утрате, сколь и римлян. Он долго цедит мед, что позволяет ему избежать ответа, который Лису придется не по душе.

Страсть делает друида глухим к молчанию отца, и он продолжает:

— Римляне убили моего отца — это у нас с тобой общее — и весь мой род. — Он глядит на кружку в ладонях. — Мне было семь лет, я умирал от голода, и один друид нашел меня и привез на Священный остров. Он поил меня по капле и жевал для меня мясо, которое я был не в силах разжевать сам. Он привязывал меня к себе, ибо я не мог держаться верхом на лошади. — Глаза его наполняются слезами.

— Он видел твою силу, — говорит отец.

Лис делает большой глоток из кружки, а я вспоминаю себя семилетнюю: беспечную, любимую. Удивительно, что я чувствую жалость к такому жестокому человеку. Друид прочищает горло, вновь обращается к отцу:

— Твой отец присоединился бы к повстанцам, будь у него хоть малейшая возможность.

Сотни раз я слышала рассказы о том, насколько рассудительным был отец моего отца — о верности суждений Старого Кузнеца, его способности предсказывать исход дела. Я гляжу на отца.

По сжатым в тонкую линию губам видно, как он обеспокоен настойчивостью Лиса.

Собравшись с духом, я тихо говорю:

— Отец моего отца видел, как его сородичей разбили за два дня.

Лис поворачивается ко мне, глядит свирепо: девчонка осмелилась подать голос! Я вспоминаю зарезанного щенка. Вспоминаю лезвие, прижатое к моему горлу. Рот друида кривится, но, сочтя, что из-за меня не имеет смысла отвлекаться от насущной темы, он заявляет:

— Римляне еще узнают могущество наших богов.

После этого мы едим в молчании. Сосуд с оливковым маслом стоит на столе, как некий вызов.

Когда Лис наконец встает, мы с матерью одновременно тянемся к сосуду. Я уступаю, и мы переглядываемся, когда она подхватывает его со стола и прячет в складках юбки.

Спустя дюжину вечеров Лис велит мужам деревни собраться у нашего очага. Я разливаю мед, наполняю кувшины, таскаю дрова из поленницы под карнизом. Матушка, похоже, собирается уйти под предлогом того, что нужно отнести лекарство, и хочет, чтобы я ее сопровождала. Но Лис говорит, что не прочь выпить кружку отвара ромашки, и я ставлю воду на огонь. Без меня мать не уходит и принимается толочь лапчатку, хотя мазей у нас предостаточно.

Отец сидит, постукивая пальцами по бедру, и я думаю о том, что его новая тревога вызвана Лисом. Пока друид рыщет здесь, отцу приходится хранить готовые колышки подальше от его глаз и выкладывать на видное место обухи и ложки. Вчера он пожаловался мне, что Лис крутился возле кузни, поэтому пришлось потратить лучшую часть дня на возню с уже готовым черпаком. За несколько дней до того Лис ранним утром уехал, не сказав куда, и его не было две ночи. Я знаю, что отец постоянно посматривал, не возвращается ли друид, не видны ли клубы пыли из-под копыт его коня. Завидев на дороге пыльное облако, отец погрузил руки в воду, вытащил из ведра с водой дюжину еще не заостренных колышков и засунул в темную дыру между очагом и стеной.

Когда стихает гул мужских голосов, Лис откашливается и встает. Спрятав руки в просторные рукава одеяния, он посолонь расхаживает вокруг очага, и шаг его столь же нетороплив, сколь и речь, с которой он обращается к собравшимся:

— Друзья и сородичи — ибо я всех вас считаю сородичами, — сегодня я буду говорить с вами о серьезных делах. — Он поочередно оглядывает мужей. — Вы на опыте изведали, насколько отличается свобода от рабства, и хотя некоторые из вас, возможно, были некогда обмануты посулами римлян, теперь вам известна правда. Вы поняли, какой огромной ошибкой было позволить римским угнетателям отменить наши старинные обычаи, и вы осознали, насколько лучше бедность без хозяина, нежели богатство под пятой захватчика.

Но разве кто-нибудь из жителей болот изведал эту разницу, осознал великую ошибку? Мы всегда отдавали большую часть зерна Вождю. И здесь, на Черном озере, никто бы и не узнал, что теперь наш Вождь платит десятину римлянам, если бы нам не сказали. Но, похоже, Лиса это совсем не волнует. Видимо, он предпочитает закрывать глаза на любое обстоятельство, которое идет вразрез с его мнением. Мне становится ясно, что он ничего толком не видит и не слышит. В голове у него застряло лишь одно: римляне крадут нашу пшеницу.

Руки друида выныривают из рукавов, он бьет кулаком в ладонь и продолжает:

— Нас лишили собственности. Нас презирают и втаптывают в грязь. Мы пашем землю и пасем скот для римлян, почти все время проводим в трудах. Жизни нет, одна работа. Только благодаря моим собратьям-друидам, изгнанным отсюда на Священный остров, наши традиции все еще живы. Ненасытность римлян зашла слишком далеко.

У Лиса плохо с глазами, если он не видит, как соплеменники касаются губ и земли, закапывают хлеб и мясо для богов, гладят колесо Праотца на гати. Я перевожу взгляд с отца на Охотника, с того на Плотника: интересно, понимают ли они слова друида, как понимаю их я. Их лица бесстрастны: нельзя показать жрецу, что его речи не к месту.

— Но, по правде говоря, — продолжает тот, — мы сами несем ответственность за это зло, ибо позволили римлянам ступить на нашу землю, вместо того чтобы прогнать их раз и навсегда, как мы поступили с их хваленым Юлием Цезарем. А теперь мы долгие годы пожинаем последствия и негодуем, точно звери, вдруг осознавшие тесноту клетки.

Лис поглаживает жидкую золотисто-каштановую бороду, которая никак не вяжется с представлениями о древней мудрости друидизма. Он смотрит, задрав свой длинный нос, на обращенные к нему лица тех, кого он назвал сородичами. Задирает ли он свой длинный нос и перед собратьями-друидами? Отец с трудом сдерживает гримасу отвращения.

Лис снова прячет руки в рукава.

— Мы должны исполнять свой долг, пока еще помним, что такое свобода, — говорит он. — Мы должны оставить детям не только слово «свобода», но ее саму. Все это я говорю не с целью пробудить в вас ненависть к нынешним условиям — она у вас уже есть, — но побудить к началу действий; а уж как вы будете действовать, это вам решать.

Интересно, другие племена тоже собираются у очагов вроде нашего, где друиды так же вербуют приверженцев и бьют кулаком в ладонь, разжигая недовольство? В дни своих отлучек Лис, вне всяких сомнений, заезжает в дальние деревни. Хотя он моложе друидов Бревенчатого Моста, именно на него, одержимого, что баран в охоте, возложена обязанность поднять племена в отведенной ему области и увлечь их в большой священный поход.

В мерцании огня отец ставит кружку на тростник, кладет беспокойные руки на колени. Мне хочется на тюфяк, хочется забыться сном и не впускать в него друидов, заламывающих руки и замышляющих освобождение Британии от римлян. Меня сотрясает крупная дрожь при воспоминании о словах Лиса, произнесенных в тот вечер, когда мы с отцом вернулись из Городища: «Римляне еще узнают могущество наших богов».

Мужчины вокруг костра затихают, прячут глаза, устремляя их на кружки в руках, на обтрепанную кромку штанин, тростник под ногами — на что угодно, кроме друида. Многие видели, как щенок стал расплатой за воинственность Охотника. Лис по очереди оглядывает селян, ища солидарности, но не встречает ни единого ответного взгляда. Отец смотрит на меня, машет опущенной ладонью, давая понять, что я не должна больше обносить людей медовухой.

Мужчины под разными предлогами — рано вставать, у овцы вымя опухло — поднимаются и тянутся к выходу. Лис следует за ними, но предчувствие грозы от его проповеди все еще разлито в воздухе.

Матушка явно утомлена растиранием лапчатки. Отец расхаживает по хижине, не отрывая взгляда от устилающего пол тростника.

— Эти колышки… — начинает мать, и я знаю, что именно нравоучения Лиса заставили ее задать вопрос, не дающий ей покоя после ссоры из-за оливкового масла.

Отец поднимает взгляд, кивает:

— Да, римские.

— Ох, Кузнец, — говорит она. — Как ты мог?

Он разводит руками, оглядывает нашу скудную обстановку.

— Я их ненавижу, этих римлян! — Похоже, мать сейчас заплачет. — Ты же знаешь, что я их ненавижу.

— Матушка, — тихо, нерешительно говорю я, — в Галлии римляне покончили с друидами.

Она откладывает пестик. Не в силах вымолвить покорное «будь осторожна» или «он не узнает», она лишь тяжело вздыхает и в конце концов возвращается к лапчатке.

— Речи Лиса ничего не значат, — говорит отец чуть ли не шепотом. — Мы стараемся заслужить его расположение. Любые несогласия держим при себе.

Родители смотрят на меня. Я знаю, о чем идет речь: «Ради тебя, ради твоей безопасности, мы будем заискивать и унижаться, и только между собой высказывать истинное мнение о соплеменниках, восстающих против римлян».

А Лис шныряет где-то поблизости, нос его дергается, втягивая воздух.

ГЛАВА 19

ХРОМУША

Я просыпаюсь: слух напряжен, сердце колотится: в глубокой ночи прокричал петух. В легком дыхании родителей я привычно различаю знакомый ритм отца: на каждые его восемь вдохов приходится десять вдохов матери.

— Петух, — говорит она. Из-за тревоги за них обоих я обмякаю.

В довершение ко всем бедам, в полдень я слышала хлопанье крыльев. Опустив серп, я заметила пару круглых глаз и перышки, ровными кругами расходящиеся от черных лужиц. Неясыть сидела на нижней ветке ясеня на краю поля; ее крапчатые крылья сливались с корой. Я перевела взгляд на мать, вязавшую в снопы сжатую пшеницу, затем на отца, качавшего мехи в кузне. Высмотрела Дольку на дальнем конце поля, углядела на прогалине Вторушу, чинившего тележку Охотника. И все же тревога не проходила. Неясыть, посреди бела дня.

А теперь вот петух.

Я трогаю губы, нащупываю сквозь тростники земляной пол — нехорошо чувствовать облегчение, когда петух кричит по чужой родне. Но мелькнувшая мысль, что это по Лису, приносит мгновенную радость; она вспыхивает и пропадает, как вода, зашипевшая на железе, только что вынутом из горна. Лис уехал четыре дня назад и до сих пор не появляется на Черном озере — небольшая передышка для всех нас, терпящих его тягостное присутствие и продолжительные разглагольствования у очага.

— Кузнец? Хромуша? — зовет матушка. — Вы слышали петуха?

— Да, — отвечаю я.

Покрывала шевелятся — родители привстают, и отец говорит:

— Я тоже слышал.

Из-за стены доносятся шаги, и один из мальчиков Дубильщика зовет:

— Набожа! Хромуша!

Когда я отбрасываю с ног шерстяное одеяло, глинобитная дверь распахивается, и появляется старший сын Дубильщика, омытый голубым лунным светом.

— Щуплик… — говорит он.

Я пытаюсь вспомнить, часто ли хватался Щуп-лик за голову в последнее время, слышалась ли новая боль в его стонах.

Петух снова кричит, и лицо у мальчишки вытягивается. Он качает головой со всей печалью сумерек.

— Ступай, — говорит мать. — Мы придем.

Теперь глаза приспособились к темноте, и в смутном свете луны и нескольких угольков, все еще тлеющих в очаге, мы с матерью снимаем ночные рубахи и надеваем шерстяные рабочие платья. Некрашеная ткань скользит по моим узким бедрам и набухающей груди, и я закрепляю ее на каждом плече двумя застежками.

Матушка наклоняется, достает небольшой сосуд из ларя, в котором мы храним готовые снадобья, и на лице отца отражается недоумение: для чего выбирать лекарство, когда от него уже нет толку, когда петух уже прокричал?

— Отвар душистой фиалки, — поясняет матушка, забирая сосуд, — успокоить мальчика.

Она, как и отец, уверена в судьбе Щуплика.

В дверях она возится с завязками плаща на шее, все больше волнуясь. Потом опускает руки, так и не справившись с завязками. Глядит на отца, присевшего на корточки у огня. Это помогает ей успокоиться, потому что она знает, как любит ее отец. А сейчас ей нужно собрать волю в кулак, чтобы помочь Щуплику и показать мне свою силу. Ее взгляд на несколько мгновений задерживается на широкой спине отца, буграх мышц, вздувающихся и опадающих, когда он зажигает факел от тлеющих углей. Он защитит. Мать знает это, и все же необъяснимая сдержанность не позволяет ей искать утешения у него, и она просто стоит у двери, позволяя себе только взгляд — и этого хватает, чтобы справиться с завязками плаща.

Отец подходит к дверям и передает мне факел. Я так хочу задержаться, побыть втроем в нашей крепости из прутьев, глины и тростника, но надо идти, как всегда, если нужно успокоить чей-то кашель, обработать рану.

— Я пойду с вами, — говорит отец.

Матушка глубоко вздыхает, воспринимая его слова как поддержку, но отвечает лишь слабым кивком, легким движением головы. Я обнимаю отца, прижимаюсь лбом к его груди. Его пальцы скользят по моим волосам, спускаются к затылку. И вот она, знакомая, как колыбельная песня, его душевная боль оттого, что я понимаю последствия своей хромоты. Как несправедливо, что эта мука возвращается именно сейчас, когда ему наконец-то улыбнулась удача!

Он уже пять раз доставлял в Городище заказанные колышки. Благодаря сделке, заключенной с Везуном, у меня появился новый плащ, а у матери — бронзовый браслет и синее платье. Теперь отец приносит столько мяса, что даже остается, и лишнее отдают работницам, а семья матери, которая никогда доселе не ела так сытно, встречает Кузнеца почтительным поклоном. Теперь у отца есть собственная тележка, и ничто не радует его больше возможности отклонить предложение об оплате, когда у него что-то одалживают.

Однажды, вернувшись из Городища, он сунул в руку Пастуха горсть темных семян.

— Мыльнянка, — пояснил он. — Измельченные корни и листья дают зеленую пену, которая снимает жир со стриженой шерсти. Римляне привезли этот цветок из Галлии.

В другой раз он вернулся домой с полезным советом для Дубильщика:

— Попробуй замачивать шкуры в моче. Римляне так избавляются от волосков.

А совсем недавно отец принес мне две деревянные дощечки, соединенные посередине.

— Они называются таблицы, — сказал он.

Раскрываешь эти дощечки, и видна внутренняя поверхность, а можно держать их сложенными, защищая содержимое. Каждая дощечка с внутренней стороны окантована рамкой и покрыта тонким слоем пчелиного воска. На нем римляне процарапывают свои знаки, свои слова. Римлянин, объяснил отец, может записать сообщение на воске, сложить табличку и отправить ее в самый дальний конец империи, где послание будет прочитано. Я прижала таблички к сердцу — волшебный инструмент, с помощью которого удается пересылать слова через пространство и время.

Отец превзошел Охотника по части даров к празднику, отмечающему начало сбора урожая. Благодаря его щедрому вкладу умы сородичей проснулись. Долька поглаживала сытый живот, зевала.

— Твой отец должен стать первым человеком, — прошептал Старец.

— Я уже давно это говорил, — подтолкнул меня локтем Вторуша. — Посмотри на Охотника: невтерпеж ему, что твой отец в гору пошел.

Когда мы приходим, Щуплик лежит, свернувшись клубочком, на лежаке. Дубильщик тычет кочергой в тлеющее полено; ребятня жмется под шерстяным одеялом с другой стороны очага. Супруга Дубильщика лежит рядом со Щупликом, обнимая его, поглаживая по волосам, снова и снова повторяя: «Скоро рассвет». Это для того, чтобы отогнать темных фей, которые шныряют только под покровом ночи.

— Темные феи приходили? — спрашивает матушка.

Повисает долгое молчание.

— Он окоченел, как дерево. Губы посинели.

Матушка кивает, поощряя женщину продолжать, рассказать о пляске темных фей.

— Он выгибался и корчился, — говорит Дубильщик.

— Но его вырвало. Трижды. — Супруга Дубильщика кротко улыбается, словно темных фей можно прогнать рвотой, словно она не слышала крика петуха.

Я подхожу ближе, хотя отец еле сдерживается, чтобы не оттащить меня от терзаемого призраками ребенка.

— Пока он лежит спокойно, надо дать ему отвар, — говорю я.

Матушка поддерживает Щуплика с одной стороны, его мать — с другой, и он прихлебывает отвар, который я подношу к его губам. На востоке еще не начало светлеть, но петух кричит и кричит. По щекам супруги Дубильщика без остановки текут слезы. Дубильщик делает неуверенный шаг и кладет руку на ее спутанные волосы, но она сбрасывает его ладонь. Спина и шея Щуплика выгибаются на лежаке, руки взлетают. Супруга Дубильщика наваливается на мальчика, накрывая его своим телом, словно раковиной. Запястье Щуплика задевает ее по уху, локоть въезжает под ребра, колено бьет по губе, но его мать не сдается.

Пальцы матушки крутят густую прядь моих волос. Она крепко держит меня, свое любимое дитя, тогда как Щуплик вырывается из материнских объятий, громко стонет и хватает ртом воздух. Раз. Другой. Потом обмякает — и краска уходит из его лица. Затем он замирает. Постепенно кожа делается восковой, приобретает голубоватый оттенок, сродни водянистому снятому молоку. Все еще не выпуская моих волос, матушка двумя пальцами другой руки трогает его запястье, говорит:

— Теперь он перешел в Другой мир.

И отпускает меня, хотя я сейчас хочу только одного: чтобы она по-прежнему держала меня, а отец крепко обнял нас обеих. Матушка поднимает руки, собираясь погладить супругу Дубильщика по щеке, но та отшатывается: горе слишком полно, слишком свежо; она еще не осознает, что страдает не одна.

Дубильщик распахивает дверь, чтобы душа Щуплика могла найти дорогу на болота, к Праотцу. Супруга Дубильщика говорит:

— Подожди. — Голос у нее сдавленный, нечеловеческий.

Но Дубильщик все-таки оставляет дверь приоткрытой.

Наконец приходит робкий рассвет, но мгла по-прежнему окутывает прогалилну. Небо набухло дождем, и гром грохочет с такой силой, что плачут дети и земля трясется под ногами. Мы с матерью свободны от работы в поле, и это счастье, ведь мы спали всего несколько часов. Да и какая работа, когда из туч низвергаются потоки воды и с небес сыплются молнии.

Отец уговаривает меня лечь на меховое ложе, которое он устроил у огня, а матушка настаивает, что совсем не устала, и опускается на колени под крестом Матери-Земли. Она трогает землю под тростником, бесконечно повторяя: «Матери-Земли благостыня!» Но взгляд ее следует за отцом, когда он подкладывает на угли щепки, устраивая из них шалашик. Матушка бьет себя кулаком по бедру, тяжело вздыхает. Когда наконец она смыкает глаза, лицо ее искажено болью.

В животе у отца бурчит, и мать снова смотрит в его сторону — достаточно долго, чтобы заметить, что отец наблюдает за ней, недоумевая, почему она так долго стоит под крестом. Отец снимает с крюка висящий над очагом железный котел изящных очертаний — его работа; насыпает ячменя, добавляет пару черпаков воды. Этого мало, выйдет слишком густо. Отец смотрит на меня, но я быстро закрываю глаза, делая вид, что сплю, и он не спрашивает, нужно ли добавить третий черпак. Мне надо бы встать и сварить перловую кашу, как я делаю каждое утро, но я заворожена разыгрывающейся передо мною сценой, в особенности матерью, стоящей на коленях: она молится Матери-Земле, но что-то ей мешает. Я одними губами шепчу ее имя: Набожа — обещание благочестия, добра, искренности во всем. Обычно, когда матушка стоит на коленях, вид у нее спокойный, даже возвышенный. Но не сейчас: этим утром ушел слабый мальчик — и теперь ее дочь заняла его место.

Мощная вспышка молнии на мгновение освещает хижину. От следующего за ней грома шуршат расвешанные на стропилах травы, трясутся мелкие глиняные сосуды, но матушка словно приросла к полу. Отец распахивает дверь, опасаясь, что молния ударила возле прогалины, но затем возвращается к очагу: стало быть, ничего не загорелось.

Я лежу тихо и, слыша скрежет металла по металлу, понимаю, что отец выскребает в миску порцию каши. Супруга Пастуха, каждое утро приносящая овечье молоко, пойдет к Дубильщикам утешать старую подругу, и мы останемся ни с чем. Каша отцу не понравится: воды мало, а молока и вовсе нет.

Ливень усиливается, и плотный, душный воздух делает наступившее утро еще более тягостным. В конце концов матушка сдается. Сквозь ресницы я вижу, как она поднимается с пола, с трудом распрямляет затекшие ноги — как женщина, которая всю жизнь, тридцать один год, проработала в полях у Черного озера.

— Я кашу сварил, — говорит отец и добавляет: — Молока нет.

— Хромуша сходит к Пастуху, когда проснется.

Думаю, матушка надеется, что тихое утро с Лапушкой, тычущейся в меня носом, пока я дою ее сестер, успокоит меня. Челюсти нашей любимой овечки были настолько смещены, что матка отгоняла уродливого ягненка от вымени. С благословения Старого Пастуха и с помощью ведерка молока, которое он давал нам каждый день, мы — Долька, Оспинка и я — пестовали Лапушку: шевелили голову, упрашивая раздвинуть искривленные челюсти, поили молоком с холстинки. К концу Просвета Лапушка отправилась на выпас вместе с остальными ягнятами и, невзирая на неправильный прикус, отлично управлялась с клевером, травой и разнотравьем. Она выросла в овцу, ценимую за то, что часто приносит двойню, и за привязанность, которую до сих пор выказывает нам троим, выходившим ее.

Матушка накладывает себе каши. Отец смотрит, как она подносит ко рту ложку.

— Набожа, — зовет он. Какой у него потерянный голос!

Матушка подходит к нему, опускается рядом на скамью. Шепчет:

— Мне страшно.

— Знаю, — тихо отвечает он. — Мне тоже.

Мне становится легче, пусть даже предполагается, что я не слышу их разговора. Общее бремя — вроде груза дров, разделенного между работниками.

— Везун говорит, по слухам, обычаи друидов запретят и здесь, как в Галлии, — замечает отец.

Эта мысль — что старинные верования будут вырваны из нашей жизни — кажется недостижимой, как небо. Матушка хочет, чтобы я была в безопасности, я знаю, поэтому она кивает в ответ на отцовское замечание — слабый, неуверенный кивок, ибо как нам жить, если не по нашим древним обычаям?

Мне кажется, что родители — да и все соплеменники — двигаются по сужающемуся хребту, круто обрывающемуся с обеих сторон и укрытому толстым слоем облаков, который не позволяет видеть, какая сторона безопаснее, с какой будет мягче падать.

Направиться ли в сторону знакомого склона, где сохраняются наши обычаи и традиции, наши боги, власть друидов — единственный путь, который я знаю в этом мире? Или же предпочесть правление Рима, достаток отца, дороги, вымощенные камнем, и символы, которыми записываются слова? Но некоторые утверждают, что наши завоеватели похищают людей и обращают их в рабство. Я сама видела, как яйца из корзины торговца летели с прилавка на булыжники. Слышала, как разбивали горшки у Охотников, видела, как срывали наши шерстяные занавески. Я знаю про отобранный амулет, про угрозу кинжалом, когда отец потребовал вернуть вещь. Все это наполняет меня страхом, хотя мне известна и давняя история враждующих племен: их жестокость по отношению друг к другу, нанизанные на колья головы, изнасилованные женщины, мужчины, за которых приходилось платить выкуп, разграбленное и уничтоженное имущество.

Склоняясь к римскому правлению, смогу ли я смириться с тем, что стану второсортным жителем на родном острове? Друиды испытывают омерзение к такому существованию, ведь из-за него они всё потеряют. Но я — крестьянка, крепко-накрепко привязанная к полям. А теперь еще этот указ римлян, благодаря которому Лис исчезнет из нашей жизни. И тогда больная нога не будет грозить ничем, кроме неловкой поступи.

Отец потирает бедро.

— Еще Везун сказал, что старинные обычаи служат римлянам только предлогом. А на самом деле они хотят избавиться от жрецов, потому что только те и могут объединить племена Британии для мятежа.

Я чуть было не выпаливаю: можно подумать, римляне приставляют ухо к нашей стене, когда Лис читает свои проповеди, — но предпочитаю молча слушать дальше.

— Так все непонятно, да еще и Щуплик ушел. — Матушка сплетает и расплетает пальцы, лежащие на коленях, постукивает ими по ладони. — Я очень боюсь, что Лис узнает. Прямо вижу, как он кивает на Хромушу, ухмыляется и говорит: «Вот кто теперь настоящий порченый на Черном озере».

Отец притягивает ее к себе, и она не отодвигается. Нет, она позволяет себя обнять, даже кладет голову ему на плечо.

— Покровительство Лиса нам только на руку, — говорит он.

Не поднимая головы, мать согласно кивает, и моя торговля в Городище, — продолжает отец. — Чем человек богаче, тем он влиятельнее.

Она поднимает голову с его теплого плеча.

— Это не лучший мой поступок, я знаю, — говорит он. — Но моя главная забота — Хромуша, наша семья. Я смогу лучше защищать вас, если я силен.

Когда отец впервые собрался в Городище, я решила, что на этот путь его подвигло желание восстановить свое положение. Но теперь, когда матушка вновь опускает голову ему на плечо, я понимаю: его честолюбие неотделимо от стремления оберегать меня, и матушка тоже это знает. «Не то что Лис, — думаю я, — который строит заговоры и напирает только ради собственой выгоды, чтобы избавить себя и своих собратьев от римского вмешательства и утвердить власть друидов».

Некоторое время родители сидят молча. Потом мать говорит — так тихо, что я почти не различаю слов:

— Боги могут быть безжалостны.

— Но могут быть и великодушны.

В любой другой день матушка перечислила бы сотню способов, которыми боги проявляют заботу, но сейчас лишь обхватывает себя руками.

— Ты кое-чего не знаешь, — говорит она и начинает как-то странно раскачиваться, и я вспоминаю свою детскую привычку переминаться с ноги на ногу, прежде чем сознаться, что потеряла в лесу плащ или сожгла баранину.

Я задерживаю дыхание, отчего-то уверенная в том, что сейчас прояснится загадочная причина холодности матери к отцу.

— Когда-то давно я… — Она проводит языком по губам, словно от этого слова пойдут легче.

Но тут в хижине все озаряется бледно-серым светом. Раздается удар грома, оглушительный и близкий. Я вздрагиваю; отец, слегка задев плечом голову матери, вскакивает, распахивает дверь — и я вижу ожившую прогалину: люди тащат ведра, кувшины и котлы с переливающейся через край водой. Я тоже вскакиваю, торопливо хватаю бадью.

Как и все, поливаю водой и утаптываю загоревшийся подлесок, прижимаю запястье ко лбу, восклицая: «Услышь меня, Покровитель», и останавливаюсь только тогда, когда от плакучей ивы на краю прогалины остается лишь груда тлеющего пепла.

ГЛАВА 20

ХРОМУША

К тому времени, когда я возвращаюсь с ячменного поля, низкие стены кузницы надстроены до самой крыши. Отец прилаживает на место последнюю доску, а Плотник приколачивает ее к несущей балке. Я переступаю с ноги на ногу и жду объяснений.

— Неприятно, когда дождь сбоку хлещет или ветер задувает очаг — говорит отец. — А у меня работы полно.

Но я знаю, в чем дело: он больше не хочет рисковать, выковывая на вольном воздухе колышки для римских палаток, когда Лис баламутит народ, Повелитель войны ждет новых жертв, Щуплика не стало, и я теперь считаюсь на Черном озере самой ущербной.

— Я ему говорю, ты никак тут кашеварить собираешься, — заявляет Плотник.

Я открываю и закрываю новую дверь кузни, ощупываю только что укрепленную задвижку и замечаю в ответ:

— Ты забыл, какой суровой бывает Зябь.

Как только последняя доска прибита на место, Плотник уходит, унося три дюжины гвоздей — плату за выполненную работу. Отец разминает плечо, и я вижу, как он изнурен; потратил целый день на труды с Плотником, а ведь Лиса нет поблизости и есть возможность спокойно работать; он и без того запаздывает с колышками. Зато в обмен на тяжкий труд он получил стены, которые успокоят пламя очага и оградят от соседей, но и не позволят высматривать в полях нас с матушкой.

Отец уходит в кузню, оставив меня в недоумении. Но вот он появляется со своим знаменитым бронзовым блюдом и вручает его мне. Отец улыбается, когда я беру блюдо, затем поднимает меня за талию высоко в воздух и подносит прямо к двум крепежным скобам, прибитым к балке новой двери. Укрепляя блюдо над дверью, я любуюсь его безупречным овалом, изящными завитками полированной бронзы.

Вновь ощутив под ногами землю, я вспоминаю слова матери про амулет: «Смотришь на него и диву даешься: уж не боги ли тут руку приложили». Не бывает ли так, что боги порой пробуждают сердце мастера, его глаза и руки, ведут его? До чего же похоже на мои вспышки белого света, на знание, лежащее за пределами обычного.

Размышляя о своем даре, я чаще всего склоняюсь к мысли, что получила его от родителей. Почему нет, когда косы Младшей Рыжавы отблескивают той же красноватой искоркой, что и у ее матери; когда лицо Охотника наливается тем же пурпуром, как и у его отца; когда между передними зубами Дольки такая же славная щелочка, что и у Хмары. А я, скорее всего, пошла в мать: у меня такой же прямой нос и ярко-синие глаза, и я, как и она, замечаю нежную зелень новой листвы, прильнувшую к травинке каплю росы. Я разделяю благоговейный трепет перед богатствами Матери-Земли, таящимися в ее недрах чарами. И в тот давний день матушка сразу поверила моим видениям: я лишь подтвердила то, что ей было известно и раньше.

Мы собирали зелень, когда лес озарила белая вспышка, и внутренним взором я увидела, что произойдет в следующий момент. Я подняла и вытянула вперед подол платья, а затем уставилась на густую листву наверху. Матушка тоже посмотрела вверх, прищурилась, пытаясь разглядеть ветви, — и тут в шерстяной подол моего платья свалился слеток дубоноса. Опустившись на колени, я стала сбивать в кучку сухие листья и мох. Матушка продолжала рассматривать бук, скользя взглядом по верхним ветвям, но не смогла обнаружить ничего похожего на гнездо.

— Я не вижу гнезда, — призналась она.

— Ага. — Я осторожно стряхнула слетка с платья в самодельное гнездышко; птенец встряхнулся, глянул на матушку и несколько раз чирикнул.

— Но ты-то видела?

— Нет.

Она перевела взгляд на слетка:

— Ты не видела гнезда, но знала, что птенец упадет?

Я кивнула.

Матушка присела на корточки рядом со мной и чирикающим слетком и положила мне руку на колено.

— Я… Мне видится всякое. — Я дернула плечами. — Только не знаю почему.

Она притянула меня к себе. Я прижалась щекой к ее груди, и мать погладила меня по волосам.

— Это же прекрасно, — сказала она.

В тот момент мне казалось, что она считает видения естественными и обнадеживающими, как тот свет, что откуда-то приходит ко мне.

— Представь себе мир без чудес, — сказала она и развела руками, удивляясь подобной возможности.

Но теперь я снова думаю об отце. Возможно, и он испытывает эти странные вспышки, когда разум ничего такого не ожидает и потому бессилен препятствовать. Возможно, неспроста мне являются только отцовские мысли, и ошибкой было бы считать, что это лишь из-за того, что мы так близки, из-за всех тех вечеров, проведенных вместе на болоте.

Я поднимаю лицо к висящему над дверью блюду, и мне хочется плакать, глядя на эту прекрасную вещь — свидетельство вновь обретенного достоинства отца.

— Лис должен его увидеть, — говорит отец. — Нужно показать, на что я способен.

Я обхожу помещение обновленной кузни, замечая, что пространство словно сузилось: там стало темнее из-за стен. Отец закрывает за нами затвор, дергает ручку двери раз, другой. Дверь не поддается. Довольный, он потирает ладони. Но когда он открывает дверь, собираясь выйти, мы обнаруживаем Лиса, все еще сидящего на лошади. Лицо и одеяние друида в пыли; пена от быстрой скачки густо покрывает удила коня, на копытах которого выступила соль.

— Ты обустроил кузню, — говорит Лис.

Отец мягко подталкивает меня к двери. Когда он захлопывает ее за нами — пуф-ф, — я читаю его мысли. Он обдумывает, как лучше ответить. Должен ли он сказать, что ему нужна защита от дождя, хотя раньше он всегда трудился в открытом помещении? Или объяснить, что для работы требуется уединение, а Плотник и Пастух то и дело останавливаются поболтать с ним через низкую стену?

Я спрашиваю:

— Ты доставил послание свободы на соляные болота?

Лицо сидящего на коне Лиса лучится доброжелательностью.

— Тамошние сородичи надрываются от непосильного труда.

— Я слыхал, что спрос римлян на соль настолько высок, что солеварам приходится поддерживать костры даже ночью, — говорит отец. Однажды он рассказал мне, как рабочие наполняют глиняные сосуды водой из мочаги и затем вываривают ее, покуда не остается только соль.

Лис кивает, довольный. Мы с отцом умеем находить именно те слова, которые друид больше всего хочет слышать.

— Говорят, что дети погибают, надорвавшись под тяжестью дров, которые таскают для костров, — продолжает отец. Нечто вроде этого рассказывал купец, приходивший к Дубильщику; а еще он поведал о торговле детьми для работ на соляных болотах.

— Сирот там обращают в рабов, — добавляю я. — Это сказал торговец шкурами.

Лис спешивается, треплет меня по плечу, как Охотник треплет свою собаку, когда та влетает на прогалину с окровавленным зайцем в пасти. Потом хлопает по спине отца и крепко берет за плечо:

— Ну-ка, ну-ка, покажи мне твои усовершенствования.

Когда мы отступаем в сторону, пропуская Лиса в кузню, я чувствую охватившее отца смятение, хотя готовые колышки уложены в заколоченные гвоздями ящики.

— Теперь тебе никто не станет мешать, — говорит Лис.

Его кивок можно счесть за одобрение. «Ничего удивительного, — думаю я, — что друиду нравится уединение».

— Ты умный человек, — продолжает Лис, благожелательно Оглядывая потемневшую кузню. — Я с первого дня знал, что ты раньше всех поддержишь меня.

Волоски у меня на затылке встают дыбом.

— У меня есть доступ к железу, — говорит Лис. — Тебе не придется искать заказы.

Отец уворачивается от его руки и отступает, пока не упирается в очаг. Одно дело — скрывать несогласие или даже притворяться, будто поддерживаешь, совсем другое — быть зачисленным в союзники.

— Наши запасы оружия возрастают даже сейчас, когда мы разговариваем, — поясняет Лис. — И все же нужно еще многое сделать.

Кажется, Лис правильно оценил стены как защиту от любопытных глаз, но не учел, что глаза эти — его собственные. И похоже, он надеется, что отец догадался, для каких изделий, которые нужно оградить от досужих взоров, друид готов поставлять железо.

— У меня уже есть постоянный покупатель, — говорит отец. — Я и без того из сил выбиваюсь. — Как еще отказаться? — Мне нужно кормить и одевать Набожу и Хромушу.

— Разумеется, — отмахивается от его возражений Лис.

Он берет в руки щипцы, напильник. Проводит пальцами по ободу охлаждающего чана, спокойно поглядывает на отца и улыбается, явно довольный тем, как осуществляется его замысел. Он избрал Черное озеро, потому что римляне сюда не доберутся; он подбивает людей на мятеж, а теперь еще заручился поддержкой деревенского кузнеца, который станет ковать оружие.

— Ты не один, — уверяет Лис. — Ты присоединишься ко многим своим собратьям, что уже изготавливают наконечники, кинжалы и мечи. — Он хлопает в ладоши. — Нет лучшего места, чем этот медвежий угол!

Я решаю было, что он говорит о кузне, но друид продолжает:

— Ты знаешь здешние земли. Нет ли тут укромного местечка, где можно устроить склад оружия, выкованного в менее уединенных деревнях?

Мне сразу же приходит на ум заброшенная шахта у подножия Предела. Мы с отцом не раз бродили по ее туннелям и пещерам, всегда замедляя шаг у рисунка на стене — семья из трех человек, — вырезанного в глыбе песчаника. Отец любил рассказывать мне о давних днях, когда они с матушкой детьми стояли на коленях у этой глыбы с обломками камня в руках.

Если Лису показать старую шахту, он придет в восторг: почти незаметный вход; непроницаемые, как небо, стены; туннели, переплетающиеся, как ветви дуба; пространство, широкое, как время. Друид ждет, подняв брови, предвкушая. Молчание длится, и мне не надо заглядывать в мысли отца, чтобы понять, о чем он думает: он думает обо мне, о моей увечной ноге, о баламутящих народ жрецах, о римлянах, подступающих к Священному острову. Его лицо сосредоточенно, словно он мысленно прочесывает болото и лес, хотя на самом деле прекрасно знает, где найти отличный тайник.

Проговорившись о старой шахте, отец вступит с Лисом в необратимое соглашение. Он понимает это и потому колеблется. Затем откашливается и говорит:

— Неподалеку от Предела есть заброшенная шахта.

ГЛАВА 21

НАБОЖА

Набожа вымыла волосы, ополоснула их отваром ромашки, оттерла тело сухим мхом и надушила фиалкой и теперь стояла на мостках вместе с Арком, за спинами сородичей, собравшихся на берегу. На ней было новое платье в мелкую клетку цвета ржавчины и каштана, из шерсти более легкой, чем та, что обычно ткали на Черном озере. Найдя ткань рядом с инструментами Карги — совком, воронкой, ступкой и пестиком, двумя решетами, двумя серпами и четырьмя ножами, — Набожа осела в то же гнездо из шкур, где держала за руку старуху, уходящую из этого мира, и заплакала, уткнувшись лицом в шерсть, сотканную тайком ей в подарок, чтобы она могла появиться в красивом платье, когда возьмет Арка в супруги.

На Арке была обувь из прочной, еще не разношенной кожи: ее подарила Набожа в честь особенного дня. Старый Дубильщик согласился сшить эти башмаки, когда она принесла ему слабительного из одуванчика — столько, чтобы хватило на всю Зябь. Еще она обещала доить овец Пастуха вплоть до Роста, за что тот пообещал ей шерсть с двух овец. Арк, в свою очередь, преподнес Набоже целую гору яиц и поклялся поставлять по три штуки ежедневно до самого конца Просвета, хотя каждый вечер от трех штук будет оставаться две, поскольку одно отойдет Матери-Земле. «Чтобы у тебя бока округлились», — сказал он. Ребра Набожи, проступившие в Зябь, все еще торчали под кожей, словно прутья едва обмазанного глиной плетня.

На мостках Арк снял с ее шеи мешочек, развязал и вытряхнул в ее сложенные лодочкой ладони полдюжины крапивных листьев. Они положили друг другу на язык по три листика, закрыли рты, стали жевать. Набожа почувствовала магию крапивы: ощущение скорее бодрящее, нежели болезненное. Каждый год, когда Зябь смягчалась, переходя в Просвет, когда Мать-Земля высвобождала богатства своих недр, на старых иссохших стеблях появлялись новые отростки, предсказывая грядущее изобилие. Набожа тронула губы, бревна настила.

— Сегодня я беру в супруги Арка, — произнесла она торжественно, хотя была счастлива, как расшалившийся ягненок. — Я принимаю дар Матери-Земли и прошу ее благословить наш союз приплодом.

По традиции Черного озера, заявление, сделанное перед лицом четырех свидетелей, становилось незыблемой истиной. Это означало, что пара поступает осмотрительно, что мужчины обойдутся без жарких перепалок, а женщины воздержатся от поспешных слов. Пусть осядет поднятая пыль, уступив место благоразумию. В этом случае, однако, Набожа говорила без колебаний: таким правильным, таким своевременным решением было взять Арка в супруги.

В тот Просвет на Черном озере были заключены три союза: сперва Хмара взяла Песельника, за-тем Рыжава выбрала Второго Плотника На пиру мать Молодого Кузнеца гордо несла голову, красуясь золотой брошью и поясом с бронзовыми бляшками. Но в душе ее праздника не было. С началом Просвета супруги ее сыновей с детьми отправились искать лучшей доли в Городище. После их ухода некогда могущественный клан Кузнецов сократился до девяти человек, и почти наверняка Молодой Кузнец был сочтен недостойным драгоценной дочери Охотника. Союз Рыжавы со Вторым Плотником подтвердил предположение: доброжелательные и беспристрастные Кузнецы окончательно утратили бразды правления.

С наступлением темноты Старец с помощью кремня и кресала разжег костер — груду ветвей бука, ясеня и дуба, собранных работниками во славу Арка и Набожи. Сородичи, отбросив с плеч плащи, смаковали дымный аромат жареной оленины, доставленной Охотниками, сладость медовухи, принесенной Плотниками, и робко радовались свету, который постепенно возвращался в их жизнь.

Минул почти год со вторжения римлян, один день сменялся другим, столь же безмятежным, и болотники все реже вглядывались в горизонт, все реже мерещился им грохот копыт. Дни шли, но никто не вспоминал о захватчиках: где они сейчас, не собираются ли нагрянуть на прогалину. Старый Охотник ходил в Городище и вернулся с новостями: там нет ни одного римлянина, и никто не сторожит рынок, не досаждает торговцам. Он сообщил, что лишь иногда в городе появлялась небольшая группа римлян, поднималась к Вождю на обнесенный частоколом холм. Говорили, будто он пил с этими римлянами крепкую виноградную брагу и смеялся, и кивал, и обещал, что к Урожаю его поля будут изобиловать пшеницей. Тогда он отдаст десятину, которую должен императору. Отдаст без протеста, без обмана.

Еще Охотник поведал, как распознать, не бродят ли поблизости римские солдаты. Их след, сказал он, выдают короткие гвоздики с крупными головками, которыми подбиты сандалии. Некоторое время сородичи предавались изучению следов, водя пальцами по отпечаткам ног, но римских среди них не было.

Прямо за костром Набожа и Арк перевернули над общинной ямой большой жертвенный сосуд, сбросив туда оленину и мед — долю Матери-Земли. Арк положил руку на шею Набожи, притянул к себе. Она слышала биение его сердца, чувствовала его  губы на своих волосах, обнимающие ее руки. Подняв взор к его встревоженному лицу, услышала:

— Я думал, ты выберешь Молодого Кузнеца.

Весь этот вечер Молодой Кузнец сидел у огня, швыряя в него сосновые шишки, и чем больше пьянел, тем чаще промахивался.

— Я не забуду, — продолжил Арк, — что ты предпочла меня тому достатку, который он мог бы предложить тебе.

— А я не забуду, что ты приносил мне бельча-тину и раков, — ответила она.

Он поцеловал ее в губы, раскрывшиеся навстречу теплу его губ. Через некоторое время послышался барабанный бой, и вступил голос Песельника, выводящий древние слова:

Двое, что рядам

Стоят под луной,

Станут наутро

Плотью одной.

Арк не двинулся с места, не стал подталкивать ее в сторону прогалины, к призывному бубну Песельника.

— Трусишь?

Набожа знала, что ее ждет: для нее не было секретов в семейной жизни, ибо в хижинах перегородками между спальными нишами служили шерстяные занавеси, да и те были не всегда.

— Нет, — сказала она, касаясь руки Арка, которая иногда скользила по высокой траве, окаймлявшей тропинку, по ее плечам, по телу. Она рассмеялась:

— Но я буду брыкаться и колотить тебя кулаками посильнее иного мужа.

Они вернулись к костру, и Набожа, как и полагалось по традиции, невинно расхаживала среди селян, пьющих мед и прихлопывающих в такт бубну Песельника. Наконец Арк подхватил ее на руки, поднял на плечо и трижды обнес посолонь вокруг костра, а затем направился к хижине, которая стала теперь и его домом. Сородичи поддразнивали молодых и подбадривали криками, а Набожа вопила, колотила его кулаками и яростно брыкалась.

Арк уложил ее на тюфяк — их тюфяк. Теперь занавеска из кое-как сшитых вытертых шкур и обрывков холста отделяла их нишу от той, что Набожа всю жизнь делила с матерью. Он расстегнул застежки на ее плечах, плетеный пояс на талии. Она не шевельнулась, когда он стал раздевать ее, стаскивать ткань с лопаток и талии, и не приподняла бедра, так что он неловко дернул платье сзади.

Набожа не призналась ему, что за минуту до того, как Арк заключил ее в объятия, она столкнулась локтями с Молодым Кузнецом. Он обернулся, нестойко держась на ногах.

— Рисунок… — пробормотал он. — Рисунок предсказывает, как все сложится.

Но сейчас она широко улыбнулась Арку — это далось ей с усилием, — и он прильнул губами к ее шее.

Молодой Кузнец говорил с такой уверенностью.

Набожа ощущала около уха горячее, влажное дыхание Арка, его руку, скользнувшую по плечу к груди.

Рисунок стоял перед ее глазами — такой, каким она видела его тогда, с Молодым Кузнецом: залитый янтарным, золотым и красным светом камень; бледные рыжеватые линии.

Рука Арка спускалась все ниже. Она раздвинула ноги и попыталась вызвать страстное желание, которое так легко приходило к ней в лесу. Он вошел в нее, и она скрипнула зубами от боли.

Болезненным был только тот первый раз, и вскоре они с Арком сделались настолько искусны, стали так близки, что не было ничего естественнее, чем лежать обнаженными в залитом солнцем укромном местечке, хохоча нал своей былой неуклюжестью.

— Ты в первый раз до смерти боялась. — сказал он.

— Неправда.

— Боялась, боялась. Руки-ноги отнялись от страха.

Набожа приподняла голову с его теплой груди:

— Ты увидел меня голую, и через секунду все было кончено — лежал на спине и с убитым видом таращился в потолок.

Он перекатился на бок, потерся носом о ее шею, скользнул рукой по груди. Ее губы раскрылись, прильнули к его губам, спина выгнулась, когда его ладонь двинулась ниже — с груди на живот, с живота в межножье.

Она закрыла глаза, задышала глубже, думая о том, какое наслаждение несет эта глухая боль между ног, а потом — как невыносимо, невыносимо, что она не кончается. Набожа опрокинула Арка на спину и опустилась на него сверху. Какое блаженство знать, что он войдет в нее, и она расслабилась, раскрываясь ему навстречу. Наклонившись вперед, она оперлась на руки и стала медленно раскачиваться.

И это продолжалось — прикосновения, движения навстречу друг другу, желание, влажность ртов, испарина плоти, влажное хлюпанье чресел — и затем изнеможение двух тел, и смех, и признание, что никто и никогда так не любил. И блаженство длилось, когда семя легло в землю; когда пришел легкий дождь, ровно увлажняющий землю, не вымывая из нее плохо заделанного зерна. И показались первые бледные ростки, наливаясь глубокой зеленью, а Набожа и Арк по-прежнему блаженствовали. Высоко поднялась золотая высокая пшеница — а они купались в любовной неге.

Сжав урожай, они отложили серпы, думая о долгой, пустой Зяби и длинных вечерах и предстоящем бесконечном миловании. Набожа тронула губы, землю. Какое благословение эта плотская жажда, которая нарастает, нарастает и вдруг обрушивается, оставляя ее счастливой, исполненной надежд, и света, и милосердия.

ГЛАВА 22

ХРОМУША

Я стою на коленях возле ручной мельницы и кручу рукоять: она заставляет верхний жернов скользить по нижнему, перемалывая зерно в муку. Отец сидит у огня, водя точилом по клинку одного из кинжалов для Лиса, затем приступает к следующему. Эту работу он может выполнять с закрытыми глазами, ибо она не требует внимания. Матери нет: под вечер она пришла в кузню и предупредила отца, что у Хмары схватки. Хотя это уже шестой ребенок Хмары, таз у нее не предназначен для деторождения, и матушка опасалась, что ночью понадобится ее помощь, так что отец принес из кузни точило и дюжину кинжалов. Я девушка, и мне пока не разрешают присутствовать при родах; к тому же, хотя никто не сказал ни слова, я знаю, что родители решили не оставлять меня наедине с Лисом.

Он сидит на скамье, потягивая из кружки исходящий паром отвар и глядя в огонь. Мне хочется поговорить с отцом, рассказать о чистеце, который я собрала, или поболтать о склонности Хмары рожать девочек, но у меня нет желания нарушать раздумья Лиса и выслушивать его нападки на римлян, которых он считает причиной всех несчастий.

Как же мне не хватает наших семейных посиделок втроем у огня, когда матушка растирает отцу плечо мазью из лапчатки и его лицо смягчается! Как же я ненавижу вечера, когда Лис вгоняет себя в исступление, когда он колотит кулаком в ладонь! Как жаль, что отец теперь слишком устает и не ходит со мной на гать, — теперь я бываю там одна, если не считать тех вечеров, когда Вторуша может освободиться и пойти со мной. Потом я ныряю в кузню и сообщаю отцу о своих мелких достижениях: например, однажды я пробежала всю гать просто потому, что мне нравится бегать.

Теперь отцу нужно выполять заказы и Везуна, и Лиса, и он трудится у наковальни от рассвета до заката. Жизнь его состоит, в сущности, лишь из колышков и кинжалов: первое — в отсутствие Лиса, второе — когда тот возвращается. Кинжалы отец изготавливает по указаниям друида: незатейливые, некрасивые; один край прямой, другой изогнутый; узкий конец рукояти загибается ушком, чтобы держался на кожаном ремне. Бессчетное число раз отцовский молот падал на зажатый в щипцах железный стержень, формуя его в валик, затем сплющивая в лезвие и загибая конец рукояти. Далее идет скругление острой грани клинка, затем надо провести линию из угла в угол, чтобы наметить кончик, а уж потом колотить, колотить по краю наковальни, чтобы железо обломилось по этой отметке. Ковка — это еще не все. Опустив молот, отец берет точило, затем несколько обломков песчаника и, наконец, ремень для правки.

Как уже случалось много раз, я чувствую приближение гостей еще до того, как они подходят к двери. Сейчас это Долька и Оспинка: вне всяких сомнений, их отправили прочь из хижины, подальше от крови и нечистоты деторождения. Вместо того чтобы вскочить и броситься прямиком к двери, я жду, когда они позовут снаружи, объявив о своем приходе. Лис сидит у очага, и я не хочу, чтобы он удивлялся: как это я почуяла их, а он нет.

Сестры кивают отцу и преклоняют колени перед Лисом, прикасаясь к губам, к тростнику. Я подзываю их, и мы втроем теснимся у огня, толкаясь коленками. У каждой из нас в одной руке костяная игла, в другой — полоска оленьей шкуры; мы расшиваем их, превращая в пояса. Ближе всего к завершению работа Дольки, от начала до конца изукрашенная синими завитками. В центре каждого завитка она собирается пришить бусину. Чаще всего на Черном озере бусины для отделки поясов и мехов для воды изготавливают из кусочков полых птичьих косточек. Однако у Дольки своя задумка: она собирается сделать бусинки из змеиных позвонков.

— Подумайте только, — говорит она, — каждая косточка уже с дыркой: готовая бусина!

— И пилить не надо, — одобряю я.

— И все эти грани! А гладкие костяные трубочки — вот тоска-то!

— Наверняка можно найти уже обглоданный змеиный хребет, — говорю я.

Лис поглядывает, как мы проталкиваем иглы в полоски шкуры, вытягиваем петли цветной шерсти. Мне противна эта слежка: он даже не пытается отвести глаза, когда наши взгляды встречаются.

Наконец Оспинке надоедает шитье, она откладывает пояс в сторону и вовлекает нас с Долькой в игру: мы поочередно хлопаем в ладоши и по коленям друг друга, и все время в разной последовательности. Она хихикает, тычет пальцем и валится на спину всякий раз, когда кто-нибудь сбивается. Ее смех заражает нас с Долькой, и я почти не обращаю внимания на Лиса, который уже не сверлит нас взглядом у очага, а стоит под крестом Матери-Земли или наблюдает за отцом, принимающимся за очередной кинжал.

На празднике урожая Долька заявила, что мой отец должен стать первым человеком, и через несколько месяцев предсказание сбылось. По вечерам, когда мужчины собираются вокруг нашего очага, поглощая жареного кабана, которого мы, теперь не стесненные в средствах, можем себе позволить, отец садится по левую руку от Лиса. Почетное звание означает, что теперь я прислуживаю ему сразу после друида, обходя посолонь гостей и разливая мед и подтверждая тем самым его положение первого человека Черного озера.

Иногда Лис прерывает проповедь и обращается к сидящему по правую руку Охотнику:

— Наши припасы солонины продолжают расти, верно?

Охотник кивает.

Лис поворачивается к отцу:

— Наши склады оружия пополняются, верно?

И отец кивает.

Теперь на прогалину то и дело прибывают груженные оружием тележки торговцев, и отец направляет их к старой шахте. Однажды я, спрятавшись за тележку с мечами, пробралась ко входу в старый рудник, где вышла и предложила подержать горящий факел торговцу, углубившемуся в пещеру с оружием. Я узнала, что мечи прибыли из долинной деревни, что дело по доставке оружия налажено очень хорошо, что Лис организует производство и сбор вооружения среди всех северо-западных племен. Тем не менее, когда мы добрались до пещеры, я застыла, разинув рот при виде копий, в три ряда выставленных вдоль стены, целой горы щитов, множества мечей и кинжалов, просыпавшихся из больших ящиков, которых было несколько дюжин. И все эти зловещие груды оружия, по словам торговца, были ничтожны по сравнению с запасами восточных племен.

До сих пор мужи Черного озера лишь закатывали глаза в уединении леса и сходились на том, что Лис любит молоть языком, подбивая селян на храбрость, которую никто из них проявлять не склонен. Снисходительное пренебрежение гневными рацеями Лиса внезапно закончилось однажды поздним вечером, в Зябь. Пристально глядя на мужчин, друид заявил:

— Славен будет тот, кто ищет свободы, кто защищает наши исконные пути, и горе тем, кто этого не сделает. — Затем он принялся обходить мужчин по очереди, вопрошая: — Слава или горе — что ты выбираешь?

И, словно щепки, что неизбежно обращаются в пепел в очаге, мужчины сдавались один за другим, выбирали славу.

Я задумывалась: станут ли сельчане отворачиваться от отца, работающего на мятежников, будут ли замолкать при его приближении? Но мои наблюдения подтвердили прямо противоположное. Люди приходили к нам испрашивать мнение первого человека Черного озера: какому барану крыть маток? Звать ли Плотника, чтобы заменил деревянные растяжки для шкур, которые, по словам Дубильщика, покорежились еще сто лет назад, а вовсе не после того, как он оставил их под дождем? Какую из одноногих куриц следует выбрать Старцу для жертвоприношения? Сородичей интересовали суждения отца по  всем вопросам, кроме козней Лиса и его попыток обратить людей в свою веру. Тут, надо полагать, мнения деревенских и отца совпадали.

Сыграв дюжину раз, мы с Долькой и Оспинкой встаем. Выпиваем по черпаку воды, помогаем друг другу собрать с платьев обрезки нитей. В дверях сестры делают торжественные мины и восклицают, обращаясь к Лису, все еще стоящему на коленях под крестом: «Матери-Земли благостыня!», а потом пожимают плечами, когда он даже не раскрывает глаз в ответ. Затем они поворачиваются к ночной тьме и кричат: «Скоро рассвет!», чтобы темные феи убрались с дороги.

На пороге Оспинка медлит и оборачивается:

— Так, значит, завтра пойдем змеиные кости искать? Точно?

— Да, завтра, — киваю я.

— Идем. — Долька тянет сестру за руку.

— А где будем искать? — не унимается Оспинка, не сходя с места, словно именно сейчас я могу раскрыть секрет, сладкий как мед.

Как заставить их уйти? Я напускаю на себя выражение глубокой задумчивости.

— На гати?

— Идем! — Долька снова дергает ее.

Но Оспинка стоит как вкопанная.

— Не пойду, пока она точно не скажет. Хромуша, закрой глаза.

Меня охватывает ужас: Оспинка хочет возродить нашу детскую игру. Я на мгновение покорно закрываю глаза и вижу узловатый белый хребет, изогнутые ребра и осколок песчаника, отмечающего местонахождение костей в Священной роще.

— Идем! — рявкает Долька.

— Не пойду, пока она не скажет.

Лис все еще на коленях, его лицо ничего не выражает, глаза прикрыты.

— Каменный алтарь, — шепчу я.

Оспинка с сомнением глядит на меня, затем выпаливает:

— Никогда не видела змей в Священной роще.

В этот раз Долька уже не дергает сестру, а обхватывает ее за шею и выволакивает в черноту ночи.

Я закрываю дверь, возвращаюсь к ручной мельнице. Отец откладывает клинок и точило, смотрит на меня. Лис тоже.

— Ты говорила, будто не можешь выбирать предсказания? — Он буравит меня взглядом.

— Не могу.

— И тем не менее ты закрываешь глаза и говоришь девчонкам, где найти змеиный скелет?

— Просто глупая игра, — вмешивается отец с такой уверенностью, что я понимаю: он не подозревает о камушках, которые я мысленно отыскивала в детстве.

У меня взмокают ладони. Когда я вытираю их о платье, прежде чем взяться за ручку мельницы, Лис говорит:

— Вы, отроковицы, что агнцы в своей невинности.

Агнцы? Вроде тех, что стреножены на каменном алтаре?

Белое одеяние друида в свете пламени кажется желтоватым, а щеки под темными глазницами отливают янтарем.

ГЛАВА 23

ХРОМУША

Ранним утром Лис торопливо выходит из хижины в проливной дождь, его плащ полощется и хлопает на порывистом ветру. Я выглядываю из-за шерстяной занавески, отделяющей мою спальную нишу. Отец появляется из своей: он тоже ждет отъезда Лиса.

— На дворе буря, — говорит отец. — В поле вы нынче не выйдете.

— Матушка все еще у Хмары?

Он кивает:

— Займусь колышками, наверстаю упущенное.

Он, кажется, предполагает, что Лис уехал подбивать на мятеж какую-нибудь дальнюю деревню, а вовсе не на поиски змеиного скелета в Священную рощу. Возможно, он прав. Возможно, мои метания во сне минувшей ночью были всего лишь нелепым плодом перегруженного тревогами разума.

— Я тебе перловой каши принесу.

Он кивает на дверь, за которой бушует ливень:

— В такую-то непогодь?

В такие дни он завтракает в кузне, и я неторопливо заворачиваю для него кусок твердого сыра и толстый ломоть хлеба.

— Хочешь отвара из одуванчиков? — спрашиваю я.

— Обойдусь водой.

Он осушает кружку, засовывает сверток с едой под плащ и, втянув голову в плечи, с неохотой выходит под хлещущие струи дождя.

Я представляю его в одиночестве в кузне — качающим мехи, вздувающим огонь. Думаю о том, как, изнуренный однообразием работы, он захватывает щипцами очередной колышек и опускает его в охлаждающий чан, хотя кончик еще не заострен. Когда же наконец Лис уедет насовсем? Когда моя семья вернется к простоте, по которой мы так стосковались? Мне необходимо отдохнуть от мыслей, от нескончаемой цепи тревог, которые друид обрушил на мою семью, на всех жителей деревни. Я ненавижу его, этого Лиса, ненавижу его настороженность и привычку бесстыдно разглядывать меня. Я стараюсь не думать об этом, но что есть, то есть: я ненавижу его — друида, посланника богов. Собственное легкомыслие пугает меня, и я прикасаюсь к губам, к тростнику на полу.

Только я решила, что мы свободны от Лиса в этот день, как с поляны доносится возня: кто-то шлепает по лужам, разбрызгивая воду. Я застываю, вслушиваясь, затем облегченно вздыхаю, распознав смех гоняющихся друг за другом сестер. Лис уехал, Дольку и Оспинку отослали подальше от страждущей роженицы, и мы проведем дождливое утро сами по себе, вольготно и беззаботно, не потревоженные друидом, который наблюдает, осуждает, приравнивает нас к ягнятам.

Проводя сестер в хижину, я замечаю отца, выглядывающего из двери кузни. Как и я, он вслушивается. Машет мне. Я машу в ответ, и он возвращается к своим недоработанным колышкам.

Сестры, браня бурю, не успели еще стряхнуть дождевые капли с плащей, как за ними распахивается дверь. В хижину врывается Лис, волнуясь, что воды Черного озера под порывистым ветром.

— К очагу, вы, все трое! — приказывает он.

Лис чуть не наступает нам на пятки; дождевая вода стекает с насквозь промокшего, заляпанного грязью плаща, который он даже не удосуживается снять.

— Сядьте там, — говорит он, указывая на скамью.

Он опускается на корточки, впивается в меня взглядом.

— Ты будешь делать так, как я скажу, — говорит он. — Сделаешь так, как я уже сказал.

Я переплетаю пальцы, зажимаю ладони в коленях.

— Давай, расскажи нам о предстоящей славе.

Я сильнее сжимаю бедрами ладони. Как объяснить ему, что я не в силах наколдовать восстание, наворожить исход, которого он ожидает!

— Не могу.

Лис лезет в суму под плащом. Когда его рука выныривает оттуда, я уже знаю, что он мне предъявит.

— С алтаря Священной рощи, — говорит он и, трепеща от предвкушения, протягивает руку.

В ней болтается змеиный скелет: в точности такой, какой привиделся мне, — белый, с узловатым хребтом, с бесконечными скобками ребер.

Лис поворачивается к сестрам — те дрожат, схватившись за руки.

— Вы слышали ее предсказание, — говорит он. — Вы всю жизнь видели, как она это делает.

Оспинка отвечает безмолвным медленным кивком.

— Объяснись, — требует у меня Лис и, поскольку я молчу, поворачивается к сестрам: — Может, одна из вас будет откровеннее?

Под его пронзительным взглядом Оспинка, заскулив, утыкается лицом в грудь Дольки.

— Я представляю себе место, — говорю я. — Место, которое я хорошо знаю, и порой…

— Представь место. — Лис выпрямляется, начинает расхаживать. — Представь себе ватагу разгневанных соплеменников. Представь, как они растекаются по гребню. Они улюлюкают, прыгают и потрясают оружием. Они выкрикивают обещания крушить и разить. — И он продолжает: — Бескрайние полчища, вооруженные до зубов…

Я знаю, что эту сцену он снова и снова проигрывал в воображении и она превратилась для него в правду.

Лис вернулся — заметил ли отец? Чем он занят прямо сейчас — хватает колышек с наковальни, заменяя его кинжалом, который прятал в куртке? Я хочу к отцу, хочу знать, что он придет, и с колотящимся сердцем зажмуриваюсь. Как на озерце возле ключа, прежде чем вообразить гладкий молочно-белый камушек, я сосредотачиваюсь на отцовской наковальне: черной, щербатой, с янтарным отблеском, скошенной с одного бока. Пусть отец выложит на нее кинжал: простой, грубоватый, с выгнутым с одной стороны клинком.

Затем я ощущаю во рту металлический привкус. Под веками вспыхивает ослепительная белизна: я вижу руку на узкой рукояти этого безыскусного кинжала. Это не отец, а какой-то юноша, он размахивает клинком в улюлюкающей толпе стариков, вооруженных камнями, и оголтелых женщин, размахивающих серпами, среди разъяренных соплеменников с их разящими мечами. Образ мальчика сжимается, открывая взгляду долину, а в ней — тьмы и тьмы соплеменников и стена, составленная из щитов, между которыми высовываются мечи. А далее — блистающая броня, шлемы и орудия огромной армии. Ряды их перемещаются с отработанной точностью: второй ряд выступает вперед, занимая позицию первого, а первый отступает на заднюю позицию, дабы восстановить силы. Передний край римского войска построен в виде зубцов пилы, а впадины между зубцами служат ловушками, в которые зажаты соплеменники. И вот сверкающие люди устремляются вперед, топча тех, кто еще дышит, пробираясь по трупам. Гвозди их сандалий разрывают плоть под ногами. Осклизлая от крови земля взбухает поверженными телами.

Очнувшись, я возвращаюсь к действительности. Меня трясет, я понимаю, что вызвала видение, заставила его появиться. Это могло бы показаться знаменательным, своего рода достижением — провидица оттачивает свое искусство, — вызови я что-либо иное, нежели бойню соплеменников.

Лис рычит:

— Говори! Говори, что видишь!

— Римляне в шлемах и броне маршируют стеной, прикрывшись щитами. Они идут по телам — телам наших людей. Павших не счесть, они разбросаны по всей долине.

Лис каменеет лицом, складки на щеках делаются глубже.

Я знаю: он убежден, что соплеменники должны сражаться, что боги требуют изгнания римлян. Мое пророчество сделало меня в глазах друида препятствием к достижению цели.

— Любой из нас может описать то, что она видела. — Отец стоит на пороге хижины. Взгляд его тверд, голос спокоен и легок. — Ты забыл, что римские солдаты сидели у нашего очага.

— Ты забыл, что она и предсказала их появление, — огрызается Лис.

— Мы уже много лет назад знали, что когда-нибудь римляне придут на Черное озеро.

Взгляд Лиса падает на змеиный скелет, который он все еще держит в руке.

— Сознайся, Хромуша, ведь это ты положила скелет на алтарь? — говорит отец, пристально глядя на меня. Лги, признайся в жульничестве, забудь об истине!

Лис заставил меня предсказывать. Однако он рассчитывал на удачное откровение, а я предсказала гибель племен. Но отец знает, что Лис отбросит любую истину, противоречащую его убеждениям, и предлагает выход: опорочить мой дар. Тогда мое неблагоприятное пророчество не будет иметь силы.

Я вздрагиваю, когда Лис вопит:

— Сознайся!

Мой взгляд тверд.

— Это я положила кости на алтарь, — говорю я сильным, ясным голосом.

Лис поворачивается к сестрам:

— Ваша подруга не умеет предвидеть. — Он выплевывает обвинения: — Она вас обманывает! Притворяется!

Сестры сжимаются от страха. Оспинка начинает всхлипывать и глухо, жалобно подвывать.

— Эта лишь игра, когда она, — Лис презрительно хмыкает, — оставляет кости, а на следующий день сообщает, где их найти. Кто еще играет с вами?

Долька откашливается.

— Обычно это камешки, — говорит она. — Кости были только один раз. Мы больше так не играем. Уже много лет не играли.

— Я спрашиваю: кто еще?

— Заячья Губа и Луна, — отвечает Долька. — Иногда Младшая Рыжава.

Оспинка отрывает лицо от груди сестры:

— Крот. Молодые Пастухи.

— Еще кто?

— Вторуша, — говорит Долька.

Лис выжидает, его взгляд переходит с Дольки на Оспинку. Он швыряет кости в очаг и говорит:

— Расскажите своим друзьям, что Хромуша их обманывает. Она ничего не может предсказать.

Вы слышали ее признание. — Он сжимает кулаки и ревет: — Лжепророчица живет среди нас! — Сузившиеся от ярости глаза перебегают с отца на меня. — К ночи соберемся в Священной роще, — объявляет он.

Во рту у меня разливается вкус металла. Сопровождающая его белая вспышка отдается сильной болью в голове. Руки взлетают к глазницам, и я чувствую, как оседаю на пол, соскользнув со скамьи.

Я вижу матушку, переворачивающую детское место — округлое, гладкое, глубоко пронизанное венами, синевато-красное, как кусок мяса, и, что важное всего, совершенно неповрежденное. Она кладет руки на живот Хмары, ощупывая матку, уже не рыхлую, а плотную, съежившуюся до размера мужского кулака. Берет на руки новорожденную девочку, отнимая ее от груди Хмары, и дитя пронзительно вопит. «Уж ты старшим спуску не дашь», — говорит матушка.

Она вытирает с новорожденной восковидную смазку, небольшие сгустки крови. Остается лишь помыть младенца между ножек, когда в хижину врываются Долька и Оспинка. С их плащей стекают дождевые капли, раскрасневшиеся щеки облеплены мокрыми волосами. Оспинка подбегает прямиком к Хмаре и утыкается лицом в сгиб ее руки, не обращая внимания на кровь, блестящий пупок, красносинее мясо. Долька стоит у двери и трясется, озирая сцену, пока не предназначенную для ее глаз.

— Друид! — вскрикивает она и тоже начинает плакать, судорожно всхлипывая. — Он превратит нас в камни!

Матушка хватает Дольку за плечо.

— Хромуша? — спрашивает она. — Что с Хромушей? — Но Долька лишь рыдает, и матушка трясет ее, трясет так, что Хмара делает тщетную попытку приподняться с тюфяка:

— Набожа!

Девочки ревут и шмыгают носом, задыхаясь, истекая соплями и размазывая их ладонями. В промежутках они выдыхают, что я врунья, что я положила камень в лужу и змеиные кости на алтарь, что я описывала тела, разорванные и разодранные гвоздями римских сапог, что Лис ненавидит их игру, что они не хотят превратиться в камни или зверей, что они назвали другие имена, что друид выгонит их всех из деревни.

Глаза матери мечутся, словно она хочет сбежать из хижины, от этой бессвязной болтовни, но сперва ей нужно освободиться от младенца, которого она держит на руках.

Долька говорит:

— Сегодня вечером в роще он принесет жертву.

Матушка сует вопящий сверток к груди Хмары и поворачивается, чтобы уйти.

— Лапушка-а… Моя любимая овечка-а… — всхлипывает Оспинка и снова разражается рыданиями.

Долька говорит:

— Я рассказала ему, как мы ее выхаживали. Он и слушать не хочет.

Матушка опирается ладонью о стену:

— Он собирается зарезать Лапушку? Ты уверена?

Оспинка кивает и закрывает руками угрюмое заплаканное лицо.

Долька вытирает глаза подолом и скулит:

— Он велел нам найти Пастуха и сказать ему, чтобы готовил тварь — овцу с кривой челюстью, сказал он.

— Успокойся, — утешает дочку Хмара, гладя ее по волосам. — Успокойся.

Но сестры не успокаиваются. Матушка, даже не вспомнив о плаще, выбегает за дверь, в проливной дождь.

Очнувшись, я обнаруживаю себя на тростнике. Разномастные корешки и листья, свисающие с потолка, постепенно обретают ясные очертания. Потом я вижу руку отца, прохладной влажной тряпкой промакивающую мне лоб.

— А Долька и Оспинка? — спрашиваю я.

— Ушли. — Он прижимает к губам палец. — Теперь помолчи. Отдыхай. Ты сомлела. Долго не приходила в себя.

Я хочу приподняться на локте, но отец кладет мне руку на плечо, мягко опускает на тюфяк.

— Лис? — шепчу я.

— Обходит хижины, — отвечает отец. — Вечером мы принесем в жертву овцу. Так сказал Лис, когда ты обмерла.

Облегчение подобно грому: туча разверзается, дождь проливается на землю.

— Надо привести матушку, — говорит отец. — Я быстро.

Но она уже оставила Дольку, Оспинку, измученную Хмару с малюткой. В любой момент вымокшая до нитки матушка может вбежать в дверь.

— Она уже идет.

А Лапушка? Я сжимаю пальцы в кулак — за нашу овечку. Сперва щенок Охотников, теперь Лапушка. Самый бессердечный выбор, который только может сделать Лис, таким образом предупреждая нас: еще одного предательства он не потерпит — ибо именно предательством друид считает мое описание погибающих соплеменников. Он не потерпит этого ни от моих домашних, ни от меня самой — девочки, быстро возведенной в звание пророчицы и столь же быстро низложенной до уровня порченой лгуньи.

ГЛАВА 24

НАБОЖА

Набожа отложила в сторону круглую веялку. По дороге к отхожему месту она все еще горячо надеялась, что ошибается. Но затем, присев над смердящим выгребом, провела рукой между ног и увидела кровь на кончиках пальцев — свидетельство того, что Мать-Земля не благословила ее младенцем.

Шесть лун назад они с Арком вступили в союз, и до сих пор с приходом новой луны она чувствовала, как набухает грудь, ощущала тяжесть в животе. Прошлой ночью она проснулась от знакомого чувства. Вместо того чтобы сонно перевернуться на другой бок, она раскрыла глаза. Словно лезвие спелый плод, ее оцепенение пронзила мгновенная уверенность: завтра придут крови.

Когда пшеница налилась золотом, вместе с другими работницами Набожа взялась за серп, вязала срезанные стебли в снопы и таскала с полей вьюки. Уже двенадцатый день они разбирали сжатые снопы, колотили тяжкими цепами налитые колосья, а затем топтали побитые остатки, пока не высвобождалось зерно. И только нынче утром наконец приступили к более легкой работе: насыпали пшеницу в обтянутое кожей веяло и встряхивали, подбрасывая зерно в воздух. Труд этот был в охотку: приятно следить, как ветер уносит полову и зерно, падающее в веяло, становится чище. Обычно за работой они пели. Но в этот урожай, когда она вернулась с выгреба, радость не пришла, и Набожа не подхватила песню, встряхивая веялку.

Миновало три луны с тех пор, как в полях к ней подошла Хмара и взяла ее руки в свои. Для болотников жест этот не был необычным. Но его трудно было ждать от такой кроткой женщины, как Хмара, хотя она и стала немного увереннее с тех пор, как взяла в супруги Песельника. Набожа смотрела на влажную кожу подруги, ее блестящие волосы, округлившиеся лицо и грудь. Хмара отпустила Набожу, провела руками по юбке, по чреву, в котором наливалось благословенное дитя.

В тот день, когда начали веять зерно, Набожа ожидала потока лукавых замечаний насчет усталости, когда зевала, понимающих взглядов, когда на заре не сразу поднимется с лежака, вздернутой брови, когда брала второй ломоть хлеба. Плоть, истаявшая во время прошлой Зяби, по большей части вернулась, и Набожа уже привыкла к тому, что за похвалой ее цветущему виду следовало выжидательное молчание: оно означало вопрос о состоянии ее чрева. Снизошло ли на нее благословение? Мать помалкивала, однако Набожа замечала, как та поджимала губы, когда при стирке попадались окровавленные тряпки. И еще был Арк, которому не требовалось ничего спрашивать, который знал, что она скажет ему сразу же, как только уверится, и который с такой нежностью целовал ее в затылок в те ночи, когда она кровила.

Набожа начала с отвара из крапивы и красного клевера, затем взялась за настойку, когда потребовалось лекарство посильнее. Она клала под лежак крапивный стебель, привязывала на пояс, ближе к лону, мешочек с крапивным семенем. Она искала возможности испить из кружки Хмары, чтобы втянуть в себя частицу ее плодовитости.

Испросить первого яйца, отложенного несушкой, означало унизиться, но у супруги Молодого Плотника, что ходила за птицей, было доброе сердце. Она сама вручила яйцо Набоже. Отпала необходимость дрожащим голосом объяснять, что ей нужно проглотить желток и размазать по животу белок, чтобы плодовитость несушки пробудила ее чрево.

Еще до того, как Набожа собралась с духом попросить яйцо, супруга Молодого Плотника сама пришла к ней на луг у полей, где Набожа в одиночестве обрывала головки красного клевера.

— Два года я ждала благословения, — сказала супруга Молодого Плотника. В одной руке она держала яйцо, другой теребила складки платья. — Карга дала мне красного клевера, и я клала крапиву под лежак, и все равно приходили крови. Я не лукавила, жертвуя треть выводка, — но выбирала петушков, а не несушек. Выводок-то я укрепляла, но Мать-Землю обманывала. И благословения не было, пока я не пожертвовала ей трех моих лучших наседок. Тщательнее рассчитывай жертвенную долю, Набожа. — Супруга Молодого Плотника вложила в руку Набожи яйцо и загнула ее пальцы вокруг него.

От этой доброты у Набожи запершило в горле. Опустив голову, она подумала: нет у меня никаких наседок.

Разделавшись наконец с вывейкой пшеницы, ячменя и овса, Набожа и Арк улучили минутку, чтобы полежать на плоском камне, глядя в небо. Суровые ветра Зяби обдували их руки и щеки, проникали под плащи, и Набожа теснее прильнула к Арку. Лежать без дела было нелегко, ибо последние несколько лун она собирала орехи, готовила притирки из сального корня и лопуха, но о деле думала мало; в мыслях она восхваляла, молила, давала обещания: «Мать-Земля, ты щедра и великодушна. Дитя, только одно дитя! Я буду работать лучше, буду класть больше в жертвенный сосуд, я превзойду даже Каргу в умении извлекать твою чудотворную силу, в служении сородичам».

Но теперь нужно было лежать смирно на этом плоском камне, чувствовать, как вздымается и опускается грудь Арка, слышать, как выходит дыхание из его ноздрей, ощущать его запах — запах дыма, пота и земляной дух сухого мха, которым он обихаживал себя.

— Ты не здесь, — сказал он уже не в первый раз. — Ты уплываешь.

В другой раз она бы подняла голову, чтобы поймать его взгляд, заметить, как Арк на секунду нахмурился, прежде чем вернуться к своему занятию — свежеванию лисицы, складыванию поленницы под стрехой.

Она почувствовала на своих волосах его дыхание, затем губы и крепче обняла Арка, чтобы показать, что никуда не уплыла.

— Набожа? — произнес он так тихо, словно упала капля дождя. — Что тебя мучает, Набожа?

Должна ли она притвориться, что не знает странного недуга, беспокоящего ее в последние луны; набравшего силу, когда Хмара поделилась своей новостью; сгустившегося, когда крапива и красный клевер оказались бессильны; поднявшего голову, когда супруга Молодого Плотника наставляла ее тщательнее рассчитывать жертвенную долю. Она думала, как это часто бывало, о том дне, когда прильнула к Арку на гати, уловив в тумане шаги их ребенка.

— То дитя, которое мы слышали: я думала, это наше будущее, — сказала она. — А теперь уже и не знаю. Может, это и было наше единственное дитя?

— Это был добрый знак.

После длительного молчания она сказала:

— Хмаре скоро рожать, а ведь мы вступили в союз сразу после них с Песельником.

— Только восемь месяцев назад, года не прошло. Ты сама сказала, что супруга Молодого Плотника два года ходила без благословения.

— У нее были несушки для жертвы Матери-Земле.

Арк не ответил, и в его молчании она услышала неуверенность. У него не было ни несушек, ни иного добра. Определенно ничего, равного по ценности серебряному амулету.

— Посмотрим, что мне удастся поймать на Черном озере, — сказал он. — Мы принесем жертву.

Набожа ощущала проблеск надежды, кладя под лежак стебель крапивы, глотая желток первого яйца, вываливая щедрую порцию дикой моркови и лисьего мяса в жертвенный сосуд, но каждый раз эта искра угасала, меркла, когда приходили крови. Ей не хотелось полагаться на рыбу, выловленную Арком, на огонек надежды, солнечным лучом мерцающий сквозь занавес листвы, — но она не смогла устоять.

— Да, пусть будет рыба, — сказала она.

ГЛАВА 25

НАБОЖА

Арк сидел у огня, обстругивая длинную прямую палку и прилаживая к одному концу шнурок с железным крючком. Старец расхаживал по хижине, повторяя, как разумно со стороны Арка отправиться на озеро сейчас, в начале Зяби: бывшие мальки выросли, заматерели, заленились в холодной воде.

— Когда вернешься, — напутствовал он Арка, — плечи твои будут гнуться под тяжестью ноши.

Набожа готовила отвар для Недрёмы, благодаря которому та могла спать, а не бродить всю ночь. Кроша сухие цветки душистой фиалки, Набожа представила себе корзинку, набитую окунями.

— Это верно, — сказала она.

Арк перестал строгать и взглянул на нее.

— От тяжкой ноши. — Набожа улыбнулась.

Старец похлопал Арка по спине и продолжил обход очага; двигался он обычно с трудом, но тут даже начал слегка подскакивать.

Когда готовая уда была прислонена к стене, а отвар из душистой фиалки отставлен в сторонку набирать силу, Набожа с Арком тесно обнялись под мехами и шерстяным покрывалом. Она потерлась носом о его нос.

— Ты поймаешь дюжину рыбин.

Он тронул губами ее губы.

— Поймаю. — Дыхание его было горячим.

— У них будут такие жирные брюшки.

Она притянула его руку к своей груди, сосок болезненно напрягся. Арк гладил, целовал, тянул ее к себе. Она приняла его в свое расслабившееся тело и качалась на волнах, покуда оба не выбились из сил и не затихли в ворохе мехов и покрывал.

На заре Арк разводил огонь, а Набожа готовила ячменную кашу и отвар из корней одуванчика. Отделила не слишком щедрую треть, полагавшуюся Матери-Земле, и не возражала против привычки Арка поглядывать на нее, занятую делом. Она готовила для него обед — твердый сыр и хлеб, а когда заворачивала припасы, руки подошедшего со спины Арка скользнули по ее талии. Прикрыв глаза, она откинула голову ему на плечо. Отвернувшись от хлеба и сыра, обняла его за шею и лукаво улыбнулась:

— В этом году у нас будет славная, покойная Зябь.

Порыв ледяного воздуха ворвался в дом, когда Арк шагнул за порог. Сохраняя для Набожи тепло, он быстро закрыл дверь и потому не увидел ее руки, взлетевшей в прощальном привете.

Она допила отвар, подбросила в огонь полено. Ей предстоял длинный день, состоящий из непривычной, блаженной пустоты. Преисполненная сил, Набожа сняла плащ с гвоздя у двери. Сегодня она разберет сосуды, коренья и листья, оставшиеся в хижине Карги.

Когда солнце спустилось ниже и свет, падающий из дверей, померк, Набожа подтащила поближе к огню последний набитый сосудами короб. Она тяжело уселась, чувствуя, как затекли руки, которые она слишком долго держала на весу. Арк может появиться на прогалине в любую минуту, и Старец сообщит ему, где ее найти. Они наскоро перекусят хлебом, медом и орехами и отправятся в Священную рощу.

Из сосудов, которые она подносила к носу, веяло ароматами дикого хмеля и чистяка. Она уже выбрала место, в котором они схоронят рыбу: в восточном конце Священной рощи, под особо плодоносной рябиной. Это даже усилит чары. Высыпав на ладонь горстку красновато-бурого порошка, она задумалась, что, собственно, ей известно о том, как усилить могущество жертвоприношения. Путем умерщвления жертвы различными способами можно задобрить не одного, а нескольких богов. Она тронула пальцем горстку порошка на ладони, поняла по цвету, что это змеиный корень, и стряхнула назад в сосуд. Должен ли Покровитель получить свой удар по голове жертвы, Повелитель войны — свое удушение, а Праотец — утопление? Каждую рыбину сперва нужно будет оглушить камнем, затем зацепить за жабры вьюнком и стянуть посильнее, но вот возвращать ее в озеро, где она только что плавала, вряд ли имеет смысл. Хотя не Покровитель, не Повелитель войны и не Праотец должны благословить ее чрево, а Мать-Земля, которой потребна лишь пролитая из рыбы кровь. Набожа тряхнула головой, смела с юбки труху. Слишком долго она просидела в этом чаду, в затхлом воздухе. Поднявшись, она задула огонь и торопливо покинула хижину.

Тонкая белая пелена только что накрыла прогалину. Снег еще лежал нетронутым, и Набожа, подхватив подол, помедлила, обводя взглядом мир, сделавшийся таким чистым: без тлена, без тьмы. Арка не было на прогалине; лишь Молодой Кузнец, оторвавшись от наковальни, мельком глянул на нее и вновь отвел глаза, однако передумал и кивнул Набоже. Вернувшись к работе, он с видимым усилием, до горла захлестнувшим ее волной нежности, ударил молотом по узкой полосе раскаленного железа. Она хотела узнать, не видал ли он Арка. На прогалине больше никого не было, и она могла бы спросить его, как спросила бы любого деревенского. И все же она сказала лишь:

Вот и Зябь пришла.

— Мне холод нипочем, у меня тут жаровня с угольями.

Молодой Кузнец утерся рукой с зажатыми в ней щипцами, оставив на лбу полоску сажи. Набожа провела пальцем себе по лбу, сообщая об этом, но Молодой Кузнец только смотрел на нее. Тогда она показала на его лоб, но он все еще не понимал. Набожа перегнулась через низкую стену кузни и большим пальцем стерла полоску.

— О… — сказал он и покраснел.

— Сажа.

— Теперь всё?

— Да, всё.

Она отправилась искать Арка, но его не было у колоды, где рубили дрова. Ничьих ног не виднелось из-под плетня вокруг отхожего места.

Не нашлось Арка и в хижине, а бадьи, в которых они держали воду, по-прежнему были полны до краев.

— Небось, рыба сама ему на крючок лезет, — сказал Старец. — Пока солнце совсем не сядет, он не явится.

И Набожа до вечера занимала себя работой: смолола муку для завтрашних хлебов, спустилась в погреб за кругом сыра. Сойдя по глиняным ступеням, она отогнула плотный кожаный занавес. Дрожа от влажного холода, дождалась, когда глаза привыкнут к темноте, затем вытащила головку с тремя дырками, означавшими, что сыр принадлежит их семейству.

Когда она вышла из погреба, Арка на прогалине по-прежнему не было, и она решила, что, возможно, слишком задержалась внизу и он уже прошел в дом. Набожа вернулась в тепло и шум хижины: к вопящим детям, бранящимся и поучающим матерям, Старцу, прочищающему нос, к матери, встретившей ее словами: «О, как хорошо, ты сходила в погреб!» Набожа решила сначала досчитать до десяти и только потом взглянуть на то место у двери, где должна стоять бадья Арка, когда он вернется с болота. В хижине пахло дымом, шкурами, шерстью, давно не мытым телом. Запаха рыбы она не уловила. Набожа долго и глубоко принюхивалась, но ничего не изменилось: конечно, ведь у двери не было нагруженной рыбой бадьи.

Набожа повернулась и вновь направилась через прогалину. Уже наступила ночь. Не взять ли факел, подумала она, но тропа была ей хорошо знакома, а под безоблачным небом блестел снег.

Луна была почти полной, да и объяснять домашним, для чего понадобился факел, и лишний раз тревожить их ей не хотелось.

Рыба обнаружилась там, на берегу озера: бадья, полная окуней с широкими, доходящими до брюха темными полосами, с красными плавниками и безжизненными, немигающими глазами. Внизу озеро было оторочено белым — кайма льда тянулась на несколько шагов от берега и затем сливалась с более узкой полоской, где белизна теряла яркость и постепенно серела. У середины озера лед обрывался перистым краем, за которым чернела открытая вода. Взгляд Набожи метнулся по ковру свежего снега и остановился там, где мягкие белые очертания резко сменялись потревоженной палой листвой и утоптанной землей. Она подошла ближе, тронула след, который, как она знала, принадлежал Арку: гладкий отпечаток стопы, плотно обтянутой кожей башмака. Пальцы переместились к другому отпечатку — одному из несметного множества таких же. Она не сразу определила, что это за изрытое мелкими впадинами углубление. Затем ладони ее метнулись ко рту. Набожа крепко зажмурилась, раскрыла глаза, но гладкие Арковы следы по-прежнему были на месте, среди беспорядка других, изрытых широкими шляпками гвоздей, которыми, по рассказам Охотника, были подбиты подошвы римских сандалий. Пошатываясь, она встала и метнулась прочь от места, где, судя по всему, Арк сопротивлялся римлянам, прежде чем его — что? Заковали в кандалы? Увезли доживать дни на строительстве дороги, которая, по слухам, тянулась с юго-востока через всю Британию?

Силой доставили на корабль, который заберет его в дальнюю страну, на невольничий рынок, откуда он никогда не вернется? Она пнула бадью — и еще до того, как та перевернулась, Набожа знала, что в ней одиннадцать хватающих ртом воздух, трепещущих окуней, ибо она сказала: «Ты наловишь дюжину рыбин» — и Арк слишком задержался, охотясь за последней.

Она ступила дальше, на лед вокруг полыньи: сперва робко, затем смелее, потому что знала: боги не разверзнут лед под ней. Они не позволят ей утолить боль в Другом мире. Но это не страшно: она перехитрит их, ступив в черноту за льдом. Кожаный плащ, шерстяное платье, башмаки — все пропитается водой и потянет вниз. Она не станет биться, колотить руками и пытаться выбраться на лед, но позволит озеру сомкнуть над ней зияющую пасть, поглотить ее, доставить в водные глубины.

Но тут ночной воздух сотрясся от смутного, глухого удара — это на противоположном берегу прогнулся и треснул лед. Набожа застыла, не в силах ступить ни шагу. Побежденная, она рухнула на лед и застыла, рыдая и всхлипывая: «Арк, мой любимый, жизнь моя…»

Она не замечала, как ее окутывает холод, как щека примерзает ко льду, залитому ее слезами, слюной, влагой из носа.

ГЛАВА 26

ХРОМУША

Выйдя из хижины, где матушка жила в детстве, я вижу, что у нашей двери стоит не кто иной, как Охотник, и незаметно пячусь назад. Он не приходил уже много лун, и я не видела его с тех пор, как вернулась из Городища. Я отмечаю его позу — грудь выпячена, как у разгоряченного быка, — затем пробираюсь задами к своей хижине, прокрадываюсь вдоль стены и оттуда беспрепятственно наблюдаю за ним, стоящим у двери вполоборота ко мне.

— Я думал, мы можем потолковать, — говорит он.

Из-за двери до меня доносится голос отца:

— Ну, я слушаю.

Теперь больше, чем когда-либо, я люблю ходить в хижину матушки — там можно пересидеть те вечера, когда поблизости рыщет Лис. Никто не умеет развлечь лучше, чем Старец. Он рассказывает истории: про дары Арка — раков и беличье мясо, спасшие матушке жизнь в самую ужасную из всех Зябей; про обещание достать столько яиц, чтобы ребра матушки перестали выпирать. Старец интересуется моей табличкой, смотрит, как я процарапываю в воске «ХРОМШ» — пять знаков, которые Везун показал моему отцу в Городище.

Старец повторяет за мной, когда я произношу: «Хэ-рэ-о-мэ-ше», и указывает на знак, соответствующий каждому звуку. Наконец он морщится, сгибает и разгибает ногу, ожидая вопроса о его больном колене. Только что я пообещала Старцу: «Сейчас принесу тебе еще мази из лапчатки. Слетаю как на крыльях».

Охотник вскидывает голову.

— Твои колышки, — говорит он. — Я видел такие же в Городище.

Отец полностью показывается из-за двери и прикрывает ее за собой. Я вжимаюсь в изогнутую стену.

— Это римские, — говорит Охотник.

— Я слыхал твою похвальбу, — отвечает отец. — И помню того кабана, что ты сменял на кувшин, ударив по рукам с римлянином.

— После того, как пришел Лис, никаких сделок не было. Лис говорит, это измена.

Отец складывает на груди руки, и я понимаю, насколько Охотник цепляется за прежние времена на Черном озере, времена до римлян, когда он был первым человеком, а моя семья прозябала в унижении, когда на руке матушки еще не было браслета.

— Лис может узнать, — говорит Охотник. — Про твои колышки.

— От тебя?

Охотник пожимает плечами, мнется, словно собираясь уходить.

Отец хватает его за рубаху:

— Кабанятина и оленина, которую ты обмениваешь в Городище: думаешь, ни один кусочек не найдет дороги в Вироконий?

Охотник тяжело дышит.

Отец наседает:

— Значит, нельзя поставлять колышки, которыми римляне крепят свои палатки? Нельзя кормить римлян? Я должен посоветовать Лису запретить всем нам совершать мену в Городище?

Охотник поспешно отводит глаза:

— Я только хотел сказать, чтобы ты был осторожен.

— Конечно.

Отец отпускает его; Охотник делает несколько шагов в сторону, затем еще несколько. Отойдя на безопасное расстояние, снова выпячивает грудь и сплевывает:

— Не говори, что я не предупреждал.

Когда он поворачивается, отец вытирает ладони о штаны, словно вымазал их в грязи.

Как же я ненавижу Охотника! С каким удовольствием я лишила бы его отвара из корня одуванчиков, благодаря которому его не в меру румяное лицо не лопается от крови. Он знает, какую опасность для меня несет Лис. Не может не знать. Он знает, какая беда случится, если ярость Лиса выльется на моего отца, и тем не менее стоит у нашего порога, угрожая этой самой яростью! Может, он настолько жаждет вернуть былое положение, что готов на все, лишь бы навредить отцу?

Отец смотрит на прогалину, глубоко и ровно дышит. Он обучил меня этому приему, когда я была еще маленькой. Тогда на прогалину, хрюкая и роя землю, забрел вепрь, и я до смерти перепугалась. «Я знаю, как справиться со страхом», — сказал отец.

Я подскакиваю на лежаке: видение — море крови — вернулось. Такое знакомое «здесь и сейчас». Сердце отчаянно колотится в груди. По рукам и ногам разливается усталость, горло пересохло — видимо, я только что билась и кричала.

В видении берег этого жуткого моря кишел друидами в белых одеждах; одни жрецы были согбенные, изувеченные старостью, другие воздевали руки и обращали лица к небесам, выкрикивая заклинания. Между друидами сновали одетые в черное женщины, завывая, размахивая головнями, припадая к краю платья своих повелителей. На побережье люди в сверкающей броне извергались из плоскодонных судов и, укрывшись за стеной из щитов, слаженным маршем продвигались в глубь острова. Друиды со слезящимися глазами, стеная, даже не пытались задержать сталь, вонзающуюся им в грудь. Безбородые ученики бросали отчаянные взгляды на своих наставников, ожидая сигнала к сопротивлению, но его не было. Прислужницы разбегались, вопя и рыдая, когда их сбивали с ног и опрокидывали на спину, чтобы они успели пережить ужас от занесенного над ними кинжала. Хлестала кровь, заливала плоские камни, впитывалась в плотно утоптанный песок, собиралась в ручьи, устремляющиеся к морю.

Я чувствую, как матушка покачивает меня, гладит по волосам, приговаривает: «Очнись, доченька. Очнись». Отец сидит рядом на корточках, положив руку на мою искалеченную ногу, укрытую шерстяным одеялом; в другой руке у него лучина. Я зажимаю рог ладонями, потом говорю;

— Теперь люди со щитами были в лодках. Друиды ждали на берегу, они подняли руки к небу и молились богам. Они не сопротивлялись. Их всех порубили. Всех до единого.

Родители оборачиваются ко входу в мою спальную нишу, и я обнаруживаю, что мы не одни: Плотник, Пастух и Дубильщик прикасаются к губам, тянутся к тростнику под ногами. Охотник стоит, скрестив руки на груди. Лис отходит от мастеров в полумрак, освещаемый теплым сиянием лучины. Мой ночной кошмар отвлек людей от вечерней рацеи у нашего очага.

— Сколько их? — спрашивает Лис.

Теперь, полностью проснувшись, я колеблюсь. Стоит ли подтверждать перед всеми этими людьми слухи о своем пророческом даре?

Пока вспахивались и засевались поля, ни Долька, ни другие ни словом не обмолвились о змеиных костях или поверженных сородичах, и я решила, что известие о ложном предсказании не вышло за пределы Долькиной семьи. Но после того как поля вовсю зазеленели, я узнала от Вторуши, что ошибалась.

Когда он подошел, я сидела на скамейке у двери хижины, луща горох. Он уселся рядом со мной и сказал:

— Твой отец однажды потерял всех родных из-за того, что друид подбил их на поход. И все же он вместе со всеми поднимает кружку, когда Лис выкрикивает свои любимые призывы: «Праведная месть!», «Свобода!» или «Римляне слишком уж распустили руки!». Я, знаешь ли, наблюдал за ним, за твоим отцом, и он не выказывает рвения больше положенного. Он, конечно, может сидеть по левую руку от Лиса и ковать для него кинжалы, но восстания не поддерживает. Это точно.

Я зажмуриваюсь, прислоняюсь затылком к глинобитной стене.

— Послушай, — продолжает Вторуша так ласково, что я знаю: он не собирается огорчать меня. — Лис уже обвинял в трусости любого, кто не хочет присоединиться к его восстанию. И потом, он пообещает наказать всякого, кто останется возделывать пшеницу, которая всем нам нужна, чтобы выжить. Твой отец — наша самая большая надежда.

Я раскрываю глаза, выпрямляюсь:

— Но что он может сделать?

— Постарайся вразумить Лиса. — Он поворачивается на скамье, смотрит мне в лицо: — Это правда, что я слышал? Ты предвидишь поражение?

И тут слова начинают хлестать из меня, как ручей из высокой расщелины: переполенная долина, стена из щитов, ломящиеся вперед люди в сверкающих доспехах, насмешливый рот Лиса и прищуренные, исполненные ярости глаза.

— Вот почему Лапушку принесли в жертву: я сказала ему то, чего он не хотел слышать.

Вторуша встает, прохаживается вдоль скамьи, возвращается.

— Он одержимый, этот Лис, — говорит он, снова плюхаясь рядом со мной. — Он не умеет рассуждать разумно. И не способен представить, что кто-то может быть не согласен с ним. — Вторуша кладет руку мне на колени: — Если кто спросит про то предсказание, говори, что все придумала.

Расскажи мне, говорит Лис, присаживаясь на корточки у моего лежака.

— Море сделалось красным.

— Море?

— Море вокруг Священного острова[11]. Откуда-то я знаю.

— Опиши лодки.

Видения посещают меня давно, и я привыкла думать, что их насылает благожелательная рука: в них мне открываются места, где лежат красивые камешки; лощина, где вскоре можно будет собирать сморчки. И разве я плохо распорядилась видением сарая Везуна и его набитых товарами складов? Но, возможно, это слабый довод, если отцу постоянно приходится выгребать римские колышки из корыта с водой и прятать их между очагом и стеной. Теперь мне кажется, что видения направляет не только добрая, но и злая рука.

Я вспоминаю Лапушку на каменном алтаре, ее застывшие желтые глаза, навсегда потускневшие, потому что я описала предвидение, которое не устраивало друида.

— Лодки сплетены из ивы, — отвечаю я, вспоминая единственный виденный мною коракл[12]. Она вмещает одного человека и построена из гнутых ивовых прутьев, покрытых шкурами и промазанных дегтем для водостойкости. — Вроде тех, которые привязаны здесь, у гати.

Лис замахивается, словно собираясь дать оплеуху завравшейся девчонке, но отец перехватывает бледное запястье друида.

Матушка прячет лицо в ладонях.

— Говори правду, Хромуша, — велит она, и отец кивает.

Я откашливаюсь, начинаю снова:

— Корабли сделаны из досок. Днища плоские.

Рука Лиса обмякает, и отец разжимает хватку.

— Такие корабли римляне используют на мелководье, — говорит Лис. Затем его голос наливается силой: — Мы позволили римлянам ступить на наш остров. Мы богатеем, кормя и привечая тех, кто порабощает нас, кто желает искоренить наших законодателей, наших хранителей истории, наших звездочетов, наших мыслителей — верховных жрецов, кто прорицает волю наших богов.

Его жесткий взгляд переходит на отца. Лис поднимает бровь, словно сомневаясь, что отец не связан с предательским ремеслом.

Я гляжу на Охотника, приходившего с угрозами, намекнувшего, что Лис может узнать о римских колышках. Мне кажется, что даже Охотник не падет так низко, но он прячет виноватые глаза от семьи, которую подверг опасности. Он глядит себе под ноги, отчего мое сердце, уже и так перешедшее на рысь, пускается в галоп.

— Ступайте! — рычит Лис. — Вы все!

Когда мастера торопливо покидают мою нишу, из светового ореола возникает друид и начинает расхаживать у очага, останавливаясь, чтобы подбросить поленьев, раздувая огонь, пока тот не разгорается. Он расхаживает, а мы втроем жмемся друг к другу на моем лежаке: матушка с одной стороны от меня, свернувшейся клубком, отец — с другой. Мать гладит меня по волосам, отец — по спине. Дважды их пальцы сплетаются. Во второй раз они не разжимают рук, встретившихся на моем искалеченном бедре, и вскоре меня накрывает беспокойный сон.

Лис уезжает с первыми лучами солнца. Слышится громкое ржание и пофыркивание его коня, затем перестук копыт. Я поворачиваюсь, тянусь к шерстяной занавеске, скрывающей родителей от моего взора. Поднимаю нижний край как раз в тот момент, когда матушка, подобрав подол, опускается на колени прямо перед отцом. Он сидит на скамье, и я вижу лишь его ссутулившуюся спину. Отец похлопывает по месту рядом с собой, но она даже не поднимает опухших глаз с покрасневшими веками, и он берет ее за руку. Но после такой ночи матушка слепа к его зову и не поднимается с колен.

— Он вернется, — говорит отец.

— Да.

— У нас мало времени.

Я ожидаю, что родители, склонившись друг к другу, станут строить догадки о том, сколько известно Лису насчет колышков и какую месть он может измыслить; будут задаваться вопросом, куца он сбежал, скачет ли на Священный остров и сможем ли мы избавиться от него и от великой тревоги, которую он обрушил на всех нас. Но они этого не делают. Матушка закрывает лицо руками, качает головой.

— Я обманула тебя, Кузнец, — говорит она. — Изъян Хромуши — это мое наказание.

Я вспоминаю о признании, которое она не успела сделать из-за удара молнии — в то утро, когда ушел Щуплик.

— Набожа.

— Это было давно, — продолжает она. — Я так убивалась по Арку.

Они редко говорят об Арке. И когда матушка произносит его имя, я настораживаюсь, пытаясь выхватить из тумана что-нибудь определенное.

«— Я стала забывать его.

— Набожа, — перебивает отец, качая головой. — Я не желаю этого слышать.

И тогда я начинаю понимать. Вот в чем дело. Настороженность отца имеет основания: когда он слышит ночные вздохи матери, то сразу думает об Арке. Даже уйдя навсегда, Арк не оставляет нас.

Я отпускаю край занавеса, и он падает, скрывая мой лежак. «Прекрати, — мысленно умоляю я мать. — Оставь его в покое».

Давясь слезами, она продолжает:

— Я была надломлена горем. Хотела, чтобы меня забрали в Другой мир.

Скрип скамьи: отец встает. Шорох тростника под ногами, яростный шепот сквозь стиснутые зубы:

— Я сказал, что не желаю слышать.

Дверь со свистом распахивается, а затем глухо захлопывается за ним.

ГЛАВА 27

НАБОЖА

Каждое утро Набожа, раскрывая глаза, глядела в пустоту и лишь затем вспоминала все то, что успела забыть за лишенную снов ночь. Сколько раз она просыпалась в недоумении? Как получалось, что эта огромная пустота в сердце изо дня в день казалась совершенно новой, хотя и вчера, и позавчера была точно такой же? Как выходило, что настоящий момент, ничем не отличающийся от момента минувшего, казался самым первым мигом полного осознания утраты?

Арк явился ей в утреннем свете, и картина была столь же тяжкой, что и накануне: пустые глаза, ошейник, римское копье упирается ему под лопатку, отделяет от процессии плетущихся на юго-восток соплеменников, подталкивает к трапу корабля, который должен увезти его в неведомые дальние края.

Старый Охотник приходил к ней в хижину, говорил, что освобождает ее от уз. «Арк, — сказал он, — отбыл в Другой мир. Или считай что отбыл: либо утонул, либо римляне увели». И в том и в другом случае они его больше не увидят. Набожа закрыла лицо руками, содрогаясь от холода, несмотря на шерстяное одеяло и гору шкур. Дыхание ее стало прерывистым, живот впалым, руки и ноги слабыми — словно плоть съежилась, увяла.

Ей было знакомо это ощущение. «Горе, — думала она, — сродни страху».

Но как ее соплеменникам удавалось продолжать обычную жизнь? Ее матери, потерявшей супруга? Старцу, потерявшему всех? Работнице, у которой не было молока и которая баюкала свое угасающее дитя? Недрёме, видевшей непостижимое: перерезанное горло собственного сына? Проще всего было предположить, что ее горе превосходит их потери. Но разве не ложился Старец со своей супругой двадцать шесть лет подряд? Разве не описывала ее мать тьму, в которую впала, лишившись мужа? А по сравнению с мукой Недрёмы страдание Набожи казалось терпимым. Обычное дело. Боги холодны и бессердечны. А римляне? Они изверги! Злые духи! Сейчас она могла бы убить, могла бы вонзить кинжал, вырезать сердце.

Мать погладила Набожу по голове.

— Я понимаю, — сказала она. — Я правда понимаю, но ты должна встать. — Обхватив дочь, она помогла ей сесть. — У меня оставалась ты, и я должна была о тебе заботиться. Выбора не было. Идем, поешь похлебки у огня.

— Меня тошнит, — сказала Набожа, но это была неправда.

Она осознала свою ошибку, увидев, как засветились глаза матери. Даже теперь у Набожи были крови, как и на каждой новой луне.

Когда Набожа не вернулась, мать, Старый Охотник и Молодой Кузнец пошли к болоту, захватив факелы, и увидели перевернутую бадью, а дальше, на тонком льду, на полпути к полынье, — скорчившееся тело Набожи. Они помедлили, рисуя в воздухе колесо Праотца, прижимая к груди руки — все, кроме матери, которая без колебаний ступила на лед и склонилась над дочерью, прижавшись щекой к ее спине.

Старый Охотник, вытянув руку, преградил путь Молодому Кузнецу:

— Лед слишком тонок.

Молодой Кузнец увернулся, ступил на лед, надышал теплом в щель между щекой Набожи и ледяной коркой и подсунул туда пальцы.

— Оставьте меня, — проговорила Набожа сквозь рыдания. — Оставьте меня для Другого мира. — Она знала, что эти слова происходят из жалости к самой себе: у нее ведь была возможность ступить в черный омут. С трудом поднявшись на ноги при помощи Молодого Кузнеца, она выдавила, всхлипывая: — Проклятые римляне, они его увели…

Холодное сердце Старого Охотника осталось глухо к рыданиям крестьянки; к тому же поблизости могли шнырять римляне. Набежавшие облака закрыли луну, и, когда Набожа не смогла сразу найти тот участок со взрытым гвоздями снегом, он буркнул:

— Не надо было ему удить тут, на таком тонком льду. Как бы и с нами такой беды не вышло.

— Тебе нужно к огню и горячего похлебать, — сказал Молодой Кузнец, крепче обнимая дрожащую Набожу. — Я вернусь сюда утром.

Но поутру снег растаял, а с ним пропали и следы римлян, и, возможно, след работника, поглощенного студеными водами Черного озера.

Матери не удалось стащить Набожу с лежака, и несчастная девушка мучилась, уговаривая себя встать, но не откидывала одеял и не ела похлебки у огня. Встала же она из-за того, что в хижину пришла охваченная ужасом Хмара, которую вел за руку Песельник. Хмара, бывшая на сносях, шагнула вперед.

— На заре у меня воды отошли, но… — Она указала на твердый купол живота.

— Хмара твоя подруга, — с нажимом сказал Набоже Песельник. — Ты целительница и должна помочь ей.

В другое время Набожа сочла бы благословением богов появление Хмары именно в тот момент, когда было необходимо покинуть лежак. Но на льду на нее снизошло просветление: богам безразлично, встанет она или нет.

Набожа держалась, растирая в ступке сушеные листья малины, которые вызовут схватки; держалась, пока Хмара глотала их.

— Возвращайся в хижину, — велела ей Набожа. — Отдыхай. Тебе понадобятся силы. — Она с тоской поглядела на лежак, но отвернулась, налила воды в большой котел и подвесила его над огнем, чтобы потом смыть пот, грязь и вонь, скопившиеся на теле за ту луну, что миновала со дня исчезновения Арка.

Зябь подходила к концу, и Набожа окончательно встала на ноги: готовила отвары и мази, учила детишек собирать щавель и мокричник, ходила за Хмарой, когда у той заболела грудь: разбухла, покраснела и стала горячей на ощупь. Значило ли это, что Набожа окончательно поставила крест на Арке? Несомненно. Прежде она порой давала волю мечтам, представляя счастливый момент, когда он необъяснимым образом вынырнет из редколесья, истощавший, оборванный. Но грезам пришел конец, когда заезжий торговец поведал, что беспощадные римляне ради забавы спускают на рабов диких зверей и радостно вопят при виде разрываемых на куски людей.

К ней в хижину пришел Молодой Кузнец и принес железный пест, так удобно легший в ладонь, что она поняла: он пристально изучал ее руки. В тот вечер девушки болотников собирались есть кабанятину, плясать и получать подарки в канун праздника Очищения.

— Никто не знает, придешь ли ты вечером, — сказал Молодой Кузнец, — вот я и подумал…

Я — Хо-хо, — заметил Старец, когда Молодой Кузнец ушел. — Он по-прежнему без ума от тебя и делает ясными свои намерения.

— Ты все не так понимаешь, — отмахнулась Набожа. — У него просто мало работы.

— Ты должна пойти вечером на праздник, — принялась увещевать мать, жалуясь на больную спину, на то, что силы ее на исходе. — Я думала, будешь мою старость лелеять, а ты… — добавила она и нахмурилась, намекая на шаткое положение крестьянки, у которой никого нет, кроме матери, к тому же вдовицы, восемь лун ходившей без благословения.

— Не могу, — сказала Набожа.

Мать не знала о вечерах, которые дочь проводила на гати, обняв колени и положив на них голову. Она не видела, как вздрагивают и трясутся от рыданий плечи Набожи. Не догадывалась, что каждый день Набожа съедает кусочек крапивного листа, приговаривая: «Сегодня я беру Арка», словно воссоздавая тот вечер, когда он стал ее супругом. Мать не знала, как дочь старательно обходит полку, на которой стоят его любимая миска, чаша, вырезанная им из рога, кожаный ремень, приспособленный им для носки дров. Набожа не открывала плетенку, где он хранил свои крючки, силки и старый башмак, из которого в те счастливые времена мог вырезать полоску кожи, когда требовался новый шнурок. Она спала лицом к краю лежака, как в те времена, когда ей стоило лишь раскрыть глаза, чтобы увидеть его сонное лицо. Она никогда больше не забиралась на Предел, не в силах пройти мимо мшистой поляны или выступа песчаника, где лежала с Арком. И конечно, не выносила вида душистых фиалок. Знакомые вещи ворошили воспоминания, а воспоминания вызывали скорбь, неоглядную, как половодье.

— Молодой Кузнец — взрослый муж, он ждать не станет, — предупредила мать.

Набожа бродила по редколесью, через силу улыбаясь, даже смеясь. Она запретила себе возвращаться на прогалину, пока не ощутит твердой уверенности, что на вечернем пиру сможет держаться непринужденно. Наконец, дойдя до поляны, она увидела полдюжины девушек, собравшихся на праздник у хижины Молодого Кузнеца. Его мать вынесла им лишь небольшой кувшин.

Когда девушки скрылись в хижине, Набожа — уже не девица — осталась на поляне. Были споры о том, следует ли допускать ее на пир. Но, освобожденная от брачных уз, она имела право выбрать нового супруга, и Старый Охотник намекнул на избыток молодых людей на Черном озере. Мысли ее перешли на поле душистых фиалок, которое подарил ей Арк в тот же самый день двумя годами раньше. Она с трудом сдержала слезы, боясь, что они покатятся по ее щекам. Только не сегодня! Не сейчас, когда мать Молодого Кузнеца вышла из хижины и, похоже, направляется в ее сторону. Набожа напряглась.

— Это я не хотела, чтобы ты приходила на праздник, — объявила женщина, положив ладонь на руку Набожи — доброжелательный жест, как подумал бы любой при виде этой сцены, однако посыл был совершенно недвусмысленный: скорее небо обрушится на землю, чем ее сын возьмет в супруги Набожу.

Когда мать Молодого Кузнеца отошла от нее, Набожу охватило облегчение. Она не сумела бы ни смеяться, ни притворяться веселой. Можно забыть тревоги о том, что однажды руки Молодого Кузнеца лягут на изгибы ее тела, которое прежде принадлежало Арку. Она не сможет лечь с Молодым Кузнецом, закрыв глаза и думая о другом. Она не станет участвовать в этом, не станет капля за каплей высасывать его сердце.

Поздно вечером Молодой Кузнец подошел к ней среди раскатов барабанной дроби Песельника и голосов, укрепившихся от медовухи и пшеничного пива.

— Весело тебе, Набожа?

— Какое рядом со мной веселье.

— Ты хвораешь, что птица с подбитым крылом. — Молодой Кузнец отхлебнул из кружки. — Тебе нужна забота… чтобы тебя кормили и укрывали, пока ты снова не войдешь в силу.

Мысль была заманчивой: она хворая птица, и кто-то ухаживает за ней, пока не срастется крыло.

— Птица может проникнуться добротой того, кто за ней ходит, — добавил Молодой Кузнец.

Она опустила глаза, и он наклонился ближе, настойчиво ловя ее взгляд:

Потом, когда птица выздоровеет, ей не захочется улетать.

— Медовуха придает тебе отваги.

— Есть вещи, Набожа, которые нельзя держать в себе.

В тот момент он был уверенным и храбрым — достаточно храбрым, чтобы восстать против матери, известной своей суровостью. Но что принесет новый день?

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Молодой Кузнец заглянул ей прямо в лицо. Я не склонюсь перед ней. Она ведь запрещала мне ковать пест.

В последующие дни Старец передавал Набоже гневные отповеди, которые приносила ему Стряпуха, рассказывал о глиняном кувшине, который мать Молодого Кузнеца в сердцах швырнула об пол. Она вопила, что Набожа бесплодна: восемь месяцев — и все еще нет ребенка! Она шлепала рукой по столу и говорила о Хмаре, о младенце, которого та кормила грудью, в то время как чрево Набожи оставалось порожним, как поля под зябью, а груди — сухими, как полова. Экий ты дурень, Молодой Кузнец, приговаривала она. Попался на красоту крестьянки — но красота увянет. Неужто сын не понимает, как шатко положение их клана? И как насчет старинных порядков, хотелось бы ей знать. Ему отлично известно, что мастер не может взять за себя бесплодную женщину. Кто будет пахать землю и разрабатывать рудники, вострить ножи и ловить рыбу, если молодые люди начнут бросать свое семя в сосуды, слишком хрупкие, чтобы выносить дитя?

— Он говорил, что ты не бесплодна, — добавил Старец. — Он сказал, что в старой шахте получил все доказательства. А ведьма, по словам стряпухи, заорала, что ей плевать на детские причуды.

Набожа стиснула руки, вспомнив шаги на гати, свою уверенность в том, что это их дитя — ее и Арка. Как просто иногда придать значение тому, что совершенно ничего не значит.

Старец сказал:

— Молодой Кузнец послал за друидом. Он заверил ведьму, что друид предскажет тебе ребенка.

Она забеспокоилась: а если друид действительно приедет и ей придется предстать перед ним? Набожа похолодела при мысли, что Молодой Кузнец совсем отчаялся, раз уж отважился на такое: завлечь друида на Черное озеро.

— Друид не приедет. Они попрятались. Все купцы так говорят.

— Молодой Кузнец завернул два серебряных кубка в уплату, — возразил Старец. — И теперь мастеровой уехал на Священный остров с тяжелой сумой.

— Ты думаешь, серебряных кубков будет достаточно для подкупа?

— Их делал еще Старый Кузнец, — ответил Старец. — Тончайшая работа во всем хозяйстве, оба кубка изукрашены каемкой со скачущими оленями. Он наклонился ближе и понизил голос до шепота: — Говорят, что ведьма выхватила один кубок из сумы и пригрозила поколотить Молодого Кузнеца, если тот попытается его отнять.

Набожа притихла, прикусив губу.

ГЛАВА 28

НАБОЖА

Среди ночи деревню разбудил грохот копыт. Метнувшись к дверям, люди увидели друида, в белом одеянии, скрытым под черным плащом с капюшоном. К губам встревоженно взлетели персты — неважно, что за друидом посылал Молодой Кузнец. Последний из них, приезжавший сюда, повалил на жертвенный стол Жаворонка, а тот, что был перед ним, послал семью Кузнеца на погибель от римской стали.

Поздним утром мать Молодого Кузнеца явилась за Набожей. Хотя поляна была испещрена лужами, мать шла на шаг-другой впереди Набожи, ни разу не отклонившись от прямой линии, ведущей к хижине Кузнецов. Набожа пошатывалась, обходя лужи и уклоняясь от брызг, летевших из-под ног женщины.

Переступив порог хижины Кузнецов, Набожа принялась отскребать палочкой грязь, облепившую мокрые башмаки. Сможет ли она предстать перед друидом и не сомлеть от страха? Как ей пережить те минуты, в течение которых он будет оценивать ее, не говоря уже о предстоящем суждении? Если ей будет сказано, что Мать-Земля отступилась от нее, навсегда лишила благословения, если ей придется прожить свои дни без защиты ремесленника… Что ж, это она стерпит. Но никогда не баюкать на груди младенца, никогда не держать за ручку едва научившееся ходить дитя, не обучать ребенка отличать болиголов от кипрея? Она утешалась мыслью о том, что ей безразлично, остаться ли с матерью или перенести в хижину Кузнеца свой кожаный плащ, нарядное клетчатое платье, сшитое из подарка Карги, и грубое шерстяное одяние, которое она носила в полях. Римляне отобрали у нее счастье, оно осталось где-то в далеких странах, закованное в цепи, и никогда не вернется.

— Подойди ближе, девица, — велел друид.

Она подошла к нему, сидевшему на низкой скамье, застеленной толстой овечьей шкурой. Столик перед ним был уставлен блюдами с хлебом, орехами и сыром; на другом столе высилась гора мяса, миски с чечевицей, похлебкой и зеленью. Когда друид поднял серебряный кубок, украшенный по кромке изображением скачущего оленя, Набожа вспомнила угрозы, о которых рассказывал Старец.

Друид неторопливо ел; Набожа стояла, смиренно сложив руки под плащом. Когда она отваживалась поднять взгляд, друид сразу косился на нее, и она отводила глаза. Старец научил ее, как разгадывать характер: если морщины на лбу глубже тех, что лучиками расходятся от глаз, то человек чаще сердится, нежели смеется. Украдкой разглядывая друида, она заметила редкую бороду, скорее серую, чем белую, запавшие щеки, глаза, теряющиеся в складках век, гладкий лоб.

— Ты дрожишь, — сказал друид.

— Да.

Однако он не предложил ей погреться у очага. Набожа не осмелилась оглянуться, когда остальные девять человек из клана Кузнецов собрались у нее за спиной. Она лишь стискивала руки, слыша дыхание, шорох тростника под ногами, шмыганье, хныканье младенцев, угрозу отправить на лежак расшалившихся детишек Она думала о Молодом Кузнеце — таком широкоплечем теперь, таком даровитом. Вспоминала песчаник и ореол света. Вспоминала о том, как он стоял возле нее на коленях в старой шахте, обводя пальцем круг с тремя вырезанными в стене фигурками. — Набожа — имя нешуточное. — Друид слегка наклонился к ней. — Ты его заслужила?

— Я не без упрека.

Он снова выпрямился на лавке, сложил руки на груди и распорядился убрать со стола. Когда его приказ был исполнен, он подозвал Набожу еще ближе.

— Вопрос о твоем бесчадии, — объявил он, скользнув взглядом по впадине между ее бедер. — Мне сказали, что ты вступила в союз восемь месяцев назад, но до сих пор лишена благословения.

— В прошлую Зябь я хворала.

За спиной у нее откашлялись, затем мать Молодого Кузнеца подала голос:

— Мать-Земля пуще девичьей немощи.

Друид отвел взгляд от Набожи, и на лбу у него появились морщины, выдающие недовольство.

— Мать-Земля всесильна, — сказала Набожа еле слышным шепотом. Тронула губы и устланный тростником пол.

— Заслуженное имя, — заметил друид, поглаживая бороду. — А меня зовут Правдой, ибо это то, что я говорю.

В каждой ладони у него покоился бронзовый предмет, похожий на ложку, но с укороченной ручкой. В черпале одной из них была проделана дыра. В пробитой ложице, объяснил друид, будет содержаться вопрос, с которым он обратится к богам. У Набожи подогнулись колени, словно ослабли жилы, соединяющие кости, и, чтобы не упасть, она схватилась за деревянную подпорку.

Из-за спины послышался раздраженный вздох: мать Молодого Кузнеца выражала недовольство. Набожа отпустила подпорку.

Вторая ложица была разделена на четыре части выбитым на ней крестом.

— А эта даст ответ, — пояснил Правда, воздевая гравированную ложицу.

Взяв Набожу за руку он вытащил маленький нож. Не успела она осознать его намерения, как он рассек подушечку ее Мизинца и подставил крошечную бронзовую чашку, ловя в нее струйку крови. Потом палец замотали холщовой тряпицей и завязали холстинку узлом.

Жрец взглянул на нее из-под складок век, под которыми прятались глаза. Ей показалось, что в них мелькнуло веселье.

Друид перевернул дырявую ложку и положил на гравированную: казалось, сомкнулись две половинки раковины. Он протянул Набоже тонкую соломинку:

— Всоси каплю крови.

Движимая желанием исполнить его волю, она перестаралась и ощутила во рту вкус железа.

— Теперь, — сказал Правда, — сунь соломинку в отверстие, — он указал на дырку в перевернутой ложице, — и дунь.

Легонько дунув — теперь она не переусердствовала, — Набожа вытолкнула кровь через дырочку в пустоту между ложками.

Друид разъединил их и принялся изучать рисунок, оставленный брызгами крови, а Набожа в этот бесконечный момент стояла не дыша, временно выпав из этого мира, не подозревая о знаменательном повороте своей судьбы.

Наконец Друид постучал пальцем по ободку гравированной ложицы. Черпало обозначало год; квадраты — времена года. Квадрат, орошенный кровью — такой оказался только один, — представлял время Роста.

Правда поднял ладонь, в которой держал ложки, и вытянул ее так, чтобы зрители за спиной Набожи могли увидеть знак.

— Ее дитя, — взгляд жреца скользнул мимо Набожи, и, обернувшись, она увидела, что эти слова предназначены матери Молодого Кузнеца, — появится на свет во время Роста.

И он опустил ложки.

ГЛАВА 29

ХРОМУША

Отец весь день проводит в кузне. Когда к вечеру он возвращается, я вижу, что родители не забыли о попытке матушки заговорить об Арке; весь вечер они сторонятся друг друга и у огня сидят молча. Матушка с чрезмерной услужливостью предлагает наполнить кружку, принести шестяную накидку и далеко обходит очаг, если отец раздувает огонь или ворошит угли. И все это время у меня мечутся мысли: Лис вернется, и я — калека, предсказавшая провал восстания и резню друидов, — окажусь перед ним на коленях. Отец, римский прихвостень, падет на колени рядом со мной: теперь он тоже враг. И что нас ждет? Чем все это закончится?

Наконец мы расходимся по спальным нишам. Я прислушиваюсь к дыханию родителей и гадаю, удастся ли мне заснуть. Ведь я все еще размышляю, как поступит друид с калекой, чьи предсказания его не устраивают, и с предателем-кузнецом.

В конце концов я останавливаюсь на успокаивающей картине: Лис на берегу Священного острова, с воздетыми руками, с перерезанным горлом, — и засыпаю.

Во второй вечер отсутствия Лиса, когда отец лежит на спине, я слышу, как матушка шепчет ему слова, которых я не могу разобрать. Шерстяное одеяло начинает волноваться, дыхание обоих делается глубже. Я слышу нежное, влажное слияние губ, языков. Стало быть, полезное занятие — любовь, когда нужно вымолить прощение за скорбь о потерянном супруге, который кормил мать беличьим мясом, но не дал ей ребенка.

К рассвету я смягчаюсь и начинаю сомневаться, что вчерашняя близость родителей была лишь актом раскаяния. Я почти готова поверить, что матушка, которой отец дает пищу и кров и которую любит всем сердцем, наконец-то прониклась благородством его души. Она сказала об Арке: «Я начала забывать его». И мне кажется, что мать не осталась глухой к отцовским чарам, что Арк, по сути дела, ускользал от нее, когда отец согревал ее ночную рубаху у очага, когда он нежно касался губами ее кожи, когда приносил в поля кувшин холодной воды, когда терпеливо ждал ее любви.

Эта мысль не отпускает меня до вечера, она словно луч света в день дурных предчувствий, в день, когда смотришь на юго-запад и напрягаешь слух, ловя глухой стук копыт. Я продолжаю наблюдение, когда иду от родника с коромыслом на плечах, на каждом конце которого висит по бадье. Мои глаза обшаривают прогалину, и я вдруг вздрагиваю.

— Везун? — шепотом говорю я.

На дальнем конце поляны он слезает с коня, треплет его по шее, озирается, не зная, найдет ли отца в обнесенной стенами кузне. Зачем он здесь? Даже на лошади путь до нас из Городища занимает полдня. Я спускаю с плеч коромысло, ставлю на землю бадьи и бегу к Везуну, по пути сделав крюк, чтобы стукнуть в дверь кузни. Выходит отец и быстрее молнии мчится за мной.

Мужчины обнимаются, улыбаются, обнимаются еще раз. Везун ерошит мне волосы. Затем отец разводит руками.

— Зачем? — спрашивает он. — Зачем ты здесь?

Везун коротко кивает на появляющихся из хижин сородичей. Они таращатся, указывают на нас, затем начинают подтягиваться к редкой птице, залетевшей на Черное озеро.

— У нас очень мало времени, — выдыхает Везун сквозь сжатые губы. — У меня дело с солеваром тут неподалеку, и я подумал, дай загляну к вам. Вчера ко мне приходил друид. Друид по имени Лис.

Лицо у отца вытягивается.

Везун через силу улыбается, хлопает его по плечу.

— Знаешь, что я ответил, когда он спросил, кого я знаю на Черном озере? — продолжает Везун. — Я говорю: «Черное озеро? Кажется, слыхал о таком местечке, на востоке, под Лондинием».

А друид как пошел светильники швырять, горшки крушить! «Ой, погоди-ка, — говорю. — Перепутал с Черным Лесом». — Лицо его делается серьезным, и он сжимает плечо отца. Я упирался как мог, Кузнец. Я тебя не выдал. Но этот друид вцепился, что клещ. Отвязался от меня, только когда на рынке заголосили. И эта страшная новость спасла нас обоих.

— На какое-то время, — говорит отец, качая головой. — А что за новость?

Но Везун не отвечает, поскольку деревенские подошли совсем близко, и матушка с ними. Они оглядывают гостя с головы до ног. Сородич без ручной тележки торговца? Богатый настолько, чтобы иметь собственную лошадь?

— Меня зовут Надёжа, — не раздумывая заявляет Везун. — Я пришел с новостью из Бревенчатого Моста.

— Отдохни сперва. — Отец берет лошадь под уздцы. — Идем.

— День короток. — Везун не смеет задерживаться в деревне, знакомство с которой отрицал. И неизвестно, где шныряет Лис. С торжественным выражением на лице торговец подходит к ожидающей толпе: — Говорят, десять тысяч римских воинов явились на Священный остров. Еще говорят, что все друиды, бывшие там, полегли от римских мечей.

Стало быть, видение стало явью. Но хотя родители, Вторуша, а еще, вероятно, Долька и Оспинка не сомневаются в моем даре, да я и сама не сомневаюсь в нем, тревога переполняет меня, и я жмусь поближе к отцу.

Сородичи, пошатываясь от ужаса, прижимают ко лбу запястья, призывают Покровителя. Ладони их перемещаются на грудь: «Благословен будь Праотец! — бормочут они. — Благословенно будь племя его!»

Как и я, матушка знала, что будет бойня, и все же она медленно качает головой и шепчет:

— Нет…

Постепенно селяне начинают успокаиваться. Один за другим взгляды останавливаются на мне, цепляются за меня. Во встревоженных глазах мелькает понимание. Я сужу по тому, как Охотник кивает и поглаживает подбородок, наверняка вспоминая один из примеров моего бесспорного провидчества, когда на поляну вышел олень сразу после того, как я посоветовала Охотнику держать копье наготове. Я вижу, что мою правоту осознал и Пастух. Он шепчет что-то старшему сыну — видимо, напоминает о других свидетельствах, например о заявлении матушки, что я провидица, в тот самый день, когда приехал Лис. Дубильщик и его супруга обмениваются тем особенным взглядом, свойственным супругам, которым в голову пришла одна и та же мысль, и я могу угадать эту мысль: новость о резне есть неопровержимое доказательство моей способности предвидеть. Хмара прижимает ладонь к сердцу. Она знает, что я видела поверженных сородичей, Долька и Оспинка рассказали ей о видении, предрекающем неизбежный конец для всякого соплеменника, втянутого в мятеж. Мгновение я прикидываю, кто еще, кроме Хмары, ее дочерей и Вторуши, знает о предсказании. И тут Плотник швыряет оземь зубило, которое сжимал в кулаке.

Хромуша — провидица, — говорит он и, обращаясь к Везуну, поясняет: — Ты принес бесспорное доказательство ее правоты. Лис и его безумный мятеж… Ему надо было прислушиваться к каждому ее слову.

— Лис знал, что она видела, — замечает Хмара.

— Но выбрал то, во что ему хотелось верить, — подхватывает Вторуша.

— Может, он и не вернется, — говорит Хмара. — Может, его зарубили. — Она глядит на меня, ее брови подняты в немом вопросе: был ли там Лис, в том видении резни?

Я мотаю головой: видение не открыло мне ничего о Лисе. Когда пришла новость, он был не на Священном острове, а донимал Везуна в Городище. После такого откровения только что признанной пророчицы никто уже не надеется, что мы отделались от Лиса.

— Нужно оповестить Вождя о том, что видела Хромуша, — говорит Плотник. — Он должен знать: восстание закончится несчастьем.

— Даже Вождь не осмелится перечить друиду, возражает Охотник.

— Он может объединиться с другими вождями, — отвечает Плотник и поворачивается к Везуну:

— У тебя есть лошадь. Городище прямо за Бревенчатым Мостом. Постарайся уговорить Вождя не медля приехать на Черное озеро. — Он обводит рукой собравшуюся толпу: — Все мы можем поручиться за Хромушу. Все мы знаем, что она предсказала море крови на Священном острове.

Везун вытягивает руку:

— Погодите, вы хотите сказать… — Его пальцы тянутся к моему плечу, но на полпути замирают. — Вы хотите сказать, что Хромуша предсказала гибель друидов? И что она предвидит поражение наших мятежников?

Плотник, стоящий в окружении сородичей, кивает.

— Это точно?

— Точно, как путеводная звезда, — уверяет Плотник.

Везун глядит на моего отца. Бели тот не подтвердит, я останусь девчонкой-ворожеей из медвежьего угла, с узким кругом почитателей и узким кругом доверия.

— Кузнец? — произносит Везун. — Хромуша провидица? Это правда?

Крошечные волоски у меня на затылке встают дыбом.

Отец еле заметно кивает.

ГЛАВА 30

ХРОМУША

Лис возвращается в сумерках. Он ничего не говорит, когда я подношу ему холстину и чашу с горячей водой, чтобы смыть с лица дорожную пыль; молча проглатывает медовуху, которую матушка ставит перед ним. Со злобным видом он садится, затем встает, кружит у очага и снова садится, и все это время отец не спускает с него глаз. Рука друида с холстиной падает на стол, словно умывание — задача в такую ночь слишком несущественная.

— Все так, как описала Хромуша, — наконец говорит он. — Мои собратья полегли на берегу Священного острова. — Пристально глядя на отца, друид продолжает: — После бойни римляне прошли гигантской цепью по всему Священному острову, по его пшеничным полям, холмам и утесам, обрывающимся в бескрайнее море. Римляне срывали двери с петель, опрокидывали кроены, так что куски ткани перемешивались с внутренностями, разбросанными по земляному полу. Они таскали солому в священные рощи, поджигали древние дубы, в погребальные костры кучей сваливали тела погибших. Тот друид, который некогда нашел меня, тот, что жевал для меня мясо, искалеченный, не мог даже приподняться с лежака — ему отсекли члены, а пальцы рук засунули в рот. — Лис встает, подходит к отцу, тычет пальцем ему в грудь: — Ты! Ты и твои колышки для римских палаток! Ты виноват не меньше любого римлянина!

Отец медленно пожимает плечами, словно не понимает, в чем его обвиняет Лис, изображает полнейшее неведение относительно римских колышков.

Везун не стал задерживаться после известия о моем предсказании — умчался галопом, даже не обняв на прощание отца, для которого, как думали деревенские, был лишь вестником. Отец долго стоял в задумчивости, затем увел нас с матерью в кузню и запер за нами дверь.

Вскрыв два ящика, он разложил готовые колышки в дюжину холщовых мешочков. Задрав рубаху, обвязал пояс веревкой, к которой прикрепил четыре мешка, затем снова опустил и расправил рубаху, прикрывающую груз. Мы с матерью проделали то же самое, затем все втроем вышли из кузни и на дальнем конце гати вывалили предательское содержимое мешочков в черную воду. Когда мы повернулись, чтобы уйти, матушка тронула меня за руку. Вместе мы прижали запястья, ко лбу и пробормотали: «Услышь меня, Покровитель».

Лис хватает отца за рубаху. Видно, что он с трудом сдерживает желание пустить в ход кулаки, но, ослепленный яростью, недооценивает вес мускулистого противника. Друид нагибается к отцу, шипит:

— В кузню! Немедленно! — Отец не возражает, и глаза Лиса сужаются. — Ты избавился от них, — говорит он и выпускает рубаху.

Отец не отзывается, лишь ровно, глубоко дышит.

На лицо Лиса наползает довольная улыбка человека, который не думает сдаваться.

— Охотник скажет свое слово. Я приведу его. — Он задерживается в дверях, оборачивается: — Ты поплатишься, Кузнец. Обещаю!

Отец расхаживает по хижине, а мать, присев у корзин с нашими снадобьями, извлекает маленький запечатанный сосуд. Она отскребает с горлышка воск — и отвратительный запах белены отравляет воздух. Мать смотрит на меня, замечает, что я наблюдаю за ней, и прикладывает к губам палец.

Я знаю белену — ее стручки, похожие на кувшинчики, крохотные семена цвета пшеницы. Когда я была маленькой, мать показала мне растение, лежащее у нее в горсти. «Отвара из его листьев достаточно, чтобы человек захворал, — объяснила она. — Самая сила в семенах. Дюжина семян — и дух возносится в Другой мир. Больше дюжины — и этот дух никогда не вернется».

Наклонив сосуд, матушка отсыпает несколько дюжин семян в ступку, растирает пестиком. Похолодев, я смотрю, как она стряхивает размолотые семена в серебряный кубок, наполняет его медовухой и возвращается к низкому столику, за которым Лис обычно сидит у огня. И все это время она спокойна, как плывущая в небе луна.

Лис возвращается с Охотником, и выражение лица сородича мне не нравится. Вздернутый подбородок, напряженные щеки — он словно с трудом сдерживает довольную ухмылку. Лис приказывает мужчинам усесться у очага. Отец опускается на почетное место по левую руку от Лиса, и друид сотрясается от утробного хохота, лживого, что вода в ладонях.

— Сюда! — ревет он, указывая на место справа от себя.

Усевшись, Лис кладет руку на поддон кубка, словно в любую минуту его пальцы могут скользнуть по стояну, поднять его и опрокинуть содержимое в рот. Я покусываю губу, гляжу на матушку — глаза у нее расширены, хотя она стоит на коленях под крестом Матери-Земли.

Лис откашливается.

— Охотник выдвинул серьезное обвинение против Кузнеца — обвинение в измене, — говорит он. — Сегодня вечером он выскажет это обвинение открыто и в присутствии четырех свидетелей. — Он подзывает нас: — Набожа, Хромуша, подойдите.

Когда мы неохотно приближаемся и садимся у очага, большой и указательный пальцы друида снова скользят по стояну кубка — вверх-вниз, вверх-вниз. «Выпей же мед!» — кричу я про себя.

Лис указывает на Охотника и велит:

— Говори.

Тот низко кланяется, словно уступает чужой силе, словно не по своей воле выдает нас:

— Я видел колышки для палаток на рынке в Городище. Точно такие же, как у Кузнеца: странные колышки с широкой верхушкой, закругленной в глазок. Я поспрашивал, и меня заверили, что колышки римские.

— Колышки превосходные, — говорит отец. — Они уже прижились в племенах.

— Он водит дела с человеком по имени Везун. — Глаза Охотника перебегают с отца на Лиса. — А все знают, что этот человек поставляет товар для римской армии.

Отец отрицательно качает головой.

Охотник еще выше задирает подбородок:

— Тогда почему этот самый торговец сегодня приезжал на Черное озеро?

Складки на лице друида становятся глубже, но тут матушка выпаливает:

— Надёжа!

Все смотрят на нее.

— Того, кто приезжал сюда, зовут Надёжей. — Дрожащим голосом она продолжает: — Он из Бревенчатого Моста приезжал, чтобы рассказать о резне.

— И уехал, — подхватывает Охотник, — с намерением поведать Вождю о девчонке-провидице, предсказавшей эту резню.

Друид вскакивает, сжимая кулаки:

— Так Везун или Надёжа?

— Везун, — отвечает Охотник. — Нос как у сарыча. Я его встречал в Городище.

— И зачем Везуну понадобилось говорить с Вождем?

— Чтобы завлечь его на Черное озеро.

— С какой целью? — У Лиса на кулаках проступают суставы пальцев, гладкие и белые, как кости.

Охотник сбивчиво объясняет:

— Чтобы болотники убедили его: Хромуша настоящая провидица. — Глаза его устремляются к двери.

При этих словах друид обходит очаг, усаживается передо мной на корточки, балансирует, упираясь пальцами в пол; налившееся кровью лицо пышет гневом.

Я пытаюсь дышать ровно, как учил отец, но только судорожно втягиваю воздух, словно через сырую тряпку.

Вдруг Лис хватает меня за плечи. Толкает, трясет так, что голова у меня болтается.

— Что ты сказала Везуну?!

— Ничего… Ничего не сказала.

Охотник машет ладонями, словно призывая к сдержанности. «Слишком поздно, — думаю я. — Слишком поздно соображать, что натравил друида на девочку, которая готовила тебе одуванчиковый отвар и приносила утешение твоей старухе-матери».

Лис оставляет меня, возвращается к Охотнику:

— Что еще известно Везуну?

Тот отрицательно качает головой.

Лис оскаливает стиснутые зубы, сдвигает брови к изрытому оспинами носу. Хватает Охотника за волосы, тянет, и тот соскальзывает со скамьи.

— Ты осмеливаешься не отвечать друиду?!

Охотник, повернувшись к отцу, ловит его взгляд, склоняет голову. Глаза его наполняются влагой.

— Я не смельчак, — бормочет он, затем поднимает лицо к Лису: — Хромуша поколеблет Вождя. Он узнает, что мятеж закончится поражением.

Еще рывок.

Охотник кривится, выплевывает:

— Задумка в том, чтобы настроить всех вождей против мятежников.

Лис отпускает Охотника, сильным толчком сбрасывает его с низкой скамьи, и тот шлепается с нее, как ком. Лис изо всей силы пинает тростник на полу, затем ножку скамьи. Когда же его наконец одолеет жажда и он выпьет мед? Давай же, пей, пока не перевернул стол вместе с кубком!

Лис, тяжело дыша, опрокидывает вторую и третью скамью, затем внезапно застывает, будто зачарованный нездешним призывом. В молчании обходит очаг — раз, другой, третий. Затем словно пробуждается от раздумий.

— Дальше тянуть не будем, — объявляет он. — Время настало.

Я вцепляюсь в скамью.

Он продолжает, объясняя, что Британию захватили четыре римских легиона, что два из них остались на Священном острове, третий расположился на юге, а четвертый — на северо-востоке. Самоуверенные римляне оставили свой самый большой город без защиты, и теперь — лучшее время напасть на него. Камулодун — так многочисленные жители назвали свою столицу — изобиловал новшествами. По словам Везуна, там были мощеные дороги, каменные храмы и рынки, огромный зал, где римляне купались большими группами.

— Камулодун! — брызжет слюной Лис. — Это распутная колония ветеранов — злейших псов!

Ближайший римский легион, говорит он, — тот, что на северо-востоке опустошает наши земли, — сможет добраться до города только за восемь дней.

Под разглагольствования Лиса отец все ближе подвигается к нам с матерью, съежившимся на скамейке.

Лис меряет шагами хижину, стискивая кулаки. Голова у него трясется от ярости, когда он выкладывает нам, что восточные племена издавна ненавидели ветеранов, которые грабили их хозяйства и плевали в них на улице. И что могущественную женщину по имени Боудикка[13], возглавившую одно из восточных племен, подвергли публичному бичеванию, а двух ее дочерей-девственниц — поруганию; мужчин семьи Боудикки заковали и увезли на продажу. И еще одно великое оскорбление: было объявлено, что половина земельных владений ее недавно усопшего супруга отошла не к ней, а к дочерям.

— И это при том что вторую половину он завещал Риму! — рычит друид. — При том что он был вождем, одним из первых присягнувших на верность Риму. Ее унижение было последней каплей. Покорный пес набросился на хозяина, и теперь племена объединяются, чтобы последовать за Боудиккой на битву.

Отец тяжело опускается на скамью рядом со мной. За моей спиной он тянется к матушке и обнимает нас обеих.

Восточные племена, говорит Лис, жаждут справедливого отмщения и уже собираются лагерями, готовясь двинуться на Камулодун.

— Мы выходим завтра и примкнем к нашим восточным сородичам.

Боги повернули назад Юлия Цезаря с его полчищами и сотней кораблей, но сначала, насколько я помню, друиды в каждом поселении принесли в жертву человека, калеку: забили камнем, задушили, утопили, обескровили. Я сижу, замерев, и клянусь всем богам: я выброшу в болото все колышки, которые будет выковывать отец; я буду отдавать Матери-Земле такие же щедрые порции, как матушка; я стану чаще преклонять колени. Жду, сжав кулаки, напрягшись всем телом.

— Надо обойти дома, пусть готовятся к походу, — говорит друид.

— Ты утомлен, — возражает матушка. — Тебе нужно отдохнуть. Я принесу медовухи.

— Мы задобрим богов на заре, перед тем как выйти в поход, — говорит он и поворачивается к моему отцу: — Искупим нашу недавнюю слабость кровью.

Я чувствую, как пересохло у меня горло. Мигаю.

— Что ты такое говоришь? — спрашивает матушка тонким, как тростинка, голосом.

И тогда взгляд Лиса, словно листок с ветки, падает на меня:

— Мы вспомним старинные обычаи.

Как долго и старательно я цеплялась за мысль о своем даре, о том, что исключительность мне придает не физический изъян, а умение видеть то, чего не видят другие. «Я избранная», — твердила я про себя и ждала, что передо мной расстелется блестящее будущее. «Ты превзойдешь меня в искусстве врачевания, — говаривала матушка. — У тебя дар». И лицо Вторуши излучало изумление и восторг, потому что я могла предсказать то, что еще не произошло. Но именно Вторуша сказал мне: «Если кто спросит про то предсказание, говори, что все придумала». Дар пророчицы сделал меня врагом друида, который не позволит помешать мятежу, не даст Везуну времени призвать Вождя, а завтра на рассвете устранит оставшееся препятствие на пути к восстанию. Это последний момент моей невинности, последний перед тем, как мне придется смириться с правдой. И никакой благожелательной руки, никакого грядущего торжества на горизонте. Это момент, когда я познаю подлинность моего дара — моего проклятия.

Отец вскакивает:

— Скорее поля покроются всходами в Зябь, чем кто-нибудь ляжет на холодный камень! — Его голос звенит, как острый край отточенного клинка. Раздувая ноздри, он бьет кулаком в ладонь, и я отвожу глаза от человека, которого не знаю; человека, который сейчас так похож на Лиса.

Друид простирает ладони к небесам:

— Разве ты не видишь, Кузнец? Так захотели боги. Они высказали свою волю, и все предопределено.

И он поднимает кубок.

Но тут же морщит нос, кривит губы, отодвигая испорченную медовуху. На пути к двери он замедляет шаг у жертвенного сосуда и опрокидывает содержимое кубка в скопившиеся за день подношения богам, успевшие скиснуть.

Я гляжу на мать: вскочив со скамьи, она бросается на колени, дрожа, прижимая руки к сердцу.

— Прости меня, — шепчет она, склоняясь к моим ногам.

Но за что мне ее прощать? Какой тяжкий проступок заставил ее сказать: «Изъян Хромуши — мое наказание»? Какая мука искажет ее лицо и отягощает душу, мешая принять любовь отца?

Что натворила ты, матушка?

ГЛАВА 31

ХРОМУША

Моя семья входит в Священную рощу, словно пробираясь сквозь густой болотный мрак. Нижние ветви древнего дуба тянутся, как кривые пальцы, болезненными суставами вспухают шары омелы. Листва крон душит — плотная, неумолимая. Жирный черный мох льнет к дубу; гниющие поваленные деревья и валуны обозначают границы священного места. В роще царит мрак.

Мы окружаем каменный алтарь. Я обвожу взглядом сородичей: мой преисполненный ярости отец стоит слева от меня, рядом с ним — дрожащая мать, следом — Плотник и Дубильщик, за ними череда изможденных лиц и, наконец, Лис, непоколебимый, как скала. Отмывший вчерашнюю грязь, в белоснежном одеянии, он нависает над дальним концом алтаря.

В рощу входят Пастухи — я насчитываю шестерых сыновей. Силясь разглядеть овцу, которой, как я уже догадываюсь, нет, я вижу, что и остальные напрягают глаза, чтобы углядеть упирающееся животное. Значит, не только моя семья охвачена страхом. Мать цепляется за руку отца.

У меня крутит живот, глаза перебегают с обточенного куска холодного песчаника на безупречное платье Лиса, на его жесткое лицо. Он выкладывает на алтарь позолоченный серп, отрез холстины, топор и удавку, и я задаюсь вопросом, сможет ли серп, предназначенный для срезки омелы, рассечь человеческое горло. Будет ли от этого серпа такой же толк, как от кинжала, спрятанного в штанах отца? Да, все верно. Хотя другие клинки, кроме дозволенных во время жетвоприношения, в Священную рощу приносить запрещено, кинжал покоится у отца на бедре — наготове, удерживаемый лишь плетеным поясом.

После того как Лис объявил о возвращении старых обычаев и покинул хижину, отец взял в одну руку кусок песчаника, в другую — этот кинжал и уселся затачивать лезвие. Проверял его беспощадность на своем пальце, опять водил камнем по железу. Наконец, покончив с кинжалом, принялся наставлять матушку:

— Делайте вид, что готовитесь. Пусть друид думает, что мужчины выходят утром.

Я завернула в холстину твердый сыр и три хлеба, нарезала солонины с окорока, и все это время мои мысли крутились вокруг отцовского замысла, который я была не в силах постичь. Мать принесла запасные штаны отца, его самую теплую рубаху и два шерстяных одеяла, завернула все это в его кожаный плащ. Дерн еще толком не прогрелся, и я сомневалась, достаточно ли будет одного плаща, чтобы согреть спящего. Мое помраченное сознание упустило из виду задумку отца: сделать так, чтобы Лис в своей одержимости не повел болотников на восток для воссоединения с другими племенами.

Я подтащила сверток к двери, на минуту прижалась лбом к глинобитной стене. Села на корточки перед ручной мельницей, предвкушая успокоение, которое сулила мне привычная работа, но почувствовала на себе взгляд отца и подняла глаза. В этот момент в голове моей появились его мысли — и меня словно громом поразило его разочарование: непонимание у меня на лице, моя неспособность предсказать тщетность, или глупость, или будущую удачу его затеи, о которой я знала только одно: у отца на поясе висит заточенный клинок.

Однако ранним утром, еще до восхода солнца, план несколько прояснился.

— Хромуша, — сказал отец, — нужно опростать жертвенный сосуд. — Его озабоченность домашними делами казалась этим утром несколько не к месту, но через мгновение я поняла, что задание было предлогом выслать меня из хижины, подальше от Лиса. Затем — кто бы сомневался! — как только я вылила содержимое сосуда в общую яму, появился отец. Из-за пояса штанов он вытащил кинжал.

— Тебе не причинят вреда, — сказал он. — Даю слово.

— Ты его убьешь? — Я настороженно вскинула голову. — Но как же боги?

Отчего-то клинок, рассекающий горло друида, казался большим преступлением, нежели кубок с отравленным медом.

— Я выковал для них тысячу кинжалов.

Несколько мгновений я в замешательстве смотрела на него. Разве боги знают об оружии для восстания? Разве им не все равно? И какой смысл задаваться этим вопросом, когда никакое количество выкованных клинков не искупит одного, спрятанного на бедре?

— Я не вижу иного выхода, — сказал отец.

Я бросилась ему на шею и почувствовала, как его пальцы скользят по волосам, почувствовала его оберегающую ладонь.

Лис забирается в развилку древнего дуба, срубает серпом шар омелы и роняет его в холстину, растянутую внизу двумя девушками. Из омелы он делает венок, надевает его себе на голову и кладет обе руки на алтарь.

— Зараза проникла в нас — в тех, кто отворачивается от наших старинных обычаев, кто пре-, дательски водит дела с нашими врагами. Эти люди больны головой и слабы сердцем.

Он замолкает, хмурится, показывая, как мы ему отвратительны, и все вздрагивают, отступают на шаг.

— Но боги милосердны, — продолжает Лис. — Они нашептали моим собратьям, как вернуть нас на путь истины. Мы заслужим их благоволение, а затем на поле боя избавимся от заразы, из-за которой столь низко пали.

Лис знает мое предсказание и все же продолжает талдычить о своем. Уже целый год мелкие обиды соплеменников подпитывались друидами, которые раздували ветерок в ураган. Встанет ли хоть один жрец на пути этого урагана, этой кипящей своры воспламененных сородичей? Насколько же легче жить по-прежнему, закрыв глаза и заткнув уши, нежели сражаться с бурей, посеянной самими друидами. Полагаю, что прежде их слова были взвешенными, искренними. Но с каждым разом история нашего порабощения все глубже врезалась в сознание рассказчиков, и они все больше проникались мыслью об освобождении Британии. И пытаться остановить эту бурю столь же немыслимо, как вылупившемуся цыпленку влезть обратно в скорлупу.

— Кровью, которая окропит сей алтарь, — говорит Лис, — мы омоем наши растленные души и заслужим благоволение богов.

Но никто не кивает, не поддерживает его. Люди напуганы упоминанием пролитой крови — ведь в роще нет овцы.

— В таких случаях, как этот, когда положение тяжелое и мы так низко пали, от нас требуется значимая жертва, которая повлияет на исход всего дела. Тут мало кабана с кривым копытом. И даже матки, всякий раз приносящей двойню.

Я перевожу взгляд с Охотника на Дубильщика, с Дубильщика на Плотника, со стиснутых челюстей на сжатые губы, суженные глаза. Рука отца ложится на бедро.

— В этот день, — вещает Лис, — жертва будет драгоценной.

Отец хватается за кинжал, и я чувствую, как зашевелились остальные, как напряглись тела сородичей.

— Боги требуют первенца вашего первого человека! — провозглашает Лис.

Головы поворачиваются в нашу сторону. Орудуя молотом, несмотря на больное плечо, и снискав расположение друида, отец сделался первым человеком на Черном озере. Если бы я смогла прочесть его мысли прямо сейчас, наверняка увидела бы алую вспышку гнева, ощутила бы пронзительный свист ненависти и вдобавок — указующий перст вины: мысль, что он сам не без греха. Отец выхватывает кинжал и без малейшей дрожи сомнения выставляет его перед собой, обеими руками держа рукоять. Сверкающий клинок рассекает воздух.

— Дитя не станет расплачиваться за честолюбивые помыслы отца.

В блестящих глазах матери ужас. Она открывает и закрывает рот, как рыба, глотающая воздух.

Убей его… — шепчу я.

Сородичи расступаются перед своим первым человеком, расчищая путь к алтарю, у дальнего конца которого стоит Лис.

Мать бросается вперед с воплем:

— Стой, стой!

Она хватает отца за пояс, вцепляется в него со всей силой, удерживает на земле, поросшей осклизлым мхом.

— Он хочет убить нашу дочь! — кричит отец, хотя мать не может этого не понимать.

Он выворачивается, пытаясь высвободиться, но матушка по-прежнему цепляется за него.

— Мою дочь! — Голос у нее срывается. — Мою и Арка!

Отец застывает на месте.

Матушка медленно, как плывущее облако, выпрямляется и отпускает его. Затем дрожащим пальцем манит меня к себе.

Я нетвердым шагом приближаюсь к ней. Когда она прикасается к пряжкам, соединяющим платье у меня на плечах, полумесяц на пояснице начинает трепетать в своем странном ритме. Матушка расстегивает одну пряжку, затем остальные три. Я крепко прижимаю руки к груди, удерживая ткань, — спинка платья падает, обнажая красновато-пурпурный полумесяц — нашу с матерью давнюю тайну.

Шеи вытягиваются. Сородичи смотрят на матушку, на меня. Она проводит кончиком пальца себе по щеке, рисуя дугу, арку. И я вдруг все понимаю, поражаясь, как при своей склонности вытягивать сведения и строить догадки я ни разу не спросила матушку, почему ее первого супруга звали Арком. Увидев напоминание о пятне на щеке, сородичи согласно кивают. Да, красновато-пурпурное пятно в виде арки у меня на пояснице — точная копия пятна Арка.

Матушка падает на колени. Отец пошатывается. Руки у него опускаются. Кинжал безвольно повисает на боку.

ГЛАВА 32

НАБОЖА

Набожа взяла Молодого Кузнеца в супруги после того, как Правда напророчил, что она родит во время Роста. Она заметила, что с той поры Кузнец не просто ходит — он летает от счастья. И еще заметила, что он куда реже откладывает молот, чтобы размять плечо, — похоже, оно теперь меньше беспокоит его. Когда они шли куда-нибудь вместе, Кузнец окликал Охотника или Песельника и у них на глазах обнимал Набожу, словно напоминая им — а может, и самому себе, — что сподобился заполучить ее в супруги. Теперь он смеялся часто и от души, и возле уголков глаз у него разбегались белые лучики — крохотные незагорелые бороздки в коже, и однажды Набожа притронулась к этим лучикам. Обычное дело для супруги, и он, как тоже нередко бывало, потянулся к ней и прижал к себе. На мгновение она пожалела, что дотронулась до него, но отмахнулась от этой мысли — как и в тот раз, когда у нее чуть не слетело с губ другое имя, или когда она лежала в объятиях Молодого Кузнеца, еще разгоряченная любовным пылом, и поняла, что представляла себя не с ним, а с Арком.

За столом Стряпуха подносила сперва Молодому Кузнецу, затем его матери, потом двум оставшимся супругам его братьев и их детям. Набоже подавали последней, ибо она была крестьянкой от рождения и крестьянкой оставалась. Это означало, что ей надлежало жевать хрящи, высасывать мозг и обгрызать с костей скудные остатки мяса, а в те разы, когда Стряпуха раздавала порции невнимательно, Набоже могло не достаться ни ложки мокричника. Но Молодой Кузнец перекладывал ей со своей тарелки стегнышки и бедрышки, нежные кусочки оковалка, самые толстые ломти вырезки. Она отнекивалась, говорила, что обойдется, что ей даже костный мозг — лакомство. «Ты моя супруга, — отвечал он. — Ты из Кузнецов».

Однажды Набожа сказала:

— Твоя матушка больше не сердится, когда ты отдаешь мне лакомые куски. Она подарила мне отрез крашеной шерсти. И еще ходила к Старому Охотнику и просила за меня.

Его матушка и впрямь ходатайствовала перед старым Охотником: мол, Набожа — знахарка Черного озера, ее надо беречь, деревня без нее не обойдется. Нехорошо, что целительница без продыху трудится в полях от рассвета до заката, не имея возможности готовить лекарства. Разве сможет Старый Охотник обходиться без отвара из одуванчиков, благодаря которому его лицо не наливается краснотой, как вымя недоенной овцы? В конце концов тот дрогнул, и Набоже было даровано разрешение покидать поля после полудня.

— Она переменилась ко мне? — спросила Набожа.

Молодой Кузнец взял ее руку, накрыл ладонями:

— Над нами только Охотники, да и то потому, что мои родичи обладали храбростью, которой нет у их клана. Я в долгу перед отцом и братьями и обязан вернуть звание первого человека. Ты можешь помочь мне, зачав нового Кузнеца.

— Я крестьянка.

— И поэтому должна держать спину еще прямее.

Впрочем, Набожа считала, что деревенских не обманут ее расправленные плечи, гордо поднятая голова. Ей придется работать в полях, ибо такова ее доля, покуда она не ослабеет и Старый Охотник не решит, что подошло ее время уйти на покой. Теперь ей позволили бы отдохнуть в старости, ведь у Набожи появилась родня, которая кормила ее. В отличие от Старца, она не испустит свой последний вздох в поле.

— Кузнецы опять возвысятся, — заявил Молодой Кузнец. Он смотрел решительно и прямо, куда-то мимо нее.

Набожа осторожно высвободила руку из его ладоней. Она не сумела бы объяснить причину, но отчего-то ей стало не по себе оттого, что он мечтает о большем, лелет свои планы.

— Мы не бедствуем.

Он упорно смотрел вперед, в какие-то иные времена.

— Наш лежак полон мехов. Мы едим мясо. У меня есть отрез богатой ткани.

— У тебя будет еще больше. — И он вновь взял ее руку и накрыл своими ладонями.

Набожа часто бывала на болоте — чаще, чем приличествовало, и всегда по темноте, когда сородичи жались ближе к очагу. Она ходила без факела, нащупывая корни и камни носком башмака, и, скорчившись на дальнем конце гати, выла и причитала, как в тот день, когда пропал Арк, словно это было вчера. Наплакавшись, ложилась на бок и смотрела в густой болотный мрак. После рыданий приходило изнеможение, предвестье блаженного состояния между явью и сном. Она блуждала по этой узкой полоске, по грани, где Арк полностью занимал ее мысли: его удлиненное лицо и внимательные глаза, светлые ресницы и брови, мягкий изгиб пятна в форме полумесяца на щеке, слипшиеся от влаги тонкие волоски на шее. Она вызывала его в воображении и усталым рассудком узнавала на щеке его горячее дыхание, его легкую ладонь на спине.

Дни становились все короче, и сумерки наступали раньше. Так продолжалось долгое время, но Набожа, казалось, ничего не замечала, пока однажды внезапно не осознала сдвиг времени, который поразил ее не меньше, чем поражает при пробуждении вид укрытой первым снегом земли. И на гати было то же самое. Набожа взглядывалась в туман, в мельчайших деталях вспоминая лицо Арка таким, каким видела его в один из вечеров. Затем его руки, тяжесть его тела, отчетливый бугорок у основания его большого пальца.

Днем она понимала, что тяжесть тела и бугорок были воспоминаниями из прежней жизни, которую уже не вернуть, но ночью на гати кожа у нее покрывалась мурашками под ладонями Арка. Так живо. Так по-настоящему. И ей хотелось еще.

Набожа стала строить весь день вокруг этих ночных бдений. Поднималась до петухов, разводила огонь, молола пшеницу и готовила творог, если Стряпуха оставляла на ночь молоко, смешанное с крапивным соком. Потом в обе горсти рвала мокричник и щавель — глаза всегда чуть опережали руки, высматривая следующий пучок. Травы она всегда собирала в одиночестве, не тревожимая детской беготней или словоохотливой невесткой. Ее уединение было полным, когда она потворствовала своей ежедневной привычке — жевала листик крапивы и говорила: «Сегодня я беру Арка». За ужином она ела без удовольствия: торопливо проглатывала мясо, чтобы поскорее пойти оттирать песком котел, с чистой совестью оставив на других грязные тарелки и миски. Ввечеру Набожа собирала дикий хмель, развешивала на просушку чистяк, толкла коренья. Она стала вести тщательный учет снадобий. Сумерки же она оставляла для гати и распределяла дела так, чтобы в это время не задерживаться у очага. С наступлением темноты, несмотря на оставшиеся дела в хижине, ею овладевала настоятельная необходимость пополнить запас сального корня.

Уходя со двора Кузнецов, она не искала предлогов: сушеный малиновый лист подошел к концу; младенцу Хмары нужен медвяный корень, чтобы натирать десны. Если Молодой Кузнец решит искать ее, он не будет знать, куда пойти. В лачугу Карги? Или в хижину матери, где Набожа частенько готовила свои отвары и мази? Теперь она считала подарком судьбы запрет матери Молодого Кузнеца держать у них в дому все эти «вонючие склянки» и «тухлое сено». Если супруг твердо решит отыскать ее, но не застанет в материнской хижине, есть еще семь домов, и Набожа может оказаться в любом из них, смазывая сыпь бальзамом из мокричника или накладывая на рану примочку из плакун-травы. Но он не станет унижаться и ходить по домам, ища супругу.

Что-то сдвинулась с мертвой точки: теперь матери Молодого Кузнеца по вечерам все чаще хотелось общества Набожи. Возможно, в душе она и впрямь переменилась по отношению к девушке: подарила отрез, а недавно сказала, что ее творог лучше Стряпухиного. Однажды вечером в проливной дождь Набожа, не имея возможности выйти из дома, сидела в свете мерцающего огня вместе с остальными; теперь это случалось почти каждый вечер. Подняв голову, она заметила, что мать Молодого Кузнеца, обшивавшая мехом плащ, наблюдает за ней, отложив работу.

— Тебе к лицу жизнь с Кузнецами, — сказала мать Молодого Кузнеца. — Твоя бледность стала привлекательной.

Скорее всего, причина была проста: матери Молодого Кузнеца не нравилось, что сын нередко остается у очага в одиночестве. Он точил нож на обломке песчаника или правил его на полоске кожи, и ласковая ладонь супруги не ложилась ему на плечо, и никто не подносил ему чашу с водой. Как бы там ни было, но стоило Набоже встать из-за низкого столика, как мать Молодого Кузнеца начинала всячески препятствовать ей выйти из дома. То жаловалась, что большой палец на ноге болит, будто его протыкают гвоздем, и спрашивала, не может ли Набожа приложить мазь, чтобы облегчить страдания старой женщины. То ей требовалась помощь при ополаскивании волос ромашкой или распутывании мотка шерсти. Однажды вечером, когда она объявила, что Набожа неважно шьет, и вызвалась обучить девушку этому искусству, та пришла в ужас. Сколько вечеров на гати у нее отнимут? Она обернулась к Молодому Кузнецу в надежде, что тот прочтет на ее лице недовольство и напомнит матери, что его супруга — крестьянка, которая работает в полях в платье, не украшенном вышивкой, или что ее день доверху заполнен всеми этими отварами и мазями. Но вместо этого она увидела глаза супруга, исполненные гордости: ее выучат благородному искусству вышивания!

Набожа пропустила три вечера подряд, затем четвертый. Она держала костяную иглу, слюнявила нитку, продевала ее в ушко. Она спешила, и оттого стежки получались неравной длины или далеко отступали от линии, процарапанной на куске кожи. Она заставила себя шить медленнее, показала свою работу матери Старого Кузнеца, но, хотя каждый стежок был теперь одинаковый, Набожа пропустила еще один вечер на гати. «Бегущий стежок» — это только один из швов, сказала мать Молодого Кузнеца. Нужно еще освоить шов «за иголку».

Набожа изучила и его, но прошел еще вечер, прежде чем мать Молодого Кузнеца удовлетворенно кивнула. Дальше последовало шитье «в раскол», за ним стебельчатый шов, а потом петельчатый.

— Сколько еще? — спросила Набожа, втыкая иглу в шкуру.

Молодой Кузнец положил ей руку на плечо, словно говоря: я понимаю, как ты устала, — и ушел за шерстяную занавеску. Набожа услышала, как открывается сундук, и вскоре Молодой Кузнец вернулся с крошечной кожаной шапочкой в руках.

— Для нашего малыша, — сказал он. — Попробуй расшить ее, глядишь, и умение твое пригодится.

На глазах у Набожи выступили слезы, покатились по щекам. Это были и слезы радости оттого, что их обетованное дитя будет носить украшенную вышивкой шапочку, и слезы печали от понимания, что она недостаточно хорошая супруга, и слезы скорби о потерянных одиннадцати вечерах. Теперь ей придется сидеть у огня и торопливо шить, мечтая скорее завершить работу и отправиться на гать, отделавшись от урока, связавшего ее по рукам.

Набожа взяла шапочку из рук Молодого Кузнеца и, поддавшись внезапному порыву, коснулась его щеки.

Она выбрала шерсть: глубокую желтизну золотарника, красную ржавчину кровяного корня, синеву вайды. «Бегущий стежок» был самым быстрым швом, стебельчатый — сподручнее для плавных линий, а петельчатый — самый отрадный глазу. Она обшивала край шапочки, намечая место, где ляжет первый круг стежков. При неверном свете очага завязала узелок, протянула иглу сквозь кожу, чуть помедлила и принялась накладывать «бегущий стежок», который займет меньше времени.

Однажды она осознала, что забыла сжевать крапивный лист и сказать «сегодня я беру Арка». Потом не могла с точностью вспомнить, один раз пропустила или два. Порой, сощурившись, она глядела через прогалину на Молодого Кузнеца в кузне и внезапно ощущала глубокое чувство, бездонную нежность. Она знала любовь, подобную лихорадке, возникающую независимо от воли, и вооружалась против этой неукротимой силы. Она сорвала горсть листьев крапивы — горячий трепет растекся по языку, по внутренней стороне щек, по деснам — и не стала охлаждать жжение прибрежным щавелем. Как вышло, что ее чувство к Арку начало ускользать? Как она могла допустить это? Любовь не бабочка: сегодня есть, завтра нет. Набожа не отступится, не подведет его.

Арк не исчезнет.

Теперь она начала лгать. В преддверии новой луны сказала, что ей нужно приготовить корень кошачьей травы для селянок, страдающих с приходом кровей, хотя на самом деле запас у нее был изрядный. Мать Молодого Кузнеца склонила набок голову, сжала губы в куриную гузку. Ночь светлая, сказала Набожа, и она знает местечко недалеко от прогалины. В другой раз она заявила, что Старцу требуется примочка для колена, но едва не проговорилась, что примочка уже готова и Старец сам умеет накладывать снадобье, так что ей нет нужды убегать из дому.

Вечера, когда Набожа не лгала, она проводила у огня с иглой в руке, испытывающе поглядывая на Молодого Кузнеца, открывая для себя, что его густо опушенные ресницами глаза не цвета ореха, а скорее серые с золотистыми искрами; восхищаясь тем, как он придирчиво изучает клинок и нередко возвращается к нему, оттачивая на ремне; чувствуя, как ее охватывает тепло, когда он закидывает вопящего, хохочущего племянника себе на плечо и кружит по хижине.

Она не ходила на гать тринадцать вечеров кряду, прежде чем солгала впервые. Затем восемь, до того как солгала во второй раз. Затем шесть. И даже тогда, на гати, вспоминая в мельчайших подробностях лицо и руки Арка, удерживая их в памяти, она скрипела зубами от усилий. Она плакала — слезы служили обычной подготовкой к призыванию духа Арка, — но скорбь превращалась в оплакивание еще одной бесплодной ночи. Ей хотелось колотить кулаком по бревнам гати — но нет, кулак не был звеном той цепи, что прежде обычно притягивала Арка к ней. Набожа возвращалась на прогалину подавленная, перебирая в памяти точную последовательность предыдущих вечеров, продолжительность своих слез, положение коленей, когда она переворачивалась на бок. Она все исправит, сократит разрыв до следующей лжи. Она не станет торопиться на гати, не станет цепляться за воспоминания. Она дождется, когда ощущение Арка само снизойдет на нее. Но ни в следующий раз, ни потом кожа не покрывалась мурашками. Арк ускользал от нее, постепенно отходил тем дальше, чем ближе делался Молодой Кузнец, занимая место в ее сердце. Набожа закрыла лицо ладонями.

Приближалась ночь Усопших — порог, за которым начиналась холодная, бесплодная Зябь. В эту ночь ворота между тем и этим миром оставались приоткрытыми, и духи праотцев, потерянных детей и возлюбленных подступали ближе. Болотники собирались на берегу Черного озера, вспоминали ушедших любимых, притягивали их к себе. Эта ночь была лучшей возможностью для Набожи удержать тающую тень Арка. Она задохнулась, осознав, что его появление в ночь Усопших будет означать, что он скорее обретается в Другом мире, нежели в каком-то отдаленном уголке Римской империи.

Она тронула губы, землю. По крайней мере, она узнает наверняка.

ГЛАВА 33

НАБОЖА

Набожа ощупала кожаный мешочек с семенами, спрятанный в складках платья. Неужели Карга предвидела эту ночь Усопших? Она показала девушке, как собирать и хранить белену, как сушить ее, развешивая по одному растению, чтобы листья избежали порчи. В ту последнюю ночь у старухи в кулаке был зажат мешочек с семенами: словно даже после всех своих наставлений Карга напоминала Набоже о необходимости пополнять запасы, словно знала, как тяжко однажды станет тосковать ее ученица. Этот мешочек был подарком Карги, когда она испустила последний вздох.

Набожа, Молодой Кузнец и их родня присоединились к деревенским, которые стекались на высокий участок берега Черного озера. Каждый клан расстилал шерстяные одеяла, раскладывал миски и кружки. Они лакомились мясом отбракованных овец, на которых не было смысла тратить корм в Зябь; ломтями хлеба с медом, который принесли Плотники; косулей, добытой Молодым Охотником; пшеничным пивом, приобретенным Кузнецами в обмен на занавес, который Набожа сняла с балок и хорошенько выколотила палкой.

— Пока достаточно ниш для тех, кто появится. — Мать Молодого Кузнеца указала на живот Набожи, все еще ожидающий предсказанного ребенка.

Воткнутые в землю факелы давали славный свет, пламя играло на водной глади, а потом, когда к поверхности подходила рыба, разбегалось крошечными искрами на поднятой ряби. Один факел был непохож на все остальные: череп, внутри которого ярко пылал огонь. Череп этот обычно висел над дверью Старого Охотника, но тот снял его и принес на болото специально для этой ночи. Вид был жуткий: две пылающие впадины на месте глаз; еще одна, по форме напоминающая липовый листок, — там, где когда-то был нос; горящая ухмылка беззубого рта и дыра на виске в том месте, где копье Старого Охотника пробило череп. Завидев это мерзкое светящееся лицо, темные феи разлетались куда подальше, уступая дорогу умиротворению, когда звучали имена предков, возносились хвалы и испрашивалось благословение. Старец ронял слезы, Недрёма вспоминала песню Жаворонка; работница, которой супруга Старого Дубильщика отказала в молоке, бросала куски косульего мяса в болото для своего умершего от голода ребенка. Набожа замечала косые взгляды, шепоток сородичей. Неужели работница, только что вступившая в союз с ремесленником, осмелится почтить память прежнего возлюбленного в эту ночь Усопших, первую после его исчезновения?

Набожа не спешила уходить, тянула время, пока гать не останется в полном ее распоряжении. Молодой Кузнец не возражал: не обнял ее за плечи со словами «пора идти», лишь потянулся к ней, но, видя, как она далека от него, убрал руку. Отойдя на шаг, кашлянул. Набожа не шевельнулась, и он отступил еще на шаг. И еще.

Она вытряхнула содержимое мешочка на открытую ладонь и слизнула с десяток семян белены. Набоже не доводилось прежде пробовать их, и теперь, жуя — ибо так они подействуют быстрее, — она морщилась от резкой горечи.

Лежа навзничь на грубых бревнах гати, она старалась отлепить едкую кашицу, завязшую в зубах, прилипшую к деснам. Глотая, Набожа оглядывалась по сторонам: на берегу все еще горели шесть факелов.

Глаза у нее закрылись. А когда она снова открыла их, факелы погасли и сгустился туман. Набожа перевернулась на бок. Веки, дрогнув, сомкнулись. Туман сгущался, пока не обернулся сперва одеялом, а затем горой шкур. Щека ощутила тепло, похожее на дыхание, кожа от него сделалась влажной. Она дождалась, пока меха над ней зашевелились, и ощутила тяжесть бедер на своем теле, пальцы, ласкающие ключицы. Она слегка повернула лицо. Затем на щеку легла ладонь, и она узнала кончики пальцев Арка — сухие, чуть шершавые, словно катающие песчинки по ее коже.

Набожа раскрыла глаза и посмотрела сквозь туман на звезды, крошечные пятнышки света: они кружились, сливались, приближались, превращаясь в глаза — внимательные, обрамленные белесыми ресницами, светлыми бровями. Она протянула руку и дотронулась пальцами до глазной впадины, ощутила сопротивление кожи, кость под ней. Провела по красновато-пурпурному полумесяцу на щеке Арка.

Она почувствовала, что взлетает, что дух покидает тело, наблюдая сверху за тем, как Арк расстегивает пряжки, стаскивает платье с ее плеч, груди, талии, бедер, колен, щиколоток, и все же она по-прежнему ощущала грубую шерсть, скользящую по коже, его сильные руки, влажный рот, напрягшееся мужское естество, свои разведенные ноги и приподнявшиеся бедра, момент, когда он вошел в нее, когда они соединились. Он был неторопливым и нежным, и Набожа льнула к нему, зарывшись лицом в изгиб его шеи. Она притягивала его ближе, глубже, пока они не слились воедино.

Она проснулась на гати в бездонной ночи, в застегнутом на плечах платье, с пересохшим ртом, распухшим языком. Повернулась на бок, подложив ладонь под щеку, затем встала.

Набожа не чувствовала ни тепла, ни влаги между ног, не помнила ни содроганий, ни нежности. И все же внимательные глаза Арка, шершавая кожа его пальцев были явственно ощутимы — больше, чем воспоминание; больше, чем окошко, ненадолго распахнутое в прошлое. В тот момент она знала: Арк не пережил жестокости римлян, она призвала его из Другого мира и самозабвенно отдавалась ему на бревнах гати, хотя теперь ее супругом был Молодой Кузнец.

А супруг в одиночестве спал на их лежаке — или, скорее, бодрствовал, зажмурившись в ночной тьме, не понимая, как может время тянуться настолько долго, как может солнце не вставать, как может петух не кричать. Почему она не вернулась? Будет ли она вечно убиваться по ушедшему возлюбленному? Ошибался ли Кузнец, когда думал, что теплое гнездо спасет израненную птицу?

Набожа вспоминала амулет, свои клятвы, что пожертвовала его Матери-Земле. Вспоминала свои сомнения, мысли о том, что та первая ложь распахнула дверь обману. Набожа утерла со щек слезы. Она поднажмет, всем весом наляжет на эту дверь, силой воли захлопнет ее и сделается супругой, подобающей такому достойному человеку. Больше никогда она не потянется к Арку на бревнах гати, томясь по тяжести его ладоней на коже. Никогда больше они с Молодым Кузнецом не проведут ночь Усопших порознь. Вместо этого она станет сидеть с ним вечерами, касаясь его бедром; гладить его руку, проходя мимо — в дверях, у огня. Она будет молоть ему пшеницу и заботливо чинить штаны, будет стоять, прислонившись к низкой стене кузни, и заинтересованно глядеть на раскаленное железо, инструменты и мехи — она постарается. Теперь ей стало ясно: то, что она чувствовала, глядя издали на Молодого Кузнеца в его кузне, было скольжением к обрыву любви. И она соскользнет в этот обрыв. Она ляжет на спину и раздвинет колени, позволит желанию расти, достичь вершины и обрушиться в непреходящий жар.

Она даст ему предсказанное друидом дитя.

ГЛАВА 34

ХРОМУША

Ни один из сородичей не глядит на моего отца, стоящего рядом с каменным алтарем, рядом с Лисом. Никто не осмеливается поднять взгляд. Почти наверняка все они — как и я, как и отец — мысленно подсчитывают, сколько лун минуло с того мрачного вечера в начале Зяби, когда пропал Арк, до моего рождения в теплый полдень, когда солнце высоко стояло в небе. Это было в пору Роста, но не в Ту, что наступила после исчезновения Арка, а в следующую. Почти двадцать лун спустя. Очень странно и трудно это осознавать. Но все же у меня на пояснице красноречивая отметина, и я не похожа на других: я признанная провидица. И всем известны слухи о тех долгих неделях, когда моя мать чуть ли не еженощно исчезала из дому, когда она причитала на гати, тянущейся над мочажиной, где слышнее дыхание Другого мира. Я думаю о пользе белены, когда нужно высвободить дух из тела, и о том, как матушка сказала: «Я хотела, чтобы меня унесло в Другой мир». Я думаю о ее словах: «Я тебя обманула», «Изъян Хромуши — это мое наказание». И я склонна верить ей.

Я отсчитываю луны от моего рождения. Ночь Усопших, когда ворота в Другой мир приоткрываются, была девятью лунами раньше. Я прикладываю руку к сердцу, считаю снова — и смиряюсь с правдой.

Лис громко хлопает в ладоши, и все лица обращаются к нему. Некоторые женщины прикасаются к губам, к земле.

Мать поднимается с колен, берет в ладони лицо отца, поворачивает к себе — к своей бледной коже и розовым губам, прямому носу, изящному подбородку.

— Кузнец, — говорит она, почти молит, — я была несчастна. Но я больше не ищу его. Это было очень давно.

Он пытается отвернуться, но она еще крепче сжимает его лицо в ладонях.

— Ты ее отец во всем остальном, — говорит она, ловя его взгляд, словно своими прекрасными печальными глазами сможет вечно удерживать его во власти чар.

Отец смотрит на Рыжаву, на которую теперь обращены все взоры. Та не сводит с него глаз, чуть недоверчиво наклонив голову, словно давным-давно знает его самого и его привычку пасовать перед женщиной, за которой он ходил по пятам с отроческих лет — утомительная, нескончаемая погоня.

Он снова переводит взгляд на мать.

— Изгоняю тебя, — произносит он сильным, ясным голосом, каким пристало мужчине отвечать неверной супруге.

Деревня ахает. Мне требуется некоторое время, чтобы сообразить, осознать: сейчас моя мать нанесла последний удар истерзанному отцовскому сердцу.

Лис хлопает ладонью по каменному алтарю и, пока сородичи шепотом перебирают имена богов и знакомые слова благоговения, хлопает снова.

— Ты по-прежнему можешь любить ее, — говорит матушка, убирая ладони с его лица. — Ты будешь по-прежнему любить ее?

Он молчит, отказывая ей в утешении, ибо она заслуживает кары за все то, в чем отказывала ему.

Он будет любить меня по-прежнему. Я знаю. Его любовь не смутится моим происхождением. Тут он, как и я, ничего поделать не может.

Арк зачал меня, но мой истинный отец дает мне пищу, одежду и кров. Он чинит нашу тростниковую крышу, наши глинобитные стены. Суровыми ночами он встает, чтобы подбросить полено в огонь и плотнее укутать меня мехом. Он берет меня за руку, гладит по волосам, целует в лоб с нежностью, чуждой большинству мужчин. Ради меня он обнажает кинжал против друида, не страшась последствий подобного действа.

Матушка хватает меня в охапку, прижимает к себе. Она содрогается от рыданий, прерываясь лишь для того, чтобы осыпать поцелуями мои волосы, мои сухие щеки. Хмара и Старец тянутся ко мне, к ней, словно она не изгнана, словно остается одной из нас. Она не разжимает объятий, не перестает рыдать. Я стою, прижав руки к бокам.

Внезапно я чувствую металлический привкус во рту, за которым следует белая вспышка, и я вижу мать, огибающую пшеничное поле. Ее руки поднимаются к шее, к амулету, покоящемуся в ямке на шее: серебряный крест Матери-Земли, тонкая, восхитительная работа, предназначенная покорить равнодушное сердце.

Затем я возвращаюсь и вновь ощущаю себя пленницей в ее объятиях. Вдыхая ее знакомый запах, я расслабляю напрягшиеся руки. Но то видение — скорее мгновение из прошлого, нежели из грядущих дней, — появилось для того, чтобы напомнить мне о ее первой лжи: тогда, давным-давно, на празднике Очищения, она сказала, что бросила амулет в болото, принеся жертву Матери-Земле. И может быть, та ложь не была первой.

— Изыди, прелюбодейка! — изрыгает Лис. — Изыди из этих мест, где чтят наши священные традиции! Изыди с Черного озера!

Но она по-прежнему не разнимает рук, пока я не начинаю извиваться и не выворачиваюсь из ее объятий. Некоторое время она потерянно стоит, затем тянет ко мне руку. Я думаю о своем проклятии, о всех тех днях, что провела в раздумьях о его источнике. Мы так похожи с матушкой, и она так легко принимала на веру необъяснимое. Может быть, она не понаслышке знает о прорицаниях? Когда я думала об отце, о его работе, мне казалось, что некоторые вещи создаются с помощью высшей силы. Вот ведь простота! В моем проклятии виновато не что иное, как темнота, неверность, мать, цепляющаяся за то, чего нам не дано найти в этом мире.

Я отшатываюсь от ее вытянутой руки.

Мать, спотыкаясь, бредет к тропе, спотыкается еще три раза, и вот я уже не различаю мелькания ее синего платья среди деревьев. Сердце у меня бьется ровно, спокойно, как будто я наблюдаю все со стороны, как будто грядущее невозможно, как и происходящее сейчас.

В следующий момент я вижу, как Пастух подхватывает двух своих младших детей, а Вторая Вдова — одного из сыновей, словно они готовятся бежать из рощи. Затем я замечаю нечто странное: пошатывающуюся лисицу, ее шевелящиеся уши, белое горло, поджатый пушистый хвост. И тут я понимаю, почему с ее дороги убирают детей: круглые зрачки горящих желтых глаз зверя сильно расширены.

По привычке я оглядываюсь в поисках матери, чтобы спросить, что она думает о появлении больной твари. Но, разумеется, матери здесь нет, и я понимаю, что еще долгие годы буду оглядываться — и не находить ее заботливого лица. У меня подкашиваются ноги.

Лисица двигается кругами, затем падает на бок, вытянувшись, растопырив пальцы лап — они трясутся и дергаются, а задняя судорожно скребет острое ребро валуна, пока зверь не затихает. В этот момент я понимаю, что она полакомилась из ямы, куда я вчера опорожнила жертвенный сосуд с содержимым серебряного кубка: медовухой с семенами белены.

Сородичи вдруг вспоминают, для чего нас здесь собрали, вспоминают о принесенных в рощу собственных страхах. Страх, приумноженный распоряжением о человеческой жертве, затем на короткое время отпустивший из-за красновато-пурпурного полумесяца и лисицы, — возвращается с новой силой. Если не я, то кто?

Отец наклоняется, поднимает лисицу за хвост.

— Сперва мы узнали, что Хромуша не… — Голос у него срывается, он смолкает. Бросает лисицу на алтарь. — Затем лиса, пришедшая в рощу, испускает дух.

Он глядит на друида, и я понимаю: лисица, издохшая в священном месте, — это знамение.

Отец не спускает глаз с Лиса, пока до того не доходит смысл сказанного. А потом, словно загорающиеся друг от друга лучины, деревенские один за другим улавливают смысл слов отца и распрямляют плечи.

Плотник вытаскивает из-за пояса кинжал — еще один, пронесенный тайком.

— Мы ждем твоего пророчества, — говорит он, наставляя клинок на друида. — Растолкуй нам, что означает издохшая лиса.

— Поведай нам, как ты готовился убить Хромушу, когда именно тебя боги требуют в жертву, — подхватывает Охотник и тоже выхватывает кинжал.

— Не дадим тебе убить Хромушу, — вторит Вторуша; его обычно незлобливое лицо сейчас страшно, как и его занесенный клинок.

— Или кого-нибудь из нас, — добавляет Рыжава.

— Лисица или не лисица, — вступает Хмара, извлекая кинжал.

— Никогда больше! — вскрикивает Недрёма.

По Священной роще разносится хор голосов:

— Да, никогда больше!

Один за другим люди достают оружие из-под штанин, из складок шерстяных одеяний. Меня словно заливает солнечным теплом, хотя ни один луч не в силах пробиться сквозь тьму рощи. Отец тоже ощущает это тепло, судя по тому, как расправились у него плечи. И вновь я ищу взглядом матушку, ищу подтверждения, что деревня готова принять в объятия и ее. Но матери нет, и она не знает, что сородичи ополчились на Лиса. И это при том что даже Вождь преклонил бы колено перед друидом. При том что отравившаяся лисица притаилась на окраине рощи, выжидая удобного момента выйти на всеобщее обозрение.

Лис вытягивает руки ладонями вверх, мягко покачивая ими в воздухе.

Среди болотников не последовало всеобщего вздоха облегчения, когда он произнес: «Боги требуют первенца вашего первого человека». Деревня не сказала: «Пусть убьют Хромушу. Все равно она калека, а мы спасемся». Нет, люди расступились, пропуская моего отца с кинжалом наготове, а затем выхватили свои клинки.

Лис преклоняет одно колено, затем другое; по его измученному лицу становится понятно, что он признает поражение. Какое-то время он молчит, склонив голову, потом говорит:

— Я не отрицаю знака. Не отрицаю, что боги являют нам цену своей милости. Я рад узнать, что могу способствовать поражению Рима. — Лис поднимает голову и глядит на нас: — И вы тоже должны радоваться и ликовать вместе со мной.

Мы отрешенно ждем, не зная, как действовать дальше, хотя священный обряд нам хорошо известен; сперва, как принято, надо прижать ко лбу тыльную сторону ладони, восхваляя Покровителя. Затем с каменного алтаря поднимут топор и нанесут сокрушительный удар. Но этот человек, Лис, — он готов поплатиться жизнью ради успеха своего восстания, и даже сейчас он непоколебим в своей вере — и это лишает нас уверенности. Кинжалы опускаются.

— У меня там овца, — говорит Пастух. — Отличная матка. Почти каждый Просвет двойню приносит. Пойду приведу. — Он кивает и направляется к тропе, ведущей на просеку.

— Не ходи, — приказывает Лис, и Пастух замирает.

Друид закрывает глаза и склоняет голову, ожидая удара, но ничего не происходит.

Тогда он поднимает лицо, глядит на моего отца:

— Дай мне кинжал.

Отец мешкает, затем протягивает клинок Лису. Тот хватает рукоять, подносит лезвие к горлу.

— Ты сделаешь, как я велю, или я перережу себе горло, — бесстрастно произносит Лис. — Ты почтишь меня и наших богов. Ты исполнишь священные ритуалы, как повелось издавна.

Лис склоняет голову. Отец прижимает ко лбу тыльную сторону ладони. Мы делаем то же. Лис ожидает удара — и отец в конце концов обрушивает на него топор. Лис заваливается на бок, в черный мох, и лежит, лишившись чувств, закатив глаза; потом Охотник и отец затаскивают его на каменный алтарь и кладут на спину, положив ему на грудь венок из омелы. Мы проводим пальцами поперек горла, чествуя Покровителя войны. Охотник набрасывает шнурок на шею Лиса, закрепляет узел и затягивает петлю, вращая палку, продетую между кожей и удавкой. Но грудь Лиса по-прежнему вздымается и опадает. Мы трогаем губы, черную землю, и Плотник проводит кинжалом по правой стороне горла Лиса, перерезая вену. Кровь стекает на алтарь, проливается в мох, насыщая Мать-Землю. Охотник в последний раз закручивает палку. Дыхание Лиса прерывается, голова падает на сторону, щекой в лужу крови, натекшую на алтарь.

Мужчины относят тело на болото — отец и Охотник держат его под мышки, Плотник и Пастух — за ноги, остальные торжественно идут следом. Отец на каждом повороте, замечая промельк синевы, пристально всматривается в тропу. Мне хочется подбежать к нему, когда он вдруг обмякает, осознав, что принял за синее платье матери поляну, поросшую незабудками.

Вблизи болота лес переходит в зелень мелколесья, еще не покрывшуюся цветами. Отец смотрит на восток, затем на запад, обводит взглядом гать, и я знаю, что он чувствует вес тела Лиса, тяжесть повисшего тумана, скрывающего мою коленопреклоненную мать.

У колеса Праотца мужчины ненадолго опускают тело, проводят пальцами по древнему деревянному ободу. Затем процессия продолжает путь. Голова Лиса болтается, рот распахнут. Из горла каплет кровь. Я чувствую только облегчение, когда тело соскальзывает в черную воду болота. Мужчины в молчании стоят на гати, прижав ладони к груди. Таким образом они чтят Праотца — как и мы, оставшиеся на берегу.

Отвратительная миссия выполнена, тело уходит под воду, исчезает из виду. Покровитель получил свой удар, Повелитель войны — удушение, Мать-Земля — кровь, утоляющую жажду. Но с какой целью? Чтобы боги не оставили соплеменников, когда те поднимут клинки где-нибудь на востоке? Чтобы Лис мог оставить этот мир, не разрушив своей мечты о победоносном восстании?

— Ни один из нас не отправится на восток, — говорит отец. — Ни один из нас не будет оглушен, задушен, утоплен или обескровлен. Хромуша станет жить как жила, бегать быстрее ветра. Однако не будем забывать уроки этого дня и те низкие чувства, которые мы испытали. Давайте запомним нашу нерешительность и то, что утешение не пришло, хотя мы подчинились приказаниям друида. Подумайте об этом, — говорит он.

И я думаю: думаю об упорстве Лиса, о его убежденности в том, что на поле брани нас ожидает слава. И тем не менее мы падем. Друиды всего лишь люди — люди с земными нуждами, желаниями и слабостями, идущими об руку с горячей верой. Лис не последний, кто призовет людей к насилию, к ненависти, кто станет провозглашать праведность и добиваться торжества — и эти притязания подвергнут сомнению лишь наименее ревностные.

Дубильщик потирает руки, словно объявляя похороны оконченными, и говорит:

— Будто и не бывало его на Черном озере.

Лис отправился в Другой мир, и я могу войти в хижину, не опасаясь застать его там. Я буду лежать на своем тюфяке, не пытаясь разгадать намерения друида. И отец тоже. Но матери не будет рядом с ним. Лис все-таки побывал на Черном озере.

ГЛАВА 35

НАБОЖА

Почти полную луну Набожа прожила в лесу у реки, питаясь травами и птичьими яйцами. Вдали тянулась полоса мощеной дороги, ведущей сперва в Городище, затем в Вироконий, через всю Британию. «Суровая, как месть», — подумала Набожа, впервые увидев римскую дорогу. Ее близость означала, что торговый город совсем недалеко, но Набожа не чувствовала радости — лишь бремя предстоящих бесконечных дней без Хромуши, без Кузнеца.

Устремившись было в Городище, она вернулась к лесному одиночеству и набрала веток, чтобы устроить убежище. Затем однажды заметила из зарослей небольшую группу соплеменников, тащившихся по дороге в сторону Городища: в крови, в синяках, они едва передвигали ноги, словно быки под ярмом. Наконец она собралась с духом и подошла к одинокому юнцу, толкавшему тележку. Приблизившись, почувствовала запах разложения. Подойдя еще ближе, она увидела, что его глазница отливает синевато-красным, а тележка полна мертвых тел. Отрубленная голова, болтаясь на петле, продетой через проколотые уши, колотилась о боковины телеги.

— Мальчик, — спросила Набожа, — есть ли вести о мятеже?

Он поведал, что Камулодун, Лондиний и Веру-ламий, три главных римских города в Британии, превращены в пепел, их жители истреблены — резня унесла восемьдесят тысяч жизней. Его уцелевший глаз избегал смотреть на тележку, и юноша оживленно продолжил: к моменту встречи с римлянами численность войск Боудикки, окрыленной предыдущими успехами, возросла до семидесяти тысяч. Юноша прервал рассказ, подбородок у него задрожал. Необузданные орды Боудикки атаковали римлян, растекшись по долине, словно молоко по столешнице. Римляне стояли неподвижно — передние ряды — сплошная линия щитов, между которыми торчали мечи. Юноша с трудом покачал головой, словно воздух вокруг него был густым, как деготь.

— Мы сильно превосходили их в численности, — сказал он, — но были заранее обречены.

Он поведал о поражении, предсказанном Хромушей, о том, как его сородичи падали наземь и римляне наступали, топча поверженных.

— Твои родные? — Испросила Набожа, указывая на гору тел.

— Кроме головы. Это римлянин. — Его голос надломился. — Трофей везу, в память об отце.

Ему не терпелось продолжить путь, но она заставила его подождать, набрала плакун-травы, перетерла камнем и осторожно наложила кашицу на глазную впадину. Объяснила ему, как готовить свежие примочки, и велела накладывать дважды в день. Наконец юноша снова пустился в путь со своей тележкой, постанывающей под страшным грузом.

Набожа вернулась в заросли и долго сидела, закрыв лицо руками. Затем собрала снедь, которая понадобится ей наутро. Но с рассветом на дороге появились римские всадники, еще не полностью отошедшие от безумия битвы: они вопили, рубили клинками воздух и вонзали пятки в конские бока. Набожа снова спряталась в чаще.

С тех пор она не выходила из леса, отваживаясь спускаться к реке только за водой. Вдали начали появляться большие группы марширующих римлян и отдельные соплеменники, рыщущие на краю леса. Дважды, собирая зелень и яйца, она натыкалась на тела — мальчика с отрубленной рукой, старухи с вывороченными кишками.

Однажды ранним утром, намереваясь наполнить мех, Набожа остановилась у дуба, росшего на краю поля. Выглянув из-за ствола, она осмотрела сначала дорогу, затем ближний берег реки. Путь казался свободным. Сняв с плеча мех, Набожа присела на корточки на берегу. Но стоило ей опустить сосуд в реку, как вода перед ней ожила, словно потревоженная внезапным порывом ветра, явив смутные очертания человеческого лица; оно вдруг приобрело цвет плоти, на месте глаз и рта появились темные провалы. Вода вокруг лица мерцала млечной белизной. Набожа, отшатнувшись, упала, потом кое-как поднялась, отступила еще, и вдруг нежный голос Хромуши вырос над речной гладью и прошептал: «Жди…» В следующее мгновение река сделалась обычной, и спокойное синее небо отразилось в ней.

Набожа юркнула за дуб, затем скользнула вниз по стволу и уселась на корточки. Сердце трепетало при мысли, что Хромуша, вывернувшаяся из ее рук, каким-то образом проделала такой огромный путь от Черного озера, чтобы прошептать ей наставление. Неужели дочь смягчилась к матери? Смягчился ли Кузнец? В следующий момент, однако, Набожу одолела прежняя усталость, и она прижалась головой к стволу. Разум сыграл с ней шутку.

Позади дуба раздался всплеск. Осторожно выглянув из-за дерева, она ахнула: не более чем в шести шагах от нее на коленях у воды стоял, обмывая в реке плечо, римский воин. Вскочив, он выхватил меч и выставил его в направлении дуба, откуда послышался возглас. Пытаясь встать, Набожа уронила мех, прижала тыльную сторону ладони ко лбу, зашептала: «Услышь меня, Покровитель!» Вот, значит, как это будет. Вот так она встретит свой конец?

Римлянин подошел ближе, и глаза его расширились, на лице мелькнуло узнавание.

— Ты… — выдохнул он, и конец меча уткнулся в землю.

И действительно, он был знаком ей: как можно забыть этот шрам, тянущийся из-за уха к горлу! Этот человек был среди солдат, что приходили на Черное озеро.

— Я лечила твой нарыв. — сказала она и тронула его за ухом, указывая, где именно.

— Ты тогда напомнила мне девушку, которую я оставил в Италии. — Его плечи поднялись, опустились. — У тебя та же грация.

Он поднял ее питьевой мех, наполнил его водой из реки. Сунул ей, хотя она была не в силах протянуть руку.

Римлянин попытался еще раз; и она приняла мех, отпила из него и передала назад. Римлянин тоже сделал глоток, сел, поставил мех на землю рядом с ней.

Наконец она подвинулась ближе к нему и поведала, что ее имя Набожа, что она направлялась в Городище, но не решилась выйти из леса. Она видела римских солдат и по их воплям поняла, что лучше спрятаться.

— Всё еще опьянены кровью, — сказал он.

Она посмотрела на его плечо, на вздувшиеся рубцы, которые он обмывал в реке; пошла в лес и, вернувшись с горстью листьев подорожника, принялась растирать их в ладонях, пока те не побурели, затем наложила кашицу на рубцы. Так учила ее Карга, сказала Набожа, а ее дочь знает магию Матери-Земли не хуже ее самой. Произнеся вслух имя Хромуши, она заплакала.

— Ты плачешь о своей дочери? — спросил он.

Набожа утерла лицо тыльной стороной ладони:

— Меня отослали прочь от нее.

— За что?

— Так повелел супруг.

— Кузнец, — сказал римлянин.

Она подняла глаза, удивленная тем, что он помнит о ремесле ее супруга.

— Он был в своем праве.

Римлянин с минуту смотрел на нее. Затем, не отводя глаз от лица Набожи, потянулся руками к шее и вытащил из-за пазухи отрезок шнура, на котором висел сверкающий серебряный амулет.

— Я собирался вернуть его. — Наклонив голову, он снял шнурок и протянул ей, кивнув в подтверждение своих слов.

Не сон ли это? Может быть, римлянин вовсе не опустил меч, а вонзил клинок ей меж ребер? Она моргнула, затем еще раз, но крест Матери-Земли, который Кузнец выковал для нее в юности, не исчезал.

Это невозможно! Невероятно!

Медленно, обессиленно, словно старуха, утратившая твердость членов, она тронула губы, затем землю и амулет. Держа его в ладони одной руки, пальцами другой она водила по выпуклым хитроумным завиткам креста, по гладкому внешнему кругу.

— Откуда? — прошептала она.

— В тот вечер, когда ты лечила мне нарыв, твой супруг показал мне этот крест. И я пригрозил ему кинжалом. Я захотел крест для себя.

Она вспомнила, как Кузнец отправился из хижины в глубокую ночь — вслед за бандой римлян.

И все же… Она приподняла плечи, пораженная тем, что Кузнец какое-то время хранил потерянный ею амулет.

Наконец римлянин, покачав головой, произнес:

— Эта последняя луна… Говорят, что погибло сто пятьдесят с лишним тысяч человек. — Он обернулся к ней, глядя торжественно, испытующе. — Я продрался сквозь крапиву, выбрал это место, чтобы омыть руку, — и вот появляешься ты, та самая, что лечила мне нарыв. Та, кому под силу все исправить.

Набожа продела пальцы сквозь петлю шнурка, ощутила вес серебра на ладони.

Этот человек поражал мечом стариков, вооруженных камнями, мальчиков, размахивающих кинжалами. А потом он задумался о том, чего достиг в Британии, какую просветительскую силу принес туда. Он замахнулся кинжалом на мужа, с которым делил его пиво, чья супруга лечила ему рану. А затем он похитил у этого мужа ценную вещь. Теперь, казалось, римлянин наконец связал ту ночь с тлеющим факелом, в который обратилась Британия.

Набожа стояла молча, в нерешительности, размышляя о собственных ошибках, из-за которых не могла приблизиться к Кузнецу, чувствуя себя недостойной его. Будь она другой, позволь она ему согреться в ее любви — ему, столь желанному, — смогла бы его любовь пережить ее обман?

— Весь тот вечер возле вашего очага он не сводил с тебя глаз, — сказал римлянин. — Он вонзил кинжал в столешницу с такой силой, что я понял: он дает мне понять, что не станет колебаться. Он отдал бы свою жизнь за тебя.

На глаза Набожи навернулись слезы.

Руки римлянина приподняли ее ладони — и ее взгляд упал на красоту, благодать, лежавшую у нее в горсти.

— В этом амулете — вся его преданность, вся любовь, — сказал римлянин.

Он взял амулет за шнурок, поднял у нее над головой. Набожа опустила подбородок, и римлянин надел амулет ей на шею.

Она сидела, ощупывая крест, перебирая клочки своей жизни с Кузнецом, подхватывая каждый лоскуток и пришивая его к пестрому одеялу их истории, пока в собранном полотне не осталась единственная прореха: как продолжалась жизнь на Черном озере после того, как Набожу изгнали из Священной рощи.

Это часть истории моих родителей, которую я, Хромуша, могу описать в точности, не призывая на помощь воображение, чтобы заполнить пробелы. Я бы сказала матери, что отец горюет, что он с тоской смотрит на дорогу, ведущую с юго-запада, и обнимает подушку, некогда примятую ее головой. Я бы сказала, что смягчилась, что теперь не стала бы уворачиваться от ее объятий. Злость уходит, пока я рассказываю, пока история моих родителей обретает форму, пока я решаю, что обладаю даром, рожденным не от тьмы, а от любви; даром, которым могу воспользоваться, чтобы привести матушку домой — к отцу, ко мне. Я думаю о том, как испаряется вода, как она скапливается в небесах и вновь проливается на землю, как капля из заводи передо мной держит путь к воде, которую пьет моя мама.

Набожа закрыла глаза, разгладила пальцами брови. Вспомнила шепот Хромуши: «Жди…» Вспомнила, как вернулась к дубу, как появился римлянин и как надел ей на шею шнурок, чтобы она могла носить амулет, сделанный с такой любовью. Она подумала о супруге, который ждет ее, о том, что его рука тянется к пустому месту, где она некогда лежала рядом с ним.

Она подняла лицо, обратив его к бесконечному небу.

ГЛАВА 36

ХРОМУША

Отец подводит под доску долото и начинает крушить стену, запершую его в кузне. Отдирает одну доску, затем вторую. Когда он приступает к третьей, появляется Плотник со своим инструментом и начинает отковыривать доску с другого конца. Подходит Охотник, берется за следующую. Потом Песельник, за ним Старец, Пастух, Дубильщик и еще дюжина мужей. Вскоре кузня принимает свой прежний вид: ее окружают низкие стены, чтобы уходил жар, чтобы отец мог приветствовать проходящего мимо сородича, чтобы мог высматривать меня в полях.

Я приношу на просеку медовуху, затем Рыжава и супруга Охотника делают то же. Сородичи сидят на груде досок в свете позднего полудня, смеются, со вкусом пьют мед, переговариваются, что пшеница хороша, что через пару лун можно вострить серпы. Долька расчесывает мне волосы, старательно выбирает, как уложить косу. Когда волосы заплетены, уложены и заколоты, Вторуша, вырезающий рогатку, откладывает ее в сторону.

— На гать пойдем сегодня?

Обычно, пробежав положенный отрезок, мы с Вторушей усаживаемся на дальней оконечности гати, болтая ногами над мочажиной. Когда солнце сползает ниже, я впервые со времени изгнания матери заглядываю в черную глубину. Сначала я мысленно составляю лоскутное одеяло нашей истории, затем, когда оно почти закончено, начинаю внушать свою волю матушке, воде, которую она пьет. Вторуша выстругивает или шлифует таблички, заказанные моим отцом, либо лежит на спине, сцепив руки на затылке. Всегда терпеливый, он наблюдает, как пикируют и прядают в сторону стрекозы, или размышляет над тем, как усовершенствовать ярмо, улучшить плуг.

Кивнув на греющихся на солнышке деревенских, я говорю ожидающему ответа Вторуше:

— Мне сейчас очень хорошо.

Брови у него ползут вверх.

— Неужели правда?

Я киваю. Сегодня черное облако, загораживающее свет с тех пор, как ушла матушка, исчезло.

— Славно, — говорит Вторуша, и его губы — я знаю, что они мягкие, потому что он уже два раза целовал меня, — растягиваются в улыбку.

В какой-то момент отец встает, допивает из кружки мед и направляется ко входу в кузню. Тянется к бронзовому блюду, снимает со скоб, крепящих его к бревну, и несет назад, в собрание, со словами:

— Я думаю, это мы можем обменять на пару молодых быков. Расчистим подлесок к востоку от полей, там вода лучше отходит. И урожай увеличим, и поле у нас будет, которое не побоится обильных дождей.

Охотник кивает, встает с самодельной скамьи из досок, пересекает прогалину и возвращается с черепом, издавна висевшим у него над дверью.

— Не дам тебе менять блюдо, пока не возьмешь этот старый череп.

Отец трогает череп, дыру, оставленную копьем Старого Охотника. Если подарок будет принят, его значение переменится: при виде его всякий будет думать о союзе и даже дружбе. Я оглядываю лица собравшихся на прогалине, замечаю тепло в их глазах, которые они не сводят с отца в ожидании ответа.

— Ладно уж, — говорит отец, — возьму я твой череп.

Я думаю о том, как видел мир Лис: словно через полую тростинку. У него была лишь одна цель, и он шел к ней напролом. Не имело значения, что я предсказала обратное. Не имело значения, что у разношерстной толпы соплеменников не было ни малейшей надежды выстоять против римлян, что каждый из нас даже без предсказания знал правду. Друида не поколебала история, не убедило ни наше поражение семнадцатилетней давности, ни разгром последнего оплота сопротивления римскому правлению на северном плоскогорье. Он отвернулся от закаленных клинков и пластинчатых доспехов и упражнялся в метании копий, вращении пращи. Мы были свидетелями того, как ослепляет человека одержимость. Видели, как друид склонился перед завершающим ударом, который, как ему верилось, обеспечит единственно возможный исход. Я слышала, как Охотник сказал моему отцу, что причина гибели друидов заключалась в их приверженности старинным обычаям. Помню, отец тогда кивнул, и, полагаю, римляне знали, что друиды замышляют вернуть себе былое превосходство, вернуть Британию в старые времена. «Мы не должны этого забывать», — сказал Охотник.

Как же я хочу, чтобы матушка узнала: из-за такого, как Лис, в сородичах пробудилась мысль. Как же я хочу, чтобы она увидела мягкость, вернувшуюся к отцу, зарождающуюся в Охотнике. Как же я хочу, чтобы она ощутила единение и добрую волю, растущую в жителях деревни у Черного озера.

К ночи мы собираемся в Священной роще, в том самом месте, где с уст отца слетели слова: «Изгоняю тебя» — и скользнули в наши уши, на ковер из черного мха, в морщины коры древнего дуба, в ямки между камнями и землей. Отец проводит рукой по мху, по стволу, по камню, земле. Облизывает ладонь, собирая слова языком. Проглатывает тяжелый комок в горле и поднимает руку, чтобы сородичи видели его пустую ладонь. За рощей носится дубонос, уже не в первый раз возвращаясь к своим чирикающим вылеткам, а отец переходит от мужа к жене, от жены к ребенку и прикладывает губы к каждому уху. Он набирает полный рот воздуха, выдыхает, и каждый житель болота произносит: «Прочь. Прочь. Прочь слова».

Наконец отец подходит ко мне, кладет руку мне на затылок, другой рукой берет за подбородок. Его нижняя губа касается мочки моего уха, верхняя — козелка. Он делает глубокий вдох, проглатывает горечь слов, некогда вырвавшихся у него, и теперь они уносятся с его выдохом.

Он трогает губы, затем черный мох, опускается на одно колено и долго стоит, склонив голову.

Я думаю о том давнем празднике Очищения, когда амулет недолго висел на шее матери. Представляю холодные пустые поля Зяби в тот день, медленную оттепель Просвета, который еще не наступил. Затем вспоминаю видение, посетившее меня, когда я терпела последнее объятие матушки здесь, в Священной роще: мать прикасается к амулету, висящему на ее шее, и поле у нее за спиной не умерщвлено Зябью, но омыто сверкающей зеленью — такой же, какая покрывает поля сейчас.

Я оборачиваюсь к коленопреклоненному отцу, сгорая от желания описать ему свое видение, которое вот-вот обернется явью посреди наливающейся пшеницы: мама выйдет к нам, такая же, как в тот последний день в Священной роще, — вот только ее синее платье истрепалось, подол облеплен грязью, на шее висит амулет, а лицо лучится надеждой.

БЛАГОДАРНОСТИ

«Детей Черного озера» я писала восемь лет, в период личных душевных переживаний; книга потребовала необычайного терпения, веры и мастерства от моего агента Дориана Карчмара и редакторов Элисон Фэйрбразер, Сары Макграт и Айрис Тапхолм. Я безмерно признательна им за такт и самоотверженность, благодаря которым роман смог увидеть свет.

Я также благодарна моим верным друзьям (в особенности сотрудникам библиотеки Ривердейл и лично Келли Мурумец) и любящей семье за безграничную поддержку. Без вас «Дети Черного озера» получились бы менее интересными — а то и вовсе не получились бы. Сердечное спасибо первому читателю рукописи, Анье Садо, за то, что восемь лет назад она сказала мне: пусть рассказ будет от лица Хромуши; одному из первых читателей, Генри Краузе, за зоркий глаз и вдохновляющую скорость, с которой он вычистил книгу; археологу Уилли Роуботэму из группы «Странствия Одиссея» за организацию познавательной экскурсии по соответствующим музеям и археологическим памятникам Великобритании и за профессиональные ответы на бесконечные вопросы, которыми мы с сыновьями завалили его по дороге; а также археологам Дону Брос-веллу и Энн Росс за всесторонние усилия по расшифровке истории жизни и смерти человека из Линдоу[14].

Проповедь о насилии со стороны римлян, которую произносил Лис у очага в хижине Кузнеца, в значительной степени основывается на речи, которую Кассий Дион приписывает Боудикке в своей «Римской истории» Дион утверждает, что Боудикка держала подобную речь перед распаленной ордой соплеменников незадолго до их гибели от римских мечей.

Эпиграф к роману использован с разрешения Faber А Faber и Farrar, Straus & Gimux.

Примечания

1

Второй по величине город Дании, расположенный на востоке полуострова Ютландия. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Стихотворение нобелевского лауреата Шеймаса Хини посвящено мумифицированным останкам мужчины железного века (IV в. до н. э.), найденным близ деревни Толлунд на Ютландском полуострове.

3

Древнее торфяное болото; в настоящее время природный заповедник, расположенный в лесу Деламер, графство Чешир, Великобритания.

4

Нож для выделки шкур.

5

Ручной ткацкий станок.

6

Растение семейства крестоцветных, с древности используемое для получения синей краски.

7

Римское городище (Viroconium Comoviorum) в Шропшире, совр. Роксетер. Первоначально основан в I в. н. э. как римский военный лагерь.

62

8

Пастуший посох с загнутым в виде крюка концом.

9

Остров Англси, который римляне называли Мона.

10

Современные Лондон, Сент-Олбанс и Колчестер.

11

В 61 году Гай Светоний Паулин, римский правитель Британии, провел карательную операцию на острове Англси, сопровождающуюся уничтожением священных мест друидов.

12

Небольшая традиционная уэльская лодка.

13

Жена тигерна (вождя) бриттского племени иценов Прасутага, которая возглавила антиримское восстание 61 года.

14

В 1984 году в прогалинах Чешира близ города Линдоу было найдено тело мужчины, умершего в 20–90 годах н. э.

Content

Бьюкенен Кэти Мари Дети черного озера

Кэти Мари Бьюкенен Дети черного озера

ГЛАВА 1 ХРОМУША

ГЛАВА 2 ХРОМУША

ГЛАВА 3 ХРОМУША

ГЛАВА 4 НАБОЖА

ГЛАВА 5 НАБОЖА

ГЛАВА 6 ХРОМУША

ГЛАВА 7 НАБОЖА

ГЛАВА 8 ХРОМУША

ГЛАВА 9 ХРОМУША

ГЛАВА 10 ХРОМУША

ГЛАВА 11 НАБОЖА

ГЛАВА 12 НАБОЖА

ГЛАВА 13 ХРОМУША

ГЛАВА 14 ХРОМУША

ГЛАВА 15 НАБОЖА

ГЛАВА 16 НАБОЖА

ГЛАВА 17 НАБОЖА

ГЛАВА 18 ХРОМУША

ГЛАВА 19 ХРОМУША

ГЛАВА 20 ХРОМУША

ГЛАВА 21 НАБОЖА

ГЛАВА 22 ХРОМУША

ГЛАВА 23 ХРОМУША

ГЛАВА 24 НАБОЖА

ГЛАВА 25 НАБОЖА

ГЛАВА 26 ХРОМУША

ГЛАВА 27 НАБОЖА

ГЛАВА 28 НАБОЖА

ГЛАВА 29 ХРОМУША

ГЛАВА 30 ХРОМУША

ГЛАВА 31 ХРОМУША

ГЛАВА 32 НАБОЖА

ГЛАВА 33 НАБОЖА

ГЛАВА 34 ХРОМУША

ГЛАВА 35 НАБОЖА

ГЛАВА 36 ХРОМУША

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания